Annotation

Выдающимся произведением белорусской литературы стал роман-эпопея Лынькова «Незабываемые дни», в котором народ показан как движущая сила исторического процесса.

Любовно, с душевной заинтересованностью рисует автор своих героев — белорусских партизан и подпольщиков, участников Великой Отечественной войны. Жизнь в условиях немецко-фашисткой оккупации, жестокость, зверства гестаповцев и бесстрашие, находчивость, изобретательность советских партизан-разведчиков — все это нашло яркое, многоплановое отражение в романе. Очень поэтично и вместе с тем правдиво рисует писатель лирические переживания своих героев.

Орфография сохранена.

- ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- ЧАСТЬ ВТОРАЯ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- ЧАСТЬ ПЯТАЯ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Старик топтался около воза. Пощупал шину на колесе — не ослабла ли? — и, понурый, озабоченный, все подтягивал супонь, копался в хомуте. Лохматые брови и усы, потемневшие от пота и пыли, придавали его лицу чрезмерно суровое выражение. Но эта видимая суровость пропадала; таяла в грустном взгляде глубоко запавших, выцветших глаз, в мягких движениях рук, когда он стряхивал пыль с горячей конской гривы. Пыль взвивалась клубами. Тощая лошадка недовольно фыркнула и покачала головой, кося глаз на яркие языки пламени.

Впереди горел мост. Середина его рухнула, и там, где держались еще на поверхности реки обгоревшие балки и доски, яростно бушевала вода, кружились комья желтой пены, покачивались на волнах и быстро исчезали, ныряя под бревна, разные обломки, подмытые коряги, снесенные с пологих берегов охапки скошенной осоки. Сверху падали в воду горячие головешки, огромные раскаленные уголья и с мягким шипением, оставляя над собой зыбкие облачка дыма и пара, стремительно проваливались в пенистые водовороты.

Заходило солнце. В бледной прозрачной позолоте сияли вершины стройных сосен и вековых дубов. На затененной неподвижной листве деревьев трепетали, переливались отблески пожарища. Мост догорал. Пахло гарью, смолой, настоенными густыми испарениями соснового бора. От реки веяло освежающей прохладой, неуловимыми запахами прибрежного болота, рыбной цвели. Высоко через все небо тянулось длинное облако. У него не было ни конца, ни края, и, если бы не сизовато-черная окраска, его можно было бы принять за обычное перистое облачко, столь свойственное знойному летнему небу. Далеко на западе горел город.

Поблизости от воза, у обочины шоссе, сидел парень. По тому, как он неспокойно поглядывал на запад, на дорогу, как нервно мял в руках стебелек молочая, видно было, что он чем-то очень встревожен. Близ шоссе, под густыми шатрами молодых дубов, сгрудилось множество людей. Тут были женщины, подростки, изредка попадались пожилые мужчины Они двигались на восток. Сгоревший мост преградил им путь. Матери рады были, что уставшие дети получат хотя бы короткий отдых, да и пора уж покормить их. И у самих матерей горели натруженные ноги, ныли спины от ноши, от убогого скарба, который пришлось взвалить на себя. Время от времени надо было и детей нести на руках. Дети спали, тихо перешептывались женщины, кое-где спорили подростки, вспоминая самолеты, бомбившие беженцев на шоссе. Молчаливые, сосредоточенные сидели мужчины, обмениваясь скупыми славами, не имевшими никакого отношения ни к этой дороге, ни к событиям этого дня. Они обращались друг к другу за табаком, за прикуркой, за клочками бумаги для цыгарки.

Парень прислушивался к тихому людскому гомону около шоссе, но все его внимание было приковано к возу. Оттуда доносились приглушенные стоны. Женщине, лежавшей там на охапке сена, на вид можно было дать лет двадцать пять — двадцать шесть. До боли сжимала она одной рукой край одеяла, а в стиснутых пальцах другой хрустели сухие стебельки сена. По ее бледному, прозрачному лицу пробегали тени невыносимой муки. Черты лица ее постепенно вытягивались, искажались, она готова была кричать, молить о спасении, но, превозмогая боль, зарывшись лицом в пеструю подстилку, сдерживала себя, с трудом переводя тяжелое, прерывистое дыхание. За нею с озабоченным видом ухаживала молоденькая девушка. Она поправляла подушку, подносила холодную воду в жестяном чайнике.

Когда стоны усиливались, старик растерянно скреб свою реденькую бородку, тихо бубнил под нос:

— Эх, молодица, молодица! И выбрала же ты времечко для этакого дела…

И тут же в отчаянии махал рукой:

— Ну… что ты тут поделаешь! Разве это от нас зависит… Разве оно может подождать!

Парень, сидевший у обочины шоссе, в такие минуты поднимался, явно намереваясь подойти к возу. По девушка, хлопотавшая там, возбужденная, раскрасневшаяся, не глядя на него, стыдливо отмахивалась:

— Иди, иди отсюда, Игнат! Да присмотри за Василькой, он побежал куда-то к реке…

Парень виновато топтался на месте.

Над шоссе с пронзительным свистом промчался самолет. Внизу, под деревьями, притих людской гомон. Все столпившиеся у реки устремились подальше от берега, в лесную чащу. Игнат видел, как самолет, поднимаясь ввысь, развернулся и летел уже обратно.

Внезапно побледнев, Игнат только успел испуганно крикнуть: «Ложитесь!» — и приник к земле. Раздался знакомый свист бомбы, резкий взрыв, визг пронесшихся осколков, сухой шорох осыпавшёгося щебня и песка. Людям казалось, что взрыв тянется долго-долго. Такой лютый человеческий крик стоял над возом, что некоторые до боли стиснули зубы. Вдруг крик оборвался, стих, заглох, и новые звуки донеслись оттуда.

— У-а… У-а… — взывал тонкий, пискливый голосок, и пожилые женщины, сидевшие на земле, нахмуренные, прикрывая телами своих детей, сразу же засуетились, быстро заговорили, и их серо-землистые от испуга лица потеплели, расплылись в извечной материнской улыбке. Все они бросились к возу. Пошатываясь, приподнялся ошеломленный взрывом Игнат. От женщин, столпившихся у воза, отделилась девушка и шла ему навстречу взволнованная. В ее синих глазах еще не растаяли холодные льдинки только что пережитого страха, но они уже лучились чистой и ясной радостью.

— Ах, Игнатка, как я рада, как я рада! Все так хорошо кончилось…

— Что? — машинально спросил Игнат.

— Ах, боже мой, никак он не сообразит! — недовольным тоном проговорила девушка. — Второй племянник же у тебя!

Может быть, в другое время такое событие и поразило бы Игната, но он думал о чем-то своем, и слова Нади доходили до него тусклые, невнятные.

— Жива она? — спросил Игнат.

— О чем же я говорю? Вот еще… Видно, ошеломила тебя эта бомба… — Обиженная, девушка повернула обратно. К возу побрел также Игнат. Прежде всего он увидел коня. Тот лежал, завалившись на сломанную оглоблю, и то и дело бил задней ногой по передку воза. Ярко поблескивала высветленная о булыжник подкова. Кто-то из мужчин возился с хомутом, разрезая ножом супонь. Но старания его уже были напрасны: конь притих, успокоился…

Невдалеке от воза лежал старик. Он лежал ничком, в неудобной позе, неловко подложив под себя правую руку. Через его тело был переброшен свернутый моток телеграфного провода, Целые клубки спутанной проволоки лежали рядом. Мужчины сняли шапки, бережно перенесли старика на обочину шоссе и, положив ему под голову охапку соломы, покрыли его дырявой подстилкой с воза. Лицо прикрыли платком и, чтобы ветер не сдул его, закрепили по двум краям маленькими камешками.

Роженицу перенесли вниз, под откос, устроили ей хорошую постель под раскидистым дубом. На бледном лице ее заиграл румянец, запавшие глаза полнились тихим счастьем. И она тянулась лицом туда, где женщины умывали ее дитя. Ребенок кричал, и пожилая женщина, пеленая его, восторженно проговорила:

— Вот это голос! Вот это мужчинка! Не иначе как фунтов на двенадцать, никак не меньше… Ну, бери своего соловья, любуйся…

Игнат сидел в сторонке, поблизости от сестры, тупо уставившись в кочку, поросшую жесткой сизоватой травой. По высохшему стебельку взбиралась какая-то козявка, растопыривала крылья, чтобы взлететь. Но ей, повидимому, неудобно было взлететь, и она карабкалась все выше и выше. Вот оторвалась, полетела. Игнат проводил ее бездумным взором, ничего не видя перед собой. Одна мысль не давала ему покоя, лезла в голову неотвязно, неотступно: «Не сон ли все это, тяжелый, страшный сон?» Но по всему видно было, что это не сон. Слишком реальны люди, их поведение, если пристальней присмотреться к ним, прислушаться к их речам…

— Я, кажется, схожу с ума, — вслух подумал Игнат, внимательно озираясь вокруг. Все было на своем месте. Прислонившись к стволу, сидела сестра с ребенком на руках. Невдалеке примостилась Надя и почему-то пристально глядела на него. Спросила встревоженно:

— Что с тобой, Игнат?

— Со мной ничего… Должно быть, клонит ко сну… три ночи не спал…

И, действительно, он ощущал невероятную усталость.

Постепенно надвигалась ночь. Над рекой поднялись прозрачные пряди тумана. Они густели с каждым мгновением, и вскоре белый полог окутал реку, берега, прибрежные лесистые взгорья. Стало холоднее, люди зябко пожимали плечами и кутались в легкую одежду, которую удалось набросить на плечи, спасаясь от неминуемой смерти на разрушенных улицах родного города.

Где-то в недосягаемой вышине заискрились первые звезды. О чем-то таинственно гомонили прозрачные в предвечернем сумраке сосны и ели. Плескалась вода внизу, в реке. Доносились голоса ночных птиц, лесные шорохи, чьи-то странные вздохи, словно вздыхала земля и о чем-то перешептывалась с молчаливыми дубами. Стояла июньская ночь, когда в буйном цветении красуется земля, полнится соками лиственный шатер леса и в тишине ночи слышно, как расправляет молодой лист зеленый папоротник, отряхая с себя засохшую иглицу, как шелестит ежик под кустом, собираясь в ночной поход.

Забыв обо всем, некоторые спали. А когда просыпались и внезапно вспоминали, отчего они здесь, в этом глухом незнакомом лесу, тревожно прислушивались к настороженной тишине ночи, со страхом глядели на ночное небо. На западе полыхало огромное зарево, занимавшее половину небосвода. Оно то угасало, то вновь занималось, наливаясь трепетным золотистым багрянцем. Отблески зарева тускло переливались на темных вершинах деревьев.

Ночь полна была тревогой, неизвестностью, неизбывной горечью утрат.

2

Где-то в лесной чаще заухала сова, и казалось, будто близко-близко, вот под самым кустиком, заливается жалобным плачем ребенок: а-а-а… а-а-а… Но плач отдалялся и вскоре, на мгновение оборвавшись, неожиданно перешел в густой раскатистый хохот. И тут же вновь оборвался и затих, растаяв в сторожкой темени ночи. Только слышно было, как шелестит на ветру трепетная листва осины да тихо-тихо гудят могучие сосны.

— Ишь ты, расходилась нечистая сила! — злобно сплюнул Остап Канапелька и снял шапку, в которой всегда прятал свою трубку и кисет с самосадом. Над этой шапкой посмеивались люди и поговаривали, что она заменяет ему и клеть, и гумно, что в ней можно спрятать овечью отару, не говоря уже о другой, более мелкой живности. Как бы там ни было, а в шапке действительно можно было наши и трубку, и ломоть хлеба, а также запас дроби и прочих припасов, необходимых леснику. Чуть ли не целая овчина пошла на эту шапку, с которой Остап не расставался ни зимой, ни летом.

Зимой она — в самый раз, а уж летом… летом было очень удобно собирать в нее землянику, бруснику или крепкие, пахучие боровики… Нередко в эту шапку попадал молодой зайчонок или выводок пискливых утят. Многое повидала на своем веку лесная шапка, вместительная, лохматая, кое-где подпаленная у костров, простреленная в нескольких местах, — это когда Канапелька опробовал новый дробовик, высоко вверх подбросив свою шапку. Правда, случилось это в ту пору, когда он был подвыпивши, или, как он выражался, немножко клюнул, ну, самую малость, какую-нибудь пол-литровку, чтобы излечиться от ревматизма. Очень уж этот ревматизм досаждал подчас человеку.

Остап раскуривал трубку и долго стоял на одном месте, прислонившись плечом к корявому стволу сосны. Он жадно всматривался в бездонное ночное небо, прислушиваясь к непривычным для леса звукам. Где-то вверху гудел самолет. Слышно было, как он кружит над лесом. Один раз его грозный гул пронесся над самыми верхушками сосен, так что Остап с непривычки даже голову вобрал в плечи, а старый песик тревожно терся у самых ног хозяина. Потом все Стихло, самолетный гул уже еле доносился издалека и, наконец, совсем умолк. Обычные звуки наполнили лесную чащу: где-то среди ветвей заворочалась сонная птица, шевельнулся чуткий заяц, беззвучно промелькнула летучая мышь. Откуда-то из темноты донеслись будто людские голоса и умолкли, проглоченные ночным сумраком. Слышно было только, как шелестит папоротник, сквозь который продирался Цюлик, что-то вынюхивая и азартно разгребая передними лапами землю.

— Нашел время барсуков искать! — И Остап, позвав песика, пошел напрямик, через лесной пригорок, к глухой лощине, где на берегу небольшого ручья стояла его хата.

Всю дорогу его не покидала смутная тревога. Была она какой-то неосознанной, неопределенной и не оставляла его от самого собрания в сельсовете. Там говорили о войне. Толковали о том, как лучше сохранить имущество. Говорили о шпионах и диверсантах, которые, как ужи, расползлись в те дни по нашей земле. Организовали истребительный отряд. Выставили караулы на дорогах, чтобы задерживать всех подозрительных и незнакомых. Говорили еще о многих вещах, важных и серьезных. Война нагрянула, как гром с ясного неба, и говорят, что фашист лютует уж под самым Минском, наши отступают и оставили много городов. В Минске у Остапа дочь, Надя… Там и вторая дочка — Галя… Но о той заботы меньше, она уже замужем, есть кому позаботиться о ней. А Надя учится. Еще годик-другой осталось ей доучиться, и тогда она станет врачом. Это его Надя, его, Остапа Канапельки, дочка, будет доктором. Вот какая дочка у него, у Канапельки, у Остапа, перевалившего уже на шестой десяток в неизменных блужданиях по лесам и болотам. Конечно, он хорошо поступил, что послушал людей и послал младшую дочку учиться. Пусть хоть она немного увидит свет, заглянет дальше того леса, в котором он родился, прожил свои годы и знает его так же, как любую щель в стенах своей хаты. И хотя Остап не хвастался чрезмерно своей удачливой дочерью, однако гордился ею и думал о ней с большим уважением. Сидя где-нибудь в праздничный день на завалинке колхозной хаты и обмениваясь с соседями мыслями, о житье-бытье, о разных новостях, Остап нет-нет да и вставит в беседу свое словечко:

— Что ни говорите, но и слепому видно, что детям нашим новый свет открылся… Где ты прежде видел такое?

Он радовался, как дитя, когда на летние каникулы приезжала домой его Надя, и эта радость бурно прорывалась сквозь его постоянную мрачноватость, столь свыкшуюся с лесным шумом, вечным сумраком, замшелыми стежками, непролазной гущей сосновой поросли.

Широкое рябоватое лицо, открытые с суровинкой глаза, сбитая набок густая борода и такие же усы, не тронутые еще сединой, курносый не по комплекции нос, который никак не мирился с неожиданной скупостью природы, во всем прочем щедро наделившей Остапа, — все это приходило в движение, подмигивало, расплывалось в широкую улыбку.

— Ах, боже мой, да садись же, дай я хоть погляжу на тебя, какая ты стала! Да как бы ненароком не сглазить! Растешь ты, как та молодая березка, аж душа радуется… Вот кабы мать жива была, не натешилась бы…

Хмурилось на мгновенье лицо, рука привычным движением вытаскивала из кармана кисет с табаком, но, вдруг спохватившись и ударив широкими ладонями по коленям, Остап поднимался, воскликнув с притворным отчаянием:

— Вот беда, совсем память отшибло! Девчина устала с дороги, девчина нивесть когда что во рту имела, а я тут ей зубы заговариваю… Прости уж меня, старика!

Он бросался к камельку, раздувал огонь, совал туда старую сковороду.

— Я тебя поправлю в один момент! Вас там, должно быть, по звонку кормят… Да что этот городской харч! Он, может, и деликатный, но сытости в нем нету… А у нас, слава богу, еда в самый раз! Оно как шкварками вволю заправишься, тогда и топором в охотку намахаешься и любой кряж свалишь! А шкварки, слава богу, не переводятся еще от самого рождества, да вон еще трое поросят по двору бегают…

Надя отбирала у него и сковороду и все прочие причандалы, и принималась сама хозяйничать.

— Как же вы, тата, сами, когда я в хате..

— Ты же гостья у меня…

Но тут же сдавался и, вспомнив что-то, с видом заговорщика выходил в сенцы и торжественно нес оттуда бутылку красного вина.

— Перед самым маем купил… Кооперативщик наш говорил: возьми да возьми! Мне-то оно без надобности, ну, а девчатам губы посластить оно в самый раз, все равно, как раньше причастие у попа… Так для тебя, можно сказать, специально!

— Да, татусю, охота вам деньги швырять на такие глупости.

— Какие там деньги! Тем ли мы живем!

Они говорили о разных делах, больше о мелочах, как всегда бывает при встрече. Расспрашивая о колхозе, о соседях, она словно нечаянно спрашивала:

— А как Заслонова живет? — и краснела.

— Заслонова! Гм… Ничего! Намедни видел его на станции… Сына ее, Костю. Спрашивал про тебя… Когда, говорит, Надежда Остаповна приедет? Это про тебя, значит… В большие начальники выходит он… Неплохой хлопец, умная голова. Я, можно сказать… Да я ничего…

Надя еще больше краснела, не выдержав многозначительного и в то же время иронического взгляда отца.

— Ах, отец, нивесть что вы говорите… — и выбегала из хаты. Ее пестрый платок мелькал среди яблонь под окнами, среди кудрявых берез на поляне и скрывался, как мотылек, в дубраве на берегу ручья. Надя обегала каждый уголок, каждый камешек, гнущуюся под ногами кладку через ручей, навещала уютную заводь, где покачивались белые кувшинки, чуть слышно шелестела вдоль берега осока и, неподвижно повиснув над нею, грелись на солнце зеленые и синеватые стрекозы. В воде поблескивали янтарными боками окуня, мелькала проворная плотва и прочая рыбная мелюзга выплескивалась порой на поверхность, замутив зеркальную гладь ручья. Недалеко от берега стоял низкий сруб. В нем бил родник. Если вглядишься в его мелкое дно, видно, как бурлит там ключевая сода, вздымая фонтаны песчинок, и они переливаются, сверкают на солнце блестящими золотинками. Вода из сруба попадает в деревянный жолоб, оттуда течет по небольшой канавке и с веселым, звонким бульканьем падает в ручей. В самые знойные дни от родника веет прохладой. Зимой над срубом и жолобом курится пар, вода там никогда не замерзает, и в самые лютые морозы слышно, как звенит, переливается вода в канавке, стекая под заснеженный лед ручья. Из жолоба пили сороки и другие лесные птицы. Однажды зимой в морозную лунную ночь видела Надя, как пил старый матерый волк. Ощетинившись и выгнув хребет, он лакал воду, облизывался, вновь припадал к жолобу. Надя не захотела его вспугнуть, и он, постояв с минуту, не спеша побрел сквозь заросли ольшаника у реки.

Любила Надя эти места, где все дышало лесным уютом, солнечным пригревом, малинником.

Надя…

Дочка…

…Только когда звякнула под рукой Остапа щеколда калитки, которую он ощупью быстро нашел в ночной темени, отошли от него тревожные мысли. Он был на своем подворье. Все вокруг тихо, спокойно. Слышно, как в хлеве жует жвачку корова. Из клети доносился легкий храп — это племянник Пилипчик, давно управившись с ужином, теперь уже видит не первый сон. В сенцах заходился сверчок, должно быть, к хорошей погоде. В хате пахло овчинами, заячьими шкурками, свежим хлебом и всем тем, чем обычно пахнет человеческое жилье. Не зажигая света, Остап сходил в погреб, достал кринку молока, не торопясь поужинал и улегся спать в сенцах, где не было так душно, как в хате.

Утреннее солнце только-только входило в силу, когда Остап проснулся от заливистого собачьего лая. Цюлик захлебывался за дверью, должно быть, поблизости был кто-то чужой. И действительно вскоре в дверь постучали, и незнакомый голос настойчиво произнес:

— Открывай, хозяин!

Остап в душе послал ко всем чертям непрошенного гостя, которого принесло в такую рань, однако отпер дверь, спросил заспанным голосом:

— Ну, кто здесь?

Около низенького крылечка он заметил человек десять в военной форме. Видно, старший среди них, с кубиками в петлицах гимнастерки, не здороваясь с Остапом, коротко бросил:

— Вот что, старик! Уморились мы, с дороги устали да, видать, и крюк изрядный дали, не попав на большак…

— Ну-да, где тот большак — километров шесть отсюда! — зевая сказал Остап. — Как же вас угораздило сбиться с дороги? Это если бы, скажем, зимой, тогда еще туда-сюда, а теперь — скажи, пожалуйста… По какому же это делу вы так ноги бьете, на ночь глядя?

— А это уж тебя не касается… — сухо оборвал его все тот же командир в зеленой фуражке пограничника, с бледноватым лицом, на котором резко выделялись подстриженные черные щеточки усов. — Мы вот есть хотим, понимаешь?

— Ах, боже мой! Так бы и сказал, товарищ! Чего же мы стоим здесь? В ногах правды нет!

— Что? — спросил черноусый.

— Я говорю: чего стоять? Милости просим в хату! А закусить хорошему человеку всегда найдется в моей хате.

Военные прошли в хату. Остап суетился, принес две кринки кислого молока, достал из кадки лучший кусок сала.

— Вы уж, товарищи, простите, если что не так, без хозяйки живу… Чем богаты, тем и рады. Кушайте, пожалуйста, угощайтесь. Не побрезгайте… сало, слава богу, ничего, кабанчик был пудов на семь!

— Ты, старик, зубы не заговаривай, а вот сготовил бы яичницу, а то поставил на стол чорт знает что!

— Простите, — растерянно сказал Остап, не зная, как лучше попотчевать гостей. — С яичницей у меня, как бы вам сказать, прорыв… А все из-за курицы. Птица эта, как вам известно, больно уж нежная, деликатная, она и присмотра требует деликатного, женской руки требует это создание. Я, к слову говоря, могу и медведя пощупать, но… из уважения к вам, чтобы, скажем, это куриное создание, так уж нет! Пускай его коршун щупает! Потому и не держу… Правда, петуха для порядка завел. Больше для голоса. А чтобы он не скучал в одиночестве, так с ним и курица одна… Где с них яиц этих наберешься… Коли и заведется порой в гнезде, так же малый им и полакомится, сырые наловчился пить… — и Остап кивком головы указал в окно на Пилипчика, который умывался у жолоба ключевой водой, поднимая целые фонтаны брызг, расцвеченных всеми цветами радуги в лучах утреннего солнца.

Лейтенант слушал Остапа и улыбался кончиками губ. Остальные молчали, сохраняя на своих лицах какое-то странное деревянное выражение, будто ни одно слово не доходило до их сознания и не затрагивало. Лейтенант скупо бросил в ответ:

— Однако ты болтлив, старый пень, точно в три жернова мелешь.

— Отчего же вы ругаетесь, товарищ? — недоумевающе спросил Остап, нарезая буханку хлеба.

— Ругаюсь? Какая там ругань? Тебя надо погонять хорошенько, чтобы шевелился проворней. Вместо этой куриной басни взял бы эту курицу да на сковородку, вот и вышел бы завтрак на славу.

— Да что вы, товарищок, какая сытость с одной курицы, пользы с нее все равно, как с того рака.

— Рака, рака… — передразнил его лейтенант. — Кислым молоком додумался командиров угощать.

— Простите меня, не знаю, чем я вас разгневал, что вы меня так обижаете…

— Ладно, ладно, пошевеливайся… — более миролюбиво сказал лейтенант и спросил: — Синий мост знаешь?

— Этот, что на железной дороге? Знаю.

— А дорогу к нему?

— Какая там дорога? Через село, потом через поселок и сразу же мост…

— А через лес?

— Лесом? Зачем? Там никто не ходит, да и неудобно по болотам, и дорога куда длиннее.

— Кому неудобно, а военным везде удобно. Понятно тебе?

— Почему же не понятно, торарищок? — Остап говорил уже с ним без всякой охоты. Обычный прилив красноречия, когда приходилось говорить Остапу с новыми интересными людьми, опал, сник, и Остап говорил уже вяло, довольно равнодушно потчуя гостей.

Военные с аппетитом уписывали сало, молчали, занятые едой. Только лейтенант, причмокивая и сопя, прожевывая корочку, буркнул под нос:

— Ты вот после и расскажешь нам про дорогу на мост. А может, и проводишь туда.

— А почему бы не проводить, товарищок? Можно и проводить… А вы угощайтесь, угощайтесь! Я еще сбегаю, свежего творожку принесу. А может, товарищи, и в самом деле эту курицу на провиант пустить? Если, скажем, ее с картошкой, да с салом, да с укропом, так оно выйдет в самый раз!

Лейтенант немного оживился:

— Так бы с этого и начинал, старина! А то только зубы заговариваешь, оскомину набиваешь своими куриными баснями! Действуй!

Вскоре по дворику лесника разносилось отчаянное кудахтанье курицы, которая словно разгадала намерение хозяина и не проявляла особого желания преждевременно попасть на сковороду. Неуклюжий Остап никак не мог рассчитать скорость своего бега и проносился далеко вперед, когда вертлявая курица неожиданно бросалась, как угорелая, в сторону. Но проворный Пилипчик загнал ее, наконец, под крыльцо и там настиг и схватил за крылья. Деликатное создание отчаянно кудахтало, и в это время Остап успел шепнуть Пилипчику несколько слов. Тот сразу же бросился со двора и незаметно за деревянной оградой перебрался через ручей, помчался по лесной тропинке через поляну, где паслась кобыла Остапа. Через какую-нибудь минуту, отважно размахивая локтями и лупя изо всех сил голыми пятками по конским бокам, Пилипчик мчался по лесу.

Остап неторопливо топтался около печи, принес дров из-под навеса, начал ощипывать курицу. Он был немного расстроен, выбит из колеи и никак не мог найти подходящую тему для раз говора. Начал про тетеревов — на свою излюбленную тему, и лейтенант тоже увлекся ею.

— Давай и тетеревов, если есть… Жарь и их, мы уважаем всякую птицу.

Остап умолк, обиженный до глубины души столь узким подходом к интересной и важной теме. У него было в запасе немало любопытных историй: про лосей, про то, как он однажды перехитрил медведя, про нравы барсуков, которые водились на песчаных взгорьях в лесной глуши, про дивные дела бобров, как они недавно наделали ему хлопот, затопив его сено на лужку, подняли воду в реке, и когда Остап пришел на тот лужок, его уж не оказалось: новое озеро стояло среди леса и скошенные им копны сена плавали по воде, что твои гуси-лебеди. Вот тебе и бобры… Но разве таким людям об этом расскажешь? Еще, пожалуй, прикажут: поджарь им и бобра… Невежды, одним словом…

Но Остапа беспокоили и другие мысли и, повидимому, больше, чем все эти приключения бобров. Он тревожно, украдкой, поглядывал в окно, но на улице все было тихо и спокойно. Слышно только, как за плетнем пощипывала траву корова, которую Пилипчик не успел прогнать в стадо, да гудели пчелы возле двух ульев, стоявших под самыми окнами в палисаднике. Остап развел небольшой огонь на камельке, чтобы обжарить курицу, и только принялся за это дело, как в сенцах послышался топот множества ног. В хату ввалилось больше десятка людей. У них были винтовки, обыкновенные дробовики, а иные не имели оружия, зато держали в руках суковатые палки. Видно, и на дворе толпились люди. В хату пробрался также Пилипчик и с любопытством поглядывал на угол, где за столом сидели незнакомые военные.

— День добрый! — поздоровался с хозяином один из вошедших. — А у тебя, Остап, должно быть, гости. Познакомь же нас!

— Да уж знакомьтесь сами… — иронически ответил Остап и, бросив несчастную курицу, недвусмысленно снял со стены дробовик.

Гости заметно побледнели. Лейтенант, поднявшись за столом, презрительно спросил:

— Что означает весь этот маскарад? Почему у штатских оружие?

— Странно, что вы не знаете, товарищ командир, почему у нас оружие. Однако чтобы долго вас не задерживать, я попрошу предъявить документы. Сами знаете! — война, должны мы знать, кто вы и зачем пришли сюда. Простите, что беспокоим вас и прервали завтрак.

Это говорил дядька Мирон, как его звали, пожилой широкоплечий мужчина. Он настороженно следил за тем, как лейтенант вынимал из кармана разные удостоверения. Не спуская глаз с руки лейтенанта и прочих военных, он не спеша перелистывал бумаги. Взял документы и у всех остальных. Не разобрав чего-то в одном из удостоверений, спросил:

— Кто из вас, товарищи, Иванов?

Тот, кого назвали Ивановым, хлопал белесыми ресницами и, повидимому, не понимал, о чем его спрашивают, ибо беспомощно оглядывался на своих товарищей. Лейтенант делал ему какие-то знаки, но тот никак не мог сообразить, что от него требуется.

— Скажите, пожалуйста, товарищ Иванов, как ваше имя, отчество? — снова обратился к нему дядька Мирон, сделав ударение на фамилии.

Тот, будто поняв, наконец, ткнул себя пальцем в грудь, подтвердив, что это именно он, но почему-то продолжал молчать, не отвечая на вопрос.

— Я должен вас предупредить, что этот боец у меня контужен. Он не может говорить, — с натугой произнес лейтенант, и все заметили, как сузились, блеснув острыми огоньками, его глаза, а на побледневшем лице судорожно сжались челюсти.

Дядька Мирон, просматривая документы, спросил еще у нескольких об их именах и фамилиях. Некоторые из военных ответили на его вопросы, но человек шесть, очевидно, были такими же контуженными, как Иванов, — они явно не понимали, чего от них хотят.

— Так говорите, что вы с Ленской пограничной заставы. Но до границы от нас очень далеко, как же вы попали в наши места? — спросил дядька Мирон, пристально разглядывая новенькое, с иголочки, обмундирование, даже не запыленное еще, новые добротные сапоги, которые, по всему видно было, еще не знали дальней дороги.

— Я не желаю отвечать на ваши неуместные вопросы! Вы должны знать, что Минск уже у немцев, а оттуда не так далеко и до вас… А, во-вторых, какое вы имеете право задерживать нас, чорт бы… да, задерживать, учинять нам допрос? Я о вашем поведении доложу командованию. Вы срываете, господа… гм… товарищи… большую операцию…

— Руки вверх! — крикнул тут дядька Мирон. Лейтенант заскреб было пальцами по кобуре, но, увидев перед носом дуло нагана, торопливо поднял руки. Эту команду тотчас же поняли и «контуженные» и механически последовали примеру лейтенанта.

— Оружие отобрать, обыскать!

— Я не позволю! Я отдам под суд! Я… Я… — кричал лейтенант, и его коленки тряслись мелко-мелко.

— Ладно, ладно… Зачем же вам волноваться! Вот доставим вас в воинскую часть, выясним ваши личности и, если все окажется в порядке, то попросим у вас прощения за все это беспокойство. А теперь выходи все по одному, пойдем в район… Да глядите, чтоб без фокусов…

Во дворе собралось много народу. Слух о неизвестных уже распространился повсюду, и люди прибежали поглядеть на них. Вскоре целая процессия двинулась из усадьбы лесника, направляясь через лес в село. Не имевшие отношения к истребительному отряду поотстали, обсуждая на все лады это событие. Военные шли молча, мрачные. Впереди шагал Мирон с наганом, по обе стороны тропинки следовали вооруженные колхозники, колонну замыкал Остап. Около него суетился Пилипчик, который никак не мог дождаться конца этого происшествия, чтобы разузнать все — до ниточки — обо всех этих таинственных людях.

Когда продирались напрямик по еле заметной тропинке среди густых зарослей сосняка, лейтенант крикнул какое-то слово, которого никто из окружающих не понял, и военные вмиг бросились врассыпную, как горох, кто куда — в лесную чащобу.

— Огонь! — сорвавшимся голосом крикнул Мирон.

Один за другим прогремели выстрелы. Дядька Мирон бежал впереди, стреляя из нагана. Пилипчик видел, как Остап нацелился из дробовика, и гулкий выстрел потряс ветви, с которых посыпалась хвоя. Военный, бежавший среди молодых сосенок, схватился рукой за бедро и, зацепившись ногой за пень, ткнулся коленями в кочку, потом упал, вытянулся и завопил диким голосом, подняв руки.

— Остап! Стереги с хлопцем раненых! — крикнул Мирон, забегая наперерез другому военному.

— Лови, лови их, хлопцы, ни одного не выпускай! — послышался голос Мирона. Пилипчик стремглав бросился вслед за Мироном, изумленный и весь захваченный необычайными событиями. Он видел убитых, видел, как повалился подстреленный из дробовика Остапом, и не жалел их. Он ведь знал, что эти люди — шпионы, так и сказал ему Остап, когда велел бежать в село. Он еще ясно не представлял себе, чем опасны эти люди, но острая неприязнь к ним горячо волновала его. Ему было жалко и тихого леса, и солнечной усадьбы, и уютного ручейка, — на все это, видно, замахнулись эти чужаки. «Так вам и надо, гадины!» — сердито думал он и азартно подгонял Цюлика:

— Ищи, ищи их, подлюг!

Но Цюлик не совсем отчетливо понимал свою задачу и, унюхав что-то ему одному известное, залаял тонким лаем, бегая вокруг огромной ели. Пилипчик взглянул вверх и заметил белку на ветке. Та зорко смотрела вниз и проворно поворачивалась с боку на бок, распустив яркорыжий хвост.

Пилипчик корил собаку:

— Дурень ты, Цюлик. И ничего тебе не понять. Пошли!

Тем временем отгремели последние выстрелы. Издалека доносились приглушенные голоса Они удалялись.

Пилипчик прошелся еще по лесу. Ему было бы немного страшновато одному, если бы не Цюлик, смело и весело бежавший впереди. Вот он остановился. Вытянул свою острую мордочку, обе жал вокруг большого вывороченного пня, оставшегося здесь еще с прошлогоднего бурелома. Потом бросился под корневища. Пилипчик заметил что-то белое. Видя, что Цюлик не проявляет никаких признаков страха, Пилипчик подошел ближе. Раскидал сучья, целые охапки зеленого папоротника, видно, положенного здесь умышленно. Тут он увидел помятые свертки белой материи, несколько небольших чемоданчиков. Попытался поднять один, но он был тяжеловат. Взволнованный нечаянной находкой, Пилипчик торопливо бросился обратно, чтобы рассказать о ней своим. Там уже собралось много народу. Раненые военные — их оказалось трое — лежали рядом под елью, но уже были перевязаны. Неподалеку лежало четверо убитых.

Откуда-то прибежали бабы, должно быть, с торфяного болота. Увидя трупы, заголосили:

— И не жалко вам, мужчины, своих людей убивать!

— Тихо вы, балаболки! — огрызнулись мужчины. Тут были и люди из района.

Мирон выговаривал Остапу:

— Сколько раз тебе сказывал, чтобы ты, наконец, бросил эту кочергу и взялся за берданку! Так нет же, его не уговоришь, тащит с собой такую ношу… На него пороху не напасешься!

— Ты это не говори, браток! Ружье тут не при чем. Ружье в полном аккурате. Как саданул из него, так, видишь, один сразу и завалился, да и другому попало дроби, куда следует, никуда не делся… А ты говоришь! Если же трое из них удрали, так я уж и виноват… Нет, браток, ты уж не придирайся и на меня зря не сердись. Вон у тебя и помоложе были, даже с винтовками некоторые, ты с них и спрашивай!

— Что они, ты же у нас отменный стрелок! И на тебе — трех гадов упустили.

— А, браток, отстань ты от меня, сделай милость… Разве мог я так скоро ружье привести в исправность, перезарядить?

— О чем же я тебе говорю? С такой ломакой…

— Эх, браточек, сделай милость, не приставай! — наконец чугь не рассердился Остап. В более удобном случае он, конечно, не преминул бы расхвалить свое неизменное ружье, которое и в руке, слава богу, ощущается, как настоящая вещь, а не какая-нибудь пшикалка с выкрутасами. Да, слава богу, из него как пальнешь, так аж земля дрожит, такой звук дает! А звук — это самое главное в ружье… Теперь же Остап только почесывал затылок.

Тем временем прибежал Пилипчик и, запыхавшись, волнуясь, доложил Мирону:

— Я, дядечка, ихние чемоданы нашел! Зеленые такие, с железными замками!

Вскоре принесли весь багаж из-под вывороченной сосны: десять парашютов, несколько чемоданов. Один взломали. Тут были мелкий инструмент, клещи-кусачки, ракетница, около сотни разных ракет, сверток военных карт и еще множество пакетиков неизвестного происхождения. В другом чемодане была запакована взрывчатка в аккуратных толовых шашках, жестянки с запалами и разные другие приспособления, которые никак не соответствовали мирному виду обычных дорожных чемоданов.

— Молодец, Пилипчик! Ты, брат, мастер на все руки! — похвалил дядька Мирон мальчугана, а тот стоял красный, растроганный, стыдливо хлопал глазами, да то и дело потягивал носом от такой радостной похвалы при всем честном народе.

Тем временем приехали подводы из села. Убитых и раненых погрузили, захватили также небесные манатки и повезли в район. Люди постепенно расходились, оживленно обмениваясь мнениями о случившемся.

3

Всю ночь не прекращалось движение по Заречному шоссе. Двигались нескончаемые колонны грузовиков, грохотала артиллерия, тянулись конные обозы. Лес порой расступался, и шоссе выбегало на чистое поле. Путники сразу настораживались, крепче сжимали в руках винтовки, автоматы. Довольно часто в стороне от шоссе — то справа, то слева — взлетали белые ракеты и медленно угасали, разливая трепетное, неживое сияние. Поначалу эти ракеты пугали людей, а теперь люди к ним привыкли, только сердито покрикивали на водителей, норовивших ездить с включенными фарами.

— Свет потуши, растяпа, ишь, иллюминацию наладил!

Водители огрызались, но гасили свет, не рискуя остаться с выбитыми фарами, так как дула винтовок угрожающе поднимались, не допуская ни шуток, ни возражений. Изредка доносился сверху приглушенный гул мотора, надрывный, с задышкой.

— Ишь, хрюкает, как свинья!

— Свинья эта, брат, поросная… Гляди, как бы тебе поросят не скинула!

— Не попадет в такой темноте — мимо пронесет..

— Ну, как же, для тебя пожалеет, должно быть!

Ракеты взвивались все чаще и чаще, и громкая команда «ложись» перекрыла все голоса на дороге. Нарастающий свист, всплеск ослепительного огня, вырвавший из темени ночи сброшенный под откос грузовик, телеграфный столб с белыми блестками изоляторов. И вместе с оглушительным грохотом взрыва сыплются сверху ошметки торфа, грязи, разного лесного сора. Надрывно, тонко гудят телеграфные провода.

— Опять разделал, не отмоешься! — с досадой говорит, ни к кому не обращаясь, худенький красноармеец, отряхая с шинели налипшие комья. — Который раз попадаешь в грязевые ванны, и ночью, гад, покоя не дает. Должно быть, снова в канаву попал!

— А ты что, хотел, небось, чтобы в машину. Конечно, тогда была бы чистая работа, и горя бы у тебя не было.

— Не в горе дело… А вот этих дьяволов — ракетчиков стоило бы выловить.

— И выловят, никуда они не денутся…

Подоспевший кавалерийский эскадрон почти беззвучно рассыпался цепью в стороне от шоссе. Невдалеке взлетела ракета. Сразу же хлестнуло несколько винтовочных выстрелов. Раздался пронзительный крик человека, послышалось несколько голосов: «Лови, лови его, видишь — второй бросился наутек!»

Ловили и били ракетчиков, изловили двух диверсантов, пробиравшихся к мосту с ящиком тола.

Движение на шоссе становилось все реже и реже. Проходили последние группы машин, отставшие грузовики. Лавируя среди встречных машин, проехала обратно вертлявая эмка. За рулем сидел утомленный, запыленный водитель, рядом с ним батальонный комиссар. Одной рукой он держался за автомат, лежавший у него на коленях, а другой придерживал карабин, чтобы тот не скользил и не стукался о стенки кабины. Комиссара клонило ко сну. Он дремал, голова опускалась все ниже и ниже, порой слетала шапка, падал карабин. Комиссар просыпался, тер глаза и секунду-другую непонимающе озирался. Однообразно поскрипывала машина, слегка покачивалась на выбоинах, монотонно постукивали камешки по крыльям, шуршали песчинки, дорожный гравий. Чтобы преодолеть дремоту, комиссар доставал папиросу, осторожно раскуривал ее, пряча спичку в ладонях. Пальцы просвечивали розовым, трепетные блики зажженной спички дрожали на заросшей щетиной щеке, вырывали из ночной темени взлохмаченные запыленные брови, вспыхивали на какой-то миг на никеле дверной ручки и пропадали. Комиссар старался изо всех сил отогнать набегающий сон. А когда вспомнил все пережитое за эти четыре дня, сон сразу исчез и в памяти все всплыло вновь, всплыло резко, отчетливо, словно все это было здесь, перед его глазами. Возникла и долго стояла перед ним улыбка маленького сына: немного виноватая, растерянная и вместе с тем полная невыразимого детского лукавства и озорных замыслов. С такой улыбкой он провожал его всегда. И теперь проводил до самой калитки и, улыбнувшись, таинственно попросил:

— Я хочу сказать тебе, папка, что-то на ухо…

И с видом заговорщика таинственно шептал ему:

— Хоть мамка и не любит собачек, но ты все же привези мне такого маленького-маленького песика, чтобы он вырос и стал таким, вот таким, — тут мальчик и рукой показал, каким должен вырасти этот пес, — такой вот овчаркой… А если хочешь, купи мне новый самолет, мой старый разбился и мне не с чем теперь играть в аэродром…

И, поведав еще множество разных своих секретов, он милостиво разрешил:

— Ты торопишься на службу, так иди, я тоже пойду, я сегодня дежурный по аэродрому.

И он помчался к «аэродрому», который строили дети всего двора в густых зарослях малинника около забора. Там уже были построены ангары, выложенные из кирпичей, и взлетные дорожки и даже целое озеро сбоку, которое они смастерили из стекла. Тут было много разнообразного детского имущества: под кустами притаился видавший многие виды мишка, здесь же стояли «автомашины», на шнурках висели самолеты, были разбросаны и другие игрушки…

Улыбка сына все еще стояла перед глазами батальонного комиссара. Через месяц сыну пойдет седьмой год… Пошел бы… Где же он теперь? А жена? Как это вышло все? Как это случилось такое страшное, непоправимое? Кто думал, кто мог сказать? Сотни километров до границы… А когда спохватились, уж было поздно. И в город уж не было пути… Воинские части с боем отходили по дорогам.

Да, с боем…

И то, что пришло на память, вернуло к сегодняшнему, к делу, к ночной дороге. Надо торопиться. За рекой стоит небольшой заслон на болотах, защищает подступы к переправе. Заслону приказано сражаться до последнего патрона, до последнего вздоха и как можно дольше сдержать бешеный натиск противника, с тем чтобы за это время успели перебраться за реку основные силы, боевая техника. Все переправились давно. С заслоном нарушена связь. И вот ему, комиссару, дали приказ безотлагательно снять заслон. Живы ли они там, удержались ли?

Равномерно гудит мотор, успокаивающе шелестят шины, старая эмка мчит и мчит привычным ходом, поскрипывая рессорами, тихо побрякивая разболтанной дверкой, покареженным ржавым крылом. Позевывает водитель и крепко-крепко сжимает баранку руля, чтобы не задремать, не пропустить поворота.

Когда машина, напряженно загудев мотором, начала взбираться в гору из лощины, впереди мелькнул красный огонек, еще и еще.

— Вот дьяволы, не нашли другого места, где машины останавливать… — недовольно буркнул водитель и привычным движением руки вытащил из-под перекладинки верха путевку, пропуск. Тут же сказал задремавшему комиссару:

— Товарищ батальонный, товарищ батальонный, приготовьте документы!

Красный огонек настойчиво мелькнул еще раз. Машина остановилась. Посвечивая фонариками, к водителю подошло трое военных. В отблеске скупого лунного света комиссар заметил зеленые фуражки, кубики на петлицах стоявшего впереди. Тот козырнул, представился:

— Патруль пограничных войск.

И уже официально:

— Предъявите, пожалуйста, документы.

Комиссар недовольно поморщился — только лишняя задержка в пути! — и достал удостоверение из кармана гимнастерки. Лейтенант взял удостоверение, читая вслух:

— …батальонный комиссар Андрей Сергеевич Блещик…

Он повел фонариком вдоль бумаги, словно лишний раз хотел удостовериться в подлинности документа, наклеенной на нем фотокарточки. И когда яркий луч фонарика остановился на лицах комиссара и водителя, из-за руки, державшей фюнарь, прогремело несколько выстрелов. Шофер сразу же поник головой и навалился всем телом на баранку руля. Комиссар соскользнул с сиденья, склонился к полу и загородил собой выход из машины.

— Снять, обыскать… — раздалась немногословная команда. Двое принялись шарить по карманам. Но все это тотчас же прекратили, так как с горы, на расстоянии какого-нибудь километра, заметили несколько машин, шедших с запада. Это, повидимому, были самые последние машины, которые старались теперь как можно скорее нагнать идущие впереди колонны.

— Бросай под откос, поедем…

Теплые еще, податливые тела убитых бросили под откос, и они покатились вниз, отряхая росу с густой травы, с низких ивовых кустов, росших вдоль обочины шоссе. Военные поспешно свернули в сторону, погрузили пару небольших чемоданов и быстро умчались обратно, на восток, догоняя прошедшие части.

Все произошло быстро, молниеносно, и в старой эмке с новыми пассажирами господствовало приподнятое настроение. Лейтенант мурлыкал какой то мотивчик, его спутник оживленно говорил:

— Все же на земле спокойней, уютней, чем там, в заоблачных высотах. Что ни говори, а я отдаю преимущество обыкновенному земному транспорту.

— Ну, это мы еще поглядим, где оно бывает лучше..

Новый шофер, нахмуренно поглядывая вперед, сосредоточенно правил машиной. Сквозь приподнятое настроение лейтенанта также прорывались настороженность и волнение.

Чувствовалось, что новые пассажиры эмки не совсем уверены ни в безопасности пути, ни в своих силах.

А навстречу им летела ночная дорога. Проплывали по обочинам зубчатые ели, густые придорожные сосны. Сверху цедился неверный свет луны, а клубы пыли, поднятые машинами, расплывались тусклым серебром, придавая темным кустам мягкие, невыразительные очертания.

Все приобретало сказочный, странный вид. И ехавшим в эмке казалось, что весь мир развертывается перед ними как неповторимая сказка, и она раскроется перед ними не сегодня, так завтра, в полном величии реальных дел, реальных достижений.

Впереди опять мелькнули красные огоньки. На освещенном луной подъеме шоссе они заметили длинную колонну автомашин.

— Должно быть, контрольный пункт, — высказал догадку шофер.

Лейтенант приказал остановить машину. Он посветил фонариком на карту, вылез из машины, прошел до километрового знака, стоявшего недалеко от обочины шоссе.

— Впереди спуск на лесную дорогу, туда и поедем… — сказал лейтенант, садясь в машину.

Эмка тронулась с места и, быстро съехав с шоссе, свернула на глухую лесную дорогу, в объезд контрольного пункта.

4

У молодого сосняка на опушке леса виден город. До него километра три-четыре. Запыленное уставшее лицо девушки просветлело, на нем промелькнула улыбка, и, взволнованная, полная надежд, девушка бросилась к Игнату:

— Ты только погляди, полюбуйся: это же наш город! Отсюда всего каких-нибудь десять километров до нашего села. Через три-четыре часа будем дома, вот сестру твою с детьми доставим. Как им будет хорошо! Они так измучились в дороге.

Говоря это, она озабоченно смотрела на Ксению, которая сидела под деревом и кормила ребенка, на маленького Васильку, настолько измученного этим тяжелым путешествием, что едва он лег, уткнувшись головой в мягкую мохнатую кочку, так больше и не пошевелился.

Глухо раздавались взрывы, орудийная пальба. Все это переместилось за пять дней вперед, на восток. Василька думал о самолетах, он спросил даже:

— Скажи, Игнат, а почему это бомбы так свищут, когда падают?

Игнат, занятый своими мыслями, не ответил, и Василька обратился к Наде:

— А зачем самолетам непременно бросать бомбы?

— Что же им делать? Ведь это немецкие.

— Пускай себе, — то ли разочарованно, то ли с досадой сказал Василька и задумался. — А лучше бы вот кабы наши… взяли бы да повезли нас: и тебя, и меня, и мамку с братиком, ну и… Игната… повезли бы далеко-далеко… где сейчас папа… У меня же очень-очень ноги болят…

Василька даже поморщился от боли, до того пыли ноги, сбитые о пни, узловатые корневища деревьев на лесных тропинках, наколотые сосновыми шишками, сухой иглицой.

— Вот я себе тут и останусь, мне тут хорошо, с вами я не пойду.

— Глупенький ты, — наклонилась к нему Надя. — Скоро дома будем, у твоего дедушки. Тут уж недалеко. Вот отдохнем немного, пойдем в город, а там и к дедушке недалеко. А он медом тебя накормит.

— А бомбы там не будут бросать?

— Куда там их бросать? У нас же тихо-тихо… никакого шума… Хаты у нас маленькие, какой толк немцу бросать бомбы в такие хатки? Однако, Игнат, не время ли нам уже итти дальше, чтобы к вечеру домой поспеть? Пойдем через город.

— Куда там в город? — сердито огрызнулся Игнат. — Ты погляди, что на шоссе творится! А в городе?

По шоссе, проходившему невдалеке, густой колонной тянулись автомашины, двигалась артиллерия. Обгоняя колонну, спешили грузовики с огромными понтонами. И повсюду — на машинах, на броневиках — отчетливо видны были чужие знаки.

— Немцы… — побелевшими сразу губами прошептала Надя и инстинктивно подалась назад, в заросли сосняка. Она взглянула еще раз на город, и ее лицо потемнело, заострилось. Клубы черного дыма поднимались на окраине, сквозь них пробивались желтые языки пламени. Казалось, даже сюда, к самому лесу, долетал гул бушующего пожара, возникшего за какую-нибудь минуту. Не умолкал грохот артиллерийской канонады, и изредка слышно было, как где-то неподалеку, должно быть, за чертой города, возникала бешеная ружейная стрельба.

— Надо торопиться! Пойдем лесом до реки. Переправимся, а там обойдем город… — и Игнат помог Васильке встать на ноги.

— Держись, держись, ты же мужчина, Василька… ты же храбрый!

— Ноги болят… — поморщился мальчик и, прихрамывая, побрел за взрослыми.

Однако выйти к реке не удалось. Там, где Игнат и его спутники пересекали небольшую лесную дорогу, их и еще многих людей задержал немецкий конный разъезд. Грозно окликнув беженцев, немцы жестами показывали на дорогу в город, выгоняли из лесу всех, кто еще скрывался там или шел, ничего не подозревая о близкой опасности. Дорога была песчаная, развороченная танками, машинами. Итти Васильке было очень тяжело, ноги вязли в песке, но он напрягал все свои силы, не отставал и искоса поглядывал на хмурые запыленные лица конных немецких солдат, жался ближе к Игнату, крепко держась за его руку. Надя помогала его матери нести ребенка; та была еще очень слаба. Наверное, ей было еще тяжелее, чем Васильке. Она то и дело оглядывалась, звала его:

— Где ты, мой мальчик, смотри, не отстань!

Василька через силу улыбался, и улыбка его была жалкой, вялой.

— Иди, мама, мне с Игнатом хороша.

Они задыхались в клубах пыли, летевшей с шоссе из-под сотен машин, из-под тысяч солдатских сапог, поблескивавших на солнце стертыми гвоздями подошв. Их провели по нескольким улицам к берегу, густо уставленному штабелями дров, сплавных бревен. Наконец, можно было сесть на землю, примоститься на пахучем бревне, отдохнуть. Конвоиры куда-то скрылись. Да и не было особой нужды стеречь истомленных людей, убегать им все равно было некуда: почти с трех сторон протекала река, широкая, с крутым обрывистым берегом. Видно было, как вскипает воронками стремнина, и они бешено кружатся, исчезают. На их месте бьет из глубины вода, словно шумит родник, вскипая узорчатой пеной, бугрится и так же внезапно пропадает, оставив на поверхности прозрачные пузыри, которые еле поспевают за быстриной. Василька, как зачарованный, глядел на стремительный бег реки, и когда посмотрел в другую сторону, где стояли немецкие обозы, танки, ему показалось, что и танки, и машины, и даже огромные штабели дров и бревен поплыли по земле, поплыли быстро-быстро, словно наперегонки. Он зажмурил глаза и, когда снова раскрыл их, все оставалось на месте. Около машин суетились немецкие солдаты, чистили оружие, что-то перегружали. Некоторые спускались по круче к реке и, раздевшись по пояс, мылись там. Только брызги воды летели во все стороны, и горячо поблескивали на солнце голые солдатские спины. Сильно пригревало солнце, кружил голову смолистый запах бревен, и Василька задремал, уткнувшись в кучу коры, опилок, щепы, которыми была тут усыпана вся земля.

Вскоре он проснулся от чьего-то крика. Крик был таким отчаянным и пронзительным, что все сидевшие вблизи невольно втянули головы в плечи, а мать привлекла Васильку к себе, обняла и торопливо говорила ему:

— Ты не слушай! Не смотри. Ты вот лучше усни…

Но разве можно было уснуть! Из-под материнской руки Василька заметил необычайное движение около штабеля дров. Два фашистских солдата тащили за штабель девушку лет шестнадцати. Бледная, растерзанная, она упиралась изо всех сил, и ноги ее волочились по земле, разгребая песок и опилки. Сорванным, осипшим голосом она кричала уже еле слышно:

— Мама, мамочка!

Солдаты тормошили ее, пьяно хохотали ей в лицо. Седенькая женщина не отступала от них на на шаг. Она наваливалась всем телом на руки солдат, вырывая девушку, забегала вперед, не давала им итти. Один из солдат сильно ударил ее по лицу. Женщина повалилась было на землю, но тут же вскочила, бросилась с кулаками на долговязого гитлеровца, вцепилась в его каску, силясь сорвать ее с головы. Дикий хохот стоял кругом. Хохотала большая группа солдат, стоявших неподалеку, потешалась над этим забавным для них зрелищем. Из согнанной сюда толпы людей, примостившихся на земле, поднялось и бежало на помощь женщине несколько человек. Слышались выкрики:

— Что вы делаете, выродки, звери!

Ксеня видела, как встал с нахмуренным, потемневшим лицом Игнат. Она резко дернула его за руку, так что тот сел.

— Ты с ума сошел? Хочешь, чтобы из-за тебя погибли маленькие дети, дурень!

Игнат сел, с трудом переводя дыхание. Капли пота повисли на взмокших прядях его русых волос. Надя сидела рядом и не замечала слез, которые скатывались, падали с ее лица на горячий песок.

Вся толпа вдруг встрепенулась. Сорванная с долговязого солдата каска с размаху опустилась на его голову. Женщина наносила удар за ударом, ее седые волосы развевались по ветру, и вся ее фигура была в стремительном, неудержимом движении. Как орлица, спасающая своего птенца, набросилась она на безжалостного врага. Солдат внезапно обмяк, осел и, судорожно схватившись руками за рассеченное темя, грузно упал на землю. Второй сразу протрезвился и, выпустив из рук девушку, упавшую без сознания, схватился за автомат. Гулкие выстрелы разорвали тишину. Стреляли солдаты, стоявшие поодаль и только сейчас переставшие хохотать. Сквозь выстрелы послышались короткие вскрики. Кто-то поблизости тяжело застонал. Поднялся звонкий детский вопль: «Ой, мама, как мне больно!»

Стрельба вдруг оборвалась. Вблизи фыркнул и остановился автомобиль. За ним подъехал другой. Из передней машины вышел высохший, как щепка, низенький генерал. Вытянулись в струнку солдаты, почтительно столпились и наклонились к нему офицеры.

Генерал пошевелил губами, его вялый, стеклянный взгляд скользнул по толпе, по убитым, по стоявшим навытяжку солдатам.

— Что это у вас такое? — ни к кому не обращаясь, спросил он. Вертлявый ефрейтор проворно подскочил к нему и стал как вкопанный.

— Разрешите доложить, господин генерал, они, — тут он махнул рукой на столпившихся людей, — убили нашего солдата.

— Что значит — убили? — поморщился генерал. — Он погиб, как воин, в неравном бою с врагом… Понял? Ну, пошли по местам, все!

Солдаты двинулись, к своим танкам, машинам.

— Майор Кури! — тем же бесстрастным голосом произнес генерал.

Из его свиты отделился и, немного прихрамывая, подошел пожилой офицер с коричневым родимым пятном через всю щеку.

— Что это значит? — коротко спросил его генерал, кивнув головой на толпу.

— По вашему приказу, господин генерал! Их собрали, чтобы они не загромождали дороги.

— Я назначил вас комендантом города не для того, чтобы моим войскам учинялись всякие неприятности. На переправе — нехватка рук, а тут тысячи людей сидят без дела. Может быть, вы намереваетесь организовать курорт для них. Немедленно дать людям порядок! — повысил он несколько голос. — А за убийство солдата… — генерал пошевелил губами, словно прикидывал что-то в уме, — сто человек!

Генерал не спеша направился к машине и, уже усевшись, сказал майору, стоявшему рядом:

— Понимаете: порядок, порядок и порядок! Комендант должен работать как часы. Да! — Он прикоснулся к плечу шофера, давая знать, что пора ехать дальше.

Толпу окружили солдаты с примкнутыми штыками. С какого-то грузовика принесли небольшой столик, пару табуреток. На них уселись писаря, разложившие на столе лист чистой бумаги.

Комендант подошел к притихшей толпе.

— Встать, когда с вами разговаривают! — закричал он сорвавшимся голосом, словно арапником стеганул по толпе. Рука его неторопливо расстегивала кобуру. Он смотрел на людей, пристально следя за каждым движением, старался выделить некоторых.

— Скорей, скорей! — кричал он. — Я научу вас уважать германскую армию! Я… я… — уже ревел он, — а ну живей шевелись. Коммунисты, комсомольцы, выходи!

Толпа стояла неподвижно. Изредка слышался пугливый шепот да тяжкий вздох перекатывался по рядам людей, не знавших, чего от них в конце концов хотят, что готовит им этот злой человек.

— Так что ж, коммунистов и комсомольцев нет среди вас? — Комендант наливался яростью, на белой щеке его загорелись, расплываясь, густые красные пятна. — Я говорю вам — раз, два…

И тут из толпы вышел юноша. Ему лет семнадцать, не больше. Это был брат убитой девушки, которую раньше пытались обесчестить солдаты. Русые волосы его, светлые, кудрявые, мягко золотились под солнцем, и вся его фигура светилась чем-то детским, наивным. По его лицу скатывались редкие слезинки, он смахивал их рукой, а черные глаза горели таким блеском, что, казалось, эти слезинки вскипают на жгучем огне ненависти и, вскипая, испаряются. Встретив этот взгляд, комендант невольно отступил на шаг. А юноша говорил, и голос его срывался на дегский крик, в котором слышалась страшная боль растоптанной мечты, боль души человеческой, которой суждено увянуть, не расцветши:

— Ну, вот… Вам мало крови, людоеды! Ну, я — комсомолец. Что вам нужно, выродки?

Он задыхался, судорожно сжимал кулаки, медленно приближаясь к коменданту.

Под коричневым пятном майоровой щеки заходил желвак. Майор целился из парабеллума, целился спокойно, неторопливо, как на занятиях. Только дрогнули ресницы, когда грянул выстрел. Комендант тыкал парабеллум в кобуру, а из синеватого дула пистолета вился дымок.

Колючим холодком повеяло на сердца людей и еще чем-то, похожим на укор и стыд; вот нашлось мужественное сердце, оно преодолело страх смерти и отошло в небытие, не уронив человеческого достоинства, славы земли своей. Может быть, и напрасной была эта смерть, но кто бросит упрек на могилу этого безвременно погибшего человека?

Взволнованная людская толпа была оттиснута назад.

Солдаты хватали мужчин, отводили их к штабелям дров возле реки. Некоторые из схваченных бросились с кручи в воду. Поднялась беспорядочная пальба, громкие залпы раздались около штабелей.

— Мамочка, где же наши красноармейцы, почему они не бьют их? — плача, говорил Василька, уткнувшись головой в колени матери. Ксеня ничего не отвечала. Она успокаивала и убаюкивала маленького и, покачиваясь, напевала вполголоса:

— А-а-а… а-а-а… а-а-а!

В ее глазах не было ни тоски, ни страха, ни тревоги. Она равнодушно глядела на онемевших людей, на суетливые движения солдат, которые сбрасывали с береговой кручи расстрелянных, на коричневую щеку коменданта, над которой вился дымок от сигареты. Солдаты кончили свою работу и начали выстраивать людей в длинную очередь, подводить их к столику. За ним сидел комендант. Он бегло осматривал подошедшего, и человека отводили в одну или другую группу. Большинство, среди которых были преимущественно дети, старики, женщины, отсылали назад, на берег. Игната вместе с другими парнями повели сразу на грузовик. Он хотел попрощаться с сестрой и с Надей, но его грубо оттолкнули и погнали к машине. Игнат только успел крикнуть:

— Держитесь вместе! Я не пропаду… Увидимся еще!

Фамилии тех, кого отводили на машины, старательно заносили в списки. Меньшую группу мужчин, в которую попали люди, в чем-то заподозренные комендантом, под усиленным конвоем повели в город. Солдаты, кончив писать, унесли столик и стулья. Комендант подошел к женщинам, снова столпившимся на берегу. Он закурил сигарету, был необычайно веселым, развязным.

— Значит, удирали от нас? Боитесь? Это хорошо, ох, как хорошо! Но вы будете нас бояться еще больше. Мы научим вас уважать Германию. Вы будете каменеть от страха при одном слове Германия. Но-но-но… хватит, — словно сдерживал самого себя майор и уже совсем иначе, миролюбиво и спокойно, сказал:

— Теперь вы можете быть свободными… Идите! Дети, матери, старики, все!

Словно крик тихой радости выплеснулся из толпы. Некоторые сразу бросились назад от штабелей, от берега, туда, где раскинулось поле, где ходили под солнцем мягкие, ржаные волны, где так уютно зеленела лесная опушка и близко, совсем близко шептала о чем-то листва родной березы.

Комендант будто ждал этого момента. Он торопливо встал и, растопырив руки, словно преграждая путь людям, весело крикнул им:

— Только не сюда… Порядок, порядок! Вы же хотите к своим. Ну вот… А они за рекой… Прошу, прошу, только вперед! Парохода не ждите, вы сами, сами…

Люди недоумевающе смотрели на него. Лица, прояснившиеся от радостной надежды, сразу потемнели, снова стали серыми, запыленными. Люди отходили обратно, жались к реке.

— Ну-ну! Быстро, быстро! — Из-под белесых ресниц мелькали уже зловещие огоньки, покрытые рыжей щетиной руки нервно барабанили по кобуре.

Надя схватила на руки Василька, потянула за плечо Ксеню.

— Скорее, скорее, Ксеня!

Поспешно сползали, срывались с кручи. Сверху сыпались песок, сухая желтая глина, разный мусор. Над берегом поднялся детский плач, надрывно голосили женщины. Проклятья, стоны, глухие молитвы перемежались с воплями людей, с угрожающими выкриками стоявшего на горе человека с коричневым пятном на щеке.

— Василька, попрощайся с мамой!.. Да что я говорю!.. Ну, поцелуй маму!

Ксеня шла, держа ребенка на руках и ни на что не обращая внимания, все баюкала малютку, тихо напевая:

— А-а-а… а-а-а…

К ногам подступала вода. Сразу же становилось глубже и глубже.

— Держись за шею, Василька, крепко-крепко и рук не разжимай…

— Мне страшно, я же боюсь… — закричал Василька, стиснув до боли руки, когда мутная вода забурлила у его ног.

— А ты зажмурь глаза. Ксеня, Ксеня! Ну, чего ты? Иди.

Вода подступила к горлу. Ксеня держала ребенка над собой и робко подвигалась вперед — сильно сбивало быстрое течение реки — и все напевала:

— А-а-а… а-а-а…

Вдруг она громко вскрикнула. Дно ушло куда-то глубоко-глубоко, голос оборвался, смолк, и Надя больше уже не увидела ее.

Надя собрала все свои силы, чтобы удержаться на стремнине. Вода кружила ее, бешено бросала в сторону, властно увлекала на дно, когда Надя попадала в кипучую воронку. Ей трудно было дышать — шею клешами сжимали руки Василька и она старалась так держаться на поверхности, чтобы стремительное течение не оторвало ее от маленького, трепетного тела ребенка. Мимо проносились берега, мелькали прибрежные кусты, осока, камыши. Над водой изредка свистели пули, долетавшие с крутого берега. Несколько пенистых столбиков воды поднялось перед ней, и ей показалось только, что это рыбная мелюзга выплеснулась на поверхность, спасаясь от хищной щуки. Течение подхватило девушку и отнесло за дамбу. Ноги ощутили песчаную отмель. Тут было тихо, спокойно, поросли ивняка скрывали ее от высокого берега. Она поднялась, сняла со спины Василька, взяла его на руки и, горячо поцеловав его мокрую щеку, внезапно расплакалась. Рыданья судорожно сжимали ее горло.

— За что все это?

Василек раскрыл глаза, со страхом посмотрел на Надю.

— Чего ты, тетя?

Голос мальчика заставил ее опомниться.

— Не обращай внимания, Василька. Это я просто так…

Она оглянулась вокруг. Место было знакомое до мельчайших подробностей. Течение отнесло их километра за два. Прежде тут был деревянный мост, на который выходил лесной большак. От моста остались только обгорелые сваи, дымился у самого берега уцелевший настил. Надя осторожно пошла к берегу, и, когда ноги ее коснулись сухой земли, она в изнеможении опустилась на песок. Страшная слабость овладела всем ее телом, кружилась голова, и казалось, что все вокруг плывет, кружится: и лозняк, и кусты орешника, и огромные сосны, стоявшие поодаль на песчаных пригорках, где начинался лес. Но она пересилила себя, раздела Васильку, выжала его одежду и развесила сушить на истлевшем облупленном бревне, попавшем сюда, повидимому, во время паводка, а теперь его наполовину занесло белым сыпучим песком.

— А ты бегай, Василька, грейся, или ложись на песок, он теплый…

— А мама где, и все люди, что были с нами вместе? — Его личико сморщилось, он готов был заплакать.

— Она дальше проплыла, а может, и где раньше выбралась. Ты не горюй, скоро встретим и маму… — торопливо проговорила она, избегая глядеть в ясные детские глаза.

Она выжала и свою одежду, сходила к реке и принесла оттуда головешку. Вскоре небольшой костер весело попыхивал дымком, потрескивали еловые сухие лапки, пускал густые струйки белого дыма трухлявый березовый обломок. Надя задумчиво глядела в огонь. Отсюда не был виден крутой берег, на котором стоял тогда человек с коричневой щекой.

Солнце уже склонилось к закату, когда Надя, переодев Васильку, решила продолжать путь. Они поднялись на песчаный пригорок, и Надя высматривала, как бы удобнее пересечь большак, чтобы пройти лесом до самого дома. Если итти напрямик, оставалось не больше восьми километров. По дороге расстояние значительно больше. В лесу было тепло, уютно. Над поляной звенел лесной жаворонок, щебетали птицы, промелькнул на высохшем дереве пестрый дятел, проворно взбираясь по стволу. Все было так знакомо и мило, до мельчайшего листика, до пахучих подтеков смолы, до птичьего перышка, приставшего к ветке можжевельника, что Надя глубоко вздохнула. Все пережитое, виденное в эти дни словно отошло, растаяло, расплылось. Будто рассеялся какой-то страшный сон, и вокруг опять осталось лишь все то, чем пахло неповторимое детство: солнце, стройные деревья, настоенная густая тишина леса, еле слышный шум сосновых вершин. А внизу — цветы, земляника, синеют лесные колокольчики, зеленеет брусничник. Сладкий запах богульника слегка кружит голову. И тихая дума возникает: «Должно быть, скоро голубика поспеет…»

И в самом деле зеленые кусты голубики будто осыпаны нежно-зелеными и беловатыми горошинами неспелых еще, восковых ягод. На орешнике, что напротив, зеленеют первые завязи орехов. Через каких-нибудь два месяца их можно будет собирать. Веселое время тогда в лесу…

— Пойдем, Василька!

Она ступила шаг и сразу же испуганно отпрянула назад. Ей померещилось, что кто-то пошевелился в густом орешнике, словно стон донесся оттуда. Она прислушалась, схватив за плечи Васильку и прижав его к себе. Слегка вздрогнула, когда заметила, как действительно покачнулась нижняя веточка куста, и чей-то голос еле слышно донесся оттуда:

— Помогите… не бойтесь… тут свои…

Надя робко подошла ближе, осторожно раздвинула ветки и остановилась как вкопанная. Перед ней лежал на шинели человек. Он приподнял голову, чтобы лучше разглядеть подошедших. Одна рука была неуклюже перевязана поверх рукава гимнастерки и лежала неподвижно, заплывшая кровью. Пятна крови проступали также на ноге, выше сапога. По ромбам на петлицах Надя сразу поняла, что человек этот, должно быть, большой командир. Но не это сейчас занимало ее мысли. Она беспомощно наклонилась над ним.

— Чем я помогу вам, когда у меня ничего нет под рукой?

— Снимите противогаз, он жмет мне плечо. В противогазе бинт, выньте его… но прежде вы, может, достали бы мне воды… — тихо говорил он иссохшими и почерневшими от пыли губами. — Возьмите мою фуражку и зачерпните в нее воды из реки…

Надя вопросительно посмотрела на Васильку. Мальчик, вначале испугавшийся вида крови, однако спокойно ответил:

— Ты иди, тетя, я побуду здесь, я не боюсь, это наш дядя…

— Откуда же ты взялся, постреленок? — тихо спросил его раненый.

— Я, дядя, из Минска. Мой папа тоже на войне… Немцы стреляли в нас, а мы с тетей Надей уплыли, речку переплыли… Вот… А Игната нашего немцы забрали. А мама тоже уплыла с братиком, но она еще не выплыла из реки… — и Василька умолк, сразу выпалив весь свой рапорт.

— Вот ты какой! Ты же храбрец! Возьми мою сумку, раскрой ее, там найдешь хлеб, ты же, верно, голоден.

— Нет, дядя… — облизнул сухие губы мальчик. — У нас молоко было, целая бутылка. Но когда мы убегали от немцев, она выпала и разбилась… А у меня еще хлеб есть.

Он пошарил рукой в своем кармашке и виновато нахмурился:

— В реке, видно, потерял, а может, он размок в воде. Раненый смотрел на мальчика, вздохнул. Запыленное лицо помрачнело, нахмурилось. Он поглядел на стройные вершины сосен, которые, казалось, клонились набок, вот-вот упадут, раздавят. Это кружилась голова, и раненый, впадая на минуту в забытье, проваливался в зеленую бездну, где не ощущалась тяжесть тела, успокаивалась боль, и мысли расплывались в каком-то дивном тумане. Но боль, уводя человека в забытье, снова выводила его оттуда, безжалостно ставила перед тем, что случилось, что произошло. Человек жадно пил воду, и с каждым глотком к нему возвращались потерянные силы, светлел его взгляд. Человек приподнимал голову, шевелил здоровым плечом, показывая Наде, где лежит его ножик, бинт. Надя разрезала рукав гимнастерки, обмыла рану на руке, перевязала ее. Попыталась стянуть сапог с ноги, но лицо раненого перекосилось от жгучей боли, и тогда она просто разрезала голенище, штанину и старательно перевязала ногу.

Надя еще несколько раз ходила на реку, умыла лицо раненому, нарвала зеленого папоротника, моха, устроила постель человеку.

— Простите, товарищ, но я должна пойти с мальчиком… Мы вас не оставим и перевезем к себе, а теперь я просто не имею возможности взять вас с собою.

— Идите, идите, я знаю…

Она поправила ему шинель, заслонила его зелеными ветками, чтобы он не очень бросался в глаза чужому, и, попрощавшись с ним, быстро пошла с Василькой по знакомой тропинке.

5

Шоссе, пересекавшее город, было захвачено фашистами. Они не смогли продвинуться дальше, так как большой каменный мост через реку был взорван как раз в тот момент, когда на него взошли пять немецких танков. Тогда фашисты бросились по лесной, заболоченной дороге на деревянный мост, который был километрах в двух-трех вниз по реке от города. Через этот мост проходил лесной большак, по нему отступали советские войска на восток. Немцы стремились захватить мост, перерезать большак и окружить красноармейские части. Но километрах в двух от моста немецкие танки, осторожно пробиравшиеся через развороченную мокрую гать в лесу, напоролись на заслон. Со стороны песчаных холмов, раскинувшихся впереди, прогремело несколько дружных орудийных залпов. Передние два танка сразу же окутал густой дым. Третий начал было разворачиваться, чтобы занять более выгодную позицию, и тут же был подбит метко пущенным снарядом. Подбитые танки загородили узкую гать. Следовавшие за ними тесно сгрудились в одну кучу, сзади подъезжали грузовики с автоматчиками, медленно двигалась артиллерийская батарея. Сбитые с толку фашисты подняли беспорядочную стрельбу из пулеметов и автоматов. Над головами красноармейцев, засевших за песчаной высоткой, с визгом пронеслись несколько снарядов и сухо разорвались где-то позади, подняв целые фонтаны черной болотной грязи.

— Наступил, называется, цапле на хвост… — озорно улыбнулся черноватый пулеметчик, скручивая козью ножку, и пригнулся, когда пыльные фонтанчики песка со свистом завихрились на кромке окопа.

— Из крупнокалиберных, видно, смолят…

— Страшно? — спросил у него пожилой комиссар, лежавший рядом с командиром батареи, уже немолодым капитаном. В голосе комиссара чувствовались мягкие иронические нотки.

— Конечно, страшновато, товарищ бригадный комиссар, но ничего, привыкнем. От самого Августова идем, огрызаемся, еще ни одного орудия не потеряли, повезло нам… У некоторых хуже… — грустно проговорил пулеметчик, жадно затягиваясь махорочным дымом. — Одна вот только беда: отступаем… Доколе ж мы отступать будем, товарищ комиссар?

Он не услышал ответа — нарастающий гул заставил всех пригнуться к земле, и оглушительный взрыв прогремел где-то рядом, осыпав лежавших кучами песка и всякой трухи. Послышались стоны раненых. Было подбито одно орудие.

— Переменить позицию! — коротко приказал капитан. Люди подхватили пушки, оттащили их, поставили на новые позиции. Два орудия переправили по специально настланной гати и установили их на сухой полянке среди редкого низкорослого сосняка. Когда батарея с полянки начала обстрел немецкой колонны, с возвышенности видно было, как заметались немцы, некоторые в панике бросились бежать. Группа автоматчиков сунулась было в сторону от дороги, но сразу же увязла по пояс и вынуждена была вернуться обратно на гать. Началась артиллерийская перестрелка. Десятка три автоматчиков бросились вперед, бегом, по гати. Их накрыли несколькими осколочными, и они сначала залегли, а когда по ним ударили шрапнелью, вскочили вновь, побежали назад, оставляя убитых и раненых.

— Не по нутру.

Видно было, как немцы пытаются подвезти тягач к подбитым танкам, чтобы их подцепить или хотя бы сбросить в канаву и таким образом расчистить дорогу всей колонне. Но метким выстрелом с полянки тягач был сразу уничтожен. В середине колонны горело несколько грузовых машин, слышались частые взрывы — это взрывались ящики со снарядами.

Заслон держался. Фашисты бесились, бросались в лобовую атаку, напролом, чтобы смести с дороги неожиданное препятствие, дорваться до моста. Они несли огромные потери, но не успокаивались. И только когда стемнело, угомонились и лишь пускали одну за другой осветительные ракеты.

Ночь тянулась долго, томительно. Комиссар начал беспокоиться, почему не присылают приказа снять заслон, — по всем расчетам видно было, что наши части должны были уже переправиться на противоположный берег реки. Он послал красноармейцев на большак, к мосту, разведать, что делается на дороге. Начинало светать. Порозовели верхушки придорожных берез, далекое, еще невидимое солнце заиграло на редких утренних облаках. С жестким посвистом крыльев пронеслась над лозняком по направлению к реке стайка уток. Несмотря на утреннюю прохладу, глаза слипались, клонило ко сну. Тревожные мысли не давали покоя: как там наши, все ли выбрались, удастся ли сдержать у реки врага?.. Беспокоило ожидание приказа, связного из штаба. Уже прошли сутки с тех пор, как комиссар уехал из политуправления фронта, чтобы лично проследить за переправой, проверить отряд, выдвинутый на глухую лесную дорогу, возможный пункт подхода гитлеровцев.

Вскоре вернулся красноармеец, посланный к мосту, и доложил, что на дороге никого не обнаружил, не видно ни машин, ни людей, а зенитчики, охранявшие мост, очевидно, недавно снялись, так как заметны были совсем свежие следы машин на росистой траве берега.

Комиссар взглянул в сторону противника. Вражеская колонна не обнаруживала никаких признаков жизни, не слышно было ни лязга машин, ни рокота моторов, ни людских голосов.

— Чего-то ждут, — поделился он своей мыслью с капитаном и молоденьким лейтенантом, командиром пулеметчиков.

Далекий гул моторов привлек их внимание. Гул нарастал. По всему видно было, что идут самолеты. Мгновенно разбудили людей, которые спали под кустами ивняка. На высоте более тысячи метров блеснули в лучах утреннего солнца немецкие самолеты. Желтые полосы на фюзеляжах, желтые концы крыльев придавали им вид летящих ос. Самолеты пролетели над рекой, развернулись и начали каруселить все ближе к тому месту, где, забравшись в глубокие серые щели, притаились бойцы заслона. Со стороны немецкой колонны поднялось несколько черных дымных ракет. Один самолет нырнул носом вниз и летел, истошно завывая, прямо на головы приникших к земле людей. Он вышел из пике над самыми вершинами сосен и с бешеным гудением пронесся над лесом. И на головы людей, оглушенных тяжелым взрывом фугаски, посыпалась земля, песок, вырванные из канавы большие комья торфа.

А бомбардировщики все пикировали. Одна за другой с душераздирающим свистом и визгом буравили воздух фугасные бомбы, поднимая столбы черного дыма и целые горы песка я пыли. Бесшумно падали подсеченные березки, сосны, обваливалась земля в щелях, в окопчиках. Наконец, стало так тихо, что все услышали, как осыпается песок на дно окопа, как шелестит под легким утренним ветром уцелевший на иве лист. Пыль и дым постепенно опадали, рассеивались. Запахло гарью, чадом паленой резины. Бойцы вылезали из щелей, стряхивали с себя пыль, которая набилась в карманы, за воротники гимнастерок и шинелей. Вытаскивали и перевязывали раненых. Под ветвистой сосной догорала эмка бригадного комиссара. Невдалеке от нее, уткнувшись головой в вереск, неподвижно лежал шофер, широко раскинув руки. Должно быть, увидя, как загорелась машина, он бросился спасать ее и был настигнут осколком бомбы. Дымился невдалеке подбитый броневик, из пяти орудий уцелело два. Чернявый пулеметчик проворно выскочил из окопа, отряхнулся, поглядел на ясное, прозрачное небо, зажмурился от солнца, поднявшегося из-за леса.

— Вот это так! — произнесен восторженно, ни к кому не обращаясь. И нельзя было понять, радуется ли он яркому утреннему солнцу, или удивляется тому, что целым и невредимым выбрался из всей этой каши. Но он сразу же помрачнел, когда услышал стоны раненых, увидел убитых товарищей. Их было много. Из всей группы уцелело каких-нибудь человек десять. Убит был молоденький лейтенант — командир пулеметчиков, тяжело ранен капитан, командир батареи.

Еще не успели перевязать раненых, как немцы открыли беглый огонь. Несколько танков, которым, видно, удалось выбраться из пробки, бешено мчались по дамбе, поднимая целые фонтаны грязи, раскидывая старые трухлявые бревна дорожного настила.

— Огонь! — крикнул бригадный комиссар.

Бойцы бросились к уцелевшим орудиям. Передний танк был сразу подбит, но второй проскочил мимо и все мчался вперед. Вдруг он как-то странно приподнялся на одной гусенице, и сквозь блеснувший столб огня и облака густого дыма видно было, как он свалился с дамбы и врезался башней в болото, сверкнув гусеницей на солнце. Вторая гусеница осталась на дамбе. Танк подорвался на заложенном фугасе. Шедший за ним следом танк остановился и начал осторожно пятиться назад. Вскоре, подбитый очередным снарядом, он тоже задымил, а из раскрытых люков, как пруссаки из щелей, начали выскакивать немецкие танкисты.

— Перед смертью не напрыгаешься! — весело подмигнул чернявый пулеметчик. — Пожалуйте под душ! — И он начал их поливать струей раскаленного свинца. Огонь со стороны фашистов заметно ослабел, но над лесом вновь надрывно загудели самолеты, опять засвистели фугаски, и песчаные холмы окутались клубами дыма и пыли. Осколком бомбы бригадный командир был тяжело ранен в руку. Перевязав наспех рану, комиссар, улучив удобный момент, послал на мост сапера, приказав ему еще раз тщательно осмотреть, на месте ли мины, и ждать там прибытия его самого, комиссара.

После бомбежки бойцы изредка постреливали из единственной уцелевшей пушки, чтобы дать знать немцам, что заслон еще жив, не думает трогаться с места и напрасны все их попытки пробиться к мосту. Тем временем на уцелевшую машину погрузили всех раненых и приказали водителю мчать за реку и потом ехать дальше. На машину положили и оставшиеся исправные пулеметы. Около орудия были теперь только комиссар да чернявый пулеметчик. Они продержались еще около часа, отпугивая редкими выстрелами группы автоматчиков, пытавшихся пробиться вперед. Потом, сняв с орудия замок и закинув его на дно воронки от фугасной бомбы, начали отходить, пробираясь напрямик к мосту. С ними были ручной пулемет и автомат. Немцы снова попытались высунуться из-под поврежденных танков. Им никто не отвечал. Осторожно, опасаясь вновь попасть в западню, гитлеровцы продвигались вперед, ползли, делали короткие перебежки. Приблизившись вплотную к песчаным высоткам, они бросились в атаку, бешено горланя, беспорядочно стреляя из автоматов. Велико было их разочарование, когда они застали пустые щели, разбитые, непригодные пушки, кучи стреляных снарядных гильз. Вокруг было тихо, пустынно, ни один человек не отозвался ни словом, ни стоном. Немцы бросились по дороге к мосту.

Бригадный комиссар и пулеметчик вбежали на мост, когда на береговой круче, метрах в полутораста позади, показались первые фашисты. Затрещала автоматная очередь, пули просвистели в воздухе, скользнули по настилу моста, запятнав его белыми рваными отметинами. Комиссар схватился здоровой рукой за ногу. Сквозь пальцы сочилась кровь.

— Ложитесь, ложитесь, товарищ комиссар, и потихоньку ползите на тот берег! — крикнул пулеметчик, огрызаясь на гитлеровцев длинной пулеметной очередью. Фашисты на минуту притихли. Видно было, как они спускались по дорожному въезду вниз, скрываясь за глинистыми буграми, за дуплистыми вербами.

Превозмогая жгучую боль в ноге, комиссар полз, прижимаясь к боковой перекладине моста. От досок пахло смолой, резиной. Натертая тысячами шин, поблескивала, как лакированная, наезженная колея моста. Кружились, звенели перед глазами золотистые осы, суетились, как ни в чем не бывало, зеленоватые мухи, тонкий комариный звон стоял в ушах. Порой мелькали в глазах какие-то серые точки, комиссар опускал в бессилии голову, приникал всем телом к согретому солнцем настилу. Но когда подбитая рука нечаянно падала на доску, жгучая боль вновь приводила его в сознание. Несколько пуль прозвенели над головой и пронзительно засвистели, ударившись рикошетом в железную перекладину. Навстречу, пригибаясь к настилу и отстреливаясь из винтовки, бежал сапер.

— Назад, назад, делай свое дело! — громко крикнул комиссар. Но сапер подхватил его под руки и потащил на берег. Комиссар потерял сознание.

Когда он, наконец, пришел в себя, то увидел, что лежит в глубокой песчаной промоине, которая осталась, должно быть, со времени паводка. Над головой стояло густое облако пыли и дыма, медленно сыпался откуда-то песок. Над комиссаром склонился сапер, перевязывая ременным жгутом перебитую ногу.

— Где же он? — тихо спросил комиссар, прикрыв от боли глаза.

— Пулеметчик убит на самом мосту… Его автоматчики пристрелили.

Запыленное лицо сапера потемнело еще больше. Он натужно орудовал одной рукой, помогал ей зубами, силясь закрутить жгут. Другая рука его была ранена. Он передохнул, вытер ладонью вспотевшие виски, начал неловко свертывать цыгарку. Бумажка не поддавалась пальцам одной руки, рассыпалась махорка, но в конце концов неуклюже свернутая цыгарка задымила, сапер еще несколько раз послюнявил ее языком, чтобы не расклеилась. Он раза два затянулся, потом сразу спохватился:

— Простите, товарищ комиссар, может, и вам скрутить?

— Нет, нет… извини, я совсем забыл: тут в сумке коробка папирос, зачем же тебе крутить, возьми и кури готовую.

— Что вы, что вы? Пусть вам остается. У меня еще целая пачка махорки в запасе, я вам достану…

Они лежали на согретом сыпучем песке. Голубые струйки дыма уютно попыхивали, завивались кольцами, таяли. Медленно плыли над головами белые тучки, перешептывались низкие лозняки. Какая-то птичка слету уселась на край промоины и, проворно повертев клювом, в котором она что-то держала, вспорхнула и улетела.

— Трясогузка… — рассеянно сказал сапер. — Должно быть, гнездо близко, детей кормит… — он подул на цыгарку, чтобы сбросить обгорелый, обвисший кусочек бумажки, и задумался.

Комиссар знал, уже догадывался по всему, что моста нет, но все же спросил:

— Мост?

— Где вы видели? Ну и потехи тут было, боже, боже! — отозвался сапер. — Если бы вы только видели! Они это на мост, аж человек пятнадцать. Бегут и стреляют, бегут и стреляют. А там уже с горы и самокатчики смолят, мотоцикла четыре забралось на мост. Бегите, бегите, думаю, я вам сейчас дам ходу. Я зам покажу направление! Ну, значит, и взорвал… Одно колесо мотоцикла аж под самое небо взлетело, да как засвистит над головой, падая… Ну, думаю, шлепнется оно на меня, тут мне и каюк, да и смерть это будет какая-то нелюдская, смешная… Но, славу богу, обошлось, невдалеке в воду шлепнулось… А вот на дереве, видите, штанина мотается… Был фашист и нет его, одна память от штанов осталась, да и та на суку повисла. Надо сказать, и пулеметчик им даром не дался: человек двадцать пять уложил, пока они до него добрались. Он бы, может, как-нибудь и выбрался, но, видно, ранен был, все пытался на ноги встать… Ничего, дали мы им себя знать! Будут помнить гады! — яростно закончил он. Минуту спустя он заерзал, забеспокоился: — Что же мне с вами делать, товарищ бригадный комиссар? Я не имею права оставить вас. Но как я вас понесу, если и у самого меня никакой, можно сказать, сноровки нет в руках? Надо, однако, найти какой-то способ, чтобы вас отсюда вызволить… Может, вы есть хотите? Так у меня еще сухари остались в кармане, размочу…

— Нет… не надо, сержант… Ты должен пойти… Случится по дороге какая-нибудь машина или подвода, тогда и меня заберешь. Или в деревню какую-нибудь зайдешь, к людям… Они помогут. А теперь помоги перебраться дальше от берега, вот хотя бы туда, в заросли…

Прошло, пожалуй, добрых полчаса, пока взмокший сапер, изловчившись и подхватив одной рукой комиссара, перенес его в густой орешник. Сержант сходил еще обратно, принес шинель комиссара, сумку, аккуратно уложил его на постланную шинель, поправил в изголовье.

— Ну, иди, браток, торопись!

— По вашему приказу отбываю, товарищ бригадный комиссар!

— Бывай! Может, в последний раз видимся… Так передай нашим, скажи: вот там-то и там погиб бригадный комиссар Андреев, Александр Демьянович. Из штаба фронта… Сын у меня там, летчик…

— Что вы, товарищ бригадный комиссар! Вам еще долго жить и жить! Меня вот в финскую в скольких местах продырявили. Однако ничего, выжил… Лишь бы кость цела была, а на живой кости мясо всегда нарастет. А насчет меня вы не сомневайтесь… Что бы там ни было, а уж способ какой-нибудь найду, чтобы вас отсюда вызволить.

И по тому, как говорил, видно было, что он действительно отыщет какой-нибудь способ, чтобы выручить человека из беды.

— Ну, так бывайте здоровеньки, товарищ комиссар! Я скоро вернусь.

И, пригнувшись, он начал пробираться сквозь густые кусты орешника по направлению к дороге. С минуту еще слышен был хруст сухих ветвей под ногами, шорох кустов, шелест листьев. Потом все стихло, комиссар остался один.

Через полчаса его и нашла тут Надя, которая вместе с Василькой переправилась на этот берег несколько иным, как нам известно, способом.

6

— Пап, а пап, телефон!

Его разбудила дочка. Мирон Иванович Покрепа проснулся и был крайне удивлен, что не услышал сам звонка. Последние ночи он спал тревожно, чутко. Очень часто вызывали его как командира истребительного отряда, приходилось по ночам лазить с хлопцами по кустарникам, по росистым житам, устраивать засады на дорогах. И вот же проспал, не услышал. Видно, уходился за вчерашний день и вечер, потому и уснул так крепко. А дел, действительно, было очень много: и по заводу, где он был директором и по сельсовету. Разные неотложные дела набегали и по райкомовской линии — он был членом бюро райкома партии.

Звонили как раз оттуда, приказывали тотчас же явиться.

Мирон Иванович набросил пиджак, мельком взглянул на ходики: было начало четвертого. Стекла окон розовели от предутренней зари, над близким лугом стлался густой туман.

По луговой тропинке Мирон Иванович пошел в районный городок, до которого было километра четыре. Рядом с городком стоял на реке и железнодорожный поселок. Тут сходились две железные дороги, было депо, разные мастерские.

Около райкома, хоть и был ранний час, стояло несколько грузовиков, под кленом приютилась запыленная эмка, в которой Мирон Иванович узнал машину своего старого приятеля, одного из секретарей обкома.

В райкоме было людно.

— Ну вот, а мы тебя только и ждали, — сказал ему секретарь райкома, не отрываясь от телефонной вертушки, которую он то и дело отчаянно крутил. Однако телефон не отвечал.

— Да брось ты это, напрасные попытки! Я говорю, что соседний район только-только заняли немцы. По дороге сюда я встретился с работниками ЦК, они переезжали дальше. Они передали мне, что все прежние указания остаются в силе, и специально послали к вам, чтобы сообщить все это, чтоб вы не сомневались… Как было условлено раньше относительно населения и имущества, так все и остается. Если что-нибудь не успели вывезти, жгите. Так торопитесь! Мне же тем временем надо поспеть еще в некоторые районы.

Секретарь обкома, пожилой, лысоватый человек, горячо пожал всем руки, а прощаясь с Мироном Ивановичем, отвел его в сторону.

— Ну что ж, старина? Придется нам с тобой снова воевать! Видишь ли, ты остаешься здесь, на месте, так уже решено.

— Я раньше знал…

— Тем лучше! Я тоже, повидимому, останусь… Значит, когда-нибудь и встретимся. Есть еще у нас порох в пороховницах, не выдохся, не впервой нам такое дело. Ну, не унывай. А семью пошли вглубь, с семьей тебе неудобно будет… Да и сам делай вид, что собираешься выехать. До поры до времени пережди у верного человека. Пусть думают, что ты уехал…

Они коротко попрощались, и Василий Иванович Соколов — так звали секретаря обкома — не спеша ушел из райкома. Под его ногами громко проскрипели половицы.

Совещание в райкоме продолжалось.

— Я созвал вас не для длинных разговоров, — сказал секретарь. — Как видите, случилось нечто значительно худшее, чем мы ждали, — фашистам удалось глубоко прорваться. Не сегодня-завтра они могут форсировать реку. Планы эвакуации немного нарушаются, приходится спасать главное, что успеем. А что не успеем — вы сами знаете, как надо поступить в этом случае. Так что немедленно все по местам, беритесь за работу, не щадя своих сил. Глядите, чтобы депо, — тут он посмотрел на инженера, смуглого, молодого человека, который сидел у стены и рассеянно поглядывал в окно, — чтобы депо было эвакуировано в первую очередь. Берите с собой все, что сможете, а остальное уничтожайте… Ну, так не засиживайтесь, пошли! На одну минуточку, Мирон Иванович.

И когда они остались вдвоем, некоторое время было какое-то замешательство. Слышалось, как забивают гвоздями ящики с райкомовским архивом, с имуществом. Звякнуло и полетело стекло из разбитого окна, через которое грузили на машину разные вещи. Секретарь райкома, подвижной молодой человек, словно растерялся. Его обычно твердый, чуть жесткий голос был теперь тихим, взволнованным. Вспотевшие пряди волос налипли на лоб, жарко блестели утомленные, покрасневшие от бессонницы глаза.

— Знаете, Мирон Иванович, до чего обидно, больно! На самую гору вышли, куда поднялись, а теперь — что? Все торчком, все на слом, на погибель. Зубами, кажись, перегрыз бы горло тому, кто осмелился выступить против нас. Вы старше меня, не так волнуетесь, а у меня сердце горит, разрывается на куски… Просился остаться… Нет, у тебя, говорят, нет нужного опыта, вот Мирон Иванович за весь район справится. А я моложе вас, мне стыдно, поверьте мне, стыдно перед вами. Ну, бывайте, родной мой, дорогой… Кстати, семью вашу мы на грузовик прихватим.

— Спасибо, сынок, но у меня прихварывают дети, просто невозможно вывозить их теперь. Ну, бывай, сынок!

И слово «сынок», с которым он никогда раньше не обращался к секретарю райкома, сейчас прозвучало просто и естественно. Они сердечно расцеловались, и Мирон Иванович пошел к выходу.

С ним подчеркнуто почтительно поздоровался старик с на диво редкой бородкой, с сухим морщинистым лицом, на котором бегали, метались желтоватые с прозеленью глаза.

— Мое почтение дорогому Мирону Ивановичу… — гнусаво прошамкал старик.

Мирон Иванович взглянул на старика и невольно поморщился.

— Добрый день. По какому делу?

— Да вот хотел зайти в райком к товарищу секретарю. Вижу, беспокойство вокруг серьезное, райком будто собирается уезжать, видите, грузятся… Значит, думаю, эвакуация начинается… Очень даже просто-с… А у меня — государственное имущество, деньги… а я никогда чужой копейкой не жил… Вот и хотел к товарищу секретарю зайти, чтобы спросить, куда они товар мой прикажут погрузить, кому деньги сдать… На железную дорогу везти, или машины подадут? Не должно же погибнуть государственное добро, когда — не про нас будь сказано — неприятель так близко.

— Ладно, ладно… Секретаря вы, однако, не беспокойте, идите к своему непосредственному начальству по торговой части и с ним решайте вопрос.

— Что же делать, если у моего начальства полное затемнение началось в голове, не знает куда и что… А секретарь, он все знает, что к чему.

— Идите, идите, уважаемый, и поменьше болтайте!

— Да я ж о государстве забочусь…

Мирон Иванович промолчал, искоса взглянув на старика. Тот, повидимому, хорошо понял этот взгляд, так как, не говоря лишнего слова, живо заковылял через рыночную площадь к небольшой лавчонке, где над дверью серела маленькая облезлая вывеска закупочного пункта утильсырья.

7

Силивону Лагуцьке уже перевалило за семьдесят, но казалось, что годы прошли над ним, не оставив ни следа, ни знака. Так проходят они над этой рекой, над глухим бором, над густолиственными кряжистыми дубами, что испокон веку стоят на левобережной луговине. Сколько паводков прошло по этой луговине, сколько лет и зим миновало, промелькнуло, а они стоят, дубы, зеленеют под солнцем, то в ласковой задумчивости — в летний тихий час рассвета, то в серебряном шепоте-шелесте под вечерним ветром, то в грозном гомоне-шуме во время зимней вьюги.

Так и Силивон Лагуцька. Годы его не сказались ни в походке, ни в работе. Только и обозначились они сединой, как-то незаметно прокравшейся в черные как смоль волосы, да всегда солидными, несколько рассудительными жестами — даже в обычном разговоре. И еще укоренилась привычка разговаривать наедине с самим собой. Не будешь же говорить с этими соснами да елями, если есть потребность поделиться своими мыслями, проверить их, уточнить. И он самому себе задавал вопрос:

— А выйдет ли, брат Силивон, толк из нашего дела?

И сам же отвечал:

— Обязательно, брат, выйдет! На то оно и пошло, чтобы выйти.

Много было у него вопросов за последние годы, и почти все они получали исчерпывающие ответы: о колхозах, о новой жизни, о семейных делах, о детях. Были и сомнения — не верилось сначала, что новая жизнь останется навсегда. Были и колебания — что делать и как делать, чтобы оно было сподручней и лучше, чтобы не случилось какой ошибки, огреха в жизни. И вот она выходилась, выстоялась эта новая жизнь, приобрела такие отличительные признаки, по которым видно было, что стоять ей долго. Вот колебались тоже, когда начали сажать новый сад. И кое-кто считал тогда эту работу принудительной и не ждал от нее ни пользы, ни наживы: так, видно, нужно начальству, а раз начальство велит, надо работать, никуда не денешься. То же самое было и с пасекой, и когда копали каналы на болоте, и с лесными полями, на которых некоторое время спустя выращивали хорошее просо… Давно миновали сомнения. На пятнадцать гектаров разросся колхозный сад. А какие поля вокруг! А какие луга раскинулись за рекой! Да разве все перечтешь? Люди зажили по-настоящему, вот в чем дело!

Силивон старательно облазил все закоулки своего парома, осмотрел крепление руля, еще раз проверил каждую щелочку. Паром был в полной исправности. Еще недели две тому назад Силивон тщательно зашпаклевал его, просмолил, сменил некоторые подгнившие перекладины. Паром хорошо держался, еле покачиваясь на стремительном течении реки. Невдалеке лежала вытащенная на берег лодка Силивона, в которой он обычно переправлял людей, шедших в одиночку. Паром стоял на луговой переправе, и только во время сенокоса здесь было полно людей, и Силивону от темна до темна приходилось вести по реке старую свою посудину, сбитую из досок и обросшую с боков скользким зеленоватым мохом. Обычно же работы на пароме почти не бывало, и Силивон был тогда больше занят охраной колхозного луга, чем самой переправой. Он и жил целыми неделями тут же около парома, в стареньком соломенном шалаше. Там у него был припасен мешочек картошки и чугунок, в который часто попадали окуни, плотва, а ловить их Силивон был большой мастер.

Но вот уж сколько дней не до рыбы Силивону. Что-то несусветное стало твориться вокруг. С запада шла война.

Про нее писали в газетах, сообщали по радио, о ней говорил колхозникам сам председатель, сын Силивона Лагуцьки. И если позавчера с запада стали доноситься глухие раскаты орудийной канонады, то вчера и сегодня с самого утра воздух дрожат от громовых ударов, отзвуки которых долетали сюда откуда-то слева, с верхнего течения реки. Силивон вместе с другими колхозниками вчера был на шоссе и собственными глазами видел большое движение на дороге. Разные наши части, на машинах и в пешем строю, шли на север, направляясь к городу. А сегодня утром люди говорили, что наши части идут уже обратно, по этой дороге, держа курс на мосты, что ниже по реке. Поутру же передали приказ, чтобы как можно скорее перегнали колхозный скот на тот берег реки. Стадо хотели погнать на мост, что на лесной дороге, но от людей услышали, что моста того уже нет, что он будто сгорел. Скот погнали по лесу, берегом. Однако сын велел Силивону не отлучаться от парома на случай экстренной надобности.

Силивон сидел на охапке сухой осоки и, чтобы не терять зря времени, строгал зубья для граблей, отчаянно скреб их обломком стекла. Зубья выходили из его рук, словно точеные. И такие же прочные получались грабли — по три года служили. И сено сгребали, и солому копнили, и ранней весной в проворных женских руках разравнивали грядки на огородах. И все им нипочем, пока не сломается какой-нибудь зуб, ударившись о пень на лесном лужку, или зубья так сотрутся, что начнут не сгребать, а только комкать высокие травы, скошенные на лугах. Тогда можно будет их в отставку и дать им замену.

Силивон мастерил зубья, но мысли его были далеки от граблей и сенокоса.

Уже солнце начало клониться за стройные вершины высоченных елей, потемнели дубы на противоположном берегу. На огромном дубе стоял на одной ноге задумчивый аист. С реки потянуло сыростью, кое-где под кручей поднялись над рекой первые пряди тумана.

Зябко пожав плечами, Силивон набросил на себя старый тулупчик и, отбросив в сторону дубовые бруски, из которых он мастерил зубья для граблей, зашагал вверх, на кручу, чтобы собрать хвороста на растопку. В это время до него донесся чей-то голос. Кто-то громко кричал с другого берега:

— Эй, паромщик, давай переправу!

Силивон увидел на другом берегу кучку людей. Один стоял у самой воды, махал рукой и кричал:

— Чего стоишь, давай паром, Силивон!

«И кто б это мог быть, да с того берега и в такое время? Однако знакомые, должно быть, если зовут по имени…», подумал дед и медленно побрел по берегу к парому. Когда старая посудина, скрипнув всем своим немощным телом, глухо стукнулась о мокрые горбыли причала, из-под ближайшего дубка вынырнули две машины и, поперхнувшись раз-другой дымком, бесшумно скатились на паром. За ними взошли пять человек в штатской одежде. У некоторых были короткие ружья, такие же, как у красноармейцев, которых видел Силивон, когда они проходили по большаку. Предупредительные шоферы, спрыгнув с машин, бросились помогать Силивону отвязывать концы канатов, которыми посудина была привязана к причалу. И когда паром плавно отчалил от берега и люди взялись за канат, к Силивону подошел человек в сером пиджаке, в легком летнем пальто внакидку.

— Что ж ты не узнаешь старых знакомых, Силивон Сергеевич?

Силивон глядел на человека, на всю его плотную, коренастую фигуру, на широкие плечи, которым, казалось, тесен был старый пиджак. В карих глазах его светилось не то лукавство, не то добродушная улыбка. И вместе с тем был на лице этого человека отпечаток какой-то печали, словно след внутренней боли.

— Так не узнаешь, Сергеевич?

Старый силился вспомнить, насупил седые брови, натужно морщил и без того морщинистый лоб свой и глядел на человека растерянно и виновато:

— Ну, что ты сделаешь с этой памятью, как решето дырявое стала…

— Ну, припомни праздник урожая, прошлогодний!

— Ах, боже мой! Так это ж Василий Иванович! Из области! Еще сына моего тогда с орденом поздравляли. Тогда и дочка у меня была в гостях, что теперь в городе живет, за военного вышла… Где только она сейчас?

Замолчали. Каждый думал о своем. Силивон вспомнил все прошлогодние события, как справили праздник урожая, приуроченный к десятилетию колхоза. Несколько колхозников тогда получили награды. Приехало много гостей из других колхозов. Были также гости из района и области. Хорошо тогда повеселились. На славу был праздник. И пели, и ели вволю, всегда бы так добрым людям… А разговоров тогда было! Все хвалились гостям своими успехами, водили по колхозным амбарам и конюшням, устроили спектакль в новом клубе, показывали кино… И не то, чтобы хвастали, но приятно было услышать от людей правдивое слово о своей работе, о том, что сделано твоими же усердными руками. И люди видели твою работу, и хвалили ее, и была большая искренность в тех словах и доброе людское согласие…

Машины спустили с парома и завели их в густой сосняк над кручей, чтобы они не бросались в глаза. Люди присели у костра, который разложил Силивон, отдыхали с дороги, перебрасывались редкими, скупыми словами.

— Видно, заночуем здесь… Водители уж которые сутки без сна, — словно ни к кому не обращаясь, проговорил Василий Иванович. Шоферы копались возле машин, очевидно, доставали кое что для ужина. Силивон усердно раздувал маленький костер под котелком.

— Я вам картошечки сварю, товарищи, горячий ужин все ж сытнее. А если у вас найдется котелок, можно и чайку вскипятить, — говорил Силивон, принявшись проворно чистить картошку. Короткий ножик так и ходил в его руках. По выражению лица старика видно было, что он собирается спросить о самом главном, что волновало его, не давало покоя. Но он сдерживал себя, стесняясь говорить при незнакомых людях. И только когда они пошли к реке умыться с дороги, Силивон торопливо спросил:

— Так как же оно будет, Василий Иванович?

— Вы о чем?

— Да все о том же. О житье нашем. Неужто мы удираем? И войско тоже? Вон из района начальство еще поутру за реку подалось. И вы, значит, покидаете нас? А кто ж против врага будет?

Василий Иванович улыбнулся:

— Это не совсем так. Вы же сами видите, что подаюсь я не на восток, а на запад. Значит, сопротивляться будем!

— Я же и говорю, что надо сопротивляться, — радостно ухватился за это слово Силивон. — Вы думаете, что я уже ничего и не знаю, говорю что попало о нашей армии и нашем начальстве. Я все знаю… Я Молотова слышал! Мы всем колхозом слушали. Никакому гаду нас не одолеть. Это я знаю. Много мы видели их, всяких пакостников. Мы и в восемнадцатом немца видели… И польские паны тогда же выхвалялись… А где они теперь? Наши отцы и француза видели. А земля наша как стояла, так и стоит, всем нашим лиходеям на погибель. Но обидно, Василий Иванович, до чего же обидно! Мы, можно сказать, вот в какую силу вошли, только бы жить да жить, недаром наш колхоз «Ленинским путем» зовется! Куда ж нам подаваться теперь от нашей жизни? Разве убежим мы от земли нашей, на которой каждая стежка тобой исхожена, каждая травинка твоей рукой обласкана… Я же и говорю, что не можем, да и не в силах мы покинуть свою землю, защищать ее надо…

— Надо, Силивон Сергеевич, надо! Будем защищать, на то мы с вами и советские люди.

— Я и говорю. Однако и заговорились мы, а картошечка уже готова.

Когда уставшие за день путники молча принялись за ужин, на берег из лесу вышел сын Силивона, председатель колхоза, Андрей. Увидев Василия Ивановича, он немного растерялся от такой неожиданной встречи.

— Василий Иванович, ну как это можно? В такое время вы тут отдыхать надумали! Отец, давай паром да переправим Василия Ивановича на тот берег, так и беды недолго дождаться…

— Напрасно, Андрей, беспокоишься. И тот берег уж не наш.

— Как это?

— Еще в полдень фашисты прорвались за реку километрах в двадцати отсюда на север, захватили шоссе.

Силивон даже поперхнулся и выпустил ложку из рук, а сын его, плотный, высокий, словно обмяк сразу и, ощущая непривычную слабость в ногах, сел, прислонился к стволу сосны, спросил, тяжело дыша:

— Как же это случилось? Мы все думаем, что немец до нас еще не дошел., еще из соседнего села только-только были у меня люди, у них еще спокойно, километра за четыре были от них немцы, да поехали в сторону по большаку… Мы только поутру скотину погнали, а надо ж еще кое-что вывезти, да трактора два осталось, думал их переправить сейчас на тот берег.

— Сейчас уже поздно. Что осталось, спрячь, если есть возможность. А нет — так придется просто уничтожить.

Все умолкли. Пугливые отблески пламени трепетно пробегали по лицам, по ближайшим деревьям, сгущая вечерний сумрак над землей, над лесом.

Андрей вдруг спохватился, забеспокоился, встал:

— Да как же это так, чтоб вы у речки сидели? Пойдем лучше к нам и поужинаем по-людски. Что ж вы тут будете ночью около воды зябнуть? Пойдем, товарищи!

Но Василий Иванович решительно отказался. И когда обиженный отказом Андрей стал упрашивать еще настойчивей, он просто и ласково сказал ему:

— Ты не обижайся напрасно, Андрей! Нам нечего и от Силивона Сергеевича прятаться. Пойми одно: пока необходимо, чтобы как можно меньше людей знало, что мы тут. Это в наших общих интересах. Ты же знаешь, что и Мирон остается. Да что тебе говорить, ты же на райкоме был, все знаешь.

Андрей не возражал. Взволнованный, он сердечно распрощался с людьми и, отойдя на несколько шагов, оглянулся еще раз:

— Василий Иванович, я только прошу вас: берегите себя… А мы… мы в обиду не дадимся. А тебя, отец, я попрошу: побудь с людьми до утра. Они устали с дороги, пусть отдохнут. А я в случае чего предупрежу. Отдыхайте спокойно! — И пошел по дороге, сразу же проглоченный лесным сумраком. Пошел в колхоз, находившийся неподалеку, километра за полтора от реки.

Силивон всю ночь бродил по берегу. Если б он и хотел заснуть, то не смог бы: кружились в голове мысли одна другой беспокойней. В темном небе тревожно гудели самолеты, вспыхивали — теперь уже на востоке — отблески каких-то огней. Кое-где занимались красные зарева, должно быть, там бушевали пожары. Люди спали, по очереди неся вахту. Еле уговорил Силивон Василия Ивановича перед самым рассветом уснуть. Солнце взошло яркое и сразу дружно принялось за речные туманы, погнало их легким ветерком на левобережные луговины. Лес наполнился птичьими голосами. Начала просыхать роса на придорожных камнях. Пригревшись на солнышке, Силивон едва не задремал, но тут он заметил какой-то необыкновенный предмет, плывший по быстрине на самой середине реки. Пригляделся, ужаснулся и испуганно отошел от берега, еще раз взглянув на воду, на все широкое течение реки. Она горела, переливалась под утренним солнцем и только у другого берега, под лозняками, была еще в тени и слегка курилась.

— Вставайте, вставайте, братцы! — тревожно будил Силивон путников. — Поглядите, что только творится на свете, боже мой, боже!

Люди подошли к берегу и стали в суровом молчании, не сводя глаз с величавого течения реки, — в ней, как в зеркале, отсвечивалось трепетное солнце, золотистые края белоснежных облачков, бездонная лазурь неба, в которой словно купались зеленые громады дубов. Заливался над лесом жаворонок. Но ни солнце, ни вся величавая торжественность лесного утра не привлекали внимания людей, которые стояли в немом оцепенении, словно прикованные к месту страшным зрелищем.

По реке плыли трупы. Их не считали. Несколько сот их медленно проплыло, отдавшись во власть стремнины. Тут были разные люди, разных возрастов. Военное обмундирование перемешалось со штатской одеждой. Были мужчины, женщины, дети. Почерневшие лица бесстрастно глядели в далекое небо, словно всматривались в извечное солнце, прислушивались к песне жаворонка, прославлявшей величие и радость жизни, ее бессмертную мудрость.

Люди, стоявшие на берегу, молча сняли шапки. Затуманенными глазами они проводили последнего мертвеца, который задержался немного у пенистого водоворота и, подхваченный течением, будто догонял эту невиданную и ужасающую процессию смерти.

Все тяжело вздохнули. Василий Иванович не смог скрыть на своем потемневшем обветренном лице внутреннего волнения и глухо, встревоженно проговорил:

— Так они начинают войну… Кто из нас когда-нибудь забудет это?

И произнесенные слова были скупыми, тяжелыми. Они прозвучали, как клятва. Никому не хотелось нарушать торжественность этих слов обыденными разговорами, проявлением жалости, Сочувствием страшной судьбе погибших. Все понимали, о ком говорил Василий Иванович. Невольно сжимались кулаки, становились суровыми лица.

Пора было собираться в дорогу. Из колхоза прибежал посланный Андреем Пилипчик. Он принес целую корзинку всяких продуктов. Проникнутый сознанием важности порученного ему дела и детской любознательностью, он подробно рассказывал Василию Ивановичу, что почти вся лесная сторона свободна от фашистов, что в соседнем районе еще можно говорить по телефону, что лучше всего пробираться по лесной дороге, через старые порубки, куда не проникала еще ни одна немецкая машина, поскольку немецкие колонны все двигались по большаку, направляясь к шоссе.

Вскоре машины с Василием Ивановичем и его спутниками скрылись за низкорослым сосняком, за которым начинался густой сосновый бор. Силивон побродил еще по берегу, посадил Пилипчика на лодку и послал его на другой берег, приказав ему открепить канат, на котором ходил паром. А сам принялся таскать камни, кучи которых лежали около самой воды, и сгружать их на старую посудину. При помощи Пилипчика он вытащил из воды канат, скрутил его и этот сверток вкатил на паром.

Потом взял тяжелый железный лом, с помощью которого он всегда натягивал канат на коловороте, сделал им в старом днище несколько пробоин, над ними фонтанчиками зажурчала вода.

— Что ты делаешь, дед, что ты задумал? — закричал встревоженный Пилипчик, увидя, как паром наклонился носом и стал постепенно оседать. — На чем же мы будем сено возить с того берега?

— Кого теперь интересует это сено? — грустно буркнул Силивон. — Фашистов, может? Или на пароме их возить? Скидай вон горбыли в воду!

Пилипчик растерянно умолк, даже покраснел от смущения — надо же было, чтобы ему, Пилипчику, и не догадаться, на какое оно лихо нужно теперь, это сено. Он молча хлопотал у причала, сбрасывая в реку старые суковатые горбыли. От парома уже видны были только поручни и два столбика, между которыми натягивался канат. Но вскоре и они скрылись под водой, и лишь несколько минут всплывали и кружились на бурлящей воде труха, пузыри, комья грязно-желтой пены.

Силивон затащил лодку в непролазные заросли сосняка. Спрятав там и свой котелок и мешочек от картошки и сунув головешку из костра в соломенный шалаш, позвал Пилипчика:

— Айда домой!

Они еще несколько раз оглянулись на реку. Над шалашом вился густой белесый дым, потом юркие языки пламени пробились сквозь него и дружно охватили черные ребрины шалаша.

— Сухое, горит, как свечка! — сказал Пилипчик, чтобы завести какой-нибудь разговор с Силивоном. Но тот только нетерпеливо махнул рукой. Пилипчику же очень хотелось обо многом поговорить и расспросить Силивона. Он заговаривал и о погоде, и о фашистах, и о разных любопытных вещах, которые довелось ему найти и увидеть в лесу. Силивон молчал, и когда Пилипчик попытался еще раз о чем-то спросить его, дед уже рассердился:

— А замолчи ты, балаболка.

Пилипчик чувствовал какую-то неловкость и, растерянно поглядывая на дедовы плечи, понуро плелся за ним.

8

Проблуждав полночи по лесу и не найдя ни одной деревни, сапер, наконец, выбрался к шоссе. А что это шоссе, он был совершенно уверен. На нем происходило большое движение: слышалось ржанье коней, неустанно гудели машины, обгоняя длинный обоз. И хотя нельзя сказать, что Павел Дубков, как звали сапера, был из трусливого десятка, но, очутившись сегодня в незнакомом лесу да еще после таких событий, он чувствовал себя неважно. И грустновато было, и всякие неприятные мысли лезли в голову. Раненая рука промокла, зудела, до нее нельзя было дотронуться. Словно тяжелая ноша, оттягивала она плечо. Рукав гимнастерки залубенел. Дубков попытался было отодрать его, чтобы кое-как перевязать рану. Но каждое прикосновение к ране отзывалось острой болью во всей руке и в плече. Вот почему, выйдя на шоссе, Дубков сразу повеселел, почувствовал себя, как в родной роте: можно будет и перевязку сделать, и комиссару помочь — нелегко ему там, в лесу. На хорошей машине и всего-то дела на каких-нибудь полчаса!

Выйдя из лесу, Дубков уже намеревался податься на откос шоссе да расспросить кого-нибудь про своего брата сапера, но что-то словно кольнуло его и сразу остановило, до того тяжелыми-тяжелыми показались ему ноги. Точно кто свинца в них налил! Как стал под деревом, так и прирос. Только оглядевшись немного, подался назад, в густую тень, падавшую от леса на освещенную луной дорогу. Даже лоб вспотел от неожиданности.

«Вот засыпался, так засыпался! Говорили же дураку: не ходи без разведки!»

По шоссе двигались бесконечные колонны гитлеровцев. Немецкий говор, немецкие команды долетали до ушей сапера, сразу как-то протрезвили его, отодвинули в сторону все пережитое, все увиденное за день.

«Вот тебе и перевязка…»

И если до этой минуты шел Павел Дубков по своей земле как хозяин, без оглядки, ни на что не озираясь, ничего не боясь, то теперь сразу тревожно сжалось сердце, словно все вокруг стало чужим: и этот тихий лес, и неверный свет месяца, и эта земля под ногами. Иди по ней и остерегайся, чтобы не хрустнуло что под ногой, чтобы не очень зашуршала березовая веточка, к которой ты нечаянно дотронешься. И, осторожно, внимательно присматриваясь к шоссе и оглядываясь, Павел Дубков отошел от него подальше вглубь леса. Наткнувшись на проезжую лесную дорогу, он пошел по ней, чутко прислушиваясь к каждому звуку, к каждому ночному голосу. Движение на шоссе, видно, не останавливалось и ночью, сюда долетел приглушенный грохот, не затихавший ни на одно мгновение. Через полчаса Дубков добрался до небольшой деревеньки, но пойти по улице не отважился, там где-то, захлебываясь, лаяли собаки. Обойдя деревню огородами, он осторожно пробрался к маленькому овину, стоявшему у самой опушки леса, и, прислонившись к стене, прислушался. Внутри было тихо и глухо. Сапер вошел в приотворенную дверь и, нащупав скирду соломы, залез под самую крышу, примостился на ночь. Сквозь щели в стене видна была деревня. Собачий лай затих, окна хат мирно поблескивали при свете луны, незаметно было ни одного огонька. То ли вся деревня спала, то ли притаилась, прислушиваясь к глухому рокоту на шоссе, — ни одного звука не раздавалось на ее улицах.

Сапер подмял под себя побольше соломы, укрылся с головой шинелью и только задремал, как до его слуха донесся снизу легкий шорох соломы. Затаив дыхание, он жадно ловил каждый звук, вглядывался в густой сумрак, силясь рассмотреть, услышать, что там происходит внизу. Словно кто-то шарил в соломе. Потом послышался будто вздох или стон, и снова все затихло. Только изредка доносился тоненький писк, словно в соломе скреблись мыши, да сверху, из-под самой крыши, подчас осыпалась пыль, — быть может, птица примостилась на ночь и ворочалась там во сне или летучая мышь вылетела из своей щели. Теплый ветерок поддувал в щели между бревен, стал накрапывать мелкий дождик, и сладостная нега разлилась по всему телу сапера. Дубков еще силился что-то вспомнить, еще мелькали перед его глазами тусклые образы: не то горел мост, не то он грелся у костра вместе с комиссаром и тот ему что-то говорил… А что говорил, никак не вспомнишь… Да еще бежал пулеметчик по мосту, и Дубков кричал ему: «Давай, давай, браток!» И все смешалось, поплыло, растаяло… Дали себя знать напряжение и усталость за последние дни, переходы, бессонные ночи. До самого утра без просыпу спал сапер, даже на другой бок не перевернулся. А когда проснулся, было уже светло. Солнце заглядывало сквозь щели соломенной крыши, освещало стены старого овина, пыльный закоулок, где стояло несколько прошлогодних копен соломы, припертые к стене сани, старые доски, несколько липовых колод, видать, на клепку. Тут же было с полвоза сена. Возле сена копалась женщина, что-то делала, склонившись над ведром с водой, с большим усилием рвала какие-то лоскутья. Все вздыхала о чем-то и не то говорила, не то голосила:

— Ах, боже мой, боже! Ах, детушки вы мои! Да за что же вам такие муки терпеть… Вам же только жить да поживать, да житьем этим тешиться! Знает ли твоя мать, как ее кровиночка мучается. Ах, кабы им, лиходеям, нашей земелькой подавиться! Кабы им глаза запылило, чтобы они ничего, злодеи, на нашей земле не видели!

Сквозь причитания прорывались тяжкие стоны, резкие выкрики:

— Вы легче, легче, те-е-о-течка!

— А ты терпи, сынок! Не думай про боль, оно и полегчает… А я тебя молочком напою… А хочешь, я тебе взвару принесу, у нас груши свои, а черники, ей-богу, каждое лето не оберешься! А то, может, я тебе свежих ягод принесу, земляники, их теперь много в лесу. Ах, боже ж мой, что я говорю, ведь он опять ничего не слышит! Сынок, ну повернись хоть! Как же так, чтобы не евши!? Который день уже!

Старуха плакала. Совсем сбился набок серый платок. Она то и дело поправляла его движением головы, а сама все время возилась с тряпками, жестяными коробками, поправляя что-то внизу, расстилая одеяло и слегка прикрывая его охапкой сена.

Дубков спросонья никак не мог сообразить, что это за женщина и что она тут делает. Но сильная боль в руке сразу вернула его к действительности, ко всем событиям последних дней, и ему стало ясно все, что делается тут, внизу. Он не слез, а споткнувшись обо что-то, соскользнул с соломы. Женщина испуганно оглянулась и, спохватившись, начала живо класть сено на резвины, лежавшие тут же рядом. Своей фигурой она тоже прикрывала закуток в сене. Поглядела из-под руки на сапера, потом выпрямилась, сказала тихим, спокойным голосом:

— Надо ж было тебе так испугать меня! Я сено беру, а он как с неба свалился…

— Кто это? Вот тот? — лукаво спросил сапер, поведя глазами на лежавшего в сене.

Женщина сразу посуровела. Решительно поправив платок, она подалась к солдату, оттеснила его к дверям:

— Иди, иди своей дорогой…

— А куда же я пойду?

— Что ты привязался ко мне? И кто ты такой?

Тут она увидела залубеневший рукав гимнастерки сапера, на которую попала полоса света, пробивавшегося из застрехи. Заметила крясноармейскую пилотку на его голове. И лицо ее сразу прояснилось. Куда девались прежнее равнодушие и та надутая суровость, которую напускала на себя женщина.

— Что же я спрашиваю? И ты, видать, оттуда же, сынок, что и тот… лежит вон и ничего ему не надо…

Она откинула одеяло. На подстилке лежал человек с бледным, неподвижным лицом. Глаза его были приоткрыты, но он, видно, ничего не замечал, ни на что не обращал внимания. Гимнастерка с него была снята. Грудь и руки его обмотаны чистым холстом, сквозь который проступали густые пятна крови. Взглянув на шпалы на петлице и присмотревшись к лицу раненого, к его взлохмаченным русым волосам над вспотевшим лбом, Дубков сразу узнал его. Это был батальонный комиссар из штаба фронта. Дубков его часто встречал в последние дни — батальонный не раз бывал в их части. Фамилию его Дубков не мог припомнить.

— Может, у него документы какие-нибудь есть? — тихо спросил он.

— Ах, боже мой, какие там документы? В гимнастерке только письма были, они и теперь там, вот я покажу…

По адресам на письмах Дубков узнал фамилию раненого. Звали его — Андрей Сергеевич Блещик.

— Два дня, как он здесь… Поутру тогда нашли его наши пастушки около шоссе. Ну, привезли мы… Еще один убитый был, так мы его похоронили. А этого вот никак отходить не могу, очень уж он кровью изошел… И не диво — две раны в груди, и руки тоже повреждены. Кабы доктора, да где ты его возьмешь в такое время? Мы вот потолковали здесь с людьми, думаем в город, в больницу везти, может, и примут? А ты чего стоишь? Дай руку посмотрю.

Она размочила рукав гимнастерки, проворно промыла рану — рана была нетяжелая — тщательно перевязала ее чистой холщовой тряпкой. И уже с обычной приветливостью просто предложила ему:

— А теперь хоть молочка выпей, да хлеб вот у меня припасен. Он ведь, — кивнула она головой на недвижимого Блещика, — ничего не берет.

Дубков был не из тех, кого надо долго упрашивать. Он умял изрядную краюшку хлеба и вздохнул, когда в кринке из-под молока засветилось дно. Облизнулся даже.

— Хорошее у тебя, тетка, молоко!

— Ну, изголодался же ты, сынок! — и, вытирая углом платка глаза, немного всплакнула женщина, все охая и приговаривая:

— Так, может, и мои тоже где-то мучаются!

— Сыны?

— Ага, сынок мой! Двое их у меня, оба в армии. Один где-то в Бресте был, другой аж за Львовом, в пограничниках. Может, встречал их где. Старшего Антоном зовут…

— Нет, тетка, где уж там! Народу много! А вас как величать?

— А зови меня теткой Ганной! Базылёвы мы… Но где ж это мой старый замешкался? Побудь тут, присмотри за товарищем. Да и сам берегись, за дверь носа не высовывай. Сохрани боже, немцы! Они ж на рассвете примчались сюда на машине, прямо на дворе у соседа поросенка поймали, чтоб их чума взяла… И страх же меня взял: вдруг в овин наш нагрянут, разве ж они пощадят нашего человека?

Тетка Ганна осторожно вышла из овина, и вскоре по огородам разнеслись ее громкие возгласы:

— Сымон, Сымон!

Немного спустя тетка Ганна вернулась к овину. С нею пришло несколько женщин. За ними появился старик с узлом подмышкой. В узле этом были полушубок, штаны, пара старых башмаков. Женщины переодели раненого в крестьянскую одежду, осторожно вынесли его из овина и положили на подводу.

— Запрягай скорее, чего стоишь?.. Никогда сам не догадаешься. Отдай человеку вещи! А ты, сынок, переоденься-ка в нашу одежу, да потом и иди со старым к нам в хату… А там увидим! Ну, так я поехала…

Так попал Павел Дубков к тетке Ганне, которую все деревенские называли не иначе, как командиром, и немного побаивались за ее воинственный нрав и крутые расправы с лодырями, лежебоками и всякими «обидчиками нашей жизни», как называла их тетка Ганна. Случалось прежде, что тихий и рассудительный дед Сымон, бондарь, славившийся на всю округу, если уж очень досаждала ему тетка Ганна, подавался «в бега» — уходил на день-другой с Ганниных глаз долой куда-нибудь в соседний колхоз набить обручи или смастерить пару новых кадок. И круто приходилось тогда и деду Сымону, и охотнику до новых кадок, когда после энергичных розысков тетка Ганна находила, наконец, своего «супостата».

— Ты что же это, дизинтир, себе думаешь? Тут работы не оберешься, а я должна время зря терять, разыскивая супостата… Надо и огурцы сажать, у нас же в колхозе аж три гектара под огурцы мы пустили, опять же сколько липовок одних на пасеку нужно, а также и под грибы нужны кадки, а он себе и в ус не дует, он себе думает, что от меня спрятаться может!

«Супостат» пугливо отступал и только упрашивал:

— Да погоди же, мне вон осталось дядьке пару обручей набить, и все.

— Вот я тебе, да и дядьке твоему заодно, понабиваю обручей. Чего стоишь? Забирай струмент!

И долго еще не могла угомониться тетка Ганна, идя вслед за Сымоном, жаловалась кому-нибудь из знакомых, попадавшихся на пути:

— Сколько я из-за этого моего хлопца горя отведала, не дай боже! И понесла же меня нелегкая за него замуж выйти! Доколе же мне придется командовать им, уму-разуму учить? Ах, боже ж мой! — Она даже всхлипывала для приличия. — От него ж никакой команды в жизни, на одном послушании живет…

«Хлопец», которому шел уже седьмой десяток, понуро топал впереди. Подчас робко озирался на свою грозную половину и, выбрав удобный момент, бросал слово-другое:

— Добром прошу тебя: замолчи ты, наконец… Я же иду, иду, чтоб тебе…

И дипломатично умолкал. Тетка Ганна, которая тоже хорошо знала меру терпения своего «супостата», сурово озирала его понурую физиономию и, облегченно вздохнув: «То-то же, что идешь…», переводила разговор на мирные темы:

— Не видел, как у них капуста?

— Ничего, лопушится…

— А огурцы?

— Сказывала Ивановна — подсохли немного, те, что на горе. Да и около речки что-то пустоцвета слишком много.

— Вот я и говорю! Где ж ты видел такие огурцы, как у меня? — Хвастай побольше!

— А ты у председателя спроси: на всю округу огурцы. На выставку, говорят, посылать будут… Из всех колхозов — и только мои огурцы!

— Хлопот не оберешься!

— Не тебе же, а мне! Тебе бы лишь кадку сколотить!

— А ты попробуй!

— Небольшая это мудрость, не то, что огурцы сажать! Захочу, так и кадку сколочу!

Хотя Сымон потихоньку и огрызался за столь пренебрежительное отношение к своей профессии, но, нечего греха таить, порой его брало сомнение, и он тогда думал, что Ганна, коли захочет, так не только какую-нибудь кадку, а нивесть что может сколотить… Такая уж баба!

Не удивительно, что Павел Дубков, войдя с Сымоном в хату, многозначительно подмигнул ему и не без лукавства спросил:

— Тетка у вас, дядька, норовистая!

Сымон не ответил сразу. Он рылся в сундуке, пряча военное обмундирование, уложил его на самое дно, накрыв сверху разными домашними вещами: полотенцами, жениными нарядами, даже снял со стены поношенный ватник и тоже уложил туда.

— Норовистая, говоришь… Оно, конечно… Однако ничего не скажешь, характер у нее справедливый… Правильный характер! Вот она которого уже в больницу повезла, все за сыновей своих выдает, будто они попали в беду, когда окопы рыли. Ну, а на окопы у нас много народу ходило, оно, значит, и выходит, что можно ей веры дать… Но говорила, доктора уже сомневаются — сыновей у нее больно много, однако принимают… Да попробуй не прими у нее! Я сразу подумал, что и ты из этих сынов будешь, она ж в овине с бабами целый госпиталь развела… Выходит же, что ты сам пришел…

Вскоре Дубков с дядькой Сымоном были уже у председателя сельсовета, человека еще довольно молодого, обходительного, разговорчивого. Он здорово прихрамывал и, как бы в оправдание того, что в такое время, когда все люди на фронте, он сидит дома, указал Дубкову на свою ногу:

— Из-за нее, холеры, вот дома околачиваюсь… Еще когда-то в молотильный привод угодил… И стыдно: все люди, как люди, а я вроде сбоку припека, будто огрызок человечий…

— Ну это уж вы зря! Надо кому-то и здесь порядок поддерживать, не всем же на фронте быть…

Дубков рассказал про бригадного комиссара, который, верно, уже совсем ослабел в лесу без всякой помощи, целую ночь там один лежит.

— А что ж вы мне раньше не сказали? Я только-только людей послал, пусть походят по лесу, — мало ли что теперь случается. Заблудятся наши, так их надо вывести, или какая другая нужда…

Немного спустя Павел Дубков с юрким мальчуганом, которого дал ему в подмогу председатель, весело подгоняя шуструю лошадку, ехал лесом, держа курс на реку. Колеса мягко шуршали по заросшей травой лесной дороге. Там, где низкорослый сосняк и молодой дубнячок подходили вплотную к самой реке, Павел оставил коня, поручив его мальчугану, а сам стал пробираться сквозь густой орешник к трем дубкам, возле которых он расстался с бригадным комиссаром. Он вскоре нашел это мести. Все тут было без перемен, даже головешки остались от костра, пустая пачка от папирос, старый бинт, которым Павел перевязывал комиссара. Но самого комиссара не было. Сапер тщательно осмотрел каждый уголок, заметил засохшие березовые ветки; должно быть, комиссар наводил тут какую-то маскировку. Дубков обошел каждый куст, даже тихо окликал комиссара, но никто не отзывался. Подобравшись к самой дороге, выходившей к реке, он заметил целое скопище гитлеровцев. Немцы гатили подъезд к реке. На воде тоже возились фашисты, наводили понтоны рядом с обгоревшими сваями взорванного моста. Несколько минут присматривался Дубков, с чисто профессиональным интересом наблюдал за работой немцев.

— Пулемет бы сюда, сучки-топорики, чтобы знали, как на чужих реках искать брод… — Дубков даже сплюнул от большой обиды, подступившей под самое сердце. Но что поделаешь, не одному же лезть на рожон…

Молчаливый, помрачневший, Дубков вернулся в хату Сымона, когда уже близился вечер. На улице не видно было людей, все сидели больше по хатам, в ожидании, чем же все это кончится. Вскоре приехала из городка тетка Ганна. Она вошла молча, торжественно, долго раздевалась, помыла руки в умывальнике. И, только выпив добрый ковшик квасу, наконец, проговорила, усевшись на лавке:

— Отвезла!

— Это хорошо! Там ему окажут помощь!

— Я и раньше говорила А уж хлопот было — полон рот. В городке фашисты. Едва коня не отобрали… Хорошо, что мы запрягли хроменького, да и сбрую такую взяли, с какой только ездить на погорельцев собирать… Уже хотели с воза сбросить — и меня и раненого. Я и так, и этак, ну поди, толкуй с ними. Слезла с воза, да на ногу коня им показываю. Насилу уговорила. Поглядели они, как мой конь ходит, и отстали. Я тогда скорей в больницу. А там все напуганы. Я — к доктору: принимай, говорю, вот сына больного привезла. Он на меня рукой машет. Отвяжись, говорит, нашла время такими делами заниматься. Ну, от меня не так уж легко отвязаться!.. Я к нему… Я на тебя, говорю, не погляжу, что ты доктор, я тебе все усы выдерну… Ну, он сразу же и сдался — давай, говорит, своего больного, что там у него? Известно, говорю, на окопах был, так под немецкую бомбу попал… Осмотрел он больного, головой покачал, нахмурился. Какая тут, говорит, бомба, если человеку всю грудь пулями изрешетили? А что ж ему, говорю, легче от этого? Бомба или пули — все равно снаряд, а человек кровью истекает… Должен ты мне сына спасти… Глянул он на меня, что-то буркнул насчет сынов, будто их у меня много развелось за последнее время. Но в больницу положил… А что в городе творится! Говорили, будто фашисты много людей в реке утопили… Даже детей! Боже мой, боже! А ты чего расселся? — напала она внезапно на Сымона. — Развесил уши, а чтоб за хозяйством присмотреть, так нет его. Коня отведи в конюшню. Да топор возьми, дров там наколи, надо же ужин сготовить… А ты, сынок, не печалься, жди, и наши вернутся… Не может того быть, чтобы гады над нами силу заимели! Прогонят их наши, верь мне, прогонят! А тем временем и рука твоя заживет. Ну, а я пойду корову погляжу.

И тетка Ганна с тем же проворством, с каким бралась за любое дело, принялась-наводить порядок в хате, потом побежала к своей Лысенке, которая уже давно стояла около сеней, терлась шеей о косяк и изредка жалобно мычала, зовя хозяйку.

9

До поздней ночи Остап Канапелька и Мирон Иванович провозились в лесу. Лучшего места, чем эта Волчья Грива, и нельзя было найти. Отсюда было километров десять до ближайших дорог, до реки. Вокруг раскинулся на десятки километров густой, непролазный лес, примыкавший к государственному заповеднику. С трех сторон Волчью Гриву окружало болото, которое местами перемежалось с непроходимыми дебрями низкорослого сосняка. А с четвертой стороны Волчья Грива прилегала к огромному лесному озеру. На сухом пригорке, буйно заросшем молодым сосняком, Канапелька и Мирон Иванович сгружали кое-какие припасы: десятка два винтовок, оставшихся от истребительного отряда, патроны, пулемет, несколько мешков муки, медные котлы, загодя взятые в столовой МТС, и еще разную мелочь. Все это они старательно спрятали под огромным вывороченным дубом и прикрыли жестью, фанерой, забросали сухим хворостом, чтобы не бросалось в глаза чужому человеку, если он случайно попадет сюда.

Пока утомленные лесной дорогой кони жевали скошенную траву, Остап и Мирон покуривали, сидя на поваленном высохшем дереве, изредка скупо перебрасываясь словами. Были они почти одного возраста, приходились друг другу свояками — в свое время женились на сестрах, — знали до мельчайших подробностей жизнь и повадки каждого, нравы и навыки детей в любой семье. Оба были вдовцами: жены умерли в разное время.

— Дожили вот, Мирон!

— Что и говорить. Опять на лес гляди, как в двадцатом!..

— Почему ты семью не вывез?

— А как ее вывезешь? Ты сам знаешь, хворали всю весну, теперь только на ноги встали. Да и то еще меньшие не совсем поправились.

— Это я знаю… Но лучше было бы, если б они находились подальше от этих мест. У меня вот и постарше, да и то душа болит, — думаешь, что с ними там, в Минске. Сам знаешь, чего только не рассказывают люди. Не дай бог, если все это верно. А тебе с малышами и совсем, выходит, круто придется.

— А я их вчера в Мачулищи отвез, к матери — все же спокойнее.

— Где-то сам теперь будешь? Не оставаться же тебе на старом месте, на заводе. Мне-то заботы мало… человек я, можно сказать, на небольшом посту, в глаза не очень бросаюсь. Опять же беспартийный, «чистый», можно сказать, по всем статьям.

— Чистый ты, братец, дурень, вот ты кто! — задумчиво произнес Мирон Иванович и, внимательно поглядев на Остапа, улыбнулся.

— Ну, чего ты? Я ж это говорю в том смысле, что мне можно не так уж скрываться, большое дело кому-нибудь до моей особы.

— Дело, говоришь? А кто диверсантов ловил?

— Ловить — ловил. Всем народом, можно сказать, ловили. Наш народ не выдаст.

— Оно, брат, и меня народ не выдаст. Но тем не менее остерегаться не помешает. И тебе, и мне… Мне, возможно, еще больше, — правду говоришь. И вот что я тебе скажу: на завод я не вернусь. Там теперь нечего делать. А где я останусь, об этом ты всегда будешь знать. Несколько дней можно и у тебя пробыть. Уголок тут глухой, никакой дьявол не заглянет. А там увидим…

— Я только и думал тебе это сказать — лучшего ты не найдешь.

Уже близился рассвет, когда они вернулись в лесную сторожку Остапа. Очутившись на небольшом дворике, Остап вдруг встревожился, настороженно сказал Мирону:

— Ты, браточек, погоди, у меня в хате что-то творится!

У крыльца стояла запряженная подвода. В окне беспокойно метался тусклый отблеск коптилки, словно там сновали какие-то тени, то и дело заслоняя свет. Скрипнула дверь в сенцах, и на двор выбежал человек, торопливо бросился к возу.

Заметив Остапа, выбежавший глухо крикнул:

— Кто это?

От неожиданности у Остапа онемели ноги, и не то радостно, не то испуганно встрепенулось сердце. Он всем телом подался вперед:

— Дочка! Надюша!

— Тата!

Надя бросилась ему на грудь, покрывая поцелуями его лицо, и вдруг громко расплакалась.

— Ну чего ты, ну успокойся, моя милая! — Остап гладил шершавыми ладонями ее руки, плечи, прижав к груди ее голову. И казалось ему, что он ласкает все ту же маленькую-маленькую свою Надюшу, которая так радовалась когда-то каждой шапке земляники, берестяной кошолке, маленькому утенку, пойманной в лесу белочке… Были это все лесные подарки, которые постоянно приносил Остап своей дочурке.

— Ну что же ты, милая?

— Ах, тату! Если б вы видели, что вытворяют эти… эти гады… — и, опомнившись: — Идемте скорее в хату! Там поможете….

На лавке, застланной шинелью, лежал человек. Пилипчик мастерил ложе из скамейки и табуреток. На старой койке — мальчик. Широко раскинулись на подушке его ручонки. Малыш что-то выкрикивал во сне, и тогда слышно было, как он порывисто дышит, чем-то взволнованный, встревоженный.

— Потом, потом, отец! — торопливо произнесла Надя, заметив вопросительный взгляд Остапа. — Помогите нам с Пилипчиком удобнее положить человека. — Ранен… тяжело… — добавила она отрывисто.

Остап сразу понял все, вышел во двор, позвал Мирона. Вдвоем они перенесли человека на временное ложе, попытались раздеть его, перевязать. Тяжкие стоны нарушили сумрачную тишину лесной сторожки, раненый на мгновенье поднял голову и, обведя присутствующих долгим бессознательным взглядом, снова опустил голову на подушку. Едва заметно пошевелил почерневшими, засохшими губами:

— Пить…

Пилипчик принес кринку молока. Приподняв раненого, напоили его. Он пил с жадностью. Дробно стучали его зубы о стакан. Остановившись на минуту, он тяжело, натужно дышал. Наконец, человек в изнеможении откинулся назад. Его осторожно уложили, накрыли тулупом. Раненый успокоился и заснул.

Уже солнечные лучи заглянули в окно, а Надя все еще рассказывала шопотом о пережитом и увиденном за последние несколько дней, о минских пожарах, о страшной дороге, о жуткой переправе.

Остап тяжело вздохнул и, глянув на спавшего мальчика, промолвил:

— Снова сиротами засеется земля…

Помолчали. Только слышно было тяжелое дыхание раненого. В окно ласково заглядывало утреннее солнце. Щебетали под кровлей ласточки, за стеной гудели пчелы. Оконные стекла вдруг жалобно зазвенели, и гулкие удары далеких взрывов прокатились один за другим, слегка потрясши стены хаты.

— Видно, депо взрывают. С часу на час ждали, пока все вывезут. Да удалось ли вывезти? — глухо проговорил Остап.

И сразу ожил немного. Решительно поднялся со скамьи, расправил плечи, словно отряхивая тяжелую ношу минувшей ночи, сказал, ни к кому не обращаясь:

— Жить, однако, как-то нужно! И будем жить, чорт бы их побрал! Пилипчик! Неси из погреба что там есть у нас. Людям давно пора завтракать. А ты, дочка, не печалься, брось думать про депо. Будем живы, будет и депо!

— Оставьте, отец, про ваше депо, — и Надя покраснела. Она как раз думала о депо.

10

Из-за реки били немецкие минометы. Но мины не достигали станции, депо. Они рвались где-то в тупиках, на подъездных путях к мосту, который несколько дней тому назад был взорван и лежал в воде грудой покареженного металла. Пенистыми водоворотами бурлила река, напрасно стараясь сбросить со своего пути неожиданную преграду.

С нашего берега изредка били пулеметы: последние красноармейские части сдерживали бешеный натиск немцев, пытавшихся переправиться на противоположный берег.

Рабочие неустанно хлопотали в депо, грузили на открытые платформы все, что можно было взять, сдвинуть с места руками. Тут же, около крупных станков, суетились саперы, делая свое дело. Начальник депо инженер Заслонов, на ходу вытирая паклей промазученные руки и движением головы откидывая со лба вспотевшие пряди волос, поспевал всюду. Он бросал короткие замечания рабочим, совещался с саперами.

— Глядите, чтоб электростанцию не оставить! Разбирать некогда, минируйте!

Люди работали молча, изредка перебрасывались скупыми словами. И каждое слово саднило сердце, как горькая полынь, бередила душу черной тоской.

Кто-то тяжело вздохнул. Кто-то облегчил душу заковыристой бранью. И на какое-то мгновенье все заулыбались, кое-кто засмеялся.

— Шевелитесь, шевелитесь, ребятки, время бежит!

Сквозь перестук инструмента слышно было, как настороженно и не в лад попыхивают паром два маневровых паровозика, прицепленных к десятку открытых платформ, на которые грузили все, что стоило взять из депо. Вдруг передний дал пронзительный гудок и гудел, гудел, с короткими передышками.

— Тревога… — одновременно вырвалось это слово у многих. Кто-то, запыхавшись, вбежал в депо, подал команду:

— Воздух!

— Разойдитесь, хлопцы, не собирайтесь кучками, — приказал начальник депо и вышел на пути. В ясном утреннем небе гудели самолеты. Их было примерно десятка два. Они кружились над рекой, над прибрежными лугами, все больше приближаясь к станции. Характерный гул моторов, тяжелый, прерывистый, наполнял воздух, звенели широкие стекла деповских окон, и слегка бренчало белое матовое стеклышко в фонаре над стрелкой.

Маневровые паровозики уже умолкли. Затихла стрельба на берегу. Каждый, кто стоял на путях, словно чувствовал биение сердца другого. К Заслонову подошел машинист, тихо спросил:

— Как быть, товарищ начальник?

— Оттяните платформы на выходные, подальше от депо!

— Есть, товарищ начальник.

Тихо лязгнув буферами, поезд медленно двинулся к выходным стрелкам.

— Не толпитесь, не толпитесь, хлопцы… Идите лучше в междупутье, в канавы!

И тут все заметили, как с переднего самолета отделилось несколько темных точек. Через несколько секунд эти точки превратились в белые пятна и повисли в воздухе, становясь все больше и больше, явно снижаясь. Та же картина наблюдалась и на других самолетах.

— Десант! — крикнул кто-то, хотя все уже видели, что это десант и довольно крупный.

— На поезд! Скорее, скорее! — скомандовал рабочим Заслонов. Резко зазвонил телефон в депо. Оттуда выбежал лейтенант-сапер, отвел в сторону Заслонова.

— Товарищ начальник, кончаем депо… Звонили из командного пункта, что наше прикрытие отходит, приказывают нам — и вам, и мне — немедленно оставить депо, чтобы не попасть в ловушку.

Заслонов видел, как по дороге пропылили несколько грузовиков. Это отходили последние красноармейские части из прикрытия. Уже видно было, как километрах в двух от станции бежали редкие фигуры людей в зеленых мундирах. Откуда-то с востока послышались приглушенные выстрелы. Белые дымки разрывов испугали зеленые фигурки. Они беспорядочно заметались, но упорно бежали вперед. Дымки разрывов настигали их все чаще и чаще.

Последние рабочие и саперы прибежали к поезду. Только лейтенант-сапер еще возился с шнурами, протянувшимися белыми нитками к депо, к водоразборной колонке и водокачке. Но и он вскоре догнал Заслонова, и они вдвоем, махнув рукой машинисту, вскочили на подножку задней платформы.

Лязгнув буферами, поезд тронулся с места, набирая скорость.

— Ложитесь, — скомандовал сапер, и все притаились за ящиками с инструментом, за мешками с песком, которыми были уставлены борты платформы.

Заслонов оглянулся. Какая-то тень промелькнула за водокачкой и быстро исчезла.

— Кого там чорт носит, смерти ищет!

Оглушительные взрывы один за другим потрясли воздух. Сизые клубы дыма грузно повисли над зданием депо, над путями. Медленно оседали, рассеивались черные веера пыли.

— А водокачка, водокачка? — невольно вскрикнул Заслонов.

На нее глядели все, ожидая, что вот-вот она окутается сизым дымом, покачнется, переломится пополам… Но она стояла нерушимо, становясь все меньше и меньше… Напряженно пыхтели паровозики, набирая самую большую скорость. Словно наскучило им десятки лет неторопливо сновать по запасным путям, и они выпрямили свои застуженные плечи, промазученные груди, разгоняя во всю силу скрипучие ревматические ноги, впервые вырвавшись в такую бесконечно далекую дорогу.

А по обе стороны от насыпи проселками, большаками ехали и шли многочисленные группы людей. Шли и озирались на запад, на черные дымы пожарищ, что темной нескончаемой тучей тянулись по ясному небу.

— Все на пагубу, все черному псу под хвост! — крикнул какой-то рабочий.

На него гаркнули:

— Тихо ты… зачем душу бередишь!

Заслонов думал о водокачке. О ней думал и лейтенант-сапер. Высказал свою мысль вслух:

— Чорт его знает… Все было сделано как следует. Может, шнур неисправный? Так нет… На всякий случай был и другой прилажен.

И они умолкли, прислушиваясь к дробному перестуку колес, к ровному ходу паровозов. Из прилегающих к железной дороге деревень, как всегда, выбегали к поезду стайки детей, приветствовали людей, ехавших на платформах, махали руками.

Люди сидели молчаливые, понурые.

Неотвязная мысль о водокачке не давала Заслонову покоя.

11

Когда последний грузовик, дав полный газ, стремительно рванул от райкомовского крыльца и мгновенно скрылся за поворотом улицы, Клопиков осторожно приотворил наружную дверь. Высунув кончик носа, он глянул, как хорек, в оба конца улицы и, удовлетворенно шмыгнув носом, неторопливо переступил порог. Было уже не рано. Сильно пригревало солнце, обещая жаркий день. Напротив, у райкома, стояли в дремотной задумчивости запыленные каштаны. Вокруг ни души, ни звука. Только чирикали возле крыльца неугомонные воробьи, рылись в пыли куры. Старый петух презрительно поглядывал на воробьиную суетню, потом, вдруг задрав вверх клюв, раза два хлопнул крыльями, слошо вспомнил о чем-то важном и неотложном, и так же внезапно притих — то ли одолел зной, то ли его поразила торжественная фигура Клопикова, медленно шагавшего по улице.

— Кыш вы! — замахнулся он палкой, и храбрый петух сразу подался под плетень, озабоченно скликая свою пеструю компанию.

Орест Адамович Клопиков постоял у крыльца, разгребая палкой обрывки газет, разных бумаг, осколки разбитого графина. Поднял с земли выщербленное блюдце, внимательно прочел фабричную марку, фыркнул. Заглянул в одно окно, в другое. Стены без портретов, без плакатов выглядели пустынными, неуютными. Неуютными стали и комнаты, хотя вся мебель оставалась на своих местах, даже виден был коврик из-под кучи разного бумажного сора.

— Коврик недурен…

Клопиков еще скользнул глазами по большому шкафу, кушетке, паре новых столов. По-хозяйски закрыл ставни, замкнул двери — ключ торчал в замке, видно, о нем забыли, — и, еще раз посмотрев в оба конца улицы, вернулся в свою лавку. Подумал было принести лестницу, чтобы снять слинявшую вывеску об утильсырье, но раздумал:

— Так оно лучше…

Аккуратно закрыв двери, долго возился за прилавком, где навален был разный хлам: покареженные самовары, позеленевшие кастрюли, погнутые подсвечники, стоптанные башмаки, дырявые галоши и прочее старье, давно выброшенное по непригодности из домашнего обихода. Клопиков переставлял его с места на место, сортировал, прикидывал на глаз стоимость, недовольно фыркал.

— Пожива слабая…

Немного утешился, подсчитывая ящики мыла, мешки соли и другие товары, предназначенные в обмен на утиль.

Что-то похожее на улыбку еле заметно мелькнуло на блеклом, заросшем щетиной лице, когда он подвел итог, подсчитал все до последнего куска мыла.

— На обзаведение должно хватить.

Горькая зеленоватая пыль щекотала ноздри. То и дело чихал, говорил сам с собой:

— К счастью, Орест Адамович! К перемене жизни, уважаемый товарищ Клопиков… Гм… товарищ… товарищ… Кло-о-пи-ков…

Клопиков не совсем был доволен своей фамилией. Еще в былое старое время, когда ему приходилось сначала очень часто менять место работы — официанта или лакея, — каждый новый хозяин считал нужным пренебрежительно бросить ему, принимая его паспорт:

— И фамилия ж у тебя, однако! С такой фамилией, любезный, только в бане служить!

— Вы-с, сударь, не извольте беспокоиться. Осмелюсь доложить: иная фамилия — одна только видимость, очень даже просто-с… К примеру сказать: у господина предводителя дворянства в услужении был Фиалкин, лакей-с… От одной фамилии все дамы приходили в дикий восторг, все так и льнули к нему: Фиалкин, Фиалкин… Мне того-с… Мне этого-с… душечка… А этот, осмелюсь доложить вам, цветик-букетик и полгода не пробыл на том месте, да однажды ночью и отбыл в неизвестном направлении… Хватились столового серебра, а его и след простыл, не доискались и предводительской шубы… Полиция с ног сбилась, полгода разыскивала этот весенний цветик… Да где ты его отыщешь! Вот вам и фамилия, сударь-с… Конечно, обидел меня бог фамилией, но я в этом, сударь, не виноват-с… Имя зато имею громкое и, осмелюсь сказать, благородное-с…

— Хватит, хватит… Служи, любезный, да поменьше разговаривай.

— Слушаю-с…

Правда, неблагозвучная фамилия не очень мешала Оресту Адамовичу, когда он сам сделался владельцем небольшого трактира, потом первоклассного буфета. Особенно он размахнулся при нэпе, открыв несколько ресторанов. Рестораны, однако, лопнули, как мыльные пузыри, через какой-нибудь год, и их почтенному владельцу пришлось срочно менять климат. После нескольких лет вынужденных странствий Клопиков снова появился было в родных краях, но, как он сам говорил, его планида покатилась вниз. Он еще пробрался было в железнодорожную кооперацию, развел крупные аферы в тресте вагонов-ресторанов, куда ему тоже удалось пролезть, но вскоре вылетел оттуда с громким треском и несколькими годами тихой отсидки. Последние годы перед войной он основательно осел в пыльной лавке утильсырья. Здесь, после всех своих громких историй и приключений, ему довелось, как говорил он подчас своим редким приятелям, довольно много потрудиться по «умственной части», поскольку времени на философские размышления у него хватало. И он философствовал наедине со старыми галошами, изъеденными ржавчиной подсвечниками, отслужившими свой век чайниками и самоварами. Мысли его, однако, были беспокойные и ядовитые, как медная прозелень продырявленного подноса. Этими мыслями он порой делился со своим квартирохозяином — немцем, бывшим владельцем слесарных мастерских.

Вот уж больше десяти лет, как Бруно Шмульке — так звали квартирного хозяина Клопикова — работал слесарем в депо и в последний год стал мастером по текущему ремонту паровозов. Бруно Шмульке, или, как его называли за глаза, Брунька-Шмулька, был тихим, незаметным человеком, неразговорчивым. Он явно избегал особенно близких связей с рабочими, был исполнительным и аккуратным в работе, но не очень напрашивался на нее, делал только то, что ему прикажут, что было положено по норме, — ни больше, ни меньше. Он происходил из семьи обрусевших немцев, не очень скучал по Германии, в которой никогда не был. К стране, в которой он жил, тоже особой симпатии не питал, затаив в душе обиду на советскую власть за то, что она лишила его собственных мастерских и в будущем не даст ему, как он понимал, выбиться в большие начальники. В этом пункте сходились жизненные пути Шмульке и Клопикова. Они понимали друг друга и находили нужные слова, глубокие вздохи и прочие выражения взаимного сочувствия. И когда Клопиков порой жаловался на судьбу своему квартирному хозяину, тот, попыхивая трубкой и пристально вглядываясь в синий ноготь, подбитый когда-то молотком, отвечал спустя минуту-другую:

— Жизнь, товарищ Клопиков, — сложный штук. Хитрый штук… очень-очень хитрый штук…

И на этом умолкал. Он не очень благосклонно относился к былым похождениям Клопикова, особенно к его рискованным операциям, и, когда изредка выпадал случай в праздничные дни, за бутылкой пива, мягко упрекал своего квартиранта:

— Жизнь каждого человека имеет свой масштаб, свой калибр. Не надо выходить из калибра… Тогда случаются аварии… Каждый человек должен знать свой калибр и не ломать его.

— Калибр, калибр… — передразнивал Клопиков своего молчаливого собеседника и начинал потихоньку злиться.

— Рыбья кровь у тебя, любезный! Разве калибр от тебя зависит? У тебя такие три мастерские были, у тебя дом был каменный! А теперь — что ты? Где твой калибр?

Шмульке, немного раскрасневшийся от пива, спокойно отвечал:

— Я есть мастер депо… Это раз… — и он аккуратно загибал палец на руке.

— Я есть… имею свой дом! Это два… Свой огород! Это три… Своя корова и свинья… Своя жена и дети. Я… я… Я имею свой добрый здоровье, свой хороший покой. — И тут Шмульке торжественно поднимал растопыренные пальцы обеих рук.

— Вот сколько я имею! А товарищ Клопиков имел такой большой риск и горячую кровь, а теперь считает старые галоши… У товарища Клопикова нет ни жены, ни детей, ни свиньи, и у него нет покоя…

— Ну-ну, хватит, хватит-с! Не трогай души, ты в ней ничего не понимаешь… Не понимаешь, очень даже просто-с.

Однако с некоторого времени Бруно Шмульке тоже потерял покой. Началось это уже года два тому назад, а может быть, и больше, особенно с тех пер, как о его далеком фатерланде начали говорить все чаще и чаще. Да и сам он порой слушал по радио немецкие передачи и все не мог толком понять, чего хотят его беспокойные соотечественники. Он слышал о великой Германии, о какой-то великой миссии, к которой будто бы призван немецкий народ. Но это мало интересовало его. Хороший рождественский окорок, хорошие сосиски с капустой были куда ближе и понятнее ему, чем все эти разные миссии. Пусть они там что угодно вытворяют, лишь бы ему было спокойно и уютно в его деревянном домике с аккуратным палисадником, с хорошим огородом, на котором так приятно покопаться после работы. Но радио не давало покоя. Оно уже порой покрикивало и угрожало каждому немцу, жившему за пределами Германий, что до него доберутся, что его спросят: а что он сделал для великой Германии, для великой миссии? Да, да, доберутся, ибо для новой Германии нет границ, нет никаких преград, нет и не будет границ святой мести немецкого народа… народа, который выше и умнее всех…

Может быть, и он, Бруно Шмульке, тоже обойденный судьбой немец? Нет, нет, нет… Об этом не стоит думать, а тем более говорить… И в душу постепенно закрадывалось ощущение какой-то неприятной раздвоенности: наши, выходит, там, а тут, должно быть, не наши… Ну-да, не наши… И вместе с беспокойством врывалась в душу печаль и еще не совсем осознанный страх: а что если доберутся и до него, спросят, прикажут дать отчет беспокойные соотечественники? И когда поползли первые слухи о начавшейся войне, Шмульке окончательно утратил покой, ходил растерянный, плененный одной неотвязной мыслью. Он часто задумывался, становился рассеянным, не замечал окружающего: стоит и смотрит, уставившись в какую-нибудь точку, забывает про инструмент или схватит не тот, который ему нужен. Кое-кто из рабочих пробовал подтрунивать над ним, незлобиво посмеивался:

— Своих ждешь, Шмульке?

Он приходил в себя, рассудительно отвечал:

— Над этим не смейтесь. Грешно смеяться! Это война. Война — большое несчастье!

Его оставили в покое. И когда начальник депо серьезно, совершенно серьезно сказал ему: «Готовьте чемодан, Шмульке, завтра тронемся в путь. А, может, вы не поедете с нами?», Шмульке ощутил, как у него пробежал мороз по спине, напрягся весь и торопливо ответил:

— Нет, нет, нет… Поеду! Я советский рабочий, товарищ начальник.

Может быть, он и уехал бы, хотя душа его трепетала от страха возможной ответственности перед соотечественниками, да и от опасения за семью, за крепко налаженный быт. Но во время налета десантников Шмульке, до ужаса боясь бомб, забрался в канавку около самой водокачки, по ту сторону путей. И когда, поднявшись и выйдя оттуда, он оглянулся, то увидел только сапера-лейтенанта и последнюю платформу поезда, на которую торопливо взбирались рабочие. Вот и лейтенант побежал. Шмульке хотелось крикнуть: «Подождите!», хотелось побежать вслед уходящему поезду, но ноги его были словно прикованы к земле — до того боялся смерти Шмульке от этих злых самолетов, которые еще кружились в небе, угрожающе рычали моторами. Он вскочил было, потом ползком добрался к водокачке, прислонился горячим лбом к холодным кирпичам фундамента. На одно мгновенье стало легче на сердце. И вдруг он встал во весь рост и стоял побледневший, весь покрытый холодным потом, ощущая, как заходилось сердце в неудержимом беге, как подгибаются и дрожат колени.

У самых ног его протянулись два шнура. Их назначение Шмульке хорошо знал. Онемевшей рукой он еле вынул из кармана перочинный ножик и, дрожа как в лихорадке, начал рвать ножом неподатливые шнуры. Наконец, разрезал, отбросил концы в сторону. И в это мгновение его сбила с ног волна горячего воздуха, засыпала всего песком, сухой известкой. Взорвалось депо.

А минуту спустя он уже стоял, прижатый сильными руками к стене водокачки. Несколько автоматов упиралось ему в грудь, и люди в мышастых мундирах допрашивали его. Лица у них были перекошены от страха, от злобы.

Его спрашивали, кто он. Превозмогая смертельный страх, Шмульке через силу выдавливал из себя короткие, обрывистые слова:

— Я есть… Шмульке… Бруно — мастер депо… Дайте мне сесть…

Ему угрожающе ткнули под нос концы шнуров.

— Я есть… перерезал… вот… — указал он и на свой ножик, валявшийся у его ног.

Автоматы больше не тыкались в его грудь. А через несколько минут подтянутый офицер, выслушав короткий доклад юркого ефрейтора, с важностью пожал Шмульке руку, угостил его сигаретой:

— Армия фюрера не забудет вас, Бруно…

— Шмульке… — дрожащим голосом подсказал он, чувствуя, как живое тепло разливается по его телу, согревая ослабевшие, застывшие ноги.

— Бруно Шмульке! Вы настоящий патриот Германии.

Так Брунька-Шмулька стал героем.

В его доме еще не знали об этом редкостном героизме. Шмулькина супруга уж который раз осторожно выглядывала на улицу в ожидании своего мужа и удивлялась его неаккуратности: ее преданный супруг никогда не опаздывал к обеду и сам не любил, если она по той или иной причине нарушала раз навсегда установленный распорядок дня. Когда же стекла дома задрожали от неслыханного до тех пор взрыва и несколько оконных стекол со звоном полетели на пол, Шмулькина половина совершенно утратила равновесие. Она выскочила на улицу, позвала Клопикова, который испугался не меньше ее, и они с ужасом глядели на огромную тучу пыли, повисшую над станцией.

— Депо взорвали!

Ожиревшая Шмульчиха так и сползла на землю, а худощавому Клопикову досталось немало хлопот, пока он втащил свою квартирную хозяйку на крыльцо и привел ее в чувство.

А вскоре явился и сам Шмульке. От пережитых волнений он наполовину утратил дар слова и, многозначительно сведя белесые брови, еле выжал из себя единственное слово:

— Пришли…

— Кто?

— Они…

— Кто такие?

— Наши! Армия фюрера. Солдаты великой Германии. Они никогда не забудут… — И Шмульке долго еще нес какую-то околесицу.

Клопиков сначала по своей привычке фыркнул, потом как-то подтянулся и почтительно выслушал всю нечленораздельную речь своего хозяина. Как-никак, он понимал: человек сильно взволнован. И когда Шмульке кончил свой рассказ, Клопиков с официальной торжественностью обратился к нему:

— Поздравляю вас, господин Шмульке! Я всегда уважал вашу нацию. Смышленая нация-с, ничего-с не скажешь. Она всех победит. Да-да, победит. Очень даже просто-с. Поздравляю, поздравляю!

— И вас поздравляю, товарищ Клопиков.

— Нет, нет, нет… — даже замахал руками Орест Адамович, — в товарищи я не согласен.

— Простите, господин Клопиков. По старой привычке…

— Что же прощать? Разве мы не добрые соседи? Разве мы не старые друзья с господином Шмульке?! Столько прожили лет под одной, крышей, очень даже просто-с. Под вашей крышей, господин Шмульке.

— О да-да… — только и простонал утомленный и перегруженный впечатлениями «герой», присматривая местечко, где бы ему прилечь отдохнуть, чтобы излишними переживаниями не принести вреда своему здоровью.

12

— И непоседа же ты, сынок мой! — попрекала Дубкова тетка Ганна. — Ну, что тебе не сидится? Посидел бы, отдохнул, хотя бы рука зажила немного. Так нет же, нет на него угомона!

Дубков не любил засиживаться. То возился на дворе, порубил весь хворост, взялся было за большие березовые поленья, но одной рукой не мог с ними управиться, да и дед Сымон силой отобрал у него топор.

— Брось ты, братец, хоть меня срамить. Еще, слава богу, жил я до сих пор без батраков. А то, боже упаси, люди еще скажут, что заставляю раненого человека руку бередить. Так что не взводи на меня, пожалуйста, напраслину. Не срами нас с теткой Ганной!

— Не понимаешь ты меня, дед. Скучно мне без работы… Я, можно сказать, первейшей руки сапер. Я, дедушка, что угодно смастерю. Хочешь мост — вот тебе мост, на любой пролет, на любой тоннаж… Хочешь — на сваях, хочешь — так, любую тебе фермочку смастерю — залюбуешься, сучки-топорики! Хочешь блиндажик, моргни только! И хату срублю. Могу и колодец поставить. Кабы у тебя, скажем, ветряк был, и тебе любые крылья отстрогаю, и глазом не поведешь — к месту прилажу, как вылитые. Нужна тебе деликатная работа — и тут мои руки ход имею!. Был бы только инструментик подходящий. Но на тонкой работой с топором не разгонишься.

— Это ты верно, братец, говоришь. До всего свой инструмент. Инструмент и понятие. Я вот так смотрю: должен человек обо всем иметь понятие… Или там какую кадочку для огурцов, или табуретку в хату, бадеечку, ведерко.

— А бросьте вы! Ведерко, бадеечка!.. Какой может быть разворот для человека в вашей кадочке?

— Не говори, брат, не говори. Ты моего ремесла, брат, не трогай. Опять же, не в кадочке одной дело… Не каждый к нему способен. А попробуй вот дерево найди подходящее. Для одной вещи дуб нужен, для другой береза годится… А которым подавай липу. Для кубышки, скажем, и сосной обойдешься. Не говорю про осину — это уже дешевка… Опять же, когда и какое дерево брать, как распилить, расщепить, как сушить. Нет, брат, не говори, — нужна в этом деле бо-о-льшая наука! Вот попробуй баклажечку сделать. Другому кажется очень просто: взял и сделал… и все… Это который не понимает. А тут, брат, хитрая механика. Овладеешь ею, так баклажечка твоя аж зазвенит, как тот колокольчик. Приложи к уху — всякий звук она собирает: и лесной, и полевой… Воды в нее нальешь, она у тебя, как в роднике, всегда студеная. И носи ее на здоровье целый век, и внукам еще останется. А ты говоришь. Нет, брат, каждое дело требует ума, науки. Опять же — охота: без любви ничего у тебя не выйдет. Ну что это за работа, коли у тебя не лежит к ней сердце? Но у тебя, вижу, руки чешутся до работы, проворные руки!

— Скучно, дед, скучно…

— Знаю, невесело. Ты это к чему?

— А к тому: наши там кровь проливают, воюют, а я тут баклуши бью, по углам околачиваюсь, пропади они пропадом.

— Ах, боже мой, про кого ты так?

— Про фашистов, про кого же?

— Про них можно. Но что поделаешь, брат, разве ты виноват? Вот поправишься маленько. А там, может, и наши подойдут. Оно все одно к одному и выйдет. А фашист, конечно… без надобности нам фашист… Каждому скажу: упаси боже, чтобы его дальше пустить! Обдерет он нашего человека, как липку. Я, брат, посмотрел на немца еще в ту войну. Угораздило и меня тогда в плен попасть; два года отмучился. Был тогда у хозяина одного на манер, скажем, батрака, да еще хуже. А хозяин, по нашему сказать, кулак. Коровы там, кони у него, свиньи племенные, все как следует… Душу из меня вытрясал, а что ты сделаешь? Мучился я у него, мучился целых два года, а как довелось мне домой ехать, так он содрал с плеч пиджак, в котором я работал. Дал на дорогу какую-то рвань, конечно, выглаженную, да сала с полфунта и то все взвешивал, чтобы лишнего грамма не передать. Нет, брат, не дай бог с такими людьми дело иметь, и упаси бог попасть к ним в ловушку… Вот он какой бывает немец. Это я, конечно, про немцев-живоглотов говорю. Которые немцы в нужде живут, своим трудом, те люди как люди… А про сочувствие, про жалость в сердце у этих живоглотов так и не спрашивай. Если когда-нибудь случалось захворать, так хозяин меня сразу на голодный паек переводил да еще толковал при этом: «От тебя, Сымон, одни только убытки в хозяйстве! Ты бы лучше не хворал, тогда и мне выгодней, и тебе лучше. Иначе придется тебя отослать в лагерь». Без души кулак. От него, видать, и фашист пошел. Страх, что говорят люди. Он наши поезда с детьми расстреливает, стариков не милует… Он это может!

Рассказы Сымона не веселили сапера. Он порой уходил в лес, пробирался к реке, где немцы наводили постоянный мост, прятался в непролазных порослях дубняка и наблюдал оттуда, как копошились немцы, как они выравнивали крутой въезд на мост. Там же работали и пленные, а также местные жители, которых тоже приводили под конвоем. Не мог на это долго глядеть Дубков… Ходил по лесу, прислушивался к птичьему щебетанью, к шуму сосен, присматривался к лесным цветам. На болотистых низинах горели под солнцем золотистые лютики, буйно раскинулись белые и синие ирисы. Рдели на полянах красные смолянки, маленькие звездочки купавок просвечивали под лучами солнца. На берегах ручья веяло прохладой от зябкой лазури незабудковых разливов. А на лесных полянах и угревах краснела земляника, и аромат от нее шел тонкий-тонкий. Так пахнет в детстве весна. А повсюду, на луговинах, на поймах маленькой речки около шоссе, колыхались густые, в рост человека, травы. За лесом зеленели ржаные поля. Под тихим ветерком они переливались теплыми трепетными волнами. И в другое время глядел бы и глядел Дубков на это ржаное море, не отрываясь, слушал бы шелест его прозрачно-зеленых волн, на спадах которых пробивалась тут и там ласковая синь васильков.

Теперь ничто не тешило сердце, не ласкало глаз. От шоссе несло душным, сладковатым запахом — запахом тлена. Километрах в шести на восток от деревни произошел, повидимому, кровопролитный бой. Тут шоссе проходило через небольшую речушку. Длинный деревянный мост был немного поврежден, но ею спешно привели в порядок. А вокруг воронка на воронке — сколько там бомб одних побросали! Телеграфные столбы были побиты, некоторые наклонились, скрутившаяся проволока вилась спутанными клубками. По обочинам дороги лежали подбитые, обгоревшие машины, конские трупы. Зарывшись дулом в черный торф, лежала под откосом перевернутая пушка. Ее железные колеса были покарежены, расколоты. Кое-где попадались трупы.

Как приник человек к земле, так и не встал больше. Много трупов было и чальте за речкой, на опушке леса. На меже самого поля, неподалеку от шоссе, лежало несколько убитых женщин, детей Широко раскинув руки, лежал старик, крепко стиснув костлявыми пальцами пробитую пулей бутылку из-под молока. По бутылке, по ореховой клюшке, лежавшей рядом, шли и шли чередой рыжие муравьи, словно шевелилась на тусклом стекле живая, подвижная нитка. А вокруг бушевала повилика, звенели колокольчики, белая ромашка покачивалась под тяжестью шмеля, а он гудел озабоченно, басовито.

Все места эти обошел Дубков, настороженно поглядывая на шоссе, по которому целыми часами тянулись на восток бесконечные немецкие обозы, запыленные колонны пехоты, мчались, грохотали пятнистые танки, тяжелые грузовики на гусеничном ходу, молниеносно проносились мотоциклисты.

За шоссе проходила железная дорога. На ней, повидимому, не было никакого движения, в городке восстанавливался взорванный железнодорожный мост. Не было также движения и по лесной дороге, по большаку. И когда Дубков смотрел на эту дорогу, на сердце у него становилось легче от сознания, что он, а не кто-нибудь другой взорвал тогда мост… Где-то теперь бригадный комиссар?

И, глядя на шоссе, на деревянные мостки, часто попадавшиеся здесь на заболоченных местах, Дубков загадочно улыбался:

— Вы у меня дождетесь, жабы!

Но как же Дубков был удивлен, когда, блуждая однажды под вечер по лесу, он подошел ближе к шоссе и увидел там необычайную толчею. Все шоссе, насколько хватал глаз, было запружено машинами, конным обозом, разными немецкими частями, которые сбились, перемешались в одну кучу. И еще больше удивился он, когда взглянул на мост через речушку. Моста как не бывало. Поломанные балки, поручни, почерневшие доски настила громоздились внизу, в воде. По самую башню зарылся в заболоченный берег опрокинутый танк. От другого торчала из воды только пушка. Несколько грузовиков, разбитых вдребезги, валялись тут же, громоздясь от насыпи до самой реки беспорядочной кучей. Запруженная всей этой свалкой речушка теперь поднялась и грозно шумела, сбивая с ног обалдевших немцев, которые неустанно копошились около двух опрокинутых танков, подводя под них стальные тросы. С другой стороны, куда легче было подступиться из лесу, тяжелые грузовики подвозили свежие, только что спиленные сосновые бревна. Слышался перестук топоров, немцы торопились восстановить мост. Часть легкого обоза заворачивали обратно, чтобы пустить его по проселочной дороге.

«Вот это здорово! Это работка, сучки-топорики… И кто б это мог учинить?» — с большим облегчением вздохнул Дубков. И вся скука, вся черкая тоска последних дней, державшие его в цепях, сразу исчезли, растаяли, рассеялись. Даже рана, казалось, меньше беспокоит — он попробовал поднять руку, она приподнималась в плече, слегка сгибаясь в локте.

В голове сновали разные мысли, одна другой веселее. Отходило сердце, оттаивало. И словно в ответ на эти мысли сапера в прозрачной лазури неба как-то мгновенно возникли, ширились, нарастали еще не совсем ясные, но такие желанные и радостные звуки. Сначала как слабый звон струны, потом все сильней, сильней. И уже заметны были под белыми перистыми облачками три самолета.

Наши!

Шоссе притихло. Тут и там разбегались немцы, залегли по обочинам, не шевелятся. Умолкли голоса на мосту. Только слышно было, как грозно ревет вода, закипает пеной в водопадах, пробиваясь сквозь груды лома около взорванного моста.

— Дай бог! — шептали посиневшие от напряженного ожидания губы сапера.

Но самолеты как только развернулись, так и полетели вдоль дороги, на запад, держа курс на городок. Ожили немцы на шоссе. Послышалась команда, нерешительно застучал один топор, за ним другой. Через несколько минут гулкий перестук топоров заглушил все другие звуки. Немного саднило на сердце.

«Видно, не заметили… Летели высоко».

Но прежняя радость не оставляла сапера.

«Мост — что вам не хаханьки строить! До ночи не поставите… А других дорог для танков нет, будете здесь стоять, никуда не денетесь!»

Разминая затекшие ноги, он уже намеревался встать, чтобы потихоньку итти обратно, в деревню. И сразу присел от неожиданности: из-за ближайшего леска, что за речушкой, с грохотом, гулом, бешено стреляя из пушек, появилось несколько самолетов. Они, как вихрь, пронеслись над самым шоссе, подняв над ним тучи пыли и дыма. Самолеты скрылись за поворотом дороги, за лесом, и вдруг снова, как молнии, проскользнули над дорогой… Еще и еще! Даже вспотел сапер, прилипла к спине рубашка.

«Чистая работа! Рубают, как саперы!» — громко крикнул он.

На шоссе происходило настоящее столпотворение. Всю дорогу заволокло дымом. Оглушительные взрывы потрясли окрестность, сквозь дым и пыль прорывались огненные языки. Фашисты совсем ошалели, в панике бросались в сторону от шоссе, но там дороги не было: вода, болото, непролазная трясина не давали им ходу, и гитлеровцы метались, как мыши в клетке. Долговязый офицер попытался нащупать ногой более твердое дно, торопливо переставил ногу.

Не утерпел Дубков и, схватив здоровой рукой винтовку, лежавшую рядом, притаился на всякий случай под папоротником.

Кое-как примостился у кочки, положил на нее ружье, изловчился и выстрелил. Долговязый гитлеровец ткнулся носом в зеленую тину и больше не встал. И пока шла на шоссе заваруха, сапер выпустил всю обойму, не спеша, выбирая подходящие цели. Хотел еще стрелять, но одной рукой тяжело было совладать с затвором, видно, заело там что-то. Да и фашисты на шоссе немного пришли в себя — самолеты так же молниеносно исчезли, как и появились. И тут только вспомнил сапер, что в то время, как он стрелял, не замеченный немцами в такой толчее, он отчетливо слышал винтовочные выстрелы, раздававшиеся где-то поблизости. Даже в тот момент, когда он выпустил последний патрон, несколько таких выстрелов донеслось из лесу. Стреляли недалеко, в какой-нибудь сотне метров справа. И эти выстрелы тоже затихли, когда начало успокаиваться шоссе. Гитлеровцы уже не метались как угорелые, там налаживался кое-какой порядок. Сбрасывали с шоссе горевшие грузовики, раздвигали сбитые в кучу машины и еще больше суетились на мосту.

Уже темнело. Над речушкой, над болотами, медленно поднимались кудрявые клочья тумана, росли, клубились, заволакивая все серой, зябкой сыростью. Сразу почувствовал Дубков, что он весь промок, пыла спина под вспотевшей сорочкой. Шутка сказать, как он переволновался! Он встал и задумчиво побрел по лесу, не очень спеша, даже вскинув на ремень винтовку, чтобы спрятать ее где-нибудь в более подходящем месте. Шел и ног под собой не чувствовал — от радости, от душевного волнения. Словно это он сам натворил им столько беды, столько страху нагнал на этих вояк.

Из головы не выходили мысли о винтовочных выстрелах, которые он недавно услышал. Значит, не только он один ходит вот так по лесу. Очевидно, есть и другие люди, у которых мысли текут по тому же руслу. Это хорошо, это очень хорошо… Последние дни он не напрасно бродил по лесу. Была у него и кое-какая пожива — несколько винтовок, несколько немецких автоматов, целые и начатые ящики патронов и прочие трофеи. Все это было припрятано сейчас в лесу под буреломом, в дуплах вековых лип, в частых зарослях богульника, под прошлогодним папоротником. А несколько ящиков снарядов ему пришлось попросту закидать хворостом, так как одной рукой с ними не совладаешь. Только сапер никак не мог сообразить, куда могли деваться два ручных пулемета с изрядным запасом патронных дисков, найденных им позавчера. То ли он забыл место, где спрятал, то ли кто-то их обнаружил и забрал. Но место приметное: на самом косогоре под речкой старая, замшелая ель вытянула, точно руку, к югу огромный косматый сук. Под елью непролазная поросль: молодые елочки, сосны, густой орешник и Дубовые кусты по откосу, до самой воды и гущи лозняка. Около старой ели и были спрятаны эти пулеметики. А сегодня их нет. И такое, кажется, подходящее место, а все же откопал кто-то…

Дубков на минуту задумался, прислонившись к корявому стволу старой сосны, от которого веяло еще дневным теплом, нагретой пахучей смолой. Приятно закружилась голова, в сладкой истоме нежилось тело, так было уютно здесь, тихо… И тепло спине.

Глухая, сторожкая тишина стояла над лесом. Ни вздоха ветерка, ни птичьего вскрика. Только верхушки стройных сосен чуть слышно шелестели в темном далеком небе… И не поймешь, шелестит ли это хвоя, или звезды шевелятся и осыпаются там, стремительно падая и угасая. Прислушиваясь к извечному шуму бора, Дубков различил в нем приглушенные голоса где-то там, внизу, над речушкой. Шелохнулись тростники, прибрежная осока, раздался осторожный шорох, словно тащили что-то тяжелое по мокрому песку. Голоса теперь слышны были отчетливей, люди взбирались по откосу, раздвигая густые ветви орешника. Дубков, осторожно ступая, скрылся в гуще ельника, чутко прислушиваясь к каждому слову. Вот люди, четыре темные фигуры, взобрались на самый гребень, направились к старой ели. Все шли запыхавшись, спотыкаясь, видно, что-то тащили. В тусклом отблеске луны, еле пробивавшемся сюда сквозь верхушки сосен, Дубков заметил, что передний немного прихрамывает. Вот он споткнулся не то о камень, не то о корневище, громко выругался:

— Вот, чорт, ногу разбередил…

И по голосу, и по характерному прихрамыванию Дубков сразу узнал председателя сельсовета, Апанаса Шведа. И сразу же двинулся — даже захрустел сухой валежник — вперед к людям, окликая председателя:

— Апанас Рыгорович! Апанас Рыгорович!

Те мгновенно остановились.

— Что там такое? — тревожно спросил передний. Двое, следовавшие позади, заметив человека с винтовкой, сразу же бросились ему наперерез:

— Стой, стой, тебе говорят! Руки вверх!

— Да стою, стою! И руку поднимаю, а другую, хоть стреляйте, поднять не могу… Ну, чего вылупились?

— Кого тут лихо носит? — спросил Швед, подойдя к человеку, поднявшему вверх одну руку. Другая была на перевязи. Пригляделся, улыбнулся:

— О, холера, напугал ты только моих ребят! Это же Дубков, из сынов тетки Ганны, значит… Что это за спиной у тебя, какую штуку тащишь, сучки-топорики?

— Что положено солдату, то и несу, товарищ председатель.

— Смотрите-ка на него! Ничего не скажешь, ответ правильный… Но скажи ты мне, дорогуша, где это тебя носило по лесу, откуда идешь?

— На шоссе ходил. Ноги носили, товарищ председатель. На немецкую кашу глядел… Крутая кашка!

— Ишь ты… — сказал Апанас Рыгорович и словно немного растерялся, не найдя нужных слов. Только и слышно было: — Да-а-а… Дела! — и уже в раздумье: — Спать бы тебе, Дубков, у тетки Ганны на печи, как у Христа за пазухой… С твоей ли рукой по лесу слоняться да еще в такое, можно сказать, неподходящее время. Спать бы, говорю, сны хорошие видеть.

— Не спится, товарищ председатель.

— Это ты верно говоришь. Не до сна! Заснешь и весь свет белый проспишь. А то и вовсе не проснешься. И опять-таки скажу, ответ ты даешь правильный…

Беседа продолжалась, но все ощущали какую-то натянутость, в словах слышалась недоговоренность, загадочность. И у каждого, кроме Дубкова, мелькала одна и та же мысль: «Вот же некстати встреча… Ни взад, ни вперед».

Они стояли кучкой, заслоняя от сапера какие-то предметы, которые тащили до того. Но Дубков еще раньше разглядел пару пулеметов и ни с того ни с сего засмеялся:

— А я-то думал: куда девались мои пулеметы? Быть не может, чтобы они ваших рук минули?

Швед почесал затылок, потянул носом и тоже рассмеялся:

— Глянь-ка, нашелся хозяин на пулеметы!

И уже весело сказал своим:

— Пошли! Ничего не поделаешь… Обойдется как-нибудь.

Шли молча. Не дойдя километра два до села, Швед мягко сказал саперу:

— Ты б уж отдал нам и свою пушку. Думаю, и другие свои трофеи от нас таить не станешь. А теперь, братец, иди с богом домой… Нам еще нужно кое-что сделать, на минутку задержимся. Да ты не обижайся, должен сам понимать, раз ты солдат. Да о том, что видел в лесу, ни слова, ни звука… Ну, бывай!

— Апанас Рыгорович! — вздохнул тут сапер. — Что ты со мной в жмурки играешь. Вижу я все, понимаю!

— Тем лучше, если понимаешь. А обижаться не надо. Будет нужда в тебе, сразу позовем… Да руку подлечи…

Дед Сымон, пропустив его в хату, пошутил:

— Должно быть, сапер, ты в лунатики подался, нет на тебя и ночью угомона!

— Нету, дед, нету! — возбужденно и весело ответил Дубков.

13

Александр Демьянович хотя и поправлялся, но выздоровление подвигалось чрезвычайно медленно, сказалась, повидимому, большая потеря крови. За ним заботливо ухаживала Надя, делала перевязки, кипятила молоко. Рана на ноге комиссара понемногу заживала. Он даже делал попытки становиться на нее, по при каждом прикосновении к половице жгучая боль пронизывала все тело, и комиссар, тяжело дыша, беспомощно откидывался на подушки. Хуже было с рукой. Рана то затягивалась немного, спадала опухоль, потом снова поднималась боль. Рука горела, как в огне, набухала, не пролезала в рукав сорочки. Кисть так распухла, что пальцы нельзя было согнуть, и они торчали набрякшие, растопыренные.

— Больно, дядя? — спрашивал Василька. — Вы, дядя, йодом помажьте болячку, тогда она скорее заживет. Мне мама всегда йодом мажет, если я палец ножом порежу. А мама уже который день не приходит. Вы не знаете, дядя, скоро она придет?

Казалось, от слов мальчика утихала боль, и Александр Демьянович, глядя в синие глаза малыша, силился изобразить на своем лице подобие улыбки и коротко отвечал:

— Думаю, что она скоро придет. И папа твой вернется.

— Нет, папка не придет. Он фашистов бьет… Он пока всех фашистов не перебьет, домой не вернется. Но нам в Минск надо, там у нас квартира, там велосипед у меня. А на дворе, дядя, у меня аэродром. Все мои самолеты остались там. Может, теперь фашисты их захватили? Как вы думаете, дядя? Захватили или нет?

— Видно, захватили, Василька. Они все хватают.

— А как вы думаете, дядя…

— Василька, отвяжись от дяди, дай ему отдохнуть, — набрасывалась на Васильку Надя. — Пошел бы лучше на двор погулять.

— Боюсь, тетя. Самолетов боюсь, они еще летают.

— Ну и пускай себе летают. Они же бомбы сюда бросать не будут.

— Все равно боюсь.

Со дня на день, собиралась Надя отвести мальчика к его деду и все не могла решиться: кому приятно получить весть о страшном несчастье с их родными, близкими? И отец советовал: пусть все немного успокоится, прояснится. Он даже допускал мысль, что дочка Силивона Сергеевича не погибла, не стоит понапрасну тревожить стариков. Опять же у Андрея Силивоновича Лагуцьки и без того теперь пропасть всяческих забот, чтобы добавить ему еще лишнее горе. Вот почему Василька до поры до времени жил в старой лесной сторожке. Гулял с Надей в лесу, возле ручья. Пас вместе с Пилипчиком корову, собирал землянику. Пилипчик порой расспрашивал его, как они нашли Александра Демьяновича и кто он такой.

— Не знаю… — отвечал Василька. — Мы его с тетей Надей прятали в лесу, ты же его привез оттуда. Его фашисты убить могут, ведь он начальником над красноармейцами был… Поэтому о нем говорить не надо. Он вот залечит раны и будет фашистов бить.

— А твой папа тоже начальник?

— Мой папа командир, но говорить о нем я не буду, тут, может, фашисты какие-нибудь ходят, они еще подслушать могут.

— Фу! Очень мы испугались этих фашистов. Мы с дяденькой Остапом немецких диверсантов били, а он говорит…

Если уж на то пошло, так он может показать Васильке такое, что тому и не снилось. Нашел чем пугать его!

— Пойдем-ка! — позвал он мальчика, явно намереваясь показать ему в лесу свой тайник, где хранились разные любопытные вещи: целый ящик патронов, гранаты, ящик каких-то необыкновенных бумажных патронов слишком большого размера и самый настоящий пистолет. Правда, пистолет этот не такой, как у людей, очень уж широкое у него дуло. Подумал про свое богатство Пилипчик и сразу же спохватился. Вспомнил строжайший приказ дядьки Остапа: все, что Пилипчик найдет в лесу или в поле, сейчас же ему показывать и никому больше об этом ни слова, ни звука.

— Не посмотрю, что ты мой племянник, оба уха пушу на мочалу!

И Пилипчик показал Васильке всякие другие секреты: барсуковую нору под сосновым пнем, птичье гнездо в кустах. В гнезде были желторотые птенцы, их хотел приласкать Василька. Но Пилипчик сурово набросился на него:

— Не трогай, не трогай… птичка может покинуть детей, если учует от них человечий запах. Они ж тогда могут с голоду умереть. Идем лучше в другое место, я тебе меду дам.

И в самом деле, через несколько минут хитрый Пилипчик угощал Васильку медом, который они пили через соломинки из шмелиных сот, вырытых Пилипчиком из мохнатой кочки. Мед был необыкновенно сладкий. Он казался еще слаще от того, что они сами его достали, сами нашли. Если не Василька, то Пилипчик.

И все было бы так хорошо, если бы не этот проклятый шмель. Он загудел, забумкал прямо перед носом Васильки. Тот отчаянно замахал руками.

— Не шевелись, он тебя не тронет, — советовал Пилипчик. Но где там не тронет! И минуты не прошло, как Василька тер свой нос, стараясь изо всех сил не разреветься. Он ведь мужчина! Пилипчик прикладывал ему к носу какой-то лопушистый лист, потом обмывал холодной водой у ручья. Но боль не унималась, краснел и распухал нос, и когда Василька его пощупал, ему даже страшно стало: нос стал большим и твердым, как картошка. Тут уж он не выдержал, и крупные слезы посыпались из его глазенок. А этот нахальный Пилипчик, уперев руки в бока, еще хохочет, заливается:

— Вот так нос! То был у тебя курносый, маленький, а теперь как у твоего деда Силивона.

Василька побежал к тете Наде, чтобы помазала йодом. — Кто ж это тебя так раздолбал? — спросила она.

— Шмель меня ранил… Такой большой-большой.

Тетя Надя тоже рассмеялась, улыбнулся и дядя Александр, услышав про шмелиную рану. Василька немного смутился.

— Это и так пройдет. Йода не надо, вот я тебе немного помою лицо, рана твоя и заживет.

Василька чувствовал себя немного обиженным таким пренебрежительным отношением к его ране. Но дядя Александр привлек его к себе, погладил по голове, приласкал:

— Хочешь, сказку тебе расскажу?

— Сказку можно, сказки я люблю.

Дядя Александр рассказал ему про Красную Шапочку, рассказал и другие сказки. Василька сначала восторгался, часто перебивал рассказ восклицаниями, но потом стал позевывать, клевать носом. И, наконец, совсем задремал. Надя осторожно раздела его, напоила уже полусонного молоком, понесла на кроватку.

Вечерело. В окно видны были скупо освещенные заходящим солнцем верхушки сосен и елей. За стеной в ульях стихало пчелиное гудение. С тихим посвистом пролетели над хатой дикие утки. Где-то в лесу отозвался ворон, — видно, только добрался до гнезда после дневных странствий. Первый вечерний жук ударился об оконное стекло, умолк на некоторое время и снова зажужжал около молодой березки под окном. Над болотцем грустно прокричал кулик. Вечерний сумрак незаметно пробирался в угол хаты, постепенно затемняя стены, потолок, широкую печь у порога. Отозвался за печью сверчок, вестник близкой ночи.

В эти вечерние часы очень скверно чувствовал себя бригадный комиссар. Находила на него такая тоска, что хоть беги из этой глухой лесной сторожки, где целыми неделями не увидишь нового человека, не услышишь нового человеческого голоса Не раны угнетали его, а неизвестность, незнание того, что творится сейчас на свете, за линией фронта. Если днем еще туда-сюда, то в эти сумрачные часы чувствуешь себя, словно в могиле. И такая печаль оседает на сердце, что места себе не находишь. Совсем бы другое дело, если б не эта рука и нога! Вот Остап ходит где-то весь день, у него уйма забот, все выполняет разные поручения Мирона Ивановича. И сам Мирон, молчаливый, с виду неприветливый человек, у которого даже подстриженный ежик головы всегда сердито топорщится, словно угрожает, — и тот целый день на ногах, куда-то ходит, с кем-то встречается, совещается, дает людям поручения. Одним словом, живут люди полным ходом. Александр Демьянович даже в курсе некоторых их дел. Хорошие дела! Если бы все за такие брались, круто пришлось бы фашистам. Но самому Александру Демьяновичу тяжело, ох как тяжело лежать в такие дни прикованным к постели.

— Надя! — зовет он девушку, чтобы как-нибудь рассеяться. — Как же мы жить будем. Надежда Остаповна? — говорит он полушутливо, полусерьезно.

— Будем жить, товарищ комиссар, не погибнем.

— А фашисты?

— Что фашисты? Обойдемся без них!

— Так они же не хотят, Надежда Остаповна, без нас обходиться, хотят вот научить нас новой жизни.

— Это мы еще посмотрим, товарищ комиссар, кто кого научит.

— Вполне с тобой согласен, дочка. — И комиссар умолкает, чтобы собраться с мыслями, подумать, вспомнить, где теперь линия фронта, где товарищи из штаба, что с ними, как они… Мысли не оставляют в покое и Надю. Она думает об одном человеке, образ которого то и дело мелькает перед ее глазами, и тогда Надя вздохнет, утешится на минуту. Она даже пробовала расспрашивать о нем у Пилипчика. Не о нем, а о его матери, Аксинье Захаровне: видел ли Пилипчик ее, как она там живет в заречном колхозе. Но разве этого хитреца проведешь? Лукаво подмигнув ей, он отрезал:

— Что ты меня о ней спрашиваешь? Уехал твой. Все депо разрушил и уехал… Очень уж тебя ждал на каникулы, все спрашивал, не приехала ли… Мне даже карандаши подарил.

— Что ты мелешь разные глупости, вот выдеру вихры, так будешь знать, как языком молоть! — И даже погналась за ним, чтобы дать подзатыльник — пусть не лезет не в свои дела.

А лицо у самой разрумянилось, горит. Но попробуй, поймай этого вьюна! Вывернулся да еще огрызается:

— Чего же спрашиваешь? Ей скажи, так она еще злится… — И, шмыгая носом, проворчал: — Сами которые любятся, а я должен затылок подставлять! Как же, не дождетесь, чтоб я в ваши руки попал!

— Замолчи ты, вот отцу скажу, как ты надоедаешь.

— Скажи, скажи! Погляжу, как ты это сказывать будешь. Найдешь тут на него управу!

Уже стемнело, когда на дворе залаяла собака. Тревожно приподнялся, опираясь на локоть, комиссар. Скорее почувствовав, чем заметив его тревогу, Надя поспешила его успокоить.

— Не беспокойтесь, свои.

И действительно, через какую-нибудь минуту в хату не вошел, а ввалился Остап: до того оживленными были все его движения. Грохот его тяжелых сапог сразу разогнал устоявшуюся тишину. От его зычного голоса задрожало стекло на окошке, зажужжала где-то перепуганная муха.

— Ну что вы тут сумерничаете, скуку нагоняете? Зажги лампу, Надейка, а я уж окна завешу, чтоб уютнее было… Да тащи, дочка, из печи все, что у тебя там есть, и Мирона тоже не обдели, он сейчас зайдет. А, может, товарищ комиссар с нами разделит компанию? Гляди, как он сдал на мелочном провианте.

Комиссар улыбнулся в ответ, присматриваясь к кряжистой фигуре Остапа, его тяжелым и вместе с тем точным движениям: аккуратно повесил одежду на стене, не спеша умылся над бадейкой и, пофыркивая, вытирался широким вышитым полотенцем. Казалось, вот-вот разорвется в клочья это полотенце. Аккуратно пригладил бороду, чуб, примостился у стола на скрипучую табуретку.

Вскоре они с Мироном Ивановичем, который немного погодя вошел в хату, так аппетитно уплетали все, что было на столе, что соблазнили и комиссара, которому и в самом деле приелся молочный провиант, как говорил Остап.

— А теперь, комиссар, можно и отрапортовать тебе обо всем по порядку: что слыхали, что видали, о чем доведались. Ты же тут закис, видно, от скуки? — говорил Остап, откинувшись от стола и набивая свою неизменную трубку.

Он рассказал о событиях на шоссе, где кто-то, видно, ночью подпилил деревянные сваи под мостом.

— Кто-то, говоришь, ну, пускай себе кто-то… — улыбнувшись, сказал Александр Демьянович.

— Разумеется, кто-то… Из наших, конечно, из советских людей.

— А брось ты, Остап, в жмурки играть. Не дети мы. Подпилили мостовые сваи ребята Шведа. Есть тут человек у нас один, председатель сельсовета, с головой человек. Мост сам по себе нехитрая штука, да сошлось тут одно к одному. У гитлеровцев пробка, ни вперед податься не могут, ни назад. А тут наши самолеты, — будто их умышленно вызвали. Одним словом — картина! Работки летчикам хватило. Фашисты и теперь еще очухаться не могут, мост все восстанавливают. Думаю, что придется им еще постоять день-другой.

— А через мост по большаку они не могут двинуться в объезд?

— Могут, да не все… Мост на большаке они поставили, но это временный мост. По нему пехоте еще пройти можно, легковая машина проберется, легкий грузовик. А чтобы танки там, артиллерия — и думать нечего! На живую нитку сколочен мостик, на легких понтонах держится.

— А спихнуть его нельзя?

— Охрана сильная. Да там же и саперная часть стоит, готовятся постоянный мост строить, сваи уже забивают.

