- Джером Клапка Джером

Джером Клапка Джером

Кот Дика Данкермана

Перевод Александра Попова.

С Ричардом Данкерманом я знаком еще со школьной скамьи, хотя назвать его другом детства и не могу. Ну что могло быть общего у джентльмена из шестого основного, который на занятия является в перчатках и при цилиндре и промокашкой из четвертого начального, разгуливающего в потрепанной кепчонке? Наши отношения еще больше осложнились после одного печального инцидента, имевшего место в жизни моего героя, коий я поспешил воспеть в стихах, положив их на музыку собственного сочинения. Слова там, помнится, были такие:

Дики, Дики Данкерман

Запихал стакан в карман.

Пьяным напился,

С горки свалился.

Я пропел ему эту незатейливую песенку, и хотя все в ней было сущей правдой, он подверг ее безжалостной критике и разнес автора в пух и прах. Но я не сдавался и, потирая ушибленные места, исполнял ее при каждом удобном случае. Однако после окончания школы мы узнали друг друга получше и стали закадычными друзьями. Я ударился в журналистику, а он подался в адвокаты и попутно пописывал пьески. Ни на судебном ристалище, ни на театральных подмостках лавров он не снискал. Но как-то весной он представил очередную пьесу, и она, к немалому изумлению всех его друзей, продержалась целый сезон. Так, ничего особенного, сюжет весьма банален, но героев почему-то было жалко, а в человечество хотелось верить. Вот тогда-то, месяца через два после премьеры, он и представил меня «Пирамиду, эсквайру».

Я был влюблен; звали ее, если мне не изменяет память, Наоми. У меня возникло непреодолимое желание поделиться с кем-нибудь переполнявшими меня чувствами. За. Диком утвердилась репутация человека), душевного, готового с интересом и вниманием выслушивать излияния своего влюбленного приятеля. Он мог часами внимать горячечному бреду, который нес несчастный безумец, а попутно делал какие-то пометки в толстенной тетради, похожей на переплетенный в красную кожу фолиант, к которой был приклеен ярлычок с надписью: «Книга человеческой тупости». Конечно же, все знали, что их исповедь послужит ему материалам для будущих пьес, но особого значения этому не придавали. — Бог с ним, лишь бы слушал, — Я надел шляпу и отправился к нему на квартиру.

Соблюдая приличия, я завел разговор о каких-то пустяках; минут пятнадцать мы болтали о том, а сем, а затем я перешел непосредственно к делу. Яркими красками я живописал ее красоту и добрый нрав; исчерпав эту тему, я углубился в описание собственных переживаний: как я заблуждался, наивна полагая, что мне уже довелось испытать счастье любви; как невозможно мне теперь полюбить другую женщину, и как я мечтаю умереть с ее именем на устах, как... Вдруг он встал. Я решил, что он собирается принести «Книгу человеческой глупости», и замолчал, давая ему время подготовиться к записи, но он подошел к двери и распахнул ее; в комнату прошмыгнул черный котище — красота его и размеры не поддаются описанию, нечего подобного я прежде не видывал. Кот с тихим мурлыканьем прыгнул Дику на колени, поудобнее там расположился и уставился на меня. Я продолжил свой рассказ.

Через несколько минут Дик перебил меня:

— Ты сказал, что ее зовут Наоми. Я не ослышался?

— Конечно же Наоми! — ответил я… — А в чем дело??

— Да так, ерунда, — объяснил он, — Просто ты вдруг понес про какую-то Эниду.

Было чему удивляться: с Энидой мы расстались много лет назад, и я успел ее позабыть. Как бы то ни было, Эниде в моем сердце рядом с Наоми делать нечего Я собрался с мыслями и продолжал, но не успел произнести и десятка фраз, как Дик опять остановил меня:

— А кто такая Джулия?

Мне стало не по себе. Джулия! Вовек ее не забуду! Она сидела за кассой в трактире, где я обедал, когда был еще желторотым юнцом. Я совсем потерял голову, и дело чуть было не дошло до помолвки. Я вспомнил, как осипшим вдруг голосом напевал ей в ушко, осыпанное пудрой, любовные серенады, как гладил вялую руку, протянутую мне через прилавок, и меня бросило в жар.

— Я что, действительно сказал «Джулия», или ты так шутишь? — спросил я довольно резко.

