- Альфред Мюссе

- notes

- 1

- 2

Альфред Мюссе

Мими Пенсон

I

В прошлом году лекции на медицинском факультете посещал в числе других студентов молодой человек, которого звали Эжен Обер, юноша лет девятнадцати, из хорошей семьи. Родители его жили в провинции, и он получал от них скромное, но для него достаточное содержание. Он вел размеренную жизнь и слыл человеком мягкого нрава. Товарищи любили Эжена: он был неизменно добр и услужлив, рука у него была щедрая, а сердце открытое. Единственным его недостатком считалась чрезмерная склонность к задумчивости и уединению и необычайная сдержанность в самых простых словах и поступках, из-за которой он был прозван «барышней» — прозвище, одинаково потешавшее как его самого, так и его приятелей, отнюдь не имевших в виду ничего обидного, ибо всем было известно, что при случае Эжен мог быть не менее храбрым, чем другие. Но поведение его действительно немного оправдывало эту кличку, главным образом потому, что оно резко отличалось от обыкновений его товарищей. Когда дело шло о занятиях, Эжен трудился усерднее всех, но стоило заговорить о загородной прогулке, обеде в «Мулен де Бер» или вечеринке с танцами в «Шомьер», как «барышня», отрицательно покачав головой, отправлялся к себе в меблированную комнатушку. Вещь неслыханная среди студентов: у Эжена не только не было любовницы, — а по возрасту и наружности он вполне мог рассчитывать на успех, — но он даже никогда не задерживался у прилавка полюбезничать с продавщицей, что с незапамятных времен стало обычаем Латинского квартала. Красотки, которые живут на холме святой Женевьевы и разделяют любовные восторги студентов, внушали ему неприязнь, доходившую до отвращения. Он считал их особой породой существ, породой опасной, неблагодарной и порочной, созданной, чтобы сеять повсюду зло и несчастье, а взамен давать лишь ничтожные наслаждения. «Берегитесь этих женщин, — твердил он, — это куклы из раскаленного железа». И, к сожалению, у него не было недостатка в примерах для оправдания своей ненависти. Ссоры, беспутство, порой даже разорение, порождаемые этими мимолетными связями, столь похожими издали на счастье, — все это слишком часто случалось в прошлом, случается в наши дни и, вероятно, будет случаться и впредь.

Разумеется, друзья Эжена вечно подшучивали над его суровой нравственностью и щепетильностью.

— Чего ты хочешь? — часто спрашивал его один из товарищей, некто Марсель, любивший прикинуться прожигателем жизни. — Что доказывает один какой-то проступок или несчастье, случайно постигшее человека?

— Что следует воздерживаться для того, чтобы это не повторилось, — отвечал Эжен.

— Вздор! — возражал Марсель. — Твой довод шаток, как карточный домик. Что тебя тревожит? Кто-то из нас проигрался в карты: разве это причина, чтобы сделаться монахом? Один остался без гроша, другой пьет лишь воду: разве у Элизы пропадает из-за этого аппетит? Кто виноват, если сосед закладывает часы в ломбард, а потом ломает себе руку в Монморанси? Соседка-то ведь не становится безрукой! Ты дерешься из-за Розали, получаешь удар шпагой, плутовка отворачивается от тебя, — это в порядке вещей: но разве от этого она становится менее стройной? Таких неурядиц в жизни немало, но их все же меньше, чем ты думаешь. Погляди-ка лучше в ясный воскресный день, сколько дружных парочек в кафе, на бульварах, в кабачках. Полюбуйся на пузатые омнибусы, набитые, переполненные гризетками, которые едут в Ранла или Бельвиль. Попробуй сосчитать их в какой-нибудь праздник на улицах квартала Сен-Жак: батальоны модисток, армии белошвеек, тучи продавщиц табака — и все веселятся, у всех свои любовные делишки, все набрасываются на окрестности Парижа, на загородные беседки, словно стаи воробьев. А в дождливую погоду они отправляются в мелодраму есть апельсины и плакать. Ибо, что греха таить, едят они много и плачут тоже весьма охотно, а это признак доброго сердца. И что за беда, если эти бедняжки, которые всю неделю шили, приметывали, подрубали и штопали, в воскресный день на собственном примере покажут, как надо забывать горести и любить ближнего. И разве не разумнее всего порядочному человеку, который целую неделю провел за не слишком приятными анатомическими занятиями, порадовать свои глаза видом свежего личика, округлой ножки и прекрасной природы?

— Гробы позлащенные! — восклицал Эжен.

— Я говорю и настаиваю, — продолжал Марсель, — что гризеткам можно и следует воздавать должное и что умеренное общение с ними весьма полезно. Во-первых, они добродетельны, ибо день-деньской проводят за изготовлением одеяний, самых необходимых для скромности и целомудрия; во-вторых, они учтивы, ибо всякая хозяйка мастерской требует от мастерицы вежливого обращения с заказчиками; в-третьих, очень чистоплотны и аккуратны, ибо если они будут пачкать белье и ткани, с которыми все время возятся, то меньше заработают; в-четвертых, откровенны, так как употребляют крепкие напитки; в-пятых, бережливы и неприхотливы в еде, ибо с большим трудом зарабатывают свои тридцать су, а полакомиться и покутить им удается только на чужой счет; в-шестых, очень веселы, ибо работа у них обычно смертельно скучная и, едва закончив ее, они начинают резвиться, как рыбки в воде. Преимущество их еще в том, что они не надоедливы, потому что целыми днями прикованы к стулу, с которого не смеют подняться, а стало быть, не могут бегать за своими любовниками, как женщины из общества. Кроме того, они не болтливы, так как должны считать стежки. Они не транжирят денег ни на обувь, ибо ходят не много, ни на платья, ибо им весьма редко отпускают в долг. Если они грешат непостоянством, то отнюдь не потому, что начитались дрянных романов или были испорчены от природы, а просто под их окнами проходит слишком много разных людей. С другой стороны, свою способность к истинной страсти они убедительно доказывают тем, что ежедневно во множестве бросаются с набережных или из окон или открывают газ в своих каморках. Правда, они неудобны тем, что из-за своего постоянного воздержания почти всегда хотят есть и пить, но зато вместо обеда они могут обойтись кружкой пива или сигарой — качество драгоценное и весьма редкое в семейной жизни. Словом, я утверждаю, что они добры, приветливы, верны, бескорыстны, и их нельзя не пожалеть, когда они кончают жизнь в больнице.

Эти разговоры обычно происходили в кафе, когда Марсель уже начинал горячиться; тогда он наполнял стакан своего друга и требовал, чтобы тот выпил за здоровье мадмуазель Пенсон, белошвейки, жившей по соседству. Но Эжен хватался за шляпу и незаметно исчезал, а Марсель продолжал разглагольствовать в обществе товарищей.

II

Мадмуазель Пенсон не была хорошенькой женщиной в обычном смысле слова. Существует большая разница между хорошенькой женщиной и хорошенькой гризеткой. Правда, если женщина, прослывшая хорошенькой и всеми в Париже признанная, вздумает нарядиться в чепчик, ситцевое платье и шелковый передничек, то она вполне сойдет за хорошенькую гризетку. Но если гризетка напялит на себя шляпу, бархатную накидку и платье от Пальмиры, это вовсе не сделает ее хорошенькой женщиной; напротив того, весьма вероятно, что ее примут — и не без основания — за манекен. Очевидно, все дело в различных условиях жизни этих созданий, а главное — в куске свернутого картона, обтянутого материей и именуемого шляпой, которую женщины упрямо надвигают на глаза, словно шляпы — это шоры, а сами они — лошади. (Следует заметить однако, что шоры препятствуют лошадям глазеть по сторонам, а кусок картона этому отнюдь не препятствует.)