Александр Демьянович расспросил, что делается в районе, как встречают немцев, что происходит в городке, какие слухи с фронта. Слухи хотя и были самые противоречивые, но хорошего в них мало. Немцы уже не то заняли Смоленск, не то приближались к нему. Изо всех окрестных сел и городков приходили самые грустные вести. Фашист лютует, грабит население, беспощадно расправляется с советскими людьми, расстреливает раненых и отставших красноармейцев, захваченных в деревнях.

Скверные новости…

Мирон Иванович спросил Остапа, был ли он на лесопильне, в одном из предприятий районного промкомбината. Этим промкомбинатом он руководил до войны.

— Хитрое дело — побыть мне на лесопильне! Все там в порядке: пилорамы побиты, от парового двигателя одни гайки остались, рабочие поразносили, пораскидали части, так что теперь сам чорт его не соберет.

— А плоты?

— Что плоты?

— Да на реке плоты стоят, с полдесятка их пригнали накануне того самого дня, когда все это началось. Зачем же им стоять?

— Их же не затопишь, не разбросаешь, как тот двигатель.

— Да и разбрасывать не надо. Освободить — и пускай себе плывут помаленьку.

— Это я, ей-богу, не додумал. Только и работы у меня, что твои плоты. Я вот побеспокоился, чтобы твой приемник доставить сюда. Это ж наш комиссар с ним свет увидит, да и мы будем знать, что в мире делается.

Александр Демьянович весь загорелся, услышав про радиоприемник, хотел тут же пустить его в ход, но, взглянув на часы, решил отложить это дело на завтра.

А Мирона Ивановича не оставляла мысль о плотах. И он долго еще ворочался на постели, все припоминал, не забыл ли о каких-нибудь делах, думал о том, что предстоит сделать в ближайшие дни. Задолго до рассвета разбудил Остапа. Тихонько, чтобы не потревожить спящих, они вышли из хаты. Через каких-нибудь полчаса были уже на реке, отыскали в лозняке спрятанную там лодку, перебрались на другой берег, немного выше лесопильни. Почти половина речного плеса была занята плотами. Меж бревен журчала и переливалась вода, густой смолистый аромат сосны перебивался кислым и острым запахом мокрой осины, дубовых кряжей, которые еле-еле держались на воде.

— Далеко не дойдут дубки, Мирон.

— Не дойдут, так затонут… Лишь бы врагу не достались. Отвязывай!

Передний плот мягко сдвинулся с места и, оторвавшись с глухим шорохом от прибрежного песка, плавно двинулся на быстрину. Вскоре он скрылся с глаз за густой туманной завесой, окутавшей всю широкую пойму реки. За ним пустили второй и третий. Когда последний плот тронулся с места, Мирон и Остап сели в лодку и переправились на свой берег.

— Теперь можно и домой, — обрадованно сказал Остап.

— Домой? Погоди… А посмотреть не хочешь на свою работу?

— Что ж тут смотреть? Пустили добро по воде — и все. Не жалеть же его?

— Нет, брат, не в том дело… Не понапрасну уничтожаем мы свое добро… Надо, чтобы оно, это добро наше, которое мы уничтожаем, топим в воде, сжигаем, пускаем на ветер, надо, брат, чтобы оно фашистам боком выходило! Чтобы оно им поперек горла становилось. Чтобы фашисты на нем зубы сломали!

— Это я, конечно, понимаю. Но при чем же тут плоты?

— При чем? Поглядим.

Они двинулись вдоль берега среди густых зарослей лозняка, вышли на небольшой мысок, от которого река делала легкий поворот. С этого мыска на несколько километров вверх и вниз видна была вся река. Пока совсем не рассвело, зеркальная гладь реки еще окутывалась туманом, но уже издалека видна была черная покареженная громада железнодорожного моста, осевшего обоими пролетами в воду. Виднелись также некоторые городские строения, розовела кирпичная башня водокачки, темнели заводские трубы. Из них не вился даже самый маленький дымок, и небо над ними было чистое, прозрачное, с редкими облачками, которые розовели, золотились под первыми лучами еще невидимого солнца.

Ниже по реке, километрах в двух отсюда, на левом берегу тянулась высокая насыпь большака, тускло проступали сквозь туман неясные очертания наведенного немцами моста. Оттуда долетали неутихавший гам, стук топоров, шипение паровой лебедки — рядом с понтонами немцы забивали деревянные сваи для постоянного места. По понтонному мосту шли, невидимому, обозы, легкие машины. Слышно было, как по крутому, мощенному булыжником спуску на правом берегу тарахтели подводы, настороженно гудели машины. И вся высокая насыпь большака, темневшая на бескрайних лугах левого берега и, казалось, висевшая над туманами, была в шумном движении. Словно ползла по насыпи огромная черная гусеница, ползла, шевелилась, выгибалась, поблескивая редкими волосиками, — то холодно поблескивали в утреннем свете острия штыков.

— Так вот гляди, Остап! Гляди и слушай…

— Да я гляжу. А что?

И не успел еще ответить Мирон, как со стороны понтонного моста раздалось несколько одиночных выстрелов. Затем стрельба участилась, и в нее даже вплелась длинная пулеметная очередь. Потом стрельба внезапно затихла. Только слышны были чьи-то бешеные выкрики или команды. По спуску метались какие-то люди. А над насыпью поднялась густая пелена пыли. Там мчались повозки, обгоняя одна другую, теснясь и забивая дорогу, машины, стремившиеся как можно скорее удалиться от реки.

Остап вглядывался в неожиданную суетню и панику на дороге, прислушивался к взбудораженным голосам оттуда и тоже не понимал, с чего бы это все началось.

Он глядел на Мирона, спрашивал его взглядом.

— Неужто и сейчас не понимаешь? Разве я зря привел тебя сюда? Плоты наши в работу пошли!

— А чтоб тебе ни дна, ни покрышки! — и, громко хлопнув себя по коленям, Остап даже присел. Он так захохотал, что разбуженная стайка уток с кряканьем поднялась из зарослей осоки и испуганно умчалась к лесу. — Это же надо придумать! Мне твой мост и в голову не приходил. Ну, спустили плоты, и все..: Подумаешь, большое дело эти плоты! У них своя дорога, у меня своя.

— Они, брат, на своей дороге еще много дров наломают немцам. Я из-за этих плотов ночь не спал, когда вспомнил о них вчера… Ну, а теперь можно и домой подаваться, задание свое мы с тобой выполнили. Можно сказать — и перевыполнили. Кто бы поверил, что можно вдвоем, без особых хитростей и способов, без всяких приспособлений, без оружия, без пули, без динамита и так досадить проклятым.

— Для нас, брат, всякий способ важен, лишь бы он фашистам боком вышел. Об этих способах мы и должны думать с тобой, искать их вместе с народом. А ты смеешься.

— Это ты верно говоришь. С народом. А если я смеюсь, то ты и сам должен признаться, что действительно смешно получилось. Как языком мосток слизали… А обижаться на меня нечего. Что я — уж посмеяться над ними не могу? Что мне — плакать от них? Про фашистов говорю…

Мирон улыбнулся.

— Полное право имеешь. Лишь бы над нами не посмеялись.

— Вот тут я с тобой согласен… Это — слово!

А тем временем плоты делали свое дело. Первые выстрелы с перепугу сделал часовой, услыхавший, как вместе с непонятным гулом и треском раздались пронзительные крики на мосту. Это вопили о спасении солдаты, на глазах у которых опрокидывались понтоны с машинами. Тем, которые внезапно нырнули в воду, было уже не до крика. Вся середина реки дыбилась перевернутыми, раздавленными понтонами, уцелевшие на воде гитлеровцы хватались за обломки досок. Некоторые пытались вплавь добраться до берега, но густые клубы тумана поглощали их, и только слышны были плеск и крики. Кто-то дико ревел, прижатый бревном к свае, вопли тонущих раздавались все дальше и дальше от моста. От выстрелов часового очнулась сонная охрана и, не сообразив толком, в чем дело, начала бешеный обстрел леса и противоположного берега. Пока суть да дело, от моста и следа не осталось. Первый плот перевернул я смял несколько понтонов, но остановился было, упершись в только что забитые сваи. Когда же другие плоты ударили по нему да навалились следом тяжелые дубовые кряжи, легкие сваи треснули, как спички, полетела в воду паровая лебедка, прочее оборудование. Нагромождение раздавленных понтонов, досок, разбитых у берега моторных лодок с треском, с грохотом понеслось под напором бревен и поехало, поплыло: что на дно, что дальше по реке.

Перед глазами обалдевших с перепугу гитлеровцев тяжело проплыли серые громады бревен. Когда они прошли, открылась чистая гладь реки, в которой уже купались первые лучи солнца. От моста — ни следа.

А по дороге еще долго мчались ошалевшие от страха гитлеровцы. Над дорогой прозвучало и перекатывалось, как эхо, устрашающее слово: партизаны! И кто впервые пустил это слово, никому не было известно: быть может, часовой, или оно, слово это, донеслось с береговой кручи, где за ржавой колючей проволокой, прямо на земле, лежали и отдыхали мрачные, запыленные люди. Были здесь пленные красноармейцы, были вольные или так называемые штатские. Всех их согнали сюда на работу — строить постоянный мост через реку. И когда первые выстрелы раздались над рекой, а потом поднялась беспорядочная пальба, эти люди насторожились. Когда же после громко произнесенного слова часовые, находившиеся за проволочным заграждением, бросились вниз, к мосту, люди, как по команде, вскочили, подмяли под себя часовых, стоявших у входа внутрь ограды, разбросали колючие рогатки и в одно мгновенье скрылись в густом кустарнике, за которым начинался густой, непроходимый бор.

А плоты шли своей дорогой.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Когда на противоположном доме появилась вывеска с короткой, но выразительной надписью «Местная комендатура» и на крыльце стал прохаживаться немецкий часовой, Клопиков сразу воспрянул духом. Ему наскучило долгое сидение в своей пропахшей утилем дыре, и он все чаще и чаще стал выбираться на улицу «поглядеть на свет божий», как говорил он сам. Правда, у Клопикова были сначала и некоторые неприятности из-за райкомовского стеклянного шкафа и того распроклятого письменного стола, уж не говоря о том, что он чуть не надорвался, когда перетаскивал его ночью в свою лавчонку. То ли довел кто-нибудь до сведения комендатуры, или просто немецкие солдаты собирали мебель для своего начальства, но они заставили Клопикова вернуть все это добро. И Клопиков оттащил все на собственной спине, искоса поглядывая по сторонам, — не увидел ли, упаси боже, кто-нибудь из знакомых такого неслыханного издевательства над его почтенной персоной. Но людям было не до комендатуры, каждая живая душа старалась быть подальше от этого учреждения. Немцы попытались и вовсе выжить Клопикова из его квартиры, чтобы не иметь лишнего глаза перед своими окнами. И только заступничество домовладельца Бруно Шмульке избавило Клопикова от лишних хлопот. Его оставила в покое.

Эти мелкие обиды, или, как говорил Клопиков, недоразумения, не нарушили его душевного покоя. Война — ничего не поделаешь. Опять же должен существовать какой-то порядок. Недаром на вывеске комендатуры красовался черный орел. И хоть не ровня он бывшему царскому орлу со скипетром и державой, но все же орел. Где орел, там и порядок, твердый закон. Клопиков наряжался в лучший свой пиджак, напяливал на голову позеленевший от времени и старости котелок и, опираясь на такую же старую палку-кривулю, собственноручно отремонтированную при помощи клея и проволоки, с важным видом отправлялся на прогулку. Не было в городке более ревностного читателя и комментатора многочисленных фашистских приказов и воззваний, чем Клопиков. Он стоял где-нибудь на улице около щита с объявлениями и, вытянув свою хорьковую мордочку, не читал, а вчитывался в очередной приказ, с наслаждением повторяя отдельные слова, фразы, причмокивал языком, облизывался, подмигивал кому-нибудь, если считал его своим единомышленником:

— Ну, как? Вот это так! Сразу чувствуется Европа… Понимаете — Ев-ро-о-па-а! Очень даже просто-с. Порядок. Новый. Верхо-о-вное командование. Понимаете — ко-о-ман-дование! Это вам не т-о-ва-а-рищи, молодой человек-с! — важно и строго обращался он к кому-нибудь из молодых.

И несколько раз повторял:

— За нарушение приказа смертная казнь через повешение…

Многозначительно качал головой:

— Строгость! Строгость! Без нее не обойдешься при нашей новой власти. Слишком распустили вас, молодые люди. Распущенность одна-с… Ни ему бог, ни ему… Вот, глядите, вылупился на меня. Ишь топорщится, как еж, небось собьет с тебя спесь новая власть… — сердито набрасывался он на какого-нибудь парнишку в промазученной кепке. И возмущался, когда слышал в ответ:

— Ты что пристаешь ко мне, зеленая гнида?

Клопиков пугливо озирался по сторонам, нет ли где-нибудь поблизости немецкого солдата или офицера для защиты, и возмущенно обращался к присутствующим:

— Вот видите, видите. Это же чисто большевистское семя. Кто он, не знаете ли, господа?

Люди отворачивались от него, молча расходились. Клопиков недоумевающе пожимал острыми плечиками и, ссутулившись, шел дальше, раздумывая о том, как много еще на свете этого семени… Глядишь, кажется, и ничего себе человек, и по виду, и по одежде, и по возрасту, можно сказать, в самый раз. А он от тебя нос отворачивает. Осторожность нужна, осторожность, Орест Адамович, а то, чего доброго, и на неприятность наскочишь, как в железнодорожном поселке, куда сунулся было со своими разговорами и расспросами. Взяли его там за шиворот и, поставив лицом в сторону городка, не очень вежливо стукнули по деликатному месту. Так стукнули, что он носом зарылся в уличную пыль. Да еще вслед:

— Проваливай, проваливай, немецкая ищейка! Да помолись богу, что еще светло.

И он ходил там, где казалось ему безопасней, и вынюхивал.

Он знал назубок все приказы. И о явке на работу. И о регистрации коммунистов. И о регистрации военнообязанных. И о явке в комендатуру раненых и отставших красноармейцев. О парашютистах. О партизанах. Об оружии. Ходил, примеривался, прикидывал на глаз, прислушивался.

Порой вынимал из кармана засаленную, потрепанную книжонку, где записывал раньше свои хозяйственные и служебные расчеты по мылу, щетине, сырым телячьим шкуркам. И наслюнявленным карандашным огрызком аккуратно записывал что-нибудь в недавно заведенные счета. Был тут счет номер первый: большевики, начальники, а также комсомольцы; счет номер второй — «которые важные семьи, что не успели выехать»; счет номер третий — «всевозможные подозрительные люди, а также которые ругают и поносят новую власть и добрым людям всяческие неприятности учиняют». Были и другие счета. И даже кончик языка высовывал, кряхтел, потел, записывая в книжку: «Еще одна семья, которая не выехавши, областного прокурора, трое деток мужского пола, возрастом малолетки». Или — «проверить: поселилась неподалеку неизвестная женщина с дитем».

Записывал, потом аккуратно засовывал книжицу в карман.

Шел и усердно кланялся немецким солдатам. А если впереди показывался офицер, загодя перекладывал в левую руку неизменную спутницу — палку-кривулю — и еще за несколько шагов, сняв свой ветхий котелок, замедлял шаг и почтительно приветствовал господина офицера.

Он все собирался пойти в комендатуру, даже намеревался посоветоваться об этом с уважаемым Шмульке, но тот не проявил особого интереса к его планам, что-то даже пробормотал о каком-то риске. И Клопиков до поры до времени отложил свой визит в комендатуру.

2

Раньше, чем в других селах фашисты появились в колхозе «Первомай». Во-первых, потому, что он был самым близким от городка, во-вторых, потому, что невдалеке от колхоза, на шоссе, в последние дни произошли события, — обрушился мост, кто-то подпилил сваи, — доставившие оккупантам немало хлопот. Гитлеровцы наехали внезапно. Влетели на улицу на нескольких грузовиках, а загуменной дорогой, за огородами, пылили мотоциклисты, окружали деревню.

Машины круто затормозили у сельсовета, остановились. Офицер и несколько солдат бросились в помещение, но вскоре вышли оттуда разочарованные: в трех комнатах сельсовета никого не было. Только на дворовом крыльце сидел старый одноногий Никодим, неизменный сторож и уборщик сельсовета. Он плел корзинку из лозы. Глухой и немного подслеповатый, Никодим так погрузился в свою работу, что и не заметил, как его окружили гитлеровцы. Его дернули за плечо, схватили за руки и, поставив у крыльца, все допытывались, где председатель сельсовета. Офицер, молодой, краснощекий, нетерпеливо тыкал пистолетом в грудь сторожа, требуя ответа.

Перепуганный Никодим бубнил одно, что сельсовет не работает.

— Никого нет. Нет, нет. Я один здесь, дом стерегу. А о делах я ничего не знаю…

Когда, наконец, до него дошло, что спрашивают о председателе, он так же решительно заявил:

— Ничего не знаю. На войне он, теперь все на войне, весь народ на войне, которые на ногах…

Он был до того стар и немощен, что даже имевший большой опыт в допросах офицер в конце концов отстал, видя, что от Никодима ничего не добьешься. Офицер скомандовал солдатам, и те бросились по дворам, обходя и обыскивая каждую хату.

Тетка Ганна копалась в огороде, когда услышала грохот подъехавших машин. Глянув на улицу, она бегом бросилась в хату.

— Спасайся, сынок, понаехали гады! Ах, боже мой! Беги огородами, может, в коноплях спрячешься. Да если что лежит где, сказал бы, спрятала б от фашиста.

— Ничего, тетка, не волнуйся.

И когда Дубков торопливо убежал со двора, она еще крикнула ему вслед:

— Боже упаси в руки им попасть. Смотри, не лезь на рожон. Я же мать тебе, не забудь. Такой же и документ у тебя. Так если что, то прямо и подавайся домой, — мои родители вот здесь, скажешь гадам.

И сразу набросилась на Сымона, работавшего в садике:

— Одежа где?

Тот уже услышал шум на улице и сразу догадался, о чем идет речь.

— Не беспокойся. Спрятал. Сам Гитлер не найдет.

— Ты у меня гляди.

— Гляжу, гляжу… Делай свое дело!

Гитлеровцы сновали по хатам, спрашивали про солдат, оружие, лезли в сундуки и кубышки. Уже некоторые тетки тихо голосили, глядя, как юркие солдаты тащили что попало из сундуков, поспешно запихивая в ранцы, в широкие голенища сапог то шелковый платок, то хорошее вышитое полотенце.

Помрачневшие мужья их успокаивали:

— А брось ты! Только и заботы, что это полотенце. Пусть он повесится на нем!

Но плач и крики вскоре прорвались и на улицу. В конце села раздалось несколько выстрелов. Из хатки вдовы Кляновичихи, стоявшей немного на отшибе, гитлеровцы вытащили еле живого красноармейца. Она не успела спрятать его, и у него, тяжело раненного в ноги, не было сил спрятаться самому. Взбешенные фашисты пристрелили красноармейца тут же на дворе. Тетка Кляновичиха бросилась было к ним с криком:

— Что вы делаете, ироды? Раненого человека убивать? Разве люди так поступают? Так ли положено солдатам по закону?

Розовощекий офицер вытолкал ее за ворота под старый раскидистый клен и, словно походя, выстрелил в нее раз и другой. Не глядя на упавшую женщину, пошел дальше, что-то скомандовав солдатам. Те уже тянули из сарая-телку, гонялись за поросенком на дворе, затем пристрелили его из автомата. Торопливо подожгли старую покосившуюся хатенку.

Еще видела старая Кляновичиха, как вьется сизыми завитками дымок, ползет по сухой обомшелой кровле, как незаметно вспыхивают огоньки, потом пламя взметнулось, взвихрилось искристым столбом и загудело, набирая силу. Из-под застрехи, из-под венчика повалили густые клубы дыма.

Видела также Кляновичиха, как бежали к ней люди, но гитлеровцы перехватили их и, оттесняя штыками, погнали обратно. Она еще нашла в себе силы приподняться и, глядя вдоль улицы и превозмогая страшную боль, еле слышно прошептала сухими посиневшими губами:

— Не увидать вам матерей и детей ваших… выродки…

Людей сгоняли к сельсовету. На стене дома гитлеровцы расклеили разные объявления, вывесили большой плакат, с которого глядела, озираясь на всех безумным взглядом, мрачная образина с черной прядью волос на лбу. Бросался в глаза крупный шрифт надписи внизу: «Я освободил вас».

Розовощекий офицер взобрался на крыльцо, потоптался на месте, покрикивая на солдат, и начал говорить, показывая рукой на плакат:

— Великая Германия пришла к вам с помощью. Фюрер освободил вас от большевиков. Вы сейчас свободные люди. Вы живете теперь в новой Европе. У вас будет новый порядок!

Офицер выпалил весь запас привычных фраз, загодя заготовленных, и теперь присматривался к лицам людей, к их жестам, тревожным взглядам, которые они бросали на пламя пожара у околицы. Офицер понял эти взгляды, оживился:

— Каждый, кто выступит против нас, будет казнен. Кто не выполнит нашего распоряжения, тому смерть! Кто укрывает красноармейца или коммуниста, тому смерть! Кто не сдаст оружия, будет повешен. Кто будет портить мосты и дороги, тот карается смертью. Кто нанесет вред нашей армии, тот не будет жить на земле. Вы теперь люди Германии. Вас любит фюрер, он желает вам добра…

Видя, как посуровели лица у людей, встречая их колючие взгляды, офицер вдруг переменил тон и уже не перечислял разные новые порядки, а кричал:

— Где ваши коммунисты? Где есть еще красноармейцы? На ответ даю пять минут… Солдаты будут стрелять.

Над толпой пронесся не то вздох, не то тихий шорох. Женщины подсказывали мужчинам: «Да скажите вы ему, что он пристает, какие там коммунисты?» Некоторые дергали за рукав Сымона: «Вы же самый старший, скажите ему».

Старый Сымон вышел из толпы.

— Пан офицер, вы не волнуйтесь. Дозвольте ответить вам на ваши вопросы… Видите, вы сами сказали, что освободили нас от большевиков. Где ж мы их искать будем? Вы же сами сказали, что им не нравится новый порядок. Кто же из них захочет жить с таким порядком? А красноармейцев нет, вот уж несколько дней, как отступили, и нет их… А вы, пан офицер, не волнуйтесь. Мы вас встретили впервые, нам же неизвестно, что к чему. Вы сказали о новых порядках, о покарании смертью… А люди вот просят вас рассказать, за какие дела вы не будете нас карать смертью. Люди ведь жить хотят. А насчет тех, пан офицер, что против порядка, так вы не сомневайтесь, если он, значит, враг… наш… так мы его не только вам выдадим, но сами ему шею свернем. Не свернем, так голову оторвем! Так мы и просим про порядок…

Офицер слушал, поддакивал. Он немного утихомирился. И когда Сымон сказал про расстрелянного красноармейца, что он сын убитой вдовы, что она не прятала его, а подобрала на поле, чтобы подлечить, офицер спокойно буркнул под нос:

— Никто не должен препятствовать моим солдатам. Что делает наш солдат, то — закон. А про порядок… — прервавшись на минутку, он спросил: — Может, кто-нибудь знает немецкий язык?

Вопрос был совершенно неожиданный, некоторые женщины посмотрели на Сымона.

— Так ты знаешь язык? — обратился к нему офицер.

— Да где там знать? Немножко понимаю… пятое через десятое…

— А где научился?…

— Да уж так пришлось, — нехотя ответил Сымон, не зная, к чему клонит офицер. — В плену был во время старой войны.

— Это хорошо. Отлично! Я сейчас только думал о старосте. Вам надо выбрать старосту, через него и узнаете про все порядки. Думаю, что вот он и может быть хорошим старостой. Я вас всех спрашиваю!

— Известно, если нужно, так нужно. В самый раз ему быть старостой. Соглашайся, Сымон!

Такой оборот дела совсем сбил с панталыку старика и встревожил тетку Ганну, которая и так очень настороженно слушала Сымона, опасаясь, как бы он, упаси боже, не ляпнул чего-нибудь лишнего. Растерявшийся Сымон совсем утратил равновесие, но, собравшись с мыслями, решительно замахал рукой:

— Нет, нет… Эта должность, пан офицер, не для меня. Стар я, это раз… Кто меня, скажем, слушаться станет? Не по моим летам такими делами заниматься. Меня и старая власть от таких хлопот освободила.

— Не может он, не может, — вмешалась в разговор и тетка Ганна, но офицер резко оборвал ее:

— Я не с тобой говорю. Молчать! — И даже ногой топнул и сердито заморгал глазами.

— Это моя жена, пан офицер. Так я и говорю, что не подходит мне на такую должность подаваться. А, во-вторых, новые порядки нам неизвестны. Как же мне к чему приступиться? И что это за обязанность такая — опять мне неведомо. Не буду… нет…

— Как это не будешь? Что приказывает немецкий офицер — это закон, выше закона.

— Вы можете мне приказывать, пан офицер, а народу я не указчик. Мне народ может по горбу накостылять, если я против его воли буду ему приказывать. Нет… не буду я…

Офицер молчал. Видно было, как постепенно им овладевал гнев, как все шире и шире расплывались красные пятна на его щеках, а пальцы рук нетерпеливо перебирали лозинку, которой он то и дело ударял по голенищам. Что-то говорил ему переводчик.

И тут, как по команде, несколько женщин начали всхлипывать, раздались голоса — сначала тихие, робкие, потом они слились в сплошной гул:

— Просим, просим тебя, дядька Сымон! Да не упирайтесь, сделайте милость! Или вы хотите, чтобы нас всех по миру пустили? Почему ж вам не быть старостой? Разве мы против?

— Не буду… Сказал, значит, разговор окончен. Не хватало мне еще такого лиха, чтобы я на рожон против народа лез?

— Да не против же. Ах, боже… Мы же тебя просим. Что, лучше нам будет, если над нами какого-нибудь гада поставят? — говорили люди, подталкивая друг друга в бок, чтобы не сказать чего-нибудь лишнего в присутствии немцев.

Даже тетка Ганна, настороженно глядевшая то на офицера, то на своего Сымона, который сразу стал таким несговорчивым, сама не могла придумать, как тут ловчей избавить своего мужа от неожиданной напасти. Не советовать же ему, в самом деле, в немецкие начальники становиться… И в мыслях этого не могло у нее быть. Опять же и народу нужно какой-то выход найти.

Тем временем переводчик злобно бросил Сымону:

— Ты знаешь, что означает невыполнение приказа офицера германской армии?

— Да соглашайся же скорее, дядька! Родненький, не ставьте же себя и нас под обух!

Кое-где послышался женский плач, некоторые заголосили.

Сымон стоял молча, ссутулившись. Потом, словно встрепенувшись, глянул на притихшую толпу людей, на немецких часовых, стоявших рядом, на солдат, сновавших по дворам, гонявшихся за курами и поросятами. Медленно догорала в конце улицы хата Кляновичихи. Пламя уже не бушевало, как раньше, не взрывалось снопами искр, а спокойно колыхалось от слабых порывов легкого ветерка. Правда, оно стало ярче — надвигались сумерки.

— Скажите пану офицеру, что я не могу так сразу… Я прошу пана офицера дать мне подумать… Хотя бы день-два… — сказал Сымон и умолк.

Офицеру это даже понравилось. Если человек просит разрешения подумать, значит он не просто легкомысленный пустомеля, а серьезный человек, рассудительный, с которым приятно иметь дело. Офицер отдал приказ, и вскоре грузовики, подняв облака пыли, помчались по дороге в городов. Все с облегчением вздохнули.

Люди начали торопливо расходиться, чтобы скорее попасть в свои хаты, свои дворы. И все словно чувствовали какую-то пустоту внутри, будто что-то оборвалось в душе, захолонуло сердце от этой первой встречи с фашистами. Вот он каков — фашист, которого они, наконец, увидели собственными глазами!

Поздно вечером хоронили Кляновичиху и убитого немцами красноармейца.

Тушили пожар.

Когда забросали песком и землей обгорелые бревна, залили водой головешки на пожарище, молча разошлись по домам. Деревня стояла притихшая, задумчивая — ни голоса, ни звука…

Из своего укрытия выбрался Дубков и пошел в хату. Там уже был Ананас Швед, который пришел проведать Сымона. Швед просидел весь день около бани в густых зарослях орешника, так как особенного желания показываться на глаза немцам не имел и хорошо знал, что близкое знакомство с фашистами ничего приятного и полезного ему не обещает. Сымон сидел молчаливый, растерянный. Он чувствовал себя выбитым из привычной колеи. Фашистский приказ и все события дня лишили его обычного спокойствия. Он рассеянно слушал, как тетка Ганна, проклиная на весь свет немецких дьяволов, все угрожала им:

— Погодите, погодите, я найду на вас управу, гады!

Она никак не могла согласиться с мыслью, что Сымон станет старостой.

— Это же надо так человека на старости лет обидеть! Разве мы враги народа? Или мои сыны не в Красной Армии? Что, нас советская власть жизни решила или имения отобрала? С ней же мы шли столько лет, при ней мы старые лохмотья сбросили, с ней мы в люди вышли. С нею и свет увидели. Нет, не бывать по-вашему, рыжие черти!

И, успокоившись немного, она снова начинала:

— Не дождетесь! Околеете, душегубы! Я найду на вас управу. Я с партийным человеком посоветуюсь, я до области дойду!

Когда до этого аргумента доходила тетка Ганна в былые дни, ее не на шутку побаивались разные «обидчики колхозной жизни». Она не любила бросать слова на ветер. Но теперь даме Сымон в ответ на эти слова буркнул:

— Мелешь нивесть что. До области она дойдет. Может, еще в Минск подашься?

Но трудно было сбить тетку Ганну с ее позиции. И хотя она вначале немного смутилась, однако твердо стояла на своем:

— Ты мне Минском в нос не тычь! Я знаю, что говорю. Я, может, знаю больше, чем ты. Не на одном этом поганом фашисте свет стоит. Он мне дорогу не закроет. Он, этот фашист, пришел и ушел, от него и следа не останется. А мы как жили, так и будем жить. С советской властью жить будем, потому что советская власть это все равно, что наш народ…

— И ты? — шутливо бросил Сымон.

— Что я?

— Советская власть будто.

— И я… А как же ты думал? Тут шутить нечего.

Сымону было не до шуток. Просто хотел отделаться or назойливых мыслей, не дававших ему покоя. Если бы он был моложе, нашелся бы и лучший способ выпутаться из этого отвратительного положения. А пока он не видел способа.

Не давали покоя тревожные мысли и Ганне. Она сознавала, что некоторые слова просто говорит, чтобы подбодрить себя и других, чтобы развеять невеселые думы. А как оно все пойдет дальше, чем это кончится, она и сама еще не могла во всем как следует разобраться. В самом деле, где теперь эта область? И в Минске же засели проклятые фашисты. И где ты теперь возьмешь партийного человека? Или ему специально оставаться, этому человеку, чтобы попасть в грязные руки душегубов? Конечно, вот и Апанас Швед партийный человек. Уже лет пять в партии. И сметливый человек, внимательный, знает, что к чему. Одно, что свойский человек, сосед… Еще помнит тетка Ганна, как когда-то, лет, должно быть, двадцать тому назад или немного больше, приходилось ей гоняться с плеткой за этим Апанасом, тогда еще Панаском, слишком охочим на морковку и мак с чужого огорода. Разумеется, не один он такой. Человек, что ни говори, уважаемый, солидный, серьезный, можно сказать, человек. Да, но свой же, сосед…

Когда все в хате замолчали, отдавшись своим мыслям, чтобы выбрать самую лучшую и наиболее подходящую, с которой можно было бы поделиться и с другими людьми, в сенцах скрипнула дверь и через порог, не ожидая особого приглашения, переступил Остап Канапелька.

— Что-то сидите вы тут, как куры на насесте. Заснули?

— Заснешь тут! — пробормотал под нос Сымон.

— А чего ж вы это, как дохлые мухи? О чем беседу вели, что вдруг так притихли, как немые?

— Невеселые у нас разговоры… — откликнулась тетка Ганна. — Может, слышал уж наши новости?

— Слыхал, слыхал… Хвастать особенно нечем.

Павел Дубков и Швед рассказали Остапу Канапельке о всех последних событиях. Что-то шепнул на ухо Шведу Остап. И тогда Ананас Рыгорович сразу встал, даже пояс подтянул, поправил гимнастерку, словно готовился к какому-то официальному выступлению. Тетка Ганна посмотрела на него, подумала: «Ишь ты, нашел время прихорашиваться…».

Апанас Рыгорович тем временем заговорил с Сымоном, и в голосе его, тихом и спокойном, слышались нотки не то повелительные, не то убеждающие:

— Видите, дядька Сымон, придется вам пойти в старосты, никуда не денетесь.

— Что вы, ошалели все? — сердито бросила тетка Ганна, с удивлением поглядывая то на Шведа, то на Остапа Канапельку, который молча возился с кисетом, растирая на ладони желтые листы табака.

— Так что становитесь на пост, берите власть. Такое вот мнение у нас..! — и даже лоб вспотел у Апанаса Рыгоровича от этой небольшой речи.

— Что ты городишь? К чему твое слово, человече? — недоумевающе спросил Сымон.

— Вы будете старостой, вот к чему мое слово. И не мое только, такое мнение у нас…

— У кого это — у нас?

— У кого? — и Апанас Рыгорович заговорил словно в шутку: — Разве вы забыли, дядька Сымон, что я у вас председатель сельсовета… Представитель советской власти… Вы ее признавали и признаете, как мне известно. А если это так, должны же вы исполнять ее распоряжение…

— Что-то мелешь ты несуразицу… Где это видано, где это слыхано, чтобы советская власть ставила над народом фашистскую погань… немецкое начальство?

— Истинную правду говорите, дядька Сымон. Не хотим погани. Хотим мы… ну, советская власть хочет, и… вы же свой человек… партия наша хочет, чтобы были теперь с народом свои люди! Понимаете, свои… Меньше будет горя людям. Фашисту скорее конец придет. Войне дни укоротим.

Слушала и охала тетка Ганна.

— И вам совет, тетка… Трудно вам будет. Остерегаясь жить надо. И фашистов опасайтесь, и злого человека берегитесь. Не очень пускайтесь в разговоры. Сами понимаете.

Совсем размякла тетка Ганна. Машинально приготовила поесть Дубкову, тот собирался куда-то в дорогу. Спросила для приличия:

— Куда же ты, сынок?

— Да уж куда-нибудь. Не спрашивайте, тетка. Может, еще и не раз увидимся.

Он ушел вместе с Апанасом Шведом и Канапелькой.

— Что только творится на белом свете, нет людям ни покоя, ни порядка в жизни, — все вздыхала тетка Ганна, проводив гостей.

— Тише, ложись уж спать, скоро рассвет, — не утерпел Сымон.

Так стал старостой знатный колхозный бондарь Сымон.

3

Иначе развернулись события в заречном колхозе «Ленинский путь». Еще накануне того дня, как фашисты заняли городок, явился в деревню старый Мацей Сипак, о котором уже лет пятнадцать не было никаких слухов. Был он сослан в свое время по решению суда за убийство селькора, разоблачившего все его жульнические проделки в сельсовете и комитете взаимопомощи. Юркий кулачок в то время сумел так устроиться, что на него работали и комитетские ветряки и кирпичный завод. Были у него тогда свои люди не только в сельсовете, но и в районе и даже выше. Налаженное хозяйство каким-то образом превратилось в показательное культурное хозяйство, в котором работало около десяти постоянных батраков, да еще сколько-то людей отрабатывало ему дни и во время жатвы, и на сенокосе, и осенью — на картошке, на току. Хозяйство росло, вместе с ним росли кулацкие аппетиты. Мацей Сипак подбивал комитетчиков на постройку паровой мельницы, обещал и необходимую сумму занять, и помочь рабочей силой, лишь бы ему шли потом хорошие отчисления с оборота.

Впоследствии все эти махинации Сипака начали постепенно выплывать на поверхность в окружной газете, попадали и в центральные. Сипак бросался то в район, а то и выше, чтобы как-нибудь замять неприятные дела. А тут пошли слухи, что культурное хозяйство вскоре ликвидируют. Слухи эти пришли от верного человека из округа. Тот помог Сипаку узнать имя того селькора, который так насолил ему газетными заметками. Был это один комсомолец, письмоносец из соседнего села, совсем невзрачный с виду паренек, а поди, какой проворный…

Как-то ранней весной, когда пастухи выгоняли коров на первую пастьбу, они нашли письмоносца в лесу. Он лежал с пробитой головой в густом сосняке у дороги. Почтовой сумки не было при нем. Эта сумка и подвела Сипака. Он очень уж интересовался, кто, как и о чем пишет из села. Не успел он еще перечитать всех писем, как его арестовали и отвезли в район вместе с почтовой сумкой и письмами.

Это было так давно, что люди уже забыли и про самое дело, и про Мацея Сипака. Его и не узнали сразу и все интересовались, что это за незнакомый человек появился перед домом правления колхоза. Замусоленный ватный пиджак, порыжевшие сапоги, изъеденный молью малахай и запыленная козлиная бородка делали его не очень заметным. Человек, как человек, мало ли теперь ходит людей по разным делам? Но поведение незнакомца сразу бросилось всем в глаза. Он стоял против крыльца и, прищурив один глаз, внимательно читал небольшую вывеску над дверью. На куске жести чьей-то старательной рукой — видно, какого-то местного любителя — было аккуратно выведено: «Колхоз „Ленинский путь“». Незнакомец, забравшись на крыльцо, даже ткнул в вывеску своей клюшкой, то ли затем, чтобы удостовериться, что вывеска хорошо прикреплена к доске, то ли по другой причине. И рот его с потрескавшимися, высохшими губами словно что-то шептал, или он просто шевелил губами и облизывал их. Узенькие щелки глаз сверкали на запыленном скуластом лице, казавшемся еще моложавым: пот и пыль прикрыли глубокие морщины, под рыжей щетиной не видны были запавшие щеки. Он повертелся на крыльце, вошел во двор, осмотрел все строения: клеть, стойла, навес, прошелся около дома. Он все внимательно оглядел, как рачительный хозяин, и если бы кто-нибудь был поблизости, то услышал бы, как человек сам с собой разговаривает:

— Это хорошо, что подрубы сменили, старые, видно, давно истлели. Опять же бревна новые в стене, и это не лишнее. Но крышу не мешало бы подновить.

Пришелец ткнул было в дверь, что со двора, но она была на замке, и он снова вышел на улицу, к крыльцу. Уселся на ступеньках, положил рядом дорожную сумку и, неторопливо скручивая цыгарку, шнырял глазами по ближайшим хатам, по улице, на которой не было ни души в этот знойный час.

Старая Силивониха, заметив из окна своей хаты незнакомого человека, седевшего на крыльце правления, позвала мужа:

— Гляди, человек уже сколько времени сидит… Может, у него какое дело к Андрею?

— Какие там дела теперь, в такое время! Да и где он Андрея найдет, если и я толком не знаю, где он бродит. Только по ночам и увидишь его, да и то не всегда. У них теперь совсем другие заботы.

Когда Силивон Сергеевич говорил «у них», он имел в виду молодых. И другой смысл вкладывал он в это слово. У них — значит, у сельского актива, у коммунистов, у комсомольцев. И не только у партийцев, как называл он и коммунистов и комсомольцев, но и вообще у деятельной молодежи, у тех, которым он мог быть отцом или даже дедом. Много хлопот наделал им фашист. Как теперь лучше спрятать колхозное добро? Какую устроить фашисту встречу, чтоб ему от этой встречи было солоно? Разумеется, не миновали эти хлопоты и его, Силивона Сергеевича. Одно, что не угнаться ему за всем этим из-за преклонных лет. И без того хватило и ему и старой Силивонихе. Кто бы поверил раньше, что он со своей старухой перенесет такие напасти, которые неожиданно ворвались в его тихую, мирную хату. Где теперь Игнат? Может, тоже погиб, как погибла вместе с ребенком дочь Ксеня? Обо всем рассказала им несколько дней тому назад Надя Канапелька, которая, наконец, привела Васильку в дедову хату. Жаль мальчика, слишком рано осиротел по милости фашистов… Да что малому? Играет вот с детьми на дворе. Хорошо, что мал, не изведать ому горя в полную меру, в полную силу. Не понимает еще… А старая который день плачет, все глаза выплакала. Теперь сидит у окна. Как сядет, так с места ее не сдвинешь. Думает о чем-то, вспоминает. Изредка головой кивает, заговорит сама с собой: «Детки мои родимые, за что ж вам такая смертная доля суждена?»

Правда, за домашними хлопотами забудется немного: то ребенка надо накормить, то спать его уложить, то приласкать… Жить же надо, не ложиться живым в гроб. Так радовалась старая, ожидая этим летом дочку в гости с зятем, с внуком. Надеялась обзавестись еще одним внуком или внучкой. И дождалась вот!

Силивон вспоминает то страшное утро на реке, когда плыли по воде люди. Не по своей воле плыли… И, быть может, среди них находилась его единственная дочь, его маленький внучек. Как же это ясное солнце глядело в глаза детям, в глаза их матерей? Как оно не испепелило волчьи, заросшие шерстью сердца тех, кто обагрил свои руки детской кровью? Внучек мой, внучек!

Мысли ползут серой спутанной нитью. Каменное сердце у Силивона, но в этом сердце живая, человеческая кровь. Искоса взглянув на жену, Силивон смахивает со щеки скупую старческую слезу. Но не спрячешь ее от Силивонихи. Она озабоченно говорит ему:

— Силивонка, сходи на улицу да присмотри за этим человеком. Ишь, уткнулся носом в окно, не оторвется. Еще беды наделяет. Говорят же люди, что в городах нарочно поджигали дома разные шпионы. Может, и этот какая-нибудь паскуда?

— Выдумывай! Шпионы тебе снятся всюду.

Но взял свою ореховую палку и вышел на улицу. Незнакомец все время смотрел, не отрываясь, в окно правления.

— Что, по делу какому, человече? — спросил его Силивон. Тот обернулся, насупился:

— Разумеется…

— Может, у вас надобность какая в правлении?

— Человек без нужды не ходит. Конечно, есть надобность.

— А кто вы будете? Из каких мест?

— Мы-ста? Гм… — Человек явно усмехнулся. Улыбка прошла по запыленной жесткой щетине щек и расплылась, исчезла в куцой бороденке. Узенькие глазки моргали хитро-хитро, так и сверлили Силивона. И вдруг незнакомец засмеялся, всплеснут руками, так что серым облачком поднялась пыль с ватного пиджака.

— Не с Силивоном Сергеевичем имею честь встретиться?

Силивон напрягал память, и вот оно всплыло, давно прожитое, пережитое… Такое давнее!

— Мацей? Мыста? — Такую кличку дали Сипаку за его хвастливые слова: мы-ста все можем… мы-ста все сделаем…

— Гм… Кому Мыста, а кому Матвей Степанович Сипак. Си-и-пак! — и даже голову задрал, как тот рассерженный гусак. — Си-и-пак! Вот что ты должен понять, уважаемый Силивон Сергеевич! — И уже мягче, миролюбивее:

— Вот и встретились, дай боже счастья. Я вот помню тебя, хорошо помню… все помню… Ты еще тогда в пастухах ходил… Хороший был пастух. Ничего не скажешь. Должен и ты меня в памяти иметь…

Силивон даже растерялся от этой неожиданной встречи и все не мог подыскать нужные слова. A тот уже сыпал и сыпал:

— Как же! Вы уж тут, видно, похоронили меня. Вы уже, видимо, думали: нет Сипака на свете, свет ему клином сошелся. Нет… нет… Сипака голыми руками не возьмешь! Сипак знает свои пути-дороги. Ты его, это значит меня, хоть на голову поставь, ножки ему задери до неба, а ему еще ловчей разглядеть, где что на земле и под землей делается.

— Вот ты какой… — с затаенной иронией тихо сказал Силивон, — и говорить же вот наловчился, как из решета сыплешь. Где это ты такой курс прошел?

— Где? Сказал бы я тебе, но из уважения к твоей старости не стану… Спрашивает еще! Светом научен. Жизнью. Она, жизнь эта самая, может которого так припереть к стенке, так перетряхнуть, что с него песок посыплется. А мы, Сипаки… мы жилистой породы — гужи из нас крути, не порвешь!

— Хвастай! И прежде хвастал: мы-ста да мы-ста… А жиле твоей, по всему видать, конец пришел, порвались твои жилы еще тогда, в те годы… А про нынешнее время и говорить нечего.

— Нечего, говоришь? Слепой ты, Силивон, ничего не видишь. Ты, кроме своего колхоза, и света не видел. Только и дорога у тебя, что колхоз.

— Правильная дорога! Весь народ по ней идет, и гляди!

— Что гляди! Ты не слышишь, что на свете делается, какая кутерьма идет во всех державах. И всей твоей дороге конец приходит, он пришел уже. Вот прикатит немец в деревню, и от твоего колхоза следа не останется. Немец, он наведет порядок, он на место все поставит, он настоящему человеку рад.

— Какому же это настоящему?

— Какому? А хоть бы и мне! Каждому человеку, который за настоящий порядок стоит, за твердый закон, за твердую жизнь, за собственную землю, за собственные ветряки.

— Вот ты куда гнешь! Видно, и на народ ты не очень надеешься, а больше… на немца. Немца, значит, ждешь?

— А на кого же мне надеяться? На коммунистов? Они у меня вот где сидят! — и он провел рукой под задранной вверх бородкой.

Помолчали.

Силивону Сергеевичу опротивел весь этот разговор с человеком, которого он и раньше не уважал. Силивон Сергеевич помнил, как в былые времена Сипак почти задаром скупал землю у солдаток, силком оттягал земельный надел у своей сестры-вдовы. Так и распалась ее семья: мать умерла, дети — родные племянники Сипака — пошли по миру. А Сипаку всего было мало, все загребал под себя, как наседка. Извивался ужом после революции, все добро свое утаил, бросался во все тяжкие, чтобы заграбастать то, что плохо лежит… Все ускользал от карающей руки закона, пока ему не прищемили хвост.

И теперь Силивону еще более отталкивающей казалась вел полинявшая, общипанная фигура Сипака, его желтое лицо, высохшее, сморщенное, как печеное яблоко.

Силивон Сергеевич уже собирался итти домой, но не утерпел, спросил:

— Скажи же ты мне, Мацей… значит, Степанович, что ж ты думаешь делать? С чем пришел к нам?

— С чем пришел? Гм… Вот что я тебе скажу… — и все лицо Сипака, на котором заходили желваки, словно напряглось, заострилось. Из-под пропыленных бровей глядели, не мигая, прищуренные глаза. — Советскую власть пришел я кончать! Вот зачем я вернулся! Чего вылупился?

Силивон Сергеевич действительно смотрел широко раскрытыми глазами на этого человека, на всю его фигуру напыжившегося воробья. Дивился и молчал, до того поразили его эти слова, этот человек. Он уже собрался было приподняться на крыльцо да, размахнувшись, дать Сипаку хорошую затрещину, но смех, громкий, неудержимый смех так и подхватил его.

— Это ты, значит, Сипак… власть кончать? Вижу, она только и ждала тебя… а ты все мешкал… А чтоб ты загнулся! Чтоб тебя нелегкая взяла! Вот выдумал. Вот насмешил. Не хватил ли ты, однако, лишнего? — И вдруг, нахмурившись: — Встань, комариная душа! Да чтобы духу твоего тут не осталось! Вот скажу людям, народ позову, так они сразу тебе век укоротят!

Сипак встал. Из-под пропыленных бровей словно сверкнули иголки.

— Ты меня не пугай, Силивон Сергеевич! Я уже напуган. Меня ничем не возьмешь.

— Иди, иди. Не хочу рук о твои сухие ребра поганить. — Даже плюнул от большого отвращения Силивон и пошел домой.

Сипак побрел дальше по улице. В деревне жил его родственник, известный на всю округу пьяница и лежебока. Его давно выгнали из колхоза как отпетого лодыря, который к тому же не пропускал удобного случая, чтобы тянуть из колхоза все, что плохо лежало. Вот к этому человеку, который приходился Сипаку племянником, и шел он в надежде найти на время пристанище. А дальше — что бог пошлет. Нельзя сказать, чтобы Сидор Бабок — так звали племянника — был очень рад его приходу, но не прогонять же родного дядьку.

— Ночуйте на здоровье! Места хватит… Из каких же краев к нам добрались? Вы же, кажется, в тюрьме были?

— Заткни глотку! Я-то надеялся, что хоть племянничек в люди вышел. Но как был балда балдой, таким и остался. Только зря кормил дурака!

— А, дядечка! Чего вы придираетесь? Сколько лет не виделись, а вы снова за то же самое. Я и балда… Я и лодырь. Ну все равно, как в то время, когда я у вас на мельнице работал.

— Молчи, дурак! Если ты сам в люди не выбился, то уж, может, с моей помощью как-нибудь выберешься.

— Дядечка, как же это может быть, когда вы, можно сказать, сами…

— Ничего, дурак, не понимаешь! Мое теперь время настало, я сейчас всего могу добиться! Великого союзника я заимел. Все могу сделать. Мы-ста еще покажем, почем фунт лиха. Мы-ста оправдаем сипаковскую породу. Рано меня-ста в комариные души зачислять. Это, может, кто другой комариную кашу толчет… А у нас дело на большой серьез идет! Ну, что у тебя там в печи, чтобы душу немного оживить? Уморился я с дороги, на ногах от самого рассвета.

Сипак жадно уплетал немудрящие яства племянника, расспрашивая о житье-бытье, о колхозе, о районном начальстве. Разузнав, что сын Силивона Сергеевича — коммунист, председателем колхоза числится, сразу насторожился.

— Видал ты его! Дивлюсь я, с чего это Силивон так разошелся. Оказывается, в начальники подались. А где теперь этот Андрей?

— Где же ему быть? Коммунисты все ушли с войском, им тут оставаться — не по полоса.

— Не полоса! Много ты знаешь!

— А мне что! Ни они мне не мешали, ни я им…

— Так и поверю! А за что тебя из колхоза попросили?

— Да они и не просили, а просто выгнали.

— И ты молчишь? И ты не сердишься?

— А чего мне сердиться, если я и в самом деле работал не так, как следует.

— Гляди ты, какой умный стал! А? Не в колхозе тебя так научили? А, может, у коммунистов науку прошел? Так что-то нельзя сказать, чтоб они к тебе с особым почтением…

— А какое мне особенное почтение нужно? Сказать по правде, так я по своей дурости сам же себе и навредил. Ни трудодня у меня теперь, ни хлеба, ни одежи… А кто виноват? Конечно, сам. То из-за водки, то еще из-за какой дурости. Работал в лесу. На железной дороге был. Так и кормился. Сам виноват, что хорошего житья себе не наладил.

— Поумнел, поумнел, ничего не скажешь! Просто, можно сказать, партейный человек!

— Ну чего вы пристаете, дядька? Нашли тоже партейца!

— Ничего не понимает хлопец! Ну, ладно… Давай лучше спать ложиться!

Сипак примостился на постели и, прислушиваясь к шороху пруссаков за печью, на потолке, все думал, вспоминал приключения последних дней, вспоминал минувшее время. Спал и видел себя во сне бывшим Матвеем Степановичем Сипаком.

— Мы-ста… Мы-ста… — бубнил он сквозь сон, ворочаясь с боку на бок на коротком слежавшемся мешке, набитом соломой.

Сидор Бабок занимался своим делом, ладил удочки, рогатки, собираясь податься на реку, на рыбную ловлю.

Поглядывая на спящего Сипака, он недоумевающе покачивал головой:

— Чудак! Все еще прется! А куда? И зачем? Сколько их видали мы таких?

4

Небольшой радиоприемник, который Остап принес своему вынужденному постояльцу, оживил весь дом. Правда, чтобы сберечь батареи, пользоваться приемником можно было не больше чем какой-нибудь час за день, а то и того меньше. Но все же этого хватало, чтобы узнать, что творится на белом свете. Утешительного, правда, было мало. Фашисты напирали по всему фронту, ежедневно отхватывали все новые и новые куски советской земли, появлялись новые направления.

Но как бы там ни было, Александр Демьянович да и все, находившиеся в лесной сторожке, точно знали, что происходит на фронте. Знали и о том, что наши не просто отступают, а отходят с тяжелыми боями, нанося гитлеровцам большие потери. А главное, не все уж так хорошо и гладко идет у гитлеровцев, как они хвастаются в своих листовках и приказах, расклеенных в городке и кое-где по деревням. По этим листовкам и Смоленск уже у них в руках, а через какую-нибудь неделю-другую они и до Москвы доберутся, и все советские армии будто бы разбиты и в беспорядке отступают на восток.

Прежняя неизвестность, минуты безнадежности, тяжелого разочарования остались позади. Александр Демьянович совещался с Мироном и другими людьми, которые часто приходили к Остапу. Здесь бывали и Ананас Рыгорович Швед, и Андрей Силивонович Лагуцька — председатель заречного колхоза, и Павел Дубков. Увидя бригадного комиссара, Дубков от радости и слова не мог вымолвить, так разволновался человек.

— Будем жить, товарищ комиссар! А я себе прямо места не находил, не найдя тогда ваш след. Подумал даже, что вы попали к фашистам в руки.

— Это ты, брат, зря. С нашими людьми не пропадешь.

— Я то же самое говорю, товарищ комиссар. Чтобы нас, да еще на нашей земле, этим жабам фашистским пересилить, где это видано?

В хате Остапа происходят совещания. И о хлебе, и о скоте — не все заречные колхозы успели угнать коней и коров на восток. Тут же и приняли решение: раздать все добро людям, чтобы оно не бросалось в глаза фашистам. Кое-где остались сельские активисты, не успели эвакуироваться и некоторые семьи, которым надо было держаться подальше от немцев. Были раненые красноармейцы. Проходили целые части, пробивавшиеся из окружения. Хлопот было — не оберешься. Были и другие заботы. О них говорили тихо, строили разные планы, намечали более удобные способы, чтобы их осуществить. Людей было еще маловато. Но и то, что удалось сделать, радовало душу: не напрасно прошел день, дали себя знать фашистам.

Все эти заботы и дела рассеивали мысли о незаживших ранах, вносили в небольшую лесную сторожку дух борьбы, атмосферу боевой, напряженной жизни, которой жила вся страна, которой жили там, за линией фронта.

Однажды, когда Мирон тихо распекал в сенцах Дубкова и еще некоторых за то, что они подчас лезут на рожон, не остерегаются, все услышали резкий крик комиссара:

— Надя, скорее! Бумагу давай, бумагу! Да скорее же! Говорил радиоприемник. Когда люди подошли ближе, Александр Демьянович замахал на них руками:

— Медведи! Тише!

И все сразу притихли.

Говорил Сталин. Остап, только что вошедший в хату, услышав первые слова, торопливо снял шапку с головы и на цыпочках, чтобы не греметь сапогами, подошел к степе и прислонился к ней. Он заметил, что и все остальные стоят, не шевелятся, жадно ловя каждое слово.

А слова лились тихие, спокойные. И были они такими ясными и простыми, что сразу ложились в сердце, успокаивали измученные души суровой и мудрой логичностью, окрыляющей надеждой и безграничной верой в нашу правду, в наше дело, в пашу силу. И те, кто видел уже огни пожарищ, серый пепел на путях-дорогах, израненную и опаленную бомбами землю, кто видел, как дымилась человеческая кровь в горячей пыли развороченных большаков и проселков, как тускло поблескивало солнце в остекленевших глазах мертвецов, — те чувствовали, как сильно колотятся их сердца, словно хотят вырваться, улететь из груди.

И перед каждым вставала в далеких необъятных просторах Родина-мать. Кровавый туман застилал ее, наплывая грозными, зловещими тучами. И, казалось, тяжело солнцу разогнать, рассеять эти тучи, чтобы ясными лучами осветить, согреть измученную и искалеченную землю.

Уже умолк радиоприемник. Слышно было, как шуршит бумага. Александр Демьянович старался восстановить в памяти каждое пропущенное слово. Ему помогала Надя.

И вот она оторвалась от стола, от бумаги, радостно возбужденная бросилась к Остапу:

— Отец, как он сказал! Братья и сестры… Это он про нас подумал. Про нас с вами, про всех наших людей. — И сразу же, то ли от большого радостного потрясения, то ли от всего пережитого, она вдруг судорожно зарыдала и, закрыв лицо ладонями, убежала в сенцы, стыдясь за свою неожиданную слабость. Никто не остановил ее, не упрекнул. Все хорошо понимали ее. В хате стояла суровая и торжественная тишина.

Мирон Иванович нарушил ее:

— Вот, Александр Демьянович, и приказ для нас… Теперь нам не о чем спорить: все ясно как на ладони. Вся наша работа теперь всем понятна.

По памяти, по коротким записям еще раз повторили слово за слогом. Говорили, обсуждали, намечали смелые планы. И этот день навсегда врезался в память каждого человека. С этого дня люди словно заново начинали всю свою работу.

5

Когда фронт отодвинулся от городка далеко на восток, произошли некоторые перемены в комендатуре. Майора с рыжим пятном на щеке отозвали. Может, потому, что он был из армии, а не из охранных войск, а возможно, и потому, что совсем не годился для постоянной комендантской службы, где нужны были другие навыки, другая сноровка. Ему никак не удавалось совладать с тем, что творилось на шоссейных и проселочных дорогах. А творилось там много непонятного для него. Армия давно ушла вперед, немецкие газеты и радио, захлебываясь, кричали о победе. А тут ровно и не видать этой победы.

В город нахлынули эсэсовские команды. За столом в кабинете коменданта засел штурмфюрер Фридрих Вене. Высокий, подтянутый, он с пунктуальной аккуратностью являлся на службу и сразу же принимался за дела. У него было излюбленное словечко:

— Чудесно! Чу-у-десно! Чуде-е-сно!

Оно повторялось в бесчисленном множестве вариаций, оттенков, звучаний. Повторялось по любому поводу и без всякого повода. И светлые, цвета ранней мартовской льдинки, глаза Вейса проникались таким восторгом, что их счастливый обладатель казался влюбленным во весь мир. «Рыбий хвост» — так окрестили его некоторые офицеры за то, что он как-то заковыристо причесывал волосы, закрывая ими тонкие оттопыренные уши. Эти зачесы всегда топорщились, упорно лезли вверх тонкими зализанными остриями, когда нескладная фигура Вейса продвигалась из одной комнаты в другую, одаряя небрежными кивками головы почтительно встававших перед ним работников комендатуры. Он останавливался порой перед кем-нибудь из них и, пронзив его ледяным взглядом, говорил с восторгом:

— Чуде-е-сно, милейший! Вы опять не выполнили моего приказа. Сдайте дела и на трое суток под арест. Скажите дежурному, чтобы он доложил мне о выполнении моего распоряжения.

И ни следа раздражения, ни нотки злости в его спокойном, ровном голосе.

Вейса побаивались. Мартовская льдинка остается льдинкой. И сколько бы ни переливалось в ней теплое мартовское солнце, она остается холодной. Говорили про Вейса, что когда он взял однажды стакан воды и долго в него вглядывался, заметив на стекле какую-то пылинку, вода в стакане замерзла.

Вейса побаивались подчиненные. Боялось и население. Когда он появлялся на улицах городка, они мгновенно пустели. Вейс знал причину этого. Он уже провел две публичные экзекуции, или, как он их называл, «меры разумной профилактики». В такие дни он бывал особенно оживленным, и все подчиненные заранее знали, в какой момент их начальник вспомнит про своего незабвенного дедушку.

— Вы понимаете, господа, у меня был дед, чудесный старик, чу-у-десный врач! Он всегда говорил: больному организму необходимо в первую очередь кровопускание… Это отличнейшее средство, чу-у-десное средство, оно стоит всей великой медицины! — И голубые льдинки глаз с немым восторгом обводили молчаливых помощников, младших офицеров, фельдфебеля, солдат, полицейских. Те почтительно соглашались с господином начальником и быстро, аккуратно заканчивали то или иное дело, порученное им. И каждый вбирал голову в плечи, словно ощущал на спине прикосновение холодных и колючих льдинок.

Фридрих Вейс не любил возражений. Он привык к льстивым взглядам, к предупредительным подчиненным, готовым каждую минуту подхватить на лету его мысль, даже намек. Таким он был всегда в отношениях с подчиненными, на улице, у себя, в тесных комнатках комендатуры. И только в одной комнатке он отступал от своих неизменных правил. Это был уголок переводчицы, посещением которого Вейс заканчивал ежедневный обход своих служащих. Он входил сюда мягкими, неслышными шагами, и переводчица всегда вздрагивала, когда к ее плечу слегка притрагивалась рука начальника.

— Не пугайтесь, не пугайтесь, моя маленькая детка. Я же вас не вешаю! — вкрадчиво произносил он свою постоянную шутку, в которой, как он полагал, скрыто необычайное остроумие.

— Работаете? Вот и хорошо. Чудесно, чудесно, моя маленькая! — При этом Вейс бросал выразительный взгляд на ссутулившегося ефрейтора, сидевшего тут же, за столом бюро пропусков. Огромный рыжий детина поднимался с табуретки и, вобрав голову в плечи, опустив руки по швам, выходил из комнаты, переступая так осторожно, словно шел по тонкому, хрупкому льду.

Отношения коменданта и переводчицы были несколько необычны. Маленькая, хрупкая девушка, с виду совсем еще подросток, сумела сразу поставить дело так, что комендант чувствовал себя несколько связанным в ее присутствии. От его обычной грубой развязности, бесцеремонности не оставалось и следа, как только он переступал порог этой комнатки. Он попытался однажды фамильярно обнять ее за талию, но она настойчиво отвела его руку и так посмотрела на него, что он прекратил эти попытки, смущенно промямлив:

— Откуда вы взялись такая? Гм… — Он явно не находил подходящих слов. — Ну, как бы это сказать? Суровая… Недотрога такая?

Она взглянула на него: в ее глазах — глазах зверька, попавшего в клетку, — еще вспыхивали колючие огоньки, а губы сложились в какую-то вынужденную и вместе с тем мягкую улыбку, освещенную ярко вспыхнувшим румянцем. Девушка еле слышно прошептала:

— Я вас прошу, господин комендант, прошу вас: не надо этого… Никогда не делайте этого!

— Но почему? Я ведь как начальник не желаю вам никакого зла. Я вас освободил из тюрьмы.

— Вот именно — из тюрьмы.

— Что ж тут такого? Освободил… И вашу мать освободил. Вы ни в чем не были виноваты перед нами, перед Германией, перед великим фюрером! — он говорил уже высокопарно, перейдя на свой обычный тон. Но сразу же спохватился, начал говорить мягче, ласковее:

— Вы же знаете, мне нужна была хорошая переводчица. Понимаете, хорошая. И красивая… Я люблю красивых. Я люблю аккуратных, вежливых сотрудников, особенно это относится к женщинам.

Она молчала.

— Разве вы… Ну… Или вам было бы приятнее разделить судьбу тех, которых мы вместе с вами сняли с поезда?

— Выходит, они были виноваты в чем-то, как вы говорите, перед Германией, что вы их…

— Не всех, не всех! Знаете что, маленькая, я никогда не давал отчета в своих действиях таким, как вы. Но должен сказать — тут ничего не поделаешь… Война! Для меня несущественно, виноваты они или нет. Мне важно, чтобы врагов было меньше. Это важно для моей родины, это важно для великого дела фюрера, для истории!

И, почувствовав, что опять сбивается на привычный традиционно-торжественный тон, он начал говорить как можно мягче, стараясь растопить лед грубых солдатских слов:

— Говорю, не всех. Многие из них живут. Разумеется, работают. Труд — основа жизни, основа могущества новой державы. Мы имеем право на их труд.

— Давайте бросим этот разговор. Для меня все ясно, и вы напрасно растолковываете мне ваши права.

— Ну ладно, оставим это! Но скажите мне, почему вы ко мне, — я ведь дружески отношусь к вам, — вы не хотите или не можете проявить никакого внимания, хотя бы капельку симпатии?

— Я еще раз прошу вас, господин комендант, не задавайте мне таких вопросов. Очень прошу!

— Но почему, не понимаю? — он даже приподнялся, чтобы подойти к ней ближе.

— Почему? Ну… просто так… — неопределенно ответила она, сразу как-то посуровев и долго глядя на него темным немигающим взглядом. Только вздрагивали густые ресницы, да на бледной коже, на висках напряженно билась синяя жилка. И вся ее хрупкая фигура, тонкая, собранная, дышала таким напряжением, такой готовностью вступить в неравную борьбу, что Вейс не выдержал ее взгляда. Сел и, недовольно что-то проворчав, с озабоченным видом забарабанил по столу длинными холеными пальцами.

— Как у вас бумаги?

— Все готово, господин комендант.

— Господин, господин… Вы уж хотя бы тут обошлись без этой официальности. Вы же не ефрейтор и не фельдфебель, Я для вас, — ну, можете просто говорить, — господин Вепс.

— Дела все готовы, господин Вейс! — она аккуратно выложила перед ним заполненные бланки предыдущих допросов, заявлений на пропуска, письма, ходатайства.

— Должен признаться, я удивлен и даже очень вашей работой. Чу-у-десная работа! — он уже переходил на свой обычный тон служебных разговоров. — Скажу вам, что эти ваши… гм… соотечественники работают скверно, можно сказать, отвратительно работают. Но они будут работать.

— Конечно, будут… — словно соглашаясь с немцем, сказала девушка.

Все замечали, что грозный комендант любит задерживаться в комнатке переводчицы. Нередко он сам, минуя курьера, приносит ей бумаги, собственной персоной приходит к ней за разными справками, за тем или иным делом. И все старались оказывать ей различные знаки внимания. Рыжий ефрейтор, ведавший пропусками, бросался к переводчице со всех ног, чтобы помочь ей, — подать старенькое пальто, найти около вешалки ее галоши. Учтиво козыряли ей бравые лейтенанты. Хмурый часовой у входа в комендатуру, увидя переводчицу, расцветал многозначительной и глуповатой улыбкой, которая сверкала, отраженная в лезвии примкнутого штыка винтовки. Даже розовощекий Кох, который дал себе зарок не заглядываться до поры до времени на девушек, и тот с восхищением посматривал на нее.

— Да-а-а… господин комендант со вкусом подбирает переводчиц.

И вздыхал, тоскуя и о славной карьере и о красивых женщинах. Но карьера брала верх.

«Сначала она, только она! Потом уж все будет, все приложится. Будет за все награда!»

И, стиснув зубы, избегая легких утех, до которых были так охочи его солдаты, он с железным упорством делал свое дело: ловил, допрашивал, бил, расстреливал. Кох был фанатиком в этом деле. Фридрих Вейс тоже фанатик. Комендант готов часами говорить о великой миссии Германии, о наивысшем разуме, нашедшем свое воплощение в мудрости и предвиденье фюрера. Но Вейсу хорошо говорить о великой миссии, имея на родине богатое имение, крупные вклады в банки, уважаемую всеми семью, оказывающую влияние на всю жизнь небольшого города, где она живет.

У него же, Коха, всего-навсего две неплохие комнаты в его квартире, которую власти сравнительно недавно предоставили его семье. А до того он ютился в лачуге, сырой, холодной, в которой вечно мерзла его староватая и немного косоглазая жена Эльза с двумя малыми потомками. Один из них, кстати, не имел никакого отношения к особе Коха. Кох женился на Эльзе, когда у той уже был ребенок. Женился, надеясь на деньги, на которые намекал женихам ее отец, владелец небольшой лавки. Эти деньги помогли бы ему, Коху, стать на ноги, обзавестись собственной цырюльней. Так опротивело работать день ото дня в чужом предприятии, льстиво угождать хозяину, чтобы не уволил, упаси боже, при случае. Но на деле никаких денег не оказалось, и сама лавка тестя была продана с аукциона. Правда, Кох, слава богу, все-таки вырвался из этой серенькой и неинтересной жизни. Более ловкие приятели своевременно подсказали ему поступить в эсэсовскую полицейскую школу. Кох имел на это право — в то время он состоял членом молодежной гитлеровской организации.

С тех пор его жизнь изменилась. И в лагерях, в которых он проходил практику, появилась первая пожива, правда, еще незначительная и большей частью случайная. Когда же началась война с Польшей, перед Кохом открылись широкие двери в мир. Каких только подарков не послал Кох на родину своей сухощавой Эльзе! Им, эсэсовцам, говорили: вы все можете, только не жалейте их, не жалейте тех, кто косо смотрит на вас. Потом они были в Бельгии, во Франции. Сколько воспоминаний останется на всю жизнь! И вот, наконец, направили сюда. Их предупредили:

— Бдительность, всегда бдительность! Тут вам не Европа!

Им говорили о высоких обязанностях. И тут же напоминали:

— Россия — страна безграничных возможностей и неисчислимых богатств. Помните: в ваших руках не только судьба великой Германии, но и ваша собственная судьба, судьба ваших детей и внуков. Каждый достойный офицер Германии может рассчитывать… — так и было сказано, — может рассчитывать в конце войны… и на хорошее имение… Главное — усердие. И поменьше думать! Ваше дело — выполнять приказы. За всех вас думает фюрер, вы руки его, вы меч его! И ни жалости, ни сочувствия к ним, к врагам!

И он работал. Автоматы его жандармов расчищали дорогу для великого будущего Германии. Они же пробивали путь и для карьеры Коха. За какой-нибудь год-другой он стал уже офицером. А впереди — Москва. А там конец войне, там заслуженная награда. Конечно, тут не Европа. Здесь, в глубоком тылу, как на передовой линии. И хотя Кох уже прошел со своим взводом около пятисот километров от границы, он так и не смог понять этого народа и не знал, как подойти к нему, чтобы лучше и спокойнее выполнять свою работу.

То же самое думал и Вейс. Ему приглянулись французские городки, делегации отцов города, приходившие к нему, как только появлялась вывеска на дверях его учреждения и часовой рядом. Сразу устанавливались деловые приятные взаимоотношения с наиболее почтенными горожанами, приемы, встречи, торжественные банкеты. Не работа, а веселое турне по чужой стране, разве с той только разницей, что ты не обыкновенный турист, а хозяин, завоеватель. И всюду перед тобой низкие поклоны, льстивые взгляды, доброжелательные улыбки. А здесь чорт знает что! Уж который день он исполняет свои обязанности, а еще не явилась ни одна человеческая душа, которая пришла бы добровольно и помогла ему разобраться во всей этой неразберихе. Все это дурно отзывается на работе, не на кого опереться, не с кем посоветоваться.

Не удивительно, что Вейс так был обрадован, когда дежурный доложил ему о каком-то человеке, который хочет его видеть и поговорить по серьезному делу.

— Давайте, давайте его сюда!

Так, наконец, явился в комендатуру Клопиков, который долгое время готовился к этому важному шагу, но сначала немного опасался. И только внимательно проштудировав все приказы, просмотрев несколько номеров специальной газетки, которую немцы привозили в город, — она публиковалась на русском языке, — Клопиков отважился. Он начистил ваксой свои башмаки, старательно выутюжил костюм и, чтобы заглушить запах нафталина, вылил на сюртук целый флакон одеколона. Помолился перед позеленевшей иконой спасителя — благослови, господи, на новую жизнь! — и, напялив на лысину ветхий котелок, нельзя сказать чтобы очень бодро зашагал на противоположную сторону улицы. Его приняли, провели к самому главному начальнику, как он просил.

Вейс, увидя Клопикова, сначала немного разочаровался: слишком уж стар, какая от него польза? И вид у него не из приятных. Вялые желтые уши оттопыриваются, неопрятная лысина еле прикрыта скупыми прилизанными волосиками, а когда говорил, брызгал слюной сквозь черные изъеденные зубы.

А, человечек, подозрительно оглядевшись по сторонам и многозначительно приложив палец к губам, торжественно заявил:

— Так что позвольте представиться-с. Бывший деятель, все больше по линии легкой коммерции — рестораны, буфеты… Орест Адамович Клопиков, к вашим услугам!

Явно дрожала его рука, державшая котелок, и легкая судорога пронизывала колени. Голос его сделался скользким, плаксивым:

— Прошу вас выслушать: ограбленный и раздетый… до нитки-с. От советской власти не имел никакого сочувствия, одни только грубые шутки-с и издевательства. Очень даже просто-с… А вашу нацию люблю и уважаю как спасителей. И фюреру вашему, значит, императору всенародному, пускай будет вот… — тут он вытянул вперед трепещущую руку и, подняв глаза на засиженный мухами потолок, дрожащим голосом выдавил из себя — Хайль Гитлер!

Вейс тут тоже встал, ответил Клопикову, как полагается. А тот, помолчав немного, тем же плаксивым голосом добавил:

— Пускай всем вам будеть хайль, а врагам моим пусть будет капут! Какое же хорошее слово у вас!

Комендант, с удивлением наблюдавший всю эту сцену и начинавший уже восхищаться этим человеком, позволил себе слегка улыбнуться — очень уж потешный этот старик! — но вскоре перешел на подобающий для столь торжественного случая гон.

— Чего же вы хотите, уважаемый господин Клопиков?

— Я ничего не хочу, господин высокий начальник! Я только болею душой об интересах великой нации и о вашей собственной жизни… Им еще угрожают многочисленные враги, которых вы не видите и не слышите по причине неясности и дикости нашего языка. А пришел я по причине чрезвычайно секретной… — И господин Клопиков перешел на шепот.

Он перелистывал свою замусоленную книжицу, и его записи, отметки одна за другой переходили в комендантский блокнот.

Ночью были проведены повальные обыски и аресты в городке и рабочем поселке. Правда, всех записанных Клопиковым задержать не удалось, кое-кто успел спрятаться. Но несколько семей и десятка два разных подозрительных людей было доставлено в тюрьму, для которой отвели бывшую баню, а через несколько дней все эти люди были зверски расстреляны около ям кирпичного завода. Клопикова приглашали еще несколько раз в комендатуру, совещались с ним. Наконец, ему предложили стать бургомистром. Но он настойчиво попросил избавить его от такой хлопотливой службы, поскольку он не очень силен в грамоте. И коли уж на то пошло, если господин комендант решил дать ему какой-нибудь пост, он, Клопиков, просил бы поручить ему что-нибудь полегче. И неделю спустя стал Клопиков начальником городской полиции по охране общественного порядка.

Так началась новая карьера Клопикова.

Несмотря на свои пятьдесят с лишним лет, был он проворным и подвижным, как ящерица, изобретательным в смысле всяких планов и проектов «по части искоренения врагов немецкой нации и новой Европы». Он ступал неслышно, как кошка, говорил с начальством умильно-вкрадчивым голосом, и в его узеньких глазках хорька было столько задушевной приязни и симпатии, что Вейс отзывался о нем с восхищением:

— Этот старик стоит многих молодых. Он, мой милый Кох, стоит всего вашего взвода жандармов. Это чудесный, необыкновенный работник. Это моя находка!

И когда Вейс бывал в особенно веселом настроении, он приглашал Клопикова в свой кабинет и угощал его рюмкой-другой немецкого коньяку.

— Из собственных рук имели милость поднести мне рюмку-с… Пейте, говорит, и я с вами выпью за ваше здоровье. Это значит, за мое, Клопикова, здоровье. Это понимать надо, чувствовать надо, вот что-с! Потому, что я все могу и за это в большие начальники поставлен… Значит, доверие-с! И если который тут дурак будет делать мне не по праву, — не потерплю-с! Не спущу-с! Шкуру с живого сдеру! Очень даже просто-с… — с важностью говорил он своим полицаям, нацеливая их на то или иное дело или просто приучая к порядку, к службе.

6

Больница стояла километрах в двух от городка на опушке соснового перелеска, за которым начинался густой бор. Несколько деревянных домов, два летних барака, кирпичное здание, в котором размещались разные хозяйственные службы — кухня, склады, кладовки, — все это входило в больничную усадьбу, огороженную от поля аккуратным дощатым забором. Со стороны леса никакой ограды не было, и молодой сосняк до войны заменил большой сад, где прогуливались выздоравливающие. А которые были здоровее, те и в бор уходили, тянувшийся отсюда на десятки километров на юго-восток.

Местность вокруг была красивой, живописной. На запад, до самой реки, тянулись бескрайние луга с густым кустарником на вымоинах, по берегам мелких речушек, в старом русле реки, которое местное население называло старицей. На севере виден был городок, огромный железнодорожный мост через реку.

Правда, он теперь был разрушен, там шла круглосуточная работа. Гитлеровцы торопились как можно скорее восстановить мост, так как они вынуждены были переправлять все грузы по наведенному временному мосту, через который проходило шоссе, и снова грузить их на платформы, в вагоны, чтобы отправить дальше, на восток. Это задерживало движение, срывало планы. А главное, накапливалось столько эшелонов на правом берегу, что их негде было разместить — все ближайшие полустанки забиты составами до последнего тупика. Все активнее становилась советская авиация. Несколько налетов нагнали такого страха на фашистов, что они не осмеливались днем подтягивать близко эшелоны, второпях разгружали их по ночам и гнали порожняк обратно. Грузы маскировали. Когда появлялись советские самолеты, все больные, находившиеся в больнице, даже самые тяжелые, тянулись к окнам, чтобы поглядеть на очередной спектакль, как они говорили. Даже старенький доктор, который, казалось, вечно куда-то спешил, выходил в такие минуты на больничное крыльцо и подолгу глядел, как тянулись к ночному небу разноцветные бусы зенитных снарядов, рассыпались зелеными или красными веерами трассирующие пули. Он смотрел на этот суетливый фейерверк и, вглядываясь в черное неподвижное небо, напряженно ловил каждый звук. Заслышав нарастающее басовитое гудение, такое знакомое, он озабоченно проходил под окнами.

— Эй, кто там курит, кто там спичкой чиркает? Пристрелю! Своей рукой пристрелю! — громко выкрикивал он.

В окнах тихо посмеивались над страшными угрозами доктора, который за всю свою жизнь не держал в руках другого оружия, кроме своего вытертого до белизны стетоскопа да разных хирургических инструментов, при помощи которых он сам делал несложные операции.

— Это, Артем Исакович, глухой наш закурил, он ничего не слышит… — говорил кто-нибудь, чтобы таким образом оправдать палату перед доктором, которого все уважали.

В больнице лежали разные люди. Много было раненных на окопных работах, от бомбежек… И люди лукаво улыбались, рассказывая доктору о своих ранах от этих бомбежек.

— Это меня не касается… — рассеянно отвечал доктор и шел к другому больному.

Были в палатах и раненые за последние дни полицейские, привезенные сюда из города, из соседних волостных управ и гарнизонов. Некоторые стыдились смотреть доктору в глаза. Другие пробовали покрикивать на него, предъявлять чрезмерные претензии на лучшее белье, на лучшую пишу, даже угрожали ему полицией, комендантом, если он не поставит их в лучшие условия, чем всех этих мужиков, что гниют тут заживо и никак не сдохнут.

— Мы от партизан пострадали, мы имеем заслуги, мы требуем! Мы не кто-нибудь, мы — служба порядка.

Выведенный из терпения Артем Исакович сам вскипал не на шутку и, стуча кулаком по тумбочке, кричал на всю больницу:

— Вы, молодой человек, запомните раз навсегда, что тут вам не полиция, не комендатура. Тут больница, молодой человек, и я начальник над ней. Будете шуметь — возьму за шиворот и выкину! Будете мешать мне лечить больных — отправлю в комендатуру. К самому Вейсу отправлю, он вас научит уму-разуму, раз вы служба порядка!

Последний аргумент сразу оказывал действие на усердных блюстителей «порядка». Вейс был для них непререкаемым авторитетом.

А другие больные, слушая страшные угрозы Артема Исаковича, из которых якобы следовало, что он просто за панибрата со всякими там грозными Вейсами, украдкой посмеивались в усы. И в мыслях у них было: крой их, крой, Артем Исакович, пугай стервецов их же пугалом…

Артем Исакович порядком струхнул, когда в больницу явился однажды целый вооруженный отряд. Сюда нагрянули немецкие солдаты во главе с молодым офицером — Гансом Кохом. Были тут и полицаи, и уж совсем поразило доктора и привело его в замешательство то, что начальником этих полицаев оказался Клопиков, в былое время незаметный старик. Клопиков прежде частенько наведывался в больницу со своими ревматизмами, бессонницей и прочими нудными старческими болезнями и такими же нудными рассказами о них да еще более нудными и слезливыми просьбами «поддержать его бренное тело от этих разных напастей, которые суждены роду человеческому, и ему, Клопикову, как тому великомученику Иову».

Теперь этот великомученик Иов фамильярно похлопал доктора по плечу и, пристально вглядываясь в его растерянное лицо, поздравил его:

— Ну вот! Снова я у вас! Поздравляю, поздравляю в таком случае!

Артему Исаковичу казалось сначала, что Клопиков будто хочет сказать этим, что он, доктор, просто должен чувствовать себя осчастливленным визитом столь важной особы, как этот самый Клопиков. Но как это все некстати! Он даже спросил:

— С чем вы меня поздравляете? Извините… имя-отчество ваше забыл.

— Орест Адамович. Понимаете? Оре-е-ст… с новым порядочком вас поздравляю.

— А-а… да… да… — растерянно протирал свое пенсне Артем Исакович. — Понятно… Я же знаю. Да, да… благодарю. А по какой надобности к нам пожаловали?

— Не по лечебной… Здоровьечко у меня благодаря вашим заботам, наконец, наладилось. А мы к вам по делу. Я — начальник полиции, а вот уважаемый офицер — начальник жандармерии. Прикажите книжицу принести, где у вас больные прописываются.

— А-а… понимаю, понимаю… — нерешительно затоптался на месте Артем Исакович, мучительно припоминая, все ли там в порядке, в этой злосчастной книге. Когда ее вела Антонина Павловна, тогда можно было надеяться, что все в полном порядке. Но та уже с неделю хворает, а у этой вертихвостки Любки, ее дочери, подменившей на время болезни мать, могут быть всякие неточности.

— Пройдемте в контору, — спохватился, наконец, Артём Исакович, — там и посмотрите.

Клопиков и Кох занялись документами, которые им подавала Любка. Жандармы и полицаи шныряли по палатам, шарили у больных под подушками, порой сбрасывали на пол матрацы. Некоторые даже лезли на чердаки, чего-то там ища. Обходили сараи, кладовые — и уже тащили со склада на машину несколько мешков крупчатки и сахара. Старый кладовщик не давал, упирался, пытался закрыть дверь перед самым носом полицаев, но его оттолкнули прикладами, и он побежал в контору Весь в муке, растрепанный, он бросился к доктору:

— Артем Исакович! Артем Исакович! Что ж это творится! У нас же продукты крадут!

Доктор посмотрел в окно и весь побелел. Клопиков грузно поднялся и, оттесняя к дверям растерявшегося кладовщика, шипел ему в лицо;

— Что ты мелешь, неразумная твоя душа? Крадут? Пошел зон! — и к Артему Исаковичу: — А вы не волнуйтесь. Порядок, доктор, порядок. Читали приказы? Продуктов имеете право держать не больше чем на трое суток, все лишнее немедленно сдать!

— У меня же больница.

— Порядок общий для всех. Все должны ему подчиняться.

— У меня же больные. Чем я кормить их буду?

— А это, уважаемый доктор, меня уж не касается. Мое дело — выполнять приказ. А больные? Вот организуется у нас городская управа, туда и обращайтесь со своими делами. Можете и ко мне обратиться, я помогу. Я ведь не кто-нибудь. Опять же, помню вашу помощь в лечении. Помню-с. Я же человек, очень даже просто-с.

Прислонившись к стене, Артем Исакович рассеянно смотрел на все окружающее. Ему показалось на минуту, что все это и в самом деле его не касается, что ему совершенно безразлично, что здесь творится, что происходит. Он хотел было прикрикнуть на эту вертихвостку Любку, которая вначале испугалась, увидя растерянного кладовщика, а теперь уже успокоилась и, разъясняя те или иные записи в книге, спрашивала офицера, нравится ли ему городок, какое у него мнение о здешних девушках, какие прически носят теперь немецкие дамы и умеет ли он танцевать. Разговаривая, она кокетливо заглядывала ему в глаза, явно прихорашивалась, ерзала на стуле. Офицер сперва не обращал на нее никакого внимания, но потом начал отвечать на ее вопросы, что-то мямлил, подыскивая нужное слово, и даже раза два подмигнул ей. А та щебетала без умолку.

Даже Клопиков недовольно фыркнул, процедив сквозь зубы:

— Потише, гражданочка.

— Что тише? — набросилась на него Любка. — Что, вы мне начальник тут, чтоб покрикивать на меня?

— О, господи, уж эти мне девки, одно только мучение от них нашему брату.

— Нашему, нашему… — передразнила его Любка. — Идите ревматизмы свои лечить.

Клопиков уже собирался вызвериться на это болтливое создание, но офицер миролюбиво махнул рукой, спрашивая Любку, где она учится, что делает.

До того противно стало Артему Исаковичу, что он отошел в угол, сердито плюнул в плевательницу. Собирался даже прикрикнуть на Любку, которая — на тебе! — нашла время расспрашивать о разных глупостях, да у кого расспрашивать!

Но в это время перед ним появился запыхавшийся фельдфебель. Сердито тыча ему под нос большую берданку, о чем-то грозно спрашивал.

— Возьмите, возьмите, отстаньте только! — тут доктор обратился уже к Клопикову: — С этим ружьем только лишняя забота. Как сторож хватит лишнюю рюмку, боишься, что он, того и гляди, себя подстрелит.

Клопиков что-то сказал офицеру, оба рассмеялись. Берданку оставили в покое, вернули доктору.

— Можете передать вашему сторожу. Я уж зарегистрирую ее сам.

Наконец, визит закончился. Клопиков придрался было к книге — не сходилось наличное количество больных с записями.

Тут уж доктор дал волю своему возмущению этой Любкой, которую он давно возненавидел за ее характер, легкомыслие, за ее презрительное отношение к его профессии, да и к профессии ее родителей, людей солидных, серьезных. В кого только она уродилась, эта чертова кукла?

— Я же вам говорил! Я же вам говорил, чтобы вы аккуратно ежедневно записывали в книгу все документы. Где документы, я вас спрашиваю?

— А вы не кричите.

— Что? Я тебя выкину из больницы, если ты будешь разводить мне беспорядок. Где путевки за последние дни, я не вижу их в книге?

Когда Артем Исакович переходил в разговоре с Любой на ты, это было уже серьезно. Любка тогда сдавалась, даже старалась утихомирить доктора, угодить ему, опасаясь, как бы ей не попало еще от родителей, которые очень уважали Артема Исаковича.

— Ну чего вы раскричались? Ну вот же в столе эти бумаги, я не успела записать их.

— Не успела, не успела! Чорт знает, чем только занята ваша голова.

Любка сделала такую уморительную гримасу, глядя на доктора — ах, не дай бог, какой он сердитый! — что офицер даже рассмеялся.

Наконец, и книгу оставили в покое. Числа сошлись. Незаписанные документы — направления приходились больше всего на полицаев, доставленных в больницу в последние дни. Офицер вышел на улицу.

— Что это значит? Обыск, вся эта суматоха? — обратился к Клопикову Артем Исакович.

— Государственные дела, господин доктор, государственные-с. Очень даже просто-с.

— Какое же это государственное дело — тревожить больницу?

— Видите, Артем Исакович, дела принуждают. Слыхали: то мостик разнесут, то еще какую-нибудь неприятность учинят. Одно беспокойство нашему брату. Развелось, извините, этих разбойников, бродят всюду.

— А что, у меня разбойничий приют, что ли?

— Ах, как вы недогадливы. Политика, сударь, политика-с. Я про партизан этих говорю. А они могут и у вас быть. Который может и больным прикинуться, чтобы в спокойном месте уважаемым людям вред причинить.

— Плетете вы, извините, нивесть что. Какая же мне от них угроза? Какая тут политика?

— Не прикидывайтесь, не прикидывайтесь дитем, почтенный Артем Исакович! Вы ведь тоже политик. Я же вас с давних пор знаю и, можно сказать, насквозь вижу. Еще когда, я — ах, боже, кабы вернулось это времечко! — буфетики заводил на станциях, вы уже в городке нашем в славу входили как известный доктор. А чьим старанием эта больница построена? А чьими заботами она всем обеспечена и оборудована?

— Как это чьими? Власть все делала.

— Власть властью, но была тут и ваша забота.

— Конечно, я доктор, в этом, можно сказать, мой служебный и профессиональный долг.

— Рассказывайте! Что доктор, это всем известно. Но вы, Артем Исакович, вдобавок еще общественный деятель. Деятель, говорю вам! А деятель это значит — политик. По-о-ли-тик-с… Очень даже просто-с!

— Нашли тоже политика! — несколько растерялся Артем Исакович, не зная, что ответить этому человеку.

— А я вас уважаю, Артем Исакович. Вы мне большую помощь оказали, это я обязан помнить. И я искренне говорю вам: немцы народ серьезный. Насчет чего-нибудь они и не очень разбираются, больше верят нам. Но насчет политики, извините, они строги, очень даже строги. И если который человек идет им напротив, то, истинную правду говорю вам, лучше тому человеку, как сказано в писании, камень на шею и… счеты окончены-с… Был человек и сплыл. Да, строги они, что и говорить, строги-с!

И, прощаясь с доктором, бросил шутливо:

— Так что, Артем Исакович, лучше вам подальше от этой политики! Подальше от греха! Ну, до счастливой встречи!

Нельзя сказать, что Артем Исакович мечтал об этих встречах.

И вот, глядя в черное небо, пронизанное огнями, Артем Исакович вспоминал этот визит, вздыхал, думая: вот если бы какой-нибудь гостинец с неба попал в осиное гнездо, которое свили себе в городе эти никчемные люди, эти ожившие призраки прошлого, выползшие, как ужи, из всех углов, из всех щелей. Они шипят, гадят людям. Им, видишь, и больница уже мешает, на мозоли им наступила, должно быть… Выродки проклятые!

Вспомнил о своих. Как он теперь будет смотреть в глаза кладовщику? Не защитил его, не заступился как следует, когда того просто выгнали из комнаты, обозвали дураком. За что? За то, что отстаивал добро, отстаивал интересы больных… О Любке вспомнил. И в кого она только уродилась? Мать — старый добросовестный человек, сколько лет работает в больнице. Отец — доктор, тут же работал. Теперь где-то на фронте, в армии. А дочь — беспутная, лодырь, одна только и забота у нее, чтобы погулять да сытно поесть. Учится плохо, осталась на второй год на том же курсе в медицинском институте. С практической работой не справляется, способностей только и хватает на то, чтобы переписать какую-нибудь бумажку. Зато у нее безграничный запас сведений о разного фасона туфлях, блузках, о модных пластинках, танцах. И широкие планы насчет замужества. Не пропускала ни одного парня. И не то, чтобы серьезно увлекалась, а так, лишь бы кружить ему голову и самой быть занятой. Несколько раз говорил ее родителям: возьмитесь как следует за дочку, приучайте к жизни, к порядку, она же у вас не знает, как чулок заштопать, как иголку в руке держать. Но что ты с ними сделаешь? Отцу вечно некогда. А мать однажды сказала:

— Знаете, Артем Исакович, жили мы с вами в ее годы не так, тяжело жили. Да вам ли рассказывать, как мы выбивались в люди! Так пусть же хоть дети наши поживут и за нас! И отгуляют за нас, и натешатся за нас, за наши суровые молодые годы. Пусть хоть за нас полюбуются светом, молодыми годами насладятся!

Ну, что ты тут скажешь? По-своему она и права. Но не лежит к этому суровое сердце Артема Исаковича. Балуют они свою дочь, портят ее. Как же, единственная дочка, только ею и дышат. Вот у него единственный сын… И Артем Исакович проверяет себя, правильно ли он воспитывал сына. Кажется, правильно… Хороший сын, настоящим человеком стал, целой эскадрильей командовал перед войной. Где-то он теперь?

…А тем временем стало так светло, что хоть окурки собирай под окном. Вот негодяи, сколько раз им говорил, чтобы не сорили под окнами.

Яркие, нестерпимого блеска фонари повисли в небе. Бешено лаяли немецкие зенитки, захлебывались пулеметы. И вот началось. Прогремело раз и другой, и все слилось в грозных взрывах, в зловещих багровых вспышках. Вскоре низкие облачка начали наливаться золотистым багрянцем, который, казалось, набирался сил, пугливо трепетал, растекался все шире и шире и захватил половину небосвода. Должно быть, у моста возник большой пожар. Дальше с грохотом вздымались огненные фонтаны — повидимому, взрывались вагоны со снарядами. И уже металось огромное пламя, выбрасывая под самое небо снопы летящих искр. А вверху все гудело и гудело, и басовитый гул то ослабевал, то нарастал с новой силой.

— Так вам, так вам и надо, подлые твари! Что, не нравится? Поддайте, поддайте им жару, мои хлопчики, прижигайте им пятки, окаянным!

И когда, как ошалелые, захлебывались в глухом перестуке вражеские зенитки, Артем Исакович даже поднимался на цыпочках, силясь разглядеть в багровых отсветах ночного неба знакомые силуэты красных птиц, которые принесли на своих крыльях святую месть этим самонадеянным и тупым тварям. Его высохшие губы шептали:

— Хлопчики мои, соколики, держитесь, держитесь! Только бы они вас не подбили!

И он думал о сыне, думал о народе, о своих людях. По крыше больницы порой глухо стучали осколки. Старый сторож Анисим, стоявший тут же в своем ветхом тулупе, потянул доктора за локоть.

— Вы бы хоть под застреху стали, Артем Исакович. Всю крышу вон побьют!

— А чорт ее побери, эту крышу, новую когда-нибудь поставим!

— Да оно не в крыше дело. За вас боязно. Давайте лучше под застреху. А еще лучше пойти вам домой. Скоро уж светать будет…

— Правду говоришь. Да все уж и кончилось. А им-то работки хватило!

— Что хватило, то хватило, Артем Исакович. Но и им еще больше. Им теперь работки, пожалуй, на целую неделю хватит. Ошалеют. Видите, как пылает!

Молчали. И оба знали, о ком идет речь, хоть и говорили намеками. Слово «им» приобретало то одно, то другое значение.

7

От лесной сторожки Остапа до больницы, если итти прямиком через лес, было километров девять-десять. Надя знала здесь каждый уголок, каждую незаметную лесную тропинку, и путь этот был для нее приятной прогулкой. Немного пришлось только задержаться около лесной дороги, — немцы ее широко использовали, как и шоссе, пока не наладится безостановочное движение поездов по железнодорожному мосту, восстановление которого шло полным ходом. Надя переждала, пока скрылась за поворотом последняя машина из какой-то автоколонны, двигавшейся на восток.

Доктора она не застала в приемной, тут была только Люба, которая рассматривала какие-то пестрые плакаты, присланные из городской управы. Увидя Надю, Люба бросилась ей на шею, обнимала, целовала, засыпала бесчисленными вопросами:

— Ну как, Надечка, благополучно добралась домой? Где живешь? Что творится дома? А я ж еще поездом доехала тогда. Правда, я выехала в воскресенье проведать родных еще за неделю до того, как началась вся эта суматоха. Да задержалась тогда-дома на несколько дней… А оно и к лучшему! Говорят — не дай бог, что творилось на дорогах! А ты как?

Еле вырвалась из ее объятий Надя.

— Погоди, потом расскажу. Мне доктор нужен.

— На что он тебе сдался, — разве отец заболел? Теперь к Артему Исаковичу и не подходи: надутый, сердитый, то ему не так, то не этак. На меня аж рычит, съесть готов.

— Помогаешь ты ему, видно, не очень. Знаю я тебя.

— А что мне? Кланяться ему в ноги, что ли? Работу я всегда найду.

— Сейчас?

— А что сейчас? Была б охота! Так расскажи, Надечка, что там в институте делалось? Где наши хлопцы теперь?

— Погоди, погоди минуточку. Я зайду к тебе после того, как поговорю с доктором.

Артема Исаковича она застала на квартире. Он сразу узнал ее, обрадовался, быстро поднялся ей навстречу.

— А-а… золотые конопельки! «Где ж они ходят, где ж они бродят, сердце парнишки…» Как это там? Вот-вот… а-а-: «со свету сводят».

И он рассмеялся и смотрел на нее поверх старых очков, пристально вглядываясь в ее глаза. Какие хорошие, теплые слова «золотью конопельки»! Так называл ее прежде старый доктор, когда был в веселом настроении. В этих словах была не только частица ее фамилии, но и всей ее обаятельной фигуры, золотистой бронзы волос, светившихся на солнце, как спелые конопли. Так называл он ее в прошлом году, когда она проходила летнюю практику в больнице. А это «ходят да бродят…» было уже из песни. Это был уже намек. И в глазах Артема Исаковича постепенно гасли смешливые огоньки, он смотрел на Надю уже утомленными глазами, в которых была обыкновенная человеческая печаль. Вздохнул даже:

— Да-а… Далеко наш Кастусь, далеко. Скорее бы встретиться с ним… а тебе тем более.

Лицо девушки вспыхнуло, покраснело.

— А вы все не оставляете ваших шуток, Артем Исакович.

— Какие там шутки? Любовь — не шутки. С этим, миленькая, не шутят. — И сразу спохватился: — Что ж это я, старый дурень! Вот в сантименты с тобой пустился. А ты же, верно, по делу? Может, опять на практику? Да нет, нет… — он замахал руками. — Какая теперь к чорту практика, если все идет шиворот-навыворот, когда одна только забота — как бы нашим людям живыми выбраться из всей этой сумятицы. Это я о них, о наших людях, которым приходится теперь жить вместе с этими душегубами…

Он говорил и вглядывался в ее глаза. Не каждому скажет он такое.

— Нет, я не за практикой к вам пришла. Сама понимаю. А пришла я к вам по другому делу.

Изменив как-то сразу тон, отчетливо произнося каждое слово и акцентируя его, она спросила:

— Нет ли у вас, господин доктор, нашатыря?

— Что, что ты сказала? — недоумевающе спросил доктор, снимая и вновь надевая свои очки.

— Нет ли у вас, господин доктор, нашатыря? — слово в слово повторила она свой вопрос.

— А-а! Вот оно что! — Артем Исакович даже почесал за ухом, засмеялся, потом с подчеркнутой серьезностью, явно перенимая ее тон, ее выговор, торжественно произнес;

— Есть. Есть. Есть!

И сразу бросился к двери, плотно прикрыл ее.

— Так ты от него? Ах ты, лесная козявка! Ну, рассказывай, рассказывай, что у вас там делается в лесном царстве?

— А я ничего не знаю, Артем Исакович. Живу я дома. Мне вот только поручил дядя Мирон, — видела его недавно, — чтобы я наведалась к вам, разузнала, что у вас тут делается, как идет лечение людей, как вы думаете с ними поступить, когда придет срок их выписать из больницы? Это я о красноармейцах спрашиваю. О тех, кого наши люди доставили в больницу.

— Видишь ли, я, признаться, и не задумывался над этой проблемой… Некоторые уже выписались… Ну, через своих людей направил их кое-куда на работу.

Надя пробила у доктора еще с полчаса, передала ему все поручения Мирона Ивановича, договорились о порядке отправки людей, об определенных деревнях-пунктах, где они могут проходить предварительную проверку — ведь попадаются всякие люди; о медикаментах — их надо готовить уже загодя. Поговорили также насчет лечения руки одного больного, за которым ей приходится ухаживать, взяла кое-какие лекарства и распрощалась. Артем Исакович был радостно взволнован. Не забывает он добрых людей. И его не забыли. И он, старик, еще способен приносить людям пользу, поэтому с ним считаются, привлекают к участию в важных делах. Провожая Надю, он уже как настоящий заговорщик спросил ее:

— А с Любкой нашей ты не встречаешься?

— А что?

— Ей.:. ни звука обо всем этом! Ветер! Так и свищет — и даже выразительно постучал пальцем по своему лбу. — Так и свищет.

— Не беспокойтесь, Артем Исакович, я ее знаю.

Она зашла к Любке. Та снова набросилась на нее с множеством вопросов. Потом второпях сама рассказала, что происходило здесь в эти дни.

— Ужас, ужас один! Но это только сначала, а потом уже не страшно! А то вот больницу перетрясли. И меня напугали. А больше всех сам Артем Исакович. Подавай ему тут всякие документы больничные, а мне только о них и заботы, только они у меня в голове сидят! Хорошо, что еще вспомнила, куда я их засунула. Да офицерик был, лейтенантик такой — помнишь Гришу, на него немного похож — да приветливый такой, обходительный. Артем Исакович кричит, сердится, чуть ли не с кулаками на меня бросается, а лейтенантик посмеивается и мне подмигивает. А намедни я в городе была. Что там делается, сразу не разберешь. Все знакомые поразбежались, редко кого встретишь. На улицах пусто. Только солдаты да офицеры… Я даже в комендатуру попала, вот было смеху!

— Как это попала?

— Очень просто… Иду это я по самому базару, и вдруг тут такой гам поднялся. То ли каких-то бандитов ловили, должно быть, кто-то из тюрьмы удрал. По-о-теха! Кричат, шумят… Народ — кто куда. А вдоль улицы пальба. Потом бегут солдаты. Один из них хвать меня за руку! Я, не долго думая, как закачу ему оплеуху, кричу: «Чего ты ко мне придираешься?» А он разозлился, да опять меня как цапнет, вот рукав блузки еле не оторвал. Ну, я бы с ним расправилась, если бы другой не подскочил. Потянули в комендатуру, полный двор людей нагнали. Вижу я, тут же этот лейтенантик суетится, что в больнице был. Злой такой, лютый, и не подходи. Ну, я сразу к нему, да еще как набросилась! Сначала не узнал, а потом посмотрел, да как пошел хохотать! Завел меня в комендатуру, воды дал, чтобы я успокоилась. А потом еще прощения просил, что вышло тут досадное недоразумение. «Хорошее, говорю, недоразумение, над приличной барышней да так издеваться!» Ну еще раз попросил прощения. Неплохой, вообще, парень, и деликатный, и внимательный. Если бы немцы все такими были, так с ними и жить бы можно по-человечески… Еще меня с другим офицером познакомил. Тот самый главный, за коменданта ходит. Серьезный такой, надутый, но со мной тоже вежливо обошелся. А тот, что моложе, зная, что я немножко, пятое через десятое, могу и по-немецки говорить, приглашает на службу. Там они управу организовали, так работники требуются.

— И как думаешь? Пойдешь?

— Подумаю… Может, и пойду. Очень у нас тут тоскливо, ходим, на лес глядя. Какое уж веселье от этих больных? Сидишь день за днем, как пень, не с кем словом перемолвиться! А в городке кино опять открыли. Говорили, что, возможно, и артисты будут наезжать.

— Так пойдешь на немцев работать?

— Как это на немцев? А здесь мы разве не на немцев работаем? Теперь же больница подчинена немцам, вот и бумагу прислали из управы, чтобы по всем делам к ней обращаться. Еще всякие списки требуют: и на служащих, и на больных. Да всякие сведения. Работы здесь — не оберешься. А там и всей работы, что регистрировать бумажки. Свободного времени хоть отбавляй. А при чем тут немцы? Я на себя теперь работаю и там буду на себя работать… — Она говорила уже без прежнего пыла, без своей обычной торопливости; ерзанья. Чувствовалось, что и под этой медной челкой, вызывающе свисавшей на лоб, копошатся мрачные мысли, никак не укладывающиеся в привычный, установившийся круг ее интересов: институтские парни, девчата, невинные интрижки, прогулки, вечеринки, кино, «ах, поскорее бы окончить этот противный институт», «и что они придираются с зачетами?». Этот круг был разорван. Приходили новые мысли и громоздились, шевелились, не находя исчерпывающего ответа. Они были сложнее и труднее, чем веселое, бездумное времяпровождение с беззаботными парнями-балагурами, восхищение изящным платьем, безобидная зависть к подруге, обладательнице таких миленьких-миленьких туфелек… Поэтому она и говорила, не то оправдываясь, не то сомневаясь в своих выводах, и в голосе ее чувствовалась такая несвойственная ей задумчивость.

— При чем же тут немцы? Они сами по себе, а я сама по себе… Работать все равно надо.

— Правильно, Люба, работать надо. Работа человека не портит. Смотря только какая работа.

— Вот и я так думаю. Человек должен выбирать работу по своему характеру, где ему сподручней. Зачем мне сидеть в этом лесу? Придет осень, хоть волков здесь гоняй! А я же их боюсь…

И вдруг повеселела, оживилась:

— Ты вот о работе говоришь и совершенно правильно. Я тебе вот про самое главное и забыла рассказать. Помнишь Веру Смолянкину? С четвертого курса. Ну, за которой все хлопцы так и увивались, а она хоть бы глазом на них… Гордячка такая. Серьезная, ну и умная, ничего не скажешь, профессор советовал ей в аспирантуру пойти после окончания института. Так вот я встретила эту Веру в комендатуре.

— Тоже пригнали?

— Нет, работает там переводчицей!

Если к прежней болтовне Любки Надя относилась довольно безучастно, зная, что та может так молоть с утра до ночи, то последняя новость кольнула в сердце, встревожила.

— Постой, постой! Ты в самом деле видела ее? В комендатуре?

— Ну вот еще, обманывать тебя буду! Видела, говорю…

— Что ж она сказала тебе?

— Что она может сказать? Да и много ли мы там говорили? Ну работает — и все. Должен же человек что-нибудь делать, да еще в такое время. С головой девушка, с головой — такую должность занять!

— Завидуешь, Любка?

— А что ты думаешь? Это ж такая работа — никакого чорта не бойся, и еще уважение тебе. Тут я на короткое время в город выбралась, так и то сколько недоразумений. Один неприятности.

— Да-а-а, Любочка… — Надя встала, чтобы проститься. — Так бывай, может, еще встретимся…

— А ты заходи, обязательно заходи, тут околеешь от скуки. И если я в городе буду, тоже заходи. Новостей же теперь каждый день не оберешься.

— Может, и зайду. И вот что я должна тебе сказать на прощанье: куда бы ты ни попала, старайся всегда быть человеком…

— Как это — человеком? — встревоженно спросила Любка. — Что-то я тебя не понимаю.

— Что же тут особенно понимать? Человеком, и все. Ну, нашим человеком.

— А кто ж я такая? Человек, не кто иной.

— Об этом стоит подумать… Думать надо, Люба, серьезно думать. Ну, бывай!

Неприятное ощущение не оставляло Надю всю дорогу: «Это же настоящее недоразумение».

8

Вскоре в лесной сторожке Остапа снова стало тихо, спокойно, как прежде. Не собирались по вечерам люди, не слышно было радиоприемника, не проводились шумные совещания, на которых часто спорили Александр Демьянович и дядька Мирон, спорили порой долго, упорно. Но споры эти были совсем мирные. Оба они отлично понимали друг друга. Если и спорили, то разве для того, чтобы лишний раз убедиться в том, что мысли у них текут в одном направлении. Александр Демьянович нередко вслух мечтал, что он, если бы это было в его силах, собрал бы всех людей — их уже, повидимому, много в селах, деревнях, городах — и, соединив их в один кулак, так бы дал фашистам по затылку, что с них бы искры посыпались. Да ударить бы по городку, разнести всех в пух и прах, железную дорогу — к чорту, мосты все — к чорту, пусть тогда попрыгают…

— Ну, а дальше что? — спросил Мирон, прислушиваясь к его словам.

— Что дальше? Там видно будет.

— В том-то и дело, что видно будет. А теперь-то еще не видать. Залежался ты малость, комиссар, поэтому и нервничаешь. А главное, ничего сам не видишь. Сил у нас еще не так много, как ты думаешь. Конечно, люди есть и немало, но их организовать надо. Народ не опомнился как следует, не собрался с мыслями после такого удара, внезапного удара, как ты знаешь. А гитлеровцы криком кричат, во все колокола бьют, что с советами уже покончено, что наша армия разгромлена, что через неделю-другую они будут в Москве. Об этом кричат по радио, в газетах, листовках, в каждом приказе. В одну точку бьют. Что же ты думаешь, — народ глухой или слепой? Он чует, он видит, он прислушивается. Он, конечно, не верит фашисту, он не может ему верить, он ждет хорошего слова, хорошего совета от своих людей. А много ли он таких слов слышит сегодня? Мы должны ему это слово сказать, помочь народу организоваться. А для этого время нужно. Да не забывай, что гитлеровцев сейчас в городке, как чертей в болоте. Там и железнодорожный батальон восстанавливает мост, депо… Опять же аэродром, комендатура, жандармерия, полиция, железнодорожная охрана. За городком целый лагерь — там и военнопленные, и вольные. Дороги строят, мосты. В последнее время появилась сельскохозяйственная команда, новое начальство. Это уже по нашему сельскому делу. А ты говоришь чорт знает что: по городку ударить! Еще что ты придумал? По Берлину вот садануть бы нам с тобой!

Александр Демьянович улыбался:

— Ты не слишком близко принимай к сердцу то, что я говорю. Знаешь, Мирон, мне до того осточертело, опротивело мое безделье, что я, кажется, с голыми руками пошел бы на фашистов. Только бы не лежать вот так, прикованным к постели, неподвижно, как бревно или гнилая колода. Сгнить так можно, истлеть!

— Терпения, комиссар, терпения больше!

— Сколько же народу ждать и терпеть? — не унимаясь, кричал Александр Демьянович. — Разве мы, большевики, проповедовали когда-нибудь рабскую терпеливость?

— Да ты не волнуйся зря! Я не об этой терпеливости. Чтобы стать тебе как следует на ноги, придется и потерпеть немного, — вот о чем речь. Никуда не денешься!

Вскоре Александр Демьянович и Мирон оставили хату Остапа и переселились в другое место, которого не знали ни Надя, ни даже юркий Пилипчик, хотя он и любил хвастаться перед девушкой, что знает решительно все. Но тут и он вынужден был сдаться. Правда, по своей прирожденной любознательности он не давал Наде покоя, все выпытывал у нее, куда это могли деться комиссар и дядька Мирон.

— На фронт! — шутя отвечала Надя.

— Так я тебе и поверил, — обижался Пилипчик и торжественно обещал ей, что он ни за что на свете, никогда-никогда не скажет ей о своих секретах.

— Вот хоть бы на колени ты стала передо мной, руки мои целовала… Ну хоть бы плакала, умоляла…

— Так вот и зальюсь слезами из-за твоих секретов.

— Ну подожди же, если ты такая!

— А ты не грози, дурень. А то опять от дядьки получишь на орехи.

— Чего-чего, а этого от тебя можно дождаться! — Пилипчик ушел от нее, затаив в душе большую обиду, — он вспомнил, как Надя выдала дядьке Остапу все его тайники, из-за которых довелось-таки пострадать его ушам. Особенно за те два пулемета, которые он обнаружил у Дубкова и спрятал в другое место. Очень он знал тогда, кто такой этот Дубков, — может, он шпион немецкий. Так думал тогда Пилипчик…

…Переселились комиссар и Мирон в то время, когда по всем окрестным деревням начали шнырять гитлеровцы. Старост всюду понаставили, нагнали полицаев. Начали прочесывать ближайшие к городку рощи. А староста Сипак, — он пошел в начальство сразу же, как только в колхозе появились немцы, — прислал даже нарочного к Остапу, чтобы тот явился в заречный колхоз. Остап посоветовался с Мироном, как ему быть в этом случае.

— А ты сходи. Послушай, чего он там хочет.

Остап пошел. Сипак встретил его официально в доме бывшей колхозной канцелярии, пригласил даже сесть.

— Давненько мы с тобой не встречались, Остап.

— Да уж, Мацей Степанович, годы не ждут, идут и идут…

— Верно говоришь, идут и идут. А мы стареем понемногу. Я как услышал, что ты на прежнем месте, так аж обрадовался. Вот, думаю, человек серьезный, держится своего места, как тот дуб придорожный. Люди уходят, а куда они идут? Мечутся люди — то им того мало, то которому захочется выше всех стать. Да и мало ли еще чего? До того распустился народ в наше время, что неизвестно, чего он в конце, концов добивается. Он хочет, чтобы все были равны. А нет того, чтобы каждый свое приберегал. Добыл что и держись за него, не лезь, куда не следует. А ты, вижу, кем был, тем и остался. Это уважать надо! Таким людям почет. И мы будем уважать таких людей.

— Кто это мы?

— Немецкие власти, значит… Нового порядка власть.

— А-а… Вот оно что! А я думаю, к чему ты это все говоришь? Не соображу никак.

— Да дело тут ясное.

— Да уж так! И я понимаю. Ты хотел мне сказать что-нибудь, если специального человека послал?

— Есть, есть дело к тебе, можно сказать, важное дело, госу-у-дарственное, если хочешь. Ходят ли у тебя по лесу эти разные люди?

— Как же им не ходить? Ходили и ходят. На то и лес, чтобы по нему ходить.

— Ты, видно, не понял. Я спрашиваю о тех, что от немца прячутся.

— А как же! Ходили. Эх, какая сила этого народа прошла, когда, значит, отступали!

— Те, видишь, меня не интересуют. Я о тех говорю, что сейчас по лесу слоняются да разные пакости немецкой власти учиняют. Про партизан я спрашиваю.

— А кто ж их разберет, какие там партизаны, а какие так себе. У них же, видать, у партизан, формы особой нет, а на лбу ни у кого не написано, что он партизан.

— Это уж ты зря! Я так с одного взгляда узнаю: партизан или нет. Нюх у меня такой. Опять же рассудок всегда подскажет.

— Так не каждый же такой рассудительный, как ты, Мацей Степанович.

— Это ты совершенно верно говоришь… — немного сбился с толку Сипак от этой, можно сказать, похвалы. — Так я прошу тебя, очень прошу… И если уж кто попадет к тебе с руки, ты его на волю не выпускай.

— Да где ты видел, чтобы я там какого нарушителя на волю отпустил! — ответил Остап, считая, что пускаться в особые пререкания с Сипаком нет никакой надобности.

— И еще вот что я хотел тебе сказать: если ты заметишь пристанище ихнее или где они ходят, так ты уже не поленись и знак мне подай… А мы на них найдем управу. И ты не останешься в обиде. А я для этого кое-когда человечка к тебе подошлю, или ты сам заскочишь сюда лишний разок. Одним словом, держи связь!

— Да уж само собой… — раздумчиво проговорил Остап. Потом спросил: — Но ответь ты мне, Мацей Степанович, почему это я должен тебя уведомлять, когда у меня, можно сказать, есть и свой староста?

— Это ты про Сымона?

— Хотя бы и про него. Он же у нас староста.

— Конечно, ты и ему должен доносить. Но, видишь ли, слишком уж тихий ваш Сымон. Стар уж. Настоящий староста должен хороший зуб иметь на этих разбойников. Где уж ему, Сымону, такими важными государственными делами заниматься?

А у меня к этому делу специальный интерес. Так что ты сделай милость… Это даже, если хочешь, не моя собственная просьба, а приказ. Да, государственный приказ. Если сомневаешься, то можешь и к пану офицеру пройти, он тебе подробно разъяснит.

— Да я верю, Мацей Степанович, на что мне этот офицер?

— Ну так смотри ты, хорошенько смотри!

— Как же, буду смотреть!

На этом они расстались.

Сразу же после визита Остапа к Сипаку комиссар и Мирон перебрались в лес, где они обосновались в землянке, выкопанной заранее. Место тут было тихое, уютное. Вокруг такая глухомань, что Александру Демьяновичу казалось: отсюда ему уже никогда не выбраться.

— Здесь тебя не только гитлеровцы не найдут, но и сам не убежишь отсюда, если бы и захотел.

— А зачем же нам убегать? Что немец не найдет, это хорошо. А нам отсюда пугать его очень удобно — мы его всегда найдем.

Тут же поселились Апанас Швед, Дубков, Андрей Лагуцька. Дубков, оглядев землянку, покачал головой, брезгливо повел носом:

— Разве это помещение? Это ж, извините, погреб, здесь разве только картошку прятать, а не военными делами заниматься. Вот я вам по всем правилам саперного искусства отделаю земляночку, так вы залюбуетесь.

И он временно взял на себя все руководство по строительству землянки. Не было досок, но при помощи Остапа их за несколько ночей навезли, переправив с другого берега реки, из брошенной лесопильни. Когда Дубков заканчивал очередную землянку, он заходил к Мирону и говорил:

— Принимайте! Не землянка, а штабной блиндаж, сучки-топорики!

Вместе с Дубковым, Шведом и Лагуцькой работали люди из их боевых групп. Часть этих людей не жила в лесу. Некоторые оставались в своих хозяйствах, жили в хатах, так как еще не всюду заселись полицаи, а немецкие гарнизоны были редкими и размещались только в больших селах.

Александр Демьянович сначала чувствовал себя неплохо на новом месте. Днем тут хватало солнца. Всегда стоял густо настоенный смолистый аромат. Пышно сплетались на откосах болотного островка густые поросли малинника, орешника, молодого березняка и дубняка. На полянках высыпала земляника, а пониже, в чернолесье, стояли нетронутыми целые заповедники черники и смородины. А над головой высились надежные дозоры стройных сосен. И когда лежишь на пригретой солнцем душистой полянке и вглядываешься в лазурные прогалины далекого неба, по которому быстро мчатся светлые облачка, то кажется, что не они мчатся, а несутся в стремительном разгоне верхушки сосен и их багряно-бронзовые стволы. И вместе с ними мчишься в неведомую даль и ты. Улетают куда-то мысли о войне, словно она где-то далеко-далеко, а с тобой попрежнему остались и солнце, и эта пахучая земля, и душистая полянка, и такие мирные-мирные облачка.

— Курорт! — с восхищением сказал Александр Демьянович. Но на этом курорте очень досаждали комары. Они и днем не давали покоя, особенно в тенистых местах. А по вечерам от комаров не было спасения, хотя и разводили специальные костры, подкладывали в огонь сырой можжевельник, еловые лапки, сухую истлевшую березу, чтобы было побольше дыма. Комариный звон стоял над поляной, забирался в землянку, выводил людей из равновесия.

— Пристают проклятые, как тот фашист!

К комарам присоединился туман. Едва только солнце скрывалось за верхушками сосен, он наползал из болотных низин, окутывал землю, забирался и сюда на остров. То ли от этих студеных туманов, то ли от сырости, постоянно пронизывавшей стены землянки, здоровье комиссара сразу ухудшилось. Рана на ноге, которая к тому времени уже затянулась, так что комиссар уже мог ходить, снова открылась и начала гноиться. Незажившая еще рана на руке горела так, что пронизывала все тело острой, колючей болью. Комиссар ворочался на своих козлах всю ночь до зари, не мог уснуть, часто скрежетал зубами, чтобы не кричать от нестерпимой боли. Вызвали Надю, она внимательно оглядела рану и, выйдя из землянки, решительно посоветовала Мирону:

— Немедленно в больницу, иначе будет поздно. У него начинается гангрена.

Александр Демьянович сначала стал на дыбы, когда Мирон сказал ему о больнице.

— Я еще не сошел с ума, чтобы ложиться в немецкую больницу.

— Какая она немецкая! Там наши люди работают!

Комиссара отвезли ночью, доставили в больницу на рассвете.

Разбуженный Артем Исакович, узнав, что прибыли люди от Мирона, сам, чтобы не делать лишнего шума, не будить персонала, осторожно провел Александра Демьяновича в небольшую палату, где лежали четверо тяжело раненых, теперь уже понемногу выздоравливавших. Это была палата, которую доктор и некоторые близкие по больнице люди называли самой надежной. В эту палату он часто наведывался и отводил здесь душу. Тут можно было говорить обо всем, не таясь, не прячась от фашистского глаза, от полицейского уха… Сюда приходил он со своими обидами, забегал посоветоваться по тому или иному делу. В этой палате лежали самые секретные больные. Тут же Артем Исакович, сделал утром операцию Александру Демьяновичу. Руку пришлось ампутировать. После пережитой боли, бессонницы и всех волнений перед операцией Александр Демьянович совсем обессилел и, наконец, уснул. Спал он долго. Трое ближайших соседей по койкам присматривались к нему, интересовались, что это за новый человек появился в палате. И только четвертый, весь забинтованный, неподвижно лежал на своей постели около стены. Серое, землистое лицо этого человека, обросшее густой щетиной, не подавало никаких признаков жизни. На нем словно застыло нечто похожее не то на брезгливую усмешку, не то на какое-то недоумение. Только запавшие глаза светились живым блеском. Но они не обращали никакого внимания на то, что происходило вокруг, были ко всему равнодушны, безучастны. Взгляд словно был направлен внутрь, в себя. Человек лежал и будто приглядывался, прислушивался к себе, к тому, что осталось в душе и искалеченном теле после всех этих неожиданных приключений и событий. Человек был тяжело болен.

9

Немцы захватили Смоленск. Они трубили об этом ежедневно, кричали о большой победе, о близком конце войны. Но по тому, какое множество эшелонов с ранеными переправлялось из-за реки, Мирон понимал, что не так-то легко даются фашистам эти победы.

Гитлеровцы прилагали все силы, чтобы продвинуться дальше, подтягивали новые части, день и ночь шли тяжелые грузовика с техникой и боеприпасами. Железнодорожники сообщили, что на станции скопилось большое количество цистерн с бензином. Немцы не успевали по ночам перекачивать бензин шлангами на противоположный берег, а то и просто переливать его тут же в бочки, которые они затем перевозили по шоссейному мосту и там грузили в вагоны.

Неразгруженных цистерн собралось так много, что немцы, боясь налета авиации, проложили временную ветку от станции в лес, куда и загоняли эти цистерны, старательно маскируя их и самый подход к железной дороге.

Эти цистерны не давали покоя Мирону. Вскоре детальный план ветки был у него в руках, хотя он и так, как свои пять пальцев, знал все железнодорожные пути, каждый тупик, каждый подъезд. Командиры групп подробно обсуждали с Мироном план всей операции. Условились не вести на нее всех людей, так как брать штурмом железнодорожный узел не было никакого смысла, поскольку гитлеровцы могли легко отбить этот штурм, сил у них на это хватало… Поэтому решили провести всю операцию одной небольшой группой, использовав темную ночь. Дубков брался сделать все даже без взрывчатки. Загодя пропели тщательную разведку, точно установили места немецких постов. Железнодорожники доставили на условленное место некоторые инструменты из депо, гаечные ключи.

Была темная безлунная ночь, когда группа Павла Дубкова вышла на работу.

В воздухе сильно парило, чувствовалось приближение грозы. В тихий лесной шорох врывались резкие порывы ветра. Они гулко перекатывались по вершинам сосен и дубов, пригибали к земле молодые березки, наполняли трепетным шепотом пугливые осины. И так же внезапно затихали. Все полнилось тогда тревожной тишиной, которая обычно воцаряется перед грозой. Небо на востоке полыхало частыми зарницами, и оттуда изредка долетали отголоски далекого грома, еще тихого, ласково ворчливого. Одна за другой гасли звезды, тучи быстро облегали небо, и оно становилось все темнее и темнее. Когда поднимался ветер и освежал распаренный воздух, уже веяло в лицо прохладной дождевой влагой.

Первые капли дождя редко посыпались в лесу, когда люди подошли к железной дороге.

— Стрелять только в крайнем случае! — еще раз предупредил Дубков своих бойцов. — Видите, и гроза нам помогает. Но все же будьте осторожны.

Часть людей он оставил около самых путей, там, где начиналась лесная ветка. Они тут же взялись за работу, беззвучно развинтили рельсовый стык, сразу же, за самой крестовиной, вынули костыли, отодвинули немного в сторону рельса.

Сам Дубков, взяв с собой нескольких человек, подобрался к крайним цистернам, заставленным для маскировки срубленными соснами. Скрываясь в кустарнике, люди внимательно осмотрели длинную шеренгу цистерн. Вспышки молнии выхватывали из темноты их серые металлические громады, которые нескончаемой цепью тянулись вглубь леса, скрываясь в этом своеобразном тупике. Дождь лил уже как из ведра. Синеватые молнии то и дело полосовали небо. И оно словно раскалывалось в оглушительных ударах грома. После каждого удара где-то в ночной темени неба прорывались водопады и с новой силой обрушивались на лес, на землю, на молчаливых людей, которые торопко хлопотали около крайних цистерн. Немецкие караульные забились в тамбурные кондукторские будки, изредка попадавшиеся на цистернах. Им было не до охраны. Они жались друг к другу, спасаясь от ливня, и пугливо вздрагивали при каждом близком ударе грома.

Снять пломбы и отвинтить железные пробки у пяти крайних цистерн было делом каких-нибудь двух-трех минут. В воздухе резко запахло бензином. Его пенистые струи-фонтаны с пронзительным шипением ударили в песок, в шпалы и смешались с шумом ливня.

— Отходи, отходи! — отрывисто скомандовал Дубков. Через какую-нибудь минуту в сторону крайней цистерны полетела палка с намотанной на нее горящей паклей. Оранжевое пламя со свистом взвилось ввысь и, проникнув сквозь маскировку, взвихрилось выше сосен, озарив лес трепетными багровыми отсветами. И оно вздымалось все выше и выше, затмевая синий блеск молний, сливаясь с грозными раскатами грома.

Люди поспешно отходили, перешли железную дорогу и под проливным дождем двинулись по лесной тропинке. На крутом берегу реки, около самой переправы, они встретились с группой самого Мирона, который стоял здесь, чтобы в случае надобности помочь или прикрыть отход Дубкова.

— С удачей? — тихо спросил Мирон.

— Как видите! — облегченно вздохнул Дубков, махнув рукой в сторону близкого зарева, которое полыхало все больше и больше, переливалось золотистыми сполохами в косматых клубах грозовых туч.

— Без единого выстрела обошлись.

— Ну, спасибо тебе, браток. От души благодарю… — И под проливным дождем Мирон крепко обнял Дубкова, порывисто поцеловал его. — Ну, пошли!

Они направились за реку.

Промокшие до нитки, уставшие, но окрыленные удачей, они неторопливо шли по лесу. И тут только догадались прикрыться подстилками, мешками, которые взяли с собой по приказу Дубкова, не зная толком их назначения.

— Должно быть, использовать их вместо зонтиков решил наш сапер! — шутили между собой бойцы.

Но Дубков взял эти подстилки и мешки совсем для другой цели. Он намеревался привязать их к кранам цистерн после того, как с них будут отвинчены пробки. Тогда бензин не будет слишком шуметь, стекая на землю. Гроза помогла обойтись без этого «оружия».

Немецкая охрана не сразу заметила пожар. И спохватилась лишь тогда, когда яркое пламя пробилось к будке. Немцы бросились было к горевшим цистернам, чтобы принять какие-нибудь меры. Но сразу увидели, что не в силах сдержать страшный огонь, который с каждой минутой бушевал все сильнее и перебрасывался на новые цистерны. Подступиться к ним не было никакой возможности. Заглушая громовые раскаты, взорвалась крайняя цистерна, и море бушующего огня разлилось вокруг, поглощая деревья, кусты, вздымая под самые тучи клубы черно-багрового дыма. Немцы в страхе бросились назад, начали стрелять, чтобы сигнализировать тревогу.

На станции загудел паровоз, завыла сирена. Комендант Вейс и другие чины, поднятые с постели, бросились было за город, как они делали всегда при налетах авиации. И, только опомнившись, помчались к мосту, который они охраняли как зеницу ока. Узнав, что горят цистерны, Вейс распорядился послать туда паровоз с людьми, чтобы как-нибудь спасти бензин. Паровоз завалился сразу же за стрелкой, застопорил весь путь. Гитлеровцам осталось только любоваться зрелищем пожара, который уничтожал столь необходимое им горючее. И пока они не разобрались в причинах крушения паровоза, все, в том числе и часовые, склонны были думать, что причиной пожара является не что иное, как удар молнии.

Пожар этот наделал немало хлопот Вейсу. Были неприятные телеграммы из Минска, в которых не очень дружелюбно отзывались о служебных достоинствах коменданта, были явные намеки на то, что об этом пожаре известно даже в Берлине.

И если Вейс раньше так восхищался всем: и тихим городком, и красивой рекой, и бескрайними лугами, и густыми лесами — это же теперь немецкое, завоеванное, — то сейчас он начинал на все смотреть другими глазами. И после всех происшествий с мостами, цистернами он ходил молчаливый и мрачный, вымещая свою злобу на подчиненных. Несмотря на все старания, гитлеровцам и полиции выявить виновных в пожаре так и не удалось. Чтобы отвести душу, они расстреляли нескольких человек, попавших в комендатуру без соответствующих документов, повесили на рынке человека, у которого при обыске обнаружили несколько бутылок бензина, посадили в тюрьму десятки людей из лагеря. Но все это не давало результатов. Не было покоя, не было уверенности в завтрашнем дне. Не радовала так же, как в первые дни, кипучая деятельность начальника полиции Клопикова, который, как взбесившийся пес, метался по городку, неистовствовал на допросах, жестоко расправлялся в тюрьме с заключенными. Свои допросы Клопиков превращал в настоящее следствие, затягивал пытки, тешился предсмертными муками своей жертвы. Тогда плотоядно маслились его глаза, дрожали руки, и землистый лоб покрывался желтой испариной.

В такие минуты его побаивался даже начальник тюрьмы, бывший урядник, давнишний приятель Клопикова. Но сначала не говорил ему об этом. И только когда выходили из тюрьмы и свежий воздух приводил Клопикова в нормальное состояние, начальник тюрьмы даже отважился дружески упрекнуть его:

— Нехорошо так, Орест Адамович! Совсем это нехорошо!

— Постой, постой, милосердная ты душа, — хмурился Клопиков. — В человеческом обхождении ты ничего, голубь мой, не понимаешь. Привык ты когда-то с темными мужиками дело иметь… Что же? Там твое слово уместно — зачем темного человека долго мучить? Никакой от него, можно сказать, ни радости, ни пользы. А нынешний человек? Гм… человек… Тут нужен совсем другой подход. Он, этот человек, создание лукавое. Ему всего мало. Нет того, чтобы в своей норе сидеть, ты ему весь свет подавай! А потому и разговор с ним другой… Ты поговори с ним сначала ласково, внуши ему надежду, пускай ему солнышко в этакую… в этакую вот щелочку улыбнется… А потом прижми его, прижми так, чтобы каждая жилочка в нем трепетала, чтобы душа у него захлебывалась от страха. А потом придержи, дай ему глотнуть воздуха немножечко… И когда свет божий в глазах его откроется, тогда ты и закрой этот свет, закрой… Тут и дай этому созданию божьему почувствовать, пережить, чтобы ушел он к богу очищенным, собственной своей кровью грехи свои смывши… Вот оно дело какое-с!

Начальник тюрьмы слушал Клопикова и хотя привык ко всему, однако поглядывал на своего давнишнего приятеля с затаенным страхом.

Клопиков и начальник тюрьмы ежедневно являлись на доклад к Вейсу. Как всегда, они предварительно заходили к переводчице, чтобы справиться о здоровье, а значит, и о настроении коменданта.

— С нашим начальником, извините, с ними-с… очень трудно разговаривать, когда они не в настроении. Очень даже просто могут, извините, в морду заехать. А любой морде, извините, не по вкусу, когда из нее начинают гоголь-моголь делать. Прямо скажу, всякое благолепие в лице пропадает, а в голову разные дурные мысли в тревожное состояние приходят… С человеком очень хорошо говорить, когда он бодрый, веселый, в полном здоровье. Тем более с высоким начальством! — и его глаза хорька хищно и в то же время просительно шныряли по фигуре маленькой переводчицы.

— Вы счастливица, он слушается вас. Для вас он на все готов пойти… Великую силу, извините, имеет над человеком любовь-с! Магнит! Очень даже просто-с…

— Что же вам нужно, однако? — резко перебивала девушка, чувствуя, как предательски горят ее уши и щеки.

Клопиков спохватывался:

— Если вы, боже упаси, имеете на нас какую-нибудь, простите, обиду, так это совершенно напрасно! Мы очень даже понимаем, большое понятие имеем о чувствах! Такой величины человек — это… это… большой талант иметь надо, чтобы… ну, команду над ним заиметь! Очень даже просто-с! А пришли мы спросить, в каких настроениях пребывают наш уважаемый господин комендант.

— А что, неприятности у вас?

— Ах, боже, боже! Какие же могут быть приятности у нас при нашей службе? Ими и живем, ими и дышим, этими самыми неприятностями… Опять, извините, партизаны натворили нам дел! Одним этим бензином так засмердили нам житьишко, что не продохнешь. Не потухли еще эти проклятые цистерны, как они новую свинью нам подложили: телеграфные столбы на Залучье все подпилены, провода сняты. Да в том же залученском лесу отстали от колонны три машины, так что вы думаете? Or машин этих только опаленное железо осталось, а офицер и солдаты как сквозь землю провалились, уж третий день — и хоть бы след от них остался, как мухи сгинули. Да что говорить, когда у нас под самым, можно сказать, боком такое творится, что руками разведешь! Лесопилочку задумали пустить, а когда хватились, так от этой лесопилочки, от всех машин, одни только гайки, извините, остались. Вот и хожу, как тот великомученик, того и гляди дождешься, что голову тебе вместо гайки свернут! Вот и житьишко наше! Обидно-с! Очень даже обидно-с! Так что не сочти за труд и доложи им про нас, цветик маковый! Мы уж тебя никогда не забудем, все припомним… Нам же прямо к ним итти — еще в гнев могут войти-с! А ты доложишь, от тебя одно солнце ласковое, и ход мысли у них веселей станет! А за этой веселой мыслью и мы заявимся, и все наши дела пойдут на лад. Так что покорнейше просим-с, сделай такую милость, доложи им.

Переводчица докладывала, хотя это и не входило в ее служебные обязанности. Господин Вейс принимал своих полицейских. А минут через двадцать они стремительно вылетали из его кабинета.

Вобравши голову в плечи, с испуганным лицом первым выскакивал Клопиков. За ним — его соратник.

— Ох ты, господи, сподобил же бог такой службицей!

Переводчица глядела на них, думала:

«Значит, где-то работают…»

И тысячи разнообразных мыслей проносились в голове девушки, мыслей горьких и светлых, радостных и печальных. А все больше грустных, как грустным и горьким было все это распроклятое житье.

10

Вере — так звали переводчицу — было о чем думать. Вчера, совершенно случайно, она встретилась вечером на улице со своей если не подругой, то во всяком случае близкой знакомой по институту, Надей Канапелькой. Они учились на разных курсах, но хорошо знали друг друга по участию в институтском самодеятельном хоре. Вера так обрадовалась этой встрече, что, заговорив с Надей, забыла про обед и про мать, которая давно ждала ее.

Вера рассказала Наде обо всех своих приключениях с того дня, как она со своей матерью выехала из Минска, о том, как они надеялись перебиться это время в городке, в семье начальника станции, который приходился ей дядей. До города они не доехали, немцы сняли их с поезда вместе со всеми пассажирами. В город пришли уже под конвоем гитлеровцев. Думали тут переждать, события ведь развернулись таким образом, что городок очутился в глубоком тылу. Дяди они, конечно, не нашли, он в первые же дни войны эвакуировался с семьей на восток. И вот попали, что называется, из огня да в полымя.

— Зайдем к нам! — спохватилась Вера. — Не на улице же обо всем рассказывать.

— Как живешь сейчас? — спросила по дороге Надя.

— Как живу? Живем вот как-то… — немного растерянно ответила она. — А ты где теперь?

— Да я по-старому, у отца в деревне.

— А-а… — вздохнула Вера. — Это хорошо, что в деревне. Работаешь, верно, по хозяйству.

— Работаю. А ты где работаешь? — спросила Надя, хотя от Любки уже знала, где работает Вера.

— Что тебе сказать… — смутилась Вера, опустила глаза, и все лицо покрылось густым румянцем. — Чтоб она сгорела, эта работа!

Они вошли в Верину квартиру. Две убогие комнатки с такой же убогой обстановкой. Мать Веры встретила Надю очень сухо, еле кивнула головой в ответ на приветствие. Это была пожилая женщина с худым выцветшим лицом, с аккуратно зачесанными седыми волосами под стареньким, но чистым платком. Впустив девушек, она направилась в свою комнату, но Вера задержала ее:

— Мамочка, это Надя, моя подруга, из нашего института, мы вместе учились.

— Учились, учились! — проговорила мать, словно передразнивала Веру. — Научились вот!

— Мамочка! — Вера вся вспыхнула… — Бросьте вы хотя…

— Да что бросать! Слава богу, бросила уже! Все бросила, уж и бросать больше нечего, добросалась…

— Да успокойтесь вы хотя бы! Человек же в доме…

— Да что человек? Видать же — ваш человек. Чего ж бояться, имея та-а-акую дочку? В комендатуре, должно быть, или в управе работает?

Вера порывисто поднялась с места, бросилась к матери, схватила ее за руки и, чуть не плача, начала ее уговаривать:

— Ну хватит, мамочка! И так жизни нет, а тут еще вы… Она же, — Вера взглядом указала на Надю, — нигде не работает… Понимаете, нигде, нигде, нигде! Только дома, у родителей, в деревне.

— Вот так бы и сказала! А то видела я подругу твою, Любку, эту рыжую непоседу… Вот так дитятко, видно, радость от нее родителям!

— Не все же такие…

Старая, узнав, что Надя не работает у фашистов, сразу изменила к ней отношение, расспрашивала ее, как живут сейчас в деревне, очень ли пристают гитлеровцы, что думают наши люди, надеются ли на лучшее. Спрашивала и жаловалась:

— Мне теперь прохода нет от людей, мне им стыдно в глаза глядеть! Я, конечно, здесь чужой человек, меня почти не знают. Но вот выйдешь на улицу, по воду пойдешь, так люди от тебя отворачиваются. А женщины без стеснения такое тебе в глаза говорят, что, кажется, лучше бы сквозь землю провалилась, чтобы не слышать, не видеть всего этого срама. Думал ли когда-нибудь ее отец, который когда-то на бронепоезде против немцев ходил, думал ли он, что родная дочь станет немецкой служанкой…

Старая рассказывала и плакала. Вера уже больше не таилась перед Надей, рассказывала ей о своей службе, о страшных порядках в комендатуре…

До войны Вере и ее матери помогал дядя, начальник станции, стараясь хоть в какой-то степени заменить девушке умершего отца — машиниста. Мать получала пенсию, немного зарабатывала шитьем, жили хоть и не богато, но неплохо. У Веры были все возможности учиться. И вот теперь все разлетелось в пух и прах. В доме господствовали растерянность, безнадежность. Надя утешала мать, как могла, но она сама чувствовала, что все ее утешения мало чем помогали матери. Да и держалась Вера настороже, не очень раскрывая перед матерью свои мысли, свои чувства.

В конце концов она и не могла сказать этим людям, что пришла в город по специальному заданию дядьки Мирона, уже управилась с несколькими делами, установила связь с нужными людьми, что и к ним она заглянула по тому же самому поручению. Еще когда Надя рассказала Мирону о своей встрече с Любкой, о переводчице из комендатуры, тот сразу же сказал:

— Если ты хорошо знаешь эту Веру Смолянкину, попытайся с ней увидеться. Но сделай это так, чтобы она не подумала, что ты специально ею интересуешься. Одним словом, посмотри, проведай, разузнай, чем там люди живут. А там разберемся.

Уже уходя и чувствуя, что эти люди — наши, она остановилась на крыльце и, глядя прямо в глаза Вере, сказала ей:

— Вот что я должна тебе сказать: если твоя душа по-прежнему чиста, так горевать нечего… как-нибудь выкарабкаемся из беды!

— Ну что ты говоришь! Где ты тут выкарабкаешься, когда вечно над твоей душой с пистолетом стоят?

— С пистолетом? А ты не бойся. Знаешь, пистолеты нашим людям не страшны. Fly, бывай! Может, еще встретимся. Думаю, что встретимся…

11

Как-то поутру, когда Василий Иванович и его спутники подъехали к одному глухому полесскому местечку, немного левее, километрах в шести-восьми, поднялась бешеная стрельба. Доносились пулеметные очереди, раздавались частые, торопливые орудийные залпы. Стреляли, очевидно, беглым огнем. Потом один за другим раздались громкие взрывы, от которых содрогнулась земля. Со старой ели, под которой стояли люди, посыпалась прошлогодняя хвоя, ошметки высохшего моха и разная другая труха, которую в изобилии нашвыряли белки на косматые еловые лапы.

— Что б это могло значить? Как будто из танков бьют!

— С танков-то оно с танков… но по какому поводу, когда фронт отсюда за сотни километров? — задумчиво произнес Василий Иванович.

Стрельба не утихала. Она то ослабевала немного, то разгоралась с новой силой. Потом внезапно стихла, и только винтовочные выстрелы изредка доносились с той стороны, откуда только что били танки. Потом умолкли и винтовки.

— Замаскируйте машины! — приказал Соколов. Запыленные эмки загнали вглубь молодого сосняка, сами люди осторожно пробрались к местечку, глухими закоулками вышли на улицу. Там было полно народу. Попадались штатские, которые все еще питали надежду пробраться на восток и выбрали эти глухие полесские районы, куда гитлеровцы еще не успели прислать гарнизоны, где вообще не попадались их крупные части.

Близкая стрельба всех сильно встревожила. Люди яростно спорили, сбившись в кучки, горячо убеждали друг друга. Попадались в этой суетливой толпе и такие люди, которые равнодушно прислушивались к спорам, безучастно поглядывали на все окружающее и, мрачные, молчаливые, лениво жевали хлеб.

Кое-где в толпе суетились командиры, пытаясь придать этому сборищу более или менее воинский вид.

Василий Иванович только было собрался вмешаться во все эти дела — он хорошо знал окрестные места и мог дать толковый совет насчет маршрута, — как в конце улицы кто-то пронзительно крикнул:

— Танки!

Людской гомон затих, люди настороженно оглянулись. Но слово это — танки! — уже летело по улице, росло, ширилось и вскоре заполнило все. Людей, как вихрем, сдуло с улицы. Прыгая через плетни, огороды, все мчались, куда глаза глядят: одни в близлежащий лес, другие в болотный кустарник, начинавшийся сразу же за огородами. Вместе с ними спасались и жители с детьми и узлами. Они бросились в ржаное поле, начинавшееся сразу же за околицей.

Василий Иванович увидел, как сразу побледнело лицо у его шофера Феди, как у него выступил пот на лбу. А с конца улицы уже доносился нарастающий гул моторов.

— В самом деле танки, откуда их только чорт принес! — невольно выругался Соколов и скомандовал: — За мной!

Он неторопливо свернул в какой-то закоулок, перелез через ограду, чтобы податься в густой кустарник, которым заросли берега болотной речушки, протекавшей около самых гумен. Все пошли за ним. Гул моторов уже раздирал воздух, дрожала земля под ногами — танки, очевидно, уже мчались по улице.

Соколов и его спутники переждали в кустарнике, пока не промчалась по улице последняя машина из немецкой танковой колонны. Гитлеровцы почему-то не остановились в местечке, а на полной скорости двинулись дальше — не удобной лесной дорогой, а по проселочной, через поля.

Вскоре все стихло. Из кустов, из леса, из ржаного поля медленно возвращались жители, настороженно оглядывая дорогу, которая вела к местечку.

— Ну, давайте дальше!

Они поехали по той же дороге, откуда появились танки. И когда свернули на старый большак, проходивший мимо огромного болота, начинавшегося здесь, сразу поняли причину громких взрывов. В узком проезде дороги, где с одной стороны вплотную подходила болотная речушка, а с другой подымалось крутое взгорье, сгрудилось в беспорядке около десятка немецких танков. Некоторые еще дымились. Первый танк, видимо, хотел развернуться, чтобы податься назад, но так и застыл на месте, загородив всю дорогу. Второй, должно быть, хотел обойти его и полез на косогор, но тоже врос в землю. Его громоздкая башня была отброшена сильным взрывом на несколько метров в сторону. Огромная ель, в которую уткнулся танк, обгорела по самую макушку, и слабые порывы ветра отряхали с ее почерневших сучьев серые хлопья пепла.

Третий танк по самую башню утонул в болоте на берегу речушки: наверное, искал там спасения от огня. Последние танки остались на дороге. Вся земля вокруг, узловатые корневища деревьев были разворочены гусеницами, вытоптаны, опалены. Судя по тому, что на танках не видно ни одной пробоины, можно было думать, что их просто подожгли. Только у первой машины да у двух последних оказались сбитыми и искромсанными левые гусеницы, должно быть, от взрыва противотанковых гранат.

— Вот это, хлопцы, работа и, видать, наших рук работа! — в радостном возбуждении произнес Василий Иванович, обходя место недавней стычки. — Теперь мне понятно, почему так бешено промчались танки через местечко и свернули на проселок… Леса боятся! Напоролись, вот и ошалели от страха. Видите, колонна двигалась по большаку, а отсюда резко свернула влево, ища спасения. Кто-то им подсыпал жару на пятки, нагнал страху. Вот это молодцы, не дремлют на печи!

Веселое оживление воцарилось в группе. Сразу рассеялась печаль, что подчас незаметно закрадывается в души людей, оторванных от своих, лишенных уже много дней вестей о том, что делается там, на востоке… Исчезло гнетущее чувство неуверенности, неизвестности, которое невольно находило, когда они глядели на осиротевшие деревни, на хмурых, растерянных людей, на испуганные лица детей.

Ехали дальше осторожно. Порой останавливались, чутко прислушивались, чтобы не напороться на какую-нибудь моторизованную немецкую часть. Пробирались густым, глухим бором, километрах в десяти от сожженных танков. Василий Иванович уже подумывал об удобном месте для ночлега. Он собирался было сказать шоферу, чтобы тот остановил машину перед небольшим мостиком через лесной ручей, но за него это сделали другие: с обеих сторон из гущи леса выскочили на дорогу несколько вооруженных людей, а один из них, с автоматом, стремительно бежал навстречу, крича что есть мочи:

— Стой, стой!

Шофер рванул было вправо, чтобы ускользнуть в темную прогалину среди широкоствольных сосен. Сухо резанула автоматная очередь, стреляли поверх машины. Василий Иванович дернул шофера за руку:

— Остановись, чего там. Видишь, станкача вытаскивают!

Действительно, впереди на дороге молниеносно появился станковый пулемет. Серые в вечернем сумраке заметались среди деревьев фигуры людей, обегавших с боков обе машины.

И юркий человек с автоматом, который вблизи оказался молоденьким лейтенантом, уже дергал дверцу кабинки и кричал на чем свет стоит:

— Не вам команда разве? Руки вверх!

— Погоди, погоди, кипяток ты этакий! Где тут руки вытянешь?

— Не разговаривать! Вылазь, пока не пристрелил! — лейтенант тыкал в грудь автоматом, делая страшное лицо, словно хотел показать, что он далек от каких бы то ни было шуток.

— Да хоть вылезть дай, человече, тогда уж и командуй!

А незнакомые люди уже ухватились за кобуру Соколова, вытащили из кабинки карабин, уцепились за планшетку.

— Вот это уж я, может, и не дам вам! Кто тут у вас за командира?

— Без разговоров! Что за люди? — грозно наступал лейтенант.

— Да не кричи ты, горячка! Что мы за люди, тебе не скажем. Веди к своему начальнику.

— Вот как поставим к сосне, то будет тебе и начальство! — все не сдавался разбитной лейтенант, который уже явно сбавил тон и озабоченно тер переносицу, соображая, как бы ему не попасть впросак, не утратить авторитета ни перед этими незнакомыми, но, по всему видно, своими людьми, ни перед своей командой.

— Ну, ладно! — произнес он уж совсем не начальническим тоном. — Вы тут покараульте их… — бросил он своим бойцам. — А мы отведем его.

Взяв с собой четырех человек, лейтенант повел Василия Ивановича вперед по дороге. Откуда-то уже, видно, следили за тем, что происходило на дороге. Станковый пулемет исчез, по обе стороны дороги уже никого не было. Но вот из-за мостика показались три человека, они шли навстречу.

— Что там у тебя, Комаров?

— Веду вот! На двух машинах куда-то кроют! Неизвестные люди…

Трое подошли совсем близко. И вдруг один из них, присмотревшись к человеку, которого вели под конвоем, бросился к нему с распростертыми объятиями:

— Василий Иванович! Родненький! Да каким же ты образом к нам попал?

— Как видишь, под конвоем! Твои орлы?

— Отставить конвой! — рявкнул чуть не сорвавшимся голосом лейтенант и сконфуженно отошел в сторону.

— Мои, мои, отказываться не буду. Да идем же скорее, ты же, верно, за дорогу и ни разу не поел как следует?

— Узнаю характер! Видно, ты и сейчас о еде не забываешь.

— А зачем о ней забывать? Грешен, грешен попрежнему в этом деле. Заложишь это как следует, тогда хоть горы ворочай, никакой худой мысли в голове… Ну, так пойдем, браток, хоть перекусим по поводу такой неожиданной встречи.

— Постой, постой, у меня ж люди там под конвоем. Машины…

— Комаров!

— Да он, товарищ командир, побежал ихних людей привести.

— Ну, ладно! Комаров с полслова понимает. Но и подвел же он меня с этой встречей. Такой конфуз, такой конфуз. Это, видишь, гитлеровцев мы ждали. Думаю, рассердятся за сегодняшние дела, за танки свои, да еще, чего доброго, бросятся нас искать с большой такой обиды. Ну, мы и приготовились, на всякий случай, встретить их как следует, с хлебом-солью!

— Постой, про какие ты это танки толкуешь?

— Да разве ты не видел на дороге?

— Так это твоя работа?

— Моя не моя, а хлопчики мои руки погрели! Да что тут говорить, идем поскорее! Сказать тебе по секрету, коньячок у меня есть отличный, из сегодняшних трофеев. Хлопцы мои машины две растребушили… Ну пошли, поговорим за ужином.

Вскоре Василий Иванович и его спутники очутились на временной партизанской стоянке. Тут не было даже ни землянок, ни обыкновенных лесных шалашей. В густом сосняке стояло несколько распряженных возов. Горел костер, около которого копошилось несколько человек, готовивших ужин. Люди разместились на охапках сена, соломы, застланных подстилками, шинелями.

— Ну так рассказывай, браток, как оно и что там делается у нас, где теперь армия?

— Да я уже давно оттуда, что мне рассказывать!

— А мы, браток, еще раньше, чем ты, своих оставили… Так вот и живем… Чесанем фашиста — и в лес! А новостей в лесу, как тебе известно, немного, на то он и лес темный, — не то с легкой иронией, не то с оттенком печали проговорил хозяин, так радостно встретивший Василия Ивановича. Это был Платон Филиппович Копуша, председатель райисполкома. Фамилия этого человека никак не вязалась с его характером, живым, подвижным. Он и раньше, до войны, никогда не засиживался в районе, почти все время проводил в селах, колхозах, знал наперечет всех сельских работников, их достоинства и недостатки, не давал спуску лежебокам.

Район был из передовых.

Была у Копуши и одна слабость: он любил хорошо поесть, любил и угостить людей. Об этом он не забывал никогда, как бы ни был перегружен делами. И от всей его кряжистой, как из дуба сколоченной фигуры всегда веяло таким здоровьем, такой жизнерадостностью, что самые мрачные, самые скучные люди сразу же заражались его веселостью, его неиссякаемым оптимизмом.

Слабость Копуши к еде пробовали использовать некоторые работники. Какой-нибудь председатель колхоза приготовит хороший обед, чтобы немного задобрить неугомонного начальника, — может, он и не взглянет на дырявый хлев, на отощавших коней, — и приглашает:

— Может, перекусите с дороги, Платон Филиппович, пока колхозники соберутся?

— А что там у тебя? — хитро спрашивает Копуша.

— Да жена драников напекла со сметаной. Да колбаски нажарила, только-только кабанчика освежевали.

И вдруг Копуша перебивает его:

— Ты ко мне на кабанчике не подъедешь! Не буду есть твои драники! И колхозников мне не собирай. Я вот сам по хатам пройду, я, браток, сам разузнаю, как люди живут под твоим руководством.

И посмотрит, и расспросит, и посоветует. А потом и к председателю колхоза доберется.

— Нет, браток, нет… Не есть нам с тобой твоих драников! Не пробовать твоей колбасы! — И уже строго:

— Придется тебе, должно быть, попробовать моих драников в районе!

А если человек не по злому умыслу сделал какой-нибудь промах, тогда немного мягче:

— Так и договоримся, браток: только тогда буду у тебя в хате, когда наведешь порядок в своем колхозе. А то у тебя драники и колбасы, а люди вон на косовицу пошли с сухим хлебом. Так и уговоримся: чтобы этого больше не слыхать и не видать!

Скажет, как отрубит, и пошел. Чешет председатель колхоза затылок: вот тебе и драники со сметаной!

Пришла война, не растерялся Копуша. Гитлеровцы явились скоро, начали грабить колхозное добро. Дни и ночи проводил Платон Филиппович с людьми. Что припрятали из добра, что раздали людям на сохранение, чтобы не попало в руки чужаков. Да начали и на фашиста огрызаться, и крепко огрызаться.

— Как же ты это решился на танки пойти? — спросил Василий Иванович.

— Да что же тут хитрого? Он, фашист, пришел сюда непрошенный, да еще тебя за горло хватает. Законное дело — дать ему по башке, чтобы уразумел, что он не туда попал. Выбрали они, видишь, эту дорогу и целыми колоннами двинулись по ней. А району разор: хватают что только ни увидят, тянут с людей все, что только можно… Тут и ночлеги, и постои, и коней им давай, и свиней им давай! Давай и давай! Только давай, другого от них и не услышишь! Ну и решили мы их понемногу отучить. Группа у меня неплохая: и свои хлопцы, коммунисты, комсомольцы, и военные из окружения, вон Комаров еще под Минском ихние танки жег. Вот и выбрали мы местечко — там они, гитлеровцы, попадают, как в мышеловку, ни взад, ни вперед, очень не развернешься. Мы их поджарили малость! А они перепугались не на шутку. Видно, решили, что нас тут неисчислимая сила. А у нас всего-навсего человек тридцать наберется. Конечно, люди еще есть, можно не один отряд организовать. Но не все же одним махом. Вот она и вся наша история. Э-э, а ведь ужин остыть может, давай, давай, хлопцы, шевелись!

До поздней ночи шла у костра товарищеская беседа. И впервые за все время своих странствий Василий Иванович и его спутники хорошо выспались, отдохнули. И у всех было ощущение: твердая и надежная под ногами своя земля, и еще тверже и надежней свои люди, которые не склонились перед фашистом, которых боятся фашисты.

Утром, передав Копуше партийные поручения для других партизанских групп, которые существовали и действовали в районе, и условившись о связи, Василий Иванович со своими людьми двинулся дальше. Пробирались глухими лесными дорогами к месту, где он думал обосноваться и начать свою работу.

12

Эмка с тремя пограничниками мчалась на восток. Она держалась больших фронтовых дорог, порой пристраивалась в хвост какой-нибудь автоколонне, чтобы избежать хлопотливых встреч с контрольными постами… На нее никто не обращал особого внимания — мало ли машин двигалось в те дни на восток. Правда, три пограничника сменили уже свою форму и были в обыкновенном пехотном обмундировании, чтобы не очень бросаться в глаза многочисленным пехотным колоннам, направлявшимся на восток.

Чтобы скорее проехать, они намеревались пробираться глухими полевыми проселками, но вскоре отказались от этого, так как почти на каждом мостике, на каждом въезде в село или городок вооруженные люди из местного населения очень уж придирчиво проверяли документы, то и дело задерживали машину, подозрительно расспрашивали, что за люди, да куда едут, да почему отбились от части. Могли быть всякие недоразумения. На шоссе, где ни на миг не прекращалось движение, было куда более спокойно и безопасно.

Когда наступала ночь и какая-нибудь проходящая автоколонна останавливалась на ночлег, к ней сбоку, незаметно, пристраивался и экипаж эмки. Тогда один из этого экипажа доставал из машины небольшой чемоданчик, накидывал на пару колков проволочку антенны и в течение часа аккуратно выстукивал тихую дробь своих извещений: сколько они видели за день частей, куда эти части направляются, какой порядок в колоннах, как обстоит дело с транспортом. Когда заканчивалась передача, у радиста спрашивали:

— Ну как?

— Приказано ехать дальше вместе с отступающими.

И они ехали. С некоторого времени отказался работать радиопередатчик. Они очень жалели об этом. Если по дороге попадались железнодорожные станции, битком набитые эшелонами, они останавливались на часок, смешивались с красноармейцами, прислушивались к каждому слову. После этого порой по непонятным причинам возникали пожары в эшелонах, на железнодорожных складах. Внезапно портилась блокировка, а то какая-нибудь выходная стрелка оказывалась наглухо забитой, испорченной.

После удачно проведенной работы тройка забиралась в лесную глухомань и позволяла себе день-другой отдохнуть, чтобы привести в порядок свое хозяйство, помыться в лесной речушке, постирать белье.

Они были довольны своей работой и, лежа после обеда на угретой солнцем прогалине, мечтали о близкой победе. Мечты эти были несложными, близкими к их примитивной жизни, к нехитрым желаниям. Обычно начинали с вопросов:

— Ну, что ты, Ганс, будешь делать в Москве?

— В Москве? О, я буду делать… Я высмотрю себе самый лучший меховой магазин, там, говорят, много дорогих мехов! Я выпишу из Германии моего отца, у него только бедная скорняжная мастерская, где приходится подкрашивать старых, поношенных зайцев да обыкновенные собачьи шкуры отделывать под енотов… грязная работа! В доме не продохнешь, как в сарае у моего дяди, который вот уже несколько лет держит патент на истребление беспризорных собак и кошек… Пусть мой отец хоть на старости лет будет торговать соболями и горностаями! Я еще никогда не видел настоящего горностая. Мне фюрер даст такой магазин… — мечтательно говорил Ганс, младший из группы, низенький, подслеповатый, с белобрысыми вихрами жестких волос над низким, скошенным лбом. Ему не давали спать эти меха. Захлебываясь от восторга и брызгая слюной, он начал говорить о секретах скорняжного искусства, как можно обыкновенного гамбургского кота превратить в сибирского соболя, а собаку…

— А брось ты к дьяволу своих собак! Скажи лучше, что ты сам будешь делать в Москве?

— Сам? Мы пойдем воевать дальше. Пойдем в Сибирь, в Азию, возьмем Индию. Я еще погляжу, что выбрать в Индии. Я еще не знаю, какие там попадаются меха.

— Меха, меха! Дались тебе эти меха! В Индии шелк, в Индии бриллианты, в Индии слоны, в Индии обезьяны…

— Нет! Слоны меня не интересуют. Я видел в гамбургском цирке слонов, из них не выделаешь никакого меха.

— Ну что ж, довольно с тебя обезьян, — хитро подмигнул другому из их компании старший в группе Вилли.

— Они давно его ждут! — насмешливо откликнулся из-за куста Макс, увалень с ленивыми, медлительными движениями.

— Он из-за этих собачьих мехов и света не видит. Эх ты, кошачья смерть! — Вилли покраснел от злости. — Что вы сделали за последние дни? Если бы не я, вы давно лежали бы под кустами, как дохлые коты этого самого любителя мехов!

— Как семеро наших товарищей, что полегли, как только мы коснулись этой земли… — огрызнулся Макс.

— Не разговаривать! Я отвечаю за их смерть! Они погибли как герои, они обеспечили нам победу. Их будет помнить фюрер, а не вас, лежебоки, которые только думают о кошачьих мехах, ресторанах и пивных. Не об этом вы должны думать! Не в этом наша первая задача! Вот я явлюсь в Москву и до прихода наших войск убью десять, двадцать… сто русских… Обо мне вспомнит тогда наше командование! Обо мне скажет слово сам фюрер. Меня позовут тогда в штаб! Меня…

Тут двое подчиненных Вилли, о которых нельзя сказать, чтобы они очень дружили, украдкой улыбались друг другу и потихоньку снова усаживались. Когда Вилли Шницке начинал говорить о себе, о своих задачах, можно было спокойно садиться и даже ложиться — ему требовалось обычно с полчаса, пока он расскажет о всех своих заслугах. У него были несколько иные мечты и планы, чем у тех двух. Если они говорили о меховых магазинах, ресторанах, пивных, колбасных, то ему хотелось стать выше колбасников и трактирщиков, распоряжаться всем этим людом. Неужто ему, Вилли Шницке, снова садиться после войны в тесную мастерскую своего отца, портить зрение над чужими часами и гармониками, корпеть над обручальными кольцами угождать тупым и жирным мужикам? Они часами договариваются с тобой. Они часами торгуются, чтобы золото было как настоящее, чтобы на кольце были вырезаны и добрые пожелания невесте, и упомянуто имя жениха, и изречение из библии о приумножении рода человеческого, и пара голубков, и сердце, пронзенное стрелой. И все это ты изобрази на старом-старом истончившемся колечке, или сделай новое из обломков бабкиной брошки или, в крайнем случае, из дедова золотого зуба, оставшегося в наследство почтенному семейству. И какой-нибудь потный мужлан дышит тебе в лицо пивом и редькой, дрожит над своим золотником золота и, когда бросаешь его на весы, начинает бубнить о жульничествах, о мошенничествах, которые где-то там творятся по милости этих обманщиков-ювелиров. А начнешь огрызаться, отец грозна перебьет тебя и будет просить прощения у посетителя:

— Вы не обращайте внимания на этого дурака, он ничего не понимает в деле.

А когда посетитель уйдет, старик возьмет тебя в оборот:

— Ты, негодяй, разгонишь всех моих клиентов! Ты не умеешь обращаться с людьми. Чтобы это было в последний раз, дуралей!

Нет, он, Вилли Шницке, после войны не вернется в эту никчемную мастерскую. Он плечом, кулаком пробьет себе двери в жизнь! Собственными зубами вгрызется в эту жизнь, в свое будущее! Сейчас настало его время, Вилли Шницке. У него хорошие помощники: пуля и смерть… Их дал ему, как и тысячам других молодых немцев, великий фюрер.

— Только не останавливайтесь ни перед чем! Не жалейте никого! Ни жалости, ни сочувствия им! Через кровь, через смерть, через огонь, через миллионы трупов идет к вам высокое будущее. Так крепче держите автомат в руках, стреляйте, режьте все, что стоит на вашей дороге, поливайте кровью землю, на ней вырастет ваше будущее, будущее Германии. Вперед же, только вперед, мои воины, мой зверята!

Так говорил он, фюрер, так говорил его генерал, провожая их, молодых, в неизвестные дороги войны.

А они, эти ничтожества, мечтают о мехах и колбасах…

Нет! Вилли Шницке ставит в пример себе своего старшего брата. Тот уже скоро год, как стал штандартенфюрером, командует полком отборных эсэсовцев. Его имя наводило ужас на большой польский город. Его побаиваются старые генералы и офицеры. И когда он приезжал домой, его встречал и специально приветствовал сам мэр города. А старая баронесса, которую все уважали за ее знатное происхождение, даже навестила брата и потом присылала ему букеты цветов из своей большой оранжереи, считавшейся одной из достопримечательностей в их небольшом городке. Ему приносила подарки местная знать. А чего только не навез он из Польши! И ковры, и разные редкие вещи, и всевозможные ткани, и золото, и серебро. Теперь квартира, в которой живет его жена, обставлена богаче всех городских квартир, и навряд ли найдешь в замке старой баронессы такое богатство, как в доме старшего брата Вилли. И дело не только в богатстве. Брат, вероятно, скоро выбьется в генералы, в бригаденфюреры, а то и выше.

Обо всех этих делах Вилли Шницке рассказывал иногда своим подчиненным. У тех разгорались глаза, они вздыхали, завидовали. И, завидуя, жалели себя. Хорошо им там, среди своих людей, в своей армии. А вот попробовал бы пуститься кто-нибудь из этих фюреров в такое опасное путешествие. Когда группа Шницке спускалась на парашютах, она едва не разбилась об лесной бурелом. Не успели приземлиться — и на другой же день из их десятка остались в живых только трое. И теперь вот, колеся по этим проклятым дорогам, каждую минуту жди, что тебя или проткнут штыком, или прошьют пулей, или русские крестьяне проломят тебе череп обыкновенной дубинкой или обухом. И сколько их осталось в живых, воздушных десантников, которые разлетелись во все концы этой глухой и враждебной земли?

Вспомнили своих школьных товарищей. Где они теперь? Может, блуждают где-нибудь поблизости, может, давно лежат в неизвестных могилах в придорожных канавах, болотах, лесных чащах этого неприветливого края?..

Вспоминали диверсионную школу, преподавателей-офицеров, особые площадки и тиры, где практиковались в подрывном деле, в стрельбе. Вспомнили короткую практику в одном из специальных концентрационных лагерей. Им постоянно выделяли из лагеря по нескольку человек. На этих людях они учились орудовать ножом и кинжалом, практике оглушения и связывания человека разными веревками, приемам японской борьбы, меткой стрельбе в затылок.

Над ними, курсантами школы, часто потешались старые опытные эсэсовцы, порой иронизировали:

— Эй вы, молодые котята! Не так, не так! Упустите мышь в нору!

И наглядно показывали, как можно одним ударом остановить биение сердца и как бить, чтобы не прикончить сразу, чтобы вытянуть из человека все, что он может сказать, когда чувствует дыхание близкой, мучительной смерти.

Но все это легкая и в конце концов нехитрая работа. Куда труднее были теоретические занятия по специальным вопросам. Их, будущих диверсантов и шпионов, знакомили с особенностями жизни, с характером законов, взаимоотношений людей в стране, где им предстоит подвизаться. Перед этим у них брали расписку в том, что если они где-нибудь, когда-нибудь заикнутся об услышанном ими на занятиях, то их ждет в лучшем случае виселица, и не только их, но и всех родных и близких.

— Все, что вы здесь слышите, вам надлежит использовать только там, на работе.

И когда среди курсантов нашелся один, который начал подробно расспрашивать о советской конституции и даже, — отыскался же такой чудак, а может быть, враг, — высказал удивление, почему они, немцы, обязательно должны считать врагами народ, который обладает такой конституцией, ему не стали подробно растолковывать и отвечать на его сомнения. Его просто расстреляли на дворе школы как врага, как изменника. И расстреляли свои же курсанты, добровольцы.

Так ему и надо, этому чудаку! Он забыл, глупец, что за него думает сам фюрер!

…Уцелевшая тройка диверсантов старалась держаться подальше от фронтовой линии, которая за последние дни начала все больше и больше стабилизироваться. Действовали в ближнем тылу. Работа стала немного труднее, чем в первые дни. Приходилось остерегаться, чтобы не попасться бдительным дозорам. Вот уже который день им не удавалось сделать ничего полезного. Радиопередатчик окончательно вышел из строя. В их распоряжении остался небольшой запас ракет, который можно использовать только на что-нибудь действительно стоящее. У них уж нет такого радостного возбуждения и жажды деятельности, как в тот день, когда они отправились в рейд. Тогда они просто неистовствовали от избытка сил, от долгого ожидания этого захватывающего полета, от неудержимого желания скорее очутиться там, где тебе все позволено, где каждого ждет такая чудесная судьба, правда, таинственная еще, неразгаданная… Сейчас уже многое из того, что было тайным, стало явным. Ничего таинственного, пожалуй, не осталось. Разве вот только единственное еще удивляет: когда же, наконец, русские люди бросятся к тебе в объятья, как к своим спасителям? Им говорили в школе: как только немецкий солдат переступит рубежи советской земли, там все рухнет, распадется, и благодарный народ закидает вас цветами. Что-то не видно этих цветов…

А они, «спасители», лежат под косматой елью, усталые, раздраженные.

«Спасители» лежали на пригретых солнцем кочках и тупо глядели в безоблачное небо, в котором изредка пролетала стайка самолетов. На западе неумолчно грохотали орудия, и Вилли думал, чем он оправдает перед командованием бездеятельность своей группы за последние дни.

13

Галя горько упрекала себя за то, что выбрала такое неподходящее время для поездки на несколько дней к своей приятельнице. Та выходила замуж за парня из другого города и пригласила Галю на свадьбу. Галя отпросилась у заведующего столовой, где работала вместе с подругой-официанткой, и поехала к ней. Но свадьба, назначенная на выходной день, разладилась с самого начала. В городке, находившемся на самой границе, начало твориться что-то невообразимое. С утра началась бомбежка, затем била по городу артиллерия из-за кордона. Жениха срочно вызвали в его полк. Люди бросились кто куда. Одни на шоссе, другие на вокзал.

Галя с трудом попала в эшелон с беженцами, отходивший в Минск. Эшелону не повезло. Еще оставалось около сотни километров до Минска, как его разбомбили, вывели из строя паровоз. Некоторые говорили, что, возможно, подадут другой паровоз, но большинство пассажиров, напуганные всеми этими событиями, бросились на лесные дороги, чтобы пешком пробираться на восток. Все же спокойнее, чем по железной дороге, на которую беспрерывно налетают фашистские стервятники. С группой измученных людей она, наконец, добралась до Минска, уже намеревалась пойти домой, где жила с мужем шофером и сестрой, учившейся в университете. Но ее отговорили. Над городом шла страшная стрельба, угрожающе гудели немецкие самолеты, которые то и дело налетали с запада, обстреливали даже ту опушку леса, где столпились беженцы.

Галя пошла с группой людей в обход города, чтобы попасть на шоссе, ведущее на восток. Километрах в тридцати от Минска их остановили немецкие солдаты то ли из танковой части, то ли из авиадесанта, — Галя не очень разбиралась ни в их форме, ни в том, почему и как они очутились здесь. Впервые пришлось ей насмотреться всяких ужасов: взбешенные гитлеровцы стреляли в людей. Она видела, как среди ржи солдаты гонялись за детьми, стреляли в них из автоматов. Тут же на поле, на берегу небольшой речки, было расстреляно несколько мужчин.

На уцелевших сердито кричали немцы, размахивали руками, ругались. Одно, что разобрали люди, была команда: «назад!» Они блуждали еще целый день по полю, по лесу, надеясь прорваться на восток. Но дороги, которые они знали, были уже отрезаны. Обессиленные, голодные, люди вернулись в город.

Уже вечерело, когда Галя подходила к своей улице. И столько было пережито и увидено за эти дни, что она больше ничему не удивлялась: ни огромному нестихающему пожару, охватившему целые кварталы, ни трупам людей, попадавшимся на тротуарах, в подъездах домов, ни разному домашнему скарбу, валявшемуся прямо на мостовой. В воздухе стоял невыносимый зной. Земля под ногами была густо усыпана пеплом и битым стеклом. Галя смотрела на все это невидящими глазами и думала только об одном: как бы скорее добраться домой и очутиться, наконец, в своем родном, обжитом гнезде.

Когда же она увидела свою улицу и направилась к своему двору, ее сразу оставили силы, которые обычно поддерживали людей в дни страшных мук и испытаний. С минуту глядела она широко раскрытыми глазами на тлеющее пепелище домика, который она когда-то строила вместе с мужем, на обгоревшие остатки ограды, на затоптанные и смятые грядки огородика, на котором стояли немецкие повозки, метались серые фигуры солдат.

И, обессиленная, опустошенная, она опустилась на чудом уцелевшую лавочку под обгорелым кленом и беззвучно зарыдала, уткнувшись лицом в сведенные ладони. По вздрагиванию плеч, по приглушенному рыданию, по всей ее сгорбленной фигуре каждый мог понять, что человека постигло большое горе. К ней подошел немецкий солдат и, положив руку на плечо женщины, спросил по-польски: — Чего плачешь?

Она не ответила, не подняла головы. Солдат нерешительно потоптался на месте и сам понял, взглянув на пожарище, что его вопрос неуместен и не нуждается в ответе. Оглянувшись по сторонам, он сказал ей тихо:

— Не надо плакать. Не ты одна в таком горе, — и, помолчав, добавил: — Домик напротив пустой… Иди и живи там, не быть же тебе под чистым небом… — В голосе его, в словах слышались нотки человеческой доверчивости, сочувствия.

Она вытерла ладонью заплаканные глаза, сурово посмотрела ему в лицо, спросила:

— Что вам нужно от меня?

— Мне ничего не нужно… Я поляк! Хочу вам только помочь.

— Вы немецкий солдат!

— Я день и, ночь проклинаю тот час, когда меня сделали солдатом… этой армии…

Галя ничего не говорила больше. Она машинально встала, еще раз оглядела свое пепелище, уцелевший закопченный остов печи, опаленное, багрово-сизое железо разной домашней утвари и тихими, беззвучными шагами направилась в сторону домика, который указал ей солдат. Забравшись в небольшую комнату, в которой остались чьи-то вещи, она просидела некоторое время, бездумно глядя на запыленные стены. Сквозь выбитые оконные стекла доносился запах гари, долетали непонятные слова чужой речи. Над городом плыли густые тучи, небо было серым, задымленным. Тускло светило солнце, и казалось оно каким-то необычным, словно окутанным мутной красноватой пеленой.

Заходил все тот же солдат и с ним еще какие-то незнакомые люди. Они принесли хлеба, котелок супа, несколько кусков сахара.

— Ешь! Да не горюй!

Она присмотрелась к ним: разве эти существа в ненавистной форме могут быть людьми?

Так обосновалась Галя около пепелища своего дома. Немецкая хозяйственная команда из познанских поляков, разместившаяся на этой улице, давала ей кое-какую работу — она не хотела даром брать ни куска хлеба, ни ложки супа. Она прибирала помещения, помогала им в хозяйстве. Когда часть обзавелась столовкой, стала работать у них официанткой.

От оставшихся в квартале жителей и соседей она узнала, что сестра своевременно уехала из города с намерением пробраться в родное село, а муж отправился на восток вместе с учреждением, в котором работал.

Солдаты тайком рассказывали ей разные фронтовые новости. Они не были утешительными, эти новости. Не радовали они, видно, и солдат. Но случались иногда и такие новости, от которых эти немецкие солдаты, говорившие по-польски, становились необычайно веселыми и, если не было поблизости начальства, даже пробовали петь какие-то свои песни, разобрать которые Галя не могла, потому что не особенно хорошо понимала их язык.

Свои обязанности она выполняла старательно и аккуратно. После работы никуда не выходила из своей комнаты: Галя знала от соседей, что на улицах часто проверяют документы, что множество мужчин попали за город в лагерь, держат их там полуголодными, гоняют на разные работы. Но однажды она вынуждена была все-таки пойти на рынок раздобыть соли. Рынок был какой-то тихий, без обычной суеты. Торговки продавали молоко, кое-какие овощи. Человек двадцать слонялись по рынку, предлагая случайным покупателям никому не нужную рвань: изношенные ватники, стоптанные сапоги, облупившееся кожаное пальто. Оборванные малыши выкрикивали неестественными голосами:

— Сигареты! Синька! Сахарин!

И был рынок и не было рынка. Куда девалось его былое оживление, праздничный гул толпы, шеренги возов, ломившихся от разного добра. Галя любила по выходным дням приходить сюда с мужем не только для того, чтобы купить необходимые продукты или домашнюю утварь, но и чтобы побыть несколько минут среди этих людей, подышать воздухом, который пахнул лугом, хвойным лесом, деревенской улицей. Она еще не могла отвыкнуть от деревни, тосковала по ней. Теперь это все стерлось, рассеялось, поблекло.

Люди ходили мрачные, молчаливые, искоса поглядывая друг на друга, настороженно следя за входом на рынок. Люди боялись немецких облав, которые происходили внезапно, неожиданно. Добра от этих облав никто не ждал.

Гале так и не удалось достать соли. Она отправилась домой, решив пройти более короткой дорогой, невдалеке от городского театра. Но на самой середине улицы ее и всех других прохожих перехватили немецкие солдаты и погнали под конвоем к скверу. Тут уже толпилось множество согнанных отовсюду людей. Около чугунной ограды сквера желтели свежим тесом несколько виселиц. Галя сначала не догадывалась о назначении этих столбов. Она тихо спросила пожилую женщину, стоявшую рядом;

— Что тут будут делать?

Та недоумевающе посмотрела на Галю, недоверчиво скользнула взглядом по всей ее фигуре, но, встретившись с ее глазами, прошептала, оглянувшись по сторонам:

— Странная ты, однако! Разве не видишь: людей наших казнить будут…

У Гали сильно забилось сердце. Она попыталась было выбраться из толпы и побежать без оглядки домой. Но стоявший вблизи солдат преградил ей дорогу штыком, что-то угрожающе пробормотал, лязгнув затвором винтовки. Галя отошла назад.

— Ведут, ведут… — услышала она слова, прокатившиеся по толпе.

Галя опустила глаза, чтобы не видеть людей, которых ведут на смерть. От жгучей боли сжалось сердце, она готова была разрыдаться, закричать, что не надо этого, никто не имеет права лишать человека жизни. Но явились другие мысли: разве она может изменить все это? Разве в ее силах справиться с вооруженными людьми, которые несколько дней тому назад гонялись среди ржи за детьми, чтобы убить их? Она вспомнила, что люди, идущие сейчас на смерть, — это наши, советские люди. Кто же они? За что погибают?

Собрав последние силы, она украдкой взглянула на середину улицы, по которой вели узников. Глянула, содрогнулась. Их вели по одному. У них были бледные, изможденные лица. Некоторые прихрамывали, отставали, и конвоиры подгоняли их штыками. У людей были связаны руки. Резкими взмахами головы некоторые отбрасывали назад волосы, чтобы они не мешали глядеть. На многих — разорванная, запятнанная одежда. У двоих были забинтованы головы. Сквозь марлю проступали свежие капли крови.

Людей подвели к виселице. Вокруг воцарилась напряженная тишина. Ее нарушали приглушенные рыдания и щелканье фотоаппаратов: гитлеровцы снимали смертников. А те стояли теперь рядом, молчаливые, суровые. Некоторые смотрели на ближайшее дерево, где свисшая сухая веточка качалась на легком ветру и тихо шелестели увядшие листья.

Офицеры и солдаты чего-то ждали и, услышав гул моторов, оглянулись в ту сторону. Подъехало несколько легковых машин. Из передней вышел важный гитлеровский чиновник с поседевшими висками и сизоватым лицом, на котором застыла брезгливая усмешка. Вокруг него засуетились офицеры, что-то докладывал ему пожилой генерал. Он то почтительно склонялся перед важным чиновником, и тогда глаза его становились неподвижными, то снова глядел на толпу, я тогда его колючий взгляд точно шилом просверливал лица людей, а сухие восковые пальцы, обросшие старческим пухом, нервно теребили зеленый генеральский лампас. Тут же было несколько нарядных женщин. Они то свысока поглядывали на толпу, то с явным любопытством и страхом присматривались к людям, стоявшим около виселиц.

Чиновник медленно прошелся перед приговоренными к смерти, внимательно и выжидающе заглядывая каждому в лицо. Те не глядели на него, будто не замечали. Чиновник поморщился и, отойдя в сторону, махнул рукой. К осужденным бросились солдаты. И тогда тот из приговоренных, который стоял первым в шеренге, заговорил:

— Братья мои, отомстите за нас, отомстите за Родину! Мы жили и воевали…

Галя вся содрогнулась, услышав этот голос. Если она раньше не узнала этого человека — так он был изможден, — то сейчас сразу вспомнила его по голосу. Этот голос она слышала ежедневно: человек обедал в столовой, где работала Галя. Он был руководителем крупного республиканского учреждения, его хорошо знал весь город как славного и выдающегося руководителя-коммуниста. Он был всегда веселым, любил пошутить с официантками за обедом. Он обычно садился за столик, который обслуживала Галя, привык к ней. В веселом настроении он поддразнивал ее своим шофером, ему известно было, что она собирается выйти за него замуж. Порой, пока она расставляла на столе прибор, он шутливо напевал: «Галя моя, Галя, Галя черноброва…»

… — Мы отдаем жизнь за вашу свободу, братья!

Ему не дали договорить. Палачи торопились задушить человека. Судорожные рыдания нарушили гулкую тишину. Галя не могла удержать горячих слез, которые, казалось, переполняли всю душу, все сердце. Из задних рядов толпы и из зарослей кустов на сквере послышались голоса:

— Слава вам! Снимите шапки, люди!

По толпе прокатился тихий шорох, снимали шапки.

Немецкие солдаты настороженно поглядывали то в одну сторону, то в другую. Где-то поблизости раздалось несколько выстрелов. Потом все стихло. Вертлявый человечек в зеленоватых очках торопливо взобрался на табурет, выбитый из-под виселицы, и, балансируя руками, чтобы не свалиться со скрипучей трибуны, сказал несколько слов согнанным сюда людям:

— Смотрите же, граждане, чтобы это пошло вам в назидание! Они осмелились сопротивляться немецкой армии. Они были против нового порядка. Кто последует их примеру или спрячет таких преступников, тому не миновать этих столбов.

И снова из толпы, из зарослей кустов на сквере кто-то громко крикнул:

— Заткни глотку, фашистская псина! Убить его, выродка!

Человек в зеленоватых очках пугливо оглянулся по сторонам, соскочил с трибуны, спрятался за спинами конвоиров. Зашевелились солдаты, начали оттеснять толпу с улицы ближе к руинам. Оттуда внезапно раздалось несколько пистолетных выстрелов. Ближайший к чиновнику офицер схватился за грудь, его подхватили на руки, втиснули в машину, куда второпях вскочил и чиновник. Машины тронулись с места и вскоре скрылись, а по улице в разные концы бежали люди. Раздалась сухая автоматная очередь. Солдаты оцепили квартал, стреляли в провалы окон уцелевших коробок.

Галя бежала по улице вместе с людьми. Вот уж и дом ее близко. Она замедлила шаг, чтобы успокоить сердце, которое, казалось, готово вырваться из груди, не дает дышать. На улице курилась пыль от битого кирпича, сухая, горячая. На солнце она была розовой и медленно оседала на мостовую, на уцелевшие деревья, и они отсвечивали багрянцем.

А голова горела от дум. Много их было, тяжелых, неспокойных. В глазах стояли столбы, люди на них. Такие простые, свои люди. Они только-только смотрели на тебя, заглядывали в твои глаза. И вот их уж нет, этих людей, и глаза их запорошены уличной пылью.

— Отомстите за нас…

Только слова остались от них. Тяжелые, однако, страшные слова! Словно колокол гудят они в ушах, не дают покоя. И откуда-то издалека долетают другие, светлые, радостные, как девичья мечта:

«Галя моя, Галя…»

Голова пылала как в огне. Галя бросилась на койку и дня три не вставала, прохворала. От большого нервного потрясения стала еще более молчаливой, сосредоточенной. Солдаты спрашивали:

— Чего грустишь, женщина?

Отвечала что-нибудь некстати и невпопад.

14

Человек, выпустивший из револьвера всю обойму, бросился бежать. В него выстрелил из винтовки немецкий солдат. Человек, стиснув зубы, схватился за руку. Немец вскинул винтовку, выстрелил раз, другой, но человек уже скрылся за провалом каменной стены. Мелькнули еще две фигуры. Солдат бросился вслед, за ним другие. По закопченным стенам развалин зацокали пули, стреляли из автоматов. Разбежался народ по улицам. Трое человек торопливо пробирались среди завалов разрушенных домов. Вскочили в подъезд огромного дома, тянувшийся на целый квартал. И уже в потемках подвала один бросил другому:

— Сумасшедший! Ты мог загубить и себя и всех нас! Тот, к кому были обращены эти слова, сбросил с себя пиджак.

— Перевяжите лучше…

— Сильно?

— Что сильно?

— Рана, спрашиваю, какая?

— Да только слегка задело, могло быть хуже.

— Могло, могло… — передразнил его другой, поспешно перевязывая руку товарищу. — Говорю, что сумасброд, и поступок сумасбродный…

— Ну пусть сумасброд! Я не мог иначе, поймите же вы… Родного брата убивают, а ты что ж, на смерть его пришел поглядеть, на его последнюю минуту полюбоваться… Нет… Не мог я иначе… Я жалею только, что промахнулся, не в того попал! Я хотел гранату бросить, да опасно — много наших людей было там… А тот гад от нас не спрячется! Не сегодня, так завтра! Не завтра, так послезавтра, но настигнет его наша пуля!

— Ну, хватит, хватит! Того и гляди с живых кожу сдерут, если поймают!

— Так они и поймали! Дамся я им, гадам!

Хлопцы быстро прошли подвал, нырнули через пробоину в подземный бункер, который предназначался под склад горючего. Оглянувшись, вылезли через люк и, перебежав через какой-то пустой двор, очутились на другой улице, по которой еще бежали взволнованные люди подальше от сквера, от страшных столбов.

Трое парней смешались с толпой, пошли вместе с ней.

А около сквера, среди руин, еще раздавались автоматные очереди: немцы простреливали каждый глухой закоулок, каждый подозрительный пролом в стене. Весь квартал был оцеплен густой цепью солдат, выделенные патрули останавливали движение на ближайших к скверу улицах.

15

Уже около ста человек казнил Кубе, широко оповестив об этом в газете, объявлениях, специальных листовках и приказах, сам писал об этом и угрожал лютыми карами, но город не стихал, не успокаивался. То загорится немецкий склад, то выйдет из строя связь, то внезапно выключится свет, то ночью без вести пропадет немецкий офицер, патруль.

Гаулейтер Кубе искренне жалел своего ближайшего помощника, прикомандированного к нему армейского офицера, так тяжело раненного сегодня. Его отвезли в госпиталь. Пуля, ранившая помощника, была явно предназначена для него, Кубе. Это он хорошо понимал. И надо ж было взять еще на это зрелище жену, тихую, робкую женщину, которая всегда так заботится о его здоровье, настроении. Не говорить ей разве о подлинном смысле этих выстрелов, предупредить адъютантов, чтобы они случайно не проболтались.

Позвонили по телефону. Из госпиталя сообщили, что раненый скончался.

На какую-то долю секунды все тело Кубе пронизала дрожь, словно он почувствовал прикосновение чего-то холодного, липкого, как могильная сырость. Но только на мгновенье. Жалея помощника, он все же утешался тем, что случайная пуля на этот раз миновала его, Кубе. Случайная ли?

Он распорядился, когда, где и как хоронить убитого, кому присутствовать на похоронах. Позвонил руководителям полиции, гестапо, — есть ли новости, задержаны ли стрелявшие. Узнал, что задержано около пятидесяти человек, но никаких доказательств, свидетельствующих об участии этих людей в сегодняшнем покушении, нет. Отдал короткий приказ:

— Расстрелять!

Потом дополнительно распорядился:

— Сегодня же объявить о расстреле в газетах… Пусть все знают, кто хозяин в этом городе.

Опершись руками о стол, сидел несколько минут молча в глубоком раздумье. Сцепленные костлявые пальцы рук сжимал до боли. Следил, как бьется пульс на руке, как синеют, набухают на кистях рук узловатые жилы. Из-за зеленой шторы пробился солнечный луч, скользнул по ладони, посеребрил редкие белесые волосинки на запястье.

И солнце, и серебристый пух, и стремительный бег горячей крови, здоровый бег, который только и заметен в пульсе, — все это жизнь, все это признаки живого существа. Могло быть иначе…

И вслух произнес:

— Да! Расстрелять! Только расстрелять… Так думает и фюрер, так приказывает фюрер.

Стопки разных бумаг, документов лежали на столе. Самые срочные, неотложные находились в особой папке. Среди них короткая телеграмма фюрера:

«За диверсию с цистернами сто человек».

Кубе понимал эти слова. И он представлял себе разгневанное лицо фюрера. Оно темнеет, темнеет, густые капельки пота покрывают весь лоб, глаза глядят куда-то мимо людей, мимо степ, словно он вглядывается в какой-то потусторонний мир, только ему известный, только ему доступный и видимый. Потом короткий взмах правой руки и одновременно приказ, резкий, как выстрел, как ракета. И рука потом повиснет безвольно и будет мотаться, как неживая. Но глаза уже снова станут подвижными, он мотнет головой и уставится в собеседника.

Сто человек…

Надо, однако, призвать к порядку местные власти. Это уже не первый случай у них, таких растяп. Не комендант, а какой-то мечтатель, хотя в жестокости ему не откажешь. Не оправдала себя и жандармерия, которая недавно туда направлена. Такой усердный служака этот Кох, но и он проморгал. Придете!? Должно быть, туда послать самого начальника полиции, пусть срочно выполнит приказ фюрера, а вместе с тем наведет порядок и в городке.

Утренние события не нарушили обычного распорядка дня в генеральном комиссариате. Один за другим являлись начальники главных отделов: политического, административного, хозяйственного. Работы накопилось много. В самом разгаре была организация городской управы. Надо было срочно упорядочить еврейские дела. На местах немало беспорядков. Время настойчиво требовало как можно скорее организовать всю жизнь края, чтобы каждый человек прошел через фильтр, был на виду. И не только он, но и все им приобретенное, вплоть до последнего куренка, вся его работа, все, все, все должно стать на службу Германий. Уже явились в город представители разных фирм, они предъявляют справедливые претензии на лес, на лен, на разное сырье. Они открыли свои представительства, они нуждаются в поддержке и помощи, но он еще не в силах сделать это, потому что не только юрод, но и весь край напоминает огнедышащий вулкан. Некоторым гарнизонам приходится еще привозить хлеб из Германии, и это в такое время, когда дорог каждый вагон, каждый паровоз так необходим для важнейших военных операций.

Он посоветовал было разным представителям отправиться в районы и самим устраивать свои дела. И понял, что это были пустые разговоры. Ему прямо сказали:

— Господин комиссар, нам говорили, когда мы ехали сюда, что в каждом районном городке, в каждой деревне у нас будут свои люди, которые возьмут на учет все имущество: от коровы до последней горсти льна, до каждого яйца, которое снесено сегодня и будет снесено завтра и послезавтра. А нам известно, что даже наши солдаты, наши офицеры… да, да, господин комиссар, наши офицеры иногда не решаются… нет, нет… мы не это хотим сказать… Ну, не имеют возможности свободно передвигаться по территории. Вы не подумайте, господин комиссар, что это наши личные соображения, об этом нам сказал сам командир корпуса.

— Я порекомендовал бы вам, господа, быть более осторожными с вашими высказываниями! Ни слова об этом, ни малейшего намека в извещении вашим фирмам и тем более в вашей частной переписке. Но я понимаю вас, ваши желания. Вы люди дела. И я отвечаю вам: мы развертываем сеть сельскохозяйственных комендатур. Они помогут нам не только обеспечить хлебом и мясом нашу героическую армию, но и окажут вам содействие в устройстве ваших дел. В этом вам окажут помощь все наши учреждения. Что же касается наших солдат и офицеров, то все мы должны склонить голову перед их героизмом, перед кровью, которой полита завоеванная нами земля, перед их святой кровью, которая льется сейчас на просторах России… Их кровью цементируется наша победа, наше будущее. Она близка уже, эта победа. Сбываются слова великого фюрера, которого сам бог послал нашему народу в годы тяжелых испытаний. Он сделает Германию самой могущественной державой в мире, он подчинит ей все народы и государства! Он уничтожит всех, кто выступает против его воли, против его замыслов, благословенных историей и волей всевышнего!

Говоря о фюрере, Кубе встал. Встали и посетители. Придав лицу соответствующее моменту выражение, они почтительно выслушивали высокие слова высокого начальника. И каждого сверлила мысль о том, что дела, самые обыкновенные дела, идут, однако, далеко не так, как бы хотелось, как об этом говорили им в Германии. И дружно, в один голос, ответили на заключительные слова господина комиссара:

— Хайль Гитлер!

Кубе проводил гостей до дверей своего кабинета, распрощался с каждым, обнадежил их:

— Все в наших руках! Все идет к лучшему! Все идет на лад!

И, когда закрыл за ними дверь, прошелся по кабинету из угла в угол, посмотрел в зеркало в простенке меж двух окон и, увидев свое отражение, подумал с удовольствием: «Кажется, неплохо говорил перед этими коммерсантами…»

Кубе принял еще нескольких своих служащих. Вертлявый человечек в зеленоватых очках докладывал о переименовании некоторых улиц, о планировании района гетто, о налаживании выпечки хлеба и тому подобных делах.

— Вы не очень спешите с этим переименованием. Во всяком случае делайте это каждый раз только с моего особого разрешения… Такое напишут на новых табличках почтенные жители этих улиц, что и вам, уважаемый мэр, не поздоровится потом!

— Очень своевременное замечание, господин комиссар! Уже несколько случаев было, я подробно докладывал об этом господину начальнику полиции.

Вместе с мэром города на приеме у Кубе был и редактор белорусской газеты. Их обоих Кубе знал давно. Еще до войны ему приходилось читать лекции по основам национал-социализма на специальных курсах в Берлине. Там встречал он и этих двух субъектов. Их привезли сюда организовывать новый порядок и общественное мнение в стране.

— А у вас, господин Козловский, не все ладно в газете. Не газета, а, простите меня, какая-то грязная простыня!

— Людей, людей нет, господин комиссар!

— Это меня не касается. Я говорю о содержании газеты. Ну, куда это годится: кричите, кричите о наших победах, о нашем героизме, о нашей умелости… Это все хорошо и понятно, так оно и должно быть! Но подумайте немного и о местных делах. Не так уж интересно каждому жителю из номера в номер читать, как живут наши немецкие крестьяне и рабочие. Это, конечно, нужно, но скажите ему конкретно, что он сам должен делать. Ну для Европы, для Германии, скажем… работая для Германии и для себя, разумеется. Скажите ему, что возврата к прошлому нет, что только искренней преданностью он заслужит внимание немецкого народа, фюрера.

— Пишем, ежедневно пишем, господин комиссар.

— Да что вы пишете? От вашей газеты, извините, мухи дохнут, собаки чихают.

— Людей…

— Знаю я вашу сказку! Ну пришлем вам еще несколько человек. Но вы и сами должны искать, должны мобилизовать их. Отыщите способных газетчиков, публицистов, писателей, поручите им создать волнующие произведения… о кровной связи белоруссов с немецким народом… о героизме в борьбе с большевиками.

— Уважаемый господин комиссар, нет их! Они ушли с большевиками.

— Ну хватит! А главное, изо дня в день разоружайте партизан! Изображайте их в газете бандитами, убийцами, нарушающими мирную жизнь крестьянина. Красок, красок побольше и — не вас же мне учить — провокаций… Вы являетесь представителями интересов Германии, вы — наши люди, поэтому я не прошу, а требую, приказываю, чтобы все делалось так, как это нужно Германии, как думает об этом фюрер. Кстати, там являются у вас отдельные люди, которые уж очень кричат о Белоруссии, о какой-то там истории, о некоей там миссии. Пусть себе кричат на здоровье, если это идет против большевиков! Но вы же понимаете, что у нас нет и не будет Белоруссии самой по себе. Будет Белоруссия для Германии. И не Белоруссия, а Белорутэмия. И если кто будет кричать невпопад, мы заткнем ему рот навсегда!

— Мы понимаем, господин комиссар!

— А если понимаете, так идите.

Кубе с немецкой аккуратностью распределял свои занятия на каждый день, на каждую неделю. И когда наступал десятый час, он прекращал прием и всякие телефонные разговоры. Это — его личный час, когда можно было заняться делами, не имеющими непосредственного отношения к служебным функциям.

Кубе считал себя немножко поэтом, литератором, пописывал в свое время слабенькие очерки в фашистской газете. Он искренне огорчался, что нацистская Германия не создала ни одного произведения, ни одной книги, которая вышла бы за пределы страны, принесла бы славу немецкой литературе. Некоторые немецкие писатели, которые раньше известны были культурному миру, либо находились в эмиграции, либо гнили в тюрьмах, в лагерях. Эмигранты приводили в бешенство фюрера («как они осмеливаются!»), о вторых он говорил:

— Если они не повернут свои мозги, я их вырву вместе с головами! Мне нужны бездумные солдаты, мне нужны автоматы-офицеры и господа генералы с железными мозгами. В этой гнилой интеллигентской слякоти, в этом интеллектуальном болоте может спутать шаг мой солдат, от них ржавеет мозг генералов. Я вырву мозги, я просушу всем головы, я привью им ясные мысли.

И он просушивал. Он боролся за ясные мысли. Кубе тоже боролся за ясные мысли. Ему хотелось написать такое произведение, которое не только взволновало бы все человечество, но и повергло бы его к железным стопам Германии.

Единственный путь к этому: кровь, огонь, усовершенствованная бронированная машина для уничтожения миллионов. И за горами человеческих трупов, за черной ночью небытия, за тленом смерти, за багровыми отблесками кровавых Пиагар встанет она — светлая, лучистая, вечная, как солнце, — Германия властителей мира, Германия людей-богов.

Кубе искал героев для своих произведений. Хватался за образ древнего Арминия, примеривался к Фридриху, к необычайной судьбе необыкновенного ефрейтора. Писал, переписывал, читал, перечитывал…

Кружилась голова, он беспомощно откидывался на спинку кресла.

«В чем тут дело? Это ведь должно быть все так просто, так обыкновенно!»

А время не ждало. Большие часы в шкафу торжественно отбивали одиннадцать часов. Главное — распорядок.

«Хватит на сегодня…»

Кубе шел домой. Пять минут — дорога до дому. Десять минут — поболтать с женой. «Ну как ты, не успокоилась еще?» Двадцать минут на ужин. Пять минут — поглядеть на спящих детей. Еще пять минут — поиграть с огромным догом. Десять минут — посидеть в ванне. Остальное — раздеться, в постель, спать!

— Спать, спать!

Но Анита, жена, никак не может угомониться на своей постели, все что-то бормочет, вздыхает. Наконец, она не выдерживает и произносит шепотом, чтобы не разбудить детей:

— Вилли!

— Ну что там у тебя?

— Я хочу спросить: ты не боишься их? Я говорю про глаза. И тех, что уже мертвые… И тех, что живые… у всех людей, которые были в толпе… Такие страшные глаза!