— Джулия, Джулия — ничего уж тут не попишешь, — скорбно констатировал он. — Но не обращай внимания, я уж как-нибудь разберусь, кого из них ты имеешь в виду.

Но пыл мой уже угас. Я пытался раздувать тлеющие угольки, но стоило мне только поднять глаза и поймать взгляд черного котища, как пламя тут же умирало. Я вспомнил, как мы ходили в консерваторию: пальчики Наоми случайно коснулись моей ладони, и тут же дрожь пробежала по всему телу, — и подумал: а ну как это было не случайно, а ну как она тискала мою руку из кокетства? Я вспомнил ее старую дуру-мать — как нежна она, как добра к этой грымзе, но тут же мне пришла в голову мысль: а ну как это никакая не мать, а просто наняли старушенцию за пару шиллингов? Перед глазами возникла пышная копна золотистых волос и солнце, целующее йх буйные волны, — и тут же возникло сомнение — а ну как волосы накладные?

Вчера вечером я собрался с духом и выпалил, что, по моему глубокому убеждению, настоящая женщина драгоценнее рубина, и тут же ляпнул, не подумав: «Жаль, что настоящих женщин немного».

Содрогаясь, я стал вспоминать, не наболтал ли я тогда еще чего лишнего. Оставалось лишь надеяться, что слова мои не будут истолкованы превратно.

Голос Дика отвлек меня от мрачных дум.

— Нет, — сказал Дик, — оставь эту затею. 'Еще ни у кого из этого ничего путного не выходило.

— Из чего не выходило? — изумился я. Не знаю почему, но меня начинал бесить Дик, его котище, я сам, да и вообще все на свете.

— Даже и не пытайся пускаться в рассуждения о любви и всяких там прочих высоких материях в присутствии старого Пирамида, — объяснил он, поглаживая кота по голове. Котик от удовольствия выгибал спину и мурлыкал.

— При чем здесь твой восхитительный кот? — удивился я.

— А вот этого я объяснить тебе не могу, — ответил он. — Но факт остается фактом. Не ты первый, не ты последний. Как-то зашел ко мне старик Леман и понес обычную околесицу; всякий там Ибсен, судьбы человечества, социализм и прочая дребедень — ты его знаешь. Пирамид сидел на краешке стола и смотрел на него. И что же ты думаешь? Не прошло и пятнадцати минут, как Леман пришел к выводу, что все это дичь и чушь, и не будь всяких там «измов», человечество было бы счастливо, хотя вряд ли, — судьба его незавидна: все оно превратится в горку праха. Он откинул прядь со лба и посмотрел на меня. Ты не поверишь — в глазах его не горел безумный огонь, это были глаза нормального человека. — Мы рассуждаем так, — продолжал Леман, — будто человек — венец творения, на нем развитие кончилось. Мне самому надоело себя слушать. А! — в сердцах махнул он рукой. — И дураку ясно, что в один прекрасный день человечество вымрет, и на его место явится какое-нибудь другое насекомое, — ведь и мы в свое время вытеснили какую-то расу, населявшую землю до нас. Да какому-нибудь муравьиному племени унаследовать Землю проще простого! Строить они умеют, органы чувств у них развиты не в пример нашим. Если в ходе эволюции им вдруг удастся увеличить размеры тела и мозга, то все — нам капут. И вообще, кто что знает? — Согласись, в устах старика Лемана подобные речи звучат странно.

— А почему ты назвал его Пирамидой? — поинтересовался я.

— Сам не знаю, — сказал он. — На вид он кажется таким древним. Вот я и вспомнил про пирамиды.

Я нагнулся и взглянул в огромные зеленые глаза. Котище смотрел на меня не мигая, и вдруг я почувствовал, что погружаюсь в какую-то бездну, в самые глубины Времени. Мне показалось, что в этих бесстрастных кошачьих глазах открывается панорама прошедших веков — вся любовь человечества, его надежды и чаяния; все эти вечные истину оказавшиеся та, поверку ложным все эти вечные религии, указующие путь к спасению, который, как впоследствии выясняется, заводах человечество совсем не туда. Непонятная черная тварь стала расти, вот она заполнила всю комнату, а мы с Диком превратились в бестелесные тени, парящие в воздухе.

Я выдавил да себя смешок, но странное чувство не оставляло меня. Я попросил Дика, откуда у него этот кот.