Так или иначе, чепчик дает право на вздернутый носик, который в свою очередь требует приятно очерченного рта, а последнему нужны красивые зубы и — в качестве рамки — круглое личико. Круглому личику необходимы блестящие глаза; по возможности, цвет их должен быть черный, как и цвет бровей. Волосы могут быть ad libitum[1], поскольку черные глаза все искупают. Как видите, всему этому еще очень далеко до красоты в обычном понимании. Получается то, что принято называть смазливым личиком, классическим личиком гризетки, которое, быть может, оказалось бы уродливым под куском картона, но в чепчике кажется порою прелестным и более привлекательным, чем самая совершенная красота. Такова была мадмуазель Пенсон.

Марсель вбил себе в голову, что Эжену следует ухаживать за мадмуазель Пенсон. Почему? Понятия не имею, разве лишь потому, что сам он был обожателем мадмуазель Зели́, задушевной подруги мадмуазель Пенсон. Ему казалось естественным и удобным устроить все по своему вкусу — так, чтобы предаваться любви в дружеском обществе. Подобные расчеты нередки и оправдываются довольно часто, ибо с сотворения мира самое сильное из искушений — это стечение обстоятельств. Кто сосчитает, сколько счастливых или несчастных происшествий, страстей, ссор, радостей и мучений порождают смежные двери, потайная лестница, коридор или разбитое окно?

Все же иные люди не желают подчиниться подобной игре случайностей. Они хотят завоевывать свои радости, а не выигрывать их в лотерее, и не чувствуют себя расположенными влюбиться в хорошенькую женщину только потому, что оказались рядом с ней в дилижансе. Таков был Эжен, и Марсель это знал: вот почему он давно уже разработал несложный, но превосходный, по его мнению, план, который несомненно должен был сломить сопротивление Эжена.

Марсель решил устроить ужин, выбрав в качестве предлога свои именины. Он заказал две дюжины пива, большой кусок холодной телятины с салатом, огромный, тяжелый как камень, пирог и бутылку шампанского. Пригласив сперва двоих приятелей-студентов, он дал потом знать мадмуазель Зели́, что вечером у него состоится торжество, на которое ей надлежит привести мадмуазель Пенсон. Не прийти было невозможно: Марсель слыл — и по праву — представителем золотой молодежи Латинского квартала, одним из тех, кому не отказывают. Едва часы пробили семь, как обе гризетки постучались к нему в дверь: мадмуазель Зели́ — в коротеньком платье, серых башмачках и чепчике с цветами, мадмуазель Пенсон, одетая более скромно, — в бессменном черном платье, которое, по общему мнению, придавало ей какое-то сходство с испанкой, чем она весьма гордилась. О тайных замыслах хозяина дома обе они, разумеется, не имели никакого понятия.

Марсель был слишком умен, чтобы пригласить Эжена заранее; ясно было, что тот откажется. Лишь когда девушки уселись за стол и выпили по кружке пива, он попросил позволения отлучиться на минуту, чтобы привести еще одного гостя, и пошел к дому, где жил Эжен. Тот, по обыкновению, занимался один, окружив себя книгами. После двух-трех незначительных замечаний Марсель, как всегда, начал мягко упрекать своего друга за то, что тот слишком утомляется и совершенно напрасно отказывает себе в развлечениях, а затем предложил прогуляться. Эжен, и в самом деле уставший после целого дня занятий, согласился; они вместе вышли, и после небольшой прогулки по Люксембургскому саду Марселю было нетрудно уговорить Эжена подняться к нему.

Оставшись одни и, видимо, соскучившись в ожидании, обе гризетки в конце концов расположились как дома: они сбросили шали и чепчики и принялись танцевать, напевая контрданс и время от времени в виде опыта прикладываясь к угощениям. Веселые и запыхавшиеся, с блестящими глазами и разгоревшимися щеками, они остановились только тогда, когда им поклонился удивленный, растерянный Эжен. Он жил таким отшельником, что девушки почти не знали его; поэтому они тотчас с ног до головы оглядели его с дерзким любопытством, которое составляет привилегию этих созданий, и снова принялись, как ни в чем не бывало, петь и плясать. Гость, слегка обитый с толку, попятился было назад, подумывая, повидимому, о бегстве, но Марсель, дважды повернув ключ в дверях, швырнул его на стол.

— Все еще нет никого! — закричал он. — Куда все запропастились? Ну, бог с ними, зато дикарь в наших руках. Сударыни, позвольте представить вам красу Франции и Наварры, образец добродетели, который с давних пор жаждет чести познакомиться с вами и к тому же является горячим поклонником мадмуазель Пенсон.

Танцы снова прекратились, и мадмуазель Пенсон, слегка присев, надела чепчик.

— Эжен! — воскликнул Марсель. — Сегодня мои именины! Эти дамы соблаговолили отпраздновать их вместе с нами. Правда, я затащил тебя почти насильно, но я надеюсь, что, снизойдя к нашей общей просьбе, ты останешься добровольно. Сейчас около восьми часов, и можно покурить, пока мы еще не проголодались.

При этих словах он кинул многозначительный взгляд на мадмуазель Пенсон, которая тотчас же поняла его и, вторично присев, с улыбкой сказала Эжену нежным голоском:

— Да, сударь, мы тоже просим вас.

Тут в дверь постучали два студента, приглашенные Марселем. Эжен понял, что не сможет уйти, не совершив неучтивости, и, покорившись своей участи, вместе со всеми уселся за стол.

III

Ужинали долго и шумно. Мужчины сперва наполнили комнату табачным дымом, а потом принялись усердно пить, чтобы освежиться. Дамы, взявшие на себя труд поддерживать разговор, увеселяли общество более или менее колкими замечаниями насчет друзей и знакомых и более или менее вероятными историями, почерпнутыми в недрах мастерских. Если этим историям не хватало правдоподобия, то они во всяком случае не были скучны. По этим рассказам выходило, например, что двое клерков, заработав игрою на бирже двадцать тысяч франков, промотали их в полтора месяца с двумя продавщицами перчаток. Сын одного из богатейших парижских банкиров предложил знаменитой белошвейке ложу в Опере и загородный дом, от которых она отказалась, предпочитая ухаживать за родителями и блюсти верность приказчику из «Двух обезьян». Некто, не названный по имени и принужденный из-за своего высокого положения окружать себя величайшей тайной, посещал вышивальщицу с проезда Нового моста, которую потом внезапно похитили по распоряжению свыше, усадили ночью в почтовую карету, сунули ей бумажник, набитый банковыми билетами, и отправили в Соединенные Штаты, и т. д.

— Довольно, — сказал Марсель. — Все это нам известно. Зели́ сочиняет, а мадмуазель Мими (так звали мадмуазель Пенсон в дружеском кругу) просто недостаточно осведомлена. Ваши клерки, прыгая через лужи, заработали только ревматизм; ваш банкир преподнес всего-навсего лишь апельсины, а ваша вышивальщица так далека от Соединенных Штатов, что ее можно навещать ежедневно от двенадцати до четырех в Доме призрения, куда она переселилась из-за отсутствия съестных припасов.

