Annotation

В девятый том Собрания сочинений вошли пьесы А. Н. Толстого разных лет.

• Дочь колдуна и заколдованный королевич

• Молодой писатель

• Насильники

• Касатка

• Смерть Дантона

• Заговор императрицы

• Чудеса в решете

• Любовь – книга золотая

• Петр Первый

• Иван Грозный

- Том 9

- Дочь колдуна и заколдованный королевич

- Явление I

- Явление II

- Явление III

- Явление IV

- Молодой писатель

- Насильники

- Действие первое

- Действие второе

- Действие третье

- Действие четвертое

- Действие пятое

- Картина первая

- Картина вторая

- Касатка

- Действие первое

- Действие второе

- Действие третье

- Действие четвертое

- Смерть Дантона

- Картина первая

- Картина вторая

- Картина третья

- Картина четвертая

- Картина пятая

- Картина шестая

- Картина седьмая

- Картина восьмая

- Картина девятая

- Картина десятая

- Картина одиннадцатая

- Картина двенадцатая

- Заговор императрицы

- Пролог

- Действие первое

- Действие второе

- Действие третье

- Картина первая

- Картина вторая

- Действие четвертое

- Картина первая

- Картина вторая

- Картина третья

- Действие пятое

- Картина первая

- Картина вторая

- Картина третья

- Чудеса в решете

- Действие первое

- Действие второе

- Действие третье

- Действие четвертое

- Любовь – книга золотая

- Действие первое

- Действие второе

- Действие третье

- Петр Первый

- Картина первая

- Картина вторая

- Картина третья

- Картина четвертая

- Картина пятая

- Картина шестая

- Картина седьмая

- Картина восьмая

- Картина девятая

- Картина десятая

- Иван Грозный

- Часть первая

- Картина первая

- Картина вторая

- Картина третья

- Картина четвертая

- Картина пятая

- Картина шестая

- Картина седьмая

- Картина восьмая

- Картина девятая

- Картина десятая

- Картина одиннадцатая

- Часть вторая

- Картина первая

- Картина вторая

- Картина третья

- Картина четвертая

- Картина пятая

- Картина шестая

- Картина седьмая

- Картина восьмая

- Картина девятая

- Картина десятая

- Картина одиннадцатая

- Картина двенадцатая

- Комментарии

- Условные сокращения

- Драматургия А. Н. Толстого

- Дочь колдуна и заколдованный королевич

- Молодой писатель

- Насильники

- Касатка

- Смерть Дантона

- Заговор императрицы

- Чудеса в решете

- Любовь – книга золотая

- Петр Первый

- Иван Грозный

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

- 75

- 76

- 77

- 78

- 79

- 80

- 81

- 82

- 83

- 84

- 85

- 86

- 87

- 88

- 89

- 90

- 91

- 92

- 93

- 94

- 95

- 96

- 97

- 98

- 99

- 100

- 101

- 102

- 103

- 104

- 105

- 106

- 107

- 108

- 109

- 110

- 111

- 112

- 113

- 114

- 115

- 116

- 117

- 118

- 119

- 120

- 121

- 122

- 123

- 124

- 125

- 126

- 127

- 128

- 129

- 130

- 131

- 132

- 133

- 134

- 135

- 136

- 137

- 138

- 139

- 140

- 141

- 142

- 143

- 144

- 145

- 146

- 147

- 148

- 149

- 150

- 151

- 152

- 153

- 154

- 155

- 156

- 157

- 158

- 159

- 160

- 161

- 162

- 163

- 164

- 165

- 166

- 167

- 168

- 169

- 170

- 171

- 172

- 173

- 174

- 175

- 176

- 177

- 178

- 179

- 180

- 181

- 182

- 183

- 184

- 185

- 186

- 187

- 188

- 189

- 190

- 191

- 192

- 193

- 194

- 195

- 196

- 197

- 198

- 199

- 200

- 201

- 202

- 203

- 204

- 205

- 206

- 207

- 208

- 209

- 210

- 211

- 212

- 213

- 214

- 215

- 216

- 217

- 218

- 219

- 220

- 221

- 222

- 223

- 224

- 225

- 226

- 227

- 228

- 229

- 230

- 231

- 232

- 233

- 234

- 235

- 236

- 237

- 238

- 239

- 240

- 241

- 242

- 243

- 244

- 245

- 246

- 247

- 248

- 249

- 250

- 251

- 252

- 253

- 254

- 255

- 256

- 257

Том 9

Алексей Толстой

Собрание сочинений в десяти томах

Том 9

Драматургия

Дочь колдуна и заколдованный королевич

Сказка

Действующие лица:

Кукольный мастер.

Орля

Орланд } куклы на нитках.

Франт

Король и свита.

На сцене кукольный театр. Кукольный мастер ходит и расставляет декорации.

Явление I

Кукольный мастер. Нет ничего хуже проклятых мышей, проели дырку в небе. (Ставит фон, изображающий сад.)

Сегодня сам король будет смотреть представление. (Открывает ящики и вынимает Орля[1] и Орланда.)

Вот эти мои куколки – большие мечтатели, словно бы поэты. (Сажает Орля направо под яблоко.) Воображают, что раньше были живыми людьми: она моей дочерью, я-то колдун, по-ихнему, а он королевичем. Орландик! (Ставит Орланда[2] налево.)

Ишь, какой храбрый! Влюбились они друг в друга без памяти, но папаша, злой колдун, – я это, – обратил, как водится, ее и его в кукол… (Подметает пол.)

А теперь болтаются на черных нитках и страдают. Да, забыл совсем: выдумали они, что если король, наш повелитель, в нее влюбится, то она оживет, а королевичу отставка… И так меня заговорили, голова кругом ходит. Вот вы, господа, и рассудите, чем я виноват перед ними… Они говорят, что куклы-то и не они… Извините, заболтался, звонят…

Слышен глухой продолжительный звон гонга. Кукольный мастер уходит налево.

Явление II

Орланд и Орля открывают глаза.

Орля. Нынче наш король узнает, Что и кукла оживает; Поглядит любовно старый, И спадут глухие чары… Стану я живой Орля, Погляжу на короля.

Орланд (поворачивает к ней голову).

Я молю тебя, Орля,

Не гляди на короля…

Ты красива, он старик,

Он полюбит; в тот же миг

Станешь ты живой Орля,

Нежной дамой короля.

Орля (поднимается и становится в позу для танцев)

Ножку белую поднять,

В милый сад пойти гулять

И, не слушая злых ниток,

Рвать букеты маргариток,

Бегать в жмурки по цветам,

Целоваться здесь и там.

Орланд (делает шаг к Орля)

Стал я куклой деревянной,

Этот плащ надел багряный

Для тебя.

Жизни более в улитке,

Я повис на черной нитке,

Полюбя…

Ты же хочешь все забыть,

Чары милые разбить.

Орля

Ах, какой он странный!

В этот миг желанный

Оживем мы вместе.

Орланд (становится на одно колено)

Верен я моей невесте,

И хочу я куклой быть,

Чтоб всегда тебя любить…

Орля (грустно танцует)

Мне жених помеха!..

Посмотри, весною

Сколько песен, смеха

В роще за рекою.

В роще веселится

Юная девица.

Мне жених помеха!

Под руку гуляешь,

Поцелуев, смеха

И не сосчитаешь

Вместе с кавалером,

Храбрым офицером…

Орланд (вставая, вынимает кинжал и топает ногой)

Орля, забудь о роще,

Не то, так будет проще,

Пролью я чью-то кровь

За ревность и любовь.

Орля

Напугал он, напугал,

Сердце очень бьется!

Ах, он вытащил кинжал,

Страшный, и трясется…

(Встает на колени.)

Не губи ты красоты,

Взор смягчи стеклянный,

Буду я, коль хочешь ты,

Куклой деревянной…

За кулисами три сильных удара гонга и голос: «Король идет». Занавес кукольного театра падает. Справа входят два арабчонка, один несет подушку, другой хлопушку для мух. Потом два мага, одеты в синие мантии и красные чалмы, несут книгу и песочные часы. За ними король; он стар и мрачен; на голове острая корона; короля поддерживают пажи в черных плащах и желтых панталонах… Далее два арабчонка несут ночной колпак и свечу с гасилкой.

Явление III

Король (садится в кресло)

Сегодня видел я сон,

Что снова, как мальчик, влюблен.

И сон не идет из ума,

Но кроет глаза мои тьма…

Из-за кулис выходит кукольный мастер; кланяется.

Король

Забыл я любовь, – это слово,

Ужели на старости снова

Я буду, как мальчик; влюблен…

Нейдет из ума этот сон.

Кукольный мастер (кланяется). Что тебе?

Кукольный мастер

Прикажи, король, начать,

Куклам хочется играть!

Сладки сказки у огня,

Много кукол у меня.

Ты, следя за их игрой,

Станешь снова молодой.

Король кивает головой. Занавес кукольного театра поднимается.

О р л я на том же месте, спит. Слева подходят О р л а н д и Ф р а н т… Они спорят из-за Орля, вынимают шпаги, дерутся.

Кукольный мастер (объясняя)

Посмотри, сидит она,

В легкий сон погружена…

Вдалеке идет Орланд

И еще какой-то Франт…

Пламень шпаг их заблистал,

Франт на землю мертвый пал,

А Орланд, без промедленья,

Будет мил и, нет сомненья,

Башмачок с ноги развяжет,

А Орля, проснувшись, скажет…

Орля (играя)

Ах, любезный мой Орланд!

Кукольный мастер

Тут играет музыкант.

(Уходит.)

За сценой музыка. Орля поднимает глаза и долго смотрит на короля.

Король (вздрагивает)

Сердце пронзил ее взгляд золотой,

Кукла играет опасную роль…

О, неужель пред доской гробовой

Влюбится в куклу безумный король.

Орля (в объятиях Орланда, играя)

Колдун, отец мой, зол и дик.

Нас заколдует в тот же миг…

(Снова взглядывает на короля.)

Будь, король, добрее,

Погляди нежнее,

Сладко и любовно,

Я же очарована…

Орланд (закрывая Орля руками)

Молчи, Орля, молчи!

Король (волнуясь)

Боже, кукла говорит,

Сердце старое щемит.

Орланд (поспешно, играя)

О нет, красавица, для вас

На все готов я, храбрый рыцарь…

Смотрите, он увидел нас,

Глубокочтимый ваш родитель.

На сцену кукольного театра входит кукольный мастер в привязанной бороде, играет колдуна.

Явление IV

Кукольный мастер (воздымает руки)

А, дочь моя, о позор!

Что я вижу!

Подойди ближе;

Кто этот вор?

Орля (подбегает к рампе)

Король, король, скорее,

Люби меня сильнее…

Еще, еще немножко…

Смотри, какая ножка!

(Приподнимает юбочку.)

Король взволнован, поднимается, но вновь падает в кресло и опускает голову.

Король

Безумный ты, король!

Орланд (вынимает кинжал)

Ни слова более; Орля

Не будет дамой короля…

Кинжал всегда венец конца,

Пронзит он сразу два сердца.

(Хочет заколоть Орля.)

Кукольный мастер (разнимает их)

Сошли они с ума,

И ждет меня сума.

Король

Грустно мне больше, чем весело,

Ночь мои дни занавесила…

Кукла напомнила дни мои,

Юности счастье незримое…

Где уже мне, старику…

Слуги, подайте клюку.

Короля поднимают, и все в том же порядке медленно уходят направо.

Орля

Король… Король…

Орланд (бросает кинжал и танцует)

Страхи черные прошли,

Счастье снова мы нашли…

Снова я с тобой, Орля,

Деревянный, тра-ля-ля…

Орля (поднимает кинжал)

Лучше смерть, чем это —

Вечно жить без света.

(Хочет заколоться и не может.)

Орланд

Никогда и не бывало,

Чтобы кукла умирала

Деревянная.

Мастер наш идет прелестный,

Нас уложит в ящик тесный,

Деревянный…

Будет там темно, и любо

Целовать вот эти губы,

Деревянные…

(Пляшет.)

Орля стоит в отчаянии. Кукольный мастер снимает бороду и смеется.

Кукольный мастер

Сладки сказки у огня,

Много кукол у меня…

Куклы в ящик положу,

«До свиданья» вам скажу.

(Кланяется публике.)

Занавес

Молодой писатель

Арлекинада в одном действии

Действующие лица

Аркадий, молодой писатель.

Клавдия, его жена.

Петров, чиновник.

Катя, его жена.

Топталов, жилец.

Арлекин и маски.

* * *

Две комнаты в меблированном доме, перегороженные пополам, в перегородке дверь; в задней стене правой комнаты дверь стеклянная, в задней стене левой комнаты глухая дверь. Обе эти двери выходят в коридор. В левой комнате окно.

В левой комнате на диване лежит Клавдия, закутавшись в платок.

Аркадий выходит через среднюю дверь. Вечер. Горят лампы.

На улице вьюга.

Аркадий. И двадцать раз повторю… Я тебе изменяю и буду всегда изменять.

Клавдия. Аркадий!

Аркадий. Да! И требую, чтобы ревновать ты меня не смела.

Клавдия. Аркадий!

Аркадий. Ревность – мещанство. Швея может ревновать, инженериха… купеческая дочь… поповна…

Клавдия. Аркадий!

Аркадий. Я не сторож… не стрелочник… я не телеграфист. Извините – я поэт божьей милостью. Мне нужны переживания. Вашей пошлой ревностью вы тормозите мой талант.

Клавдия. Я тебе все позволила.

Аркадий. Не лги… ты меня за ноги тянешь. Я не могу писать, когда за стеной плачут. Мне нужна поэтическая обстановка. Мне нужны женщины, а не тетки. Я не могу из пальца высасывать стишки. Мне нужен материал.

Клавдия. Слышала… дай мне сказать. Я тебе все позволила… все разрешила. У тебя материала этого – сколько угодно. А у меня слез даже больше нет.

Аркадий. Ты будешь отвечать перед русской литературой.

Клавдия. Отвечу… все равно. Я об одном прошу. На улице или где-нибудь там, делай что хочешь… Но в наши комнаты пусть она не приходит.

Аркадий. Кого это ты называешь – она?

Клавдия. Вот эта Петрова, с кем ты познакомился в прошлое воскресенье.

Аркадий. И если она явится?

Клавдия. Ты не сделаешь этого! Я за себя не отвечаю!

Аркадий. Как… ты способна еще устраивать мещанские сцены?

Клавдия. Я на все способна. Ты меня до всего довел.

Аркадий бежит в свою комнату.

Если для твоих стихов нужно замучить женщину, так я уж давно замучена, больше не могу.

Аркадий входит с книгой.

Аркадий. Вот, не угодно ли прочесть. Клавдия. Никогда не поверю, чтобы настоящий поэт учил, как нужно мучить женщину.

Аркадий. Это Юрий Бледный, мещанка, прочти. Клавдия. Скажи своему Юрию Бледному, чтобы он про другое лучше писал.

Аркадий (читает).

Поэт изменчив, поэт, как сон;

Он пьян собою; он ловит миги;

Он вечно вольный, как бурегон;

Как ветер в волны, всегда влюблен,

Неся объятий чужих вериги…

А ты хочешь, чтобы я с тобой чулки штопал?

Клавдия. Аркадий, зачем ты читаешь такие скверные книжки?

Аркадий. А! Ты на всю литературу подняла руку. Я позволил тебе жить рядом. Я не уехал в пространство. Тебе этого мало. Ты всего меня хочешь закогтить. Мало я терплю от непонимания толпы? Мало теснят в редакциях? Еще и ты. Вот отчего у нас литературный распад. Довольно… Я слишком долго унижал себя обывательскими разговорами. Через четверть часа госпожа Петрова будет здесь. (Идет к себе, к телефону.) Я вызову ее сейчас прямо с маскарада. (Берет трубку.) Я хочу жить как поэт. Барышня, четыре тридцать один сорок семь… да… да… да… Швейцар, пожалуйста, к телефону госпожу Петрову.

Клавдия (в дверях). Аркадий… Вспомни, в прошлом году ты был такой скромный, милый мальчик… Уйти было нельзя… ты уж и соскучишься. Неужели за один год все прошло?

Аркадий (топая ногой). Пожалуйста, жалобных слов мне не говорить… я не желаю расстраиваться. Клавдия. Разлюбил.

Аркадий (бежит и захлопывает среднюю дверь). Ах, как это несносно… (Бежит обратно к трубке.) Клавдия (за дверью). Аркадий! Аркадий (в телефон). Ну что же вы, швейцар? Ах, боже мой, я прошу госпожу Петрову. Она в костюме Коломбины, в клеточку, и шляпа с перьями. Да, я жду у телефона.

Клавдия (в своей комнате у запертой двери). В костюме Коломбины, в клеточку… и шляпа с перьями. (Глядит на стену, где висит ее костюм Коломбины и шляпа с перьями.) В прошлом году он увидел меня в этом костюме, полюбил и сказал: навек!

Аркадий (в телефон). Это вы? Катя! Вечерняя моя звезда! Как, почему вечерняя? я не на года намекаю, а на красоту. Катя, Катя, что я переживаю…

Клавдия. Он все это говорил и мне и таким же противным голосом… (Снимает со стены костюм.) Погоди, я тебе отомщу… лжец!

Аркадий. Мы встретились в пространстве, прикоснулись – и вспыхнули. Мы горим. Да, да, моя Коломбина, я живу один. Я живу одинокий в своей башне. Нет, это совсем рядом, повернуть за угол, меблированные комнаты Клецкиной. Приходи ко мне сейчас. Ты с мужем? Так пусть он ревнует, пусть стоит за нашей ставней и плачет, как Пьеро. Ах, твой муж в костюме Пьеро?

Клавдия в это время, рассматривая платье, прислушивается к его словам.

Приходи сейчас, не медли. Я люблю тебя. Когда я сегодня узнал, что ты будешь одета Коломбиной, я сошел с ума.

Клавдия решается, быстро бежит за ширмы, унося костюм.

Когда женщина надевает костюм Коломбины, она становится таинственной, как сон. Ты придешь? да! (Вешает трубку, суетится, вынимая из шкапа вино и яблоки, бормочет, хватает перо, пишет.) В этот вечер, вечер душный, ты пришла в мои объятья. И обвил твой раб послушный складки бархатного платья. Ты в глаза взглянула странно, я в глазах не вижу дна. И, влюбленная туманно, зазвенела тишина!

В это время Клавдия, одетая Коломбиной, выходит из-за ширмы в коридор, появляется за стеклянной дверью Аркадия и тихонько стучит. Аркадий вскакивает, глядит, кидается к двери, раскрывает ее и принимает жену за Катю.

Коломбина! Катя! Как ты быстро пришла…

Клавдия (притворив за собой дверь, шепотом). Я забежала на минутку!

Аркадий. Радость моя!

Клавдия. Ах, руки назад, что за вольности… я пришла затем, чтобы наказать! Вы лжете, вы не любите меня.

Аркадий. Я с ума схожу! Навек, навсегда твой.

Клавдия. Навек? Не разлюбите никогда?

Аркадий. Всегда сидеть у твоих ног.

Клавдия. А вдруг захочется быть свободным?

Аркадий. Никогда.

Клавдия. Влюбляться в морские волны, быть изменчивым и ловить миги?

Аркадий. Нет, нет, у поэта должна быть лишь одна прекрасная дама, вдохновительница, ей имя – Коломбина. Зачем ты все шепчешь? Отчего ты странная? (Хочет обнять, она уклоняется.) Ты боишься? Какая таинственная ты под маской.

Клавдия. Очень хочется поцеловать?

Аркадий. Очень.

Клавдия. Смотри, а вдруг не понравится.

Аркадий. Нет, нет, мне все понравится… (Он ее целует.)

За стеклянной дверью появляется Коломбина-Катя, в таком же костюме, как и Клавдия; она всплескивает руками и вбегает в левую комнату, осматривается, в гневе берет каминные щипцы.

Клавдия (отрываясь). Ах, что ты делаешь. Аркадий. Милая, милая! (Опускается у ее ног.) Катя. Какой негодяй! (Бежит со щипцами к двери в коридор, распахивает.)

За дверью стоит Топталов.

Топталов. Едва не раскололи череп, милашка! (Входит.) Все скучаете?

Катя. Кто вы такой?

Топталов. Топталов, здешний жилец, любитель недозволенного. (Хочет обхватить Катю, она уклоняется.)

Катя. Вот я вас щипцами.

Топталов. За что? Сударыня, я все слышал. Ваш муж негодяй! Имея женой такую красотку, по телефону звать к себе любовниц! Чепуха! Вас не ценят.

Катя. Понимаю. А вы-то здесь при чем?

Топталов. Утешитель. Хотите, я ему затылок на сторону сворочу? В вашем положении – один выход: самой изменить.

Катя. С кем?

Топталов. Со мной.

Катя (начинает хохотать и вертит в руке щипцами). С вами?

Топталов. Вы меня еще не знаете. Столоначальник так и говорит: Топталов, это прямо что-то невероятное. Все женщины, в трудные минуты, обращаются непосредственно ко мне.

Катя. Хорошо, попробуйте поцеловать, только громче, как можно громче. (Уклоняется от него, помахивая щипцами.)

Клавдия уже давно прислушивается к разговору в недоумении.

Клавдия. Кто там говорит за перегородкой? Аркадий. Не знаю. Там кто-то живет. Клавдия. Женщина?

Аркадий. Да, какая-то дура живет, толстая, безобразная, вот и разговаривает.

В это время Топталов поймал щипцы.

Топталов. Губы! Губы! Не поцелую, а съем. (Целует Катю.)

Аркадий. Ах, какая неприятность! С кем же это она целуется? (Идет к средней двери.) Клавдия!

Клавдия. Кто такая Клавдия?

Аркадий. Одна старушка. (Хочет отворить дверь.)

Клавдия. Не уходи, пускай она целуется.

Аркадий. Оставь меня, как она смеет целоваться. (Распахивает дверь.) Клавдия! (Видит двух Коломбин.)

Топталов (Аркадию). Вы развратный человек прежде всего!

Аркадий. Вы тут зачем?

Топталов. Я утешаю. А вы зачем?

Аркадий. Вон из моей комнаты!

Топталов. Не кричать. Не боюсь!

Аркадий. А, вы так.

Топталов. Да, я эдак.

Бегают вокруг стола.

Катя. Ай, ай, ай! (У нее падает маска.) Аркадий. Катя!

Топталов. Молокосос, стихоплет! (Убегает в коридор.)

Аркадий бежит за ним. В комнату, где Клавдия, входит Петров, одетый Пьеро.

Петров. Что это так шумят? Катя, ты здесь, милочка? Я тебя просил не ходить к посторонним; не успеешь отвернуться, непременно у мужчины сидишь.

Клавдия. Я не Катя, а ваша жена здесь с моим мужем.

Петров. Вот видите, вас тоже обманывают. Все-таки это очень неприятно, Катя меня постоянно обманывает, я прощаю, прощаю, только бы жила со мной. А за последнее время ни на что не похоже, каждый день удирает. Я уж думаю, не изменить ли мне тоже самое. Давайте уедем, насолим им обоим хорошенько.

Клавдия. Хорошо, поедемте кататься на острова. Скорее, скорее! (Берет его под руку.)

Через среднюю дверь вбегает Катя.

Катя. А, вы моего любовника отбили, хотите мужа отбить? (Хватает мужа за руку.) Как ты смеешь разговаривать с женщиной? А, ты меня обманываешь! (Толкает его в дверь.) Иди, иди!

Петров. Катенька, я исключительно от обиды. А с тобой мне гораздо приятнее. (Вышел.)

Катя (Клавдии). Как вам не стыдно завлекать порядочного, тихого человека. Молчите! Как смеете вмешиваться в семейные отношения!

Петров (высовывается из двери). Там львы какие-то бегают. Катя, идем отсюда.

Катя (Клавдии). Прощайте. Благодарите, что так обошлось, а вперед берегитесь с чужими мужьями. (Уводит мужа.)

Клавдия. Ах, негодница!

Через левую комнату в среднюю дверь вбегает Аркадий.

Аркадий (держа в руке кусок сюртука). Вот я ему показал!

Клавдия (снимает маску). Ты!

Клавдия. Я!

Аркадий. Странно.

Клавдия. Очень странно.

Аркадий. Ты очень мила.

Клавдия. Ах, вот как.

Аркадий. Ты какая-то другая. К тебе очень идет костюм Коломбины.

Клавдия. Мне тоже это кажется.

Аркадий. Так это мы поцеловались?

Клавдия. Поцеловались.

Аркадий. Клавдия, ты должна всегда быть Коломбиной.

Клавдия. Коломбина очень ветрена.

Аркадий. Все равно.

Клавдия. И капризна.

Аркадий. Я тебя люблю.

Клавдия (которая в это время заперла на ключ стеклянную дверь, подходит к средней). Ты согласен? Хорошо, я буду легкомысленна, нежна, ветрена, весела, страшно капризна; ведь Коломбина самая прекрасная, но самая изменчивая женщина на свете.

Аркадий. Конечно, согласен. Говори еще, твой голос как музыка.

Клавдия. Но и тебе, дружок, нужно быть всегда влюбленным, веселым и изящным.

Аркадий. Поди-ка ты ко мне.

Клавдия (берет лампу, уходит в среднюю дверь и затворяет её). Нет, я хочу тебя наказать!

Аркадий (бросаясь к запертой двери). Отопри! Я не позволю! что ты задумала?

Клавдия. Ревность и гнев – это мещанство. Ревнует купеческая дочь, сторожиха, поповна. А я жена поэта. Прощай! (Раскрывает окно.)

Снег падает сквозь электрический свет; голоса, музыка.

Ряженые, ряженые!

На подоконник впрыгивает Арлекин, показываются маски.

Арлекин, ты весь в снегу.

Арлекин целует ее, увлекает за окно.

Аркадий (стучит в дверь). Я тоже хочу с вами, возьмите меня… Клавдия… Клавдия, не смей его целовать… Выпустите меня. Я больше не буду! (Схватывается за волосы, стоит в отчаянии.)

Все затихло. В левую комнату входит осторожно Топталов, в руке у него полено; оглядывается, потом кладет полено и осторожно отворяет среднюю дверь, заглядывает. Аркадий тоже вытягивает голову из-за стены; они сталкиваются и, вскрикнув, отскакивают.

Насильники

(Лентяй)

Комедия в 5 актах

Посвящается Ольге Осиповне Садовской

Действующие лица

Клавдий Петрович Коровин, 30 лет.

Вадим Вадимыч Тараканов, его дядя.

Кобелев, помещик, 40 лет.

Алексей Алексеевич Носакин, помещик, 60 лет.

Фока, его сын, 24 лет.

Марья Уваровна Квашнева, троюродная тетка Коровина.

Сонечка, ее дочь, 19 лет.

Артамон Васильевич Красновский, 30 лет.

Нина Александровна Степанова, 27 лет, девица, бывшая учительница, теперь страховой агент.

Нил Перегноев, в услужении у Коровина, 40 лет.

Катерина, экономка Коровина.

Никитай, кучер Квашневой.

Володька, ямщик.

Живописец, ученик Маковского, посланный в деревню изучать быт.

Действие происходит в доме Коровина и около, почти в наши дни.

Действие первое

Лесная поляна. Посреди осокорь, у него и у березы листва осенняя; в глубине гривка, поросшая кустами; за ними, под косогором, невидимая лесная дорога. Артамон глядит на дорогу. Между берез ходит Нил, ищет грибы.

Артамон. Ничего не видно.

Нил. Обязательно должны подъехать, обещались.

Артамон. Ты все путаешь, скажи ясно и коротко, что она писала?

Нил. Писала она – привезу, мол, дите, в последний раз, окончательно, чтобы сегодня, мол, непременно посватался, потому, говорит, на весь уезд срам.

Артамон. А что, Клавдий Петрович напугался, наверно, вообще, как на него подействовало?

Нил. Клавдий Петрович письма не дочитал, положил на окошко, говорит – ужо прочту… Ветер подул, письмо в сад улетело. К тому же он портрета хватился в это время. Ведь вот, Артамон Васильевич, Клавдию Петровичу отвалено мерою и лесов этих и земли, а живет он много хуже вас. Отчего сие, – как говорил папаша мой – диакон, – кругом тебя и трава, и козявки в ней, все это копошится, тоже со своим удовольствием; погляди повыше, – лес растет, – ты его руби, а он растет, а повыше леса облака. Вот в них вся сила. Первое дело – надо спокойствие иметь. Лети куда хочешь, дорог много и везде хорошо. Вот! А Клавдия Петровича нашего раздирает, хоть и сидит он – головы не повернет, а лучше бы из стороны в сторону бегал.

Артамон. Эх, черт, были бы деньги!

Нил. Не в деньгах сила. Вот мне не приказано дома разговаривать совсем… А разве могу молчать? С грибами неодушевленными, и с теми говорю с удовольствием. Иной такой гриб стоит – шляпу перед ним снимешь. У вас вот тоже, хоть, кроме штанов да развалящего хуторишки, нет ничего, а живете с большим удовольствием. А наш Клавдий Петрович при своих поместьях только дремлет да на портрет глядит.

Артамон. Скорее бы уж кончали они эту канитель. Говорю – приедет старуха, накричит…

Нил. Марья Уваровна-то? Еще бы, натерпелась тоже – сватавши, год уже ездит; как произведет себя в тещи, начнет воевать…

Артамон. Главное – сегодня ей на глаза не попадаться. Послушай: мне до зарезу необходимо поговорить с Сонечкой, приедет она со старухой, как думаешь?

Нил. Обязательно вместе приедут.

Артамон. Я не о себе, конечно, – о Клавдии Петровиче хлопочу: ты устрой, Нил, чтобы она в сад пришла сегодня. Устроишь?

Нил. Как бы нашему барину урона не вышло?

Артамон. Ах ты дурень!

Нил. Дурень, дурень, а вижу, – за чужой невестой безобразно прихлестываете.

Артамон. Осторожнее, вот я тебя…

Нил. Нет и нет грибов. Куда попрятались, бывает, что и свинья гриб сожрет, сказать надо управляющему, чтобы свиней в лес не пускал.

Артамон. Что? Намеки?

Нил. Артамон Василии, не трогайте меня, и так ведь душа еле держится.

Артамон. А про меня скажи, что убежал, мол, на охоту. А к вечеру ей шепни, что, мол, в саду, понял?

Нил. Понял.

Артамон. Попробуй только ослушаться, немедленно Клавдию Петровичу расскажу, кто портрет спрятал… Я видел вчера, как ты его прятал.

Нил. Артамон Василич, лучше сучок сломайте, отколотите меня в свое удовольствие: не заикайтесь вы барину насчет портрета. Впутали и впутали меня совершенно напрасно… Не поверите, Клавдий Петрович как хватится, как огорчится, где портрет – в первый раз за всю бытность кулаком на меня пошел…

Артамон. Отстань, Квашнева просила спрятать, а не я.

Нил. Хорошо. В каких выражениях прикажете Сонечке передать – с вытаращенными глазами или шепотком с подмигом. Одно, можете себе представить, действует сразу, сию минуту прибежит, а другое – полегче, она и повальяжиться, и припудриться успеет; я их характер вполне понимаю – девица-с.

Артамон. Передай два слова: люблю и жду. Едут, кажется, – бубенцы!

Нил. Нет, это с той стороны.

Артамон. И с той.

Нил. Да, и с той позванивают.

Артамон. Это они. (Заглядывает сквозь кусты.) Соня. В белой шапочке.

Нил (глядит). Барыня какая-то едет, неизвестная. Батюшки! Колесами зацепились!

Голос Володьки. Да не лезь ты, леший! Держи!

Голос Никитая. Но, голубчики, левей держи!

Голос Володьки. Левей, левей, сам ты правей. В болото, что ли, полезу? Не при… Стой!., тпру…

Треск.

Голос Никитая. Вороти, вороти, но, родные!

Треск.

Смотри, опрокину…

Треск.

Ах ты, стой, осаживай!

Голос Володьки. Легче, легче, зацепишь!

Артамон. Боже мой! Они опрокинутся.

Нил. В болото-то по ступицу засели.

Голос Нины. Осторожнее, осторожнее, ямщики!

Голос Квашневой. Вот я вас, мошенники!.. Вороти, Никитай! Никитай, кнутом их, кнутом!..

Голос Никитая. Ничего, проедем. Но! Выноси, родные…

Страшный треск, плеск воды, молчание.

Голос Володьки. Ах ты, собачий сын!

Голос Никитая. Зацепились, беда какая…

Артамон. Оба тарантаса сломались. Я убегу, Нил, ты помоги им вылезти. Я поблизости все время буду… Смотри же, не забудь, шепни.

Нил. Будьте надежны…

Артамон. Чтобы старуха не слышала. Смотри же, старый гриб… (Ушел направо в лес.)

Нил. Смотри, смотри, насмотрелся… Ах ты… Привязался к чужой невесте, жулик… (Глядит под косогор.,) Никак кучера собрались драться… Подожди, дай срок, я тебе разъясню…

Из-под кручи выскакивает Володька с кнутом. Володька. Я тебе покажу, как перепрокидывать! Из-под кручи вылезает Никитай с кнутом.

Никитай. Ты зачем барский тарантас увязил?

Володька. Я тебе покажу: перепрокидывать!

Никитай. Ты зачем меня увязил?

Володька. Я тебе покажу!..

Никитай. Покажи…

Нил. Кучера, кучера, как вам не совестно, господа в болоте сидят, а вы бранитесь… (Кидается их разнимать и от обоих ему попадает.) Ай, светы мои! ай! светы мои!

Володька. Ишь ты, как подвернулся!

Никитай. Кажись, я все по тебе, да по тебе, Нил?

Нил (отбежав). Меня-то за что? Бесстыдники…

Володька. Кабы не он, я бы тебе пух выпустил, дядя Никитай.

Никитай. Ты на меня рискнул?

Голос Квашневой. Никитай!

Нил. Господ тащите, бесстыдники! Иду! Вот вам Клавдий Петрович всыплет перцу.

Голос Квашневой. Никитам, Никитай, иди же ко мне.

Никитай. Сейчас. Ах, молодой какой-, да неласковый…

Голос Квашневой. Никитай. Никитай…

Никитай. Иду, не тысяча ног. (Идет.) С тобой, Володька, ужо расправлюсь. Я знаю, ты краденых лошадей в Колывань гонял. (Улезает вниз.)

Володька. Ишь ты… И то, пойти барышню мою вызволить. Дядя, подсоби-ка. (Идет.)

Нил. От Никитая вытерплю, от тебя не снесу… Где такой закон – кнутами стегать… Вор, конокрад, уж наверно…

Володька. Заладили… (Улезает вниз.)

Но снизу появляется Нина, протягивает Володьке руку, тот ее вытаскивает

Нина. Нечего сказать – ямщик, иди скорей, отвяжи чемодан, брось его на сухое место…

Володька. Ладно… Только, барышня, раньше, как завтра к вечеру, отсюда не выберемся, ось поломана… Доведется вам пешечком до усадьбы дойти, коней и чемодан я туда доставлю… (Ушел.)

Нина. Ах, как неприятно…

Нил. Доброго здоровья, сударыня…

Нина обернулась, взглянула.

Никакой неприятности от посещения нашего барина, кроме удовольствия, никто еще не получал.

Нина. Вы кто такой?

Нил. Дьяк в расстриге, Нил Перегноев, нахожусь в настоящее время при Клавдии Петровиче личным секретарем и переписчиком.

Нина. Клавдий Петрович Коровин? Кажется, я слышала. Что же он, писатель? Что вы переписываете?

Нил. Ничего отроду не писали, спят да бормочут под нос, – все их препровождение; а я для-ради занятия из старых газет новости в тетрадь вписываю и им иногда читаю, они и дивятся, сколько людей на свете живет.

Нина. Именье большое?

Нил. Большое, никому даже неизвестно, сколько земли в нем. В одной усадьбе дома друг на дружке стоят – до чего их множество.

Нина. Страховано?

Нил. Не могу сказать. Управляющий знает… А живем скучно – мухи и те вывелись. Муха любит общество, можете себе представить. А штату нашего всего я да Катерина – достойная женщина, хотя с пороком, три раза в году напивается, как змей, с разрешения монаха Пигасия, имеет к тому аттестат. А уж напьется, беда, будто черт ее какой вилами шпыняет…

Нина. Вы всегда столько говорите?

Нил. На стороне балуюсь, а дома строжайше запрещено; у Клавдия Петровича кружится голова, когда говорят или еще по дверям шмыгают… Вот сами увидите: он вам обрадуется; вы замечательное сходство имеете…

Нина. Какое сходство?

Нил (таинственно). Не человеческое… Про портрет ничего не знаете? Ну, то-то, он у нас пропал. Уж такое горе!

Нина. Не понимаю.

Голос Квашневой. Не тащи, не тащи ты меня, руки вывернешь, старый бес…

Нил. Это Квашнева, Марья Уваровна лезет. Необыкновенный, можно сказать, кладезь добродетелей. (Бежит к обрыву, чтобы помочь Квашневой взобраться.)

Нина. Какие все странные. Или после города по-иному всё. (Глядит на деревья, задумалась.)

В это время Квашнева, а за ней Сонечка вылезли из-под кручи. Квашнева сердито стряхнула с себя руки Нила и Никитая.

Квашнева. С тобой, Никитай, в жизни больше не поеду. Вон! Прочь от меня, негодники! Иди к лошадям. (Садится на пень.) Подраться ему приспичило. Ведь лошади могли дернуть и расшибить меня, как тыкву.

Никитай. Не дернули же. (Уходит.)

Нил. Вы сухонькая, Марья Уваровна, капельки не попало, дозвольте репейничек снять.

Квашнева. А ты, чучело, сударь мой, передай своему Клавдию Петровичу – на него в суд подам за негодные дороги…

Нил. Дождь один виноват, плюхал всю ночь, плюхал, Марья Уваровна…

Квашнева. Вот я тебе плюхну. Я тебе не Марья Уваровна. Да что ты стоишь? Беги, одна нога здесь, другая там, доложи барину, что сижу в его лесу на пне, как куча.

Нил. Лечу-с… (Повернулся, побежал.)

Квашнева (вдогонку). Народ гони с рычагами, коляску рукой не вызволить…

Нил (стал). А я старался, грибков для вас посбирал, все думаю – уж чем угодить Марье Уваровне… (Убегает.)

Квашнева. Вот так пассаж![3] Чинили, чинили коляску, а теперь опять чини. Софья, не сиди на голой земле, подстели ватерпруф.[4]

Сонечка слушается.

И вам, сударыня, хоть и не знаю имени-отечества, а не советую. У нас помещица одна, Собакина, села на холодную землю и простудилась…

Нина. На мне теплая юбка, ничего…

Квашнева. Мошенники эти кучера, нарочно норовят залезть куда-нибудь погаже, в болото.

Сонечка. Воображаю, мама, Клавдий Петрович как засуетится. Ну, чтобы если приехали просто, а вы все сердитесь.

Квашнева. Она у меня дурочка… Замуж ее отдаю за Коровина. Но до чего неповоротлива – я за нее расшибаюсь, она же вот, как сейчас, – каменная, нос этот у нее кверху…

Сонечка. Заладили свое при посторонних.

Нина. Скажите, где застраховано это имение?

Квашнева. Не здешняя вы?

Нина. Нет, проездом.

Квашнева. Ну, то-то. Сколько я крови через его страховку испортила – сказать трудно, нигде не застраховано – вот и все. На что глухой наш уезд, а даже мужик последний от огня в сохранности, кроме Клавдия Петровича, подите с ним поговорите…

Нина. Вот и прекрасно, очень кстати…

Квашнева. Да… Ну да… (Помолчав.) Что кстати-то?

Нина. Это меня очень устраивает.

Квашнева. Устраивает; конечно, – не пешком же вам за собой чемодан таскать… Клавдий Петрович тарантас одолжит с удовольствием.

Нина. Именье огромное, я слыхала, должно быть, Коровин прекрасный хозяин.

Квашнева. Да уж такой хозяин… По правде скажу – все мы живем с прохладцей, не торопясь, не как в других уездах; там и фабрики, телефоны, и не разберешь – помещик это или жулик: слава богу, телефона у нас нет и в помине. Как можно с человеком говорить и рукой его нельзя достать, ведь он тебе в трубку такое брякнет – поди потом, судись!

Сонечка. Что это вы, мама.

Квашнева. Говорю, значит, знаю, не перебивай. Живем тихо, ну, а уж на Клавдия Петровича плюнешь иногда, до чего увалень.

Нина. А что?

Квашнева. Нельзя сказать, чтобы ленив, а необыкновенный увалень: в поле ему ехать – дрожки эти с утра до ночи у крыльца стоят, а он лежит на диване, переворачивается.

Сонечка. На стене газеты читает, в зале штукатурка обвалилась, под ней старые газеты, честное слово.

Квашнева. А ты не смейся при посторонних, кто смеется, тот глупый. Прислугу такую же завел: вот этого Нила, прости господи, да чучелу Катерину. Нарочно таких не выкопаешь… Так вы куда это едете?

Нина. По делам.

Квашнева. По каким делам?

Нина. Страховым.

Квашнева. Страховым? Ах, батюшки!

Нина. Я страховой агент.

Квашнева. Агент? Софья, уйди-ка, посбирай грибы…

Сонечка встает.

Иди, иди…

Сонечка. Кажется, не маленькая… (Ушла направо.)

Квашнева (очень заинтересованная). Замужем?

Нина. Нет.

Квашнева. Девица?

Нина. Право, не знаю, как ответить. Я самостоятельная, моя фамилия Степанова, зовут Нина Александровна.

Квашнева. А не из евреев?

Нина. Нет, не из евреев.

Квашнева. То-то, хотя евреи хорошие бывают. (Рассматривает.) Агент… (Жалобно.) Ай, ай, ай, милая, это страховое-то для вида у вас только?

Нина. Как для вида, я этим живу, небольшой пока заработок, но все зависит от старания.

Квашнева. Стараться приходится?

Нина. Не всегда, конечно; вот как сегодня в лесу – право, не хочется ни о чем хлопотать.

Квашнева. Размякли?

Нина. Почему-то мои воспоминания все связаны с такой вот осенью…

Квашнева. Значит, было дело…

Нина. Да, женщины трудно забывают некоторые вещи.

Квашнева. По холостым, чай, больше ездите?

Нина. Что?

Квашнева. А вы на старуху-то не фыркайте. (Шепотом.) Дело женское, – сама скажу по секрету, – дочь мою Софью насилу держу, так и рвется. Вот какие девицы пошли. Подите-ка поближе.

Нина подходит.

Есть у нас один помещик, нахал и мот; именьишко половину в карты проиграл, половина – под векселями. Словом, одни усищи – весь его капитал. Хорошо. Дочь моя Софья и влюбись в него, прямо вынь да положь! Много ли девчонке нужно. А ведь я мать, милая. Сами едва выкручиваемся. Одна надежда на Коровина. Говорю прямо – свои мы, одной семьей живем… А этот прохвост видит, что кусочек мимо рта проходит, возьми да и расскажи все Коровину, Клавдию Петровичу. Тот и уперся, не женюсь и не могу. Прямо в стену рогами. А мне дурацкий предлог придумал с каким-то портретом. Видела я этот портрет. Так – мордашка, – на вас похожа отчасти… Да какая бы ни была, нельзя же в портрет втюриться, его не ущипнешь. Словом, еду окончательно припереть жениха… Ах, милая моя, увидела я вас и сразу поняла, что мне господь помощницу послал.

Нина. Что вы, какой же я вам совет подам?

Квашнева. Не совета, душа моя, а дело… Вам все равно. Вы женщина видная, да и занятие ваше по мужской части, вертнете раза два хвостом, Артамошка этот и голову потеряет, о моей дуре забудет и думать. Падок он до женщин, Артамон-то Васильич.

Нина. Какой Артамон Васильич?

Квашнева. А Красновский.

Нина. Он здесь!

Квашнева. А вы разве знакомы?.. Еще бы, его все дамы очень знают. Вот я и говорю – вас бог послал… едем, едем со мной, душенька. Проживете денька три, Клавдий Петрович даме нипочем не откажет, застрахуется у вас непременно; экипаж вам дадим новешенький, поедете отсюда уж не одна, а с приятелем. Ну, что? Согласны, красавица?

Нина (отходит). Ах, подождите.

Квашнева. Подожду, не каплет. Подумайте, душенька, в эту вашу страховку все равно никто не поверит.

Никитай (входит). Барыня!

Квашнева. Что тебе?

Никитай. Муха лошадей заела.

Квашнева. Сейчас побегу твоих мух отгонять! Иди, иди прочь, сорви ветку, отмахивайся.

Никитай стоит.

Пошел!

Никитай. Не пойду я, меня там Володька срамит.

Квашнева. Какой Володька?

Никитай. Ихний кучер.

Квашнева. И срамит, верно, за дело.

Никитай. Не за дело срамит; в ноги кланяется: прости, пожалуйста, говорит, ты меня конокрадом обозвал.

Квашнева. Ах, батюшки, он моих лошадей украдет! (Встает, торопливо идет в кусты и под кручу.) Разиня!

Нина (стоит, страшно задумавшись; потом бежит к кустам). Владимир, Володька, ямщик! Ну что, можно ехать? Как-нибудь? А верхом? Что? Ну, а села нет поблизости? (Отходит.)

Голос Сонечки (вдали). Ау!

Голос Артамона (поближе). Ау!

Так несколько раз. Голос Артамона все ближе, Сонечкин удаляется.

Нина (вслушивается со страхом). Знакомый голос. Артамон (входит). Соня, где ты? (Увидал Нину.)

Нина горько усмехается.

Что за черт?.. Неужто ты? Нина. (Засмеялся.)

Нина отвернулась.

Ведь это прямо анекдот, вдруг ты – в нашей глуши. Да каким же ветром?.. Ведь ты же в Москве живешь?

Нина. Нет, здесь.

Артамон. Голубушка моя, но ведь ты чертовски похорошела!..

Нина. Ах, что там.

Артамон. Нет, прямо красавица!

Нина. Что вам нужно?

Артамон. Значит, сердишься?

Нина. На что? Просто странно…

Артамон. А разве ты забыла?.. Ведь хорошо было… посмотри, совсем, как тогда, в Царицыне.

Нина. Что в Царицыне? О чем вы говорите, опомнитесь, пожалуйста, вы шли куда-то, идите, вас звали…

Артамон. Фу, какая злючка… О тебе, Ниночка, я всегда вспоминаю с благодарностью…

Нина (резко смеясь). Я думаю, благодарить было за что.

Артамон. Ага, значит, помнишь. Скажу откровенно, я страшно раскаиваюсь.

Нина. Мне от этого не легче.

Артамон. Я поступил не так, – должен был немедленно жениться…

Нина. Скажите…

Артамон. Подожди. Но ведь мы сделаны не идеально. А мое правило – не раскаиваться и всегда начинать сызнова.

Нина. А мое не такое… Да, вы очень оригинальный тип, Артамон Васильевич.

Артамон. Оригинальный? Я не из обидчивых; кстати, зачем ты заехала сюда?

Нина. По делу.

Артамон. Неужто все еще уроки и уроки? Я нахожу вообще – учить детей глубоко безнравственно. Учишь, учишь, и вдруг какой-нибудь гадости научишь.

Нина. Успокойтесь. Теперь я страховой агент.

Артамон (засвистал). Здорово. Суфражистка?[5]

Нина. Глупо.

Артамон. То-то, смотрю – ты премило одета. Знаешь, что? Тебе все равно придется заехать в Коровино… Останься на неделю – и все там застрахуй… А? Я тебе помогу Клавдия Петровича уговорить.

Нина. Мерси. (Садится.) Вас, кажется, ждут.

Артамон. Да, увы!

Нина. Бедная девушка.

Артамон. Ты про кого?..

Нина. Про ту, кто вас зовет.

Артамон. Откуда ты знаешь?

Нина. Боже мой, – знаю… Мне даже поручено спасти ее.

Артамон. Тебя Квашнева просила меня отбить… (Смеется.) Милая моя, она всех молодых женщин об этом просит. Тебе, конечно, все равно, но клянусь, девочка влюбилась, но я почти как брат, ухаживаю для тренировки.

Нина. Успешно идет эта ваша тренировка?

Артамон. Ах, Нина, ты немножко только войди в мое положение… После тебя – никто, поверь, никто не может понравиться.

Нина. Даже певичка от Яра.

Артамон. Фи! Это было под пьяную руку, ты слишком нетерпима… И притом совершенно недооцениваешь себя… Ведь ты чертовская женщина! И я люблю эту твою дьявольскую ревность.

Нина. Пожалуйста, я ни к кому не ревную…

Артамон. Нина… приходи вечерком в сад… По некоторым причинам я удираю сию минуту и не явлюсь до вечера… Родная моя, на минутку забудь, попробуй, приди… Я должен рассказать невероятно много…

Нина (после молчания). А если приду?

Артамон. Ты же знаешь, что!.. Мне здесь смертельно скучно… Я понял, что без тебя нет жизни нигде. Ну, приди… Если нужно – ругай меня, поколоти, только приди…

Голос Сонечки. Ау!

Нина. Зовет, идите.

Артамон. Милая, согласись… (Хватает ее, целует.) Родная моя, как я тосковал.

Нина. Пусти…

Квашнева (глядит на них из-за кустов.) Ох, батюшки, запыхалась…

Артамон исчезает. Квашнева входит. Как воз везу, разорвет меня как-нибудь в одночасье. Входит Сонечка с охапкой листьев. Сонечка. Это не вы аукали, нет? Нина не отвечает.

В лесу то там, то здесь аукнется, смотрите, какие листья. (Вздыхает.)

Квашнева. Нилку этого посылать, как за смертью… (Соне.) Кто аукался?

Сонечка. Я почем знаю. Ходят в лесу по грибы и аукаются… Мама, кого мы ждем? Пойдемте…

Квашнева. Уйдешь, а без хозяйского глаза коляску рычагами разворочают… Отсырела я, вот что… Чаю хочу.

Вдали голоса.

Идут, никак, слава богу… Софья, покричи! Сонечка (идет и аукает). Ау! мы здесь!

Голоса приближаются – откликаются ближе.

Квашнева. Мать за дуру почитает; знаем мы, какие в лесу грибы аукаются, отвернись на минутку. (Быстро перекинулась к Нине.) Ну что, красавица, надумали? Видела, все видела, время не теряли, спасибо, – так-то лучше, сразу быка за рога. Чем могу, отблагодарю – брата моего уговорю страховаться… Согласны… значит?

Нина (с трудом). Хорошо. Согласна.

Сонечка. Мужики пришли.

Квашнева. Спасибо вам, милая. Заварим с вами кашу – только ложку припасай.

Уходят.

Занавес

Действие второе

Зал в доме Коровина. Под вечер. Три высоких окна прямо; убранство залы старое, перед окном кресло с большой спинкой, скрывающей Клавдия Петровича. Направо дверь, налево ступени, арка и видна столовая. На ступеньках стоит Нил, повыше Катерина.

Катерина. Ну что, Нил?

Нил (шепотом). Я уж распорядился, побежали выручать; приказал, чтобы рычаги захватили беспременно. Спит наш?

Катерина. Бог его знает, голубчика, спит, али так глазки закрыл. Давно чего-то не шевелился.

Нил. Сказать надо бы, что гости-то.

Катерина. Да как сказать; сама не знаю, что надо; помутилось в глупой моей голове. Нил, ведь срок завтра моему аттестату.

Нил. Катерина, любезная моя, воздержитесь, время не такое; дайте молодых окрутим, тогда пейте на здоровье.

Катерина. Пропадущая моя голова; за что, за что господь наслал такую скверность…

Нил. Бестолку не пошлет, была, стало быть, к тому причина; ведь вы не без яду, Катерина Ивановна…

Катерина вздыхает.

Гостям приготовили покушать?

Катерина. Петуха велела зарезать, с кашей его сварю.

Нил. Что это вы, Катерина Ивановна: с кашей только бедные едят…

Катерина. Так с чем же, петух ведь лиловый.

Нил. Изрубить его мелко и в котлету.

Катерина. И то надоумил – обеспамятела я, обестолковела.

Нил. А вы погромче, может, наш-то проснется…

Катерина. Ох, боюсь, – вдруг раскроет глазки и огорчится…

Нил. Что же нам делать? Приедет Квашнева, кинется к нему сразу – хуже будет.

Катерина. Ты сам постучи.

Нил. И то постучать, да прибрать, пока гости не наехали. А вдруг возьмут да наедут. Долго ли до беды. (Сходит в залу, будто прибирает, двигает кресла, роняет вещи.) Артамон Василич, вот уж хлюст, боюсь я его до смерти.

Катерина. Насилу его после чая в сад прогнала; вчера говорил, говорил, говорил, говорил – птица и та помолчит в свое время; наш-то совсем затосковал; что делать будем?

Нил. Чего ему у нас нужно, никак не добьюсь.

Катерина. Барину паровик свой продает. У нас паровиков и без его достаточно; а он: ты, говорит, Клавдий Петрович, купи все-таки, по крайности ездить на нем будешь.

Нил. Станет вам Клавдий Петрович на паровике ездить! (Таинственно.) Дело не в паровике; Артамон Василич воду мутит, охота ему за Сонечку с нашего барина получить отступного.

Катерина. Вот грех, прости господи! (Вздыхает.) Пойду петуха щипать.

Нил. Идите, да воздержитесь, Катерина Ивановна.

Катерина вздыхает и уходит.

(Громко.) Ох, приедут гости: Марья Уваровна с дочкой и еще неизвестная путешественница. Ей-богу, сейчас приедут… (Роняет кресло.) Клавдий Петрович, а Клавдий Петрович!

Клавдий (высовывает из-за спинки голову). Что ты так стучишь?

Нил. А я говорю – гости могут приехать.

Клавдий. Не надо их…

Молчание. Послушай… (Садится на диван.)

Долгое молчание.

Сегодня она опять приснилась.

Нил. Портретная-то?..

Клавдий. Да. Сначала вижу – будто я маленький и залез на дерево. На ветках все гнезда, и птицами пахнет. Залез и сижу, а внизу на земле красные бумажки валяются, от прошедшего фейерверка. Вдруг стало мне грустно, а потом еще грустнее… Сижу на дереве и заплакал… (Задумался.)

Нил. Вот со мной тоже бывает. Сижу, сижу, и ни с того ни с сего заплачу.

Клавдий. Странно стало – отчего грущу, и вдруг понял – вижу, по нашей поляне идет фигура. Так и захолонуло. Потом все перепуталось, перепуталось, перемешалось.

Нил. И у меня тоже, постоянно в голове все перепутается.

Клавдий. Сны оттого чудесны, что легко перелетаешь, не нужно ходить, маяться… То на дереве сидишь, и вдруг уже перед балконом… А полукруглое окно, знаешь, под крышей, сразу раскрылось, на подоконник облокотилась девушка, глядит глазами на небо, на сад, на дорожки и улыбается грустно… А сердце мое вот так и стучит; вглядываюсь, у ней знакомое лицо, родное… Хочу, чтобы и на меня посмотрела – посмотрит, и будет счастье… Рукой бы махнуть – не двинуться – а лицо у нее такое знакомое, боже мой…

Нил. На Сонечку сходственное?

Клавдий. Нет. Сонечку никогда не вижу во сне, она не настоящая… А на нее, на Нину, на наш портрет… (Встает.) Нил, найди портрет… Прошу тебя… Он никуда не мог деваться, его спрятали нарочно… Он сто лет висел здесь, тридцать лет я гляжу на него… Найди, жить не могу… Она единственная… Мне казалось, если я долгие годы буду глядеть и хотеть, она придет. А жизнь пролетела… я ничего не сделал… К чему все это, когда любить некого…

Нил. Осмелюсь посоветовать, Клавдий Петрович, – женились бы на Квашневой. Ей-богу, а то одна тоска у нас – хоть в лес беги…

Клавдий. Женюсь, только не на ней. Послушай, какое имя – Нина!

Нил. Почему Нина? Может, ее совсем и не так звали. Слушать вас прямо опасно – виданное ли дело жениться на изображении!

Клавдий. Ничего не понимаешь – если суждено, она придет. Чем я виноват, что полюбил только портрет; но ведь лицо у нее единственное – другого не полюбишь: я вот даже и не знаю, откуда он попал в наш дом. А люблю. Не просто это. Оставь. Не можешь найти, так не разговаривай.

Нил. Ох, беда какая! Где же я его найду?

Клавдий (сел в кресло напротив, Нил стал у стены, где ободрана штукатурка). Тут я про Наполеона Третьего разобрал, ты перепиши в тетрадь, а то видишь, как высоко, – читать трудно.

Нил (влезает на стул, читает). «Пруссаки заняли все высоты – французы отступают…»

Клавдий. Какое было кровопролитное сражение.

Нил. Да ведь это, Клавдий Петрович, давно очень было…

Клавдий. Ну что же, а я говорю: кровопролитное.

Нил. Учитель здешний рассказывал: немцы вот поссорятся и бранят друг друга, а рукой ни-ни. А французы всегда дерутся молча.

Клавдий. Глупости какие… Где мой носовой платок?

Нил. В кармане, чай.

Клавдий. И то, в кармане. Вот что – ты пойди, а я посижу, устал что-то сегодня.

Нил. Как же сидеть, Клавдий Петрович? Господи, Ведь гости сейчас приедут.

Клавдий (с испугом). Какие гости? Нил. Да все она же, Квашнева с Сонечкой, и еще путешественница одна…

Клавдий. Ах, как это, Нил, наверно, ты сам их зазвал.

Нил. Вот лопнуть – сами.

Клавдий. А ты скажи, – меня дома нет, в поле уехал.

Нил. Не поверят, Клавдий Петрович, виданное ли дело, чтобы вы по полям ездили.

Клавдий. Ну в город, что ли, уехал, в гостиницу… Я знаю – Квашнева опять начнет уговаривать жениться.

Нил. Эх…

За окном шум голосов.

Идут!

Клавдий. Что вы со мной делаете, всегда помешают, человек только подумать собрался, минуты нет спокойной. (Идет к столовой.)

Нил. Куда вы…

Клавдий. Спрячусь… а ты что-нибудь придумаешь.

Нил. Ничего не придумаю. Клавдий Петрович, ведь они через столовую пройдут.

Клавдий. В самом деле… (Поспешно идет направо.)

Нил (отчаянно). Клавдий Петрович, да что же я им скажу?..

Клавдий (пробуя запертую дверь). Скажи ты им, скажи… Кто дверь запер?

Нил. Давеча сами приказали.

Клавдий. Что делать… Ах!.. Вошли… Пропал! (Стал у двери.)

Из столовой выходят Квашнева и Сонечка. Квашнева. Опять, чай, спрятался. Клавдий кланяется.

Квашнева. Вот он, сударь, здравствуй, в гости приехала, дочь привезла. Рад? Да ты что к двери прилип?

Клавдий. Я за носовым платком…

Квашнева. Платок в руке, не ври…

Клавдий. Ах, какая забывчивость. (Подходит, здоровается.) Присядьте, пожалуйста…

Квашнева и Сонечка садятся. Нил стоит на ступеньках.

Квашнева. Ну, отец, я на тебя в суд подаю, за дороги… Ну, что выпучил глаза, – пошутила, не подам. А ты вели нарубить тальнику, да и завали дорогу.

Клавдий. Сейчас распоряжусь. (Вскочил.)

Квашнева. Успеешь, успеешь, садись. Коляску все равно на твой счет починю. Садись. Ну, делал что?

Клавдий. Думал много…

Квашнева. Об ком думал, об нас?..

Клавдий. Отчасти…

Квашнева. Отчасти! ах ты, тугодум. Об нас подумай, ведь дочь, смотри – выросла, куда ее дену? трудно мне старухе.

Клавдий (глядит на Соню). Должно быть, очень трудно.

Сонечка. Мама…

Клавдий. Кушать не хотите?

Квашнева. Хорош хозяин… Очень даже хотим.

Клавдий. Сейчас распоряжусь. (Вскакивает.)

Квашнева. Сядь, опять сорвался…

Клавдий (уже подбежал к Нилу). Вот я ему насчет завтрака и насчет дороги скажу…

Сонечка (тихо). Мама, нельзя так сразу, мне, правда, противно.

Квашнева. А мне очень приятно. Плюну вот и уеду. Все скажут – старуха лезла, лезла – а жених за дверь поворот указал. Так и скажут…

Сонечка. Ах, только без меня, пожалуйста. Квашнева шепчет ей на ухо.

Клавдий (громко). Ну все там прочее… (Тихо). Распорядись, и что есть духу беги с той стороны и в дверь в щелку подглядывай; я кашляну и махну платком, тогда ты вбеги и крикни: «Телята в малинник ушли». Понял? не перепутал?

Нил. Так заору – перепугаются.

Клавдий. Кричать не нужно, а ты убедительно скажи.

Нил. Ну, ладно.

Клавдий. Ступай скорее.

Нил уходит. Клавдий возвращается к дамам.

Квашнева. Ну, что Катерина твоя, терпит еще?

Клавдий. Терпит. Катерина прямо замечательная. Что поделаешь, если у нее один порок. Вот этой весной так напилась, так сильно напилась, что залезла в лопухи и там кричала сверчком. Я даже спрятался.

Квашнева. Храбрый, нечего сказать.

Клавдий. Как-то жутко стало! Вот на днях опять срок пришел ее аттестату, чуть ли не завтра.

Квашнева. Ах, батюшки, завтра тебе и обеда некому варить… Софьюшка, ведь нам надо остаться до завтра, как ты думаешь?

Сонечка. Все равно, останемся.

Клавдий. Может быть, дела у вас неотложные?

Квашнева. Ничего… для тебя все дела отложу. Ты, Софьюшка, пойди сейчас на кухню и в столовую, помоги, присмотри. Приучайся, приучайся, душа моя, не все девичью косу плести.

Сонечка. Что это вы, мама! (Уходит.)

Клавдий вздохнул в тоске.

Квашнева. Да.

Клавдий. Да…

Квашнева. Ну-с, Клавдий Петрович…

Клавдий (подходит к окну). Воздух чистый сейчас, осенний.

Квашнева. Осень на дворе.

Клавдий. Вот зима настанет, окна не отворишь.

Квашнева. Форточку отворяй.

Клавдий. Разве что форточку, я и не догадался… Зимой тоже хорошо, уютно, еще лучше.

Квашнева. Довольно, виляешь. Сколько тебе лет?

Клавдий. Тридцать.

Квашнева. И тебе не стыдно?

Клавдий. А что?

Квашнева. Тридцать лет у окошка просидел, такой богатырь!

Клавдий. Все не соберусь прокатиться.

Квашнева. И никогда не соберешься. А ведь я тебя, как родная мать, люблю.

Клавдий. Благодарю вас.

Квашнева. Слезами обливаюсь – глупый ты, глупый… Жениться надо тебе.

Клавдий (встает, испуганно отходит). Ах, как можно!

Квашнева. То есть «как можно»? Как все.

Клавдий. Я так не хочу: все равно это не поможет. Не думайте, чтобы я не хотел жениться: трудно говорить об этом, Марья Уваровна.

Квашнева. Об одной твоей пользе пекусь. С десяти ты годков сироткой – матушка твоя, умираючи, говорила – не оставь его, Марья, жену ему найди, достойную, малютке моему. (Поплакала.)

Клавдий (растрогался). Марья Уваровна, спасибо вам; мне скучно жить одному.

Квашнева (тащит его к дивану). Слушай. На той неделе сама в город ездила на бал, невест глядеть; думаю – найду ему кралю – нет и нет, все девки одна хуже другой – от одной пахнет противно, другая злючка, и все до одной – рожи, с души воротит.

Клавдий (перебивая). Но мне ведь одна только нужна.

Квашнева. Подожди, знаю, что не десять, не турок… Ну вот, расстроилась я. Вернулась домой, позвала дочь и ну разглядывать, как стеклышко.

Клавдий. Что это вы, Марья Уваровна, фу!

Квашнева. А ты не стыдись, дело житейское; жену брать – не поросенка купить. Чем ждать да искать – вот твоя невеста. (Показывает на столовую, где Сонечки нет.) Соня, Сонюшка, иди сюда!..

Клавдий. Постойте, подождите, сейчас… (Оглянулся на дверь, кашлянул, махнул платком.)

Дверь приотворилась, вбежал Нил, крикнул неестественным голосом.

Нил. Те… те… лята по ягоду пошли!

Клавдий (поспешно встав). Ах, телята, телята…

Неловкое молчание. Квашнева глядит на обоих.

Квашнева. Вот как. На французские фокусы пустился. Ну, хорошо, и я тебя фокусами. (Подходит к Нилу.) А ты знаешь ли, перед кем стоишь, поросенок? Вот, чтобы знал, чтобы помнил. Вон! (Бьет его по щеке и выталкивает за дверь. Возвращается к Клавдию.) У тебя, видно, ягоды по осени поспевают. Благодарю, заплатил за материнскую заботу. Ожидала от тебя всего, а хитрости не ждала.

Клавдий. Извините меня…

Квашнева. А ты слышал, что поговаривают – будто старуха Квашнева на богатство польстилась и дочь свою продает Клавдию Петровичу за деньги, а он, мол, отказывает.

Клавдий. Неправда, какой ужас.

Квашнева. Говорят, в холостой дом девицу возить не полагается, а Квашнева, мол, возит. Ку, откажись, выгони нас…

Клавдий. Ладно уж, ладно.

Квашнева. Нет, не ладно. Как ты думаешь – дитя свое родное запереть в твоем дому на мученье с этаким тюфяком, чтобы она без счастья увяла, – мне это приятно? Может быть, я долг свой выполняю, дочку мою, как в могилу, под венец веду – об этом думал ты, черствый?

Клавдий. Я виноват во всем, поступайте как хотите.

Квашнева. Нет, сударь, так не говорят, ты проси, умоляй меня, в ногах валяйся, может быть, теперь я нипочем не соглашусь.

Клавдий. Марья Уваровна, подождите, вы все сразу и много, я уж и так перепутался… А поверьте мне – я своими чувствами пожертвую. Я живу во сне и любовь моя сонная к девице несуществующей – гляжу с детства на ее портрет и мечтаю. Ну и что же – помечтал и довольно…

Квашнева. Так, так…

Клавдий. Настоящая жизнь грубая, не нравится мне она, но я признаю – моя обязанность жить как все… Страшно это, конечно, поэтому я так долго и колебался; я готов сделать предложение вашей дочери…

Квашнева. Вот!

Клавдий. Но ведь не обо мне идет речь, я откажусь от фантазий и все, но Сонечкино счастье разбить не волен.

Квашнева. Ложь, наболтали тебе…

Клавдий. Нет, правда… Сонечка любит Артамона, и он любит Сонечку, хорошо, по-мужски.

Квашнева. Слава богу, договорились. С этого бы начать надо. В том-то и дело, друг мой; Софье, не скрою, нравится Артамон, но больше оттого, что она была оскорблена твоим невниманием. А твой Артамон – знаешь, что выкинул сегодня в лесу? – диву я далась… Наехали мы на девицу какую-то, зацепились, вылезли. Расспрашиваю, откуда, кто такая (подмигнув) – страховой агент… понимаешь? И только на минутку отвернулась. Хвать – Артамон тут как тут… Оказывается, он эту агентшу давно знает; гляжу, уж целуются, да как – взасос.

Клавдий. Как же это он? может быть, случайно поцеловались?

Квашнева. Целуются-то очень даже не случайно; Артамошка так и завился около нее, и все… Ниночка… Ниночка.

Клавдий. Что?

Квашнева. Ниной ее зовут…

Клавдий. Ах, да… Куда же вы ее дели?

Квашнева. В конторе чай пьет.

Молчание.

Ну, вывертывайся, что же ты молчишь!

Клавдий. Делайте как нужно, я не противлюсь.

Квашнева (обнимая его). Вот так-то давно надо было… Вот и конец моей маете… Глупый ты, глупый, жену-то какую тебе приберегла, вон идет, погляди, полюбуйся!

Клавдий (не смотрит в окно). Видал уж, видал…

Квашнева. Ты другим глазом погляди. За сирень зашла, сейчас выйдет… Ох, да это не она…

Клавдий (взглянув в окно). Кто это? Кто она?

Квашнева. Приезжая, та самая…

Клавдий (в страшном волнении). Что это… что это… что это…

Квашнева. Ты, отец мой, спятил…

Клавдий (кидается к окну). Ушла…

Квашнева. Ты про кого?

Клавдий. Нина!..

Квашнева. Откуда ты ее знаешь?

Клавдий. Господи боже мой! Ущипните меня, Марья Уваровна…

Квашнева. Да чего ты увидал? Уж не черти ли тебе представляются. (Глядит в окно.)

Клавдий. Точно с портрета сошла.

Квашнева. А, вот о чем: действительно, и я заметила – очень похожа. Эта девица, милый (подмигнув), холостой страховкой занимается…

Клавдий. Чем? Что?

Квашнева. Потом объясню. (Берет его под руку.) Пойдем закусывать, все животики подвело.

Клавдий. Не тащите меня, я успокоюсь.

Квашнева. Ну, посиди, я невесту пошлю. (Уходит, кличет Соню.)

Клавдий. Что я наделал… Господи, что же это… Сон? Какой страховкой? При чем Артамон? Ну, проснись, проснись, проснись. Какое сходство? Наверно и не похожа совсем.

Входит Сонечка.

Сонечка. Идемте завтракать… Мама велела… Клавдий. Ах, это вы…

Сонечка. Не узнали? Идемте, все равно уж… Клавдий. Да, да, надо присесть, присядем. (Садится.)

Сонечка отвернулась.

Квашнева (появляясь на лестнице). Что за голуби… рядком сидят, наговориться не могут. Умилительно!

Занавес

Действие третье

Лунная ночь. Поляна перед домом. Окна вверху освещены. С балкона лестница. Внизу прямо дверь, над ней старается Нил, отпирая замок; подле стоит Катерина с подушками и чемоданом.

Нил. Ржа керосину боится, ест он ее. Пчела дыму боится; вы, Катерина, – водки. А я людей боюсь, очень их опасаюсь… Все кого-нибудь боятся. Вот я и думаю – как лучше – со страхом жить или без него. Бояться плохо, а не бояться тоже нехорошо; кто ничего не боится, тому все равно – а кому все равно – тот отчаянный.

Катерина. Будет болтать, иди отпирай.

Нил. Вот Артамон Василич, на что бесстрашный, а от Квашневой у него паника. Ночь на дворе, а он еще не являлся. Сонечка два раза сад обошла, и путешественница наша тоже… Поди его найди, не иначе, как на деревне с девчонками…

Катерина. Ну, иди, иди.

Нил. Готово. Пожалуйте. (Отворяет дверь.)

Катерина входит во внутрь.

Поговорить досыта нельзя, а на что мне тогда язык – пить, есть я и без него попрошу.

Появляется из-за деревьев Сонечка.

Сонечка. Нил, ты никого не видел?

Нил. Сейчас должен придти, – обязательно, говорит, буду…

Сонечка. Вот странно, я никого не дожидаюсь. (Помолчав.) Где мама?

Нил. С Клавдием Петровичем в кабинете, документы просматривают. Сырость большая в саду: я сбегаю шаль принесу.

Сонечка. Не надо. (Идет.) Все-таки, если кто-нибудь придет… я буду сидеть в липовой аллее… (Сонечка ушла.)

Нил. Ну и хлюст. За что его так любят? Усищи отрастил, она и думает, что он весь такой – шелковый.

Слева из сада появляется Нина.

Нина. Где Артамон Васильевич?

Нил. Не приходил еще, дожидаемся.

Нина. Где же он ходит?

Нил. Неизвестно. Не иначе, как на деревне задержался.

Нина. Когда явится, скажи, чтобы не трудился меня разыскивать. (Уходит.)

Нил. Может, в липовой аллее подождете?

Нина. Что? Где эта липовая аллея?

Нил. Сейчас направо первая, так прямиком и дойдете. Барышня! – а постелить приказано вам здесь, и чемодан принесен.

Нина ушла. Катерина выходит.

Катерина. В помещении дух очень тяжелый.

Нил. Не проветривали, вот грибком и поросло. Что же теперь будет, Катерина Ивановна?

Катерина. Что, Нил, что еще будет?

Нил. За ужином шампанское пили, поздравляли жениха с невестой, обкрутили, значит. А жених-то, как на поминках, – туча тучей. Невеста куска не проглотила, – шмыг в сад к полюбовнику; а эта путешественница – увидите, Катерина Ивановна, – подожжет она дом, до чего зла… То ей Клавдия Петровича подавай, то Артамона, никого добиться не может; и глаза у нее такие неприятные, как у кота лесного…

Катерина. Ох, Нил, а мне все равно… Подкосились резвые мои ноги. Беда подошла.

Нил. Да неужто, Катерина Ивановна?

Катерина. Скрутило нутро, подвалило под грудь – и все слышу, будто из бутылки жидкость льется.

Нил. Да уж, никак, вы согрешить успели?

Катерина. Огорчилась я, Нил, за нашего голубя, голубчика Клавдия Петровича, выпила стакан за его здоровье. Отлегло!

Нил. Батюшки светы!

Катерина. Теперь воздержусь, но не дай бог, Нил, еще огорчиться… (Садится па ступеньки.)

Нил. Чего уселись? Доведете вы меня, Катерина Ивановна, до полнейшего отчаяния! весь страх потеряю.

Катерина. Сижу – значит, велено. Ох, не начинай ты гнилых разговоров…

Нил. Это вы гниль разводите, Катерина Ивановна, а я вам опять повторяю: вы женщина ветхого происхождения, я же хоть и в соку, но на вас решительно никакой охоты жениться не имею. Напрасно только пугаете.

Катерина (тихо). Подлый!

Молчание.

Нил (визгливо). Если вы меня коснетесь, я в лес убегу.

Молчание. Сзади подкрадывается А р т а м о н, хватает Нила.

Ай, ай, ай!

Артамон. Передал? Сказал?

Нил. Чего вам нужно? Все я передал, ходят они обе, ждут… срам один.

Артамон. Ждут! Вот неприятность… А я в деревне задержался. Где же они?

Нил. Обе в липовой аллее, вместе дожидаются… По одному ведь делу…

Артамонов отчаянии). Что ты наделал! Где у тебя голова? (Засмеялся. Трясет Нила.) Ты нарочно их свел?.. Я тебя доконаю… (Бросил Нила, побежал.)

Нил. Действительно, он меня доконает.

Катерина (тихо). Нил.

Нил. «Я тебя доконаю»… Доведете вы меня до поступков – все раскрою!.. И вас обличу, Катерина Ивановна, вы портрет спрятали.

Катерина (тихо). Нил!

Нил. Нет у меня никакой жалости.

Катерина. А мне, хоть в воду, все равно, Нил!

Нил. Ну, воды-то вы боитесь, впрочем…

Катерина. Увидишь… Жалко будет, Нил… Так жалко… Ни за что погубил женщину… Неужто тебе генеральшу надо? А я, может быть, сама благородного происхождения… Вглядись в меня, Нил, ведь в личике у меня сходность есть кое с кем.

Нил. Тьфу! Катерина Ивановна, нашли чем хвалиться… Происхождение ваше ни что другое – барское озорство, и этим вы до крайности отвратительны… А насчет портрета действительно отвиливаете… Я на вашем месте сидел бы да каялся…

Катерина. Погоди у меня, я тебе штуку подстрою… Рот разинешь…

Нил. Это вам голову оторвут, а вы и рот разинете…

Со стороны обратной, куда убежал Артамон, выходят: Сонечка и Нина.

Нина. И слушать не хочу.

Сонечка. Клянусь – между нами еще ничего такого не было.

Нина. Не хочу, повторяю вам, какая мерзость.

Сонечка. Вот и кричите на меня. Нина Александровна, я так влюбилась.

Нина. Мне-то это зачем знать?

Сонечка. Помогите мне.

Нина (вдруг мягко). Нет, не помогу вам в этом деле.

Сонечка. По крайней мере не говорите ничего ни маме, ни Клавдию Петровичу.

Нина (помолчав, резко). Не знаю, может быть и скажу. (Пошла к двери.)

Нил (Нине). Барышня, Артамон Василич пришли, вас очень ищут.

Нина. Что? А вас кто просил путаться?

Нил (отступая). Да, господи, я насчет общего дела стараюсь.

Нина. Думаете – я женщина – надо мной можно издеваться, я и сдачи дам, поняли?

Нил. Еще бы не понять, – Артамон Василич, тот прямо за воротник ухватил.

Нина затворилась.

Пронесло тучу мороком… А спросить? действительно, для чего Нил Перегноев запутался в этой канители…

Сонечка. Нил, мама не выходила еще из кабинета?

Нил. Не должно…

Сонечка. Что? Не слышу, подойди ближе.

Нил подходит.

Ты что сказал этой… противной? Нил (шепчет). Пришел, дожидается. Сонечка (вспыхнув). Какие пустяки говоришь. Почему же его не видно? Поди проводи меня до пруда.

Уходят. На балконе появляются Квашнева и Клавдий.

Квашнева. Духота у тебя в кабинете, а здесь дышать можно.

Клавдий. В саду воздух всегда легкий.

Квашнева. Утром подпиши страховой лист… а к вечеру надо гостей позвать… Чай, уж полночь: спать чего-то захотела… Где же Софья?.. Софья!.. Софьюшка!

Клавдий. Не зовите, пускай погуляет… Вы подите, а я за ней пошлю Нила, он разыщет.

Квашнева. Нил, конечно, разыщет. Клавдий Петрович, скажи мне по душе, какой у тебя гвоздь в голове засел?.. Ведь ты ничуть не рад… Другой бы жених, задрав хвост, как теленок, за каждым кустом целовался, одних бы глупостей этих натворил целый короб!

Клавдий. Идите спать, Марья Уваровна…

Квашнева. Ох, Клавдий, я все понимаю…

Клавдий (с испугом). Что? Нет, вы не знаете… Пожалуйста, идите спать…

Квашнева (молчит. Отошла). Завтра за Вадим Вадимычем Таракановым пошлю, вот он тебя вразумит.

Клавдий. Вы не сделаете этого…

Квашнева. Нет, пошлю, опомнись, Клавдий, пока не поздно.

Клавдий провожает ее, тотчас возвращается.

Катерина. Сокрушил ты меня, сокрушитель. Зачем такие подлые на свете живут. Хоть бы дождик пошел. Днем одно светит, а ночью другое – хоть бы кто меня в столб обратил…

Клавдий (поспешно сходит с лестницы, но внизу натыкается на Катерину). Ах, как я испугался!

Катерина. Это я, батюшка, глупая женщина.

Клавдий. Что сидишь, ведь поздно… Иди спать.

Катерина. Велено мне, батюшка; теща приказала, сиди, мол, до самого света, пока вы спать не ляжете…

Клавдий. Вот еще новости… Для чего же меня караулить?

Катерина. Уж этого не знаю… Думается мне, родной, в этакую ночь, когда светит и светит – надо бы мужчин в одну комнату запереть, а женщин в другую – а ключи отдать бесчувственному какому, вроде Нилки… Очень это я понимаю.

Клавдий. Нет, Катерина, я не такой… Хотя неправда… Кажется мне вот, что весь сад живет в такую ночь… Приезжая барышня, она здесь, кажется, спит?

Катерина. Здесь-то здесь, милый, только вам не полагается о посторонней дамочке думать – своя завелась…

Клавдий. Конечно… Дело уж сделано. Ах, Катерина, я конечно, не стою Сонечки, но все-таки она чужая…

Катерина. Сроднитесь, муж да жена на одной полочке. Вам страшно, а девке-то каково?

Клавдий. Никому не говори – не такую надо мне жену…

Катерина. Действительно, чересчур легка… Ну, покормите, потолстеет. Гуся и того раскормить можно, а уж я постараюсь. Приезжая-то повиднее…

Клавдий. А ты видела ее, разговаривала?

Катерина. В чемодане у нее две рубашки, юбчонка и полдюжины платков, больше ничего не нашла – бедная она, нищая…

Клавдий. А говорила?., о чем?

Катерина. Говорить не говорила, а вот когда спать она ложилась – я посмотрела в щель…

Клавдий. Разве можно подглядывать.

Катерина. А на случай, может, она какая кривобокая… А у нее бочки, сударь мой, как яблочки.

Клавдий (затыкает уши). И слушать тебя не хочу… Ты всегда неприличное…

Катерина. Совестливый… Мы, женщины, на том и стоим, чтобы пряменькая была…

Клавдий. Лицо какое?

Катерина. Лицо аккуратное…

Клавдий. А волосы?

Катерина. Волосы рыжеватенькие, черные… сокол, тебе-то на что?..

Клавдий. Я просто так… (Ходит по площадке.)

Слушай, будто птица вспорхнула… Или это приезжая во сне. Может быть, ей сон плохой снится? Или ты низко подушки постелила? А кваску поставила? Взглянуть бы надо, ведь – гостья… Нехорошо гостем дурно принимать… Так и есть: у нее свеча горит… (Приближается к двери.) Подсматривать очень дурно, ты никогда этого, Катерина, не делай… Вдруг взглянешь, а оттуда на тебя глаз глядит… А вдруг, я говорю, какое несчастье… Я, как хозяин, должен… Это уж прямо вежливость… (Наклоняется, глядит в щель.) Ах!

Катерина (хватает Клавдия, уводит от двери к лестнице). Стыд, бесстыдники!.. Идите, идите наверх… Вот завтра теще все доложу… К девице подглядывает!.. А может, она как раз блох ищет.

Клавдий. Иду, иду, не кричи… Не толкайся, что ты так больно толкаешься…

Катерина. Еще больнее толкну!

Клавдий ушел. Катерина сходит вниз. В кустах появляется Н и л.

Нил, а Нил, что скажу-то…

Нил. Всенародно объявляю, с вами в одном доме спать не лягу, ни за что! (Идет.)

Катерина (спешит за ним). Не беги, постой, Нил! где ты меня такую нашел… (Убегает за ним.)

Сонечка (появляется из сада). Кажется, яснее ясного – пожалуйста, не ходите за мной…

Артамон (вслед за ней). Клянусь тебе нашим чувством, она, разумеется, влюблена, но я один раз пошутил только, кажется поцеловал…

Сонечка. Ах, вот как, поцеловал? Продолжайте, это очень забавно.

Артамон. Я люблю тебя, я жить без тебя не могу… Милая, клянусь!.. Я виноват перед тобой… Ведь то было слишком давно…

Сонечка. Ах, сегодня…

Артамон. Ничего сегодня не было… Последний раз, два года назад, мы встретились в Москве в Царицынском парке, она ревела, навязывалась мне, но я оказался непреклонным… Я всегда мечтал, что встречу такую, как ты… очаровательную…

Н и н а во время этого разговора приотворяет дверь, смотрит и слушает.

Я отогнал ее, как надоедливую муху. И вдруг сегодня в лесу неожиданно встречаемся. Она вспоминает такую же осень в Царицыне, чуть не плачет, расстраивается – и хлоп мне на шею… Что я поделаю – оттолкнуть, расхохотаться?.. Я растерялся, нечаянно наши губы прикоснулись… Мне почудилось, что это твои поцелуи… Она говорит – приходи вечером в сад; я отвечаю – хорошо, приду… Нарочно удираю в деревню и опаздываю, уверенный, что эта курица, наконец, поймет… Сжалься, Соня!

Сонечка. Ах, если бы все это было так…

Артамон. Подумай – завтра обручение, потом свадьба, нам совсем нет времени… еще ссориться…

Сонечка. Она так ждала тебя – обозлилась… Наговорила мне дерзостей… Удивляюсь, как такие могут нравиться мужчинам…

Артамон. Она уверена, что в нее можно влюбиться сразу, а все над ней смеются…

Сонечка. Все-таки я тебе не верю…

Артамон. Милая крошка… Я твой на всю жизнь… Ты пойми – Марья Уваровна выдаст тебя за кого угодно, только не за меня – это вопрос решенный… Клавдий же Петрович даже не знает, блондинка ты или брюнетка…

Оба смеются.

Он нам не помешает; даже приятней и любить и немножко обманывать…

Сонечка. А вдруг он мне понравится…

Артамон. Никогда… Ах, вот что… Вы бы раньше мне это сказали…

Сонечка. Милый, не сердись, я нарочно…

Артамон. Об этом не говорят нарочно. Вы меня обманываете…

Сонечка. Ведь это я на тебя обиделась. Это ты должен прощения просить… Душка…

Артамон. Вы ему тоже говорите – душка…

Сонечка. Честное слово, еще ни разу… Фу, глаза какие – гвоздиками… Перестань… Вот тебе щечка…

Артамон. Мне щечки мало…

Сонечка. Вот тебе губы. (Целует.)

Артамон. Радость моя… Я с ума сойду…

Сонечка. Что ты, что ты…

Артамон обнимает ее. Нина выбегает из двери, не в силах удержать крика. Наверху раскрывается окно, выглядывает Квашнева, видит окаменевших от страха влюбленных.

Нина. Лжет, лжет, лжет…

Квашнева. Влопались! Пропала моя голова! (Скрывается.)

Влюбленные разбежались в разные стороны.

Клавдий (входя). Что случилось? Нина, Нина! Нина. Он лжет, уведите меня, спрячьте меня…

(Рыдает.)

Клавдий (обхватывает ее, ведет на лестницу). Не волнуйтесь, не плачьте… пойдемте… пойдемте…

Когда они взошли на балкон, из дома ворвалась Квашнева.

Квашнева. Оставь эту гадину! Это она все намутила… Клянусь тебе, Клавдий! Софья его в темноте за тебя приняла… Тебе говорят – эта последняя дрянь, она всему причиной…

Клавдий. Не трогайте, не хватайте руками…

Квашнева (Нине). А ты, змея, на чужого жениха не лезь. Вон отсюда сию минуту… вон на конюшню… Я тебя на водовозной бочке велю увезти…

Нина. Не трогайте меня!

Клавдий (Квашневой). Ах, вы… что вы… (Поднимает руку.)

Квашнева. Батюшки!.. Убивец!..

Клавдий. Вот я вас всех…

Квашнева (попятилась и побежала с лестницы). Народ! убили… (Бежит в кусты.) Ай, ай!

Клавдий. Они меня довели… Простите меня… Для вас что-нибудь невозможное сделать хочется… Оттого так раскричался…

Нина. Я плохо поступила…

Клавдий. Все хорошо… это они… я им еще выговорю. Пойдемте в кабинет… Там никто не тронет…

Уходят.

Нил (выбегает из-за кустов). Вот, выкуси! Так я тебе и попался… Откуда у нее прыть взялась… По аршину сигает, проклятая, и при этом так смеется – мороз меня продрал.

Из кустов ворочается Квашнева.

Нет, нет, Катерина Ивановна, лучше не подходите, у меня кирпич!

Квашнева (выходит). Батюшки мои, что делать… Нил…

Нил. Что случилось, Марья Уваровна?

Квашнева. Клавдий Петрович спятил… беги на конюшню, да пошли трех верховых… Сейчас записки напишу… Первым долгом, послать к Вадиму Вадимычу Тараканову. Потом за дядьями – за Носакиным и Кобелевым… беги, беги…

Нил. Позвольте, доведу!..

Квашнева. Оставь, не пойду я в дом, – боюсь, убьет.

Нил уходит.

Я на тебя, изверг, нажалуюсь. Мошенник, по кустам, как солдат, бегает. Да что же это за дети пошли!

Занавес

Действие четвертое

Позднее утро. Обстановка второго акта. Все шторы спущены; в столовой светло, кипит самовар. За столом сидит Квашнева, пьет чай; рядом с ней Сонечка. Нил протирает чашки.

Квашнева. Так и не спал?

Нил. Всю ночь не спал, на ларе сидел около кабинета.

Квашнева. Значит, шельма в кабинете дрыхнет.

Нил. Да.

Квашнева. Фу, чай какой у вас противный.

Нил. Не знаю, чем противный у нас чай.

Квашнева. Верховые давно вернулись?

Нил. Часа два, как вернулись.

Квашнева. Что же Тараканов сказал верховому?

Нил. Сказал, что к обеду приедет; скоро быть должен.

Квашнева. А дядья что сказали?

Нил. Да ведь я вам уж докладывал.

Квашнева. И двадцать раз спрошу – двадцать раз ответишь.

Нил. Не угодно ли котлет холодненьких; горячего не варили, Катерина совсем плоха…

Квашнева. Давай попробуем котлет… (Пробует.) Противно, не хочу… Живописец скоро придет?

Нил. Живописец на кухне дожидается.

Квашнева. Так беги позови его.

Нил уходит.

А ты чего уткнулась, подними голову, рёва-корова. Сонечка (поднимает голову). Уедемте отсюда, мамаша.

Квашнева. Я тебя непременно отколочу, пока ты еще не барыня… (Идет в залу, поднимает штору.) Молчи лучше, что прикажу, то и сделаешь…

Сонечка заплакала.

Перестань реветь, сейчас тебя живописец писать будет (Из-за шкафа вытаскивает портрет.) Действительно, с этой шельмой большое сходство. (Соне.) Покажи-ка нос. Ну откуда у тебя такой нос противный… Кажется, у нас в роду все носы были как носы, а у тебя – кверху… Уж не в дедушку ли Африкана пошла… Он раз по комоду носом проехался, так всегда и жил с изъяном… Поди сюда, сядь…

Сонечка идет, садится у окна.

Слушай… Вы сколько раз поцеловались?

Сонечка. Мама!..

Квашнева. Отвечай! Мне нужно, коли спрашиваю.

Сонечка. Несколько раз, не помню…

Квашнева. А говорили громко или тихо?

Сонечка. Тихонько, да…

Квашнева. Ну, значит, он и половину не слышал… Только бы шельма ему всего не рассказала. Я дело поверну умно.

С подносом входит Нил.

Нил. Пришел живописец… Квашнева. Подавай его сюда…

Живописец входит из столовой в залу и кланяется.

Квашнева. Ты кто такой?

Живописец. Дворянин.

Квашнева. Ах, несчастный! До петухов напились, я чай…

Живописец. Это вас решительно не касается.

Квашнева. А вы, может, совсем не живописец?

Живописец. Любимый ученик Маковского…

Квашнева. Кого? Ну, да мне все равно… мазать-то умеете?

Живописец. Учитель всегда говорил – ты, брат, талантище!

Квашнева. Так и сказал?

Живописец. Да, так и сказал. В тебе, говорит, в одном, братец, гордость наша, надежда. Силища. Нутро…

Квашнева. Как же вам не стыдно довести себя до такого безобразного вида?

Живописец. Изучение бытового жанра привело меня в настоящий вид. Послан Константином Маковским изучать быт, так сказать, на лоно. Пылкость натуры и художественный темперамент дозволил мне проникнуть в суть жанра глубже других… изучаю самое нутро…

Квашнева. Мы, батюшка, не виноваты, не рычите басом.

Живописец. Вы толпа, вы требуете от артиста красивых ботинок, а до искусства какое вам дело!

Квашнева. Не требую, я с просьбой…

Живописец. Ну, это дело другое, – просите…

Квашнева. Вот портрет… (Показывает.)

Живописец. Кисть недурна; помыть, что ли, надо, или копию?

Квашнева. Вот моя дочь…

Сонечка. Здравствуйте…

Живописец. Сударыня, извиняюсь! Проклятая рассеянность; ведь хотел надеть фрак и забыл; однажды я вот так же в общество пришел, извините, совсем раздет…

Квашнева. Ну, ладно, глядите сюда. Устроить надо так, чтобы портрет остался таким же самым, но сделался похож на мою дочь. Можете исхитриться?

Живописец. Носы не те.

Квашнева. Кабы не носы, не позвала бы. А вы уж как-нибудь устройте, на то, сударь, и художеству учились. Заплачу.

Живописец. Деньги, ха-ха… Пожалуй, можно запустить тень под носом… (Соне.) Повернитесь-ка. Сделаю; через месяц.

Квашнева. Ах, мошенник, – виновата, простите… Нам сегодня понадобится, через час.

Живописец. А искусство?

Квашнева. Какое там искусство. Мой Ванюшка, пастух, в два дня целый забор выкрасил вохрой. Идите, а то ведь я добра, добра, да и рассержусь.

Живописец. Маляр!

Уходит с Сонечкой, унося портрет.

Квашнева. Нил!

Нил появляется на лестнице.

Позови Артамона Васильевича…

Нил уходит.

Ну, Клавдий Петрович, побушевал, теперь будет; шелковым станешь, как угодно согну.

Входит А р т а м о н.

Ну?

Артамон разводит руками.

Квашнева (встает и угрожающе приближается к Артамону, который пятится). Ну?

Артамон. Ничего. Виноват.

Квашнева. Нил, принеси чернил и бумаги. Садись. (Показывает па стул.)

Артамон садится.

Пиши: «Обожаемая Нина».

Артамон. Как?

Квашнева. Пиши, что говорят… Хуже будет…

Артамон. Марья Уваровна, я дворянин, я человек свободный, я не позволю издеваться… Вы меня с кучерами по саду ловите; я домой поеду…

Квашнева. Пиши: «Если ты можешь, прости меня…» Дома тебе жрать нечего, я знаю… «Я терплю глубочайшие страдания». Глубочайшие зачеркни. «Мой поступок не имеет названия, он подлый…»

Артамон. Может, это не писать?

Квашнева. «Он подлый и гнусный, но все же я люблю одну тебя».

Артамон. «Люблю одну тебя». Квашнева. «Я молод и глуп». Артамон. Так… В правую дверь стучат; слышны шаги и голос Клавдия.

Квашнева. Собирай, собирай бумагу, внизу допишем… (Хватает Артамона за рукав, тянет к столовой.) Скорее ты поворачивайся, все дело погубишь.

Они уходят через столовую. Клавдий высовывает голову.

Клавдий. Нил! Где ты? Нил, отчего тебя не дозовешься? Иди! (Клавдий идет в столовую.) Нил, куда же ты провалился?

Голос Нила. Иду-с! (Нил появляется.) Клавдий. Подай мне таз, кувшин и полотенце.

Нил уходит. Клавдий сходит в залу.

Проснулась, попросила воды… В кувшин необходимо налить розового масла, так делается. Вот только у нас нет ничего. Я всегда говорил – необходимо делать запасы… (Поднимает еще штору.) Изумительное утро. А ведь, пожалуй, поздно. (Глядит на стенные часы.) Полдень. Как она хорошо заспалась… Как вообще все хорошо…

Входит Нил с тазом и пр.

Нил. В кабинет отнести?

Клавдий. Я сам отнесу, не ходи за мной. (В дверях.) Ну что, ты рад?

Нил. Радуюсь, Клавдий Петрович!

Клавдий. То-то! (Уходит.)

Нил. Пустяки одни… Ерунда, какой еще никогда не было. Ведь это прямо сражение. А кому попадет? Кто со страху и нашим и вашим – Нилу.

Клавдий (возвращается). Отворила дверь, просунула ручки и взяла. Я спросил: хотите чаю? – ответила – пожалуйста! грустно так. Ничего, я все устрою. (Задумался.) А что Марья Уваровна?

Нил. Марья Уваровна действует.

Клавдий. Ей все объясню… Знаешь, Нил, я ночь не спал – и теперь еще многое точно туманом подернуто – ужасно приятно: главное – страшная радость… Так и подмывает рассмеяться. (Смеется.) Ты меня не разочаровывай, пожалуйста. Чай-то, чай надо приготовить. Вот здесь. (Ставит столик у окна, накрывает.) Принеси две чашки получше. Только подумай, я всегда здесь один сидел, мечтал об ней, и вдруг сидим вдвоем, пьем чай, друг на дружку смотрим… Это гораздо лучше снов. Эту ночь я прямо уснуть боялся, чтобы опять не увидать себя одиноким.

Нил (вздыхает). Клавдий Петрович!

Клавдий. Нет, нет, замолчи, не омрачай… (Прислушивается.) Идет, кажется, ты слышишь, как платье шумит? Уйди, уйди…

Нил уходит. Клавдий подбегает к двери, растворяет, входит Нина.

С добрым утром…

Нина. Я заспалась, извините меня.

Клавдий. Спите на здоровье… Я люблю, когда спят. Сюда, сюда. (Показывает на столик, бежит в столовую за чаем.) Вот, смотрите, какие хорошенькие чашки…

Нина. В самом деле хорошенькие.

Клавдий. Чаю вам налью. Я люблю, когда спят, потому что во сне живется лучше. Если сон плохой – я помню, что это сон, а если хороший – приятно. Правда, чай хорошо пахнет? Можно сесть?

Нина. Боже мой, почему вы такой странный?

Клавдий (садится, глядит на Нину). Вот дождался вас; удивительно…

Нина. Вы меня где-нибудь видели?

Клавдий. Еще бы…

Нина. В Москве я часто бывала в театре и на концертах…

Клавдий. Как странно – вы жили, ходили в театр, а я не знал, думал, что одинок; не стоит теперь об этом.

Нина. Может быть, в поезде?.. У меня очень плохая память.

Клавдий. В каком поезде? Какое у вас пятнышко на губе: Нина Александровна, не очень сердитесь, я, бывало, закрою глаза и сейчас увижу это пятнышко, потом и весь рот, серьезный, ласковый, и лицо все чудесное… Уткнусь, бывало, и лежу, красный…

Нина. Где мы встречались?

Клавдий. Нигде… Вот жалко, пропал портрет… (Оглядывается.)

Нина. Ах, вот вы о чем, понимаю…

Клавдий. Бог с ним, теперь не нужно. Правда? У нас в доме много портретов – посмотрите, все такие рожи, и между ними был один – чудесный, как вы сейчас. Я по целым часам глядел на него.

Нина. Он был похож на меня, странно…

Клавдий. Я видел его во сне, разговаривал с ним и, наконец, поверил – настанет время и та, что была написана, о ком я думал, придет живая… Но вот портрет пропал, я страшно взволновался, и вы пришли. (Встает и ходит.) Я ждал тридцать лет… Нина. Ах вы бедный!

В столовой голоса Квашневой и Нила.

Клавдий. Нет, я не бедный!.. (Вздрогнул.) Нельзя, нельзя! (Бежит к лестнице.) Нил! Нил!

Нил появляется.

Никого не сметь пускать… Кто здесь хозяин?

Нил. Я и то не пускаю… Вот барышне письмо передать приказали. (Подает письмо.)

Клавдий. От кого? Какое письмо?

Нил. Не могу знать, Марья Уваровна передала… Чистое наказание. (Уходит.)

Клавдий (дает письмо Нине). Прочтите.

Нина (видит почерк на конверте и бросает письмо на стол). Ах, все тоже… Клавдий Петрович, дайте мне экипаж, я должна ехать…

Клавдий. Куда?

Нина. Я хотела застраховать ваше имение… Вам это необходимо, а мне было бы очень выгодно… Но из-за меня столько неприятностей… здесь… очень тяжело еще по некоторой причине… Я поеду… А как-нибудь через месяц, вы обещаетесь, и застрахуете. Хорошо?

Клавдий. Путается чего-то у меня… Вот что – я махну платком, если воробьи улетят с куста – значит, это не сон. (Машет в окно.) Кш… Правда… Нина! Я не могу отпустить вас… Скажите: для чего вам нужно ехать?

Нина. Мне кажется, вы действительно – честный, очень чистый, но ужасный чудак…

Клавдий. Все равно.

Нина. А я могла бы понять по-другому ваши поступки…

Клавдий. По-какому по-другому?.. Что вы подумали? Боже мой. Вы не мое воображение. Вы сами по себе, вы думаете по-своему – живете самостоятельно, вы чужая…

Нина. Слава богу, наконец поняли…

Клавдий. Кем вы были прежде? Намекните только, остальное постараюсь представить.

Нина. Зачем? вам – неинтересно.

Клавдий. Но я прошу вас…

Нина. И рассказывать-то не о чем… Родилась в Москве, фамилия моя Степанова… С девятнадцати лет сама зарабатываю хлеб, очень глупым и невыгодным способом, который почему-то называется честной работой… Два раза болела тифом… А сколько раз влюблена была – не помню…

Клавдий. Влюблена?

Нина. Теперь, конечно, и не влюбленность, а злость к вам, мужчинам… Еще лет десять проживу, потом решительно стану никому не нужной… Я вас, мужчин, и не виню; женщина по-другому устроена: в известное время хочется и дома и детей…

Клавдий. Какое несчастье, какое ужасное несчастье…

Нина. Вот видите, Клавдий Петрович, невеста у вас хорошенькая; право же, не следует ухаживать за посторонней женщиной, хотя бы и с очень смутными намерениями… Помиритесь с Квашневой, простите вашу невесту… Она мало виновата, приберите к рукам вашу фантазию, расстроенное воображение… а я уеду…

Клавдий. Трудно все понять; но будто завеса упала: у меня хватит силы, уж чувствую… Скажите, кого любили?

Нина. Право же, не стоит, нелюбопытно…

Клавдий. За руку его держали?

Нина. Держала, я думаю, не помню…

Клавдий. И целовали?

Нина (резко). Да, и целовала…

Клавдий. Он не умер от этого?

Нина (засмеялась так же резко). Он-то перенес отлично…

Клавдий. Кто он?

Нина. Боже мой, их много было…

Клавдий. Главный?

Нина. Артамон Васильевич Красновский.

Клавдий. А…

Нина. Довольны? Что еще нужно? спросите?.. Может, подробности нужны?

Клавдий. Подождите, Нина Александровна, я пойму, я многое могу понять… Я к страданию привык. Мне тяжело оттого, что я думал – вы без прошлого… Но от этого вы станете еще милей мне… Теперь я будто касаюсь вас сердцем. Я никого еще не любил, никого не целовал… Это грешно… Нина! (Подходит к ней, опускается на ковер.) Я не оскорбить вас хочу, а милости жду, не отталкивайте; если очень противен – закройте глаза; все для вас, все ваше, вы краешком только подумайте обо мне, сердце у вас доброе, нежное, женское… (Кладет ей голову на колени.) Люблю… вас…

Нина (вставая и осторожно отстраняя Клавдия). Я верю, верю… (Берет письмо.) А вот вам другое признание… (Разрывает конверт, читает. Дает Клавдию.) Прочтите…

Клавдий (читает). Просит прощения, умоляет опять придти на свидание в сад… Нельзя любить сразу двух. Это ложь…

Нина. Да, ложь…

Клавдий. Он оскорбил вас, он обидел жестоко… Он негодяй… Я его уничтожу…

Нина. Поняли наконец?

Клавдий. Нина, а вы?

Нина. Влюблена, конечно… обидчик мой, а люблю, странно?

Клавдий. Странно очень; что же будет… Пойдете?

Нина. Захочется в подлости выкупаться – пойду… А может быть, не пойду… Характер испорченный у меня. И вам, Клавдий Петрович, нехорошо за мной ухаживать. Вы чистый, невинный, мечтатель, высокой души…

Клавдий. Не слушаю, я не слушаю.

Нина. От комплиментов краснеете, жизнь у вас особенная. И жену вам нужно особенную, такую же, без прошлого.

Клавдий. Нет, нет.

Нина. А я измученная, с ущемленным самолюбием, если полюблю – со зла; на свидание побегу – тоже со зла, а любовнику – сама не знаю, поцелуй подарю или пощечину – что хватит силы…

Клавдий (после молчания). Нина! Останьтесь, все равно… (Идет за ней.) Нина!

Нина. Что?

Клавдий. Не любите?

Нина. Нет…

Клавдий. Не останетесь?

Нина. Нет…

Клавдий. Не хотите подумать?

Нина. Нет.

Клавдий. Я умру тогда…

Нина. Нет… не умрете…

Голос Квашневой. Пусти меня, идол, не хватай за руки!

Голос Нила. Вы сами хватаете, я, чай, не деревянный. Барин не велел пускать.

Голос Квашневой. Тогда я и барина твоего поколочу.

Нина. Вот вам развязка. Прощайте. (Идет к двери.)

Клавдий. Нина, Нина!

Нина (остановилась в дверях). До свидания. (Ушла.)

Клавдий кинулся за ней, но дверь замкнулась.

Квашнева (врываясь через столовую). Что, дождался? Вадим Вадимыч Тараканов приехал.

Клавдий. Пропал! Пропал я совсем! (Замахал руками.)

В столовой слышны грузные шаги. Появляется Тараканов, вид у него внушительный. Клавдий в отчаянии; Квашнева кланяется вошедшему, потом руки у нее лезут в бока, и она оглядывается на Клавдия.

Тараканов (сходит вниз). Вот и я…

Квашнева. Здравствуй, родной мой, рассказать не могу, как я благодарна…

Тараканов. Чего там… Ну, ну, ты чего тут натворил?

Клавдий. Я ничего не натворил, ни в чем не виноват.

Квашнева. Как не виноват?

Тараканов. Разберу, не горячись. (Садится.) Садись, Маша… А ты постой там.

Квашнева. Я чай, умаялся, Вадим Вадимыч? Ведь двадцать пять верст по таким дорогам. Потерпи, батюшка, дело важное, один ты и судья и расправщик…

Тараканов. Ну?

Квашнева. Письмо-то мое прочел? Нарочно я все отписала, чтобы рассудил по дороге. Скажи – тяжко это?..

Тараканов. Тяжко…

Квашнева. Как пожелаешь, батюшка, сейчас ли судить или когда дядья приедут?.. Подумай…

Тараканов (думает). Капель… Квашнева. Нил, водки, скорей!

Нил появляется с подносом.

Тараканов (глядя но Нила). Отчего ты лохматый? Ни л. Меня, ваше высокородие, вот они причесали… Квашнева. За дело… Такой стал невежа… Поди вон.

Нил уходит.

Тараканов (молча поколыхался от смеха). Причесала.

Квашнева. Такие дела, такие мерзкие дела, Вадим Вадимыч! В мемуары описать, ни за что не поверят… (Повернувшись к Клавдию.) Скажи на милость, Клавдий, женщина я или нет? Хотя бы я и не женщина была – все равно, я твоя тетка… (Тараканову.) А он по мне кулаками колотил, как по барабану…

Клавдий. Неправда…

Тараканов. Где же у тебя барабан?

Квашнева. По всем местам колотил; мало ему показалось – отдал приказ – меня в комнату не пускать, ломать руки… Хорошо, что я догадалась – схватила Нилку сама – без рук бы осталась при своей рыхлости…

Клавдий. И это неверно…

Тараканов (Клавдию). Подойди! (Тараканов поднимается, наводя страх.) Сейчас, я тебя… (Ничего не сделав, садится.) Потом, отойди…

Клавдий отходит.

Квашнева. Все это, отец мой, терпимо… Одного не могу снести – вчера за ужином подали шампанское, пили за здоровье жениха и невесты, и вдруг такой пассаж… Девица-невеста в доме, а он, невзирая ни на что, эту шельму в кабинет привел…

Клавдий. Эх – вы…

Тараканов (Клавдию). Ты что… порядку не знаешь?

Клавдий. Пусть до конца говорит, потом я…

Квашнева. Видел? Ответить нечего… Уселся с этой дрянью, вот здесь чай пить, и то она, то он высунутым языком дразнят. Софьюшка до сих пор слезами ревет.

Клавдий. У вас бред, Марья Уваровна.

Квашнева. Это ты бредишь, у тебя и глаза мутные.

Тараканов. Действительно, дело серьезное… Погодите тарантить… Разберусь, подумаю… Капель!

Квашнева. Нил!

Нил (входит с подносом). Дядья приехали… (Уходит.)

Квашнева. Батюшки, где у меня Софья, – встретить некому… (Бежит к выходу.) Сейчас, сейчас! (Ушла.)

Тараканов (Клавдию). Как же ты это… сдрейфил?

Клавдий. Дядюшка, я никому не хочу зла; просто очень тяжело; жизнь вдруг стала важной и сложной, а заставляют жениться… Пожалейте меня, отпустите…

Тараканов. Я холостой и ты холостой, нехорошо… ты в роду последний, над собой права не имеешь…

Клавдий. Нет, имею…

Тараканов. А я говорю – нет…

Входят Носакин, Фока и Кобелев.

Носакин. Ну вот – ехали, ехали и доехали… (Сыну.) Фока, улыбнись Вадиму Вадимычу. Как ваш желудок?

Тараканов. С желудком швах. Что не заедешь?

Носакин. Фоку не могу ни на минуту с глаз спустить… А везти к вам опасно…

Тараканов. Привози, ничего… (Кобелеву.) Ну, а как ты?

Носакин подходит к Клавдию.

Кобелев. Я прямо с веялки, нашу управскую выписал, отлично работает… даже не успел помыться… Что – опять неприятности?

Тараканов. Клавдия и Соньку на смычок… норову много; Квашнева одна не сладит.

Кобелев. Та, та, та! Женить его, женить!.. (Наклоняется к уху.) А знаешь, из-за чего все это?

Носакин (Клавдию). Что грустен, родной? Все думаешь?

Клавдий. Все думаю.

Носакин. Счастливые не думают. А ты ценишь ли свое счастье как надо?

Клавдий. Я рад вас видеть…

Носакин. Это что за новая мода… Откуда «вы». «Ты», кажется, всегда было. Ах ты забывчивый!

Клавдий. Спасибо. Ты вникни… Я расскажу подробно… Началось это… Идем к окну… Идут. Клавдий рассказывает.

Кобелев (Тараканову). Уверяю тебя – и ко мне заезжала… Страховой агент, и препикантна…

Тараканов. Призвать надо… Погляжу. Пикантна, говоришь?

Кобелев. Из-за чего бы Клавдий на стену полез?

Тараканов. Да… Зря не полезет.

Кобелев. Приезжает ко мне под вечер, дождик страшный; я ведь на холостом положении; думал, думал – оставил ночевать – а сам глаз не могу сомкнуть. Понимаешь, в ней есть что-то такое… Вышел со свечкой в коридор, дверь у нее отворена, она спит на кровати… Ну, чтобы ты сделал? Честное слово даю – не струсил, но вернулся… ведь я грязен, mon cher,[6] как помазок, – весь день верчусь: то в амбары, то на скотный; послушал бы, как я с мужиками ругаюсь… Прибежал к себе, взялся вот так… и час проклял, когда управляющего прогнал… Ведь не брать же мне ванну среди ночи!

Тараканов. Компрометируешь сословие, возьми управляющего…

Кобелев. Ах, не расстраивай, mon cher.

Входит Квашнева, ставит портрет к стене, здоровается.

Носакин. Добрейшая Марья Уваровна, ручки, ручки, позвольте. А вот мой Фока.

Фока кланяется.

Квашнева. Какой балбес вырос.

Фока (угрожающе). Папаша!

Носакин. Молчи, терпи, Фока…

Квашнева (Кобелеву). Ну, спасибо, спасибо, приехал.

Кобелев. Прямо от веялки оторвали, матушка; не пеняй, если грязен.

Квашнева. И верно. В бороде целый ворох… Ну, все равно, поцелуемся. Что жена?

Кобелев. Телеграфирует из Парижа: «Сезон начался – вышли тысячу». А у меня хлеб не продан…

Квашнева. И нипочем не высылай. Вернется.

Кобелев. Сохрани бог…

Тараканов. Капель!..

Квашнева. Нил, водки! Господа, садитесь… Вадим Вадимыч, садитесь… Просила я вас приехать для того, чтобы рассудить меня с племянником моим, Клавдием Петровичем. Записки мои прочли, с делом ознакомились, жених перед вами, что думаете, говорите…

Носакин. Я скажу… Клавдий мне растолковал. Я вот как рассуждаю: Софьюшка – Марьи Уваровны дочь, девица отменная, и я бы за счастье почел быть ее свекором… Ведь Фока мой – поглядите на него – учиться нипочем не хочет, только дерется со всеми да грубит, силы у него неестественно много. В Симбирске, например, повыдергал на бульваре все скамейки с корнем.

Квашнева. Ты на другое сбился, Алексей Алексеевич, о Фоке не горюй, за него всякая дура пойдет…

Носакин. То-то, что не всякая, страшен очень… Как ухватит предмет тяжелый, – так душа у меня вон со страху.

Фока. Не срамите, папаша, я уйду.

Носакин. Фока, сиди, пожалуйста; я вот к чему – думает и думает Фока мой о Софьюшке; сегодня, как узнал про ее обручение – ухватил угол на крыльце, да так все и своротил на сторону. Поэтому я рассудил – Клавдий, если отказывается, имеет резон, принимая в расчет наше с Фокой счастье. Бобылями ведь живем.

Клавдий. Конечно… Не понимаю, чем я лучше Фоки? Если он так чувствительно любит, я не хочу мешать его счастью.

Квашнева. Фоку боюсь и дочь за него не отдам… Разговор кончен.

Тараканов. Резонно!

Кобелев. Действительно, Алексей Алексеевич, ты немного не на ту тему. Я только что высказал Вадиму Вадимычу мое мнение. Так. Женщина, господа, должна быть равноправна – это труизм.[7] Всеобщий конституционный строй, небывалый подъем техники, движение суфражисток…

Квашнева. Понес!

Кобелев. И цетера, и цетера…[8] все в сумме ведет к тому, чтобы женщина высоко подняла знамя своих прав.

Тараканов. Ты тово…

Носакин. Говорит, как… на прошлом собрании плакали…

Кобелев. Итак – мы имеем случай: девушка без средств, без имени, без положения, смело бросается в волны жизни. Кроме обычных препятствий, для нее возникает еще новое одно – это мужчины… Мужчина, который не верит, который подмигивает… который готов на всякий скверный анекдот…

Квашнева. Батюшки, она и его околпачила… Да ты знаешь ли, что она страхует-то?

Кобелев. Подождите, господа! Женщина – страховой агент, это сильно… При этом привлекательная, умна, молода… И вот, скучающий помещик, который не умеет сам себе изжарить яичницу, – он, встретив молодую, кипучую энергию, понятно и законно увлекается: она – откровение…

Тараканов. Не таранти…

Квашнева (Носакину на Кобелева). Как начнет говорить, так и потопит…

Носакин. Соловей…

Кобелев. С другой стороны, Марья Уваровна, вы простите меня, эта часть речи немного щекотлива…

Квашнева. Уж ври до конца.

Кобелев. Помня ваш дружеский совет о моей жене, позволяю себе быть откровенным. Господа, Сонечка еще дитя, но женщина…

Квашнева. Как женщина? Кто тебе сказал?

Кобелев. А, боже мой, я говорю о поле… И мы, господа, не знаем ее симпатий. Мы помним только, что этот брак желателен Марье Уваровне…

Квашнева. Ошельмовал! Зачем же я тебя позвала тогда?

Кобелев. Я не могу говорить, когда обостряются личные интересы… Мое резюме[9] – спросите их, они вернее сами себя рассудят. (Сел.)

Тараканов. Ты знаешь тово… неблагонадежный…

Носакин. Ни к чему свел, вот всегда так…

Клавдий. Теперь можно мне?

Квашнева. Не позволяй, Вадим Вадимыч, я теперь должна обелиться.

Тараканов. Сама позвала, не пеняй… Клавдий, скажи, да покороче…

Кобелев (Носакину). Я всегда за молодежь.

Носакин. Эх, молодежь. (На Фоку.) Вот она, молодежь, стоит – орясина!

Фока. Папаша!

Клавдий. У меня никогда не было секретов, но я молчал оттого, что жил до сегодняшнего дня как во сне. Сегодня совершилось необыкновенное – я проснулся…

Тараканов. Это я, брат, каждый день делаю.

Клавдий. Я полюбил женщину. Она отказалась от моей любви… Что будет – не знаю.

Тараканов. Отказалась – и слава богу. Значит, дело просто.

Клавдий. Это ничего не значит. Жить, как раньше, я не могу, я полюбил…

Квашнева. Объясни ему, наконец, Вадим Вадимыч…

Клавдий. Вы ее совсем не знаете, Марья Уваровна, и не вам… судить… Она необыкновенная…

Кобелев. Я говорил…

Клавдий. Ио все равно, кто бы ни была она… Я ждал ее всю жизнь. Она пришла, и я полюбил… Все изменилось, все стало прекрасным… Вы знаете чувство, когда проснешься в солнечное утро…

Тараканов. Постой, постой… Как ты ее ждал? Ждут, брат, знакомых…

Клавдий. У меня висел портрет, такой похожий, будто с нее и списан…

Квашнева (бежит к портрету). Этого я и ждала, врешь ты, любезный друг. Портрет такой действительно есть, писан с его троюродной прабабки, Квашневой, с моей родной бабушки, и похож, как две капли, на дочь Софью.

Клавдий. Неправда.

Квашнева. А вот мы посмотрим, правда или неправда! (Показывает портрет.)

Клавдий. Я плохо вижу, что с ним…

Квашнева. То-то, что с ним? На кого похож? Ну?

Носакин. Действительно, будто на кого-то похож.

Клавдий. И то, и не то.

Тараканов. Нос замазан…

Квашнева. Какой нос, что нос, премилый нос…

Клавдий. Не спал всю ночь и смутно вижу…

Квашнева. Как хочешь глаза продирай, Софья, вылитая Софья. Господа, я его как стеклышко вижу. Клавдий против совести не пойдет. Вчера вечером Софья моя беседовала с Артамоном Красновским в саду, и нахал этот возьми да и облапь ее у Клавдия на глазах! А страховая-то эта, тоже видела, вылетела бомбой, шельма, на шею ему кинулась, и он ее в кабинет… Ну, а уж потом, с нашим-то благородством, – коли согрешил, так женись.

Клавдий. Марья Уваровна, я очень сдержанный, но за себя не отвечаю. Не смейте так говорить про чистую женщину. {Наступает.)

Квашнева. Ай, ай, ай! Озверел, держите его… (Отступает за кресло.)

Клавдий. Все равно… Я не позволю… (Наступает.)

Носакин (прячется за Фоку). Стой, не вертись, Фока…

Кобелев. Моп cher, перестань, ты смешон.

Клавдий доходит до Тараканова, который схватывает его и сажает в кресло.

Тараканов. Садись…

Клавдий. Дядюшка, мне нельзя мешать… Тараканов. Слушай мое решение. Марья, сходи за дочерью.

Квашнева уходит.

Кобелев. Простите, господа. Я уезжаю. Мне просто неприятны эти эксцессы… Вы как-нибудь разберетесь… Да, Клавдий, пожалуйста, передай этой барышне мою просьбу заехать в Отрадное, я хочу застраховать постройки. До свидания. (Уходит.)

Тараканов (вдогонку). Ты, послушай, застрахуй в другом месте.

Кобелев (в дверях). Что? не понимаю. (Прощается с вошедшею Квашневой и Сонечкой.)

Квашнева. Уезжай, уезжай, батюшка, я на тебя сердита.

Кобелев. Я только исполнил свой долг, Марья Уваровна. До свидания. (Ушел.)

Носакин. Может быть, Вадим Вадимыч, и нам с Фокой уехать?

Тараканов. Нельзя, Фока нужен.

Квашнева. Вот моя дочь! Софьюшка, мы обсуждаем родственные дела, не стыдись, сядь…

Сонечка. Мама!

Квашнева. Молчи! (Берет портрет.) Глядите, вот портрет, а вот лицо.

Носакин. Удивительно.

Тараканов. Конечно, похожа. Гляди, Клавдий…

Клавдий. Это обман!

Тараканов. Так и постановим – Марье Уваровне верить, племянника моего Клавдия в расчет не принимать, а девицу Софью допросить – желает ли обрачиться. Вот. Уф! Нил… капель…

Нил входит с подносом.

Сонечка (вскакивая, ласкает Тараканова). Вадим Вадимыч, милый вы, хороший, вы добрый, пожалейте меня. Я сама ничего не смею. А мама заставляет замуж идти.

Квашнева (хватает дочь). Не слушай ее, Вадим Вадимыч.

Сонечка. Дядюшка, я не люблю его, я за другого хочу.

Тараканов. Что, не слышу. (Тянет Сонечку к себе).

Квашнева (тянет дочь к себе). А ты не слушай, а приказывай: она рехнулась.

Сонечка. Я не рехнулась, но замуж я не пойду. Квашнева. Клавдий, иди сюда… (Стаскивает его с кресла.) Сюда, ближе… Проси прощения, поцелуй невесту и шабаш.

Клавдий. Не хочу.

Тараканов. Захочешь…

Клавдий. Нет, не хочу…

Тараканов. Ты мне говоришь?

Клавдий. Вам, дядюшка, и всем.

Носакин. Фока, видишь, гадкий пример.

Тараканов. Да ведь я тебя заставлю…

Клавдий. Заставить нельзя…

Тараканов. Я тебя в амбар запру.

Квашнева. Опомнись, Клавдий.

Клавдий. Сонечка, откажись от меня, заяви твердо…

Сонечка. Я бы сама рада, Клавдий, только ты не поддавайся.

Тараканов. Коли вы так, Фока, сбегай в сад, приведи сюда страховую девицу…

Клавдий. Вы не сделаете этого.

Носакин. Фока, беги мелким горошком…

Фока побежал.

Клавдий. Фока, подожди…

Фока стал.

Боже мой, что говорить?

На лестнице появляется живописец.

Живописец. Эй, вы там, господа хорошие, деньги платить желаете?

Квашнева. Уходи, уходи, кто тебя звал?

Живописец. Звал меня желудок, требующий водки…

Квашнева. Вот тебе деньги, убирайся…

Тараканов. Ты кто такой?

Живописец. Я живописец, а ты кто?

Тараканов. Я?.. Я Тараканов.

Живописец. А мне наплевать, что ты Тараканов.

Тараканов (затопав ногами). Как ты смеешь спрашивать, кто я такой?

Живописец. Ио, но, но! Ловко подмазал, ай да я, талантище! (Уходит.)

Тараканов. Как он меня… Уж… как он меня…

Клавдий. Так вы меня обманули… Значит, все – обман, обман… (Берет портрет, стирает замазанное.) Посмотрите, дядюшка. Вот она настоящая… Красавица…

Тараканов. Эге…

Клавдий. Я вам покажу, что это она… (Подбегает к окну.) Где-нибудь там в саду…

Квашнева. Не беспокойся… вот она на балконе с Артамоном целуется.

Носакин. Одно лицо…

Тараканов. Хороша мордашка.

Клавдий. Она… он с ней. За руки ее схватил… Что он делает… Негодяй… Он оскорбит… Ударила его… Так… Еще… Милая… Пустите…

Тараканов. Шалишь!..

Квашнева. Вадим Вадимыч, Фока, держите его… Убежит, не поймаем.

Клавдий. Не смейте в моем доме… Отпустите меня… Я позову людей… Я вас выгоню…

Фока бросается на Клавдия.

Носакин. Ах, убьет! (Убегает.) Тараканов. Меня, старика, из дому гнать! Мальчишка! Подожди, умру, делай что хочешь… Кверху ногами ходи. А пока посиди под замком; Фока, тащи его в кабинет, под замок. Ах, затылок… Сейчас жила лопнет…

Квашнева (Клавдию). Гляди, убили старика…

Фока утаскивает Клавдия в кабинет, запирает.

Сонечка. Мама, уйдемте… (Заплакала.) Квашнева. Идем, идем, Софьюшка. Уложу тебя и сама лягу.

Ушли.

Тараканов. Фока!

Фока подбегает к нему.

(Ему на ухо.) Беги на конюшню. Закладывай тройку… Немедленно девицу эту вези сам в Колывань… Там ждите меня… Понял?

Фока. Понял… Вас обязательно дожидаться?

Тараканов. Посмей не дождаться! Марш!

Фока уходит.

На этакую бабу всякий облизнется!

Занавес

Действие пятое

Картина первая

Там же. В столовой зажжена лампа. Из столовой выбегает Н и н а, за ней Фока с чемоданом.

Нина. Что вы пристали, куда захочу, туда и поеду…

Фока. Ну, ну, какая бойкая… Говорю, довезти вас велено до Колывани. А уж там поезжайте сами по себе…

Нина. Что это? Конвой? Где Клавдий Петрович?

Фока. Спрятан.

Нина. Я буду жаловаться… вы все насильники! Сию минуту дайте лошадей я поеду… где Клавдий Петрович?

Входит Тараканов и запирает двери на крючок.

Тараканов. Тсс… что, цыпленочек? Нина. Кто вы такой?

Тараканов. Успокойтесь, цыпочка. Я дядя его… Тараканов. (Отводит.) Клавдий Петрович страшный развратник, он про вас сейчас такие вещи наговорил. Он сказал, будто выписал вас по карточке из Москвы…

Нина. Это неправда!

Тараканов. Мы его заперли, чтобы он за вами не кинулся… Поезжайте немедля в Колывань, ночью сам там буду… (На ухо.) Я думаю, он спятил…

Нина (страшно задумалась). Нет, не может быть…

Тараканов. Коли я говорю, значит…

Фока (поглядел в окно). Лошади поданы.

Тараканов. Пожалуйте.

Нина. А впрочем, может быть, вы и правы… Женщине так мало нужно, чтобы поверить. Передайте ему… Нет, ничего не передавайте… Прощайте… (Уходит.)

Тараканов. Фока, ты понял?

Фока. Понял!

Уходят все.

Квашнева (выводит из столовой). Кому лошадей подали? (Увидев Нила за диваном, который вошел раньше.) Ты что тут делаешь?

Нил. От Катерины прячусь, пришипился…

Квашнева. Хорош…

Нил. Я заявляю вам, что служить больше не могу и не желаю…

Квашнева. Ах ты, рожа…

Нил. У меня не рожа, а образ… Пожалуйте расчет по всем книгам… Теперь я что захочу, то и делаю. Захочу ходить – ногами топать, и затопаю. И еще врать буду; начну врать и врать через колено. Всем навру-с, как сегодня некоторые.

Квашнева. Вот я Вадима Вадимыча позову, он тебе внушит.

Входит Тараканов.

Вадим, он мне нагрубил, поговори с ним…

Тараканов. Некогда, некогда, сестра, уезжаю.

Квашнева. Куда?

Тараканов. И так запоздал. По делам…

Квашнева. Ты рехнулся. Ведь я же за попом послала… Поутру обручение…

Тараканов. Ты что тут грубишь?

Нил. Если барина моего за крючок посадили, то я и подавно готов страдать. Хотя от вашего обращения от меня одна шкурка осталась.

Тараканов. Какая шкурка?

Нил. Бездушная шкурка безо всякой преданности… И для вас я теперь не Нил, а Нил Иваныч Перегноев и водяным именем больше называться не желаю. Батюшка мой был шутник и при святом крещении изволил надругаться, хотя и сам назывался Иваном. Поэтому я хоть и Нил, а Иваныч, а просто Нил – это река-с, на которой живут эфиопы…

Тараканов. Ну, извини меня, братец, я тебя поколочу.

Нил (зажмурясь). Претерплю… Пострадаю… За Клавдия Петровича муки приму.

Носакин (вбегая). Женщину, женщину в пруду нашел…

Квашнева. София!

Носакин. Нет, бог еще миловал, не она… Вот эта, как… Думаю… дай перед ужином посижу на пруду… Пришел, сел на пенек, гляжу, а в воде плавает женщина, на груди своей охапку белья прижала, боится упустить…

Нил. Катерина!

Носакин. Она самая, Катерина, в пруде… И и л. Окромя Катерины, хоть в распьяном виде, никто не полезет ночью белье полоскать… Вадим Вадимыч, вдарьте вы ручкой, чтобы дух из меня выскочил. Каюсь… Я убийству причина… Через подлое мое обращение спозналась она с холодной водой…

Носакин (радостно). Подготовил такой эффект – обрадую вас, господа, сюрпризом: бог миловал. Вытащили бабу без повреждения. Сейчас сидит на траве и громким голосом своим восклицает: «Где мой Нил, где мой Нил…»

Нил. А вы не врете?

Тараканов. Что, попался, нет, брат, иди!.. И женю я тебя на ней в наказание, сватать приеду сам нарочно, ха-ха!..

Нил. Она из хитрости в пруд кинулась… Водой меня доняла…

Носакин. Идем же… Презабавнейший анекдот, господа… Сейчас к вам Артамона и Сонечку пришлю. Они подробно все расскажут. (Уходит с Нилом.)

Квашнева (вдогонку). Кого пришлешь? Кого?

Носакин. Артамошку и Сонечку, на пруду они все время сидели… (Ушел.)

Квашнева (Тараканову). Ты понял? Что делают… Ведь Артамона я сама проводила.

Тараканов. Проводила, а он вернулся. Будто не знаешь, нынче ночью…

Квашнева. Что ночью?..

Тараканов. Не ночью, а под утро.

Квашнева. Ну? Говори, идол!..

Тараканов. А ты не наваливайся… Я думал, ты знаешь. Все видели…

Квашнева. Что видели?

Тараканов. А ну тебя, и видели, и знают. В мезонине…

Квашнева. В мезонине…

Тараканов. Вот то-то. Спроси кого хочешь. Не глухие и не слепые… Да и сам я недавно видел, как они целовались…

Квашнева. Целовались!.. Вадим, позови ты их. Суди… Я не могу больше…

Тараканов. Ну да… Прощай, десятый час…

Квашнева. Не пущу.

Тараканов. Все равно уеду…

Квашнева. Вадим, я все знаю. Ты в Колывань едешь. Постыдись.

Тараканов. Однако, прощай… (Идет.)

Квашнева. Вадим, через труп мой перешагнешь… (Цепляется.) Не пущу…

Тараканов. Марья, обижусь…

Квашнева. Сейчас дочь приведу… Посиди секунду… (Убежала.)

Тараканов. Так и посидел. (Уходит.)

Клавдий (стучит). Куда все ушли… Что случилось… Отоприте.

Из столовой быстро выходит Сонечка.

Сонечка (подбегает к окну). Артамон, Артамон, здесь никого нет… Все на пруду. А дядя уехал…

Через окно впрыгивает Артамон.

Артамон. Вот ключ от его двери. Сонечка. Какое счастье! Где нашел? Артамон. У мамы под подушкой. Сонечка. Постой… Ты думаешь все сказать ему?

Артамон. Я тебе это тысячу раз толковал, он только будет доволен.

Сонечка (прыгая). Ты любишь меня? Я твоя?.. Милый, милый… (Тихо.) Муж… Поцелуй…

Артамон (суя ключ). Не мешай…

Сонечка. Не хочешь?

Артамон. Боже мой… (Целует.) Вот… черт, не отпирается…

Сонечка. Постой… А вдруг он передумал и сам захочет жениться?..

Артамон. Тогда что? Я не знаю… Сонечка. Опасно… Артамон. Спроси через дверь… Сонечка. Спроси ты… (Толкает его.) Артамон. Нет, ты… (Толкает ее.) Сонечка. Меня не послушает. Артамон. А на меня зол.

В саду голос Квашневой: «Софья, Софья!»

Сонечка. Все пропало, мама… Артамон. Ах, черт!.. Сейчас… (Наклоняется к замочной скважине, оттуда громкий голос.) Голос Клавдия. Отоприте… Артамон отскакивает.

Сонечка. Ай!

Голос Клавдия. Выпустите меня…

Артамон. Видишь ли… Собственно, мы не можем, но если ты побожишься?.. Ты не сердит?

Голос Клавдия. Нет, я совсем не сердит… Я все слышал и вполне согласен. Я хочу дать вам денег на свадьбу, сколько хочется Марье Уваровне…

Артамон. Черт возьми, ты очень умно придумал. (Отворяет дверь.) Постой, а ты не шутишь?

Клавдий (выходя). Я никогда не шучу. Милые мои, только ведь она не согласится…

Артамон. Согласится! (Отводит Клавдия в сторону.) Как бы тебе сказать… Соня и я… (Он и Клавдий глядят на Сонечку, которая покраснела.)

Клавдий. Я сразу заметил, вы стали другими. Как хорошо. Вы теперь, как один человек. Пока не любишь, нет и жизни. Я ужасно измучился взаперти.

Артамон. Ты начал о деньгах. Прости, но сейчас для всех это – самое важное…

Клавдий. Да возьми сколько нужно.

Артамон. Но ведь меньше пятидесяти тысяч едва ли…

Клавдий. Возьми больше… Мне ведь не особенно нужно… Когда-нибудь отдашь… Сонечка, поди сюда…

Сонечка (со страхом). Что тебе?

Клавдий. Соня, он сделал мне большое зло…

Артамон. Нет, неправда. Я должен все рассказать…

Клавдий. Я знаю, ты не мог иначе. Сегодня я сидел и думал: застрелить мне тебя просто или на дуэль вызвать…

Артамон. Вот тебе и выпустили!..

Сонечка. Клавдий, голубчик… ты плохо думал. В него стрелять нельзя…

Клавдий. Наконец я решил, что нужна дуэль… Видишь ли, Артамон: в сущности мне больше хочется самому умереть, чем убить тебя.

Артамон. Ты прав… отчасти…

Сонечка. Да, да… ты прав…

Клавдий. Я объясню, и ты поймешь… Во мне всегда был изъян… Тебе трудно понять – ты всегда жил, а я готовился жить. Я ждал женщину, ты только вдумайся – женщина… Я представлял, как на портрете, что она должна быть такой, и ждал такую… Нина Александровна похожа совсем… но разве значит, что она та, о ком я думал?

Артамон. Нам нужно поторопиться… Что ты хочешь – устроить наше счастье, как ты обещал, или драться?.. Марья Уваровна с минуты на минуту влетит.

Клавдий. Ты все-таки не понял. Вот Сонечка поймет, быть может, она еще нежная… Сонечка, ты знаешь: он любит еще Нину?.. Да?

Сонечка. Право, не знаю.

Артамон. Терпеть не могу, хочешь, побожусь!

Клавдий. Сонечка, закрой глаза и загляни, она любит его?

Артамон. Хороша любовь, сам в окно видел, закатила мне две пощечины!

Сонечка. Вот если бы он так же надо мной насмеялся, сразу бы разлюбила… Помни это, Артамон, никогда не изменяй!..

Клавдий (Соне). Ты уверена? Ты заглянула? Да? Загляни поглубже… Соня, Соня, она оттолкнула меня…

Артамон. Клавдий, ты просто наивен… Я побожусь, что она тебя даже полюбит…

Клавдий. Полюбит! Что ты, что ты…

Сонечка. Когда так влюблены, разве девушка может отказать?

Клавдий. Вы не смеетесь? Погляди в глаза ты… (Оборачивается к Артамону, потом к Сонечке.) и ты… А не оскорблю ее, если не послушаюсь, поскачу вслед?

Сонечка. Нисколько!

Артамон. Скачи, брат, сломя голову, если ты действительно влюблен, так под землей найдешь…

Сонечка. К тому же я сильно опасаюсь, что Фока над ней снахальничает…

Клавдий. С ней разве Фока?

Артамон. Да. В том-то и дело. И сам Вадим Вадимыч в Колывань поскакал… Скорей сию минуту, верхом!

Сонечка. Да не свались.

Клавдий. Ох, нет… Я вцеплюсь в гриву, стисну ногами. Ты знаешь Баяна, он любит меня… умрет… а не остановится, только надо говорить ему ласковые слова, и он все скачет, все скачет… Артамон, сожми руки, как можно сильней. (Жмет руки, подходит к Сонечке.) Поцелуй меня в губы покрепче…

Голос Квашневой.

Сонечка. Не надо, Клавдий.

Артамон. Ничего, он, как брат…

Клавдий. Нет, не как брат, а как влюбленный, но не в тебя, в твою любовь к нему… в нежность… Во все чудеса…

Сонечка. Вот тебе. (Целует.)

Артамон. Черт не раз вывозил, – и теперь – вывезло!

Убегают Соня и Артамон в одну сторону, Клавдий – в другую.

Занавес

Картина вторая

Въезжая. Горит лампа, за окнами брезжит. На столе самовар. Фока пьет чай и водку. Нина около него, сжала голову руками.

Фока. Это папенька меня за дурака выдает, а я не так-то прост, скажу по секрету. Дураком с нашими удобнее, вот отчего. Не стесняются, а я присматриваюсь и матерьялец собрал разнообразный… Хоть бы тот же Вадим Вадимыч – вот у меня где сидит – весь… Может быть, я да еще один человек знаем весьма любопытный анекдот про него… Знаю, а молчу до времени, не приспело… Про всех знаю, все фигли-мигли вижу насквозь… Весь уезд затрещит, только слово скажу. Это карьера. Этого папенька мой не понимает… Капитал почище вашего Коровина…

Нина. Пейте, пейте…

Фока. И выпью… Вот то-то… Например, на кой вам черт, что я гимназию не кончил. Решительно эта гимназия ни при чем. Извините, я очень хорошо понимаю, что требуется от мужчины – силища – раз. Расторопность – два… И нахальство, это самое главное… Верно?

Нина. Я же сказала, что вы клевещете на себя.

Фока. Ерунда! Я человек современный, этими качествами обладаю в совершенстве, и притом карьера…

Нина. Пейте, пожалуйста, пейте.

Фока (наливает). Выпьем с вами.

Нина. Я больше не могу, и так уж голова кружится.

Фока. Ну, чего там кружится… Может, это не от вина. А?

Нина. Вы начали говорить о качествах?

Фока. Например, Артамон – против меня ничего не стоит… А почему к нему лезут? Почему живет в свое удовольствие, а я принужден терпеть?.. Все – дурак, дурак, а дурак не кто иной, как мой папенька. Наплевать, Артамону скоро жрать нечего, а я на серебре буду есть…

Нина. Видите, как хорошо…

Фока. А если я терпеть больше не хочу! Слышите… карьеру к черту в одну минуту. Кто я такой – Носакин… А вам известно ли, что такое Носакин? Мой дед из-за женщины оттяпал себе мизинец – тут же, при ней… А? Наплевал я на карьеру… жить хочу… Развернусь, пропаду, а накрушу – волосы у всех дыбом станут!

Нина. Не надо такой жертвы, успокойтесь, выпейте.

Фока. Что же вам, мало? Миллиона захотелось… Нет, знаете ли, может быть, я подороже вашего миллиона стою… Я сейчас, например, Вадиму Вадимычу, на ушко – не найдется местечка тысячи на четыре?..

Что?.. Фока? Дурак!.. Т-сс… Может быть, неудобно, чтобы некоторые узнали то-то и то-то? Готово. Я говорю – готово!

Нина. Голубчик, советую вам, не жертвуйте так легкомысленно своим будущим из-за простой женщины. Это не умно.

Фока. Значит, вы не обиделись?

Нина. На что?

Фока. На все давешнее.

Нина. Я поняла. В вас много непосредственной, но еще грубой силы; вас нужно обуздать.

Фока. Папенька обуздывает; Вадим Вадимыч прямо говорит: сокращу; вы за то же принялись.

Нина. Вы мало знаете женщин Чем сильнее вы нравитесь, тем дольше мне хочется испытывать влечение, неудовлетворенность, скучать по вас.

Фока. А вы долго намерены скучать по мне?

Нина. Я еще боюсь немного. Уж если довериться кому, так наверняка… Например, вдруг сейчас приедет Вадим Вадимыч, а вы и струсите… Фока. Я струшу? Ха-ха… Струшу! Нина. Теперь-то я почти уверена, что вы защитите меня от этого ужасного человека…

Фока (приближая лицо к лицу Нины). Зачем же дело стало?

Нина. Ах, я просила бы не говорить об этом. Успокойтесь… ложитесь спать, я же поеду… Если Тараканов нагрянет, постарайтесь выдумать историю. Только смотрите, не говорите, что я в городе. Сейчас велю запрягать… (Идет к выходу.)

Фока. Нина Александровна. (Она остановилась.) Успеете, садитесь, еще по одной…

Нина. Поймите, я боюсь, что Тараканов…

Фока. Наплевать на Тараканова. Садитесь…

Нина. Что еще? Ведь мы уже решили…

Фока. Сядьте.

Нина. Я вас боюсь… (Идет к двери.)

Фока. Нина!., подожди!..

Нина. Что за наглость!.. Я должна ехать сию минуту…

Фока. На чем?

Нина. Как?!

Фока. Ездят на лошадях. А ни Володьки, ни лошадей нет…

Нина. А где же лошади?

Фока. Послал с Володькой к конокраду… Угостить хочу сам, не все на ваши деньги…

Нина. Вы сумасшедший, или… (Подходит.) Что вам нужно? Вы действительно чудовище… Я отворю окно и закричу…

Фока. Сколько угодно, изба на краю села, одни собаки залают.

Нина. Фока, поговорим серьезно. Вы мне нравитесь, но я не терплю грубости…

Фока. На этом ходе вы уже срезались, Ниночка. Придумайте поновее.

Нина. Нет, не срезалась. Я вас ненавижу.

Фока. Хо-хо-хо!

Нина. Вы мне противны…

Фока. Ха-ха-ха!

Нина. Попробуйте подойти… Попробуйте тронуть!..

Фока (встает, подходит и хватает Нину). Вот как…

Нина. Оставьте. (Вырывает руки.)

Фока опять схватывает.

Не ломайте руки… Больно…

Фока (целует). Раз в жизни. (Целует.)

Нина (вскрикивает). Что вы сделали… Неужто вам не жалко?.. И без меня много девушек… А у меня прибавится лишний камень на сердце. Неужто, если я женщина, нужно всем насильничать…

Фока. Молчи. Сейчас моя воля. И плакать перестань…

Нина. Я так измучилась. (Идет к перегородке. Фока за ней. В дверях Нина вдруг толкает Фоку в грудь и быстро запирается.) Вот!

Фока. Ах, черт! Врешь… Отопрешь. Отопри, Нина! (Ломит дверь плечом, потом схватывает скамейку и ударяет скамейкой.)

В это время входит Клавдий, Фока его не видят.

Клавдий. Фока! Ты что стучишь? Фока. А! Это вы!.. Ну, стучу… Вам какое дело?.. Клавдий. Где Нина Александровна? Фока. Почем я знаю… Клавдий. Где Нина Александровна? Фока. Да вам-то что?

Клавдий (вырывая скамейку). Я дядюшку в лесу прибил, а тебя здесь убью!..

Фока (отступая к окну). Ну, ну, только троньте… (Приготовляется кинуться на Клавдия, но, взглянув в окно, мимо которого пробежала Нина, восклицает.) Удрала в окошко. Ах, черт! (Выпрыгивает в окно.)

Клавдий бросается к окну. На улице вскрик Нины, возглас Фоки и густой голос Тараканова.

Клавдий. Какой ужас! (Поспешно выходит в дверь.)

За окном беготня и крики; затем в дверь врывается Нина, растрепанная, останавливается посреди комнаты.

Нина. Какой ужас.

Голоса за сценой.

Фока (за сценой). Не смей бегать, не уступлю никому, моя, все равно.

Тараканов (за сценой). Не смей, мальчишка, вот я тебя…

Возня, удары, крики. Входит Клавдий.

Клавдий (тяжело дыша). Мало им, надо было больнее… Простите… Может быть, я не прав…

Нина (с пылающими глазами). Вам досталась, берите…

Клавдий. Боже мой, что вы, успокойтесь…

Нина. Вам не все ли равно…

Клавдий. Ну, я уйду сейчас… я только покараулю, чтобы они не ворвались. Вы постучите, когда я понадоблюсь… Я буду в сенях. (Уходит.)

Нина. Не поможет, не беспокойтесь, не позову! (Засмеялась, смех перешел в плач, упав на лавку, она забилась.)

Клавдий (вошел и присел над Ниной). Перестаньте, не нужно плакать. Подумайте о чем-нибудь веселом. О чем плакать… Обиды или зла никакого нет… Все это мелочи, сами выдумываем… Честное слово, я сразу понял… и решил непременно увидеть вас…

Нина. Ах, дайте воды…

Клавдий (подавая воду). Непременно, думаю, скажу ей одну вещь…

Нина. Какую же вещь скажете?