— Ты болтаешь нивесть что да еще на ночь глядя.

— Я боюсь их, Вилли!

— Ты у меня известная трусиха! А чего тебе бояться! Над тобой бог, а около тебя, около твоей постели, хороший дог! — шутливо сказал Кубе, услыхав, как повернулся на полу огромный пес.

— Ты говоришь глупости, ты даже обижаешь бога. Я спрашиваю про людей… Боишься ли ты их?

— Ну что это за вопрос? Если бы я боялся, я не стал бы гаулейтером… Они боятся меня!

Но он чувствовал, что это сказано им разве только для того, чтобы успокоить свою трусливую жену. Он чутко прислушивался к каждому звуку в доме, на улице, в городе. Тревожно вздрагивал, когда раздавался где-нибудь вблизи внезапный выстрел, или кто-то быстро пробегал по улице, или этот неуклюжий дог задевал в комнате какую-нибудь вещь. Он нервно вскрикивал тогда:

— Кто там?

И, чувствуя, как холодеет рубаха на спине, торопливо включал свет. Ворчал:

— Сколько раз я говорил: не оставлять лишних вещей в спальне. Придется отослать этих глупых горничных на работу в Германию. Их там научат работать!

А эта неугомонная Анита все не спит. По тому, как она ворочается, Кубе знает, что жена собирается еще о чем-то спросить. И он предупреждает ее:

— Давно уже пора спать. Дай мне покой: у меня утром срочные дела в гетто.

— В гетто? — и в голосе Аниты Кубе слышит мечтательные нотки. Она говорит:

— Прости, это последний вопрос! Адъютант говорил мне, что у них в гетто попадаются хорошие золотые вещи… Ты же знаешь, я тебе сказала, наша Луиза, моя племянница, выходит замуж. Она такая бедная, наша Луиза! Я надеюсь, ты мог бы там взять что-нибудь… было бы так кстати послать ей хороший подарок к свадьбе!

Если не обещать ей, она еще долго-долго будет говорить об этой бедной Луизе.

— Завтра поговорим… Ну, обещаю тебе. Я так хочу спать.

В доме тихо-тихо. Слышатся осторожные шаги часового на улице, тихие голоса караульных во дворе, в садике, в вестибюле. Сторожкая тишина стоит над темными и молчаливыми улицами разрушенного города.

16

Уже дня три группа Вилли Шницке следила за большим аэродромом. Днем диверсанты скрывались в лесу, где в глухой чаще была замаскирована известная нам эмка. Ночью Вилли со своими людьми подбирался к самому аэродрому, до границ летного поля.

Днем на аэродроме было всегда людно. Небо полнилось рокотом моторов. Одни истребители приземлялись, другие поднимались в воздух. Ночью над летным полем стояла тишина, тут была сосредоточена дневная авиация. Вилли как-то удалось подобраться ночью к месту, где стояли автомашины эскадрильи. Он поджег один грузовик. Но тут поднялось такое, что они чуть не попали в руки красноармейцев. Спасло ржаное поле, в котором диверсанты спрятались и переждали опасность.

И вот они опять около аэродрома. Лежат, спрятавшись в небольшом кустарнике на опушке леса. Над головой темное июльское небо. Легкие облака. Только кое-где сквозь тонкое сито облаков пробиваются редкие звезды. В руках Вилли, Ганса и. Макса ракетницы, в карманах подготовлены ракеты. Еще раньше, когда работал радиопередатчик, им приказали помогать своей авиации выискивать советские аэродромы.

— Вот бы дать отсюда радиограмму, сразу бы разбомбили аэродром! — вслух мечтает Вилли.

— Видать, плохой ты мастер, хвастался только, что все понимаешь в передатчике. А ничего не умеешь! — поддразнивал его Макс.

— Замолчи, а то я заткну тебе глотку! — оборвал его Вилли.

Молчали, прислушиваясь к ночным звукам, к лесным шорохам, к нахальному крику совы в лесном овраге. Порой от аэродрома доносятся приглушенные травой шаги, видно, сменяется караул. Проедет по дороге несколько машин с потушенными фарами, и опять все тихо. И вдруг возникли новые звуки, которые сразу насторожили людей. Звуки приближались, росли, наполняли легким дрожанием ночной воздух. И еще больше притихло все на земле. Исчез небольшой огонек, который изредка мигал на окраине аэродрома. Видно, где-нибудь горела коптилка, недостаточно замаскированная. Теперь и ее не видно, этой маленькой световой точки.

А звуки нарастали, приближались…

— Наши, наши! — зачарованно шептали три диверсанта.

А на аэродроме было тихо и глухо. Ни звука, ни огонька. Неподвижно стояли прожектора. Не откликаются зенитки и пулеметы, что у самой опушки, — их видели собственными глазами диверсанты. Молчат зенитки, как завороженные.

Вилли был так взволнован гулом своих самолетов, что чуть не забыл подать команду. Но спохватился, приказал помощникам подготовиться.

Вот уж над самой головой слышны знакомые, долгожданные звуки.

— Ракеты! — шопотом приказал Вилли.

В темное небо взвились разноцветные огни и, рассыпая искрящиеся блестки, описывая светлые дуги в сторону аэродрома, медленно растаяли в воздухе.

— Еще раз!

Снова зажглись в небе огоньки пестрого фейерверка, и, пока они опускались и гасли, по земле метались черные тени от деревьев, кустов и, набирал молниеносную скорость, бесследно исчезали в непроглядной темени, еще более густой, более устойчивой после того, как угасли ракеты.

Каждый из трех диверсантов слышал порывистое дыхание другого.

— Когда же они? Скоро ли? — сверлила мозг неотвязная мысль.

А вокруг царила мертвая тишина. Ни звука, ни живого отблеска огонька с аэродрома. Только в небе попрежнему гудели моторы, но все слабее и слабее. Еле слышные, замирающие звуки и еле уловимое дрожание воздуха доносились оттуда, с востока, куда взяла курс воздушная эскадра.

Вилли в бешеном бессилии распростерся на земле.

— Сволочи, кто дал им право не замечать моих сигналов! Они ответят перед верховным командованием за то, что упустили такую исключительную добычу…

Понуро молчали второй и третий.

С запада вновь послышался все тот же знакомый, нарастающий гул! В ночной тьме шла на восток вторая эскадра. Снова мелькнула, ожила угасшая надежда. Проскользнула мысль: «А, может, те просто не заметили? И можно ли увидеть ракеты сквозь эти тучи?»

Вторая эскадра летела ниже. Гудение моторов было настолько сильным, что отдавалось больно в ушах. Вилли оживился и, поднявшись во весь рост, почти отчаянно скомандовал:

— Пускай!

И только взлетели ракеты, как откуда-то сбоку полоснула сухая очередь автомата и кто-то совсем уже близко прокричал будто над самым ухом — так по крайней мере показалось Вилли:

— Стой, стой, гады!

Было уж некогда хвататься за пистолеты. Диверсанты бросились бежать без команды, одним только инстинктом направляясь в сторону леса. Впереди Вилли бежал Ганс, его можно было распознать по характерному, только ему свойственному сопению.

И тут прогремела вторая очередь из автомата. Вилли даже увидел судорожные вспышки этих страшных теперь огоньков. Наверное, диверсантов обходили сбоку, чтобы отрезать дорогу к лесу. И еще не захлебнулся сухой треск автомата, как воздух разорвал отчаянный крик:

— А-а-а…

Вилли еле не наткнулся на Ганса. Тот присел на корточки и, схватившись рукой за живот, ревел, забыв обо всем на свете.

— Ты что? — торопко спросил его Вилли, на миг склонившись над солдатом.

— Спаси меня! Ранен… — еле выговорил Ганс и снова закричал, сжав живот руками.

Это продолжалось одну-две секунды. По самую рукоятку вонзил свой нож Вилли. Крик оборвался, затих. Слышался только приглушенный хрип, клокотание. На этом бесповоротно закончилась карьера Ганса, который так и не успел добраться до настоящих соболей, не сумел разузнать, какие меха выделываются в далекой загадочной Индии…

Вилли ползком подался в сторону. Он слышал близкий шорох травы, кустов. Бежали люди, искавшие ракетчиков. Их было, видно, несколько групп, — автоматные очереди раздавались то здесь, то там. Вилли забрался в густой кустарник. Он видел, как по меже ржаного поля — оно еле-еле серело в ночной темени — мелькнул черный силуэт человека. Он знал: это убегал Макс. И Вилли бросился к ржаному полю, быстро спрятался там.

Раздались автоматные очереди, несколько одиночных выстрелов. Стреляли, видно, уж только для предосторожности, для острастки. А может, они стреляли по Максу, заметили его? Вилли осторожно пробирался по полю, стараясь не оставлять следов. Выбрался на межу, прилег. Только тут он почувствовал, как обессилел. Было очень холодно, роса пропитала всю одежду, Вилли промок до нитки. Он весь окоченел и дрожал, не попадая зубом на зуб. Раздвинув мокрые стебли ржи, он снял гимнастерку, сорочку, выжал из них воду, снова надел. Казалось, что немного потеплело. Самолеты давно пролетели, от них уже не доносилось ни единого звука. Со стороны аэродрома изредка долетали особенно громкие ночью голоса. Там, видно, говорили о ночном происшествии, об убитом неизвестном красноармейце: они же, верно, нашли Ганса и теперь думают-гадают, что это за человек. Когда под утро все затихло, Вилли, чтобы согреться, побрел дальше по полю. Изредка он тихо окликал Макса. Но никто не отзывался. И только на рассвете, когда солнце позолотило верхушки трех огромных дубов, стоявших тут же на краю поля около небольшого ручья, Вилли услыхал легкий стон. Прислушался. Стон повторился еще и еще. Доносился он от тех дубов. Вилли осторожно, чтобы не очень высовываться из ржи, направился к ним. На песчаном берегу ручья он увидел фигуру лежавшего человека. Это был Макс. Он силился одной рукой достать воды, чтобы напиться. Другая рука неподвижно лежала на песке, вывернутая ладонь была запачкана кровью и землей. Макс старался зачерпнуть ладонью воду, но это, видно, стоило ему огромных усилий, так как после каждого неосторожного движения он бессильно припадал к земле и тихо стонал, сжав зубы.

— Макс! — тихо позвал его Вилли.

Тот вздрогнул, но, узнав знакомый голос, оглянулся, с трудом повернув голову. В его глазах засветилась живая человеческая радость.

— Это ты, Вилли? Воды… скорей воды! Я так хочу пить…

Вилли взял шапку Макса, зачерпнул в нее воды.

— Пей…

Тот жадно приник к шапке. Вода лилась по подбородку, по шее, журчала, струйкой стекая из шапки.

— Прошу тебя, зачерпни еще…

Вилли подал еще.

— Пей… пей…

Наконец Макс напился, свободной рукой вытер взмокшее лицо, повернулся на бок.

— Ты знаешь, Вилли, только теперь я понял, что победил смерть. Я так хотел пить, так хотел пить. У меня все горело внутри, я же ранен. Видно, серьезно… Но я попил и теперь буду жить, Вилли! А это главное. Разве не так, Вилли? Мне было очень страшно одному, я погиб бы один. Теперь мне не страшно.

Он говорил, и глаза его наполнялись горячечным блеском.

— Да, я буду жить! Я хочу жить!

Только тут заметил Вилли, что гимнастерка Макса была вся в крови. Он намеревался положить Макса удобнее, чтобы осмотреть его раны, а если нужно, то и перевязать их. Но при каждом прикосновении раненый скрежетал зубами и чуть не кричал:

— Не трогай! Прошу тебя… не трогай… Мне очень больно.

И, оставленный в покое, тихо стонал сквозь зубы. Вилли морщился.

— Ты бы потише. Нас могут услышать.

— Ладно, не буду… — И он смолкал на мгновенье.

Всходило солнце. Легкий ветерок силился всколыхнуть мокрую от росы застывшую в утренней дреме рожь. Она стояла сплошной, неподатливой стеной, и только отдельные стебли, слишком вытянувшиеся ввысь, закачались на ветру, осыпая на землю бисеринки росы. На дубовых ветвях зашевелилось птичье царство. Гулкое щебетание заглушало серебристый перезвон быстрого ручья. На дне его виден был каждый камешек, каждая былинка, трепетавшая под стремительным напором водной струи. Подсыхала трава, становилось теплее, невыносимо хотелось спать.

Раненый стонал, о чем-то бредил. И когда приходил в сознание, все говорил и говорил об одном и том же:

— Я хочу жить…

Говорил и снова бредил, стонал. Стон переходил уже в вопли, крик.

В поле, среди ржи, послышались голоса. То ли шли на работу крестьяне, или пастухи выгоняли коров на пастбища, а может быть, поблизости двигалась воинская часть. И как ни клонило Вилли ко сну, он настороженно прислушивался к каждому звуку, к каждому голосу.

И когда человек под дубом снова напомнил Вилли, что он, этот человек, будет жить, что он хочет жить. Вилли мысленно возразил ему: «Нет… Это уже не в твоей воле. Это уже в моей воле. Иначе тут ничего не поделаешь…»

И он сделал то же самое, что минувшей ночью с этим дурнем Гансом, который питал большую слабость к соболям. Розницы тут особенной не было. Один мечтал о соболях, другой о веселом житье. Не всем же оно удается!

«А главное, так оно спокойней будет».

Вилли равнодушно обыскал карманы любителя веселой жизни. Достал оттуда золотые часы, кое-какие мелочи, попавшие в карманы не совсем обычным путем во время этого необычного путешествия. Перетащил труп подальше в рожь, припрятал его там, бросил в воду ненужные теперь ракетницы, направился через ручей к лесу. Осторожно подобрался к месту, где стояла эмка. Но машины там уже не было, очевидно, забрали при облаве. Вилли искренне пожалел об этом: в машине находился испорченный радиопередатчик. Это — лишнее свидетельство против него, если случится что-нибудь непредвиденное. В машине были также карабины и некоторый запас продовольствия.

Вилли долго блуждал по лесу, выбирал глухие тропинки, избегал дорог. Он боялся теперь встречаться с людьми. Чувствовал, как исчезает вся его прежняя уверенность, былая ловкость, находчивость, которые помогали ему выбираться из самых тяжелых испытаний. У него остался один только компас, и Вилли изредка поглядывал на него, стараясь итти прямо на запад. Его мучил голод. Заметив на лесной поляне мальчика, который сидел у костра и жарил на огне кусочек сала, вздетый на ореховый прутик, Вилли направился туда. Сало шипело, потрескивало. Мальчик пристально следил за ним, чтобы оно не подгорело, чтобы ни одна капля обжигающего жира не упала в огонь, на землю. Поэтому он время от времени подносил этот кусочек сала к ломтику хлеба. Капли жира вскипали на хлебе, оставляя на нем темные пятнышки. От сала, от этого хлеба шел такой запах, что у Вилли на мгновенье закружилась голова. Широко раздувая ноздри, он осторожно, кошачьей походкой подбирался к костру, стараясь остаться незамеченным. И вот он стоит перед мальчиком, не то просит, не то приказывает:

— Отдай!

Мальчик глядит на него испуганными, выпученными глазами. Но видя, что перед ним обыкновенный красноармеец, он, стыдясь своей боязни, с трудом говорит:

— Дяденька! Вы очень хотите есть. У меня так мало, всего один ломтик хлеба… Я сбегаю, дяденька, домой, принесу вам хлеба. У нас в хате есть еще молоко…

Вилли замечает, что на поляне пасутся коровы. Значит, мальчик не обманывает, говоря про молоко. Но Вилли не может ждать, он должен есть сейчас же, немедленно…

— Отдай! — В голосе его слышится жесткая нотка. Мальчик растерянно сует ему ломтик хлеба, вздохнув, передает прутик с салом, пугливо глядит в глаза странного человека.

— Садитесь, дядечка! Сидя удобнее.

Но человек ест стоя. Его мокрые от лесной сырости колени дымятся паром. Вилли ест и рукой, в которой сало, нащупывает чехол с ножом. Его глаза глядят мимо костра, мимо кочки, на которой сидит этот мальчик. Небольшой мальчик. Лет ему, может, десять, может, немного больше. Чехол с ножом на боку, хорошо, что Вилли не потерял его. Все же лишний свидетель этот мальчик… Вилли не любит лишних свидетелей.

Но на краю поляны слышатся голоса. Там бегают дети, видно, такие же пастушки, как этот мальчик. Заметив незнакомца, некоторые из них бегут сюда. И мальчик, сидевший у костра, почувствовал, как рассеялись его растерянность и страх. Очень уж странно ведет себя этот человек. С радостным возбуждением он говорит своим товарищам:

— Хлопцы, может, у вас есть хлеб или еще что? Вот дядя красноармеец очень хочет есть.

Мальчики обыскивают свои торбочки и, хвастая один перед другим, достают кто ломтик хлеба, кто печеную картошку, кто кусочек сала. Нашлась и бутылка молока, и огурец, и даже луковичка.

— Ешьте, дядечка, подкрепитесь, да бейте этого фашиста-гада! Он и к нам уж хочет подобраться! Откуда вы, дядечка? Может, вы заблудились, так мы покажем вам дорогу.

Человек забирает в карман, в шапку всю свою поживу. Глядя в сторону, спрашивает:

— Какая деревня впереди? И сколько километров?

— Мы проводим вас.

— Не надо… — И торопливым шагом идет вглубь леса. За ним бросилось было несколько мальчуганов, но он сердито посмотрел на них, прикрикнул:

— Вам или кому другому я говорю?

Дети сразу отстали. Не надо мешать этому сердитому дяде-красноармейцу, может, у него серьезные дела.

То ли минувшая ночь со студеными росами, то ли все приключения минувшего дня так подействовали на Вилли, но он чувствовал, что с ним происходит что-то необычайное. Он то садился, даже несколько раз прилег, забившись в густые заросли папоротника, снова вставал, торопясь пройти как можно больше. То он отчетливо видел и ощущал каждое деревцо, каждую былинку под ногами. Подсмотрел даже, как взлетел дятел и в лучах солнца среди широкоствольных сосен мелькнули его пестрые крылья, словно багряные капли растопились в золоте солнца. Потом будто стало темно-темно. Что-то грохотало вокруг, не стихая. Осыпалась с медноствольных сосен колючая хвоя, вот несколько иголок попало за воротник, царапают шею. Вилли наклонился, чтобы вытащить из-за воротника эти колючие иглы. Наклонился и поскользнулся на чем-то. Дотянулся рукой до него. Оно было хрустящим, холодным на ощупь. Поднес к глазам кусочек этого хрустящего, холодного. Это было что-то красное. Так выглядит кровь, — сколько раз видел ее Вилли. Он попытался подняться и больно ушибся о шершавое корневище. И ему показалось, что он упал с парашютом в этот глухой и темный лес. Где-то поблизости его товарищи, его боевые друзья.

— Макс, автомат твой цел?

И никто не откликнулся. Только вокруг гудело, грохотало. Что-то гудело в воздухе, над самыми вершинами деревьев. Должно быть, шли самолеты, на которых они летели сюда, на эту землю.

— Подготовить парашюты!

Вилли очнулся было на мгновенье и с удивлением разглядывал кусок мухомора в руке. Он очень неприятно пахнул, этот мухомор. И Вилли снова впал в забытье.

А вокруг шел бой. Части Красной Армии отступили. По шоссе, по проселкам двигались механизированные немецкие войска. Немцы рвались дальше, на восток.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

За какой-нибудь месяц Игнат Лагуцька пережил больше, чем за все годы своей жизни. Правда, и лет ему было не очень много, пошел всего-навсего восемнадцатый год. Характером он уродился в отца своего Силивона, всегда серьезный, рассудительный. Если уж брался за что-нибудь, то обязательно доводил дело до конца. Он работал на крупном станкостроительном заводе, где до того закончил фабзавуч. Считался неплохим слесарем.

Родители были довольны, что дети стали на ноги, что каждый из них нашел свою дорогу в жизни. Старший сын — председатель колхоза. Дочь, учившаяся в городе, вышла замуж и обзавелась своей семьей. Муж ее, военный, был славным парнем, любил семью. Мать и отец всегда радовались, когда их дочь Ксеня с мужем и ребенком приезжали к ним летом в гости.

Игнат был комсомольцем, принимал деятельное участие во всех комсомольских делах, в свободное время занимался в авто-мотокружке, думал обзавестись мотоциклом. Это была настоящая мечта: сесть на собственный мотоцикл и приехать на нем прямо домой, в колхоз к родителям. На мотоцикле можно объехать всю Белоруссию, увидеть все, о чем только ни говорилось на комсомольских собраниях. А говорилось много любопытного и захватывающего. Шла третья сталинская пятилетка. Много нового появилось за это время в республике и в самом городе. На глазах Игната расширялся завод, выпускавший сейчас самые сложные станки. Шли разговоры о генеральной реконструкции города. Всем комсомольским коллективом ходили копать искусственное озеро, и тут не было никого, кто мог бы сравняться с Игнатом, опередить его в сноровке землекопа.

Открытия нового озера все ждали с большим нетерпением.

И все это сразу пошло прахом. Наступили такие дни, что некогда было думать ни об озере, ни о гулянье, ни о летнем отдыхе. Война спутала все планы.

С того времени, как немцы задержали Игната, он и не знал, что сталось с его сестрой, с Надей, с Василькой, погибли они или добрались, наконец, к своим близким.

Игната и других захваченных людей гитлеровцы сначала погнали на окопные работы. Затем задержанных отвезли в лагерь под Минском и отсюда ежедневно гоняли на разные дорожные работы. Дней через тридцать почти всех минчан отпустили из лагеря домой.

Так Игнат очутился снова в Минске. Он прежде всего решил проведать Галю, но на месте ее дома застал только пепелище, разузнать о ней тоже ничего не удалось, знакомые не попадались на глаза. Он хотел было податься в родное село, но ему отсоветовали: все дороги забиты немцами, и они люто расправляются с каждым, кто без уважительной причины — по их мнению — ходит в это время по дорогам. Игнат поселился в своей старой комнатушке, которую снимал в домике модельщика Ивана Маслодуды, работавшего на том же самом станкостроительном заводе, где работал Игнат. Было Маслодуде лет пятьдесят, если не больше. Он считался выдающимся мастером своего дела и свою профессию, как он говорил, не променял бы ни на какую другую. А над всеми этими жестяниками, как называл он токарей, фрезеровщиков, шлифовальщиков, револьверщиков, он даже слегка подтрунивал:

— Сделать какую-нибудь вещь из железа — нехитрая штука. Железо само по себе обладает крепостью. А ты вот попробуй из дерева смастерить такой предмет, чтоб он был и красоты неописуемой и стоял век-веков на пользу и на утеху людям…

Но подтрунивал только так, для виду, чтобы поддержать честь своей профессии, — он и сам хорошо понимал, что любой добросовестный труд доставляет человеку и пользу и наслаждение. В свободное время он мастерил разные замысловатые штуки: шкатулки с секретами, шахматные доски, целыми месяцами возился с каким-нибудь интересно задуманным шкафом с различными украшениями, инкрустациями. Все примеривался, прикидывал, подойдет ли к нему тот или иной орнамент или необычайный узор.

— Ты вот отстрогай хорошенько доску, отполируй ее как следует, пусти хорошую политуру, и глазам твоим приятно… А добавь к этой доске разные прокладочки из дуба, ясеня, проведи вот узорчик, один, другой, и ты совсем залюбуешься! А пущу я по этой доске светлые кленовые листики, и сердце у тебя заиграет: это же тебе не шкаф какой-нибудь, а лесная полянка под солнцем, каждый листок аж светится, трепещет… Человеку и радостно станет от твоей работы, потому что она, как живая!

Нынче Иван Маслодуда слонялся по своему двору, как сонная муха. Брался то за одно, то за другое, и руки опускались. Порой приходил его сосед, Лявон Красачка, старый заводской кузнец, работавший на паровом молоте, человек неповоротливый, очень медлительный в движениях, мрачный, молчаливый. Они часами теперь просиживали на лавке под старым каштаном, говорили, советовались. Говорил больше Иван Маслодуда. Его худощавое лицо с золотым разливом веснушек, которые подбирались под самые глаза, коротко подстриженные рыжие усы, вся его легкая, суховатая фигура были в безостановочном движении. Он не просто говорил, а все убеждал:

— Вот вспомнишь мои слова! Не будь я Иван Маслодуда, если мы не прогоним их к чортовой матери! Не будь я Иван Маслодуда, если мы не выбьем эту погань.

Лявон Красачка морщился, вынимал изо рта свою неизменную трубку, говорил, глядя куда-то в сторону:

— Ах, брось ты уже!

— Что брось?

— А это самое… Он прогонит! Он выбьет!

— И прогоним, и выбьем! Не будь я Иван Маслодуда, если мы через месяц-другой не очистимся от этой заразы!

— Ах, брось уж лучше!

— Что брось?

— Агитацию свою брось. Я, слава богу, уж не маленький, нечего меня агитировать. Кто это очистит?

— Мы.

— Кто мы? Ты, что ли, со своим фуганком. У меня же и инструмента такого ручного не водится.

— Не мы, так сыны наши… Они прогонят эту саранчу!

— Сыны?

— Сыны…

Красачка хмурился, умолкал. Умолкал и агитатор. Не очень веселые мысли были у них об этих сыновьях. Чорт знает что наделали они! И что они думают делать дальше, эти сыновья?

Маслодуда всегда знал, что ответит на его слова старый друг. И тот отвечал. Не сразу, а после некоторого раздумья, сердитого сопения, во время которого он глубокомысленно разглядывал какую-нибудь былинку или щепочку, поднятую с земли. Он вертел ее и так, и этак, словно в ней скрыто было решение всех волнующих вопросов. И только после таких долгих приготовлений, наконец, решительно поднимался с лавки:

— Подкачали наши сыны, подвели нас с тобой! — И со вздохом: — Не ожидал я этого. Прямо тебе скажу, пошло измельчание нашего роду-племени, не иначе… Не сыны, а…

И такое сказал, что Иван Маслодуда уши заткнул.

— И что ты мелешь? И как у тебя язык может повернуться сказать такое?

— Может! Все хвастались: мы все можем! Мы никого не боимся! Мы его сразу искрошим в случае чего! Вот тебе и искрошили! За Смоленском, говорят, уже они… Вояки… С такими вояками можно всю страну отдать… Довоевались.

— Это уж ты, сосед, чересчур. Ну, пусть под Смоленском… Но вот увидишь, помянешь мое слово, что вытурим мы немца, аж пыль от него полетит!

— Кабы твоим языком гонять их, то, может, кое-как и справились бы.

— Да ты за мой язык не хватайся! Не будь я Маслодуда…

— Вот именно дуда, да еще масляная… Дуда и есть дуда, одно, что с ней можно сделать, так это дуть в нее… Польза от этого небольшая, а немцу, скажем, и совсем не страшно…

— Ты, Красачка, ты… — подбирал Иван более подходящее слово, чтобы посильнее уязвить своего приятеля.

— Что я Красачка, это мне давно известно. Ну, бывай! Да с агитацией своей, гляди, не очень распространяйся… Немцы не любят этого. Им, брат, это не по вкусу. А если не по вкусу, то они не очень церемонятся…

— Ты меня не учи!..

— Да что ученого учить… — не то шутя, не то иронически отвечал Красачка и, неторопливо попыхивая своей трубкой, с независимым видом шагал к калитке. Напротив была его хата.

Со стороны могло показаться, что Красачка и Маслодуда только спорят и бранятся. Но это было не так. Старые друзья, пожалуй, и ссорились для того, чтобы как-нибудь отвести душу от всех этих напастей, которые навалились так неожиданно, так некстати.

Завод не работал. Вдоль всего квартала, где стояли его корпуса, хрустело под ногами битое стекло, валялись обломки оконных рам. Кое-где была разворочена крыша, торчали покареженные балки перекрытий. Не дымила труба, заглох гудок, к которому так привыкли оба приятеля за долгие годы работы.

И теперь еще поутру просыпался Маслодуда в одно и то же привычное время, наспех умывался, бросал на ходу жене:

— Давай, брат, заправку!

И тут же спохватывался:

— Отставить! Напрасное беспокойство. Гудка не будет…

Маслодуда и Красачка — сваты. Маслодудина дочка была замужем за старшим сыном Красачки, инженером путей сообщения, который работал в диспетчерском отделе железной дороги. Один сын Маслодуды и два сына Красачки служили в Красной Армии. Есть еще у Красачки дочка, Ленка. В будущем году она должна была окончить десятилетку. Это подвижное, как ртуть, создание заполняло весь домик и небольшую усадьбу Красачки. От зари до зари слышался ее звонкий голос то на дворе, то в садике. Лена мастерски пела. У нее часто собирались знакомые девушки, заходили парни с завода, и в маленьком домике становилось тесно от всей этой бурной молодежи, от их песен и веселья.

Правда, сейчас было не до песен. И Маслодуда и Красачка пытались выбраться из города, но так уж случилось, что дальше ближайшего леса они не успели отойти и вынуждены были вернуться. Целыми днями пропадала теперь Лена на дворе за книжкой или хлопотала по хозяйству. Осторожно выглядывала на улицу, по которой иногда проходили немецкие солдаты, вели группы арестованных. Лена тосковала. Многих знакомых в городе уже не было: успели загодя выбраться на восток. Отцу ее вместе со старым Маслодудой пришлось недели три пробыть в немецком лагере. Столько хлопот выпало Лене с матерью — носить отцу передачу километров за восемь от города. Хорошо еще, что старика потом отпустили домой. Ее непоседливая, неугомонная натура никак не могла смириться с этим сидением сложа руки, без всякого дела, без движения. Она вспоминала бурные комсомольские дни, школу, совместные собрания комсомольцев школы и завода, на которых решалось много близких и интересных вопросов, — Ленка принимала в них самое деятельное участие. Она даже похудела немного, заострился нос, глубже запали глаза, движения стали какими-то осторожными, медлительными. И только русые косы остались прежними.

Лена была очень довольна, когда в соседнем доме снова появился этот неуклюжий Игнат. Она знала его как хорошего комсомольца и старательного слесаря, которого иногда ставили в пример другим. Но какой же неловкий этот Игнат! Лена с любопытством наблюдала за ним, когда он изредка заходил к ним попросить какой-нибудь учебник — Игнат после работы посещал вечернюю среднюю школу. Она даже подчас шутила с ним:

— У меня, уважаемый товарищ слесарь, не городская библиотека, чтобы обеспечивать вас книгами и учебниками.

Но книги давала. Выжидательно глядела, как этот взрослый парень, смущенно перелистывая книгу, изредка поглядывает на нее исподлобья, собирается, видимо, поблагодарить, должно быть, подбирает слова, чтобы не ударить лицом в грязь перед девушкой. И действительно благодарил. Делал это очень торжественно, со вздохом:

— Спасибо вам, Леночка.

— Кому Леночка, а вам Лена Лявоновна.

— Ну, пусть Лявоновна… Но сердечно благодарю вас, товарищ Красачка!

— Ну вот еще, нашел Красачку![1]

Парень совсем уже терялся и нерешительно направлялся к выходу.

Если сказать правду, Игнат, может быть, еще больше, чем Лена, был обрадован этой встречей. Русые косы девушки давно не давали ему покоя. А нынешнее тяжелое время как-то еще больше сблизило людей. Несколько лет прожил с этими людьми Игнат, и они стали ему близкими и родными.

И русые косы казались ему еще более привлекательными. И эти смешливые глаза сделались вдруг глубже, задумчивей, словно заволокла их тень тревоги. Когда Игнат и Лена встречались теперь, уже не слышно было прежнего задорного, дразнящего:

— Как поживает почтенный слесарь товарищ Лагуцька?

Теперь она просто спрашивала:

— Что же ты теперь делать будешь, Игнатка?

И он не знал еще, что ответить ей, этой девушке с русыми косами.

А жить становилось с каждым днем все тяжелее. Уже пришлось Игнату отнести на базар свои праздничные башмаки. Он посматривал и на свой праздничный костюм, прикидывал, сколько марок сможет за него получить. Разузнавал цены в комиссионных магазинах, которые, как грибы после дождя, развелись в городе. Во время своих блужданий по городу он случайно встретился с некоторыми товарищами с завода и с другими, которых знал по комсомолу. От них он услышал, что отдельные предприятия немцы уже пустили в ход: работали хлебопекарня, кондитерская фабрика, накануне пуска была электростанция.

В это же самое время он впервые увидел около городского сквера столбы, страшные столбы, каких он никогда не видел в своей жизни. На них висели люди. Услышал рассказы о неожиданных выстрелах во время ужасной казни. И тогда как-то сразу отошли, отодвинулись все эти обыденные дела: и праздничные ботинки, и неминуемая судьба выходного костюма… Все это казалось такой мелочью, таким ничтожным, что об этом и думать не стоило. Опять стало ясно, что надо делать. И одна неотвязная мысль не давала покоя: как бы это познакомиться с товарищами, стрелявшими в тот день. Некоторые говорили, что даже видели их в лицо, что это были еще совсем молодые парни.

Желание встретиться, познакомиться с ними не покидало Игната.

2

Орест Адамович Клопиков работал всю ночь напролет. Среди задержанных во время дневной облавы было много ничем не примечательных крестьян, которые принесли на базар землянику, чернику, первые грибы. И сколько их ни били, ни пытали, выведать ничего не удалось… Никаких партизан они не знают. Ничего подозрительного на дорогах и в лесу не встречали.

Ничего положительного не дали и допросы арестованных горожан. Конечно, они видели пожар, а что там горело, почему горело, — кто ж его знает, тем более, что прошла такая сильная гроза, от которой может все случиться…

И только один запуганный человек, носивший на продажу в деревню соль и спекулировавший еще разной мелочью, признался, что в ту ночь он видел неподалеку от города на лесной дороге кучку вооруженных людей в штатском. Но кто они были, откуда и куда шли, этого он сказать не может, так как сам от них прятался.

Где ж ты поймаешь этих вооруженных людей?

Пришлось вновь вернуться к своей записной книжке, обыскать десятки квартир. Клопикову активно помогал Кох со своими жандармами. С большим трудом набрали нужных сто человек. Правда, среди них попадались женщины с детьми из семей советских служащих, несколько раненых красноармейцев. Из лагеря привели человек двадцать изможденных пленных, которых уже нельзя было использовать ни на какой работе.

Утром обо всех этих людях Вейс и Кох подробно докладывали самому генералу, который специальным поездом приехал в город. В приемной был и Клопиков. Но его почти ни о чем не спрашивали. Не вел особенных расспросов и генерал.

Брызгая слюной, шныряя по всем бегающими, как у крысы, глазами и потирая изредка лысину, еле прикрытую рыжими выцветшими прядями волос, он распекал коменданта:

— Ваша работа никуда не годится… Вижу, что если бы эта свинья, — он еле заметно моргнул в сторону Клопикова, — не помогала вам, то вы бы и просто ничего не знали, ничего не делали… Мне нет никакого дела до того, есть ли тут действительные виновники или нет! Вы забываете о нашем главном правиле — нам нужно не только застращать их, все это местное население. Самое главное для нас: чтобы их стало как можно меньше. Как можно меньше, повторяю вам. Вот в чем ваша основная задача. А вы мне тут начинаете разные списки, документы представлять. Мне не нужны эти документы. Не такой стиль работы мне нужен. Это касается вас, господин комендант. К лейтенанту Коху у меня никаких претензий нет, он выполняет свои обязанности так, как надлежит немецкому солдату. Вот и все… А теперь безотлагательно приступайте к выполнению воли фюрера.

Генерал сам поехал на место экзекуции. На этот раз был выбран не обычный противотанковый ров, в котором гитлеровцы всегда расстреливали свои жертвы. Невдалеке от кладбища выкопали большую яму-могилу. Полицаи сгоняли сюда население города и окрестных деревень. Были вызваны некоторые воинские части, стоявшие в городе. Это уже для предосторожности, чтобы не допустить во время публичной экзекуции каких-нибудь нежелательных эксцессов.

И вот из тюремного двора вывели колонну людей. У большинства из них были связаны руки. Только женщины с детьми шли несвязанные: надо было вести детей или нести их на руках. Колонну окружал усиленный конвой. Тут же был Клопиков. Его лицо хорька поворачивалось то в одну, то в другую сторону, он как бы принюхивался к воздуху. Желтоватые глаза воровато бегали по лицам встречных, по фигурам людей в колоннах, которые отставали, еле-еле переставляя ноги. Он придал своему лицу выражение суровой озабоченности, покрикивал на полицейских, бросался к отстающим, угрожал им пистолетом. Один из них, с трудом державшийся на ногах, приостановился, чтобы передохнуть. К нему бросился Клопиков, намереваясь ударом рукоятки пистолета подогнать этого человека. Тот оглянулся, спокойно спросил:

— Сколько берешь за душу? Или оптом?

Вся фигура хорька ощерилась, натопорщилась, он готов был броситься, вцепиться зубами в горло человека. Его узкое лицо перекосилось, на бледной прозелени щек проступило нечто подобное румянцу. Голос его сорвался, от бешеного крика перешел на шипение:

— Убью!

А человек оглянулся еще раз и просто плюнул в харю, в желтые глаза хорька.

— Это мой предсмертный подарок тебе, фашистский пес!

И пошел своей дорогой. Позади заливались лаем немецкие овчарки, сопровождавшие конвой.

Едва не захлебнулся от крика начальник полиции, выстрелил сослепу. Кох спокойно отвел его руку, сухо сказал:

— В нашем деле нельзя волноваться. Выдержка, господин начальник полиции, выдержка!

Клопиков шел мрачный, опустив голову. От пыли, поднятой сотнями ног, от жары першило в горле, хрустело на зубах. Клопиков усердно вытирал лицо дырявым платком. Стирал пыль, обиду.

Огромная толпа молча расступилась перед колонной. Связанных людей привели на край ямы. Озабоченный Клопиков влез на грузовик, чтобы прочесть приговор. Это был даже не приговор, а приказ комендатуры. Собравшиеся люди не слушали гнусавого чтения, срывавшегося на крик. Все глядели на стоявших на краю ямы. У одних были необычайные, просветленные лица — люди эти глядели вдаль, поверх эсэсовцев, штыков, автоматов, нацеленных в их грудь. Другие едва держались на ногах, клонились вниз. Их угасшие взоры были неподвижными, равнодушными ко всему. Измученные, изможденные, они были уже далеко от всего, что здесь творилось, что читал Клопиков, что должно было сейчас произойти. Их старались поддержать товарищи, стоявшие рядом. Женщины крепко прижимали своих детей к груди.

А гнусавый голос все бубнил и бубнил о смертной казни ста заложников за большое преступление перед Германией, перед ее будущим, за поджог эшелона цистерн с горючим.

Клопиков торопливо спрыгнул с грузовика. Выхватив револьвер, к связанным людям бросился Кох:

— На колени! — кричал уже он, и его красные щеки пылали; разъяренный, лютый, выкрикивал команды жандармам.

Толпа людей притихла, умолкла. Так затихает бор перед грозой. Слышно было, как щебечут ласточки на телефонной проволоке, как осыпается струйками желтый песок с насыпи в могилу.

И в этой тишине как-то вдруг прозвучали отдельные слова. Сначала приглушенные, нестройные, они становились все более выразительными, громкими. И вот уже слились в могучую песню. Ее пели люди, смотревшие на направленные на них автоматы и винтовки, в ожидании близкой и неумолимой смерти. И они уже не думали об этой смерти, она больше не имела власти над ними, над их сердцами и мыслями, летевшими в бескрайние просторы будущего.

Это есть наш последний

И решительный бой…

Женщина с бледным, изможденным лицом, стоявшая с краю шеренги, крепко прижав к груди ребенка, в такт песне мерно покачивалась всем телом, словно убаюкивала младенца. Ее взор не мог оторваться от голубых глазенок малютки, от ручек, охвативших ее шею. Она не отрывала глаз от маленького существа, а запекшиеся губы ее шевелились, она беззвучно пела, вторя этим незабвенным и суровым словам:

И если гром великий грянет…

В толпе слышались глухие рыдания. Пожилая женщина из толпы, стоявшая за плотной шеренгой солдат, с громким плачем бросилась вперед, чтобы пробиться к измученной матери с ребенком на руках:

— Ребенка отдай, ребенка отдай, неужто и ему такая доля…

Солдаты ударили ее прикладами, грубо оттолкнули, оттеснили народ назад.

К матери с ребенком на руках бежал Кох.

И вдруг она отвела тяжелый, прикованный взор свой от неугасимой теплоты детских глаз, от этих маленьких голубых родничков, в которых небесным сиянием горела человеческая любовь, муки и радости материнства, надежды и думы о счастье, о будущем.

Она оторвала малютку от груди и, высоко держа его на вытянутых руках, двинулась вперед, грозная, страшная в своем нечеловеческом гневе, в испепеляющей ненависти:

— Нате, ешьте, ешьте, ненасытные выродки, захлебнитесь моей кровью!

Кох в замешательстве отступил на шаг назад. Торопливо выхватил винтовку у солдата и, хрипя, с налитым кровью лицом остервенело выбил штыком ребенка из рук матери и выстрелил в упор несколько раз подряд. Глухой вздох или стон раздался в толпе, люди бросились бежать подальше от этого страшного места. Но густая цепь охраны остановила их.

— Не шевелиться! Ни с места!

Надсаживая голос, орал Кох:

— В последний раз говорю: на колени!

И в бессильной ярости бросил солдатам:

— Огонь!

Началась торопливая, беспорядочная стрельба.

Вскоре все было кончено. Полицаи поспешили закопать могилу. Расходился народ. Люди шли, сжав кулаки, боясь оглянуться туда, где тарахтел мотор немецкой танкетки. Вейс любил порядок. Гусеницы танкетки уминали землю, заравнивали могилу.

Начальство возвращаюсь в город на машине.

Генерал барабанил длинными склеротическими пальцами по борту машины, курил сигаретку, о чем-то думал. Вдруг, словно очнувшись, схватился за пуговицу мундира Вейса, заговорил, глядя прямо в лицо коменданту, впиваясь в него своими старческими, в гусиных лапках, глазами.

— За организацию не хвалю… Не хвалю… Нельзя же сразу такой большой группой. Это и опасно… А личный пример господина лейтенанта заслуживает всяческой похвалы. Неплохо, неплохо… Обещаю отметить в рапорте…

Кучки людей шли по дороге. Несколько девушек из городской управы, державшиеся особняком, шли молчаливые, сосредоточенные. Не умолкала только одна Любка:

— Это так ужасно, так ужасно! Неправда ли, девочки?

— Да замолчи ты…

— Я впервые увидела, как умирает человек от пули. Это же не просто так, как умирает человек от старости, от болезни… Сколько таких обыкновенных смертей я видела в больнице. А тут… Вы заметили, какие глаза были у этой женщины? Еще мгновение и нашему…

И звучная оплеуха оборвала разговор:

— Вот тебе, собачье отродье!

Старый рабочий вытирал ладонь о полу выцветшего пиджака.

Любка отскочила, как ошпаренная. Щека ее пылала, растрепались, взлохматились волосы. Не зная, куда деваться от стыда, от лютой злобы, она отчаянно завизжала, наседая на рабочего:

— Ты за что драться лезешь? Думаешь, у тебя только руки есть? Вот я сейчас позову господина офицера. Он тебя научит уму-разуму..

Подруги оттягивали ее подальше, подталкивали кулаками:

— Иди, дура, иди, из-за тебя еще и нас побьют, за язык твой…

Любка заплакала от стыда, от обиды, от бессильной злобы.

— Поплачь, поплачь, паскуда, ты еще поблагодари, что так тебе все сошло… Неохота руки пачкать о твою харю, поганка ты этакая! Ишь ты, нашего нашла!..

Вобрав головы в плечи, ускорили шаг Любкины подруги-сослуживицы.

3

Один день навсегда запомнился Игнату.

Это было в конце июля. Рано проснувшись, Игнат вышел из дому, где уже строгал что-то на самодельном станке его хозяин. Проворно ходил в его руках рубанок, и тонкая стружка завивалась под лучами солнца в золотистую спираль, с тихим шорохом спадала на пол, приятно шелестела под босыми ногами Маслодуды. Пахло лесом, смолой.

Маслодуда, пробуя пальцем лезвие рубанка, шутливо спросил:

— Куда собрался, инженер?

— А никуда…

Во двор, как всегда, зашел Красачка. Примостившись на досках, лежавших около забора, и молчаливо поглядывая на работу Маслодуды, он не спеша разжег свою трубку и, пустив несколько витиеватых колец дыма, неожиданно рассмеялся.

— С чего бы это? — спросил Маслодуда, искоса взглянув на приятеля.

— Гм… В кустари, значит, подался?

— Оно, браток, кустарничать не будешь, живот подведет… Вот какое дело!

— Та-а-к… Но придется тебе, Иван, кончать эту работу.

— Как это кончать?

— Очень просто… Завтра или послезавтра поплетешься на завод.

— Как это поплетешься? И почему это я поплетусь?

— Приказ такой есть: всех рабочих вернуть на старые места, чтобы работали, значит… Немцы завод пускают.

— Как же это? На фашистов работать?

— Выходит, что так…

— Нет, брат, дураков, чтобы на него работать. Не будь я Иван Маслодуда, если пойду на чорта лысого работать! — Пойдешь, хотя ты и Иван Маслодуда!

— Постой, постой, да ты мне толком скажи, кто пускает завод, для чего пускает завод, что там теперь выделывать будут? Да что ты там сделаешь, если крыши и той нет?

— Заставят крышу поставить — и поставишь, никуда не денешься…

Красачка принес свежие новости. Немцы, действительно, решили пустить станкостроительный завод, уже мобилизовали всех инженеров и техников, случайно застрявших в городе, да привезли еще своих инженеров. А на днях будут набирать рабочих через биржу. И все, работавшие ранее на заводе, обязаны сами явиться, а если не явятся, их будут считать саботажниками и наказывать по всем законам военного времени.

— А мне плевать на ихние законы! Я их не просил приходить сюда со своими законами. Я хочу по своим законам жить. А они мне не указ!

— Мало что ты хочешь. Тебе, может, еще чего-нибудь подай!

— И хочу! Гибели ихней хочу! Вот и все… Не будь я Иван Маслодуда, если стану жить под ихним законом! Не дождутся. Не будь я…

— Ну, известно: Маслодуда и Маслодуда… Был ты Иван Маслодуда, да весь вышел, вычихался, исчез! Нету теперь Маслодуды… А есть только рабочий, который будет работать на немца. А не станет работать, запишут в саботажники. А саботажникам по гитлеровскому закону — расстрел или высылка в лагерь, к чорту в зубы. А если не веришь, так на вот, читай!

Красачка вынул из кармана сложенное вчетверо извещение и сунул его под нос своему другу. Тот, положив рубанок, но не беря в руки извещения, медленно читал его, почесывая рукой щетинистую щеку. Выражение суровой озабоченности не сходило с его лица, губы медленно шевелились, повторяя отдельные слова:

— Расстрел… расстрел… да еще повешение… И опять повешение… Выходит, ты не обманываешь. Выходит, твоя правда! Но плохая правда! Собачья правда, скажу я тебе, Лявон!

— Ну вот! А то он все Маслодуда и Маслодуда! Экий герой нашелся! Он не пойдет на завод! Как же, гитлеровцы его на руках носить будут, целоваться с таким героем будут!

Маслодуда молчал, все потирая пальцами щеку.

Игнат с любопытством слушал беседу этих двух друзей, неожиданно поменявшихся ролями. Прежде Маслодуда обычно наседал на Красачку или, как тот говорил, наступал на него с агитацией. Теперь Маслодуда молчал, все раздумывая над чем-то, а Красачка говорил и говорил, нескладно жестикулируя и что-то доказывая своему другу.

Наконец, Маслодуда спохватился, решительно махнул рукой.

— Хватит! Довольно! Незачем меня уговаривать!..

— Да я и не уговариваю! Я только говорю, что не миновать нам с тобой немецких рук.

— А пусть они отсохнут, эти руки! Чтобы я да работал на них!

Все эти новости так растревожили Ивана Маслодуду, что он и про рубанок свой забыл. Все ходил по двору, взволнованно размахивая руками, порой что-то невнятно бормотал, иногда останавливался, с решительным видом заявлял:

— Мы еще посмотрим!

Вытащив одну из досок, наваленных около забора, он пристально разглядывал ее, водил по ней шершавой ладонью, зачем-то промеривал ее по четвертям, говорил задумчиво:

— Одни сучки… одни сучки!

Но не сучками были заняты его мысли. И, сердито бросив доску, он с таинственным видом подошел к Красачке:

— А что, если, скажем… Это я о том думаю, как же нам быть, если до нас в самом деле доберутся фашисты. Работать оно, конечно, можно… Но как работать? Можно ведь и так работать, что наша работа немцу боком вылезет. Или я неправду говорю, что ж ты молчишь, Лявон?

И, не дождавшись ответа, он сердито набросился на Игната:

— А ты чего усмехаешься? А еще комсомолец? Видать, всех вас хватило только на то, чтобы нас, стариков, критиковать. Да у вас только и заботы было, что думать про книжки, про учебу… А как людей вот начинают за горло хватать, так вас и нет! Молчите. А мы теперь должны мозгами ворочать… что и к чему… И куда оно все приведет.

И до того разошелся Иван Маслодуда, что можно было подумать, будто не кто иной, как Игнат со своими комсомольцами, и был причиной всех напастей, всех этих тяжелых и нерешенных вопросов, внезапно навалившихся на Ивана Маслодуду, на Красачку, на всех жителей этой улицы. Каждый из них ежедневно по утрам, бывало, прислушивался к своему гудку, думал о своей фабрике, о своем заводе. Жили тут люди со станкостроительного, с кирпичных заводов, электростанции, кожевенного завода, было и несколько деповцев… У каждого свой гудок… У каждого свой распорядок дня и ночи… У каждого своя работа, свои думы… Даже железнодорожные машинисты, кочегары, у которых не было общего с заводами графика, и те прислушивались к гудкам своих паровозов, знали, кому и когда пойти на смену. У каждого — свой гудок…

И по дороге на завод, прилаживаясь к своим гудкам, шутя спорили о том, чей гудит басовитей:

— Вот он наш большевичек гудит, не ровня какому-нибудь хриплому, задыхающемуся… Сразу видно, что там хозяева работают.

Иной огрызался:

— Хвастайте! Давно ли штурмовщину прекратили?

— Мы вот прекратили! А ваш луч что-то не горит, не блещет, да и что-то ослеп. Опять, видно, в прорыве?

«Большевик», «Луч», разные другие названия. Большие и малые заводы. Соревнование. Победы. Подтягивание отстающих. И в этой дружной, ладной работе шли стремительные пятилетки, наполняя страну ритмическим гулом машин, ритмическим движением трудолюбивых рук, биением людских сердец. И на глазах выпрямлял город свои кривые улицы, раздавался вширь, поднимался ввысь каменными громадами домов. Становилось тесно на улицах, в театре, на стадионах. Становилось тесно в витринах магазинов, ломившихся от добра со всех земель, со всех рек и морей, переливавшихся радужными цветами шелковых тканей, приятно ласкавших глаз щедрыми дарами человеческого груда, радовавших изобилием.

И каждый слышал в утренней перекличке гудков отзвук могучего ритма человеческого труда, поднимавшего ввысь города и села, двигавшего вперед жизнь на огромной земле.

Теперь гудки смолкли, не слышно их больше. Не знаешь, когда и ночь кончается. Утро настает глухое, беззвучное… и день такой — куда пойти, куда деваться, к чему приложить руки?

Как же теперь успокоиться Ивану Маслодуде? И он яростно наседал на Игната:

— Вы только за нашими спинами были смельчаками. На всем готовом, так и мы были бы умными… Хорошее это дело: за вас народ, за вас партия, за вас все государство! В таком положении легко быть умным! А теперь вам и рты позатыкали… Нет того, чтобы народу какую-нибудь помощь оказать, так все молчком!

Игнат пытался вставить хоть словечко наперекор, но где уж там. Когда Иван Маслодуда войдет в азарт, не жди конца. В этих случаях спасал Красачка. И сейчас он попросту взял Ивана за пуговицу, подтянул его к скамейке, усадил:

— Чего раскипелся, как тот самовар? Что ты к нему придираешься? Ты же старый человек, у тебя и ум свой есть…

— Так они же грамотнее!

— Ну пусть себе и грамотнее! А ты жизнь прожил, ты столько всего повидал на своем веку, что можешь доброе слово сказать и этому хлопцу, добрый совет ему подать… Ты же натирал еще мозоли под царским орлом. Ты этого немца еще раньше видел. Видел ты и пилсудчиков и прочую погань, которая пыталась нам на шею сесть… Где она теперь, эта погань? А что до немцев, так ты же сам говоришь, что мы их вытурим. Не твои ли это слова?

— Ну, мои… Но к чему ты это клонишь?

— А к тому, что ты прикидываешься уж такой беззащитной сиротой, которая только и надеется на чужую милость. Зачем ты к детям придираешься?

Еще долго тянулась бы эта дискуссия, которая происходила здесь почти ежедневно, если бы, хлопнув калиткой, не вбежала Лена Красачка. Взволнованная, встревоженная, она обратилась к Лявону:

— Отец! Пленных ведут, вот сейчас будут здесь!

Все вышли на улицу. По ней действительно двигалась большая колонна людей, конца ее даже не видно было за густым столбом пыли, подымавшейся сотнями ног. Впереди ехало несколько конных немцев, вооруженных автоматами. У некоторых ручные пулеметы. Злые, нахмуренные были конвоиры: пекло солнце, донимала густая пыль, покрывавшая серой пеленой и грязные, потные лица, и руки, и каски, и совершенно выцветшие мундиры.

— Смотрите, может, и наши здесь.

— Нет уж, пусть бог милует, чтобы наши попали в плен… А я пойду! Пойдем, Иван, отсюда! Не могу я смотреть на это… не… могу.

Красачка и Маслодуда пошли домой.

Серой пропыленной лентой двигалась колонна красноармейцев. Трудно было различить отдельных людей. У всех утомленные, измученные лица. Глубокое равнодушие в глазах. Некоторые прихрамывают, иные идут босиком, осторожно переставляя сбитые по дороге, окровавленные ноги.

Из домов вышли женщины. Как всегда, сбежались дети.

Но куда девалась обычная подвижность детворы, ее постоянное оживление. Теперь дети стояли молчаливые, сосредоточенные, поглядывая исподлобья на проходивших конвоиров. Женщины бросились было домой. Принесли хлеба, вареной картошки, некоторые вынесли по ведру холодной воды. Но все их старания были напрасны. Когда какой-нибудь красноармеец пытался выйти из колонны и взять кусок хлеба, конвоиры сразу же загоняли его обратно в колонну. Тут же конные гитлеровцы грубо оттесняли женщин и детей до самых хат и заборов.

А люди шли и шли, растягивая колонну, раздвигая шеренги. Слышались грозные окрики, людей подгоняли. Густые облака пыли стояли над головами, даже посерели от нее деревья по обочинам мостовой, вишни за заборами.

— Смотри, смотри, Лена! — крикнул Игнат, дернув ее за рукав. Он незаметно указал ей на один из соседних двориков через два-три дома от них. Воспользовавшись тем, что внезапно налетевший ветер погнал в сторону густые тучи пыли, несколько красноармейцев бросились в один двор и тотчас же скрылись в глубине его. Игнат и Лена видели, как люди метнулись за оградами и, пригнувшись, побежали огородами в сторону кирпичного завода.

— Если бы им убежать! Если б их не заметили! — взволнованно шептала Лена.

Игнат молчал. Он увидел, как один красноармеец, очутившись во дворе, отделился от других и заскочил в домик. То ли его измучила жажда, то ли он был чрезмерно голоден, но вместо того, чтобы бежать дальше и где-нибудь спрятаться, он открыл двери дома и зашел туда. Игнат с тревогой ждал его появления. Но красноармейца не видно было. На крыльцо вышел хозяин этого домика, известный на улице по прозванию Юшка-золотарь. Его настоящая фамилия Юшке, было у него, конечно, и имя, но слишком мудреное, чтобы запомнить. Поэтому его называли просто Юшкой, да еще золотарем, поскольку он работал где-то в канализационном тресте или ассенизационном обозе. Был он человек тихий и незаметный, ни с кем особенно близко не сходился, так что никто толком и не знал, как он живет, есть ли у него какая-нибудь семья и что он вообще собой представляет. Появился он в городе года два или три тому назад, купил домик у одной вдовы, которая выехала куда-то в деревню к своякам. Ходил слух, что он немец и приехал сюда из какого-то городка на Волге. Люди поинтересовались им во время его прибытия, а потом и перестали думать о нем: живет человек и пусть себе живет, он ведь никому не мешает.

Теперь этот человек, повидимому, оставил свою прежнюю работу: он стал чисто одеваться, ходил куда-то на службу, то ли в городскую управу, то ли в другое место. На людей стал посматривать свысока, даже перестал здороваться первым, как он делал это раньше. Не очень это кого-нибудь трогало!

И вот этот человек вышел из калитки и позвал немецкого конвоира. Тот прихватил еще одного солдата, и они побежали в домик Юшки.

Вскоре все увидели, как гитлеровцы гнали со двора красноармейца, подталкивая его винтовками. Он успел еще оглянуться на хозяина домика и бросить ему с горечью:

— Эх ты, иуда, за стакан воды фашистам продал!

Красноармеец хотел еще что-то сказать, но немец его сильно ударил прикладом.

Красноармеец оглянулся, остановился на минутку:

— Ты чего разошелся, фриц!

Другой гитлеровец вскинул винтовку и выстрелил в пленного. А когда тот упал, выстрелил в лежачего еще несколько раз. Женщины в ужасе бросились в стороны, разбежались по дворам. По улице проходили последние пленные. Солдаты, стрелявшие в человека, присоединились к конвою. Вскоре колонна скрылась за поворотом улицы, поднятая пыль медленно оседала. Из ворот выходили взволнованные женщины, по одной и группами собирались около убитого красноармейца. Он лежал на раскаленной мостовой, подвернув под себя руку. Был он совсем еще молодой, лет двадцати, не больше. Рядом с ним лежала его скатанная шинель, немного в стороне — солдатский котелок.

Из хат вышли мужчины. Сбежались дети. Но их прогнали:

— Идите, идите домой, нечего вам тут делать.

— Похоронить человека надо… Не лежать же ему на улице!

К людям присоединился Игнат.

Из ворот вышел и Юшке. Он, повидимому, куда-то собрался: на голове у него была кепка, в руках небольшой чемоданчик.

Люди расступились перед ним, чтобы дать дорогу. Рассеянно взглянув на убитого, он сказал:

— Закопайте где-нибудь.

Люди возмутились:

— Что значит закопать? Это не скотина, а человек. Похоронить надо по-человечески…

И тут вмешался другой голос. Это заговорил Лявон Красачка, подошедший вместе с Игнатом:

— Ты что за командир такой тут явился, что приказываешь?

— А вот и приказываю, если нужно… А ты выполняй!

Но Красачка не успокоился. Он вплотную подошел к хозяину домика, спросил в упор:

— Ты зачем, душа собачья, человека на смерть выдал? Что, он тебе обиду какую сделал?

Юшка рассеянно посмотрел на Лявона, что-то хотел оказать, но, махнув рукой, собрался итти дальше. Это уже возмутило Красачку. Он схватил Юшке за рукав.

— Тебя спрашивают или кого другого? Отвечай!

А уж со всех сторон наседали женщины, жадно ловя каждое слово, бросая сердитые взгляды на этого негодяя, который стоял теперь, видимо, растерянный, не зная, что сказать людям. Наконец, он бросил пренебрежительно:

— Я не собираюсь отчитываться перед вами! — и явно вознамерился продолжать путь.

— Нет, отчитаешься, убийца. Народ требует, негодяй! — и Красачка так рванул его за полу пиджака, что с треском отлетели пуговицы, и Юшке еле не ткнулся носом в землю. Он сразу весь побелел, затрясся, как в лихорадке, и вдруг выхватил револьвер. В тот же миг сильный удар выбил револьвер из его руки. Это сделал Игнат, который, стоя позади Юшке, пристально следил за каждым его движением. Кто-то носком сапога отбросил револьвер дальше. Юшке отступил на шаг, но и сзади его встретил добрый подзатыльник. Юшке весь напрягся, крикнул:

— Вы ответите за это безобразие!

— Нет, ты ответишь, пес!

Оглушительный удар свалил Юшку на землю. Он дико крикнул, завизжал, угрожая самыми лютыми расправами, всеми карами, которые принесли фашисты в этот мирный город.

— А, он еще угрожает, душегуб! Мало нашей крови напился, собака?

В какую-нибудь минуту все было кончено. И когда тот затих навсегда, люди начали молча расходиться. Перед этим уговорились:

— Упаси боже, если кто заикнется об этом не миновать ему той же доли.

Некоторые женщины шептали расходясь:

— Боже, боже, еще одного человека убили… За один день!

И, услышав эти слова, кто-то гневно сказал:

— Не человека, а собаку!

И все замолчали.

Юшке потащили через огороды в лес к яме, где добывали глину для кирпичного завода. Туда его и бросили, засыпали кое-как землей.

Когда возвратились оттуда небольшой группой, Игната отвел в сторону парень и заговорил с ним. Игнат немного знал его по районным партийным собраниям, где этот парень часто выступал со своими железнодорожными отчетами. Работал он слесарем в депо.

— Вот что… как тебя звать?

— Игнат.

— Так вот что, Игнат… Хлопец ты, видать, свой… С этим делом хорошо управились. Небольшое дело, но лучше, чем ничего. Одним фашистским псом меньше на нашей земле. Это же сотрудник гестапо. Раньше он шпионом был. А их ведь много, этих собак. И если каждый из нас — вот ты, я, все наши товарищи, если каждый из нас загонит в могилу хотя бы по одному псу, то их бы стало так мало, так мало, что ты себе…

— Это я понимаю, тут нечего говорить.

— Тем лучше! Я говорю тебе об этом для того, чтобы ты знал: надо что-то делать, чтобы фашисты почувствовали.

— Ты мне толком скажи, к чему ты речь ведешь?

— Толком? Толк тут очень простой. Или итти к фашисту в ярмо, или так делать, чтобы этот самый фашист ноги вверх задрал.

— Чудак, да мне хочется, чтобы все они околели, чтобы они все повытягивали ноги! Но к чему ты клонишь?

— Я спрашиваю напрямик: готов ты принять участие в таких делах, от которых гитлеровцам будет муторно? Если готов, то дадим тебе такую работу. Одно, что скажу, это… немного и опасно… Это смертью пахнет, если, скажем, неудача, если случайно попадешь к ним в зубы… И не простой смертью, а тяжелой, мучительной…

Игнат о смерти не думал. Пусть о ней думают враги. Да и возраст у него не такой, чтобы задумываться о разных смертях. Еще неизвестно, какие из них лучше: тяжелые или легкие. Нет, такие вопросы не волновали Игната. Он машинально спросил:

— Кто это мы?

— Не понимаю.

— Ты же говоришь: работу тебе дадим.

— А… ты об этом! Сам понимать должен: мы — это партия, народ… Понял, наконец?

— Так бы сразу и сказал, а то в жмурки играешь. Согласен я на все, вот что… хоть сегодня, хоть завтра!

— Я и знал, что ты будешь согласен. Ты на станкостроительном работаешь?

— Работал. Завод теперь стоит.

— Опять начнет. Вот там и будет твоя работа. А какая именно, сообщу потом.

Парень распрощался с Игнатом, сказав, что свяжется с ним в ближайшее время.

Самые разнообразные мысли волновали Игната. Ему казалось, что сбылась, наконец, его мечта встретиться с теми людьми, которые так отважно стреляли среди бела дня в большое скопище врагов. Их так и не поймали гитлеровцы, хотя в тот день хватали без разбору и арестовывали каждого встречного и поперечного.

Дня через два-три по улице, на которой жил Игнат, шныряли немцы. Повидимому, в учреждении, где работал Юшке, узнали о его исчезновении. Расспрашивали всех, куда девался человек, живший один в домике. Все отвечали в один голос, что ничего не знают, а если и видывали этого человека, то лишь изредка, когда он шел на работу или возвращался домой. А еще раньше, до войны, Юшке трудно было увидеть, потому что был он тогда, должно быть, ассенизатором, а это, как известно, работа ночная…

Гитлеровцы посетили домик, в котором жил Юшке. Но там все было в порядке: все имущество, все вещи оказались на месте и в том же виде, в каком оставил их аккуратный и рачительный хозяин.

Порыскав еще несколько часов по улице, немцы вынуждены были оставить это дело без последствий.

4

Старый крестьянин, прятавший в лесу свою живность во время боя в окрестностях деревни, подобрал Вилли Шницке. Тот был совсем ослабевшим, в бессознательном состоянии. Он пролежал, видно, на опушке леса дня два или три, — как ни старался старик поставить его на ноги, это ему не удавалось.

При помощи близких людей старик перенес Шницке ночью в гумно, где и спрятал за скирдой соломы. Тут он отпаивал его молоком, ухаживал, как мог, чтобы поставить на ноги. Кормил, уговаривал:

— Ты, брат, ешь, не стесняйся! Без еды человеку на ноги не подняться. А встанешь, тогда, брат, и делай, что хочешь… Не пропадешь! Нельзя же так, чтобы наш человек ни за что пропал из-за этих душегубов. Они вон из хаты нас выгнали, ютимся с детьми в хлевушке. А в хате офицер живет. Один на всю хату. Ну да еще денщик там с ним… А ты, голубь, ешь и отдыхай! Не вздумай только из гумна выходить, не дай боже! Они ж, брат, каждого неизвестного готовы за партизана принять. Очень боятся партизан. Ночью столько этих часовых понаставят, что не пройдешь по улице. И недаром боя гея: бьют их наши партизаны, не милуют.

И вот однажды увидел старик, как на его дворе появился этот больной красноармеец, которого он несколько дней выхаживал в гумне. Старик остолбенел от испуга. Ему показалось, что его больной зашел сюда в бреду. Должно быть, у него новый приступ болезни. Старик бросился со всех ног из хлева, чтобы перехватить человека, спрятать его, если удастся. Он даже крикнул:

— Браток, куда ты? Назад, скорей назад!

Но где там! Человек уже скрылся в сенцах.

Старик прислонился к забору, стоял обессиленный, опустошенный, горько упрекая себя за то, что не досмотрел за этим человеком, сколько хлопот с ним набрался, и вот тебе — все пошло прахом. Погибнет же человек ни за что, ни про что!

Он порывался даже пойти туда, в хату, чтобы помочь больному, растолковать немецкому офицеру, что этот красноармеец ни в чем не виноват, что он отстал от своей части по болезни… Можно, пожалуй, сказать офицеру, что красноармеец приходится ему, старику, свояком, пришел, чтобы заявиться немецким властям… Такие приказы висят же на стенах домов. И как плохо, что он заранее не уговорился с красноармейцем, как ему держаться и что сказать немцам, если, упаси боже, он к ним неожиданно попадет.

Множество мыслей роилось в голове старика. Возникали разные планы, но все они казались неподходящими для того, чтобы применить их тотчас же, безотлагательно. Главное, он не договорился с человеком, — кто его знает, что с ним там…

А Вилли сидел в хате и вел оживленную, веселую беседу с немецким офицером, командиром части. Сытный обед и стакан коньяку приятно кружили голову. Он рассказал офицеру историю всех своих приключений, и каждый эпизод, каждое событие обрастали в его рассказе самыми неимоверными, самыми фантастическими деталями, приобретали сказочный характер. Офицер слушал и искренне восхищался.

Самое появление Вилли Шницке в хате сначала произвело целый переполох. Денщик прямо остолбенел от страха, когда на пороге показался человек в красноармейском обмундировании. И только когда незнакомец на чистом немецком языке обратился к нему с просьбой доложить о его приходе офицеру, денщик еле засеменил ногами.

Видя замешательство денщика, Вилли попросил обыскать себя.

Вилли предъявил офицеру свой документ, попросил его позвонить в штаб армии. Связаться со штабом армии удалось быстро, и Вилли Шницке получил приказ: отдохнуть и дня через два-три направиться по месту службы за получением нового задания.

Вилли рассказывал самые невероятные истории, как он чуть ли не один расправлялся с целыми ротами, как наводил ужас на советские дивизии, как по его сигналу немецкие эскадрильи уничтожили на дороге колонны войск противника. И только в рассказе о гибели своей группы он проявил скромность, не очень вдаваясь в подробности этого дела. Конечно, они погибли смертью храбрых! Конечно, они сражались до последнего патрона.

Вилли рассказал и о том, как спас его старый крестьянин, хозяин этой хаты. Офицер даже увлекся этой историей, был очень доволен тем, что именно хозяин домика, в котором жил офицер, оказался таким надежным человеком, таким патриотом Германии.

— Знаете, мне действительно понравилось его лицо: такое открытое, такое серьезное… И глядит прямо в глаза, не то что все прочие эти люди, которые всегда смотрят искоса, словно готовы убить тебя одним своим взглядом. Я и остановился в этом доме, потому что счел хозяина надежным человеком. Надо, пожалуй, вознаградить его! Это такой полезный пример для всего населения.

Вилли выслушал, рассмеялся. И смех его был таким странным и неуместным, что офицер уставился на него недоумевающим взглядом. А Вилли налил себе рюмку коньяку, залпом выпил и, прислонившись спиной к стене, залился хохотом:

— Вознаградить! Вы правы, капитан. Он заслуживает награды. Но какой?

— Я и говорю!

— И вы говорите истинную правду. Человек достоин награды. Только какой награды, спрашиваю я вас? Вы вот посмотрите на меня… — и Вилли Шницке встал, ткнув пальцем в свою гимнастерку, в красноармейскую шапку.

— Что ж, вы удачно маскировались. Иначе вам трудно было бы справиться со своей задачей.

— Я не о том, наивный вы, простите, человек! Ваш хозяин спас меня, потому что я был в этой форме. Он спасал советского человека. А вы тут о его патриотизме говорите. Патриот-то он патриот, но не для нас с вами!

Только тут офицер спохватился, поняв, что наговорил всяких глупостей и попал в довольно смешное положение. Он даже покраснел от досады. Были затронуты его самолюбие, офицерская честь. И, чтобы выйти из неприятного положения, он пробормотал:

— Что ж, я вынужден расстрелять его в таком случае…

— И правильно сделаете, капитан! Но я советую вам не спешить: расстрелять его вы всегда успеете. У него, я думаю, можно разузнать о разных интересных и полезных для нас делах. Наконец, он говорил мне о партизанах… Вы понимаете, на что я намекаю? Только все это надо сделать осторожно, с известным подходом.

Немного погодя в хату позвали старика. Встревоженный, взволнованный пошел он туда. Должно быть, будут спрашивать, почему прятал больного красноармейца, почему не сказал об этом немецким солдатам. Старик вначале было обрадовался, увидев Вилли живым и невредимым, спокойно сидевшим на лавке. Появились даже мысли: а может, все обойдется, может, отпустят человека. Да и какая вина его, старика, если он помог больному человеку? Человек всегда остается человеком, нельзя его бросать в беде…

— Садись! — приказал офицер.

Старик присел на край скамьи, комкая в руках шапку. Он взглянул на красноармейца. Тот сидел за столом, с рассеянно-равнодушным выражением лица. Он отодвинул от себя тарелку, переставил подальше рюмку. Такая же рюмка стояла перед офицером.

Все это, а также взгляд, которым обменялся «красноармеец» с офицером, навели старика на разные мысли и сомнения. Он видел несколько дней тому назад, как расправлялся этот офицер с ранеными красноармейцами, попавшими в плен. Перед ними не ставили рюмок. Не так проходила беседа тех красноармейцев с офицером и его солдатами. Нет уж в живых красноармейцев. Дня два лежали на выгоне их тела, пока не прибрали крестьяне и украдкой не похоронили там же, около трех старых дубов.

Другая была тогда беседа, не такая, как сейчас.

— Так вот рассказывай, — обратился к нему офицер.

— О чем вам рассказать?

— Ты спас этого человека?

— Я помог больному — он лежал бесчувственный…

— Это очень хорошо, приятно слышать… Кто помог тебе отнести больного в гумно?

— Никто. Я сам его отнес.

— Почему именно в гумно?

— У меня не было другого места… Вам же известно: меня с детьми выселили из хаты. Я живу в хлеву, там больному было бы очень неудобно…

— Ты поступил правильно. Очень даже правильно так заботиться о человеке. Но ответь мне на такой вопрос: отчего же ты не известил нас, что прячешь этого красноармейца?

Старик немного смутился. Он растерянно взглянул на «красноармейца». Тот попрежнему сидел за столом, не проявляя никаких признаков волнения. И казалось старику, что в его лице затаилась какая-то усмешка.

Старик, подумав, ответил:

— Откровенно скажу вам: я боялся тогда за этого человека, вы могли его покарать, как тех красноармейцев.

— Ты ошибся… Те красноармейцы нанесли нам ущерб. А это же больной человек! Мы заботимся о больных, мы лечим их, и ты напрасно не уведомил нас, ведь человек мог умереть без врачебной помощи. Скажи, может, в селе еще спрятаны больные?

— Нет, таких больше нет…

— А ответь мне еще на один вопрос. Вот позавчера в роще, как тебе известно, кто-то убил четырех моих солдат. Люди говорят, что это сделали партизаны. Кто из вашего села в партизанах?

— Как вы сказали?

— Я спрашиваю, кто из ваших людей скрывается в партизанах?

— Нет у нас таких, господин офицер… Что-то я не слышал про таких.

— А где же ваши молодые мужчины? Где твои сыновья?

— Они мобилизованы в армию.

— Врешь, старый чорт, не все мобилизованы. Часть их по лесам бродит.

— Не знаю, господин офицер… Чего не знаю, того не знаю…

На минуту установилась гнетущая тишина. Старик видел, как наливался злобой офицер, как он мял сигарету, доставая ее из портсигара.

И тут не выдержал Вилли Шницке. Он поднялся из-за стола, подошел вплотную к старику, резко крикнул ему:

— Встань, когда с тобой говорит офицер! Расселся тут, как в гостях.

Старик смотрел на него, обескураженный и растерянный.

— Не ты ли сам говорил мне о партизанах, да еще про то, как они бьют наших… да… немецких солдат?

Старик еще раз недоумевающе посмотрел на Шницке, потом обратился к офицеру:

— Вы не слушайте его, господин офицер! Мало ли чего может наговорить человек в бреду, он и на себя может нивесть что наклепать… Что возьмешь с больного, если он несет несусветную чушь?

Какая-то тень надежды все еще не покидала старика.

И этот проблеск мгновенно исчез, растаял. Изо всей силы ударил его по щеке Вилли Шницке. Старик покачнулся, еле не упал на пол, прикрыв лицо рукой. Другая еще держала шапку, комкала ее…

— Отвечай, иначе всажу в тебя пулю!

Ощущая, как разливается во рту противная соленая теплынь, старик еле промолвил:

— Я ничего не знаю о том, о чем вы спрашиваете…

— Ты забыл разве, как сам говорил мне… Мне, «красноармейцу», о ваших партизанах!

В сознании старика все пришло в порядок, стало на свое место, сделалось ясным и понятным. Спокойно, словно обдумывая и взвешивая каждое слово, с просветленным взглядом, он ответил этому зверю;

— Может, я и говорил красноармейцу о партизанах… Понимаешь, красноармейцу… А не тебе, подлый предатель.

— Молчи, старый пес!

— Сам ты пес. Жалко, что раньше не узнал, кто ты и что ты… Можешь быть уверенным, что сегодня ты не говорил бы тут со мной и не издевался бы над моей старостью… Храбрый ты против старика, вижу я…

Его били, пытали. Все хотели узнать, кто еще помогал прятать больного Шницке. Домогались вытянуть сведения о партизанах, о которых старик и не знал толком. Он только слышал о них, радовался тому, что они есть, тешился тем, что существуют где-то близко люди, которых боятся эти душегубы. Но разве скажешь им об этом, разве поймут они его мысли, его чувства?

Старика расстреляли в тот же вечер вместе со всей семьей на том же выгоне, где погибли попавшие в плен раненые красноармейцы. На расстрел согнали людей со всего села. Немцы известили людей, что так будет с каждым, кто прячет или вздумает спрятать советских солдат и офицеров. Тут же был и этот «красноармеец», из-за которого, как шли среди людей слухи, расстреляли старика, его жену и двоих детей. Странным показалось всем и поведение «красноармейца». Он не был под стражей и после казни его спасителя возвращался вместе с немецким офицером, которому рассказывал о чем-то и громко смеялся.

Люди следили за «красноармейцем», всячески пытались поймать его и как следует отблагодарить за все. Кто говорил, что это предатель, а кто — что самый обыкновенный шпик. Во всяком случае, все сходились на том, что это один из вражьей стаи, что его надо убрать с лица земли, чтобы он больше не вредил людям.

Но «красноармеец» с того дня исчез.

Переодетый в свое, немецкое обмундирование, Вилли Шницке ехал на место нового назначения.

5

Был тот год урожайным, как никогда. Жита в поле стояли стеной. Входили в силу овсы, ячмени. На лугах такие выкинулись травы, что хоть прячься в них. Правда, они уже перестояли, давно отцвели и на припеке побурели, высохли, так и не дождавшись косарей. В низинах они кое-где полегли, и не от дождей и бурь, а просто от буйного роста, не в силах выдержать на себе всего этого яростного плодородия, которое бушевало и в поле и на лугах.

Но необычайное цветение и буйное изобилие не радовали глаза человеческого. Не поднималась рука к косе, граблям. Да и мало было этих рук, а какие остались, тем не до косовицы было, не до жатвы…

Однако Василий Иванович не удивился, встретив на поле целое звено девчат, которые окучивали позднюю картошку. Ловкие, проворные, они быстро двигались по бороздкам, умело орудуя мотыгами и выдергивая руками сурепку, пырей, извилистый вьюнок с белыми и розовыми цветами. Девушки работали так, словно забыли обо всем на свете. Это был коллективный труд. Но в нем не хватало живой души. Девушки работали молча. Только мелькали их проворные руки, время от времени поправляя платок на голове. Не слышно было разговоров. Не слышно было песни, неизменной спутницы человеческого труда. Песни, без которой даже трудно представить себе группу девушек на поле, на лугу.

Лица у девушек мрачные, застывшие. Видно, сердца их были далеко-далеко от этой сурепки, от пырея, от всего этого бескрайнего простора полей.

Василий Иванович остановил машину, окликнул их:

— Девчата!

Они оглянулись, испуганно посмотрели друг на друга. Испуг сменился удивлением: что это за человек, откуда взялся в такую пору…

На дороге стояли две машины, в них сидели люди. Кто они? Девушки вначале немного растерялись, боялись приблизиться к дороге, пугливо прижимались друг к дружке. Василий Иванович, разминая затекшие ноги, сам подошел к ним:

— Работаете, девчата?

— Работаем, дядечка…

— Кто же вас послал в поле?

— Кто же нас пошлет? Сами пошли… Это наш участок… Вот это клин нашего звена… Мы и присматриваем за ним.

— На кого ж вы теперь работаете?

Одна из них, повидимому, звеньевая, бойчее других, коротко ответила:

— Как-то странно спрашиваете, дядька. На колхоз работаем, на кого же еще?

— Какие же теперь колхозы, когда немец пришел? Он же, видно, не хочет колхозов.

Девушка немного смутилась, но, приглядевшись к говорившему, к шоферам, которые копались около машины, как-то сразу стала строже и ответила:

— Мало ли чего он захочет, этот немец? Но подождет он со своим хотением!..

— Ну, хорошо… Вы вот соберете урожай, а немец придет и заберет у вас все, до последнего зернышка. Зачем же вам тогда работать? Вероятно, и работа ваша зря пропадет.

— А, дядечка, что вы говорите? Как же это не работать? Не будем работать, нечего будет есть… Народ ведь должен жить, дядечка! Как же это так, без труда? Мы как работали, так и работаем. Нельзя жить без работы.

— Так он же все отберет, немец!

— Так уж и отберет! Да нам, дядечка, только бы собрать, а там он болячку увидит, так мы ему и отдадим! Подавится он нашим хлебом.

И внезапно спохватившись, что была слишком откровенна с незнакомым человеком, девушка умолкла. Присматривалась к Василию Ивановичу, к машинам на дороге, к шоферам. Потом стыдливо опросила:

— А вы, дядечка, кто такой будете? Что-то мы не знаем вас, никогда не видели.

— Вот тебе раз: они меня не знают, а я их знаю. Вы ж, должно быть, из «Красного партизана»?

— Да, дядечка…

— А как же там поживает ваш председатель?

— В армию ушел.

— А есть там у вас знатный садовод Тихон Заруба, — как он там со своими антоновками и берами управляется? Он же за них золотую медаль получил в Москве на выставке.

Девушка была явно в замешательстве. Ее подруги прыснули в углы платков и с любопытством следили за этим человеком, который все знает об их колхозе, о людях.

Наконец, она ответила, немного стесняясь:

— Так это ж мой отец — Тихон Заруба. Мы и есть Зарубы…

— А где он сейчас?

— Он? Тоже… по мобилизации.

Даже переглянулась с другими девушками, и видно было, как те потупили глаза, словно были в каком-то заговоре. А девушка еще раз повторила, подчеркивая последние слова:

— Да, в армии. У нас все в армии, которые молодые. Ну, а которые постарше, те… тоже в войсках… по мобилизации, значит…

— Да, дядечка, по мобилизации, — хором повторили и другие девушки. — У нас мужчин вовсе не осталось в колхозе.

— Так вы одни и работаете?

— Так и работаем.

— Ну, что ж, работайте, да глядите, девчатки, как бы ваша работа в фашистские лапы не попала!..

— Не попадет, дядечка! Намедни фашисты повадились было к нам, позабирали коров, свиней да еще всякого добра понаграбили. Что было в деревне, не приведи господь! Все тащат, грабят, что на глаза попадется. Еще старого Ефима убили, гады!

— Это который был колхозным сторожем?

— Он самый, дядечка.

— Ну а дальше что было?

— А дальше было так: не воспользовались немцы этим добром: километров пять, может, отъехали, как у них все и отобрали, да еще немало немцев поубивали. Так и вернули все добро: и хлеб, и коров, и свиней. Только пару коров подстрелили в бою. Такая свалка была, такая свалка, ну прямо настоящий бой!

— Так все вернули, говорите?

— Ага! До последнего поросенка, до последнего зернышка…

— А кто ж это назад добро отобрал?

— Как кто? Свои люди.

— Кто ж они?

— Ну, наши же люди!

— Из вашего колхоза?

Тут девушки вновь потупили глаза, незаметно дернули друг дружку за рукава и вдруг вновь заговорили:

— Почему обязательно из нашего? Просто наши люди… А в колхозе у нас мужчин нету, они по мобилизации, значит, в армии.

— Которые помоложе, так в войско пошли, а которые постарше, так… тоже по мобилизации.

— Так, девчатки, так… — задумчиво проговорил Василий Иванович и собирался уже вернуться к машине, как неугомонные девушки снова стали засыпать его вопросами:

— Так вы бы хотя сказали нам, дядечка, кто вы такие, однако, что так хорошо знаете всех наших людей!

— Кто я? Кто мы? Ну, тоже свои люди, как вы говорите, наши люди! — И, усмехнувшись, добавил загадочным тоном: — Это, которые по мобилизации, как вы говорите…

Обратился еще к звеньевой:

— А тебя, Тихоновна, я прошу, передай привет твоему отцу…

— Ладно, ладно, дядечка, передам… — И тут же спохватилась, покраснела и неожиданно перешла на шепот: — А как же я ему передам, если он…

— Мобилизован, говоришь? Вот так и передай: привет мобилизованному Тихону Зарубе от мобилизованного Василия Соколова…

Девушка сразу оживилась:

— Не тот ли вы, дядечка, Соколов, что в нашем районе был несколько лет назад?

— А что вы думаете, девчата, отчего мне и не быть тем самым Соколовым?

— Простите, что сразу не узнали. А мы глядим, человек будто наш, а сказать стесняемся. Но как же вы так ездите, если вокруг фашисты, как саранча. Боже сохрани наткнуться на этих гадов!

— А они боятся нас!

— Не диво что боятся! Они, конечно, советского человека боятся! Но остерегаться их надо. Наши люди — так они же держатся все друг за друга. Когда они всей громадой выступят, то им и никакой фашист не страшен. А вас же сколько-то всего!

— Ну, мы тоже не одни! Мы с народом.

— Разве что так! Но вы простите нас, дядечка, еще раз, что мы вас не узнали сразу, вы будто постарели немного… Мы вот все приглядывались к шоферу вашему, не из Лазянки ли он случайно?

Вместо ответа Василий Иванович позвал шофера:

— Иди сюда, Федя, чего ж ты со своими землячками не здороваешься?

— А я все наблюдал, не испугаются ли они нас, не перетрусят?

— А чего нам бояться?

— Глянь-ка, какие смелые! При мне они, Василий Иванович, еще вот какими были, подростками… А теперь, смотри ты, настоящие девчата!

— Что же, в сваты поедем к ним! — пошутил Василий Иванович.

— Какие теперь, дядечка, сваты? И в мыслях этого нет. Кабы вот немца этого поскорее выгнать, тогда другой разговор! А теперь и хлопцев мало осталось, и забота у них другая.

И девушки смущенно умолкли. Только дочь Тихона Зарубы обратилась к Василию Ивановичу:

— Я очень прошу вас: заезжайте к нам, отец будет так доволен! Правда, у него теперь не сад и не пчелы на уме, да пчел наших разорили немцы, почти все улья распотрошили… да во время самого роения… Так он очень рад будет!

— Он же мобилизован, говоришь?

— Ну… как бы военный… Да вам же, видать, все это ясно: в партизанах мой отец! Он часто ездит к секретарю райкома совещаться, аж километров за двадцать… Не в местечко, как раньше, а совсем теперь в другом месте райком. Так он очень рад будет вас повидать. А немцев бояться нечего, они, как побили их, так немного успокоились и пока теперь сюда не показываются. А председатель колхоза в самом деле в армии. Так отцу и за колхоз приходится беспокоиться, и за партизан…

— Ну, раз так, придется проведать твоего отца!

Вскоре обе машины очутились в небольшом селе, стоявшем на опушке леса.

Василий Иванович хорошо знал хату Тихона Зарубы, и, распорядившись поставить машины среди скирд старой соломы на колхозном току, он отправился со своими провожатыми к Зарубе. Попрежнему цвели под окнами пунцовые георгины, высокие паничи, золотистые солнышки ноготков. Стояла на дворе старая раскидистая дикая груша. То и дело стремительно проносились ласточки, забирались под застреху и о чем-то щебетали там так тихо, мирно, успокаивающе. Уж лет пятнадцать не жил Василий Иванович в деревне. Но всякий раз, когда он попадал на деревенский двор, в его памяти всплывали незабываемые картины детства: и красные маки на грядке, и лопушистая тыквенная плеть, и ласковые подсолнечники, и запахи укропа, зеленой конопли. И когда запахнет укропом, кажется, встает перед глазами солнечное-солнечное утро, трепещут капельки росы на цветах, земля еще зябкая в тени, — так приятно притронуться к ней босой ногой. Пройдешь несколько шагов, и весь сон как рукой снимет, так и захочется бегать, двигаться, обгонять норовистую корову, которая никак не хочет примкнуть к стаду и все норовит проскользнуть в открытую калитку и натворить беды. А мать говорит:

— Пошевеливайся, пошевеливайся, сынок, а то опоздаешь на пастбище.

…Вот на таком же дворе начинал свою жизнь Василий Иванович Соколов. И поэтому с одного взгляда на двор, на ворота, сарайчики, дровяник он сразу узнавал, какой человек там живет и работает, какого он характера, какие у него склонности, как он относится к работе, какая у него семья и есть ли взрослые дети. Правда, за последние годы многое изменилось и в самом подворье и в колхозной хате. Ушли в прошлое подпертые бревнами стены, заткнутые тряпьем окна, покосившиеся и подгнившие стояки, развороченные ветром и дождями соломенные кровли. На окнах забелели занавески, а под окнами веселые палисадники с цветами, молодыми кленами и березками. Многое изменилось, всего и не перечислишь. А главное — люди…

Василий Иванович еще раз оглянулся: двор как двор, в полном порядке. Чистый, даже подметенный. Аккуратная поленница у сарайчика. Сани на балках под навесом. Там же, под навесом, просыхают новые доски. На заборе сушатся кринки. Под застрехой клети — вязанка свежих березовых веников. Это специально для бани.

И рядом со всем этим издавна заведенным порядком глаз Василия Ивановича замечает и следы чего-то необычного. В аккуратно срубленной клети еле висит на одной петле — вот-вот упадет — перекошенная дверь. Верхняя петля вырвана с мясом, с гвоздями. На стене хаты какие-то меловые пометки — не нашими буквами. От клети протянулся до самых ворот след колес тяжелого грузовика. Половина ворот сломана.

Повидимому, сюда наведывались гитлеровцы…

И еще одно, что бросается в глаза: не выбегает на крыльцо, как бывало прежде, хозяйка встречать гостей. Не видно и хозяина, где-то он запропастился. Сквозь запыленное стекло окна испуганно глядит на двор женское лицо, пристально следит за всем происходящим, за людьми, появившимися на дворе.

Василий Иванович заходит в хату.

Пожилая женщина вяло отвечает на его приветствие, нерешительно приглашает сесть, а сама стоит около печи, переминается с ноги на ногу да все поглядывает исподлобья, присматривается к людям. В хату, хлопнув дверью, врывается девушка, которую встретили в поле:

— Мамочка, почему же вы не принимаете гостей?.

— Я же не знаю, кто это, — топотом отвечает ей мать.

— Разве вы не узнаете? Это же Василий Иванович Соколов, бывший секретарь наш… Он теперь партизан. Ведь правда, дядечка? — уговаривает она не то мать, не то самого Василия Ивановича, заметив в его глазах нечто похожее на лукавую улыбку.

— Да, дочка, да! — подтвердил он, наконец, ее догадку.

— А я и не узнала Василия Ивановича. А сколько раз вы были в нашем колхозе и в нашу хату не раз заходили. Сколько лет прошло с тех пор, а теперь вот… теперь…

И женщина вдруг запнулась на слове, все пыталась что-то сказать и не могла. Чуть не расплакалась, растерянно и неловко прикрываясь углом платка. Успокоившись, она поздоровалась за руку с людьми и закружилась по комнате, накрывая на стол, смахивая пыль с лавок и подоконников.

— Садитесь же ближе, садитесь. Мы гостям всегда рады. Никогда мы не думали, не гадали, чтобы человек человека боялся, чтобы это все гадать, с каким намерением к тебе человек идет… Василий Иванович, родненький, и не снилось мне встретиться с вами в такое время. Такой же свет теперь настал, что все, кажется, вверх ногами перевернулось. Жили мы, никого не трогали, так вот же навалился этот гад, ему наше добро понадобилось! Живи и бойся каждый час, чтобы не случилось какой напасти… И за все бойся… За село — потому как они палить первые мастера. Им же нашего труда не жалко, душегубам. И за сынов, и за мужика бойся! И если что есть за душой, так и за это бойся. Им только дайся, так обдерут как липку, ничего не оставят. Так ни днем ни ночью покоя не знаешь. Разве это жизнь? Но простите: заговорилась я с вами, да и наплела с три короба про наши бабьи заботы и думы…

— Это не только бабьи, — сказал Василий Иванович.

— Может, и не бабьи, но мужчины так те больше молчат. Задумают что-нибудь и молчат. А мы не можем. Нам эти мысли в печенки въелись; как оно будет, да к чему приведет, когда жизнь опять в колею войдет, чтобы можно было спокойным быть и о счастье детей заботиться. Но простите меня, вы с дороги, а я вас баснями кормлю. Беги, доченька, к отцу. Он, должно быть, в глиннице… Видите, надумали мужчины излишки хлеба от немцев припрятать, так что-то там мастерят…

Вскоре пришел и сам хозяин. Это был высокий плечистый мужчина лет сорока. Широкое открытое лицо с вдумчивым, спокойным взглядом, уверенные движения, неторопливая походка, крепкое пожатие тяжелой плоской ладони, — все это свидетельствовало о том, что характеру этого человека несвойственна суетливость, спешка. Он приветливо поздоровался с гостями и на лишнее мгновение задержал в своей ладони руку Василия Ивановича.

— От всех людей наших вам, можно сказать, благодарность! Мне уж хлопцы сказали о вашем приезде. Да слухами и земля полнится, мы уже знали, что вы где-то ездите по соседнему району. И сказать по правде, так мы ожидали вас. Если и не лично вас, то кого-нибудь из области. Мы и в райкоме говорили о том, что кто-то должен к нам приехать. Ну, слава богу, что увиделись и в дороге все хорошо обошлось. А ты, женка, не трать времени и тащи из печи все, что есть, а то ведь люди с дороги проголодались. Она, верно, тут уходила вас своими разговорами. Да и то сказать, ведь она у меня агитпроп: как увидит знакомого человека, так сразу в такую агитацию пустится, что хоть ноги уноси…

— Ты уже скажешь! — смущенно проговорила женщина, проворно хлопоча за столом.

— Так рассказывайте, Василий Иванович, что на свете слыхать.

— А ты бы, Тихон, рассказал нам раньше, что у вас здесь делается. Как немцы? Как народ к ним относится?

— Народ? Что ж, народ… Ему, конечно, не в новинку немца видеть, этого немца хорошенько разглядели еще в восемнадцатом году. И нельзя сказать, чтоб немец был тогда очень рад знакомству с нами, а тем более мы. Кое-как выпроводили тогда гостей этих — рады были немцы, что хоть головы на плечах удалось унести… А теперь… Теперь, можно сказать, совсем другое дело. Фашист — хуже лютого зверя. Не только на добро твое лапу накладывает, но силится тебя и под пулю поставить, и детей твоих со свету сжить. Но спины гнуть перед гитлеровцами мы не собираемся. Одно скверно: ничего мы не знаем, что там делается у нас, как там дела идут. Я про фронт говорю. Много слухов ходит и слухи все разные. Как сказывали старики: в голод люди намрутся, а в войну налгутся; оно немного так и выходит: слухи и есть слухи. Но скажу я вам, Василий Иванович, гитлеровцы тут врут без всякой меры. А народ не верит, не хочет верить ихней брехне, ихним листовкам, газетам. Они вон вывесили плакаты, что под Москву подбираются, а люди наши верят слухам, что наши Минск отобрали. Который раз уж это… И я думаю, что неплохо, когда люди хотят верить именно так, а не иначе.

В хату входили все новые и новые люди. Собралось много народу и на дворе, и на улице. Пообедав на скорую руку, Василий Иванович вышел из хаты. Его обступили, начали обо всем расспрашивать. Многие знали его в лицо и здоровались с ним, как с близким знакомым.

Все затаили дыхание, когда Василий Иванович, рассказав о последних событиях, зачитал им речь товарища Сталина. Люди боялись пропустить хоть одно слово, боялись пошевелиться, чтобы не помешать другому слушать. Стояла такая тишина, что слышно было, как шелестят на ветру мелкие листики дикой груши, да в палисаднике солидно гудел шмель, перелетая с цветка на цветок, и те колыхались под ним.

И когда Василий Иванович кончил читать, люди стояли молчаливые, сосредоточенные. Глубокое раздумье было в их глазах. Взволнованный Василий Иванович вновь заговорил:

— Братья мои! Я очень рад, что снова среди вас, что передаю вам сталинское слово! Партия и прежде посылала меня к вам… И, мне кажется, неплохо мы поработали вместе с вами… Я же помню каждое бревнышко, положенное вами в те годы. Я помню, как осушили мы болото у леса. Как впервые сеяли пшеницу. Как посылали наших делегатов в Москву на выставку… А сколько хлопцев и девчат уехали на учебу!

— Не говори, Василий Иванович, не говори…

— Да, неплохо мы поработали с вами… Партия поработала, народ! И если б не эти гады, что сейчас навалились на нас, мы такого бы с вами наделали, такие бы еще чудеса завели на наших полях, что к нам бы ездили со всего света учиться, как надо жить по-человечески, как надо работать по-большевистски. Не так ли я говорю, товарищи?

— Что правда, то правда, Василий Иванович. С большим разгоном жили, ясная была у нас задача…

— Вот и теперь партия прислала меня к вам, чтобы сказать: нет, не погибли мы, фашистов побьем, вытурим из нашей земли! И духу ихнего у нас не останется. Партия прислала меня сказать вам, что она всегда с вами, что она думает о вас, что она хлопочет, чтобы вызволить вас от этих наглых захватчиков!

— Хуже, чем захватчики, Василий Иванович!

— Правильно, хуже… Партия, Сталин призывают нас бить этих разбойников! Партия, Сталин зовут нас защищать нашу жизнь, наши приобретения, защищать нашу Родину, советское государство. Иначе грозит гибель и нашим детям, и нашим внукам. Так как же будем решать, товарищи: бороться с разбойником или сдадимся ему на милость, наденем ярмо на шею?

— Не дождется!

— Сдохнет гад!

— Пусть хвастает, настанет и для него похмелье!

Взволнованные реплики сыпались отовсюду. Толпа гудела, как встревоженный улей. Каждому хотелось излить свое наболевшее сердце, сказать о своей лютой обиде.

Долго шумели люди на улице. И все требовали одного: бить фашистов, сопротивляться всеми силами, а чтобы крепче бить, надо лучше организоваться.

Василия Ивановича больше всего радовало настроение народа. Сколько проехал он районов, а нигде не встречал растерянности в народе, паники, утраченных надежд на нашу победу над врагом. Попадались отдельные люди, от страха потерявшие рассудок. Встречались и такие, которые словно обмякли сразу, потеряли волю и жили растительной жизнью, только, чтобы день прожить. Они старались, правда, не слишком бросаться фашистам в глаза, вели себя скромно, незаметно, тише воды ниже травы, и стремились забиться в какую-нибудь нору, в какую-нибудь уютную щель, питая смутную надежду переждать суровые дни. Но это все были одиночки.

А народ, стиснув зубы, бесстрашно глядел в глаза грозной опасности, присматривался к фашисту, к его поведению. Со свойственной народу сметливостью давно определил:

— Подавится фашист, слишком уж он жаден, прожорлив, так бы и загреб все в свои лапы…

Извечная мудрость подсказывала народу:

— Фашисты захлебнутся в своей собственной крови, — больно уж они охочи на чужую. Кровопийца должен погибнуть, так бывало всегда…

И сжимались кулаки у людей, не покидала уверенная мысль:

— Нет, не может быть, чтобы наш отец Сталин не выручил нас из беды. Не может этого быть…

Присматривались к фашистам и даже били их при удобном случае. При неудобном жалели, что нельзя побить, и думали, как бы это ловчей ударить, чтобы у врага потекла красная юшка.

Сжимался кулак у народа. Он бил и готовился еще крепче ударить. Надо было помочь ему выбирать удобнейшие места для ударов.

Об этом думал Василий Иванович, прислушиваясь к разнобою голосов, к громким выкрикам, к рассудительным словам. Каждый хотел высказаться, все возмущались гибелью колхозного сторожа Ефима, которого немцы убили ни за что, просто так, для острастки. А случилось это при таких обстоятельствах. Немецкий отряд первым встретил на улице сторожа. Офицер спросил старика, как называется этот колхоз. А старик возьми да и ответь:

— А что же тут спрашивать, если всему миру известно, что колхоз наш — «Партизан». — Такое название действительно было у колхоза. Офицер весь побелел. Перед этим гитлеровцев обстреляли в лесу колхозные парни.

— Что, что ты говоришь?

— То и говорю, что слышишь… «Партизан», говорю, «Партизан»!

Немецкие солдаты начали панически выскакивать из машин. Офицер выстрелил в старика, убил его наповал и с трудом навел порядок среди своих солдат. Потом начался неудержимый грабеж. За него, правда, гитлеровцы потом поплатились. Но человека загубили ни за что.

6

Василий Иванович выехал из села в самую полночь — время, когда гитлеровцы опасались показываться на дорогах. Тихон Заруба взялся проводить гостей и ехал вместе с Соколовым.

Ночь выдалась тихая, лунная. Дорога вскоре свернула на старую гать, пошла среди болот и низкорослого сосняка. Машины дребезжали на выбоинах, медленно двигались вперед. Василий Иванович по совету Тихона Зарубы наметил пункт, где решил обосноваться на некоторое время.

Километрах в семи-восьми от села отходила в сторону от гати зимняя дорога, по которой возили сено с болот… Теперь эта дорога была совершенно незаметной, заросла буйными травами и лозняком, скрывшими от людского глаза полуистлевшие жерди, настланные на самых топких местах. Вскоре машины остановились: ехать дальше не было никакой возможности. Из них выгрузили все вещи, оружие, припасенное в деревне продовольствие. Шоферы вместе с Тихоном Зарубой погнали машины обратно, на гать, и, загнав их на несколько километров вглубь густого соснового леса, припрятали там в самой непролазной гуще молодого сосняка.

Потом, уже под самое утро, люди перенесли все свои припасы еще километра за два от места стоянки на сухие лесистые островки, разбросанные по болоту. Осторожно пробирались по кладкам среди густых камышей, осоки, шли еле заметными тропинками в зарослях ольшаника, перескакивали с кочки на кочку. Все вокруг было застлано густым ночным туманом. Лунное сияние придавало всему таинственный сказочный вид. Подчас из-под самых ног вспархивала и сослепу бросалась в сторону какая-нибудь птица, не привыкшая к ночному полету. Вспугнули диких кабанов, и несколько минут слышно было затихающее хрюканье, треск кустов и замирающие чавкающие звуки — это месили болото кабаньи копыта.

Шофер Федя вдруг оживился, сказал:

— Вот бы сейчас, Василий Иванович, да с двустволкой за ними. Такой бы завтрак вышел, что хоть литровку ставь!

— Кому что! Не до кабанов, брат, теперь нам с тобою!

— А что с того? Кабан — кабаном, фашист — фашистом, одно другого не касается! А если обо мне говорить, так у меня хватит времени и на тех, и на других!

— Что ж, Федя, поживем — увидим! Никуда твои кабаны не денутся, а немцы тем более.

— Да так оно и есть, Василий Иванович! А место мировое, скажу я вам… Все равно, что дача, лежи и глотай свежий воздух во все горло!.. — сказал Федя, когда выбрались, наконец, на сухой островок, буйно заросший сосняком. — Тут тебе и бор, тут тебе и ягода лесная, тут тебе и дятел, и кукушка. Одного озона, — Федя любил подчас щегольнуть мудреным словом, — на сто лет хватит…

— Гляди, чтобы ты от этого озона не закуковал через месяц. Место и в самом деле оказалось неплохое. И если бы не болота вокруг, его можно было бы даже назвать чудесным.

Уже светало. Люди, утомленные длинной дорогой, бесчисленным множеством впечатлений, переживаний, постоянным ожиданием опасности, как только добрались до сухой земли да прилегли, чтобы дать отдых натруженным ногам, тут же и задремали, уснули. Василий Иванович не мешал им — пусть выспятся. Он только выставил часового, и тот ходил по опушке леса, прислушивался к шелесту листвы и клекоту аистов, свивших свое гнездо на высоченном дубе. В этом же гнезде нашла, видно, приют и разная птичья мелюзга, неугомонным щебетаньем приветствуя восход солнца. К птичьей песне присоединился от недалекой речушки нестройный и неумолчный хор лягушек. Казалось, каждая из этих болотных тварей силилась перекричать одна другую, выделиться своим, только ей свойственным голосом. Да еще висел над землей несмолкаемый комариный звон, словно натянули над болотом тысячи невидимых струн, и они гудели, звенели, так что даже воздух дрожал от этого звона.

Но все эти звуки были такими тихими, такими мирными, что после минувших дней с грохотом артиллерии, с завывающим свистом бомб Василию Ивановичу казалось, будто он вдруг попал в какое-то царство необычайной тишины и покоя, — такого покоя, когда отходит душа от пережитых тревог и волнений, а мысли приобретают прозрачную ясность и выразительность.

Василий Иванович разложил небольшой костер, чтобы избавиться от комаров, и, грея застывшие на земле ноги, отдался своим мыслям. Они проходили чередой, то грустные, серые, то светлые, радостные, зовущие. Вспоминались детство, отрочество, горькие попреки куском хлеба. Мальчишеские восторги по поводу новой свитки, сапог. Первые заработки на железной дороге. Комсомол. Первая серьезная ответственность, когда стал стрелочником, потом сцепщиком. Очень неспокойный характер. «Жесткий и колючий, как еж», — так отзывалось о нем железнодорожное начальство, очень недолюбливавшее таких сцепщиков, которые, как оно выражалось, вмешивались не в свои дела. Потом он был бригадиром грузчиков на товарной станции. Разоблачение крупных афер с нэпманами, блатных перевозок, взяток продуктами и товарами. Показательные суды, ссылка начальства и нэпманов. А сам он идет в депо слесарем. Неплохой из него вышел слесарь, недурной был секретарь цеховой ячейки. Потом учеба в партийной школе. Трудная была учеба. Имея в запасе только оконченный курс начальной школы, приходилось ему все брать с боя, после настойчивых усилий и атак, — здорово пришлось попотеть. Но то, что давалось, закреплялось в памяти навсегда.

Василий Иванович был секретарем партийного комитета железнодорожного узла, когда наступили тридцатые годы. Его послали инструктором в сельский райком партии, так как он хорошо знал деревню. Вскоре его выбрали секретарем райкома. Вначале он долго отказывался: «Не вытяну, район серьезный, не хватит ни знаний, ни опыта». Ему отвечали: «Партия знает, что вытянешь, обязан вытянуть, такой приказ партии»… «Если так нужно партии, я готов!» И вытягивал. И уж так повелось, что если был где прорыв или какой-нибудь район, казалось, безнадежно отставал по всем показателям, хозяйственным и партийно-политическим, туда неизменно посылали Василия Ивановича. Глядишь, проходит месяца три, полгода, и отсталый район упорно идет в гору, подтягивается до уровня передовых, а то и сам выходит на одно из первых мест.

Так и прошел свой путь Василий Иванович от комсомольца до секретаря обкома. Поднимался со ступеньки на ступеньку, от малого к большому, от незаметного человека до выдающегося областного деятеля. И каждая эта ступенька совпадала с теми большими ступенями, по которым шла, поднималась вся страна, весь народ. Заросшие сорняками межи упоминались разве только в старинных песнях. Магнитки и Днепрострои прочно входили в быт. От глухих деревень протянулись широкие дороги для молодежи в город, на учебу, на работу, на новые фабрики и заводы. Армии землекопов и машин пошли в наступление на болота, на неплодородные земли, чтобы превратить «неудобь» в пшеничные поля, дивные луга, плантации невиданной конопли, неслыханного кок-сагыза. Разрослись и расширились города. Столица решила окончательно сбросить с себя убогую деревянную ветошь, избавиться от грязи, пыли, тесноты — всего этого наследства прошлого. Теперь ей понадобились широкие проспекты, просторные зеленые сады, светлые дворцы. Уже вырисовывались в мастерских архитекторов первые контуры реконструированной столицы, уже возводились и первые здания будущего города.

И во всей этой бурной жизни, во всей этой светлой созидательной работе, во всем радующем подъеме страны принимал самое близкое, непосредственное участие и Василий Иванович Соколов. Его интересовали и болота, и новые аэродромы, и кок-сагыз, и генеральная реконструкция столицы. Он занимался и сселением хуторов, и новыми дорогами, и новыми школами, и новыми фермами в колхозах, и богатым трудоднем, и разведением зеркального карпа в новых водоемах. А больше всего интересовали его люди. И по тому, как росли они и менялись, он ощущал и свой рост. А по себе судил и о других. Он многое почерпнул за это время из своего большого партийного опыта, из книг, которые ему удалось прочесть дома и на разных курсах и конференциях, где ему часто приходилось бывать. И если проследить свой рост за эти годы было трудновато, — сегодняшний человек чем-то похож немного на вчерашнего, — то все же он видел большую разницу между тем, как начинал он свою жизнь и тем, что делал теперь.

Когда навалилась фашистская стая, Василий Иванович принял это за личную кровную обиду. Разоряли его жизнь, жгли его хозяйство, разрушали его страну. И он со всей страстью боролся с диверсантами, помогая проводить мобилизацию, охраняя дороги, обеспечивая продовольствием воинские части, строил противотанковые рвы, тушил пожары, возникавшие от бомбежки. И сердце сжималось от жгучей боли, когда пришлось распроститься с тем, что тысячу раз было обласкано твоими глазами, что постоянно занимало твои мысли и заботы, А фашисты уже высаживали десанты, перерезали дороги, вгрызались вглубь советской земли. Еще хорошо, что семья в свое время выбралась из города и уехала на восток. Она, вероятно, сейчас где-то там, в безопасности… За всеми иными заботами некогда было подумать о своем собственном доме.

И когда Василия Ивановича вызвали в ЦК — Центральный Комитет помещался в нескольких палатках, в прифронтовом лесу — и сказали, что надо вернуться в свою область, которая уже несколько дней была занята немцами, он на минуту задумался. Все знали, что это молчание — не отказ от не совсем обычной командировки. Василий Иванович просто обдумывал, каких бы ему людей прихватить с собой и каким путем перебраться через линию фронта. И, подумав минуту, он так же просто ответил:

— Поеду… Надо вот только сообразить, кого взять с собой и что захватить из самого необходимого…

Сборы были недолгие, и, разместившись на двух стареньких эмках, Василий Иванович со своими спутниками выехал на запад.

…Сидя теперь у костра и вспоминая прожитое и пережитое за все годы своей жизни, он обдумывал, с чего же начать это большое дело. Правда, самое начало уже было сделано, надо только внести и в это дело ту налаженность, ясность, характерные для всех дел, за которые берутся большевики.

И ни на одну минуту не усомнился Василий Иванович в том, выполнит он или не выполнит свое новое задание. Он приехал к своим людям, к своим городам и селам. Он знает, чем живут теперь эти люди, на что надеются, чего ждут.

Догорел костер. Да в нем уж и не было необходимости. Хорошо пригревало землю высокое солнце. Комариный звон сменился убаюкивающим шелестом молодых березок и трепетных осин. Кружили голову крепкие ароматы разогретой смолы, хмельного чебреца. Бессильно смыкались глаза в сладостной дремоте.

Минут через пять караульный подсунул ему под голову чей-то ватник, накрыл шинелью. Сам вернулся на свое место. Обошел кругом островок, чутко прислушиваясь к каждому звуку, к каждому треску лесной ветки. Вокруг все было тихо, спокойно. Только и слышен был здоровый храп спящих, к которому настороженно прислушивалась с елки вертлявая белка. Она уже, видно, справила свой полдник и старательно умывала, почесывала передними лапками-ручками хитроватую мордочку с двумя черными бисеринками бегающих глаз. Глянула еще раз вниз, проворно перескочила на ближнюю сосенку и скрылась в гуще, прячась от знойного солнца. В недалеком ручье, видно, плескались утки. Водяные брызги поднимались порой выше камышей, вспугивая стрекоз, неподвижно висевших над водой, над осоками. Да где-то в недосягаемой вышине заливался лесной жаворонок. Караульный вглядывался туда, стараясь увидеть его. Но вместо жаворонка он заметил в далекой небесной лазури еле видимую цепочку самолетов, оставлявших за собою тоненький, как серебряная нить, след. Самолеты шли на восток.

— Сволочи! — тихо выругался он и сердито принялся скручивать козью ножку.

7

Сильно изменился старый бондарь Сымон с тех пор, как сделался старостой в своей деревне. Если он и раньше был неразговорчив, так теперь добиться от него хоть словечка было нелегким делом. Все больше отмалчивался, слонялся как тень по улице, по своему двору. Он не любил особенно беспокоить народ, всякими сходками. И если была какая надобность к людям, так прямо заходил к кому-нибудь из старших, к одному, к другому, и сразу выкладывал, в чем дело:

— Надо, мужчинки, людей на шоссе послать, на ремонт. Немцы требуют тридцать человек и пять подвод…

— А пускай они сгорят твои немцы, чтобы это еще да работать на них.

— Пускай себе и горят, а приказ приказом, тут не отвертишься, надо свою очередь отбыть…

— А мы возьмем да и не послушаем этого приказа немцев.

— Немецкого приказа ты можешь и не слушаться, а мой обязан слушать… вот что я тебе скажу…

— Почему это я должен тебя слушаться?

— Как я есть начальник, вами же поставленный.

— Не мы, а немцы тебя поставили.

— Ну, это ты скажи кому-нибудь другому, а не мне! Я это начальство могу тебе передать, ты ведь моложе.

— Что ты, человече, я ж это для смеха говорю — не на шутку всполошился охотник подтрунить над старым бондарем.

— Тут, человече, не до смеха. Нам связываться с немцами из-за такого пустяка не стоит. Ты ему очередь на работу не выставишь, так он готов тебе всех людей из деревни в лагерь забрать… Надо думать, как оно лучше тут обойтись.

И Сымон всегда находил способ, как лучше обойтись. Но доставалось это ему, видно, нелегко. Все заботы, которые навалились на него сразу, угнетали его, не давали покоя, и выражение озабоченности, тревоги не сходило с его лица.

Хотя тетка Ганна относилась с горькой иронией к должности своего мужа, но в дела его не вмешивалась и очень не досаждала. И если в прежние времена она готова была упрекнуть его за слишком тихий характер, так теперь ей было не до упреков. Она и сама никак не могла освоиться с тем, что она старостиха, что и она будто имеет отношение к этому немецкому начальству, которое бог весть что вытворяет над народом. Она пыталась порой вызвать мужа на разговор по этому поводу:

— Сымонка, мой Сымонка, что же это будет?

Старик, отмахиваясь от нее, ворчал:

— Отвяжись! И без тебя тошно…

Только с Остапом Канапелькой отводил он душу. Тот изредка наведывался в деревню, и они запирались вдвоем в хате. Тетке Ганне давалось поручение караулить на улице, чтобы не явились какие-нибудь незнакомые люди, а тем более немцы.

И хотя тетка Ганна в точности не знала, о чем так долго говорят Сымон с Остапом, но как-то светлее становилось на душе: не может быть, чтобы дальше все так продолжалось. Она знала, что Канапелька приходил из лесу. Оттуда можно было ждать много разных новостей, и эти лесные новости, видно, чем-то радовали старика — после бесед с Остапом он всегда ходил взбудораженный, даже на что-то намекал ей:

— Мы еще поживем с тобой, старуха. Мы еще с тобой и внуков дождемся!

Она не приставала к нему с лишними расспросами, так как знала, что от своего неразговорчивого мужа ничего не добьется.

А Сымон взаправду вел долгие беседы с Остапом. Выкладывал новости, какие привелось ему услышать в городке. Доставал все принесенные оттуда немецкие газеты, приказы, рассказывал обо всем, что делали люди за эти дни, что думают делать немцы.

— Отрапортуй там, Остап, что мостик на шоссе мои люди по немецкому приказу завтра закончат. Вы можете приступить к делу… Опять же телефонные столбы на большаке немцы поставили новые, будет вам работка… Немцы намереваются лесопилку пустить, уже людей туда нагнали, пленных и всяких… Как отстроят, так сразу скажу.

Порой Остап передавал ему специальные поручения, и Сымон целыми днями бывал в городке, куда-то ходил, кому-то сообщал приказы из Лесного штаба. Он аккуратно выполнял и немецкие распоряжения. Приказано было собрать оружие в поле, в лесу. И он отвез в комендатуру целый воз разного лома: подбитый снарядом пулемет, несколько поломанных винтовок, гусеницы, сорванные с танка… И после всех этих поисков оружия доставалась кое-какая пожива и Канапельке: в глухую ночную пору перевезли поглубже в лес воза три винтовок, несколько пулеметов и всякой мелочи: гранат, патронов. А кучи снарядов закопали в лесу, спрятали под грудами хвороста и валежника, да с добрую сотню ящиков со снарядами бросили в лесную речку.

Неужто все это добро немцам сдавать? Может, оно понадобится и в своем хозяйстве…

Большое немецкое кладбище невдалеке от деревни всегда было хорошо убрано. На береговых крестах, кроме солдатских касок, висели и приятно радовали глаз гирлянды дерезы, попадались даже венки из еловых лапок. И все это — благодаря заботам старого Сымона. За это усердие на него обратил внимание сам комендант Вейс, тот даже ставил Сымона в пример другим и специально говорил о нем на совещании всех старост:

— Этому человеку мы можем верить, он усердно заботится о наших интересах, он даже не забывает о наших мертвых героях. Учитесь у него!

Близкое знакомство коменданта с Сымоном состоялось вскоре после жатвы. Хлеб убирали с поля и молотили всем колхозом, как приказали немцы. Они даже прислали несколько солдат, чтобы присмотреть за порядком. Около тридцати нагруженных хлебом подвод было отправлено в город под конвоем. Но с этими подводами недалеко от городка произошел непредвиденный случай. Группа вооруженных людей остановила обоз в самом лесу. Немецкие конвоиры, разбегаясь, пытались отстреливаться. Их быстро перестреляли. Троим удалось удрать. Одного взяли в плен. Долговязый, сухой, он дрожал, как осиновый лист, ожидая неизбежной смерти. Но дело приняло совсем другой оборот. Ему вручили записку, жестами объяснили, что он свободен и может итти в город. Солдата не пришлешь долго уговаривать — только мелькали по пыльной дороге подковки на его сапогах, он бежал без оглядки, втянув голову в плечи. Бежал, неся записку партизан коменданту, в которой уведомлялось, что заготовленный немцами хлеб они употребят по назначению и обещают с таким же усердием заботиться и о всех прочих немецких заготовках.

На следующий день Вейс, встревоженный этими событиями, — а они произошли сразу в нескольких местах, да в двух пригородных совхозах сгорели без видимой причины необмолоченные скирды хлеба, только что свезенного с полей, — выехал с целой экспедицией в район. Пять грузовых машин были битком набиты солдатами. В легковой ехал сам Вейс в сопровождении Коха. Впереди колонны пылили две танкетки и несколько мотоциклистов.

И когда вся эта колонна поднялась на возвышенность, откуда виден был колхоз «Первомай», ехавшие заметили необычайное движение на немецком кладбище. С полсотни людей суетились с лопатами, граблями, метлами. Вейс остановил колонну, вышел из машины. Жители деревни немного растерялись вначале, у некоторых был очень испуганный вид, но вскоре они скова принялись за работу, не обращая особого внимания на приехавших немцев. Одни нарезали дерн, другие подносили его, аккуратно обкладывали каждую могилу. Девушки развешивали на крестах длинные гирлянды дерезы, подметали землю вокруг.

Вейс с восхищением смотрел на эту работу, многозначительно произнес, повернувшись к лейтенанту Коху:

— О-о! Что я говорил! Они будут уважать нас. Они почитают нас. Они любят нас!

Лейтенант Кох, который не всегда разделял восторги коменданта и более трезво смотрел на вещи, хотел было сказать, что эти люди, если и любят гитлеровцев, так больше всего мертвых. Но Вейса уже не было рядом. Он подошел к людям, любовно оглядел прибранные могилы. Особенно понравилась ему одна, украшенная зеленью и цветами. На небольшой дощечке на кресте он прочел, что здесь похоронен немецкий подполковник.

— Кто у вас старший? — спросил Вейс.

К нему подошел Сымон. Кох сразу узнал в нем человека, которого он рекомендовал в старосты, и шепнул об этом коменданту.

— Староста? — спросил Вейс.

— Так точно, господин офицер! Назначен вот ими, — Сымон глазами указал на Коха.

— Кто приказал привести в порядок кладбище?

— По моему приказу, господин офицер. Нельзя так, без присмотра.

— Ты есть молодчина! Ты есть верный слуга Германии! Мы никогда не забудем тебя… А партизаны есть у вас? — спросил он внезапно.

— Есть, господин офицер!

— Где? — даже привскочил Вейс.

— Они в лесах, господин офицер. Вчера ограбили наш обоз с хлебом, я послал донесение в волость. Да вот еще в деревне Клинки они тоже забрали хлеб, а старосту убили.

— Ну, ладно, ладно… Работайте… А партизан бояться нечего, мы наведем порядок!

— Да мы не боимся, господин офицер, но жизни лишиться кому охота! Они шутить с нами не любят…

— Ничего, ничего! Бояться нечего, — обнадеживающе говорил Вейс, а сам с еле прикрытой тревогой беспокойно поглядывал на окрестные леса, со всех сторон обступавшие небольшое поле и ближайшую деревню.

— Знаете что, лейтенант, — обратился он к Коху. — Вы езжайте в моей машине, а я сам поведу колонну, поеду в передней танкетке.

— Ну, работайте! — он приветливо помахал рукой группе женщин и девушек, которые уже немного осмелели после неожиданного появления немцев и теперь с любопытством разглядывали долговязого офицера, который так ласково беседовал с Сымоном.

Вскоре немецкая колонна, не останавливаясь в деревне, запылила дальше по проселку и скрылась за опушкой леса. Сымон подал команду:

— Хватит! Аида по хатам!

Девушки указали ему на несколько могил, еще не приведенных в порядок, но Сымон решительно остановил их:

— Чорт их не возьмет, и так погниют!

Люди веселой гурьбой пошли по дороге в деревню. Кое-кто знал о секрете кладбища, некоторые догадывались. Но говорить об этом никто не считал нужным.

Позади шли Сымон и Канапелька, который тоже принимал участие в этих делах. Тут же был вертлявый Пилипчик. Любопытство не давало ему покоя. Он держался, сколько мог, наконец, не вытерпел и спросил с отчаянием в голосе:

— Дядька Сымон!

— Что тебе?

— А не погниет оно, жито?

— Где погниет?

— Да в яме той, на которой мы полковничий крест поставили?

Канапелька намеревался схватить племянника за ухо, но тот ловко увернулся. Остап только прикрикнул на него, оглянувшись, нет ли кого-нибудь поблизости:

— Я тебе уши отдеру, если ты пикнешь где хотя бы слово!

— Дядечка, я же ничего не слыхал, ничего не знаю.

— Я вот тебе дам не знаю! Вот уродилось дитятко, всюду свой нос сует!

Но немного погодя сказал Пилипчику уже более миролюбиво:

— Садись на коня да подавайся лесом на Старые Выжары, предупредишь там… что немцы поехали…

— Хорошо, дядечка, я — сейчас!

Пилипчик сразу же исчез, словно его и не было.

— Проворный у тебя малыш, сметливый!

— Да уж слишком, Сымон. Подчас раньше тебя самого что-нибудь заметит…

Остап Канапелька надолго задержался у Сымона. Было у него неотложное дело. Предстояло перевезти из города некоторые грузы, для этого требовались подводы и надежные люди. Все это надо было организовать так, чтобы не вызвать подозрений у немцев. Условились начать в тот день, когда первомайцы повезут на сдачу солому, на которую был получен наряд.

Перевалило уже за полночь, когда Остап подъехал к своей хате в лесу. Ночь была холодная, ядреная, как всегда после жатвы. Каждый звук, каждый треск веточки под ногами гулко отдавался в сторожкой темени ночи. Остап останавливался на минуту, чутко вслушивался в шорохи ночного леса. Неосторожные в ночи шуршали осины, доносился успокаивающий шелест берез, тихо перешептывались темные громады дубов. Под тускло мерцающими звездами еле видны были острые вершины елей, зеленым серебром отсвечивали верхушки стройных сосен.

Канапелька вышел уже на взгорье, крутое и голое, точно лысина, когда увидел зарево. Было оно на западе, за рекой. Бледные отсветы пугливо заметались по верхушкам деревьев, все больше и больше наливаясь густым багрянцем. Зарево явно разрасталось, и хотя за последнее время было много пожаров и были они не в диковинку людям, но сердце Остапа всегда начинало глухо щемить, когда по ночам вздымались эти багровые сполохи в небе.

Он постоял несколько минут, глядя на зарево, пока над лесом не прорвались светлые и яркие в темени ночи языки пламени.

— Опять где-то горит колхозное добро! Должно быть, в «Ленинском пути»… Придется завтра разузнать…

На дворе Остапа было тихо и глухо, как всегда. Чуткий Цюлик, услыхав знакомые шаги, нехотя тявкнул несколько раз, приветствуя хозяина, и снова умолк.

В хате давно спали. Осторожно, чтобы не разбудить Надю и Пилипчика, Остап начал устраиваться на ночь.

8

Сипаку часто не спалось. Так досаждали все эти заботы, неприятности, грызня с людьми, что сон не приходил, и Сипак часами ворочался на жестком сеннике, от нечего делать перебирал в мыслях разную разность. Не так представлял он себе свое нынешнее житье, когда решил, как он сказал Силивону, кончать советскую власть. И нечего было кончать тут, и советская власть была сейчас как будто далеко от него, но покоя он не обрел. Все больше неприятности. Комендант вечно недоволен, люди смотрят исподлобья. Кажись, дал бы им волю, так живого стерли бы в порошок. В деревне вроде все люди наперечет, но Сипак явно чувствовал, что где-то здесь, близко, ходят и те, о которых каждая живая душа в деревне говорит, что они будто бы ушли с большевиками, с Красной Армией. Кто же тогда убил двух полицаев, кто среди белого дня застрелил немецкого мотоциклиста, которого послали из деревни в город? Как в воду канул, и следа не осталось ни от немца, ни от его машины. Сипак и деревню эту давно оставил бы, если бы не чувствовал за своей спиной немецкой винтовки. В деревне жило десятка два немцев да пяток полицаев, которые охраняли склад зерна и помогали гитлеровцам вести заготовки.

В темные ночи Сипаку было очень не по себе, хотя рядом с ним в домике колхозного правления жили и полицаи. Порой, чтобы избавиться от мучительной бессонницы в такие ночи, Сипак выходил на улицу, долго бродил около дома, прислушиваясь к голосам ночной деревни. Когда было темнее, совершал прогулки по улице, осторожно пробираясь у заборов, беззвучно ступая мягкими сапогами, сутулясь, съеживаясь всем своим кошачьим телом.

Вот и сегодня, держа наготове револьвер, Сипак вышел на улицу, крадучись направился к площади, где стоял хлебный склад, куда ссыпали обмолоченное в деревне зерно. Туда же привезли и рожь из соседних деревень. Сипаку там послышались какие-то подозрительные звуки, и он пересек улицу напрямик, чтобы незамеченным в темноте ночи проверить, как несут службу его полицаи. И только подошел он под старые вербы, как заметил тень, мелькнувшую под деревьями. Затем она метнулась через забор. Сипак бросился вслед. Он уже видел человеческую фигуру, которая торопливо бежала по грядкам. Отчетливо виднелась ноша на спине бегущего. Это был обыкновенный мешок, видно тяжелый, так как человек трудно дышал и низко наклонялся.

«Что бы это могло быть? — мелькнула тревожная мысль. — Поймать, обязательно поймать…» — и Сипак крикнул не своим голосом:

— Стой! Стой, тебе говорю!

Но человек бежал без оглядки.

Тогда Сипак вскинул пистолет и, целясь в еле заметное белое пятно, удалявшееся все больше и больше, выстрелил несколько раз подряд. Он заметил только, как белое пятно пропало, слышно было, как что-то шлепнулось оземь. Но по треску забора, по шороху кустов, росших в саду за огородами, Сипак понял, что человек убегает. Он еще несколько раз выстрелил, но, видно, без особых результатов. И тотчас же поднялась стрельба около школы, где помещалась местная комендатуру. Уже бежали оттуда встревоженные немцы. Им откликнулся Сипак, позвал к себе. Они тщательно осмотрели огород, по которому гнался Сипак за невидимым человеком, нашли обыкновенный мешок, наполовину наполненный рожью. Человек, очевидно, бросил его, убегая. Сипак сразу догадался, откуда эта рожь, и только собрался вместе с немцами отправиться к складу зерна, как густая темень ночи начала внезапно сереть, словно перед рассветом. А через какую-нибудь минуту из темноты отчетливо выступили контуры колхозных хат, по улице потянулись длинные тени от высоких берез и кленов, а деревья будто трепетали в суетливых бликах света, становившегося все ярче и ярче. Сразу же запахло прогорклым дымом, словно где-то горела старая слежавшаяся солома.

Все бросились к большому амбару, стоявшему на небольшой площади у околицы. Соломенная кровля уже со всех сторон охватилась пламенем. Двери амбара были почему-то приотворены, полицейская охрана куда-то исчезла. На улице, около самых дверей, рассыпано зерно, виднелись следы колес, конских подков. По всему можно было заключить, что рожь выносили отсюда не только мешками, но и вывозили на подводах. Сквозь веселое потрескивание пламени, охватившего уже верхние бревна стен, слышно было доносившееся с поля тарахтенье колес. Где-то, очевидно, подгоняли коней, спешили отъехать подальше, потому что звуки, долетевшие оттуда, становились все глуше и глуше и, наконец, совсем затихли, проглоченные нарастающим гудением огня на пожаре. Соломенная крыша уже прогорела и, вздымая вихри искр, с треском провалилась, сразу осветив все засеки.

Полицаи сгоняли народ на пожар. С грохотом подъехали пожарные. Но привезенный насос оказался неисправным. Воду пришлось подносить ведрами. Люди не проявляли никакого желания тушить пожар, лениво слонялись с ведрами в руках, с лопатами, с пожарными баграми. Только один Сипак кипятился больше всех, бросался на некоторых с кулаками, с угрозами, сам хватал ведра, как угорелый, метался по пожарищу. Немцы бросились оцеплять деревню. То ли они боялись, чтобы кто-нибудь чужой не пробрался сюда во время этой суматохи, а может быть, намеревались захватить поджигателей, которые, по их мнению, должны были броситься наутек. Сипак уже охрип от крика и брани. Но это, однако, не очень мешало пожару. Амбар догорал как свечка, сильно запахло паленым хлебом. Люди, для приличия, растаскивали баграми уцелевшие головешки, тихонько перешептывались:

— Ну и слава богу, что сгорело! Лишь бы им не досталось!

С самого утра в деревне поднялась несусветная кутерьма. Людей сгоняли на площадь. В хату к Силивону Лагуцьке вскочил сам Сипак с двумя полицаями. Старуха кормила Васильку.

— Где Силивон? — набросился на нее разъяренный староста. Василька испугался, заплакал, ухватился ручонками за старуху.

— Не плачь! — начала она утешать мальчика. — Это же староста наш, не бойся…

— Я тебя спрашиваю или кого другого? — и Сипак сильно рванул старуху за плечо.

Та удивленно взглянула на него, спокойно ответила:

— Откуда же я могу знать, где теперь Силивон. Вы же сами послали его вчера везти сено в город, под самый вечер послали, чего же спрашивать?

Сипак вспомнил, что он действительно послал вчера Силивона и еще нескольких на сеносдачу.

— А ты, когда спрашиваю, отвечай сразу, нечего огрызаться… — сказал он уже в несколько пониженном тоне. Потоптался немного, снова спросил: — Сын был ночью?

— Про какого это сына вы спрашиваете?

— Мы знаем про какого! Один же он у тебя.

— У меня не один, а два сына, один в Минске живет, там на фабрике где-то работает.

— Я не о нем спрашиваю, а об Андрее, председателе колхоза.

— Странный вы человек, однако, такие все вопросы задаете. Вам же известно, что он в армии.

— Мне как раз другое известно, что он по лесу шатается с бандитами.

— Вот об этом я ничего не слыхала. Еще никогда не случалось, чтобы люди из нашего рода бандитами становились.

— А я тебе говорю, что шатается… по лесам, по болотам, пеньковую петлю ищет твой выродок.

— Ну, так ищите его в лесу, что ж вы ко мне пристаете? Мне же лучше знать, где он.

— Вот именно, что лучше. И если мне не скажешь, то ответишь перед комендантом. Айда, собирайся! — грубо рванул он ее за руку.

— Постыдился бы хоть перед малым дитем собачьи повадки свои показывать…

— Не учи! Ну, давай, давай, поднимайся!

Василька залился слезами, ухватился обеими руками за шею бабушки.

— Я боюсь, бабушка, это злой дядя!

— А ты не бойся! Ты беги к соседям, беги, играй!

— Я не оставлю вас. Я не дам вас в обиду!

— Ну, хватит, бери своего щенка, пойдем!

Старуха поднялась из-за стола, посмотрела в упор в стеклянные глаза Сипака, задумчиво произнесла:

— Человече ты, человече! Не хочу язык поганить да малого вот почитаю. А то сказала б я тебе. Но что же про тебя скажешь, ведьмин ты последыш!

— Ну-ну! — вскинул руку Сипак. — Я заткну тебе глотку!

— Врешь! Не в твоих силах людское слово остановить! Народу рот не заткнешь, кишка у тебя тонка для этого!

Сипак еле сдерживал в себе жгучую злобу. Неудобно было бить старуху, на улице толпился народ, подгоняемый немцами и полицаями.

Людей собрали около комендатуры. Лысый комендант наводил порядок около школы, пискливым голосом отдавал команды солдатам.

Заметив старую Силивониху с мальчиком, которых вели Сипак и два полицая, комендант подскочил к ней, набросился, словно коршун:

— А-а! Ты есть партизан! Ты подожгла хлеб?

— Отвяжись ты, рыжая погань!

Комендант ударил ее автоматом в грудь. Старуха повалилась на землю и, разгребая руками пыль, силилась подняться с земли. Перепуганного Васильку, захлебывавшегося от крика, подхватили женщины, зажимали ладонями рот, шептали на ухо:

— Не плачь, не плачь, маленький, а то немцы убьют…

Василька судорожно всхлипывал, все говорил сквозь слезы:

— Бабушка моя… бабушка.

Старуха, наконец, поднялась. Сипак подтолкнул ее к толпе. Она молчала. Комендант кричал:

— Я буду каждого бить, кто не скажет мне правды. Я расстреляю всех, если не скажете, кто поджег хлеб. Кто жег, спрашиваю я вас?

Люди, насупившись, молчали.

— Последний раз спрашиваю, кто жег?

Тогда выступил сосед Силивона, старый Михаила, давно уже не слезавший с печи, доживая свой век среди многочисленных внуков. Он уже давным-давно по старости отошел от всяких дел. Немцы и его выгнали на площадь. Опираясь на клюшку, он говорил тихо, обдумывая, подбирая каждое слово:

— Вы напрасно сердитесь, господин офицер! Кто это мог ночью увидеть… заметить, кто это там жег? И кто станет божье добро жечь? Вы спросите тех, кто охранял амбар, этих самых полицаев… Должно быть, раскуривая свои цыгарки, они и подожгли амбар…

— Что ты мелешь там, старый пень! — накинулся на Михаилу Сипак. — Сторож ведь пропал куда-то, его не нашли…

— Вот же я и говорю, что этих полицаев поставили вы себе на службу… А какой с них толк, с этих полицаев, если у них на уме только самогон да куда бы на гулянку податься. А народ и терпи из-за этих разбойников!

— Если ты не бросишь брехать, так я из тебя все кишки вытрясу, — угрожающе придвинулся к старику Сипак. Но не так просто было его унять.

— Кишки мои небольшая для тебя пожива! А насчет брехни, о какой ты говоришь, так должен ты знать, что брешут только собаки да те, что полезли в ихнюю шкуру… Гляди за собой лучше, вот что я тебе скажу.

Неизвестно, чем бы кончилось все это дело и как бы его порешили комендант со старостой, если бы в это время на улице не послышался грохот машин. В деревню явился немецкий отряд во главе с Вейсом и Кохом. Узнав о пожаре, они приехали сюда, чтобы на месте расследовать этот случай.

Не на шутку перепуганный местный комендант робко и путанно докладывал о ночном происшествии. Сипак почувствовал, как стали вдруг тяжелыми ноги, как в мелкой дрожи заходили колени. Он знал, что Вейс не очень его долюбливал, так как на территории, подведомственной Сипаку, очень часто происходили разные неприятные инциденты.

Вейс с бранью набросился на коменданта, назвал его при всех олухом и болваном, который никак не может справиться со своими обязанностями.

— Что это? Митинг! Так разве производят следствие?

И тут же взялся за Сипака:

— Ты думаешь, что тебя здесь сделали старостой для почета? Ты, видно, скучаешь по виселице или пуле… Чем оправдал ты наше доверие? Чем ты заслужил, что мы вернули тебе землю, вернули твое имущество? А ты, верно, служишь не нам, а партизанам?

Сипак как стоял, так сразу грохнулся на колени, все старался ухватить руку Вейса. Наконец, вцепился в нее, поцеловал. Люди наблюдали за этой сценой, и как ни тяжелы были издевательства фашистов и вообще все пережитое за эти дни, но кое у кого на хмурых лицах блеснули затаенные улыбки. Очень уж пылил коленями по земле спесивый Сипак, любивший в разговоре прихвастнуть всегда: мы-ста, мы-ста… Этот «мы-ста» ползал теперь перед Вейсом, жадно лизал его руку, жалобно бормотал:

— Я стараюсь, господин комендант! Я ночей не сплю, господин комендант. Я телом и душой с вами… Меня сам Клопиков знает… Я уничтожу их, бандитов. У меня уже есть кое-какие сведения о них.

Вейс отступил на шаг, брезгливо вытер руку о перчатку, успокоился, сказал:

— Ну, говори! Говори, что знаешь о них, кого имеешь в виду?

— Разрешите встать, господин комендант?

И, робко поднявшись, обвел толпу собачьим взором. Его рука тряслась как в лихорадке. Он показывал на людей:

— Вот она! По слухам, сын ее в партизанах. Он прежде был председателем колхоза.

— Взять! Кто еще?

— Вот у этого старика, — он показал на Михаилу, — три внука в армии, да и сыновья некоторые, должно, болтаются по лесам… И сам досаждает нам, огрызается…

— Еще! Еще!

Сипак, торопясь, показывал на людей. Он припоминал, кто и как с ним когда-либо разговаривал, как смотрел на него, как выполнял его распоряжения. Под конвоем увели человек пятнадцать.

— Еще! — неумолимо наседал Вейс, пронизывая ссутулившуюся фигуру Сипака колючими, холодными льдинками глаз.

— Они все, господин офицер, не желают нам добра, они вес душой за большевиков…

— Ну ладно! Распустить народ! Люди должны работать, митинги эти нам не нужны.

Арестованных отвели на пустой двор хаты Силивона. Начался допрос, которым руководили Вейс и Кох. Помогал местный комендант, с лица которого не сходило выражение застывшего страха. Сипак хватался, как пес, за каждую намеченную жертву, тянул ее в хату Силивона, где производился допрос. Никаких особенных результатов допрос этот не дал. Сколько ни били, ни пытали людей, ничего от них не добились. Сипак особенно усердствовал, чтобы выпытать что-нибудь у старой Силивонихи. Ее несколько раз отливали водой, когда она теряла сознание. Сипак попытался ее уговаривать:

— Ну, ладно! Не хочешь говорить о сыне, не говори… Но должна же ты знать, кто там еще из людей ваших с ними водится.

Старуха молчала.

Сипак, дрожавший и за свою собственную шкуру, переходил от угроз к просьбам:

— Христом богом молю тебя, скажи. Иначе худо тебе будет, и всем нам будет худо.

— Ты бога не трогай… — прошептала обессиленная и измученная Силивониха. — Никогда его у тебя не было за душой и нет… Вот он, твой бог… — еле заметным жестом она указала на Вейса. — Целуй его, лижи его сапоги, они же в нашей крови.

— Задушу, собственными руками задушу!

— Всех не задушишь… Найдется еще рука на твою собачью шею, живоглот!

— А, ты еще будешь угрожать мне? — И в припадке бессильной ярости бросился Сипак на беззащитную старуху, с бешеной злобой бил, топтал податливое неподвижное тело. И когда опомнился, заметил, что бил он уже мертвого человека.

Вспотевший, немного растерянный, он нерешительно подошел к Вейсу:

— Кажется, господин комендант, я убил ее…

— Ну ладно, ладно! Старайтесь! — отмахнулся от него Вейс. Сипак натянул на лицо какое-то подобие радостной улыбки, благодарности. Глаза его светились такой преданностью, такой готовностью броситься на каждого, на кого только моргнет глазом высокий немецкий офицер, что верный себе Вейс даже пришел в восторг, что-то хотел сказать Сипаку, повернулся к нему. По в этот момент раздался резкий перестук мотоцикла, немного погодя в комнату вошел рыжий ефрейтор из комендатуры Вейса, молча подал ему пакет. Брезгливо взглянув на людей, которые лежали в углу, избитые, изувеченные, Вейс медленно разорвал конверт, вынул бумагу, стал читать.

И тут все заметили, как сразу побелело его лицо, даже судорожно дернулась щека, пальцы крепко сжали бумагу. Ни на кого ни глядя, Вейс вышел из хаты. В сенцах он наспех шепнул на ухо Коху:

— На железной дороге несчастье… Кончайте скорее и поедем…

Солдаты засуетились возле хаты. Плотно затворили сенцы, принесли со двора старую доску, подперли дверь. Потом приволокли бидон с бензином, облили крыльцо, углы хаты. Вскоре чадные языки пламени взвились в углах хаты, перекинулись на крышу. Сухой деревянный сруб загорелся как свеча, пылал таким жаром, что солдаты и все, кто был здесь, отошли на несколько шагов подальше от хаты. Сквозь стекла закрытого окна все увидели, старика, который силился подняться с пола, все загребал рукой по подоконнику. Наконец, он поднялся вровень с окном, вцепился пальцами в раму, чтобы открыть ее. Кох не спеша достал револьвер, проверил его, медленно нацелился в окно, выстрелил. Зазвенели осколки стекла… Больше не показался старик в окне. Солдаты торопливо садились на грузовик.

Вейс отдал последнее приказание коменданту, взглянул еще раз на Сипака:

— Старайтесь, будет порядок!

Отряд Вейса спешно выехал из деревни. Около пылавшей хаты топали солдаты, по-хозяйски распоряжался лысый комендант. Сипак стоял на дворе, тупо уставившись в огонь, бездумно следя, как вихрились над крышей столбы искр, как кружили, опадали на землю рои серых пепелинок. Снял шапку, осмотрел ее, отряхнул, провел рукой по вспотевшему лбу. Вдруг бросился к коменданту, спросил его:

— Может, поднять людей, чтоб пожар не перекинулся на другие хаты?

Комендант удивленно посмотрел на него сквозь неподвижные телячьи ресницы. Его лицо искривилось в недоумевающую гримасу:

— У вас, мой староста, немного не хватает вот тут… вот тут! — Он повертел пальцами перед своим лбом.

И, подумав немного, сказал назидательно, искоса взглянув на Сипака:

— Пускай оно горит! Хотя бы все сгорело, нам не жалко.

Как подхлестнутый кнутом, Сипак задергался, кивая головой в знак согласия:

— Это правильно, господин комендант! Правильно! Я же и хотел это самое сказать.

— Ха! Он хотел это сказать! — презрительно процедил комендант, подмигнув белесым глазом своим солдатам. Те почтительно улыбнулись. И, подойдя ближе к Сипаку, комендант счел нужным сказать ему еще несколько слов, чтобы поучить его, этого недотепу:

— Вы волнуетесь, господин староста. Староста не должен волноваться. Староста должен иметь твердые руки, железные руки, — тут он притронулся к груди Сипака, — и железное сердце. А еще лучше, если этого сердца у него не будет. Нам не нужно иметь сердца.

— Это верно, господин комендант! Совершенно верно! Без сердца, господин комендант, без сердца!

— На этот счет у вас правильное мнение… — глубокомысленно произнес комендант и многозначительно посмотрел на своих солдат, чтобы лишний раз доказать им, какой умный и сметливый у них начальник.

Потрескивая, проваливалась крыша. С грохотом обрушились обгоревшие балки. Медленно догорала хата Силивона.

9

Операцию на железной дороге бойцы батьки Мирона задумали давно. Наскучило заниматься мелкими делами: разрушением мостов на шоссе и проселках. Тут уж работа порой шла как по графику… Но разрушение небольших мостов не давало особенных результатов. Их быстро восстанавливали, и движение на шоссе не прекращалось. Главной же коммуникацией, особенно после того, как был восстановлен железный мост в городе, стала железная дорога.

Уже несколько раз Павел Дубков наведывался на железную дорогу, все высматривал подходящее место, чтобы нанести больший ущерб гитлеровцам. И вот однажды ночью человек десять направились из лесу к железной дороге. Павел Дубков взялся пустить эшелон под откос без всякой взрывчатки.

Место было выбрано самое удобное. Железная дорога здесь сворачивала направо, закругление шло на высокой насыпи под уклон, в конце которого был мост через лесную заболоченную речушку. Никакой особой охраны в то время на железной дороге еще не было и подобраться туда было сравнительно легко. Осторожно, чтобы не наделать лишнего лязга, вытащили железными лапами костыли из одного рельса, развинтили и сняли замки на стыках. С нетерпением ждали появления поезда со стороны города. Опасались, что раньше пройдет поезд в обратном направлении. В последнем случае крушение не дало бы особого эффекта, так как, подымаясь медленно в гору, поезд не полетел бы под откос.

И вот, наконец, послышались сигналы отправления поезда со станции. Он шел из города. Отодвинув на несколько сантиметров в сторону конец рельса, люди спустились с железнодорожного полотна вниз, притаились в загодя облюбованном месте среди густых зарослей сосняка. По перестуку колес на стыках Павел Дубков еще заранее определил, что идет тяжело нагруженный товарный состав. Волнение людей нарастало с каждой минутой. Начало светать, посерели верхушки деревьев, но внизу еще густел сумрак, клубился туман над лощиной и поднимался рваными клочьями над речкой, над мостом.

И вот донесся резкий гудок. Вдали, из-за поворота, показались две бледные в предрассветном сумраке точки фонарей, которые все больше и больше разрастались. Уж слегка дрожала земля, многоголосым эхом гудел в лесу тяжелый грохот поезда, быстро мчавшегося под уклон. Длинный состав вели два паровоза.

Все ближе и ближе черные громады паровозов. Партизаны вздрогнули, когда, подняв горы пыли и развороченной земли, паровозы с оглушительным грохотом перекувыркнулись и полетели под откос. Сразу взвихрились клубы пара, мгновенно выросшие в огромное белое облако. В нем исчезали одна за другой длинные платформы, груженные тапками, орудиями, грузовиками. Раздался резкий треск дерева, когда промелькнуло несколько пассажирских и товарных вагонов. Сквозь мутное облако пара пробились огненный смерч и гривастый столб черного дыма. Что-то взорвалось, и над вершинами деревьев просвистели железные осколки.

Вскоре все притихло. Только обессиленно шипели еще паровозы да потрескивало пламя, бушевавшее над грудой обломков. Со стороны моста внезапно раздались пулеметные очереди, стрельба из автоматов. Ошалевшие от страха караульные били куда попало, чтобы вызвать тревогу, а скорее всего, чтобы как-нибудь рассеять страх. Со стороны станции послышались тревожные гудки паровозов.

Дубков и его бойцы, вспотевшие от волнения, от удачи, наконец, успокоились.

— Пора и домой, тут больше делать нечего! — Павел дал команду отходить. Еле заметной тропинкой они направились вглубь леса, было уже светло. Росистые полянки горели, перепивались в лучах восходящего солнца. Искристыми рубинами пламенели ягоды костяники. Приятно щекотали ноздри ароматы богульника, влажной утренней хвои, тонкий, еле уловимый запах боровиков.

— Жизнь! — вдруг громко сказал Дубков, ни к кому не обращаясь.

— Ты это о чем? — спросил его Апанас Рыгорович Швед, который заметно прихрамывал и еле поспевал за товарищами.

— О том же самом… Будут помнить нас, сучки-топорики!

И никто не переспрашивал. Все знали, кто будет помнить.

10

Когда Вейс явился со своим отрядом на место крушения, он сразу увидел, что эшелону, лежавшему под откосом, уже ничем нельзя помочь. Пространство в сотни квадратных метров было завалено покареженным железом, обгорелыми остовами платформ, полусгоревшими и скрюченными танками и орудиями. Если и уцелели от огня некоторые танки, они все равно уже были совершенно непригодными: с них свалились гусеницы, покривились пушки, от удара и сотрясения сдвинулись корпуса и башни.

От большого волнения Вейс даже снял шапку, испуганно вытер вспотевший затылок. И, не зная, что говорить, что приказать, он только вздыхал и с трудом выдавил из себя несколько слов:

— Ну вот! Опять нам сюрприз…

— И, доложу я вам, не из приятных! — в тон ему отозвался Кох. — Причем, должен сказать, что во всем этом заметна, если хотите, определенная система: позавчера мост, вчера склад, сегодня, как видите, наши танки…

— Что вы хотите этим сказать, господин лейтенант?

— Только то, что это организованное выступление против нас.

— Глупости! Где вы видите эту организацию? Это обыкновенное крушение, которые происходят иногда на железной дороге. Несчастный случай. Мы не можем нести никакой ответственности за такие случаи.

— Понесем, господин комендант.

Они заспорили. И, чтобы не затягивать эту ненужную и неуместную при солдатах дискуссию, Кох предложил коменданту подняться на насыпь. Вейс не очень разбирался в разных технических деталях. Но когда Кох показал ему конец одного рельса, на которой и следа не осталось от замков и болтов, а затем они вместе обнаружили несколько развинченных болтов, затерявшихся во всей этой мешанине, Вейс вынужден был признать, что эшелон не случайно свалился под откос, — рельсы были умышленно развинчены.

От места крушения Вейс и Кох пошли по насыпи до конца закругления, где стояла будка путевого обходчика. Отряд двигался рядом на машинах по дороге. Из будки вызвали обходчика. Тот вскоре явился на переезд и, встревоженный, перепуганный, стоял перед начальством, комкая в руках свою форменную шапку. Из окна будки выглядывало испуганное лицо женщины, к ней приникло несколько детских лиц.

Кох провел короткий допрос.

— Ты развинтил рельсы? — строго спросил он обходчика.

— Что вы, господин офицер? Я же сторожить должен, это же мне поручено моей службой, это моя обязанность. Как же я могу?

— Последний раз спрашиваю: ты развинтил рельсы?

Кох спрашивал и, не спеша, расстегивал кобуру пистолета, сухо поглядывая на побелевшее лицо обходчика, который нерешительно переминался с ноги на ногу, тревожно оглядывался назад, на окно будки. Там сразу поднялся пронзительный плач детей, которых старалась успокоить худощавая женщина, все время бросая тревожные взгляды на переезд.

— Так, значит, ты пустил эшелон под откос?

— Я же вам говорю, что не мог я… Он сам, видно, сошел с рельсов. А я же сторожил всегда… Я двадцать лет тут обходчиком. Никогда не случалось у меня такого несчастья…

— Вот за эту охрану, за службу твою и прими награду! — Выстрел был сухой, негромкий. Человек упал на песок, схватившись руками за живот. Все пытался что-то сказать, шевеля высохшими, посиневшими губами, и не мог.

Вейс поморщился, искоса взглянул на скорчившуюся фигуру обходчика, на его искривленный от боли рот.

— Пристрелите, лейтенант! — нервно произнес он. Вейс не любил дел, не доведенных до конца.

Кох рассеянно посмотрел на него, засовывая револьвер в кобуру. Мельком взглянув на будку, от которой бежала, рыдая и хватаясь руками за голову, худощавая женщина, выглядывавшая раньше из окна, он почтительно ответил Вейсу:

— Простите меня, господин комендант, но я придерживаюсь в своей практике принципа: человек должен почувствовать свою смерть. Мало пользы в том, что вы его убьете. Важно, чтобы он почувствовал, пережил, что именно вы лишаете его жизни. Это полезная наука для остальных…

Он махнул рукой солдатам, и те прикладами винтовок отогнали, оттеснили женщину до самой будки, где стояли, содрогаясь в беззвучных рыданиях, четверо малышей.

Отряд спешно выехал в город. Вскоре клубы пыли скрыли последнюю машину. А на лесном переезде долго еще не умолкал детский плач и эхом отдавалось в окрестностях надрывное голошение. Была в нем темная, как ночь, тоска, глухая, как лес, безнадежность.

11

Старый Силивон, ездивший вместе с другими сдавать сено, вернулся из города под вечер. Еще при въезде в деревню он заметил, что тут произошли какие-то события. Поведение людей, встречавшихся на улице, было несколько странным, непонятным. Поздоровавшись, люди не спрашивали, как обычно, что там слышно в городе, а сразу же поворачивали к своим дворам или делали вид, что они куда-то спешат, и торопливо шли дальше. Несколько женщин с заплаканными лицами стояли у ворот и, как только заметили Силивона, скрылись во дворах.

«Должно, приключилось что-нибудь в деревне», — подумал Силивон; неясная тревога закралась в сердце, и оно защемило от тоскливых предчувствий. Уже на середине деревни его встретила старая Аксинья, дальняя родственница. Она поздоровалась с ним, остановила:

— Постой, Силивон, я тебе кое-что скажу…

И все не решалась говорить дальше, смотрела на него выцветшими старческими глазами, словно хотела выведать, перенесет ли старик новую тяжесть, навалившуюся на его жизнь. Глядела, и крупные слезы покатились вдруг по ее лицу. Она украдкой смахнула их углом платка.

— Не езди туда, Силивон, не надо тебе там быть…

— Что? Андрей?

— Нет, нет… Андрей не приходил сегодня из лесу.

— Так что же ты пугаешь меня? — всердцах проговорил Силивон, чувствуя, как с сердца, словно тяжелый камень, свалилась тревожная дума о сыне. Хорошо, раз он там… Отчего же плачет эта женщина?

— Слезы с чего у тебя? Плачешь отчего, спрашиваю?

— Это я так, Силивон… Житье, видишь, такое пошло, что не до радости нам…

— Видать, гитлеровцы что-то натворили. Дайся им, так они и голову тебе оторвут, не пожалеют! Они любят тех, кто им шеи свои подставляет… Но я тебе скажу, Аксинья, не из той мы породы, чтобы очень горбы свои подставлять. Не бывать тому, не дождутся! Скорей они подохнут, чем нас на колени поставят. Вот и в городе люди так говорят… Конечно, наши люди, рабочий народ… Так бывай, Аксинья, пора мне домой.

— Нет у тебя дома, Силивон! — как-то сразу посуровев, сказала женщина. — Я же тебе говорю, что тебе некуда ехать.

— Да о чем ты толкуешь?

И только тут взглянул он вдоль улицы. Улица как улица, ничего в ней не изменилось. Попрежнему стоят колодезные журавли. Как всегда, шелестят липы и клены… Но когда он посмотрел на самую околицу, сердце сразу упало, захолонуло. Откуда бы он раньше ни ехал, всегда видны были три кудрявые березы, росшие около его хаты. Еще сам посадил их в минувшие годы. Давно это было. За десятки лет вытянулись березы, раскинули свои шатры до середины улицы, прикрыли хату зеленой сенью. Тонкие поникшие ветви свисали кудрявым навесом. При легком ветре казалось, будто журчат, переливаются зеленые струйки, с тихим шепотом падают на землю. Еще тогда сажал их, когда маленькими бегали по двору его два сына и дочка. Сколько радости приносили им эти березы, на которых гнездились скворцы, а в мае гудели хрущи. В знойные летние дни в зеленую сень забирались воробьиные стайки, прилетали осенней порой снегири и синицы, а в снежный зимний день неугомонные, вертлявые сороки. Росла дочка, росли сыновья, тянулись к небу кудрявые березы. Нет уже дочки на свете. Ничего не слышно и про Игната. И, как память о нем, жили, шелестели березы.

Теперь не стало и берез. Опаленные сучья зловеще чернели на вечерней лазури неба.

— Пожар? — глухо спросил Силивон.

— Фашисты сожгли…

— За что?

— Про партизан спрашивали…

— А старая где?

— Нет ее, Силивон, нет. Убили гады…

— За что?

— Не знаю… Говорили, что староста наплел, сам же приходил за ней с полицаями.

— А малое?

— Да не волнуйся, Василька у меня.

Силивон бросил ей вожжи, сам пошел дальше по улице. И казалось ему, что идет он сам не свой. Не чувствовал под отяжелевшими, точно деревянными, ногами земли, не видел хат по сторонам, ни людей, изредка попадавшихся на улице. И когда подошел к обгорелым березам, прислонился, чтобы устоять, к стволу, бездумно глядел на пепелище. От него еще веяло жаром. Ветерок шевелил пепел на головешках, и они вспыхивали багрово-золотистыми блестками. Кое-где курился сизый дымок. Ближайшие к пепелищу яблони обгорели, осыпались, и только подальше от пожарища листва почернела, скрючилась. За потоптанным огородом, у межи, сиротливо выглядывало старое гумно.

Уже темнело, когда Силивон оставил пожарище и побрел обратно. Остановился около дома, в котором теперь жил Сипак. Колебался сначала, зайти или не зайти. И все жалел, что нет ничего подходящего в руках. Но все же пошел. На самом крыльце его остановил полицай, загородил винтовкой дорогу:

— Иди, иди, проваливай. Нужно будет, сами придем. Не торопись раньше времени попасть в наши руки.

Что-то хотел сказать Силивон, но полицай грубо оттолкнул его винтовкой. Подумав, однако, что человек приходил по какой-то надобности, уже более миролюбиво сказал ему:

— Староста сейчас не принимает. Если дело есть к нему, приходите только утром.

Силивон ушел. Озабоченная Аксинья, все время издали следившая за ним, встретила его на улице:

— Довольно ходить, Силивон. Ничем же дело не поправишь. Иди-ка лучше ко мне и хоть малого утешь, никак не может успокоиться, все бабушку кличет. Спрашивает, когда она заберет его домой… Иди, отдохни немного.

Силивон послушно побрел за ней. В хате к нему бросился Василька. Его заплаканное лицо уткнулось деду в колени, судорожно дергались худые, острые плечи. И вся фигура мальчика, его жесты напоминали неоперившегося птенца, которого буря вытряхнула из гнезда. Он сидит под деревом, беспомощно копошится в траве и жалобно чирикает… Василька уж который раз спрашивал:

— Где же наша бабушка?

— Придет наша бабушка, вернется. Ты погоди только, погоди.

— Как же она придет, если немцы забрали ее?

— Как это? Никто ее не забирал, она в лес ушла за грибами. Принесет нам бабушка боровиков, принесет ягоды — брусники.

— Ты обманываешь меня, дедушка. Кто ночью ходит за ягодами? И какие ночью ягоды в лесу? Ночью ведь страшно.

— Как это страшно? Наша бабушка все может, захочет — пойдет утром, захочет и ночью пойдет по лесу, ей ничего не страшно.

— Обманываешь ты меня, дедушка. Я же сам видел, как фашисты бабушку взяли, еще ее уводил один солдат.

— Это тебе померещилось, Василька.

— Не померещилось, сам видел, — протестующе сказал Василька. — И не придет она уже больше. Видно, убили ее фашисты, они же всех наших убивают.

— Что ты, что ты, Василька? Разве можно человека убивать? Нельзя этого, Василька, нельзя!

— А вы, дедушка, ничего не знаете. И тетя тоже не знает. А в нашей хате фашисты людей убили. Может, и бабушку убили.

— Не говори так, внучек, неправда это!

— Нет, правда. Я сам слыхал, как люди говорили.

Тетка Аксинья молча плакала, отвернувшись от Силивона, от мальчика. Силивон строго сказал ей: — Ну хватит уже, хватит!

И повернулся к внуку:

— Ты брось думать, о чем говорили люди. Мало ли что говорят. Давай я тебе лучше сказку расскажу. Хочешь, расскажу про сороку-белобоку? Летала сорока, летала, по лесу своих деток собирала…

— Нет, не хочу я сказок, дедушка. Это же все неправда, так не бывает. Если бы это так, как в сказке бывает, пошли бы мы с тобой вдвоем на фашистов. Ну и тетя пошла бы с нами. Мы всех немцев погнали бы, мы убили бы их, дедушка, чтобы они наших людей не убивали. Разве не правда, дедушка?

— Правда, внучек, правда.

— Но так только в сказках бывает, — вздохнул мальчик, приникнув к деду. — А мы с тобой, дедушка, давай лучше напишем письмо моему папе. Он командир у красноармейцев. Так мы напишем ему, пускай фашистов бьет… Всех, которые обижают людей наших, их убивать надо, дедушка.

— Надо, внучек, надо!

— Всех… И что бомбы на нас кидали… И мамку мою загубили… Мне же Пилипчик сказал, что мамка в реке утонула. Тогда немцы стреляли в нас. Меня спасла тогда тетя Надя… А то я бы тоже утонул в реке, она глубокая-глубокая, а я плавать не умею и очень воды боюсь… Тогда тетя Надя спасла и комиссара. Его фашисты тоже хотели убить, сильно ранили, мы нашли его на берегу… И бабушку фашисты убили… Они и нас всех убьют, если не придет папа с красноармейцами. Так напишем письмо ему, дедушка. Обо всем напишем. А тогда придут наши… Тогда мы…

Мальчик мечтал вслух, а глаза его слипались. Силивон слушал его не шевелясь, чтобы мальчик уснул. Потом осторожно перенес на постель, тихо сказал Аксинье:

— Видишь, и дети обо всем знают, разве от них скроешь! Тяжко приходится нашим детям, многое увидят они, чего бы и не надо в ихние годы.

— Не говори, Силивон…

— А я завидую тебе, Аксинья.

— Чему завидуешь?

— Ведь сын твой сейчас там.

— Бог ело знает, что с ним, — глубоко вздохнула женщина.

— Что бы там ни было, а он со своими людьми. Одни мы с тобой тут сиротами ходим.

— Ну, это ты уж слишком. Сказал, называется… Еще не родился тот на свет, кто бы смог нас в сиротскую долю вогнать!

— Да это я так, к слову… хвастать нам, однако, сейчас нечем, самое что ни на есть ойротское житье…

— Да брось ты такие слова говорить, малого постыдился бы хоть… Малый, малый, а истинную правду говорит.

— О ком?

— Да про фашистов!

— Это верно, Аксинья. От мала до велика все мы понимаем правду, где она есть и где она будет. Но мне итти пора.

— Как это итти? Куда? Разве в моей хате для тебя места нет?

— Я не о том… Неудобно мне здесь оставаться. Придираться будут, слепнем в глаза лезть… А из-за меня и тебе может неприятность выйти.

— Еще что выдумал, неприятность. Что может быть хуже того, что у нас уж с тобой случилось, Силивон?

— Да оно так… Но лучше уйти подальше от греха.

— Куда же ты пойдешь, на ночь глядя?

— Пойду, Аксинья. Место себе найду. Человек всегда найдет место, если захочет подальше от этих гадов податься…

— Ну, как хочешь, тебе виднее. Опять же, сердце тебе подскажет, как лучше.

Не было больших сборов у Силивона. В чем был, так и пошел из хаты. Простился, попросил хозяйку:

— Ты ж хотя побереги малого. Когда найду место поуютнее, возьму его туда.

Было уже за полночь, когда он перебрался за реку и лесными тропинками направился к Остапу Канапельке.

12

Прошло около недели. Никаких особых новостей не слышно было в деревне. Сипак, первые дни после пожара не показывавшийся на глаза людям, опять начал сновать по улице. Правда, он теперь не выходил один. За ним всюду следовал Семка Бугай, плечистый и рослый детина, в засаленном, с чужого плеча, мундире, вываленном в соломенной трухе, в перьях. Этот полицай, где бы он ни был, какое бы поручение ни выполнял, всегда жевал что-нибудь и всюду искал, чем бы поживиться, не ожидая особых приглашений. И если ему приходилось бывать со старостой в какой-нибудь хате, каждая хозяйка, едва заприметив Семку на улице, торопливо прятала подальше все съестное.

Семка Бугай был на диво послушным и аккуратным полицаем, точно выполнял любое поручение и страшен был, когда его слепую звериную силу направляли на какого-нибудь человека.

— Бить? — коротко спрашивал он в таких случаях.

И даже лицо его менялось тогда. Откуда только бралась лютая злоба? Глаза загорались, с лица сходила сонная одурь. Семку Бугая прислал Сипаку сам Клопиков. Он выкопал его где-то среди выпущенных из тюрьмы уголовников. Видно, те и выбили из Бугая последние остатки ума и совести, которых и раньше у Бугая было не слишком много. И осталась у него только одна медвежья сила, неутолимая жадность к еде, а в редкие минуты просветления от сонной одури — смутное желание что-то делать, кого-то бить, на ком-то израсходовать избыток сил. Сипак приблизил к своей особе Семку Бугая после неудачных попыток вывести в люди, как он говорил, своего племянника Сидора Бобка. Несмотря на то, что Бобок всячески отнекивался, Сипак уговорами и угрозами заставил его сделаться полицаем. Но когда Сипак приказал ему однажды пойти и арестовать солдатку, отказавшуюся отдать свою корову на поставку гитлеровцам, Бобок наотрез отказался:

— Я на такие дела не гожусь. Чтоб у человека последнюю корову отнять да детей голодными оставить, где это видано?

Сипак еле сдержался, чтобы не броситься на племянника с кулаками.

— Да я тебе, дурья твоя голова, расстрелять ее прикажу, и ты должен это сделать!

— Убийцей я еще никогда не становился!

— Она же бесчестит меня Начальником меня не признает перед всем народом.

— И хорошо делает… Не такой уж с вас большой начальник!

— Так она же немцам не подчиняется и знать не хочет про ихние законы.

— А кому эти законы нужны? Для вас разве? Вас же таких очень немного. А народ же не против…

— Не против кого?

— Известно: не против нашей власти…

— Какой это нашей?

— Это все знают, какой… Советской власти!

— Ах ты, душа твоя злодейская! Был злодеем, злодеем и остался. А я думал его в люди вывести, житье ему, дураку, человеческое устроить.

— Собачье, хотите сказать! А злодеем меня нечего попрекать. У вас все учился, как сложа руки сладкого куска добиваться. Как на чучело, глядели на меня люди… И правильно глядели и правильно называли: Бобок-лежебока, Сидор-хуторянин… Такая уж удача выпала мне в жизни через вашу, дядечка, науку.

Сипак стоял растерянный, силился что-то сказать, но только разевал рот и брызгал слюной. Наконец, отдышался, отсопелся и пошел сыпать, как из молотилки:

— Да знаешь ли ты, выродок, перед кем ты стоишь? Перед Мацеем Степановичем Сипаком! Понимаешь, Си-па-ком! Да я тебя могу единым духом растоптать, как букашку, раздавить тебя, как блоху… Мое имя когда-то на всю округу гремело. Мне пожимал руку сам становой пристав. Мы с самим земским начальником знакомство водили! Мы-ста с самой пани Плющицкой чаи распивали, и она мне кумой доводилась. Мы-ста…

— Было, дядька, мы-ста, да стало чисто! — И даже ладонь поднес ко рту, раскрыл ее, дунул: — Вот что с того мы-ста осталось… тьфу!

Сипак хотел еще что-то сказать, он только входил в раж. Но презрительный жест племянника сразу оборвал его красноречие. Он даже сплюнул от злобы:

— И в кого только этот остолоп пошел? У-у, негодная твоя душа! — Он сердито хлопнул дверью и вышел из хаты, чтобы немного остынуть и успокоиться после этого разговора, да и здоровье поберечь надо.

С тех пор он уже не поручал племяннику ответственных дел. Посылали Сидора Бобка собирать по деревням яйца, кур для гитлеровцев, конвоировать подводы с продуктами, которые направлялись в город. И частенько с этими подводами приключались разные случайности. Редко попадали они в город. Обычно возвращались, не достигнув цели. Где-нибудь на полдороге выходили из леса вооруженные люди, останавливали обоз, сгружали все, что было на возах. Связав подводчиков, укладывали их на подводу, повернув коней обратно в деревню. И сколько раз уже возвращался Бобок без груза и без винтовки, крепко привязанный веревками к возу. Случалось, что он возвращался и с изрядными синяками под глазом, солидными шишками на лбу или на затылке. И когда его отвязывали, прихрамывая, шел к Сипаку и решительно заявлял:

— Пускай она сгорит, такая служба, чтобы из-за нее мне все внутренности поотбивали!

Сипак пробовал утешить племянника:

— Ничего, ничего, никакой службы не бывает без неприятностей… Привыкай!

— Хорошее дело: привыкай! А мне все печенки отбили.

А однажды совсем исчез Сидор Бобок. Подводы вернулись назад порожними, и на вопрос Сипака, куда же девался его племянник, подводчики в один голос заявили:

— Должно быть, убили его партизаны. Ну так кричал, так кричал. Видно, сильно били его там, в лесу.

Где-то в глубине души шевельнулось у Сипака что-то похожее на крупинку жалости: что ни говори, а своя кровь… И хорошо ли поступал он, Сипак, что ускорил кончину своего родного племянника, посылая его в такие опасные поездки? Пускай бы уж лучше слонялся здесь, около комендатуры, стерег бы скот, который пригнали немцы и полицаи из разных деревень, или занимался еще какими-нибудь мелкими делами. Но шевельнулась и другая мысль: может, оно и к добру, очень уж нескладно получалось все у этого человека, да и мысли у него были, не дай бог, какие мысли. Узнали бы о них немцы, не обошли бы они тогда своей милостью его, Сипака, душу. Лучше подальше от их милости. Может, оно все и к лучшему вышло. Спокойней оно так для души и для дела.

После того как исчез Сидор Бобок, полицаи не досчитались на своем складе нескольких ящиков патронов и еще кое-чего. Об этом они не решились сказать Сипаку, так как он не очень благоволил к таким делам и была у него тяжелая рука за разные неполадки и провинности. Промолчали.

А в то время, когда Сипак думал о неизвестной судьбе своего незадачливого племянника, Сидор Бобок слезно жаловался бывшему председателю колхоза Андрею Силивоновичу Лагуцьке. Беседа у них происходила в лесу, куда привели или, вернее будет сказать, против воли партизан сам явился Сидор Бобок.

— Не было у меня, Андрей Силивонович, такого уговора с вами, чтобы каждый раз из меня душу выколачивать!

— Какая там душа? Били ж всегда для приличия, чтобы перед немцами тебя же самого оправдать. Только для вида били.

— Хороший вид! Мне от этого вида всегда одно затемнение в глазах. Не успеет один синяк под глазом сойти, как мне хлопцы и другой глаз подбивают… Это тебе, говорят, для равновесия и для лишнего авторитета перец немцами… Сгори он, такой авторитет, заодно с немцами!

— Зря обижаешься, Сидор. Ты же сам знаешь, что били тебя хлопцы для отвода глаз, шутя, можно сказать.

— Хорошенькие шуточки! Вот они, эти шутки, — и Сидор с отчаянием задрал рубаху. — Вот полюбуйтесь этим видом!

Вся спина и худые бока Сидора были испещрены синими полосами и пятнами.

— Я сам дивлюсь, в чем еще душа у меня держится. Другой на моем месте после такого угощения давно бы отправился на тот свет. А я еще терплю… держусь. Они, ваши хлопцы, и про всякие уговоры забывают: когда бьют, то бьют на совесть! А другой, как разойдется, того и гляди, саданет под ложечку, и дух с тебя вон. Ты ему шепчешь: бей, да по закону, как было договорено. Мундир, говорю, мой трепли, а души моей не задевай, не задевай шкуры! А ему что? Разве ему, которому, охота разбираться, где мундир, а где печенка, толчи да и только!

Андрей Силивонович поглядывал на взволнованного Сидора, на своих хлопцев, которые захлебывались от смеха, слушая исповедь Сидора, и сам, еле сдерживаясь, пряча в усах улыбку, вначале серьезно спрашивал:

— Что же тебе, в конце концов, нужно, Бобок?

— А мне ничего не нужно, Андрей Силивонович. Но эту службу свою я кончаю. Хватит! Довольно! Не век же мне в дураках ходить. Может, и Бобок хочет человеком быть? Не все же ему людям на смех себя выставлять. Навыставлялся! Доходился! А война не только умных учит, она и меня на ум навела: вижу, куда немцы глядят, на что надеются. Мне с ними не по пути. Пускай дядька с ними целуется, ему в самый раз! У него свои интересы, у меня свои… Он никогда человеком не был и не будет, Всю жизнь свою старался чужими руками жар загребать, захватить все на свете. Нахватал было, да подавился. Но, как видно, этот урок не пошел ему на пользу, не понять ему той человеческой науки, как собакой был, так собакой и остался. А с меня хватит! Не желаю! Не буду! Долой!

И, злобно бросив свою полицейскую шапку на пол, Бобок решительно стал снимать порванный мундир.

Андрей Силивонович спросил уже серьезно:

— А что же ты думаешь делать, Бобок?

— То же, что и все люди. Я к вам хочу, Андрей Силивонович. Что прикажете, то и буду делать. Лишь бы только не носить эту пакость на себе.

— Ты это от обиды или серьезно решился?

— Нет у меня другого пути. Или вы хотите, чтобы меня немцы прикончили?

— Ну, этого мы не хотим. И мысли у нас нет такой, чтобы оставить тебя немцам на расправу. Но подумал ли ты хорошо о том, что к нам люди не для забавы, не для веселья приходят? Тебя вот в свое время из колхоза вытурили, потому что ты был очень уж непутевым человеком.

— Что было, то прошло, Андрей Силивонович! Человек не сразу уму-разуму научается. Но врагом своему народу я некогда не был. И если что не так делал, так по дурости своей, а не по злому умыслу. И никогда не вредил я своим людям, не становился им поперек дороги. А если и не шел вместе с ними, то сами знаете, только себе вредил, не мог выбраться на верную дорогу.

Андрей Силивонович зачислил Бобка в свою группу.

13

Вечерело. После сытного обеда Сипак дремал на постели. Все думал и гадал, как, в какую сторону повернутся его личные дела, в которых он был немножко разочарован. На большее он надеялся. Во всяком случае думал, что немцы сразу вернут ему все его земли, все его бывшее имущество. Этого, однако, не случилось. Ему вернули пока только его дом и несколько гектаров земли. Правда, кое-что перепало на его долю из хозяйства людей, расстрелянных немцами. Не без его помощи, конечно, расстреляли этих людей. Да и что перепало — самая что ни на есть мелочь. Ну, одежа там, несколько поросят. Не велика пожива! Да и за это не оберешься неприятностей от главного коменданта. Этот комендант думает, если он что-нибудь заплатил, так ты уже обязан весь свет к его ногам положить. Но нет сил совладать с этим светом.

Сипак все думал, и думы эти не приносили ему успокоения. Чем все это кончится? Не видать, чтобы и у самих немцев дела были очень хороши…

Думая обо всем этом, Сипак прислушивался к голосам, долетавшим из другой половины дома, где размешались полицаи. Изредка оттуда доносился звон посуды, стаканов.

— Опять пьют, когда уж только насосутся! Но пусть, без этого в ихней службе тяжело, трезвый полицай — плохой помощник… А когда пьян, он и смел — готов на рожон лезть. Прикажи ему, он тогда родного отца убьет, мозги у него самогоном заплыли. Пускай пьют, чорт бы их побрал!

Полицаи о чем-то спорили. Наперебой доказывали друг другу, кто из них самый прыткий и самый храбрый. Чей-то сиплый голос все силился перекричать другие, все допытывался:

— Кто я такой есть? Я требую, эй вы!

— Отвяжись, не мешай людям!

— Какие это люди? Покажите мне этих людей?

— Иди проспись, перебрал, видно!

— Что, что ты сказал?

— Проспись, иди…

— Нат, ты мне скажи, кто я такой есть?

— Бобик, вот кто, разве ты не знаешь?

— Ах вот ты как! Это партизаны нас так ругают. А по какому праву ты меня бобиком называешь?

— Вот я тебе покажу право, так сразу угомонишься!

Кого-то, видно, ударили. Кто-то покатился по полу. Сиплый голос на минуту умолк. По обрывкам фраз Сипак догадался, что полицаи играют в очко. Сиплый голос снова ожил, но уже не спрашивал, кто он такой, а тихо бубнил что-то похожее на песню:

И на печке война.

И под печкой война,

Комар муху бьет по уху,

Таракан кричит ура.

Голос то умолкал, то снова начинал бубнить про храброго комара, и от этого монотонного гудения начинало клонить ко сну. Но тут расходились картежники. То ли не поделили банка, то ли сжульничал кто-то из них, и они подняли страшную суматоху.

— Убью, если будешь еще махлевать. Вишь ты, завел моду карты в рукав прятать!

Возмущенные картежники кого-то били. Чей-то голос пронзительно вопил о спасении, все уговаривал:

— Не буду! Не буду больше!

Кто-то бросился вон из хаты. Вдогонку ему полетела не то табуретка, не то еще что-то. Зазвенело разбитое стекло.

Сипак встал, открыл дверь в соседнюю комнату:

— Тихо вы, арестанты! Управы на вас нет!

— А мы ничего, Мацей Степанович, мы только проучили здесь одного, чтобы не жульничал в картах.

— А где Семка?

— Бугай пошел бобы теребить!

— Что?

— Где-то высмотрел на огороде бобы и пошел полакомиться.

— Ну и ненасытная тварь! Никогда не наестся.

Сипак вышел на крыльцо, чтобы немного освежиться после душного воздуха комнаты. И тут он заметил в вечернем сумраке какую-то процессию, приближавшуюся к деревне. Он немного встревожился: что это за люди могли там быть? И кто им дал право шататься в незаконное время да еще такой толпой? Но сразу же успокоился, когда увидел, что немецкий часовой пропустил всех этих людей. Колонна медленно двигалась по улице и немного спустя поравнялась с его домом. Тут она и остановилась. Сипак разглядел, что это были пленные партизаны, человек сорок — пятьдесят. У некоторых связаны руки. Около десятка полицаев с автоматами и ручными пулеметами конвоировали группу пленных.

Один из полицаев, видно, старший, подошел к крыльцу:

— Где тут староста?

— Я староста, я, Мацей Степанович, стало быть, Сипак и есть староста.

— Хорошо, коли Сипак!

— А что от меня требуется?

— Приказ есть от коменданта Вейса. Это он захватил их в плен и приказал доставить в город. Но нельзя их теперь, на ночь глядя, вести дальше через лес.

Услышав имя Вейса, Сипак сразу почтительно встал, спустился с крыльца.

— Это вы верно говорите, что нельзя. Что же от меня требуется?

— Нужно помещение, чтобы продержать их ночь под караулом.

— Это труднее, труднее. Был у нас амбар, так эти ж, должно быть, ироды сожгли его… В школьный сарай разве?

Но в школе немцы.

— А вы идите к коменданту и потребуйте. Скажите, сам Вейс приказал.

Сипак поплелся к коменданту. Из хаты вышли пьяные полицаи, с любопытством поглядывали на пленных. Те молчали.

— Дождались, бандиты! — Пьяный полицай приставал к пленным, замахивался руками.

— А ну отойди! — строго предупредили конвоиры. — Не ты брал, не тебе расправляться.

Вскоре появился комендант в сопровождении солдат и старосты. Старший конвоир предъявил документы, подписанные начальником полиции соседнего района. Колонну пленных под усиленным конвоем повели в школьный двор. Из школы высыпали все гитлеровцы, чтобы ближе поглядеть на пленных. Даже солдат, который стоял около пулемета на школьном крыльце, и тот спустился вниз, к пленным.

Старший конвоир подал обычную команду:

— Смирно! Проверить людей!

Ни староста, ни комендант так и не смогли припомнить всего того, что произошло после этой команды. Пленных словно вихрь поднял, и они мгновенно окружили школу. Немец-пулеметчик, бросившийся к крыльцу, был сразу прошит пулей. Гитлеровцы, случайно оставшиеся в школе, схватили винтовки, чтобы отстреливаться, но несколько брошенных в открытые окна гранат сразу успокоили их. Пьяные полицаи, стоявшие у ворот, кинулись кто куда, но меткие пули пленных — и откуда только взялось у них оружие? — уложили их тут же на улице.

Комендант стоял растерянный, бледный и все силился понять, что же происходит у него на глазах, не кошмар ли это. И совсем уж непонятно было поведение конвоиров: стоят с автоматами и смеются. Комендант было кинулся к ним, бешено крича:

— Стреляйте, стреляйте скорее! Они же вас убьют!

И один из конвоиров спокойно ответил ему:

— А ты не торопись, комендант, мы и выстрелим, когда придет твоя очередь.

А другой сказал:

— Отдай пистолетик, комендант. Он тебе теперь без надобности.

Тут комендант сразу обмяк, и крупные капли пота покатились по его лицу. Он, наконец, понял все.

— Документы!

Дрожащие пальцы торопливо скользили по карману, доставали бумажки.

— Не эти! Документы комендатуры!

— Канцелярия, канцелярия, господин… партизан…

— Ну веди в канцелярию.

Сипак, потерявший голос, ссутулился, дрожал, как в лихорадке, и все старался спрятаться за спину коменданта. Мелькнула какая-то нелепая мысль, что хорошо бы теперь стать мышкой, скользнуть бы куда-нибудь в дырочку, в щелочку под гумно, затаиться там, а оно бы все и прошло, прокатилась бы эта страшная гроза. И когда коменданта повели в школу, Сипак сжался в комочек, стушевался и бочком-бочком подался было к школьной поленнице — в самый раз уйти оттуда подальше от этих незнакомых людей и полной грудью вдохнуть вольный воздух там, за оградой. Тут же так не хватало его, этого воздуха. Даже пригнулся, чтобы ноги расправить для быстрого бега.

Но чья-то рука — и не сказать, чтобы очень почтительно, — взяла его за шиворот, приподняла.

— Беспорядок чинишь, Мацей Степанович, беспорядок. Отчета не сдал, а собираешься в бега?

И хотя бы одна знакомая душа попалась среди этих людей, расспросить бы ее хотя, что и к чему. Стоял сейчас Сипак притихший, успокоенный, жалобно скулил:

— Ах, боже мой! Ах, боже мой!

— И то хорошо, Мацей Степанович, что хоть теперь ты бога вспомнил. В самый раз в таком положении вспомнить о нем.

На какой-то миг вернулось к Сипаку ясное сознание. С перекошенным от страха лицом, не попадая зуб на зуб, он спросил:

— Скажите, кто же вы такие?

— Кто, хочешь знать? Ты же человек догадливый, сам понимать должен. Но можно и сказать: советская власть мы. Та самая власть, которую ты вознамерился кончать!

— Ах, боже мой, боже мой!

— Побожкай, побожкай, душа собачья!

От гитлеровцев и полицаев в живых почти никого не осталось в деревне, кроме коменданта и Сипака, с которых теперь снимали допрос партизаны из специальной группы, посланной сюда батькой Мироном. Людей подобрали все больше не знакомых для жителей деревни, чтобы никто не узнал их и чтобы гитлеровцы потом не очень придирались к жителям: напали какие-то неизвестные люди — и все.

Из гарнизона уцелел только Семка Бугай. Забравшись в чей-то огород, он аппетитно уплетал бобы и спелые маковки, которые были его излюбленным лакомством. И хотя подчас признавался Семка, что он не очень горазд на выдумку и что в голове его частенько, как в пустом огороде — ни репы, ни моркови, — все же, услышав стрельбу на школьном дворе, он оставил бобы в покое и забился, как уж, в коноплю. Там и просидел до поздней ночи. Видел, как повели партизаны коменданта и Сипака. Заметив свое начальство, он еле не высунулся из конопли, чтобы радостно крикнуть им:

— И я тут!

Но во-время спохватился, промолчал, натужно думая, сморщив лоб, заросший со всех сторон густыми волосами. Даже в пот бросило Семку от тяжелых этих дум, и сразу легче стало, когда, наконец, додумался:

— Должно быть, удирать надо. Дела, по всему видать, скверные!

И Семка Бугай тихо пополз по меже, выбрался за околицу и побежал со всех ног, часто озираясь на деревню.

14

Поутру на берегу реки собрались почти все люди из отряда батьки Мирона. Ждали его самого. Но Апанас Рыгорович Швед, еле взобравшийся на кручу, известил, что Мирона, возможно, не будет.

Коменданта и Сипака привели на береговую кручу. Далеко внизу бурлила, пенилась река Стремительные воды с глухим шумом наваливались, подтачивали берег, расходились пенистыми водоворотами. Словно с тяжелым вздохом сползали и скрывались под водой подмытые пласты земли, оставляя на поверхности пузыри и грязную пену. Река бурлила в водоворотах, яростно вырываясь из них на простор, и, вольная, могучая, неудержимо мчалась дальше в утренней тишине лесистых берегов.

Сипак глядел, как зачарованный, на стремительное течение, на раскидистые дубы на противоположном берегу, на кудрявые, в сияющем серебре облачка над лесом. Как хорошо жить под этими облачками, ходить, двигаться, вдыхать аромат соснового бора, прислушиваться к шелесту листвы и глядеть, как играет утреннее солнце на живой воде, как целует оно березовый лист, как сверкает оно золотом в душистых подтеках смолы на медно-ствольных соснах.

«Жить, только жить!»

Эта мысль — единственная, что осталась от прошлых лет, от пройденных дорог и тропинок.

А против них двух стояло несколько человек с винтовками. До сознания доходили отдельные слова:

— За измену Родине… за страшные преступления перед советским народом… присуждается к смертной казни!

Последнее слово вспыхнуло, как молния. Сипак заерзал на месте, потом упал на колени, пополз, завопил:

— Родненькие, сжальтесь! Все, что прикажете, буду делать, ручки лизать, ножки лизать, только не убивайте.

— Встань, шелудивый пес! Хотя бы смерти посмотрел в глаза по-человечески! — прозвучал суровый голос Андрея Силивоновича.

И тут же послышался другой голос. Это вмешался Павел Дубков.

— Подождите, подождите, сучки-топорики!

— Чего там ждать? — послышались недовольные выкрики. — Дело ясное, приговор вынесен, только и всего!

— Что всего? А имеем ли мы право стрелять эту псину?

— Не имеем, родненький, не имеем, голубчик! — заскулил Сипак, почувствовав какой-то проблеск надежды в словах Дубкова.

— Ну вот, и подсудимый говорит, что не имеем права.

— Да брось ты дурака валять!

— Дело не в дураках, а в том, что надо разобраться: за какие-такие заслуги должны мы на него пулю тратить? Служил он фашистам? Ясное дело, служил. Усердно? Как пес. Был холуем? Был… Жалко на него пулю тратить. Не стоит он пули, не стоит!

— Не стоит, голубок, родненький, не стоит…

— Вот видите, он сам говорит, что не стоит… Гитлеровца мы расстреляем, так он же хотя присягу принимал своему фюреру, а этот же, видать, без присяги лизал немцам сапоги.

— Истинную правду говорите, голубок мой родненький… Никакой я присяги не принимал, ей-богу не принимал.

— Я же говорил вам! Человек еще, можно сказать, не оформился как следует, а мы… расстрелять… Так не присягал, говоришь?

— Ах, боже мой, не присягал!

— Так примешь, гадина? — и в голосе Дубкова исчезли шутливые нотки. — А ну, вояка, скидай штаны! Скорее! Скорее! — скомандовав он коменданту. — Да поживей, целы будут твои штаны, еще тебя переживут.

— А ты, — скомандовал он Сипаку, — принимай присягу! Целуй, сука!

— Аи, боженька, не могу!

— Что тут у вас творится? Базар, что ли? — раздался суровый и властный голос. Люди молча расступились перед Мироном, который только что переправился на лодке с того берега. Кто-то ответил ему:

— Сипак присягу принимает.

Мирон мельком взглянул на гитлеровца, на Сипака, сразу понял все. Нахмурившись сразу, приказал:

— Сбрасывай в омут! Гитлеровца, как приказано, расстрелять!

Дубков начал было оправдываться:

— Да оно, дядька Мирон, не повредит. Услыхав про такую присягу, любой староста на край света удерет.

— Они и без того на тот свет поубегают! Кончайте дело!

Люди двинулись к Сипаку. Он увидел, что сейчас уже пришел ему неминуемый конец. Не решаясь спрыгнуть, он спустил ноги с кручи и, держась руками за пучки травы, медленно пополз вниз на животе. Пучки травы вырывались с корнем. Сипак скользнул по круче и торчком полетел в пучину. Комендант не стал ожидать расправы и, надеясь, видно, спастись вплавь, бросился вслед за Сипаком. Бойцы вскинули винтовки.

— Отставить! — остановил их Мирон. — Оттуда ему не удрать!

Только покачнулись круги на воде и пошли все шире и шире — до противоположного берега. И вскоре исчезли, растаяли, расплылись. А река пенилась, бурлила, яростно вырывалась из тесных берегов на вольные просторы.

Мирон, улучив минуту, тихо сказал бойцам:

— Давайте условимся раз навсегда: никогда не превращайте такие дела в забавы!

Дубков пытался возразить:

— Да ведь ему, дядька Мирон, не подберешь такой кары на свете, чтобы заплатить за все. Его бы резать на куски да собственным мясом кормить его, гада!

— Разве мы фашисты?

— Конечно, нет,!

— А если нет, то о чем же говорить? Врага надо уничтожать, к уничтожайте его. Иначе он вас уничтожит. Но при этом не забывайте, что вы советские люди. Фашисты бесятся от своей слабости, от неуверенности в исходе дела, которое они затеяли. Они становятся бешеными зверями, людоедами, потому что чувствуют свою близкую гибель. А нам нечего бояться. И сила у нас есть, и правда за нами! И каждый из нас знает, за что мы воюем. Мы защищаем свои дома, семьи, землю нашу, свободу нашу. Никого мы не собирались уничтожать. Мы никогда не собирались и не собираемся отнимать у других землю, добро… Так зачем же нам терять равновесие, унижать себя мелкой, недостойной нас местью?..

— Это правильно, дядька Мирон, но когда этот гад людей наших сжигает живьем, так не могу я стерпеть, чтобы не дать ему по затылку… А разве лютость моя в том, что я его присягать заставил?

— Ладно, оставим это! Есть о чем говорить! Давайте лучше займемся другими делами.

Не спеша люди направились вглубь леса.

15

Когда немцы подошли к самому городку, наступило для Слимака неспокойное время. Он все пререкался с женой, со дня на день откладывая отъезд. Уже вещи были погружены на воз и кое-что из добра отдано на сохранение надежным людям. Сколько раз уж выгонял он кабанчика из хлева, чтобы заблаговременно освежевать его, но суровая хозяйка снова загоняла кабанчика в хлев, запирала ворота и решительно извещала:

— Хочешь ехать — поезжай, очертя голову! А мне ехать незачем!

— Да пойми же ты, что начальник я!

— Не очень страшный ты начальник для немцев, очень ты им нужен!

— Я же когда-то был кандидатом партии… Тебе же известно, как немцы относятся к коммунистам. Они убивают их…

— Народ хорошо знает, какой ты коммунист. Месяца три-четыре в кандидатах проходил и выгнали… Невелика польза была с твоего кандидатства. Только надеялась зря, что тебя большим начальником в милиции сделают! А как был остолопом, так и остался.

Слимак колебался, думал, втайне соглашался с доводами жены… «И взаправду, имеет баба резон, на что я, помело такое, сдался кому?» Но животный страх овладевал душой Слимака, когда он думал о возможной расправе немцев. «Очень они станут разбираться, каким я коммунистом был!»

Когда артиллерийская канонада загремела под самым городком, набралась страха и жена Слимака, далее поддалась на уговоры, и они выехали со своим возом на улицу. Доехали почти до самой реки, но на переправу опоздали. Немцы были уже на берегу против взорванного моста.

У Слимака даже от сердца отлегло: должно быть, так суждено — не уезжать. А может, оно и к лучшему. Робко озираясь по сторонам, чтобы не встретить кого-нибудь из знакомых, вернулся он к небольшому домику, в котором жил. С явным удовольствием Слимак разгружал воз, вносил ящики, чемоданы в дом, раскладывал вещи на старые места.

Тем временем у реки вновь поднялась стрельба. От орудийной канонады дрожали стены. Кое-где с потолка сорвалась штукатурка, рассыпалась по полу, припудрила его. Сердце Слимака сжалось в ноющий комок, и сам он весь ссутулился, испуганно глядя в окно.

Все же скверно без обычных занятий, служебных обязанностей. Так все было ясно и понятно в его работе, во всей жизни.

…И вот сидел Слимак, не зная, что предпринять, за что ухватиться. Сидел и носа не высовывал из дома. Все боялся. Недели две уже прошло с того дня, как появились в городе немцы. Жена приносила с базара страшные слухи: того расстреляли, того повесили… И если Слимака это угнетало и пугало, то почтенная Тамара Патеевна, его супруга, относилась к этим событиям довольно равнодушно:

— Напрасно не наказывают! Порядок же должен быть! — И уже совсем весело добавляла: — Говорят, при немцах торговать можно. Уже некоторые люди магазины открыли. Вот это порядок!

Она даже делилась с мужем своими мыслями, своими планами: не завести ли ей палатку на рынке, а то, может, чайную или пивную открыть.

— Делай уж как знаешь.

— Как это? Ты муж у меня или кто? При той власти неизвестно кем был, не начальник, а затычка какая-то… и теперь от тебя толку не добьешься!

Слимак молча переживал, покуривал. И не столько немцев, сколько своих людей опасался. Знал, хотя и не в точности, что остались в городке люди умышленно, чтобы немцу досаждать. Вот узнают эти люди о том, что и он, Слимак, остался здесь, начнут его еще подбивать на какое-нибудь дело. От одной этой мысли его пробирал мороз по коже.

Но миновала еще неделя, никто не трогал Слимака. А тут новый приказ издали немцы: кто где ни служил, был он в партии или не был, не должен бояться, ничего ему за это не будет, только обязан зарегистрироваться и заняться добросовестным трудом. А тому, кто не зарегистрируется, будет очень плохо, его и за бандита могут принять, за подпольщика-коммуниста. А наказание таким — самое суровое: смертная казнь, расстрел или виселица.

Даже исхудал Слимак. Все думал, как ему быть, как отнестись к новой власти. Регистрация нависла тяжелой угрозой. Советовался с женой. Узнал от нее, кто теперь начальствует в городе, кто полицией командует, И принесла облегчение весть, что начальником полиции немцы назначили Клопикова, служащего из утильсырья — «вот хитрая бестик, такой тихоней прикидывался, прибеднялся». Все же свой человек. Когда-то Слимак оказал ему кое-какие услуги. Не должен человек подвести в таком случае.

Подумал, подумал и, чтобы разделаться сразу со всеми своими страхами, пошел в полицию, к самому Клопикову. Тот принял его милостиво, даже сесть попросил:

— Вот уж не думал, не гадал встретить вас, господин Слимак.

Слимаку словно елеем душу смазали. Не все уж так страшно, как мерещилось.

— А я думал, что вы уже где-нибудь в Москве или за Москвой… Оказывается, тут живете и голоса вашего не слыхать… Не партизанщиной ли занялись, господин Слимак, не умышленно ли оставили вас здесь?

— Что вы, что вы, Орест Адамович? — отравляясь в полицию, он заранее разузнал имя, отчество начальника. — Какой из меня партизан? Я и на бывшей своей службе, когда в милиции орсом заведывал, никогда за наган не брался. Тихий я человек, незаметный. Мне бы только день прожить, и слава богу! Я закону всегда подчиняюсь. Раз обязаны регистрироваться, значит и выполняю.

— Это хорошо, господин Слимак. Похвально даже, скажу. Кто-кто, а вы должны пример показывать: вот был коммунистом и регистрируюсь.

— Кандидатом, Орест Адамович, кандидатом, а коммунистом не был. И в кандидаты по недоразумению попал. А из кандидатов, как вам известно, я вышел давно. Вот мои документы.

— Что кандидат, что член партии, — все едино, разницы тут особой не видим. И не вышли вы из кандидатов, а выгнали вас, господин Слимак. Тут разницу надо понимать. Хотя и беспартийный я, но дело это самое во как понимаю, очень даже про-сто-с! — И тут Клопиков так строго посмотрел на Слимака, что у того от страха дыханье сперло, он даже привстал, побледнел весь.

— Сидите, сидите! Как-никак мы немного знакомы, опять же, можно сказать, бывшие соседи, жильцы. Ну, я маленьким человеком был, а вы такой пост занимали когда-то в милиции!

— Что вы, Орест Адамович, какой пост? Я только милицейскими огородами заведовал.

— А этого уж не говорите! Конечно, начальник при полной форме. С наганом, можно сказать…

— Боже мой, когда это было? Несколько лет прошло с тех пор. Сколько служб я сменял. И в военторге был — прогнали. На нефтебазе был — вытурили. Вот уже несколько лет работаю в промысловой кооперации агентом по сбыту, как вам известно.

— Помню, помню… Не очень любили вас за пристрастие к копейке… особенно чужой… Дивлюсь я, как это удалось вам выкрутиться из некоторых дел. Помните растрату на нефтебазе? Молодчина, однако. Потому у меня и доверие к вам полное. Иначе бы я вас… очень даже просто-с… — Клопиков не досказал своей мысли, так как позвонил телефон. Начальник полиции, выслушав что-то, приказал:

— В одиночку сажай его!

У Слимака застыли ноги. Клопиков, помолчав немного, спросил:

— Дети есть у вас?

— Грешен, Орест Адамович, грешен. Четверых, можно сказав, бог привел. Да и пятым можно будет похвалиться в случае чего.

— Это хорошо! — Почему хорошо, Клопиков не объяснил. Только, подумав еще немного, спросил: — Что же мы с вами делать будем?

— Это уж я не знаю, ей-богу, не знаю, Орест Адамович. Это уж, как ваша милость будет.

— Я на вашем месте пошел бы к нам в полицию. Служба хорошая. Доверие от немцев. Опыт у вас есть, мне бы помогли в некоторых вопросах.

— Что вы, что вы, Орест Адамович, они ж меня сразу убьют.