Эжен сидел возле мадмуазель Пенсон. Ему показалось, что при этих словах, сказанных с полным равнодушием, она побледнела. Но почти сразу же поднялась, закурила папироску и непринужденно заявила:

— А теперь помолчите! Прощу слова я. Раз сеньор Марсель не верит сказкам, я расскажу быль, et quorum pars magna fui[2].

— Вы говорите по-латыни? — удивился Эжен.

— Как видите, — ответила мадмуазель Пенсон. — Это изречение перешло ко мне от дядюшки, который служил в армии великого Наполеона и всякий раз, когда собирался рассказать о каком-нибудь сражении, не забывал произнести эти слова. Если вы не понимаете, что они означают, могу бесплатно просветить вас. Они означают: «Даю вам честное слово». Итак, да будет вам известно, что на прошлой неделе мы с подругами Бланшет и Ружет отправились в Одеон.

— Подождите, пока я разрежу пирог, — прервал ее Марсель.

— Режьте, но слушайте, — возразила она. — Итак, мы с Бланшет и Ружет пошли в Одеон смотреть трагедию. Вы знаете, что Ружет совсем недавно похоронила бабушку и получила в наследство четыреста франков. Мы взяли ложу бенуара. В партере сидели трое студентов; они оглядели нас и под предлогом, что мы одни, пригласили ужинать.

— Так, с места в карьер? — спросил Марсель. — Нечего сказать, учтиво. Надеюсь, вы отказались?

— Нет, сударь, мы согласились и в антракте, не дожидаясь конца пьесы, отправились к Вьо.

— С кавалерами?

— С кавалерами. Гарсон, конечно, прежде всего объявил, что у него уже ничего нет, но нас таким приемом не испугать. Мы велели закупить в городе все, чего не оказалось у Вьо. Ружет взяла перо и заказала настоящий свадебный ужин — креветки, сладкий омлет, пирожки, ракушки, меренги, все, что только можно было придумать съедобного. Надо сказать, что наши юные незнакомцы при этом слегка поморщились…

— Тут поморщишься! — вставил Марсель.

— Но мы не обратили внимания. Когда начали подавать, мы принялись разыгрывать избалованных дам. Ничего-то нам не нравилось, все было невкусно. Стоило принести какое-нибудь блюдо, как мы отправляли его назад и требовали другое. «Гарсон, уберите, это же несъедобно, откуда вы взяли такую гадость?» Наши незнакомцы с удовольствием поели бы, но им это не удалось. Словом, мы поужинали так, как обедал Санчо, а гнев наш дошел до того, что мы даже побили немного посуды.

— Миленькое поведение! А как расплачиваться?

— Именно этот вопрос и задали себе незнакомцы. Из их перешептывания выяснилось, что у одного было шесть франков, у другого — несравненно меньше, а у третьего оставались лишь часы, которые он великодушно тут же извлек из кармана. Засим несчастная троица отправилась к хозяину, чтобы добиться какой-нибудь отсрочки. И как вы думаете, что им ответили?

— Я полагаю, — подхватил Марсель, — что вас оставили в качестве залога, а их отправили в кутузку.

— Ничуть не бывало, — ответила мадмуазель Пенсон. — Прежде чем пройти в кабинет, Ружет все рассчитала и заранее за все заплатила. Представляете их изумление, когда Вьо ответил: «Господа, за все заплачено!» Наши незнакомцы вытаращили на нас глаза, как три дворняжки на трех епископов, с жалостным изумлением и чистейшей нежностью. Мы же притворились, что ничего не замечаем, вышли и наняли фиакр. «Дорогая маркиза, — обратилась ко мне Ружет, — надо отвезти этих господ домой». А я ей в ответ: «С удовольствием, дорогая графиня». Наши несчастные обожатели уже не знали, что и говорить. Ну и дурацкий у них был вид! Они отказывались от нашего любезного предложения, не желали, чтобы их отвезли, пытались скрыть свой адрес… Еще бы! Они были твердо уверены, что имеют дело со светскими дамами, сами жили они на улице Кота-рыболова!

Студенты, приятели Марселя, которые до сего времени лишь молча курили и пили, казалось, были не в восторге от этой истории. Лица их омрачались; возможно, они могли порассказать о злополучном ужине не меньше, чем мадмуазель Пенсон, ибо они тревожно взглянули на нее, но тут Марсель, смеясь, сказал:

— Маски долой, мадмуазель Мими! Дело это прошлое, так что вреда вы никому не причините.

— Ни за что, господа! — возразила гризетка. — Можно подурачить человека, по испортить ему репутацию — ни за что!

— Вы правы, — поддержал ее Эжен, — и поступаете разумнее, чем, может быть, сами сознаете. Почти у всех этих молодых людей, которые наполняют учебные заведения, есть в прошлом какой-нибудь проступок, какое-нибудь безрассудство, а ведь именно из их числа Франция ежедневно черпает своих лучших, самых достойных людей — врачей, государственных деятелей…

— О, конечно, — подхватил Марсель. — Истинная правда! Среди них есть даже будущие пэры Франции в зародыше, которые столуются у Фликото и не всегда могут заплатить за обед. Но, — добавил он, подмигнув, — вы больше не видели своих незнакомцев?

— За кого вы нас принимаете? — со строгим, почти оскорбленным видом спросила Мими Пенсон, — вы же знаете Бланшет и Ружет! Надеюсь, вы не думаете, что я сама…»

— Ну, ну, не сердитесь, — прервал ее Марсель. — Но в общем, что за безрассудная затея! Три сумасбродки, которым завтра, быть может, не на что будет пообедать, бросают деньги на ветер только для того, чтобы подурачить трех бестолковых юнцов.

— А зачем они приглашают нас ужинать? — возразила Мими.

IV

Вместе с пирогом явилась во всем своем блеске единственная бутылка шампанского, которая должна была послужить десертом. С вином пришли и песни.

— Я вижу, — заявил Марсель, — я вижу, как сказал Сервантес, что Зели́ кашляет. Это признак того, что ей хочется петь. Но так как сегодня чествуют меня, то, с дозволения почтенного общества, я попрошу мадмуазель Мими, если она не охрипла от своего рассказа, удостоить нас песней. Эжен, — продолжал он, — ну, будь хоть немного учтивее, чокнись со своей соседкой и попроси ее спеть для меня какие-нибудь куплеты.

Эжен покраснел и повиновался. И как раньше Мими Пенсон почтила его приглашением остаться, так теперь и он, поклонившись, робко попросил: «Да, сударыня, мы все вас просим», — и тотчас коснулся своим бокалом бокала гризетки. От легкого прикосновения стекло издало ясный, серебристый звук. Подхватив этот звук на лету чистым и свежим голосом, Мими Пенсон залилась длинной трелью.

— Ну что ж, — сказала она, — я согласна, раз мой бокал подсказывает мне «ля». Но что вам спеть? Предупреждаю, что я хоть и не святоша, но казарменных куплетов не знаю. Моя память — не мусорный ящик!

— Ясно, ясно, — отмахнулся Марсель, — вы сама добродетель. Пойте что хотите, у нас свобода мнений.

— Хорошо. Я спою наудачу куплеты, сочиненные про меня.

— Внимание! А кто автор?

— Мои товарки по работе. Это поэзия иглы, так что прошу о снисхождении.

— Припев в вашей песенке есть? — Что за вопрос? Разумеется!