Клавдий. Вы правы, вы во всем правы, а я просто так – человек. От каждого вашего страдания, от каждого вашего падения вы поднимаетесь все выше, как солнце, а мне не достигнуть вас никогда; но, увидев хоть раз, я освещен на всю жизнь… Вы сейчас уедете, мы не встретимся, наверно, больше, потому что вы меня ведь не любите; но вы моя жена… Это на словах выходит глупо, а на самом деле так. Еще водицы? Я пойду покличу кого-нибудь, чтобы лошадей нашли. (Идет, останавливается, смотрит, как Нина ложится, снимает пальто, подкладывает ей под голову.)

Нина. Спасибо… (Он опять идет к двери.) Клавдий Петрович… (Он быстро возвращается.) Что вы сказали? Я плохо поняла…

Клавдий. Свои мысли…

Нина. Неужели так думаете? Как жаль – ведь это неправда… Я обыкновенная слабая женщина…

Клавдий. Это ничего не значит… Может быть, и вам, и другим представляетесь обыкновенной, а я увидел другое в вас. Я думаю, у каждого есть портрет возлюбленной, коли встретишь ее, так на всю жизнь. А все остальные – случайные люди. У вас есть, конечно?

Нина. Был, я бросила.

Клавдий (тихо). А если только возможно, я поеду туда, куда вы поедете…

Нина. Клавдий Петрович… Подойдите ближе…

Клавдий. Зачем?

Нина (приподнимается). А я виновата перед вами?

Клавдий. Ничем.

Нина. Глядите в глаза… Милый мой, милый мой! (Обняла, целует.)

Клавдий (с громким, радостным криком склоняется над ней). Жизнь моя, жизнь!

Конец

Касатка

Комедия в четырех действиях

Действующие лица

Анатолий Петрович (князь Вельский).

Варвара Ивановна Долгова, его тетка.

Илья Ильич Быков, ее воспитанник.

Раиса Глебовна, невеста Быкова.

Маша, Марья Семеновна Косарева, Касатка.

Абрам Алексеевич Желтухин.

Анна Аполлосовна, двоюродная тетка князя.

Вера, ее дочь.

Стивинский.

Уранов.

Дуняша, горничная.

Панкрат, матрос.

Первое действие в Петрограде; остальные – в имении Долговой и на Волге.

Действие первое

Комната в гостинице. У карточного стола сидит князь. Уранов и Стивинский стоят на уходе. Напротив на диване сидит Маша и, подперев подбородок, смотрит на игроков. В комнате накурено, беспорядок, пустые бутылки, остатки еды.

Князь. Господа, прошу вас, последний банк.

Уранов. Говорю вам, хочу спать. Надоело.

Стивинский. Действительно – шестой час. Хорош я буду завтра. Нет, как я буду завтра петь?

Князь. Детское время. Я прикажу подать еще бутылку шампанского. В конце концов ужасно глупо – я совершенно проигрался. Для моего спокойствия хотя бы сядьте, и я промечу последний банк.

Уранов. На орехи, что ли, будем играть. Эх, князь, ложитесь-ка спать лучше.

Стивинский. У меня трещит лоб, трещит затылок, голова как пепельница с окурками. А голос – вы послушайте… (Берет ноту.) Это соль? Петушиный вопль. Я погиб!

Князь. Прекрасный голос. Дивное соль. Запишем на мелок, я отдам. (Благородно.) Честное слово. Я вас прошу наконец… Маша, скажи им, чтобы они это… ну, как это… Я не могу заснуть, если не промечу.

Маша. И не спи, никто не заплачет.

Уранов. Денежки, денежки надо показать, тогда о чем угодно просить можно. Так уж на свете устроено.

Князь. Ужасно неприятно.

Уранов. Эх, князек… Сегодня я у вас выиграл, а вчера меня на бирже взяли за рога. Едва жив ушел. Все мы, как говорится, сегодня князь, а завтра мразь.

Стивинский. Ну, я пошел. (Маше.) Касатка, красота моя, прощайте, богиня. Хотел бы я как-нибудь прийти, помузицировать, вспомнить старые времена.

Маша. Подождите. (Идет к столу.) Алексей Иванович, ну? (Снимает с пальца кольцо.) Сколько стоит?

Уранов подходит.

Уранов. Вещица!

Стивинский. Шикарная штучка. Какая вода!

Маша. Сколько даешь, я спрашиваю?

Князь. Моя милая, это последний ресурс.

Уранов. Тысячу рублей дам, ей-богу, только что это вы.

Маша. Тысячу за это кольцо? Все равно садись, мечи.

Уранов. Идет. (Садится, берет карты.)

Все стоят около.

Маша. Король треф.

Уранов. Идет. (Начинает класть карты направо-налево.)

Князь. Подумать, что какой-то король треф сейчас распоряжается нашей судьбой.

Стивинский. Вы любитель сильных ощущений, князь?

Князь. О нет, я склонен к меланхолической и чистой жизни. Но, к сожалению, мне ничего больше не остается, как испытывать сильные ощущения.

Маша (Уранову). Сдавайте расторопнее.

Уранов. Сдаю, как умею.

Стивинский. У него слишком толстые пальцы.

Князь. Такое чувство, что эти пальцы шевелятся у меня в мозгу.

Стивинский. Остались четыре карты.

Князь. Вот случай!

Уранов. В банке тысяча?

Маша. Да, ва-банк!

Уранов. Король треф бит.

Маша. Бит! (Князю.) Король бит. (Уранову.) Иду на все. Десятка пик.

Князь. Маша!

Уранов. Идет. В банке две тысячи. (Мечет направо, налево.)

Стивинский (Уранову). Ты, брат, паук, биржевик. А жаль кольца.

Уранов. Бита.

Маша. Бита!

Стивинский. Бита!

Князь. Не везет.

Маша. В банке четыре тысячи… На все, хотите?

Уранов. Ой ли?

Князь (Маше). Ты сошла с ума!

Маша. Пусти ты меня. (Уранову.) Мечи.

Князь. Моя милая, в конце концов мне придется платить своей шкурой.

Маша. Много дадут за твою шкуру. Своей расплачусь.

Уранов. Идет, идет. Шкурка дорогая.

Князь. Черт знает какая нелепость!

Маша. Девятка червей.

Стивинский. Резня!

Князь (Стивинскому). В такие минуты я чувствую себя ужасно одиноким. Никогда не нужно отыгрываться. Это закон. Мы попали в роковую полосу. Два раза я выплывал, но на этот раз…

Уранов. Бита! (Встает.) Игра кончена. (Надевает ко палец кольцо.) За вами семь тысчонок. Когда прикажете получить?

Маша. Я не знаю… На днях… Когда-нибудь… Я отдам…

Стивинский. Расскажи – никто не поверит.

Уранов. А из чего платить будете? Милая дамочка, жалко, жалко мне вас. Марья Семеновна, на два слова.

Маша. Да… вы о чем?

Уранов. Пожалуйте в коридор или лучше всего ко мне в комнату. Сейчас и порешим, чтобы потом не было оглядки.

Маша (слабо). Я не хочу.

Стивинский (у стола проверяет карты.) Все верно. Удивительный случай.

Маша (Уранову). Не могу. (Со слезами.) Отстань!.. (Князю.) Что же ты молчишь?

Князь (Уранову). Вы, кажется, намерены простить мне долг? Ни за что! Карточный долг – долг чести. Я не плачу моему портному потому, что такого рода долги наказуемы государством. В душе я анархист, как это ни странно. Когда я еду занимать деньги, то даю себе честное слово не платить. Этим я протестую. Но долги за зеленым столом не подлежат охране закона, поэтому я их плачу. Этим я тоже протестую.

Уранов. Когда прикажете получить?

Князь. На днях.

Уранов (вынимает вексель). Векселей нетрудно будет подписать?

Князь. О, сколько угодно. (Садится, подписывает.)

Стивинский (Маше). Что он вам предлагал?

Маша. Ну, ясно что…

Стивинский. Мужик!

Уранов (прячет вексель). Вот так-то будет вернее. Я подожду. Ну, князь, не сердитесь, играли по чести. Прощайте, Марья Семеновна, ручку.

Князь. Убирайтесь вон!

Уранов. Благодарю за угощение. (Ушел.)

Стивинский. Ну, князь, лапу.

Князь. Что я хотел сказать, Стивинский?.. Да, кстати… у вас не найдется до четверга?

Стивинский. Сам по трешницам стреляю.

Князь. Впрочем, я так… (Провожает Стивинского до дверей. Возвращается. Приподнимает штору и замирает у окна.)

Рассвет.

Князь. Игра кончена.

Маша. Один ты во всем виноват. Ах, дура я, дура… Год целый таскаюсь за ним, как мещанка. Какие предложения отклоняю. Отказываюсь от каких денег. До чего ты мне противен.

Князь. На улице совсем светло и много народу. Идут по делам. Озабоченные. У всех есть хоть сколько-нибудь денег. У каждого дом и семья.

Маша (сидя у пианино, положив подбородок на спинку стула). Побить тебя хочется.

Князь. Этого ты сделать не посмеешь.

Маша. Как еще посмею.

Князь. В редких случаях я еще могу применить к тебе физическую силу. Но я для тебя неприкосновенен, абсолютно.

Маша. Скука.

Князь. Впереди целый пустой день. Моя кровь насыщена табаком и винными парами. Плохо, когда нельзя заснуть.

Маша. Вечером отравлюсь.

Входит Абрам Желтухин, сильно заспанный и в помятой одежде.

Желтухин. Францюсский.

Маша. Что?

Желтухин. Францюсский.

Князь (не оборачиваясь от окна). Что ты говоришь, Абрам?

Желтухин. Францюсский жанр. Говорю, в комнате – францюсский жанр. (Потягивается.) Хорошо. А я всхрапнул часика четыре. Пить, а? Промочить есть чем, Касатка?

Князь. Вон каменщики мостят улицу. Идет чухонка,[10] несет молоко.

Желтухин (Маше). Что с ним?

Маша. Проигрались.

Желтухин. Как, дотла?

Маша кивает.

Я в коридоре на Уранова наскочил, он тоже говорит – фю-ю!

Князь. На этот раз мы погибли.

Маша (несколько повышенно). Роковой конец.

Пауза.

Желтухин. Что же, спать будем или разговаривать? Спать, по-моему, неудобно как-то сейчас. А?

Князь. В гостинице долг очень велик. По ресторанам тоже должны везде, кроме третьего разряда. Если переехать из этой гостиницы в другую, меня сейчас же арестуют.

Желтухин. Да, здесь хорошая гостиница, отличная гостиница. Персидский бест.[11] Все жулики здесь живут, шулера, спекулянты.

Князь. Ты не забудь, – на моих плечах женщина.

Желтухин. Что, Касатка, видно, покровителя надо искать?

Маша. Не могу. Ненавижу мужчин. (Показывает на горло.) Вот у меня где клубок сидит.

Князь. Этот шаг Марья Семеновна не повторит. Касатка стала порядочной женщиной. Я ее поднял. Если когда-нибудь мои дела поправятся, я на ней женюсь.

Желтухин. Женишься!.. Ну, прямо золотые слова… Ты слышишь, Маша, он сказал, что женится, и я свидетель.

Маша (князю). Что-то уж очень ты уверен. Смотри, как бы я сама тебя на улицу не выбросила.

Желтухин. И не думай его бросать. По рукам пойдешь.

Маша. Хуже не будет.

Желтухин. Ну, уходи.

Маша. Кабы не полюбила я этого… павлина…

Желтухин. Оба вы нерьвастервики.

Князь. Нужно говорить неврастеники. Если бы только заснуть и проспать весь день! Абрам, ты инженер, придумай что-нибудь.

Желтухин. Во-первых, я бывший инженер, в настоящее время без практики. Но шулером я не был никогда, нет. Хотя несколько раз били, но зря. Надо мной тяготеет квипрокво.[12]

Князь. Какую-нибудь службу взять, должность.

Желтухин. На всякой службе нужно работать как вол. И куда бы ты ни поступил – все равно жалованье твое пойдет судебному приставу.

Князь. Ты прав. Биржевая игра?

Желтухин. Облапошат.

Князь. А как ты смотришь на такую идею – если отыграться в карты?

Желтухин. Деньги нужны.

Князь. Занять?

Желтухин. Ну, займи…

Князь. Да, конец. Безвыходно.

Маша (негромко). Ненавижу вас обоих. Пустомели.

Желтухин. Подожди, я все-таки подумаю. Во-первых, нельзя представить, чтобы мы пропали. Мы, в общем, превосходные люди, веселые, никого не обижаем. Почему же мы? Пускай другие пропадают.

Князь. Клянусь тебе, я начну новую жизнь. Мне тридцать два года. Из них последние двенадцать лет я делал усилия создать новую, светлую жизнь. От этой мечты я не откажусь никогда. Подумай – моя карьера начиналась блестяще. В министерстве меня обожали. Одному швейцару я был должен восемьсот рублей. Но вот… Грустно вспомнить. Был день, когда все полетело вниз. Это был мой первый крупный проигрыш. Меня погубили рестораны, игорные дома и скачки. Но не женщины, нет. В моей жизни два начала: темное – это игра, и светлое – женщины. Любовь всегда очищает. Пока я способен волноваться, я еще не погиб. Женщины общества теперь мне недоступны. Увы, я слишком потрепан. Я порвал со светом. Теперь мой идеал – малютка, блондиночка, мещаночка, кроткое существо. Тюль на окне, герань, птички. Там покой, там блаженный сон, отдохновение от этих воробьиных ночей.

Маша. Блондинка? Кто такая? (Идет к нему.)

Желтухин. Маша, Касатка, брось, это он в идеале.

Маша (князю). Нет! Как ее зовут? Ты мне в глаза гляди, когда тебя спрашивают. (Садится около.)

Князь. Как ты бездарна. Какая ты femme.[13] Маша. Фам! А пока у меня деньги были, – тебе черные волосы нравились. Блондинка! Сегодня же узнаю, какая у тебя милочка. Я ему верила. Весь год была верна. Ущипнуть себя никому не позволила. Да ты помнишь, – каким тебя в игорном доме подобрала? Худой, небритый, пиджачишко на нем коротенький. Стоит дрожит. «Мне, говорит, мадам, отчего-то все холодно». Влюбилась. Обстановку мою в сорок тысяч прожил. Драгоценности проиграл, две шубы продал, одну обезьяньего меха, другую на горностае, сверху жеребенок. Что же ты? Отвечай, хиздрик![14]

Князь (Желтухину). Ты не находишь, что идет сильный дождь?

Желтухин. Н-да, сквозит.

Маша. Ненавижу. Я от тебя не отстану. Высохну, назло чахотку получу. У меня и теперь кровь горлом хлещет.

Желтухин. Перестань чепуху говорить. Гадко. Князь. Маша, а когда мы сходились, помнишь, какие были слова? Маша. Какие слова?

Князь. О чувствах, о возвышенном, чем сердце было полно. Помнишь наш первый романс? Маша, ты жестока. Касатка, ты слишком резко берешь. (Схватывает гитару.) Когда-нибудь поймешь, – я хотел только любви, но я малопрактичный человек. Желтухи н. Всегда до слез прошибет. Маша. Ничему не верю!

Князь. Наш романс. (Запевает фальшивым голосом.)

Маша. Перестань. Положи гитару. Мука моя! Не хочу, все равно не хочу я тебя!

Желтухин. Эх, не так поешь. (Берет у князя гитару и поет тот же романс с большим чувством.) Огнями ресторан сиял, Румынская запела скрипка, И ты глядела в дымный зал С печальной, нежною улыбкой. Я подошел. О, будь со мной, Люби меня. Ты сжала руки. Какою дивною тоской Нам пела скрипка о разлуке. Забудь. Приди. Люби. Живи… И билось сердце странно, сладко… О, вспомни эту ночь любви, Красавица моя, Касатка…

Маша. Господи… Господи…

Князь. Да, в жизни есть красота.

Желтухин (откладывает гитару). А все-таки положение у нас, братцы мои, перпендикулярное.

Князь. Мы можем пойти по дворам и петь.

Желтухин. Действительно. С попугаем билетики вытаскивать на счастье… Эх, Анатолий, Анатолий, голова у тебя фиником, никуда не годится. Нельзя ли нам уехать? Нет ли у тебя какой-нибудь завалящей тетки?

Князь. Тетки? Да, у меня есть одна тетка. Она помещица.

Желтухин. Помещица? Значит, живет в деревне, на всем готовом? Анатолий, едем к тетке! Пусть она нас покормит с недельку, ну, с месяц. Я сейчас в таком положении: как проснусь, так и думаю – все равно пропал, и уж весь день – никакой фантазии. Мне бы с недельку пожить спокойно, я бы вывернулся. Ей-богу, вывернусь и вас вытащу.

Князь. Дай бог памяти, как ее зовут? Варвара Ивановна Долгова. Она всегда была большим чудаком. Добра и гостеприимна. Представь, все время старается поддерживать со мной переписку. Где-то валялось ее письмо, а я до сих пор не распечатал. Решил прочесть в светлую минуту… (Достает письмо.) Абрам, это прежде всего святая женщина!

Желтухин. Ну, тогда нам к ней ехать нечего.

Князь. Почему?

Желтухин. Как же я вдруг приеду к святому человеку? Мне все время будет совестно.

Князь. Ты можешь приехать несколько позже. Я тетушку приготовлю. (Идет к окошку, глядит на промозглую площадь, со вздохом опускается на диванчик.) Представь, живет в старом, наполовину запущенном доме, в нижнем этаже, где темно от кустов сирени и весь день кричат воробьи.

Желтухин (растроганно). Птички… а!

Князь. В комнатах пахнет шалфеем, некрашеные полы, киоты,[15] ходят босые девки. По праздникам приезжают сонные помещики со своими помещицами. Пьют чай в саду, говорят о гусях, о какой-то пшенице или вспоминают прошлое, как дедушка женился на бабушке и какие были праздники и балы. А во втором этаже навалена пшеница, там бегают только мыши, грызут штофные диваны и старую библиотеку. Абрам, все это не так давно было моим родным. Как далеко, как безнадежно все это далеко! Какие там пекутся сладкие пирожки, какие засолы. Какие закаты за рекой! Деревенские песни. Вечером выйдешь в рожь, – пахнет медом, повиликой, булькают перепела, и чувствуешь, что душа без греха. Да.

Маша заплакала.

Там не бывает головной боли и отвращения ко всему. А? Ты о чем, Маша?

Желтухин. Знаешь, Анатолий, ты все-таки свинья.

Маша. Не поеду с тобой никуда.

Князь. Почему? Вот каприз!

Желтухин. Да, брат, она права отчасти.

Маша. Нет охоты мне что-то со святыми женщинами разговаривать.

Желтухин. Брось, Маша. Хочешь, побожусь, что его тетка, наверно, сама с прошлым.

Князь. Абрам, будь корректнее!

Маша. Действительно, его сиятельство вдруг привезет тетушке такой сюжет. Как она жива останется. Все рассолы у нее прокиснут. Из меня, дружок, никаким ветром греха не выдуешь.

Желтухин. Фу ты, какая дура! Ну, не дура ли ты, говоришь пошлости.

Маша (князю). Предатель, предатель самый последний!

Князь. Tiens.[16] Маша, я, кажется, ничего не сказал. Ну да, я вспомнил прошлое, на минуту забылся. Прости. Все же я никогда не переставал помнить, что из нас троих я… ну, как это сказать… самый миниатюрный в нравственном отношении. Я скажу тетушке, что ты моя жена. Надеюсь, господа, мы не будем много говорить о своем прошлом.

Желтухин. Сохрани бог! Ты меня не узнаешь. Только насчет еды ты уж предупреди, что я сангвиник. Князь (успевший за это время пробежать письмо). Тетушка пишет, что у них готовится радостное событие – свадьба какой-то девицы Раисы Глебовны с Ильей Ильичом. Илья Ильич Быков – это ее воспитанник, управляет именьем.

Желтухин. Вот как раз на свадьбу-то мы и приедем. Очень кстати. Анатолий, садись, пиши тетке.

Князь присаживается.

А ты, Машенька, с ним все-таки помягче, надо принять во внимание его происхождение. Как ты его ни мусоль, а все-таки – князь. Нет-нет, да и прорвется.

Князь. Я пишу: «Ma tante,[17] мы с женой и другом решили на короткое время посетить вашу усадьбу». Вот дальше как?

Желтухин (осматривая пустые бутылки). Ну, это совсем не то. Подожди. (Уходит во внутреннюю дверь.)

Князь. Мне все последнее время жилось очень нелегко. И, конечно, это не могло не отозваться на чувстве к тебе, Маша. Мы передохнем, осмотримся, а там можно начать новую жизнь. Почем я знаю, – меня могут назначить наконец земским начальником… В деревне все случается. У тебя будет положение, а не какое-то безвоздушное пространство в отеле.

Маша. Хорошо. Ты меня просишь?

Князь. Да, прошу.

Маша. А зачем тебе, чтобы я поехала?

Князь. То есть как зачем? Я не знаю. Какой глупый вопрос. Если я поеду один, то мы, значит, расстались! Это необыкновенно нелепо. Мы же любим друг друга. Не смотри, пожалуйста, на меня такими глазами.

Маша. Я тебя не люблю.

Князь. Неправда. Не верю. Ты говорила это мне сто раз. Зачем доводить отношения до такой остроты? И без того сердце готово остановиться. Маша, умоляю…

Маша (серьезно). Я поеду с тобой. Мне деться сейчас некуда, сам понимаешь. Но что из этого выйдет, я не знаю. Если ты меня предашь, помни, я ни тебя, ни твоей тетки не пожалею. Я ведь мягка, покуда люблю хоть немножко, а выкину из сердца – ни жалости, ни стыда у меня нет.

Князь. Ну да, ну да, ну да…

Желтухин входит с бутылкой.

Желтухин. Сунулся в шляпную картонку – и, разумеется, бутылка. (Откупоривает). Садись и пиши. Поймешь ты когда нибудь, что такое Желтухин?

(Диктует.)

«Незабвенная тетушка. Тоска по родным местам настолько подточила мой организм, что я сделался совершенно болен. Воспоминания детства не дают мне покоя. Город с его электричеством мне опротивел. Я хочу тишины и правды в кругу родных…»

Князь (сквозь зубы). Ну, это слишком витиевато…

Желтухин. Пиши. (Диктует.)

«Дорогая тетушка, несколько недель, проведенных под вашим гостеприимным кровом, вдохнули бы в меня новую жизнь. Ах, тетушка, тетушка, сколько я выстрадал за эти двенадцать долгих лет! Я почти старик…»

Князь (пишет). «…выстрадал за эти двенадцать долгих лет…»

Желтухин (диктует). «Со мной приедет друг моей жизни, моя жена Марья Семеновна, с которой я в непродолжительном времени намерен сочетаться законным браком».

Маша смеется, берет гитару и наигрывает.

Ничего смешного не нахожу… «А также, с вашего позволения, приедет мой друг детства…»

Князь. Позволь, какой же ты мне друг детства?

Желтухин. Эх, какой ты, ей-богу. Без этого нельзя. Какой ты эгоист… (Диктует.) «Он человек странный, даже отталкивающий на первый взгляд, но добрая душа и не пьет». За это уж я ручаюсь… «Все животные имеют право на отдых, птицы вьют гнезда, лисы роют норы… Дорогая тетушка… жизнь тяжелая и даже нелепая штука (со слезами), и тем, кто бьется из последних сил, чувствуя, как с каждым днем все туже затягивается на шее петля…»

Медленный занавес

Действие второе

Комната деревенского дома, служащая одновременно кабинетом и столовой. В глубине арка, за ней коридор, направо и налево и в самой глубине стеклянные двери в сад, залитый солнцем. Видны кусты цветущей зелени. Налево дверь в комнаты. У стола Илья Ильич Быков стоя пьет холодный чай. Раиса наклонилась над книгой.

Илья. За эти три дня мы с тобой совсем не говорили. Такая суета. Хочется тебе сказать много, много серьезного, Раиса. Ты слушаешь меня?

Она подтверждает, что слушает.

Развлечения, праздность, весь этот шум привлекательны, быть может, конечно. Но мы должны со всей серьезностью отнестись к новому шагу… Послезавтра наша свадьба… Раиса?

Раиса. Да, слушаю.

Илья. Свадьба. Ты хорошенько уясни себе ее значение. Мы вместе росли детьми, шалили, мечтали. Да, да, все это было превосходно. И, наконец, настает день, когда должны быть насуплены брови. Это невесело. Мы должны рука об руку вступить в суровую жизнь… Это сознательный конец юности, глупым грезам…

Голос его слегка дрожит.

Раиса. Пожалуйста, Илья, закрой окошко, сквозит.

Илья. Ради бога, Раиса, не думай, что я тебя упрекаю. Но приезд этого князька, бессонные ночи, пустопорожние разговоры – не вовремя… Посмотри на тетю Варю, она волнуется больше нас. Совсем измучена. В нас еще не сдержаны какие-то порывы, Раиса. Я хочу сказать – инстинкты.

Раиса. О чем ты волнуешься, Илья?

Илья. Я волнуюсь? Ни капельки.

Раиса. Что-нибудь случилось?

Илья. Я говорю, – возмутительно врываться в чужую жизнь накануне крупнейшего события.

Раиса. А кто же ворвался? Ты сам читал письмо князя. Мы с тетей Варей над ним плакали.

Илья. Ах, над чем вы с тетей Варей не плачете! Проревели весь день, когда вылупился четырехногий цыпленок.

Раиса. Цыпленочек на четырех ногах жить не может. Конечно, его было жалко.

Илья. А этого князя мне ничуть не жаль. Бездельник и пустой болтун.

Раиса. Он хороший человек и очень несчастный.

Илья. Скажите!..

Раиса. Да.

Илья. Вот, если хочешь, Марья Семеновна действительно достойна сожаления. Это сложная и глубоко страдающая натура.

Раиса (поджав губы). Может быть.

Илья. Ты что-то слишком поджимаешь губы, Раиса. Вообще мне до князей сейчас дела нет. Пусть тетка с ним и нянчится, как с писаной торбой. Я бы издал государственный закон против бездельников и шалопаев. Под ногами болтаются.

Пауза.

Ты что читаешь?

Раиса. «Гигиену молодой женщины». Тетя Варя приказала прочесть эту книжку несколько раз подряд.

Илья. Это очень полезное чтение, конечно. Вообще нам нужно побольше читать серьезных книг.

Раиса (уныло). Будем читать.

Голос тети Вари: «Ду-унь, Дуняша!», и голос Дуни: «Сича-ас».

Они встали.

А самовар холодный. (Бежит и в дверях сталкивается с тетей Варей.)

Варвара. Раиса!

Раиса. Тетя Варя!

Варвара. Ты опять бегаешь!

Раиса. Самовар надо подогреть.

Варвара. Я тебе сто раз толковала: ты не имеешь права подвергать себя опасности – ломать ноги. Ты девчонка или невеста наконец? Ты совершенно не думаешь о своем организме. После свадьбы делай что хочешь, хоть на голове ходи.

Раиса. Что вы, тетя Варя, я очень думаю о своем организме.

Варвара. Ну, иди.

Раиса уходит.

Совсем обезножела. Ох, батюшки, дай-ка мне папироску. Хорошо ты смотришь за невестой, нечего сказать.

Илья. Не могу я больше ей говорить: помни о почках, о каких-то там органах. Оставьте ее в покое. Она и так на меня второй день дуется.

Варвара. Вот девчонка! О чем вы тут с нею говорили?

Илья. О свадьбе.

Варвара. Не чаю, когда эта свадьба пройдет. Уеду к дяде Григорию отдыхать на две недели. (Волнуясь.) Илья, конопляного масла нигде нет.

Илья. Придется купить подсолнечного. Все равно рабочие жаловались, что конопляное масло прогорклое…

Варвара. Делай что хочешь. Но подсолнечное пуд – шестнадцать с полтиной. Если мы разоримся, – не моя вина. Дунька!

Бежит по коридору Д у н я ш а с ведрами.

Дуняша. Чего вам?

Варвара. Ты куда?

Дуняша. Помои от молодых господ.

Варвара. Ну и, наверно, расплескала их по всему коридору.

Дуняша. Лопни глаза, ни капельки. (Скрывается.)

Варвара. Проснулись, слава богу. Второй час. Что это такое? Чем они живы? Не ждала я таким увидеть Анатолия. Постарел, жалкий какой-то. Скажи мне, Илья, как мужчина, любит он ее?

Илья. Князь – Марью Семеновну? Черт его знает.

Варвара. Что ты говоришь? Ну, а она его?

Илья. Не знаю.

Варвара. А ведь он хочет на ней жениться.

Илья. Да, обещал, но, кажется, не особенно торопится.

Варвара. Кто она такая?

Илья. Не знаю. (Берет скрипку.)

Варвара. Она с прошлым, по-твоему?

Илья. Да, я думаю, что она с прошлым. (Наигрывает.) Вообще Марья Семеновна странная женщина.

Варвара. В самом деле, сыграй мое любимое.

Илья начинает играть берсёз.[18]

Мне очень, очень жалко Анатолия. Он весь в тетку Анну Аполлосовну. Душевный мальчик. Я рада, что он вырвался наконец из этой столицы.

Илья (играя). Ветчинный окорок в городе не достал. Придется обойтись без окорока.

Варвара. К свадьбе я думаю заколоть индюка, того, что дерется.

Илья. Можно заколоть индюка.

Варвара. Они, оказывается, жили в гостинице и обедали по ресторанам. Какой же это желудок выдержит? Нет, ты подумай.

Илья. Да… Странная женщина Марья Семеновна. (С этой минуты он начинает играть страстную арию.)

Варвара. Что ты мне ни говори, а я чувствую, чувствую: у них страшная драма. Они что-то скрывают. Эта женщина ему не пара. Но, во всяком случае, наш долг сделать для Марьи Семеновны все возможное, если у них кончится катастрофой. (Прислушивается к музыке.) Илья, ты что?

Илья. А что?

Варвара. Что ты сейчас играл?

Илья. Не знаю, право, задумался.

Варвара. Поди-ка сюда.

Он подходит.

(Грозит пальцем.) Смотри у меня, Илья.

Илья. Оставь, пожалуйста!

Варвара. У тебя трудный характер. Помни, ты весь в отца. Я до сих пор иногда во сне вскрикиваю, как он придет на память. Вот какой был человек. Взглянет, бывало, своими глазами, так вся и обомрешь, даром что был простой кучер… А какие страсти! Какая буйная жизнь! И погиб-то он необыкновенно. Вывел ночью из конюшни племенного жеребца, пьяный вскочил на него, засвистал пронзительно и помчался куда глаза глядят. Проскакал десять верст, слышишь ты, и ринулся с обрыва в Волгу. Ужасно! Ему всего было мало.

Илья. Во всяком случае, Раису я уважаю и люблю, и тебе не о чем беспокоиться.

Варвара. Дай-то бог, дай-то бог. Все-таки ты поменьше бывай с этой-то… с черной.

Илья. Мне не нравится этот разговор, тетя Варя. Ты слышишь, в высшей степени мне не по душе.

Варвара. Фрр… Как петух индийский.

Входят князь и Маша.

Князь. Ma tante! С добрым утром.

Варвара (целует его в лоб). Какое тебе, батюшка, утро. Скоро ночь на дворе.

Маша. Здравствуйте.

Варвара (целует Машу). Как спали, дорогие мои?

Маша. Благодарю вас.

Князь. Я спал как младенец. Просыпаюсь утром, и ни одной гадкой мысли. Здешний воздух делает чудеса. Не правда ли, Мари? Я давно не чувствовал в себе такого подъема духа.

Маша. Воздух очень прекрасный.

Д у н я ш а вносит самовар и уходит.

Варвара. Вот и самовар: это по счету четвертый греем. Скушайте лепешек. Те ржаные, а вот из крупчатки. В Петербурге этого не пекут. Или уж такую подадут лепешку, что потом весь день животом валяешься.

Маша. Благодарю вас.

Князь. Ma tante…

Варвара. Скажи по-человечески: тетка. А по-французски мне обидно. Недушевно как-то, – словно ты в меня репьем суешь. Ешь простоквашу. (Садится к самовару.)

Князь. Тетушка, позвольте расцеловать ваши ручки. Боже ты мой, значит, есть еще в России добрые, бескорыстные, чистые люди. Я счастлив…

Илья (набивает у камина трубку). Гм. У нас говорится: телячья радость по поводу свежего воздуха.

Варвара. Илья!

Илья. Я не сказал ничего обидного, тетя Варя.

Варвара. Илья, ты невозможен! (Делает страшные глаза.) Он у меня бурелом. У Анатолия, очевидно, веские причины так радоваться.

Князь. Ma foi![19] Тысячи причин. Ну вот. Выхожу из умывальной комнаты в коридор, вдруг скрипит дверь. Отвратительно, когда скрипят двери. Мне всегда в этом случае мерещится, что должен войти господин во фраке и сказать: «Не угодно ли вам заплатить по счету?» На этот раз вместо фрака появляется очаровательнейшее существо, ваша невеста, Илья Ильич. Боже мой! Ведь я в деревне, у тетки!

Варвара. Тебе, Анатолий, хорошо пить отвар из ромашки с цитварным семенем.

Князь. Благодарю. Далее, меня просто умиляет, до чего здесь все заняты каким-нибудь делом. Выглядываю в сад, смотрю: Илья Ильич тащит какой-то мешок, вы, тетушка, браните босую девку, собачка – и та сидит на цепи. И по траве, прямо по росе, босиком, ступая крошечными ножками, идет Раиса Глебовна с решетом крыжовника. Илья Ильич, вы счастливейший из людей!

Маша (вскрикивает). Ай!

Варвара. Что такое?

Маша. Я обрезала руку.

Илья (быстро подходя). Покажите. Глубоко?

Маша. Нет, теперь не больно.

Илья. Я говорил, чтобы не подавать на стол острых ножей. Для хлеба есть пила.

Варвара (Илье). Пусти, пусти, батюшка, я сама завяжу.

Илья. Положите йодоформу.

Маша. Благодарю вас, мне совсем хорошо. (Внимательно глядит на Илью, садится на диван.)

Князь. Мари, ты косолапа… Так какие же ваши планы после свадьбы, Илья Ильич? Едете за границу?

Варвара у аптечного шкафчика.

Илья. Зачем? Нам и здесь дела много.

Варвара. Покос, рожь нужно жать, пахать пар.

Князь. Пахать пар? Гм! Но молодой женщине захочется выезжать, показывать туалеты. Вы не боитесь, что она соскучится в такой глуши?

Илья. Ну, на такой бы я не женился.

Князь. Вы правы.

Маша (внезапно). Илья Ильич, вы жили в Петербурге?

Князь. Что? Что?

Илья. Да, я там учился в лесной академии. Лет шесть тому назад.

Варвара. И кончил с золотой медалью.

Князь. Браво, браво.

Маша (Илье). Гляжу, гляжу, – ей-богу, я вас видала.

Князь (поспешно). Мари, у тебя плохая зрительная память… Бывает, что встретишь человека на улице, мельком, а потом и привяжется его лицо.

Маша. В Аквариуме, конечно, бывали, в саду, где открытая сцена?

Илья (с тревогой). Да… бывал… А что?

Маша (смеется). Помните ученых попугаев? С хохолками.

Илья. Попугаев?.. Боже мой!.. Ну?

Маша. Каждый раз, когда попугаи кончали, музыка играла вальс и появлялась…

Илья (вскрикивает). Касатка!! (Точно лишился языка, не отрываясь смотрит на Машу.)

Варвара. Какая Касатка?

Князь. Тетушка, вы представьте. Однажды Марья Семеновна, еще до нашего замужества, конечно, находилась в таком трудном материальном положении, что пришлось поступить на сцену, петь романсы. Всякий труд благороден, не правда ли? Что?

Маша. Я не только романсы пела.

Варвара. Чем же вы там еще занимались?

Князь. Ну, дай бог памяти… Прыгала через обручи.

Варвара. Через обручи прыгала?

Князь. Работа тяжелая и очень почтенная, по крайней мере я так нахожу. (Отходит к окошку.)

Варвара. Так вы акробатка?.. Господи помилуй!.. А уж я, простите, Марья Семеновна, чуть голову не свихнула, все думала, чем вы занимаетесь?

Маша. Я, Варвара Ивановна, и прачкой была.

Варвара. Прачкой?

Маша. И горничной, и в магазине служила. Я сама деревенская, псковская.

Варвара. Боже мой, боже мой!.. Князь. Мой друг, все-таки это не тема для беседы. У каждого из нас были ошибки…

Варвара. А что это значит – Касатка?

Пауза. Входит Раиса.

Раиса. А я вас жду в саду. Здравствуйте, князь. (Маше.) Мы с вами виделись. Вода такая свежая, славная. Я купалась.

Князь. Славная, свежая. Боже, какая молодость…

Раиса (прикладывает ладони к щекам). Какие пустяки вы говорите.

Варвара. Анатолий, ты не педагогичен.

Илья (Маше, глухим голосом). У вас были светлые волосы, не правда ли…

Маша (вспоминает). Да, раньше у меня были светлые волосы, как рожь.

Князь (Раисе). Если вам не скучно со мной, позвольте предложить руку. Я стар и безопасен. Пойдемте рвать крыжовник.

Раиса взглядывает на тетку.

Варвара. Идите, идите.

Раиса. Надо решето захватить.

Князь. Решето! Боже мой!

Маша (многозначительно). Анатолий!

Князь. Что, Мари?

Маша. Ты, может быть, забыл?

Князь. Я забыл. Что? Важное? Не помню. (Легкомысленный жест.) Какая-нибудь чепуха.

Маша (сквозь зубы). Иди, иди, голубчик…

Князь уходит с Раисой.

Варвара. Илюша… Марья Семеновна… Объясните же мне.

Илья (не слушая ее, обращается к Маше.) Было особенно душно в этот вечер… После полуночи пошел дождь. Я все-таки дождался и побежал за автомобилем. Вы окатили меня грязью… Я упал.

Маша. Я помню и другое. Каждый вечер…

Илья. Я приходил каждый вечер глядеть на вас.

Маша. Выхожу, бывало, петь. Смотрю, в публике глаза, черные, как угли. Горло перехватывало, так, бывало, испугаешься.

Илья. Боялись моих глаз?

Маша. Известно. С такими глазами жди беды.

Варвара (берет Илью за руку). Друг мой, я уважаю всякое мужское прошлое. Это твой духовный опыт. Но сейчас, Илюша, будь благоразумен. Одолей свой характер. Марья Семеновна, надеюсь, поймет и сама поможет нам. Вели заложить дрожки, поезжай в луга.

Илья (резко). Тетя Варя, я положил расходную книгу тебе на стол. (Хватает счеты.) Книга запущена.

Варвара. Успею проверить, батюшка.

Илья. Немедленно! (Отворяет боковую дверь.) До моей свадьбы должны быть проверены все счета.

Варвара. Хорошо, хорошо. Ураган! Чистый бурелом! (Берет счеты, уходит.)

Илья бросается в кресло, закрывает лицо.

Илья. Это вы!.. Да… Ужасно!

Пауза.

Маша. И вспомнила я вас только сейчас! Когда руку обрезала, а вы подскочили. Ну и глаза. Еще страшнее стали, право.

Илья. Зачем вы приехали?

Маша. Ай-ай-ай! Я вот в цирке служила, помню, бросила раз в клетку львам зарезанного голубя. Так у них потом целую неделю глаза горели.

Илья (вскакивает). Вам здесь нельзя оставаться, уезжайте!

Маша. Куда же мы поедем? Мы проигрались. Мы такие несчастные.

Илья. Я дам денег вашему князю.

Маша. Не возьмет. Он благородный стал от здешнего воздуха.

Илья. Я проиграю в карты две, три тысячи рублей.

Маша. На неделю не хватит. Да и князь собирался прожить здесь до осени.

Илья (ходит по комнате). Тот год в Петербурге навсегда погребен, отрезан, я не хочу вспоминать ни одной минуты прошлого. Вам-то лестно, конечно, припоминать, как одурелый идиот, мальчишка, пялил на вас глаза. Вы смеялись, когда я сорвался с автомобильной подножки, а должно быть, не слыхали, что я кричал вслед. Да, да. Вы были очень великолепны в горностаях и перьях. Как я вас ненавидел! О господи! Длинные эти белые ночи без сна, на железной кровати. Какие кошмары лезли в голову. Я неотступно жил в ваших комнатах. Моим воображением были пропитаны все ваши платья. Я пробирался за вами во все спальни, душил вас, молил пощады… Ужасно! Умирал у ваших ножек. Я их хорошо помню. Красные каблучки на туфельках. Раскаленными каблучками прямо в мозг… Никто, ни одна женщина не могла погасить моего воображения. Я знал, – гибну, гибну!.. И каждый вечер снова шел глядеть, как вы, надменная, порочная и все же потрясающая, пели фальшивым голоском все одну и ту же мерзость про какого-то старичка.

Маша (взволнованно). Вы так меня… любили?

Илья (с резким жестом). Тетка увезла меня… Она чуть с ума не сошла от моих писем. Я вылечился. (Кричит.) Я вас забыл… Вы понимаете?!

Пауза.

Маша. Забыть такую любовь?

Илья. Я люблю мою невесту. Раиса чистая, достойная девушка. Мы все радуемся этому браку. Я счастлив, я больше ничего не хочу.

Маша усмехается.

Чему вы смеетесь?

Маша. Вижу, что любите очень вашу невесту.

Илья. И вот с этой минуты ни разу даже не позволю себе подумать ни об одной женщине, кроме Раисы.

Маша. Наплачутся от вас женщины, Илья Ильич. Вот через таких-то и травятся и карьеру свою теряют. (Подходит к нему). И руки таким целуют. Каких-каких глупостей не наделает наша сестра.

Илья (тихо). Вы слышали, что я сказал? Я на Раисе женюсь и любить ее буду.

Маша. А меня?

Илья. Марья Семеновна, не шутите.

Маша. Вот видите, чуть было с вами про Анатолия не забыла. А он как меня любит, такой мягкий, нежный муж. А я, как бешеная, мучаю его, все хочу чего-то необыкновенного. (Показывает на окно.) Посмотрите, идут с вашей Раисой, не наговорятся. А ведь, правда, между ними какое-то сходство. Простите меня, Илья Ильич, и забудемте, что было. Идите-ка, я вас поцелую, родной мой. (Целует его в лоб.)

Илья (отскакивает). Черт!

Маша. Вы что? Укололись?

Илья. Все, что я сказал, так и будет. Я так решил! (Быстро уходит.)

Маша. «Я так решил!» Довольно глупо.

Осторожно появляется тетка.

Варвара. Ну, что?

Маша. Ничего.

Варвара. Я спрашиваю, – что Илюша? Успокоили вы его?

Маша. Да. Я его успокоила.

Варвара. Голова кругом идет. Накануне свадьбы такой камуфлет.[20] Вас я не виню. Но, моя милая, надо постараться, чтобы Раиса не узнала. Вот откуда не ждали беды!

Маша. Давно он любит ее?

Варвара. Раису? С детства.

Маша. Ну, тогда не страшно.

Варвара. А что такое?

Маша. Иду к себе волосы поправить. (Уходит.)

Варвара. Какая странная. Характер. Ведьма, настоящая ведьма.

Вбегает Д у н я ш а.

Дуняша. Матушка барыня, пойдите-ка сюда.

Варвара. Что еще такое?

Дуняша (прикрывая рот, чтобы не засмеяться). Человек какой-то пришел с чемоданом. Толстущий… Вас спрашивают.

Варвара. Что же ты смеешься? Какой еще человек? Где он?

Дуняша. На черном крыльце.

Тетка уходит. Дуняша прибирает стол. Появляются князь и Раиса с решетом крыжовника.

Барышня, к нам барин какой-то пришел пешком.

Раиса. Гость?

Дуняша. Какой, там гость. Вихрястый. Пришел на кухню – кваску бы мне, говорит. Пять ковшиков выпил. Сопит. Сил нет. (Смеется.)

Раиса. Убирайся, пожалуйста.

Дуняша уходит.

Князь. Вот ножницы.

Раиса. Я вас научу. Видите с этой стороны хвостик?

Князь. Изумительно! Хвостик?

Раиса. Ну да, он так называется.

Князь. Его нужно отрезать и затем крыжовник положить в рот.

Раиса. Да нет же. На тарелку нужно положить для варенья. Вам бы только смеяться надо мной.

Князь. Я не смеюсь.

Раиса. А по-моему, вы считаете меня глупой.

Князь. Мечтой. Мечтой, которая может сниться в жизни только раз, когда душа угасает, когда безнадежно и хочется отдыха, смерти. Тогда снится нежный и милый сон, точно кто-то протягивает руку, говорит: «Проснись. Светло…» Ну, да все это, конечно, неважно. Раиса. Вы очень несчастный?

Князь. Я бы сказал, что мне было отпущено не особенно много счастливых дней. Не хватило достаточно уменья и ловкости устроить жизнь. А может быть, не хватало человека около меня, друга, девушки. Одно время у меня не было квартиры. Я ночевал в парке или на набережной, на каменной скамье. К счастью, стоял жаркий июль, и я не схватил простуды. Но было грустно. Простите, что я вспомнил об этом.

Раиса. Какое там простите… (Отвернулась в слезах.)

Князь. Раиса! Конечно, я – счастливчик. В общем – я эгоист. Из-за меня не стоит уронить даже слезинки.

Раиса. Сок в глаза попал.

Князь. Вот за эту минуту я готов спать всю жизнь где-нибудь на барже. Мне больше ничего, ничего не нужно! (Целует ей руку.)

Раиса. Что вы! Ну, что вы!..

Входит тетка.

Варвара. Объясните мне, что это значит? Говорят, кто-то пришел… Батюшки! Раиса! Анатолий!

Князь. Тетушка, мы стрижем хвосты.

Варвара. Раиса, подай-ка мне мой мигрень-штифт. Ничего не понимаю, – какие хвосты?

Князь. У крыжовника.

Варвара. Нет, уж ты лучше оставь ее в покое.

Князь. Тетушка! Я готов сию минуту уехать, если только вы подумали что-нибудь нехорошее. Ради бога.

Раиса (подает мигрень-штифт). Тетя Варя, он такой милый! Мы решили друг друга звать брат и сестра. А вечером сговорились поехать на кордон, смотреть закат над Волгой. Можно?

Князь. Это пока маленький секрет. Я бы не хотел брать с собой Мари. Она просто не любит природы.

Маша появляется из сада и слушает, незамеченная.

Раиса. Вот странно, как это не любить природы? Князь. Маша – прозаик. Она слишком тяжеловесна. Ей нужны чувства, которыми можно свалить быка.

Маша кивает головой.

Раиса. Ах, ах!

Князь. Мила в обыденной жизни, но слишком самобытна.

Раиса. У нас в епархиальном училище[21] был пруд, полный-полный рыб. Бывало, сидишь у воды, и хочется чего-то необыкновенного, такого, такого… (Приложила руки к щекам.)

Князь. О милая!.. Дитя!

Варвара. Никуда вас не пущу. (Сморкается трубой.)

Маша подходит.

Маша (князю). Нам поговорить нужно. Князь. О чем? Мари, пожалуйста, поговорим завтра.

Маша. Нет, я сейчас хочу поговорить.

Князь (закрывает глаза). Слушаю.

Варвара (сорвалась с кресла). Совсем позабыла. Сорочки тебе подвенечные принесли. Пойди примерь.

Раиса. Какая скука, тетя Варя.

Маша (князю). Ты все-таки меня предал.

Князь (отпрянув). Мари!

Маша. Как мне с тобой теперь поступить, я спрашиваю?

Князь. Что за тон?

Варвара (толкает Раису). Иди же ты. У них серьезное объяснение.

Князь. Ты просто невоспитанна. Я и разговаривать не хочу.

Маша. И я не хочу много с тобой говорить. (Ударяет его по щеке.)

Раиса (кричит). Анатолий!

Варвара. Стыдно!

Князь. Маша! За что? Так больно!.. (Садится к столу, закрыв лицо.)

Варвара. Как вы посмели? Моего племянника! Князя Вельского! Вы! Вы!

Появляется Абрам Желтухин с гитарой и роняет чемодан.

Желтухин. Здравствуйте.

Маша. Абрам! Абрам! Я не могу больше! Увези меня!

Желтухин. Так это я за этим шестнадцать верст пешком с чемоданом шел? А у вас тут опять мордобой!.. (Спохватившись, тетушке.) Виноват… Абрам Желтухин… Потомственный дворянин… Друг детства… (Расшаркивается.)

Занавес

Действие третье

Там же. Утро. Большие двери в глубине раскрыты настежь, видна поляна сада с уходящей дорожкой и сельская церковка. В комнате накрытый стол. У стола стоит Желтухин. Из боковой двери высовывается Варвара.

Варвара. Дуня, Дуняша!

Желтухин. Я не стесню вас?

Варвара. Вы, батюшка, присаживайтесь. Заморите червячка. До обеда еще далеко. Дуняша!

Желтухин. От волнения как-то проголодался и, пожалуй, перекушу.

Входит Дуняша.

Варвара (Дуняше, подавая сюртук). Вот, пойди передай Илье Ильичу. Да не забудь сказать, что этот сюртук деда Михаилы Михайловича.

Дуняша. Деда Михаилы Михайловича.

Варвара. Подожди. Вот еще булавка в галстук. Эта, скажешь, булавка прабабки Аплечеевой. Иди. К жениху я и заходить боюсь. Вчера весь день пропадал на охоте. Дуняша говорит, вернулся поздно и ночью не спал.

Дуняша, взяв одежду, уходит.

Сейчас заперся наверху и не то бреется, не то так со зла чем-то скрипит. (В отчаянии.) Они с Анатолием ходили купаться, и я чувствую: что-то между ними произошло.

Желтухин. Вот и опять упали духом, Варвара Ивановна. Ай-ай-ай! (Прижимает к груди вилку с куриной ножкой). Клянусь вам, все идет как по маслу. Все трения мною устранены. У супругов мир, а жених с невестой, как всегда перед венцом, чудят немного.

Варвара. Не такой, не такой ждала я свадьбы. Захожу только что к Раисе, – сидит на постели, один чулок натянула, другой ногой болтает, и глаза шалые. Мать моя, говорю, бывало, раньше-то и дружки, и Сватьи, и крестная, вся большая родня около невесты хлопочет. Каждую вещь, и чулочек и подвязочку наденут ей с молитвой. А ты сидишь одна, как сова, надулась. (Взглянув в окно, всплескивает руками.) Смотрите, смотрите, бежит, – фата набоку! (Кричит.) Раиса, Раиса! Не смей ты бегать по траве! Вот девчонка-неслух! (Быстро уходит в сад.)

Желтухин (опять присев и оглядывая стол). Подумайте, чего еще человеку нужно? (Выпивает и закусывает.)

Входит Маша.

Маша. Абрам, я должна говорить с Ильей Ильичом.

Желтухин. Он бреется, к нему нельзя.

Маша. Пойди позови его. Скажи – на минутку.

Желтухин. Что ты, что ты, ангел мой! Хоть тресни, а не позову. После венца молодые сейчас же сядут на троечку, запылят и – до свидания. В свадебное путешествие вниз по Волге. Вообще ты успокойся. Скушай поросеночка.

Маша. Да ты кем тут поставлен? Швейцаром тебя, что ли, наняли?

Желтухин. Прежде всего я дворянин и порядочный человек и никакого безобразия в этом доме не допущу.

Маша. Я же только минуточку поговорю. Мне нужно, нужно видеть его.

Желтухин. Ей-богу, ты оставь Илью Ильича. Нас и так здесь едва терпят. Слышала, – нынче утром они с Анатолием, говорят, поругались. Маша. Знаю. Желтухин. Из-за чего?

Маша. Вот поэтому-то я и хочу с ним говорить. Он не смеет мной распоряжаться. Абрам, весь день вчера я искала его. Зачем он бегает? Чего он боится? Разве я лезу к нему? Сейчас увидел меня в окошко, весь так и потемнел. Может быть, я ему сказать хочу, что мне до него и дела нет.

Желтухин. Ты не пищи и не подпрыгивай. Выпей винца. Илья Ильич мужик и грубиян. На тебя и смотреть не хочет, и очень хорошо.

Маша. Хочет он, хочет глядеть на меня! Не смеешь так говорить! И женится только со зла. Иди зови. Желтухин. Нет.

Маша (ударяет по столу). С ума сойду! Желтухин. Тише. (Испуганно оглядывается.) Маша. Такая тоска, ночь у меня на душе! Желтухин (в ужасе). Марья! Да ты не влюбилась ли в него? Сохрани господи!

Маша. Не знаю… Такого со мной еще не бывало. Места себе не нахожу. Ненавижу вас всех. Не бывать этой свадьбе! Я на дорогу лягу.

Желтухин. Глупая, дикая баба.

Входит Варвара.

(Меняя тон.) Устрою свиданье, только молчи. (Громко.) Пойди выкупайся. (Толкает Машу к двери.) Поплавай, да подольше.

Маша уходит.

Вот, кстати, вы спрашивали, что такое Касатка? Это ее псевдоним.

Варвара садится и закуривает.

Скажем, если бы я решил пойти на сцену, то моя фамилия была бы не Желтухин, а Краснухин или Угар-Валдайский. С вашего позволения, съем еще и этого цыпленочка.

Варвара. Кушайте на здоровье. Представьте, какое безобразие: на усадьбе все пьянешеньки.

Желтухин. Зато цыпленок у вас – прямо необыкновенный цыпленок. Так и тает, шельмец. В общем, Марья Семеновна добрейшая женщина. А если и дерется иногда, то исключительно из доброты, чтобы словами не терзать. Конечно, и я в первую минуту был ошеломлен. Вхожу и вдруг – бац, бац по щекам. И где же? В дворянском доме, где даже простой мухе так, кажется, и скажешь: прошу вас, не приставайте ко мне, пожалуйста. Но Касатка в данном случае поступила очень тонко: одним ударом Анатолия с облаков – прямо на землю, и все по своим местам.

Варвара. Так-то оно так, а все-таки…

Желтухин. Главное – после венца молодых немедленно посадить в коляску и увезти куда-нибудь подальше.

Варвара. Спасибо вам, батюшка. Я уж и тройку велела заложить. Ужасно у меня предчувствие гадкое.

Желтухин (горячо). Варвара Ивановна, не будь нас здесь, ей-богу что-нибудь роковое могло случиться с вашим домом. Когда мы собирались сюда, я даже сон видел, будто ваш дом горит.

Варвара. Сохрани бог, какие вы сны видите!

Желтухин. И говорю Анатолию: едем, я фаталист. Мы принесем счастье, хотя сами и погибнем, быть может, да черт с нами! Виноват.

Варвара. Золотой вы человек, Абрам Алексеевич. Скушайте поросенка.

Желтухин. Не могу больше. Хотя поросеночка, пожалуй бы, съел. А когда-то и у меня была своя деревенька.

Варвара. В какой губернии?

Желтухин. Самарской.

Варвара. Это не около ли Мелекеса?

Желтухин. Так – в сторонке. Мы, Желтухины, выходцы из Литвы. Мой прадед был даже графом.

Варвара. Скажите…

Входит Илья, держа в руке сюртук.

Илья. Тетя Варя, где бензин?

Варвара. Сейчас, батюшка.

Илья. Сюртук грязен и жмет под мышками.

Варвара. Нет, Илюша, прошу тебя, будь в этом сюртучке. В нем венчались и дедушка и мой отец.

Илья. Хорошо. Скоро все-таки меня поведут в церковь?

Варвара. Сейчас, подожди немного. Присядь. Только есть тебе ничего нельзя. Не волнуйся. Возьми себя в руки.

Илья. Оставь, пожалуйста. Я совершенно спокоен. (Садится и чистит бензином сюртук.)

Желтухин. Счастливец. Красавец. Эх, черт, скинуть бы мне двадцать годков, показал бы я вам, как надо жениться.

Илья. Вы, я вижу, здесь в роли капитана на погибающем корабле.

Желтухин. Как-с? Я не совсем понял?

Варвара (поспешно). Видишь ли, задержка за твоими шаферами. Ах, Илюша, как ты меня огорчил. Не пригласить на свадьбу дядю Григория! Его тетка и моя тетка обе – Ивашенцевы. От того Ивашенцева, что при Александре Первом на ручном медведе проехался.

Желтухин. Как же, помню, помню.

В глубине появляется Маша с полотенцем. Ее видит один только Илья.

Илья (вскакивает, кричит). Это невыносимо! Я не могу больше ждать!

Варвара. Скоро, скоро, батюшка.

Илья. Я иду наверх, к себе. Когда ударят в колокол – спущусь. (Внезапно Желтухину). Скажите, Желтухин, этот ваш князь – порядочный человек?

Маша скрывается.

Варвара. Илья! Анатолий – двоюродный племянник Анны Аполлосовны.

Желтухин. Редкой души человек.

Илья. Это я знаю. А стрелять он умеет?

Желтухин. То есть как стрелять?

Илья. Из пистолета.

Желтухин. Мух бьет на лету. Не верите?

Илья. Передайте ему, что если он вообще не прохвост, то обязан сдержать свое слово. (Идет к двери.)

Варвара. Какое слово? Что ты говоришь?

Илья. Пожалуйста, тетя Варя, не трепыхайся. Мы разговаривали с твоим Анатолием в купальне, и я выяснил, что он забывает некоторые свои обещания. Вот и все. И вообще передайте ему, что не жениться до сих пор на Марье Семеновне неопрятно с его стороны. (Оборачивается в Зверях, с бешенством.) Если он сегодня же не перевенчается с Марьей Семеновной, я его убью. (Уходит.)

Варвара. Как ты смеешь говорить при мне таким тоном! (Но Илья уже ушел, и она приступает к оробевшему Желтухину.) Нет, как это вам понравится?!

Желтухин. Варвара Ивановна… Все к счастью.

Варвара. Акробатка ваша во всем виновата! Она, может быть, несчастная женщина, но я в таком состоянии сейчас, что жалеть ее не могу-с. Есть устои, милостивый государь, которые шатать нельзя-с…

Желтухин. Нам… дворянам, Варвара Ивановна, конечно, дико…

Вбегает Д у н я ш а.

Дуняша. Воейкина приехала, Анна Аполлосовна. Куда провести?

Варвара. Ну, вот, наконец, посаженая мать приехала. Ты, глупая девка, наверно, сюда хотела ее вести. Проси в залу. Подожди, я сама. Убери объедки. (Спешит к дверям, сталкивается с князем.)

Князь. Тетушка, какой грустный день.

Варвара. Слушай, сударь, ты мне не позорь семейной чести.

Князь. Ма tante!

Варвара. Я тебе приказываю молчать, глаз не поднимать, покуда молодые не уехали. Понял?

Князь. Слушаю-с.

Варвара. Потом с тобой поговорим всерьез. (7/шла.)

Желтухин (конфиденциально Дуняше). Что же, ты не говорила барыне?

Дуняша. Говорила.

Желтухин. Как же ты ей сказала?

Дуняша. Как вы научили, так и сказала.

Желтухин. Повтори-ка.

Дуняша. Сказала: думается, мол, мне, матушка барыня, что приезжие господа нам к счастью.

Желтухин. Так, так, так. Ну, а Варвара Ивановна что тебе ответила?

Дуняша. Ничего не ответили. Задумались.

Желтухин. Задумалась? На тебе еще полтинник. Смотри, постоянно ей повторяй.

Дуняша. Ладно. (Уносит посуду).

Желтухин. Волосы дыбом становятся!

Князь (глядя в сад). Вот по этой дорожке она пройдет в последний раз. Трава еще не успела просохнуть и замочит подол ее платья и ножки. Ударит колокол, она наклонит голову, наденет кольцо. Через десять лет будет считать себя увядшей. Потом старость. Как все просто.

Желтухин (дергает его). Анатолий.

Князь. Да.

Желтухин (ревет). Женись на Марье, тебе говорю.

Князь. Оставь, Абрам, мне очень трудно сегодня.

Желтухин. Ты хочешь, чтобы тебя пристрелили, как дурака? Женись, ну, хоть через неделю. Дай только всем честное слово, что женишься.

Князь. Это нужно?

Желтухин. То есть как это нужно? А твое обещание?

Князь. Tiens![22]

Желтухин (свирепо). Эти твои тьены ты брось. Посторонним людям – и то за тебя совестно. Бесчестный лгун!

Князь. Я не могу простить Маше некоторых вещей.

Желтухин. Будто она тебя мало била?

Князь. Ты жалкий человек, Абрам. Над тобой слишком властен желудок. Шумишь, во все вмешиваешься… Ты, оказывается, дурно воспитан!

Желтухин. Я дурно воспитан?

Князь. Во всяком случае, не волнуйся. Сегодня мы уезжаем отсюда.

Желтухин. Как?

Князь. Да, все трое.

Желтухин. Куда?

Князь. Не знаю. Куда-нибудь.

Желтухин. В ночлежку?

Князь. Да, я думаю, что нам придется жить некоторое время в ночлежном доме.

Желтухин (жалобно). Анатолий, что ты мне говоришь!

Князь. Быть здесь свыше моих сил. Еще раз упасть и так разбиться. Мне слишком грустно, Абрам. В гостинице где-нибудь, в номере, будет легче пережить. Хотя стоит ли вообще переживать… Подвести итог самому себе, мужественно признать дефицит и закрыть лавочку.

Желтухин. Хорошо! Кончено! Уехали! Голодаем! В кулак свистим! Так бы ты мне и сказал. Знаешь, как я к тебе отношусь? Тьфу! Выродок!

В это время ударяет церковный колокол. Князь схватывает Желтухина.

Князь. Ты слышишь? Дьячок начал читать часы. Это казнь! Абрам, я жалкий, бессильный выродок. Только что встретились мы с Раисой в саду. Я прочел в ее глазах решимость. Да, да. В ту минуту она была готова на все. Она ждала моего слова, знака. А я сказал шутку. Я не мог ей предложить самого себя. Не смею. Что может быть безобразнее? Я презираю себя.

Входит Раиса в подвенечном платье. Она рассеянна, жалко улыбается, подходит к Желтухину.

Раиса. Тетя Варя, уже звонят, пора.

Желтухин (вздохнув). Это я, Желтухин. Вот, право, как это все так…

Князь делает ему знак, он уходит в сад.

Раиса (князю). Я хотела что-то сказать вам… Уже звонят. Батюшка запоздал на сенокосе. Нынче весной мы с тетей Варей несли свечи после двенадцати евангелий.[23] Ночь была звездная, на дорожке хрустел снежок. Я поскользнулась и чуть не упала, а свеча погасла. Илюша много смеялся. (Вздохнув.) Вы верите в дурные приметы?

Князь. Не знаю, Раиса, должно быть, верю. Раиса. Вот, Марья Семеновна руку обрезала. Я так и подумала – что-то случится. Невеселая наша свадьба, правда? Вашей жене здесь, должно быть, очень тоскливо. Вы уезжаете, и мы уедем сегодня. Прощайте, Анатолий. (Дрогнувшим голосом.) Прощайте. Князь. Прощайте.

Раиса. Вы куда-нибудь далеко уезжаете? Князь. Да.

Раиса. Вам не будет опять плохо жить? Князь. О нет, напротив.

Раиса. Не понравилось у нас, я так и думала. Здесь такая глушь. Совсем деревенское захолустье. А мне всегда казалось, – лучше наших мест не найти. Я родилась вон в том домике, при церкви, а с двенадцати лет, после папиной смерти, живу у тети Вари. Илюша говорит, что сегодня кончилась моя юность. Конец глупым грезам. Правда это? Полкан, собака наша, увидел меня да как завыл. Как нехорошо. Князь. Раиса… Раиса (поспешно). Что? Что?

Князь. Давеча в саду я оскорбил вас, Раиса. Дело в том, что я ничтожный и грешный человек. Раиса. Нет…

Князь. Я выродок. Таких людей не принято пускать в порядочный дом. Раиса. Не верю вам.

Князь. Я бывал нечист в карты. Я не платил долгов. Обманывал женщин. Ни разу не сделал усилия стать лучше. Все последнее время жил на средства Марьи Семеновны. Я никого не любил… Вот почему я снес эту пощечину. Я заслужил ее. Боже мой!.. Раиса!..

Раиса заплакала.

Раиса. Все равно мне вас жалко. Князь. Поймите, – этого не может быть. Этого не может быть!

Входит Илья.

Илья. Звонят. Ну, что же – пора идти. А где все?

Раиса. В зале.

Илья. Э, да ты плачешь. Послушайте, князь, вы и тут, кажется, поспели. Нажаловались. Ну и пошляк же вы, ваше сиятельство.

Князь (тихо). Вы раздражены и не правы.

Раиса (Илье, дрожащим голосом). Если ты сию минуту не попросишь у него прощения, – мы рассоримся.

Илья. Это еще откуда гром загремел? Я должен извиняться? Не узнаю тебя, моя милая.

Раиса. Я тоже тебя не узнаю, Илья.

Илья. Да ты книжек, что ли, каких-нибудь начиталась? Что такое? Откуда?

Раиса. Да, я слишком много читала глупых книг. (Швыряет со стола несколько томов.) Читай сам, пожалуйста.

Илья. Раиса, ты с ума сошла!

Раиса (дрожащим голосом, закрыв глаза). Я не люблю тебя больше. Ты грубый, тупой, бессердечный, упрямый человек…

Илья. Чепуха!.. (Вытирает лоб.) Дурацкие бредни. Ты отлично понимаешь, что мы должны… (Кричит.) Может быть, и мне в горле застряла эта свадьба. Я же молчу. (Внезапно.) Раиса, ты влюблена? Что? Ну, отвечай… Да?

Раиса молчит, стиснув зубы.

Князь. Оставьте ее.

Илья. Уйди.

Князь. Не мучайте ее.

Илья. Уйди, говорю.

Раиса. Уйди сам, уйди сам.

Князь (берет его за плечи). Вы сильный и мужественный. Будьте же честным.

Илья (освобождается). Я ведь в самом деле тебя убью…

Раиса. Не смеешь! Боже мой, как глупо!

Появляется Маша. Илья мгновенно утихает и глядит на Касатку

Маша. Звонят. (Илье.) Что глядите? Я вас не съем. Илья. Вообще какого черта! Маша (протягивает руку). Нате.

Илья. Что это?

Маша. Должно быть, вы обронили.

Илья. Я ничего не терял.

Маша. Булавка из галстука. Возьмите.

Он протягивает руку. Она быстро и крепко сжимает ее.

Илья (тихо). Пустите мою руку.

Маша (тихо). Больно?

Илья. Да.

Маша (тихо, взволнованно). Зачем?.. Зачем?..

Илья (вырывает руку). Благодарю вас.

Маша делает жест отчаяния, он платком вытирает кровь на руке и идет к выходу, где появляются Варвара, Анна Аполлосовна и Верочка.

Варвара (Илье). Куда? Нет, не пущу.

Анна. Раиса, здравствуй, душа моя. Венчаться надумали? Повенчаем. Дело простое… Анатолий! Сударь мой, здравствуй. (Обнимает его.)

Варвара (Илье). Девки из деревни пришли, хотят славить. Как ты думаешь, хватит у нас водки?

Она подходит с Ильей к шкафу и меряет водку в четверти. Вера целуется с Раисой. Маша отходит в глубину за камин.

Анна (выпустив князя из объятий). Не узнал старую тетку Анну Аполлосовну?

Князь. Что вы, тетя Анна! Конечно, узнал. Вы мало изменились.

Анна (хохочет мужским басом). Разодолжил! Подарил рублем! Да я, отец мой, совсем старая стала, и мясов прибавилось вдвое. (Хохочет.) На прошлой неделе произошел даже от этого неприятный пассаж: ехали мы с дядей Григорием в его коляске, той, что на круглых рессорах. И вдруг в колдыбашине, помнишь, за поворотом из рощи есть у меня рытвина, коляску тряхнуло, и обе рессоры пополам. (Хохочет.) Ну, ведь и дядя Григорий не легок стал. Ты к нему непременно съезди, поклонись. Он тебя любит. Нехорошо, нехорошо родных забывать, племянник. Что же ты мне про себя не рассказываешь? Чай, поди по министерству пошел? Лицо у тебя какое-то озабоченное.

Князь. Нет, тетя Анна, я не служу.

Анна. Ну, и это тоже хорошо, греха меньше. А то нынче все в дела кинулись. Помещика нашего. Бабкина, помнишь? Пошел служить и проворовался… Женат?

Князь. Нет, тетушка.

Анна (взглянув на Касатку.) Слышала, слышала про твои проказы. У нас в уезде тетку Варвару никто, конечно, всерьез не принимает. У нее всегда кунсткамера в дому. Либо воспитывает кого, либо спасает. Мой совет, подумай хорошенько, раньше чем жениться на твоей Жульете. А лучше всего совсем не женись.

Князь. Благодарю вас, тетушка, за совет.

Анна. Что же я тебя с Верочкой не познакомлю? Вера.

Вера перестает шептаться с Раисой и подходит.

Вера. Да, мама.

Анна. Познакомься, да поцелуй его: родственник.

Князь. Очень рад увидеть вас, кузина.

Анна (хлопнув дочь по спине). Она у меня, разумеется, «стремится». А я еще по старине: замуж выйдешь, милая моя, тогда и стремись, хоть на луну. (Отходит к Илье.) Ну, а ты, жених, что нос повесил? Угости-ка меня табаком. Крепкий, наверно, куришь?

Илья. Крепкий.

Вера (князю, шепотом). Раиса мне все рассказала. Какая трагедия. Она только тети Вари боится, иначе бы давно покончила с собой. Но, если вы скажете хоть одно слово, она не пойдет под венец.

Князь (с тихим отчаянием). Зачем вы говорите мне?!

Вера. Вам надо подойти к Илюше, нанести ему оскорбление перчаткой по лицу и вызвать на дуэль.

Князь. Не понимаю…

Вера. Произойдет страшный скандал, тетя Варя упадет в обморок, у мамы разболится ишиас, и батюшка откажет венчать. А вы тем временем будете стреляться. Господи, сделайте так, пожалуйста.

Князь. Благодарю вас за лестное мнение обо мне, кузина. К сожалению, я лишен права носить рыцарские шпоры.

Вера. Все равно, это будет страшно интересно.

Вбегает Д у н я ш а.

Дуняша. Обедня началась. Батюшка беспременно велел всем идти в церковь.

Варвара. Ну, слава богу!

Дуняша. Барыня, еще барин Желтухин велел вам сказать, что приезжие господа нам к счастью…

Варвара. Ах, оставь, пожалуйста, весь день лезешь ко мне со своими глупостями.

Дуняша. Виновата. (Уходит.)

Варвара. Ну, дети мои, Раиса, Илюша. Что бишь хотела вам сказать в напутствие? Много что-то сочинила ночью, да голова дырявая стала. Присядемте. (Вынимает бумагу.)

Все присаживаются.

Вот тут завещание. Я уж вам говорила. Свадебный подарок. Половину имения отказываю Раисе, а другую половину – Илье. А я у вас так буду жить, завалящей старушонкой, покуда ноги не протяну… Да, вот еще вам на дорогу, каждому по триста рублей. (Дает деньги в конвертах.)

Раиса. Тетя Варя, милая…

Илья. Тетушка… (Целует ее.)

Варвара. Ну, ну, перестаньте благодарить. Не люблю. (Указывает в сад.) Вот пойдете вы этой дорожкой, она будто и коротка, а путь по ней дальний, и преград много, а еще больше соблазнов.

Анна. Много, много соблазнов. Хорошо говоришь, Варвара.

Варвара. Но соблазны не страшны. Напротив. Одно только нужно: в чувстве своем быть честным и верным. Любишь – не стыдись, люби во всю мочь, а разлюбил – так и скажи.

Маша (громко). Вот это верно! Анна. Что? Что такое? Илья. Идем!

Варвара. Гм… гм… Ну, пойдемте, друзья… Анна. Раиса, дай-ка мне руку, дитя мое. (Дочери.) Подальше от этой женщины. Да не забудь оторвать у невесты кусок фаты.

Вера. Очень нужно. Такой брак, фи! (Уходит.) Варвара. Илюша, а ты мне дай руку. Илья. Тетушка, я лучше пойду сам. Варвара. Тогда, Анатолий, дружок мой, возьми-ка меня. Ноги что-то ослабли…

Все направляются к выходу.

Марья Семеновна, а вы что же?

Маша. Я не пойду в церковь.

Варвара. Воля ваша.

Анна. Так-то и лучше, без посторонних.

Все уходят. Маша берет гитару, трогает струны. Появляется Желтухин.

Желтухин. А я в церковь иду.

Маша. Иди.

Желтухин. Ладана боишься? Ведьма! Что – сорвала свадьбу? А я после венца перед тетушкой на колени встану… И мне не стыдно. Стану и разревусь. Да-с. Пойди-ка такого выгони на ветер.

Маша. Пошел вон! (Берет несколько аккордов. Затем облокачивается и плачет.)

Желтухин исчезает.

Люблю, люблю, люблю…

Пауза. Появляется Илья.

(Вскрикивает.) Пришел?!

Илья (сильно вздрогнув). На одну минуту. (Подходит.) Во всей жизни нашлась только одна минута… Это ужасно… Чудовищно… Но ведь жжет меня… Касатка, прощай! (Пытается ее обнять.)

Она резко отстраняется.

Маша. Я закричу на весь дом.

Илья. Почему?

Маша. Прошла охота.

Илья. Но ты нарочно ждала меня?

Маша. Ждала.

Илья. Знала, что приду?

Маша. Знала.

Илья. Так что же тебе? Эта минута, быть может, больше всей моей жизни.

Маша. А мне теперь дела нет до твоей жизни. Пропади ты с невестами, с тетками… Тоже – сокровище подарил, минутку. Что, я на ней верхом стану скакать? Да мне теперь и всего-то тебя не надо. Много возни с таким.

Илья. Я не уйду.

Маша. Вот и хорошо. Давай в шашки играть.

Илья. Не мучай меня.

Маша. Очень нравлюсь?

Илья. Тебе нужно, чтобы я оказался подлецом?

Маша. Вот сейчас совсем обижусь. Иди, дружок, венчайся хоть со всей деревней. Чересчур ты ни в чем невиноватый. Пресный.

Илья. Маша, что мне делать?

Маша. Идемте в церковь, и на «ты» больше не разговаривать. Скоро я сама стану княгиня. Тогда никто не посмеет выпрашивать минутку. (Берет его под руку.) Погибшее создание, видно? Смириться мне нужно? А я на солнышке отогрелась и вдруг подумала, что и меня можно полюбить на всю жизнь…

Илья обхватывает ее и целует.

Целуйте… Все равно. Бог с вами. Люблю.

Илья. Подожди. Подожди, Маша… (Глядит ей в лицо.) Милая!.. Маша! (Внезапно.) Едем!

Маша. Куда?

Илья. Не знаю. Едем! Все равно.

Маша. С ума сошел!

Илья (торопливым страстным шепотом). Тройка запряжена… в каретнике… я сам приказал… трехлетки… как ветер…

Маша. Что ты!.. Что ты!.. Раиса?

Илья. Плевать! Ничего не бери с собой… только плед… Мы пробежим через вишенник… Сюда идут… скорее!

Маша. Боюсь!

Илья схватывает ее на руки.

Пусти!

Илья. Молчи, молчи!.. (Несет ее к выходной двери).

Маша. Илья! Илюша! Любовь моя! Радость!..

Илья с Машей на руках скрывается. Из сада появляется Желтухин.

Желтухин. Илья Ильич, вас ждут, Илья Ильич!.. Маша! Машенька!.. Эй, господа, куда же вы?.. Батюшки светы!.. (Стучится в дверь.) Марья Семеновна, послушайте так, право, неудобно. (Прислушивается.)

В это время за окном проносится с бешеным топотом и звоном тройка.

Увез! Увез! Держите его! Разбойник! (С этими словами бросается к выходу.)

За сценой гул голосов, женский крик и, когда занавес опускается, слышен набат.

Занавес

Действие четвертое

Маленькая пристань на Волге. Горит керосиновый фонарь. В темной воде отражаются звезды. Громко щелкают соловьи на берегу. На мешках спит Касатка. Сбоку выходят Илья и матрос Панкрат, который почесывается. Он бос и без шапки.

Илья. Когда же придет пароход, я спрашиваю?

Панкрат. Пароходу скоро надо быть. (Плюет в воду.) Через три четверти часа.

Илья. Ты эти три четверти часа брось. Говори прямо, на сколько опоздание?

Панкрат. Депеши не было, мы не знаем. (Уверенно.) Пароход обязательно сидит на мели.

Илья. Ну, а пароход снизу?

Панкрат. Да они в одно время приходят.

Илья. Почему же и его нет до сих пор?

Панкрат. Тоже, чай, на мель залез. Разве здесь мыслимо проехать? Перекаты.

Илья. Что же нам теперь делать?

Панкрат. Светать скоро начнет. Соловей шибко запел. Это он непременно к дождю. Али так поет, кто его знает. Беда, много соловья в тех кустах.

Илья. Свежо. Ветерок поднялся. (Пледом прикрывает ноги Маше.)

Она просыпается.

Маша. Илья, милый…

Илья. Парохода все еще нет.

Маша. Мне снилось сейчас… Ах, как странно.

Илья. Что снилось тебе?

Маша. Заснула на этих мешках, – кажется, так сладко никогда не спала. (Кладет руки Илье на плечи.) Тихо. Вода плещется… Кто это щелкает?

Илья. Соловьи.

Маша. Ну да.

Панкрат. Чаю не желаете? Чайник все равно буду кипятить.

Илья. Хорошо. Да. Пойди вскипяти.

Панкрат уходит.

Маша. Илья, такой ночи не было в моей жизни.

Илья. Тебе не сыро?

Маша. Нет. Знаешь, что мне снилось? Будто я лежу в поле, и я – простая, деревенская, какая была давно. В темноте в поле – шаги и никого не видно. А я все-таки знаю, что идешь ты. Вот и весь сон.

Илья. Да, да, пришел к тебе… навсегда.

Маша. Илья, никому тебя не отдам. Но мне что-то грустно… Должно быть, от счастья… Прости меня, Илья, только мне все кажется, что мне не за что такое счастье. (Вздохнув.) Ночь-то, ночь, хоть бы и не кончалась. Я люблю тебя, знаешь как? Всей душой… всей кровью люблю…

Илья (целует ее). Люблю всей кровью. (Целует.) У тебя светятся глаза. Волшебное, дивное лицо.

Маша. Долго ты будешь любить меня?

Илья. Маша!

Маша. По моему расчету, два года. Разве я такая, чтобы меня любить всю жизнь?

Входит Панкрат.

Панкрат. Чайник вскипел.

Илья. Хорошо, хорошо, мы сейчас придем.

Панкрат. Чай, сахар чей будет, ваш или своего заварить?

Илья. Маша, пойдем лучше на берег.

Маша. Пойдем.

Панкрат. С кормы сходите прямо на песок. А то тут грязища. (Идет за ними по мосткам до берега.)

Илья (с досадой). Знаем.

Он и Маша уходят направо.

Панкрат. Какой сердитый. Тоже не велика птица – соловей…

Появляется Желтухин с гитарой и чемоданом.

Желтухин (подойдя и опуская вещи). Как звать-то?

Панкрат. Панкратом.

Желтухин. Скоро будет пароход?

Панкрат (сплевывает). Через три четверти часа.

Желтухин. Вот, братец ты мой, какие дела. Уезжаю.

Панкрат. Далеко?

Желтухин. За границу.

Панкрат. Не понравилось?

Желтухин. Так как-то… Не душевно. Скучно. Дороги ужасно пыльные. И люди какие-то дикие у вас. Удивительно некультурно. Глушь!

Панкрат. За границей, что говорить, легче.

Желтухин. Не останавливаясь ни в одной из европейских столиц, проеду прямо в Монте-Карло. Видишь чемодан? Мой приятель наиграл его полный денег, триста с чем-то тысяч в одну ночь. А чемодан потом мне подарил. И везде у них асфальтовые дороги, автомобили, кафе на каждом повороте. Сигара стоит три копейки самая лучшая.

Панкрат (с сомнением). Вы кто же – рюсский?

Желтухин. Русский дворянин. А что, на пароходе имеется четвертый класс?

Панкрат. На товарных бывает четвертый класс.

Желтухин. У меня вот тут поросеночек с собой да баранья ножка. Кабы водочки, а?

Панкрат. Где ее достать! Сами бьемся.

Желтухин (душевно). Я бы выпил, Панкрат.

Панкрат. Ну уж, идемте.

Они идут налево, в это время слышен колокольчик.

Желтухин. Подожди. А вдруг это Варвара Ивановна едет? За мной. Одумалась. Панкрат?

Панкрат. Все может быть.

Колокольчик ближе и голос: «Тпрру».

Желтухин. Необыкновенная женщина, но крута. Я даже руками развел – кремень.

Появляется Варвара.

Варвара (Желтухину). Вы что же это – пешком ушли? Я, кажется, могла бы дать лошадь.

Желтухин. Ей-богу, как-то не сообразил, Варвара Ивановна…

Варвара. Думаю, что вы тоже это назло мне сделали, для сраму.

Желтухин. И в мыслях не было, Варвара Ивановна…

Варвара (трясет головой). Стыдно, очень стыдно. (Панкрату.) Кто-нибудь еще дожидается здесь парохода, кроме него?

Панкрат. Дожидаются.

Варвара. Кто же? Может быть, Илья Ильич?

Панкрат. Он самый.

Варвара (Желтухину). Вот видите, я же говорила, что они здесь… (Панкрату.) Где Илья Ильич?

Панкрат. На берегу.

Варвара. Где же?

Панкрат. Вот, поправее тех кустов, там, надо быть, он и находится.

Варвара. Вон у тех кустов?

Панкрат. Это не кусты, это телеги стоят, а полевее чуть, там кусты.

Варвара (с волнением и надеждой). Один?

Панкрат (плюнув). С женщиной.

Варвара. С женщиной? Ну хорошо. (Уходит направо.)

Желтухин. Происшествие вышло у нас в высшей степени неприятное, но надо посмотреть философски, с птичьего полета. Может быть, все это к счастью? А как я сказал ей, Панкрат, это слово… Боже ты мой!.. Вспомнить жутко… Я в купальне спрятался. И, знаешь, сижу там, гляжу на воду, тихо, птички летают, а у меня слезы прямо градом. Опять город, опять номера, бильярды, времяпрепровождение!.. Не те года мои, Панкрат!

Панкрат. Вам самое подходящее – к ней на хлеба. Спокойно.

Желтухин. Я и по хозяйству могу распорядиться. Но в особенности – огород. Такой, брат, тебе артишок выращу – с капустный кочан. Ей-богу, гораздо больше, чем с капустный кочан. Я, Панкрат, сегодня напьюсь, пожалуй.

Уходит с Панкратом налево, унося гитару. На конторку осторожно поднимаются Раиса и князь с маленьким чемоданчиком. Говорят громким шепотом.

Раиса. Уверяю вас, я слышала голоса.

Князь. Никого нет.

Раиса. А вдруг здесь тетя Варя?

Князь. Нет, она бы нас обогнала.

Раиса. Она могла проехать верховой дорогой. Ай! Слышите?

Князь. Да…

Раиса. Очень страшно.

Князь. Раиса… Вам страшно? Вы уже раскаиваетесь? Быть может, вернуться?

Раиса. Вернуться?.. Что вы… Они замучили меня! Не хотела венчаться, заставили, теперь я же оказалась виновата.

Князь. Раиса, куда же мы едем все-таки?

Раиса. А я почем знаю?.. Проводите меня до Симбирска… Там у меня дядя, служит в конторе… Поступлю переписчицей… Буду служить до глубокой старости.

Князь. Я предполагал другое.

Раиса. Что вы предполагали? Всю дорогу молчали, покуда мы сюда ехали… Думали о вашей Марье Семеновне… Уходите…

Князь. Нет…

Раиса. Да… Да… Прощайте… Не нужно мне никаких проводов. Уеду одна.

Князь. Раиса… Раиса…

Раиса. Вот, вот, вот, именно Раиса… (Села, заплакала.)

Князь. О чем?

Раиса. Вы такой странный…

Князь. Вы должны понять…

Раиса. В высшей степени обидно… Сама же предложила вам уехать и теперь вижу, что вы едете только из вежливости.

Князь. Нет… нет… только не из вежливости…

Раиса. Но почему вы молчите все время? Да, нет…

Князь. Раиса… Я не смею вам говорить некоторых слов…

Раиса (быстро, с надеждой). Каких?

Князь. Это кощунство… Я столько раз легко повторял эти слова… Нет, Раиса… Я мучаю, я оскорбляю вас…

Раиса (поспешно). Да, да, ужасно оскорбляете. Ну? (Глядит ему в рот).

Пауза.

Князь (глухим, страшным голосом). Я вас… люблю…

Раиса. Ай! (Шепотом.) Носовой платок!

Князь. Сейчас, сейчас… (Достает из чемодана.)

Раиса. Это совсем не платок! Пустите, нельзя у меня рыться в чемодане. (Достает платок.) Очень скоро вы разочаруетесь во мне, я уж знаю. (Громко было заплакала.)

Князь наклоняется к ней.

Князь. Люблю вас… люблю вас… люблю вас… (Целует.)

Раиса. Еще… Ну…

Князь. Люблю тебя… люблю тебя… люблю тебя…

Раиса. Анатолий… я тоже…

Князь. Я ничего не понимаю.

Раиса. Анатолий… я тоже…

Панкрат (появляется). Может, чай пить станете? Чайник вскипел.

Князь. Послушай, матрос…

Раиса. Панкрат.

Панкрат. Ну?

Князь. Пароход скоро?

Панкрат. Пароход не проходил. Запаздывает.

Раиса. На сколько?

Панкрат. На три четверти часа.

Князь. Хорошо, иди, иди…

Панкрат. Соловьи-то, а? Самая беспокойная птица.

Князь. Благодарю вас.

Панкрат. Шут их возьми, как орут громко…

Панкрат уходит. Князь близко около Раисы.

Раиса. Ну?

Князь. Нежные девичьи волосы. Милое, милое лицо… Глаза мои, звезды мои…

Раиса. Знаете, Анатолий, только никому не говорите… Я полюбила вас с первого дня, как увидала.

Князь. Снова – жизнь, бесконечная жизнь.

Они целуются. Появляется Илья. Илья громко кашляет.

(Отскакивает от Раисы, Илье.) Я готов драться с вами каким хотите оружием!

Илья внезапно начинает хохотать.

Превосходно! Вы мне неприятны! (Ударяет его перчаткой.)

Илья (обхватывает его). Да, молодец, молодчина! Маша, Маша!

Появляется Маша.

Князь. Пустите же. (Освобождается.) Я не позволю шутить над Раисой Глебовной, вы слышите!

Раиса (Илье). Я тебя ненавижу!

Илья. Маша, целовались. (Смеется.) А мы собрались прощенья у них просить.

Раиса. Не нуждаемся в ваших извинениях. Анатолий, идемте на берег.

Князь. Да, сейчас идем. Марья Семеновна, я хочу только предупредить вас, что считаю себя перед вами в большом долгу и готов исполнить ваши требования, – все, кроме одного.

Маша. Спасибо, Анатолий. Мне ничего не нужно от тебя.

Илья. Ну, довольно. Мы у вас прощенья попросили, вы желаете сердиться, мы уходим.

Князь (Илье). Всегда к вашим услугам.

Илья. Ладно. Разберемся…

В это время Желтухин, незаметно подкравшись, бросается на Илью.

Желтухин. Вот он где! Варвара Ивановна! Маша. Абрам!

Желтухин. А!.. Удрать хотели!

Илья (стряхивая его). Не цепляйтесь вы за меня.

Желтухин (кричит). Тетя Варя, тетя Варя! Поймал! Держу!

Раиса. Боже мой, здесь тетя Варя…

Илья. Маша, не бойся.

Голос Варвары. Иду, иду.

Молчание, слышны шаги по мосткам, тяжелое дыхание. Появляется Варвара.

Желтухин. Вот они. Здесь. Все четверо. Поймал.

Варвара. Все здесь? Ну, давайте разговаривать. (Садится.) Спасибо тебе, Илья. Осрамил на весь уезд. Большое будет веселье в уезде. Да уж я-то – старый гриб, на меня можно и наплевать. А вот что нам с девушкой делать после такого позора? В монастырь – одно место. Ведь после таких историй на девицах не женятся. Разве что найдется какой-нибудь отпетый человек… А где его я буду искать?

Князь. Тетушка…

Варвара. Помолчи… Ну, Илья. Грустно тебе – вижу. Но после сам поблагодаришь, что вовремя тебя остановили от безумия… Отойди от этой женщины.

Князь. Тетушка…

Илья. Тетя Варя, пусть это все зарубят у себя на носу: Маша – моя возлюбленная жена.

Варвара. Что ты говоришь?.. Илюша!..

Илья. Это кажется тебе невероятным и недопустимым. Поэтому мы уезжаем, Маша и я… А когда мы вернемся, я хочу, чтобы все было вероятно и допустимо.

Варвара. Илюша, какая беда!

Илья. По-твоему, беда, а по-моему, счастье, о котором я не смел мечтать. Кстати, Раиса тоже уезжает – с князем…

Варвара. Раиса?.. Анатолий? Да вы шутите надо мной?..

Князь. Тетушка… Мы не шутим…

Раиса. Тетя Варя, мы не шутим…

Варвара. Не подходите ко мне… Своевольники. Бесстыдники. Этого я не переживу, так и знайте…

Два гудка парохода один за другим.

Панкрат. «Самолет» подошел и «Меркурьевский» – в одно время аккурат. Пожалуйте в лодку.

Варвара. Прочь, прочь! Делайте как хотите. Уезжайте с глаз долой. Не хочу вас, не хочу никого. Панкрат, подавай им лодку.

Панкрат. Есть.

Раиса. Тетя Варя, мы скоро вернемся…

Князь. Тетя Варя, я человек, рожденный заново… Я полон решимости.

Варвара. Убирайтесь, слышать ничего не хочу…

Илья. Мы тебе напишем с дороги.

Князь, Раиса и Илья идут к трапу, спускаются в лодку. Маша подбегает к Варваре и опускается у ее ног.

Маша. Я буду ему верной женой. Ни одна женщина не сможет так любить Илюшу. Не успеет он и подумать, а уж я все исполню. Везде поспею. Не гневайтесь, простите нас, Варвара Ивановна. Я много, много делала дурного, а полюбила в первый раз… Позвольте мне жить с ним, покуда он сам не разлюбит.

Варвара (глядит в ее лицо). Так вы любите его? (Делает движение, чтобы обнять, и отстраняет.) Нет, не могу сейчас. Уезжайте. Да уж недолго прохлаждайтесь на пароходах. Животы испортите от ресторанной пищи…

Илья. Маша!..

Маша уходит.

Желтухин (перегнувшись через перила). Прощайте, счастливой дороги…

Голоса. Прощай, Абрам. Жди нас. Прощай.

Желтухин. Пишите. Пишите. Счастливый путь. (Машет шляпой.)

Слышны плеск весел и голоса отъезжающих.

(Поворачивается к Варваре.) Каков неожиданный поворот обстоятельств, Варвара Ивановна. Даже недолго и прослезиться. А я решил с товарным пароходом поехать. И удобнее как-то и дешевле. За границу еду.

Варвара. Уехали… В одну минуту все разломали, все перевернули, по-своему устроились. Глупые, глупые, смешные дети… Боже мой, но ведь Раиса даже калош не взяла! Ах, девчонка!

Желтухин. На пароходе сухо, Варвара Ивановна.

Варвара. Что?

Желтухин. Я говорю, вот она, молодость-то… (Разводит руками.) И нам, старикам, одно остается – надеяться, что все будет к счастью. Виноват, Варвара Ивановна, я в том смысле, что самое главное в жизни – это счастливое расположение духа, сердечная дружба и любовь…

Варвара. Любовь, любовь. Вот уж и светает. И соловьи поют громче.

Желтухин. Не смею вас больше беспокоить. Прощайте, Варвара Ивановна.

Варвара. Прощайте, батюшка. Что я хотела вам сказать?.. Да… Куда ехать-то собрались? За границу? Там, чай, и без вас обойдутся. Оставайтесь уже у меня жить, все равно.

Желтухин. Кто? Я? У вас?.. Жить?..

Варвара. Молодежь будем поджидать. Не поссоримся. (Идет с мостков на берег.)

Желтухин за ней.

Желтухин. Варвара Ивановна, слов у меня нет никаких. Лишился! Кроме того, Варвара Ивановна, давно хотел сказать: у меня большой опыт по саду, огороду и тому подобное. В особенности – откармливать поросят… (Панкрату.) Тащи мой чемодан в коляску, скорее… А уж артишок, Варвара Ивановна, выгоню… Вот… на удивление всему уезду…

Варвара вздыхает. Издалека прощальные голоса.

Все животные имеют право на отдых, птицы вьют гнезда, лисы роют норы… Ах, дорогая тетушка, жизнь тяжелая и даже нелепая штука…

Занавес

Смерть Дантона

Трагедия в 12 картинах

(По Бюхнеру)

История этой пьесы такова. В декабре 1917 года дирекция театра Корш предложила мне приспособить для постановки романтическую трагедию Бюхнера «Смерть Дантона». Вначале я хотел скомпоновать из имеющегося материала пьесу, возможную для постановки, и лишь осветить ее современностью. Задача эта оказалась невозможной. Уже с третьей картины мне пришлось оставить Бюхнера и обратиться к историческим материалам и своим наблюдениям нашей революции.

В январе 1923 года я вторично переработал пьесу, и в этом окончательном виде предлагаю ее читателям.

Действующие лица

Дантон, вождь монтаньяров, министр юстиции, член Комитета общественного спасения, вдохновитель обороны Франции, организатор террора. Сентябрьская резня, происшедшая при его участии, была постоянной кровоточивой раной республики, началом режима террора. Действие трагедии застает Дантона отошедшим от дела. Он недавно женился на шестнадцатилетней Луизе Жели, обвенчавшись с нею у неприсягнувшего священника, подлежавшего, по изданному им же декрету, смертной казни. Он живет с молодой женой в Севре.

Робеспьер, член Комитета общественного спасения, вождь якобинцев. Пламенно-ледяной человек с непреклонной волей и незапятнанной нравственностью. Умен, расчетлив и беспощаден.

Камилл Демулен, член Конвента, пылкий патриот-журналист, мечтатель.

Сен-Жюст, ученик Робеспьера, философски настроенный юноша. Красив, женоподобен и жесток. Комиссар армии и член Комитета общественного спасения.

Колло д'Эрбуа, член Комитета общественного спасения. Бывший актер. Жесток, развращен.

Фукье-Тенвиль, публичный обвинитель, назначенный на это место по настоянию Камилла Демулена. Стар, умен, циничен, безобразен.

Герман, председатель Революционного трибунала, основанного Дантоном во время его борьбы с жирондистами.

Геро де Сешель

Филиппо } друзья Дантона.

Лакруa

Лежандр, якобинец.

Симон, ремесленник. Пожилой человек. В вязаном колпаке, в широких рваных штанах. Лицо багровое от чрезмерного употребления красного вина.

Луиза, жена Дантона.

Люси, жена Камилла Демулена.

Анна, жена Симона.

Мари, бывшая аристократка, содержательница тайного игорного салона.

Розалия, кружевница.

Жанна, модистка.

Женщина в черной шали.

Хромая девушка.

Толстая накрашенная женщина.

Нинон.

Торговка.

Вязальщица Робеспьера.

Лионец.

Гражданин в красном колпаке.

Гражданин с черной шапочке.

Гражданин с книжкой.

Гражданин в нитяном парике.

Сторож в трибунале.

Сторож в тюрьме.

Молодой человек с острым носом.

Граждане, солдаты, палачи и др.[24]

Действие происходит в Париже, летом 1794 года.

Картина первая

Комната Мари, бывшей аристократки. Огромные парчовые рваные портьеры. Кусок облупленной стены. Золотая мебель. Зажженные свечи в канделябрах. За карточным столом – Геро де Сешель, Мари, Камилл Демулен. В стороне Луиза и Люси. В окне, невидимый за портьерой, стоит Дантон.

Луиза. Я боюсь Парижа. Здесь так тесно, так шумно. У меня болит сердце, когда мы сюда приезжаем. Люси. В Севре хорошо? Луиза. Да, у нас хорошо. У нас маленький сад и маленький огород. Муж подарил мне четыре курочки и петушка. Я не покупаю ни салата, ни редиски, ни бобов, у нас все свое. Мы часто гуляем в парке. (Оглянувшись, шепотом.) У нас говорят: многие ночью в парке слышали конский топот и звук рогов, – видели призрак короля.[25]

Люси. Тише.

Геро (хлопает картами). Мой язык до такой степени истрепан, что не в состоянии произносить любовных слов. Я хочу сказать «люблю», он говорит «смерть». Проклятый язык, – вчера встретил премиленькую девочку и, хоть тресни, упрямо ее звал «вдовой».

Мари. Так что же девочка?

Геро. А ей было все равно – вдова, так вдова… (Хлопает картами.)

Камилл. Кто назвал гильотину вдовой?

Геро. Уличные мальчишки.

Камилл. Люси, ты почему притихла? Тебе скучно?

Люси. Нет, мой милый.

Геро. Вот одно из завоеваний революции. Мы разучились скучать. Да, у нас не скучают в Париже.

Мари. Бью вашего короля.

Камилл. Люси, спой еще раз.

Люси. Ты будешь слушать?

Камилл. Я готов слушать тебя днем, ночью, всегда, моя маленькая сирена. (Встает и приносит ей арфу.) Когда ты поешь, я начинаю верить, что скоро запоет вся земля, все освобожденное, ликующее человечество. Я верю.

Люси. Хорошо. (Настраивает арфу.)

Геро. Камилл все еще говорит о музыке и о человечестве, потому что он журналист. Я презираю людей. Человечество – стадо. Оно умеет только выть и рычать, когда его погладишь против шерсти. Мари, хотите поставить на карту сегодняшнюю ночь?

Мари (смеется). Ставлю мою ночь на даму пик.

Камилл (Геро). А чем ты отвечаешь?

Геро. Чем она хочет. Ста тысячами франков или моей головой – плевать. Мари, ваша дама бита.

Мари. Не разорюсь.

Люси начинает петь. Все слушают. Камилл стоит, положив руку на камин, запустив пальцы в волосы. Входит Филиппо.

Филиппо. Добрый вечер.

Геро. А, Филиппо! Садись, у тебя есть деньги?

Филиппо (оглядывает комнату). Вы здесь поете, веселитесь.

Камилл. Что случилось? Дурные вести?

Филиппо. Нет, нет, все благополучно.

Геро. Очевидно, опять нос к носу столкнулся с Робеспьером и почувствовал несварение желудка.

Филиппо. Сегодня опять упало двадцать голов.

Геро. Дождик помешал тебе смотреть, как они падали?

Филиппо. Нет, довольно! вы понимаете, – довольно!

Люси. Кого казнили сегодня?

Камилл. Гебертистов.[26]

Филиппо. Их послали на гильотину только потому, что они были атеистами.

Геро. Ого!

Филиппо. Робеспьер, Сен-Жюст и Кутон становятся слишком щепетильными.

Геро. Они просто чистят кухню. За революцию накопилось слишком много мусора. Робеспьер с кухонным ножом, Сен-Жюст со щеткой, Кутон с ведром кипятка. Франция скоро заблестит, как медная кастрюля.

Камилл. Да, да, или как топор гильотины.

Филиппо. Сегодня я понял, что опасность грозит нам. Она гораздо ближе, чем мы думаем.

Камилл (ударяет кулаком по каминной полке). Но доколе же барахтаться в крови? Робеспьер играет в кегли отрубленными головами. Нужно осуществить республику. Как воздух необходим закон о всеобщем помиловании. Права человека заперты под ключом у Робеспьера.

Геро. Э, старина, каждый должен жить так, как он хочет, – это прежде всего. Будь сейчас сила на моей стороне, я бы прежде всего устроил себе бильбоке из головы Робеспьера.[27]

Камилл. Я протестую. Я требую красоты прежде всего. Государственное устройство должно быть удобной и прекрасной одеждой. Ничто не должно стеснять свободы движений. Каждое желание, движение мускулов, трепет жизни должны немедленно и свободно осуществляться. А на нас напяливают заскорузлую от крови сумасшедшую рубашку. Я протестую! Я хочу роз на наших кудрях, пенящихся бокалов, олимпийских игр, вакхической радости. Франция прекрасна. Я хочу видеть ее сияющей, как античное божество. (Поворачивается к окну.) Дантон, ты должен поднять бурю в Конвенте.

Филиппо. Он здесь?

Геро. Дантон, попробуй еще раз взгромоздить на себя Францию, отнеси ее куда-нибудь подальше от мусорной ямы.

Камилл. Ты должен снова начать борьбу. Народ на твоей стороне. Если будешь медлить, мы погибли.

Дантон (выходит из глубины окна). Что я должен? Дантон, ты должен. Дантон, иди рычать в Конвент. Дантон, подпирай плечом телегу Франции. Что я еще должен делать? Рычать, как десять тысяч львов? Ах, напиши я еще тысячу декретов, отруби еще сто тысяч голов, – солнце, когда ему нужно, взойдет на востоке и закатится на западе. (Садится около Луизы.) У тебя дрожат губки. Да, да, дитя мое. Хоть я и подарил тебе четырех цыплят и петуха, все же я – Дантон, пожиратель человеческого мяса, чудовище, которым пугают детей. И вот они опять зовут меня: Дантон, ты слишком долго замечтался на груди маленькой женщины – иди и потрясай Францию. (Встает.) Все это только слова, – все, о чем мы тут болтаем, таращим глаза и размахиваем руками. У революции свои законы. Когда нужно, она выбрасывает нас на гребень волны, а потом снова вниз головой в омут. (Наклоняется и целует ее.) Вот в этих глазках закон иной.

Луиза. Уедем.

Дантон (рассеянно). Да, да, мы поедем домой.

Камилл. Остановиться на полпути – малодушие.

Дантон. Бороться? Я устал. Я дал слово этому ребенку стать добрым буржуа. Я устал, вы понимаете это слово? В этом мое преступление. Робеспьер еще борется, еще барахтается в грязи и крови, потому что верит в силу идей и слов. А впрочем, и он не верит. Врет.

Филиппо (подходит близко к Дантону, говорит так, чтобы другие не слышали). Я пришел тебя предупредить: тебя ищут. Я видел трех сыщиков, – один стоит на углу, другой перед окнами, третий висит на решетке. Тебе нужно бежать.

Дантон (громко). Мне нужно бежать? Куда? За границу? Что же? Ты думаешь, я могу унести родину на подошвах башмаков?

Луиза. Вот так всегда он отвечает, когда друзья его предупреждают об опасности. Не нужно было приезжать в Париж. (Закрыла лицо платком.)

Люси. Разве опасность так велика?

Филиппо. Да, велика.

Геро. У меня третий день болит шея от этих разговоров.

Камилл. В Шарантоне на обеде у Паниса мы устроили встречу его с Робеспьером. Хотели их помирить.

Дантон (хохочет). Я дал ему понюхать вот эту ладонь: что, Робеспьер, пахнет? Чем пахнет? Кровью? А ведь я только что надушил ее духами Луизы. (Хохочет.) У него еще длиннее вытянулся нос. Он понюхал, ха-ха, понюхал!

Камилл. Робеспьер сказал: «Хорошими гражданами не могут считаться те, кто пытается разоружить республику в разгар борьбы, и те, кто хочет быть снисходительным и милосердным. Только железная диктатура может спасти Францию».

Люси. Это правда, Дантон?

Дантон. Они не посмеют тронуть меня. Мой час еще не настал. О, черт, у меня болит голова, мне надоела политика. Неужели нет места на земле, где можно было бы забыть на минуту самого себя.

За окнами слышен нарастающий шум голосов, крики.

Луиза (вскакивает). Боже мой!

Все прислушиваются. Филиппо подходит и тушит канделябр. Остается одна свеча.

Дантон. Что это? Вы слышите?

Камилл. Уличная драка.

Луиза. Не уходи.

Дантон. Камилл, ты помнишь эти крики? Эти страшные крики, эти звериные вопли, эту кровь, факелы, пронзительные вопли с той стороны Сены? Ты их забыл? забыл? (Быстро идет к двери, за ним Филиппо.)

Луиза. Ты уходишь?

Дантон. Будь здесь, жди, я вернусь.

Занавес

Картина вторая

Перекресток двух парижских узеньких улиц. Мрачные дома, выступающие вперед этажами. Дверь грязного кабачка. На углу, на железном кронштейне, – фонарь. В дверях кабачка возня, крики.

Симон. Ведьма, ведьма проклятая, ведьма!

Жена Симона. Помогите, помогите!

Симон. Нет, я тебя живой не выпущу. Вот тебе, вот тебе!

Жена Симона в растерзанном платье выскакивает на улицу. Из-за углов, из дверей высовываются граждане.

Голоса. Симон! Симон! Опять этот Симон! Разнимите их!

Жена Симона. Граждане, меня убили!

Симон. Я должен ей расколотить башку, она ведьма!

Жена Симона. Ты у меня заплатишь за эти слова, старый пьяница!

Симон. Вы видели, слышали? (Кидается на жену.)

Граждане оттаскивают его. Гул голосов.

Граждане, где моя дочь? Пусть она скажет, ведьма, где моя девочка. Нет, она уже теперь не девочка. Ты слышишь, окаянная ведьма? Ни девочка, ни дама и ни женщина. Уличная потаскушка моя дочь!

Гражданин в красном колпаке. Помолчи, помолчи, Симон.

Симон. У меня больше нет дочери!.. (С воплем валится на мостовую.)

Жена Симона. Симон, Симон, что с тобой? Он, граждане, очень хороший человек, покуда не напьется.

Гражданин в черной шапочке. Надо отнести его в дом.

Гражданин в красном колпаке. Что у вас произошло, я спрашиваю?

Жена Симона. Моя дочь, видите ли, добрая девочка. Ей жалко видеть, что у ее родителей часто не бывает ни хлеба, ни вина. Она, видите ли, пошла на улицу.

Симон. Ага, ты призналась!

Жена Симона. Ах ты, пивная бочка, Иуда, паршивый верблюд! Да ведь если бы моя дочь, ангел кротости и невинности, – я в этом клянусь, граждане, – не приводила с улицы гостей, что бы ты пил, что бы ты жрал, старый грязный вонючка? Нет, подумайте, дочь на него работает, а он…

Симон. Дайте нож, я зарежу эту сводню!

Гражданин в красном колпаке. Нож нужен не для твоей несчастной жены, Симон, а для тех нужен острый нож, кто развратничает с твоей дочерью, покупает ее тело.

Голоса. Верно, верно, верно!

Гражданин в красном колпаке. Горе бездельникам, горе развратникам, горе богачам! Мы голодны, у нас нет хлеба, нет мяса, нет вина. Когда мы протягиваем руки, стеная от голода и жажды, – эти бездельники, эти развратники, эти нажившиеся на революции богачи, эти негодяи говорят: «Продайте нам ваших дочерей». Вот для кого нужен нож.

Голоса. Хорошо сказал! Правильно! Резать, резать!

Гражданин в черной шапочке. Нам говорили: «дворяне пьют народную кровь», – мы повесили аристократов. Нам говорили: «жирондисты заставляют народ голодать», – мы отрубили головы жирондистам. Но мы голодаем не меньше, у нас нет дров, нет хлеба, нет соли. Кто пользуется нашими титаническими трудами, нашими нечеловеческими муками? Долой тех, кто наживается на революции! Долой богачей! Смерть всем, кто одет не в лохмотья!

Голоса. Смерть, смерть всем, кто одет не в лохмотья.

Гражданин в черной шапочке. Смерть всем, кто богаче нас!

Гражданин в красном колпаке. Смерть всем, у кого чистое белье!

Голоса. Смерть, смерть!..

Выкатывается из-за угла толпа, тащит к фонарю молодого человека.

Голоса. У него носовой платок! Смотрите, носовой платок! Он сморкается в носовой платок! Аристократ! На фонарь, на фонарь, на фонарь!

Молодой человек. Господа!

Гражданин в красном колпаке. Здесь нет никаких господ. Здесь санкюлоты. На фонарь его!

Толпа спускает фонарь, поет карманьолу и пляшет.

День придет, придет, придет,

Все запляшем карманьолу.

День придет, придет, придет,—

Кто не с нами —

Пусть умрет.

Запляшем карманьолу

Мы все в ряд,

Мы все в ряд.

Запляшем карманьолу —

Пусть пушки гремят.

Все вперед, вперед, вперед,

На фонарь всех, кто не с нами.

Все вперед, вперед, вперед,—

Кто не с нами – пусть умрет.

Молодой человек. Пощадите!

Гражданин в красном колпаке. Напрасно умоляете нас о милосердии, гражданин, – мы милосердны. Вы убиваете нас медленно – голодом. Мы убиваем вас в несколько секунд на фонаре. Советую вам быть учтивым, и перед тем, как высунется язык, – поблагодарите граждан за великодушие…

Молодой человек. Черт с вами! Вешайте меня на фонарь, если вам от этого станет светлее.

Смех в толпе.

Голоса. Хорошо сказал! Браво, браво! Отпустить его!

Гражданин в красном колпаке. Граждане, мы не имеем права…

Входит Робеспьер.

Робеспьер. Что здесь происходит, граждане?.. Я спрашиваю.

Голоса. Робеспьер! Робеспьер! Робеспьер!

Гражданин в черной шапочке. Вот что здесь происходит, гражданин Робеспьер: сентябрьская кровь не дала нам счастья, гильотина работает слишком медленно. Мы голодны, дай нам хлеба.

Голоса. Хлеба, хлеба, хлеба!

Гражданин в красном колпаке. Мы требуем, чтобы ты дал нам хлеба, чего бы это ни стоило…

Голоса. Хлеба, хлеба, хлеба!

Молодой человек, оставленный толпой, убегает.

Робеспьер. Именем закона!..

Гражданин в красном колпаке. Какой закон? Брюхо – вот мой закон.

Робеспьер. Закон – священная воля народа.

Вязальщица Робеспьера (женщина с растрепанными волосами, с диким, красным лицом, – на плечах рваная шаль, в руках вязание – чулок). Слушайте, слушайте, что вам скажет Робеспьер. Слушайте Неподкупного. Слушайте справедливого.

Голоса. Пусть он нам обещает хлеба. Мы хотим жрать. Вина и хлеба!

Вязальщица Робеспьера. Слушайте, слушайте мессию, слушайте, слушайте призванного управлять народами. В его руке меч справедливости, в его руке весы правосудия.

Робеспьер. Добрые граждане. Вы своими руками вырвали из земли Франции плевелы зла. Вы отразили врагов на границах и дали пример величия, равного которому не было даже в древности. Вчера вы были рабами, сегодня вы – великий народ. Но помните: нужно много усилий и мужества, чтобы сохранить ваши права, права нового человека – свободу, равенство и братство. Враги не все сломлены. Враги среди вас. Главный враг – анархия и распущенность. Вы кричите: хлеба. Хлеб будет, нужно его добыть. Взгляните на ваши руки, разве они не пахнут хлебом, когда вы их стискиваете в кулаки? Граждане, не уподобляйтесь римской черни времен императоров. Она умела лишь требовать хлеба и зрелищ, и меч выпал из ее изнеженной руки, когда над вечным Римом нависли полчища варваров. Нет, я знаю, Франция умеет, когда нужно, стискивать зубы и военным шарфом подтягивать живот. Будет хлеб, справедливость и слава. Народ, твои законодатели бодрствуют, их глаза во тьме различают твоих врагов.

Голоса. Да здравствует Робеспьер!

Робеспьер, уходя, сталкивается с Дантоном, который с усмешкой слушал все это время его слова.

Робеспьер. А, это ты, Дантон?

Дантон. Да, это я, Робеспьер.

Робеспьер. Давно ли в Париже?

Дантон. Сегодня с утра.

Робеспьер. Из Севра?

Дантон. Да, из Севра. Приехал послушать, как ты разговариваешь с народом. Ты сделал большие успехи. Надеюсь, сегодняшняя речь была без подготовки? Или, может быть, ты написал ее сегодня, перед тем как выйти на улицу?

Робеспьер. Говорят, что ты весело живешь в Севре с женой; говорят, у тебя богатый дом, много друзей собираются каждый вечер, рекою льется вино, играют в карты?

Дантон. Что это – допрос?

Робеспьер. Нет, лишь дружеское предупреждение. (Ушел.)

Дантон (громко захохотал). Римлянин! Неподкупный! Совесть народа!

Симон (появляясь в дверях кабачка). Кто сказал: римлянин? А, это ты, Дантон? Добрый вечер, старина, давно тебя не было видно.

Дантон. Как живешь, старое точило?

Симон. Плохо. Пью. Только что избил жену. Клянусь ножиком гильотины, не я ее бил, – колотило ее мое отчаяние. Скучно, Дантон. Я стал много пить, скучно. Даже ты, говорят, становишься милосердным. Берегись. А помнишь, как в сентябре мы чистили республику? Ты был по уши в крови, ты был велик. Веселые были дни. Дантон, я горжусь: я сам вот этими корешками зубов сожрал сердце распутницы Ламбаль.

Дантон. Грязное животное! (Толкает его и уходит.)

Симон. Берегись, Дантон, берегись.

Занавес

Картина третья

Внутренность готической церкви. На месте алтаря – трибуна. Под нею – стол, кругом – скамьи амфитеатром. В люстре зажжено несколько свечей. На трибуне Л е ж а н д р.

Лионец (кричит с места). Лионские братья послали меня узнать, почему вы медлите с казнями?

Гул голосов.

Неужели вы забыли, что такое Лион: клоака, гнездо контрреволюции. Нам нужны массовые казни. Мало того, – мы требуем взорвать городские стены, разрушить до основания дворцы и шелковые фабрики. Знайте, если в вас мы не найдем должной жестокости, мы справимся своими средствами.

Голоса. Да здравствуют лионские якобинцы!

Лежандр (лионцу). Еще раз повторяю: нет нужды обращать взор к Лиону: здесь, в Париже, в очаге революции, спокойно проживают люди, которые находят возможным носить шелковые платья, разъезжать в каретах, пьянствовать и развратничать и все это делают, – вы слышите, – прикрываясь трехцветным знаменем республики… В ложах в театрах они объедаются шоколадом и разговаривают на языке аристократов.

Голоса. Позор! Долой! Смерть!

Лежандр. Граждане, контрреволюция поднимает голову… Я спрашиваю, о чем думает Комитет общественного спасения?

Колло д'Эрбуа (с места). А я спрашиваю тебя, Лежандр, знаешь ли ты, кто подает пример этим франтам открыто распутничать, кто вдохновляет этих грабителей революции? Знаешь имя этого человека?

Напряженное молчание.

Робеспьер. Прошу слова.

Лежандр. Слово гражданину Робеспьеру.

Робеспьер, четко стуча каблуками, взбегает на трибуну. Он небольшого роста, в пудреном парике, в коричневом опрятном сюртуке; в руке рукопись, свернутая трубочкой.

Робеспьер. Мы ждали только криков возмущения, чтобы начать действовать, и вот я слышу уже не крики, а набат. Да, наши глаза были открыты, покуда враг вооружался, и мы дали ему возможность занять позиции. Теперь он весь у нас на виду. Каждый удар вонзится ему в сердце.

Лакруа (Лежандру). О ком он говорит?

Лежандр. О врагах республики.

Робеспьер. Вчера я говорил вам о том, что внутренние враги республики суть двояки: одни – безбожники и анархисты. Они уже уничтожены. Гебер и гебертисты позорили революцию отвратительными эксцессами. Гебер и гебертисты казнены вчера.

Голоса. Да здравствует революция!

Робеспьер. Но кто они, кто эти вторые враги, еще не уничтоженные и в ослеплении уже торжествующие? Эти наши вторые враги – чудовища, порожденные революцией. Паразиты. Содержание их жизни – обжорство и сладострастие, их религия – необузданный разврат. Эти люди хотят мира и благополучия, чем бы оно ни было куплено. О, конечно, они кричат о милосердии, они требуют отмены смертных казней, их боевой лозунг – помилование, они хотят смягчить сердца французского народа, обессилить его и снова бросить к ногам короля.

Голоса. О ком он говорит? Он открыл новый заговор.

Робеспьер. Я не устану повторять: священная задача французского народа – восстановить в мире высшую справедливость, свободу, равенство и братство, – вырвать, как плевелы с корнем, отвратительные пороки, в которые погружено человечество. Вот великая цель Франции. Для этого была совершена революция, для этого был создан республиканский строй. Оружие республики – страх. Мощь республики – добродетель. Но добродетель невозможна без суровости. Беспощадность к проявлениям порока есть высшая добродетель. Террор есть чистота республики. Нас называют кровожадными. За границей чрезвычайно популярен отвратительный рисунок, изображающий меня с чашей, в которую я выжимаю кровь из человеческого сердца. В гнусном лицемерии нас ненавидят за то, что мы не хотим быть порабощены. Каждый раз, когда мы террором отвечаем на происки врагов республики, за границей подымается вопль ужаса и негодования. Террор – наша сила, наша чистота, наша справедливость, наше милосердие! Говорить за уничтожение террора – значит говорить о гибели республики и Франции.

Голоса. Да здравствует Робеспьер! Да здравствует Комитет общественного спасения! Да здравствует террор!

Робеспьер. И вот эти наши новые враги, обжоры с чувствительными сердцами, кричат: «Долой режим казней, долой террор! Амнистия всем заключенным в тюрьмах, всем спекулирующим на народном бедствии, всем аристократам и роялистам!» Когда мы стоим лицом к лицу перед вооруженной с ног до головы Европой, перед бандами австрийского императора и прусского короля, перед душителями свободы – эмигрантами Кобленца,[28] когда с запада над нами нависла Англия, а на востоке поднимается страшный призрак русской императрицы, – в это грозное время у нас хотят вышибить из рук оружие! Мало того, эти обжоры, эти развратники заражают пороками всю нацию, отравляют источники сил. Вот это, быть может, самое вероломное и страшное покушение на свободу республики, адский план: разложить и обессилить нацию. Мне еще не достаточно известно, – быть может, этот план зародился бессознательно в мозгу человека… Но дело не в умысле, – опасность все равно остается грозной. Порок – не только моральное, но и политическое преступление. И тем опаснее порочный человек, чем значительнее были услуги, оказанные им когда-то республике… (Пауза, пьет воду.)

Лакруа (Лежандру). Ты понимаешь теперь? Это чудовищно!

Робеспьер. Вы легче поймете меня, если представите себе человека, который еще недавно носил вязаный колпак и рваные сапоги, съедал свой завтрак наспех за прилавком рядом с солдатом, ремесленником и санкюлотом, – и вот теперь этот человек разъезжает в стеклянной карете, играет в карты у бывших аристократок, покупает загородные виллы, одевается в шелковый кафтан, устраивает великолепные ужины, где рекою льется вино и остатки хлеба и мяса швыряются собакам.

На амфитеатре рычание.

Да, этот человек живет, как принц крови. Довольно, портрет готов. Я спрашиваю: почему до сих пор не отрублены эти руки, грабящие народную казну? Не брошено в яму с известью это тело, заражающее нас всех миазмами разврата? Но – будьте покойны, граждане, – никакой пощады к тем, для кого республика – только средство для спекуляции, а революция – ремесло. И ты, брат из Лиона, вернись к своим и скажи: меч закона не заржавел в руках тех, кому вы его доверили. Мы покажем миру великий и страшный пример правосудия.

Бурное рукоплескание на скамьях. Робеспьер спускается с трибуны и уходит деловитой мелкой походкой.

Лакруа (Лежандру). Теперь ты понял, о ком говорил Робеспьер?

Лежандр. Да.

Лакруа. Вы губите республику, вы губите самих себя! Ты увидишь: скоро сам Комитет общественного спасения сложит головы на площади Революции! Это безумие – бросать народу такую страшную жертву.

Лежандр. Где сейчас Дантон?

Лакруа. В Париже.

Лежандр. Пойдем, нужно его увидеть во что бы то ни стало.

Занавес

Картина четвертая

Внутренний сад Пале-Рояля. Под опущенной маркизой кафе у столика сидит Геро де Сешель. Проходят мужчины и женщины.

Геро (проходящей девушке). Послушай, Нинон, советую тебе разодрать пошире дыру на юбке, тогда по крайней мере будет видно все бедро.

Нинон. Ну, не дурак ли ты?

Геро. Ого, что это у тебя на шее?

Нинон. Гильотиночка.

Геро. Ты стала якобинкой?

Нинон. Третьего дня вся наша секция перешла к якобинцам. Послушай, Геро, говорю тебе как честная женщина, уходи из Горы, переходи к якобинцам. Жалко, если тебе отрубят голову.

Геро. Подойди ближе, я тебя поцелую.

Нинон (вырываясь от него). Некогда мне с тобой целоваться. (Убегает.)

Геро. Юбку-то, юбку раздери пошире. (Смеется.)

Появляется Дантон, держа за плечи Розалию и Жанну.

Дантон. Геро, знаешь, кто эти девчонки? Это дриады из Тюильри. Я бегал за ними, как фавн. Представь, чем они занимались? Розалия кормила воробьев и называла их по именам: Марат, Филемон, Вольтер, Бриссо.[29]

Розалия. Врешь, я не говорила Бриссо, в июле я сама подавала голос за казнь жирондистов.

Дантон. А Жанна раскачивалась на ветке и во все горло орала фальшивым голосом карманьолу.

Геро. Девочки, приветствую вас. Я и мой старый друг Дантон решили сегодня с утра покончить с политикой. К черту политику! Мы решили как можно ближе подойти к природе. Мы долго с ним обдумывали, как это сделать. Наконец нас озарила гениальная мысль – отыскать в Тюильри двух девчонок. Они должны быть глупы, легкомысленны и смешливы.

Розалия. Ну да, это мы самые.

Жанна. Розалия, что они хотят с нами делать?

Розалия. Я думаю, что они хотят играть с нами в животных.

Дантон (смеется). Мы будем играть в животных! Великолепно! Мы будем играть в животных.

Жанна. Мы уедем за город?

Дантон. О да, мы куда-нибудь уедем. Хотя в животных можно играть, не уезжая из города.

Геро (таинственно). Мы будем все четверо ходить совершенно голые.

Жанна (живо). Ай, клянусь тебе, Розалия за сто су никогда днем не согласится снять платье.

Геро. Этому я никогда не поверю.

Розалия (Жанне). Почему это я не соглашусь снять платье, моя милая? У меня кривые ноги, или отвислый живот, или торчат, как у тебя, лопатки?

Жанна. Пожалуйста, не кричи, – мои лопатки знает весь Париж.

Дантон. Жанна, ты отважная женщина.

Жанна (Розалии). Чем кричать о моих лопатках, лучше о себе подумай. Еще в прошлом году была хорошенькая девочка, а теперь у нее лицо похоже на фиговый лист.

Дантон и Геро хохочут.

Геро (Розалии). Прикрой им свою невинность, дитя.

Розалия. Только не фиговым листом.

Дантон. Девочки, ни слова больше, пейте.

Геро. Сейчас мы закажем венки из роз.

Дантон. Нет, венки из апельсиновых цветов. Пусть они будут сделаны из воска. (Берет руку Жанны и гладит.)

Жанна. Венки из воска бывают только для покойников.

Дантон. Вот именно. Разве мы не мертвецы? Посмотри на этот нежный атлас, на эти синие жилы. Ты никогда не думала, что эти синие жилки – дороги для червей.

Жанна (выдергивает руку). Оставь меня.

Дантон. Мы, здесь сидящие вчетвером, давно мертвецы, Жанна. Разве ты этого не знаешь? Мы только грезим о жизни. Прислушайся к словам, к звуку голоса, взгляни на солнечный свет. Ты слышишь, – голос звучит издалека? Все сон.

Геро. Поэтому – да здравствует вино и любовь!

Входит Л а к р у а. Садится невдалеке у столика, опирается на трость и озабоченно смотрит на Дантона.

Дантон. Вино и твоя горячая кожа, Жанна, это пленительный обман.

Лакруа. Добрый день, Дантон.

Дантон. А, добрый день, добрый день, Лакруа!

Лакруа. После того, что говорят о тебе в клубах, не стоило бы на глазах у всего Парижа пьянствовать с девчонками. Сейчас вон там, у ворот, двое рабочих показывали на тебя пальцами.

Жанна. Нам, может быть, лучше уйти?

Розалия. Скажите, мы сейчас же уйдем.

Дантон. Сидите и пейте вино. Лакруа, ты сел и мрачно завернулся в тогу. Ну, бросай меня с Тарпейской скалы.[30] Жанна, хочешь – умрем вместе, – ведь и это будет тоже только сон: вино, поцелуи и смерть.

Жанна. Я сейчас заплачу…

Лакруа. Будь добр, на минутку.

Дантон встает и подсаживается к нему.

Сообщение крайней важности. Я только что из клуба якобинцев. Лежандр призывал к избиению франтов и богачей. Колло д'Эрбуа требовал назвать имена. Лионцы прочли чудовищную прокламацию, с нее так и валились сгустки крови. Все это дало Робеспьеру прекрасный повод спустить собак.

Дантон. На кого?

Лакруа. На тебя.

Дантон. Ого, так он все же осмелился?

Лакруа. Они сами в панике, дрожат за собственную шкуру. Им нужно плеснуть в глаза народу такой кровью, чтобы вся Франция затрепетала, иначе Комитет общественного спасения попадет на фонарь. Им нужно отрубить очень тяжелую голову.

Дантон. Они не посмеют.

Лакруа (всплескивая руками). Ты спишь, ты болен? Они все посмеют. Их несет поток революции, они уничтожают все, что становится им на пути. Разве ты не понял до сих пор, что только тот овладевает революцией, кто впереди нее, кто предваряет ее замыслы, ее вожделения. Робеспьер овладел революцией, потому что он впереди нее. Он летит вперед, как голова чудовищного потока. Но ты, Дантон, остановился среди волн и надеешься, что они разобьются о твое подножке. Тебя сомнут, и опрокинут, и растопчут без сожаления. Народ выдаст тебя как отступника. Ты мертвая реликвия.

Дантон. Народ – как дитя. Чтобы узнать, что скрыто внутри вещи, он ее разбивает. Чтобы увенчать гения, он должен его сначала замучить. Старая истина. Хочешь вина?

Лакруа. Робеспьер построил обвинение на том, что ты, изменив республике и народу, бросился в спекуляцию и в разврат. Во время голода в Париже ты задавал пиры.

Дантон. Во всяком обвинении есть доля истины. Вообще, Лакруа, ты говоришь сегодня, как Сократ. Ты едва не заставил меня быть серьезным. Жанна, иди сюда, оставь Геро. (Сажает Жанну на колени.) У тебя нет истинной философской мысли, девочка. Тебе нравится красивый профиль, томный взгляд, тонкие руки: от всего этого еще больнее, девочка. Чем красивее тот, кого ты любишь, тем ты больше будешь страдать. Слушай, я научу тебя, как нужно любить. Люби уходящее солнце, – оно страшное, огромное, заливает кровью полнеба, и в небе начинаются чудеса заката. Люби солнце в минуту смерти. Люби смертельно раненного льва, – перед смертью он кричит так, что далеко, далеко страусы прячут голову в песок и у крокодилов начинается нервная икота от Геро. Браво, это очень мило сказано.

Дантон. Что? Да, я полагаю, что можно было кой-чему научиться за четыре года революции.

Входят Камилл и Люси. Камилл подходит к Дантону и кладет руку на плечо.

Камилл. Я только что говорил с Робеспьером. Дантон встает и идет вместе с Камиллом к Люси, целует ее руки.

Дантон. Прекрасная Люси, гордость Парижа. Украшение республики.

Люси. Я смертельно волнуюсь, Дантон.

Камилл. Робеспьер мне сказал, что ради сохранения республики он пожертвует всем. Собою, братьями, друзьями.

Люси. Он говорил холодно, сквозь зубы, он был страшно бледен.

Камилл. Дантон, ты должен к нему пойти.

Дантон. Мне идти к Робеспьеру. Зачем?

Люси. Вы должны снять с себя обвинение. Вы не имеете права рисковать собой, вы не имеете права рисковать головой моего мужа.

Камилл. Люси!

Люси. Я говорю как женщина; быть может, это преступно. Мой муж мне дороже света, дороже республики.

Камилл. Люси, о чем ты говоришь!

Люси. Дантон, Дантон, спасите его! (Бросается перед ним на колени.)

Дантон. Дорогая моя Люси, я сделаю все, только бы ваши глазки не наливались слезами.

Люси. Благодарю, благодарю вас.

Камилл. Ты, значит, решил увидеться с ним?

Дантон. Я обещал твоей жене. (Возвращается к столикам.)

Камилл и Люси уходят.

Лакруа. Ты решил пойти к нему?

Дантон. Да.

Лакруа. Ты сошел с ума: тебе идти к Робеспьеру, признать свое бессилие, просить милости? Ты сам подписываешь себе смертный приговор.

Дантон. Да, кажется. Я задушу этого человека, если он мне слишком станет противен. Где мой стакан?

Розалия. Что с тобой, у тебя совсем холодные руки?

Жанна. О, я что-то начинаю понимать.

Дантон. Ровно за четверть минуты до смерти ты поймешь все. Теперь не стоит трудиться, пей. Черт возьми, сколько времени мы потеряли на глупые разговоры. Политика никогда ни к чему доброму не приводит. (Смотрит на часы.) Через час я вернусь. Девочки, ждите меня.

Лакруа (идя за Дантоном). Могу я проводить тебя?

Дантон. Ты хочешь занести в мемуары день и час, расположение звезд, солнца и луны, – когда свершилось историческое событие: великий Дантон взял обеими руками свою ногу и поднял ее на ступеньку дома, где жил Робеспьер. (Хохочет.)

Занавес

Картина пятая

Комната Робеспьера. Простая, строгая обстановка, очень чисто. Полки с книгами и рукописями. Повсюду портреты и бюсты Робеспьера. Робеспьер у письменного стола. Дантон стоит перед ним, сложив на груди руки.

Робеспьер. Враги республики еще не истреблены, на место казненных появляются новые. Время успокоения еще не наступило.

Дантон. Самообман, кровавый мираж – враги! Уничтожь все население Франции, и последний человек тебе покажется самым страшным врагом. Гильотина работает – враги плодятся. Это дьявольский круг. Террор должен кончиться.

Робеспьер. Не только прекратить, – на один день мы не можем ослабить террора. Революция не кончена.

Дантон. Ложь! Когда пали жирондисты и федераты,[31] во Франции не осталось больше врагов. Революция кончена.

Робеспьер. Когда мы отрубили головы жирондистам и федератам, – только тогда и началась революция.

Дантон. Борьба за власть.

Робеспьер (пожимает плечами). Ты был последним романтиком, героем парижской черни, штурмующей дворцы королей. Ты был ослеплен красными огнями народного карнавала. Да, ты любишь революцию, бунт, опьянение, кровь, факелы, лязг сабель…

Дантон издает рычание. Разжимает руки, но вновь их стискивает на груди.

И вот кровавый карнавал окончен, ты пресытился и устал, и ты не видишь, что в стране, пережившей праздник революции, настали трезвые и суровые будни. Начало длительной и беспощадной борьбы за действительное равенство, свободу и братство.

Дантон. Народу нужен мир. Франция стонет от твоих теоретических формул. Ты – схоластик. Франция хочет жить.

Робеспьер. Народу нужно изжить огромную толщу многотысячелетней несправедливости. Покуда возвышается хотя бы одна голова, народ не перестанет бороться за священное равенство. Только равенством социальным, уничтожением классов, сословий, равным распределением труда, упразднением богатств мы достигнем счастья – то есть братства, и духовного просветления – то есть свободы. Франция станет второю Спартой,[32] но Спартой без рабов. Настанет золотой век справедливости и высшей добродетели.

Дантон. Ты надеешься дожить до этого времени?

Робеспьер. Нет, золотого века справедливости я не увижу.

Дантон. Но ты веришь в него?

Робеспьер. Да, я верю.

Дантон (захохотал) Ты все еще веришь, что вот из этой комнаты дергаешь за ниточки марионеток революции, передвигаешь тысячелетние пласты, направляешь человеческие волны, строишь храм золотому веку. Ты постиг исторические законы, выводишь формулы, вычисляешь сроки. Математика, логика, философия! До чего самонадеян человек! Когда ты идешь по улице в чистеньком сюртучке, строгий учитель революции, обыватели показывают на тебя пальцами: «Вот великий Робеспьер, депутат из Арраса, вот Неподкупный, он отрубит головы всем булочникам и даром раздаст нам хлеб». Но – берегись! В тот час, когда ты ошибешься в формуле, в одной только цифре, и окажется, что булочников вешать не нужно, толпа тебя растерзает и наплюет тебе в кишки. Не ошибись, Робеспьер!

Робеспьер. Ты выдаешь себя с головою: ты сердишься. Вот именно – такие люди, как ты, жадные до наслаждения, любят революцию, как любовницу, и, когда пресытились, отшвыривают ее пинком. Такие, как ты, ненавидят в революции логику и нравственную чистоту. Да, может быть, я ошибусь и погибну, но я до конца буду бороться за справедливость, я не перестану верить в высший разум революции. Мы с тобою люди различных эпох. Ты был нужен вначале. Мирабо поджег, Дантон раздул пламя революции.[33] Тогда были нужны герои, безумцы и романтики. Но сейчас герои – это народ, нация, человечество. Личность, утверждающая себя, – преступна. Я повторяю, во имя великого равенства ты должен забыть самого себя, Дантон. Раздай богатство, подави в себе пороки и чувственность, перестань быть Дантоном. Я откровенно говорю с тобой. Твои заслуги велики. Было время, когда ты, как Атлант, взвалил на плечи Францию и вынес ее из бездны. Я следил за тобой, я многого опасался, – мои опасения оправдались. Ты лежишь сейчас, объевшись кровью и мясом, твой гений, твоя сила ушли в наслаждение пищеварения, твой дух погас. Ты утвердил самого себя. Скоро, скоро твое тело начнет издавать отвратительное зловоние. Дантон, бывают времена, когда самоутверждение – государственная измена.

Дантон. Или ты сошел с ума, или ты пьян? Как ты говоришь со мной? Что ж, думаешь, я пришел к тебе просить пощады?

Робеспьер. Да, Дантон, ты пришел просить пощады.

Дантон. Я растопчу и тебя и весь Комитет, как гнилую редьку! За моей спиной вся Франция.

Робеспьер. Ты ошибаешься. За твоей спиной…

Дантон. Что?

Робеспьер. За твоей спиной – палач.

Дантон (захохотал). Палач! Ты в этом уверен? Да, ты смелый человек, Робеспьер. Слушай. Ты когда-нибудь вдумывался в слово: жизнь? Вот видишь, я хочу жить. Не мешай мне, не заставляй меня опять пачкать рук. Я не хочу больше крови, меня мутит от убийств. Ты хочешь, чтобы я не совался в твои теории, ты один хочешь быть диктатором. Будь, черт с тобой! Но оставь в покое революцию,>не вонзай глубже шпоры, ты уже и так пропорол ей брюхо.

Робеспьер. Итак, беседа наша исчерпана. (Встает и открывает дверь.) Прошу.

Дантон (подходит к Робеспьеру, берет его за отвороты сюртука). А ты никогда не думал, что можно гораздо проще повернуть колесо истории?

Робеспьер (холодно). Этого ты не сделаешь.

Дантон. Не посмею?

Робеспьер. Да, не посмеешь.

Входит Сен-Жюст.

Сен-Жюст. Ты не один?

Дантон отпускает Робеспьера.

Робеспьер. Сен-Жюст, не уходи.

Дантон. Мы встретимся в Конвенте. (Уходит.)

Робеспьер (Сен-Жюсту). Ты пришел вовремя, я задыхался, это грязное животное дышало на меня похотью и гнилью. Сен-Жюст, а если скажут, что он бросал слишком большую тень на меня? Исполин, великий Дантон! Но ведь ты веришь мне? Ты понимаешь – я должен быть неумолимым.

Сен-Жюст (холодно). Я верю тебе, Робеспьер.

Робеспьер. Слушай, мне представляется: из его отрубленной шеи должно хлынуть столько крови, столько крови! Разве за этим я шел к власти? Я просыпаюсь на заре и слушаю, как щебечут птицы, я начинаю думать о тех безумно счастливых людях, у кого в руках будет лишь сноп и серп. Я вижу тенистые рощи, веселых детей, прекрасных женщин, мужей, идущих за плугом. И никто уже не помнит, что эти роскошные луга когда-то заливались кровью. Во имя этого мира, Сен-Жюст, я приношу в жертву самого себя. Я отрываюсь от видений, протягиваю руку, нащупываю лист бумаги, список тех, кто на сегодня должен быть казнен. Я не могу остановиться, я должен идти вперед. Каждое утро земля Франции обагряется кровью моего сердца.

Сен-Жюст. Ты мог бы и не оправдываться передо мною.

Робеспьер. Но даже в квартале Сент-Антуан рабочие ворчат, видя тележки с осужденными. Ожидание и ужас охватили весь город. Многие доносят на самих себя. Мы рубим головы чудовищу, на место отрубленных голов вырастают сотни новых. Контрреволюция охватила всю Францию, как чума. Взгляни любому в глаза, – искры безумия у всех, у всех. День торжества отделяют от нас трупы, трупы, трупы.

Сен-Жюст. Ты болен, тебе нужен отдых.

Робеспьер. Нет, промедление, остановка – гибель всему.

Пауза.

Но я не могу решиться.

Сен-Жюст (резко). Дантон должен быть казнен.

Робеспьер. Сен-Жюст, это нужно спокойно обсудить. Ведь в нем – в нем пять лет нашей революции. Я знаю, он чудовищен, но в нем весь пламень пожара, весь священный бред революции. Мы казним нашу молодость, мы порываем с прошлым. Это нужно хорошо обдумать. Сен-Жюст, он не дастся без борьбы.

Сен-Жюст (протягивает ему лист бумаги). Прочти.

Робеспьер. Что это?

Сен-Жюст. Проскрипционный список.[34]

Робеспьер (читает). Дантон.

Сен-Жюст. Глава заговора.

Робеспьер. Геро де Сешель.

Сен-Жюст. Развратник, циник. Позор революции.

Робеспьер. Лакруа, Филиппо.

Сен-Жюст. Растратчики и казнокрады.

Робеспьер. Камилл, но он совсем не опасен.

Сен-Жюст. Он болтлив.

Робеспьер. Камилл, Камилл, прекраснейший из сынов революции.

Сен-Жюст. Считаю его опаснейшим из всех. Он неумен, талантлив, сентиментален, влюблен в революцию, как в женщину. Он нарумянивает революцию, напяливает на нее розовые венки. Дилетант и бездельник, он больше, чем все вместе, дискредитирует власть.

Робеспьер. Будет так. Где обвинительный акт?

Сен-Жюст (подает рукопись). Черновик.

Робеспьер. Хорошо, я просмотрю. Иди. Оставь меня одного.

Сен-Жюст уходит.

Четырнадцать человек. Неумолимы законы истории. Я лишь орудие ее суровой воли. Ужасно, ужасно, – четырнадцать человек. Камилл, Дантон, Камилл, Камилл… (Оборачивается к двери, глядит, медленно подымается. На лице ужас.) Уйди, уйди, оставь меня. Я должен, ты понял, я должен. (Схватывает проскрипционный список, скомкивает, замахивается, со стоном опускается у стола.) Я должен…

Занавес

Картина шестая

Бульвар. На скамейке сидит Симон с газетой. В стороне торговка продает на тележке бобы.

Торговка (кричит). Арико вер! Арико, арико-ко![35]

Женщина в шали. Почем за ливр?

Торговка. Подумайте-ка сами. Вот продала на восемьсот франков, а надо купить дочери кашемиру на юбку, да чулок, да вина. Вот я все деньги и ухлопала… А нужно еще масла да соли. А хлеба вторую неделю не видим. С каждым днем все труднее жить, вот что я вам скажу.

Женщина в шали. Моя девочка со вчерашнего дня не ела, – может быть, вы уступите немного?

Торговка. Говорю вам – не могу. Проходите, гражданка…

Накрашенная женщина. Все, все с голода скоро подохнут, будь я проклята.

Хромая женщина. Вот она, ваша свобода, – умирать с голоду.

Накрашенная женщина. И они еще запрещают заниматься нашим ремеслом. Пусть мне отрубят голову, а я буду водить к себе мужчин. Я хочу есть. Все мы сдохнем.

Хромая женщина. Скоро, скоро придет и им черед, увидите.

Торговка (хватает хромую за юбку). Подождите-ка, гражданка, что-то ваше лицо мне знакомо.

Хромая женщина. Пусти, не смей меня хватать!

Торговка. Она! – я ее знаю, это аристократка. Держите ее, граждане!

Симон (подходит). Раскаркались, вороны! Что случилось?

Торговка. Позовите полицейского комиссара. Я добрая республиканка. Я требую, чтобы ее арестовали. Это бывшая маркиза де Шеврез. У нее на конюшне засекли до смерти моего родственника.

Хромая. Врешь, врешь, врешь!

Симон. Ого, вот оно что – заговор!

Накрашенная женщина. Врете вы все. Я не позволю трогать хромую. Она тряпичница. Тогда и меня берите вместе с ней.

Симон. А ты кто такая?

Накрашенная женщина. Я проститутка.

Симон. Ах, черт вас возьми, да здесь вас целая шайка! (Машет двум появившимся солдатам милиции.) Граждане, ведите-ка их всех к комиссару.

Шум, давка. Женщин уводят. Несколько женщин выбежали из толпы и опрокинули тележку с бобами.

(Гражданину в парике.) Вот видишь, почему добрый республиканец должен проводить круглые сутки на улице. Каждую минуту вспыхивают контрреволюционные заговоры. А ты читал сегодняшний декрет?

Гражданин в парике. Какой?

Симон (развертывает газету). Нищета объявлена священной. Священная нищета! Какие времена, а? Философские времена! Благороднейшие времена!

Гражданин с книжкой (гражданину в парике). Пьер, идем.

Гражданин в парике. Куда?

Гражданин с книжкой. В Конвент. Мне говорили: сегодня будет выступать Дантон. Его голова висит на волоске.

Гражданин в парике. Что это у тебя за книга?

Гражданин с книжкой. Анакреон. С пометками на полях. (Оглядывается, шепотом.) Собственноручными пометками короля.

Гражданин в парике берет у него книжку. Залившись слезами, раскрывает ее и целует.

Гражданин с книжкой. Ты сошел с ума!

Они уходят.

Симон. Эге, тут тоже что-то не того. (Подозрительно идет за ними.)

У опрокинутой тележки появляется женщина в шали. Она собирает бобы. Дантон смотрит на нее, выйдя из-за деревьев.

Женщина в шали (испуганно). Здесь, я думаю, не больше двух ливров?

Дантон. Да, я думаю, ни в каком случае не больше двух ливров.