— Так уж и убьют! Не убивают же меня.

— Это дело другое, господин начальник! — Слимак даже перешел на официальный тон. — Я сразу стал бы, ну как вам сказать, изменником.

— А я кто по-вашему? — уже не очень приветливо спросил Клопиков.

— У вас дело другое, господин начальник. Вы с советской властью были как бы не в ладах. У вас как бы расхождение было с ней в политике. Вы по закону против нее выступаете. У вас есть право на это, — она ведь и не совсем признавала вас и приносила вам один вред. А у меня совсем другое дело. Увидят такую мою службу и убьют. Не посмотрят ни на годы мои, ни на деток.

— Что могут убить — это так. Вы верно говорите — убьют и никакой музыки! Очень даже просто-с… Но вы мне должны помочь в некоторых серьезных делах, никто об этом и знать не будет.

— Помочь я всегда помогу… Отчего же нет?

Вскоре Клопиков вооружился своей известной книжицей. Он все записывал, кто и куда выехал, что говорят о том или ином человеке, кто остался в городе и в районе, где, по его мнению, собираются те, что остались. Много было вопросов, и Клопиков все слюнявил огрызок карандаша, усердно исписывая страницы своей книжки. На некоторых фамилиях останавливался, перечитывал, предупреждал:

— Вы мне должны как на духу все рассказать. Без всякой утайки. Знаете, что за эти штуки бывает?

— Знаю… Почему мне не знать? Но верьте мне, от души вам говорю: разве мне все известно, они мне обо всем не говорят… — Чувствовал, как прилипает к спине вспотевшая сорочка, то в жар, то в холод бросало его от вопросов Клопикова.

— Ладно! Верю. Вижу, что в ваших словах никаких плутней нет. А теперь можете итти к своим детям. Если будет надобность, позовем. Разумеется, позовем!

— Всегда к вашим услугам, уважаемый Орест Адамович!

— Старайся чем-нибудь доказать свое усердие!

С облегчением вздохнул Слимак, когда вышел из кабинета начальника полиции.

— А я вот думал… — но о чем думал Слимак, он и сам не мог разобраться. Одно было ясно: непосредственная опасность, нависшая над ним, как будто миновала, во всяком случае уменьшилась. Он шел и перебирал в памяти весь свой разговор с Клопиковым, искал оправдания каждому своему поступку.

«Я же ничего худого не сделал. Никого не выдал. Говорил лишь то, что им и без меня давно известно. Ну, кто уехал, тот уехал. А кто остался, так остался. Разве я знаю, где живут, что делают люди, оставшиеся здесь?»

Но все эти оправдания были до того неубедительны, что он сам поймал себя на мысли: «Видно, ты бы и выдал, если бы знал что-нибудь толком… Выдал бы, потому что тебе самому очень хочется жить, хочется тишины и покоя… Ну, пришли немцы, значит, ихняя сила. Что же еще нужно тем, которые пытаются выступать против них? Только на рожон лезут, да и другим еще беспокойство причиняют… Кстати, надо сказать Тамаре, чтобы продала кое-что из хозяйственных вещей. Время такое, все может случиться, останешься еще без копейки».

Слимак шел по улице, робко озираясь по сторонам, опасаясь встретить кого-нибудь из старых знакомых сослуживцев. По самой середине улицы, громко покрикивая на прохожих, группа автоматчиков провела под конвоем нескольких человек.

Потупив глаза, Слимак шел, стараясь не касаться ногами земли и силясь превратиться в незаметную точку, в собственную тень. Скорей подальше от этого места!

Тамара Патеевна, никогда особенно не волновавшаяся, спокойно спросила его:

— Ну как? Сходил?

— Сходил, Патеевна, сходил.

— А что тебе сказали там? — Все сказали, все…

— А что именно?

— Не говори и не спрашивай, мало ли что они скажут.

— А ты рассказывай, все равно выведаю я у тебя.

И, конечно, все выпытала. Сказала в заключение:

— Ты это понимать должен, что большое тебе уважение оказывают. Вот других постреляли давно. А ты теперь отблагодарить должен. Может, хоть, наконец, за ум возьмешься, чтобы направду каким-нибудь начальником заделаться.

— Ах, не говори мне про всякое такое начальство. Не надо человеку об этом думать, если он хочет живым оставаться!

— Фефела!.. Счастье свое не хочет взять в собственные руки. Его в полицию приглашают, а он еще фанаберию разводит.

— Да не фанаберию, пойми ты! Боюсь я… И за себя и за тебя боюсь. Вот, почитай-ка.

Слимак протянул жене газетный листок, который собственноручно передал ему Клопиков.

— Вот почитай, почитай этот «Новый путь»! Кому, может, это и новые пути, а кому эти пути боком выходят! Вот читай! — Слимак взволнованно тыкал пальцами в газетную полосу, где были напечатаны обведенные траурными рамками некрологи. И подсказывал жене, не очень сильной в грамоте, которая читала вслух:

— «Очередное преступление бандитов.

На этих днях трагически погиб на своем посту староста села Н., уважаемый Мацей Степанович Сипак. Покойник был добросовестным борцом за новый порядок, активно боролся с лесными бандитами, с этими остатками старой власти. Он бесстрашно боролся за новый путь, который открыл нам и подарил наивысший прозорливец в лице великого фюрера. Вместе со старостой смертью храбрых погибли: комендант села господин Спичке, чины местной полиции и солдаты германской армии, а всего двадцать восемь человек героев. Прославим и почтим их незабвенную память. Все как один поклянемся в борьбе с нашим общим врагом итти тем же путем, каким шли и наши герои!»

— Вот видишь!

— Ну и чорт их возьми! Подумаешь, убили! Надо было кому — и убили.

— Что ты, дурья голова! Что ты болтаешь, еще услышат! — и Слимак со страхом оглянулся.

— А тебе-то что? Свояки они нам, чтобы очень убиваться об этих дураках?

— Голова ты неразумная! Ты меня же упрекаешь, что я в полицию не пошел. Ты смерти моей хочешь, что ли?

— А кому твоя смерть нужна? Опять же это в лесу где-то… Потому их и убили… А ты бы в городе работал, тут немецкое войско стоит, кто тебя тронет?

— Они всюду достанут, если захотят! От них нигде не спрячешься.

— Трус ты, вот что я тебе скажу. Ты всего боишься. Ты и немцев боишься, и полиция тебя страшит. И тех боишься, кто полицейским головы сворачивает… Трус ты, и зачем я только связалась с таким недотепой!

И долго еще в хате Слимака продолжалась дискуссия между хозяином и почтенной Тамарой Патеевной.

16

Когда Вера узнала при очередной встрече с Надей Канапелькой, что та имеет, повидимому, некоторое отношение к событиям, происходящим в лесах и на дорогах района, она сразу бросилась на шею подруге, принялась горячо целовать ее и едва не расплакалась:

— Надечка, это же такое счастье, такое счастье! Это же настоящая жизнь, это же настоящие люди там, у вас…

И, задумавшись на минуту, она потом начала упрашивать Надю с такой настойчивостью, так бурно, чтобы помогли ей избавиться от этой проклятой жизни, от затягивающей ее паутины, что Надя вспомнила слова Мирона:

— С этой девушкой стоит наладить связь. Она из хорошей семьи… Но советую: будь осторожна, она, как-никак, находится в самом логове зверя… Одним словом, лишняя предосторожность, лишняя проверка никогда не помешает. Дай ей кое-какие поручения, да посоветуй остерегаться Коха, он куда хитрее и опасней, чем ее комендант.

А Вера все упрашивала:

— Я сама давно ушла бы куда глаза глядят. Но куда мне итти, когда я никого не знаю? И что с мамой делать? Я же не могу ее оставить на произвол судьбы. Так прошу тебя, очень прошу: вывези ты нас куда-нибудь в глухую деревню. Я к партизанам пойду. Я умею стрелять, мы ж учились, помнишь? И другую работу могу. Я же немного врач, шить умею, наконец. Да я готова делать все, что прикажут, лишь бы не быть здесь. Надечка, сделай так, чтобы мне больше не мучиться. Иначе я за себя не ручаюсь.

Надя слушала, приглядывалась к этой девушке, которая в вечернем сумраке казалась совсем маленькой, беспомощной девочкой. И в голосе ее было что-то довеем детское, беспомощное. Она приникла к Наде и, заглядывая ей в глаза, просила:

— Родненькая, не оставляй меня фашистам, чтоб они надругались надо мной. Прошу тебя! Я завидую тебе, что ты ходишь по земле с глазами такими же чистыми, как твое сердце. Им не стыдно смотреть на людей. Я тоже хочу смотреть такими же чистыми глазами, как у тебя… — и, обняв подругу, поцеловала ее.

Надя осторожно отстранила ее:

— Что же, скажу и о твоей просьбе, — тихо произнесла она. — Зашла я к тебе потому, что считаю тебя нашим, советским человеком. Иначе ты бы и не увидела меня… Я верю тебе. Ты хочешь в партизаны? Это хорошо. Успеешь и в партизаны попасть. Помогу тебе, обещаю. Но вот что я тебе скажу: партизан не только тот, кто ходит где-то по лесу, по деревням, числится в отряде. Если хочешь, то можешь быть партизаном и здесь.

— Как это здесь? В городе? — с искренним удивлением спросила Вера.

— Да, в городе. Даже в твоей комендатуре.

— Ну что ты говоришь, Надя? Ты просто смеешься надо мной, над моим горем.

— Видишь, Вера, — голос Нади стал суровым, — не такое время, чтобы шутить. И не для этого я пришла к тебе. Сама понимаешь. И чтобы ты не сомневалась больше и не удивлялась, я все тебе объясню… Мы хотим, чтобы ты помогала нам. Понимаешь? Не просто помогала, а помогала своей работой в комендатуре.

— Надечка, да я всегда готова. Я бы уничтожила их всех!. Хочешь, я хоть завтра сожгу комендатуру?

— Ну, этого пока не требуется. И убивать тоже тебе никого не надо. Нам необходима другая помощь. Нам нужны будут иногда пропуска. Пароли. Ихние планы. Многое нужно нам! Иногда я с тобой буду встречаться, если понадобится. Я расскажу тебе, как и что надо делать, как связаться с нужным человеком. Если ты в самом деле хочешь стать партизаном, так скажи мне от всего сердца: можешь ты взяться за это дело? Помни также, что это очень трудное и опасное дело. А потому и отвечай прямо: да или нет? И еще запомни: неволить я тебя не буду. Не сможешь — скажи, найдем другой способ помочь тебе выбраться отсюда. Но повторяю: нам очень важно, чтоб ты помогла нам здесь, в городе, в комендатуре!

Вера поднялась с кровати, на которой она сидела. Неторопливо расправила упругие косы. О чем-то думала, глядя в окно. Медленно угасал закат. Его слабые отблески тускло переливались на косах девушки, на ее задумчивом лице, светились в глазах. Она повернулась к Наде, взяла ее за руки, крепко пожала их:

— Согласна! Клянусь выполнить все, что прикажешь… что прикажете, — поправилась она.

— Ну вот и хорошо, что мы договорились!

— Я хочу только спросить тебя об одном. Волнует меня это, тревожит… Можно ли мне сказать что-нибудь об этом маме, она так ненавидит мою работу!

— Видишь, Вера, мама твоя — советский человек. Она должна знать, что ты осталась той же, что и до войны. Но говорить ей обо всем не надо. Скажи ей только что ты помогаешь партизанам. Ей легче будет жить. Иначе она из-за своей ненависти к фашистам может себе натворить неприятности. И тебе, конечно. И не только тебе. Если же она будет хоть немного знать, что ты как была, так и остаешься советским человеком, она будет остерегаться больше и тебя беречь.

Вера слушала подругу, и ей казалось, что она в самом дело начинает новую жизнь. Если она раньше думала, что все уже для нее потеряно, то теперь снова вернулись былые надежды и планы, и мир стал попрежнему широким и манящим.

Уже смеркалось, и Надя стала прощаться, когда кто-то сильно постучал в дверь. Вера бросилась к дверям, спросила, кто там.

— Это Любка, ты же знаешь ее, — шопотом ответила Вера на безмолвный вопрос Нади.

— Я не хотела бы с ней встречаться у тебя, лучше я подожду в другой комнате.

Вера проводила Надю в соседнюю комнату, открыла дверь. Ворвавшаяся гостья с порога засыпала Веру множеством слов:

— И что за моду взяла запираться? Никто же тебя не украдет! Ну зажигай свет, ты что — спала? Перед кем же мне похвалиться своими обновками, как не перед тобой?

При скупом свете лампы Любка вертелась, как одержимая, перед зеркалом. Становилась перед ним и так, и этак, хваталась рукой за подол платья, гримасничала. Наконец, что-то напевая, вдруг закружилась в каком-то танце, так же внезапно остановилась и с самым серьезным видом спросила:

— Ну, как ты находишь?

— Что именно?

— Так я же про платье спрашиваю.

— Какое платье? — недоумевающе спросила Вера.

— Какое, какое! Слепая ты, что ли? Ну, мое платье. Это же не платье, а чудо. Даже надевать жалко. Во всем городе ты не найдешь ничего подобного. Даже у этих из управы, приезжих, так у их жен нет таких платьев. Он сказал, что привезено из Парижа. Понимаешь — из Па-а-рижа! Так он и сказал.

— Кто это?

— Ах, боже мой! Она и не знает. Ну кто же, кроме Коха? Самый настоящий Кох! Для кого он, может быть, и страшный… он же всеми жандармами командует, он в самом гестапо работает. А для меня он просто Кох… мой любимый мальчик…

И уже совсем доверительно:

— Он же так меня любит, так любит. Ну просто на руках носит.

— А ты его?

— Я? Конечно, тоже люблю… Он такой услужливый. И красивый… с деликатными заграничными манерами. В духах, одеколоне разбирается, как никто другой. Он говорит, что ему скоро имение дадут в награду, он уже присмотрел один совхоз бывший. Сказал, что меня туда возьмет. Будем там вечеринки устраивать. На машине кататься. Я тебя тогда приглашу к нам.

— Как это? Я слышала, у него жена есть.

— Ну и что с того? Она старше его и некрасивая, он ее не любит.

— Но ведь она ему жена?

— А мне какое дело? Он говорит, что разведется с ней. Он же так любит меня, что я хожу, как очумелая. Знаешь, от счастья места себе не нахожу. Понимаешь: самая обыкновенная Любка и едет в имение! Оно, конечно, не мое, но будто бы мое.

А еще он обещал мне чулки из Парижа достать, а эти, — Любка презрительно провела пальцами по чулкам, — немецкого производства. Сам Кох сказал, что французские куда красивее и прочнее…

— Возможно, — сухо сказала Вера. — А мама как?

— Что мама?

— Ну, как живет?

— А что ей сделается? — И в голосе Любки сразу почувствовалась скука. — В больнице своей живет. Старикам что нужно? Она отжила свое… Да и света не видела, и где там увидишь его около больных? А мне так опротивела эта больница — скучища одна! Я хочу, чтобы свет горел у моих ног, чтобы я была на виду у всех: вот она, Любка, которая может всем голову вскружить… Ох! Заговорилась я с тобой, а он уж несколько минут меня ждет. Мы условились в кино пойти. Заграничные картины смотреть. Ну, бывай… Что я тебе хотела сказать, — ты этого Вейса прибери к рукам по-настоящему! Слышала я, что ты недотрога, что сам Вейс обижается на тебя. Подумаешь, какая принцесса нашлась! Я на твоем месте так бы его в работу взяла, что только пыль бы летела из-под него! Каждый день бы что-нибудь приказывала. Ничего, никуда не делся бы, все бы выполнил, достал, чего бы только душа моя ни захотела. Он же комендант, все может! Ну, бывай, миленькая! Спешу! До свидания! — И она вихрем вырвалась из комнаты.

— Слыхала? — спросила Вера, выпуская из боковушки Надю.

— Слыхала! Совсем спятила девка, всякий стыд потеряла. Сломит голову и скоро. Ты кое-что выпытай у нее. Она не много знает, но и то, что она знает, может нам пригодиться.

Вера просила Надю заночевать у нее, час поздний, может патруль задержать.

— Нет, этого я не боюсь, да у меня тут и знакомые близко.

Девушки распрощались, и Надя вскоре скрылась за углом.

17

Клопиков после ужина играл в шашки со старым приятелем, смотрителем тюрьмы.

Тут и появился со своим неожиданным рапортом Семка Бугай..

— Разрешите доложить, господин начальник.

— Завтра доложишь, если что по службе. Нашел время докладывать! — недовольно пробормотал начальник полиции.

Заметив, что Бугай нерешительно переступает с ноги на ногу, Клопиков спросил его:

— Может, пакет какой доставил, так давай сюда!

— Никакого пакета нет.

— Так чего же ты?

— И Сипака нет.

— Что?

— И коменданта нашего нет.

— Что ты там мямлишь?

— И немецких солдат нет.

— Вот язык у человека. Чего там у тебя нет?

— И полиции нет.

— Вот олух, прости, господи! О чем ты это?

— Удрал я, господин начальник.

— Что, что?

— Удрал, говорю… Слава богу, удрал!

— Видал ты этого героя? — Клопиков отвернулся от шашек и уже сердито приподнялся с мягкого кресла. — Кто тебе разрешил удрать, дубовая твоя голова? Я послал его в помощь верному человеку, а он на тебе — бежать вздумал. Да я из тебя, арестант ты этакий, последние твои мозги вытрясу.

— Гы-гы… — ухмыльнулся во весь рот Семка Бугай. — Вы сами сказали, что у меня этих мозгов нет, чего же тут вытрясать?

— Ну вот, поговори с ним по-человечески! Бугай, как есть бугай! Не голова, а решето на плечах. По какому праву ты удрал от Сипака?

— Так же Сипака нет.

— Как это нет?

— И коменданта нет.

— Опять за свое… Вот дал господь человеку телячью голову. Ростом — слон, а ума с комариный кукиш, очень даже просто-с… Не нажрался ли ты самогона где, что за путное слово никак не зацепишься?

— Не пил, ей-богу, не пил, одни только бобы ел… Хлопцы не дали, сами пили, их и поубивали.

— Что, что ты сказал?

— Партизаны их всех поубивали… И немцев тоже. И коменданта. И Сипака. Всех, всех, как бобы вылущили. А я удрал, ей-богу, удрал!

Услышанная новость так поразила Клопикова, что он в изнеможении опустился в кресло, забыл и про своего партнера. Даже руки, ревматические, узловатые, беспомощно упали на поручни кресла, соскользнули с них, опустились вниз. И, уставившись в какую-то точку на стене, он проговорил, ни к кому не обращаясь:

— Такой человек! Такой человек! Подумать только! Сколько съедено с ним да выпито в былые времена! Не человек, а дуб, орел! С этим человеком мы такие дела творили, вся губерния гремела! Посмотришь — мужик мужиком, а у этого мужика министерская голова была. Каждый рубль под землей видел. И до чего ловко капиталы загребал! И с чего загребал? Другой и не догадается, а он видит, где сотней тысячи перебить. Боже мой, господи, вспомяни его, успокой его душу!

Клопиков даже перекрестился. И тут спохватился, про Семку вспомнил. Тот стоял у порога, то ухмыляясь, то напуская на лицо выражение безмерной озабоченности. Ждал приказа.

— Что стоишь, душа неприкаянная? Винтовка где?

— Там, видать…

— Почему не стрелял?

— Боялся, ей-богу, боялся. Очень уж испугался. Они это стреляют, партизаны, а мне куда? Чтоб еще убили! Очень я боялся, чтобы не убили…

— Невелика была бы и утрата, одним дураком меньше на свете! Ну, рассказывай, вояка!

Но все попытки Клопикова услышать от Бугая что-нибудь связное ни к чему не привели. Наконец, сам Бугай, вспотевший от множества вопросов и попыток ответить на них, решительно и отчетливо заявил:

— Я очень есть хочу, господин начальник. Я еще ничего не ел. Как бобы отведал…

— Чтоб ты подавился этими бобами, требуха несчастная! Марш отсюда в казарму и на глаза мне не показывайся, я еще до тебя доберусь, дерюга дырявая!

Бугая не надо было долго упрашивать. Он тут же помчался в казарму с явным намерением подкрепить свои упавшие силы. Клопиков начал торопливо одеваться. Надо было как можно скорее доложить начальнику обо всех событиях.

Вейс сидел в своем кабинете, просматривал газеты. Читая, порой морщился и, швырнув газету, сердито сплевывал, ворчал:

— Чорт знает, что пишут… «Освоение завоеванных территорий идет нормальным порядком. Благодарное население на специальных собраниях принимает приветственные телеграммы фюреру, проявляет искреннюю готовность помочь всеми своими силами германской армии в строительстве новой Европы…» И как это рука не отвалится у пишущего такую несусветную чушь! «Благодарное…» За какую-нибудь неделю двух воинских эшелонов как не бывало, лежат вверх колесами, и прибрать их, бросить куда-нибудь подальше с глаз долой нет никакой возможности… «Благодарное»!.. Испытал бы этот писака на собственной шкуре эту благодарность!

Перелистывая газеты и журнал, Вейс вдруг потерял свою обычную подвижность и на некоторое время застыл, вглядываясь в невиданную им ранее газету. Это была совсем маленькая газетка, всего две небольшие полосы. Как она могла сюда попасть, откуда, кто ее издает? На первой полосе был помещен портрет, который Вейс встречал раньше в советских газетах. Если бы в кабинете коменданта взорвалась бомба или граната, Вейс был бы не так поражен.

При помощи солдата-переводчика, дежурившего по ночам, Вейс узнал, кто ее издает. «Родина» — таково название этой газеты, и была она органом партизанского отряда и подпольного райкома партии того района, в котором Вейс нес свою ответственную и хлопотливую службу. Газета призывала не верить гитлеровцам, ихним комендантам и прочим немецким прихвостням.

— Читай, читай живее! — подгонял Вейс солдата.

— Я не могу читать, господин комендант, тут даже и про вас написано.

— Читай, приказываю!

— «Пусть не думают фашистские псы…» Дальше нельзя, тут уж очень невежливо, — взмолился солдат.

— Ты что? Пререкаться со мной вздумал?

— «…все эти Вейсы и Кохи, что запугают народ наш своими злодейскими убийствами ни в чем не повинных людей. Мы на каждое убийство советского человека ответим так, что этим фашистским выродкам наше небо покажется с овчинку. А что мы не бросаем слов на ветер, в этом они убедились уже сами. А если еще не убедились, то мы обещаем им помочь в этом деле. Убедятся не только они, но и их бесноватый Адольф»…

— Молчать! Встать! Как ты осмелился, негодяй!

Солдат стоял, весь дрожа и боясь взглянуть в синие льдинки глаз коменданта. Но Вейс уж отошел, тихо скомандовал:

— Садись! О чем там пишут еще?

— Пишут, чтобы люди не верили немецкому… немецкому… — солдат опять растерялся.

— Ну?

— Тут написано — вранью…

— В чем же заключается это немецкое, как они имеют честь… гм… выражаться, вранье?

— Будто бы мы хвастаем, что через несколько недель завоюем всю Россию, этими днями возьмем Москву, что мы разгромили основные силы советских войск…

— Что еще?

— Все, господин штурмфюрер!

— Хо! — выдавил из себя Вейс.

И ему самому, и солдату-переводчику трудно было понять это «хо». Вейс помолчал с минуту, о чем-то раздумывая, потом вдруг засмеялся, сначала тихо, потом все громче и громче. Смеялся, задавал вопросы и тут же на них отвечал:

— Хо… Вранье? А где теперь Киев? Где Смоленск? Где Петрозаводск? Мы обстреливаем Кронштадт! Наши армии входят в Крым. Мы закупорили пять миллионов в ленинградском котле… Перед нами ворота Москвы. Кто сказал — вранье?

— Они, господин штурмфюрер, — пробормотал солдат и кивнул на газету, которую он держал в руке.

— Я не тебя спрашиваю! Садись… Великий бог дал силу немецкому народу. Он доволен немецким народом. Вранье? Дай боже еще так врать!

Вейс скользнул глазами по крупным черным буквам в немецкой газете:

«Русский народ с нетерпением ожидает нашей окончательной победы. Всюду он сочувственно встречает германского солдата, своего спасителя…»

Комендант нахмурился, наморщил лоб:

— Вранье?

Он повторил это еще раз, машинально. В его гоне уже не было прежней экзальтации. Синие льдинки глаз утратили свой блеск, померкли, когда еще раз взглянули на маленькую газету. Вейс задумался.

— Можешь итти! — приказал он солдату.

В это время явился с докладом Клопиков, окончательно испортивший настроение своему хозяину. Каждое появление этого человека не приносило коменданту ничего утешительного. А по растерянной физиономии начальника полиции Вейс сразу понял, что ничего приятного он не услышит, и привычным тоном спросил:

— Опять эшелон?

— Нет, бог миловал на сегодняшний день. Но, простите меня, опять эти, извините, партизаны наделали нам хлопот. Убит комендант в «Первомае», убиты солдаты, и староста, и полицаи… Все убиты, очень даже просто-с…

— Что просто? — спросил Вейс, который в мыслях все еще не мог избавиться от этого назойливого слова «вранье».

— Осмелюсь доложить: убиты комендант в «Первомае», и солдаты, и полицаи, и старосты…

— Кем убиты? — постиг, наконец, Вейс смысл доклада.

— Должно быть, партизанами, господин комендант.

— Должно быть?

—. Я думаю так, господин комендант.

— А что думают они?

— Осмелюсь спросить, кто они?

— Кто они, кто они! — передразнил Клопикова Вейс. — Партизаны. Что они думают о всех этих делах? Что они думают о вас, уважаемый господин начальник полиции?

Этот вопрос застал Клопикова врасплох. Он напряженно думал, как бы половчей ответить начальнику, тер взмокший лоб, мял шапку в руках. Наконец, нерешительно произнес:

— Я думаю…

— Они, они что думают?

— Думаю, неважные мысли у них обо мне…

— Нет! Хорошие мысли у них о вас. Такого начальника полиции всегда бы нам иметь. Не житье при нем, а малина, как у вас говорят.

— Очень даже просто-с… — некстати выпалил Клопиков. — Извините, я не то хотел сказать. Они не любят меня, они бы меня со свету сжили, кабы силу имели. Вот почитайте, осмелюсь попросить! — и он вытащил из кармана листок, сам стал читать, пыхтя и запинаясь на каждом слове.

— «…Если не удавишься сам, собака… — это, извините, про меня, про меня, — то нам придется самим опоганить свои руки о твою немецкую шкуру… — это про мою, извините, шкуру, — для тебя припасена, гадина, хорошая петля…»

Клопиков даже всхлипнул тут, расчувствовался:

— Это за мое усердие к вам! За мои заботы о немецкой нации. Петлю! За обиды, что терплю от вас. Сколько ни стараюсь, сколько врагов ваших уничтожил, а милости нет мне, нет… Все насмешки одни, издевки, щелчки, как тому псу шелудивому. Лучшего друга моего убили они, насмеялись над ним в смертный час. Это они, партизаны. А вы издеваетесь надо мной, на посмешище меня выставляете. Господи, господи, где сила твоя, где правда твоя? Лучше б уж родная мать меня в корыте утопила, чем терпеть такую издевку…

Совсем раскис Клопиков. Его хориные глазки слезились, и вся его вытянутая, острая физиономия дергалась, платком он то и дело вытирал сырой нос и вялые, поблекшие губы.

Вейс не переносил сентиментов. Он брезгливо поморщился, встал, прошелся по комнате.

— Я вам приказываю прекратить все это. Мы солдаты. Наш долг — думать о том, как уничтожить врага. Вам известно хотя бы, где находятся эти партизаны и сколько их?

Клопиков подтянулся весь и уже смотрел на Вейса тем выжидательно-просящим взглядом, каким смотрят обычно на хозяина хорошие, послушные собаки.

— Как перед богом скажу, господин комендант, точно не знаю… Ей-богу, не знаю! Не мне врать!

«Вранье!» — снова промелькнуло в голове коменданта все то же неотступное слово.

— А вы разузнавали, разведывали? Есть у вас такие люди, которые могли бы все разнюхать, всюду пролезть и, в конечном счете, пробраться к партизанам? Мы бы их как следует наградили, заплатили бы хорошую монету. Хо-о-орошую монету!

— Я расспрашивал, разузнавал, но результатами не похвалюсь. Есть слухи, но самые противоречивые…

— А люди?

И тут лицо Клопикова сразу прояснилось:

— Есть у меня человечек один на примете. Держу его про запас, может, потребуется в каком-нибудь деле. Хотя он и коммунист… В милиции служил когда-то.

— Хо! Коммунист? Почему ж вы не сказали мне об этом раньше?

— Да он недавно появился. Сам пришел в полицию. Правда, в коммунистической партии он продержался недолго. Вытурили его быстро. Да и со службы прогнали, не то за разложение, не то за растрату — он там работал по хозяйственной части. Ну, говорил мне, что пострадал за правду. Когда-то и мне помогал в трудные времена. Очевидно, он должен кое-что знать и людей, вероятно, знает.

— Чудесно! Чу-у-десно! Чуде-есно! — и Вейс даже щелкнул пальцами от удовольствия. А в голове его мелькнуло: хоть раз да подковырну этого слишком уж самонадеянного Коха, которому в последнее время перепадают все похвалы начальства. Зазнался немного, даже с ним, комендантом, не всегда считается.

Через каких-нибудь полчаса Клопиков доставил в комендатуру Слимака. Тот был бледен, перепуган, зуб на зуб не попадал от страха.

— Коммунист? — резко спросил его комендант.

— Нет, нет, простите! Какой с меня коммунист? Когда-то, правда, в милиции служил, но ушел оттуда, бросил службу…

— Выгнали?

— Да-да, уволили меня… Не мог стерпеть несправедливости советских порядков, когда хорошему человеку ходу не дают… Я же, как-никак, благородного происхождения, мой отец служил в царском акцизном управлении, в большом почете был. А мне пришлось с огурцами и капустой возиться, разными орсами заведовать… никакого разворота человеку, можно сказать.

— Дети есть?

— Есть, господин комендант, есть. Еще маленькие детки, неразумные.

— Вы знаете, что мы должны сделать с вами? Вы подлежите немедленному расстрелу как враг германской империи. Жена есть?

— Есть, господин комендант, есть. Но я ни душой, ни телом не виноват перед вами. Мне что… Я человек тихий. Мне лишь бы век свой прожить. Я ни в чем не виноват, господин комендант.

— Довольно мне сказки рассказывать! Ближе к делу. Даем вам одно задание: в течение недели точно разведать, где находятся ваши партизаны, сколько их, какое у них оружие. Все тщательно разведать и доложить. Если понадобится — самому стать партизаном.

— Боже мой, они меня убьют! — ужаснулся Слимак.

— За что?

— Я и сам не знаю еще за что. Но уж не помилуют.

— Вот что, уважаемый! Об одном вам надлежит помнить: если не выполните задания, то детей вам своих больше не видать и жены не будет. Уж в чем другом, а в этом вы можете быть вполне уверены. И самому… круто придется. Готовы?

— Готов, готов, господин комендант! — Слимак даже заерзал на месте, не зная, на каком он свете находится — на том уж или еще на этом.

Он торопливо семенил за Клопиковым и уже хотел проститься с ним, но тот приказал:

— В тюрьму пойдем.

— Господи, за что же в тюрьму?

— Эх вы! Гляжу я на вас и дивлюсь. Вы… да что там вы… дуралей ты, чистейший дурак, очень даже просто-с! Ни рыба, ни мясо. Коли пошел уж на светлую нашу дорогу, так незачем озираться. А в тюрьму тебя отведу, чтобы немного украсить на дорогу, лицо твое привести в порядок. Чтобы каждый, кто взглянет на тебя, сразу подумал: вот до чего довели человека, мученик, немцы его замордовали. Тут тебе и доверия больше. Понял?

— Ах боже мой, боже! — только и смог выдавить из себя Слимак, ощущая, как захолонули пятки.

Вскоре Семка Бугай, верный помощник Клопикова, выслушивал приказ начальника полиции:

— Возьми этого человека в работу. Только слегка, Бугай, слегка, но без фальши. Гляди только, мозгов не повреди, голова человеку нужна, чтобы думать.

Немного спустя за дощатой перегородкой поднялся такой вой, что Клопиков счел нужным вмешаться:

— Ты не очень уж, Бугай, усердствуй.

Бугай вышел запыхавшись, пробормотал:

— То вам старайся, то не усердствуй, никак в толк не возьму…

— А тебе и незачем разбираться. Выполняй приказы и точка!

Прихрамывая, нащупывая одной рукой дверь, а другой держась за разбитую щеку и распухший нос, боком высунулся Слимак.

— Ну вот, теперь все в порядке; вид подходящий! Ну, желаю удачи!

18

Мягким глубоким снегом занесло всю дорогу. А снег все шел и шел, словно там, вверху, прорвались огромные пуховики. Человек медленно продвигался по обочине, итти по дороге было боязно, — мало ли разных людей нынче слоняется по ночам, небольшое удовольствие повстречаться с ними. Лучше итти по целине, скрываясь за пушистыми заснеженными кустами, по густому ельнику. И Слимак шел настороженно; порой останавливался, прислушивался к ночным шорохам, к шуму бора.

Теперь кружились не отдельные снежинки, а целые пригоршни снега слепили глаза, забирались под полы старенького пальто, за воротник. Слимак втягивал голову в плечи — то ли для того, чтобы лучше сохранить тепло, то ли от страха перед этой пустынной дорогой, перед лесом, перед снежным бураном, который начал входить в самую силу. Крепчал и ветер, вот он принес издалека приглушенный волчий вой. Встрепенулся Слимак, остановился. Отдаленный вой долетел с порывом ветра и умолк. Только слышно было, как грозно гудит бор да шуршит сухая снежная пыль на лапчатых елях, злой поземкой стелется по земле, по засохшим папоротникам и вереску.

Прислушался вновь и почувствовал, как поднимается шапка-ушанка на голове. С новой силой завыли волки одновременно в нескольких местах. По спине поползли мурашки, и сразу ослабели ноги.

— Назад! Как можно скорее! Бежать, насколько хватит сил!

Стоял, боясь пошевельнуться, вздохнуть полной грудью, ощущал, как деревенеют ноги и мелко-мелко дрожат колени. Слух напрягал так, что, казалось, улавливал, как сталкивается снежинка со снежинкой, как задевают друг друга еловые лапки. И внезапно обмяк от нечаянной радости, и до того ослабел, что прислонился к корявой сосне. Недалеко, за поворотом дороги, послышались людские голоса.

«Боже, как хорошо среди людей!»

Но какие люди? И где эти люди, которые отнеслись бы к нему дружелюбно, назвали бы его своим человеком?

Очнувшись от первой радости, он забился в колючую гущу молодого ельника, притаился, насторожился, впившись глазами в белый от снега просвет дороги. Голоса приближались. Вот он увидел, как два человека с автоматами вышли из-за поворота, оглянулись, постояли. Один из них пошел обратно, и Слимак услышал его приглушенный ветром крик:

— Мо-о-жно!

Что там можно, так и не понял Слимак, но вскоре увидел целую группу людей, вышедших из-за поворота. Их было немного, человек двенадцать-пятнадцать — Слимаку некогда было считать. Он напряженно вслушивался в голоса, в отдельные слова, старался вглядеться в лица, которые попадали порой в полоску лунного света, изредка пробивавшегося сквозь кроны деревьев. Но свет был таким тусклым, слепила снежная пурга, да тут же сразу скрывалась и луна, ныряя в быстро мчавшиеся тучи, и все превращалось — и вверху, и внизу — в одну мглистую снежную пелену.

Слимак заметил только, что люди тянули за собой несколько санок, чем-то нагруженных и, видно, очень тяжело, так как их тащили по два-три человека. Люди, должно быть, очень утомлены. Слимак услышал, как кто-то из них произнес, тяжело дыша:

— Эх, зарыться бы в снег с головой и часок-другой вздремнуть, кажется, полжизни отдал бы за это!

И чей-то голос перебил его:

— Попробуй, завались — половиной жизни не расплатишься.

А кто-то приостановился и скомандовал:

— Подтянись, братки, подтянись. Осталось еще немного, а там отдохнем по-человечески.

«Наверное, партизаны!» — мелькнуло в голове. Слимак даже решился выбраться из ельника и направиться к людям — не с волками же ему ночь коротать. Подумал и даже вспотел от этой мысли. Что он скажет людям? Как он посмотрит им в глаза? Не дай бог, если среди них еще попадутся знакомые. А это может случиться. И сколько ни готовился Слимак за последний день, сколько его ни пичкали там, и в комендатуре, и в тюрьме, у него еще не было отчетливого плана, как ему выполнить поручение, с чего начать. Одно лишь он твердо знал: надо пройтись по лесным деревням. Они где-то здесь, в лесах, партизаны. Может попасться какой-нибудь знакомый из своих людей, тогда легче будет установить связь или просто так разузнать.

Пока он все это продумывал и колебался, голоса на дороге стихли, люди скрылись за снежной пеленой, и следы их занесло. Выбившись из сил, Слимак побрел дальше, пряча лицо от неумолимого ветра и колючего снега.

Если бы он последовал за этими людьми, он увидел бы, как они вскоре остановились, о чем-то недолго посовещались, и тот самый, что недавно скомандовал подтянуться, вполголоса произнес: «Смотрите же, братцы, в город кучей не входите… По одному… Так будет лучше! А насчет того, если спросят, где был, ответ для всех ясен: ну болел… ну боялся… в отпуску был, прожил у свояков…»

— Это ты правильно, Степаныч, как-нибудь да подкатимся, под самый что ни на есть семафор.

— Не как-нибудь, а как было условлено: незаметно, бесшумно.

— Да уж мы, Степаныч, постараемся тихим ходом. Прибудем, как тот багаж, малой скоростью, без музыки.

— Ладно! Теперь расходитесь. Груз до поры до времени спрячете у надежных людей. Желаю удачи!

И люди ушли в снежную мглу ночи, разбрелись по дорогам, по неприметным лесным тропинкам по два, по три человека. А тот, который распоряжался, пошел один напрямик по лесу, одному ему известными тропами.

Метель ухала, гудела, шипела, вздымая тучи колючего снега, бешено швыряла его в темные просторы ночи.

Усталый человек не обращал, однако, особенного внимания на метель. Шел и думал. И мысли его были такими ясными, строгими, что их не могла затмить ни темень ночи, ни эта снежная пурга, что зверем бросалась на человека…

Всплыли светлые и теплые, как солнце, воспоминания. Вот сейчас встретит его мать, как бывало раньше, приголубит, скажет: «Как же я рада, как же я рада, сыночек мой родной!»

Ждет, должно быть, старая, ночей не спит! А ночка темная, темная… Темная ночь нависла над родиной. Как живут люди в этой ночи? Как живет мать? И как живет она? Она… Сердце заливает теплая волна, а мысли — одна за другой, одна за другой. И нет уж ни темного леса, ни злой завирухи, ни слепящего снега… А глаза синие-синие, как лесные озерца летним солнечным утром, когда еще веет прохладой, когда сверкают в росных блестках травы, когда только-только пробуждается земля. И первые цветы робко тянутся навстречу солнцу. А оно само медленно поднимается над лесными просторами, еще зябкое, несмелое, прозрачное. Полнится птичьим щебетанием лес, просыпается земля, ранний ветерок стряхивает, осыпает росу с веток, с листьев, с пахучих утренних трав. А солнце поднимается все выше и выше, набирается жаркого золота. Такая же и она, как солнечное утро. Надя… Где она, милая, любимая?..

Снуют радостные мысли, надежды, и человеку легче итти, легче забыть про метель, про темную ночь. Тяжело человеку итти без надежды, без радости. А еще тяжелее жить без них.

19

Остап Канапелька тоже видел группу людей в лесу. Он даже проследил за ними. Видел, как люди разделились на группы. По двое, по трое разошлись, разбрелись по дорогам. Подойти к ним, расспросить не решился: мало ли какие люди слоняются в эти дни по лесу, не к каждому и подойдешь. Он слышал голоса людей. Один из них показался ему таким знакомым, таким близким, что он даже шапку снял и почесал затылок. Большой был соблазн выйти из укрытия, приблизиться и сказать: «Здорово, браток, рад тебя видеть! Откуда ты?» Но во-время спохватился, а вдруг все это померещилось? Да и в голосе можно ошибаться в такую вьюгу, когда, гляди, как метет, все дороги заносит. И еще промелькнула мысль: «Пусть бы Надя заночевала где-нибудь, не по ней такая дорога!»

Он постоял еще несколько минут за поленницей, за которой спрятался, и, когда умолкли, потонули в завываниях бури людские голоса, тихо побрел к себе.

А когда увиделся с Мироном и доложил, что просьбу его выполнил, детей его проведал, что они живы и здоровы и никакой опасности в этой глухой деревушке для них нет, Остап рассказал ему и о людях, которых он видел ночью в лесу.

— Может быть, партизаны?

— Нет… Партизаны так не ходят.

— Ну, может, из плена?

— Из плена? Тоже нет… Пленные большей частью без оружия. Бывает, но не у всех.

— Ну кто же? Полицаи?

— Где там? Те и носа не высунут в такую метель да еще в нашем лесу.

И тут Остап вспомнил про голос, показавшийся ему знакомым.

— Ну, знаешь, вылитый он! Я же этого человека и не видя, по одному голосу узнаю.

Мирон Иванович подумал немного:

— Нет, не может быть! Не может быть! Сколько времени прошло! Да и как он мог здесь очутиться? Это тебе просто померещилось.

— Все может быть… Поживем — увидим!

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1

В доме господствовала тишина. Ее нарушало только легкое дыхание ребенка, спавшего на кроватке. Порой начинало жутко гудеть в трубе. Жарко горели в печке смолистые поленья, постреливали искрами, разгоняя по стенам трепетные тени.

— Спит? — спросила девушка, кивнув на кроватку.

— Угомонился… Что ни день, все допытывается, где отец. Про мать уж не спрашивает. От людей услышал, что матери ему больше не дождаться, ну и успокоился. А я гляжу на него, и сердце у меня заходится: где это было видано раньше, чтобы такому малышу да столько пережить на своем недолгом веку? Да что пережить? Увидеть собственными глазами! Это ведь и взрослому не по силам. Как пришли эти выродки, как начали глумление да издевки над людьми, так у меня сердце оборвалось, словно замерло. Ни слез тебе, ни отчаянья! И слезы выплакали и сердце высушили. Как же теперь жить?

— Нет, тетечка, оно не совсем так, как вы говорите. Сердце попрежнему у каждого из нас. И никто его не высушит. Оно только очистилось от мелочей, от суетности. Одно теперь в мыслях у нас, одно и на сердце: как нам выстоять, как вызволить и себя, и землю нашу от поганых пришельцев. Этим только и живет народ, этим только и дышат наши люди. — Надя вздохнула: — Сколько труда положено за советские годы! И горе было, и нужда, и столько врагов преграждало нам путь. Все преодолели, а своего добились. Вышло так, как предсказал Ленин. Недаром наша деревня Болотянка стала называться «Ленинский путь». Вот куда мы шагнули! А сколько болотянцев прославилось на всю страну! Вы вот на ферме были самой обыкновенной телятницей, а о вашей работе говорили в Минске, писали даже в Москве. И так почти с каждым. Лишь бы он работал умело и добросовестно.

— Верно ты говоришь, Надя! — тихо промолвила Заслонова. Вздохнула, незаметно провела ладонями по лицу, словно сгоняя дремоту.

Она слушала Надю и не перебивала ее. Тетка Аксинья хорошо понимала: надо человеку высказаться, все думы свои, все обиды выложить. О них не станешь говорить с каждым встречным. И не всюду это скажешь. Слушала, а у самой в голове роились мысли и о минувшем и о нынешних днях. Нельзя сказать, что жизнь баловала ее. Только начала было налаживать житье, как мужа призвали на германскую войну. Нагоревалась тогда в солдатках с малым сынишкой на руках. Вернулся Сергей с войны, тут бы и зажить в радости! Да вернулся он больным, газами отравили его немцы. Совсем ослабел человек. Потом революция пришла. Такой разворот начался, жить бы да жить! Которые лес валили на срубы, новые хаты ставили. Попытались и кулаки поначалу кое-чем попользоваться: и хаты ставили, и продавали их, да еще изловчились кое-что урвать из панских имений. А у Сергея только одна забота, что по комитетам, по собраниям разным да съездам. Очень уже человек заботился о справедливости и все советскую власть в деревнях устанавливал. Горячий был человек, старательный, уже в большевиках ходил в те годы. Не очень щадил свое здоровье, болезнь запустил. А вскоре и совсем занемог. И, почуяв, что уж недолго ему тешиться на этом свете, сказал ей:

— Ты, Аксинья, не очень заглядывайся на все эти срубы-хаты. Мы такой дом с тобой построим, что будет солнце в каждом окне, да от того солнца переведется вся кулацкая порода. Ты не гляди, что он перед тобой выхваляется своими срубами и нажитым добром. Большой мор придет на них, неминуемый.

И уже тише, словно с просьбой к ней, своему человеку:

— Об одном прошу: держись большевиков. Они тебя никогда не дадут в обиду. Да за большевичком моим присматривай, учи его. Плохо нашему брату без света, без разума.

«Большевичку» шел тогда восьмой год.

Вскоре после этого довелось Аксинье перейти на вдовий хлеб. Всего хлебнула в жизни. Поглумились и кулаки, насмехались в свое время. Дразнили порой: «Где ж это твой дом, тот, что с солнцем в каждом окне? Что-то ты не очень видишь это солнце!» Она либо молчала, стиснув зубы, а если уж скажет, то такое, что приводило их в ярость, и они начали ей угрожать:

— Ты гляди, баба, как бы тебе… Мы тебе покажем коммунию!

Но она была не из пугливых:

— Руки у вас коротки, да и те еще укоротим!

И слова ее сбылись. Укоротили. Да так укоротили, что и следа от них не осталось.

А солнце, о котором мечтал когда-то Сергей, оно и не заходило никогда в ее окне, а набиралось все больше и больше силы. И все черное, все грязное, что тянулось от старых дней и еще мешало людям, постепенно отходило, пропадало. И действительно, в каждое окно начало заглядывать это Сергеево солнце. На одно только и жаловалась иногда Аксинья, что в свое время не одолела науки, не сильна была в грамоте. Все свое внимание отдавала сыну, чтобы выполнить последнюю волю мужа. И сын, Костя, учился. Окончив семилетку, работал слесарем, потом машинистом. В последние годы стал инженером. Порой, выслушав выступление матери на колхозном собрании, говорил ей:

— Вам бы грамоту одолеть, вы бы такими делами ворочали, на всю республику, не меньше.

— А что ты думаешь, сынок! В нынешнее время нашему человеку всюду ход. Но уж не в мои годы. Вам, молодым, все дороги открыты. Так оно и должно быть.

Сын пытался убедить ее перейти жить к нему:

— Никаких вам хлопот и забот. Хоть отдохнете немного.

— Что ты, сынок. Не привыкла я к легкому хлебу. Еще рано мне в дармоеды записываться. Тут я при деле, и работа моя мне по силам. В гости к тебе — могу. В нахлебники, в лодыри — не по моему нраву. Если и ослабею, люди наши меня не оставят. Вон какое стадо я вырастила своим трудом. Да и к другому руки приложила. Всюду есть моя доля. Без хлеба никогда не останусь.

Сколько ни уговаривал сын, так и не пошла. Как это человеку быть без дела? А сама в шутку пробовала наступать на сына:

— Не пора ли тебе, сынок, и о семье подумать? Сколько девчат хороших — и разумных, и красивых. Самое время хорошую жену себе выбрать. Вот это было бы для меня в самом деле утехой. Не таясь скажу — очень я ладу этой перемены в твоей жизни, да и по годам мне в самый раз подаваться в бабки. Понянчила бы хоть внуков…

И сын шутливо отвечал:

— Успеем, мама, с этим делом. Торопиться некуда.

— Да не в спешке дело. Ты уж не мальчик, гляди, под тридцать тебе подбирается.

— Не прозеваем, мама.

— Смотри!

И очень обрадовалась, когда ее замысел и планы стали близкими к осуществлению. Материнским сердцем почувствовала, что приглянулась сыну дочь Остапа Канапельки — Надя. Почтенная семья, трудолюбивая, люди что надо. Опять же учится Надя, человек, можно сказать, образованный. И поглядеть на нее — глаз радуется: стройная девушка, и хороша собой, и здоровьем не обижена, и характера уживчивого, серьезная девушка, умеет с людьми обращаться. Уж сколько лет знакомы. Переписываются. Летом часто встречаются. Одним словом, друг без друга обойтись не могут. Сын даже признался, что они сразу поженятся, как только Надя окончит учебу, доктором станет. И мать одобрила такой план. Люди относятся к жизни серьезно, не то что некоторые другие: не успели оглянуться — и скорее в загс. А возвращаются оттуда — и уж сразу не сошлись характерами. Бывает и так в жизни. Нет, тетка Аксинья против этого. Кто так делает, тот и себя и других не уважает. Дурь это, несерьезно..

Тетка Аксинья думает о сыне, припоминает, где он теперь, что с ним. Уже сколько месяцев она его не видела. Как началась война, так и подался он туда, на восток, вместе с Красной Армией. Конечно, лучше, что он там: не видит погани этой, не видит ужасов, которые творят эти озверелые чужаки.

Тетка Аксинья думает о сыне. Прислушивается, как гудит ветер в дымоходе, как на стеклах занавешенных окон шуршит снег, как потрескивают дрова в печке. Где-то он теперь, ее Костя, какие у него заботы? Верно, всего натерпелся, война не милует людей, никого не балует. Может, где-нибудь в окопах, может, на холоде в такую вьюгу? Она силится представить себе его лицо, глаза, улыбку. И тихо спрашивает Надю, которая, видно, о чем-то задумалась и глядит-вглядывается в бушующее пламя очага:

— Надя!

— Что, тетечка?

— Думаешь ли ты о нем?

— О ком это, тетечка? — машинально откликается Надя, отрываясь от своих дум.

— Да про Костю, про нашего Костю я спрашиваю.

Надя с минуту молчит, растерявшись от неожиданного вопроса. И, ощущая, как начинают пылать ее щеки, — может быть, это от пламени очага так разрумянилось ее лицо, — она стыдливо говорит, медленно подбирая слова:

— Думаю ли я… — и перед ее глазами встает незабываемый образ, светлая улыбка.

И столько мыслей нахлынуло, овладело Надей, что она встала, взволнованная, подошла к этой простой и всегда немного суровой женщине, обняла ее, прислонилась и сказала просто:

— Вы спрашиваете, думаю ли я о нем, о Косте? Думаю, Аксинья Захаровна, жду его, не забываю!

И задушевно, как говорят о заветной мечте:

— Мне так хотелось бы, Аксинья Захаровна, назвать вас своей матерью… У меня давно нет матери, вы бы заменили ее!

И совсем уже тихо:

— Я думаю также, что была бы вам хорошей дочерью…

Аксинья расчувствовалась — в первый раз назвала ее Надя не просто теткой, а Аксиньей Захаровной. Она поцеловала девушку, ласково провела своей шершавой, натруженной ладонью по ее плечу, несколько долгих мгновений глядела в ее темные при огне, задумчивые глаза.

— Верь мне, Надюша, дочка моя, — переживем мы все это. И вспоминать будем, как страшный сон… И все к нам вернется… Иначе не может быть. Так говорит Сталин. А ему я верю больше, чем кому бы то ни было на свете. Что ни говорил он, всегда сбывалось.

Так они сидели вдвоем, радостно притихшие, успокоенные. В очаге догорали дрова, и только изредка пробегали золотистые огоньки по сизому пеплу.

— Будем ложиться, Надя. А то еще какой-нибудь фашистский бродяга подумает, что у нас партизанское собрание.

В это время послышался негромкий стук в окно. Тетка Аксинья насторожилась, прильнув ухом к подстилке, которой было завешено окно. Стук снова повторился.

— Никак, стучит кто-то. Кто бы это мог быть в такую пору?

Когда стук снова послышался, приглушенный вьюгой, Аксинья Захаровна встала.

— Давай поглядим, доченька, кто там возится за окном. Одной мне как-то боязно.

Они приподняли угол подстилки, приникли к стеклу, за которым трудно было что-нибудь рассмотреть в непроглядной тьме ночи. Но вот до слуха обеих донесся приглушенный голос:

— Отворите, это я!

У тетки Аксиньи затряслись руки, и дрогнувшим от сильного волнения голосом она спросила:

— Кто это?

— Скорей открывай, мама!

Тетка Аксинья бросилась к двери. В полумраке ей никак не удавалось нащупать щеколду, и руки ее беспомощно шарили по скользким доскам двери.

— Родненькая, помоги! Голубушка моя, скорее, скорее!

Они вдвоем вышли в сенцы, мешая друг другу, еле отыскали дверной крючок, отомкнули его и отступили назад, чтобы пропустить человека. И когда переступили порог хаты, Аксинья бросилась к сыну, обняла его. Казалось, никакие силы не могли бы ее сейчас оторвать от сына. Она гладила ему волосы, вглядывалась в глаза и все говорила, говорила:

— Пришел, сынок мой! Ну вот и хорошо, вот и хорошо… Я… мы так тебя ждали, так тосковали по тебе.

И, спохватившись, — Наде:

— Надя, раздуй очаг, темно в хате.

И укоризненно — самой себе:

— Какая же я, однако, бестолковая! Вы ж еще и не поздоровались. Это, сынок, Надя у меня. Проведала старуху. Ну, поздоровайтесь же! Ах, боже мой, ну чего стесняетесь, хоть поцеловались бы, столько времени не виделись!..

Они пошли навстречу друг другу. Надя не выдержала, бросилась к нему. Сильные руки обняли ее, чуть не подняли вверх. Он порывисто поцеловал ее и, отклонившись, всматривался в ее лицо.

— Вот ты какая! А изменилась мало. Ты все такая же, Надя!

Потом спросил:

— Ну, как вы живете здесь? Как с немцами миритесь?

— Не говори, сынок, не говори. Какой тут мир? Еще спасибо, что в живых остались… Пока что живем. А что дальше будет — кто знает? Куда ни ступишь, куда ни глянешь, сердце аж заходится и кровью обливается. Кровью, сынок, кровью, сколько теперь нашей крови проливается! Видишь? — и кивком головы указала ему на кровать, где спал ребенок.

Она рассказала Косте несложную историю Васильки. Она сказала и о смерти старой Силивонихи, о преждевременной смерти других людей. Все это свои люди, односельчане, некоторые приходились свояками, близкими.

— Да что там, Костя! Теперь все наши люди, которые советскую власть не забывают, свояки друг другу.

Она топталась по хате, растроганная, немного растерянная от такой неожиданной и радостной встречи. Все никак не могла собраться с мыслями, нахлынувшими целым роем. Одно сейчас было главным: надо накормить сына, обогреть с дальней дороги. Не сразу же приставать с расспросами: откуда, да как оно, да что будет. И она хваталась то за одно, то за другое. Второпях уронила тарелку на пол, и та разлетелась на кусочки. И когда Надя бросилась на помощь тетке Аксинье, старушка в радостном испуге сказала:

— Это к счастью, дети мои! Не так ли, Костя?

— Пусть, мама, все будет к нашему счастью!

И вот сидит старая за столом, не знает, как лучше попотчевать сына.

— Ешь, сынок, ешь. А ты, Надя, что глядишь, помогай ему. Одному и с чаркой тяжело управиться. А я и чарку приберегла, сынок. Все думаю, будет и у нас праздник. Как же это его с пустыми руками встретить. Не так ли я говорю, сынок?

— Правду говоришь, мама. Дождемся и мы праздника.

— Вот я и говорю, ешь, сынок, ешь, большевичок мой!

Костя улыбнулся. Так звала его мать всегда, когда хотела быть с ним особенно ласковой. И теперь он, сильный и взрослый мужчина, скупой на слова и жесты, с обветренным, заросшим лицом, был для нее, для матери, все тем же ребенком, которого она выходила, вырастила, взлелеяла материнской лаской и заботами. Он улыбнулся еще раз, встал из-за стола:

— Ну дай, мать, руку! — поцеловал шершавую, натруженную руку, как некогда, в детские годы.

— Спасибо, мать. Так накормила, что просто богатырем себя чувствую, хоть с немцами иди на единоборство! — и, смеясь, развел руки.

— Ох, сынок мой, хватит еще для твоих рук фашистов. Чего-чего, а этих гадов хватит! — и задумалась.

Только теперь, когда накормила сына, приласкала его, решилась спросить о самом главном, что все это время тревожило ее сердце:

— Так, может, скажешь теперь, Костя, откуда ты пришел?

— Издалека, мама, издалека. Ты знаешь, откуда я пришел.

— От наших?

— От наших, мать.

— Ну как там? Как живут наши люди?

— Живут, мама, держатся.

— А что они думают делать с фашистами?

— А что с ними делать? Бьют и будут бить еще крепче.

— Дай им, боже, удачи! А еще, сынок, о чем я тебя спросить хочу: как Сталин наш, как его здоровье?

— Сталин в Москве, мама. С народом. Силы собирает, готовит фашистам новые удары. Да что там удары… Гибель им готовит, такую гибель, какая фашисту и не снится. За все эти людоеды ответят, за все, что натворили… А что они наделали, вам не надо рассказывать, вы это лучше знаете, чем я.

— Сынок мой, как я рада, как я счастлива это услышать. Этим и живем мы. Сталин у нас в мыслях день и ночь. Ты еще малышом был, когда отец твой как-то сказал мне: «Ну, Аксинья, теперь мы с тобой выходим на большую дорогу, такую дорогу, какой мир еще не видел…» Он тогда только-только с войны вернулся, аж в самую революцию. Во всех делах очень хорошо разбирался. Вот он тогда и рассказал мне про Ленина, про Сталина, что они наперекор всем буржуям выводят простой народ на верную дорогу…

— Прости меня, сынок, еще один вопрос тебе задам, но это уж последний будет, последний… С чем ты к нам? Видно, по какому-то делу? В партизаны?

— После, мама, после! — скороговоркой ответил Костя. Тетка Аксинья многозначительно посмотрела на Надю, перевела голос на шепот:

— При ней можешь все говорить, сынок.

— Ты не так поняла меня, мать, обо всем после скажу. И тебе, и Наде. Какие у меня могут быть от вас секреты?

— Мы, сынок, не будем в обиде, если у тебя и секреты есть. Не маленькие, понимаем, что не обо всем нам знать надо.

— Потом, мама. Прости меня, но я так устал, что ничего в голову не идет, вот бы только заснуть…

— Родной ты мой! Заговорили мы тебя. Сейчас тебе постель приготовим, чтоб ты как следует отдохнул с дороги.

Тетка Аксинья принялась стлать постель. Боясь оказаться лишней в доме, куда прибыл такой неожиданный гость, Надя взялась за свой полушубок:

— Я, Аксинья Захаровна, домой пойду.

— Что ты, в своем уме — в такую пору домой итти да еще лесом!

— Так я в деревне у кого-нибудь переночую.

— И думать не моги! Постыдилась бы сказать такое. Обидеть меня, старуху, хочешь? Мы его на печи уложим, пусть отогревается, промерз, небось. Это же не близкий свет — этакий путь отмахать. А мы с тобой на койке поместимся. Ну, клади, клади свой полушубок.

Вскоре в хате воцарилась тишина, изредка нарушаемая детским бормотанием, — должно быть, малышу снилось что-нибудь тревожное. Старая его успокаивала.

— Спи, Василька, мы тут с тобой, спи, маленький… — приговаривала она, а у самой беспокойные мысли отгоняли сон: «Видно, не все сказал».

Материнским чутьем угадывала какую-то сдержанность сына, замкнутость. Раньше всегда знала она каждую мысль его, каждую радость. Вся душа его была как бы у нее на ладони: все переживала вместе с ним, делила радости и печали.

Пробовала успокоиться. Здравый смысл подсказывал:

«У них свои дела, большие дела! Может ли он обо всем рассказать даже родной матери?..»

А сердце протестовало:

«Это мое дитя… Кормила, растила его. Сколько одних ночек бессонных, страхов, сомнений, горя… А вот вырастишь — и пойдет своей дорогой, заживет своими мыслями, своими замыслами».

И снова приходило успокоение:

«Что тут удивительного? Так было испокон веков: у отцов одна дорога, у детей другая».

И тут же перечила себе. Теперь возражения шли и от ума, и от сердца:

«Какие там века, когда одна теперь дорога — и у отцов, и у детей!»

Она ворочалась на постели, силясь отогнать беспокойные мысли, уснуть. Надя догадывалась о ее душевном состоянии, о ее мыслях.

— А вы, Аксинья Захаровна, усните, бросьте думать, оно все к лучшему! Вам надо отдохнуть.

— Я сплю, Надя, сплю… — и, стараясь не шевелиться, прислушивалась к завыванию ветра в трубе, к вьюге, налетавшей на ветхие стены хаты.

«Страшно человеку, который идет сейчас где-нибудь по дороге… Страшные нынче дороги! Страшные…»

Шуршание снега на окнах, монотонное завывание ветра, наконец, отогнали неспокойные думы, успокоили — раскрылись мягкие объятья сна, избавляющего людей от всех тревог и волнений.

2

Поутру, когда Надя распрощалась и пошла домой, Костя сказал матери:

— Я пройдусь по делам.

— Куда ты, сынок, пойдешь? — спросила она по привычке и тут же упрекнула себя мысленно: «Пожалуй, и не надо было спрашивать об этом».

Но сын ответил просто:

— На станцию пойду. Депо проведаю.

И она сказала, как обычно:

— Что ж, иди, сынок, дела — всегда дела.

Но тотчас же спохватилась:

— Как же ты пойдешь туда — ведь там немцы? Они могут и забрать тебя, ведь это — враги…

Сын слегка смешался, но вскоре ответил:

— На старую свою работу пойду, в депо.

Мать глядела на него ничего не понимающими глазами, все не могла уразуметь смысл этих обыкновенных слов. Будто подменили ей сына, будто другим он стал за одну ночь. И, словно надеясь, что слова эти сказаны им в шутку, она еще раз спросила его, подавленная, растерянная:

— Депо у них, дорога у них! Это выходит — работать на фашистов, на наших лиходеев?

— Нет, мама… Не на них. Я буду работать, чтобы лучше стало мне, тебе, всем нам.

Она как-то вся осунулась, обмякла. Прижала руку к сердцу — оно билось часто-часто — и, беспомощно оглянувшись вокруг, присела на лавку. Побелевшими губами еле произнесла:

— Я стара уж… — хотела сказать «сынок» и запнулась. — Я стара уж, чтобы позволить кому бы то ни было подтрунивать надо мной…

И, собрав последние силы, спросила уже строго и настойчиво:

— Ты ответь мне, кто ты теперь такой? Зачем ты пришел сюда? Какая у тебя нужда в них, душегубах?

Он подошел к ней ближе:

— Я сын твой! Каким был, такой и есть, мать… — и обнял за плечи. Она мягко отвела его руки.

— Не надо, не трогай. Скажи мне прежде, с чем ты к нам пришел?

— Я понимаю тебя, мама, но до поры до времени — поверь мне — я ничего тебе не скажу: и зачем я пришел, и что я буду здесь делать. Об одном прошу: что бы ты ни услышала обо мне, знай, что сын твой остался таким же, каким ты его знала раньше. Об этом еще раз прошу тебя. Так и тебе будет легче, и мне… Ни о чем другом больше не спрашивай, так лучше… Ну, бывай!

Он взял руку матери, поцеловал, постоял еще несколько мгновений и решительно направился к двери. И когда он уже скрылся за дверью, — слышно было, как он шагал по двору, — она встрепенулась, встала, рванулась к дверям, но тут же опомнилась, дала волю слезам.

— Потеряла сына, потеряла…

В хату вбежал Василька, веселый, разрумяненный. Он только что катался с мальчиками на замерзшей луже возле колодца, был радостно возбужден. Он бросился к тетке Аксинье, стал тормошить, просил:

— Вы мне сделаете, тетя, такие саночки, как у других? Ну, такие, чтобы с горы кататься? Снегу намело много-много!

Она невольно взглянула в окно. Метель давно угомонилась. Только изредка кое-где поднималась поземка и гнала снежные струйки по замерзшим лужам, по сугробам, выросшим за ночь у забора. Ярко светило солнце и колюче поблескивало на сугробах, на заснеженных кровлях, на ветвях оголенных берез. Тут и там над трубами подымались столбы дыма. Правда, ветер сбивал их порой, пригибал к крышам, взлохмачивал. Все было так, как всегда в добрую зимнюю пору, с снегами, морозами, с ядреным солнцем. То ли от празднично убранной зимней улицы, то ли от ласковых слов Васильки — боже мой, как он еще мал и непонятлив! — на душе как-то сразу полегчало. Сердце отошло, успокоилось. А малыш не отставал:

— Так сделаешь мне саночки?

— Сделаю, сделаю, мой маленький.

— А какой это дядя был у нас?

— Дядя? — неуловимая тень промелькнула по лицу и растаяла. — Дядя? Это человек один, Василька…

И вполголоса, себе:

— Да, да… Человеком когда-то был… Человеком.

Но произнесла это машинально и, уже озабоченная будничными хлопотами, приголубив это существо, малое и неразумное, спросила:

— Ты, Василька, проголодался? Есть хочешь?

— Хочу, тетя! — бесхитростно ответил мальчик.

— Вот так бы раньше сказал. Всегда правду говори.

— Я не люблю обманывать, тетя.

— Вот и хорошо делаешь. Ну, ешь, ешь, мой птенчик. Сироты мы с тобой, Василька, горькие сироты.

— Почему сироты?

— Ах, Василька, ты не слушай, что говорит старая тетя. Мало ли о чем она думает и говорит. А ты не обращай внимания. Вот ешь побольше и вырастешь таким богатырем, таким богатырем…

И глаза ее затуманились, вновь покрылись влагой. Она торопко вытерла их, опять глянула в окно. День, видно, будет погожий. Столбы дыма вытягивались стройно, ровно, словно подпирая невысокое зимнее небо. Хорошо, когда вьется дымок над крышей. Живут люди. Пусть живут на доброе здоровье, на радость и утеху детям.

— Ешь, ешь, мой птенчик…

3

У Ганса Коха был двойной праздник. Он только что получил новое назначение. Это случилось в день именин главного шефа эсэсовских войск, самого Гиммлера. Должность комиссара гестапо давно была заветной мечтой Коха.

Как новый комиссар гестапо, а также по причине именин уважаемого шефа он, как и все прочие офицеры гестапо, получил в этот день традиционный подарок — книгу о Чингис-хане, о великом монгольском завоевателе. Ганс Кох был не очень силен в грамоте и еще меньше любил чтение. Книги до добра не доведут, в них всегда скрываются какие-то мысли, нередко опасные для его славной Германии. Книги он прямо ненавидел еще со школьной скамьи. Раз читаешь, так надо и думать. А Ганс Кох не любил утруждать себя размышлениями.

Но книга была прислана с указанием: для обязательного прочтения. В таком случае можно и прочесть. Сначала книга показалась ему неинтересной. Кох не имел никакого желания знакомиться с седой стариной, с историей каких-то там монголов, с их походами и завоеваниями. Но, начав читать по обязанности, он вскоре увлекся этой книгой, и каждая новая страница становилась более интересной. Кох уже несколько раз подумал: «Этот монгол, однако, был не дурак, знал, как взбаламутить мир».

И Кох, наконец, постиг смысл присылки этой книги. Его, Ганса Коха, как и тысячи других Гансов, приучали к крови, им прививали жажду крови, чужой крови. Конечно, кое-что устарело в этом Чингис-хане. Разве можно теперь ломать хребты всем врагам, как поступали некогда монголы со своими пленными? Такая техника не годится в нынешнее время, когда на место сабли и копья пришли самолеты и танки, орудия и такие удобные автоматы-пулеметы. Завоеватель мира приказывал своим подчиненным сгонять со своих лиц улыбку на чужой земле. Может, он и правильно делал, но все это так устарело, так устарело в наши дни.

Фюрер любит улыбаться, особенно детям. Вот его снимки в газетах, журналах, на открытках, в альбомах. Улыбки, улыбки, улыбки…

Ганс Кох просматривает очередные инструкции, приказы. Они далеки, однако, от улыбок. Они не для газет, не для журналов и альбомов.

«…Принимая во внимание жестокие бои, происходящие на фронте, приказываю позаботиться о донорах для офицерского корпуса армии. В качестве доноров можно брать и детей, как наиболее здоровый элемент населения. Чтобы не вызывать особенных эксцессов, широко использовать беспризорных детей и воспитанников детских домов…

…Как выявилось, некоторые зондерфюреры проявили исключительную беззаботность и бесхозяйственность при проведении экзекуций, нарушив правило о тщательном осмотре подлежащих экзекуции для учета ценных зубных протезов. Приказываю в дальнейшем: лиц, имеющих такие протезы или коронки, выделять в отдельные группы и экзекуцию над ними производить отдельно, чтобы облегчить работу по учету и сбору ценностей. Коронки и протезы забирать после экзекуции и немедленно отдавать в краевое казначейство. Помнить, что каждый напрасно потерянный или украденный грамм золота отдаляет нашу окончательную победу…

…Организовать сбор и аккуратное хранение одежды всех, которые подлежали экзекуции…

…При наказании партизан, саботажников и особенно руководителей-коммунистов и их семей экзекуции подвергать всех детей, независимо от их возраста…

…Всех нетрудоспособных и ослабевших в трудовых лагерях, независимо от их политических воззрений, направлять специальными командами в местные СД, которые имеют насчет этого специальные указания…

…С больными разными инфекционными болезнями, а также с психически больными и с содержащимися в инвалидных домах поступать так же, как и с нетрудоспособными и ослабевшими из трудовых лагерей…

…Решительно искоренять на завоеванных территориях детскую беспризорность. Действовать в полном соответствии с инструкцией о неполноценных элементах, не допуская при проведении необходимых мер никаких сантиментов. Помнить: каждый, оставленный в живых из этих элементов, — потенциальный враг великой Германии».

Язык приказов, инструкций — сухой, точный. Тут нет никакой романтики, никаких улыбок. И если бы не находчивость разных работников гестапо, охранных эсэсовских частей, руководителей СД, то все это дело было бы таким же скучным и нелюбопытным, как прежняя работа Ганса Коха в парикмахерской его уважаемого тестя. Но все коллеги Ганса Коха старались по возможности внести кое-какое разнообразие и даже элементы забавы в свою, по существу говоря, профессию могильщиков. Убивать так убивать. Дело тут простое и ясное. Но Кох не против того, чтобы прикрыть улыбкой подлинные намерения, поиграть немножко с жертвой, спрятать от нее затаенные мысли, свои планы. Ему не очень нравились и некоторые господа офицеры немецкой армии. Вейс был, по его мнению, человек недалекий, самодовольный, развращенный сравнительно независимым существованием в своей богатой семье, связями с аристократическими фамилиями. Он был жесток, господин Вейс, нельзя отказать ему в суровом обращении с населением. Но все это не давало никаких результатов. Каждый день приносил все новые и новые доказательства активизации партизан, а господин Вейс и не думал делать что-нибудь новое, радикальное, чтобы положить коней всем этим делам. Он надеялся на армию. Вот она возьмет Москву, тогда окончится война и все станет на свое место: кто осмелится выступить против победителей?

Он, господин Вейс, еще не освободился от некоторых своих дворянских привычек. Вообразил себя рыцарем, влюбленным в молоденькую девушку, и ходит теперь около нее.

Во всем же остальном полагался на начальника полиции, грубого мужика. Разумеется, он беспощаден, этот мужик. Он наводит ужас на заключенных своим садизмом. Но это лакейский ум, без блеска, без выдумки, без нужной инициативы. А девушка эта, Вера, в самом деле красива, есть чем восхищаться, есть о чем вздыхать…

Конечно, и Любка не последняя из здешних девушек. Далеко его староватой жене Эльзе до этого кипучего создания, которое не могло ни одной минуты усидеть спокойно в кресле, носилось, как вихрь, по комнате, и всем своим видом, всеми своими манерами напоминало что-то бурное, мятущееся, неугомонное. Ну, прямо ошалевшее солнце в юбке. Это солнце попытался приручить Ганс Кох, он даже решился сказать ей, что было бы очень хорошо, если бы она разузнала, кто и где печатает газету, которая наделала ему столько хлопот: эта проклятая газета не дает ему покоя ни днем, ни ночью.

Но какие глаза сделала тогда эта дурашливая девчонка, как заговорила с ним, с Гансом Кохом, командиром жандармского взвода:

— Вы не должны забывать, с кем вы говорите. Наши девушки не бывают изменницами!

Она механически повторила чьи-то слова. У нее никогда не было своих мыслей. Она даже вспомнила слова своей подружки, которая советовала ей всегда быть человеком. Каким человеком? Ну, нашим человеком… Все это, однако, так грустно и так трудно во всем разобраться. Она лепетала, как сорока:

— Нет, нет, мой милый Ганс! Если бы я даже знала, кто это делает, я не смогла бы их выдать. Это невозможно. Понимаете? Невозможно. Изменник — последний человек.

— О-о! — удивился Кох. — А если я прикажу вас расстрелять, вы тоже не выдадите этих людей?

— Расстрелять? — И Любка так расхохоталась, что Гансу стало не по себе, и он пожалел о том, что позволил себе сказать такие слова этой девушке.

А она говорила уже спокойно, уверенно, дружески глядя ему в глаза:

— Думай всегда перед тем, как что-нибудь сказать. Расстрелять девушку, которая любит тебя? В конце концов я ничего не знаю про то, о чем ты говоришь. И не хочу знать.

Она говорила чистую правду. И он верил ей, так как твердо знал, что эта крученая девчонка, как он ее называл, больше всего на свете интересовалась модными платьями, новыми патефонными пластинками, прическами и духами.

Кох вспомнил, что вместе с приказом о назначении он получил и специальную директиву: главное — железнодорожный узел. Это особенно важно для фронта, для империи.

Он лично посетил станцию. Вместе с Бруно Шмульке прошел в депо. Тут все еще было в развалинах. Что успел сделать железнодорожный полк, который восстанавливал мост и все станционное хозяйство, то и осталось, ни на шаг не подвинувшись вперед. Полк ушел на восток. Восстановление депо продолжалось, но шло таким медленным темпом, что каждый день летела угрожающие телеграммы и Вейсу, и Шмульке, которого после его неслыханного геройства назначили было шефом депо. Но он продержался на этом посту недолго и вскоре был освобожден от своих обязанностей, поскольку обнаружил полную неспособность наладить работу. Эта работа так доконала Шмульке, что он совсем выбился из колеи, потерял аппетит и сон, исхудал и слезно молил начальство освободить его от несвойственных ему обязанностей:

— Я хороший слесарь, старательный и могу кого хотите обучить этому делу… Но начальником быть не умею.

Чрезмерно горячий Кох предлагал даже расстрелять Шмульке как предателя, должно быть, связанного с партизанами, или по крайней мере как неполноценного немца, неспособного на подвиги во имя Германии. Но доведенный до полного отчаяния Шмульке завопил:

— Лучше расстреляйте, чем так меня мучить. Я слесарь и эту работу знаю, а инженером быть не могу, и начальником не могу. Что хотите, то и делайте. Хотя бы и казните!

Вейс приказал оставить его в покое и дать возможность делать то, на что он способен. Ни Вейс, ни Кох так и не узнали истинных причин, заставивших Бруно Шмульке, несмотря на его склонность к славе и почестям, категорически отказаться от почетной и ответственной должности. Еще в первые дни, когда начали сгонять рабочих в депо и у Шмульке появился административный зуд, — он даже начал кое-кому угрожать расправами и лютыми наказаниями, — его тихо и незаметно предупредили. И хотя открыто, в глаза, ему ничего не говорили, он хорошо понял это предупреждение: если хоть один волос спадет с чьей-нибудь головы по его, Шмульке, вине, не видать ему больше ни своих потомков, ни манаток, ни прочего добра. Он отлично понимал, что тут ему не поможет ни полиция, ни гестапо. Шмульке хорошо знал русских людей. Он умел читать их взгляды, казалось бы, такие равнодушные ко всему, что не касалось их непосредственной работы.

Так Бруно Шмульке снова стал слесарем. Тихо и чинно выполнял свою работу. Выполнял ее аккуратно, старательно, как прежде. Правда, иногда ему приходилось быть переводчикам, а также знакомить с депо нового шефа. Шефом стал низенький и хромой господин Штрипке, инженер путейской службы, который не особенно разбирался в работе депо, но кое-что смыслил все же в железнодорожном деле. Он добился, правда, что на восстановление депо согнали множество людей: пленных, местных жителей, заключенных в лагере. Рабочие восстановили стены депо. Поставили новые станки, привезенные с других дорог, не имевших особенного стратегического значения. Но сколько ни бился, сколько ни усердствовал новый шеф, ему никак не удавалось наладить как следует паровозную службу. Дело доходило до скандалов. С прибывавших на станцию эшелонов приходили разъяренные офицеры, требовали немедленной отправки поездов, ругались, угрожали. Но что мог сделать Штрипке, который знал только одно русское слово и с его помощью пытался сдвинуть с места все это сложное, трудное дело.

Обычно он подходил к какому-нибудь рабочему и, впившись в него косоватым оловянным глазом, тыча пальцем в грудь, торжественно говорил:

— Ты есть шволячь!

Рабочий молчал, равнодушно поглядывая на сердитое лицо немца, а когда поблизости не было каких-нибудь других немцев, отвечал ему в том же тоне:

— А ты немецкий дурак! На сволочи далеко не уедешь.

— Да, да, шволячь! — торжествовал Штрипке, услышав знакомое слово и думая, что, наконец, убедил этого рабочего.

— Работа, работа! — строго говорил он, подняв палец, и уходил куда-то в другой угол, чтобы повторить свой грозный окрик.

Шмульке порой слышал эти разговоры и, пожимая плечами, думал: нет, при таком руководстве паровозы не побегут из депо. И тревожные мысли, от которых холодела спина и крупинки йога проступали на лысине, не оставляли его ни на минуту:

— Нет-нет… Все это не твое дело! Ты слесарь, Бруно, там твоя работа. В другое не вмешивайся, не лезь, не обращай внимания.

Он хорошо знал поговорку: не лезь, жаба, туда, где коней куют. И старался не лезть, не обращать внимания, вникал только в свою работу.

Кох допытывался у Штрипке, почему не хватает паровозов, отчего срывается график. Тот знал одно:

— Это такая шволячь, такая шволячь, их работа дает только маленький ход, маленький ход.

— Так надо их расстрелять!

— О нет! — пугался Штрипке. — Мы тогда совсем остановим движение на дороге!

Кох попробовал вызывать к себе рабочих по одному. Строго допытывался о неполадках. И в ответ слышал одно и то же:

— Где уж тут хорошо наладить дело, когда качественного металла нет, это раз… Во-вторых, запасных частей тоже нет… Опять же не хватает станков… Ну и с харчами нельзя сказать, чтобы все было в порядке…

— Я вот покажу вам харчи: расстреляю десятого, тогда будете знать, как надо работать на Германию!

На это рабочие обычно ничего не отвечали. И трудно было понять по их лицам, по их взглядам, о чем они думают в это время. Кох пытался тем, во взгляде которых, как ему казалось, было что-то от лести и покорности, задавать такие вопросы:

— Может быть, вам мешают работать тайные большевики? Назовите их. Не бойтесь — об этом никто не узнает. И, наконец, вы получите большую награду, вы можете хорошо заработать!

И некоторые непритворно вздыхали даже:

— Заработать? Это было бы так хорошо, господин офицер. Но эти большевики очень хитрый народ. Вряд ли останется который под такой серьезной властью, как ваша. Она уж не помилует.

— Что-о? — кричал уже Кох.

— Я же говорю, что им, большевикам, с вами не по пути. Они противники ваши, враги ваши!

Кох глядел на них, на этих людей, и не мог до конца разобраться, сочувствуют ли они ему или насмехаются над ним. И, срываясь с места, наступая на человека, выкрикивал, как одержимый:

— Молчать! Не разговаривать! Марш на работу!

Если бы только от него зависело, он расстрелял бы их всех до одного. Но приказ был ясный и суровый: всеми силами помогать налаживанию нормальной работы депо.

Разгневанный, Кох зашел и к начальнику полиции Клопикову:

— Вы знаете их больше, этих ваших русских.

— Не каждого русского я могу назвать своим, — сдержанно ответил Клопиков. — Но чем я могу служить вам, господин начальник?

— Дело тут ясное. У нас на учете есть всякий народ. Надо послать в депо своих людей…

Клопиков сделал постное лицо, о чем-то думая, потом побарабанил пальцами по столу и, льстиво улыбаясь, ответил:

— Мысли у вас верные, господин начальник. Справедливые мысли, очень даже просто-с… Осмелюсь доложить вам, я далее испытал уже этот метод, двух человечков через биржу послал туда, специально таких человечков подобрал, подготовленных… Работали. И что я вам скажу — недолго… Исчезли. Растаяли. И хотя бы след от них остался, а то просто… очень даже просто-с… Доходили до меня слухи, что на соседней станции нашли в поезде, на угольной платформе, человека в мертвом состоянии. По приметам, должно быть, наш человек. И узнавать не стал: неудобно, можно все дело испортить. Пропали люди и никакого следа, мало ли их теперь пропадает. Это я говорю к тому, что народ этот, рабочие железной дороги, не сказать, чтоб уж был таким простым: пальца ему в рот не клади! За версту чует, когда к нему… наш человек подходит.

— Что же вы думаете делать, господин начальник полиции?

— Что делать? Трудно вам ответить. Нет у меня на примете подходящих людей. Если и попадаются которые, так прямо вам сказать — одна видимость, не люди, а человечишки, погань, пыль, мелюзга, одна только морока с ними, а пользы ни на грош. Господи, думаю, должно быть, измельчание пошло или мор какой на род наш. Нет людей, нет. Воинов нет, чтобы постоять за нашу правду.

— За какую это правду?

— Еще испокон веков богом возвещенную: одному в недоле жить, поскольку он раб, ничего не стоящий, а другому властвовать над ним…

— Что-то не доходит до меня ваша правда.

— Она ясна, как божий день. И та же самая, что и ваша правда, за которую вы подняли справедливый меч Германии. Не может быть равных на земле. Только умный, сильный, богатый должен быть господином. И тем, кто нарушает этот закон, — пулю, виселицу!

— О! Это я понимаю. Вы совершенно верно говорите. Нашему врагу мы должны ломать хребет.

— Светлая мысль, окажу я вам, удачная, очень даже про-сто-с…

Гансу Коху даже нравились высказанные мысли. Не так уж плох этот старик, к которому Кох прежде относился не очень дружелюбно.

Немного успокоенный разговором с Клопиковым, Кох пошел домой, чтобы подготовиться к вечеринке, на которую он пригласил ближайших друзей, знакомых офицеров из маршевых частей, из комендатуры. Должны были притти и Вейс со своей переводчицей, и Любка, и некоторые ее подружки, работавшие в городской управе.

Когда Ганс вспомнил эту управу, он кисло поморщился.

Чорт знает, что в ней творится, наверное, придется как следует заняться ею. Конечно, там свои люди: бургомистра привезли откуда-то из Вильны или из Варшавы. Но этот человек никуда не годится. Управа не только не может наладить местную промышленность, но даже обыкновенная выпечка хлеба ежедневно срывается. Электростанция дышит на ладан. В городском хозяйстве такая неразбериха, такая анархия, что население смотрит на управу, как на пустое место. Это было бы еще полбеды, если бы не разные злостные слухи, всякие разговоры о неспособности немцев наладить хоть какой-нибудь порядок в городе, дать людям кусок хлеба. Разумеется, и это еще не так существенно. Главное, чтобы у людей были заняты руки, время, чтобы они приносили пользу империи, чтобы они работали на победу. А тут еще эта газета.

«Глядите, мол, до чего довели наш город эти тупоголовые фашисты, которые заботятся только об одном: грабить и убивать, убивать и грабить!»

«Грабить… А вы хотели, чтобы мы еще осчастливили ваш город?»…

Но как бы там ни было, а так оставить все это дело нельзя. Нужен бургомистр, который пользовался бы авторитетом и уважением у этих туземцев, через которого можно было бы легче и проще проводить все задания, все очередные кампании по установлению нового порядка. Кох не раз совещался с Вейсом, спрашивал даже мнение Клопикова. Пересчитав на пальцах несколько имен, Клопиков остановился на заведующем больницей, Артеме Исаковиче.

— Со всех сторон подходит. Любят его — раз. Уважают — два. Почитают — три. Даже побаиваются, потому как этот человек характером прыткий, колючий, очень даже просто-с! В самый раз ему бургомистром быть. Кого-кого, а его будут слушаться… Мы что прикажем, а через него все будет в самый аккурат. Характерец, скажу я вам! Если удастся его привлечь к нашему делу, будет очень хорошо. Одно — тверд, как камень. Если уж что-нибудь забьет себе в голову, то тут, хочешь — не хочешь, а будет настаивать на своем. Конечно, спесь можно сбить с человека, полегчает, тогда и к рукам прибрать… Не кандидатура, скажу вам, а полный министр!

Но все эти планы рушились. Доктор, правда, аккуратно явился, когда его вызвали в комендатуру. Пришел. Даже нарядился для этого визита в свою парадную пару. И как вошел в приемную да снял свою кепочку блином, так и зашмыгал носом.

К переводчице обратился, глядя на нее сбоку, искоса, словно присматриваясь, а что это за человечишко здесь сидит:

— Вы, барышня, случайно не знаете, по какому такому делу старого человека беспокоят?

Но что могла ему ответить барышня? Внимательно вглядываясь в его нахохлившуюся, немного старомодную фигуру, она просто сказала ему:

— Не знаю, господин доктор.

Он пробормотал что-то вроде: «Сидят тут еще… разные…» И умолк. Присел на диванчик, все жевал старческими губами, поглядывая исподлобья на девушку за столиком, на муху, которая билась в оконном стекле и гудела, не находя выхода на простор.

Его вскоре пригласили в кабинет. Там сидели Вейс, Кох и Клопиков. Последний шумно встретил доктора:

— Сколько лет, сколько зим! Милости просим, милости просим, садитесь! — и креслице придвинул. Приказали подать чай. А доктор сразу перешел в наступление.

— По вашему приказу явился. По какому такому поводу?

— Какие там поводы, бросьте. Нельзя же так сразу. Чайку, чайку, покушайте. С лимончиком… итальянским. Лимоны у них, дай боже! А вы, насколько мне известно, уважаемый господин доктор, не против этой культуры! У нас она, к сожалению, не растет. Цветет, а плодов ни-ни, очень даже просто-с!

— По какому, однако, делу?

— Узнаю, узнаю характер. Неуемный у вас характер, Артем Исакович, все вам сразу вынь да положь!

— У меня времени нет чаи распивать. У меня больные. Я их лечить должен. Я кормить их должен. Понимаете? Все это было бы так просто, если бы не на мне лежала эта забота думать: а чем я их сегодня накормлю?.. Разве это моя обязанность?

— Война, уважаемый доктор, война!

— Ну хорошо, пускай себе война… — уже немного успокоившись, сказал Артем Исакович, хорошо понимая, что тут ему не помогут и даже не подумают о том, чтобы помочь. — Однако позвали вы меня, повидимому, по какому-нибудь делу.

— По делу, доктор, по делу. И должен вам сказать, по очень деликатному делу. Хотим вас как бы за власть поставить.

— За какую это власть? — нахохлился сразу доктор, не понимая, чего от него хотят.

— Думаем бургомистром вас сделать, над всем городом начальником.

— Бургомистром? — доктор даже привстал. — Насмехаться вздумали над моей старостью?

— Боже мой, какие насмешки! Наоборот. Мы так уважаем вас. И народ уважает. Самую почетную должность вам предлагаем. Мы с вами, доктор, такой порядок наведем, такой порядок, что никакой большевистский комар не пролетит.

— А-а… вот вы о чем беспокоитесь. Однако должен откровенно вам сказать: не специалист я по этому делу. Нет, нет, нет… Не подготовлен, чтобы заниматься этим…

— Вы, видно, поняли нас слишком просто. Бургомистр ведает делами всего города. Он как бы высшая власть над горожанами: тут и городские хозяйства, и заводы, и обеспечение населения, квартирные дела…

— Вы старый человек и я старый человек. В жмурки нам играть не пристало, вы это сами хорошо понимаете. Одно скажу, отбросив все лишнее: не подходит для меня эта уважаемая ваша вакансия. Нет, нет, нет… Я доктор, — пожалуйста, если у кого болезнь какая-нибудь, ненормальность, прошу ко мне, всегда помогу… А это все, извините, пустые разговоры.

— Вы это серьезно?

— Серьезно… Не могу!

— Вы пожалеете, доктор.

— Откровенно вам говорю — не буду… Разрешите быть свободным?

Его долго не держали. Задали еще несколько вопросов и отпустили. Вейс недовольно фыркнул. Щеки Ганса Коха еще больше раскраснелись, и он всердцах оказал Клопикову:

— Не нравится мне этот ваш доктор. Дерзкий. Его стоило бы поучить немного, как держать себя в немецком учреждении.

Клопиков вздохнул:

— Конечно, характер у человека прыткий, колючий характер. Но доктор он выдающийся.

— У вас, видно, еще найдутся такие выдающиеся личности, которых вы хотели бы подсунуть нам? — уже злобно бросил ему Ганс Кох.

— Простите, я только забочусь о ваших интересах, чтобы обеспечить порядок. Если господину лейтенанту не нравится моя работа, то я просил бы господина коменданта, — тут он просительно посмотрел в глаза Вейсу, — освободить меня от таких забот.

Вейс помолчал немного, поморщился — он очень не любил, когда пререкались его подчиненные, — и тихо заметил Коху:

— Не надо излишне придираться к господину Клопикову. Он старается. Да, да, да… Для нас! Да…

Затем попробовал строго поговорить с бургомистром. Посулил ему самые суровые кары за беспорядок, за полный развал городского хозяйства. Но бургомистр был не таким простым, как казалось с первого взгляда. Этот мерзавец, как они его называли, оказался с некоторыми заслугами. Его назначил сам гаулейтер Кубе. На всякие угрозы он нахально отвечал:

— Может, вы хотите поставить на мое место какого-нибудь партизана? На это ваша воля! Я только знаю, что господин Кубе придерживается других взглядов…

Вот и поговори с ним!

На бургомистра махнули рукой.

4

Вечеринка у Коха была в самом разгаре. На радостях по поводу нового назначения он немного разошелся в этот вечер. Пил, хвастал перед знакомыми офицерами, что главная сила империи — это гестапо и гестаповцы, люди вроде него, Ганса Коха.

— Вы воюете, вы побеждаете вражьи армии. Честь вам и слава! — тыкал он рюмкой в грудь пехотного офицера, который с откровенной завистью поглядывал и на него, и на богатый стол, и на всю уютную обстановку квартиры. — Но мы закрепляем ваши победы, мы шлифуем их, мы обрабатываем завоеванные вами территории, и только тогда их можно считать настоящими приобретениями нашей империи. Без нас тут был бы хаос…

Вейс морщился, слушая пьяные выкрики Коха.

А вокруг пили, хохотали, пробовали запеть, говорили вразброд, каждый выскакивал с тостом, стараясь перекричать других.

Кто-то завел патефон. Хлопали пробки. Повизгивали по углам девушки, подруги Любки по службе. Пьяный Кох смотрел на Любку осоловевшими глазами.

— Любка… лучше всех! Лучше даже… — и умолкал, взглянув на Веру. Как-никак, не стоит чрезмерно обижать своего вчерашнего начальника. А Любка не знала удержу, целовалась со всеми. Села на колени к какому-то офицеру.

Пьяный Ганс, заметив это, в шутку запротестовал:.

— О-о! Любка! Нехорошо так, непатриотично! Только со мной! Только со мной!

И с игривостью школьницы Любка крикнула ему:

— Мой милый Ганс, ты не понимаешь, что такое патриотизм. Ты совсем не знаешь этого слова.

— Я? Патриотизм? Я большой патриот Германии. Мы, солдаты фюрера, все патриоты! Мы победили всех потому, что у них, у побежденных, не было патриотов, не было ни грамма патриотизма.

— А мы? Мы кто? — с пьяным задором крикнула Любка.

— Ты? Ты хорошенькая девушка! Ты моя славная Любка…

— А я не патриотка?

— Ты русская. Ты не можешь быть патриоткой, — убежденно сказал Кох.

Вера с тревогой слушала этот спор двух пьяных, которые по существу не понимали друг друга. Не место же тут говорить о настоящем патриотизме. Хоть бы замолчало, наконец, это легкомысленное создание. Но Любку теперь ничем не остановишь. Она уже кричит как одержимая:

— Неправда, неправда, русские тоже патриоты! Они большие патриоты!

— Кто? — спросил Ганс Кох.

— Мы! Русские!

— Глупости говоришь, Любка. Нет таких русских.

— Неправда, неправда! Есть, есть! — И понесла, и поехала.

— Где они?

— А партизаны? Вы же воюете против них, а не можете их победить!

Все насторожились. Немного спал хмель с Коха. Он тер лоб, силясь привести в порядок свои разбросанные мысли. Вера со страхом наблюдала за Любкой, предчувствуя, что та наговорит лишнее. Ганс Кох подошел к Любке:

— Ты выпила, моя девочка. Партизаны — не патриоты. Партизаны — бандиты. Разве ты видела, разве ты знаешь их?

— Я не видела и не знаю их. Но я знаю настоящих патриотов.

— Ты? Знаешь? — переспросил Ганс. По его голосу можно было догадаться, что у него уже рассеялись все остатки хмеля, что он уже не тот, каким был минуту, несколько минут тому назад, когда думал только о том, чтобы как следует повеселиться, отбросив все служебные заботы и хлопоты. Ганс Кох уже входил в свою привычную роль. Он громко захохотал, глядя в глаза Любке. Вейс даже встал, подошел ближе к ним, к Гансу и Любке. Он хорошо понимал фальшивый смех Коха: тот дразнил девушку, разжигал ее задор:

— Неправда, Любка! Ты обманываешь нас.

— Я? Неправду? Я сама слышала..

— Где?

— Сам доктор говорил моей маме, чтобы она была очень осторожной, пряча их, потому что они очень ответственные люди — эти больные.

— Кто?

— Советские комиссары.

В комнате утих пьяный гомон. Вера так стиснула рукой подлокотник кресла, что у нее побелели пальцы. Конечно, она ничего не знала ни о каких комиссарах, она допускала даже, что эта балаболка Любка просто может хвастать, дразнить Ганса. Но в глубине души она чувствовала, что произошло нечто непоправимое и по сути дела — гнусное, омерзительное.

А Ганс продолжал:

— Ты хвастаешь, Любка! Как всегда, глупости городишь!

— Я? Хвастаю? Я говорю только правду! Да, да! Это настоящие патриоты! Они никого не боятся.

И, глядя горящими, как у помешанной, глазами на притихших людей, — только визжал и хрипел забытый в углу патефон, — и, дивясь неожиданно наступившей тишине, она какую-то секунду раздумывала: «А почему это притихли люди?» И, видно, где-то под взлохмаченной медной челкой шевельнулась живая мысль. По игривому лицу ее словно промелькнула тень. Она провела руками по вспотевшему лбу, рассеянно поправила прядь волос, нависшую над глазами. В них уж не было ни игривости, ни неудержимого веселья. Глаза потухли, глядели неподвижно в какую-то одну, только ей видимую точку. В них была задумчивость, тревога.

— Говори, говори, Любка! Ты так здорово умеешь развлекать нас! — В голосе Коха не слышно было восторженности, с какой он обычно говорил с ней, своей девушкой. Сейчас в этом голосе таилось притворство, настороженность, ожидание.

— Ах, боже мой, я, кажется, сболтнула большую глупость! Ах, какая я пьяная, пьяная! Зачем ты, противный Ганс, так напоил свою Любку! — И заплакала, размазывая слезы по лицу.

Шатаясь, она направилась к Коху.

— Девочки, танцевать! Музыку, музыку! Давай выпьем еще, Ганс, я хочу так напиться, так напиться, чтобы ничего, ничего не видеть и не слышать на свете!

— Да-да! — спохватился Кох, бросившись к столу за бутылкой. Гнетущая тишина расступилась. Заговорили, зашумели. Оборвался хрип патефона, бравурная мелодия не то марша, не то фокстрота всех всколыхнула, рассеяла неловкость и замешательство. И когда уж готова была вновь наладиться атмосфера бурного веселья, беззаботного разгула, кто-то вошел в комнату, крикнул:

— В городе пожар!

Тут же натужно заверещал телефон и минуту спустя, раздирая ночной воздух, тревожно завыла сирена. Все вышли из комнаты. В незатемненных окнах передней все сразу увидели яркое зарево.

— Должно быть, горит на станции, — высказал кто-то догадку.

Офицеры двинулись к выходу. Вечеринка сорвалась.

Вера Смолянкина вышла вместе с Вейсом, торопившимся на пожар. Она быстрым шагом направилась домой. Девушка спешила. Поступок Любки глубоко поразил ее, встревожил. Над жизнью неизвестных, но таких близких и родных ей людей нависла страшная угроза. И все это из-за глупой болтовни, из-за несдержанности этой ветреной, легкомысленной девчонки. Вера шла торопко, прислушиваясь к ночным звукам улицы. Отблески зарева, трепетавшие на деревьях, ярко освещали крыши домов, и все это волновало Веру, приносило радостную утеху, уверенность.

Вот и ее квартира. Но Вера миновала еще несколько домов и завернула в маленький переулок-тупичок, в конце которого стоял небольшой домик. Она тихо отворила калитку во двор, пригляделась к крыльцу, на ступеньках которого лежало несколько поленьев.

«А-а, все в порядке!» — подумала Вера и тихонько постучала в оконце, а когда в хате, за окном кто-то откликнулся, она постучала еще раз, но на этот раз уже по-другому, видно, так, как было условлено.

Скрипнула дверь. В ее просвете появилась фигура человека в железнодорожной спецовке внакидку — отблески зарева мелькнули на ее металлических пуговицах.

— Что за дело в такой неурочный час? Почему сама, а не мать, как условились?

— Я так спешила, так спешила!..

Она рассказала про вечеринку, про выходку Любки.

Человек молча выслушал ее.

— Ну, ладно. Иди в комнату и не волнуйся.

Взглянув на трепетные отблески зарева, он произнес вопросительно:

— Что это там?

— Пожар… наши, видать…

— А что ты думаешь! Все может быть… Ну иди, иди да не волнуйся!

Спустя минуту-другую она была уже дома. Мать спросила сквозь сон:

— Ну, нагулялась, видно, и есть не хочешь?

— Бросьте, мама, вы хорошо знаете, очень хорошо, про мои гулянки, к чему эти ненужные упреки?

— Ну не сердись! Одна у меня мысль, дочка: когда, наконец, все это кончится и чем это кончится?

— Чем? Хорошим… Видишь, мама? — Вера показала ей на зарево. — Говорили, склад зерна горит…

— Зерна? А люди голодные ходят. Плохо, дочка, ох как плохо!

— Перенесем, мама… — И вдруг, отбросив сухие, отрывистые слова, она подошла к матери, обняла ее, как обнимала некогда в детстве.

— Все вынесем, все переживем, мамочка, родненькая! Но как? А так, чтобы те, кто принуждает нас терпеть, мучиться, чтобы те… чтобы у них земля горела под ногами, как горит вон там! Терпеть, но так, чтобы кровавое терпение наше било, душило их, не давало им ни покоя, ни отдыха.

Все, что накопилось в сердце девушки за прожитый день, за этот сумасшедший вечер, все, что сдерживалось, сковывалось, все, что старательно пряталось в глубине души от них, от их глаз и ушей, все это теперь вырвалось на волю, на простор. Мать слушала слова Веры, в которых были и печаль, и радость, и светлые надежды, и ненависть, более яркая и жгучая, чем все эти пожары. Она успокаивала свою дочь, ласкала, как когда-то давным-давно, когда носила еще ее девочка коротенькие косички и готова была порой плакать навзрыд над какой-нибудь чернильной кляксой, над сломанным карандашом или от какой-нибудь другой детской обиды. Эти обиды всегда бывают такими жгучими и скоропреходящими, когда сквозь слезы уже прорывается улыбка, когда через какую-нибудь минутку-другую ребенок уже забудет, о чем он плакал.

— Я узнаю в тебе отца. Он был человеком. Это большое дело — быть человеком. Не каждому оно было под силу в прежнее время. Но мы растили вас для того, чтобы вы были настоящими людьми. Такое время настало у нас, что легко было человеку родиться на свет. И теперь, когда тяжело, когда льется кровь, когда души наши проходят большое испытание, я, мать твоя, смотрела на тебя порой со страхом: а не пошла ли и ты по той дорожке, по которой ходят, скользя, все эти любки-хлюбки? Их не так уж много у нас, но они страшны, как эпидемия, как зараза. И я рада, что ты попрежнему моя хорошая Вера, моя Верунька…

5

Вейс и Кох прибыли на станцию в самый разгар пожара. Горел большой крытый пакгауз, загруженный зерном. Рядом горели мешки с зерном на открытой платформе. Маневровый паровоз оттягивал от пакгауза вагоны, чтобы расчистить дорогу для пожарных машин, которые никак не могли добраться до склада со стороны путей. Но сколько он ни пыжился, сколько ни свистел надрывно, окутываясь-облаками пара, ему так и не удавалось оттянуть все вагоны от пакгауза.

Вейс и Кох направились на товарный склад за пакгаузом, — отсюда только и можно было добраться до пожарища. Они застали там Клопикова, который чинил суд и расправу над своими полицаями, охранявшими пакгауз. На пороге караульного помещения лежал с простреленным черепом начальник караула. Семка Бугай, люто ворочая глазами, бил худощавого полицая, разбивал в кровь свои пудовые кулаки. Бугай бил, Клопиков допрашивал:

— Ну, говори, говори, мерзавец, кто напоил?

— Не знаю, ей-богу, не знаю.

И после нового удара, поднявшись на ноги, еле бормотал, пьяный, осоловевший:

— Пили, все пили… за жито купили…

Заметив Вейса и его немой вопросительный взгляд, брошенный на убитого полицая, Клопиков поспешил доложить:

— Пристрелил негодяя. Такой пост, такой пост поручил человеку, а он, собачья душа, так подвел меня! Видите, что они тут натворили.

И, пропустив вперед Вейса и Коха, Клопиков вошел вместе с ними в караульное помещение. В углу они заметили несколько мешков ржи. На столике стояли порожние и недопитые бутылки с самогоном. А на полу лежали вповалку человек пять полицаев, которых не мог добудиться даже Семка Бугай, так очумели они от самогона.

— А часовые около пакгауза? — коротко спросил Вейс.

— Оба мертвые. Где стояли, там и нашли их… А эти вот в то время пьянствовали!

Вейс поморщился, ступил шаг назад:

— Всех расстрелять…

6

Было далеко за полночь, когда тетка Ганна постучала в окно докторской квартиры. Он вышел вскоре на крыльцо и, узнав ее, шутливо проворчал:

— Опять с «сынами» явилась?

Она начала его поторапливать:

— Нет, нет, я с другим делом. Поскорее подавайтесь отсюда да с моими сыновьями! И кони вас ждут, вон там, за сараем. Скорее, скорее!

— Ты что, ошалела, тетка? Чтоб я бросил больных?

Но, узнав о причине ее неожиданного появления, он задумался:

— Это, пожалуй, правильно, они должны немедленно выехать. Но мой долг — остаться здесь. Я обязан лечить больных, я не могу их бросить так.

— Есть доктора, кроме вас, найдутся на ваше место.

— Нет, нет… Я не могу так. Я не имею права бросать больницу, не передав ее другому врачу!

Тетке Ганне наскучили все эти отговорки.

— Если на то пошло, так вот что я вам скажу: мне приказано самой вас увезти в случае чего! Как маленькие какие… Ему говоришь, говоришь толком, а он про передачу нашел время думать! Вот заявятся немцы, так будет вам передача!

— О-о! И сердитая же ты, тетка! Видно, дело серьезно, если ты так раскипелась. Ну, хорошо, выполняю приказ!

Вскоре пара саней, запряженных лучшими лошадьми, неторопливо ехала по лесной дороге. Падал, осыпался густой снег.

Артем Исакович зябко кутался в пальто и, втянув голову в воротник, чтобы не набивался снег, перебирал в памяти все события последних месяцев. Жалел, что теперь он один, что его правая рука, Антонина Павловна, которая вела все его немудреное хозяйство, осталась в больнице.

— Мне что? — говорила она. — Я старая женщина, придираться им ко мне не за что. Я всего-навсего амбулаторный врач, не большой, можно сказать, начальник. Но присмотреть за порядком надо.

И осталась. Он и сам ее просил, что уж если выбираться, так выбираться всем вместе. Но ее не переубедишь. Да и нужно ли убеждать? Он и сам остался бы, — что ему эти немцы? Он только врач. Он обязан лечить больных. Какое им до него дело, немцам?

И тут ловил себя на мысли:

«Нет, ты не совсем прав, Артем Исакович. Им есть до тебя дело. Видишь, до чего додумались, по рекомендации Клопикова хотели даже в бургомистры поставить. Это я — бургомистр? Хо-хо-хо… Ну и дела творятся на свете! Меня да начальником поставить!»

— Над кем? — уже грозно спросил себя Артем Исакович. И сам себе мысленно ответил:

«Над жуликами, над мошенниками, над продажными душами, над всей поганью, что, как мусор, всплыла на поверхность во время большого паводка. Всплыла и схлынет… Да, схлынет! „Слушаться вас будут“. „Ни один комар носа не подточит“… До чего додумались. Сумасброды. Мозги комариные! А еще в завоеватели лезут!»

И когда вспомнил про свой визит в комендатуру, даже рассмеялся вслух.

— С чего это вы, уважаемый доктор? — тихо спросил Александр Демьянович.

— Да вот вспомнил, как я к немцам ходил. Ну, в последний раз. Что вы думаете, даже вспотел, пока башмаки начистил до глянца. Для чего, спросить бы? Для чего я загонял всех женщин наших, пока мне не отгладили мой пиджачок. Для форсу разве? Представляете, такой старец да еще думает, чтобы нравиться. Кому, спрашиваю? Немцам?

— Та-а-ак. Вид у вас был довольно франтоватый, Артем Исакович. И смешной, не обижайтесь только, как у старого дедушки, который собрался на именины к своей любимой внучке.

— Смешно? А мне не смешно, горько было. Об одном я думал: вот приду, покажусь им на глаза. Глядите вот на меня, любуйтесь, вы угнетаете всех, запугиваете, а для меня вы — ничто. Вот живу, не обращаю на вас внимания, не боюсь! Хожу, как ходил, надеваю свой любимый пиджак, на ботинке моем солнце играет!

— А на душе?

— Там, разумеется, кошки скребут… Вот и старался, чтобы не видели они, ироды, души моей, не лезли в нее своими лапами, не видели тоски моей, не унижали меня!

— Фантазия, доктор, фантазия! Бить их надо, сукиных сынов, да так бить, чтобы аж искры из глаз летели. Бить, а не чистеньким прогуливаться перед ними, не щеголять глянцем на башмаках, а подковой бить в переносицу, чтобы кровь текла! — вмешался в разговор Блещик.

— Ах, Блещик, Блещик, ты опять за свое! Это и так понятно. Только нет у меня подковы. Чем я, кукишом буду им грозить? Не понимает человек, что я даже пиджачком своим протестую перед ними: нет вашей власти надо мной. И протестую… Всем протестую… Протестую, протестую перед вами, варвары!

— Протестую… — и в охрипшем голосе Блещика прозвучали смешливые нотки. — Очень их трогают ваши чудаковатые протесты. Да они и не понимают их. Не протестовать, а бить, бить, бить! Послушать, дышат ли еще, и опять бить! Только бить!

Блещик закашлялся. Кашель был долгий, надрывный. Топорщилась шинель на груди, руки вздрагивали, как крылья подбитой птицы. Артем Исакович заволновался.

— Да родненький мой! Согласен, согласен с тобой. Я не возражаю против этого, ты сам знаешь. Погоди минутку, я сейчас достану что-нибудь успокоительное, — и в непроглядной темени Артем Исакович начал шарить в своем чемодане, разыскивая нужное лекарство. И, наконец, найдя его, вздохнул и укоризненно сказал:

— Вот выходил вас, теперь горюй вместе с вами!

Посмеивался в усы Александр Демьянович, пряча в душе теплое, хорошее чувство к этому чудаковатому доктору, неугомонному, непоседливому, со своими вечными хлопотами и заботами. А сам Артем Исакович, споря, вздыхая, радовался, что вот этот батальонный комиссар Блещик уже недели две, как начал говорить. Лежал до того пласт-пластом, никого не замечая, ничего не прося. А когда стал подниматься на ноги, когда впервые появилась розовая живинка на желтом, до невозможности высохшем лице, первое, о чем он стал спрашивать, было: что слышно на фронтах, что творится вокруг, где люди? Разумеется, наши люди. И день ото дня приставал к нему, Артему Исаковичу, и к бригадному комиссару, чтобы его скорее выписывали из больницы, скорее отпустили на живую работу. Порой вспоминал семью. Приподнимался на кровати и, следя бездумным взглядом за угасающим солнечным лучом, за трепетным сумраком, окутывающим землю, улыбался чему-то своему, счастливому.

— Ты что? — спросил его Александр Демьянович. С трудом выйдя из задумчивости, ответил:

— Сын у меня, товарищ бригадный комиссар! Если бы вы только знали, какой у меня сын! И должен еще кто-то быть, вот не знаю только, сын или дочка. Понимаете, дети… Только думать тяжело, страшно даже: где они теперь, что с ними?

— Все в порядке, батальонный! Хорошо вот, что избавились мы от беды, живыми остались. Пробьемся как-нибудь на фронт, к своим, там и письмо напишем. Обо всем узнаем. Их там никто в обиду не даст.

— Моя семья в Минске…

— А-а… Та-а-к… Это, конечно, другое дело. Но не надо падать духом…

Но Александр Демьянович сам сознавал, что говорит он просто так, чтобы успокоить Блещика, иначе он не может говорить, ибо всегда надо поддержать в душе человека светлую искорку, надежду на лучшее.

…Сани скользили по мягкому снегу. Немного пристали кони. Тихая езда и бессонная ночь нагоняли дремоту. Зажмуришь глаза, и кажется: не вперед двигаешься, а мягкими толчками подаешься назад, словно кто-то тянет тебя за плечи в какую-то невидимую дремотную бездну. Люди притихли, уткнувшись в воротники шинелей. Притих и Артем Исакович, который никогда не мог усидеть спокойно, не говорить, не спорить, не излагать множества разных планов, подчас самых фантастических.

Тетка Ганна вслушивалась в эту гулкую тишину:

— Что-то притихли мои воины.

— Притихли, притихли, тетки Ганна. Как же не притихнешь под твоей грозной командой, — шутя бросил Артем Исакович, всегда радовавшийся живому человеческому голосу.

— Еще что скажете. Какая же это моя грозная команда?

— Конечно, грозная. Сама старостиха везет нас под конвоем.

Тетка Ганна сразу умолкла, только резко хлопнула вожжами, прикрикнула на коней:

— Шевелитесь, лодыри, уже недалеко!

И, помолчав минутку, взволнованно проговорила:

— Я очень уважаю тебя, доктор. И все мы тебя, прямо сказать, любим, как своего человека.

— Ничего не понимаю, тетка Ганна.

— Это хуже, если не понимаешь… Что вы меня все старостовством попрекаете? Что вы поносите меня? Мне хоть жизни решиться из-за этого старостовства! Я мужа своего берегу, чтобы не дать его врагам на глумление, на обиду. Он ночей не спит, все думает, как бы это лучше немца обойти, да самому из всей беды избавиться. Или мне хочется вместе с ним живым в могилу ложиться? Да из-за кого? Из-за фашиста! А вам, старому, смешки строить…

— Ну, мир, тетка, мир! Мы, кажись, никогда не обижались друг на друга. Это я шутя. А если обидел, прости меня!

— Да не в этом дело… Вы можете и посмеяться надо мной и пошутить. Я же, в конце концов, понимаю, что к чему. Но ведь не каждый человек тут, — и она показала на сани, — знает об этом. И ему может показаться чорт знает что… Старостиха! Да пропади оно пропадом, это старостовство! Людям вот служим, это только и спасает нас, на свете удерживает… Я вот отвезу вас, а под утро еще раз поеду в обозе вместе с другими. Дрова повезем в комендатуру, чтоб она сгорела тем временем. А повезем, потому что надо — тут она перешла на шепот — следы замести, чтобы ни одна окаянная душа не наплела чего-нибудь дурного на деревню, на людей, на моего мужа. А ты: старостиха…

— Ну, мир, тетка, мир!

— Я на тебя не обижаюсь, но сердцу больно. Щемит оно, день и ночь щемит. Мыслями голова забита, как бы оно все по-хорошему обошлось, чтобы не застила глаз эта фашистская чемерица… А ты… старостиха…

— Да я сказал тебе уже, что в шутку, в шутку! Что задушу тянешь?

Но тетка Ганна еще долго не могла угомониться, все ворчала под нос, и слово «старостиха» вспоминалось ей в самых разнообразных вариантах и оттенках. То с легким юмором, то с презрением, то с презрительным фырканьем, то с самыми грозными проклятьями. Наконец, она угомонилась и шла молчаливая, сосредоточенная. Потом начала внимательно приглядываться к дороге, прислушиваться к лесным звукам, тихим, приглушенным мягким снегом, который все кружил и кружил в воздухе, наряжал все в пышные снеговые уборы, поглощая лесные шорохи, превращая все вокруг в мутную, серую пелену.

Внезапно из-за купы заснеженных елей раздалось громкое, пронзительное:

— Стой, кто едет?

И тетка Ганна, словно давно ждала этого, спокойно ответила:

— Свои. По дрова едем. Нет ли у вас тут хорошей березы?

— Береза всегда найдется.

И тетка Ганна, словно разбуженная лесным человеческим голосом, остановила коней, сразу засуетилась возле саней, разгоняя ночную дремоту, и весело скомандовала:

— А ну, слезайте, мои воины! Приехали. Дальше мне с вами не по дороге.

И к Артему Исаковичу:

— А ты не сердись на меня. Не нам сетовать друг на друга в такое время. И твоя вот жизнь, Артем Исакович, ломается. Спать бы тебе теперь в своей постели да хорошие сны про своих больных видеть. Тебе ли, Артем Исакович, в твои немолодые годы в такую дорогу подаваться? Но что ты сделаешь? Дай тебе боже всякой удачи! Дай боже, чтобы мы с тобой еще увиделись — и не раз, и не два! Гляди только, береги вот здоровье! Им, молодым, что? Им и мороз, и ветер нипочем. А нам с тобой, не те уже года… Ну, бывай!..

И она обняла его, поцеловала. Отошла на шаг, посмотрела еще и уже сердито прикрикнула на трех человек с винтовками, подошедших к саням:

— Вы мне глядите! Чтобы хорошенько берегли ого… Это же наш доктор. А в случае чего, обиды какой или недосмотра, так я вас из-под земли достану, найду на вас управу, не погляжу, что вы вояки!

— Слушаем вашу команду! — весело грянули в ответ партизаны и принялись помогать приезжим собирать их несложные пожитки. Александр Демьянович и Блещик тепло попрощались с грозной «старостихой», которая уже поворачивала коней, чтобы ехать в обратный путь.

7

Облава на больницу была проведена среди дня. Ее собирались сделать ночью, но помешал внезапный пожар на станции. Полицаи перетрясли все койки, сбрасывали больных на пол. Кох и Вейс вбежали в жилой корпус. Перерыли все в квартирах, согнав жителей в тесную комнатку. Потом направились в барак, стоявший поодаль от больницы. Но, узнав, что там лежат заразные больные, приказали солдатам поджечь его. И когда пламя охватило стены и из окон сквозь выбитые рамы начали вылезать люди, способные еще двигаться, поднялась стрельба. Перепуганная, побелевшая, из барака выбежала Антонина Павловна:

— Стойте, стойте, что вы делаете? Тут больные люди!

— Назад! — крикнули ей озверелые солдаты.

Но Кох, забегая сбоку, крикнул ей:

— Стой!

Подбежав и впившись в нее безумными глазами, он торопливо крикнул:

— Где комиссары?

Антонина Павловна стояла на месте и, растерянная, потрясенная стонами людей, доносившимися от пожарища, все никак не могла сообразить, о чем ее спрашивает этот взбешенный человек.

— Отвечай скорее. Не надейся, что они убегут, пока ты будешь молчать. Скорее, говорю тебе!

Услышав, наконец, что ее о чем-то спрашивают, она проговорила в отчаянии:

— Я не понимаю, о чем вы спрашиваете.

— Я спрашиваю о комиссарах. Где они спрятаны?

— Простите, я не знаю никаких комиссаров. Я не знаю, наконец, что вам угодно.

— Молчать! Отвечать только на вопросы! Где комиссары? Даю три секунды на ответ.

— Я еще раз отвечаю вам, что не знаю никаких комиссаров. У нас только больные люди: среди них сеть крестьяне, есть служащие, полицаи…

— Где главный врач?

— Он выехал в командировку. Еще утром уехал…

— Куда?

— Я не знаю, господин офицер. Он начальник больницы и не всегда говорит нам, куда выезжает.

— Довольно рассказывать сказки. Я заставлю тебя развязать язык!

Ее отвели в приемную. Полицаи перелистывали книгу записи больных. Им помогали и добровольцы из больных полицаев, лежавших в больнице.

— Видите, видите, господин офицер, тут есть свежие отметки о выписке.

— Кто сегодня выписывал больных? — снова крикнул Кох и бросился к Антонине Павловне.

— Я выписывала, как всегда.

— Кто они и куда девались выписанные?

— Я не знаю, кто они. Лечились они, выздоровели, выписались, как всегда бывает. А где они теперь, я же не знаю.

— Видите, видите, она не знает, — все вмешивался в допрос полицай из больных. — А я сам видал, как она очень часто ходила в одну палату, откуда больные редко показывались. Должно быть, там и были те комиссары.

— Молчать! — прикрикнул на него Кох. — Сами разберемся, где какие больные. Ну, так будешь, наконец, отвечать? — снова обратился он к Антонине Павловне.

— Я же говорю, что сказала вам все, что знаю.

И она умолкла. Умолк на минутку и Кох. Он собирался уже пристрелить эту упрямую женщину, но, увидя вошедшего Вейса, передумал. Обыск вскоре закончили. Он не дал особых результатов. Отряд немцев отправился в город, захватив с собой Антонину Павловну и еще нескольких человек, на которых указал как на подозрительных все тот же полицай из больных.

Над больницей колыхалось зарево. Перепуганные сестры, санитарки, старый сторож Анисим да еще несколько больных, державшихся на ногах, пытались тушить пожар. Но старый барак горел как света, к нему невозможно было подступиться.

Люди не сказали ни слова друг другу. Молча пошли в больницу, в палаты, чтобы хоть немного навести порядок, положить больных на койки. В палатах все было разбросано, насорено, загажено. Больные, чувствовавшие себя немного лучше, помогали более слабым, прибирали их койки. Со всех сторон неслись стоны, крики. И все старались не смотреть в окна, в которых полыхали отблески близкого пожара. Некоторые молча одевались, другие спрашивали, где их одежда, обувь.

— Куда это вы? — спрашивали их сестры.

— А что, ждать, пока с нами сделают то же, что и с теми? — и они взглядами показывали на окно.

Полицай из больных, который старался всюду поспеть и все наставлял свое здоровое ухо — другое было подбито, — совсем разошелся:

— Вот-вот! И они, значит, такие же, как те комиссары. Боитесь, видно, боитесь! Ишь, нашли себе большевистский приют!

Кто-то гаркнул на него:

— Замолчи, зараза!

— А-а! Ты будешь еще упрекать меня. Ты не знаешь, с кем имеешь дело. Документы давай, паскуда! — Он уже наседал на человека. Тот подался из приемкой в коридор. Полицай все наскакивал на него, хватая за руку, чтобы задержать. Вслед вышло еще несколько человек, из тех, что оделись, собрались в дорогу. Полицай вернулся в приемную, набросился на сестер, на сторожа Анисима:

— Задержать их, задержать! Вы не имеете права их отпускать.

— А ты задержи их, если можешь, — глухо сказал ему Анисим. Полицай побежал обратно, он уж захлебывался от крика, переходившего в визг:

— Назад! Назад, говорю! Ни с места!

И вдруг крик его оборвался, умолк, словно полицай сорвал голос. Через тонкую перегородку слышна была возня, глухие удары. Потом все затихло. Анисим посмотрел на притихших сестер, на растерянных санитарок.

— Чего испугались? Своего достукался бобик тот. А вы ничего не видели, вас это дело не касается, — и уже будто к самому себе: — Пойти что ли, прибрать эту падаль…

Сестры мельком видели, как Анисим и еще какой-то человек под окнами потащили труп полицая к пожарищу. Они посмотрели друг на друга и молча принялись за свою работу.

8

Чмаруцька, осторожно протиснувшись в двери, торжественно начал с порога:

— Вот что я скажу тебе, брат ты мой!

— Интересно, что такое ты мне скажешь, брат ты мой! — подделываясь под его тон, ответил Чичин, отставив в сторону валенок, который подшивал войлоком.

— А скажу я тебе вот что: известно ли тебе, брат ты мой, что теперь творится на станции?

— Откуда же мне знать?

— А должен был бы знать как машинист. А то сидишь и неизвестно чем занимаешься.

— Как чем? Валенок подшиваю. Не видишь разве?

— И в самом деле, брат ты мой, валенок!

— Вот тебе и брат ты мой.

— Да при этой твоей мигалке и не увидишь ничего, чем тут руки у человека заняты. Да разве так подшивают? Разве это нитки? Тут хорошая дратва нужна, да в два или три ряда. Опять же воску дай ей, воску, а, может, смола у тебя есть?

Вскоре Чмаруцька завладел валенком и так усердно начал сучить дратву да натирать ее воском, что она ежеминутно рвалась к большому удивлению Чмаруцьки.

— Гляди ты, какая нитка пошла гнилая! Все равно, как житье наше: на каждом шагу рвется, куда ни ступишь, а оно хрясь и хрясь, по швам трещит… Вот это валенок, брат ты мой.

— Совершенно верная мысль у тебя: валенок!

— Эх, не придирайся хоть ты ко мне! Если я уж, может, клюкнул немного, самую малость, так ты не думай, что Чмаруцька языком лыко вяжет, что он уже не понимает ничего. Я, брат ты мой, понимаю, все понимаю. Я, брат ты мой, замечаю даже, чем немец дышит и все его обхождение вижу насквозь.

— Ты вот про валенок что-то хотел сказать?

— А пускай себе и валенок. Это значит: зима близится. Справедливо берешься за валенок. А вот спросил бы, брат ты мой, сколько у Чмаруцьки ног в хате? Надо иметь трезвый глаз, чтобы сосчитать их. А где я тех валенок на них наберусь? Да разве в одних валенках дело? А одеть, а накормить? Вот получил вчера сорок марок и лакомись, как хочешь! Ты же на них пуд жита не купишь. Что же, мне с детьми на рельсы ложиться? Это я тебя спрашиваю. Ты, как-никак, по профсоюзной линии сколько лет проходил — должен ты иметь правильное понятие о моем положении или нет? Я вот и говорить хочу с тобой, как с профсоюзом!

— Был, Чмаруцька, профсоюз да сплыл. Нет. И пока что не предвидится…

— Это я знаю, но я с тобой как с человеком говорю. С кем же мне больше и посоветоваться? Пойти разве к Штрипке? Так он нашего брата и близко не подпускает с нашими нуждами. Только и слышишь, что «шволяч» да «шволяч», да за месяц пачку махорки вон выдали — на этом все немецкие щедроты и кончились. У них, брат ты мой, одна только забота, как бы с тебя последние портки снять.

— Правильно говоришь, Чмаруцька. Но скажи мне, пожалуйста, с какой это радости ты клюнул?

— О-о! Не от сладкой жизни, конечно. Это, брат ты мой, отдельный разговор. Об этом я и хотел тебе сразу сказать, да, видишь, сбил меня твой валенок. Если бы ты поглядел, что только на станции вчера творилось, да и сегодня еще там, как на развороченном муравейнике. Бегают, суетятся, а, сказать бы, толку с этой суетни ни на грош. Все пути позабивали вагонами, ни пройти, ни проехать. Сколько добра сгорело, трудно сказать. От пакгауза одно пустое место осталось, да сегодня еще догорает. Откуда только не навезли хлеба, сколько недель сгружали, старались изо всех сил — и на тебе, все прахом пошло. Теперь вот догорает… И скажи ты мне, вот она фашистская натура — горелого добра и того людям не дают. Кинулась детвора с мешочками, с торбочками, чтобы хотя этого обгорелого хлеба горсточку собрать, так набросились, как псы, на малышей, поразгоняли. А что было суетни, паники, так не разбери-бери… Хорошева нашего с его кукушкой аж загоняли: и туда давай, и сюда давай, это чтобы от пожара вагоны оттащить, А какой-то командир из эшелона — ну и зверюга! — так залез с солдатами на кукушку, погнали Хорошева под эшелон. Тот и руками и ногами отбивается: «Куда, говорит, гоните меня, когда мой паровоз маневровый». Это он, значит, про свою кукушку: паровоз! А те и слушать не хотят — одно: давай, давай! Хорошев в конце концов плюнул на все, да еле кукушку свою не надорвал, — пер, пер изо всей мочи: эшелон метров с полсотни за стрелки допер. Тут и выдохся весь это, значит, па-а-ровоз его. Хорошо еще Штрипке во-время прибежал, командира того урезонил. А то бы и Хорошеву не ходить больше по путям: не верят, да и только, пистолеты на человека наставляют — как же, саботажник, должно быть, большевик! Ну и разозлился потом Хорошев. Носится, как очумелый, по путям на своей кукушке да где-нибудь в тихом углу как хряснет, брат ты мой, по вагону, так с того аж буксы летят да в вагоне все ходуном. Я-то, конечно, со своего угольного вижу это, в усы усмехаюсь. Да и Хорошев после смеялся: «Паровоз мой, говорит, требует теперь капитального после такой работы». Я, конечно, говорю ему: «Видел твою знатную работу». Он разозлился было на меня: «У тебя, говорит, язык слишком длинный, гляди, в случае чего, прищемлю буфером, не погляжу, что ты Чмаруцька!» Я ему, разумеется, в ответ: «Ты, говорю, Чмаруцьку напрасно не обижай, а дело свое делай как можно лучше. И Чмаруцьке, говорю, будет веселей, если ты стараться будешь». — «Как это — аж загорелся весь — стараться?» — «Да старайся, говорю, понашему, как все деповцы стараются». Говорим, разумеется, смеемся. Над немцем, значит, смеемся, что нет у него никакого способа, чтобы нашего брата к земле прижать. Не осилит, нет, надорвется! Кровью изойдем, а ему не поддадимся!

— Кровью исходить не стоит, Чмаруцька, лучше пускай они изойдут!

— Вот это мысль! В самый аккурат, брат ты мой! И я так думаю: работай, Чмаруцька, но очень не усердствуй, а старайся так, брат ты мой, чтобы врагу от твоей работы муторно стало, чтобы он покоя не знал, гад. Вот я гружу уголь, а сам думаю: «Эх, кабы был ты, Чмаруцька, таким чародеем, и каждый уголек твой в такую силу превратился, чтобы он душил их, резал их на куски». Вот, брат ты мой, какие мысли приходят! Но чуда не бывает. Не станешь же ты с этим углем за каждым фашистом гоняться, чтобы череп ему раскрошить.

— Это само собой разумеется! Хорошие мысли у тебя, Чмаруцька! — Чичин с минуту смотрел на сухощавую фигуру Чмаруцьки, на его желтые, прокуренные усы, на изможденное лицо, на котором горели сухим блеском выцветшие, запавшие глаза. Глядел и думал: «Тяжело тебе, человече, тяжело! Горюешь. Но и в горе не забываешь о том, что ты человек. И не сдаешься, хотя наглый враг норовит стать тебе на грудь, прижать к земле, затоптать».

Глядел задумчиво и, что-то вспомнив, улыбнулся:

— Ты так мне и не сказал, однако, где это ты сегодня клюнул.

— Это, брат ты мой, опять отдельный разговор.

— Разве у тебя на все отдельные разговоры?

— А ты как думал? Тут, брат ты мой, дело такое, очень тонкое. Такое, брат ты мой, дело, что и сказать о нем — у тебя в хате никого нет лишнего? — чтоб это каждому, так я остерегаюсь. Видишь ли, сунулся я раз-другой к полицаям, что пакгауз охраняли. Дай, думаю, попробую, спрошу, а не продадут ли они и мне по сходной цене жита пудика два. Вижу, тащат они хлеб каждую ночь. Я даже место высмотрел, где они добычу прячут, сразу за пакгаузом, где дрова сложены. Я это и подкатился к самому караульному начальнику, — гармонь я ему налаживал, всякой пустяковиной приходится заниматься, чтобы как-нибудь прожить. Между прочим говорю ему, что и я не против купить у них мешок жита. Так что ты думаешь? Сначала он на меня как вызверится, арестовать хотел и даже кинулся было с кулаками на меня: «Ты что, говорит, на злодейство меня подбиваешь? Ты что, говорит, за кого нас принимаешь? Да я тебя в тюрьму упеку за такие разговоры, да я тебя под расстрел, да я тебя…» Я выслушал и тихонько говорю ему: «Ты, брат, ты… — а чтоб ты сгорел, назову я его так, как же! — ты, — говорю, — со мной потише обращайся! Ты не гляди, что я такой тихий, я могу тебя и под суд отдать!» Тот аж глаза вытаращил. А я и говорю: «Ты на меня не очень-то свои зенки вылупливай, я всю вашу коммерцию хорошо знаю. Знаю, где, что и как, — да на дрова ему будто так, мимоходом, показываю. — Я, говорю, еженощно вашу работу замечаю, как вы мешки туда тащите. Но это, говорю, меня мало трогает!.. Пока что, говорю, мало…» Он было меня за грудки. «Я, говорит, за такие твои слова тебя в порошок сотру, ты и не пикнешь у меня, никто и не узнает, куда твоя душа делась…» Мне, конечно, страшновато. Зашел я в караульную будку, в самую, можно сказать, пасть ихнюю, могут, разумеется, и стукнуть потихоньку. А душа, брат ты мой, что ни говори, не гармоника, потеряешь — не купишь. Но я ему говорю дерзко: «Ты пуганого не пугай. Не один я только видел вашу коммерцию. И другие люди знают про это. Опять все рабочие видели, куда я пошел, так что пугать меня особенно нечего». Тут он и взаправду успокоился. И обхождение совсем уже другое. «Ты, говорит, на шутки мои не обижайся. Только нет нам, говорит, особенного интереса возиться с тобой, из-за пуда ржи руки мозолить. Ты подыскал бы нам хорошего покупателя на какой-нибудь воз-другой. Можно за деньги, можно и за самогон. А за хлопоты твои — не постоим, отблагодарим». Ну, вот я и постарался. Таких покупателей, брат ты мой, подыскал, что лучше и не надо. Позаливали их самогоном, полицаев. Так нажрались черти, что вповалку легли. А от ихних магарычей еще и сегодня дым идет! Вот, брат ты мой, покупатели, так покупатели, ве-е-селые хлопцы. И про меня не забыли, мешочек жита подбросили. И, признаюсь тебе, и литровку. Это тебе, говорят, за усердие и отвагу! Что тут греха таить, клюнул я по этому случаю, не каждый день так везет. Если уж говорить про отвагу, так какая тут моя отвага? Так уж случилось…

— И ты не врешь, Чмаруцька?

— Как это так — врешь?

— Да очень просто. Ты же большой мастер всякие истории выдумывать. Такое отколешь, что и разобраться трудно: где самая правда, в конце или вначале. Сказки рассказывать ты спец!

— Какие сказки? От этой сказки, брат ты мой, угорели все немцы на станции.

— Угар у них пройдох, и попадешься ты им на трезвую голову. Выдадут тебя полицаи, и… будь здоров Чмаруцька!

— Что ты? Где там они выдадут? Их-то немцы и перестреляли сразу, — как налетели, так сгоряча и побили!

— А покупатели куда делись?

— О-о! Они не такие дураки, чтобы ждать. Огонька подсыпали и айда!

— Партизаны?

— А кто бы ты думал? Конечно, они. Кто это пойдет среди бела дня на такое дело? Еще совсем светло было, когда они самогонку доставляли. Отчаянные хлопцы! Я так некоторых даже сам знаю, из городка есть, из лесопильни несколько человек.

— Гляди, Чмаруцька, язык свой не очень пускай в ход. Как что, притормаживай его. Иначе в беду попадешь, не выкарабкаешься!

— Что ты, что ты говоришь, брат ты мой! Язык у меня, как на пустяковину, так он все равно, что твой бывший экспресс, аж судит, как разговорится, ничем его тогда не остановишь. А если там что иное… так тут, брат ты мой, стоп ему, семафор, ни тпру, ни ну! Вот, брат ты мой, какой у меня к тебе разговор был. А теперь у меня к тебе и другое дело есть. Я, брат, тебя всегда уважал и уважаю. Помнишь, как ты когда-то из беды меня выручил, когда я через эту самую выпивку провинился. Жестко за меня тогда взялись хлопцы, аж под суд хотели отдать, что я им из-за пьянки чуть график не сломал. И тебя, признаться, я очень тогда, побаивался, прижмет, думаю, поскольку ты профсоюзную линию оберегаешь. А ты по-человечески со мной обошелся. И хлопцы тогда поняли, что вышло все это без злого умысла с моей стороны, ну, поскользнулся малость, хотя и на сухом месте, а поскользнулся. Я, брат ты мой, рад был, что выговором отделался тогда. Да и кто я такой? Я на этой станции еще с дровоклада начал. Здесь мне каждый фонарь, как свояку, подмигивает. А все кричат: уволить, уволить! Что я делал бы тогда? А ты, значит, по-человечески. А тогда и хлопцы все по-человечески. Вот оно как. За это, брат ты мой, уважаю тебя. Да что уважаю… Люблю… Ей-же-ей, люблю! И коли уж повезло мне, так дай, думаю, зайду к тебе да по-дружески обо всем и расскажу. Так вот и раздавим эту пол-литровку! Я, брат ты мой, не такой человек, чтобы самому в одиночку, раз уж повезло!

Чмаруцька торжественно достал из кармана бутылку и, держа ее высоко в руке, поднес к самой лампе.

— Чистая, как слеза! Первачок! Так за любовь мою к тебе, за дружбу, да чтобы врагу оно все боком, боком!

— Постой, постой, Чмаруцька! Как-нибудь в другой раз осушим по чарке.

— Гнушаешься, значит, мною, Чмаруцькой? Таким человеком, брат ты мой, гнушаешься, какого еще свет не видел, а немцы тем паче!

— Да нет же! Разве ты не знаешь, что мне на смену итти пора? А тебе же известно, как они люто относятся к машинисту, если от него этой слезой запахнет. Мы с тобой уже в другой раз, Чмаруцька! Хотя и небольшой я поклонник этой посудины, но с тобой, за тебя я готов как-нибудь чарку-другую пропустить.

— Коли на смену, так извини, я про это совсем забыл. С фашистами, конечно, шутки плохи. Фашист человеческой речи не понимает. Так бывай, брат ты мой, пойду.

— Домой? Это хорошо. В самый раз — отдохнуть.

— Нет! Должен я еще Хорошева проведать. Он как раз с работы вернется. А это, брат ты мой, тоже человек, большой души человек! С ним поговоришь, так и твоя душа как бы на место становится. Так я пошел.

Когда Чмаруцька вышел из хаты, Чичин открыл дверь в боковушку.

— Слыхал? — спросил он.

— Слыхал, слыхал… Все тот же Чмаруцька! Пол-литра не обидит!

— Нет, Константин Сергеевич! И он изменился. И выпить не очень-то вольготно ему теперь и другие заботы появились у человека. Признаться, хлопцев этих я к нему подослал, но он об этом не знает. При его содействии они и другие дела вершат, о чем он и не догадывается. А на фашистов зол, аж кипит. И как не кипеть человеку! Семья большая. Раньше все дети были на своих местах. В железнодорожную школу ходили. Учились и в ремесленном и в техникуме. Где только Чмаруцьки не учились. А теперь все сидят дома, ни им учебы, ни работы какой-нибудь. А есть людям надо. Он и ведра ладит, и зажигалки мастерит, и за что только не хватается, но кому нужны ею зажигалки? Однако Чмаруцька перебил нашу беседу. Я так обрадован твоим приходом, Сергеевич, что просто растерялся. И каждый наш человек обрадуется, когда узнает, что не забывают про нас, надеются на нас, верят, что мы не подкачаем. Но сегодня, да, пожалуй, и завтра я бы тебе не советовал к ним являться, к немцам, пусть немного остынут. А то после таких событий они готовы сожрать каждого нового человека, который попадется им под руку. А работников они собирают. Сколько было этих объявлений и приказов, чтобы приходили работать на железную дорогу, — и с лаской, и с угрозами, и приглашают, и насильно волокут через биржу, и всякими наказаниями угрожают тем, которые не явятся. Конечно, коммунисты, которые работали у нас и не смогли своевременно выбраться, все в лес подались, к Мирону, им невозможно было бы здесь оставаться, тут и Брунька-Шмунька и вообще… ненужный был бы риск, когда каждого знают, как облупленного.

— Это Шмульке водокачку сохранил?

— Он. Немцы его просто героем сочли. Но теперь он у них не в большом почете. Не рассчитал. И немцев теперь побаивается, и наших людей опасается. Конечно, остерегаться его надо, пустой человек, вся душа, ею в миске, за нее только и держится. Такой может в этой миске и утопить, если кто наступит ему на хвост.

— Это известно… Так вот что, Чичин, дело у нас пойдет на лад, если мы будем всё делать по точному плану. Мы большевики с тобой, хотя и нет у нас партийных билетов, знаем, что любое дело нельзя пустить на самотек. График и тут нужен, и жесткий график. Я от имени всех нас великую клятву дал в Москве, Партии нашей, Центральному Комитету: затормозить немцу ход на железной дороге, все делать, чтобы он боялся ее как огня. Мы ему такой копоти подпустим, что он очумеет от нашей работы, от наших ударов, которые мы пока будем наносить без шумя, незаметно, но так, чтобы от этих тихих ударов гремело в их черепах. Одним словом, рубать будем! И одно условие: только ты да еще хлопцы из моей группы будут знать об этих самых ударах, ну и о том, кто я в самом деле… Иначе пока нельзя. А там увидим. С Мироном я буду через тебя держать связь, передашь ему пакет из Москвы и от меня привет. Совета твоего я послушаюсь, денька два подожду еще, осмотрюсь, на людей погляжу. А сейчас домой пойду.

— В деревню, к матери?

— Нет, здесь, в городе, останусь.

— У меня бы переночевал.

— Не стоит лишний раз к тебе наведываться. Лучше, чтобы поменьше людей здесь околачивалось.

Костя Заслонов шел по улицам городка. Присматривался к редким прохожим. Прислушивался к тому, как стучали ставни, которые рано-рано, едва только начало сереть на дворе, прикрывали окна, чтобы тщательно заслонить от чужого глаза все, что происходило внутри. И казалось, что за этими ставнями, не пропускающими на улицу ни одного луча света, нет ничего живого. Всюду было тихо, глухо, не слышно человеческого голоса, отзвука песни, звонкого смеха, музыки. Городок словно вымер, не то притаился, все чего-то выжидая, на что-то надеясь. Только возле кино, скупо освещенного холодным синим светом, толпились люди, слышались голоса. Но это были чужие люди, чужие слова, чужие голоса. Чужая музыка прорывалась сквозь двери наружу, надрывно повизгивала в репродукторе на площади. Бравурные марши не умолкали, они звучали странно и казались неуместными над этой пустынной площадью, на которую врывался студеный ветер и сыпал сухим колючим снегом. Снег падал и шуршал на объявлениях, плакатах, на большом портрете, где в мертвом синем свете улыбался, как помешанный, человек с черной прядью на лбу. И тут же на столбах — огромная карта на фанерных щитах. Жирные синие стрелки прорезывали ее в разных направлениях. И две из них, как острые змеиные жала, нацелились на два города, одни названия которых вселяют теплые чувства в человеческое сердце, сердце наших людей. А марши все гудели и порой в стареньком репродукторе на площади сбивались на что-то, напоминавшее волчий вой или завывание собаки.

«Вот почему вы радуетесь, гады! Вы, как змеи, стремитесь ужалить нас в самое сердце. Не бывать этому! Не удастся вам, зеленым гадам!»

Косте показалось, что он даже высказал свои мысли вслух. Почудилось, что хрустнули пальцы — так больно сжались кулаки. Но это скрипел снег под ногами, скрипели заснеженные Доски тротуара. Ему даже почудилось, что скрипят они не в такт его шагам.

Потом ему подумалось, что кто-то произнес ею имя. Замедлил шаг, прислушался. И уже отчетливо услышал:

— Подожди, Костя!

Голос показался таким близким, знакомым, что у него даже встрепенулось сердце. Он оглянулся и увидел, что к нему действительно спешит человек.

— Зову, зову, а он ничего не слышит, видно, задумался о чем-то?

И тут же:

— Вот и встретились вновь! Что ж ты не здороваешься, Костя?

А он стоял удивленный и немного встревоженный. Спросил:

— Надя! Как ты попала сюда и зачем ты тут ходишь?

— По делам, Костя, по своим делам.

Он обнял ее, приласкал.

— Наденька, я так рад, так рад. Видишь, случилось так, что мы и не повидались, и не поговорили как следует. Ты, видно, стеснялась там, в присутствии матери, говорить со мной. Да это и понятно. А мы так давно с тобой не виделись. Так давно…

Он потянулся поцеловать ее, но она мягко и настойчиво уклонилась.

— Не надо, не надо… И неудобно на улице, еще люди увидят. Пойдем, Костя. Стоять нельзя, тут поблизости немецкие часовые, еще нивесть чего подумают о нас. Пройдемся вот по той улице, там тихо, спокойно. Ты, видно, на квартиру опешил?

— Угадала, Надя!

— Я уже наведалась к твоей хозяйке. Думала, что ты обязательно должен там побывать, да и где тебе еще остановиться? Но ты, видно, у Чичина задержался. Ну, понятно, пока друзей обойдешь! Надо же всех проведать.

— Откуда ты знаешь, что я у Чичина задержался?

— А где тебе быть? С кем встречаться? Я же каждого твоего товарища знаю…

Они пошли по тихой улице. Деревянные хаты, редкие каменные дома давно окутал ночной сумрак.

— Тише, тише, Костя, не грохочи так сапогами, остерегаться надо.

— А что?

— Да теперь без пропусков нельзя ходить. Раньше можно было, а теперь они боятся, в каждом человеке партизана видят.

— Это хорошо, Надя. Значит, наших людей боятся.

— Конечно, боятся. Но и нам рисковать без нужды не стоит. А я вот, Костя, так спешила, чтобы встретиться с тобой, поговорить обо всем. Откровенно говоря, я что-то ничего не понимаю. Мать твоя плачет. О чем-то туманно говорит, намекает, а сама вся в слезах. Ничего я не понимаю. Я все спорила с нею, чтоб она и думать не смела! Да что я говорю, об этом и вспоминать не стоит. Да это же просто немыслимо. Нет, нет, нет… Ну, давай вот пройдем еще по той улице, потом назад. Мы еще наговоримся обо всем. Да, Костя?

И она робко глядела на него, словно боялась неосторожным словом, даже догадкой оборвать счастье встречи, о которой столько думала, столько мечтала все эти месяцы.

Видно, и ему, Косте, хотелось как можно дольше продлить минуты свиданья, чтобы ничем-ничем не омрачить своей радости. Так хотелось вновь вернуть все пережитое, все былое, когда можно было с ней свободно ходить по этим улицам, мечтать вместе, увлекаться всякими планами на будущее, спорить, спорить весело, горячо, ибо эти споры были связаны с их мечтаниями, смелыми полетами в будущее. Он очень увлекся техникой. За короткое время прошел путь от ученика ФЗУ до инженера-паровозника. И с такой же страстью, с таким же увлечением, с каким он когда-то мастерил какой-нибудь замысловатый циркуль или сложный ключ, он отдавался теперь паровозному делу. Иногда жалел, что должность начальника депо оставляет ему мало времени для еще большего усовершенствования своих знаний. Его мечтой было стать в будущем инженером-конструктором, творцом этих умных машин. А они могут быть еще более совершенными, более красивыми, более удобными, ибо нет предела прогрессу техники. То, что сегодня преде является шедевром, через какой-нибудь десяток лет нам будет казаться похожим на машины прошлого столетия, машины-увальни, в которых сама идея движения — живого, стремительного движения — была подавлена, ограничена несовершенными формами. Посмотрите на сегодняшние паровозы, даже их внешний вид вызывает представление о стремительности, полете, смелости. Их ажурные колеса, что намного выше человеческого роста, напоминают легкий взмах соколиного крыла. А вот они тронулись и с ласковым присвистом пара пошли, пошли, завертелись, и экспресс промелькнул перед вами, как молния, как мысль.

Заслонов любил технику, любил говорить о ней. И страшно негодовал, если кто-нибудь относился с равнодушием ко всем его увлечениям. И когда, бывало, в разговоре, проявив лишний пыл, замечал, что Надя начинает позевывать, ом укоризненно говаривал:

— Эх ты, медицина!

Надя вспыхивала, как солома:

— Что это значит?

— Ну ты подумай: я ей говорю, говорю, рассыпаю перлы, а ей хоть бы что!

— Мне кажется, Костя, что ты немного фетишизируешь свою технику.

— Нет, нет, нет… Я не забываю о человеке, творце техники. Я всегда помню о нашем человеке, человеке социализма, который ставит технику на службу лучшему будущему человечества.

— А мы?

— Вы? — И, уже слегка подтрунивая над ней, говорил в шутливом тоне: — Вы народ отсталый, как вся медицина. Если технике предстоит великое будущее, то у вас его нет. Что вы станете делать при коммунизме, когда мы создадим такие условия жизни, такие условия, что все болезни канут в небытие, и всякие там чахотки, язвы и раки отойдут в область преданий, да еще останутся в ваших учебниках и трактатах, которые мы будем разглядывать, как старинные папирусы.

— Ты уже здесь переборщил, однако! А кто же создаст эти условия, о которых ты говоришь?

— Кто? Мы, люди техники…

— Нет, уважаемый паровозник! Их создаст весь народ, представители разных профессий. Тут никто не будет последним, ни техники, ни медики, ни рабочие, ни колхозники. Да и все эти категории трудящихся трудно будет отличить одну от другой, так как каждый работник будет представителем и воплощением высшего человеческого разума. И всех их будет объединять принадлежность к одной партии, партии коммунистов.

Эти споры обычно кончались миром. И они уже говорили о любви, о большой любви к человеку, которой когда-нибудь подчинится все на свете, чтобы человек жил счастливо и ощущал себя подлинным владыкой мира, которому покоряются все стихии природы, открыты все ее тайны, все неисчислимые возможности каждого атома. И порой они спрашивали друг друга, будет ли счастлив человек, когда вся его жизнь станет легкой, беззаботной, без тяжелых драм, и трагедий прошлого, без преждевременных утрат своих близких, без жутких потрясении вроде стихийных бедствий, кровопролитных войн. Каждый соглашался с мыслью, что будет счастлив. Перед человеком стоят еще миллионы неразгаданных тайн природы, тайн жизни и смерти, тайн конца и начала, тайн бесконечности времени и пространства, неизведанных тайн космоса. Человеку и при коммунизме много будет дела, найдется над чем думать, к чему стремиться в беспредельном полете творческой мысли. Значит, человек будет счастлив, ибо перед ним раскроется путь великих побед в будущем.

И нередко с заоблачных вершин, от светлых мечтаний о будущем человечества они возвращались к сегодняшнему, обыкновенному и прямо опрашивали друг друга: а когда мы, наконец, заживем под одной крышей? И Надя отвечала напрямик:

— Вот окончу институт, поселимся вместе. Ты будешь лечить свои паровозы, а я — людей, которые дают силу твоим машинам, управляют ими, устремляют их в тот соколиный полет, что так увлекает тебя, мой славный паровозник!

И стыдливый поцелуй, обыкновенный земной поцелуй — но разве он обыкновенный! — возвращал их на землю, по которой так приятно ходить, приятно вдыхать ее ароматы, прислушиваться к ее звукам, к переливистому журчанию ручья, к весеннему шелесту трепетных листьев березы, к неумирающей песне жаворонка, к грустному курлыканию журавлей в темном осеннем небе, к суровому посвисту метели в зимнем лесу. Как хорошо жить на земле! Как хорошо любить! Как хорошо быть любимым! Тогда ни в чем тебе нет границы. Тогда не идешь, а летишь над землей, как светлая солнечная песня. И перед тобой все шире и шире дорога и необъятные просторы будущего. И ни заботы, ни будничная, подчас и однообразная работа, — ничто не остановит твоих стремлений, ничто не подрежет твои крылья. И вот все это прошло, миновало. Прошло, хотя было так недавно, несколько месяцев назад. Словно серая пелена опустилась на землю, приглушила все ее звуки, стерла все ее краски, сковала, заморозила все движения. И до боли стиснуло твое сердце железными щипцами, на слова, на мысли твои наложили замок, в глаза твои вселили непреходящую тревогу. И слово твое ищет выхода, точно к чему-то приноравливается, точно припоминает, где оно может быть открытым, искренним и где ему надо вилять, выбирать скользкие, извилистые тропинки. Смотря к кому обращено это слово. И вот к ней, к самой родной, к самой близкой, оно не может выбрать удобной тропы. Она же спрашивает, уже не таясь:

— Кастусь, мой родненький, ну, скажи мне, признайся, правда ли то, что мать говорит? Она думает, что ты пойдешь на работу в депо.

И он молчит. Как же, в самом деле, ответить ей?

— Ну, скажи мне! Я ведь должна знать. Ты же понимаешь, что я и в мысли не допускаю, чтобы ты пошел туда. Это невозможно. Об этом подумать страшно. Я проходила все утро, не чувствуя ног под собой. Правда ли это, родной мой?

И она ждала его ответа, крепко сжав в своей ладони его руку. Тогда он сказал ей:

— Ты знаешь, Надя, мне тяжело, мне очень тяжело ответить тебе на твой вопрос.

— Трудно сказать правду?

— Нет. Не в этом дело, Надя. Но бывает и так, бывают, видишь ли, такие случаи, такие исключительные условия, когда и правды не скажешь.

— Что-то я совсем тебя не понимаю. Мы всегда говорили только правду. Мы не можем иначе. И я прошу, я, наконец, требую от тебя только правду.

— Что ж, я скажу тебе правду. Но ты должна понять, что эта правда будет несколько особенной, и понять ее тебе будет трудно. Ты поймешь ее когда-нибудь, ну, потом, после…

— Говори же мне свою правду… — и она вглядывалась в его глаза, хотя в ночном сумраке трудно было разобрать, что было в этих глазах.

— То, что сказала тебе мать, правда…

Она вздрогнула, немного отклонилась от него, выпустила из горячей ладони его руку. Он ощущал ее порывистое дыхание. Ему передавалось ее волнение. Борясь с этим волнением, она еле слышно прошептала:

— Ну, говори, говори…

— Что говорить, Надя? Иду на работу в депо, или, как мать моя говорит, на работу к немцам. Но я тебе сказал уже, что ты все это когда-нибудь поймешь, потом, после… — Он попытался взять ее за руку, но рука и вся она резко отстранились от него. — Только прошу тебя помнить об одном: я тот же Костя, каким ты знала меня всегда… Я люблю тебя попрежнему.

И он почувствовал, как, сдерживая себя, чтобы не закричать, она бросила ему несколько слов, таких горячих, что они, казалось, готовы были испепелить его:

— Как же ты… осмелился даже подумать, что я буду тебя любить… такого… Негодяй!

И ни слова не добавив, не ожидая его ответа, его оправданий, она решительно повернулась и ушла, ускоряя шаг, растаяла в холодном сумраке ночи.

Он хотел было броситься вслед, несколько раз окликнул ее: «Надя, Надя!» И ощутив, как тяжелеют ноги, как заходится сердце от колющей боли, он понял, что ему не догнать ее, да и не стоит этого делать, потому что будет еще тяжелее на сердце, еще горше и ему, и ей.

Ослабевший, опустошенный, он медленно побрел, подставляя разгоряченное лицо порывистому ветру, словно хотел остудить свои мысли, свое сердце. Остудить, заморозить, превратить его в холодный камень.

В городе стояла тишина. Только откуда-то, повидимому, с центральной улицы, донеслось несколько хриплых окриков: «Стой! Стой!». Сухой лязг винтовочного затвора… Из ближайшей хаты послышался надрывный плач ребенка — приглушенный, далекий, нереальный. Да из темной бездны неба долетел еле слышный рокот мотора. Где-то кружил самолет, то отдаляясь, то приближаясь. Городок затаенно молчал. Ни прожектора, ни выстрела. Упорно молчали и паровозы на станции.

«Как в могиле», — невольно подумал Костя и ускорил шаг. Хозяйка, седая высохшая старушка, встретив его, все ахала: «Ах, боже мой! Ах, боже мой!» Она давно его не видела и, совсем растерявшись при встрече, так и не знала: радоваться или пугаться по этой причине. Бросилась было с расспросами: да как, да что, да откуда и, не ожидая ответа, все порывалась накормить его чем-нибудь. «Да ты с дороги, мой гость, как же так, чтобы голодному…» Он махнул рукой.

— Спать, бабушка, спать, совсем утомился!

Старушка топталась по комнате, возилась с постелью, потом, словно вспомнив что-то, всплеснула руками и заговорила быстро, глотая слова:

— Я забыла совсем, ну и память. Остаповна была… Дай ей боже здоровья! Такая девушка, такая девушка! Что только творится на свете, все рассказала. Одни ужасы! Фашисты из деревни все тащут, разоряют, должно быть, с голоду придется помирать людям…

Хочет бабка высказать все свои и людские горести, рассказать обо всем. И она говорит, говорит, будто тянет бесконечную серую нитку; нитка тянется, тянется, рвется, исчезает.

А бабка все говорит. Наконец, и она умолкает.

9

Многочисленные попытки Слимака напасть на верный след не дали никаких результатов. Все недоверчиво посматривали на его избитое лицо, высказывали ему сочувствие. Но как только он спрашивал, как найти дорогу к партизанам — это же наши славные защитники! — люди словно набирали в рот воды, а если и отвечали, то все одно и то же: не видели, человече, не слыхали, где они ходят, эти партизаны. Некоторые прямо говорили:

— А разве, человече, в городе нет тех партизанов? Вот, говорят, в городе очень часто случается то взрыв, то пожар, подчас солдат убивают. Не иначе как партизаны! Мы это так и подумали про вас: вот партизан из города. И староста наш так и говорит: вы, говорит, следите за этим человеком, он какой-то подозрительный.

Слимак в таких случаях отчаянно отнекивался:

— Что вы, что вы, люди добрые! В городе много немцев, люди боятся их. Какие там партизаны? Не имею я к ним никакого отношения.

— А зачем же вы спрашиваете, как попасть к партизанам?

И сбитый с толку Слимак, испуганный не на шутку, торопливо брался за шапку и спешно уходил из негостеприимной деревни.

— Еще подумают, чорт бы их побрал, что я подстрекаю итти в партизаны… Передадут немцам, да не тем, что меня послали, очень они будут разбираться тогда, зачем я слоняюсь по деревням.

Вобрав голову в плечи, он шел, как побитая собака, все думая, как бы ему половчей подступиться к людям. Жалел, что вот раньше за всю свою службу так и не наладил с ними более тесной связи, он и не знал их как следует, не имел ясного представления об их жизни.

Слимак бродил по деревням еще несколько дней и совсем было отчаялся добиться чего-нибудь, когда неожиданно напал, как ему думалось, на верный след. Зашел он как-то в первую попавшуюся ему на глаза хату, чтобы попросить для приличия воды напиться, а если повезет, то и подкрепиться чем-нибудь. В хате на полу возилось несколько малышей, которые сразу притихли, завидя незнакомого человека. Пожилая женщина подала ему кружку воды. Слимак пил нехотя, наконец, не выдержал, спросил:

— Может, вы бы мне чего-нибудь горяченького дали, очень я устал с дороги.

Старуха поглядела на него внимательно, спросила:

— А откуда вы путь держите, очень уж вид у вас измученный. Гляжу и дивлюсь, человек так дурно выглядит. Неспроста, видно?

— И не говорите! Из города иду… В белый свет иду, от несправедливости спасения ищу.

— От какой такой несправедливости?

— Да вот видите, как расписало меня. Немцы, мать, расписали, так изукрасили, что и родная жена не узнает.

И тут он взглянул на старую, ближе к ней присмотрелся. Та тоже смотрела на него пристально, настороженно.

— Что-то мне лицо ваше кажется знакомым. Будто видела где…

Он взглянул на нее еще раз, перевел взгляд на малышей. Те сначала забрались на печь, но, видя, что незнакомец мирно беседует с бабушкой, да еще есть просит, слезли оттуда и уже стали рядом, глядя ему прямо в глаза. И тут он вдруг весь просветлел, так стало ему легко, словно спала с плеч тяжелая ноша. «Вот он след, самый верный след. А я искал!» — молнией промелькнуло в голове. И запросто спросил:

— А вы так и не уехали?

— Как это не уехали? Я ведь отродясь здесь живу… Куда же мне ехать на старости лет?

— Это вы правильно говорите. Но я про деток опрашиваю, их же вывозили, кстати, в эвакуацию?

Женщина смотрела на него, не совсем понимая, куда он клонит.

— Дети? Дети при мне живут. Где я, там и дети. Как же иначе?

— Разумеется… Оно так и должно быть. Но не удивляйтесь, если я скажу, что знаю вас. Вы мать Мирона Ивановича.

— Ну, мать, так что с того?

— Нет, не говорите. Таким хорошим сыном не каждая мать может похвалиться.

— Откуда вы меня-то знаете?

— Да я как-то на заводе был по делам. Новые паспорта наша милиция тогда выдавала рабочим, а вы в гости приезжали к сыну. К Мирону Ивановичу.

— Верно говорите, была я тогда, наведывалась. Я теперь и вас вспоминаю, вы, кажется, в милиции тогда служили?

— Ей-же-ей, угадали! Я тогда с работниками милиции приезжал.

— Так садитесь! Заговорилась я, а вы же, видно, совсем проголодались.

Старуха стала хлопотать возле печи. Малыши окружили Слимака, с любопытством его разглядывали. Младший, мальчонка лет четырех, подошел совсем близко, потрепал его колени и, глядя на него синими глазенками, серьезно спросил:

— Ты, дядя, немцев видел?

— Видел, видел, сыночек.

— Я тоже видел. Они на бабушку кричали, сала хотели, а бабушка дала им только яичек. Они бабушку пугали, а бабушка их не боится. А ты, дядя, боишься немцев?

— Боюсь, сынок.

— А я нет.

— Отчего же ты не боишься их?

— А мой папка в Красной Армии. На войну пошел с немцами биться. Он им задаст.

Поставив тарелку на стол, старуха не то в шутку, не то всерьез набросилась на малыша:

— Уходи, уходи, не мешай дяде кушать!

А потом Слимаку:

— Беда с ним. Плетет подчас нивесть что. Тут полицаи на днях были, жито брали. Так он и у них про немцев спрашивает, да еще хвастается, что отец в Красной Армии. А кто же теперь не в Красной Армии? Еще хорошо, что полицай попался с умом, а другой ведь и озвереть может.

Слимак ее выслушал. Все думал: то ли старая прикидывается, намекая на Красную Армию, то ли в самом деле не знает, где находится теперь ее сын, Мирон Иванович.

— А давно вы его видели?

— Да уж с того времени, как вот началось. Как ушел в армию, так и нет его с тех пор. И хотя бы весточка какая-нибудь о нем.

— Жаль, очень жаль!

— О чем это вы?

— Да я, видите, слыхал, что Мирон Иванович в партизанах, будто он даже командует ими.

— Что вы, что вы, не говорите хоть при детях так, они и вправду могут подумать, что отец где-нибудь здесь, в лесу. Еще плести начнут, а дурной человек услышит, так неприятностей всяких от немцев не оберешься. Гарнизон немецкий недалеко от нашей деревни стоит, так немцы частенько сюда наведываются по всяким своим делам: то яиц им дай, то курицу, а то и сами берут, что увидят.

Слимак ел и думал о своих неудачах. По всему видно, что старуха и в самом деле ничего не знает про сына.

Распрощался Слимак и ушел, несолоно хлебавши. Все думал, гадал, как же он выберется из всей этой напасти. Они, немцы, шутить не любят, если ихнего приказа не выполнишь… Но что ты поделаешь? Он старался, как только мог, из кожи вон лез, но насильно в чужую душу не влезешь. Видно, сам виноват — не наловчился как следует к человеку подступаться.

10

Приход Константина Сергеевича Заслонова в депо превратился в шумнее событие. Об этом только и говорили все рабочие. Думали-гадали, как это случилось, чтобы такой человек пошел на службу к немцам. Гремел раньше на всю дорогу как один из лучших инженеров. Его депо ставили в пример всем остальным. Рабочие депо были первыми в соревновании на дороге. Опять же сам, собственными, можно сказать, руками взрывал депо. Эвакуировался. И на тебе! Как с неба свалился. Где только был он все это время?

Чмаруцька, который прежде не раз говаривал своему приятелю Хорошеву о Заслонове: «Вот был, брат, начальник, так начальник!» — теперь виновато почесывал затылок, пускался в догадки:

— Продался, гад… Надо же так: с человеком жили, работали, с одного ломтя, можно сказать, откусывали, а души его, — да есть ли душа у таких гадов? — селезенки его так и не раскусили.

— Поживем — увидим, — неопределенно отвечал Хорошев. — И тебе, Чмаруцька, я не советовал бы раньше времени молоть всякую чепуху. Мы с тобой ничего не знаем. Это раз. А во-вторых, и мы с тобой, выходит, к немцу пошли… Так получается, по-твоему, что и мы немцу продались. Нет, брат, поживем — увидим. Это два!

— Да что ты мне: это раз, а это два! Сравнил, можно сказать, гуся с жабой! Они меня, немцы, за загривок сюда притащили! Они на меня винтовку наставляли, работай, говорят, а то пристрелим… Я им наработаю, однако… А тут молодой человек, ни семьи у него — вот попрыгал бы, как я, так узнал бы, как на свете жить надо! — ни у него… Да что говорить, советская власть этого человека за уши вытянула, ку-у-да подняла! Ему бы в армии быть, ему бы… Так видишь ты, к немцам бросился, на немецкую милость надеется. Ученый!

— А ты не кипятись. Поживем — увидим.

— Да что ты меня учишь? Я, брат ты мой, по своему понятию, такого человека при удобном случае… за ворот, да… Одним словом, без пересадки, как тех двух, что из полиции к нам прислали. Ловко это мы тогда этих гадов ключом по темени и… поминай, как звали…

— Брось молоть глупости, подслушает еще кто-нибудь.

— Да я к слову… А таких бы, как он, я своими руками, как бы застиг где, так и… Да что говорить, брат ты мой! Душа горит, глядя на такую мерзость!

— А ты остуди ее, остуди, а то разошелся, как мой самовар, за паром и стрелок не видать!

— Вот тебе и стрелки, брат ты мой!

Но еще больше удивились появлению Заслонова в конторе депо. Шмульке, говоривший о чем-то с шефом, увидя перед собой Константина, до того растерялся сначала, что даже поздоровался с ним по-старому:

— Доброго дня вам, товарищ начальник!

— Добрый день, добрый день… господин Шмульке!

Шмульке покраснел, растерявшись еще больше. Сбитый с толку бросился было предложить Заслонову стул, чтобы тот присел, но, заметив удивленный взгляд Штрипке, остановился на полпути и стоял, не зная, что предпринять, что думать по поводу такого события.

— Кто такой? — раздраженно спросил Штрипке.

— Это… это… бывший начальник депо. Инженер Заслонов.

— Хо-о! — даже привскочил шеф и, неприязненно поглядывая на растерянную фигуру Шмульке, спросил у него: — По каким делам явился этот человек?

— Скажите вашему начальнику, что я пришел на работу. Однако где же ваше гостеприимство, господин Шмульке, не приглашаете даже присесть…

— Да-да, извините, прошу… — и когда тот сел, начал объяснять господину шефу суть дела. Говоря, заикался, нес какую-то путаницу. Голос его дрожал, срывался.

— Отчего вы волнуетесь, однако? — резко спросил его шеф.

— Да это, видите, такое необычное дело, в самом деле необычное. Это человек, понимаете, серьезный, очень серьезный. Как инженер и как человек. И вот пришел к нам…

— Да, это действительно любопытно. Исключительный случай. Надо посоветоваться с господином комендантом, как нам поступить в данном случае.

Штрипке позвонил по телефону Вейсу. Тот ответил своим неизменным:

— Это чудесно, чу-у-десно, чуде-е-сно! Сейчас же приходите с ним в комендатуру. Чем больше таких русских будет работать на нас, тем лучше.

Несколько минут спустя Константин Сергеевич был уже в кабинете коменданта. Вейс внимательно присматривался к его форменке, к рукам, старался остановить свои льдинки на лице этого человека. Человек, однако, прямо глядел на него, не робел, держался скромно, но не было в нем той угодливости, вкрадчивой льстивости, с которой пришел к нему Клопиков.

— Коммунист? — резко спросил Вейс.

— Советский инженер… — несколько уклонившись от ребром поставленного вопроса, ответил Заслонов.

— Правда? Вы же, очевидно, работали с ним? — обратился Вейс к Шмульке.

— О-о… да-да! Он советский инженер. Выдающийся инженер! Осмелюсь сказать, порядок у него в депо был образцовый, хотя инженер и не был коммунистом.

— Вы, Шмульке, старый осел! По-вашему, только коммунисты и могут поддерживать образцовый порядок, замечательно работать?

— Нет, нет, господин комендант. Вы не так меня поняли. Я говорю о нем, об инженере, что он действительно понимал свое дело. А коммунисты, — сохрани меня бог, чтобы я имел с ними какие-нибудь дела или хвалил их!

Заслонов усмехнулся.

— Вы понимаете немецкий язык? — спросил его Вейс.

— Изучал. Немного понимаю, но не настолько, чтобы свободно говорить на нем.

— Та-а-ак… Это хорошо. Это хорошо… — Вейс продолжал вглядываться в человека и, барабаня пальцами по столу, все придумывал, как бы ему лучше разгадать инженера, залезть к нему в душу.

— Мне звонили про вас с биржи труда, сказали, что вы явитесь на работу. Мне доложили о вашем прошлом… Вы взорвали депо? — вдруг выпалил Вейс, думая внезапностью сбить человека с толку, сразу обезоружить его и, использовав его замешательство, растерянность, выявить сущность этого человека, его подлинные намерения.

— Я взорвал.

— Встать! Как же вы осмелились после этого явиться ко мне в комендатуру? Как вы осмелились оскорбить немецкую армию, предложив ей свои услуги? Я прикажу расстрелять вас, как врага Германии.

— Извините, господин комендант, но я, как инженер, привык говорить в более спокойном тоне.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что я, повидимому, ошибся, придя к вам после того, как прочел объявление немецкого командования о возвращении на работу всех бывших служащих и инженеров железной дороги. В нем гарантировалась работа каждому, кто лойяльно отнесется к германскому государству, независимо от своих бывших убеждений и партийной принадлежности.

— Гм… Хороша лойяльность! Взорвал депо, разрушил дорогу, и он — видали такого! — лойяльный! Чу-у-десно! Чуде-с-сно! Как вы находите, господин Штрипке, господин Шмульке?

Уважаемые господа неопределенно промямлили:

— А да, да-а-а…

— Я не вижу особой необходимости оправдывать себя в связи с этим взрывом. Это обычное мероприятие военного командования в обычных военных условиях. Мне приказано было взорвать депо. И если бы я нарушил этот приказ и не выполнил его, я не имел бы чести сегодня разговаривать с вами. Меня просто расстреляли бы, как расстреливают каждого, кто нарушает военный приказ.

— Та-а-к, та-ак… — Вейс уже не барабанил, а дробно перебирал пальцами по столу. Он думал, напряженно думал. Ему дозарезу нужны были инженеры. Последний довод инженера был ясным и убедительным.

— Пожалуй, вы правы. Садитесь. Что вы скажете на это, господин Шмульке? Я спрашиваю вас, что было бы с господином инженером, если бы он не взорвал депо?

— Разумеется, его расстреляли бы. О, большевики не любят шутить с такими людьми!

— Довольно, довольно… вы опять за свое! Вы окончательно испортились в России. Вам самому еще надо вправить мозги. Не так ли я говорю, господин Штрипке?

— Вы говорите истинную правду. Шмульке плохо заботится о наших интересах. Он совершенно неспособен наладить хороший порядок, взять всех русских рабочих в клещи. Они работают только для проформы, у них не видно искреннего желания наладить как следует депо.

— Это вы правильно говорите, Штрипке. Но я спросил бы также и вас, какими успехами вы можете похвастать за последние дни?

Штрипке растерялся, посмотрел на Заслонова и с немым укором перевел взгляд на Вейса.

— Ну ладно, ладно! Не будем об этом говорить. Я хочу, только задать господину Заслонову еще несколько вопросов. Как известно, господин Заслонов был эвакуирован. Каким образом он вдруг очутился здесь?

— Да, меня эвакуировали. Но наш эшелон был отрезан германской армией.

— О да-а-а, да! О наша армия! От нее никто не убежит и не спрячется! Однако как же вы думаете работать у нас, когда вы поддерживали совсем другую политику?

— Я не политик, господин комендант. Это не мое дело. Моя политика — паровозы. Моя жизнь — паровозы. Мое дело — паровозы. Этому моему любимому делу помешала война. Никакая другая работа не может меня удовлетворить. Вот и вся моя политика.

— Однако вы числились, кажется, неплохим инженером. Не будучи политиком, как вы говорите, вы были начальником одного из лучших депо.

— Да-да, господин комендант, его даже премировали! — вмешался Шмульке, чтобы хоть как-нибудь поддержать свой авторитет в глазах начальства.

— Господин Шмульке говорит правду. Я в самом деле был премирован и не раз. За что? За отличную работу. Я люблю работать, ведь за хорошую работу и платят хорошо.

— Ну, ладно! Я думаю, — торжественно изрек Вейс, поднявшись, чтобы возвестить конец аудиенции, — мы имеем полную возможность дать господину Заслонову работу в депо. У нас не хватает работников. Вы, господин Штрипке, можете принять его, у вас же не хватает рабочих: и в депо, и на угольном складе. Зачислите господина Заслонова рабочим. Германия уважает труд человека, труд — основа всей нашей империи… — тут уж Вейс перешел на свой излюбленный возвышенно-официальный тон и мог бы занять своих слушателей не одной тирадой в честь великой Германии.

Но Заслонов перебил его:

— Прошу прощения, господин комендант, что напрасно беспокоил вас и отнял дорогое для вас время. Видите, рабочим я могу быть всюду. Рабочим я мог бы стать, просто придя на биржу труда. Я думал, что у вас есть потребность в инженерах, как пишется об этом в объявлениях. Но у вас этой потребности нет, как видно из нашего разговора. Еще раз прошу прощения за беспокойство. А свои услуги я вынужден предложить непосредственно департаменту восточных дорог. Кроме нашего депо, есть много других, где, я знаю, есть нужда в инженерах. Разрешите итти, господин комендант?

Вейс глядел на Заслонова и хмурился. Конечно, он мог и прикрикнуть на этого человека, который осмелился возражать ему, даже перебить. Но перед его глазами вырастали неприглядные эпизоды, которые он наблюдал на станции, катастрофическая нехватка паровозов, из-за которой простаивали эшелоны, неразбериха в депо. В его взгляде, во всей его нерешительной фигуре видна была явная растерянность и определенная тревога: как ему отнестись к этому человеку? Наконец, он, не отвечая на последние слова Заслонова, обратился к шефу депо:

— Как у вас, господин Шмульке, обстоит дело с инженерами?

— О, вы спрашиваете! У меня нет начальника паровозных бригад. Я имею в виду русские бригады. Я задыхаюсь, депо задыхается без инженеров.

— Задыхаетесь! Плохо работаете, отсюда и беспорядок. Но об этом в другой раз…

И, повернувшись к Заслонову:

— Вы, господин инженер, не совсем понимаете шутки!

— Я люблю и ценю хорошие шутки.

— Вот и хорошо! Я пошутил. Вы назначаетесь в депо инженером. С господином Штрипке уточните вашу должность. Но я должен вас предупредить: мы потребуем добросовестной и умелой работы. Мы не потерпим саботажа. Мы не потерпим лодырей. Мы не потерпим нелойяльного отношения к нашим интересам, интересам фюрера, Германии.

— Я должен еще раз сказать вам, что люблю работу, работу примерную, безукоризненную. Я обещаю вам, господин комендант, что моя работа даст ощутительные результаты, вы не раз будете говорить о ней. Но я должен договориться с вами и о плате за мою работу.

— О… это мелочь! Об этом вы договоритесь с господином Штрипке.

— Это не мелочь, господин комендант. Я привык за хорошую работу получать и плату хорошую. И я должен точно знать размер этой платы.

Синие льдинки глаз Вейса словно потеплели, растаяли. Даже рыбий хвост на его голове явно приподнялся, и Вейс ладонью поправил свою прическу. Подмигнув Штрипке и Шмульке, — а это он делал только в минуты исключительно хорошего настроения, — он залился веселым смехом.

— Как вам нравится этот человек? Ха-ха! О-о, мне нравятся деловые люди! Он не лишен чувства юмора. Видите, он требует плату. Правильно требует, ничего тут не скажешь. Да-да-да!

Подробно договорившись о своих обязанностях, о работе, о неотложных задачах, Заслонов вышел вместе со своими новыми сослуживцами из комендатуры. У самого порога он столкнулся с Клопиковым. Тот внимательно присмотрелся к нему, узнал.

— Однако, удивлен я немало, встретив вас в таком месте! — откровенно выразил свою мысль Клопиков.

— А я, признаться, нисколько не удивлен, господин начальник полиции, — сдержанно ответил Заслонов, уже информированный обо всем, что произошло с Клопиковым.

— О, это понятно! Вы, насколько мне известно, благоразумный человек, смотрите на вещи…

Шмульке перебил его:

— Вы видите перед собой, Орест Адамович, начальника русских паровозных бригад.

— О-о… Это уже совсем приятно, совсем приятно. Можно сказать, нашего полку прибыло. Поздравляю, поздравляю вас, Константин Сергеевич. Всегда рад помочь умному человеку. Однако, откровенно скажу, не ожидал, не ожидал… Я уже думал, что вы сейчас где-то там, та-а-ам! Против нас, значит. Однако ошибся. И так приятно ошибся!

— Вы плохо знаете меня, Орест Адамович! Отсюда и ваши ошибки.

— Да. Конечно. По характеру своей прежней службы не имел чести встречаться с вами лично, не имел возможности ближе с вами познакомиться. А слухи про вас ходили разные. Однако люди порой и заблуждаются, и как еще заблуждаются, очень даже просто-с… Поздравляю, поздравляю, однако! — И он тряс руку Заслонова, заглядывая ему в глаза, и вся его старческая фигура светилась неподдельной радостью.

— Приятно, приятно, если умный человек пристает к нашему берегу. Других путей нет для наших людей, нет. И быть не может!

В хорьковых глазках Клопикова светились такое умиление, такая восторженность и вместе с тем вспыхивали желтые блуждающие огоньки недоверчивости, подозрительности, что Заслонову хотелось как можно скорее избавиться от этой отталкивающей личности со всеми ее признаниями, сочувствием и восторгами.

— Извините, Орест Адамович, торопимся в депо. Будьте здоровы!

И, высвободив, наконец, руки из костистых пальцев Клопикова, он чуть было не вынул платка, чтобы обтереть руку.

А тот стоял еще с минуту и, провожая глазами Заслонова, все шамкал старческими губами:

— Одни у нас пути-дороги. Так приятно, когда люди разделяют твои мысли, твой образ жизни.

Тут же мелькнула и другая мысль:

— Они молодые, проворные. Могут и обогнать тебя с твоей карьерой, подорвать к тебе доверие высокого начальства. Они могут, все могут, очень даже просто-с!..

11

Проснувшись после памятной вечеринки, Любка чувствовала себя очень плохо. Страшно болела голова, во всем теле чувствовалась вялость, разбитость. Как она ни силилась вспомнить, что произошло на вечеринке, кто там был, что она там делала, — все это никак не приходило на память.

Но когда она прочла на другой день в местной газетке, что полицией обнаружена в больнице группа людей, прятавших там советских комиссаров, Любка очень встревожилась. Она многое вспомнила. Неясная тревога, которую она старалась все время заглушить, начала перерастать в страшную догадку. Сразу после работы она решила пойти в больницу, проведать мать. Шла, торопилась. В голову лезли разные неприятные мысли. Как-то не по-людски относится она к своей семье. Любка не помнит, чтобы она когда-нибудь по душам поговорила с матерью. Чаще всего огрызалась на каждое слово матери, на каждое ее замечание.

С тех пор, как Любка познакомилась с Гансом, она почтя совсем перестала наведываться к матери. Некогда было.

И хотя Любка чувствовала, что материнские упреки были совершенно законными, она стремилась оправдать свои поступки. Ну что с того, что ей нравится этот офицер, что и он к ней относится очень благосклонно, даже любит, даже делает разные подарки? Тут нет ничего такого… непристойного. Какое ей, Любке, дело до его службы? Она у него не служит. Она работает в городской управе. Там работают и другие девушки, самые обыкновенные наши девушки. Ну, некоторых биржа туда направила. А что с того, что она сама туда пошла? Там не режут людей, там нет ничего страшного, — чего стыдиться? Одно плохо: сколько она пила за последние дни, это же просто пьянство… Раньше она никогда этого не делала. Да и отвратительно быть пьяной и, наверное, стыдно, если видели люди…

Шла, спешила Любка. Шевелились под медной челкой неясные, беспокойные мысли. Не хотелось думать о том, как ее встретит мать. Та, повидимому, осведомлена обо всем.

Но вот и больница. Сердце как-то вздрогнуло, забилось часто-часто, когда Любка заметила поблизости огромное пожарище. Намного изменился и вид больницы. Кое-где не хватало оконных рам, а на многих окнах вместо стекол были заткнуты подушки, одеяла.

«Что только думает Артем Исакович, он же очень не любит таких беспорядков? И с чего бы это?»

Любка уже поднялась на крыльцо, когда из дверей вышла знакомая сестра. Поздоровавшись с ней, Любка спросила:

— Что это у вас творится? А это почему? — она кивнула на пожарище.

Сестра недоумевающе посмотрела на Любку и, пробормотав что-то невнятное, торопливо побежала по ступенькам крыльца. Удивленно пожав плечами, Любка зашла внутрь, заглянула в некоторые палаты — мать могла быть на обходе больных. И все больше и больше удивлялась Любка. В палатах господствовал хаотический беспорядок. Печи не топлены, больные, — их было значительно меньше, чем ранее, — лежали на койках, закутанные в разную рвань. Любка направилась в приемную, надеясь застать там кого-нибудь из врачей. Но там было пусто. В коридоре встретилась санитарка. Любка спросила у нее:

— Где Артем Исакович?

— Нет его… уехал куда-то…

— А мать?

Санитарка посмотрела на нее, хотела, видно, что-то сказать, но вдруг отвернулась и торопливо ушла в палату. Никого из знакомых Любке не удалось найти и, обойдя еще раз все палаты, она обратилась к одному больному, который сидел около печки и пытался разжечь щепки. Должно быть, собирался вскипятить воду — рядом, на табуретке, стоял чайник с водой.

— Вы не знаете, где Антонина Павловна?

— А кто ты такая будешь?

— Я дочь ее.

— Дочь?

Больной как-то слишком уж усердно занялся своими щепками, медленно раздувал их да прилаживал закопченный чайник.

— Вы не ответили мне! — напомнила ему Любка о своем присутствии.

— Так, говоришь, дочка? Что же тебе сказать, девушка? Не очень тебя обрадует то, что я скажу. Видишь, погром они учинили здесь.

— Кто?

— Известно кто, тут и спрашивать нечего. А Антонину Павловну они арестовали. И еще некоторых арестовали. И больных несколько…

Любка опустилась на край койки, порывисто поправила косынку на голове. Голосом, показавшимся ей таким чужим-чужим, спросила, прошептала еле слышно:

— А за что?

— За что, спрашиваешь? Вот это мне в точности неизвестно. Видно, за какие-то дела. Может, не угодили им в чем-нибудь. Им трудно угодить.

Любка молчала, а больной, немного согревшись около огня, который, наконец, разгорелся в печке, потихоньку рассказал обо всем: как нагрянули немцы, как били больных, — должно быть, искали кого-то, — как подожгли барак, как солдаты били стекла в окнах, потом захватили несколько человек и увезли. А они вот, те, что остались, думают разойтись по домам, потому — какое тут теперь лечение, могила одна. Вот бы только поправиться немного, на ноги встать.

Любка слушала рассеянно, молча следила за тем, как потрескивали щепки в печке, как приподнялась крышка на чайнике, заскакала, задребезжала.

Так же молча, даже не попрощавшись, Любка поднялась с койки — ноги показались тяжелыми-тяжелыми — и вышла из палаты.

На дворе уже смеркалось. Больничная квартира, где жила раньше Любка, стояла пустой, с раскрытыми настежь дверями. Комнаты были заснежены. Густой иней свисал с потолка, укрывая все вещи. Было холодно тут, неприятно. Любка направилась к воротам. Прислонилась к столбу, чтобы немного постоять, собраться с мыслями, с силами — было трудно итти, так ослабела сразу, обессилела.

С вязанкой дров проходил Анисим, видно, нес в больницу, чтобы немного согреть больных. Заметил ее и, присмотревшись, узнал. Он и раньше не очень приветливо говорил с ней, недолюбливал. А теперь, заглянув ей прямо в лицо, остановился, заговорил оскорбительно, колюче:

— А ты чего тут?

Бросил вязанку дров на землю. В голосе его чувствовалась явная угроза:

— Чего слоняешься тут, поганка? Иди, иди отсюда, а то возьму вот полено, да все сучки обломаю об твою хребтину.

И когда она уже вышла за ворота, до нее все еще доносились его окрики:

— Ишь, сука поганая! Вертихвостка!

Вобрав голову в плечи, она пошла по мостовой. Серый сумрак окутывал землю. Вокруг было тихо, глухо. Серый сумрак окутывал человеческую душу.

12

В землянке батьки Мирона — так прозвали Мирона Ивановича партизаны и окружающее население — состоялось короткое заседание подпольного райкома партии. На нем зачитали письмо, полученное из ЦК. Его принес из города связной из депо, очень молодой еще и не по годам серьезный парень. Это был комсомолец Василь Чичин, сын машиниста. Он во всем старался походить на взрослого, усвоил неторопливые жесты батьки Мирона, его манеру говорить, держаться в обществе. Батька Мирон перемолвился с ним несколькими короткими словами: что делает отец, почему он не на паровозе, как там дела в депо.

Васька Чичин отвечал, скупо, немногословно:

— Живем. Не доверяют на пассажирском. А на товарном — нет особенной охоты. Пошел по слесарной части. А депо? Что же… Работают. Плохо работают. Не работа, а смех это по-нашему….

— А ты что делаешь?

— Я? Подсобным рабочим. Учусь. На слесаря думаю подаваться.

— Немцам будешь паровозы ремонтировать?

— Чего тут смеяться? Сами знаете наши ремонты.

— Эх ты, Васька! Иди, брат, на кухню, пусть там тебя подкормят, небось с харчами теперь туговато.

— Харчи не по рабочему человеку. Не харчи, а слезы.

В письме ЦК было несколько указаний: не ослаблять работы в зимнее время, расширять связи с народом, не засиживаться излишне в лесах, активизировать боевую работу, основное внимание обратить на коммуникации, на железную дорогу, мешать всеми силами немецкому наступлению на Москву. Были и специальные указания, как ближайшему прифронтовому отряду: наладить связь с глубинными группировками, безотлагательно связываться со столичным обкомом, от которого пока еще нет никаких известий.

Письмо внесло ясность в некоторые вопросы. Среди руководителей групп были частые споры о дальнейших формах работы. Даже Дубков, все летние и осенние месяцы не знавший покоя ни днем, ни ночью и всегда находивший себе работу по нраву, как он говорил, теперь немного затосковал и все чаще и чаще вспоминал своих боевых саперов:

— Вот где работка была, так работка, сучки-топорики!

И, вздохнув, добавлял:

— А здесь кто я такой? Вчера подрывник, позавчера автоматчик, а сегодня в военкома превратился.

Он намекал на задание, которое выполнял в последние дни. По деревням было много молодежи, которую не успели во-время мобилизовать. Несколько групп этой молодежи да и людей более пожилых, не успевших также в свое время отмобилизоваться, были по их желанию переправлены через линию фронта. Фронт проходил здесь сравнительно недалеко с севера, на расстоянии каких-нибудь двухсот километров. Дубков, хорошо выполнивший это задание, вернулся, однако, грустный, неудовлетворенный.

— Если бы не дисциплина, товарищ командир, — откровенно признался он батьке Мирону, — я б ни за что не вернулся.

Мирон Иванович знал и учитывал эти настроения, боролся с ними, как мог. Письмо ЦК дало ему большую поддержку, избавило и самого от некоторых сомнений, которые неизбежны, когда на долгое время отрываешься от своих.

На заседании райкома уточнили обязанности отдельных руководителей групп и, главное, оформили партийную организацию отряда, положили начало комсомольской организации.

Тут же решили назначить Блещика начальником штаба, поскольку особых специалистов военного дела в отряде не было..

Павла Дубкова назначили командиром группы подрывников и поручили ему вести подготовку новых специалистов.

Обсудили также план ближайших операций и всех выступлений партизан в связи с приближающейся годовщиной Октября.

К письму ЦК была приложена записка о группе инженера Заслонова. В ней приказывалось всемерно поддерживать эту группу. Записку эту Мирон Иванович не считал нулевым оглашать раньше времени.

После заседания подпольного райкома Мирон Иванович позвал Надю:

— Ну, как твои дела, разведчица?

— Дела идут хорошо, Мирон Иванович. Все ваши поручения выполняю.

— А отчего ты, девушка, такая грустная? Гляжу на тебя все эти дни и прямо не узнаю. Что за причина такая?

— Мирон Иванович, есть тут о чем говорить! Не такое сейчас время, чтобы особенно веселым быть. День прошел и хорошо…

— Вот куда ты хватила! Не узнаю, не узнаю тебя. Не тебе это говорить, и не то ты говоришь, о чем думаешь. А думаешь ты о том, что мы все это переживем. И думаешь ты о том, как бы наилучшим образом прожить каждый день. Так прожить, чтобы враг чувствовал, что мы действительно живем, что мы его не только не боимся, а он нас должен бояться, и в самом деле боится. Разве ты не думаешь так?

— Да, Мирон Иванович!

— Что это за песни у тебя: день прожить?

— Взгрустнулось что-то, Мирон Иванович. Когда все складывается не так, как тебе хочется, к чему ты стремишься.

— О чем ты это?

— Ну просто так… Вспомнила прошлое, недавнее, вот и хочется немножко погрустить.

— А сказала бы ты мне проще: по нем грущу!

— Нет, Мирон Иванович. Не в этом дело. Видала я его. Как же, имела честь встретиться с ним! Имела счастье, а-а-ах какое счастье говорить с ним!

— С кем? Он ведь там! — с нарочитой наивностью спросил Мирон Иванович.

— И я так думала. Думала, мечтала… А он, должно быть, убежал оттуда. Он… он в другую шкуру переоделся… — на ее глазах навернулись слезы. — Он к ним пошел, к немцам. Он теперь последняя гадина!

— О-о… А я и не знал.

— Вы должны знать, Мирон Иванович, вы не можете не знать. Собственная мать проклинает его. Я… Вот вы дайте мне задание, Мирон Иванович, так через несколько дней рабочие сделают то, что нужно, как и с каждым, кто забыл про все!

— Однако горячая ты у нас, Надежда Остаповна!.. Но я шучу, Надя, не обижайся на меня. А со всем этим делом, о котором ты говоришь, давай подождем немножко. Да приглядимся, да изучим, как оно там да что. Да прикинем со всех сторон…

— Что-то я не узнаю вас, Мирон Иванович. И что такое вы говорите мне, никак в толк не возьму. Вы совсем иначе поступаете в таких случаях. Дело тут ясное, какое тут изучение?

— Ты любишь его? Нет, нет, извини, любила его?

Надя с минуту помолчала, отвернулась, вздохнула. Еле слышно прошептала:

— При чем тут все это? Ну, любила… Любила и уважала… Любила как нашего человека, советского человека!

— Так вот что, Надя, давай условимся с тобой: выкинем его все из наших сердец и ты, разумеется, в первую очередь. Был человек и как бы не стало человека. Бросим думать о нем… А горячиться тут незачем. И необдуманных поступков тоже не надо делать. Так вот давай так и условимся с тобой. А там увидим. Теперь у меня к тебе важное поручение. Надо будет довести до конца одно дело, которое ты начала. Спасла ты когда-то комиссара Андреева, доброе дело сделала. Так вот и проводишь его теперь к Василию Ивановичу Соколову. Там ему работники такие нужны. Дело это серьезное. Займешься ты им как следует и… не будет у тебя времени слишком много размышлять о всяких там Заслоновых. Вот такое мое задание теперь.

— Я всегда готова, Мирон Иванович, выполнить любое ваше задание.

— Вот это и хорошо! А ты немножко растерялась у меня. Нет, нет, прости, прямо выбила тебя несколько из колеи вся эта история. Забыть ее надо.

— А если не забывается, Мирон Иванович… И как я могу все забыть? Я верила в него, как в человека верила. Понимаете, человека. И я любила его не потому только, что он… ну, нравился мне как славный парень, что ли. Он такими делами заворачивал, столько пользы приносил нашему государству, народу. Мы мечтали с ним про наше счастье. Не про мое только и не про его счастье, а о нашем, о будущем, о том, чтобы были счастливы все наши люди. А они, фашисты, пришли и все растоптали. Все разорили, над всем издеваются… Так они лютые враги наши, и мы знаем, как надо к ним относиться. А он? И он стал врагом, ведь он же с ними. Где же его сердце? Где его совесть? Он не только нас с вами продал, он же Родиной, матерью пренебрег, разве я имею право забыть об этом?

— А ты и не забывай, Надя. Но это не должно мешать нашему делу.

— Ну, конечно, Мирон Иванович, это вполне понятно.

— А если понятно, так не надо духом падать. Подтянуться надо, Надя, в руки себя взять, на свет глядеть веселей. А то смотрю я на тебя, а ты на клюкву стала похожа, такая кислая-прекислая!

— А разве вы, Мирон Иванович, хотели бы видеть меня такой сладкой, как Любка, та действительно в конфетку превратилась.

— Зачем ты себя сравниваешь со всякой поганью? От этой конфетки скоро одна обертка останется. Ты Канапелькой будь. Кем была, тем и будь!

— Есть такой приказ Мирон Иванович, быть Канапелькой. Постараюсь выполнить!

— Вот это куда лучше, а то — в слезы. Слезами врага не побьешь.

— Я перед вами, Мирон Иванович, заплакала. Никто моих слез не видел и не увидит.

— Это я знаю! — Мирон Иванович проводил теплым взглядом девушку, которую он всегда уважал и отечески любил за ее стойкий характер и серьезное отношение к людям, к каждому делу.

13

С тех пор, как Андрей Сергеевич Блещик стал приходить в себя и постепенно становиться на ноги, его не покидало состояние какого-то душевного оцепенения. Он не интересовался особенно своей судьбой и невнимательно относился ко всему, что было связано с его лечением и поправкой. Его тревожила мысль о семье. Артем Исакович узнал про ее судьбу, но не хотел расстраивать больного. И другим, знавшим про семейные дела Блещика, было строго приказано и вида не подавать, будто им что-нибудь известно. Блещик, пролежав несколько месяцев в больнице, так и не узнал, что он находится невдалеке от тех мест, где когда-то не раз бывал сам со своей семьей. Он был сравнительно равнодушным ко всему, что касалось лично его. Но стоило лишь заговорить при нем о немцах, он терял всякое самообладание. Он до сих пор не мог простить себе беспечности, которую проявил в ту ночь, когда его буквально расстреляли в машине. Кто? Эта мысль не давала ему покоя, неотвязно лезла в голову, и тогда он ходил, как одержимый, ничего не слыша, ничего не видя.

В первые дни пребывания Блещика в партизанском отряде Силивон Лагуцька тщательно избегал встречи с ним. Но рано или поздно Блещик должен был узнать обо всем. И это вскоре случилось. Как-то, знакомясь со всем хозяйством отряда, он обошел весь небольшой лагерь, наведался во вес землянки, проверил караульную службу.

На лесной полянке встретил Артема Исаковича. Тот что-то вымеривал на земле, запорошенной снегом, вбивал колышки, внимательно приглядывался, к ближайшим деревьям и, повидимому, к кому-то обращался, громко говоря:

— Главное, чтобы не очень застило. Больному в первую очередь необходимо солнце, во вторую очередь солнце и в третью — солнце.

Тот, к кому обращался Артем Исакович, был пожилым крестьянином, если судить по седой бороде. Лица его Блещик не мог разглядеть, так как человек с чем-то возился под сенью огромного дуба.

— Что это вы тут, доктор, колдуете?

— А, это вы! И вам нужно солнце, миленький, а то вы у меня совсем засохли и душой, и телом. Телом, телом в первую очередь! А я не колдую, вот место для лазарета выбираем.

— Разве много больных, раненых?

— Зачем же много? Но мы всегда должны думать о здоровье. Мало ли что случается в военное время! И захворать может человек, и ранить его могут — должны же мы ко всему быть готовыми. Разве я неверно говорю, уважаемый товарищ инженер? — обратился доктор к своему помощнику, старому крестьянину.

— Живой всегда должен о живом заботиться, так уж испокон веков у нас заведено. Мы вот с нашим доктором уже старики, но поддаваться смерти или этим самым фашистам тоже не думаем. Если бы даже было хуже, мы с доктором останемся на своей позиции. Вот у нас даже такая поговорка есть: помирать собираешься, а жито сей. Пускай она, смерть, приходит к гитлеровцам… — И «инженер» с лопатой в руке вышел из тени на солнечную поляну. Блещик посмотрел на «инженера» и, словно чем-то пораженный, подался к этому человеку.

Доктор, отчаянно взмахнув руками, сказал ему:

— Мне с вами, уважаемый начальник штаба, надо было бы поговорить насчет всяких дел, пойдемте в землянку! — и взял Блещика за руку, пытаясь увести его за собой.

— Погодите, погодите, одну минуточку! — И, пристально вглядываясь в лицо бородатого, Блещик спросил: — Не могу же я, однако, ошибиться. Не вас ли, Силивон Сергеевич, вижу я?

Старый Лагуцька растерянно снял шапку, помял ее и снова надел:

— Ну, что тут таиться, Андрейка! Конечно, меня, никого другого. Ну, здоров, браток! Как я рад, что ты, наконец, в себя пришел. Да и все рады: и доктор, и Мирон Иванович, ну все… — старик неуклюже обнял Блещика, поцеловал несколько раз.

— Как вы очутились здесь?

— Как очутился? Все мы, браток, очутились тут! А куда же нам подаваться, как не сюда? Только одна дорога и осталась у нас, других нет. Может, для иной шельмы и найдется, но народу с шельмами не по пути.

— Да я не об этом спрашиваю вас, отец. Вы же где-то далеко отсюда жили?.

— Далеко? Нет, браток… Тут вся наша жизнь и проходила. Это из-за своей болезни ты не мог узнать этих мест. Ничего ты не видел, пролежав несколько месяцев на больничной койке.

Доктор бросал на старого Лагуцьку отчаянные взгляды. Но Лагуцька отмахнулся. Артем Исакович только закашлялся, что-то проворчал и, заметив недоумевающий взгляд Блещика, с отчаянием ушел с полянки. Старый Силивон Лагуцька, чтобы как-нибудь оттянуть нежелательный разговор, несколько раз колупнул землю лопатой, поднял горсть желудей с земли и начал пристально вглядываться в них. Потом бросил подальше от дуба и, посмотрев на хмурое небо, произнес неестественно равнодушным тоном:

— Холодает, браток! Зима входит в силу. По всему видать, будет ранняя зима.

Блещик наблюдал за сдержанными движениями старика и думал о своем. Коротко спросил:

— А где Андрей Силивонович?

— А где ему быть? И он тут. И он с нами, председатель колхоза… Там, браток, нам нечего делать. Они будто и не разгоняют колхоза, но тот колхоз уж не для нас. Хитрят, видишь, немцы, стараются себе побольше заграбастать, а нас как бы на батрацкую службу перевели. А служба эта нам не подходит. Совсем не нравится нам такая вакансия. Так мы с ними и разошлись, с немцами: они сами по себе, а мы тоже сами по себе. Одним словом, вольные хозяева, под ихним законом не ходим, делаем все сами, по-своему. Так оно лучше, удобнее. Как-то уж наловчились мы в последние годы жить своим умом, так эти новые порядки, которыми немец хвалится, разве только последнего дурака соблазнить могут. От всех этих новых порядков такой стариной несет, что не только с ними Николая второго помянешь, но вспомнишь и старую панщину, о которой наши родители рассказывали. Да что панщина!