— В таком случае, — воскликнул Марсель, — возьмем ножи и будем стучать во время припева, но постараемся попадать в такт. Зели́, если желает, может воздержаться.

— Это еще почему, бессовестный? — сердито спросила Зели́.

— Потому! — ответил Марсель. — А если вы не желаете отставать от других, то вот вам пробка, стучите ею; нужно пощадить и наши уши и ваши нежные ручки.

Сдвинув тарелки и кружки, Марсель уселся на стол, держа в руке нож. Студенты — герои ужина Ружет, — немного осмелев, развинтили трубки и собрались стучать деревянными мундштуками; Эжен о чем-то размышлял, Зели́ дулась. Мими Пенсон, схватив тарелку, жестом показала, что хочет разбить ее, а когда Марсель в знак согласия кивнул головой, певица соорудила из черепков кастаньеты и, заранее попросив прощения за все, что было слишком лестного для нее в этой песне, запела сочиненные ее подругами куплеты:

Мими Пенсон могу узнать я,

Могу узнать я без труда:

Все тот же чепчик, то же платье —

Тирлим-пом-пом! —

На ней всегда!

Нелегкий ей удел достался,

Но был у бога свой резон:

Он добивался,

Чтобы в закладе не валялся

Простой наряд Мими Пенсон.

К ее груди цветок приколот

В часы тревог, в часы забав;

И, как цветок, чудесно молод

Моей Мими

Беспечный нрав.

Она умеет из бутылок

Извлечь веселый перезвон;

Под стуки вилок

Порой сползает на затылок

Простой чепец Мими Пенсон.

Так быстроглаза, так проворна,

Что у прилавка день-деньской

Студенты ждут, склонясь покорно, —

Тирлим-пом-пом! —

Пред ней с тоской!

Но пусть манят Мими проказы —

В ней скрыта мудрость всех Сорбонн,

На страже разум:

Никто не мог измять ни разу

Простой наряд Мими Пенсон.

А коль останется в девицах —

Не велика беда, ей-ей!

Тогда вовек не разлучится

Моя Мими

С иглой своей.

Не страшен ей повеса ловкий,

Ее прельстить не сможет он.

К чему уловки?

Сидит не на пустой головке

Простой чепец Мими Пенсон

Зато когда Амур предложит

В законный брак Мими вступить,

Она счастливца чем-то сможет —

Тирлим-пом-пом! —

Вознаградить!

Ее наряд — не плащ бесценный,

И мехом он не окаймлен:

Обыкновенный —

Приют жемчужины смиренный —

Простой наряд Мими Пенсон.

Любя республику без шуток,

Душой свободе предана,

На баррикадах трое суток

Моя Мими

Не знала сна,

Врагов колола беззаветно…

Тот в жизни щедро награжден,

Чей бант трехцветный

Украсит скромный, неприметный,

Простой чепец Мими Пенсон.

Ножи и трубки, а заодно с ними и стулья отстукивали, как полагается, конец каждого куплета. На столе плясали кружки, а полупустые бутылки, весело покачиваясь, подталкивали друг друга.

— И эту песенку сочинили ваши подруги? — спросил Марсель. — Ну, без маляра не обошлось, слишком чисто наложена краска. Знаем мы эти хвалебные стишки!

И он громовым голосом затянул:

Пятнадцать лет исполнилось Нанет…

— Хватит, хватит, — взмолилась Мими, — лучше потанцуем, давайте вальс! Кто здесь умеет играть?

— У меня есть то, что требуется вам, то есть гитара, — ответил Марсель. — Но у нее, — продолжал он, снимая инструмент со стены, — нет того, что требуется ей: она облысела на три струны.

— Но ведь вот фортепиано! — заявила Зели́. — Марсель будет играть, а мы потанцуем.

Марсель бросил на свою возлюбленную столь яростный взгляд, словно она обвинила его в преступлении. Правда, его умения бренчать на фортепиано хватило бы для контрданса, но он, как и многие другие, считал такое занятие истинной пыткой, и подвергаться ей ему вовсе не хотелось. Предательство Зели́ было местью за выходку с пробкой.

— С ума вы сошли! — закричал он. — Вы отлично знаете, что фортепиано здесь только для украшения, и, бог свидетель, вы одна и бренчите на нем. Кто вам сказал, что я умею играть танцы? Я помню только Марсельезу, да и ту отстукиваю одним пальцем. Вот если бы вы обратились к Эжену, дело другое. Он на это мастер. Но я не желаю ему докучать, боже упаси! Только у вас хватает нескромности ни с того ни с сего приставать с такими просьбами.

Эжен покраснел в третий раз и тотчас исполнил то, о чем его так иносказательно и хитро просили. Он уселся за фортепиано, и кадриль началась.

Танцевали почти так же долго, как ужинали. Контрданс сменился вальсом, вальс — галопом, ибо в Латинском квартале до сих пор танцуют галоп. Особенно неутомимы были дамы, которые прыгали и хохотали так, что, наверно, перебудили всех соседей. Вскоре Эжен, вдвойне утомленный шумом и поздним бдением, машинально продолжая играть, впал в какую-то дремоту, словно те форейторы, которые засыпают верхом на лошади. Танцующие появлялись перед ним и вновь уплывали, как сонные видения. И так как более всего склонен к грусти человек, который смотрит, как веселятся другие, то печаль, постоянная спутница Эжена, не замедлила овладеть им. «Невеселая радость! — думал он. — Убогие развлечения! Попытки урвать у судьбы несколько мгновений. И прав Марсель: кто знает, уверены ли эти пятеро, так беззаботно прыгающие передо мной, что завтра у них будет чем пообедать?»

В ту минуту, когда он думал об этом, мимо него пронеслась мадмуазель Пенсон; ему почудилось, что, продолжая плясать, она украдкой схватила оставшийся на столе кусок пирога и незаметно сунула его в карман.

V

Уже начинало светать, когда все разошлись по домам. Эжен, прежде чем вернуться домой, решил пройтись и подышать свежим утренним воздухом. Все еще погруженный в грустное раздумье, он, незаметно для себя, напевал песенку гризетки:

Все тот же чепчик, то же платье

На ней всегда!

«Мыслимо ли это? — думал он. — Может ли нищета дойти до такого предела и так откровенно, так насмешливо выставлять себя напоказ? Можно ли смеяться над тем, что не имеешь хлеба?»

Спрятанный кусок пирога сам за себя говорил. Вспомнив об этом, Эжен невольно улыбнулся, но тотчас же его кольнула жалость.

«Однако, — продолжал он размышлять, — она взяла не хлеб, а пирог. Быть может, она просто лакомка? А может быть, она хотела побаловать ребенка соседки или задобрить болтливую привратницу, Цербера, готового повсюду разнести, что жилица не ночевала дома».

Эжен шел наобум и случайно забрел в лабиринт уличек, начинающийся за перекрестком Бюси, где с трудом может проехать карета. Он уже собирался повернуть назад, когда из какого-то ветхого дома вышла бледная полуодетая женщина в рваном капоте, простоволосая и растрепанная. Она была так слаба, что с трудом двигалась. Колени у нее подгибались. Она держалась за стены и, судя по всему, хотела добраться до почтового ящика на соседней двери, чтобы бросить в него письмо, которое сжимала в руке. Испуганный и удивленный Эжен, подойдя к ней, спросил, куда она идет, чего ищет и не может ли он ей помочь. Тут же ему пришлось протянуть ей руку, чтобы поддержать ее, так как она чуть не упала на уличную тумбу. Но женщина, не ответив ни слова, испуганно и вместе с тем гордо отшатнулась. Положив письмо на тумбу, собрав все свои силы, она указала на ящик и произнесла одно только слово: «Туда», потом, продолжая держаться за стены, побрела к своему дому. Напрасно Эжен предлагал ей опереться на его руку, напрасно пытался ее расспрашивать. Она медленно исчезла в темных и узких сенях, из которых перед тем появилась.