Женщина в шали. Я положу ей деньги на тележку, но я положу меньше, чем она просила за два ливра. У меня больше нет денег. Моя девочка голодна. Если б вы знали, как тяжело жить.

Дантон. Для жизни наше время приспособлено плохо. Вы правы.

Женщина в шали. Я не жалуюсь. Разве я имею право жаловаться?

Дантон. Вы очень красивы. Вы это знаете?

Женщина в шали. Что вы, я так подурнела, сама себя не узнаю. Одна только моя дочка и находит меня красивой. Благодарю вас. До свидания.

Дантон. Подождите. (Снимает с пальца и дает ей кольцо.) Возьмите.

Женщина в шали. Но это очень ценная вещица. Я не могу взять.

Дантон. Прошу вас взять это кольцо на память от меня. Вы вдова?

Женщина в шали. Да, мой муж убит.

Дантон. На войне?

Женщина в шали. Нет. Его убили напрасно. Мой муж был поэт. Он должен был стать великим поэтом. Я ночью вытащила его тело из целой горы изрубленных трупов, а он мог быть гордостью Франции.

Дантон. Это было в сентябре?

Женщина в шали. Моего мужа убили в сентябрьскую резню. Убийцы будут прокляты, я знаю. Кровь их задушит. Я видела, тогда ночью они воткнули в землю факелы, сидели на трупах и пили водку, сыпали в нее порох. У них были черные, ужасные лица, этого забыть нельзя.

Дантон. У них были черные лица?

Женщина в шали. Они все будут прокляты. Будь проклят их вождь, чудовище!

Дантон. Кто, кто?

Женщина в шали. О, вы знаете его имя. Он, как сатана, простер крылья в те дни над Парижем.

Дантон. Вы уверены, что сентябрьскую резню устроил Дантон?

Женщина в шали (останавливается, глядит на него дико, с глухим криком отшатывается). Дантон!

Она скрывается за деревьями, он уходит за ней. Появляются Камилл и Люси.

Люси. Он опять с какой-то женщиной.

Камилл. Все эти дни у него жуткое влечение к женщинам. Он сажает их на колени, рассматривает руки, шею, лицо, глаза, он точно согревается их теплотой. Посмотри, как он тяжело ступает. Как согнуты его плечи. В нем какое-то страшное оцепенение.

Люси. Я люблю тебя, как никогда, Камилл. Я люблю тебя до слез, до отчаяния. Мне страшно, мне страшно.

Камилл. Люби, люби меня, моя Люси. Мы никогда не разлучимся – ни здесь, ни там. (Он целует ее.)

Люси. Солнце мое, жизнь моя!

Входит Л а к р у а.

Лакруа. Где Дантон? Заседание началось. Все кончено, черт возьми. Я предупреждал, он медлил, пьяница, обжора! Все кончено. Отдан приказ об аресте Дантона, меня, вас, всех… Сегодня ночью должны арестовать четырнадцать человек. Пойди и сказки ему. Я иду домой, наплевать, – смерть так смерть!

Люси падает без чувств.

Занавес

Картина седьмая

Там же. Вечер. Бульвар освещен светом фонаря. Сквозь деревья виден закат. На скамье сидит Дантон. Между деревьями появляется Луиза.

Луиза. Это я, не бойся. (Садится около него.) Они никогда не посмеют поднять на тебя руку.

Дантон. Я не боюсь, я сижу спокойно.

Луиза. Сейчас была у Люси. Бедняжка плачет, умоляет Камилла пойти к Робеспьеру. Ведь они школьные товарищи. Робеспьер крестил у них маленького. Боже, мне кажется, все это – сон.

Дантон. Да, все это – сон.

Луиза. При мне пришел к ним какой-то незнакомый, сказал, что тебя ищут повсюду, по всему Парижу. Уедем.

Дантон. Я не хочу прятаться. Не бежать же мне за границу. Луиза, сейчас спускалось солнце, и моя тень протянулась до конца бульвара. Я долго глядел на эту красноватую тень. Вот истинный размер моего тела. Куда же мне прятаться? Когда человек вырастает до таких размеров, он должен стоять неподвижно. Ты говоришь – сон. Как странно, я весь оцепенел, – так бывает во сне, я весь точно пророс корнями. Когда я иду, мне трудно отдирать подошвы от земли. Мне хочется только одного: лечь на землю и заснуть. Да, Люлю, нельзя отвратить нож гильотины: если назначено ему пасть, он упадет на мою шею.

Луиза. Да хранит тебя пречистая матерь божия! Молись, молись со мной. Твой разум потемнел.

Дантон. Когда я был маленьким, мы с матушкой становились на колени перед кроватью и молились о нашей семье, об урожае, о хромом нищем, о короле. О чем мне сейчас молиться? Я уйду в темноту, в вечную тылу. И там я не хочу ничего ни помнить, ни о чем не сожалеть. Вот сладость смерти: забыть все.

Луиза. Ты же любишь меня хоть немного? Зачем ты отталкиваешь мою руку? Я не хочу разлучаться.

Дантон. Меня тяготят воспоминания. Их с каждым днем все больше. Сначала они шли в одиночку, теперь бредут в моем мозгу целыми толпами. Я слышу их страшные шаги, Луиза. Это кочевые орды воспоминаний. До твоего прихода я сидел и внимал, – улицы затихали, зажигались огни. Стало так тихо, что я слышал биение моего сердца. Понемногу все громче, все торжественнее шумела кровь в моих жилах. Ее шум походил на глухой ропот толпы. Я различал в ее таинственном шуме бешеные вопли, крики, лязг стали. Я различал, как завывали голоса в моей крови: сентябрь, сентябрь! Зачем он протягивает ко мне окровавленные руки?

Луиза. Разве ты забыл, – республика была на краю гибели.

Дантон. Да, да, я спас республику.

Луиза. Враги наводнили границы, двигались к Парижу.

Дантон. Да, да, герцог Брауншвейгский и прусский король двигались к Парижу.[36]

Луиза. Париж был наполнен заговорщиками и предателями. Никто не мог удержать народ от кровавой расправы. В сентябре ты один взял на свою совесть спасение Франции.

Дантон. Пять тысяч ни в чем не повинных стариков, женщин, детей было зарезано в тюрьмах. Кто выдумал, что для спасения человечества нужно залить его – его же кровью. Я не верю более ни в себя, ни в тебя, ни в день, ни в ночь, ни в правду, ни в ложь! Луиза, спаси меня.

В глубине бульвара слышны голоса, виден свет факела.

Луиза. Матерь божия, помилуй нас!

Дантон. Это за мной. Идем домой, Луиза. Я не хочу быть пойманным, как уличный вор.

Дантон и Луиза уходят. Появляется Симон, солдаты с факелами, несколько граждан.

Симон. Клянусь гильотиной, – он где-то здесь! Я видел, как сюда пробежала его жена. Эй, Дантон! Живым или мертвым, а мы его захватим. Если он улизнет в Англию, республика погибла. Эй, Дантон!

Занавес

Картина восьмая

Революционный трибунал. Скамьи заполняются публикой. На первом плане Фукье Тенвиль перелистывает бумаги, рядом с ним Герман.

Фукье. Ты боишься Дантона?

Герман. Он будет защищаться. С остальными справиться нетрудно.

Фукье. А Камилл Демулен?

Герман. Этот не страшен.

Фукье. У него есть заслуги в прошлом. Все же он первый начал революцию.

Герман. Он ее и кончит. Змея ужалит собственный хвост.

Фукье (складывает бумаги в папку). В Конвенте Робеспьер победил пока что. Его речь произвела весьма сильное впечатление. Весьма.

Герман. О чем он говорил?

Фукье. Робеспьер говорил о чистоте принципов, о величии духа и о жертвах, которых требует революция. Когда он дошел до жертв, по скамьям пролетело веяние ужаса. Депутаты слушали в оцепенении, каждый ожидал, что будет произнесено его имя. Когда же выяснилось, что Робеспьер требует только выдачи Дантона и дантонистов, Конвент облегченно вздохнул, начались раболепные гнусные аплодисменты. Это была минута величайшей в истории подлости. Затем на трибуну вошел Сен-Жюст и с ледяным спокойствием доказал, чисто философически, что человечество в своем движении к счастью всегда перешагивает через трупы. Это так же закономерно, как явление природы. Сен-Жюст успокоил совесть Конвента, и Дантон был выдан нам головой. Вот как было дело, но все же это пока только половика победы. Дантон может до смерти напугать присяжных и увлечь на свою сторону парижские улицы. Ну-с, а если присяжные его оправдают?

Герман. Этого нельзя допустить.

Фукье. Ты уверен в присяжных?

Герман. Пришлось обойти закон. Я выбрал присяжных не по жребию, а подобрал самых надежных.

Фукье. На них можно будет положиться?

Герман. Один глухой и свиреп, как дьявол. Двое алкоголики, – они будут дремать во все время заседания и откроют рот только для того, чтобы сказать «виновен». Еще один неудавшийся художник, голодный, озлобленный, у него принцип: из революционного трибунала одна дорога – на гильотину. Остальные также надежны.

Фукье. Но народ, народ! Посмотри, что делается под окнами.

Они подходят к окну. Фукье нюхает табак.

Послушай, Герман, а что, если бы в тюрьме, скажем, случился маленький заговор?

Герман. Заговор в тюрьме?

Фукье. Да. Предположим, заключенные подкупают сторожей.

Герман. Так.

Фукье. Раздают деньги народу, чтобы вызвать в городе возмущение судебным процессом.

Герман. Так, так.

Фукье. Это бы могло весьма сильно поддержать наше обвинение.

Герман. Да, ты прав.

Входит служитель.

Фукье. Присяжные собрались? Служитель. Присяжные все в сборе, народ ломится в двери.

Фукье. Начнем.

Герман (служителю). Введите судей, откройте двери.

Скамьи быстро заполняются публикой. Появляются присяжные судьи. Члены трибунала занимают свои места.

Гражданин в красном колпаке. Да здравствует республика, да здравствует революционный трибунал!

Голоса в публике. Да здравствует республика! Смерть врагам республики!

Гражданин в черной шапочке. Граждане члены революционного трибунала, мы требуем, чтобы обвиняемым был вынесен смертный приговор.

Голоса в публике:

– Смертный приговор тому, кто это крикнул!

– Тише, тише!

– Кто сказал?

– Кто это говорит?

– Здесь заговор!

– Смерть заговорщикам!

Гражданин в красном колпаке. Закрыть все двери, обыскать всех!

Волнение, шум в публике.

Герман (звонит в колокольчик). Введите подсудимых.

Гул голосов, звон колокольчика. Вводят Дантона, Камилла Демулена, Лакруа, Геро, Филиппо., Вестермана и др.

Гражданин в черной шапочке. Дантон, на, получи от честного гражданина! (Плюет в него сверху.)

Дантон (оборачиваясь к публике). Глядите и наслаждайтесь. Редкое зрелище на скамье подсудимых.

Гражданин в красном колпаке. Ты награбил народные деньги, – потрудись дать в них отчет.

Голоса в публике:

– Вор, развратник!

– Убийца, мясник!

– Захлебнитесь теперь в собственной крови!

– Мы не забыли сентября. Мы не забыли сентября!

Герман (звонит). Прошу тишины. Заседание открыто. (Обращается к Геро.) Подсудимый, ваше имя?

Геро. Геро де Сешель.

Герман. Возраст?

Геро. Тридцать семь или тридцать восемь лет. История выяснит это точно после моей смерти.

Герман. Род занятий?

Геро. Депутат, член Конвента. Коллекционер дамских перчаток. (Садится, в публике смех.)

Герман (Камиллу). Подсудимый, ваше имя?

Камилл (с гневом). Ты его знаешь, негодяй!

Фукье. Подсудимый мне лично известен, его имя Камилл Демулен.

Камилл. Тебе-то слишком знакомо должно быть мое имя, Фукье Тенвиль. Я посадил тебя на это кресло публичным обвинителем.

Герман. Ваш возраст?

Камилл. Мне ровно столько лет, сколько было знаменитому санкюлоту, Иисусу Христу, в день смерти.

Голоса в публике:

– Браво!

– Хорошо отвечено!

– Эй, Герман, спроси его еще о чем-нибудь!

Герман. Род занятий?

Камилл (кричит в бешенстве). Революционер, патриот, народный трибун!

Голоса в публике:

– Браво, Камилл Демулен!

– Он верно говорит, он наш трибун.

– Он добрый патриот.

Герман (звонит, Дантону). Подсудимый, ваше имя?

Дантон. Мое имя всем здесь присутствующим хорошо известно.

Голоса в публике:

– Дантон, Дантон!

Герман. Возраст?

Дантон. Мне тридцать пять лет.

Герман. Род занятий?

Дантон. Министр юстиции французской республики, член Конвента, член Комитета общественной безопасности.

Герман. Ваше местожительство?

Дантон. Моим жилищем скоро будет ничто, мое имя будет жить в пантеоне истории.

Голоса в публике:

– Браво, Дантон!

– Браво, Дантон, смелее!

– Дантон, тряхни львиной гривой!

– Дантон, зарычи!

Председатель звонит.

Камилл. Герман, спроси-ка еще, сколько у Дантона зубов во рту.

В публике смех.

Дантон (ударяет по балюстраде рукописью). Вот обвинительный акт. Какой-то негодяй старательно трудился очернить и оболгать мое имя. Оскорбление нанесено не мне, но революции. Всей Франции нанесена пощечина этой кучей дрянной бумаги.

Герман. Я вас призываю к порядку. Дантон, вас обвиняют в сношении с двором Людовика Капета:[37] вы получили деньги из личных сумм казненного короля, вас обвиняют в сообщничестве с покойным Мирабо в целях восстановления монархии, вас обвиняют в дружбе с генералом Дюмурье,[38] вы тайно сносились с генералом, имея целью возбудить армию против Конвента и повернуть ее на Париж. Вашей задачей было восстановление конституционной монархии и возведение на престол герцога Орлеанского.

Дантон. Все это отвратительная ложь!

Герман. Итак, мы приступим к чтению обвинительного акта.

Дантон. Обвинительный акт с начала до конца ложь! Я требую слова.

Герман (звонит). Вам будет дано слово в свое время.

Голоса в публике:

– Пусть говорит!

– Мы требуем, чтобы он говорил!

– К черту формальности!

– Долой председателя!

– Долой революционный трибунал!

Дантон. Пусть негодяй, оклеветавший меня, выступит открыто. Пусть явится на суд с поднятым забралом. Я не боюсь клеветы. Я не боюсь смерти. Такие люди, как я, рождаются в столетие раз, на их челе сияет печать гения. Так где же мои клеветники? Где эти тайные обвинители, наносящие удар исподтишка. Я их не вижу. (К публике.) Быть может, вы обвиняете меня в измене республике?

Гул голосов.

Вот обвинительный акт. Меня обвиняют в раболепстве перед двором Людовика Капета, меня обвиняют в тайных сношениях с изменником Дюмурье. О, Сен-Жюст, ты ответишь мне за эту низкую клевету.

Аплодисменты.

Вы покушаетесь на мою жизнь. Мой инстинкт подсказывает мне защищаться. Каждый пункт обвинительного акта я разобью, как глиняную химеру. Я вас похороню под любой из моих заслуг. Вы их забыли. Напоминаю. Когда Лафайет расстреливал вас из пушек на Марсовом поле,[39] я объявил войну монархии. Десятого августа я ее разбил. Двадцать первого января я ее убил.[40] Я, как перчатку, швырнул к ногам монархов Европы окровавленную голову короля.

Бурные аплодисменты среди публики.

Герман (звонит). Неужели вы не слышите звонка?

Дантон. Голос человека, защищающего жизнь и честь, должен заглушить звон колокольчика. Да, в сентябре я поднял последние волны народного гнева. Народ зарычал так свирепо, что герцог Брауншвейгский в ужасе отдернул руку, уже протянутую к Парижу. Европа затрепетала. Я выковал народу оружие из золота аристократов. Две тысячи революционных батальонов я бросил на восточную границу. Кто смеет бросить в меня камень?!

Аплодисменты, крики, в Дантона бросают цветы.

Голоса в публике:

– Да здравствует Дантон!

– Да здравствует народный трибун!

– Мы требуем освобождения!

– Освободить, освободить Дантона!

– Долой революционный трибунал!

– К черту судей!

Герман (звонит). Объявляю перерыв на десять минут.

Дантон. Народ, ты сам будешь судить меня. Твоему суду и справедливости отдаю свою жизнь.

Рукоплескания, крики.

Занавес

Картина девятая

Площадка перед зданием революционного трибунала. Третий день процесса. Обеденный перерыв, сквозь окна видно, как сторожа убирают зал суда.

Симон (появляется на площадке. В окно – сторожу). Алло! Пашен.

Сторож (выглядывая в окно). Что тебе?

Симон. Я недурно пообедал здесь, за углом в кофейной.

Сторож. Ну, и вари себе на здоровье, если ты сытно пообедал.

Симон. Не в том дело, Пашен. Пропусти-ка меня, старина, в трибунал. Я хочу заранее занять местечко поближе.

Сторож. А ведь дела-то плохи. Судьи совсем струсили, Дантон делает с ними что хочет.

Симон. Дантон рычит так, что его слышно на другом берегу Сены. Весь народ за Дантона. Коммуна также за Дантона. Вот дела какие.

Сторож. Получается так, что не Дантона судят, а Дантон судит революционный трибунал.

Симон. Скажу тебе по совести, Пашен, я сам ничего больше не понимаю: за кого мне стоять, за Дантона или за Робеспьера? Дантон друг народа, и Робеспьер друг народа. И тот и другой мне очень нравятся. Но почему-то все же одному из них нужно отрубить голову. Пойми меня, Пашен, – я выпил перед обедом целых три аперитива и впал в страшную меланхолию, я не могу решить, кому из них нужно отрубить голову. Мой патриотизм сбит с толку.

Сторож. Ну, иди, я тебя пропущу.

Симон уходит в подъезд, и затем видно через окно, как он проходит на места для публики. На площадке появляются Колло и Фукье.

Колло. Победа Дантона будет поражением революции. Дантон – это остановка. Это революция, ушедшая в пищеварение. Его необходимо убрать с дороги какой бы то ни было ценой, хотя бы ударом кинжала.

Фукье (нюхает табак). Обвиняемые требуют вызова в суд депутатов Конвента и членов Комитета общественного спасения.

Колло. Но тогда мы погибли, этого нельзя допускать!

Фукье. Это их право. Закон бессилен отказать.

Колло. Привлеки еще свидетелей обвинения.

Фукье. Свидетели все уже допрошены.

Колло. Найди новых. Заплати им денег. Мы рискуем сейчас своей головой. Плати им по тысяче франков за каждое слово.

Фукье. Дантон все время обращается к народу.

Возбуждение в зале и суде не поддается описанию. Судьи сидят, повесив носы, как мокрые вороны. Дантон, Камилл и Лакруа так ругаются, что женщины визжат от наслаждения.

(Протягивает табакерку.) Прошу. Большой ошибкой было начинать этот процесс.

Колло. Я говорил Робеспьеру, что нужно обождать. В народе еще бродят дрожжи анархии. В Париже еще не притупился вкус к переворотам и мятежам. Идея железной государственной власти еще не опирается на народные массы.

Фукье. Что же ответил тебе на это Робеспьер?

Колло. Робеспьер, как всегда в таких случаях, застегнул наглухо сюртук, и нос у него стал белый, как кость.

Фукье. Может быть, он и прав.

Входит Сен-Жюст.

Сен-Жюст. Я тебя искал, Фукье: только что получен донос из Люксембурга. В тюрьме раскрыт заговор. Жены Дантона и Демулена организовали раздачу денег народу. Сторожа подкуплены. Готовится разгром тюрем, говорят, что здание Конвента будет взорвано.

Колло. Мы спасены!

Фукье. Есть свидетели?

Сен-Жюст. Арестованы восемнадцать человек. Пока молчи обо всем. Я иду в Конвент и заставлю его спешно издать декрет, – чтобы процесс продолжался при закрытых дверях.

Фукье (захлопывая табакерку). Да, это смертный приговор.

Занавес

Картина десятая

Там же через час. У решетки толпится народ. Сквозь окна видны в зале трибунала судьи, обвиняемые, часть публики.

Дантон (видный во весь рост в окне). Вы должны знать правду. Франции грозит диктатура. Шайка честолюбцев и негодяев стремится набросить железную узду на республику. Смертельная опасность грозит всем вольностям, правам человека и завоеваниям революции. Я обвиняю Робеспьера, Сен-Жюста, Кутона и Колло д'Эрбуа в стремлении к диктатуре. Я обвиняю их в государственной измене. Они хотят утопить республику в крови, разогнать Конвент и учредить Директорию.[41] Народ, ты требуешь хлеба, а тебе бросают головы твоих трибунов. Ты томишься жаждой, а тебя заставляют лизать кровь на ступеньках гильотины.

Голоса в толпе:

– Долой диктаторов!

– Долой, долой, долой диктаторов!

– Да здравствует Дантон!

Отдельный голос. Он правильно говорит. Вместо вина нам дают пить кровь. Нем бросают отрубленные головы вместо хлеба.

Женские голоса. Хлеба, хлеба, хлеба!

Отдельные голоса. Граждане, идем разнесем трибунал! Граждане, пароль: Дантон и хлеба!

Голоса:

– Дантон и хлеба!

– Дантон и хлеба!

– Дантон и хлеба!

Толпа напирает, несколько солдат с ружьями стараются ее оттеснить.

Дантон (кричит судьям). Мерзавцы! Вы слышите, что кричит народ! Держите крепче свои головы.

Камилл (кричит судьям). Мы требуем отдельной комиссии.

Герман (звоня в колокольчик, схватившись за растрепанный парик). Я призываю вас к порядку. Имейте уважение к суду.

Лакруа. Это не суд, а шайка подкупленных мошенников. Замолчи, негодяй.

Камилл. Герман, поправь парик, он упадет в чернильницу.

Геро. Гражданин председатель, именем Фемиды, перестаньте звонить, у меня лопнут уши.

Дантон. Приказываю тебе прервать эту гнусную комедию.

Камилл. Мы требуем прервать заседание до созыва комиссии.

Лакруа. Прервать заседание! К черту!

Шум, судьи растерянны, обвиняемые встают. Толпа ломится к окошкам.

Дантон. Народ, тебя пытаются обмануть… Мы раскрыли чудовищный заговор.

Голоса:

– Освободить Дантона!

– Долой предателей. Бей окна!

В это время сквозь толпу трибунала протискивается К о л л о.

Колло. Дорогу, дорогу, дорогу. Декрет Конвента, декрет Конвента! (Входит в зал суда.)

Голоса в толпе:

– Это Колло д'Эрбуа!

– Кровопийца!

– Он сказал – декрет Конвента.

– Опять какая-нибудь подлость.

– Новый заговор против народа.

– Одна шайка. Хулиганы! Кровопийцы!

– А мы без хлеба сидим.

– Хлеба, хлеба, хлеба!

– Освободить Дантона!

Фукье (которому Колло передал бумагу). Декрет Конвента.

Мгновенная тишина.

Конвент постановил. Вследствие того, что в Люксембургской тюрьме обнаружен мятеж среди заключенных, вследствие того, что гражданки Люси Демулен и Луиза Дантон раздавали народу ассигнации в целях поднять восстание против правительства, вследствие того, что генерал Диллон, подкупив сторожей, сделал попытку бежать из тюрьмы и стать во главе мятежников, вследствие того, что обвиняемые по настоящему процессу принимали участие в этих преступных замыслах и неоднократно оскорбляли суд, – революционному трибуналу предписывается продолжать судоговорение без перерыва и вменяется в право лишать слова обвиняемого, буде обвиняемый не обнаружит должного уважения перед лицом закона.

Дантон. Я протестую. Мне зажимают рот, чтобы ловчее перерезать глотку. Это не суд, это убийство!

Камилл (судьям). Мерзавцы, мясники.

Герман. Я вас лишаю слова.

Камилл. Так подавись моим словом. (Швыряет скомканную рукопись в лицо Герману.)

Герман. Я объявляю высшую меру пресечения: прошу публику очистить зал.

Голоса в зале трибунала:

– Позор!

– Протестуем!

– Не уйдем!

– Требуем отмены декрета!

– Позор, позор, позор!

Солдаты очищают места для публики.

Голоса перед трибуналом:

– Граждане, что же это такое?

– Какой это суд, это убийство!

– Убейте нас, стреляйте в нас!

– Все равно подыхать!

– Освободить Дантона!

Дантон (бросается к окну, протягивает руки к толпе). Граждане, братья, защитите, нас убивают!

Взрыв голосов.

Герман. Закрыть окна, спустить занавеси.

Служитель оттаскивает Дантона, закрывает окна, спускает занавеси.

В толпе смятение, драка. Отчаянные крики. Из двери наружу валит народ, бывший в зале.

Гражданин в красном колпаке (поднявшись на фонарь). Граждане, слушайте, граждане, тише! Вы хотите знать, почему в Париже нет хлеба?

Голоса:

– О чем он говорит?

– Говорит, почему в Париже нет хлеба.

– Тише, он говорит о хлебе.

Гражданин в красном колпаке. Я спрашиваю, почему вы помираете с голоду? А только потому, что этот изменник Дантон тайно продавал хлеб англичанам.

Голоса. Врешь, Дантон не станет продавать хлеба англичанам.

Гражданин в черной шапочке (забравшись на другой фонарь). Граждане, у меня есть достоверные данные, что Дантон предатель.

Гражданин в красном колпаке. Граждане, вас едят вши. На вас, как на покойниках, истлела одежда. А вы знаете, как живет Дантон?

Гражданин в черной шапочке. Дантон купил в Севре дворец. Дантон носит шелковое белье.

Гражданин в красном колпаке. Дантон Жрет фазанов и купается в бургундском. Дантон кормит охотничьих собак белым хлебом.

Голоса. О, о, о!

Гражданин в черной шапочке. Дантон был раньше так же беден, как мы все. Дантон поехал в Бельгию и получил от герцога Орлеанского пять миллионов франков золотом.

Голоса. О, о, о!

Гражданин в красном колпаке. Правительство передало Дантону, как министру юстиции, на хранение бриллианты проклятой австриячки. Я спрашиваю: где эти сокровища?

Гражданин в черной шапочке. Бриллианты австриячки вывезены в Испанию, золото продано англичанам. Дантон богат. Дантон по шею в золоте.

Голоса. О, о, о!

Гражданин в красном колпаке. А вы знаете, граждане, как живет Робеспьер, истинный друг народа? За пять лет он не сшил себе нового сюртука. У него две рубашки – все в заплатах. Я сам видел, как одна гражданка подарила ему носовой платок. Робеспьер с негодованием швырнул носовой платок в лицо глупой женщине. Он сказал: «Я не желаю предаваться излишествам, покуда у французского народа нет хлеба, чтобы утолить голод». И такого человека Дантон хотел очернить и бросить под нож гильотины.

Гражданин в черной шапочке. Да здравствует Робеспьер! Голоса:

– Да здравствует Робеспьер!

– Да здравствует Неподкупный!

– Да здравствует друг народа!

Гражданин в красном колпаке. Смерть Дантону!

Голоса:

– Долой Дантона!

– Смерть, смерть Дантону!

Занавес

Картина одиннадцатая

Тюрьма, сводчатое помещение. В глубине окно. На койках лежат Дантон, Камилл, Лакруа, Филиппо и Геро. Посредине – стол с остатками еды. Входит сторож с фонарем.

Сторож. Иные перед смертью много едят и пьют, а иные ничего не едят и не пьют, а иные едят и пьют без всякого удовольствия, вспомнят, что наутро голова будет валяться в корзине, – и их тошнит, и в желудке останавливается пищеварение. (Смотрит в бутылки, в тарелки.) Эти все съели, все вино выпили. Нет, ведь, чертовы дети, сторожу оставить. Не все ли равно: натощак тебе голову отрубят, или ты набил живот свининой. (Освещает фонарем койки, считает пальцем.) Раз, два, три, четыре, пять.

Геро (поднимает голову). Кто это?

Сторож. Может быть, еще спрятали где-нибудь бутылку-то?

Геро. Это ты, Диоген. Ищи, голубчик, ищи.

Сторож. А куда спрятали-то?

Геро. Далеко спрятано и глубоко, а завтра запрячут навсегда.

Сторож. Ты про что это говоришь?

Геро. Про человека, Диоген, про человека.

Сторож. Глотка собачья, а я говорю про бутылку.

Геро. Мы выпили все вино до последней капли и уходим с пиршества с такой легкой головой, будто ее и нет на плечах.

Сторож. Ну, ладно, спите, чертовы дети.

Вдалеке звонят часы.

Три часа, скоро за вами придут. (Уходит, замкнув за собою дверь.)

Лакруа. Я весь съеден.

Геро. Ты не спал?

Лакруа. Здесь необыкновенное количество насекомых. Невыносимо!

Геро. С завтрашнего дня нас будут кушать насекомые другой породы.

Лакруа. Черви? Да.

В окне показывается луна, тюрьма озаряется ее светом.

Геро. Мы взошли на палубу таинственного корабля. Паруса уже распущены. Мы полетим по этим голубым волнам. Родная земля задернется туманом и уйдет навсегда. Это неизбежно и очень грустно, но что ж поделаешь. Мы все лишь на короткое время посещаем нашу прекрасную планету.

Лакруа. Я боюсь не смерти, но боли. Говорят, эта сотая секунды, когда нож гильотины перерезывает шею, – исступленно мучительна и долга, как вечность. Какое было бы счастье – достать яду.

Филиппо. Молчите, я хочу спать.

Геро. Когда я был маленьким, я часто видел сон: плыву в фантастическом корабле по лунному свету.

Филиппо. Если бы можно было избавиться от насекомых!

Лакруа. Это ужасно!

Филиппо. Республика – это просто мясная лавка! Нас устраняют, – превосходно! Но кто останется? Народ без вождей, страна без головы, – одно брюхо. Ради бога, хотя бы намек на здравый смысл в нашей казни. Мучительна бесцельность. Разве только одно, что Робеспьер протянет еще лишних два-три месяца, но и он попадет под нож. Весь цвет страны, весь гений народа срезан. Торжествуйте, лавочники!.. Торжествуйте, мещане!..

Лакруа. Замолчи, не все ли тебе равно теперь, – поздно, поздно.

Геро. Одно хорошо. Там мы будем молчать. Это меня примиряет со смертью. Тихо и прилично. Лакруа, не тащи с меня одеяло. Откуда-то страшно дует. Я бы не хотел, чтобы к утру распух нос. Камилл слезает с койки и идет к окну и на подоконнике пишет письмо.

Филиппо. Пять лет мы летим по стеклянной плоскости в бездну. Ни секунды остановки. Какое ничтожество, какое возомнившее о себе ничтожество человек!

Лакруа. Приближаются палачи, бросаются на тебя, как на зверя… «Правосудие совершено!» Это ужасно.

Дантон. Они посмеют отрубить мне голову! Невероятно! (Встает с койки и ходит из угла в угол.) Лакруа, ты можешь понять это во всю силу разума?

Лакруа. Мне тошно. Я слишком много съел, пища стоит комом в желудке.

Геро. Жонглеры, цирковые акробаты, жокеи никогда не едят много перед выступлением. Плотный желудок тянет к земле и мешает делать чистые сальто-мортале.

Филиппо. Сальто-мортале! Сначала нужно научиться ходить по земле, а Франция сразу начала прыжки смерти.

Дантон. Я перестану быть! Завтра во Франции не будет Дантона! Но ведь никто из них не понимает, как нужно управлять страной. Какое ликование подымется в Англии: французы сошли с ума! (Берется за дверную решетку и потрясает ее.) Французы сошли с ума! Эй, французы! Революция сошла с ума!

Голос из соседней камеры. Не мешайте мне спать.

Геро (вскакивает с койки). Дантон, подожди. Кто там говорит за стеной? Что?

Голос за стеной. Не мешайте мне спать.

Геро. Это он! Это голос Андре Шенье![42]

Филиппо. Быть этого не может! Андре Шенье брошен в тюрьму?

Дантон. Робеспьер давно уже внес его в проскрипционный список. Его арестовали на прошлой неделе, ночью, около отеля Буленвилье. Они арестовали бы Вольтера и Руссо. Казнить обыкновенных людей – старо и скучно. Вали их в известковую яму хоть десятками, а вот поднять над эшафотом голову национального гения, – о, такую роскошь может позволить себе не каждый народ. Завтра, завтра – веселый день для парижан. Подумайте, какой обмен впечатлениями за рюмкой аперитива. А вы видели, как Дантон всходил на эшафот? Великолепная фигура! Как он откинул гриву и оглядел площадь, брезгливо поморщился и лег, и – хрясть! отскочил мячик от плеч.

Геро. В особенности будут довольны женщины. Завтра ночью они увидят тебя во сне. Завтра ночью сто тысяч молоденьких парижанок изменят мужьям с твоею тенью. В одну ночь сто тысяч любовниц, – недурно, Дантон! (Щелкает пальцами.)

Лакруа. Тише… Стойте…

Бьют часы.

Филиппо. Половина четвертого.

Дантон. Я выхожу из тележки на эшафот. Впереди два столба, между ними доска с круглой дырой, в эту дыру я должен просунуть голову. Тридцать пять лет я жил, любил, наслаждался, потрясал мир. Я поднялся выше всех – только для того, чтобы последним усилием просунуть голову в эту дыру, не шире моей шеи. Ворота из жизни в небытие! Стоило устраивать революцию. Стоило создавать человека, стоило создавать эту дурацкую землю!

Геро. Я высчитал. Из моего тела получится все же горсточка чернозема, на ней вырастет артишок.

Камилл (у окна). Люсиль, Люсиль, дорогая моя Люсиль. (Склоняется головой на лист письма и плачет.)

Геро. Ну, дело дошло до слез. (Вытаскивает из-под подушки книгу, раскрывает ее и углубляется в чтение.)

Дантон (тихо). Мерзавцы, мерзавцы!

Лакруа. Если бы знать, что там, за смертью?

Филиппо. Дурной сон, бред, сумасшествие!

Дантон. Что там, за смертью? Плевать. Во всяком случае, я хорошо воспользовался жизнью. Наделал много шуму на земле, выпил много вина. Да, может быть, это мудро, что я ухожу вовремя. (Подходит к Камиллу.) Не нужно плакать. Ты пишешь Люси? А я в эти дни ни разу не вспомнил о моей жене. Бедняжка, она беременна. Не плачь, прочти мне.

Камилл (читает). «Благодетельный сон сократил мои мучения. Небо сжалилось надо мной. Я видел тебя во сне, Люси. Я целовал твои руки, твои губы, твое заплаканное лицо. Я проснулся со стоном, и вот снова в тюрьме. В окошко светит холодная луна. Боже, какой там холод! Какой холод! Люсиль, Люсиль, где ты?» (Зарыдал.)

Дантон. Ну, ну.

Камилл. «Умоляю тебя, – если ты увидишь завтра, как меня повезут, молчи, не разорви мне сердце, не кричи, стисни зубы. Ты должна жить ради нашего ребенка. Говори ему обо мне. Говори, что я хотел великого счастья. Я хотел такой республики, которую обожал бы весь мир. Я умираю, Люси. Я верю, что есть бог. За мою любовь, за мои страдания господь простит меня. Я верю, там я увижусь с тобою, Люси. Прощай, моя жизнь, моя радость, мое божество. Прощай, Люсиль, моя Люсиль, моя дорогая Люсиль. Я чувствую, как убегает берег жизни, но мои связанные руки еще обнимают тебя, и моя отделенная от туловища голова не отводит от тебя потухших глаз, Люси».

Дантон. У нас не осталось вина?

Сильный стук в дверь.

Лакруа. Кто там? Палач?

Дантон. Пришли за нами, простимся. Прощай, Камилл, будь мужественен.

Геро (захлопывая книгу). Пора в путь.

Дверь раскрывается, входит тюремщик с фонарем, солдаты и палач.

Занавес

Картина двенадцатая

Дождливое утро. Часть площади. Кучки любопытствующих. У стены стоит Люси, закрыв голову черной шалью. У ног ее – Луиза, – спрятав голову ей в колени. В глубине – эшафот гильотины. Появляется Симон.

Симон. Везут, везут.

В толпе волнение, сдержанный гул голосов. Луиза стремительно поднимается, озирается. Люси снова прижимает ее голову к груди. Слышен приближающийся грохот колес. Вбегают Жанна и Розалия. Где-то запели карманьолу и сейчас же оборвали.

Граждане, правосудие совершается. Враги революции сложат головы. Запомните эту минуту. Глаза всего света в эту минуту устремлены туда. (Указывает на эшафот.) Вон на те два столба с блестящим лезвием. Вы знаете, что означают эти два столба и лезвие. Это суровый ангел истории, это мститель времен, гений человечества. Эта машина вышла из небытия, чтобы, как огненный ангел, вести французский народ к бессмертной славе. Ее вид прост и страшен: два столба и лезвие. Вглядитесь, вглядитесь в нее хорошенько. Она прекрасна. От нее идут ослепительные лучи. Вы ослепнете, если будете долго глядеть на нее. С ее помоста струятся молоко и мед. Ее подножие из печеного хлеба. Она стоит на золоте, на грудах золота. Она сияет, как солнце.

Грохот колес приближается.

Жанна. Везут, везут!

Розалия. Я боюсь, уйдем.

Жанна. Молчи. Смотри – вот они.

Появляется тележка с осужденными. У всех – связаны руки за спиной. Тележка сквозь молча раздвинувшийся народ подъезжает к эшафоту. Вокруг него становятся солдаты со штыками. Люси молча протягивает руки к тележке.

Прощай, Дантон!

Розалия громко плачет. Дантон первый выходит из тележки на эшафот, отталкивает палача.

Дантон. Французы, я оставляю вам мою славу. А ты, палач, хорошенько покажи мою голову народу, она стоит этого.

Громко затрещали барабаны. Шум голосов. Осужденные выходят из тележки на эшафот. Камилл протягивает руки, ища в толпе Люси. Глухой удар ножа. Трещат барабаны.

КОНЕЦ

Заговор императрицы

Пьеса в пяти действиях, десяти картинах с прологом

(Сценарий совместно с П. Е. Щеголевым)

Действующие лица

Председатель Чрезвычайной следственной комиссии.

Вырубова Анна Александровна.

Лакей Вырубовой.

Князь Андроников, авантюрист.

Феликс князь Юсупов, паж.

Барышня.

Протопопов.

Сестра милосердия.

Адъютант, поручик С.

Царь Николай Второй.

Царица Александра Федоровна.

Распутин Григорий Ефимович.

Копейкин } сыщики.

Скворцов

Дуня, кухарка Распутина.

Швейцариха.

Монах.

Симанович, биржевой делец.

Добровольский.

Штюрмер, председатель Совета министров.

Генерал Алексеев.

Дежурный офицер.

Генерал Пустовойтенко.

Трепов, председатель Совета министров.

Великий князь Дмитрий Павлович.

Пуришкевич.

Рубинштейн, известный биржевой воротила.

Лазаверт, доктор.

Лакей Александры Федоровны.

Хибалов, комендант Петрограда.

Комендант тюрьмы. Военные агенты. Цыганки и цыгане. Рабочие.

Пролог

Маленькая комната в Трубецком бастионе, 6 мая 1917 года. У стола – председатель и члены Чрезвычайной следственной комиссии.

Председатель. Сейчас мы прикоснемся к тому главному и тайному центру, где в последние месяцы императорского режима делалась внутренняя политика. Этот центр – кучка изуверов и авантюристов, – я говорю о Вырубовой, Распутине, министре внутренних дел Протопопове, министре юстиции Добровольском, аферисте князе Андроникове, журналисте-охраннике Манасевиче-Мануйлове, банкире Дмитрии Рубинштейне, ювелире Симановиче и так далее, – эта пестрая компания возглавлялась императрицей Александрой Федоровной. Система царской власти позволила им взять вожжи управления империей. Они сажали на посты нужных им министров. Они перетасовали Государственный совет. Они подготовляли уничтожение Государственной думы путем периодического ее разгона. Они деятельно вмешивались в дела ставки верховного главнокомандующего. Они сносились с агентами германской контрразведки. Они выписывали колдунов и хиромантов. Страна истекала кровью. Революция уже повисла над Петроградом, – они же занимались гаданиями и сверхъестественными чудесами, – в распаленном чаду половой психопатии, изуверства, шарлатанства и уголовщины подготовляли то, что нам еще не вполне известно. Мы знаем лишь отдельные куски этой мрачной картины. Сегодняшний допрос должен соединить их в одно целое. Сейчас мы допросим одно из главных действующих лиц этого тайного центра, распоряжавшегося жизнью и смертью ставосьмидесяти-миллионного русского народа… Введите ее!

Комендант вводит Вырубову. Это полная, с круглым лицом, светлая шатенка. Простоватое выражение. Одета в голубое платье.

Председатель. Вас зовут Анна Александровна Вырубова?

Вырубова. Да.

Председатель. Садитесь. Вы – перед лицом Чрезвычайной следственной комиссии, которая учреждена для расследования противозаконных действий высших должностных лиц старого режима. Вы обязаны честно и откровенно ответить на все поставленные вам вопросы. Сколько вам лет?

Вырубова. Тридцать два.

Председатель. Вы сделались фрейлиной большого двора десять лет тому назад?

Вырубова. Я вышла замуж в тысяча девятьсот седьмом году, значит, – сколько же это будет?

Председатель. Когда вы сделались фрейлиной, вы сразу вступили в близкие отношения с царской семьей?

Вырубова. Что вы, милый!..

Председатель. Вы не станете отрицать, – в последние годы вы были в тесной дружбе с царской семьей, в особенности с императрицей.

Вырубова. Конечно, встречались.

Председатель. Как часто?

Вырубова. Ну, они меня звали. Бывали у меня. Вы думаете – жизнь при дворе легка? Совсем не легка. Правдивому человеку трудно жить при дворе. Я была проста, так что эти десять лет ничего кроме горя, при дворе не видала.

Председатель. На какой почве произошло ваше сближение с императрицей?

Вырубова. Мы вместе брали уроки пения. У нее был низкий голос, у меня высокий, так что это подошло. Затем брали уроки рисования. Шили, читали. (Смеется.) Разговаривали.

Председатель. Когда и при каких обстоятельствах в эту вашу жизнь вошел Распутин?

Вырубова. Я увидела его у великого князя Николая Николаевича.

Председатель. У бывшего верховного главнокомандующего?

Вырубова. Да, да… Епископ Феофан привел к ним интересного странника, который ясновидящий. Все были поражены.

Председатель. Чем именно все были поражены?

Вырубова. Очень просто. У великого князя заболела собака. Он приказал ветеринару, чтобы она выздоровела. Собака была безнадежна. Ветеринар в отчаянии обратился к этому страннику. Тогда странник заговорил собаку, и она выздоровела. Все тогда говорили, что это – чудо.

Председатель. Этот странник и был Распутин?

Вырубова. Распутин.

Председатель. С этого чуда, исцеления собаки, и начинается влияние Распутина на царскую семью?

Вырубова. Там многое еще было. Например, когда наследник бывал болен, – государь и государыня посылали за Распутиным, просили его помолиться. Наследник так часто бывал болен.

Председатель. Не говорил Распутин, что его жизнь как-то особенно связана с жизнью царской семьи?

Вырубова. Он видел пророческий сон и постоянно говорил: «Помните, покуда я жив, папашке с мамашкой нечего бояться».

Председатель. Кто это – папашка?

Вырубова. Так он называл государя – отца земли русской.

Председатель. А мамашка?

Вырубова. Императрица.

Председатель. Бывшие царь и царица верили в это пророчество?

Вырубова. Они считали Распутина божьим человеком, посланным им богом, верили, что его устами говорит бог.

Председатель. Вы никогда не слышали, что Распутин – хлыст?

Вырубова. Что вы! Мне он никогда не говорил ничего подобного. Мне он много рассказывал про свои путешествия, – массу. В Иерусалиме, еще не знаю где, – по всей России он ходил в веригах, пешком. Он же странник.

Председатель. Однако он в Петербурге ходил в шелковых рубашках и вериг не носил.

Вырубова. Да, ему всё дамы шили. Хотя, мне кажется, он носил что-то такое.

Председатель. Почему вам это кажется?..

Вырубова. Он говорил, что у него все тело болит…

Председатель. Может быть, у него болело от – кутежей. Вы знали про его кутежи с цыганами, про пьянство, разврат?

Вырубова. Это неправда. У него было призвание снимать с людей страсти. Вот и в Тобольске, когда он семерых фрейлин заставил себя в бане мыть. Об этом так много писали в газетах. Ужасно неприятно.

Председатель. Нас интересуют ваши отношения к Распутину. Как часто вы с ним встречались?

Вырубова. У меня никаких отношений с ним не было. Во-первых, вы же знаете, ведь никакая женщина не согласилась бы любить его, ведь он старый человек. Сколько же ему было? Лет пятьдесят, я думаю.

Председатель (показывает тетрадь). Это ваша тетрадочка, вы писали?

Вырубова. Это, вероятно, что-то старое. Председатель. А новее у вас ничего нет? Вырубова. Нет.

Председатель. Здесь записаны телеграммы. Телеграмма Распутина: «Не забудь владыке за гулянку по Костроме, пусть носит. Духом радостно молюсь и целую тебя». Что это значит: «Не забудь владыке за гулянку по Костроме, пусть носит»?

Вырубова. Ах, это про епископа Варнаву.

Председатель. Очевидно, Распутин ему за хорошее угощение в Костроме просит пожаловать наперсный крест и обращается к вам, чтобы вы помогли Варнава получил крест?

Вырубова. Получил.

Председатель. «Духом радостно молюсь и целую тебя». Разве вы позволяли Распутину целовать себя?

Вырубова. У него был такой обычай. Он всех целовал три раза, христосовался.

Председатель. А вы не замечали в этом страннике никаких особенностей, – может быть, он целовал вас не три раза, а много больше?

Вырубова. Что вы, он был такой неаппетитный.

Председатель. Телеграмма от Распутина: «Старикашку пусть бог судит, – никуда не годится, убрать бы». Кто это – «старикашка»?

Вырубова. Штюрмер, председатель Совета министров.

Председатель. Распутин требует его смещения. Оказывается, этот странник занимался немного и политикой.

Вырубова. Говорили что-то. Со мной он никогда не занимался политикой.

Председатель. А вы сами политикой никогда не занимались?

Вырубова. Я?

Председатель. Вы никогда не проводили высочайших докладов?

Пауза. Вы никогда не устраивали министров?

Пауза.

Вы никогда не сводили императрицу с министрами?

Вырубова. Я даю честное слово, что не делала ничего подобного.

Председатель. Вы лучше честного слова не давайте.

Пауза.

Еще телеграмма от Распутина, от 2 ноября 1916 года. Из Петрограда. Срочно. Вырубовой. Поезд ее величества. Ставка главнокомандующего. «Калинин пускай пробудет только сутки. Не задерживайте его никак дольше». Кто это «Калинин»?

Вырубова. Кого-то Распутин так называл. Кто-то из этих господ. Кажется – Протопопов.

Председатель. Почему вам об этом телеграфирует Распутин?

Вырубова. Соскучился, должно быть, без него. Распутин очень любил Протопопова.

Председатель. Вам известно, что Распутин через ваше посредство провел Протопопова в министры?

Вырубова. Это, кажется, не через меня. Когда Протопопов приехал из-за границы, им очень увлекались при дворе государыни. Потом он поехал в ставку, и там государь его назначил.

Председатель. А вам известно, что эта телеграмма от второго ноября послана в то время, когда Государственная дума была в острой борьбе с Протопоповым и требовала его смещения? Распутин в этих телеграммах на ваше имя настаивал на том, чтобы вы и Александра Федоровна поддержали Протопопова в ставке.

Вырубова. Ужас что такое! Я же вам и говорю – ко мне все лезли со всякими просьбами.

Председатель. Вы знаете дело Манасевича-Мануйлова, который совершил преступление?

Вырубова. Отчаянный человек, гадкий человек. Председатель. Но вы принимали участие в том, чтобы Манасевича-Мануйлова не судили.

Вырубова. Меня так просила какая-то дама. Валялась в ногах. Она подала какое-то прошение. Я передала, больше ничего.

Председатель. Манасевича-Мануйлова судили и осудили, но, после того как вы передали прошение, министр юстиции получил шифрованную телеграмму от императора, и Манасевич-Мануйлов был выпущен на свободу.

Вырубова. Разве? Очень странно. Председатель. Перед назначением Штюрмера министром внутренних дел вы не звонили Распутину по телефону, спрашивая у него, кого назначить министром внутренних дел?

Вырубова. Никогда в жизни. Зачем? Они сами без меня могли назначить.

Председатель. Однако у нас имеются сведения из охранного отделения, что вы звонили.

Вырубова. У Распутина всегда на лестнице сыщики дежурили из охранного. В дом лезли. Он с ними даже чай пил. Они и кошек у него отравили. И писали они всякие глупости в охранное.

Председатель. А Добровольского не вы устроили министром юстиции?

Вырубова. Я его даже и не знала… Тоже – ужасный, препротивный…

Председатель. У вас в маленьком домике было свидание Добровольского с императрицей. Через три дня Добровольский был назначен министром.

Вырубова. Это князь Андроников подстроил, такой препротивный, он ко всем министрам лез, и ко мне лез, всякие конфекты посылал, врал…

Председатель. Теперь позвольте поставить вопрос прямо. Между Распутиным и Александрой Федоровной вы служили передаточным звеном. По рассуждению Распутина, имевшего неограниченное влияние на императрицу, назначались министры, убирались непригодные, подбирался определенный состав высших должностных лиц. Для чего все это делалось, какая была цель?

Вырубова. Какая цель?

Председатель. Из предыдущих допросов нам известно, что в последнее время Распутин упирал на то, что. «царь негож», «папашка ничего не понимает». Нет ли связи с переменами в министерствах и мыслью, что Александра Федоровна должна быть Екатериной Второй?

Вырубова молчит, моргает.

Не шла ли речь о низвержении Николая Второго и о регентстве Александры Федоровны?..

Вырубова. Ой, милый, право, ничего не знаю…

Председатель (кладет перед собой пакет). Эти документы вам знакомы?.. Ну, а теперь говорите всю правду…

Вырубова закрывает лицо руками. Темнота.

Действие первое

Маленький домик Вырубовой в Царском Селе. Небольшая двухсветная ампирная зала.

Вырубова (нервно распечатывает, читает телеграммы. Сквозь зубы). Поздравляю… Поздравляю… Поздравляю… (На одной из телеграмм останавливается, бросает па столик остальные, прочитывает ее, издает слабый крик.) Невозможно… Возмутительно… (Идет к телефону.) Петроград… 1-53-53… Григория Ефимовича… Вырубова… Нет?.. Уехал?.. Ко мне?.. (Вешает трубку.)

Лакей (входит). Князь Андроников.

Вырубова. Проси.

Андроников (входит с коробкой конфет и цветами, подходит к ручке). Поздравляю, поздравляю, чудесная Анна Александровна… Я прямо на автомобиле, потерял две шины! Ужасные новости!

Вырубова. Садитесь.

Андроников. В вечернем заседании Государственной думы…

Вырубова. Я знаю. Какие подробности?

Андроников. Кто-то из этих левых, – я забыл фамилию, но это все равно, какой-то в грязном воротничке, – начинает говорить возмутительно дерзко… Он упоминает Распутина, он называет…

Вырубова. Меня?

Андроников. Вас, Анна Александровна… Он требует поставить на повестку, то есть на послезавтра, – запрос об этом невероятно раздутом еврейской прессой кутеже в «Вилла Родэ»…

Вырубова. Никакого кутежа не было, его выдумали жидовские газеты…

Андроников. Милая Анна Александровна, мы знаем, – Григорий Ефимович возвеселился духом в «Вилла Родэ»… А вот – запрос. Родзянко на своем председательском кресле дребезжит в колокольчик, но так, что ни одна муха не боится. Я сидел дома, я молился… Мне звонят из Думы. Я скачу в Русский клуб. В вестибюле встречаю Орлова. Накидывается на меня: «Князь, вы слышали?.. Эти новоявленные политики – социалисты, евреи – опять лезут гнусными руками к трону… Патриоты принуждены молчать, мы на задворках»… Я говорю: «Штюрмер в клубе?» – «Нет». – «Хвостова тоже нет?» – «Нет». Тогда я звоню к Штюрмеру. Председатель Совета министров не может подойти к телефону. Я звоню к Хвостову. Министр внутренних дел не может подойти к телефону. Тогда я скачу в Главное управление по делам печати, вызываю цензора, начинаю кричать на него… Он говорит: «Стенограммы Государственной думы пропускаются военной цензурой». В час ночи я влетаю к военному цензору, кричу на него. После этого мы просматриваем гранки. Я изымаю стенограмму запроса. «Читайте». Он бледнеет. Вот стенограмма. (Показывает гранки Вырубовой, вытирает платком лоб.) В газетах сегодня белая полоса.

Вырубова (читает). Это просто дерзко.

Андроников. Это нагло. Если бы не я…

Вырубова. Вы – верный друг.

Он целует руку.

Я упомяну императрице о вашей преданности… Но совсем недовольна Штюрмером, – он поставлен на пост диктатора не для того, чтобы бездействовать…

Андроников. Анна Александровна, Штюрмер на четырех лапах стоит перед троном. Штюрмер – верное сердце. Я знаю, почему вы морщитесь: Штюрмер заигрывает с Думой. Это – игра кошки с мышью. В конце концов ему можно приказать не играть. Что? Но другое дело – Хвостов.

Вырубова. Хвостов нам не друг.

Андроников. Он мстит Распутину за племянника, бывшего министра… Он улыбается Думе. Он смотрит сквозь пальцы на стенографические отчеты.

Вырубова. Вы полагаете, что дерзкий тон Думы?..

Андроников. Это – Хвостов… Я скажу больше, – втайне он за ответственное министерство…

Вырубова. Его поставил Штюрмер.

Андроников. Штюрмер сделал ошибку.

Вырубова. Может быть, министр внутренних дел Хвостов не имеет ничего против запроса в Думе?

Андроников. Да, да, да… И запрос состоится, если не окажут давления. Сегодня утром я три раза звонил Хвостову. «Его превосходительство занят». В этих случаях он всегда занят.

Лакей. Князь Юсупов граф Сумароков-Эльстон.

Феликс (входит). Добрый день, Анна Александровна.

Вырубова (слегка изумленная его появлением). Милый князь, я очень тронута…

Феликс. Поздравляю вас…

Вырубова. Ах, было бы с чем… за этот год я постарела на сто лет… Князь, когда кончится эта противная война?

Феликс (холодно, отчетливо). Когда наши почтенные промышленники, о которых так заботится Государственная дума, начнут наконец в должном количестве изготовлять пушки, ружья и снаряды.

Вырубова (на Андроникова). Вы знакомы?..

Феликс. Встречались.

Андроников. Кстати, о войне. На днях я написал военному министру несколько самых серьезных писем. Я указал на недопустимость того, что транспорт – в ведении министра путей сообщения, у которого нет угля; уголь – у министра промышленности, у которого нет транспорта. И так далее. На мои письма – никакого ответа; тогда я звоню…

Феликс (Вырубовой). Можно курить? (Закуривает.)

Вырубова. Куда же девались вагоны, где наши паровозы?.. Ведь раньше мы ездили, мы возили… Нужно прикрикнуть, и транспорт будет…

Входит истерического вида барышня с цветами.

Барышня (Вырубовой). Поздравляю вас… Мама просила вам передать цветы.

Вырубова. Здравствуйте, душка. (Целует ее.)

Барышня. Вчера мы с мама были у святого старца на ухе… Мы пели все хором… Было так чудно…

Вырубова. Я в отчаянии, что не могла быть. (Указывая па Андроникова.) Вы знакомы?

Андроников. Мы встречались у отца Григория.

Барышня. Вас там давно не видно, князь.

Андроников. На меня наклеветали враги перед Григорием Ефимовичем… Очень, очень тяжело, я так люблю старца…

Барышня (Феликсу). Вы не находите, – здесь так чудно, в Царском… Что говорят о войне?

Феликс (насмешливо). Война кончится в будущую пятницу.

Барышня. Что вы? Какое счастье, – мы все так этого ждем…

Феликс. Напрасно!

Лакей (входит). Александр Дмитриевич Протопопов.

Вырубова (взволнованно, стремительно идет навстречу). Проси, проси…

Барышня (Андроникову). Кто этот Протопопов?

Андроников. Товарищ председателя Государственной думы… На днях он вернулся из заграничной поездки…

Барышня. Какой-нибудь – красный?

Андроников. Очень умный человек.

Входит Протопопов, высокий, худой, нервный, элегантный, в визитке, подходит к Вырубовой к ручке.

Протопопов. Анна Александровна, простите, что я ворвался…

Вырубова. Наконец-то… Я так рада…

Протопопов. Я только что с корабля, жаждал поделиться своими впечатлениями… В Петрограде все раздражены, все спешат…

Он здоровается с остальными.

Вырубова. Что говорят о нас за границей?

Протопопов. Я встречал тысячу людей. Говорят, что Россия – страна чудес, божья страна. Нами правит бог…

Вырубова. Это страшно интересно, что вы рассказываете.

Протопопов. Таково мнение различных кругов: финансовых, придворных, теософских…

Вырубова (тихо, быстро). Говорите же… что? Ну, что?..

Протопопов (так же). Поручение исполнено. Все идет хорошо.

Вырубова (мелко крестится). Слава создателю. Протопопов. В Стокгольме я встретил одного замечательного человека: Шарль Перрен, предсказатель. Он мне гадал по руке, – Юпитер, Сатурн… Необыкновенно верно… Он сказал: в России будет все хорошо, покуда вы в связи с духом, покуда вами правят незримые силы. Странные слова…

Вырубова. Я понимаю эти слова…

Протопопов. Ночь кончается, над русской равниной всходит звезда Ариосвати, свет ее не померкнет в лучах солнца… Я много думал над этими словами… Звезда Ариосвати, это – наш дорогой мальчик.

Вырубова. Это – в астральном плане имя наследника.

Протопопов. По дороге домой, из Стокгольма, в купе со мной произошло… я не знаю, как это назвать… Я об этом никому не рассказывал… маленькое чудо. После всех впечатлений я остался один в купе с моими мыслями, с моим маленьким Евангелием… Было совсем темно, моя душа погрузилась в тишину…

Вырубова. О, как я это чувствую!..

Протопопов. Случилось необыкновенное, сверхъестественное. Я ни о чем не думал… Глаза…

Вырубова тихо вскрикивает.

Чувствую – на меня устремлены глаза… Из темноты купе смотрят на меня пронизывающие, русские, мужицкие глаза… Повелевают… Толкают… Душа охвачена восторгом, трепетом…

Вырубова. Боже, боже… Что же еще?

Протопопов. Это было, – исчезло. Меня звали, мне приказывали… Но кто? и какой крест взять на себя?..

Вырубова. Когда вы видели нашего друга?

Протопопов. Pardon!

Вырубова. Григория Ефимовича.

Протопопов. Анна Александровна, я должен покаяться как на духу. Я был предубежден против Распутина… Столько кричали в городе… левая пресса. Я был против… Я заболел… Переселился к доктору Бадмаеву. Милейший Бадмаев однажды говорит: «Я хочу к вам привезти Распутина». – «Не надо, не надо…» Я был предубежден… Он настоял… Григорий Ефимович провел у моей постели больше часу. Я увидел, что это человек необыкновенный, замечательный… Я полюбил его… Он много говорил об обаянии государя и государыни… Я понял: вот огромная задача для политического деятеля – поддерживать, развивать в населении идею обаяния царя и царицы… Когда я вышел от Бадмаева, я сжег все документы, которые начал было собирать против Распутина…

Вырубова. Что вы скажете о вчерашнем дерзком выступлении в Думе?

Протопопов. Я только что приехал, не разобрался.

Вырубова. Запрос о связи Распутина с Царским Селом, а, в сущности, цель – закидать грязью императрицу.

Протопопов. Запроса не будет.

Вырубова. Но Хвостов?.. Он откровенно попустительствует… Он не предан нам…

Протопопов. Хвостова я видел, беседовал… Думаю, что он просто стар, он был бы хорошим министром внутренних дел в мирное время…

Вырубова (встает, идет к камину). Пойдемте в мой уголок…

Во время этого разговора входят: сестра милосердия и затем поручик С. с адъютантским аксельбантом. Во время перехода Вырубовой к камину они здороваются с ней.

Сестра. Дорогая моя, Анна Александровна, поздравляю.

Вырубова. Здравствуйте, душка. Вы из лазарета? Как наши раненые? (Здоровается с адъютантом.) Очень рада, что вы ко мне заехали. Курите, у меня все курят. (Садится у камина с Протопоповым и продолжает беседу.)

Феликс (адъютанту). Ты зачем здесь?

Поручик С. Черт его знает, – сам не знаю, – отец просил заехать.

Сестра (Андроникову). Наши солдатики так скучают в госпитале, – они буквально рвутся в бой.

Андроников. Русский солдат привык беззаветно умирать за царя и за родину. Я об этом писал… Лично я готов положить оружие, только взяв Берлин… Но есть и другая сторона дела. Война хороша, когда это – победоносная война. Не нужно забывать тысяча девятьсот пятый год. Лучше пусть немцы отрубят нам хвост, чем наши мужички – голову.

Феликс (в стороне, поручику). Как тебе нравятся эти разговоры?

Поручик С. Но это какой-то болван, – послушай.

Феликс. Этот болван говорит то, что говорят в этом доме.

Поручик С. Государю это известно?

Феликс. Да, государю все известно…

Поручик С. Но в чем же тогда дело?

Феликс. Великие князья сто раз говорили государю: эта гадина Распутин погубит и трон, и страну…

Поручик С. Брось… Ерунда…

Феликс. Мужики опять начнут жечь усадьбы… Рабочие – шататься с флагами… Мы накануне смуты…

Поручик С. Слушай, ну их к черту с политикой, поедем пить водку.

Феликс. Я хочу дождаться Распутина.

Протопопов (Вырубовой). Страна возбуждена неудачной войной, не будем забывать старых уроков. Обаяние трона должно покоиться на разумных началах. Прежде всего – преданные люди, – они окружают трон. Затем, внутренняя программа, – я много об этом думал: жалованье духовенству. Священники не должны зависеть от прихоти паствы.

Вырубова. Очень, очень хорошо…

Протопопов. Затем, – кое-что о евреях. Надо немного смягчить этот вопрос. На Западе к нему очень прислушиваются финансовые круги.

Вырубова. Наследник должен получить прочный трон.

Протопопов. Анна Александровна, для меня нет более дорогого в мире, чем счастье царской семьи.

Вырубова встает, смотрит на каминные часы, звонит.

Андроников (подойдя к Феликсу). Протопопов, кажется, метит высоко.

Феликс (сухо). Что?

Андроников. Увидите, князь, я никогда не ошибаюсь.

Вырубова (подошедшему лакею, тихо). Можете звать.

Лакей идет и раскрывает боковые двери.

Александр Дмитриевич, вы еще побудете?

Протопопов. К вашим услугам.

Вырубова (идет к гостям). Сегодня у меня радость, – из лавры мне прислали липового меду в кадушке. Мы будем пить чай с монастырским медом…

Гости идут в боковые двери.

Андроников (Протопопову). Я очень много слышал о вас. Мы должны были, Александр Дмитриевич, вместе обедать у Кашкина, обед не состоялся…

Протопопов. Помню, помню.

Андроников. Позавчера я заезжал к его высокопреосвященству. Как раз разговор был о вас. Митрополит назвал вас «апостолом господа бога». Меня это поразило. Вы верующий?

Протопопов. Очень, очень.

Андроников. Не хочу предварять событий, но, кажется, о вас думают как о министре внутренних дел.

Протопопов (изменившись, в волнении, тихо). Что вы говорите… князь? Это серьезно?..

Андроников. Я никогда не говорю на ветер.

Протопопов. Вы меня ошеломили. Христос с вами.

Все гости уходят в ближайшую боковую дверь. Звонок. В ы р у б о в а сейчас же появляется из боковой двери и тщательно прикрывает ее. Из входной двери появляется лакей.

Лакей (негромко, профессионально испуганно). Их величества. (Скрывается.)

Вырубова спешит навстречу. Входят царь и царица.

Царь (громко и отчетливо, почти без выражения). Сердечно поздравляю, дорогая Анна Александровна, от всей души. Примите эту безделку в знак моей дружбы и неизменного расположения. (Подает футлярчик.)

Вырубова. Государь!..

Царица (с иностранным акцентом). Мы вместе выбирали этот медальон, милая Ани, – это от Ники.

Вырубова (раскрывает футляр, слабо, восхищённо вскрикивает). Прелестно! (Раскрывая медальон.) Дорогие лица.

Царь. Очень рад, очень рад.

Царица. А это от меня. (Подает платок с красным крестом.)

Вырубова. Сана!

Царь. Это все шила Сана, сама.

Вырубова. Теперь я понимаю, Сана, почему вы скрывались от меня эти дни… Может ли быть дороже подарка…

Царица. Я работала этот платок, дорогая Ани, тысячу раз мысленно осыпая его поцелуями, пусть он покрывает вашу милую головку.

Вырубова. Как будут счастливы наши бедные раненые, когда увидят меня в нем. Это будет маленький праздник у нас в лазарете.

Царица. Вот, Ани, от нас обоих. (Подает бутылочку.) Это – вода с мощей святого Иосифа Аримафейского. Пусть эта бутылочка будет всегда с тобой, нужно испить одну капельку, – животворная вода целит и охраняет…

Царь (у окна смотрит градусник). Сегодня к вечеру температура должна подняться. Утром было семь градусов выше нуля, полчаса тому назад – тринадцать градусов, ветер поворачивает с востока на юго-восток.

Вырубова. Государь, как ваш кашель?

Царь. Ничего.

Царица. Он говорит – ничего, а между тем ночью кашлял. И беби кашлял. Я тревожусь, – как они поедут.

Царь. Ничего, доедем. А в Могилеве будет еще теплее. Алексеев телеграфирует, что вчера было семнадцать градусов выше нуля.

Вырубова. Я не могу примириться, государь, неужели завтра вы нас покидаете?

Царь. Война, ничего не поделаешь. Армия с нетерпением ждет меня.

Царица. Мне будет грустно без Ники и без беби. Тяжело оставаться одной, когда кругом так мало преданных людей.

Вырубова. Сана, это жестоко…

Царица. Я читаю в твоей душе, Ани, и благодарю тебя за преданность. Но ты и наш дорогой друг, наш разумный Григорий, – вот двое, на кого я могу опереться; когда я одна…

Царь. Все-таки это странно, как же так у нас нет преданных людей?..

Царица (страстно). Никого, вокруг нас – пустыня, враги…

Царь. Ну, не все же наши враги, ты преувеличиваешь, Алис.

Царица. Кто же? великие князья преданы?

Царь. Да… они настроены неважно…

Царица. В особенности Дмитрий… Григорий говорил, что в особенности нужно быть осторожным с Дмитрием…

Царь. Почему?.. Дмитрий – просто мальчишка… Я тебя уверяю, – они будируют,[43] но все же наша фамилия предана трону.

Царица. Хорошо, хорошо, ну кто еще предан до гроба? Государственный совет?

Царь. Да, пожалуй, – они тянут там в совете в разные стороны.

Царица. Родзянко со своей Думой?

Царь. Что же поделаешь, – без Государственной думы трудно заключать внешние займы, – приходится мириться…

Царица. С наглостью этих господ?.. В частной жизни муж никогда бы не потерпел таких нападок на свою жену… Главная задача Государственной думы, это – распространять скверные сплетни обо мне… И никто их не ссылает, не наказывает, не штрафует…

Царь. Ты слишком много придаешь значения Думе. Я говорил с одним солдатом, – простой мужик, представь. Я его спросил: «Сидоренко, как ты относишься к Думе?» – «Не могу знать». Вот ответ народа…

Царица. Хорошо, хорошо, мой дорогой… Министры твои преданы?

Царь. А Штюрмер? Он весьма предан.

Царица. Ах, твой Штюрмер!.. Он так изменился за последнее время… Он, может быть, предан тебе, но не мне…

Царь (разглаживает усы). Он послушен, он во всем соглашается со мной… Странно, странно…

Царица. А Хвостов?

Царь. Ну, вот это, кажется, порядочный, преданный человек.

Царица. Который смотрит сквозь пальцы на то, что в Думе забрасывают меня грязью?

Вырубова. Государь, позвольте показать телеграмму от нашего друга.

Царица. Когда вы ее получили?

Вырубова. Только что. (Подает царю телеграмму.)

Царь и царица читают вместе.

Царица (читает). «Твердыня – это бог, пусть мой дух будет на небе, не на земле, а почему? Репа хороша, когда зубы есть. Хвостов беззубый, а укусить охота. В Думе лают, маму собираются мучить, а что Хвостов смотрит? Ваше солнце, а моя радость. Григорий».

Царь. Как это все неприятно… Алис… Ты увидишь, – я заставлю замолчать крикунов.

Царица. Дорогой мой, ты слишком добр с людьми.

Царь. Я далеко не так добр. Я, может быть, нетерпелив… Никто, кроме тебя, не считает меня добрым… А скоро я намерен стать очень резким и ядовитым, например с Хвостовым.

Царица. Не верь ему, не верь. Хвостов дурной человек, он не преданный человек. Когда он будет говорить с тобой, – не верь, будь твердым, не поддавайся ему…

Царь. Алис, что ты говоришь, я никогда никому не поддаюсь…

Царица (поспешно). Его племянник, этот ужасный Хвостов-толстяк, сказал при посторонних, что он сожалеет, что Ржевскому не удалось прикончить нашего друга-Вырубова. Оказывается, страшный яд был уже положен в рыбу, и только бог неизъяснимым чудом сохранил нашего друга, – отравленную рыбу съели кошки и умерли…

Царица. Мне дурно при одном воспоминании.

Царь. Но затруднение в том, что нужно сначала найти преемника, а потом уже вытолкать Хвостова. Кем я замещу министра внутренних дел?.. Я теряюсь…

Царица. Слушайся нашего друга, слушайся нашего друга… Он руководит нами с помощью бога… Когда Григорий рекомендует людей, можно быть уверенным, что это хорошие люди. Если впоследствии они портятся, то это уже не его вина. Ники, мой дорогой, мы должны передать беби сильную страну… Мы не смеем быть слабыми ради нашего сына… Нужно, чтобы ему было легко царствовать… Нужно быть жестокими…

Царь. А разве я не был решителен в тысяча девятьсот пятом году?.. А?..

Царица. Будь твердым, будь твердым. Слушайся нашего друга… Мы снова в опасности… Мы окружены врагами… Против нас все, все, все… Вся страна… Дай им почувствовать твою руку. Помни, как было искони: Россия любит кнут. Это в их натуре: нежная любовь и затем – железная рука, карающая и направляющая… Как бы я желала влить свою волю в твои жилы. Бог и пресвятая дева над тобой, за тобой, с тобой… (Закрывает лицо руками.)

Царь (с сердцем, но сдержанно). Хорошо, хорошо, Алис, я все решил раньше, чем ты. Я прогоню Хвостова… Но они все одинаковы…

Царица. Да, да, да… Они все одинаковы, все, кого ты назначаешь… Нам нужны совсем другие министры, – друзья, преданные люди, которые бы думали о нашем беби, о величии нашего трона…

Царь (разглаживает усы). Они все и без того думают об этом…

Вырубова. Только что я беседовала с Александром Дмитриевичем Протопоповым… Прекрасный человек… Он сказал: «Царь моей жизни, это – счастье царской семьи»…

Царица. Протопопов? Как, он уже здесь?

Царь. Протопопов… Я его знаю. Я с ним говорил. Он со мной во всем соглашался. Очень воспитанный… Ну, я пошел.

Царица. Ники!

Царь. Я дал слово заехать в офицерское собрание и сфотографироваться группой в лазарете. Они меня просили обедать в собрании… До свидания, Анна Александровна.

Царь идет с Вырубовой к выходной двери. Царица остается за ширмочками камина. Вырубова быстро придвигается к царю.

Вырубова. Я так хочу поехать с вами в ставку!..

Царь (вяло и досадливо отстраняет ее). Вы здесь гораздо нужнее, Ани… (Уходит.)

Вырубова (секунду стоит с раздутыми ноздрями. Возвращается к камину). Он будет тверд, Сана.

Царица. Когда его нет около меня, – я ни минуты не могу быть покойна. Сейчас у него одно решение, а придет человек, наговорит, повлияет, – у него другое решение. Ты не заметила, Ани, – он как будто холоден со мной?..

Вырубова. Он утомлен, озабочен… Но он так нежно смотрел на тебя, Сана…

Царица. Ты слишком добра, ты меня щадишь… (Страшным голосом.) Ани, около него нет никакой женщины? – клянись мне…

Вырубова молчит.

Это то, чего я боюсь больше всего на свете… Наши враги могут подослать к нему женщину… Я ни минуты не могу жить с этой мыслью… Ани! Мы спросим бога… Дай мне икону…

Вырубова достает из шкафчика икону, к которой приделан колокольчик.

Помолимся вместе.

Вырубова ставит икону на столик, становится на колени, царица в изнеможении опускается на колени около кресла.

Святитель Николай, верный заступник, ты спасаешь на суше и на водах, предстоишь перед богом… Будь милостив ко мне, грешной… Моя душа в смятении, я не вижу, не знаю… Если есть около мужа моего какая-нибудь женщина, кроме нас двоих, – пощади, ответь, пусть позвонит колокольчик, позвони в этот колокольчик… Я буду знать, моя душа успокоится… Святитель, угодник милостивый…

Царица, схватив Вырубову за руку, замерла на коленях.

Ты слышишь?

Вырубова. Нет, это подъехали…

Царица склонилась головой на кресло. Вырубова встала, убрала икону в шкафчик.

Видишь, Сана, кроме нас, около него нет женщин.

Царица. Ани, я стара… Он теперь целует меня в темноте… Я сама гашу свет, чтобы он не видел, что я стара…

Вырубова. Сана, ты прекрасна…

Царица. Это мой последний год… Не будем об этом думать, Ани. Нам нужно сохранить его… Одна моя надежда на тебя. Я верю, ты не предашь меня… Только держи его своим обаянием, своей молодостью… И все, – клянись мне, – все до мелочей рассказывай мне. (Целует ее в голову. Другим голосом.) Что говорил Протопопов?

Вырубова. Он виделся в Стокгольме с Варбургом.

Царица (взволнованно поднялась). Он говорил с ним о главном?

Вырубова. Варбург передал ему основные условия…

Царица. Мир, мир!.. Мы должны кончить эту войну… Она не принесет добра нашему трону… Ани… Мы накликаем на себя страшную беду… О, я не забуду девятьсот пятого года… Какой бы ни было ценой мы должны спасти трон…

Вырубова. Протопопов бесконечно предан вам. Он тот, кто нам нужен.

Царица. Я хочу его видеть. Я пройду в маленькую диванную.

Царица идет в глубину и уходит в боковую дверцу. Вырубова идет за ней. В это время из входной двери появляется лакей.

Лакей. Григорий Ефимович. (Скрывается.)

Вырубова спешит к входной двери. Входит Распутин.

Распутин. Ну, здравствуй, ну, цалую тебя, ну, сто лет еще жить.

Вырубова. Отец, бог мой, жизнь моя, Григорьюшка. (Целует ему руки.)

Распутин. Ну, ладно, ну, будя.

Вырубова. Мученье мое, алмаз мой, сосуд благодатный…

Распутин. Ну, отстань, нехорошо… Гости у тебя, что ли?.. Чай пьют?..

Вырубова. Весь день ждала тебя…

Распутин. Не мог, дела задерживают, дела, дела, Аннушка. Толстый этот, Рубинштейн Митряй, как его там, опять человека присылал, плачет, из тюрьмы просится… Еврей хороший, полезный… Зря в тюрьму посадили, зря, зря… Я внутреннему звонил, Хвостову-то, ах, сукин сын!.. «Рубинштейн, говорит, шпиен, ты, говорит, Григорий, не суйся в это дело…» Как не суйся?.. Как ты можешь со мной так разговаривать… Хоть ты внутренний, Хвостов, ты – Ванька Каин, у тебя морда такая… Он возьми трубку да и повесь… Этот Хвостов во внутренние никуда не годится. Мамашка с папашкой у тебя?..

Вырубова. Государь только что ушел… Государыня здесь…

Распутин. Слетай к ней, позови. Мне с мамой серьезно поговорить надо.

Вырубова. Сейчас, солнце мое. (Убегает в дальнюю боковую дверь.)

Из ближней боковой двери появляются, незаметно для Распутина, Феликс и адъютант.

Распутин (бегает по комнате, заглядывает за ширмы, за диван, во входную дверь.) Нет, нет, эти дела плохие… Нет, нет, папашка никуда не годится.

Феликс при виде Распутина хватается за задний карман, где носят револьвер. Поручик С, удерживая, хватает его за руку.

Распутин (увидел Феликса, испугался, обрадовался, подбегает.) Феликс, здравствуй, ну, здравствуй, Феликс… Гордый, неприятель, граф, граф, здравствуй.

Феликс. Здравствуй, Григорий.

Распутин. Чужой, ненавистник, а я тебя люблю… Молодой, гордый… Покажи жену… Что жену-то мне не показываешь? Ирину… Хороша жена, хороша, красивая… Прячешь Ирину-то?.. Зачем прятать, не украду… Али брезгуешь?.. А мне не ниже ее руки целуют… Нет, Феликс, встретимся мы с тобой, попомни…

Феликс. Встретимся.

Распутин. Ты сердит, знаю, за что сердит. Молод еще, молодой… А я вострее тебя вижу – о!.. Мне ничего не надо, погляжу да опять в деревню поеду, конопли сажать. Меня бог послал, правду велел говорить… Феликс, Феликс, смирись… Поклонись мамаше.

Феликс. Что же – приходи ко мне, Григорий.

Распутин. Приду, приду… Жену покажешь?

Феликс. Приходи.

Феликс и поручик С. уходят в входную дверь.

Распутин. И ты приходи, ухой угощу… Мадеры выпьем, у меня мадера хорошая… Ну, Христос с тобой, Христос с тобой… (Убегает в двери вслед за Феликсом.)

В то же время из дальней боковой двери выходят царица, Протопопов и Вырубова.

Царица (Протопопову). Сердечно благодарю вас. Вы будете вызваны в ставку и сами расскажете государю все, что говорили мне. Будьте откровенны с его величеством. Убедите его величество, что бороться с оппозицией можно только по заключении мира…

Распутин (возвращается стремительно). Феликс дьявола не боится, этот человек страшный… Здравствуй, мама.

Царица (с благоговением). Отец Григорий…

Распутин. Здравствуй, мама, здравствуй, милая. (Целует ее.) А, и миленок здесь. (На Протопопова.) Этот человек милый. Люби его, мама. Вся беда – ничто. Только своих поддерживайте – вот где крепость. Так-то. Воля человека должна быть камнем, божья милость всегда на вас. Аминь, мама.

Царица. Аминь.

Распутин (Протопопову). А ты помни, миленок, – их победа – твой корабль, и никто не имеет власти на него сесть, окромя власть у бога, а почему? Ты ко мне забегай, – кротко, ласково побеседуем.

Протопопов. Слушаюсь.

Царица. Вы мне доставили искреннее удовольствие вашими рассказами, Александр Дмитриевич… (Величественно наклоняет голову и протягивает руку.)

Протопопов целует ее и, пятясь, выходит из комнаты, Вырубова провожает его. Царица и Распутин – одни.

Распутин. Ну, что говорил-то он? – хорошее говорил?

Царица. Он был в Стокгольме, виделся с немцами.

Распутин. Ну? Что ты! Это – доброе.

Царица. Отец, друг, скажи, – что делать? Варбург предлагает мир.

Распутин. Варбург, немецкий?

Царица. Ты понимаешь, как это важно, это нужно, но это бесконечно трудно, мучительно…

Распутин. Мама, воевать чем – палками? Быть бы мне около тебя, около папы – не допустил бы воевать. А это что? Это – не драка, это – полудрака. Ружей нет – надо кончать…

Царица. Благословляешь?

Распутин. Вот Митряй Рубинштейн за это самое в тюрьме сидит… Воевать, говорит, нельзя, – все равно побьют, надо замиряться… В крепость посадили… А? Невинного… А почему?.. Враги, враги… Не люди, – бесы на них действуют. Трудно тебе, мама… Господь с тобой, крепись, воля твоя крепка, стой камнем, о камень волна бьется… Все будет хорошо, – стой нерушимо. (Наклоняется к ней.) Сам-то – слаб.

Царица. Что?.. Что?..

Распутин. А ты что кричишь?.. Я правду говорю… Папа – слаб. Много стал вина пить. Воли нет. Пьет да сердится. Поговори с ним – войну замирять, согласится. Генералы обступят его, начнут усами трясти, – нельзя, скажут, войну кончать, – он опять согласится. Разве так можно?.. У папы – голова косяком… По ветру мотается. Папе игуменом в монастыре сидеть, фотографией заниматься… А ведь тут – государство, война… Мама, погубит он вас всех…

Царица (всплеснув в отчаянии руками). Что ты мне говоришь?!

Распутин. Разве я когда зря говорю… Через меня бог сейчас говорит.

Царица. Господь, пресвятая дева!..

Распутин. Мне виденье было… Мама, государственное дело по-другому надо повернуть… Иначе вам всем – крышка… Мама, сама возьми власть…

Царица. Что ты?!

Распутин. Папу надо отстранить. Папе табаку купим, пускай курит… А государством ему нельзя заниматься. Ты – царица.

Царица. Нет, нет!

Распутин. Бери скипетр, бери державу, врагов ногами растопчи. Покуда маленький не подрастет – правь. Я за спиной у тебя да бог… Решайся…

Царица. Не могу!.. Помилуй!.. Нет, нет!..

Распутин. Как так – нет? Становись на колени!..

Царица кидается на колени.

Молись! Бей сорок поклонов!..

Царица бьет поклоны, Распутин запевает по-церковному.

Занавес

Действие второе

Начало ноября. Квартира Распутина на Гороховой. Столовая. Кретоновая мебель. Большой стол. На окне клетка с канарейкой. В углу – граммофон. Рассвет. В дверь осторожно пролезают два сыщика – Скворцов и Копейкин; за ними входит прислуга – Дуня; сыщики потирают с холода руки.

Копейкин. Вот спасибо, Дуня, – пустила. Продрогли.

Скворцов. Студено на лестнице-то.

Дуня. Садитесь. Чай будете пить? Все равно, самовар вскипел.

Скворцов. Эх, чайку бы, славно.

Копейкин. У меня грудь в мокрую погоду заваливает, одним чаем спасаюсь.

Скворцов. Ты ведь это вот, Дуня, не гляди, что наша работа легкая – наблюдение. Наша работа очень тяжелая.

Копейкин. Другой раз в подъезде так ветром прохватит, кажется, лучше нужники чистить, чем эта наша работа.

Скворцов. Скука в особенности.

Копейкин. В прошлом году надо было во втором этаже наблюдать, – политические. Я на дерево, аккурат против окна, залез. А ветер так и сшибает. Сучок подломился, я – бряк, бок зашиб.

Скворцов. Григорий-то Ефимыч долго еще будет спать?

Дуня. Продрыхается, встанет.

Скворцов. Со швейцарихой, значит, нонче спит. И была бы баба, а то – глядеть не на что.

Копейкин. Скажи ты мне, Дуня, зачем он так поступает: кругом него дамочки, самое шиксанте[44] петроградское, – а он берет с лестницы швейцариху и ведет ее к себе. Почему?

Дуня. А ну его к черту. Жеребец. Ему все равно – с кем спать. (Уходит с грязной посудой.)

Скворцов. Это тоже в листке отметить, Василий Иванович? Значит, сегодня взял к себе в квартиру швейцариху на предмет…

Копейкин. «На предмет» – ты не пиши. Просто, значит, «войдя в подъезд, Распутин вынул из бумажника двадцать пять рублей, показал эти деньги швейцарихе, после чего увел ее к себе на квартиру…»

Скворцов (пишет), «…после чего увел ее…»

Копейкин. Записывать надо, что видал и слышал, с точностью фотографического аппарата. А за рассуждения, – если рассуждать, – в отделении тебя не поблагодарят. Сыщик – это глаза и уши, понятно?

Отворяется боковая дверь, выходит швейцариха.

Рано уходишь, Матрена. Прогнал, что ли?

Швейцариха плюет, идет к входной двери, поправляя платок.

Копейкин. Дал он тебе двадцать пять рублей?

Швейцариха. Дал.

Копейкин (Скворцову). Запиши. (Матрене.) Обожди, с тобой не шутят, – тут дело большой важности.

Швейцариха. Чего тебе еще?

Копейкин. Григорий Ефимович тебе не говорил чего?

Швейцариха. Про что говорить-то ему?

Копейкин. Не говорил ли про какие дела государственной важности?

Швейцариха. А ну тебя, кобель. (Плюет, уходит.)

Копейкин (Скворцову). Запиши: плюнув, ничего не проговорила.

Выходит из той же боковой двери Распутин. Он с похмелья, – волосы, борода встрепаны. Вид – хмурый. Садится у стола. Сыщики при виде его вскакивают.

Распутин. Дунька, рассолу. Кобылища проклятая, Дунька!

Скворцов. Сейчас позову. (Рысью уходит.)

Распутин (Копейкину). Садись, Копейкин…

Копейкин (садится). Продрогли мы, Григорий Ефимович, на лестнице, пришли погреться. А мы рассчитывали – вы часов до двух будете спать, – поздновато вернулись.

Распутин. А тебе какое дело, сволочь. (Кричит.) Дунька, сука, чтоб тебя розорвало.

Входит Дуня, за ней Скворцов. Дуня ставит швырком на стол перед Распутиным чашку с рассолом.

Дуня. На, пей.

Распутин. А ты мне еще так швыркни раз. Я тебя швыркну. (Пьет.) Противная, стерва. Подай водки, закуски. Фу ты, черт, голова болит.

Дуня собирает закуску.

Копейкин. Где были, Григорий Ефимович?

Распутин. Где был, где был… Ты вот все, сукин сын, записываешь, терпеть я этого не могу. (Показывает ему кукиш.) Описывай.

Копейкин. По долгу службы, Григорий Ефимович. Вас же охраняем…

Распутин (идет к телефону). Спать не могу. Кофею много пить стал. (Говорит в трубку.) Царское Село. Соедини с Вырубовой. Как так нельзя? Это я, Григорий Новых. То-то, нельзя. Анну Александровну попроси, это я, Григорий. (Копейкину.) В любое время могу кому угодно позвонить, – хочешь – самой сейчас позвоню? (В трубку.) Ну, это я, ну, здравствуй, Аннушка… Ну, не сплю, ну, нервы у меня расстроены. Все насчет нашего узника думаю… Да Митрия Рубинштейна… Одни неприятности… Это юстиция – Макаров – нам гадит. Про Думу слыхала?.. Маму шпиенкой обозвали, – вот те крест… Сейчас у меня Симанович обещал быть, все расскажет… Позвоню… Ну, спи, спи, господь с тобой… (Вешает трубку, идет к столу.) Денег нет, вот что.

Копейкин. Это у вас-то, Григорий Ефимыч, нет денег.

Распутин. А я тебе говорю, что нет. (Выпивает, закусывает огурцом.) Ты, дурак, думаешь – сто рублей завелось в кармане, – так это деньги. Мне надо деньги большие, я человек государственный. Я Хвостова сместил, Протопопова назначил. Теперь мне требуется юстицию – Макарова – скинуть… Я свой Совет министров должен подобрать. Для этого – большие деньги нужны. Фу ты, скука какая… Заведи граммофон.

Копейкин заводит.

Выпущу из тюрьмы Митрия Рубинштейна – он мне, сколько захочу, – столько и отвалит, – полмиллиона.

Копейкин. Полмиллиона?

Распутин. В мое распоряжение. (Слушает граммофон. Внезапно.) Ах, язви его в душу!.. (Завизжал, сорвался с места, трет лицо.)

Копейкин. Что с вами, Григорий Ефимович?

Распутин. Вот я из-за чего спать не могу… Ах, сукин он сын… Этот мне старикашка поперек горла стал.

Копейкин. Кто, Григорий Ефимович?

Распутин (садится, выпивает). Да Штюрмер.

Копейкин (Скворцову). На кого замахивается! (Дает знак – записать.)

Распутин. Этот старикашка совсем с ума сошел… Какой он к черту министр, когда он ни черта в делах не понимает. Чуть свет глаза продерет, бисквитов с молоком натрескается и сидит в кабинете, морщится, – шишки у него, гиморой… Тьфу! Мы гадали – орел, а его в семь часов два лакея в постель волокут… Молчи, покоряйся, коли бог убил… А он – нет… Он – виляет… Он мамашке в глаза не глядит, врет… Копейкин, – я с тобой говорю…

Копейкин. Здесь, Григорий Ефимович.

Распутин. Кто Штюрмера министром посадил, я тебя спрашиваю?..

Копейкин. Вы, Григорий Ефимович.

Распутин. Так почему же он, сукин сын, меня не спросившись, в ставку поехал, и мамаша ничего не знала. (Стучит кулаком.) Как он смел без моего разрешения поехать в ставку, с папашей разговаривать… Папаша ему иностранные дела поручил сдуру.

Копейкин и Скворцов крестятся.

Я говорю – сдуру… Штюрмер у меня спрашивался – могу я ему иностранные дела поручить?.. Может, это сейчас – главный винт – иностранные дела… И к ним приставляют дурака, разбойника, Каина… Старикашка от рук отбился. Старикашка должен по веревочке ходить… А он сам стал прыгать. Мамаше не повинуется. (Кидается к телефону.) Телефон министра иностранных дел… Штюрмера… Министр дома? Как дома нет, что ты врешь, я знаю, что он дома… Ну, ну, передай министру: звонил Распутин, звонил гневно… Пусть задумается… Так и передай… (Швыряет трубку.) Я его сокрушу, старикашке – крышка… (Садится, выпивает.) Нет, дети, – тут самый корень гнилой. Корень вырвать нужно, и дело с концом… Покуда корень гнил – нет в государстве порядку… Разве я могу на его слово надеяться?

Копейкин. Про кого это?..

Распутин. Про кого?.. Пей водку, Копейкин. Я сейчас о таких делах думаю, – ты лучше за дверь отойди, а то страшно будет. На папашку, на царя не могу я надеяться…

Сыщики переглядываются, крестятся.

Он может мне каждую минуту изменить… Он несчастный человек, у него внутри недостает…

Копейкин. Не пиши этого, Скворцов, ни в каком случае…

Распутин (разгорячись). Он тебе перекрестится, будет креститься десять раз, и соврет… Разве это царь?. Царь – стена. Царское слово – вексель. А это что?. Зачем он Штюрмера помимо меня назначил? Арап, вот он кто…

Копейкин (Скворцову). Этого ты не должен слышать…

Распутин. Нет, папашка ничего не понимает. Такой царь нам не гож.

Сыщики на цыпочках выходят из комнаты.

Уеду в Тобольск от вас, паршивцы… Все ваше государство врозь поползет… (Идет к телефону.) Министерство внутренних дел… Протопопова… А, это ты, аккурат Здравствуй, Александр Дмитриевич… Здравствуй, милай, дорогой… У меня огорчение… Да как же… Маму в Думе шпиенкой обозвали… Ты что же это смотришь?. Знаю, знаю, – огорчен… Подкапываются враги под нас. Денег нет, вот еще что… Секретный фонд как у тебя?. Мне бы тысяч пятьдесят надо… Так, так… Да, неприятно… Митрия Рубинштейна не могу из тюрьмы выручить, – эта юстиция, Макаров, – ну, чистый разбойник, гноит хорошего человека в тюрьме, за что?.. Рубинштейн нам очень нужен, через него бог действует. Ночь не спал, все думаю… Милай, дорогой, ты ко мне заезжай, поговорить надо серьезно… Решение хочу важное принять… Ну, Христос с тобой…

Входит монах с кульком, поясно кланяется. Распутин вешает трубку.

Ну, что ты, ну, здравствуй, Ненил, ну, откуда?

Монах. С Валаама, Григорий Ефимович, с Валаама, батюшка. Гостинчику братия прислала, – снетки, Григорий Ефимович, первый улов, да уж такие жирные нонче снетки, небывалый снеток, во рту тает.

Распутин. Поди отдай Дуньке.

Монах. Слушаю, Григорий Ефимович. (Уходит с кульком.)

Распутин (у телефона, шибко скребет бороду). 1-31-21… Машку к телефону. Как каку Машку?.. Да проститутка у вас живет, Трехгубова, – ее.

Монах возвращается.

Садись, отец, – водку пьешь?

Монах. Не употребляю, Григорий Ефимович, у нас на Валааме строжайше.

Распутин. Ври другому. Пей.

Монах. Ну, хорошо.

Распутин (в телефон). Машка? Да, да, я… Ну, цалую тебя… У меня тут швейцариха была, такая баба противная, вонючая… Не могу отплеваться… Ты бы заехала, ну, через час… Постой, деньги у тебя есть?.. Ну, рублей триста… Захвати, – ну, ну, ну, цалую, цалую… (Садится к столу.) Зачем пришел?

Монах. Надежда наша, православная, Григорий Ефимович…

Распутин. Ну, не тяни, не люблю. Говори, просить чего пришел?

Монах. Епархию желаю получить, Григорий Ефимович… Недостоин, грешный… Но хоть маленькую епархию-то… Все равно – и где подальше согласен…

Распутин. Епархию тебе?.. Это дело серьезное… Это надо подумать…

Монах. Пожалуйста. (Кланяется.)

Распутин (идет, садится, пишет). Поди к прокурору в Синод. Покажи записку… (Пишет вслух.) «Милай, дорогой, не откажи»…

Копейкин (просовывается в дверь). Григорий Ефимович, Симанович приехал.

Распутин. Симанович… (Подает монаху записку, тот кланяется в пояс.) Поговоришь с прокурором, – ко мне забеги.

Входит Симанович, монах через секунду уходит.

Симанович. Здравствуйте, Григорий Ефимович. (Целуется с ним троекратно.) Чрезвычайной важности дело, любезный Григорий Ефимович…

Распутин. Ну, давай, давай, давай… Люблю хорошего человека… (Садится близко к нему, глядит в глаза.) Ну, говори хорошее.

Симанович. Скажите, что Рубинштейн?..

Распутин. Ну, что, ну, сидит… Я папаше в ставку телеграмму послал…

Симанович. И он будет сидеть, покуда министром юстиции остается Макаров.

Распутин (в крайнем возбуждении). Так ведь я охрип, кричавши мамашке-то: нам своя юстиция нужна.

Симанович. У вас светлая голова, Григорий Ефимович… Вам нужен свой министр юстиции, преданный и честный человек…

Распутин. Где его взять-то, где он такой?..

Симанович. Подходящий министр юстиции у меня есть.

Распутин. Ну, где он?

Симанович. В моем автомобиле, у вашего подъезда, Григорий Ефимович…

Распутин. Кто такой?

Симанович. Добровольский…

Распутин. Слыхал, и мама про него говорила…

Симанович. Прекрасный человек, преданный человек, Григорий Ефимович, нужный человек…

Распутин (подозрительно). А зачем он тебе нужен? Зачем ты с ним снюхиваешься?

Симанович. Позвольте с вами быть откровенным. Ведь вы духовидец, Григорий Ефимович, от вас ничего скрыть нельзя…

Распутин. Так, так. Невозможно…

Симанович. Добровольский выдал мне векселей на большую сумму… Его дела очень пошатнулись. Он принужден занимать направо и налево… Вы понимаете, что такой человек будет нам предан. (Показывает векселя.) Здесь-таки – да – весь наш будущий министр юстиции… Скажите, сколько вам обещал Рубинштейн за освобождение из тюрьмы?

Распутин (кричит). Копейкин… Слетай позови, в автомобиле человек сидит. (Копейкин убегает.) (Схватил Симановича.) Дай-ка я тебя в голову поцалую. Ох, жалко, ты – жид, тебя бы посадить в юстицию. Мне хоть черта, только Макарова духу бы не было. А Добровольский не выдаст? Они все сначала-то хороши.

Добровольский (входит). Здравствуйте…

Распутин. Вот ты какой. Ну, здравствуй, Добровольский. Ну, поцалуемся… Ну, присядь… Чем тебя угощать?..

Добровольский. Благодарствуйте, отец Григорий…

Распутин. Ты нашей пищей не брезгуй…

Добровольский. Помилуйте…

Распутин. С человеком соли надо съесть, тогда – доверься, – так-то, милай, дорогой. Ешь, пей.

Добровольский (склонясь). Благословите.

Распутин (благословляет). Благослови господь.

Добровольский (целует ему руку, берет рюмку). Благословите питие.

Распутин. Благослови господь.

Добровольский (выпрямляясь, зычно). За здоровье его императорского величества, ее императорского величества и его императорского высочества государя наследника. (Выпивает одним духом.)

Распутин (Симановичу). Мужик бойкий.

Симанович. Преданный человек, бросится за вас в огонь и воду.

Распутин (Добровольскому). Ты, милай, дорогой, к маме съезди, в Царское. Устрою тебе аудиенцию. Покажись. Нам верные люди до зарезу нужны.

Вбегает испуганный Копейкин.

Копейкин. Председатель Совета министров, его высокопревосходительство господин Штюрмер.

Распутин (слушает, как кашляют, гремят в прихожей). Старикашка два часа будет калоши снимать. Государством управлять! – ему гусей пасти нельзя доверить. (Добровольскому и Симановичу.) Отойдите от меня. (Садится на диванчик.)

Входит Штюрмер, худой старик с большой бородой, в мундире. На Симановича и Добровольского не обращает внимания.

Штюрмер. Это наконец становится невозможным, Григорий Ефимович. Я ничего не понимаю, отказываюсь… Или я высшая власть, или… (Разводит руками.) Простите… Но с властью так не шутят по телефону.

Распутин (Симановичу и Добровольскому). Подите-ка, миляги, в спальную, посидите, я позову.

Симанович и Добровольский уходят на цыпочках.

Штюрмер. Скажите наконец, чем вы недовольны? Чем я провинился перед моим государем?.. В чем моя вина?..

Распутин. Прыгать стал.

Штюрмер. Как так прыгать?.. Я облечен властью, Григорий Ефимович, с властью так не говорят… прыгать… Ваши странные намеки по телефону… «говорил гневно»… «передай, что старикашке крышка»… В какое положение вы ставите меня перед моими секретарями, которые обязаны передавать мне все разговоры…

Распутин. Сам прыгать стал… Когда я тебя в министры сажал, ты круг меня, как кот, – курлы-мурлы, – мордой о коленку терся…

Штюрмер. Признавая, что через вас действует господь бог, и в этом случае…

Распутин. Помолчи… Так как же, старик, – доверились тебе, три министерства дали, а ты озорничать начал…

Штюрмер. Отказываюсь понимать…

Распутин. Опять помолчи… Без мамаши, без меня хочешь обойтись?.. Без моего благословения в ставку поехал, иностранные получил. Чепуху какую-то несешь в Совете министров… воевать, воевать! С Думой тошноту завел… Сказано тебе – распустить Думу, Дума вредная. А у тебя один глаз на нас, другой в Думу. Макаров, мошенник этот, давно его повесить надо, и мама его давно повесить просит али от крайности мундира лишить, орденов, и он – самый твой друг-приятель, канпания… И лучшие люди в тюрьме гниют через тебя же… Все ничего… Много я от тебя терпел… Мамаше говорю: «Подожди, одумается»… А ты что сукин сын…

Штюрмер. Нет, уж это…

Распутин (вплоть к нему, выставив бороду). Старикашка зловредный… Мухомор… Против Протопопова, нашего верного слуги, подкапываться стал. Тут тебе, старый кобель, крышка. Тебя бог убьет…

Штюрмер медленно, закрыв глаза, взялся за голову.

Сволочь!

Штюрмер. Григорий Ефимович… вы отлично понимаете, что я могу немедленно приказать арестовать вас за нанесение оскорбления высшему должностному лицу империи… Материалы, имеющиеся против вас настолько ужасны, что если бы я их передал военному министру, военно-полевому суду… Вы сами понимаете. Но из горячей любви к государю и государыне я готов оставить без последствий… если вы одумаетесь.

Распутин. Со мной бороться? (Берет его за плечо.) Вот тебе бог, а вот тебе дверь… Морда мне твоя опротивела… Иди., знаешь куда?.. По-русски-то понимаешь?.. И на этом твоя карьера конченная… (Толкает его в дверь.) Сам отставку подай, а то стыдно будет.

Штюрмер, издав хлипнувший звук, исчезает за дверью. Распутин кидается к телефону.

Царское Село. Вырубова… Да скорее, барышня, дура сопатая… Аня, ты?.. Немедленно приезжай, как можно скорей… Штюрмера сейчас выгнал… Он мне полевым судом грозился… Вот тебе святой крест… С ума спятил. Орал на меня, у него два раза зубы выскочили… Тут против мамаши весь Петроград поднимается… Один только Протопопов за нас… Надо мамаше самой в ставку ехать… Тут – час дорог… Скорее, жду… (Вешает трубку, бежит к столу, наливает рюмку, закусывает огурцом, с полным ртом кричит.) Симанович, Абрашка!

Из спальни выходят Симанович и Добровольский.

Симанович. Ну, вы, знаете, Григорий Ефимович, довольно резко обошлись с его высокопревесходительством…

Распутин. Еще резче будет, дай срок. Пейте водку. (Добровольскому.) Ну ты, что приуныл, – заробел, что ли, испугался?.. (Идет к граммофону, ставит Камаринского.) Надо тебя, милай, дорогой, развеселить… В государстве нужны люди веселые… Плясать можешь?

Добровольский. Не пробовал, святой отец, не приходилось…

Распутин. Учись… Эх, музыка хороша… Сами ноги ходят… Какой же ты русский человек, если у тебя ноги невеселые… Пляши, тебе говорят… (Хлопает в ладоши.)

Добровольский, крайне смущенно, начинает притоптывать. Жги, чеши, Добровольский!.. Веселей выковыривай!

Занавес

Действие третье

Картина первая

Ставка Верховного главнокомандующего. На стене огромная карта военных действий. Сквозь окна в той же стене видны сотни аппаратов Морзе и телефонов. Перед картой, спинами к рампе, стоят: царь, Алексеев и три военных агента – французский, английский и японский. У телефонов – генерал-квартирмейстер Пустовойтенко.

Алексеев. На Стоходе – бой на фронте: деревня, пруды, деревня, барская усадьба.

Дежурный офицер (читает листки сводки). Карпаты. Высота 5781…

Алексеев. Слушаю…

Дежурный офицер. Противник теснит наши части на всем участке.

Алексеев. Это здесь. (Указывает на карту.) К югу от Кирлибабы. 18 и 65 пехотные дивизии. Кирлибаба была очищена нами в среду главным образом из-за недостатка снарядов.

Дежурный офицер. Липница Дольная, Свистельники. Упорный бой. 133 пехотный полк штыковым ударом занял окопы врага.

Царь. Где это?

Алексеев (указывает). Липница Дольная. Свистельники. 133 пехотный. Здесь – фанагорийцы. Здесь – лес, ручей. Удар – так. Со вчерашнего дня 133 пехотный в третий раз штыковым ударом занимает окопы врага, но удержать их будет трудно из-за недостатка снарядов.

Царь. Какие потери в 133 пехотном?

Пустовойтенко. Справка имеется. К первому ноября в 133 пехотном числилось 3485 нижних чинов, 72 офицера. По сведениям вчерашнего дня в 133 пехотном значилось 710 нижних чинов, 14 офицеров.

Алексеев. Я полагаю – за текущие сутки 133 пехотный будет уничтожен целиком.

Царь. Превосходно… Где еще у нас бои?

Алексеев. Наиболее оживленным в настоящий момент является румынский фронт. Румыны продолжают отходить в районе Предеал, обнажая наш правый фланг, вследствие чего мы также принуждены отходить в районе Добруджи.

Царь. Гм… Румыны, что же это?

Алексеев. Ваше величество, я всегда был против удлинения нашего фронта румынским фронтом.

Дежурный офицер (читая рапортички). Румынский фронт… В долине реки Альпы 1 и 7 румынские пехотные дивизии продвинулись с боями на 10 километров.

Царь (перебивая). А, вы видите – мои румыны продвигаются. (К Пустовойтенко.) Телеграфируйте в Петроград румынскому посланнику мое поздравление.

Пустовойтенко. Слушаюсь, ваше величество.

Алексеев (усмехаясь). Но в целях выпрямления общей линии фронта 1 и 7 румынские дивизии принуждены покинуть занятые позиции и оттянуться.

Царь. Ага… Что же, они успешно отступили?

Пустовойтенко. Потери 500 человек убитыми и ранеными… взятыми в плен – 18 тысяч человек…

Царь. То есть – обе румынские дивизии попали в плен?

Алексеев. Так точно, ваше величество.

Царь. Ага… Румыны… сдались… Ага… Мои солдаты не сдаются, а умирают… (Пустовойтенко.) В таком случае вы повремените посылать телеграмму румынскому посланнику.

Пустовойтенко. Слушаюсь, ваше величество.

Царь. Еще что на фронтах?

Алексеев. На сегодняшний день – все. (Ставит кий в угол.)

Царь (агентам). Буду рад видеть вас к завтраку. (Подает каждому руку.)

Трое агентов уходят. Царь ходит по комнате.

Нельзя ли как-нибудь этих румын подбодрить? Чтобы они дрались…

Пустовойтенко. Ваше величество, генерал Аршаулов только что оттуда, – рассказывает: румынские офицеры на фронте – все в корсетах, нарумяненные, с дамами… Разумеется, драпают при первом выстреле…

Царь. Крайне неприятно. Я вас больше не задерживаю, генерал.

Пустовойтенко кланяется и уходит.

Алексеев. Румынский фронт был и будет нашим больным местом.

Царь. Я с вами не согласен, Михаил Васильевич. Я верю в румынский фронт. Если мы бросим туда еще два корпуса, мы легко зайдем в тыл, проникнем в Венгрию, и австрийцы, а за ними и немцы, покатятся. Все внимание должно устремить на юг. (Вынимает телеграмму.) В подтверждение – вот что телеграфирует Григорий: «Твердость – стопа божия. Против немцев не наступайте. Держись румынского фронта. Оттуда слава воссияет, господь укрепил оружие. Молюсь горячо» Вас это не убеждает?

Алексеев. Ваше величество, я верю в духовную проницательность Распутина, в пользу его молитв, но он недостаточно осведомлен в военном деле…

Царь. Он молится за нас, это главное, это все. Я вижу, опять мы с вами поспорим… Если господь не укрепит нашего оружия, то вся ваша стратегия бессильна.

Он подходит к окну. За окнами топот ног, унылая солдатская песня, музыка.

Это куда?

Алексеев. Пополнение на Карпаты.

Царь. Очень хорошо… Чудо-богатыри…

Алексеев. Солдат опять приходится отправлять без винтовок.

Царь. Ничего…

Алексеев. Эшелоны одеты по-летнему. Скоро зима, ваше величество…

Царь. Ничего…

Алексеев. Ваше величество, заполняя окопы трупами безоружных солдат, мы не выиграем войны.

Царь. Для чего вы мне все это говорите, Михаил Васильевич? Вы хотите расстроить меня или в чем-то хотите убедить? (Наливает вино, пьет.)

Алексеев. Мои годы и преданность моему государю дают мне высшую награду – говорить правду вашему величеству…

Царь (подозрительно). Какую правду?..

Алексеев. Ваше величество, хозяйство страны в крайнем беспорядке. В Сибири сотни тысяч пудов мяса гниют на станциях, сливочным маслом мажут колеса. Петроград начинает умирать от голода. Транспорт разрушен…

Царь. Знаю, Михаил Васильевич, слышал, скучно. Алексеев. Председатель Совета министров Трепов будет сегодня делать подробный доклад вашему величеству о внутреннем положении страны. Я же скажу только как солдат: если мы погибнем – нас погубит тыл…

Царь. Протопопову даны соответствующие указания.

Алексеев. Я хочу обратить ваше чрезвычайное внимание на состояние тыла. Страна на краю гибели.

Царь. Кто это сказал?.. Я бы не хотел слышать от вас таких заявлений, Михаил Васильевич.

Алексеев. Существующий порядок, которого я верный слуга, расшатан. Энтузиазм к войне – среди дворянства, среди крупных промышленников – колеблется… Война разорительна. Крестьянам война до смерти надоела… Деньги падают…

Царь. Неправда… Мои крестьяне будут воевать до победного конца.

Алексеев. Ваше величество, страна не надежна. Ваша единственная опора в действующей армии. Но в армии также сильное брожение.

Царь (страшно). Брожение… Какое брожение?. Откуда брожение?..

Алексеев. У нас два миллиона дезертиров. Безответственные элементы поднимают голову. Несмотря на принятые меры, солдаты в окопах шепчутся о Распутине.

Царь. Я не желаю вас больше слушать! (Пьет.)

Алексеев. Имя императрицы связывают с именем грязного мужика… Нас отделяет один шаг от кровавой революции…

Царь. От революции…

Пауза.

В таком случае немедленно послать войска… Немедленно… решительно… беспощадно…

Алексеев. Ваше величество, успокойтесь… Я только предупреждаю… Пока еще преждевременно.

Царь. Преждевременно…

Пауза.

Я вас больше не задерживаю. (Сует ему руку.)

Алексеев уходит.

Дерзкий старик. (Звонит.)

Входит дежурный офицер.

Попросите председателя Совета министров, Александра Федоровича Трепова…

Дежурный офицер. Слушаюсь, ваше величество. (Уходит.)

Царь (у окна, за которым, опять слышна песня проходящего эшелона). Невоспитанный, глупый старик.

Входит Т р е п о в. Кланяется.

Царь (подавая ему руку). Александр Федорович, теперь я готов вас выслушать. Я хочу только предостеречь наперед, известно ли вам, что нас отделяет один шаг от кровавой революции?

Трепов (перепуганно). Как, ваше величество, – один шаг?..

Царь. Страна на краю гибели. В Сибири сливочным маслом мажут колеса. Транспорт разрушен. Безответственные элементы поднимают голову. Это – факты.

Трепов. Вы правы, ваше величество, но не в такой еще степени…

Царь. Нужно принять меры. Милитаризировать заводы… Бунтующих рабочих – в окопы… Агитаторов судить по законам военного времени… Я сместил Штюрмера и предложил вам пост главы министерства затем, что уверен в вашей решительности. Я слушаю вас… (Садится в кресло.)

Трепов. Я буду говорить по четырем пунктам. Первое: о невозможности роспуска в январе Государственной думы. Второе: о необходимой отставке управляющего министерством внутренних дел Протопопова. Третье: о полном невмешательстве глубоко почитаемого мною Григория Ефимовича во внутреннюю политику и в особенности в военные дела. И четвертое: об экстренной необходимости дать дальнейший ход делам Сухомлинова, Манасевича-Мануйлова и в особенности Дмитрия Рубинштейна.

Царь делает отрицательные жесты.

Я знаю, ваше величество, вас беспокоят просьбами об их освобождении из тюрьмы. Но об освобождении не может быть и речи.

Царь. Вы привезли ваше личное мнение, Александр Федорович?

Трепов. Я повергаю к стопам вашего величества доклад, изложенный в совершенно объективных красках. Мое мнение – есть ваше мнение, ваше величество. Я исходил из тех немногих слов, которые были брошены вами на моем прошлом докладе.

Царь. Все это крайне огорчительно. В конце концов, конечно, я с вами согласен в общих чертах… Читайте, Александр Федорович… (Скучливо усаживается в кресло, закуривает.)

Трепов вынимает из портфеля доклад.

Трепов. Состояние железнодорожного транспорта за ноябрь месяц…

За окном раздается одной могучей глоткой припев песни проходящего эшелона. В песне звучит что-то настолько тревожное и странное, что царь поворачивает голову к окну. Трепов прерывает чтение и также глядит в окно.

Занавес

Картина вторая

Там же. Дежурный офицер бежит на цыпочках через сцену, отворяет входную дверь, становится во фронт. Входят царица, Вырубова и Протопопов.

Царица. Где государь?

Дежурный офицер. Государь работает с начальником штаба.

Царица. Доложите.

Дежурный офицер. Слушаюсь, ваше величество.

Царица. Александр Федорович Трепов еще не уехал?

Дежурный офицер. Час с четвертью тому назад председатель Совета министров отбыл с курьерским поездом в Петроград.

Царица. Хорошо. (Указывает глазами.)

Офицер уходит.

Я не знаю, дорогая Ани, удобно ли нам будет в наших прежних комнатах. Я предпочла бы ночевать в вагоне. Вырубова. Государь писал, что у нас переклеены новые обои… Если там не будет сыро… (Уходит.)

Царица (садится у стола, где лежат альбомы с фотографиями). Александр Дмитриевич, господь и святая дева укрепят наши силы, наш друг молится за нас… (Протягивает руку, которую Протопопов целует.) Я чувствую, здесь, в ставке, мы встретим сильное сопротивление. Будьте тверды, будьте осторожны. Постарайтесь произвести на государя самое отрадное впечатление. Григорий Ефимович указал мне на вас, я доверила вам судьбу династии.

Протопопов. Ваше величество, блаженство – положить жизнь за помазанницу божию, мою государыню, и за счастливое царствование цесаревича. (Становясь на колени.) Позвольте мне быть новым Иваном Сусаниным.

Царица. Вы – истинный друг. (Целует его в голову.) Я попрошу государя сегодня же дать вам аудиенцию.

Вырубова возвращается. Протопопов встает с колен. Приходите к вечерне, мы вместе помолимся.

Протопопов уходит.

Где мы ночуем, Ани?

Вырубова (подходит к царице). Трепов уехал с приказом немедленно двинуть дело Сухомлинова и Рубинштейна и… с отставкой Александра Дмитриевича Протопопова…

Царица (встает). Мое сердце чувствовало это… Григорий, Григорий, помоги.

Вырубова. Быть может, ты поручишь мне с ним поговорить?

Царица. Нет. Только я одна… У меня хватит силы… Ники, Ники, что он делает со мной… Он губит и себя и беби… Ани, ты помнишь, что мне приказал Григорий?.. Он бросил меня на колени, заставил бить поклоны, потому что я сопротивлялась. Я была в ужасе от одной этой мысли… Но в такие минуты, как сейчас, я думаю, Григорий был прав… Его устами глаголал бог…

Быстро входит царь.

Ники!.

Царь. Солнышко!

Царица стремительно обнимает его.

Царица. Моя душка, мой милый, ангел… Мой страдалец…

Царь. И я рад тебя видеть… Анна Александровна, рад вас видеть…

Вырубова. Мы так истосковались без вас, государь.

Он целует ей руку.

Царица. Поцелуй ее, она заслуживает этой милости.

Царь обнимает Вырубову.

Царь. Весьма охотно.

Вырубова. Простите меня, государь, это слишком много для меня… (Со слезами убежала.)

Царь (в некотором недоумении, уже сбитый с обычного равновесия). Ты… что с Ани?.. Неприятности?..

Царица. Ах, столько было всего… Но я ни о чем не хочу говорить, мой любимый, мой чудный… Я вижу тебя, я хочу касаться тебя, мне ничего, ничего больше не нужно…

Царь. Ну, садись… Как доехала?.. Как тебе нравится наша погода?.. То дождик, то ветер…

Царица. Сейчас солнце, ослепительный день, мой единственный… (Целует его.)

Царь. Рад, ужасно рад… Сана, смотри, сколько я наклеил новых фотографий… (Показывает альбом.) Беби здоров? Девочки здоровы?

Царица. Все здоровы, и все тоскуем…

Царь (на альбом). Это – сибиряки, два полка. А? Правда, чудо-богатыри? Вчера отправлены на Карпаты.

Царица. Они слишком хороши, чтобы их тратить… Душка мой, дорогой, ты знаешь, что говорит Григорий: он очень недоволен, что Брусилов не послушался твоего приказания – остановить наступление в Галиции. Наш друг говорит, что бог и святая дева внушили тебе приказать Брусилову прекратить бесполезное кровопролитие. И Брусилов смеет не слушаться тебя.

Царь. Алексеев и Гурко говорят, что мы должны полностью использовать результаты летнего наступления. Мы взяли свыше миллиона пленных.

Царица. А каковы наши потери?

Царь. Тоже около этого, я думаю.

Царица. Останови это нелепое кровопролитие. Мы должны беречь армию для другого. В стране ненадежно, неблагополучно… Ах, как мне тебя убедить… Царь (сразу холодно). В чем меня убедить? Царица (спохватившись). Ты сам лучше меня все понимаешь. Ты мудр, ты благороден, ты честен… Я – твоя тень, твоя послушная женка… Почему ты до сих пор не отправил Алексеева в Крым, ему нужно продолжительное лечение.

Царь. Но Алексеев совсем здоров. Царица. Работа человека, который так настроен против нашего друга, не может быть благословенной. Царь. Что, разве Григорий так уже против Алексеева?

Царица. Душка, мой ангел… Забудем сейчас о войне. Редкие минуты, когда я с тобой, пусть будут только нашими… Мне так сиротливо без тебя. Я жажду твоих ласк… Ты, мой единственный, все кое… Приласкай твое бедное, старое солнышко…

Царь. Мне тоже по вечерам бывает тоскливо одному. Не хватает твоих ласк. Я опять стал раскладывать пасьянс, но и этого мало. Вечер долог. Думаю приняться играть в домино.

Царица. Мое милое сердце, мой единственный… О чем ты говорил с Треповым?

Царь. Он был смирный и покорный и не кричал на меня на этот раз. Во время его доклада мое лицо, вероятно, было нелюбезно и жестоко… Он так и ерзал на своем стуле. Он со мной во всем согласился, я был очень с ним ядовит…

Царица. Он говорил с тобой о Государственной думе?

Царь. Я решил не распускать Думы, а сделать небольшой перерыв, чтобы депутаты не разъезжались по деревням, где они могут мутить.

Царица. Как ты все мудро решаешь. Но представь, – Григорий просил напомнить тебе, – Думу нужно распустить как можно скорее и как можно дольше ее не собирать, чтобы не давать им возможности делать гадости…

Царь. Я решительно сказал Трепову: если в Думе опять начнут путать и мутить, то чтобы он окончательно закрыл эту Думу…

Царица. Ну, не волнуйся, забудем о скучной политике… Сегодня я видела тебя во сне, – я тебя обнимала так жарко, так горячо…

Царь. Душка моя!

Царица. А наш друг совсем не так уж уверен в Трепове… Право, право. Я просила Григория помолиться за Трепова. Он стал молиться, и представь – произошло чудо… Он не мог согнуть персты для крестного знамения…

Царь. Странно…

Царица. Григорий сказал: «Как хочешь, мама, Трепов ведет себя, как изменник, и лукав, как кошка… Не верь ему, – он сговаривается с Родзянко и с Гучковым…»

Царь. Ну, разве они сговариваются?

Царица. Да, да, он – предатель, я ненавижу лживого Трепова… Но ведь ты сам прозорливец, ты лучше меня все понимаешь… Будь сильным, будь мужчиной… Прогони Трепова… Лиши Родзянко придворного звания… А Гучкова всего лучше было бы поместить на высоком дереве… (Шепотом.) Повесь Гучкова…

Царь. Как же так – взять вдруг и повесить?..

Царица. Я женщина, я люблю тебя… Я могу быть безумной… Я хочу, чтобы ты был тверд. Покажи властную руку… Дай народу почувствовать твой кулак… Вот что нужно русским… Они сами хотят этого… Такова славянская натура… Когда ты ужаснешь жестокостью твой народ, страна успокоится.

Царь. Будь покойна, я не остановлюсь ни перед чем в случае малейшей попытки к возмущению. В этом отношении я – тверд. Но, Сана, мне просто надоело прогонять моих министров…

Царица. Зачем ты подписал отставку Протопопова?

Царь. Как, ты знаешь об этом?.. Гм… Так, знаешь, как-то… По-моему, он слаб… Говорят, что он – сумасшедший…

Царица. С тех пор как Протопопов у власти, страна начала успокаиваться. Транспорт налаживается. Это наши враги говорят, что Протопопов сумасшедший… Он благоговеет перед нашим другом, это – благословенный человек. Дорожи этим человеком. Не напрасно мы столько выстрадали из-за него. Не поддавайся злостным наветам. Это – новый Сусанин. Он приехал сюда, чтобы рассказать об удивительной реформе. Он уничтожит голод в Петрограде, он успокоит страну, он подготовит нашему беби славное царствование…

Царь. Трепов так мне наскучил жалобами на Протопопова, что я сделал вид, что согласился… Можно всегда изменить…

Царица. Не медли ни минуты… Пошли телеграмму… (Подает царю бланк.) Мой милый, счастье мое, будь императором!

Царь. Что телеграфировать?..

Царица. Коротко… «Повелеваю Александру Дмитриевичу Протопопову быть министром внутренних дел»…

Царь пишет.

Все остальное ты передашь ему лично. Ты мог бы сейчас принять Александра Дмитриевича?

Царь. Пожалуй.

Царица (целует его). Я преклоняюсь перед твоей силой, твоим мужеством, обними меня крепче, крепче, твою старенькую женку… Наш друг пишет… Трудно разобрать его почерк… Это письмо тебе – окропленное святой водой… Григорий ужасно тревожится за дело Сухомлинова… Если Сухомлинов предстанет перед судом, то Гучков и другие негодяи воспользуются этим, чтобы забросать меня грязью… (Читает.) «Сухомлинова надо выпустить, а то неладно будет, не надо бояться выпустить узника, узники через страдания выше нас перед богом, молитвой пользу оказывают»…

Царь (вертит письмо). А Трепов говорил, что Сухомлинов работал в пользу Германии…

Царица. Тебя обманывают… Им хотят воспользоваться для других целей… И вот еще записочка от Григория… Он умоляет тебя помочь еще одному узнику… Этот несчастный умирает в тюрьме…

Царь (взглянув на записку). Он опять просит за Дмитрия Рубинштейна?.. Солнышко, но Дмитрий Рубинштейн – темный негодяй… Он играл на понижение рубля… Он в связи с германской контрразведкой…

Царица. У Рубинштейна были некрасивые дела, но и у других они были… Рубинштейн – несчастный человек, он раскаялся, он умирает в тюрьме… Григорий рыдал, как ребенок, когда просил за Рубинштейна… Он сказал: этот еврей отныне ваш преданный раб… (Подает бланк.)

Царь. Разумеется, если Григорий рыдал…

Царица (диктует. Царь пишет). «Повелеваю освободить Сухомлинова и Рубинштейна».

Царь. Ну, душка моя, я хочу тебе показать последнюю фотографию, – прислали из Галиции: поле после атаки, шесть тысяч трупов, замечательно редкая фотография…

Царица. Еще только одно… Мы должны вместе подумать, кем заместить Макарова.

Царь. Как – и Макарова?

Царица. Это – наш самый страшный враг…

Царь. Ничего не понимаю.

Царица. Как на отличного министра юстиции Григорий указывает на Добровольского.

Царь. Сана, милая, но это просто незаурядный мошенник…

Царица. Неправда, неправда, клевета… Он с восторгом отдаст жизнь за один твой милостивый взгляд. О нем мы поговорим вечером, когда я положу твою милую голову себе на грудь. Протопопов и Добровольский успокоят страну и наведут порядок… Верь мне, верь нашему другу.

Входит Вырубова.

Ты была в наших комнатах, Ани?

Царь. Их переклеили.

Вырубова. Прелестно. Бледно-сиреневые обои с букетиками. Горит камин. И множество фотографий.

Царица (целует царя). Спасибо за твои милые заботы… Можно позвать Протопопова?

Вырубова. Александр Дмитриевич умирает от нетерпения броситься к ногам его величества. (Отворяет дверь.)

Входит Протопопов.

Царь (подходя, здороваясь за руку). Рад видеть вас, Александр Дмитриевич. Много слышал о ваших продовольственных планах… Очень интересуюсь… Говорите.

Протопопов. Ваше величество, вопрос разрешается просто: через две недели в Петрограде не будет очередей у лавок. Нужно приказать продавцам предварительно, накануне, развешивать продукты питания в отдельные пакетики…

Царица. Это гениально просто.

Протопопов. Обыватель не будет дожидаться, покуда продавец ему отвесит мясо, хлеб, крупу… Он берет пакетик и уходит… Очереди уничтожаются, население успокаивается…

Цapица. Лучший способ в самом начале подавить революционное брожение…

Протопопов. Затем увеличить подвоз продовольствия в столицу… Нужно дать самую широкую инициативу купечеству… Открыть клапаны, дать полную свободу торговли, чтобы здоровые силы русской частной промышленности пришли на помощь государству… Ваше величество, одним росчерком пера, уничтожая стеснительные законы торговли, вы подводите под трон мощный фундамент. В молодой русской буржуазии – будущее империи.

Отдаленный грохот. Все оборачиваются к окну.

Царь. Пристреливают на полигоне шестидюймовки… Через три-четыре месяца они заговорят.

Новый грохот.

Царица. О нет… Нет… Мы не должны воевать… Мы не имеем права. Мы не можем…

Царь. Покуда мои войска не войдут в Берлин…

Дежурный офицер (вбегает, в волнении). Ваше величество, цеппелин над ставкой…

Занавес

Действие четвертое

Картина первая

Кабинет Юсупова. В нише, на диване, сидят: Феликс с мандолиной и Дмитрий Павлович. Перед ними стоит П у р и ш к е в и ч.

В стороне – поручик С.

Пуришкевич. Еще раз спрашиваю: решаетесь или нет? Ваше высочество, позвольте быть резким.

Дмитрий Павлович. Разрешаю, Владимир Митрофанович.

Пуришкевич. Если мы завтра, – откладывать невозможно, – именно завтра не ликвидируем Распутина, – конец, кошмар, ужас. Я даю два-три месяца сроку, – мы все полетим к чертовой матери.

Феликс (трогая струну). А это далеко – к чертовой матери?

Пуришкевич. Да, ваше сиятельство, – в пасть революции.

Дмитрий Павлович. Ого!

Пуришкевич. Смертельная, неотвратимая опасность грозит монархии, порядку, православию… Мы, дворяне, помещики, цвет страны, будем растоптаны в первую голову. Еще на вершок отпустить вожжи, – и в армии хаос, и остервенелое мужичье разнесет по клочкам всю страну… Забастовки… Анархия!.. Ужас!.. Не дай боже нам положить оружие… Мир с немцами, это значит – через неделю революция, которой еще не видал мир. Нет, нет, нет… Мы должны победить на фронте и здесь, в сердце страны. Но где наше знамя? Кто вождь? Ныне царствующий государь, во имя блага, во имя бога, должен передать венец тому, кто силен и молод, кто поведет за собой нас.

Дмитрий Павлович. Владимир Митрофаныч, предупреждаю вас, я не могу и не должен слышать таких заявлений.

Феликс. Почему, Дими, – мы среди своих.

Поручик С. Моя шпага и моя жизнь у ваших ног, ваше высочество.

Пуришкевич. Ваше высочество, скоро закричу не я, вся Россия загремит кликами: «Да здравствует Дмитрий император».

Феликс заглушает его слова звуками мандолины.

Феликс. Все-таки у вас чертовски громкий голос, Владимир Митрофаныч.

Дмитрий Павлович. Так как же, господа, вернемся к нашему вопросу: что мы будем делать с нашим мужиком?

Пуришкевич. Когда нож у горла, нужно действовать… Распутин – это значит власть немки и германофилки, это – развал армии, это – близкая анархия… Это – козырь в руки красной сволочи. Теперь или никогда – за монархию, за православие. Боже мой, ваше высочество, ведь я же сам слышал, – солдаты смеются: «Царь с Егорием, а царица с Григорием». Это острит простой солдатишка.

Феликс. Надеюсь, вы дали ему по морде.

Пуришкевич. Нет, ваше сиятельство, я не дал по морде этому остряку, – я отошел, сгорел от стыда, потому что это – правда. В армии последний нижний чин знает теперь, что судьбою России и войны распоряжается пьяный мужик, конокрад, хлыст.

Феликс. Да, да. Я уважаю власть с хлыстом, но не уважаю власти, когда она под хлыстом.

Дмитрий Павлович. Браво.

Поручик С. Ваше высочество, не хлыстом, – шомполом должна поработать настоящая власть.

Феликс. А что, это больнее, – шомполом?

Дмитрий Павлович. Разумеется, мягкостью теперь ничего не поделаешь.

Пуришкевич. Ваше высочество, заклинаю вас на коленях, решим вопрос… Ваш голос, ваше решение. Убить Распутина, или – разойдемся, и все полетит к черту. Клянусь вам, ваше высочество, если когда-либо мне придется писать, я тысячу раз подчеркну, что ваши руки не были обагрены кровью, что вы были в стороне от этого грязного дела, вы чисты перед богом и перед нашим народом…

Дмитрий Павлович. Так как же, господа?

Пауза.

Надо решать.

Пуришкевич. Да, да, да…

Феликс. Дмитрий, я тебя уверяю, это совершенно безопасно, ни один черт не догадается. Убьем и спрячем.

Дмитрий Павлович (вставая). Убить…

Занавес

Картина вторая

До поднятия занавеса слышен цыганский хор. Комната у цыган на Черной речке. За столом – мрачный Распутин. В углу дивана – Вырубова, закутанная до бровей в мех. Верхом на стуле – Добровольский. Перед цыганами – Рубинштейн.

Хор. К нам приехал наш родимый, Дмитрий Львович дорогой… Митя, Митя, Митя…

Рубинштейн (в смокинге, красный, подхватывающий). Я выпью до дна… Я выпью за то, чтобы наш дорогой Григорий Ефимович развеселился… Я ничего не пожалею… Дмитрий Рубинштейн вчера выпущен из тюрьмы. Дмитрий Рубинштейн умеет ценить услуги… Давайте все вместе будем любить Григория Ефимовича… Ну, споем, ребятишки…

Хор. Хор наш поет припев любимый, И вина полились рекой. К нам приехал наш родимый, Григорий Ефимыч дорогой… Гриша, Гриша, Гриша…

Из хора выбегает цыганка с бокалом к Григорию Ефимовичу.

Вырубова (злобно). Ступай на место… Цыганка возвращается, хор замолкает.

Добровольский (пьяный, с бокалом, перед Распутиным). Ты наш отец, заступник перед богом и царем… Тебе весело, и нам весело… Тебе скучно, и нам скучно… Господа, мы утомили Григория Ефимовича… Господа, давайте молчать… Будем молиться… Цыгане, пойте что-нибудь божественное…

Рубинштейн. Какую там божественную… Старинную, чавалы… (Распутину.) Что, добрый молодец, не весел, головушку повесил?.. Ради такого дня проси у меня полцарства… (Тихо ему же.) Что случилось, отец, чем ты недоволен?.. Приказывай, все будет…

Распутин. Ас чего мне быть довольным?.. Что ты круг меня как жаба квакаешь… Жулики вы все…

Рубинштейн. Григорий Ефимович, как вам не стыдно, вы мне не доверяете. Сегодня у меня просто не было физической возможности реализовать значительную сумму… Я должен вам передать на дела благотворительности сто пятьдесят тысяч… При мне сейчас тысяч сорок… (Передает деньги.) Вы меня обижаете… Остальные – завтра.

Распутин (прячет деньги). То-то – завтра.

Добровольский (глядит на передачу денег). Красиво дано и красиво взято.

Распутин. Посажу тебя министром – и у тебя эта крупа заведется.

Хор поет старинную песню.

Распутин (идет к цыганам, слушает, раздает им деньги). Нате, милые, дорогие… Растревожили вы меня… (Целует цыганок.) Грустный я сегодня… Слушаю, – ах, слушаю вас, родные, может, в последний раз…

Рубинштейн (во время пения подсевший к Вырубовой). Военная партия, даже с Николаем Николаевичем во главе, это же – абсурд… Они не имеют поддержки в стране… Мы не можем дольше тянуть войну. Через год Россия – банкрот…

Вырубова. Государыня прилагает все силы… Рубинштейн. У государыни светлый ум. Она одна понимает, что нужно стране… Если мы до весны не заключим сепаратного мира, – немцы захватят Украину, и рубль будет стоить три копейки… Хорошенькие дела начнутся тогда у нас!.. Вы разве не понимаете, что это пахнет революцией…

Вырубова. Но военная партия страшно сильна. Протопопов один против нее… Да отец Григорий… Государыня пишет каждый день в ставку, но у государя нет силы прогнать Трепова и отстранить Алексеева… Рубинштейн. Ну, если Трепов нам мешает, Трепова мы уберем… Я возьму Григория Ефимовича в ежовые рукавицы…

Вырубова. Государь с каждым днем становится все нерешительнее. Отставка Макарова уже решена, но он не решается ее подписать… Григорий Ефимович поэтому так и мрачен…

Рубинштейн. У государя больная воля, государь болен. Нам нужно действовать решительно. (Значительно.) Вы меня понимаете?

Вырубова. Вы должны помочь государыне. Рубинштейн. Когда вы увидите государыню, – передайте ей: Дмитрию Рубинштейну нужно захотеть, и он сделает. Еще ни один человек не сосчитал миллионов Дмитрия Рубинштейна…

Хор поет, цыганка пляшет. Добровольский играет на гитаре, притоптывает. Распутин подходит к Рубинштейну.

Распутин. Аннушка, это мой крестник. Хорошай, милай… О чем калякаете?.. Да, Митя, плохо… Не знаю, что с папашкой делать… Ума не приложу… берешь его, он вывертывается, – скользкай… Тысячу раз тебе обещает и соврет… Ну, царь… Честное слово мне дал – Думу разогнать совсем. Я говорю: «Обманешь, перекрестись, папашка». Перекрестился и соврал… А ему тут еще всероссийское дворянство доклад против меня подало… Ах, как я расстроился… Вот Добровольского никак не могу добиться в юстицию посадить, – спиваться, гляди, стал парень…

Рубинштейн. Григорий Ефимович, вы ведете дело кустарно. Вы одной мистикой работаете…

Распутин. А что, плохо разве?

Рубинштейн. Вашу политику надо капитализировать… Я это сделаю… Можете быть уверены – сила за вас… Ходите всегда ва-банк…

Распутин. Анна, вот – умный человек… Погоди, Митька, вознесу я тебя… А как это – ва-банк?

Рубинштейн. Нужно прежде всего… (Наклоняется, шепчет ему на ухо.)

Вырубова. Тише… (Закрывает лицо мехом.)

Распутин (отскакивает). Так ведь я это самое мамашке и говорю! Дайте мне шампанского… Девки, пойте, милые, дорогие… Я сейчас с мамашей буду говорить. (Бежит к телефону.) Если жив буду, Митька, мы с тобой делов наворочаем… (Возвращается от телефона к цыганкам.) Девушки, дорогие, я не скушный сегодня… У меня дух взыграл… Мне Митя одно слово выговорил… Жги плясовую!

Хор поет плясовую.

Милые мои, ни одной сегодня вам спуску не дам… Выходи, тряси плечами… (Кинулся вприсядку. Схватил пляшущую цыганку, жарко поцеловал.) Анна, отвернись, змея… Горячей тебя – баба, вот баба!.. (Залпом выпил стакан, захватил бороду, кинулся к телефону.) Царское Село… Личный телефон государыни… Да, Распутин…

Добровольский в ужасе. Хор замолкает. Рубинштейн на цыпочках идет к цыганам, машет на них руками.

Митька, куда их гонишь… Сейчас самое веселье пойдет… (В трубку, иным голосом.) Мама, это я, здравствуй, милая, дорогая, господь с тобой… Молюсь, молюсь о тебе, все глаза проплакал… Вижу, вижу, – тяжело тебе, уныло… А я с нашим узником освобожденным, с Митрием Рубинштейном, кротко, тихо беседую, – он очень обнадеживает… Жизнь, говорит, и все капиталы положу за маму… Хорошо, хорошо… (Прикрыв трубку рукой – Рубинштейну.) Мамашка тебе кланяется…

Рубинштейн подскакивает, кланяется.

Мама, помнишь, что я тебе осенью у Аннушки говорил, – скиптр, держава-то – помнишь?.. Сорок поклонов велел тебе бить?.. Мама, пора, решись… Пока я жив, – будет тебе удача, ничего не бойся… Чаво?.. Ну, господь с тобой, приляг, отдышись… А я опять буду за тебя молиться… (Вешает трубку.) Маму жалко… Ну, что же вы, девки, приуныли, – иди все ко мне… Настраивай гитары…

Чавалы рвут струны, цыганки окружают Распутина.

Феликс (появляется в дверях). А я тебя по всему Петрограду ищу, Григорий…

Вырубова пронзительно вскрикивает. Распутин выскочил из круга к Феликсу.

Распутин. Феликс!

Феликс. Здравствуй.

Распутин. Зачем пришел?

Феликс. За тобой.

Вырубова. Не пущу.

Распутин. Помолчи, Анна… (Глядит Феликсу в глаза.) С добром пришел, Феликс?.. Доброе у тебя?..

Феликс. Ирина просит тебя привезти. Завтра можешь?..

Распутин. Сама просит?.. Ирина-то, сама попросила?..

Феликс. Много о тебе наслышалась, захотела видеть.

Распутин. Да ты присядь… Выпей винца… Поздоровайся… Здесь все свои…

Феликс кланяется.

Гордай, гордай, ах, ах… Милай, родной, красивай… Тебя бы надо министром сделать…

Феликс. Молод еще, Григорий Ефимович…

Распутин. Так когда же, – завтра к Ирине-то?.. А то, может, не надо…

Феликс. Я за тобой заеду… (Уходит.)

Распутин (вдогонку). Не хочу!.. Не поеду!.. Постой, ты что задумал?.. (Возвращается, садится.) А ведь я поеду к нему…

Цыгане запевают, Распутин смотрит остекленевшими глазами в зал.

Занавес

Картина третья

Посредине – двор юсуповского дворца. В глубине – решетка, за ней – Мойка. Лунный, зимний пейзаж;. Направо – в разрезе – сводчатая комната: только что отделанная Феликсом столовая в полуподвале. Камин. Стол, накрытый к чаю. Винтовая лестница наверх. Наверху, над двором, – стеклянный переход. Налево, наверху, в разрезе – угол кабинета Феликса. В столовой темно. В кабинете освещено, у окна стоят Феликс, Дмитрий Павлович и поручик С. – прислушиваются. Шум мотора.

Дмитрий Павлович. Остановились у большого подъезда.

Феликс. Это Лазаверт и Пуришкевич.

Дмитрий Павлович. Который час, господа?

Поручик С. Пять минут первого.

Феликс (топнув ногой). Ну, что же они!

Поручик С. (подходит к двери, отворяет). Идет Пуришкевич.

Все глядят на дверь, входит Пуришкевич.

Все. А-а-а!..

Феликс. Владимир Митрофанович, начало первого, – где вы пропадали?..

Пуришкевич. Могли бы прождать и дольше, – железные ворота к маленькому подъезду и по сию минуту не открыты…

Феликс. Не может быть! (Быстро вышел.)

Пуришкевич (с нервным хохотком). Ваше высочество, позвольте поздороваться все-таки… Подъезжаем – ворота заперты. Что за черт! Мы, не останавливаясь, проскочили дальше, сделали круг мимо Мариинского театра. Подъезжаем – опять заперто… К счастью, набережная была пуста.

За дверью грохот железа.

Дмитрий Павлович (с испугом). Что это?..

Пуришкевич. Доктор Лазаверт. Тащит гири и цепи… Вчера достал на Александровском рынке… Вериги для Распутина…

Феликс (входит). Ворота я приказал отворить.

Лазаверт (входит в шоферской шубе, тащит гири и цепи). Вот… Уф!.. Здравствуйте…

Все разглядывают цепи.

Дмитрий Павлович.Мы обернем тело цепями и подвесим гири…

Пуришкевич. Это будет нетрудно. Я пристроил петли так, что будет легко опутать…

Феликс. Господа, мы теряем время… Идемте вниз.

Феликс и за ним все идут по переходу направо и по винтовой лестнице – вниз в столовую, где Феликс зажигает электричество.

Поручик С. (который замешкался наверху). А граммофон?.. Его тоже вниз?

Пуришкевич {кричит снизу). Тащите его в тамбур, поручик… Пластинки захватите, которые погромче…

Поручик С. несет граммофон из кабинета и ставит его в тамбуре, некоторое время возится с ним, затем спускается вниз.

Дмитрий Павлович (по пути в столовую). Все это довольно противно, – слишком много чести, чтобы убить одного мужика.

Пуришкевич. Ваше высочество, мы убиваем целую партию…

Феликс (сбежав вниз, у чайного стола). У нас еще минут двадцать… Будем пить чай.

Лазаверт (испуганно). Как… пить чай?..

Пуришкевич. Милейший доктор, на вас лица нет… Нельзя же так нервничать в самом деле.

Все садятся к столу, Феликс у спиртового чайника.

Феликс. Эти пирожные можно есть, это пока без начинки.

Пуришкевич. Где они взяты?

Феликс. У де Гурмэ… Я узнавал, это – его любимые сладости…

Пуришкевич (рассматривая). Розовые и мокка… Изволите видеть – конокрад, хлыст, животное, – и «любимые сладости»…

Лазаверт (ест). Необыкновенно вкусные пирожные, необыкновенно…

Феликс. Дмитрий, тебе налить чаю?..

Дмитрий Павлович. А вдруг он не приедет?..

Феликс. Я час тому назад еще раз звонил, – он ждет.

Пуришкевич. Доктор, вы все-то не ешьте… Половинку откусили и сюда, откусили и сюда… (Кладет пирожные на блюдечки.) Должно иметь вид: у стола сидело оживленное общество, дамы… Услышали автомобиль и убежал и…

Дмитрий Павлович. Нужно измять салфеточки…

Пуришкевич. Совершенно верно, ваше высочество, – поручик, мните…

Поручик С. Слушаюсь. (Мнет и разбрасывает салфеточки.)

Дмитрий Павлович. Подождите… кажется – часы… Половина первого…

Феликс. Господа, нужно ехать…

Пуришкевич. Да, все в порядке… Поезжайте, князь… Доктор, идите к автомобилю.

Все встают.

Феликс. Яд!.. А где же яд?.. Яд где?..

Лазаверт. Здесь… Со мной. (Вынимает.) Да… И перчатки я захватил…

Феликс. Ужасно… Главное и забыли… Скорее, скорее сыпьте его туда…

Лазаверт. Слушаюсь. (Надевает перчатки.) Отойдите, господа, на всякий случай… Если попадет едва заметная крупинка на слизистую оболочку – смерть. (Высыпает яд на тарелку.)

Дмитрий Павлович. Это цианистый калий?

Пуришкевич. Циан. Представьте, кто его достал… Василий Маклаков… Яд-то он дал, но заявил, что вряд ли сам может быть нам полезен как активный деятель. «Если у вас выйдет что-нибудь не гладко – готов охотно помочь юридическим советом»… Вот кадет!.. Вчера уехал в Москву. Просил, если убьем, – послать телеграмму: «Когда приезжаете»…

Лазаверт начиняет ядом пирожные.

Феликс. И я получил от него… (Показывает.) Резиновая гиря образца французской полицейской палки.