Старый замолчал, сосредоточенно очищая лопату от налипшей земли и пожелтевших дубовых листьев.

— А где же мать? — спросил Блещик.

— Там она уже… — сказал Лагуцька.

— Где это там?

— Да что тут тебе сказать? Таиться перед тобой нет у меня никакой причины. Нет ее, жены моей. В живых, говорю, нет. Убили ее фашисты… Германская армия, видишь, боялась, что если она будет жить, моя старуха, то не будет немцам удачи, не добиться им победы. Поперек дороги, видишь, им стала, мешала их армиям. Ну и убили.

— Да что вы говорите, Силивон Сергеевич? При чем же тут она? Чем могла им помешать старая женщина? — взволнованно произнес Блещик. Он постепенно освобождался от своего душевного оцепенения, слушая необычайный, спокойный рассказ старика, весь построенный на намеках, недоговоренностях, каких-то обрывистых мыслях, через которые, однако, пробивалась суровая правда и вся горечь нарушенной, разбитой жизни, жгучая боль человеческого сердца.

— При чем, спрашиваешь? Причина, браток, была… Эта причина есть, уж за одно то убивают они нас, что живем мы, наперекор им живем, и согласия у нас с ними нет ни в чем. За то и убивают… Раз ты в душе против них, раз не признаешь ты их, раз не можешь ты дышать с ними, за людей их не считаешь, — вот и убивают. А разве их можно считать людьми?

Блещик слушал старика, и каждое слово Силивона Сергеевича все больше и больше приближало его к страшной правде жизни. Одно только удивляло его: как можно об этом говорить так спокойно, равнодушно, словно рассказывал Силивон о чем-то таком, что случилось давным-давно, что прожито и пережито. Он не стерпел и спросил:

— Как это так? Они убили… А вы…. она же…. Вы прожили вместе несколько десятков лет. Вы же всегда любили ее… Разве можно так?

— Не понимаю я, о чем ты говоришь, сынок.

— Да я о том, что вы, простите меня, так равнодушно относитесь к тому, что вы рассказываете. Да тут надо мир потрясти, чтобы дрожало все, чтобы камни кричали… чтобы сердце наше пылало…

— Кричали чтоб камни, говоришь? Теперь я тебя понимаю. Это ты верно. Тебя, может, удивляет, что у меня и слезы не видно на глазах. Не таясь, скажу: выплакал я свои слезы. Не на людях, конечно. Стыдно нашему брату слезой умываться. Пользы от нее никогда не увидишь. А сердце горит, не может оно не гореть. Но вот что я скажу тебе: возьми ты дерево в лесу, вот этот дуб, и другое дерево, хотя бы вон ту сухостойную сосну. Поднеси к ней в летний погожий день спичку, и сосна вспыхнет вся от корня до макушки, аж до самого неба вырвется пламя. А дыму сколько, а копоти, всю землю кругом засыплет пеплом. Была сосна, и нет ее, — как свечка на глазах у тебя сгорит, А дуб этот попробуй разжечь — не выйдет, тут и сильным огнем его не зажжешь. Как стоял, так и будет стоять. На него и молния набрасывалась, — видишь, опаленные сучья. А он стоит и стоит, сотню лет уже стоит да каждую весну вновь кудрявится. А погляди, сколько дубков вокруг, какая густая поросль! Сыны его. К чему я все это говорю? К тому, браток, чтобы не гореть нам, как то сухое дерево, чтобы сердца наши горели, да не перегорали. Чтобы горели они ясным огнем, от которого врагам будет очень жарко. Вот так мы и делаем. И мысли у нас такие — ясные… И дела у нас такие. От них очень нездоровится немцу. От одного страха они сохнуть станут. Мы с ними так поведемся, что они навеки вечные будут помнить о земле нашей, о милости нашей. Сынам и внукам своим они накажут уважать чужую жизнь и добро. А ты — горело… горело… Человек ты горячий. Сердце у тебя молодое. Так надо беречь его, сердце, чтобы не перегорело оно в такую лихую годину. Вот об этом я и говорю тебе — старый человек, как ты считаешь, равнодушно говорю… Одной ненавистью, одним жаром сердца его не возьмешь, врага. У нас должны быть ясные мысли и твердое сердце к нему — врагу.

Блещик слушал Силивона и соглашался с его мыслями, выраженными не совсем подходящими словами. И, чувствуя, что старик ему не все говорит, что он, повидимому, что-то утаивает, Блещик неожиданно спросил:

— Может, Силивон Сергеевич, дошли до вас слухи про Ксану, про мою семью?

Старик ответил не сразу. Он обвел испытующим взглядом настороженную фигуру человека, остановился на его глазах, горевших нестерпимым блеском… И тихо, — слышно было, как падают снежинки на ветви молодых березок, как пара запоздалых дубовых листков с еле слышным шорохом коснулись земли, — произнес:

— Про Ксану спрашиваешь? Нет Ксаны… Нет. Ты, знаешь, крепись, ты ведь солдат. И все мы теперь солдаты. И дети наши солдаты… Крепись, сынок!

Ощущая, как болезненно встрепенулось сердце и словно остановилось на мгновенье, Блещик жадно вдохнул воздух и заговорил побелевшими губами. Спросил торопливо, порывисто, словно боялся упасть в страшную бездну, черную, холодную и пустую:

— А-а… Василька?

— Жив Василька! Жив мой внучек! — поспешил ответить Силивон, чтобы скорее поддержать человека, не дать ему упасть, не дать погаснуть в сердце живому человеческому теплу. И все говорил, говорил: — Жив Василька! Такой, брат, внучек, не нарадоваться, не натешиться. Им, браток, и живу, им и держусь. Не сироты мы с тобой, если имеем такого воина, такого, брат, воина!

Блещик слушал, жадно ловя каждое слово. Лихорадочно горели его глаза, пальцы правой руки то теребили щеку, то сжимались в кулак, то поглаживали темную с просинью кожу под глазом, которая дергалась в нервном тике. Потом он резко сорвался с места, пошел среди деревьев, скрылся за густой порослью дубняка. Оглянувшись и сжав руками голову, он прислонился к корявой сосне, словно слился с ней на какое-то мгновенье. Все собирал мысли, которые разлетались, как встревоженный рой…

А сосны шумят и шумят, да ветер повевает над головой. Падают снежинки, осыпаются, беззвучно опускаются на землю, на сучья, на трухлявые пни. А сосны шумят, шумят, утихомиривают, успокаивают людские думы, людские сердца.

Силивон не окликнул человека, не мешал ему.

— Пусть выдыхает свое горе, душу облегчит…

И когда Блещик подошел к Силивону, тот посмотрел ему прямо в глаза. Были они спокойные, просветленные. И спокойными, рассудительными были слова:

— Вы бы рассказали мне, Силивон Сергеевич, как это все случилось. Кто это видел?

— А вот этого и не нужно. После, после. Зачем же раны растравлять?

— Ну ладно… После…

Они пошли к землянкам. Не дойдя несколько шагов до них, Блещик судорожно схватил руку старика:

— Знаете что? Мне хочется вот сказать вам… Были мы с вами до сих пор дружными свояками. Да, хорошими людьми и дружными свояками. Теперь мы с вами, Силивон Сергеевич, не только свояки, мы больше чем свояки…

— Это ты правильно, сынок, совершенно правильно! — задумчиво ответил старик.

14

Поезд, шедший в Минск, был битком набит людьми. Он напоминал не то пригородный, не то прежние товаро-пассажирские поезда. В лучших вагонах ехали немцы. В задних вагонах нельзя было повернуться. Правда, в одном из них несколько купе оказались почти свободными. Но когда наши пассажиры попытались войти туда, на них сразу закричали:

— Куда претесь, не видите разве?

Пьяные полицаи играли в карты, горланили песни. Некоторые заикнулись было:

— Куда гоните девушку, в самый раз — за компанию.

Но их оборвали:

— Какая там компания! Должно быть, с отцом едет, с калекой, только мешать будет.

Надя и комиссар Андреев примостились в уголке у окна. В вагоне были разные люди. Ветхая старуха обеими руками держалась за свою нагруженную торбу и все приговаривала:

— А я к сыну еду, люди добрые, к сыну.

Ей никто не отвечал, но она все пыталась заговорить с соседями, поделиться с ними мыслями, посоветоваться:

— А я к сыну. Которую уж неделю, как он… — шепотом, — в тюрьме сидит, в тюрьме… Как забрали…

— Тихо ты, бабка, нашла о чем говорить! — зашикали на нее некоторые.

— А что, ж тут такого? Я мать, детки мои. И ни за что, ни про что. Забрали вот и увезли в тюрьму. А где та тюрьма и какая она, откуда мне знать. Вот и еду, искать буду.

— Ты, бабка, ищи да помалкивай, а то и сама туда угодишь.

— Зачем я им, детки мои? Разве я провинилась в чем? И без меня есть добрые люди, помоложе… Мне бы вот повидать его, сына…

— Слышите, как народ мучится! Я же говорю, что одна нам дорога: только в партизаны, только в партизаны! — довольно громко произнес, обращаясь к группе людей, человек в потрепанной шинели.

— Мы вот отдадим тебя полицаям, так будешь знать партизанскую агитацию, — послышались приглушенные голоса.

— А-а, боитесь вы их, боитесь! А народ пускай мучается, пропадает из-за немцев и полицаев. И вам до этого дела нет. Вам только бы свои головы сберечь.

Люди в засаленных шинелях, ватниках, крестьянских свитках молча слушали оратора. Некоторые вздыхали, но все почему-то избегали смотреть в глаза этому человеку, который уж слишком открыто, прямо на виду у полицаев, агитировал за партизан. Только бабка не удержалась, сказала:

— Он правду говорит, чистую правду. Как-то надо обороняться от них.

— От кого, бабка? — спросил кто-то.

— Ну, известно, от них. От них, от кого же больше… — старуха неопределенно махнула рукой.

В это время из купе, где горланили песни полицаи, высунулась взлохмаченная голова. Икнув на весь вагон, пьяный громко позвал:

— Митька! Тебе говорю или кому другому? Ужинать пора. Куда водку дел? Ну где ты?

Отборная ругань прокатилась по сумеречному вагону. Оратор, только что упрекавший людей в нечуткости, в равнодушии к партизанским делам, вдруг потерял голос и сидел, спрятавшись за спины людей. Но взлохмаченный полицай уже заметил его.

— Ну, чего притворяешься? Аида ужинать! Там у тебя где-то водка в мешке. Айда, айда, еще напрактикуешься. Нашелся сыщик! Тут ты не полакомишься партизанами, ты их в других местах ищи. Люди по пропускам едут, народ свой, а он, дурень к ним подъезжает.

«Партизанский агитатор» смылся в один миг и шмыгнул в полицейское купе.

В вагонах постепенно устанавливалась тишина. Засыпали пьяные полицаи. Успокоилась бабка и перестала шептать что-то свое, невнятное, старческое. За окном вагона тихо колыхалась ночь, темная, без просвета, без проблеска. По вагону прошла группа немецких солдат — видно, сели на очередной станции. Они прогрохотали подкованными сапогами, тыкали фонариками прямо в лица людям, недовольные прошли дальше в поисках лучшего вагона. И снова стало тихо. Только лениво постукивали колеса, еле покачивался, поскрипывал вагон, да сонный храп людей медленно раскачивал установившуюся тишину. Поезд подолгу простаивал на станциях, на полустанках, пропускал поезда, которые шли навстречу или обгоняли.

Надя примостилась под самым потолком, на третьей полке, которую предложил ей человек, вышедший из вагона на маленькой станции. Ночью она слышала сквозь сон какую-то неясную суету в вагоне, какие-то крики, глухое хлопанье дверей, что-то похожее на звон разбившегося стекла. Но убаюканная вагоном и дремотными мыслями, она проспала всю ночь и проснулась, когда в скупом утреннем свете уже видны были заспанные лица людей и каждый уголок вагона.

Некоторые из пассажиров как-то особенно, многозначительно поглядывали друг на друга. Вертлявый человек, хваставший еще с вечера своей коммерческой удачливостью, говорил с возмущением:

— Это же такое нахальство! Можно сказать, на глазах у людей повыкидывали за окно всех полицаев.

— Разве вы видели?

— Нет, что вы, гражданин! Конечно, никто из нас не видел, в вагоне такая темень. Да если бы кто увидел… конечно… каждый пришел бы им на помощь…

— Кому это им?

— Ну, что за вопрос, гражданин? Конечно, им, представителям, так сказать, службы порядка. — И уже глухо, шепотом: — Мы, конечно, граждане, ничего не знаем и ничего не видели, ведь это, упаси боже, пахнет такой волокитой и всякими там неприятностями… Но какое нахальство! Говорят, они еще офицера и двух солдат обезоружили и тоже выкинули из вагона. Такое нахальство!

— А куда они делись? — спросил кто-то из дальнего угла.

— Кто?

— Ну те, что сбрасывали?

— О-о… разве они станут задерживаться? Они перед какой-то станцией спрыгнули на ходу и след их простыл, бандитов!

— Жаль, жаль!

— Чего жаль?

— Что тебя, заразу, не выкинули эти «бандиты»! — снова донеслось из дальнего угла, и кое-где послышались смех, приглушенные шутки.

Вертлявый человечек сразу потерял всю свою прыть, растерянно озирался вокруг, зябко пожимал плечами — в разбитые окна дул холодный ветер — и сосредоточенно начал рыться в своих узлах.

— Далеко едете, уважаемый? — спросил его Александр Демьянович, придав своему голосу нотки сочувствия.

Вертлявый человек, уловив это, сразу просиял, вздохнул:

— Ах, гражданин, простите, не знаю вашего имени, отчества, куда мы едем, куда мы едем? Тяжело и подумать, куда мы едем. Вот, кажись, начала устанавливаться жизнь. Что ни говорите — новые времена, новый порядок. В самый бы раз умному человеку инициативу в ход пустить, скажем, по линии промышленности, торговли или какого другого интереса. Полезное дело, тем больше для себя — человек должен всегда о себе заботиться, — так где вы видели? Все никак не ладится, не везет, одним словом, нет человеку настоящего разворота, хотя немецкие власти всегда поддержку оказывают и даже помочь готовы, если твоя деятельность идет на пользу империи. — Почему это не везет?

— Да, знаете, из-за людей все. Такой уж народ несознательный, не понимает да, видно, и понимать не хочет ни своей, ни твоей пользы. Ну, понятно, твоей в первую очередь… Не понимает, наконец, ситуации, не понимает, что большевизм, простите, кончился, что кончились все ихние большевистские свободы, как это говорится для всех и каждого. Не понимают, что всякими свободами и вообще хорошей жизнью может пользоваться только достойный человек, дисциплинированный, умный, умелый, человек, который имеет способности на все, право на все.

— В чем же вам не повезло?

— Это, знаете, долго рассказывать. Был я при советах бухгалтером. Своей копейки большой, разумеется, не имел, все подсчитывал чужую, народную. Да, наро-о-дную! Порой случалось тем или иным способом прихватить лишний рубль, но за те способы жестко расправлялась советская власть. Взыскивала, строго взыскивала и с начальства твоего и с тебя. Признаться, — извините, что не знаю вас по имени, отчеству, — пришлось и мне несколько годков заиметь за… лишнюю ловкость в отчетах. А должен вам сказать, папаша мой до советов большую коммерцию вел, ну и я, признаться, имел склонность к этому делу. Что ни говорите, занятие похвальное, полезное, нужное. Но, как вам известно, не при советах, поскольку торговля там — дело государственное. И вот я работаю теперь в магистрате, по промышленности. Прибрали мы к рукам одну беспризорную швейную фабричку. Машины раздобыли, сукна навезли — подрядились шинели и мундиры шить для немецкой армии. В самый раз пустить предприятие на полный ход. А инженер наш — ну такой, казалось, умный, солидный человек, все задерживал пуск, все конвейер налаживал, чтобы большая рентабельность была с этим конвейером. И наладил же! Так наладил, что от всей фабрики остались у нас только одно воспоминание и крупные неприятности от немцев. Дождался он, пока мы завалили сукном всю фабрику, и в одну, как это пишется в романах, чу-у-десную ночь занялась наша фабрика огнем-пламенем, все пошло прахом: и сукно, и наши надежды, и прибыль. Поджег, разбойник, и, как это пишется в тех же романах, отбыл в неизвестном ни для нас, ни для немцев направлении… А вместе с ним пропали и рабочие.

— Да-а-а… Случай тяжелый и поучительный, — назидательно произнес Александр Демьянович, пряча усмешку в густых усах, отросших за последние месяцы. Надя, выслушав этот рассказ, еле сдерживала себя, чтобы не расхохотаться на весь вагон над незавидными приключениями новоиспеченного коммерсанта. А тот все рассказывал:

— Конечно, тяжелый… С такой коммерцией, знаете, и сам по миру пойдешь, да и магистратские финансы можно в гроб загнать. Теперь вот еду в Минск, думаю в комиссариате добиться разрешения на восстановление кожевенного завода в нашем городке. Кожи выделывать будем.

— А с кого сдирать будете эти кожи? — раздался из дальнего угла все тот же насмешливый голос.

Коммерсант запнулся на минутку, растерянно озираясь, искал сочувствия в лице своего собеседника.

— Ну вот видите! — уже шепотом признался он. — Куда ни поезжай, куда ни сунься, всюду нарвешься на этих… Не понимаю, куда только смотрят наши немецкие власти! До чего уж жесткие, кажется, законы, приказы, распоряжения, а вот не вытравить никак эти… элементы.

Незадачливый коммерсант собирался говорить еще дальше, но в это время в вагоне поднялся шум, послышались голоса: «Оцепляют!» Поезд, который перед этим загнали в небольшой тупик, окружили немецкие солдаты.

— Облава! — крикнул кто-то.

В вагоне появился немецкий патруль во главе с офицером.

— Встать! — гаркнул офицер. — Выходи по одному из вагона!

Люди засуетились, пошли к выходу. Пассажиров выстраивали в одну шеренгу перед вагонами. Началась проверка документов, пропусков. Толстый немецкий офицер, проходя вдоль шеренги, брезгливым жестом срывал с некоторых шапки, бросая короткие взгляды на волосы. Тут же отдельных отводили в сторону, брали под конвой.

— Военных разыскивают, беглых пленных, думают по стрижке узнать… — шепнул кто-то.

Немецкий ефрейтор по команде офицера бросился к заподозренным людям, хватал их за ватники, за пиджаки, принюхивался, как собака.

— Партизан! — люто шипел он, и человека оттаскивали в сторону, ставили в особую группу, которую охранял усиленный конвой.

«Документы» у Александра Демьяновича и у Нади были в полном порядке. Пожилой вид комиссара, его борода, отпущенная за последние месяцы, и, главное, явная инвалидность не внушали никакого подозрения, и их скоро отпустили, позволив вернуться в вагон.

15

Через час поезд, наконец, дотащился до Минска. Было уже около полудня. Предстояло пересаживаться на другой поезд, чтобы добираться ближе к Слуцку. Но оказалось, что нужный поезд пойдет только через день; надо было искать какого-нибудь временного пристанища.

— Знаете, пойдем к моей сестре, она тут недалеко живет. У нее и переночуем.

Пройдя несколько кварталов по городу, оба сразу остановились, — так поразило их то, что они увидели перед собой. Тут была главная улица — когда-то самое оживленное место города. По этой улице проходили праздничные демонстрации, колонны войск на парады. Теперь улицы не стало. Насколько хватал глаз, возвышались опаленные руины, полуразрушенные стены, огромные груды битого кирпича, покареженного железа и всякого лома. Это все, что осталось от былых зданий, от человеческого жилья.

Трамвайные рельсы были погнуты, вывернуты в некоторых местах, трамвайные провода оборваны. Но тротуары подметены. По ним шли редкие прохожие. Штатские — торопливо, куда-то спеша. Они мало обращали внимания на руины, повидимому, давно привыкли к ним. Среди прохожих попадались немецкие солдаты и офицеры. Группы солдат, видно, ожидавших на станции отправки эшелонов, с любопытством осматривали руины, о чем-то оживленно говорили.

Несколько кварталов Надя и комиссар шли молча. И вдруг Надя заговорила — в голосе ее звучала явная тревога:

— Беда, Александр Демьянович!

— Какая беда? — встрепенулся он, вопросительно глядя на девушку.

— Вот видите! — она грустно показала ему на обычное пепелище, которых так много было в этом городе, что они уже никого не могли ни удивить, ни поразить.

— Тут жила она… сестра… — печально сказала Надя, заметив недоумевающий взгляд комиссара. — Сестра моя Галя…

— Понимаю, понимаю, Надя, — скороговоркой произнес Андреев.

Они несколько раз прошли мимо пепелища, остановились на минутку на другом конце улицы. Но немец, часовой, которого они не заметили в воротах дома, заученным тоном бросил:

— Назад! Не останавливаться!

И они пошли. Надя была совсем подавлена:

— Этак мы с вами, пожалуй, в беспризорные попадем. А при нынешних условиях это не совсем безопасно.

— Ну что же, в крайнем случае пойдем на вокзал, мы ведь как-никак транзитные пассажиры…

— Не стоит нам, Александр Демьянович, излишне бросаться в глаза людям. Однако подождите… — и грустное лицо девушки вдруг прояснилось, — мы попробуем пройти еще в одно место. Там живет одна знакомая рабочая семья. Если они не выехали из города, то пристанище нам будет обеспечено.

Вскоре они очутились на знакомой нам окраинной улице перед домом, где жил Игнат. На дверях не было замка. Надя вздохнула с облегчением, — наскучило бить напрасно ноги на тротуарах города. Они тихонько постучали в дверь. Немного спустя на пороге появилась старуха, пристально глядевшая на незнакомые лица. Это была старая Маслодудиха.

— Не узнаете меня, Максимовна? — весело спросила Надя. Та попрежнему строго всматривалась в лицо девушки, но вот старушечьи глаза потеплели и все черты ее лица расплылись в жалостную улыбку:

— Надя, кажется! В самом деле — Надя… и голос, и глаза ее… Но как ты повзрослела! Так заходи, заходите, пожалуйста… — приглашала она, заметив за спиной Нади ее спутника.

Надя вместе с Галей когда-то частенько наведывалась к Игнату, была в хороших отношениях и со старой Маслодудихой и с самим Маслодудой. Старая обняла Надю, расцеловалась с ней и все смотрела, вглядывалась, бросила пытливый взор на комиссара.

— Свой, Максимовна, свой!

— Так садитесь, добрый человек, в ногах ведь, как говорили когда-то, правды нет. Ах, правды, правды… Куда она девалась теперь, эта правда? А ты откуда это и куда собралась?

— Долго рассказывать, Максимовна. По делам, видишь, по делам.

— Какие дела могут быть нынче на белом свете? Чтобы не убили — одна только и забота. Живу вот да о сыне думаю, он где-то в армии. А тут и про мужика думай. Его же силой на завод потащили… — Старуха умолкла, недоверчиво взглянула на незнакомого. — Свой, Максимовна, свой человек, можете обо всем говорить!

— Да о чем говорить? Погнали танки ремонтировать и разные другие машины. И старых, и молодых погнали, и Игната твоего.

— Какого Игната? — Надя даже привскочила, пораженная последними словами.

— Какого такого? Того самого, к которому ты когда-то заходила.

— Так он здесь?

— А где же ему быть? Работает вместе с моим на заводе.

— Да он со мной домой шел!

— Шел, да не дошел!

— Конечно, не дошел, немцы его тогда схватили.

— Ну, от них он в ту пору вырвался. Вместе с моим из лагеря выпустили, когда всех минчан выпускали. Теперь и работает на заводе.

Немного спустя пришел Игнат. Вместе с ним явился какой-то парень, но, заметив чужих, тут же ретировался:

— Зайду уж к тебе в другой раз!

Игнат очень обрадовался приходу Нади.

— Ну, хорошо, что ты зашла.

Рассказал ей о всех своих приключениях у немцев после того, как они забрали его на переправе, о работе в лагере, в котором он находился.

— С этой работы они не нажились, однако.

Спохватился, начал расспрашивать о Ксане, о Васильке, о родителях.

И когда узнал о смерти матери и сестры, сразу притих, умолк. Как сидел за столом, так и застыл в этой позе. Окаменевшее лицо почернело. Безграничное горе светилось в глазах, на виске билась быстро-быстро еле заметная жилка и нервно вздрагивали уголки губ.

Старая Маслодудиха беззвучно плакала, уткнувшись лицом в подушку кушетки. Украдкой вытирала слезы Надя.

Чувствуя, как он вдруг ослабел, как дрожали руки и ноги, Игнат все же нашел в себе силы спросить Надю:

— Как там Василька?

— Василька молодец. Он с нашим Пилипчиком сдружился.

— Где он теперь? У кого?

— Он теперь у тетки Аксиньи живет.

— У Заслоновой?

— Да.

— А он?

— Кто он?

— Ну, Заслонов, Костя?..

Надя немного смутилась:

— Он? Что о нем говорить… живет… где-то работает, по специальности.

— Эвакуировался?

— Да… Нет… На старом месте… В депо своем…

— У немцев, выходит?

— Выходит, у немцев. Да бросим говорить о нем. Разве нет других людей, о которых можно поговорить?

Игнат хотел еще что-то спросить о Заслонове, — он и представить себе не мог, что этот человек оказался предателем, — но видел, что разговор об инженере неприятен Наде. Игнат только спросил:

— Что-то ты про сестру забыла, не вспоминаешь о ней.

— А разве Галя тут? В городе?

— Куда ж она денется? Тут. Работает. В столовой.

— В прежней своей столовке?

— Какое там в прежней! Работала раньше в солдатской столовой, теперь вот уже месяца полтора в офицерском клубе.

— Ты видел ее?

— Ну-у… видел…

— Говорил?

— Ну, пусть говорил…

— Что-то ты не договариваешь.

— А что тут особенного скажешь? После расскажу, пейте чай…

Старая Маслодудиха вертелась вокруг стола. Расставляла стаканы, бегала в сенцы проверить, шумит ли самовар. И все упрашивала:

— Вы уж извините нас. Закуска — нельзя сказать, чтобы богатая. Для хорошего человека и стакана чаю, как у людей, не найдешь, давно перешли на сахарин…

— А вы, Максимовна, не беспокойтесь. Мы из деревни. Для немца не очень разбрасываемся нашим добром, у нас еще можно дышать. Вот и вас угостим.

— Да что вы, что вы?

Даже сам хозяин, вошедший в это время, начал упираться:

— Не будь я Иван Маслодуда, если позволю дорожного человека обирать.

— Да бросьте вы, наконец, разве мы не свои люди, чтобы куском хлеба считаться, да еще в такое время.

— Ох, Надя, и не говори! Лютое время настало, лютое. Нет людям покоя, не стало житья…

— Ну, брось, старуха. А ты, Надя, хоть познакомила бы нас с гостем.

— А я и забыла. Это же Александр Демьянович. Свояк отца. Он гостил у нас и прихворнул немного. Отец наказал мне, чтобы я помогла Александру Демьяновичу добраться домой… Он учителем работал на Любанщине.

— На Любанщине, говоришь? — лукаво спросил Игнат. — У нас, брат, тоже много людей из города пробирается на… Любанщину…

Иван Маслодуда сердито набросился на Игната:

— А тебе нечего подъезжать. Твои шутки не всегда уместны.

— Да разве я шучу? — загадочно улыбнулся Игнат, лукаво глядя Наде в глаза.

Александр Демьянович откликнулся, задорно блеснув глазами:

— Надя правду говорит. Я и в самом деле буду там работать.

Надя попросила Игната проводить ее к сестре, рассказала ему, что она сама пыталась утром разыскать сестру на старом месте, но увидела там только пепелище.

— А она там рядом и живет. Ты только очень у нее не задерживайся, после семи у нас запрещено ходить по улицам. А если засидишься, то уж лучше переночуй там.

— А ты разве не пойдешь со мной?

— Нет…

— К Гале не зайдешь?

— Хотя бы и к Гале, твоей любимой сестре.

— Что-то ты мне не договорил, когда рассказывал о Гале.

— А что тут договаривать? Не люблю я твою Галю, не нравится мне ее поведение.

— Может, она ведет себя непристойно?

— Не в этом дело. И живет она, и ведет себя попрежнему, никаких тут упреков быть не может. Большое дело, что она там немцам обеды подает. Мы вот тоже вроде на них работаем, как Максимовна говорит. Но не Максимовне знать, как мы там работаем, как наша работа помогает немцам и что мы вообще делаем здесь, в городе. Максимовне и знать об этом не надо, зачем старому человеку век укорачивать лишними думами и заботами. А Галя, как бы тебе сказать, нос от нас ворочает. Она меня прямо выгнала, когда я как-то зашел. Выгнала да еще обругала.

— Как это обругала?

— Ну, прямо так и сказала, чтобы я не очень слонялся под ее окнами. Глупцом меня назвала, и так далее. Будто за ней там наблюдают, следят. Это она говорит. По-о-думаешь, какая опасная личность!

— Ты, видно, о чем-то говорил ей?

— Разумеется, не по пустякам к ней ходил. Не хватало мне еще любоваться такой персоной. По делу ходил, о деле говорил.

— Были у нее какие-нибудь причины не согласиться с тобой?

— Причины? Какие там причины! Трусиха она, вот кто. Однако, вот и ее окна. Постучись в ту дверь, оттуда к ней и попадешь. А я пошел. Нет… погоди минутку. Давай еще немного пройдемся, останавливаться здесь не стоит. Что это за человек с тобой и куда он пробирается?

— Много будешь знать, Игнат, скоро состаришься.

— А ты не шути. Видно, к партизанам?

— Ну, скажем, к партизанам, так что с того?

— Что, что? Может, и мое слово тебе лишним не будет. Вы собираетесь дальше поездом ехать. Не советую. На этом участке бесчинствуют эсэсовцы, еще можно попасть к ним в лапы. Надо будет вам иначе пробираться, по шоссе или проселками.

— Почему ты думаешь, что мы к партизанам? Если бы мы хотели к партизанам, то они всюду есть. Ты думаешь, что у нас нет партизан?

— Рассказывай мне сказки. Конечно, есть. Но обкома у вас нет, — а-а, угадал? По глазам твоим вижу, что в обком пробираешься. Видал ты их, — учителем на Любанщину! Школы их там так и ждут!

— Ну ладно, оставим это! Сам понимаешь, не обо всем теперь будешь рассказывать на людях…

— Однако и хитрющая ты, как всегда!

— Однако и глупый ты, как прежде! — в тон ему ответила Надя. — Ну, иди, иди, Игнатка, иди домой. Я долго здесь не пробуду. А если запоздаю, то заночую тут.

Немного погодя она попала в объятия сестры. Так и стояли в коридоре, крепко обнявшись, молчаливые, сосредоточенные. В сумраке коридора вглядывались друг другу в глаза, словно каждая старалась поскорее узнать, что сталось с другой, да те ли это глаза, что были раньше, что глядели на тебя с сестринской лаской и сочувствием.

Первой опомнилась Галя:

— Что же мы стоим тут? Еще люди глазеть станут… — И повела Надю куда-то влево, в маленькую комнатушку.

Вечерний час уже наполнил комнатку мглой, а они все говорили и не могли наговориться. Вспомнили и о детстве, о веселых днях юности, о родных и знакомых.

— Ах, Надя, Надя, если бы ты знала, как мне порой бывает тяжело. Так тяжело, что и рассказать нельзя. Не с кем посоветоваться, поговорить по душам, поделиться своими думами и сомнениями. У нас в клубе народ все чужой. Среди официанток нас всего лишь несколько минчанок, а то все немки да еще там разные привезенные. Да за каждым шагом твоим следят, к каждому слову прислушиваются, так ли ты сказала или нет. А тут еще собираются меня перевести в горничные к их главному начальнику, Кубе.

— Почему именно тебя?

— Мне не раз приходилось обслуживать ихние банкеты да разные приемы, ну, видать, пришлась им по вкусу моя работа. Вот они и думают меня послать в дом этого начальника.

— А если ты, скажем, не захочешь пойти?

— Как это не захочешь? Тебя насильно туда поволокут, очень они будут добиваться твоего согласия! Куда прикажут, туда и пойдешь.

Сестры беседовали еще долго. На Галины расспросы Надя отвечала не очень охотно:

— Утомилась я очень с дороги, сестричка, охота бы тебя еще послушать, а самой рассказывать трудно, да и новостей особенных у нас нет.

Однако рассказала о всех деревенских событиях, о пожарах, расстрелах, о гибели старой Силивонихи и других людей.

— Я вот хочу спросить тебя, Галя: а о партизанах ты ничего не слышала?

— Почему же не слышала? Офицеры часто о них говорят, конечно, между собой. Нам же говорить о партизанах запрещено, боже сохрани вспоминать о них. Да, партизан очень часто карают у нас в городе…

— А о том, как партизаны фашистов карают, ты ничего не слыхала?

— Слыхала, Наденька, слыхала… Здесь много офицеров убито в самом городе.

— А за городом?

— Тоже слухи ходят. Говорят, много их, партизан.

— А кто ими руководит?

— Кто? Разумеется, наши люди.

— А нашими людьми кто руководит?

— Ну что ты выпытываешь у меня, как у маленькой? Разве я не понимаю? Да мне, сестричка, тяжело имя его вспоминать, мне стыдно перед ним, перед нашими людьми… за себя стыдно, за работу свою стыдно… Вот недавно рассказывали, как наших людей карали, коммунистов. Так они, умирая, Родину славили и Сталина.

— Не только умирая! Они с именем Сталина и фашистов бьют. И как еще бьют! Ты об этом не знаешь.

— Откуда мне все знать, когда день-деньской только и слышно от немцев об их победах…

Уже ложась спать, Надя спросила про Игната:

— Что-то он обижается на тебя. Вы что, не поладили?

Галя на минутку смутилась. Очевидно, ей неприятно было отвечать на этот вопрос.

— Видишь ли… Признаться тебе, так я в последний раз просто выгнала его да сказала еще, чтоб он больше и не пытался заходить ко мне на квартиру.

— По какой же такой причине?

— Причина тут очень простая. Глуповат он еще, Игнат этот самый. У него в голове еще ветер гуляет.

— Какой это ветер?

— Да так… Все равно, как мальчишка, с авантюрами разными носится. Может, и не авантюра, может, он просто задумал надо мной шуточки строить. Вот приходит раз, ну, говорим о том, о сем, как он живет и работает, как скучает по своим… Одним словом, самый обыкновенный разговор. А потом он сделал такие серьезные глаза да и говорит: «Мы бы с тобой, Галя, если б нам договориться как следует, так половину — не меньше — минских офицеров пустили бы на воздух!»

— Ну и сумасшедший! — сказала Надя, не в силах скрыть улыбку на лице.

— Не сумасшедший, а просто глупец! — серьезно продолжала Галя. — Я только спросила его, как это мы их пустим на воздух. А он и отвечает: «Я тебе, говорит, бомбочку принесу… Такую бомбочку, что фашистам будет развеселая смерть, останется от них только одна отбивная котлета».

— А ты ему что на это?

— Что? Выгнала и все. Ты, говорю, с такими мыслями и за версту ко мне не подходи, поймают тебя немцы — голову тебе, дураку, оторвут.

— А он что?

— Видно, в самом деле обиделся. Надулся, что-то проворчал и ушел… С тех пор и не заходил больше.

— Так, говоришь, глупец?

— Конечно! Разве серьезный человек полезет ко мне с такими предложениями? Я тебе уже сказала, что за мной следят. Однажды ко мне подъезжал какой-то. Даже отраву давал… Всыпь, говорит, им в суп. А мне еще раньше про этого человека говорили, что он в СД служит. Он в другой столовке двух наших девчат подговорил. Те и взяли. Их через несколько минут арестовали. И повесили. А я на этого человека, как только он мне сделал такое предложение, сразу заявила шефу столовой. Так что ты думаешь? Теперь этот человек у нас в клубе обедает, в полной эсэсовской форме. Да и мне еще усмехается, зубы скалит. Вот какие предложения бывают.

— Разве Игнат тоже такой?

— Да нет, что ты… Игнат — наш человек. Но не стоит ему водиться со мной, еще заподозрят его в чем-нибудь, а он по дурости своей может в беду попасть. Несерьезно это! Надумал своей мальчишеской головой и — на тебе: бери у него бомбу.

— Чудак, в самом деле чудак! Я хоть посмеюсь над ним.

— Сохрани тебя бог напоминать ему об этом. Я его не хотела обидеть, а только добра ему желала, да чтоб он с такими шутками ко мне не приходил.

— А если он не шутил, Галя? Ну, понимаешь! Может, у него было какое-нибудь серьезное намерение? Может, он от всех наших людей — что против немцев — делал тебе предложение? Может, он приходил к тебе с поручением от наших… партизан?

— Что ты, что ты говоришь? Это все его фантазии, сам, должно быть, придумал… Чтобы Игнат да на что-нибудь серьезное решился? Где ты видала это? У него, дуралея, только еще шутки на уме! Нашла мне вояку!

— А вот рассказывали, что у вас в городе было несколько взрывов: и на аэродроме, и в эсэсовской столовке, и на электростанции… Неужто все это какие-то шутники делают?

— Я тоже об этом слыхала, Надя… Но… — Галя стала серьезной, задумчивой. — Это, Надя, подпольщики работают. Это солидные люди. Это герои! Им все нипочем, они ничего не боятся, да они и не одиночки, их, видно, много. Они, должно быть, коммунисты, смельчаки! Это настоящие люди; с такими, кажется, любой человек пойдет на самое опасное дело против врагов…

— А ты? — ребром поставила вопрос Надя, но, заметив, как глубоко задумалась Галя, сочла нужным смягчить вопрос, свести его к шутке: — Я шучу, Галя! Разве нам, слабым женщинам, думать про такие дела?

— А ты не шути. Я многое увидела за это время, немало пережила. Я вот живу, работаю. Но разве это жизнь? Тобой понукают, ругают подчас, насмехаются. А порой какие-нибудь пьяные бестии пристают к тебе с разными гадостями. И каждый день, каждый день смеются тебе в лицо, хвастаются, что они здесь хозяева, а мы… мы должны только надеяться на ихнюю милость. И что ни день все — кровь, кровь, кровь… Боже мой, боже, сколько крови пролили они за это время! Так разве можно так дальше жить? Легче умереть, чем видеть все это. И кабы знать вот таких людей, настоящих, то пошла бы с ними на все, на все. На смерть бы пошла, чтобы это было на погибель врагам! Я вот тебе рассказывала об одном человечке, что яд мне предлагал… А такие предложения, ну, такого порядка, мне и другие делали. Иногда мне казалось, что среди них были и наши люди… Сердцем чувствуешь своего человека, по глазам его узнаешь… Однако отказывалась, даже бранила их, даже угрожала: «Иди-ка, иди-ка подальше, пока я тебя в СД не отвела». Помню я слова одного, это на мою угрозу… И теперь в ушах стоит: «Подожди, подожди, мы припомним тебе, поганка, все немецкие виселицы…» А у меня сердце обливается кровью. Слушая это, я чувствую, что и у него кровь кипит от ненависти ко мне. Ты думаешь, мне охота в немецких невольницах ходить да проклятья своих людей выслушивать, да на ихние муки глядеть?

— Я не думала и не думаю этого, Галя. Одно, что я тебе скажу: и в самом деле не слушай ты слов и всяких там предложений незнакомых людей. Так можно и в большую беду попасть.

— Об этом я и говорю.

Еще долго, далеко за полночь длилась беседа сестер, разлученных войной на несколько месяцев.

16

Утром Надя и Александр Демьянович ехали на грузовике за город. Об этом позаботился Игнат. Он, наконец, убедил их, что это самый лучший и надежный способ добраться к месту назначения. Машин было несколько, с завода, на котором работал Игнат. Они ехали за строительным лесом. Тут были рабочие и тоже несколько человек таких, которые, видать, не имели непосредственного отношения к строительным материалам. Должно быть, такие же, как Надя и комиссар. Но их никто не расспрашивал, не интересовался, куда и по какому делу они едут. Машина останавливалась раза два — перед мостом и на перекрестке. Сонные полицаи выползали на шоссе и, попав на холодный ветер и метель, торопливо проверяли пропуска, чтобы снова забраться в теплые бункеры, в уютные дзоты. Через каких-нибудь пятьдесят километров машины свернули в сторону по лесной дороге. Вскоре последняя машина отстала, остановилась. Шофер, высунувшись из кабинки, несколько торжественно провозгласил: «Вот и приехали. Подавайтесь по той просеке, попадете в нужную деревню. Ну, а там, как вам говорили… Привет передайте и одним словом!..» А что там «одним словом», он от полноты чувств так и не сказал.

Через каких-нибудь полчаса Александр Демьянович и Надя нашли по приметам хату, которую им порекомендовал Игнат. Зашли прямо в сенцы, постучались. Открыв дверь, спросили:

— Здесь живет дед Герасим, что берды делает?

— Тут дед Герасим, тут! Заходите, люди добрые!

В небольшой хате, кроме молодой женщины, которая только что открыла дверь, не было больше никого. Переспросили:

— А нет ли у вас на продажу пары две берд?

— А какие теперь, до лиха, берды? — ответила женщина и, оглядывая людей, занялась прерванной работой, что-то шила из домотканного холста.

Надя, которая уже привыкла за последнее время ко всяким паролям, спросила у женщины:

— А где же ваш дед Герасим?

Женщина усмехнулась, откусывая нитку:

— Кому дед, а мне он отец. — И громко позвала: — Отец, к вам люди пришли, спрашивают!

С печи послышался кашель, потом оттуда показалась взлохмаченная седая голова. С трудом сдерживая кашель, от которого тряслись редкие пряди бороды, старик поздоровался с людьми, потом начал жаловаться:

— Не во-время, люди добрые, не во-время зашли вы… Это я позавчера простыл в лесу, так, знаете, и на печи вот места себе не нахожу. Дочка малиной все отпаивает, может, оно и пройдет как-нибудь… Ну да вы раздевайтесь, погрейтесь. Все равно до ночи дороги вам нет, проскочить через железную дорогу днем тяжеловато, да и риск излишний. Раздевайтесь и отдыхайте пока. А мы уже что-нибудь придумаем, чтобы проводить вас. Сам не могу, как видите, не могу. Дочка, Лявонка дома?

— А где ему быть, как не дома?

— Так ты уж сбегай к нему, предупреди, что вечером к нему люди придут. Он и так послушается, если вы ему скажете, что вас послал дед Герасим. Но предупредить никогда не мешает, он по своей непоседливой натуре может еще и отлучиться, где тогда искать его будешь?

Дед снова зашелся кашлем, умолк.

— Ложись, отец, ложись, грейся. Я сама тут со всем управлюсь.

Уже опускались ранние зимние сумерки, когда Надя и комиссар зашли к Лявонке. Трое детей разных возрастов — меньшему было лет пять — сидели вокруг чугунка, ели горячую картошку.

— А где тут дядька Лявон?

Мальчуган лет двенадцати-тринадцати удивленно посмотрел на них и довольно строго сказал:

— Какой тут дядька, коли этот Лявон и есть я сам!

Тут он накинулся на среднего мальчика, огрев его ложкой по рукам:

— Не копайся, говорю, не копайся, а бери подряд, вот дите непутевое!

«Непутевое дите» скривило было рот, чтобы заплакать, но, заметив строгий взгляд брата, успокоилось и, осторожно взяв картошку в мундире и перебрасывая ее на ладони да подувая на нее, начало торопливо чистить.

— Не торопись, тебе говорю! Вот не наестся никогда.

— Однако же строгий ты! — усмехнувшись в усы, произнес Александр Демьянович.

— С ними без строгости не обойдешься. Озорничают. — И так же строго обратился к гостям: — По какому такому делу ко мне?

— А мы от деда Герасима.

— Вот оно что… Ну, подождите немного. Мне с вами одними нечего делать. Тут еще люди подойдут, тогда и пойдем. Да и малые вот угомонятся, на печь полезут.

И все с тем же суровым видом, строго поглядывая на меньших, он молча заканчивал ужин. В каждом его медлительном движении, в каждом слове, казалось, было что-то неестественное, несвойственное его возрасту. Но так казалось только вначале. Вот он закончил ужин, налил воды в чугунок, чтобы помыть его. Старательно вытер руки. Скомандовал:

— Теперь айда на печь, озорники. Да спите себе, а я, может, отлучусь на час.

— Нам же боязно будет, еще немцы придут.

— Ну что ж, если придут! Тогда людей держитесь. Куда люди, туда и вы подавайтесь. Одежа вот тут лежит. Да не забудьте что-нибудь на ноги надеть.

Малые захныкали на печи.

— Вот возьму ремень, так я вас сразу утихомирю, нет на вас угомона!

Малыши на печи приумолкли, не имея, видно, особого желания знакомиться с ремнем или вступать в излишние дискуссии с суровым братом.

В хате воцарилась тишина. Лявонка готовился в дорогу, подвязывая проволокой прохудившийся сапог, видно, отцовский, потому что когда он начал его натягивать на ногу, то намотал множество портянок да еще соломы подложил.

— Где ваши старшие? — спросил Александр Демьянович, следя за Лявонкой. — Отец где?

— Где же он может быть? На войне. В Красной Армии.

— А мать?

Лявонка не ответил. То ли не дослышал, то ли не хотел отвечать, озабоченно натягивая другой сапог и сосредоточенно посапывая.

— Мамку немцы убили… застрелили… — послышалось с печи вместе с сдерживаемым всхлипыванием.

— Вы мне замолчите, наконец, или нет? — сердито крикнул Лявонка.

— Так нам жалко мамку!

Но тут же малыши умолкли: в хату вошли новые люди, все от того же деда Герасима.

— Лявонка? — спросили они.

— Пускай себе и Лявонка… — отходя от стычки со своими подопечными, равнодушно сказал мальчуган и, натягивая на острые худые плечи какую-то женскую жакетку, решительно скомандовал: — Что ж, в самый раз, пойдем!

Сухая, колючая метель к ночи угомонилась. Падал мягкий мокрый снег, приглушавший человеческие голоса и шаги. Шли лесом, болотными тропами. Часа через два мальчуган предупредил:

— Всякие разговоры теперь прекратить!

По лощине, заросшей кустарником, подошли к небольшому мостику на железной дороге.

Малый приостановил группу, долго прислушивался, вглядываясь то в одну, то в другую сторону. Шепотом спросил, есть ли у кого-нибудь часы, и, когда узнал время, коротко приказал:

— Подождем немного. Кто хочет, может и присесть, отдохнуть.

Минут через пять от будки, черневшей справа в каком-нибудь километре, потянулись нитки трассирующих пуль, застрекотали автоматные очереди.

— А вы не бойтесь, сюда в лощину не попадет. Это они от страха стреляют. А там, за железной дорогой, чистое поле, там малость и опасно, можно еще под шальную пулю угодить.

Когда стрельба затихла, Лявон поднял всю группу:

— Теперь пошли!

Люди быстро пробрались под мостком и вышли в поле. Снег, падавший все гуще и гуще, прикрыл все вокруг мутно-серой пеленой, в которой пропадала и сама дорога.

— А скоро ли будут ваши партизаны? И много ли их тут у вас? — спросил мальчика Александр Демьянович.

Тот посмотрел на комиссара, фыркнул и проворчал:

— Вот человек, еще спрашивает!

Человек, шедший рядом с комиссаром, тихо предупредил:

— Вы у этого паренька ни о чем не спрашивайте. Не скажет. Не паренек, а кремень. Еще рассердится и бросит на полдороге. Такие случаи уже были, когда кто-нибудь проявлял излишнее любопытство.

Вскоре впереди показались серые силуэты каких-то строений. Лявонка заторопился.

— Вы тут подождите немного, в ольшанике. Если что такое, так подавайтесь прямо вон туда, там вековой бор. А я побегу, разведаю.

Немного спустя он вернулся:

— Все в порядке. Тут в деревне вы передохнете, а дальше поведет вас тетка Авгиня. И я с вами побуду до ночи.

— А тебе зачем?

— А может кто из лесу в город надумает пойти, зачем же мне по лесу без дела топать?

Уже светало, когда Александр Демьянович и Надя устраивались на дневку.

17

Когда Любка после посещения больницы пришла на свою квартиру в городе, ею овладела страшная слабость. Как опустилась она на кушетку, так и не могла встать, чтобы заняться своими домашними делами или хотя бы зажечь лампу. Сидела и рассеянно вглядывалась в серый квадрат окна, за которым тоже было пусто и глухо.

По улице, должно быть, проехала машина. Отсветы фар прошли по столу, по стене, на какое-то мгновенье задержались на стекле небольшого шкафа, служившего буфетом. Блеснуло стекло, тени бутылок косо вытянулись за стеклом и скрылись.

Тогда Любка поднялась с кушетки, в темноте нащупала на полке бутылку, другую, поставила их на стол. Достала стакан. Залпом выпила полстакана водки. Словно светлее стало вокруг. Выпила еще. За последние недели она привыкла к обжигающему хмелю, который сначала приятно кружит голову, веселит сердце и мысли… А потом полное забытье… Ну и чорт его побери! Чорт его побери…

Потом, как всегда, пришел Кох. И пока Любка еще кое-что помнила, пока еще шевелились мысли, спросила, грозная, смелая:

— Вы зачем арестовали мою мать?

— Я ничего не понимаю, какую мать?

— Мою… Мамочку мою… — И разрыдалась, вытирая пьяные, жалостливые слезы.

Путая слова, сбиваясь, она кое-как рассказала ему, что немцы арестовали ее мать.

— Это, должно быть, ты, Ганс, все сам и сделал. От тебя ведь идут все аресты.

— Что ты, что ты, как же это можно — арестовать твою мать?

И поскольку она уверенно, упорно настаивала на своем, утешал:

— Что тут особенно страшного, если даже арестовали? Да знал бы я, что там твоя мать, так не позволил бы этого делать.

Она, не слушая его, спросила:

— Что с ней будет?

— Что будет? Ничего. Ее… вышлют в какой-нибудь другой город. Как-никак, она все же провинилась перед немецкими властями, она укрывала коммунистов, партизан.

— Откуда это известно?

— Откуда? Это не имеет особенного значения. Известно — и все. Да ты не волнуйся особенно!

Она особенно и не волновалась. Пьяным трудно волноваться.

18

Когда Заслонов первый раз пришел в депо, некоторые рабочие по старой памяти поздоровались с ним, как прежде:

— Добрый день, товарищ начальник!

Но вместо ответа на это приветствие он обратился к ним с кратким словом, которое одни сочли приказом, а другие, не без основания, просьбой:

— Прошу минуточку внимания! — сказал он. — Давайте навсегда условимся, чтобы у нас не было никаких недоразумений. Вы, я думаю, хорошо знаете, где находитесь и где работаете. Никаких товарищей тут нет. Так что прошу, господа, не забывать об этом!

Рабочие молчали, опустив глаза, избегая встретиться со взглядом своего бывшего начальника, которого они теперь совсем не понимали.

— И еще об одном хочу вас предупредить: вы знаете мои требования к каждому рабочему и к его работе. Они остаются неизменными: работать на отлично, работать добросовестно… Поняли?

— Поняли… — понуро ответили рабочие. И только один из них не обратил особого внимания на слова начальника и с подчеркнуто независимым видом возился у паровоза, постукивая там гаечным ключом. Это был высокий, рослый парень с ленивыми движениями, с густыми белесыми ресницами, из-под которых выглядывали маленькие глазки, заплывшие жиром.

Заслонов быстро подошел к нему, резким движением вырвал ключ из рук.

— Ты что? — сдерживая себя, спросил Константин.

— Я ничего, — хлопал парень белесыми ресницами.

— Когда я говорю с рабочими, они должны меня слушать.

— А-а… что ты… мне… за начальник? — немного растерявшись, спросил белоглазый.

— Руки по швам, грубиян!

Почувствовав начальнический тон, парень опустил руки по швам.

— Ты что тут делаешь?

— Ремонтирую вот.

— Что ремонтируешь?

— Да вот крейцкопф приказано починить. Я и починил.

— Починил?

— Я говорю…

— Ну, посмотрим!

Заслонов пощупал крейцкопф, потом постучал по нему молоточком, проверил ползунки. Даже неопытным слухом можно было сразу уловить самое обычное позвякивание металла, которое бывает всегда, когда детали машины не подогнаны как следует одна к другой.

— И это называется ремонт? Так подгоняют ползунки?

Рабочий молчал и хлопал белесыми ресницами.

— Да за такой ремонт расстреливать надо, негодяй. Ты своей работой подводишь всех нас под удар — и меня, и вот их! — указал он на рабочих. Они стояли насупившись, сосредоточенные. Трудно было разгадать по их лицам, на чьей стороне их сочувствие — начальника или этого мешковатого парня, который поначалу так дерзко вел себя, но теперь стоял окончательно смущенный и туповато глядел белесыми глазами из-под нависших космами волос, прикрывавших его лоб.

— Ты давно здесь работаешь?

— Недавно, господин начальник.

— А слесарем давно?

— Слесарем? Д-а-а… Учили…

— Какой же идиот поставил его на такую ответственную работу? — спросил Заслонов, обратившись уже ко всем рабочим.

В это время в депо появилась прихрамывающая фигура шефа депо, Штрипке.

— Знакомитесь с работой, господин Заслонов? — пискливо произнес он.

— Да какая же это работа? Не работа, а вредительство. Вот полюбуйтесь. Видите, что он наделал!

Штрипке смотрел на указанную деталь, смотрел и ничего не понимал, хотя для приличия пощупал ее рукой: видно, есть основание у этого русского инженера-паровозника, если он так взбудоражился. И шеф депо счел самым лучшим согласиться с ним, а заодно и учинить разнос незадачливому рабочему.

— Ах ти есть шволяч, такая шволяч! — Он даже угрожающе тянулся к его лицу своими сухими кулачками. — Я научу тебя работать как следует. Ты совсем подрываешь мой авторитет, не выполняешь моих приказов о добросовестной работе. Я буду еще говорить о тебе!

И вдруг, словно в отчаянии, махнул рукой и тихо сказал Заслонову:

— Мы с ним еще разберемся. Прошу вас, господин инженер, в контору.

Когда они выходили, кто-то из рабочих подтрунивал над неудачником:

— Вот это, брат, начальник! Его на мякине не проведешь!

Кое-кто огрызнулся:

— Уж очень ты им восхищаешься! Был человек, как человек, а теперь, гляди, как на нашего брата набросился. Хорошенькое дело — грозить человеку расстрелом.

— Какому это человеку?

— А хотя бы и ему… нашему брату, рабочему.

— Нашему? Иди поцелуйся с ним в канаве! Нашего отыскал!

Уже разгорелась целая дискуссия о Заслонове. Разные были тут соображения, разные рождались догадки, хотя и не говорилось о них вслух. Даже те, которые становились на сторону белесоглазого неудачника, сознавали, что защищают его только формально, для виду. Ни у одного рабочего не лежала душа к этому человеку. И откуда он взялся и зачем сюда пришел, а что у него на душе было — никто толком не знал. Сам он говорил, что раньше работал в брестском депо. Но рабочие, у которых там были знакомые, вскоре разоблачили его в самой обыкновенной лжи, так как он даже не мог ответить, кто там работал, кто был начальником.

— Я, знаете ли, болел, память совсем ослабела, все фамилии позабыл.

— Это бывает! — иронически поддакивали рабочие и, наблюдая за его слесарной работой, спрашивали: — Видно, ты из-за этой болезни и работать разучился?

Если тот отмалчивался, его оставляли в покое:

— Дело не наше, а начальства. Поставили его на работу, пусть он за нее и отвечает.

И если не было особенного проворства в его руках, то болтать языком он был мастер. Такое подчас нагородит, такую чушь мелет, что рабочие слушали и озирались на дверь, как бы тем временем не появилось какое-нибудь начальство, господин Штрипке или хотя бы тот же Шмулька-Брунька. Но вступать в близкие отношения с этим незнакомцем не решались. Чорт его знат, что он за человек, лучше подальше от него.

Тем временем в конторе господин Штрипке деликатно справлялся у Заслонова:

— Ну, какие у ваг впечатления от депо?

— Впечатления? Плохие, господин Штрипке. Депо совершенно развалено. Все надо начинать почти заново. И главное — дисциплины нет. Работают, как говорится, ни шатко, ни валко, лишь бы смену отбыть. Дисциплина нужна, дисциплина. Точный график, план нужен. Без всего этого мы наши паровозы не поднимем. Эшелоны будут стоять. Вы понимаете, господин Штрипке, стоять будут! Но я не имею права вмешиваться в эти дела, я только начальник паровозных бригад.

— О, на это вы не обращайте внимания! И я прошу вас, господин инженер, не ограничивать себя определенными рамками. Вы не смотрите на то, что я, так сказать, шеф депо, ваш начальник и тому подобное. Я вам предоставляю в данном случае полную свободу и полномочия делать все для того, чтобы наладить работу в депо. Вы знаете этих людей, знаете все местные условия. Я обещаю вам… дружбу и всяческую поддержку в вашей работе. В наших общих интересах — как можно скорее поставить депо на ноги.

— Поставим… — задумчиво произнес Заслонов.

— Не поставим, а должны поставить, господин инженер.

— Видите, господин Штрипке, я не привык бросать слова на ветер. Раз сказал поставим — значит точка. А митинговать я не люблю.

— О-о! Вы, однако, серьезный человек. Я люблю таких людей. Я тоже серьезный человек, человек дела. Но, признаться, — мы ведь с вами инженеры, свои люди, — депо не моя специальность. Я инженер-путеец. Пустите меня, пожалуйста, на линию. Пустите меня на участок, на рельсы. Я там на всех перегонах, закруглениях, подъемах и уклонах, на всех профилях и габаритах буду играть, как хороший музыкант на рояле. А тут… Тут мне немножко трудно. Вот мы осматривали крейцкопф… Ну, конечно, нельзя сказать, чтобы я был полным профаном в этом деле, но его тонкости, святая святых для меня недоступны. Тут нужен опытный глаз паровозника. И я заметил, как вы сразу оценили всю работу хозяйским глазом специалиста, увидели изъяны в каких-то там ползунках…

— Не изъяны, а вредительская работа! Диверсионная работа!

— Боже мой, боже, что вы говорите?!

— Говорю то, что слышите, господин Штрипке. Такого рабочего надо немедля отдать под суд, а в лучшем случае за воротник и за ворота. Кстати, господин Штрипке, отдайте приказ об этом рабочем.

— Да-да-да… Я… я подумаю… подумаю, — сказал Штрипке.

— А о чем тут особенно раздумывать?

— Да-да! Раз человек халатно относится к своим обязанностям…

— Не халатно, а преступно, господин Штрипке! С такими рабочими я не могу наладить дело.

— Да… Я согласую, обязательно согласую.

— Разве увольнение рядового рабочего требует специального согласования? С кем?

— О-о… вы еще не знаете как следует наших порядков! — несколько смущенно сказал господин Штрипке и, очевидно, чтобы выпутаться из какого-то неприятного положения, в которое он попал, заговорил уже более развязно:

— Видите ли, у нас высшее начальство должно быть осведомлено о каждой мелочи. Я обязан обо всем докладывать.

— Ну вот и докладывайте об этой мелочи, как вы говорите, Хотя я считаю это не мелочью, а самой настоящей диверсией.

— Да-да… Я непременно доложу. Но бросим говорить об этом рабочем. Не в нем дело. Я хочу спросить у вас, как вы думаете наладить нормальную работу всего депо?

— Это сложный вопрос, господин Штрипке! Но я к вашим услугам. Вот попробуем разработать вместе с вами подробный план, учитывая ежедневную и еженедельную потребность в паровозах, а также принимая во внимание и всякие экстренные, порой внеплановые нужды, которые вызываются условиями военного времени.

Вооружившись карандашами, они просидели несколько часов над разными таблицами, выкладками, проектами.

Во время этой работы в дверь конторы тихо постучали. Вошел рабочий. Комкая шапку в руках, он обратился к Заслонову:

— Я к вам, господин начальник!

— По какому там делу?

— Дело простое, господин начальник… — в глазах рабочего тлела лукавая усмешка, которая сразу погасла, лишь только он заметил, что господин Штрипке оторвался от бумаг и посмотрел на него.

— Такое дело, что и говорить как-то неудобно. На работу я пришел.

— На работу? Это не по моей части. Я не начальник депо. Обращайтесь вот к непосредственному начальнику депо, к господину шефу, — и, повернувшись к Штрипке, добавил: — Вот видите, человек на работу пришел, из прежних рабочих.

— А вы, господин Заслонов, принимайте их уже сами.

— Нет, нет… Я такой же подчиненный, как и они, не мне этим заниматься.

— Ну бросьте здесь считаться со всякими обязанностями. Вам нужны разные рабочие, так берите их. Я официально даю вам согласие принимать людей на работу по вашему личному усмотрению. Вы их знаете лучше, чем я. Да и дел у меня, извините, так много, что мне некогда заниматься отдельно с каждым рабочим. Так что прошу вас, вы уже сами.

Заслонов учинил целый допрос рабочему:

— Фамилия?

— Да вы же знаете меня, господин начальник, машинист водокачки я, работал под вашим руководством.

— Да, я знаю, но господин шеф видит тебя впервые.

— Не беспокойтесь, не беспокойтесь обо мне, господин Заслонов!

— Где ты раньше был, Воробей?

— Да так уж довелось, господин начальник, что нигде не был… Просидел вот в деревне, у сестры… Хворал немного…

— Видно, неправду говоришь, Воробей. Вероятно, боялся, оттого и не шел на работу. Скажи мне чистую правду, не люблю, когда меня обманывают.

— Вы угадали, господин начальник, как в душу заглянули, ей-богу. Что тут говорить, побаивался я, очень побаивался. Ходили всякие слухи, что они вот, — и он с самым покорным и виноватым видом посмотрел на господина шефа, — что немецкая армия будет очень строго обходиться с каждым рабочим.

— А дальше?

— Что ж дальше? Встретил знакомых из депо. Расспросил. Работают. Как работали, так и работают. А чем я хуже других? Хоть я и Воробей, но и воробью есть надо. Вот я и пришел. И прошу: зачислите меня, пожалуйста, на работу.

Шеф депо медленно поднялся со стула, заковылял к рабочему, остановился перед ним, испытующе заглядывая в лицо:

— Гм… когда додумался пойти на работу! Сколько объявлений одних и приказов было вывешено!

— Не доходят, господин начальник, не доходят до нас эти объявления. И откровенно скажу, боялся я здорово, а теперь вижу, что напрасно, работают все те, что и прежде работали. А которые и теперь еще боятся да работают в деревнях, в своем хозяйстве.

— Гм… шволячи… тут дело стоит, а они… в хозяйстве!

— Да они тоже готовы работать, господин начальник, если бы их позвать.

— Гм… слышите, что говорит этот лодырь? Однако надо принять во внимание его слова. Нам нужны рабочие. Приказываю… прошу вас, господин Заслонов, употребить все меры для того, чтобы каждый, кто работал здесь, вернулся в депо.

— Это я выполню, господин шеф.

— А тем, кто и впредь будет саботировать наше дело, о-о… с теми мы поговорим потом иначе. С ними будет говорить господин комендант, с ними будет говорить господин комиссар Кох.

Штрипке долго еще кипятился, угрожая всякими смертельными наказаниями этим людям, этим неразумным «шволячям», которые не желают работать. Наконец, он угомонился:

— Знаете, когда я разволнуюсь немного, такой беспорядок начинается у меня в голове, такой беспорядок, что можно подумать, будто там поселилось стадо свиней! Я пойду уж, прогуляюсь немного на свежем воздухе, а вы сами тут присмотрите за порядком. А этого, — он ткнул пальцем в сторону Воробья, — зачислите на работу и прикажите, чтобы он разыскал всех, кто еще где-то слоняется без дела. О-о, я знаю… самый опасный человек — это тот, кто не делает ничего полезного. Да-а-а! Надо, чтобы каждый работал, чтобы каждый сознавал ответственность перед нашим… да, да-а-а… великим делом. Еще фюрер сказал, что труд… Да… да-а-а! Он сказал… да…

Господин Штрипке еще силился вспомнить, что там такое сказал фюрер, но перепутал все цитаты и, с трудом закончив речь, заковылял к дверям.

Воробей, который стоял все время навытяжку и настороженно следил за каждым движением хромого шефа, проводив его кургузую фигуру взглядом искоса, не выдержал, наконец, и так и прыснул в свою лохматую шапку-ушанку.

— Ну-ну, держись, Воробей, а то не клевать тебе конопли! — засмеялся и Константин Сергеевич, глядя на рабочего лукаво прищуренными глазами…

— Ну как там у вас?

— Подтягиваются Константин Сергеевич, собираются. Почти вся группа в сборе, в городе тут, у знакомых пока что пристроились.

— Ладно. Передай, чтобы не все сразу. По одному, по два.

Услышав стук в дверь и впустив посетителя, — это был Шмульке, — Заслонов приказал рабочему:

— Как сказал уважаемый господин Штрипке, с завтрашнего дня становишься на работу. Но смотри, чтобы работа горела в руках. Стоило бы поподробнее расспросить тебя, какими ты делами занимался до прихода в депо. Но у меня на это нет времени. Может, вот уважаемый господин Шмульке поговорит с тобой?

— Что вы, что вы, господин инженер! Это ваше и господина шефа дело заниматься такими вопросами.

— Пусть будет по-вашему, господин Шмульке. Так вот, Воробей, иди и становись на свое прежнее место, на водокачку.

— Слушаю, господин начальник! — И рабочий, попрощавшись, ушел из конторы.

— Как вам нравится этот Воробей? — спросил Заслонов у Шмульке.

— Неплохой рабочий, господин Заслонов. Водокачка гудела в его руках. Как игрушка была водокачка, не то, что теперь. Так запустили, что порой и воды не хватает, приходится из реки брать, на мост паровозы гонять.

— А какой человек этот Воробей?

— Что тут говорить? Веселый человек, обходительный. Шутник.

— Это все так, господин Шмульке… Но мне хотелось бы вот о чем попросить вас: вы когда-то жили с ним близко, почти соседями были. Знаете вы его превосходно. А вот что он делал эти месяцы, где он был, этого ни я, ни, тем более, вы не знаем. Стоит ближе поинтересоваться, присмотреться, что он за человек теперь. Работа наша очень и очень ответственная, тут нужны исключительная добросовестность и старание! Преданность, можно сказать, делу!

— Да я, господин инженер, поинтересуюсь, конечно. Но, очевидно, вы мне не поверите. Вы же, верно, не забыли, что я остался тогда… Выходит, не выполнил вашего приказа…

— И помешали взорвать водокачку!

— Ой, не говорите. Именно так было…

— А вы не очень волнуйтесь! Я на вашем месте сделал бы то же самое. Это патриотический поступок, достойный всяческой похвалы и, если хотите, прославления. Вы немец и поступили в данном случае, как надлежит сыну своего отечества…

Шмульке слушал и только вздыхал. Как бы ему хотелось поделиться с этим необыкновенным инженером некоторыми мыслями, которые он скрывал даже от своей жены. Но опасно в такое время соваться с разными там мыслями. Никак не раскусить этого человека, не понять ни его поведения, ни его поступков, ни его появления в депо, ни, наконец, смелости его неожиданного прихода к немцам. И что он делал, этот человек? И что он думает? В конце концов любопытство Шмульке было в этом случае своеобразным, бескорыстным. Просто хотелось как-то распознать человека, разгадать смысл его жизни, такой непохожей на его, Шмульке, жизнь.

Шмульке намеревался что-то сказать или спросить о чем-то, но подумал и вздохнул.

— Отчего вы вздыхаете, господин Шмульке?

— Да веселого мало, господин Заслонов. Трудновато живется. Это кабы я один, как вы, к примеру, тогда и заботы мало. Но ведь семья. Трудно теперь прожить с семьей на наши заработки.

— Ну, что вы, господин Шмульке, говорите? Я просто даже поверить не могу. Вы немец. Порядки теперь немецкие. Законы немецкие. Власть ваша. Армия ваша. Теперь вам жить и жить. Вот нам, русским, конечно, труднее. И это так естественно. Что ни говорите, а мы — завоеванный народ.

— Да-а-а… — только вздохнул Шмульке и, чтобы уклониться от ответа и вообще от всего этого немного неприятного для него разговора, спросил:

— Вы скажите мне, господин Заслонов, как нам быть с бронзой, свинцом? На складе не осталось ни грамма. А тут требуются и подшипники, и сальники, и ползунки…

— Кстати, господин Шмульке, я осмотрел сегодня ползунки, которые поставил тот негодяй на крейцкопф. Кто приказал заменять медь чорт знает чем?

— Это приказал, извините, господин шеф… — замялся Шмульке.

— А он разве не знает, что так делать нельзя?

— Он, возможно, и не знает. Но если бы и знал, то ничего лучшего не придумал бы, потому что лишней меди у нас ни грамма, как я уже вам говорил. Господин шеф принял некоторые меры, просил, чтобы ему подбросили медный лом, который собирали у населения. Но господин комендант не разрешил. Больше того, он приказал забрать медный лом на паровозном кладбище — все паровозы ободрали, где что только можно было, от арматуры до последнего вкладыша, гайки. Господину коменданту нужна медь для снарядов, патронов, танков. Он говорит: «Вы уже сами там выкручивайтесь, как можете, а я должен помогать фронту».

— А господин комендант понимает, что медь нужна и для паровоза?

— Возможно, господин комендант и знает. Но у господина коменданта свои соображения, свои планы. У господина коменданта свое начальство, свои приказы.

— Да-а-а, господин Шмульке! Дела у нас в депо — курам на смех. Но мы подтянем депо, господин Шмульке, внесем ясность в паровозное дышло. Как вы думаете, внесем? Вот мы с вами, — вы же отличный мастер, мастер на все руки? Так вытянем, думаете?

— Я что? Мое дело, господин инженер, маленькое. Что прикажете, то и сделаю. А вы все можете, у вас оно выходит так, что и не приметишь, а дело и пошло. Я вот прошел сейчас по депо: работают! Ну, как бы по-старому работают…

— По-старому они не могут работать. Но иначе, чем до сих пор, они могут работать и будут работать!

Заслонов задумался, потом спросил, медленно, подбирая каждое слово:

— Вот мне хотелось бы… выяснить у вас, господин Шмульке… Чем это… объяснить, что ваши соотечественники… которые по праву могли бы гордиться некоторыми достижениями своей культуры, — я говорю, разумеется, о прежнем времени, — люди, которые считали себя такими выдающимися… техниками, организаторами… одним словом, вы помните, как наши люди порой говорили, что немец и обезьяну выдумал. Так вот эти самые люди за несколько месяцев не могли привести в человеческий вид не такое уж сложное предприятие, как наше депо, как наша станция. Ведь в самом деле стыдно смотреть сейчас на наши пути, депо. Так чем все это можно объяснить, господин Шмульке? Разве тем, что у них так много забот там, на фронте?

Ссутулившаяся фигура Шмульке явно свидетельствовала о его полной растерянности, У него даже пот выступил на лысине. Человек, очевидно, напрягал все свои мыслительные способности и, наконец, закряхтел с явным удовлетворением, найдя, повидимому, подходящий ответ. Тяжело вздохнув, он заговорил шепотом:

— Это вы совершенно верно, господин Заслонов, насчет обезьяны… Но я вам должен сказать, что не в одной обезьяне дело, не в ней беда. Беда вся в том, что, кроме обезьяны, простите, они выдумали еще… Холера бы их взяла, что они выдумали! Ну, вы понимаете меня, что они выдумали…

Заслонов затаил улыбку, мелькнувшую было на его лице, равнодушно спросил:

— Какая там беда, господин Шмульке? Всю Европу завоевали, к нам вон куда залезли… А вы — беда, беда. При чем тут беда?

Последние слова были для Шмульке ушатом холодной воды, вылитой на его вспотевшую от непосильного раздумья голову. Он уже совсем жалобно проговорил, простонал:

— Ах, боже мой, боже мой, что вы со мной делаете!

— Что вы, господин Шмульке?

— Я очень прошу вас забыть о том, что я сказал! Вы всегда были таким справедливым начальником! У меня жена, дети… Сохрани бог, узнает начальство про мои мысли, которые я здесь высказал, мне придется очень круто, очень круто! Ах, боже мой, что я наговорил…

— Да успокойтесь же, господин Шмульке! Вы ничего особенного не оказали. У вас ведь не было никакого злого умысла.

— Вы так думаете?

— Не только думаю, но прямо вам говорю, что это действительно было так.

— Ох, спасибо, облегчили вы меня немного! Правду говорили рабочие, что вы справедливый человек. Так я прошу вас, именем детей моих прошу, не говорите нигде о том, что я сказал здесь, подумал.

— Как вы трусливы, господин Шмульке! Вы же ничего, повторяю еще раз, не сказали и не подумали.

— Ну, спасибо вам! Я пойду уже домой, к жене, к деткам. Они волнуются там, ждут меня. Каждый день волнуются. Боятся.

— Чего они боятся?

— Всего боятся, всего… Ну, бывайте, господин инженер!

Заслонов кивнул головой и, чтобы успокоить старика, пожал ему руку на прощанье, проводил до дверей.

Вернулся в контору, улыбнулся, прошелся несколько раз по комнате.

— Герои! Однако и этому, видно, досадили, не знает, каким местом садиться. Завоеватели!

Прошелся еще раз по депо. Люди, заметив его, зашевелились проворней, кое-кто торопливо бросил окурок. Шел и чувствовал, как пронизывали его спину колючие взгляды, взгляды искоса, исподлобья. Когда оглянулся, будто бы случайно, заметил, как поспешно опустился чей-то кулак. Кто-то на глазах рабочих ему угрожал. Сделал вид, что не заметил. Пошел дальше. Лица у людей были суровые, сосредоточенные. На душе стало легко. И такая мелькнула мысль: «Ненавидьте! Чем жарче будет ваша ненависть… к ним… и ко мне, тем крепче будет наше дело».

Зашел на материальный склад. У стеллажей возился Чичин. Что-то говорил ему Воробей. Заметив начальника, рабочие вытянулись было в струнку. Но, видя, что он один, медленно пошли навстречу, улыбнулись.

— Действуете, орлы?

— Действуем, товарищ командир!

Быстрым взглядом окинул стеллажи, штабели разного запасного железа.

— Все пригодное раскомплектовать! Что есть ценного из арматуры, из деталей — припрятать. Прессмасленки частично в разбор, частично снять клапаны. О-о, еще сохранились расточные автоматы! В лом их, в лом… Дышла со щукинских… в землю.

— Есть, товарищ командир!

— Да смотрите у меня, чтобы порядок был отменный! На стеллажах чтобы все было, как в ювелирной мастерской. Запасные части смазать! Нумерация! Калибры! Ассортимент! Немцы любят порядок, уважают порядок. В этом они педантичны. Дерьма положите кучу, но чтобы блестело, чтобы было занумеровано!

— Чего-чего, а этого мы им подложиль!

— А теперь вот что я хотел тебе сказать, товарищ Чичин! Пора и за дело приниматься, о котором я говорил. Пора, пора!

— Все будет выполнено, господин начальник!

Чичин стоял навытяжку, в струнку.

Заслонов оглянулся.

В дверь склада входил белесоглазый рабочий, которого поутру пробирал инженер.

— Тебе чего?

— Я, господин начальник, к вам. Меня господин шеф отругал перед всеми рабочими и приказал, чтобы я просил у вас прощения.

— Так ты что?

— Пришел прощения просить, господин начальник.

— По приказу господина Штрипке?

— Так точно, господин начальник!

— Ах ты, негодная твоя душа, ты думаешь, мне нужны такие извинения, которые делают по приказу.

— Простите, господин начальник, я не совсем правильно сказал. Мне господин шеф говорил, что если я не попрошу прощения у вас, так он меня не только прогонит с работы, но и отдаст под суд за оскорбление инженера. А пришел я сам по себе, и очень прошу вас простить меня за то, что я себя так нахально вел с вами.

— Как же ты осмелился, негодяй?

— Я просто не знал. Мне показалось, что вы обыкновенный рабочий.

— Ты разве не слыхал, как я разговаривал с рабочими?

— Я, господин начальник, был очень занят работой, не обратил внимания…

— Ну, смотри, чтобы это было в первый и последний раз!

— Я обещаю вам, господин начальник, быть примерным рабочим.

— Ну, иди!

— У меня еще к вам одна просьба. Господин шеф приказал мне, чтобы я вас попросил прикрепить меня к какому-нибудь опытному слесарю, чтобы он меня немного подучил.

— Как же ты поступил на работу, не имея квалификации?

— Да, видите, я прохворал года два, потерял всякую квалификацию… Думал, восстановится сразу, но выходит — трудновато это.

— Ладно. Прикрепим. Ну, как там люди работают?

— Работают, господин начальник. Но… — белесый замялся.

— Что но?

— Да, видите, неудобно говорить здесь, при свидетелях.

— А ты говори.

— Не могу, господин начальник… Это касается только вас лично. Я уж лучше к вам в контору зайду.

— Ладно, заходи. Можешь теперь итти.

Когда тот вышел, все переглянулись, подмигнули друг другу, а когда фигура «слесаря» скрылась из виду, Чичин рассмеялся:

— Подберут такого балбеса, как на посмешище для себя! Только лишняя работа нам: кандидат в багаж малой скорости…

— Вы его пока не трогайте! — серьезно проговорил Заслонов. — Не оберетесь неприятностей!

— Какие там неприятности! Все будет шито-крыто.

— Я ж его пробрал сегодня перед всеми. Вот вам и шито-крыто.

— Твоя правда, Константин Сергеевич. Пусть еще подышит немного, чорт его побери!

Когда Заслонов собрался уже пойти домой, к нему зашел белесоглазый слесарь.

— Ну что ты мне хочешь сказать?

Тот оглянулся на все стороны, долго притворял за собой дверь и, приложив палец к губам, на цыпочках подошел к Заслонову.

— Я к вам, — начал он шепотом, — по очень серьезному и секретному делу. Будьте осторожны, остерегайтесь их!

— Кого это их?

— Рабочих. Настроение у них очень скверное.

— А отчего им быть веселыми? Жить им ведь трудновато, как и всем людям в военное время. Сколько зарабатываешь, слесарь?

«Слесарь» немного растерялся, не зная, на какие заработки намекает начальник.

— Я, знаете ли, не о том настроении, о котором вы думаете. Они против вас настроены, плохо настроены.

— А что, ты им прикажешь любить меня? У меня к ним особенной приязни нет, почему же они должны ко мне дружелюбно относиться? Я требую от них тяжелой работы, жестко требую!

— Я не об этом, господин начальник… Я о другом… Они не против того, чтобы и убить вас.

— Ну-у? Однако и отколол ты!

— Я вас самым серьезным образом предупреждаю, а вы смеетесь.

— Какие у тебя доказательства, факты?

— Доказательств у меня пока еще нет, но они будут. Я подслушал несколько разговоров.

Заслонову очень хотелось взять этого человека за горло. Но он сдержался:

— Вот что я тебе скажу… кстати, как твоя фамилия?

— Сацук, господин начальник, Сацук, Микита Кириллович…

— Так вот, Сацук, ты им скажи, что ничего у них не выйдет. Скажи: «Руки у вас коротки!» Скажи: «Немцы вас строго накажут, потому что инженер для них ценный человек». Так и скажи им!

— Скажу, господин начальник, если еще раз услышу. Можно итти мне?

— Можешь итти…

И когда тот ушел, Заслонов открыл форточку в окне… Хотя в помещении конторы было чисто, не пахло табачным дымом, но Заслонову невольно захотелось проветрить комнату.

В окно он увидел Чичина и Воробья, направлявшихся домой. Пришла на память смешная поговорка:

— Воробей, воробей, не клюй коноплей!

Коноплей, коноплей…

Канапелька…

Сердце пронзила острая боль. За былое. За пережитое. За сегодняшний грустный день. И тут же взял себя в руки.

«Прости, Надюша! все придет, все вернется. Ты меня поймешь… И, как раньше, все будет по-нашему. Будет!».

19

У Слимака были все основания жаловаться на свою судьбу: ему все как-то не везло, все не было удачи на новой службе. Вернувшись несолоно хлебавши из лесу, он долго колебался: пойти или не пойти к господину Клопикову? Боялся расплаты за неоправданное доверие, за невыполненное задание. Несколько дней не шел, пока за ним не явился полицейский. И до того перепугался Снимал, что по дороге у него дрожали колени и руки.

— Что же, за тобой нужно специальных посыльных гонять, разве сам порядка не знаешь? — набросился на него Клопиков.

— Знаю, Орест Адамович, знаю, но вот болезнь навалилась, простыл, пока слонялся по лесу.

— Это мне известно, что ты слонялся. Именно слонялся. Ну, что, безрезультатно, видно, твое шатание?

— Угадали, пока нечем особенно похвастаться.

— А ты не особенно!

— У меня в самом деле нечем похвастаться, Орест Адамович.

— Кому Орест Адамович, а кому по службе начальник полиции! Встать! По порядку докладывай, рапорт отдай!

Встал Слимак, трясутся под ним пеловицы да пересохло горло, никак слова не выдавишь.

— Рапортую вам, господин начальник! Обошел полволости. И в соседней побывал. Всюду слухи и разговоры: там партизаны немцев побили, там обоз отобрали, там все мостики снесли! А придешь в какую деревню, ну никакого следа… И никто ничего не знает. Никто тебя и знать не хочет. Ни совета, ни помощи. Хоть бейся головой о стенку. Я и молю… Я и раны свои показываю — это как вы тогда имели честь образ мой немного перекривить… Ничего их не берет! Не знаем, говорят, и только… Ходят, говорят, да кто их знает, откуда они… Неизвестные все. А тут, уж под самым городом, придрался ко мне староста Сымон. Стар уж, но как взял меня в шоры, так я еле от него отделался. Ты мне, говорит, людей моих не агитируй, я тебя, говорит, к самому Вейсу представлю, он тебе покажет, как за партизан агитацию вести. Я и так, и этак, хотел уже старому дьяволу все вчистую рассказать, но там люди… Разные люди, кто их знает. Насилу ноги унес оттуда! И кажется мне, господин начальник, слишком это у нас про партизан толкуют, чересчур много. Мне сдается, что и нет этих самых партизан у нас. А про этого, извините, Мирона Ивановича, и слухов даже никаких нет. Сама мать его говорила мне, что аж с первых дней войны он как подался в эвакуацию, так она и не слыхала о нем с тех пор.

— Какая мать? — сразу оживился Клопиков.

— Да мать самого Мирона Ивановича. Она там с детьми его живет, в деревне, километров, может, двадцать отсюда.

— С детьми?

— С детьми, господин начальник. Трое детей, совсем еще маленькие.

Клопиков задумался на минуту, потирая свои желтые, костлявые пальцы. Закашлялся, резко спросил:

— А что еще там видел, слыхал?

— Больше ничего, господин начальник.

— Та-а-ак… Плохой из тебя разведчик. На большее я надеялся. А выходит, зря мы тебе рожу гладили, зря! Никакого усердия не вижу. Не разведчик, а одна размазня. Нет у тебя в голове никакого понятия, очень даже просто-с… Уж и не знаю, что мне с тобой делать. То ли в тюрьму сажать, то ли еще что…

— Простите, господин начальник, простите для первого раза… Я же буду стараться, так стараться, что я этих самых партизан из-под земли вам достану.

— Те, что под землей, мне не нужны. Ты мне тех достань, что по земле ходят, тех, которые по моей территории ходят, да над нами, да над тобой, над пустой твоей башкой посмеиваются. Не представитель полиции, а глупая овечка ты, вот кто!

— Простите, Орест Адамович!

— Ну ладно. Сегодня ты можешь итти домой. А завтра тебе придется работать. Завтра в городе — базарный день. Надо будет как следует походить по рынку. Нам известно, что они и таким путем пробираются в город. Да чтобы иметь подходящий вид, под крестьянина оденься. Смотри, не зевай больше, иначе ты с такой работой до петли у меня дослужишься, очень даже просто-с…

Слимак возвращался домой, и нельзя сказать, чтобы мысли его были очень веселыми.

Не принес Слимаку большой удачи и следующий день. Базар был не очень многолюдный. Не видно было и особенного изобилия на возах, только капуста, огурцы, мороженые и моченые яблоки. Много было навезено разных бондарных изделий: кадок, ушатов, корыт. Горожане продавали из-под полы уцелевшую одежду, поношенную обувь. Рыночные торговки на все лады расхваливали свой товар: разный железный лом, иголки, нитки, прочую мелочь.

Слимак толкался среди возов, прислушивался, принюхивался. Бабки-молочницы подозрительно поглядывали на него, тревожно ощупывая свои карманы и за пазухой. Старушка, сидевшая на возу, подала ему, тяжело вздохнув, пару картошек и, когда он сердито швырнул их на землю, все вздыхала, досадовала:

— Видал ты его! Старец, а еще добром брезгует… Должно быть, злодей…

Слимак поспешил уйти в другую сторону.

И вот, наконец, ему как будто повезло.

Человек в пестрой кепке торговал кадку, о чем-то говорил с дядькой в длинном тулупе. Тот стоял около своих кадок и, не глядя на покупателя, отвечал ему, то и дело повторяя одно и то же слово:

— Ну, конечно…

— Должно быть, из них, — подумал Слимак, услышав несколько слов, сказанных человеком в кепке, и подошел ближе, словно тоже собирался что-нибудь купить из дядькиного товара.

А человек в кепке щупал обручи в кадке, стучал в дно, — хороший ли звон дает, — спрашивал:

— Значит, вы сами делаете их?

— Ну, конечно.

— И сами в лес по дерево ездите?

— Ну, конечно, сами…

— И они не мешают вам, партизаны?

Дядька в длинном тулупе хотел что-то ответить, но Слимак, тоже ухватившись за кадку, спросил:

— Много их у вас?

Дядька растерянно посмотрел на обоих покупателей, потом вырвал у них из рук свои кадки, решительно поставил на место:

— Вижу, вы только языками молоть мастера, а не товар мой покупать.

— Да я вот слышу, что вы про партизан знаете, так хотел про знакомого своего спросить, он где-то у вас там, в лесу! — проговорил Слимак, присматриваясь в то же время к человеку в кепке, который зачем-то полез в карман.

— Что ты толчешь, человече? Коли твой знакомый в лесу, то иди туда и ищи его! Что вы в конце концов ко мне пристаете? — Разозлившийся дядька даже отошел от них на другой край.

Слимак уже намеревался схватить за руку человека в кепке, но тот предупредил его и вцепился в воротник Слимака.

— Пойдем со мной! — решительно крикнул он Слимаку.

Но Слимак был не из тех, кого можно было легко провести. Схватив за руку своего противника, он изо всех сил рванул его к себе:

— Вот ты за мной пойдешь теперь! А-а, попался!

Дядька взглянул на них и поспешно стал грузить свои кадки на воз. А они, эти двое, стояли, вцепившись друг в друга, и силились не поддаваться.

— Не убежишь, партизан!

— Не уйдешь из города, бандит!

Они тормошили друг друга, наливались злобой, даже лбы взмокли от натуги. По рынку прокатился тревожный слух: схватили партизана! Перепуганные мальчишки, торговавшие синькой, сигаретами, бросились к этим двум человекам, окружили их, с любопытством спрашивали: который же из них, который? Но находчивые мальцы, сразу сообразив, что тут нет никаких партизан, бросились назад:

— Это жулики, дяденька! Жулики дерутся!

А где-то в стороне от рынка послышался громкий взрыв. Какая-то добрая душа, услышав, что ловят партизана, хотела, по-видимому, отвлечь внимание от него и бросила гранату. На рынке поднялся страшный шум, гам. Дядьки торопливо запрягали лошадей, разбегались люди.

Наконец, человек в кепке изловчился и заехал по уху Слимаку, тот не устоял на ногах. Но огромное желание было у Слимака одолеть врага, он собрал все свои последние силы и дал такую затрещину своему противнику, что тот отпрянул назад, выпустив из рук оторванную полу ватника Слимака. Это была короткая передышка на какую-нибудь минуту. С новыми силами бросились они в бой, пустив в ход и кулаки, и зубы, и свои сапоги, одним словом, все оружие, которое было в их распоряжении. Началась яростная потасовка. Полетели в воздух клочья ватника, пестрая кепка, целый лоскут от чьей-то штанины.

И вдруг, словно на обоих дерущихся сошло какое-то наитие свыше, они почти одновременно выхватили из карманов свистки и начали свистеть, тревожно озираясь по сторонам. Свистели изо всех последних сил, видя уже близкую помощь: к ним спешили полицаи, бежали через рыночную площадь. Даже Клопикова заметили. Он тоже спешил сюда, намеревался произвести очередную облаву на рынке и поэтому очутился на том месте, где происходила драка.

Наконец, дерущиеся посмотрели друг на друга и тут только поняли, что они оба свищут. Свистки сразу умолкли, словно остыли. А храбрых вояк уже окружили полицаи, подошел и Клопиков.

— Словили кого? — грозно спросил начальник полиции.

— Словил вот! — кивнула на Слимака голова в растерзанной кепке.

— Вот его поймал! — пробормотал Слимак, придерживая рукой разорванный до самого воротника ватник.

А Клопиков грозно посмотрел на своих полицаев и приказал:

— Обоих этих олухов под арест на неделю. Пошлешь дураков на работу, так они на весь город наше дело обесславят, публичную драку затеяли!

— Боже мой, да я же его не знал! — с тяжелым вздохом выдавил из себя Слимак.

— Полицейский должен все знать! Очень даже просто-с! — назидательно произнес Клопиков.

Никто не мог что-либо возразить на этот справедливый упрек. Вскоре перед Слимаком и его храбрым противником растворились двери полицейской каталажки.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

1

Чичин и Хорошев отлучились на несколько минут из депо.

— Со станции передали: скоро пройдет воинский эшелон. Попытаемся?

— А почему же нет? Давай!

Они пошли на угольный двор, который находился тут же, рядом с депо.

Около самых путей лежали ровные кучи угля, приготовленные загодя для погрузки на паровозы. Его подвозили сюда на вагонетках по узкоколейке, которая шла из угольного склада. На рельсах стояло несколько порожних вагонеток, рабочих не видно было.

— Где же это наш Чмаруцька?

— Верно, греется в своей будке, да пора и обедать.

Они прошлись мимо угольных куч, остановились на минуту около той, что была ближе всех к рельсам, взяли несколько кусков угля, чтобы разглядеть, какого он сорта.

Взвешивали на ладонях, терли один кусок о другой, оценивали блеск на изломе.

— Видать, не наш уголек, Чичин?

— Сам видишь. Привозной. Дрянной уголек, слишком большая зольность. Но наш он или не наш, а службу нам сослужит.

Из кармана ватника Чичин вынул небольшой кусочек угля, который мало чем отличался от кусков, взятых им из кучи. Положил его в одну из куч.

— Ну, ползи, брат, ползунок, ползи, ищи фашистам долю! Пойдем, Хорошев, проведаем, пожалуй, Чмаруцьку.

Оба сразу сделались серьезными, молчаливыми. И лица их стали еще более суровыми, когда со стороны входных стрелок послышались один за другим гулкие гудки прибывающего поезда.

— Глянь-ка, аж с двумя паровозами жарят!

Чмаруцька был так занят своей работой, что и не заметил, как в его сторожку вошли Чичин и Хорошев. Он выгребал из печурки печеную картошку, обжигая руки, сердито ворчал.

— Что ты, Чмаруцька, бушуешь?

— А, это вы?

— Это мы.

— А мне не до шуток, брат ты мой! Сколько раз жене говорил, чтобы не давала мне этой желтой картошки. Воды в ней слишком много, сочности и в помине нет, никакого вкуса нет в печеной. Так ей говори — не говори, а она на своем поставит. Где я, говорит, на всех вас хорошей картошки наберу, у меня и дети на руках, у меня и коза… Это она меня, извините, на одну линию с козой поставила… Как вам это нравится? — И аж вздохнул тут Чмаруцька, налегая на печеную картошку и угощая приятелей. Услышав шум за дверью, он выглянул в окошко и чуть не поперхнулся: — Опять заявились на мою голову, чтоб им ноги поотсыхали!

От эшелона, стоявшего на станции, бежали через пути несколько солдат с ведрами и порожними ящиками. Они мчались к угольным кучам, облепили их как саранча, брали уголь.

— Все хвалятся своими порядками, а чтобы из одной кучи брать, так на это у них ума не хватает, всю работу мне испортят, придется все сызнова начинать.

И до того разволновался Чмаруцька, что и про картошку забыл, все глядел в окно, ругался. Глядели в окошко и Чичин с Хорошевым и тоже волновались.

Один за другим раздались протяжные гудки паровозов. Солдаты бросились со всех ног к вагонам. Набирая скорость, поезд уходил со станции.

— Ох, черти! — как бы в изнеможении произнес Чичин и, отвернувшись от окошка, опустился на лавку.

— Не может этого быть… — словно размышляя вслух, заметил Хорошев, провожая взглядом последний вагон.

Чмаруцька недоумевающе посмотрел на него и вновь принялся за свой неоконченный обед. В это мгновенье с большой силой рвануло дверь, так что она распахнулась настежь, и так оглушительно грохнуло, что в окошке дробно-дробно зазвенели стекла. Вслед за тем раздались тревожные гудки паровозов.

Чмаруцька сразу побледнел.

— Не иначе — бомбят!

Выбежав из будки, он задрал голову, но ничего подозрительного там не заметил.

Чичин и Хорошев глядели на только что отошедший эшелон. Он уже остановился. Над самой серединой его стоял столб желтого дыма и медленно рассеивался, таял. Над несколькими вагонами вздымалось пламя. А от вагона, стоявшего посредине, почти ничего не осталось, торчали только обугленные ребра и скрюченное железо. Вокруг бегали и суетились немцы.

Наконец, паровозы тронулись, отвели переднюю уцелевшую часть эшелона. Со станции подошел запасный паровоз и, прицепив задние вагоны, оттянул их назад. Несколько вагонов, как свечи, догорали около выходных стрелок.

А Чмаруцька уже рассказывал группе деповцев, вышедших поглядеть на случившееся, что он первый услышал взрыв.

— Как бабахнет, брат ты мой, как грохнет, так аж под самое небо! А это ж буфер летел, целый буфер, брат ты мой!

— Наш или немецкий?

— Этого, брат ты мой, не знаю, — растерянно сказал Чмаруцька.

— Он клейма не разглядел! — поддел кто-то рассказчика.

— А тебе все шуточки! Ты поглядел бы, как все началось. Небось, сам в депо сидел, а это у меня на глазах случилось.

— Что ни говори, набрался ты, Чмаруцька, страху!

— С вами, зубоскалами, поговоришь! — И Чмаруцька смущенно замолчал. Он собирался еще что-то сказать, но Штрипке, который в это время шел вместе с Заслоновым от эшелона, сердито прикрикнул на них:

— Чего глазеете? Чего не видели? Работать, работать!

Люди разошлись по своим местам. Проходя мимо Чичина, Заслонов как-то особенно посмотрел на него. Тот в ответ еле заметно повел глазами. Какое-то подобие улыбки промелькнуло в уголках губ инженера, и он, не останавливаясь, прошел в контору вслед за Штрипке.

2

Александр Демьянович немного прихворнул в дороге, и они с Надей остановились в одной деревне отдохнуть денек в хате, которую порекомендовал им дежурный проводник.

Было уже под вечер, когда по деревенской улице с гиком и криком пронеслась группа всадников, примерно человек пятнадцать.

— Кто это такие? — тревожно спросила Надя у хозяйки дома, в котором они ночевали.

Та выглянула в окно, присмотрелась:

— А это снова байсаки.

В голосе ее прозвучали нотки не то пренебрежения, не то недовольства.

— Какие байсаки?

— Да партизаны — они частенько сюда наведываются и в хате у меня были. Но, по правде сказать, это такие партизаны, что лучше бы их вовсе не было…

— А почему?

— Да что о них толковать, босяках.

— Почему босяках?

— Да командир у них по фамилии Байсак. Настоящий босяк, глаза всегда самогоном залиты. Только и забот у них, чтобы выпить и погулять.

Всадники, прискакав к деревенской околице, повернули обратно, ехали рысью. Впереди на добром скакуне, явно рисуясь своей молодецкой выправкой, гарцовал человек, которому можно было дать на вид лет под тридцать. Он был одет в хорошо сшитую меховую куртку. Шапка-кубанка сидела у него на самой макушке, из-под шапки выбивался черный вихрастый чуб. Кавалерийская сабля и маузер болтались около стремян. По всему его облику видно было, что это командир. Человек пять верховых, тоже в кожаных куртках, но похуже, ехали в непосредственной близости от командира. Вооружены они были немецкими автоматами. За ними следовали остальные, одетые кто в шинели, кто в овчинные полушубки. За их спинами болтались обыкновенные винтовки, а у ехавшего последним через плечо свисала гармонь.

Передний всадник остановился. Послышалась резкая команда:

— Гвардия, стой! Обеспечить привал!

К нему предупредительно бросились двое верховых. Один подхватил за уздечку коня, другой помог слезть с седла. Спешившиеся конники расходились по хатам.

— О господи, вот напасть на нашу голову, сам идет к нам! — растерянно сказала хозяйка.

Вскоре в хату вошли Байсак и еще двое: один, подвижной, как ртуть, парень лет двадцати, видать, ординарец, другой немного постарше, с тяжелым, немигающим взглядом, который, казалось, прилипал ко всему, что попадало в поле его зрения. Нос с горбинкой и мохнатые брови, нависавшие над глазами, придавали суровый вид его лицу и делали чем-то похожим на сыча.

Сам Байсак, плечистый, розовощекий, грузно вошел в хату и пробасил с порога:

— Ну как живешь, хозяюшка? Принимай гостей!

— Гостям всегда рады. Милости просим.

Горбоносый гаркнул из-за плеча Байсака:

— Чего там, милости да милости? Живей пошевеливайся, баба!

— Тише, Сыч, тише! Гляди, тут и девчата водятся. Что за люди? — спросил Байсак, заметив Надю и Александра Демьяновича. — Что-то не видел я их тут раньше.

— Наши люди, наши… — торопливо проговорила хозяйка.

— Какие это наши? — вмешался Сыч. — А ну-ка документы! — Проверив документы, он вновь обратился к Байсаку: — У них, товарищ начальник, немецкие удостоверения.

А какие же у нас могут быть удостоверения, если они выдаются немецкими властями? — спокойно произнес Александр Демьянович, глядя прямо в глаза Байсаку. Казалось, будто он где-то уже видел это лицо.

Мало ли чего в этих удостоверениях написано. Вы нам вот скажите, что вы за люди по советским документам? — спросил уже сам Байсак, и лицо его заметно посуровело.

— Видите, я не знаю, с кем имею честь говорить.

— Байсак! Понял — Байсак! Вот с кем имеете честь!

— Простите, но это мне еще ничего не говорит.

Байсак посмотрел на него, как обычно глядят на какую-нибудь козявку.

— Странно, однако… Гм… не знать Байсака! Можете благодарить бога, что я в хорошем настроении. Растолкуй ему, Сыч!

— Перед тобой, невежа, командир конно-партизанскою летучего отряда имени Байсака — сам Байсак.

— Тогда другое дело, по крайней мере знаем… — с плохо скрытой иронией сказал Александр Демьянович. — С партизанами приятно повстречаться.

— А вы что ж за люди?

— А мы… скажем, тоже партизаны.

— Какого соединения?

— Скажем… — на мгновенье запнулся комиссар, но решительно закончил: — из соединения Василия Ивановича.

Байсак нахмурился.

— Что за Василий Иванович? Не знаю такого, не слыхал… Чего не слыхал, того не слыхал… Сомик, на стол! — отрывисто скомандовал он ординарцу. Тот забегал, как на пружинах. Остренькая лисья мордочка, носик, как шильце, все время были в движении, суетились, принюхивались. Несколько раз он обращался к хозяйке:

— Алена! Ты гляди, может, сыр у тебя припрятан или масло, яички?

— Овдовели куры, хлопец мой, и твоя это работа была. Сам петуха подстрелил с пьяных глаз, когда заезжали в прошлый раз.

— И злопамятна же ты, тетка! Никак петуха того не забудешь. Ну, ладно. Накрывай стол да поскорей!

Он куда-то скрылся на несколько минут, повидимому, на соседний двор. Сыч молча чистил парабеллум, изредка бросая мрачные взгляды на Александра Демьяновича и Надю.

— Эй ты, стрелок, кинь свой пистолет и садись за стол! Еще колено себе прострелишь, оконфузишься перед девушкой.

В хату вбежал Сомик, начал расставлять на столе разные закуски. Вдруг, хлопнув себя пятерней по лбу, даже подпрыгнул на месте.

— А про главное-то и забыл, вот память куриная!

Сомик молнией метнулся из хаты, и не успел еще простыть его след, как он уже торжественно входил в горницу, неся в обеих руках по литровой бутылке. Вся его остренькая мордочка сияла, как зеркало на солнце, а носик жадно вдыхал воздух, так что трепетали ноздри.

— Во, товарищ начальник, прямо из-под коровки! Такой первачок, кабы Гитлер учуял, так на всю империю плюнул бы, чтобы его отведать. Зади-и-ристый, доложу я вам, как и положено для товарища командира.

— Ну-ну, хвастаться! — буркнул Байсак, опытным взглядом окинув бутылки.

— Алена, стаканчики, а начальнику кубок!

На мгновенье замявшись и взглянув на сидевших в хате, Байсак пригласил их:

— Садитесь, что ли, с нами, па-а-артизаны, выпьем для знакомства!

Александр Демьянович и Надя отказались.

— Мы только что пообедали, на нас не рассчитывайте.

— Ну что ж, была бы честь предложена. Нет у меня такого обычая, чтобы насильно людей потчевать.

Надя и комиссар вышли в другую половину хаты.

— Ну и типы, Александр Демьянович!

— Видать, из диких, — откликнулся комиссар, силясь вспомнить, где же ему довелось впервые увидеть этого человека. Перебирал в памяти разные случаи, встречи, людей, с которыми ему приходилось сталкиваться за последние годы. Но события последних дней заслонили, оттеснили куда-то далеко-далеко все то, что произошло в столь давние, казалось, времена.

— Пойти бы нам дальше, Александр Демьянович, — предложила Надя.

— А куда мы теперь пойдем, на ночь глядя. Тут сравнительно безопасно, немецкий гарнизон далеко. Вот завтра поутру и тронемся.

— Не нравится мне здесь!

— А что именно не нравится?

— Вояки эти. Больше с самогоном воюют.

— Вот мы с тобой и присмотримся к ним поближе, что они за люди, чем дышат.

— А что на них глядеть, их не так уж много.

— Дело не в том, Надя… Их немного, но они могут творить очень скверные дела. Они подрывают то, что делаем мы и все наши люди.

В комнату вошла хозяйка, тетка Алена.

— Я постелю вам, отдыхайте. Этих чертей не переждешь, как начали, так до утра не угомонятся.

— А что они там?

— Пьют, жрут, чтоб им подавиться!

— И часто они бывают у вас?

— Раньше они частенько жаловали, но в последний месяц куда-то запропастились. Мы уже надеялись, что бог нас избавил, наконец, от таких вояк-защитников, которых надо остерегаться так же, как немцев.

В хату вошел старый крестьянин. Он был заметно взволнован. Все клял, жаловался, упрашивал хозяйку:

— Сходи, Алена, к этому Байсаку, пусть прикажет своим… Разве это можно — последнюю телку со двора угнать? У нас раньше по закону, по разверстке… А разве так можно, чтобы такой произвол? Ты уж сходи к нему.

— Не пойду, дядька, и не проси. Разве ты не знаешь его?

— Ну давай вдвоем сходим.

— Вот привязался. Пойдем уж, что ли.

Но через несколько минут тетка Алена прибежала обратно, как ошпаренная.

— Говорила ж, не надо итти к ним. Пусть эта телушка пропадет, чтоб из-за нее над тобой гнушались.

Из-за приоткрытой двери доносилась беспорядочная суетня, громкая ругань. Чей-то голос выкрикивал:

— Вон, пока не пристрелил! Ишь ты, моду взяли!

И еще слышны были упреки и угрозы:

— Мы за вас кровь проливаем, а вы еще недовольны… Вам немцев надо, чтобы проучили вас… Пошел, пошел, не задерживайся!

— Сыч разошелся! А тот, Байсак, все отмалчивается, сопит только да пьет… А злости, как у хорька… Не любит, когда жалуются… — вполголоса сказала хозяйка. — Вы уж отдыхайте, а а постерегу, кабы еще хату не подожгли с пьяных глаз.

Байсак пил беспрерывно. Осушит кубок, упрется ладонями в щеки и все о чем-то думает, поглядывая на Сыча, а порой подмигивает Сомику:

— Сомик!

— Слушаю, товарищ начальник. Может, свежих огурчиков?

— Ерунда — огурцы. И мы с тобой ерунда, Сомик. Пыль мы с тобой, можно сказать. И я, и ты!

— Тут я с вами не согласен, товарищ начальник. Ну, я еще там при конях — служба, известно, пыльная, но и не хитрая: коням — овса, себе — что попадется, ну и о вас забочусь, чтобы сыты были. Но у вас команда целая, вы начальник, у вас вон какие дела большие. Какая тут пыль?

— Не понимаешь ты меня, Сомик. Пыль и есть мы с тобой, космическая пыль.

— Может, оно вам и виднее. А, по-моему, оно так выходит, что мы гитлеровцев должны в пыль превратить. Как ты, Сыч, на это смотришь?

— Не ты ли их превратишь?

— Не один я, а все мы вместе.

— Вместе… Вояка! Коням хвосты чистить, и то не управляешься.

— А кто фашистского часового убил, когда удирали? А кто машину с офицерами подорвал? А кто в полицейскую управу гранату бросил?

Сомик говорил быстро и после каждого вопроса стучал по столу рукояткой нагайки, с которой никогда не расставался. Тихо звякали бутылки, подскакивали стеклянные стопки.

Сыч смотрел на Сомика тяжелым, немигающим взглядом. И от этого взгляда Сомик кипятился еще больше:

— А ты вот, ты еще ни одного фашиста не убил! Только на словах храбрый, а как до дела дойдет, так за спинами прячешься, за начальниками.

— Пикни еще только слово мне, пристрелю!

— И скажу, и скажу! Весь отряд в одно слово говорит: не партизан, а мародер какой-то. Только и знает, где гуся подцепить, да к девчатам подлизываться. Кто позавчера девушку обидел, вояка?

Сыч медленно поднимался из-за стола, неловким движением доставая парабеллум. И вся фигура его, с приподнятыми плечами, с оттопыренной левой рукой, напоминала сову на взлете.

— А ну, попробуй, а ну! — захлебывался Сомик, бегая, как ошалелый, вокруг стола.

Байсак, наблюдавший за происходившим левым глазом, вдруг встрепенулся, стукнул кулаком по столу.

— Замолчи, Сомик, и ты, Сыч, садись! Садись, говорю, а то наведу на вас порядок, черти болотные!

И, выпив залпом кубок самогона, сразу осел, обмяк, потянулся к миске с капустой. Все бубнил под нос:

— Эх, Сомик, Сомик, и фамилия у тебя такая ласковая, где только мать тебя родила?!

— Сам родился, товарищ начальник!

— Вот видишь, сам… А зачем к другому, как слепень, пристаешь, цепляешься, как репей колючий? Чего вам не хватает?

— А пускай не обижает. Всем известно, я в кусты не прячусь.

— Что верно, то верно. А кто тебя упрекает?

— Да вот он, зануда!

— Он, он… Вы вместе и в отряд пришли, из лагеря вместе бежали, а дружбы настоящей я у вас не вижу.

— Пускай с ним дьявол дружит!

— Ну хватит, хватит, надоело мне слушать вашу брань. Ты вот, Сыч, скажи мне лучше, что нового слышно?

— О чем, товарищ начальник?

— Хотя бы и обо мне.

— Арестовать собираются.

— Меня? Кто же это собирается?

— Ну, известно, ваш Василий Иванович, Соколов ваш…

— А почему это он только мой?

— Он ваш непосредственный начальник.

— Начальник? Не бывать тому, чтобы я кому-нибудь подчинялся. Не бывать! Это я говорю, Байсак!

— Это говорите вы, а они говорят иначе. Как же они говорят?

— Все партизанские отряды должны быть под единым командованием, такой будто бы приказ партии.

— Ну, Соколов еще не вся партия.

— Вся или не вся, а от отряда вас отшили. Что у вас теперь осталось? Полтора десятка вот этих лежебок.

— Ну, ты потише, легче на поворотах! — огрызнулся Сомик.

— Люди еще будут. Снова наберем себе отряд. Захочу — полк наберу, захочу — дивизия у меня будет.

— Одного желания мало. Соколов не позволит. Он еще до вас доберется. Он и приказ уже отдал: поймать, арестовать, как бандита, как предателя.

— Молчать! Довольно мне об этом Соколове. Я покажу ему, какой я бандит. Я еще научу его, как надо воевать!

— Ничему вы его не научите, коли сила в его руках.

— Что он понимает в военном деле? Я кадровый командир.

— Это его мало трогает, что вы кадровый командир. За ним стоит партия. Он говорит и действует от имени партии. Его надо от партии отстранить, тогда, может, и в ваших руках будет сила. А может, оно и лучше…

— Что лучше?

— Да мысль у меня есть… Пока это мы…

— Кто это мы?

— Ну, мы с вами. Пока это вы оглядываетесь на… партию, так будете, как заяц, бегать по лесу. За вами и немцы, и партизаны охотиться будут. Что партия…

Байсак изменился в лице. Резко приподнялся, перегнулся через стол и, схватив Сыча за ворот, с такой силой потянул его к себе, что со стола посыпались тарелки, со звоном покатилась и разбилась бутылка.

Сомик схватился за голову и бросился спасать остатки самогона. А Байсак тряс Сыча так, что оторвались и полетели на пол пуговицы, с сухим треском оторвался воротник.

— Ты мне, волчья душа, про партию не говори, ты мне партию не трогай, я тебя за партию угроблю, змея подколодная.

Сыч весь обмяк, побледнел, задыхаясь под тяжестью рук Байсака, хрипел, пытался оправдываться:

— Да вы меня, видно, не поняли, товарищ начальник. Я про Соколова только, ему наговаривают на вас, а партия тут не при чем.

— Я тебе покажу партию, сукин сын! Видали вы его? Сколько раз уж подъезжает с такими разговорчиками.

Байсак с силой оттолкнул Сыча. Тот не удержался на ногах, грохнулся, дрожащими пальцами начал поправлять гимнастерку.

— Простите, если я что сказал невпопад!

— Я тебя прощу! А еще в советчики лезет! Батальонным комиссаром прикидывается… Я еще разберусь с тобой, дай только время! Сомик! На стол! И гармонь сюда!

Сомик лихорадочно приводил стол в порядок, через несколько минут приволок гармониста.

Байсак пил попрежнему, меланхолично подпевая пьяному гармонисту. Звуки старинного вальса колыхали ночную тишину, навевали дремоту. Вальс сменился песней про известный самовар и еще более известную Машу. От Маши перешли к сердцу, которому так хочется покоя. Байсак уже совсем загрустил, но неожиданно встрепенулся, приказал:

— А ну, чего носы повесили? Веселую давай!

И когда гармонист, тряхнув сонной головой, прошелся залихватски по клавишам и гармонь запела на все лады, Байсак поднялся из-за стола и пошел, дробно перебирая подковками туго натянутых сапог. В такт забренчали шпоры. Сомик, задремавший на лавке у стены, сразу сорвался, словно приготовился глубоко нырнуть, и, хлопнув ладонями по голенищам своих кирзовых сапог, пошел в круг, покрикивая:

— Давай, давай, не задерживай!

Две пары ног заходили в бешеном ритме — одна, в новых хромовых сапогах, солидно выбивала тяжелую, так что гнулись половицы, чечетку, другая — в рыжих, кирзовых, мелькала, как ветер, рассыпаясь дробным маком, и выкидывала такие фортели, что сам гармонист стряхнул с себя сон, зашевелился, подергивал плечами и притопывал порыжевшим сапогом, подвязанным какой-то ветошью.

— Поддай, поддай жару! — кричал вспотевший Байсак, не желая сдавать позиций худощавому Сомику, который вихрем носился по комнате. Но, наконец, не выдержал, присел, тяжело дыша и вытирая платком вспотевшую шею.

— А ты чего насупился? Пошел бы в круг, проветрился? — обратился Байсак к Сычу. В его голосе послышались нотки не то легкой брезгливости к этому нескладному человеку, не то примирения.

— Не могу я, нет нужной ловкости!

— А ты наловчись! Гармонь — она любую тоску прогонит, сердце на место ставит.

— Это кому как. Надо танцором быть, а так — разве только людей насмешить.

В это время с окраины деревни донесся гулкий выстрел. Он повторился еще и еще раз.

— Что там такое? Не иначе, балуется кто?

Но когда вновь донеслись близкие выстрелы, — даже тоненько запели стекла в окне, — Байсак быстро накинул на себя кожанку, повесил через плечо маузер. Гармониста как ветром смело. В хату вбежал один из конников.

— Беда, товарищ начальник!

— Какая там беда?

— От леса продвигается какая-то группа, конные мчатся сюда.

— Кто там, немцы?

— Видать, нет…

Хата вмиг опустела. На улице послышалась хриплая команда:

— По коням!

Выбрасывая из-под копыт мерзлые комья снега, по улице промчалась бешеным галопом группа всадников. Это уходила из деревни команда Байсака. Вслед им раздалось несколько выстрелов. Потом воцарившуюся тишину нарушили приглушенные голоса под окнами, которые уже посерели, наливаясь неверным светом зимнего утра. По улице проехало несколько верховых. К ним присоединилась группа пеших. Люди о чем-то громко разговаривали, словно спорили.

Тетка Алена, которая уже давно была на ногах, вошла в хату, поделилась новостями:

— Из нашего отряда разведчики. Жалеют, что не застали Байсака, немного опоздали…

Вскоре Надя и Александр Демьянович, присоединившись к разведчикам, ушли из деревни, чтобы последним небольшим переходом закончить свое путешествие.

3

Шло совещание в комендатуре.

Докладывал Штрипке. С немецкой пунктуальностью он перечислял разные итоги, детали, говорил о выработанных человеко-часах, об израсходованных материалах, демонстрировал диаграмму работы всего депо. Жирная красная линия решительно взбиралась вверх.

Экспансивному Вейсу наскучила скрупулезная пунктуальность Штрипке, он перебил его:

— Вы нам скажите, как обстоит дело с паровозами.

— О, с паровозами! Это самое главное, чем я хотел под конец обрадовать вас. За эту неделю не только выполнен наш план по графику, но мы выпустили сверх плана два паровоза. И, надо сказать, мы тут… до известной степени обязаны господину инженеру Заслонову…

— А чем вы обязаны уважаемому господину Заслонову? — перебил его Кох, которому наскучили все эти технические выкрутасы, как он выражался. Сидя в углу комнаты, он приглядывался к русскому инженеру, который здесь присутствовал и принимал участие в совещании.

— Чем обязан? — немного растерялся Штрипке. — Ну… он знает свое дело. Он мобилизовал рабочих, заставил их работать… да… да…

— А где же были вы, уважаемый Штрипке? Почему раньше у вас был полный хаос в депо, никакого порядка, никакого сдвига?

— Простите, господин комиссар, уважаемый шеф не мог сразу поднять все депо. Это не приходит в день-другой. Надо было собрать рабочих, отремонтировать станки. Надо было…

— До чего мы дожили, господин комендант! — иронически воскликнул Кох. — Нашего инженера защищает русский работник. Наш инженер, видимо, находится под влиянием русского. Наш инженер забывает о том, что он немец! А немец, как сказал фюрер, все может… Он может и обязан преодолеть любые преграды!

— Уважаемый Кох, прошу вас, для всего нашего дела, бросьте вы эти упреки… Мне дозарезу нужны паровозы, понимаете, па-а-ро-о-во-зы. Вот, прочтите, пожалуйста!

С жестом отчаяния, сморщившись, как от зубной боли, Вейс передал Коху очередную телеграмму ставки, в которой под самую суровую ответственность приказывалось во что бы то ни стало не только сохранить пропускную способность дорог, но и повысить ее всеми возможными и невозможными средствами.

— Иначе наше наступление может сорваться!

— Господин комендант! — предостерегающе молвил Кох, взглядом указывая на Заслонова.

— Ах, бросьте! — поняв его, проговорил Вейс. — Наше очередное наступление — не тайна. Об этом известно из газет, радио, из наших приказов и листовок.

И затем, уже обращаясь к Заслонову:

— Я искренне скажу вам, что я рад! Я не ошибся тогда, приняв вас на работу. И я… что тут приказывать… я просто прошу вас, как своего человека, приложить все силы, чтобы дать больше паровозов, поднять все паровозы.

— Я не собираюсь давать вам какие-нибудь торжественные клятвы, скажу лишь: мы поднимем паровозы, да, поднимем. Честное слово русского инженера, поднимем… Об этом говорят результаты моей теперешней работы, об этом скажет и моя работа в будущем.

— Я не сомневаюсь в этом. Мы с вами поднимем паровозный парк!

— Да, поднимем!

Говорили еще о разных делах. Заслонов жаловался на отсутствие необходимого металла, на недостаточное число квалифицированных рабочих.

— О металле вы не беспокойтесь: мы снимем с вас всякую ответственность за нехватку нужных материалов. Это наша задача обеспечить вас всем необходимым. А о рабочих? Предоставляем вам и… господину Штрипке неограниченные возможности набора рабочей силы. Если потребуется, мы найдем способы и принудительной вербовки рабочих.

— Зачем принудительной? Рабочая сила есть… Ее нужно только собрать.

— Пожалуйста, набирайте людей по своему усмотрению.

Когда Вейс спросил, какие у него еще нужды, Заслонов не счел лишним высказать и некоторые просьбы:

— Видите ли, я не осмеливался просить вас, так как считал это мелочью… Дело в том, что каждый человек любит работать в самых благоприятных условиях. Тогда и работа его дает самый большой эффект. Согласитесь, как я могу спокойно и преданно работать, когда мне ежеминутно угрожают? Ну, угрожают моей жизни.

— Откуда вы это знаете?

— Знаю. Чувствую. Наконец, мне заявил об этом и один из рабочих, видимо, из преданных рабочих, Сацук.

При упоминании Сацука Кох даже привскочил со стула:

— Ах дуралей, лезет не в свое дело! И кто ему велел!

Но тут же он опомнился:

— Прошу вас, господин инженер, не тревожиться. К вашему сведению, у нас есть служба порядка, у нас есть кому позаботиться о вашей безопасности. Это говорю вам я, Ганс Кох! — горделиво заключил свои уверения комиссар гестапо.

— Да-да, господин инженер, — подхватил комендант, — пусть вас это не тревожит. За вашей спиной вся Германия. Фюрер знает, как позаботиться о каждом, кто приносит пользу нашему делу. Я считаю не лишним напомнить вам, что всякая усердная работа будет по достоинству оценена нами.

Вейс, вероятно, долго бы еще распространялся на эту тему, но дежурный офицер принес несколько пакетов, телеграмм.

Когда Вейс распечатал телеграфный бланк и пробежал глазами текст, он сразу побледнел, и рыбий хвост на его голове стал торчком, — явный признак того, что хозяин этого хвоста был изумлен или встревожен. Потом обычный румянец вернулся на щеки Вейса, он тяжело вздохнул и вдруг заговорил быстро-быстро:

— Ну, слава богу, слава богу! — и, бросив телеграмму на стол, сделал несколько шагов по комнате.

— Что там случилось? — спросил Кох.

— И не говорите! Это чорт знает что! Понимаете, два паровоза! Два паровоза взорвать за один день! Но, слава богу, это случилось не на нашем перегоне. Вы представляете, уважаемый Кох, как завертится теперь этот выскочка Цукерман, наш сосед! Он так насмехался над нами, когда произошло это несчастье с эшелоном. У вас, говорит, под носом эшелоны взрывают. Теперь попрыгай, попрыгай, голубчик!

— А кто взорвал там эшелоны? Партизаны?

Вейс еще раз заглянул в телеграмму.

— Гм… при загадочных обстоятельствах взорваны два паровоза. Потерпевшие аварию эшелоны стоят. Создалась угроза пробки. Просьба немедленно помочь… Вот это я понимаю, просить начал! Ну, что ж… раз просит, окажем помощь. Вы, Штрипке, организуйте им отправку паровозов. Да-да, паровозов… Ну, что ж… на прощанье я еще раз прошу вас, и господина Заслонова, и вас, Штрипке: принимайте все меры чтобы поднять паровозы! Это ваша основная задача на ближайшие месяцы.

— Поднимем, господин комендант!

— Я в этом не сомневаюсь.

Только когда Заслонов вышел из комендатуры, он дал полную волю обуревавшим его чувствам. На душе было так радостно, что хоть пускайся в пляс.

Заслонов шел, точно несся на крыльях. И все, что было тяжелого на душе, что угнетало его в последние дни — вести с фронта, неприязненные, исподлобья, взгляды рабочих, опостылевшая фигура Штрипке, его беспорядочные приказы, — все это словно исчезло куда-то, растаяло. Радовала и утешала мысль: «Значит, началось! Лишь бы хорошо начать, а там еще рубанем, так рубанем, что вам будет муторно!»

Уже стемнело. Городок притих, готовясь к ночному отдыху. Только изредка вился дымок над трубой — повидимому, какая-то запоздавшая хозяйка готовила немудрящий ужин. Гулко раздавались шаги на дощатом тротуаре. Доски гнулись, покачивались под ногами, а на душе было легко, весело. Словно давным-давно, в далеком детстве, когда возвращаешься в ранние сумерки откуда-нибудь с реки, с катка. Торопишься в теплую хату, но не пропустишь ни одной примерзшей лужицы, чтобы не скользнуть лишний раз да потом побежать вприпрыжку к следующей. А уши щиплет свежий морозец, а за селом лес, а в лесу непременно волки. И сердце захлебывается от быстрого бега. И мать, верно, обругает. Отберет стоптанные, вытертые лапти, онучи, чтобы посушить их в печурке. И, попотчевав добрым подзатыльником, — ведь совсем не больно, — к столу погонит:

— Ешь, гуляка мой, да на печь. Спать пора. Так хорошо было тогда!..

И даже когда около самого плеча просвистело что-то и, с треском ударившись о забор, покатилось по тротуару, он не испугался, не удивился. Поднял эту вещицу, разглядел, по давнишней, еще детской, привычке положил в карман. Усмехнулся:

— Наш уголек, деповский. Вот мазутные черти, добром швыряются!

И еще более радостная мысль:

— Значит, рубанем, если швыряются! Сердце не уголь, не остынет. Однако кто это осмелился?

Оглянулся. Несколько знакомых хат. Ближе всех Чмаруцькина. Подумал про себя: «Все же нехорошо так! Несерьезно, товарищ Чмаруцька! Годы твои не те, чтобы детскими забавами себя тешить. Надо потолковать с человеком, без него не обойдешься. И на кой чорт ненависть человеческую разменивать на мелочи!»

Дальше пошел уже медленнее, сосредоточившись на этой мысли. Думал и прислушивался к ночным звукам окраины городка.

Когда вернулся домой, бабушка встретила его не очень приветливо:

— Гостья там у вас.

— Коли гостья, так ладно.

— Эх, шляются тут всякие! — И, не досказав, ушла в свою комнату, что-то сердито бормоча.

А гостья уже выбежала навстречу:

— Нехорошо, нехорошо, заставлять гостей дожидаться! Я уже добрых полчаса вас жду.

— Что же Любка, — это была она, — мы с вами свидания не назначали, так что и обижаться на меня у вас нет особых оснований.

— Как вам не стыдно так разговаривать с девушками? Это невежливо. Или вы не рады, что я зашла к вам?

— Ну, не сердитесь! Вы, очевидно, хотите мне что-то сказать?

— А вот и хотела, но теперь не скажу, если уж вы напустили на себя такую важность.

— Я совсем не важничаю, — подделываясь под ее легкомысленный тон, сказал Заслонов. — Можете говорить.

— Я вот ее недавно видела!

— Кого это — ее?

— Будто и не знаете? Надю вашу.

— Она такая же моя, как и ваша.

— Рассказывайте! С неделю тому назад я встретила ее в городе. Неужели она не заходит к вам?

— Нет, не заходит.

— Ну и люди! Такая же, видно, гордая, как вы. Она ведь так любит вас, так любит! Это заметно было по всему, девчата говорили, что она очень по вас тосковала. Вы, случайно, не поссорились?

— Может, и поссорились.

— Жаль, жаль! Почему бы ей не заходить к вам? И вам было бы веселее, и нам всем тоже. Даже Кох заинтересовался Надей.

— Надей?

— Ну и Надей, конечно! А также и ее отцом. Это когда я рассказала, что ваша невеста — лесникова дочка, так он даже удивился и сказал: «О-о!» А потом и говорит, что неинтересно, пожалуй, такому видному инженеру водиться с какой-то дочкой лесника. Ну, понятно, он плохо знает наши нравы, вот ему и странно.

— Так, та-а-ак, Любка… — задумчиво произнес Заслонов, не зная, как отвязаться ему от этой гостьи, как закончить надоевший ему разговор. И вдруг он спросил:

— С чего это вы вздумали зайти ко мне? Может, послал кто?

— Я и сама собиралась несколько раз зайти, даже заходила, да все никак не застанешь.

— Ну?

— А тут еще Кох спросил меня про вас, как вы живете, у кого живете, хорошо ли живете, не нуждаетесь ли в чем-нибудь, есть ли у вас знакомые?

— Ну?

— Вот я и зашла к вам, потому что он сказал, что просто стыдно не проведывать своих знакомых.

— Ну, спасибо, спасибо, Любка, что не забываете меня. Да заодно поблагодарите уж и самого Коха за такое внимание ко мне.

— Нет, он просил меня не говорить, что советовал мне проведать вас.

— А что тут особенного? Я очень благодарен за такую заботу обо мне.

— О-о! Он очень внимательный человек, очень внимательный.

— Спасибо, еще раз спасибо!

Любка повертелась перед зеркалом. Игриво взглянула на Заслонова:

— Неужели вы меня не проводите домой? Теперь на улице можно и на хулигана нарваться.

— Ну, разве я осмелюсь пустить вас одну! Как бы только ваш уважаемый Ганс не приревновал.

— Нет… Он человек спокойный.

Заслонов шел с ней по улице, через силу заставляя себя вести веселый, легкомысленный разговор с этой никчемной, пустой девчонкой, которую он прежде всегда называл балаболкой. Она тараторила не умолкая, рассказывая о подругах, о каких-то парнях, о недавней вечеринке, и молола, молола всякую чушь, так что голова разболелась у Заслонова.

Около своего дома она постояла еще с минуту, задержала в своей ладони руку Заслонова, кокетливо сказала ему, прищурив глаза:

— Хоть бы ручку поцеловать решились!

Он отделался шуткой:

— Не люблю целовать на холоде, еще губы распухнут!

— Эх вы, а еще рыцарь называется! Не удивительно, что Надя к вам глаз не кажет. Ну, будьте здоровы!

— Приятных снов и хороших женихов… — в тон ей ответил Заслонов и торопливо пошел обратно. Остановился у хаты Чичина и, зайдя во двор, решительно постучал в окно.

— Вызываю по срочному делу в депо! — нарочито громко произнес он, а когда Чичин вышел из хаты, добавил вполголоса:

— Чтобы не побеспокоить любопытных, пройдем в депо, будто по делу.

Когда шли глухими проулками, он предложил Чичину:

— Надо срочно уведомить Канапельку, им, видно, серьезно заинтересовались в гестапо.

— А что такое?

Заслонов рассказал о визите Любки.

— О Канапельке, Константин Сергеевич, беспокоиться не надо. Все сделано, и человек сегодня в полной безопасности. Что вас еще интересует?

— Про паровозы слыхал?

— Слыхал. Два. Работа аккуратная. Даже неплохо, что это случилось немного далековато. Правда, не всегда догадаешься, где это произойдет, близко или далеко… Но, как видите, можно быть уверенным, что произойдет это обязательно.

— Почему это в первый раз случилось с вагонами, а не с паровозом?

— Да, видите ли, солдаты перехватили уголь, приготовленный для паровозов.

— И это тоже неплохо, лишь бы не впустую. Как теперь наш арсенал?

— Гудит. На полный ход! Свой тол мы весь пустили в работу. Обещал Мирон Иванович подбросить в ближайшие дни, у него там есть еще запас.

— Эти штучки пока что пускайте, да не слишком густо, а то сразу заподозрят. Да, вот по тем адресам подбросили, о которых я говорил?

— Сделано уже, Константин Сергеевич! И в Минск подбросили, и в Смоленск отправили небольшую партию. Еще кое-куда послали. В конце концов и нам легче будет. Освоят и там нашу продукцию. Мы за патент платы не требуем!

Некоторое время они пробыли в депо. Заслонов обошел важнейшие участки работы:

— Поднажмите, хлопцы, поднажмите! Давай работу, давай! — шутливо бросил он на ходу группе рабочих, которые меняли паровозные скаты.

— Дураков работа любит… — проворчал кто-то за паровозами.

— Устарело, устарело, голубь мой! В наше время работа умных любит. Понятно, и работа умная!

Кое-кто вздохнул, иной пожал плечами, третий молча стиснул зубы, некоторые исподлобья, косо взглянули на инженера.

Заслонов отлично понимал каждый их жест и скрытые мысли.

— Ничего, ничего, хлопцы! Гляди веселей! Не всегда человек знает, где он найдет, а где потеряет. Каждую работу оценивают по ее хорошему результату в конце.

Начальник говорил загадочно — это ясно. Не разберешь только, к чему он клонит. Вот раньше, когда он был начальником депо, мысли его были куда понятнее. А теперь? Туманно выражается начальник. Какие там еще концы, когда и так уж один конец всему, будь оно проклято!

— Продался, не иначе, с потрохами продался, гад, да еще посмеивается, загадками развлекает.

А какие тут загадки, когда яснее ясного начинает к людям придираться:

— Э-э, никуда не годится такая работа! С такой работой паровоз и одного перегона не пройдет. А еще такой знатный слесарь! И такая халатная работа! Прошу, прошу серьезно работать, как следует.

Обошел, поглядел, увещевал, кое-кому даже погрозил. А когда скрылся за дверью, вслед ему понеслись упреки, ворчанье:

— Так измениться!

4

Полицаи всегда предпочитали останавливаться у старосты Сымона. Куда бы ни ехали, они не миновали его хаты. Возможно, что их привлекало богатое угощение, на которое хозяин не скупился. Когда ни заедешь к старосте, всегда у него можно отдохнуть, и закусить, и с дороги осушить стакан-другой такого первача, который мог бы, казалось, свалить с ног любого крепыша. А в довершение ко всему — и хозяйка веселая, общительная, умеет занять гостей, а порой такое расскажет, что животы еле не лопаются от смеха.

Правда, после этих угощений полицаи не очень удачно завершали свои рейды: то подозрительных людей, за которыми они ехали, почему-то уже не оказывалось в селе, они бесследно исчезали; то собранные хлебопоставки раскрадывали; то еще что-нибудь случалось. Но, если говорить начистоту, у полицаев вообще никогда особой удачи не бывало. А про их неудачи и говорить не приходится. Да и при чем тут, в конце концов, дядька Сымон и его почтенная тетка Ганна? Пить — пили, на неудачи не жаловались. Такая уж служба полицейская, собачья, можно сказать, доля. Недаром тетка Ганна сочувствовала им порой, когда они изрядно выпивали:

— Ах, сынки мои, нелюдское житье у вас: и ночью на подводах трясись, и на морозе коченей, и людям досаждай. Теперь бы которому доброму человеку на печи спать, а тут вот иди на ночь глядя, и зябни, и замерзай, и злого человека берегись… Да в такую метель! Это ж собаку и ту хороший хозяин в такое ненастье из хаты не выгонит!

— Верно, тетка, про собаку говоришь. Собачья жизнь, потому нас и бобиками окрестили. В бобиках ходим! — говорил какой-нибудь расчувствовавшийся полицай.

— Вот и я говорю: бобики, взаправду — бобики, — сочувственно поддакивала тетка Ганна.

— Что ты мелешь там? — притворно сердился дядька Сымон. — Что ты людей обижаешь?

— Какая там обида? — заступался кто-нибудь из гостей за ку Ганну. — Она же истинную правду говорит.

Дядька Сымон хотя и был приветлив с гостями, но особливой веселости не обнаруживал, в разговоры не пускался, не приставал с лишними расспросами. Такого уж он нрава — хмурый, молчаливый. Зато хватало забот тетке Ганне. Но это уже в ее женской натуре: и повеселит, и посочувствует, и потолкует обо всем с человеком, порой и расспросит, что к чему. Известно, баба, язык ей не привяжешь. Полицаи были довольны ею, не жаловались. А что до высокого начальства, то оно порой негодовало. На совещании старост Клопиков уже несколько раз выговаривал Сымону:

— Ты мне работников моих распускаешь! Как попадут к тебе, так обязательно перепьются.

— Что уж, разве нельзя мне доброго человека и накормить подчас?

— Ты мне смотри! Накормить… Суть не в кормежке, а в том, что они с пьяных глаз на работе забываются.

— А меня, Орест Адамович, ваши дела не касаются. О них заботьтесь вы, начальник полиции. И не к лицу мне в ваши дела вмешиваться или полицаями вашими командовать.

— Ой, гляди ты у меня! Ужо доберусь я до тебя и твоей бабы!

— А при чем тут моя баба?

— Язык у нее острый, слишком острый! Не язык, а шило!

— Язык, как у всякой бабы, Орест Адамович. На то он им и дан, чтобы нашему брату допекать.

— Не о том говоришь, не о том. Я тебе про одно, а ты про другое. Понимать должен, о чем речь идет. Ты уже не маленький.

— Где уж нам все понять с нашим умишком? — наивно оправдывается дядька Сымон.

А Клопиков сердито бормочет. Не рассказывать же ему, в самом деле, на совещании, что эта Сымонова баба полицаев обзывает бобиками, а подчас такое о немцах скажет, что при людях и повторить нельзя.

Дядька Сымон понимал все намеки начальника полиции. Знал, что тот к нему и другие претензии имеет, и весьма солидные: то одно не сделано, то другое не доведено до конца, а если сказать правду, то и вовсе сорвано. Знал и про то, что начальник полиции немного сдерживается еще и потому, что осведомлен о хорошем отношении к старосте самого коменданта. Но эти отношения сегодня могут быть хорошими, а завтра с таким же успехом расклеятся.

Принимал дядька Сымон полицаев, а у самого на сердце кошки скребли: чем кончатся все эти попойки? Когда, наконец, не надо будет больше держать душу на привязи да еще потакать этим бандитам? Так бы, кажется, взял оглоблю и раздробил им черепа.

И, когда полицаи уходили, он порой не на шутку напускался на тетку Ганну:

— Чего уж ты рассыпаешься перед ними мелким бисером,? Все похваливаешь их да сочувствуешь. Да я б их за ворот, да мордой о припечек, чтобы и не пискнули!

Тетка Ганна, которая в былое время, если б ей стал перечить Сымон, так бы на него напустилась, что тот сразу бы умолк, теперь смотрела на него совсем спокойно, даже улыбалась:

— Тоже мне храбрец нашелся!

И, с минуту помолчав, продолжала:

— Ты вот лучше не забудь: думают они наведаться в соседнее село окруженцев искать… Да еще хвастались, что разузнали, где партизанские переправы.

— А еще о чем они говорили?

И тетка Ганна выкладывала все, о чем ей говорил тот или иной полицай, или то, что ей удалось уловить из их разговоров друг с другом.

— Гляди же, не забудь! — еще раз напоминала тетка Ганна.

— Да уж ладно, — примирительно отзывался Сымон. И молчали оба. Горевали. Жаловались.

Сымон не на шутку тревожился, все думал, как бы ему избавиться от этой должности. Но избавиться так, чтобы и людям хорошо было, да и себя не дать в обиду всем этим бобикам и их хозяевам. Нелегко было в его годы вести эту двойную игру. Знал, что в конце концов немцы разнюхают о его не совсем приятных для них поступках. И так уж среди окрестных жителей пошла слава о его деревне как о партизанской гостинице. Куда ни шли партизаны, на задание или с задания, они всегда находили в его деревне надежный приют и необходимую поддержку. Но эта слава партизанской гостиницы могла из уст дурного человека дойти и до ушей гитлеровцев. Не сдобровать тогда ни гостинице, ни ее хозяину. А главное — будет нанесен ущерб народному делу.

И при первом удобном случае дядька Сымон не преминул осуществить свой заветный план. Произошло это однажды вечером, когда люди уже ложились спать, а в хате у Сымона сидел Остап Канапелька и они толковали о разных своих делах. Остап спрашивал, когда из деревни пойдут подводы в город по немецким нарядам. Надо было перебросить в надежное место партию тола. Его лучше всего переправить с такой удобной оказией. Договорились и о сроке, и о подводчиках, которым можно поручить такое деликатное дело. Остап собирался домой, как вдруг кто-то постучал со двора в окошко. Стук был тревожный. Когда Сымон высунул голову в открытую дверь, Остап услышал несколько слов, произнесенных взволнованным голосом:

— Дядька Сымон, полицаи!

Остап не считал для себя полезным лишний раз встречаться с полицаями. Он схватил кожух, свою неизменную шапку и был готов уже броситься во двор, чтобы огородами пробраться к лесу, но Сымон схватил его за руку, прошептал:

— Поздно, брат! Прячься в кладовку! — и торопливо запер за ним дверь.

Полицаи были уже на дворе. Одни подходили к крыльцу, другие открывали ворота. Вскоре во двор въехало трое саней, на которых Сымон успел заметить станковый пулемет и понял, что полицаи куда-то направляются с серьезным заданием.

— Принимай гостей, Сымон, да коням там сена подбрось, да овса расстарайся: такая тяжелая дорога в эту метель.

— Куда это вас бог несет?

— После, Сымон, после, дай душу согреть с мороза, аж ноги затекли.

— Заходите в хату, заходите! А о конях не беспокойтесь, сыты будут.

Полицаи гурьбой ввалились в хату, захватили с собой и пулемет.

— Подбрось дровишек в печку, тетка Ганна, совсем окоченели!

Тетка Ганна не заставила гостей долго упрашивать себя, пошла хлопотать по хозяйству.

Сымон сновал по двору, ходил в сарай за сеном и, проклиная непрошенных гостей, вернулся, наконец, в хату.

— А ты, Ганна, приготовь что-нибудь людям, они ж с дороги.

— Да вы не беспокойтесь, дядька Сымон, у нас и своя фляжка есть, чтобы душу согреть. Мы не думаем у тебя долго задерживаться, вот только немного обогреемся и поедем дальше.

— Это уж ваше дело. Я людей не гоню из хаты, да еще в такое время. А ты, Ганна, дай там чего-нибудь людям, закусить Им ведь тоже надо.

Когда Ганна вошла в кладовку, чтобы взять там кое-что из припасов, Остап хотел уйти домой, но Ганна возразила:

— Обожди лучше, они — скоро. Разузнаешь, может, куда их чорт несет.

Хлопотала, металась Ганна. Вскоре на сковороде зашипело сало, испуская такой аппетитный аромат, что старший полицай не стерпел, стал раздеваться.

— Не на пожар спешим. Если-уж выпить, то по-людски, за столом.

Его примеру последовали и другие. Неудобно сидеть в хате в зимней одежде, от тепла так разморит, что начнет клонить к дремоте, того и гляди заснешь.

Хватили по первой чарке, попотчевали и Сымона.

— Знаменитая у вас, однако, водка. Чистая, как слеза, но на крепость, сказал бы я, деликатная.

— Что деликатная, то деликатная. Но от деликатности этой на дне одно горе осталось… Нет того, чтоб людям дать подходящую порцию. Гонять — так гоняют, а чтобы дать хороший харч — об этом не догадаются, — жаловался старший полицай. — А ты, начальник, не принимай это близко к сердцу. Служба — это служба. А горю вашему я помогу. Неси, Ганна, бутылку чего-нибудь. Да картошечки бы на стол, да огурчиков давай, капусту!

— Нам, брат Сымон, некогда у тебя засиживаться. Дело у нас, брат, очень серьезное.

— А дело не волк, в лес не убежит.

— Вот это ты, старый, верно говоришь. Чего ему убегать, если он, можно сказать, в лесу сидит. Еще, что ли, по одной?

— Кому охота считать, по первой или по второй? Коли душа принимает, незачем перечить ей, пускай летит ласточкой!

Выпили по второй, и по третьей, и по четвертой. Тетка Ганна не промахнется, во-время поставит лишнюю бутылку. А с закуской у нее свой порядок заведен: для начала можно яичницу или просто шкварки, а после какой-нибудь шестой или десятой можно обойтись и одной квашеной капустой — будут жрать, никуда не денутся.

А старший уже хвастается, фанаберится:

— Мы этих бандитов всех под ноготь! Мы вот позавчера одного повесили… Но упрямые, никак с ними не управишься. Одному нашему глаз выбил, а мне так саданул в пах, что еле богу душу не отдал. Ну, выпьем еще, что ли! Уж очень я не люблю на полдороге останавливаться. Сымонка, расстарайся там еще бутылочку.

Уж иные лежали вповалку на полу, кто в красном углу, а кто и под лавкой. Только старший и еще двое не сдавались. Старший то хвастал, то пробовал слезу пускать:

— Ты подумай, Сымон, как тяжело нашему брату живется. Кто вред причиняет, а ты в ответе, тебе — забота. Ему там хорошо в лесу на теплой печке отлеживаться. А ты из-за него не спи, слоняйся! Хорошо ему там, когда…

— Кому это — ему, начальник? — спрашивает Ганна.

— Да этому чорту старому, Остапу.

— Выпейте еще, начальник, выпейте на здоровье!

— Приказано взять его, в город доставить.

— Остапа? — удивляется тетка Ганна, стоя у печи. — Гляди ты, кажется, такой тихий и почтительный человек.

— О-о! Тихий! Их, тетка Ганна, тихих этих больше всего бояться надо. Знаем мы их!

— Видать, натворил что-то старый, если им так заинтересовались?

— Как же не интересоваться? Сам Кох, можно сказать. Да так еще распекал нашего Клопа! Подать сюда этого Остапа и никаких гвоздей! Ему это легко сказать — подай! А ты попробуй, поймай! Там; может, все партизаны сидят! Нашел дурней, чтобы за полночь в лес соваться! Нет, мы, брат, ученые, попусту в лес не сунемся!.. Эх и доля нам выпала.

— А ты, начальник, не кручинься! Зачем уж так горевать? Лучше за ваше здоровье пропустить еще по одной!

— Давай!

«Начальник» уже носом клевал в миске с капустой и слезу пускал, на судьбу жалуясь, потом, набравшись храбрости и вытаращив глаза, крикнул на всю хату:

— Всех порасстреляю, в бога вашего!

Стукнул кулаком по столу, задумался, будто силясь что-то вспомнить. Да где уж там упомнить.

Мотнул, словно конь, головой, уткнулся носом в стол и захрапел.

— Тащи, Ганна, и эту падаль на пол, а то еще свалится и проснется.

— Где ему, бобику, проснуться, нализался мертвецки!

В хату вошел и Остап. Потирая у камелька закоченевшие руки, оглядывал хозяйским глазом полицайские винтовки, автоматы:

— А пулеметик, брат, ничего, кажется, исправный.

— Что ты задумал, Остап?

— А я, видно, думаю о том же самом, о чем думаешь и ты, Сымон.

Улыбнулись друг другу.

— Ты бы хоть согрелся малость! — тетка Ганна кивком указала на стол.

— А что ты думаешь? Совсем закоченел я в твоей кладовке, так что и не грех бы душу потешить.

Хозяйской рукой налил стакан, выпил, крякнул, взял огурец из миски и, глядя на полицаев, похваливал Ганнины огурцы.

— Хорошие они у тебя, хрустящие.

— С дубовым листом солила их.

— Видать… Так позови хоть хлопцев, Ганна.

— Ты, Остап, не в хате только…

— На что мне твою хату поганить? Мы их живьем…

Уже на самом рассвете в деревне начался большой переполох. Проснувшиеся люди увидели, как по улице двигался какой-то конный отряд. Поднялась стрельба. Люди бросились было бежать, но, заметив, что всадники — партизаны, высыпали на улицу. Из Сымоновой хаты выводили шестерых полицаев, не очень вежливо усаживали их в запряженные сани. Несколько партизан вели Сымона, руки у него были связаны веревкой. И когда сажали в сани вместе с полицаями, дали несколько подзатыльников и ему да все приговаривали:

— Дослужился, гитлеровский холуй!

А тетка Ганна металась, ломала руки. Голосила все:

— Люди добрые, отчего вы не заступитесь за человека?

Партизан просили:

— Он не виноват, его народ поставил. Отпустите старика.

— Отстань, баба, а то и тебя прихватим.

Некоторые женщины не удержались, заплакали да вслед за Ганной пошли голосить:

— А, боже ж мой, он ведь не виноват, за что ж ему муку терпеть?

Партизаны уехали, захватив пленных. Люди разошлись по дворам. Хватило разговоров бабам на целый день: что да как, да по какому случаю. А тетка Ганна, поголосив немного на улице, наконец, пошла в хату. И хоть не очень была тетка Ганна склонна молиться, но тут, стоя перед образом спаса, торжественно поклонилась три раза:

— Слава тебе, господи, слава тебе!

Потом села, выглянула в окно — не смотрит ли кто. Потом занялась хозяйством. Чистила, прибирала хату. И спокойно, сурово подумала:

— Так вам и надо, душегубы!

5

У Ганса Коха были неприятности.

Из Минска приехал инспектор гестапо. Уже который день он подробно знакомился со всей работой Коха, придираясь к каждой мелочи. За мелкий пустяк долго и нудно выговаривал:

— Вы, молодой человек, еще не умеете как следует работать, вы не знаете своего района, не изучаете его, не имеете надежной агентуры.

И куда бы они ни явились — в СД, в тюрьму, в лагерь военнопленных, под который отвели бывшую больницу, — инспектор все время недовольно морщился:

— Вы думаете, молодой человек, если вы расстреляли там пленных или больных из этой больницы, так вы уж и выполнили свои обязанности? Конечно, их тоже надо расстреливать, но главная ваша задача — ликвидация партизан. У вас сорваны по району все поставки, у вас, как вам известно, чуть ли не советская власть под самым городом. У вас… А вы ведете борьбу разве только с бабками и детьми. Невелики ваши заслуги перед Германией, невелики, молодой человек!

И до того осточертел своим «молодым человеком», что Кох даже однажды огрызнулся:

— Вам в центре все кажется таким легким, а вы попробовали бы вот тут управиться с этим народом.

Огрызнулся и сам не рад был. Серые глаза инспектора вонзились в него, точно колючие иглы, а сухое и длинное, как редька, лицо дышало такой брезгливостью, таким горделивым презрением, что Кох даже растерялся и покраснел до копчиков ушей.

— Вы, молодой человек, подумайте раньше, чем говорить. И вообще советую вам лучше прислушиваться к тому, что вам говорят. Вы еще, молодой человек, сидели где-то в Берлине, когда я брал ваш район. Да-да, вы имеете дело с фронтовиком!

Беда с этими фронтовиками! Только свяжись с ними! А тот уже повернул в другую сторону свои колючие иголки-глаза.

— Об этом потом, в свободное время. А вот скажите мне, что вы думаете делать с транспортом?

Оказывается, и тут похвалиться Коху нечем. Правда, депо начало работать значительно лучше, но зато несколько эшелонов было взорвано в пути, а несколько обстреляно. Почти ежедневно портилась связь, случались и другие диверсии на железной дороге. Не лучше, если на хуже, обстояли дела на шоссейных а грунтовых дорогах.

— Так что ж, молодой человек, прикажете доложить начальству о всех ваших делах? — Глаза инспектора прошивали насквозь Коха, который что-то невнятно мямлил в ответ и чувствовал себя очень скверно, не лучше провинившегося школьника перед строгим и требовательным учителем.

— Я обещаю, господин инспектор… Я клянусь именем фюрера, что…

— Остановитесь, молодой человек. Я не позволю вам злоупотреблять святым именем!

Вечером состоялось совещание с местными комендантами, командирами двух полков, которые были отведены в город на переформирование после понесенных ими на фронте тяжелых потерь, и разным другим начальством. Проводил совещание инспектор гестапо. Хотя он был еще в небольшом чине унтерштурмфюрера, но миссия уполномоченного по борьбе с партизанами давала ему возможность держаться довольно развязно и даже порой покрикивать на офицеров, имевших значительно большие чины, чем он.

Все участники совещания сошлись на том, что настала пора применить некоторые радикальные меры против партизан, провеет хотя бы прочесывание окрестных лесов, так как о дислокации партизанских отрядов у них достоверных сведений не было.

После совещания Кох и комендант, чтобы немного задобрить этого придирчивого инспектора, наладили небольшой банкет на квартире Вейса. Сухой инспектор проявил исключительную склонность к возлияниям. В благодарность за отменное гостеприимство, которое ему было оказано, он счел не лишним поделиться с хозяевами своим военным опытом, воспоминаниями о своих приключениях.

— Я уже сказал молодому человеку, что имею некоторый опыт фронтовика. Кстати, в вашем районе у меня произошла серьезная стычка с значительными силами противника. Вот это было дело! Я высадился тогда с парашютным десантом. Людей у меня было не так уж много. Ну, десять… двадцать человек.

Нам предстояло провести серьезную операцию. А тут мы попали в окружение! Случилось так, что нас выдал один местный лесник, этакий, знаете, великан с бородой — хотел бы я с ним встретиться теперь! Так… Окружили нас в лесу, знаете ли, человек триста… вооруженные до зубов, пулеметы… орудия… А у нас, сами знаете, легкое авиадесантное оружие. Но кто может выстоять против нашего солдата? Бой был долгий, упорный… Мы буквально крошили врага. И, знаете, мы не только рубили их, мы не только вынудили их отступить в полном беспорядке, но мы их выловили!

— Чудесно! Чудесно!

— А куда вы девали пленных, уважаемый господин инспектор?

— О-о! Мы… мы уничтожили их. Да-да, уничтожили!

— Быть может, уважаемый инспектор помнит место, где произошел этот замечательный бой?

— Помню, помню. Это была моя первая встреча с врагом. Все происходило недалеко от хаты лесника. Мы должны были взорвать мост, да-да… Синий мост — так называлась наша операция.

Еще долго потом хвастался инспектор, как он с небольшой группой парашютистов побеждал целые советские полки. Да что полки! Ему приходилось наводить панику на целые дивизии, держать в страхе армии!

Уже глаза рассказчика слипались от пьяной одури, а он все еще побеждал заплетающимся языком советские армии. Даже Вейс, обладавший необычайной способностью увлекаться, притих и осоловевшими глазами смотрел на храброю вояку. Ганс Кох отлучился на минуту и, вызвав Клопикова, строго приказал ему незамедлительно доставить в гестапо Остапа Канапельку. Фамилию того лесника установил Клопиков. Он не мало слышал о бывшем здесь парашютном десанте и приблизительно представлял себе место, где все это произошло. Правда, обстоятельства самого дела были ему неизвестны.

Когда Кох вернулся, инспектор гестапо нес уже такую несусветную чушь, что комендант счел нужным при помощи Коха бережно перенести завравшегося гостя на кровать, кое-как раздеть и уложить спать.

А когда они остались вдвоем, Кох не мог удержаться, чтобы не похвастать перед комендантом:

— Мы завтра преподнесем господину инспектору такой сюрприз, такой сюрприз, что он будет нам благодарен. Я доставлю ему человека, с которым он хочет познакомиться, того самого лесника, который когда-то выдал его.

Превозмогая свою давнишнюю неприязнь к Коху, — этот ловкач всегда забегает вперед, — осоловевший Вейс процедил сквозь зубы свое неизменное «чудесно», произнесенное, однако, без особого энтузиазма и без тех обильных вариаций, на которые он обычно не скупился. И, ложась спать, расстроенный Вейс мысленно ругал на чем свет стоит этого выскочку Коха, который не раз ему доставлял неприятности тем, что начинал уже не одну операцию, предварительно не договорившись и не посоветовавшись с ним. А в последнее время это уже вошло в привычку у Коха. Даже после того, как деликатный Вейс осторожно намекнул ему на взаимную выгоду согласованных действий и обоюдных советов, тот — ну чего ждать от выскочки? — нахально усмехнувшись, выпалил:

— Гестапо, уважаемый герр комендант, есть гестапо! Оно не ощущает особенной потребности в советах.

И еще добавил, нахал:

— В чьих бы то ни было!

Так они поступают всегда, эти выскочки без роду и племени. Однако, чтобы не остаться в дураках, Вейс довел утром до сведения господина инспектора о том, что они — Вейс и Кох — приняли все необходимые меры, чтобы доставить господину инспектору того преступника, который некогда причинил ему столько неприятностей.

— О ком идет речь? — опросил недоумевавший инспектор, который еще не совсем пришел в себя после вчерашнего угощения.

— О том леснике, герр инспектор, о котором вы рассказывали вчера, что он выдал вас врагам. Вскоре он будет в вашем распоряжении.

— А-а! Ну, это вы напрасно… Затевать хлопоты из-за какого-нибудь одного человека, не стоит, не стоит… Это такая мелочь, такой пустяк, что им и заниматься не к чему.

— Он покушался на жизнь наших солдат, на вашу жизнь, господин инспектор.

— Конечно… Но это такая особа, которая не заслуживает такого внимания и забот с вашей стороны.

И почтенный господин инспектор поморщился даже довольно кисло, что было расценено Вейсом как проявление обычной скромности со стороны человека, который знает себе цену и не любит излишне выпячивать свою особу. Эту черту Вейс уважал в людях, особенно тех, от которых сам Вейс зависел в той или иной степени.

Вот почему он с особым удовольствием сказал Коху, явившемуся с утренним визитом:

— А почтенный господин инспектор давно вас ждет. Давайте скорее этого разбойника-лесника!

Кох на это ничего не ответил. Поздоровавшись с господином инспектором и послав мысленно к дьяволу этого безнадежного остолопа — коменданта, — повидимому, этот осел уже успел рассказать о его, Коха, замыслах, в то время как о них куда лучше было бы промолчать, — Кох присел на краешек стула с видом самого разнесчастного мученика. Сидел и тер ладонью щеку, не зная, как приступить к этому щекотливому делу.

— Что это у вас такой страдальческий вид? Зубы болят?

— Нет, господин инспектор. Неудача у меня. Прямо, можно сказать, несчастье.

— Что случилось?

— Неудобно даже говорить об этом. Но я должен довести до вашего сведения. Вчера я… — он искоса взглянул на Вейса, — вчера мы послали…

— Да-да, — поспешно согласился Вейс.

— Вчера мы послали отряд из лучших полицейских, чтобы доставить вам лесника, который, как вы сообщили, некогда выдал вас.

— Я же говорил вам, я же говорил, — обрадованно вставил Вейс.

— И вот такая, знаете ли, неприятность… Только сейчас стало известно, что партизаны напали на полицейских и захватили их. Надеяться на то, что их выпустят живыми, нет никакого основания. Пропало и оружие. Вдобавок партизаны захватили нашего старосту и тоже увезли с собой. До сих пор никаких следов ни полицейских, ни старосты не обнаружено.

— А оружие? У них же был пулемет? — невпопад вмешался Вейс и сам почувствовал всю неуместность этого вопроса.

Кох страдальчески посмотрел на него:

— Какое уж там оружие…

Вейс уже готов был наброситься на Коха, высмеять его, пожалеть о старосте, погибшем, видимо, из-за этого дурака, который всегда хочет забежать вперед, по во-время спохватился и промолчал.

Воцарилось гнетущее молчание.

И словно гора свалилась с плеч у Коха и Вейса, когда почтенный инспектор, даже не подав вида, что его волнует это происшествие, просто сказал:

— Из-за чего тут особенно волноваться? Обычный инцидент в нашей работе, которому не следует придавать особого значения. А старосту можно и другого найти.

Так развивались события, в результате которых Чмаруцька чуть не попал в высокопоставленные особы, а тетка Ганна фактически стала полноправной хозяйкой партизанской гостиницы, о чем хотя и догадывались соседи, но особых доказательств на это не имели и не стремились их найти. Гестаповцы, правда, заинтересовались было ее особой. Вызывали ее и в волостную управу, расспрашивали, как это случилось.

— А как случилось? Очень просто. Налетели, захватили, связали и меня тоже убить хотели. Спасибо добрым людям — соседям — спасли меня, спрятали от лиходеев. А чтобы вспомнить кого из них, так где уж там! Все какие-то незнакомые, будто красноармейцы или кто их там знает… Да я так перепугалась, что и сейчас меня дрожь пробирает. А кормильца моего, его, видать, и косточки лежат где-нибудь в лесу, неприбранные, земелькой несхороненные. А Сы-ы-ымонька мой, голубчик мой, а вот же тебе и досталось за твою верную слу-у-ужбочку…

Тетка Ганна не скупилась на слова и голосила так, что у допрашивавших ее полицаев мороз прошел по коже, и не один из них подумал, как бы это задать лататы от этой проклятой службы. Гестаповцы тоже сочувственно выслушали ее, обещали даже помочь, советовали написать прошение об оказании помощи.

Но тетка Ганна отказалась:

— Нет, нет, не надо, еще разузнают партизаны, так совсем со света сживут. Право слово, сживут! — снова заголосила тетка Ганна. Да так расходилась, что начальник волостной полиции не стерпел:

— Тише ты, баба! Только беспорядок наводишь. Шла б уже домой.

Сам не рад был, что вызвал такую неугомонную бабу, чтобы ей совет подать или помощь какую оказать. А она как пойдет голосить, так хоть беги из полиции.

И даже облегченно вздохнул, когда тетка Ганна, наконец, ушла.

6

Чмаруцьку знали все как человека с фантазией.

Одни считали его просто пустомелей, другие — фантазером. Он и в самом деле мог такое отколоть, что и не разберешь, где кончается правда и начинается выдумка. Умел человек поговорить. Знал сотни всяческих историй, неслыханных былей и небылиц. Его любили послушать, особенно молодежь, которая о старых временах знала только по книгам, а книга хоть и хороша, но не заменит живого рассказа бывалого человека. И если его называли чудаком, фантазером, то не вкладывали в эти слова чего-нибудь обидного или позорного для Чмаруцьки.

Звали его еще в веселую минуту князем. И в такие минуты он обычно не называл своего дома хатой, а с комической торжественностью приглашал своего приятеля или собеседника:

— Не зайдешь ли, брат ты мой, в мои хоромы?!

А свой небольшой садик около хаты называл не иначе, как парком. В этом «парке» росла одна груша-дичок, несколько рябин — для красоты, как говорил Чмаруцька, — да густо кустилась малина, разросся вишняк, в самой гуще которого Чмаруцька соорудил замысловатую беседку. В ней летом по выходным дням все потомство Чмаруцьки торжественно восседало за праздничным самоваром. В самом конце «парка» стояло небольшое строение, уже немного подгнившее, не то бывший сарайчик, не то баня, если судить по куче золы и угля, давно заросшего крапивой, да росли еще здесь кленики-самосейки. Строение это Чмаруцька громко называл флигелем и порой, в знойные дни, отдыхал в нем, спасаясь от назойливых мух в хате.

Вся эта усадьба — и «хоромы» и «флигель» — некогда была предоставлена в полное распоряжение Чмаруцьки горсоветом, так как на запасных путях при депо не хватало старых, отслуживших свой срок вагонов для размещения многочисленного Чмаруцькиного потомства. Там, в кузове вагона, снятого с тележки, он жил до революции. И если князья существовали до революции, то Чмаруцька себя почувствовал князем только после нее.

Но не за это называли его князем. Были тут и другие причины. Обычно, когда Чмаруцька рассказывал о чем-нибудь старинном, давно минувшем, он всегда начинал так:

— Это, брат ты мой, было еще до той поры, когда мы поженились со своей княгиней.

— Это с женой, что ли? — переспрашивал какой-нибудь наивный слушатель.

— Ну, а то с кем же больше? Она у меня почти что княжеского рода. А был я тогда обыкновенным дровокладом — дрова грузил на паровозы. Это не то, что теперь, не работа была, а одно мученье, — говорил он порой молодым рабочим угольного склада. — У вас и вагонетки и прочие приспособления. И подъемный кран вместо вас подает уголь на паровозы. Да как еще подает, сразу целыми кубами. Попробовали бы вы, как мы в старину, уголь корзинами носить в тендер, тогда бы узнали, почем фунт лиха. А в мое время и угля было маловато, паровозы на дровах ходили. Покуда наложишь полный тендер, так аж руки горят от этих поленьев. Да еще другой машинист ругается: ты ему не так, да ты ему не этак, то углы неправильно выложишь, то посередине бугор, кочегару не подступиться. Ну, кое-как ладили. Если машинист попадется душевный, сочувствует нам, то и мы не против того, чтобы ему посочувствовать, лишнюю сухую березину подбросить. Вот только был у меня немец один, механиком ездил. До чего же фанаберистый человек! Сидит, бывало, в своей будке, надутый, как жаба, и на тебя не глядит. Только одно кричит: скорее, скорее! Ну, мы для него и складывали кубы из гнилой осины или там из ельника. Треску много, а пара ни на грош, езжай себе и дуйся. Что ни говорите, а дровоклад это важная специальность, без него не поедешь, будь ты хоть механиком-размехаником.

— А как же с княгиней?

— А вот послушай. Ухаживало за ней много народу. Даже телеграфист один был. Даже лакей самого начальника дороги — в отдельном вагоне с начальником ездил — и тот приставал: выйди да выйди за меня замуж. Что ни говори, а соперник был серьезный, подарки делал и все такое прочее. Подъезжал все… Но и я не лыком шит.

— А как вы ухаживали, дядька Чмаруцька?

— А ты не перебивай. Ухаживал, как все добрые люди… То ей дровишек березовых подброшу, поленце в поленце, аж гудят. То ей лучинки нащеплю, щепочек соберу или там бересты на растопку, чтобы ручек своих излишне не утруждала за печкой. Так и одолел всех своих супротивников. Мне, говорит она, не надобны никакие там князья, ни лакеи, желаю вот быть супругой этого чистого пролетария.

— Это про вас так выразилась княгиня?

— Конечно, не про тебя, брат ты мой. Слушаешь, слушаешь и никакой у тебя, можно сказать, смекалки, никак не втемяшишь, что к чему… — начинает сердиться Чмаруцька, который очень не любил, когда его перебивали.

— А вы, дядька, не обращайте внимания на этого шелопая! — говорили хлопцы. — Вот расскажите лучше, как вы с самим царем разговор имели?

— Ах, что там говорить? — пренебрежительно отмахивался Чмаруцька. — Пустяковый разговор у меня был с императором.

Этот рассказ Чмаруцьки давно надоел и самому рассказчику, по после настойчивых просьб он не отказывался и сызнова повторял его, всегда в новом варианте, с самыми неожиданными поворотами в судьбах своих героев.

— Было это еще перед первой мировой войной. Случился какой-то царский праздник, или кто-то родился, или крестился, или еще по какому поводу, но через нашу станцию собрался ехать царь со всеми своими потомками. Ему-то ехать, брат ты мой, одно удовольствие — специальный поезд, буфеты, рестораны, даже баня! Хочешь — ешь, хочешь — купайся себе, а нам, конечно, — морока. Станцию привели в порядок, пути посыпали желтым песочком, кругом, брат ты мой, жандарм на жандарме. Даже когда мы дрова укладывали, так эти лежебоки каждое полено перещупали, чтобы не было в них какого-нибудь вреда для царской фамилии. И вот, наконец, царский поезд, аж два паровоза его тянут, и на каждом по генералу. А на одном паровозе вместе с механиком наш начальник дороги едет да вокруг зорко поглядывает, чтобы мы, мазутная, значит, братия, зря по путям не слонялись. А нам что — сидим, как мыши под веником, за поездом зыркаем, а за нами жандармы зыркают, попробуй-ка, сунься тут, взгреют, брат ты мой, по двадцатое число. А поезд идет себе и не торопится, тихим ходом движется по стрелкам, чтобы не очень растрясти царскую особу. Гляжу я тут: аж под царским вагоном букса загорелась да так смолит, что аж пламя вырывается. Ну, думаю, быть беде. И не столько об императоре беспокоюсь, сколько за станцию мою стараюсь. Только пропусти мимо неисправный вагон, не оберешься тогда беды, достанется на орехи всем до последнего смазчика. Поскольку случилось такое важное событие, выскочил я из своей теплушки и давай руками махать по всем правилам сигнальной инструкции. Заметили, остановились. Сам генерал ко мне подходит:

— Ты, говорит, чего это, супостат, царский поезд останавливаешь?

— Так и так, говорю, нельзя следовать дальше, коли под его императорским величеством букса горит!

Того генерала аж в гнев бросило:

— Не может того быть, чтобы под его величеством горело.

— Может, говорю, по-вашему оно и не может, а по-нашему оно с каждым может случиться, тем более с императором — и ткнул его носом в буксу.

Аж побледнел генерал с перепугу, от страха за такой недосмотр.

А тут и сам император выходит.

— Здоров, говорит, Савка Лявонович! — Это, значится, ко мне так, по имени-отчеству, все чин-чином.

Ну, поздоровались за ручку. О здоровье моей жены спросил, я тоже. Разговорились. Узнал он, как было дело, и захотел отблагодарить меня.

— Проси, говорит, Савка Лявонович, что хочешь у меня, все для тебя сделаю за твои большие заслуги перед государством. Хочешь князем быть — становись хоть сей минут! Хочешь в графья податься — милости просим. Тоже есть у меня свободные вакансии.

Ну, разумеется, я тут маленько подумал и отвечаю ему:

— Мне эти вакансии не с руки… Мне вот хотелось бы в механики податься, чтобы на щукинском паровозе ездить. Или в крайнем случае за дорожного мастера. Самое разлюбезное дело: сел на дрезину и поехал. Тут тебе и чистый воздух, никакой копоти, рельсы гудят, как струны, а над тобой всякая птица летает. Тут тебе и скворец, тут тебе и ворона, и воробей с ласточкой. Не житье, а масленица!

Глянул на меня император, насупился:

— Невозможного ты от меня требуешь, Савка Лявонович! На механика или на мастера, видать же, учиться надо долго.

— Да уж без этого не обойдешься, говорю.

— Вот видишь. Выходит, не сварим мы с тобой каши, Савка Лявонович. Слишком много требуешь!

Ну попрощались, одним словом, разошлись. Правда, после мне медаль давали за некое там трехсотлетие. Но за медаль эту надо было деньги платить, целый трояк. Не взял. Так ничего у нас и не вышло, не сошлись, можно оказать, характерами с императором.

За этот рассказ и дали Чмаруцьке кличку князя, на которую он откликался, если его звал кто-нибудь из друзей-товарищей.

Конечно, все хорошо знали, что во всех историях Чмаруцьки если и бывает правда, то на какую-нибудь долю процента. Старые рабочие помнили, что действительно, когда проследовал через их станцию царский поезд, у Чмаруцьки были кое-какие приключения, но довольно обычного свойства и к тому же неприятные. Сидел человек, как мышь, в своей теплушке, — было строжайше приказано не выходить из помещения во время следования царского поезда, — а тут, то ли человеку живот схватило или по другой нужде, он вышел наружу и подался через пути напрямик к дровяным окладам, чтобы приютиться где-нибудь за штабелем. Его и поймали. Суток двое подержали в жандармском управлении, все допытывались, куда и зачем он шел. Крепился, крепился человек, да и признался, наконец, что шел он по такому делу, по которому и царю случается пройтись, конечно, пешком. Взгрели малость за неуважение к царской фамилии и отпустили, — что возьмешь с Чмаруцьки?

Так разве станешь хорошему человеку рассказывать о таких не очень уж интересных приключениях? А если уж рассказать, так, по крайней мере, пусть все знают, что и дровоклады не лыком шиты, что и они кое-чего стоят на свете.

Точно так же все знали, что Чмаруцькина почтенная половина, уважаемая Степанида Гавриловна, хоть и звал ее супруг в веселую минуту княгиней, никакого отношения к столь знатному роду не имела. Была она когда-то служанкой у начальника станции — Княжевича. Отсюда и пошло прозвище. Когда порой некоторые досаждали Чмаруцьке своими расспросами, почему княгиня да отчего княгиня, рассказчик в конце концов терял всякое терпение и резко обрывал нетактичного слушателя:

— Гляжу я на тебя и дивлюсь, брат ты мой, до чего ты несообразительный хлопец. Вот ты за девушкой ухаживаешь, и знаю я, что любишь ее. Чем она для тебя не княгиня? А моя Степанида Гавриловна, дай ей, боже, здоровья, семь сынов, как дубков, принесла мне. Чем она для меня не княгиня? И люблю ее, и почитаю, и живем мы с ней в мире и согласии — пускай бы так все добрые люди жили. Понимать надо, к чему какое слово говорится.

Разумеется, слушателю тут нечем крыть, сразу умолкает после такою афронта. Не без того, — и посмеивался кое-кто, слушая про мир и согласие и прочие семейные добродетели. Ибо, что греха таить, побаивался немного Чмаруцька своей дражайшей половины и, когда чувствовал себя виноватым перед ней, старался лучше не попадаться ей на глаза. Особенно после получки, когда солидному человеку не грех за компанию пропустить по рюмке-другой.

Но не всегда убережешься, подчас и собьешься со счета.

Тут тебе и провинность, порой и серьезная.

А у Степаниды Гавриловны на это нюх особый — она уж тут как тут. Сама не сумеет найти, так всех соседок мобилизует да свое семейство все на ноги поставит, никуда от нее не спрячешься. Ведет потом по улице под конвоем да подгоняет не совсем деликатно:

— Иди, иди, бесстыжие твои глаза! Поглядел бы, как люди глумятся над таким беспутным!

Чмаруцька всячески пытается угомонить свою половину:

— Ты бы хоть на улице меня не срамила! Вот я тебе расскажу, брат ты мой…

— Ты меня на сказки свои не поймаешь! Вот я тебе дам, баламут, управу! — И она энергичной рукой направляла беспутного к дому.

Тут и начинались суровые испытания Чмаруцьки. Сразу же устраивался тщательный обыск, деньги отнимались, точно пересчитывались и торжественно запирались в шкаф. За обыском следовал допрос:

— Где остальные, баламут?

— Все, брат ты мой, все забрала. Все у тебя, до последней полушки…

— Где нарезался, спрашиваю?

— Это, брат ты мой, обижаешь ты меня. Хочешь — по одной половице пройдусь, не собьюсь, как перед богом, ни в одном глазу. Ну-ну… Виноват, каюсь! Ей-богу, каюсь! Хочешь вот ручку у тебя поцелую?

— Я вот возьму ухват, да как поцелую по спине.

— Зачем, брат ты мой, инструмент портить? Тебе без ухвата все равно, как мне без лопаты. Уважай инструмент! Сдаюсь, брат ты мой, сдаюсь! В самый бы раз поспать мне!

— Сапоги сними, баламутная душа!

Когда приказано было снять сапоги, все страхи рассеивались, и Чмаруцька, залезая на скрипучую полку, осмеливался даже в разговор пускаться:

— Видишь, надбавку нам дали, ну мы и…

— Спи уж, не оправдывайся!

Такие приключения бывали у Чмаруцьки в давние времена. За последние годы они случались изредка. Осталась у него только неизменная привычка сочинять самые необычайные истории про всякие происшествия и случаи. Выслушав как-то однажды его рассказ, — было это еще перед войной, — начальник депо сказал:

— Вы бы, Савелий Лявонович, чем пустой болтовней заниматься, взяли бы лучше инструкцию об углепогрузочных кранах да выучили бы ее как следует. Глядишь, можно бы вас и механиком на кран поставить.

Поначалу даже обиделся Чмаруцька:

— Не в мои пятьдесят пять лет такую премудрость осваивать, пускай уж сыны мои да они, молодые, за это дело возьмутся. А я и с лопатой обойдусь. А насчет болтовни — это вы зря, товарищ начальник. Я как бы агитатор. Я им о старом времени такое расскажу, что они и уши развесят. Вы не думайте, что если уж я беспартийный, так и не понимаю, что к чему. У меня вот хлопцы в партию вступают и в комсомольцах состоят. И сам бы я, может, куда-нибудь подался, если был бы побойчее в грамоте. Да на грамоту нужны хорошие глаза. А глаза у меня слабые. Из-за них я, может, век свой скоротал на этом складе. Кабы не они, я бы, может, механиком ездил или, на худой конец, в составители поездов пошел бы. А вы говорите! Совсем несправедливые ваши слова про эту самую болтовню, как вы выражаетесь. Вот я вам расскажу…

Попробуй, договорись тут с Чмаруцькой. Он был говорун, таким и остался. Правда, выветрились из его памяти разные диковинные приключения, давно забыл он про них. А за последнее время изменился и его характер.

Степанида Гавриловна заметила какую-то перемену в своем муже. Последние месяцы при гитлеровцах ходил он необыкновенно мрачный, молчаливый. Куда девались его былая веселость и подвижность? Точно подменили человека. Не добьешься от него лишнего слова, совсем забыл про свои россказни. Правда, когда горели склады зерна на станции, повеселел было сразу, несколько дней ходил козырем и однажды пришел домой в таком воинственном настроении, что Степанида Гавриловна сразу почуяла: хватил где-то. И уж грозно скомандовала:

— А ну, подойди ближе!

А Чмаруцька, вместо того, чтобы сразу бить отбой, как он поступал раньше в таких случаях, с самым независимым видом выпалил в ответ:

— А что ты думаешь, и подойду! Ты меня, брат ты мой, не тревожь! Видала?

— Что я должна видеть?

— Вон на станции пожар!

— Ну и пусть себе горит, но откуда ты такой горячий взялся?

Этот вопрос немного сбил с панталыку Чмаруцьку, он растерялся на минуту, но потом буркнул под нос: «С тобой никогда не сговоришься!» — хлопнул дверью и с решительным видом вышел из хаты. Гавриловна выбежала вслед и попросила:

— Ты бы хоть пьяный по улицам не шатался! Немцы сейчас как собаки злы.

— А что они мне? Мне теперь хоть самого Гитлера подавай, так я его в пух и прах разнесу! Да ты не бойся — цел буду. Мне надо хоть с товарищами потолковать кое о чем.

А ночью притащил откуда-то мешок ржи.

— Вот, брат ты мой, знай наших! Мастака!

— Кого это — наших?

— А это уж не твоего ума дело.

— Гляди, Савка, не снести тебе головы, если станешь ввязываться в такие дела, про которые я не знаю.

— А с чего мне ее обязательно терять? Пусть немцы ее теряют. Для того и явились сюда, чтобы шею себе свернуть.

— Что-то ты стал очень храбрым.

— Трусливым никогда не был, как тебе известно.

Когда Чмаруцька проявлял такую непреклонность, Степанида Гавриловна обычно умолкала. К чему, в конце концов, лишний раз ссориться со своим мужем?

А однажды приходит и прямо с порога:

— Сегодня, братты мой, на моих глазах немецкий эшелон пырх в небо — и нет его. От гитлеровцев одни пуговицы остались.

— Какой там эшелон — всего два вагона, сама видела.

— Все ты успеваешь видеть! Ну, пускай два вагона, Все равно фашистам беспокойство.

— Вот это верно. Беспокойства им хватит.

А потом что ни день, то свежие новости. То паровоз, то два паровоза. Да все при таких странных обстоятельствах. И эшелон цел, и рельсы целы, а паровозам одна дорога — на кладбище. Так взорвут, что никакой ремонт уж не поможет. Умудряются же люди!

— А чья ж это работа? — словно к самому себе обращается Чмаруцька.

— Разве ты не слыхал? У нас в депо, — Степанида Гавриловна работала там уборщицей, — такие слухи ходят: взрывает паровозы дядька Костя, где-то на дороге работает. Все это его рук дело.

— Вот это Костя! Хотел бы я повидать его. Наши стараются, стараются на немца, а он одним махом всю их работу шелудивому псу под хвост. Есть, значит, люди, Гавриловна, которые немца не боятся, дают ему пылу-жару. Я всегда думал, что не может того быть, чтобы немец на нас ярмо надел.

— Да мы с тобой только думаем, а люди, как видишь, делают.

— Совсем справедливо говоришь. Но что поделаешь, когда нет никакой возможности. Да вот люди поумнее нас с тобой и те шкурниками заделались. Хотя бы взять нашего Заслонова. Кто бы мог подумать, что такой человек пойдет на подобную подлость, чтобы врагам помогать, людоеду Гитлеру служить?

— Выходит, что и мы с тобой живем по милости немцев.

— Тут дело совсем другое. Невелика от меня польза немцу. Опять же, кабы не мои годы да наши меньшие были постарше, разве я сидел бы тут? Убежал бы, куда глаза глядят. Вот по району сколько добрых людей действует да немца в страхе держат. Да какие хлопцы, поглядела б ты! Я некоторых видел. Их работа была, когда склады зерна сгорели. Вот это люди живут! Не то, что мы с тобой.

Загрустил было Чмаруцька, но вскоре вновь окрылился, повеселел, стал все ходить куда-то к своим приятелям. Однажды приходил с Хорошевым, что-то все ходили по двору, по садику, даже во «флигель» заглядывали.

— Думает у нас свой уголь ссыпать, квартира у него такая, что негде ни полена положить, ни угля. Двор, как бубен, что ни положи — подметут.

Потом, узнав, что Гавриловна собирается проведать больную соседку, все допытывался, когда она к ней пойдет и долго ли там задержится.

Она в самом деле пошла утром к соседке. Мальцы тоже куда-то ушли. Из старших вообще дома никого не осталось — два сына были в армии, третий служил тут же на дороге помощником машиниста, а четвертый работал где-то в Гомеле или Минске, как говорил Чмаруцька. Гавриловна, конечно, знала, где работал ее четвертый сын, но не хвастаться же перед каждым встречным и поперечным, что он тут недалеко, у батьки Мирона в партизанском отряде. Да еще следующий за ним, поменьше, тому всего только лет шестнадцать, и тот все со своими товарищами что-то затевает: ходят друг к дружке, собираются и о чем-то договариваются. Разве узнаешь про их дела? А еще двое малышей. С ними другая забота: коньки, санки. Отцу одна работа — ежедневно валенки подшивать.

Гавриловна пробыла у соседки каких-нибудь полчаса и вернулась домой. Зашла в хату — пусто, никого.

— Вот понадейся на него, бросил дом и ушел.

Вышла во двор, оглянулась. Заметила приоткрытую дверь во «флигель», зашла туда. Примостившись на старом топчане, Чмаруцька и Хорошев что-то мастерили. Тут стояло ведро с водой, в корыте была разведена глина.

— Что вам, хаты мало, что вы тут мерзнете?

— Да мы, видишь, думаем каменку поправить. Мы с ним вот надумали: наладим немного «флигель», так будет в самый раз баня, важнецкая баня, брат ты мой.

— А что, вам не хватает места в деповской бане помыться?

— Нет, там, брат ты мой, теперь только немцы моются, нашему брату нет туда доступа.

— Нашли баню! Да она же, как решето, дырявая!

— Ничего, все дырки позатыкаем, в самый раз будет попариться…

— Ну, парьтесь себе на морозе на доброе здоровье, а я уж пойду обед готовить, хоть картошки сварю.

Набрала около флигеля немного мелкого каменного угля, наваленного здесь кучей, взяла и один большой кусок, который, видно, откатился от кучи и лежал на обломке доски. Прихватив и этот обломок на растопку, пошла домой.

А в «флигеле» шла своя работа.

Подновили для приличия печку-каменку, кое-где подзамазали глиной, подложили новые камни. Потом смастерили две замысловатые штучки: закатали в глину по куску тола с медными трубочками-запалами, обмазали угольной натиркой, мелкими кусочками битого угля. Чмаруцька бережно держал в руках две угольные мины и боязливо поглядывал на них.

— Не бойся, не бойся! Можешь себе носить их на здоровье, переносить куда хочешь, ну и закладывать, скажем, в паровозную топку. Они боятся огня. Это раз. А в какую кучу подложить на складе — тебе всегда окажут. Если паровоз идет под немецкую бригаду, ты и пускай ее в ход. Как только начнется экипировка паровоза, тогда и закладывай. Да не ошибись. Это два. И прячь их там где-нибудь в канаве, около склада. Это три.

— Что ты мне, брат ты мой, — это раз да это два. Не маленький я! И без тебя хорошо знаю, в чью миску такую галушку подбросить. Я удивляюсь только: такая, кажись, небольшая штучка, а этакую силу имеет! Это же тогда на моих глазах как бабахнет, брат ты мой, так мы же с тобой еле на ногах устояли. Неужто от такой штучки все это случилось?

— Да я же тебе говорил. Подложили тогда хлопцы…

— Гляди ты! Умная голова у человека, который придумал такой гостинец. Подавится немец этой галушкой!

— И не галушка, а поползушка.

— А мне что? Как ни назови, лишь бы фашистам пришлась по вкусу!

— Дядя Костя зря хлопотать не станет, уж он знает, чем гитлеровцев потчевать.

— Скажи ты! И откуда он только взялся такой? Вот бы с таким человеком встретиться и истолковать. Люблю поговорить с умным человеком.

— Когда-нибудь и встретитесь. Он работает на нашей дороге.

— Да, так говорят люди, и до меня слух дошел.

— Однако неси их на двор, пускай там замерзают.

— Понесу, брат ты мой.

И, как всегда, когда Чмаруцька бывал в особенно веселом настроении, он вполголоса замурлыкал свою любимую песню:

«Бродяга к Байкалу подходит…»

Слышно было, как он выводит уже за дверью тоненьким и дрожащим фальцетом:

«Рыбачью он лодку бер-е-т…»

Но что-то внезапно случилось там, на дворе, ибо песня прервалась, а слово «берет» Чмаруцька повторил раза три и каждый раз все более упавшим голосом, в котором явно нарастала нерешительность, а быть может, и растерянность. Наконец, песня совсем умолкла, и за дверью раздался встревоженный голос:

— Иди сюда, Хорошев!

— Что там у тебя?

— Что-то я совсем не вижу той галушиси, которую я раньше вынес на мороз.

— Куда ты ее положил?

— Да вот тут, на доску. Вот гляди, еще и след от нее остался.

Чмаруцька растерянно озирался вокруг, оглядывая все уголки своего «парка», который в этот солнечный морозный день был особенно красив. Раскидистая груша стояла в пышном убранстве серебристого инея. А над белоснежными сугробами искрилась в радужных переливах морозная пыль. Отяжеленные инеем, гнулись к самой земле кусты малинника и смородины. С ветки рябины, отряхивая искрящиеся снежинки, взлетела сорока, стремительно бросилась в сторону. Чмаруцька глядел на всю эту красоту, но, не замечая ее, стоял как вкопанный.

Только взглянув на дымоход над своей хатой, из которого начал виться серый дымок, то появляясь, то исчезая, Чмаруцька мгновенно вышел из этого оцепенения, побледнел, как бумажный лист, и крикнул:

— Боже мой, она там!

Затем выпустил из рук обе мины, бесшумно упавшие в мягкий снег, и с такой стремительностью бросился к дому, что даже шапка у него свалилась с головы.

Но Чмаруцьке было не до шапки.

Хорошев уже догадался об истинных мотивах непонятного на первый взгляд поведения Чмаруцьки и усмехнулся в свои густые усы. Притворив дверь флигелька, он сунул поглубже в сугроб обе мины. Взглянув на дымоход, он заметил, что дымок уже больше не показывался. Хорошев медленно побрел по тропинке к хате, подняв Чмаруцькину шапку. А навстречу ему уже бежала Степанида Гавриловна, всполошенная, растерянная. Увидев Хорошева, она расплакалась:

— Идите же скорее, он ошалел, не иначе! Чего только не бывает в жизни, а такого еще ни разу не случалось.

— Ничего, Гавриловна, на свете всякое, бывает. Не принимайте близко к сердцу… — не зная, что сказать, и стараясь утешить плачущую женщину, вынужденно говорил Хорошев.

— Как же не принимать? — всхлипывая, жаловалась тетка Степанида. — Думала накормить вас, так, понимаете, только я поставила картошку на чугунку — печь я топить не стала — да начала растапливать, а дрова все не горят. Столько мужчин в хате, а чтобы припасти хорошую растопку, так поди, дождись от них! Разжигаю я, думаю… А он как ворвется в хату! Глянула я на него и чуть не сомлела — с лица человек изменился, глядит так страшно… Да как бросится к печке, как саданет в чугун, картошка моя вся на пол. А он схватил ведро воды да как бухнет в печку! Боже мой, боже, и откуда такая напасть на меня! Сидит теперь на лавке и на мои слова не откликается… А с лица — покойник, ни кровинки…

— Ничего, все будет в порядке, — утешал ее Хорошев. Они вошла в хату. Чмаруцька все еще сидел на лавке. Но на покойника он уже не был похож. Заметив вошедших, он поднялся и пошел им навстречу:

— Вот, брат ты мой, какой случай! Не знаешь, где и на что нарвешься.

Степанида Гавриловна глядела на него со страхом, ничего не понимая из его слов.

— И что с тобой, Савка? И не хватил, кажись, ничего. Да он когда и выпьет подчас, так человек как человек… Ну, покуражится малость, но прикажешь ему, он сразу и спать укладывается. И вообще тихий, ну такой же тихий, как овечка.

— Ну-ну-ну… — возразил тут Чмаруцька. — Ты лучше картошку свою с пола собери.

— Рассыпал, сам и собирай. И что с человеком было, никак в толк не возьму.

— А вы не обращайте внимания, тетка. Всякое бывает. Это обыкновенный припадок. Случается иногда от переутомления, а иногда и от недоедания… Так и доктора говорят.

— Разве что доктора…

Не совсем доверяя Хорошеву, Гавриловна подозрительно оглядела обоих. У них, у мужчин, всегда такой обычай — помогать друг другу выкручиваться. Ты только поверь им! Но все же она снова принялась за свою работу, и вскоре чугунок с картошкой весело попыхивал паром к общему удовольствию всех троих.

И, когда Гавриловна пошла в погреб, чтобы достать соленых огурцов, Хорошев сказал смеясь:

— Ну что, хватил страху?

— И ты бы на моем месте хватил. Шутка ли, собственную жену под бомбу подставлять! Опять же хата! Она же моя, брат ты мой, еще горсоветом дадена. Я еле не окачурился с перепугу.

— Чудак! Давай ее сюда! Она ж учебная была. Гляди! — И Хорошев распотрошил мину. — Гляди, тут же никакого тола нет. Только кусочек дерева. Это ж я тебя учил, как их делать надо. Да проверить тебя хотел, где ты ее замораживать будешь. Как будто знал, что ты ее на самом видном месте положишь. Еще детям бы дал вместо игрушек.

Нельзя сказать, чтобы очень дружелюбно поглядел Чмаруцька на своего закадычного друга. Даже разволновался, покраснел, как рак.

Собрался что-то сказать, но тут как раз вошла жена.

Со смаком уплетали картошку, вспоминали былые дни, на чем свет стоит ругали фашиста, который рабочего человека с детьми на голодный паек посадил.

— Одна картошка наша, советская, еще поддерживает нашего брата. Не будь ее, мы бы и месяца не протянули с этим новым порядком. И так уж животы подводит. Самим-то еще туда-сюда, а вот детей жаль, им больше всех приходится от фашистов терпеть.

И только про детей вспомнили, а они тут как тут на пороге, один лет шести, другой — девяти. Краснощекие с мороза, оживленные, они вбежали в комнату. Каждый что-то хотел сказать, и они перебивали друг друга.

Чмаруцька сразу оживился, повеселел:

— Команда, смирно! Докладывает старший!

— По нашей улице, папочка, немцы идут.

— Немец один только, и с ним один бобик… — уточнил младший.

— Куда их чорт, однако, несет, не иначе, как в мою хату! — не на шутку встревожился Чмаруцька. Обеспокоилась и хозяйка.

Улочку, на которой жили Чмаруцьки, хотя и называли громко улицей, но это был обыкновенный тупичок, упиравшийся в Чмаруцькины хоромы.

— Ну и день выдался, не приведи господи! — буркнул Чмаруцька.

А в хату уже входили немец и полицай. Полицай строго оглядел всех, так же строго спросил:

— Который тут Чмаруцька?

— Я… — стараясь скрыть свое волнение, еле произнес Чмаруцька. — А что вам от меня нужно?

— Пока что ничего. Приказано доставить в комендатуру.

— А по какому делу?

— Там разберут твои дела. Ну пошевеливайся.

И, не дав как следует одеться человеку и проститься с семьей, его потащили из хаты. Захлебывались от плача дети, бросились было вслед за отцом, но Степанида Гавриловна, строго прикрикнув на малышей, загнала их домой. Сразу ослабела, растерялась. Глядела еще несколько минут в окно, пока за углом не скрылась фигура Чмаруцьки и его конвоиров. Потом схватилась за голову и села.

— Боже мой, боже! На дворе зима, а он в легкой одеже. Но дети? Что я с детьми буду делать без него? И за что? Ну скажи, Хорошев, за что могли его взять? Он же тихий, совсем тихий человек. Разве он кому зло сделал или поперек дороги стал?

Хорошев молча слушал. Трудно было утешать ее, когда и не знаешь, за что взяли человека. А Степанида Гавриловна продолжала:

— Ты же его хорошо знаешь. Он дружбой с тобой гордится. Может, у него секретные дела есть?

— Какие там дела у него, кроме работы на угольном складе? Если бы мы с ним что-нибудь делали, так и меня бы вместе с ним взяли.

— Это ты правду говоришь… Может, за язык его? Он не остерегается, как бы чего-нибудь лишнего не ляпнул.

— Навряд ли за это взяли бы его. Но вы не волнуйтесь, может, человека по пустому делу взяли, ну, разберутся и отпустят.

— Ах, что ты говоришь, Хорошев! Много ли ты видел потом людей, которых они забрали?

— Ну, это ты уж слишком… Кто про него худое слово скажет, очень он нужен немцам.

— Не нужен был бы, так не взяли б!

— Давай, Гавриловна, не будем гадать. Я надеюсь, что мы скоро его увидим.

Говорил, утешал, но и сам не очень верил своим словам. Посидев немного, пошел, чтобы предупредить народ об аресте Чмаруцьки.

Чмаруцька переживал в это время не меньше своих родных и друзей, думал, гадал, за что бы его могли взять. Сидел в приемной комендатуры, прислушивался к голосам за дверью, вздрагивал от резких телефонных звонков. Немец, приведший его, ушел куда-то. Конвоир-полицай не спускал с него глаз, следил за каждым движением. И когда Чмаруцька всунул руку в карман, чтобы достать носовой платок, полицай побледнел и испуганно крикнул:

— Не шевелись, а то стрелять буду!

Наконец, дверь отворилась, послышалась команда:

— Ввести!

Привычным жестом полицай толкнул Чмаруцьку в кабинет, но немцы, сидевшие там, прикрикнули на конвоира, и он отступил в приемную.

Три пары глаз впились в Чмаруцьку.

— Что же вы не здороваетесь с нами? Ну, как живете, господин Чмаруцька? Да садитесь, садитесь.

Даже кресло пододвинули.

— Рассказывайте, как большевики вас довели до такого состояния, что заставили работать на угольном складе.

— На угольном, господа офицеры…

— В каком году случилось с вами это несчастье?

Ничего не понимал Чмаруцька, о каком это несчастье идет речь.

— Где ваши имения теперь?

Чмаруцька пожал плечами.

— Извините, но ни теперь, ни раньше у меня не было и нет никаких имений.

Тут уж удивились немцы. Сам инспектор гестапо, никогда не видевший живого князя и так заинтересовавшийся особой Чмаруцьки, высказал глубокую мысль:

— Видите, до чего большевики довели высокопоставленную особу, боится даже нам сказать правду о себе. — И к Чмаруцьке: — Я очень рад, князь, познакомиться с вами. Мы все к вашим услугам. Мы поможем вам возместить ваши потери, занять снова то место, какое вы занимали до большевиков. Мы…

Тут Чмаруцька, который сначала был очень растерян я все никак не мог сообразить, чего же, в конце концов, от него хотят, начал постигать смысл всей этой беседы. И, поняв ее несколько своеобразно, — должно быть, посмеяться над ним хотят, — по-настоящему обиделся:

— Я маленький человек, господа начальники, но зачем надо мной насмехаться? Если мои товарищи порой называют меня князем, так это еще туда-сюда, они свои… Опять же я понимаю шутки. А вы же начальники. Вы должны со мной серьезно говорить, а не смешки тут разные строить…

Другим, разумеется, Чмаруцька задал бы жару за неуважение к своей фамилии, а с этими где ты тут развернешься? Даже сердце заныло от этой обидной комедии. А они не унимаются:

— Так скажите нам, господин Чмаруцька, кто вы такой?

— Я и есть Чмаруцька. Отец мой был Чмаруцька. И дед был Чмаруцька, и сыны мои Чмаруцьки. А тружусь я, значит, по рабочей линии уже больше сорока лет…

— Так вы не князь?

— Я такой же князь, как Шмульке император!

Тут Вейс даже рассмеялся:

— Хо, Шмульке!

Рассмеялся и инспектор. Фамильярно похлопав по плечу Ганса Коха, слегка пошутил:

— Опять неудача, молодой человек. Слабо знаете людей, слабо, господин комиссар.

Чмаруцька осторожно спросил:

— Прикажете итти, господа начальники?

— Идите, идите, ваша светлость! — и давай хохотать. Да еще Кох приказал вслед:

— Пошел к чорту да живее!

Конвоир сунулся было в кабинет с вопросом к Коху:

— Куда прикажете отвести?

Но ответил инспектор:

— Отпустите князя! Дорогу его светлости!

Чмаруцька не заставил себя долго упрашивать и, подмигнув полицаю — на вот, выкуси! — с независимым видом вышел из комендатуры да ускорил шаг, чтобы быть подальше от этого учреждения, ближе знакомиться с которым у него не было ни малейшего желания.

Дома его встретили с бурной радостью. Заплаканная Гавриловна все спрашивала:

— И чего они привязались к тебе?

— Знают, к чему придираться!

У Чмаруцьки да чтобы не было причины.

Рассказал историю про князя. Даже похвастал, как он там немцам задал жару.

— Вот опять мелешь. Сколько уж раз говорила — не давай воли языку. Из-за глупости можешь в беду попасть.

— Не такие уж мы дураки, чтобы попасть на удочку.

— Хвастай, хвастай!

Бранилась Гавриловна со своим мужем, но в дела его не очень вмешивалась. Видела, что они что-то тайком затевают с Хорошевым, с чем-то возятся по вечерам в бане, как назвал Чмаруцька свой «флигель». Даже остерегалась брать уголь из той кучи, что лежала около бани. По слухам, доходившим со станции, о взорванных паровозах и эшелонах она немного догадывалась о том, что делается в этой бане. Но не допытывалась. Хотелось, чтобы секрет раз уж он есть, надежно охранялся, чтобы о нем знало поменьше людей. Только однажды, как бы между прочим, сказала Чмаруцьке:

— Ты хоть клади их подальше, чтобы дети не напоролись.

Тот недоумевающе посмотрел на жену.

— Ну, чтоб тебе не пришлось опять печь спасать, водой заливать!

Чмаруцька даже сделал вид, что рассердился:

— Несешь нивесть что!

— Пускай себе и несу… А ты смотри, осторожней будь! На этом разговор и окончился.

7

Склад авиабомб находился в густом сосновом бору.

Аккуратно выложенные штабели выстроились в ровные шеренги, растянулись почти на полкилометра. Склада не видно ни со стороны шоссе, ни со стороны железной дороги. Глухо, неуютно с лесу зимой, особенно в метель. Неподалеку от разъезда в железнодорожной казарме разместилась рота солдат — охрана склада. Дневальные находились на самом складе, в глубокой землячке. В пулеметных гнездах мерзнут, лязгая зубами, дежурные пулеметчики. Несколько часовых топчутся среди деревьев. Вобрав головы в воротники, они отогревают в карманах шинелей задубевшие пальцы. А вьюга метет, завывает, наметает сугробы, засыпает протоптанные часовыми стежки. Хорошо теперь тем, которые в казарме или землянке. Хорошо спится под завывание метели.