Эжен поднял письмо. Сперва он шагнул было к почтовому ящику, но тотчас же остановился. Эта странная встреча так взволновала его, он был так потрясен ужасом, смешанным с пронзительной жалостью, что, не размышляя, почти непроизвольно сорвал с конверта печать. Ему показалось отвратительным, немыслимым пройти мимо этой тайны, не попытавшись любым путем проникнуть в нее. Женщина несомненно была на краю смерти. От голода или от болезни? Во всяком случае — от нищеты. Распечатав письмо, Эжен посмотрел на конверт; там стояло: «Господину барону***». Вот что было написано:

«Прочтите это письмо, сударь, и умоляю вас, не откажите мне. Лишь вы, вы один можете меня спасти. Отнеситесь с доверием к моим словам, спасите меня, и вам воздастся, это вам принесет счастье. Я была тяжело больна и лишилась остатка сил и мужества. В августе я снова начну работать в магазине. Мне пришлось оставить свои вещи в прежней комнате, а на этой неделе я, наверно, останусь совсем без крова. Я так боюсь умереть с голоду, что сегодня утром решила утопиться, — ведь я почти сутки ничего не ела. По, вспомнив о вас, я вновь начала надеяться. Не правда ли, я не ошиблась? Сударь, на коленях умоляю вас, как ни мала будет ваша помощь, она даст мне возможность просуществовать еще несколько дней. А я боюсь смерти, и мне всего двадцать три года. Если меня немного поддержат, я, быть может, смогу дотянуть до первого числа. Если бы я знала слова, которые вызовут в вас жалость, — я бы их сказала, но мне ничего не приходит на ум. Мне остается только плакать от сознания своего бессилия и от страха, что вы обойдетесь с письмом так, как обходятся с подобными письмами все, кто слишком часто их получает: вы разорвете его, не думая о бедной женщине, которая считает часы и минуты в надежде, что вам покажется непомерной жестокостью оставить ее в неведении. Я уверена, что боязнь расстаться с луидором, который так мало для вас значит, не может вас остановить; что стоит вам, право, завернуть вашу милостыню в бумагу и написать на конверте: «Мадмуазель Бертен, улица Эперон». Я переменила фамилию — фамилию, которую носила моя мать, — с тех пор как начала работать в магазине. Когда будете выходить из дому, отправьте письмо с рассыльным. Я подожду среды или четверга и буду горячо молиться, чтобы бог сделал вас милосердным.

Мне пришло в голову, что вы можете не поверить в такую нищету; но если бы вы меня увидели, то убедились бы.

Ружет».

Если Эжен был тронут началом письма, то можно представить себе его удивление, когда он увидел подпись. Значит, ту самую девушку, которая так безрассудно промотала свои деньги и придумала нелепый ужин, известный ему по рассказу мадмуазель Пенсон, несчастные обстоятельства довели теперь до подобных мучений, до подобных просьб! Такое неблагоразумие, такое сумасбродство представлялось Эжену каким-то невероятным сном. Но сомнений быть не могло, подпись говорила сама за себя. И мадмуазель Пенсон на вечеринке упоминала о том, что ее подруга Ружет приняла теперь псевдоним мадмуазель Бертен. Как могло случиться, что она оказалась вдруг покинутой, без помощи, без хлеба, почти без пристанища? Где были ее вчерашние подруги в те минуты, когда она, быть может, погибала на чердаке этого дома? И что это за дом, где можно так умереть?

Но на догадки не было времени; чтобы помочь, надо было прежде всего спасти ее от голода.

Эжен первым делом вошел в только что открывшийся ресторан и купил там, что мог. Покончив с этим, он вместе с рассыльным пошел к дому Ружет. Но ему показалось неудобным явиться к ней так внезапно. Облик бедной девушки хранил отпечаток такой гордости, что Эжен опасался если не отказа, то во всяком случае вспышки уязвленного самолюбия. Как признаться, что он прочел ее письмо?

Подойдя к двери, он спросил рассыльного:

— Знаете ли вы в этом доме девушку, которую зовут мадмуазель Бертен?

— Еще бы, сударь! — ответил рассыльный. — Она у нас обычно берет обеды. Но если вы идете к ней, то это напрасный труд. Она сейчас в деревне.

— Кто это вам сказал? — спросил Эжен.

— Господи, сударь, да, конечно, привратница. Мадмуазель Ружет любит хорошо поесть, но не слишком любит платить. Она готова заказывать одних жареных цыплят и омаров, но пока получишь за них деньги, все пороги у нее обобьешь. Так уж нам ли не знать, дома она или нет!..

— Она вернулась, — перебил его Эжен. — Поднимитесь к ней и передайте ей все это, а если она вам что-нибудь должна, — не просите у нее сегодня ничего. Это мое дело, я к вам еще вернусь. Если же она спросит, кто прислал, скажите, что барон де ***.

С этими словами Эжен ушел. По дороге он кое-как вновь запечатал конверт и опустил его в ящик. «Ну что же, — думал он, — Ружет по, откажется, а если ока найдет, что ответ на письмо пришел слишком быстро, то пусть объясняется со своим бароном».

VI

У студентов, как и у гризеток, деньги бывают отнюдь не ежедневно. Эжен отлично понимал, что к посылке следовало бы прибавить луидор, просимый Ружет, и только тогда басня рассыльного могла бы показаться правдоподобной; но в этом-то и заключалась трудность. Луидоры не в ходу на улице Сен-Жак. Кроме того, Эжен только что пообещал уплатить хозяину ресторана, а, к несчастью, в ящике у него было так же пусто, как в карманах. Поэтому он без отлагательств пошел по направлению к площади Пантеона.

В те времена на этой площади еще проживал знаменитый цирюльник, который впоследствии обанкротился; разоряя других, он кончил тем, что разорился сам. Туда, в заднюю комнатушку, где тайно давались в рост деньги, большие и малые, ежедневно приходили бедные беззаботные, быть может влюбленные студенты, чтобы за чудовищные проценты получить несколько монет, весело растратить их вечером и дорого заплатить за них завтра. Туда, опустив голову и потупив глаза, смущенно пробирались гризетки и брали напрокат для какой-нибудь загородной прогулки потрепанную шляпку, перекрашенную шаль, сорочку, купленную в ломбарде. Туда обращались сынки состоятельных родителей и ради двадцати пяти луидоров подписывали векселя на две-три тысячи франков. Несовершеннолетние наследники проедали наследство на корню, вертопрахи губили свои семьи, а зачастую и собственное будущее. Начиная с титулованной куртизанки, которая сходит с ума по новому браслету, и кончая бедным книжным червем, мечтающим о редкой книге или чечевичной похлебке, — все шли туда, словно к Пактольскому источнику, а цирюльник-ростовщик, безмерно гордый своей клиентурой и своими подвигами, поставлял жильцов в Клишийскую тюрьму, — до той поры, пока сам туда не попал.