Лазаверт. Я начиняю только розовые…

Феликс. Да, да, с ядом будут только розовые пирожные, а мокка – без яду… Может быть, мне придется есть…

Дмитрий Павлович. Ради бога, будь осторожен, Феликс…

Феликс. Я здесь отложил для себя…

Лазаверт (громко). Готово…

Дмитрий Павлович. Идемте…

Пуришкевич. Доктор, живей, живей надевайте шубу…

Лазаверт бросает перчатки в огонь камина, затем поднимается наверх, берет шубу и уходит через тамбур.

Феликс (берет с камина склянку). Вот раствор цианистого кали… для вина…

Пуришкевич. Это мы вольем без вас…

Из камина вылетает клуб дыма.

Доктор с ума сошел!.. Бросил в камин перчатки… Поручик, откройте форточку, невозможный дым…

Поручик С. открывает форточку.

Феликс. Ах, как это неприятно! Это может все погубить…

Пуришкевич. Не волнуйтесь, князь, голубчик… Поезжайте, господь вам поможет… (Берет его за руки.) Чего бы это ни стоило – привозите гада. (Крестит его.) Ну, с богом.

Дмитрий Павлович. Феликс, не забудьте: три раза гудок, когда подъедете.

Феликс. Ни пуху ни пера. (Уходит.)

За ним выходят Дмитрий Павлович и Пуришкевич.

Пуришкевич (в дверях). Поручик, оставьте форточку открытой, пусть проветрится.

Поручик С. гасит свет. Пауза. Столовая остается в темноте. По двору проезжает автомобиль. Затем освещается наверху кабинет.

Феликса. Там Пуришкевич и Дмитрий Павлович.

Пуришкевич. Ваше высочество, при вас револьвер?

Дмитрий Павлович. Да.

Пуришкевич. У меня «соваж» – прекрасная игрушка! без осечки…

Дмитрий Павлович. Пора!

Пуришкевич. Да, пора.

С этими словами они идут через тамбур и спускаются в столовую, где офицер зажигает свет.

Поручик С. Форточку я закрыл, – дымом больше не пахнет.

Пуришкевич (подходит к столику у окна, берет темную рюмку и наливает в нее яд из склянки). Яд вольем в темную рюмочку. А эта – для князя.

Дмитрий Павлович. Мне страшно, как бы Феликс не перепутал впопыхах и сам не выпил вина из этой рюмки. Или – съест розовый пирожок.

Пуришкевич. Это невозможно, ваше высочество, – князь необычайно хладнокровен – редкое самообладание.

Поручик С. поднимается в тамбур и возится с граммофоном.

Дмитрий Павлович. Итак, план действия?..

Пуришкевич. Феликс вводит Распутина через эту дверь. Говорит, что у Ирины гости и придется немного подождать, – предлагает ему вина и чаю… В это же время доктор Лазаверт проходит через главный подъезд и соединяется с нами. Мы становимся там, в тамбуре, чтобы броситься на помощь князю, если что-либо выйдет неладное… Я думаю – смерть Распутина наступит минут через пятнадцать после того, как он войдет в эту комнату. Мы раздеваем тело, берем всю одежду Распутина, даем ее поручику, – он как раз одного роста с Распутиным, – он надевает шубу Распутина, шапку и боты, прикрывается воротником и выходит вместе с вами, ваше высочество, – Лазаверт опять за шофера, – через малый подъезд… Вы садитесь в автомобиль… Сыщики или постовой городовой примут поручика за Распутина… Вы едете на Варшавский вокзал и у меня в поезде в печи сжигаете всю одежду… Затем вы грузите автомобиль на платформу моего поезда и на извозчиках едете на Невский во дворец великого князя Сергея Александровича. Там вы берете ваш автомобиль и едете сюда, где мы с Феликсом в ваше отсутствие упакуем тело Распутина в простыню, привяжем цепи и гири… Затем мы везем тело и бросаем в Малую Невку…

Играет граммофон «Янки Дудль».

Отлично, поручик… Подходит.

Дмитрий Павлович. Да, это стройно обдумано, хорошо…

Пуришкевич. Утопив тело, мы разъезжаемся по домам, я – на вокзал. Завтра в десять, как ни в чем не бывало, я показываю мой поезд санитарной комиссии Государственной думы…

Слышен шум подъехавшего автомобиля.

Дмитрий Павлович. Автомобиль!

Пуришкевич. Не может быть так скоро.

Тригудка. Они.

Пуришкевич и Дмитрий Павлович поспешно поднимаются в тамбур.

Дмитрий Павлович. Останемся здесь.

Пуришкевич.Поручик, дуй во всю «Янки Дудль».

Голос Распутина. Куда, милай?

Голос Феликса. Сюда, Григорий Ефимович.

Наверху, в тамбуре, стоят, прислушиваясь, Дмитрий Павлович, Пуришкевич и поручик С. Играет граммофон. Через минуту к стоящим присоединяется Лазаверт, который прошел через кабинет Феликса. В столовую входят Распутин и Феликс.

Феликс. Никого… Убежали…

Распутин. А кто убежал-то, кто, милай?

Феликс. Ирина и дамы. Пили чай, видите… Услышали, что мы приехали, – испугались…

Распутин. А я разве страшный?.. Я дамочек люблю, меня дамочки не боятся… Ирина твоя наверху, значит? Куда убежала-то?.. Туда?.. {Идет к двери, ведущей на винтовую лестницу.)

Феликс. К ней нельзя, туда нельзя!..

Распутин. Почему туда мне нельзя?

Феликс. Там незнакомые…

Распутин. Я и незнакомых люблю…

Феликс. Две старые дамы…

Распутин. Ну, это другое дело. (Возвращается к столу.)

Феликс. Григорий Ефимович, садитесь… Чай… Я налью…

Распутин. Так я не прозяб, с чего же я чай-то буду пить?

Феликс. Вот пирожные, – пожалуйста… Вот эти – розовые, – кажется, ваши любимые.

Распутин. А я у тебя есть не стану. (Смеется.) А-ха-ха, испугался… Чего у тебя губы-то трясутся?.. С морозу, что ли?.. Ты сам выпей…

Феликс. Выпью, выпью. (Наливает.) Ну, вот… Ирина с дамами сидела здесь, пили, ели… Позвольте, я положу. (Кладет ему на тарелку.) Эти дамы хотели раньше уехать, немного задержались… (Разламывает пирожное и ест.) В самом деле – почему вы у меня не хотите есть, отказываетесь от моего гостеприимства! Даже обидно.

Распутин. Съел, кабы знал…

Феликс. Что бы вы знали?

Распутин. Кабы знал, – какое она, Ирина-то, надкусила, – вот это бы съел.

Феликс (подавая). Вот это…

Распутин. Нет, это дело темное…

Феликс. Я не понимаю… Вы просто хотите меня обидеть.

Распутин. За что ты меня ненавидишь, Феликс?.. За что, а? милай?

Феликс (овладев собой). Давайте по правде, Григорий Ефимович, начистоту.

Распутин. Давай, давай, правду я люблю, я сам – правда…

Феликс. За что я могу вас любить? Разумеется, я вас не люблю, Григорий Ефимович.

Распутин. Правильно, Феликс. Во, самая точка – режь правду.

Феликс. Но вами очень, очень интересуется моя жена.

Распутин. Ну, что ты?..

Феликс. Я человек честолюбивый, хочу занять высокое положение в правительстве… Будем друзьями, Григорий Ефимович…

Распутин. Смышленый юноша, далеко пойдешь.

Феликс. Кушайте, Григорий Ефимович…

Распутин. Что ты ко мне с этой пищей лезешь?.. Что я – голодный?.. Я только что поужинал… Наелся… Ну, зови, зови Ирину-то. А то внезапно огорчусь, расстроюсь… Уйду, ей-богу.

Феликс. Хорошо, позову. (Поднимается наверх, в тамбур.)

Распутин в это время оглядывает, обнюхивает стол.

Пуришкевич (Феликсу шепотом.) Ну, что он? Феликс. Ничего не выходит. Дмитрий Павлович. Почему? Феликс. Это животное не пьет и не ест… Пуришкевич. А как его настроение?

Феликс (растягивая). Неважно. По-моему, он настороже, догадывается.

Дмитрий Павлович. Идите, идите, Феликс, иначе он сюда за вами прилезет…

Феликс. Попробую еще. (Спускается вниз к Распутину.) Дамы уже прощаются. Через две-три минуты Ирина сойдет вниз. Очень просила вас подождать. (Идет к столику у окна, раскупоривает вино.) А вы любите женщин, Григорий Ефимович?

Распутин. А кто их не любит-то, мертвые не любят. Женское, это – благодать божья. Это – не грех… Это – самое сладкое, сырое.

Феликс. Ха, сырое, да. (Ставит перед Распутиным две рюмки и бутылку, наливает вино, себе берет прозрачную рюмку.)

Распутин. Ты, Феликс, почему у доктора Бадмаева не бываешь?

Феликс. У Бадмаева, зачем? Я здоров. Распутин. Полезный человек Бадмаев. У него травки есть. Ух, травки.

Феликс. Какие травки? (Чокается с рюмкой Распутина и пьет маленькими глотками, внимательно следя за рюмкой Распутина.)

Распутин. Любовные травки… Это не грех, смотри, любить никогда не грешно… Ласковые травки у Бадмаева. Нальет он тебе в рюмочку, махонькую такую рюмочку, этой травки, настоечки. (Берет темную рюмку.) Выпьешь, и захочется тебе бабу ласкать… Ну, сравнить ни с чем нельзя.

Феликс (чокается). За здоровье Бадмаева. Распутин. Можно. (Пьет.)

Феликс, вытянув шею, смотрит, как он пьет.

Сходи, сходи к Бадмаеву, нужный человек.

Феликс пододвигает ему блюдо с пирожными. Распутин берет и закусывает.

Бывает, – скучно тебе, тоска, ни на что бы не глядел… Другая травка есть у Бадмаева против этого… (Икнул. Налил мадеры, выпил, съел пирожное.) На что я здоров, а прибегаю, прибегаю. (Оборвал, икнул.)

Феликс. Действует?

Распутин. Действует, действует… (Оборвал, пристально глядит на Феликса.) Ты что на меня вылупился?

Феликс. Ты государыню тоже этой травкой поишь?

Распутин. Ты что?.. Да как ты смеешь про маму так говорить… Уйду я… Ну тебя к черту… (Поднялся.)

Феликс (оскорбленно, надменно). Что?!

Распутин берет с камина шапку.

Распутин. То-то – «что». Молод на маму лапу поднимать, дерзок…

Феликс. Ну, бросьте, я пошутил… Не уходите, Григорий Ефимович, нет, это просто невозможно… Ирина сейчас, сейчас придет.

Распутин. Врешь, ее и дома нет…

Феликс. Сядьте, сядьте, сядьте, дорогой, ну, простите. (Сажает его на диванчик, перед которым лежит шкура белого медведя.) Она сейчас… Хорошо?.. (Поспешно поднимается по лестнице.)

Пуришкевич. Что у вас там происходит?

Феликс (отчаянным голосом). Яд не действует.

Дмитрий Павлович. Как не действует?

Феликс. У него только непрерывная отрыжка и слюнотечение… А съел он штук шесть пирожков и выпил две рюмки яду.

Дмитрий Павлович. Это дьявол какой-то!..

Лазаверт. А-а-а-а… (Схватился за горло, пошатнулся, шатаясь, пошел по переходу в кабинет, где и повалился на диван.)

Феликс. Он обо всем догадывается… Я не могу глядеть в его глаза…

Пуришкевич. Яд никуда не годится?

Феликс. Я попробовал на кошке, – сдохла…

Поручик С. Тут чертовщина какая-то…

Дмитрий Павлович. Господа, отпустим его, пускай убирается… Как-нибудь при других условиях сплавим его.

Пуришкевич. Живым Распутин отсюда не может и не должен выйти.

Дмитрий Павлович. Но как же быть?

Пуришкевич. Ваше высочество, прикажите, я спущусь и уложу его из моего «соважа».

Дмитрий Павлович. Да, но шум, выстрелы, кровь… Хлопотливо.

Феликс. Он явится домой и сейчас же будет телефонировать в Царское.

Поручик С. Яд может подействовать, когда он вернется, а там – вскрытие, и мы погибли…

Дмитрий Павлович. Тогда, господа, бросим жребий, – кому…

Феликс. Нет, разрешите уже это сделать мне. (Сбегает вниз, где на диване сидит Распутин, часто икая. Выдвигает ящичек стола, берет револьвер.)

Распутин. Что же Ирина-то? Врешь ты все, врешь, мальчишка… Я слышал, как ты наверху бубнил… Бу-бу-бу… Ты меня чем опоил, ах ты сукин…

Феликс быстро к нему подходит, держа револьвер за спиной. Распутин поднимается, протягивает руку.

Не смей!.. (Секунду держит его в оцепенении взглядом.)

Феликс. Сволочь! (Стреляет.) Распутин дико вскрикивает, валится навзничь на белую шкуру.

Закрывает правой рукой глаза.

Пуришкевич, Дмитрий Павлович, поручик С. молча, горохом, скатываются с лестницы. Подбегают к телу, перед которым стоит Феликс, держа револьвер.

Пуришкевич. Готов. Слава богу. (Крестится.)

Дмитрий Павлович. Убит. Хороший выстрел.

Поручик С. Наповал. В грудь…

Пуришкевич. Скорей, скорей, поручик, раздевайте его.

Поручик стаскивает с Распутина поддевку, сапоги, берет шапку.

Ваше высочество, не теряя минуты, поезжайте на вокзал. Сжечь шубу, шапку, боты, все, все…

Дмитрий Павлович. Да, да… Едем, едем…

Пуришкевич. Лазаверт, а где Лазаверт?.. Доктор!.. (Бежит наверх в кабинет.)

Поручик, Дмитрий Павлович и Феликс уходят в дверь столовой.

Пуришкевич (наверху в кабинете расталкивает Лазаверта на диване). Доктор, стыдитесь, какое малодушие!.. Вставайте!.. Ну!..

Лазаверт. Мне стало дурно… Извините, моя комплекция…

Пуришкевич. Немедленно гоните на вокзал…

Лазаверт. Слушаюсь… (Уходит.)

Пуришкевич один наверху, в кабинете. Закуривает сигару. Прислушивается к последующей сцене внизу, в столовой, на цыпочках с револьвером идет к винтовой лестнице.

Феликс (в то же время возвращается в столовую через столовую дверь, подходит к Распутину, садится перед ним на корточки, щупает пульс, слушает сердце). Да, убит…

Распутин открывает глаза. Приподнимает голову и с нечеловеческой ненавистью глядит на Феликса.

Феликс (откидывает голову, открывает рот, в ужасе расширяет глаза). А!

Распутин. Феликс…Феликс…Феликс…Феликс… (Приподнимается и хватает Феликса за горло.)

Феликс издает дикий, раздирающий крик… Тогда Распутин бросает его и бежит к двери.

Распутин. Феликс, Феликс, все скажу маме… (Гасит свет и исчезает за дверью столовой.)

Пуришкевич (сбегает с лестницы в столовую, в темноту). Что? Что? Что?

Феликс (в темноте). Пуришкевич, стреляйте, стреляйте, он жив!

На дворе появляется бегущий Распутин. Два выстрела. Позади него появляется Пуришкевич. Схватывает зубами себя за левую руку и стреляет. Распутин падает, Пуришкевич бьет его сапогом в голову.

Пуришкевич. Собака!.. Врешь!.. Сдохнешь!..

Занавес

Действие пятое

Картина первая

Комната в Царскосельском дворце. Вырубова без чувств в кресле. Протопопов, одетый в шитый мундир, перед ней со стаканом воды.

Протопопов. Ради, ради бога, Анна Александровна, вот вода… успокойтесь… Побольше мужества… Это – испытание, посланное богом… Не поддавайтесь искушению… Григорий Ефимович с вами незримо. Душа его скорбит, видя ваше отчаяние… Анна Александровна, выпейте немного воды, я умоляю. (Отхлебывает из стакана и вспрыскивает Вырубову.)

Вырубова (очнувшись). Подождите, что вы делаете? (Приподнялась, глядит на Протопопова.) Замучен!.. (Закричала, заткнула себе рот платком, судорожно сдерживаясь, рыдает.)

Протопопов. Тише, тише, тише, нельзя так… (Зажимает уши руками.) Я сам могу закричать…

Вырубова. Его святое тело – отравлено, прострелено, избито…

Протопопов. Он – на небе, на небе, на небе.

Вырубова. Я хочу его здесь…

Протопопов. Невозможно.

Вырубова. Его глаза архангела, его благоухающий рот, его могучие руки… мертво… холодно… растерзано!..

Протопопов. Я вам говорю, что он свят… Он с нами, он здесь… (Вдруг указывает на свет, падающий из окна.) А… что это?., вы видите?.. Вы ничего не видите?.. Кто это?..

Вырубова (трясется как в лихорадке). Свет… Луч…

Протопопов. Мелькнула светлая тень…

Вырубова. Где, где, светлая тень?

Протопопов. Ах, если бы здесь была государыня, боже, боже…

Два ливрейных лакея появляются, отворяют дверь, становятся с боков. Вырубова быстро вытирает глаза, делает улыбку. Протопопов хватает портфель, замирает, весь готовый устремиться к двери.

Входит царица.

Царица (быстро, внимательно оглядывает выражение лиц у присутствующих). Здравствуйте, Александр Дмитриевич. (Кивком головы приказывает лакеям удалиться.) Какие новости вы мне привезли сегодня? Да, в эти дни не может быть хороших новостей.

Вырубова. Сана, не волнуйтесь, заклинаю вас всеми святыми…

Царица. Мне нужно успокоиться? Почему? (Садится.) Александр Дмитриевич, вы нашли его?

Протопопов. Да, нашли, ваше величество.

Царица (после мнгновения колебания). Наш друг жив?..

Протопопов. Нет, ваше величество, замучен и зверски убит…

Царица (встает, выпрямляясь, глаза ее высыхают). Я плохо поняла… Что совершено над нашим святым другом?..

Протопопов. Беспримерное злодеяние…

Царица. Где найдены останки нашего святого друга?

Протопопов. В полынье под мостом на Малой Невке. Осмотр на месте обнаружил, что Григорий Ефимович был еще жив, когда его бросали в полынью. Оттуда же извлечены его шуба, шапка и один бот…

Царица. Хорошо, бог накажет русских за это… Что сделано с убийцами?

Протопопов. Я взял на себя смелость применить репрессии по отношению одного из членов императорской фамилии, – Дмитрию Павловичу запрещен выезд из Петрограда. Князь Юсупов подвергнут домашнему аресту.

Царица. Так. Я была уверена, что Дмитрий и Юсупов готовили что-то ужасное… Хорошо… Злодеи понесут высшую кару… Еще что?

Протопопов. Полиция и следственные власти производят обыск и допросы во дворце князя Юсупова. Остается только неясным один из сообщников убийства и затем труп застреленной собаки, найденный во дворце перед решеткой… Завтра я буду иметь счастье…

Царица. Труп собаки?.. (Протягивает руку к Вырубовой, которая вынимает английскую соль и дает царице нюхать.)

Вырубова. Мое солнышко… моя любимая… моя страдалица… (Гладит и целует ей руки.)

Царица. Хорошо, это уже прошло. Александр Дмитриевич, я разрешаю вам говорить неофициально. Положите ваш портфель и сядьте. Мы осиротели… Мы здесь сироты, потерявшие пастыря… Мы наденем траур… Горе заставило меня потерять самообладание, но я знаю, – именно теперь на меня ложится вся тяжесть царского венца… Этот венец хотят забросать грязью и обрызгать кровью… (Выпрямляясь.) Но я буду жестока, я буду беспощадна, я буду бороться до конца. Святая душа Григория поможет мне.

Протопопов поднимается, глаза его блуждают, он как бы в самозабвении проводит рукой по волосам.

Вырубова (в ответ на изумленный взгляд царицы). Сана, он видел нашего друга. Царица. Когда? Вырубова. За секунду перед вашим приходом.

Царица. Молчи, что ты говоришь? где видел?

Вырубова. Григорий вошел в луче солнца в окно… Сана, он и сейчас видит его…

Царица. Тише, не спугни… Я чувствую присутствие света…

Протопопов (слегка завывающим, истерическим голосом). Приблизься, приблизься, прекрасный дух… Не смотри на меня так невыносимо… Облеченный в солнце… Кто ты?.. (Вскрикивает.) Отец… друг… Григорий… Чего ты хочешь?.. Кого ты ищешь здесь?., меня… зачем… пощади… мне больно… зачем ты рвешь мое сердце… О, как сладок твой поцелуй.

Вырубова. Григорий целует, целует… (Поднимает руки и несколько раз кружится.)

Протопопов. Что ты делаешь со мной?.. Я мал, я убог, ты хочешь войти в меня… Ты входишь в меня! О Григорий, о свет небесный! (Также поднимает руки и кружится вокруг себя.) Во имя духа, во имя духа, во имя духа… (Издает вопль.)

Царица поднимается и дико смотрит на него. Протопопов начинает говорить голосом Распутина.

Ну, я здесь. Ну, я с тобой, мама. Здравствуй.

Царица. Здравствуй, здравствуй, Григорий.

Протопопов. И жив вечно… Свет вокруг меня… Ангелы… Я в Протопопова вошел… Это я, ты не бойся, мама… Протопопов хороший человек… преданный человек… держись за него, мама… Протопопов тебя спасет и Алешу спасет… Протопопов твое царство спасет… Мама, милая, дорогая, пребываю, благословляю, приказываю, мама, мама, что ты медлишь… Опомнись, бери власть… Бери державу… Единая венценосная, мать сына твоего… Александра Великая… Первая… единая… регентша… Регентша… регентша… регентша… (Начал кружиться.) Во веки веков… аминь. (Упал.)

Царица (в исступлении). Григорий, Григорий… я слышу тебя!

Занавес

Картина вторая

Там же, конец февраля. Протопопов ходит взволнованный, останавливается перед лакеем.

Протопопов. Ты сам из народа? Лакей. Так точно, ваше превосходительство.

Протопопов. Обожаешь свою государыню?

Лакей. Так точно, ваше превосходительство.

Протопопов. Ты что же, всем доволен, братец?

Лакей. Так точно, ваше превосходительство.

Протопопов. Ну а не хотел бы, например, чтобы у нас была республика?

Лакей. Так точно, ваше превосходительство.

Протопопов. Ты из народа, – скажи, ну, объясни, чего они хотят?

Лакей краснеет и выкатывает глаза.

Протопопов. Я тебя спрашиваю, если будет довольно хлеба, то и все будут довольны?.. Ведь так?

Лакей. Так точно, ваше превосходительство.

Царица (входит). Здравствуйте, Александр Дмитриевич, что нового в Петрограде? Ани заболела корью.

Протопопов. Ваше величество, боже, боже, горе слезное, и роскошь сделалась бесценной, и кимвалы без защиты.

Царица. Аминь. Беспорядки, я надеюсь, кончаются?

Протопопов. Ваше величество, я говорил с народом, я разговаривал даже с извозчиками инкогнито, – все обожают свою государыню, но хотят хлеба и сухарей. Беспорядочные толпы рабочих, дезертиров и обывателей продолжают скопляться на улицах.

Царица. Необходимо ввести карточную систему, и они успокоятся. Теперь карточки в каждой стране, и все довольны. У нас же ничего не умеют устроить.

Протопопов. Ваше величество, проект карточной системы у меня в портфеле. До его введения мы будем выпекать хлеб в военных пекарнях. Господь поможет нам. У нас достаточно войск. Боже, боже, храни венценосцев… Сегодня толпой убит полицейский пристав на Знаменской площади.

Царица. Он будет в раю.

Протопопов. Толпа убила еще несколько человек… Вся беда от зевающей публики, раненых солдат и курсисток, которые подстрекают рабочих.

Царица. Можно удивляться: у них нет каких-то сухарей, и они делают беспорядки. Это – исключительно хулиганское движение. Мальчишки и девчонки бегают по городу и кричат, что у них нет хлеба, исключительно для того, чтобы создать возбуждение. А рабочие бегают и кричат только потому, что не желают работать.

Протопопов. Исключительное хулиганское движение.

Царица. Я уверена, что если бы погода была очень холодная, например – мороз градусов девятнадцать или двадцать, они бы все сидели дома.

Протопопов. Хороший мороз моментально бы прекратил революцию.

Царица (изумленно, насторожилась). Революцию?

Протопопов. Простите, у меня жар, ваше величество, у меня бред… Я взволнован…

Царица (показывает телеграмму). Александр Дмитриевич, вот телеграмма государя з ответ на мои отчаянные телеграммы… «Мысленно постоянно с тобою. Дивная погода. Масса новых снимков».

Протопопов. Боже, боже, храни его.

Царица. Государь, как ребенок, не понимает, что в эти дни нельзя заниматься фотографией. Мои глаза болят от слез, ко я решилась…

Протопопов. В священном заговоре императрицы примут участие все верные слуги, все, кто носит бога в сердце.

Царица. Сегодня же вы пошлете курьера в Швейцарию передать ответ графу Чернику – мое согласие… Мир…

Протопопов. Слушаюсь, ваше величество.

Царица. Я вызвала генерала Хабалова. Сейчас при вас я прикажу ему оцепить войсками Государственную думу и арестовать всех. Завет отца Григория будет исполнен.

Протопопов (падает па колени, протягивает руки). Приветствую правительницу России… Грядет царствие Алексея Второго…

Xабалов (быстро входит, красный, возбужденный). Ваше величество!

Царица. Генерал!

Xабалов. Чрезвычайно тревожные известия, ваше величество. Я прискакал, простите Христа ради… Сейчас близ Царского мой автомобиль был обстрелян.

Царица (звонит). Я слушаю вас.

Xабалов. Резервные полки отказываются стрелять в народ.

Царица. Они не хотят стрелять? Как же они смеют не хотеть?

Xабалов. Войска совершенно деморализованы… Командный состав арестован или разбежались… Солдаты смешиваются с толпой. Ваше величество, необходимо хотя бы один кавалерийский кадровый полк… Одного удара по Невскому будет достаточно, чтобы разогнать весь сброд.

Лакей входит.

Царица. Стакан воды.

Лакей уходит.

Xабалов. Иначе я ни за что не отвечаю.

Протопопов. Ваше превосходительство, все-таки странно – тридцать тысяч войск не могут справиться с какими-то хулиганами.

Xабалов. Попробуйте, ваше превосходительство, командовать сами петроградским гарнизоном… Казармы полны агитаторов. Повсюду разбрасываются преступные листки…

Царица. Возьмите взводный полк… Гвардейский экипаж…

Xабалов. А вдруг, ваше величество, среди них революционеры, и вы останетесь без охраны. С минуты на минуту беспорядки могут перекинуться в Царское.

Протопопов. Невозможно.

Xабалов. Нельзя ли получить кадровые войска хотя бы из Пскова?

Царица. Я телеграфирую в ставку – выслать отряд и командование поручить преданному нам генералу Иванову.

Xабалов. Слушаюсь. (Садится, пишет телеграмму.)

Протопопов. Глазное пустить слух, что у нас много сухарей, запасы сухарей. Население обожает царствующую семью и хочет хлеба.

Xабалов. Подпишите, ваше величество.

Царица подписывает телеграмму.

Я печатаю воззвание к населению в самых решительных и успокоительных тонах: сухарей сколько угодно, подвоз муки обеспечен, население должно в порядке разойтись по домам, крикуны расстреливаются на месте…

Лакей входят с подносом.

Протопопов. Наша опора – господь и молитвы святого друга, который там предстательствует.

За окном пение, крики, выстрелы. Лакей роняет поднос. Царица вскрикивает. Все кидаются к окну.

Царица. Что это? С флагами?

Хабалов. Я говорил – перекинулось… Это – конец…

Протопопов. Вы не смеете впадать в панику, ваше превосходительство.

Царица. Какие-то оборванцы… Возмутительно… Мои матросы не допустят…

Пение за окнами.

Они должны стрелять…

Протопопов. Стрелять… стрелять… (Держась за голову, раскачивается.)

Царица. Почему матросы не стреляют?..

Протопопов на цыпочках незаметно уходит из комнаты.

Царица. Вот мои матросы… Они бегут… Что они делают?..

Хабалов на цыпочках незаметно выходит из комнаты.

Они давали присягу… Они покидают меня? (Оборачивается, видит, что осталась одна, спиной к окну, вцепилась в подоконник, глаза с ужасом расширены.) Они ушли!..

Занавес

Картина третья

Там же. Вырубова сидит на койке в жару. Царица у окна. Рассвет.

Вырубова. Где государь? Сана, где государь? Пошли за ним аэроплан. Прошу тебя, котик.

Царица. Ани, ляг, тебе вредно волноваться. Я хотела послать аэроплан, но все летчики исчезли.

Вырубова. Где государь?

Царица. Государь во Пскове, – не имея за собой армии, пойман, как мышь в западню… Я буду стоять до конца. Венец дан мне богом, и один бог вправе отнять его. Если государя принудят дать конституцию, – то это еще не значит, что мы навсегда отречемся от своих прав. Бог любит своего помазанника и восстановит его в своем праве… И мы не обязаны исполнять того, что вырвано недостойным образом… О, только пусть он не дает им уступок… Никаких уступок негодяям и бунтовщикам…

Вырубова. Нас все бросили. Я боюсь. Мне страшно, Сана…

Царица. Две роты сводного полка верны мне… Они охраняют дворец и не впустят чернь… О боже, боже мой… Только бы продержаться еще несколько дней… Ани, я послала ему телеграмму во Псков и с минуты на минуту жду ответа… Я телеграфировала: никаких уступок… Пусть он будет на этот раз тверд… Войска на фронте узнают, что их императора задержали в каком-то Пскове какие-то железнодорожники и оборванцы… Войска возмутятся, разнесут, разнесут проклятый Петроград… Какая низость!.. Какая подлость!.. Задерживать своего государя… О, они потерпят жестокую кару там, в Петрограде…

Вырубова. Мне страшно… Ты слышишь… Уходят… Это войска уходят.

Царица. Ани, сегодня вершина несчастий, но бог поможет нам. Мне говорили сегодня, Дума и Советы уже грызутся не на живот, а на смерть… Временное правительство и Советы – две змеи, они грызут друг другу головы. Они уже в панике… Еще несколько дней, и эта Дума, эти депутаты, эти социалисты приползут сюда на коленях пресмыкаться, будут умолять меня взять власть…

Лакей входит с подносом, на котором телеграмма.

Вырубова. От государя? Царица (берет телеграмму). Иди…

Лакей уходит.

Непонимаю. Это – не от государя… Это – моя телеграмма ему… Псков… Тут что-то написано карандашом… «Местонахождение адресата неизвестно»… Почтовый чиновник называет императора всероссийского «адресат»!

Звонок телефона.

Вырубова. Сана, Сана, я говорю, его уже нет во Пскове.

Царица. Нет, я уверена, государь сейчас снова во главе войск.

Звонок. Царица берет трубку.

Я не могу… Это так страшно… Нет, нет… (Опять в трубку.) Павел, да, это я с тобой говорю… Я не понимаю тебя… Я не понимаю тебя…

Вырубова (берет трубку). Сана, это известия со станции Дно… Государь отрекся от престола за себя и за наследника.

Царица. Это ложь… он лжет!.. Тогда пусть войска присягают мне… (Бежит к окну и отворяет его.)

Слышна песня уходящих войск.

Проклятые… И они уходят… Последние…

Вырубова. Сводный полк?..

Царица. Все… Мы брошены…

Вырубова. Я не хочу… Я не хочу умирать… Сана, мне страшно… Ты слышишь… сюда идут…

Царица. Но я не отреклась от престола. Они увидят меня, и они испугаются.

За окном крики, песня. Входят четверо рабочих с винтовками и становятся у дверей, сурово, как бы не замечая царицы.

Кто вы такие? Как вы осмелились войти?.. Пошли прочь…

Рабочий. Вы арестованы, гражданка.

Занавес

Чудеса в решете

Комедия в четырех действиях

Действующие лица

Любовь Александровна Кольцова, девушка из провинции.

Алеша (Алексей Иванович), вузовец.

Иван Кузьмич Шапшнев, управдом, бывший лавочник

Адольф Рафаилович Рудик, блестяще одет. Делец.

Семен Визжалов, он же граф Табуретккн, вор.

Марго, девушка легкого поведения, сожительница Визжалова.

Михаил Михайлович Бирюков, председатель жил-товарищества.

Валентин Аполлонович Хинин, актер-эстрадник.

Евдокия Кондратьевна Журжина, домашняя портниха, средних лет.

Федор Павлович Июдин, зловредный старичок.

Теппер, крупье.[45]

Григорий Захарович, содержатель кавказского кабачка.

Газетчик.

Левкин.

Человек в тюбетейке.

Ухов, сибиряк.

Лоханкин, клубный жучок, или марафон.

Соня Огурцова, проститутка.

Посетители игорного клуба: нищий на костылях, толстомордый бандит, сердитая женщина, шкеты, торговцы и другие.

Первое действие – на дворе дома на Петербургской стороне.

Второе действие – в игорном клубе.

Третье действие – в кавказском кабачке.

Четвертое действие – на набережной у ворот дома на Петербургской стороне. Между первым и четвертым действиями проходит несколько часов.

Действие первое

Двор на Петербургской стороне. Направо и налево – двери черных ходов. У двери направо надпись: «Управдом». Сбоку, в глубине, покатая крыша сарая. На ней лежит Л е в к и н, голый. В глубине – набережная, река, баржа с булыжником. Алеша возит тачкой камни с баржи на берег. Налево, у черного хода, на табуретке сидит Ж у р ж и н а, шьет. По двору гуляет И ю д и н с собакой. В окне, за горшками с цветами, виден управдом Ш а п ш н е в. Слышен гул воздушного винта. Июдин, Журжина, Шапшнев – в окошке, Марго – в окошке, Алеша – на набережной – поднимают головы и глядят на небо.

Хинин (торопливо высунулся из окна). Что случилось? В чем дело? (Взглянул на небо.) Дирижабль… Эка штука. (Скрылся в окне.)

Шапшнев. Резиновый. (Скрылся в окне.)

Журжина. Летят люди выше птицы небесной, летают выше облаков. Как это они летают? Отчего, Федор Павлович?

Июдин. Водород. Накачают в баллон, посадят комсомольцев и летают. Ничего хитрого.

Шапшнев (в окне). Один обыватель заинтересовался – полетать. Его подняли. Он оттуда турманом – как загудит!.. Вот тебе и полетел…

Июдин. Потише орите, у моей собаки желудок действует. (Разглядывает в лупу что-то на земле.)

Шапшнев. Константин!

Журжина. Дворник ушедши, Иван Кузьмич.

Шапшнев. Куда?

Журжина. С какой-то дамочкой на Елагин остров.

Шапшнев. Это ему у Рудика полтора рубля дали, – дрова носил. Нет чтобы не пропить. (Потянул носом.) Это откуда вонища?

Журжина. В шестнадцатом номере требуху варят, – ведь праздник, Иван Кузьмич.

Шапшнев. Какую требуху? Телячью? (Не получив ответа, скрылся.)

Июдин (Журжиной). Я так это и знал.

Журжина. Знаете, Федор Павлович, я сегодня сон видела, такой приличный, интересный…

Июдин. У Мономаха опять пузырчатые глисты.

Журжина. Скушали они что-нибудь неподходящее.

Июдин. Пыль, несущаяся по неметеным и отвратительным улицам, содержит в себе пузырчатые глисты. Они попали в желудок моей собаки благодаря Откомхозу.

Шапшнев (опять в окне). Это что такое насчет Откомхоза?

Июдин. От имени моей собаки благодарю Отдел коммунального хозяйства за санитарное состояние нашей набережной.

Шапшнев. Вот как. (Скрылся.)

Журжина. Федор Павлович, извините меня, расскажу вам про этот сон мой. Увидела я аккурат наш двор и все такое грязное, облупленное – обыкновенное. И будто я вот так же сижу, шью панталоны проститутке Марго. (Кивает на окошко.) Вон ей. И будто несут по двору шелковое платье, – вот так – на обеих руках, – белое подвенечное, с кружевами. И я еще думаю: как так? Неужели в нашем доме невеста? Кто она? И сама я плачу, сама рыдаю. И хочу спросить: кто невеста, кто она? И тут невеста выходит с черного хода и берет это шелковое платье. Знаете, кто она? Люба.

Июдин. Какая Люба?

Журжина. Ну, Люба Кольцова, из третьего номера, Любовь Александровна. Ее беднее на нашем дворе нет. Она из Рязани, рассказывают, пешком пришла. Ну, просто пришла в Ленинград за счастьем. И она, безусловно, голодная, безработная.

Июдин. Так что же, по-вашему?

Журжина. Нет, Федор Павлович, эта девушка должна скончаться в непродолжительном времени. Белое платье – саван.

Июдин. Ну…

Журжина. Саван. (Вытирая глаза.) Такая прелестная, приличная…

Марго (высунувшись из окна, вытряхивает юбку). Про кого это?

Шапшнев (из окна). Эй, там, – в шестнадцатом номере, трясете!

Марго. А что, – нельзя?

Шапшнев. Постановлением правления трясти ковры, дорожки, шерстяные вещи дозволяется только от шести до восьми утра.

Марго. Так это же юбчонка.

Шапшнев. Все разно, и юбку трясти воспрещается.

Марго. Извините. (Скрылась.)

Бирюков (появляется на дворе с большим листом, прикрепляет его к двери управдома). Хочешь не хочешь, а прочтешь…

Июдин. Председатель опять какую-нибудь гадость приклеит.

Журжина (мотает головой). Тише, тише.

Июдин. Мономах, назад!

Бирюков (насмешливо). Мономах.

Июдин. По конституции не запрещается называть собак монархическими именами. Вот и – Мономах.

Бирюков (зовет). Товарищ Шапшнев!

Шапшнев (в окне). Здесь, Михаил Михалыч.

Бирюков. Хорошо бы клейстеру.

Шапшнев. Сейчас я с клейстером.

Бирюков. Пролетел первый советский дирижабль, первый пробный полет. А у нас хоть бы что, – сидят, сны толкуют. Да про глисты. Да, уж у нас дом – болото!

Июдин. Не агитация – факты нужны.

Бирюков. И будут.

Шапшнев (вышел во двор, подает клейстер). Вы его слюнями разболтайте, засох.

Бирюков. Опять от вас запах тяжелый, товарищ Шапшнев.

Шапшнев. Зуб лечил. Полрюмки на дупло – моментально проходит.

Бирюков (приклеив лист). Почитайте. Для всех сознательных и для всех бессознательных. (Отходит и читает список недоимщиков.)

Шапшнев (читает объявление). «Сегодня розыгрыш государственного выигрышного займа. Можно приобрести билет с перестраховкой за рубль шестьдесят копеек. Каждый должен испытать счастье. Все – на площадь Лассаля».

Бирюков. Кольцова, Любовь Александровна, из третьего номера, задолжала за четыре месяца с пенями шестьдесят семь рублей семьдесят восемь копеек, – надо бы пристращать.

Шапшнев. Стращал, Михаил Михалыч.

Бирюков. Деньги, деньги нужны. (Зовет.) Товарищ Левкин.

Левкин (садится па крыше). Есть.

Бирюков. Будет тебе спать-то.

Левкин. Ну и фиолетовые лучи на этой крыше! Как кипятком дерет. Третья шкура слезает. Бирюков. Едем на взморье.

Левкин (соскакивает с крыши и бежит мимо Журжиной на набережную). Сейчас, за веслами сбегаю.

Бирюков (Шапшневу). Постращай. А то ведь никто не платит. Ну и жители! (Уходит за Левкиным.)

Шапшнев. Шапшнев стращай, Шапшнев клейстер вари, и все с Шапшнева спрашивают, и всё Шапшнев не угодил, от Шапшнева дух тяжелый. (Стучит в окно Любы.) Гражданочка!

Журжина (по поводу Левкина). И бежит по двору голый мужчина, как это понять, извините, Федор Павлович. В прошлое воскресенье пошла я на Крестовский, на плешь, на самый песок. Раскинулась я с ревматизмом. И что же, Федор Павлович, выходят из воды две мущины, совершенно голые, ну, совершенно. Ну, такие могучие, представьте себе, выходят, и я тут одна на песке. Вы понимаете, Федор Павлович, я зажмурилась, ну, совершенно как в обмороке. Как это понять?

На соседнем дворе играет шарманка.

Шапшнев. Нет там никого. Когда это она уйти успела?

Июдин (читает объявление). Выиграешь черта с два.

Из дома выходит Семен Визжалов, направляется к объявлению.

Семен. Граф Табуреткин вышел на двор из своего роскошного особняка и, заметив столпление народа, воскликнул: граждане, чем интересуетесь? Здравствуйте, Иван Кузьмич!

Шапшнев. Здравствуй, сволочь!

Семен. Разрешите полюбопытствовать… (Читает объявление.)

Июдин (оглянув Семена). Да, тут нужно отойти подальше.

Шапшнев. Ты что же, сукин сын, опять в четвертом номере замок ломал?

Семен. Когда?

Шапшнев. Вчера ночью.

Семен. Кто, я? Граф Табуреткин? И тут граф, выйдя из последнего терпения, как развернется… Это не я ломал. В своем районе я никогда себе этого не дозволяю.

Шапшнев. А вот я сейчас схожу за милиционером.

Семен. У графа было восемнадцать приводов, но ни одного вещественного доказательства. Прощайте, Иван Кузьмич.

Шапшнев. Прощай, сволочь.

Из дома выходит Хинин, взволнованно.

Хинин. Что такое? Что за объявление? Опять повышение квартплаты? Заранее говорю – не плачу… Судитесь…

Семен. Будет вам трепаться-то, Валентин Аполлонович.

Хинин. А, граф Табуреткин. Здравствуй, Семен. Ну, как? Воруешь?

Шапшнев. Когда же это его профессия.

Семен. Жизнь графа была покрыта неопределенным мраком… Вот, например… (Выхватывает колоду карт.) Колода карт. Никакой мистификации, – удостоверьтесь. Одно голое счастье. (Присаживается, раскладывает три карты.) Вот червонная дама. Удостоверьтесь. Гривенник ставка. Угадаете между трех карт червонную даму, – ваше.

Шапшнев. Ну, знаешь, за это…

Хинин. Брось. В трынку не играю.

Семен. Ставка – гривенник серебром. Ваши два шанса, мой – один.

Шапшнев. Знаешь, за это тебя не погладят. (Присаживается, играет.) Вот эта.

Семен. Угадали. Ваше.

Хинин. А ну-ка я. (Бросает гривенник.) Эта.

Семен. Угадали. Ваше.

Шапшнев. Иду на двугривенный…

На набережной появляется Люба, Алеша с тачкой спускается с баржи.

Люба. Алеша!

Алеша. Ну, что? Вышло место?

Люба. Ничего не вышло. И разговаривать не хотят.

Алеша (перевернул тачку, подошел к Любе). Так как же теперь? (Поправляет очки.)

Люба. Ничего не знаю. Камни выгружать?

Алеша. Бросьте. Надорветесь.

Люба. А почему вы не надорветесь?

Алеша. Мне что… Только есть очень хочется, – в три или четыре раза против нормального… С утра и до ночи думаю о чайной колбасе.

Люба. Больше ни о чем не думаете?

Алеша (взглянув на нее). Вы про что?

Люба (зловеще). Скоро узнаете – про что. Пожалеете…

Алеша. Надо спокойно относиться ко временным затруднениям… Я думаю: почему бы зам не сдать половину комнаты спокойной жиличке?..

Люба. Может быть, вы еще о чем-нибудь думали?

Алеша (посмотрел на нее). Вы про что?

Люба (рассердилась). Да ни про что я…

Алеша. Я уже предпринял некоторые шаги, но кого ни спросишь, все разъехались на дачу. Будто это какая-то европейская буржуазия, – на дачу…

Люба. Бывает же такое счастье у человека, – в кармане – бац – два или три червонца… Это значит: море, песок, ветер… (Кричит.) Не дача, а – песок и море, и у меня – белое платье. А вы как думали?.. И чтобы мне говорили слова… А не про чайную колбасу.

Алеша. Какие слова?

Люба. А вот такие, – каких нет в ваших книжках.

Алеша (подумал). Вы про что?

Люба. Вот вы, должно быть, многого добьетесь в жизни, – сразу видно…

Алеша. Я тоже так думаю… (Поправляет очки.)

Люба. Из одного города приехали, с одной улицы… Вы-то, что же, – много умней меня, много лучше?

Алеша. Вы, Люба, горячее… Зато у меня больше выдержки…

Люба. У вас все складно выходит… У меня ни черта не выходит. Никогда не выйдет… (Отходит.)

Алеша. Люба… возьмите у меня денег…

Люба. Испугались? А? (Внимательно глядит ему в глаза.)

Алеша. Вы про что?

Люба. Не испугались? Эх, вы…

Алеша. Цыганский пот прошибет с вами разговаривать. Загадки, вопросы. Возьмите три рубля…

Люба. У вас не возьму.

Алеша. Почему? Я же как товарищу.

Люба. Не хочу.

Алеша. Сложно. (Опустив голову, рассуждает.) Очевидно, психология женщины много запутаннее, чем психология мужчины… В то время, когда мы сосредоточиваем всю энергию на достижение одной…

Люба ушла. Он поднял голову.

Ушла… да… Я редкий осел… (Взял тачку, покатил на баржу.)

Шапшнев (бросив карту, пошел навстречу Любе). Погодите-ка, гражданка.

Люба остановилась, нахмурилась.

Я к вам с большой неприятностью.

Люба. Ну?

Шапшнев. Что же вы, – будете наконец платить за квартиру? Это безобразие надо кончить.

Люба (встряхнула головой). Сейчас – нет.

Шапшнев. Граждане, вы слышали.

Подходят Июдин, Хинин, Семен и Журжина.

Июдин. Позвольте, позвольте, в чем дело. Насчет квартплаты?

Шапшнев. Нагло отказывается. А виноват всегда Шапшнев, – почему не стращает.

Семен (спокойно). За это гражданочку мало в клочки разорвать.

Июдин (Любе). А на какие средства, я спрашиваю, мы будем ремонтировать крышу, которая течет?

Журжина. В шестнадцатом номере, – это у них привычка, – откроют кран в ванной и сами уйдут на весь день. И вся вода через потолок на мою кровать, и воды по щиколотку.

Шапшнев. Погоди, мы не про то.

Хинин. Граждане… Я, как представитель искусства, как артист, как трудящийся, выражаю самый решительный протест. Заматывание квартплаты надо кончить раз и навсегда. Нужно дать отпор.

Семен. Будет трепаться-то, Валентин Аполлонович…

Хинин. Гражданин Визжалов, прошу не перебивать… В моей квартире начали ремонт, развалили обе печки, и ремонт прерван на неопределенное время. (Указывал на Любу.) Из-за подобных безответственных личностей у нас не хватает денег на ремонт… Товарищи, задачи революционного строительства – бороться за каждую копейку квартплаты.

Шапшнев (широко улыбается). Правильно.

Семен. Этот вбил гвоздь.

Июдин (Любе). Нынче не девятнадцатый год. Каждое ведро помоев, которое вы изволите вылизать в мусорную яму, обходится жилтовариществу в одну девятую копеечки.

Люба. Но я же говорю, что у меня нет денег.

Семен. Совершенно случайно, гражданочка, мне известно, что у вас в кошелечке водится выигрышный билет номинальной стоимостью в десять рублей золотом.

Шапшнев. Вот как – выигрышный билет?

Хинин. Ага! Выигрышный билет.

Люба. Выигрышный билет мне дала мама, когда я уезжала из Рязани. Дала на счастье.

Все засмеялись.

Июдин. Вот так счастье!

Шапшнев. Удружила мамаша!

Хинин. Так и платите им за ремонт моей печки.

Люба (протягивает билет Хинину). Возьмите.

Журжина. Смотрите, – матерний подарок.

Хинин. Передайте управдому.

Семен (заглянув в кошелек Любы). Зловещая пустота.

Люба (Шапшневу). Значит, я заплатила десять рублей в счет долга.

Шапшнев. Как так? Он этого не стоит. Да и вообще, граждане домовые жильцы, принимать ли?

Хинин. Вопрос крайне серьезный.

Июдин. Решим на летучем собрании.

Семен. На голосование. Кто воздержался?..

Шапшнев. Не вертись ты около нас, котище проклятый.

Журжина. Я воздерживаюсь. (Отходит и садится снова около крыльца.)

Шапшнев. Ведь, может быть, этот билет в тираж вышел.

Июдин. Не брать, нет.

Хинин. В таком случае – черт с ним.

Шапшнев. И номер какой-то подозрительный: серия «А», пять нулей, единица.

Семен (заглядывая в билет). Пять нулей, единица… Вот так матерный подарок.

Хинин (заглядывая в билет). Пять нулей, единица… Ерунда!

Июдин. Давно в тираже. (Отходит.)

Шапшнев. Возьмите билет, гражданочка. Завтра подаем на вас в народный суд.

Люба. Но в чем же я провинилась? Я не виновата, что у меня нет денег. Подождите немного… Мне обещали найти жиличку. Если вы меня выселите, – что же остается? В Неву, что ли, кинуться?..

Шапшнев. Нас это не касается.

Люба (изумленно). Вас это не касается? Но если так, то я, конечно, пойду и кинусь… и записку оставлю, что вы виноваты…

Шапшнев. Не запугаете.

Хинин. Не на таких наскочили…

Семен. Эта кинется, очень просто… (Отходит, садится на дрова.)

Люба (растерянно). Придет осень… Я поступлю на службу… Я поступлю на драматические курсы. Я заплачу. (Обрадовалась.) Я напишу в Рязань… Мне пришлют.

Журжина (Июдину). И берет она подвенечное платье, и я уже понимаю, что это – саван.

С черного хода появляется Р у д и к. Люба порывисто идет к нему.

Люба. Гражданин Рудик…

Рудик. Адольф Рафаилович… К вашим услугам.

Люба. Купите у меня билет… это необходимо…

Рудик (рассматривая билет). Серия «А». Пять нулей, единица. (Засмеялся, протянул билет обратно.) Я не играю. Мерси, барышня…

Люба. В таком случае… дайте мне денег… взаймы…

Рудик. Ого! (Шарит в кармане.) Копеек сорок…

Люба (струсив). Нет… шестьдесят семь рублей… Все равно – меньше…

Рудик. Вот как, – шестьдесят семь рублей или меньше… Но, знаете, денежки я держу в банке. Вы поняли меня? Сегодня праздник, и, к сожалению, принужден вам отказать. (Отходит.)

Люба. Хорошо… Благодарю вас… (Опустив голову, медленно идет к себе.)

Шапшнев. Адольф Рафаилович, насчет фановой трубы заявленьице надо подписать…

Рудик. Ах, эта вечная канцелярщина. (Идет к двери управдома.)

Хинин (повышенно). Адольф Рафаилович, на два слова…

Рудик. Нуте…

Хинин. Есть контрабандные носки, дивное мыло, заграничная помада и кое-что другое…

Рудик (оглядываясь). Знаете, – контрабанда…

Хинин. Вчера из Парижа… Сбегать?

Рудик. Ну, если французский товар…

Рудик и Шапшнев уходят в контору. Хинин убегает к себе. Июдин ушел на набережную, Семен сидит на дровах. Журжина шьет. Люба уходит к себе.

Журжина (вслед Любе). Сердце болит за эту девушку.

Семен (на дровах, задумчиво). А что такое честный человек? Нет ответа. Где они, эти честные-то? Мучительный вопрос. И кругом одна жестокая скука.

Алеша (проходит в глубине и кричит кожу-то). Левка, Мишка… Ты куда? Купаться?.. Подожди, я с вами…

Журжина. Ну, прямо не могу… (Идет к Любиному окну.)

Семен. Это из мыслей графа Табуреткина.

Журжина. В таком состоянии она, – долго ли до беды… (Заглядывает в Любино окно.)

Люба с силой его распахивает.

Люба. Вы зачем подсматриваете?.. Что вам еще от меня нужно?

Журжина. Виновата. (Семенит обратно.)

На дворе появляется м а л ь ч и к-г а з е т ч и к.

Газетчик. Красная вечерняя. Рождение волосатого младенца о двух головах на Выборгской стороне. Кулидж собирается проглотить Францию.[46] Гибель Исаакиевского собора. Полный подробный список сегодняшних выигрышей государственной лотереи.

Семен. Дай газету.

Газетчик (подает ему газету и уходит в дом). Красная вечерняя. Тайна женского туловища…

Журжина. Девушке, молоденькой в особенности, трудно, невозможно пробиться в жизни. Затопчут люди.

Люба (выходит из дому). Нет, не затопчут… (Уходит на набережную и скрывается за углом.)

Журжина. Куда это она пошла? (Поднялась.) Ай… Ай… Да, Семен же, догони ее… ай… топиться побежала…

Семен. Чепуха. (Махнул рукой, развертывает газету.)

Марго (выбегает во двор). Кто топиться побежал?

Журжина. Кольцова… Держите ее…

Марго. Евдокия Кондратьевна, как страшно!..

Голос Любы. Алеша… Алеша!..

Марго. Жива еще… зовет…

Голос Любы. Алеша…

Люба появляется на набережной.

Алеша…

Журжина. Они купаться ушедши… Вот только что ка лодке уплыли…

Люба. Ушел купаться… Но ведь он слышал, что здесь происходило? (Глядит в сторону реки.) Хорошо. Тогда – пусть купается.

Журжина (толкает Марго). Помоги ты ей, Марго, ты опытная. Вот горе-то… Пальцы ломает…

Марго (Любе). Гражданка… извините меня… я не такая ужасно образованная, но все-таки…

Журжина. Вы ее послушайте. Она сквозь огонь и воду прошла.

Люба. В лицо им швырну деньги… Научите, где мне достать?

Марго. Это можно даже очень просто разными способами.

Журжина. Она научит.

Марго. Торговать телом вы, безусловно, не станете. Этого и не потребуется в данном случае, – сумма небольшая.

Люба. Огромная! Шестьдесят семь рублей!

Марго. Одну мою подругу, Соню Огурцову, конечно, собрались также выселять с милиционером. Туда-сюда, а платить ей тридцать червонцев за две роскошные комнаты.

Журжина (всплеснула руками). Батюшки, ну, как же она?

Марго. И вдруг ее надоумили: достань, говорят, сколько ты можешь, – ну, рублей пять. Одним словом, тебе терять нечего, попытай счастья…

Люба. Счастье?.. Я хочу, хочу попытать счастья… Научите меня, – где?

Марго. Обыкновенно, – в игорном клубе.

Люба. Я пойду туда. Ваша подруга выиграла?

Марго. Кроме того, – заказала себе роскошное манто.

Люба. Сейчас туда можно пойти?

Марго. Круглые сутки отперто. Конечно – солидный игрок приезжает в клуб после трех часов ночи. Сейчас там элемент не денежный, больше со столов полтинники тырят, чем играют, но попытать можно…

Люба. Пойдемте со мной, Марго.

Марго. Евдокия Кондратьевна, у меня дома требуха варится, так вы присмотрите. А ключ Семену отдайте.

Журжина. Покойненько, покойненько идите обе, я присмотрю… Дай вам господи.

Из дома выходит Хинин со свертком.

Люба (Марго). У меня только выигрышный билет. Как быть?

Марго. Ничего, там возьмут. У меня есть знакомый жучок, Лоханкин, он поможет…

Семен (вдогонку Марго). Ты куда это – туфли шмарыгать?

Марго. Это уж наше дело.

Люба и Марго уходят. Журжина их провожает.

Хинин (газетчику, который вышел из дому). Вечернюю!

Газетчик. Полный подробный список выигрышей государственной лотереи. Сегодняшний выигрыш в двадцать пять тысяч…

Из конторы выходят Шапшнев и Рудик.

Рудик. Эй! газетчик.

Шапшнев. Какой такой выигрыш?

Газетчик. Выигрыш в двадцать пять тысяч рублей, ваше междометие.

Шапшнев. А ну, дай-ка сюда газетку.

Газетчик уходит, крича на набережной. Рудик, Хинин, Шапшнев и Семен на дровах – с развернутыми газетами.

Пауза.

Семен. Изобретены питательные лепешки из человеческих отбросов.

Рудик (вздыхает). Эх-хе-хе…

Шапшнев. А интересно, какой это номер выиграл? (Не спеша надевает пенсне.)

Рудик. Ясно – какое-нибудь учреждение.

Хинин. Шаляпин признал эс-эс-эс-эр.

Семен. Да, все-таки загнула эта женщина на Охте – с двумя головами младенец в бараньей шерсти. Врачи надеются определить пол.

Рудик. Пустая газета.

Шапшнев (читая). Сегодняшний выигрыш в двадцать пять тысяч…

Xинин. А ведь кто-то сегодня купит газету за пятачок, развернет – его номер…

Шапшнев (дико вскрикивает). А!.. (Глядит, точно проглотил рыбью кость.) Серия-то у нее какая?..

Хинин. У кого?

Шапшнев. Серия «А», спрашиваю?..

Рудик. Слушайте, слушайте… Да быть этого не может! (Ищет в газете.)

Шапшнев (кидается к окну Любы). Гражданка Кольцова… Любовь Александровна… (Стучит.)

Рудик. Ну, да… серия «А»… пять нулей, единица…

Шапшнев (в окно Любы). Я согласен… дайте билет… Вот деньги.

Хинин. Как? Выиграл этот самый билет?

Семен внимательно прислушивается, смотрит в газете. Вскакивает, идет к окну Любы.

Шапшнев (страшным голосом). Куда она опять ушла?

Хинин. Позвольте, но ведь она его мне предложила.

Рудик. То есть как это вам?.. Вы мне голову не вертите… Я купил билет, – все свидетели.

Хинин. Идите к черту. При свидетелях мне первому предложила.

Шапшнев. Нет, уж вы, граждане, оставьте колбаситься. Билет предложен мне как управдому.

Семен пробирается незаметно к набережной.

Рудик. Мне это смешно даже слушать. Вы отказались, и она предложила мне…

Секунда паузы. Все обернулись в сторону Семена. Он спрашивает у снова появившейся Журжиной.

Семен. Да в какой клуб?

Журжина. Не знаю, не знаю.

Семен. Труперда! (Поспешно уходит.)

Рудик. Я вас рассужу… Как пить дать – билет мой.

Шапшнев (щелкнув зубами). Мой билет.

Хинин. А я говорю – мой билет.

Шапшнев. А вот я за милицией сейчас пойду.

Хинин. Нет, не пойдешь… Чувырла!

Шапшнев. И на тебя, сукин сын, донесу, контрабандист!.. Это что у тебя в бумаге?

Хинин. Не твое дело.

Шапшнев. Не мое?..

Хинин. Не твое.

Рудик. Слушайте, мы только теряем время…

Хинин (Шапшневу). А я вот догоню сейчас Кольцову, да и скажу, что ее билет выиграл. Вот вам всем – фига!..

Шапшнев (засучивается). Ну-ка, еще покажи.

Хинин. На, понюхай.

Шапшнев (сгреб его за волосы). Милиционер!..

Хинин. Пусти, подлец!

Рудик. Ну, перестаньте. Так мы никогда не договоримся. (Разнимает их.) Слушайте, я придумал выход…

Шапшнев. Придумал?

Хинин. Какой выход?

Рудик. Мы будем стараться захватить у Кольцовой этот билет. Кому из нас троих удастся забрать билет, тот берет себе пятнадцать тысяч. Остальные получают по пять тысяч. Ну, что?

Шапшнев. Придумал.

Хинин. Хорошо. Согласен.

Шапшнев. Ладно… Только вот что… Друг от друга не отбиваться… (Журжиной.) Ты не видала, – Кольцова в какую сторону пошла?

Журжина. Видала. Вон туда.

Шапшнев. Куда именно?

Журжина. Пошла в клуб. В карты играть. Выиграю, говорит, и в рожу им эти деньги швырну… И Семен туда же за ними пошел.

Все трое окаменели, слегка присели. Вскрикнули и побежали по набережной.

Шапшнев Погодите меня, погодите, товарищи…

Занавес

Действие второе

Угол комнаты в игорном клубе. Налево – ниша и два столика. Направо – арка, за ней буфет. Голые, запачканные стены. Зеленый стол. За ним – крупье Т е п п е р. Вокруг стола: человек в тюбетейке, в рваном фрейме, мрачный и больной; Соня Огурцов а, в розовом платье; Иван У х о в, сибиряк, лохматый, черный лицом, с провалившимися глазами; толстомордый бандит в кожаной куртке; толстая сердитая женщина; нищий на костылях; жучок Лоханкин; шкеты, торговцы, девицы, о б о р в а н ц ы. За аркою в буфете играет оркестр – две гармонии и пианино.

Пауза. Играющие смотрят на человека в тюбетейке. Он открывает карту.

Теппер. Банк выиграл. (Собирает лопаткой деньги.) Вы куда, куда деньги-то тащите? – выиграл банк, слушайте как следует.

Лоханкин. Извиняюсь. Я не ставил, извиняюсь… Я на минуточку только деньги на стол положил, чтобы высморкаться…

Соня. Он врет, гражданин крупье, он ставил.

Теппер (зовет). Старшина.

Лоханкин. Чуть что – старшина. Человеку высморкаться не дают.

Теппер. В банке тридцать рублей. Прошу делать игру. (Ставят. Он считает ставки.) Шесть, десять, восемнадцать, двадцать шесть… Два рубля свободны… Кто ставит два рубля? (Бандиту.) Куда рукой полез? Убери руку… Полтинник свободный. Кто желает поставить полтинник? (Соке.) Перестаньте колоть вашего соседа…

Соня. Извиняюсь, я его не колю. Он сам мне деньги сует.

Человек в тюбетейке (скребет под столом ноги. Глухо). Замучила ты меня. Отвяжись от меня.

Лоханкин (Соне). Ты зачем сказала, что я ставил?

Соня. Гражданин крупье, запретите Лоханкину меня шантажировать.

Лоханкин. Задрыга!

Теппер. Ставок больше нет.

Человек в тюбетейке медленно мечет, трет карты о сукно. Входят Люба и Марго. Лоханкин подскакивает к ним.

Лоханкин. Обратите внимание на дамочку рядом с банкометом. Это аферистка. Ей ничего не стоит человека зарезать. Как она у него деньги сосет, так просто ужас.

Ухов. Карту.

Лоханкин (Любе.) Вы здесь в первый раз? А я вчера восемнадцать тысяч проиграл, прямо обидно.

Марго. Слушай, Лоханкин, мы играть пришли…

Ухов. Шесть.

Человек в тюбетейке. Семь.

Теппер. Банк выиграл. (Бандиту.) Опять вы куда ручищу-то тянете, вы не ставили. Гражданин на костылях, вам рубль. Дамочка, не хватайте деньги… Спокойно, спокойно.

Лоханкин (Любе). С этим, в тюбетейке, боже сохрани, не ходите. Он вас заведет куда-нибудь на пустырь и задушит. У него все тело в лишаях. Страшно нервный. Смотрите, Сонька-то его как обрабатывает, пиявка…

Соня (человеку в тюбетейке). Да не сую деньги в чулок, я проиграла. Дай, ну, дай, ну, дай трешницу…

Человек в тюбетейке. Не дам больше. Отвяжись от меня.

Теппер. Снимаете банк?

Человек в тюбетейке. Нет.

Лоханкин. Зарывается, глядите, зарывается. Это она его сосет. (Подбегает к человеку в тюбетейке.)

Теппер. В банке пятьдесят семь рублей. Делайте игру.

Человек в тюбетейке (яростно чешет ноги, – Лоханкину). Замучили. Отстаньте от меня, гражданин.

Теппер (считает ставки). Пятнадцать, двадцать семь. Лоханкин, отвяжитесь от банкомета. Пятьдесят три. (Бандиту.) Опять ручищами полезли. (Замахивается лопаткой.) Четыре рубля не покрыты. Вы там, в очках, заснули? Старшина!..

Лоханкин (возвращаясь к Любе). Этот банк обязательно сорвут.

Теппер. Кто желает поставить четыре рубля?

Лоханкин. Ставьте. Берите меня в часть.

Марго. В самый раз поставить. Только у нас – билет, а не деньги.

Лоханкин. Наплевать. (Берет билет.) Я имею из него полтинник. Гражданин крупье, мы покрываем. Принимаете?

Теппер (берет билет). Пять нулей, единица. Серия «А». (Человеку в тюбетейке.) Принимаете за четыре рубля?

Человек в тюбетейке. Принимаю.

Теппер (бросает билет на стол). Банк покрыт.

Человек в тюбетейке мечет.

Марго (Любе). Значит, выиграете, и у вас будет восемь рублей, и опять их поставите, – у вас будет шестнадцать, и опять поставите, – у вас будет…

Ухов. Карту.

Лоханкин (Любе). Жир. Плохо наше дело.

Люба. Почему? Мы проиграли?

Лоханкин (указывая на человека в тюбетейке). Говорят, будто это московский шулер, – вот в чем беда…

Человек в тюбетейке. Восемь. (Волнение за столом.)

Марго. Вот черт, и нет билета.

Лоханкин. А что я говорил?

Ухов (вскакивает, взлохмаченный, швыряет карты). Неправильная игра. Здесь с накладной играют. (Общий шум.)

Соня (визжит). Деньги растаскивают.

Соня, бандит и еще несколько человек кидаются к деньгам.

Теппер (колотит их по головам лопаткой). Правильная, правильная, правильная игра… Старшина!

Человек в тюбетейке, захватив деньги, встает, идет в буфет. В арке его задерживает Соня.

Люба (Лоханкину). Я не понимаю, – мы проиграли?

Лоханкин. Что вы дуру-то валяете, – не понимаю… (Скрывается.)

Люба. Марго, Марго, где же мой билет?

Марго. У этого московского… Вот, черт возьми, неудача…

Люба. Что же нам теперь делать? Я хочу еще раз попытать счастье. Я попрошу, чтобы он на минутку вернул мне билет. Хорошо? Я только выиграю и отдам. Хорошо? Можно?

Марго. Кто его знает. Эти московские такие требовательные… От денег откажешься. Каждому своя жизнь дорога.

Люба. Ах, дорога жизнь. Моя жизнь сейчас четыре рубля стоит. (Делает движение по направлению человека в тюбетейке.)

Марго ее удерживает.

Марго. Сонька Ноздря с ним. Она вас даже до разговора не допустит. Лучше уж я попытаюсь. Вы посидите тут.

Марго идет к человеку в тюбетейке и скоро скрывается с ним и с Соней в буфете. Люба садится налево за столиком. Около нее останавливается Ухов, шарит в карманах.

Ухов. Были, ведь были… Оставались.

Лоханкин (принимая жестами и выражением лица участие в поисках денег). Неужто остались? Неужто не все роздали?

Ухов. Нет еще. Не все роздал. Остались. (Нашел, считает.)

Лоханкин. Знаете, красный купец, плакать хочется, – как вы проворачиваете червонцы.

Ухов. Жалко. Очень меня жалко. (Садится за стол Любы.)

Лоханкин. Вот я иначе, как наверняка, не играю. В других клубах сажусь за стол, так все разбегаются. (На ухо.) Здесь меня еще не знают. Хотите играть пополам. Давайте деньги, давайте. Отыграемся…

Ухов (вытянув бороду.) Кабы ты был человек, я бы дал, а ты марафон.

Лоханкин (шмыгнув). Глупее глупого. (Отошел.)

Ухов (кладет руку на руку Любы). Ты что, паразит, сидишь невеселая?

Люба (вырывает руку). Не лезьте.

Ухов. Ну, все равно – угощу тебя мадерой, раз ты голодная. Официант, подай нам бутылочку мадеры позабористее. (Любе.) А ведь ты не знаешь, кто с тобой сидит, кто я?

Люба. Неинтересно – кто вы.

Ухов. Как неинтересно. Я замечательно интересный. Трое суток спать не ложился. Не хочу. В гробу насплюсь. Семь тысяч верст ехал с Алдана, – неужели затем, чтобы спать? Все клубы обошел. Сколько я денег раскидал, – бери, кто хочет. Одну ночь за мной воры, калеки, бродяги целым табуном ходили. А проиграл… (Приносят мадеру.) Видишь… (Показывает деньги.) На дорогу осталось и за мадеру заплачу. Пей. Запомни навсегда, – угощал тебя Иван Ухов из Новосибирска. (Отечески.) Ты паразит, твое дело маленькое, а я большой человек, я дикий человек. Почему ты у меня денег не просишь?

Люба (решительно). Мне нужно ровно четыре рубля, чтобы отыграться.

Ухов (громко захохотал). Четыре рубля!.. Ей больше не нужно. Широко живет… Ну, до чего же люди смешные. (Отсчитывает четыре рубля.) Куропаточка ты моя, в тайге я долго жил, не видал вас… Вон они какие, хитрые, как комары.

Люба (протягивает руку. Честно. Я только поставлю, выиграю и сейчас же вернусь, чтобы доказать, что я вас не обманываю.

Ухов. Чемодан денег привез в Ленинград. Все пропер в три дня. Жалко, но не очень. Выпей мадерки.

Люба (в отчаянии). Не хочу.

Ухов. Опять в тайгу вернусь копать золото. Опять сюда приеду. Ждите. У меня душа веселая. Мне все – смех да хохот. Ты, девчоночка, думаешь, – в четырех рублях свет клином сошелся? (Молча заплакал.) Был бы жив человек. А ты, чай, топиться хотела? Выпей мадерки.

Люба (выпивает). Больше от меня ничего не потребуется?

Ухов важно, молча протягивает ей четыре рубля.

Теппер. Кто желает поставить?

Люба (идет к игорному столу, обернулась). Я вернусь.

Ухов. Дурочка, дурочка. Но хитрей комара. (Вытирает глаза. Через некоторое время уходит совсем из залы.)

Теппер (Любе). Можете поставить.

Через залу проходит Семен прямо в буфет. Любы не видит.

Лоханкин (Любе). Как мы условились, значит, я имею в четырех рублях свой полтинник.

Теппер (банкомету). По таблице должны прикупать.

Лоханкин. Сейчас будут деньги.

Теппер. Банк выиграл.

Лоханкин плюнул, отошел.

Люба. Ужасно. Это ужасно. (Возвращается к столу, видит, что Ухова нет. Села. Оглядывается.) Это совсем ужасно.

К ней поспешно подходит Семен.

Семен. Любовь Александровна… Что же это вы в самом деле… как не догадаться… сказали бы только: Семен, достань денег… Да я для вас украсть, кажется, готов.

Люба. Ничего не понимаю.

Семен. Скажите, билет при вас?

Люба. Проиграла.

Семен. Ох… Бить вас мало… Кому проиграли?

Из буфета в левую кулису идет человек в тюбетейке.

Люба. Вот ему.

Семен. Ему? Вы хорошо запомнили? Этому?..

Идет бочком, бочком, примериваясь за человеком в тюбетейке. Оба скрываются.

Люба (встряхнув головой). Как все странно. (Встала, пошатнулась, жалобно улыбнулась.) Вот странно, – все плывет, падает, уплывает… (Села.) Напоили… пьяная. Этого еще недоставало.

Марго (быстро подходит к ней). Отдал. (Бросает билет на стол.) Таких дураков сроду не видала. Безусловно, он в меня влюбился. Я и так к нему сяду и так сяду. И будто у меня чулок сваливается. Платье деру вниз, плечо заголяю. Глазами мигаю, губы облизываю. Влюбился. Сидит, хрипит. Ладно, говорит, с меня, говорит, довольно, я больной, у меня ноги чешутся. И мне билет через стол – швырк.

Люба. Вот я его сейчас поставлю. (Встает.)

Марго. Да вы пьяная! Когда же это вы успели? Ну, пьяным всегда везет.

Теппер. Кто желает поставить?

Люба (громко). Я.

Теппер. Пожалуйста.

Люба ставит.

Ваш билет идет за четыре рубля.

Слева выбегает человек в тюбетейке, разводит руками и кричит.

Теппер. Что вы орете?

Человек в тюбетейке. Ограбили меня. Люди божие, помогите.

Соня (в арке). Нашел, когда бога помянуть.

Теппер. Не орите. Кто вас ограбил?

Человек в тюбетейке. В нужнике. Наскочил блондин среднего роста. Опомниться не успел… Люди божие!..

Теппер. Старшина. Пройдите в комендантскую.

Человек в тюбетейке. Блондин, в модном галстуке… я хорошо помню.

Несколько человек его уводят в комендантскую.

Теппер. Спокойно. Игра продолжается.

Марго. Ни в коем случае это не Семен его ограбил, он никогда себе этого не позволит в публичном месте.

Теппер. Банк проиграл.

Марго (Любе). Берите скорей деньги. Выиграли.

Теппер (Любе). Хотите метать банк?

Люба. Хочу. (Садится за стол) Только вы покажите, как нужно играть.

Теппер. В банке восемь рублей. Игра сделана. (Любе.) Сдавайте. Карту сюда, карту себе. Еще раз.

Лоханкин (протискиваясь к Любе) Значит, мы банк пополам держим.

Теппер. Старшина! Вывести Лоханкина.

Лоханкин. Извиняюсь. (Скрывается.)

Теппер (Любе). Теперь посмотрите свои карты.

Люба. У меня – дама и девятка.

Теппер. В банке пятнадцать рублей.

Марго (Любе). Снимите половину, крупье разрешит.

Люба. Нет.

В залу вбегает Р у д и к, а за него цепляется Ш а п ш н е в.

Шапшнев. Вы не бегите впереди нас.

Рудик. Оставьте мой пиджак.

Вбегает запыхавшийся Хинин.

Хинин (Рудику). Виноват, я спрашиваю – почему именно я за вешалку заплатил?

Шапшнев. Да, почему?

Рудик. А я за извозчика платил… Вы оба норовите на шермака.

Шапшнев. Кто оба?

Рудик. Что вы ко мне привязались? Идите себе домой.

Шапшнев (зловеще). Домой…

Хинин (дьявольски хихикая). Сам иди домой.

Рудик. Видите же, – ее здесь нет.

Хинин. Нет, она здесь. Больше клубов нет, – мы все обошли.

Они становятся. Играет оркестр гармонистов.

Шапшнев. Сутки здесь буду стоять, не двинусь.

Рудик. Ужасная духота. Фу!

Шапшнев. Потерпишь.

Хинин. И под роскошным костюмом часто скрывается негодяй…

Рудик. Оставьте ваши намеки. Люба. Девятка.

Рудик, Хинин и Шапшнев заметили Любу. Первым кинулся к ней Рудик, в него вцепились. Не пускают друг друга.

Рудик. Товарищи, нельзя троим сразу.

Шапшнев. А как уговаривались?

Хинин. Да, как уговаривались?

Рудик. Поймите же, идиоты, она может каждую минуту билет проиграть.

Теппер. В банке шестьдесят пять рублей.

За столом остались два-три человека.

Марго (Любе). Снимайте, снимайте. Уходите… Люба. Но мне нужно шестьдесят семь. Тут не хватает.

Марго. Сорвут. Ну, мой совет, не зарывайтесь… Люба. Посоветуйте мне, гражданин крупье.

Теппер. Вы можете снять, если хотите.

Рудик, Шапшнев и Хинин подошли к столу и стали напротив Любы. Улыбаются ей, кланяются, махают ручками. Люба поднялась, глядит на них с ужасом.

Люба. Это вы?

Рудик. Это мы… (Приветствует.)

Хинин. Здравствуйте, дорогая, солнышко.

Шапшнев. Пришли должок с вас получить. Это я шучу.

Люба (провела рукой по глазам. Села, взмахнула головой. Решительно). Банк продолжается.

Теппер. Маловато игроков.

Рудик. Вместе с выигрышным билетом в банке шестьдесят пять рублей. Ва-банк. (Бросает на стол деньги.)

Шапшнев. Чур, уговор.

Хинин. Да, уговор.

Рудик. Дайте карту.

Люба быстро сдает. Пауза.

Рудик (торжествующе ударил картой). Восемь!

Шапшнев. Хо-хо! Хинин. Наше.

Марго. Не послушали вы меня… Псу под хвост какие деньги…

Люба. Девять.

Марго всплескивает руками.

Теппер. Банк выиграл.

Рудик (разводя руками). Первый раз такой случай.

Люба. Банк продолжается.

Марго (кидается к ней). Умру на этих деньгах… Не дам больше играть…

Люба. Пустите… Я им отомщу…

Теппер. В банке сто двадцать три рубля. Делайте игру.

Xинин (Рудику). Режь ее, режь ва-банк…

Рудик. Дело в том, что я не взял с собой столько денег. Банкомет, надеюсь, поверит мне. Я заплачу завтра.

Люба. Нет, я вам не верю.

Хинин (отталкивая Рудика). Пустите. Я сам иду ва-банк.

Теппер. Эклэрэ.[47] Покажите ваши деньги.

Xинин. Я артист Хинин, – вам этого мало? (Швыряет на стол бумагу.) Вот, – если здесь не верят честному слову…

Теппер. Это же не деньги, гражданин.

Хинин. Это контракт с неустойкой в Севзапкино.

Люба. Не верю… (Шапгиневу.) Вы – играете?

Шапшнев (Любе). Часы золотые, на семи камнях, анкерные, золото двенадцать золотников, – примете против банка?

Теппер. Предметы и драгоценные вещи ставить не полагается. Банк снялся. (Кладет лопатку.)

Через минуту он уходит совсем от опустевшего стола.

Люба (берет деньги, встает). Марго, смотрите, сколько денег. Я никогда столько и не видала. Марго. Их даже сосчитать невозможно.

Люба и Марго отходят и садятся налево за столик. Рудик, Хинин и Шапшнев стоят в арке и совещаются.

Люба. Марго, какая я счастливая. Сколько счастья в этих бумажках. Какие они грязные, мятые. Мне хочется поцеловать это счастье.

Марто. За квартиру заплатить это, безусловно, для вас – первее всего.

Люба. Белое платье. Белые чулочки. Новенький чемоданчик и билет на поезд, на взморье.

Марго. Туфли парусиновые. Сонька Ноздря уверяла – роскошные за семь с полтиной.

Люба. Лежать на песке у моря. В высоте облака и ветер. И – волны, шумные, добрые.

Марго. А рубашки и панталоны, полдюжины, закажите у Евдокии Кондратьевны, с кружевами. (Начинает пальцем трогать глаза.)

Люба. И знать, что тебя ждет любимый человек, близорукий, смешной…

Марго тихо заревела.

Марго, миленькая, зачем вы плачете?

Марго. Вам этот капитал легко достался.

Люба. Марго, ребенок мой чудный, не плачьте. Возьмите у меня эти деньги.

Марго (трясет головой). С какой стати…

Люба. Мы их сейчас разделим. Ведь если бы не вы, я бы не выиграла. Вот это – управдому…

Марго. Обязательно.

Люба. Вот эту пачку – вам. Берите, – я обижусь. В лавочку – двадцать рублей. Остается у меня… Вот так фунт гвоздей… Остается у меня… рубль, два, трешница… больше червонца… (Спохватилась.) Нужно ведь этому вернуть четыре рубля… (Оглядывается.) Лохматому. Он очень хороший человек… Он что-то мне сказал, я не помню! – но такое милое. Куропаточка ты моя, живи счастливая. (Засмеялась.) Марго, вы куда?

Марго. В уборную, нос надо попудрить. (Уходит и через минуту возвращается.)

Люба. Значит, остается у меня два с полтиной и билет. (Рассматривает билет.) Ну, ничего, были бы живы, друг милый Алеша, – нам нипочем.

Рудик (проходит мимо Любы, вкрадчиво). Я так виноват перед вами, уважаемая Любовь Александровна, что хотел бы чем-нибудь загладить свою вину. Разрешите вас угостить приличным ужином. Поедемте с нами в ресторан.

Люба. Оставьте меня в покое. (Отвернулась.)

Хинин (проходя мимо Любы). Божжже мой, божжжже мой… (Сжимает руки, трясет ими.) Божжже мой… божжжже мой… Девушка… цветущая яблонь-ка… широко открыты глаза… Какая красота!. (Забирая воздух носом.) Молиться на эту красоту.

Люба. Вы это мне говорите?..

Хинин. Бережно склониться перед весенним цветком…

Люба. Да вы с ума сошли…

Хинин. Поедемте с нами в ресторан. Мы вполне порядочные люди. Мы будем молитвенно дышать вашим ароматом…

Люба. Оставьте меня, пожалуйста, в покое.

К ней подходит Марго. Люба берет ее под руку _

Эти, троица, ругали меня последними словами, а сейчас зовут в ресторан. Марго, в самом деле, – поедемте вдвоем куда-нибудь, вы, наверно, знаете куда. Я вас угощаю ужином. Ужасно есть хочется.

Марго. К Григорию Захаровичу поедем.

Люба и Марго идут к выходу. Шапшнев преграждает км дорогу

Шапшнев. Любовь Александровна, извините меня… с покорнейшей просьбой, – дайте денег за квартиру…

Люба. То-то. С покорнейшей просьбой. (Отсчитывает деньги.)

Шапшнев. Ну вот, спасибо. Такого жильца, как вы, искать надо… Я вам давеча нагрубил. Пусть уж я сам по этой причине страдаю. Дайте мне шестьдесят рублей и билет этот. И, значит, будем квиты.

Люба. Стыдно стало.

Шапшнев. Так стыдно, так стыдно…

Люба. Вот шестьдесят рублей и вот билет. За семь рублей его приняли, – смотрите…

Шапшнев. Утречком квитанцию принесу… Спасибочки… Много вами довольны… Вот так взял!.. Вот так взял!.. (Беззвучно смеется.) А все кричат, – Шапшнев дурак… Ну нет, Шапшнев не дурак…

Люба и Марго идут к выходу.

Марго (Любе, указывая на Шапшнева). С чего он заплясал-то, смотрите, как журавель?..

К Шапшневу с двух сторон подходят Хинин и Рудик, угрожающе.

Рудик. Где билет?

Хинин. Покажи!

Шапшнев. Она мне не дала билета.

Хинин. Врешь!

Рудик. Мошенник!

Шапшнев (отступая в арку). А вы не толкайтесь. А то за это… Не хватайте руками. А то за это…

Хинин. Отдай!

Рудик. Отдашь?..

Шапшнев. Нет у меня никакого билета.

Хинин (хватает его за горло). Вот как. Нет билета?..

Рудик (хватает его за живот). Шантажист!..

В дверях начинается свалка, подбегает публика из буфета.

Лоханкин. Кого бьют? Вали, вали, вали…

Шапшнев (отбиваясь) Публика, публика, публика!..

Бежит кругом стола, теряет деньги и билет. За ним гонятся Рудик, Хинин, Лоханкин и нищий на костылях.

Лоханкин. Это он в нужнике грабил… Бей его…

Шапшнев. Публика, публика!

Все проносятся в буфет.

Марго (поднимает две-три бумажки и билет, отдает их Любе). Чего валяются-то… Нате… И билет тут ваш и деньги…

Люба. Билет опять ко мне вернулся. Уйдемте, Марго, здесь страшно.

Они уходят. На сцене остался один Алеша, незаметно появившийся во время погони за управдомом.

Алеша. Люба! Люба! Где вы? Сказали, что она здесь. Любовь Александровна!..

В буфете заиграли на гармоньях, запели: «Помню, помню, помню я, как меня мать любила, и не раз и не два она говорила: мой миленький сынок, не водись с ворами…»

Занавес

Действие третье

Подвал. Кавказский ресторан. В глубине – входная лестница и два окошка на уровне тротуара. Направо – стойка. За ней – дверь на кухню. Налево – уютный уголок, отделенный занавеской. В нем окошко в один из кабинетов. В глубине за занавеской – дверь в кабинетики. Стены ресторана разрисованы видами Кавказа. Различные объявления. Несколько столиков. Григорий Захарович сидит один перед стойкой на ящике от боржома, играет на гитаре, напевает.

Гр. 3ах.

Ой, скучно, скучно, скучно, скучно…

Ой, пусто, пусто, пусто, пусто…

Ой, ужасно скучно, скучно…

По лестнице сбегают Хинин и Рудик, отряхиваются от дождя.

Рудик. Здравствуйте, Григорий Захарович. Что, у вас нет никого? Две дамы не приходили?

Гр. 3ах. Пусто, пусто.

Хинин. Я и говорю, – они пошли пешком. Рудик. Вот что, дорогой, мы ждем.

Григорий Захарович щелкнул языком.

Рудик. Что у вас найдется такое особенное, необыкновенное, чтобы угостить?

Гр. 3ах. Все есть.

Хинин. Шампанское, например?

Гр. 3ах. Шампанского нет.

Рудик. Тогда, – что же у вас есть?

Гр. 3ах. Все есть.

Хинин. Приготовьте хорошей мадеры.

Гр. 3ах. Мадеры нет.

Рудик. Что же у вас есть, в таком случае, – покушать?

Хинин. Шашлык по-карски с почкой?

Гр. 3ах. Шашлыков нет.

Рудик. У вас ничего нет… Черт вас возьми:

Гр. 3ах. Все есть.

Хинин. Что же мы будем пить, кушать?

Гр. 3ах. Цыпленок табака.

Хинин. А вино, вино?

Гр. 3ах. Обыкновенное вино, хорошее вино, – какое тебе еще нужно?

Рудик. Мы посидим пока в кабинете, а им вы накройте здесь. (Показывает на уютный уголок.) Про нас ничего не говорите. Никому. Поняли? Мы готовим сюрприз.

Хинин. Цветов, цветов нужно, как можно больше.

Гр. 3ах. (рассердился). Цветов нет. Летом не бывает цветов. На гитаре играть можно, петь можно. (Уходит на кухню, кричит за дверью.) Курица есть у нас? Почему курицы нет?

Рудик. Слушайте, вы хорошо видели, что Марго подняла билет?

Хинин. Билет у Кольцовой.

Рудик (в дверях, ведущих в кабинетики. Поднимает палец). Нужно очень осторожно.

Хинин. Очень осторожно.

Рудик. Подход должен быть очень тонкий.

Хинин. Очень тонкий.

Оба скрываются за дверью. Из кухни выходит Григорий Захарович, накрывает на стол в уютном уголке.

Гр. Зах.

Жирный, жирный цыпленок.

Вкусный, вкусный цыпленок.

С улицы входит Ш а п ш н е в, лицо избитое. Мрачен.

Шапшнев. Двое тут сейчас не приходили?

Гр. Зах. Какие двое?

Шапшнев. Один е белой жилетке, другой актер, морда такая изрытая, паршивая.

Гр. 3ах. Когда, вчера?

Шапшнев. Фу, бестолочь, – только что… Ну, ладно, я вернусь.

Гр. 3ах. Выпить надо что-нибудь?

Шапшнев. Разве – рюмку водки. (Идет к стойке.)

Гр. 3ах. Холодная, ледяная.

Шапшнев. А закусить чем?

Гр. 3ах. Вот огурец, чудный, сахарный, прислали из Тифлиса. Язык проглотить…

Шапшнев (выпивает, грызет огурец). Да, все-таки…

Гр. 3ах. Обо что, гражданин, лицо исцарапали?

Шапшнев. О водосточную трубу.

Гр. 3ах. Ай, ай, ай… Эта водосточная труба на какой улице?

Шапшнев. А ну тебя в самом деле. (Ушел.)

Гр. 3ах. (берет телефонную трубку). Пять сорок девять тридцать. Это я говорю, Сусанна. У нас большое несчастье. Гости пришли. Цыпленка табака требуют. А на кухне одна курица и та старая. А что, петух у нас в сарае жив? Возьми петуха, принеси скорее, мы его зарежем.

Входят Люба и Марго, поглощенные разговором. Сойдя в зале продолжают говорить – Марго стоя, Люба садится на стул.

Марго. Что вы, что вы… Я сознаю: эта жизнь – дно, самый мрак, тиски. Соня Огурцова все, что зарабатывает своим телом, проигрывает в карты. И пиво она пьет от этой жизни до того, что в почках у нее громадные камни. Я сколько раз собиралась вырваться. Некуда. Родственники мои живут на Охте. Ну, что же, что родные, – поживешь у них день, поживешь другой, и они начинают стонать. Семен один раз рассердился и оставил мне на голове половину волос. Это разве не тиски жизни? Я ушла. Поступила на поденную работу – землю трясти в Кронверкском парке. И что же, – я скоро устаю, и я скучаю, у меня ноги тонкие, определенно дрожат от физической работы.

Гр. 3ах. Кушать что будете?

Люба. Здравствуйте. Мы хотим что-нибудь поесть. У нас деньги, видите, – мы заплатим. Дайте нам что-нибудь вкусное.

Марго. Сосиски бы с капусткой.

Гр. 3ах. Сосисок нет. Я вам дам цыпленок табака.

Люба. Что это такое?

Гр. 3ах. Берется жирный молодой цыпленок. Животик ему разрезываешь, туда кладешь сухариков и жаришь между двумя сковородками. (Щелкает языком.)

Люба. Только, пожалуйста, поскорее. Побольше хлеба.

Гр. 3ах. Пожалуйте в уютный уголок.

Люба. Сядем рядышком. Я слушаю, Марго.

Они садятся в уютном уголке. Григорий Захарович приносит хлеба и вина.

Марго. Главное мое несчастье, что я необразованная, короче говоря – неграмотная…

Люба. Марго, все в жизни можно поправить… Только нужно захотеть, чтобы было хорошо…

Марго. Этой зимой, конечно, по ликвидации безграмотности начал ходить ко мне молодой человек второй ступени. Ликвидировал. «Вы, – он мне говорит, – Марго, ко всему такая способная, а в трамвае не можете даже прочесть, куда он едет. Это стыдно, и вы всегда будете состоять в экономической зависимости». Я ему вполне поверила, но этот учитель второй ступени был такой привлекательный шатен, что я влюбилась и перестала понимать, что он мне говорит. Семен это заметил и оставил мне на голове половину волос. Нет, я, безусловно, падшая женщина. Мне остается одно достижение, чтобы меня пускали в бар на Невском, во всякое время без кавалера. Но с моим туалетом об этом и думать нельзя. Значит, передо мной – разверстая могила.

Люба. Глупости… Как не стыдно… Смерть? – ужасно…

Марго. А вы давеча говорили, – в Неву кинетесь из-за квартирной платы.

Люба. Я была зла. Нет, раздосадована… Вы понимаете, Марго, когда человек как столб каменный. Не желает ничего чувствовать. Не понимает. (Передразнивая.) «Вы про что? Вы про что?» Близорукий. Ему говоришь: «хочу счастья», – он ужасно пугается, сует три рубля… «как товарищу».

Марго. В этих случаях нужно мужчине действовать на нервы.

Люба. А их нет у него… Этот второй ступени учитель говорил вам какие-нибудь слова про любовь Марго. Говорить не говорил, положим, но косился. Я его, бывало, жду – волосы взобью, губы намажу, и у меня будто все голова болит, – голову роняю на сторону, ресницами мыргаю… У него так краска, знаете, в щеки и ударит. Но – аккуратно, – слов не говорил. Ликвидатор, им нельзя.

Люба. Мне в жизни никто не говорил прекрасных слов… (Встает.,) Будто я огородное чучело.

Хинин (приотворив дверь, – Григорию Захаровичу). Подливай им, подливай.

Люба (стоя перед Марго). Марго, скажите правда, меня можно любить?

Гр. 3ах. (появляется в уютном уголке и наливает вино). Жарим, жарим цыпленка… (Пробует вино.) Это вино из Тифлиса. Это хорошее вино. Вы его пейте.

(Ушел.)

Марго. Про интересную наружность тысячи найдутся – скажут. Кроме того, у вас, действительно, фигурка.

Люба. Но мне нужно, чтобы не тысячи, – один человек это сказал. А он – столб. Я, как лоскут, вьюсь вокруг него, обвиваюсь… Никакого впечатления. (Быстро вытерла глаза.) Для него – это мелочи… Ладно… Мелочи так мелочи… (Чокаются.) За вас, Марго.

Марго. Про вашего Алешу плохого не могу сказать. Строгий гражданин.

Люба. Да, он удивительный. Давно еще, в Рязани, я к его тетке в сад залезла – малину воровать. Он меня на заборе и поймал. «Ты, говорит, что здесь делаешь, стриженая?» Взял да и поцеловал в щеку. С этого часа я будто к нему привыкла. Есть люди, а есть Алеша. Так все было хорошо, просто между нами. А с этой весны – начались белые ночи, началась моя тревога. Что-то мне еще нужно.

Марго. Вежливости. А то у них одно – за волосы возить, – обхождение…

Люба. А слов, уменья у меня нет – объяснить ему, чего я хочу. Посмотришь кругом. Мы все неученые. Нищие. Глухонемые. А сердце просит нежного, прелестного.

Марго. Как они пузыри пускают – эти грудные… Ну, чудно.

Люба. Я такой бы была хорошей подругой. Нужно, чтобы меня полюбили. А тогда – хоть на смерть посылай. Когда на меня смотрят с ненавистью, даже спиною чувствую. Сердце сжимается. А за что меня не любить? За что обижать? Сегодня накинулись на дворе – точно я собака, на чужой двор забежала. Вот им и стыдно стало. Управдом потом так извинялся, кланялся. Говорил, что ему стыдно. И Рудик ужасно извинялся. По-моему, я даже слишком грубо ему ответила. А этот актер: «Божжже мой, божжжже мой…» (Смеется.) Нет, конечно, люди все хорошие. Только необтесанные, рогатые, подозрительные… Марго, я все-таки всех люблю. (Целует ее.) Если бы только немножко счастья мне.

В окошке над столом, где разговаривают Люба и Марго, появляются головы Рудика и Хинина.

Марго. Я вас вполне поняла. Я вас научу. Вот так же Семен: что я, что стена. А когда я ликвидатором увлеклась, он почувствовал, кого теряет, – забеспокоился. Вы должны в вашем Алеше возбудить ревность.

Люба. Невозможно. Он каменный.

Марго. Чересчур спокоен. А я видела, как он вылупился, когда вы у Рудика на дворе деньги просили.

Люба. Бросьте вы.

Марго. Вы ему скажите, будто вы увлеклись. Кем, – спросит. Да так, мол, одним с черными усиками. Взовьется. Спать бросит. А слова эти прекрасные, какие хотите, такие и скажет.

Люба (звонко засмеялась). Какие глупости говорите. Марго.

Марго. Так и так, мол, надоело жить в бедности, Алеша, влюбилась я в Адольфа Рафаилыча… К примеру.

В окошке над столом исчезают головы Рудика и Хинина.

Люба. Неужели подействует?

Марго. Средство испытанное.

Рудик (появляется в общей зале. Григорию Захаровичу притворным голосом). Скучно, Григорий Захарович, хочется красивой жизни, хочется ласки…

Гр. 3ах. (из двери кухни). Все готово, сейчас подаю.

Марго (схватив Любу за руку). Он.

Люба (обернулась со страхом). Я убегу.

Марго. Роковой случай.

Хинин (садится в общей зале па стул, притворным голосом). Куда бы нам поехать? К девочкам, что ли, поехать?

Рудик (громко). Оставьте. Ничего не хочу. Я влюбился, Валентин Аполлонович.

Хинин. Вот так штука… В кого?

Марго (Любе). Прямо как в тиятре.

Люба. Подождите. (Слушает.)

Рудик. Вас это удивит. Это случилось вдруг. Точно меня заколдовали. Сегодня с трех часов хожу сам не свой… Одна чудная девушка… Так и стоит перед глазами.

Хинин. Бросьте. Не платили вы алиментов? И, наверно, какая-нибудь дура в обдрипанной юбчонке?

Рудик. Не смейте так выражаться про нее! Я могу выйти из себя и ударить.

Хинин. Ладно, ладно, горячка. Кто же такая?

Рудик. Ах, не спрашивайте… Любовь Александровна Кольцова.

Люба (вскрикивает). Ай!..

Марго (быстрым шепотом). Не выдавайте своих чувств.

Рудик. Кто-то крикнул?

Хинин. В самом деле, кто-то крикнул… (Встает и отдергивает занавеску в уютном уголке.) Ба… Старинные знакомые. Любовь Александровна…

Рудик. Как? Она здесь? (Подбегает.) Вы здесь?

Хинин. Легка на помине.

Марго. Идите к нам. Мы одни.

Рудик. Не знаю, – разрешит ли Любовь Александровна?

Люба. Кто? Я? (Закрыла лицо, звонко засмеялась.) Разрешаю.

Марго (здоровается за руку). Здравствуйте, здравствуйте. Садитесь.

Хинин. Григорий Захарович, вина еще две бутылки.

Гр. Зах. Куда подавать? Туда? Сюда?

Хинин. Сюда, сюда.

Хинин шумно усаживается. Рудик церемонно садится сбоку Любы, прикладывает ладонь к щекам.

Рудик. Я даже весь покраснел, – не обращайте внимания.

Хинин. Я знаю, почему он покраснел.

Марго. Скажите. Это интересно.

Рудик. Не надо.

Хинин. Он боится, что вы слышали, как он там пел про Любовь Александровну.

Рудик (откинувшись, тонко захохотал). Глупости… глупости…

Гр. 3ах. Несем, несем, несем… (Появляется с блюдом.)

Хинин. Ну-ка, что у вас там?

Гр. 3ах. Как что там?.. Язык проглотишь. (Накладывает на тарелки.)

Рудик. Я такой непосредственный, как ребенок. Любовь Александровна, вы должны простить мою давешнюю неловкость.

Люба. А я уже забыла.

Рудик. Забыли? Простили? Ой! – я сейчас что-нибудь переверну!

Гр. 3ах. Кушайте, кушайте.

Хинин (на Рудика). Счастлив-то до чего, – посмотрите на эту рожу.

Рудик. Да, я счастлив. (Встает со стаканом.) Любовь Александровна, позвольте мне выпить за вашу доброту, с которой вы простили мою, если хотите, грубость по отношению к вам.

Люба. Ну, пожалуйста… Не нужно об этом больше.

Рудик. Между нами не должно оставаться темного облачка. Сегодня я отказал вам в таком пустяке, как купить билет. Почему? Я коммерсант. Вы предложили невыгодную сделку. Я уклонился. Не будем говорить, как я мучился потом, вспоминая ваши полные слез глаза…

Люба. Ну, зачем?.. Не нужно, пожалуйста.

Рудик. Я побежал за вами. Я хотел вам проиграть эти деньги, Любовь Александровна, вы сами виноваты… Почему не сказать было просто: Адольф Рафаилович, дайте мне шестьдесят рублей… вне сделки. Я вынимаю деньги и даю.

Хинин. Широкий человек, золотой человек.

Марго. А все кричат – нэпман, нэпман…

Рудик. Любовь Александровна, во мне сейчас говорит больше, чем провинившийся человек… Больше, чем друг… Во мне говорит мужчина, у которого внезапно открылись глаза… Я поднимаю бокал за любовь!

Люба. За любовь!

Хинин. Божжже мой… божжже мой…

Марго (тянется со стаканом). Извиняюсь, ваше здоровье, Адольф Рафаилович.

Рудик. Я пьян без вина.

Хинин (внезапно, швыряя вилку и нож). Что это такое? Это черт знает что такое! Григорий Захарович, объясните мне, что это за мартышкинская мумия у меня на тарелке?

Гр. 3ах. Это не мумия, это цыпленок.

Хинин. У него ноги лиловые. Об него собака зубы сломает.

Гр. 3ах. (от волнения щелкнул языком). Его нужно долго жевать. Он вкусный цыпленок. Его из Тифлиса привезли. (Ушел, сел на ящик, взял гитару, наигрывает.)

Марго. У моих родственников на Охте – свои куры. Я была у них недавно, и они жалуются, что у кур – чахотка.

Хинин. У кур не бывает чахотки, бывает дифтерит. (Толкает тарелку.) А ну его к черту. Выпьем, Марго.

Марго. Благодарю вас.

Люба. Вы пили за любовь. Разве это не странно? Мне двадцать один год. Я в первый раз пью за любовь. Сегодня счастливый день. Все добрые. Все странные. Точно я чего-то не понимаю. Когда обижают, то это понятно. Правда? А когда все начинают тебя любить, – это непонятно. Должно быть, нужно привыкнуть. Я вам так благодарна, так благодарна всем. Я бы хотела не с вами пить за любовь и не с вами… Не сердитесь на меня… Это так прекрасно – выпить вина за любовь…

Рудик стал целовать ее руку.

Нет. Это не доставляет мне удовольствия.

Рудик. Я начинаю звереть, слушайте.

Люба. Научите меня любви…

Марго (всплеснула руками). Куда она катится?

Хинин. Оставим их вдвоем. Григорий Захарович, сыграйте-ка нам фокстротик.

Григорий Захарович играет. Хинин и Марго идут танцевать.

Рудик. Кроме шуток, вы – опасная девочка.

Люба. Правда? Как я рада. А я всегда думала, что я овца.

Рудик. Вами стоит заняться. (Схватывает ее.) В науке любви первая заповедь – уметь целоваться. Вот так.

Люба (отстраняется). Вы меня не поняли. Целоваться – это просто, тут и знать ничего не нужно. Я вам объясню подробнее. Стойте вот так. Отвернитесь.

Рудик. Ну?

Люба. Предположим, вы мужчина.

Рудик. Без «предположим».

Люба. Вы погружены в размышление. У вас в голове лекции и принципы. В руках – тачка.

Рудик. Что за вздор? Ничего не понимаю!

Люба. И мне хочется, чтобы вы обратили на меня внимание. Ну?

Рудик. Что – ну?

Люба. Я что-то должна сказать… И вы волнуетесь… У вас все книжки выскакивают из головы. Вы просыпаетесь… Ну? Есть такое слово?

Рудик. Я вас понял… (Изображая.) Вы подходите – мелко, мелко, мелко… Коротенькая юбочка, стриженый затылочек, коверкот, шляпочка – фетр. Из-под вот таких ресниц – сладострастный взгляд. Удар на месте. Губы – красным кружочком. «На-рим, на-рам, на-рим, на-рам…» И я уже забыл, что у меня через полчаса срок векселю. Я качусь с вами. Тогда вы останавливаетесь около ювелирного магазина. Вы поправляете чулочек. Что за чудная ножка! Я замер. У меня уже дребезжит в голове. Я готов предложить вам зайти в ювелирный магазин… Ах, я учу вас на свою же голову, Любовь Александровна. Вы так улыбаетесь, так смотрите… Что за зубы… Как бы я вас одел… У вас богатый материал.

Люба. Она сказала только: «На-рим, на-рам…»

Рудик. Дело не в словах, Любовь Александровна. Я хочу вам сделать самое серьезное предложение.

Люба (смеется). Мои дела не так уж плохо обстоят, как вы думаете?

Рудик. Но почему, почему – такая юбочка, такие чулочки… Это грешно. Вы не узнаете себя через неделю. Идемте! (Берет ее для танцев.)

Люба. Я не умею танцевать.

Рудик. Нужно уметь.

Марго (танцуя с Хининым). У них определенно далеко зашло.

Хинин. Рудик – ходок по женской части.

Марго. Знаете, мне жалко ее. Уж чересчур горячая. Пропадет.

Хинин. А к чему тогда и жить, если не пропадать.

Марго. Зачем же всем-то пропадать? Это нехорошо. Она такая приличная, образованная.

Рудик (танцуя). Больше раскачивайтесь.

Люба. Как важно для женщины, когда похвалят, ругать – это плохой способ. Женщин нужно хвалить.

Рудик. Тесней прижимайтесь.

Люба (вдруг освободилась, смущенная, покрасневшая). Не хочу больше. Мне жарко.

Рудик. Действительно, жарко.

Люба (Григорию Захаровичу). Можно гитару?

Гр. 3ах. Возьми, возьми, душка.

Хинин (тихо Рудику). Вы совсем размякли… Что вы делаете?

Рудик. Как она разгорячилась. Смотрите на нее.

Хинин. Где же билет?

Рудик. Сейчас будет. Оставьте меня.

Люба (запела под гитару).

Глядишь и не видишь, и встречи не ждешь,

И мимо, веселый, идешь.

Уж лучше из сердца и с глаз бы долой

Тебя, недогадливый мой.

Белая ночь коротка, коротка,

Да не с кем ее коротать.

Пой мне, гитара, о счастье, пока

Заря не устанет пылать.

Что счастье? Его не догнать, не купить,

Когда не дано нам любить.

Так что же ты медлишь, рассвет золотой,

Над жизнью моей молодой.

Белая ночь коротка, коротка,

Да не с кем ее коротать.

Пой мне, гитара, о счастье, пока

Заря не устанет пылать…

Во время пения появляется незамеченным Алеша. Сойдя с лестницы, останавливается, потрясенный. Люба опустила гитару.

Гр. 3ах. Ай, ай, ай, будь здорова, милая девушка, хорошо поешь.

Рудик. Что надо.

Хинин. Очень неплохо.

Марго (сквозь слезы). Над жизнью моей молодой.

Алеша. Это вы для них пели?

Люба. Алеша!.. (Стремительно поднимается.)

Алеша. А я-то, осел, думаю, уж не случилось ли с вами несчастье… Разыскал наконец. В кабинетиках. Эх вы… слабенькая… докатились…

Люба (почти задыхаясь). Алеша, милый… Минуточку, минуточку, выслушайте меня.

Алеша. Да тут все яснее ясного. Только ваша поспешность не совсем понятна. И выбор этих физиономий.

Рудик. Ну, ну, ну… Вы тоже – потише.

Хинин. Собственно, на каком основании врываетесь в наше общество?.. Мы и разговаривать с вами не хотим.

Алеша (побагровел, засучивает рукава). Хотите драться?.. Ладно…

Рудик. Пошли прочь отсюда!

Хинин. Да позовите, Григорий Захарович, милицию…

Люба. Не нужно, не нужно, Алеша дорогой, Алеша милый…

Гр. 3ах. (становится между Алешей и остальными). Ну, ты ударишь, ну, тебя ударят… Ну, что хорошего?.. Ты думаешь, девушка что-нибудь плохое делала? Она кушала, вино немножко пила, пела чудно… Ай, ай, как она пела чудно. Ты ишак, ты сейчас сердитый, тебе лучше уйти, ты потом придешь, я тебя завтра угощу.

Алеша (опуская рукава). Это верно, – тут нужно уйти как можно скорее.

Люба (ему вслед). Алеша… я пойду с вами.

Алеша. Нам не по дороге, товарищ. (Ушел.)

Люба опустилась на стул

Рудик. Каков хулиган!

Хинин. Возмутительно, а еще студент.

Рудик. Вот она – современная молодежь.

Марго. Вот так всю жизнь, – начнут, начнут прилично, кончается мордобоем.

Люба (Григорию Захаровичу). Сколько я вам должна?

Рудик (подскакивая). Мы вас просто не отпускаем.

Хинин. Необходимо встряхнуться. Еще бутылку вина.

Люба. Мне грустно. Не сердитесь ка меня. Вы такие хорошие. Марго останется. Я пойду. Отпустите меня.

Рудик. В память неизгладимого впечатления этого вечера не откажите мне. (Вынимает из галстука булавку.) Мелочь. Правда, это настоящий жемчуг, но в сравнении с наслаждением, которое вы мне доставили, – это нуль.

Хинин. Как артист, я настаиваю, чтобы вы приняли булавку. Я сам получаю подарки.

Люба (равнодушно). Спасибо. (Вкалывает булавку.)

Рудик. Но это не все. Любовь Алиссандровна, вы должны мне дать какой-то пустячок.

Люба. Пожалуйста. Только у меня ничего нет.

Хинин. Носовой платок, шпильку, тесемочку.

Рудик. Может быть, это глупо, но я суеверен, как все деловые люди. Я хочу иметь кусочек вашего счастья. Дайте мне этот ваш билет. Виноват, виноват… Вы отдали его управдому, я верну этому дураку его стоимость… Правда, смешно, солидный человек и суеверен, как деревенская баба…

Xинин (хлопая его по плечу). Чудак, Рудик.

Рудик. Меня в детстве мамка уронила.

Марго (которая сидела, пригорюнясъ). Чтобы не было никакого скандала, – отдайте, чего просят. Я знаю: начнут добром, кончается – полголовы волос нет.

Люба (рассматривая билет). Как странно… все разговоры сегодня непременно оканчиваются этим билетом. Что в нем такого? Серия «А»…

Гр. 3ах. (подходя). А номер какой у билета?

Рудик (отталкивает его). Что вам нужно? Что вам нужно?

Гр. 3ах. Да ничего не нужно. (Щелкает языком.)

Хинин. Успокойте этого сумасшедшего. Отдайте ему эту цацу.

Люба. Точно он заколдованный.

Рудик. Нельзя же так играть на нервах. Я на колени стану.

Люба. Какие вы странные. Какие вы оба потешные. Конечно, возьмите. (Отдает билет Рудику.)

Рудик (целует билет). Сокровище. (Любе.) Итак, мы с вами поменялись. Вы хорошо запомнили. Булавку на билет. При свидетелях.

Хинин. Я свидетель. (Идет к выходу.)

Рудик. Счетик, Григорий Захарович.

Хинин. Да ну его к черту, – дайте ему рублей пятнадцать.

Рудик (бросает деньги Григорию Захаровичу). Я спешу, счетик просмотрю завтра. (Помахал рукой Любе.) Пока. (Спешит к выходу.)

Марго. Уходят. Не простились. Нахалы.

Хинин. Значит, пополам.

Рудик. Что? Не понимаю… Виноват, позвольте пройти.

Хинин. Виноват. А условие?

Рудик. Ничего не знаю. Виноват. Мне некогда. (Убегает.)

Хинин. Подождите. Виноват. (Убегает.)

Люба. Что это все значит?

Марго. Я побегу за ними. Узнаю. Вы меня подождите. Любовь Александровна, ведь мы ничего им не сказали неприличного… Правда? (Убегает.)

Люба. Что произошло? Как во сне. Все были веселы, ласковы. Вдруг точно подменили людей. Злоба, ненависть, вместо человеческих лиц – собачьи морды.

Гр. 3ах. Без ничего никогда не бывает, всегда бывает от чего-нибудь.

Люба. Я чувствую, что-то непоправимое случилось. Будто счастье было у меня в руках, и нет его. Разве я что-нибудь сделала дурное? С каким он презрением: «Нам не по дороге, товарищ». Алеша, Алеша… Не знает, что нам-то по дороге… Я ни в чем не виновата, ни в чем не виновата.

С улицы появляются Шапшнев и Семен.

Шапшнев. Ага… Они здесь.

Семен. Ха-ха, сказал граф Табуреткин, наточив ножик.

Шапшнев (Григорию Захаровичу). Ты куда их спрятал?

Гр. 3ах. Адольф Рафаилович и Валентин Аполлонович ушли только что…

Шапшнев (Семену). Врет, конечно.

Семен. Удостоверимся. Я эти кабинетики знаю. (Уходит в кабинеты и через минуту возвращается.)

Шапшнев (Любе). Пьянствуете? По кабинетикам с нетрудовым элементом черт знает чем занимаетесь?

Люба. И этот… не человек… Собачья морда…

Шапшнев. Собачья? Может, хотите сказать, что я сукин сын? Хозяин, дай-ка перо, чернил. Это время прошло, когда мы были сукины дети.

Гр. 3ах. Паршивые люди какие пошли. Вот что я тебе скажу… (Подает перо и чернила.) Ужасная сволочь. Я эту девушку не позволю обижать.

Шапшнев. Не обидим.

Семен (появляясь). Шапшнев. Они ушли.

Шапшнев. Ну?

Семен. Значит, ушли с билетом.

Шапшнев. Ну? Что ты?

Гр. 3ах. С билетом, с билетом ушли.

Шапшнев. Говорил я – опоздаем… Надо с этой кончать.

Семен. В два счета. (Вынимает из кармана лист.) Образец литературного дарования графа Табуреткина.

Шапшнев (Любе). Про кабинетики, так и быть, не скажу. Вам ничего не будет. Подпишите эту бумагу.

Семен. Читай вслух.

Шапшнев. «Я, нижеподписавшаяся, сим удостоверяю, что мной в уплату личного долга…» Почерк у тебя какой-то, – не разберешь.

Семен. «…дан управдому Шапшневу выигрышный билет за номером пять нулей, единица, серия „А“…»

Люба (тихо). Опять этот билет… С ума сойду.

Гр. 3ах. Пять нулей, единица… (Развертывает газету.)

Шапшнев. «…в чем никаких претензий к вышеозначенному управдому предъявлять не стану».

Семен. «А равно как возбуждать судебного преследования…» Коротко и содержательно.

Шапшнев. Подпишите.

Семен. Одну только фамилию. И можете свободно идти домой.

Люба. Домой. (Молча заплакала.) Где мой дом? Его нет больше. Я уеду от вас в Рязань. Там, наверно, не такие злые люди. За то, что я ничего не понимаю, за это нельзя так обижать. Жестоко, жестоко смеяться. (Вытирает глаза, хочет подписать.)

Гр. 3ах. (подбегает). Ты с ума сошла! Не подписывай! Ты этот самый билет выменяла на паршивую булавку?

Люба. Этот самый.

Гр. 3ах. Твой билет выиграл двадцать пять тысяч!

Шапшнев. Ах… кавказская морда!..

Люба молча всплескивает руками. Пауза.

Люба. Так вот почему… Так вот вы какие!..

Гр. 3ах. (гладит ее). Ничего, ничего, душка. Ты молоденькая, переживешь. Хочешь, мы с тобой в Тифлис поедем. Будешь там виноград кушать…

Занавес

Действие четвертое

Белая ночь. Набережная. На реке стоит баржа. Направо – ворота дома. Налево – кирпичные развалины. У ворот сидит Ж у р ж и н а.

Около развалин И ю д и н прогуливает собаку.

Журжина. Последний трамвай прошел. Нет и нет никого. Сказать не могу, как я тревожусь об этой девушке. В милицию заявить, – дворника нет. Который час, Федор Павлович?

Июдин. Четверть второго.

Журжина. Отчего это, Федор Павлович, ночи у нас короткие? – четверть второго, а светло, хоть нитку в ушко вдевай. От каких явлений происходит белая ночь?

Июдин. Север.

Журжина. Скажите, лютый север. Говорят, дров нынче совсем не будет. В прошлом году об эту пору стояла баржа с дровами, а нынче – с песком, с булыжником. Чем хочешь, тем и топи… И опять же хулиганы у нас на Петроградской стороне усиливаются, – нет никаких мер бороться с ними. Ходят эти хулиганы – штаны сверху узкие, внизу болтаются клёшем, в руках у них ножи, в зубах папироски. В сумерки на Большой проспект тихой женщине и выйти страшно. Сейчас же подскакивает сзади к тебе хулиган и хватает тебя за тело и мнет с ругательствами. Я такая из-за этого стала нервная, – все вздрагиваю. Конечно, до революции у меня в спальне висели занавески на окнах и я спала. А теперь только ворочаюсь. Одиноко. Управдом Шапшнев определенно намекает, чтобы с ним перевенчаться. Но я поняла, что он далеко не надежный. У него одно на уме – собрать со всего двора кошек, кормить их печенкой. И он, как сумерки, тащится на Шамшеву улицу в один дом самогонку пить.

Июдин. Мономах, брось нюхать гадость.

Журжина. Так и катится день за днем, будто жизни и не было, – промелькнула. Сорок лет живу в этом доме, с титешного возраста. И ничего не случилось особенного. Только штукатурка облупилась на фасаде.

Июдин. Действительно, ничего не случилось… (С горечью.) Не случилось.

Журжина. Был, конечно, военный коммунизм. Был. Отвратительно, как я не любила воблу кушать, Федор Павлович. Помню также, сижу у ворот, в девятнадцатом году, и вот идут двое – босые, нечесаные, но в очках. Сразу видно – ученые. Один говорит: «Куда же хуже-то?..» А другой: «Потерпи, обойдется». Обошлось, Федор Павлович. Обтерпелись.

Июдин. Вот, кажется, Марго бежит.

Журжина. Батюшки. Одна.

Входит Марго.

Ну? что?

Марго. Что было, Евдокия Кондратьевна… До того интересно. Как в тиятре…

Журжина. Люба-то где?

Марго. Идет… Такая странная… Я думаю, она с ума сошла.

Журжина. Ну, милые мои… Какой ужас!.. Да на чем?

Марго. Как в кинематографе.

Журжина. Да удивляюсь я, не томи…

Июдин. Чушь какая-нибудь…

Марго. Евдокия Кондратьевна. Билет ее этот…

Журжина. Ну?..

Марго. Оказывается… двадцать пять тысяч рублей выиграл.

Июдин (визгливо). Не смейте так шутить!..

Марго. Еще днем все об этом знали, кроме нее.

Журжина. Батюшки, двадцать пять тысяч. (Начинает топтаться, как курица.) Батюшки, двадцать пять… батюшки… двадцать пять…

Входит Люба.

Июдин (Любе, строго). Что за нелепость рассказывает про вас эта девица?

Журжина. Любонька… правда ли, что Марго сказала?

Люба. Правда.

Июдин (плюет). Дуракам счастье…

Журжина. Незамужняя, молодая…

Июдин. Но куда же вы такие деньги денете? На что вам они? Разбрасывать на тряпки? Транжирить по магазинам?

Журжина. Из-за границы будут приезжать ее сватать…

Июдин. Не кудахтайте, Евдокия Кондратьевна. (Любе.) Во всяком случае, вам нужен опытный, деловой человек – друг, чтобы моментально разные мальчишки не расхватали эти деньги.

Журжина. Аккурат, у меня предчувствие было: вчера бегала в гостиный двор, – получена кашадра на костюм, ну, такая кашадра, Любовь Александровна, роскошь…

Люба. Успокойтесь, денег этих у меня нет. (Идет к воротам.)

Июдин. Как так нет денег? Почему?

Люба. Зато досыта навидалась за сегодняшнюю ночь. В таких подвалах была, такие рожи гнусные ко мне лезли, – сыта по горло. (Ушла.)

Июдин. Ровно ничего не понимаю.

Журжина. Про какие она рожи?

Марго. Ей мерещится. С самого Невского про рожи говорит. Ее вроде как напугали. Адольф Рафаилович обманом выманил у нее билет на фальшивую булавку.

Журжина (всплескивая руками). Подлец! Недостреленный!

Июдин (плюет). Подлецам счастье…

Марго. И знаете, она протягивает ему билет, а у меня сердце бьется, как у мыши. То бледнею, то краснею. А сказать ничего не могу.

Июдин. Этим делом я займусь. Любовь Александровна, погодите-ка. (Поспешно уходит в ворота.)

Журжина. Пойдем за ней, Марго.

Марго. Схватил он билет, представьте, как лапой сжал его. Затрясся. И мечтает с ним скрыться. Но не тут-то было. Валентин Аполлонович ему поперек двери. Он ему: «виноват». А этот ему: «виноват». Оба как загавкают и закатились по Невскому.

Марго и Журжина уходят в ворота. Из-за развалин осторожно появляются Семен и Шапшнев.

Шапшнев. А что, как он домой вернулся?

Семен. Это его окошки?

Шапшнев. Света нет. Окна закрыты.

Семен. Значит, не вернулся.

Шапшнев. Боязно мне, Семен.

Семен. Дурак, а еще управдом.

Шапшнев. А вдруг он закричит, постовой услышит. Попадешь в историю.

Семен. Ты только с ним заговори, как я учил. А я уж сзади подскочу и – в рот ему кепку.

Шапшнев. А ну, как он донесет?

Семен. Голова у тебя толкачом. Он и не заикнется. Он сам бандит.

Шапшнев. Так-то так… А все-таки, знаешь, как-то неудобно: налет, грабеж. То да се.

Семен. Ну, и сиди до гробовой доски за фикусом в окошке. Тебе предлагают пополам деньги. Это значит – берем курьерский и – в Крым. Загорать. Граф Табуреткин, одетый как картинка, стоял около дамской купальни, опираясь на тросточку. Да ты с этих денег опять в гору пойдешь. Торговлюшкой займешься.

Шапшнев. Трудновато частникам-то. Хлопотливо.

Семен. Тебе котов кормить печенкой – специалист. Сволочь старорежимная. Гнилой лавочник.

Шапшнев. Ну, ты все-таки так не ругайся.

Семен. Я тебя зарезать должен.

Шапшнев. За что?

Семен. Я с тобой сговаривался? Сговаривался. У нас декрет: попятился – финку в бок. (Показывает нож.)

Шапшнев. Эх ты… брось. Кричать буду…

Семен. Тише. Идут. (Тащит Шапшнева к развалинам.)

Хинин (входит. Грозит в пространство). В печать, в печать попадешь, мерзавец. Паразит. Контрабандист. Мошенник. Спекулянт. Посмотрю, как ты завтра Красную вечернюю прочтешь. Полностью: «Адольф Рафаилович Рудик… зарвавшийся аферист… заманив в ресторан молодую, неопытную девушку…» Пожалеешь… (Уходит.)

Из-за ворот выходят Июдин и Марго.

Июдин. Вы засвидетельствуете в милиции самый факт обмена булавки на билет, равно как то, что гражданку Кольцову предварительно опаивали вином и всячески старались усыпить ее внимание циничными разговорами, танцами и музыкой.

Марго. Я готова все это подтвердить, Федор Павлович. Я готова даже сама пострадать за это.

Оба уходят. Из ворот выходит Л ю б а с узелком. Журжина ее провожает.

Люба. Евдокия Кондратьевна, не уговаривайте меня. Не провожайте меня. Я решила уехать на родину и уеду.

Журжина. Поезд еще не скоро отправляется.

Люба. Подожду на вокзале. Прощайте.

Журжина (сквозь слезы). Прощайте, Любовь Александровна, дай бог вам счастья.

Люба (обернулась). Счастье… (Губы ее задрожали.) Мимо меня прошло.

Журжина скрывается в воротах. На набережной появляется Алеша. Сбрасывает пиджак, расстегивает рубаху.

Алеша. Искупаться и спать. Отрезано. И – не думать. (Почувствовал взгляд Любы. Обернулся.) Куда с узелком-то? Домой, что ли, собрались? Набузили, набузили и к маме. Эх вы… девочка.

Люба. Я не бузила.

Алеша. Лучше не оправдывайтесь. В кабаке с пьяными мерзавцами песни петь. Стыдно…

Люба. Я ни в чем не виновата.

Алеша. Чистенькая девушка. Умненькая. Так нет. Пустяковая неудача какая-то, и нос повесили.

Люба. Нет, не пустяковая неудача.

Алеша. Нет, пустяковая… С общей точки зрения и персонально…

Люба. Нет, не пустяковая… До свидания.

Алеша. Бесит эта покорность. Упорства никакого. (Поправляет очки.) Платочек подвязала… Богомолочка…

Люба. Видите эту булавочку. Я ее за свое счастье выменяла. (Бросает булавку в реку.) Пускай рыба какая-нибудь моим счастьем подавится.

Алеша (понял в ином смысле). Так, так, так… Вот куда, значит, зашло в кабинетиках-то…

Люба. Нет охоты жить с вами в Ленинграде. Лучше я разведу огород, лучше я разведу кур, гусей в Рязани. И там я состарюсь и обиды моей не прощу.

Алеша. И ждать другого нечего – мещанский уклон.

Люба. Вы грубый, черствый человек… Вы ни черта не понимаете. Терпеть вас не могу. Всю жизнь ненавидела. С тех самых пор, когда вы на заборе хотели мне уши надрать за то, что я съела несчастную ягодку малины. Я и в Ленинград приехала, чтобы убедиться, какой вы отвратительный человек. Прощайте. (Пошла.)

Алеша. Жалко, я не знал. Жалко, я тогда ушел. Я бы выломал ребра два вашему Рудику. (Вдогонку.) Послушайте. Что за глупость в самом деле?.. Он насильничает, а вы помалкиваете. Куда же вы уходите? Люба.

Люба. Мне не жалко этих двадцати пяти тысяч. То есть – жалко, но не очень. Счастья ему не будет от моих денег. Я сама, дура, променяла их на булавочку.

Алеша. Какие двадцать пять тысяч?

Люба. Да выигранные на мой билет. Не знаете, что ли?

Алеша. Елки-палки… Так вот оно что.

Люба. Все равно, будь у меня эти деньги, – уехала бы из Ленинграда. Так что моя слабость, что я не настойчивая, – это все ни при чем…

Алеша. Ага… Люба… Ага.

Люба. Точно что – ага… Прощайте.

Алеша. Дайте-ка узелок.

Люба. Пустите.

Алеша. Нам необходимо поговорить.

Люба. Пустите же.

Алеша. Что касается денег, – потеряли, очень жаль. Ну, проворонили и проворонили… И, наверно, это даже лучше, честное слово…

Люба (зажмурив глаза). Пустите мой узелок.

Алеша. Я вас так понял, что вы… Ну, что ли, связались с кем-то… Ваше непонятное поведение достаточно меня убеждает, что вы с кем-то связались… Мне было очень больно, когда услыхал в ресторане, как вы поете… Зря так не поют…

Люба. Вам было больно?

Алеша. Ну да… А что? Ошибся. И вижу, – по всему фронту ошибся. Во мне сидит еще этот мелкобуржуазный пережиток.

Люба. Какой?

Алеша. Да… эта самая…

Люба. Ревность?

Алеша. Она с четвертого июня началась. Я и сплю оттого так крепко, чтобы ее ликвидировать. Борюсь. Поборю, а вы опять начинаете про море, луну, песок, белое платье… Разве я не вижу, что с вами делается. Люба, ответьте мне последний раз на вопрос… хотя это не мое дело, конечно… Вы – тово?

Люба. Да.

Алеша (упавшим голосом). Теперь, значит, все в порядке… (Иным голосом.) Кого?

Люба. Да тебя же… (Не оглядываясь, убежала.)

Алеша. Кого?.. Люба… Какого тебя?… (Бежит вслед за пей.)

Шапшнев (высовывается из развалин). Ну и девчонка, мухи ее залягай.

Семен. Симпатичная девочка… (Глядит вслед Любе и Алеше.) К реке ударились. Скоро не вернутся.

Шапшнев. Семен, мне что-то сыро стало. Мы бы лучше домой пошли, мы бы там полбутылки выпили.

Семен. Ой, Шапшнев, не треплись.

Шапшнев. Что за время беспокойное.

Слышен голос Р у д и к а, он напевает шимми. Семен. Он. Готовься!

Оба притаиваются. Входит Р у д и к с тросточкой, весело напевает.

Рудик.

Шимми, безусловно,

Гвоздь сезона,

Шимми модный танец

Из Бостона,

Все танцуют шимми

На последний грош…

Шапшнев (выступает). Гражданин…

Рудик (отскочил). Кто там? Что вам нужно?

Шапшнев. Позвольте прикурить.

Рудик. Но, но, но… Знаем мы эти прикурки… Ба, да это вы, Шапшнев?

Шапшнев. Позвольте прикурить?

Рудик. Бросьте сердиться, дружище. Мы играли честно. Не вы, так я. Дело счастья. Так и быть, я вам сделаю подарочек…

Шапшнев (заорал не своим голосом). Руки вверх!..

Рудик. Граааааабят…

Семен (подскакивает сзади, затыкает ему рот кепкой). Не ори. Я тебе говорю, не кричи. Где у тебя билет? (Шапшневу.) Шарь, шарь по карманам.

Шапшнев (шарит). Куда он его засунул?

Семен. Вот как надо шарить. (Шарит.)

Шапшнев. Нет нигде.

Семен. Щупай в подштанниках.

Шапшнев. Не вертитесь, Адольф Рафаилович.

Семен. Что за штука?

Шапшнев. А может, он у него за щекой?

Семен (Рудику). Разинь рот.

Рудик. Милицееееейский…

Семен. Кричать… знаешь, за это…

Шапшнев. Можем в реку бросить.

Семен. Смерти не боишься! Говори, где билет?

Шапшнев. А то утопим.

Рудик падает как мертвый.

Батюшки… что это с ним?

Семен. Неужто помер?

Шапшнев. Что мы наделали! Разве мы этого хотели?.. Да мы ради смеха… да мы шутили…

Семен. Бери его, тащи в речку.

Шапшнев. А всплывет?

Семен. Унесет. Хватай за ноги. Поднимай. Раскачивай.

Они поднимают Рудика за голову, за ноги. Появляется Алеша, затем Люба.

Алеша. Вы что тут делаете? Семен и Шапшнев бросают Рудика. Он сейчас же садится.

Рудик. Ой, прямо на хвостик. Подлецы! Алеша (хватает Семена и Шапшнева). Налет. Грабеж.

Шапшнев. Шутили. Семен. Не хватай. Брось.

Алеша одним движением швырнул его на землю. Семен, не поднимаясь, молча глядит на него.

Шапшнев. Рукам-то воли не давайте… А то… Алеша швыряет его на землю.

Алеша. Немедленно отдать билет. Семен. Не нашли.

Алеша. Я вас всех сволоку в комендатуру. Лучше отдайте добром.

Семен. Отдайте, Адольф Рафаилович, а то – скука идти в комендатуру.

Шапшнев. Надо, Адольф Рафаилович, по-божески поступать. Вы гражданку ограбили, а нам страдать.

Рудик. Что значит – отдайте? Нынче не девятнадцатый год.

Алеша. Отойдите, граждане. Мы будем по правилам. (Рудику.) Снимайте пиджак.

Рудик. Это мне нравится, – дают подарки, потом силой берут их обратно.

Алеша. Боксом!

Рудик. В другое время. (Садится па землю, задирает ногу.)

Шапшнев. Вон он у него где…

Рудик. Не волнуйтесь, – я отвинчиваю каблук. (Достает из каблука билет, отдает Алеше.) Можете подавиться.

Семен. Эх, какое дело сорвалось, заметил граф Табуреткин.

Шапшнев. Товарищ Алеша, сыро, я бы домой пошел.

Алеша (протягивает билет Любе). Получайте, Люба.

Люба. Алеша, мы же говорили… (Отдает ему билет.)

Алеша. Значит, ладно… Ребятам на два семестра хватит…

Шапшнев. Так как же насчет комендатуры?

Алеша. Граждане… Неужели вам не стыдно?

Шапшнев. Бес попутал.

Семен. А что такое совесть? Нет ответа.

Алеша. Страшно жить среди вас. Во что вы верите, что любите, что ненавидите?

Семен. Мучительный вопрос.

Алеша. Болотные жители. У вас один желудок с зубами да с задней кишкой.

Рудик. Хорошенькое сравнение.

Шапшнев. О-хо-хо…

Алеша. Жизнь вы не погубите… Она не увянет от вашего дыхания… Не запугаете ее свинячьими харями…

Семен. Короче говоря – ау, – пошли денежки на грызение гранита науки.

Шапшнев (с воплем души). Предлагала его за рупь шесть гривен.

Рудик. Страшно за свои нервы.

Алеша (Любе). Идем, Люба…

Люба. На взморье, на весь день. Да?

Алеша. Да, Люба, да…

Они уходят. Им смотрят вслед.

Семен. Многозначительная прогулочка.

Шапшнев. А как билет-то схватил. Агитатор…

Рудик. Противный субъект.

Марго (входит, Журжиной). Утопленника, что ли, нашли?

Журжина. Милая, как я говорила, так и сбылось: и деньги при ней и сердечный интерес…

Марго. Евдокия Кондратьевна… Как я счастлива. Так я полюбила ее, ну, как сестру родную…

Семен (вынимая колоду карт, Шапшневу и Рудику). Продолжим.

Рудик отвернулся, пошел в ворота, насвистывая шимми в миноре. Шапшнев. По полтиннику.

Они присаживаются, играют.

Марго. Слушайте, и он ее поцеловал?

Журжина. И поцеловал и говорит ей: невеста моя, жена моя драгоценная… Любовь моя – до гробовой доски…

С проплывающей лодки раздались утренние веселые голоса.

Занавес

Любовь – книга золотая

Комедия в трех действиях

Действующие лица

Князь Серпуховской.

Княгиня.

Екатерина Вторая.

Полокучи Анна Александровна.

Завалишин, адъютант царицы.

Санька.

Решето, шут.

Никита.

Наташа.

Дуняша.

Стеша.

Федор.

Действие первое

Летний вечер. Сквозь полукруглые окна закат. В саду играют на пастушьем рожке. В простенке между окон на туалетном столе горят свечи. Здесь же лежит книга. Из боковой дверцы появляется князь в стеганом старом халате и за ним Решето. Шут, стриженый и в очках, одет в коротенький кафтанчик и широкие, навыпуск, штаны.

Князь. Вот она, проклятая книжка! Недели ведь нет, как государыня прислала, и книжка-то небольшая, а какая скверная. Что бы такое с ней сделать, с этой книжкой?

Решето. Дай-ка мне, дядюшка, я брошу в речку.

Князь. Бот тоже сказал! Кабы можно, – я бы сам ее в речку бросил. Государыня сама книжку эту прислала княгине в подарок для чтения. А вот надо бы государыне и написать, что, мол, так и так, – от этой книжицы будет нам всем скоро пустота и разорение, потому что супруга моя совсем без ума от чтения, и по саду у нас уже и нинфы и сатиры скачут, а супругу мою поучить – никак нельзя тронуть пальцем. Так бы и написал государыне, только вот робею.

Решето. Дядюшка, а ты ее спрячь подальше.

Князь. Как можно! Княгиня хватится, опять срамить начнет. Водой книгу разве покропить, святой водой?

Решето. И то. Святая вода у меня поблизости… А какая же это книга такая?

Князь (раскрывает осторожно книгу). Называется: «Любовь – книга золотая. Соизволением Ея Императорского Величества Екатерины Второй оттиснута в Санкт-Петербурге. На предмет воспитания светского манеру детей дворянских мужска и женска пола. Календарь для любовников. Вопросы и ответы. Стрелы Купидона. Забавные анекдоты». Вот книга!

Решето. Духовного содержания книжка.

Князь (читая из середины). «Что такое канапе?[48] Ответ: канапе – место, излюбленное супругами, видом своим – диван, только поусадистее, и двое, в близком хотя соприкосновении, но могут удобно на нем сидеть, и многие в том удобный для разных шалостей и забав случай находят; любовникам сия вещь предпочтительнее постели, – коль скоро постель сминается, когда с нее встают, канапе не сминается, но выпрямляется, сохраняя тайны резвых любовников». Нет, это книга не духовная.

Решето. Да, это книжка того, скоромная.

Князь. Пускай государыня гневается, а я у княгини вышибу дурь из головы!

Решето. Вот и верно.

Князь. Вишневой тростью ее прибью. Потом сама спасибо скажет. Ведь скажет?

Решето. Обязательно скажет.

Князь. Я за жену перед богом отвечаю. Коль скоро жена не повинуется мужу, бери жезл и по спине ударяй ее, токмо не причиняя сокрушительного членовреждения.

Решето. Бить – это первое дело.

Князь. А книжицу проклятую, разокаянную в окошко. (Идет с книжкой к окну, замахивается, чтобы бросить. С ужасом.) В саду…

Решето. Кто?

Князь. Какой-то рогатый, с хвостом…

Решето. Аминь, аминь, рассыпься!

Князь. Да воскреснет бог и расточатся враги его…

Решето. Постой… Никак это наш, дворовый? Это Микитка.

Князь. Рожа окаянная, изыде от меня в тартарары, изыде от меня, окаянная рожа, в ад кромешный. Дую на тебя и плюю!

Появляется княгиня, за ней Санька.

Князь. Княгиня!..

Княгиня. Да вы в уме, Иван Ильич, плевать на меня?!

Князь. В сумерках померещилось, вижу – рожа окаянная, рогастая…

Входит Никита, одетый фавном.

Тьфу, тьфу, поганец…

Княгиня (с гневом). Вы, чем спать после обеда с носовым свистом, греческую мифологию лучше бы твердили… Спросонок вам невесть чего мерещится… Глядеть на вас – сердце закатывается от огорчения…

Князь. Сегодня, пожалуй, часик лишний перехватил. Да ведь, княгинюшка, скука-то деревенская ко сну клонит.

Княгиня. Распухли, поглупели и людишек распустили. Извольте послушать, каковы у вас людишки. (На Никиту.) Этому приказано на вечерней прохладе сидеть во всем облачении с хвостом и рогами в шиповнике, играть на дудках с меланхолией… А ты, – чем ты занимался в саду. Подойди…

Никита. Сроду не буду, матушка барыня…

Санька (Никите). Подойди, когда княгиня приказывает, подойди, не пужайся.

Никита. В бане сидел…

Княгиня (князю). Видите… В бане сидел…

Князь. Ай-ай-ай…

Санька. Он, ваше сиятельство, в баню с нинфами забился, – их комары закусали.

Княгиня. Ни сатиров, ни паче того нимф, ни других греческих богов комары не кусают, – это вы запомните.

Князь. Однако, княгинюшка, комар сядет на нос или на другое место, что же делать-то?.. А девки у тебя…

Княгиня. Что?

Князь. Нинфы эти самые у тебя, почитай, совсем голые.

Решето. Срамота, срамотища!

Княгиня. Молчите! (Никите.) В баню от комаров забился! А куда ты дудки дел, куда рога дел, куда хвост дел?

Санька. Сознавайся.

Никита. Дудки, рога, хвост в листья закопал… Виноват… Виноват…

Князь. Ишь ты, мошенник!

Решето. Срамота, срамотища!

Княгиня. Зачем тебе это понадобилось?

Санька. Сознавайся.

Никита. Нинфы задражнили: козел да козел, крапивой стегаются…

Княгиня (князю). Вот ваши людишки деревенские… Объясните ему, а у меня и слов больше нет.

Князь (Никите). Ну-ка, ты братец, пойди на конюшню, да и скажи там, чтобы тебя выпороли.

Княгиня. Опять ваша грубость! Я уже сказала, чтобы лесных богов всех, обоего пола, от порки освободить.

Князь. Как же людей не пороть, княгинюшка? Ведь так от рук отобьются.

Решето. Рабу желай добра, ломай ему ребра.

Княгиня (Никите). В наказание тебе – повтори урок. (Берет книгу.) Вопрос: «Кто ты, прелестный, с козлячьим хвостом и золочеными рогами, в роще мелькающий, на свирели играющий?»

Никита. Не знаю.

Княгиня. Кто ты, я спрашиваю?

Санька. Чего забоялся?.. Княгиня спрашивает, какой ты породы. Отвечай: я, сударыня, получеловек, полузверь, называюсь – сатир…

Никита. Заучу, матушка барыня.

Княгиня. «Где обитать имеешь обыкновение, прелестный?»

Санька. Отвечай: в роще с нинфами и иными прочими греческими божествами…

Княгиня. Ну?

Санька. Он, ваше сиятельство, очень пужливый.

Княгиня. Вот пошлю тебя гусей пасти… Ночь не спи, заучи про греческих богов. Ступай… (Князю.) Руки опускаются с этим народом… Нечего сказать, большая приятность жить у вас в захолустье… Где поэзия, где забвение? Жанетта…

Санька. Здесь я, ваше сиятельство.

Княгиня. Позови нимф…

Санька и Никита уходят.

Князь. Вот я насчет чего, княгинюшка, поговорить хотел…

Княгиня (перебивая). Иван Ильич, просила я вас привыкнуть: нет-нет, да и взяли бы табакерку и изящно табаку понюхали. Хоть при мне-то будьте расторопным.

Князь. Чихаю от того табаку, Дарьюшка, да и грех. Однако для тебя готов и понюхать. Решето мне доброго табаку натер – с толченым стеклом и кануперой.[49]

Княгиня. Не Решетом, а зваться приказано ему Фенимел… Боже, какая скука! (Развернула книгу, читает.)

Князь (подталкивает Решето). Помоги, братец.

Решето (княгине). Ваше сиятельство. Решетом зовусь по причине сильно конопатого лица своего, а в святом крещении – Осип. Для вас же, ваше сиятельство, не только Фенимелой, но готов петушком. (Хлопает себя по бокам и кокуречет.) И курочкой. (Кудахчет и выталкивает из заднего кармана камзола красное яичко.)

Князь (смеясъ до слез). Княгинюшка, ведь курица, настоящая курица…

Княгиня. Прикажите ему убраться вон.

Решето. Что, плохо, что ли?

Князь. Уходи, сказано, уйди.

Решето обиженно уходит.

Ну и кудахчет, ловкач! Так кудахчет – закроешь глаза, и кажется тебе, что не человек кудахчет, а курица. Во всей округе никто лучше его не кудахчет. Был у князя Лыкова шут Пузан, тот важно кричал перепелом, но помер.

Княгиня. Хотя бы вы что-нибудь изящное за весь день сказали, а то я ваших слов даже и не понимаю.

Князь (сразу переменившись, деловито). Я, княгинюшка, по совести говоря, к тебе зашел за делом. Женщина ты молодая, горячая и с норовом, и ведь так, душа моя, как эту весну живем, и до беды недалеко Матушка, выкинь дурь из головы, отдай мне прелестную книжку.

Княгиня. Вы, Иван Ильич, пейзан,[50] невоспитанный человек.

Князь. Э, матушка, по старине живем, дураками нас, ни дедов, ни прадедов, никто не считал. А французские нравы нам не пристали. Французы читали, читали эти книжки да королю голову и отрубили… Вот оно, чтение-то… Скажи, ну что хорошего вычитала ты из этой книжки?

Княгиня (сидит, уронив руки, глядя на свет свечей). Ах, кабы кто знал, какая мне охота изящного любовника себе завести.

Князь (схватывает себя за голову, бормочет) Аминь, аминь, рассыпься… (Решительно.) Дарья! На скотном дворе сгною за такие мысли!

Княгиня. Боже мой!.. Боже мой!.. Невежа (Залилась слезами.)

Князь (упав духом). Ну, скажи – пошутила. Не вводи меня в грех, Христа ради…

Княгиня. Не касайтесь меня холодными руками… Теперь я поняла, какой вы злодей!

Князь. Куда же податься-то?.. Вышла замуж – терпи, княгинюшка.

Княгиня. Терпеть? Чтобы красота моя даром пропала? До сырой могилы терпеть ваши грубости – не хочу!.. Погибну и погибну здесь, как цветок осенней сыростью… В Санкт-Петербурге балы, иллюминации, любовные интриги… А вам и думы нет, что не последней была бы красавицей в свете. В монастырь уйду, чем в слезах увядать, глядя на ваше лицо противное.

Решето (из двери шепотом). Наскакивай, дядюшка, наскакивай, не робей!

Князь. Принеси вишневую трость.

Решето. Несу, батюшка, несу. (Скрывается.)

Князь. Сей тростью дед мой бабку учил, и матушка не раз оной учена в рассуждении добротолюбной жизни. Так уж ты не осуди, княгинюшка, – горько и обидно, но долг выполнить обязан.

Княгиня. Пальцем тронете, государыне напишу, вам ноздри вырвут, сошлют на Тобол-реку, на казенные работы.

Решето приносит трость.

Решето. На палочку, батюшка, на…

Князь. В российском государстве нет такого закона, чтобы мужу за жену ноздри рвали. Уйди, Решето.

Решето. Уйду, уйду, батюшка, уйду… (Уходит.)

Князь. С молитовкой приступим, княгинюшка…

Княгиня. Да вы нарочно?!

Князь. Обернись задом, княгинюшка, вздень юбки… Бить буду больно.