Часовые топают, отбивают чечетку, чтобы не закоченели ноги or проклятого мороза, от которого нет никакого спасения. Другие прислонились к стволам сосен, чтобы хоть спины укрыть от пронизывающего ветра. А мороз щиплет, хватает за нос, за щеки, проникает сквозь тонкие шинели, сквозь все это тряпье, накрученное и наверченное на шею и голову. Ну и пусть щиплет! Ну и пусть затекают ноги! Даже делается теплее и одолевает дремота. И затаенная дума в голове: дай боже попасть в госпиталь, а оттуда домой, на побывку… Хоть без уха, хоть без носа, пусть далее без ног, лишь бы домой, лишь бы подальше от этих страшных мест. Действительно страшных…

Молодой солдат Ганс дрожит от холода на краю поляны и со страхом прислушивается к гудению завирухи. Ветер врывается на поляну откуда-то сверху, швыряет в Ганса целыми охапками снега, стараясь сбить его с ног, безжалостно хлещет по лицу колючей еловой лапой. Ганс плотнее прижимается к стволу, не может разобрать, то ли он дрожит, то ли дрожит-гудит высокое дерево под напором ветра. Кажется, вот-вот упадет оно, — до того яростно шумит ветер над головой. В его завывании слышатся Гансу разные голоса. Его сердце сжимается от страха. Он зажмуривает глаза, чтобы не видеть страшных призраков, которые бродят здесь, приближаются, протягивают к нему бледные и такие худые-худые, длиннющие руки. Он ощущает прикосновение их замерзших, синеватых пальцев, и холодный пот выступает на хлипком теле Ганса. Он готов кричать, звать на помощь, но чувствует, как слабеет, пропадает его голос, как слова застревают в горле, и он давится этими словами. В отчаянии он хватается рукой за страшные костлявые пальцы и облегченно вздыхает: это не пальцы, а обыкновенные сучья, к которым он прижался затылком. Но он боится глядеть в ночной сумрак, где все гудит, завывает, где смешалось все в одно страшное видение: и метель, и завывающий ветер, и это фантастическое нагромождение во мраке ночи кустов, сугробов, непролазной лесной поросли.

Перед его глазами стоит глубокий противотанковый ров, наполовину засыпанный снегом. Он где-то здесь недалеко, быть может, в пятидесяти или ста метрах от этой поляны. Они лежат там теперь незакопанные, замерзшие, оледеневшие, их привезли на грузовиках, чтобы как можно скорее разгрузить длинный эшелон с бомбами. Был солнечный морозный день. И всем, кто даже отдыхал в это время, всем солдатам было любопытно поглядеть, как шла разгрузка эшелона, как полураздетые и обессиленные люди тащили сани с бомбами, как подгоняли их эсэсовцы, как они били и добивали прикладами тех, кто не мог подняться с земли. Работа длилась с утра далеко за полдень. Подгонять пленных помогали и солдаты из охраны склада. Гоняли и били, чтобы скорей работали. И Ганс ударил одного, который огрызнулся в ответ на его приказ. Ганс ведь не хуже всех своих однополчан, для которых эта разгрузка была приятным развлечением. Человек, которого ударил Ганс, бросился на него, и Ганс уже собрался выстрелить в него из автомата, но подоспевший эсэсовец чуть не вырвал у него автомат и еще обругал его:

— Запрещено, дуралей! Забыл, что стоишь на динамите.

И в самом деле, как он мог забыть тогда про главную инструкцию: на складе не стрелять. А человека, который бросился на него, добил эсэсовец. Ганс только помнит глаза этого человека. Страшные глаза, от них, кажется, мог взорваться не только склад, но вся земля, весь мир. Хорошо, что добили его.

По вечерам пленных отводили небольшими группами глубже в лес, к рвам. Ходили туда и солдаты из охраны. Оттуда доносились приглушенные пистолетные выстрелы. Ганс спросил у товарищей, зачем убивать пленных, когда предстоит еще столько работы по выгрузке. Это ведь и потом успеется. Над ним посмеялись: что с дурака возьмешь, молод еще, зелен. Однако разъяснили: иначе нельзя, может кто-нибудь сбежать, рассказать, где находится склад.

— А-а… — согласился Ганс.

— Вот тебе и «а», сказала ворона!

Не обиделся. Что ж, так им и надо, русским. Из-за них приходится Гансу бродить по этой страшной земле, дрожать от холода, коченеть в эту жуткую метель.

А она гудит не переставая. Ветер неустанно воет в вершинах сосен, раскачивает низкие ели, засыпает Ганса снегом.

У него давно одеревенели руки и ноги. Но если стоять неподвижно, прислонившись к сосне, приятное тепло разливается по телу, начинает одолевать дремота. И даже жарко стало Гансу. Так жарко, что растаял плотный ночной сумрак, словно молния опалила лес, и перед глазами завертелись красные, зеленые круги. Взмахнул Ганс руками и медленно, беззвучно опустился на сугроб. И все для него стало тихо-тихо.

Где-то неподалеку кто-то словно застонал, по звук оборвался, заглох, приглушенный воем метели. Видно, не один Ганс утихомирился во время этой завирухи.

А по заснеженной поляне метались невидимые в ночном сумраке фигуры. Их шаги замирали, сливались с посвистом вьюги. Через несколько минут серые фигуры скрылись в лесу, чей-то голос промолвил:

— Левей, левей, тут подходы заминированы!

И уже дальше в лесу раздалась громкая команда:

— Быстрей, быстрей, через пути!

И едва перескочили через рельсы, едва успели залечь в глубокий снег покатого склона, как земля тяжело вздрогнула. Блеснули раз и другой белые чашечки изоляторов на телеграфных столбах, а натянутые провода загудели, как струны, оборвались.

— Сюда, сюда, Мирон Иванович, в кювет!

За железнодорожным полотном гудело, грохотало. Пестрым фейерверком разлетались по всему небосводу стремительные огни.

— Видно, и снаряды там были!

На запасном пути лесного разъезда разгорался пожар. Взрывной волной было опрокинуто большинство вагонов из эшелона, который остановился тут в ожидании встречного поезда. Пожар начался, вероятно, от опрокинутой в упавшем вагоне чугунной печки, а может быть, и по другой причине. Пламя полыхало уже в нескольких местах, освещая полуразрушенную от взрыва казарму и кучки немцев, которые беспорядочно суетились вокруг огня. Уцелевший паровоз тревожно гудел. Видно, ошалелый от страха немецкий машинист, забыв обо всем на свете.

Думал только о спасении собственной шкуры и не снимал руки с рычага гудка. Осипшие гудки тонули в свисте вьюги.

Это была первая операция, в которой вместе с другими принял участие и Блещик. И он глядел сейчас зачарованно на все происходившее вокруг: ни стужа, ни резкий ветер, от которого слезились глаза, не могли остудить пылающего сердца.

— Так им, так им, проклятым! — шептал он побелевшими губами.

К этой операции все готовились, как к большому празднику. Еще в ту пору, когда немцы выселили всех жителей из прилегающих к разъезду деревень, Мирон Иванович понял, что немцы намереваются разместить здесь какой-нибудь важный объект. Была проведена тщательная разведка. Несколько ночей пробыл в окрестностях разъезда Павел Дубков со своей группой, высматривая наилучшие подступы к складу, так как все вокруг было заминировано. Изучили весь порядок дня небольшого гарнизона, время смены караулов, расположение пулеметных гнезд.

И вот весь этот склад — тысячи тонн смертоносного груза, предназначенного для фронта, — разлетелся в пух и прах. Теперь можно с чистой совестью встретить великий праздник: поработали неплохо, старались не зря.

Когда с противоположной стороны послышался далекий гудок паровоза — видно, шел встречный поезд — Мирон Иванович приказал:

— Пошли! Нам теперь тут делать нечего. Хватит им сейчас и без нас хлопот, пока очистят пути…

Двадцать человек двинулись лесом, по целине, гуськом, вплотную друг к другу. Шли. Шутили. Молодые от обуревавшей их радости, от большой удачи озорничали, тузили друг друга в сугробах.

— Эй вы, веселый взвод! — крикнул им батька Мирон. — Пошли вперед, хоть дорогу будете прокладывать, а то вся ваша сила впустую израсходуется.

В небольшой лощине партизан ждали подводы.

8

Лесной разъезд находился километрах в пятнадцати от города. Взрыв склада слышен был далеко от глухого разъезда. Не на шутку переполошились все немецкие части. Комендант ходил злобный, растерянный. Нервничал Кох в ожидании больших неприятностей. Еще с утра он выехал на место катастрофы в сопровождении инспектора гестапо, который в связи с последний событиями отложил свой выезд в Минск. Из города на грузовиках прибыла целая часть. Разбирали покареженные вагоны, расчищали пути.

В полдень из Минска прибыл бронепоезд, за ним специальная летучка с несколькими пассажирскими вагонами. Приехала комиссия во главе с самим начальником полиции генералом Герфом… Начальство осторожно расхаживало по разъезду, намеревалось даже пройти на территорию склада, но, услышав, что подходы туда были заминированы, остановилось. Постепенно выявились размеры катастрофы. От самого склада почти ничего не осталось. Лес тут напоминал ржаное поле, побитое градом, — от огромных сосен остались только расщепленные пни. Уцелевшие кое-где деревья стояли с обожженными, изломанными сучьями. Некоторые были обезглавлены. И вокруг, насколько хватал глаз, чистые снежные просторы были запорошены землей и словно опалены огнем.

От дежурной охраны склада не осталось никого в живых. Погибли даже те, которые были во время взрыва в землянке. От сотрясения землянка осела и похоронила под собой всех ее обитателей. Было много пострадавших и в казарме, в которой оторвало целый угол и снесло крышу, — скрюченные листы жести находили потом в километре от железной дороги. Были жертвы и в эшелоне. Одних придушило в перевернутых вагонах, другие сгорели, третьи попали под осколки. Всего было убито около трехсот человек и несколько сот ранено и контужено.

Комиссия из представителей гестапо, охранной полиции и воинских частей, собравшаяся в вагоне генерала Герфа, готова была уже сделать вывод, что причиной катастрофы могла быть обыкновенная неосторожность складской охраны, но тут внимание всех было отвлечено непредвиденными обстоятельствами. Только Герф обмакнул перо, чтобы расписаться в протоколе, как стены вагона так задрожали, что закачался стул под самим генералом. Раздался гулкий взрыв. Перо из рук Герфа упало на бумагу, посадив на ней изрядную кляксу. Все бросились к выходу и, давя друг друга, выскакивали из вагона. И сразу заметили над паровозом бронепоезда высокое белое облако пара. Оттуда доносился пронзительный шипящий свист. Все побежали к бронепоезду. И в это мгновение, оглушая людей и отдаваясь гулким эхом в лесу, поднялась канонада. Били скорострельные пушки, захлебывались пулеметы на башнях бронепоезда. Из уцелевшего эшелона раздалась винтовочная стрельба.

— Ложитесь, господин генерал! — задыхаясь, крикнул Кох и бросился под откос. Мешковатый Вейс, бледный, как мел, заревев «спасите», со всех ног бросился бежать и шлепнулся в снег. Разбив о камень колено и визжа от боли, он покатился вниз по насыпи. Их примеру последовали остальные. Минуту спустя они лежали, зарывшись в снег у подножия насыпи. Боясь высунуть голову, они прислушивались к частой перестрелке. Сухощавый генерал пытался расстегнуть задубевшими пальцами неподатливую кобуру и все сопел, не мог отдышаться. Наконец, он собрался с силами, опросил.

— С какой стороны нападают?

— Со всех сторон, господин генерал! — ответил Ганс Кох, не поднимая головы.

Генерал ополз ниже, выбирая более удобные места и глубже зарываясь в снег.

Тем временем стрельба прекратилась. Умолк пулемет. Послышались спокойные людские голоса. Со стороны паровоза доносилось уже только легкое шипение. Облака пара над ним рассеялись, растаяли. Ганс Кох, посланный в разведку, уже довольно храбро докладывал с железнодорожной насыпи:

— Опасность миновала, вставайте, господин генерал.

Избегая смотреть друг другу в глаза, взбирались по насыпи вверх. Вертлявый Кох помог генералу, услужливо счищая снег с его шинели. Еле взобрался Вейс и шел медленно, прихрамывая. Все молчали. Навстречу спешил командир бронепоезда.

— Ну как, отбили противника? — довольно робко спросил Герф.

— Разрешите доложить, господин генерал, вышло небольшое недоразумение… — отрапортовал подтянутый подполковник.

— Я спрашиваю у вас, где противник? — опасливо промямлил генерал.

— Противника не оказалось.

— Какой же дурак приказал стрелять?

— Никто не приказал… Началось стихийно…

— Паника?

— Осмелюсь доложить: да… Командиру правой башни показалось, что из лесу обстреляли паровоз из орудия. Он и начал бой, а за ним все остальные.

— Похвалиться дисциплиной, подполковник, вы, повидимому, не можете.

Но распекать или хотя бы упрекать не стал, потому что над всеми тяготело смутное сознание общей вины.

Все молча тронулись к паровозу бронепоезда.

Прямо на снегу, около паровоза, лежал помощник машиниста, убитый при взрыве оторванной дверцей топки. Тут же врачи оказывали первую помощь машинисту, который попал под сильную струю пара из лопнувших труб. Не пострадал один кочегар, который во время взрыва был на тендере. Только он один и мог дать кое-какие показания об всем, что произошло на паровозе. Но и его сведения были необычайно скупыми и не проливали никакого света на причины этого инцидента.

— А где брали уголь? — спросил Кох к явному неудовольствию самого генерала, очень не любившего, когда младшие раньше его вмешивались в разговор.

— Уголь брали в Минске.

— О-о! И там уже начали! Ну это, знаете ли, слишком!

— Причем тут уголь, господин лейтенант? — поморщившись, спросил Герф.

— Осмелюсь доложить: паровоз взорван изнутри, в топке, значит, мина была подброшена в топку. Видите, рама паровоза цела и рельсы не повреждены.

— Что вы хотите этим сказать, господин лейтенант? Разве немецкий железнодорожник станет бросать в паровоз мину, чтобы убить себя?

— Дело в том, господин генерал, что мины подбрасывают русские.

— Я очень уважаю, господин лейтенант, вашу преданность, ваш патриотизм, но при чем же тут русские? Вы явно переоцениваете их силы. Неужели три наших человека не заметили бы, если б кто-нибудь только попытался проникнуть на их паровоз, а не то что бросить мину?

— Простите, господин генерал, но мины эти незаметны, они сделаны под уголь. Они попали на наш паровоз вместе с углем, никто их не заметит…

— Я вынужден также отметить и вашу исключительную фантазию, господин лейтенант. Но меня немного удивляет, что такая исключительная фантазия мало, а пожалуй, и вовсе не помогает нам в незамысловатых и даже совсем обыденных делах. К тому же с вашей фантазией совсем не считаются наши враги — партизаны.

Густая краска залила щеки Ганса Коха, но он во-время сдержал себя, промолчал. Не вступать же в конце концов в пререкания с генералом. Хоть он и обыкновенный полицейский генерал, но все же генерал.

На некоторое время воцарилось неловкое молчание. Его нарушил сам генерал, который, повидимому, счел нужным несколько смягчить свое суровое отношение к молодым подчиненным. Он спросил уже спокойно и совсем миролюбиво:

— Сколько у вас заложников?

— Тридцать человек, господин генерал.

— Расстрелять!

— Есть еще из лагеря, негодные для работы.

— Расстрелять!

— В тюрьме имеются заключенные, заподозренные в связи с партизанами.

— Расстрелять!

И с раздражением — мрачный, злой, он повторил еще несколько раз:

— Да, расстрелять! Расстрелять! Расстрелять!..

Генерал уехал на своей летучке. Бронепоезд привели на станцию. Короткий технический осмотр взорванного паровоза убедил всех, что депо не сможет его вернуть в строй. Его прицепили к очередному эшелону, направили на завод в Германию. Рабочие присматривались издалека к обезглавленному бронепоезду, посмеивались в усы:

— Вот это дело, так дело! Молодцы!

9

Животный страх за свою шкуру не покидал Слимака, он ходил всегда мрачный, ссутулившись, словно ему повесили камень на шею и камень давит его, пригибает к земле.

Клопиков заметил это настроение Слимака, намекнул ему:

— Ты что, недоволен службой у нас, уважаемый пан Слимак!

— Что вы, что вы, Орест Адамович, я прямо чувствую себя счастливым!

— Зря болтаешь, зря, очень даже просто-с… Ходишь ты, пан Слимак, как мокрая ворона.

— Клянусь вам, что я рад и всем доволен. Мне больше ничего не надо.

— Ну ладно, ладно. Все это у тебя от безделья. Старательности особой не вижу, необходимой хватки. Крови ты, пан Слимак, не нюхал. Понюхаешь — навостришься. — И уж милостиво добавил: — Вечерком пойдешь на расстрел.

Слимак как стоял, так весь и осел, затрясся. Побелевшими губами еле прошептал:

— Боже мой, за что?

— Как за что?

— На расстрел?

Клопиков презрительно и отчасти недоумевающе посмотрел на него. Процедил сквозь зубы:

— Тебе, кажется, пора бы уж знать, за что мы расстреливаем. За сопротивление нам, власти. За вражду к немецкой нации, к нам. За… Да мало ли за что. А сегодня будем расстреливать заложников.

— А-а, — чуть не замогильным голосом выдавил из себя Слимак, почувствовав, как отошли ноги, словно вросшие в пол. Помутневшее сознание прояснилось. Даже дышать начал порывисто, быстро, точно избавился от смертельной опасности. Вспыхнула и угасла короткая мысль: «Это не меня… это я их буду расстреливать…» Но когда миновала первая радость — жить буду, жить! — снова зашевелились тревожные мысли. Как-то даже показалось ему диким, как это он будет стрелять в живых людей. Но — жить надо, жить… Да только боязно: кто их знает, этих заложников… Могут попасться знакомые, еще, пожалуй, про него самого, Слимака, наплетут такую напраслину, что и его не помилуют. И такие мучительные сомнения напали на Слимака, что он едва не отправился просить почтенного начальника полиции освободить его от этой миссии, очень уж неприятной и даже опасной. Думал, передумывал да в отчаянии махнул на все рукой:

— Жить, жить же надо…

Расстреливали заложников вечером, в тюремном дворике. Не хватало конвоиров, чтобы вести заключенных куда-то за город — всех погнали на железную дорогу расчищать путь на разъезде, где произошел взрыв.

Ганс Кох инструктировал полицаев. За их спинами прятался Слимак, чтобы его случайно не заметили заложники. Их выводили по три-четыре человека, изможденных, полуживых, некоторые были почти в бессознательном состоянии от голода, побоев, пыток.

Вот поручили Слимаку подвести к стене женщину, которая еле держалась на ногах. Она оглянулась и на мгновенье посмотрела на Слимака своими глубокими, бездонными глазами, в которых мелькнуло сначала удивление, потом холодное — Слимака даже мороз продрал по коже — отвращение. Даже не отвращение, а скорее омерзение, которое люди питают к гадюке, к ядовитому насекомому. И Слимак услышал, как она произнесла еле слышно шепотом — очевидно, у нее не хватило сил, чтобы сказать громко:

— Вы? Какая же ты, однако, гадина!

И, чтобы заглушить этот шепот, чтобы скорее погасить обжигающий огонь ее глаз, Слимак выстрелил ей в грудь и, не ожидая, пока она упадет на землю, торопливо, еле различая перед собой полуживого человека, выстрелил еще два раза.

— Не спеши, не спеши, дуралей, нарушаешь порядок! — заметил ему Клопиков, но в его голосе уже не было никакой укоризны, была в нем похвала, ласка, подбадривание. А в разгоряченном воображении Слимака, словно в кровавом тумане, нестерпимо билась, металась опаляющая мысль: «Исчезни, исчезни, раз ты знаешь меня… Ну что с того, что я лечился у тебя? Что с того, что ты помогла мне выздороветь?.. Исчезни, исчезни навсегда, раз ты узнала меня, глядишь такими страшными глазами». В них увидел он свою вывернутую душу и совесть.

Кох стоял около Слимака, одобрительно трепал его по плечу:

— Гут, гут!

Даже улыбнулся ему дружески. И в лице Слимака появилось что-то собачье, когда собаку гладят за ухом или кличут, чтобы дать ей, верной псине, обглоданную кость.

А Кох говорил уже Клопикову:

— Хороший работник у вас, таких бы вот всех подобрать, как он.

— Стараемся, господин начальник, очень даже стараемся. Сами видели!

10

Кох и Вейс вызвали Заслонова и Штрипке. Вейс как никогда был серьезен, подтянут. Рыбий хвост был тщательно зализан и не топорщился, как обычно, когда комендант входил в экстаз и излишне злоупотреблял своим неизменным «чудесно». От всей его фигуры веяло торжественностью и праздничной приподнятостью. Когда Заслонов и Штрипке вошли в кабинет, он отложил на стол газету и поздоровался с ними. Даже встал:

— Вот что, господа, мы вызвали вас по важному делу, по чрезвычайному делу!

Вейс ткнул пальцам в газету, где через всю полосу чернел жирный заголовок. Заслонову бросилось в глаза слово «Москва», и сердце кольнуло больно-больно. Но он сердито прогнал мелькнувшую мысль, успокоился: «Не может быть, враки, обычное немецкое хвастовство». Приготовился слушать.

— То, о чем я вам сейчас сообщу, будет радостной новостью для каждого нашего патриота. Внимание! Фюрер приказал немецким войскам провести парад в самой Москве. Видите? — и Вейс деликатно поднес к глазам слушателей газетку. Из-под жирного заголовка глядело лицо с черной прядью на лбу.

— И что самое замечательное — фюрер назначил этот парад на седьмое ноября, годовщину большевистской революции. В этом, господа, каждый из нас видит глубокий смысл. Парад войск в Москве — это означает конец войне, день нашей победы. И еще одно обстоятельство к вашему сведению: парад немецких войск в Москве седьмого ноября — это конец большевизма. Вы знаете, что большевизм — заклятый враг фюрера.

Даже рыбий хвост вспотел на лысине Вейса от этой торжественной речи. Он передохнул, произнес здравицу фюреру и на минуту умолк.

Гансу Коху, хоть он и питал неприязнь к господину коменданту, и то понравилась речь Вейса.

А Вейс уже продолжал:

— Я собрал всех вас — железнодорожников, господина начальника полиции и бургомистра, — чтобы предупредить: в столь торжественные дни мы должны приложить все силы, чтобы помочь нашей армии. Господин бургомистр, господин начальник полиции обеспечат для немецких госпиталей наилучшие дома с наилучшим оборудованием. Каждый госпиталь по своей уютности, комфорту должен быть, как образцовый санаторий. Господин начальник полиции: партизаны, партизаны не должны выходить из вашего поля зрения. Вам поможет в этом деле господин Кох. Господа Штрипке и Заслонов, — паровозы, паровозы и паровозы! Я должен засвидетельствовать господину Заслонову мое восхищение его работой. Чудесно, чу-у-десно, чуде-е-сно!

— Разрешите сказать несколько слов в порядке просьбы, господин комендант, — попросил Заслонов. — Господин Штрипке и я за это время немало сделали, чтобы ускорить ремонт паровозов. Вы это сами знаете, да я и не люблю хвастаться. Но за последние дни появилась серьезная угроза, что никакая наша работа не покроет тех потерь в паровозах, какие несет ежедневно дорога. Наша администрация службы пути, наша железнодорожная охрана мало делают для того, чтобы сберечь каждый исправный паровоз. Мы поднимаем паровозы, а из-за преступной халатности, недопустимо слабой охраны дорог наша работа по сути дела парализуется и становится безрезультатной, просто руки опускаются…

— Вы уж это слишком, господин Заслонов. Конечно, я сочувствую вам, но… больше бодрости, господин Заслонов, не надо падать духом! Насчет усиления охраны мы ходатайствуем. Как ни тяжело нашим солдатам… простите, как ни важно иметь лишнего солдата на фронте, но нам обещают послать на нашу дорогу воинские части. А что касается паровозов, вы вполне правы. Здесь в самом деле творится что-то непонятное. Мы с господином Кохом получили информацию из Минска, что все эти взрывы паровозов на нашей дороге проводит какой-то таинственный партизанский отряд железнодорожников под командованием — да-да… — Вейс заглянул в циркуляр, — под командованием некоего неуловимого дяди Кости. Кстати, господин Заслонов, что это за чин такой — дядя? Лейтенант? Капитан? Полковник?

— Если судить по некоторым партизанским традициям — это, должно быть, партизанская кличка. Вот видите, и тут также написано: «Командир железнодорожного партизанского отряда дядя Костя». По дороге сюда мы сорвали листовку с забора. Говорят, их много расклеено по всем станциям дороги.

Заслонов протянул Вейсу листовку.

Тот осторожно дотронулся до нее, повертел в пальцах. Дал сперва читать переводчице, но вскоре прервал ее, ибо деликатное ухо Вейса не могло переносить того глумления над фюрером и всей его армией, которым дышало каждое слово в листовке. Вейс ощущал, как рассеивается весь пафос, весь подъем, с которым произносил он свою речь.

— Так прошу вас, господа, быть на высоте ваших обязанностей. Старайтесь! Вас отблагодарит Германия! — говорил он в заключение уже без всякого энтузиазма.

Они, конечно, обещают, они, разумеется, будут стараться. Потом откланиваются и покидают комендатуру.

Заслонов идет через привокзальную площадь. Тут на нескольких столбах высится огромный щит. Такой же, как возле кино. На фанерном щите — карта фронтов. Фашистские флажки пауками расползлись по стране, густо столпились под Москвой. Метровый плакат: скоро фюрер будет принимать парад немецких войск в Москве. На черные буквы желтого плаката уставился с портрета безумный взгляд человека с черной прядью, спадающей на лоб. Под портретом красными буквами — подпись: «Избавитель белорусского народа».

У щита всегда останавливались прохожие, смотрели на карту, читали последние сообщения, приказы. Останавливались на минутку, бросали беглый взгляд и, вздохнув, шли дальше. Сегодня у щита было более людно. Правда, никто надолго не останавливался, но все шли и шли, чтобы поглядеть на щит. Отходя, посмеивались, шутили. Заслонов медленно прошел мимо щита, понимая причину оживления. Под плакатом чьей-то старательной рукой было выведено огромными буквами: «Брехня!». Под портретом одно слово зачеркнуто и аккуратно написано: «Убийца». Тут же приклеены листовки. Знакомые до последней буквы, с подписью дяди Кости. Острые, как нож, слова:

«Братья железнодорожники!

Мстите немцам на каждом шагу! Вы хорошо знаете свое хозяйство: паровозы, пути, стрелки, связь. Разрушайте, уничтожайте, приводите в негодность! Выводите из строя! Взорванный паровоз — ваша победа над батальоном немцев. Эшелон танков под откосом равнозначен разгрому дивизии!

Гоните немца с дороги! Закройте ему доступ к Москве!

Перебейте ноги фашистскому зверю!

Смерть немецким оккупантам!»

А вот другая листовка. Яркокрасная бумага. Еще более яркие слова:

«Товарищи, братья, сестры!

От имени партии большевиков поздравляю вас с Великим Октябрьским праздником!»

И тут же лозунги:

«Не верьте фашистской лжи! Никогда не бывать сопливому фюреру в Москве! Били, бьем и будем бить фашистских разбойников! Вы свидетели тому, как горят немецкие эшелоны, как взрываются его артиллерийские склады, как дохнут от нашего хлеба непрошенные немецкие гости и их верные прислужники: старосты, бургомистры, полицаи. Мы никого из них не обидим, каждому воздадим по заслугам: фашисту — пулю, полицаю — виселицу. Помогайте бить фашистских душегубов! Помогайте Красной Армии! Тот, кто не участвует в борьбе с врагом, тот изменник Родины!

Смерть немецким оккупантам!»

Тут же знакомая подпись: «Командир партизанского отряда — батька Мирон».

Усмехнулся Заслонов: снова будет ломать голову Вейс, расшифровывая такой таинственный и неведомый чин, как батька. И услышал, как поблизости кто-то шепнул другому:

— Видал ты его, еще улыбается, негодяй!

И чей-то голос — чувствовалась в нем и печаль, и неприкрытая зависть — тихо ответил:

— Да, браток, бывают у людей орлы… А наш начальник — просто падаль. Продался со всеми потрохами немцу да еще, как видишь, радуется дуралей.

Даже плюнули оба с досады, пошли дальше.

Навстречу Заслонову попалась группа рабочих из депо, возвращавшаяся с работы. Вежливо поздоровались с начальником. Только Чмаруцька спрятался за спины товарищей, будто не заметил его, не поздоровался.

— Старый чудак, не может скрыть свою ненависть… Гневайся, Чмаруцька, гневайся, ты имеешь на это право, браток! — беззлобно подумал Заслонов.

11

В городке и в партизанском отряде люди готовились встретить великий праздник. Мирон Иванович разослал часть партизан по деревням, чтобы поговорили с людьми, напомнили им о торжественном дне, рассказали фронтовые новости. И хотя в этих новостях не было ничего веселого, людей все же согревало правдивое слово, оно рассеивало несусветную немецкую ложь. Даже старики пошли: и Силивон Лагуцька, и Артем Исакович, и старый лесник Остап Канапелька. Хотел пойти и Сымон. Но Мирон Иванович отговорил его:

— Ты, Сымон, побудь уж в отряде. Пошел слух, что прикончили тебя партизаны. Пусть его и примут за правду. А то немцы выместят злобу на тетке Ганне. А кому из нас это нужно? Ни тебе, ни нам, ни тем более нашему делу.

Павла Дубкова и еще нескольких хлопцев Мирон Иванович послал в город к железнодорожникам, чтобы вместе с ними встретить октябрьский праздник, а заодно и помочь связному Чичину в одном деликатном деле, которое задумала молодежная группа.

Вечером в отряде состоялось торжественное собрание. Как всегда в этот день, надеялись услышать из Москвы слово Сталина. Готовились к этому. Радиоприемник работал на полную силу. Около него сидело несколько человек с карандашами и бумагой в руках, чтобы не пропустить ни единого слова, все записать и разнести потом это слово по деревням и селам.

Когда знакомый голос известил, что начинается торжественное заседание Московского Совета депутатов трудящихся, вырвался общий вздох — радостный вздох облегчения, и от него заколыхались тусклые огоньки коптилок, освещавших землянку.

Значит, живет Москва! Значит, стоит, как неприступная крепость, отбивая многочисленные атаки озверевшего врага. Значит, с отчаяния, а не от хорошей жизни пускаются гитлеровцы на всякие авантюры и провокации, чтобы сбить с толку советских людей, запугать их, застращать, посеять сомнение в душу.

А когда известили, что выступает Сталин, и послышался далекий приглушенный рокот аплодисментов, с плеч присутствовавших словно спала огромная тяжесть.

И сразу стало так легко, так радостно на душе, что людей словно вихрь поднял, и они аплодировали тому, кто стоял где-то там, в непосредственной близости к фронту, в Москве, и готов был — вот только смолкнет нестихающая буря рукоплесканий — сказать свое первое слово.

— Значит, Сталин в Москве!

Сталин в Москве!

Значит, не сломлена наша сила, не сгинула наша правда. Где Сталин, там и сила. Где Сталин, там и народ. Где Сталин, там и будет победа.

До боли в руках хлопали в ладоши, громкое ура сотрясало стены землянки, вокруг метались причудливые тени, от горячего дыхания людей вот-вот захлебнутся слабые светлячки коптилок.

И вдруг стихло все, умолкло.

Сталин произнес свое первое слово:

— Товарищи!

На людей сразу повеяло таким задушевным, и родным, и близким, что казалось: люди сидят не в землянке, а, как прежде, в своих родных домах, или, как обычно в этот торжественный вечер, где-нибудь в клубе, школе, хате-читальне. Над селом опускается тихий ноябрьский вечер, золотя промерзшие насквозь стекла, — все раньше и раньше зажигаются лампы зимними вечерами. Бледные полосы света одна за другой ложатся на снежный наст улицы. Поскрипывают колодезные журавли и смолкают, уставившись в темную бездну неба, на котором уже искрится золотая россыпь звезд. Откуда-то доносятся звуки гармоники, звонкий девичий голос. И на душе светло, радостно, празднично.

И уже докладчик встает за столом, пахнущим еловыми лапками. Все стихают. Начинает:

— Товарищи!

Товарищи… Какое хорошее, красивое слово!.. И горе отдаляется от него, и печаль рассеивается…

А из радиоприемника доносятся суровые и спокойные слова:

— «Но истекший год является не только годом мирного строительства. Он является вместе с тем годом войны с немецкими захватчиками, вероломно напавшими на нашу миролюбивую страну».

У людей суровеют лица, сжимаются кулаки. В глазах у людей горит ненависть, великая, неугасимая ненависть.

И слушают, слушают, жадно ловя каждое слово. И такая тишина царит, что слышно, как скользит карандаш по бумаге, как тихо-тихо осыпаются песчинки с разогретого потолка над раскаленной докрасна печуркой.

А слова идут и идут, одно за другим ложатся в сердце, простые, мудрые, ясные, как правда. Слова призывные, обнадеживающие:

— «… уже выковались новые советские бойцы и командиры, лётчики, артиллеристы, миномётчики, танкисты, пехотинцы, моряки, которые завтра превратятся в грозу для немецкой армии».

Землянка вновь сотряслась от дружных аплодисментов. Кто-то выкрикивает из угла:

— Они еще узнают нашу силу. За все отплатим, за все!

И снова настороженная тишина. Сталин говорит о причинах временных неудач нашей армии, о замыслах гитлеровских разбойников, об их опустошенных душах.

И сердца людей не могут вместить огромной, как мир, ненависти к этим выродкам, людоедам.

«…если немцы хотят иметь истребительную войну, они ее получат».

И каждый думает, что высказана его заветная мысль. Старый Силивон Лагуцька, проживший долгие годы и умудренный большим жизненным опытом, воспринимает каждое слово по-своему, примеривая его к своим мыслям, и еле заметно кивает головой.

— Да-да, товарищ Сталин, они получат. Сплошной могилой станет для них наша земля. И матери их умоются кровавыми слезами, проклиная день и час, когда они народили зверей. Разве мы простим, забудем? — шепчет старый и умолкает, жадно ловя каждое слово.

А в землянке уже смеются.

— «…Гитлер похож на Наполеона не больше, чем котенок на льва».

И перед глазами у каждого встает этот котенок, шелудивый, отвратительный, с блудливыми глазами, с омерзительными черными космами. Сколько понавешано этих портретов в городке, возле кино, комендатуры, на станции. И каждый фашист, встречая другого, надувается, как лягушка, надрывается, выкрикивает: «Хайль Гитлер!»… Эти слова по-своему переводит Остап Канапелька, хитро растолковывая другим:

— Видишь, и сами понимают, что хайло[2] несусветное, можно сказать, хайло! Но до чего дошли: и знают, а хвастают.

Долго не смолкают в землянке смех, веселые оживленные аплодисменты. И снова серьезные лица. Внимательно прислушиваются к голосу человека, чьи слова и мысли вдохновляют их многие годы. Каждому слову они всегда верили, как своей совести, каждый совет принимали как закон. И всегда слово это помогало им найти верный путь в жизни, одолевать трудности и преграды. С этим словом они вышли на широкие просторы, которые даже не снились в старое время ни Силивону Лагуцьке, ни Остапу Канапельке, ни многим другим, сидевшим в этой землянке. Разве только молодежь… Что ж — им было легче. Они не видели многого, что было некогда пережито, передумано старшими. Они не испытали тяжкой батрацкой доли. Им не доводилось гнуть спины перед богатеями. Не пришлось им и стоять без шапок перед паном, выпрашивая клочок земли исполу, десяток пней на новую хату, сухостоя на топку. Им не приходилось гнуться и перед старшиной, вымаливая паспорт сыну, чтобы поехать на заработки, в шахтеры, в землекопы, на далекие петербургские заводы. Они не гнили в Пинских болотах во время царской войны. Многого они не испытали. И хорошо, что не испытали…

Уже давно умолк радиоприемник. Но люди ее расходились… Повторяли только что услышанную речь, делились впечатлениями, посмеивались над Гитлером. У всех было то приподнятое, праздничное настроение, когда отдаляются все заботы, все тяжелые воспоминания, пережитые невзгоды, все то неприглядное и угнетающее, что нависло над жизнью каждого. Впереди было только будущее, и все видели его перед собой. Словно яркий солнечный луч осветил измученные души людей и согрел своим теплом их думы и надежды. И так чисто и светло стало в сердцах человеческих, так легко стало дышать, словно выросли за плечами крылья: лети вслед за своей заветной мечтой, лети навстречу доле своей счастливой. Это взлетела песня. Никто не заметил, как народилась она, но каждый, кто ее услышал, сразу присоединялся к ней всем своим существом. Песня шла за песней. И молодые, и старики — как кто умел — помогали песне, чтобы она выше, громче поднялась над скованной землей:

Сталин — наша слава боевая!

Сталин — нашей юности полет!

12

Степанида Гавриловна была уже давно на ногах. Надо было управиться перед работой, истопить печь, приготовить что-нибудь на завтрак детям. Чмаруцька еще затемно пошел на службу. Дети спали. Только Мишка, словно кто-то поднимал его, уже несколько раз вставал с постели и подходил к окну. Протирал запотевшее стекло, вглядывался.

— Чего ты там не видел?

— Смотрю, не рассвело ли.

— Спи, тебе еще не скоро на работу.

Мишка уже несколько дней ходил разгружать уголь. Но, повидимому, не работа беспокоила его, а что-то другое. И вдруг он приник к запотевшему стеклу, глядит не отрываясь.

— Мама, а мама! Иди, погляди.

— Чего я там не видела?

— А вот и не видела… Ну, теперь видишь?

— Водокачку вижу, как всегда.

— Гляди-ка получше, может, еще что увидишь, кроме водокачки.

Гавриловна, заинтригованная словами сына, пригляделась внимательнее и тут только заметила красный флаг, который трепыхался на ветру, на самой вершине водокачки. Флаг как флаг. Будто немецкий, у них ведь тоже красный, правда, с широким белым кругом и со свастикой. Но на этом никакого круга не было. И когда она заметила это, на сердце как-то сразу потеплело. Вспомнила — ведь сегодня праздник. Когда-то — давно ли было это «когда-то»! — в этот день пошли бы утром на демонстрацию. Потом принимали бы гостей или сами пошли бы к кому-нибудь из соседей. Таким большим праздником был всегда этот день, что перед ним давно сошли на нет и пасха, и все другие старинные праздники.

Но как он мог очутиться здесь, этот флаг? Не гитлеровец же повесил его. Это, несомненно, сделали наши люди. И такие люди, которые не боятся немца, неустрашимые. Вот взяли и водрузили под самым носом у немцев, пусть глядят, пусть захлебываются от злобы.

Флаг заметили и в депо. Рабочие многозначительно перемигивались, подходили к окнам, чтобы лишний раз поглядеть на такую обычную раньше, а теперь редкостную и диковинную вещь. Небывалое настроение овладело всеми. Ходили подтянутые, торжественные, не обращая внимания на Штрипке, который явился в депо злой, нахмуренный. С раздражением набрасывался на рабочих:

— За работу, шволяч!

Но его брань никого особенно не пугала. Когда он кинулся на одного рабочего с кулаками, тот просто отмахнулся от него, как от назойливой мухи:

— Не мешайте работать, пан Штрипке!

Почтенный шеф даже растерялся и молча пошел в контору, где застал Заслонова.

— Ничего не понимаю, господин Заслонов, что стало с рабочими, словно подменили их.

— А в чем дело, господин Штрипке?

— Как в чем? Я хожу по депо, а они будто не замечают меня.

— Я что-то не понимаю вас.

— Я и сам не понимаю. Кажется, и работают, как всегда… А вот не узнаю их.

Остановившись у окна, он нервно барабанил пальцами по запотевшему стеклу и вдруг, подскочив, как ужаленный, вихрем помчался на двор.

Заслонов выглянул из окна и тотчас же понял причину необычайного проворства господина Штрипке.

Флаг заметили и солдаты из эшелонов, стоявших на станции. Первыми увидели его набиравшие воду в паровоз. Солдат, стоявший на тендере под водонапорным краном, увидев флаг, так растерялся от страха — причиной были многочисленные слухи и разговоры о внезапных налетах партизан, — что сдвинул в сторону кран, обдав струей ледяной воды кучку солдат, стоявших внизу. Поднялась страшная брань. Но она сразу же стихла, когда с тендера раздался крик:

— Партизаны!

Солдат как ветром смело, все бросились к своим вагонам. Машинист с перепугу начал давать тревожные гудки. Их подхватили другие паровозы. В этот хор включился и гудок депо. Уже дали команду увести в разные стороны эшелоны. Но вокруг все было тихо. Не слышно ни гула самолетов, не видно никакого подозрительного движения, которое говорило бы о близости партизан. Только шумела струя воды, лившаяся из незакрытого крана, да шипели паровозы, на которых машинисты и кочегары лихорадочно нагоняли пар.

И только тут все увидели флаг. К водокачке уже бежали солдаты и офицеры из караульной команды. Тревога постепенно затихала, свистки и гудки неожиданно прекратились. Запыхавшийся Штрипке кричал на путях:

— Кран, кран закройте, остолопы!

К водокачке торопливо шли Вейс и Кох. Там собиралась целая толпа.

По железной лестнице полез кургузый ефрейтор из караульной команды. За ним — длинноногий жандарм из гестапо. Им приказали снять флаг. Вот уж ефрейтор, кряхтя, поднялся на балкончик и собирался открыть дверь. Жандарм на минуту задержался на лестнице, высунув голову на балкон, — его усы развевал ветер. Откуда-то из задних рядов толпы донеслась сдержанная реплика:

— Усы держи!

И едва кое-кто осмелился улыбнуться на эти слова, как от оглушительного взрыва содрогнулась земля. Все со страху отпрянули назад. Никто даже не успел заметить, как исчез с балкончика ефрейтор. Не стало и самого балкона. С лестницы медленно оползал жандарм. Он зацепился ногой за ступеньку, перевернулся и грохнулся вниз. Когда люди понемногу пришли в себя, то прежде всего увидели жандармские усы, прилипшие к земле. А наверху, в широкой черной пробоине, которая образовалась на месте дверей и части стены, стремительным водопадом бурлила вода. Все глядели испуганно и зачарованно на этот необычный водопад, который постепенно затихал опадая и, наконец, совсем прекратился. Только небольшая струйка воды журчала, стекая по стене. Ветер срывал капельки воды, обрызгивая лица людей, столпившихся около водокачки.

А над всей этой толпой, на самой вершине водокачки, словно ничего не произошло, пламенел красный флаг. Взрыв поднял на ноги весь городок. Кучками стояли люди на улицах, глядели на флаг, гадали о причинах взрыва. На путях метались, как угорелые, немецкие солдаты. Торопились набрать воды в паровозы, но водонапорные краны были пусты, паровозы надо было перегнать на мост, к реке, чтобы оттуда шлангами качать воду: Подали команду залпами сбить флаг. Стреляли из винтовок, из автоматов. Пустили в ход зенитные пулеметы. Наконец, древко флага надломилось. Флаг упал на крышу водокачки, свесившись с карниза. Выпустив еще несколько пулеметных очередей, немцы успокоились и разошлись по своим эшелонам.

13

Кох толковал с Вейсом о необычайных обстоятельствах взрыва водокачки. Правда, само здание осталось целым. Был только взорван водонапорный бак. Еще более удивительным и совсем уже непонятным было исчезновение часового. Командир караульной роты и другие его офицеры в один голос утверждали, что часовой был самым обыкновенным солдатом, дисциплинированным, выдержанным. И даже оставленная записка не была написана его почерком. Но все это, однако, ничего не говорило о причинах взрыва. Конечно, для всех было ясно, что бак был взорван миной и не иначе, как миной затяжного действия. Но кто подложил мину и куда девался часовой — этого никто не знал.

Только Мишка Чмаруцька, наблюдавший из окна за всеми событиями на водокачке, мог бы кое-что рассказать о ночных приключениях группы комсомольцев. Но это не входило в его намерения. Он еще раз взглянул на водокачку и начал молча собираться на работу. Он не мог сдержать в себе сильного волнения, охватившего все его существо, и, стараясь придать своему голосу как можно больше равнодушия, обратился к матери:

— А они не сбили!

— Кого не сбили?

— Не кого, а флаг!

— Ну, это не твоего ума дело, — спокойно ответила мать.

— Не моего? — едва не вскипел Мишка. — Эх ты, мама!

— Что?

— Да ничего… — только вздохнул Мишка и не спеша вышел из хаты.

Гавриловна проводила молчаливым взором его худощавую фигуру. В глубине души всколыхнулась материнская тревога: и этот уже выходит из-под ее опеки, уже водятся у него свои тайны, свои дела и заботы, которыми он не хочет и, видимо, не может поделиться с нею.

Вейс и Кох были очень разочарованы, когда радио сообщило, что и на этот раз замысел фюрера провалился. Москва как была советской, так и осталась. Полученные Вейсом инструкции рекомендовали ознаменовать день седьмого ноября торжественными вечерами в честь великой победы германских войск.

Но победа была только в воображении. Не лучше обстояли дела в городке и в районе.

История с флагом, как предвидели комендант города и комиссар гестапо, была гораздо серьезнее, чем обычный неприятный инцидент. Сначала Вейс и Кох даже не придали ей особого значения: что может быть страшного в том, что какой-то враг гитлеровцев вывесил на несколько часов красный флаг? Но когда несколько эшелонов вынуждены были брать воду из реки, посылая паровозы на мост и тем самым закрывая путь другим, — на мосту была одна линия, — тут только немецкое начальство сообразило, что над станцией нависла серьезная угроза.

Уже за мостом стояли один за другим несколько эшелонов с фронта и требовали быстрейшего пропуска. Их нетерпеливые гудки выматывали душу. А тут явился еще этот бездельник Штрипке и с самым серьезным видом стал просить совета, как ему быть с взорванной водокачкой.

— Ремонт! Каждый благоразумный человек знает, что делать с испорченной вещью! — крикнул выведенный из себя Вейс.

— Мы делаем ремонт. Весь железнодорожный батальон работает. Но рабочий насосной станции категорически заявил, что не может остановить мотор, так как замерзнут трубы водопровода.

— Сколько до насосной станции?

— Два километра.

— Тогда пусть не останавливает мотор. Пусть качает воду.

— Ее некуда деть, она будет заливать пути.

— Тогда пусть остановит мотор.

— Замерзнет водопровод, лопнут трубы!

— Ну, пусть не останавливает.

— Тогда…

— Что тогда? Что тогда? Что вы затогдакали? Идите и делайте свое дело. Вы начальник депо и несете всю ответственность за испорченную работу механизмов.

— Слушаю, герр комендант! Иду и приказываю не останавливать мотора.

— Давно бы до этого додумались сами!

И, глядя вслед прихрамывавшему почтенному шефу депо, Вейс процедил сквозь зубы:

— Что только думают у нас в Германии, присылая сюда на работу этих недотеп? Я просто не понимаю, не понимаю, герр Кох, на что они там надеются, направляя сюда неполноценных работников. Подумайте только: вчера мне звонят с перегона, что остановились два эшелона, машинисты заморозили паровозы!

— Ну, эти русские заморозят! Это работ-ни-ички! Надеюсь, вы передали нам этих машинистов?

— Если б это были русские! Наши, уважаемый герр Кох, наши немцы! И не какие-нибудь там фольксдойче, а самые настоящие арийцы. Они, видите ли, ссылаются на климат, на суровую зиму.

— Конечно, зима здесь не наша. На фронте, как вам известно, много обмороженных и тяжело обмороженных — целые эшелоны пострадавших идут в Германию. С этой проклятой зимой нам придется считаться еще не раз. У нас уже есть некоторые инструкции, я бы сказал — климатические инструкции. Мы уже кое-что делаем по линии СД: собираем и сортируем теплые вещи расстрелянных. Но этого тоже мало. Я полагаю, что нам следует отдать приказ магистрату о сборе теплых вещей среди населения. Когда у нас в Германии проводится кампания третьей зимней помощи, которую фюрер начал еще, в октябре, так и местное население не должно остаться в стороне от этого почетного дела. И нам нечего с ними церемониться. Под страхом смерти мы должны запретить русским ношение теплой обуви, теплой одежды. Только германский солдат имеет право на валенки и шубы.

— Вы правы, Кох, но по всему видать, что эти русские не склонны проявлять особый энтузиазм, чтобы добровольно отдать нам свою теплую одежду и обувь.

— Возьмем силой!

— Само собой, — невнятно пробормотал Вейс, хорошо знавший, что и применение силы не всегда давало желательные результаты.

Одним словом, забот у Вейса и Коха хватало. Назначенный торжественный вечер пришлось отменить. Вместо него было созвано совещание командиров воинских частей, расквартированных в городе, по поводу ближайших операций против партизан.

Только вечер в самом магистрате решили все-таки провести, чтобы не дать русским лишнего повода для всяких ненужных разговоров и слухов. Да надо было и вознаградить кое-кого за верную службу немецким властям, поддержать настроение, поднять дружелюбие к германскому рейху. Для этого были выделены и некоторые фонды: несколько пар ботинок, платья, чулки и другие вещи, взятые со склада СД.

Вейс и Кох сочли нужным явиться на несколько минут в магистрат на бал. Вейс даже сказал несколько слов при открытии бала. Говорил, правда, без особого вдохновения и даже обычное «чудесно» произносил без всяких вариаций. После своего вступительного слова он ушел вместе с Кохом.

Любка надулась на Коха: такой вечер, такая гулянка, а у него всегда дела, всегда разные заботы. Немного расстроенная, она невнимательно слушала нудную речь бургомистра.

Потом раздавали подарки. У бургомистра заплетался язык, он икал, вызывая людей по списку, вручая подарки. К столу вызвали Любку. Празднично настроенный бургомистр предупредительно поднялся, когда она подошла:

— Вам, Любка, я ничего не предлагаю, выбирайте сами, по своему вкусу. Что понравится, то и берите. Я думаю, вам подойдет этот джемпер, он такого веселенького цвета.

Она взяла джемпер и вернулась на свое место — не совсем прилично разглядывать подарок на людях. Да и зачем разглядывать, когда и так видно, что вещь неплохая? Сам же бургомистр выбрал ее. Красивый цвет, просто ласкает глаз. Когда-то джемпер такого цвета был у мамы. Да, у мамы…

На минуту Любка помрачнела. Где теперь мама? Упрекнула себя, что в последние дни не расспросила Ганса, куда намерены перевести ее мать… Любка рассеянно слушала слова бургомистра, негромкие разговоры вокруг. Комкала рукой джемпер, бездумно глядела на пуговицы, обыкновенные стеклянные пуговицы василькового цвета. Вот такие же пуговицы были и у мамы. А одна вот белая, костяная. Видно, оторвалась стеклянная пуговица, затерялась, и на ее место пришили костяную.

«Так же, как у мамы…» — машинально подумала она.

И вдруг встрепенулась вся, побелела. Безразличие и рассеянность как-то сразу отлетели, исчезли, пропали. И все это — сегодняшний день, все последние месяцы и этот вечер, и суетня вокруг — представились ей сплошным страшным кошмаром. Одно, что осталось в ее душе, — это страх. Даже не страх. Чего ей бояться? Никто и ничто ей не угрожало. Это было нечто большее, чем обыкновенный человеческий страх. Перед ее глазами встала ее мать, такая, какой она видела ее в последний раз. Вот и глаза ее: в них материнская жалость и укоризна. И слова ее:

— Одумайся, Любка, пока не поздно. Они — наши враги, нет и не может быть у нас ничего общего с ними. Нам ли разговаривать с ними, шутить с убийцами?

— Что ты, мама, какие они убийцы? Это обыкновенные культурные люди, с ними и поговорить можно.

— О чем? — сурово спросила мать.

Но разве Любка согласится когда-нибудь с мамой! У нее, у матери, устарелые взгляды на жизнь, она, по-видимому, и не знает ничего, кроме своей мрачной больницы с пропахшими лекарством палатами, с нудными правилами и объявлениями в деревянных рамках на стенах, со всеми этими охами и вздохами на утренних приемах в больничной амбулатории. И Любка ответила матери:

— Разве вы хотите принудить меня, чтобы я всегда разговаривала с этими серыми стенами?

— Ты с людьми разговаривай — столько у нас хороших людей!

— С больными? Про санитарную кампанию? — грубо ответила она, тряхнув рыжей челкой.

— Легкомысленная ты… Нет, нет… Бесстыдница!

Мать хотела еще что-то сказать, но закашлялась и безнадежно махнула рукой.

Где теперь мама? Никогда у нее не было ни минуты покоя, день-деньской в больничных палатах, а то принимала больных или ходила по окрестным деревням по разным своим врачебным делам: то прививка оспы, то вспышка скарлатины, то еще какие-нибудь неотложные дела. И, несмотря на свою постоянную перегруженность, мать находила время, чтобы осмотреть Любкино платье, пришить оторванную пуговицу, выгладить ей блузку, приготовить белье перед отъездом в город.

— Да пусть она сама о себе позаботится, не маленькая! — подчас говорили ей люди.

— А что поделаешь? Она одна у меня, пусть уж отдыхает на каникулы. Придет еще время, наработается…

…Все вспомнила Любка в эти короткие мгновения. А мать попрежнему стояла перед ее глазами. Она глядела на нее, Любку, страшным, незнакомым взглядом, жутким в своей неподвижности. Словно глядела на Любку и не замечала ее, как не замечают никому не нужную, никчемную вещь.

Боже мой, они же забирают одежду расстрелянных, отправляют в свою Германию, где-то продают эти вещи, награбленные у мертвых. Она знала об этом. Такие разговоры не раз шли среди служащих магистрата. Такие слухи передавали друг другу почти все жители городка. Любка не придавала им значения, — мало ли что могут придумать люди.

…Вокруг шумели, суетились. Играла музыка. Танцевали. Какой-то пьяный насвистывал немецкую песню. Один за другим подходили к ней мужчины, приглашали танцевать. Она молча отказывалась, забыв обо всей этой толчее.

Оставив на стуле подарок, Любка пробралась среди танцующих к выходу, вышла на улицу. Было темно. Между приземистыми домиками городка разгуливал ветер. Он то затихал на минуту, то вновь налетал резкими порывами. Тогда поскрипывали старенькие замшелые заборы, глухо гудели обледенелые липы, колючая снежная пыль слепила глаза, остужала разгоряченное лицо. Повидимому, начиналась метель.

Любка машинально стряхнула с себя снег на крыльце, машинально вошла в свою комнату. Там было тепло и уютно. Но она не заметила ни тепла, ни уюта. Не радовали глаз мягкие тона настенного ковра. Не тешили сердце некогда такие милые вещи, которыми была тесно уставлена комнатка: кушетка, мягкие кресла, настольные часы с изящной статуэткой. Тут же стояли разные безделушки, флакончики с духами, с туалетной водой, пудреница, маленький финский нож — последний подарок Ганса.

Ганса…

Как неуместны здесь портреты родителей. Они глядят со стены на нее, Любку. И ей становится страшно от их взглядов. Она машинально переворачивает снимки, закрывает их газетой.

Бездумно глядит на стены, на стол, на безделушки, которые еще недавно так радовали ее, волновали, наполняли жизнь каким-то смыслом, тешили и звали куда-то.

Куда?

Все это так серо сейчас, неприглядно. И каждая безделушка, каждая мелочь напоминают ей теперь только об одном, только об одном… Позор тебе, Любка, страшный позор! Ты сама превратилась в пустую, никчемную безделушку, в игрушку для чужака. В чью игрушку? Нет, не то, не то… Тебе страшно взглянуть на портрет своей матери, в глазах ее — невыносимый укор. Ты предала свою мать, ты продала ее за пару чулок, за французские духи, за флакон туалетной воды.

Ты продала свою мать, продала…

Боже мой, повернется ли у тебя язык, Любка, чтобы произнести это простое и суровое слово? Ты на школьной скамье повторяла его не раз. Хотя была маленькой, еще мало видела на свете и многого не понимала, но это слово всегда наполняло тебя глубокой волнующей радостью. Родина! Она вставала перед тобой великая, необъятная, еще далеко тобой не познанная. Ома вставала перед тобой, согретая любовью миллионов людских сердец, словно сотканная из солнечных лучей. И ты тянулась к ней всем своим детским сердцем, чистыми, как лазурное небо, детскими мечтаниями.

Кто заслонил ее от тебя? Ты сама. Ты отвернулась от нее. Ты все думала, что она только одаряет, ничего не требуя взамен: и весеннее дыхание юности, и безоблачное детство, и бесчисленные утехи и радости. Ты забыла, что и для тебя давно уж настал час, когда надо отдать Родине долг не только любовью своей — она требует и этого, — но и выполнить перед ней свой долг каждым делом своим, каждой мыслью своей, а главное — трудом: по силам твоим, по возможностям твоим и способностям.

Ничего не дала ты Родине. Только брала от нее, приученная брать, как положенное, как законное. Учиться? Да, государство же обязано учить. Работать? Что ж, государство предоставит, даст работу, оно не может не дать, оно должно дать, ведь это записано в его Основном Законе. Для этого и учат, чтобы дать потом работу. А есть, одеваться, а разные развлечения, театр, кино… На это существуют родители, пусть позаботятся обо всем. На то они и родители, чтобы заботиться о тебе одной, угадывать каждое твое желание, итти навстречу твоим капризам, отказывать себе в самом необходимом, чтобы ты, их утеха, не знала ни горя, ни заботы о хлебе насущном, ходила бы белоручкой, наряженная, как кукла. И, быть может, потому, что ты не видала-ни особенного горя, ни забот и была во многом похожа на куклу — и лицом, и умом, — твоего сердца не коснулось величайшее горе, которое навалилось на наш народ. Ты думала: это их дело, взрослых, они там как-нибудь разберутся. А твое дело — утехи, твое дело — летать, порхать подобно бездумному мотыльку. Но плохо приходится мотыльку, когда он попадает в огонь.

Грустно оглянула Любка свою комнату, с минуту постояла в нерешительности и вышла на улицу.

Ветер, словно набирая силу, швырялся целыми охапками снега, бешено рвал полы пальто, срывая косынку с головы. Он набрасывался на полусгнившие заборы, на развороченные кровли окраинных домишек. И задыхался в бесплодной ярости, затихал в лютом бессилии.

Она постучала в дверь квартиры Ганса.

На пороге стоял пожилой солдат и, силясь изобразить приятную улыбку на своем распухшем от флюса, щетинистом лице, говорил осипшим басом пропойцы:

— Мы рады вас видеть, фрейлен Любка, но господина лейтенанта, к сожалению, нет дома. Да-да, нет его.

Стоял и глядел на ее застывшую, робкую фигурку. Стоял, переступая с ноги на ногу, поглаживая рукой распухшую щеку, кисло морщился от боли и старался придать своему лицу и голосу ту приветливость, которую обычно оказывают денщики знакомым своего хозяина.

— К сожалению, нет, к сожалению, нет.

— Где же он? — машинально произнесла Любка, ощущая, как деревенеют ноги, стынет сердце.

— В комендатуре господин лейтенант. Совещание там…

Сквозь щели ставней пробивались серебряные лучи света.

Часовой однообразно отмерял шаги, постукивая каблуками, чтобы не замерзли ноги. Заметив темную фигуру, он резко подался всем телом вперед, привычно крикнул:

— Долой с тротуара!

Не обращая внимания на окрик часового, Любка медленно шла к крыльцу.

— Стой! Назад! — крикнул часовой.

— Я иду в комендатуру…

— Пропуск!

— Я хожу без пропуска… Я, я… Мне нужно к лейтенанту Коху.

— Пропуск!

Часовой загородил ей дорогу автоматом. Она попыталась рукой отвести автомат, но часовой резко рванул его, и Любка чуть не свалилась на ступеньки крыльца. А мысль, не дававшая ей покоя, — надо немедленно увидеть его, расквитаться с ним за все, — толкала ее вперед, подгоняла. Она должна пройти, что для нее значит часовой!

— Пусти, проклятый!

И когда часовой, взбешенный ее упрямством, больно ударил ее прикладом автомата, она забыла обо всем на свете и подвластная только одному желанию — во что бы то ни стало пройти — бросилась на часового. Не умела Любка орудовать ножом, не было в ее руках необходимой сноровки. Нож скользнул в пальцах, только распоров рукав у часового и слегка задев его руку. Часовой боялся ножа. Он судорожно отпрянул назад к двери и с перепугу выпустил длинную очередь из автомата. Любка словно споткнулась и упала на заснеженные ступеньки освещенного крыльца. Платок сполз на шею, и ветер шевелил огненные пряди волос — на белом снегу словно вспыхнуло пламя. Но оно угасало, никло. Мокрые хлопья снега запутались в волосах, таяли, волосы потемнели.

Всполошенные автоматной очередью, на крыльцо выбежали Вейс, Кох и другие офицеры. Кох узнал платок, резко рванулся к часовому, схватившись за кобуру.

— Это диверсантка, господин лейтенант! — испуганно сказал часовой, показав распоротый рукав и окровавленную руку.

Кох увидел нож, лежавший на крыльце. Этот нож был ему очень знаком. Он протянул было руку, чтобы поднять его, но раздумал и молча отошел назад.

— Та-а-ак… — неопределенно процедил Вейс. Он хотел еще добавить свое неизменное «чудесно», но, взглянув на Коха, замолчал. Все вернулись в комендатуру — кончать прерванное совещание.

14

Вечерело, когда Заслонов проходил мимо водокачки. Однообразно шумела вода, стекая по оледеневшей стене и замерзая внизу. Огромная наледь росла около водокачки и тянулась до самых рельсов. Ледяные наплывы переползали через рельсы запасного пути, на котором стоял уже несколько дней груженый эшелон. А вода бурлила и шумела в пробоине бака, тихо журчала, стекая по кирпичной стене, слегка дымилась паром. Мороз крепчал. Ветер совсем улегся, в темном вечернем небе зажглись первые звезды. «Неплохо…» — подумал Заслонов.

Из депо он позвонил на водонапорную станцию.

— Качаю! — услышал в трубке приглушенный голос Воробья.

— Был приказ? — спросил Заслонов, хотя хорошо знал, что такой приказ был.

— Господин Штрипке приказал, — официально ответил Воробей.

— Что ж, выполняйте приказ.

В контору вошел Штрипке. Он только что вернулся с совещания, происходившего в комендатуре, был молчалив, шмыгал носом, нервно похаживал по комнате. Наконец, не выдержал, заговорил:

— Это, знаете ли, господин инженер, никуда не годится.

— Я не понимаю вас, господин Штрипке.

— Да я ж говорю о нашем депо.

— А что случилось?

Кажется, ничего и не случилось, но завидного у нас мало. Вы только подумайте: паровозы один за другим выбывают из строя. То их взрывают в пути, то они просто так останавливаются на перегоне и только закупоривают участок.

— Вы не интересовались, почему они останавливаются?

— Конечно, интересовался. Замерзают. Причем так замерзают, что вся смазочная система навсегда выбывает, лопается, крошится каждая трубка, особенно в маслопроводе.

— Это неизбежные аварии, господин Штрипке.

— Почему вы думаете, что они неизбежны?

— Зима, господин Штрипке. Суровая русская зима!

— Но ведь русские паровозы ходили, несмотря на суровую зиму.

— Вы правы, господин Штрипке: русские паровозы не замерзали, так как они несколько иной конструкции, специально приспособленной для работы в зимних условиях, в сильные морозы.

— Это очень плохо, господин инженер. Мы, выходит, можем надеяться только на господа бога, чтобы он смягчил морозы.

— Зачем же на господа бога? Надо переконструировать систему ваших паровозов, и они будут ходить как миленькие… — не то в шутку, не то всерьез сказал Заслонов.

— О да-да, — согласился сперва Штрипке, но тут же спохватился: — У вас правильная мысль, однако не совсем реальная. У нас идет война и, что говорить, — мы ж люди свои — тяжелая война. Эти ваши русские нам дорого обходятся. У нас сейчас нет времени заниматься переоборудованием паровозов. Это нереально. У нас на службе весь паровозный парк Европы, — разве его можно переконструировать в короткое время? Одно, на что мы можем надеяться, — это захватить как можно больше паровозов у русских. А для этого необходима крупная победа… окончательная победа. А для победы нужно, — снизил он голос до шепота, — чтобы паровозы ходили, не замерзали, не взрывались, чтобы каждый паровоз, который мы с вами выпускаем из депо, водил, водил наши эшелоны. Но это… это заколдованный круг, господин инженер. Мы должны из него вырваться! — с отчаянием в голосе закончил Штрипке.

— А вы не отчаивайтесь, господин шеф. У вас такие завоевания. Вся Европа, можно сказать, у ваших ног.

— О да-да! — самодовольно поддакнул Штрипке и весь напыжился, как петух.

И обмяк, отошел, расправляя жесткий воротник, словно вытягивая из него посиневший подбородок, массируя его сухими, костлявыми пальцами.

— Про завоевания вы говорите очень правильно. Но… видите… ну, мы свои люди, — ваши проклятые русские стали нам поперек горла: они все еще держатся. Конечно, мы одолеем их, Должны одолеть.

Штрипке говорил мечтательно. Даже зажмуривался. Гудок паровоза вывел его из этих надзвездных сфер. Вернувшись к действительности, он, как всегда, засуетился, заволновался, несколько раз помянул «шволячей», поднявших целый тарарам за дверью конторы.

Оттуда доносились шум, выкрики. Слышны были возбужденные голоса, споры, брань.

— Что такое? — испуганно спросил Штрипке, любивший спокойную и тихую работу и очень боявшийся всяких эксцессов.

В это мгновение дверь широко распахнулась и в контору вбежало несколько рабочих. Штрипке со страху отступил на несколько шагов, не ожидая ничего хорошего от этих возбужденных людей, которые беспорядочно что-то выкрикивали, перебивая друг друга.

— Что случилось? — спокойно спросил Заслонов.

— Поймали! Попался гад, не вывернется!

— Кого поймали?

— Пан Штрипке, пан Заслонов, мы диверсанта поймали!

— О-о! — только и мог вымолвить Штрипке, у которого, наконец, откатился от горла тот давящий комок, который всегда душил его, когда почтенный шеф слышал возбужденные голоса.

— Где же он?

— Ведут! Того самого, который подкладывал бомбы на паровозы!

У Штрипке мурашки поползли по спине от страха и от радости — это же такое событие!

— Скорее, господин Заслонов, пойдем туда! — и Штрипке чуть ли не бегом бросился к месту происшествия.

В депо было немного народу. Все толпились за воротами. Невдалеке от угольного склада шумела толпа. Среди деповских рабочих видно было и несколько немецких солдат, которые прибежали сюда на шум.

— Почему его не ведут? — спросил на ходу Штрипке. — Он уже не может ходить, его подбили.

— Это хорошо! Злодея всегда постигает заслуженная кара!

— Он уже получил ее, пан Штрипке!

— Так и должно быть!

Увидев инженеров, люди расступились. Прямо на снегу лежал скрючившийся в неудобной позе человек. Он еще дышал, с трудом шевелил белесой ресницей, чуть приоткрывая глаз. Другой был затянут кровавой опухолью. Все лицо было избито до неузнаваемости. Под головой расплывалось багровое пятно.

— Вот он, наш враг, под расстрел, гад, подвести хотел, до чего додумался только! Видите, господин начальник, какие гостинцы готовил он немецким эшелонам. Это он взрывал паровозы, которые мы, не щадя сил и здоровья, ремонтируем. Где это видно: ты работай, а он всю твою работу портит да еще твою голову под топор подставляет!

Люди шумели, суетились.

Штрипке смотрел на человека, лежавшего на окровавленном снегу. Видно, ему уже не суждено было подняться. Все реже и реже шевелилась ресница, и хотя избитый порой будто глядел на окружающих, но он уже никого не видел и не слышал. Штрипке узнал его. Смутная догадка на миг мелькнула в его голове. Штрипке пришел в неописуемую ярость:

— Шволячи, случилась ошибка. Ведь это Сацук!

— Правильно, господин начальник, это Сацук! И поглядите, что этот Сацук готовил для наших паровозов, которые мы ремонтируем под вашим руководством.

Какой-то рабочий вынул из кармана у Сацука две угольные мины и поднес их Штрипке. Тот трусливо отодвинулся:

— Не надо ближе, не надо, я и так вижу!

И, отступив шага на три, Штрипке сразу изменил позицию:

— О, то есть большой шволяч, этот Сацук!

— Гад, которому нет равных на свете! — подтвердил кто-то из рабочих.

— Его надо расстрелять!

— Его повесить мало, господин начальник!

— О да-да!

Неизвестно, чем бы кончилась вся эта дискуссия, — в ней не принимал участия только Сацук, которого уже не волновали никакие земные интересы, — если бы не явились полицаи и гестаповцы во главе с Кохом. Прибыли и Вейс. Весь район депо оцепили. Рабочих допрашивали группами и поодиночке. Из их показаний видно было, что Сацука схватили около резервных паровозов, когда он пытался подложить туда четыре мины. Не все это видели, к тому же не каждый мог как следует рассказать, при каких обстоятельствах все это произошло. Более толковые показания дал Чмаруцька, — он первый заметил злонамеренные действия Сацука и задержал его.

Кох нервничал, все пытался запутать Чмаруцьку:

— Откуда тебе известно, что это угольные мины?

— А как же, об этом все толкуют. Мы трудимся, трудимся, а какая-то нечистая сила всю нашу работу портит.

— Кто портит?

— Известно кто. Об этом и в листовках писали. И в газетах писали. Некий дядя Костя командует всеми этими разбойниками.

— Как ты разузнал, что Сацук подкладывает мины?

— А я шел на склад. Вижу, какой-то человек мелькнул около паровозов. Я притаился, думаю: что ему нужно? Гляжу из-за тендера, а он забрался в паровозную будку и что-то там около топки возится, слышу — дверцы открывает. Он спрыгнул на другую сторону, а я на паровоз. Глянул в топку, а там мина лежит. Я скорее обратно. А человек уже на второй паровоз взобрался. Я его цап за сапог, стащил вниз. «Ты, говорю, что здесь вытворяешь? Что тебе тут понадобилось, человече?» А он, что бы вы думали, не говоря худого слова, трах меня по затылку, а потом без всякого предупреждения — хлоп по глазу!

У Чмаруцьки в самом деле под глазом виден был изрядный синяк.

— Ударил это он меня, аж свет белый в глазах померк, здоровый он, гад, да куда моложе меня. Но не на того напал — or Чмаруцьки, брат ты мой, не вырвешься. Как вцепился в него, никакая сила тут меня не оттащит. Держу и кричу, держу и подаю тревогу. Спасите, кричу, диверсанта поймал!

Более десятка рабочих подтвердило, что слышали, как Чмаруцька кричал изо всех сил, звал на помощь. Даже немецкие часовые, прибежавшие на крик, и те засвидетельствовали, как около депо кто-то кричал «спасите».

— Зачем убили?

— О-о! Он на всех кидался, как лютый зверь, мне вот еще и руку укусил. Ну… дали ему, как следует, хватит с него.

— Кто бил?

— Все били… Кабы он подобру сдался, его бы не тронул никто, мы знаем, что на это начальство есть, и суд есть, без нас разберутся. А мы что! Мы только помогать должны начальству вылавливать таких злодеев. Нам об этом и пан Штрипке говорил и пан Заслонов.

— Ну довольно, довольно! Иди… — презрительно сказал Кох, явно не симпатизировавший этому болтливому свидетелю, который сыпал словами, как горохом.

А Вейс слушал и восторгался:

— Чудесно, чу-у-десно! Это прямо чу-у-десно! Такой массовый патриотизм рабочих! Они стремятся помогать нам.

Кох взглянул на него с плохо прикрытой неприязнью. В контору вызвали еще Бруно Шмульке. Спросили его, как он смотрит на это происшествие.

— Это господа, выдающееся событие, оно поможет великой Германии!

Шмульке наловчился говорить, и как еще говорить! Но слова его ни на кого не произвели особенного впечатления, а господин Кох, смерив его с головы до ног презрительным взглядом, сказал ему прямо в глаза:

— Вы старый осел, господин Шмульке. Вы дырявая калоша!

Шмульке стоял совсем растерянный.

— Вы уверены, недопеченный немец, что этот Сацук подкладывал в паровоз мины?

— Ведь его поймали на месте преступления, господин комиссар.

— Поймали, поймали… — передразнил его Кох. — Вам лучше всего блох ловить! В этом деле вы еще кое на что способны. Вы полагаете, что Сацук в самом деле преступник?

— Конечно. Его застали с минами на паровозе.

— Застали… Вы зарубите себе на носу, господин Шмульке, что Сацук был нашим агентом, нашим человеком.

— Он русский… А русские коварны…

— Он такой же русский, как вы! И, видно, был таким же дураком, как ваша почтенная особа. Он или выдал себя, или сделал еще какую-нибудь глупость… Это для меня совершенно ясно. Обо всем остальном никто из нас толком не знает.

— О, это страшно, если он немец! — только и смог выдавить из себя растерявшийся Шмульке.

— Что страшно? Чего страшного? Вам страшно, что вы немец?

— Нет, господин комиссар. Мне страшно, что совершаются такие неслыханные преступления и никто их не может раскрыть.

— Идите и не мозольте нам глаза!

Вызывали также на допрос Штрипке и Заслонова. Но они ничего не могли добавить к тому, что уже было сказано рабочими. Они действительно ничего не знали об обстоятельствах дела. Сидели в конторе, услышали шум, крик, а когда явились на место происшествия, то увидели то же, что и господин Кох.

— Вы думаете, что Сацук — преступник? — спросил Кох Заслонова.

— Да. Я давно заметил его преступные проделки, которые пахли не чем иным, как обыкновенной диверсией.

— И молчали?

— Зачем мне молчать? Я сразу заявил господину шефу и просил уволить этого рабочего или отдать под суд.

— Это правда, господин Штрипке?

— Ну, вы знаете об этом, господин комиссар… — смущенно сказал Штрипке, глазами упрашивая Коха не очень задерживаться на столь щекотливом вопросе.

— И вы твердо убеждены в виновности Сацука? — еще раз высокомерно повторил Кох.

— Больше чем уверен, господин комиссар. Все его поведение свидетельствует об этом.

— Ладно… Мы еще поговорим с вами на эту тему! — многозначительно произнес Кох.

— Всегда к вашим услугам!

Когда Штрипке и Заслонов ушли, Вейс спросил у Коха:

— Я не совсем понимаю всех ваших вопросов, не понимаю, к чему вы клоните.

Кох посмотрел на него с нескрываемой иронией, нехотя процедил сквозь зубы:

— К сожалению, господин комендант, я не могу пока раскрыть перед вами всех моих планов и высказать все свои подозрения.

— Это ваше дело, господин комиссар, и я в него не вмешиваюсь. Но мне кажется, что своими бесконечными расспросами вы вносите излишнюю суету во все наше дело, Если преступник пойман и пусть даже наказан самими рабочими, надо из этого сделать надлежащие выводы. Надо оказать должную поддержку добросовестным рабочим и не нервировать понапрасну технический персонал, который, на мой взгляд, неплохо справляется со своими обязанностями.

Кох смотрел на Вейса тяжелым, немигающим взглядом:

— Или, по-вашему, лучше было бы, чтобы четыре исправных паровоза из резерва были так же взорваны, как и те, что были выведены из строя в пути?

— Я ничего не думаю, уважаемый господин комендант. Мне бы хотелось только, чтобы вы не мешали моей работе!

— Таково и мое желание, почтенный комиссар, чтобы вы не вносили лишних трудностей в работу комендатуры и других органов, мне подведомственных.

Обменявшись любезностями, оба начальника вышли из конторы. Они шли, стараясь не замечать друг друга. И если б они были более внимательны к окружающему, если б они не так горделиво задирали носы, им бросилось бы в глаза, как мечется по путям встревоженный Штрипке, подбегая то к паровозу, то к вагонам. Машинист делал напрасные попытки сдвинуть с места груженый эшелон. Паровоз пыхтел изо всех сил, выпуская огромные клубы пара, беспомощно лязгал буферами и, напрягшись до последнего предела, начинал бешено буксовать, так что рельсы под ним курились от пара. Прицепили еще один паровоз, рванули раз и другой, так что загудели, натянулись, как струны, сцепные крюки. Передохнули минуту-другую и рванули так, что загремел и лопнул тяж, паровозы и один вагон оторвались. Эшелон стоял, как вкопанный.

Колеса вагонов примерзли к рельсам, заплывшим толстой наледью. Все метался и охал Штрипке:

— Ох, эта проклятая водокачка, она из меня всю душу вынула.

Заметив Вейса, он почтительно подбежал к нему:

— Позвольте, господин комендант, остановить насосы.

— Что? — недоумевающе спросил Вейс.

— Разрешите остановить работу насосной станции, иначе мы превратим в каток всю станцию. Видите, эшелон примерз к рельсам, его нельзя сдвинуть с места.

Тут только Вейс вернулся к окружающей действительности. Его холеное лицо густо покраснело:

— Кто виноват? Кто разрешил? Кто тут устроил каток?

— Осмелюсь доложить, вы приказали не останавливать насосы.

— Остановить!

— Лопнут трубы.

— Не останавливать!

— Замерзнут пути.

— Остановить!

Остановить, не останавливать… Совсем растерялся хромоногий Штрипке. Но ему во что бы то ни стало нужен был приказ.

— Так разрешите по вашему распоряжению остановить насосы, чтобы предупредить обледенение путей!

— Я, кажется, уже сказал вам, вы не умеете слушать и как следует выполнять приказы.

— Слушаю, господин комендант, — прошептал запыхавшийся Штрипке и бросился к ближайшему телефону, чтобы приказать этим «шволячам» остановить насосы. Он даже вздохнул с облегчением, когда услышал в телефонной трубке:

— Есть, господин шеф, остановить насосы!

А Штрипке уже снова метался вдоль вагонов — это не входило в функции Заслонова, тот распоряжался в депо. Солдаты из железнодорожного батальона кирками и ломами скалывали лед под колесами вагонов. Наконец, эшелон удалось сдвинуть с места. Но не прошел он и десятка метров, как несколько вагонов сошло с рельсов. Штрипке в изнеможении схватился за голову, проклиная весь свет и свою профессию, благодаря которой он попал в эту ледовую дыру, как называл он подвластные ему депо и станцию.

Заслонов наблюдал из окна конторы за беспорядочной беготней Штрипке, за напрасными попытками вытянуть эшелон. В контору по какому-то делу вошел Чичин.

— Видел? — И Заслонов глазами указал на окно.

— Рабочие глядят, как на спектакль. Все животы надорвали!

— Смотрите, не очень там расходитесь, еще другие Сацуки могут затесаться в вашу среду… Кстати, к чему такая поспешность с этим Сацуком? Я ведь предупреждал.

— Иначе нельзя было, Константин Сергеевич. Сацук поймал Чмаруцьку, когда тот нес очередную партию мин на угольный склад. Пришлось им поменяться ролями при помощи наших хлопцев…

— Надо теперь соблюдать особую осторожность. С минами пока прекратите. А у Чмаруцьки во дворе и на квартире чтобы было чисто, как в глазу! Кстати, когда остановят насосы, — немцы, если у них еще осталась хоть капля здравого смысла, остановят их, — тогда ночью обязательно откройте несколько контрольных колодцев. Если трубы не замерзнут, не помешает применить и другие средства. Тебя не учить, поможет и Дубков. Да не лезьте немцам в глаза. А на ремонт нажимайте, чтобы перевыполнить задание.

— Слушаю, товарищ командир, — и, молодецки откозырнув, Чичин повернулся к выходу.

— Без фокусов, без фокусов, не забывай, где находишься.

— На своей земле, Константин Сергеевич!

— Иди, иди!

15

Поздно ночью к Заслонову на квартиру явились гестаповцы. Подняли с постели, перетрясли все вещи. Ничего подозрительного не нашли. Гестаповцы тщательно перебрали все книги, забрали с собой те из них, замысловатые технические названия которых не могли расшифровать.

Заслонову связали руки и вели его по безлюдной ночной улице, соблюдая все предосторожности. Заслонов сразу понял, что его заподозрили в каких-то серьезных делах.

Миновав несколько рядов проволочных заграждений, его, наконец, ввели по мерзлым ступенькам в полутемный коридор подвала, отворили скрипучую дверь и толкнули в темный закуток. Двери за ним закрылись, завизжал ржавый замок, вдали умолкли приглушенные шаги конвоиров, и узник остался с глазу на глаз со своими мыслями, со своей жизнью.

Где-то вверху слабо светила небольшая отдушина. Заслонов хотел к ней потянуться рукой, но руки были связаны, больно ныли от тугих узлов. Осторожно нащупал ногами пол, наткнулся в углу на что-то похожее на топчан, кое-как изловчился сесть, прислониться к стене. Пахло сыростью, картофельной цвелью. Он вспомнил, что тут когда-то был склад районного союза потребительской кооперации. Просторные подвалы этого каменного дома были приспособлены немцами под гестаповскую тюрьму.

Шел поздний час ночи. На улицах было тихо и безлюдно. Тишина царила и в подвале. Только из-за дощатой перегородки порой доносились приглушенные крики, слабые стоны, обрывки слов. Видно, за стеной были люди. Умаявшись за день от забот и мучений, они забылись в тяжелом сне. Но думы и муки людские прорываются и сквозь сон, им тесно тут, душно за ржавыми решетками, за промерзшими стенами подвала.

Никогда в жизни не думал Константин Сергеевич о тюрьме. Пусть о ней думают те, кому по нутру тюремный хлеб. И если бы это приключилось с ним раньше, он не перенес бы такого позора и людского презрения.

Вспомнил свои планы и замыслы. Они не выполнены. Сорвались в самом начале. А начало неплохое. Неужели допущены ошибка или недосмотр? Думал, передумывал, перебирал в памяти каждое слово, каждый шаг, каждого человека. Нет, кажется, все в порядке. Даже самые лучшие люди, самые преданные люди — и те не знают про его настоящую роль. Они выполняют приказы и распоряжения легендарного дяди Кости. Неплохой человек этот дядя Костя…

В самом деле — неплохой…

Сколько хлопот и усилий стоило ему, пока он добился разрешения отправиться сюда, в самое логово зверя. Его просто по-человечески жалели, Его убеждали, что он на своем посту там, в советском тылу, приносит большую пользу своему народу, своей отчизне, великому делу своей Родины. Но он доказал, этот дядя Костя, что тут, в тылу врага, он может принести еще больше пользы государству, ибо сможет ударить в самое сердце врага. И ему доверили нанести этот удар. С отеческой заботливостью, с материнской любовью проводили его в тяжелый путь, доверили судьбу и жизнь многих людей. Неужели придется все бросить в самом начале, признать себя побежденным?

Нет, не бывать этому. Он никогда не будет побежденным. Какое бы ему ни предъявили обвинение, какой бы ни был конец, победа будет за ним. Он будет бороться до последней капли крови, чтобы люди, посылавшие его, могли сказать:

— Да, он был настоящим человеком, он был настоящим сыном своей Родины.

Он будет бороться, и борьба предстоит тяжелая. Конечно, все это могло быть значительно проще. Он просто мог бы сказать гестаповцам: я смертельный враг ваш, я ненавижу вас! И все разрешилось бы быстро. Быть может, никто даже не упрекнул бы его за это, — он погиб бы, сохранив высокое достоинство советского человека. Но он шел сюда не за тем, чтобы погибнуть, не завершив главного дела. Так погибнуть нельзя. Такой смерти не простит ему народ. Значит, надо бороться, бороться до последней капли крови. А для этого надо снова прикинуться их сторонником, по крайней мере доказать им свою лойяльность или притвориться дельцом, которого интересуют только деньги, только хороший заработок, — ограниченный круг интересов технического исполнителя-специалиста и еще более ограниченный круг маленького человека, заурядного обывателя. Да, он будет бороться, каких бы дьявольских трудностей, каких бы тяжелейших испытаний ни стоило ему все это…

От кирпичной стены подвала, от серой отдушины наверху несло пронизывающим холодом.

Почти перед самым рассветом Заслонов забылся коротким тревожным сном, не принесшим ему желанного отдыха. То проносились перед ним жуткие видения, — огромная черная прядь нависла над ним, застилая все небо. Под нею горели фосфорическим светом сумасшедшие глаза маньяка и, не мигая, уставились на него. От их зеленоватого огня слиняли все краски, заглохли все звуки, словно холодная могильная пустота распростерлась над землей, поглотила все живое, заглушила лесные шорохи, серебристые переливы рек, теплую зелень пахучих трав. Вдруг прядь становится меньше и меньше, пока не стала похожей на обыкновенный крысиный хвост. И нет уже глаз маньяка и сумасшедшего блеска в них. На него глядит обыкновенная крыса, старая, ободранная, с сухими запавшими ребрами. Он замахивается рукой на крысу, и та бросается на него, острыми иглами зубов впивается в локоть.

Заслонов даже вскрикнул, до того омерзительна эта старая, облезлая крыса. Вскрикнул и проснулся.

Где-то действительно попискивают крысы. Болят туго связанные руки. Он потягивается, удобнее устраивается на топчане, старается задремать. Ему хочется уснуть, чтобы увидеть во сне любимые, дорогие образы. Что теперь делает мать, что думает о нем? Как не хочется запятнать ее имя, даже вспоминая ее в этом мрачном и гнусном подвале. Где она теперь и видит ли хотя бы во сне своего Костю, который никогда-никогда не забудет ее бездонных глаз, ее голоса, ее нежных слов, не тех, что сказала она в последний раз, приняв его за другого, за черного ворога.

Однако прочь воспоминания! Ослабеешь от них, размякнешь, как воск. Все это потом, потом, когда настанут лучшие времена, когда ты одолеешь врага. А теперь все — всю остроту мысли, всю силу сердца — связать в один железный узел, чтобы осталась одна непреклонная воля: вырваться, победить.

И, собрав всю силу воли, сосредоточив все свои мысли на одном стремлении, он заставил себя уснуть. Уснуть, чтобы набраться силы для беспощадной схватки с врагом.

И он уснул.

16

Какой-то прирожденный нюх подсказывал Гансу Коху, что в пойманном инженере Заслонове кроется очень серьезный, очень опасный противник. Возможно, что именно он виновник всех аварий, которые происходят ежедневно на железной дороге и приносят немцам величайший ущерб. Этот неожиданный взрыв водокачки, которую действительно когда-то старался уничтожить Заслонов, гибель паровозов, листовки, таинственный взрыв артиллерийских складов, — все это, повидимому, имеет отношение к инженеру. О нем немало говорил и начальник полиции Клопиков. О нем как о выдающемся советском инженере рассказывал и Шмульке. Наконец, подозрительное убийство Сацука, которого в первый день своего прихода на работу Заслонов хотел отдать под суд.

Правда, все эти улики и предположения очень и очень шаткие. Никто не мог привести неопровержимых доказательств непосредственного участия инженера в железнодорожных диверсиях. Но он где-то скрывался, что-то делал до того, как перешел к ним на службу.

И чем больше думал Ганс Кох, тем запутанней становилось затеянное им дело.

Он отправился на работу не выспавшись, в дурном настроении.

Заслонова ввели к Коху два жандарма.

Кох сразу ощутил какую-то безотчетную робость перед этим человеком. Он даже встал и с приветливым выражением на лице попросил арестованного присесть.

Заслонов молчал. Не молчали только его глаза. Таких глаз не любил Ганс Кох, он их побаивался. И несколько взволнованно он повторил:

— Садитесь, господин Заслонов.

Инженер кольнул Коха острым взглядом, но произнес совсем спокойным, обычным тоном:

— Я не привык разговаривать, когда унижают мое человеческое достоинство. Я связан.

— О, эти недогадливые жандармы! — с искренностью, похожей на подлинную, вырвалось у Коха. — Жандармы всегда остаются жандармами, не так ли, уважаемый господин Заслонов?

— К сожалению, мне никогда в жизни не приходилось встречаться с представителями этой почтенной профессии, и я совсем не знаю их.

Оба промолчали.

Кох позвал жандарма, тот проворно развязал Заслонову руки. После этого инженер сел на предложенный ему стул, спокойно сказал:

— Я слушаю вас. Повидимому, у вас есть какие-то обвинения против меня, если судить по некоторому, не совсем обычному, сказал бы я, обхождению со мной.

— Про обвинение потом… Закуривайте.

Ганс Кох придвинул к Заслонову пачку сигарет. Он тут же заметил в глазах Заслонова лукавую усмешку, когда тот на любезное предложение ответил:

— К сожалению, я не курю… Если память мне не изменяет, вы, кажется, тоже не курите.

— О да-да… табак приносит большой вред здоровью.

— Вы совершенно правы, уважаемый господин Кох.

Снова наступило тягостное молчание. И на этот раз снова заговорил Заслонов, взяв таким образом в свои руки инициативу в этом поединке:

— Вот что я должен сказать вам, господин Кох: мы с вами не маленькие, в жмурки играть не собираемся. Помимо всего этого, я деловой человек и, как у нас говорится, люблю сразу брать быка за рога, чтобы не терять зря времени. Какими причинами вызван мой арест? Это во-первых. А во-вторых, когда я смогу передать мои служебные дела господину Штрипке, чтобы не вносить беспорядка в работу депо? После, если вам заблагорассудится, вы можете без всякого вреда для вашего транспорта держать меня здесь сколько угодно.

Как ни крепился Ганс Кох, чтобы выдержать до конца тон, взятый им в начала допроса, но не смог. Спокойствие Заслонова, этот разговор о депо, о транспорте — словно они сидели на совещании в конторе или за чашкой кофе в ресторане — взорвали гестаповца. Куда делись вся его показная вежливость, вся его готовность вести спокойную беседу. Он внезапно вскочил и, еле удержавшись, чтобы не стукнуть кулаком по столу, закричал:

— Встать, когда с вами разговаривают! Вы забываете, где вы находитесь!

Заслонов встал.

— Простите, я чем-нибудь обидел вас? Я, кажется, ничего обидного не сказал?

— Молчать, когда с вами говорят. Какое нахальство! Он еще задает мне вопросы! Что мне ваши обиды? Что мне, что мне… Я сам, я…

Трудно было Гансу Коху сказать что-нибудь путное, обстоятельное, тем более в таком раздраженном состоянии. Он вытер вспотевший лоб, залпом выпил стакан воды, отдышался, сел. Взглянув исподлобья на инженера, сухо произнес:

— Садитесь.

Потирая руки и глядя куда-то в сторону, он, наконец, снова заговорил спокойно:

— Прежде всего я хочу с вами договориться, даже не договориться… Я просто приказываю вам: бросить все свои хитрости, разговор про депо, про службу и отвечать только на мои прямые вопросы. Вы являетесь опаснейшим преступником. Вы есть… есть… как это… — тут Кох посмотрел в свою записную книжку. — Вы есть Костя! — выкрикнул Кох, ожидая эффекта от своих слов.

— Вы совершенно правы, господин Кох. Я действительно Костя. Так звали меня, когда я был подростком, так меня называли товарищи. Но примите во внимание, что меня, как взрослого человека, обычно называют Константином Сергеевичем.

— Вы есть… есть… — Ганс Кох заглянул в блокнот, — вы есть… дя-я-ядя Костя!

— К сожалению, господин Кох, я никогда не был и, вероятно, никогда не буду дядей. У меня нет племянников, так как я не имею братьев и сестер, у которых были бы дети.

— Погодите! Вы снова не отвечаете на вопросы. Вы есть дядя Костя, крупный преступник, который руководит… руководит отрядом диверсантов на транспорте. Отчего вы молчите?

— Я слушаю вас. Я хочу до конца выслушать все ваши обвинения, чтобы ответить на все сразу.

— Да-да… Это похвально. И чем скорее вы это сделаете, тем лучше будет для вас. Вы взрывали наши паровозы, вы взорвали на этих днях водокачку. Вы держите связь с партизанами района. Вы близкий человек известного лесника Остапа, его дочка… ваша невеста! Вы убили нашего агента Сацука. Вы подослали ко мне… — тут Кох немного замялся, даже опустил глаза, — эту девушку Любку с ножом, чтобы она убила меня, или господина коменданта, или еще кого-нибудь из офицеров. Вы диверсант, убийца, шпион, который по нашим законам подлежит немедленному уничтожению.

— Все, господин Кох?

— Да, все… Вы еще расскажете нам о том, что известно вам лично.

— Мне кажется, господин Кох, что и того, что вы рассказали здесь о моей персоне, хватит для оправдания моего немедленного уничтожения, как вы имели честь сказать мне.

— Ну?

— Мне больше нечего прибавить к тому, что я сказал.

— Значит, все сказанное мною является правдой.

— Если детские сказки можно принять за подлинную действительность, тогда я могу с вами согласиться.

— Ничего не понимаю. Что вы хотите этим сказать?

— Повторяю, если сказки, обыкновенные сказки могут быть правдой, тогда я признаю ваши обвинения.

— Я не позволю шутить со мной! Я…

— Прошу вас не волноваться, это же в ваших интересах, я задам вам один небольшой вопрос: вы читали когда-нибудь сказки Шехерезады?

— Сказки? Хо… кто же не читал сказок? Когда-то в детстве я тоже читал… Да… сказки… Грим, потом, потом Андерсена… и еще… Но при чем тут сказки? О-о, я догадываюсь… вы хотите поставить себя на место Красной Шапочки? А меня сделать волком? Что ж, я волк, если вам это нравится…. Я свирепый волк. Если потребует мой фюрер, если потребует наша империя, я перегрызу горло каждому, кто осмелится поступать наперекор, Даже думать иначе, чем думает наш фюрер.

— Простите, господин Кох, я не имел в виду никаких сравнений. Я сказал вам только о сказках Шехерезады. Я сказал для того, чтобы доказать вам, что все предъявленные мне обвинения, которых хватило бы на сотню смертных приговоров, напоминают сказочную фантастику Шехерезады. Да-да, сказочную, необыкновенную, правда, в данном случае, не совсем чарующую для меня, но все же фантастику, выдумку, то, что мы называем остроумным вымыслом. Но, насколько мне известно, ваши законы считаются только с конкретными фактами, реальными событиями, реальными преступлениями.

— Вы меня, пожалуйста, не агитируйте и не учите! Я сам разбираюсь во всех этих тонких штучках.

— Тем лучше для меня, уважаемый господин Кох. А учить вас у меня нет никакой нужды. Во-первых, вы сами способны разобраться, где правда, а где вымысел. А во-вторых… я ваш пленник. Больше того, я узник ваш. Вы угрожаете мне не больше, не меньше, как смертью. А умирать мне не хочется. Я люблю жизнь. А потому мне хочется знать настоящие обвинения, настоящие доказательства моих якобы преступлений, а не детские сказки.

— Что вы пристаете ко мне со своими сказками? Расскажите лучше подробно обо всем, что давно нам известно.

— Что ж мне рассказывать, если вы говорите, что сами все знаете.

— Довольно притворяться, господин инженер! Расскажите о своем участии во всех этих гнусных преступлениях.

— Каких, уважаемый господин Кох?

— Я уже говорил вам.

Заслонов с минуту помолчал. Как надоел ему этот нудный разговор. Но ничего не поделаешь! Не полезешь на рожон, в лобовую атаку. Этим ничего не выиграешь ни для себя, ни для дела.

— Знаете, уважаемый господин Кох! Я вас очень понимаю. Мне понятны ваши мысли и ваши поступки. Представляя себя на вашем месте, я даже сочувствую вам. На вас возложена немецким правительством ответственность и почетная задача: охранять закон и порядок, разоблачать и карать врагов империи. И вполне естественно, что в каждом, кто не является немцем, как, скажем, во мне, вы видите врага или, в лучшем случае, потенциального врага. Это с точки зрения ваших профессиональных, служебных интересов. Но, кроме узких профессиональных интересов, к которым порой присоединяются и узко личные интересы, существуют еще, уважаемый господин Кох, интересы государства. А эти интересы в данном конкретном случае расходятся с вашими личными. Государство приказывает мне работать на немецком транспорте, ибо этим я прямо или косвенно помогаю вам. А с точки зрения ваших узко личных интересов — чтобы вам было спокойнее, чтобы чего не вышло, — вам лучше держать меня в тюрьме или попросту уничтожить.

— Зачем вы мне читаете лекцию?

— Это не лекция. Я говорю это к тому, что меня нисколько не удивляют ваши сказочные обвинения, я понимаю их причину.

— О мой бог! Человеку предъявляют тяжелые обвинения, ему угрожают смертью, а у него хватает нахальства учить меня, учить немецкий рейх! Я последний раз приказываю вам отвечать на мои вопросы.

— Я отвечаю, господин Кох, даже без особых приказов.

— Тогда говорите.

— Я все сказал. Не могу я на себя наговаривать, приписывать себе несусветные дела.

— Я заставлю вас, господин инженер, говорить по-настоящему! У меня найдутся средства развязать вам язык.

— Это будут напрасные попытки. Любое обвинение строится на конкретном материале. Ваши обвинения лишены основы. Вот почему я спросил вас о причине моего ареста. Вы даже обвиняете меня, что я подослал к вам девушку с ножом. Но ведь вы ее знаете лучше, чем меня. Больше того, вы ее подсылали ко мне. Я даже просил ее передать вам благодарность за такие искренние заботы о моей особе. Разве я неправду говорю, господин Кох? В руках у нее был нож, подаренный, кажется, вами. И вы сами отлично понимаете, что никакая она не диверсантка, что ее поступок был связан с вашими личными взаимоотношениями. Это знает каждый житель города. При чем же тут я? Вы приписываете мне знакомства со многими людьми, против которых у вас есть те или иные обвинения. Правда, я был связан по службе со многими людьми. Одни из них в Красной Армии, другие, может быть, партизаны. Каждый распоряжается своей жизнью так, как ему кажется лучше. И каждому понятно, что я не могу нести ответственность за его поведение, за его поступки, за его намерения. При чем тут я?

Кох молчал. Думал. Он ясно видел, что предъявленные инженеру обвинения повисают в воздухе. Они были результатом его догадок, соображений. Слова Заслонова про Любку ему было очень неприятно выслушивать, и он не рад был, что раньше сам затронул этот вопрос. Инцидент с Любкой не был ему на пользу. Об этом деле лучше помалкивать, чтобы не попасть в неловкое и даже смешное положение. Он арестовал Заслонова, ни с кем не посоветовавшись, по своей собственной инициативе, в надежде случайно выудить из него какие-нибудь существенные показания. А вдруг с перепугу инженер выдаст кого-нибудь. Не может быть, чтобы эти русские, лойяльно работающие на немцев, не знали, не догадывались о тех, кто занимается подрывной работой.

Однако вся эта история с арестом Заслонова явно заходила в безнадежный тупик. Можно, конечно, замучить его пытками, но инженер занимал такой пост, которым интересовались в высших инстанциях, ибо не так часто приходят к немцам такие работники, как Заслонов. Кох хорошо помнил инструкцию, согласно которой нужно было оказывать всяческую поддержку таким людям и в отдельных случаях даже организовывать охрану этих людей от мести со стороны «советско-большевистских элементов».

Все это знал Кох, и это сдерживало его бешенство, вызванное неудачным допросом, на который он возлагал большие надежды. Рушились все его личные планы. Наконец, страдало самолюбие. Снова будет на него иронически поглядывать этот самовлюбленный Вейс, опять начнет говорить своим приятелям о мальчишеских, безрассудных поступках «этого невежды Коха», который в каждом человеке готов увидеть мифического дядю Костю. Конечно, про дядю Костю Кох сказал Заслонову просто так, чтобы напугать этого слишком самоуверенного человека. Какой из него дядя Костя, если большинство простых рабочих, как это известно гестапо, недолюбливают Заслонова? Опять же диверсии таинственного дяди Кости происходят на всей дороге — от Минска до самого Смоленска, начались они и на других железных дорогах. Стоит ли, в конце концов, кружить голову инженеру, приписывая ему такую выдающуюся, хотя бы и вражескую роль? Разумеется, этот инженер не без греха. Но прямых улик нет. Все, что рассказали о нем и Клопиков, и бывший работник милиции Слимак, имело отношение к прошлому Заслонова, о котором, кстати, он и сам рассказал, когда пришел на работу. Уже совсем спокойным тоном Кох проговорил:

— Видно, вам понравилась наша тюрьма, если вы ни в чем не хотите признаться.

— Нет. Откровенно говоря, господин комиссар, я предпочитал бы жить попрежнему в своей собственной квартире, не доставляя вам лишних хлопот и не отнимая у вас драгоценного времени.

— Что ж, это мы сможем обеспечить вам, если вы так же откровенно заговорите с нами о всех тех вопросах, которые нас интересуют.

— К сожалению, мне нечего больше прибавить к тому, что я уже сказал вам…

— Тогда я даю вам время подумать. Не захотите говорить добровольно, мы вас заставим.

— В ваши распоряжения я не вмешиваюсь, господин комиссар, — сдержанно произнес Константин.

— Еще этого не хватало!

Вызванные конвоиры увели Заслонова.

Кох чувствовал себя очень скверно. Чтобы как-нибудь избавиться от этого настроения, пошел проведать другие камеры. Тут он обретал душевный покой, самочинно допрашивая арестованных. Особенно грязной работы он избегал. Ее делали два здоровенных эсэсовца. Им помогали Семка Бугай и Слимак, которых Кох приказал перевести к нему для работы в тюрьме. Ему особенно нравился Семка. Это придурковатое животное, наделенное бычьей силой, доставляло Коху и его подручным-эсэсовцам настоящий отдых и что-то похожее на забаву. Семку заставляли делать разные гадости над заключенными. Тот все выполнял со своей придурковатой улыбкой, с неизменным «гы-гы», заменявшим ему обычный человеческий смех. Закончив свою «работу», вспотевший, приподнятый, Семка подходил к Коху:

— А теперь, господин начальник, папиросу мне, ту, что с золотом, гы-гы…

Кох давал ему сигарету и, следя, как Семка комкает ее толстыми, заскорузлыми пальцами, не в состоянии вынуть ее из портсигара, невольно с опаской поглядывал на эту звериную тушу, лишенную человеческих черт.

— Вы ему, господин начальник, из своих рук дайте, он вам весь портсигарчик сломает, — льстиво выступил тут Слимак, с лица которого никогда не сходило выражение растерянности и безграничной угодливости.

— А ты не в свои дела не лезь. Марш на место! — грубо одергивал его Кох. Слимак виновато отходил подальше и, придав своему лицу самое лютое выражение, занимался своим «делом».

Кох вернулся домой и собирался уже спать, отложив газеты и выключив радиоприемник. Вдруг зазвонил телефон.

В трубке послышался голос Вейса.

Без обычных приветствий Вейс сразу же перешел к делу.

— Простите, что поздно звоню, экстренная надобность. Я весь день разыскиваю инженера Заслонова. Оказывается, как меня уведомили совсем не из официальных источников, он находится у вас в тюрьме.

Кох сначала что-то невнятно промямлил, потом добавил:

— Да, инженер арестован мною как крупный преступник.

— Вы согласовали этот вопрос с господином советником восточного департамента железных дорог или в крайнем случае со мной, поскольку я исполняю обязанности и уполномоченного этого департамента?

Кох замялся, но тут же решительно ответил:

— Как вам известно, гестапо не нуждается ни в каких согласованиях.

— Это я хорошо знаю и не вмешиваюсь в ваши дела. Но насчет известной категории служащих у вас есть надлежащая инструкция. Я могу вам назвать ее номер, рекомендую прочесть. Но не в этом дело. Инженера Заслонова немедленно вызывают в Минск.

— Я не знаю, где ему хотелось бы немедленно быть. Считаю, что самым лучшим местом на сегодняшний день для него является тюрьма, если не что-нибудь похуже.

— Не вмешиваюсь в ваши оперативные дела, а только довожу до вашего сведения, что инженер Заслонов должен быть завтра у герра гаулейтера. Гаулейтер вызывает его лично.

Здесь Вейс даже немножко добавил от себя. Разумеется, гаулейтер не интересовался специально персоной инженера Заслонова и не выразил особого желания с ним встретиться. Просто было получено распоряжение гаулейтера провести инструктивное совещание с инженерным персоналом железных дорог, или, вернее, с лучшими представителями этого персонала.

Ганс Кох несколько сбавил тон. Совсем уж неофициально он спросил:

— Вы шутите или говорите это всерьез, господин Вейс?

— Как вам должно быть известно, почтенный господин Кох, я не позволяю себе шуток не только со взрослыми людьми, но придерживаюсь этого правила даже в отношении определенной категории молодых людей.

Кох проглотил пилюлю.

Но дело остается делом. Его не обойдешь.

— Я подумаю, господин Вейс.

— Хорошо, можете заниматься этим полезным процессом, но как прикажете, почтеннейший, ответить Минску: приедет или не приедет инженер Заслонов?

Кох стиснул телефонную трубку так, что побелели суставы пальцев, но ответил довольно сдержанно и хладнокровно:

— Приедет, господин Вейс.

— Очень приятно слышать! — и тотчас же положил трубку.

Кох от досады поморщился: до чего злопамятен этот Вейс! Однако не стоит с ним ссориться, тем более в такую минуту, когда сам допустил известный промах.

Он снова вызвал арестованного в свой кабинет, официально поздоровался с ним:

— Ну как, господин инженер? Какое будет ваше последнее слово.

— А почему последнее?

— Ну, по этому делу, разумеется.

— Не знаю, по какому делу. Вы вчера говорили тут о бесчисленном множестве разных дел, так что я, откровенно говоря, запутался в них, не знаю, о каком вы спрашиваете.

— Да, множество… И очень плохо, что вы не разобрались в них. Но давайте оставим пока этот вопрос. И вообще искренне советую вам забыть обо всем, что мы здесь говорили, и о том, что вообще произошло тут с вами. Так необходимо государству. Я освобождаю вас, но с одним условием: нигде, ни одного слова, ни намека… Вы понимаете?

— Не беспокойтесь! Я понимаю вас… Ведь вами руководят, уважаемый господин Кох, не какие-нибудь личные расчеты, а интересы государства. А что может быть выше этого?

— Вы благоразумный человек, это мне нравится…

Комиссар гестапо, наконец, выбрался из неудобного положения. Доволен был также инженер, которого нисколько не прельщала перспектива более продолжительного знакомства с гестаповцами.

17

На следующее утро Заслонов выехал в Минск. Перед отъездом он увиделся в депо с Чичиным. Тот передал ему, что Мирон Иванович очень беспокоился, узнав о его аресте. А самый арест, видно, произошел по наговору Клопикова.

Чичин рассказал также, что на имя Заслонова был пакет из-за линии фронта, но пакет уничтожили парашютисты, когда их окружила полиция. Однако один из парашютистов, присланный из штаба фронта, знает содержание письма и при случае передаст его Заслонову. Теперь уцелевшие парашютисты находятся в лагере Мирона Ивановича, один из них серьезно ранен, лечится. Заслонов приказал, чтобы на некоторое время приостановили взрывы паровозов здесь, а остаток мин перебросили на дальние участки.

— Пусть немцы немного успокоятся и переключат свое внимание на другие места, нам надо готовиться к более серьезным операциям. А как работает Дубков?

— Осваивает новую профессию. Прижился, да и другие работают полным ходом.

Дубков и еще несколько товарищей по совету Мирона Ивановича были переброшены из отряда в депо. Это — небольшая группа коммунистов, у которых не было знакомых в депо. Местные коммунисты находились частью в армии, частью в партизанских отрядах, — разумеется, им было бы трудно, а то и невозможно работать здесь, где их знал каждый человек. Оставить же депо и весь узел без коммунистов нельзя было. Константин Заслонов и Мирон Иванович пришли к единодушному выводу, что тут должна быть крепкая и надежная партийная группа. Дубков, неплохой сапер, усвоивший и минное дело, теперь работал электромонтером узла, ремонтировал осветительную сеть депо, станционных стрелок и семафоров. Он даже завязал близкие отношения с некоторыми солдатами железнодорожного батальона, детально знакомился с их работой. Рота железнодорожного батальона с приданным ей специальным поездом часто выезжала на участки для ликвидации последствий аварий и катастроф. По настроениям солдат и их разговорам Дубков вскоре наловчился узнавать обо всем, что происходило на дороге, о характере аварий, о количестве жертв и потерь немцев. Если раньше, взорвав несколько эшелонов, он сам не всегда точно знал результаты своей работы, то теперь работа его товарищей в отряде Мирона Ивановича была видна, как на ладони.

В отряде Дубков немного заскучал в начале зимы, а тут его захватили новизна работы и тот риск, с каким ему приходилось постоянно сталкиваться. Раньше он видел врагов только издалека. Тут ему приходилось жить и работать в непосредственной близости от врагов. Это увлекало его. Он не знал обстоятельно о миссии Заслонова, но получил строгий приказ ничем не препятствовать работе инженера — своего прямого начальника. Из этого он сделал вывод, что инженер не такой уж обыкновенный служащий, что он, повидимому, имеет некоторое отношение к тому делу, которому искренне и преданно служил и Дубков. Он видел, как садился в поезд Заслонов. Он видел, как в тот же вагон сел и аккуратно одетый человек с небольшим портфелем и свертком газет в руках. Был он еще молод, но блеклое, помятое лицо, вялость в походке, бегающие запавшие глаза придавали ему своеобразный вид.

Этого человека, если и не знал особенно Дубков, то догадывался о его профессии. Недаром Дубкова предупредили, чтобы он поменьше попадался на глаза этому субъекту…

Своими наблюдениями Дубков даже поделился с Чичиным, но тот, усмехнувшись, прямо сказал:

— Это нас с тобой не касается, не наше, брат, дело.

— Так этого поганца надо сразу же уничтожить.

— Не все, брат, сразу. Понадобится, его и уничтожат.

Заслонов заметил гестаповца еще в вагоне и сразу узнал его по суетливым движениям, беспокойному блеску глаз и множеству других мелких признаков, характерных для обычного шпика.

Повидимому, Кох решил поинтересоваться, с кем Заслонов будет встречаться в дороге. Это даже на какое-то время развеселило инженера, и от нечего делать он начал подтрунивать над этим, видно, еще недостаточно опытным следопытом. Константин то поднимался со своего места и решительно направлялся в соседний вагон, то выходил из вагона на станции и прогуливался по перрону, останавливался около расклеенных газет и плакатов. Серая помятая кепка неотступно следовала за ним. И когда на одной из станций Заслонову действительно надо было встретиться с одним работником и тот уже направился к инженеру, стоявшему перед плакатом, Заслонов сделал незаметный знак глазами, и товарищ сразу понял его и прошел мимо. Входя в вагон, Заслонов приостановился в тамбуре и лицом к лицу встретился с помятой кепкой.

— О-о… мы как-то все с вами сталкиваемся! — смеясь сказал он. Шпик немного растерялся, невнятно промямлил в ответ:

— Извините… Такие тесные вагоны.

— Да, простора мало… Далеко едете? — задал Заслонов обычный вопрос.

— В Минск.

— Видно, по делам службы?

— Да. Разве теперь поедешь по личным делам?

— А где работаете?

— Я?.. Я… работаю в фирме по заготовке пушнины.

— Как идут дела?

— Не совсем хорошо. Теперь мало кто занимается охотой.

— Какие же меха главным образом интересуют вашу фирму?

— О… разные… Белки, выдры и… другие. Пробуем скупать также обыкновенные шкуры домашнего скота.

— А соболи, горностаи не попадаются?

— Признаться, я не совсем в курсе… Я недавно вернулся из отпуска, так что еще не успел со всем подробно познакомиться.

Представитель пушной фирмы явно тяготился разговором на пушные темы, и Заслонов оставил его в покое. Но через несколько минут, словно вспомнив что-то, опять подошел к помятой кепке и спросил:

— Простите, вы, вероятно, знаете, как это делается. У меня есть обыкновенная заячья шкурка. Как ее лучше выделать для зимней шапки?

— Извините, я непосредственно к выделке мехов не имею никакого отношения.

Заслонов отошел, а минут через десять уже снова спрашивал шпика, предварительно попросив извинить его:

— Вы не знаете случайно немецких законов об охоте?

— Знаю. Вообще, охота на этой территории запрещена для всех, кроме немцев.

— Нет, я не об этом. Меня интересуют сезоны охоты на разную дичь в самой Германии.

— Признаться, я немного отстал от охотничьих дел… — страдальчески говорил мнимый представитель пушной фирмы, делая вид, что он страшно занят газетой и с трудом оторвался от интересной заметки.

— В таком случае простите.

Но, посидев спокойно некоторое время, инженер опять поднимался и подходил к помятой кепке:

— У меня к вам еще вопрос: налаживаются теперь в Германии международные пушные ярмарки?

Представитель фирмы взглянул на инженера так, как человек, у которого болят зубы, смотрит на бормашину, и, сморщившись, еле слышно ответил:

— Ах, боже мой, почему же им не быть? Теперь немецкая торговля расширилась на многие страны…

— Очень благодарен вам, это так интересно, так интересно. Ну, простите, я все надоедаю вам… Это у меня с детства, понимаете, если заинтересуюсь чем-нибудь, так обязательно хочется разузнать все до конца, до самых мельчайших деталей. Простите, я, кажется, мешаю вам?

— О нет, пожалуйста, — простонал пушной агент и тяжело вздохнул…

Пройдясь по вагону и поглядев на однообразные зимние пейзажи за окном, Заслонов снова вернулся к кепке. Та явно ухватилась за свой портфель, чтобы уйти подальше от неугомонного вопрошателя.

— Самый маленький вопрос, прошу прощения. Скажите: сколько стоят сейчас в Германии собачьи шкуры и, вообще, выгодно ли заниматься этим, извините меня, собачьим ремеслом, или, вернее сказать, выделкой таких мехов?

Кепка взглянула на инженера с неприкрытым ужасом и, сделав неопределенный жест вроде намека на свой туговатый слух, со всеми своими манатками ретировалась в другой конец вагона. Но, заметив, что интересующийся мехами инженер намеревается последовать за ним, поспешно ринулась в другой вагон.

— Ах ты собачье ухо! — усмехнулся Заслонов и, вернувшись на свое место, примостился немного подремать, чтобы как-нибудь скоротать время.

18

На вокзале в Минске Заслонов сразу же заметил представителя пушной фирмы, который на этот раз старался не лезть в глаза, а держался на приличной дистанции.

Инженер направился в департамент восточных железных дорог. Тут он узнал, что сам советник хочет до начала совещания встретиться с ним для личной беседы. Вскоре он уже сидел в приемной. Какой-то военный, видно, из личной охраны советника, пригласил его в кабинет.

За огромным столом сидел в кресле, расплывшись как опара, сам господин советник. Обвисшие, жирные щеки, маленькие уши, еле заметный седой бобрик на голове, оттопыренная нижняя губа очень напоминали бульдога. Только голос не соответствовал всей этой важной кряжистой фигуре. И, когда советник заговорил, Заслонов даже оглянулся. Ему показалось, что говорит кто-то другой, — до того тоненький голос был у чиновника. А когда тот привстал, чтобы поздороваться с инженером, Заслонов удивился еще больше — господин советник не стал выше чем тогда, когда он сидел.

— Так вы и есть инженер Заслонов? Слыхал, слыхал! Приятно познакомиться с вами. Ну, садитесь, рассказывайте, как у вас дела? Вы, кажется, паровозник? Очень приятно. У меня сын — паровозный конструктор. Я слышал, вы критически относитесь к системе наших паровозов.

— Дело не в системе, господин советник. Паровозы неплохие, но, видите, они не приспособлены к нашему климату и очень часто выходят из строя, как бы ни старались машинисты.

— Да, климат у вас, можно сказать, суровый, безжалостный. К нему трудно приспособиться не только нашим машинам, его тяжело переносят и наши люди. Проклятый, можно сказать, климат, иначе его не назовешь… Да-а-а… Но я вызвал вас, молодой человек, не для разговора о климате. Передо мной сводка о состоянии некоторых депо. Должен сказать, работаете неплохо… Не думайте, что я собираюсь хвалить вас, нам нужна еще лучшая работа, значительно лучшая, чтобы наши поезда ходили так, как ходили они в Германии до войны, точно по графику. Вы знаете, молодой человек, что наш транспорт был и остался лучшим в мире по пунктуальности движения.

— И русские железнодорожники добились до войны выдающихся результатов.

— Вы так думаете, молодой человек? Плохо думаете, очень плохо. И вообще всегда нужно внимательно слушать, что говорят старшие, ибо я не собираюсь и не собирался вступать с вами в дискуссию… Да-а-а… А теперь я хочу вас вот о чем спросить: чем вы можете объяснить известные, я уже говорил… неплохие успехи вашего депо?

— Простите, но я не уполномочен делать отчет. У нас есть шеф, уважаемый господин Штрипке.

— Это не имеет существенного значения. Мы собрали сегодня главным образом русских специалистов, которые работают на нашем транспорте. Мы интересуемся их технической мыслью. Поэтому я и предлагаю вам высказать ваши личные соображения.

— Они очень простые, господин советник. Во-первых, дисциплина…

— О да, дисциплина — это основное, без дисциплины германский народ не одержал бы своих блестящих побед!

— Затем — образцовый порядок в каждом цехе. Каждый рабочий должен знать, что он будет делать и что должен сделать за день, одним словом, точный учет самой работы и производительности труда каждого рабочего в отдельности. Ну, конечно, должны быть точные графики работ с подробным перечислением всех мельчайших деталей.

— О да-да, планы имеют исключительное значение во всяком деле.

— И еще мы учитываем один, пожалуй, самый главный фактор успешной работы. Это — сознательность рабочих…

— Сознательность? Да… Я лично считаю это несущественным. Будет ли он сознательным или нет, этот рабочий, для нас особой роли не играет, лишь бы он выполнял свою норму.

— Но сознательный рабочий, господин советник, не только выполняет, но и перевыполняет свою норму.

— Это, молодой человек, немного попахивает большевизмом. Вы большевик?

— Я беспартийный, господин советник. И большевизм здесь не при чем. Если рабочий знает, что его труд приносит пользу, он горы перевернет и других заразит своим энтузиазмом.

— А какую пользу, скажем прямо, видит русский человек, работая на нас? Мы с вами, как деловые люди, смотрим трезво на вещи, — особенных привилегий мы не даем вашим рабочим. Опять же — неизбежные тяготы войны. Какую же пользу вы имеете в виду?

— Какую? — в голосе Заслонова послышалась заминка. — Известную градацию в заработной плате. Не помешают и премии за лучшую работу, увеличенная оплата за перевыполнение нормы и прочее.

— Да-а-а… Ваши последние доводы имеют некоторый резон, хотя их и нелегко реализовать. Война. Нам некогда заниматься такими деталями. Кроме того, русский рабочий — наш пленный. Он должен быть нам благодарен за то, что мы даем ему работу, обеспечиваем столь нужный ему кусок хлеба. Но ваша мысль о стимулировании лучшей работы не лишена основания. Ну, какие у вас еще будут предложения? Вы же непосредственно сталкиваетесь с рабочими, знаете их.

— Надо хорошо знать каждого рабочего, господин советник.

— В этом я с вами согласен. Мы мало, слишком мало знаем русского рабочего, отсюда, видно, и некоторые эксцессы и недоразумения. Есть еще у вас замечания?

— Мне хотелось, господин советник, упомянуть еще один фактор, играющий не последнюю роль в нашем деле. Фактор, так сказать, моральный.

— Любопытно послушать, какой это у вас моральный фактор?

— Об этом не хотелось бы говорить, но дело это очень существенное. Мы, русские рабочие и инженеры…

— Ну, зачем вы себя смешиваете с простыми рабочими? Вы инженер, представитель технической мысли, представитель высшей категории людей.

— Простите, вы не так поняли меня. Я имею в виду вот что. Каждый русский работник, конечно добросовестный, должен рассчитывать на некоторое доверие, на полную свободу в работе, в жизни и уважение к своей личности. Это не всегда имеет место. Порой на тебя глядят точно как на врага, притесняют в мелочах, не дают проявить инициативу, если надо итти на производственный риск.

— Риск? Давайте, господин инженер, без риска. Мы, немцы, очень не любим риска в производстве. Это страшная вещь, граничащая с анархией. Тем более это нетерпимо на транспорте, который должен работать, как часы. А насчет доверия и прочего вы правы. У нас попадаются и такие начальники депо, которые додумались вести инженеров на работу чуть ли не под конвоем. Понятно, на войне бывают случаи, не предусмотренные регламентами и инструкциями. Кстати, как к вам относятся представители местной немецкой власти?

— Я не могу пожаловаться. Отношения нормальные.

— Это похвально, молодой человек. Приятно поговорить с таким скромным человеком, который даже не жалуется на неизбежные неполадки. А я вот слышал, что вы были под арестом, и не так давно?

— Это мелочи, господин советник… — смутился Заслонов, подумав, откуда эта старая обезьяна могла об этом узнать. — Это простое недоразумение.

— И вы не обращайте на это внимания. Господин Кох еще молодой человек и немного фантазер, но он преданный работник. Иногда может и ошибиться, но мы всегда разберемся в обстоятельствах дела. Между прочим, он оказался правым в вопросе об угольных минах, которые кое-кто считал мифом. Кстати, что вы можете сказать об этом дьявольском средстве борьбы, не имеющем ничего общего с нормальными, общепризнанными правилами и законами войны?

— Прошу извинить меня, господин советник, но в минных делах я полный профан.

— О, молодой человек, вы должны всем интересоваться, всем. Когда-то я тоже думал, как вы. Но война теперь не является только делом армий. Современная война — тотальная война. И каждый из нас, даже инженер-путеец, техник, каждый гражданин Германии и ее работники — солдаты. Да-да, молодой человек, солдаты, обязанные думать о победе. Советуем и вам иметь это в виду.

— Но я могу воевать только как инженер, свойственными методами: улучшать транспорт, давать возможно больше паровозов.

— Вы не совсем правы. Мы требуем от наших работников: будьте не только инженерами и техниками, будьте также солдатами. Враг действует не только на фронте, но и в тылу, он всюду подстерегает нас. Вы слышали, вероятно, о гнусной деятельности бандита, который величает себя дядей Костей. Это не мифическое лицо, как думали некоторые из нас. Это реальная фигура, по-своему умная. Иные наши русские работники думают: это дело нас не касается; мы лойяльные инженеры, работаем честно, и так далее. Должен сказать, что мы требуем от таких работников, как вы, не только лойяльности. Грош цена такой лойяльности, если она граничит с обыкновенной нейтральностью. Мы требуем от наших работников полной преданности интересам Германии, готовности к борьбе за нашу победу, за великое дело фюрера. И нам хотелось бы, чтобы каждый наш работник понял это и сделал надлежащие выводы для себя. А что вы думаете об этом дяде Косте?

— В таких делах я тоже профан, уважаемый господин советник.

— Вот этого мы и не хотим. Наши работники должны в полной боевой готовности встретить любое вражеское выступление. Ну, прощайте!

Господин советник милостиво приподнялся на своем кресле. На дряблых щеках, в заплывших жиром глазках появилось что-то похожее на снисходительную улыбку и сразу угасло. Где-то под седым бобриком мелькнула мысль: «Неплохой работник, но еще немного наивный, и, видно, кое-что у него осталось от большевистских замашек. Но мы его приучим думать по-нашему».

19

Совещание в Минске состоялось вечером в одном из помещений генерального комиссариата. Совещание посетил сам гаулейтер. Он явился с целой свитой своих помощников, чиновников разных отделов. Советник департамента и прочие чины вытянулись в струнку при появлении в зале главного начальника края, дружным хором ответили на его приветствие, угодливо глядели на него, пока он усаживался. Низко наклонив голову, что-то почтительно говорил ему советник департамента железных дорог, и его склеротические пальцы-сосиски в такт поклонам то сгибались, то растопыривались на лампасах генеральских брюк. Лицо советника вдруг просияло, как хорошо начищенная медная кастрюля, — повидимому, герр гаулейтер надумал произнести речь. Заметное оживление царило и в зале. Некоторые из присутствовавших с любопытством поглядывали на начальство, которое видели впервые. Другие равнодушно озирались по сторонам. У третьих, когда за столом началось движение, в глазах загорелся блудливый огонек, по которому сразу можно было распознать обыкновенного шпика.

— Персона, значит, не маленькая… — невольно подумал инженер Заслонов, взглянув на приземистую коренастую фигуру, гаулейтера, который грузно навалился обеими руками на край стола. Кирпичного цвета затылок выпирал из тесного воротника мундира. Грубое, словно высеченное топором, лицо уставилось на аудиторию выцветшими водянистыми глазами. Шпики замерли, только искоса сверлили глазами соседей, следили за их лицами, руками, карманами.

— Господа! — заговорил, наконец, гаулейтер. — Мы собрали вас сюда не на совещание, — нам не о чем совещаться с вами, — а для определенного инструктажа. Тут собрались немецкие и русские работники. Задача у нас ясная: улучшить работу транспорта. А транспорт, как вам известно, — тут он многозначительно взглянул на господина советника, — работает еще очень плохо, чрезвычайно плохо. Германский народ, который сам бог прославил великими победами, не потерпит такого положения. В самом деле, разве можно терпеть, чтобы транспорт подрывал наши победы? Выводы отсюда сделайте сами. Только добросовестная служба, активная помощь немецкому командованию во всех его начинаниях обеспечат вам спокойную жизнь, нормальный быт и нашу поддержку. Всякий, кто попытается явно или тайно выступить против нас, всякий, кто будет уклоняться от активной борьбы с актами диверсии, саботажа, скажем проще — бандитизма, будет беспощадно уничтожен. И не только он, но и его семья, и ближайшие родственники. И если у кого-нибудь из вас остались еще кое-какие иллюзии о возврате прошлого, рекомендую вам немедля расстаться с ними, выкинуть их из головы как ненужный и, я бы сказал, ядовитый мусор. Трудитесь, работайте, заботьтесь о новом порядке, об интересах новой могучей Европы, а этим самым и о своих собственных интересах. Старайтесь и вы заслужите должное уважение, вас отблагодарит немецкий народ и великий фюрер!

На этом и закончилась речь гаулейтера. Он поспешно направился со своей свитой к дверям. Зал заметно опустел. Но советник департамента сразу стал более оживленным и подвижным, хотя сделался с виду еще более важным, чем в присутствии гаулейтера. Он торжественно поздравил собравшихся:

— Вам выпало счастье выслушать речь самого господина Кубе, одного из ближайших соратников великого фюрера. Помните об этой минуте, как об исторической дате в вашей жизни, с сегодняшнего дня вы присоединяетесь к активному сознательному участию в государственной жизни великой Германии, которая осчастливила весь народ Европы новой судьбой, новой жизнью, новым порядком.

В речи советника было еще много высокопарных слов и фраз. Тут встречалось и «на вас смотрит вся Европа», и «на вас смотрят все народы мира», и «сам бог нам сочувствует и наделил фюрера мудростью и предвидением». Не хватало только обыкновенных слов о действительном положении на транспорте, о безотлагательно необходимых мероприятиях по ремонту путей, паровозов, вагонов. И когда из задних рядов послышался довольно робкий вопрос про какие-то костыли, советник департамента словно упал с неба.

— Кто вы такой? — спросил он строго.

— Дорожный мастер… — отрапортовал по всем правилам проворный, но, видимо, не очень сообразительный служака.

— О чем вы спрашиваете?

— О том, уважаемый господин советник, что у нас подчас нет обыкновенных костылей, чтобы укрепить рельсы. А рельсы часто портятся из-за этих самых… партизан.

— Ну, вы, кажется, чересчур впадаете в панику. И вообще вы рассуждаете не совсем с государственной точки зрения. Что означает какой-нибудь костыль в сравнении с историческим ходом событий? В конце концов мы найдем эти костыли. И при чем тут партизаны? В большинстве случаев эти партизаны являются не более, не менее, как плодом болезненной фантазии, — это в лучшем случае, а в худшем — результатом обыкновенного перепуга, трусости. Шире глядите на свет, прислушивайтесь к событиям на фронте, читайте сводки наших побед! А вы — про костыли…

Тут и там послышался приглушенный смех. Бедный служака, некстати выступивший со своими костылями, усиленно тер переносицу и никак не мог понять причины недовольства начальника.

После выступлений обычного характера начался инструктаж. Один за другим выступали руководители разных отделов с заранее заготовленными инструкциями, сухими, нудными и довольно далекими от жизни, от действительности. Главное внимание в них обращалось на разные наказания за те или иные провинности, служебные недосмотры и халатность. И во всех повторялась одна и та же ссылка на законы военного времени.

Некоторое оживление внес доклад или, скорее, информация одного из руководителей СС о борьбе с партизанами. Ее все выслушали с интересом. Информация действительно не лишена была известной доли юмора, о чем, видно, не подозревал докладчик. Сначала он чуть ли не полностью отверг какую бы то ни было опасность со стороны партизан. Потом привел в качестве примера довольно крупные цифры — десятки тысяч якобы уничтоженных за последнее время партизан. В конце концов заверил всех, что окончательная ликвидация ничтожных остатков партизанщины — дело ближайших дней, что получены сведения, правда, еще не проверенные, о поимке известного дяди Кости, парализовавшего работу нескольких дорог. Это сообщение было выслушано при настороженном молчании всего зала. Его встретили по-разному. Одни обменялись радостно-взволнованными взглядами. Два человека крепко пожали друг другу руки, и один из них даже намеревался произнести что-то вроде здравицы или просто поблагодарить худощавого эсэсовца за такое приятное известие. Но, оглянувшись по сторонам и увидя кругом хмурые, насупленные лица, он вдруг сел, точно внезапно потерял дар речи.

— Кто это? — машинально спросил Заслонов у соседа, который, видно, не очень обрадовался услышанной новости и нервно комкал в руках полу своего пиджака.

— Приезжий… Из Берлина… Числится специалистом по службе пути… Старый эмигрант…

— Та-а-ак… — неопределенно процедил Заслонов. Он присматривался к русским людям, к их лицам, строил догадки о настроениях этих людей по их внешнему виду, по жестам, по еле уловимой мимике. Он рисовал в своем воображении те пути, которые привели людей в этот зал, на это совещание, на службу к немцам. И по многим приметам, по разным мелким признакам, по глазам, по самой манере слушать, реагировать на слова докладчика он видел: мало, очень мало в этом зале настоящих сторонников нового порядка, преданных немецких служак. Видно, большинство людей привела сюда просто неволя.

А, быть может, есть среди них и такие, которые пришли сюда вот так же, как он сам, которые продолжают честно служить советскому народу… Все может быть. Еще в начале совещания Константин заметил в зале знакомого инженера. Даже больше чем знакомого. Это был его старинный приятель, товарищ по институту Адам Лявонович Красачка. Года два не встречались приятели. В другое время и при других обстоятельствах они бросились бы друг другу в объятия, расспрашивали бы друг друга:

— Ну, как, брат?

— А ты как?

Сколько было бы разговоров, приятных воспоминаний, взаимных расспросов! А теперь? Что теперь… Видно, не время демонстрировать перед людьми — да и какими людьми? — настоящие человеческие чувства. Они незаметно кивнули друг другу. И когда все выходили из зала, один из них немного задержался, чтобы выйти вместе с приятелем.

— Живешь?

— Как видишь, двигаюсь, существую. А ты?

— Дышу. Значит, тоже существую.

— Что ж, это неплохо.

— В наше время и это счастье.

Помолчали. Вокруг толпился народ. Когда немного отошли от здания комиссариата, Адам Лявонович спросил:

— Ну, наслушался?

— Выходит, что так.

— Врут они.

— Ты это о чем?

— Не о чем, а о ком… О дяде Косте, брат, врут, чуть ли не каждый день его ликвидируют. А он себе живет и в ус не дует, плюет на всю эту брехню.

— Однако это любопытно… Так, говоришь, живет?

— Живет и, по всему видно, будет жить. Такие люди не так уж часто попадаются к ним в лапы. Этот эсэсовец хвастал сегодня, что дядю Костю ликвидировали. А советник будет потеть всю ночь, со страхом ожидая все новых и новых диверсий.

— А тебе это откуда известно?

— Да я же служу у него, в диспетчерском управлении. Оттуда мне виднее, как они ликвидировали. Все ликвидируют, а дороги трещат.

— Постой, как ты попал сюда на службу?

— Как попал? Сидел в лагере для военнопленных, а оттуда отправили на место службы по специальности. Вот и работаю.

— Интересно! Но как ты мне рассказываешь такие вещи, даже не зная, что я за человек теперь и чем дышу? Может, я задержу первый патруль, чтобы сдать тебя куда следует за твои крамольные речи.

— Не прикидывайся дурачком хотя бы передо мной. Я, брат, знаю, чем ты дышишь. Чем дышат советские люди, попавшие в такую западню? Не маши руками! Я кое-что знаю о твоей работе… Не пугайся, не пугайся, однако. Я говорю только о твоей служебной работе. Наш советник не нахвалится тобой, в пример нам ставит тебя. Но я не такой дурак, чтобы верить каждому слову этой свиной туши.

— И ошибаешься. Работаю я в самом деле так, что он имеет полное право и похвалить, и другому в пример меня поставить.

— Постой, постой. В конце концов кто ты такой? Кем ты являешься теперь? — в голосе Адама Лявоновича послышались тревожные нотки.

— По службе — начальник русских паровозных бригад. Примерный начальник. Не за страх, а за совесть ремонтирую паровозы. Это официально.

— Та-а-ак… — несколько разочарованно произнес Адам Лявонович. — А я думал…

— Что ты думал?

— Ну, что ты тоже попал на службу к немцам по причинам, от тебя не зависящим.

— Можешь, однако, успокоиться. Я попал к ним на службу приблизительно так же, как ты. Эвакуировался, перехватили наш эшелон… ну, почтенного твоего друга взяли и заставили служить.

— Это другое дело…

— Вот тебе и другое. Но и ты, видно, служишь им, что называется, верой и правдой. Может, ты и не против того, чтобы в примерные попасть.

— Об этом мы еще не говорили. Разные бывают условия, разные и обстоятельства. Но вот что я тебе скажу: если я хорошо знаю человека и крепко верю в него, так я надеюсь, что он не подведет, что он тот же самый, каким был раньше.

— В этом ты не ошибаешься… Я тебе сказал про свою официальную службу. Она может меняться, а человек обычно в наши годы не меняется. Я имею в виду нашего, советского человека. И ты понимаешь, о каких переменах я говорю тебе.

— Это все, брат, понятно.

Они вспоминали не такие уж далекие годы, когда учились в институте. Вспоминали товарищей.

— Повидимому, большинство из них в Красной Армии теперь, есть и в партизанах. Из всего нашего выпуска только мы с тобой попали к немцам.

— Невелика честь! — задумчиво проговорил Заслонов.

— Что и говорить… Хвастаться этим никто не станет. Не одни мы с тобой очутились в таком положении. Но мне бы хотелось вот что сказать. И днем, и ночью совершаются на наших или, вернее сказать, на немецких дорогах диверсии. Эшелоны идут под откос. Происходят таинственные крушения. Взрываются паровозы. Портится связь, блокировка. Наконец, немецкие эшелоны просто останавливаются в чистом поле и — ни с места, замерзают паровозы. Кое-где эшелоны воспламеняются, особенно цистерны с горючим. Ты не задавал себе вопроса: чьими руками все это делается, чьи это руки так часто хватают фашистов за горло и душат их так, что враг прямо задыхается? За один только месяц взорвано двести паровозов. Ты только подумай — двести! Это двести эшелонов, остановленных на полпути! Между прочим, самое большое количество паровозных диверсий приходится на вашу дорогу. Кто остановил эти эшелоны?

— Известно кто — партизаны.

— Разумеется, большинство диверсий — дело рук партизан. Но некоторые диверсии совершаются и людьми, которые на сегодняшний день служат немцам. Конечно, служат для отвода глаз. Для лучшей маскировки. Это наш брат-железнодорожник, такие, как мы с тобой. Может быть, мы видели сегодня этих людей на нашем совещании, может быть, ежедневно с ними встречаемся. И нет ничего невероятного в том, если сегодня на совещании был и тот замечательный человек, который придумал эту угольную мину. От нее немцы просто сходят с ума. На некоторых узлах перекапывали, перебирали руками целые угольные склады. А мина ходит и ходит. Наш советник чуть было не похудел, когда эта мина появилась на дороге. Были специальные запросы из Берлина. А приказов об этой мине целые горы. У нас в департаменте за одно неосторожное упоминание о дяде Косте тянут в гестапо, арестовывают. До того им в печенки этот человек въелся. Вот кого бы мне хотелось повидать!

Заслонов слушал эту исповедь, не прерывал товарища. Их несколько раз останавливали немецкие патрули, но пропуска полученные на совещании, давали им возможность продолжать путь. Вдруг Красачка тревожно спросил:

— Где ты собираешься ночевать, уже поздно?

— Где-нибудь в гостинице.

— Не стоит в гостинице, лучше уж давай ко мне, найдется в нашей хате и для тебя постель.

— Можно и к тебе.

Заслонов оглянулся, внимательно осмотрел улицу. Он и раньше присматривался к каждому человеку, который обгонял их или шел некоторое время следом за ними. Но ничего подозрительного не заметил.

— Ты чего? — спросил Красачка, следивший за движениями товарища.

— Не люблю лишних глаз. Не лишних, а ненужных.

— А-а!

— Вот тебе и а-а!..

И Адам Лявонович, который когда-то славился как один из лучших товарищей и обладал характером живым, общительным, порывистым, даже чуточку сентиментальным в отношении к Заслонову, чуть не бросился, как бывало, к нему в объятия. Но впереди стучали по мостовой подкованные сапоги патрульных, кое-где в подъездах уцелевших домов стояли часовые, и Красачка сдержался от проявления своих бурных чувств. Он только крепко пожал руку товарищу, сказав:

— Мне все понятно. И если бы ты только знал, как я рад! Я ведь сердцем чувствую, что ты настоящий человек. Мы вот встретились с тобой и сначала говорили, как чужие люди, ну, как те… что работают на немца. А ты только пойми: ночь кругом да какая страшная, жуткая ночь, и ты встречаешь своего человека. Это надо только почувствовать, пережить. Вот теперь мне понятно, что ты настоящий начальник настоящих русских паровозных бригад… настоящих русских…

— Хватит говорить об этом. Вижу, что ты остался попрежнему Адамком, со всеми своими чувствами, планами, мечтами. Я только не могу понять, как ты совмещаешь свои обязанности диспетчера со своей, сказал бы я, немного поэтичной, кипучей, и, во всяком случае, далеко не практичной натурой.

— О, ты не знаешь! Работа диспетчера и раньше, и особенно теперь это не просто работа. Я подчеркиваю: теперь, в немецких, как бы тут точнее выразиться, не совсем благоприятных условиях. Уж одно то, что я работаю там… может, и приносит кое-какую пользу… нам…

— Довольно, Адам. Советую тебе при встречах с другими людьми — себя я исключаю — быть более сдержанным, более осторожным. Чувства свои и слова прячь более надежно. Время такое. И себя погубишь, и других потянешь в прорубь. Дело погубишь, — понятно?

— Да я только с тобой так говорю. Разве мы за эти месяцы не научились молчать? Да, молчали, стиснув зубы. И давно поняли, что не в словах дело, не в красивых фразах. Кажется, весь город молчит. А что ни день, в нем что-нибудь случается. Ты погляди вот на дома, в которых живут те, которые считают себя хозяевами. Погляди на их учреждения. Повсюду опоясано колючей проволокой, понастроили доты: в фундаментах домов, в подъездах, даже на балконах. Боятся! Безмолвных боятся! Тех, кто, стиснув зубы, ходит днем на работу. Тех, которые внешне стараются быть усердными, вежливыми, порой послушными, понятно, в известной мере, в определенных вопросах. Боятся! И, видно, у них есть основания для страха. Я не буду приводить тебе примеров, но уверяю тебя, что почти каждый наш человек, который по тем или иным причинам попал в это пекло, старается по-своему помогать нашим.

В доме Красачки уже спали. Стараясь не разбудить спящих, Адам устроил Заслонова на кушетке и собрался уйти в другую комнату. Заслонов задержал его:

— Вот что, Адам, ты говорил мне, что в вашем управлении подробно известно, где и когда совершаются те или иные диверсии.

— Не только известно, но на нашей обязанности лежит составление, еженедельных сводок специально по диверсиям.

— Кому отсылаются эти сводки?

— Гитлеру, Гиммлеру, Герингу… одним словом, в шесть или восемь адресов.

— Пакетами?

— Да, специальными пакетами.

— Кто-нибудь из наших товарищей осведомлен об этих сводках?

— Из наших? — Адам на минуту задумался. — Мало. Ими особенно не интересовались, этими сводками.

— Теперь ты мне ответь на другой вопрос: ваше диспетчерское управление чем может помочь… нашим людям?

— Управление само по себе ничем… Но есть отдельные люди, которые занимаются графиками движения поездов, тем нередко известны даже маршруты специальных, очень важных поездов. Что тебе сказать еще? Ну, порой наши люди пользуются и другими, отдельными сведениями.

— Отдельными?

— Да.

— Это плохо, Адам. Надо, чтобы диспетчерское управление полностью работало на нас. Как это сделать, надо тебе обдумать. Ну, и я помогу при случае. Вот что я тебе скажу: надо наладить дело так, чтобы один из специальных пакетов попадал не к Гиммлеру или к другому фашистскому дьяволу, а к нам… Понимаешь, к нам, в Москву. В Центральный Комитет партии. Товарищу Сталину.

— Зачем там нужна эта мазня?

— Какая мазня?

— Это целые простыни, где отмечены каждый испорченный рельс, каждый развинченный стык.

— А паровозы, а взорванные эшелоны?

— Разумеется, и они там.

— Так вот, Адам, такая, как ты говоришь, мазня нам очень пригодится. Немцы — народ довольно аккуратный в разных своих сводках, особенно секретных. По этой сводке мы тоже можем проверять свою работу. Для нас с тобой это, может быть, и не имеет особого значения, а, скажем, для командования Красной Армии такие документы представляют немалый интерес. Из них сразу видно, где, на каких участках у немцев слабо, где у них рвется и где надо поднажать, чтобы тоже рвалось.

Они говорили еще долго. Условились о паролях, связных, способах передачи материалов. Незаметно дружеская беседа приняла совсем другой характер, изменился и ее тон. Заслонов уже не просил, не убеждал в том или другом инженера-диспетчера, а просто приказывал ему. И Красачка не возражал, он только переспрашивал, когда, в какой срок надо выполнить то или иное поручение. Он сразу почувствовал над собой власть этого человека, которому когда-то добровольно подчинялся в институте в разных серьезных вопросах институтской учебы и быта.

Красачка не расспрашивал Заслонова, почему и для чего нужны все эти сведения, для кого он, Красачка, будет выполнять полученные им от Заслонова задания. Он знал, что раз Заслонов требует, значит так и надо.

— Ну, а теперь спать, Адам!

И когда собирались уже выключить свет, слегка задрожали стены, тихо зазвенели оконные стекла и лампочка сама погасла. Повидимому, где-то в городе произошел взрыв.

— Спи, не обращай внимания. Это у нас часто случается, — сказал Адам.

— А свет у вас откуда?

— Да с завода, на котором все еще работает отец.

— Он еще на станкостроительном?

— На старом месте.

— Что теперь производят на заводе? Не станки же выпускают?

— Какие там станки. Ремонтируют танки, автомашины.

— Танки, говоришь? И есть у тебя там знакомые?

— Отец там. Отец жены тоже. Поглядел бы ты на этих стариков. Не живут, а чахнут…

— Значит, танки, говоришь? Ну, не все сразу. Да, видно, и там люди есть…

— Ты о чем? — спросил Адам.

— Это я так… Про людей вот думаю. Много забот у наших людей, помогать им надо, тяжело им приходится. Ну хватит на сегодня…

20

Утром, когда Заслонов и Красачка умывались на кухне, туда вихрем ворвалась девушка. Еще с порога она крикнула:

— Братец, немцы!

— Какие там немцы?

— По всей улице облава и обыски, что-то ищут!

— Ну и чорт с ними!

— Хорошо тебе говорить, а у меня…

Девушка заметила Заслонова и в замешательстве умолкла. По виду она была похожа на подростка. Одна косичка, видно, туго заплетенная, смешно задиралась вверх, и это еще больше увеличивало сходство с подростком, с школьницей, которой самое время взять книжки и отправиться в школу.

Однако Адам не на шутку встревожился:

— Допрыгаешься в конце концов со своими авантюрами! Ей в куклы играть, а она сует свой нос, куда не следует! Где немцы?

— Да на улице. К соседям пошли….

Заслонов взглянул на девушку. Она держала в одной руке за спиной большой сверток, робко глядя на брата, который, видно, и сам немного растерялся. Пока девушка старалась что-то передать Адаму, Заслонов заметил в ее руке ложе обыкновенного немецкого автомата, завернутого в полотенце. Заслонов быстро оглядел кухню. Рядом с плитой стояла старая жестяная печурка, отслужившая свой век и вынесенная сюда из комнаты. Тут же валялось несколько коленчатых печных труб, ржавых и во многих местах прогоревших. Заслонов подошел к девушке, молча взял из ее рук автомат, торопливо сунул его в трубу и заткнул ее попавшейся под руку тряпкой.

— Есть еще что-нибудь?

— Листовки вот…

Она вытащила из рукава пачку листовок, и они мгновенно очутились там же, где лежал автомат.

Все это продолжалось не дольше чем полминуты. А Константин уже подавал девушке полотенце, мыло. Резко приказал ей:

— Айда к рукомойнику, мойтесь, мойтесь!

Смущенная, покрасневшая, она молча повиновалась.

В кухню вошли немецкие солдаты и полицейские. Бегло просмотрев документы, прошли по трем комнатам домика, в которых разместились небольшие семьи обоих Красачек: старого и молодого. Хозяева также предупредительно указали на вход в погреб.

Наконец, солдаты и полицаи двинулись на соседний двор. Заслонов и Красачка зашли на кухню. Девушка вытиралась полотенцем, и чем дольше она вытиралась, тем более мокрым становилось ее лицо. Она плакала. Это видно было по ее вздрагивавшим плечам, а голову она отворачивала, чтобы не показать своих заплаканных глаз.

— Ты чего раскисла? — уже мягко обратился к ней Адам. — Как стыдно! Никогда в жизни я так не терялась. Если узнают наши…

— Какие там наши!

Но девушка уже пришла в себя. Она глядела на брата спокойно, и глаза ее, казалось, говорили без слов:

— Hv зачем расспрашивать? Да еще при чужом человеке…

— Автомат откуда? Листовки?

— Автомат? — девушка лукаво прищурила глаза. — Оттуда…

Так я тебе сразу и сказала, как же, подожди немножко.

— Вот я скажу отцу, так он тобой займется как следует, он уж тебя научит, как совать нос не в свои дела.

Девушка резко выпрямилась и, бросив колючий взгляд на брата, молча занялась своим арсеналом.

— Я у тебя серьезно спрашиваю: где ты взяла автомат и зачем он тебе?

— Нашла. Вечером какой-то человек бежал по улице, за ним, видно, гнались немцы, ну он и бросил через забор в наш огород все это.

— Так я тебе и поверю!

— А это уж твое дело… — и с самым независимым видом продолжала возиться с заржавленной печной трубой.

— Постой! Познакомьтесь! Это, Костя, сестра моя, домашний тиран.

— Ну как же тебе не стыдно?.. Лена… — смущенно сказала девушка, пожимая руку Заслонову.

— Заслонов! — он на мгновенье задержал ее маленькую, почти детскую руку.

— Как, как вы сказали?

— Инженер Заслонов.

— Жених Нади Канапельки? — Лена вся вспыхнула, и краска залила ее щеки.

Тут уж немного смутился и Заслонов.

— Что вы, Лена? Какое тут жениховство?

— Но вы знаете Надю Канапельку.

— Знаю. Что же из этого следует?

— И работаете в депо?

— Работаю.

— На немцев?

— Однако вы неплохой следователь. Откуда вам все это известно?

— Про таких… про таких… знают все… — отрывисто произнесла Лена, с силой вырвала руку и, сильно хлопнув дверью, стрелой вылетела из кухни.

— Не обращай внимания! Кипяток… Видно, ей наговорил про тебя разные небылицы один наш сосед, молодой парень с завода. Он как будто из ваших мест — Игнат Лагуцька.

— Знаю. Неплохой парень.

— Должно быть, Лена такого же мнения о нем. Что-то смахивающее на симпатию. Может, и больше чем симпатия, я в такие дела не имею привычки вмешиваться.

— Говоришь, он живет по соседству с вами?

— У жениного отца на квартире.

— Интересно было бы повидать его.

— А я сейчас спрошу у Ленки, она должна знать, дома ли он.

Когда Адам спросил у сестры, дома ли Игнат, та сердито напустилась на него:

— Ты, видно, забыл, где твои глаза? Кого ты привел в дом? Это предатель, темный человек.

— Тише, тише! Почему же он предатель?

— Он работает на немцев.

— Выходит, что и я, и наш отец тоже предатели, ведь и мы работаем на немцев.

— Вас погнали из лагеря на работу. А он — ты должен это знать — он ушел от наших, он, по слухам, через линию фронта перешел, чтобы попасть к немцам. И ты его еще приводишь в дом, чтобы он тут все выведал, беду на нас накликал.

— Не мели нивесть что! Он наш человек, понятно? Это я тебе говорю, брат твой. Он мой старый товарищ, я давно его знаю.

— Значит, мало знаешь. А мне о нем говорили верные люди.

— Ну, брось об этом. И не каждому слуху верь. Скажи лучше, Игнат дома?

Лена сердито взглянула на брата и отвернулась. Потом еще раз посмотрела и укоризненно заговорила:

— Он еще спрашивает! А говоришь, что все знаешь. Ничего ты не знаешь. Если бы знал, то не спрашивал бы. Игната нет, его, может, уже… — тут она не выдержала, из глаз ее брызнули слезы, — может, его уж и на свете нет. Там на заводе электростанцию ночью взорвали.

— Кто взорвал?

— А я знаю? Но по всему видно, что Игнат там тоже был, он еще домой не приходил. Опять же — его характер, я хорошо его нрав знаю, Игнат каждого врага готов собственными руками задушить, только бы выпал удобный случай.

— Ну, это все твои догадки. А тебе известно, участвовал Игнат в этом деле или нет?

— О-о! Так он тебе и скажет, где и что он делает. Родному отцу не признается.

— Ну ладно, успокойся. Цел будет твой Игнат. А о людях, достоверно не зная, впредь не болтай. Да сама берегись, если у тебя там какие-то дела. Автомат не игрушка, чтобы бегать с ним по дому, как с куклой.

— Ты, может, бросишь читать мне нравоучения! Иди к своему товарищу, любуйся им! — Она сердито сверкнула глазами и выскочила из комнаты.

Вошел старый Красачка. Он знал Заслонова еще раньше, до войны.

— Ну как ваши дела, господин инженер? — иронически спросил он.

— Видно, такие же, как у вас, уважаемый господин кузнец, — в тон ему ответил Заслонов.

— Был кузнец, а теперь подручный, пустячными делами занимаюсь, гайки делаю, шурупы верчу, одним словом — шурум-бурум, — балагурил старик. — Вот линяю, как рак, старую шкуру сбрасываю. — И он хлопнул растопыренными пальцами по широким штанам, которые надувались, как пузыри. Вся одежда висела на нем, была как с чужого плеча. Широкие обвисшие складки, непомерно просторные рукава и воротник — все это словно было сшито не по нем, моталось, обвисало.

— Однако не скажу, чтобы вы пополнели за это время.

— Тут и говорить нечего, уважаемый инженер. Молодею. Еще год такой жизни, того и гляди, в подростки превращусь… И никаких тебе, можно сказать, лечений, хлопот, процедур.

Заслонов засмеялся. Он помнил эти пресловутые процедуры. Как-то перед войной профком отправил старого кузнеца в санаторий. Кузнец был очень доволен и оказанным вниманием и поездкой в незнакомый Кисловодск. Его шумно проводили родные и друзья. Представитель профкома сказал на прощанье прочувствованное слово, поднес цветы. И старик был так растроган проводами, что и не заметил, как, целуясь со всеми, расцеловал и проходившего мимо смазчика, который, подумав, что старик хватил лишнего на дорогу, сказал многозначительно:

— Ну что ж, бывает.

И все так смеялись, что даже пассажиры высунулись из окон поглядеть на эту веселую компанию. И только супруга Красачки, увидя, что от целования со смазчиком пострадал праздничный костюм мужа, сочла уместным упрекнуть его:

— Старый, а гляди, как за малым. Нет того, чтобы поберечь платье.

— Ну что с того? Он свой человек, наша рабочая гвардия! — кивнул Красачка на удалявшегося смазчика.

— Ничего, бензинчиком потрете и все будет в порядке… Садитесь, папаня, даем отправление… — и молодой проводник подсадил Красачку на ступеньку вагона.

Поехал Красачка, но не минуло еще и половины срока его отпуска, как он вернулся, к великому удивлению всех родных и знакомых. Приехал грустный, неприветливый.

— Ты что? — с тревогой спросила его жена.

— А ничего. Как видишь, приехал. Отдохнул. Хватит. Довольно. Здоров. Давай обедать!

Так и не узнали сначала о причинах преждевременного возвращения кузнеца с курорта. И только потом он уж признался:

— Залечили! Ну прямо залечили! Не отдых, а мучение. Ну, хорошо, приехал, встретили, врачи осмотрели, пощупали, прослушали. И назначили эти самые процедуры. Вам, говорят, на травку надо, ходите побольше, гуляйте. Я, конечно, не против, чтобы погулять в отпуску. Почему бы и не пройтись, если к тому же и компания сподручная. Но не тут-то было. Там тебе и пригорки, там тебе и ухабы, там тебе целые горы! Это при моей комплекции по тем горам лазить, чтоб им ни дна, ни покрышки! Но походил, ничего не попишешь, раз медицина предписывает. Прихожу назад в самое обеденное время. Аппетит у меня — вола, кажись, съел бы! А меня сажают за стол и ткнули на тарелку какой-то травки. Я задержал официантку. Вы, говорю, гражданочка, не за того меня принимаете, чтобы я, все равно как тот кролик или, извините, козел, этой травкой-муравкой пробавлялся. А она мне так строго: «Вы, гражданин, без шуток, то вам дают, что вам прописано. У кого организм, говорит, к мясу привыкши, а у кого — тут она меня смерила просто научным взглядом — к разным овощам. Ваша комплекция, говорит, овощей требует». «Сама ты комплекция!» — подумал я и говорю: «Что ж, давайте ваши винегреты…» И что вы думаете, жую травку да поглядываю, как другие жареных цыплят без всякого стыда глушат. Без стыда, но по медицине. День жую, два жую. И еще сколько-то дней жевал. А потом не стерпел и — домой. Это, брат, не лечение, когда человека голодом морят. Вот тебе и процедуры! Может, оно и правильно прописывают их врачи, но в мои годы такие штуки не по нутру. Без хорошей пищи и отдых не отдых.

И сколько раз потом ни пытались послать Красачку на курорт, он наотрез отказывался:

— На травку? Нет-нет… Уж лучше я дома побуду. А для моциона, как говорят доктора, я уж в лес за грибами пройдусь на день-другой.

— Так мы вас на другой курорт, не обязательно же травкой кормить.

— Нет-нет… Съездил, хватит. Пускай которые больные лечиться едут. А я человек здоровый!

Так сделался старый Красачка известным противником всяких курортов и только своему другу Маслодуде однажды посоветовал:

— Ты на меня не смотри, я тебе не пара, брат. Ты вот изъездился на своих фуганках, тебя и подкормить не грех. Кому-кому, а тебе курорт нужен дозарезу. Поезжай, а на меня не смотри!

Над этой курортобоязнью Красачки не раз подтрунивали друзья. Он не обижался и шутливо отвечал:

— Ну что ж, что на травку? Я сам, по своей фамилии, можно сказать, к растительному царству принадлежу — Красачка, травинка, былинка…

— Былинка на семь пудов!

В последнее время забылись эти курортные приключения Красачки. И теперь, вспомнив о них, он грустно произнес:

— Да брат, съехал я сейчас и без лечения. Исхудал, нечего таиться. Удивляюсь, как одежда еще держится.

Морщинистое, бледно-желтое лицо без лишних слов свидетельствовало об этом.

— Что у вас на заводе слышно? — спросил Заслонов.

— А ничего особенного не слыхать. Живем помаленьку.

— Говорят, у вас сегодня электростанцию взорвали?

— Разве мы хуже других людей? — откликнулся старик. Помолчав немного, прибавил: — Там не только с электростанцией управились. С десяток отремонтированных танков пустили в воздух. Да еще кое-что. Фашисты теперь бесятся. Молодых рабочих арестовали, думают, по слухам, в неметчину послать, в трудовые лагеря. Да и гестаповцы схватили некоторых — и с этими уже, пожалуй, не увидишься.

— А Маслодуда как?

— Что ему сделается, стругает свои доски, только у него и забот. Нам ли с ним в такие дела лезть… Коли уж молодым не под силу оккупантов прогнать, то что вы хотите от нас, стариков?

— Ох, прикидываетесь вы, дядька Лявон, слишком рано в старики записались!

— Ничего не попишешь, уважаемый инженер! Надеялся я еще помолодеть при советской власти. И что ты себе думаешь? На самом деле — молодел. А нынешнее наше житье, оно кого хочешь раньше времени в могилу загонит. Старость подгоняет. Поглядишь на другого молодого, а он уже бородой оброс, спину дугой гнет, губа уж у него отвисла и нос повесил, будто ему три дня до смерти осталось.

— Ну, не все такие. Это те, которые собираются под немцем век вековать и дальше своего носа ничего не видят.

— Не все такие орлы, как вы… — не то пошутил, не то подтрунил над ним старик.

21

Выехать обратно в этот день Заслонову не удалось. На вокзале лихорадочно метались немцы. Было оцеплено депо. Поезда не шли. И когда Константин спросил у какого-то немецкого администратора о причинах задержки поездов, тот разозлился и с подозрительной поспешностью потребовал документы. Затем смягчился немного, процедил сквозь зубы:

— Крушение, господин инженер… Расчищаем путь.

Никто из русских, к которым обращался Заслонов, ничего не знал о причинах крушения. Только один машинист, с которым Константин был немного знаком еще до войны, сказал ему, что километрах в двадцати до станции воинский эшелон налетел на встречные паровозы.

— Партизаны?

— А кто их знает… Ходят слухи, что это натворил дядя Костя, будто в нашем депо и записку оставил немцам, обещал им скорую встречу.

— Вот это дядя.

— А что вы думаете, господин инженер! Это не кто-нибудь, он что захочет, то и сделает. — И, спохватившись, тихо добавил: — Так люди говорят, что очень хитер этот человек, любого проведет. Извините, говорю, что слышал. — И машинист торопливо ушел, видя, что его собеседник думает о чем-то своем и не склонен вступать в разговор. А о чем они думают, эти малознакомые люди? Нет особой нужды надолго с ними задерживаться и ждать, до чего они додумаются. Еще позовут патрульного, вот тебе и будет тогда дядя Костя.

Заслонов действительно думал о дяде Косте. Он слышал о нем не раз уже от самых разных людей, русских и немцев. Разговоры, слухи были самые разнообразные. Одни говорили о нем с симпатией, дружелюбием. Немцы, конечно, упоминали это имя с ненавистью и обещали применять самые лютые кары. Все это настораживало инженера, заставляло еще и еще раз проверять себя:

«Правильный ли ты выбрал путь? Не делаешь ли ошибок? Не боишься ли этих самонадеянных и крикливых людей, которые за своими истошными криками о победах просто не видят своей тупости и того, что они находятся на самом краю гибели?.. Нет, правильная дорога, господин инженер, правильная дорога, товарищ Заслонов!»

Под самый вечер Заслонову удалось, наконец, попасть на попутный поезд.

22

И в этот день и на следующий заглядывала Лена в соседний двор, надеясь там увидеть мешковатую фигуру Игната. Но его и след простыл. Даже старый Маслодуда, заметив ее частые приходы, посочувствовал ей:

— Скучаешь, Ленка? Ну не горюй, не такой он хлопец, чтобы пропасть ни за что, ни про что! Он свою дорогу знает!

— О ком вы это, дядька?

— Да о нем же!

— Еще бы что придумали… — не на шутку рассердилась девушка и, презрительно пожав плечами, круто повернула обратно.

Лену обижало пренебрежительное, как ей казалось, отношение старших. Отец обычно молчит, никогда не расскажет, что творится у них на заводе. Правда, за столом он порой жалуется на разные неполадки на работе, на беспорядок, на бессмысленные приказы немцев, которые только возмущают рабочих. Но о всем происходившем на заводе Лена узнает от редких своих и подруг, оставшихся в городе. От брата-железнодорожника совсем ничего не добьешься, что там делается в их диспетчерском управлении. Игнат, который до войны всегда рассказывал ей о всех событиях на заводе, в последние месяцы точно воды в рот набрал, то отмалчивается, то вечно спешит куда-то с разными своими делами. Конечно, Лена догадывается об этих делах. Лена сама выполнила несколько поручений Игната. Она ходила к одной девушке, знакомой еще по школе, а сейчас служившей уборщицей в районной комендатуре. На неогороженном дворе комендатуры был склад, приспособленный немцами под помещение для арестованных. Ключи от этого склада всегда находились на столе, в кабинете коменданта. Уборщица, улучив удобную минуту, сделала слепки с этих ключей на кусочке мыла и передала его Лене. Потом Лена видела, как Игнат целый вечер делал ключи по этим слепкам. А спустя несколько дней она прочла в местной газете о «наглой вылазке бандитов», которые почти в самом центре города освободили из тюрьмы полсотни арестованных и скрылись вместе с ними. Лена показала эту газету Игнату и с видом заговорщика спросила:

— Не твои ли там ключи поработали?

Игнат загадочно посмотрел на нее. И нельзя было понять, то ли сердито, то ли шутя ответил:

— За кого ты меня принимаешь, Лена?

Большего от него не добьешься. Лена даже собиралась обидеться:

— Никаких твоих поручений больше выполнять не буду.

И, не прощаясь, вышла из комнаты. Но он догнал ее на полдороге, ласково взял за руку, посмотрел в глаза:

— Будешь выполнять, Лена! Не для меня же ты стараешься. Может, те ключи вернули жизнь пятидесяти человекам, а ты вот дуешься, как маленькая девочка-капризуля. А как эти люди выбирались оттуда, это не так уж важно, лишь бы благополучно выбрались.

В тот вечер они долго говорили. Беседовали, как взрослые, серьезные люди, о жизни, о будущем. О нынешнем не вспоминали. Оно было таким жутким и неприглядным, что о нем и говорить не хотелось. Они даже поклялись друг другу ничего не пожалеть, даже самой жизни, чтобы любыми силами, любыми средствами избавиться от этой страшной доли. В тот вечер он впервые произнес то заветное слово, которое было предназначено только для нее одной, — люблю. Она боялась этого слова и вместе с тем страстно ждала его. Она знала, что оно не минует ее. Оно было такое желанное и в то же время неожиданное, что ей хотелось еще и еще раз услышать его.

— Ну скажи, Игнат…

— Что тебе сказать? — тихо спросил он.

— Ты сам знаешь…

И вместо слов, робко обняв, он впервые поцеловал ее.

Они склонились друг к другу и шли счастливые, радостные, сосредоточенные. Глухая улочка, по которой они шли, казалась им самой красивой на свете. И каждая мелочь, каждый камешек на дороге, замшелые ограды палисадников, ржавые жестянки номеров на домах — все это казалось близким, дорогим, своим. Тут же они ходили еще до войны — он на завод, она в школу.

…Несколько дней не было об Игнате никаких слухов. И, только встретившись случайно на улице с одним парнем, Лена, наконец, узнала, что Игната в городе нет, он вынужден был бежать из города к ушел, видно, к партизанам.

Тогда в сердце Лены вернулся покой, и она уже больше не ходила на Маслодудов двор. Даже сам старый Маслодуда, увидав ее на соседнем дворе, тихо спросил:

— А не знаешь ли ты, Ленка, куда девался мой квартирант?

— Откуда же мне знать про ваших квартирантов, вам виднее, где они ходят… — ответила она, но уже без всякой обиды и без всякого задора.

Маслодуда ничего не сказал в ответ, только задумчиво покачал головой да подумал вслух:

— А жизнь идет, ничем ты ее не остановишь!

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

1

В памятную ночь взрыва электростанции Игнат был на работе в своей смене. Взрывали станцию двое из Игнатовой пятерки. Тол для взрыва двух объектов — электростанции и гаража с отремонтированными танками — приносили на завод небольшими брусками в течение почти целого месяца. Электростанцию взрывал молодой инженер-электрик. Он выбрал удобное время, когда немецкий часовой на минуту отлучился, быстро зажег бикфордов шнур. Он уже вышел было со своим помощником из электростанции, когда раздался взрыв в гараже. Этот взрыв должен был отвлечь внимание немцев от электростанции. Как это бывает подчас с неопытными подрывниками, инженера взяло сомнение: а загорелся ли шнур? Инженер побежал обратно. Помощник бросился вслед за ним.

— Погоди, погоди, давай подождем немного, потом проверим! — приглушенно кричал он, пытаясь задержать товарища. Но не успел тот добежать к турбине, как вспыхнул ослепительный свет, что-то с пронзительным свистом пронеслось по залу, и с высокой прозрачной крыши посыпались стеклянные осколки. Шипел пар, вырывавшийся из лопнувших труб турбины. Помощник, брошенный взрывной волной на пол, увидел инженера. Тот лежал, раскинув руки, неподалеку от развороченной турбины. Когда помощник, с трудом держась на ногах, подошел к нему, инженер прошептал:

— Не надо… беги, спасайся…

Парень бросился поднимать товарища, он хотел поставить его на ноги. Но бессильное тело инженера оседало на пол, и тут только помощник заметил большую лужу крови на том месте, где лежал товарищ.

— Что ты делаешь? — еле слышно шепнул инженер. — Торопись, мне уж ничем не поможешь.

Он хрипел и захлебывался. Струйка крови стекала из угла рта. Помощник растерянно опустил инженера на пол и бросился за водой для товарища. А навстречу уже бежали немецкие солдаты из охраны завода, дико кричали:

— Стой, стой!

Инженер лежал неподвижно. Его помощник бросился обратно, прислонился к вывороченной взрывом станине, выхватил пистолет из кармана и начал лихорадочно отстреливаться. Через несколько минут инженера в бессознательном состоянии и тяжело раненного в перестрелке помощника взяли охранники. Одного понесли на носилках, другого вели под конвоем, беспощадно избивая, вымещая на нем свою злобу.

Игнат, взрывавший гараж, уже успел очутиться на другой стороне улицы за высоким забором и видел сквозь щель, как провезли на машине двух его товарищей, попавших в плен. Не ожидая, пока оцепят все ближайшие кварталы, огородами, дворами, руинами он добрался до квартиры руководителя пятерки, помощника машиниста из депо. Никто из пятерки, кроме Игната, этой квартиры не знал. И ему было разрешено явиться туда только в экстренном случае, — обычно связь с руководителем пятерки поддерживалась посредством явочных пунктов.

По возбужденному лицу Игната тот сразу понял, что важное задание выполнено.

— Взорвали?

— Взорвали…

— Товарищи?

— Попали в руки фашистов.

— Живые?

— Раненые, инженер — очень тяжело.

— Это уже скверно. Жалко товарищей. Им оттуда не вырваться и помочь им нельзя…

Помощник машиниста, тот самый, с которым Игнат встретился после расправы с фашистским резидентом, велел Игнату никуда не выходить и ждать его возвращения.

Вечером Анатоль — так звали руководителя пятерки — приказал Игнату итти за станцию и, спрятавшись в штабелях старых шпал, ждать там около входной стрелки, пока со стороны вокзала не появится паровоз, а может быть, и два. А там видно будет. Во всяком случае Игната позовут.

Долго мерз в ожидании Игнат. Прошло несколько поездов в обе стороны, потом прошел паровоз со станции, но не остановился у стрелки, а как ошалелый помчался дальше. Уже далеко за полночь со стороны депо показались черные громады двух паровозов. Они шли тихо, без гудков, без огней. На минуту задержались перед стрелкой.

— Игнат, давай скорей сюда, не задерживай! — услышал Игнат знакомый голос и бросился к переднему паровозу.

Так же неслышно, без обычных гудков, сцепленные паровозы тронулись с места и, набирая скорость, стремительно понеслись в ночную глухомань.

— Куда же мы едем? — спросил Игнат, которому еще непонятен был смысл этой поездки.

— К партизанам, брат, едем. Не тащиться же нам пешком, когда под рукой паровозы.

Проехав километров пятнадцать, паровозы остановились. Тут к магистрали присоединялась ветка, уходившая в сторону на несколько десятков километров. На ветке был взорван мост. И Анатоль намеревался сбросить с этого моста паровозы, которые он, улучив минуту, вывел из депо чуть не на глазах у немецких часовых, не очень разбиравшихся, куда и на какие пути подаются под эшелоны паровозы. В этом деле помогли Анатолю несколько рабочих, которые оставались в депо.

Когда хлопцы слезли с паровозов, они увидели, что немного просчитались. Стрелки, которая раньше вела на ветку, не было; видно, ее просто сняли, поскольку ветка не функционировала.

— Вот так задача! — Анатоль почесал затылок. — Придется немного пешком пройтись, не возьмешь их в карман, паровозы…

Выход, однако, был найден. В топки подбросили угля и, повернув рычаги на полный ход, соскочили с паровозов. Машины рванулись с места и бешено понеслись в ночную темень. Хлопцы прислушивались к перестуку колес, который становился все тише и тише, словно приглушенный перелесками и густым мраком ночи.

— Пошли! — сказал Анатоль, снявший шапку, чтобы было удобнее прислушиваться к звукам, замиравшим вдали.

Он решительно нахлобучил шапку на голову и быстро зашагал вниз по насыпи. Скоро они вышли на хорошо укатанную дорогу. Тихо поскрипывал снег под ногами, покусывал щеки мороз. Придорожные деревья еле выделялись в призрачном свете звезд. Игнату казалось, что вот он возвращается мирной ночью домой, задержавшись на спектакле в соседнем селе. И тихо все вокруг и чуточку тревожно, — в такие ночи могут напугать волки в лесу. И, чтобы придать себе храбрости, он сильно ударяет палкой по телефонному столбу. Стук перекатывается эхом по лесу, и звонко гудят натянутые, как струны, провода. А в недосягаемой вышине мерцают, переливаются далекие-далекие звезды.

Он не один теперь, их двое. И ночь совсем другая, хотя так же скрипит снег под ногами, и в том же убранстве деревья, и слюдяная льдинка на березе сверкает холодным, синеватым светом, как волчий глаз ночью. Видно, как из-за леса всходит месяц. Так же всходит, как раньше.

— А жалко паровозов! — произносит вслух Игнат, ни к кому не обращаясь. — Славные машины…

— Машины что надо… — словно нехотя соглашается Анатоль. — Но это наши машины, и они нам сослужат службу.

— Нам, говоришь?.. Их, верно, уже перехватили немцы.

— Держи карман шире… Мы их затем и вывезли, чтобы не дать немцам. Попробуй, поймай их теперь!

И почти в ответ на слова Анатоля где-то там, куда умчались паровозы, в сумрачном небе вспыхнули одна за другой далекие зарницы. Они были бледными-бледными, даже на миг не рассеяли ночной темени. Только придорожные березы на мгновение порозовели и стали потом еще более темными. Зарницы угасли, и тогда донеслись оттуда глухие взрывы. С деревьев посыпался снег, несколько уцелевших листьев закружились в воздухе и беззвучно упали.

— Что это? — тихо спросил Игнат, глядя туда, где на месте угасших зарниц начало заниматься еле заметное зарево.

— Это, брат, наши паровозы. Ихняя работа. Видно, неплохая работа! Однако нам надо спешить, чтобы добраться до места раньше, чем начнет светать.

Они шли молча. Анатоль думал о своем славном паровозе. Надежная была машина. Уже давно явилась у хлопцев мысль увезти от немцев свои паровозы. Но велась подпольная работа, выполнялись очередные задания, нельзя было нарушать налаженный распорядок, на вывод паровозов не давали распоряжения. Когда над пятью товарищами, которыми руководил Анатоль, нависла угроза после взрыва электростанции, ему приказали вывести их из города. Тогда он снова напомнил, про паровозы. Разрешили. Результат, кажется, неплохой.

Хотя Анатоль и не видел, как врезались его паровозы в немецкий эшелон, но он был уверен, что его щукинский и на этот раз не подвел, как не подводил никогда на работе.

2

Когда Герф докладывал Кубе о последних событиях, гаулейтер сидел, грузно развалившись в кресле, и смотрел в одну точку. Он не перебивал докладчика ни репликами, ни вопросами, о чем-то задумался и нервно мял в пальцах сигарету. Герф давно окончил свой доклад и стоял, чуть наклонившись к столу… Пальцы его рук слегка дрожали. Начальник полиции волновался.

— Не угодно ли вам, господин гаулейтер, самим посмотреть арестованных?

Кубе пожал плечами.

— А для чего мне смотреть на них? Вы что, сами не насмотрелись?

— Простите, господин гаулейтер. Я сказал об этом, имея в виду, что вы сами допрашиваете видных преступников.

— Если я допрошу их, электростанция начнет работать?

— Простите, господин гаулейтер, это уже от меня не зависит.

— Что ж от вас, в конце концов, зависит, господин генерал? Ваша полиция? Она не стоит выеденного яйца, ваша полиция! Она успешно борется с торговками на рынке, она победоносно воюет со стариками в гетто! Она умеет отравлять больных в больницах… Она дерьмо, уважаемый господин генерал!..

— Но простите, жандармерия…

— Что жандармерия? Тут миллион головорезов, а жандармов у нас всего несколько тысяч. Передайте начальникам полицейских войск, что я добьюсь распоряжения об отправке на фронт всех лодырей. Я заменю их инвалидами, бывшими фронтовиками. Те хоть знают, за что они хлеб едят. Я недоволен вами, господин генерал. В самый напряженный момент, когда дорог каждый танк, каждый лишний солдат, вы подносите новые подарки. Шутка, что ли, — взорвали электростанцию, остановили завод. И он мне, извините за выражение, предлагает нечто вроде выставки бандитов. Любуйтесь ими сами теперь, если у вас раньше не было времени заинтересоваться их особами. Повесить обоих на воротах электростанции!

— Есть повесить, господин гаулейтер!

— Что там у вас еще?

— Простите, но не совсем приятные вещи. Западная железная дорога стоит уже несколько часов.

— Та-а-ак… веселый сюрприз, неправда ли? Почему вы остановили движение?

— Диверсия, господин гаулейтер. Два паровоза были пущены злоумышленниками навстречу воинскому эшелону. Крушение. Сотни жертв.

— Что значит — сотни? Точность и точность прежде всего!

— Триста двадцать пять убитых, среди них генерал. Четыреста три человека раненых.

— Виновники?

— Скрылись, господин гаулейтер… Оставили только записку в депо.

— Вы скоро, господин генерал, завяжете с ними любовную переписку. Ну, показывайте, что они там написали. Любопытно, любопытно!.. «До скорой встречи. Дядя Костя».

Тут гаулейтер внезапно поперхнулся и сразу же изменил свой иронически-пренебрежительный тон:

— Послушайте, вы, по-человечески прошу вас: прекратите, в конце концов, этот спектакль, он уже чересчур затянулся. Дядя Костя, дядя Костя… Это же не бесплотный дух, не сказочное видение. Под этим именем живет и нахально действует обыкновенный человек из обыкновенной плоти и крови, которая, насколько вам известно, не любит пули… Мне бы очень хотелось узнать, как пахнет его кровь! Не жалеть средств, поставить на ноги всю агентуру! Обещать высокую награду тому кто поймает или поможет поймать этого, этого… дядю… Дядю говорю я вам…

И господин гаулейтер так стукнул кулаком по столу что перепуганный адъютант высунул на мгновение нос из соседней приемной.

— Действовать беспощадно. Я прикажу гестапо и СД перетрясти каждый дом на подвластной мне территории, из-под земли достать этого Костю. И если вы, господин генерал, не обеспечите этого задания, вы имеете все шансы попасть в племянники к этому… гм… дяде… Можете итти, ваши мелкие дела меня не интересуют!

Господин гаулейтер впервые вел такой серьезный разговор с Герфом, который числился его старым приятелем. Дружба — дружбой, а с телеграммами фюрера не шутят. Фюрер приказал принять самые суровые меры и не щадить даже высокопоставленных чиновников в тех случаях, когда они не справляются с ответственными заданиями империи.

Однако трудно справляться с этими заданиями. В памяти Кубе пронеслись сотни расстрелов, сотни разных приказов, тысячи плакатов, листовок, газет, со страниц которых оповещали или обещали все те же расстрелы и виселицы. А покоя как не было, так нет и сейчас.

Кубе телеграфно просил самого фюрера выделить кадровые дивизии, чтобы прочесать весь край и раз навсегда ликвидировать опасность, нависшую над коммуникациями и не дающую никакой возможности спокойно заниматься тыловыми делами: хлебопоставками, реквизициями, поисками нужного сырья, вербовкой рабочих рук.

От фюрера пришла возмущенная телеграмма.

Однако уже на следующий день было получено извещение, что по распоряжению главной квартиры в Белоруссию направляются дополнительные полицейские части и среди них целая эсэсовская дивизия. Но и этих сил не хватало. С этими силами можно было обеспечить сравнительный порядок в Минске да в двух-трех других крупнейших городах. А вокруг все пылало, бурлило, не поддавалось никакому успокоению.

Кубе ложился спать с отяжелевшей головой. Не шли в голову и ежедневные литературные упражнения. Пьеса не подвигалась ни на шаг. Все не находилось эффектных ситуаций, а слова были похожи на серые, стертые булыжники, которыми вымощена одна из улиц гетто. Кубе не лишен был суеверия. Утром, уезжая в гетто, он забыл взять свой пистолет. Он хотел уже вернуться домой, но услужливый адъютант вскоре доставил револьвер. Кубе поехал. Эта поездка испортила ему настроение на весь день. В одном из отгороженных углов гетто, куда загнан был целый эшелон гамбургских евреев, к нему бросился старик. Он бежал взволнованный, возбужденно размахивал порыжелым котелком. За стариком нерешительно двигалась толпа людей — молодые, дети, пожилые.

— О господин Кубе, я так рад увидеть вас!

Что-то знакомое послышалось гаулейтеру в этом старческом голосе. Солдаты из конвоя замахнулись прикладами на старика, гаулейтер приказал, однако, пропустить его.

И вот стоит перед ним старый человек, растерянно мнет в рукой котелок, что-то порывается сказать, но, запыхавшись ответа, еле произносит:

— Там… шестнадцатый год… лечил под Молодечно…

Кубе глядит на человека, на его седеющую бороду, на выцветшие глаза, выражение которых ежеминутно меняется. То они теплятся надеждой, то наполняются смертельной тоской. И Кубе вспоминает этого человека. Это был веселый полковой врач Шварц, — над ним порой подтрунивали, но его любили и уважали как очень полезного и чуткого человека. Он, доктор Шварц, действительно лечил его, раненого Кубе, в том далеком шестнадцатом году. Хотя рана и не была серьезной, но долго не заживала, и только благодаря заботам, а может быть, и веселому нраву этого врача он стал на ноги. У доктора Шварца были дочери, и за младшей из них некогда, еще до первой войны, ухаживал молодой Кубе. Вспомнил это и густо покраснел: как мало нужно человеку, чтобы навсегда испортить себе будущую карьеру. Если бы его, Кубе, неожиданно не перевели в другой полк, в другой округ, то вполне возможно, что этот седой человек долгие годы был бы его ближайшим родственником. Только стечение обстоятельств спасло Кубе от этого несчастья… Как условны, однако, людские понятия: счастье, несчастье…

И, стараясь придать своему голосу как можно больше спокойствия, равнодушия, он холодно спросил старого врача:

— Что вы хотите мне сказать, доктор Шварц?

— Я хочу сказать, что я счастлив, раз вы узнали меня. И еще я хочу сказать… я хочу вам сказать, просить вас…

Тут старик бросился на колени на серые камни мостовой:

— Во имя безвозвратного прошлого прошу вас об одном: спасите от смерти моих детей и внуков!

— А кто угрожает вашим детям и внукам!

— Боже мой, и это спрашиваете вы! Я старый человек, я знаю все… Нас привезли сюда на смерть… об этом кричат вот эти пыльные камни, они обжигают, они политы человеческой кровью! Я старый человек, я прожил свою жизнь… Их спасите от смерти, они в ваших руках, мои дети, мои внуки… они ни в чем, ни в чем не виноваты перед Германией… Боже мой, за что послал ты кровавые муки на нас!

Кубе нахмурился. Вся эта сцена была так неуместна, и он уже досадовал на себя, что разрешил конвоирам пропустить этого человека. Он коротко сказал:

— Встаньте на ноги, доктор Шварц, и не делайте тут беспорядка. То, что вы говорите, ложь. Германия не любит лжи, Германия уважает закон и порядок. Муки? Что ж… Я обещаю вам, что все это скоро кончится. Идите, доктор Шварц, к своим детям и внукам и успокойте их!

Подавленный, опустошенный, человек поднялся с колен и все благодарил, благодарил, прижимая к груди порыжелый котелок.

— О, я верю господину Кубе! Разве можно убивать людей только за то, что они другой веры? Я сам говорил это, сам говорил им! Но с людьми ничего не поделаешь… Они не хотят верить, не хотят! Как ужасно, когда человек не верит человеку!

Старик отдалялся от насупившегося Кубе. И казалось, что движется не человек, а тень его, прижатая к земле тяжестью унижения и мук.

На лице Кубе заиграли синие пятна, признаки гнева. Комендант гетто подскочил, как ошпаренный.

— К дьяволу! Всех, всех! Чорт знает что, подсовывать мне всяких умалишенных! Уничтожить! Сразу! В первую очередь!

Услужливый адъютант, понимавший начальника с полуслова, бросился с пистолетом в руке вслед за стариком. Он любил при случае проявить быструю распорядительность, приятную для начальства сообразительность и столь необходимую для офицера жестокость.

Старый врач удивленно взглянул на него, остановился.

— Тебе, доктор, выпала честь быть первым!

Адъютант выстрелил в старика не целясь и бросился к его детям и внукам. Это было сигналом. Треск автоматных очередей прокатился по всему гетто. Спешили сюда вызванные по телефону дополнительные полицейские части. Начиналась очередная расправа над обитателями гетто, воскрешавшая давно минувшие времена, когда люди-люди-звериохотились за человеком.

Тупорылые грузовики весь день возили трупы и сбрасывали их в огромные ямы у кирпичного завода. По улицам, вслед за грузовиками, тянулась кровавая тропа, и случайные прохожие в ужасе сворачивали в первые проулки, чтобы не ступить в живую человеческую кровь.

В течение нескольких часов убили более тридцати тысяч человек. Вечером состоялось короткое совещание у гаулейтера. Были руководители гестапо, СД, начальник полиции.

— Почему только тридцать тысяч? — сухо спросил Кубе.

— Не хватило патронов, господин гаулейтер.

— Что значит, не хватило патронов? Разве вам не известна инструкция: при экзекуции расходовать не больше чем по патрону на человека?

— При массовой экзекуции это невозможно, господин гаулейтер. Приходится стрелять из автоматов в толпу, в отдельные кучки людей. Всегда бывает большой перерасход патронов. Очень трудно с транспортом…

— Кто вас заставляет возить трупы? Выполняйте последнюю инструкцию господина Гиммлера: каждый осужденный должен сам доставить себя к могиле. Чтобы избежать впредь этих излишних трат, направляйте осужденных пешими колоннами к месту экзекуции. Да что я вам говорю, на это есть точные указания господина рейхсминистра.

Окончились одно и другое совещания, а удовлетворение прожитым днем не появлялось… Кубе, как всегда, лег спать в двенадцать часов ночи, но сон не приходил. Тревожили вести под Москвы, утешительного в них было мало. Невольно вставали перед глазами ссутулившаяся фигура старого врача, проблески надежды и радости в его глазах, когда он увидел его, Кубе. Мелькнула предательская мысль: почему, действительно, его надо было убить? В конце концов, что он сделал плохого лично ему, Кубе? Однако прочь все эти неуместные мысли, недостойные не только его, надежного соратника фюрера, но недопустимые и позорные для самого последнего немецкого солдата. Что значат в сравнении с будущим Германии какие-то бывшие знакомства, разные там сентиментальные истории или ни для кого не заметные недоразумения со своей совестью, со своим прошлым. Все это такие мелочи, такая пылинка в сравнении с большими государственными делами, с великой миссией германской империи, что эту пылинку легко смахнуть со своей совести.

Он вспомнил, что уж не одну такую пылинку сдунул. В молодости, когда глаза как-то по-другому глядят на свет, когда в сердце стучатся чистые, как небо, желания, у него было несколько верных приятелей. С ними жил он душа в душу, даже мечтали вместе о лучшем будущем человека. Потом дороги их разошлись, некоторые стали коммунистами, другие присоединились к социал-демократам, третьих засосала серая трясина обыденщины и их голоса перестали звучать, поглощенные мелкими повседневными заботами. Он сам, Кубе, примкнул к человеку с короткими подстриженными усиками, с узкой прядью волос на лбу. За спиной этого человека стояли промышленные магнаты, финансовые тузы, осколки бывшей кайзеровской армии. Они как огня боялись своего народа, страшились дыхания революции с востока. Они ждали реванша.

Человек с прядью на лбу был их находкой. Он поклялся уничтожить коммунизм. Он брался зажать в железный кулак рабочий класс Германии, вытравить в стране всякую мысль о свободе, о революции. У этого человека всегда горели глаза лихорадочным блеском не то чахоточного, не то помешанного, не то сомнамбулы. Язык у него был горячий и острый. Он мог говорить до полного забытья, до истерики. Он говорил о германце, о Германии, о ее испытаниях после Версаля. Он бил себя кулаком в грудь и громко заявлял, что выведет Германию на широкую дорогу, что не только обеспечит ей первое место среди великих держав мира, но подчинит весь мир интересам Германии. Его слушали, ему аплодировали как угорелые и упражнялись — с дубинками и ножами — на тех, кто не разделял их мыслей, на тех, в чьих жилах не текла германская кровь… А он истошно кричал и бешено собирал силы. Росли, как грибы, штурмовые отряды. Трещали витрины неарийских магазинов. Горели на улицах и площадях книжные киоски.

У него, у этого громилы с прядью на лбу, нашлись искренние друзья и в Америке, и в Англии. Эти господа тревожно поглядывали на восток и мечтали о том времени, когда с помощью восстановленных сил Германии им удастся погасить свет с востока, а самый восток превратить в колониальный материк, в край золотого руна для их длинных и жадных рук. Правда, выражались они деликатно. Возвышенными словами о вечных принципах частной инициативы, свободного предпринимательства и торговли они покрывали свою неистребимую алчность. Во сне и на яву им грезились заповедные земли Востока.

Человек с прядью на лбу пришел к власти. Его сообщники и собутыльники по мюнхенским пивнушкам переселились во дворцы, уселись в высокие кресла имперской канцелярии. Человек с прядью не пренебрегал никакими средствами для достижения своих целей. Приход к власти окончательно вскружил голову маньяку, и он начал помышлять и действовать в мировом масштабе. Он был безжалостен ко всем, даже к ближайшим своим соратникам, если их мысли расходились с его мыслями. Его преданные сообщники следовали его примеру. Пуля, топор, виселица справляли свой кровавый, пир, на немецкой земле. Кубе помнит, как довелось ему встретиться с некоторыми бывшими приятелями, спутниками далекой юности.

Под его присмотром на задворках тюрьмы отсекали головы тем, кто позволил себе думать и поступать иначе, чем это рекомендовалось в книге «Моя борьба», книге, ставшей библией для правоверных гитлеровцев. Однажды к плахе привели человека, в котором Кубе узнал бывшего своего приятеля юных лет, с которым он когда-то давно сидел на школьной скамье, распевая вместе с ним студенческие песни, восторгался северными сагами. И на какое-то мгновение повеяло на него ароматом далекой юности. Он спросил, совсем по-человечески спросил у осужденного на смерть:

— Может, хочешь, Ганс, передать последнее слово твоей матери? Говори, я прикажу ей передать.

Связанный человек посмотрел на него, и этот взгляд острым ножом полоснул по сердцу. Взглянул, спокойно ответил:

— Ты лучше передай своей матери, что она родила не человека, а шелудивого пса…

Кубе нервно схватился за пуговицы, еле не сорвал их. Ему стало нестерпимо душно.

— Отставить! — крикнул он палачам-эсэсовцам. — Привязать его лицом вверх, чтобы он не только видел лезвие топора, а чтобы на этом лезвии увидел свои собственные глаза!

Осужденный ничего не ответил. И потому, что он не ответил и будто не обратил внимания, не удостоил его ни одним словом, сердце Кубе вскипело лютой злобой, он выхватил топор из рук палача и взмахнул им с такой силой, что лезвие потом еле вытащили из широкой дубовой плахи.

Фюрер узнал об этом поступке Кубе и при очередной встрече похвалил его, шутил, был необычайно веселым.

— А ты с выдумкой, старик, с юмором! — лихорадочно сверлила его глазами голова с черной прядью на лбу, а рука ласково похлопала по плечу. — Хвалю, хвалю!

И, уже помрачнев, истерически:

— Приказать, чтобы смертную казнь наших противников устраивать только так!

Махнул рукой, успокоился:

— Это, знаете, не лишний моральный фактор! Это устрашит кое-кого… Передайте Гиммлеру, чтобы он учел этот моральный фактор. Да, фактор…

И бывший, ефрейтор снова махнул рукой. И не разобрать было, махал ли он ею или сама она дергалась вслед за какими-то неспокойными мыслями, которые двигались зигзагами, вспыхивали, как молнии, порождая другие, такие же неспокойные, такие же болезненные. От них тряслась, как в лихорадке, вся Германия, бациллы тревоги, неуверенности носились по Европе, вносили смуту в жизнь народов.

После случая у дубовой плахи Кубе целый год жил в страшной тревоге. Он вспоминал всех бывших далеких друзей, вспоминал их мысли, их слова, расспрашивал, расследовал. И успокоился только тогда, когда последний из них очутился в лагере смерти. Большинство из них не были виновны перед третьей империей. Но они могли повредить Кубе, они могли при случае разоблачить его собственные грехи молодости, скомпрометировать его, испортить его блестящую карьеру. Лучше сдунуть со своей совести эти пылинки, пусть она будет чистой, спокойной, совесть…

Много этих пылинок. Словно кровавый туман встает перед глазами и заслоняет весь свет. Одно за другим всплывают в памяти воспоминания. Они не разгоняют, а сгущают туман. Тогда, стиснув зубы, он громко произнес:

— Напрасно все это… Совесть — призрак. Дунь на нее, и ничего не останется. Она — порождение слабой человеческой натуры. Она — удел осужденных судьбой на прозябание. Сила — закон. Она заменяет и совесть, и любовь, и право. Ты силен, значит, стреляй, бей, вешай, жги, ибо они, более слабые, — основа твоего благополучия.

…Он уснул, но сон его был тревожен, он часто просыпался. Одолевали нелепые сны, наваливались тяжелыми кошмарами. Шумел морской прибой, вздымались, накатывались большие волны. Он захлебывался, все никак не мог пробиться к берегу. А волны налетали, захлестывали пеной, выматывали последние силы. Огромная волна подхватила его и стремглав понесла в море. Беспомощный, обессиленный, он захлебывается и, напрягая последние силы, вопит о спасении. Кричит и тут же просыпается.

Над ним наклонилась встревоженная Анита:

— Бог мой, ты кричишь во сне. Ты весь вспотел!

— Воды! — приказывает он.

— Я сейчас позову горничную, она подаст.

— Не надо. Она отравит меня!

— Что ты говоришь, подумай! Могут дети услышать, охрана…

— К дьяволу! Подай сама да шевелись, когда тебе говорят.

— Боже мой, боже мой, ты выглядишь, как больной. Я сейчас, я сейчас…

— Ты меньше разговаривай, а скорее подавай!

Что-то шевельнулось под кроватью, глухо зашлепало по полу.

— Это наш дог, не бойся… Он караулит наш сон…

— Дог? Это хорошо… Ну, ложись спать да не охай мне над головой…

Глухая тишина воцаряется в квартире. Только изредка зарычит спросонья дог. Видно, и псу снятся какие-то тревожные сны.

3

Бывший пункт по заготовке сена находился недалеко от улицы, на которой жил Заслонов. В каких-нибудь десяти метрах от дороги всегда стояли огромные стога заготовленного сена. Контора пункта была рядом с квартирой инженера. Немцы восстановили заготовительный пункт. Рядом с ним, на улице, постоянно толпился народ, приезжали и отъезжали подводы из разных деревень, приходили люди за получением квитанций на сданное сено. Обычно посетители заходили погреться и на кухню квартирной хозяйки Заслонова. Оставляли коней на ее дворе.

Еще с вечера Заслонова предупредили, что в воскресенье утром «привезут сено». Действительно на улице в воскресный день выстроился длинный обоз. Подъезжали и останавливались все новые и новые подводы. Из кухни доносились голоса крестьян-возчиков, которые зашли погреться, выпить воды. В коридорчике, отделявшем квартиру инженера от кухни, громко топали намерзшие валенки, поскрипывали сапоги. Люди заходили, выходили, обменивались скупыми словами о зиме, о морозе, о плохих мостах, которые дают себя знать.

Заслонов услышал чей-то стук в дверь своей комнаты. Когда он открыл, у порога стояло двое крестьян, один пожилой, другой помоложе. Оба одеты были в овчинные тулупы. В руках держали кнуты. У молодого через плечо свисала обыкновенная деревенская торба. Мохнатые бараньи шапки и высокие воротники скрадывали черты лиц. И хотя Заслонов был предупрежден Чичиным о приходе этих людей, он узнал их не сразу. Старший, сбивая кнутовищем снег с валенок, неторопливо проговорил:

— Вы уж извините за беспокойство… Не скажете ли вы нам, который теперь час?

Заслонов сразу узнал этот голос:

— Который час? Это мы сейчас скажем… Заходите, заходите же!

И когда за вошедшими закрылась дверь, радостно взволнованный инженер очутился в мощных объятиях Мирона Ивановича. Трижды расцеловались. Не выпуская его из объятий и ласково похлопывая по спине широкой ладонью, Мирон шутливо проговорил:

— Что ж это я? Так и покалечить можно человека моими усищами!

И уже, отдирая намерзшие на усах и бороде ледяные сосульки, он забрасывал Заслонова вопросами:

— Ну, как живем, инженер? Как работаем? Все на немецкие совещания ездим? Ну что ж, брат, ничего не попишешь, служба! Однако служба службой, а к этому Гансу в гости, смотри, особенно не напрашивайся…

— Как видите, Мирон Иванович, в гостях я не засиделся и, как мне кажется, почтенному Коху малость влетело за его слишком пылкие чувства к моей особе.

— Холера бы их взяла, всех этих гансов! Осточертели они мне, до того, брат, осточертели, что и сказать трудно. Однако хорошо, что мы встретились. Через связных не поговоришь по душам, да и не передашь через других того, что хочется порой сказать с глазу на глаз! Однако что ж это я… Познакомься вот с товарищем. Начальник разведочной группы штаба западного фронта…

— Капитан Погибка! — руку инженера крепко пожал молодой человек с живым лицом, которое совсем не гармонировало с довольно-таки мрачной фамилией. И щеки, и вздернутый нос были усеяны таким множеством веснушек, что когда на лицо его попадали солнечные лучи, оно вспыхивало, словно костер. Это впечатление еще усиливала золотистая копна волос, которая выбивалась из-под облезлой бараньей шапки.

— Погибка? — машинально переспросил инженер.

— Да ты не удивляйся его фамилии… — сказал смеясь Мирон Иванович. — Фамилия что надо: погибал человек и не погиб, — тут, брат, длинная история, некогда сейчас рассказывать. Одним словом, от фамилии этой фашисты гибнут, а не кто-нибудь другой. А нам это и нужно.

— Я не о том, батька Мирон. С капитаном Погибка мы давно знакомы. Еще когда я собирался сюда со своей группой, капитан нас кое-чему обучал в штабе фронта, он и в дорогу нас напутствовал.

— Ну, коли так, значит, все в порядке… А теперь давайте ближе к делу, наговоримся в другой раз, в лучшее время. Скоро обоз соберется в обратный путь, а у нас, как известно, отдельного выезда нет. Чем ближе к людям, тем лучше. Вот можем тебя обрадовать, что мы теперь говорим непосредственно с Москвой. У капитана есть подходящая рация. Выкладывай, инженер, как твои дела, что видел, что слышал в Минске?

Сведения, собранные инженером в Минске, о результатах диверсионной работы на всех железных дорогах за месяц, особенно сводки, добытые непосредственно из диспетчерского управления, очень заинтересовали Мирона Ивановича. Договорились безотлагательно передать их в штаб фронта и Центральный Комитет партии.

Заслонов обещал доставлять такие сведения регулярно.

Он рассказал также обо всем, что делали его товарищи в депо, на станции, на дороге, на соседних дорогах, и чем больше он рассказывал, тем больше, казалось, разгорались черные уголья его глаз и словно вылетали из них жгучие искры. Слегка вздрагивали пальцы. Вся его подтянутая, худощавая фигура словно готова была вот-вот вспыхнуть, разгореться ярким пламенем.

— Скажу вам — хочется мне большего размаха в работе… Хочется так ударить, так ударить, чтобы земля горела под ногами у этих фашистских псов, чтобы копоть пошла от этой проклятой погани… Ходишь по своей земле, точно связанный. Приходится улыбаться тем, с которыми лучше всего разговаривать пистолетом. Приходится молчать, когда надо хватать за горло, бить, душить…

— Ну ясно! Мы, брат, понимаем!

— Но мне от этого не легче. Вот с вами хорошо. На душе легко становится, когда поговоришь со своими людьми. А мне месяцами не с кем словом обменяться.

— Однако придется тебе еще потерпеть. Нам сейчас крайне необходима твоя работа на транспорте.