Таково было печальное средство, к которому не без отвращения решил прибегнуть Эжен, чтобы помочь Ружет — или по крайней мере иметь эту возможность; ибо он далеко не был уверен, что просьба, обращенная к барону, окажет нужное действие. Откровенно говоря, закабалить себя таким образом ради незнакомки было со стороны студента большой жертвой. Но Эжен верил в бога: добрые дела он считал обязанностью.

Первым, кого он увидел у цирюльника, был не кто иной, как его друг Марсель. Он сидел у зеркала, повязанный салфеткой, с видом человека, которому делают прическу. Бедняга, вероятно, надеялся раздобыть денег, чтобы уплатить за вчерашний ужин. Он недовольно хмурил брови и озабоченно слушал парикмахера, который со своей стороны, делая вид, будто завивает Марселя (хотя щипцы были совершенно холодные), что-то вполголоса говорил ему с сильным гасконским акцентом.

Перед другим зеркалом, за перегородкой, сидел и беспокойно оглядывался какой-то незнакомец, тоже украшенный салфеткой, яг сквозь приоткрытую дверь задней комнаты можно было увидеть в старом трюмо фигуру довольно тощей девицы, занятой вместе с женой парикмахера примеркой платья из клетчатой шотландки.

— Как ты сюда попал в такой час? — удивился Марсель, и лицо его при виде друга приняло обычное веселое выражение.

Усевшись подле зеркала, Эжен коротко рассказал о своей недавней встрече и намерении, которое привело его сюда.

— Ты, право, наивен, — сказал Марсель. — Зачем тебе вмешиваться в это дело, раз есть барон? Ты увидел привлекательную и, несомненно, голодную девушку; ты ей купил холодного цыпленка, — это в твоем духе, ничего не скажешь. Ты не требуешь благодарности, тебя прельщает инкогнито: это благородно. Но идти еще дальше — это уже донкихотство. Поступиться часами или подписью ради белошвейки, которой покровительствует некий барон, и не иметь чести даже встречаться с ней, — такое от сотворения мира случалось разве только в романах Голубой библиотеки.

— Смейся, если хочешь, — возразил Эжен. — На свете столько обездоленных, что всем помочь я, разумеется, не в состоянии. Тех, кого не знаю, я просто жалею, но когда сталкиваюсь с несчастным, то не могу не протянуть ему руку помощи. Как бы там ни было, остаться равнодушным к страданию для меня невозможно. Я недостаточно богат, чтобы разыскивать бедняков, — так далеко моя благотворительность не заходит, — но встретившись с ними, я подаю милостыню.

— Стало быть, хлопот у тебя немало, — заметил Марсель, — бедняков у нас хватает.

— Ну и что ж! — воскликнул Эжен, все еще взволнованный сценой, свидетелем которой он был. — Разве лучше идти своей дорогой и дать человеку умереть голодной смертью? Эта несчастная безрассудна, она сумасбродна, — все, что хочешь; она, быть может, не стоит ничьей жалости; но мне ее все-таки жаль. Разве милые подруги Ружет, которые сегодня и не вспоминают о ней, будто ее уже нет на свете, а еще вчера помогали ей швырять деньги на ветер, — разве они поступают лучше? Кого просить ей о помощи? Чужого человека, который зажжет ее письмом сигару, или, быть может, мадмуазель Пенсон, которая отправляется в гости и танцует до упаду, в то время как ее товарка умирает с голоду? Признаюсь, дорогой Марсель, что все это прямо внушает мне ужас… Мне отвратительна эта вчерашняя вертушка с ее куплетами и шуточками, которая могла смеяться и болтать в ту минуту, когда героиня ее рассказа погибала у себя на чердаке. Днями и неделями не разлучаться с подругой, почти сестрой, бегать с ней по театрам, балам, кофейням, а потом даже не знать, жива ли она, — нет, это хуже, чем равнодушие эгоиста, это бесчувственность животного. Твоя мадмуазель Пенсон — чудовище, твои хваленые гризетки, не знающие стыда, не понимающие дружбы, — самые презренные существа на свете!

Когда Эжен замолк, цирюльник, который, слушая эту тираду, продолжал водить холодными щипцами по голове Марселя, слегка улыбнулся. То болтливый, как сорока, или, вернее, как парикмахер (каковым он и был в действительности), когда можно было посплетничать, то молчаливый и лаконичный, как спартанец, когда вопрос касался дел, — он усвоил благое правило не вмешиваться самому в разговор, пока не выскажется клиент. Однако возмущение, столь резко высказанное Эженом, заставило его заговорить.

— Вы, сударь, беспощадны, — сказал он, смеясь и выговаривая слова на гасконский лад. — Я имею честь причесывать мадмуазель Мими, и, на мой взгляд, она превосходная особа.

— О да! — подхватил Эжен. — Она превосходно справляется с выпивкой и табаком.

— Справедливо, я не отрицаю. Девушки не прочь посмеяться, поплясать, покурить; но не все они бессердечны.

— Куда вы клоните, папаша Кадедис? Оставьте дипломатию и выкладывайте все начистоту.

— Я клоню к тому, — ответил цирюльник, кивая на заднюю комнату, — что там на гвозде висит черное шелковое платьице, конечно знакомое вам, если вы знакомы с его владелицей и ее несложным гардеробом. Это платье прислала мне на рассвете мадмуазель Мими; думаю, что раз она не пришла на помощь малютке Ружет, значит, и сама в золоте не купается.

— Занятно, — сказал Марсель и с этими словами встал и прошел в заднюю комнату, не обращая внимания на бедняжку в клетчатой шотландке. — Если Мими заложила платье, значит, песенка ее солгала. Но в чем же, черт возьми, она теперь будет делать визиты? Быть может, она нынче не выезжает в свет?

Эжен последовал за своим приятелем.

Цирюльник их не обманул. В пыльном углу, среди всякого тряпья, печально и смиренно висело единственное платье мадмуазель Пенсон.

— Так и есть, — сказал Марсель. — Свидетельствую, что полтора года назад этот наряд был новешенек. Перед вами домашнее платье, амазонка и парадный мундир мадмуазель Мими. На левом рукаве вы найдете пятнышко величиной с монету, оставленное шампанским. И сколько же вы под это дали, папаша Кадедис? Ибо я полагаю, что платье не продано, а находится в этом будуаре как залог.

— Я дал четыре франка, — ответил цирюльник, — и, уверяю вас, из чистой благотворительности. Другая не получила бы от меня и сорока су, потому что эта штука в чертовски преклонном возрасте, она светится насквозь — не платье, а волшебный фонарь. Но я знаю, что мадмуазель Мими заплатит: кто-кто, а она четырех франков стоит!

— Бедняжка Мими! — заметил Марсель. — Готов прозакладывать мой берет, если она не взяла эти гроши для своей подруги.

— Или для уплаты неотложного долга, — заметил Эжен.

— Ну нет, я знаю Мими, — сказал Марсель, — она неспособна снять с себя платье ради какого-то долга.

— Тоже справедливо, — отозвался цирюльник. — Я знавал мадмуазель Мими, когда ей жилось получше, чем теперь. Долгов у нее тогда была тьма. К ней ежедневно приходили описывать имущество и в конце концов отобрали всю мебель, кроме, конечно, кровати, ибо всем известно, что кровать у должников отбирать не полагается. Однако в те времена у мадмуазель Мими было четыре вполне приличных платья. Она надевала их одно на другое и спала в них, чтобы не отняли. Поэтому я был бы удивлен, если бы узнал, что она заложила свое единственное платье ради уплаты долга.