— Он сам ко мне пришел, — ответил он. — Случитесь это поздно вечером, с полгода тому назад. Я потерпел полный крах Премьеры двух моих пьес — а я возлагал на них большие надежды — с треском провалились, одна за другой. Да ты их помнишь. Абсурдно было думать, что найдется еще какой-нибудь дурак-директор, который захочет иметь со мной дело. А папаша Уолкотт прямо заявил, что готов войти в мое положение и освобождает меня от данного ему слова жениться на его дочери, а посему я могу считать себя свободным; он же просит меня лишь об одном — впредь не морочить девушкам голову. Я пообещал. Я остался один на воем белом свете и по уши в долгах. Надеяться было не на кого и не на что. Не скрою, в тот вечер я решит свести счеты с жизнью Я зарядил револьвер и положил его на стол. Я стал вертеть его и так, и этак, как вдруг услышал, что кто-то скребется в дверь. Сначала я не обратил на это внимания, но царапанье становилось вое настойчивей, и я наконец не выдержал и открыл дверь, чтобы посмотреть, в чем там дело. И тут вошел он.

Кот взгромоздился на стол, уселся рядом с заряженным револьвером и уставился на меня. Я откинулся на спинку стула и уставился на него. Так мы и смотрели друг на друга. А тут прислуга приносит мне письмо. Из него я узнаю что какого-то типа, проживавшего в Мельбурне, про которого я и слыхом не слыхивал, насмерть забодала корова Согласно завещанию, все его состояние, оцениваемое в полторы тысячи фунтов, переходит в собственность одного моего дальнего родственника, а тот, как на грех, благополучно отдал Богу душу полтора года тому назад, и иных наследников, кроме меня, у него нет, так что извольте надлежащим образом оформить вступление в права собственности. Я спрятал револьвер в ящик.

— А ты не одолжишь мне его на недельку? — спросил я, поглаживая кота, лежащего у Дика на коленях. Зверь ласково замурлыкал.

— Как-нибудь одолжу, если он, конечно, согласится, — шепотом ответил Дик, и я почему-то пожалел о своих словах, сказанных в шутку.

— Я стал разговаривать с ним, как с человеком, — продолжал Дик, — Я советовался с ним по всем вопросам. Я считаю, что последнюю пьесу мы писали в соавторстве, причем моего там совеем мало.

Я подумал, что Дик сошел с ума. Но рядом с ним сидел огромный котище и пристально смотрел мне в глаза. Я понял, что ошибаюсь, — Дик совершенно нормален. История заинтриговала меня.

— Пьесу я написал в духе реализма, — продолжал Дик. — Я нарисовал неприглядную картину жизни той прослойки общества, которую я каждодневно наблюдал и знал досконально. Художественных достоинств в пьесе было хоть отбавляй, я это великолепно понимал; но по части сборов она ни на что не годилась. На третий день после появления Пирамида я решил ее перечитать и кое-что поправить. Пирамид сидел на ручке кресла и внимательно следил за тем, как я перелистываю страницы. Казалось, он читал вместе со мной.

В этой пьесе я превзошел самого себя, Каждая строка сочилась правдой жизни. Я читал с наслаждением. Вдруг я услышал чей-то голос:

— Очень идейная вещь, мальчик мой, очень идейная; тут ничего не скажешь. Теперь надо все поставить с головы на ноги. Замени обличительные монолога на благородные сентенции; твой заместитель министра иностранных дел — личность малоприятная, так пусть он умрет в последнем акте вместо того йоркширца, которого все же жалко; у тебя там есть падшая женщина, любовь к герою должна преобразить ее, наставить на путь истинный, но герою она ни к чему — так пусть же она па исправлении убирается куда-нибудь- подальше заниматься попечительством о бедных, облачившись во все черное. Вот тогда пьесу примут к постановке.

Я вскипел и уже было собрался с кулаками наброситься на непрошеного критика. Разбор был весьма профессиональный, чувствовалось, что незнакомец не чужд театрального дела. Но, оглядевшись, я никого не увидел — в комнате были только мы с котом. Двух, мнений быть не могло — я разговаривал сам с собой, однако не узнавал собственного голоса.

— По исправлении! — презрительно хмыкнул я. До меня все никак не могло дойти, что я спорю сам с собой. — Такую только могила исправит. Вскружила несчастному парню голову и погубила его.

— И погубит пьесу. Ее величество Британская Публика не поймет, — возразил незнакомый голос. — Герою английской пьесы вскружить голову невозможно. Он может почитать, обожать, преклоняться, но никак не сгорать от страсти. Не знаете вы, сударь, канонов своего искусства.