— Я всегда готов, Мирон Иванович, выполнять любые ваши поручения. И не принимайте моих слов за жалобу или недовольство. Просто захотелось отвести душу со своими людьми. Это такое редкое удовольствие в моей жизни.

— Верно, Костя… Мы знаем, что ты не покинешь поста, на который привела тебя твоя собственная совесть. Не покинешь, пока не доведешь до конца порученного тебе партией дела. А теперь о главном, Костя. Мы ставим перед тобой такую задачу: помочь нашей авиации вывести узел из строя. Так вывести, чтобы на несколько недель полностью сорвать все перевозки немцев на нашей железной дороге. Шоссе мы берем на свое попечение.

Свидание подходило к концу. Договорились об очередных делах, о совместных действиях по борьбе с хапунами. Недавно гитлеровцы опубликовали закон о трудовой повинности всего трудоспособного населения и объявление о добровольной мобилизации на работу в Германию. В деревни потянулись отряды полицаев и немцев проводить облавы на «добровольцев». Отряды эти народ окрестил хапунами.

Смеркалось, когда немец-приемщик выписал последнюю квитанцию в конторе и обоз двинулся в обратный путь. Уже стемнело, когда он выбрался на шоссе.

4

Все наличные немецкие силы, размещенные в городке, были мобилизованы на борьбу с партизанами. И конный жандармский взвод, и специальная эсэсовская команда, и полиция, и остатки пехотного полка, прибывшего с фронта на переформирование, были посланы в район. Сначала немцы шли одной колонной, постепенно прочесывая ближайшие к деревням местности, устраивая повальные облавы и обыски в населенных пунктах.

Все это не давало никаких результатов. Далеко в леса не забирались. Выпали в тот год глубокие снега, и, казалось, ни одна живая душа не могла оставаться в лесах. Они стояли молчаливые, понурые, занесенные глубокими сугробами.

Мирон Иванович строго следил за тем, чтобы ничем не обнаружить местонахождение отряда, — в его планы не входило менять зимой базу, хотелось дождаться весны, когда черные лесные тропинки помогали партизанам, не связывали их с определенным местом. Фашисты разделились на группы. Им хотелось обойти побольше населенных пунктов. Если не попадались партизаны, можно было заняться облавами на молодежь, которая не являлась на вербовочные пункты, несмотря на все объявления и самые строгие приказы властей. Уже были направлены в городок первые партии «добровольцев», но они не дошли до города, не вернулись и посланные конвоиры. Жандармский взвод расстрелял в одной деревне несколько парней и девушек, расстрелял просто так, для острастки, для порядка. Но не успел он отъехать на несколько километров от деревни, как попал в жестокую засаду. Жандармов тридцать осталось лежать на дороге, остальных спасли резвые ноги коней. Ганс Кох, бывший вместе с жандармами, спасся только тем, что ехал позади и первым бросился наутек. Правда, он был слегка ранен в руку, и это дало ему повод впоследствии хвастать тяжелым ранением, якобы полученным им в борьбе с партизанами. Но в то время настроение у Коха было очень скверное, и он проклинал день и час, когда вздумал отправиться в эту экспедицию. Три роты пехотного полка тоже попали в перепалку, наскочив на засаду, но они понесли сравнительно небольшие потери, так как сразу залегли в снег, и открыли сильный огонь. Партизанская группа, которой руководил Апанас Рыгорович Швед, вынуждена была отступить перед регулярной частью, потеряв несколько человек убитыми и еле успев забрать пятерых раненых партизан. Фашисты побоялись, однако, преследовать группу и, обстреляв из автоматов ближайшие перелески, отступили.

Только команде эсэсовцев и полицаям Клопикова немного повезло. Они поймали в лесу двух связных. Их привезли в бывший колхоз «Первомай», где собрались под вечер, как было условлено, и все другие немецкие части. Пленных долго допрашивал сам Кох, но ничего толком от них узнать не смог.

Приводили по очереди всех жителей села, чтобы опознать пленных. Коха доводили до бешенства скупые слова, которые, словно по уговору, говорил каждый: и старый, и малый:

— Нет, не знаем их, пан офицер…

— Я сожгу всю деревню, если вы не скажете, кто эти люди!.

Тогда вышел старик, который еле переставлял йоги, опираясь на ореховую палку.

— Пан офицер! Нас бы уже сто раз спалили, кабы спрашивали об этих людях. Откуда же мы можем знать каждого из них, когда их так много?

— Кого много?

— Их, партизан…

— Что ты болтаешь, старый чорт! Откуда ты знаешь, что их много?

— А как же? Сегодня такая стрельба шла в лесу, — видать, вы и сами знаете, — что нам просто аж страшно стало, ну все равно, как на войне. И в одном лесу, и в другом… Это только сегодня. И куда ни пойдешь, в любом лесу повстречаешь партизан. Их взаправду много, так много, что откуда нам знать каждого?

— Вон отсюда, пока я не пристрелил тебя!

— Да я уж пойду, чтоб глаза вам не мозолить. А вы не сердитесь, я просто отвечаю на ваши вопросы, — откуда же мне знать, как вам лучше отвечать…

Кох допытывался и у тетки Ганны, которую специально вызвали:

— Может, они убийцы вашего мужа?

Трудно было отвечать тетке Ганне, когда она видела перед собой собственного племянника. И за себя боялась, и за них, за этих двух парней: выдержат ли они все, что выпало на их долю?

— Нет, пан офицер, нет… — и вытирала платком предательскую слезу на щеке. — Эти не убивали моего мужа.

— Да вы успокойтесь, не волнуйтесь, муж ваш погиб как герой!

— Не видала я его смерти, не видала… Не знаю даже, где покоятся его косточки.

Тетка Ганна плакала самыми настоящими слезами. Еще теплилась в ее душе надежда, что, может, все это как-нибудь обойдется, может, не будут казнить этих хлопцев или случится что-нибудь нечаянное, что спасет их.

И сквозь слезы говорила:

— Не мне давать вам советы, пан офицер. Но просили б мы вас, чтобы вы их не карали в нашей деревне, потому как партизаны злые, они отомстят нам, и хаты сожгут, и жизни решат невинных.

— Бояться их вам не надо. Мы всегда защитим вас.

— Боже мой, муж никогда не боялся партизан, и, вам известно, он погиб. Вы не знаете их, они такие хитрые, такие хитрые и никогда не прощают…

Уже смеркалось. Кох приказал пехотному командиру, молчаливому и мрачному капитану, ставить виселицы на колхозном яворе. Но командир, пожилой уже человек, наотрез отказался, сославшись на то, что через каких-нибудь полчаса он выступит в город, чтобы еще до наступления ночи быть там.

Кох вскипел:

— Кто разрешил вам выступать в город?

— А кто мне должен разрешать, когда я сам являюсь командиром своей части?

— Вас послали в мое распоряжение, и вы, надеюсь, знаете, что такое дисциплина?

— Мы знаем, что такое дисциплина, а вам, молодой человек, я советовал бы познакомиться с нею на фронте. Тогда бы вы знали, как разговаривать с людьми, старшими вас по чину и имеющими боевые заслуги.

— Я комиссар гестапо, мне плевать на ваши чины и заслуги… Шрейд! — крикнул он командиру жандармов. — Арестовать этого негодяя!

И тут произошло такое, чего не ждали ни участники операции, ни жители деревни, молча наблюдавшие за непонятной им перепалкой, ни двое приговоренных к смерти, ожидавшие, когда, наконец, окончится издевательство над ними.

Пожилой капитан размахнулся со всего плеча и залепил такую оплеуху Коху, что тот покачнулся и упал на одно колено, схватившись рукой за щеку.

— Это тебе за негодяя, сопляк! А это, — ударил он с другой стороны, — тебе для науки, чтобы знал, как разговаривать с людьми.

Капитан пошел мерным шагом к своим солдатам, которые с любопытством наблюдали за всей дискуссией.

Шатаясь, Кох поднялся и, бледный, с перекошенным от бешенства лицом, хватаясь негнущимися на морозе пальцами за кобуру, бросился вслед за капитаном:

— Жандармы, полиция, огонь!

Но некоторые полицаи бросились кто куда. Жители деревни рассыпались по улицам. Кто-то крикнул двум осужденным:

— Родненькие, бегите, спасайтесь!

Пленные смешались с толпой, никто их не задержал.

Кох уже догонял капитана, когда два станковых пулемета пехотинцев, нацеленные на эсэсовцев, дали по длинной басовитой очереди в воздух.

Железнодорожный батальон, который готов был вмешаться в перепалку и помочь эсэсовцам, отступил. Охотников итти на пулеметы не нашлось. Эсэсовцы, жандармы и полицай удирали по улицам, вязли в сугробах на огородах. Жители деревни тревожно прислушивались к голосам на улице, переспрашивали друг друга:

— А удалось ли хоть нашим хлопцам сбежать?

— Убегут, — видишь, сами немцы сцепились, дают друг дружке по загривку.

Кох плелся по улице обессиленный, опозоренный. Выплюнув выбитый зуб, он, наконец, крикнул вслед жандармам:

— Стойте, проклятые, иначе я вас всех расстреляю!

Солдаты собирались неохотно. У некоторых полицаев от страха дрожали ноги. Все избегали смотреть в глаза Коху, чтобы не вызвать новой вспышки гнева.

Кох набросился на командира жандармов лейтенанта Шрейда:

— Вы удрали с боевого поста, вы заслужили виселицу, дезертир!

Лейтенант стоял навытяжку, и его рыжие ресницы дрожали как в лихорадке.

— Извините, господин комиссар, но у них пулеметы…

— А у вас не было пулеметов? У вас детские игрушки или боевое оружие?

— Извините, господин комиссар, мы совсем не ждали, чтобы немецкий офицер поднял руку на своего сослуживца.

— Руку, руку, дурак! Вам только с бабами воевать, лежебоки! Вы не могли взять команду в свои руки? У нас больше людей, чем у того психопата!

— Извините, но они сразу заняли боевую позицию, они постреляли б нас, как куропаток.

— Пишите рапорт об увольнении и молитесь богу, что все это так легко окончилось для вас.

Кох ограничился этим сравнительно мягким взысканием, ибо не в его интересах было особенно раздувать это дело. Он забыл и о партизанах Единственная мысль, беспокоившая его, — найти средства, как отомстить, и не только отомстить, но и наказать на законном основании этих проклятых фронтовиков, которые до того обнаглели, что позволяют себе чорт знает что. Фронтовики! Мы вам покажем нашу действительную роль и силу, лишь бы только добраться спокойно до города.

Кох бесился и готов был обрушить на головы фронтовиков самые тяжкие, какие только существуют на свете, кары, если бы только у него были для этого нужные силы и средства. А фронтовики спокойно собирались в дорогу. Построились в боевую колонну, прикрыли ее сильным арьергардом и — такая подлость! — еще выслали своего представителя к Коху. Хромой офицер — по-видимому, еще не поправился после ран — остановился перед Кохом.

— Господин капитан приказал передать вам: вы снимаетесь с места через три часа. Всякие попытки догнать нас, или устраивать засады, или раньше добраться до города будут иметь очень печальные последствия для вас лично. Таков приказ господина капитана Разрешите итти, господин комиссар?

Кох едва не испепелил своим взглядом невзрачного офицерика. Но посмотрел еще раз и произнес тихо-тихо, чтобы не слышали его ближайшие помощники:

— Идите…

Остатки пехотного полка, три сводные роты фронтовиков, медленно тронулись из деревни.

— Однако, что мы стоим на морозе? Занимайте дома!

Кох позвал к себе в комнату Клопикова:

— Садитесь.

Клопиков сидел, настороженно поглядывая на начальника, услужливо ждал приказаний.

— Видали?

— К сожалению, ах, к великому сожалению, пришлось увидеть эту грустную историю. Просто глазам не верил, как такое могло случиться. Это разбой, это же государственное преступление, очень даже просто-с… Хотя они и капитан, но поступили хуже бандита, простите мне за такое неуважение к немецкому офицеру…

— Он свое получит! — пробормотал Кох и отвел глаза в сторону. Ему было немного стыдно перед своим подчиненным. Кох помолчал немного, потом глухо заговорил:

— Ваши полицаи были не на месте. Они оказались никчемным сбродом, пугливыми баранами, неспособными на серьезную операцию. Вы лично отвечаете за их бегство.

— Прошу прощения, господин комиссар! Полицаи действительно испугались, они еще как следует не обстреляны. Да, знаете, и неловко им выступать против немецких солдат…

— А если эти немецкие солдаты являются не чем иным, как самыми обыкновенными дезертирами, преступниками?

— Это я теперь понимаю, в самом деле преступники и тяжкие преступники, скажу я вам… Изменники… Очень даже просто-с. Но жандармы первые бросились наутек, где же тут было удержать полицейских? Я, разумеется, взыщу с которых…

— А где захваченные пленные?

— Убежали, господин комиссар.

— Ладно, господин Клопиков. На этом мы с вами закончим разговор. Одно только я должен вам сказать: вы ничего не видели и не слышали из того, что произошло здесь. Понятно?

— Бог мой, отчего же непонятно?

— Посмотрим. Теперь последнее, что я скажу вам. Полицаи должны изыскать любые средства, чтобы оправдаться, заслужить доверие. Как сами видите, полиция не только не нанесла партизанам поражения, но даже какою-нибудь заметного урона…

Мне сообщили, что Слимак знает место, где живет семья этого самого батьки Мирона.

— Да, я сам говорил вам про это. Там все его дети.

— Приказываю: безотлагательно, сегодня же арестовать и доставить в город.

— Отобьют по дороге, отобьют! Поднят на ноги весь район, господин комиссар, они просто не пропустят теперь ни одного человека в нашей форме…

— Не обязательно полицейским прогуливаться по партизанскому району в форме.

— Вы правы, господин комиссар. Мы постараемся. Но разрешите сделать это не сегодня, когда по деревням все люди насторожены и следят за каждым нашим шагом. Вы знаете, господин комиссар, мы с вами не видим партизан, а у них мы всегда на примете, — каждая живая душа в деревне, осмелюсь вам доложить, глядит в лес, в их сторону.

— Ладно. Можете провести эту операцию через несколько дней, когда район успокоится. Чтобы ни одна душа не знала об этом деле, исполнителями будете вы лично и Слимак. Можете взять себе в помощь Семку, тот никогда не помнит, где он был и что делал.

Уже в полночь отряд Коха двинулся в город. Шли осторожно, боясь наткнуться на засаду. Все были молчаливые, понурые. Возвращались, что называется, несолоно хлебавши. Начальство было не в настроении.

5

Когда группа Коха только-только выходила из деревни, неподалеку от города остановились пехотинцы. Капитан обратился к солдатам с коротким словом:

— Солдаты, как ваш командир, я даю вам полную свободу: идите, куда вам угодно. Хотите обратно на фронт — идите туда, хотите на отдых домой — пробирайтесь в Германию. Не в партизаны же нам итти. Они постреляют нас, так как особой любви к нам, насколько вам известно, у них не замечается. Но куда бы ни пошел каждый из вас, придерживайтесь святого закона: отвечать только за себя, не ссылаться на товарищей и не выдавать их. Мы с вами не гестаповцы… Нам уж хватит войны, мы сыты ею по горло! А теперь поступайте так, как подскажет вам ваша совесть.

Начались жаркие споры. Некоторые стояли за то, чтобы вернуться в город.

— Наши семьи расстреляют, если мы не явимся на место!

— Идите, вас никто не задерживает.

Были люди, которые колебались. Им страстно хотелось высвободиться от проклятой бойни, как называли они наступление на Москву, и откуда они счастливо выбрались, как сами говорили лишь потому, что весь их полк был разгромлен и отведен в глубокий тыл. Давно уже среди этих солдат шло глухое брожение. Их двух однополчан расстреляли эсэсовцы за распространение ложных слухов, как говорилось в официальном постановлении. Солдаты знали, что казненные товарищи говорили правду о положении на фронте. Но не всякая правда желательна для господ офицеров и эсэсовских шпиков. Командование знало о не совсем благоприятных настроениях солдат и решило послать их проветриться в район, набраться хорошей германской лютости в борьбе против партизан.

— Вы снова будете сражаться, как герои. Солдату нельзя долго засиживаться в казарме, он портится без дела, как ржавеет без употребления хороший автомат. — С таким напутствием обратился к ним сам господин подполковник, снаряжая их в путь.

«Герои» слушали мрачно, мрачные ушли из города. С них уже хватит героизма. Они слышали об этом героизме на каждом шагу. Большинство «героев» легло костьми под Москвой. Только редким счастливчикам — с тяжелыми ранениями, с отмороженными руками и ногами — удалось вернуться в фатерлянд. Подальше бы от всех этих «героических» дел!

Вскоре солдаты разбрелись. Часть, самая большая, направилась в город. Одна группа пошла с капитаном. Он склонился при свете фонарика над полевой картой и, выбрав подходящую дорогу, направился на запад.

6

Было уже за полночь, когда вояки Коха, возвращавшиеся с неудачной вылазки против партизан, увидели маячивший вдали город. Еще в перелеске, по которому они пробирались, до них донеслась стрельба зениток, а на горизонте замелькали точно огни фейерверка. По всему небосклону вспыхивали разноцветные огни шрапнельных разрывов, трепетали пунктиры трассирующих пуль, сновали лучи прожекторов. Затмевая звезды, горели осветительные ракеты-фонари. Они казались совершенно неподвижными. Их мертвый свет придавал всем окружающим предметам призрачный вид. На придорожных кустах рельефно вырисовывались каждая веточка, каждый уцелевший листик. От кустарника и фигур солдат протянулись длинные шаткие тени. Сказочными великанами вздымались ближайшие деревья, недалекий лес вонзил в темное небо свой светящийся гребень.

Над городом взвился багровый огненный каскад и, осыпая с деревьев снежную пыль, докатился гул недалекого взрыва. Словно налетевший порыв ветра, воздушная волна мягко ударила в лицо. Слимак испуганно перекрестился. Бугай, вздрогнув, втянул голову в плечи. А взрывы следовали один за другим, почти без интервалов, перекатываясь эхом по лесным просторам.

Кох, увидя полыхавшее над городом зарево, сразу притих, — его обычную суетливость точно рукой сняло. Он любил командовать, распоряжаться, отдавать приказы. До этой минуты он ни шагу не проехал спокойно, то опережал на коне колонну, то пропускал мимо себя всех, подгоняя отстававших, сдерживая верховых, чтобы они не очень отрывались от всей группы, тут же делал нагоняй какому-нибудь раззяве, попавшему под конский храп.

Теперь же он ехал молча, не обращая особенного внимания на свою команду. Самые противоречивые мысли роились в его голове.

Мелькнула мысль о депо, о станции. Сколько потрачено сил и средств, чтобы восстановить их. Теперь все это, должно быть, полетело в воздух. А сколько эшелонов стояло на станции! Спросят, верно, и у него, Коха, как они допустили такой большой промах, не предупредили о вражеском налете, не отвели эшелоны подальше от станции. Любопытно, что думает теперь этот ненавистный русский инженер? Радуется налету или сожалеет вместе с немцами о больших потерях от бомбежки? Загадочный человек этот инженер.

Они уже находились в каких-нибудь трех километрах от станции. Еще гудели над головой самолеты, разворачиваясь после налета, чтобы взять курс на восток. Клопиков вывел Коха из задумчивости:

— Ракеты пускают, господин комиссар!

— Какие ракеты, кто?

— Видите, красные… Наводят на какой-то объект! Видите, видите, в трех местах пускают ракеты с земли.

Подбежал командир железнодорожного батальона:

— Господин комиссар, какие-то диверсанты указывают самолетам место стоянки нашего аварийного поезда, он стоит на замаскированной ветке. Боже мой, — вскрикнул он, схватившись за голову, — там же наш склад боеприпасов!

Все спокойствие Коха вмиг рассеялось. Он уже сам заметил красные ракеты, которые то и дело взмывали вверх в нескольких пунктах и, описывая дугу, летели в сторону железнодорожной ветки.

— Жандармов туда, полицию в обход! — крикнул он впопыхах и задрожал весь, словно коршун, нацелившийся на добычу.

Несколько десятков верховых понеслись к железной дороге, ее заслонял мелкий лозняк, росший на берегах незаметного ручейка в лощине. Оживились полицаи и, запыхавшись, бросились бежать по глубокому снегу.

Оглушительный взрыв прокатился над полем. Все на миг озарилось зыбким багровым светом. Огромный столб пламени вонзился в поблекшее небо, что-то с пронзительным свистом прошумело над головой и тяжело шлепнулось не то в лесу, не то на дороге, по которой только что ехал Кох. Докатившейся воздушной волной у него сорвало шапку с головы. А там, где вздымался огненный столб, во все стороны разлетались стремительные огни неслись снопы искр. В нескольких местах показалось спокойноё пламя, — видно, загорелся поезд.

А над станцией, над депо, в ближайших к станции улицах бушевал огромный пожар. Уже не слышно было ни гула самолетов, ни пальбы зениток, давно погасли воздушные фонари, все вокруг было освещено мигающим красным светом. Даже снег и тот порозовел. А над городком выла, надрывалась сирена воздушной тревоги.

«Дураки! Нагоняют только лишний страх!» — мелькнула у Коха тревожная мысль, и он еще усерднее принялся искать свою шапку. Возможно, в сутолоке ее затоптали в снег пробегавшие мимо солдаты. Ах эта проклятая шапка!

— Стой, дьявол! — Кох привязал жеребца к дереву. Обошел все кусты, разгребая ногами снег, попытался ощупывать его руками. Руки сразу окоченели на морозе. Торопливо натянув перчатки и засунув руки в карманы шинели, старался согреть их.

«Куда могла деться эта проклятая шапка? Не возвращаться же в город с непокрытой головой, да и холодно, уши задубели». Где-то вдалеке заржали кони. Им откликнулся привязанный к кусту жеребец Коха, рванул повод и, отломив целый сук, понесся, как ошалелый, по полю. Мерзлые комья снега из-под копыт сильно ударили Коха по лицу, и ему осталось только выругаться и послать сто чертей вслед неукротимому скакуну.

— Такой ужасный день! — бормотал он, тяжело вздохнув я, потирая щеку. — Как пошли с самого утра неудачи, так не везет и дальше…

Завязав платком уши и подняв воротник шинели, Кох побрел по полю, настороженно озираясь по сторонам и держа наготове револьвер. Было тяжело брести по глубокому снегу. Было боязно. Трепетные тени сновали по дороге, причудливыми видениями мерещились придорожные кусты, пни. Сердце билось часто и гулко — от усталости, от страха.

7

День накануне налета прошел в заботах и хлопотах…

Эшелоны прибывали на станцию один за другим. Повидимому, дела на фронтах у немцев были не из блестящих, телеграммы требовали бесперебойного пропуска эшелонов. Штрипке метался как угорелый и все поторапливал Заслонова:

— Прошу вас, прошу: нажимайте на рабочих, паровозы нужны дозарезу!

Но с паровозами никакой заминки не было. Эшелоны простаивали часами из-за воды. Каждый паровоз гнали на мост, пускали в ход шланги, мобилизовали пожарные насосы, но они быстро вышли из строя. Командиры эшелонов бесились от злости и грозили Штрипке сделать из него холодные сосиски. Заслонов наблюдал за сутолокой немцев, которые гоняли к мосту по одному паровозу, когда можно было пригнать сразу два-три и тем самым значительно сократить время, которое затрачивалось на экипировку.

Это хорошо понимал и Чичин, вышедший на минуту в контору.

— Идиоты! — пробормотал он, кивнув головой на окно, за которым виднелись эшелоны.

— Готово у вас? — вполголоса спросил Заслонов.

— Хлопцы ждут не дождутся.

— Сигнализация?

— Еще вчера было готово. Дубков всю неделю ремонтировал семафоры, поставил по приказу немцев большие козырьки над фонарями. И приладил их так, что эти козырьки будут маскировкой только для немцев. Кое-что соорудил и на крыше депо.

— А ракетчики?

— Вся молодежная группа будет в работе. Каждый знает свое место, условились и о сигнале, когда начинать.

— Хорошо, идите…

Заслонов заметил Штрипке, который спешно шел со станции. По его изможденному виду можно было подумать, что на почтенном господине Штрипке по крайней мере возили дрова. Тяжело дыша и вытирая вспотевший лоб, он в изнеможении бросился на диванчик:

— Ну, скажу я вам, эта вода сведет меня с ума. Я весь мокрый, как щенок, загоняли меня господа офицеры. Где я им возьму воды? На станции много эшелонов с воинскими частями. Им нужен кипяток, им нужна горячая пища, им нужно… да мало ли чего им нужно! Но при чем же тут я? Я опрашиваю вас, господин инженер, кто я — водокачка или, простите за выражение, пожарная бочка с водой?

Из окна видна была водокачка. На уцелевшем кирпичном здании стоял круглый бак, который несколько недель из остатков разбитых цистерн клепали солдаты железнодорожного батальона. Штрипке взглянул на этот бак с таким умилением, что, казалось, он не на шутку влюбился в это неуклюжее заржавевшее создание, нависшее, как черная скала, над развалинами привокзальных строений.

Штрипке всем и каждому обещал, что, когда этот бак впервые наполнится водой, он устроит такой банкет, такой бал, что… ну, он даже не мог себе представить, какой это будет грандиозный бал, на который он не пожалеет никаких средств!

Что и говорить, вода дала себя знать господину Штрипке.

— Вот где она у меня сидит! — Он трагично вскидывал свою бородку и торжественно тыкал пальцем в желтоватую, заросшую щетиной шею.

На это Вейс однажды глубокомысленно заметил:

— Если она долго будет сидеть в таком ненадежном месте, то я посоветовал бы вам заранее похлопотать о новой должности!

Сказал и, восхищенный таким неожиданным перлом своего остроумия, добавил:

— Это я говорю вам как комендант района, не забывайте об этом!

И горделиво задрал нос, чтобы лишний раз показать, что он не собирается бросать свои слова на ветер.

Наступила ночь. Заслонов отправился на угольный склад проверить, как идет экипировка паровозов, которые должны были вести русские машинисты, и задержался там на час с лишним. На обратном пути он остановился около громадной витрины на платформе станции, где вывешены были последние сводке с фронта, огромные плакаты с высокопарными лозунгами: «Солдаты! Последний удар, и за вами победа и мир!», «Завоеватели мира! Ускорьте шаг, вас приглашает фюрер в Москву!»

Среди многочисленных приказов и объявлений приютился желтый листок бумаги с чернеющими на нем строками на русском и немецком языках:

«Внимание, внимание, внимание!

Тридцать тысяч марок тому, кто поймает или поможет поймать начальника железнодорожных партизан по прозвищу „дядя Костя“.

Прочитайте и расскажите другим! Не бойтесь мести бандитов! Вы можете уведомить германское командование соответствующим письмом. Награда вами будет получена независимо от того, устно или письменно вы укажете местонахождение начальника бандитов. Не медлите с уведомлениями. Боритесь за мир и порядок в вашей стране».

Около витрины толкались солдаты из эшелонов, останавливались на минутку, окидывали беглым взглядом плакаты и, видимо, не очень торопясь в Москву, искали среди множества надписей на стенах, куда надо итти за кипятком, куда направиться за получением хлебного пайка по рейсовым карточкам, какой выбрать путь по другой неотложной надобности. На все были таблички, замысловатые указатели с надписями: до кипятильников тридцать… двадцать… десять метров. О Москве солдаты не говорили. Но мысли были заняты ею. И, повидимому, невеселые мысли. Два санитарных поезда, переполненных ранеными, стояли на путях среди других эшелонов. И, не прибегая к лишним расспросам, все знали, что эти поезда идут из-под Москвы.

Из санитарных поездов вынесли несколько трупов. Солдаты не очень интересовались этим грузом на носилках. И только юнцы, впервые попавшие в маршевые эшелоны, с болезненным любопытством приглядывались к восковым лицам покойников, к окровавленным носилкам. Санитары равнодушно покрикивали:

— Дорогу, дорогу!

А над перроном гремели воинственные радиомарши, чей-то голос захлебывался, выкрикивая: «На Москву, на Москву!»

Какой-то экзальтированный юнец истерически завопил: «Хайль Гитлер!» Его вопль оборвался и потонул в вокзальной сутолоке. Солдаты посмотрели на него, как на спятившего с ума. Один шутник надвинул ему каску, щелкнул в кончик носа и юркнул куда-то под вагоны, гремя котелком. Юнец поправил каску, размазывая слезы по лицу…

Около этой витрины останавливались ненадолго и проходившие мимо рабочие, бегло просматривая желтое объявление, вчитывались в первое немецкое слово «ахтунг».

— Что значит «ахтунг»?

— Разве не видишь — «внимание»…

— Неправильно…

— Что неправильно?

— Такой перевод неверен… — Пропитанный мазутом смазчик, жонглируя на ходу пустой масленкой, пошел по перрону, весело напевая под нос нечто похожее на песенку:

— Ах, туго, ах, туго…

— Кому?

— Тем, кто пишет эти объявления и… — заметив Заслонова, — их холуям.

Последние слова были явно предназначены для инженера. Веселый смазчик, заломив промасленную кепку на самую макушку, с таким независимым видом прошел мимо инженера, что рабочие, следовавшие за ним, еле удержались, чтобы не расхохотаться, да и сам Заслонов не мог не улыбнуться. А смазчик подошел фертом к разряженной немецкой барыньке, которая выползла из вагона подышать свежим воздухом. Молодецки козырнув и щелкнув каблуками стоптанных сапог, он спросил, коверкая немецкие слова:

— Который час, мадам?

Та испуганно посмотрела на его пропитанный мазутом костюм, на его непокорную шевелюру, выбивавшуюся из-под кепки, и отступила на шаг назад. Но, заметив в его руках мирные инструменты, она, хватая воздух широко раскрытым ртом, — от страха у нее сперло дыхание, — еле проговорила:

— Одиннадцать, пан!

— Наше вам с кисточкой! — «Пан» элегантно откланялся и, помахивая масленкой, степенно пошел дальше, туда, где за перроном чернел среди путей большой черный ящик. Там на стеллажах лежали запасные рельсы и буфера, стояло несколько бочек с мазутом и груды отработанного, промасленного обтирочного материала. Заслонову бросилось в глаза, что рядом с мазутными ящиками стояло несколько цистерн. Все пути вокруг были забиты эшелонами.

— Удобное, однако, местечко! — невольно подумал инженер.

Он пришел к этому месту. От цистерн сильно пахло бензином. Тут было сравнительно темновато. Он заметил, как под одной из цистерн мелькнула фигура человека и скрылась за развалинами небольшого здания, где некогда было помещение для кондукторских бригад. Только где-то захрустел битый кирпич да тихо звякнули провода. Человек, очевидно, зацепился за тяги блокировки. А около ящика копошился смазчик, заправляя масленку. Заслонов узнал в нем одного из коммунистов группы Дубкова, которую привел ему на помощь Мирон Иванович.

Это был смелый и отважный парень, вместе с Дубковым не раз проникавший в немецкие груженые вагоны, доставая там нужные партизанам материалы. Не без их участия исчезло несколько часовых из железнодорожного батальона, которых начальство потом зачислило в дезертиры.

Ни смазчик, ни Дубков так же, как многие другие участники отряда Заслонова, ничего не знали об истинной роли инженера, не знали и того, что они, собственно говоря, работают под его непосредственным руководством.

Смазчик явно нарочито копался у мазутного ящика. Заслонов прошел мимо него и, не останавливаясь, двинулся дальше. Сквозь долетающие с перрона радиомарши он услышал, однако, что за ним, крадучись, идет человек. Он ускорил шаг, оглянулся. Потом услышал чей-то сердитый голос, приглушенную возню между вагонами:

— Назад, назад, дуралей! Тебя и его видели люди на станции, куда ж ты прешься, — хочешь всех нас провалить?

— Пусти, говорю! Я его так пришью, что он и не пикнет.

— А приказ?

Последних слов Заслонов не разобрал, так как люди уже говорили шопотом. Он пошел не спеша в депо.

А Дубков — это был он — не на шутку рассердился. Он тоже ненавидел инженера, который, как думал Дубков, продался немцам, а быть может, продает и других. Когда Мирон Иванович посылал их в депо, Дубков сам спросил:

— Ну а эту иудину душу?

— Кого? — переспросил, хитро прищурив глаз, Мирон Иванович, хотя отлично знал, про какую душу спрашивает сапер.

— Я говорю об инженере Заслонове. Я слышал, что он перебежал линию фронта, лишь бы попасть на службу к немцам. Мы с ним такое сделаем, батька Мирон, что завопят все фашистские холуи и от страха сбегут на край света!

— Не надо этого!

— Ну, мы его потихоньку… Выпустим душу на покаяние без музыки, без панихиды. Сам Гитлер не найдет следов, чтобы поплакать над его могилой.

— И этого не надо.

— Вот тебе музыка без гармони! Как же нам глядеть на такую погань?

— А вы и не глядите.

— Вот так задание, сучки-топорики!

— А ты без топориков. Ты не сапер теперь, а электромонтер, при чем тут сучки-топорики? — отшучивался Мирон Иванович. И уж серьезно — всей группе:

— Помните, вы не только партизаны. Вы сейчас уходите в подполье, идете на очень серьезную и опасную работу. Как партизанам, так и подпольщикам надо особенно соблюдать дисциплину, и не обыкновенную дисциплину, а железную. Без нее пропадете сами, без нее можете загубить товарищей и все наше дело. Так вот, делайте только то, что вам будет приказано. Если сами задумаете что-нибудь серьезное, посоветуйтесь заранее. А Заслонов? Что Заслонов? Наш главный враг? Или без Заслонова не найдется нового начальника у немцев да еще, возможно, более лютого, более придирчивого. А мы слышали, что Заслонов не выдал немцам ни одного человека, хотя там работает несколько наших товарищей. Мы Заслонова уберем, когда нужно будет. Он от нас никуда не денется. Нам важно теперь выявить всех наших врагов. Вот мы и присматриваемся, с кем он связан, кто еще верой и правдой служит фашистам. А вы — без музыки и панихиды! Панихиду, если потребуется, мы всегда сможем отслужить. И должен вас заверить — такую панихиду отслужим, что и плакать будет некому, все как один без голосов останутся. Поняли?

— Это мы понимаем, батька Мирон!

— А если понимаете, так давайте работать без шуток! Приказ — закон. И кто его нарушит, будет отвечать, как злейший враг народа, как трус, как предатель. Об этом никогда не забывайте.

И уже мягко, ласково:

— Ну а теперь идите, хлопцы! Мы будем следить за каждым вашим шагом, помогать вам и, если понадобится, — и это порой случается, — спасать вас. Но пусть будет поменьше таких случаев. Храбрости у вас хватит, но рискуйте с умом!

…Вот почему брошенное Дубковым слово «приказ» сразу охолодило смазчика. Сердито сопя, смазчик побрел обратно к своему ящику:

— Видишь, я думаю, он заметил твою работу под цистерной и может тебя выдать.

— Меня он не заметил. А если и заметил, то в темноте не узнал. А ты занят служебным делом, тебе бояться нечего.

— Сказал! Бояться… Да я из него!..

— Ну знаю, знаю, что ты герой.

— А зря не дразнись.

— Это я любя, дурашка!

— Тоже мне — любя… — обиженно пробормотал смазчик.

— Ладно, работай, да очень не задерживайся, осталось всего каких-нибудь полчаса. Да с Хорошевым не забудьте про паровозы, что поданы на экипировку.

— Не забудем.

…Все началось приблизительно в полночь.

С запада послышался гул авиационных моторов. Немцы вглядывались в небо, гадая, что это за самолеты. Особенно они не тревожились, поскольку самолеты шли с запада. Но, вслушиваясь в нарастающий гул, немцы начали проявлять некоторые признаки беспокойства. Мелькавшие кое-где в эшелонах огоньки сразу погасли. Шум на перроне притих, кто-то из немцев даже выключил репродуктор, чтобы лучше разобраться в рокоте моторов. Приказали выключить свет по всей путевой сигнализации, в семафорах, стрелках, водонапорных колонках. Хотя на фонарях и были установлены длинные козырьки, но отблески света, особенно от стрелок, попадали на рельсы, на стоявшие рядом вагоны и могли нарушить всю маскировку.

Засуетились рабочие в депо, выбежали на двор, глядели на черное небо, на котором не светила ни одна звезда, — видно, их закрыли тучи.

Весь городок притаился, затих, тревожно прислушиваясь к гулу моторов. Но сирена воздушной тревоги молчала, не слышно было лая зениток. Кое-кто из немцев на станции уже громко заговорил, другие начали беззаботно прогуливаться по перрону:

— Чего волноваться? Наши! На Москву!

В этот миг три ослепительные ракеты одна за другой повисли в сразу посветлевшем небе. Пронзительно завыла сирена, ударили зенитные пулеметы с земли, с крыш домов, с платформ эшелонов.

— Расходитесь по убежищам! — крикнул Заслонов рабочим. Первые осветительные ракеты были сбиты пулеметным огнем, рассыпались тысячами блесток и погасли.

Наступила такая темень, что хоть глаз выколи. Заглушая рокот моторов, надрывно выла сирена. Заслонов бросился из депо к тому месту, где стоял мазутный ящик. Но не успел он пробежать и половину пути, как заметил, что кто-то опередил его.

Немного поодаль мелькнул робкий огонек и, казалось, совсем погас, но через несколько мгновений над вагонами взвился огромный столб огня, и в ярком свете видны были густые клубы черного дыма, которые сразу охватили одну из цистерн. Заслонов понял, что кто-то пустил струю бензина из этой цистерны, иначе пламя не разгорелось бы так быстро и с такой силой. А над станцией зависли уже новые гирлянды воздушных фонарей. Захлебывались пулеметы, залаяли автоматические зенитки, басовито заухали крупнокалиберные орудия. А с неба уже неслись с нарастающим воем первые бомбы. Заслонов нырнул под вагон, потом смешался с толпой солдат, беспорядочно бежавших в разных направлениях. Горячая воздушная волна сбила его с ног, сорвала шапку с головы. Что-то с треском ударило по вагонам, со звоном посыпались стекла. Заслонов еле встал, ощущая сильную боль в ноге, которую он ушиб о шпалу. Вокруг кричали гитлеровцы, кто-то, надрываясь, молил о помощи. «Носилки, носилки!» — слышались выкрики по-немецки, но никакая сила не могла сейчас заставить санитаров бежать за носилками. Заслонов спешил в убежище. Перескакивая через рельсы, наткнулся на лежавшего человека. Тот, как помешанный, бубнил и бубнил одну и ту же фразу:

— Боже мой, боже мой, кто меня выведет отсюда, я совсем задыхаюсь!

Заслонов нагнулся над ним… На земле лежал босой человек с окровавленными ногами. Он был только в одном белье, если не считать накинутой на плечи шинели. В руках у него были сапоги. Видно, он не успел натянуть их и полураздетый бросился бежать из вагона. Погоны на шинели свидетельствовали о генеральском чине лежавшего, который продолжал все так же причитать:

— Боже мой, боже, кто меня выведет отсюда, я…

— Встаньте! — сказал Заслонов и протянул ему руку. Лежавший недоверчиво взглянул на инженера, но тут же схватился за его рукав, с трудом поднялся на ноги.

— Я же не могу так бежать, как эти ошалелые солдаты, — словно в оправдание своей беспомощности захныкал босоногий.

— Да-да, господин генерал. — Подталкивая и таща за собой перетрусившего вояку, Заслонов, наконец, привел его в бомбоубежище — объемистый глубокий бункер, накрытый в несколько накатов рельсами и мешками с песком. Тут сидели машинисты, кочегары из депо. Было и несколько рабочих из угольного склада. Запыхавшись, вбежал смазчик. Не заметив в сумраке бункера начальства, он с трагическим жестом снял шапочку, старательно отряхнул ее.

— Ну, скажу я вам, осколочками запорошили всю кепочку. Дают жару без всякого спроса!

Кто-то в углу коротко засмеялся, кто-то потянул смазчика за полу ватника.

— А что? Прямо невтерпеж. С этакой работой можно и без головы остаться. Неправда ли, господин начальник? — довольно развязно обратился он к инженеру.

— А голову я не советую вам терять. Поберегите ее лучше. Какая бы она ни была, без нее, однако, куда тяжелее.

— Святая правда, господин инженер! — не смущаясь, ответил смазчик, хотя и чувствовал, что малость перехватил.

В бункере было сравнительно темно. Генерал, пришедший уже в себя, натягивал сапоги. Рабочие дали ему полотняные портянки из перевязочного материала. Генерал, завернувшись в шинель, повеселел и, увидя себя в окружении русских, начал убеждать присутствующих, что русский человек очень хорош. Заметив, однако, что его слова не находят особенно сочувственного отклика, он для пущей убедительности начал тыкать себя в грудь волосатой пятерней:

— Я есть доктор, доктор-генерал… медицина…

— Понимаем, герр генерал, — по-немецки ответил ему Заслонов.

— Очень хорошо, даже очень хорошо! — усердствовал эскулап, стремившийся выразить свои наилучшие чувства.

В бункер забежало еще несколько солдат, ввалились два офицера с перекошенными от страха лицами. Генерал сразу утих и словно погрузился с головой в свою шинельную оболочку, старательно закрывая ноги, чтобы офицеры не заметили его безмундирного срама. Только немного спустя о чем-то шепотом спросил у ближайшего офицера. Тот почтительно ответил:

— Огонь… Один огонь, господин генерал.

— Скверно… Я даже не знаю теперь, где находится мой поезд.

— Все эшелоны горят, господин генерал.

— А почему не развели?

— Пробовали, но ничего не вышло, одна каша.

А наверху не умолкал бешеный грохот. Земля порой дрожала так, что жалобно звенели рельсы в накате бомбоубежища и сквозь дощатую обивку потолка осыпался тоненькими струйками песок, да бледный язык коптилки метался с боку ни бок, готовый вот-вот погаснуть. Уже давно не слышно было зенитных выстрелов. Только страшные разрывы потрясали все вокруг, будто неукротимая метель разгулялась над землей, стараясь стереть с лица земли все сотворенное руками человека.

И у каждого из советских людей, которые сидели в бункере и глядели на мрачно-землистые лица немцев, была одна и та же мысль: «Нажимайте, нажимайте, братцы, не жалейте ничего!».

Казалось, вся земля гудела глухо, тревожно.

8

Для Мишки Чмаруцьки вся ночь прошла в радостном волнении. Он впервые принимал участие в серьезной боевой операции. Такими же чувствами были переполнены и другие участники бригады, молодой Чичин и еще несколько хлопцев.

Под самую полночь они осторожно пробрались на поле за станцию. Заняли удобные позиции в старом противотанковом рву, выкопанном еще в начале войны. Расчистили снег, наломали еловых лапок, чтобы было теплее сидеть в защищенных от ветра норах.

Начало налета обрадовало их и вместе с тем несколько разочаровало. Бомбы ложились как раз над станцией, над депо, над железнодорожным мостом. Не было особенной потребности сигнализировать ракетами. Спустя каких-нибудь полчаса руководитель группы Чичин перевел их всех на новую позицию неподалеку от запасной ветки, замаскированной соснами и елками. Все члены бригады знали, что на ветке стоят аварийный поезд, передвижная электростанция, а рядом, в перелеске, склад боеприпасов.

Но вот, наконец, взлетела зеленая ракета — приказ сигнализировать. Несколько красных ракет взвились в воздух и, описав по небу огненные дуги, полетели по направлению к ветке. Мишка Чмаруцька так разволновался, а быть может, подвели его одубевшие на морозе пальцы, что одна пущенная им ракета скользнула по снежному насту и начала проделывать разные выкрутасы — подскакивать, кружиться, даже метнулась назад с угрожающим шипением. Мишка вобрал голову в плечи и всем телом втиснулся в щель из опасения, чтобы, чего доброго, эта ошалелая ракета не попала обратно в ракетницу.

Но он быстро освоился и уже не торопясь, с определенными интервалами, старательно нацеливаясь, стрелял из своей ракетницы. Стрелял и следил за тем, как где-то вверху стремительно взлетал, вспыхивал блестящий красный огонек и внезапно угасал, превращаясь в хвост дымящихся искр, медленно падавших на землю.

Даже похолодело сердце, когда над головами загудели самолеты, заметившие красные ракеты. Хлопцы начали дружно стрелять еще и еще, чтобы увидели они там, хорошо различили удары своих бомб, чтобы они попали в самый раз, в самую точку! Сердца словно рвались вслед этим красным огонькам и сладко замирали от того, что где-то высоко-высоко, невидимые в темном небе, гудели родные самолеты. Было немного страшновато: а вдруг — сорвется оттуда бомба и угодит прямо в тебя. Стрелять еще, стрелять, указать им верный путь!

Послышалось несколько запоздалых выстрелов зениток. Огненные вспышки — словно ударяли кресалом по кремню — на миг освещали рваные облака, и Мишке даже почудилось, что он в самом деле увидел серебристую птицу на небе. По облакам скользнул трепетный луч прожектора и свалился, словно подрезанный под корень. Хлопцы услышали, как постепенно, заглушая рокот моторов, нарастал, все больше приближаясь, пронзительный свист. Они плотнее прижались к земле, притихли. Точно молния рассекла черный полог неба, и вслед за ней прогремели взрывы. Снежные вихри закружились над полем, словно налетел буран. Примчался и исчез. Стало тихо-тихо.

Снова стреляли хлопцы, напряженно вслушивались в удаляющийся гул самолетов. Неужели не попали? Не нащупали цели? Но вот самолеты делают новый заход, нарастает рокот моторов, гудит даже звенит в ушах. И вновь свист переходит в страшное вывание. Любопытство оказывается сильнее страха. Мишка вытягивает шею и высовывает голову из щели, вглядывается в мутную пелену снега, старается рассмотреть сквозь мелкий кустарник, сквозь густой лозняк среди снежных сугробов, попадут ли бомбы в намеченную цель. Земля вздрагивает с такой силой, что Мишку отбрасывает на другую сторону щели, и он от страха зажмуривает глаза, на миг мелькает мысль: жив ли он?.. Повернулся, услышал, как хрустят еловые лапки. Пошевелил рукой, ногой — все в порядке. Жив Мишка, жив! Это воздушная волна бросила его, — догадывается Мишка. И когда посмотрел, даже привскочил от радости и, не зная куда девать ее, чем отметить, одну за другой выпустил еще две ракеты. Над веткой, где стояли аварийный поезд и электростанция, горело, трещало, взлетали снопы искр, вздымались клубы черного дыма в позолоченное пожаром небо.

Но что это? Глянул Мишка в ту сторону, где сидели его товарищи, и сердце сжалось в горячий комок. Прямо по снежной целине, проваливаясь по колено, бежал по направлению к опушке леса человек. За ним гнались несколько немецких солдат и кричали: «Стой! Стой!» Мимо самого Мишки, обдав его снежной пылью, пронесся вскачь верховой наперерез бежавшему человеку. Захлопали ружейные выстрелы, донесся чей-то крик. Мишка узнал голос своего друга Васьки Чичина, и Мишкино сердце сразу похолодело, словно его выставили на жгучий мороз. Васька бежал еще по снегу, но видно было, что бежит он уже из последних сил, — останавливается на миг передохнуть и снова бежит. Вот уже совсем близко от него всадник. Васька припадает на колено. Боже мой, неужели он упадет? Раздается выстрел, и Мишка даже улавливает настороженным ухом храп коня, который, будто споткнувшись, валится на землю. Это Васька отстреливается из револьвера. Но все ближе и ближе подступают серые и черные фигуры солдат и полицаев, они обходят Ваську. Тот лежит уже, зарывшись в снег, стреляет все реже и реже.

Сквозь треск бушующего пламени слышит Мишка такой далекий, далекий голос:

— Отомстите, братцы, за меня!

Голос обрывается, смолкает в трескотне длинной автоматной очереди.

Мишка видит, как собирается кучка полицаев там, где на снегу лежит недвижимое, безгласное. Потом они расходятся, разъезжаются. Несколько винтовочных выстрелов раздается недалеко от ветки, куда, прямо на свет пожара, поползли по снегу два других Мишкиных товарища. Очевидно, они успели спастись, так как немцы торопливо уходят оттуда, идут прямо вдоль противотанкового рва, на минуту кое-где задерживаются, обыскивая места, откуда стреляли ракетчики. Вот один из них, полицай, кричит по-русски:

— Смотрите, и ракетницы здесь!

Столпились, разглядывают. Потом осторожно подвигаются все ближе и ближе к Мишке. Он еще раньше пытался проползти к ручью, там густой лозняк прикрыл бы его от глаз фашистов. Но со стороны ручья едут конные. Назад, Мишка, назад! Может быть, в глубоком снегу противотанкового рва укроешься от вражьих глаз…

Хрустит снег под ногами полицаев. Уже слышит Мишка их сердитую ругань над головой:

— Нет покоя от этих диверсантов!

А чей-то голос приказывает:

— Бугай, погляди, там что-то чернеет!

В противотанковый ров вползает какая-то черная огромная туша.

— Руки вверх! — кричит это черное, направив автомат, но тут же, поскользнувшись, падает прямо на Мишку, придавив его своим тяжелым телом. Мишка со всего размаха стукнул ракетницей по голове незнакомца. Темная туша заревела не своим голосом, одной рукой схватилась за лицо, другой старается нащупать и схватить Мишкино горло.

«Нож!» — молнией пронеслось в голове Мишки. Хороший нож, который подарил ему старший брат, партизан.

По самую рукоятку вонзил Мишка острое, как бритво, лезвие.

— Это тебе от дяди Кости, фашистский пес!

Крик Мишки заглушил предсмертное хрипение полицая.

Как он мечтал, Мишка, Мишутка, стать таким, как дядя Костя! Как мечтал он увидеть этого героя, которого так страшатся фашисты, что приходят в бешенство при одном упоминании его имени. Были слухи, что дядю Костю даже можно увидеть своими глазами. Говорили, что человек с светлыми мыслями и чистым сердцем может увидеться с ним, ибо дядя Костя — посланец Сталина. А люди с светлыми мыслями и чистым сердцем тоже солдаты Сталина, тоже его верные помощники в борьбе с проклятыми врагами Родины.

Услышав имя дяди Кости, полицаи бросились бежать от рва. Но никто оттуда не стрелял. Не откликался и Семка Бугай. Тогда полицаи позвали еще нескольких, которые все еще чего-то искали в снегу, и начали осторожно подползать ко рву, потом бросились все разом, навалились кучей на что-то живое, трепетное. Два полицая тотчас же взвыли по-звериному, схватившись за животы, но другие осилили, повалили. Кто-то схватился за располосованную ножом щеку, завопил, кружась на одном месте:

— Да бейте его, братцы, бейте!

Раздался удар автоматного приклада.

— Погодите, погодите, приказано взять живым!

Полуживого, обессиленного, Мишку потащили по снегу, скрутив ему руки ремнями.

Во рву остались три недвижимых тела полицаев. Среди них был и Семка Бугай.

Снег вокруг покраснел. И это были уже не отблески затухавших пожаров, а расплывавшиеся пятна крови.

Мишка приоткрыл глубоко запавшие глаза. И ночное небо казалось ему необычайным, сказочным. Трепетным золотом переливались лохматые рваные облака. Звезды поблекли, словно подтаяли. Его несли на самодельных носилках из двух молодых березок. Они покачивались в такт ходьбе. И казалось Мишке, что он вновь маленький-маленький. Мать положила его в люльку, поет ему колыбельную песню. Слов ее не запомнишь. Только одно:

«Мишка, Мишутка, а-а-а…».

Поет мать. Сходит тихий сон в Мишкину колыбельку.

И так сильно пахнет березовым листом. Будто май на дворе, в солнечном небе поют жаворонки, а где-то на станции гудит паровоз: гу-гу-гу… Словно сквозь сон маленький Мишутка слышит песню матери. Но песня обрывается. С грохотом падает колыбелька на пол.

Ах, как болит голова у Мишки, словно сжали ее железными клещами. И руки, и ноги, и плечи…

— Воды! Пить!

Мишка лежал неподвижный, бредил и, когда на мгновение появлялся проблеск в его сознании, беззвучно просил:

— Мама, пить…

9

Только под утро вышли из бункера. Зябко поеживались от морозного воздуха. Оглянулись вокруг и невольно остановились. Груды черно-сизого покареженного железа громоздились на всех путях. На выходных стрелках уцелели от огня два эшелона. Один из них сильно врезался в бок другого. Стояли разбитые вагоны, несколько вагонов сошли с рельсов, некоторые стояли, склонившись набок, готовые вот-вот упасть. Тут и там дымились, дотлевали пожарища. От водонапорной башни остались только груды битого кирпича, а восстановленный бак лежал смятый и изрешеченный метрах в двадцати от башни. Два паровоза каким-то чудом попали в яму поворотного круга, сбив и покарежив его. На одном из них на тендере тлели дрова и уголь. Из пробоин тендера с шипением вырывались струйки пара, — очевидно, вскипела перегретая от пожара вода.

Некоторые рабочие незаметно подмигнули друг другу. Дубков, заметив, что поблизости нет никого из начальства, хитро прищелкнул языком и пробормотал:

— Теперь работы до самой субботы!

В паровозах, попавших в яму, Заслонов узнал те самые, которые вчера были поданы под экипировку. Подумал удовлетворенно: «Однако не подкачали хлопцы, все выполнили, как по плану».

По путям пробирался Вейс в сопровождении нескольких офицеров. Он осторожно шагал, чтобы не запачкать свои лакированные сапоги пеплом, который застлал густой пеленой все станционные пути.

— Ужасно, ужасно! — повторял он, склонив голову. Куда девалась горделивая манера взирать на всех с высоко поднятой головой. Шинель была заляпана грязью, запылена, — видно, комендант попал ночью в изрядную перепалку. Только и успел надеть чистые сапоги.

— Где же господин Штрипке? Пора подумать, с чего начать! Я давно послал за ним, — сказал Вейс, нетерпеливо оглядываясь по сторонам.

Штрипке вскоре явился. Вернее, его привели, поддерживая с обеих сторон. Вслед за ним бежала какая-то растрепанная немка. Смазчик сразу узнал в ней вчерашнюю расфуфыренную барыньку, у которой он спросил про время. Она еле поспевала за мужем, которого вели под руки два офицера. Бежала спотыкаясь, визжала:

— Я не позволю! Я не позволю!

— Чего вы не позволите, мадам? — нахмурившись, спросил Вейс.

— Я не позволю издеваться над больным человеком. Вы поглядите на него. Поговорите с ним… Что вы сделали с моим мужем? Я пойду к министру, я буду жаловаться фюреру! — И женщина, еле державшаяся на ногах, истерически зарыдала.

— Вы жена уважаемого Штрипке?

— Уже двадцать лет, как я по милости господа бога…

— Когда вы приехали?

— Боже мой! По его телеграмме! Вчера.

— Однако успокойтесь, мадам! Видите, тут не женское дело! Отведите мадам на квартиру… — приказал он офицерам. — Что с вами, Штрипке? — наконец, обратился Вейс к шефу депо.

Тот стоял безучастный ко всему. Глаза его светились лихорадочным жаром и, казалось, вот-вот погаснут. Наконец, безучастный взгляд Штрипке остановился на разрушенной водокачке, и он вдруг словно ожил, встрепенулся.

— Вода! Вода! — сначала прошептал он, потом бешено крикнул: — Тут стояла водокачка! Я спрашиваю вас, шво-ля-чи, куда девали мой бак?

Он обвел всех присутствующих сразу помутневшим взглядом, умолк, ссутулился и тихо заплакал:

— О, ты приехала, моя старая, добрая жена…

Плакал и растирал рукой мутные слезы по сморщенным щекам.

Вейс нахмурился. Офицеры молча переглядывались, некоторые грустно покачивали головами.

— Отведите его в городской госпиталь. Видите, с человеком несчастье… — Вейс многозначительно повертел пальцами над собственным лбом.

— Позовите сюда этого русского инженера, временно поручим ему заняться депо, — приказал комендант. Один из офицеров бросился к группе стоявших неподалеку рабочих, чтобы при их помощи разыскать Заслонова. Но инженер находился поблизости и, догадавшись, что его ищут, сам направился к коменданту.

Не успел он сделать нескольких шагов, как увидел Коха, который с группой жандармов бежал к нему наперерез. Вид у Коха был растерзанный. Он, очевидно, копался где-то на пожарище, пробирался через разбитые и сожженные вагоны. Шинель была в саже, копоти, пятнах мазута. Один рукав чем-то распорот. Глаза — Кох всю ночь не спал — были налиты кровью и лихорадочно горели. Лицо побледнело. Не успел Заслонов оглянуться, как Кох, крепко ударив его пистолетом, закричал осипшим голосом:

— Руки вверх, бандит!

— Что вам угодно, господин комиссар?

— Не разговаривать, пристрелю! — хрипел Кох, тыча пистолетом в грудь Заслонова. Побледневшие жандармы скручивали ему руки назад, другие торопливо шарили в его карманах.

Вейс недоумевающе глядел на все это, потом спросил:

— Господин Кох, что у вас творится?

— Потом, потом… — нервно ответил Кох и приказал жандармам конвоировать Заслонова. Так и повели его, без шапки, связанного, окруженного усиленным конвоем жандармов, державших наготове автоматы.

Вейс недовольно покачал головой, пробормотал что-то невнятно, пошел было вслед за Кохом, но передумал, поморщился.

— Этот молокосос опять наломает дров, ему мало вчерашнего, — сердито сказал он окружающим его офицерам.

Вейс уже знал о вчерашней неудаче всей коховской экспедиции. Знал он и о неслыханном столкновении Коха с командиром маршевых рот, о бунте солдат-фронтовиков. Начальник гарнизона, командир этого потрепанного в боях полка, места себе не находил, думал, как бы выпутаться из не совсем приятного положения. Капитан и часть солдат не вернулись в полк. Если б он был убит в стычке с партизанами — другое дело. Разумеется, и тогда не похвалило бы его начальство, а как оно отнесется к этому теперь, когда каждому понятно, что капитан и часть солдат, попросту говоря, дезертировали? Кто может поручиться, что в полку не остались еще подобные капитаны и изменники — солдаты? Вызвав вооруженную до зубов эсэсовскую часть, он вывел на казарменную площадь остатки своего полка, построил его и, пройдя раз-другой перед строем, приказал нескольким солдатам выйти на три шага вперед. Вышло пять человек. Тут были два слабосильных солдата, отстававшие по службе, которые только мешали во время боевых операций. Кроме них, в полку служили два солдата, не раз получавшие дисциплинарные взыскания. А последний обладал такой отталкивающей физиономией, что подполковнику всегда казалось, будто этот солдат глубоко ненавидит его и, пересиливая свое отвращение к нему, подполковнику, вяло выполняет боевые приказы.

Отойдя несколько в сторону, подполковник срывающимся голосом отдал приказ:

— Именем фюрера, за проявленную трусость, за неспособность расправляться с дезертирами и изменниками, за тайное содействие им, приказываю: солдат гренадерского полка, — подполковник перечислил их фамилии, — расстрелять перед строем.

Раздался короткий залп, а вслед за ним команда подполковника:

— Разойтись по казармам!

Еще раньше эсэсовцы вынесли оттуда все оружие: винтовки, гранаты, станковые пулеметы.

Это произошло утром, сразу же после налета. Подполковник не любил медлить в таких делах. Сейчас он высказывал коменданту Вейсу свое глубокое недовольство поведением комиссара гестапо, принудившего солдат его полка ставить виселицы.

— Вы понимаете, это было так неблагоразумно. Надо знать солдат, побывавших на фронте. У них повышенная впечатлительность. Они выступали против регулярной армии, а здесь их заставляют выполнять полицейские обязанности. Для этого хватит полицаев, не надо излишне портить солдатам нервы, они и так у них в беспорядке.

— Да, этот молокосос всегда натворит неприятностей, потом расхлебывай! Торопливость, необдуманность, непростительная горячность… Вот он второй раз арестовывает русского инженера, старательного, добросовестно выполняющего свои обязанности…

— А зачем вы жалеете русских, господин комендант? Побольше арестовывайте их. Чем больше вы расстреляете их, тем легче вам будет освоить этот край, вы значительно облегчите работу всей нашей будущей администрации. Я без сожаления расстреливаю даже немцев, когда вижу, что это не полноценные представители нации и не помогают, а только приносят вред, подчас даже бессознательно, нашему делу. Стреляйте в них, расстреливайте, не жалейте этих русских!

Холодные льдинки вейсовых глаз блеснули синевой:

— Вы говорите чудесно, подполковник! Чу-дес-но, чудесно! Но дело, уважаемый господин подполковник, не в одних только расстрелах. И, к сожалению, некоторые наши работники, вроде этого неуча и — мы же с вами свои люди, господин барон — выскочки, этого молокососа, не понимают некоторых особенностей нашей работы. Расстрелять — дело простое. Расстрелять никогда не поздно, уважаемый господин подполковник! Мы это всегда успеем сделать и сделаем, когда нужно. Но с кем я должен работать сейчас, сию минуту? Вы видите, что натворили в одну ночь. А ведь поезда должны пойти завтра, послезавтра, через неделю. Чьими же руками вы прикажете мне разобрать весь этот хаос, привести все в порядок? А они хватают у меня единственного инженера. Хватают потому, что ему, Коху, померещилась какая-то несусветица, он ходит и грезит об этих, извините меня, дядях Костях. Хватает потому, что, видите ли, ему, Коху, надо выслужиться!

— Это так, господин комендант. Тут я вас понимаю, и в ваши, как это говорится, хозяйственные дела не вмешиваюсь.

— Да не мои хозяйственные, а большой важности, государственные дела!

— Разве я с вами спорю? Я так понимаю, так понимаю вас, — и ласково, дружески потрепал Вейса по плечу. — А других там, — прищурился он, — расстреливайте, расстреливайте.

— Вы, господин барон, способны представить меня даже приятелем этих русских.

— Ну что вы, что вы! Я ведь только шучу, только шучу.

10

В маленькой камере с цементным полом лежало несколько человек. Их сразу заметил Заслонов, когда его втолкнули сюда со скользкого порога. Он упал, сильно ушиб локоть связанной руки и, сжав зубы от страшной боли, вглядывался в сумрак камеры. В человеке с забинтованной головой он сразу узнал сына старого Чмаруцьки, Мишутку, которого помнил еще до войны учеником ремесленного училища. У стены пластом лежал другой человек с окровавленной грудью. Он еле стонал и все упрашивал срывающимся голосом:

— Братцы, убейте меня, убейте!

Это был рабочий с угольного склада. Команда Коха нашла его среди путей, прижатого к земле опрокинутой с платформы пушкой. У него были переломаны ребра и обе ноги. Его арестовали по подозрению в диверсии во время налета. Был тут же раненный осколком бомбы машинист Хорошев, подобранный около остатков паровоза, разбитого прямым попаданием.

Грохот от падения Заслонова вывел из забытья Мишку Чмаруцьку. Юноша с трудом повернул голову, внимательно присмотрелся к новому человеку. Презрительная гримаса искривила его губы, он поморщился и, прошептав «иуда», отвернулся в другую сторону.

Много книг читал Мишка Чмаруцька. Он знает все эти нехитрые приемы, когда к заключенным подсаживают предателей, провокаторов, которые прикидываются жертвами только для того, чтобы выпытать у заключенного все его секреты — знакомства, связи и таким образом захватить десятки других людей, связанных с подсудимым. Нет, он, Мишка Чмаруцька, не произнесет ни единого слова в присутствии этого изменника Родины.

Загремели засовы, и в открытую дверь вошел Кох в сопровождении жандармов. С пистолетом в руке Кох обошел всех заключенных, брезгливо ткнув ногой человека с перебитыми ногами, который лежал неподвижно и уже ничего не чувствовал и не видел. Слабое дыхание, желтое восковое лицо говорили о том, что ему уже не выйти живым из этой камеры.

Заслонову казалось, что он теряет власть над собой, свою обычную выдержку. На миг мелькнула и тотчас же угасла мысль: бросить бы этому палачу такие слова, чтобы он взбесился от злобы и пустил в него, Заслонова, пулю. Может, так будет лучше, чем переносить весь этот ужас, быть безмолвным свидетелем того, как этот людоед расправляется с прекрасными, дорогими для него, Заслонова, людьми. Однако, превозмогая себя и чувствуя, как остывает сердце и голова, он обратился к Коху:

— Господин комиссар, зачем вы издеваетесь над покойником?

— А, заговорил почтенный инженер! Ну, мы еще поговорим с тобой, у нас будет для этого время… А он, — Кох кивнул головой на лежавшего человека, — еще не покойник. Но мы ему поможем стать покойником, потому что живой он уж нам не нужен.

Кох выстрелил человеку с перебитыми ногами в голову, жестом позвал жандармов:

— Вот этого, первым! — показал он рукой на Чмаруцьку. Жандармы подхватили Мишу и потащили по коридору в довольно просторную камеру, где проводил допрос Кох.

Мишка не мог стоять на ногах, его посадили на табуретку и прислонили к стене.

Кох медленно усаживался за стол, копался в ящиках, перевертывал какие-то бумаги. И вдруг, бросив все это, обратился к Мишке:

— Ну что ж, будем знакомиться. Имя, фамилия?

Юноша молчал.

— Имя, фамилия? — заорал Кох. — Я заставлю тебя говорить.

— Не скажу.

— Кто послал тебя с ракетницами?

— Сам пошел.

— Чем занимался там?

— Зачем спрашиваете, вам же известно, чем я занимался. Забавлялся с немецкими эшелонами.

— Это игра неплохая, но приводит она к виселице.

— Я знаю, к чему она приводит!

— Так кто же послал тебя, однако?

— Я сказал, что не знаю…

— Так я скажу тебе, дурак, кто тебя послал. Тебя послал инженер Заслонов. Он дал тебе ракетницу, он дал тебе задание.

Все тело Мишки ныло от нестерпимой боли. Но когда он услышал эти слова, не выдержал, рассмеялся:

— Сказал тоже… Инженер Заслонов — ваш прихлебатель, ваш наймит! В конце концов, я не знаю, кто из нас дурак.

— Молчать! Держи язык за зубами, или я заставлю тебя замолчать.

Взбешенный Кох бросился было на Мишку, но вдруг остановился:

— Если не хочешь признаться, и не надо. Пославший тебя сам скажет. Он уже заявил, что послал тебя вместе с другими твоими товарищами, вместе с убитыми…

— Кто убит? — невольно вырвалось у Мишки. И тут же он замолчал, постепенно припомнив минувшую ночь, белое заснеженное поле, товарищей… Да, он отстреливался, Васька. Он убит. Счастливец, у него был револьвер, ему удалось уничтожить столько этих проклятых гадов. Но и у него, Мишки, был нож. Видно, те, которых он попотчевал своим ножом, остались на месте. Ах как мало, мало попало их на его нож…

— Мало, мало! — вслух произнес Мишка, углубившись в свои нерадостные мысли.

— Ты что?

— Ничего… — уже безучастно отозвался Мишка.

— Ну, посиди немножко, сейчас приведем того, кто послал тебя!

— Нет, того вы не можете привести, у вас нет над ним власти. Руки у вас коротки!

— Почему же это коротки руки?

— А потому коротки, что души у вас короткие, дешевые, по копейке за душу. И дела ваши короткие. И интересы ваши копеечные. Нет у вас правды нашей.

— Замолчи, однако! Развяжешь язык, когда прикажу.

В камеру ввели Заслонова.

— Вот он утверждает, этот молодой человек, что вы его послали сигналить ракетами советским самолетам.

— Кто утверждает? Что вы врете? — И глаза Мишки загорелись колючими иголками.

— Молчать, когда тебя не спрашивают! Так что ты на это скажешь, почтенный господин инженер?

— Скажу только, что эта неуместная провокация ничего вам не даст.

— Что ты понимаешь под провокацией, проклятый бандит?

— Во-первых, я не проклятый, во-вторых, я не бандит. А в-третьих, я совсем не знаю этого молодого человека, он не работал у меня. Все его утверждения могут быть только его личным делом, а ко мне они никакого отношения не имеют.

Мишка вслушивался в слова инженера. Ему трудно было разобраться во всем этом деле, которое развертывалось перед ним, хотя он и принимал в нем непосредственное участие. Похоже, что все это нарочито подстроено, чтобы таким образом поймать его, Мишку, на слове, загубить его товарищей, оставшихся в живых. Но почему Заслонов прикидывается, что не знает его, Мишку? Он давно знает даже Мишкиного отца, несколько раз говорил о Мишке и других сыновьях. Крикнуть ему, что он лжет, этот предатель, что он знает его, Мишку. Но ведь это значит выдать свое имя, поставить под удар старенького отца, мать, братьев. Нет, не бывать этому! Он плюнет в глаза этим палачам, он будет насмехаться над ними, но они никогда не узнают, кто он, откуда. Ну, партизан! Попробуйте, отыщите их в лесах, гады! Они зададут вам перцу!.. Однако странно все это. Если инженер знает его, почему ж он давно не назвал Мишкиной фамилии этому фашисту?

Трудно Мишке разобраться во всем, что происходит в этой камере, что творится в нем самом, и почему так странно ведет себя инженер. Одно ясно для Мишки: был он, Мишка, советским человеком, таким и останется навсегда.

— Так ты скажешь, наконец, кто послал тебя?

— Может, и скажу… Сталин меня послал.

— Сталин? О-о… так все говорят. Ты, однако, такая пылинка, что тебя и не заметят. Кто будет тобой заниматься, если вас, таких, миллионы?

— Сталин каждого видит! Он и послал меня. А приказ итти мне Сталин передал через дядю Костю… — мечтательно говорил Мишка, в своем воображении видя себя верным солдатом Сталина, пусть незаметным, но боевым солдатом, который бесстрашно идет на смертный бой с заклятым врагом.

— Дядя Костя, говоришь? — несколько смущенно спросил комиссар гестапо, услышав неожиданно это страшное для него имя. Если во время допроса постепенно рассеивались некоторые подозрения относительно Заслонова, то теперь с новой силой вернулась ставшая уже навязчивой мысль. Нет, не простой человек этот инженер Заслонов. И хотя все его поведение, его манера говорить, замкнутость, молчаливость, неизменно корректное отношение к начальству свидетельствовали в его пользу как человека положительного, которого ничто больше не интересует, кроме непосредственных служебных обязанностей, и к нему враждебно относились русские рабочие, — все же он оставался загадкой для комиссара гестапо. Почему так горят глаза инженера, когда задаешь вопрос этому мальчугану? Почему у него захватывает дыхание, дрожат пальцы на руках, когда Кох бьет этого преступника?..

Мысли снуют в голове Коха, кружатся — то забегают вперед, то снова возвращаются назад. Недоволен Кох этой суматохой в голове.

— Ты комсомолец?

— Да, комсомолец… — равнодушно отвечает Мишка. Это признание ведь ничего не изменит. Да и зачем ему прятать, отказываться от того, что было самым святым и радостным в его жизни!..

— Может быть, еще скажешь, что ты коммунист?

— Коммунист? — мысленно повторяет Мишка и вдумывается в смысл этого давно знакомого слова, которое стоит в первой шеренге самых близких и самых дорогих слов — родина, свобода, революция, Ленин, Сталин, комсомол… Много таких близких и родных слов, которые бытуют в сознании и сердце наравне со словами — мать, отец, труд. Есть еще слово — любовь. Любовь к Родине. Как яркий луч солнца, промелькнули эти слова в голове Мишки, легкими крыльями прикоснулись к наболевшему сердцу, и оно встрепенулось, ожило. Так тепло-тепло стало на сердце, а прижмуренные глаза видят далеко-далеко, все просторы Родины, ее бесчисленные города и села, миллионы людей, сердца которых бьются в едином ударе, мысли которых об одном: врагу смерть!

Смерть врагу!

А кто-то хватает за горло, бьет головой об стенку.

— Отвечай, когда тебя спрашивают! — с пеной на губах кричит озверелый палач, тряся Мишкины плечи. Как плохо, что связаны руки. Размахнуться бы изо всей силы, стереть с лица земли этого гнусного урода, который ворвался в светлый круг твоих мыслей.

— Что тебе нужно от меня, палач?

— Я спрашиваю: ты — коммунист?

— А не все ли тебе равно? Я коммунист, а ты кто? — И Мишка напряг последние силы, кричит на этого выродка в мундире: — Ты кто? Откуда, из какой поганой норы выполз ты, проклятый гад? От тебя уже воняет падалью, ты ждешь своей очереди, чтобы тебя закопали, как дохлую собаку… Напрасно стараешься, пес, я ничего не скажу такого, что тебе хотелось бы услышать от меня.

Забыв обо всем на свете, мял, душил ошалевший Кох податливое тело. Заслонов не стерпел, поднялся, но дюжие жандармы снова усадили его, больно сжав ему плечи. Вытирая вспотевший лоб и выпив залпом стакан воды, раскрасневшийся Кох люто взглянул на него:

— Теперь ты узнал его?

— Да, узнал.

— Раньше бы так заявил, а то мне приходится тратить время на все эти глупые разговоры.

— Вы правы, господин комиссар, умными я бы их не назвал. Они неразумны и неуместны!

— Об этом после. Кто он?

— Советский юноша.

— И только?

— Этого достаточно. Что вам еще нужно?

— Ладно. У нас еще есть время для разговора. Вынесите его! — Кивком головы Кох указал жандармам на неподвижное тело Мишки.

В камеру ввели Хорошева.

— И этого не знаешь? — спросил Кох у инженера.

— Почему же мне не знать этого человека? Это машинист Хорошев. Не знаю, почему вы арестовали его. Но меня теперь не удивляет, что он здесь. Вы просто вымещаете свою злобу на нас, на ваших рабочих, инженерах, за этот налет, в причинах которого я не обвинил бы ни вас, ни этого рабочего, ни себя самого. Но, может быть, он совершил какое-нибудь преступление?

— А об этом мы спросим у него самого. Почему ты очутился на путях, когда обычно все в таких случаях должны находиться в бомбоубежищах?

— А как же я мог туда попасть? Пан Штрипке, как только началась воздушная тревога, приказал всем дежурным машинистам, чтобы они никуда не отлучались и были на всякий случай вблизи своих паровозов. Это вы можете проверить у самого пана Штрипке. Да и пан инженер тоже слышал этот приказ. Пан Штрипке еще сказал, что мне, возможно, придется развозить составы. Я прятался от бомб в угольной канаве. Но я совсем не виноват в том, что мой паровоз разбит. Он, верно, был бы разбит и тогда, если бы я, как все рабочие, сидел где-нибудь в бомбоубежище. И я остался бы тогда здоровым, не раненым да никто не стал бы тягать меня, как последнего арестанта. А спасти паровоз у меня не было никакой возможности, пан офицер, — вы сами, должно быть, видели, что он находился между двух эшелонов. Так что я и рад был бы вывезти его из-под бомб, но на плечах не понесешь, пан начальник.

— Приказали бы, так понес бы! — машинально произнес Кох, думая о чем-то другом. Снова куда-то уплывали такие явные, казалось, доказательства, подозрения. Он бил этого дерзкого мальчугана, а удары были предназначены для инженера. Он старался поймать на чем-нибудь этого машиниста для того, чтобы разоблачить инженера.

— Он говорит правду? — коротко спросил Кох Заслонова.

— А как он может сказать неправду? Такой приказ действительно был, и Хорошев обязан его выполнить. Но если вы не верите ни ему, ми мне, то проще всего спросить господина шефа. Зачем зря тратить время?

— А вы думали, что я вам так и поверил. Мне не обязательно спрашивать у господина Штрипке, у меня имеются вес средства, чтобы заставить и вас сказать правду.

— Это уж ваше дело, господин комиссар. А в ваши дела я лично, как вам известно, не вмешиваюсь. Я только хотел дать вам дельный совет, ваше дело — принять его или отклонить.

— Мне не нужны твои советы, бандит! — вскинулся сразу Кох. — Чорт знает что натворил на станции, а теперь еще оправдывается, выгораживает других, еще набирается нахальства давать мне советы. Кто имеет право вмешиваться в распоряжение германского офицера? Слимака сюда! А этого вывести! — махнул Кох рукой на Хорошева.

В камеру бочком не вошел, а просунулся Слимак. Его глазки угодливо и робко заморгали под сердитым взглядом Коха.

— Вы знаете этого человека?

— Знаю… он — начальник русских паровозных бригад.

— Я не про это спрашиваю, осел! Кто он по-настоящему?

— Откуда мне знать, господин начальник… Конечно, ходят такие слухи, что он нарочно пробрался сюда, чтобы вредить вам… Такое мнение есть и у господина Клопикова…

— А доказательства?

— Кабы они были, господин начальник, то полиция давно расправилась бы с ним. А так только темные слухи, а прямых доказательств нет…

— Выбить из него эти доказательства! Бить, приказываю бить!

Связали руки у Заслонова, но свободны были его ноги. Когда ссутулившаяся фигура приблизилась к инженеру, он собрал все свои силы и так ударил подкованным сапогом Слимака, что тот, застонав, растянулся на полу, кусая обшарпанный рукав своей шинели.

— Бить, бить! — кричал разъяренный Кох. Кулаки жандармов свалили Заслонова с ног. Кто-то сильно ударил его. Он потерял сознание… А когда пришел в себя, лежа в луже воды, которую на него вылили жандармы, Кох уже сидел за столом, спокойный, молчаливый. Он сидел и терпеливо ждал, когда инженер раскроет глаза.

— Ты будешь отвечать на мои вопросы?

Заслонов молчал. Кох подошел к нему, присмотрелся, потом вызвал врача.

— Он в тяжелом положении, господин комиссар. Сейчас инженер просто не в состоянии вам отвечать, ему надо дать отдохнуть, — сказал врач.

— Если вы находите нужным, дадим ему передышку.

11

Мишку повесили утром во дворе депо. Повесили также мертвого Ваську Чичина. Ветер покачивал их тела, висевшие на высоком фонарном столбе, с боку на бок поворачивая фанерные таблички, на которых было написано: «Они были партизанами».

Рабочие, которые первыми увидели и опознали повешенных, бросились предупредить семьи, уговорить мать Мишки, чтобы она в этот день не пошла на работу. Она давно ждала сына, догадывалась, что с ним произошло какое-то несчастье, так как после бомбежки он не вернулся домой. Но в сердце ее теплилась надежда на то, что он ушел к партизанам или прячется у товарищей. Порой подкрадывалась страшная мысль, что, может быть, сын погиб во время бомбежки и труп его лежит где-нибудь среди разрушенных вагонов. Она уже не раз говорила Чмаруцьке:

— Ты бы сходил, поискал на путях, около станции.

Старик отмалчивался. Отвернувшись, смахивал непрошенную слезу, выходил из дому, чтобы быть на людях, как-нибудь пересилить навалившееся на него горе.

Когда матери сообщили о гибели сына, она сразу стала суровой, начала одеваться:

— Я пойду туда. Зайду в гестапо и попрошу разрешения похоронить его.

Люди потратили много времени, чтобы доказать ей, как рискован такой поступок.

— А мне все равно… Я прожила свою жизнь, и мне больше нечего ждать от нее.

Ей напомнили о муже, о детях. Сказали, что гестапо расстреливает семьи партизан.

— Неужели вы хотите отдать в руки этих убийц и своих младших? — Детей подвели к Степаниде Гавриловне. Они не знали о том, что произошло с их старшим братом. У них были свои дела. Они нетерпеливо вырывались, им надо было спешить во двор, на улицу, к своим товарищам. Но сразу притихли, увидя нахмуренные лица взрослых, а у матери слезы на глазах.

— Отчего ты плачешь, мама?

— А я не плачу… — И обратилась к окружающим ее людям. — Ладно, я останусь дома, с ними. Не пойду…

Ее оставили в покое.

Чичин, давно овдовевший, — жена его умерла еще несколько лет назад, — встретил горестную весть сдержанно. Только на время собрались морщинки под глазами, словно он задумался о чем-то, припоминал… А когда люди ушли, он, чтобы никто не видел, зашел в боковушку и, припав горячим лбом к дощатой перегородке, произнес почти беззвучно:

— Сын мой, сын, как ты обидел меня! Кто же заменит меня, когда ослабеют руки мои, сердце мое…

Мутным, невидящим взором поглядел в окно. Холодные ледяные узоры вывел на стекле трескучий мороз. На сердце было еще холоднее.

Вздохнул. Тяжелой поступью прошел по комнате. И, обращаясь к тому, которого уже не было в живых, крикнул со всей страстью наболевшего сердца:

— Клянусь тебе, родной мой, мы отомстим им за твою кровь! Отомстим!

12

На следующий день у Вейса была уйма хлопот. Хоронили фашистских солдат и жандармов, погибших во время стычки с партизанами. Вейс произнес по этому случаю речь, которой остался очень доволен. В последние месяцы редко выпадали случаи блеснуть своим красноречием. Воспользовавшись столь удобным поводом, он говорил так пространно, что офицеры, присутствовавшие на похоронах, нетерпеливо пожимали плечами и недоумевающе смотрели на расходившегося оратора. Наконец, и у самого Вейса от стужи затекли ноги, и он залпом выпалил все здравицы фюреру, чтобы как можно скорее пройтись и размять ноги.

— Ну, знаете, если бы вы затянули еще на несколько минут вашу страстную речь, мы все остались бы без ног! — скривив нечто похожее на любезную улыбку, сказал подполковник.

— Понимаете, моя речь и меня самого тронула до самых ног! — шутливо ответил Вейс, восхищаясь собственным остроумием. — Но вы, господин подполковник, гораздо счастливее меня. Мне еще предстоит итти на похороны полицейских.

— И там еще раз выступать с длинной речью?

— По долгу службы!

— Ну что ж, им, вероятно, от этого теплее, покойникам… — неопределенно усмехнулся подполковник.

— Надо поднимать дух живых! — с пафосом ответил Вейс.

Полицаев хоронили без особой помпезности. Торопливо засыпали могилы землей. Клопиков даже прослезился, когда опускали гроб с трупом Семки Бугая. Произнес даже нечто вроде надгробной речи:

— Спите, храбрые герои. Над вашим прахом мы клянемся итти по тому же пути, по которому шли вы.

Вейс смотрел на Клопикова, на его сухую, жилистую фигуру, на хитрые глазки, слезившиеся на морозном пронизывающем ветру, на костлявые, желтые пальцы рук, похожие на лапы хищной птицы. Только какой именно? Подернутые инеем, косматые брови Клопикова, его крючковатый тонкий нос, уши, из-за которых торчали редкие волосенки, — все это напоминало лесного филина.

Личностью Клопикова Вейс заинтересовался недавно. Раньше у него не было особенных причин близко присматриваться к начальнику полиции. Свои обязанности Клопиков выполнял усердно, с заключенными был беспощаден. На экзекуциях — лют и кровожаден. Но среди писем, полученных Вейсом, попалось несколько не совсем понятных и даже загадочных. Письма эти были анонимные. Неизвестный корреспондент предупреждал немецкую комендатуру о том, что начальник полиции Клопиков — весьма опасный человек, который коварно маскируется, чтобы проводить свою вредительскую подрывную работу. В последнем письме говорилось:

«…Я не могу пока раскрыть свое настоящее имя, так как ставленники и сослуживцы этого бандита Клопикова могут расправиться со мной. Я предупреждаю вас, будьте бдительными, осторожными. Разве полицаи Клопикова поймали хотя бы одного известного партизана, командира отряда или хотя бы командира группы? Нет и нет. Разве ликвидировано партизанское движение в районе, на железной дороге? Нет и нет».

Было что-то похожее на правду в этом анонимном письме. Это подтверждали логические выводы, с которыми нельзя было не согласиться. Все, что автор письма говорил о партизанах и масштабах их деятельности, было правдой. Точно так же было правдой все, что говорилось о бездеятельности полиции на фронте подлинной, активной борьбы с партизанами.

Кто написал это письмо — неизвестно. Весьма вероятно, что какой-нибудь завистник или подчиненный Клопикова, обиженный на своего начальника. Такие письма порой попадались Вейсу. А может быть, сами партизаны подсунули эти письма? Однако не в их интересах заботиться об укреплении полицейских кадров.

Попробуй разобраться во всей этой ситуации!

Письма заставили глубоко призадуматься коменданта Вейса. Он уже намеревался арестовать Клопикова, произвести повальные обыски и аресты среди работников полиции. И только одно обстоятельство помешало этому. Вейс узнал, что Ганс Кох приказал Клопикову арестовать детей Мирона Ивановича, который до сего времени оставался недосягаемым для полиции, жандармерии и других специальных команд.

«Что ж, подождем немного… Посмотрим, как он выполнит это задание. Тогда видно будет, что он за птица — этот начальник полиции Клопиков».

Ход его мыслей прервал подошедший Клопиков. Он отрапортовал:

— Господин комендант, похороны героев-полицейских закончены.

— Героев? Ах да-да… — спохватился Вейс. — Чудесно, чудесно! Они действительно героически погибли за наше общее великое дело. Пожалуй, стоит лучших из них представить к посмертной награде.

— Я составлю список, господин комендант. И разрешите первым в списке поставить Симеона Бугая, погибшего от ножа диверсанта-ракетчика.

— Это тот полицай, который когда-то сражался с коровой?

— Тот самый, господин комендант. Незаменимый был работник, одним ударом кулака мог загнать в гроб любого человека.

— Чудесно, чу-дес-но! Ставьте его, ставьте. Очень, очень жаль, что погиб такой полицай. Он был просто артистом. Он бы оказал честь любому цирку Европы.

Так была прославлена память Семки Бугая, который не так давно обнаружил неожиданные способности в борьбе с обыкновенной полицейской коровой, очень бодливой и не дававшей спуску ни одному полицаю, пытавшемуся в ее присутствии пройти по двору. Полицаи науськивали Семку с пьяных глаз потягаться с этой коровой, пообещав отдать ему в случае удачи все порции гречневой каши, положенные им на ужин.

За гречневую кашу Семка Бугай пошел бы и на слона.

Это единоборство превратилось в потрясающее зрелище, на которое сбежались все полицаи и эсэсовцы. Поскольку невиданная до тех пор борьба немного затянулась, полюбоваться его пригласили и господ офицеров. Сначала Семка попал было в критическое положение. Дерзкая корова, захватив инициативу, повела такие стремительные атаки на Семку, что тот, несмотря на свой вес и неуклюжесть, летал по двору, как очумелый. Еще одна удачная атака, и Семка был притиснут рогами к штабелю дров, да так притиснут, что глаза у него полезли на лоб. Он уже, к величайшему своему посрамлению, кричал «спасите!». У некоторых зрителей от этого зрелища испарился весь хмель в голове, и они перестали смеяться, встревоженные судьбой своего боевого соратника. Но тут Семка как-то изловчился, схватил свою соперницу за рога и так крутнул, что шея незадачливой спортсменки хряснула и корова грузно шлепнулась оземь. А Семка Бугай, вытирая рукавом вспотевший лоб, уже задрал голову и оглушал весь двор своим неизменным:

— Гы-гы-гы!

К нему бежал взволнованный завхоз:

— Что ты наделал, идиот? Ты, душегуб, загубил корову самого господина начальника полиции! Разве так нужно бороться, чтобы свернуть голову?

— Гы-гы-гы! А она хотела из меня кишки выпустить.

— Собакам бы твои кишки, осиновая голова.

— Давай поборемся, тогда увидим, кто собака! — неожиданно насупился Семка и начал наступать на завхоза, осмелившегося поносить его артистические способности.

Под оглушительный хохот зрителей заведующий хозяйственной частью предпочел ретироваться.

И вот такой артист бесславно погиб or ножа обыкновенного паренька.

— Так что разрешите итти, господин комендант?

— Идите.

Вейс собирался еще что-то сказать или спросить, но махнул рукой, подумав: «Еще успеем разобраться».

И помимо начальника полиции хватало забот. Отослал в Минск рапорт обо всех последних событиях. Просил срочной помощи, присылки ремонтных поездов, техников. Умолял перебросить сюда надежные воинские части.

Вызвал потом Бруно Шмульке.

— Вы давно знаете Клопикова?

— Ореста Адамовича? Давно. С тех пор, как я начал здесь работать.

— И что вы можете сказать о нем?

— Мне трудно что-нибудь сказать о нем, он не совсем приятный человек, хоть и был моим квартирантом. Он, неблагоразумный, шел на риск. Выступал против власти.

— Советской?

— Да.

— Значит, по-вашему, каждый, кто выступает против советской власти — неблагоразумный человек? Так я вас понял? — нахмурился Вейс.

— Нет, вы не так меня поняли. При советской власти он хотел стать крупным коммерсантом. Это невозможно. Это может сделать только глупый человек, рискуя своей работой, своим делом, своим будущим.

— А-а… это другое дело! Как он, однако, относился к советской власти?

— Я не ошибусь, если скажу, что очень враждебно. Но что он мог сделать? Сидел на советском складе и собирал утиль, всякую рвань. Сидел и ворчал.

— Активно не выступал против власти?

— Нет. Только в беседах со мной клял и хулил советскую власть.

— Та-а-ак! — промычал Вейс. — Плохо вы знаете людей… Никудышный вы немец!

— Вам виднее, господин начальник… — совершенно растерявшись, произнес Шмульке, ожидая новых грозных расспросов. Но комендант неожиданно перешел на совсем другую тему:

— А что вы скажете, если я вас назначу, герр Шмульке, временным шефом депо. Как вы посмотрите на это?

— Как я смотрю? — растерянно спросил Шмульке. — Я просто не в состоянии руководить таким сложным делом. Меня даже не будут слушаться рабочие.

— А русского инженера слушали?

— Это голова, господин комендант, большая голова!

— Он недавно арестован. Инженер сигналил русским во время налета.

— Простите, этого я не знал, господин комендант… — в замешательстве пробормотал Шмульке.

— А как вы думаете, мог он подавать сигналы?

— Боже мой, откуда я могу знать, мог он или не мог. Я не живу с ним вместе, не знаю, что он делает, когда бывает дома… Но позвольте спросить у вас, когда он подавал сигналы?

— Во время налета, уважаемый Шмульке.

— Вот хитрая голова, ну и голова, скажу я вам! Так ловко придумать: сидеть вместе с нами и сигналить.

— Я что-то не понимаю вас, Шмульке, где это он сидел вместе с вами?

— Ну как же! В бомбоубежище. Сидел до самого утра, да еще в самом начале налета спас господина генерала.

— Вы сегодня случайно не хватили добрый стакан шнапса?

— Что вы, господин комендант? Я никогда не пью водки. Я изредка, по праздникам, разрешаю себе бутылку пива. У меня жена, у меня, извините, господин начальник, дети… Боже мой… если бы я был пьяницей…

— И вы могли бы под присягой сказать, что в ночь налета сидели вместе с инженером в бомбоубежище?

— Конечно, могу. Но зачем присягать, если это видели многие рабочие. Наконец, можно просто спросить генерала. Я его даже видел сегодня. Господин генерал-доктор…

— Доктор?

— Да…

— Гм… Чудесно, чу-у-десно, скажу я вам, уважаемый Шмульке! Можете итти.

Шмульке не знал, как лучше повернуться, чтобы не показать спину высокому начальству, и бочком, бочком, беззвучно пятился к двери.

Вейс с злорадной улыбкой потирал руки: еще раз засыпался этот молокосос и выскочка Кох! За какое дело этот осел ни возьмется, всегда натворит столько глупостей, что потом месяцами приходится все вновь налаживать и поправлять.

Еще один козырь в руках Вейса против этого самоуверенного выскочки.

Комендант поехал в городской госпиталь, где временно помещался генерал, чуть ли не в единственном числе уцелевший от всего эшелона, попавшего под бомбежку. Там Вейс и узнал во всех подробностях ночные приключения медицинского генерала и все, что его особенно интересовало: о роли инженера Заслонова в спасении генерала.

13

В штабе Мирона Ивановича радовались и горевали. Радовались полученной из Москвы радиограмме, в которой передавалась благодарность командующего фронтом партизанам батьки Мирона и железнодорожникам депо дяди Кости за удачно проведенную операцию. Подтверждалось получение сведений о диверсиях за текущий месяц. В радиограмме из ЦК партии большевиков Белоруссии на имя дяди Кости рекомендовалось расширить опыт его группы на другие железные дороги. Предупреждали о повышении бдительности, запрашивали о разных нуждах, о настроениях населения, о фашистских зверствах.

Эта радиограмма обрадовала партизан. Каждый с удовольствием сознавал, что за боевой работой партизан ежедневно следят за далекой линией фронта с неослабевающим вниманием и готовы во всем оказать помощь.

В землянке Мирона Ивановича подпольный райком партии обсуждал вопросы, связанные с фашистской «добровольной» мобилизацией молодежи на работу в Германию. Наметили широкий план самых разнообразных мероприятий по разоблачению очередной провокации гитлеровцев. Тут были и выходы агитаторов в окрестные села, и выпуск специальных номеров газеты, и чисто диверсионные акты на биржах труда, недавно организованных оккупантами. Намечались и боевые операции, которые должны были связать фашистов по рукам и ногам, отбить у них всякую охоту ловить советских людей и отправлять их в рабство.

Уже Мирон Иванович поднялся, чтобы закрыть заседание райкома, как ему передали записку, только что принесенную связным из города. Мирон Иванович прочитал ее раз и другой и, нахмурившись, стоял с минуту молчаливый, сосредоточенный.

— Не совсем приятные новости у нас… — начал он так тихо, что слова его будто доходили издалека, их едва уловили присутствующие. Двое молодых рабочих повешены в депо, в том числе и наш связной Вася Чичин. Арестован машинист Хорошев и еще один рабочий. Схвачен гестаповцами Константин Сергеевич.

В землянке воцарилась тишина. Тяжелым грузом легла на сердце весть о гибели рабочих, об аресте Заслонова, руководителя всех диверсий на железной дороге. О его настоящей роли был осведомлен только райком. Даже связные, передавая в депо те или иные указания и советы, не знали, что они адресованы Заслонову.

Прерванное заседание райкома возобновилось. Поставили перед собой новую, важнейшую задачу — во что бы то ни стало освободить Константина Сергеевича. Задача эта была не из легких. Дело обстояло бы совсем иначе, если бы Заслонов попал в обыкновенную полицию, — там были свои люди, через которых можно получить всякие сведения, а также организовать при их содействии побег заключенного. С гестапо было труднее. Оно помещалось в районе военного городка, где стояли разные немецкие части. Устроить налет на гестапо не было никакой возможности. Не было там и своих людей, через которых можно разузнать о причинах ареста и ходе всего дела. Решили, однако, попытаться что-нибудь узнать при посредстве Слимака, который, насколько известно было Мирону Ивановичу, служил теперь в гестапо. Слимака давно хотели уничтожить как самого подлого предателя. Но каждый раз находились более важные дела, и Слимак пока оставался ненаказанным. Надо было использовать и его, подослав к нему своих людей, служивших у Клепикова, и выведать во всех подробностях ход дела Заслонова.

— Вы понимаете, товарищи, что для спасения Заслонова мы используем все наши средства, все возможности, какие только у нас найдутся. Помогут нам и деповцы. Да и самого Заслонова фашистам не так-то легко прибрать к рукам. Мне кажется, что он арестован только по подозрению. Среди людей, знающих его, предателей нет, так что прямых доказательств, разоблачающих инженера, по-моему, фашисты не имеют.

Было уже за полночь, когда люди разошлись из землянки Мирона Ивановича. И сам он вышел с Блещиком, чтобы немного размяться, пройтись по лагерю и подышать свежим воздухом. В лагере было тихо, люди давно улеглись. Только в одной из землянок хозяйственной команды еще слышны были голоса. Неугомонный дед Сымон, не находя себе места без привычной работы, наладил производство саней. В его землянке стояла печь, в которой он парил и гнул кленовые полозья, березовые дуги. Отряду нужен был хороший транспорт, и Сымон нашел увлекательную работу и для себя и для Силивона — Лагуцьки.

Обычно к Сымону заходил Остап Канапелька, под присмотром которого находились партизанские кони. В свободную минуту забегал сюда и Артем Исакович Лященя, исполнявший теперь обязанности отрядного врача. По этой причине землянку Сымона прозвали клубом стариков. Тут происходили самые жаркие споры на любые темы: из какого дерева лучше сделать копыл, какой полоз долговечнее: гнутый или копаник, и что бы они сделали, если бы к ним попал в плен Гитлер, и как скорее прогнать с нашей земли это проклятое фашистское отребье.

Самые радикальные меры обычно предлагал дед Сымон:

— Попадись он мне, этот самый Гитлер, я бы с ним долго не цацкался: головой в эту печь и кричи тогда хайль.

Но его предложение обычно отклонялось:

— Нет, брат, не подходит. Какое это наказание, если только ты один видишь погибель такого душегуба? Я, если бы мне посчастливилось поймать его, присобачил бы ему, гаду, железную цепь, чтобы он ходил да позвякивал ею. И каждому бы показывал этот спектакль без всякой платы. Поглядите, люди добрые, на людоеда.

Старый Лагуцька предлагал свой способ: в прорубь и под лед.

Артем Исакович морщился, не соглашался:

— Зачем такие длинные процедуры? Когда встречаешь гадюку, ее попросту убиваешь. Мне, хоть и стыдно признаться, никогда не приходилось стрелять из настоящего ружья, а уж коли встретил бы гада Гитлера, застрелил бы его, верьте слову. И все, что тут особенно толковать!

В землянку часто собирались послушать лекции Артема Исаковича о происхождении вселенной, о начале жизни на земле. Нередко проводил он и беседы о разных болезнях, о том, как уберечься от сыпного тифа, — кое-где в деревнях вспыхнули эпидемии, — как избежать обмораживания — в эту зиму стояли лютые морозы.

Частенько наведывался сюда и Мирон Иванович, чтобы просто посидеть со стариками в выпавший свободный часок и послушать разнообразные истории, которые мастерски рассказывал Остап.

Порой Мирон Иванович приходил в эту землянку и по серьезным делам, посоветоваться с людьми, немало повидавшими на своем веку, как лучше разрешить тот или иной вопрос.

Проходя вместе с Блещиком мимо этой землянки, Мирон Иванович не услышал обычного перестука долот. Не слышно было и громких голосов, которые доносились оттуда в часы жарких дискуссий.

— Что-то тихо сегодня у наших стариков, — сказал он. И только собрался повернуть к землянке, как оттуда выбежал Пилипчик и, попав сразу из светлого помещения в темень, чуть не наскочил на идущих.

— А ты чего тут? — спросил Мирон Иванович, схватив Пилипчика за руку.

— Я просто так… — смущенно ответил хлопец и осторожно высвободил свою руку. — Да вам дядька обо всем расскажет, он знает.

— Что ты мелешь? Что он знает?

— Ну, все. Он вам скажет. А я побегу к хлопцам…

Ничего не понял Мирон Иванович из путаных слов мальчугана, но в сердце закралась неясная тревога. С этим ощущением и вошел в землянку, скупо освещенную коптилкой. За ним последовал Блещик. Старики вели тихую беседу, но, заметив вошедших, сразу умолкли.

— Что-то тихо у вас сегодня?

— А зачем шуметь? С делами управились, пора и на покой. Это молодежь никак не угомонится, им как раз впору итти на задание. А нам што? Закусил и на боковую.

Чувствовалось, что Остап это говорит просто к слову, лишь бы не молчать. Сымон и Силивон молчали, избегая глядеть в глаза Мирону Ивановичу.

Тут Остап завел еще разговор о погоде, о морозах:

— Все болота подмерзли, можно днем за сеном поехать на далекие лужки…

Потом он заговорил о хлебопекарне и, наконец, перешел к городским новостям.

Мирон Иванович рассеянно выслушал все это, угадывая чутьем, что старики утаивают от него какую-то новость, искусственно оттягивают серьезный разговор. Силивон Лагуцька молча наблюдал за ним, словно старался проникнуть в его мысли. Поморщившись, словно от какой-то внутренней боли, он вдруг решительно сказал Остапу.

— Что ты со своими новостями пристаешь? Мирон Иванович и без тебя все знает. Мы взрослые люди, зачем нам в жмурки играть? Скажи, Остап, о главном, зачем ты в кусты прячешься? Садись, Мирон Иванович…

Остап стоял, склонившись над печуркой, и шарил в ней, доставая уголек, чтобы прикурить.

— Что ж… Того, что случилось, не утаишь. А главное, уж такая доля нам выпала, что доводится всего хлебнуть: и горя, и радости. Но не годится, чтобы горе над человеком верх взяло… Пускай оно и тяжкое, но надо его одолеть. Так я говорю, старики?

— Зачем ты окольным путем идешь? Говори, как человек человеку, без всяких этих хитрых подходов, — сказал Лагуцька, поднялся и тут же снова сел.

— Что же ты хочешь мне сказать?

— Плохие, брат Мирон, новости у меня. Мы уже толковали тут, совещались. Еще раньше хотели тебе сказать, но у тебя там бюро заседало.

— А ты короче…

Остап взглянул на стариков, как бы прося у них поддержки. Потянул пальцы, так что хрустнули суставы:

— Несчастье, Мирон, с твоей семьей случилось. Арестованы твои дети.

— За что? — машинально вырвалось у Мирона Ивановича.

— Разве допросишься у душегубов, зачем им понадобились дети?

— Откуда тебе это известно?

— Пилипчик вчера в разведку ходил. Чуть не поймали его там фашисты, они теперь засаду устроили в той деревне, тебя захватить думают при случае. Ну, люди хлопца предупредили.

— Куда вывезли?

— Никто толком не знает. Говорят, не то в Минск, не то в наш городок. Да никто своими глазами не видал, взяли их поздно и поехали неизвестно куда. Они, видишь ли, хотят… — замялся немного Остап.

— Так чего же они хотят? — спросил Мирон Иванович. И собственные слова показались ему далекими-далекими, лишенными всякого смысла, человеческой теплоты живого слова. — Чего им надо, наконец?

— А ты, брат Мирон, почитай лучше сам. Пилипчик вот афишку принес. Такие афишки по всем деревням расклеены.

Мирон Иванович взял протянутый ему тонкий синеватый листок, начал читать его. Черные буквы то пропадали, то снова выстраивались в ровные строчки, и бумага, казалось, обжигает пальцы. Нет, не пальцы… Сердце горело в огне, сжималось так, что, думалось, вот-вот выскочит из тесной груди. И тогда исчезнет все: и эта потертая бумажка с изображенным на ней черным орлом, распростершим крылья над землей, и сама земля, и он сам, Мирон Иванович, и эта низкая землянка, где так пахнет дымом, гарью, прелой березовой листвой. И эта коптилка с трепетным язычком пламени, которое робко мигает, еле освещая обветренные лица, сгущает сумрак в промерзших углах землянки и готово вот-вот погаснуть…

В листовке было написано, что если батька Мирон не явится в гестапо, его дети будут расстреляны как заложники… Если явится, и детям его и ему самому сохранят жизнь.

— Сохранят жизнь? Кто?.. — вслух произнес Мирон Иванович, прочтя листовку и перевернув ее. На обратной стороне видны были какие-то пятна, — вероятно, ее приклеивали к стене или забору, на ней остались следы от клея.

— Возьми, Остап… Брось в печку… — Тяжело было самому подняться и бросить в печь эту синеватую бумажку с черным орлом.

Все встали, столпились вокруг Мирона Ивановича.

— Соберись с силами, Мирон, не падай духом… может, просто запугивают. А мы выручим детей из беды.

Еще что-то говорили невпопад, каждый по-своему.

— Мы же с тобой. Гляди, сколько людей на тебя надеются!

— Верят, что ты защитишь их от фашистов.

— Не поддавайся горю. Оно губит человека, если поддашься ему.

— Твое горе — наше горе. Оно легче, если несешь его сообща…

Он благодарил товарищей, стараясь говорить о другом, расспрашивал Сымона про специальные сани, на которые собирались поставить небольшую пушку, снятую с немецкого танка. Спросил у Остапа про коней, про сбрую. Спрашивал, слушал, а мысли все возвращались к синему лоскутку бумаги. Кто-то же писал ее, кто-то же думал о нем, Мироне Ивановиче, рассчитывал на его приход?

Куда? В гестапо?

Нет, не ходить ему в гестапо, нет у него, батьки Мирона, таких дел, чтобы наведываться в это заведение, пороги которого залиты кровью.

А дети?

— Нет, нет… Я не предал вас, дети мои. Мы найдем вас, мы вырвем вас из лап людоедов!

Ночь выдалась светлая, морозная. Лапчатые ели светились зеленоватым серебром. Запорошенные снегом, стояли молчаливые дубы, задумчивые сосны. То здесь, то там затрещит ветка, сорвется снежный ком с еловой лапы, и снова все тихо-тихо. Только снег поскрипывает под ногами, и каждый шаг слышен далеко-далеко. Да из-за убранного инеем входа в землянку Сымона доносятся приглушенные голоса. И в тишине лесной ночи кажется, что они долетают откуда-то издалека, из недр земли.

14

Когда жандармы собрались бить его снова, Заслонов сказал:

— Прекратите все это, я хочу говорить с господином комиссаром.

Кох, давно потерявший всякую надежду услышать что-нибудь от инженера, сразу оживился, заерзал на стуле. Он даже потер от удовольствия руки:

— Давно бы так, я совсем не понимаю вашего упорства. Так хотелось Коху услышать что-нибудь, набрести хоть на малейший след таинственного и неуловимого дяди Кости, которым заняты все работники гестапо на железной дороге. Не может быть, чтобы этот инженер ничего не знал о нем. Возможно он даже выполнял волю этого Кости, так как на станции явно ведется диверсионная работа. Опять же, эта шапка, найденная на путях. Пусть он попробует от нее отказаться.

— Я слушаю вас, господин инженер.

— Я хочу заявить вам, что все пытки, которые вы применяете, абсолютно, я подчеркиваю, абсолютно напрасны. Я русский инженер, я служу на вашем транспорте и приношу ему большую пользу. Понимаете — пользу. Об этом мне официально заявили на совещании у господина советника. Мой опыт, моя работа рассматриваются как образец для других работников немецкого транспорта и не только русских. Вам, как сотруднику гестапо, это должно быть известно. И я требую, чтобы со мной обращались надлежащим образом. Только тогда я буду говорить с вами, отвечать на ваши вопросы. В противном случае вы можете бить меня, пытать, стрелять, но не услышите ни одного слова. Я умру, но помните, что вас обвинят в обыкновенном вредительстве, в диверсии на немецком транспорте. И мне кажется, что вы и являетесь таким вредителем, врагом немецкого народа, который хочет во что бы то ни стало разрушить военные коммуникации.

Кох был ошеломлен этим заявлением. Он даже привстал за столом и глядел на инженера вытаращенными глазами. И трудно было разобрать, чего больше в этих глазах: бешенства или крайнего удивления перед дерзостью этого человека, который, идя навстречу смерти (да, он, Кох, может убить его и кто будет судить гестаповца за убийство русского?), осмеливается говорить такие дикие вещи.

— Я, я… Да я прикажу вас повесить.

— Повесить легче, чем наладить транспорт, — спокойно ответил Заслонов.

— Вы будете умирать здесь целую неделю… Я, я… Мы будем по капле выпускать из вас кровь, и вы развяжете свой язык… вы…

— Я уже сказал вам, что вы от меня не услышите ни одного слова. Одна только просьба: известить департамент о моей смерти, чтобы оттуда заблаговременно прислали инженера.

— Боже мой, я не понимаю этого человека. А это что? Что это, спрашиваю я вас? — Кох с грохотом раскрыл дверцу стола, достал оттуда какой-то железный предмет. В его жестах было больше отчаяния, чем понятной в таком случае радости следователя, изобличающего преступника неопровержимыми доказательствами.

— Что это, спрашиваю я вас? — И Кох поднес к лицу инженера разбитый фонарь с уцелевшим осколком стекла.

— Если я не ошибаюсь, это обыкновенный семафорный фонарь, поврежденный во время бомбардировки.

— Как я рад, однако, что вы не ошиблись! — И злорадные огоньки загорелись в глазах Коха.

— Я не понимаю вас…

— Конечно, где уж вам понять! А что это? — Кох показывал на срезанную головку фонаря, на малюсенькую лампочку, прикрепленную так, что свет ее можно было заметить сверху, на проведенные к ней тоненькие провода. Можно было погасить семафор, а маленькая лампочка все равно горела бы и никто бы ее не заметил сбоку. Когда загорался семафор, тогда и свет этой маленькой лампочки тоже виден был сверху.

— Может быть, вы скажете, что это не специальная сигнализация для самолетов?

— Зачем же мне так говорить? Это действительно сигнализация и, я сказал бы, довольно остроумная.

— Кто?

— Да я говорю о сигнализации.

— Я спра-ши-ва-ю вас, кто это сделал, по чьему приказу? Кто должен отвечать за всю эту бандитскую работу?

— Господин комиссар, вы задаете сразу столько вопросов, хотя хорошо знаете, что я не могу ответить ни на один из них.

— Как это понимать?

— А очень просто. Вы спросили бы у господина Штрипке, он шеф депо, он отвечает за все, в том числе и за сигнализацию. Я же, как вам известно, только начальник паровозных бригад. В этом деле я несу полную ответственность.

— Я не настолько наивный человек, чтобы верить вашему слову. Вы давно являетесь в депо полноправным начальником. Я знаю это.

— Вам это известно, но я, как вам тоже известно, сижу теперь в гестапо, а не в депо…

— Да, сидите за эту вот сигнализацию, и если вы от нее отказываетесь, то вы не сможете отказаться от этой вот штуки…

И уставший Кох торжественно вытащил из стола шапку. Это была обыкновенная шапка инженера-путейца, немного измятая и запыленная.

— Я должен только поблагодарить вас за то, что вы нашли ее. Я все утро искал ее на путях и не нашел. Это действительно моя шапка.

Кох недоумевающе хлопал глазами.

В это время позвонил телефон. Кох взял трубку.

Заслонов не слышал того, что говорили по телефону Коху. Но по жестам комиссара гестапо, по его отрывистым ответам, по густому румянцу, разлившемуся по лицу Коха, чувствовалось, что разговор был не из приятных.

Звонил Вейс.

Справившись о здоровье уважаемого комиссара гестапо, он спросил мнение Коха, как целесообразнее начать восстановление станции и какие возможности есть у господина Коха в смысле помощи рабочей силой на расчистке станционных путей от завалов после налета. Кох распоряжается тюрьмой и лагерем, он, конечно, может оказать помощь коменданту. Вейс будто между прочим спросил о судьбе инженера Заслонова и выражал удивление, услышав, что Заслонов крупный преступник.

— Ай-ай, какой он, однако, хитрый человек! Ему столько доверяют, а он так подводит начальство. Надеюсь, вы его достойно накажете?

И тут же, мимоходом:

— А знаете, один почтенный генерал очень интересуется его особой. Говорит, что этот инженер спас ему жизнь, проводил в бомбоубежище и там скоротал с ним всю ночь.

— А шапка? — машинально выпалил Ганс Кох и сбивчиво, поскольку здесь присутствовал инженер, рассказал о том, как нашли шапку, каким она является серьезным вещественным доказательством, — значит, ходил по путям, сигналил.

— Да-да, господин комиссар, генерал говорит, что инженер нашел его на путях в самом начале бомбежки и спас от смерти.

— А шапка… — безнадежно повторил Кох, чувствуя, как ускользает из его рук этот шаткий довод.

— Хорошо, что вы вспомнили про шапку. Кстати, мне принесли сегодня вашу шапку, которую вы вчера потеряли в поле за станцией. Я вам ее пришлю.

Тут Ганс Кох так побагровел, что даже ушам его стало жарко. Он что-то еще путанно мямлил по телефону, кое-как закончил разговор. Взглянул на инженера. Тот спокойно сидел, расправляя свою шапку и сдувая с нее пыль.

Нерешительно спросил:

— Какого генерала вы водили в бомбоубежище?

— Не знаю, кто он. Его, должно быть, бросили солдаты, как только началась бомбежка, и он совсем растерялся. Да, очевидно, крепко ушиб ноги, итти дальше не мог. Он лежал совсем беспомощный. Я счел своим долгом помочь ему.

— И вы просидели с ним всю ночь в бомбоубежище? — недоверчиво спросил Кох, избегая смотреть в глаза инженеру.

— А что мне оставалось делать?

На минуту воцарилась тишина. Кох думал, какой найти более или менее удобный выход из создавшегося неприятного положения. Не ставить же себя в роль явного дурака, который, по всему видно, опять попал пальцем в небо. Молчал и Заслонов, рассеянно поглаживая шапку.

— Почему вы мне не сказали о том, что были в бомбоубежище?

— Я отвечал на ваши вопросы. О бомбоубежище вы меня не спрашивали.

— Но вы должны были оправдываться. Вам предъявили серьезные обвинения.

— Видите ли, я считал несовместимым с человеческим достоинством оправдываться в том, в чем я не виноват. Подобные обвинения мне кажутся просто смешными, не заслуживающими никакого внимания.

— Однако вы могли пострадать из-за этих обвинений.

— Я надеялся, что вы способны разобраться, кто прав, кто виноват.

— Конечно, это так… — снова уже неуверенно произнес Кох. — И, как видите, мы, в конце концов, разобрались. — С минуту помолчал, спохватился: — Мне хочется сказать вам… о том, что вам пришлось здесь увидеть, ну… о ваших личных неприятностях прошу забыть и не вспоминать. Сами понимаете, что рассказывать о них не стоит. А теперь… одну минуточку…

Кох велел немного прибрать в его кабинете. На столе появилось вино, кое-какая закуска. Видно, Кох не привык себе отказывать в еде. Даже лицо его оживилось, и на круглых щеках заиграл румянец, когда он увидел тарелки с закуской.

— А теперь садитесь ближе к столу. Закусим немножко и поговорим, как могут говорить только свои люди. Вы ж заботитесь об интересах Германии, я это увидел даже во время допроса. Ну, не будем вспоминать об этом, у каждого свои обязанности, подчас и не очень приятные. Так вот: у нас с вами одна общая задача — работать как можно лучше для нашей великой Германии. Что на станции орудуют бандиты, диверсанты, саботажники, в этом, я надеюсь, вы убедились и сами. Нам необходимо их выявить. Их надо наградить по заслугам. И это надо сделать как можно скорее, иначе над нами всегда будет висеть угроза. Вот я… мы… гестапо надеемся найти в вашем лице человека, который не только наладит транспорт, но и поможет нам в нашей борьбе против врагов великой Германии.

— Откровенно говоря, я не совсем понимаю, чем я могу вам быть полезным, кроме моей непосредственной службы?

— Дело это, как увидите, совсем простое. Вы теперь — пострадавший, мы преследовали вас. Если до сего времени ваши рабочие, как известно, относились к вам не только недоброжелательно, а просто ненавидели вас, то теперь их мнение о вас изменится и, я думаю, значительно. Они увидят в вас человека, который сочувствует им, людям, попавшим, как говорится в большевистских листовках, в фашистскую неволю. Они станут ближе к вам, они могут раскрыть вам свои секреты… понимаете… Как видите, если вы согласитесь нам помочь, мы сможем скорее разоблачить крупных преступников, ликвидировать всякий саботаж на станции. И не только на станции.

— Да, это очень просто, господин комиссар. Но тут нужны, как мне кажется, некоторый опыт, сноровка.

— Какой там опыт! Лишь бы у вас было искреннее желание.

— Не говорите. Без практики ничего не добьешься. Откровенно говоря, я никогда такими делами не занимался. Опять же это политика. А моя специальность — не политика, а техника.

— Вы ошибаетесь, господин инженер. У нас в Германии нет людей, которые стояли бы в стороне от политики. Каждый служащий, каждый наш рабочий, кроме своих непосредственных функций, обязан, понимаете, обязан помогать в нашей работе. Это закон. Так что вы скажете на мое предложение?

— Боюсь, что я не смогу дать положительного ответа на ваш вопрос. Вы посудите сами: я инженер, кажется, неплохо справляюсь со своими обязанностями… Как же мне взять на себя совсем несвойственную мне и, скажу откровенно, не совсем уважаемую мною роль, как бы это выразиться, ну… роль доносчика, шпиона?

— Вы очень односторонне подходите к этому делу. Если бы все мы придерживались таких взглядов, нас давно бы разбили наши враги. Какую же роль вы отводите мне, комиссару гестапо?

— Тут совсем другое дело. Вы открыто несете свои обязанности, выполняете государственный долг, никто вас не может упрекнуть. А то какой-то, простите меня, шпик, доносчик.

— У вас, однако, очень отсталые представления. Не шпик и не доносчик, а обыкновенный информатор. Он выполняет государственные обязанности, подчас очень серьезные и ответственные.

— Это все понятно, господин комиссар. Однако я не могу сразу, просто так взяться за подобное дело. Я должен хорошенько обдумать все это, понять его особенность, специфику.

— Думайте, пожалуйста. Подумайте и заходите завтра утром, перед тем как пойти на работу.

— Утром? Что вы? Ни в коем случае я не могу этого сделать. Вы видите, я совсем болен. Мне потребуется, пожалуй, целая неделя, чтобы привести себя в порядок, стать как следует на ноги. Мне надо немного полечиться, чтобы совсем не слечь.

— А дня через три?

— Не могу, господин комиссар. Что хотите делайте со мной, но я не могу. Надо собраться с мыслями.

— А через неделю?

— Подумаю, господин комиссар.

— Думайте. Но помните, что от этого дела вы не можете уклониться никакими отговорками. Это обязательный и почетный долг каждого немца и каждого немецкого служащего. Я не шутя вам скажу, что отказом от нашего предложения вы можете себя поставить вне закона. Возможно, что вы как русский могли не знать этого порядка. Но это так.

— Подумаю, господин комиссар.

— Хорошо. Потом позвоните мне. Вам не надо обязательно являться сюда, в здание гестапо. Я свяжу вас с нужными людьми. Теперь можете итти, господин инженер, ваше начальство уже беспокоится о вашей судьбе.

Заслонов собрался встать, но, вспомнив о чем-то, спросил:

— У меня один вопрос, господин комиссар. Машинист Хорошев освобожден?

— Почему это вас интересует?

— Это один из моих лучших машинистов.

— Он будет наказан.

— Разве он совершил какое-то преступление?

— Это неважно, господин инженер, сделал он или не сделал преступления. Раз он попал к нам, надо наказать, чтобы предупредить всех рабочих.

— Если вы накажете человека, который всегда работал только добросовестно, это пойдет во вред всему нашему делу.

— Вы так думаете?

— Не только думаю, а настаиваю на его освобождении.

— Гм… что же мне с вами делать? Признаться, мне бы не хотелось ссориться с вами. Ладно, я освобождаю вашего машиниста, можете его взять с собой, только уговор: через неделю мы с вами встречаемся.

15

В ночь накануне освобождения Заслонова и Хорошева рабочие сняли с виселицы трупы повешенных и похоронили их во дворе депо в глубокой воронке от авиабомбы. Полицаи, охранявшие виселицу, в ту ночь перепились, ходили по депо, хвастались своим мнимым молодечеством, угрожали повесить всех партизан и саботажников.

Стоял лютый мороз, и рабочие часто забегали погреться в котельную, уцелевшую вместе с конторой и несколькими цехами от бомбежки. Сюда зашли и полицаи. Когда в котельной осталось человек пять-шесть своих людей, кто-то вынул из кармана бутылку и, помахав ею перед осоловевшими полицаями, хитро подмигнул им:

— В самый раз бы теперь опохмелиться с мороза!

— Давай, давай, браток, раздавим.

— Так я тебе и дал тут. Еще заглянут сюда немцы, а у них на этот счет строго. Застанут вас пьяных, так и вам достанется на орехи и нам из-за вас, дурней, нагоняй будет.

— Ну-ну, ты язык не распускай… Дурней! За такие слова, знаешь, куда вашего брата посылают? Звезды считать!

— Раз так, так облизывайтесь на эти звезды. — Говоривший спрятал бутылку в карман и поднялся с явным намерением уйти.

— Постой ты, обидчивая душа! Уж и пошутить нельзя. Раздавим — и делу конец.

— Вот так бы давно! Тогда пойдем отсюда, чтобы не попадаться на глаза.

Полицаи поднялись. Собрались и рабочие. Пошли искать укромный уголок, куда не заглядывает начальство.

Утром, когда Чмаруцька шел на работу в угольный склад, он задержался на минутку неподалеку от того места, где был его сын. Чмаруцька боялся смотреть на это место. Страшные мысли не давали ему покоя. Как же это так, — он, отец, не только не может отдать своему горячо любимому сыну последний долг, проводить его в дальнюю дорогу, но даже не может признаться, что это его сын, его родной, его близкий? Куда бы он ни шел в последние дни — на угольный склад, в депо или на станционные пути, — он неизменно попадал сюда, чтобы хоть мысленно сказать сыну:

«Я тут, сынок… Только чтобы спасти жизнь твоих младших братьев, я не признаюсь перед проклятыми гадами, что ты мой родной, мой близкий, мой ненаглядный… Прости меня и прими мою любовь, пусть она согреет тебя от лютого мороза и от поганых взглядов душегубов. Прощай, мой сын…»

И когда взглянул Чмаруцька, не поверил глазам своим: на виселице никого не было. Посмотрел еще раз, и его суровое, обветренное лицо прояснилось.

С большого плаката бросились в глаза красные буквы надписи:

«Вечная слава погибшим героям!»

Чмаруцька тихо тронулся с места и пошел на работу, — казалось, моложе стали ноги и оттаяло сердце. Даже дышалось свободнее. А думы бесконечной чередой шли, роились, метались, обгоняя друг друга. «Есть люди на свете! Есть правда на свете!»

16

Исчезновение трупов повешенных и побег к партизанам двух полицаев, — только так и объяснил Вейс внезапную пропажу охраны, — наделали много хлопот Клопикову и Коху.

Когда растерявшийся Клопиков докладывал обо всем этом коменданту, Вейс притворился совершенно равнодушным. Он спросил:

— Кто приказал повесить этих парней?

— Господин комиссар гестапо.

— Тогда и разберитесь с ним в этом деле.

— Но я ведь обязан обо всем докладывать вам, господин комендант.

— Вот вы и скажите мне, куда вы послали этих полицаев?

— Я не понимаю, господин комендант…

— Вы что-то многого не понимаете. Ваши полицаи вывезли куда-то трупы повешенных и сами убежали к партизанам.

— Этого не может быть, господин комендант. Это были такие служаки, что только поискать. И… совершенно надежные люди.

— И от надежных людей следа не осталось.

— Такие случаи бывали не раз…

— Вот-вот-вот! Я и говорю, что это не впервые. Не с партизанами боретесь, а готовите им кадры из своих полицаев, перебежчиков подбираете.

— Я не то хотел сказать, господин комендант. Партизаны их уничтожают.

Вейс пристально посмотрел своими льдинками в бегающие, как у мыши, глаза начальника полиции.

— Та-а-ак… Чудесно! Можете итти, однако!

Клопиков выскочил из кабинета как ошпаренный. Несколько минут сидел у переводчицы, изливал ей душу.

— Ну как, пригласили на именины? — спросила переводчица.

Клопиков смотрел на нее ничего не понимающими глазами. Наконец, он вспомнил, что сам перед тем, как зайти в кабинет коменданта, сказал ей, что намерен пригласить их — господина коменданта — на свои именины. Понятно, пригласить только для приличия, — не мог же он надеяться, что высокое начальство осчастливит его своим приходом. Но Вейс принял его так, что Клопиков даже не посмел заикнуться о своем семейном празднике. Неудобно как-то: раззвонил об этих именинах по всему городку и даже пригласил кое-кого из господ офицеров и начальства.

— Нет, думаю потом пригласить. Неловко, когда говоришь по важному делу, примешивать сюда какие-то именины. А для меня, Верочка, это очень и очень важно, чтобы по-людски хоть раз вспомнить и про свою жизнь и как-то отметить пройденные пути-дороги. Они за всю мою жизнь всегда как-то вихлялись — все извилинами, извилинами… никогда не случалось мне итти напрямик, как ходят те, кому везет…

Вера приглядывалась к Клопикову, ко всей его обмякшей фигуре, такой необычной для вертлявого начальника полиции, прислушивалась к его словам, в которых звучала какая-то обида и недовольство собой.

— Сколько я повидал всего, чего только не испытал в жизни, боже мой, боже! А что я приобрел раньше за свои смелые мысли, за то, что хотел орлом-соколом летать, чтобы боялась меня разная мелкая пташка? Ничего не приобрел. Сидел, как уж под колодой, и от злости аж позеленел весь, как жаба на болоте.

— На кого же вы злитесь, Орест Адамович?

— Как на кого? На людей, на кого же больше? Они же мне крылья подрезали, очень даже просто-с!

— Однако вы в большие начальники выбились. Чего же вам на людей обижаться?

— А разве они меня вывели в люди? Я сам! Я, Орест Адамович, своим умом, своей сноровкой, своим путем. Разумеется, теперь бы мне только и жить. Может, в моем житье-бытье немного запоздал расцвет, как-никак, скоро шестьдесят годков стукнет с того дня, как породила меня мать, дай ей, боже, вечный покой, мученице! Все там будем… — Клопиков расчувствовался и, вынув платок из кармана, высморкался, стараясь не издавать трубных звуков при этой деликатной операции. Неудобно: напротив — барышня и тут же рядом — дверь в кабинет начальника…

— Как известно вам, житье мое нынешнее, дай бог каждому. И почтение, и уважение. Боятся. Знают, что я могу вот этой ручкой в бараний рог согнуть. И не пикнешь при этом, ибо дал господь бог большую силу моей деснице… Однако, как сказано в священном писании: во гресех роди мя мати моя… Живу, стараюсь, а трудов моих не замечают. Не ценят-с. И что хуже всего: на все мое старание косо поглядывают, усердия моего не хотят видеть, будто я стараюсь не за совесть, а за страх, или только за марки, за жалование, за паек. Хотят, чтобы я был всемогущим… Разумеется, ничего не скажешь против этого. Но всемогущ только бог, нет у меня таких сил, чтобы я сразу мог выполнять все, что мне приказывают. Вот дай им партизанского командира. А он только того и ждет, чтобы я пришел и взял его. Так его и возьмешь! Правда, мы его малость перехитрили, все отродье его забрали, теперь он и сам наших ручек не минет.

— О каком отродье вы говорите?

— Да о детях его. Он думает, что спрятался в лесу, так мы его и не достанем.

— Вы, оказывается, хитрый, Орест Адамович. Но теперь вы хлопот не оберетесь, как бы не выкрали детей из полиции.

— А зачем нам держать их здесь? Если б они узнали, где находятся дети, могли бы случиться разные неприятности. А мы их отослали подальше, в соседний район. Гарнизон там сильный, да никто и не знает, что они там… дети эти самые.

— Хлопотливая, однако, у вас служба, беспокойная.

— И не говорите. Дыхнуть некогда. С хорошим человеком словом перемолвиться и то времени нет. Вот разве с вами отведешь порой душу, потому что вы человека понимаете и сочувствуете ему. Одно ваше ласковое слово, а человеку радость и на душе покой. И так приятно, одно наслаждение. Вот гляжу на вас и дивлюсь: маленький такой человечек, можно сказать… ну, не в обиду вам будет сказано, как воробышек, а силу имеет большую, ах ты, боже мой, боже! Вы ж такая хорошая, что даже, по скромности своей, не понимаете или не хотите понять. Вы, между нами говоря, настоящая принцесса.

— Ну что вы говорите!

— Принцесса… и очень даже просто-с… А я уж с просьбицей к вам, с небольшой: при удобном случае вы им, начальству нашему, намекните, что просить их хотел, благодетеля нашего, чтобы они осчастливили меня в день моего ангела, да побоялся. Где уж нам, простым людям, надеяться на такую милость. Просто скажите ему, что для приличия пригласить хотел, а то они, благодетель наш, и обидеться могут. И вас прошу, слезно прошу, не отказать в моей просьбе, да и ко мне на праздник загляните. Как-никак, и у меня будет, как в порядочном доме в доброе старое время: что человек пожелает, то ему и будет. Ну, птичьего, может, молока, как говорится, не достанешь. И барышням хватит чем полакомиться. Так прошу, очень прошу!

— Когда вы думаете справлять свои именины?

— А в воскресенье.

— И где?

— Да в доме моем, который пожаловали мне, спасибо им, наши хозяева. Это хотя и на окраине, но живу там, слава богу, спокойно. Склады там немецкие, так рядом со мной охрана ихняя. Заодно и меня охраняют от всякой напасти. И живу, как у Христа за пазухой. Немного боязно было во время налета, еще угодит шальная бомба в склад, тогда и читай богородицу. Но бог миловал, по станции все садили. Так не забудьте, миленькая, о моей просьбице. Век буду бога за вас молить, чтобы хорошего женишка вам послал. И отблагодарю тоже, чем смогу. Так ручку хоть дайте на прощанье, пора уж и на службицу итти.

17

Заслонов и Хорошев пришли на работу под вечер. На станции и около депо суетились немцы. Мобилизованные из ближайших деревень крестьяне расчищали пути, заваленные железным ломом. Несколько немецких бригад, прибывшие со специальными аварийными поездами из Минска, спешно ремонтировали основные пути.

Еще по дороге в депо Хорошев спросил инженера:

— Что мне делать, господин начальник?

Это были первые слова, сказанные им по дороге из гестапо. Хорошев хоть и догадывался о настоящей роли инженера, но не приставал с особыми расспросами к людям, которые, по его мнению, были очень близки к Заслонову и в то же время считались самыми лучшими друзьями его, Хорошева.

Заслонов посмотрел на машиниста, которого он хорошо знал еще по довоенной работе как одного из лучших стахановцев, знал от людей из своей группы и о его активном участии во всех последних операциях. Взглянул, усмехнулся:

— А вы, господин подчиненный, делайте то, что вам прикажут. — И уже серьезно: — Пока что иди, товарищ Хорошев, на расчистку депо. А там посмотрим.

— Однако надо вам осторожнее быть, Константин Сергеевич, так недолго и до греха… — прошептал старый машинист.

— Отставить разговоры! — полушутя, полусерьезно сказал инженер и пошел в контору.

Там он застал Вейса и нескольких немецких железнодорожников. Комендант представил им инженера. Некоторые вопросительно взглянули на его забинтованную голову. Вейс торопливо объяснил:

— Нам всем тут досталось от этого проклятого налета, пострадал и господин инженер.

Железнодорожники из аварийных бригад посочувствовали инженеру и занялись своими делами.

— Вас, господин инженер, мы назначили временно исполняющим обязанности начальника всего депо. Есть специальный приказ из департамента.

— А господин Штрипке?

— О Штрипке! Несчастный Штрипке! Он заболел, не вынес вашего климата.

— Так он выздоровеет!

— Когда вы видели, чтобы помешанные выздоравливали… — и, спохватившись, что сболтнул, кажется, лишнее, перешел на официальный тон:

— Лично прошу вас: возьмитесь за дело со всей свойственной вам энергией. Через каких-нибудь два дня мы должны пропускать поезда. Весьма и весьма желательно сделать это как можно скорее, так как, знаете… да что говорить… Это так важно в нынешних обстоятельствах!

— Постараюсь, господин комендант, поскольку это в моих силах.

— Чудесно! Сил у вас хватит, это нам известно.

Позвонил телефон. Заслонов взял трубку. Кох приказал для начала выяснить обстоятельства исчезновения двух полицейских из депо, которых, по его мнению, убили рабочие.

— Слушаю вас, господин Кох.

— Какой вы, однако, недогадливый! Разве можно при свидетелях называть мою фамилию, это же может вас сразу выдать.

— Прошу прощения. Это с непривычки.

Вейс, услышав фамилию Коха, сразу поморщился. Но потом подумал: делу это не вредит, да и человек, связанный с известным учреждением, становится более надежным.

Когда разошлись немцы, в контору вошел Чичин. Он постарел за эта дни, ссутулился. Утомленно смотрел глубоко запавшими глазами, и весь его облик как-то изменился, стал более холодным, суровым. Эту суровость подчеркивали поседевшие виски, новые морщины под глазами.

Он медленно подошел к Заслонову, обнял его:

— Вот и хорошо, что ты снова с нами, Константин Сергеевич. У нас словно гора с плеч свалилась. Хватило нам тревог! Мирон Иванович всех своих людей на ноги поставил, чтобы в случае чего — на выручку тебе. А у нас тут радость, такая радость, что люди готовы весь мир перевернуть.

— Зачем весь мир? — тихо спросил Заслонов, пожимая шершавую ладонь Чичина.

— А чтобы фашистов всех сбросить в преисподнюю. Наши бьют их под Москвой, гонят подальше.

— Постой, постой, что ты плетешь, человече?

— Солнечногорск освобожден, Истра взята, Рогачев, еще десяток разных городов.

— Откуда ты это взял?

— Не я взял, родной мой, Красная Армия берет. На вот, читай — последняя сводка Информбюро.

Заслонов выхватил из рук Чичина страницу из ученической тетради, подбежал к окну, жадно впился глазами в серые строчки карандашной записи. И чем дальше он читал, тем быстрее билось сердце. Даже вздрагивали пальцы рук. И, держа высоко над головой страничку из ученической тетради, так что под лампой синели, прыгали косые линейки, Заслонов взволнованно заговорил:

— Да ты знаешь, что это значит? Чувствуешь, что это начало того… о чем мы мечтали, ждали день и ночь. Да тут же… — и он ударил кулаком по столу так, что опрокинулась бронзовая чернильница и с хрустом посыпались на пол сосульки с подоконников.

— Не дождаться гадам, чтобы мы склонились перед ними! Сметем, придушим, сомнем! Есть у нас люди, есть у нас сила, есть у нас Сталин! Живем, брат! — И, обняв Чичина, так стиснул его в объятиях, что тот еле удержался на ногах и взмолился:

— Тише, тише, Константин Сергеевич, еще какой-нибудь чорт подслушает.

— Что тише? Мы им теперь такого шуму наделаем, что они оглохнут, гады, ослепнут!

И уже спокойно, почти шепотом:

— Надо скорее дать знать людям, чтобы и они радовались. С минуту стоял он в глубоком раздумье. Потом встрепенулся, подошел ближе к Чичину:

— Необходимо это быстро размножить.

— Уже сделано, Константин Сергеевич.

— Тогда хвалю. Хвалю, брат, хвалю! — и еще раз пожал Чичину обе руки. Всматриваясь в его глаза, помрачнел:

— Что-то у тебя с глазами неладно. Нездоровится тебе, что ли? Не вижу огня в глазах.

— Я здоров, Константин Сергеевич. Только душа вот болит, а ей не закажешь…

— Загадочно говоришь…

— Потери, Константин Сергеевич. Людей наших потеряли. Вот потому и тоскливо на душе.

— Погиб кто? — Лицо Заслонова заострилось, посуровело.

— Несколько человек. Старого сцепщика Чалыгу…

— Знаю, знаю, при мне застрелили полуживого в гестапо.

— Мишу Чмаруцьку повесили.

— Постой, постой! Его при мне там допрашивали… Торопятся, гады! Без суда, без следствия…

— Какой тут суд, Константин Сергеевич! Сына моего убили и мертвого повесили.

— Васю?

— Его…

Константин Сергеевич машинально провел ладонью по исхудавшей, колючей щеке, на минуту зажмурил глаза. Ему представилась ладная, энергичная фигура юноши, его жизнерадостный взгляд, сдержанная речь, спокойные жесты, которые он перенимал у отца. Заслонов знал, как ненавидел его юноша, аккуратно выполнявший любое поручение, не зная, что он выполняет задание ненавистного ему инженера. Этот инженер в глазах юноши был предателем, продавшимся фашистам, запятнавшим святое достоинство советского человека.

И вот уже нет его, Васи Чичина, милого, славного хлопца. Так и не узнал он, что мерзавцев на свете меньше, чем он думал…

Константин Сергеевич взял Чичина за руку.

— Прости, что я говорил невпопад о том, о чем не надо было говорить.

— Родной мой, я не обижаюсь на тебя.

— Понимаю. Я не стану тебя утешать, такому горю не поможешь. Его не переступишь, не выкинешь из сердца, мы же люди… Люди мы. И в этом наша великая сила. Столько несчастья и бед навалилось на нашу землю. И нас раздавили бы, утопили в собственной крови, если бы мы не держались друг за друга, если бы не были теми людьми, которых вскормила наша великая советская Родина, родина Ленина и Сталина. Кто может победить нашего человека? Эти слимаки в зеленых мундирах? Это стадо взбесившихся свиней? Кто нас победит?

Константин Сергеевич умолк. Его исхудавшее лицо горело ярким румянцем, горячими угольками светились глаза, руки сжались в кулаки. Он нервно шагал по запыленной, выстуженной комнате. И, казалось, от каждого слова теплели неуютные стены, промерзшие стекла окон, по которым скользили пугливые отблески фонарей. На путях загудел паровоз. Гудки, такие редкие за последние дни, вернули инженера к действительности. Он остановился у окна, поскреб пальцем морозный узор, подул на стекло.

— Ну и холод у нас!

— Разбито паровое отопление.

— Ну и чорт с ним, с отоплением. Не нам заботиться, чтобы фашистам было уютно и тепло.

— Ведь и нам тут работать придется, Константин Сергеевич. Надо подумать о печке.

— Работать, говоришь? Да, нам придется много работать. Но вот что я тебе скажу, товарищ Чичин. Этими днями мы с тобой закончим все это дело. Хватит! Больше невозможно.

Заслонов рассказал обо всех событиях в гестапо, о многочисленных подозрениях, о гнусном предложении Коха.

— Через несколько дней начнем с тобой новую жизнь. Надо подготовить народ. И надо нам с тобой устроить теплое прощание с фашистами. Так распрощаемся, чтобы они нас помнили до последнего издыхания. Разумеется, мы тут оставим несколько своих людей, чтобы фашисты не жаловались, будто мы их бросили без присмотра, на произвол судьбы. Некоторые семьи надо переправить в более надежное место. На прощанье постараемся устроить красивую иллюминацию. Подпустим им огоньку, а то они жалуются на наши морозы. А теперь иди, товарищ Чичин, займись там своими делами.

Когда Заслонов поздно вечером явился на свою квартиру, старая хозяйка была явно обрадована его приходом. Прежде она резко хлопала дверью, когда он уходил, и, что-то недовольно проворчав, торопливо шла в свою каморку, не очень заботясь о том, затоплена ли у квартиранта печь, найдет ли он что-нибудь поесть на кухне, прибрано ли в его комнате.

Теперь она долго стояла на пороге его комнаты, что-то собиралась сказать и не решалась. Потом начала возиться около печки, затопила.

— Такие холода! — Погрейтесь хоть у печки. А я сейчас вам ужинать соберу.

Глядела на его забинтованную голову, грустно вздыхала. Наконец, не выдержала, заговорила, озираясь на запертую дверь:

— Ах, Константин Сергеевич, Константин Сергеевич! Не указчица я вам и не советчица, но сердцем чую: зачем вам эта служба? Доведет ли она вас до добра? Вот она, немецкая благодарность за все ваши труды… Ах, Константин Сергеевич, что б я сказала вам…

— Что же вы хотите сказать, бабуся?

— Много чего мне хотелось бы сказать, да всего не скажешь. Чует мое сердце, что не по нутру вам вся эта служба, что не по доброй воле работаете вы на них… А приятно ли вашей матушке, что вы с этими гадами, извините, ну, с этими фашистами, якшаетесь? Она ж такая женщина, такая женщина! Вот через людей спрашивала у меня про вас. Это после того, как вас арестовали…

— А что я должен сделать по-вашему?

— Что делать? Вот кабы мне да ваши молодые годы, так я бы долго не думала, что делать в таком случае. Обошлась бы уж как-нибудь без немцев, не пропала бы…

Старуха хотела сказать нечто большее, но не решалась.

— Ладно, бабуся, поживем — увидим! Свет у нас широкий.

— Конечно, широкий, не фашистам-злодюгам застить его! На свой манер они нас не переделают. Ну отдыхайте да простите меня, старуху, может, я чего лишнего вам наговорила. Что думала, сказала.

Напоминание о матери болезненно откликнулось в сердце. Что она делает теперь, что она думает о нем?

И нарастало страстное желание увидеть ее, встретиться. Так встретиться, чтобы не было у нее ни тени сомнения, чтобы сказать ей: вот я, сын твой. Был и остался таким же, как ты знала меня все время, каким растила меня, готовила стать честным человеком, снарядила в широкий свет, наш свет.

18

Был поздний час ночи, когда отряд Мирона Ивановича тронулся в путь.

Вел отряд Блещик. Он был инициатором этого похода. Блещик и другие товарищи отговорили Мирона Ивановича от участия в этой операции — налете на полицейский гарнизон соседнего района. И хотя ему самому хотелось возглавлять отряд, все в один голос очень мягко, но настойчиво просили его остаться на базе. Мирон Иванович не любил сидеть без дела и, взяв группу бойцов, отправился в близлежащие деревни поговорить с людьми о славных победах наших войск под Москвой.

Местечко, где стоял немецкий гарнизон, находилось километрах в десяти от лесного массива. Хорошая гравийка соединяла его с городком. В ближайших к местечку деревнях размещались полицейские посты. Немцы чувствовали себя здесь сравнительно спокойно, так как в течение зимних месяцев партизаны поблизости не показывались, если не считать несколько небольших инцидентов на гравийке, где по ночам порой исчезали немецкие машины. Чтобы избежать опасности, гитлеровцы перестали ездить по ночам, а днем отправлялись в путь только крупными, вооруженными до зубов группами.

В местечке размещались также местная комендатура, волостная полиция и эсэсовский отряд. Здесь раньше был совхоз. Теперь его превратили в государственное имение, в котором, кроме нескольких бывших рабочих, находилась большая группа военнопленных.

Когда отряд вышел из лесу, Блещик разделил его на три группы, которые пошли в обход попутных деревень с тем, чтобы незаметно подойти к цели с нескольких сторон. Часа за два до рассвета все группы уже были на намеченных рубежах и по условному сигналу атаковали местечко. Гитлеровцы были застигнуты врасплох. Они не успели даже занять доты, подготовленные на всякий случай, и, выбегая из хат чуть ли не в одном белье, в панике бросались наутек. Только в помещении школы да в нескольких совхозных домах они попытались оказать сопротивление, но оно было быстро сломлено. Услышав, что в разных концах местечка идет стрельба, фашисты подумали, что они попали в окружение крупных партизанских сил, и решили действовать по принципу: спасайся, кто может.

Гарнизон был полностью разгромлен. Часть гитлеровцев и полицаев попала в плен, часть была уничтожена во время перестрелки. Партизанам достались большие трофеи. Но Блещика сегодня интересовали не трофеи, не захваченные склады, не стадо откормленного скота на совхозном дворе. Все внимание его было приковано к зданию школы, под которым находился небольшой кирпичный подвал, превращенный эсэсовцами в тюрьму. Даже во время боя Блещик принимал все меры, чтобы не разрушить это здание. Было строго-настрого запрещено при захвате школы пускать в ход гранаты.

Двери в подвал оказались открыты. Никто оттуда не отозвался на голоса бойцов. Когда принесли фонарь и осветили вход, Блещик невольно отвернулся от представшего перед ним зрелища. На земляном полу лежали трупы людей: стариков, женщин, детей.

Среди трупов не оказалось тех, кого искали. От пленных полицаев узнали, что еще вчера из города приезжал какой-то гестаповец и после его приезда дети Мирона Ивановича и его сестра были вывезены вечером из подвала, расстреляны на кладбище и там похоронены. Комендант подтвердил слова полицаев.

Бойцы слушали показания полицаев, и лица их каменели, сухими, колючими становились глаза. Приговор был короткий: кровь за кровь!

Уже серело на востоке. Разбуженное местечко гудело, как потревоженный улей. Блещик послал людей за жителями окрестных деревень. Разбирали зерно из складов. Раздавали коров. От местечка потянулись груженые подводы. Маслобойню, стоявшую немного в стороне от местечка, подожгли. Раздавали освобожденным из плена красноармейцам одежду, найденную в комендатуре и на складе совхоза.

И хотя операция прошла успешно, почти без всяких потерь, если не считать нескольких раненых, люди возвращались невеселыми. Багровые отблески зарева выхватывали из утреннего сумрака хмурые лица. Не было того обычного оживления, душевного подъема, веселой переклички, крепких шуток, которыми сопровождалось возвращение после удачно проведенной операции. Артем Исакович, впервые участвовавший в боевом выступлении отряда, был до того захвачен своими мыслями, что даже не заметил Блещика, который пытался заговорить с ним. Тот повторил свой вопрос громче:

— Ну что вы скажете, доктор, на все это?

Тогда Артем Исакович повернулся к нему и ответил злобно, резко:

— Что вы у меня спрашиваете? Вы сами знаете, что тут можно сказать… Бить, бить и еще раз бить! Только тогда они поймут цену человеческой крови, цену жизни.

Он резко отвернулся и принялся так усердно протирать свои запотевшие очки, что Блещик решил его больше не тревожить.

Когда отряд вернулся в лагерь, Мирона Ивановича еще не было, он все еще ездил по деревням.

19

Приятно рассказывать хорошие новости и наблюдать, как в глазах исстрадавшихся людей начинают разгораться едва заметные сначала огоньки надежды, нечаянной радости. Хмурые лица постепенно проясняются. Люди сбрасывают с плеч тяжелую ношу неприглядной обыденщины, гнетущих дум. То здесь, то там слышится живое человеческое слово. Кто-то задает вопрос. Доносится веселое восклицание. Робкий смешок врывается в настороженную тишину. И вот загомонили, расходились. Каждый хочет высказать свою мысль, сделать замечание, внести резонное предложение. И уже идет в хате веселый разговор, через край переливается буйная радость, одно за другим возникают дельные предложения.

— Так сколько их там полегло под Москвой? — еще и еще раз переспрашивают люди, чтобы услышать о самом главном — о результате победы.

Когда узнают о тысячах и тысячах убитых фашистов, веселое оживление наполняет хату.

— Так им и надо! Знали, куда шли. Еще не то им будет!

— Будет, братцы, будет! — Улучив минуту, когда приутихли люди, Мирон Иванович продолжает:

— А помните, как хвастали фашисты? С одного маху думали дойти до самого Урала.

— А как же! — восклицает пожилой крестьянин. — Ты уж прости меня, Мирон Иванович, что немного тебя перебью. Еще на той неделе, когда у нас стояли эсэсы, так ихний офицер все доказывал нам, что России уже нет, что все наше войско разбито и в Москве никого не осталось. Вот брехун!

— Вот видите, вы сами слышали эту похвальбу. А вышло не по-ихнему. По-нашему вышло, как сказал наш отец Сталин. Теперь они уже бросили кричать про Москву, — кто им поверит? Да и у вас выхвалялись эсэсовцы, а их прогнали, однако. Кто прогнал? Да наши люди, партизаны. Одним словом, выходит, что не так уж страшен чорт, как его малюют. Помните, как сказал про фашистов Сталин?

— Помним, Мирон Иванович! Мы еще и те листовки припрятали со сталинским словом. Там эти фашисты расписаны как следует; еще сказал Сталин, что будет им гроза, дождутся они ее. И вот дождались.

И доклад постепенно превращался в оживленную беседу. Люди задают вопросы, советуются, как лучше припрятать свое добро, скот, как уберечь молодежь от мобилизации.

В разговор вступает Силивон Лагуцька:

— Что значит уберечь? Не молодежь нам надо беречь, а они должны нас беречь. Может, который из молодых думает, что я за него буду воевать, а он будет на печи отлеживаться? Хотел бы я поглядеть на такого, дайте мне его сюда!

Сидевшие поближе парни покраснели. Послышался стыдливый голос:

— И чего вы, дядька Силивон, корите нас напрасно, мы идем в партизаны.

— Когда это вы идете?

— Ну вот вместе с вами и пойдем.

— И на том спасибо, как-никак, веселей мне будет, старику, с такими бывалыми вояками.

Хлопцы мнут шапки, виновато поглядывают друг на друга. Какая-то женщина смеется:

— А-а, нарвались! Задай им, дед, перцу, а то они думают, что мы, молодицы, вместо них воевать пойдем, а они будут бока отлеживать.

— Да бросьте уж, тетка, чего зря пристаете! — не выдерживает один из хлопцев.

— Что бросьте? У людей молодежь как молодежь, а у нас позабивались по углам, фашистского духу боятся.

— Кто боится? А чьи сожженные машины лежат в лесу? Кто их сжег? Кто мосты на большаке снес? Кто телефонные столбы спилил? Кто сани, что немцы наготовили, сжег? Само собой это, что ли, делается?

— Хвалитесь! Это партизаны сделали, а не вы… — не сдается тетка.

— Язык у вас, тетка, острый! Его бы на врага напустить, так он, что пулемет… три дивизии уложили бы, — задиристо наступает хлопец.

— И уложила бы! Не ждать же, пока вы смелости наберетесь. Уж вся хата смеется. Смеются старые и молодые. Смеются меткому слову, острой шутке. Хорошо, когда смеются люди!

Мирон Иванович прислушивается к людским голосам, и в его прокуренных усах блуждает теплая улыбка.

Когда шум немного улегся, он снова начинает говорить. Он напоминает людям, что борьба с фашистами — нелегкое дело, она отнимет еще немало времени, что нельзя щадить ни сил, ни жизни своей, чтобы скорее освободить Родину от вражеского нашествия.

И когда он говорил о жертвах войны, услышал, как притихли все. Не заметил, как в хату вошли новые люди. Только учуял тревогу, настороженный шепот, горячее дыхание людей, да несколько слов вырвалось из тишины и улетело. Не понять их: нет-нет… не может этого быть… А все глаза глядели на него, люди ждали, жадно ловили каждое его слово.

И когда сказал:

— Разве мы забудем наших людей, которые погибли за всех нас, за Родину? — сразу раскололась тишина, и какая-то женщина заголосила сперва вполголоса, потом заплакала, запричитала:

— А, браточек ты наш родненький, а не придут они к тебе никогда, а не увидишь ты их больше!

Губы девушек, молодиц, стоявших ближе, искривились в болезненную гримасу. Лица мужчин потемнели.

— Убили их гады, убили…

Мирон Иванович глядел на всех и не мог понять, почему голосят женщины, почему люди избегают смотреть ему в глаза. А в сердце вливалась, остужая его, немая тревога. Коротко спросил:

— Кого убили, женщины?

— Деток твоих фашисты загубили.

— Кто сказал? — спросил он одеревеневшими губами, и сразу словно оборвалось сердце, он еле удержался на ногах.

К столу подошла женщина. Она, должно быть, недавно вошла, потому что заиндевевший платок еще не успел оттаять и не поддавался пальцам, пытавшимся развязать узел.

— Это я сказала, Мирон Иванович. Твой отряд вернулся из местечка. Ну, фашистов там почти всех прикончили. Вот только семьи твоей не успели спасти, уж два дня, как всех твоих…

Она не договорила, заплакала. Плакали навзрыд женщины. До слуха Мирона Ивановича долетел плач женщин, но он никак не мог собраться с мыслями.

— Как же так? При чем тут дети? Дети при чем? — спрашивал он самого себя и помутневшим взглядом обводил присутствующих. Он очень не любил слез. Слезы — для слабых. О чем же они плачут? По ком голосят женщины? Эти вопросы доносились откуда-то издалека, словно не касались его. Ответ приходил быстро, мгновенно, безжалостный, как лезвие ножа, — даже замирало сердце, почуяв его прикосновение, острое, холодное…

О чем же они плачут?

О детях моих, о детях моих…

Протер ладонью глаза, словно отгоняя кошмарный сон. Опершись о стол, произнес сдержанно, глухо:

— Не надо, женщины, прошу вас, не надо… Говорю вам, тяжело мне видеть ваши слезы…

В хате все притихли. Торопливо проговорила женщина:

— Как нам не плакать, Мирон Иванович? Кто ж оплачет ихнюю долю? Кто над могилками поплачет?

— Не надо… Услышат плач наш фашисты, подумают, что мы боимся их, что запугали они нас, что нет у нас другой жизни, как под ихней пятой. Не надо плакать, люди! Не надо плакать, родные мои… А их… деток моих… и всех наших загубленных людей мы… оплачем по-своему… так оплачем, что застынет кровь в жилах палачей… что подлые их души будут день и ночь трепетать в ожидании неотвратимой смерти… Чем ответим мы палачам? Смертью ихней ответим. Их собственной кровью напоим людоедов, чтобы они были сыты навек. Ничего им не простим, ничего не забудем. А вы не плачьте, женщины… Не сироты мы. Не нам плакать. Пусть плачут те, кто породил этих двуногих зверей. Им лить кровавые слезы… А наше дело: бить и бить гадов, бить кровопийц!

Умолк Мирон Иванович, задумался. И словно немного легче стало, свалился с сердца тяжелый камень, когда высказал перед людьми свои думы, политые кровью сердца. Просветленным взором поглядел на людей. Кучками стояли женщины, о чем-то говорили. Слышны были отдельные слова:

— Давайте бросим, люди, тяжко ему…

Стояли мужчины с суровыми, замкнутыми лицами. Некоторые из старших сгрудились ближе. Один старик осторожно дотронулся до руки Мирона Ивановича, еле слышно промолвил:

— Ты всегда был с нами, Мирон Иванович. И мы шли с тобой рядом в те светлые годы. И в горе мы с тобой! И не мучай себя, не убивайся… Много теперь у людей горя. Мы вместе одолеем его и тебе поможем пережить твое горе. Мы все с тобой…

Глубокой ночью возвращались в лагерь. Поскрипывал снег под полозьями саней. Тихо перекликались конные разведчики, ехавшие впереди. Лошадьми ловко правил Силивон Сергеевич, пустив их рысью по занесенной сугробами дороге.

— Снега, Мирон Иванович, в нынешнем году большие. И говорят — везде. К хорошему урожаю такие снега.

— Снег что надо, ничего не скажешь! — сказал Мирон Иванович, оторвавшись от своих мыслей. — И что я тебе скажу, Силивон Сергеевич, они и урожаю будут благоприятствовать, и нам: застрянут фашисты в наших снегах.

— Они, дьяволы, и так уж дохнут. Я вот глядел днем, как шла ихняя колонна по шоссе, так на чучела похожи, завернутые в разное тряпье, ноги в соломенных валенках. Идут, посинели, дрожат, как псы шелудивые на морозе. Нет, не вынести им нашего климата.

— Климат — климатом, Силивон Сергеевич, но люди наши — вот что им всего страшнее.

— Ну, о людях наших я не говорю. Правильные люди, ничего против них не скажешь… Но-но, пошевеливайтесь, стоялые!

— А пусть они отдохнут! — Мирон Иванович ловко соскочил с облучка, чтобы немного размять ноги. Слез и Силивон Сергеевич, пошел с ним рядом.

В глубоком ночном небе высыпали мириады звезд и еле держались в морозной вышине, трепетно переливались мерцающими огоньками. А вокруг, в лесу, над лесом, стояла торжественная тишина. Знакомая лесная дорога, задумчивый лес, близость своих людей и гулкая морозная тишина — все это утихомиривало мятущуюся душу, вливало покой в наболевшее сердце, будило надежды, призывало жить, бороться.

А Силивон Сергеевич, чтобы не оставлять товарища наедине с его горькими думами, все говорил, рассказывал. О дружной зиме, о колхозном саде, — уберечь бы его от грабителей; о своем житье-бытье, — столько пережито, перевидано за семьдесят долгих лет. И только избегал упоминать о детях. Были и у него тяжелые утраты. Но это уж боль давнишняя, переболевшая. А человеку предстоит еще много пережить, перенести.

20

Кох сидел в своем кабинете и, готовясь к очередному допросу, подбирал нужные документы, перечитывал полученные приказы и инструкции. Среди них были также два приказа о знаменитом диверсанте дяде Косте. Один, общий для всех отделений гестапо, был подписан самим рейхсминистром Гиммлером. Второй приказ — начальником гестапо по Белоруссии, Ценером, и адресован непосредственно Коху.

В нем была собственноручная приписка господина Ценера, который довольно прозрачно намекал Коху, чтобы он искал преступников не среди проверенных людей, самоотверженно работающих в депо, а проявил бы больше усердия и сноровки в других местах. Это уж похоже было на то, что начальник подтрунивает над ним.

Прочтя эти приказы, Кох нахмурился. За последние месяцы таинственный дядя Костя стал ему поперек горла. Не будет у него, Коха, покоя до тех пор, пока не поймает этого проклятого диверсанта.

Он уже собирался итти в тюрьму, как позвонил телефон. Из трубки донесся голос инженера Заслонова:

— Простите, что так поздно беспокою вас, но я должен выполнить взятый на себя долг.

Инженер напоминал, что по его, господина Коха, приказу он должен явиться завтра в гестапо, но известия, полученные им, настолько важные, что он хочет передать их непременно сегодня.

— Так в чем же дело, вы можете притти ко мне в любое время дня и ночи.

— К сожалению, не могу, уважаемый господин комиссар. Уже несколько дней за мной следят рабочие.

— Тогда я дам вам адрес человека, о котором я говорил вам в прошлый раз. Запишите… Записали? Если не застанете его, можете отправиться по другому адресу. Этот человек тоже вас примет, скажете ему, что по моему приказу. Если он не поверит, пусть позвонит мне.

Заслонов записал два адреса явочных квартир гестаповских резидентов. Он собрался уже положить трубку, когда Кох еще раз спросил:

— А что у вас там за срочные дела?

— Очень важные сведения, господин комиссар. О человеке, которого вы долгое время разыскиваете, о дяде Косте. Я напал на его следы.

В трубке слышно было, как Кох поперхнулся. Потом донеслось бульканье, — очевидно, господин комиссар налил стакан воды, чтобы напиться. Потом взволнованный голос спросил:

— Вы не шутите; господин инженер?

— Что вы, господин комиссар? Вы давно знаете, что у меня нет склонности к шуткам.

— Тогда… подождите… никуда не отлучайтесь из депо. Я сейчас буду у вас.

— Слушаю, господин комиссар.

Заслонов положил трубку, взглянув на Чичина, слыхавшего весь этот разговор, засмеялся:

— Что ж, скоро представимся господину комиссару гестапо. Надо же с ним как-то попрощаться. Не мешало бы потревожить и господина Вейса, но у него еще хватит хлопот, да и времени нет заниматься с ним.

И сразу нахмурился, посуровел:

— Вот что, Чичин! В нашем распоряжении, — инженер посмотрел на часы, — полчаса еще. Сейчас выдели две группы проворных хлопцев, человека по три, не больше. Возьми вот эти два адреса. Это квартиры гестаповских резидентов. Надо или взять их, или, если не представится возможность, прикончить на месте… Ну, понимаешь… Захватить документы, если окажутся. Да без особого там шума, крика. Проследи также, чтобы этот остолоп Кох не учинил какую-нибудь пакость, гляди, еще догадается обо всей этой комедии. Если будет двигаться с отрядом, предупреди. Ну, действуй!.

Инженер остался один в полуосвещенной конторе. Из-за перегородки долетали приглушенные звуки из депо, там шла обычная повседневная работа. Мерно тикали стенные часы, и, маятник, тускло поблескивавший, словно лунный диск, мерно раскачивался за мутным стеклом. Где-то на путях гудели паровозы. Вокруг шла привычная жизнь, налаженная работа.

Но это только казалось.

Осталась внешняя оболочка жизни. Самой жизни не было. Сколько радостных минут было пережито в этих прокопченных стенах. Как взволнованно билось сердце, когда всем коллективом встречали октябрьский и первомайский праздники, когда все вместе выслушивали приветственные телеграммы, обсуждали свои планы, свои победы. Жизнь шла полным ходом, и каждая удача радостно волновала всех. Депо держало первенство на дороге. Росло депо, росли перевозки, на глазах росло и крепло государство. И каждый чувствовал, что его труд — не последний в стране, что его достижения и победы вливаются в огромное русло многочисленных побед всего советского народа. И каждому хотелось трудиться так, чтобы от его работы богатела Родина, росла, становилась все могущественней и прекрасней на радость людям.

Ничего этого не осталось теперь.

Мрачно в депо. Мрачно и в душе. Идет человек на работу, как на каторгу. С работы возвращается, как из тюрьмы. И на каждом шагу подгоняют его: шволячи, шволячи…

Заслонов посмотрел на часы. Оставалось еще минут пятнадцать. Вошел спокойный, сосредоточенный Чичин:

— Один идет!

— Ну и хорошо… Проверь, все ли на своих местах.

Через несколько минут в контору вошел Кох. Видно, он очень спешил. Хотя на улице был крепкий мороз, Кох вспотел. Вытирая мокрый лоб, он присел к столу:

— Признаться, господин инженер, ваши новости меня приятно взволновали. Я сам безотлагательно займусь этим делом. Однако давно ли вам удалось напасть на след этого человека?

— Давно.

— И вы нас не извещали об этом?

— Я не был убежден, что это именно тот самый человек.

— А теперь?

Заслонов посмотрел на часы. Оставалось две минуты. Где-то на подступах к станции раздался далекий еще гудок приближающегося поезда… Привычное ухо инженера уловило даже приглушенный стук колес, далекое эхо, катившееся над полями.

— Теперь? Теперь я убежден, что это он.

— Боже мой, где же он, кто он, с кем он? — господин Кох даже приподнялся, так велико было его нетерпение, и он засыпал инженера вопросами.

— Так я, наконец, увижу его?

Заслонов встал:

— Вы видите его. Дядя Костя стоит перед вами, господин комиссар.

— Однако бросьте эти шутки, они здесь неуместны… — сказал сразу побледневший Кох, совсем растерявшийся и от этих неожиданных слов инженера, и от его тяжелого взгляда, который, казалось, прижал его к стулу, сковал все его члены. Пальцы рук Коха судорожно вцепились в край стола, еле шевелились застывшие губы, словно что-то собирался сказать господин комиссар или хотел крикнуть, отчаянно, дико, как кричит зверь в свою последнюю предсмертную минуту.

— Ты не будешь сомневаться в этом, палач, когда получишь все, что заслужил от нашего народа.

Несколько огненных вспышек осветило мрачные стены, промерзшие стекла. При каждой вспышке замирал, словно останавливался медный диск маятника, обрывалось мерное тиканье часов.

Кох медленно сползал со стула.

Инженер спокойно осмотрел револьвер, не спеша положил его в карман. Надел слегка вздрагивавшими пальцами шапку, повернулся к двери, в которую входил Чичин в сопровождении нескольких рабочих:

— Надо убрать его отсюда.

— Слушаем, товарищ командир.

В это мгновение задрожали стены, жалобно зазвенели оконные стекла. Со стен и потолка посыпалась штукатурка. Электрические лампы мигнули раза два и погасли.

К входным стрелкам, где занималось зарево, бежало несколько часовых, солдат из железнодорожного батальона. Завыла сирена, пугливо метнулись от железнодорожного моста лучи прожектора. Сирена словно захлебнулась, умолкла. Слышно было, как шипел пар там, где лежал под откосом воинский эшелон. Оттуда доносились крики, слова команд, брань, стоны. Зарево становилось ярче, обливая трепетным светом стены депо, вырывая из сумрака отдельные вагоны, стоявшие на путях.

— Быстрее отходите! — крикнул Заслонов.

По одному, по два они осторожно пробирались по глухим закоулкам притаившегося городка, который настороженно глядел на тревожное небо, где еще боролись с темнотой первые отблески зарева.

Когда люди Заслонова были уже на окраине городка, раздался новый взрыв, который, словно молния, на мгновение ослепил людей.

— Прощай, котельная! — сказал кто-то из молчаливой группы людей, уходившей по дороге от городка.

— Ну вот и отработались на немца, слава богу!

— Что ты городишь, Чмаруцька? Кто на него работал? Видишь нашу работу? Вот она горит, полыхает.

— Тихо, отставить разговоры!

Это был голос Заслонова.

Чмаруцька даже споткнулся, услышав этот голос.

— А он почему с нами? — спросил Чмаруцька, удивленный, взволнованный, недоумевающе глядя в ту сторону, откуда услышал этот голос.

— Молчи. Слышал команду?!

А на окраине городка, совсем в другой стороне от спущенного под откос эшелона, возникла перестрелка. Несколько взрывов гранат гулко прозвучали в морозном воздухе. Донеслись частые автоматные очереди, застрекотали пулеметы. Там, повидимому, разгорался бой. Стрельба началась в районе станции. Над городком, над станцией, над железнодорожным мостом взлетали и метались ракеты. От моста донеслись минометные залпы, застрочили крупнокалиберные пулеметы. А там, на окраине, где раздались первые выстрелы, стрельба постепенно затихала и, наконец, совсем прекратилась. Там поднялось зарево пожара. Яркие языки пламени вдруг вырвались из ночной темени, разгорались все больше и больше. И в этом ослепительном пламени бледнели, никли пугливые светляки ракет, кое-где еще поднимавшиеся над городком.

— Хорошего огонька подсыпал батька Мирон! — тихо произнес Чичин, озираясь на полыхавшее зарево.

— Подкоптит как следует… — так же тихо ответил Заслонов и, словно встрепенувшись от захвативших его мыслей, заговорил быстро, возбужденно:

— Им еще мало, мало! Мы им такой пожар устроим, что они не зальют его всей своей поганой кровью.

Эта вспышка словно дала выход чувствам, бурлившим в сердце этого спокойного и всегда уравновешенного человека. Не гитлеровцам же раскрывать свое сердце. Заслонову порой казалось, что он не в силах дальше переносить этой мучительной маскировки, и, если пройдет еще месяц-другой такой жизни, его самого испепелят эти неукротимые, как вихрь, как пламя, обжигающие мысли и чувства.

Ни на один день, ни на одну минуту не угасали в его сердце лютая ненависть и жажда мести. Они придавали ему силы, они закаляли его волю, когда, казалось, вот-вот застынет сердце от ледяного дыхания близкой и неминуемой смерти, и упадет человек, склонится, поникнет, как высохшая и сломанная вихрем тростинка. Но человек, стиснув зубы, смело глядел в слепые глаза смерти, и, когда молчали его застывшие губы, пламенели думы:

«Отойди, старуха! Я одолею тебя, не во-время приходишь, слишком рано. Я не все еще сделал для Родины, для моего народа, что могу сделать, что надо сделать. Прочь с дороги, проклятая!»

Над заснеженными вершинами деревьев еще вспыхивали бледные зарницы потухавшего зарева. Заслонов шел рядом с Чичиным, сжал его руку:

— Жить будем, Чичин!

Это было сказано с такой глубокой задушевностью и теплотой, которая рождается, когда расцветает в сердце большая человеческая радость.

— И рубать будем!

Чичин молча ответил на рукопожатие, не проронил ни слова, чтобы не мешать человеку и его мыслям.

21

Клопиков находился, как это говорится, на седьмом небе.

Давно не бывал он на такой веселой гулянке, давно не слышал столько приветливых слов, сказанных по его адресу. Все чествовали его, поздравляли. Даже немецкие гости, интендантские офицеры, шефы из магистрата, помощник коменданта и несколько жандармов-эсэсовцев — все эти охотники выпить и закусить — крепко пожимали ему руки, пили за его здоровье, за его успехи.

Гостей был полон дом. Сам господин бургомистр со своей дебелой половиной восседал на самом почетном месте. Поскольку у уважаемого Ореста Адамовича не было хозяйки, ее роль и обязанности взяли на себя гостьи — жены магистратских служащих и редактора газеты. Когда все уже изрядно выпили, откуда-то явились девушки. Дебелая супруга господина бургомистра, еще некоторые уважаемые дамы начали было крутить носами и фыркать, но флегматичный бургомистр, еле державшийся на стуле, гаркнул на свою жену:

— Чего ломаешься? Или господам офицерам скакать с вами, тумбами?

Дебелая половина метнула на уважаемого супруга пронзительный взгляд и влепила ему такую затрещину, что из его рук вылетела поросячая кость и смаху угодила в графин. Зазвенели осколки. Гости ахнули от неожиданности, некоторые даже схватились за пистолеты, подумав нивесть что. Хозяин дома, который был еще в состоянии узнавать гостей, бросился к разгневанной половине господина бургомистра. Он даже неуклюже стал перед ней на колени:

— Лапку вашу, лапку, несравненная Гликерия Га… га… га… ах, боже мой, сподобил же господь бог папашу вашего такого имени, что не выпивши и не вспомнишь. Пью за здоровье ваше, выпьем же вместе, почтенная Гликерия Га… га… га…

— Гальяшевна, Орест Адамович!

— Я же и говорю… Выпьем же, выпьем… Чудесно пахнут ручки ваши, ах как чудесно! И такие ручки… Нехорошо, нехорошо, чтобы пускать их на такое божье создание, как муж ваш, мой верный друг. Нехорошо, говорю… Это я говорю, Орест Адамович, очень даже просто-с… Я — Кто я? Вы скажите мне, уважаемые гости, кто я есть такой? Я? Клопиков? Орест Адамович?

Он стоял на коленях и, простирая трагически руки, все допытывался, кто же он такой. По пьяному лицу катились крупные, как горошины, слезы.

— Кто я есть? Сирота божья? Тля бесприютная? Девчатки, малютки мои, ответьте же мне: кто я, кто я?

Его окружили женщины. Утешали. Уговаривали. Советовали:

— Зачем вы житье свое губите, Орест Адамович? Вам хозяйка нужна. За вас каждая совестливая женщина пойдет, за вами любая девушка вприпрыжку побежит!

— Слушай их, слушай, Орест, но не очень давайся в руки. Попадешь в лапы, как я к своей… крошечка моя, ну, не сердись, дай спокойно с поросенком управиться… — взмолился бургомистр, опасливо глядя на свою грозную «крошечку», но не забыв, однако, налить себе очередную рюмку, которую Гликерия Гальяшевна ловко вырвала из его рук и еще ловчей осушила залпом. Потом строго взглянула на мужа и, заметив его плотоядный взгляд, брошенный на девушек, трагически отодвинулась от него, встала:

— Ах вот ты как! Ну хорошо, я знаю, что мне делать!

И, подхватив соседа, хромого офицера, засеменила с ним в фокстроте под шипение и визг патефона. Трещали, подгибались половицы. О чем-то спрашивал ее офицер. Гримасничая, закатывая глаза под самый лоб и наступая партнеру на кривую ногу, она говорила захлебываясь:

— Ужасть как хорошо, ужа-а-сть, как чудесно!

А Орест Адамович, забытый утешительницами, сидел за столом, уткнувшись вспотевшей лысиной в чью-то тарелку, и все бормотал:

— Я все могу, все… И побежит которая, вот только… Нет, не надо хозяйки. Хлопотливо. Неуважение. Беспорядок. Ах, боже мой, мать моя, мученица, ты же просила меня жениться! Не надо… Они размягчают сердце, эти волосатые создания. Кто позволил? Почему шум в моей хате? Ах, гостюшки мои! Это же мои молодые лета идут, идут, проходят. Водки еще сюда, водки! Я все могу! Всего у меня много. Кто это не слушается? Расстреляю… Смерть… Очень даже просто-с.

Ходуном ходили стены, трещал пол. Визжали девушки. Нестройное пение перемежалось с завыванием патефона. Кое-кто из гостей уже отправился под стол. Несколько осоловевших немцев тянули осипшими голосами тягучую как патока песню. За столами все еще пили. Сюда наведывались и дежурные офицеры из караульного помещения склада, находившегося рядом. Шла попойка на кухне. Там распоряжались денщики, солдаты из караульной команды.

Когда вдали прогремели первые взрывы гранат, на них сначала не обратили внимания. Но вот в комнату вбежал со двора перепуганный насмерть солдат! Он дико крикнул:

— Партизаны!

В доме все сразу стихло, онемело. Только неостановленный патефон все выкрикивал и выкрикивал одну и ту же пару слов и, наконец, будто подавился, умолк. Когда уже совсем близко, казалось, рядом, на улице, разорвалось несколько гранат и застрекотали автоматы, в доме поднялся невообразимый кавардак. Разжиревший бургомистр, ставший вдруг необычайно проворным, прыгнул в первое окно, но застрял в дубовой раме, не поддававшейся его довольно крепкому лбу, и завизжал так истошно, что можно было подумать, будто его режут.

Все, кто еще кое-как держался на ногах, бросились куда глаза глядят. Дебелая бургомистрова половина напрасно вопила на все лады:

— Зыгмусь, спаси, Зыгмусь, убьют!

Но Зыгмусь только дрыгал ногами и вопил, делая отчаянные попытки высвободиться из неожиданного плена. Почтенная Гликерия, давно утратившая всю свою строгость, бросилась к дверям и на карачках сползла с крыльца. Ее примеру последовали и другие гости. Офицеров и след простыл. Помощник начальника полиции пытался поставить на ноги своего почтенного шефа, но тот упирался и угрожал:

— Не позволю! Кто имеет право?

— Да бросьте вы, Орест Адамович, партизаны склад жгут.

— Партизаны? Как они осмелились? Пойдем, постреляем!

Помощник подхватил Клопикова за пояс, поволок его на двор, в сад.

В окне все еще маялся бургомистр, пока, наконец, не догадался рвануться назад. С выставленной рамой он и побежал на улицу, нагоняя ужас на гостей, которые стремились как можно скорее унести ноги от этого проклятою склада, над которым уже вздымалось светлое зарево.

22

Шел одиннадцатый час ночи, когда Вейс, наконец, смог зайти к себе в комендатуру. Он был так обессилен, что тут же повалился в кресло и сидел в нем с закрытыми глазами, наслаждаясь сладостным теплом, покоем, уютом, которые были невыразимо приятны после всей этой страшной сутолоки и беготни. С такой работой недолго и сойти с ума, как этот злосчастный Штрипке. Какое нахальство! Какая дерзость! Не проходит и недели, чтобы не выкидывали какого-нибудь фортеля! С такими фортелями можно в один прекрасный день не только лишиться мундира, но, чего доброго, и без головы остаться.

И Вейс невольно прикоснулся рукой к мокрым от растаявшего снега вискам. Снял шапку, отряхнул ее, положил на стол. Керосиновая лампа, — электричества не было после бомбежки, — горела неровным пламенем, мигала, порой шипела. Лицо Вейса нахмурилось. Когда началась сумасшедшая перестрелка, он приказал всем сотрудникам комендатуры быть наготове. Выявилось, что два офицера отсутствуют. Бросились к ним на квартиры, но и там их не оказалось. Правда, они не дежурили сегодня, но должен же Вейс знать, где его подчиненные, должны они доводить до его сведения, куда ходят, куда отлучаются.

Он собрался уже позвать дежурного по комендатуре, как в дверь тихо постучали.

Унтер-офицер доложил, что патруль привел господ офицеров. Вейс вспыхнул, как спичка:

— Какое право имеет военный патруль задерживать моих офицеров?

— Осмелюсь доложить: они пьяные, господа офицеры.

— Ввести их сюда!

Гарнизонный офицер и несколько патрульных солдат ввели двух офицеров. У них был такой страшный вид, что Вейс даже поморщился. Обтрепанные, грязные, один без шапки, они еле держались на ногах и, чтобы не упасть, время от времени хватались за своих конвоиров.

Начальник патруля почтительно вытянулся:

— Извините, господин комендант, что мы задержали ваших офицеров. Но сейчас время такое, что в их состоянии на каждом шагу может угрожать опасность. Мы решили доставить их в ваше распоряжение.

— Благодарю, можете итти, — сухо сказал Вейс, но тут же спохватившись, спросил:

— Как пожар?

— Затухает, господин комендант.

— Почему до сих пор не потушили?

— Удрали пожарные машины, господин комендант.

— Куда?

— Вслед за бандитами.

— Чудеса! Гм… И не догнали их?

— Невозможно было, господин комендант. Стрельба была в нескольких местах, и надо же было раненых из эшелона спасать.

— Однако… Ну, можете итти.

Только когда патруль ушел из комендатуры, господин Вейс дал волю своей накопившейся злости, которая постепенно одолевала его после всех этих тревожных часов.

— Доложить, где были! — гаркнул он на своих подчиненных. Один из них с пьяных глаз и перепугу поскользнулся и грохнулся на пол, едва не задев ногу господина коменданта. Другой хлопал осоловевшими глазами и безрезультатно старался взять под козырек, хотя и был без головного убора.

— Карти-и-на! — только и произнес немного растерявшийся Вейс и отступил на несколько шагов. Заметив, однако, рыжего унтера, строго приказал ему:

— Марш! Дежурного ко мне!

И минуту спустя он уже распекал дежурных работников, глаза метали молнии, и тысячи Самых грозных обещаний сыпались из уст разъяренного начальника. Сделав многозначительный жест рукой в сторону пьяных, приказал:

— Под суд! Гауптвахту! Арест! Две недели!

Еле успокоился, когда пьяных вывели. Позвонил Коху, чтобы узнать мнение уважаемого комиссара гестапо о последних событиях, но тот не отвечал.

— Работает, выслуживается! Однако я подложил тебе свинью. Будешь знать, как задирать нос перед старшими… — С немалой долей злорадства вспомнил господин комендант про письмо, которое они вместе с подполковником, командиром пехотного полка, отослали самому гаулейтеру. В этом письме говорилось о недопустимом поведении комиссара гестапо, который абсолютно не считается ни с кем из господ офицеров.

Позвонил еще в полицию, чтобы узнать, чем она занималась во время налета партизан. Какой-то незнакомый человек ответил, что начальника полиции, Ореста Адамовича, нет, справляет именины.

— Именины? — Вейс, окончательно разъяренный, подскочил на стуле. — В такое время — именины? Сумасшедшие! Бандиты! — он швырнул телефонную трубку.

Дежурный принес всю вечернюю почту, которую Вейс не успел разобрать из-за всех этих неожиданных забот. Его снимание привлек к себе обыкновенный серый конверт, почерк показался знакомым. Так и есть, должно быть, пишет тот самый человек, который уже раньше прислал два письма. И хотя эти письма его не особенно удивили, однако есть нечто, заставляющее человека вновь и вновь обращаться к коменданту. В отличие от прежних на конверте последнего письма стояла приписка «срочно».

Это до некоторой степени заинтриговало Вейса. Вскрыл, начал читать. Неизвестный корреспондент высказывал искреннее сожаление, что уважаемый господин комендант не принимает никаких мер по предыдущим письмам, что бандиты, пробравшиеся в полицию, во главе которых стоит известный Клопиков, продолжают вести свою вредительскую работу.

«…В интересах Германии я, как горячий ее патриот, прошу принять неотложные меры и ликвидировать осиное гнездо. Всякое промедление будет равносильно преступлению, всякое опоздание будет означать измену Германии. Боюсь, что мое последнее предупреждение окажется запоздалым. Мне в точности известно, что разбойник Клопиков, договорившись с партизанами, специально устраивает именины, чтобы, пригласив на них некоторых немецких офицеров, в том числе офицеров из караульной команды складов, напоить и их, и солдат и таким образом помочь партизанам сжечь склады, вывести из строя депо и железную дорогу…»

Вейс расстегнул на шее пуговицы мундира, словно мундир душил его. Торопливо вытер сразу вспотевший затылок, трижды потянулся к графину с водой. Глаза не отрывались от письма, которое он положил на стол, — так дрожали руки.

«…Мне доподлинно известно, — читал комендант, и буквы прыгали перед его глазами, — что эта бестия замышляет что-то против вас и против господина Коха. Недаром начальник полиции подослал к Коху некоего Слимака, который когда-то служил в милиции. Теперь этот Слимак работает в гестапо. Я ужо раньше сообщал вам обо всей преступной деятельности полиции, которая вместе с бургомистром настраивает население против немецкой армии. Помещение полиции они превратили в склад партизанской литературы. Прошу срочно принять необходимые меры, чтобы окончательно обезвредить это осиное гнездо…»

И та же подпись искреннего патриота Германии. И еще небольшая приписка, что если он, господин комендант, и на этот раз не обратит внимания на последние просьбы, то будут посланы письма высшему начальству, в самый Минск.

Вейс сидел несколько минут неподвижно, словно прикованный к стулу. В голову лезла какая-то несусветная чепуха. Сотни клопиковых бросались на него, угрожали, даже хватали за горло. Подозрения одно другого страшнее возникали, — росли, множились в голове. Жгучей злобой наполнилось сердце. И казалось, она не вмещается в груди, растет, разбухает, даже спирает дыхание. Расстегивал и вновь застегивал пуговицы мундира, потом схватил шапку и начал усердно чистить ее. Наконец, вышел из оцепенения и, стукнув кулаком по столу, так что подскочила лампа, крикнул на всю комендатуру:

— Дежурный, сюда!

Когда вбежал не на шутку перепуганный дежурный, Вейс коротко приказал:

— Собрать всех офицеров! Солдат под ружье! Машину!

Отдав необходимые распоряжения, спросил:

— Откуда получен этот пакет?

— Видно, прибыл с полицейской почтой.

— Когда?

— Точно не знаю, господин комендант.

— Чорт знает что за порядки! — И Вейс ринулся на улицу. Сначала он помчался в гестапо и спросил, где находится Кох.

Там все были в большом смятении — с самого вечера господин комиссар куда-то ушел и до сих пор не появлялся. Было также известно, что двух работников гестапо нашли на улице убитыми, но никто не знал подробностей всех этих дел.

Вскоре Вейс, заручившись поддержкой гестапо, жандармерии и чуть ли не целой роты солдат, развил бешеную деятельность. Город, уже затихший после вчерашнего налета партизан, снова оживился, загомонил. По улицам мчались машины, вперед и назад скакали конные жандармы. Что-то необычное творилось около помещения полиции, где сгрудилась целая толпа немецких солдат и офицеров. Шли повальные обыски и аресты на квартирах полицаев и в полицейской казарме. Повсюду — на задворках, в поле, за городом — метались фигуры очумелых полицаев, удиравших куда глаза глядят, — им было невдомек, что за беда навалилась на их головы.

Клопикова нашли только под утро. Повидимому, помощник, пытавшийся дотащить его на свою квартиру, отчаялся и оставил Ореста Адамовича где-то по дороге у знакомого. Строгий начальник полиции был настолько пьян, что никакие сильно действующие средства, пущенные в ход разъяренным Вейсом, ни к чему не привели. Клопиков только безнадежно зевал.

Даже поутру, когда его вывели на площадь, где были поставлены в ряд виселицы, когда он услышал людской гомон, — Вейс приказал согнать на площадь чуть ли не весь городок, — Клопиков все еще никак не мог очнуться.

Однако крепкий мороз выбивал хмель из головы: начальника полиции и его подручных вывели на площадь без шинелей. Когда конвоиры начали им связывать руки, Клопиков рванулся изо всех сил и закричал:

— Постойте, постойте, что вы делаете? Их вешайте, их, они готовы уничтожить вас, они ваши враги! — Он махнул головой в сторону сгрудившихся горожан, которые молча и недоумевающе созерцали все это зрелище: палачи вешали палачей.

И дико завизжал Клопиков, когда его потащили к виселице.

— Спасите, господин комендант! Что они делают со мной? Спасите, ваша милость, я ни душой, ни телом! Я ваш, я за вас, за фюрера, я ваши ручки, ваши ножки… я, я…

Вейс нетерпеливо махнул рукой. Синие льдинки его глаз удовлетворенно заискрились. Облизнув пересохшие губы, он горделиво взглянул на толпу горожан и обратился к ним с коротким словом:

— Так будет с каждым, который выступит против нас. Никому — пощады. Никому — помилования. Так говорю вам я.

И величественно оглядев всех присутствующих, — остались ли они довольны его мудрым словом, — с высоко поднятой головой отправился в комендатуру, где в этот день у него было много разных дел. Как-никак, победа была не из легких. Полиция разгромлена, магистрат разогнан. Часть сотрудников повешена, большинство — в тюрьме. Надо было организовывать все сызнова.

23

С группой гестаповцев Слимак несколько дней пробыл в концентрационном лагере, где они еще по приказанию покойного Коха наводили «порядок». Слимак был очень доволен этой командировкой: шли хорошие суточные, был также некоторый доход одеждой, вещами. Слимак уже собирался домой, как в дежурке лагеря ему попалась на глаза фашистская газетка «Новый путь», аккуратным подписчиком которой он состоял уже несколько месяцев. Номер газеты был самый последний, свежий.

Уписывая кусок сала, чтобы получше подкрепиться в дорогу, Слимак машинально развернул газету, лениво просмотрел разные объявления. Среди них помещалось новое распоряжение о регистрации кустарных и торговых предприятий. И только мелькнула у него мысль, что надо сказать Тамаре, чтобы она перерегистрировала свою лавку, как его внимание привлекла небольшая заметка под самыми объявлениями. Ее заголовок, набранный крупным шрифтом, сразу бросался в глаза. Он подвинул газету ближе, углубился в чтение:

«Как сообщили нам немецкие органы власти, комендатурой разоблачена крупная банда преступников, свивших себе гнездо в городских учреждениях. Во главе ее стоял всем известный Клопиков, обманным путем проникший на свой пост. Банда, будучи связанной с партизанами, занималась диверсионной работой в городе и окрестностях. Все преступники понесли заслуженную кару, главари повешены».

Слимак почувствовал, что у него сразу отнялись руки и он с трудом пошевелил рукой, чтобы перевернуть лист и убедиться, что это действительно городская газета, а не какая-нибудь партизанская листовка или подкидная газета, как называли полицаи партизанские издания. Нет, все было на своем месте. И сводки «Из квартиры главного командования», и заметка о трех солдатах-героях, которые будто бы взяли в плен советский батальон, и целая полоса писем из Германии от рабочих-добровольцев о том, что они там обуты и одеты и даже получают пищу три раза в день. Даже на балалайке играют. И снимок такой был на четверть полосы: сидит кудрявая девица и залихватски лупит всей пятерней по струнам. И под этим надпись: «Мне очень весело в Германии!»

Слимак смотрел осоловевшими глазами на балалайку и ничего не мог понять; в голове у него, казалось, бренчали тысячи балалаек.

С трудом поднялся, оглянулся по сторонам, схватил проклятую газету и судорожно засунул ее в карман. Забыл и про сало, и про хлеб и, не дожидаясь своих попутчиков-гестаповцев, отправился в путь. Когда он очутился в перелеске, сошел с дороги, углубился в заросли ельника и долго сидел там опустошенный, полуживой, ощущая, как немеют, стынут на морозе ноги, как леденеют, щемят озябшие уши.

Надвигались сумерки. Червь сомнения точил душу Слимака. Не может быть, чтобы Клопиков связался с партизанами. Они бы голову оторвали Клопикову, если бы он попал к ним в руки. Тут что-то совсем непостижимое, такое, что не вмещается в голове Слимака. Не иначе, как немецкие власти опубликовали это нарочно, чтобы ввести в заблуждение партизан. Это похоже на то, как они раньше объявили, что на рынке будет свободная продажа соли, а когда люди приходили, хватало их и отправляли в Германию. Слимак тогда сам помогал гитлеровцам. Или взять их объявление недели три назад о том, что выдаются пропуска и билеты для желающих поехать в Москву. Желающих почти не оказалось: все хорошо помнили про соль, да и партизаны разоблачили все уловки фашистов. Снова что-то задумали немцы, публикуя такую неправдоподобную штуку.

Преодолевая страх, он побрел или, скорее, пополз по глубокому снегу к дороге. Выбрался, оглянулся, как всполошенный зверь, и, напрягая зрение и слух, осторожно поплелся по направлению к городу. Долго не решался пройти последние полкилометра, блуждал по полю, скрываясь в придорожных кустах.

Остерегался, чтобы не попасться на глаза человеку, который мог бы в такую пору возвращаться из лесу. Боялся наткнуться и на прохожего, который шел бы в это время из городка. В конце концов, окоченевший, изможденный, кое-как перебрался через огороды и задворки и глухими улицами, переулками пошел к своему дому. Когда заметил темневшие на площади столбы, с трудом перевел дыхание, расправил шарф на шее, сжимавший горло, словно это была страшная петля. Перебежал мостовую, прижимаясь к заборам. В свой двор пробрался из переулка, через сад. Отдышавшись, прислушался, тихонько постучал в ставки. Никто не отозвался. Он постучал еще. Наконец, робко скрипнула дверь, и знакомый голос спросил:

— Кто там?

— Я…

Его молча впустили в дом. В кухне, завешанной разной разностью, в руках жены засветился огарок. Женщина стояла неподвижно, пристально вглядываясь в его посиневшее лицо.

— Беги! — услышал он приглушенный голос.

— Куда? — спросил он растерянно.

— В лес беги.

— В лес? Там теперь зверю страшно.

— Беги в деревню, к людям.

Он посмотрел на нее с удивлением и растерянно усмехнулся, хмыкнул. Она поняла.

— Тогда подавайся куда-нибудь в другой город, надо затеряться среди людей, никто не узнает…

— Немцы всюду… — снова растерянно произнес он. И вдруг встрепенулся, как тонущий, который почувствовал под ногами твердую почву.

— Я пойду к Коху. Он знает, как я служил, без обмана служил.

— Люди говорят, что Коха убили.

— Этого не может быть.

— Все может быть в наше время. Люди говорят, сегодня нашли его за угольным складом.

— Все равно пойду… В гестапо пойду. Там должны знать, где я был последние дни.

Женщина молча сунула ему в руки приказ коменданта, расклеенный по всему городу. Это было распоряжение о повешении полицейских, о чем Слимак уже знал из газеты. Но тут Слимак обнаружил еще некоторые пункты, о которых раньше ему не было известно. Здесь перечислялись фамилии полицаев, которые заочно приговариваются к смертной казни как бежавшие от ареста. Среди них Слимак прочел и свое имя…

Последние надежды, смутно теплившиеся в сердце Слимака, бесследно рассеялись. Он сидел, тупо уставившись в какую-то точку на стене, и о чем-то думал, разминал палицами распухшую мочку уха.

— Тогда съешь хоть что-нибудь, — нерешительно предложила жена, ставя на край печи огарок.

— Не надо.

— Что не надо? Ты погляди, на кого ты похож стал. Ты ходячая смерть, тобой людей можно пугать.

— Смерть! — Он посмотрел на жену, и в его взгляде блеснули на миг колючие злобные огоньки. — Ты смертью меня пугаешь? Если бы не ты, может, я и теперь был бы как все люди.

— Ты и а людей не равняйся, каждый должен иметь свой ум и суметь свою жизнь так наладить, чтобы не ты, а тебя люди боялись.

— Брось!

— Что брось? Я спрашиваю, что же делать будешь? Думать надо!

— Отвяжись!

Жена ломала руки и тихо скулила, как в темную и ненастную осеннюю ночь скулят бездомные псы на мокрых пустырях.

Слимак сидел за столом и силился придумать какой-нибудь выход из темной могилы, в которую он угодил. Но мысли были такие тяжелые и неповоротливые, как мельничные жернова: еле повернутся и снова становятся на свое место. Трудно и непривычно было думать Слимаку. Так и просидел он неподвижно до самого утра. Уже светало, уже виден был в доме страшный беспорядок, грязь, когда раздался сильный стук в дверь. Слышны были голоса немцев.

Соскочив с кровати, женщина лихорадочно открыла дверцу в погреб, торопливо бросила туда несколько узлов, подхватила Слимака под руки, насильно подняла его с лавки.

— Лезь скорее, лезь, — немцы!

Он не слез, а скатился по скользким ступенькам, больно ушиб колено. Стало темно. Что-то зашуршало над головой, — повидимому, дверь в погреб застлали дерюгой. Сидел окаменевший, прислушивался. Пахло сыростью, цвелью. Вверху громыхали двери, слышен был топот ног. Со двора донесся визг свиней, причитания жены. На миг стало тише. И снова над головой послышался нестерпимый грохот, пронзительный женский крик.

— Паночки, дорогие, не забирайте всего! Это не его, а мое имущество!

Наверху затопали, словно собирались открыть дверь в погреб. Посыпалась всякая труха, звякнуло железное кольцо.

Торопясь, Слимак снял с брюк ремень, накинул его на взмокшую шею и, нащупав отсыревший крюк на стене, прикрепил к нему петлю. Пошатнулся в сторону, было низко, неудобно. Упал на колени, выпрямил затекшие ноги. Ремень больно прищемил дряблую кожу на шее, посыпались искры из глаз. Хотел подтянуться, поправить. Ушибленное колено не слушалось. Уперся другой ногой, но она на чем-то поскользнулась.

«Боже мой, ведь это гнилая картошка!»

Это была его последняя мысль.

Перед глазами поплыли желтые огни. Потом они почему-то стали синими-синими, как волчьи глаза ночью.

И их не стало.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

1

Утром того дня, когда на болотном островке расположились люди Василия Ивановича, состоялось первое заседание обкома. Было оно коротким, немногословным. И когда Василий Иванович сказал, что открывается заседание не просто обкома, а подпольного обкома, все как-то подтянулись, лица стали строже. Каждый из них почувствовал, осознал, что начинается новая жизнь. Сразу многое из того, что волновало и связывало с прежней жизнью, отошло на задний план, стало второстепенным, минувшим.

— Я даю вам две недели. За этот срок проведем во всех районах собрания коммунистов, выявим все существующие партизанские группы и отряды, подготовим почву для организации новых отрядов. Народ выступает против захватчиков. Так поможем ему сплотиться в великую непобедимую силу. И, чтобы добиться этого, надо, чтобы каждый наш человек знал о призыве Сталина.

На этом Василий Иванович закончил свою речь. Все еще раз проверили свои маршруты, воскресили в памяти имена людей, с которыми, возможно, придется встретиться. Проверили собранные сведения о ближайших районах, уточнили формы связи, назначили сборный пункт. Сделав последние напутствия и напомнив еще раз о бдительности, Василий Иванович критическим глазом оглядел обувь и одежду товарищей. Потом, приставив ко лбу ладонь козырьком, посмотрел на солнце — оно поднималось над верхушками деревьев высокое, ясное, предвещая хорошую погоду.

— Что ж, товарищи, пора. Пожелаю вам счастливого пути!

Попрощались. Все смотрели ему прямо в глаза, и казалось, что во взгляде у каждого искрилась одна и та же мысль:

«Будьте спокойны, Василий Иванович, все будет в порядке, будет все хорошо, глядите только себя поберегите…»

— Идите, идите, братцы!

Словно боясь нарушить торжественную минуту расставания, люди уходили молча, сосредоточенные. Минута, другая — и за ближайшей сосной скрылись фигуры людей, с которыми он делил все опасности и невзгоды долгого пути, приведшего их на этот болотный островок. Уже не слышно шагов, а ушедшие товарищи все стояли перед глазами Василия Ивановича: и неизменный весельчак и балагур Гудима, и задумчивый Слышеня, и стеснительный с виду Бохан, и непоседливый Ельский.

Василий Иванович долго глядел им вслед, потом молча прошелся по лесу, внимательно осматривая каждый закоулок, каждое деревцо. Подошел к очажку, у которого возился шофер.

— Хорошо у нас, Федя! — сказал ему Василий Иванович, чтобы как-нибудь рассеять грустную тишину, наступившую после ухода товарищей.

Шофер взглянул на него исподлобья и принялся так усердно протирать песком котелок, что тот жалобно задребезжал в его руках.

«Переживает…» — усмехнувшись б усы, подумал Василий Иванович.

— А что хорошего? — наконец, отозвался шофер, обычно не торопившийся с ответом, когда бывал чем-нибудь недоволен. — Остались одни, как волки в лесу.

— Зато видишь, какая красота кругом! И лес, и вода, и солнце, и, как ты говоришь, озона не продохнешь.

— Насчет озона — это вы верно сказали. А вот если красота такая, да без людей, то грош ей цена: она меня тогда нисколько не трогает. Какой мне интерес в этой красоте, если не с кем слова вымолвить? А поскольку я человек, должен я с людьми дело иметь. Неправда ли? А тут от этого лягушечьего хора со скуки позеленеешь, чтоб они околели… — И он с такой злостью швырнул в сторону речушки горсть песка, что сорока, сидевшая на ольхе и с любопытством следившая за всем происходящим, застрекотала что-то невразумительное и с перепугу метнулась в сторону.

— Что-то ты не в настроении, Дудик!

— А что Дудик? Как ехать на задание — Падудик! Как на дежурство — Дудик! Как посылать к людям — Падудик! А с комарами тут воевать — Дудик! И выходит оно на поверку: нету мне никакого хода из-за этого Падудика.

Василий Иванович рассмеялся.

— Вот-вот, вам это — смех, вам это — хаханьки, вас это, конечно, мало трогает.

— А чтоб вы скисли, в конце концов! Нашли время сводить счеты друг с другом.

Только сейчас Василий Иванович понял причину дурного настроения Феди. Дудик был недоволен тем, что другого шофера, Падудика, послали вчера с работниками обкома, а он, Дудик, остался здесь. Частичное сходство их фамилий приводило порой к комичным недоразумениям, а самим шоферам доставляло подчас неприятности. Не всегда упомнишь, кто из них Дудик, а кто Падудик, и кто из них водитель, а кто механик, — рангом, так сказать, выше. Но сами шоферы, невзирая на некоторую разницу в летах и в профессиональной иерархии, были закадычными друзьями и в обиду посторонним не давались. Они оба и напросились в эту поездку и были всегда неразлучны.

— Вот что, Дудик, о людях ты хорошо сказал. Много их, людей, вокруг нас — целый народ, понимаешь, на-а-род. И как красоте твоей, по твоим словам, грош цена без людей, так и нам с тобой без людей, без народа тоже грош цена.

— С вашими словами можно согласиться.

— Вот видишь. А тебе невдомек, что околачиваться мы тут не собираемся. Потому что, если б мы с тобой засиделись, то не только бы позеленели от скуки, как ты говоришь, а нас вообще пришлось бы тогда палкой гнать отсюда. Вот наведается завтра Тихон Заруба, и мы подадимся с тобой к людям. Это раз.