— Бедняжка Мими! — повторил Марсель. — Но как же она все-таки устраивается? Неужели она обманула своих друзей, и у нее есть в запасе еще какой-то неизвестный нам наряд? Быть может, она объелась пирога, а если она больна, то ей и вправду не к чему одеваться. Все равно, папаша Кадедис, мне больно смотреть на это платье с обвисшими рукавами, которые словно молят о пощаде. Давайте вычтем четыре франка из двадцати пяти ливров, которые вы мне ссудили; заверните платье в салфетку, я отнесу его малютке. Ну как, Эжен, что ты с твоим христианским милосердием скажешь на это?

— Скажу, — отвечал Эжен, — что ты рассуждаешь и действуешь правильно, но что, возможно, и я не ошибаюсь. Если хочешь, побьемся об заклад.

— Идет, на сигару, как члены Жокей-клуба; Ну, а здесь тебе больше делать нечего. У меня тридцать один франк, значит, мы богаты. Отправимся теперь к мадмуазель Пенсон. Мне интересно ее повидать.

Он сунул платье подмышку и вместе с Эженом вышел из парикмахерской.

VII

— Барышня пошла к обедне, — сообщила привратница, когда они пришли к мадмуазель Пенсон.

— К обедне! — удивился Эжен.

— К обедне! — повторил Марсель. — Не может быть, она дома. Впустите нас, мы ее старые друзья.

— Уверяю вас, сударь, она уже с час как ушла, — продолжала настаивать привратница.

— А в какую церковь она пошла?

— К святому Сульпицию, как обычно. Она не пропускает ни одного дня.

— Да, да, знаю, она богомольна, но то, что она сегодня вообще вышла из дому, кажется мне очень странным.

— Да вот и она сама, сударь. Поглядите, вот она огибает угол.

Действительно, мадмуазель Пенсон возвращалась домой из церкви. Завидев ее, Марсель тотчас бросился к ней, до того ему не терпелось посмотреть, как она одета. Вместо платья на ней была нижняя юбка из темного ситца, полуприкрытая зеленой саржевой занавеской, которую Мими с грехом пополам превратила в шаль. Из этого странного наряда, который, однако, благодаря своему темному цвету не привлекал внимания, выглядывали очаровательная головка в белом чепчике и маленькие ножки в высоких башмачках. Мими Пенсон так ловко и непринужденно., завернулась в свою занавеску, что та действительно стала похожа на старую шаль, и бахрома почти не была видна. Словом, Мими нашла способ казаться привлекательной даже в этом тряпье и лишний раз доказала, что хорошенькая женщина, всегда хороша.

— Как вы меня находите? — спросила она у молодых людей, слегка раздвигая занавеску и приоткрывая тонкую фигурку, стянутую корсетом. — Этот пенюар я получила сегодня утром от Пальмиры.

— Вы прелестны, — сказал Марсель. — Честное слово, никогда бы не поверил, что оконная шаль может быть так к лицу.

— Правда? — спросила Мими. — Но я, кажется, похожа на сверток.

— На сверток из роз. Я даже жалею, что принес вам ваше платье.

— Мое платье? Откуда вы его взяли?

— Оттуда, где оно было, надо полагать.

— И вы его освободили из рабства?

— Бог мой, конечно, я заплатил за него выкуп. Вы не рассердитесь на мою дерзость?

— Ничуть. И в долгу я не останусь. И совсем не прочь повидаться с моим платьем. Сказать по правде, мы уже давно живем вместе, и я незаметно к нему привязалась.

Продолжая болтать, Мими Пенсон легко взбежала на пятый этаж, и они все вместе вошли в ее каморку.

— Но я отдам вам платье только при одном условии, — сказал Марсель.

— Вот еще новости! Наверно, какая-нибудь глупость. Знать не знаю никаких условий.

— Но я побился об заклад! — настаивал Марсель. — Вы должны честно сказать, почему вы заложили платье.

— Сперва я его надену, — ответила гризетка, — а затем вы получите мое «потому». Но если вы не желаете дожидаться в шкафу или на крыше, пока я оденусь, то придется вам, как Агамемнону, закрыть лицо.

— За этим дело не станет, — сказал Марсель. — Мы порядочнее, чем вы думаете. Я и одним глазком не взгляну.

— Погодите, — сказала мадмуазель Пенсон. — Я вам, разумеется, вполне доверяю, но народная мудрость гласит, что береженого бог бережет.

С этими словами она сбросила с себя занавеску и осторожно прикрыла ею обоих друзей, так что они очутились в полной темноте.

Не шевелитесь, — приказала она им. — Через минуту я буду готова.

— Берегитесь! Если в занавеске есть хоть одна дырочка, я ни за что не отвечаю. Вы не пожелали поверить нам на слово, значит, мы свободны.

— Мое платье, к счастью, тоже. И моя персона — тоже, — добавила она, смеясь и сбрасывая занавеску на пол. — Бедное мое платьице! Оно мне кажется совсем новым. И до чего же приятно снова в него влезть.

— А ваша тайна? Вы нам откроете ее сейчас? Скажите же правду, мы не проболтаемся. Почему и зачем такая благонравная, степенная, добродетельная и скромная особа, как вы, в один прием распрощалась со всем своим гардеробом?

— Почему, почему?.. — заколебалась Мими Пенсон, потом подхватила студентов под руки и, толкнув к двери, сказала: — Пойдемте, я вам покажу.

Как и предполагал Марсель, она повела их на улицу Эперон.

VIII

Марсель выиграл пари. И четыре франка и кусок пирога, вместе с остатками цыпленка, лежали на столе у Ружет.

Больная чувствовала себя лучше, но все еще лежала в постели, и как ни велика была ее признательность неизвестному благодетелю, она, однако, попросила подругу передать студентам, что просит прощения, но принять их не может.

— Узнаю Ружет, — сказал Марсель. — Даже умирая на соломе в своей мансарде, она все-таки будет разыгрывать герцогиню перед собственным кувшином с водой.

Посмеиваясь над гордостью и скрытностью, которые столь удивительным образом свили себе гнездо под самой крышей, друзья нехотя побрели домой, так и не повидав Ружет.

По окончании лекций на медицинском факультете они вместе пообедали и пошли погулять на Итальянский бульвар.