Княгиня (схватывает книжку). Остановитесь!.. С одобрением моей крестной, государыни императрицы, напечатано здесь… Вот… (Ищет в книге.) О супругах. Нет, вы извольте слушать: «Вопрос: что есть супруг? Ответ: муж, рогами украшенный и глупостью подобный птице Пингвинус. Как оная птица в гнезде своем вертит головой, гордясь и чванясь, не имея к тому натуральной причины, так и супруги во всем свете смеху подобны…» Подождите, подождите… А вот: «Обмануть супруга. Супруга обмануть то же, что полководцу хитростью выиграть сражение. Но, сколь война долгими походами и кровопролитием обильна, – супруга обмануть случается без больших трудов и потерь, и даже не покидая своей постели. Примечание: многие прелестницы для сих уютных сражений предпочитают канапе». Теперь – что такое канапе?

Князь. Читал… Отдай книжку.

Княгиня. Пустите-ка…

Вырывают друг у друга книжку. Слышно пение.

Как во греческом лесу

Да на Парнасе

Нимфа ягоду брала,

Грибы собирала…

Ах, Зевес ты, мой Зевес,

Глянь ка милую с небес.

Нимфа в греческом лесу

Ножку напорола…

Белу ножку об сучок,

Горько плакала…

Ах, Зевес ты, мой Зевес,

Глянь на бедную с небес…

Князь. Отдай книжку… Княгиня. Пустите-ка…

Решето. Дядюшка, помочь?

Княгиня. Девушки, девушки, Жанетта!..

Князь. Отдай книжку…

Санька (появляясь в балконной двери). Батюшки, княгиню нашу убивают!

Из сада появляются Наташа, Дуняша и Стеша, одеты нимфами, то есть в коротких туниках и венках.

Нинфы! Чего смотрите, княгиню убивают!..

Санька и девушки помогают княгине, Решето – князю.

Князь. Вот она, проклятая книжка!

Княгиня. Турок кровожадный! (Садится в кресло, обмахиваясь платком.)

Князь. Беги, Решето, за бурмистром. Этих трех дур в дальние деревни послать навоз возить.

Решето. Правильно, батюшка, правильно. Того они и стоят, срамницы… Бегу, бегу… (Уходит.)

Княгиня. Неслыханное злодейство!

Санька. Воля ваша безвинно людей увечить!

Князь. А книжку на мелкие куски изорву (Раскрывает книжку, из нее выпадает письмецо.)

Княгиня. Письмецо!..

Князь. Письмо какое-то. (Поднимает письмецо.)

Княгиня, быстро подойдя, глядит.

От кого?

Княгиня. Сама не знаю.

Князь разворачивает письмецо. Вдруг оба они вскрикивают и глядят в страхе друг на друга.

Князь (шепотом). Подписано – Екатерина…

Княгиня. Государыня!.. В книге целую неделю лежало, а я не заметила.

Князь. Очки мне, очки дайте… Что пишет?

Княгиня (берет письмо у мужа, читает). «Мне кажется, моя крестница, что из вашего письма, переданного мне с оказией, надлежит вывести двоякое заключение: первое, что вы меня вспоминаете в вашей глуши…»

Князь. Когда вы, княгиня, изволили писать ее величеству?

Княгиня. На прошлом месяце. (Читает.) «И далее, но здесь я даю волю своему разгневанному перу, что ваш муж несносный чудак…»

Князь (с перепугу крестится). Пронеси, господи!..

Княгиня. «…За что жестоко собираюсь ему отомстить!»

Князь. Пропал, пропал совсем…

Княгиня. «…Дабы хотя немного утешить вас, обещаю проездом в Крым, куда меня везут глядеть на покоренные народы, сделать небольшой крюк – потрепать ваши розовые щечки и побраниться с вашим мужем. Екатерина».

Князь. Головой я ослаб, княгинюшка. Как есть ничего не понимаю.

Княгиня. Государыня будет к нам в гости.

Князь. К нам в дом сама государыня?!

Княгиня. Прочтите.

Князь (глядя в письмо). Где это… «несносный чудак»… Пропал, пропал… «Собираюсь ему отомстить…» Ваше сиятельство, княгиня Дарья Дмитриевна, не рвите голову с плеч!.. (Повалился на колени.) Пожалейте старика… Не жалуйтесь государыне.

Княгиня (отходя). Невежество и грубость должны быть наказаны. Встаньте. Вы жалок. Жанетта, помогите князю подняться.

Санька (помогая). Бог-то правду видит.

Князь. Матушка, не за себя прошу, – быть всему роду нашему пусто, коли прогневается государыня.

Княгиня. Получите по заслугам. Князь. Ох! По заслугам…

Княгиня. В зеркало поглядите, на что вы похожи, – смеху достойно.

Князь. Приказывай, что делать, – всему покорюсь.

Княгиня. Где ваш парик, я спрашиваю? Князь. По весне еще моль побила и парик и шляпу. Недоглядели.

Княгиня (с гневом). Показать-то вас даже нельзя государыне, а с нею, чаю, будут дамы и кавалеры придворные. Вот, скажут, злые шутки Гименея. Вам не молодую красавицу ласкать! Вас в огород поставить чучел ой, воробьям на ужас… Супруг!

Князь. И наряжусь и ноги выверну.

Княгиня. А рот раскроете?

Князь. Да, придется.

Княгиня. Что ни слово, то жестокий стыд. А поклониться? А руку поцеловать? А завести галантный разговор? (В волнении обмахивается веером.)

Князь. Так как же быть-то?

Княгиня (подает ему книгу). Нате, извольте прочитать раза три, – хотя немного попривыкните к светским манерам.

Князь. Всю ночь не засну, буду читать. Я, княгинюшка, дьячка возьму читать эту книгу. А то и Решето у меня не хуже дьячка читает. А я с голоса вот как заучу… Ну, еще какие твои будут распоряжения?

Княгиня. Подымите вишневую трость. Подайте.

Князь. Возьми, возьми. (Подает.)

Княгиня. Этой вам трости вовек не прощу. Доселе не могу опомниться: даму бить тростью вишневой! Вы азиат некрещеный.

Князь. Ударь, чем терзать словами.

Княгиня (ударяя его по спине). Наперед помнить вам надлежит: какие бы я ни являла перед вами поступки, сколь далеко любезность моя в рассуждении любовных шалостей ни заходила, – молчать и улыбаться.

Князь. Это как же так, – я – молчать, а ты чего делать собираешься?.. Чай, грех…

Княгиня. Вы опять за свое?

Князь. Ладно, ладно, перетерплю как-нибудь.

Княгиня. Говорю это вам к тому, – жену ревнуют одни мужики да гишпанцы. А вы, слава богу, российский дворянин. Оправьте кафтан, садитесь, читайте.

Князь (беря книжку). Прости, господи, грехи тяжкие…

Княгиня (девушкам). Давеча вы чего пели?

Санька. Как приказано: на вечерней заре – греческую, унывную…

Княгиня. Неправда, опять про грибы, про ягоды пели… Разве на священной горе Парнас грибы растут?.. Наташка, Стешка, Дуняшка, доведете вы меня до сердца…

Санька. Девки молодые, ваше сиятельство, на деревенский лад сбиваются.

Княгиня. Еще раз услышу про грибы, про пошлые ягоды, – неделю заставлю на деревьях спать, в роще… Галантную…

Санька (девушкам). Утешьте княгиню, не сбивайтесь.

Девушки (поют).

Нимфа яблочком прельщена, —

Сладкий плод откушать сей…

Вдруг сатир – обыкновенно —

Смело кинулся он к ней, Да, к ней…

Нимфа – ах! – но резвы ноги

От сатира не спасут…

Злой шалун охватил, о боги,

Оба в траву упадут… Он – с ней…

Вбегает Решето.

Решето. Фельдъегерь! От царицы фельдъегерь прискакал…

Князь. Фельдъегерь?.. От самой царицы?..

Княгиня. Фельдъегерь!.. Кто такой? Офицер?

Решето. Кто его знает… Такой барин отважный…

Княгиня. Молодой?

Решето. Не разобрал я со страху… Как пхнет меня: «Что ты, говорит, рот разинул!.. Веди меня прямо к княгине».

Князь. То есть, почему – прямо к княгине?

Решето. Не понял я со страху… Веди, кричит, и веди…

Княгиня. Куда же ты его провел?

Решето. Да он сам – шасть – прямо в дом.

Княгиня. Санька, одеваться! Скорее!.. Скорее, скорее!.. (Князю.) Не смейте к нему выходить. Я сама выйду.

Уходит вместе с Санькой и девушками в боковую дверь. Санька сейчас же выскакивает обратно и пробегает через комнату.

Князь (Решету). Вот, братец мой, – беда, откуда не ждали. (Смотрит под ноги.) Какой из себя приезжий?

Решето. Страшенный! Прямо орел!

Князь (вздохнув). Вот, братец ты мой, беда какая.

Санька (пробегает с ворохом платьев). Княгиня гневаются, чтобы книжку читали.

Князь (Решету). Возьми-ка, братец мой, книжку, да и почитай. (Подает ему книжку.)

Решето. Откуда читать?

Князь. Читай сначала.

Решето устраивается около свечи, откашливается.

Вот, братец ты мой, беда какая…

Решето (начинает читать нараспев, по-церковному). «Календарь для любовников. Во все время года люди все, от юных лет до лет преклонных, сколь ни убелены сединами власы их, никоими крепостями не убережены от сладчайших и коварнейших стрел проказливого бога любви, Купидоном или Эротом именуемого…»

Князь (вздохнув). Вот, братец ты мой, беда какая…

Решето. «…Месяцев года, кои различную оказывают судьбу на рожденных, суть двенадцать. Месяц генварь. Люди, в сем месяце рожденные, любят кофий…»

Князь. Подожди! А княгинино в каком месяце рождество? В мае. Прочти-ка, что там стоит про май месяц.

Решето. «Месяц май. Люди, в сем месяце рожденные, имеют тело красивое и плотное и столь жестокую ярость во всех чувствах, что мужья оных проливают горькие слезы, кляня тот день, когда отважились вступить в брак с шаловливыми сими проказницами…»

Князь. А ты не врешь? Покажи-ка. (Смотрит в книгу.) Переверни, читай из середки.

Решето. «Вишенье… Сей сладкий плод, именуемый в просторечии вишеньем, зреет на столь ужасной высоты ветвях, что молодая дева, взлезши на оные, все прелести свои стоящему внизу любезнику оказывает явными, отчего происходит головокружение и с древес падение…»

Князь. Тьфу, прости господи, и вишенье у них все к тому же!

В дверях появляется красивый, одетый по-дорожному офицер Завалишин. Осматривается.

Завалишин. Эй, где здесь люди? Почему никто не идет?

Князь (кланяясь). Княгиня сейчас выйдет. Здравствуйте, батюшка.

Завалишин. Ты кто такой?

Князь. Я-то, батюшка, самый и есть князь Серпуховской.

Завалишин. Прошу прощенья. Адъютант ее величества Завалишин. У меня письмо к княгине.

Князь. Устали, чай, с дороги? Дорога тяжелая.

Завалишин. Ну, устать-то я не устал, а голоден.

Князь. Решето, беги к повару, торопи его, мошенника.

Решето уходит.

Присядьте, сударь.

Садятся и молчат небольшое время.

Скажите, сударь мой, в коем месяце вы рождены?

Завалишин. Что вы сказали?

Князь. Говорю, изволили в коем месяце родиться?

Завалишин. В мае. И впрямь в мае родился.

Князь. Изрядный месяц для рождения.

Завалишин. Да, говорят, что так.

В дверях показывается княгиня, одетая в роброн.[51] Увидев Завалишина, она вскрикивает негромко, как бы в испуге, и низко начинает приседать. Завалишин раскланивается. Оба не спускают глаз друг с друга.

Княгиня… Ее величество приказали мне передать вам, ваше сиятельство, что они будут у вас проездом завтра к фрыштыку.[52]

Княгиня в страхе растерянно глядит на него. Князь роняет на пол книгу.

Князь. Пропал, пропал, как швед под Полтавой.

Действие второе

Туманное утро. Мокрая от росы лужайка сада. В глубине виден извилистый пруд, обросший вокруг высокими деревьями, островок и далее – волнистые поля. Вода, плакучие и пышные кущи деревьев и вся даль подернута голубоватой мглой. На лужайке, направо, в небольшой, с круглым куполом, открытой беседке, на скамье спит княгиня, завернувшись в шаль. На ступеньках сидит Санька с веткой в руке. Налево, на лужайке, стоит большая подзорная труба на треноге. В трубу смотрит Решето. Около него в почтительной позе стоит князь, при шпаге, в шляпе и шелковом кафтане.

Князь (вполголоса). Ну что, еще не видать?

Решето. Нет, будто едет кто-то.

Князь. Что ты говоришь? Где?

Решето. А вон поправее тех ветел.

Князь (глядит из-под ладони). То воза едут с наших лугов.

Решето. Вон энти-то воза, а поправее-то не воза.

Князь. Нет, и поправее тоже воза. Пусти-ка, я сам погляжу. (Глядит в трубу, придерживая шляпу.)

Санька (встает и замахивается на птиц веткой). Кшш! Кшш! Проклятые.

Князь (отходя от трубы). Сильно в глазах туманится, и вся видимость кверху ногами оборачивается. Ничего не видно.

Решето. Да, видать плохо. Как есть ничего не видно.

Князь (оглядывая лужайку, строго). Опять птиц полон сад? (Решету.) Поди на людскую да разбуди караульщиков – пускай идут с ветвями по саду. К приезду ее величества всех лишних птиц в рощу прогнать. Скажи – князь, мол, крепко наказывает, чтобы птицы зря не летали, на крыши бы, на кусты не садились. Ступай.

Решето уходит.

Санька. Потише, сударь, княгиню разбудите.

Князь. Все-таки ты, послушай, изволь объяснить, почему княгиня в саду ночует, а не в спальне.

Санька. Под самое утречко княгиня пошли с гостем прогуливаться и здесь сидели, а как гость пошел спать, княгиня потребовали шаль и задремали. Спят очень будко. Нет-нет, да и засмеются.

Князь. То есть как, – во сне смеется?

Санька. А так уж, приятным снам, стало быть.

Князь. То есть, каким таким снам?.. Ага!.. Ну, а ты слышала, что гость говорил княгине?

Санька. Разные многие прелестные слова говорил.

Князь. А княгиня что ему отвечала?

Санька. Отвечала, что, мол, очень довольна такие слова слушать.

Князь. Довольна? Ага! А как они близко сидели на скамейке?

Санька. Сидели рядом.

Князь. Рядом? Ага!.. А не говорил он ей вот этого… (Вынимает из кармана книжку и раскрывает ее.) Что, мол… где это тут?., что, мол… (водит ногтем по строкам) «все чувства мои повергнуты в столь ужасную страсть, что, не в силах сдержать оную, хочу искать смерти, ежели ты, гордая прелестница, не раскроешь передо мной вместо смертных врат врата, не столь…» Ну, дальше там все одно к одному скоромное… «На что прелестница, объятая страхом, ответствует сему сластолюбцу…»

Княгиня (пробуждаясь). Ах, боже мой!.. Какой сон… Жанетта, какие чудные сновидения! Что такое? Я в саду заснула?

Санька подбегает к ней.

Ах, Жанетта, Жанетта… (Садится на скамье, откинувшись, и мечтательно оглядывает природу.)

Князь. С добрым утром. Как изволила почивать?

Княгиня. Ай! Кто это?

Князь. Видишь, даже ты не узнала. Мы с Решетом, княгинюшка, всю ночь не спали, как только живы еще – сами не знаем. Огляни, потрудись, изряден ли вид?

Княгиня (с гримасой глядит в лорнет, отворачивается). Подскакиваете очень, как кузнечик.

Князь. Сие от сильной рези в желудке; не чаю, как доживу до вечера.

Княгиня (морщится). Какие вы пошлые слова говорите. (Саньке.) Ах, зачем я проснулась?.. Позови нимф, пусть резвятся.

Санька убегает.

Князь. Не все же, Дарья Дмитриевна, одни прелестные слова слушать, послушай и рассудительные… В книге «Любовь золотая» сказано: «Излишняя горячность крови вред приносит немалый, – от сего чирии великие выступают».

Княгиня (быстро встает и выходит из беседки). Ах, боже мой! Узнать – чай, гость уже проснулся.

Князь. Гость спит. Вот тебе.

Княгиня. Спит до сих пор?

Князь. Удивительно, как он спит долго. Уж здоров ли?

Княгиня (с беспокойством). Тогда – пусть спит на здоровье.

Князь. Покушал изрядно за ужином, чаю – оттого поздно и спит. Гляжу – пододвинул себе гуся с капустой, – так половину и съел. Вот так, думаю, кавалер придворный!

Княгиня (с гневом). Не вы ли съели целого гуся за ужином! А других оговариваете. Гость в рассуждении еды столь деликатен – не верится даже, что живой человек, а не бесплотный дух.

Князь. Нет, Дарья Дмитриевна, гость гуся съел, а не я.

Княгиня. Вы с ума сошли! Вы, сударь, черный ревнивец! Вас надо опасаться.

Князь. Прости, что говорю, сам не понимаю.

Слева выбегают нимфы – Наташа, Дуняша и Стеша, в венках, с распущенными волосами. Их преследует Никита. Девушки бегают, уклоняются. Вышла и смотрит на играющих Санька. Никита схватил Наташу, она завизжала.

Ишь ты, поганец, как схватил девку!

Девушки (дразнят, поют)

Молодой козел

На речку пошел,

Три листочка нашел…

Уж он сыт, козел,

Уж он пьян, козел,

В пляс пошел, козел…

Ловите, ловите рогатого,

Ловите, ловите хвостатого,

Рога изломаем длинные,

Бока обломаем козлиные…

Никита.

Эх, эх, эх…

Девять девок, один я,

Куда девки – туда я…

Девять девок, девять муз,

Аполлоном я зовусь…

Музы пляшут на гумне.

Куда музам – туда мне…

Эх, эх, эх…

Княгиня (с гневом). Жанетта, прекрати мужицкие глупые хороводы…

Санька. Ваше сиятельство, пошлите меня гусей пасти – не слушаются меня эти кобылищи. Всю ночь учила их изящному дебошанству,[53] они опять за свое мужицкое… (Одной из девушек.) Ты, Наташка, очень бойка стала.

Наташа. А чего я? Это он как схватит…

Санька. Можешь и помолчать, не отвалится.

Наташа. Молчу.

Князь. Виновата, виновата, – не хотела бы, так он тебя бы не схватил… Как налетел на нее, поганец!..

Княгиня. Ну, довольно… Жмурки!.. Иван Ильич, дайте-ка завяжу вам глаза… Поучитесь с изяществом в жмурки играть…

Князь. Что ты, что ты, – в жмурки… Да я и шагу не ступлю, упаду, убьюсь.

Княгиня. Сама государыня в жмурки бегает. (Завязывает ему глаза.) Нимфы, – в жмурки!

Санька. Без крику, без визгу, – молчком, молчком…

Княгиня (толкает князя). Смелей, смелей… Отчаянней…

Санька (Никите). Ты смотри у меня – хватать Наташку…

Никита. Я как приказано: ловить, хватать…

Санька. Ты не так ее хватаешь, как тебе приказано, а как тебе не приказано. (Ударяет его по щеке.) Досада моя!..

Никита. Не дерись, Саня, и без тебя голова кругом…

Санька. Все щеки тебе отобью…

Князь ходит за девушками.

Князь. Кочки какие-то… Ямы преужасные… Боже мой!.. Боже мой…

Княгиня (машет девушкам, чтобы увлекали князя в лес). Расторопнее, расторопнее, Иван Ильич, в руки не зверь ведь попадет, – лишь дева пугливая.

Князь и девушки скрываются.

Жанетта. Слушай… Я, кажется, влюблена.

Санька. Что вы! Вот радость…

Княгиня. Радость?.. Только горе пока. Так сердце бьется… Совсем одурела…

Санька. Дуреть – это самое приятное, ваше сиятельство…

Княгиня. Опять хочу видеть его и боюсь.

Санька. А чего его бояться-то? Он сам тает.

Княгиня. А ну тебя… Врешь? Неужто он спит до сих пор?

Санька. Проснулся.

Княгиня. Ой-ой! Дай руку, послушай. (Кладет ее руку на сердце.)

Санька. Как молотком стучит… Сейчас видела – слуга ихний кафтан тряс, а сам-то он – в халате – облокотился в окошечке, такой задумчивый…

Княгиня. Задумчивый?

Санька. И губами перебирает ваше имя, сударыня…

Княгиня. Ну тебя… Фу! (Руки к щекам.) Убегу лучше… Спрячусь, в орешнике спрячусь…

Санька. Напрасно, сударыня, они кавалер решительный, найдет вас и в орешнике.

Появляется Федор, бородатый мужик, распояской,[54] босиком.

Это, сударыня, Федор… (Подходит к нему.) Ты бы еще к ночи явился…

Федор. Я что ж, – я пахал…

Санька. Пахал ты…

Федор. Лошадь в поле оставил, а идти-то двенадцать верст… Чего – барщина, что ли, какая?

Санька. Повернись…

Федор. Чего?.. (Поворачивается.)

Санька его осматривает.

Княгиня (подходит к князю, который появился с растопыренными руками). Дайте мне платок, Иван Ильич. (Снимает с него платок, завязывает себе глаза.)

Князь. Отменно глупое занятие.

Княгиня. Нимфы, ко мне, ко мне, прелестные…

Федор. Что делать-то, говори? Время горячее, Саня, да и лошадь непоеная в поле стоит.

Санька (окончив его осматривать). Изрядно страшен… Подходящий…

Федор. Чего?

Санька. Велено быть тебе лешим.

Федор. Как лешим?

Санька. Княгиня приказала, – лешим, говорю, велено тебе быть…

Федор. Это как же так?

Санька. Портки, рубаху сними, шкуру тебе дадут и рога… Сидеть вон под тем дубом на корнях, – в ладоши колотить и смеяться как можно, велела княгиня, страшнее…

Федор. Саня, ну какой я леший?.. Вот крест, гляди… Господи!.. Да за что? На барщину часу не запаздываю… Порубка в лесу числится за мной? Нет. Куренка на господскую землю не выпущу…

Санька. Ты еще разговариваешь! Иди в сторожку.

Федор. Саня, я и в ладоши-то бить не умею, я и хохотать-то не могу…

Санька (толкает его). Иди, иди, у нас строго…

Федор. Ах, батюшки, что же это они выдумали?! (Покачав головой, отходит было, но остается.)

Княгиня с завязанными глазами ходит по лугу, – протянув руки. Появляется Завалишин. Делая знак, чтобы молчали, подходит к княгине и дергает ее за конец платка. Она бросается с вытянутыми руками, но он увертывается и на лету целует ее пальцы. Княгиня останавливается в недоумении.

Княгиня. Это вы, Иван Ильич? Какой проворный стал!.. Чуть пальцы не откусил… (Внезапно поворачивается, устремляясь вперед, и обхватывает Завалишина.) Кто это?.. Не понимаю… Кто это? (Не выпуская Завалишина, срывает с себя повязку.) Ах!..

Завалишин. Я испугал вас?

Княгиня (тихо). Нет.

Князь. Все-таки ты, Дарья Дмитриевна, отпусти-ка его…

Княгиня (Завалишину). Виновата.

Завалишин. Теперь мой черед.

Княгиня. Нет, нет, играть больше не хочу. Ступайте, девушки.

Девушки, Никита уходят.

Федор (уходя, Саньке). А скоро это самое – хохотать-то потребуется?

Санька. Как увидишь царицу, так и начинай.

Федор. На что же царице леший, скажи, пожалуйста?

Санька. Иди, не разговаривай.

Федор. Меня и так можно показать, если царице мужик добрый понадобился.

Федор и Санька уходят.

Князь (протягивая Завалишину табакерку). Угощайтесь, сударь.

Завалишин. Благодарствуйте. С утра охоты не имею.

Князь. В книге «Любовь золотая» читал: от частого набивания носу табаком нос мокнет и сизый бывает.

Княгиня (поспешно). Взгляните, сколь вид прекрасный отсюда…

Завалишин. Здесь – рай, где живет прекрасный дух или ангел во плоти.

Княгиня (смутясь). Кто же этот прекрасный дух?

Завалишин. Вы, сударыня, вы…

Князь. Так… А не посмотреть ли еще на дорогу? (Отходит к трубе.)

Завалишин. Кто это так сладко поет, прославляя вашу красоту, княгиня?

Княгиня. Соловьи.

Завалишин. Вообразить трудно, чтобы в этом земном раю иная была забота, кроме лицезрения красоты вашей да утех любовных под лютни звон…

Княгиня. Я тоже так воображаю.

Князь (отходя от трубы). Скажите, сударь, в каком часу ожидать надобно прибытие государыни императрицы?

Завалишин. А в каком часу взойдет государыне в голову, в таком и приедет.

Князь. Сударь, вы меня в пот вогнали… Ведь так и обед у меня весь пригорит. (Побежал.) Эй, люди!.. Повара!.. (Возвращается.) Сударь, а статься может, и не по этой дороге подъедет ее величество?

Завалишин. Захочет – по этой приедет, а захочет – и по другой. Государынин поезд стоял этой ночью в сельце Иванькове.

Князь. С нами крестная сила! Да ведь я же ни одного караульщика на иваньковской дороге не поставил! А там – преглубокий, престрашный брод.

Завалишин. Оплошность… Ай! Ай!..

Князь. Оплошность? Спаси господи!

Решето появляется с веткой в руке.

Решето. Вот проклятые птицы, ваше сиятельство, – кругом летают, а совсем не улетают… Уж не знаю, чем их и напужать.

Князь. Голова с плеч летит, а ты с птицами!.. Беги прикажи, скакали бы на иваньковскую дорогу, на Коровий брод. (Уходя вместе с Решетом.) Жерди взяли бы да веревки…

Завалишин. Ваш супруг – отменный, я вижу, хозяин.

Княгиня. Ах, мой супруг! Желаете пройти на бельведер, там сядем.

Идут к беседке.

Завалишин. Чувствуя ваше ко мне равнодушие, всю ночь глаз не мог закрыть.

Княгиня. Равнодушие! Что вы, что вы… (Растерянно.) Ежели вам скучно, можно развлечься. Я скличу девушек.

Они садятся. Пауза.

Вы знаете, чудо какое: в роще у нас объявились нимфы и сатиры… Право, право…

Завалишин. О нимфах, о сатирах ли, пустых созданиях вымысла, сейчас забота, когда все чувства мои повергнуты в столь ужасное смятение.

Княгиня. Право, вы так опасно говорите, я лучше уйду.

Завалишин (горячо). Неужто земные чувства не трогали вашего сердца ни раз? Неужто вы столь бесчувственны, сколь прекрасны?..

Княгиня. Вы… вы… сударь, ошибаетесь весьма. (Со смущением, отвернувшись.) Мое сердце не раз бывало тронуто.

Завалишин. Кем? Вы молчите? Кто дерзновенный? (Язвительно.) Я догадываюсь – супруг ваш.

Княгиня. О нет. Мой супруг – злая шутка Гименея.

Завалишин (хватаясь за эфес шпаги). Кто же? Сосед? Сродник? Проезжий?

Княгиня. Мука моя, – говорю – нет.

Завалишин. Кто ж тогда, коль не супруг и не любовник?

Княгиня. У меня одна утеха в жизни – проливать слезы над вымыслом.

Завалишин. Над вымыслом! О! Дитя невинное!

Княгиня. Иные сочинители чувствительно описывают любовь. А сама я – еще не любила.

Завалишин. Княгиня, сжальтесь, дайте мне смелость загореться надеждой – тронуть ваше сердце!..

Княгиня. Что вы! Я замужем, навек… Мой удел – в печали ждать увядания…

Завалишин (откинувшись в другую сторону скамьи). Сии гордые созданья подобны изваянию из мрамора. Сколь жалок род наш, стремясь вызвать хотя бы подобие улыбки на каменных устах безжалостной статуи. (Берет книгу, оставленную князем на скамье.) Пусть эта книжица скажет мне судьбу. Загадайте страницу.

Княгиня. Право, уж я не знаю, какую загадать страницу. (Дрожащим голосом.) Вот разве тридцать седьмую, налево снизу…

Завалишин (читает). «И ты, глупый, смущая нетерпеливыми речами и без того смущенное сердце прелестницы, не догадываешься взглянуть в глаза ее: они ответят красноречивее слов, что ты…»

Княгиня (поспешно). Нет!.. Нет!.. То дальше, уже на другой странице.

Завалишин (заглядывая в лицо княгине). Алмазы слез на глазах ваших!

Княгиня. Ничуть… Это утренняя роса…

Завалишин. Так вы не отталкиваете меня?.. Неужто?.. О, только одно слово…

Княгиня. Нет… Нет! (Помолчав, закрыв глаза.) На странице пятой снизу…

Завалишин (читает). «Любовь молчалива, но тысячи громких голосов и, более того, грозу с ужасным громом и молниями заглушает ее трепетное молчание. Наклонись ухом и слушай, это бьется нежное сердце возлюбленной…» Изъясните: как мне понять?

Княгиня. Это – вымысел.

Завалишин. Прочь вымыслы!.. Прочь глупую книжку!.. Но что с вами?

Княгиня. Право, у меня от лесного духа голова закружилась…

Завалишин. Кружение головы – природой нам данное блаженство, не отвергайте сего дивного дара… О жизнь моя!.. (Бросается к ее ногам.)

Княгиня. Сядьте, сядьте же…

Завалишин (стремительно садится рядом). Я чувствую, как с ваших уст готово слететь слово. Шепните его… (Шумно вздохнув.) Вот над цветком толкутся два мотылька… Счастливые… Тварям безгласным послано блаженство, но не мне… (Быстро наклоняясь к лицу княгини.) Что? Что? Не бойтесь… Говорите же…

Княгиня (отвернувшись). Я вас люблю…

Завалишин. Сойти с ума!..

Княгиня. О, как я люблю вас!..

Завалишин. Душа моя! (Сжав в объятиях, он целует ее долго и страстно.) Бежим!

Княгиня. Что вы!

Завалишин. Скажи еще, как любишь…

Княгиня. Боже мой! Разве это скажешь словами!

Появляется князь. Размахивая руками, он спешит к трубе. Неожиданно увидев в беседке любовников, останавливается. С него влетает шляпа. Первое движение – броситься на них. Затем, овладев собой, он на цыпочках идет к трубе, смотрит в нее, причем труба то подымается вверх, то круто опускается. Наконец, вне себя, он поворачивается, выхватывает шпагу.

Князь. Эй, сударь, извольте отвечать!

Княгиня (вырываясь из объятий). Валерьян! Он убьет вас.

Завалишин (обнажая шпагу). Я счастлив…

Князь (бросается со шпагой). Погоди ж ты у меня!

Княгиня. Ради бога!

Завалишин (отбивая удары). Доставите мне отменное удовольствие, ежели станете драться, не горячась.

Князь (отступая). Легче, сударь, осторожнее.

Княгиня. Ради бога, перестаньте. (Прислоняется к колонне, закрыв лицо.)

Завалишин. В кое место прикажете удар нанести?

Князь. Ой! Ай-ай! Сударь, так можно пропороть насквозь!

В это время появляются две дамы. Та, что впереди, несколько полная, среднего роста и миловидная. Одета в простое платье серого шелка и в тюлевом черном чепце на белокурых волосах. Та, что позади, одета пестро и богато, в красном тюрбане с кистью. У нее длинный нос и черные сросшиеся брови.

Первая дама. Остановитесь!

Завалишин, обернувшись на голос, отскакивает и опускает шпагу.

Князь. Будет… Прости господи… Уф!..

Княгиня, отняв руки от лица, взглядывает на вошедших и испуганно приседает – реверансом.

Первая дама. Мы помешали вам развлекаться, но, сударь, нас можно извинить – так мы устали с дороги и голодны.

Князь. Прости господи, чего в сад-то ко мне забрели, – с дороги, что ли, сбились?

Первая дама. Сударь, наш экипаж застрял в Коровьем броде, близ самого дома вашего. Одному богу известно, сколь мы были испуганы.

Князь. Зачем же вас, прости господи, по той дороге понесло?

Вторая дама. Действительно, сударь, близ места нашего злоключения стояли какие-то мужики и уверяли, что надобно ехать направо, но ее величество захотели ехать прямо.

Князь. Ее величество?.. Какое?.. Где оно?..

Екатерина (первая дама). Поблизости…

Вбегает испуганный Решето.

Решето. Дядюшка, дядюшка, царица в Коровий брод заехала!.. (Увидев Екатерину, вскрикивает глухим голосом и падает.) Батюшки!..

Екатерина. Этот добрый человек более других хлопотал у нашего экипажа. (Глядя на князя, начинает смеяться.) Ну, что ж… Здравствуй, ваше сиятельство, сударь мой.

Князь стоит с выкаченными глазами.

Аннет, возьмите его под руку и проведите, с ним столбняк.

Полокучи (вторая дама – князю). Вашу руку, сударь.

Князь. Которую? Пропал, со всем родом пропал, погиб…

Полокучи. Ежели ее величество изволили засмеяться, все обошлось благополучно.

Екатерина (княгине). Поди, поди ко мне, сорока.

Княгиня подбегает.

Ну, здравствуй, здравствуй… Чего ради князь твой меня, как медведя, испугался?

Княгиня. Он вне себя…

Екатерина. Надеюсь, Аннет приведет его в чувство. Поди к ней да познакомься: Полокучи, Анна Александровна, характера весьма решительного, – береги мужа…

Княгиня идет к Полокучи, севшей с князем на скамью, и делает ей реверанс. Полокучи встает и тоже делает реверанс.

Княгиня. Сударыня Анна Александровна, весьма счастлива видеть вас у себя.

Полокучи. Княгиня, я также весьма счастлива иметь с вами знакомство.

Екатерина (Завалишину). Что это значит, сударь? Вас ни на час нельзя оставить одного. Опять любовное похождение?

Завалишин. Так точно, ваше величество.

Екатерина. Потрудитесь отдать шпагу.

Завалишин. Слушаюсь, ваше величество. (Отдает шпагу.)

Екатерина. Объяснитесь.

Завалишин (рапортуя). Полчаса, не более того, вел с княгиней беседу о предметах чувствительных и деликатных. Столь ее красотой был поражен, что преклонил колени, чем княгиня была немало испугана, а его сиятельство князь, справедливым увлечен, хотя и ошибочным гневом, учинил мне сатисфакцию,[55] в коей противники ни один поранен, оцарапан и побит не были.

Екатерина (негромко). На этот раз вам дорого обойдется ваша дерзость. (Решету.) Возьми-ка шпагу господина офицера и отнеси в мою карету.

Решето берет шпагу и уходит.

Ну, князюшка, чай, теперь очнулся, поди, поди поздоровайся.

Князь срывается со скамьи и кланяется.

И языком владеешь?

Князь. Государыня, матушка… Деды и прадеды мои служили верой и правдой…

Екатерина. Знаю, знаю, все заслуги помню. Только уж больно ты чуден.

Князь. К столбняку и лишению языка склонность имею с нежных лет, с испугу впадая в оные, а также лишаюсь чувствительности во всех членах…

В это время раздается поблизости громкий и скриплый хохот и хлопанье в ладоши. Екатерина слушает с удивлением.

Екатерина. Что сие означает?

Князь (крестится). Леший, ваше величество.

Екатерина. Леший?

Князь. Обманывать не могу. Виноват, – настоящего лешего не достали, ваше величество, как ни бились… Мужика взяли…

Сзади за деревьями показываются девушки и Никита.

Песня

Как полез Опанас

На гору Парнас,—

Опанасу на Парнасе

Не понравилось…

Екатерина. И леший, и нимфы, и сатиры. Не хватает одного – где же Купидон? Хотя этот ждать себя не заставит.

Князь. Ваше величество, окажите милость откушать у меня – чем бог послал.

Екатерина. Вот тут уж я предпочитаю не бога, а изрядного повара… Предложите руку Аннет…

Князь (Полокучи). Сударыня, к столу прошу.

Полокучи. Князь, этой ночью я видела во сне кавалера, точь-в-точь сходного с вами.

Князь. Извините меня, сударыня, в сем я не виноват.

Екатерина (Завалишину). Даю вам совет, сударь, поскорее покинуть этот дом.

Завалишин. Ваше величество, осмелюсь считать ваше приказание лишь за шутку…

Екатерина (глядит некоторое время на Завалишина, затем лицо ее принимает насмешливое, презрительное выражение). Разумеется, я пошутила. Можете оставаться.

Завалишин. Слушаюсь.

Екатерина (княгине). Ну, сорока, мы будем жаловаться на унылое захолустье, на скуку и на мужа… Неказист супруг, неказист… Ну, что ж, утешимся, – за этим дело не станет… Кстати, вы получили мою книгу? Последняя новость у книгопродавцев.

Княгиня. Ваше величество, эту книгу я кладу ночью себе под подушку.

Завалишин во время этих слов принес книгу, оставленную в беседке.

Завалишин. Мы наслаждались только что сим чтением волшебным.

Екатерина. Много, я вижу, успели почерпнуть из этой мудрости. Вот просвещения губительная изнанка, мы сеем злак, а вырастают плевелы. Глупая книжка… (Берет книгу, закрывает на минуту глаза, как бы загадывая, взглядывает долгим взором на Завалишина и открывает книгу. Читает, затем с усмешкой несколько раз качает головой. Княгине.) Сколько тебе лет?

Княгиня. Восемнадцать, ваше величество.

Екатерина. Прощаю тебе. (Захлопывает книгу.)

Федор (в кустах). А-ха-ха! О-хо-хо! Вали, вали, вали! Пугай, пугай, пугай!..

Хор (в кустах).

Как полез Опанас

На гору Парнас, —

Опанасу на Парнасе

Не понравилось…

Действие третье

В тени дома, длинного, деревянного строения с полукруглыми окнами и низенькими колоннами, близ крыльца, устроены качели, качающиеся на стойке; разрисованная доска. У качелей неподвижно стоит княгиня, глядя, как под дубом бегают, играя в волан, Екатерина и Завалишин.

Екатерина. Аннет ушла пудрить нос и заснула перед туалетным столом. Любовные приключения Аннет всегда начинаются с крепкого сна. Бедняжка цепенеет, испытывая прилив любовных чувств. Купидон поражает ее стрелами в сердце, в печень, в спинной мозг. Он беспощаден к несчастной. Зато, когда она выспится… Ого! Ее страсти начинают извергаться, как лава из огнедышащей горы. Ловите же… (Бросает волан.)

Завалишин. Ловлю…

Екатерина. Вы неуклюжи… Нужно уметь ловить.

Завалишин. Что?

Екатерина. Все. Удачу. Счастье. Ловите! (Бросает.)

Завалишин. Ловлю… (Опять промахивается.)

Екатерина. Что с вами? Вы стали неповоротливы, мой друг. Вы рассеянны…

Завалишин. Ничуть. Мне лишь трудно бороться против вас.

Екатерина. Я бы и не советовала вам… (Далеко бросает волан.) Вот, бегите!..

Завалишин. Еще бы, когда сия рука привыкла бросать армии и покорять страны, – что ей закинуть в кусты волан или несчастное сердце человеческое. (Уходит.)

Екатерина (княгине). Мальчишка дерзок и несносен.

Княгиня. Да, ваше величество.

Екатерина. Жарко так, я вся разгорелась… (Бежит с поднятой ракеткой к лесу.) Напрасные старания! Придется вам, сударь, изодрать чулки в орешнике… (Скрывается в лесу.)

Княгиня (рукой закрывает глаза, из другой ее руки выпадает ракетка). Ни взгляда, ни улыбки… ни слова мне…

На крыльце из-за колонны появляется Санька.

Санька. Сударыня… сударыня… (Подходит.) Что нам с князем делать?.. Заснул за столом, так и спит в кресле… Я уж будила, будила, они только сопят носом, да страшно так…

Княгиня. Государыня сказала – не будить.

Санька. Ай! Что с вами? Какая вы бледная.

Княгиня. Оставь меня. (Глядя в лес, вскрикивает жалобно.) Обняла!.. Поцеловала!.. Целует!..

Санька (шепотом). Так и впилась.

Княгиня. И он… и он, – целует, смеется…

Санька. Ваше сиятельство, вот привелось увидать: царица, а все – как по-нашему.

Княгиня. Куда мне деться? Куда мне сгинуть?

Санька. Подите попудритесь. Лица на вас нет.

Княгиня. Ах! Все равно. (С отчаянием.) Теперь не все ли равно мне, Саня! Пусть я хуже всех! (Поднимает привязанное на шнурочке зеркальце.) На что похожа стала!.. Ну, чего же ты стоишь, почему не сказала раньше, что надобно припудриться? (Бежит к дому.)

Из двери появляется князь в взлохмаченном парике.

Князь. Послушай-ка, вдруг я дернул головой, гляжу – нет никого в столовой. Что значит сие? И будто бы не спал.

Княгиня. До того отвратительно напились, наелись, – у всех на глазах, рядом сидя с государыней, замотали головой и спать принялись.

Князь. Врешь?

Княгиня. Государыня даже засмеялась, когда вы носом стали высвистывать, как ветер в трубе.

Князь. И носом свистел? (Со стоном берется за голову, идет в дом.) Пропал, пропал!

Княгиня. Подождите. (Догоняет его у двери.) Чего ради за голову схватились? Куда пошли?

Князь. Ах, перцовка проклятая!

Княгиня. Извольте идти к гостям. Вы – объедало и опивало! Чурбан неделикатный! И еще смеете меня ревновать! Накинулся на гостя с вашей дрянной шпажонкой, едва насквозь не проколол. Изверг!

Князь (оторопев). Эх ты, как бранишься!.. Душа моя, увидишь, ей-богу увидишь, сколь буду впредь и вежлив и приятен.

Княгиня. Ничего видеть не хочу! Ах, боже!.. Запало – ревновать? Да чем ревновать-то вы можете? Каким местом! Так знайте же, и целовалась я с гостем, и он меня целовал… И еще стану и целоваться и обниматься – знайте!..

Князь (отступая). Хорошо… Хорошо… Молчи уж, молчи лучше…

Княгиня (поднеся ему к лицу зеркальце.) Утеха для дамы? Поглядитесь-ка лучше. Отчаянье мое!

Князь. Вид ужасен.

Княгиня (хватает его за плечо). Супруг мой?.. Да?.. Утеха юности моей? Пингвинус! (С плачем убегает в дом.)

Князь. Пингвинус!.. Решето, квасу!

Появляется Полокучи.

Полокучи. Князь, мы одни?

Князь. Да, сударыня… одни…

Полокучи. Вот удача! Князь, я решила изъяснить вам нечто…

Князь. Изъясняйте.

Полокучи. Сейчас был престранный случай со мною. Села к туалетному столу, и – ах! – впадаю в забвение и вижу – гирлянды и бантики, и вокруг все амуры, амуры, и один, вида презлого, метит мне стрелой в грудь. Но, князь, я вижу смятение чувств ваших.

Князь. Великое смятение… Совершенно так… Смятение превеликое.

Полокучи. Ах, в таком разе сядемте на качели! (Бежит к качелям.) Ну, садитесь же.

Князь. Анна Александровна, матушка моя, я в большой беде!

Полокучи. Качайте меня.

Князь (садится на другой конец и качает доску). Будучи в нежных годах, я, сударыня, – поверить трудно, такой необыкновенный случай, – объелся болотной ягодой бзникой,[56] с тех пор впадаю в непробудный сон как за трапезой, так и помимо оной.

Полокучи. Каково название ягоды вредоносной?

Князь. Бзника. (Показывает пальцами.) На кусточках, черненькая, произрастает по мокрым местам. Сладимая и противная весьма. Наелся по молодости лет и с той поры маюсь.

Полокучи. Сколь детство ваше полно было меланхолии, князь!

Князь. Анна Александровна, умолите государыню, дабы не гневалась. Страшно сказать – заснул в присутствии монарха империи Российской и носом притом свистел.

Полокучи. Князь, утешьтесь: государыня поняла ваш поступок не иначе, как вы намерение имели нас рассмешить.

Князь. Что вы! Так и поняла? (С радостью.) Именно так – намерение имел рассмешить. Еще до фрыштыка подумал, – дай, думаю, чем-нибудь возьму и рассмешу государыню. (Сильно начал качаться.)

Полокучи. Ай!.. Ай!.. Падаю!

Князь. И носом свистел для того ж.

Полокучи. Умереть можно от смеха…

Князь. У нас в роду и деды и прадеды посмеяться любили. Дед, бывало, сядет к окошечку, возьмет яблочко кисленькое, ест и морщится, вот так. (Показывает.) Бывало, со смеху все и лягут.

Полокучи. В жизни не видывала кавалера, столь любезного женскому полу. Сами не понимаете, князь, сколь вы милы.

Князь. Анна Александровна, и сколь же я несчастлив в супружеской жизни.

Полокучи. О! Придвиньтесь ближе. Вы раздираете мне сердце. (Иным, низким голосом.) Иван Ильич, объяснитесь же. Не страшитесь меня.

Князь (молчит некоторое время, затем лезет в задний карман кафтана за книжкой; дрожащим голосом). В сей книжице на все случаи изрядные ответы бывают.

Полокучи. «Любовь – книга золотая»? Я слушаю вне себя.

Князь. Вот это место я ниткой заложил. «Находчивость…»

Полокучи. Находчивый тот, кто…

Князь (говоря наизусть, дрожащим голосом). «Находчивый тот, кто, не теряя минуты времени золотого, случись задержаться ему с особой иного пола, хотя бы даже за углом дома, или за ширмой, или в другом уединенном месте, особу сию со всей смелостью хватает и к себе прижимает, и к устам приближает, и на восклицание: „Ах“ или притворный вопль – „увы“ – ответствует с находчивостью: „Сударыня, и боги в сем повинны не раз бывали“, разумея под оными богов греческих».

Полокучи. Неужто на подобную отчаянность способны?

Князь. Способен.

Полокучи. Сейчас?

Князь. Да хоть сейчас.

Полокучи. Пощадите мою честь… Вы жестоки… Я в ваших тенетах, как мошка. (Обнимает князя.)

Он держит ее за талию. Появляются Екатерина и Завалишин.

Екатерина. Аннет!.. Вы весьма расторопны, как я вижу.

Полокучи вскрикивает, вскакивает. Князь валится с качелей, сейчас же вскакивает и, держа в руке свалившийся парик, кланяясь, пятясь, скрывается.

Сие даже вне этикета…

Полокучи. Ваше величество, в глаз влетела мошка, и князь был столь любезен, что языком достал ее из глаза.

Екатерина. Но почему он со стыдом бежал?

Полокучи. Я просила принести свинцовую примочку для глаза.

Екатерина. Подите, сударыня, и приведите его вместе с примочкой.

Полокучи. Боюсь, с испугу не приключилось бы с ним какой беды. (Уходит.)

Екатерина садится на качели. Завалишин также садится на качели и с задумчивым видом покачивает доску.

Екатерина. Аннет – отважнейшая из женщин, известных в истории. Любовные сражения она выигрывает не хуже Суворова. Она права тысячу раз. В любви вздыхают и томятся только дураки. Любовь – жажда. А кто же будет ждать невесть чего у полного бокала? Его берут и пьют до дна… А если вино кислое, стакан швыряют на землю. Сегодня у меня счастливый день, Валерьян. У каждой женщины бывает день, когда она хочет быть счастливой. Когда ей улыбается солнце и улыбается тот, кого она хочет. (Обернувшись.) Вы все еще находите учтивым молчать?

Завалишин. Я почтительно внимаю словам той, которой изумляется весь мир.

Екатерина. Вечером вернемся ко двору, – я посажу вас под арест на две недели. Вы будете тащиться в телеге в конце поезда и глотать пыль.

Завалишин. Слушаюсь.

Екатерина. Вы влюблены в княгиню?

В это время сквозь окна видно, как вдоль них по дому, озираясь, в ужасе пробегает князь, за ним с протянутыми руками Полокучи.

Завалишин. Прошу истолковать мое молчание, как происходящее от сильнейшей головной боли.

Екатерина. Очарование женщины в восемнадцать лет! Ах, друг мой, и вот вы получили взамен головную боль. Верю, награда будет гораздо более сладкая, но так часто и она оканчивается сильной головной болью, и только. В вас мало благоразумия. Вы рискуете многим, господин майор.

Завалишин. Майор?.. Достоин ли я сего чина?..

Екатерина. Судите сами. Надеюсь, на поле битвы против турок или татар вы будете более отважны.

В дверях появляется княгиня.

А в наказание за дерзость, – вы должны быть наказаны, мой друг, – оставляю вас вдвоем с княгиней. Она мила, как Психея. Взгляните! Нет, будь я гвардейским офицером… благоразумие? Что? Какая скука! (Подходит вместе с Завалишиным к княгине, стоящей в дверях.) Все будущее, бог мой, – голову за один поцелуй!.. Иду к себе немного освежиться льдом.

Княгиня. Могу я услужить вам, ваше величество?

Екатерина. Но вот досада – единственный наш кавалер умирает от скуки. Не оставляйте его одного. (Уходит в дом.)

Княгиня и Завалишин молча, опустив головы, идут к качелям.

Княгиня. Сколь душно. Завалишин. Душно и жарко. Княгиня. И комары досаждают.

Завалишин. Что ж, пусть пьют кровь. Хоть всю, до капли.

Садятся на качели, покачиваются, не глядя друг на друга.

Княгиня. После ужина государыня отъедет от нас?

Завалишин. Так точно. Еще до ужина уедет.

Княгиня. Недолго погостили.

Завалишин. И то придется заморить тройки две, покуда догоним поезд.

Княгиня. К нам гости редко заезжают. Живем – на сто верст дикие и страшные леса. Грибы да брусника – вот и все счастье.

Завалишин (тихо). Княгиня, почему столь жестокий поворот чувств ваших?

Княгиня. Какой поворот? Какая была, такая и осталась.

Завалишин. Государыня сказала, что вы Психея… (Со страстью.) Нет! бог мой!.. Глаза слепит красота! Глядеть невозможно! (Хватает за руку.) Хочешь, сейчас заколюсь? У ног твоих…

Княгиня. Пустите, не верю вам, что заколетесь. (Вырывает руку.)

Завалишин. Не пущу руку, поколе не скажешь, что веришь.

Княгин я (с внезапным гневом). Вы любите другую, сударь, не меня!

Завалишин. Неправда.

Княгиня (вспыхнув). Как вы можете лгать? Я видела. В орешнике.

Завалишин. Что, что видела в орешнике?

Княгиня. Целовались!.. О, как вы жестоко насмеялись надо мной!

Завалишин. Не я целовал! А если и целовал когда – и помнить не хочу… (Вновь схватив ее за руки.) В первый раз бог любви Эрот жестокий сердце мое насквозь пронзил… Умираю от любви… (Поднимает княгиню с качелей.) Веришь мне?

Княгиня. Что вы делаете со мной?

Завалишин. Оберни ко мне лицо.

Княгиня. Не хочу.

Завалишин. Зачем зажмурилась? Раскрой глаза! Гляди на меня.

Княгиня. Вовек глаз не раскрою.

Завалишин. Слышишь, сердца наши бьются рядом?

Княгиня. Понапрасну бьются. Пустите меня.

Завалишин. Скажи, что простила…

Княгиня. Не знаю еще…

Завалишин. Скажи, что любишь…

Княгиня. Не знаю…

Завалишин. Ведь любишь? Ты не можешь лукавить сейчас… Ну, говори же.

Княгиня (тихо, глядя в лицо). Люблю… Видите сами… Доныне никогда не любила, и полюбить пришлось на один часок.

Завалишин. Клянись мне, что любишь до гробовой доски.

Княгиня. Клянусь.

Завалишин. Подожди… Клянись на сей книжке…

Княгиня. Клянусь сей книгой золотой: люблю вас до гробовой доски.

Завалишин. Моя, моя, отрада жизни!

Княгиня (внезапно освобождается). Но ведь я же замужем!.. Валерьян!..

Завалишин (делает жест, как бы выпадая шпагой). Не суть важно.

Княгиня. Заколете его? Нет, я так не хочу!..

Молчание.

Что же нам делать?

Завалишин. Есть преткновение пострашнее.

Княгиня. Она?

Завалишин. Да. Гнев государыни немногие способны выдержать.

Княгиня. Валерьян, значит вы должны отказаться от меня.

Завалишин. Как? Ты столь легко уступаешь?

Княгиня (с нежным упреком). О нет. Лучше мне одной погибнуть в слезах, в чахотке, но ты будь здоров.

Завалишин. В сколь плачевный час мы встретились. Ты – замужем, я связан присягой. Только что государыня произвела меня в майоры. Душа моя, любовь моя несказанная, лучше смерть, чем хотя бы короткий час не видеть глаз твоих.

Княгиня. Друг мой, нам нужно умереть.

Завалишин. Как! Умереть? Не видеть этого света? Не чувствовать твоих поцелуев?

Княгиня. В книге «Любовь – книга золотая» сказано: «Любви сопутствует меланхолия, как дню темная ночь».

Завалишин (повесив голову). Увы, ты права.

Княгиня. Над прудом есть обрыв, обнимем друг друга и кинемся… И так, в объятиях, «вместе навеки». И над бедным прахом нашим поставят мавзолей и надпись на нем: «Здесь сладостно и печально окончилась любовь Валерьяна и Дарий».

Завалишин. Жаль только, что не сможем уже сидеть с тобою в тени того мавзолея…

Княгиня. Так как же быть-то? И жить нельзя, и умереть жалко…

Завалишин. Горестный случай…

Из-за угла появляется Санька в слезах.

Санька. Ваше сиятельство…

Княгиня. Ну, чего тебе опять? Как ты всегда не вовремя!

Санька. Сударыня, сил моих нет с Микиткой… Он уж не одну Наташку, – всех нинф стал хватать… Извините, реву, реву, не переставая…

Княгиня. Ты его любишь, Саня?

Санька. Сама не знаю, сударыня… Уж очень досадно… Такой был смирный парень, а как произвели его в сатиры, на меня и смотреть не хочет. Ты, говорит, горничная, тебе – тряпки считать, а мы, говорит, грецкие – лесные – вроде ангелов, нас, говорит, и пороть нельзя…

Княгиня. Перед вечной разлукой надо оставить добрую память. Не плачь, Саня, велю ему на тебе жениться и еще пригрожу как нужно. Хочешь?

Санька. Очень вами довольна, сударыня… Микитка, э-эй!.. Барыня зовет… Скорее…

Княгиня (Завалишину). Пусть наши сердца бьются в их груди, наши поцелуи горят на их устах… Не правда ли, Валерьян?

Завалишин. Конечно, сие весьма утешительно…

Никита входит с балалайкой.

Никита (поет).

Полюбила одного,

Он не хочет ничего…

Княгиня. Прелестный.

Никита. Чего?

Княгиня. Хочешь взять замуж Саню?

Санька. Отвечай, окаянный.

Никита. Мы – лесные, нам это ни к чему.

Санька. Видите, сударыня, как он отвечает. Это Наташка, змея, так его научила. Давеча распознала у Анны Александровны про греческих богов, про их проказы. И не распознала она хорошее, а распознала все плохое. Дозвольте ее позвать? Наташка, барыня зовет. Скорее.

Наташа входит вместе с другими нимфами.

Наташа. Кто зовет, тот и подождет, – мы купаться идем…

Санька. Видите, сударыня.

Нимфы (поют).

Нимфа лен брала,

Нимфа холст ткала,

Рубашонку себе шила,

Да по самые колена —

Коротеньку.

Никита (подпевая, с балалайкой).

Рубашонку по колена,

По колена – ничего.

Нимфы.

На румяной заре

Она мылася,

Надевала рубашонку

На свое на бело тело —

Коротеньку…

Никита.

Рубашонку по колена,

По колена – ничего.

Санька. Сударыня, велите ему барской властью…

Нимфы.

Нимфа улицей идет,

И смеется весь народ

Да над этой рубашонкой —

Коротенькой…

Никита.

Рубашонка по колена,

По колена – ничего…

Санька. Об землю расшибусь, ни пить мне, ни есть на этом свете. Сударыня, отправьте Микитку на конюшню, постылого, отправьте девок на скотный двор…

Княгиня. Ах, Саня, Саня, мне не до строгостей сейчас… Не слушаются – ну и пусть живут как хотят… Спасибо вам за веселые песни, нимфы прелестные… Вспоминайте и вы обо мне с добром. Даю вам всем вольную, резвитесь вволю на лугах и в лесах.

Наташа. Чего это она?

Никита. Да так, блажит.

Завалишин. Сие разумно. Девки все равно перченые.

Княгиня. А ты, Саня, не убивайся, – тебе оставлю все мои платьица, чулочки, башмачки, ленточки. (Плачет.)

Санька. Ой-ой-ой!

Завалишин. Дарья Дмитриевна, а не подумать ли еще?

Княгиня. Нет, нет, – пусть будет мавзолей над нами и на нем два голубка мраморных.

Завалишин. Ну, разве что два голубка…

Незаметно входит Екатерина, закрывает руками глаза княгине.

Княгиня. Ай!

Санька, Никита и девушки скрываются.

Екатерина. Как видно – шел дождь. Мои пальцы мокры. Что это означает?

Княгиня. Ваше величество, я плакала.

Екатерина (Завалишину). Сие бросает тень на вашу любезность.

Завалишин. Так точно, я был причиной слез.

Екатерина (весело). Не делает вам чести, господин майор. Надеюсь, вы искупите вину и за каждую женскую слезинку заплатите геройским подвигом на поле брани.

Княгиня. Ваше величество, не горьких слез он был причиной, но слез счастья.

Екатерина. Что ты сказала? Объяснитесь вразумительно.

Завалишин. По причине злой судьбы, в сей жизни, не дающей нам счастья, приняли решение броситься в воду с ужасной и превысокой кручи.

Княгиня. Мы поклялись…

Екатерина. В самом деле, вы оба спятили с ума.

Завалишин. Так точно.

Княгиня. Мы полюбили друг друга.

Екатерина. Не что иное, как бредни от чтения глупых книг… (Княгине.) Поди подай мне скверную книжонку.

Княгиня бежит и подает книжку.

Про мавзолей говорили?

Княгиня. Говорили.

Екатерина. Про надпись: «Здесь сладостно и печально почиет любовь» – говорили?

Княгиня. Говорили.

Екатерина. Все понятно. Господин майор, вы тоже собираетесь объясниться?

Завалишин. Никак нет.

Екатерина (с гневом). Собираетесь мне объяснить, что воспользовались моим советом и отдаете голову за один поцелуй?

Завалишин. Да, ваше величество, я поклялся отдать жизнь за одно мгновение любви, страстной и чистой, как глаза этой дамы.

Пауза. Входит Федор, одетый лешим.

Федор. Хохотать-то еще потребуется, что ли? А то я бы пошел. Лошаденка в поле непоеная, это во внимание надо принять? Сделайте милость…

Екатерина. Пошел прочь, дурак!

Федор (обрадованно). Иду, иду, матушка… Не угодил – виноват. Да ведь наше дело такое – пора горячая, работешка не ждет. Осенью, после Покрова,[57] уберемся, – тогда сделай милость: хохотать али плясать… Новые надену лапти… Мужику, знаешь, дай волю, – он тебе спляшет…

Екатерина. Прочь! (Швыряет книжку.)

Федор. Извините. (Ушел.)

Екатерина (Завалишину). Приказываю вам немедленно собираться в путь. Шпагу и шляпу положите в мою карету, сами станете на запятки. Ступайте.

Завалишин. Повинуюсь. (Уходит.)

Появляются князь и Полокучи.

Князь. Ваше величество, виноват кругом, – мошку из глаза хотел достать у дамы.

Екатерина. Что ж из того, – не резон даме лазить языком в глаз. Уголок платка имеется на сей случай.

Князь. Платок-то у меня весь в табаке.

Екатерина. Затем, – что это за вспышки необузданного нрава? Бросаться на гостя со шпагой – сие варварства гнусный обычай. Вы, слава богу, русский дворянин…

Князь. Попугать хотел.

Екатерина. А пошлая склонность к неумеренному сну за столом!

Князь. Шутил, шутил и носом гудел смеха ради.

Полокучи. Ваше величество, могу быть свидетельницей, что князь большой шалун.

Князь. Истинно преогромный шалун… И деды и прадеды мои…

Екатерина. Довольно, сударь… Извольте собираться в путь, – я беру вас в Крым… Аннет по дороге займется вашим воспитанием.

Полокучи. Приложу все старания…

Князь. В Крым? Батюшки светы!..

Полокучи. Благодарите ее величество…

Князь. Как же тут все так и бросить?.. Все разворуют. А как же насчет супруги моей?

Полокучи. Тссс! Государыня окончила аудиенцию, и далее разговаривать не по этикету.

Екатерина отходит и садится в беседке.

Князь. Когда же ехать-то? Полокучи. Да сей час.

Князь. Как же, в чем есть – так и поеду? Ведь две тысячи верст…

Полокучи. В пути нам неплохо будет служить бог любви.

Князь. Так-то оно так… Решето!

Решето входит с деревянной чашкой.

Решето. Квас, дядюшка, с хреном.

Князь. Какой там к черту квас! Хватай бельишка какого-нибудь да халат старый, суй в мешок… В Крым с тобой едем.

Решето. Светопреставление!

Князь. Приказано мне быть шалуном…

Решето. Да ведь года не те, дядюшка…

Князь. Сам знаю. Скажи там кому-нибудь, чтоб велели попу денно и нощно молебен служить за мое здравие…

Решето убегает.

Полокучи. Любезный князь, ведите меня.

Князь. С княгиней бы все-таки проститься…

Полокучи. Видите, государыня перчаткой играет: она раздражена. Лучше удалимся скорее. А с княгиней проститесь, садясь в мою карету.

Князь. Ладно. Служить – так служить.

Полокучи и князь уходят.

Екатерина (княгине). Подойди.

Княгиня торопливо подходит.

Покажись. Вытри глаза. Подними их к небу. Да… (Отвернулась.) Ты глупа – вот твое извинение. Разрешаю тебе клясть свою судьбу. Утешишься скоро, – на зиму приедешь в Петербург, там утешители найдутся. Разрешаю считать меня тиранкой.

Княгиня. О, ваше величество…

Екатерина. Молчи. Мне лгать не смей. Ведь я одним дыханием могла испепелить тебя. Но сие было бы подобно гневу на мошку, попавшую в глаз, то есть смешно. Зимою в Петербурге снова увидишь меня приветливой. Запрещаю тебе одно: полагать, что сегодняшние мои поступки руководились страстью стареющей женщины. Гляди мне в глаза. Так. Свет полон низостей. Люди низменны. И лицо женщины в пятьдесят лет окружено сиянием неземной красоты, если она – расточительница земных благ. Я удержала твоего возлюбленного от глупостей. О, как бы он жалел впоследствии, что за один поцелуй твоего кукольного ротика отдал всю удачу жизни. Он глуп так же, как и ты, но он красив, смел, – зачем губить его? Видишь, я уже не такое чудовище. Князя твоего беру в Крым. Ты спросишь – зачем? Никогда не будь смешной, – вот закон света. Через неделю весь мой двор будет знать о приключениях в этой злосчастной усадьбе. Так пусть смеются над твоим князем, а не хихикают в носовые платки над любовными неудачами женщины, имеющей одну лишь неудачу – время, проклятое время за плечами. Прощай. Все же вам всем, общими усилиями, не удалось мне испортить сегодняшнего дня… Взгляни еще раз мне в глаза… Я счастлива…

Входит Завалишин.

Завалишин. Карета подана.

Екатерина. Проститесь с княгиней. Когда мы расстаемся с человеком, благоразумнее думать, что расстаемся навсегда.

Княгиня. Навсегда?

Завалишин. Простите…

Екатерина (княгине). Прощай. (Завалишину.) Идите же, мой друг, становитесь на запятки.

Екатерина, Завалишин и княгиня уходят. Слышно пение девушек:

Это разве не беда, не беда —

Уродилась лебеда, лебеда…

Не берет ее ни град, ни мороз,

Накосили лебеды целый воз.

Вся деревня весела, весела,

Наварила киселя, киселя…

Появляются девушки, Никита и Санька.

Никита.

Уехали господа, господа,—

Это разве не беда, не беда…

Наташа. Девоньки, на столе-то у них, на столе, глядите, навалено – и пряники, и изюм, и орехи, и бобы турецкие.

Санька. Не дам растаскивать барское добро!

Никита. Мы – лесные – нам все можно.

Все со смехом выносят из столовой сласти и вино.

Санька. Скажу, ей-богу скажу, нажалуюсь…

Наташа. Изюм, девочки…

Никита. Бобы турецкие…

Девушки.

Уехали господа, господа,—

Это разве не беда, не беда…

Входит заплаканная княгиня.

Санька. Ваше сиятельство, нинфы без спросу добро растаскивают…

Княгиня. Пусть делают что хотят… Подай мне книжку… Он на прощанье мне шепнул: «С кручи в воду брось эту книжку». (Идет к беседке и бросает книжку под обрыв.) Прощай, прелестный вымысел, прощайте, забавы счастливые, прощай любовь – книга золотая… (Саньке.) Царица села в карету – злая, щеки трясутся… А он, а он!.. (Рыдает.) Влез, голубчик, на запятки, как побитый, головушка висит, и на меня ему стыдно взглянуть. Лошади как рванулись, карета как загремела, красные колеса как завертелись… Пыль поднялась, и он, голубчик, скрылся за пылью, – скрылось мое счастье… (Рыдает.)

Никита. Девочки, давай, что ли, повеселей чего-нибудь…

Девушки.

Не плачь, не плачь, нимфа милая,

Ветер слезы высушит,

Счастье переменчиво,

Милый друг вернется…

Взгляни, взгляни, нимфа милая,

На цветы лазоревы,—

Солнце встанет ясное,

Милый друг вернется…

Занавес

Петр Первый

Пьеса в десяти картинах

Действующие лица

Петр.

Екатерина.

Царевич Алексей.

Меншиков.

Екатерина } дочери Петра.

Елизавета.

Князь Буйносов.

Авдотья – жена Буйносова.

Блек, купец.

Ольга } дочери Буйносова.

Антонида.

Мишка, сын Буйносова.

Абдурахман, калмычонок.

Василий Поспелов, драгун.

Толстой Петр Андреевич.

Шереметев, фельдмаршал.[58]

Апраксин, адмирал.

Ромодановский, князь-кесарь.[59]

Шафиров.

Ягужинский.

Фон Липпе.

Никита Зотов, князь-папа.[60]

Поп Битка.

Таратутин.

Вяземский.

Еварлаков, приказный.

Юродивый.

Поп Филька.

Федька, солдат.

Жемов, кузнец.

Свешников, купец.

Фроська.

Зендеман, шкипер.

Президент Бурмистерской палаты.[61]

Степан.

Старик, рабочий.

Князь Мышецкий.

Князь Ростовский.

Князь Мосальский.

Князь Волконский.

Князь Щербатов.

Оська, приказчик Буйносова.

Преображенец.

Первый глашатай.

Второй глашатай.

Старик.

Первая немка.

Вторая немка.

Первый сенатор.

Второй сенатор.

Подрядчик.

Иеромонах.

Картина первая

Воронеж. Верфи со строящимися кораблями и кузницы на берегу реки. Склады материалов, бунты леса. Василий Поспелов в драгунском мундире – на часах, на охране. Появляется князь Буйносов в старорусском облачении, Авдотья, Ольга, Антонида, Мишка и калмычонок с ворохом одежды.

Буйносов. Послушай, кавалер…

Поспелов. Куда прешь? Ну, куда прешь?

Буйносов. Мы из Москвы по царскому указу… По дороге-то мук натерпелись, – не приведи бог. Дороги непроезжие… Овраги неперелазные… реки полноводные, – ни мостов, ни броду… Одними молитвами и живы остались… Ну – приехали с божьей помощью. А тут у вас в Воронеже дворов свободных нет… Куда нам приткнуться?.. А ведь у меня на руках две девки нежные… Рассуди, кавалер… Не на реке же на Вороне, на влажном берегу им ночевать, – тучами укрывшись, дождем умывшись…

Ольга. Да чего, батюшка, вы с ним зря-то разговариваете? Он вас и не слушает.

Антонида. Простые люди, а такие невежи.

Авдотья. Ба-а-атюшки… Заехали в грязищу, тут нам и конец пришел.

Буйносов. Не вой, дура стоеросовая. (Поспелову.) Кавалер, как бы нам государя Петра Алексеевича повидать? Ведь мы не малые родом.

Авдотья. Князья Буйносовы.

Буйносов. Где царь?

Поспелов (указывая на кузницу). А вон там.

Буйносов. Куда ты перстом указываешь? Это же кузница.

Поспелов. Ну, вот тебе царь и на кузнице.

Буйносов. Не видано, не слыхано… Да врешь ты, кавалер… Да ты не смеешься ли над нами? (Глядит на него и – вдруг.) Авдотья, взгляни на него.

Авдотья. Батюшки, – он!

Ольга. Я спервоначала его признала.

Антонида. Он!

Буйносов. Ты это?

Поспелов. Ну, я.

Буйносов. Васька Поспелов?

Поспелов. Ну да, протри глаза-то.

Буйносов. Холоп! (Хватает его.) Стража! Хватайте беглого человека.

Поспелов. Отпусти… Не трожь царский мундир.

Буйносов. Ах ты сукин сын!

Поспелов. Царского драгуна – сукиным сыном… Стража! Возьмите боярина, он мундир на мне рвал.

Буйносов. Зови, зови! Я тебе кандалы набью, вор!

Поспелов. Стража!

В дверях кузницы показывается Петр, в кожаном фартуке, – он вышел взглянуть на шум.

Петр. Из-за чего шум?

Буйносов (становится на колени). Государь милостивый, царь Петр Алексеевич, смилуйся…

Авдотья (валится на колени). Смилуйся…

Ольга (быстро – сестре). Тонька, на колени не становись, делай французский политес.[62]

Кланяются.

Петр (глядит на них, взгляд его пронизывающий, впитывающий, – взгляд человека, никогда не привыкающего к новизне впечатлений; перевел глаза на Поспелова). Ну?

Поспелов. Почему, не знаю – пришел этот человек, стал рвать на мне мундир, оторвал пуговицу. По регламенту – должен его отправить на рогатку.

Петр (Буйносову). Встань! Ну?

Буйносов. Врет он, врет, государь… Пуговица у него сама отлетела…

Авдотья. Сама, сама отлетела…

Буйносов. Он мужик – мой кабальный. Когда от тебя, государь, приезжали брать у нас на военное ополчение людишек, – этого мужика я не отдал… Пусть, вор проклятый, сначала вернет мне должок. За ним не малые деньги: семь рублев с полтиной… Ну, как его отдам в ополчение, а его на войне убьют? А он, вор, с правежа[63] от побоев моих убежал. Где такой закон? Вели с него мундир снять.

Петр (Поспелову). Под стражу его берешь?

Поспелов. Точно так, по регламенту.

Петр. Отпусти его, я сам разберу. (Буйносову.) Что ты послушался и с чадами приехал к нашему двору, на радости я тебе прощу, князь Роман Борисович, но заплатить придется.

Буйносов. Не бесчести нас, государь.

Петр. За бесчестие и побои часового драгуна – заплатишь десять рублев, за порванный мундир – особо. (Быстро Ольге.) Танцевать умеете?

Ольга. Тайно от тятеньки учимся контердансу, минувету и немецкой польке.

Антонида. Еще не научились.

Петр. Здесь живо научим. Живем весело. И вино пьете?

Ольга. И кофей пьем и вино.

Петр. Отлично. Нам такие красавицы нужны.

Жемов (показывается в дверях кузницы). Молотобоец!

Петр. Здесь!.. (Ольге и Антониде.) Подождите меня. (Быстро уходит в кузницу.)

Ольга. Какой кавалер, Тонька!

Антонида. Только что руки чумазые.

Ольга. Какой обходительный!

Буйносов. Царь… От византийских императоров… Взглянуть бывало страшно, как на бога. Этот – в саже вымазан… Мама, сон мне, что ли, снится?

Авдотья. Тебя же обидели, отец, с тебя же десять рублев.

Буйносов. Встань, ворона, – боярскими коленами грязь вытираешь… (Дочерям.) А вы уж перед ним и растопырились, так и защелкали языками.

Ольга. Досыта намолчались в ваших теремах, государь нам нынче говорить приказал.

Антонида. И танцевать велел.

Ольга. И вино пить велено.

Буйносов. Замолчите, кобылищи! И ведь ничего не сказал: идти нам или стоять, как служить, где голову приклонить?

В дверях кузницы у наковальни показывается Ж е м о в с молотком, стучит по наковальне.

Жемов. Живей, живей, подхватывай. Навались! Разом – пошел, пошел…

На наковальню плывет якорь, поднятый на блоке.

Петр Алексеич, что же ты, давай лапу…

Петр. Есть…

Жемов. Подводи. Опускай. Наклоняй. Клади. Осторожнее! Петр Лексеевич, что же ты? Лапу?

Петр. Есть… (Появляется, неся в клещах раскаленную якорную лапу. Хочет положить ее на наковальню, промахивается, роняет.)

Жемов. Черт безрукий!

Петр. Есть… (Кладет лапу.)

Жемов (прилаживая лапу). Ну, молодцы… Раз-два-три… Раз-два-три…

Петр и двое молотобойцев начинают ковать молотами.

Живей, живей, раз-го-варивай!..

Буйносов. Не знаю, в какую сторону глаза отвести от стыда-то… Уйти, что ли, отсюда.

Ольга. Государь ждать приказал.

Буйносов. Чего?

Поспелов. Не толпитесь около кузни, сядьте вон там, на бревнах.

Все семейство Буйносовых идет к бревнам. Якорь продолжают ковать.

Буйносов. На бревнах, Авдотья, думному боярину. Конец это, что ли?

Авдотья. Юродивые давно кричат: скоро конец всему, антихрист народится.

Буйносов. Тише, ворона, знаешь – за такие слова…

Авдотья. Сбывается, батюшка.

Буйносов (калмычонку). Абдурахман, клади нам мягкое под зад. (Усаживается.)

Мишка. Тонька, Ольга, дайте семечек.

Ольга. Обойдешься.

В кузнице кончили ковать. Петр в кадке моет руки.

Петр (Жемову). Это кто же – черт безрукий?

Жемов. Не серчай, Петр Алексеевич, меня ведь тоже били за такие дела.

Петр. Я не виноват, клещи были неподходящие, видишь, как руку-то ссадил.

Жемов. Клещи были подходящие, Петр Алексеевич.

Петр. Помолчи все-таки…

Жемов. Можно помолчать.

Издали голоса часовых: «Смирна!»

Поспелов. Смирна! На караул!

Петр (вытирая руки). Кто идет?

Поспелов. Фельдмаршал Шереметев, адмирал Апраксин, третьего не знаю, четвертый – денщик Меншиков.

Антонида. Ольга, какие пышные кавалеры!

Ольга. Это государевы министры.

Меншиков быстро входит, подходит к Петру.

Меншиков. Петр Андреевич Толстой прибыл.

Петр. Давай, давай его сюда.

Входит Толстой, Шереметев и Апраксин.

Здорово, Толстой, здорово, господин фельдмаршал, здорово господин адмирал…

Министры кланяются, сняв шляпы и метя перьями.

Мишка (тихо). Глядите, перьями по земле метут, умора.

Ольга (тихо). Молчи, дурак великовозрастный. Петр. Какие вести из Константинополя? Толстой. Дурные, государь.

Петр пронзительно взглянул на него, отходит в сторону. Толстой отходит вместе с ним.

Петр (отрывисто). Говори.

Толстой. Когда шведский король учинил нам жестокую конфузию под Нарвой, цезарский посол и английский посол в Константинополе делали великому визирю приятный визит с немалыми подарками. Турки тогда едва не склонились на войну с нами.

Петр (нетерпеливо). Короче, не тяни.

Толстой. Слушаю… Когда же король Карл нежданно повернул от Новгорода на Варшаву и на Дрезден и учинил конфузию польскому королю и саксонскому курфюрсту, цезарский посол и английский посол в Константинополе делали мне визит и спрашивали про твое, государь, здоровье. Нынче же, когда ты, государь, начал славно бить в Ингерманландии[64] шведские войска, цезарский посол и английский посол делали великому визирю приятный визит и дали ему ж сорок тысяч червонцев и склонили нарушить мирные договоры с нами и грозить нам войной.

Петр. Что ты пустое мелешь, старая лиса!

Толстой. Таков великий европейский политик – не допускать Российское государство к Балтийскому и Черному морям.

Петр. Хороши привез вести! Для чего ж я тебя в Константинополь посылал?

Толстой. В европейский политик с пустыми руками лезть напрасно, государь. Против цезарского и английского посла мы у великого визиря только под носом сорока соболями помахали, да и соболя-то были молью траченные. Оные послы не только у визиря – у самого султана сидят на диване, кушают шербет, а нас дальше сеней и пускать не хотят.

Петр. Денег у меня нет.

Меншиков. У нас другое имеется – покрепче – для европейский политик.

Петр. Молчи, не моги встревать. (Указывая на строящиеся корабли.) Вот мой политик.

Меншиков. По сорока пушек – каждый.

Петр. На этой неделе оснастим «Нептуна», на нем и поплывешь в Константинополь – разговаривать с великим визирем. (Пальцем Толстому в лоб.) Не была бы твоя голова умна, давно бы слетела на плахе, это ты хорошо знаешь… Добудь мне мир с турками… Черт с ними, хотя бы на десять, на пять лет.

Толстой. Постараемся, коли бог поможет.

Петр. А не поможет бог – все равно сделаешь. (Берет у Апраксина бумагу.)

Меншиков (Толстому). Сорока соболями помахал! Сорока пушками надо, – это другой разговор.

Толстой (предлагая табакерку). Угощайтесь, господин денщик.

Меншиков. Данке зер.

Петр. По старинке думаете, господин адмирал, по старинке работаете… Матрозов мне нужно – худо-худо – две тысячи ребят, привыкших к морю.

Апраксин. Откуда же их взять, Петр Алексеич, – народ наш сухопутный…

Петр. Пошли на Белое море, к поморам, они волну и ветер любят.

Апраксин. Слушаю… Будет сделано.

Петр (Шереметеву). Господин фельдмаршал, сегодня ты едешь к войску?

Шереметев. Сегодня, Петр Алексеевич.

Петр. В Москве – проездом – захвати сына Алексея… Довольно ему по церквам да монастырям шататься, про антихриста с юродивыми гнусавить. Пускай в твоем шатре поживет, на бранном поле.

Шереметев. Слушаю. Будет сделано, Петр Алексеевич.

Петр. Алексашка!

Меншиков. Здесь, мин херц.[65]

Петр. Обедаем у тебя… Кланяйся, проси гостей… Девок проси, княжон Буйносовых. (Рассматривает бумаги, поданные Шереметевым.)

Меншиков (подходя к семье Буйносовых, начинает раскланиваться). Боярышням Буйносовым гутен морген…[66] Прошу пожаловать ко мне, прелестные девы, эсен,[67] водка тринкен,[68] чем бог послал…

Ольга. С удовольствием, прелестный кавалер.

Антонида. Ваши гости, прелестный кавалер.

Буйносов (подходя). Постой, постой, ты сначала скажи – кто ты таков, объявись.

Меншиков (кланяясь ему и Авдотье). Царский денщик Александр Данилович Меншиков.

Буйносов. Какого роду, скажи?

Меншиков. Самого подлого.

Авдотья. Меншиков!.. Батюшка, в Москве все знают, что ты медведя водил и пирогами торговал.

Меншиков. Случалось.

Буйносов. Не пойду! Дочерей не пущу! Не видано это, не слыхано…

Петр (отрываясь от чтения бумаги). Князь Роман Борисович, это сынок твой?

Буйносов. Недоросль, государь.

Петр. Эка, недоросль, – коломенская верста… Чему его учишь?

Буйносов. К ученью неразумен еще, мал.

Авдотья. Дитя еще нежное.

Петр. Вот… Отправляем в Амстердам учиться детей дворянских. (Указывает на бумагу.) Один у нас заболел оспой, так мы пошлем твоего взамен.

Буйносов. Мишку моего в Амстердам?!

Антонида (быстро – сестре). Мишку нашего в Амстердам посылают.

Ольга. Вот дураку счастье подвалило…

Авдотья (завыла). Не берите от меня сына мово родного… Лучше в могилу нас обоих заройте…

Мишка (завыл, но притворно). Родной батюшка, родная матушка, зачем меня на свет родили… Пропала моя головушка…

Петр. Подойди!

Мишка подходит, за ним Абдурахман.

В Амстердаме учиться будешь или по кабакам шляться?

Мишка. По кабакам… (Повалился в ноги.)

Абдурахман. Учиться будем.

Петр. Это кто такой?

Абдурахман. Абдурахман, холоп.

Петр. Поедешь с княжонком в Амстердам, присматривай за ним, чтобы там не пьянствовал.

Абдурахман. Присмотрю, Мишка будет учиться.

Меншиков. Мин херц, бородач упрямится, не идет… Меня лает…

Петр. Дай ножницы. Роман Борисович, устав знаешь? (Берет его за бороду.) Быть на ассамблеях всем, равно мужска и женска пола, без места… Пить, танцевать и табак курить… (Режет ему бороду.)

Буйносов. Государь! Батюшка!.. Боже мой! Боже мой!

Петр. Борода – гнусна и бесполезна, ибо есть обычай невежества и старой обыкновенности… Женской породе борода зело не любезна, ибо в ней грязь и вонь… (Меншикову.) С него возьмешь еще десять рублей – за бороду.

Меншиков. Есть! Мин херц…

Петр. Жемов!

Жемов (из кузницы). Здесь, Петр Алексеевич.

Петр. Обедать к Меншикову. (Антониде и Ольге.) Обрадовали меня, что приехали… Нам красивые девицы до смерти нужны… А уж плясать научим так, чтобы каблуки отлетали…

Все уходят.

Авдотья (мужу). Батюшки, оголили, голова-то, слава богу, еще осталась. Бросил бы ты упрямиться. Буйносов. Не видано, не слыхано…

Картина вторая

Лифляндская изба.[69] За дверью шум, сердитые голоса. Дверь распахивается. Вскакивает Поспелов, таща Екатерину в изодранном платье, в солдатском кафтане поверх. Толкнув ее на лавку, оправляет на себе парик, платье.

Поспелов. Дьяволы! Шум какой подняли! Было бы из-за чего… (Екатерине.) Ну, ты… Не реви, говорю, замолчи. Сказано – взять тебя к фельдмаршалу и – вся недолга. Вымой личико, оправься, неряха… Как звать?

Екатерина. Ой, ой, ой…

Поспелов. Ну что – ой, ой!.. Спасибо скажи, что тебя из обоза в боярские хоромы взяли… Там бы тебя под телегой помяли драгуны… Не реви, перестань, дура… Фельдмаршал бабьей сырости не любит… Иди, я солью… (Толкает ее к рукомойнику, подает ей умыться из ковша.) Мой щеки, глаза мой хорошенько, вода студеная. Тебя вчерась, что ли, в плен взяли?

Екатерина. Вчера-а-а…

Поспелов. Кто взял, Федька?

Екатерина. Федика…

Поспелов. Ты по-русски-то понимаешь?

Екатерина. Понимаешь чути-чути…

Поспелов. Утиральника нет чистого… Подолом вытрись… Стирать-то умеешь?

Екатерина. Умеешь чути-чути…

Поспелов. Фельдмаршал чистоту любит… Он в Италии бывал и в Константинополе бывал, к чистоте привык… Ты возьми ведро, тряпку, вымой пол, лавки, первым делом… Поняла меня? Вон ведро… Да сними ты кафтанишко солдатский… А юбку подоткни, где рваная. А стряпать умеешь?

Екатерина. Стряпать умеешь чути-чути…

Поспелов. Чути-чути… Ты ему щи навари, чтобы ложка стояла… Фельдмаршал страсть наваристые щи любит… И все такое прочее, горячее. Чего опять плачешь, я тебя добру учу… Чтоб фельдмаршал был с тобой ласковый…

Екатерина. Он ласковый?

Поспелов. То-то, что ласковый к вашей сестре.

Федька (врывается). Господин квартирьер… Зачем у меня девку отняли из обоза? Она моя добыча… Я ее на шпагу взял.

Екатерина. Он меня на шпагу взял, он меня защитил. Он правду говорит, солдаты платье уже на мне рвали, он мне свой кафтан на плечи надел.

Федька. Поспелов, отпусти девку.

Поспелов. Очумел ты, – девку для фельдмаршала привели.

Федька. Очень хорошо. Катька, надевай кафтан.

Екатерина. Сейчас надену кафтан.

Поспелов. Уйди добром, Федор.

Федька. В артикуле нет такого закону – отымать добычу у солдата. (Тащит Екатерину к двери.)

Поспелов (с силой отталкивает его). Из-за тебя мне головой отвечать!

Федька. Ты чин не велик. (Ударил его в грудь.)

Поспелов (покачнулся, но устоял). Ого, ты вот как, брат…

Федька. Еще хочешь?

Поспелов. Получай… (Ударил Федьку в грудь, тот не покачнулся.)

Федька. Не серди меня.

Поспелов. Сказано мне – девку беречь, приказ военный, живую не отдам.

Федька. Ой, не серди меня.

В это время под самыми окнами – отчаянная стрельба, лязг сабель, крики.

Екатерина. Ой, шведы!

Поспелов. Вот черт, опять шведы!.. На… (Сует Федьке ружье, хватает пистолеты.)

Оба выбегают.

Екатерина. Майн готт![70] (В страхе становится за печку.)

Алексей (вбегает в ужасе). Шведы!.. Шведы!.. (Срывает с себя офицерский шарф, бросает, мечется. Выдергивает из кармана пистолет, взводит курок.) Проклятые, проклятые… (Слыша голоса.) Кто там? Кто там?.. (Швыряет пистолет.)

Входит Шереметев.

Шереметев. Ничего, бог милостив…

За ним входят Ягужинский, генерал фон Липпе и Поспелов.

Жалко – царевича напужали.

Алексей. Отбили шведов?

Шереметев. Отбили, батюшка… Да шведов немного и было, они тут повсюду рыскают – за хлебом, за сеном… И ведь чуть не взяли у нас обоз… Как же ты, генерал фон Липпе, их проморгал? Эх, немец ты, немец…

Ягужинский. Не подоспей Меншиков – пропал бы весь обоз.

Фон Липпе. Этот война – неправильный война. Это не научный война, это разбойничья драка.

Шереметев. Видишь ты, – не научная война. А шведа бьем и города берем… Садись, генерал, садись, полковник, садись царевич… (Поспелову.) Избу для царевича приготовили?

Поспелов. Все готово, велел только печь вытопить.

Шереметев (тихо). Пленную девку привел?

Поспелов. Привел.

Шереметев. Иди.

Поспелов уходит.

От Петра Алексеевича ответа не получено. Как нам быть теперь? Более того, неприятельской земли разорять нечего, – все разорили и запустошили, что могли. Осталась у неприятеля только Нарва, Ревель да Рига. Шведы уже становятся на зимние квартиры. Король Карл гоняется по всей Европе за королем Августом польским, и Карла сюда скоро не ждут. Дать ли нам отдых войску и становиться на зимние квартиры, или пойти еще побить генерала Шлиппенбаха и уж тогда окончить зимний поход? Что скажешь, царевич? Твой голос – первый.

Алексей. Отец прикажет – то и делай, поменьше думай.

Шереметев. Петр Алексеевич думать нам велит. За то он и бояр подкосил, что плохо думали, и нас, худородных, поставил – добывать отечеству славу.

Алексей. Отвяжись от меня, Шереметев. Знобит меня, отвели бы меня в избу.

Шереметев. Знобит – с непривычки. Петр Алексеевич тоже спервоначалу-то – стоит, бывало, под ядрами весь белый, губы закусит до крови. Потом привык.

Алексей. Никогда я не привыкну… Напрасно меня из Москвы привезли… Нарочно меня – мучить привезли… Проклятые, проклятые…

Входит Меншиков, разгоряченный, в руке окровавленная шпага.

Меншиков. Видел… Изрубили к черту весь отряд. Сорок два шведа… Троих сам с седла снял. (Вытирает шпагу о полу кафтана, бросает в ножны.)

Шереметев. Ну, что ж, славно потешился, Александр Данилович. Ратная потеха – мужам утеха.

Меншиков. Жалко, царевича с нами не было, повеселился бы на коне с вострой сабелькой.

Алексей. Ну тебя к черту, дурак ты, Меншиков.

Меншиков (хохочет). Привыкать надо к таким делам. А ну, как Петр Алексеевич спросит, не пужался ли ты шведов, ядрам не кланялся ли? Что ему ответить?

Алексей (с ненавистью). Время будет – об этих словах пожалеешь, Меншиков.

Меншиков. Ну? Неужто?

Шереметев. Не цепляйся ты к нему, Александр Данилович. Царевич молод, от дворцовой неги взят в поход, а ты, гляди, какой боров.

Алексей. Я пойду лучше. (Идет к двери.)

Шереметев. Проводи его, возьми фонарь в сенях.

Меншиков. Надоел он мне хуже горькой редьки.

Меншиков и Алексей уходят.

Фон Липпе. Господин фельдмаршал задал весьма серьезный вопрос… Что нам делать?.. Гм… Сразу я не могу ответить. Я должен хорошо подумать ка сытый желудок.

За печкой вздохнули, Шереметев обернулся, кашлянул.

Шереметев. Что ж… Поди, поди, генерал, подкрепись, потолкуем после ужина.

Фон Липпе. Военная наука говорит: никогда не решай поспешно. Торопливость и голодный желудок – худший враг человеку. (Уходит.)

Шереметев. Навязали нам, прости господи, немца, слушать его, – до сих пор бы под Новгородом стояли, все думали…

За печкой опять вздохнули.

(Забеспокоился, взял со стола письмо, опять покосился на печку.) Ты вот что, Ягужинский, возьми-ка письмо, перебели, нынче же государю послать… Поди, поди к себе…

Ягужинский. Разреши, господин фельдмаршал, – не человек ли за печкой?

Шереметев. Кошка, кошка за печью. Поди, поди… (Дает ему шляпу, толкает к двери.)

Ягужинский уходит. Шереметев идет к печке. Из-за нее выходит Екатерина.

Здравствуй.

Екатерина (делает книксен). Гутен таг…[71]

Шереметев. Зовут как?

Екатерина. Элене – Катерина…

Шереметев. Хорошо зовут… Ну, Катерина, садись, не бойся, не обижу.

Екатерина. Спасибо.

Шереметев. В плен тебя взяли? Ай-ай… Бывает, бывает. Роду какого – боярышня?

Екатерина. Нет, служанка… В услужении была у пастора Эрнеста Глюка.

Шереметев. Служанка? Очень хорошо. Стирать умеешь?

Екатерина. Стирать умею. Наваристые щи умею варить.

Шереметев. Весьма хорошо. А мне, видишь ты, в походе без женщины трудновато, и холодно, и голодно, нет тебе рубашки постирать… Да то, да се… Ну, что же ты – девица?

Екатерина (заплакала). Нет уже.

Шереметев. Очень хорошо… Значит, замужем?

Екатерина. За королевский кирасир[72] Иоганн Раббе.

Шереметев. Убит, чай?

Екатерина. Не знаю. Как вашим войскам ворваться в Мариенбург, – Иоганн бросился в озеро и поплыл.

Шереметев. Утонул… Плакать, Екатерина, не надо… Ты молодая, красивая… Погоди немного, по первопутку пошлю солдата в Новгород, привезут тебе платье шелковое, пестрое, шубенку лисью… Есть хочешь?

Екатерина. Очень.

Шереметев (хлопотливо сдергивает полотенце с того, что стоит на столе). Ах, батюшки, а есть-то и нечего… Тебе бы, чай, пряничков медовых хотелось?.. Вот мясо да хлеб черствый… Вино пьешь?

Екатерина. Не знаю. (Быстро ест.)

Шереметев. Значит, пьешь.

Екатерина. Значит, пьешь.

Шереметев. Ишь ты, какая голодная… Покушай, выпей, обойдись… Мы хорошо заживем… Я ведь еще ничего себе?

Екатерина. Ничего себе…

Шереметев. Меня бабенки любят… Бранить или побить – я это никогда… Само собой, и ты со мной поласковей…

Екатерина. Как вас величать?

Шереметев. Борис Петрович.

Екатерина. Выпейте со мной, Борис Петрович.

Шереметев (наливает). Здравствуй, Катерина.

Екатерина. Здравствуйте, Борис Петрович… Садитесь поближе уж.

Шереметев. Ишь ты какая, черноглазая…

Входит М е н ш и к о в.

Меншиков. Отвел… На печку уложил… Чистый волчонок…

Шереметев. Да господь с тобой, Александр Данилович, ты бы пошел к себе, поужинал, опосля потолкуем.

Меншиков. Так, так, так… Это кто же у тебя такая?

Шереметев. Да так, девка одна пленная, белье стирает. Ужина-то у меня и не собирали, и горячего нет, ты поди к себе, поди.

Меншиков (глядит на Екатерину: внезапно – горячо). Фельдмаршал, уступи девку!

Шереметев. Да господь с тобой, Александр Данилович… Она мне самому нужна…

Меншиков. Продай… Ей-ей, продай… Не пожалею, торговаться не стану…

Шереметев. Да что ты, не надо мне твоих денег.

Меншиков. Кобылу отдам караковую!.. Бери чепрак и седло!

Шереметев. Да не хочу я твоей кобылы!

Меншиков. Ох, не ссорься со мной, фельдмаршал…

Шереметев. Да на что тебе эта девка далась, Александр Данилович! Да и девка-то худая… Все у тебя есть: молодой, взысканный… Чего ты у старика последнее отнимаешь.

Входит Поспелов.

Поспелов. Александр Данилович, царевич тебя зовет, вина требует, сердится.

Меншиков. Ладно… Фельдмаршал, подумай хорошенько… Мне ведь что загорится – через огонь полезу. (Подходит к Екатерине.) Ну, где тебе с такой, старому, справиться!.. Верно я говорю?

Екатерина. Где тебе с такой справиться!

Меншиков (целует ее). Сахарная! (Идет к двери.) На другом отыграешься, фельдмаршал. (Уходит.)

Шереметев. Бесстыдница… Ах ты бесстыдница!

Картина третья

Деревянные палаты Меншикова в Петербурге. Меншиков входит, сбрасывает шляпу, плащ.

Меншиков. Катерина, Катерина!

Екатерина (появляется в боковой двери). Здесь я, Александр Данилович, свет ясный…

Меншиков. Сейчас гости будут.

Екатерина. Гости.

Меншиков. Готовь скорее, что есть дома… Дай-ка новый парик да кафтан побогаче.

Екатерина кидается к сундуку, достает.

Царь вдруг приказал – чтоб была ассамблея.

Екатерина. Александр Данилович, у нас – только холодное, горячего ничего нет.

Меншиков (одеваясь). Ставь что есть… Да на разные столы насыпь табаку кучками, да трубки, свечи, шахматы не забудь. Водки покрепче, перцовой, – иностранцы будут.

Екатерина. По какому случаю ассамблея?

Меншиков. Дура! Погляди. (Показывает на груди портрет Петра.) Походил я в царских денщиках, довольно. Сегодня пожалован губернатором Питербурха.

Екатерина. В сем случае позвольте поцеловать вас в сахарные уста.

Меншиков (у зеркала, надевая парик). Оставь, не мешай… Я муж государственный, – целуй руку.

Екатерина. Александр Данилович, но ведь и города такого еще нет, одни болота да черные хижины.

Меншиков. Построим… А что, плохи мои палаты?.. (Указывая в окно.) Неву отвоевали у шведа – наша. Балтийское море – наше… Гляди: это тебе не город… К осени закончим крепость, – швед зубы сломает… Адмиралтейство – не хуже, чем в Амстердаме… По берегам дворцы будем строить… Ну, ступай, ступай, никак уж идут…

Екатерина. А мне где прикажешь быть, на кухне?

Меншиков. Побудь где-нибудь… Начнем танцевать – приоденься, отчего же, попляши… Только не суйся ты на глаза Петру Алексеевичу.

Екатерина. Отчего не соваться на глаза Петру Алексеевичу?

Меншиков. Отчего, отчего… Была у него девка Анна Монсова, он про нее узнал нехорошее и ее – долой. Вот уж около года ходит один, как голубь… Смотри, Катерина…

Екатерина. Смотрю, Александр Данилович. (Уходит.)

Меншиков (в окошко). Эй, Шафиров, здорово… Иностранцев веди с красного крыльца… Куда же ты в грязь лезешь, потонешь, левее бери, по доскам…

Чистая перемена.

Там же. Широкие двери в глубине раскрыты. Столы. Свечи. Гости сидят за столом, пьют, курят. За одним из столов – иностранцы: купец Блек, шкипер Зендеман. Шафиров и около М е н ш и к о в с кувшином. За другим столом – Петр играет в шашки с Ж е м о в ы м, около купец Свешников.

Меншиков (Шафирову). Почему англичанин не хочет пить, почему скучен?

Шафиров. Господин Блек обижается, что государь на него не глядит.

Меншиков. Больно уж твои иностранцы важны приехали.

Шафиров. Деньги у них большие, Александр Данилович.

Меншиков (купцу Блеку). Господин Блек, надо тринкен.

Блек (подняв палец, предостерегая). Но-но-но!

Шафиров. Да он говорит – для него чересчур крепко.

Меншиков. А нам в самый раз. Не хочет, не надо… Шкипер Зендеман, выпьем за первый голландский корабль, что ты не побоялся – приплыл к нам в Петербург…

Шафиров (переводит). Let's drink to the first Dutch ship in Petersburg, your health – you weren't afraid to come to us.[73]

Зендеман. Тринкен? Можно. (Пьет с Меншиковым.)

Меншиков. Ты правильный человек, морской человек.

Зендеман. Крепкий водка.

Меншиков. Нам таких людей побольше. Давай еще.

Петр (Жемову). Стоп! Плутуешь, брат.

Жемов. Правильно, Петр Алексеевич, отроду я не плутовал. Три пешки беру и тебя – в нужник.

Петр (раздумывая). Постой, постой…

Свешников (Жемову). А тебе бы, кузнец, поддаться надо.

Жемов. Зачем я ему поддамся? Мы в крепкие играем, не в поддавки.

Свешников. Все-таки.

Жемов. Это ты, купец, все-таки… А мы – не все-таки.

Петр. Ладно. Сдаюсь. (Меншикову.) Данилыч, я проиграл полтину, заплати ему.

Меншиков (подходя). Мин херц, Шафиров говорит – у англичанина Блека деньги большие. Только он хочет тяжелый договорчик, чтоб весь мачтовый и корабельный лес шел ему и никому больше… А уж надутый, мин херц, как пузырь, сидит. И дает дешево.

Петр встает, подходит к иностранцам. Они встают.

Петр. Выпить хочу за любезного брата моего аглицкого короля.

Шафиров (переводит). The tzar wishes to drink the health of his beloved brother, the king of England.

Петр. Данилыч, крепышу, самого жестокого.

Меншиков. Есть, мин херц, самого жестокого.

Блек. Every Englichman drinks the first glass to his king, the second to the invincible English navy and the third – to the welfare of English trade.

Шафиров (переводя). Он говорит, всякий англичанин первый-де стакан пьет за своего короля, второй-де за аглицкий непобедимый флот, третий – во здравие аглицкой торговли.

Петр. Так пусть англичанин все три стакана и выпьет во здравие. (Сам наливает, подает.) За короля!

Блек пьет.

За флот!.. Пей, пей, купец, сие крепко да здорово.

Блек пьет.

За барыши…

Блек. Будет… Невозможно…

Петр. То-то, с другого стакана по-русски заговорил… Пей…

Блек пьет.

Ну вот. Теперь поговорим о делах.

Зендеман (Меншикову). Царь Петр умный голова.

Меншиков. А ты что думал!

Петр, Блек, Шафиров и Меншиков отходят в глубину, разговаривая. Появляется Алексей. Озирается с зябкой улыбкой, кланяется в спину отцу. К Алексею подходят Шереметев и Буйносов.

Шереметев. Здравствуй, Алексей Петрович. Буйносов. Что опоздал, царевич, нездоров, что ли?

Шереметев. Ну, как тебе – против Москвы – на новом месте?

Алексей. Ничего… Хорошо у вас… Партикулярно…[74]

Буйносов. Сыровато маленько, город-то на болоте… Место зыбкое…

Алексей. Ничего, стерпится, слюбится… Господь терпеть приказал…

Шереметев. Наслышаны, наслышаны, радости ждем от тебя…

Алексей. Какой радости?..

Шереметев. Что женить тебя батюшка собрался на австрийской принцессе…

Алексей. Ничего не знаю, это дело батюшки… А я еще не разумен…

Шереметев. Породниться с австрийским императором – это большой политик, царевич.

Алексей. Ты к чему это клонишь? Все вы тут загадками разговариваете… Точно и не русские люди, ей-ей… (Отходит.)

Буйносов. От табаку у него головка кружится.

Шереметев. От табаку ли?

Буйносов. Ох, табак, табак! Какой его сатана выдумал? А вот у меня, скажем, две девки с цепей рвутся, а ведь женихов-то здесь в Питербурхе нет… Кои молоды – все за море посланы.

Шереметев. Женихов тебе весь Преображенский полк да весь Измайловский…

Буйносов. Род-то наш уж очень знатен. Ведь князья Буйносовы от Романа Буйноса-Овчины, что вышел в тринадцатом веке из цезарской земли с дружиною.

Шереметев. Так, так…

Буйносов. Три века в государевой думе сидим боярами и окольничими… Не хочется худородного-то в зятья брать, породу портить.

Шереметев. Так, так…

Буйносов. А ведь придется?

Шереметев. Ох, придется.

Буйносов. Сделай милость, фельдмаршал, уж шепни ты государю словечко: может, сам ко мне сватом приедет, все-таки честь была бы.

Шереметев. Само собой.

Проходят. Ягужинский проходит с двумя немками.

Первая немка. Мой дедушка был пивовар, и мой папаша был славный пивовар, и мой Иоганн пивовар.

Ягужинский (второй немке). Загадки умеете отгадывать?

Первая немка. Она еще боится. Она еще недавно из Москвы. Ее папаша преславный булочник в Немецкой слободе.

Ягужинский (второй немке). Отгадайте изящную загадку: что лучше – любить и потерять, или вянуть – не любить, зато не потерять?

Первая немка (хохочет). Она этого еще не понимает… Она очень стыдливая.

Ягужинский. Обтерпится… Мы люди веселые…

Они проходят

В дверях шум. На четвереньках вползает огромный человек, на нем поп Битка и князь-папа – Никита Зотов.

Битка. Обидели, обидели нас, не позвали…

Князь-папа. Пьем, пьем, пьем во имя всех пьяниц, во имя всех скляниц, во имя всех кабаков, во имя всех Табаков…

Битка. Аминь! Оскверняю дом сей и все пьяное собрание…

Буйносов. Тьфу! Поп, а безобразничает.

Битка. Мне царь безобразничать приказал… Мы с князем-папой с утра трудимся, бочонок водки вылакали за твою княжескую непомерность.

Подъезжают к столу, слезают с человека, берут кубки.

Князь-папа. Пьем, пьем, пьем во имя всех брюхатых, во имя всех толстозадых, во имя всех ленивых, во имя всех спесивых…

Битка. Во имя воров и казнокрадов. Аминь!

Меншиков. Будя вам орать, дьяволы!

Битка. Обидели духовное лицо! Степан, вези нас к бочке. (Опять садится на Степана, едет по комнате.)

Зендеман (хохочет). Поп верхом на человеке!

Битка (протягивает ему стакан). Трижды оскверняю питие… Пей, иностранный…

Зендеман. Русский любит шутить. Виват![75]

Князь-папа. Во имя всех ветров, во имя всех шкиперов…

Битка на Степане и князь-папа уезжают в глубину. Хохот гостей.

Оттуда на первый план выходит Алексей, лицо его искажено, глаза расширенные, побелевшие.

Алексей. Антихристы, антихристы…

Буйносов. От табаку это у тебя, от дыма табачного, царевич… Пойдем на крыльцо, подыши ветром, сокол ясный…

Они проходят. Появляются Петр и Шафиров.

Петр (Шафирову). Скажи этому пузырю: я сам повезу лес в Англию. Не продавать ему ничего… Свешников!

Свешников торопливо подходит.

Ставь водяное колесо на реке Ижоре, ставь лесопилку, пили доски, пили мачтовый лес… Воровать будешь?

Свешников. Господи, Петр Алексеевич, да для нас царская копейка дороже, кажется, своей жизни.

Петр. Помолчи… Дам тебе два барка трехмачтовых, – погрузишь лес и повезешь в Лондон.

Свешников. Петр Алексеевич, боязно, языкам мы не научены.

Петр. Учись… Приказываю. Даю год сроку… Ответишь…

Свешников. Горячий ты какой, Петр Алексеевич.

Петр. Я вас, бородачей толстопузых, знаю, – учены вы в московских рядах воровать, теперь поучитесь торговать.

Свешников. Господи, да когда же мы…

Петр. Данилыч, заготовь указ: первому негоцианту-навигатору – заграничный патент, чтоб пять лет с него не брать пошлин… Как тебя, Свешников, – Алексей… А по батюшке?

Свешников. По батюшке? Так ты с отчеством будешь нас писать? Да за это, государь Петр Алексеевич, что хочешь с меня спрашивай. Никитич я – по батюшке…

Петр. Ладно. Придет время, спрошу… Ты вот что, Алексей Никитич, поди к шкиперу Зендеману, выпей с ним, подружись, сходи на его корабль… Все там высмотри и выспроси, чтоб у нас было не хуже.

Свешников. Все будет сделано, Петр Алексеевич. (Отходит.)

Петр. Данилыч, почему ассамблею хоронишь, почему танцев нет?

Меншиков. Мин херц, тебя только ждали. (Вынимает платок, машет.)

Начинается музыка.

Блек (церемонно кланяется Петру, хотя не трезв на ноги). Сэр… Экскюз ми…[76]

Шафиров. Он уже согласен на нашу цену, Петр Алексеевич.

Петр. Теперь наша цена будет дороже… (Блеку.) Плясать, плясать иди.

Меншиков. Мин херц, что же, начинай, кавалеры, дамы ждут.

Петр. Бабы не вижу подходящей. (Увидел появившуюся принаряженную Екатерину.) Это кто такая?

Меншиков. Эта? Так, мин херц, пленная одна, за экономку у меня живет.

Петр. Почему ее раньше не показывал?

Меншиков. Робкая очень, пугливая.

Петр. Врешь, врешь… Пускай она мне поднесет.

Меншиков. Хорошо, мин херц. (Екатерине.) Поднеси чарку вина Петру Алексеевичу, поцелуй в губы, как полагается.

Екатерина. Александр Данилович, лучше не надо этого…

Меншиков. Ты и впрямь дура. (Наливает чарку, ставит на поднос.) Поднеси.

Битка. Ликсеич, смотри, не обожгись об девку.

Петр. Иди к черту.

Екатерина (поднося чарку). Прошу покорно, герр Питер…

Петр выпил, поцеловал ее в губы.

Спасибо.

Петр. Откушай и ты. (Наливает ей.)

Екатерина. Спасибо. (Пьет.)

Петр. Танцуешь?

Екатерина. Очень хорошо… Спасибо…

Меншиков. Весь день, мин херц, поет да танцует между делом, такая веселая.

Петр. И поешь хорошо?

Екатерина. И поешь хорошо… Спасибо…

Меншиков. Заладила – спасибо да спасибо… Ты расскажи что-нибудь.

Екатерина. Расскажи что-нибудь. Он же не простой человек. Можно вас просить, герр Питер?

Петр (нахмурясь). Просить? О чем? Ну, проси.

Екатерина. Налейте мне еще вина в рюмку.

Петр (захохотал). Вот так попросила… Ну, попросила? Прошу, мамзель, на польский. (Берет ее руку.)

Екатерина. Спасибо.

Петр и Екатерина танцуют.

Битка. Ликсеич, смотри, как бы у тебя голова не закружилась.

Петр (танцуя). Плясать всем.

Общий танец.

Екатерина. Ай! Извините, герр Питер…

Петр. Что с тобой?

Екатерина. Так стыдно мне… Подвязка развязалась… Извините… (Садится, поправляет.)

Петр (отходит к столу, наливает, пьет, не сводя глаз с Екатерины). Ловка, ловка плясать, как огонь…

Меншиков. Тут еще есть одна, мин херц, немка-булочница, ну, чистый розан…

Петр. Я пойду – прилягу на часок. А вы тут пошумите без меня, попляшите.

Меншиков. Постель готова.

Петр. Скажи Катерине – взяла бы свечу, посветила мне в спальне. (Уходит.)

Битка. Ликсеич, ты шалить собрался, грех великий…

Меншиков (проводив до двери Петра, возвращается, берет свечу). Катерина… Царь хочет, чтобы ты взяла свечу – посветила ему в спальне.

Екатерина. Господь с вами, Александр Данилович!.. Не понесу свечу.

Меншиков. Иди… глупая…

Екатерина. Свет мой… Жалеть будете…

Меншиков. Иди, говорят тебе… Сама виновата…

Екатерина. Сама виновата?!

Меншиков. Иди!

Екатерина уходит со свечой.

Музыканты, давай Бахусову, застольную!

Во имя всех скляниц, Во имя всех пьяниц, Во имя всех кабаков. Во имя всех дураков.

Князь-папа, шкипер Зендеман и Жемов пляшут.

Жемов. Стойте, давай расстанную.[77] (Запевает.) «Ясный сокол, что не весел, что головушку повесил».

За ним поют все.

Битка (Меншикову, который поет и пьет). Данилыч, завей горе веревочкой…

Меншиков (схватил его с бешенством). Сволочь, ты чего царю нашептывал?

Битка. А я к тому и приставлен – ему на ухо нашептывать.

Меншиков (льет ему из кувшина в глотку). Пей, мгла пьяная, адский сын…

Битка. Будя… (Валится.)

Екатерина появляется в дверях, глядит на Меншикова. Музыка смолкает.

Меншиков (кидается к ней). Ну что, Катя, царь заснул?

Екатерина ударяет его по щеке. Меншиков кинулся к ней. Она ударила в другой раз. Он согнулся, целует ей руку.

Алексей (из глубины глядит на Екатерину). Сука!

Картина четвертая

Кремль. Тронная палата. Собираются монахи, бояре, купцы. Проходит Алексей, с ним – Буйносов, Таратутин и Вяземский.

Таратутин (с бородой, в старорусском платье). Приехал, приехал… А уж мы не чаяли узреть. А он, месяц ясный, вот он, – приехал.

Буйносов. Три дня без отдыху скакали из Питербурха-то в Москву… Ох ты!

Таратутин. Громче, князь Роман, у меня ухи завалило.

Буйносов. Говорю: так жить знатным особам – это разве жизнь, это – тартарары.

Таратутин. А мы живем в Москве ничего себе, богу молимся.

Алексей. Молитесь, молитесь, бояре, бог милостив.

К ним подходят еще бояре.

Молитвы у нас никто не отнимет.

Таратутин (не расслышав). Чего отнимать-то хотят, – денег опять, что ли, надо?

Буйносов. Ох, господи…

Вяземский. Денег! Опять денег?

Алексей. Не знаю, ничего не знаю бояре… Мне-то, убогому, ничего не надо, ни денег, ни крови человеческой. Была бы тишина да покой… Ох, опять я гляжу на эти стены, – вот она где, Россия, дедовская, истовая…

Буйносов. Русь православная без немецких сосисок…

Вяземский. Нет ее! Кончили Русь православную! Хоть в Литву, хоть в Польшу без оглядки беги…

Алексей (рукой коснулся его волос). Какой ты горячий, Вяземский, какой глупый…

Вяземский. Алексей Петрович, уж дальше поганить – некуда… В Грановитую палату, на седьмое-то небо – чернь влезла… Входят, гляди, как смело, купчишки, аршинники…

Таратутин. Не верит нам государь Петр Алексеевич, аршинникам стал более верить.

Буйносов. Ох ти!..

Алексей. Государь не милостив, да бог милостив. Государь делает свое, а бог свое… У гишторика Барония сказано: король французский Хильперик[78] повреждал уставы церковные и отымал имения, а бог его и убил.

Вяземский. Убил?

Таратутин (засопев). По-стариковски дозволь, Алексей Петрович, в плечико тебя… (Целует.)

Буйносов. Сядем, царевич, сядем, бояре, – князь Ромодановский шествует… Князь-кесарь, ох ти!

Вяземский. Монстра преужасная…

Алексей отходит от бояр, кланяется Ромодановскому, садится.

Ромодановский (входит в царском облачении). Садитесь, бояре, садитесь, иеромонахи, садитесь, торговые люди. (Садится на стул рядом с троном.) Государь Петр Алексеевич изволил собрать вас для думы и совета о великом и неотложном государском деле. Все ли в сборе?

Входит П е т р в царском облачении – в ризе, в бармах, в мономаховой шапке, – поверх голландского платья, в руках – скипетр и держава. Садится на трон.

Петр (Ромодановскому). Читай, князь-кесарь.

Ромодановский (поднявшись, читает). Известно, сколько положено несносных трудов для устроения государства нашего. Вернули мы наши древние вотчины на балтийском побережье. Укрепили Азов и Таганрог. Построены флоты в трех морях. В заботах о процветании торговли и разных мануфактур повелено торговым людям для ведения своих дел учредить Бурмистерскую палату и городские ратуши. Начало положено и тому, чтобы русское государство не одной византийской спесью было сильно, но стало могучим и преуспевающим в ратном деле, в мануфактурах и в горном промысле, в науках и в искусствах. И более того преуспели бы мы, кабы не разорительная война со шведами, коим помогают европейские государства, ненавидящие нас. Восемь лет бьемся мы со шведами… Ныне кровожаждущий Карл со всем своим войском вторгся на Украину. Гетман Мазепа, ища отторжения Украины, воровски изменил нам. На Дону атаман Кондратий Булавин поднял великую смуту. Король Карл идет на Москву. В сей грозный час надлежит каждому отложить попечение о себе. О спасении государства думайте, русские люди. Казна государева пуста…

Среди сидящих волнение.

Таратутин. Казна пуста, а у нас и подавно в кармане – блоха на аркане.

Вяземский. Все, все отдали на корабли да на Преображенские мундиры.

Буйносов. Пшеницу – весь урожай в казну отдал, солонины десять бочек – в казну отдал… Холопов одним толокном кормлю. А у меня две девки на выданье, платья немецкие им шей, кофием пой, а кофей – восемь гривенничков… Щеки брить каждый раз цирульнику два алтына плати… Откуда у нас деньги?

Петр. Деньги нужны немедля, бояре. Давайте любовно… Князь Таратутин…

Таратутин. Слышу плохо, государь.

Петр (отдавая скипетр и державу Ромодановскому). Сядь на мое место. (Сходит с трона, на который садится Ромодановский, достает из кармана записку.) По фискальной сказке[79] у тебя в чулане зарыло дедовского серебра и золота на сорок тысяч рублей.

Таратутин. Лгут! По злобе обнесли, ей-богу.

Петр. У тебя, князь Вяземский, золотой и серебряной посуды на двадцать тысяч рублей сказано, и ты ее спрятал и ешь на деревянной и глиняной.

Вяземский. Бери! Снимай рубашку!

Петр. И сниму. Ты, князь Роман Борисович, взял на откуп за десять тысяч рублев кабаки в Новгороде и Пскове, а прибыли с тех кабаков получил пятьдесят тысяч.

Буйносов. Да где они, где эти деньги? Государь, оговорили меня.

Петр (поворачивается к монахам). Вы что нам скажете, божьи заступники?

Иеромонах. Государь, с нас взять нечего, одной милостыней живем Христа ради. Не дай вконец запустеть храмам божиим.

Петр. Монастырям и приходам лишние колокола снять и везти на пушечный двор. И без того на Москве колокольного звона довольно. Помолчи, отец. Кроме того, московским монастырям сообща внести в государеву казну двести тысяч рублей… Помолчи, отец, я не кончил. Да всем же монастырям и приходам выйти на крепостные работы – копать землю. И выходить не одним послушникам, – выходить всем монахам вплоть до ангельского чина… Я один за всех помолюсь, на сей случай меня константинопольский патриарх помазал… Сядь, велю… Ну, а вы, именитые купцы, что хорошего скажете?

Президент Бурмистерской палаты. Государь, дела-то наши плохи, народишко-то от войны обеднел, товаришки-то у нас залеживаются, хлебец-то, льняная кудель, кожи-то в амбаришках гниют.

Петр. Ах вы, убогие…

Президент. Изубожили, государь…

Петр. На сей случай я из Питербурха англичанина привез. (Показывает на Блека, появившегося вместе с Шафировым в глубине.) Вон он – ясный сокол. Такие у него прожекты – рот разинешь. Хочет взять на откуп и леса, и промыслы рудные, и торговлю. Купец – широкий. И деньги дает наличные, сколько нам нужно… Вот, подумаю, пожалуй, да все ему и отдам… А то вы – люди бедные…

Свешников. Мы – люди бедные?

Президент. Мы – люди бедные?

Свешников. Сколько тебе надо денег?

Петр. Миллион, завтра же.

Свешников. Два миллиона даем… Не русские мы люди? Купцы! Отечеству два миллиона – даем?

Купцы. Даем.

Свешников. Прикажи позвать дьяка, государь, пусть пишет расписки… Без англичанина, своими силами справимся.

Петр. Спасибо, купцы… Мой залог – вот он. Алексей, встань. Я умру – он отдаст.

Картина пятая

Полтава. Холм. Палатка Петра.

У палатки – Петр, Меншиков и Шереметев с подзорными трубами. Под холмом – преображенцы в боевом строю. Гром пушечной стрельбы. Реплики Петра и Меншикова отрывисты, приподняты.

Меншиков. Короля на руках поднимают. Раненый. Нога обвязана.

Петр. Непобедимый Карл! Коль ты славен, Карл, Карл…

Меншиков. Короля выносят вперед войска.

Труба.

Шереметев. Двинулись конные полки. Помогай нам бог…

Петр. Вот они, непобедимые в свете шведские рейтары![80]

Меншиков. Как несутся, дьяволы… Прямо на наши середние рогатки… В лоб бьют, сволочи…

Трубы. Грохот пушек.

Шереметев. Прорвут рогатки, государь. Надо подсобить.

Петр. Нет… Еще не время… Пускай сия страшная кавалерия захлебнется кровью на наших рогатках.

Меншиков. Наши-то, наши… Как снопы, кидают шведов… Ох, шведы напирают здорово… Ох, и драка!

Шереметев. Прорвали первую линию… Помогай нам бог…

Петр. Дым, – ничего не видно. Дым!

Вбегает Я г у ж и н с к и й.

Ягужинский. Восемь рейтарских полков атакуют наш центр… Ингерманландский, Псковский и Новгородский полки бьются насмерть… Более половины наших порублено…

Петр. Сколь глубоко пробились шведы?

Ягужинский. Проломили рогаток все три ряда… Бьемся у самых редутов.

Петр. Редуты не отдавать!.. Редуты держать до последнего. Сие важней всего… Ступай в бой.

Ягужинский. Есть, государь. (Уходит.)

Петр. Фельдмаршал, ступай – держи оба фланга несокрушимо. Пусть шведы нажимают на центр. Пусть дойдут до редутов. Тогда – общее наступление. Окружай. Центр буду держать я… Ступай.

Шереметев. Будет исполнено, государь. (Уходит.)

Меншиков. Мин херц… Сил нет больше глядеть… Дозволь ударить…

Петр. Вся шведская кавалерия на рогатках… Заносчив ты, Карл! Замысел ясен его – пробиться сквозь центр к нашим главным силам… (Меншикову.) Ступай… Заходи всеми конными полками со стороны Полтавы в тыл… Бейся, не щадя живота…

Меншиков. Будет сделано… Трубачи! (Уходит.)

Вбегает Поспелов.

Поспелов. Король с пешими полками идет в прорыв рогаток на редуты… Нужна подмога…

Петр (швыряет трубку, вынимает шпагу, сходит с пригорка). Сыны России, сей час должен решить судьбу отечества. Не помышляйте, что сражаетесь за Петра, но за государство, Петру врученное, за род свой, за отечество… Порадейте, товарищи. Отечество вас не забудет…

Федька (из строя). Порадеем, Петр Алексеевич. Не выдавали и теперь не выдадим.

Петр. Не отдадим редутов. Вперед!

Трубы. Крики «ура». Петр с солдатами уходит в бой. Шум боя. Входит раненый Шереметев.

Шереметев. Люди! Кто здесь живой? Солдаты… Бегите ж… Удержите государя… Берите под уздцы его коня… (Садится на разбитый лафет.) Корпии мне, корпии…[81]

Подбегают санитары.

Рви кафтан, прикладывай… Солдаты! (Встает.) Выручайте Петра Алексеевича, – на нем кафтан прострелен и шляпа сбита, рубится как простой солдат… За мной… (Уходит.) Шум боя. Поспелов и Федька ведут пленных генералов.

Федька. Идите расторопнее, дьяволы криворылые, к палатке идите, по-русски вам говорят.

Поспелов. Ты с ними человечнее говори, – чай, прославленные во всем свете генералы.

Федька. Человечнее! А наших они сколько по-клали…

Ягужинский (с поднятой шпагой). Победа! Победа! Шведы бегут! Король бежит! Победа!..

Преображенец вносит знамена.

Преображенец. Куда знамена класть? Сюда, что ли?

Трубы. Крики. Входят Петр и Шереметев.

Петр (солдатам). Победа! Победа! Воины России… Сыны отечества… Чады мои возлюбленные… Без вас государству, как телу без души, жить невозможно. Вы, любя отечество, не щадили живота своего и на тысячи смертей устремлялись безбоязненно. Воины России, храбрые ваши дела никогда не забудут потомки!

Крики, трубы. Входит Меншиков, разгоряченный, с обвязанной головой.

Меншиков. Виктория, виктория! Армии шведской более нет. Порублена! Сволочи, упустили короля. Король ушел за реку…

Петр. Черт с ним, догоним… Победа, победа, Данилыч! Вот они, превеликие в свете, прославленные генералы: граф Реншельд, граф Пипер, принц Вюртембергский, генерал Шлиппенбах, генерал Гамильтон… Плакать будете завтра, нынче празднуем викторию. Данилыч, отдай им шпаги. Зови в шатер… Трубачи, труби победу!.. (Выхватывает у трубача трубу, трубит.)

Картина шестая

Палаты Буйносова в Москве. Сидит Мишка в нарядном европейском платье. Около него – Авдотья. У дверей – Абдурахман.

Авдотья. Какой ты стал щепетный,[82] будто стал длиннее, поджарый стал.

Мишка (зевает). Зёр шмуциг хир, ин Москау.[83]

Авдотья. Чего, сынок?

Мишка. Скука, грязища у вас в Москве. Тараканы в щелях, хоть бы вы на стенку зеркало, что ли, повесили.

Авдотья. Да ты отдохнул ли с дороги-то, сокол ясный? Сколько же ты ехал от Амстердама-то? Чай, месяц, а то и более?

Мишка. Зехс вохен.

Авдотья. Чего?

Мишка. Фу ты, ну, зехс вохен… Шесть недель. Ну, разучился я по-вашему – русиш шпрехен. (Абдурахману.) Не скаль зубы, дурак.

Авдотья. Вот и сестры твои, Антонида с Ольгой, тоже все по-заграничному стараются, да чего-то плохо выходит, язык у них, что ли, не повинуется.

Мишка. Где им, кобылам московским. В Ганновере с неделю отдыхал в трактире да в Берлине отдыхал.

Авдотья. В трактире?

Мишка. Ку, а где же еще!.. Там любой трактир почище ваших палат. Всякие фрейлены, в чепчиках, – бите, бите, такие любезные, и тебе нальют и тебя уложат.

Авдотья. Кто же это – фрейлены, Миша?

Мишка. Ну, девки ихние. (Зевает.)

Авдотья. Миша, чадо родное, да ты там не спутался ли с кем?

Мишка. Этого я еще не понимаю, мамаша.

Абдурахман ухмыляется.

Абдурахман, по затылку наложу…

Авдотья. А у нас такая жизнь стала тяжелая, Миша. Ни тишины, ни покою. Люди стали как бешеные. Где это видано, чтобы русский человек торопился? Да столько бы работал… К антихристу торопимся, – все это говорят.

Мишка. Пустое… Просто оттого, что варвары.

Авдотья. Варвары, варвары, Миша… Опять приказано святки[84] справлять в Москве… На пяти тысячах подвод всем Питербурхом сюда приехали. Святки! С одного конца по Москве царь ездит с машкерами,[85] с другого царевич ездит – пьяный. И такая эта потеха происходит трудная – многие приуготовляются, как бы к смерти, особливо знатные персоны… В прошлые святки князя Лыкова напоили и давай протаскивать сквозь стул, а ведь князь какой тучный… На князе Гагарине оборвали платье и сажали его, Миша, в лукошко с сырыми яйцами… А князя Коркодинова надували кузнечным мехом.

Мишка. Как это – мехом надували?

Авдотья. Обыкновенно, – бедный, вот так раздулся – едва отходили. Нынче – еще страшнее ожидаем – будут эти шалости…

Мишка. Вот бы посмотреть, Абдурахман!

Вбегают Антонида и Ольга.

Ольга. Мишка, а мы тебя еще толком и не видали… Ну, как мы против заграничных мамзелей?

Антонида. Вровень или чересчур?

Мишка (оглядывая). Ну нет, вам до них далеко еще.

Ольга. То есть как это нам еще далеко?

Антонида. Свои – так уж надо хаять.

Мишка. Платья наверчены на вас без толку, ногами стучите. Да и жирны чересчур.

Ольга. Что ты… Нас по четыре девки засупонивают, дышать нечем.

Антонида. У нас полнота легкая, приятная, мы девы здоровые. Да ну его, Ольга.

Ольга. Миша, что ж там носят?

Мишка. Днем одно, вечером – другое. А вы с утра в робы со шлепами выкатились, – эх, варварки!..

Ольга. Ну, это у нас – ошибка. Говорят, в Париже полосатые юбки стали носить?

Антонида. Нижние.

Мишка. У француженок нижних юбок не видал.

Авдотья. Замолчите, бесстыдницы, – боярышни вы али из Лоскутного ряда шлюшки?

Ольга. Миша, значит, вот ко мне подходит кавалер, – о чем я, дева, начинаю разговор?

Антонида. Сразу ли надо говорить про любовь, про амур?

Мишка. Амур, амур, – вам и верно в Лоскутном ряду трясти подолами.

Ольга. Тогда – про что же, господи?

Абдурахман (у двери). Начинай говорить, что в книге прочитала, какую музыку слушала, какую комедию в театре видела… Красиво надо говорить, умно.

Ольга. Тебя спрашивают?!

Антонида. Калмыцкая морда, пошел вон!

Мишка. Не уходи, Абдурахман, стой у притолоки.

Авдотья. Замуж, замуж им надо, – перезревают, с ума сходят…

Входит Буйносов.

Буйносов. Авдотья! Мать! Сколько у нас висело коровьих кож в подклети?

Авдотья. Шестьдесят семь кож коровьих, сама считала.

Буйносов. Вот! А он что плетет… Оська!

В дверях показывается приказчик.

В продажной росписи он шестьдесят две только проставил. Куда делось пять кож? Кто украл? То-то – поищу… У крыльца босиком на морозе настоишься, вор, покуда не найдешь… Шиш, бродяга. Пошел вон.

Приказчик скрывается.

В праздничек – нет покоя… И все из-за вас, толстомясые… Растопырили юбки, нет, чтобы поберечь дорогие платья… В обыкновенных санях они уж не могут ездить, – золотую карету им подавай… Ренские вина им подавай, кофей!.. А деньги, как птицы, летят из кармана. Да разве княжеское дело – считать кабацкие деньги, кожи продавать! Отцы, деды жили… Эх! Едешь тихонько в Кремль, посидишь в Государевой думе и покойно едешь домой… Вот и вся твоя забота. Все было свое, всего досыта. Шуба али турский кафтан от прадеда правнуки донашивали… О деньгах и не думали…

Авдотья. Все говорят – на новой копейке антихрист в мир въехал.

Буйносов. Цыц… Ты забудь про антихриста, Авдотья! Указ знаешь?

Авдотья. Какой?

Буйносов. Настрого велено ныне всем дворянкам зубы чистить.

Авдотья. Ба-а-атюшки, да ведь белые зубы только у арапов да у обезьян, у боярынь зубы всегда желтые.

Буйносов. Поди, штукатурки возьми кусочек да тряпочку, почисти зубы… Подожди. Надень шелковую бострогу[86] с хвостом.

Авдотья. Ой, куда же я так разряжусь!.. Дома-то стыдно.

Буйносов. Царя жду… Мне сказали – Петр Алексеевич хочет быть к нам сватом.

Ольга. Ой-ой, сватом. Ой, Тонька!.. Сватом!

Антонида. Кого ж сватать? Мутер, фатер, кого?

Ольга. Не тряси руками, уж не тебя только.

Антонида. Царь лучше разберется, где пышная дева, а где сухоядение.

Ольга. Это я – сухоядение?

Мишка (глядя в окошко). Идите щеки румянить, кобылищи, кто-то подъехал на двух санях…

Ольга. Сваты, сваты!..

Антонида. Сваты, сваты!..

Ольга, Антонида и Авдотья уходят. Буйносов тоже идет к окошку.

Буйносов. Нет, не царь… Батюшки, никак – царевич… Вот черт принес не вовремя!

Мишка. Мне остаться?

Буйносов. Нет, Миша, лучше ты уйди… И женщинам скажи, чтоб не выпархивали… Царевич на отца зол… Пьет… Жену бросил. Завел себе девку из слободы… Ох, нехорошо… А какой человек, – истовый, царственный, тихоречивый. К дворянам люб, не то что… К духовным – люб… Иди, иди…

Мишка. Невесело живете…

Мишка и Абдурахман уходят.

Буйносов (спешит к парадной двери). Пожалуйте, дорогие гости…

Входят Алексей, Вяземский, приказный Еварлаков и поп Филька. За ними лезут, ползут нищие, убогие, юродивые.

Юродивые, нищие (поют гнусаво).

Пропел петух трижды во полунощи…

Волхвы со звездою путешествуют.

Родился царь царей во скотьем хлеву

Да на гноище, на гноище, в рубище…

Алексей. С праздничком, князь Роман Борисович… А мы уж зело шумны… Питербурхские святки справляем, только уж извини – машкеры да шутовские колпаки в сугроб обронили… Много дворов объехали… У Вяземского были… Хорошо у тебя, Вяземский, по обычаю живешь, по дедовской старине… Господи, господи… Так мне жалко его стало… Разоряем, все разоряем. Ну-ка, сними кто-нибудь валенки, – жарко.

Буйносов (отстраняя Еварлакова). Отойди прочь, подъячий. Мне здесь по месту, по званию сапожки снимать у русского православного царя.

Юродивый. Убогие, восславим Алешеньку.

Хор юродивых и нищих.

Слава тебе, слава, царь…

Юродивый. На четырех зверях восседающий.

Хор. Слава тебе, слава, царь.

Юродивый. Силы и престолы и могущества ошую и одесную взирающий…

Хор. Слава тебе, слава, царь…

Юродивый. Сатану, большого черта, в тартарары низвергающий.

Хор. Слава тебе, слава, царь.

Юродивый. А тот черт большой, сатана – с кошачьей головой, он глазами вертит, шеей дергает.

Юродивые, нищие мяукают, визжат, дергаются. Алексей хохочет.

Свят, свят, свят, наш Алеша царь…

Алексей (вскочил, толкнул юродивого, затопал ногами на остальных). Тише ты, замолчи, – царь! Какой я царь! Не царь я, не царь… (Падает на лавку.)

Еварлаков. Вот так-то, от темна до темна, – не живем, все оглядываемся…

Вяземский. Отчего ж, пускай царевич слышит правду.

Филька. Истинно, истинно, правда нынче по задним дворам ходит. Правда в тайной канцелярии на дыбе стонет. Храмы божий пустеют… Золотые купола воронами обгажены…

Алексей. Замолчи, поп проклятый… Еварлаков. Правда есть бог, а бог – тишина да покой. (Алексею.) Твой дед, царь Алексей Михайлович,[87] был тишайший, а Украину присоединил и анафеме Стеньке Разину голову отрубил. А мы десять лет воюем и все без толку, – швед мир-то заключать не хочет… Православных обрили наголо, катехизис,[88] часослов учить не велят, партикулярные книжки учить велят, и все без толку. Тем и сильна была Россия, что, прикрыв срам лица брадой, аки голубь в святом неведении возносила молитвы… А мы кораблики строим, за море плаваем, а купцы-то наши приедут в Амстердам, – товары-то у них не берут, и так ни с чем, пропив одежонку в кабаке, и плывут обратно… Все без толку. Пропала Россия.

Вяземский. Ох, боже ты мой, замолчи, Еварлаков, – тошно.

Филька. Кораблям на России не бувать, и наукам на России не бувать.

Буйносов. Вот Мишка мой, хотя бы, чему хорошему в Голландии научился? Херес пить да мамзелей вертеть… Вот она, Европа.

Филька. С такими порядками бувать в России пусту месту.

Алексей. Пусту! Давно у нас пусто… Слышали? Отец жениться хочет на Катьке. Ее, суку, короновать будет… Царица! Под телегой взята, в солдатском кафтане приведена… Опять брюхата она, слышали? Наследника ему носит… Святки отпразднуют, и в Успенском соборе он с Катькой перевенчается. За тем и в Москву приехали. Вот когда будет пусто…

Вяземский. Двери закройте.

Буйносов (торопится, закрывает внутреннюю дверь). Ох ти, ох ти, что это будет, что будет…

Вяземский. Если это случится, – на срамную девку наденут царский венец, щенка ее в ектеньях с амвона заставят возглашать,[89] – не жить Алексею Петровичу, не жить, изведут…

Филька. Долго ли, клобук[90] на лоб – и Пустозерск.

Алексей. Клобук на лоб?

Филька. Навечно.

Алексей. А Катькиному ублюдку царствовать? Русские вы люди? Или вы дьяволы? На Крещенье на Москве-реке при всем народе кинусь в прорубь… Холопы!

Буйносов. Алексей Петрович, не ругай нас. Не живем – зубами скрежещем… Ведь только тем и живы, что надеемся на твой царский венец.

Еварлаков. Аминь.

Алексей. Вы что же, тайны мои выпытываете?.. Проклятые, проклятые… Ей-богу, скажу отцу, ей-богу, спознаетесь с князем Ромодановским… Из-за вас, дураков, мне голову терять! Не царь я! Нет, не царь! Не человек я… Душа изныла от страха. Шафирова, еврея, боюсь. Девьера, сатану, еврея голландского, боюсь… Поспелова, беглова холопа, боюсь. Меншикова боюсь… Ах, Меншиков, собака!.. Сколько лет меня спаивает. Кричит на меня. Будет он торчать на колу. Отцовских министров на сковороде буду жарить на Красной площади… Придет мой час… Вяземский, князь Роман, – мне ведь только переждать, без страха… Увезите меня на край света. Затаюсь где-нибудь… И вы перетерпите… Отцу не век же лютовать. Он пьет много. Долго жить ему не под силу. Господи, буду царствовать на Москве с колокольным перезвоном. В ризах византийских. С вами думу думать. Питербурх пускай шведы берут, – черт с ним, это место проклятое. Флот сожгу, войско распущу. Нас никто не тронет: мы тихо, и к нам – тихо. Все монастыри пешком обойду. Обещаю. Взгляни-ка в глаза мне, Вяземский… Взгляни, князь Роман. Поп, взгляни мне в глаза… Поп, тебе одному скажу. Не выдашь исповеди? Хочу отцовской смерти… День и ночь думаю о том… Грех это? Будут мне за это адские муки? Будут? (Оборачиваясь ко всем.) Слышали, что я сказал? Чего же молчите? Бегите к Ромодановскому, кричите на меня «слово и дело»…[91] Признавайте царевичем Катькиного ублюдка…

Буйносов. Захмелел ты, царевич…

Еварлаков. Ничего, царевич страшной порукой вяжет.

Вяземский. Царевича оставлять в России опасно. Увезти его хоть в Польшу, а лучше к римскому кесарю. Пусть там и переждет.

Алексей. К римскому кесарю? В Неаполь? Побожитесь, целуйте крест…

Мишка (отворяя дверь). Ряженые приехали.

Буйносов. Ну, пошло… (Спешит к окошку.)

Алексей. Кто, кто приехал?

Буйносов. Окошко-то замерзло… Батюшки, саней-то… На верблюдах, на собаках, на козлах… Царь приехал.

Алексей. Отец!

Юродивый. Большой черт с кошачьей головой… Спасайся…

Юродивые, нищие, убогие кидаются во все двери, как крысы, исчезают.

Вяземский. Спрячьте скорее царевича. Алексей. Куда идти? Проводите меня. Буйносов. Ведите царевича в задние покои…

Все уходят в боковую дверь, уводя царевича.

Ох ти! Ох ти! Мишка! Зови сестер.

Входят Петр, Екатерина, Шафиров, Меншиков, Поспелов, князь-папа, поп Битка и несколько человек песельников.

Петр (стоя лицом к вошедшим, запевает).

Свекор с печки свалился,

Ветчиною подавился.

Любо, любо, любо, любо…

Хор.

Ветчиною подавился

Да за лавку завалился.

Любо, любо, любо, любо…

Петр.

Кабы я была вестима,

Я б повыше подмостила.

Любо, любо, любо, любо…

Хор.

Я б повыше подмостила,

Свекра б лучше угостила.

Любо, любо, любо, любо…

Петр. Принимай сватов, князь Роман Борисович.

Буйносов. Обрадовали, дорогие сваты. Садитесь, дорогие сваты. Не побрезгуйте нашей хлебом-солью.

Где же ваш женишок, дорогие сваты, где ваш ясный месяц?

На него, рыча, мяукая, пища, лезут страшные маски.

Петр. Выбирай любого: вот медведь, коза, преужасная мышь, конь Пегас, адский Цербер, капуцин, арап.

Буйносов. Петр Алексеевич, уж для шуток-то я стар будто бы.

Петр. А мы не шутим. Жених налицо, хотим смотреть невесту.

Мишка (в дверях). Идите же, не упирайтесь.

Он втаскивает Ольгу и Антониду, за ними Авдотья.

Ольга. Пусти, пусти, пусти…

Антонида. Ах, ах, ах…

Петр (взмахивает руками, вместе с хором).

Вей, вейся, хмель,

Завивайся, хмель.

Хмелюшка по выходам гуляет,

Сам себе хмель подпевает:

Нет меня, хмелюшки, лучше,

Нет меня, хмеля, веселее.

(Подходит к Антониде и Ольге, кланяется, потом Буйносову и Авдотье.) Ясный месяц, жених молодой, ехал мимо, увидал белую куницу, она будто бы на ваш двор ушла. Отдайте нам белую куницу, вашу красную девицу.

Буйносов. Против твоего жениха, государь, наша невеста будет худа, плоха.

Авдотья. Которую же, батюшка, вы берете?

Князь-папа. Целуй, которая потолще.

Петр целует Антониду.

Битка. Ликсеич, руками плотно не держи девку, не для себя берешь.

Антонида. Ах, ах, ах…

Ольга (матери). Видели, – сама рожу подставила.

Екатерина (подводит Поспелова в маске арапа). Вот, красавица, твой суженый…

Антонида. Арап! Ой, родители!

Екатерина. Лицом – ясный месяц, сердцем – вулкан огнедышащий, душой – сизый голубь! (Снимает с него маску.) Такого молодца во сне не увидать.

Буйносов. Васька! Да шутите вы надо мной!

Петр. Нам не до шуток.

Буйносов. Не видано, не слыхано…

Авдотья. Осрамили, опозорили…

Буйносов. Не бывать этой свадьбе.

Князь-папа. Для строптивых у нас средства есть.

Битка. Мех кузнечный…

Меншиков. Яиц лукошко…

Шафиров. Аки верблюд сквозь игольные уши проходит, так и человеку возможно пролезть сквозь стул…

На Буйносова наступают.

Мишка. Абдурахман, гляди – начинается потеха.

Абдурахман. Князь уступит.

Авдотья. Батюшка, ты уж лучше не упрямься, ведь – святки, закон неписаный.

Буйносов (оробев). Не надо!

Петр. Как решит красавица сама, так и быть посему.

Екатерина. Люб тебе жених, царский денщик?

Антонида. Отчего же… Это даже более рафине,[92] чем князья-то нынче.

Петр. Умно говоришь, девка. Я вот подумаю, пожалуй, да ему и дам графский титул.

Авдотья (завыла). Доченька, думала ли я, тебя рожаючи, что за беглого мужика выдадим…

Антонида. Да ступайте, мамаша, выть на черное крыльцо.

Ольга (Антониде). Поздравляю, Тонька.

Антонида. Данке зер.[93]

Все усаживаются за стол.

Петр. Василий, подними-ка стакан с большим виватом.

Поспелов. Тесть дорогой, матушка теща, уж вы простите меня, дурака деревенского, что я побоев ваших тогда не вытерпел, и как был за мной должок в семь рублев…

Буйносов. С полтиной…

Поспелов. Ушел я, горемычный, искать счастья по белу свету. Тогда Петр Алексеевич меня, дурака, научил: счастье-то само в рот не лезет, счастье надо на шпагу брать…

Меншиков. Правильно.

Поспелов. Пришлось потрудиться. Девять ран на теле ношу. И теперь чин на мне не малый. В Питербурхе на мое крыльцо князья-то без шапок входят.

Петр. Ну, уж это ты врешь. (Идет от стола к Мишке.)

Поспелов. Так уж вы мной не побрезгуйте, тесть дорогой, теща-матушка… (Кланяется Буйносову и Авдотье, выпивает кубок, отходит к Антониде.)

Буйносов (Меншикову). Буйносовы в шестой книге вписаны, Александр Данилович, и с нами восемнадцать княжеских фамилий. Бесчестья чтоб не было множеству столь великих родов – дать бы ему, Ваське, графский титул поскорее.

Меншиков. Дадим, дадим, это нам раз плюнуть.

Петр (Мишке). Давно прибыл из Амстердама?

Мишка. Вчерась ночью, великий государь.

Петр. Чему там научился?

Мишка. Математике, фортификации, кораблестроению, как было приказано.

Петр. Будешь держать экзамен на офицерский чин.

Мишка. Слушаюсь, великий государь.

Петр (берет со стола сверток – чертеж). Посмотрим. (Разворачивает.) Кто чертил? Не врать, – проверю… Это что?

Мишка. Парус.

Петр. Дурак. Как сей парус называется?

Абдурахман (шепотом). Грот…

Мишка. Грот-парус.

Петр. А это что?

Абдурахман (подсказывает). Бом-брамсель…

Мишка. Бом… парус…

Петр. Ты, я вижу, в Амстердаме из кабаков не вылезал.

Мишка. Вылезал.

Петр идет к свечке, чтобы закурить трубку.

Громче, Абдурахман.

Абдурахман. Говорят тебе, – бом-брамсель.

Петр (поймал Абдурахмана за ухо). Держи экзамен. (Указывая на чертеж.) Это что?