— Да и как она может исправиться? — не сдавался я, — Поди сам поживи лет этак тридцать в атмосфере греха, подыши ее воздухом — посмотрю я на тебя!

— Я, может, и не исправился бы, но она должна, — глумливо ответил мне голос. — Пусть она услышит орган.

— А как же художественная правда? — запротестовал я.

— Удачи тебе не видать, — констатировал незнакомец. — Все твои высокохудожественные пьесы обречены на провал; через несколько лет тебя забудут. Так дай же миру то, чего он ждет от тебя, и получи с него то, что тебе причитается. Если, конечно, хочешь жить по-человечески.

Я усадил Пирамида рядом с собой и принялся за работу. Пьеса была написана фактически заново. Порой из-под пера вылетала совсем уж несусветная чушь, но я лишь ухмылялся и ничего не вымарывал. Герои у меня не разговаривали, а изрекали сентенции. Пирамид довольно мурлыкал. Живых людей в пьесе не осталось, их место заняли марионетки, но они делали все как надо — я ориентировался на даму с лорнеткой из второго ряда бенуара. Что вышло — сам знаешь: старик Хьюсон считает, что пьеса выдержит пятьсот представлений.

— Но самое страшное, — закончил свою речь Дик, — что мне ни капельки не стыдно; более того, я доволен.

— Так кто же, по-твоему, это животное, — рассмеявшись, спросил я, — злой дух, что ли? — Способность рассуждать вернулась ко мне; кот, заскучавший от наших разговоров, прошествовал в соседнюю комнату, сиганул в окно, и его застывшие зеленые глаза больше не гипнотизировали меня.

— А ты поживи с ним месяцев этак шесть, тогда сам поймешь, — ничуть не обидевшись, ответил Дик. — Да я не один такой. Знаешь пастора Вайчерли, знаменитого проповедника?

— Лично представлен не был — в церковных кругах я не вращаюсь, — ответил я, — но слыхать, конечно, слыхал. А что с ним приключилось?

— Он был помощником священника в нищем приходе где-то в Ист-Энде, — продолжал Дик. — Десять лет стучался он в сердца отчаявшихся людей, жил в бедности, и никто его не знал. Словом, это был настоящий праведник — они порой встречаются и в наш меркантильный век. И что же? Он вдруг основал новую секту и сейчас проповедует в Южном Кенсингтоне. У него собственный выезд — пара чистокровных арабских жеребцов, одевается он с иголочки. Он заходил ко мне на днях по поручению княгини… Они собираются дать благотворительный спектакль в пользу нуждающихся священников и хотят поставить мою пьесу.

— И Пирамид, конечно же, выразил свое неудовольствие, — предположил я не без ехидства.

— Отнюдь, — ответил Дик, — Как я понял, эта затея пришлась ему по нраву. Видишь ли, как только Вайчерли ступил на порог, кот тут же подбежал к нему и стал тереться об ноги. Тот нагнулся и почесал ему за ушком. — Надеюсь, ты понял, что это может означать, — добавил он, странно улыбаясь.

— Можешь не продолжать. Я все понял, — ответил я. На какое-то время я потерял Дика из виду, хотя много о нем слышал: он шел в гору и становился ведущим драматургом современности. О Пирамиде я уже было и думать забыл, но однажды я зашел к одному знакомому художнику — он наконец-то выполз из мрачного леса борьбы за существование на солнечную опушку славы. В темном углу мастерской горели два зеленых глаза, и они мне показались знакомыми.

— Разрази меня гром! — воскликнул я, подойдя поближе и присмотревшись. — Ведь это же кот Дика Данкермана!

Он оторвался от мольберта и покосился на меня.

— Да, ну и что? — огрызнулся он. — Идеалами сыт не будешь.

Я и сам это великолепно понимал и поспешил перевести разговор на другую тему.

Пирамида я встречаю в домах многих своих друзей. Живет он у них под разными кличками, но кот-то это один и тот же, и не пытайтесь меня разубедить: эти зеленые глаза ошибиться не дадут. Стоило ему поселиться в чьем-нибудь доме, как хозяину начинало страшно везти, но это был уже не тот человек, которого вы когда-то знали.

Иногда в мою дверь кто-то скребется — уж не он ли?

Table of Contents

Джером Клапка Джером Кот Дика Данкермана