— В конце концов, — рассуждал Марсель, покуривая сигару, выигранную утром, — тебе придется согласиться со мной в том, что эти бедные создания заслуживают любви и даже уважения. Посмотрим на вещи здраво, с философской точки зрения. Когда малютка Мими, которую ты так осуждал, отдала свое платье, разве она не совершила поступка более достойного, более похвального, более, осмелюсь сказать, христианского, чем добрый король Роберт, который позволил бедняку срезать бахрому со своего плаща? Во-первых, у доброго короля Роберта было, невидимому, множество плащей, а во-вторых, история повествует, что он сидел за столом, когда нищий подполз к нему на четвереньках и срезал ножницами золотую бахрому с королевского одеяния. Королева была разгневана, а достойный монарх действительно простил похитителя; но, быть может, он просто сытно пообедал? Подумай, как далеко ему до Мими. Мими, конечно, сама сидела голодная, когда узнала о злоключениях Ружет. Будь уверен, что кусок пирога, припрятанный с вечера, должен был пойти ей на завтрак. Но как она поступает? Вместо того чтобы позавтракать, она идет к обедне и в этом опять по меньшей мере уподобляется королю Роберту, который был весьма благочестив и тратил время на церковное пение вместо того, чтобы мешать норманнам бесчинствовать. Король Роберт жертвует бахромой, но плащ остается у него. А Мими вовсе отдает папаше Кадедису свое платье — поступок неоценимый, потому что Мими — женщина молодая, хорошенькая, кокетливая и бедная. И заметь, это платье ей необходимо, чтобы пойти в мастерскую и заработать себе на хлеб насущный. Таким образом, она не только отказывается от пирога, который уже собиралась съесть, но и добровольно лишает себя обеда. Припомним также, что папаша Кадедис отнюдь не нищий и не ползает на четвереньках под столом. Невелика жертва короля Роберта, отказавшегося от бахромы, которая все равно была отрезана и, быть может, так криво, что ее нельзя было уже пришить. А бедняжка Мими, не ожидая, пока у нее украдут платье, сама стаскивает с собственной персоны этот наряд, более драгоценный, более полезный, чем мишура всех парижских позументщиков. Она выходит на улицу, прикрывшись занавеской, но будь уверен, что, кроме церкви, она в таком виде никуда бы не пошла. Лучше она согласится отрезать себе руку, чем пройдется таким пугалом по Люксембургскому саду или Тюильри. Она осмеливается показаться только богу, потому что привыкла ежедневно в этот час молиться ему. Поверь мне, Эжен, когда Мими, завернувшись в занавеску, идет по площади Сен-Мишель, по улицам Турнон и Пти-Лион, где ее знает каждый, — в этом больше мужества, смирения и истинной веры, чем в гимнах доброго короля Роберта, которого превозносят все, начиная с великого Боссюэ и кончая пошлым Анкетилем, тогда как Мими умрет в безвестности у себя на пятом этаже между цветочным горшком и рабочей корзинкой.

— Тем лучше для нее, — сказал Эжен.

— Если продолжать сравнения, то я мог бы провести параллель между Муцием Сцеволой и Ружет. Ты ведь не думаешь, что римлянину времен Тарквиния труднее было пять минут подержать руку над раскаленной жаровней, чем современной гризетке сутки поститься? Ни тот, ни другая не кричали, но разбери, по каким причинам. Муций — в военном стане, пред лицом этрусского короля, на жизнь которого он покушался; он позорно промахнулся, его окружает стража. Что же он придумывает? Красивый жест. Чтобы им сперва восхитились, а потом уж повесили, он решает подпалить себе кулак над головешкой (ибо нет никаких оснований предполагать, что угли были раскаленные или что кулак сгорел дотла). Тут благородный Порсенна, потрясенный таким бахвальством, прощает его и отпускает домой. Можно побиться об заклад, что у вышеназванного Порсенны, способного на подобное великодушие, доброта была написана на лице и что Сцевола жертвовал рукой не без расчета спасти голову. Ружет, напротив, — терпеливо выносит самую страшную и самую медленную пытку — пытку голодом; при этом на нее никто не смотрит. Она одна на своем чердаке, ею не восхищаются ни Порсенна, то есть барон, ни римляне, то есть соседи, ни этруски, то есть заимодавцы, ни даже жаровня, потому что печка ее погасла. Что же заставляет ее страдать в молчании? Во-первых, несомненно, тщеславие, но это, впрочем, свойственно также Муцию; во-вторых, душевное величие, которое и составляет ее заслугу: ведь она именно для того и сидит за запертой дверью, чтобы люди не узнали о ее мучениях, не прониклись сочувствием к ее мужеству, чтобы ее подруге Пенсон, в доброте и преданности которой она уверена, не пришлось, как это в конце концов и случилось, пожертвовать для нее своим платьем и своим пирогом. Муций, на месте Ружет, тоже сделал бы вид, что безмолвно умирает, но выбрал бы для этого перекресток или подъезд кухмистерской. Его молчаливая и великолепная гордость была бы просто деликатным способом выпросить у окружающих стакан вина и корку хлеба. Правда, Ружет попросила луидор у барона, которого я попрежнему сравниваю с Порсенной. Но не кажется ли тебе, что у барона в отношении Ружет есть какие-то особые обязательства? Это увидел бы самый непроницательный человек. Впрочем, как ты разумно заметил, барон мог оказаться в деревне, и тогда Ружет погибла бы. Не вздумай отделаться от меня пустым возражением, которым всегда пытаются умалить женский героизм, — что женщина не сознает опасности и ходит над пропастью, как кошка по карнизу. Ружет знает, что такое смерть: она встретилась с нею однажды лицом к лицу на Иенском мосту, когда пыталась утопиться. На мой вопрос, очень ли она мучилась, она ответила, что нет, она ничего не чувствовала, пока ее не начали вытаскивать; но потом лодочники, тянувшие ее за ноги, ободрали ей, как она выразилась, всю голову о борт лодки.

— Будет тебе! — сказал Эжен. — Избавь меня от твоих ужасных шуток. Отвечай серьезно: веришь ли ты, что столь страшные испытания, вечно повторяющиеся, вечно грозящие, могут, наконец, принести какие-то плоды? Хватит ли у этих несчастных девушек, предоставленных самим себе, лишенных помощи и опоры, хватит ли у них здравого смысла, чтобы чему-нибудь научиться? Навсегда ли овладел ими демон, который обрекает их на несчастья и безумства, или они смогут побороть свои сумасбродства и вернуться к добру? Вот одна из них, которая, как ты говоришь, молится богу, ходит в церковь, исполняет свой долг, честно живет своим трудом. Подруги как будто уважают ее… и даже вы, беспутники, обходитесь с него без обычной нескромности. А вот другая то и дело переходит от беспечной жизни к страданиям, от мотовства к ужасам голода. Она должна была бы надолго запомнить жестокие уроки. Веришь ли ты, что добрые советы, примерное поведение, небольшая помощь — что все это способно превратить таких женщин в разумные существа? Если да, то скажи мне, и воспользуемся удобным случаем. Пойдем тотчас же к бедной Ружет. Она, конечно, еще очень слаба, и подруга бодрствует у ее изголовья. Не разочаровывай меня, дай мне действовать по-своему. Я хочу попытаться наставить их на путь истинный, сказать им искренние слова. Я не стану ни проповедовать, ни обличать. Я подойду к кровати, возьму их за руки и скажу им…

В эту минуту друзья как раз проходили мимо кафе Тортони. В окне, на фоне освещенного люстрами зала, рисовались силуэты двух молодых женщин, которые ели мороженое. Одна из них помахала им платком, другая расхохоталась.

— Черт побери! — воскликнул Марсель. — Если ты хочешь с ними побеседовать, то незачем далеко ходить, потому что они тут как тут. Узнаю Мими по платью, а Ружет — по белым перьям на шляпке. И, боже милостивый, они уже лакомятся, как всегда! Похоже, что барон отлично все уладил.

IX

— И тебя не приводит в ужас подобное безумие? — спросил Эжен.

— Приводит, — согласился Марсель. — А все же, когда будешь поносить гризеток, будь добр, сделай исключение для маленькой Пенсон. Она рассказала нам за ужином историю, она заложила платье ради четырех франков, она сделала шаль из занавески. А с того, кто поведает все, что знает, и отдаст все, что имеет, и сделает все, что может, — с того больше и не спросится.

notes

Примечания

1

Ad libitum — какие угодно (лат.).

2

Et quorum pars magna fui — участником которой был сам (лат.).

Table of Contents

Альфред Мюссе Мими Пенсон

Примечания

1

2