Абдурахман (бойко). Бом-брам-стеньга.

Петр. Это?

Абдурахман. Эзель-копф-брам-стеньга.

Петр. Это?

Абдурахман. Брам-рей… Стеньга… Топ-стеньга… Все сие есть полное парусное вооружение трехмачтового стопушечного фрегата «Ингерманландия», спущенного в августе месяце с петербурхской верфи…

Петр. Сукин сын! Все знает! Чертил кто?

Абдурахман. Я.

Петр. А! Помню, – Абдурахман?

Абдурахман. Абдурахман, точно так.

Петр. Ну, если ты мне так же ответишь по математике и фортификации, навешу тебе офицерский кортик. А княжонка твоего – к тебе же матрозом.

Абдурахман. Отвечу, Петр Алексеевич.

Меншиков (который, встав из-за стола, слушал экзамен и нечаянно под лавкой увидел валенки). Мин херц, здесь Алексей Петрович. Его валенки.

Петр. Чего ж он от меня прячется? Я на него не сердит.

Буйносов. Царевич пьяный приехал, едва в дверь проводили. В чулане спит.

Петр. Разбуди. Выспится после святок.

Буйносов уходит.

Что приумолкли? Святки хороните. (Заводит музыкальный ящик.)

Князь-папа (поднимая чашу, гнусавит нараспев). Во здравие отца нашего всепьянейшего Ивашки Хмеля и матери нашей, аки адское пламя, распаляющей помышления наши, всеблуднейшей Венус…

Екатерина (пляшет одна).

Купидон, стрелой пырнувши,

Сам смеется, ах, злодей…

Купидона не боюся

Сих проказливых затей.

Меншиков. Чистая Венус, мин херц. Петр. Ах, хороша, хороша… Катерина, осторожнее…

Алексей входит, бросается к Петру.

Алексей. Отец! Обезумел я от пьянства, от страха… Сам не знаю, что говорю.

Петр. Что-нибудь он здесь говорил?

Буйносов. Чепуху, одну чепуху… Мы уж его стыдили… И рот уж не знали чем заткнуть… Спьяну, все спьяну.

Меншиков. Сумнительно, чтоб только спьяну.

Алексей. Больной я… Головой немощен, телом хил… Чахотка у меня… Отец, отпусти за границу.

Петр. За границу? Истинно, ты весьма пьян, Алексей… Бежать от меня хочешь?

Алексей. Нет!

Петр. Я к тебе добр. С чего же ты? Что спрашиваю с тебя много? Так с кого же и спрашивать!

Алексей. Ничего мне не надо… Отрекаюсь от наследства… Не хочу царствовать… Отпусти за границу…

Петр (бешено). В чулан ступай! Юродивый!.. Тварь презренная!

Екатерина (бросаясь к Петру). Успокойся… Не гневайся, свет мой… Не стоит он твоего гнева… (Гладя его голову.) Ну вот, ну вот… Все знают, – другого такого дорогого не найти на свете… Поедем веселиться в другое место…

Алексея утаскивают.

Петр. Катерина, матка моя, спасибо. Едем отсюда… Всешутейшие… Надевай маски. Жениха с невестой в сани. Романа Борисовича с нами же в сани… Одевайте его чертом…

Картина седьмая

Комната в замке Сент-Эльмо в Неаполе. У окна сидит Фроська, в халате, неприбранная. У стола Алексей, пишет.

Фроська (раскладывая карты). Опять дальняя дорога, на сердце пиковый король… А ты говоришь – карты врут. (Облокотилась, глядит в окошко.) Господи, господи… Полгода смотрю на это море, ничего хорошего, одна простуда. Алеша, куда же дорога-то? Домой, что ли? Брось писать, кому ты все пишешь?

Алексей. Сенаторам пишу… Императорский курьер скачет в Питербурх, он и передаст тайно… Сенаторы меня любят… Князь Мосальский любит, князь Мышецкий любит, князь Ростовский любит. Еще напишу митрополитам, а они шепнут попам, а попы – прихожанам… Все будет, как я захочу. Меня чернь любит.

Фроська. Опять во сне видела, – ем студень. Почему здесь пища такая вредная, Алеша? Как итальянцы терпят? Не привыкну вовек, и так уж юбки сваливаются…

Алексей. Потерпи, Фрося. Все будет хорошо. Император даст мне войско. Турки поднажмут из Крыма. Да шведы опять поднажмут… Англичане мне денег обещали… Чернь за меня, духовенство за меня… Половина сенаторов за меня…

Фроська. Много спишь, Алеша, у тебя в головке путается. Никто тебе войско не даст, и денег не дадут…

Алексей. Дура, рыжая дура!.. Много ты понимаешь в европейской политик…

Фроська. Дура, – а зачем сюда привез? Я же не просила… (Глядит в окно.) Ну, опять чертушка идет.

Алексей. Кто?

Фроська. Да все они же – Петр Андреевич Толстой.

Алексей. Сатана! (Сует по карманам письма, комкает черновики, бросает в камин.) Подосланный! Сатана!

Фроська. Все к тебе подосланные. Скоро уж я буду подосланная… Он вчерась говорил, – государь его послал в Италию купить подешевле идолов старинных, мраморных, да картин разных мастеров…

Алексей. Врет он! А ты поверила? Не хочу его видеть. Ну его к черту! (Уходит в боковую дверь.) Фроська раскладывает карты, напевает. Входит Толстой.

Толстой. Здравствуй, Ефросинья… Одна?

Фроська. Спит.

Толстой (подсаживаясь). Ну, говорила с ним?

Она фыркает.

Надо кончить это дело. Царевич по своей воле должен вернуться.

Фроська. Не хочет он ехать… И не приставай с этим. Император нам громадное войско дает.

Толстой. Кто это тебе сказал?

Фроська. Да уж знаем, – обещано.

Толстой (берет у нее колоду, бросает на пол). Дура, не картам верь. Мне верь. Император обещал нам выдать царевича.

Фроська. Нет! Пугаете.

Толстой. Наложим цепи на него, на тебя, повезем в мужицкой телеге об одну конь, – что хорошего… А вернется своей волей, государь отпишет царевичу город Углич али Новгород на воеводство… Тебе деревеньку дадим душ в полтораста… Такой-то и жить в довольстве… Молодая, пышная… Шейка-то у тебя беленькая, лебединая. (Потянулся поцеловать.)

Фроська. Пусти… Не про тебя это…

Толстой. Ну, как по такой шейке да топором тяпнут? Жалко.

Фроська (отшатнулась). Сатана… Сатана…

Толстой. Не вернешься добром, спознаешься с топором. Иди к нему.

Фроська (дрожит, всхлипывает). При вас он со мной говорить не захочет.

Толстой. Я пойду по крепостным стенам похожу… Без канители, Ефросинья, чтоб ответ был сейчас. (Уходит.)

Фроська (приотворяет дверь). Алексей Петрович, он ушел…

Алексей. Ушел? Сатана…

Фроська. А ну вас обоих, право… Через вас такие муки терпеть… Не хочу больше здесь жить – вот и весь сказ… Который месяц в бане не парилась.

Алексей (подозрительно). Что он тебе говорил?

Фроська. В Москве теперь крыжовник поспел. Девки в огородах на качелях качаются.

Алексей. Что крыжовник… Все у нас будет. Про здоровье отца он ничего не говорил? Я знаю: отцу года не прожить, гниет заживо.

Фроська. Лучше я дома полы буду мыть. Лучше мне дома куски по дворам сбирать, чем томиться в этой могиле… Думаешь – император тебе войско даст? Как же, жди… Император обещался тебя выдать государю…

Алексей. Врешь! Тебе Толстой это сказал?.. Тебя Толстой подослал? Отвечай, сука! (Кинулся на нее, опрокинул на кровать, начал душить.) Заодно с ним, заодно!

Фроська (вырвавшись). Черт с тобой! Одна уеду… Оставайся, сумасшедший, оставайся – лягушек жрать… Ни денег тебе не дадут, ни войска… Все равно, чеп на шею набьют, увезут на худой телеге… Поганый… (Идет к дверям.)

Алексей кинулся за ней, удерживает.

Алексей. Погоди. Куда ты… Свет мой… Да как же я без тебя! Сядь… Потолкуем… Страшно мне, Фрося… Люди злы. Император со мной ласков, турецкий посол ласков, английский и того ласковее… Я все понимаю… Ну и пускай их берут, что хотят… Много ли нам с тобой нужно? Покой, да тишина, да радость…

Фроська. Не плачь, свет мой, не плачь. Разве я тебе зла желаю? От тебя под сердцем ношу. Поедем домой. Государь тебя простит. Нам город подарит, – русский, с плетнями-огородами, с белыми церквами, во садах, с монастырьком над речкой… Заживем… Поедем, свет, вернемся…

Алексей. Ох, тошно…

Фроська. Обещай. Не сходя с места… Целуй крест… (Вытаскивает нашейный крест, дает целовать.)

Толстой осторожно входит.

Толстой. Батюшка твой, Петр Алексеевич, мне со слезами говорил: выручи сына моего, чтоб не брал он на себя страшного греха… Чтоб именем твоим, Алексей Петрович, как сто лет назад именем Григория Отрепьева, русская земля не была б разорена из конца в конец и попрана иноземцами, так что и жилого места было не найти. Тягостен тебе царский венец – живи партикулярно. Отпиши себе города, забавляйся, чем хочешь. Но беги из Европы, царевич. Того не ведаешь, что именем твоим готовятся кровавые дела.

Алексей. Уйди, Толстой. Не сразу петлю на меня накидывай. Дай подумать… Господи, с мыслями дай собраться.

Толстой. Слушаю, царевич. (Пятится к двери, кланяясь.)

Картина восьмая

Летний сад в месте скрещения Невы с Фонтанкой. Угол летнего дворца. За садовым столом – Петр с трубкой. Около – строительные рабочие, подрядчик, инженер.

Петр (подрядчику). С божьей помощью, с божьей помощью! Ты не виляй с божьей помощью… (Указывает на развернутый план города.) На мысу Васильевского острова ставим Академию наук и рядом Камер-коллегию. За ними – поперек, на запад по компасу и вдоль острова, с норда на зюйд – роем каналы.

Старик рабочий. Вода-то, слышь, поднимется в наводнение, – по каналам ей способнее разливаться… Это правильно, Петр Алексеевич…

Петр. Землею из тех каналов на Васильевском острове будем поднимать набережные берега.

Подрядчик. Ох, работ много, справимся ли…

Петр. Надо – справишься, а не справишься – жалеть будешь.

На площадку выбегают, играя в жмурки, Екатерина, Ольга, Антонида, Авдотья и несколько фрейлин, Меншиков, Шереметев, Буйносов, Шафиров, Ягужинский, Поспелов и несколько молодых офицеров. Две девочки – Елизавета и Екатерина – подбегают к Петру.

Екатерина-дочь. Фатер, ком шпилен, ком,[94] ну, пожалуйста…

Елизавета. Папа, алён жуе авек ну…[95] Петр. Сейчас, приду, бегите, бегите…

Девочки отбегают к играющим.

Екатерина (поймала Шереметьева, срывает с него платок). Господин фельдмаршал! Зачем поддаетесь?.. Вам гореть…

Шереметев. Горю, государыня, горю…

Екатерина. Горю, горю… Дайте завяжу вам глаза покрепче, Борис Петрович.

Шереметев. Игра отменная.

Екатерина. Игра отменная. Ловите…

Шереметев. Где уж мне… ловить пойманное… (Идет с завязанными глазами.)

Все разбегаются. Екатерина садится на скамью.

Екатерина. Уморилась.

Авдотья (около нее). Долго ли застудиться, матушка государыня, от реки такой сквозняк.

Буйносов (около скамьи). Не приставай ты с глупостями.

Авдотья. Оставь меня. От излишнего пота, государыня матушка, шалфей надо пить.

Буйносов. Ну, что ты несешь, помолчи. Авдотья.

Авдотья. Оставь меня, я статс-дама, что хочу, то и говорю.

У скамейки появляется Шереметев.

Екатерина. Горю, горю… (Убегает.)

Авдотья и Буйносов уходят за ней. Со стороны Невы появляется Абдурахман, в офицерском мундире, с кортиком. Подходит к Петру.

Петр. Здорово, Абдурахман. Вчерась прибыл?

Абдурахман. Яхта «Не тронь меня» благополучно бросила якорь в Кронштадте, особых происшествий не было, в Штетине ваш посол передал мне на борт запечатанное письмо. (Подает.)

Петр (инженеру и рабочим). Идите. Около бельведера стоит солдат, попросите у него по чарке водки и по огурцу.

Голоса. Спасибо, Петр Алексеевич.

Инженер, подрядчик и рабочие уходят.

Петр (вскрывает пакет). Каково было море?

Абдурахман. Весь обратный путь был ветер зюйд-вест, свежий.

Петр (крякает от удовольствия). Свежий! Эх, хорошо! (Читает письмо, нахмурился, обернулся.) Данилыч… (Абдурахману.) Позови светлейшего. (Встает.)

Выбегают девочки – Елизавета и Екатерина, кидаются к нему.

Елизавета. Папа, вам гореть. Екатерина-дочь. Папенька, вам, вам… Петр (вынимает платок). Завязывай, Лизавета.

Идет с завязанными глазами, девочки со смехом убегают. Появляются Екатерина, Алексей и Меншиков. Петр схватывает Екатерину, целует.

Екатерина. Ой! Это я, Петр Алексеевич… Ох, вижу я теперь, как вы целуетесь с завязанными-то глазами. Кто вас так научил?

Петр (снимая платок). В Карлсбаде одна мадамка, на тебя маленько похожая.

Екатерина. На тебя маленько похожая…

Петр. Да уж где нам, старикам…

Екатерина. Напрасно затеяли, что старики. Молодым гребнем только волосы издерешь, старый гребень лучше чешет. (Смеется.)

Петр (Алексею). Ну что, привыкаешь к нашему парадизу?[96] – Повеселел, вижу, маленько.

Алексей. Приятно здесь, истинный парадиз.

Петр (Меньшикову). Данилыч… (Отходит с ним к дому.) Вот что пишет Матвеев… «Король Карл под видом графа Норда покинул Турцию. В Вене имел свидание с императором и просил денег, и ему дали. После чего под видом графа Норда поехал в Берлин и имел свидание с великим курфюрстом. В Берлине денег ему не дали, но обещали помощь. После чего король Карл тайно проехал в шведскую крепость Штральзунд и там набирает войско».

Меншиков. Мин херц, ничего у него из этого не выйдет… Шведам воевать надоело, и пуще всего надоел им Карл.

Петр. Покудова не будет вечного мира, покоя нам нет ни на море, ни на суше. Не в шведах беда, – в тех, кто за шведами стоит.

Меншиков. Галёр надо строить больше, в них вся сила, иностранцы до этого еще не додумались. Осенью, как шведскому флоту заходить в шхеры, мы его тут бы и взяли на этих лодках.

Петр (Толстому, который с бумагами под мышкой показался из-за угла дворца). Ты зачем?

Толстой. Прости, государь, позволь тебя потревожить. (Показывает глазами на Алексея, шепчет.)

Петр, Толстой и Меншиков уходят во дворец.

Екатерина (Алексею). Что опять нос повесил? Праздник, надо веселиться. Один ты брюзжишь, что худая муха в осень.

Алексей (останавливает ее). Всех ты лаской даришь, всех озаряешь, как солнышко… Государыня…

Екатерина. Что еще? Город тебе на кормление дали, дворец тебе строят… Деньжонок, что ли, нет?

Алексей. Душа изныла. С ума схожу. Спаси, спаси… (Падает на колени, ловит губами подол ее платья.)

Екатерина. Нехорошо так, встань, Алексей Петрович.

Алексей. Спаси Ефросиньюшку.

Екатерина. Кого?

Алексей. Тогда в марте месяце Ефросиньюшку я в Берлине оставил, брюхатую. Дороги были непроезжие, и она занемогла. А Толстой меня торопил. Потом я писал и молил, чтобы ее привезли поскорее… Вчерась она приплыла из Штетина, ее с корабля взяли и прямо увезли в крепость. Толстой ей розыск чинит. Ей, бывало, грубого слова не скажешь, а ее в застенок, на дыбу… Ох!..

Екатерина. Не плачь, перестань… Ох, эти дела… Ладно уж, скажу отцу.

Алексей. Следочки твои буду целовать.

Ольга (появляясь с Антонидой). Не смей, не смей, Тонька…

Антонида. Ты лучше меня знаешь этикет!

Ольга. Царей спрашивать нельзя… Надо обиняком. (Громко.) Ах, я вне себя, ах, я в восторге!

Екатерина. Что вы, дамы?

Ольга. Кавалеры подбивают кататься на парусах, ваше величество.

Антонида. С музыкой, ваше величество.

Екатерина. С музыкой! И я хочу тоже с музыкой.

Она уходит вместе с Антонидой и Ольгой.

Буйносов (осторожно подходит к Алексею). Царевич, нынче ночью князя Вяземского взяли в железо, отвезли в крепость.

Алексей. Мне-то что, – Вяземский мне не друг.

Буйносов. Подьячий Еварлаков привезен из Москвы в цепях. Царевич, не выдавай меня.

Алексей. Я никого не выдавал, зря брешешь.

Буйносов. Бог тебя простит, как ты своих друзей перед отцом оговариваешь… Поп Филька под кнутом помер, знаешь? Юродивого Варлаама, что жил у тебя, на колесе кончили.

Алексей. Отвяжись от меня к черту, пес…

Буйносов. Я пытки боюсь. Донесешь на меня – я со страху наговорю, чего и не было… а чего и было… Помнишь, как ты кричал: «Отцу смерти хочу… Царских министров на сковороде зажарю…»

Алексей. Дьявол, дьявол проклятый…

Буйносов. Слабый ты человек, Алексей Петрович…

Алексей замахивается.

Не те времена, чтобы тебе щеку подставлять… (Уходит.)

Петр (выходя из дворца, вместе с Толстым). Алексей!

Алексей. Батюшка милостивый…

Петр. Веселые дела узнал про тебя, зон…[97] (Садится.) Не однажды писал я тебе… Много тебя бранил… Сколько раз к разуму твоему, к совести твоей стучался… Ничто не успело, – все напрасно… Что ты за человек есть?

Алексей. Вашей воле я всегда покорен, батюшка.

Петр. Лжешь! Как у лютого змея, душа твоя под человечьей личиной. Молчи, зон, лучше слушай. Я не щадил людей, я и себя не щадил, ибо нужно было много сделать… Что не домыслил, что дурно сделано, – виноват. Но за отечество живота своего не жалел. Ты ненавидишь дела мои… Молчи, молчи, зон… Ты ненавидишь все сделанное нами и по смерти моей будешь разорителем всех дел моих. Более верить тебе не могу. Да и хотя бы и захотел поверить – тебя принудят к оному любезные тебе иноземцы, да свои – бояре, да попы ради тунеядства своего… Говорим мы в последний раз… Помысли ж, как могу тебя, непотребного, пожалеть, – не станет ли жалость отцовская преступлением горшим перед людьми, перед отечеством!

Толстой. Алексей Петрович, по вашем прибытии государь поверил, что вы ему все, как на исповеди, открыли.

Алексей. Все, все открыл… Я всех выдал… Одного запамятовал – князя Буйносова.

Толстой (усмехаясь). Сей нам известен.

Алексей. Батюшка, окажите милость последнюю Дайте мне согласие на брак с Ефросиньей.

Петр. С Ефросиньей?

Толстой. Курьезите!

Петр. Нет, на брак я тебе согласия не дам.

Алексей. В монастырь меня хотите? Молод я еще для схимы.

Петр. Нет, и не в монастырь. (Толстому.) Прочти ему.

Толстой (читает). «На розыске жившая с царевичем девка Ефросинья сказала за собой „слово и дело“.

Алексей (болезненно вскрикнул). Сама сказала? Нет! Не поверю.

Толстой. «Вышеназванная девка сказала – царевич-де говаривал в Неаполе часто: „Меня-де австрийский император любит, он мне войско даст, и английский король меня любит, и турецкий султан обещал помочь“. И еще говаривал: „Хотят, чтоб я отрекся от престола, – я любое письмо дам, это-де не запись с неустойкой, дам, да и назад возьму… А мне только шепнуть архиереям, архиереи шепнут попам, а те прихожанам, все обернется, как я захочу… Меня чернь любит“. И говорил еще: „А захотят сослать в монастырь – я пойду: клобук не гвоздем к голове прибит…“

Петр. Ты говорил все это?

Алексей. И не говорил, и не думал, и во сне не видал.

Петр. Лжешь, зон, лжешь… Сам я не отважусь такую тяжкую болезнь лечить… Посему вручаю тебя суду сената.

Алексей. Смилуйся!.. Поверь в последний раз… Оправдаюсь…

Петр. Стража…

Толстой. Господин поручик.

Федька появляется, на нем унтер-офицерский мундир.

Федька. Здесь.

Петр. В железо его.

Алексей. Отец, пожалей! Отец, не вели пытать!

Петр уходит.

Толстой. Алексей Петрович, об Ефросинье не горюй. Девка была к тебе подослана.

Картина девятая

Сенат. Круглый стол. На стульях сенаторы. Входит Ш а ф и р о в.

Первый сенатор. Господин вице-канцлер, из-за чего ж нас собрали?

Второй сенатор. Ведь некоторые даже и натощак прибыли.

Первый сенатор. Гадаем и так и эдак.

Второй сенатор. Говорят всякое.

Шафиров. Такое дело, сенаторы… На прошлой неделе был на море туман. Подошел к Кронштадту корабль под имперским флагом. Пушкой вызвал лоцмана. А лоцмана все пьяные.

Второй сенатор. Ай-ай-ай!

Шафиров. Государю в ту пору пришлось быть в Кронштадте. Надел он лоцманскую куртку, шапку и сам повел корабль в Питербурх. А на корабле были имперский посол и один человек, посланный от философа Лейбница.[98] Они ведут разговор между собой, а государь стоит у штурвала и слушает.

Первый сенатор. И что же, они государя не узнали?

Шафиров. В том-то и дело – не узнали. И тут они много сказали друг другу лишнего, глядя на наши форты да на корабли.

Второй сенатор. По-немецки говорили?

Шафиров. Ну, а как же еще…

Первый сенатор. И государь не открылся?

Шафиров. Зачем? Государь пришвартовал корабль у Адмиралтейства и потребовал десять гульденов на водку.

Второй сенатор. И они дали?

Шафиров. Дали пять гульденов.

Первый сенатор. Что же они сказали лишнего?

Шафиров. А вот сейчас услышите.

Второй сенатор. Государь!

Входят Петр, Меншиков, Шереметев и Поспелов, который ставит караул у дверей.

Петр (стоя с книгой у стола). Господа сенат! Нам довелось достоверно узнать о противных замыслах некоторых европейских государей… Мы никогда не доверяли многольстивным словам посланников… Но не могли помыслить о столь великом к нашему государству отвращении. Нас чтут за варваров, коим не место за трапезой народов европейских. Наше стремление к процветанию мануфактур, к торговле, к всяким наукам считают противным естеству. Особенно после побед наших над шведами некоторые государства ненавидят нас и тщатся вернуть нас к старой подлой обыкновенности вкупно с одеждой старорусской и бородами… Не горько ли читать сии строки прославленного в Европе гишторика Пуффендорфия! (Раскрывает книгу, читает.) «Не токмо шведы, но и другие народы европейские имеют ненависть на народ русский и тщатся оный содержать в прежнем рабстве и неискусстве, особливо ж в воинских и морских делах, дабы сию русскую каналью не токмо оружием, но и плетьми со всего света выгонять… и государство российское разделить на малые княжества и воеводства». (Бросает книгу на стол.) Вот что хотят с нами сделать в Европе ради алчности, не человеку, но более зверю лютому подобной… Сын мой Алексей хочет того же. Есть свидетельство, что писал он к римскому императору, прося войско, дабы завоевать отчий престол – ценою нашего умаления и разорения. Дабы государство российское вернуть к невежеству и старине… Ибо даром войско ему не дадут. Воистину не для того мы льем пушки и трудимся иногда свыше сил и жертвуем всем, даже до шейного креста, чтобы все было напрасно… Не войны мы хотим, но мира. Столь много богатств у нас, что на двести и триста лет хватит нам трудиться мирно. Но помнить надлежит заповедь: «Храня мир, не ослабевай в воинском искусстве». Как табун коней в некоем поле, окружены мы хищными зверями, и плох тот хозяин, кто не поставит сторожа. Сын мой Алексей готовился предать отечество, и к тому были у него сообщники… Он подлежит суду. Сам я не берусь лечить сию смертельную болезнь. Вручаю Алексея Петровича вам, господа сенат. Судите и приговорите, и быть по сему… Затемнение.

Там же. На стульях сенаторы. На троне Екатерина. Около нее Меншиков.

Екатерина (встав, бледная, с трясущимися губами – Меншикову). Не могу, Александр Данилович, дело очень страшное. Духу не хватает. Спрашивай лучше ты.

Меншиков (начинает cпрашиватъ, указывая пальцем на каждого). Ты? Князь Борис княж Ефимов, сын Мышецкой?

Мышецкий. Повинен смерти.

Меншиков. Ты? Князь Абрам княж Никитов сын Ростовский?

Ростовский. Повинен смерти.

Меншиков. Ты? Князь Андрей княж Михайлов сын Мосальский?

Мосальский. Повинен смерти.

Меншиков. Ты? Князь Иван княж Степанов сын Волконский?

Волконский. Повинен смерти.

Меншиков. Ты? Князь Роман княж Борисов сын Буйносов?

Буйносов (поспешно). Царевич Алексей Петрович повинен смерти.

Меншиков. Ты? Князь Тимофей княж Алексеев сын Щербатов?

Щербатов. Повинен смерти.

Картина десятая

Перед занавесом. Глашатаи трубят и выкрикивают.

Первый глашатай. Посадские и слободские, всяких чинов люди, каменщики, плотники, землекопы, кузнецы, валяльщики и кожемяки, бондари, горшечники, пушечных и иных дел мастера и подмастерья, люди деревенские, пахари и огородники…

Второй глашатай. Ныне заключен и подписан вечный мир со шведами… В благодарность за тяжкие труды, понесенные народом, русский государь и сенат повелели простить всем государственным должникам и недоимщикам все их долги, недоимки и подати, кои с начала тяжкой двадцатилетней войны не уплочены были, и оные сложить с них и предать забвению…

Первый глашатай. Государь и сенат велели простить всем осужденным преступникам и сидящим под розыском и выпустить оных из тюрем на волю и дела их предать забвению…

Второй глашатай. Деревенские, посадские, слободские и всяких чинов люди, – снимай рукавицы, распоясывай кушаки, идите на Троицкую площадь, отведайте хлеба-соли на доброе здоровие, ешьте и пейте до изумления, радуйтесь и веселитесь…

Чистая перемена.

Занавес

Троицкая площадь. Столы. Толпы народа. Фонтаны, бьющие вином. Быки на кострах.

Хор старых солдат (за столами).

Из-за гор то было, гор высокиих,

Из чиста поля, раздольица,—

Выходила тут сила армия.

Сила армия Петра Первого.

Капитаны идут перед ротами,

А майоры идут перед взводами,

Млад полковничек идет перед всем полком

Капитан скричал: на плечо ружье!

А майор скричал: по «ремням спущай!»

Млад полковничек: во поход! – скричал

Все солдатушки ружьем брякнули,

Ружьем брякнули, песни гаркнули…

Хор балалаечников (позади столов)

Ох. Дуня, Дуня, Дуня, Дуня. Ду…

Била Дуня Ваню колом на леду…

Била Ваню, приговаривала:

«Ох, Ваня, Ваня, Ваня, Ваня мой,

Ты поди-ка, сударь батюшка, домой…»

Среди пирующих – Петр, Екатерина, Меншиков и другие. Меншиков под плясовую песню пустился в пляс, прикрикивая. «Эх, эх, эх, эх…» Схватил у стоящего тут же продавца пирогов его лоток и, приплясывая, кричит.

Меншиков. Эх, эх, эх, эх!.. С пылу, с жару, на грош пару… Расхватывай, новые принесу… А вот пироги с зайчатиной, со всякой всячиной, с требухой, с мясом, запивай кислым квасом…

Петр (хохочет). Старое вспомнил, старое вспомнил!.. А ну, давай на стол весь лоток. Сколько?

Меншиков. Полтина, без торгу… Язык проглотишь, еще захочешь…

Екатерина. Хороши пироги, давно таких не едала.

Петр. Давай, давай вина!.. Вспомянем молодость. (Сидящим за столом.) А ну, ребята, где у вас тут самый старый человек?

Жемов (указывает). А вот тебе самый старый человек.

Петр (древнему старику). Здорово, отец.

Старик. Здравствуй, батюшка, здравствуй, сынок.

Петр. Много ли тебе лет будет?

Старик. Да много будет за сто.

Петр. Отца моего помнишь?

Старик. Отца твоего Алексея Михайловича не видел, а хорошо помню. Я тогда при нем на Брынских лесах жил, деготь гнал… Ох, плохо жили…

Петр. А деда моего помнишь?

Старик. Царя Михаилу? Не видел, а хорошо помню… Я тогда при нем за Перьяславскими горами пахал. Ох, плохо жили…

Петр. А поляков на Москве помнишь?

Старик. Молод я еще тогда был, а поляков хорошо помню. Их тогда, сударь мой, Минин с князем Пожарским под Москвой били… Я, сударь мой, от Нижнего Новгорода пеший пошел со щитом и рогатиной… Я тогда здоровый был…

Петр. Много ты, дед, на плечах вынес.

Старик. Ох, много, сынок.

Петр. Ну, здравствуй. (Обнимает его.)

Слышны крики толпы. Роговая музыка. Подплывает корабль. Сидящие за столом поднимаются, приветствуют его криками: «Виват!» С корабля сходит Абдурахман с перевязанной головой, со шведским знаменем в руке. За ним – офицеры и матросы.

Петр. Виват!

Абдурахман (развертывает перед Петром шведское знамя). Сей флаг сорван с побитого нами и взятого на абордаж флагманского шведского корабля. Сорвал знамя сей матрос прозвищем Гуляй-витер.

Петр обнимает матроса, потом Абдурахмана. Берет из руки Меншикова кубок с вином.

Петр. В сей счастливый день окончания войны сенат даровал мне звание отца отечества. Суров я был с вами, дети мои. Не для себя я был суров, но дорога аше была Россия. Моими и вашими трудами увенчали мы наше отечество славой. И корабли русские плывут уже по всем морям. Не напрасны были наши труды, и поколениям нашим надлежит славу и богатство отечества нашего беречь и множить. Виват!

Пушки, трубы, крики.

Занавес

Иван Грозный

Драматическая повесть в двух частях

Посвящается Людмиле Толстой

Часть первая

Орел и орлица

Пьеса в одиннадцати картинах

Действующие лица

Царь Иван Васильевич.[99]

Марья Темрюковна, черкесская княжна, затем царица.[100]

Михаил Темрюкович, ее брат.

Василий, блаженный.[101]

Филипп, игумен Соловецкого монастыря, затем митрополит московский.[102]

Малюта Скуратов.[103]

Василий Грязной.[104]

Федор Басманов.[105]

Князь Курбский Андрей Михайлович.[106]

Князь Воротынский Михаил Иванович[107] } воеводы.

Юрьев Никита Романович[108]

Сильвестр, поп, правитель государства во время юности Ивана.[109]

Авдотья, жена Андрея Михайловича Курбского.

Ваня

Андрюшка } его сыновья.

Козлов Юрий Всеволодович. Шибанов.

Князь Оболенский-Овчина Дмитрий Петрович.[110]

Князь Репнин Михаил Дмитриевич.[111]

Княгиня Старицкая Ефросинья Ивановна, тетка царя Ивана.[112]

Князь Старицкий Владимир Андреевич, двоюродный брат царя Ивана.[113]

Юрген Ференсбах, ливонец.

Магнус, принц датский.[114]

Висковатый[115] } дьяки[116]

Новосильцев.

Новодворский, городской воевода.[117]

Лекарь.

Скоморох.

Слуга.

Первый бирюч.[118]

Второй бирюч.

Третий бирюч.

Первый купец.

Второй купец.

Третий купец.

Первый ремесленник.

Второй ремесленник.

Купчиха.

Мужик из Раздор.

Толмач.[119]

Двойна, полоцкий воевода.

Женщина с узлами.

Ремесленник.

Молодой шляхтич.

Толстый пан.

Босой монах жители Полоцка.

Богатая шляхтянка.

Пожилой купец.

Первый латник.

Второй латник.

Третий латник.

Старая женщина.

Бояре, опричники, воины, скоморохи, слуги.

Картина первая

Палата с низким крестовым сводом. Прямо на стене – живопись: юноша стоит, раскинув руки, в одной – хлебец, из другой течет вода; с боков его – коленопреклоненные бояре, воеводы, священнослужители и простой народ; одни ловят ртом воду, другие указывают на хлебец. Над головами – грифоны держат в когтях солнце и луну.

Внизу картины изображен огонь неугасимый и мучения грешников. В палате – с боков печи – на скамьях сидят бояре, окольничие,[120] московские[121] и думные[122] дворяне. Все без шуб, в одних однорядках,[123] в кафтанах, у всех – посохи и шапки в руках. Заметно, что в палате жарко натоплено. В высоком железном светце[124] горят свечи. В палате три двери: прямо в стене дверь, обитая золоченой кожей, в стене направо – низенькое дверное отверстие и налево – такая же низенькая дверь.

На печной лежанке сидит князь Михаила Репнин, с тощей бородкой, редкими волосами по плечи. Справа от него на лавке сидит князь Дмитрий Оболенский-Овчина, лет под пятьдесят, тучный и зверовидный, с красным лицом, изломанными бровями. У правой двери, откуда из соседней палаты льется свет свечей, стоит молодой князь Андрей Михайлович Курбский. У него суровое, правильное лицо, курчавая темная бородка, выбритая на подбородке, щегольские усы, одет он в длинный темный кафтан, в сафьяновые сапожки с сильно загнутыми носами. Он прислушивается к тому, что происходит в соседней палате. Из глубины через палату в правую дверь мимо Курбского проводят под руки древнего старика в посконной рубахе, в новых лаптях. Старик идет, будто упирается, лицо поднято, рот разинут.

Репнин. Колдуна повели.

Оболенский. Ничего теперь не поможет. Соборовать надо.

Репнин. Омыть да в гроб. А гроб-то забыли сделать. Ах, ах, слава земная: Казанское царство покорил,[125] Астраханское царство покорил,[126] а в смертный час гроба некому сколотить. Господь-то мог бы помочь, да, видно, не захотел.

Оболенский. Не дал, не дал господь ему покняжить. Волчонок, весь в отца, а лучше сказать – в деда.[127] Да и весь-то род Ивана Калиты – скаредный, кровопийственный.[128] Покняжили, напились человечьей крови, теперь запустеет род Ивана Калиты… Аминь. (Живо оборачивается к боярам.) Вот князь Андрей Курбский, – прапрадед его кто? Святой Ростислав[129] – третий сын великого князя Мстислава; а он, Андрей, как холоп, стоит у двери… А род Ивана Калиты – от последнего, от младшего сына Мономаха, от Юрия Долгорукого…[130] Милые мои! Юрию дали Москву в удел. В те поры в Москве дворов-то всего десяток было худых да тын гнилой на ручье Неглинном. Князю Юрию зипунишки крашеного не на что было купить. Поставил он на реке Яузе кабак да на Мытищах другой кабак – торговать хмельным зельем, брать с купцов десятую деньгу. С того он, Юрий, и Долгоруким прозываться стал,[131] что руки были долги к чужой мошне.

Репнин (начинает трястись от смеха). Подарил, подарил…

Курбский. Не смеяться, князья, ризы разорвать, рыдать нам бог повелел…

Оболенский. Рыдать? Нечем. Слез-то нет, высохли, князь Андрей Михайлович.

Репнин. Далее что же про род Ивана Калиты?

Оболенский. С тех пропойных денег и пошел сей худой род. В Золотой Орде ярлык купил на великое княжение! Мимо старших-то родов! Иван Третий, дед этого волчонка, зная свою худость, в жены взял византийскую царевну,[132] чтоб ему от императоров греческих крови прибыло… И бороду сбрил себе.[133] Да не быть Москве Третьим Римом,[134] не быть этому! От голи кабацкой Москва пошла, голью и кончится.

Репнин. Церковь близко, да идти склизко, кабак далеко, да идти легко.

Из соседней палаты выходит лекарь, немец в черном коротком платье, на котором нашиты астрологические знаки. Вынимает платок, подносит к глазам.

Курбский. Ну что? Скажи, лекарь…

Лекарь. Хофнунгслос.[135]

Курбский. Без надежды?

Лекарь. Готт аллейн кан им хельфен.[136]

Курбский. Он жив еще? Слышу, стонет, вскрикивает…

Лекарь (махнув рукой, уходит в дверь, что в глубине палаты). Пускай царю русский кольдун помогайт.

Репнин. Собака, нехристь. Прошел, и дух от него скорбный.

Оболенский. Не быть Москве деспотом. От Владимира святого и по сей день навечно господь поставил княжить на уделах[137] князей Ростовских, Суздальских, Ярославских, Шуйских, Оболенских, Репниных…

Репнин. Стой, князь Оболенский-Овчина! Не хочу тебя слушать. (Боярам.) Невзначай, в пустой речи, – ишь ты, – место наше утянул[138] – Оболенские, а потом Репнины. Мы, Репнины, от Рюрика – прямые. Мои племянники твоему второму сыну в версту.[139]

Оболенский. Твои племянники ровня моему сыну? Слезь с печи, я сяду, а ты постой – у двери.

Репнин. Это я слезу – тебе место уступлю? Оболенский. Слезешь, уступишь. Репнин. Ах, вор, ах, собака!

Входит Сильвестр, высокий, сутулый, постный, с пристальными глазами, одет в широкую лиловую рясу.

Сильвестр. Князья, местничать-то нашли бы палату где-нибудь укромнее, подалее. Государевой душе покой дайте.

Курбский. Сильвестр, поди, послушай…

Сильвестр. Кончается государь?

Курбский. Хрипит так-то страшно… Как брат он мне был, вместе книги читали при восковой свече. Ради славы его тело мое изъязвлено ранами. И все то червям могильным брошено… Ум мутится…

Сильвестр. Смутны твои речи, князь Андрей… От тебя жду, чтобы ты был тверд. (Нагнувшись, – шагает в дверь, ведущую в соседнюю палату.)

Оболенский (Репнину). Слезь! Ай за бороду стащить?..

Репнин. Эй, Митрий, я вцеплюсь – не оторвешь тогда…

Сидящий среди бояр игумен Соловецкого монастыря Филипп – строгий, истощенный постами человек лет шестидесяти, в узкой рясе с заплатами, поднял посох и стукнул о дубовый пол.

Филипп. Аки бесы бесовствующие, псы бешеные, лаетесь из-за места на печи! Князья удельные, умалилась ваша гордость, приобычась лизать царские блюда. Быть вам холопами царя Московского.

Оболенский. Боже мой, малый на великих глас поднял!

Репнин. Не кричи на нас, Филипп, ты хоть и Колычев, да место свое знай. Мы перед тобой – не на исповеди в Соловецком монастыре. То-то.

Из соседней палаты появляется Сильвестр, нахмурен, решителен.

Сильвестр. У государя уже пена на устах. И ворожба не помогла. Очнулся царь Иван и вымолвил одно слово: «Крестоцелование».[140] Князья, бояре московские, и думные дворяне, и ты, игумен Филипп, думайте – час дорог: кому будете целовать крест на царство? Сыну царя Ивана, младенцу, за коим стоит весь род дворян московских Захарьиных,[141] не любых нам, да Воротынские, да Юрьевы… Или крест целовать двоюродному брату его, князю Старицкому Владимиру Андреевичу, который живет и думает по отчей старине?

Оболенский. Себе! Крест на княжение каждый себе будет целовать, чтоб каждому на вотчинах своих сидеть и государить, отныне и навечно.

Сильвестр. Князь Дмитрий Петрович, люби слово не сказанное, бойся слова сказанного. Я бил челом княгине Ефросинье Ивановне, смиренно просил ее с сыном, князем Старицким Владимиром Андреевичем, прийти к нам на совет и думу.

Репнин. Думать нам недолго. Князь Старицкий – кроток и старину почитает, пусть сидит на Москве царьком.

Сильвестр. Князю Старицкому – первому крест целовать, пусть он нас и рассудит в нашем великом смущении.

Оболенский. Князь Старицкий пойдет ко кресту по своему месту, – одиннадцатым.

Репнин. Истинно так.

Оболенский. И первому идти мне.

Репнин. Тебе?

Оболенский. Мне.

Репнин. Место твое седьмое.

Оболенский. Чего? Чего? Ах, собачий сын, досадник! Дайте мне разрядную книгу, вон в печурке лежит.

Один из бояр встает, отсунув кверху рукава, обеими руками с бережением берет из печурки большую книгу в коже с медными застежками и подает ее Оболенскому. Тот так же отсовывает рукава и, сев на скамью, отстегивает застежки, раскрывает книгу и, мусля палец, медленно листает ее. Курбский подходит к Сильвестру.

Курбский. Поп, ты сам-то тверд?

Сильвестр. Господь меня не вразумил еще: и так и эдак. Что лучше для твердыни власти? Скорблю, плачу, лоб разбил молясь.

Курбский. Издревле в великокняжеской избе собирались удельные князья с великим князем, как единокровные, как равные, – думали и сказывали, – войну ли, мир ли. За такое благолепие целую крест.

Сильвестр. Ты – непобедимый воевода, будь смел, скажи про древний-то обычай князьям и боярам, тебя послушают.

Курбский. Клятву дал царю Ивану на том, чтобы его сыну помочь возвысить царскую власть – по примеру византийскому, примеру императоров римских. Ужаснулся я, но дал клятву. Поп… В силах тебе клятву мою разрешить? Разорвать ее, как грамоту кабальную? Сильвестр. Клятву разрешает бог да совесть… А я – червь малый.

Входит княгиня Ефросинья Ивановна Старицкая с с ы н о м. Она тучна, в широких одеждах и в накинутой шубе темного шелка; голова и щеки ее туго обвязаны златотканым платом; в руке – посох, другой рукой она держит за руку сына Владимира Андреевича, – ему лет под тридцать, он среднего роста, нежный, с блуждающей улыбкой. За Ефросиньей – дьяк с кошелем.

Ефросинья. Преставился? Помер?

Репнин (сполз с лежанки, поклонился и опять сел). Будь здорова, матушка Ефросинья Ивановна, нет, не помер еще, томится и нас томит.

Ефросинья. Что за напасть! Третьи сутки не спим, не едим… Кто его душу держит? Уж не когтями ли? Чего ж она не летит ко господу? А я уж поминки принесла. Как быть-то? (Дьяку.) Ивашко, отдай кошель игумену Филиппу, он раздаст, кому надо. Сына моего привела к вам, князья и бояре. Володимир, сядь на печь. Князь Михайло, уступи место сыну моему.

Репнин. Ефросинья Ивановна, не утягивай моего места.

Голоса бояр. Не надо, не надо.

Оболенский (показывая книгу). Ты вот с чего начинай, Ефросинья Ивановна, – с нашей чести…

Ефросинья. Сядь, Володимир.

Владимир Андреевич. Матушка, я еще молод, перед старыми людьми постоять – отечеству моему порухи большой не будет.

Оболенский, Репнин и другие бояре. Добро, добро, добро!

Ефросинья. Будь по-вашему. Володимир, стой без места. Пришли мы сказать вам, князья и бояре, что ни я, ни Володимир, сын мой, целовать креста Иванову сыну не хотим… Хоть голову на плаху. Голоса бояр. Добро, добро.

Ефросинья (указывая на дверь). При его, Ивана, малолетстве давно ли ваши головы летели прочь, на Москве Шуйские да Глинские ваши дворы разбивали,[142] шубы с ваших плеч обдирали. Опять того ж хотите? Нужен вам вот какой царь: ты ему шепнул в ухо или ты шепнул. А царь-то кроток, милостив, царское ухо приклончиво. У тебя, князь Ухтомский, али у тебя, князь Мосальский, вотчины-то захудали, обезлюдели. Ай, ай, бедные! На то и царская казна, чтобы своим подсобить. Шепнул, глядь, и опять зажил на вотчине волостелем…[143] Плавай, как блин в масле.

Голоса бояр. Добро, добро.

Ефросинья. Филипп, а ты раскрой кошель, не стыдись. Кто возьмет хоть рубль, хоть пятьдесят руб-лев – я на том памятки не беру.

Входят Михаил Иванович Воротынский и Никита Романович Юрьев – воеводы. Боротынский – с умным, открытым и суровым лицом. Юрьев – средних лет, дородный.

С чем, воеводы, пришли?

Воротынский. А тебе, матушка Ефросинья Ивановна, надо бы сначала поклон вести по-ученому да вперед меня слова не молвить.

Ефросинья. Ох, князь Воротынский, ты, чай, не в поле на коне, а я не татарин. Как напужал.

Юрьев. Государыня, выдь в сени, послушай: Москва гудит, как бы чего не вышло. Люди царя Ивана любят.

Ефросинья. И ты с ними заодно?

Воротынский. Мы с Никитой Романовичем Юрьевым пришли крест целовать сыну царя Ивана. Служили царю Василию и царю Ивану и сыну его будем служить своими головами. А ты, Владимир, не хоронись за материнский подол, служить тебе не хочу… А придется – и драться с тобой готов.

Ефросинья. Холоп! Смерд смердящий! Вор! Шпынь ненадобный! Как у матери твоей утробу не разорвало!

Воротынский (отталкивая ее). Пошел молоть бабий язык!..

Ефросинья. Видели? Убил, убил меня… Что же вы… Бояре!..

Сидящие в палате зашумели, поднялись с лавок.

Оболенский (наседая). Воротынской, Воротынской… За чьи деньги крест целуешь?

Репнин. Захарьиных да Юрьевых денежки. Христопродавец!

Оболенский. Мятежники!

Ефросинья. Ободрать обоих да выбить прочь!

Репнин. Их ко святому кресту нельзя допускать. Юрьев, крошки мясные с бороды смахни, пост ведь.

Ефросинья. Псарям их отдать! Псарей зовите! Псарей!

В правой двери появляется царь Иван. На нем длинная белая холщозая, будто смертная, рубаха. Он высок ростом, плечи его подняты. Лицо его с горбатым, большим носом, с остекленевшими глазами пылает и все дрожит.

Курбский (громким голосом). Царь! Царь Иван!

Иван. Кого псарям кинуть? Терзать чье тело? Меня кинуть псарям? Сына моего, младенца, из колыбели взять, – псарям, псам на терзание? Настасью, жену, волшбой извели… Меня с сыном, сирот горьких, заживо хороните? Не вижу никого… Свечей зажгите. (Идет к светцу, берет несколько свечей, зажигает, вставляет в светец. Голова его кружится, ноги подкашиваются, он садится на лежанку.) Сильвестр, светец души моей.[144] Ты здесь? Не откликается. Придешь, когда третьи петухи закричат.[145] Воротынский, князь Михаиле Подойди ко мне, стань о правую руку… Никита Юрьев, пришел крест целовать? Я тебя любил. Стань о левую руку. (Нагнув голову, покачиваясь, разглядывает лица, и они, видимо, плывут в глазах его.) Уста жаждут, губы высохли, язык почернел… Пустыня человеческая суха… Душа моя еще здесь, с вами, а уж горит на адском огне злобы вашей. (Опять вскинув голову, глядит.) Курбский, ты здесь? Подойди ко мне, друг. Дай испить последний вздох любовной дружбы.

Глаза всех устремляются на Курбского. Он кивает кудрявой головой и подходит к Ивану.

Курбский. Дай на руки тебя возьму, отнесу в постелю.

Иван. Вынь меч. Сей час нужен меч! (Увидев протискивающегося к нему Сильвестра). Гряди ко мне, гряди, поп…

Сильвестр. Молился я, государь, и господь тебя воздвиг. Велико милосердие…

Иван (исказившись, встает во весь рост, бешеным движением срывает крест с груди Сильвестра. Протягивает крест перед собой). Целуйте крест по моей близкой смерти – сыну моему… На верность государству нашему… Володимир, подходи первым… Ефросинья, подводи сына.

Бояре в смятении. Все молча придвигаются к Ивану.

Картина вторая

Там же. У дубового стола, с одного края, сидит Сильвестр и пишет, положив бумагу на колено. Около лежат свитки грамот и книги. Другой конец стола покрыт полотенцем, там стоят солонка, чашка с квасом, ковшик и на деревянной тарелке хлебец. Входит Филипп, смиренно кланяется. Сильвестр встает и низко кланяется.

Сильвестр. Садись, Филипп. Что поздно пришел?

Филипп. Живу далеко, на подворье. Шел пеший. Зачем ко мне послали? Зачем понадобился царю?

Сильвестр. Не знаю.

Филипп. Царь, говорят, смирён?

Сильвестр. Смирён… Ужаснулся смерти. Она, проклятая, бездну разверзла перед его очами, в тьме смрадной все грехи свои прочел… Как встал от одра болезни, наложил на себя сорокадневный пост.

Филипп. Дешево свои грехи ценит.

Сильвестр. Строг ты, Филипп… А здесь язык надо бы прикусить.

Филипп. Чего государь держит меня в Москве? Проелся я на подворье. Впору милостыню просить. Домой хочу, на Соловки…

Сильвестр. Чай, на Москве каждый боярский двор тебе родня. Только постучись в ворота.

Филипп. Невместно это мне.

Сильвестр. Гордыня колычевская – вот где у тебя щель, Филипп.

Филипп. Ты, поп, знай свое место! Чин на мне ангельский.

Сильвестр. Прости.

Филипп. Царь, говорят, войну новую затевает?

Сильвестр продолжает писать.

Мало ему вдов горемычных, мало ему сирот… Нужна ему потеха кровавая… С Ливонией война,[146] что ли?

Сильвестр. Не быть этой войне… И казны у нас нет, и лето было дождливое, весь хлеб сгнил, людишки и без того мрут… Бояре стеной супротив войны стали.

Филипп. Это хорошо. Жить надо тихо. Пчела ли зазвенит, или птица пропела – вот и весь шум. Да бей себя в перси, не переставая, – кайся… Вот как жить надо.

Сильвестр. Войны не допустим.

Слышен заунывный звон колокола. Сильвестр встает.

Поди, Филипп, посиди в сенях. Царь спросит – я тебя скличу.

Филипп уходит налево. Из двери в глубине выходят Иван и блаженный Василий. У Ивана темная бородка и усы выделяются на бледном лице. Он в смирном платье. Блаженный Василий – согнутый старичок в рубище.

Иван. Входи, входи, блаженный, не бойся… (Сильвестру.) На паперти, – вышел я, народ раздался, пропустили ко мне блаженного… Он мне: «Царь, царь, на денежку…» И подает мне милостыню. (Показывает.) И люди все закричали: «Василий блаженный царю денежку подал».

Василий (оглядывая палату). Высоко живешь, родимый… Солнце красное, месяц ясный, звезды частые – все твое… Красно, пестро… Могучий наш-то… Ай, ай, ай… Наш-то-о, хо-хо.

Иван. Пожалуй меня, блаженный, откушай со мной хлеба.

Василий. Ох, как бы твой кусок на моем горбу не отозвался, ты ведь хитрой.

Иван. Грешен, грешен, хитрый, двоесмысленный.

Василий. Ну, врешь, ты умной. (Садится.) Ты гордой.

Иван. Грешен. (Ломает хлеб.) Прими для бога. Посоли покрепче. Я ем хлеб несоленый.

Василий. Я соль люблю. Дорого соль продаешь, родимый. Слезами куски-то солим.

Иван. Соль ныне будет дешева.

Василий. Дешева? О, хо-хо… Соль дешева! Ой, врешь.

Иван. Я сказал.

Василий. Ты меня не обманывай… Я ведь все расскажу людям.

Иван. Блаженный, ты на что мне денежку подал?

Василий. А я – дурак, я не знаю.

Иван. Ты меня давно на паперти поджидаешь. Мне все ведомо. Скажи.

Василий. Боюсь вон энтого.

Иван. Это – поп. Духовник мой.

Василий. Духовник! А под рясой хвост у него…

Сильвестр. Государь, прикажи меня не срамить всякому юроду…

Иван ударил руками о стол и засмеялся.

Этот Васька – вор на Москве известный, черный народ дурачит, бегает по площадям, по торговым рядам, нашептывает на добрых людей… Каждую ночь с кабацкой теребенью пьян валяется по кабакам.

Василий. Обидели.

Иван. Не ругай его, Вася – мудрый. (Гладит его по голове.) Не пужайся, я в обиду не дам… Скажи, зачем денежку дал?

Василий. Мне люди велели… Подай, сказали, царю денежку – мимо бояр.

Иван. Мимо бояр? Так сказали?

Василий. О, хо-хо…

Иван. А на что мне денежка?

Василий. Царь воевать собрался, ему денежка пригодится.

Иван. Сильвестр, слушаешь?

Сильвестр. Слушаю, государь.

Иван (блаженному). С кем я воевать собрался?

Василий. О, хо-хо…

Иван. Что люди говорят? (Взял его за плечи, притянул.) Скажешь?

Василий. Какой ты грозной… Я уйду лучше… Пусти.

Иван. Что на Москве шепчут?

Василий. Сам догадайся, родимый, сам… сам… Иван оставляет его, стремительно встает и уходит в правую дверь.

Сильвестр. Вор, сучий сын, рвань подворотная… Язык тебе отрежу!..

Василий. Ой, ой! А я ничего не вымолвил… Не режь мне язык, поп, – без языка я страшнее буду.

Иван возвращается с шапкой, полной денег, подает ее Василию.

Иван. Шапку прими в дар, милостыню раздай людям – кои ко мне с любовью.

Василий. Денежек полный колпак!.. О, хо-хо…

Иван. Иди с миром.

Василий. Преклони ухо. (Шепчет ему на ухо.)

Иван криво усмехается.

Вот как на Москве говорят: наш-то Иван – большая гора.

Василий блаженный уходит. Иван, нахмуренный, садится у стола.

Сильвестр. Государь, бояре ближней думы тебя ждут, съехались давно… Ты велел приготовить грамоту к великому магистру ордена Ливонского.[147] Грамоту я набело переписал. Сам будешь читать в думе или прикажешь мне?

Иван. Пусть бояре ждут. А скучно станет – пусть едут по дворам.

Сильвестр (страстно). Зачем отсекаешь ветви древа своего? Зачем кручину возвел на ближних своих? Чем тебя прогневили? Чем не угодили? Между князей, бояр, верных слуг, – стоишь ты, как сосуд пресветлый в облацех фимиама славословия…

Иван (с усмешкой). В облацех фимиама суесловия и празднословия…

Сильвестр. Ум твой стал как щелок и уксус. Где смирение твое, где кротость? Каким еще несытством горит твое сердце? К совету мудрых ухо твое стало непреклонно, гневно лицо твое даже и во смирении… Ты – победитель, как Иисус Навин, рукой остановил солнце над Казанью и месяц над Астраханью… Все мало тебе… Жить тебе в кротости да в тихости, как бог велел… Ты ж замыслил новую потеху кровавую… И уже ты страшишься совета мудрых.

Иван. Молчи, поп, не вводи меня в грех… Не подобает священникам царское творити… Филипп пришел?

Сильвестр. В сенях ждет.

Иван. Поди позови.

Сильвестр уходит. Иван берет одну из грамот, читая, качает головой. Присев к столу, пододвигает медную чернильницу, выбирает перо, вытирает кончик о кафтан и начинает черкать грамоту и надписывать. Из левой двери входит Федор Басманов – красивый ленивый юноша с женскими глазами.

Чего тебе?

Басманов. Посланный твой Малюта Скуратов прибыл из Пскова. Ждет. Я ему сказал, чтоб шел в баню, уж больно черен с дороги-то.

Иван. Зови, зови…

Басманов. Воля твоя.

Иван (вслед ему). Федька… Скажи, чтоб дали фряжского вина[148] да еды скоромной.

Басманов. Скажу. (Уходит.)

Иван (продолжая писать). Ах, поп, поп… Все перекроил, елеем смазал.

Входит Малюта Скуратов – широкий, красный, со всклокоченной бородой, в валенках, в дорожном сермяжном кафтане. Кланяется в пояс. Иван встает и обнимает его.

Иван. Малюта… Друг, здравствуй на много лет.

Малюта. Тебе на много лет здравствовать, Иван Васильевич.

Иван. Ты вовремя приехал. Я здесь – один, равно как в заточении, меж лютых врагов моих… Видишь, в смирном платье: смирение на себя наложил, чтобы псы-то притихли до времени… Тогда, в смертный час, все понял, все увидел, – у человеков сердца стали явны в груди их, алчность злобную источая…

Малюта. Что ж Сильвестр твой?

Иван. Сильвестр мне более не помощник… Он – с ними… Позавчерась в думе говорю: несносно нам более терпеть обиды от магистра ордена Ливонского, от немецких рыцарей, от польского короля да литовского гетмана…[149] Куда там! Думные бояре уперлись брадами в пупы, засопели сердито… Собацкое собранье! Князь Ухтомский отвечает: «Нет-де между нами единения, чтоб начинать войну с Ливонией, то дело несбыточное…» Князь Оболенский-Овчина предерзостно говорит мне: «Сидели-де мы века смирно, бог нас за то возлюбил, все у нас есть – сыты, а ты, царь, по младости лет жить торопишься…» Я и те слова стерпел… Ибо яда и кинжала боюсь…

Малюта. Что напраслину говоришь на себя, тебе ли бояться, государь… Ты – орел…

Иван. Верные люди нужны для замыслов моих… Тогда обид мне не терпеть…

Малюта. А я тебе, Иван Васильевич, обиду новую привез, горше прежних…

Иван (удивленно, настороженно). Это хорошо. Это – радость. Кто еще нас обидел?

Входит Федор Басманов и слуги с едой, питьем, миской для мытья и полотенцем.

Басманов (слугам, держащим миску, кувшин и полотенце). Приступите к нему, кланяйтесь.

Малюта (Ивану). Ты послал Ганса Шлитена в германские города[150] сведать и промыслить добрых людей, искусных в ремеслах, в пушечном и литейном деле, в зодчестве… (Обернувшись к слугам, сурово.) Отстаньте. Идя к царю, я руки мыл.

Басманов (слугам). Приступайте ближе, кланяйтесь ниже.

Малюта (покачав головой, засучивается, моет руки). Ганс Шлитен двести семьдесят добрых искусников нашел и отправил их через Ревель в Москву. (Махнув на слуг.) Идите прочь.

Басманов. Государь, стол накрыт, – фряжское вино и еда скоромная, перец, уксус, мушкатный орех… Иван. Садись, ешь, пей, Малюта. Басманов. Мне быть кравчим аль уйти? Иван. Налей вина ему и мне.

Басманов. Тебе – грех пить, государь, Сильвестр заругает.

Иван. Федька, ударю. Басманов. Воля твоя.

Малюта (садится за стол). Нанятых по твоему приказу искусников и ремесленников – двести семьдесят добрых людей – в Ревеле на морском берегу били и платье на них драли и велели им опять сесть на корабль и плыть обратно, в Любек.

Иван. По чьему приказу была обида моим людям? Малюта. По приказу великого магистра Ливонского ордена рыцаря Фюрстенберга. Иван. Ну, что ж, это – радость. Малюта. По его же письму в городе Любеке твоего верного слугу Ганса Шлитена заковали в железо и посадили в яму.

Иван. Радость мне привез… Ну, что ж… Будем и мы в решении тверды! (Взял нож и вдруг с диким криком всадил его в стол.)

Басманов (обернулся к нему, блуждая улыбкой). Давно бы так. А то все – квас да хлеб без соли…

Малюта. Государь, уж не хотел тебя кручинить. Слушай: из Ливонии перебежчики мне сказывали, – в Ревеле великий магистр после обедни говорил рыцарям гордые слова: московскому-де войску только на татар ходить, а против нас, рыцарей, оно слабо, пусть к нам сунутся московиты – мы их копейными древками до Пскова и до Новгорода погоним.

Иван. Дурак!.. Чего меня гневишь? (Закрывает лицо рукой, встает и уже спокойный подходит к аналою,[151] где прикреплена свеча и лежит книга. Страстно втиснув пальцы в пальцы, взглядывает на образ. Глаза его снова возгораются, он оборачивается к столу.) А вам, собакам, то и потеха, то и радость, что огонь из глаз моих и речи с языка несвязные. (Возвращается к столу.) Гнев ум туманит, то-то вам веселье, бесам. (Наливает себе вина.) А нож всадить надо бы в тебя было, Малюта. Впредь остерегайся разжигать мой гнев, я – костер большой, опалю. (Жадно пьет.)

Басманов. Откушай, государь, на голодное брюхо захмелеешь…

Иван. Поди скажи думному дьяку, что с боярами говорить буду завтра… Пусть съедутся до заутрени.

Басманов уходит. Иван разрывает грамоту, которую только что писал, подсаживается к Малюте.

Тебе откроюсь… Тому пятьсот лет, как прародитель наш, князь Святослав киевский, объехал на коне великие границы русской земли. Нерадивы были правнуки его, измельчили землю, забыли правду. Один род Ивана Калиты ревновал о былом величии. Ныне на меня легла вся тяга русской земли… Ее собрать и вместо скудости богатство размыслить. Мы не беднее царя индийского, бог нас талантами не обидел. О нашей славе золотые трубы вострубят на четыре стороны света… А я, убогий и сирый, мечусь в этой келье… Душно мне, душно, Малюта…

Малюта. Бог тебе дал ум, и талант, и ревность великую. А уж мы – слуги твои – не поленимся, подсобим…

Иван. Мало, мало… Мне мудрость змия, лисы лукавство, свирепство пардуса[152] и – члены его… Магистр Фюрстенберг гордо сказал: русских одними копейными древками погоним в дремы лесные да степи песчаные, вранам на съедение… Так они хотят, чтоб с нами было, хотят и на Неметчине, и в Польше, и в Литве. Так не будет… Казань и Астрахань – начало… Коней наших будем поить в Варяжском море,[153] где я захочу! Малюта, не мешкая, надо везти пушечное зелье, свинец, солонину и сухари в Новгород и Псков, ставить ратные запасы близ украин литовской и польской… Новгородским кузнецам – ковать ядра для великих стенобитных пушек… Пошлешь в Казань за войлоком – шить ратникам тегилеи,[154] в Астрахань пошлешь за добрыми татарскими луками…

Малюта. Так и впрямь – война, государь?

Иван. Язык свой прибей к нёбу гвоздем… А я покуда боярскую неохоту буду ломать. В Ливонию поведет войско Андрей Курбский. Я сам пойду на Полоцк,[155] добывать нашу древнюю вотчину.[156]

Входят Сильвестр и Филипп. Сильвестр с недоумением глядит на скоромные яства и вино.

Сильвестр. Государь, ты ел сие и пил?

Иван. Бес попутал… Уж как-нибудь отстучу лбом грехи-то… Будь здоров, Филипп, садись.

Филипп. С тобой не сяду.

Иван. Ну, сядь на лежанку, оттуда скоромного не слышно. Ах, ах, постническое пребывание! Как птица – не сей, не жни и в житницу не собирай… Ушел бы я к тебе в монастырь, Филипп, скуфеечку[157] бы смирную надел, – так-то мило, в унижении просветлел бы.

Филипп (грозит пальцем). Гордыня!

Иван. Куда податься-то, Филипп? Душу свою надо положить за други своя, не так ли? А другое у меня от Уральских гор до Варяжского моря, все мои чады. Вот и рассуди меня с самим собой. Душонку свою скаредную спасу, а общее житие земли нашей разорится. Хорошо или нет мимо власти царствовать? На суде спросят: дана была тебе власть и сила – устроил ты царство? Нет, отвечу, в послушании и кротости все дни в скуфеечку проплакал. Хорошо али нет?

Филипп. Плачь, плачь, Иван. В грехе рождаемся, в грехе живем, в грехе умираем. Дьявол возводит нас высоко и мир пестрый, как женку румяную, грешную, ряженую, показывает нам. Хочешь? Нет, отыди, не хочу! Глаза свои выну, тело свое раздеру.

Иван. Спасибо, Филипп. Суровый такой ты мне и нужен… Хочу, чтоб ты сел в Москве на митрополичий престол…

Филипп (с ужасом замахал на него руками). Отступи, отступи!

Иван. Не плюй на меня, я не дьявол, митрополичий престол – не ряженая девка.

Малюта засмеялся. Все обернулись к нему.

Малюта. Филипп, не берись с государем спорить. Мы из Неметчины привозили спорщиков преславных, лютеранских попов, и тем он рот запечатал.

Филипп (страстно). Отпусти меня с миром, Иван Васильевич, дай умереть в тишине.

Иван. Власть тебе даю над душами человеческими. Терзай их, казни казнями, какими хочешь. В Москве, знаешь, как живут бояре? Ни бога, ни царя не боятся. В мыслях – вероломство, измена, клятвопреступление… Угодие плоти и содомский грех, обжорство да пьянство… В храме стоят, пальцами четки перебирают, ан по четкам-то они срамными словами бранятся. Ей-ей, сам слышал. Бери стадо, будь пастырем грозным.

Филипп заплакал. Сильвестр кашлянул в руку.

Сильвестр. Слаб он, государь, власть не под силу ему.

Иван. А меня, помазанника божия, яко младенца неразумного, держать посильно вам было? А ныне – зову доброе и нужное творити – у вас уж и сил нет? Отведи его в митрополичьи покои, пусть поспит, а наутро подумает. Уходите оба с глаз моих.

Сильвестр. Идем, Филипп.

Филипп. О, печаль моя…

Иван. Веди его бережно.

Филипп и Сильвестр уходят.

Малюта. Спасибо за хлеб-соль, Иван Васильевич. Пожалуй, отпусти меня домой. В баню сходить с дороги да жену, вишь, не видал полгода…

Иван (внезапно оборачиваясь). Кого не видел?

Малюта. Жена у меня молодая… Ждет, чай, соскучилась, коли дружка не завела…

Иван (глаза его становятся пустыми, темными, напряженными). Меня не ждет жена… На жесткой лавке сплю. Не ладно одному, не хорошо… Вечер долог, сверчки в щелях тоску наводят. Возьмешься читать, – кровь шумит и слов не разбираю в книге. Виденья приступают бесовские, бесплотные, но будто из плоти…

Малюта. После смерти царицы Анастасьи срок положенный прошел. Ожениться надо тебе, государь.

Иван (резко). Иди… Отнеси поклон твоей государыне. Иди!

Малюта. Спасибо, государь. (Уходит.)

Иван (один). Жена моя, Настасья, рано, рано оставила меня. Лебедушка, голубица… Лежишь в сырой земле, черви точат ясные глаза, грудь белую, чрево твое жаркое… Холодно оно, черно, прах, тлен… Смрад… Что осталось от тебя? Высоко ты. Я низко. Жалей, жалей, если ты есть. Руки мои пусты, видишь. Лишь хватают видения ночные. Губы мои запеклись. Освободи меня, ты – жалостливая… Отпусти… (Идет к столу, наливает вина, оглядывается на дверь.) Кто там? Входит Басманов.

Басманов. Прости, побоялся войти, слышу – говоришь сам с собой. Дьяк Висковатый прибежал с посольского двора, сказывает – великие послы приехали.

Иван. Откуда?

Басманов. Из Черкесской земли.

Иван. Сваты?

Басманов. Сваты. Два князя Темрюковичи. Пришли по твоей грамоте. Полсотни аргамаков[158] привели под персидскими седлами, гривы заплетены, хвостами землю метут. Наши хотели отбить хоть одного, украсть. Драка была с черкесами. И княжна Темрюковна – с ними же. Висковатый сказывал: чудная юница. В штанах широких девка, глаза больше, чем у коровы, наряжена пестро – чистая жар-птица.

Иван. Беги на посольский двор. Скажешь князьям: государь-де велел спросить о здравии, да с дороги ехали б ко мне ужинать, просто, в простом платье. Тайно. Бояр-де не будет, один я. С сестрой бы ехали, с княжной. Мимо обычая.

Басманов. Воля твоя.

Картина третья

Там же. Много зажженных свечей. За дверью, что налево, играют на деревянных дудках. Из двери, что в глубине, входят скоморохи. Они в заплатанных кафтанах, в вывороченных шубах, некоторые в овечьих, в медвежьих личинах, с гуслями, с бубнами. Войдя, они заробели, застыдились; озираясь, крестятся на углы. Расталкивая их, проходят слуги с блюдами, с ендовами.[159] Скоморох – кудрявый, чернобородым, хитрый мужик.

Скоморох. Посторонитесь, посторонитесь, ребятушки, дай слугам пройти… Ну, что, все ли тут, все ли живы?.. Ой, страшно! Как его будем тешить, чем его потешать? (Услышал дудки). Слушайте, слушайте… Вон его тешат-то чем… Ай, ай, ай, – худо, плохо… Ребятушки! А ведь это – Сеньки-кривого, скомороха, дудошники… Ей-богу – его… Дурак, бродяга! Гляди ты, во дворец пробрался! Обида, ребятушки!

Из левой двери быстро выходит Басманов.

Басманов. Чашник! Меду больше не надо, не велено. Давай еще романеи,[160] скажи ключнику, чтоб старой выдал. (Увидел скоморохов.) Здравствуйте, скоморохи, разбойнички, воровская дружина!

Скоморох. Не занимаемся такими делами, боярин. Мы сказки говорим, старины поем, пляшем да промеж себя смешно бьемся. Мы – дружина добрая, спроси хоть всю Арбатскую слободу.

Басманов. А что невеселы?

Скоморох. Ели мало. С пустого брюха легли спать на подворье, да, вишь, нас разбудили, в сани покидали, мы испугались.

Басманов. Испугаешь вас, дьяволов, – калачи тертые.

Скоморох. Да уж, терли, терли, боярин, больше некуда.

Басманов (указывая на левую дверь). Идите туда смело.

Скоморох. Какое уж там смело, вот страх-то… (Громким, веселым голосом.) А вот они, вот они, дорожные старички, добрые мужички, в пути три недели, гораздо поспели, прямо с дороги князю с княгинюшкой в ноги… И-эх!

Все скоморохи ударили в бубны, заиграли на дудках, на домрах, на гуслях.

Скоморохи.

И-эх! На улице – дождь, дождь,

А в горнице – гость, гость.

На улице – тын, тын,

А в горнице – блин, блин.

Приплясывая, скоморохи уходят в левую дверь, в палату, где пирует царь.

Басманов. И-эх! «А в горнице – блин, блин!..»

Входит Василий Грязной, сотник, молодой, сильный, равнодушный; он – в колонтарах,[161] с кривой саблей на бедре, на левой руке – небольшой щит.

Грязной. Федор!

Басманов. Грязной, вот диво-то, – черкесы здоровы пить, их нашим медом не увалишь. Турьи рога потребовали. Государь мне только подмигивает: подливай. А сам – из чаши да под стол. По правую его руку – черкешенка, ни кусочка, ни глоточка, только ресницами махает. Царь ее глазами так и гложет.

Грязной берет у бегущего слуги ендову.

Слуга. Сотник, оставь, нельзя!

Грязной. Стукну – умрешь. (Наливает из ендовы в щит и пьет.)

Слуга убегает.

Басманов. Это – романея, не захмелей. Ты чего пришел?

Грязной (выпив все). Кислятина заморская. Тьфу… Бояре в сенях шумят, так-то бранятся, в латы мне жезлами бьют. Да на крыльце их более полета, – крик-та! Да челяди боярской с ножами, рогатинами бежит за ихними санями во все ворота. Не знаю – что и делать. Драться с ними? Как царь-то велит?

Басманов. Никого не пускать строжайше. Пусть думные бояре идут в палату, там ждут.

Грязной. Ладно. У меня юношей добрых десятка полтора, – справимся как-нибудь.

Басманов. А чего бояре всполохнулись?

Грязной. Черт их знает, – проведали, что царь пирует один с черкешенкой.

Из левой двери входит Иван. На нем светлое платье, золотая тюбетейка и вышитые сапоги. Хватает подсвечник со свечой, подает Басманову.

Иван. Свети. (Уходит вместе с Басмановым направо.)

За дверью налево слышна песня скоморохов. В двери – прямо – появляется князь Репнин.

Репнин. Не пожар ли? Что за притча? Ночь вызвездила ко вторым петухам, во Кремле все спят, а у государя в окнах свет. Здоров ли государь? Чего так поздно бодрствует?

Грязной. Иди, иди, князь Михайло, тебя не звали.

Репнин. Грязной, сотник! Отвечай вежливо, я ближний человек.

Грязной. Ближний, хоть дальний – пускать не велено.

Репнин. Как ты меня не пустишь, холоп? (Поднимает жезл.)

Грязной (начинает засучиваться). Стукну – умрешь. Ушел ай нет?

Репнин. Конюх! С тебя голову снимут, а я еще и в глаза плюну. (Скрывается за дверью.)

Входит Иван, за которым Басманов несет свечу. В руках Ивана – медвежье одеяло и несколько парчовых, шитых жемчугом подушек. Все это он сам стелет на лежанке. В двери, в глубине, появляется Сильвестр. Иван увидел его, содрогнулся и – сквозь зубы.

Иван. Не вовремя пришел.

Сильвестр (в мрачном исступлении). Согрубил еси богу… Кайся, кайся, трехглавый змий – еще даю тебе срок покаяния. В отчий храм среди нощи ввел блудницу и упоил ее, и она хохочет и свищет, и сам упился, аки жук навозный. Кайся! Кому уподобился ты?

Иван. Сильвестр, в моей душе свет. Не хочу тебе злого. Уйди с миром…

Сильвестр. Не уйду… Иван Васильевич, твою совесть мне бог велел стеречь.

Иван. Моей совести ты не сторож. Ее некому стеречь, ниже тебе,[162] собака, дура.

Сильвестр. Не уйду… Пострадать за твою душу хочу…

Иван. Грязной… Вели отнести его в сани. Пускай везут подальше от Москвы, прочь с глаз моих…

Сильвестр. Опомнись, государь…

Иван. Я опомнился, поп… И видеть тебя более не хочу… Ты, ты от юности моей держал на узде мою волю. По твоему скаредному разуму мне было и есть, и пить, и с женою жить… Ты, аки бес неистовый, благочестие поколебал и тщился похитить богом данную мне власть… Прочь от меня, – навеки… (Усмехаясь.) Бумаги, чернил тебе пришлю, пиши себе в уединении книгу «Домострой»,[163] аки человеку жити благопристойно.

Грязной. Идем, поп.

Сильвестр. Государь, не вели!

Грязной. Не выбивайся, – стукну, поздно будет. (Уводит Сильвестра.)

Иван идет в палату.

Басманов. Государь, народу полон дворец, во все щели лезут.

Иван. Пусть Грязной умрет на пороге, – никого не пускать. (Быстро уходит.)

Басманов спешит к двери в глубину, затворяет ее за собой, и там сейчас же начинается возня и злые голоса. Из палаты выходит черкесская княжна, она в широких шароварах и в пестром тюрбане, из-под которого выпущены косы, поверх платья на ней узкий черный казакин.[164] За ней идет Иван.

Присядь или приляг. Здесь тихо, поговори со мной.

Княжна Марья оглядывается, садится на подушки. Иван стоит перед ней.

Чего боишься? Я не варвар, не обижу.

Марья. Тебя – бояться! Будешь ножом резать, руки ломать, косы рвать – не заплачу.

Иван. Ну, что уж так-то закручинилась, касатка?

Марья. Отец, братья меня продали, увезли за тысячи верст, – мне же не кручиниться? Чего стоишь, как холоп? Прилично тебе сесть.

Иван. На змею похожа, что ни слово – вот-вот ужалишь.

Марья. То – касатка, то – змея. Хотела бы я орлицей быть. Выклевала бы тебе глаза, расправила бы крылья, полетела бы на мои горы.

Иван. А я бы кречетом обернулся и настиг тебя, прикрыл. Вот беда с девками норовистыми! А царицей хочешь быть? Пойдем в чулан – покажу тебе сундуки, коробья, – откроешь один – полный жемчуга, откроешь другой – бархаты из Мадрида. Откроешь еще – соболя, бобры, лисы. Чье это? – спросишь. Твое, скажу, царица, для твоего белого тела, для твоих черных кос, для твоих легких ног. А ты: уйди, постылый. Так, что ли? Чем же я тебе уж так-то не мил?

Марья. Уж не из-за твоих ли сундуков с жемчугами да соболями будешь мил?

Иван. Станом я не тонок и не ловок, и нос у меня покляп,[165] и разговор тяжел. А на коня сяду, охотского сокола на красную рукавицу посажу, да колпак сдвину, да завизжу! Румянцем зальешься, глядя на меня. Мой-то, скажешь, суженый – чисто вяземский пряник. Марья. Поскачешь, да упадешь, как мешок. Иван (засмеялся). А хочешь – покажу, как со зверем бьются один на один? Велю привести медведя. Ты на печку залезь, а я пойду на него с одним ножом. Марья. Врешь.

Иван (засмеялся). Нет, не вру.

Марья. Не знаю, зачем ведешь простые речи, смешишь меня. Напрасно меня в такую даль завезли, чтобы дурака слушать.

Иван вспыхнул, глядит на нее, сна не спускает глаз.

Иван. Ты – умна… Смела… А думал – дикая черкешенка!

Марья (с гордой усмешкой). Я в Мцхете в монастыре училась книжному искусству и многим рукоделиям. В Тбилиси при дворе грузинского царя мне подол платья целовали. А тебя мне слушать скучно.

Иван. Это хорошо. Это – удача. (Встает и ходит кошачьей походкой. Берет подсвечник и переставляет его, освещая лицо черкешенки.) Добро, добро, что не хочешь со мной шутить. Послушай другие речи. К твоему отцу, Темрюку, послал я сватов не за твоей красотой.

Марья. За черкесскими саблями послал. Свои-то, видно, тупые.

Иван. Московские сабли остры, Марья Темрюковна. Добро, добро, дразни меня, я мужик задорный. На Москве – в обычае на кулачках биться, а в большом споре и на саблях. А с такой красивой девкой – выйти на поле – уж не знаю, чем и биться. Слушай, Марья. Я еще младенцем был – мою мать, царицу Елену, отравили бояре.[166] В этих палатах, тогда еще они голые были, меня, царенка, держали пленником. По ночам не сплю, голову поднимешь с подушек и ждешь: вот придут, задушат. Бедного, бывало, за сутки один раз покормят, а то просвирочку съем, тем и сыт. Что передумал я в эти годы! Не по годам я возрос, и сердце мое ожесточилось. А был я горяч и к людям добр. Великое добро искал в книгах, – едва слова-то складывать научился. Ночью свечечку зажгу, книгу раскрою, и будто я и участник и судья всем царствам, кои были, прошумели и рушились. Вот и вся моя забава, вся моя отрада. Гляжу на огонек, босые ноги стынут, голова горит, и вопрошаю: нет более Рима,[167] отшумела слава Византии под турецкими саблями?[168] В камни бездушные, в прах и пепел обратились две великие правды. Остались книжные листы, кои точит червь. Да суета сует народов многих. Попы-то римские отпущением грехов торгуют на площадях. А что Мартын Лютер![169] Церкви ободрал, с амвона[170] ведет мирские речи, како людям в миру жити прилично. Ни дать ни взять мой поп Сильвестр. Спорил я с лютеранами[171] – тощие духом. У заволжских старцев, да хоть у того же еретика Матвея Башкина, в мизинце более разума, чем у Лютера. Любой заморский король или королишка всю ночь играет в зернь и в кости[172] да ногами вертит и с немытой рожей идет к обедне. Где ж третья правда? Ибо мир не для лиси и суеты создан. Быть Третьему Риму в Москве. Русская земля непомерна.

Марья (с изумлением). Царь, зачем говоришь мне тайные мысли? Разве я тебе друг?

Иван. Не гложет быть друзей у меня. Был другом Андрей Курбский, и тот нынче в глаза не глядит. Дел моих устрашатся друзья и отстанут в пути.

Марья. Что я тебе? Девка злая, глупая, укусить не могу, не посмею. А ты – щедр.

Иван. Верю в твою красоту, Марья. Не хочу обнять на свадебной постели бездушную плоть твою. Как жену любезную хочу. Царицей прекраснейшей в свете вижу тебя. Сходишь по лестнице и милостыню раздаешь из рук, и милостыня в глазах твоих, и милостыня на устах твоих. Исповедницей будь моим мыслям, они в ночной тишине знобят, и кажется, и руки и ноги становятся велики, и весь я – широк и пространен, и уже вместил в себя и землю и небо. Оторвав лицо от груди твоей, привстану и скажу: дано мне свершить великие дела.

Марья. Дано. (Слезает с печурки и, подойдя, целует у него край кафтана.)

Иван. Сядь, как прежде, а я сяду у ног твоих. Завтра пришлю сватов. Колымагу венчальную велю обить соболями… Край подола твоего поцеловал бы ловчей грузинского царевича – штаны на тебе, подола-то нет.

Марья. Царь, будешь любить меня?

Иван. Запугаю ласками, – что делать-то? А то невзначай и задушу.

Марья. Прими наш обычай. (Прижимает руки к груди и, закрыв глаза, целует его.)

Иван вскакивает, отходит. Входит М а л ю т а.

Малюта. Прости за помеху, государь. Народ бежит к Кремлю, кричат: бояре-де собираются тебя извести. Как бы драки не вышло.

Иван. Я выйду на крыльцо, покажусь. Вели принести фонарь.

Малюта. Трудно через сени пробиться. Бояре стеной ломят. Васька Грязной пьян.

За дверью шум. В дверь ломятся. Малюта обнажает саблю. Марья, соскочив с лежанки, вынимает из-под казакина маленький кинжал, Иван, смеясь, берет ее за руку.

Иван. Спрячь. У нас ножи найдутся. Уйди, голубка, в спальню, это – дела мужские. (Отводит ее направо, в спальню, быстро возвращается и прикрывает левую дверь в палату. Малюте.) Впусти.

Дверь, что в глубине, распахивается, и в палату катится Васька Грязной и тотчас вскакивает на ноги. За ним вваливаются бояре, впереди всех Оболенский. Наливаясь злостью, он кричит, и бояре угрожающе поддакивают ему.

Оболенский. Государь, о здоровье твоем скорбим… За тем пришли…

Бояре. За тем пришли к тебе…

Оболенский. Поп Сильвестр закричал, как в сани-то его понесли, будто черкесы тебя зельем опоили…

Бояре. Зельем тебя опоили…

Оболенский. Тайно от нас басурманку сватаешь… Срам!..

Бояре. Срам… Срам…

Репнин. А мы-то во студеных сенях зубами стучим, ждем, когда государь пировать кончит… Более на пир-то нас не зовут.

Бояре. Срам!.. Срам!..

Курбский. Государь, для чего к пороховой башне обозы подходят?.. Ядра грузят, бочки с зельем? Про войну, будто бы, нам ничего не известно…

Иван (махнул на него рукой). Молчи, молчи… (Боярам.) По какой нужде пришли ко мне?

Оболенский. Отошли девку площадную, идем с нами в думу, будем говорить…

Бояре. В думу, в думу… Говорить хотим…

Оболенский. Ты нам рот не зажимай… (Указывая на бояр.) Гляди, не ниже тебя Рюриковичи стоят… Каки таки дела у тебя мимо нас… Самовластия твоего более терпеть не хотим!

Иван (кидается к Оболенскому и вытаскивает у него из-за голенища нож). Нож у тебя, князь Оболенский-Овчина! (Кидается к другому и выдергивает у него нож из-за пазухи.) Нож у тебя, князь Мосальский… (Ударил рукоятью ножа третьего в грудь.) Кольчугу зачем надел, князь Трубецкой? Изменники! Наверх ко мне с ножами пришли! Псы! Холопы! Царенком меня не задушили, теперь – поздно! В руке моей держава русская, сие – власть. Советов мне ваших малоумных не слушать… Неистовый обычай старины, что я – равный вам, забудьте со страхом… Русская земля – моя единая вотчина. Я – царь, и шапка Мономахова на мне – выше облака… Сегодня думе не быть… Ступайте прочь от меня! Малюта, возьми фонарь – проводи Рюриковичей черным крыльцом…

Из левой двери появляются два брата Темрюковичи, у них в руках – рога. За ними толпятся скоморохи.

Михаил Темрюкович. Царь Иван Васильевич, что же ты нас бросил одних на тоску, на кручину и сестру нашу увел? Скучно нам без тулумбаша…[173] (Скоморохам.) Играй, зови на пир царя с невестой…

Иван (засмеялся). Скоморохи, а ну – ударьте в ложки, в бубны… Стойте… Воеводы, Курбский, Юрьев, Морозов, Шуйский, вы останьтесь, опосля с вами буду говорить. Грязной, потешь князей и бояр, чтоб не скучно им было с моего крыльца в сани садиться…

Грязной (скоморохам). Слухай меня, теребень кабацкая. (Запевает.) «Как по морю, как по морю, морю синему, плыла лебедь, плыла лебедь с лебедятами…»

Скоморохи грянули в бубны, в ложки. Выйдя из правой двери, на них, на пятящихся князей и бояр, с изумлением глядит Марья Темрюковна. Иван хохочет.

Картина четвертая

Громоподобные удары пушек. Крики. Дребезжащий набатный звон. Поднимается занавес. Средневековая площадь в городе Полоцке. В глубине видна круглая башня замка, на ней развевается польское знамя. На площади – горожане: женщины, шляхтичи, ремесленники, монахи, несколько купцов. Все напряженно прислушиваются, глядя в сторону крепостной стены.

Женщина. Матерь божья, пощади нас… Матерь божья, пощади нас…

Женщины громко плачут.

Ремесленник. Большие у московитов пушки, таких пушек, пожалуй, никто еще не видал…

Молодой шляхтич (другому). Ядра по сто фунтов весом, матерь божья! Стенам не выдержать…

Толстый пан (с багровым носом). Чума его возьми, схизматика[174] проклятого! Чтоб его черт уволок в самое пекло!

Босой монах (подходит). Прогневался господь, вострубили трубы Иисуса Навина, пали стены иерихонские… Молитесь, молитесь, уж зверь жаждет мяса человеческого…

Крики ужаса.

Богатая шляхтянка. Иезус-Мария, царь московский шею младенцам перегрызает, кровь пьет…

Женщина. Лицо у него, как у быка, в шерсти, – видели…

Крики ужаса.

Босой монах. Раздавайте имение свое, ризы разорвите, одну душу спасайте…

Пожилой купец (другому в меховом плаще). Пустое болтают бабы… Царь Иван, говорят, суров, но разумен. Нарву повоевал, церкви и купеческие амбары не тронул, и суд оставил прежний, и купцам пожаловал беспошлинно пять лет торговать в Московском царстве…

Пушечный выстрел.

Молодой шляхтич. Эка двинули, – башня зашаталась…

Женщина. Стены, стены падают…

Толпа затихает.

Пожилой купец. У датского короля купил он несколько кораблей и хочет очистить Балтийское море от немецких и шведских пиратов, – поступок добрый царя Ивана.

Входят воевода Двойна и Козлов, за ними – трубач.

Двойна (кричит толпе). Готовы уж встречать царя Ивана! Уж стремя его готовы целовать! Прячьтесь, бесовы дети, в подполья, в погреба. Прочь отсюда!

Толпа расходится. К воеводе подходит латник.

Первый латник. Воевода, в стене – великий пролом, московиты идут на приступ, нужна подмога…

Двойна. Послать немецкий полк… Вот булава моя, покажи полковнику, пусть ударят на московитов да пробьются к шатру царя Ивана… А голову его мне принесут, – сто червонцев тому храбрецу.

Козлов. Позволь мне попытать счастья…

Двойна. Нет, Юрий Всеволодович… Ты нужен нам для иного дела… Покуда, слава богу, западные ворота в наших еще руках… Уходи, со всем поспешением скачи в Москву… Чего б ни стало – увидь князя Владимира Андреевича Старицкого… Все, о чем говорили мы с тобой, – перескажи ему… Вдохни в него решимость… Сам господь милосердный посылает ему такой случай… Пусть лень московскую князь переборет, да не робеет пусть: под Полоцком царя Ивана мы задержим… Противу силы его медвежьей хитрость выставим политичную, – на польскую рогатину напорется Иван. Так чтоб в Москве не мешкали…

Козлов. А что велишь передать моему господину?

Двойна. С князем Андреем Михайловичем Курбским сносится гетман Радзивилл,[175] они договорились… Спеши, час дорог. Ступай…

Козлов. Будь на меня надежен… Прощай, великий воевода. (Уходит.)

К воеводе подходит другой латник.

Второй латник. Московиты приступают к городу со всех сторон. Лестницы несут и осадные щиты…

Двойна. Лить на головы им свинец расплавленный, смолу горящую…

Второй латник. Воевода… На московитах – войлочные кафтаны и колпаки, смоченные водой… Не поможет…

Двойна. Трус! Иди и умри достойно рыцаря литовского. Позор, позор!..

Второй латник уходит. Подходит третий латник.

Третий латник. Воевода! Пушкари перебиты, пехота отступает, конница повернула коней…

Двойна. Кто отступает? Кто повернул коней? (Бьет его плетью.) Собака! Московиты должны поворачивать коней от нас…

Женщина (бежит с узлами). Ратуйте… Московиты уж в городе…

Двойна. Поднять мою хоругвь…[176] (Трубачу.) Труби… Латники, за мной, на стены…

Трубач трубит. Двойна уходит. Горожане снова осторожно появляются из-за домов, из дверей.

Богатая шляхтянка (протягивая руки из окошка). Спасите души наши…

Молодой шляхтич. Эк ее разбирает, как свинью под ножом…

Толстый пан (выскакивает из двери, размахивая саблей, за ним – испуганные челядинцы с рогатинами). Не пройдут проклятые схизматики! Не позволим! Коли их – вот так! Руби их – вот так! Чтоб головы летели прочь!

Старая женщина (из окошка над дверью). Пан Сбигнев! пан Сбигнев! бросьте на землю вашу сабельку, идите спрячьтесь в чулан…

Толстый пан. Брысь, старая ведьма! Научу я московитов рубиться на саблях!

Молодой шляхтич (смеясь). Кварту[177] водки со страху вытянул пан Сбигнев, ишь бесится…

Женщина (бежит обратно с узлами). Татары… Спасайтесь…

В толпе волнение. Босой монах катит бочонок, за ним бежит ремесленник.

Ремесленник. Стой, стой, отец, куда же ты у меня из кухни бочонок подхватил?

Босой монах. Брат, гони от себя суету, молись в час страшный…

Ремесленник. Какая суета! В бочонке ж мед добрый!

Босой монах. В бочонке этом – адская бездна и тартарары! Молись, молись, грешная душа. (Укатывает бочонок.)

Ремесленник стоит, чешет в затылке. Молодой шляхтич смеется.

Молодой шляхтич. Молодец монах! Отважным людям сегодня будет добрая пожива… Затрещат погреба, вспенятся меды столетние…

Близится шум битвы. Выходят, сражаясь, рыцарь в латах и двое русских. Толпа с криками разбегается.

Грязной (появляется, вслед сражающимся). Не так, не так бьетесь, сиволапые… А ну-ка, расступись… Стой крепче, рыцарь… (Выходит против него.) Сдавайся, чего там! Э, какой ты сердитый, – немец – знатко… Как желаешь, – сразу тебе душу выпустить или только половину, а за другую червонцами? (Наседает на него, отбивая щитом удары меча.) Держись крепче!

Изловчась, ударяет его шестопером[178] по шлему, рыцарь шатается, роняет меч, падает.

Я и говорю: стукну – умрешь… (Ратникам.) Обдирай с него латы, неси в мой шатер…

Ближе звон оружия. Несколько русских латников пробегают, сражаясь. Входит М а л ю т а с огромным волнистым мечом. Тяжело дышит, глаза его блуждают, борода стоит торчком. Идет прямо на Грязного, тот пятится.

Малюта! Ты чего? Это я, Василий…

Малюта. Тебе где сказано быть, гулящий? Тебе что государь приказал?

Грязной. Так я же вот для чего…

Малюта. Охотничаешь! За рыцарями гоняешься, дерешься? Латы обдираешь!

Грязной. Да лопни глаза, ей-ей, дьявол этот невзначай подвернулся. Я тут зачем? Гляди… (Указывает на башню.) Отсюда на ладони – и замок и ворота… Вели, сбегаю за большой пушкой, отсюда и ударим… Вот я зачем отлучился…

Малюта. Велю. Беги. Проворней.

Грязной. А ты – латы обдираю… Этих лат у меня…

Грязной живо уходит. Малюта стоит, опершись на меч. Из-за домов, из дверей и окон глядят на него горожане. Одни вскрикивают, другие осторожно кланяются. Толстый пане пищалью просовывается в дверь. Малюта грозит ему пальцем. Пан роняет пищаль, его утаскивают в дверь.

Появляется Грязной, за ним много ратников тащат большую пушку.

Давай, давай, давай, голуби… Навались, навались, ангелы небесные…

Пушку утаскивают в глубину. Входит Басманов.

Басманов. Малюта, государь велел тебе сказать, что воевода Двойна с войском отступает к замку…

Малюта. Знаю.

Звуки рожков и литавр. Появляются стрельцы с бердышами и становятся на страже.

Входят воеводы – Юрьев и Морозов. Воины несут хоругви, среди них большую, царскую, на которой изображен Георгий в огненном плаще. На коне, которого ведут под уздцы двое татарских царевичей, въезжает царь Иван. Он – в кольчуге и золотых латах, в островерхом шлеме, на плечи накинута чернособолья шуба. Остановившись, глядит в сторону замка. Оттуда доносится пушечный выстрел и крики наступающих. Польское знамя на башне опускается.

Государь, дело твое свершилось, – Полоцк наш!..

Иван. Остановить ярость воев, да никого не язвят ни мечом, ни копьем…

Воеводы уходят.

Глашатаям кричать по городу: мир всем.

Малюта (обернувшись к горожанам, которые снова начинают появляться). Государь велел быть миру, подходите бесстрашно.

Кое-кто выносит из дверей хлеб, соль, вино. Женщина, бегавшая с узлами, опять появляется, бросив узлы, всплескивает руками, глядя на царя Ивана.

Молодой шляхтич (бросается на колено, протягивает Ивану саблю). Государь, я твой слуга.

Еще несколько молодых шляхтичей протягивают сабли.

Иван. За добро – спасибо, службу вашу принимаю.

Богатая шляхтянка (толстому пану, который вышел из двери и гордо крутит усы). Пан Сбигнев, поклонись страшному московиту, отдай сабельку.

Толстый пан. Не поддамся.

Подходят купцы. Среди них – красивая девушка с коромыслом и ведрами. Купеческие слуги стелют перед царским конем алое сукно.

Пожилой купец (девушке). Не бойся, подходи смело.

Девушка подходит, присев, ставит ведра и, взяв одно, поит царского коня.

Иван. Спасибо, девица, что дала моему дорожному коню испить воды полоцкой.

Пожилой купец (указывая на расстеленное перед конем сукно). Государь, здравствуй на много лет, входи в город с миром и любовью.

Иван. Спасибо, торговые люди добрые, что постлали моему коню красную дорогу.

Татарские царевичи ведут коня по сукну и останавливаются. Из глубины выходят Грязной, воевода Д в о й н а – без шлема, с опущенной головой; несколько рыцарей несут польские и литовские знамена и на щите – ключи от города.

(Гневно.) Воевода Двойна, зачем с оружием встал против нас! Иль похваляешься, как мышь, льва победить? Раб лукавый, безумный, оберегал от нас похищенную землю нашу дедовскую и кровь нашу пролил!

Двойна. Государь, я верно служил моему королю Сигизмунду Августу, я исполнил долг…

Иван. Подай мне ключи от города.

Двойна замешкался, закрыл лицо, вздрагивая плечами. Грязной взял щит с ключами и поднес ему. Двойна взял ключи.

(Негромко, внятно.) На коленях, на коленях подай ключи владыке и царю земли русской.

Литавры, рога. Склоняются знамена.

Картина пятая

Моленная в доме у княгини Ефросиньи Старицкой. Лампада и свечи перед множеством икон. На стуле из рыбьего зуба[179] сидит митрополит Филипп, усталый, опустив голову. Около него – Владимир Андреевич, Репнин, Оболенский-Овчина и все князья, кто был в третьей картине. Входит Ефросинья. Кланяется митрополиту и князьям.

Ефросинья. Володимир, все ли в сборе?

Владимир Андреевич. Все, матушка.

Оболенский. Все, все пришли, кого государь за бороду хватал, – обиды помним крепко…

Ефросинья. Нет с нами одного – князя Андрея Михайловича Курбского… Нарочного посылала к нему в Ливонию, да он сказался недосугом, – города, вишь, воюет государю Ивану Васильевичу. Государь от тех городов спесью раздувается, а нам – слезы…

Репнин (Филиппу). От слез глаза вытекли. Москва-то уж не наша, Кремль уж не наш… Во дворце ведьма сидит, Марья Темрюковна. Крови нашей жаждет. Не сыта. Филипп, ты поверх глядишь, ты под ноги погляди, – крови-то уж по щиколотку, как бы нашей крови по колено не стало…

Оболенский (Филиппу). Знаешь, какие на Москве опалы? Каждый день дворцовые шалуны с Мишкой Темрюковым ворота ломают у опальных-та… Рюриковичей в медвежью яму сажают…

Ефросинья. Помолчите, владыке все известно… Прости, владыко, что докучаем тебе ради мирских дел… Да мимо тебя нам не думать, ты – один, наш столп древний…

Филипп. Дел мирских не бывало, мирская суета есть…

Ефросинья. Снизойди к нам. Собрались мы слезно молить тебя: разрушь крестоцелование князя Андрея Михайловича Курбского, жернов на шее его – клятва царю Ивану, сними ее.

Оболенский. Без твоего благословения князь Андрей решиться не может. Ты ему вели, чтоб он полки свои от ливонских городов повернул на Москву…

Репнин. У Ивана когти в Литве увязли… Москва пуста, последний стрелецкий полк уходит… Курбский шутя войдет в Москву-та…

Ефросинья (вытаскивая за руку Владимира Андреевича перед Филиппом). Вот он, жданный Москвой, кроткий, смиренный… По ночам личико у него светится. Спрашиваю: «Володюшка, что во сне видел?» – «Ангелов, матушка, все ангелов вижу». Ответствуй, Володимир, не врет мать?

Владимир Андреевич. Разное во сне вижу, всякое, маменька, часто и ангелов вижу…

Ефросинья. Князья, не это ли блаженство и умиление!..

Репнин. Филипп, и обвился бы сей юноша, как виноград, вокруг твоей святости…

Оболенский. А мы бы при нем расселись тихо, немятежно, Избранной радой, как в прежние-то времена…

Князья. Добро, добро, добро…

Филипп (глядя поверх). «Власть тебе даю над душами человеческими, терзай их, казни казнями многими…» Ох, не мне ли ты уготовил терзание и казнь… Где пресветлая тишина моя? Где чистота моя, невиноватость моя? Уж стоял, чист, у врат вечных и поворотил вспять… В грех и в смрад. (Князьям.) Что вы хотите от меня, безжалостные? Взять грехи ваши на себя и обременить совесть мою? Вопию: отступите, отыдите от меня прочь…

Ефросинья. Пустое! К твоей святости пятна не пристанет, Филипп… (Князьям.) Сходите кто-нибудь, скличьте Козлова, он в сенях стоит. (Филиппу.) Князя Курбского постельничий[180] Юрка Козлов прибежал из-под Полоцка с великими вестями. Выслушай его, владыка.

Входит Козлов в крестьянском армяке, в лаптях. Низко всем кланяется, встряхивает волосами, останавливается перед Филиппом.

Целуй крест у владыки – говорить правду.

Козлов (целует крест наперсный у Филиппа, который подставляет ему Владимир Андреевич). Целую крест на правде, не покривить в слове ни в едином.

Ефросинья. Говори.

Козлов. Короли польский, свейский и датский, великий гетман литовский и великий магистр ордена Ливонского встают войной[181] на царя Ивана, негодуя на дерзостные замыслы его. Но к вам, князьям и боярам, у них злобы никакой нет. Буди на Москве царь иной – смирный и старозаветный – будут у них с Москвой дружба и мир…

Ефросинья. Стыда нечего таить – мы не крест на верность целовали царю Ивану, а хвост бесовский.

Князья. Истинно, истинно…

Оболенский. Филипп, одним своим словом раз-рении: мир или войну…

Репнин. Мир, чтобы сиротам-то, вдовам-то сухие куски слезами не обливать…

Филипп. О, совесть… Горько нам плакать с тобой. (Владимиру Андреевичу.) Подойди. (Крестит и целует его в голову.)

Князья. Целование дал Володимиру…

Ефросинья. Аминь… И второе благословение, владыка, – князю Курбскому… Вот грамотка ему от тебя… Приложи перстень к печати… Козлов ему отвезет…

Козлов. Коней загоню насмерть – через два дня доставлю моему господину…

Ефросинья. Приложи перстень.

Оболенский. Стукни вот тут в воск…

Князья. Приложи перстень, владыка…

Владимир Андреевич (услышав тяжелые шаги). Матушка, поостерегитесь.

Входит М а л ю т а. Все отшатываются от Филиппа. Малюта подходит к нему под благословение. Оборачивается к князьям и глядит на них с недоверием, с подозрением.

Ефросинья. Опоздал, батюшка, митрополит вечерню отслужил, мы отстояли… Милости прошу в столовую избу, ужинать…

Малюта. Ужинать тебе одной придется, Ефросинья Ивановна… Владыка Филипп, и вы, князья, и ты, князь Владимир, собирайтесь в поход. Государь идет из Полоцка с победой и большим полоном. Ночевать будет в Коломне. Быть вам во сретенье государя без отговора… А тебе, Филипп, придется перед государем печаловаться[182] за князя Андрея Михайловича Курбского… Такая беда с ним случилась, с прославленным-то воеводой, – руками разведешь… Глупость или измена… (Внезапно – Козлову.) А ты что за человек?

Козлов начинает мычать, трястись, кричать дурным голосом.

Ефросинья. Юродивый, Юрко, вслед за митрополичьим возком прибежал, – божий человек… Малюта. Сумнительно…

Картина шестая

Глубокая арка крепостных ворот, тускло освещенная висячим фонарем. Воет ветер. В глубине, куда едва достигает свет, копошатся два человека. Они отходят от этого места. Один из них, Козлов Юрий Всеволодович, вытирает руки о полу кафтана. Другой, Шибанов, идет впереди него к низкому отверстию в толще арки и со скрипом отворяет железную дверцу.

Шибанов. Спускайся, князь Андрей Михайлович.

Появляется Курбский с фонарем в руке. Он без шапки, в дорожной шубе.

Шапочку-то забыл, что ли, впопыхах, – надень мою, холопью, сделай милость…

Курбский. Где стража?

Козлов. А вон, лежат спокойно, двое…

Шибанов. А которая стража на стенах, не услышат – ишь вьюга как кричит, угрюмая, ливонская…

Курбский. Кони где мои?

Козлов. Кони стоят в овраге, недалече… Все припасено в сумах переметных,[183] будь без сомнения… Да и скакать нам только ночь, на заре будем у поляков…

Шибанов. Князюшка, а грамоту охранную королевскую не забыл?

Курбский. Шапку одну только забыл… Юрий Всеволодович, так ли я поступаю? Непривычно мне – спросонья, натянув шубенку, бежать в ночь, как вору. Как в омут головой…

Козлов. А лучше будет, Андрей Михайлович, когда тебя в простых санях, закованна, в Москву повезут? Да придет к тебе в застенок худородный тиран зубы скалить. Решайся… Отворять ворота?

Курбский. Подожди…

Шибанов. Андрей Михайлович, как бы городской воевода не вернулся с объезда…

Курбский. Мне еще и Мишку Новодворского бояться! На кол его велю посадить! Я еще владыка в Ливонии…

Козлов. Велеть-то велишь, а сажать будем мы, что ли, с Шибановым? Только всего твоего войску и осталось…

Шибанов (Козлову). Воевода Новодворский, знаешь ты, вредный человек, – не дал нам подвод и коней! Врет, кони и подводы у него есть. А сам тайно в Москву нарочного погнал, сказать, что князь-де неведомо куда хочет отъехать с семьей и рухлядью.[184]

Козлов. Знаю… (Курбскому.) Не ошибся ли ты, Андрей Михайлович? Надо ли было тебе войско подводить под сабли гетмана Радзивилла?[185] Не лучше ли было, соединясь с ним, идти прямо на Москву – ссаживать царя, покуда тот стоял под Полоцком? А ты бежал от своей же силы…

Курбский. Не тебе меня учить, дурак! Ставленников да блюдолизов царя Ивана у меня в войске была половина. Под польские сабли им и дорога. Войско было негодное. Любой король или курфюрст[186] мне войско даст… Не хотелось бы только приходить в польский стан одвуконь, с одной сумой переметной. Не так надо Курбскому отъезжать от московского царя… (Шибанову.) Достань мне людей ратных, лошадей, телег под рухлядь… Достань тотчас… Велю…

Шибанов. Поздно, Андрей Михайлович.

Козлов. Чего стыдишься бежать одвуконь!.. В Литве и Польше вельможи между собой тебя не Курбским зовут, но величают великим князем Ярославским… А в Москве царь Иван, вернувшись из-под Полоцка, великих-то князей стал за седые бороды хватать…

Курбский. Лев-кровоядец! Пузырь, раздутый яростью! Скудоумец многоречивый! Посадский царек! Вишь – Москва ему тесна! Нужно ему великое царство! Уделы наши ему нужны, богом данные. Род Курбских – от святого князя Ростислава Мономаховича, стол наш в граде Ярославле был и пребудет вовеки… Он меня, что ли, как собаку хочет согнать? Не верю тебе, Юрий Всеволодович, не пошатнуть Ивану с конюхами своими, с посадскими да безродными людишками вековые столпы – князей Мстиславских род, и Шуйских род великий, и Оболенских, и Репниных, и Воротынских… О нас летописи глаголют. Царство Иваново, как марево в пустыне, как прелесть бесовская, развеется и будет местом пустым, лишь ветер подует с запада…

Козлов. А покуда для тебя уж кол поставлен на Красной площади, Андрей Михайлович…

Шибанов. Решайся, князюшка…

Курбский. Холопы! Живот мой заботитесь спасти… А царь Иван, развалясь за яствами да чашами, уж посмеется, ехидна, над убогим бегством моим… Блюдолизы меня трусом и собакой назовут… Царский шут, взлезши на шута верхом да погоняя его по заду пузырем с горохом, закричит, что-де то князь Курбский от тебя отъезжает… Этого хотите? Ох, стыд! Ох, мука!.. (Шибанову.) Ступай, разбуди княгиню, пусть придет сюда с детьми.

Шибанов. Свет мой, князюшка, не надо…

Курбский. Ступай, ступай… Не могу уехать, не благословя детей.

Шибанов. Будь так… (Уходит тем же ходом – в боковую дверцу.)

Курбский (Козлову). Я написал эпистолию царю Ивану…[187] Пусть не смех – желчь выступит на устах его… Будет ему больно… Схватится царапать писалом своим ответ, – знаю, знаю, – да со злости нагородит нелепицу на позор всему свету… С кем отослать эпистолию?

Козлов. Пошли Шибанова, он смел, передаст письмо царю в руки.[188]

Курбский. Жаль верного раба, замучают в Москве.

Козлов. На то и раб, чтоб за господина принять муки.

Из боковой дверцы выходят Шибанов, княгиня Авдотья и два мальчика.

Авдотья. Батюшка ты мой! Чего ж ты среди ночи-то на ветру стоишь? Да в чужой шапке… Ай беда какая? (Увидела в глубине трупы, вскрикнула.) Ой, господи помилуй!

Курбский. Тихо, тихо… Беда большая, Авдотья… Государь опалился на меня… Отъезжаю от его службы…

Авдотья. Хорошо, батюшка… Отъезжай, батюшка… Тебе, чай, виднее…

Курбский. Еду одвуконь… Тебя и детей взять с собой не могу…

Авдотья. Хорошо, батюшка… Ты бы у нас жив-то был…

Курбский. Авдотья, мы с тобой пожили, слава богу… В чем виноват – прости…

Она было заголосила.

Тихо, тихо. Буде заточат тебя в монастырь – претерпи, ешь хлеб черствый, муки телесные прими, пострадай уж за весь род наш…

Авдотья. Хорошо, батюшка, исполню, как ты сказал…

Курбский. Сыновей береги больше своей души. Заставят их отречься от меня, проклясть отца, – пусть проклянут… Этот грех им простится, лишь бы живы были…

Авдотья. Да что ты говоришь-то! Да страсти-то!..

Курбский. Не вечно царствие царя Ивана… Три короля поднялись на него в защиту Ливонского ордена… Скоро, скоро конец варварскому царству московскому. Подведи сыновей…

Авдотья (подводит мальчиков). Ванюшка, касатик, стань на коленочки, попроси у батюшки благо-словеньица.

Ваня. Родной батюшка, прошу у вас родительского благословеньица…

Авдотья. И ты, меньшенький, на коленочки встань, лапушка, Андрюшенька…

Курбский (обнимает, крестит сыновей. Вытирает глаза). Бог вам поможет… Помните отеческое благословение, – будут вас гнать и терзать, пойдете вы босы и голы, помните: вы – князя Курбского сыновья и враг у вас один – царь Иван. (Шибанову:) Василий, стань под благословение…

Шибанов кидается перед ним на колени.

Благословляю тебя, нелукавый раб, поспеши к царю Ивану в Москву и в руки самому отдай сию эпистолию… (Передает ему свиток.) Да письмецо вот это передашь тайно княгине Ефросинье Старицкой и поклон… (Передает другой свиток.) Сначала – письмо княгине, потом – царю эпистолию, ибо будет тебе тяжко.

Шибанов. Будь спокоен, князюшка, исполню твою волю…

Козлов. Князь Андрей, пора…

Курбский. Ступайте, дети, господь вас храни…

Авдотья. Батюшка, перекрести уж ты и меня…

Курбский. Прощай, жена… Прости, бога ради…

В ворота резкий стук. Козлов кидается к воротам и глядит в щель.

Козлов. Воевода!..

Курбский (махает руками на жену и детей). Идите, идите… Проворнее…

Авдотья с детьми спешит к железной двери. Снова стук в ворота.

Голос Новодворского. Стража… Отворяй…

Курбский (Козлову). С ним – ратники?

Козлов. Нет… Один…

Курбский. Отвори…

Козлов отворяет ворота. Входит воевода Новодворский.

Новодворский (Козлову). Ты что за человек? (Шибанову.) А ты кто?.. А, княжий холоп… (Увидел Курбского.) И князь здесь… Чего не спишь-то, Андрей Михайлович? Под воротами будто бы тебе не место… За город – я государю отвечаю… А ты – лежи на лавке, отдыхай после бранных трудов. (Засмеялся.) Ничего, и на старуху бывает проруха… Хоть ты и великого роду и вельми преславный воевода, а наперед помни: идешь в поход – не вози ратников в санях вповалку, ратник – не пьяная баба на масленицу… Растянул обоз на десять верст, пушки – в санях, под рогожами, и оружие в сено попрятано, и пищали не заряжены… Эх, великородные! Тебя так ленивый не побьет… Пойдем, князь, пойдем – медку выпьем, коли не спится в такую ночь… Тьма проклятая, зги не видать… Поехал в объезд – в какой-то овраг нечистый меня занес, конь ноги сломал, стремянный убился… Эй, стражники! Надо людей из оврага выручить… (Увидел трупы, быстро оглянулся, попятился, берясь за саблю.) А-а! Вот вы здесь по каким делам… Грех-то какой! (Кричит.) Стража!

Курбский. Кончай его!

Шибанов с ножом, Козлов с саблей кидаются на воеводу, который отбивается саблей.

Холоп царский, черная кость, собака! (Ударяет воеводу кистенем.)

Воевода падает.

Открывай ворота…

Картина седьмая

Спальня царицы Марьи Темрюковны. Кровать с высокими перинами, покрытая тканным жемчугом покрывалом. Поставцы[189] с золотой посудой, кованые сундуки и ларцы из рыбьего зуба. На раскладном стуле сидит Марья Темрюковна в домашнем русском платье. Девушка, стоя за ее спиной, медленно чешет ей волосы. Марья Темрюковна перебирает струны восточного инструмента – тар. На ковре на полу сидят девушки и поют.

Девушки.

Ты стучи, трещи, лют мороз,

Ты крути, мети злой метелицей.

По лесам звери попрятались,

Галочье, вороночье понахохлилось,

Стары люди на печи кряхтят.

Одной девице не холодно.

Красной девице мороз – не мороз,

Снега белые расступаются,

Буйны ветры преклоняются,

Душа-девица свово ладу ждет.

Быстро входит Михаил Темрюкович. Он бледен, дорогая шуба на нем накинута на одно плечо. Марья Темрюковна, оставив струны, вскрикивает.

Марья. Брат!

Михаил Темрюкович. Государыня, прости, я с челобитьем…

Марья. Девы, отойдите.

Девушки отходят в глубину спальни.

Михаил Темрюкович (полувытаскивает саблю из ножен). Сестра, взгляни.

Марья. Кровь! Чья?

Михаил Темрюкович. Наскочили на меня холопы княгини Ефросиньи Старицкой.

Марья (расширяя глаза, страстно). Где?

Михаил Темрюкович. На Воздвиженке. С ножами, да много их… Стремянного моего стащили с коня, задавили. Одного я зарубил, да не стал более биться, ушел через мост.

Марья (изумленно). Не стал биться?

Михаил Темрюкович. Сестра, заступись перед государем. К нему уж побежали с оговором на меня…

Марья. Ах, враги, враги! Что ни день – смелее, наглее. Трус ты, Михаила, тебе бы наехать на людишек, да саблей их, да конем потоптать. Ах, руки мои слабые!

Михаил Темрюкович. Сестра, плохо в Москве… Боярские холопы да площадные подьячие грамоты на базарах мечут, а где и кричат, что ливонская война проклята богом, теперь-де три короля на нас поднялись, царскому войску тех королей не побить, а будто уж началось: большой полк князя Курбского пропал весь…

Марья. Ложь! Тебе, Мишка, стыдно грязь площадную ко мне заносить!..

Михаил Темрюкович. Сестра, где сейчас Андрей Курбский?

Марья. Курбский? – в Ливонии…

Михаил Темрюкович. В Ливонии ли? А может, в Литве? Говорят, он тайные письма прислал в Москву князьям, боярам…

Марья. Слушать тебя не хочу! Дурак ты! Князь Курбский нам верный слуга и друг…

Михаил Темрюкович. Экая ты горячая… Ох, смутно… Вчерась последний стрелецкий полк ушел в Ливонию… Около государя нас кучка осталась… Зарежут нас в Москве, как баранов… Сестра, слушай… В Москве шепчут, что-де стоит только взорвать пороховую башню, что в Китай-городе, у государя пушечного зелья не будет, и тогда войне конец… И как-де подожгут пороховую башню – с этого-де и начнется резня…

Марья. Ты подлинно пьян, Мишка… Государю только на Лобное место выйти да очами повести, перед его очами грозными Москва упадет ниц…

Михаил Темрюкович. Упадет ли? Сестра, ведь на площадях кричат, что ты – всему зараза, ты-де царя волшбой извела и разума лишила…

Марья. Я его волшбой извела, разума лишила! Враги, враги! Уж меня с мужем моим разлучают. Каждую ночь Иванушко мой придет, бедный, обнимет жарко. А проснусь среди ночи – и нет его на постели. Одна до утра мечусь, как наложница.

Михаил Темрюкович. А где же спит государь?

Марья. Где читает, пишет – там и спит, одинешенек, на лавке. Подремлет до первых петухов и уж зовет дьяка Висковатого или дьяка Фуникова и думает с ними. С лица осунулся, глаза провалились. Прежде ел много и вино пил, теперь – чуть ущипнет хлеба – и сыт…

Голос за дверью. Пусти меня к ней, пусти, холоп!

Марья Темрюковна снова садится на стул, берет тар, перебирая струны, оборачивается к девушкам.

Марья.

Ты приди, приди, ладо милое,

Ладо милое, желанный мой…

Девушки.

В темной улице, в переулочке

Заждалась я, дева, соскучилась.

Снег летучий мне щеки выщипал,

Белу грудь мою злой мороз остудил.

Врывается Ефросинья Старицкая. С посохом, в шубе, с порога кланяется царице.

Ефросинья. К тебе, государыня.

Марья. Что поздно пожаловала, я – почивать отхожу.

Ефросинья. Мне во дворец двери не заказаны. А ты все песни поешь? По нашему-то обычаю тебе на ночь надо богу лбом стучать.

Марья. Перечить мне будешь – опалюсь гневом.

Ефросинья. На мужнину-то тетку? Не бывало этого, не в обычае. (Села плотно на стул.) Челом не бью, прости, ноги слабы. Пожалуй меня, царица, я к тебе с обидой.

Марья. Тебя не жалую, Ефросинья Ивановна, не с добром приходишь, – глазами шаришь по углам, как мышь, да по Москве ссору плетешь…

Ефросинья. Спасибо тебе, государыня, что меня мышью обозвала. Да берите меня, да казните меня! Утянули нашу честь, – батюшки, что же это!

Марья (гневно). Пришла на моего брата жаловаться? Он – вон – стоит, бей на него челом.

Ефросинья (увидела Михаила Темрюковича, всплеснула толстыми руками, тихо заголосила). Ох, ох, святые заступники, как зрит-то он на меня, разбойник, душегуб. Да как жива-то я еще, батюшки!

Марья. Девы, прочь идите, спать ложитесь.

Девушки уходят.

Михаил Темрюкович (Ефросинье). Что же ты, – говори на меня, облыгай.

Ефросинья. Не вращай, батюшка, бельмами, не испугаюсь. (Царице.) Братец твой да с товарищами: с князем Афонькой Вяземским, да с князем Андрейкой Овцыным, да с князем Васькой Темкиным, да с Ванькой Зубатовым, да с Сашкой Суворовым – всю Москву разбили. А этот их атаман, – лютой пардус.

Михаил Темрюкович. Врет.

Марья. Молчи, пусть она скажет.

Ефросинья. Горячего вина напьются да, как бесы, кресты-то с шеи рвут и прочь мечут, и давай по Москве гонять, народ саблями сечь, конями топтать!

Михаил Темрюкович. Врет, старая чертовка!

Ефросинья. Да я ему и говорить не дам. В кабаках кругом задолжал. По Суконным рядам с товарищами пойдет, – купчишки-то лавки закрывают, бегут кто куда. Смущение в народе. А он, знай, похваляется: я – царский шурин, мне только царице шепнуть. Царская казна – моя казна.

Марья (гневно, брату). Говорил? Оправдывайся…

Ефросинья. Рта ему не дам раскрыть. Да ты, что ли, не слышала воплей-то на Воздвиженке, как они моих верных людей били, меня, старую, из саней вытащили в сугроб.

Михаил Темрюкович. Ох, змея, врет!

Ефросинья. На истине Евангелие поцелую. (Слезает со стула и бьет челом.) Государыня, выдай мне головой Мишку Темрюкова, разбойника, и товарищей его, воров, душегубов.

Михаил Темрюкович. Государыня, здесь измена явная. Они замыслили, чтобы около государя ни одной верной сабли не осталось.

Ефросинья. Врешь, гордый пес!

Михаил Темрюкович. Вели пытать ее и меня! Под пыткой скажем правду.

Ефросинья. Палачом меня не пугай, наезжий черкес.

Михаил Темрюкович. Вели нас вести в застенок.

Входит царь Иван. Он мрачен, угрюм. Останавливается перед Михаилом Темрюковичем. До половины вытаскивает его саблю, усмехается.

Иван. Гуляка, пьяница, дурак, прямой дурак. (Подходит к Ефросинье.) Обесчестили тебя, бедная. Мишкиной головы просишь?

Ефросинья. От вдовьей слабости, государь, уж лишнее что сказала, – ты не гневайся.

Иван. Погоди, не такое еще вам всем будет бесчестие. Как черви капустные, пропадете. Слушал я тебя за дверью – душа изныла. Волчица овцеобразная.

Ефросинья. Батюшка, государь, да что ты… Я, может, сдуру покричала маленько.

Иван. Скоро, скоро поставлю вам в Москве земскую волю. Тогда и не маленько покричите. Пошла прочь!

Ефросинья. Ахти, я глупая, ахти, неумелая! Прости, государь, прости, государыня. (Торопливо ушла.)

Царь Иван опять ходит, опустив голову.

Иван. Славу державы моей доверил ему… Могутность воинскую вручил… Тайные думы мои сказывал ему просто… Уж и не знаю… Чарой его обнес, что ли? Шубейкой его, убогого, не пожаловал? Грозил ему? Не помню. Отступил он от Ревеля, простояв до зимы напрасно, – я ногти с досады грыз, а ему отписал так-то ласково, отечески. Что он томил наше войско без славы, я и то ему простил, щадя его гордыню.

Марья. Прилег бы ты, ладо мое, дай – сапожки сниму…

Иван (дико). Заплатил мне за все… Ехидны ядом изъязвил он мое сердце. Ум мутится!.. Больней не мог он ужалить меня…

Марья (гладит ему голову). Ладо мое, затихни. Я здесь, с тобой. Просияй. Вымолви, кто твой обидчик?

Михаил Темрюкович (гремя саблей, вращая глазами и усами). Кто обидел тебя? Имя скажи.

Иван. Андрей Курбский бежал от нас. Отъехал к польскому королю.

Марья. Ладо мое, то – добро для нас, – Курбский был вором, собакой, от века дышал на тебя изменой…

Иван. Позором нашим купил себе отъезд… Под Невелем, уговорясь, дал разбить себя гетману Радзивиллу… Войско утопил в болотах. Сам одвуконь бежал… За все то польский король ему – на место ярославских-то вотчин – город Ковель жалует с уездами… Воля ему теперь без моей узды… Княжи стародедовским обычаем. Томлюсь – казни ему не придумаю… (Вынимает из кармана свиток.) С Васькой Шибановым эпистолию мне прислал вместе с Васькиной головой… (Тыча пальцем в свиток.) «Почто, царь, отнял у князей святое право отъезда вольного и царство русское затворил, аки адову твердыню…» Ему царство наше – адова твердыня! А уж я-то – сатана – на московских пустошах пью кровь человечью!.. А он-то за королевским столом меды пьет, гордый ростиславич, а меды покажутся кислы – в Германию отъедет и дважды отечество продаст… «Почто, царь, поморил еси казнями многими единородных княжат от роду великого Владимира, кого твой дед и отец еще не разграбили и не казнили?..» Каких княжат? Выдай мне их, Андрей, поименно… Да мы и без него пальцем в окошко все их дворы пересчитаем… Вот они, вон, – крыши медные… Стонут княжата! Служба им – неволя! Неохота в кольчугу влезать – брюхо толсто… Ах, бедные! Дремать бы им немятежно по вотчинам своим! Да царь-то, с совестью прокажённой, хочет царство свое в одной своей руке держать, рабам своим не давать над собой властвовать… Противно разуму сие… Это ли православие пресветлое? – мне быть под властью рабов! Я есмь русская земля! Почто я казни на них воздвиг! А я еще казней на них не воздвигал… Еще не воспалился разум мой…

Марья. Брат, государю бы до первых петухов поспать безбурно. Уйди, оставь нас.

Михаил Темрюкович. Государь, голова моя и сабля эта – твои.

Иван (отмахнулся). Поди, поди, гуляка.

Михаил Темрюкович уходит. Марья снимает покрывало с постели.

Марья. Взгляни на меня ласково, ладо мое.

Иван (подходит, усмехаясь). А что, Темрюковна, – побьют меня три короля, побьют и царство разорят?

Марья. Ты их сам, батюшка, на-полы[190] разобьешь. (Идет к поставцу и из кувшина наливает чару вина.)

Иван. Подвяжем мы лапотки с тобой и побредем в чужие земли – куда глаза глядят, Христовым именем, былые царь с царицей. Где хлебца дадут, где кваском напоят, – вот и хорошо.

Марья. А ну, пойдем, мне и горя мало. Выпей, месяц мой ясный.

Иван (берет чашу и, не отпив, ставит ее). Не короли мне страшны, – Москва. Толща боярская. Им на разорении земли – богатеть да лениветь! Им государство – адова твердыня! Замыслил я неведомое, Марья Темрюковна, – небывалое. Да, видно, еще слаб да робок. С малых лет боярами пуган. А ждать нельзя. Побьют меня три короля. Вот ум и бьется о стены.

Марья (опять подает ему чару, и он пьет). Отгони черные мысли, развесели сердце, пожалуй меня любовью, чтобы нынче постелю нашу тихий ветер качал, румяная заря в лицо ладу моему светила.

Иван (целует ее). Не сыт я тобой. До гроба сыт не буду. Ярочка белая, стыдливая… Глаза дикие, глаза-то угли. Ну, что, что дрожишь? Косами меня задушить хочешь? Задушусь твоими косами, царица. (Отстраняет ее и глядит ей в лицо.) Нарумянилась сегодня али заждалась? Что за наваждение? Что с тобой, Марья? (С испугом видит, как лицо ее розовеет, выделяется все отчетливее.)

В дверь стук.

(Бешено кидается к двери.) Кто посмел?

Михаил Темрюкович (просовывается в дверь). Государь, пожар великий в Китай-городе. Горит кругом пороховой башни. Как бы не случилась беда!

Иван. Кто во дворце?

Михаил Темрюкович. Все ближние: Грязной, Вяземский, Суворов…

Иван. Беги за ними! Буди! Да пошли за Малютой.

Михаил Темрюкович убегает, Иван надевает кафтан.

Жена, подай саблю.

Марья. Государь, кольчугу надень.

Иван. Не надо. Набат слышишь? Не одному мне Курбский письма прислал. Завтра с Лобного места поговорю с Москвой опричь[191] всего… Опричь всего… (Отрывает от себя руки Марьи.) Ложись, да не спи, – жди, вернусь.

Картина восьмая

Лобное место на Красной площади. За кремлевской стеной, покрытой дощатой деревянной кровлей, видны купола соборов и золоченые, луженые, причудливые крыши деревянных дворцов. Зимний день В морозной мгле висит красноватое большое солнце. Слышны хриплые звуки костяных рогов и протяжные голоса бирючей. Стекающийся отовсюду народ не виден, так как пригорок Лобного места значительно выше площади. У подножья Лобного места похаживает Федор Басманов. Он в черном кафтане. На ножнах сабли висит большая кисть в виде метлы.

Голос первого бирюча. Закрывай лавки, бросай торговать, государь сказал идти на Лобное место!

Голос второго бирюча. Мужики деревенские, люди слободские, посадские, айда на Лобное место!

Голос третьего бирюча. Князья, бояре, окольничие и всяких чинов дворцовые и приказные люди, идите на Лобное место!

Басманов (поманивает вниз – туда, где шумит толпа). Поближе, поближе, торговые люди, ничего не бойтесь, – самые добрые – выходите по одному.

Купцы и за ними ремесленники поднимаются на пригорок и кланяются Басманову.

Первый купец. Купец скобяного ряда, Шестопалов, где стать-та?

Басманов. Колпачком прикройся, кушачок отсунь, стой весело.

Первый купец. Да уж как можем…

Второй купец (с лицом и бородой, как пишут на иконах). Мы – купцы Алексеевы, нитошники, канительщики.

Басманов. Эва, какой ты старый.

Второй купец. Бяда! Татарское иго помню. А я еще ничего…

Первый ремесленник. Мы – оружейники с Арбата.

Второй ремесленник. Кожевенники от Мясницких ворот…

Басманов. Ремесленникам стоять отдельно.

Ругань, крики. Выбегает толстая румяная женщина в двух шубах и трех платках.

Купчиха. Как – зачем бабу вперед? Как – зачем бабу? Купчиха я добрая. Здравствуй, боярин.

Басманов. Здравствуй, печь.

Купчиха. Уж и печь! А я вправду, что – печь, на мне хоть блины пеки.

Басманов. Чем торгуешь, добрая?

Купчиха. Да что ты, батюшка! Да в обжорном ряду да я первая купчиха. Да ты ел ли пироги-то мои? Пресвятая богородица, да в лавке у меня, что хошь, спрашивай, и отказу нет, и ходить тебе больше некуда…

Первый купец. Расступись, народ, суконная сотня идет.

Третий купец. Кланяюсь тебе, боярин, – суконной сотни купец Калашников.

Басманов. Живешь поздорову, Степан Парамонович?

Третий купец. Торгуем помаленьку.

Купчиха. Живем по-божьи: кто кого обманет.

Третий купец (строго). Вдова?

Купчиха. Вдова.

Третий купец. И видно, что бить некому.

Басманов (мужикам, которые подходят). Христиане, подходите, подходите, не бойтесь. Откуда?

Мужик. Мы – мужики из деревни Раздоры.

Басманов. А что высоко подпоясались? Али драться собрались?

Мужик. Само собой – не для шуток народ сгоняют.

Крики, щелканье кнутов.

Басманов (кричит в ту сторону). Не пускай их близко! Князья, бояре, из саней вылезайте, идите пешие…

Скоморох (выскакивает из толпы, размахивает бумагой). А вот я – с челобитьем на нашего воеводу, большого боярина – такого-то доброго да милостивого, что зажили мы богато, есть стало нечего, скота много – две кошки дойных да мышь на сносе, медной посуды – крест да пуговица, а в огороде – репей да луковица.

Хохот. Вдали шум и ругань. Размахивая длинными рукавами, полами шубы, спешит князь Оболенский-Овчина, чтобы стать первым у Лобного места. За ним несколько бояр.

Оболенский. Куда хочу – туда еду, где хочу – там из саней вылезаю. Шубу на мне всю ободрали. Четыреста лет мы, рюриковичи, пешком-то не ходим. Обида!

Басманов. Князья, бояре и всяких чинов приказные люди, – становитесь по левую руку.

Оболенский. Это ты тут главный, Федька? Дожили! Он – лапотник – наверху, я – внизу… Обида!

Басманов. Вытрись платочком, князь, прохлади спесь, – лопнешь.

В толпе смех.

Оболенский. Сгинь, смерд! (Кидается на него с посохом. Бояре с приговорож: «Уймись, уймись», – оттаскивают его.)

Появляются княгиня Ефросинья и Владимир Андреевич, затем князь Репнин.

Ефросинья. Народу-то черного, подлого! Да кто их, страдников,[192] пустил к Лобному месту?

Владимир Андреевич. Недоброе государь задумал. Не уйти ли нам, любезная матушка?

Ефросинья. Ничего не бойся, стой кротко, – мать за тебя все сделает.

К ней подходит Репнин и – тайно.

Репнин. Человек найден.

Ефросинья (перекрестясь). Кто таков?

Репнин. Из немцев. На Варварке вино курил и пиво варил. Царь велел шинок его разбить. Оттого он зол.

Ефросинья. Достаточно ли зол?

Репнин. Мстить хочет.

Ефросинья. Надежен ли?

Репнин. До денег жаден. Ловок и увертлив.

Ефросинья. Здесь он?

Репнин. Вон – стоит.

Оболенский (боярам). В храм пресвятой богородицы нас никого, ближних, не пустили. Не хочет царь Иван с нами молиться богу. Не достойны! С кем же он обедню стоит? Сам-третей: он, царица да – тьфу! – третий с ним – поганый татарин, касимовский царенок, Симеон Бекбулатович…

Среди бояр смущение, ропот: «Несбыточно это… Небывало…»

Оболенский. У него на Воздвиженке на дворе стоят два десять кобылиц дойных. Симеон Бекбулатович кобылье молоко пьет и жеребячье мясо ест, а царь – его крестный отец – жалует его нам на бесчестье.

Перезвон колоколов. Люди снимают шапки, крестятся.

Басманов (народу). Царь и государь Иван Васильевич вышел!

На переднем плане – безмолвная сцена: Ефросинья и Репнин проходят мимо человека в кожаных узких штанах, в широкой бархатной куртке, в плоской шапочке с пером. Репнин кивает Ефросинье на человека, она улыбается ему, немец понимающе подмигивает и приоткрывает полу куртки, под которой у него спрятаны лук и стрела. Ефросинья роняет кошель. Немец быстро поднимает Мимо проходит Василий блаженный.

Василий (Ефросинье). Копеечку дай, дай, добрая.

Ефросинья. Нету, нету, нету ничего.

Василий. Все отдала, милостивая?

Репнин. У царя проси копеечку, ну – пошел, пошел… (Толкнул его.)

Василий. Пожалели бояре копеечки… Ох, ох!

В толпе ропот: «Не трогайте, не трогайте блаженного». Особенно громко зашумели мужики.

Мужик. Эх, боярин-ста, ты нашего не замай…

Первый ремесленник. Зачем толкаешь блаженного, ай разуму нет!

Первый купец. Иди к нам, Васенька.

Второй купец. На, божий человек, поешь просвирочку.

Василий (идет, взмахивая руками). Кыш, кыш, кыш. На куполах-то вороны, кыш! На крышах-то вороны, на деревьях-то вороны. Кыш! От вороньих крыл свету не видно… Кыш! Кыш!

На Лобное место всходит Василий Грязной. Он в черном кафтане, в черной шапке, к поясу привязана метла. Положив руку на рукоять сабли, оглядывает толпу.

Грязной. Московские люди, государь хочет с вами говорить.

Сейчас же у подножья Лобного места становятся с бердышами[193] Михаил Темрюкович, Темкин, Суворов и другие.

К ним Басманов подводит юношу лет восемнадцати, также одетого в черное.

Басманов. Не робей, становись с ними. Грязной. Кого привел? Басманов. Царь велел ему стоять. Грязной. Кто таков?

Басманов. Борис, окольничего Федора Годунова сын.[194]

Грязной. Пусть стоит.

На Лобное место всходит Иван. Толпа затихает. Позади него Грязной и Симеон Бекбулатович – толстый, круглолицый, без бороды, с висячими усами, в парчовой золотой шубе, высоком колпаке с лисьей опушкой. Иван кланяется на три стороны.

Иван. Прощайте, прощайте, прощайте!

Толпа разом вздохнула и затихла. На Лобное место вскарабкался Василий блаженный и сел пригорюнясь.

Жития нам в Москве более не стало… Сколь ни грозил я и ни вразумлял, враги мои, недоброхоты людские, – князья и бояре мои, и окольничие, и все приказные люди, а с ними вкупе епископы и попы, держа за собой поместья и вотчины великие да жалованье государское получая к тому же, обо мне, государе, о государстве нашем, обо всем православном христианстве радеть не захотели… От недругов, с кем ныне ведем войну, государство оборонять не хотят… Ищут расхищения казны. Мучительства ищут всем добрым христианам. Попирают благочестие душ своих ради сребролюбия, ради сладости мира сего, мимотекущего. А захочу я кого казнить, – милые мои! Да крик-та, да шум-та! Епископы да попы, сложась с боярами да с князьями, начнут печаловаться о воре-то. Уж я для них – лев-кровоядец, я для них – дьявол злопыхающий… Твердыня адова – им самодержавное государство наше… Хотят жить по-старому, – каждому сидеть на своей вотчине, с войском своим, как при татарском иге, да друг у друга уезды оттягивать… Разума нет у них и ответа нет перед землей русской… Государству нашему враги суть, ибо, согласись мы жить по старине, и Литва, и Польша, и немцы орденские, и крымские татары, и султан кинулись бы на нас черезо все украины, разорвали бы тело наше, души наши погубили… Того хотят князья и бояре, чтобы погибло царство русское… Увы! Рассвирепела совесть моя. С князьями и боярами и наперсниками их жить в согласии более не можем. С великой жалостью сердца надумали мы оставить Москву и поехать куда-нибудь поселиться опричь.[195]

Опять вздох в толпе, плач и опять тишина.

Василий. Так, так, батюшка, так, так…

Иван. Хотим жить по-новому, на своих уделах[196] и думать и скорбеть о государстве нашем опричь земщины.[197] Вам, гости именитые, купцы посадские, и слобожане, и все христианство города Москвы и деревень московских, сомнения в том на меня никакого не держать. Гнева и опалы на вас у меня никакой нет.

Крики: «Горе нам! Горе нам! Останься! Останься!»

На расхищение вас не отдам и от рук сильных людей вас избавлю.

Мужик. Батюшка, не тужи, надо будет, – мы подможем.

Третий купец. Ты, государь, только спроси, а уж мы дадим…

Иван (кланяется налево – боярам). Не люб я вам. Хочу рубища вашего али еще чего худого? Припала мне охота есть вас, кровь вашу пить? Так, что ли? Прощайте. А как вам, князьям и боярам, без царя жить не мочно, жалую вам царя. (Дернул за руку и вытащил вперед себя Симеона Бекбулатова.) Вот вам царь всея земщины.[198] (Кланяется ему.) Жалую тебя, государь Симеон Бекбулатович, князьями и боярами моими, уделами и уездами ихними и градом Москвой.

Симеон Бекбулатович, сопя и вращая глазами, поправляет на голове высокий колпак. Бояре пятятся, закрываются руками, ахают, начинают кричать: «Бес, бес».

Оболенский. Черт в него вошел, черт!

Репнин. Государь головой занемог!

Ефросинья. Царица его зельем опоила!

Иван. Отходите от меня, изменники, в земщину. (Берет у Грязного метлу.) А мы идем опричь, не щадя отца и матери, брата и сестры, не щадя рода своего, этой метлой мести изменников и лиходеев с земли русской.

Василий (вдруг поднялся, заслоняя собой Ивана). Не надо, не надо! Не отнимайте дыхания его.

Тишина. Звон стрелы. Пронзительный женский крик.

Купчиха. Убили!

Василий падает, пронзенный стрелой. Иван наклоняется к нему, схватывает его повисшую голову, прижимает к себе и глядит в толпу страшными глазами.

Картина девятая

Палата нового дворца в Александровской слободе. В замерзших окнах – сумрак раннего рассвета. Басманов, поднимая фонарь, вглядывается в лица сидящих на лавке – дьяка В и с к о в а т о г о, дьяка Новосильцева, Юргена Ференсбаха – молодого человека, ливонца, и князя Воротынского.

Басманов. Висковатый – здесь. Новосильцев – здесь. Юрко Ференсбах.

Тот вскакивает.

Сиди, сиди смирно. Списки принес?

Ференсбах. Так, так, – списки рыцарей я принес…

Воротынский (заслоняясь рукой). А ты не слепи фонарем в глаза-то, шалун.

Басманов. Мне же отвечать, Михайло Иванович, – государь накрепко приказал прийти всем пораньше.

Новосильцев. Когда он спит только?

Басманов. А почитай, совсем не спит.

Входит М а л ю т а.

Малюта. Здорово. (Садится.)

Басманов. По-здоровому тебе, Малюта.

Малюта (Басманову). Ефросинья Ивановна опять к царице пошла?

Басманов. Не одна, с внучкой. Царица пожелала осмотреть княжну.

Малюта. Подлинно ли царица пожелала видеть Ефросиньину внучку?

Басманов. Княжну нынче будут принцу Магнусу показывать, не знаешь, что ли…

Входит Грязной прямо с мороза, трет уши, топает ногами.

Грязной. Ох, братцы! Опричнина – потрудней монашеского жития. Полсуток с седла не слезал.

Басманов. Ты, невежа, на конюшню пришел ногами стучать?

Грязной. Да ведь мороз жа. До костей пробрало и в брюхе со вчерашнего дня петухи поют.

Малюта. А ты привык воевать вокруг ендовы с медом, опричник.

Грязной. Не цепляйся ко мне, Скуратов. Взгляни лучше, каких я коней отобрал двенадцать тысяч голов. Один иноходец, сивый, с черным хвостом, – ну, колыбель.

Малюта (с усмешкой). Колыбель.

Басманов (мигнув ему). Василий, сегодня возвеселимся.

Грязной. Что ты говоришь! Эх, вот бы… Давно что-то не веселились.

Басманов. Приказан большой стол.

Грязной. По какому случаю?

Басманов. Обручать будем принца Магнуса с княжной Старицкой.

Грязной. Ох, я и напьюсь до удивления… Басманов. Да государь-то что-то суров.

Входит Иван со свечой. Взглядывает в окна, гасит свечу и садится на стул у стены – напротив лавки, с которой вскакивают сидящие на ней. К нему подходит Басманов.

Иван. Собаки выли всю ночь.

Басманов. Это замечалось, государь.

Иван. С чего собаки выли?

Басманов. Зверя чуют, государь. Мороз очень крепок, зверь из лесов вышел.

Иван. Зверя чуют. Зачем Ефросинья ночевала во дворце?

Басманов. Ты сам приказал княжне Старицкой с бабушкой быть наверху.

Иван. А тебе б стать против меня да спросить смело, если чего не понял… Думать ленивы стали…

Басманов. Да где же Ефросинье с княжной ночевать? Все подклети у нас забиты опричниками. Да она нынче тише воды, ниже травы.

Иван. Так, так, вы все правы, один я крив. Давеча кричали громко у ворот и с фонарями бегали, – что случилось?

Басманов. Умора, государь, – из Москвы бояре пожаловали целым обозом, да заблудились в лесу-то. Я их от ворот повернул в слободу – стать на мужицких дворах. Здесь, говорю, не Москва, здесь – опричнина. Так-то обиделись.

Иван. Обедать их позови, а посадить за нижний стол.

Басманов. Воля твоя, – только крику будет много, государь…

Иван. Дьяки…

Бисковатый и Новосильцев поспешно подходят к нему, кланяются. Иван достает из кармана два свитка.

Два послания написал ночью, – императору Священной Римской империи[199] и аглицкому королю.[200] (Висковатому, передавая грамоту.) Тебе ехать в Вену… (Новосильцеву.) Тебе – в Лондон… Пустые слова стали говорить про меня при королевских дворах. Я, вишь, головой занемог… Царство свое разоряю потехи ради… Сажусь пировать – за столом у меня девки срамные песни кричат, а я, распаляясь похотью, им груди ножом порю, кровь пью… Князья и бояре, восстав единодушно, меня за то из Москвы прогнали, как пса бешеного… Укрылся я здесь, в Александровской слободе, с опричниками, сиречь – ворами, скоморохами, разбойниками… Вот и поднялись на меня три короля совершить божеское правосудие. Воеводы мои вместе с Андрюшкою Курбским разбежались, и войска у меня более нет, по лесам хоронится… Ах, ах, как такого царя земля терпит…

Висковатый. Кто же сказкам таким поверит, государь!

Иван. Верят! Свидетели моим злодеяниям пересылаются из Москвы в Варшаву и далее. Слухи, как птицы, летят… Грузны седалища у князей удельных, непомерны чрева у бояр моих, языки их остры для клеветы. (Новосильцеву.) Как ты станешь говорить с аглицким королем?..

Новосильцев. Скажу, что ты, государь, скорбишь о великих трудах аглицких торговых людей, за то, что им далеко плыть из Лондона в Архангельск, и хочется тебе, чтоб плыли они коротким путем – через Варяжское море в Нарву, в Ревель и Ригу…

Иван. Так, так, так…

Новосильцев. И только любви ради и дружбы к аглицким торговым людям начал ты ливонскую войну…

Иван. Не поверят, дьяк. Они люди умные… Про короткий путь в Москву они лучше тебя знают… Скажешь: воюю я со шведским королем,[201] который запер проливы в Варяжское море, и воюю с польским королем, которому помогают немцы и в Ригу аглицких кораблей пускать не хотят. Не лучше ли будет аглицкому королю не сидеть, сложа руки, дожидаясь конца моих бранных трудов, а послать бы свои корабли – подмочь мне с моря… Вот тогда и заговори с ним о любви-то…

Новосильцев. Понял, государь.

Иван. И еще скажешь: третий король, Христиан Датский, который аглицкому королю больше других досадил, нынче со мной в любви и мире, и я выдаю племянницу мою за сына его принца Магнуса… Вот какой я человекоядец… (Висковатому.) Твоя служба в Вене будет труднее… Как станешь говорить с императором?

Висковатый. Двоесмысленно, государь…

Иван. Так, так… В Вене люди коварны. Там надо пужать да собольими шубами одаривать. Говори, что у нас с императором один враг – турецкий султан, случится беда – ему никто не поможет, помогу один я. А турецкому послу, подарив шубу с моего плеча, скажешь невзначай, что ныне у меня на коней посажены двадцать тысяч опричников, искусных к бою…

Висковатый. Государь, а буде в Вене станут спрашивать, что за диковинка – опричнина?

Иван. Скажи, – бранная сила моя. Скажи, – перестали мы терпеть старый обычай – сидеть царем на Москве без своего войска, а случись война – кланяться удельным князьям, чтоб шли на войну со своими мужиками, с дубьем да рогатиной… Захотели мы – великий государь – войско свое, великое иметь, ибо земля наша велика и замыслы наши велики… И такое войско, опричь всего, мы завели… А впрочем, этого императору не говори, зачем ему знать… Скажи только: государь нынче правит государством один, собирает доходы в одну казну и нашел молодых воинов, любящих смертную игру, и их припускает близко к себе, и во всем им верит. То есть опричнина…

Висковатый. Так, государь.

Иван. Да не уставай повторять турецкому послу, что ныне мы хана Девлет-Гирея не боимся, наш степной воевода Михаил Иванович Воротынский всю Дикую степь сторожами преградил[202] от крымских татар, у него в степи сто тысяч станичников с коней не ссаживаются. (Воротынскому.) Так ли, князь Михаила? (Подходит к Воротынскому и обнимает его.) Михайло Иванович, здравствуй… Здоров ли?

Воротынский. Здоров, государь.

Иван. Экий ты какой седатый стал. Княгиня, княжата, княжны – все здоровы ли?

Воротынский. Здоровы, государь.

Иван. А ты печален? Нужды у тебя нет ли какой?

Воротынский. Есть у меня нужда.

Иван. Говори, проси…

Воротынский. Государь, отпусти меня в монастырь.

Иван. Что ты? В келью хочешь? На покой? А крымский хан пускай лезет через Оку, жжет Москву?

Воротынский. Стар я. Телом еще силен, но головой немощен. Не уразумею, – что творится. К чему, зачем это? Приехал из степи в Москву, иду во дворец, – на твоем отчем троне сидит татарин пучеглазый, усами шевелит, как таракан. И которые бояре ему – царскому чучелу, страшилищу – уж кланяются, деревенек просят.

Иван (громко, весело и злобно засмеялся). А ты не поклонился?

Воротынский (гневно). Нет!

Иван. Обидел, обидел великого царя Симеона. Он же ваш, земский. А я только князек худородный на опричных уделах.

Воротынский. Не пойму! Плач и стенание в Москве: у монастырей земли отбирают, вотчинных князей с древних уделов сводят и с холопами гонят на Дон и далее. Зачем?

Иван. И твой стольный град Воротынск мы в опричнину взяли, прости, Христа ради, да – нужда. По смоленской дороге до Литвы, и по ржевской, и по тверской до самой Ливонии все города и уезды опричникам моим розданы малыми частями. Помнишь ли золотые слова премудрого Ивашки Пересветова:[203] «Вельможи-то мои выезжают на службу цветно и конно и людно, а за отечество крепко не стоят и лютою против недруга смертною игрой играть не хотят. Бедный-то об отечестве радеет, а богатый об утробе». Вот – правда. (Указывает на Ференсбаха.) Вот, поверил ему, пленнику. Он из Ливонии мне семь тысяч юношей привел с огненным боем.

Ференсбах. Так, так. Воины добрые.

Иван. Васька Грязной двадцать тысяч молодцов собрал по уездам, да таких, что и на кулачки против них не становись, одел их, обул и смертному бою научил. То есть опричнина. Ну, ну, прости, Михаила Иванович, что кричу и ядом слюны на тебя брызгаю. Люблю тебя. Таких-то богатырей у нас мало. Не серчай, на – прими, – теплое с моего тела, – отцов крест медный. (Снимает с себя крест, надевает Воротынскому, целует его в голову.) Поди отдохни. За обедом сядешь со мной.

Воротынский. Государь, отпусти меня в монастырь.

Иван. Курбский в Польшу бежал, ты – к святым старцам? Ужалил, ужалил… Скорпия! Вот вы как ненавидите меня… (Садится на стул, закрывает рукой глаза.) Содрать с него кафтан, дать рубище ему. Нищим захотел быть, – лишь не служить нам. Изменник!

Воротынский. Не изменник я!

Иван. Врешь! Смрад от тебя. Труп живой. Иди от меня прочь! Напяль клобук, сиди на гноище. Не замолить тебе сегодняшнего греха. А я тебя забыл.

Воротынский (стоя перед ним, опустил голову, расставя руки). Трудами, ранами и кельи не заслужил?

Малюта. Уходи, чего стоишь?

Басманов. Уходи, князь, не гневи государя.

Воротынский, со всхлипом, поклонился Ивану, который и не взглянул на него, и, пошатываясь, вышел. Малюта тихонько рукой помахал на дверь Висковатому, Новосильцеву, Ференсбаху; они молча, поклонившись, тоже ушли; за ними вышел Басманов.

Иван. На что тогда сказано: возлюби? На что тогда умиление сердца? На что ночи бессонные? У лучшего и храброго поднялась рука поразить меня, когда ему на шею крест теплый с груди надевал.

Малюта. Все они таковы, государь. Свой – за своего; разворошил древнее гнездо, так уж довершай дело.

Иван. Так, так, Малюта… А я – робок? Доверчив? Да плаксив, что ли? Письма врагам пишу, когда плаха нужна и топор? Чего глаза отвел? Договаривай.

Малюта. Не мне тебя учить, ты – в поднебесье, мы – в днях сущих рассуждаем попросту. Да вот хотя б Василия-то убили на Красной площади. По розыску будто бы ничего не найдено, а ведь дело это большое, тайное, боярское.

Иван (подскочил к нему). Что ведомо тебе о Васильевой деле?

Малюта. Государь, нынче ничего тебе не сказку, жги меня огнем.

Иван отходит к окошкам, в которые уже пробился солнечный свет.

Грязной. Эх, государь, дал бы ты мне сотни три опричников, – чесанули бы мы боярскую Москву. Такой бы испуг сделали.

Иван. Врещь, лукавый раб. То добро, чтоб верить человеку. А что ж, и обманут. Девять обманут – казни их. Десятый не обманет. За десятого бога благодари. Десятый – найден, люби его. Достаточно у меня темных ночей да собачьего воя, допросов к совести моей. Не для кровопийства утверждаем царство наше в муках. Ты не смей усмехаться, что я много писем пишу врагам моим. К письменному искусству страсть имею, ибо ум человеческий – кремень, а жизнь мимо-текущая – огниво. Жизнь я возлюбил. Я не схимник.[204] (Толкнув в грудь Грязного.) Ну, ты – становись на кулачки.

Грязной. Что ты, государь, я ударю, – умрешь жа…

Иван. А ну – выдержи. (Ударяет его в грудь.)

Грязной отлетел на несколько шагов. Иван засмеялся. Входит Басманов.

Басманов. Государь, дозволь. Время тебя наряжать. Принц скоро будет.

Грязной. Постой, давай, что ли, додеремся.

Иван. Ну, ну, знай свое место… Поди скажи дьяку, чтобы тебе указ написали – ехать тебе вместо князя Воротынского в степь воеводой.[205]

Грязной. Мне, конюху, большим воеводой в степь? Да батюшки… Честь-та!..

В глубине дворца слышен женский крик, встревоженные голоса, топот ног. Иван весь вытягивается, слушает. Вбегает Михаил Темрюкович.

Иван. Царица?

Михаил Темрюкович. Нет, нет!.. Девка ближняя, любимая царицы, упала вдруг да белая стала, забилась, и пена у ней на губах. Падучая, что ли?

Иван. Ефросинья была наверху?..

Картина десятая

Там же. За столом на троне сидит Иван, в царском облачении, направо от него Марья, в царском облачении; налево – принц датский Магнус, длинный молочно-розовый молодой человек, в куртке с прорезными рукавами, в коротком бархатном плаще. Напротив него – Владимир Андреевич. За троном Ивана – Висковатый, который переводит ему слова принца; за стулом принца – толмач, иноземец, приземистый, бритый, остроносый. Столы, где сидят опричники и бояре, не видны зрителю, – они размещены в глубине, по обе стороны столбов, поддерживающих расписные своды палаты. Иван торжественно важен, но говорит с лукавством. Он берет руками с блюда, стоящего перед ним, и накладывает на золотую тарелку, которую держит Басманов.

Иван. Хлеба, мяса и плодов земных у нас достаточно, хотим мы делать со всеми народами любовь. Мужик – паши ниву, понукай лошадку, – с богом! Купец – садись на кораблик, плыви по синему морю, торговых городов для всех хватит, – выноси товары, сняв колпак – зазывай добрых людей, – святое дело. (Кончил накладывать куски на тарелку.)

Басманов понес ее принцу и – с поклоном.

Басманов. Принц датский Магнус, государь тебя жалует блюдом – лосиной губой в рассоле с огурцами.

Магнус, которому толмач все время переводит на ухо, встает и кланяется Ивану.

Магнус. Благодарю, великий государь, за блюдо…

Иван (вытирая полотенцем руки). Ужаснулись мы, услыхав, как французский король тешился в ночь на святого Варфоломея.[206] В стольном граде Париже по улицам кровавые ручьи текли. Это ли не варварство! В угоду вельможам надменным, князьям да боярам своим зарезать, как баранов, тысячи добрых подданных своих. А вина их в чем? По Мартыну Лютеру хотят богу молиться. Эва, – их грех, их ответ. С богом у них и будет свой расчет. Варвары, ах, варвары – европейские короли!

Магнус (толмачу, который быстро ему переводит). Чего он все проповеди читает! Пил бы да ел спокойно, говорил бы о деле.

Иван (Новосильцеву). Чем недоволен принц?

Новосильцев. Не терпится – о деле хочет слышать.

Иван. Потерпит, пускай привыкает к русскому чину. (Магнусу.) Обижаются на меня короли, будто я хочу Ливонию положить из края в край пусту и копытами коней моих берега Варяжского моря вытоптать… Варвары, варвары, на свою меру меряют меня! На что мне Ливония пуста и безлюдна? Ливония – издревле русская земля, но люди в ней живут нерусские, так что же мне их резать, как французскому королю подданных своих в ночь на святого Варфоломея? Всякая тварь бога любит по-своему, и бог всех любит. Пускай молятся по Мартыну Лютеру, лишь бы жили мирно и исправно. И суд, и расправу, и обычай, и торговое дело оставлю – какие были в Ливонии. Будь ливонское королевство под твоей, Магнус, державной рукой[207] – наш меньшой брат.

Магнус (толмачу). А про деньги на почин моего двора он ничего не сказал?

Толмач. О деньгах не вымолвил.

Магнус (встает – Ивану). Если велишь мне быть королем и правителем Ливонии, – хочу оправдать доверие, завоевать Ревель одной своею шпагой. Отдай мне Ревель.

Иван (Новосильцеву). Экий петух долговязый и глуп к тому же… (Магнусу.) Возьмешь приступом Ревель – отдам город тебе в столицу.

Магнус (которому толмач перевел слова Ивана). Спасибо, спасибо, великий государь… Твой слуга…

Иван. А для начала любовного согласия между нами хотим закрепить его союзом естества, по примеру предков человеческих Иакова и Лии…[208]

Магнус (толмачу). Что за черт, не хочет ли он мне подсунуть дурную да старую девку?

Иван (Новосильцеву). Чего он всполохнулся?

Новосильцев. Испугался, что обманем с девкой.

Иван (засмеялся). А стоило бы его на козе женить. (Громко.) Что же не видно, не слышно суженой-ряженой, или заспалась крепко, или еще чулочки не надела на белые ноги?

Владимир Андреевич (встает). Государь, вели мне пойти за дочерью.

Иван. Поди, поди, скажи: суженый уныл сидит, не пьет, не ест, ножом всю скатерть испорол.

Владимир Андреевич. Иду, государь. (Поклонившись, уходит.)

Иван (Марье). Чего глаза опустила, слова не молвишь, сидишь, как на поминках?

Марья. Государь, прости, буду весела.

Иван. А чего бледна, смутна-то чего?

Марья. Не гневайся на меня, ладо мое.

Иван. Или младенец, что ли, томит тебя?

Марья (тихо, со страхом). Нет, младенец как будто покоен.

В глубине появляются Оболенский и Репнин. За ними несколько опричников.

Оболенский. Что хотите ее мной делайте, – не сяду и не сяду за нижний стол…

Репнин. С мужиками, с конюхами нас посадили, спасибо тебе за честь, за место, великий государь.

Оболенский. Господи! Куда же теперь деться-то, свет клином, все под твоей властью, Иван Васильевич. (Заплакал.)

Магнус. Чего они кричат? Кто эти люди?

Иван. Мои шуты. Великие искусники, – уж рассмешат, так до слез.

Оболенский. Воистину шутами сделал ты нас. Выйдешь на двор-та, измахнешь рукавами, – над опустелой Москвой одни вороны тучами. Добился своего. (Становится на колени.) Делай с нами, что хочешь, только убери от нас царя Симеона. Вернись в Москву.

Репнин. Насмешил Москву. Весь свет насмешил… Уж будет!

Магнус. Мне не смешно, и никто не смеется.

Иван (Оболенскому). Шут, плохо веселишь гостя. (Репнину.) Ну, а ты чем позабавишь?

Опричники подталкивают Репнина к столу.

Басманов. Петухом покричи или в чехарду попрыгай, ну-ка, чего заробел, князь…

Репнин. Вот я сел, вот я сел! (Шлепается па пол и, оскалясь, глядит на всех.) Тут мое крайнее место. Уносите меня отсюда, вперед ногами.

Иван (Магнусу). Не смешно?

Магнус (захохотал). Очень смешно.

Иван. Еще смешнее будет. (Опричникам, указывая на князей.) Унесите их, нарядить обоих по чину.

Опричники с хохотом подхватывают брыкающихся князей и уволакивают их из палаты. Магнус катается от смеха. Иван зло кусает конец шелкового платка.

Мы люди простые. Забавы у нас невинные.

Появляются Владимир Андреевич и Ефросинья, которая ведет княжну под покрывалом.

Ефросинья. А вот и суженая-ряженая наша.

Владимир Андреевич. Принц Магнус, по обычаю, тебе встать, да у юницы покрывало поднять, да в уста ее поцеловать, да чару за ее здравие пить.

Магнус (толмачу). Черт меня возьми, будь что будет!

Ефросинья. Принц-батюшка, девки у нас на Москве красивые, а эта – внученька моя – как ландыш лесной, как ясный месяц среди звезд.

Владимир Андреевич (наливает чару). Принц Магнус, прими-ста от дочери моей поцелуй и чару.

Магнус. Готов исполнить волю великого государя и царя всея России.

Иван (кусая платок). Еще бы ты попятился.

Магнус поднимает на княжне покрывало и отшатывается, пораженный ее красотой.

Магнус. Несказанная красота! Иван. Не обманываем, торгуем честно.

Магнус. Хорош русский обычай! (Целует княжну.)

Княжна, обмерев от страха, как кукла, подставляет губы.

Ефросинья. Довольно и одного разика, батюшка, сладкого понемножку.

Магнус. О, я счастлив!

Марья встает, держа обеими руками чашу.

Марья. Принц Магнус, хочу пить здравие твое и нареченной невесты. (Идет к принцу и княжне.)

В это время к Ивану подходит встревоженный Малюта и – на ухо.

Малюта. Государь, ничего не пей, не ешь и царице не вели ни пить, ни есть.

Иван. Что?

Малюта. Девка, которая кричала утром, померла. Была отравлена.

Иван сходит с трона и идет к Марье.

Марья (принцу). Кинжалу подобно красота женская сердце пронзает, и нет покоя сердцу уязвленному, нет ему исцеления, лишь одна ему любовь исцелительница.

Иван (Марье – тихо). Не пей.

Марья. Вино, чистое, государь… За любовь пью эту чашу. (Выпивает, кланяется, идет к столу.)

Иван идет за ней.

Иван. Девка твоя умерла.

Марья. Марфуша умерла? (Покачнулась.) Смерть бродит около нас. Я утаила от тебя… Давеча, гляжу, яблочко на столе откуда-то взялось. Надкусила его и Марфуше отдала… Она и съела… (Покачнулась.) Кружится голова моя, от вина, что ли… Иванушко, я лишь кусочек съела маленький, и не понравилось мне яблочко… Горькое такое… (Упала на стул.) Страшно… Дитя не шевелится во мне, лежит, как мертвое… Не забывай меня, ладо мое.

Иван. Царице плохо!

Ефросинья. Господи, что это с ней?

Владимир Андреевич. За врачом пошлите, эй, кто-нибудь, за врачом!

Магнус (толмачу). Царица беременна, дело пустое, от этого не помирают. (Отходит в глубину.)

Марья. Ладо, возьми лицо мое в руки… Видеть тебя хочу… Где глаза твои Страшные? Наклонись ближе, что же ты… Месяц мой ясный, муж мой, батюшка мой… Орел мой сизокрылый… (Вскрикнула.) Плохо мне!.. Прощай! Прощай! Не забывай…

Иван (падает на колени около нее). Очнись! Марья! С тобой в гроб велю себя положить. Слышишь ты меня?

Марья. Слышу.

Иван. Дыханья у нее нет больше. Уста холодеют. Уходит в тьму без возврата. (В отчаянии падает на пол, реет на себе волосы.) Покинула, покинула, покинула… Ушла, любезная… Где ты, Мария? Дайте умереть мне… Быть не хочу! Смерть, смерть проклятая!

С хохотом опричники приволакивают Оболенского и Репнина, одетых в шутовские кафтаны и колпаки.

Малюта (всем). Уходите прочь! Государь хочет быть один.

Картина одиннадцатая

Там же. Ночь. Под сводами палаты темно. Свет от погребальных свечей падает только на покрытый парчой гроб на высоком помосте со ступенями, У изголовья гроба за раскрытой книгой стоит Иван. То, что лежит в гробу, нам не видно, лишь видно лицо царя. Хор, невидимый под сводами, поет: «Придите, дадим последнее целование». Из-под темных сводов палаты двигаются опричники и бояре для прощания с Марьей Темрюковной.

Грязной, перекрестясь, поцеловал, нахмурился, вздохнул, встретился взглядом с Иваном, покачал головой, прошел… Басманов, целуя, заплакал, зло вытирая слезы, оглянулся в темноту на бояр, прошел.

Магнус (замешкался у гроба, всплеснул руками, жалобно сморщился). О, государь!..

Иван помахал ему кистью руки, чтобы принц не нарушал тишины, проходил бы.

Михаил Темрюкович (шумно бросился к гробу, приник, зарыдал). Сестра, сестра!..

Иван (сквозь зубы, негромко). Проходи, не мешкай…

Оболенский, со всклокоченными волосами, тяжело дышит всходя по ступеням. Поднес персты ко лбу; затряс распухшим лицом. Встретился с неподвижным, испытующим, холодным взглядом Ивана, захлебнулся от волнения и страха. Иван коротким кивком приказывает ему пройти. М а л ю т а истово прощается, медленно, сурово взглядывает на Ивана, который шевелит губами, читая по книге. Проходит.

Ефросинья (еще издали видит насторожившиеся глаза Ивана. Идет смгло, со сжатым ртом, с платком для слез в левой руке. Перекрестясь, взглядывает на покойницу, закидывает голову, заламывает руки и начинает голосить так, что невыносимо слушать этот вопль). Ах, да зачем… зачем ты нас покинула… Ах, да на кого ты нас оставила… Ах, да не с нами, не с нами душенька твоя голубиная…

У Ивана задрожало все лицо, он вытянул шею, вслушиваясь. Ефросинья грохнулась на колени, поклонилась гробу и, тяжелая, плачущая, сползла со ступеней.

Репнин (движения его озабоченны, торопливые, мелкие. Исполнив обряд прощания, хочет отойти, но, притянутый взором Ивана, поворачивается к нему и – горестно, просто). Жертва злобы нашей, жертва окаянства нашего. Перед успением красоты этой – все шелуха, ветром гонимая, все – суета сует.

Иван (с тихой ненавистью, раздельно). Проходи.

Ведут под руки митрополита Филиппа. Иван вытягивается, будто ему не хватает дыхания.

Филипп (преклоняется перед гробом, дает последнее целование и, опираясь на посох, глядит на Ивана). Зачем ты стоишь у гроба? Не молишься ты. Не скорбь, не покорность воле божией, не кротость червя земного в душе твоей! Как тигр, ты ищешь жертвы. Отмщения алчешь. Доколе же тебе лютовать? Смирись, не оскверняй великой тишины успения.

Иван (весь сотрясаясь от гнева, но сдерживаясь). Молчи. Только молчи, одно говорю – молчи, Филипп. Молчи и благослови ее.

Филипп благословляет покойницу и широким размахом креста осеняет Ивана. Царь отшатывается. Ко гробу на помост грузным шагом всходит М а л ю т а. Филипп повернулся к нему, потом взглянул на Ивана, тяжело вздохнул через запекшиеся уста.

Филипп. Брезгаешь, государь? Иван. Да…

Филипп. Прощай, государь. Иван. Прощай…

Малюта помогает свести митрополита с помоста. Под сводами движение, шепот. Ко гробу идет Владимир Андреевич. Он бледен, лицо опущено, в руке, так же как у матери, шелковый платочек. Владимир Андреевич поднимается, закрыв глаза, медленно крестится, чуть прикасается к покойнице и сейчас же, будто от обильных слез, подносит платок к лицу. Иван поднимает руку и отрывает платок от его лица. Губы Владимира Андреевича растягиваются в блуждающую жалобную улыбку. Иван, потрясенный, вплоть придвигается к нему.

Ты?.. Ты?.. (Схватывает Владимира Андреевича за руку, вместе с ним спускается с помоста и садится на последнюю ступеньку.)

Владимир Андреевич, не сопротивляясь, опускается рядом с ним.

Владимир, брат, – ты убил ее?

Владимир Андреевич. О чем спрашиваешь? Не пойму я, братец Иван.

Иван. Ты на ухо мне сказывай, тихонько. Яблочко царице ты положил на стол?

Владимир Андреевич. Господи, господи, ничего не знаю.

Иван. И вино было отравленное? Ты, что ли, за столом отраву подсыпал? (Гладит его по голове.) Отвечай, не бойся. Беда-то больно большая. На Красной площади Василия ты убил?

Владимир Андреевич. Нет, нет, нет!

Иван. Братец, Владимир, не говори – нет, говори – да. Я все знаю. (Указывает на гроб.) Она перстами незримыми вдруг мне глаза открыла.

Владимир Андреевич ударил себя в лицо ладонями, плечи его затряслись.

Поплачь, поплачь, ты уже стоишь у врат смерти, Владимир. А совесть-то ведь больше жизни, знаешь. Стыд-то – страха смерти сильнее…

Владимир Андреевич. Братец, опутали меня.

Иван. Знаю… знаю…

Владимир Андреевич. Не хотел я престола твоего, ни казны твоей… Страшился я, говорил им.

Иван. Кому? Кому говорил?

Владимир Андреевич. Братец, да как их перечислю-то? Все ищут твоей погибели… Ты вот казначею Фуникову веришь…

Иван. Ну? Ну?

Владимир Андреевич. Он в Варшаву да в Вильну тайно подарки посылает, чтобы король-то нам всем помог.

Иван. Врешь… Ох, врешь!

Владимир Андреевич. Чего мне врать, я теперь всех тебе выдам. Чай, знаю, – у митрополита Филиппа в келье собирались. Я не хотел, плакал, как Филипп-то благословил меня на царство.[209]

Иван. На царство русское тебя благословил? Как же так? А ведь я еще жив. И яблочко он тебе дал?

Владимир Андреевич. Господи, тоска-то какая! Нет, нет, не давал! Да вот еще, братец, в Новгороде заговор большой.

Иван (схватил его за плечи). Сейчас уж ты не ври…

Владимир Андреевич. Крест святой поцелую.

Иван. Сейчас, сейчас дам тебе святой крест… (Отпустил Владимира и начал шарить у себя на груди.)

Владимир Андреевич. Новгородский-то епископ Пимен да с боярами переговариваются с Литвой,[210] чтоб Новгороду от тебя отпасть…

Иван. Владимир, страшными пытками тебя буду пытать.

Владимир Андреевич. Дай, дай крест, поцелую.

Иван. Креста нет, другому предателю на шею надел. Ах, зачем же я щадил вас? (Ударяет себя в голову.) Убогий… Сонливый… Нерадивый… (Стремительно встает, поднимается к гробу и горестно прощается с Марьей.) Прощай, прощай, красота моя… Прощай, орлица моя. (Закрывает покрывалом гроб, оборачивается к опричникам.) Малюта! Вели стучать в литавры и трубить в рога!

Среди опричников движение.

(Закрывает лицо рукой, мгновение так стоит, опускается на колени, страстно прижимает руки к груди, поднимает голову.) Гол и нищ перед тобой, господи… Отнял у меня веселие, теплое гнездо души моей… Более я не человек… Хлеб и вода – пища моя, жесткая доска – ложе мое… Умер я, умер, господи… И восстал слуга твой нелукавый, несу тяжесть непомерную царства… Исполни меня ярости хладной… Не отомщения хочу… Но да не дрогнет моя рука, поражая врагов пресветлого царства русского… Да свершится великое… (Встает, спускается с помоста.) Опричники, в поход… Басманов, саблю мне подай…

Часть вторая

Трудные годы

Пьеса в двенадцати картинах

Действующие лица

Царь Иван Васильевич.

Анна, княгиня Вяземская.

Афанасий Вяземский.[211]

Малюта Скуратов.

Годунов Борис Федорович.

Василий Грязной } опричники.

Федор Басманов.

Суворов.

Темкин.

Челяднин Иван Петрович, ближний боярин.

Князь Оболенский-Овчина Дмитрий Петрович.

Князь Мстиславский Иван Федорович.[212]

Юрьев Никита Романович.

Князь Шуйский Василий Иванович.

Козлов Юрий Всеволодович.

Пимен, митрополит новгородский.

Князь Острожский, воевода новгородский.

Василий Буслаев.

Сигизмунд Август, король польский.

Кетлер, великий магистр Ливонского ордена.

Константин Воропай, посол литовский.

Магнус, принц датский.

Девлет-Гирей, крымский хан.

Мустафа, великий улан.[213]

Висковатый Иван Михайлович, дьяк.

Переводчик у литовского посла.

Толмач у крымского хана.

Касьян, писец.

Мамка Анны, княгини Вяземской.

Хлудов.

Путятин.

Лыков } купцы.

Калашников.

Первый мужик.

Второй мужик.

Опричники, бояре, дворяне, митрополиты, купцы, посадские, мужики, писцы, служки, немецкие рыцари, магистр Фюрстенберг, воевода Двойна, турецкий посол.

Картина первая

Каменный мост через Неглинную. Налево – Троицкие ворота Кремля. Направо – ворота Опричного двора;[214] они окованы луженым железом, на створках – жестяные львы, стоящие на задних лапах, с разинутой пастью и зеркальными глазами; надо львами – черный орел. За кирпичной стеной Опричного двора видны медные и луженые крыши деревянных палат. У самой стены – звонница с наружной лестницей.

На мосту, со стороны Опричного двора, стоит Борис Годунов в черном кафтане и черной колпаке. Из Кремля доносится колокольный звон. На звоннице Опричного двора тоже зазвонил опричник. Троицкие ворота в Кремле отворяются. Выбегают нищие и убогие, рассаживаются на земле, поют Лазаря.[215]

Из ворот Кремля выходит Василий Шуйский в цветном кафтане и раздает денежки нищим.

Шуйский. Нате, нате, безвинно обиженные… Нате, нате, сироты божьи… Нате, нате, молельники наши.

Нищие вопят и теснятся к нему.

Ну вот и – пуст кошель… (Идет по мосту, сняв колпак, кланяется Годунову, который с усмешкой следил, как он раздавал милостыню.) Здравствуй, Борис… Или вас, опричников, с «вичем» сказывать велишь? Борис Федорович, поздорову…

Годунов. Молод, гляжу ты, Василий, а разумом не обижен.

Шуйский. Погибнешь нынче без разуму, Бориска. Мне бы, недорослю, без печали прохлаждаться за батюшкиной спиной… А я уж саблей опоясался. Нынче знатным родом да высоким тыном у себя на дворе не отгородишься… Да ведь и ты, Бориска, одним разумом дышишь, – чай, и твое житие на ниточке висит…

Годунов. Чего ты ко мне привязался, ступай к себе на земский конец…

Шуйский. Бориска, Бориска, собачья голова, чай, у тебя у седла осталась, не кусайся… Вспомни-ка, давно ли мы, бывало, Бориска да Васютка, так-то дружили, – водой не разольешь… Что из того, что на тебе черный кафтан, на мне – зеленый… Кафтан к телу не приклеен, – сорву его с плеч да брошу в Неглинную… Ей-ей…

Годунов. Никогда у нас с тобой дружбы не было, врешь…

Шуйский. Ну, будь так, не серчай… Ах, тяжела клятва опричная, – отрекохся от отца с матерью и друга забудь… Бориска, почему нас, Шуйских, великий государь не жалует, чем мы провинились?

Годунов. Великий государь праведных жалует, а неправедных казнит.

Шуйский. А мы неправедные? Господи! Вернее Шуйских нет слуг у государя… Бориска, улучи время – шепни ему: Васька, мол, Шуйский хоть молод, да зорок, – ох, как служба его может пригодиться… Меж удельных князей я – свой и с боярами – свой…

Годунов. Не буду о тебе шептать государю.

Шуйский. Ну? А как за это государь да и спросит с тебя, – знал-де, да не сказал…

Годунов. Чего знал? (Схватил его за грудь.) Лиса коварная…

Шуйский. Государь будет отходить ко сну, ты наклонись да и шепни: Васька-де многое знать может… На нас люди смотрят, Бориска, отпусти кафтан… Что буду знать – скажу тебе, а ты – ему… Тебе от того – власть, а мне – покой… Дай в уста поцелую.

Годунов (отталкивая его). Не верю я тебе, пошел прочь…

Шуйский. А ты все-таки мои слова запомни.

На звонницу поднимаются опричники в скуфейках и черных подрясниках, под которыми видны сабли: М а л ю т а, Афанасий Вяземский, Василий Темкин, Федор Басманов, Александр Суворов.

Суворов. Не спешат что-то великородные, – растрезвонились…

Басманов. Служит митрополит Пимен новгородский, он любит древний чин…

Суворов. Как бы за такую докуку не осерчал государь…

Басманов. Для того Пимен и томит со службой, чтобы государь осерчал…

Темкин (Вяземскому). Гляди, посол литовский пеший идет.

Вяземский. Посол литовский две недели добивался, чтобы ему к воротам на коне подъехать, только и выторговал – пройти под руки по сукну.

Суворов. Ишь, с досады-то как спесью надулся…

Басманов. Ах, кафтаны на них хороши! Что-что, а кафтаны хороши…

Из ворот Кремля выходит литовский посол Б о р о п а й, его ведут под руки рыцари, перед ним люди из его свиты стелют сукно. Годунов, подбоченясь, становится в конце моста, у Опричных ворот.

Годунов. Что за люди идут?

Посол остановился. Среди свиты его – смущение. Вперед выскакивает переводчик.

Переводчик. Великий посол литовский Константин Воропай шествует к великому князю Московскому.

Суворов (Басманову). Это – как так! К великому-де князю! Ах, собака, – «царя» не хочет выговорить…

Темкин. Малюта, слышишь – бесчестье государю…

Малюта. Слышу, слышу, – выговорит он все положенное…

Годунов. Великого князя Московского мы не знаем; про такого не слыхали…

Опричники на звоннице громко засмеялись.

Суворов. Годунов ответит! Ох, зубаст!

Годунов. В царствующем граде Москве пребывает – божьей милостью – государь Иван Васильевич, царь всея России, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, царь Ливонский, царь Казанский, царь Астраханский и других земель оттич и дедич…

Переводчик (послу). Московиты велят сказать полный титл…

Воропай. Будь так. Пусть отворят ворота.

Переводчик. Великий посол литовский шествует к божьей милости государю Ивану Васильевичу, царю всея России, Московскому, Киевскому, Владимирскому, Новгородскому, царю Казанскому, царю Астраханскому…

Годунов. Царя Ливонского пропустил…

Суворов. Годунов-то! Вот крючок! А!

Воропай. Ничего не опускай… Русские упрямы… Скажи…

Переводчик. Царю Ливонскому и других земель оттич и дедич…

Суворов. Выговорил, собачий сын…

Годунов (ударяет в ворота рукоятью сабли). Великий посол литовский пришел.

На звонницу к опричникам поднимается царь Иван. Черная борода его с проседью на скулах. На худощавом лице резкие морщины и тени под глазами. Держа на ладони, он щиплет и ест просфору.

Переводчик (Воропаю). Сам царь вышел на звонницу…

Воропай. Который из них – царь?

Переводчик. Вот – тот, в одеянии монашьем.

Иван (звонарю-опричнику). Замолкни! (Глядит вниз на Воропая, и тот с изумлением глядит на царя.) Отворите ворота.

Ворота отворяются, выходит стража – опричники в черных кафтанах. Посол со своей свитой проходит в ворота.

Малюта. Государь, двинулся Земский собор…[216] Сойди вниз, как бы люди не увидали тебя в простом платье…

Иван. А увидят – в рукав смеяться, что ли, станут?

Малюта. Смутятся, государь, смутятся люди…

Иван. Я стою высоко… Плохонький мой подрясник ризами золотыми покажется им, скуфеечка – солнцем ярым на моей голове… Не так ли?

Малюта. Нет, не так… Не всем так покажется, государь.

Иван. Душа у тебя, Малюта, как дождь осенний… (Указывая на выходящий из ворот на мост Собор.) Укажи перстом… Кто из них мой враг? Епископ Пимен новгородский, что ли? Скажешь – Челяднин? Или князь Мстиславский? Ножи у них, ядом напитанные, за пазухой? Нет, Малюта, враги нынче со мной примирились… Хоть и тяжел я для них. Чада мои, спесивые, строптивые, как агнцы, шествуют на Опричный двор… (Звонарю.) Звони в большой, звони гласом грома небесного… (Передает Малюте просфору, схватывает конец веревки от колокольного языка и, поднимая длинные руки, с яростью начинает звонить.) Так надо, так надо встречь русской земле…

Малюта (опричникам). Заслоните государя…

Картина вторая

Палата в Опричном дворце. Стены из красного елового леса. Окна с мелкими свинцовыми переплетами расположены высоко и украшены наличниками из резанных по дереву виноградных листьев и лоз. На стенках – ковры с изображением Адама и Евы, четырех стихий, Правосудия, Добродетели. На поставцах – золотые кубки, кувшины и блюда. На возвышении, на стуле, резанном из слоновой кости, – царь Иван. На нем – парчовый кафтан, расшитый кругами жемчуга, шапка, низанная драгоценными камнями; к трону прислонен посох, украшенный индийскими самоцветами. С боков трона – боярин Челяднин и князь Мстиславский держат на подушках скипетр и державу. Ниже их стоит дьяк В и с к о в а т ы й. За троном – рынды.[217]

Перед царем Иваном стоит литовский посол Константин Воропай. В палате на скамьях под окнами – члены Земского собора.

Воропай. Королевство Польское и Великое княжество Литовское, божьим вразумлением соединясь унией,[218] столь великую силу возобладали, что не только турецкого султана и крымского хана, но и твое, государь, бесчисленное войско можем одолеть…

Среди опричников, стоящих за троном и сидящих на скамьях, ропот.

Иван (с усмешкой). Ошибся ты, Константин Воропай, – в грамоте того не сказано, что-де «можем одолеть…».

Воропай. Воистину сказано, великий государь.

Иван. В грамоте к тем высокопышущим словам прибавлено: «можем-де одолеть с божьей помощью»… Разверни, прочти… Ан бог-то, глядишь, по-своему рассудит: вам ли даст победу али мне, грешному, с моими худыми людишками.

Воропай (держа развернутую грамоту). Прибавлено – «с божьей помощью», точно.

Иван. Читай далее…

Воропай. Мой всемилостивейший король Сигизмунд Второй Август, радея о душах христианских и в нежелании пролития невинной крови человеческой, хочет с тобою, государь, сказать дружбу и мир на десять лет…

Оболенский (сидя на лавке, вздохнул всей утробой). О господи, наконец-то…

Иван быстро обернулся к нему.

(Оболенский замотал лицом.) Молчу, молчу, государь, разумею…

Иван (Воропаю). Видишь – чашу меда жаждущим принес, – весели сердца далее…

Воропай. Всемилостивейший мой король Сигизмунд Второй Август ради дружбы и мира готов не спорить с тобой о городе Полоцке, взятом тобой на саблю. Ин Полоцк будет твой. Готов признать твоими повоеванные тобою немецкие орденские города Нарву и Юрьев.

Иван. К чтению книг ты прилежен, Константин?

Воропай. Прилежен, государь.

Иван. Дьяк принесет тебе летописи русские и свечу потолще. Пободрствуй над старинными письменами. Прощаю тебе на первый раз твое невежество.

Воропай. Но города Ригу и Ревель и повоеванные тобой ливонские города Венден, Вольмар, Раненбург, Кокенгаузен, Марьенбург с поветами[219] и городками признать твоими не можно, зане королевство Польское и великое княжество Литовское взяло те города у немецких рыцарей орденских под защиту и на том стоит крепко. И тебе из тех городов ливонских уйти и за них не спорить. Да будет на том божье благоволение. Аминь. (Свертывает грамоту.)

Иван (обернувшись к опричникам). Приведите пленников.

Малюта уходит.

Константин Воропай, не казнил бы ты смертью страшной раба, кто в безумии расхитил именье твое, так что дети и внуки, нищенствуя, пошли бы меж двор куски собирать? Ответь…

Воропай. Так, государь, казнил бы того раба…

Иван. Подними на меня глаза. Вопроси… Перед тобой – раб лукавый, трижды окаянный? Убоясь мук душевных да скорой седины в бороде, ища себе чаши сладкого вина да сладчайшей забавы с женкой, – отеческую землю хочу расхитить? Так ли? Что есть Ливония? От времен Владимира Святого – наша древняя вотчина. Прочти сие в летописях наших. Могу ли я, нож взяв, отрезать от груди кусок мяса да послать брату моему Сигизмунду Августу, прося мира? Приблизься, потрогай меня перстами: изменник я отечеству моему? Ах, тогда придумывайте мне страшную казнь!

Воропай. Государь, я говорил лишь, что вручено мне…

Иван. Срам и бесчестье тебе вручено! Рукой безумца написано послание твоего короля!

Воропай. Неслыханное дело, государь, гневно кричать на посла королевского…

Иван. Кричать? Ты смел, да прост… (Вонзает посох в помост.) Недалеко ты был сейчас от немоты вечной.

Малюта вводит пленников В оковах: великого магистра Ливонского ордена Фюрстенберга, полоцкого воеводу Д в о й н у, немецких, литовских и польских рыцарей.

Малюта. Государь, привел пленников…

Воропай (взглянув на них). О господи, боже милостивый!

Иван (Воропаю). Грозишь одолеть меня с божьей помощью. Гляди… Перед тобой – великий магистр ордена Ливонского, преславный рыцарь Фюрстенберг. Спроси его, – кому в этой войне бог помогает? Чьи седины срамом повиты? Мои или его? Спроси славного воеводу полоцкого Двойну, не он ли передо мной землю целовал, прося живота? (Указывая на остальных.) Рыцари! Да дюжие какие! Где уж нашим людишкам с ними справиться без божьей-то помощи… Константин, спроси еще великого магистра: цепи, что на нем, взяли мы не из его ли разбитого обоза? Для меня, для воинов русских вез он те цепи… Да кованы-то как ладно, крепко. На звене на каждом – клеймо: Магдебург… А я курфюрсту магдебургскому не раз отписывал, прося с кротостью – прислать книг латьхнских добрых. А он наместо книг послал врагу моему цепи для меня… Цепи для меня! Воистину греха не боитесь вы, живущие на закат солнца… Курфюрсты да короли скудоземельные… Как паучки, сидя в городках своих, раздуваются злобой да коварством… Стыдно мне за род человеческий… Уйди, Константин, иди, дабы не сказать мне лишнего…

Воропай. Прими, великий государь, слова мои не во гнев, но в милость. (Низко кланяется.)

Иван, протягивает ему руку для поцелуя. Воропай, пятясь, уходит вместе со свитой.

Годунов подносит Ивану таз и кувшин, Шуйский – утиральник. Иван моет руки.

Малюта. Перебежавший к нам рыцарь тебе челом бьет, государь, на службе к жалованье. Искусен всякому бою.

Иван. Который?

Малюта (указывая). Вот этот.

Иван. Имя его?

Малюта. Генрих Штаден из Ганновера,[220] бывалый человек.

Иван. Покормить мясом – будет зверь?

Малюта. Зверь будет, государь…

Иван. Покорми, опосля приведи на двор, – погляжу, попытаю. Дьяк… Висковатый…

Дьяк Висковатый подходит.

Магистру Фюрстенбергу милости не будет.

Висковатый. Государь, обещано ему снять цепи…

Иван. Не будет… Скажи ему: не выручат его три короля – ни польский, ни свейский, ни датский… Сказано: прощай врагам своим. Не умею… Грешен… Уведите пленников…

Висковатый. Слушаю, государь.

Пленников уводят. Иван, вытерев руки, бросает утиральник. Челядин и Мстиславский в то же время уносят скипетр и державу и затем занимают места на скамье.

Иван (обращаясь к Собору). Что скажете, отцы духовные? Что скажете, князья, бояре? Что скажете, добрые люди московские и других городов? Кончать ли нам войну или будем биться далее? Воюем четырнадцать лет. Преклонили под нашу державу царства казанских и астраханских татар, томивших нас прежде под игом, и тем возвратили древние границы княжества Святослава – прародителя нашего. В жестоких наездах побили мы броняносные войска Ливонского ордена, томившего под игом русские земли по Неве, и Нарове, и Чуди, и Двине, и вывели коней наших на берег Варяжского моря… Короли – недоброхоты мои, – негодуя о славе русской, – не хотят мира, но хотят пролития крови нашей и оскудения нашего… Стонет русская земля… Как быть нам?..

Шуйский (Челяднину, который проходит мимо него). У государя глаза веселые, Иван Петрович, будь сторожек…

Пимен. Новгородская и псковская земля пусты лежат, как от чумы. Где было сто дворов – стоит один. Людишки о хлебе забыли, как звери лесные – едят кору с дерев, а иные разбрелись врозь. Втуне звонят колокола церковные. Мир есть елей на язвы наши. Хватит тебе, государь, чести от Полоцка, Нарвы да Юрьева… И те не стоят крови, за них пролитой. Мира жаждем…

Бояре, переглядываясь и взмахивая пестрыми платками для пота, заговорили: «Мира, мира хотим». Среди купечества и посадских – смущение.

Мстиславский. Не под силу нам война. Уж как-нибудь сдержи сердце-то. Поторгуйся с польским королем, может, уступит… Как воевать дальше? Отписал мне управитель: по деревнишкам меж пустых дворов одни лисы да зайцы скачут. Истину сказал митрополит Пимен новгородский: мира жаждем…

Оболенский. Обнищали, оскудели, обезлюдели, обезлошадели… Последнее отдали на эту прорву… Землицу-то уж бабы пашут…

Голоса на скамьях: «Бабы, бабы пашут…»

Иван. И то все, что можете сказать о великом деле, для коего мы живем и трудимся и пот кровавый проливаем? Иван Петрович Челяднин, возлюбленный слуга наш, скажи ты, порадуй…

Челяднин. Не неволь, государь, – ум мутится в таком деле, уста запечатаны…

Суворов. Когда надо – у земских уста запечатаны.

Малюта. Ибо изменой дышат… Вяземский (Малюте). Замолчи, сатана, Иван Петрович честный человек.

Малюта. Я всегда молчу, князь Афанасий… Челяднин. Оттого литовский посол замерил высоким безмерием слова твои, что весь свет поднялся против тебя, государь… Короли идут с запада. Крымский хан топчет конями Дикую степь; плывут в Азов корабли султана турского; ногайские татары, и Астрахань, и Казань только и ждут его помочи… Спрашиваешь – как быть? Мы давно уже думать-то перестали… Не знаю… Думай ты… А нам – умирать покорно, коли велишь умирать…

Малюта. Гиена лукавая… Ах, гиена… Вяземский. Правда-то, видно, как рыбья кость тебе – поперек горла воткнулась…

Малюта. Дал ему бог ума и пронырства, а не дал совести, – так-то, князь Афанасий…

Иван. Жду, Иван Петрович, каков твой будет аминь?..

Челяднин. Аминь, государь, – твоя воля… Иван. Огорчил меня, Иван Петрович, опечалил… Моя воля – не для смерти вам, но для жизни… Господен разум вращает солнце и звезды и бытие дает червю и человеку. Кто восстал против господнего порядка? Сатана! По злобе к живому и сущему. И ввергнут сатана в ад, в пепел безобразный. Волю мою утверждая, – уподобляюсь миродержателю, и в том вижу добро и порядок добрый, укрепление земли, изобилие плодов и благочиние людем. Волю мою утверждаю по совету с совестью моей в тревоге и в трепете вечном… Аз есмь единодержатель и ответ держу даже за каждую слезу вдовью… Некто, повергающий меня в прах, как Давид Голиафа, всю землю русскую повергает… Мне – срам и бесчестье – вся земля русская стыдом закрывает лицо свое… Позвал я вас для совета и дела, как отец, ибо трудны дела наши… Пусть скажут опричники. Сабли у них изострены, кони под ними пляшут… Знаю, знаю – черные кафтаны с метлой да собачьей головой для иных из вас – хуже чумы… Опричный двор – здесь на Воздвиженке – преужасное звериное логовище, недаром на воротах-то – львы дыбом поставлены… Потешается-де царь Иван, глумится над Москвой… Любезных опричников землей верстает, а вотчинных князей да бояр с земли сводит… Чего потупились? Правду говорю… Не ради потехи завели мы опричнину… Спросите их: отдавать ли немцам наши древние, кровью возвращенные, ливонские города, как нам велит Константин Воропай?.. Быть ли стыдному миру? (Суворову.) Скажи ты…

Суворов (земским). Вы – люди пешие, мы на конях сидим… Вы много речей слушаете, – мы одно слушаем… (Подносит саблю к уху.) Подруга верная, укажи дорогу… (Свистнул саблей по воздуху.) Она прямую дорогу скажет… Чего там!

Среди опричников – одобрение.

Басманов. Вот что, земские люди, – нам не только городов – десятины одной не отдавать ливонской земли… Аминь!

Суворов. Турки под Азовом али татары в Дикой степи, – потеха любезная… Гуляй! Чего там!..

Одобрение.

Темкин. Где мне скажет государь стать – там стану, хоть тридцать три короля с нами бейся… Велено одолеть – одолеем…

Оболенский. Гляди – беснуется княжонок! Родословец-то свой пропил, в чужом кафтане ходишь. Стыдно, князь Темкин.

Темкин. Я – опричник, хоть не ниже тебя сижу, князь Оболенский-Овчина.

Оболенский. Сядь, сядь рядом – я тебя спихну с лавки, щенок…

Малюта. Земские люди… Государь у вас не спрашивает – отдавать ли города немцам… Государь у вас спрашивает – любите ли вы его? Любите ли его, как мы любим? Для того мы, опричники, черные кафтаны надели, чтоб не жену, не детей, не отца с матерью любить, а любить одного государя… Ну, простите…

Иван (Вяземскому). А ты что молчишь, Афанасий? Тебе бы первому подать голос… Или хлеб, что ли, мой недостаточно солон? Или саблю на молодую жену променял, – скучно тебе с нами?

Вяземский. Государь, я твой слуга… Умру, где прикажешь…

Иван (махает на него платком). Стань на место. (Годунову, который во время этого разговора подошел к чему.) Привезли?

Годунов. Только что, государь… Везли без отдыха, – я подставы до самой Твери выслал… Уж больно страшны, не знаю, как их и показать. Я им по ковшу вина поднес…

Иван. Веди.

Годунов. Веду, государь. (Уходит.)

Иван. Обидно нам было видеть великую тесноту наших торговых людей в Варяжском море… Задумали мы позлатить былую славу Великого Новгорода, и Пскова, и Нарвы… Да как позлатишь, когда прямой разбой кораблям русским. Послушайте, поглядите, что сделали они с нашими торговыми людьми…

Годунов открывает дверь. Слуги вводят троих ободранных людей. Раны их открыты, лица распухли, волосы и бороды дико взъерошены. Они вопят, простирая руки.

Купец Хлудов. Князья, бояре, люди московские, глядите, что с нами сделали.

Движение ужаса среди посадских.

Купец Путятин. Ох, лихо, лихо… Мертвы ли мы, живы ли мы – не знаем сами…

Купец Лыков. Убили нас, убили, убили, до нитки ограбили…

Купец Хлудов. Тело наше терзали, кровь нашу лили… Знаете ли, кто сделал это над нами, кто нас при-мучил?

Купец Калашников (поднимается со скамьи, всплескивает руками). Господи! Это же – Хлудов, Кондратий, первой сотни московский купец.

Купец Хлудов. Это я, я, Степан Парамонович… С того света вернулся, и мать родная не узнает.

Купец Калашников. Кто же вас, купцы, при-мучил и ограбил, какой вор?

Купец Путятин. Плыли мы, видишь, из Нарвы, на датском корабле в Англию мирным, честным обычаем…

Купец Лыков. Убили нас, убили, убили, до нитки ограбили.

Купец Хлудов. Немцы ливонские налетели на нас в море, – топорами рубили, ножами резали, с корабля нас в морскую пучину ввергли… За то лишь, что московские мы купцы.

Купец Путятин. Тем только и спаслись, что рыбаки нас подобрали…

Купец Лыков. Волны морские нас топили, рыбы нас кусали, птицы нам власы рвали…

Купец Хлудов. Люди московские, князья, бояре, купцы тороватые, скажите, как нам быть теперь, скудным человечишкам, у кого милостыню просить, как нам с голоду выть на холодном дворе? Государь, помоги нам, заступись…

Купец Путятин. Отец родной, помоги, пожалей…

Купец Лыков. Пожалуй нас милостыней твоей, убиты, ограблены…

Иван. Мы вас жалуем кораблями, и товарами, и кафтанами добрыми с нашего плеча…

Хлудов, оба его товарища и купец Калашников закричали: «Спасибо, великий государь».

А что толку? Отплывете из Нарвы, – опять обдерут вас немцы и в море покидают. Такого ли мира с королями хочет Земский собор?

Купец Калашников. Государь, я суконной сотни купец Калашников, дозволь сказать…

Иван. Тебя мы станем слушать, Степан Парамонович, как глас колокольный.

Купец Калашников. Люди московские, купеческая кровь льется, купеческие слезы в груди кипят… Истину сказал нам государь Иван Васильевич, – такого мира нам не надобно…

Иван (перебивая его). Уныние, а не благое строение в царстве нашем будет прежде, покуда не установится наша бранная сила. О ней забота гложет мои ночи. Ты, епископ Пимен, гневно велишь нам мира… А в былые времена монахи-то кольчугу надевали и мечом опоясывались… Вспомни-ка, Пимен, как многие попы да монахи, яро не даваясь врагу, в церквях сжигались… А ты, бедный, задремал на лавке… Вложи персты в раны порубленным, посеченным, дай им целование, благослови на отмщение…

Пимен (встает). Веселись, государь, на скоморошьем игрище, а я пойду ко двору… (Идет к двери.)

Тишина. Иван обводит взором собрание. Раздается легкий треск – с рукоятки его посоха, которую он стиснул в руке, сыплются и падают на ступени драгоценные камни. Шуйский кидается поднимать их.

Оболенский (Челяднину). Ишь зверь в нем клокочет…

Челяднин. Хорошо, хорошо, пускай Москва видит зверя-то в нем.

Иван. Владыка, вернись…

Пимен. Напрасно ты посмеялся надо мной… Буду яр… Нам с тобой добром не сговориться, Иван Васильевич…

Суворов (Басманову). Это как надо понимать?

Басманов. На рожон лезет владыка.

Малюта идет и становится в дверях на пути Пимена.

Иван. Еще прошу – вернись…

Пимен (Малюте). Отступи от двери.

Малюта. Подобает тебе смириться… Смирись…

Пимен. Прочь! Прочь, нечистый!

Шуйский (со всхлипом в наступившей тишине). Ах, да страшно-то как!

Иван (сходит с трона и медленно идет к Пимену). Взгляни, Пимен, как люди со стыда глаза опустили… Утри пену с уст… ибо уста у человека для благоухания… На, утрись. (Подает ему платок.)

По палате проносится общий вздох облегчения.

Видишь, как люди добра хотят. Дай мне доброе целование…

Картина третья

Опочивальня царя Ивана. Стены обиты тисненной золотом кожей. Постель приготовлена на широкой лавке. Дубовый стол с книгами и свитками, у стола – венецианский стул. В углу – лампады перед темным ликом с гневными глазами. Близ стола на лавке сидит Малюта. Басманов подливает масло в лампады.

Басманов. Не люблю я, когда ты в опочивальню ходишь. Опять не дашь ему спать. Бес в тебе, что ли, сидит? Что ты за человек, – не пойму…

Малюта. Чего масло трещит? Доброе масло не должно трещать. Опять воды подмешали?

Басманов. Я воду подмешал, я масло ворую… Это масло прислано в дар от султана турского, прямо с Афона, две бочки. А из Вены от императора пять бочек прислали, но масло вонючее. Мы его по худым монастырям роздали.

Малюта. Император – пять бочек, а султан – две… Так и будем отдаривать… Зря ты сказал, что во мне – бес… Дурак ты, Федька… Такой дурак, – только около постели тебя и держать… Перед смертью блаженной памяти митрополит Макарий взял с меня клятвенное целование: жену и детей своих забудь, о сладостях мира забудь, о душе своей забудь… Обрек на людскую злобу…

Басманов. Чтобы ты при государе, как цепной пес…

Малюта. Я и есть пес… Государь доверчив, нежен, без меры горяч… Совершит – потом головой бьется… Устал я, Федька…

Басманов. А ты подремли, я окликну, когда надо…

Малюта. И он тоже ведь обречен на людскую-то злобу. Чего легче, – пил бы, да ел бы, да прохлаждался, а бояре бы за него думали, а на уделах бы князья княжили… Жили бы, не тужили, как при царе Горохе… А он ворота на хребет взвалил да и понес…

Басманов. Какие ворота?

Малюта. Ворота от града нам с тобой невидимого, – от града Третьего Рима, сиречь – от русского царства…

Басманов. Да… Напрасно это все, по-моему…

Малюта. Чего напрасно?

Басманов (смахнул слезу). Не видишь, что ли, – он, как свеча, горит… Разве человеку вытерпеть этакой жизни…

Малюта. Единодержавие – тяжелая шапка… Ломать надо много, по живому резать… А другого пути ему нет… А еще чего турский султан прислал?

Басманов. Фиников.

Малюта. Дай горстку.

Басманов. Ей-богу – в чулане, идти далеко… Да и ключи у государя…

Малюта. Врешь… Уж кто собака, так это ты…

Басманов (достает из кармана горсть фиников). На, что ли…

Малюта начинает медленно есть финики.

Слушай, а ведь у него опять на уме женщина… Ей-ей… Мучается как… Знаешь кто? Сказать?

Малюта. Нет, не говори. Я и без тебя знаю. Нехорошо это. Добром это не кончится…

За низенькой дверью, едва различимой в полумраке, голос Ивана: «Наклонись, наклонись, голову зашибешь».

Малюта встает и отходит в тень, так же отходит в тень и Басманов. Входят Иван и Воропай.

Иван. Возлюбил я тебя, Константин, хоть и осерчал вчера, а нынче возлюбил…

Воропай. Теснота в моей гортани… Молчать не могу… Великий государь… Молва о тебе шумит по всей Литве и Польше… Шляхта саблями рубится,[221] – оные за тебя, оные против… Все горячие головы за тебя…

Иван. Вот дивно-то! С чего бы?

Воропай. Сигизмунд Август стар и немощен, – ждем его смерти… Кому быть королем? Прости… Захмелел я от твоих речей, то ли от меду твоего… Ехал я к тебе, ждал зверя увидеть во образе человеческом…

Иван. Зверя-человекоядца – так Андрей Курбский тебе говорил обо мне…

Воропай. Истинно, – Андрей Курбский много ругал тебя, и Радзивилл, и Мнишек, и Сапега. На смерть меня провожали в Москву. Зачем черная слава о тебе летит? Или велик ты слишком?

Иван (резко). Кого прочат в польские короли?

Воропай (шепотом). Не выдавай… Тебя, великий, тебя, грозный.

Иван. А нам о том и заботы нет… (Быстро уходит в темноту и сейчас же возвращается с костяным ларчиком.) За то, что вышла у нас с тобой любовь, – прими, Константин, от души к душе.

Воропай. Великий государь, спасибо…

Иван. Жену твою Катериной зовут? Здесь щепа от колеса великомученицы Катерины.

Воропай. Матерь божья!

Иван. Вспомни-ка Писание, – ангел поразил мечом огненным римлян, кои терзали на колесе чистое тело Катерины, и колесо разбил… Не терзаема ли – подобно так – земля русская. Прими щепу. На ней кровь запеклась.

Воропай преклоняет колено, целует полу его кафтана.

Воропай. Истинно ты щедр и велик, пресветлый государь.

Иван (поднимает, целует его). Прощай, Константин, нелегко тебе было с нами… То ли дело на западе: весело живут и короли, и вельможи, – странишки махонькие, делишки махонькие… А у нас дела – великие, трудные… И мы – люди трудные… Иди с миром…

Воропай уходит. Иван останавливается посреди палаты, нахмурясь, усмехается. К нему подходит Малюта.

Опять приступил когтями рвать мою совесть, рыжий…

Малюта. Он тебе не друг. Он недруг… Ты ему святыню отдал…

Иван. Нет, я ему святыни не отдавал… Щепа как щепа… За обман – бог простит… Константину и его людям пришли завтра столетнего меду бочку… Шляхта из-за меня саблями сечется, слышал? Не откажемся, коли выберут в польские короли… Королей-то у них выбирают, слышь, как у нас губных старост[222] да целовальников…[223] А, Константин, Константин, двуликий Янус…[224] Нет… Ни за литовский княжеский стол, ни за польскую корону – равно Ливонии им не отдам. (Малюте.) Что у тебя ко мне? (Отходит к окошку.)

Малюта. Опять хлопоты с зятем твоим, с принцем датским Магнусом, – топчется около Ревеля, не может его взять, а вернее, не хочет. Просит еще денег и войска в подмогу, а сам тайно ссылается со свейским королем.

Иван. Кому известно это?

Малюта. Мне известно.

Иван. Еще что?

Малюта. Годунов говорил со мной о Ваське Шуйском, – что де Васька многое знает и хочет быть полезен…

Иван. Еще что?

Малюта молчит.

Завтра потолкуем. Спать хочу. Светает.

Малюта. И то бы лег спать, чем в окошко глядеть на голубей… Иван Васильевич, борода-то уж с проседью. Ты думаешь – никто не видит, как ты чуть свет тайком пробираешься в Успенский собор?.. Стража отворачивается, люди с дороги окорачь лезут со страху… Как ты греха не боишься? Душа у тебя бездонная, что ли?

Иван. Будешь за мной тайно следить – убью своими руками…

Малюта. Ты велел мне правду говорить, – терпи…

Иван (подходит, глядит в глаза). Напугать меня хочешь? Ты сильнее меня хочешь быть? Малюта! А ну-ка – уйди…

Малюта. Ах, боже мой, боже мой… (Уходит.) Иван (один). Спина согнется, коленки застучат, повиснет мясо на костях, – тогда, что ли, покой?.. Плоть алчная! (Садится на постель.)

Появляется Басманов, приседает, чтобы стащить с него сапоги.

(Иван отпихивает его.) Ты мне еще руки, ноги свяжи, повали меня на постель, – подушку грызть… Сговорились с рыжим?

Басманов. Да ничего я с ним не сговаривался… Пойдем, если хочешь.

Иван. Куда – пойдем?

Басманов. Ах ты, господи…

Иван. В Успенский собор на голубей глядеть?

Басманов. Ну да, на голубок…

Иван. Ты меня к ней подвел, ты мне на нее указал, отравил мое сердце… Искуситель…

Басманов. Государь, чего маяться-то. Э-ва, – полюбилась чужая жена… Мы все твои… Мигни, приведу, хоть сейчас.

Иван (тихо, с ужасом). Кого приведешь?

Басманов. Да ее жа… Она, чай, уж там, у ранней… А князь Афанасий, пьяный, спит здесь, на Опричном дворе… Самое удобное…

Иван. Молчи, молчи…

Басманов. Да государь жа, не стоит она твоих мук… Приведу, ей-ей… Ломаться станет – припужаю… Султан нам фиников прислал – финиками ее заманю. Сдастся. Я здесь – лавку еще одну приставлю, постель помягче приберу, – пошалишь с ней, успокоишься…

Иван. Напугаешь ее, искусишь, – и придет краса моя?

Басманов. Ей-ей, придет, – бабы все одним лыком шиты.

Иван. Придет краса моя… Горе ей тогда. Ах, горе мне будет!.. Не верю тебе, пес желтоглазый… Не придет она сюда… Грозить будешь, – обомрет, упадет, умрет – она же, как яичко голубиное в пуховом гнезде… А у меня – клочья седые… Не любит меня, не хочет… Афонька, пьяный, ей люб…

Басманов. Вот наказанье привязалось!.. Хочешь, с Афонькой Вяземским поругаюсь, зарублю его?

Со вдовой легче справишься… Ладно? А то приворотного зелья достану, ей-ей… Вели.

Иван. И приворотным зельем не хочу ее неволить. Скажи лучше, как жало вырвать из сердца? Плачу, душу разверзаю перед рабом последним, – не стыдно ли? Дай простой кафтан, колпак, плат темный – лицо закрыть. Постою около нее. Она вздохнет, молясь, я вздохну, она припадет, я припаду… Она глаза на купол поднимет, я загляжусь на нее… Не испугаю, чай, уродством-то моим? (Надев кафтан, взяв шапку, платок, уходит.)

Картина четвертая

Едва озаренные румяным рассветом сквозь окна столбы Успенского собора, покрытые живописью. Откуда-то из глубины слышен голос дьячка, читающего часы.[225]

У одного из столбов стоят Анна – княгиня Вяземская и старуха мамка.

Анна. Не буду больше сюда ходить… Столбы какие страшные… Лики святых глазастые… Хорошо в церкви низенькой, – здесь и святого духа на кумполе не видно. Чего молчишь, мамка?

Мамка. Слушаю тебя, княгинюшка, слушаю, дитятко.

Анна. Боюсь я Москвы… В деревеньку хочу… Прохлаждалась бы там век без печали… В Москве и кукушка-то не кричит, одни разбойники свистят по ночам… А у нас на Истре сейчас – заря румяная, туман над речкой, кукушка в роще проснулась… Мамка, почему меня муж не любит?

Мамка. Любит он, моя княгинюшка, любит, касаточка.

Анна. Любил бы – дома ночевал…

Мамка. Служба царская неволит его, сердешного…

Анна. Голубиться хочу, ласкаться хочу… Жила без печали с батюшкой, с матушкой, с подруженьками… Для чего тогда замуж выдали?.. Глаза выплакивать у косящата окошка, на постылых воробьев глядеть? А он худой какой стал, мамка, бледный… Тоска у меня, не будет мне в Москве счастья…

Появляется Иван, в простом кафтане, руку с платком он держит у лица, закрывая лицо до глаз.

Мамка, опять этот человек, что за наказанье!

Иван по-положенному прикладывается к иконе, потом встает близко от Анны.

Мамка, у него глаза черные…

Мамка. А ты гляди на огоньки, лапушка, думай про доброе…

Анна. Помнишь, – нагадала мне про черные глаза?.. Мамка, а может, это – Кудеяр-разбойник, уйдем-ка лучше…

Мамка. Он смирно стоит, и кафтан на нем хороший, – купец какой-нибудь…

Анна. Мамка, как дышит, боюсь…

Мамка. Чай, горе какое, вот и дышит, бога просит.

Анна. Он на меня дышит, да глядит, да жарко…

Иван. Анна, не бойся меня…

Анна. По имени назвал…

Мамка. Господи помилуй!

Иван. Голубка… Сердце себе ножом вырежу, тебя не трону, не страшись…

Анна. Ох, грех какой, чего тебе надо-то? Помочь, что ли?

Иван. Дитя безгрешное… Вели мне уйти, вели, вели.

Анна. Лучше я уйду от тебя… Ты не хмельной ли?

Иван. Любовным зельем опоен…

Анна. Ой! Отойди от меня, бесстыдник…

Иван. Огонь чрево пожирает, – сердце стонет… Искушение мое… Заря прекрасная… Царство небесное променивают на такую красу…

Анна. Постой, ты про кого говоришь-то?

Иван. Про тебя, невинная…

Анна. Про меня? Ой, мамка, уйдем скорее…

Мамка (Ивану). Бесстыжий ты человек, а еще одет чисто…

Анна и за ней мамка уходят вперед, за колонны.

Иван. Пойди, пойди, умойся росой, утрись светом…

Входит Мстиславский. Иван быстро проходит вперед, за колонны, вслед за Анной.

Мстиславский (оглядывается). Поздненько, поздненько, надо бы уж им быть… (Подпевает голосу дьячка, прикладывается к иконам.)

Входит Оболенский, также осматривается, крестится.

Оболенский. Ты один, князь Иван Федорович?

Мстиславский. Человек какой-то еще здесь, – не наш…

Оболенский. Отойдем к притвору… Ах, ах… Ночь я не спал, ворочался, – истома, докука…

Мстиславский. Всех нас думы гложут, Дмитрий Петрович…

Оболенский. Ты посуди: село Бородино у меня отняли под опричнину, можайские вотчины на куски поделили, опричникам пожаловали, из города Дмитрова меня выбили. Ныне сижу, как пес голодный, на двух деревеньках, и те не отческие, а купленные… Землю мне, видишь ты, царь отвел за Рязанью, – пустоши великие в степи… Не поеду я за Рязань!

Мстиславский. Тише гуди, Дмитрий Петрович, тайну соблюдай…

Оболенский. Князя Репнина царь вконец разбил и оголодил, да и зарезал потом…[226] Мне что остается? Плюнуть ему в глаза, как князь Репнин, – разорил, на теперь – режь меня…

Мстиславский. А тебе бы делать, как делает братец твой двоюродный, Иван Петрович Челяднин.

Оболенский. А как это?

Мстиславский. Он вотчины свои жертвует монастырям и жертвенные листы пишет особенные, – не навечно, а на небольшой срок…

Оболенский. Кто же его так надоумил?

Мстиславский. Князь Курбский ему письмо прислал, так посоветовал…

Оболенский. Ох ти!

Мстиславский. Хоть не Ивану Петровичу, а уж детям его вернутся вотчины-то.

Входит Челяднин.

Челяднин. Князь Иван Федорович, князь Дмитрий Петрович, просил я вас быть к обедне поранее ради великого дела. Тайно приехал один человек с письмами от короля Сигизмунда Августа и князя Андрея Михайловича Курбского.[227] Я эти письма читал и готов вам показать, да и сжечь их нужно…

Оболенский. Приехал-то что за человек?

Челяднин. Надежный. Он с Курбским тогда отъехал в Польшу, – Юрий Всеволодович Козлов, княжий постельничий… Послушайте его и удостоверьтесь, – воистину ли хочет Сигизмунд Август нам помочь.

Входит Козлов, одетый в суконный купеческий кафтан. У него сухощавое, злое, презрительное лицо с плоскими усиками и небольшой бородкой. Подойдя к Челяднину, он, не здороваясь, прикладывается к иконам.

Оболенский. Он?

Челяднин. Он.

Козлов (говорит, глядя на икону). Все еще думаете, князья, бояре! А царь вам по одному головы сечет. На Земском соборе не могли отстоять мира, войну приговорили. Спасибо! Московские купцы уж деньги собирают царю в кошель… А вы – потомки князей удельных – только рукавами машете, – ахти да ахти… Смеются над вами в Польше и Литве…

Оболенский. Что ты! Над нами смеются?.. Врешь!

Мстиславский. Вольной шляхте легко смеяться. У нас рот запечатан.

Козлов. Все вы стали смердами царя Ивана, в шутовские колпаки обрядились…

Оболенский. Опомнись! Кому ты говоришь!.. Пес!..

Челяднин. Не кричи на него, Юрий Всеволодович от великой обиды говорит… Правду говорит…

Козлов. Хожу по Москве, земля сапожки жжет. На Красной площади – плахи да колеса на шестах – в чьей крови? В вашей, князья. Вами сыты вороны, галки московские, – крик-то какой птичий – уши заткнешь да прочь бежать! Один волостель на Москве – царь Иван с опричниками! Ах, стыдно! Ах, обидно!

Мстиславский. Творится небывалое, – все мы ждем конечного разорения.

Оболенский. Постыдил – и будет, без тебя сыты стыдом-то. Дело говори.

Козлов. Сигизмунд Август послал меня к вам и велел сказать: королевское ухо преклонилось к вашим страданиям, король готов помочь, ежели вы сами начнете…

Оболенский. Чего мы начнем?

Козлов. Мятеж.

Оболенский. Ахти! Мятеж!

Мстиславский. Трудное дело, опасное дело…

Челяднин. Не так, князья, не так. В одной Москве тысячи детей боярских можно посадить на коней; холопов, охочих погулять с ножом да кистенем, на каждом дворе – тьма… Только крикни: «Бей черные кафтаны!» Великий Новгород и Псков против Ивана встанут поголовно… Они давно к Литве тянут, таить нечего – Литва для нас не чужая. (Указывая на Василия Шуйского, который медленно подходит.) Хотя бы за Шуйским, пойдут единодушно все замоскворецкие посады.

Шуйский. Как знать, как знать, пойдут ли, – не спрашивал… (Зажигает свечечки.)

Оболенский. Исполать тебе, Иван Петрович, если так говоришь, – тогда дело святое… Только надо – дружно в колокола-то ударить… Ты как, Иван Федорович, думаешь?

Мстиславский. Дружки мои, а ведь и в Византии императоров свергали, и ослепляли, и на растерзание черни бросали… Нам, чай, и бог простит…

Оболенский. От бога же издревле у власти стоим… А ему – Ивану худородному – кто власть давал?.. Черт ему власть дал… На Опричниках сидит, – против этой скверны всю Москву поднимем.

Шуйский. А не поднимется Москва – как отвечать станем?

Оболенский. Как отвечать станем?

Челяднин. Что ты, Василий, пустое несешь. Поднимется Москва.

Козлов. А не подымется Москва, – я и один с тираном управлюсь, – при отъезде я благословение получил… (Показывает нож.)

Из глубины, из-за колонн, быстро выходят Анна и мамка.

Анна. Боюсь, боюсь, домой пойду, и не проси меня…

Мамка. Вот – люди, с ними побудем… Как же ты – не отстояла обедню-то?

Анна. Это – искуситель, мамка, – сроду я таких речей не слыхала… Ноженьки мои не стоят, головушка кружится… Нет, нет, не буду стоять обедни, на волю хочу…

Анна и мамка уходят. Во время их появления Челяднин, Козлов, Оболенский, Мстиславский, и Шуйский осторожно, по-одному, уходят вглубь, за колонны. Запевает хор. Появляется Иван, глядит вслед Анне. Из-за другой колонны быстро идет Козлов. Увидев Ивана, останавливается, пораженный. Рука его лезет за пазуху.

Иван. Что глядишь на меня, человек? Слушай, слушай… (Указывая в глубину, где поет хор.) Возлюбим и умилимся. Ибо живем для любови… И мучаемся, и мучаем, и душу свою надрываем, и бьем себя в грудь, и власы раздираем, и так хотим, ибо в великих страстях жизнь наша и нет иной… Се человек…

Картина пятая

Полуразрушенная, пробитая ядрами зала средневекового замка. Огромный очаг из грубых камней, где пылают обрезки бревен. Перед очагом – на сиденье, прикрытом медвежьими шкурами, сидит старый король Сигизмунд Второй Август, на нем – меховой кафтан и дорожные сапоги, под ногами – ковер. В стороне на полу – его латы и оружие. На коленях он держит самострел. В глубине залы – грубо сколоченный стол на козлах, уставленный оловянной посудой и кубками. По другую сторону очага сидит на обрубке дерева магистр К е т л е р, в черном плаще, под которым виден панцирь. Магистр мрачно смотрит в огонь. Перед королем стоит В о р о п а й. Подвывает ветер, в пробоины виден рассвет. Время от времени под сводами залы кричит филин.

Сигизмунд. Не обращайте на меня внимания, пан Константин, я не обрываю золотой нити нашей беседы, я лишь слежу за этим проклятым филином, – всю ночь он не давал мне закрыть глаз… Продолжай…

Воропай. Царь Иван Васильевич умен и просвещен, как никто другой. Его ум – особенный, русский, трудный для нашего понимания. Царь готов сидеть без сна за книгой всю ночь при тоненькой свече, и даже соколиная охота не часто прельщает его… Царские кладовые полны сокровищ не меньших, чем у царя индийского…

Сигизмунд. Черт возьми, я всегда ему завидовал! Откуда у него столько денег?

Воропай. Царь стал полновластным хозяином неизмеримых земель бывших вотчинных княжеств, которые он взял в опричный удел. Ему принадлежат два завоеванных татарских царства…

Сигизмунд. Он ловко устраивает свои дела, не то что мы с вами, магистр Кетлер.

Воропай. Все мытные сборы,[228] солеварни, торговля пенькой, дегтем и корабельным лесом, вывоз икры в католические страны – все идет в его казну… Сам же он часто довольствуется в обед звеном печеной рыбы, несоленым хлебом и ковшиком кваса… Сигизмунд. О, варвар!..

Воропай. Движения души его, как все в нем, – своевольны, – он предается иногда разгулу и тогда особенно и непонятно опасен.

Сигизмунд. С ним это тоже бывает? Т-с-с-с… (Подумает самострел.) Птица дьявольски любопытна, сейчас я отлично ее вижу… Продолжай, пан Константин.

Воропай. Он завершает дело, завещанное отцом и дедом: собрать и укрепить русскую землю. Он раздвинул границы московские от Урала до Варяжского моря; он создал новое войско из служилых людей – опричников и окружил себя преданными псами… Он возвысил царскую власть, уподобляясь византийским императорам, и на пути к самовластию его не останавливают ни родственные связи, ни святость старины. Одна мечта владеет его разгоряченным умом…

Сигизмунд. Стать новым Тамерланом,[229] завоевателем вселенной… Старая сказка… (Стреляет под своды.) Ранен!..

Кетлер. Убит, – весьма меткий выстрел, ваше величество…

Сигизмунд. Вы мне льстите, магистр, – я, как всегда, промахнулся… (Бросает самострел.) Лучше выпьем вина…

Воропай наливает вина ему и магистру.

Какая же мечта владеет нашим любезным братом царем Иваном?

Воропай. Он верит, что Московское царство должно стать источником добродетели и справедливости. Он неимоверно горд тем, что он – русский царь…

Кетлер. Хотел бы я заживо содрать с него кожу, да и возить по ярмаркам на потеху просвещенным народам…

Сигизмунд. Вы забываете, магистр, что царь Иван – помазанник и мой брат, и мечтать в моем присутствии о содрании с него кожи – не совсем учтиво. Итак, пан Константин?

Воропай. Царь Иван – умный и опасный враг, великодушный и верный друг…

Сигизмунд. И мой великодушный друг снова послал в Ливонию сто тысяч опричников и татар и заставляет меня дрожать от холода в дырявом замке… Он не хочет мира, черт возьми!

Воропай. За миром, сказанным тобой, царь Иван увидел лишь острие германского меча…

Кетлер. Разрази меня господь бог – ничего не понимаю… Я велел бы повесить такого посла…

Сигизмунд. Тогда – уйди от греха, пан Константин… Да пришли ко мне Юрия Всеволодовича Козлова, если он способен ворочать языком…

Воропай уходит.

Скучно, магистр…

Кетлер. Король, наш орден отдал Ливонию под твою державную руку не для того, чтобы московские гарнизоны продолжали осквернять наши замки и города…

Сигизмунд (мешая кочергой угли). Несомненно, несомненно…

Кетлер. Тысячи рыцарей стекаются со всей Германии на помощь нам… Сегодня мы сильнее, чем десять лет назад. Мы отвоюем у варвара святую Ливонию и нанесем ему такой удар, что Европа навсегда избавится от восточной угрозы…

Сигизмунд. И Европа будет тебе рукоплескать, – браво, браво… Разгром Московского царства развлечет многих. Увы, за последние годы история стала беззубой старухой… После ночи святого Варфоломея ничего как будто не случилось занимательного…

Кетлер. Король, приезжие рыцари требуют денег и кормов…

Сигизмунд. Мой денежный сундук к твоим услугам, магистр, – черпай из него, покуда не увидишь дно… Увы, я не так богат, как царь Иван… К тому же в жизни все пустеет – и сундуки с казной, и душа с ее желаньями… Скучно, скучно, магистр…

Кетлер. Благодарю, король… Позволь привести к тебе трех храбрых рыцарей, прибывших сегодня из Бранденбурга и Швабии.

Сигизмунд. Они голодны?

Кетлер. Им не терпится испытать крепость мечей на головах московитов. (Отворяет дверь.) Войдите, благородные рыцари…

Входят три рыцаря. На них грубые железные латы, неуклюжие сапоги и пыльные плащи, порыжелые от непогоды.

Сигизмунд. Великолепные бродяги!

Кетлер. Рыцарь фон Розен, рыцарь фон Штейн, рыцарь фон Вольф.

Рыцари подходят к королю и преклоняют колена.

Сигизмунд. Рыцарь фон Розен, бедный искатель приключений, по вашим сапогам и панталонам я вижу, что у вас больше желаний, чем золотых цехинов… И у вас дела не лучше, фон Штейн и фон Вольф. Не беда, вы молоды, тысяча чертей! За стол, рыцари!.. (Встает, идет к столу.) Набивайте желудки ветчиной и колбасами, заливайте вином адский пожар в кишках… Рассказывайте, скольких купцов вы ободрали ночью на лесных перекрестках, скольким девушкам развязали пояс на юбке, сколько раз и в каких именно магистратах вас собирались повесить? Пью за ваши волчьи зубы.

Кетлер. Рыцари, за здравие нашего короля!

Рыцари (вскочив, кричат). Хох, хох, хох[230] нашему королю Сигизмунду Августу…

Сигизмунд. Великолепная здравица! Не задумываясь, они признали меня своим королем. А ведь проезжай они немного далее на восток, – чего поди, кричали бы здравицу моему брату, царю Ивану.

Кетлер. Никогда, храни нас бог!

Рыцари. Никогда, храни нас бог!

Кетлер. Король! Верность – святое знамя германского рыцаря…

Рыцари. Верность.

Кетлер. Ты посмеялся над ними, вспомнив, должно быть, о несчастном рыцаре Генрихе фон Штадене, ставшем опричником у царя Ивана. Король, вот письмо от Штадена. Он предлагает мне помощь.[231] Будучи приближенным к царю, он узнал все входы и выходы, – как пройти через леса и болота к Москве и как всего проще побить московское войско. Для завоевания Московского царства понадобится не более десяти тысяч рыцарей, хорошо закованных в броню. Генрих фон Штаден пишет о сказочных сокровищах царя Ивана, которыми мы можем завладеть…

Рыцари. Хох, хох, хох…

Кетлер. Он предлагает для устрашения русских превращать в пустыню их землю, а пленных привязывать кверху ногами к бревну и, насадив их, как на вертел, по сорока и более человек, бросать с бревном в реку…

Рыцари хохочут.

Сигизмунд. Остроумно придумано… Чем еще позабавите меня?

Кетлер. Мы споем тебе славную песню рыцарей, идущих на восток.

Кетлер и рыцари (поют).

Солнца адский огонь…

Шагает мой верный конь…

Рыцарю путь на восток…

Боже, как путь далек…

Стой! – зазвенел мой меч…

О шпору звенит мой меч…

Рыцарь, очнись – враг.

Шли ему вечный мрак.

И снова шагает конь.

Крепка у рыцаря бронь.

Входят Воропай и Козлов с обвязанной головой, в изодранном платье.

Сигизмунд. Продолжайте, продолжайте, рыцари, не обращайте на меня нимало внимания, шумите и пейте, как в придорожном трактире. (Встает и отходит на свое место к очагу.) Здравствуй, Юрий Всеволодович, – долго ты гостил в Москве.

Козлов (бросаясь к его ногам). Всемилостивейший король, в Москве меня опознали, я скитался по лесам, умирая голодной, озябая студеной смертью… С боем перешел границу.

Сигизмунд. Что скажешь о нашем брате любезном?..

Козлов. Царь Иван обрядил опричное войско новым оружием, привезенным из Англии и Голландии. Как чума, его войско несется по Ливонии. Он жаждет ныне всего христианского мира разорения. Гордости его и самовластия нет предела. Дьявол вселился в него. Опасность велика. Он – коварен, хитер, кровожаден…

Сигизмунд (Воропаю). Кому мне верить, – ему или тебе?

Воропай. У людской молвы – глаза крота, уши осла и язык змеи.

Сигизмунд. Так будем верить тому, чему мы хотим верить. (Козлову.) В Москве перед самовластием царя Ивана склонились покорно – удельные князья и великовельможные бояре? Так ли?

Козлов. Нет, всемилостивейший король… Господь уже занес руку над бесчинством царствия его… В Москве, и Новгороде, и Пскове люди на площадях кричат: «У опричников-де собачьи головы у седла, то слуги антихристовы…» Князья и княжата сабли наточили и в пищали свинец забили, готовясь к мятежу… Многие тысячи холопей их, как верные псы, рвутся с цепи… Мы ждем только знака, знаменья твоего…

Сигизмунд. Юрий Всеволодович, и я ждал обещанного знамения, да и ждать перестал…

Козлов. Прости… Казни… Был я близко от него, – лишь руку протянуть… И нож зажал… Не смерти испугался, не лютых пыток… Из очей его вышел свет столь ужасный, как будто передо мной предстал Егорий Храбрый!

Сигизмунд. Кто?

Воропай. Святой Юрка. Так русские зовут Георгия-победоносца, поразившего змия…

Козлов. Колени мои застучали, нож выпал… Прости… Вели еще раз посягнуть… Выполню… Верь…

Сигизмунд. Я тебе ничего не велел, раб… Ниже греха брать на душу… Ступай на поварню… (Встает, идет к столу.) Рыцари, дарю мой кошелек тому, кто застрелит филина, мешающего вашему королю покойно спать… Позабавимся охотой. Затягивайте песню и – начнем…

Картина шестая

На башне новгородского детинца. У зубцов, глядя вниз, стоят Василий Шуйский и Челяднин. Внизу крики и шум драки. Набатный звон.

Шуйский. Сбесились новгородцы! Весь день спокойно было, – на тебе: вдруг лавки закрыли, в набат ударили и – драка на мосту…

Челяднин. Как бы на башню сюда не влезли, – обдерут шубу, да и побьют еще, – ах, разбойники, ах, воры!

Шуйский. Мост трещит, как бьются… Эка сила ломит силу… Потеха!..

Челяднин. Чернь проклятая!.. Кто их мутит противу нас?..

Шуйский. Не в нас дело, Иван Петрович. Подожди, кричат…

Челяднин. Чего кричат?

Шуйский. За шумом плохо слышно…

Входит разъяренный митрополит Пимен, за ним – три с л у ж к и. Он останавливается около зубцов и глядит вниз.

Челяднин. Владыка, из-за чего спор поднялся?

Пимен. В Новегороде от века повелось – дела и споры на мосту решать кулачным боем меж стороны Торговой и Софийской…

Шуйский. Ломит наша сторона… София ломит!

Челяднин. Владыка, не для того мы в Новгород пришли, чтобы кулачными боями тешиться… Единодушия хотим от вас… Скажи им высокое слово, уйми брань…

Пимен. Единодушия нет… Люди соблазнены. Вышли из воли нашей… (Тихо.) Прокляну…

Шуйский. Про Литву кричат… Из-за Литвы у них спор…

Челяднин. Что им до Литвы?.. Сидели б смирно…

Шуйский. Кричат – «измена»…

Пимен. Измена? Кому измена? Богу? С богом денно и нощно мы пребываем… Лишь в бесовском Ивановом царстве не хотим быть…

Быстро входит воевода – князь Острожский.

Острожский. Мятеж! Вся Торговая сторона встала за Москву… Черт им какой-то в уши нашептал…

Челяднин. Да чего хотят-то они?

Острожский. В Софию пробиться, к собору… Чтоб им мощи святого Антония показали…[232] (Челяднину.) И жернов, великий камень, на коем святой Антоний в мимо прошедшие времена приплыл по Волхову, – и жернов им подай…

Шуйский. С Торговой стороны еще бегут, да дюжие какие… «Мощи, кричат, мощи покажи…»

Челяднин. Владыка, подними мощи святого Антония, пусть чернь узрит…

Острожский. Нет мощей в соборе… Увезены…

Челяднин. Святыня новгородская увезена из Софии! О, господи! Куда? В Литву, что ли?

Острожский. Куда увезены – то дело тайное…

Пимен. Пусть царь Иван в смолу кипящую ввергнет меня, – мощей святого Антония ему не отдам…

Челяднин. И жернов, великий камень, увезен?

Острожский. Утоплен в знаемом месте.

Челяднин. Ай, ай, ай, поторопились вы…

Острожский. Иван Петрович, у нас уже и грамоты польского короля и гетмана литовского под алтарем положены… Ждали – вот-вот придет князь Курбский с войском вызволять нас из московского ига…

Челяднин. Литва не поможет сейчас, – связана войной… Надо начинать самим, не мешкая. В Ильин день[233] ударим в набат единодушно в Москве, в Новгороде и Пскове… Мы готовы, вы не робейте…

Шуйский. К мосту человек идет, – здоров, ох здоров! – подпоясан, рукавицы натягивает, плечами переваливается… Этот позабавится на мосту…

Острожский (глядит вниз, с тревогой). Владыка, Васька Буслаев подходит… За ним – его ватага… Не выдержим…

Пимен (оборачиваясь к служкам). Ванюша, Костка, Микитушка, снимите-ка подрясники да скуфейки, сбегите вниз, подсобить нужно, – потешьтесь.

Трое служек торопливо кланяются в ноги Пимену, приговаривая: «Благослови, владыка», – и, на ходу стягивая подрясники, сбегают через пролом башни. Крики и шум драки сильнее.

Шуйский. Буслаев стену ломит, дьявол!

Челяднин. На вашей стороне неужто нет богатыря?..

Острожский. Владыка, благослови закрыть ворота… Придется раздать оружие…

Пимен. Делай по совести.

Острожский идет к пролому. В это время взрыв криков. Из пролома на площадку башни выскакивает Буслаев в разорванном кафтане и собольем колпаке, сбитом на ухо.

Острожский (отступая перед ним). Буслаев, Васька! Не озоруй!

Буслаев. Кого тут бить?

Пимен (поднимая крест). Пади ниц, шалун!

Буслаев (валится ему в ноги. Поднявшись, целует крест, вырывает крест из руки Пимена и сует Шуйскому). На, княжонок, подержи. (Пимену.) Теперича бить можно тебя? Чертушка! Зачем Новгород продаешь?

Острожский (кидается на него с шестопером). Давно я тебя ищу!

Буслаев (вырывает у него шестопер и также сует Шуйскому). Подержи. (Острожскому.) Давай рассудимся на кулаках, по чести. Бей первый, воевода.

Острожский. Вор! (Со всей силой ударяет его.)

Шуйский во время драки скрывается в пролом.

Буслаев (пошатнувшись от удара). Ой, светушки, не могу, ступил комар на ногу. А ну! Вдарь еще, князь Острожский. Боишься? Теперича, аз, купец молодой, буду тебя судить по-божьи. Эх, что-то плечико мое не разворачивается… (Замахивается.) А ну-ка, перед смертью скажи, воевода, за сколько серебреников святыню продал?

Острожский. Не глумись, бей, ушкуйник![234]

Пимен (встает между ними). Что уподобляешься бесоподобным опричникам яростивого царя Московского? Чадо неразумное! Не о вас ли, не о Новгорода ли мимошедшей славе плачем мы кровавыми слезами. Вольные! Неволя уготована вам, топор да плаха.

Буслаев. Ох, светушки, испугался-то я как, владыка. Это кто же меня на плаху пошлет?

Пимен. Царь Московский! Уготовил он всем истому вечную… Что вы, малоумные, о Польше и Литве шумите? Вертоградом[235] зеленым зацветет Новгород под Литвы державной дланью. Вкусим от мира и благолепия… Опричников ждете? Укусят они вас больно песьими зубами… Не шали, Василий… Иди-ка на площадь, кричи, собирай ватагу… Копья изострите, щитами прикройтесь, становитесь крепко в воротах новгородских… Забудем, братия, междуусобие, един у нас враг.

Челяднин. Аминь!

Буслаев (Пимену). Шалун не я, – ты шалишь, владыка… Вот тебе мой ответ: мощи святого Антония и его каменную лодку покажи тут же, сейчас, либо тебя будем метать с этой башни в Волхов и воеводу Острожского и бояр московских покидаем туда же. (Подходит к пролому, свистит.) Ребятушки, детушки, сюда, наверх, в детинец! (Возвращается к Острожскому.) Стой теперь крепко.

Острожский (схватывает из кучи оружия алебарду[236]). Ребятушки твои за воротами остались. (Кричит.) Ко мне! На помощь!

Из пролома выскакивают служки: Ванюша, Костка и Микитушка, дети боярские и Шуйский.

Вяжи ему руки!

Буслаев. Да ну? А ведь я дался… Ой, горе горькое, побили, связали купца молодого, растрепали ему русые кудри. Берите меня… (Кидается на вооруженных, расталкивает их и через зубцы спрыгивает с детинца.)

Внизу рев толпы.

Шуйский (кидается к зубцам и глядит вниз). Дьявол! Прямо в Волхов прыгнул.

Острожский. Стреляй! (Выхватывает у одного из вооруженных лук и несколько стрел и, подскочив к зубцам, стреляет.)

Челяднин (останавливает его). Князь Григорий, не гоже так, не надо, уйми гнев, не дразни чернь…

Картина седьмая

Русский лагерь в Ливонии. Густой туман. Около царского шатра на пнях сидят подьячие и, положив на колено бумагу, пишут. Дьяк Висковатый, в накинутом на плечи нагольмыш тулупе,[237] диктует им. Около него – воеводы: Никита Романович Юрьев и Иван Федорович Мстиславский. В глубине, в тумане, слышен скрип колес, голоса, окрики, ржанье коней.

Юрьев (Висковатому). Крепость-то мы осадили кругом, да начинать опасно, – видишь, какой туман, своих побьешь. Вот – прояснит – тогда ударим из больших пушек и полезем на стену…

Висковатый. Эх, Ливония, – одна-то сырость. И лагерь же выбрали где поставить… Ни сесть, ни лечь, ни богу помолиться…

Юрьев. А что в Москве слыхать, Иван Михайлович?

Висковатый. В Москве – смирнехонько… (Подьячим.) Рты разинули! Пишите… (Диктует по грамоте.) «Ногайские татары[238] – наги и бесконны и тебе не помогут, напрасно нам грозишь ногайцами. И султан турецкий тебе не помощник, – султан ходил в прошлом году на Астрахань, да ни с чем и вернулся, только войско притомил и людей приморозил». (Стукает одного подьячего тростью по голове.) Чего язык высунул! Пиши – татары – твердо-аз-твердо-аз-рцы-еры, – татары…

Юрьев. Крымскому хану пишете?

Висковатый. Хану, хану… Ссорим его с турским султаном и с польским королем. Как вы опять в Ливонию полезли, – польский король ему, Девлет-Гирею, – тридцать шесть телег прислал всякой рухляди и просит дружбы. Девлет-Гирей написал поносное письмо государю, – требует, чтобы мы посадили в Казани царьком его сына Адыл-Гирея, а не посадим – грозит прийти на Оку и Москву сжечь…

Юрьев. Крымский хан любит того, кто больше ему даст, – тот ему и друг…

Висковатый. Истинно, Никита Романович… (Диктует.) «…Тебе, хан Девлет-Гирей, об Астрахани да Казани нам не поминать. Бог нам эти царства дал в бережение, и мы – сам знаешь – сидим на коне, и сабля наша изострена. Мы государи великие и бездельных речей слушать не хотим. Государи между собой ссылаются поминками, а городами да царствами не ссужаются, – этому статься нельзя. Польский король тебе послал поминки, как холопу своему. Зачем ты их взял? Попросил бы у меня, чего тебе не хватает, – я бы дал без корысти как другу…»

Юрьев (смеется). Письмо государь творил?

Висковатый. Никому не доверяет, все сам. (Подьячим.) Пишите… Девлет, – добро-есть-веди-люди-есть-твердо-ер…

В глубине появляется Годунов и, обернувшись, кричит в туман.

Годунов. Пушкарям, когда стенобитные пушки поставят на месте, по чарке водки… (Висковатому.) Иван Михайлович, меня спрашивали?

Висковатый. Обожди… Букя-он-глагол-ер – бог…

Годунов (Юрьеву). Никита Романович, дозволь молвить.

Юрьев. Ты, опричник, чего спрашиваешь?

Годунов. Будто бы к нам Васька Шуйский ночью пришел с мужиками – конно и оружно? Дивлюсь…

Юрьев (кивая в туман). Вон он – тебя ищет.

Годунов отходит в том направлении.

Висковатый. Кого нам в Дикую степь послать большим воеводою?[239] Точат, точат сабли в Бахчисарае. Войска у нас в степи мало, нужен человек тяжелый.

Юрьев. По родословцу[240] большим воеводой в степь ехать князю Ивану Федоровичу Мстиславскому.

Мстиславский. Нынче не по роду честь, а кто побойчее – тот тебе и на шею сел, тот и величается. Велели быть в степи воеводой Ваське Грязному! Мужику! Конюху! Мы и руками развели. Спасибо хану, что Грязного в плен взял. Да я, да после Васьки? Смеешься надо мной, Никита Романович.

Юрьев. Мы все строптивы, князь Иван Федорович, да сила солому ломит.

Мстиславский. Не поеду в степь…

В глубине сцены Шуйский, подходит к Годунову.

Шуйский. Здравствуй, Борис Федорович.

Годунов. Ты зачем приехал в лагерь?

Шуйский. Погулять на коне с вострой саблей, Борис Федорович.

Годунов. Ишь, какой прыткий. Сидел бы лучше дома со своими князьями-то…

Шуйский. С удельными мне не по пути стало, Борис Федорович. Смердят. А я жить хочу. У государя выслужиться хочу какой ни на есть службой… Был я в Новгороде. Вот страх-то. Едва ноги унес. Да оттуда, проезжая батюшкиными вотчинами, пригнал вам полтораста мужиков добрых в помочь.

Годунов. Ох, не знаю, кого ты перехитрить хочешь…

Шуйский. Верь мне, Бориска… Хитрые-то вам нужны, глупые – не нужны… Помнишь, у Опричных ворот ты на мне кафтан рвал… А ведь мы тогда с тобой договорились, – счастье вместе искать…

Годунов. Ну? Ты чего знаешь? Говори…

Шуйский. Да – говорить ли? Ведь руки, ноги дрожат. Про Москву, про Новгород ничего здесь не слыхали, – какие там чудеса готовятся?

Годунов. Какие чудеса?

Шуйский. Отойдем подальше.

Уходят. В тумане вспыхивает тусклое пламя, раздается пушечный выстрел.

Юрьев. С крепости ударили.

Мстиславский. Взяли крепость, отдали, опять возьмем и опять отдадим… О господи, когда конец-то?

Со стороны шатра появляется И в а н. У него поверх кольчуги накинута баранья шуба. Поднимает голову.

Иван. Ветерок?

Юрьев. Нет, государь, тихо. Это ядро пролетело, и ветви зашумели.

Иван. Воевода, мне ветер нужен!

Юрьев. Ждем, – солнышко повыше поднимется, тогда потянет.

Иван. Вели готовиться. Чтоб лестницы осадные в руках держали. У гуляй-города колеса смазать, а то дюже скрипят. У каждой пушки поставить бочку уксуса и поливать, не уставая, – стрелять будем докрасна… Войска благословили?

Юрьев. Нет еще, государь.

Иван. Благословить войска…

Юрьев. Слушаю, государь. (Уходит.)

Иван (останавливает Мстиславского). Князь Иван Федорович, помирись со мной. Перед смертным часом рубаху чистую надень, и душа будь чиста…

Мстиславский. Пригинаешь ты нас, государь, как ветер сухую траву.

Иван. Нужно пригинать-то вас, Иван Федорович… Вам трудно, и мне – трудно… Вернемся в Москву, – опять будешь первым, а здесь уступи Юрьеву…

Мстиславский. Государь, в родословце будет отмечено, что я ниже Юрьева был…

Иван. Сам в родословце помечу, что ты выбивался, а я волю твою сломал…

Мстиславский. Ломай, ломай древний лес, государь… Тебе виднее… (Уходит.)

Иван (Висковатому). Скорописца мне.

Висковатый (одному из подьячих). Касьян!

Касьян живо кланяется в ноги Ивану, поправляет висящую на шее чернильницу, ловко из-за уха достает свежее перо, из-за пазухи – свежий свиток пергамента.

Иван (Висковатому). Иван Михайлович, выкупать мне у хана воеводу Ваську Грязного, или пускай еще потомится в плену?

Висковатый. Человек-то он храбрый и верный.

Иван. Храбрость – дорога, а верности и цены нет, так, что ли? Много ли у меня верных? Их бы всех собрать, как лалы[241] и алмазы, – украсить ими державу нашу. Души человеческие в тумане вокруг нас бродят… В тумане путь наш… (Подходит к скорописцу.) Пиши: «Ты мне отписываешь, Грязной, что по грехам взяли тебя крымцы в плен. Надо бы тебе, Васюшка, без пути средь крымских улусов[242] не ездить; ты, что ли, думал: в объезд поехал с собаками за зайцами? Или думал – в Крыму будешь шутить, как у меня, стоя за кушаньем. Ты сказываешься великим человеком; что греха таить, – мы вас, мужиков, к нам приблизили, надеясь от вас службы и правды. Только, видно, крымцы не так крепко спят, как вы, умеют вас, неженок, ловить. Стыдно, Васюшка. Мы перед ханом не запираемся, что был ты у нас в приближении, и с великой досадой дадим за твой выкуп две тысячи рублев, а до тех пор такие, как ты, по пятьдесят рублев бывали…» (Скорописцу.) Дай перо… (Подписывает письмо и – Висковатому.) Пошлешь в Бахчисарай с Годуновым.

Висковатый (подавая ему другие письма). Подпиши хану, государь.

Иван (проглядывая письмо). Буде хан спросит Годунова: кто у нас в степи большим воеводой? В грамоте того не сказано.

Висковатый. Быть старшему по месту князю Ивану Федоровичу Мстиславскому.

Иван. Глуп он, дремуч и неповоротлив…

Висковатый. Да роду-то уж больно знаменитого… Его отец и дед татар били жестоко…

Иван. Будь так, – впиши воеводой Мстиславского. (Взглянув на появившегося из тумана Малюту.) Ветер мне, ветер подай, Малюта…

Малюта. Государь, беда большая…

Иван. Говори…

Малюта. В крепости сидит противу нас в осаде твой зять, принц датский Магнус.

Иван (вскрикивает, точно его ужалили). Не верю!

Малюта. Ночью, как в крепость пробился обоз с хлебом, я мужика одного с телеги сбил и въехал в ворота, на базар. Все сведал. В крепости рыцарей-броняносцев – три тысячи, да латников с огненным боем тысяч десять. Пушечного зелья у них много, и хлеба запасено…

Иван. Ты видел Магнуса?

Малюта. На городской стене перед ним несли королевскую хоругвь, и рыцари, бывшие с ним, руку ему целовали.

Иван. Не верю. Глаза твои обманули… Магнус с нашим войском стоит под Ревелем.

Малюта. Был. А как немцам сюда подходить, – бросил войско и прискакал сюда, и племянницу твою, принцессу, с детьми привез. Ждали, что он будет оборонять город, – он сразу отворил ворота немцам и наших осадных людей всех им выдал…

Иван. Выдал, предал принц датский… (Притянув к себе Малюту.) Ну, а ты мне верен? Как душу мне твою увидеть? Совесть ощупать? Ведь я тебя, раба, ни золотом, ничем не одарю… Верен?

Малюта. Государь, о верности разве спрашивают, – чай, грех.

Иван. Приведи мне Магнуса… Сам лезь на стены… Пробейся к нему… Возьми живого…

Снова вспыхивает свет и грохочет пушка.

Малюта. Достану, приведу живого… Поди взгляни войска готовы, и фитили горят у пушкарей, и стрелы на тетивы наложены.

Иван и Малюта идут в глубину, в туман. Из шатра, поставленного по другую сторону сцены, выходит Вяземский, глядит в сторону уходящего с Малютой Ивана.

Вяземский. С дружком своим не расстается…

Висковатый. Поздно спишь, Афанасий…

Вяземский. Да сырость проклятая, разломило, ноют раны мои…

Висковатый. А зачем озорничаешь – без спросу шатер близко царского шатра поставил?

Вяземский. Иван Михайлович, ведь скучно стоять на болоте-то с лягушками. А ко мне вчерась жена приехала.

Висковатый. Сомневаюсь – хочет ли государь видеть тебя близко…

Вяземский. А вы все тому и рады, что государь меня ознобил! Псы цепные! Чем я перед ним провинился? Не лаской веет, в глаза не допускает взглянуть. За что? Бывало – Афонька да Афонька, часу без меня не мог… Что ж я – опальный?

Висковатый. А жену возишь за собой – зачем? По турецкому обычаю, что ли?

Вяземский. Да скучает без меня, глупая, – все плачет…

Висковатый (подьячим). Кончили? Ступайте кашу есть, опосля скличу.

Подьячие уходят.

С огнем играешь, Афанасий, не сносить тебе головы. (Уходит.)

Вяземский (вдогонку ему). Погоди – рано меня хоронишь… Как бы опять не стал у меня блюда за столом лизать!..

Из глубины возвращается Иван.

Иван (Вяземскому). Почему ты не на коне?

Вяземский. Великий государь…

Иван. Ступай к своему полку… (Оглянув его, злобно усмехнулся.) Иди к Малюте, скажи, – велю тебе быть с ним, когда на стены полезете… Щитом его прикрывай, – за каждую его рану ответишь. А убьют тебя, красавца, церковку на костях поставлю…

Вяземский. Великий государь!

Иван. Иди…

Вяземский. Позволь челом бить на последней милости… Болен я, саблю едва могу поднять… Убьют – так уж ты не оставь ее-то… Призрей ее-то… Как отец родной. Она ведь как дитя малое…

Иван. Афонька! Ты чего путаешь?

Вяземский. Чую, сложить мне голову… Для того и велел привезти ко мне государыню-княгиню мою…

Иван. Анну!

Вяземский. Анну, Анну…

Иван. Где она?

Вяземский. В шатре.

Иван. В шатре? Своей волей приехала?

Вяземский. Сама, сама пожелала. У нее ведь ни отца, ни матери, – сиротка… Она, как птичка, к гнездышку жмется…

Иван. Отдаешь ее в дочери мне? А ну, как я отец окажусь дурной, – ее не по-отцовски начну ласкать?

Вяземский. Господи, она – дурочка, на всякую ласку согласна…

Иван. Так и сговорились с ней, что согласна?

Вяземский. О чем гневаешься-то?.. Не понимаю, государь…

Иван. Все понимаешь!.. Змий!.. Сводник, растлитель!.. Жене твоей, что ли, медной крышей терем покрыть? Покрою… Ожерелье жемчужное в два пуда на шею повесить? Повешу, чтоб удавилась… Продал, продал непродажное… Или не поверить тебе? Своему виденью верить?

Вяземский (шепотом). Мне для тебя-то разве чего-нибудь жалко? Самое дорогое отдаю… И чиста, и кротка, и бела… Зайди в шатер, поговори с ней…

Иван. Нет, Афанасий… Не пойду в шатер, – я мертвый… И тебе тоже нехорошо быть живым…

Вяземский. Государь, я же по глупости если что сказал… Смилуйся…

Иван. Не кричи… Умирай тихо… (Левой рукой схватывает его за лицо, правой прижимает к себе с такой силой, что Вяземский задыхается.)

Из шатра появляется Анна. Кидается к Ивану, отталкивает его, обхватывает руками мужа.

Анна. Кто ты – у меня мужа отымать! Уйди, злой человек… (Обернув голову, глядит на Ивана, – вскрикивает.) Он! Это он!

Вяземский. Тихо, тихо, Анна…

Анна (Ивану). Черными глазами не сверкай… Царь… Казни нас обоих…

Иван. Анна, подойди ко мне…

Вяземский. Ну что уцепилась, глупая… Подойди к государю…

Иван. Аннушка, подойди ко мне.

Она отпускает мужа и, притянутая взглядом Ивана, подходит к нему. Иван низко ей кланяется.

Милая, красе твоей кланяюсь…

Анна. Иван Васильевич, не надо, нехорошо… (Обернулась к мужу, но он ушел в шатер.)

Иван. Успеешь к мужу… Побудь еще. Глядеть на тебя – сердце стонет… Какими словами обласкать тебя, голубка? Во сне блаженном такие-то живут…

Анна. Ох… Что ты так-то убиваешься… Чай, мне жалко… Стыдно мне… Ах, батюшки…

В это время – усиливающийся шум ветра в вершинах сосен. Из тумана – крики: «Ветер, ветер, ветер!»

Иван. Дивно, Анна!.. Ты вышла из шатра – и развеялся туман… Счастливая… А я еще не мертв, не жалей меня, не стыдись, что мучаешь. Слышишь, ветер, – знак добрый…

Крики, звон оружия. Туман развеивается клочьями, сквозь них проступают зубцы башен. Тяжело ударяют русские пушки. Из шатра выбегает Вяземский в шишаке и кольчуге, пристегивая саблю.

Вяземский. Анна!

Анна не оборачивается, глядит на Ивана. Он, как кулачный боец, уперся в бока, следит, как в тумане проходят ратники с лестницами, другие – тащат гуляй-город. Трубы, грохот пушек. Из-за царского шатра выбегают опричники, среди них – Басманов, Суворов, Темкин.

Басманов. Эй, конюхи, коня государю!

Темнота. Снова – свет. Солнце висит низко. Над башнями – черный дым пожара. Из царского шатра слуги вынесли и поставили на ковер золоченый стул с орлом на спинке, с грифонами наместо подлокотников. Трубят рога, литаврщики бьют в огромные литавры, похожие на котлы. Приходят воины с добычей и складывают ее у царского места, около которого стоит В и с к о в а т ы й. На другом конце сцены у своего шатра стоит Анна.

Висковатый (ратникам). Дрова сваливаешь? Клади бережнее. Положил, имя сказал писцу и отступи в сторонку, – никого не забудем… (Кому-то – невидимому за кустами.) Сотник, присматривай, чтобы шлемы с головами не приносили, головы бы из шлемов вынимали и прочь выбрасывали… Эка, варвары!..

Анна (глядя в сторону крепости). Вон он! Как молния, сверкнул! Конь под ним прыщет, рвы, канавы между копыт пускает. Стал у ворот, конь в землю по колена врос, – вот как его конь встал у ворот. Пленные все ниц упали, стяги, знамена перед ним наклонилися… А он – грозен – глядит, на шлеме солнце горит…

Висковатый. Чего ты, княгиня, как из сказки причитываешь? Ушла бы в шатер.

Анна. У его у буланого коня дым из ноздрей, пламя изо рта, – видела своими глазами.

Висковатый. Нынче государь грозен. Победа большая. Пощады городу нет, – не то что в прошлые годы…

Анна. Повернул коня, опять скачет.

Висковатый. А ты все-таки уйди, – бабе здесь не место: народ разгоряченный. Собери мужу попить, поесть, а поглядишь в щелку.

Анна уходит в шатер. Входит Басманов с черным знаменем, на котором нашит белый крест.

Басманов. Куда поставить? Висковатый. Прислони к стулу.

Басманов. Где у тебя писец? (Обернулся к писцу.) Пиши: десятник первой опричной сотни, Федор Басманов, с бою взял знамя магистра ливонского.

Висковатый. Хвастай умеренно, Федор.

Басманов. Ладно. Причем при взятии знамени двух рыцарей-знаменосцев рассек на-полы…

Входит Суворов, гоня перед собой на аркане трех рыцарей: Розена, Штейна и Вольфа.

Суворов. Налетел на них, понимаешь, как закричу по-татарски, одного сбил конем, другого – булавой по башке, он и руки раскинул, грохнулся с седла, третьего сдернул арканом… Ахнуть не успели – я их скрутил. Где писец?

Висковатый. Рыцари или так – латники?

Суворов. Латники! Эх ты, чернильная душа! Первейшие германские рыцари, – королевских кровей… (Рыцарям.) Гляди веселей, – чего там! Опосля поднесу зеленой, русской, по чарке…

Рыцари кивают ему, повторяя: «Русский – хорошо, водка – хорошо».

(Толкает их к писцу.) Говорите имена, дьяволы…

Входит Т е м к и н, волоча Козлова.

Темкин. Злого черта добыл! Всю кольчугу на мне иссек саблей. (Писцу.) Имени он не говорит, пиши приметы. Это птица особенная.

Козлова замечает Шуйский и протискивается ближе к нему.

Темкин (Козлову). Ты кто – поляк, литовец, русский?

Шуйский (Темкину). Убей его, это вредный человек.

Темкин. А ты поди сам – добудь такого, тогда распоряжайся.

Входят Малюта и Вяземский с завязанной головой, они ведут Магнуса, у которого на шлеме – корона, на плечах – плащ с горностаем.

Вяземский. Принц датский Магнус, – взят мной и Скуратовым…

Висковатый (горестно). Принц Магнус, что ты сделал?

Магнус. Я король этой несчастной страны! Развяжите мне руки. Это неприлично!

Висковатый. Развяжите руки зятю государеву.

Малюта (развязывая ему руки). А государя обманывать прилично?.. Эх, принц, принц… Не шали, стой смирно…

Магнус. О, какой вздор! Я отказываюсь что-либо понимать!

Малюта. Сейчас поймешь!

Появляется Иван – разгоряченный, весело оскаленный. Садится на стул, ставит саблю между колен и, наклонившись, глядит на Магнуса.

Иван. Поздорову живешь, зятек?..

Магнус. Великий государь, я пришел оправдаться.

Иван. Спасибо… А я думал – принес мне ключи от Ревеля. (Протягивает руку.) Где ключи? Дай…

Магнус. Не по моей вине не был взят Ревель. Ты велел быть при войске дуракам: Иоганну Краузе, Иоганну Таубе, Францу Вахмейстеру и Юргену Ференсбаху, – это хорошие военачальники за пивной кружкой. Они продали твою службу шведскому королю за две тысячи марок. Ночью они зажгли русский лагерь, и с ливонским полком, в котором все до одного – разбойники и бродяги, как вот эти рыцари, ушли черт их знает куда. Русские полки выбежали из горящего лагеря, и я остался один… В большом страхе я прискакал в этот город…

Иван (Висковатому). Врет?

Висковатый. Нет, не врет, государь, – так было под Ревелем.

Малюта. Не врет, но главное утаивает.

Иван. Посадил я тебя королем в Ливонии, прекрасный город этот дал в столицу. А ты ворота отворил моим лютым врагам. Затеял со мною брань. Изменой и хитростью хочешь отнять у нас кровью завоеванное! Что мне с тобой делать? (Глядит на него, на опричников, останавливает взгляд на Малюте.)

Малюта. Кончать, государь?..

Иван (Магнусу). Стань на колени, твое королевское величество.

Магнус. О нет! Тебе этого не простят. Не унижай меня перед мужиками… Не надо…

Иван. Пустое, – нас и без того все короли бранят…

Висковатый (наклонясь к уху Магнуса). Вымаливай свою голову…

Иван. Не прибудет тебе чести, что не хочешь у меня в ногах поваляться… Магнус, Магнус, где твоя честь? Потерял ее, потеряешь и голову… (Быстро нагнулся, сорвал с него корону, швырнул на землю, крикнул.) Кончай его, Малюта!

Магнус (упал на колени). Виноват… Прости… (Хватает его за ноги.) Дьявол попутал… Пощади…

Козлов (исступленно). Стыдно! Варвара безумного колена обнимать! Встань, принц датский!

Все отшатнулись от Козлова, только Шуйский остался близ него.

Шуйский (негромко). Откуси себе язык.

Иван (ищет глазами, кто крикнул, и встречается со взглядом Козлова). Ты крикнул? А ведь я тебя знаю… Не тебя ли я в церкви по голове погладил? Вот ты кто?

Козлов. Не боюсь тебя! Мучитель человеков! Над бесами владыка, ибо сам бес…

Иван. Погоди, погоди… Ведь тогда мы с тобой не договорили… Подведите его ближе…

Козлов. Порази меня жезлом… Варвар! Ничего тебе не скажу… Язык мой вырви, – слова от меня не узнаешь. На тебе мой язык!

Козлов втягивает голову в плечи и, помогая себе рукой, откусывает язык и выплевывает его к ногам Ивана. К Козлову кинулись опричники, окружили, повели.

Иван. Видишь, Магнус, легко ли мне быть государем? Русские люди яры, ни мук, ни смерти не боятся: ишь, – язык откусил, чтобы товарищей своих не выдать… А чести у него, изменника, больше, чем у тебя… Малюта, возьми его под стражу, пусть поразмыслит над своей совестью…

Магнус. Великий государь, искуплю вину…

Иван (Годунову). Подними корону, отдай ему для ношения… Не будь ты сыном любезного брата нашего Христиана – я бы осерчал не так.

Магнуса уводят.

(Взглядывает на трех рыцарей.) А эти кто?

Суворов. Мой полон, государь, – с одного наезда – трое…

Иван. Имена их?

Суворов (справляясь у писца). Рыцарь Фриц Розен, рыцарь Вольдемар Штейн, рыцарь Ганс Вольф… Прынцы, – чего там!

Иван. Хотят ли они служить у нас?

Суворов (Висковатому). А ну-ка, спроси их по-немецки.

Висковатый (рыцарям). Великий государь хочет простить вам службу у польского короля и спрашивает, согласны ли вы своею волей служить царю русскому без воровства и отъезда?

Рыцари (живо переглянулись, повеселели и, преклоняя колена, закричали). Хох, хох, хох! Царь Иван Васильевич!

Иван (Висковатому). Хорошо. Скажи им, что я не беру их на службу. (Годунову.) Борис! Повезешь хану письма, так заодно подаришь ему этих рыцарей. Посади их на телегу добрую, да чтоб не отощали в дороге. Хану скажешь, что-де кланяюсь ему тремя рыцарями, а понравятся – и еще пригоню. За них немалые деньги выручит хан Гирей…

Годунов. Большого выкупа не выручит, государь, – на Неметчине нынче голодно, рыцарь дешев.

Иван (сходит с трона). Афанасий, сходи попроси княгиню, – жажду, милости прошу – поднесла бы мне меду своими руками.

Вяземский быстро уходит в свой шатер.

(Подходит к Шуйскому.) Не думай, что я глух. Как имя тому, кто язык себе откусил?

Шуйский. Обезумел я, государь, как он тебя, святыню, бранить стал поносными словами…

Иван. Имя скажи.

Шуйский. Козлов, родственник Андрея Михайловича Курбского… Государь, Борису Годунову все известно…

Годунов. Дело тайное и страшное, государь… Шуйский всех выдал…[243]

Иван. Подожди. Не огорчай меня.

Из шатра выходит А н н а с подносом и чашей. Иван стремительно оборачивается к ней.

Анна. Милости прошу, государь Иван Васильевич, испей во здравие…

Иван подходит к ней, опустившей глаза, берет чашу, жадно выпивает, бросает чашу на землю.

Иван. Спасибо, счастливая… (По обычаю целует Анну в губы три раза и еще раз так, что у нее дрожат руки и колени.)

Картина восьмая

Низкий сводчатый подвал на кирпичных столбах. В глубине – мрак. На переднем плане, на лавке у приземистого стола, сидит Иван, закрыв рукой глаза. Перед ним – свеча в железном светце и много листов с показаниями. С краю стола сидит М а л ю т а и читает вполголоса по листу, относя его далеко от глаз.

Малюта. Боярин Бутурлин, Андрей Андреевич, вооружил дворовых холопов более сотни… Окольничий Нарышкин, Василий Степанович, вооружил дворовых холопов восемьдесят душ, некоторых же – огненным боем… Боярин Салтыков, Александр Петрович, вооружил дворовых холопов два ста душ… Боярин Колычев, Михаил Семенович, брат митрополита московского Филиппа, вооружил дворовых холопов и мужиков деревенских тысячу душ…

Иван. Филипп взят под стражу?

Малюта. Бог над ним смилостивился – митрополит Филипп отошел с миром…

Иван взглядывает на него.

Ночью вчера задушен у себя в келье…

Иван. Зачем ты это сделал?

Малюта. Читать далее, государь?

Иван. Зачем ты это сделал?

Малюта. Не годится тебе брать на себя Филиппову кровь. В Москве Филиппа чтут…

Иван. Читай далее…

Малюта. Князь Дмитрий Петрович Оболенский-Овчина пригнал из своих вотчин пять ста мужиков и вооружил же…

Иван. Всего сколько жаждущих моей погибели?

Малюта. По московскому списку, – князей твоего рода – семеро, князей удельных, бояр и окольничих – сто двадцать два… В новогородском списке более того… Щадил ты их, государь, и развелась измена…

Иван. Щадил? Да, щадил…

В глубине подвала, в темноте, неясно различимые люди проводят кого-то, стонущего тяжко и хрипло. Иван отнимает руку от глаз, вглядывается. Малюта идет в темноту и возвращается с листом.

Малюта. Провели князя Дмитрия Петровича Оболенского-Овчину, пытали в третий раз. (Просматривает список.)

Иван. «Вошел страх в душу мою и трепет в кости мои…» Не ошиблась ли совесть, не помутился ли разум? Доколе еще вырывать плевелы и сучья гнилые рубить? Остаюсь гол, как древо… Господи, молил со смирением и слезами, и яростно истязуя себя, и с пеной во рту молил… Сделай так, чтобы русская земля от края до края лежала, как пшеница, чиста… Хотел я веселиться и плясать, как царь Давид… И – вот сижу в застенке, – кровь на руках и кровь на кафтане заскорузла, и душа уже не хочет оправдания… Бедно видение сие, и горек позор человеческий…

Малюта. Дмитрий Петрович оговаривает князя Ивана Федоровича Мстиславского, что-де о мятеже знал и говорил: императоров-де византийских свергали и ослепляли, а нам-де и бог простит…

Иван. Оболенский врет! С себя вину спихивает… Несбыточно! Оговор!.. Мстиславский чист!.. Не могу я корни рубить! (Хватает у него допросный лист.)

Малюта. Здесь Оболенский и про второй твой корень сказал… Читай ниже… Как его кнутом ударили, оговорил – Ивана Петровича Челяднина… Что-де он всему мятежу был заводчик и вождь…

Иван бросает лист, встает и ходит от стены к стене, засунув руки в карманы черного кафтана.

Ну, да Челяднин – гиена известная… Велишь взять его под стражу?

Иван. Челяднин! Его мать, Аграфена Ивановна, меня на руках вынянчила, оберегала от боярской злобы. Нам по три годочка было, обнявшись, сказки слушали да засыпали на лавке под треск сверчков… Он у трона мой скипетр держит… Богат несчетно… Взыскан у меня более, чем я у бога… Ищет терзать мои внутренности? Гиена! Все, все таковы! Ненавидят, строптивые псы, хозяина своего… Богатины ленивые… Идут от обедни, распустив брады, ладаном да розой помазанные, закатив зрачки – милостыню раздают… И так хотят жить, обнявши богатство свое перстами… И был бы я любезен им, сидя в синклите их, надувшись глупостью да ленью да им кивая… На плаху головы их! Пусть клянут! Грай вороний да лай собачий мне их вопли! (Обернулся в темноту.) Басманов!

Малюта (глядя на лист). Оболенский-Овчина еще и третьего оговорил…

Иван. Кого?

Малюта. Страшно сказать…

Входит Басманов. Иван подтаскивает его к свече.

Иван. Что не глядишь в глаза? Что бледен? Оговора боишься? Бойся – если виноват… Нынче мы этой свечой во все души светим… (Оставил Басманова, сел у стола, закрыл лицо руками и – спокойно.) Ступай на двор к Ивану Петровичу Челяднину… Возьмите его, в чем есть… Привезешь его на седле… Торопись…

Басманов. Как уж тебе и сказать-то, – подойти к тебе страшно… Иван Петрович Челяднин нами нынче на заре найден на берегу Неглинной, на куче навозной, убитый и ободранный… Из гостей он, что ли, конный ехал. Как он туда попал, кто его убил? И его стремянный лежит неподалеку…

Иван (Малюте). Кто убрал Челяднина?..

Малюта (вздохнул). Не знаю… Государь, не знаю.

Иван. Плохо метет твоя метла…

Басманов. По моему-то разуму, это дело Васьки Шуйского, – может, я дурак, не спорю, – это он… (Уходит.)

Малюта. А третьего он оговорил – князя Афанасия Вяземского.

Иван (вскочив). Афанасия! (Кидается в темноту.)

Малюта. Государь, ты к Дмитрию Петровичу? Он вряд ли говорить способен. (Берет свечу и уходит за Иваном.)

Картина девятая

Бахчисарай. Высокий узкий зал ханского дворца, перегороженный занавесом. Перед занавесом стоят Годунов и ханский толмач – шустрый человечек в халате и туфлях.

Толмач. Ваш царь сидит на троне, а наш хан сидит на диване, превыше всех. По обе руки от него сидят царевичи – сорок четыре ханских сына.

Годунов. Сорок четыре сына! Сколько же хану лет?

Толмач. Хану не так много лет, – жен у него много.

Годунов. Тьфу, поганые.

Толмач. Не плюйся, за это у нас плетьми бьют. Но сегодня царевичей не будет. Они прохлаждаются на соколиной охоте.

Годунов. Зачем врешь. Время сейчас не для соколиной охоты.

Толмач. Думай, как хочешь… Ты пойдешь к хану по этому ковру. Иди, маленько приседая, – вот так… (Показывает.) Подступив к хану, упадешь на лицо.

Годунов. Да ты в уме! Русского царя послу перед крымским ханом на лицо падать? Не стану.

Толмач. Заставим, золотой, серебряный.

Годунов. Не знаю, как вы меня заставите. Касьян!

Появляется писец Касьян с большим мешком.

Шапочку достань кунью. (Толмачу.) Государь приказал тебе шапочкой этой кланяться.

Касьян достает шапку.

(Встряхивает ее, дует на мех и подает толмачу.) Носи во здравие.

Толмач. Шапочка, шапочка…

Годунов (угрожающе-твердо). Шапка!

Толмач. А на колени перед ханом стать можешь, золотой, серебряный?

Годунов. Поклонюсь хану перстами до полу.

Толмач. Ой, ой, ой! А с каким титлом будешь выговаривать царя Ивана?

Годунов. С великим титлом.

Толмач. Зачем тебе это нужно? Хан соскучится слушать.

Годунов. Кинжал будете приставлять к горлу – все равно скажу великий титл, с царем Казанским и Астраханским.

Толмач. Позволим только сказать: государь Иван Васильевич, царь Московский.

Годунов. Касьян, достань беличью шубу.

Касьян достает из мешка шубу, подает Годунову.

(Встряхивает ее и подает толмачу.) Государь велел тебе этой шубой кланяться, носи во здравие.

Толмач. Ай, ай, ай! Худая шубенка, рыжая, траченая.

Годунов. Ах ты, вор, собака! С государева плеча шуба!

Толмач (услышав шаги, поспешно прячет шубу под ковер на одном из диванов). Идет Мустафа, великий улан, кто у хана возлежит на сердце. Золотой, серебряный, кланяйся ему ниже.

Из-за занавеса появляется одноглазый мрачный татарин в халате и тюрбане.

Мустафа (Годунову). Ты что за человек?

Толмач (низко кланяясь). Борис Федорович Годунов, посол московский…

Мустафа. Ты привез письма к возлюбленному аллахом нашему хану Девлет-Гирею?

Годунов. Я привез письма и поминки.[244]

Мустафа. Дай мне. Скорее. Хан ждет…

Годунов. Мне велено письма отдать хану в собственные руки. А тебе не отдам.

Мустафа. Повинуйся мне, сын праха!

Годунов. Повинуюсь одному царю моему да богу нашему.

Мустафа (багровеет, хватает Годунова за грудь). Дай письма! Московит проклятый! Сын девки! Дай письма! Гяур, собака!

Годунов (пятясь). Я бы на коне сидел, ты бы меня, мужик гололобый, так не бесчестил, – я бы тебе дал отпор. Не рви мою грудь, я сюда не драться приехал.

Мустафа (из-за пояса выхватывает кривой нож и бесится, вертя им вокруг шеи Годунова). Нос отрежу! Уши оторву… Дай письма, – без головы останешься!..

Годунов. Ты, Мустафа, круг моей шеи ножом напрасно не примахивай, – мы смерти не боимся… Убьешь – одним мной у государя будет ни людно, ни безлюдно.

Мустафа. На кол тебя посажу!

Годунов. Врешь, этого с посланниками не делают! Касьян! Шубу соболью вынь из мешка…

Мустафа завращал глазом на толмача. Толмач встал лицом к стенке. Касьян достал шубу.

(Встряхнул ее и подал Мустафе.) Государь велел этой шубой тебе кланяться. Носи во здравие.

Мустафа. Это что за шуба?.. На худых пупках шуба.

Годунов. А и дурак же ты, Мустафа. Шуба на всех сорока соболях седых. Такой шубы у самого аллаха нет.

Мустафа. А ну, дай еще чего-нибудь.

Годунов. Опосля, вечером, приходи, найду какой-нибудь рухляди…

За занавесом послышалась музыка – зурна, деревянная дудка, бубен.

Мустафа. Ай, ай! Хан сел на место. (Исчезает за занавесом.)

Годунов. Касьян, скажи, чтоб несли поминки да вели бы рыцарей на арканах.

Касьян уходит.

(Толмачу.) Василия Грязного я где увижу?

Толмач. Грязного сюда же приведут. Его, золотой, серебряный, при тебе бить будут… Ох, не скупись…

Двое юношей появляются из-за занавеса и раздвигают его. На диване сидит хан Д е в л е т-Г и р е й в полосатом халате и чалме, украшенной драгоценными каменьями. У хана – крашеная красная борода, неподвижное лицо с насурмленными бровями. По сторонам от него сидят Воропай и турецкий посол, уланы и мирзы.

Мустафа. Хан, великий, непобедимый, тот, кто хитрее лисицы и сильнее льва, гроза царств и похититель миллиона миллионов пленников, исполнись милости, повели послу царя Московского подойти к тебе со страхом.

Ханкивает. Годунов подходит и кланяется, касаясь пальцами пола.

Годунов. Божьей милостью, государь Иван Васильевич, царь всея России, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, царь Ливонский…

Воропай укоризненно закачал головой.

…царь Казанский, царь Астраханский…

Хан (заткнул пальцами уши). Ай-ай-ай!

Все мирзы и уланы заткнули пальцами уши и закачали головами, повторяя: «Ай-ай-ай».

Толмач (Годунову, торопливо, шепотом). Пропусти царя Казанского и Астраханского, не серди хана, золотой, серебряный…

Годунов (громко). Царь Казанский и Астраханский и земель оттич и дедич… Тебе, брату своему, хану Девлет-Гирею, шлет поклон и письмо. (Подает хану письмо.)

Толмач становится около хана на колени, распечатывает письмо и шепотом читает его. Рабы разносят кумыс.

Хан (во время чтения сердито взглядывает на турецкого посла и – Мустафе). Обнеси кумысом турецкого посла.

Мустафа выхватывает из рук раба пиалу, которую тот поднес уже турецкому послу. Толмач продолжает читать.

(Сердито посматривает на Воропая.) Твой король, видно, беден, что прислал мне оловянную посуду да бараньи шубы. На что нам бараньи шубы, у нас в Крыму баранов и без того достаточно.

Уланы и мирзы засмеялись.

На оловянной посуде у нас рабы едят, а татары кушают на золотой да серебряной.

Уланы и мирзы защелкали языками.

Воропай. Великий хан, шубы, присланные тебе моим королем Сигизмундом Вторым Августом, не бараньи, но самого тонкого козьего меха и крыты утрехтским бархатом. Посуда же точно – оловянная, аглицкой, предивной работы и по цене как бы серебряная.

Годунов (хану). Великий хан, мой государь тебе про то и пишет, что буде нужда у тебя в дорогой посуде, только пожелай да попроси, у государя чуланы ломятся от золотых кубков да блюд.

Хан (Мустафе – на Воропая). Обнеси его кумысом. (Опять наклонил к толмачу ухо и, слушая чтение, вдруг подскочил на подушках.) Князя Мстиславского царь послал в Дикую степь? (Высунув из рукавов халата руки с крашеными ладонями, ударил пальцами о пальцы.) Ай, князь Мстиславский! Ай, князь Мстиславский! (Взглянул на Годунова.) Радуюсь за царя Ивана, ныне князь Мстиславский запрет Дикую степь на семь замков. (Раскачиваясь, закрыл лицо руками.) А моим-то татарам уж и погулять на конях будет негде. (Обернувшись, к уланам и мирзам.) Пропали наши древние юрты – Астрахань и Казань, – князь Мстиславский в Дикой степи воеводой…

Татары закрыли лицо руками и закачались.

Ну, да голодны мы не будем, – с левой стороны у нас Семиградье,[245] а с правой – Черкессия, стану их воевать и от них еще сытее буду.

Годунов. Великий хан, мой государь посылает тебе поминки.

Русские воины вносят седло с чепраком, украшенные драгоценными каменьями, и дорогое оружие. Хан и татары жадно смотрят, щелкая языками.

Сабля, седло и чепрак от самого Пора, царя индийского… Шелом, щит и колонтары – от самого Ахмеда, царя персидского. И еще сорок возов всякой мягкой рухляди стоят на твоем дворе. Прими во здравие.

Русские вводят на арканах трех рыцарей.

Еще государь кланяется тебе славными рыцарями, немецкими королевичами – Фрицкой Розановым, Ганькой Вольфовым да Володькой Штейновым.

Воропай (вскочив,). Хан, я покупаю рыцарей! Даю за каждого по триста злотых.

Xан. Продавать не тороплюсь, – слава аллаху, я еще не нищий. (Толмачу.) Спроси, хотят ли они мне служить?

Толмач (рыцарям). Великий хан хочет, чтобы вы приняли веру Магомета, хан пожалует вас землей, табунами и женами, и будете ему служить. Согласны ли?

Рыцари. Хох! Хох! Хох! Великий хан, Девлет-Гирей!

Хан (Мустафе). Жалую их чашкой кумыса.

В это время двое дюжих татар привели на растянутых цепях Василия Грязного. Борода его спутана, платье на нем истлело, весь вид его дикий и страшный.

А вот Василий Грязной, славный русский князь, кто у царя Ивана возлежал на сердце. Не сердись, Годунов, мы его в цепях привели оттого, что чрезмерно зол и дик… Царь Иван – соскучился по нем. Ай-ай-ай… Что же, отпущу Грязного царю Ивану. Какой дашь выкуп?

Годунов. Пятьсот рублев.

Хан. Прибавь немножко.

Годунов. Хан, даю деньги великие.

Хан. Ай-ай-ай! Нехороший ты человек, Годунов… Вот что… Мы будем царева любимца бить, а ты будешь прибавлять. (Кивнул Мустафе, тот кивнул татарам, которые начали стегать Василия Грязного плетьми по спине. Хан, отвернувшись, кушает шербет.)

Грязной. Борис! Прибавь сотню, ну их к черту.

Годунов. Хан, даю тысячу рублев.

Xан. За такого богатыря тысячу рублев? Что ты, – стыдно тебе скупиться, а еще русский. Бейте еще…

Татары стегают Грязного.

Грязной. Стой на тысяче, Борис, выдержу.

Годунов. Не сойдемся, хан. Уйду…

Хан (татарам, которые стегают). Покрепче… Посильнее… Побольнее…

Грязной. Терпи, Борис.

Годунов. Прощай, хан. (Кланяется, идет.)

Хан. Годунов, постой… Ну, немножко прибавь… Ой, ой, ой… Только ради нашей любви к царю Ивану, – давай тысячу… Освободите пленника. (Подымается с подушек.)

Занавес закрывается. Годунов и Василий Грязной выходят перед занавесом.

Грязной. Спасибо, Борис, выручил. (Грозит за занавес.) Ох, навернутся теперь на меня гололобые. Заставляли аллаху кланяться. Хотели на татарской девке женить, – едва отбился. Борис, не верь хану ни в едином слове… Сыновья его, сорок четыре царевича, по Дикой степи рыщут, с каждым по туману, – по десять тысяч татар. Готовятся к походу на Москву. Беда, Борис! Кто у нас в степи большим воеводой?

Годунов. Иван Федорович Мстиславский.

Грязной. Батюшки! Продаст. То-то про него татары все лопочут. Пропустит он их к Москве… Продаст Мстиславский…

Картина десятая

Декорация шестой картины. Площадка башни новгородского детинца. Стоят Иван и митрополит Пимен. Похоронный звон колоколов. Глухой гул толпы внизу. В наступающей тишине – частая дробь литавр, кончающаяся ударом. Вскрики, и снова – гудение толпы.

Иван (Пимену). Гляди. Чего глаза отвел… Провожай своих чад. Гляди. Повели князя Острожского, – с кем ты Новгород Литве продавал. Молись, молись скорей, а то душа-то его выпорхнет непокаянная…

Пимен. Господи, желчь в моей слюне, воспаление ненависти в мыслях моих!.. Порази его… Чуда молю. Ненавижу, ненавижу, ненавижу тебя, безумный всадник, земли своей пожиратель…

Иван. Не бранись, я злее не стану, легкой смерти тебе не подарю… Новгородские богомазы твой лик на досках не запечатлеют…

Пимен (нагнувшись вниз, поднял руки к голове). А-а-а-х!

И будто в ответ долетел многоголосый вскрик: «А-а-а-х!»

Иван. Вот и выпорхнула душа князя Острожского… Гляди, гляди, молись, троих ведут, князей Ухтомских… Ты их соблазнил, ты их привел на плаху, – молодые да красивые какие… И этих чад невинных виноватыми сделал… Взошли на помост, обернулись! На тебя глядят, Пимен. Не на меня глядят, на тебя… Когда сердце мое опять станет мясом трепетным, я-то о них помолюсь, да жарко, да горько…

Пимен (с пеной у рта). Не смейся… Не мучай меня, не пытай… Кто тебя такого в мир послал? Ох, суд тебя ждет, суд! Подойди ближе, в глаза плюну…

Иван быстро закрыл глаза рукой. Из пролома появляется Буслаев.

Буслаев. Царя тут нет?

Пимен. Василий, богом заклинаю, спаси мир от зверя…

Буслаев. А ну тебя, с ума свихнулся, бабий вопленник. (Ивану.) Царь, довольно тебе лютовать… Суди, казни, на то ты государь. А это уж не суд, – начинается озорство… Опричники твои по лавкам кинулись, красный товар грабят… (На Пимена.) Разбивай его монастыри, коли тебе деньги нужны, а добрых купцов не трожь…

Иван. Кто ты?

Буслаев. Здравствуй! Ваську Буслаева не знаешь? Про нас, Буслаевых, пять сот лет песни поют. Я тебе толкую – верховодит разбоем твой же опричник, немец толстомордый, Генрих Штаден… Я уж было с ним схватился…

Иван. Ты – любишь ли меня?

Буслаев. Если ты царь справедливый – я тебе друг. А уж кому Васька Буслаев друг – спи спокойно… Так сделай милость, а то народ обижается…

Иван. Беги у моего стремени… (Идет к пролому – пошатнулся, Буслаев поддерживает его.)

Буслаев. Эх, что же это ты, – всю грудь ногтями изорвал…

Иван (отталкивает его). Не собрался ли ты меня жалеть!

Пимен (Буслаеву). Не соблазняйся! Удуши его, – се зверь, поднявшись из пропасти адской, пожирает мир.

Иван в бешенстве, шагнув к Пимену, поднимает посох, чтобы поразить его острием.

(Выставив бороду.) Вонзи! Будь проклят, кровопивец!

Иван (опускает посох). В гордыне поверженной, в исступлении ума долгие годы будешь отмечать дни свои угольком на стене… А я помолюсь, чтобы бог тебе дни длил, смерти не давал… Адские муки примешь при жизни… Вот моя казнь тебе за измену…

Буслаев. Слышь, государь, крик-то какой, пойдем… Я за стременем побегу с охотой…

Иван. Пойдем, отважный.

Картина одиннадцатая

Декорация третьей картины. Опочивальня Ивана. Басманов вводит Анну. На ней – меховая шапочка, под широкой шубой – темное платье.

Басманов. Тебе бы давно надо прийти… Он – почитай – каждый день спрашивает, – где ты, да что, не обижают ли тебя, когда Афоньку-то в железа взяли? Садись куда-нибудь.

Анна. Опочивальня его?

Басманов. Где он почивает – не знаем, про то у нас не спрашивают… Он обрадуется, – только ты повеселее будь.

Анна. Где государь?

Басманов. Опять, – где государь? Поменьше спрашивай.

Анна. В застенке?

Басманов. Вот – земщина темная! Другого дела государю нет – в застенке кровь пить! Государь сидит с опричниками – землю делят.

Анна. Казненных?

Басманов. А то чью же? Для того и головы поотрубали князьям, боярам, – теперь у государя земли в опричном уделе, слава богу, много. Ты что все дрожишь? Угощу тебя сладкой вещью, – ну, такая сладость… (Достает из кармана и протягивает Анне.) Косточки на пол не плюй, у нас – чисто…

Анна (отстраняя его руку). Не хочется.

Басманов. Финики.

Анна (глядя на серебряный таз, кувшин и утиральник на лавке). Государь моет руки в тазу в этом?

Басманов. Моет. Вот придет, я ему солью.

Анна. Зачем руки моет? От чего отмывает?

Басманов. Анна, что у тебя на уме? (Присел перед ней, взял ее платочек, встряхнул, перевернул ее руки ладонями вверх.) Ты зелья какого не принесла ли? Не уйти ли тебе лучше?

Анна. Куда мне теперь идти?

Басманов. Ай, ай, ай… Двор-то Афанасия мы разорили… У родных, что ли, живешь? Слушай, – про мужа, про Афоньку, ты лучше ему не заикайся… Проси чего-нибудь, – он рад будет, если попросишь, – узорочья, мягкой рухляди, деревеньку под Москвой попроси, да он тебе и городок подарит…

Анна. Идет? Он? (Поднялась, отошла к столбу, под свод.)

Входит Иван. Он осунулся, потемнел, глубже и жестче обозначились морщины. Не замечая Анны, остановился, подсучивая рукава, и двинулся к рукомойнику.

Иван. Федька…

Басманов начинает сливать ему на руки, усмехаясь и посматривая в сторону Анны. Иван взглянул на него.

Ты чего зубы скалишь? (Медленно повернулся.) Анна! (Стремительно ступил к ней и остановился. Бросил утиральник.) На руки мне смотришь? Они чистые, Анна.

Анна (низко поклонилась ему, выпрямилась, заломила руки). Ах… Век бы тебе не слезать со светлого коня…

Иван. Не убивайся… Твой Афанасий жив…

Басманов уходит.

Анна. Спасибо тебе, государь…

Иван. Велю его постричь. Сошлю в глухую пустынь, к медведям да птицам – отмаливать свою измену… Еще что тебе надо?

Анна. Ты, светлый, как ты мог…

Иван. Чего я мог? Крови столько пролить? А тебе что за беда? Говорю, – Афанасия не казню, живи спокойно…

Анна. Афанасий мне давно чужой… Вот в какой грех ты меня ввел…

Иван. Ты не за него пришла просить? Зачем ты пришла, Анна?

Анна. К тебе…

Иван. А… Ждал я, давно ждал – придут взыскующие к моей черной совести… Только не тебя ждал… Ну, что ж… Суди… От тебя стерплю.

Анна. Плахи в Москве понаставил… Головы рубишь… По площади в черной шапке, с нечесаной бородой, с опричниками скачешь, ровно Кудеяр-разбойник… Эх ты… Про тебя бы малым ребятам – лучину зажечь – сказки рассказывать… Вот какой ты был Иван-царевич… У коня твоего дым летел из ноздрей… Теперь про тебя в Москве и шепотом говорить боятся… Эх ты…

Иван. Таких речей тебе не придумать и таких слов не подобрать, какие сам себе повторяю… Аннушка, голубка сизая… Гляди – постель моя постылая, а ночь долгая… Все огоньки в лампадах пересчитаю, бороду ногтями исскребу, – оттого она и нечесана… Знаешь ли ты, как быть одинокому? Сладко одинокому в лесной келье – ему и птица махонькая – друг… Сядет на ветку, взодрав зоб и нос, и славит и славит, и он – отгоревший старичок – вслед за птицей славит… А я, как волк, лежу в логовище, оскалив зубы… А дело мое – не волчье… Их дело волчье… Мое дело – добро человекам…

Анна. Нет!

Иван. Нелегко добро творить, легче – злое… Трудно тебе это понять, – как-нибудь поверь… (Берет с подставки для книг, что около изголовья постели, листочки.) Вот… Синодики,[246] поминальные записи, угрызения мои… Прочти, не страшись, – тут твоего Афанасия нет… И князь и раб – все записаны… Казненные, в муках усопшие, – все на этих листках… Глядя в поминальные-то, – полночи бормочу, до воспаления глаз: прости им, господи… Все, все будут прощены. Одному мне с обремененной совестью трудно идти на суд… Есмь грешник великий, ибо взял на себя в гордости и в ревности больше, чем может взять человек… Не оправдываться хочу, – мысль непомерное мерит, и я тверд… Но тяжко мне, Анна… Неприютно… Была у меня любимая жена. Знаешь ты, как орлица защищает птенцов в гнезде, – расправя крыла, клекоча, грозя очами? Так жена берегла меня от уныния. Обовьет горячими руками, стиснет горячим телом, возьмет мою душу в свою… Хлеб земной был мне сладок и вино веселило. Убили мою орлицу. Теперь живу один. Малюта Скуратов – и тот стал меня бояться… Вино жжет внутренности. В черной шапке по площадям скачу, давлю добрых людей… Тело мое не возлюблено… Ну, что ж, пришла мне выговаривать… Кори, жалуйся… Хоть голос твой послушаю…

Анна. Не выговаривать пришла. К тебе пришла… Наяву, во сне – все дороги к тебе одному… С того утра, с той обедни нестоянной – подхватила меня темная буря, лихой ветер…

Иван. О чем ты говоришь, Анна?

Анна. О чем говорю, о ком думаю, – о тебе одном… Не ломай мне руки, батюшка… Мужа забыла, прялку за окошко закинула. Умываюсь поутру – на щеках вода кипит от стыда… Одно перед глазами – скачет, скачет мой Иван-царевич, а я за ним клубочком качусь… А ты – вон какой оказался…

Иван. В котел кипящий кинусь, чтоб ты, Анна, увидела – и я чист перед тобой…

Анна. Да чего уж… Шла к тебе, думала – поругаю, побраню… А мне жалко тебя… А мне хоть и душу свою погубить…

Иван (схватил ее за локти, прижал к себе). Лазоревые глаза твои, невинные… Далеко ли до них мне идти еще? Аннушка… Останься у меня…

Анна. Нет… Так нехорошо… Тебе этого не нужно делать… Тебе это спокою не даст…

Иван. Ты что задумала?

Анна. Батюшка мой… Желанный… Осталось мне – прикрыться черным платочком…

Иван. Смилуйся!..

Анна (отошла от него, всплеснула руками). Мне-то разве легко это? (Громко, по-ребячьи заплакала.)

Иван. Анна…

Анна кланяется ему низко.

Анна… Вернись…

Анна. Прощай, любимый, прощай, неразлучный… (Кланяется еще, уходит.)

Иван. Чего же ты хотел бы еще? Ах, мука нежданная… Доколе же, доколе… (Садится на постель.)

Входит Басманов.

Басманов. Велел ее в соболью полость укутать потеплее да в золотой повозке отвезти…

Иван, сморщившись, глядит на него.

А уж как плачет… Любит тебя, государь… Очень чистенькая бабочка… Дозволишь зайти Борису Годунову да Василию Грязному? Они из Крыма. Рассказывают – дикую степь из конца в конец проскакали, а войск наших не видали, – крымским татарам дорога на Москву открыта… Что такое? Велишь им зайти?

Иван кивает. Встает, сутуло идет к столу, садится. Басманов вводит Годунова и Грязного.

Грязной. Великий государь Иван Васильевич, спасибо тебе… А тысячу рублев моего выкупа у хана мы выторговали обманом… А другую тысячу отслужу своей головой…

Иван. Где князь Мстиславский? В Рязани в осаде или в поле с войском?

Годунов. Великий государь, князь Мстиславский – изменник. Узнав о казнях бояр и князей, он дорогу открыл Девлет-Гирею, – на Москву идут сорок крымских царевичей…

Иван молчит некоторое время, вперя взор в Годунова, потом спрашивает еле слышно.

Иван. Повтори, я не уразумел…

Картина двенадцатая

Стан Грозного, огороженный телегами. Горят костры. Ночь. Вдали огромное зарево пылающей Москвы. Голоса сторожевых: «Не спи, не спи…» У шатра на седельных подушках сидит И в а н. У его ног – Касьян, который пишет при свете железного фонаря.

Касьян (читает продиктованное ему царем). «Ливонский лагерь. Воеводе Юрьеву. Здравствуй, Никита Романович, на множество лет. А мы, слава богу, здоровы и духом крепки. Только кручинимся, что долго нет от тебя добрых вестей. Скорее отпиши нам о новом взятии городов ливонских да о побитии войск любезных братьев наших короля польского да короля свейского…»

Иван (задумчиво). Пиши дальше…

Входит Годунов в кольчуге и плоской железной шапочке.

Ты из Москвы?

Годунов. Из Москвы, государь.

Иван. Москва горит?

Годунов. Москва горит с четырех концов. Дерево жа, сушь, ветер… Головни несет по всему городу… Колокола звонят сами собой и рушатся с колокольнями. Народ бежит в Кремль, в воротах давка, по людям ступают… Львы, что сидели под башней, клетку разломали, мечутся по Красной площади. И слон сорвался с цепей. Горят ряды, горит Китай-город.[247]

Иван. Что же ты молчишь про Опричный двор?

Годунов. Опричного двора более нет, государь.

Иван. Многие этого хотели.

Годунов. Золотую посуду, коробья с дорогой рухлядью да книги я успел вывезти… Да и сам едва ушел вплавь с конем через Москву-реку…

Иван (Касьяну, диктуя). «Случилась у нас беда невеликая. Хан Девлет-Гирей, с сорока сыновьями и войском в триста тысяч татар, небрежением нашим перелез через Оку меж Серпуховом и Коломной, отрезал меня с обозом от большого войска и подошел к Москве. Но только зажег посады и слободы, а Москвы-реки не перешел, да и сам огня испугался… С божьей помощью мы с ханом справимся, – жалко только – много людей в плен увел и много скота поворовал. Ты, Никита Романович, чтобы за границами про нас пустое не болтали, найди перебежчиков, пошли их в Польшу, а найдутся – и в Неметчину пошли, пусть всюду говорят, что я с ханом повраждовал да и помирился, у нас началась любовь – какой не бывало…» (Протягивает руку.)

Касьян подает ему свиток и перо. Иван подписывает и – Годунову

Хан, должно быть, ждал, что ему мою голову в мешке принесут, да с тем мешком и въедет в Спасские ворота, – над Москвой царить и княжить?.. Прослышаны мы, что у хана уж ярлыки написаны, – как в былое время при Батые, а ли хане Узбеке, а ли Мамай-хане,[248] – раздавать русскую землю во княжение… Ах, ах, а я-то – грешный – поторопился, князей-то повывел… Чего смутный стоишь?

Годунов. Дозволь сказать тебе правду, государь…

Иван. Если ты смел – скажи правду.

Годунов. Государь, с ханом нам не справиться… Государь, беги в Ярославль, а лучше – в Вологду… Под Москвой стоят два земских полка да мужики деревенские с дубинками. Им хана под Москвой не удержать, ведь один – на десятерых! Большому войску ты велел отходить без боя от Коломны на север, – не уйти войску от ханской сабли, если хан покончит с Москвой… Беги, часа не медли.

Иван. За такие речи голову рубят, Борис.

Годунов. Знаю, государь. С тем и говорю…

Иван. Худо, стыдно отвечают мои опричники… (Указывая на зарево.) Видишь… Возлюблена богом Москва, возлюблена земля русская… В муках бытие ее, ибо суров господь к тем, кого возлюбил… Начала ее не запомнят, и нет ей скончания, ибо русскому и невозможное возможно… Так надо отвечать, стоя передо мной в страхе… А ханов на нас много наезживало…

Входит М а л ю т а.

Под Москвой выстоят земские полки?

Малюта. Люди осерчали, – надо выстоять…

Иван (Годунову). Возьми коня позлее, беги к большому войску, вели воеводам, оставя обоз, с поспешностью повернуть к Москве, навстречу хану… А голова твоя у меня в залоге. Ступай.

Годунов уходит.

Годунов успел вывезти казну. Возьми, не скупясь, сколько нужно, скачи на подставных конях в Ливонию, уплати жалованье войску и недоданное уплати до последней денежки… (Подает письмо.) Письмо отдашь Никите Романовичу.

Малюта. Послать бы тебе кого-нибудь другого…

Иван. С ханом управимся, хан сыт грабежом. Это еще не беда, Малюта… Беда впереди, если нам Ливонии не удержать…

Малюта (берет письмо). Великий государь, прощай…

Иван. Прощай. Без победы не возвращайся. Отдыха не проси ни у меня, ни у бога… Отдыха нам нет…

Малюта кланяется, отходит. Из глубины появляются мужики.

Малюта. Что за люди?

Первый мужик. Деревенские, от татар бежали.

Второй мужик. Вы мужиков-то, слышно, по лесам собираете?

Первый мужик. Мы сами вышли. Искать не надо…

Второй мужик. Беда-то какая, а? Конец света, что ли… Страх-то какой…

Малюта. Биться с татарами станете?

Второй мужик. Само собой, не сидеть же сложа руки…

Первый мужик. Железное бы нам чего-нибудь дали, – поспособнее для бою.

Малюта. Хлеб, пшено и оружие дадут, ступайте в обоз. Там же вас и в начало возьмут…

Первый мужик. Вот – спасибо.

Второй мужик. А энтот у вас кто сидит, важный?

Малюта. Приступите бережно, поклонитесь ему.

Иван (стремительно поднимается с подушек, подходит к мужикам). Крымский хан гуляет под Москвой, – гляди, как весело… А мне уж негде голову приклонить… Мой ли в том грех, что такая беда? А если и мой грех – выручайте меня… Не можно жить в стыде… Душа моя стонет, как вдовица, – выручайте меня…

Первый мужик. Батюшка, мы-то поможем…

Второй мужик. Мужика ты не знаешь, что ли… Сдюжим…

Близкий топот коней. Голоса сторожевых: «Стой, стой, кто едет?» Малюта вытаскивает саблю. Входят Суворов и Темкин.

Суворов. Здорово, государь. Как раз с князем у стана съехались. Я с левого крыла, из-под Москвы.

Темкин. Я с правого крыла… Государь, вести добрые.

Суворов. Татары насмерть остановлены под Москвой… Чего там!

Темкин. Под Серпуховской слободой двинули на них гуляй-город[249] да несколько тысяч телег с огненным боем.

Суворов. Под Рогожской слободой налетело на нас татар – не счесть, туманов десять… Алла, алла! Пылью солнце заволокло… Мы начали коней поворачивать и заманили татар на рогатки… А на рогатках мужики, вот эдакие лешие, с копьями поставлены, их хоть по колено в землю вбей, и начали мы татар сечь… Все поле увалили… Одни их кони теперь мечутся за Яузой.

Снова топот коней и крики сторожевых. Входит Василий Грязной в кольчуге и шлеме.

Грязной. Не пожалеешь, государь, что заплатил за меня тысячу рублев… Такую птицу поймал в поле. Сам дивлюсь… Не давался, одноглазый черт, маленько пришлось его помять… Веди его, ребята…

Двое опричников втаскивают связанного Мустафу.

Мустафа, первый улан у хана.

Иван. Развяжите дорогого гостя.

Грязной (развязывает Мустафу). Кланяйся государю большим поклоном.

Мустафа хрипит, косится на Ивана.

Спрашивай вежливо о здравии. Покоряйся, варвар, а то я тебе напомню Бахчисарай.

Иван. Отступи от него. (Мустафе.) Что молчишь, улан? Или без меры испугался моих воинов?

Мустафа. Делай свое дело, царь Московский, сажай меня на кол. Тогда увидишь, как я испугаюсь.

Иван. На кол я тебя не посажу.

Мустафа (с ужасом). Как же ты будешь меня мучить?

Иван. Дам коня, отпущу к хану… Ты ему скажешь – я-де спрашиваю: «Поздорову ли живет хан Девлет-Гирей?»

Мустафа (дико засмеялся). Хан здоров!

Иван. Доволен ли был хан нашими поминками?

Мустафа. Хан твои поминки враз проглотил да и не сыт.

Грязной. Смотри, я тебя научу отвечать государю.

Мустафа. Наши древние юрты Астрахань и Казань – вот какие поминки хочет от тебя хан… Царского венца да твоей головы – вот какие поминки…

Грязной. Государь, дозволь, я его успокою.

Иван останавливает его.

Мустафа. Почему ты не вышел против хана на Оку, а сидишь за телегами… Были бы в тебе стыд и дородство – ты бы вышел против хана и помер бы с честью.

Грязной (вместе с другими опричниками закричал). Пришибить его, собаку!

Иван снова останавливает их.

Иван. И еще, Мустафа, спроси хана, достаточно ли остра его сабля, что он похваляется отрубить мне голову? Мамай-хан посильнее его был, да и от того одна сабля осталась, что висит на моем поясу. (Снимает с себя саблю.) Взята она на Куликовом поле в ханском шатре, когда хан Мамай, даже бросив жен своих, бежал в великом страхе. Отвези саблю в поминок любезному брату нашему Девлет-Гирею, коли он еще не сыт моими прежними поминками.

Мустафа (берет саблю, целует). Мамай-хан, Мамай-хан, алла иль алла…

Грязной. Понимай, Мустафа, загадку. (Захохотал, за ним засмеялись опричники.)

Иван. Дать ему доброго коня, (Грязному.) А ты ему верни, что с него ободрал… (Отходит к шатру.)

Грязной. Государь жа, он и без того доволен до смерти… (Вытаскивает из-за пояса и вынимает из карманов нож, кинжал, пояс с золотыми пряжками, кошель.) На уж, это твое… И это, пожалуй, твое… А это – мое… И это мое… Идем за телеги…

Опять конский топот и окрики. Быстро входит Мстиславский, в кольчуге, в разодранном плаще, с непокрытой головой.

Иван. Отыскался!

Мстиславский (рухает перед ним на колени). Принес тебе мою голову…

Иван. Мало! На что мне твоя голова!

Мстиславский. А мне она и более того в тягость, государь.

Иван. Ты Москву из пепелища подними… Слезы русских людей, в плен гонимых, подотри… Посеченных воскреси…

Мстиславский. Виновен!

Иван. Ты навел хана на Москву?

Мстиславский. Я.

Иван. Какими казнями тебя казнить? Какую муку придумать? Привязать тебя на древо высоко, лицом к Москве горящей, чтоб ты глядел на дело совести твоей, покуда вороны глаза не выклюют…

Мстиславский. Готов на эту муку, государь…

Иван (берет его за волосы, откидывает его голову, впиваясь, глядит в глаза). Что ты есть за человек – кровь от крови моей?

Мстиславский. Спрашивай, спрашивай… Я увел сторожевые полки в Рязань… Я снял сторожи по крымской дороге… Оголил Дикую степь… Мустафа ссылался со мной… Хан обещал мне ярлык на великое княжение… Ум мутится от горя… Жена, сыновья, внуки – на дворе московском – сгорели заживо. Мне гореть в огне вечном, в исподних ада… Великий государь, порадуй меня мучением плоти…

Иван (Малюте). Не уразумею, что делать с ним?

Малюта. Пошли его к войску. Пусть рубится насмерть… Татары его знают в лицо… Татарам будет страшен Мстиславский…

Иван (глазами ищет Касьяна. Тот подбегает с фонарем и садится). Пиши… «Я, Ивашко Мстиславский, богу, святым церквам и всему православному христианству веры не соблюл… Государю своему и всей русской земле изменил. Я навел крымского хана Девлет-Гирея… В чем даю крестоцеловальную запись на вечный позор роду своему…» (Малюте – на Мстиславского.) Попа к нему с крестом… (Отходит и облокачивается на обочину телеги, глядя на пожар.)

Малюта и Мстиславский присаживаются на корточки около Касьяна. Мстиславский слабым голосом повторяет Касьяну слова царя.

Мстиславский. Я, князь Иван Мстиславский, даю сию крестоцеловальную запись…

Иван (глядя на пожар). Горит, горит Третий Рим. Сказано – четвертому не быть… Горит и не сгорает, костер нетленный и огнь неугасаемый… Се – правда русская, родина человекам…

Комментарии

Условные сокращения

Блок – Последние дни императорской власти. По неизданным документам составил Александр Блок. Пб., «Алконост», 1921.

Бороздина – П. А. Бороздина. А. Н. Толстой и театр. Воронеж, 1974.

ГИЗ – А. Н. Толстой. Собрание сочинений в пятнадцати томах. М. – Л., ГИЗ, 1927–1931.

Гослитиздат. 1934–1936 – А. Н. Т о л с т о й. Собрание сочинений в восьми томах. Л., Гослитиздат, 1934–1936.

Дневник – Дневники А. Н. Толстого разных лет (ИМЛИ).

Зверева – Л. И. Зверева. А. Н. Толстой – мастер исторической драматургии. Львов, «Виша школа», 1982.

ИМЛИ – Отдел рукописей Института мировой литературы АН СССР им. А. М. Горького (Москва).

Ключевский – В. О. Ключевский. Сочинения, т. II. М., Госполитиздат, 1957.

Недра – А. Н. Толстой. Собрание сочинений в пятнадцати томах. М., «Недра», 1929–1930.

ПСС – А. Н. Т о л с т о й. Полное собрание сочинений в пятнадцати томах. М., Гослитиздат, 1946–1953.

Пьесы – А. Н. Толстой. Пьесы. М. – Л., «Искусство», 1940.

Скрынников – Р. Г. С к р ы н н и к о в. Иван Грозный. М., «Наука», 1983.

СС – А. Н. Т о л с т о й. Собрание сочинений в десяти томах. М, Гослитиздат, 1958–1961.

Драматургия А. Н. Толстого

А. Н. Толстой создал свыше сорока пьес – параллельно стихам и художественной прозе, статьям и очеркам. Для театра он работал всю жизнь. А. Н. Толстой дореволюционных и первых послереволюционных лет – это прежде всего комедиограф (не случайно однотомник вышедших в 1918 году пьес так и назывался: «Комедии о любви»). Возьмем ли мы одноактный водевиль «из эпохи крепостного права» «Нечаянная удача» (1911), «арлекинаду в одном действии» «Молодой писатель» (1913) или «Насильники» (1913), первую из поставленных на сцене профессионального театра пьес А. Н. Толстого, а также и последовавшие затем «Выстрел» («Кукушкины слезы») (1914), «Нечистую силу» (1915), «Ракету» (1916), «Касатку» (1916), «Горький цвет» («Мракобесы») (1917), – все они сходятся, во-первых, в том, что конфликты и нравственно-психологическая окраска комически заострены, и, во-вторых, в том, что написаны они на основе крепкой реалистической традиции.

Известно, что Толстой вошел в русскую литературу прежде всего как автор заволжского цикла рассказов и повестей, которые получили высокую оценку М. Горького. Известно и то, что путь к реализму заволжского цикла не был легким: начинающий прозаик прошел школу упорного ученичества. Нечто подобное произошло и с Толстым-драматургом: в первых драматургических опытах отчетливо напоминает о себе влияние театра символистов, слышны отзвуки споров о путях драматургии и театра, характерные для девятисотых и начала девятьсот десятых годов.

Все это чрезвычайно заметно в одноактной пьесе-сказке «Дочь колдуна и заколдованный королевич» (1908–1909), – первом напечатанном драматургическом произведении писателя. Тут и экзотика театра в театре, где действует кукольный мастер, превращающийся по ходу спектакля в злого колдуна, и кукла-кокетка, и кукла – влюбленный кавалер, и король со свитой, которые, с одной стороны, наглядно мотивируют театр в театре, а с другой стороны, имеют свою, параллельную кукольному мастеру и куклам-актерам, сюжетную линию.

Король влюбляется в куклу-актрису, влюбленный кавалер ревнует, пытается заколоть ветреную подругу. Но и король слишком стар, и кинжал безвреден для деревянной куклы, и представление кончается, и все становится на свои места: король возвращается во дворец, а кукол засовывают в ящик – до следующего спектакля. Этот ящик – сама жизнь, а от законов жизни – не уйти.

Однако тот путь, который намечала пьеса-сказка «Дочь колдуна и заколдованный королевич», оказался чужд веселому, озорному и жизнелюбивому реализму писателя. Драматург обратился к комедии.

В комедии ни один из героев, положительный он или отрицательный, не имеет права, не может страдать настолько, чтобы, овладев воображением читателя и зрителя, заставить поддаться жалости и состраданию. Уже в первых одноактных водевилях «Нечаянная удача» и «Молодой писатель», и позднее – в «Насильниках», и во всех последующих «комедиях о любви» Толстой не позволяет страдать долго и мучительно ни одному из своих персонажей. Обстоятельства непременно складываются так, чтобы счастье повернуло в сторону симпатичных людей – тех, кому отдано ласковое внимание драматурга. Путь этих персонажей – от колебаний к устойчивости, от сумрака – к свету, от неудач и несчастий – к удаче и счастью. Начинаются «комедии о любви» с унылой будничности, с печали, а приходят обязательно к радости счастливого финала, где компенсируются незаслуженные обиды, вознаграждаются добрые усилия, осуществляются светлые надежды. Путь к финалу – путь освобождения от тяжелого, печального, которое истолковывается как наносное, преходящее.

В этом отношении показательна пьеса «Насильники». Общеизвестен резонанс, вызванный постановкой этой пьесы на сцене Малого театра в 1913 году. Срединной позиции не было – оставались только враги и друзья. Неудивительно, что, как вспоминал Толстой в 30-е годы, «несколько лож (занятых симбирскими помещиками) свистали в ключи» (ПСС, 13, с. 557). Однако сатирические выпады против помещиков-«зубров» воплощались не в глубинных первоосновах драматургического конфликта, а в обличительном слове, сопровождающем развитие конфликта. «Комедию нравов» теснили водевильно-фарсовая и лирическая тенденции.

Уездный мечтатель Клавдий Коровин, влюбленно взирающий в течение долгого времени на старинный женский портрет, встречает, наконец, женщину, как две капли воды на этот портрет похожую. Но для того, чтобы Клавдий и Нина соединились, им нужно преодолеть препятствия, вызванные шумной и суетливой деятельностью Квашне-вой, которая в попытках устроить семейное счастье дочери выступает как типичный водевильно-фарсовый персонаж. Веселая суета, водевильно-фарсовая путаница и лирическая устремленность при создании характеров центральных действующих лиц способствовали выявлению признаков лирической комедии.

Эта художественная установка оказалась плодотворной для драматургии Толстого дореволюционных лет. «Касатка» – едва ли не самое наглядное тому подтверждение. Сатирические выпады «Насильников» получают здесь поддержку в насмешке над сословной дворянской гордостью пропившегося, промотавшегося Желтухина, готового спрятать эту свою гордость и стать на старости лет приживалом. Да и социальная неустроенность Нины напоминает о себе в истории жизни главной героини комедии: Маша, по ее словам, «деревенская, псковская», она «и прачкой была», «и горничной, и в магазине служила», и романсы пела в летнем театре – словом, навидалась и натерпелась всякого. Но все это – прошлое, предыстория. Что же касается непосредственного действия комедии, то в нем преобладают лирическое и водевильно-фарсовое начала с использованием как своего рода напоминаний элементов знакомых литературных фабульных схем и ситуаций, героев и т. п. Драматург не только не боится прямой переклички с первоисточниками, но и откровенно намекает на них, обнажая прием.

В образе Маши – главной героини – присутствует память о героинях Достоевского – о таких, как Настасья Филипповна («Идиот») или Грушенька («Братья Карамазовы»). Маша тоже резкая, тоже способна в исступлении гнева и обиды на злое слово, на жестокое самобичевание, вплоть до истерического признания и самооговаривания. В «Касатке» происходит перекрестный обмен женихом и невестой: в финале Маша собирается замуж за Илью, а князь – жениться на Раисе; возникает явная перекличка с центральной ситуацией гетевского «Избирательного сродства». Бегство Ильи из-под венца легко ассоциируется с гоголевской «Женитьбой». Когда в финале третьего акта с колокольни сельской церкви раздается набат, он звучит не как знак стихийного бедствия, не как голос мужицкой мести (в произведениях русской литературы начала XX века он не раз был воплощением социального неблагополучия и гнева), а как веселый аккомпанемент семейной суеты и водевильной тревоги: пора к венцу в церковь, а жених бежал с другой женщиной, и все бросаются вдогонку.

В «Касатке», как, впрочем, и в остальных «комедиях о любви», персонажи сходятся и расходятся, заключают соглашения, более или менее длительные, вступают в союзы, оказывающиеся непрочными. Действующие лица переживают всерьез, но автор относится к ним с ласковой усмешкой, поскольку их суета и беспокойство несоизмеримо больше вызвавших эту суету и это беспокойство трудностей. Тем самым создается атмосфера не страшной для героев, забавной для читателя и зрителя суматохи – суматохи, ведущей к обязательному счастливому концу.

В «Касатке» все складывается, как в сказке с благополучным исходом. Сказка эта – непременно веселая и добрая, и все в ней, как и положено, осуществляется по принципу: сказано – сделано. Проигрались питерские гуляки в пух и прах, пропились до последнего предела, заодно переругались между собой до скандала, и один из них, Желтухин, самый легкомысленный и предприимчивый, предлагает всей компанией ехать в родовое имение князя – на Волгу. И, конечно, они едут туда, чтобы каждый нашел то, что ему больше всего подходит: Желтухин становится приживалом, княэя полюбила чистая, доверчивая девушка, возрождающая любимого к жизни, а что касается Маши – как принято было тогда говорить, женщины «с прошлым», – то к ней приходит выстраданное, ею давно заслуженное счастье.

Художническое мироотношение, как оно проявилось в поэтике «комедий о любви», выражало существенную сторону таланта Толстого. Радостному мироощущению писатель остался верен, даже пройдя через тяжкие испытания революции, гражданской войны и особенно эмиграции. Тому доказательство – повести «Детство Никиты» (1920), «Граф Калиостро» (1921), комедия «Чудеса в решете» (1926). Перед нами – история о том, как на выигрышный билет «девушки из провинции» Любы Кольцовой пал крупный выигрыш, а она долгое время про это, разумеется, не знает. Конечно, и здесь, как и в комедиях, написанных до революции, Толстой отчетливо видит социальные конфликты и проблемы времени: тут и безработица, которая в эпоху нэпа представляла собой серьезную трудность для советского общества, тут и персонажи – порождение нэпа, тут и нелегкая жизнь вузовцев.

Однако здесь, как и в дореволюционных комедиях писателя, господствует не «комедия нравов», а приемы фарса в соединении с традициями лирической комедии. Борьба вокруг выигрышного билета ведется средствами неприглядными, неловкими и нелепыми: охваченные жаждой наживы обыватели терпят поражение столько же смешное, сколько и заслуженное. И победа, разумеется, принадлежит тем, кому писатель отдает свои безоговорочные симпатии: вузовцу Алеше и бесхитростной «девушке из провинции» Любе. Иначе и быть не могло.

В первом акте Алеша говорит Любе: «Надо спокойно относиться к временным затруднениям…» И в самом деле – трудности Любы сугубо временные, преходящие: выигранные по лотерее деньги будут использованы для помощи нуждающимся студентам, а в финале счастливая Люба говорит Алеше: «На взморье, на весь день. Да?» В контексте комедии, в контексте счастливого финала «весь день» на взморье становится символом целой жизни. Не зря Журжина, «домашняя портниха, средних лет», произносит в финале слова, которые завершают пьесу, – те слова, которые еще не успел Алеша сказать любимой девушке: «И поцеловал и говорит ей: невеста моя, жена моя драгоценная… Любовь моя – до гробовой доски…» Здесь снова заявляет о себе счастливый итог, поддержанный движением фабулы и лирическим сюжетом.[250]

«Чудеса в решете» – последняя из пьес А. Н. Толстого, написанных в традиции «комедий о любви». За несколько лет до комедии «Чудеса в решете», в годы революции и гражданской войны, начинается новый этап в жизни А. Н. Толстого-драматурга. Великие социальные потрясения оказывают на него мощное воздействие. Именно в это время активизируются размышления художника над проблемами истории, над вопросом о судьбе отдельного человека и целых народов в процессе исторического развития: появляется рассказ «День Петра», начинается работа над «Хождением по мукам». На человеке и истории сосредоточивается внимание писателя. Именно в годы революции и гражданской войны он пишет трагедию «Смерть Дантона» и комедию «Любовь – книга золотая».

И в этих произведениях автор не минует тему любви: название «Любовь – книга золотая» говорит само за себя. Однако и в комедии, и в «Смерти Дантона» действительность, ее движение противостоит любви. Любовь здесь не в силах даже поддержать человека, не то что спасти. Толстой задается в обеих пьесах, по сути дела, одним и тем же вопросом: каковы возможности индивидуальной активности человека, его личного воздействия на развитие истории? каковы реальные, практически ощутимые последствия этого воздействия, этой активности?

В трагедии «Смерть Дантона» (1918), которая представляет собой переделку одноименной пьесы немецкого драматурга XIX века Г. Бюхнера, для Толстого, как и для его предшественника, существенное значение имеет действие неотвратимых законов истории. Дантон был у истоков первой волны террора – теперь он его жертва. Робеспьер, только что расправившийся с гебертистами, готовится к уничтожению своих вчерашних товарищей по борьбе. Действие строится таким образом, что обреченность побежденного (Дантон) перекликается с одиночеством победителя (Робеспьер). Тем самым дается намек на трагический исход судьбы государственного деятеля, который готов повторить судьбу своего предшественника: оказаться в политической изоляции, вступить в противоречие с развитием социальных обстоятельств и тоже стать жертвой истории.

Но в переделке бюхнеровской пьесы есть нечто, принадлежащее именно А. Н. Толстому, – поэтизация любви. Он сосредоточивает внимание на счастье двух супружеских пар: Дантон – Луиза, Камилл Демулен – Люси. И в дореволюционных произведениях писателя (например, в романе «Хромой барин»), и в первой части «Хождения по мукам» (а она создавалась в годы гражданской войны, вскоре после трагедии «Смерть Дантона») любовь – это прежде всего сила жизни и спасения. Между тем в «Смерти Дантона» любовь предстает как жертва. Показательно, что именно в финале мы видим прижавшихся друг к другу Луизу и Люси, которым через несколько минут суждено стать вдовами.

Одна из первых реплик трагедии – слова Луизы, жены Дантона, исполнены предупреждающей многозначительности: «…многие ночью в парке слышали конский топот и звук рогов, – видели призрак короля». В финале Дантон – на эшафоте: тот, кто был активным сторонником казни короля, сам, в свою очередь, попадает на гильотину. Круг замыкается, и кольцевая композиция подчеркивает это.

Фабула комедии «Любовь – книга золотая» (1918) тоже строится по принципу кольцевой композиции: действие начинается с приезда Екатерины II в имение князя и княгини Серпуховских, а завершается вскоре после ее отъезда. Веселая суматоха, заполняющая пространство внутри этой кольцевой композиции, позволяет рассматривать комедию как «театрализованный анекдот»,[251] как произведение, основанное на «анекдотическом происшествии»,[252] где «…любовь носит анекдотический характер».[253]

Однако за анекдотически-водевильной ситуацией проглядывает нечто отнюдь не водевильное. По приказанию юной княгини деревенские девки изображают нимф, парень Никита, конечно, сатир, а пожилому хозяйственному мужику в самый разгар полевых работ велено быть лешим. Домашние чудачества княгини – основа не только анекдотических ситуаций, но и повод для авторских раздумий о жизни. Не случайно выдумки молодой барыни получают комедийный простор на фоне самодержавно-крепостнической государственности. Заметим, что отношения начальника и подчиненного пронизывают сюжетные связи всех без исключения действующих лиц. Княгиня распоряжается судьбой своих крепостных, Екатерина II – судьбой своих верноподданных. Как в том, так и в другом случае проявляемая обеими воля к власти капризная, по-женски пристрастная, но все равно это власть со всеми вытекающими отсюда последствиями.

В комедии «Любовь – книга золотая» императрица попирает интересы княгини и своего адъютанта, в княгиню влюбленного, поскольку сообразуется с собственными интересами и пользуется той властью, которой располагает. «Разрешаю считать меня тиранкой», – говорит Екатерина II княгине незадолго до финала. Княгиня дарует вольную крепостным девушкам, изображавшим по ее прихоти нимф, но это лишь подчеркивает размах данной ей власти: может покарать, а может и наградить. Более того. В ее решении дать вольную обнаруживается и хозяйственный резон – «нимфы» избаловались, отвыкли от деревенской работы. Завалишин так и говорит: «Сие разумно. Девки все равно порченые». Таким образом, и в решениях княгини столько же чувствуется твердая рука, сколько и соображения хозяйственной целесообразности.

В первой редакции комедии Екатерина произносила, имея в виду княгиню: «…такая вот сорока оказывается посильнее короны Российской империи».[254] В окончательной редакции (30-е годы) этой реплики нет, однако эти слова и в первой редакции вряд ли что меняли в логике действия. Царица признавалась в своем поражении, но Завалишин все равно оставался, в конечном счете, при ней: ускоренное продвижение по службе, непосредственно зависящее от матушки-императрицы, оказывается сильнее любви, как, впрочем, и все, что зависит от государственной власти. Жизнь, конечно, становится краше, если в ней поселяется любовь, но жизнь сурова, и любовь, приходя в эту жизнь, терпит ущерб.

Таким образом, и «Смерть Дантона», и «Любовь – книга золотая» при всем различии их жанровых форм выдвигают на передний план тотальную силу власти, неотменяемую логику суровых по отношению к человеку социальных закономерностей. Обе пьесы сближаются и в круговом движении изображаемой в них жизни. Действующие лица могут суетиться, бороться, проявлять активность, однако ничто не меняется в сложившихся отношениях: все и вся возвращается «на круги своя».

Как известно, А. Н. Толстой в эти годы испытывает сомнения в поступательном смысле исторического развития: «Смерть Дантона» и «Любовь – книга золотая» подтверждают справедливость этого неоднократно высказывавшегося исследователями положения. Однако в определенном смысле «Любовь – книга золотая» стремится противостоять «Смерти Дантона» атмосферой раскованной веселости и комических перемещений. В новых произведениях, написанных после разрыва с эмиграцией и возвращения на родину, концепция человека и государства, человека и истории получит диалектически неоднозначное художественное воплощение. Тому подтверждение, конечно, знаменитый роман «Петр Первый» и исторические драмы.

«Заговор императрицы» (1925) свидетельствует о поиске писателем художественных путей исторического мышления. Историзм пьесы, пожалуй, меньше всего сказывается в сенсационном материале, легшем в основу фабулы (хотя, конечно, сенсационные факты последних лет царствования дома Романовых привлекали и привлекают читателя и зрителя). Историзм не только в том, что А. Н. Толстой и П. Е. Щеголев стремились быть документально точными. Существенней, разумеется, то, что «картина разложения самодержавного строя, сатирические образы членов царской семьи и их приспешников красноречиво говорят об обреченности монархии, о неизбежности революции».[255]

Но не менее важно и другое – сам характер развития драматического действия, особенности его сюжетно-композиционной организации. Действие строится таким образом, что все метания людей из ближайшего царского окружения, их планы «спасения России», их взаимные интриги, споры, борьба за карьеру, за власть, наконец, – все это приведено к общему знаменателю неотвратимого движения истории, активного участия народа в этом движении. Царь, царица, их ближайшее окружение могут в чем-то терпеть неудачу, в чем-то добиваться успеха (удалось же заговорщикам физически уничтожить Распутина и предотвратить передачу всей полноты власти царице), однако эти победы и поражения – иллюзорны.

Царь, не зная о зреющем за его спиной заговоре, не разбираясь в положении дел на фронте, полон решимости продолжать войну до победного конца («Покуда мои войска не войдут в Берлин…»), а в то самое время, когда царь полон честолюбивых планов, германский цеппелин начинает бомбардировать ставку. Показательно: царь слышит грохот и уверен, что это учебные стрельбы на полигоне, между тем как на самом-то деле это воздушный налет противника. В начале пьесы звучит фраза Вырубовой – отклик на разговоры о развале железнодорожного транспорта: «Нужно прикрикнуть, и транспорт будет…» В финале царица говорит: «Они увидят меня, и они испугаются». Но железные дороги от окриков лучше не работают, и царицын гнев отнюдь не пугает рабочих, которые пришли арестовывать царскую семью.

С этой точки зрения знаменателен финал первой картины третьего действия. За окном штабного помещения, где царь разговаривает с одним из сановников, раздается песня солдат: как гласит ремарка, в песне звучит «…что-то настолько тревожное и странное…», что собеседники замолкают. Это – один из предупредительных сигналов: солдаты пока еще выполняют приказы царского командования, но это – неведомая и грозная сила. И смутная тревога оказывается обоснованной: в финале войска перестают подчиняться царской власти – начинается революция.

В пьесе «Заговор императрицы» народ хотя и выступает по преимуществу как внесценический персонаж, последнее слово остается именно за ним. На авансцене лилипуты, а где-то за сценой действует Гулливер. Лилипуты мечутся, оглядываются за кулисы: ведь именно там, за пределами сцены, вершится история, оттуда слышны тяжелые шаги другой жизни, и сурова участь тех, кто окажется под ее подошвами.

Закономерно то обстоятельство, что, работая в 20—40-е годы над романами «Хождение по мукам» и «Петр Первый», писатель много энергии отдает созданию исторических драм: «На дыбе» (1929), два варианта пьесы «Петр Первый» (1935 и 1938), драматическая дилогия об Иване Грозном (1943). В 20-е годы Толстой утверждал: «Мы не должны бояться широких жестов и больших слов»; «Вот общая цель литературы: чувственное познание Большого Человекам (ПСС, 13, с. 288, 282). Создавая крупномасштабные образы Петра I и Ивана Грозного, автор стремится найти положительное, исторически перспективное решение проблемы народа и государства.

Ведущий конфликт объединяет эти произведения, позволяя анализировать их вместе: царь-преобразователь, радея о судьбах государства, беспощадно ломает сопротивление ревнителей старины. Ключевые реплики главного героя и его противников достаточно показательны, какую бы пьесу ни взять, начиная с пьесы «На дыбе» и кончая драматической дилогией.

Петр в пьесе «На дыбе»: «Стрельцы, стрельцы, гидры отечества… Какой же им еще крови нужно, чтобы в разум вошли?..» (ПСС, 10, с. 588); «Не служат, не работают – кормятся. Русские мне шведа страшнее…» (ПСС, 10, с. 602); «Сообщниками его (царевича Алексея. – В. С.) – бородачи, попы, боярство недоломанное… Русские люди… Ради тунеядства своего любому черту готовы государство продать…» (ПСС, 10, с. 626). Иван Грозный: «Думные бояре уперлись брадами в пупы, засопели сердито… Собацкое собранье!»; «Ныне на меня легла вся тяга русской земли. Ее собрать и вместо скудости богатство размыслить»; «Не короли мне страшны – Москва. Толща боярская. Им на разорении земли – богатеть да лениветь! Им государство – адова твердыня!»; «Стонут княжата! Служба им – неволя! Неохота в кольчугу влезать – брюхо толсто…»

С одних и тех же позиций защиты старины выступают противники Петра и Ивана. Митрополит Филипп: «Мало ему (царю Ивану. – В. С.) вдов горемычных, мало ему сирот… (…) Жить надо тихо. Пчела ли зазвенит или птица пропела – вот и весь шум. Да бей себя в перси, не переставая, – кайся… Вот как жить надо». Аналогичная позиция у царевича Алексея («На дыбе»): «Буду жить на Москве, летом – в Ярославле буду жить… Кораблей держать не буду… Войско – самое мало число… Тихо, в радости, без страха…» (ПСС, 10, с. 615). В пьесе «Петр Первый» один из сподвижников Алексея тоже выступает в защиту патриархальности: «Тем и сильна была Россия, что, прикрыв срам лица брадой, аки голубь в святом неведении возносила молитвы…»

Но дело, разумеется, не только в прямом совпадении смысла реплик – драматические произведения о Петре и Иване Грозном сближаются между собой и в особенностях центрального конфликта: и тут и там в центре внимания борьба царя-самодержца с боярской – прежде всего! – оппозицией. Бояре противопоставляют сильной личности царя-самодержца безвольного человека, который должен быть послушным исполнителем воли тех, кто его подталкивает к трону (таковы царевич Алексей и князь Владимир Старицкий). В борьбе против боярства, в великодержавных устремлениях оба царя в пьесах А. Н. Толстого опираются на купечество, на посадских людей и на мужиков. Тут и там царь предстает как суровый и справедливый отец своих подданных. «Русская земля – моя единая вотчина», – так утверждает Иван Грозный; «Суров я был с вами, дети мои», – признается Петр, обращаясь к народу в финале пьесы «Петр Первый». Как тот, так и другой обосновывают свою жестокую самодержавную волю интересами государства: «Быть Третьему Риму в Москве» (Иван); «Не для себя я был суров, но дорога мне была Россия» (Петр).

В драматических произведениях 20—40-х годов, посвященных изображению государственной преобразовательной деятельности Ивана IV и Петра I, писатель, таким образом, сосредоточил внимание на выдающейся личности, берущей на себя всю полноту социальной и нравственно-психологической ответственности во имя государственного величия. При этом для А. Н. Толстого было важно показать, что усилия обоих самодержцев получили поддержку со стороны демократических слоев. В пьесе «Петр Первый» во время полтавского сражения Федька в ответ на призыв главного героя: «Порадейте, товарищи» восклицает: «Порадеем…» И его символически значимый ответ, разумеется, услышан, как слышит царь Иван народное многоголосие в поддержку своим державным начинаниям: тут и юродивый, принесший царю денежку на военные приготовления, тут и мужик из толпы, который кричит царю: «Батюшка, не тужи, надо будет, – мы подможем».

Но при всех достоинствах рассматриваемых пьес (живость диалогов, богатство языка, свободного от отяжеляющей архаики и вместе с тем воссоздающего аромат старины) есть в них один общий – и весьма существенный – недостаток: ослабленность, сглаженность драматургического конфликта при изображении отношений царя и народа. В пьесе «Петр Первый» эти отношения представлены идиллически, о чем исследователи разных лет писали достаточно аргументированно. Следует согласиться: «Классовая направленность петровских реформ, их крепостнический характер оказались затушеванными» (Сокольская А. Л. – СС, 9, с. 772); «Писатель совершенно снимает противоречия между государством и народом, в пьесе нет даже намека на какой-либо антагонизм между ними» (Бороздина, с. 156). Закономерен вывод исследователей, высказывания которых только что процитированы: «Попытки воссоздать в драматургических образах эпоху Петра остались в какой-то мере незавершенными» (Сокольская А. Л. – с. 774); «Забвение важного момента классовой борьбы и односторонний показ событий нельзя не считать шагом назад в творческой жизни писателя» (Бороздина, с. 156).

Еще более идиллически показана деятельность Ивана Грозного. Драматург попытался показать через сюжетную реализацию основного конфликта обоснованность тех репрессий, которые самодержец обрушивал на своих подданных. Автор потерпел в этом неудачу. Справедливо замечено современным исследователем: «Писатель не смог в должной мере раскрыть противоречия в начинаниях монарха, отсутствие у него стремления соотносить цель с теми жертвами, которые он приносил ей. Отступлением от исторической истины выглядят и не лишенные идилличности сцены, где показано единство царя и народа».

Следует напомнить, что над драматической дилогией писатель работал долго и упорно, однако «правка… вела к большей, по сравнению с первыми вариантами, апологизации личности Ивана IV» г. Соответственно – печать наивного упрощенчества и схематизма лежит на образах крымцев и пленных ливонских рыцарей: чем более приподнимал автор своего главного героя, тем более мелкими становились его враги. Тем самым ослаблялся конфликт, уменьшалась острота противоречия – на такого противника нет нужды тратить силу.

Над драматической дилогией А. Н. Толстой, как уже сказано, работал долго и нелегко: в комментариях А. В. Алпатова к пятнадцатитомному и А. Л. Сокольской к десятитомному[256] Собранию сочинений писателя, а также в монографиях Ю. А. Крестинского и П. А. Бороздиной дан богатый и поучительный материал о творческой истории пьес об Иване Грозном.[257] А. Н. Толстой попытался – в духе веяний 40-х годов – идеализировать своего героя, однако факты противились такого рода идеализации.

Сейчас, когда путь писателя завершился, когда дистанция времени, отделяющая художника от нашей живой современности, стала достаточно велика, на передний план естественным образом выдвигаются не ошибки, не заблуждения, не художественные промахи, а то реально ценное, художественно весомое, что сделано А. Н. Толстым для драматургии и театра.

Дочь колдуна и заколдованный королевич

Впервые – «Журнал театра литературно-художественного общества», 1909, № 6, с подзаголовком – «Сказка» и с примечанием от редакции: «Одна из пьес театрального кабаре «Лукоморье», приготовленная к постановке В. Э. Мейерхольдом».

Эта пьеса-сказка при жизни автора печаталась единственный раз.

Столь необычная форма первого драматического опыта Толстого была вызвана его увлечением эстетикой символизма. Один из эстетических принципов европейской символистской драмы – замена актера-человека куклой, марионеткой, повинующейся одной творческой режиссерской воле (у Толстого этот демиург – кукольный мастер), – был весьма популярен и у русских символистов.

В критике не было единого мнения об этой пьесе-сказке. В ней видели подражание символистам, отдающим предпочтение режиссерскому театру (С. Н. Дурылин. – ПСС, 13) и наоборот – утверждали, что это – тонкая пародия на режиссерский театр марионеток. Находили также параллель с лирической драмой А. Блока «Король на площади», отмечая, что «тревожное настроение, щемящая душу неизвестность блоковских лирических драм заменяются у А. Толстого иронией и насмешкой» (Бороздина, с. 14).

Печатается по тексту: «Журнал театра литературно-художественного общества», 1909, № 6.

Молодой писатель

Впервые – альм. «Гриф. 1903–1913» (М., «издание напечатано в 1914 году, в типографии В. М. Саблина, в количестве 570 нумерованных экземпляров»).

Эта маленькая комедия не привлекла внимания критиков. Советские исследователи также уделяют ей немного внимания. Обычно сходятся на том, что эта маленькая пьеса-шутка посвящена развенчанию декадентского искусства. Но если учесть, что в альманахе «Гриф» – символистском сборнике – рядом с комедией Толстого напечатаны стихи Белого, Брюсова, Чулкова и других символистов и «мистических анархистов», то вряд ли можно воспринимать пьесу как насмешку над символистским искусством. Начинаясь как мелодрама, пьеса стремительно переходит в комедию характеров и далее – в комедию масок. Мелодраматическая интрига поглощается интригой фарсовой, жизнь превращается в игру.

Под новый 1912 год Толстой и ряд других писателей, художников, артистов и музыкантов открыли в подвале старинного дома Дашковых в Петербурге кафе, названное «Бродячая собака» (А. А. Мгебров. Жизнь в театре, т. 2. М. – Л., Academia, 1932, с. 181–187). «Как раз тогда в «Собаке» В. Мейерхольд пропагандировал господство «чистой театральности», никак не связанной с общественными страстями и порывами (…). Одно время Мейерхольд увлекался театром дель арте (комедией масок. – А. М.) настолько фанатично, что все люди в его восприятии разделились на Арлекинов, Коломбин и Пьеро (…) Но слишком деланный, какой-то наджизненный характер приобретало веселье в «Бродячей собаке», словно люди боялись выйти из той роли, которую взяли на себя, и столкнуться с тревожной прозой повседневности» (В. Баранов. Революция и судьба художника. А. Толстой и его путь к социалистическому реализму. М., «Советский писатель», 1983, с. 72–74). Живые наблюдения над той жизнью легли в основу пьесы-арлекинады.

Пьеса «Молодой писатель» обычно датируется 1913 годом – по времени первой публикации в 1914 году в альманахе «Гриф». Но, учитывая, что весной 1912 года Толстой ушел из «Бродячей собаки» и во второй половине 1912 года изменилось направление его драматического творчества (пьесы «День Раполовского», «Насильники»), создание пьесы следует, по-видимому, отнести к 1912 году.

Печатается по тексту: Алексей Н. Толстой. Молодой писатель. Арлекинада в одном действии. Издал Валентин Португалов в Москве в 1914 г.

Насильники

Впервые – журн. «Заветы», 1913, № 1, с посвящением Ольге Осиповне Садовской.

«Насильники» – первая пьеса Толстого, которая была поставлена на сцене. Историю создания пьесы рассказал сам Толстой в заметке «Моя первая пьеса»: «Я выпустил на свободу кучу растрепанных оголтелых людей и только следил растерянно, что они вытворяют. Они жили сами по себе. Я написал уже семнадцать картин, а в конце еще и конь не валялся. Помог мне мой друг, Константин Васильевич Кандауров (…) Он посоветовал мне остановиться на девятнадцатой картине, уверив, что и то играть их придется не меньше шести часов (…) Александр Иванович Южин (директор Малого театра. – А. М.) слушал сначала серьезно и несколько торжественно, потом начал ужасно смеяться. Он сказал, что комедия ему нравится и он будет ее ставить, хотя придется подсократить. Мое название «Лентяй» (первоначально пьеса называлась «Сватовство». – А. М.) он не одобрил, и мы совместно придумали новое название – «Насильники» (…) Пьеса была принята. Я сократил ее до 14 картин, потом добрейший Платон (режиссер Малого театра. – А. М.) убрал еще две картины» (ПСС, 15, с. 326–328).

Драматическая цензура долго не утверждала название пьесы. Тогда же, по-видимому, было снято указание на то, что действие происходит «почти в наши дни».

Вскоре после публикации пьесы в печати появился отзыв о ней: «Большим недоразумением представляется мне масленичный балаган гр. А. Н. Толстого («Насильники», комедия) в достойных всякого уважения «Заветах». Какие-то идиоты или полузвери гоняются, на протяжении всего разухабисто веселого «представления», за пикантной девушкой или, скорее, полудевой, разъезжающей по уездным помещикам в качестве страхового агента (…) Клоунские препотешные трюки, подглядыванье в щелку на раздевающуюся женщину потасовки, сальности, грубые шаржи, кувырканье и хожденье на руках – весь этот лубок должен показаться высоким художеством на масленичных балаганах, но что касается литературы… он стоит много ниже «второй» литературы. Это – литература «третья» («Вестник знания», 1913, № 3, с. 322–323).

До постановки пьесы на сцене Толстому мог быть известен отрицательный отзыв 3. Гиппиус («Русская мысль», 1913, кн. IV, отд. 3, с. 25).

Доходившие до Толстого печатные и устные отзывы заставили, вероятно, его взяться еще раз за перо и создать вторую редакцию.

В театрах пьесу играли по новому тексту: Ал. Н. Толстой. Насильники. Комедия в 5 актах, 6 картинах. Изд. журн. «Театр и искусство». СПб., 1913 (литография, 2-е изд.).

Спектакль, поставленный Малым театром (премьера 30 сентября 1913 г.), вызвал большой театральный переполох. Зрители, а затем и критики разделились на два лагеря: одни приветствовали, другие «свистали в ключи» (ГИЗ, I). Критик С. Яблоновский свою статью так и назвал «Почему шикали?». Он писал: «И вот я слышу мнение, что это шиканье и свистки (…) должны быть отнесены не только за счет того, что публике показалось антихудожественным, но и за счет идеи пьесы. А идея, дескать, такова, что там, где когда-то находилось средоточие русской образованности и культуры, в той среде, из которой вышли Станкевичи, Тургеневы и проч., и проч., и проч., теперь царство насилия и мрака, крика сов и рева зубров. Таким образом выходит, что публика свистела потому, что автор вывел перед нею на солнышко мракобесов и насильников (…) В качестве свидетелей те, кому пришлось быть на этом спектакле (…) могут засвидетельствовать, что им пришлось слышать очень много недовольства пьесой как художественным произведением, и вовсе не слышали они претензий на то, что автор дерзнул потревожить господ зубров» («Рампа и жизнь», 1913, № 40, с. 7–10).

Это стремление принизить общественное звучание комедии Толстого говорит ныне об обратном: смелость, новизна выведенных типов – вот что поражало многих современников. «Это действительно были «насильники» в Малом театре, – писал рецензент в журнале «Театр» (1913, № 1353). – В чинную и пристойную, порой скучноватую, но всегда приличную атмосферу казенной драматической сцены ворвался вдруг молодой, безудержный и шумный буян. Набросал, накидал, опрокинул, перевернул все вверх дном, потом вдруг призадумался, стал даже грустным, нежным, чуть не расплакался навзрыд при всей почтеннейшей публике».

Критик А. Койранский отмечал запутанность сюжета, нарочитость фарсового тона. Но эти недостатки, «если не всецело, то все же в значительной степени искупаются достоинствами пьесы: прекрасным образным языком, большим изобразительным даром, гротескным своеобразием рисунка и той свежестью подлинного художественного произведения, которая отличает «Насильников» от всего поставленного в последние годы на Малой сцене. Эти достоинства позволяют с уверенностью ждать, что в лице Толстого русский театр обогатится значительным и своеобразным драматургом» («Театр и искусство», 1913, № 40, 1–6 октября, с. 784).

Похожий по тону и отношению к художественной форме пьесы и поставленным в ней проблемам появился отзыв критика Ал. Н. Вознесенского в журнале «Маски» (1913/14, № 1).

После десятого представления (по другим сведениям – после пятнадцатого) спектакль был снят со сцены Малого театра и исключен из репертуара. Не разрешалась пьеса к постановке и в некоторых других провинциальных театрах.

При жизни Толстого пьеса была напечатана еще раз в «Первом драматическом альманахе» (СПб., изд. журн. «Новая жизнь», 1914).

Печатается по тексту альманаха.

Стр. 26. Ватерпруф – плащ.

Стр. 30. Суфражистка – иронизируя над стремлением Нины к освобождению от зависимости и предрассудков (эмансипации), Артамон сравнивает ее с женщинами – участницами движения в США, Англии и других западноевропейских странах-за предоставление избирательных прав (от англ. Suffrage).

Касатка

Впервые – Алексей Н. Толстой. Касатка. М., Изд-во «Театральной библиотеки», 1916.

Об истории создания пьесы вспоминает Н. В. Крандиевская-Толстая. «У меня на Молчановке поселилась его тетка, Марья Леонтьевна Тургенева (…) Тетя Маша была живым источником семейных легенд, преданий и хроники. Из этого источника Толстой не раз уже черпал для своего творчества («Заволжье», «Неделя в Туреневе», «Хромой барин», «Две жизни») (…) Пребывание тети Маши у нас в доме весной и летом 1916 года, несомненно, способствовало написанию пьесы «Касатка», сюжет которой заимствован из бурной жизни любимого племянника тети Маши Леонтия Комарова. Еще ранее тот же сюжет использован был Толстым в повести «Неделя в Туреневе». Точную дату написания «Касатки» я не помню. Знаю только, что «Касатка» написана была одним духом, скоропалительно, недели в две, и что написана она вскоре после пьесы «Ракета», а не до нее, ибо впоследствии Толстой часто говорил, что неудачная «Ракета» была для него разбегом для написания «Касатки».

– Ни одну пьесу я не писал так легко и весело, как «Касатку» (сб. «Воспоминания об А. Н. Толстом». Л., Лениздат, 1977, с. 122–123).

Пьеса была закончена Толстым 16 ноября 1916 года, а уже 12 декабря 1916 года в Московском драматическом театре состоялась премьера. По-видимому, Толстой предназначал пьесу для Художественного театра, но Вл. И. Немирович-Данченко, прочитавший пьесу, сразу не решился ее ставить, а затем охладел к ней (см.: Л. М. Фрейдкина. Дни и годы Вл. И. Немировича-Данченко. Летопись жизни и творчества. М. 1962, с. 320).

Весной 1917 года пьеса была поставлена московским театром – Незлобина; летом этого же года – в Архангельском драматическом театре. И везде спектакли пользовались неизменным успехом. Правда, первая рецензия могла бы огорчить Толстого: «Мы помним успех, с каким в прошлом году прошла (…) комедия этого же писателя «Нечистая сила» (…) Вчера мы смотрели его «Касатку». Нет, в этой комедии не заметно эволюции таланта автора (…) Право, успех надо отнести скорее за счет прекрасной игры актеров, великолепно использовавших данный автором материал» («Московские ведомости», 1916, 13 декабря).

В тот же день в газете «Театр» появился иной отзыв: «Это та настоящая, живая, полная действия комедия, по которой давно уже тоскует русский театр. Не надо искать здесь глубины мысли, высокой настроенности, больших вопросов. Б пьесе гр. Ал. Н. Толстого затрагиваются мимоходом и человеческие драмы, и человеческие скорби (…) И потом гр. А. Толстой четко очерчивает характеры: люди его комедии – живые, подлинные люди» («Театр», 1916, 13 декабря).

Постановка в театре Незлобина в 1917 году вызвала отрицательный отзыв в газете «Новое время». Отмечалось, что герои Толстого говорят и поступают в ущерб логике и здравому смыслу. «Гоголь назвал свою «Женитьбу» – «совершенно невероятным событием». Но как же после этого назвать «комедию» гр. Ал. Толстого? (…) Для фарса вся эта неряшливая и небрежная стряпня недостаточно смешна, для комедии – чересчур неправдоподобна и бессодержательна» («Новое время», 1917, 5/18 апреля).

Спектакли возобновились в 1922 году, вначале в Василеостровском театре в Петрограде, а в 1923 году в Таврическом петроградском театре и в Московском драматическом театре «Комедия» (бывш. Корша). Говоря о спектакле в театре «Комедия», рецензент писал: «Сегодня «Касатка» звучала так же свежо и молодо, как и тогда – век назад (…) Пьеса и исполнители пережили революцию и не увяли… значит, это настоящая человеческая (для человека от человека – сердце к сердцу) пьеса, значит, актеры, игравшие ее, – люди, через старость пришедшие с нами ко второй жизни» («Театр и музыка», 1923, № 11, 22 мая).

Известно, что Толстой очень любил эту пьесу и играл в ней роль Желтухина. «Во время первого своего выступления – в январе 1922 года в русском театре в Риге – он исполнял написанный специально для этого спектакля и не вошедший ни в одно издание пьесы «Романс Желтухина» (в настоящем издании романс введен в текст. – А. М.). Впоследствии А. Н. Толстой не раз играл эту роль во время летних поездок с театрами по Советскому Союзу» (А. Л. Сокольская. – СС, 10, с. 754).

В 1933 году 12 и 18 мая московское объединение писателей организовало выступление Московского драматического театра в пользу подшефной МТС. В роли Желтухина выступал А. Н. Толстой. Для этих спектаклей Толстой переработал текст. Наиболее интересные его поправки отмечены в СС, 9, с. 755.

В 30-х и особенно в начале 40-х годов «Касатка» ставилась во многих театрах Советского Союза. О спектакле Московского театра драмы и комедии рецензент Л. Боровой писал: «Очень старая петроградская «Касатка» Алексея Толстого сохранила и сейчас свое очарование. Все в ней крупно, выпукло, полнозвучно (…) Вот почему мы считаем таким важным успех «Касатки» на сцене реорганизованного Московского театра драмы и комедии» («Советское искусство», 1940. 3 августа).

В дальнейших прижизненных изданиях (Гослитиздат. 1934–1936, 8 и Пьесы) Толстой вернулся к первоначальной редакции (1916 года).

Ставилась «Касатка» и в послевоенные годы и в конце 50-х годов. Как пишет исследователь творчества Толстого: «Касатка» – одна из наиболее совершенных в художественном отношении комедий Толстого дореволюционного времени. В ней драматург блеснул мастерством речевых характеристик, искусством композиции, умением занимательно и быстро развивать действие, сталкивать персонажей в конфликтах живых и интересных» {Зверева, с. 14).

Печатается по тексту: Пьесы.

Смерть Дантона

Впервые – Гр. Алексей Н Толстой. Смерть Дантона. Трагедия. Одесса, изд. Южнорусского общества печатного дела, 1919. С предисловием автора.

При жизни Толстого пьеса печаталась еще дважды: «Смерть Дантона». Берлин, изд. «Русское творчество», 1923 и ГИЗ, XIV.

В предисловии к первому изданию А. Н. Толстой писал: «При написании этой пьесы я воспользовался, кроме исторического материала, пьесой того же названия – Бюхнера. Из нее был взят мною план первых трех сцен и заключительные слова жены Камилла».

Георг Бюхнер закончил свою драму в начале 1825 года. Первая постановка на немецкой сцене состоялась в 1902 году, но особый интерес вызвала постановка драмы в 1913 году М. Рейнхардтом в Немецком театре в Берлине. С тех пор пьеса приобрела популярность и ставилась во многих зарубежных театрах.

В качестве русских источников текста Толстой мог использовать перевод на русский язык пьесы Бюхнера, появившийся в изданиях: альманах «Знание – польза». СПб., 1908; Г. Бюхнер. Смерть Дантона. 1919.

В 1918 г. к пьесе Толстого обратился театр Корша. О чтении пьесы Толстым актерам театра Корша сообщил еженедельник «Рампа и жизнь» (1918, № 26–30, 15/28 июля): «Вернее было бы приписать авторство этой пьесы гр. Ал. Н. Толстому, которому было поручено переработать тяжеловесное, в 32-х картинах! – произведение немецкого писателя. Ал. Толстой сделал больше: воспользовавшись сюжетом и некоторыми частностями бюхнеровского сценария, – он по этой канве вышил свой собственный рисунок, отмеченный всей присущей его чудесному таланту яркостью и сочностью линий. Трагедия, на которой лежал отпечаток несколько резонерского раздумья (…), в русском издании приобрела всю необходимую выпуклость характеров и всю стремительную действенность (…) И, вероятно, зрители этой трагедии, рисующей один из самых роковых моментов великой революции, – неправый суд трибунала, создавшего явно провокационный процесс, зрители, перед глазами которых пройдут картины человеческого ослепления и человеческого величия, будут взволнованы этим зрелищем событий, столь мощных и столь стремительных». Премьера спектакля на сцене театра Корша состоялась 9 октября 1918 года. На следующий день «Вечерние Известия Московского Совета Рабочих и Красноармейских депутатов» в обозрении «Театральный день» откликнулись на постановку: «От Бюхнера осталось очень мало. Трагедия превратилась в обывательскую пошлятину. Переделыватель надергал фраз и сцен из Бюхнера, исправил их соответственно вкусам буржуазной публики и кое-что присочинил от себя. Не воздержался и от злободневных острот, в том стиле, как это обыкновенно делается при возобновлении старых опереток. Режиссер и артисты углубили Толстого и продолжили приспособление бюхнеровской трагедии к понимаю обывателя». Рецензент отмечал также, что самое ужасное на сцене – толпа, зато все правые персонажи – милы, изящны, благородны. 11 октября резко отрицательная рецензия появилась в «Правде» («Смерть Дантона», или Ниспровержение большевиков и немецкого драматурга Бюхнера»), в которой рецензент отметил стремление Толстого осовременить якобинцев, переделать их под большевиков и таким образом разоблачить. 20 октября 1918 года Театрально-музыкальная секция Московского Совдепа предложила театру Корша снять пьесу с репертуара: «Поддержание или возбуждение в обывательской массе враждебного настроения к напрягающему все силы в борьбе пролетариату является актом контрреволюционным. Контрреволюционной в этом смысле является и пьеса „Смерть Дантона“ в переделке А. Толстого и в постановке коршевского театра» («Известия ВЦИК», 1918, 20 октября).

Резкая критика первой редакции трагедии во многом справедлива. Как пишет современный исследователь: «В драме А. Толстого происходит переакцентировка конфликта. В его основу кладутся не социальные мотивы, а моральные побуждения главных героев. Драматический конфликт в толстовской пьесе сводится к борьбе Дантона и Робеспьера за власть (…) Робеспьер трактуется как персонаж отрицательный. Драматург осуждает якобы исторически неоправданную его жестокость. Положительным становится Дантон, выступающий против террора, за свертывание революции. А. Толстой нарочито снижающими тонами рисует вождя революции Робеспьера и его сторонников, наделяет чертами эгоизма, растерянности и страха за собственную жизнь» (Зверева, с. 20–22).

Как известно, в 1922 году происходит «смена вех» в мировоззрении и творческом сознании А. Толстого. Создание в 1923 году новой редакции трагедии является закономерным актом эволюции его мировоззрения, его идейно-художественных устремлений.

«В новой редакции сквозит понимание сущности исторического процесса. Теперь А. Толстой не допускает возможности классового мира в ходе революционных преобразований общества, признает неизбежность вооруженных столкновений в классовой борьбе на том ее этапе, когда решалась проблема власти и сопротивление старого мира приобретало форму вооруженной борьбы (…) В свете этой концепции автор коренным образом изменил трактовку образов Робеспьера и Дантона.

Прежде всего он снял черты, снижающие образ Робеспьера, и усилил характеристику этого героя как человека идеально честного, бескомпромиссного и неподкупного {…). В новой редакции пьесы меняется сущность драматического конфликта. Теперь в основе столкновения Робеспьера и Дантона на первый план выдвинуты мотивы политические, а не морально-этические, как было прежде» (Зверева, с. 32–33).

Печатается по тексту: ГИЗ, XIV.

Заговор императрицы

Впервые – Алексей Н. Толстой, П. Е. Щеголе в. Заговор императрицы. Пьеса в 5-ти действиях. Берлин, 1925.

В связи с началом работы над постановкой пьесы в Государственном Большом драматическом театре в Ленинграде (режиссер А. Н. Лаврентьев) корреспондент «Красной газеты» взял интервью у Щеголева: «Мы ставим себе целью, – заявил в беседе с нашим сотрудником П. Е. Щеголев, – изобразить картину падения старого режима и осветить личности и роли главных его представителей (…) Хронологически пьеса охватывает период с лета 1916 года по 3 марта 1917 года (…) Пьеса сплошь историческая. Мы не допускали никакой карикатуры, никакой пародии. Эпоха рисуется в строго реальных тонах. Детали и подробности, которые зрителю могут показаться вымышленными, на деле являются историческими фактами (…) На 60 % действующие лица говорят собственными словами, словами их мемуаров, писем и др. документов» («Красная газета». Вечерний выпуск, 1924, 29 декабря). На вопрос, почему пьеса названа «Заговор императрицы», Щеголев ответил, что Распутин считал Николая II ничтожным, а императрицу Александру Федоровну – Екатериной II; она решилась на заключение сепаратного мира с Германией для того, чтобы передать власть своему сыну наследнику Алексею.

Премьеры состоялись в Московском театре «Комедия» 12 марта 1925 года, в Ленинграде – 19 марта 1925 года.

Среди первых отзывов о спектаклях нашелся единственный положительный. Рецензент «Рабочей газеты» (1925, 15 марта) писал, что «пьеса построена на правдивых фактах, на исторических документах. В общем, она довольно занимательна». Большинство же критиков признали и пьесу и спектакли неудовлетворительными. В газете «Известия» критик Ю. Соболев заметил, что пьесы вообще никакой не получилось: «…пьеса, задуманная в больших масштабах раскрытия трагических событий русской истории, неудержимо снижалась здесь то до инсценированных цитат из писем и мемуаров, то до анекдота, неплохо рассказанного, но лишенного всякой значительности. Органический недостаток «Заговора императрицы» в том и состоит, что вся пьеса сшита из разных лоскутьев (…) Но самое существенное, это – отсутствие определенной социальной базы, на которой должна была бы держаться пьеса. Получается впечатление, что вся пьеса написана ради эффектных сцен убийства Распутина» («Известия», 1925, 15 марта).

В обозрении «Театр и музыка» в газете «Правда» с заметкой о спектакле выступил критик П. Марков, затем еще дважды повторивший свой отрицательный отзыв («Правда», 1925, 26 мая; «Комсомольская правда», 1925, 28 мая): «Пьеса Толстого и Щеголева – не историческая хроника. Случайно, вырывая отдельные эпизоды, концентрируясь вокруг нетвердого факта (мечты царицы о единоличном царствовании были только мечтами и заговор не доказан), в отрыве от широкой и страшной картины войны, от истоков, породивших «распутиновщину» (…) авторы показывают случайные и бледные образы тех людей, которые еще недавно были нашими современниками и, тяготея над Россией, глубоко врезались в память» («Правда», 1925, 24 марта). О том же писал критик Садко (наст. фам. – В. И. Блюм) в журнале «Новый зритель» (1925, № 12, с. 10–11).

Вопрос о соотношении документальности и художественного вымысла в пьесе был рассмотрен в наше время. «Сличение материалов следственного дела с текстом пьесы позволяет утверждать, что авторам в главном удалось достичь единства правды документальной и правды художественной и что резкие выпады критиков были не во всем справедливы (…) В 1964 г. в журнале «Вопросы истории» впервые была опубликована сводка материалов, составленная Ф. П. Стимсоном, прокурором Харьковской судебной палаты, которому в 1917 г. было поручено разобраться в «деле» Распутина («Вопросы истории», 1964, № 10, с. 119). Комментируя сводку, проф. А. Сидоров замечает: «Можно смело утверждать, что без Распутина и его влияния на последних Романовых, почти невозможно понять последнее царствование» (там же, с. 118); А. Л. Сидоров считает, что в сводке Ф. П. Стимсона содержится такое богатое собрание фактов о распутиновщине, разоблачающих Николая II и его придворное окружение, какого нет в исторической литературе» (Бороздина, с. 89).

Несмотря на негативное отношение критики к пьесе, «Заговор императрицы» получил широкое распространение. «В 1925–1926 годах «Заговор императрицы» был одним из самых популярных спектаклей (…) шел на шести сценах столицы, в том числе – на сцене Государственного академического Малого театра (премьера 13 июля 1925 г.). В Большом драматическом театре в Ленинграде пьеса выдержала 173 представления. Тогда же, в 1925 году, она была поставлена еще в двух ленинградских театрах – Василеостровском и Драмтеатре Госнардома. К осени 1925 года пьеса шла уже в 13, а в следующем, 1926 году, – в 14 городах» (СС, 9, с. 764).

Печатается по тексту: Недра, XIV.

Чудеса в решете

Впервые – приложение к журн. «30 дней», 1926.

Комедия закончена осенью 1926 года. Вначале называлась «Кому достанется». В письме к В. В. Вересаеву 12 января 1927 года Толстой рассказывал историю создания пьесы: «Материалом для нее послужила обстановка и персонажи дома, где я живу, на Ждановской набережной. «Чудеса в решете» – это комедия мещанских нравов сегодняшнего дня. Ее тема – молодая жизнь, пробивающая сквозь дебри еще не изжитого быта двора, улицы, кабака. Когда я обдумывал сюжет пьесы, то есть ту завязку, которая заставляет персонажи группироваться вокруг единого стержня (сквозного действия) и совершать те самые ускоренные, более ускоренные, чем в обычной жизни, действия и поступки, – что и составляет ткань драматического, в особенности комедийного, представления, – когда я искал такой сюжет, вероятный, жизненный и понятный массам, – в это время началась кампания выигрышного займа. О выигрышных билетах кричали газеты, афиши, рекламы в кино. Сама жизнь давала мне сюжет: выигрышный билет. И когда я приложил его к быту нашего двора, все персонажи ожили, пьеса была готова, я быстро ее написал» (ИМЛИ).

На репетициях в Московском драматическом театре, Толстой советовал актерам выявить в пьесе сатирическую струю. Он считал, что природа этой его пьесы сродни гоголевскому драматическому искусству. «Я так и думаю, что ставить ее нужно в гоголевских тонах», – писал он артисту В. А. Подгорному (ИМЛИ). Стремясь обличить мещанство, Толстой заботился и о том, чтобы правильно был понят пафос пьесы: «Внутренняя психологическая тема комедии – оптимизм молодой жизни, пробивающейся сквозь уродливые облики и звериные маски окружения, в сущности оптимизм всего нашего молодого государства» («Театры и зрелища», 1926, № 48, с. 3). Премьера состоялась 29 октября 1926 года, а 26 ноября пьеса была поставлена в ленинградском театре «Комедия».

Рапповская критика отнеслась отрицательно к спектаклям: «Персонажи этой пьесы достаточно трафаретны и нежизненны. Вернее, – это даже не персонажи, не живые люди с плотью и кровью, но некие театральные маски, творимые современной нашей драматургией. У каждой из этих масок есть свои предки, свои предшественники и свояки. Они рассеяны по всем нашим театрам, по всем пьесам, написанным за последние три года. Ал. Толстой объединил их в одном спектакле, и они проходят перед зрителем веселым (нужно отдать должное), но малозначительным парадом» («Новый зритель», 1926, № 46).

В еженедельнике «Рабочий и театр» появились одна за другой две рецензии. В первой критик, отнеся пьесу к жанру комедий о любви, не нашел в ней ни социального содержания, ни сатирического тона («Рабочий и театр», 1926, № 48). В следующей рецензии его «поправили», найдя в комедии только «быт проходного двора, мещанского болота, взбаламученного революцией».

Толстой отвечал своим оппонентам: «При постановке «Чудес» в Москве печать меня, между прочим, упрекала в том, что я дал трафарет типов. Да, я знаю, что и в других современных пьесах можно найти таких же персонажей, как управдом, вор, проститутка, темный делец, зав, рабочий. Но пользоваться одинаковыми типами и явлениями – я считаю вовсе не недостатком драматургии, а скорее ее заслугой: ведь всегда и везде искусство в каждую данную эпоху отображало одни и те же явления и сюжеты, и из этого выработались бессмертные произведения.

Заговорив о сюжете, не могу не-остановиться на обвинении меня критикой в банально благополучном ее разрешении. Последнее мне диктовалось, с одной стороны, оптимизмом взятой мною темы, а с другой – волей зрителя, выработавшейся под влиянием его личных наблюдений как жизни, так и отображающего ее спектакля» («Театры и зрелища», 1926, № 48).

Пьеса Толстого в течение театрального сезона 1926/27 года была поставлена кроме Москвы и Ленинграда еще и в Ташкенте, Ростове-на-Дону, Харькове.

Печатается по тексту. Гослитиздат. 1934–1936, т. 8.

Любовь – книга золотая

Впервые – Алексей Н. Толстой. Любовь – книга золотая. Берлин, изд. «Москва», 1922.

Первую редакцию комедии Толстой написал в начале 1919 года в Одессе перед отъездом за границу. Пьеса была поставлена Жаком Коппо в театре «Старая голубятня» в Париже в 1920 году. П. А. Бороздина, исследовав две редакции комедии, пишет, что «настроения А. Толстого нельзя не учитывать при рассмотрении творческой истории комедии «Любовь – книга золотая», которая в первой своей редакции была бегством от современных политических проблем в выдуманный мир беззаботной сельской жизни, любви и «чистого искусства» (Две редакции комедии А. Н. Толстого «Любовь – книга золотая». Из творческой лаборатории писателя. – «Вопросы поэтики и фольклора». Воронеж, изд. университета, 1974, с. 108).

Название пьесе дала старинная книга: Гл. Громов. Любовь Книжка золотая, СПб, 1778. «Сочинение малоизвестного писателя XVIII века не представляет художественной ценности. Ее фривольное, мягко говоря, содержание видно уже из оглавления: «Сокращенный супружеский календарь», «Новый любовничий и супружеский словарь, по азбучному порядку расположенный», «Домашние средства от разных неприятностей в любви и браке» и проч. (…) Книга «Любовь – книга золотая» в комедии Толстого постоянно находится в центре внимания (…) Однако близких к тексту Громова «цитат», неоспоримо указывающих на источник комедии, мы обнаружили только две» (Г. А. Мамаев. Из творческой истории комедии А. Н. Толстого «Любовь – книга золотая». – «Русская литература», 1967. № 2, с. 143). Г. А. Мамаев отмечает, что кроме календаря и словаря, в «книге» Толстого встречаются вопросы-определения, которыми нередко пользовались в литературе XVIII века, но которых нет в книге Громова (с. 144).

В Советском Союзе пьеса была поставлена в 1924 году Первой студией Художественного театра. Актеры этой студии познакомились с пьесой в 1922 году на гастролях театра в Берлине. За постановку взялась С. Г. Бирман с помощью С. В. Гиацинтовой и Л. И. Дейкун. «Мы вложили в этот спектакль всю нежность к пьесе, – вспоминала Бирман, – оттого, несмотря на ее иногда грубый юмор, лирическая струя победила (…) «Любовь – книга золотая» прошла шестьдесят раз с аншлагами. Это был очень веселый и трогательный спектакль, и в нем хорошо играли буквально все (…) На спектакль «Любовь – книга золотая» была только одна рецензия, но в высочайшей степени неодобрительная, недоброжелательная – дескать, «пошлость» и т. д. и т. п. Алексей Николаевич так и не видел спектакля. Он жил тогда в Ленинграде (…) За легковесность темы «Любовь – книга золотая» была снята с репертуара. Мы горевали по ней, как по живой» (С. Г. Бирман. Путь актрисы. М., Всероссийское театральное общество, 1959, с. 154–155).

Бирман ошиблась. Постановка получила довольно большую прессу. Рецензент газеты «Вечерняя Москва» писал: «1. Пьеса. (…) Тут три элемента – любовь, книга и быт «золотого века» Екатерины. И, к сожалению, больше всего представлена книга. Цитаты плюс стилизация ослабляют и без того слабо выраженное действие и получается разбавленный литературным чтением водевиль или что-то вроде инсценированной новеллы. С идеологической точки зрения, пьеса после переделки не вызывает ни одобрений, ни возражений, поскольку в наше безрепертуарное время нельзя волноваться из-за всякой ординарности.

Площадка. Полный ход назад если не к Островскому, то ко времени до «Эрика». Живописец вместо конструктора. А, может быть, немножко и конструктор в роли живописца.

Игра. (…) Актерская игра, методы игры представляют из себя какую-то странную смесь. Тут и приемы времени Лентовского, тут и современная техника, до чаплиновской включительно» («Вечерняя Москва», 1924, 5 января).

Суровая оценка пьесы и спектакля была дана в газете «Правда»: «1-я студии МХТ всегда оставалась наиболее верной традициям Художественного театра как в выборе пьес, так отчасти и в их сценической трактовке. И тем более приходится недоумевать проскочившей между «Королем Лиром» и готовящимся «Гамлетом» новинке «Любовь – книга золотая». Эту последнюю трудно, собственно, назвать пьесой. Это небольшой легковесный «пустячок», место которому скорее в «Кривом Джимми», чем в 1-й студии, стоящей в ряду наших показательных государственных театров (…) Необходимо отметить попытки постановщиков и артистов 1-й студии к некоторому «социальному психологизму» с тем, чтобы в бытовых картинах хоть немного отразить рабство крепостников. Кроме того, отходом от напечатанного текста пьесы постановщики хотели показать не «добродетельнейшую матушку-Екатерину», а взбалмошную Мессалину. Но все эти усилия и переделка сводятся на нет пустотой фабулы пьесы и не делают поэтому последнюю более приемлемой и полезной» («Правда», 1924, 8 января).

В 1936 году Толстой основательно переработал пьесу. Заметно изменился подход к историческому прошлому, главную роль начал играть сатирический элемент. Наибольшим изменениям подвергся образ Екатерины: в ней проявились злые и хищные черты крепостницы, самодержицы.

Печатаются по тексту: Пьесы.

Петр Первый

Впервые – третий вариант – журн. «Молодая гвардия», 1938, № 3. Первый вариант – пьеса «На дыбе» – был создан Толстым в 1928–1929 годах. Второй вариант – пьеса «Петр I» – создан в 1934–1935 годах. Эти три редакции сильно отличаются друг от друга.

Пьеса «На дыбе» своей концепцией исторических дел Петра вызвала резкую критику. A. M. Петровский в журнале «Книга и революция» (1929, № 5) писал: «…автор «Хождения по мукам» в интереснейшей и сложнейшей эпохе расцвета российского торгового капитала, в эпохе революционной ломки общественных отношений и быта разглядел только ужас, тяжесть ломки и ее трагизм для консервативных групп. Работа Петра представлена в плоской шаржировке. В общем Алексей Толстой, как и следовало ожидать, сравнительно недалеко уходит от Мережковского».

Пьеса была поставлена в 1930 году на сцене МХАТ-2. О пьесе и спектакле в очень резкой форме высказалась газета «Правда» (1930 11 марта). Л. Чернявский в заметке «Реставрация мережковщины» отметил, что «пьеса Толстого типичный образец буржуазно-ограниченного подхода к узловым моментам исторического процесса. Пытаясь преодолеть монархическо-полицейский «исторический» канон, изображавший Петра в духе самодержавного величия, царственного опрощенства (…) христианского самоотвержения в интересах ближних (…) Толстой проявляет полную неспособность перешагнуть через другой, не менее реакционный образ Петра, сочиненный российским либерализмом, ныне облачившимся в сменовеховские одежды (…) Если взять второй по важности сценический образ спектакля – царевича Алексея (…) то и здесь было бы бесполезно искать отчетливого показа тех реакционных социальных сил, которые двигали беспомощной фигурой Алексея (…) И здесь художественная и идеологическая дефективность спектакля сказывается со всей остротой».

Надо сказать, что Толстой согласился с такой оценкой своей работы. В 1934 году, давая интервью сотруднику «Литературного Ленинграда», он сказал: «В 1929 году по заказу одного из московских театров мной была написана и театром поставлена пьеса «Петр I». В 1935 году МХАТ 2-й решил возобновить постановку и предложил мне пьесу пересмотреть. Когда я перечел пьесу, я увидел, что нужно написать ее заново, так как в свое время я работал над пьесой еще до того, как были написаны первая и вторая книги моего романа «Петр I». Сейчас необходимо было прежде всего выровнять историческую линию и написать всю пьесу так, чтобы в ней были характеры и столкновения характеров, а не словесные штучки». Второй вариант значительно отличался от первого. «Пьеса «Петр I» строилась следующим образом: первый акт – организации победы, второй акт – противодействие дворянства мероприятиям Петра и третий акт – разложение нового общества и трагедия Петра, которая заключается в том, что силы, которые он вызвал, должны погубить начатое им дело» («Литературный Ленинград», 1934, 14 декабря).

В другом интервью Толстой говорил, что «вторая редакция пишется в ином, чисто реалистическом, стиле, по-новому даются характеры действующих лиц, по-новому дается прежде всего фигура самого Петра. Теперь это человек реального действия. В первом варианте Петр попахивал Мережковским. Сейчас я изображаю его как огромную фигуру, выдвинутую эпохой. Новая пьеса полна оптимизма, старая – сверху и донизу насыщена пессимизмом» («Литературный Ленинград», 1934, 26 ноября).

И все-таки, как пишет исследователь его творчества: «А. Толстому не удалось преодолеть пессимистическую трактовку истории, и в этом проявилась ограниченность историзма художественного мышления писателя. Таким образом, попытка нарисовать историю в ее революционном развитии в рассматриваемой пьесе была осуществлена не полностью» (Зверева, с. 117).

В 1935 году пьеса была поставлена в Ленинградском академическом театре драмы им. А. С. Пушкина режиссером Б. Сушкевичем. Спектакль имел успех, но пресса встретила его сдержанно. Одни считали пьесу бледным вариантом романа, другие говорили о том, что Толстой не преодолел всех противоречий, и лишь рецензент «Ленинградской правды» дал высокую оценку, отметив широту охвата исторических событий и правдивость в передаче социальных противоречий Петровской эпохи. Именно это качество пьесы и пытался высветить в спектакле Б. М. Сушкевич, полагая, что трагический финал пьесы – это «не только эпилог личной, «созидательной» темы Петра, но и пролог ко всему XVIII веку – веку дворцовых переворотов, расцвета дворянского предпринимательства и хищнической борьбы придворных группировок» («Литературный Ленинград», 1935, 19 мая).

Третий вариант Толстой создал в 1937–1938 годах. Полностью была переработана сцена Полтавской битвы, действие перенесено на поле битвы. Ввел в пьесу Толстой тему иностранного вмешательства в дела России. Вместе с тем исчезли мотивы народной борьбы против царизма, объединив идейное звучание пьесы. В составленном плане переработки пьесы отмечено: «Выбросить: 1. Первую сцену. 2. Канатный завод (бывш. 8 картина). 3. На набережной (бывш. 9 картина). 4. Сцена в крепости со смертью Алексея (бывш. 11 картина)» (ИМЛИ). Первая сцена – казнь стрельцов, 8 картина – бунт на Канатном заводе, набережная – покушение на Петра. Таким образом Толстой снял важнейшие сцены борьбы против Петра и его реформ, изобразив только положительные стороны его деятельности.

Пьеса была поставлена в Ленинградском государственном академическом театре драмы им. А. С. Пушкина 10 апреля 1938 года. Спектакль заслужил восторженные отзывы критики. Тем не менее Толстой продолжал работу над пьесой. «В 1938 году Толстой написал несколько новых сцен для предполагавшейся постановки «Петра Первого» в Малом театре (…) рукопись сценического варианта пьесы затерялась во время войны. О намерении драматурга создать четвертый вариант «Петра» свидетельствует и его письмо в редакцию газеты «Правда», относящееся к 1940 году (…) В марте 1941 года А. Н. Толстой заключил с театром имени Моссовета договор на новый вариант пьесы «Петр I». Автор обязался внести в пьесу следующие замечания: а) сократить количество картин, уплотнив пьесу во времени и по месту действия, а также по числу действующих лиц; б) усилить центральный конфликт Петра и Алексея, подчинив его развитию и разрешению сквозное действие пьесы; в) развить картину Полтавского боя» (СС, 9, с. 774). Замысел не осуществился.

Печатается по тексту: Пьесы.

Иван Грозный

Впервые – журн. «Октябрь», 1943, № 11–12.

Толстой начал работать над пьесой в октябре 1941 года, но зарождение замысла относится к середине 30-х годов. 31 января 1935 года В. Д. Бонч-Бруевич писал А. М. Горькому: «Алексей Николаевич (…) очень много посвящает времени истории Иоанна Грозного, собирает материалы – книги, портреты – и говорит, что в его сознании Петр имеет свои истоки в Иоанне Грозном и что Иоанн Грозный для него даже интереснее, чем Петр, колоритнее и разнообразнее. Хочет о нем писать» (Ю. А. Крестинский. А. Н. Толстой. Жизнь и творчество (Краткий очерк). М., изд. АН СССР, 1960, с. 221).

Первая часть пьесы «Орел и орлица» была закончена в феврале 1942 года, отрывок из нее появился в газете «Литература и искусство» (1942, 21 марта). На правах рукописи (200 экземпляров) она была напечатана отдельным изданием в 1942 году в издательстве «Искусство» («Иван Грозный». Пьеса в 9-ти картинах. М.-Л., «Искусство», 1942). Для широкого круга читателей она была опубликована в журнале «Октябрь» (1943, № 11–12).

В статье «Над чем я работаю» («Огонек», 1943, № 3, 17 января) Толстой писал: «Я работаю сейчас над драматической трилогией «Иван Грозный». Время Грозного, XVI век, – это эпоха создания русского государства. Личность и дела Ивана Грозного в силу ряда причин искажались историками. Только теперь, на основании недавно открытых документов, русская историография вернулась к этой эпохе, чтобы по-новому осветить ее. Эпоха Грозного – это эпоха русского ренессанса, которая, так же как эпоха Петра Великого, отразила огромный подъем творческих сил русского народа.

Почему я в наши дни занялся такой отдаленной эпохой? Потому что в личности Ивана Грозного и людей, его окружавших, с особенной яркостью отразилось все своеобразие, весь размах русского характера».

Закончив первую часть, Толстой отдал ее в Малый театр. Заинтересовался пьесой и МХАТ. В. И. Немирович-Данченко прислал Толстому телеграмму, в которой писал: «Вашего Грозного нахожу исключительные достоинства верю при вашей дополнительной работе замечательный спектакль замечательным исполнителем Хмелевым…» (Бороздина, с. 187). Приняв пьесу «Орел и орлица» к постановке, режиссер Малого театра И. Я. Судаков попросил Толстого сделать поправки. Толстой ответил: «Переделки ни к чему не приведут. Ноябре будет новая пьеса» (ИМЛИ). Всю осень посвятил он переработке первой части дилогии, а в январе 1943 года приступил ко второй части, которую закончил 10 апреля 1943 года. В своей работе Толстой использовал самые разнообразные исторические источники: истории Н. М. Карамзина, В. О. Ключевского и С. М. Соловьева, Переписка А. М. Курбского с Грозным, Послание Ивана Пересветова и другие исторические документы (обзор их см. Зверева).

Хронологически драматическая повесть охватывает события 1553–1571 годов: от болезни Ивана IV до разорения и пожара Москвы после захвата ее отрядами хана Девлет-Гирея. Но Толстой свободно допускает хронологические сдвиги. Например, в первой картине, действие которой относится к 1553 году, сообщается о смерти царицы Анастасии, которая умерла в 1560 году. Марья Темрюковна умерла в 1569 году, а помолвка принца Мангуса с Марией Старицкой состоялась в 1570 году, тем не менее события эти сближены. События Варфоломеевской ночи развернулись в 1572 году, а в пьесе о них говорится как о давно прошедших. Не входит в хронологические рамки назначение Симеона Бекбулатовича земским государем, состоявшееся в 1574 году. Есть и другие хронологические сдвиги. Все это нужно было Толстому для усиления драматургических конфликтов и выявления психологии героев пьесы.

Первая часть пьесы была поставлена в Малом театре 18 октября 1944 года. Спектакль признали неудачным. В новой постановке она была показана зрителю 3 марта 1945 года. Вторая часть была поставлена в МХАТе 20 июня 1946 года.

Печатается по тексту: А. Толстой. Иван Грозный. Драматическая повесть в двух частях. М., «Искусство», 1944.

notes

Примечания

1

Орля. – В 1887 г. Ги де Мопассан выпустил сборник рассказов под названием «Орля» (по одноименной повести). «Долгое время никто не мог понять, что, собственно, обозначает слово „Орля“. Критики, писавшие о Мопассане, порой уделяли гораздо больше внимания этимологической расшифровке этого слова, чем самой повести. Слово „Le Horla“ принято теперь понимать как „Le hors la“, то есть „внешнее“, „находящееся за пределами действительности“, „потустороннее“ (другими словами, то фантастическое, что окружает героя повести)» (Ги де Мопассан. Полн. собр. соч., т. 6. М., «Правда», 1958, с. 431. Комментарий Ю. И. Данилина). Возможно, именно этот смысловой оттенок использовал Толстой, давая имя героине, «превращенной» колдуном в куклу.

2

Орланд – имя героя восходит к рыцарской поэме итальянца М. Боярдо «Влюбленный Роланд» («Orlando Innamaroto»). Во имя своей прекрасной дамы Роланд совершает подвиги, но Анжелика предпочитает ему Ринальдо.

3

Неожиданный оборот дела (фр. passage).

4

Ватерпруф – плащ.

5

Суфражистка – иронизируя над стремлением Нины к освобождению от зависимости и предрассудков (эмансипации), Артамон сравнивает ее с женщинами – участницами движения в США, Англии и других западноевропейских странах-за предоставление избирательных прав (от англ. Suffrage).

6

Мой дорогой (фр.).

7

Избитая истина (англ. truism).

8

И прочее, и прочее (лат. et caetera, et caetera).

9

Краткий вывод (фр. resume).

10

Чухонка – петербургское прозвание живущих в предместьях финок.

11

Персидский бест – в Иране неприкосновенное убежище; место, где можно укрыться от преследований.

12

«Одно вместо другого», путаница, недоразумение (лат. qui pro quo).

13

Женщина (фр.).

14

Хиздрик – поиздержавшийся, разорившийся человек.

15

Киот – застекленный ящик или створчатая рама для икон.

16

Ну вот (фр.).

17

Тетушка (фр.).

18

Произведение меланхолического характера (фр. berceuse).

19

В самом деле! (фр.)

20

Неприятность, подвох (фр. camouflet).

21

Епархиальное училище – среднее учебное заведение; организовывались церковным ведомством для детей духовенства в епархиях, то есть областях, находившихся под духовным управлением архиепископа.

22

Ах брось! (фр.)

23

…несли свечи после двенадцати евангелий. – В четверг на последней (Страстной) неделе перед Пасхой во время церковной службы читаются двенадцать отрывков из Евангелия. Во время чтения верующие стоят с зажженными свечами, которые по окончании службы несут домой.

24

Дантон Жорж-Жак (1759–1794) – по профессии адвокат. Выдвинулся и стал играть главную роль в революции во время подготовки низвержения короля Людовика XVI 10 августа 1792 г. После свержения монархии республиканское правительство возглавляла политическая группировка жирондистов. Дантон, став министром юстиции и членом Комитета общественного спасения, по своим взглядам был близок к ней. Народное восстание 31 мая – 2 июня 1793 г. лишило жирондистов власти. С этого времени начало уменьшаться политическое влияние Дантона, он не вошел в состав нового Комитета общественного спасения, избранного в июле 1793 г., и с конца 1793 г. стал лидером оппозиции, требовавшей смягчения террора и выступавшей против усиления влияния Робеспьера. Был обвинен в измене и казнен 5 апреля 1794 г.

Робеспьер Максимилиан (1758–1794) – вождь якобинцев, ставший во главе второго Комитета общественного спасения. Фактически с 1793 г. возглавлял революционное правительство. Ряд ошибок, в частности разрыв с левым революционно-демократическим крылом Национального Конвента и казнь его вождей, привели Робеспьера к изоляции и созданию против него блока враждебных партий. После термидорианского переворота 27 июля 1794 г. отстранен от власти, обвинен и казнен.

Демулен Камилл (1760–1794) – журналист. Вначале примыкал к Робеспьеру, но в период якобинской диктатуры занял умеренную позицию, осудил террор. В Национальном Конвенте был сторонником Дантона.

Сен-Жюст Луи-Антуан (1767–1794) – один из вождей якобинцев, друг Робеспьера. Рассматривал Дантона и его сторонников как реальную силу контрреволюции. Казнен после термидорианского переворота.

Колло д'Эрбуа Жан-Мари (1750–1796) – актер и драматург, якобинец, сторонник последовательного террора. Во время термидорианского переворота выступил против Робеспьера. В 1795 г. был приговорен к изгнанию в Гвиану, где и умер.

Фукье-Тенвиль Антуан-Кантен (1746–1795) – по профессии адвокат. В 1793 г. был избран общественным обвинителем Революционного трибунала. Был главным организатором процесса Дантона, позже по его требованию был казнен Робеспьер. В 1795 г. был приговорен к смертной казни.

Герман – председатель Революционного трибунала… – Эрманн Арман-Марешаль-Жозеф (1759–1795). Толстой неточен. Эрманн был сторонником Робеспьера; председателем Революционного трибунала он стал с апреля 1793 г.; в 1794 г. стал министром внутренних дел, комиссаром суда и полиции. Был казнен после термидорианского переворота.

Геро де Сешель – Эро-Сешель Мари-Жан (1759–1794). В 1792 г. избран председателем Национального Конвента, стал членом второго Комитета общественного спасения (якобинского), в котором проводил идеи Дантона. Обвинен в связях с эмигрантами, казнен вместе с Дантоном.

Филиппа Пьер (1754–1794). – После нерешительного и неудачного подавления восстания роялистов в департаменте Вандея в 1793 году был обвинен в измене, но вскоре оправдан. При аресте в 1794 году ему было предъявлено обвинение в умеренности политической позиции в Национальном Конвенте.

Лакруа Жан-Франсуа (1754–1794) – «самый вредный человек в дантоновской партии», так называет его «История французской революции» А. Тьера (СПб. – М., 1875, т. 3, с. 25). В 1792 г. жирондисты обвиняли его в растрате революционных денег; якобинцы обвиняли его в связях с эмигрантами-монархистами.

Лежандр Луи (1752–1797) – один из очень осторожных деятелей французской революции. Был членом якобинского клуба «Общество друзей конституции», возглавлявшегося Робеспьером, и членом клуба «Общество защитников прав человека и гражданина», к которому вначале принадлежали Дантон и Демулен. По своей политической позиции был ближе к Дантону, но старался открыто не обнаруживать своих взглядов.

Луиза – Луиза Жели (род. в 1777 г.), с 1793 г. жена Дантона.

Люси – Люсиль Демулен (1771–1794), дочь крупного банкира Дюплесси, на которой Демулен женился в 1793 году. Обвинена в политических связях с жирондистом генералом Артуром Диллоном (1750–1794). Казнена через восемь дней после казни дантонистов.

Гражданин в красном колпаке. – Красный колпак – символ свободы.

Гражданин в черной шапочке – по-видимому, сторонник террора, якобинец.

Гражданин с книжкой – сторонник Дантона; в его руках книга древнегреческого поэта Анакреонта, воспевавшего чувственную любовь, вино, праздную жизнь.

Гражданин в нитяном парике – по-видимому, сторонник роялистов.

Монтаньяры – группа депутатов в Национальном Конвенте, занимавшая верхние скамьи во время заседаний, то есть находившаяся как бы на «горе» (фр. – montagne), якобинцы.

Комитет общественного спасения – главный правительственный орган якобинской диктатуры, созданный 6 апреля 1793 г.

Сентябрьская резня. – 2–6 сентября 1792 г. по распоряжению Дантона, бывшего в то время министром юстиции, в парижских тюрьмах были казнены лица, обвиняемые в контрреволюционной деятельности.

Национальный Конвент – высший законодательный и исполнительный орган Первой французской республики. Собрание выборных народных представителей, депутаты в котором составляли три труппы: жирондисты, якобинцы, «болото», то есть колеблющиеся. Просуществовал с 21 сентября 1792 г. по 26 октября 1795 г.

Якобинцы. – Так называли себя члены «Общества друзей конституции», собиравшиеся на первом этапе развития Великой французской революции в библиотеке бывшего монастыря ордена св. Иакова (Якоба). Объединившись вокруг своих идейных вождей: Дантона, Марата, Робеспьера, Сен-Жюста, – стали могучей политической силой. После свержения монархии 10 августа 1792 г. якобинцы стали второй политической силой в стране, противостояли жирондистам, которым принадлежала власть в республике до народного восстания 31 мая – 2 июня 1793 г., приведшего к установлению якобинской диктатуры. Термидорианский переворот 27 июля 1794 г. сверг якобинское правительство.

Жирондисты. – Свое название группа буржуазных депутатов Национального Конвента приобрела позднее (по названию департамента Жиронда, от которого были избраны многие из них). После свержения монархии 10 августа 1792 г. возглавили правительство в Национальном Конвенте. Политика их свелась к противодействию дальнейшему развитию революции, они выражали интересы торгово-промышленной и земледельческой буржуазии. Народное восстание 31 мая – 2 июня 1793 г. отстранило их от власти. Напуганные репрессиями, они выступили против якобинского правительства, в результате чего их фракция в Национальном Конвенте была разгромлена, а двадцать два депутата арестованы и 31 октября 1793 г. казнены.

25

…видели призрак короля. – Людовик XVI был казнен 21 января 1793 г.

26

Гебертисты. – Эбертисты представляли левое радикальное крыло в Национальном Конвенте, они выступали за усиление террора по отношению к аристократии, духовенству, торговцам; требовали реквизиции хлеба, замены католического богослужения культом разума; находились в резкой вражде к дантонистам, обвиняя их в умеренности. 4 марта 1794 г. Эбер выступил против Робеспьера. Жак-Рене Эбер (1757–1794) – прокурор и член совета Парижской Коммуны, генерал Ронсен, командующий революционной армией, и восемнадцать других их сторонников были казнены 24 марта 1794 г.

27

…бильбоке из головы Робеспьера. – Игра привязанным к палочке шариком, который подбрасывается и ловится на острие палочки или в чашечку (намек на то, что головы гильотинированных падали в корзины).

28

…душителями свободы – эмигрантами Кобленца… – В немецком г. Кобленце сосредоточилась аристократическо-монархическая эмиграция. В 1792 г. она сформировала контрреволюционную армию, которая совместно с австро-прусскими войсками вторглась во Францию. В 1794 г. республиканские войска заняли Кобленц и разгромили эмиграцию.

29

Бриссо де Варвиль Жан-Пьер (1754–1793) – один из вождей жирондистов, член Законодательного собрания и Национального Конвента, литератор. Казнен 31 октября 1793 г.

30

…бросай меня с Тарпейской скалы. – В Древнем Риме с Тарпейской скалы (отвесного утеса на Капитолийском холме в Риме) сбрасывали осужденных на смерть преступников.

31

Когда пали жирондисты и федераты… – Народное восстание 31 мая – 2 июня 1793 г. лишило власти жирондистов и федералистов (а не федератов). Жирондисты стремились превратить Францию в федерацию департаментов. Федералистами называли вообще противников якобинцев.

32

Франция станет второю Спартой. – В революционной Франции сильно сказывалось увлечение древнегреческой и древнеримской историей. Древнегреческое государство Спарта славилось строгостью нравов и справедливостью законов.

33

Мирабо поджег, Дантон раздул пламя резолюции. – Граф Мирабо Оноре-Габриель-Рокетта (1749–1791) был избран депутатом Генеральных штатов и Национального собрания от третьего сословия Прованса, был вождем либеральной крупной буржуазии, выступал за создание конституционной монархии. В начале революции был самой популярной личностью, однако после его смерти была обнаружена его связь с королевским двором и установлено, что он получал от роялистов крупные суммы денег. После смерти Мирабо главным обличителем монархии стал Дантон.

34

Проскрипционный список. – Проскрипции – списки лиц, объявленных вне закона.

35

Зеленые бобы! Бобы, бо-обы… (фр. Haricots verts! Haricots, haricots-cots…)

36

…герцог Брауншвейгский и прусский король двигались к Парижу. – Герцогство Брауншвейгское примкнуло к австро-прусской коалиция. Интервенция началась в 1792 году. В сентябре она представляла действительную угрозу республике. Именно тогда Дантон отдал приказ об уничтожении в тюрьмах сторонников монархии, опасаясь усиления внутренней контрреволюции.

37

…с двором Людовика Капета… – После казни Людовика XVI его сын Людовик XVII находился под наблюдением якобинцев до 1795 года. Здесь не ясно, о нем или Людовике XVIII, организаторе французской контрреволюционной эмиграции, идет речь. В пьесе Бюхнера в этом месте говорится о Людовике XVII. Ни один из этих королей не относится к династии Капетингов, тем не менее республиканцы звали эту линию французских королей – Капетами.

38

…в дружбе с генералом Дюмурье… – Дюмурье Шарль-Франсуа (1739–1823) – в правительстве жирондистов был министром иностранных дел; став командующим революционной армией, одержал победу над интервенционистскими войсками в 1792 г., но в марте 1793 г. потерпел от них поражение. Тогда же попытался выступить против власти Национального Конвента, но, не получив достаточной поддержки в армии, бежал к австрийцам.

39

Когда Лафайет расстреливал вас из пушек на Марсовом поле… – Лафайет Мари-Жозеф (1757–1834) – организатор и начальник национальной гвардии, был сторонником умеренно-либеральной буржуазии, конституционной монархии; 17 июля 1791 г. он руководил расстрелом демонстрации на Марсовом поле, организованной Дантоном и требовавшей низложения короля.

40

Десятого августа я ее разбил. Двадцать первого января я ее убил. – 10 августа 1792 г. началось народное восстание, в результате которого была свергнута монархия, 21 января 1793 г. Людовик XVI был казнен.

41

…разогнать Конвент и учредить Директорию. – Дантон обвиняет сторонников Робеспьера в том, что в дальнейшем действительно совершит контрреволюция после переворота 27 июля 1794 года, положившего начало термидорианскому Конвенту, который перешел к режиму Директории (4 ноября 1795 – 10 ноября 1799), то есть к правительству, состоявшему из пяти членов (директоров), выражавших интересы крупной буржуазии.

42

Андре Шенье (1762–1794) – поэт и публицист; печатал антиякобинские статьи; был казнен за два дня до крушения якобинской диктатуры.

43

Возбуждают (от фр. bouder).

44

Пышущие здоровьем, пышки (от фр. chic sante)

45

Крупье – служащий в игорном доме, который ведет игру, платит и собирает деньги в счет игорного дома.

46

Кулидж собирается проглотить Францию. – Калвин Кулидж (1872–1939), будучи президентом США в 1923–1929 гг., поддержал план американского банкира Ч.-Г. Дауэса, утвержденный международным комитетом экспертов, по восстановлению военно-промышленного потенциала Германии. Укрепление Германии противоречило интересам Франции, которая получала от нее большие репарационные поставки.

47

Принято (фр. eclaire; карточный термин).

48

Небольшой диван с приподнятым изголовьем (фр. canape).

49

Гвоздика (перс, karanfi)

50

Крестьянин (фр. paysan).

51

Роброн – старинное женское платье с фижмами (каркасом).

52

К завтраку (от нем. Friihstiick).

53

Разврату, распущенности (от фр. debauche).

54

Распояской – без пояса.

55

Удовлетворение (от лат. satisfactio).

56

Бзника – черный паслен. Приторно-сладкая ягода, от которой слабит.

57

Покров – церковный праздник, отмечавшийся 1 октября ст. ст.

58

Шереметев Б. П. (1652–1719) – генерал-фельдмаршал. Во время Северной войны командовал корпусом в Прибалтике и Померании.

59

Ромодановский Ф. Ю. (ок. 1640–1717) – правитель страны (князь-кесарь) в отсутствие Петра I в столице.

60

Зотов Н. М. (ок. 1644–1718) – учитель Петра I, думный дьяк, «всешутейший патриарх».

61

Бурмистерская палата – центральный финансовый орган в России до 1709 г., управляла московским посадом.

62

Французский политес – тончайшее соблюдение правил учтивости.

63

Правеж – взыскание долга путем истязания.

64

Ингерманландия – шведское название Ижорской земли, территории, входящей ныне в состав Ленинградской области. Более ста лет находилась под оккупацией Швеции, возвращена России в 1702–1703 году.

65

Мое сердце (от голл. Mijn и от нем. Herz).

66

Доброе утро (нем. guten Morgen).

67

Есть (нем. essen).

68

Пить (нем. trinken).

69

Лифляндия – название Северной Латвии и Южной Эстонии в XVII в.

70

Боже мой! (нем. mein Gott).

71

Добрый день (нем. Guten Tag).

72

Кирасир – латник, воин тяжелой конницы; кираса – латы из двух половинок: нагрудной и наспинной.

73

Выпьем за первый голландский корабль в Петербурге, ваше здоровье – ты не побоялся придти к нам (англ.).

74

Партикулярно – неофициально.

75

Да здравствует! (лат. Vivat!)

76

Извините меня (англ. excuse me).

77

Расстанная песня – исполняемая при расставании.

78

…король французский Хильперик… – Имеется в виду король Нейстрии (одного из трех государств франков) Хильперик I (561–584), который убил жену по требованию любовницы, за что впоследствии был убит родственниками жены.

79

Фискальная сказка – стряпчий список о доходах.

80

Рейтары – конные войска.

81

Корпия – перевязочный материал.

82

Щепетный – нарядный, щегольской.

83

Очень грязно здесь, в Москве (нем. Sehr schmutzig hier, in Moskau).

84

Святки – от 25 декабря ст. стиля до 6 января ст. стиля.

85

Машкера – маска.

86

Бострога. – Бострог – женская одежда без рукавов.

87

Алексей Михайлович (1629–1676) – русский царь, отец Петра, прозванный «тишайшим». В 1654 году воссоединил Украину с русским государством, в 1671 г. подавил восстание Степана Разина.

88

Катехизис – книга, излагающая христианское вероучение в форме вопросов и ответов.

89

…щенка ее в ектеньях… возглашать… – Ектения – заздравное моление о государе и доме его, молитвенное прошение.

90

Клобук – головной убор монахов.

91

…кричите на меня «слово и дело». – «Слово и дело государевы» – система политического сыска, введенная в конце XVI века. По «Слову и делу» рассматривались и другие дела: о личных оскорблениях, о чародействе, о преступлениях администрации. Выражение «Слово и дело» произносилось при доносе.

92

Изысканнее (фр. raffine).

93

Большое спасибо (нем. Danke sehr).

94

Папа, пойдем играть, пойдем (нем. Vater, komm spielen, komm).

95

Папа, пойдем играть с нами (фр. Papa, allons jouer avec nous).

96

Саду, раю (от фр. paradis).

97

Сын (нем. Sohn).

98

Лейбниц Г. В. (1646–1716) – немецкий философ-идеалист, математик, физик, языковед. По просьбе Петра I разработал проекты развития образования и государственного управления России.

99

Царь Иван Васильевич – Иван IV Грозный (1530–1584). Пьеса начинается с его тяжелой болезни в начале 1553 г.

100

Марья Темрюковна – кабардинская княжна Кученей, в крещении Мария, дочь князя Темир Гуки, прозванного русскими Темрюком Андоровичем; вступила в брак с Иваном IV в 1561 г., умерла в 1569 г.

101

Василий, блаженный (1469–1552) – смело обличал царя, и царь чтил его и боялся. Перед смертью тяжело болел, царь с царицей навещали его. В восьмой картине первой части пьесы (с. 455) Толстой отошел от факта: Василий умер своей смертью.

102

Филипп – Ф. С. Колычев (1507–1569), происходил из старинного боярского рода. С 1566 по 1568 гг. – митрополит московский; 8 ноября г. был низведен и сослан; убит Малютой Скуратовым 23 декабря г. в тверском монастыре.

103

Малюта Скуратов – Скуратов-Вельский Григорий Лукьянович (Малюта), думный дворянин, любимый опричник Ивана IV, погиб в Ливонской войне в 1572 г. С первых страниц пьесы Малюта Скуратов выступает как ближайший сподвижник и первый помощник Ивана IV, тогда как в действительности его возвышение началось только в 1568 г.

104

Василий Грязной – опричник, думный дворянин. Среди ближних людей Ивана IV появляется в 1560 г. В 1572 г. попал в плен к крымским татарам, в 1574 г. просил царя выкупить его; был выкуплен за 2000 рублей в 1577 г.

105

Федор Басманов – Ф. А. Басманов (ум. ок. 1571) – опричник, любимец Ивана IV. Был казнен им по подозрению в сношениях с новгородцами, которые искали защиты от Ивана IV у польского короля Сигизмунда.

106

Князь Курбский Андрей Михайлович (1528–1583) – опасаясь опалы, в 1563 году (по другим источникам в 1564 году) бежал в Литву.

107

Князь Воротынский Михаил Иванович (ок. 1510–1573) – участник походов против крымских и казанских татар. В 1561 году подвергся опале, а в 1565 году царь назначил его наместником казанским. В 1572 году Воротынский после опустошения и сожжения Москвы Девлет-Гиреем разбил его войска.

108

Юрьев Никита Романович (ум. 1585) – участвовал в шведском походе 1551 года, был воеводою во время литовского похода (1559, 1564–1577); в 1563 году назначен дворецким и пожалован боярином.

109

Сильвестр (ум. ок. 1566) – священник московского Благовещенского собора, политический и литературный деятель, наставник Ивана IV. Влияние Сильвестра на юного царя началось с 1547 г., но духовником царя он никогда не был. Во время болезни Ивана IV в 1553 г. он выступал за возведение на престол князя Андрея Старицкого. В 1560 г. был удален от двора, переведен в Кирилло-Белозерский монастырь, затем – в Соловецкий.

110

Князь Оболенский-Овчина Дмитрий Петрович. – Вероятно, имеется в виду Иван Федорович Овчина-Телепнев-Оболенский (ум. ок. 1562). Возвышение князя началось в царствование Василия III. За участие в войнах был пожалован боярским чином, стал конюшим, т. е. старшим боярином в Боярской думе. Во время правления Елены Глинской, матери Ивана IV, став ее фаворитом, укрепил своим авторитетом ее власть.

111

Князь Репник Михаил Дмитриевич. – Вероятно, Толстой имел в виду Михаила Петровича Репнина (ум. ок. 1558), успешно начавшего войну с Ливонией в 1558 году.

112

Княгиня Старицкая Ефросинья Ивановна – Старицкая Ефросинья Андреевна (1516–1569), жена дяди Ивана IV Андрея Ивановича Старицкого.

113

Князь Старицкий Владимир Андреевич (1533–1569) – один из последних русских удельных князей, претендовал на трон. Его отец Андрей Иванович попытался после смерти своего старшего брата Василия III захватить в 1537 году власть. Этим обстоятельством усиливалось недоверие Ивана IV к Старицким. В 1563 году он был подвергнут опале и сослан; в 1569 году умерщвлен вместе с матерью, женой и младшими детьми.

114

Магнус, принц датский (1540–1583) – сын короля Христиана. В 1559 г. стал членом Ливонского ордена, в 1570 г. сблизился с Иваном IV, женился в 1573 г. на Марии Владимировне Старицкой, дочери В. А. Старицкого, двоюродной племяннице Ивана IV. После ряда поражений в Ливонской войне русских войск, которыми руководил Магнус, перешел в 1578 году на службу к польскому королю Стефану Баторию.

115

Висковатый Иван Михайлович – с 1553 г. был дьяком Ивана IV, потом думным дьяком и управлял Посольским приказом (1556) вместе с А. Адашевым. Царь использовал его дипломатические способности в делах внутренней и внешней политики. В 1570 г. был казнен по необоснованным подозрениям в сношениях с Новгородом, Польшей и Крымом.

116

Дьяк – писец, секретарь и казначей князя. При Иване IV дьяки начинают играть видную роль в приказах как люди грамотные и деловитые. Проникновение дьяков в Боярскую думу было новым крупным шагом в их возвышении. Титул думного дьяка появился в первой четверти XVI века. Думные дьяки являлись начальниками канцелярий четырех важнейших приказов: Разрядного, Посольского, Поместного и Казанского дворца. В думе дьяки пользовались равными правами с остальными членами. Думные дьяки считались по службе выше думных дворян и занимали место после московских дворян.

Боярская дума – постоянный совет при царе, собрание начальников различных ведомств дворцовой администрации. До Ивана IV Боярская дума была опорой в делах великого князя. Иван IV, уничтожив уделы, лишив бояр права перехода и отъезда, обратив их в служилых людей, не нуждался больше в их поддержке. Еще в начале XVI века в состав думы вошли простые дворяне, которые получили титул думных дворян.

117

Новосильцев Иван Петрович – был послом в Турции, после 1571 года управлял Печатным приказом.

118

Бирюч (бирич) – глашатай, обнародовавший царские указы, объявлявший волю князей.

119

Толмач – переводчик.

120

Окольничий – во времена Ивана IV второй по главенству чин Боярской думы. В XVI–XVII вв. в России было четыре думных чина: бояре, окольничие, думные дворяне, думные дьяки.

121

Московский дворянин. – В XVI веке среди служивых дворян строго соблюдалась иерархия. Московские дворяне, упомянутые в особом списке, были выше других городовых дворян. Преимущество московских дворян состояло в том, что служба их проходила на глазах царя, и поэтому из них выбирались все высшие придворные и думные чины. Дети самых крупных московских бояр начинали службу московскими дворянами. Из московских дворян Иван IV составил себе в 1550 году гвардию в 1000 человек.

122

Думный дворянин – третий по главенству (по месту) чин постоянных членов Боярской думы, в их число входили как знатные старинные княжеские и боярские фамилии, так и в большинстве новая знать.

123

Однорядка – долгополый однобортный кафтан без ворота, сшитый обычно из домотканины в отличие от запашного с косым воротом кафтана, который шился из сукна.

124

Светец – железный треножник, подставка для свечей и лучины. Соборовать надо. – В начале марта 1553 года Иван IV занемог «тяжким огненным недугом». Смерти его ждали со дня на день. Считалось, что церковный обряд соборования (помазания елеем) перед кончиной якобы исцеляет человека, освобождает от тех грехов, в которых он не успел раскаяться.

125

…Казанское царство покорил… – В 1552 году казанское ханство было ликвидировано.

126

…Астраханское царство покорил… – В этом месте Толстой допустил хронологический сдвиг: русские войска впервые заняли Астрахань в 1554 году; ханство было покорено и присоединено к русскому государству в 1556 году.

127

Волчонок, весь в отца, а лучше сказать – в деда. – Василий III (1479–1533) продолжил политику своего отца Ивана III (1440–1505), завершив подчинение оставшихся удельных княжеств и ограничив права бояр.

128

Да и весь-то род Ивана Калиты – скаредный, кровопийственный. – Иван I Данилович Калита (ум. 1340) – князь московский и великий князь владимирский – добился у Золотой Орды права сбора монгольской дани на Руси, в связи с этим его прозвали «денежный мешок»; часть дани оседала в его казне.

129

Святой Ростислав – третий сын великого князя Мстислава… – Князь Ростислав Мстиславич (ум. 1167) поддерживал брата Изяслава в борьбе с Юрием Долгоруким за Киев. Устами кн. Оболенского-Овчины Толстой высказывает мысль, что еще предки Курбского враждовали с предками Ивана IV. Впрочем, Ростислав не был прапрадедом Андрея Курбского.

130

А род Ивана Калиты – от последнего, от младшего сына Мономаха, от Юрия Долгорукого. – Владимир Мономах (1053–1125) имел восемь сыновей; Юрий Долгорукий (90-е годы XI в. – 1157) приходился прапрапрадедом Ивану Калите.

131

…Долгоруким прозываться стал… – Свое прозвище Юрий Владимирович получил во время борьбы за южный Переяславль и Киев, которым овладел в 1155 году.

132

Иван Третий… в жены взял византийскую царевну… – В 1472 году Иван III обвенчался с Софьей (Зоей) Палеолог.

133

И бороду сбрил себе. – Бороду сбрил не Иван III, а его сын Василий III, нарушив заветы старины в угоду своей юной жене Елене Глинской, литвинке по происхождению, принесшей европейские обычаи и моду.

134

Да не быть Москве Третьим Римом… – Теория «Москва – третий Рим» была сформулирована монахом псковского Елизарова монастыря Филофеем. «По Филофею, история человечества – это история трех царств, последовательных носителей идеи христианства. После гибели последнего из них наступит конец света. Первые два – Римское и Византийское – пали из-за измены христианству. Последнему царству – Русскому, которое, по Филофею, и является защитой православной веры, гибель не угрожает. „…Два Рима пали, – заявляет Филофей, – третий стоит, а четвертому не быть…“ („История СССР с древнейших времен до наших дней“. Т. 2. М., „Наука“, 1966, с. 137–138).

135

Безнадежно (нем. hofnungslos).

136

Только бог может ему помочь (нем. Gott allein kann ihm helfen)

137

От Владимира Святого… княжить на уделах… – Владимир I Святославич (ум. 1015) ввел в 988–989 годах в качестве государственной религии христианство, церковью признан святым. Он разделил русскую землю между своими сыновьями, которые все погибли в междоусобной борьбе, кроме Ярослава Мудрого, соединившего все земли в одно княжество, но после его смерти вновь разделенное между сыновьями.

138

….место наше утянул… – Местничество существовало в Московском государстве с конца XV века, когда были введены разрядные книги, в которых отмечался порядок замещения должностей в Думе, в войске и даже за царским столом. Репнины вели свой род от черниговского князя Михаила.

139

Мои племянники твоему второму сыну в вepcту. – Спор идет о месте в иерархии родов. «Был выработан особый способ определять отечество (значение лица по отношению к другим лицам. – А. М.) с математической точностью, – пишет Ключевский. – Возьмем семью из родных братьев с детьми. Первое место принадлежало старшему брату, домохозяину, большаку, два за ним следующие – двум его младшим братьям, четвертое место – его старшему сыну. Если у большака был третий брат, он не мог сесть пи выше, ни ниже старшего племянника, был ему ровня (ровесник) (…) Это правило выражалось формулой: „первого брата сын четвертому (считая и отца) дяде в версту“, т. е. сверстник, ровня, ровесник (верста – мера, уравнение)» (Ключевский, с. 148).

140

Крестоцелование – клятва, сопровождавшаяся целованием креста.

141

Сыну царя Ивана, младенцу, за коим стоит весь род дворян московских Захарьиных… – Сын Ивана IV Дмитрий родился в 1550 г.; его мать Анастасия Романовна Захарьина-Юрьева (ум. 1560) могла стать, по примеру Елены Глинской, опираясь на свой боярский род, правительницей при малолетнем царе.

142

…на Москве Шуйские да Глинские ваши дворы разбивали… – Князья Шуйские Василий и Иван были назначены Василием III перед смертью опекунами малолетнего Ивана IV. После смерти Елены Глинской они захватили власть и стали фактическими правителями страны (до 1543 г.). Глинские после смерти матери Ивана IV находились в тени, но по достижении Иваном IV совершеннолетия выдвинулись на первые роли. Они безжалостно грабили казну и облагали горожан денежными поборами, казнили бояр и в конце концов снискали общую ненависть.

143

…зажил на вотчине волостелем… – правителем области, волости.

144

Сильвестр, светец души моей. – Сильвестр, по признанию современников, был подлинным учителем жизни. Высокообразованный человек, он многое передал Ивану IV. «Припоминая свои взаимоотношения с Сильвестром, царь писал много лет спустя, что, следуя библейской заповеди, покорился благому наставнику без всяких рассуждений. Сильвестр воспользовался покорностью питомца и через Домострой старался всесторонне регламентировать его жизнь: учил, как следует посещать церкви, ездить на богомолье, вершить всемозможные житейские дела (…) Первоначально Сильвестр ограничивался поучениями морального и житейского толка. Осложнение политической ситуации после Казанской войны позволило ему взять на себя роль политического советника Грозного» (Скрынников, с. 42–43).

145

Придешь, когда третьи петухи закричат. – Перефразировка евангельской легенды об апостоле Петре, ученике Иисуса Христа, который из страха трижды отрекся от него за одну ночь, вспомнив, после крика третьих петухов, что Христос предсказывал это его отречение.

146

С Ливонией война… – Ливония представляла собой конфедерацию пяти феодальных государств: Ливонский орден, Рижское архиепископство, Курляндское, Дерптское и Эзель-Викское епископства (занимавших территорию нынешних Латвии и Эстонии). В 1558 г., борясь за выход к Балтийскому морю, Иван IV начал войну против Ливонского ордена, представлявшего католическое государство и военную организацию немецких рыцарей-крестоносцев; война продолжалась с переменным успехом около двадцати пяти лет.

147

…грамоту к великому магистру ордена Ливонского. – До начала Ливонской войны великим магистром ордена был Вильгельм фон Фюрстенберг (ок. 1500–1568). После начала войны великим магистром стал Готард Кетлер (1517–1587).

148

Фряжское вино – заграничное, ввозимое из Италии.

149

…несносно… терпеть обиды… от польского короля да литовского гетмана… – В 1558 году магистр Кетлер подписал договор с литовцами, и Ливонский орден перешел под протекторат Литвы и Польши.

150

…послал Ганса Шлитена в германские города… – В 1547 г. саксонец Шлитте, находившийся на службе у Ивана IV, по его поручению отправился в Германию «набрать там как можно больше ученых и ремесленников. Шлитте выпросил на это позволение у императора Карла V, набрал 123 человека и привез уже их в Любек, как ливонское правительство представило императору опасность, какая может произойти от этого для Ливонии и других соседних стран (…) Вследствие этого Шлитте был задержан в Любеке и посажен в тюрьму, а набранные им люди рассеялись» (С. М. Соловьев. История России с древнейших времен. Кн. III. Т. 5–6. М., Изд. соц.-эконом, лит., 1960, с. 499).

151

Аналой – высокий покатый столик, на который во время службы в церкви кладут иконы и служебные книги.

152

Пардус – барс.

153

Варяжское море – старое название Балтийского моря.

154

…тегилеи… – войлочные стеганые колпаки и кафтаны, защищавшие при штурме от горящей смолы. Предназначались для защиты от стрел и сабель.

155

Я сам пойду на Полоцк… – Поскольку в 1559 году Ливонский орден перешел под протекторат Литвы, Иван IV, готовясь к войне с Литвой, решил сокрушить Полоцк – пограничную мощную крепость, закрывавшую путь в Литву, на Вильну – столицу Литвы. В начале 1563 года русские войска из Великих Лук выступили к Полоцку; после недолгой осады город сдался.

156

…добывать нашу древнюю вотчину. – В летописях территория Ливонии называлась русской землей.

157

Скуфеечка – мягкая шапочка, носимая священниками и монахами вне церкви.

158

Аргамак – лошадь кабардинской породы, высокая и худощавая.

159

Ендова – широкий сосуд с отливом или носиком для разлива напитков.

160

Романея – сладкая настойка.

161

Колонтарь – кольчужная рубашка из пластин без рукавов.

162

…ниже тебе… – ни даже; отнюдь не; и не.

163

…пиши себе в уединении книгу «Домострой»… – Сильвестр был составителем, редактором и автором одной из глав (наставлений своему сыну Анфиму) книги «Домострой» – свода житейских правил поведения.

164

Казакин – короткий кафтан, сшитый в талию.

165

…нос у меня покляп… – крючком, орлиный.

166

…мою мать, царицу Елену, отравили бояре. – Елена Глинская (ум. 1538) в последний год жизни много болела и умерла, как предполагают, естественной смертью.

167

…нет более Рима… – В 476 году Западная Римская империя пала под ударами германских войск.

168

…отшумела слава Византии под турецкими саблями? – В 1453 году турки взяли штурмом Константинополь, включив Византию в Османскую империю.

169

Мартын (Мартин) Лютер (1483–1546) – основатель лютеранства – одного из направлений в протестантизме, для которого характерны, например: отказ от сложной церковной иерархии, отсутствие культа богородицы, святых, икон, понимание веры как непосредственной связи человека с богом, осуждение монашества в связи с представлением, что спасение не в бегстве «от мира», а в «мирской» деятельности, сочетающейся со служением богу. Протестанты упразднили драгоценные приношения в церковь, сняли с икон золотые оклады, требовали обратить украшающее храмы золото на практические нужды.

170

Амвон – возвышение в церкви перед иконостасом (иногда посреди церкви), откуда читаются проповеди.

171

Спорил я с лютеранами… – В 1552 году из Дании по просьбе Ивана IV, желавшего завести в России книгопечатание, прибыл мастер Ганс Миссенгейм, он привез типографию и Библию в немецком переводе Лютера. Идеями Лютера были захвачены некоторые московские дворяне, в том числе Матвей и Федор Башкины. Матвей Башкин читал и толковал Ивану IV Апостол. По решению священного собора 1553 г. Матвей был сослан в Иосифо-Волоколамский монастырь, а Федор Башкин публично сожжен.

172

…всю ночь играет в зернь и в кости… – При игре в зернь различают черные и белые грани кубика, а в кости – число точек на грани.

173

Тулумбаш (тулумбас) – большой турецкий барабан.

174

Схизматик – еретик, раскольник.

175

С князем Андреем Михайловичем Курбским сносится гетман Радзивилл… – Ю. Радзивилл, литовский гетман, князь, воевода витебский, начал секретные переговоры с Курбским задолго (возможно за три месяца) до его побега.

176

Хоругвь – боевое воинское знамя.

177

Кварта – в Польше один литр.

178

Шестопер – булава с головкой из шести металлических пластин (перьев).

179

На стуле из рыбьего зуба… – из моржовых клыков.

180

Постельничий – придворный чин; постельничему вменялось смотреть за опочивальней князя, заведовать его ткацкими мастерскими, следить за гардеробом.

181

Короли польский, свейский и датский, великий гетман литовский и великий магистр ордена Ливонского встают войной… – Сигизмунд II Август, Эрик XIV (шведский король), Христиан III, Ю. Радзивилл и Готард Кетлер создали в 1559–1560 годах антирусскую коалицию. Но Иван IV в 1560 году заключил договор с Данией и Швецией и все силы сосредоточил против Литвы.

182

Печаловаться – заступаться.

183

Сума переметная – двойной мешок, крепившийся через седло.

184

Рухлядь – пожитки, скарб.

185

Надо ли было тебе войско подводить под сабли гетмана Радзивилла? – После взятия Полоцка армия направилась в Литву. Гетман Радзивилл, предупрежденный Курбским, устроил засаду и разгромил русские войска.

186

Курфюрст – германский князь, за которым закреплено право избрания императора.

187

Я написал эпистолию царю Ивану… – До нашего времени дошли четыре письма Курбского к Ивану IV. См.: Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. Л., «Наука», 1979.

188

Пошли Шибанова, ок смел, передаст письмо царю в руки. – Как пишет Р. Г. Скрынников: «Тайный гонец Курбского не успел осуществить своей миссии. Его поймали и в оковах увезли в Москву. Предание о подвиге Шибанова, вручившего царю „досадительное“ письмо на Красном крыльце в Кремле, легендарно. Достоверно лишь то, что пойманный холоп даже под пыткой не захотел отречься от господина и громко восхвалял его, стоя на эшафоте» (с. 94).

189

Поставец – шкафчик.

190

На-полы (наполы) – пополам.

191

Опричь – кроме.

192

Страдники – чернь, холопы, а также худородные дворяне.

193

Бердыш – боевой топор в форме полумесяца, насаженный на длинное древко.

194

Борис, окольничего Федора Годунова сын. – Борису Годунову (ок. 1551–1605) по пьесе «лет восемнадцать». Действительно, Борис начал службу при дворе Ивана IV в 1570 году оруженосцем царя. Толстой допускает хронологический сдвиг, так как действие данной картины пьесы разворачивается в конце 1564 года.

195

…надумали мы оставить Москву и поехать куда-нибудь поселиться опричь. – 3 декабря 1564 года после окончания службы в кремлевском Успенском соборе Иван IV простился с митрополитом, Боярской думой, дворянами, московскими гостями и покинул Москву. Через несколько недель он остановился в Александровской слободе, откуда в начале января известил митрополита и Боярскую думу об отречении от престола; одновременно он обратился ко всем жителям Москвы, обвиняя бояр за оскорбления, причиненные ими ему, и за притеснения народа.

196

Хотим жить по-новому, на своих уделах… – Опричнина выделилась из Московского государства со своим двором, армией и территорией. «Это был особый двор (…) в столице на посаде за степами Белого города, за линией нынешних бульваров, отведены были улицы (Пречистенка, Сивцев Вражек. Арбат и левая от города сторона Никитской) с несколькими слободами до Новодевичьего монастыря» (Ключевским, с. 175).

197

…думать и скорбеть о государстве нашем опричь земщины. – После выделения опричнины в 1565 году вся остальная часть Московского государства стала называться земщиной. Она управлялась Боярской думой и приказами. Земские бояре заведовали всеми текущими делами, но о больших делах докладывали государю.

198

Вот вам царь всея земщины. – Толстой допускает хронологический сдвиг. Симеон Бекбулатович был поставлен великим князем земщины позднее.

199

…послания императору Священной Римской империи… – Германия как бывшая провинция Римской империи сохранила за собой это название. С 1556 по 1564 г. императором был Фердинанд I, после его смерти – до 1576 года Максимилиан II.

200

…и аглицкому королю. – С 1558 по 1603 г. в Англии правила королева Елизавета.

201

…воюю я со шведским королем… – Шведский король Эрик XIV правил до 1568 года, на троне его сменил Юхан III, правивший до 1592 года.

202

…всю Дикую степь сторожами преградил… – Дикая степь начиналась к югу от Ельца. На границах были расставлены отряды, несшие караульную службу.

203

Помнишь ли золотые слова премудрого Ивашки Пересветова… – И. С. Пересветов – публицист, в 1549 году передал Ивану IV обширную челобитную. «Это редкий политический памфлет, направленный против бояр, в пользу „воинов“ (Ключевский, с. 182–183).

204

Схимник – монах, принявший строгие аскетические правила поведения.

205

…ехать тебе… в степь воеводой. – Василий Грязной, в действительности, был сослан в небольшую крепость на крымской границе, где попал в плен к татарам.

206

…как французский король тешился в ночь на святого Варфоломея. – 24 августа 1572 года, когда католики отмечают праздник св. Варфоломея, они учинили над гугенотами (протестантами, приверженцами кальвинизма) в Париже и ряде других городов кровавую резню. Вдохновитель и организатор резни – королева-мать Екатерина Медичи. Королем Франции был Карл IX. В эту ночь уничтожили около 30 тысяч человек.

207

Будь ливонское королевство под твоей, Магнус, державной рукой… – Иван IV в 1570 году провозгласил Магнуса королем Ливонии. Первый военный поход Магнуса в 1571 году – осада Ревеля – окончился неудачей.

208

…по примеру предков человеческих Иакова и Лии… – По библейскому преданию, Иаков четырнадцать лет служил отцу Лии, чтобы получить Лию в жены. Иван IV таким образом намекает на будущую вассальную зависимость Магнуса от русского государства.

209

Я не хотел… как Филипп-то благословил меня на царство. – Митрополит московский Филипп не благословлял князя Старицкого на царство.

210

Новгородский-то епископ Пимен да с боярами переговариваются с Литвой… – «В годы опричнины новгородский архиепископ Пимен оказал много важных услуг царю и его приспешникам. Однако, несмотря на безусловную лояльность новгородской администрации по отношению к опричнине, царь Иван и его сподвижники не очень доверяли новгородцам и недолюбливали Новгород». В новгородской среде местного посадского населения антимосковские настроения проявлялись открыто, но все же «пресловутый новгородский сепаратизм был лишь побочным продуктом глубоких социальных противоречий» (Скрынников, с. 159, 160).

211

Афанасий Вяземский – воевода, оруяшичий; тайно предупредил новгородского архиепископа Пимена о грозившей ему опасности. После обвинения был подвергнут наказанию, закован в железа, сослан в Городец на Волге и там умерщвлен в тюрьме. Любовь Ивана IV к Анне Вяземской вымышлена Толстым.

212

Князь Мстиславский Иван Федорович (ум. 1586) – «земский боярин», воевода, участник походов против казанцев и ливонцев. В 1571 году его войска были разбиты под Москвой Девлет-Гиреем. Иван IV обвинил Мстиславского в измене, но не казнил его и в 1572 году назначил наместником в Новгород.

213

Великий улан – так назывался в Золотой Орде член ханской семьи из линии, не претендующей на престол.

214

Опричный двор. – «Сначала царь Иван задумал выстроить „особный“ опричный двор внутри Кремля, но затем счел благоразумным перенести свою резиденцию в опричную половину столицы, „загород“, как тогда говорили. На расстоянии ружейного выстрела от кремлевской стены, за Неглинной, в течение полугода вырос мощный замок. Его окружали каменные стены высотою в три сажени. Выходившие к Кремлю ворота, окованные железом, украшала фигура льва, раскрытая пасть которого была обращена в сторону земщины. Шпили замка венчали черные двуглавые орлы. Днем и ночью несколько сот опричных стрелков несли караулы на его стенах» (Скрынников, с. 123).

215

…поют Лазаря. – Стихи о Лазаре богатом и Лазаре бедном: первый был скуп и попал в ад, второй же был взят в рай. Стихи исполняются заунывно, жалобно.

216

Государь, двинулся Земский собор… – С помощью Земского собора, созванного в 1566 году, Иван IV надеялся переложить военные расходы на земщину, именно поэтому пятую часть общего числа членов собора составляли купцы. Члены собора: Боярская дума, духовенство, дворяне, приказные и купцы – единодушно высказались за продолжение войны до окончательного завоевания Ливонии.

217

Рынды – оруженосцы и телохранители московских князей и царей.

218

Королевство Польское и Великое княжество Литовское… соединясь унией… – В 1569 (или 1570) году Польша и Литва подписали Люблинскую унию, по которой объединились в единое государство – Речь Посполитую. В 1570 году Речь Посполитая и Россия заключили трехлетнее перемирие.

219

Повет – уезд.

220

Генрих Штаден из Ганновера… – Служил в одном из земских приказов переводчиком, был близок руководителям Боярской думы, оставил воспоминания «О Москве Ивана Грозного. Записки немца опричника» (Л., 1925).

221

Шляхта саблями рубится, – оные за тебя, оные против. – Когда умер Сигизмунд II Август, «московская дипломатия попыталась повлиять на исход избирательной борьбы в Польше. Часть православной шляхты выступила за избрание на польский трон царя Ивана. Но сам царь, видимо, не помышлял о польской короне всерьез» (Скрыжиков, с. 214–215). Королем Польши был избран семиградский воевода Стефан Баторий (1543–1586).

222

Губной староста – управляющий уездом, избирался для ведения уголовных дел.

223

Целовальник – сборщик податей, при вступлении в должность приносивший присягу с целованием креста.

224

…двуликий Янус… – двуличный человек. В римской мифологии Янус – бог времени, начала и конца, входа и выхода – изображался с двумя лицами, обращенными в противоположные стороны.

225

…голос дьячка, читающего часы. – Читать часы – то есть Часослов – богослужебную книгу, содержащую молитвы и песнопения суточного круга богослужения.

226

Князя Ретшика… разбил и оголодил, да и зарезал потом… – Князь М. П. Репнин отказался участвовать в скоморошьих плясках, сорвал с себя надетую Иваном IV маску и растоптал ее. Через несколько дней был убит по приказу царя в церкви.

227

…с письмами от короля Сигизмупда Августа и князя Андрея Михайловича Курбского. – Челяднину, Вельскому, Мстиславскому, Воротынскому были тайно переданы грамоты польского короля Сигизмунда и литовского гетмана Ходкевича, в которых им предлагалось бежать от расправы Грозного.

228

Мытные сборы – торговые пошлины, взимаемые при провозе товаров через городские заставы.

229

Стать новым Тамерланом… – Тимур (Тамерлан) (1336–1405) – один из величайших мировых завоевателей – отличался жестокостью.

230

Ура, ура, ура (меж. Hoch, hoch, hoch).

231

…вот письмо от Штадена. Он предлагает мне помощь. – Г. Штаден, покинув в 1572 году Московское государство, уехал на север России, а оттуда в 1576 году в Германию. Там он представил германскому императору Рудольфу II «ни более, ни менее как план завоевания Московской державы с севера: объехав вокруг Норвегии и высадившись в Коле и Онеге, предполагалось направить десант через Поморье, которое в предшествующие годы (1573–1576 гг.) Штаден успел так основательно изучить» (Р. Ю. Виппер. Иван Грозный. М.-Л., Изд-во АН СССР, 1944, с. 91).

232

Чтоб им мощи святого Антония показали… – По церковному преданию, преподобный Антоний в 1106 году приплыл из Рима по морю на камне в Новгород и основал там монастырь.

233

В Ильин день… – 20 июля ст. ст.

234

Ушкуйник – новгородский дружинник, ходивший в военные или торговые походы на ушкуях – больших плоскодонных лодках.

235

Вертоград – сад, виноградник.

236

Алебарда – топор в виде секиры или полумесяца на длинной рукояти.

237

Нагольмьш тулуп – из одной овчины, не обшитый материей.

238

Ногайские татары – население южно-русских степей, получившее свое название от хана Ногая (ум. 1300).

239

…послать большим воеводою? – Большой, или первый, воевода командовал большим полком, то есть главной частью армии (были также полки: правая рука, передовой, сторожевой, левая рука).

240

По родословцу… – по простому местническому счету (был еще двойной счет: по родословцу и разрядам).

241

Лал – благородная шпинель, близкий к рубину камень.

242

Улус – крупное ханское владение.

243

Дело тайное и страшное, государь. Шуйский всех выдал… – Речь идет о московском заговоре, в котором участвовала московская нетитулованная знать и высшая приказная бюрократия. В июле 1570 года было казнено около 120 человек. Шуйский в доносе не участвовал.

244

Поминки – дары, гостинцы.

245

Семиградье – Трансильвания, область, расположенная в Карпатах, граничащая с Венгрией, Румынией, принадлежавшая Стефану Баторию.

246

Синодики – поминальные книжки (списки).

247

Китай-город – часть Москвы, окруженная стеной; являлась главным торговым местом. Стена была с четырьмя воротами: Сретенскими (Никольскими), Всесвятскими (Варварскими), Троицкими (Ильинскими), Козмодемьянскими, выходившими к Москве-реке.

248

…при Батые, али хане Узбеке, али Мамай-хане… – Время правления ханов: Батыя – 1227–1255; Узбека – 1313–1342; Мамая – 1361–1380.

249

Гуляй-город – полевое подвижное укрепление из деревянных щитов с прорезями для орудий; впервые применен в 1530 году при осаде Казани.

250

Установка драматурга на наглядно счастливый финал неоднократно отмечалась (см.: Юрий Соболев. Алексей Толстой – драматург (Собрание сочинений, т. 10. Комедии о любви). – «Рампа и жизнь», 1918, № 26–30, с. 5; К. Чуковский. Портреты современных писателей. Алексей Толстой. – «Русский современник», 1924, № 1, с. 260; В. Щербина. А. Н. Толстой. Творческий путь. М., 1956, с. 88).

251

Л. М. Поляк. Алексей Толстой – художник. Проза. М., «Наука», 1964, с. 184.

252

А. В. Алпатов. Алексей Толстой – мастер исторического романа. М., 1958, с. 26.

253

Т. Т. Веселовский. Творчество А. Н. Толстого. Пособие для учителей. Л., 1958, с. 42

254

А. Толстой. Дикое поле. М.-Птр., 1923, т. III, с. 204.

255

Ю. А. Крестинский. А. Н. Толстой. Жизнь и творчество (Краткий очерк). М., 1960, с. 160.

256

Б. Баранов. А. И. Толстой. Жизненный путь и творческие искания. – Т. 1 наст, изд., с. 35.

257

Ю. А. К р е с т и н с к и й. А. Н. Толстой. Жизнь и творчество (Краткий очерк), с. 292.

Table of Contents

Алексей Толстой Собрание сочинений в десяти томах Том 9 Драматургия

Дочь колдуна и заколдованный королевич Сказка

Явление I

Явление II

Явление III

Явление IV

Молодой писатель Арлекинада в одном действии

Насильники (Лентяй) Комедия в 5 актах

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Действие четвертое

Действие пятое

Картина первая

Картина вторая

Касатка Комедия в четырех действиях

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Действие четвертое

Смерть Дантона Трагедия в 12 картинах (По Бюхнеру)

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Картина пятая

Картина шестая

Картина седьмая

Картина восьмая

Картина девятая

Картина десятая

Картина одиннадцатая

Картина двенадцатая

Заговор императрицы Пьеса в пяти действиях, десяти картинах с прологом (Сценарий совместно с П. Е. Щеголевым)

Пролог

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Картина первая

Картина вторая

Действие четвертое

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Действие пятое

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Чудеса в решете Комедия в четырех действиях

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Действие четвертое

Любовь – книга золотая Комедия в трех действиях

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Петр Первый Пьеса в десяти картинах

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Картина пятая

Картина шестая

Картина седьмая

Картина восьмая

Картина девятая

Картина десятая

Иван Грозный Драматическая повесть в двух частях

Часть первая Орел и орлица Пьеса в одиннадцати картинах

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Картина пятая

Картина шестая

Картина седьмая

Картина восьмая

Картина девятая

Картина десятая

Картина одиннадцатая

Часть вторая Трудные годы Пьеса в двенадцати картинах

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Картина пятая

Картина шестая

Картина седьмая

Картина восьмая

Картина девятая

Картина десятая

Картина одиннадцатая

Картина двенадцатая

Комментарии

Условные сокращения

Драматургия А. Н. Толстого

Дочь колдуна и заколдованный королевич

Молодой писатель

Насильники

Касатка

Смерть Дантона

Заговор императрицы

Чудеса в решете

Любовь – книга золотая

Петр Первый

Иван Грозный

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

187

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

205

206

207

208

209

210

211

212

213

214

215

216

217

218

219

220

221

222

223

224

225

226

227

228

229

230

231

232

233

234

235

236

237

238

239

240

241

242

243

244

245

246

247

248

249

250

251

252

253

254

255

256

257