— Вот хорошо!

— А во-вторых, пройдет несколько дней, и заявится твой Падудик, никуда он не денется, можете тогда любоваться друг дружкой.

— Да что вы, товарищ секретарь, разве я об этом? Да я просто так… ну, немного грустно стало. Все люди при деле, а я…

— Ладно уж… я да я… И больше мне котелков не портить, сорок не пугать. Одним словом, дисциплина, и носа не вешать.

— Есть, товарищ секретарь, дисциплина!

Утром они вместе с Тихоном Зарубой выбрались с острова на гать, по которой раньше ездили на машине. Василий Иванович хотел пробраться в совхоз, выросший на окраине осушенных болот, в котором он бывал не раз за последние годы. Приезжал поглядеть на богатые урожаи пшеницы, конопли, кок-сагыза, на хорошо налаженное хозяйство, напоминавшее скорее промышленное предприятие, чем обычное хозяйство.

Василий Иванович хорошо помнил, что на месте этого богатого совхоза не так давно было непролазное болото, куда весной и осенью нельзя было проникнуть. И вот во второй половине двадцатых годов среди зарослей лозняка на трясине, на гнилых речушках появились новые землечерпалки. Пришли сотни и тысячи землекопов. Углублялись, выравнивались извилистые ленивые речушки, голубыми лентами протянулись магистральные каналы, коллекторы, прокладывались дренажные линии, строились дороги, мосты, шлюзы. Народ перешел в решительное наступление на болотную глухомань, и это наступление вела партия большевиков. Сам Василий Иванович положил здесь немало сил; он был в течение двух лет парторгом мелиоративного строительства. И когда на осушенных делянках загудели скромные путиловцы — первые советские тракторы, — Василия Ивановича послали на другую работу. Не без сожаления расставался он тогда со всем коллективом, со своими товарищами, среди которых самым близким был начальник одного участка Лявон Маркович Светлик.

Светлик так увлекся своим участком, что когда закончилась осушка, он остался на нем строить новый совхоз. Был он человеком упорным, непоседливым и очень неспокойным. Доставлял много хлопот некоторым руководителям, любившим пожить без лишних забот. Нагонял страх на плановиков своими многочисленными замыслами и проектами. И порой ему приходилось выдерживать форменные бои с бывшими чиновниками-прищеповцами, которые окрестили Светлика полесским Маниловым, карьеристом-фантазером. Все это, разумеется, давно миновало. Партия быстро осушила прищеповские болота в земельных органах, где в былое время тонула любая инициатива, любое ценное предложение. В совхоз на бывшем болоте приезжали со всех концов республики поучиться, как надо вести хозяйство на осушенных землях, как воевать с болотами.

Дружба Василия Ивановича с Светликом имела и другие корни, еще более давние. Когда-то Светлик был рабочим на лесопильне в том же городке, где Василий Иванович начал свою трудовую жизнь на железной дороге. Еще тогда, живя в одном доме, они подружились, почти одновременно вступили в партию. Характеры были у них несхожи. Светлик — живой, подвижной, любитель поговорить, поспорить. Соколов — более сдержанный, спокойный, без особой надобности не любил вступать в разговор. А если уж напустится на кого-нибудь, тому не поздоровится: в гневе горяч был Василий Иванович.

Вышло так, что в те годы Василий Иванович породнился со Светликом, женившись на его сестре. Старая дружба не забывалась, и Василий Иванович всегда охотно наведывался в совхоз, если проезжал где-нибудь поблизости. А во время отдыха специально заезжал, чтобы с двустволкой на спине побродить со Светликом по болотным зарослям, по дремучим лесам, которые приютились среди болот на песчаных островах и взгорьях.

Василий Иванович шел по гати, предаваясь воспоминаниям. По обе стороны тянулась зеленая равнина, вдали терявшаяся в тумане. Вдруг его внимание приковало необычайное зрелище: большой клин пшеницы, тянувшийся на целый километр, был покрыт водой. Стройные, словно камыш, стебли набрякли водой, потемнели. Кое-где целые полосы пшеницы, отяжеленные крупными колосьями, полегли, прикрыли водную гладь. Все это огромное поле напоминало дикие заросли камыша, некогда стоявшего здесь стеной и служившего уютным пристанищем болотной птице. И с этого поля в нескольких местах поднялись стремительные стайки уток, мягко просвистели крыльями в воздухе, скрылись в направлении синеющей на далеком горизонте кромки леса, словно нависшей над туманом.

Заметив грустный взгляд Василия Ивановича, Тихон заговорил, словно оправдываясь:

— Для кого стараться? Для немца? Вот и решили затопить.

Люди молча двинулись дальше.

Из-за высоких зарослей ивняка несло гарью. Когда вышли на перекресток, заметили над дорогой синеватые полосы дыма, сквозь которые пробивалось несильное и неяркое при свете солнца пламя. Горел мост через речку. Была она не особенно широкая и неглубокая, но мост тянулся на добрую сотню метров: очевидно, весной она широко разливалась.

Из густых прибрежных зарослей Тихон вытянул лодку, и вскоре путники скрылись за стеной камыша, наступавшего с обеих сторон на сонную речку. Порой камыши расступались, открывая многочисленные рукава, широкие заливы. Утиные выводки с перепугу бросались в прибрежную осоку, ныряли в черную глубь реки, казавшейся бездонной. Еле колыхались на встревоженной речной глади белые, студеные лилии, поблескивали на солнце восковые лепестки желтых кувшинок. И над всем этим водным царством реяли, стремительно сновали синие, зеленые стрекозы да стоял густой, словно настоенный, комариный звон. Порой раздавался звонкий всплеск. Широкие круги расходились по зеркальной поверхности реки. Рассыпаясь радужными брызгами, вылетали из глубины серебряные блестки. Это неугомонная щука бросалась на разную рыбью мелюзгу, выплывавшую погреться на солнышке.

Вскоре к берегам речки подступили низкорослые суковатые сосны. Тихон повернул лодку в широкую канаву, прорезавшую покрытый кочками торфяник. Сосны попадались чаще и перешли в густой сосновый бор.

— Отсюда удобнее пешком, — сказал Тихон и потащил лодку в заросли орешника, густо разросшегося по всему берегу.

Они собирались перейти лесную просеку, когда Тихон, шедший впереди, взмахом руки остановил их. Вблизи слышны были голоса людей, приглушенный конский топот. Соколов и его спутники притаились под сенью листвы, насторожились. По просеке напрямик ехала группа всадников. Кони шли медленно… Ехавшие позади верховые о чем-то спорили; передние не то пели, не то пробовали петь, — мелодия песни внезапно обрывалась, начиналась новая. Трудно было разобрать отдельные слова песни, — ехавшие пели вразброд, заглушали друг друга, путали мотивы. По всему видно было, что это пьяная ватага.

— Я тебе покажу, говорю, как нам указывать! — выкрикнул кто-то позади.

— Ну?

— Вот тебе и ну… Мы сами, говорю, начальники и сами знаем, что нам делать.

— Ну?

— А он задержать хотел… У меня, говорит, с бандитами один разговор.

— Это он на тебя так? И ты не дал ему?

— Гм… дал… Попробовал бы ты дать, когда у них пулемет. Еле ноги унес, такая, брат, выпала прогулка.

Передний всадник был в обмундировании красноармейского командира. Он еле держался на седле и явно клевал носом.

— Новую давай! — вдруг спохватился он и вновь, продолжая клевать носом, коротко приказывал: — Отставить!

Деревянная коробка маузера болталась у него на боку, сползала, била — по ноге. Тогда он спросонья раскрывал глаза, недоумевающе озирался вокруг:

— Кто тут мешает?

Заметив маузер, закидывал его за спину. Конь пугался, шарахался в сторону, — видно, он еще не привык к седлу. Весь он был в мыле и, тяжело сопя, еле переставлял ноги.

— Пошел, пошел, стоялый, а то сменяю, волчье мясо!

Всадник пытался ударить коня меж ушей, тот мотал головой и, испуганно прядая ушами, переходил на легкую рысь.

— Вот это я понимаю, держи такой аллюр.

Но тут же хватался за поводья, осаживал коня:

— Тише ты, шкура, растрясешь все кишки…

И, оглянувшись, рычал осипшим басом:

— Чего приумолкла, кавалерия? Даешь боевую!

«Кавалерия» подтягивалась и — кто в лес, кто по дрова — несла такую околесицу, что притороченная к седлу заднего всадника пленная овечка начинала громко блеять.

До чего уж был мрачен Василий Иванович, увидевший эту необычайную кавалькаду, но и тот не выдержал, улыбнулся:

— Что за люди?

— Кавалерия от инфантерии, а по всему видать — босота, — отрубил Дудик и мастерски подбросил носком сапога подвернувшийся под ногу мухомор. — Разрешите, Василий Иванович, так я эту кавалерию если не в плен возьму, то во всяком случае так попугаю, что она и уши овечьи растеряет.

— Вот это уж отставить, с пьяными нечего связываться. Разберемся с ними после, никуда не денутся.

— Да я их один…

— Знаем, знаем! Смельчак Дудик на пьяных.

— Напрасно вы, Василий Иванович! Хотя бы разузнать, что за люди.

— А теперь всякого люду хватает. Некоторые просто без толку слоняются, выбитые из колеи. Ходят. Бродят как очумелые, не зная, за что взяться, — вмешался в разговор Тихон.

— Разве и такие попадаются?

— Вот эти, которых вы только что видели, Василий Иванович, должно быть, из таких. Сотни людей проходят теперь по нашим лесам. Многие пробиваются на восток. Мы вон тысячи красноармейцев проводили, из-под самого Бреста хлопцы шли, на Гомель подались. От сельсовета к сельсовету, так и провожали. У нас один старый колхозник тысячи три людей вывел. Ну, есть которые, что остались. Теперь они по отрядам. Есть и раненые, так по деревням приютились, народ их выхаживает, помогает. Понятно, каждый честный человек на восток стремится, чтобы к своим добраться. А не проберется и тут дела хватает, лишь бы руки, лишь бы винтовка, фашиста повсюду можно достать.

— Что правда, то правда, Тихон.

Они уже приближались к совхозу, когда за деревьями услышали множество людских голосов, скрип колес, рев скотины. Пахло гарью, очевидно, вблизи что-то горело. Действительно, над самыми верхушками стройных сосен низко плыло лохматое облачко дыма. Когда они вышли на проторенную тропинку, откуда-то из-за дерева к ним бросилась не замеченная ими раньше девушка. Вскинув винтовку, она крикнула им:

— Стой, стой! Кто такие?

И так угрожающе щелкнула затвором, что Василий Иванович, шедший впереди, предупредительно поднял руку:

— Тихо, вояка, а то еще подстрелишь!

Федя сунулся было вперед, но девушка остановила его грозным окриком:

— Не двигаться, убью на месте!

Ее голос срывался на детский писк. И вообще в лице ее было что-то детское, мальчишеское. Из-под платка выбивались непокорные вихры стриженых кос, белесые брови были словно приклеены на загорелом лице. Множество веснушек обсыпало ее вздернутый носик, лоб, придавая всему лицу удивленный вид. Девушка в самом деле глядела на остановленных ею людей с некоторой растерянностью и удивлением, светившимся и в синеве ее глаз и во всей фигуре.

Вдруг губы ее искривились, руки опустились, и сразу же, смущенная, раскрасневшаяся, она бросилась навстречу Василию Ивановичу:

— Ах, дядечка, родненький, а я вас чуть не подстрелила! — В ее порывистых словах чувствовался еле сдерживаемый плач.

И, в замешательстве взглянув на спутников Василия Ивановича, оробела, умолкла.

— Что ты тут делаешь, Майка? — обняв ее и поцеловав, спросил Василий Иванович.

— А я, дядечка, скотину стерегу. Не только одна я: тут еще наши хлопцы, девчата, все комсомольцы наши.

— От кого стережете?

— Да от немцев, тут их целая дивизия недавно прошла.

— Вот какое у тебя, выходит, дело! Где же отец?

— Да там! Пожар тушит. Гитлеровцы подожгли скотный двор.

— По какой причине?

— Узнаешь у них причину! Будто бы за то, что весь совхозный скот до их прихода угнали на восток, а им мясо нужно. Отец еле убежал от них, они все искали его, расстрелять хотели, да и про других коммунистов спрашивали.

— А это чей скот?

— Рабочих. Есть и немного совхозного, который не успели угнать.

Подошло несколько хлопцев, девчат, с любопытством поглядывали на незнакомцев. Одни были вооружены берданками, попадались у хлопцев и обыкновенные охотничьи ружья. Майка спохватилась:

— Это Василий Иванович, секретарь обкома, — и уже немного тише: — Мой дядька…

И сразу застыдилась, покраснела так, что под краской исчезли все веснушки, и только на облупленном от загара носу они горели неугасимым золотым жаром.

— Какой я теперь секретарь обкома, я просто дядька, — попробовал отделаться шуткой Василий Иванович.

— Ну, дядечка, я же понимаю… Только здесь все свои, все комсомольцы, я же секретарь комсомольской организации.

— Ну, если так, тогда ничего не попишешь! Должен ведь у секретаря и дядька быть секретарем! — смеясь сказал Василий Иванович.

Дружно засмеялись хлопцы и девушки.

А Василий Иванович, обняв взглядом всю эту группу юношей и девушек, с любопытством смотревших на него, спросил уже серьезно:

— А как вы думаете жить? Что будете дальше делать?

И несколько голосов ответили дружным хором:

— Воевать будем, товарищ секретарь! Партизанить.

— Вы слыхали речь товарища Сталина?

— Слыхали, товарищ секретарь. И читали. С самолета газеты сбросили у нас в совхозе, два номера «Правды» есть.

— Мы… — Майка на миг замялась, — мы, товарищ секретарь, выучили всю речь наизусть, у меня… у нас она даже переписана. Мы и в деревни ходили с докладами. На нашем комсомольском собрании мы все поклялись выполнить приказ Сталина.

— И как выполняете свое обещание? Многие из вас уже партизаны?

Этот вопрос вызвал некоторое замешательство среди юношей. Майка то робко поглядывала на Василия Ивановича, то бросала вопросительные взгляды на товарищей.

— Видите, нас… — начала она нерешительно, — не берут еще в партизаны, не хотят брать…

— Не доверяют разве?

— Нет… почему…

— Сожалеют, что вы еще не доросли?

— Не в том дело. Но в партизаны пошли в первую очередь коммунисты, ну… и взрослые.

И тут заговорили все сразу:

— Несправедливость, товарищ секретарь! Как узкоколейку разбирать — так давай комсомольцев, скот угонять — нам приказывают. А как что-нибудь серьезное, так сами делают и тайком от нас!

— Без винтовки и не принимают. Да чтобы хорошая была, исправная!

— Да что винтовка! Вот в одном отряде без автомата и не подходи! А где его сразу раздобудешь?

Василий Иванович подождал, пока всё высказали свои обиды и немного успокоились. Спросил у старших, кто где работал. Были здесь и два тракториста, и киномеханик, и несколько молодых рабочих из совхоза, с узкоколейки. Остальные — ученики из десятилетки.

Выслушал всех, присмотрелся к каждому.

— Ну, а теперь и я вам скажу несколько слов. Вижу, беда у вас еще невелика. Можно сказать, всего полбеды. Но претензии ваши правильны, законны. И я должен сказать, что такие претензии и удовлетворить нетрудно. Надеюсь, что все ваши желания, — а они честные, благородные — все ваши желания вскоре осуществятся. Обещаю вам это как ваш старший товарищ, коммунист.

На лицах юношей словно светлое облачко мелькнуло, глаза девушек стали внимательными, задумчивыми.

Василий Иванович взглянул на притихших юношей.

— Много в ваших обидах еще детского. Вы еще почти дети, а они вот и совсем дети, — указал он на группу подростков. — Правильно поступают старшие, когда жалеют вас, не дают опасных поручений. Мне кажется, и на войну вы еще смотрите по-детски. А это война страшная, лютая. Фашисты стремятся отнять у нас все: жизнь, Родину. Война с ними тяжелая, суровая. Готовьтесь к ней так, чтобы каждый, кого мы позовем, стал бы образцовым воином-партизаном, беспощадным к врагу, народным мстителем, который поведением своим, боевыми делами, героизмом, мужеством проявил бы себя достойным сыном любимого нашего отца Сталина.

— Будем такими! — раздались громкие возгласы. Глаза юношей и девушек горели, искрились. А подростки, стоявшие все время как наэлектризованные, начали дружно аплодировать.

И потом тоже зашумели, окружили секретаря обкома:

— Мы хотим в партизаны!

— Ну разумеется! А почему вам не быть партизанами! Будем, все будем, все советские люди, оставшиеся в тылу врага, будут партизанами!

Василий Иванович тоже был тронут, взволнован. Он не собирался произносить речь. Но все пережитое за последние месяцы и эта неожиданная встреча с молодежью, с детьми глубоко тронула и взволновали его. Он уже хотел проститься с ними и пойти в совхоз, когда вдруг несколько пушечных выстрелов гулким эхом прокатилось по лесу. Стреляли; повидимому, где-то недалеко, так как с ветвей сосен посыпалась хвоя и над самыми верхушками деревьев прошелестело несколько снарядов. Их глухие разрывы один за другим раздались где-то за лесом. Все встревоженно оглянулись, вслушиваясь в гулкую лесную тишину, наступившую сразу после умолкшей канонады. Так же звенели осы, так же гудели оводы над стадом, неугомонный дятел, как ни в чем не бывало, постукивал своим долотом и взбирался все выше и выше, мелькая красной головкой то на одном, то на другом суку. Вспорхнула сорока и, описав полукруг над полянкой, села на тонкую березовую ветку. Ветка закачалась. И, чтобы удержаться, сохранить равновесие, сорока замахала крыльями. Взмахи становились все реже и реже. И, уже чувствуя надежную опору, неугомонная стрекотунья быстро поворачивала голову во все стороны, с любопытством все разглядывая, за всем следя.

Никто, однако, не обратил внимания на эти лесные звуки, на птичий гомон. Да и все это произошло в одно мгновение. И только Василий Иванович, который успел заметить и красно-красноголовогодятла, и взмахи березовой ветки, увидел и желтую песчаную полосу, тянувшуюся вдоль канала, совсем обмелевшего в бору.

— А ну, ребятки, в канаву! Скорей! Да не собирайтесь кучей.

Подростков точно вихрем сдуло. Остались на месте только старшие комсомольцы.

Орудийные выстрелы прогремели еще раз.

Майка ахнула, пригнулась, опасливо оглянувшись по сторонам. Потом приподнялась, вся раскрасневшаяся: как бы эти озорные хлопцы не заметили, что она испугалась. Василий Иванович улыбнулся.

— Не бойтесь! — тихо произнес он, взглянув на Майку. — Бьют не сюда. Слышите?

Действительно снаряды уже не пролетали над лесом и разрывы были еле слышны, даже эхо не катилось по лесу. Тихон Заруба стоял молча и сосредоточенно перебирал бороду.

— А знаете, откуда стреляют? — наконец заговорил он. — С дамбы бьют. Вот и немецкие автоматы зачастили.

Дробный стук автоматных очередей, однако, вскоре заглох. Не стреляли больше и орудия.

— По ком же они били там? — спросил Василий Иванович.

— Наверное, колонна напоролась на сожженный мост, ну и вымещают злобу, палят в белый свет, как в копеечку. Это они всегда практикуют. Больше от страха.

— Дядечка! — обрадованно сказала Майка. — Это мы сегодня мост подожгли, знали, что по нему немцы должны пройти.

— Вот видите, а только что обижались, что вам настоящего дела не поручают. А вы, оказывается, диверсантами уже стали.

— А как же! — радостно воскликнула Майка и тут же осеклась, побледнела.

Из-за ближайших деревьев, точно из-под земли, вырос всадник, за ним другой, третий, четвертый…

Неожиданно налетев на людей, семеро верховых сгрудились, придержали коней. Кони устало поводили взмокшими боками. А хлопья пены белели на конских храпах, на седельных подпругах. Всадники смотрели хмуро, насупившись. Майка крепко сжала в руке свою винтовку, хлопцы, насторожившись, придвинулись ближе, окружили плотным кольцом Василия Ивановича и его спутников. Всадник, стоявший впереди, смотрел на людей мутными, недоумевающими глазами. Громко рыгнул и, покачнувшись в седле, он скомандовал своим:

— А ну, подтянись!

Он вплотную подъехал к тесно столпившимся людям. Василий Иванович рывком отвел в сторону его коня.

— Ты не трогай! Что за народ? — лениво спросил верховой и покачнулся, еле удержавшись в седле.

— Как видишь, народ! — спокойно ответил Василий Иванович, приглядываясь к всаднику, которого немедленно узнал. От него несло крепким спиртным перегаром.

— Отвечать как полагается, когда спрашивают!

— Любопытно, однако, узнать, кто спрашивает? — в шутливом тоне спросил Василий Иванович.

Всадник посмотрел на Василия Ивановича с нескрываемым презрением. С величественным жестом повернулся назад:

— Мишка! Сюда! Скажи этому невежде, кто перед ним находится.

Расталкивая коней, вперед выехал на буланой кобыле шустрый парень.

— Так что перед вами гроза немецких дивизий, командир летучего диверсантско-партизанского отряда «Вихрь».

В это время жалобно заблеяла овечка, привязанная к седлу. Буланая кобыла испуганно шарахнулась в сторону, и парнишка, сидевший на неоседланной лошади, грузно шлепнулся оземь, вызвав дружный хохот всех собравшихся на поляне.

Командир грозного отряда не менее грозно зарычал:

— Отставить!

И невдомек было, относилась ли эта команда к несчастной овечке, заблеявшей невпопад, или к хлопцу, который так неожиданно спешился и стоял теперь, отряхиваясь и быстро-быстро хлопая осоловевшими глазками. Пальцы его рук лихорадочно дергались, отодвигая назад привязанную к поясу курицу, которая уже давно не обнаруживала никаких признаков жизни.

Передний всадник, видно, еще размышлял, то ли ему гневаться, то ли предпринять что-нибудь другое. Наконец, заметив, что его кавалерия окружена, причем тут и там видно было оружие, он довольно нерешительно спросил:.

— Хотел бы я знать, с кем имею честь говорить.

— С советским человеком, — прищурившись, ответил Василий Иванович.

— Гм… — всадник почесал затылок. — Советских людей много, не буду же я с каждым говорить!

У Василия Ивановича сразу потемнело лицо.

— Слезай, вояка, познакомимся ближе! — сердито произнес он, беря за повод коня.

Всадник круто повернулся назад, крикнул:

— Хлопцы! Да что это вы! Мы кровь проливали, а тут всякий сброд… — и он схватился за ремень от маузера. Но Тихон Заруба крепко держался за его пистолет.

Кавалерия спешилась. Кто слез добровольно, а кто и по принуждению. Жалобно блеяла овца, которую отвязали от седла.

— А теперь, отчаянные диверсанты, расскажите, чью вы кровь проливали? Или вы больше специализировались по части куриных диверсий и атак против овец?

Молчала кавалерия, словно воды в рот набрала.

— Документы?

Василий Иванович внимательно проверил разные удостоверения, справки, книжки. Молча вернул их конникам. Взглянув еще раз на их командира, покачал головой:

— Эх, Байсак, Байсак, до чего водочка довела! И не стыдно людям в глаза глядеть!..

— Виноват, товарищ…

— Вижу, что виноват. А теперь идите! И если еще хоть раз застану где-нибудь пьяными, или будете заниматься мародерством, расстреляю на месте. Понятно?

— Понятно, товарищ… не знаю, простите, вашего имени…

— Это несущественно. А теперь: кру-у-гом, шагом марш!

Дудик поглядел на нескладно маршировавших пеших байсаковцев, сплюнул, крикнул вслед:

— Веселей, кавалерия!

Василий Иванович остановил его:

— Не надо! Им и так уж хватит, набрались сраму по самые уши.

2

Василий Иванович Соколов и его спутники остановились в совхозе. Пожар скотного двора был уже потушен. Люди суетились около домов, втаскивали разные предметы своего обихода, вынесенные, очевидно, во время пожара. У всех чувствовалось тревожное настроение.

Около дома директора Василий Иванович встретил целую группу вооруженных. Тут были пограничники, с десяток милиционеров, несколько человек в форме чекистов. Большинство было в штатском.

Люди окружили Василия Ивановича, здоровались, чуть не задушили в объятиях. Он не успевал отвечать на вопросы.

— А где же Синица? — спросил Василий Иванович про секретаря райкома.

— На то и Синица, чтобы летать. Он со своей группой следит теперь за движением немецкой дивизии. Мы по очереди.

— А кто ваш командир?

— Киян.

— Начальник милиции?

— Он самый. А вот он и сам идет сюда.

С крыльца вместе со Светликом, предупрежденным Майкой, сошел и командир отряда, мужчина средних лет в аккуратно подогнанном милицейском обмундировании, с чисто выбритым лицом, на котором топорщились, как грозные пики, черные усы. Из-под нависших густых бровей, придававших некоторую суровость лицу, совсем уж несурово лучились улыбчивые карие глаза. Немного прихрамывая, — он был ранен под Халхин-Голом, — Киян звучно, как заправский кавалерист, отдал команду:

— Отряд, стройся, смирно! Равнение направо!

После рапорта Кияна и небольшой беседы с бойцами отряду Василий Иванович по просьбе Лявона Марковича пошел в дом последнего.

— Пошли, Киян, ужинать. А ты, Заруба, что смотришь? Забыл, что ли, дорогу к моему дому? А это что за молодой человек? — обратился Светлик к шоферу.

— Шофер Дудик… — сдержанно представился Федя.

— Ах, браток, а я не узнал тебя! То ли я старею, а может, это молодые старше становятся. Но, видно, у тебя и дудеть не на чем. Значит, пешим порядком доставил начальника? — заметив, что вогнал парня в краску, похлопал его по плечу. — А ты не смущайся! Вот у меня паровозики были, аж целых два, игрушки — не паровозы. Снял что было ценного, да игрушки эти под откос, в болото.

Гостеприимный хозяин подал на стол все, что нашлось в доме и погребе. Приземистый, коренастый, он проворно носился по комнате, зачем-то выходил, возился в сенях. Не ходил, а катался, как шарик, поблескивая серебряным ежиком головы. Пошептался о чем-то с Майкой, послал ее куда-то.

— Постой ты, непоседа, хоть посиди с нами.

— Что постой? Люди мы, в конце концов, или нет?

— Вопрос этот, кажется, не нуждается в ответе.

— Вот видишь! А если мы люди, так должны по-человечески поужинать. А хозяйство свое, признаться, мы с Майкой немного запустили, вот и исправляем наши ошибки на ходу.

— А почему же ты не отправил Майку вместе с матерью в эвакуацию?

— Она от отца ни на шаг! А во-вторых, она не просто Майка, а секретарь комсомольской организации, а это, брат, ко многому обязывает.

— Разве не было кого-нибудь постарше?

— Как это постарше, разрешите спросить, товарищ секретарь обкома? Прежний секретарь ушел в армию. Ну и выбрали ее. А при чем тут лета? Ей уж восемнадцатый пошел.

— Да не про это я. Про опыт говорю.

— Нашел о чем говорить! Она у них главный заводила, ты бы поглядел, что комсомольцы вытворяли у нас в поле, на болоте. Ну, тогда… до войны…

— А почему ты сам не уехал, Лявон? Кто приказал тебе остаться здесь?

— И это спрашиваешь ты, Василий? Совесть приказала, вот кто… Разумеется, я мог уехать, я сделал, кажись, все, что было приказано. Ну коней угнал, коров тоже. На восток. Тракторы, некоторые другие машины удалось вывезти. Хоть и трудно было это сделать, однако справились. А вот самому уехать, как видишь, не пришлось.

— Какая же была причина?

— Причина? Ты видел поля наши? Сколько бы вагонов я нагрузил одной пшеницей? А конопли наши видел? В два человеческих роста вытянулись конопли наши, как лес гудели. А просо? А картошка, а свекла… да что говорить? Гниет теперь пшеница, догнивает конопля… Нет… не полакомится враг нашим хлебом, а подавится. Но чтобы все это сделать, нужно было время, а война его нам не давала. И ты еще спрашиваешь, почему я не уехал. А люди?

Василий Иванович смотрел на Светляка и в такт его словам молча кивал головой. Правильные были мысли у Светлика.

В дом вошел Синица. В потертой кожанке, в заляпанных грязью сапогах, — человек, видно, только вернулся с дороги. Об этом свидетельствовали и запавшие от бессонных ночей глаза, и нотки усталости в голосе, когда он шутливо обратился к Светлику:

— Что ты тут за народ агитируешь? Кричишь так, что в лесу слышно.

— За него не надо агитировать, он сам хороший агитатор!

— Можно с тобой согласиться, директор.

Заметив Василия Ивановича, Синица сдержанно поздоровался с ним.

— Мне о вас уже хлопцы сказали. Очень рад вас видеть, Василий Иванович.

— Радость невелика, Синица, вот возьму вас в работу, попотеете. Где это разрешается нарушать всякие уставные войсковые нормы, выходить за рамки правил ведения войны?

— Какие правила? — спросил помрачневший Синица.

— Где это слыхано, где это видано, чтобы тридцать человек выступило против вооруженной до зубов дивизии?

— А-а!.. Вот вы о чем! — Синица с облегчением засмеялся. — Каюсь… нарушили, Василий Иванович… И обещаю вам, что мы и впредь будем нарушать эти правила, пока не прогоним проклятых пришельцев!

— А ну их, потом! — Светляк махнул рукой и, с отчаянием взглянув на сковородку с жареной картошкой, убежал из комнаты.

— Майка, Майка! И куда ты, копуха, делась? — донесся со двора его зычный голос. — Давай скорее!

Минуту спустя он вернулся вместе с Майкой и, с решительным видом подойдя к столу, торжественно поставил бутылку, обведя всех присутствующих победоносным взглядом.

— Вот! Из-под земли, можно сказать, достал!

— А в самом деле, из-под земли, — сказал молчаливый Заруба, хозяйственно стерев с бутылки налипший на нее песок.

Синица не очень дружелюбно взглянул на эту посудину.

— Не косись, секретарь! Я, брат, не очень тебя боюсь, когда в доме моем сидит старшее начальство. Если ты не употребляешь этого зелья, так это еще не значит, что и мы должны записаться в монахи.

— А если, скажем, и я против этой штуки? — шутливо подмигнул Василий Иванович.

— Тут особая статья. Ты мой гость, а гость хозяину не указчик.

— Кажется, придется подчиниться!

— Шутки — шутками, а так мы и до ночи проговорим. Садитесь ближе, а ты, Майка, тащи из печи все, что у тебя есть. А теперь — за радостную встречу! Простите, тяжело сейчас говорить о радости… Но мы ведь всегда рады друг другу, и в будущем каждая наша встреча будет радостной, как бы ни старались наши враги. Да что долго говорить! Давайте поднимем наши чарки за человека, которого каждый из нас носит в своем сердце, по чьему слову мы собрались, чтобы показать этой черной своре, что мы живем, будем жить и будем бить фашистов, бить беспощадно. За здоровье товарища Сталина!

Все встали. На несколько мгновений в комнате воцарилась такая торжественная тишина, что каждый, казалось, боялся нарушить ее своим дыханием. Когда все уселись, неугомонный Лявон Маркович нажимал на гостей, чтобы они не дремали за столом, хотя присутствовавшие и не давали повода для упреков в пассивности. Он бережно разлил остаток своего зелья.

— А теперь, братки, не обессудьте, что не хватило по полной, больше нет, выпьем по второй за погибель врагов! Хвастают они, что сомнут нас. Не бывать тому на свете! Вот стою я, Лявон Светлик, на своей земле, пусть кто-нибудь попытается меня сдвинуть с места! А затронет — сам не рад будет. Так я говорю, Тихон Заруба, мой уважаемый сосед-садовод?

— Тут нечего спрашивать!

— Вот видишь! Так выпьем за то, чтобы фашисты сложили здесь головы!

Василий Иванович глядел на этого неукротимого человека и думал о том, что прожитые годы мало изменили его внешний вид. Кому-нибудь со стороны Лявон Маркович мог показаться сначала недалеким и сумбурным человеком. Суетится, бегает, беспокоится, перескакивает с одного вопроса на другой. Даже в порученное ему дело входит не прямо, не берет его в лоб, а словно вкатывается в него боком, боком. Прикинется и простачком, и малосведущим, наивно выпытывает и расспрашивает о разных мелочах и подробностях. А потом, глядишь, и пошло дело полным ходом, набирая все больший и больший разгон. И уж не соблазнишь его никакими силами, никакими выгодами. Однажды он сказал Соколову, когда тот хотел его послать на руководящую работу в область:

— Знаешь, мне не очень по душе привычки мотылька: пырх сюда, пырх туда, где теплее и красивее да больше сладкого сока. Нет. Взялся за дело, тяни, душой своей к нему прирасти. Вытянешь дело, поставишь на ноги, тогда можно и за новое браться.

— У тебя, кажется, все в порядке?

— Вот видишь, кажется. Мне виднее. Многого еще не хватает, чтобы ты мог обойтись без этого «кажется».

Беседа затянулась до рассвета.

Говорили о положении на фронтах, о хлебе, о настроении в колхозах, совещались об укрупнении отрядов, о партийном подполье.

— Я не склонен, товарищ Синица, чтобы ты командовал отрядом, да еще таким маленьким, как у тебя. Зачем дробить наши силы? И мне кажется, что товарищ Киян лучше справится с обязанностями командира, так как у него есть уже известный опыт. В конце концов не в этом дело. У нас и не специалисты командуют отрядами и еще как командуют. Однако у вас нет такой нужды. Ты будешь комиссаром отряда. И, к твоему сведению, ты секретарь подпольного райкома, работы тебе хватит по горло.

Василий Иванович вспомнил и про молодежь, про комсомольские обиды. Вспомнил и про «славную» кавалерию, разоруженную им сегодня.

— Много у нас лишних хлопот из-за них, — сказал Киян. — Этот «Вихрь» взять бы как следует за вихор.

— Вот и возьмите! Не ждите, пока этот вихор превратится чорт знает во что. Тут уж прямая обязанность Синицы как секретаря. Что это за люди?

— Люди сами по себе, кажется, неплохие. Байсак не то лейтенант, не то старший лейтенант.

— Вот это плохо, что кажется. А люди его что собой представляют?

— Три красноармейца, остальные из местного населения, из села, где отряд разместился.

— А чем занимаются?

— Сначала проявили себя хорошо. Подорвали две машины, делали налеты на немецкие части, однажды нагнали панику на эшелон на разъезде.

— А теперь?

— Есть слухи, занимаются порой глупостями. Пьянки, гулянки по целым дням. Были жалобы на случаи мелкого мародерства.

— От мелочи до большого не так уж далеко.

— Вы правы, Василий Иванович. И наша вина, что мы ими не занялись как следует. Много дела было в это время, не до них. А сами они к нам не идут, не хотят в отряд.

— Как же, ждите, пока они придут к вам. Ну, завтра мы на районном собрании вашем поговорим. Людям виднее, что у них делается и что надо делать. Надеюсь, они подскажут нам сами, если мы чего-нибудь не учли.

Уже вершины сосен золотились первыми лучами солнца, когда люди расходились.

— Новое дело, Василий, пока все узелки завяжешь, хватит хлопот.

— А где ты видел, Лявон, чтобы нам что давалось без труда? Однако ложись, да и мне пора, намаялся за день…

3

Там, где сходились две лесные тропинки, где сгрудились мохнатые ели, было тихо и уютно. Майка немного волновалась, выполняя впервые такое серьезное и ответственное поручение, как охрана партийного собрания всего района. Правда, собрание это не было особенно многолюдным. Майка судила об этом хотя бы по тому, что по стежке, на которой они стояли вдвоем с киномехаником, прошло всего каких-нибудь восемь человек. А дозоров, насколько ей было известно, расставлено не так уж много, да и людей там должно было пройти значительно меньше, чем по этим тропинкам.

Она выполняла свои обязанности очень старательно и так внезапно появлялась перед прохожим, что тот вздрагивал от ее неожиданного окрика, поспешно называя пароль, и, словно в чем-то оправдываясь, шутливо упрекал ее:

— И напугала же ты меня, Майка.

Собрание происходило на Барсуковой горе — лесном холме, на котором вздымалось несколько стройных сосен, а внизу раскинули свои кроны, словно тоже сошлись на совещание, несколько дубов. И хотя сосны стояли на взгорье и вытянулись высоко вверх, были они тем дубам лишь по пояс.

Под сенью дубов раскинулись непролазные заросли орешника, которые тянулись до самой речки. Один скат горы был песчаный. Это — излюбленное место совхозной детворы, которая устраивала здесь все свои игры. Майка вспомнила про это, улыбнулась. На Барсуковой горе прошло, как золотой сон, промелькнуло и ее детство. Почему промелькнуло? Она нахмурилась, согнала с лица улыбку, чтобы не показаться несерьезной своему молчаливому напарнику. В самом деле, почему промелькнуло, если она еще не ощущала той резкой грани, которая навсегда разделила бы ее детство и юность?

Она любит и гнездо аиста на дубе, и Барсукову гору, и ей попрежнему хочется сбежать босиком по нагретому солнцем скату горы. И ее приятели, забыв подчас о ее ответственной роли, вдруг назовут ее цаплей — старой детской кличкой. И она не обижается. Цапля так цапля. А прозвали ее цаплей некогда за длинные ноги, такие быстрые и такие легкие, что она и в самом деле, как цапля, шагала по любой трясине и взбиралась на Барсукову гору так быстро, что никто из товарищей не мог ее догнать. Была она когда-то в школе верховодом, заводилой во всевозможных играх и не уступала своего первенства самым задорным мальчишкам, которые никак не могли примириться с ее первенством и даже делали попытки проучить ее, чтобы она не очень лезла не в свои дела. Но она так решительно бросалась тогда в атаку на заговорщиков, что они в панике разбегались кто куда и, очутившись на солидной дистанции, шли на полное примирение:

— Ну чего уж ты, цапля? Разве мы против тебя?

С тех пор она стала признанным командиром среди своих сверстников, и не было ни одного дела, ни одной игры, в которой бы она не принимала участия и не верховодила. Сколько было походов за грибами, за ягодами, а весной — за березовым и кленовым соком, ранними весенними цветами! Осенью собирали жолуди. На Барсуковой горе у них было целое хозяйство. В специально построенных домиках и пещерах жили ежики, ужи. Приручили подбитого журавля, и тот следовал за их компанией и до того осмелел, что чувствовал себя полновластным хозяином на совхозном дворе, нагонял панику на большого, но очень кроткого сторожевого пса Барбоса. Только покажется на дворе серая фигура журавля, как Барбос сконфуженно опускает голову и дипломатично отступает куда-нибудь под крыльцо, чтобы избежать неприятностей с болотным забиякой.

У детей было много разных интересных мест в лесу. На самом высоком дубе Барсуковой горы построили что-то похожее на шалаш, над которым развевался выцветший на солнце флаг. Это была сторожевая вышка, куда дети забирались, чтобы вести наблюдение за окрестностями, когда обороняли «Мадрид» от «фашистских» набегов. Это было лет пять тому назад, а может быть и раньше. Все, и взрослые и дети, с волнением следили за далекими испанскими событиями. Тогда дети и горку свою называли Мадридом. Они часто играли в испанскую войну. Несколько раз Майка Светлик превращалась в Долорес Ибаррури. И какую бы роль ни поручили Майке, круто приходилось «врагам» испанского народа. Их атаки отбивались с такой решимостью и отвагой, что порой и взрослым приходилось вмешиваться в эти игры, чтобы унять немного страсти, бушевавшие на знаменитой горе.

С тех пор горка эта, которая раньше называлась Золотой, стала именоваться Барсуковой горой. И к перемене названия Майка имела самое непосредственное отношение. Про горку эту ходила легенда, будто похоронен здесь в стародавние времена сказочный великан, который некогда защищал народ от угнетателей-панов. И будто бы у этого великана была золотая сабля, творившая разные чудеса в его единоборстве с врагами. Эта сабля стала предметом самых жарких споров среди друзей Майки. Разумеется, никто из них в действительности не верил в чудесную саблю. Но она была золотая. А это обстоятельство приобрело особенное значение. Надо было достать золотую саблю. Достать и переслать ее в подарок испанскому народу, чтобы он за эту саблю мог купить оружие, танки, боевые корабли, чтобы скорее победить и своих, и гитлеровских фашистов. Было принято решение: достать заветную саблю. Сколько ночей собиралась группа заговорщиков с лопатами у подножия горы, копали, рыли со всех сторон при неверном свете луны!

Однажды им показалось, что совсем уже близко успешное окончание работы, — они будто бы обнаружили какой-то подземный ход; остается еще вынуть несколько лопаток земли, и золотая сабля очутится у них в руках. Но тут произошли непредвиденные события, положившие конец всем их поискам. Из подземного хода выскочил какой-то невиданный зверь и со страшным рычанием, — правда, рычание это походило немного на обыкновенное хрюканье, как говорили впоследствии некоторые скептически настроенные участники этой экспедиции, — промчался мимо ошеломленных кладоискателей. А вслед за первым пробежало еще несколько зверей. Каковы они были, какого размера, сказать было трудно, так как перепуганные насмерть искатели стояли совсем онемевшие, потеряв всякую способность что-либо видеть. А минуту спустя, побросав где попало свои инструменты, они так стремительно помчались домой, что даже Майка не могла их перегнать, несмотря на то, что уж в чем-в чем, а в беге у нее не было соперников. И, забравшись под одеяло, еще долго дрожали незадачливые участники ночной экспедиции, и сон их был неспокойный, тревожный.

Только в полдень, когда уже высоко поднялось за лесом веселое солнце, они вновь собрались на тайное собрание и высказали разные соображения о ночных приключениях. И тут им пришлось пережить известный конфуз. И по следам, — а юные кладоискатели были завзятыми следопытами, — и по всем прочим признакам они пришли к несомненному выводу, что таинственные и проворные звери были не больше, не меньше, как самая обыкновенная барсучиха со своими детенышами. Подземный ход оказался самой обыкновенной барсучей норой. Легенда про золотую саблю сразу поблекла, потеряла свое очарование. Разумеется, Майка и ее ближайшие соратники не преминули оказать посильную помощь сражающемуся испанскому народу. На эту помощь ушли все сбережения Майки, предназначенные на покупку велосипеда. Велосипед, как-никак, мог подождать, события же в Испании не ждали.

А Золотую горку с тех пор назвали Барсуковой горой. От этого она, однако, ничего не потеряла в своей былой привлекательности…

За последние годы у Майки появилось много новых интересов, но она всегда с восхищением следила за детскими играми на Барсуковой горе, и если бы не присутствие взрослых, она бы приняла самое горячее участие в отчаянных атаках на «самураев», которые сменили в детских играх «испанских фашистов». Этих «самураев» так гоняли по лесу, наводили на них такой ужас, что встревоженные матери устраивали специальные экспедиции в лес, чтобы немного утихомирить воинственный пыл «вражеских армий», а главное, спасти очередных «самураев» от излишне жестокой расправы.

…Майка, сидя в дозоре, вспоминала все эти дорогие и милые сердцу треволнения детства, протекавшего на этих лесных тропинках, болотных ручьях, на отвоеванных у болот полях, на Барсуковой горке.

Вспоминала и нередко украдкой поглядывала на своего напарника по дозору, молчаливого киномеханика Юрку, который настороженно прислушивался к шороху листвы. Он был года на два старше Майки, когда-то учился вместе с ней в одной школе, потом так увлекся кино, что за какой-нибудь год стал киномехаником и занял постоянную должность в совхозном кинотеатре. Юрка собирался в недалеком будущем поехать учиться, мечтал стать не то инженером, не то артистом. И когда посвящал кого-нибудь в свои заветные мечты, так морщил при этом лоб, что сразу становилась понятной его давнишняя школьная кличка — Юрка-философ. Он и в ту пору так морщил лоб, отвечая какой-нибудь заданный урок, что казалось, он в эту минуту решает самые сложные и глубокие проблемы, которые не под силу всем мудрецам земли. С тех пор его и окрестили Юркой-философом.

Конечно, сейчас не приходится мечтать об учебе. Все спутала, смешала война. И не каждый знает сегодня, что ему предстоит завтра и послезавтра. Война…

Майка вздохнула. Молчал Юрка, близоруко приглядываясь, как таяли, блекли красочные отблески солнца на вершинах сосен, как робко пробирались вечерние сумерки, словно прокрадывались среди деревьев, как по ближней лощине поползли, заклубились сизые космы тумана. Легкой прохладой потянуло от ручья. Майка зябко повела плечами. Поморщившись, ссутулился Юрка, будто ему за воротник упали дождевые капли. И когда он морщился, отчетливо проступал на лбу, над самой бровью, небольшой синеватый шрам. Майка взглянула на этот шрам и так громко засмеялась, что Юрка даже вздрогнул от неожиданности и с недоумением взглянул на нее. Она сразу спохватилась, умокла — так некстати был этот смех сейчас, здесь, на лесной тропинке. Но словно все ее существо потрясал беззвучный, неудержимый смех, и глаза ее светились таким лукавством, что парень невольно спросил:

— Что с тобой, Майка?

И, еле сдерживая смех, проглатывая отдельные слова, она ответила:

— Да ничего со мной не случилось. Я просто вспомнила, ну, может, это и глупость… Помнишь, как ты когда-то был «Франко»? И как мы, пятиклассники и шестиклассники, взяли тебя в плен?

— Нашла что вспоминать! — недовольно пробормотал Юрка. — Вечно у тебя детские шутки в голове.

— Хорошо, что у тебя не детские! — в свою очередь насупилась Майка. Конечно, они, пятиклассники и шестиклассники, немного погорячились тогда, может, и отступили кое в чем от международных конвенций в обращении с пленными. Но как бы там ни было, обходные маневры были проведены так удачно, что штаб «противника» был захвачен почти без всякого сопротивления, ибо был совершенно ошеломлен неожиданным проявлением в своем тылу «вражеских войск». И кто виноват, что этот «Франко», уже взятый под конвой, начал нарушать правила игры, явно вознамерившись освободиться из плена любыми средствами. Он даже ударил двух мальчуганов; ну, тут его малость проучили, чтобы, во-первых, не своевольничал, а во-вторых, во-вторых… чтобы немного сбить спесь восьмиклассника перед ними, младшими. Одним словом, перестарались, видно, и наделали много неприятностей и себе, и пионерской организации, и комсомольцам.

На некоторое время даже были приостановлены все «военные действия» под Барсуковой горой, были и надлежащие взыскания и назидания, самой Майке пришлось краснеть и дома и в школе, ибо не кто иной, как она, подала тогда команду: «Бейте его, разбойника»! И ее льняные косички смешно топорщились, когда на все увещания и упреки она упрямо отвечала: «А пусть не обижает младших!»

Как давно это было! Может, пять, может, шесть лет тому назад, под высоким дубом на Барсуковой горе.

Майка взглянула на этот дуб. Вот он стоит неподвижный, молчаливый, верный друг и товарищ ее детства, кому она доверяла свои бесчисленные детские тайны, под которым было столько разговоров, столько песен спето, проведено столько веселых игр.

Дуб, кажется, стоит совсем близко. Расстояние скрадывает ночной сумрак, окутавший лес, над которым возвышается черная величавая крона дерева. Сегодня днем случайным снарядом снесена самая верхушка дуба вместе с гнездом аиста. Целый день кружились осиротевшие аисты над лесом. Теперь их не видно. Уцелевший верхний сук упирается черным пальцем в ночное небо, слабо освещенное луной.

От дуба, от Барсуковой горы доносились людские голоса, там шло районное партийное собрание. Голоса — то приглушенные, то выразительные. Легкий порывистый ветер слегка качает ветви, шелестит листва, задумчиво шумит бор. Уляжется на минуту ветер, и тогда отчетливо слышно каждое слово. Вот, кажется, говорит Василий Иванович:

— …разве мы отдадим все, что сделали своими мозолистыми руками, все добро наше, жизнь детей наших, свободу и светлую радость нашу…

Майка вся превратилась в слух. Еще приподнялась и удобнее прислонилась к корявому стволу сосны.

— …разве отдадим все это на поношение, на разруху, на смерть? Смерть тому, кто хочет нашей смерти! Смерть тому, кто, как вор и грабитель, ворвался в наш мирный дом! Смерть душегубам, убивающим наших детей, надежду нашу, будущее наше! Смерть им, фашистам!

И, как взрыв, прокатилось по лесу, подхваченное всеми собравшимися, грозное слово:

— Смерть им, смерть проклятым!

Глухое эхо пронеслось по лесным и болотным просторам, постепенно замирая, угасая, переходя в мягкий шелест листвы, в еле слышный порыв ветра. И растаяло, слившись с неумолчным шумом бора, с отсветами луны на вершинах сосен, с клубами зябкого тумана, который полз, расползался по болотам и кочкарникам, по лесным ложбинам.

Словно холодком повеяло на сердце у Майки. Она никогда не думала о смерти, не любила этого слова. Но сейчас оно звучало совсем по-новому. Было в нем нечто торжественное, приподнятое, обнадеживающее.

Майка, стояла, как зачарованная, жадно ловила каждое слово, доносившееся оттуда, с собрания. Посеревшие листья орешника, которые еле заметно шевелились при слабом ветерке, внезапно потемнели, растаяли в сумраке. Из-за леса надвигалась туча, месяц нырнул в нее и скрылся. Сразу потемнело, от резкого порыва ветра закачались деревья, листья зашелестели тревожно-тревожно. И сразу приумолкли, словно затаились. Издалека долетели приглушенные раскаты грома, частые вспышки зарниц выхватывали из темени вершины дубов. С Барсуковой горы долетели уже не отдельные голоса, — над темной громадой леса поднялась песня — торжественная, знакомая до каждого слова, до каждого звука. Майка отошла от сосны, и, сжимая в руке винтовку, присоединилась к поющим. Она видела, как выпрямившись стоял Юрка, молчаливый, глубоко задумавшийся. Отблески далеких зарниц изредка освещали его посуровевшее лицо, всю его подтянутую, худощавую фигуру.

Он слегка притронулся к Майкиной руке и, когда она вопросительно посмотрела на него, прошептал:

— Нам нельзя петь, Майка, мы на посту.

Ей не хотелось лишним словом нарушить торжественный строй песни. Она умолкла, продолжая безмолвно петь вместе с теми, которые собрались под сенью дубов:

Кипит наш разум возмущенный

И в смертный бой вести готов…

Песня затихла. Все чаще и чаще грохотал гром. Гроза явно приближалась. Брызнули первые крупные капли дождя. И вдруг все закружилось, зашумело, словно все кусты, все деревья захотели сразу оторваться от земли и полететь в темное небо, на котором то и дело вспыхивали синеватые молнии и перекатывались из края в край громовые удары.

Окликнул кто-то из своих:

— Можете итти домой!

И только побежали по извилистой тропинке, как, заглушая шум ветра, с такой силой полились дождевые струи, что и лес, и земля, и небо превратились в бурлящий водопад. Промокшие до нитки, они добежали, наконец, до купы громадных лапчатых елей и бросились под их раскидистые ветви. Под этими елями приютилось несколько человек. Майка узнала по голосу отца, Василия Ивановича и других.

Светлик заметил ее и пошутил:

— А, молодая гвардия, размокла и командир подплыл!

Под густыми обомшелыми латами ели было сухо, уютно. Люди продолжали разговор, начатый, видимо, давно. И говорили о самых обыкновенных вещах: о хлебе, стогах сена на болотах, о стаде одного колхоза, которое пасется где-то на островах. Если бы не винтовка в руках Майки, можно было бы подумать, что просто все эти люди задержались в лесу на работе, по дороге их захватила гроза, и, укрывшись под елью, они говорят о своих будничных делах да изредка посматривают на небо, скоро ли оно прояснится.

4

Пункт, куда направляли желающих вступить в партизанский отряд, или, как его называли, карантин, находился километров за пять от проезжей дороги, в густом лесу. Стройные сосны и ели брали верх над березами и осинником, над другими деревьями, отступавшими ближе к полянам и низинам. Только у реки береза и ольшаник, высокие осины чувствовали себя полными хозяевами, пряча под собой непролазный кустарник, надежное пристанище лесных зверей. За речкой распростерлись необъятные болота, заросшие осокой и камышом. Кое-где, на более сухих местах, попадались заросли низкорослого обомшелого сосняка. Суковатые сосенки уступали место богульнику, а далее распростерся мохнатый кочкарник, гостеприимное пристанище журавлей и цапель.

На сухом берегу речки приютились пол сенью деревьев десятки шалашей, построенных из еловой коры, еловых лапок, а то и просто легкие навесы, обложенные березовыми и ольховыми ветвями, охапками папоротника, необмолоченными снопами. Тут же находилась и штабная землянка, рассчитанная, повидимому, на более оседлых жильцов, чем обитатели шалашей. В самую гущу леса забралась кухня, сколоченная из досок и фанеры, под двумя раскидистыми дубами была столовая. Под открытым небом стояли длинные лавки, сбитые из жердей, неотесанных досок, и такие же длинные столы. Кухня и столовая, находившиеся немного в стороне от шалашей, были в полном распоряжении тетки Палашки, женщины лет за пятьдесят, нрава неугомонного и сварливого. С утра до позднего вечера только и слышен был в кухонном секторе, — как прозвали владения тетки, — ее трубный голос:

— Текля, — сюда! Манька, — туда! Катерина, чистить картошку!

Три девушки, находившиеся под ее командованием, молниеносно выполняли все ее приказания, носили воду, чистили картошку, перебирали крупу. За всей их кипучей деятельностью довольно рассеянно наблюдал дед Пранук, который, усевшись где-нибудь в укромном уголке, флегматично раскуривал свою трубку да подставлял под скупое сентябрьское солнце свое худощавое тело.

Девушки, занятые своим делом, щебетали как сороки, но тотчас же умолкали, заметив приближение нахмуренной тетки Палашки. Тетка грозно их оглядывала и уходила. Девушки не могли сдержаться и разражались дружным хохотом. Но тут же зажимали рты и сидели, притаившись, как мыши под веником: тетка Палашка угрожающе оглядывалась. И тут какая-нибудь не выдержит и расхохочется на весь лес. Это было явным неуважением к тетке Палашке, которая никак не могла приучить к образцовой дисциплине этих непоседливых щебетух. Они ни минуты не усидят спокойно за работой, а когда окончат работу, того и гляди скроются с глаз, словно растают, не дозовешься. Ищи их тогда в лесу. А она, тетка Палашка, отвечает за них перед начальством. Это раз. А во-вторых, здесь столько искушений и соблазнов для ее подчиненных! В шалашах полно хлопцев. А тетка Палашка с давних пор зачислила всю мужскую половину рода человеческого в своих кровных врагов и вообще во врагов всех женщин Об этом она не преминула довести до сведения своих подчиненных. Это известно также всем обитателям шалашей. Попробуй, сунься в столовую раньше времени, так поднимается такая дискуссия, что вокруг лес загудит. Ты ей слово, а она тебе десять. Ты ей два, а она… да разве сочтешь? Так и пойдет по всем шалашам слух:

— Опять кто-то попал под пулемет!

Беда тетке с этими непоседами. Только и знает, что уговаривает их, а другая хохочет в ответ:

— Что вы, тетенька? Мы же работаем и, кажется, исправно.

— Какие тут хаханьки, если ты на боевой партизанской работе? Партизану на посту не разрешено смеяться.

— Так мы же картошку чистим, какой тут пост?

— Не прекословить, когда с тобой говорит командир! — такую команду она подслушала у партизан и прибегала к ней только в самом крайнем случае.

Дед Пранук, услышав эти слова, улыбался с хитрецой и с самым независимым видом начинал перебирать свою реденькую бородку.

Эту коварную улыбку замечала Палашка.

— А ты что? — начинала она, переходя на новые позиции.

Дед дипломатично отмалчивался и сосредоточенно продувал свою трубку.

— Что ты, спрашиваю, ухмыляешься?

— Отвяжись! Видно, не выспалась как следует, так тебе и мерещится что-то в глазах.

— Я-то выспалась, а ты вечно, как тот кот, на солнце нежишься.

— Иди, иди, старая!

— Знаю, что не молоденькая! Но почему тебе, старому человеку, не усовестить этих хохотушек?

— Не имею такой функции… — уклончиво отвечал дед, не желавший вступать в долгие пререкания.

— Ты это о чем?

— Функции, говорю, нет у меня такой, чтобы твоими девчатами распоряжаться.

— Эх ты, бесстыжие твои глаза, мне, женщине, можно сказать, и говорить такие слова! — укоризненно покачала головой Палашка. — А еще старый человек!

Дед смотрел на нее недоумевающе: чего она, в конце концов, от него хочет? Пытался растолковать:

— Понимаешь, моя функция — конь, вода, дрова. Могу выполнять, понятно, и другие функции, если будет на то приказ высшего начальства.

Услышав о дровах и чувствуя, что она явно запуталась в дедовых функциях, Палашка переходила на более близкую ей тему:

— Ты вот полюбуйся, что ты наделал только со своими дровами?

— А что?

— Солнца не видать из-за дыма, гляди, из печи валит, как из паровоза. Так ты выполняешь приказы? Что тебе командир говорил про дрова?

— А при чем тут дрова?

— Ты мою маскировку сводишь на нет. Фрицы теперь за сотню километров, а может, из самого Минска мою кухню видят. Не дай бог, самолет сюда! Видишь, какой дым от твоих сырых дров валит!

— Надо с умом печь топить, тогда и лишнего дыма не будет, — не сдавался дед. — А то напихает в печь, как в той смолокурне, они тогда и тлеют без пламени, один только дым. С такой топкой и дров на вас не напасешься!

— Где уж им гореть, коли возьмешь любое полено, а из него аж вода течет.

Разумеется, дед сознает, что тут его недосмотр, можно было бы, в конце концов, срубить какое-нибудь сухое дерево. Но не сдаваться же этому комбату в юбке, как прозвали тетку Палашку обитатели шалашей за ее суровый характер. И дед пускается в дипломатию:

— А ты хотела, чтобы с полена молоко текло? Конечно, вода. Но при чем же тут я? Сколько дней дожди. Влаги много в атмосфере. Понимаешь, старая, — атмосфера!

Дед недаром пробыл несколько лет сторожем в сельсовете и нахватался там столько мудреных слов, что подступиться к нему даже тетке Палашке было не так легко. Перед атмосферой тетка отступала. Но, отходя на исходные позиции, она не преминула упрекнуть деда:

— Погоди, погоди у меня! Вот заявится к нам Василий Иванович, он тебе твою атмосферу прочистит, он уж тебя выведет на чистую воду.

— Прения закончены, протокол подписан! — торжественно заключал дед Пранук, и тетка Палашка хорошо знала, что после этого протокола никакие атаки на деда не выведут его из равновесия и не заставят продолжать дискуссию.

С видом оскорбленной в своих лучших чувствах тетка Палашка оставляла деда в покое, бросала величественный взгляд на своих подчиненных и, если выпадала свободная минута, наведывалась к обитателям шалашей. Тут можно было встретить знакомых из ближайших деревень. Сюда ежедневно прибывали люди из города, из немецких лагерей, бежавшие из плена. Около шалашей всегда было шумно, людно. Молодежь, да и старшие тоже занимались военной подготовкой — разбирали винтовки и собирали их, возились с немецким пулеметом, который нашли где-то в лесу. Если начальства поблизости не было, какой-нибудь озорник вихрем подлетал к тетке и рапортовал:

— Армия в полном сборе ждет ужина! Никаких происшествий, товарищ комбат, не произошло.

— Иди, иди, а то вот как перекрещу… — и тетка довольно миролюбиво замахивалась уполовником, с которым никогда не расставалась, и шла дальше. Тут уж было значительно тише. В погожие дни обитатели этих шалашей выползали на солнце и, удобнее расположившись на своих шинелях, дремали. Другие бездумно смотрели в ясное сентябрьское небо, следили за движением редких облачков, за полетом паутины. Их было так много, этих паутинок, что за каждой вершиной ели, сосны развевались, покачивались целые гирлянды еле видимых в солнечном сиянии серебряных нитей.

И такая звонкая тишина царила здесь, — казалось, как присядешь и прислушаешься, так словно тихо-тихо гудит где-то поблизости пчелиный рой. Это наслаждались последним солнечным теплом лесные осы, ленивы осенние шмели, залетавшие издалека пчелы. И люди тут говорили тихо-тихо. Перекинутся скупым словом и замолкнут.

Тетка Палашка прислонится где-нибудь к сосне, и, упершись щекой в ладонь, грустно глядит на людей, порой вздыхает, головой покачает:

— Эх, сынки вы мои, горемычные…

Какой-то незнакомый, с косматыми белесыми бровями недовольно проворчал:

— Гляди ты, мать нашлась!

— А как же — мать, всем вам мать, сынки мои.

Это, видно, из новеньких, которых приняли только вчера.

В этих шалашах, которые назывались отделением выздоравливающих и слабосильных, размещали людей, только что прибывших из немецких лагерей для военнопленных, бежавших из тюрьмы, из лагерей смерти. Люди эти были до того истощены, что, казалось, стоит лишь подуть сильному ветру, и он расшвыряет их, разнесет по воздуху, как перышки. Кожа да кости. С этими людьми не вели пока никаких занятий, их лечили, как могли, подкармливали, поднимали на ноги.

Особенно измученным и изможденным было вчерашнее пополнение, десять человек, приведенных из-под Минска, откуда они убежали из лагеря. Вот у самого младшего из них даже рука трясется, когда он пытается отогнать осу, которая нахально кружится над самым его лицом, худым, прозрачным, с заостренным, как шило, носом. Только запавшие глаза не потеряли своей живости, сверкают, как угольки.

— Да отгони ты, Сыч, эту нахалку, а то еще нос отгрызет, — говорит он, слабо замахнувшись на назойливую тварь.

— Не горюй, красивей будешь, а с таким носом, как у тебя, только подошвы тачать.

— Эх, сынки мои, шутят еще! — с нежностью произносит тетка Палашка и начинает беседу с отдыхающими: кто и откуда, да есть ли у них матери, а может, кто-нибудь женат? Надо узнать про человека что и как? Охотней всех отвечает парень с косматыми бровями, придающими его лицу совиное выражение. Он не только отвечает, но и сам расспрашивает:

— А долго ли нас продержат без дела и куда пошлют?

— Это, сынок, не по моей команде…

— А где тут штаб?

— Вот там, в землянке.

— Да я не про этот опрашиваю, а про главный, которым сам Соколов командует?

— На то он и Соколов, чтобы фашиста клюнуть там, где тот не ожидает. Очень уж ты прыток, сынок, все сразу хочешь узнать. Мы и сами того не знаем, чего нам знать не положено.

— Съел, Сыч! — подшучивает над товарищем худощавый.

— А ты, Сомик, молчи, не приставай! — И, уж изменив тон, всячески стараясь задобрить тетку, косматый начинает рассказывать про всякие ужасы, пережитые им в лагере.

— Разве мы для того перенесли все это, тетка, чтобы сидеть тут сложа руки, когда фашист-гад на народе нашем злость вымещает, с народа шкуру сдирает? Да я… Эх, кабы встретить мне вот… как его… ну… Василия Ивановича, я бы в ноги ему поклонился: бери нас, веди на самую смерть, в лютый огонь, чтобы прогнать поганца, разбить его, супостата.

— Это ты верно говоришь, хлопец. Только Соколов наш не любит людей на смерть водить. Он больше того придерживается, чтобы фашисту была смерть.

— Правду говорите, тетечка… Это я так, к слову пришлось, про эту самую смерть. Жили мы и жить будем на нашей земле, а ему, гаду-фашисту, кишки вывернем.

— Верно говоришь, сынок!

Тетка Палашка задумалась о чем-то своем и, заметив около землянки Светлика, решительно направилась к нему. Парень с остреньким, как шило, носиком, подмигнув в сторону удаляющейся тетки, от нечего делать еще раз поддразнил товарища:

— Съел, Сыч?

— Не понимаю.

— Да что тут понимать? Обрезала тебя тетка! Что-то ты, Сыч, такой храбрости набрался с тех пор, как сюда попал, что хоть сразу тебя в бой посылай.

— Ну и набрался. Трусом никогда не был!

— Не был! А почему ты за нашими спинами прятался, когда мы из этого пекла выбирались? Разве я не помню, как ты чуть не провалил все дело, когда я с немецким часовым расправлялся? Кабы не наши хлопцы, быть бы мне тогда на штыке и не видел бы я сегодня твоей воинственной прыти перед теткой.

— Брось, Сомик, нашел о чем говорить. Я же в самом деле чувствовал себя тогда очень плохо. Так плохо, что не имел никакой надежды выбраться оттуда. И если бы не вы, погиб бы я, как пить дать. А разве не я вас тогда уговаривал?

— К чему уговоры, когда мы уже давно готовились бежать? Уговаривал! А еще хвастает, что комиссаром был!

— Ты не сердись, Сомик. Я взаправду, как очутился здесь, такую силу в себе почувствовал, что мне не хочется ни одной лишней минуты сидеть без дела. И вот увидишь, Сомик, мы еще так с тобой повоюем, что аж лес задрожит от страха.

— И впрямь осина вот уже трепещет с перепугу! Такого страху ты нагнал на нее.

Из-под косматых бровей на сразу потемневшем лице сверкнул острый, как отточенное лезвие, взгляд. Сыч порывистым жестом поправил пилотку на голове, прилег на смятую шинель. Минуту спустя заговорил спокойно, рассудительно, словно идя на примирение:

— Ты напрасно смеешься, Сомик. Искренне тебе говорю, что вскоре буду воевать, и ты, если захочешь, тоже сразу дело найдешь. Я уже ходил, разузнавал… Тут в карантине нас могут еще долго задержать. Но мы и сами можем податься в какой-нибудь отряд, если там есть знакомые.

— А если нет, кто это сразу примет незнакомых?

— Конечно. Но тут есть один отряд, говорили. Но я еще хорошо не разведал. Вот похожу еще, разузнаю.

И Сыч ходил.

А тетка Палашка в штабной землянке вела решительную атаку на Лявона Марковича, в ведении которого находилась хозяйственная часть лагеря. Светлик отмахивался обеими руками:

— Ничего не выйдет, Пелагея Семеновна. Распорядок один. Рацион один, ни грамма больше!

— Да что ты меня рационом пугаешь, все равно, как дед Пранук функцией мне угрожает!

— Что, что?

— Да ничего. Ты меня рационом не попрекай. Что твой рацион? Он для здорового годится.

— Ни одного лишнего грамма. Для всех одинаково.

— Что значит для всех? Вот который из деревни прибыл, или из совхоза, или откуда-нибудь из местечка, так у него в собственной торбе десять твоих рационов.

— Я и говорю, зачем тогда больше в котел закладывать?

— Говорю, говорю! А ты не говори, а иди вон погляди: люди из немецких лагерей пришли еле живы, кожа к костям присохла, а ты… ни грамма больше! Нет, вот что я тебе окажу, хоть ты и мой директор, и человек, можно сказать, ничего себе, но скряга изрядный! Не ждала я, не надеялась! Дай, думаю, хлопцев подкормлю, на ноги их скорее поставлю. Шкварку им лишнюю, картошку салом залить, не так в горле драть будет… Можно хороший кулеш заправить… Глядишь, человек и ожил, и на свет божий глядит веселей. И винтовку держит ловчей, и не ходит, а танцует… Он тогда твоего Гитлера живого в могилу загонит! Он тогда…

— Стой, стой, тетка! Сдаюсь!

И, подняв руки вверх, трагично спрашивает Лявон Маркович:

— Ну сколько тебе нужно этого сала?

— Пуд! — лаконично отрезала тетка Палашка.

— Ты меня без ножа режешь, Пелагея Семеновна. Где я тебе возьму столько? Ну ладно, ладно, только уйми свой пулемет.

Даю полпуда.

— Пуд и ни грамма меньше!

— Да пойми же ты, что я должен приберечь…

— Дивлюсь я тебе, Лявон Маркович, как это у тебя язык повертывается такое слово молвить. На людском здоровье экономить хочешь?

— Ну хватит, мир! Бери в кладовке свой пуд и дай мне хоть воздухом немного подышать! — Светлик вытер вспотевшую лысину и с облегчением вздохнул, когда грозная фигура тетки, наконец, скрылась.

Тетка торжественно несла в кухню свои сверхплановые приобретения, и вся ее величественная фигура так и дышала гордостью победителя.

И по этой причине она становилась столь миролюбивой, что даже не удосуживалась заметить очередного нарушения экстерриториальности ее владений каким-нибудь шальным вестовым, который, воспользовавшись ее отсутствием, отважно забирался в самые недра кухонного сектора и до того очаровывал молодых девчат разными веселыми рассказами, что только и слышны были их возгласы: «Ну и выдумщик! Вот наговорил!»

Правда, завидя величественную фигуру тетки Палашки, веселый рассказчик сразу терял дар красноречия и поспешно отступал на безопасные позиции.

Увидя тетку Палашку с трофеями, несколько утрачивал свой всегдашний покой и дед Пранук и, покручивая усы, встречал ее примирительной репликой:

— Вот и шкварок поедим.

— Нет уж… Выкуси свою функцию!

Дед флегматично выслушивал такое оскорбление и после непродолжительного размышления заключал:

— Характерец, однако… — После чего шел на берег реки, где в землянке была устроена партизанская баня, и начинал колоть дрова. И колол их с такой яростью, что какой-нибудь обломок взлетал стремительно и, загудев, как заправский пропеллер, с маху шлепался в воду. Дед провожал его задумчивым взглядом, вздыхал:

— Характерец, однако…

5

В сентябре вечереет рано. Не успеешь оглянуться, как солнце уже скрылось за лесом. И едва оно померкнет, над землей расплывается ранняя осенняя стынь. Она зябко хватает за плечи, пробирается сквозь дырявые сапоги, прокрадывается сквозь складки потертой шинели. Люди тесней жмутся друг к другу, чтобы было теплее, уютнее.

В шалашах весело, шумно. Кое-где пиликает гармоника, и ей подтягивают дружные голоса. Тут и там идут горячие споры о том, когда фашисты повернут оглобли. Когда и в какой отряд пошлют, к каким командирам лучше всего попасть… За вечер переберут десятки отрядов и командиров, о которых здесь ходят разные слухи. И одна мысль владеет всеми: просить начальство скорее отправить в отряд на боевую работу, попасть туда, где жизнь бурлит, идет полным ходом. А здесь что? Ну, военная подготовка… А не лучше ли поупражняться на фашистах? Куда лучше, когда человек при живом деле находится, чем маяться тут, в карантине. И странно как-то: не то партизан, не то чорт знает что.

— А как же, — бубнит кто-то в темноте, — все равно, как арестанты сидим. Только что решеток нет. Проверяют все…

Бубнящий голос встречает дружный отпор:

— А ты что? Без проверки захотел. Тут, брат, только пусти, так всяких гадов наползет, и опомниться не успеешь, как в фашистскую западню угодишь. Вот в нашем районе случай был…

Начинаются рассказы о разных событиях и случайностях.

Сыч, который так любит послушать все эти разговоры в шалаше, тихо спрашивает:

— Вот вы про Копушу говорите. А как до него добраться? Где он теперь?

— Ишь, чего захотел! Кто это там! Из лагерных? Тогда понятно, они порядка еще не знают. Но ты красноармеец, должен был бы знать, что на войне каждая воинская часть засекречена.

— Разве и у партизан так?

— А ты думал, что партизаны — это тебе детские забавы? И какая тебя только мать родила, хлопец, что ты этого не знаешь?

У Сыча не было особенных оснований пускаться в излишние дискуссии по этому поводу, и он замолкал. На минуту говор затихал.

И снова бубнит в темноте тот же голос, на этот раз с мечтательной интонацией:

— Та-а-ак… Много, теперь развелось отрядов, прямо силища! Но что ни говорите, веселее всего в отряде Байсака.

— А ты разве веселую жизнь себе ищешь?

— Да не в этом дело, зачем вы придираетесь? Я о том говорю, что весело воюет Байсак. И фашиста бьет, и погулять мастер.

— Знаем мы твоего Байсака. Сорвал вон совместную операцию и хлопцев Кияна чуть не подвел под монастырь.

— А он такой же мой, как твой. Рассказывали, так и я говорю.

— А ты поменьше языком болтай. Рассказывают! Мало ли что плетут, а ты только уши подставляй. Гуляка!

В шалаше порой затевали ссору. Сыч недолюбливал горячих дискуссий и незаметно уходил к себе, где, зарывшись в охапку овсяной соломы, давно спали его товарищи по лагерю. Сыч брезгливо ворошил солому, укрывался шинелью и, прижавшись плотнее к Сомику, старался согреться и вздремнуть. Вертлявый Сомик спал очень неспокойно, тревожно, метался во сне, что-то выкрикивал, не то ругался, не то произносил слова какой-то команды. Иногда он просыпался, привскакивал как очумелый, дико озираясь спросонья.

— Чего тебя чорт носит, всю шинель стащил! — сердито ворчал Сыч.

— А, это ты… Опять, знаешь, мерещится все это. Одно и то же. Последняя атака, когда я потерял сознание. Бью их, бью, а они все наседают, все лезут без конца, без края…

— Ложись, наконец, и спать не мешай людям, вояка!

Вскоре в шалаше воцаряется тишина. Сквозь редкие увядшие ветки под головой виден кусочек ночного неба, несколько мерцающих звезд. И чем ярче они разгораются, тем сильнее зябнут ноги, которые никак не умещаются в шалаше, да так и проветриваются снаружи на подостланных еловых лапках. Холод пробирается даже сквозь подошвы сапог, которых тут не снимают… Как все это некстати, однако! Угораздило же его попасть в такую командировку!..

Сыч перебирает в памяти все виденное и пережитое за последние четыре дня в лагере. Скучно тут. Кабы и захотел выбраться отсюда, так не сможешь, не зная дорог. Все же стоит потолковать с этим понурым про Байсака, может, он и знает, где находится байсаковский отряд. Но не это главное. А до главного так же далеко, как и в тот день, когда он тронулся с этими чудаками в неведомый путь. Правда, один раз блеснул луч надежды. Даже два раза. Наблюдая за движением у штабной землянки, он заметил, как оживились некоторые парни, увидя около землянки незнакомого человека в поношенной кожаной куртке. Даже фамилию услышал — Дудик… Но дело не в фамилии, а в том, что после прихода этого человека целая группа обитателей шалашей получила назначение в один из отрядов и в тот же вечер выбыла из лагеря. Этот Дудик и сегодня появился здесь, и опять человек двадцать собралось в дорогу.

Не иначе из главного штаба этот человек. Может быть, связной или порученец… во всяком случае — из штаба…

6

— Ай-ай! Что ты наделала, Майка?

Девушка, которая словно на крыльях мчалась в землянку, растерянно остановилась, и густой румянец покрыл ее обветренные, смуглые от загара щеки. Ветер растрепал ее косы, легкое не по сезону платье, выцветший платок на голове. Девушка стояла, и вся ее растерянная фигура словно силилась припомнить: а что она такое натворила?

— Дядечка…

— Во-первых, я тебе на службе не дядя и ты в таком случае не племянница! Во-вторых, посмотри себе под ноги.

Майка глянула и, вскрикнув, отступила на шаг назад:

— Это я не нарочно!

Она нагнулась, чтобы поднять с земли три растоптанных боровика, попавших ей под ноги. Эти боровички — один другого меньше — еще несколько дней назад заметил Василий Иванович в каких-нибудь двух шагах от палатки и, чтобы кто-нибудь не наступил на грибы, поставил около ник несколько ивовых прутиков. «Пусть растут, интересно…»

И вот эта Майка! Если уж бежать, так бежать без памяти. Этак же можно и на мину напороться…

Шутливо отчитывая племянницу за разгром своего «заповедника», он уже серьезно спросил ее:

— Ну, что там у тебя произошло, что ты летишь, как на пожар?

— А дя…

— Ну-ну-ну!

— На Брянском фронте, товарищ секретарь, наши перешли в наступление… Идут крупные бои.

— Записывает кто-нибудь?

— Да, я всех свободных людей мобилизовала, чтобы не пропустить ни одного слова. А еще, товарищ секретарь, передавали, что партизаны батьки Мирона…

— Кого, кого?

— Батьки Мирона. Передавали, что они за месяц несколько немецких эшелонов спустили под откос. Да еще много чего о них сказано: про сожженные цистерны бензина, про разные склады, и сколько они уничтожили немцев, и даже сколько советских людей они вывели за линию фронта. Много про них передавали, дядечка…

— Гм… А еще что-нибудь передавали про партизан?

— А как же… Там записывают. Но фамилий командиров нет, дают одни только инициалы. Одни инициалы, дя… товарищ секретарь обкома, но где, в каких местах они выступают, указано.

— Про нас там не слышно?

— Не слышно… — И Майка произнесла эти слова с таким виноватым видом, словно она сама была причиной такой, по ее мнению, возмутительной несправедливости, когда про всех, видать, партизан услышишь по радио, а вот про своих, которыми командует Василий Иванович, не услышишь ни слова. Конечно, не совсем это хорошо, ей, комсомолке, заступаться за своего дядю. Но пусть Василий Иванович будет ей сто раз дядей, все же несправедливо забывать о нем в сводках. Он не меньше, а может быть, даже больше, чем другие, сделал…

Василий Иванович, лукаво прищурив глаза, заметил с явным укором:

— Плохо вы слушаете, товарищ радист! Видно, пропускаете?

Майка предпочла бы скорее сквозь землю провалиться, чем выслушать такой упрек. Но при чем она тут? И разве она мало старается? «Радист…» И с явным отчаянием в голосе она идет на протест:

— Неправда! Я не пропускаю ни одной сводки. А вот если бы нам в самом деле хорошее радио, по которому мы могли бы и с Москвой говорить, как бы это было хорошо, дядечка! Тогда бы и про нас узнали!

— Неужто тебе так хочется, чтобы про нас передавали? Вот не знал, что ты, оказывается, и славу любишь!

— А, дядечка!

— Ну-ну-ну…

— Про какую славу вы, товарищ секретарь! И кому она нужна, эта слава? Мне хочется, чтобы наши люди знали, чтобы товарищ Сталин знал, что мы фашистов не боимся, что мы не сидим тут с вами сложа руки, не кланяемся им, а воюем с этими гадами!

— Ладно, ладно, товарищ радист! Иди и выполняй свои обязанности. Да гляди там, чтобы аккуратно все записали да сразу в редакцию.

— Слушаю, товарищ секретарь!

— Слушаться — слушайся, а боровиков моих не топчи, не то получишь от меня на орехи. Ну, кру-у-гом, шагом арш!

— А, дядя…

— Ну-ну-ну!

Этот шутливый приказ всегда вгонял Майку в краску. Наблюдая, как молодецки козыряют партизанские командиры и некоторые связные, как они выходят из палатки Василия Ивановича, они ловко поворачиваются, громко щелкнув при этом каблуками, Майка решила перенять все эти приемы. Чем она хуже других, если ей приходится выполнять разные ответственные поручения? Как-никак и она имеет непосредственное отношение ко всему этому делу, и она теперь военный человек. И, забравшись куда-нибудь в уютный уголок, она с азартом выполняла разные военные упражнения. Тут было и «разрешите доложить, товарищ командир!», и «разрешите итти, товарищ командир», и «по вашему приказу явилась, товарищ командир». Особенно давал себя знать этот поворот кругом. Даже пот выступал на лбу, а удачного поворота все никак не получалось. И когда она однажды от усердия даже нос наколола об елку при этом проклятом повороте, нужно же было случиться так, что рядом раздался такой веселый смех, от которого она прямо растерялась. Василий Иванович, случайно ставший свидетелем ее упражнений, смотрел, смотрел на них, но, в конце концов, не выдержал и расхохотался во весь голос.

— Дивизия, смирно! — смеясь, скомандовал он. — А, дядечка, а никому не говорите!

— Слушай мою команду! Кру-у-гом, шагом арш!

Ну что ты с ним поделаешь?.. Дня два она не выходила из своего шалашика, который все население болотного островка шутя прозвало радиостанцией, так как здесь находился радиоприемник, принесенный Майкой из отцовской квартиры в совхозе. Тут же рядом находилась и «редакция». На ящиках стояли две старенькие пишущие машинки, одна из совхоза, другая райкомовская. На них и печатали сводки Информбюро, коротенькие листовки. В одной машинке не хватало какой-то буквы, и ее потом проставляли на бумаге карандашом. Была это очень томительная работа. Обычно печатала одна Майка, если нужно было выпустить короткую листовку. Печатала она очень медленно, никак не могла приловчиться работать обеими руками. Если нужно было напечатать побольше какого-нибудь материала, она пыталась в последние дни мобилизовать шоферов Дудика и Падудика, которые, наконец, вновь сошлись и не могли наговориться обо всем виденном и пережитом за последние дни. Конечно, она прибегала к их помощи, когда у них не было других заданий.

И тут начинались для Майки большие неприятности. Если Дудик и сам был подчас не против из любопытства постучать пальцами по клавишам, да и приятно было ему, молодому парню, исполнить просьбу девушки, то подступиться к Падудику было куда труднее. Несмотря на то, что он был механиком, он так ненавидел всякие там пишущие машинки, что один вид захватанных клавишей выводил его из равновесия, и его колючие усы приходили в такое грозное движение, что Майка с трудом удерживалась, чтобы не расхохотаться. «Морж, чистый морж…» — думала она, поглядывая, как Падудик, целясь огрубевшим пальцем в клавиш, кряхтел и как под конец вся его лысина покрывалась потом.

Заметив затаенную улыбку девушки, он вдруг грузно поднимался, отряхивал с колен разную труху и, погладив усы, категорически заявлял:

— Я шофер, как должно быть вам известно. Я первоклассный механик. И чтоб меня превратили чорт знает во что — не потерплю… Вот что!

— Да что вы, товарищ Падудик, я только попросила вас на несколько минут!

— Вопрос ясен. Вот что! — он торжественно уходил из «редакции» и с таким усердием начинал выбивать и проветривать небольшое обкомовское хозяйство — пару брезентов, несколько одеял, — что пыль летела по всему острову.

— Видно, снова неувязка в нашей «типографии»! — весело подмигивал Гудима, обсуждая с Василием Ивановичем, Боханом и Слышеней результаты своих походов по районам.

7

Очень беспокоила Василия Ивановича мысль о постоянной связи с Москвой. Выдержки из сводки Информбюро, в которых говорилось о действиях партизан, беседы с людьми, которых он лично знал, наполняли его тревогой за судьбу двух человек, посланных им еще два месяца назад за линию фронта для налаживания связи. Тогда еще Гомель был в наших руках, там находился Центральный Комитет Коммунистической партии Белоруссии, там же был штаб одного из фронтов. Люди отправились, а через день было получено печальное известие: гитлеровцы заняли Гомель. Теперь они под Брянском и продвинулись также далеко за Смоленск. Что сталось с посланными людьми? Перебрались ли они через линию фронта? Удалось ли им выполнить сложное и ответственное задание? Пришлось ли встретиться с кем-нибудь из секретарей ЦК или с представителем командования Красной Армии?

Эти мысли тревожили, беспокоили.

Они не давали уснуть и ночью. Дудик, помещавшийся с Василием Ивановичем в одной палатке, прислушивался к тому, как секретарь обкома ворочался от бессонницы, спрашивал:

— Не колет ли сенник? — так он называл охапку сухой осоки, застланную плащ-палаткой.

— Нет, браток, не это меня гнетет. Как ты думаешь, добрались наши хлопцы до Москвы?

— Должны добраться, товарищ секретарь. Никуда они не денутся. Любой человек до Москвы доберется, только пошлите. На крыльях долетит.

— Даже на крыльях? А где те крылья взять?

— А что вы думаете? Вырастут, если их нет. Легко сказать — Москва! Да я бы туда за несколько дней попал, сквозь все немецкие армии пробился бы. Так что вы особенно и не думайте об этом. Обязательно доберутся, не могут не добраться…

Было уже за полночь. Наконец, уснул и Василий Иванович. До чуткого уха Дудика доносилось легкое похрапывание спящих в соседнем шалаше. Где-то вверху еле слышно шелестели листья. Изредка налегал ветер, отряхая на туго натянутую палатку струи воды, пытался проникнуть сквозь густое прикрытие из еловых лапок, поставленное с надветренной стороны. Порой слышны были осторожные шаги часового.

Охрана была укомплектована из комсомольцев совхоза, всем хорошо известных и надежных. Но по старой привычке, усвоенной во время странствований последних месяцев, Дудик никогда не успокаивался, прежде чем сам не проверит выставленные посты, обойдет ночью весь островок, внимательно прислушиваясь к сторожким ночным шорохам, даже притаится на полчаса где-нибудь под елкой, неподалеку от подступов к острову. Он и сегодня обошел все посты и забрался на высокий холм в лесу, откуда был хорошо слышен каждый звук на болотной низине. Все было тихо, спокойно. И когда начал накрапывать мелкий осенний дождик, Дудик вернулся в палатку.

Он начал уже дремать, когда его ухо уловило какой-то подозрительный шорох в ближайших кустах и несколько слов, произнесенных так тихо, что их с трудом можно было расслышать. Схватив автомат, Дудик осторожно вышел из палатки и пополз к кустам. И, как только поднялся, услышал вблизи не то приглушенный крик, не то стон. Что-то глухо шлепнулось оземь, звякнуло железо, словно кто-то щелкнул ружейным затвором.

— Кто тут? — громко спросил Дудик и услышал, как кто-то торопливо побежал напрямик, бешено продираясь сквозь густые заросли.

— Стой, стой! — крикнул Дудик, бросившись вслед бегущему, и сгоряча выпустил длинную очередь из автомата. На мгновение остановился, чтобы собственные шаги не заглушали того, что происходит впереди, и, если понадобится, пустить вдогонку бегущему еще одну очередь. Но впереди было уже тихо, не доносилось ни одного звука.

«Должно быть, убил, ну что ж, отыщем!»

И тут он услышал позади, ближе к палатке такой же стон, как раньше. Стон повторился. Дудик пошел в том направлении и едва не наступил ногой на человека, лежавшего на земле. Рядом валялась винтовка.

Дудик наклонился, чиркнул спичкой. Скупой свет выхватил из мрака бледное, искаженное от боли лицо, подвернутую руку на измятом папоротнике.

— Что с тобой? — взволнованно спросил Дудик, узнав по лицу лежавшего, и тут же почувствовал всю неуместность это: о вопроса. Дело было совершенно ясное…

Уже сбежались люди, Василий Иванович шел от палатки.

— Бинты скорей! — приказал Василий Иванович.

Майка принесла фонарь. Она вся встрепенулась, увидев, что подмятый папоротник почернел от крови. Дудик вышел из мгновенного оцепенения.

— Бегите к болоту, на тропинку! Поймать! — крикнул он караульным, и те тотчас же рассыпались по лесу.

Бинты уже оказались лишними. Человек, не приходя в сознание, скончался на руках у товарищей.

Майка плакала навзрыд. С трудом произнесла несколько слов:

— Это наш киномеханик… Из совхоза…

Все бросились на поиски злоумышленника. Обошли, обыскали каждый кустик. Ходили на болотную тропинку, единственную, по которой мог сюда пробраться неизвестный. Поиски оказались безрезультатными. Гибель киномеханика от руки неизвестного злодея всех взбудоражила и опечалила. Сначала это было не совсем понятно. Что нужно было человеку, пробравшемуся на островок? Что он намеревался делать здесь, вооруженный, по-видимому, только одним ножом, которым он и убил часового. Все это было неясно. Люди тихо переговаривались, делились разными догадками, соображениями. Только один Василий Иванович молчал, занятый своими мыслями. Потом зашел в шалаш, в котором разместились Слышеня, Бохан и Гудима.

— Как вы смотрите на это происшествие? — в один голос встретили его товарищи.

— А что тут смотреть? Вывод ясен: враг пробирался к нам. Мы не поймали его. Надо безотлагательно сменить стоянку, иначе эта история может повториться и привести к совсем нежелательным для нас результатам.

Уже рассвело. Люди еще раз обошли все лесные закоулки, внимательно приглядывались к болотным кустарникам, к открытым топким полянам, кое-где лишенным всякой растительности, так что на болотистой поверхности не обнаружишь ни одного заметного следа, кроме разве узорчатых отпечатков ног куликов. Наконец, у самой болотной тропинки, известной только жителям острова, увидели следы неизвестного человека. Видно было, что он увяз в одном месте, выбираясь на тропку, несколько метров прополз на животе, перебираясь с кочки на кочку, пока не попал на стежку. Однако времени прошло много, и злоумышленник был уже далеко, в полной безопасности от погони. Да и как его отыщешь в таком лесном массиве, распростершемся на болотах.

Майка все еще никак не могла притти в себя от сильного потрясения. Она не могла представить себе, как это живой, здоровый человек, с которым только недавно говорила, шутила, смеялась, лежит на подстилке под мшистой сосной, навсегда расставшись со своими думами, мечтами. В памяти вставала каждая мелочь, начиная от самого раннего детства, затем — школы, комсомольских дней. И школьная кличка Юрка казалась теперь такой обидной, неуместной.

Растерянная, она ходила утром по лесной опушке, бездумно глядя на белесую завесу тумана, которая редела под утренним солнцем, таяла, рассеивалась. Легкий ветер гнал остатки тумана с болотной равнины, и только в зарослях лозняка туман еще прятался от солнца, цеплялся за прибрежный камыш, прозрачными волнами перекатывался через заросшие мохом кочки.

Майка собиралась пойти вглубь леса, к шалашам, когда приметила среди густого вереска военную пилотку.

«Кто бы из наших хлопцев мог оставить ее здесь?»

И тут же припомнила, что ни у комсомольцев, ни у людей дяди Васи никаких пилоток не было.

Ей стало так страшно, что захотелось броситься бежать как можно скорее к людям, ибо, возможно, здесь он, здесь, этот проклятый убийца, пробравшийся сюда ночью. Хотела бежать и не могла — отказались служить ноги. Она испуганно оглянулась вокруг, но, увидя яркое солнце, потом какую-то птичку, беззаботно порхавшую над ореховой веткой, успокоилась. Вспомнила, что этот злоумышленник убежал; видели же его следы на болоте. Подняла пилотку, обыкновенную красноармейскую пилотку, выгоревшую на солнце, видно, не раз стиранную. Звездочки на ней не было, от нее остался только зеленоватый след, не успевший вылинять.

Майка задумчиво разглядывала пилотку, заглянула внутрь, — нет ли какой-нибудь надписи. С любопытством развернула одну сторону, другую.

«Могут попасться какие-нибудь документы, — подумала она. — Но если бы тут были бумаги, они бы шуршали». Вывернула одну боковинку. Там ничего не оказалось, кроме кусочка белой материи, вероятно, подкладки. Майка уже думала, что ничего особенного в этой пилотке нет, как вдруг заметила на изнанке белой материи несколько непонятных ей знаков. В глаза бросился номер, напечатанный крупными черными цифрами, рядом фашистская свастика, несколько отдельных букв, оттиснутых синей краской.

«Тут, однако, что-то есть. И при чем этот номер 117?»

Волнение как рукой сняло. Размышляя о своей находке, Майка вошла в палатку Василия Ивановича, протянула ему пилотку:

— Вот нашла около болота. Видите, какие-то знаки тут.

Василий Иванович осмотрел пилотку и сразу оживился. И хотя лицо его заметно омрачилось, в глазах загорелось любопытство:

— Давай, давай свою находку! И вот что я тебе скажу, Майка: никому не говори о ней. А почему, ты, вероятно, догадываешься сама. А что нашла — молодчина!

8

Еще с вечера Сомик заглянул в землянку. Молодой лейтенант, беседовавший там с пожилым человеком, сухо спросил Сомика:

— По какому вопросу?

Сомик неприязненно посмотрел на лейтенанта, скосил глаза на его собеседника в штатском.

— Вопрос у меня один: когда мы будем воевать?

— Кто это — мы?

— Скажем, я. Все живущие здесь. Бежавшие из немецкого плена.

— Теперь ясно. Который день живете здесь?

— Я пятый день протираю тут бока. Достаточно насиделся в немецком лагере. Я не на курорт сюда заявился, чтобы восторгаться этими вашими пейзажами и набивать пузо.

Лявон Маркович — это и был собеседник лейтенанта, — улыбнувшись, даже слово вставил:

— Однако нельзя сказать, что ты уже отрастил живот. Животик у тебя в самую меру и даже меньше, подвело его от гитлеровских харчей. И на ногах еле держишься, парень.

— Прошу не мешать, когда я обращаюсь к товарищу лейтенанту.

— Прыткий, однако, ты, хлопец. Люблю таких! — сказал Лявон Маркович.

— Мне не очень интересно, что вы там любите. Я к вам обращаюсь, товарищ лейтенант.

— Чего вы, в конце концов, хотите? — недоумевающе спросил его Комаров, которому временно была поручена строевая подготовка бойцов в этом сборном лагере.

— Чтобы меня отправили в боевой отряд. Вот чего я хочу.

Лейтенант внимательно оглядел худощавую, мизерную фигуру Сомика, его вытянутое лицо, заострившийся, как шило, носик, запавшие щеки. Спросил о прежней службе, в каком полку был, где попал в плен.

— Это, товарищ лейтенант, известно по спискам. Я обо всем рассказал, когда нас привели сюда, вот и поищите там. Расспрашивать меня больше нечего. Я не за этим пришел сюда. Когда нас отправят?

— Чудак-человек! Да куда же вас сейчас отправлять, когда вы на ногах еле стоите? Вот поправитесь немного, тогда и пошлем.

— А-а, не доверяете, значит. Проверять будете! Что же, проверяйте… Это ваше дело. Можно итти, товарищ лейтенант?

Лейтенант удивленно посмотрел на Сомика, переглянулся с Лявоном Марковичем.

— Видите, какой непоседа… — И потом к Сомику: — Да поймите же вы, чудак-человек, что нам нужны здоровые люди, крепкие. А вы на первом же переходе отстанете от отряда.

— Здоровые, говорите… — насупился Сомик. — А если это здоровье из меня повыбивали фашисты? Что же, прикажете мне назад подаваться? В плен?

— Не болтайте, однако, всякую чушь!

— Какая чушь? У меня сердце все перегорело, как я насмотрелся, что там творится. Я проклинаю день и час, когда попал к ним в лапы. Я не могу так — сидеть тут без дела и отлеживать бока. Я…

— Да успокойтесь, наконец, пошлем и вас в отряд, еще навоюетесь вволю. Но раньше надо вас поставить на ноги, одним словом, подремонтировать ваше здоровье.

— Знаем мы эти ваши ремонты. Проверять будете наши души, проверочкой займетесь!

— Что-что?

— Я сказал! Что ж, проверяйте!

— А как вы думали! И проверить надо. Не к теще на блины посылаем. Что же здесь страшного для человека, который действительно наш?

— А вы сомневаетесь? Слава богу, достаточно проверили… Кто этот ад прошел, тот навеки проверен, не то, что некоторые любители прохлаждаться в укромных местах.

Комаров нахмурился. Его серые глаза загорелись, стали колючими.

— Кто здесь прохлаждается? Кто отсиживается здесь? — И всем телом грозно наклонился к Сомику, который невольно отступил на шаг.

Лявон Маркович встал, взял за локоть лейтенанта:

— Брось… Видишь, у человека накипело в сердце, он и кричит. Да, видно, кое-кто настраивает на такой лад, всякие еще люди попадаются.

Лейтенант отошел в сторону, сел на скрипучую лавку:

— Завтра утром зайдите ко мне, поговорим. А теперь можете итти.

Сомик вышел из землянки нахмуренный, недовольный. Лежал в шалаше, все думал, думал, передумывал. Глубокое чувство неудовлетворенности шевелилось в груди, не давало покоя, С каким нетерпением шел он сюда, чтобы тотчас же, взяв винтовку в руки, ринуться на проклятого врага и отомстить ему, так отомстить, чтобы земля покраснела от вражьей крови. Разве можно простить этим выродкам все издевательства? И вот, на тебе! Сиди, да полеживай, да только слушай, как другие, а не ты, бьют, кромсают душегубов. Видно, правду сказал Сыч, что тут нет особого порядка, что тут занимаются только проверочкой нашего брата… Что проверять, если в живом теле душа еле держится!

Бесконечно тянется осенняя ночь, все бока отлежишь на смятой постилке. Не спится от тревожных мыслей. Не спится от холода. Вдвоем удобнее спать, прижавшись спинами друг к дружке. И где слоняется этот непоседа Сыч, все шмыгает по шалашам, ищет дружков… Кое-как закутался Сомик в дырявую шинель, задремал. Под самое утро проснулся от толчка. Сыч вытащил из-под него свою шинель, на которой они оба спали, оделся. Очевидно, куда-то собрался пойти.

— Ты куда? — спросил Сомик, постепенно отряхая с себя последние остатки сна.

— А тебе что? Лежишь, так лежи. Тебе, видно, нравится здесь бока отлеживать.

— Я серьезно спрашиваю.

— В отряд иду. С одним хлопцем, он знает дорогу.

— Так там тебя и примут!

— Примут. Боевой отряд. Там делом занимаются, а не портят бумагу на всякие проверки да проверочки.

— Без этого не обойдешься… Надо… — а мысли у Сомика уже текут в другом направлении. И обида жжет сердце.

— Что ж, если, говоришь, нужно, то и проверяйся на здоровье. Мало нас немцы проверяли, всю душу вымотало этой проверкой.

— Хороший отряд?

— Другого такого не найдешь, гремит на всю округу!

Сомик подумал еще, с минуту колебался:

— Тогда и я с вами…

— Если хочешь, давай. Только не очень шуми в этих хоромах, а то еще задержат такого дурня, как ты, подумают, что в дезертиры подался.

Сомик не ответил. Он молча собирал свои немудрящие пожитки: смятый котелок, жестянку из-под консервов, заменявшую ему кружку, и деревянную ложку, которую сам смастерил тут же в лесу.

Было немного тревожно на сердце у Сомика. Не из тех он был, чтобы своевольничать, чтобы выступать против заведенного порядка. Но что поделаешь, раз уж так выпало, что приходится самому умом раскинуть, как бы поскорее включиться в какое-нибудь живое дело. Не век же коротать в этом шалаше.

Утром они пробирались лесом, меж зарослей молодняка, обходя деревни, держась подальше от дорог. Третий спутник был молчаливый малый, который все время вздыхал по какой-то своей гармони, оставшейся где-то в отряде, в котором он был недавно.

— А почему же ты ушел из отряда? — сухо спросил его Сомик.

— Да просто отбился. Тетку свою проведал в деревне, а отряд как сквозь землю провалился. Я и подался сюда, на сборный. А тут случайно разузнал у хлопцев, что мой отряд стоит на старом месте. Зачем же мне здесь околачиваться, если я там, можно сказать, при деле? Хлопцы там во! Им, брат, пальца в рот не клади! Боевые хлопцы, ничего про них не скажешь. Немцу спать не дают. А командир веселый, обходительный. Коли удача какая, сразу, брат, бутылку на стол и мне командует: давай, брат Микита, гармонь. А мне что… Я и на гармони могу, я и на балалайке могу любой танец сыграть. Все могу.

— И на балалайке? — иронически спросил Сомик.

— А ты что думал? Абы инструмент! Могу и на балалайке…

— Балалайка, однако, у тебя…

— Ты о чем это?

— Да вот тут, говорю, тут… — выразительно постучал Сомик по его лбу, — балалайкой тебя бог не обидел.

— Понятно, не обидел, — раздумчиво проговорил гармонист и, поняв, наконец, что Сомик над ним подтрунивает, сразу вскипел: — Ты что это? О чем толкуешь?

— Как слышишь, про музыку. Понял?

— Гм… что-то ты плетешь, не разобрать толком. Что-то…

— Иди уж, музыкант, а то заночуем в дороге!

Так попали Сомик и Сыч к Байсаку.

Попали в самый раз, когда Байсак был в приподнятом настроении после удачной вылазки на шоссе. Эту удачу он считал не лишним хорошо отпраздновать. Правда, он не обижал себя и при неудачах, прикладываясь к бутылке для поддержания бодрого духа в своем еще довольно здоровом теле.

Сыч так молодецки откозырял и прищелкнул каблуками, что Байсак умилился:

— Не воин — загляденье! Из командиров?

— Батальонный комиссар, товарищ командир! — отрапортовал Сыч и вытянулся в струнку.

— Голубчик мой, как же это кстати! С политикой у меня немного не клеится… — слегка помрачнев, сказал Байсак. — Не везет мне с политикой, из-за нее даже неприятности имею. Еще фашиста бить — это моя специальность, а тут пасую малость, пасую.

И задав несколько незначительных вопросов — где, да что, да как, долго ли пробыл в плену, — величественно провозгласил:

— Комиссаром будешь при мне. Чтобы было, как у людей. Не годится моим бойцам оставаться без политической работы. А ты, остроносый, по какой специальности? — обратился Байсак к Сомику.

— Ездовой артиллерийского дивизиона, товарищ командир.

— Артиллерийского? Смотри ты… Фамилия?

— Сомик.

— Голубчик мой, дай я на тебя поближе погляжу. Такая ласковая фамилия, мирная, и вдруг тебе — артиллерия. Ах ты, мой бог войны! Значит, к лошадям имел касательство?

— Без коня в нашей службе невозможно, товарищ командир.

— Правильные слова говоришь. Что ж, и ты мне пришелся по вкусу, будешь… — Байсак придумывал место для этого проворного на вид паренька, на котором и рваная гимнастерка сидела, как вылитая, расправленная до последней складочки. Аккуратный, видно, боец и служака. — Ординарцем будешь у меня… Кони чтобы всегда были наготове!

— Слушаю, товарищ командир!

— А теперь выдать им оружие, как полагается каждому по его званию. Ели?

— Не успели еще, товарищ командир, с самого утра в дороге, к вам спешили! — ответил Сыч как старший по званию.

— Накормить! И если там что лишнее есть из трофеев, — скомандовал он одному из своих бойцов, — одеть. Выдать батальонному комиссару парабеллум, ординарцу моему карабин и как кавалеристу — саблю. Хотя… — он смерил взглядом фигуру Сомика, — саблю отставить, будет только мешать.

Тут же набросился на гармониста:

— Ты куда девался, лодырь, с неделю не вижу! Где слонялся?

— Виноват, товарищ командир, тетку проведывал. Потом отбился, не мог попасть в отряд.

— Не мог… Я вот тебе такое «не мог» пропишу, что ты и десятому закажешь.

— Я случайно, товарищ командир.

— Случайно… Знаем вас, случайных! Товарищ батальонный комиссар, займитесь потом такими вот типами, на дисциплину, на дисциплину нажимайте!

И вдруг, словно вспомнив что-то:

— Где же гармонь?

— Тут, у хлопцев.

— Тогда тащи ее сюда.

И, уже ни к кому не обращаясь, говорил задумчиво:

— Вот оно как… А они все придираются ко мне, придираются. А ко мне сам народ идет. Он знает, народ, кто настоящий командир, кто по-настоящему фашистов бьет. Верно я говорю или нет, боевые мои товарищи?

— Ура командиру!

— А если правильно фашистов бьем, значит, имеем полное право душу развеселить. Гуляй, хлопцы! Давай гармонь, да так крутнем, чтоб дома не журились!

И началась обыкновенная пирушка байсаковцев, которая могла продолжаться и день, и два, в зависимости от обстоятельств, от удачи, от настроения командира.

9

За три месяца работники обкома успели побывать почти во всех районах области и в некоторых районах смежных областей. Почти в каждом районе основывались подпольные партийные центры. Наладилась надежная связь с минскими подпольными группами. Товарищи из обкома были в безостановочном движении: наведывались в дальние районы, пробирались в города; поддерживали связь с периферией, налаживали партийную работу в партизанских отрядах.

Люди до того переутомились, что Василий Иванович порой запрещал кому-нибудь из товарищей на день-другой отлучаться из штаба и заставлял кое-кого немедленно забираться в палатку да как следует выспаться. За последние недели он и сам так заработался, что стал походить на больного. И, повидимому, в действительности заболел. Глядя на его осунувшееся лицо, на запавшие землистые щеки, Майка отважилась сказать Василию Ивановичу:

— Вам, дядечка, отдохнуть тоже не мешало бы, да хорошенько отдохнуть. Вы же совсем больны. Посмотрите на себя, на кого вы стали похожи: одни только глаза и светятся.

— А ты хотела, чтобы я весь светился? — шутливо ответил он.

— Вам все шутки… А про то забываете, что народ на вас надеется. А какая же польза от вас будет, от больного?

— Какая ты, однако, серьезная! Ну ладно, ладно, наслушался твоих уговоров, а теперь давай дальше. На чем мы там остановились?

Майка посмотрела в свои записи — он диктовал ей статью в газету, — взглянула на Василия Ивановича, решительно поднялась:

— Вы тут про Кубе говорили. Но чорт его побери, этого Кубе, никуда он от нас не денется, подождет! Больше я записывать не буду, вы совсем больны, даже руки у вас трясутся… Я сейчас скажу Дудику, чтобы он вызвал доктора из отряда.

Василий Иванович намеревался возразить ей, хотел даже строго перебить эту малявку, как он порой называл ее, чтобы она не вмешивалась не в свои дела, но смолчал. Он почувствовал, что даже не в силах встать, приподняться. Противная слабость сковала руки и ноги, хотелось потянуться, пошевелить плечами, прикорнуть на этих еловых лапках, разостланных на полу. Но встать не смог. Голова клонилась к столу, словно налитая свинцом. В ушах тяжело гудело. До слуха долетал приглушенный грохот печатной машины, стоявшей где-то поблизости, за кустами. «Хороший будет номер газеты», — промелькнула мысль. И как ни силился припомнить, о чем пишется в этом номере, это ему не удалось. Может, мешали еле слышные звуки перестрелки, происходившей где-то недалеко, километрах в шести-семи. Она не прекращалась уже несколько часов, постепенно ослабевая, — бой, видно, отдалялся. Василий Иванович знал, что этот бой ведет отряд Копуши, в лагере которого остановился на несколько дней обком. Какая-то немецкая часть неожиданно сделала попытку прорваться к лагерю отряда. Немцев своевременно обнаружили, сейчас они, видно, отступают, огрызаются. Хорошо было бы окончательно разгромить их.

Стрельба отдаляется, но тревожные мысли не покидают Василия Ивановича. Как они там, его славные бойцы? Беспокоят его и мысли о товарищах из обкома, Бохан и Слышеня еще вчера ушли на связь. Гудима в отряде Копуши. Ельский где-то в соседнем районе. Хоть бы они поберегли себя, не рисковали бы излишне.

Мысли роились, метались, обрывались. Дрожали от озноба руки. Назойливый звон стоял в ушах.

Майка и Дудик уложили Василия Ивановича на плащ-палатку, сняли с него сапоги, укрыли длинным тулупом.

— Присмотри тут, а я побегу в отряд за доктором.

— Не задерживайся только.

Она хотела еще что-то сказать, но так и осталась стоять с открытым ртом. В широко раскрытых глазах отразился ужас, и словно из сердца вырвался надрывный крик:

— Немцы!

— Порядок, порядок, Майка! — отрывисто сказал Дудик и вышел из палатки.

Частое стрекотание пулеметов разрывало воздух, сухо потрескивали автоматные очереди, слышалась беспорядочная, торопливая стрельба из винтовок. Майка ощутила, как на мгновение ослабели, подкосились ноги, как хотелось вскрикнуть еще раз, просто, как в давние дни, по-детски: «Мама, мамочка!». Но, сжав губы, она выскочила из палатки, оглянулась вокруг, на миг вернулась в палатку, схватила автомат. Мимо спешили бойцы дежурного взвода, оставшиеся в лагере. Некоторые торопливо шли, другие бежали, на ходу проверяя оружие. Но особенной суеты не видно было. Слышались спокойные слова команды. Майка заметила лейтенанта Комарова, бежавшего к палатке:

— Где Василий Иванович? Василий Иванович где, спрашиваю?

— Зачем он вам?

— Без разговоров? Где секретарь обкома? — грубовато крикнул он и побежал к палатке.

— Не тревожьте его, он болен, совсем болен.

— Лежит?

— Мы сейчас только хотели вызвать доктора. Дудик собирался побежать в отряд.

— Это скверно, очень скверно… — не обращаясь к Майке, проговорил лейтенант.

И тут же приказал подбежавшему Дудику:

— Сейчас же выносите на руках! Да не мешкайте, я еще подошлю людей. Пойдете противотанковым рвом, а там пробирайтесь по оврагу глубже в лес. Сборный пункт у смолокурни.

Сказав это, лейтенант побежал туда, где захлебывался пулемет, прикрывая ближайшие подступы к лагерю.

«Наш пулемет», — мелькнула обнадеживающая мысль, и Майка ухватилась за плащ-палатку, на которой лежал Василий Иванович.

Где на руках, где волоком перенесли они Василия Ивановича в ров, оставшийся от первых дней войны. Итти было очень тяжело. Кое-где ров осыпался, ополз, под ногами попадались камни, разная труха, наплывы мокрой глины от недавних дождей.

Стрельба не умолкала. Гитлеровцы подтянули минометы, и глухие чавкающие разрывы раздавались совсем близко. Вот впереди, справа от рва, взвился клуб желтого дыма, веером взлетела земля. Что-то загремело, ударило, и уже с тихим шелестом мягко упала молодая березка, легла поперек рва. Медленно кружились, опадая, сорванные желтые листья.

Было трудно и неудобно нести. Жесткая палатка резала пальцы. Подгибались ноги. Сползал на глаза платок. Скорей, скорей отсюда, быстрее бы пронести по этому месту, где нет ни кустика, ни травинки, где единственное укрытие — это песчаный ров, в котором кое-где проросли молочай и сизая полынь, горький аромат которой кружил голову.

Когда Майка собралась удобнее переступить через песчаные завалы на дне, она глянула на миг в сторону и так сжала пальцы, что, казалось, они оттиснулись на жесткой ткани палатки.

— Стреляй, Федя, стреляй!

Слева, в какой-нибудь сотне метров от рва, бежали им наперерез человек шесть в черных мундирах. Передний держал ручной пулемет и что-то выкрикивал. Майка и не помнила потом, как сорвала с головы платок и, рванув ремень автомата, приникла всем телом к песчаному откосу.

— Хальт! Хальт! — надрывно кричал эсэсовец.

— На ж тебе, на! — сжав зубы, крикнула Майка, нажимая на спусковой крючок автомата. Легкое облачко пыли поднялось перед дулом, на миг заслонив все, что было перед глазами. Два гитлеровца, бежавшие впереди, сразу упали, славно зацепились за что-то ногами. Уцелевшие эсэсовцы залегли, начали отстреливаться.

Сердце у Майки так колотилось, что она схватилась рукой за бок и, тяжело дыша, скорее жестами, чем словами, сказала своему напарнику:

— Стреляй! Стреляй! А я сама потащу.

И откуда только взялась сила у этой девчушки? В ее широко раскрытых глазах, в лучистом взгляде, где обычно светилось радостное удивление, не заметно было ни страха, ни тревоги. Одним желанием горели глаза: поскорее унести от опасности этого человека, за которого она теперь чувствовала большую ответственность. Если бы он был здоровым, она, может, бросилась бы к нему, как бросается птенец под крыло матери в минуту опасности. Но он болен и беспомощен. Его надо спасти как можно скорее, — без него будет очень тяжело и ей, и всем, которые надеются на него, верят ему, прислушиваются к каждому его слову.

Майка ухватилась за концы палатки, уперлась ногами в землю, сдвинула с места тяжелый груз, потащила, несмотря ни на сыпучий песок, ни на свист пуль, вздымавших над головой белесые клубочки пыли в песчаном гребне, тянувшемся вдоль рва. Ее догнали четыре парня, посланные лейтенантом Комаровым на помощь:

— Отдохни, Майка!

Они подхватили плащ-палатку, быстро двинулись вперед. Майка остановилась на минуту, чтобы передохнуть, оглянуться. Дудик выпустил короткую очередь из автомата, перебегая все ближе и ближе.

— Не останавливайся, Майка, беги, беги!

Тут она заметила, как справа, из огненно-красного осинника выбежали несколько партизан. Пригнувшись, они катили по земле пулемет. За ними, рассредоточившись, бежало человек тридцать. Некоторые останавливались на минуту, стреляя из винтовок. Среди партизан Майка увидела и Гудиму. А еще дальше, от лесной опушки бежал Слышеня. Его узнала Майка по серому плащу, который развевался, словно крылья, и, очевидно, мешал ему бежать.

Вот партизаны перенесли на руках пулемет и установили его за песчаным гребнем под высокой березой, сверкавшей на солнце узорчатой позолотой. Пулеметная очередь прорезала воздух. Майка отчетливо видела, как дрожало, чуть подпрыгивая, дуло пулемета и в такт ему вздрагивали руки пулеметчика. А бойцы уже один за другим перескакивали через гребень, стремительно перебегали от куста к кусту. Пулеметчики подхватили пулемет, покатили вслед. Уже гремело ура, от конского топота дрожала земля, — это кавалерийский взвод окружал эсэсовцев, отрезая им путь к отступлению.

Майка выглянула из рва. Черные силуэты гитлеровцев, которых выбили на открытое место, панически метались по полю. Одни еще пытались отстреливаться, но многие уже застыли с высоко поднятыми руками.

Только теперь Майка почувствовала страшную усталость а в изнеможении опустилась на скат.

— И ты здесь, Майка? — заметив ее, спросил Слышеня. — А где Василий Иванович?

Майка показала рукой на нескольких бойцов с носилками, которые тоже остановились отдохнуть.

Лицо Слышени сразу побелело. Дрогнувшим голосом спросил:

— Что, что с ним?

— Он сильно захворал. Еще вчера и позавчера плохо себя чувствовал. А сегодня совсем слег.

Торопливо подошел Дудик. Он был заметно взволнован.

— Что у вас тут случилось? — спросил его Слышеня.

— Эсэсовцы хотели напасть на лагерь. Наши вели бой под Демидовкой с целой частью, а эти задумали пробраться с тыла и захватить лагерь. Однако не вышло по-ихнему. Ну и Майка наша молодчина: двух гадов убила сегодня. С первой очереди уложила их!

— Майка! Поздравляю, поздравляю…

— Да он вам наговорит… Я только боялась за Василия Ивановича. Пойдем, товарищ Слышеня, к нему. А ты, Дудик, разыщи доктора.

Майка уже хлопотала около Василия Ивановича. Общими силами соорудили носилки. Разместились в небольшой хатенке, в которой раньше жили смолокуры. Жарко натопили печь. Врач, осмотревший, наконец, Василия Ивановича, нашел у него воспаление легких. Но, по мнению врача, состояние больного не внушало тревоги, недели через две он должен выздороветь.

Отряд временно перебазировался на смолокурню, чтобы не оставлять без охраны Василия Ивановича, — держать его в палатке сейчас нельзя было, а перевезти куда-нибудь в деревню опасались. За последние дни в окрестные села стали наведываться гитлеровцы из ближайшего районного городка, через который проходила железная дорог?. Люди устраивались на ночь, ища удобных мест, где можно было бы укрыться от непогоды. Другие тут же принялись строить шалаши.

У небольшого костра, под раскидистой сосной сидели работники обкома и командир отряда. Слышеня возился с радиоприемником, навешивал антенну. Отблески костра скользили по лицам сидящих, вспыхивали золотом на антенне, выхватывали из сумрака багряную кисть рябины, пожелтевший березовый лист. Откуда-то сверху сеялась назойливая морось, от которой не было спасения ни в шалашах, ни под деревьями. Все вокруг блестело от влаги: и деревья, и кусты, и густая подстилка хвои на земле, и редкие палатки, владельцам которых все завидовали как счастливчикам.

— Та-а-ак… Кончаются наши славные денечки, когда не надо было думать о крыше над головой, — задумчиво произнес Слышеня. — Надо что-то сделать, чтобы по-человечески встретить зиму.

— Встретим и зиму, не пропадем, — откликнулся Гудима. — Не вовремя секретарь наш захворал. Мы только думали на новое место перебраться, чтобы удобнее было связь держать со всеми. А теперь придется отложить на несколько дней. Ну, не беда! Меня вот что волнует. Не находите ли вы определенной связи между всеми последними событиями? Вспомните убийство часового на островке. Теперь — сегодняшняя стычка с гитлеровцами и особенно их налет на стоянку отряда. Не видите ли вы здесь чью-то, руку, направляющую фашистов именно туда, где находится обком? Кстати, товарищ Копуша, как могли эсэсовцы прорваться к лагерю отряда, когда всюду были выставлены заслоны?

— Вы сами, верно, догадываетесь, товарищ Гудима, о причине их прорыва. Группе Байсака приказано было занять определенное место в засаде, на подступах к лагерю. А явился он со своими людьми лишь после того, как разгромили фашистов под Демидовкой. Засаду он таким образом сорвал, ее по сути дела не было.

— Выходит, что Байсак нарочно опоздал, чтобы дать эсэсовцам напасть на лагерь.

— Ну, это трудно сказать.

Заговорили о Байсаке. Это имя начало серьезно привлекать внимание и обкома, и отрядов. Поведение его было непонятным и противоречивым. Нельзя было отказать ему в инициативе или храбрости. Несколько операций его группы на шоссе, дерзкий налет на железнодорожный разъезд, его смелые стычки с немецкими колоннами на марше — все это свидетельствовало о храбрости и активности этого человека. Но от совместных действий он старался всегда уклониться, а если соглашался, то обычно подводил.

Что было особенно неприятно, это слухи о столкновениях Байсака с населением, о его частых пирушках и пьяных дебошах по многих деревнях.

— Завтра же приказать Байсаку явиться в обком, надо ближе к нему присмотреться, что это за человек.

10

Совещание командиров ближайших отрядов и представителей из далеких районов проводили в небольшом сарайчике, затерявшемся в болотных перелесках на побережье большого лесного озера. Раньше обычно собирались под открытым небом. Но время это уже давно прошло. Зима вступила в свои права. Морозы стояли такие, что лед гудел на озере. Глубокие снега замели лесные дороги, доставляя много хлопот разведчикам, связным.

Зима поставила перед партизанами много новых задач. Надо было подумать и об одежде, и о хорошем жилье, и о хлебе, и, главное, не забывать о фашистах, выкуривать врага из теплых берлог, в которых он обосновался.

Доклад делал Василий Иванович. Он неторопливо ходил вокруг небольшого костра, разложенного на земляном полу сарайчика, порой на мгновение останавливался и, грея руки у огня, словно обдумывал очередную фразу.

— Все вы знаете слова Сталина об истребительной войне. Помните, как он сказал: «Если немцы хотят иметь истребительную войну, они ее получат». На собственном опыте вы убедились в глубокой мудрости этих слов. Когда мы начинали нашу работу, у нас было не так много отрядов и людей. А теперь только по нашей области несколько тысяч партизан, а посчитайте в других областях, по всей Белоруссии, по Украине, по другим республикам! Это большая армия, с которой фашистам приходится считаться. Как видите, народ наш серьезно принимается бить фашистов, принимается по-хозяйски, по-сталински. Я не говорю уже о нашей армии, которая разбила все планы немецкого командования, все надежды Гитлера. Правда, немецкие войска все еще рвутся к Москве. Гитлер хвастал, что он стоят перед воротами Москвы. Цену его хвастовству мы знаем. Он давно уже пыжится. И будет пыжиться до тех пор, пока не разобьет башку о железные ворота Москвы. А что разобьет, так в этом нет сомнения, как не может быть сомнения и в том, что мы с вами должны от всего сердца помочь ему в этом деле. И поможем! Мы народ не скупой. Вот спросите товарища Гудиму, сколько немецких эшелонов пущено нашими руками под откос за эти месяцы? Сотни эшелонов. А сколько фашистов убито в лесах и на дорогах? Те, которых мы уничтожили, не пойдут уж больше грабить наши деревни, им никогда уже не увидеть дорог на Москву. Вот почему так боятся теперь нас гитлеровцы, боятся каждого куста у наших дорог… С какой целью я говорю вам все это, товарищи? Вы и сами хорошо понимаете. Говорю к тому, что мы должны неустанно бить фашистов, и не просто бить, а с каждым днем наращивать наши удары. Бить так, чтобы звериный страх овладел гитлеровцами не только у нас в деревне, в местечке, в нашем славном Минске, но чтобы этот страх овладел и каждым гитлеровцем, которого пошлют на нашу советскую землю, и теми, кто этих бандитов посылает. Чтобы этот страх навсегда отбил охоту у разных фашистских негодяев вроде гаулейтера Кубе писать гнусные измышления о нашем народе, глумиться над ним. Вот послушайте, что плетет этот остолоп: «Не в наших интересах восстанавливать белорусские города, они только портят чистую, примитивную душу трудолюбивого белоруса. Задачей белорусского народа является вновь научиться работать для всей Европы, для Германии и тем самым для себя самого». Вы видите, как притворно подлаживается к нашему народу этот проходимец, какими заливается песнями: и чистый ты, белорусский народ, и душа у тебя такая красивая, примитивная, и такой ты трудолюбивый… Соловей, да и только! Но этому фашистскому запевале мы можем ответить словами великого немецкого поэта: «Соловей, я слышу стук твоих копыт!» Он, видите ли, пытается научить нас снова работать на Европу и Германию. Мы уже давно отучились от подобной работы на всяких чужеземцев. Опыт нашей собственной жизни под руководством Ленина и Сталина уже давно надоумил нас, что лучше всего — это работать на себя. А от Европы и Германии мы не отказываемся. Поработаем и на них, но по-своему. Так потрудимся, что жарко будет и фюреру, и всем его гаулейтерам, и большим и малым. Наша борьба сейчас становится намного труднее. Зима уже на дворе, и по всем приметам будет она не из легких. Но если она ставит перед нами трудности, то для гитлеровцев она будет в десять раз тяжелее. Нам она не в диковину, для нас она может быть хорошей помощницей против фашиста. Уже тянутся из-под Москвы эшелоны обмороженных гитлеровцев. Уже истошно вопит Гитлер о кампании зимней помощи. Навряд ли согреет он этим криком свою армию… Так вот, товарищи, мы и собрались все сегодня, чтобы посоветоваться, поговорить, как нам лучше наладить всю нашу боевую работу в зимних условиях. Как проводить ее так, чтобы она загоняла фашистов в гроб не только здесь, но чтобы поскорее их угробить и под Москвой, куда они так рвутся. Так проводить работу, чтобы каждый советский человек был в нее втянут, чтобы наша борьба стала действительно всенародной, чтобы нам заслужить доброе слово товарища Сталина.

Выступали почти все собравшиеся. И одна мысль сквозила в их речах: фашиста бить, не глядя ни на снег, ни на морозы. Возникли только некоторые разногласия по вопросу о зимнем расквартировании.

Были также жалобы на нехватку одежды, обуви. Раздавались голоса о том, что настало уже время объединить все партизанские отряды единым оперативным центром, подчинить боевую деятельность всех отрядов единому оперативному плану. Выступавшие подчас горячились, наседали на своих противников. Распушив свои пышные усы, Киян подтрунивал над лейтенантом Комаровым:

— Что ты все пехотным уставом козыряешь? Ты попробуй подогнать под этот устав нашу лесную засаду или другие стычки с фашистами. Армия имеет линию фронта, а тут противник кругом. Вот и попробуй со своим уставом! И к людям ты нехорошо относишься. Что-то не идут они к тебе.

— Почему? С винтовкой, пожалуйста! А без винтовки не принимаю. Зачем они мне?

— А почему бы тебе не потребовать от каждого по пулемету, скажем, или по орудию? Никаких забот командиру — милое дело.

— Ну, эти шутки уж неуместны.

— А все-таки, товарищ лейтенант, — заметил Слышеня, — как же быть с теми людьми, которые оружия не имеют, а бить фашистов хотят?

— Это уж дело не мое, а начальника боепитания. Он и позаботится об оружии.

— А есть он у тебя?

— Нет.

— Так что же делать людям, у которых сегодня нет еще винтовки?

— Пусть добывают оружие!

— А это как, по твоему уставу или просто? — не унимался Киян. — И как быть с теми людьми, которые не только не имеют оружия, но порой и обращаться с ним не умеют? Вот про них что у тебя в уставе написано?

— Отвяжитесь, наконец, это меня совершенно не касается. Я должен воевать, я должен фашистов бить, а при чем тут население?

Споры все больше разгорались. Потом с заключительным словом выступил Василий Иванович:

— Все мы, товарищи, хотим бить фашистов, бьем и будем бить. Это наша главная задача. Эту задачу хорошо понимает и молодой наш товарищ лейтенант Комаров, которого я поставил бы даже в пример другим как хорошего воина. Но кое в чем мы не согласны с ним. Он забывает об одном важном и весьма ответственном моменте. Лейтенант Комаров — коммунист. А разве может коммунист жить, работать, воевать без людского окружения, без народа, особенно в наших партизанских условиях? Наше население не является даже тем обычным тылом, о котором мы привыкли думать, будучи, скажем, в армии. Наше население находится, если хотите, на передовой линии огня. Если нас с вами, партизан, защищают от фашистов лес и наше оружие, то население находится с врагом лицом к лицу. Народ охраняет нас, если хотите. Народ дает нам не только хлеб, народ дает силу нашей борьбе, он — наша главная опора и поддержка. Без народа, товарищи, мы ничто… Я напомню вам хотя бы о таком обстоятельстве: десятки, сотни наших лучших разведчиков не сделают того, что ежедневно делает население, предупреждая нас о каждом движении гитлеровцев, о малейшем их намерении. А для кого мы воюем в конце концов? Нет, товарищи, не рекомендую вам забывать про население. Тут спорили о партизанской тактике. Конечно, она еще не разработана как следует. Наша тактика только выкристаллизовывается. Она не совсем походит на партизанскую тактику времен гражданской войны, совершенно другие у нас сейчас условия. Ее не подгонишь под армейские уставы, хотя некоторые уставные положения мы можем и должны использовать. Тот, кто думает на зиму забраться глубже в лес, чтобы отсиживаться там до весны, недостоин звания партизана. Местные условия каждого отряда подскажут ему, как лучше разместиться. Главное же — не понижать боевой активности. Иначе мы не будем расти, потеряем всякое уважение народа, перестанем быть теми, кого народ по праву называет своими мстителями. Правильно и вполне своевременно выдвигались тут требования о создании единого оперативного штаба. До сих пор отряды и группы действовали по своей инициатива, в зависимости от своих сил и возможностей. Мы и впредь не намерены сковывать инициативу отрядов. Но мы были бы плохими воинами, если бы не использовали возможность бить фашистов одним мощным кулаком. В ближайшие дни у нас будет оперативный центр. Готовьтесь, товарищи, к решительным боям, к решительным делам. Не упускайте из виду железные дороги, это имеет сейчас-особенно большое значение, когда гитлеровцы из кожи лезут вон, чтобы прорваться к Москве. Еще один приказ мой всем командирам и комиссарам: готовьте транспорт, сани, коней. И летом пешком тяжеловато, а зимой тем более. Без коня мы зимой не солдаты…

Василий Иванович закрыл совещание. Вскоре старенький сарайчик опустел, и глухая тишина нависла над поляной, над болотами и перелесками, по которым только что прошли люди.

11

В просторной землянке было тепло, уютно.

— Что ни говорите, Василий Иванович, а под крышей приятней, чем где-нибудь под елкой.

— Ну, смотря где и как…

— Понятно, теперь. Трудно себе и представить, что мы делали бы в шалашах или палатках при нынешних морозах.

— Да. Обосновались. Входим в силу, Слышеня. Глядишь, и в хорошей хате поселимся.

— Почему же и не поселиться? Своим хатам мы хозяева, не кто иной.

— Понятно, не кто иной…

Люди раздевались, развешивали промерзшую одежду на столбиках, на стенах. Сгрудились около печки, грели руки, ноги. Приятно гудело пламя в железной печке. Чугунные бока ее, раскаленные докрасна, полыхали жаром. Слабо потрескивала разогретая фанера, которой были обиты стены землянки, и в этом треске был какой-то особый уют лесного жилья, куда так приятно было вернуться с мороза и метели.

Киян докладывал обо всем, что произошло за день в лагерной стоянке отряда, где разместился сейчас и обком.

— Вернулись наши разведчики, Василий Иванович. Все вышло так, как было задумано вами. Часа два длилась атака фашистов на смолокурню. Они и перебежки делали, и подползали, и кто-то из них даже по-русски кричал: сдавайтесь, иначе погибнете. И такое разочарование постигло их, когда, бросившись в решительную атаку на смолокурню, они застали ее пустой. Бранили кого-то на чем свет стоит. Да так, несолоно хлебавши, и двинулись назад, — совсем бы замерзли фрицы, если бы их не подогрели наши хлопцы, которые были в засаде неподалеку от городка. Пятнадцать трофейных автоматов заприходовали.

— Это хорошо, Киян. А что с Байсаком?

— Приказ ему передали, чтобы связался в ближайшие дни с обкомом. Согласился было, даже уговорился с нашими хлопцами о встрече. Но потом там поднялась такая буча, что Байсак отказался от всяких встреч и категорически заявил, что он ни на какие встречи не пойдет и не собирается подчиняться кому бы то ни было.

— С чего это он так возгордился?

— Да комиссар у него есть, тот и начал увещевать Байсака. Куда ты, говорит, пойдешь, чтобы расстреляли тебя ни за что, ни про что, будто не видишь, что тебя которую уж ночь ловят, гоняют, как зайца. Тебя, мол, храброго командира, отважного партизана, они превратили в преступника.

— Гм… оригинальный комиссар… Что же дальше было?

— Дальше? Наших хлопцев чуть не постреляли сгоряча этот командир с комиссаром. Но тут среди их бойцов целый бунт поднялся. Взяли автоматы, и больше половины людей ушло из отряда. Мы, говорят, не хотим быть под командованием таких людей, которые неизвестно куда глядят… Комиссар было кинулся к пулемету. Я, говорит, научу вас уважать меня и слушаться. Но Байсак отстранил его. Так и разошлись мирно. Идите, говорит, кому со мной не по душе, я никого не неволю. Но увидите еще, что значит Байсак. Подался Байсак с оставшимися людьми в другой район. Далеко не уйдет, он все держится неподалеку от наших отрядов.

— А как с теми немцами на смолокурне?

— Да хлопцы наши намекнули байсаковцам, что, должно быть, состоится важное совещание на смолокурне…

— Знаете, Василий Иванович, пора нам кончать все это дело… — вмешался в разговор Бохан. — Хватит уж, накомиссарился этот бандит. Сами знаете, чего нам могло бы стоить это комиссарство. Уже в трех районах сидят его агенты. Все под видом пострадавших от гитлеровцев свояков своих селил в деревнях, вытягивал из Минска.

— Есть еще сведения?

— Да уж самые достоверные. Был он в Дроздовском лагере да там засыпался, едва не убили пленные. Потом был переведен в лагерь на Широкой улице в Минске. Оттуда к нам пролез.

— Ну что ж, сделай ему узкую улицу. Поставь над ним точку. А теперь вот о чем я хочу с вами посоветоваться…

Но Соколов не договорил.

За дверью послышался морозный скрип. Кто-то шел в землянку. Василий Иванович, услышав громкий стук в дверь, улыбнулся:

— Заходи, Комаров!

Это был действительно лейтенант Комаров.

— Простите, товарищ секретарь, что так поздно беспокою вас. Связной двух людей привел. Ну, я их в комендантский взвод, чтобы вас до утра не тревожить. Да у вас, видно, совещание, я ждал, пока кончится. Но они покоя не дают: докладывай да и только.

— Кто ж они такие?

— Из отряда батьки Мирона, говорят.

Василий Иванович даже привстал за столом:

— Ах, Комаров, Комаров, не ждал я, что ты окажешься таким бюрократом.

— Да что вы, товарищ секретарь? Такая уж у меня служба, чтобы не очень спешить показывать незнакомым людям дорогу к вам.

— Давай, брат, давай, о службе поговорим после. Накормил ли ты их хотя бы?

— У меня еще не было времени об этом подумать.

— Подвел ты меня, совсем подвел. Смотри ж мне, на одной ноге!

— Есть, товарищ секретарь!

Через несколько минут в землянку в сопровождении лейтенанта вошли два человека и остановились в нерешительности, силясь сквозь облако пара, ворвавшегося с ними, разглядеть людей. Звонкий девичий голос, наконец, нарушил тишину землянки:

— Добрый день, Василий Иванович!

Соколов поднялся навстречу. Вспоминая, где он мог видеть эту девушку, он поздоровался с нею и недоумевающе взглянул на человека, который старался одной рукой развязать шнурки на шапке-ушанке. А незнакомец глядел на него веселыми глазами, и все его лицо, обросшее густой русой бородкой, сияло доброй, дружеской улыбкой. Наконец, он снял свою шапку, крепко пожал протянутую руку, даже потряс ее:

— Не узнаешь, Василий Иванович?

— Выходит, что не узнаю… И голос, кажется, знакомый, а узнать не могу.

— Борода подводит, Василий Иванович, да и освещение в ваших хоромах такое, что хорошего человека сразу и не узнаешь. Э-э, да тут все свои люди, обком, можно сказать, почти в полном составе.

Незнакомец здоровался со всеми, как со старыми, добрыми знакомыми. На миг задержался, разглядывая лицо Кияна:

— Однако не всех знаю. Что ж, познакомимся с товарищем… Александр Демьянович…

Он еще не успел произнести свою фамилию, как Василий Иванович схватил его за плечи, привлек к себе и, целуя, крепко сжал его в своих объятиях.

— Рад, очень рад, дорогой мой комиссар! Прошу прощения, — шутливо добавил он, — бригадный комиссар, не надо забывать про субординацию. Но какой ветер занес тебя в наши болота?

— А тебя какой ветер занес в эти хоромы? Не будем задавать вопросы да и отвечать на них незачем. Я думаю, мы и так понимаем друг друга.

Василий Иванович взглянул на пустой рукав ватника, ответил не сразу:

— Да, браток, да, понимаем… А кто это с тобой?

— А это наша связная… да что я говорю, это наша боевая разведчица, уважаемая Надежда Остаповна Канапелька, прошу, как говорится, любить и жаловать.

— Канапелька, говоришь… — и Василий Иванович внимательно посмотрел на девушку, которая возилась около печки, подбрасывая в огонь сухие еловые поленца.

— Да, Канапелька… И должен я тебе сказать, дорогой мой секретарь, что если бы не она, то я не имел бы чести теперь говорить с тобой и числился бы среди тех, о которых пишут в рапортах: пропал без вести на поле боя или просто пропал… Такие дела, товарищ секретарь.

— Александр Демьянович! Неужели у вас нет другой темы для разговора? — укоризненно проговорила девушка.

— Ладно, ладно, молчу и ни звука…

Глядя на раскаленный докрасна бок печи, по которому изредка пробегали, вспыхивали светлые искорки, Василий Иванович почему-то вспомнил пионерские галстуки и что-то такое праздничное, радостное, что у него сразу потеплело на сердце.

— Надежда Остаповна… — тихо произнес он, словно про себя, потом спросил: — Надежда Остаповна, вы, случайно, не дочь лесника?

— Да, Василий Иванович.

— Когда же мне довелось видеть вас? Вы не были в колхозе «Ленинский путь», когда открывали там клуб?

— Была, Василий Иванович, но это было давным-давно, когда я еще ходила в пионерках.

— Вот-вот оно самое. И декламировали вы тогда такое чудесное стихотворение, что мы все остались в восторге. Об орлятах. Неповторимые слова! Как это там… в молнии летящей стали, с гулким грохотом громовым… Вот забыл!

— Для веков диктуйте новых.

— Небывалые скрижали.

— Да-да, небывалые скрижали… Вот это поэзия!

— А мы попросим Надежду Остаповну, — обратился к девушке Александр Демьянович, — прочитать новое стихотворение Янки Купалы, партизанское, которое нам недавно прислали из-за линии фронта.

И как ни устала от долгого пути Надя Канапелька, и как ни казалось ей неудобным читать стихи этим людям, таким занятым, озабоченным нелегкими делами, она не стала отказываться.

Декламируя, она не заметила, как в землянку ворвалась какая-то девушка. С криком «дядя, дядечка» вбежала Майка. Лейтенант Комаров схватил ее за руку, жестом дал понять, чтобы она не мешала слушать. Она больно хлопнула его по руке, так что он поморщился и выпустил ее руку. Но Майка заметила нахмуренное лицо Василия Ивановича, его нетерпеливый жест: погоди! Тут только она заметила незнакомых людей, девушку, которая декламировала стихотворение.

В землянке воцарилась тишина. Слышно было, как гудит пламя в железной трубе, как снаружи завывает ветер, как поскрипывают, гудят под его напором сосны и ели. А у каждого в сердце звучали громовыми перекатами тяжелые и звонкие, как медь, слова:

Партизаны, партизаны,

Белорусские сыны!

За неволю, за кайданы

Режьте гитлерцев поганых,

Чтоб не встали век они.

Были эти слова такими величественными в своей мудрой простоте и такими ощутимыми в своей испепеляющей ненависти, что казалось: сердца людей начинают биться скорее, а думы пламенеют, как эти огненные слова:

Кровь за кровь и смерть за смерть!

Майка, затаив дыхание, слушала. Она волновалась, мысленно повторяла строчку за строчкой. Краска заливала ее щеки. Она то и дело нетерпеливо смахивала непокорные пряди волос, назойливо лезшие ей в глаза. И как только Надя произнесла последние слова, Майка бросилась к Василию Ивановичу, схватила его за плечи, чуть не расплакалась:

— Дядечка, какая это страшная правда!

И, совсем растерявшись, подалась к двери. Василий Иванович, словно боясь нарушить торжественную тишину, осторожно повернулся и тихо сказал Слышене:

— Завтра выпустите очередную листовку. Сколько есть бумаги, не жалейте.

Майка слушала Василия Ивановича, поглядывала на незнакомую ей девушку, — и взаправду, славная эта Надя!

Оживленный разговор снова возник в землянке.

И тут Майка встрепенулась, заговорила растерянно, виновато:

— А знаете, Василий Иванович, простите, товарищ секретарь обкома…

— Нет, еще не знаю, товарищ радист!

Майка покраснела до самых ушей.

— Я так бежала, спешила сюда, да услышав вот, как товарищ… ну… Надя читала стихи, я про все забыла.

— Стихи… Забыла… Ах ты, вояка! — в шутливом тоне произнес Комаров, и сам не рад был. Майка вспыхнула, как порох. Резко повернулась к нему, чуть не бросилась с кулаками:

— Ты, ты… помолчи, лейтенант, не твое дело!

— Что у вас там? Вы чего не поделили? — полусерьезно, полушутя спросил Василий Иванович.

— А что он придирается?

— Как это придирается?

— Ну, вечно меня передразнивает. Я… я так ему отрежу, что десятому закажет!

— Эх, беда с вами! Ну, прямо дети, хоть пеленай их!

— Мне можно итти, товарищ секретарь? — чувствуя себя как-то неловко, спросил Комаров.

— Иди, браток, иди, спасайся от Майки, пока не поздно. Найдешь там Дудика, скажи, чтобы позаботился по-хозяйству, про ночлег и все такое. А Надя будет ночевать в землянке Майки. Ну, давай теперь, радист, твои записи, да вперед будь поаккуратней.

Ощущая на себе взгляды присутствующих, — если бы только своих, то ничего, но так неудобно перед незнакомыми, — Майка передала Василию Ивановичу исписанный листок бумаги:

— Читайте сами!

— Как я тут разберу твои каракули?

— Прошу вас, товарищ секретарь, хватит уже насмехаться. Тут все разборчиво написано.

Василий Иванович углубился в чтение. И чем дальше читал, тем светлее и светлее становилось его лицо. Он даже заерзал на лавке, нетерпеливо скользя глазами по записи, наконец встал и, размахивая листком, взволнованно проговорил:

— Ура, товарищи! Живем теперь, как все хорошие люди.

— Что случилось, Василий Иванович?

— Да то, что и должно было случиться. Пришли наши посланцы в Москву, теперь мы имеем связь, братцы. Читайте… Ну, радист, выношу благодарность от всех нас!

В сообщении Советского Информбюро коротко рассказывалось об основных операциях партизанских отрядов Василия Ивановича, или товарища В., как он именовался в сводке. Записи прочли вслух несколько раз.

— Все точно до последней цифры. Как было в нашем отчете, так и подано. А меня, знаете, не на шутку тревожило это дело. Как-никак, живые люди пошли, славные парни. Неприятно, знаете, если там, скажем, никаких сведений о нас: делаем мы тут что-нибудь или не делаем, можно на нас надеяться или вообще и след наш простыл.

Листок переходил из рук в руки, и, когда он снова очутился у Василия Ивановича, тот, взглянув на него еще раз, неожиданно удивился:

— Однако что это означает? И вы от радости не заметили, и я проворонил. Тут в конце говорится о наших операциях за последние два месяца. Разгром гарнизонов, волостных управ, и спущенные под откос эшелоны, и взорванные мосты… все подсчитано и, признаться, очень точно. Но не это меня удивляет. Кто мог такие сведения переслать через линию фронта?

— Тут, батенька, нечему удивляться, — заметил Александр Демьянович. — Разведка наша работает и работает хорошо.

Беседа затянулась далеко за полночь. Надя и Майка давно ушли из землянки.

Александр Демьянович рассказывал об отряде батьки Мирона, о железнодорожниках, о минских новостях, о полуденных из ЦК указаниях.

— Про Минск ты нам не рассказывай, у нас ежедневно свежая информация: каждый день оттуда приходят люди. И теперь там работает группа наших товарищей. Ты скажи лучше, что нам делать с тобой, уважаемый бригадный комиссар?

— А тут, как говорится, воля командования…

— Да, воля командования! — задумавшись, проговорил Василий Иванович. Взъерошив рукой густые волосы, словно сгоняя усталость, которая ощущалась и в запавших глазах, и в замедленных движениях, и во всей ссутулившейся фигуре, Василий Иванович заговорил уже официально:

— Завтра мы окончательно оформим наш штаб. Об этом мы уже не раз говорили, об этом напоминали нам и некоторые товарищи на сегодняшнем совещании. Была у нас заминка с начальником штаба, не находилось подходящей кандидатуры. Теперь и этот вопрос разрешается как нельзя лучше в наших условиях. Назначим начальником нашего штаба бригадного комиссара Андреева.

Все единодушно поддержали это предложение, шумно поздравляли Александра Демьяновича.

— Погодите, погодите, — отбивался тот, — что вы хотите от инвалида… это раз. А во-вторых, какой из меня начальник штаба, когда я политработник.

— Мы все, комиссар, политработники, и если хочешь, так еще хуже… — смеясь, сказал Василий Иванович. — Я, например, и в строю никогда не был. А теперь вот командир, командую целым боевым соединением. Гудима сельским хозяйством занимался, а сейчас будет моим заместителем. Слышаня транспортными делами заправлял, но какой тут у нас транспорт? И приказали мы ему взять на себя руководство агитацией и пропагандой. Бохану разведку и контрразведку поручили, а Ельскому — всю организационную партийную работу. Если с честью носишь партийный билет, то выполнишь любое задание. А ты тем более: сколько лет служил в армии да и на строевой был.

— Есть, товарищ командир, возглавить штаб соединения. Будем стараться! — Комиссар приподнялся за столом, и в глазах его мелькнули веселые огоньки. Только когда садился на лавку, тяжело опираясь на стол одной рукой, глаза на миг словно угасли и по лицу промелькнула не то тень печали, не то неуловимый след какой-то болезненной гримасы. Василий Иванович заметил это и тихо сказал:

— Это, брат, не преграда, И думать об этой особенно не надо.

— О чем вы, Василий Иванович?

— Я думаю, понимаешь… Вот какие дела… А с завтрашнего дня приступай к работе… Теперь о наших планах на ближайшие месяцы. Мы за это время продумали все почти до последней мелочи. Оставаться на зимовку в лесах — до известной степени рискованно, это свяжет наши силы, обезоружит. Станут и гитлеровцы досаждать, если будем сидеть сложа руки, да и мороз не обойдет нас своей милостью, надо считаться с нехваткой теплой одежды. Нужно двигаться. И не как-нибудь, а всем соединением, всеми нашими силами. Двигаться на конях, на санях. И народ наш поднимем, и на гитлеровцев страх нагоним, и мороз над нами не будет потешаться. Мы за зиму умножим свои ряды. Где ступит наша нога, там увязнет фашист.

Свой поход мы начнем в ближайшее время. А предварительно проведем небольшую объединенную операцию. Я имею в виду некоторые ближайшие к Минску объекты. Надо отвлечь внимание гитлеровцев от самого Минска, где они теперь бесчинствуют, творят разные зверства. Да, в конце концов, надо нагнать на них такой панический страх, чтобы они вынуждены были отозвать крупные части с фронта. Мы здесь с товарищами продумали во всех деталях план этой операции. Александр Демьянович поможет довести ее до конца. Операция эта будет, если хотите, генеральной репетицией перед нашим большим рейдом. А теперь, уважаемые, спать, спать, официальная часть закончена!

Но долго еще не спали в землянке, вспоминая довоенные дни, былые встречи, общих знакомых.

12

Долго не ложились спать и в землянке Майки. Тетка Палашка все потчевала Надю отменными яствами, расспрашивала, что там теперь творится в городе и дают ли наши люди отпор фашистам. Слушала, ужасалась:

— Вот слушаю я тебя, Надечка, и дивлюсь, как это могут наши люди такую издевку переносить, такое глумление?

И сама себе отвечала:

— Конечно, не могут. А городскому человеку еще тяжелее, чем нашему брату колхознику. У нас еще и картошка своя, и хлеб, и наконец, в случае чего, мы и в лес можем податься, нас голыми руками не возьмешь. Да что я говорю, не очень мы испугались и его пулеметов… А куда же рабочему человеку деваться, в квартире не спрячешься от этих злыдней фашистов.

— А они и не прячутся, тетка. Тоже немца бьют, крепко бьют.

— Боже мой, какое страховище навалилось на нашу жизнь. Вот гляжу я на вас, девочки, и глазам своим не верю. В ваши ли годы такими делами заниматься, когда, можно сказать, в самый раз про житье думать. Да и житье какое было у вас! Только бы им любоваться и тешиться. А она вот, — тетка повела бровью в сторону Майки, — эта девченочка, еще подросток, только-только к жизни подбирается, так она двух фашистов со света сжила.

— Тетечка, кто вас спрашивает? — упрекнула ее Майка. Надя с любопытством посмотрела на худощавую фигуру Майки, на ее лицо, по которому промелькнула не то тень стыдливой улыбки, не то вспышка гневного укора, так что загорелись и поблескивали ее глаза.

— А чего ты возмущаешься? Вот и я говорю: кабы мне раньше приказали перебыть ночь под одной крышей с человеком, что погубил две души людские, так я бы за сто километров удрала от этого дома.

— Однако договорились вы, тетка Палашка, меня уж в душегубы зачислили.

— Так не об этом я речь веду. Я к тому говорю, что кабы ты еще десяток этих гадов убила, а хочешь и больше, так я бы только радовалась. Вот к чему я говорю. Да и сама, кажись, будь у меня силы, своими руками бы их задушила. Но лучше с ними не встречаться, пускай их лучше черти в сухой лес водят.

Надя усмехнулась:

— А встречаться все же приходится, тетка Палашка, никуда от них не спрячешься, — сказала она.

— Диво, что не спрячешься, коли их такая тьма-тьмущая. Налетели, как саранча, кабы смогли, все бы сожрали, все бы пожгли.

— А скажите, Надя, вам часто приходится встречаться с фашистами? — спросила Майка, чтобы прервать слишком уж словоохотливую тетку Палашку.

— Порой случалось. Вот пробираясь сюда, мы не могли же их миновать.

— И много вы фашистов убили?

— Ни одного, не довелось еще.

— Вы просто не хотите признаться. Я понимаю вас, вы не хотите хвастаться. Такая разведчица — и чтобы ни одного.

— А вот ни одного, Майка. Ничего не поделаешь, так уж получилось.

— Так я вам и поверила! Это, конечно, хорошо, когда человек не любит хвастаться. А у нас вот иной как начнет рассказывать, так только развесь уши: десятками, сотнями уничтожает.

— И неправду говоришь, Майка, никто у нас не хвастает, все люди как люди, всерьез воюют, — вмешалась тут тетка Палашка.

— А Комаров?

— А что тебе Комаров? Человек смелый, разумный. Человек что надо.

— Что надо… хвастунишка ваш Комаров.

— Ну, уж скорее он твой, чем мой, — отрезала тетка.

— И неправда, и неправда, — проговорила Майка в замешательстве и почему-то даже слегка покраснела. — Хвастунишка ваш Комаров, да и только. И не только хвастунишка, но и выдумщик.

— Где тут вас разберешь! Ты его то хвалишь, то с чего-то хулить начинаешь. Только вчера говорила, что было бы очень хорошо, если бы все на него похожие были. Взаправду, хлопец хоть куда, и уважительный, знает, как с человеком себя вести. Зачем тебе хаять его сегодня, когда вчера хвалила?

— И неправда! Никогда я его не хвалила. Ему бы только вышучивать да поддразнивать.

— Что-то он со мной не шутит, а все с тобой.

Майка вся вспыхнула:

— Ложитесь лучше спать, тетка, да поменьше тут выдумывайте.

Майка не на шутку рассердилась на тетку Палашку. Ей так еще хотелось обо многом расспросить Надю: и о разведке, и о городе, и где она училась раньше, и обо всем решительно. Это, видно, такая необыкновенная девушка, у нее бы и расспросить и поучиться. Надя старше Майки, она больше видела и знала жизнь. И такая она красивая, вот сидит, расплетает на ночь косы, задумалась о чем-то. Мигающий огонек коптилки золотит ее бронзовые косы, ластится к ее рукам, которые так спокойно, неторопливо перебирают волосы. И от всей ее фигуры веет таким очарованием, что Майке кажется, будь она парнем, то непременно влюбилась бы в эту славную девушку, да еще как! А при чем тут Комаров?..

Уже лежа на нарах радом с Надей, Майка по-детски приникла к ней. Слышно было, как поскрипывают деревья за оконцем землянки. В железную трубу то и дело врывался ветер и гудел там, позвякивая жестяной заслонкой. Изредка доносился хруст снега под ногами — это прохаживались под деревьями часовые. А в землянке было тихо, уютно, как бывало в родной хате. Майке хотелось спросить Надю, любила ли она кого-нибудь и можно ли сейчас, в такие дни, любить, когда идет страшная война, когда приходится часто встречаться со смертью. Но при чем же тут война, при чем тут смерть? Майка вспоминает сказку Горького про девушку и смерть. Славная сказка. Любовь всегда сильнее смерти, любовь всегда побеждает. Нет на земле ничего более прекрасного и сильного, чем любовь.

Завывает ветер в железной трубе. На промерзших стеклах шелестят снежинки. Изредка пискнет мышь за фанерной обивкой стены. Равномерное дыхание спящих словно колышет сумрачную тишину землянки. Хорошо здесь, уютно. Сколько стоянок сменили за последние два месяца. Там дней пять, там — три, так и странствовали с места на место. А тут живем уже добрых недели две — хорошее место, спокойное. Майка вспоминает, как неудобно было в первые дни в землянке. И не только ей. Люди так привыкли ночевать под открытым небом, видеть звезды над собой, прислушиваться к убаюкивающему шелесту листвы и тихому шуму бора, что несколько дней никак не могли привыкнуть к землянке. И душно там было, и никакого простора, а ночью, словно в норе: темно и глухо. Но постепенно привыкли. Конечно, помогли и морозы: не очень-то раскинешься теперь где-нибудь под елкой.

Майка прислушивается к завыванию ветра, к мерному поскрипыванию сосен. Вспоминает про отца, — где он теперь? Она знает, что он и еще несколько человек пошли в Минск. Партизаны готовятся к каким-то большим операциям, о которых Майке ничего не известно. Трудно им теперь, видно, в городе, где так много фашистов, где столько учреждений, посылающих в деревни солдат и полицаев. Майка думает, а быть может, мечтает о том, как станет знатной разведчицей, — а такой она обязательно должна стать, — как она наведет панику на фашистов… Надо что-то ей предпринять, она комсомолка, не такое уж большое дело сидеть за радиоприемником в землянке и записывать сводки. Это каждый может делать. Некоторые хлопцы и девчата уже прославились своими подвигами. Взять хотя бы лейтенанта Комарова. Ну да, Комарова… Он один три немецких танка сжег. С каким восторгом глядела на него Майка, когда они встретились в первый раз. Вот это действительно партизан, это герой! Глядела не стыдясь, не скрывая своего восторга. Он заметил ее тогда на комсомольском собрании, спросил:

— А ты, девочка, что здесь делаешь? Девочка…

Грубовато спросил. Даже обиделась Майка, но не растерялась, спокойно, в тон, ответила ему:

— А делаю, хлопчик, то, что мне надо.

Тогда еще все рассмеялись. А некоторые из старших подтрунивали над лейтенантом:

— Что, съел, Комаров?

Лейтенант не ответил, только хмыкнул что-то под нос. Не совсем дружелюбно взглянул на нее. И надо ж было тогда растеряться Майке, покраснеть до самых ушей. Чувствовала себя очень неловко. А потом при встрече с ней спрашивал, словно ничего между ними не произошло:

— Ну, как твои дела, малявка? Что слышно в эфире?

Он подслушал, как Василий Иванович иногда называл ее малявкой. Майка либо не отвечала Комарову, словно не замечая его, либо пыталась перейти в решительную атаку:

— И серьезный ты человек, кажется, а поведение твое комариное, так и лезешь слепнем в глаза!

— Ого! Малявка, оказывается, умеет сердиться.

Майка тогда глядела на него ненавидящим взглядом, подбирая какое-нибудь разящее слово, чтобы заставить его отступить.

А он посмеивался, глядел на нее прищуренными глазами, и уже в примирительном тоне говорил:

— Однако, ты кусачая, Майка! Такая милая, а жалит, как оса!

— Иди, иди, Комаров, да займись своими делами!

Между ними установились своеобразные отношения, нечто похожее на поддразнивание друг друга, на взаимное подтрунивание. Майка сердилась на Комарова, но когда оставалась одна, мысли о нем почему-то не покидали ее. И ей казалось, что если бы не было Комарова, ей, пожалуй, было бы скучновато. Стоит ли всерьез принимать его шутки и насмешки, если он все-таки необыкновенный парень! Ну, храбрый, отважный… Никакой суетливости в нем нет. Он никогда не ударялся в панику, когда немцы оказывались совсем рядом, когда Майкино сердце начинало биться часто-часто. Не от одного только страха, конечно. Разумеется, и страшновато было, но не это главное. Боязно за людей, за тех, кого некому защитить там, в деревнях. Там же маленькие дети, женщины, беспомощные старики. Над ними фашисты часто любят показывать свою храбрость и силу. На партизан наскочат, тогда заскулят, как собаки, куда только девается их храбрость?

Снуют Майкины думы, бурлят. Зимняя ночь — длинная, много чего успеешь перебрать в своей памяти, тысячи мыслей промчатся, одна другой смелее, одна другой светлее. Словно погожим, весенним днем встревожил кто пчелиный рой, и они гудят, гудят, золотинками мелькая на солнце, на травах, на цветах, на ароматном яблоневом цвете. И все сливается в нечто пестрое, яркое, где так много красок, неугасимого солнечного сияния, всего того, что мы зовем молодостью и ее радостями.

13

Слышеня сделал в отряде Кияна доклад о Сталинской Конституции. Это даже не был доклад, а скорее инструкция: что делать коммунистам и комсомольцам — партизанам в эти дни в деревнях, оккупированных гитлеровцами.

— Каждое ваше слово к народу в такой день — лишняя пуля в фашиста.

Парни и девчата расходились по району. Майка попросила послать ее в село, в котором до войны находился районный центр.

В селе работали несколько знакомых девушек и хлопцев, которых она знала давно по комсомолу. Почти все они были в подпольной группе. Связь с этой группой непосредственно держала Майка, когда была еще в совхозе, где некоторое время располагался и подпольный райком комсомола, членом которого она состояла.

Простившись с Надей, которая собиралась в обратный путь, в Минск, Майка сначала хотела просить разрешение на свой поход у Василия Ивановича. Но его не оказалось в штабе, и, как известно было Майке, он должен вернуться из поездки в соседний район лишь несколько дней спустя.

Захватив пачку листовок, Майка собралась в дорогу с одной девушкой из отряда, у которой были свояки в селе. Пришли они туда в сумерки. Полицай, стоявший у околицы, остановил их грозным окриком:

— Стой, кто такие?

У Майки похолодело в груди от этого окрика, но спокойный голос подруги вернул ей равновесие. Та отчитала полицая:

— Чего кричишь? Так мы тебя и испугались! — и под самый нос ткнула ему две бумажки. Это были обыкновенные повестки, какие посылались полицией в порядке немецкого закона о трудовой повинности. В повестке перечислялись вещи, которые должен с собой взять человек, направляемый на работы в Германию. Тут же и строгое предупреждение: за неявку на регистрацию каждый будет зачислен не более, не менее как в бандиты и понесет суровое наказание как враг германской армии.

Полицай повертел бумажки и, сбавив тон, сказал уже довольно миролюбиво:

— Идите, идите, лопотухи.

И, дурашливо усмехнувшись, бросил им вслед:

— Как же, вас там ждут не дождутся!

Девушки незаметно подмигнули друг дружке и, ускорив шаг, направились дальше. Спутница Майки пошла к своякам. У нее было отдельное задание: надо было переправить в отряд медикаменты из сельской больницы. Майка отправилась на явочную квартиру.

Пожилая женщина, встретившая ее, сочувственно покачала головой:

— Не во-время, девонька, заявилась ты. Лютуют полицаи и как лютуют! Сколько народу согнали из района, думают в неметчину отправлять. Упаси боже, такое несчастье, гляди, как бы к ним в лапы не попасть.

— Не на гулянки, тетечка, идем, время не ждет.

Вечером они встретились с руководителем подпольной явочной группы. Высокий, худощавый парень, с лица которого все время не сходило выражение не то застенчивости, не то виноватости, принял от нее листовки. Он аккуратно пересчитал их, внимательно прочел, похвалил:

— Это хорошо. Мы тоже тут кое-что пишем. Бургомистр любит послушать радио, ну, мы и пользуемся случаем, тоже слушаем. Но как ты от руки размножишь все? Очень не разгонишься. А теперь мы и в ближние деревни пошлем.

Этот парень когда-то работал в райземотделе. Теперь он служил писарем у бургомистра. И хотя послали его на эту службу сами комсомольцы, его никогда не покидало чувство неловкости, когда он разговаривал со своими людычи.

— От этих листовок наш бургомистр ошалеет. Он думает, что его район самый спокойный на всю область, все надеется получить имение от фашистов за свою верную службу. И будто бы они даже обещали ему. Имел он до революции тут неподалеку фольварк. Но туда боится нос сунуть, там частенько бывают партизаны.

Комсомолец — его звали Иван Думчик — подробно рассказал о всех делах. Их группа раздобыла в полиции несколько ящиков патронов, надо их переправить партизанам. Есть еще гранаты. Парень из полиции обещает достать также несколько винтовок. И очень кстати она пришла: как она посмотрит на такое дело, как поджог здания полиции, который они намереваются произвести сегодня ночью?

— Сегодня ночью? — с искренним удивлением повторила Майка.

Ей не приходилось еще брать на себя такую ответственность и давать столь исключительные советы. Она пришла, чтобы передать листовки, поговорить о комсомольских делах, разузнать обо всем, что делается в селе и в окрестных деревнях.

— Да. Подожжем полицию.

— А зачем? — спросила Майка.

— Там находятся все документы, из всего района. Списки молодежи. Да во время пожара, возможно, освободим людей, которых согнали для отправки в Германию. Их нахватали даже в соседних районах. Вся колхозная конюшня переполнена. Завтра или послезавтра их будут отправлять на станцию.

Майка на минуту задумалась. Что ж, если у нее просят совета, она должна дать его. Иначе какой же она член подпольного райкома комсомола, который, правда, организовался сравнительно недавно и не имел еще большого опыта. Вот Василий Иванович специально ставил на обкоме комсомольский вопрос, даже выезжал в соседние районы, чтобы навести порядок в этом деле во всех отрядах. Конечно, не одними комсомольцами он занимался там. Что же тут долго думать?

— Это очень хорошо! Так им и надо, гадам, меньше будет одним осиным гнездом!

Сказала и тут же так увлеклась этим делом, что расспрашивала о всех подробностях, советовала, спорила, даже хотела сама включиться в операцию, но спохватилась — ее же не за этим послали сюда.

— Ты поведешь нескольких комсомольцев к нам, в партизаны, им опасно здесь оставаться дольше. Они уйдут из села ночью, когда начнется паника.

Ночью все произошло так, как задумали молодые подпольщики. Далеко за полночь, когда глубокая тишина стояла над селом, над крышей школы, где теперь помещалась полиция, взвились густые клубы дыма. В какую-нибудь минуту острые языки пламени пробились сквозь окна дощатого фронтона, жадно побежали по стенам, по карнизу. Послышалось несколько выстрелов, гранатных взрывов.

Кто-то отчаянно колотил железным крюком по буферу, висевшему около дома бывшего правления колхоза. Из окон и дверей школы выскакивали в одном белье перепуганные насмерть полицаи, метались как угорелые вокруг горевшего здания. Бургомистр Ярыга еле поспевал вслед за начальником полиции Гнибом, бежавшим на пожар. Бургомистра душила астма, ом запыхался, бежал и все допытывался:

— Где они? Где они?

— Кто? — откликнулся Гниб.

— Ой, дайте дух перевести… Партизаны!

— Что вы болтаете? — И подхлестнутый страшным словом Гниб еще быстрее пустился бежать по улице.

Ярыга совсем отстал. Прислонившись к ограде и схватившись рукой за грудь, он старался отдышаться.

Ему так хотелось бежать дальше, туда, где полиция, где Гниб. За спиной Гниба всегда чувствуешь себя так спокойно и уверенно, словно ничего не произошло в жизни. Хотелось бежать, а ноги не слушались, подгибались, словно примерзли к скрипучему снегу. А Гниб убежал, оставил его одного. Это, должно быть, смерть пришла, конец всему, конец несбывшимся мечтам о возврате прошлого!.. А они уже близки были к осуществлению: и сенокосные угодья, и лес, и поля… Их даже обещали ему… Теперь ничего не нужно, ничто не мило, жить бы только, жить, вырваться из этого ада!

Затекшей рукой снял шапку, медленно вытер вспотевший лоб, протер глаза. И тут заметил на заборе белый клочок бумаги, который был прямо перед его глазами. Даже ухо уловило легкий шорох: слабо приклеенный листок трепыхался от легкого ветерка. И слова на нем были необыкновенные:

«..Поздравляем вас с днем Сталинской Конституции!

…Земля наша была, есть и останется советской. А для фашистов она станет могилой. Их лакеев ничто не спасет от заслуженной кары. Били, бьем и будем бить их смертным боем!»

И тут приведены страшные цифры: сколько убито фашистов, сколько уничтожено бургомистров, сколько полицаев получили путевки на тот свет.

И самое главное — подпись:

«…Этот отчет перед вами, советскими людьми, делает ваш депутат в Верховный совет…»

У Ярыги кружилась голова от страха и от слабости. Но обыкновенное человеческое любопытство взяло верх, он посмотрел на подпись: «Соколов».

Это слово двоилось, троилось в его глазах. Об этом человеке слышал пан Ярыга. Ничего хорошего не мог от него ждать пан Ярыга. Скольким людям пришлось дать приют в селе за последний месяц. Они бежали оттуда, где появлялся человек с этим именем: и бургомистры, и старосты, и полицаи. Попадались среди этих беглецов и уважаемые господа коменданты, растерявшие свои гарнизоны, а порой и собственные мундиры и штаны, и без памяти бежавшие сюда, где бог еще миловал от этого человека. Правда, в соседнем городке, на железной дороге, пан Ярыга имел честь присутствовать на похоронах нескольких солдат и офицеров, погибших от руки партизан Соколова. Но присутствовать на чужих похоронах приятнее, чем на своих собственных…

Зарево пожара ярко осветило село, медленно колыхалось в холодном ночном небе. Его отблески мелькали на белом листке бумаги, и этот листок становился то розовым, то багровым.

Пан Ярыга еле оторвал его от забора и, шатаясь как пьяный, медленно побрел к пожарищу.

14

Все сложилось так, как было условлено. В оконце хаты, где остановилась Майка, кто-то осторожно трижды постучал. Майка вышла во двор. Пожар только-только начинался. Отблески пламени то вспыхивали, то внезапно меркли, пропадали, проглоченные ночной теменью.

— Скорее! Скорее!

Незнакомая девушка проводила Майку огородами к какому-то строению, не то бане, не то небольшому сараю. За плетнем сразу начинался густой кустарник. Майка услышала похрапывание коней, приглушенные людские голоса.

По голосу она узнала спутницу, с которой вместе пришла в село. Проворная девушка, сандружинница, укладывала в сани чемодан, несколько ящиков, обкладывала их сеном, строго предупреждала всех, чтобы никто не садился на ее вещи, иначе его постигнет суровое наказание.

— А что тогда будет? — шутливо спросил ее вертлявый паренек, расправляя вожжи в руках.

— Банки на морозе поставим, вот что будет!

И сказала это таким тоном, что стоявший рядом пожилой человек, все время зябко кутавшийся в пальто, сделал отчаянную попытку улыбнуться. Потом он испуганно взглянул на посветлевшее зарево и вдруг попросил:

— Вы и в самом деле, молодой человек, присматривайте за вещами. Тут, знаете ли, склянки, лекарства…

— Не сомневайтесь, доктор, все будет цело. Да вы сами устраивайтесь поудобней.

Майка заметила еще человек четырех незнакомых людей. Держали они себя строго, таинственно, как заговорщики. Эту строгость им, возможно, придавали не совсем обычные ночные происшествия, а может быть, винтовки и автомат, которые они бережно и торжественно держали в руках.

Вскоре заскрипели полозья саней. Кони натужно тронулись с места и, перейдя на рысь, дружно помчались по зимнику, проложенному среди болотных кустарников. Немного спустя дорога повернула в лес. На высоких соснах, на заснеженных пирамидах елей переливались багряные отблески пожара.

Уж светало, когда сани на минуту остановились. Спутница Майки и все остальные поехали на сборный пункт. Майке предстояло одной отправиться на лагерную стоянку, до которой оставалось километров восемь. По знакомой тропинке она пробиралась через перелески, полянки, чтобы выйти на ближайшую к стоянке лесную дорогу. Давно взошло солнце.

Все вокруг — и деревья, и кусты, и полегшая под снегом неубранная рожь на лесной поляне — словно горело, переливаясь миллионами искорок. Впереди с одной сосны на другую-прыгнула белка. Пушистое облачко мелькнуло на мгновение в чаще и сразу же скрылось под навесом заснеженных ветвей. Только осыпался снег на том месте и, мелькая, поблескивал под лучами морозного солнца. А на снегу, куда ни взглянешь, следы, порой совсем маленькие. Вот, должно быть, куропатка копошилась на опушке. Хитрый лисий след тянется рядом. Прилегла было, видно, лисица, выслеживая из засады добычу, пушистым хвостом замела свой след. На высокой рябине алеют мерзлые ягоды. Какая-то птица тяжело поднялась с дерева и, похлопывая крыльями, нырнула в хвойные недра. Рябина — оголенная, со всех ветвей осыпался снег. Видно, частенько навещают ее лесные гости.

Майка шла по лесу и разглядывала каждый след, каждую примятую веточку, запорошенный снегом папоротник. Где-то в стороне бойко щебетала синица. А что она там щебечет? Солнце щедро осветило и лес, и дорогу, и каждый уголок, и каждую ветку, и каждую косматую снеговую шапку на пнях. Холодное, морозное солнце. Искрится иней на деревьях, осыпается разноцветными блестками, алмазными россыпями опадает на сугробы, на нетронутую полозьями дорогу.

И так хорошо, так радостно на душе. Видно, от этого солнца, от торжественных сосен, от густого настоя морозного воздуха, словно процеженного сквозь зеленое хвойное сито. Дышишь этим воздухом и ощущаешь, как наполняется сердце извечной радостью жизни.

Майка шла по лесу, зачарованная его торжественным молчанием, боясь нарушить неосторожным шагом или окликом праздничную приподнятость мыслей и чувств, навеянных солнечным лесом и всем пережитым в минувшую ночь. Она уже подходила к большаку, перерезавшему в этом месте лес, как услышала чьи-то голоса. Если в мирное время приятно было услышать в лесу зимой человеческий голос, то теперь этот голос не радовал. Майка инстинктивно свернула с дороги в гущу молодого ельника, притаилась там. Отсюда она увидела, как с большака на дорогу, по которой она только что шла, свернула необычайная процессия. Сначала показался конный полицай. Норовистый конь гарцовал под ним, порываясь перейти на галоп. Всадник нетерпеливо осаживал его, бил кулаками меж ушей, сердито покрикивал идущим позади:

— Тащитесь поскорей, бандиты! А вы подгоняйте там, не ловите ворон!

Из-за поворота дороги показались два человека. Они шли рядом, с трудом переставляя ноги на заметенной снегом дороге. Прямо в спины им тыкались взмыленные храпы коней двух полицаев, подгонявших этих людей. Один из конвоируемых был без шапки. Левая щека у него окровавлена, очевидно, рассечена кнутом или шомполом. Человек то и дело старался потереть щеку о воротник железнодорожной куртки, которая была на нем. И когда делал это, замедлял шаг. Приостанавливался и его сосед, одетый в пальто. Тогда ехавшие позади полицаи налетали, как коршуны, словно собирались растоптать этих двух человек, свалить ударом нагаек. Процессия уже прошла мимо Майки. Человек без шапки вдруг пошатнулся на оголенной от снега, сдутого ветром, колее, и упал на дорогу. Он неуклюже силился встать. Ему помогал его товарищ, но движения товарища были неловкие. Только тут Майка заметила, что у обоих узников позади связаны веревкой руки. Той же веревкой они оба были связаны, так что один без другого не мог и шага ступить. Над их головами засвистели нагайки. И тогда тот, который стоял, гневно крикнул полицаю:

— Что вы делаете, палачи?

От окрика кони шарахнулись было в сторону, но уж вновь занесена нагайка над людьми и перекошенное от злобы конопатее лицо полицая словно готово лопнуть от натуги:

— Ты что говоришь, подлюка? Я сейчас заткну тебе рот. Я сейчас… Уже воют по тебе волки.

— А ты сам не пробовал человечины, людоед? — Человек сказал это тихо, спокойно. Только пламенели его глаза, готовые испепелить этих выродков.

Что-то хотел крикнуть конопатый, но не смог. От лютости зашипел, как разъяренный гад. Соскочив с коня, схватился за винтовку.

— Стой, стой, не трогай! Приказано доставить живыми начальству! — прикрикнул на него полицай, ехавший впереди.

— Чего там не трогай! Будем еще возиться с ними! — И, щелкнув затвором, он вскинул винтовку на плечо.

Сердце у Майки сжалось так больно, так больно, будто кто-то схватил его железными клещами. Вся кровь прилила к ее лицу, и оно горело так, что, казалось, вот-вот вспыхнут запорошенные иглы елей, царапавшие щеку. Все силы собрала она, чтобы не дрожали руки.

Раз и другой нажала она на спусковой крючок нагана. Конопатый полицай грузно осел на землю, подмяв под себя куст можжевельника и загребая руками снег. Конь переднего полицая пустился в бешеный галоп, и всадник не делал никаких попыток его сдержать. Другой полицай мгновенно соскочил с коня, пополз по снегу и, спрятавшись за сосной, начал отстреливаться из винтовки. Пули засвистели совсем близко. Послышались какие-то взволнованные голоса, — то ли кричал удравший полицай, то ли тот, что скрылся за сосной. Он уже не стрелял, но Майка видела, что он еще жив и шевелится, удобнее подминая снег под себя.

Она выпустила последний патрон. Нажала еще раз на спуск и как бы с удивлением посмотрела на наган. Перезарядить бы его!

Майка даже сразу не поняла, что произошло, когда ее схватили за плечи чьи-то жесткие, сильные руки.

Потом били ее. Потом какое-то время прошло в забытье. Она не помнила, как очутилась в этой мрачной берлоге, где так крепко пахло соломой и конюшней. Когда она пришла в себя, то увидела рядом с собой тех двух человек, из-за которых и сама попала сюда. Тот, что был без шапки, лежал на охапке соломы, и, если бы не легкое облачко морозного пара над его лицом, можно было бы принять его за покойника. Второй внимательно глядел на нее. И когда заметил, что она открыла глаза и с удивлением оглянулась вокруг, неожиданно сказал ей с укоризной:

— Эх, девушка, девушка, напрасно ты стреляла!

Она посмотрела на него с таким гневом, с таким неприкрытым возмущением, что он немного смутился и сказал уже совсем другим тоном:

— Славный ты товарищ…

Задумался на мгновение и тихо-тихо:

— И человек.

Ему, видно, было тяжело, — несколько произнесенных им слов так обессилили его, что он прислонился к своему товарищу, умолк. Майка почувствовала большую симпатию к этим новым знакомым. И какое-то неизведанное ею чувство, похожее на материнскую нежность, овладело всем ее существом. Она с трудом дотянулась к ним, заботливо укутала ноги, поправила в изголовье. И когда он спросил, как ее зовут, она ответила ему просто, как своему человеку, как другу:

— Меня зовут Майка.

— А меня зовут Игнатом.

И они ни о чем не расспрашивали друг друга, — откуда, да кто, да что, да почему оказались тут. Все это было понятно без слов. Он только сказал ей, что она попала в руки полицейского разъезда, которого не заметила, когда вступила в поединок с тремя полицаями… Он и словом не обмолвился о том, как они, два товарища, попали в руки этих людоедов. Потому не сказал, что в такой обстановке не принято об этом говорить. И еще потому, что на сердце тяжелым камнем лежала обида на тот нелепый случай, который привел их в руки этих проклятых душегубов. Они так удачно пробирались из самого Минска. И нужно же было на последнем переходе попасть в такое неожиданное стечение обстоятельств. Связной, к которому они явились, был болен; он не мог их повести сам и порекомендовал другого проводника. Но, поскольку им всего осталось пройти километров десять, да и связной подробно растолковал им, как надо итти, они решили обойтись без проводника. Не успели, однако, пройти двух километров, как погода начала резко меняться. Поднялась метель, занесла еле заметную стежку, проторенную на болоте. Ветер все крепчал, и вскоре все — и небо, и дорога, и чахлые болотные кустарники — потонули в снежной завирухе.

Ветер выл, гудел, всячески пытался сбить с ног, запорашивал глаза сухой снежной пылью. Они бродили часа три и, наконец, поняли, что сбились с дороги.

Ночь встретила их на болоте. Метель не унималась. Случайно наткнувшись на стожок сена, они, еле не падая от усталости, зарылись в него и проспали так до самого рассвета. Утро было тихое, солнечное. Как ни уютно было в сене, но за ночь Мшат и его товарищ так промерзли, что руки и ноги, казалось, совсем одубели. И тут возникла эта предательская мысль: раньше чем пойти, — обогреться. Они натаскали из-под стожка разного лома, взяли охапку жесткой осоки, начали ее разжигать. Промерзшая осока никак не хотела разгораться. Наконец, кое-как раздули небольшой огонек. Густыми клубами повалил сначала желтый дым, потом вспыхнуло пламя. С наслаждением грели руки, ноги, поворачивались к теплу окоченевшими спинами. И так увлеклись этим теплом, что и не заметили, как всю болотную прогалину, на которой приютился стожок, окружили конные полицаи. Игнат успел только сунуть кольт в снег, — сопротивляться было совершенно бесполезно. Надеялись парни и на свои пропуска. Были у них такие документы, будто отпустили их из города на побывку домой на неделю в родное село, которое находится километров за сорок отсюда.

Пришлось пожалеть им, что слишком рано вздумали греться. Желтый дымок костра выдал их врагам. Полицейский разъезд ехал из одной деревни. Это были так называемые хапуны, делавшие облавы на молодежь, которая уклонялась от посылки в Германию. Хапуны потерпели неудачу в деревне и под конец еще наткнулись на партизанскую засаду, потеряли несколько человек. Разъяренные неудачами, они теперь вымещали злобу на неожиданных пленниках. Не помогли никакие объяснения, ни предъявленные пропуска.

— Немецкие рабочие не слоняются по болотам, не ночуют на стогах сена. Вот разберемся сейчас в полиции, что вы за птицы.

И совсем взбесились, когда во время этой возни кто-то ногой нечаянно выбил пистолет из-под снега.

Так совсем неожиданно попали парни в бывшую колхозную конюшню. Было более подходящее для них место в подвале здания полиции, но этот дом сгорел ночью, и сами полицаи никак не могли понять, с чего бы это, по какой причине возник ночной пожар.

15

В щели между бревен проникал скупой солнечный свет.

Стены конюшни, ворота, колючая проволока в небольших окошечках — все это было покрыто густым морозным инеем. С соломенной застрехи над окошками свисали длинные ледяные сосульки. Они переливались на солнце мутным желтоватым светом. Если заглядишься на оконца, а потом отвернешься от них, словно темное бельмо застит глаза, ничего не видишь вокруг. Не видно людей, которые сгрудились кучками, сидят, лежат, плотно приникнув друг к другу, чтобы хоть немножко согреться, сохранить тепло своего собственного дыхания, укрыться от пронизывающей стужи. Она идет, струится то ли от промерзших стен, то ли от гнилой соломы, от которой несет старым слежавшимся навозом. Натужный кашель перекатывается по конюшне из конца в конец, на мгновение затихает, чтобы снова взорваться с удвоенной силой. Тогда совсем не слышно, как бредит девушка, лежащая около самой стены. Ее избили полицаи и бросили сюда еще вечером еле живую. Она никак не может притти в себя и все говорит, говорит, вспоминает про какую-то пряжу, про лен, про теплый платок матери. И вдруг кричит надрывно, страшно:

— Мама моя родненькая, спаси меня от смерти!

На несколько мгновений затихает кашель, все прислушиваются, с отчаянием глядят туда, где хлопочут около девушки подруги, укутывают ее чем только можно, утешают.

Майка прислушивается к порывистому дыханию Игната, Анатоля — так зовут второго хлопца. Своим дыханием она греет платок, чтобы тот стал мягче, вытирает им запекшуюся кровь на щеке Анатоля, поправляет бинт на его голове. Если кто-нибудь из хлопцев застонет, она склоняется над ним, ласкает теплой ладонью, упрашивает:

— Не надо… Держитесь!

А на глаза наплывает влага, закрывает свет. И все силы напрягает Майка, чтобы не поддаться, устоять, не заплакать. Страшны слезы в такую минуту. И она превозмогает эту досадную слабость, стискивает в тугой комок свое сердце, силится мысленно отойти от этих стен, от этих стонов. Ей так хочется подняться над всем этим на какую-то высоту, где можно было бы совсем спокойно пораздумать о всем этом. Оно ведь пройдет, окончится. Может быть, не так уж скоро, но обязательно пройдет… Может, не будет и ее, Майки, но исчезнут эти промерзшие стены, исчезнет ржавая паутина колючей проволоки, смолкнут людские стоны. И может, те, что некогда будут радостно глядеть навстречу солнцу, на голубое цветение льняных полей, на трепетную зеркальную гладь рек; те, что будут счастливо смотреть в завтрашний день, в светлое будущее, быть может, они вспомнят и про нее, про Майку, про девушку, которая встретила в своей жизни семнадцать весен… Только семнадцать! Да, они вспомнят о ней, потому что сердце ее угаснет для того, чтобы они никогда, никогда не видели, не переживали, не слышали и не чувствовали того, что выпало на ее долю. Никогда…

Мысли светлые, как детские мечты, тешили, успокаивали. С потолка свисали гирлянды каких-то трав, стеблей, прошлогодних колосьев. И все это в пышном убранстве инея, искрившегося, когда на него изредка попадал солнечный луч. От этих морозных гирлянд словно теплей и уютнее стало на сердце.

— Как на елке…

Подумала и улыбнулась. А мысли мчались роем, обгоняя друг друга. Вспомнилась мать. А сама она, Майка, еще совсем маленькая. Мать заплетает ей косу розовой лентой. В школу идет Майка, а мороз так и кусается, щиплет и подгоняет. Новогодняя елка в школе переливается феерическими огнями. Майка читает сказку про Мороз-Красный нос…

Мороз-Красный нос…

За морозами весны, лето… Идут чередой Майкины весны. Майка — пионерка… Вот она получает комсомольский билет. Майка Светлик внушает подругам:

— Мы не дети теперь.

Учителя. Школа. Товарищи. Шефство над колхозными фермами. Электрификация. Севообороты. «Комсомольцы, выше урожай!». Сколько дел, сколько захватывающих интересов! И мир раскрывается все шире, шире, и жизнь, кажется, с каждым днем ускоряет свой ход.

— Кого мы выберем в секретари?

— Майку Светлик!

Даже растерялась, вспыхнули щеки.

— Майка Светлик!

Вздрогнула, оглянулась. В раскрытые настежь ворота виднеется кусок холодного неба. Багряные, — видно, вечерело, — низко плыли по небу зимние тучи.

— Майка Светлик! — голос грубый, настойчивый. Встрепенулась: перекличка! С трудом поднялась.

— Ты что, шельма, не откликаешься, когда тебя зовут?

Майка молчит. Тяжело оторваться от светлых видений.

— Ты кто? — спрашивает ее какой-то незнакомый. Это Гниб, начальник полиции.

Медленно отвечает:

— Я работница совхоза.

— Работница? — И его дряблое лицо с синяком под глазом перекашивается от злобы, брызгает слюной и бранью:

— Я не об этом спрашиваю, мерзавка! Ты была секретаршей у комсомольцев? Тебя спрашиваю!

Он орет так, что на его шее синеют жилы и судорожно дергаются морщинистые щеки и скулы:

— Зарежу, если не будешь отвечать!

Рядом с ним стоит пан Ярыга, розовощекий старик. Он уже пришел в себя после ночного переполоха. Стоит, причмокивает, облизывает синие губы.

— Девонька! — говорит он тихо, вкрадчиво, и в голосе его слышится легкая дрожь. — Ну чего ты вызверилась на меня, я тебя не съем. Раз начальник спрашивает, отвечай ему ласково, уважительно. Ему на то и право дано, чтобы спрашивать. Мы и так знаем, кто ты такая. Охота ли тебя расстреливать, такую молоденькую? Ласковой будь, расскажи обо всем, пошлем мы тебя тогда в Германию. Ты ученая: будешь там коровок доить, за козами ухаживать, свинок кормить. Ты скажи нам, по какой такой нужде ты с наганом бродишь? Кто посылал тебя и куда? Ты зачем, зачем, спрашиваю, — тут его тихий говор перешел на крик, — человека моего убила? А?

Облизал синие губы, неслышными шагами подкрался ближе:

— А хочешь, девчонка ты неразумная, пошлем тебя к панам офицерам! В паненках будешь ходить, ах боже мой, боже! — сипло бормочет он по-стариковски.

— Довольно, пан бургомистр! Я развяжу ей язык!

И Гниб тяжелым подкованным сапогом нацеливается в грудь Майки.

— Стой, душегуб! — сливаются в крик гневные голоса.

Десятки рук подхватывают Майку, оттягивают назад. Десятки людей заслоняют ее. Гниб видит их глаза, их побелевшие лица, их стиснутые кулаки. Они поднимаются, эти кулаки. Люди с решительным видом надвигаются на него. Откуда-то летят камни, кирпичи, обломки досок.

Вобрав голову в плечи, пятится назад Ярыга. А Гниб кричит, и в голосе его слышится смертельный страх:

— Автоматчики, сюда!

Вооруженные полицаи появляются у ворот. Они оттесняют людей к стене, отталкивают ногами больных, лежачих. Раздаются стоны, вопли.

В этой сутолоке слышится чей-то спокойный, настойчивый голос:

— Где бургомистр? Где начальник полиции?

Это спрашивает немецкий лейтенант.

Гниб выходит вспотевший, красный. За ним плетется Ярыга.

— Командир специального отряда — полковник — требует вас к себе! — говорит лейтенант и еле заметно кивает головой на льстивое приветствие Гниба и Ярыги.

— Ну, слава богу! Слава богу! Я сегодня сколько раз уже звонил в комендатуру, чтобы выслали отряд, нам трудно справиться с пересылкой людей на станцию, — с облегчением говорит Гниб.

Около волостной управы стоял спешившийся немецкий отряд. Опытный глаз Гниба сразу отметил: целый эскадрон, если не больше. Косматые от инея кони пофыркивали, дергали поводья. Солдаты притопывали, похлопывали рукавицами, старались как-нибудь согреться, размять закоченевшие ноги. На десятках саней можно было увидеть пулеметы. Их дула, как хищные клювы, высовывались кое-где из-под брезентов, которыми были прикрыты сани.

— Скорее, скорее, двигаетесь, как сонные тетери! — торопил лейтенант Гниба и Ярыгу.

«Видать, эсэсовцы!» — подумал начальник полиции, заметив черные шинели солдат.

— Где учился?

— На курсах в Гданске, пан полковник.

— Где служил раньше?

— Был вахмистром в польской жандармерии.

— Ты, негодяй, совсем распустил полицаев, помогаешь партизанам.

— Пан полковник! — взмолился Гниб.

— Молчать! Где это видано: часовой стоит у въезда в село и не спрашивает ни пропусков, ни пароля?

— Боже мой, кто будет спрашивать пароль у наших… героических германских войск? — вмешался Ярыга, чтобы как-нибудь выгородить своего собрата. — Мы так вас ждали, так ждали, чтобы вы конвоировали на станцию мобилизованных в Германию.

— Полковник не занимается такими пустяками. Полковник — командир отряда особого назначения по борьбе с партизанами и их агентурой, проникшей в полицию, в администрацию, — оборвал бургомистра лейтенант. — Полковник проводит инспекцию всех полицейских войск.

Ярыга почтительно посмотрел на полковника и, потирая — не то от радости, не то с перепугу — дрожащие руки, начал торопливо сыпать словами:

— Ах как это хорошо! Это нам такая помощь. Сил у нас особенных нет, чтобы серьезно защищаться, если, скажем, боже сохрани, какой-нибудь крупный отряд, простите, партизан вздумает напасть на нас. Но нас бог миловал. У нас тихо, совсем тихо, если не считать там каких-нибудь… — тут он неуверенно взглянул на Гнибу, — мелких фактов. Так тихо, что к нам бегут из соседних районов, где, простите, бесчинствуют эти партизаны. И полицаи к нам бегут, и старосты, и бургомистры и, извините меня, имели честь проследовать и соседние коменданты.

— Поклеп! — гневно крикнул тут лейтенант. — Немецкая армия никогда не бежит.

— Простите… они просто, видите, меняли дислокацию… — Ярыга даже вспотел от волнения и уже не рад был, что ввязался в этот разговор.

Затем полковник через лейтенанта-переводчика подробно расспросил Гниба и Ярыгу, как они борются с партизанами, как выявляют подозрительных, недовольных, справляется ли полиция со своими обязанностями. Просматривали разные списки, приказы. Интересовались людьми, помогающими полиции. Проверили все секретные дела. Наконец, полковник заинтересовался строевой учебой полиции.

— Всех выстроить. Даже дневальных. Наши солдаты сменят караульных, — оборвал лейтенант начальника полиции, пытавшегося возразить, и тут же сказал Ярыге:

— Пан полковник приказал вам вывести на площадь все население. Дети пусть остаются по домам.

Через несколько минут все наличные полицейские силы были выстроены на площади. Полковник почему-то обошелся без «хайля» и сразу приступил к делу. Проворный лейтенант уже распекал на чем свет стоит неуклюжего полицая за то, что у него затвор винтовки совсем примерз, не открывался.

— Распустились, лодыри! Вишь, ряшку раскормил, только щенят бить такой мордой. — И тут же передал приказ полковника: — Осмотреть у всех оружие.

К строю полицаев подошли автоматчики, взяли у них винтовки, щелкали затворами.

— Смирно! Проверку на время отставить, будет говорить господин полковник! Бургомистр, ближе людей!

Жители, согнанные на площадь, сначала равнодушно поглядывали на упражнения, которые проделывали полицаи под команду немецкого полковника. Но постепенно их нахмуренные лица стали оживляться, в глазах появилось выражение заинтересованности: очень досаждал полицаям лейтенант-переводчик, издевался над ними и высмеивал. Чем все это кончится? Разумеется, и полицаи и эсэсовцы — одного болота черти, но хорошо, когда они начинают поносить друг друга. «Еще чего доброго, начнут потчевать друг дружку зуботычинами…»

Бургомистр все суетился, покрикивал на жителей села, подгонял их ближе:

— Скорее, скорее, полковник не любит мешкать! — И, склонившись в три погибели перед высоким начальством, льстиво доложил:

— Если угодно, пан полковник, можете начинать!

Вспотев от желания как можно лучше угодить начальству, он почтительно отошел назад, где с группой немецких офицеров стоял и Гниб… Начальнику полиции не давали покоя мысли о разных неприятностях, которые придется ему, должно быть, перенести от всей этой неожиданной инспекции.

Полковник тем временем подошел к собравшимся жителям, на минуту остановился, словно задумался о чем-то. Потом резким движением снял шапку с головы, заговорил:

— Братья мои, родные мои!

Слова, произнесенные по-русски, сразу наэлектризовали всех. Гниб, которого офицеры оттеснили немного назад, уже стал на цыпочки, чтобы разглядеть полковника. «Ну и полковник, ну и хитрец, знает, как подъехать к крестьянам. Но почему он не говорил по-русски с нами, с полицией?»

— Простите мне этот небольшой спектакль. Он потребовался нам для того, чтобы, не проливая крови… наших людей… расправиться вот с этими палачами, фашистскими наймитами.

Что-то хотел крикнуть пан Ярыга, но поперхнулся словом и, побледневший, опустошенный, только шмыгал носом и мычал. Слышно было лишь одно ах… ах… ах… Гниба держали под руки, вынимали его пистолет из кобуры.

— Вот они стоят перед вами… покажите их ближе! Вот он, ан Ярыга. Он полез сюда, чтобы захватить нашу землю, наше добро. Старшие из вас помнят пана Ярыгу еще во времена царизма. Этот недобитый пес надеялся при помощи фашистов вернуть проклятое прошлое. И он усердствовал, выслуживался перед своими хозяевами. А вот и Гниб. Он верой и правдой служил польским фашистам, добросовестно помогал им душить польских и белорусских крестьян. Сейчас он верно служит немецким фашистам. Это заклятые враги наши… А теперь полюбуйтесь на этих мерзавцев, на этих изменников Родины, — он кивнул на полицаев. Одни стояли побледневшие, испуганные насмерть. Другие как разинули рты от изумления, так и стояли, словно вороны в знойный день. И зуб на зуб не попадал у полицаев, у некоторых дрожали колени. На одного от страха напала такая икота, что он все время судорожно хватался за рот и сгибался в дугу, чтобы спрятаться от людских глаз.

— Мне противно даже говорить о них.

На площади наступила такая тишина, что слышно стало, как всхлипывает пан Ярыга, что-то невнятно бормоча.

А полковник расстегнул меховой воротник, прятавший его лицо, распахнул шинель. И стоявшие ближе увидели на нем обыкновенный крестьянский полушубок, на котором выделялся яркокрасный значок депутата Верховного Совета.

— Вот мы опять встретились с вами по-человечески, как советские люди. Мы встретились, чтобы сказать вам, что не гитлеровцы и не эти ихние холуи являются хозяевами на советской земле. Мы с вами ее настоящие хозяева! Мы с вами бьем наших врагов и будем бить до тех пор, пока не очистим нашей земли от всей этой погани. В этом я клянусь вам!

— Братцы! Это же Василий Иванович, наш депутат! — послышались голоса в толпе.

— Да, клянусь вам как ваш депутат! Клянусь в день Сталинской Конституции и поздравляю вас с этим днем.

Все бросились к Василию Ивановичу, чуть не задушили его в объятиях, подхватили на руки:

— Родненький! Дорогой! Ура партизанам! Слава Сталину!

Многоголосое ура поднялось над занесенными снегом улицами, над полем. От конюшни бежали освобожденные парни, девушки.

Все село пришло в такое движение, которого уже не видали с самого начала войны. К волостной управе шли все, кто был в селе. Спешили старики. Сбегалась детвора.

Над площадью стоял веселый гомон. Говорили, здоровались, пели, приглашали партизан погостить. Над крыльцом управы поднялось красное знамя.

Василий Иванович рассказывал и про партизанские дела. Люди расспрашивали про Красную Армию, про Москву, про Сталина. Каждому хотелось выпытать обо всем, что волновало его за последние месяцы.

Сквозь толпу настойчиво протискивалась Майка. Она остановилась неподалеку и все порывалась подойти к Василию Ивановичу, ожидая, когда тот закончит беседу с людьми. И вот она, наконец, бросилась к нему, схватила за руку:

— Дядечка! Василий Иванович! Товарищ командир!

Василий Иванович посмотрел на нее, удивился:

— А ты как сюда попала?

Увидел кровоподтеки на лице, нахмурился.

— Меня схватили эти гады. Они истязали двух наших людей, те чуть не при смерти, там доктор около них теперь, в конюшне они…

Все посмотрели на полицаев. Словно волна прошла по толпе. Рядом затрещали плетни, ограды. Десятки голосов загремели на всю площадь:

— Смерть душегубам! Бейте их, гадов!

Василий Иванович потемнел лицом, громко крикнул: — Отставить!

И, когда толпа угомонилась, спокойно обратился к людям:

— Что вы? Хотите самосуд учинить? Так не надо. Мы разберемся с каждым из них в отдельности. И никого не обидим: каждый получит сполна по своим заслугам. Получит по нашим законам. Можете мне в этом поверить.

— Верим, Василий Иванович! Знаем, что рука у тебя на них правильная!

Бохан занялся допросом полицаев.

Все ему дружно помогали.

Некоторых оправдывали — тех, которые попали на службу по принуждению, из неволи, и ничего дурного не совершили за время своей службы.

Несколько слов сказал им Василий Иванович:

— Если кто-нибудь из вас опять натянет на себя собачью шкуру, тогда уж не ждите пощады, да и теперь плачут по вас сухие осины! Только кровью своей вы сможете смыть с себя позорное пятно. А если вам жаль своей крови, смывайте фашистской. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Родненький, мы хоть сегодня к вам!

— Нет, нам такие свояки пока не надобны. Вот заслужите доверие у народа, постарайтесь, чтобы гитлеровская нога боялась ступить в ваше село или в деревни, откуда вы родом. Тогда мы, возможно, и примем вас в нашу семью. А теперь идите отсюда, не мозольте глаз людям собачьими шинелями.

Освобожденных полицаев точно вихрем смело. Со всех ног удирали они во все стороны, так что снег взвихрился на улицах. С остальными долго не церемонились.

— За речку, подальше, на болото! — подал команду автоматчикам Бохан. И сплюнул даже, а рукой сделал такой жест, будто отряхал ее или стирал какую-то грязь.

— Ты что? — спросил его Василий Иванович и нахмурился.

— Да знаете, Василий Иванович, не совсем приятное занятие возиться с человеческим мусором.

— Да, быть может, и неприятное. Зато необходимое. Без него не обойдешься. Иначе — реки и реки крови, реки и реки слез. Их вот… — он указал глазами на кучку детей, которые топтались около саней, упрашивали, чтобы показали им, чтобы позволили хоть дотронуться до пулемета. А какой-то малыш, лет семи, в большой не по росту шапке, настойчиво просил караульного:

— Вот бобик патрон потерял. Нате, дядечка. Может, он к вашему ружью подойдет.

— Давай, давай, вояка!

— Только вы обязательно фашистов убейте этим патроном или полицая!

— Постараюсь, вояка! Все?

— Если убьете, то и все! — чистосердечно согласился малый и уже шепотом, оглянувшись по сторонам, добавил: — Они моего папу убили… Забрали и убили по дороге… А мы с мамкой одни теперь.

И тяжело вздохнул, поглядывая на винтовку.

— Нравится тебе ружье?

— Да оно тяжелое, дядечка!

— На, подержи.

— Ого! — восторженно сказал малыш, силясь поднять винтовку. — Слишком большое! Кабы мне маленькое ружье!

И в глазенках малыша мелькнуло на миг что-то грустное-грустное, не детское. Только увидя своих товарищей, которые уже играли в войну и решительным приступом брали вражескую крепость — высокий сугроб, — мальчик с криком «ура» побежал к ним. Бежал и останавливался, чтобы придержать непослушный не по мерке башмак, обнаруживавший явное намерение соскользнуть с ноги в самый решительный момент атаки.

Василий Иванович и Бохан проводили глазами малыша и не могли скрыть какой-то особенной улыбки, от которой потеплела их глаза и лица.

16

Уже близилась ночь, когда конный отряд Василия Ивановича собрался в путь, чтобы присоединиться к главным силам партизан, проходивших поблизости. Старая боевая песня буденновцев исподволь поднялась над полем, над лесом, взлетела до самых звезд, которые слегка дрожали, словно зябко поеживались на высоком морозном небе.

Закутанная в тулуп Майка сидела в санях. Ровный скрип полозьев, мелодия и слова песни убаюкивали, успокаивали, прогоняли колющую боль в плече, в руке. В ночном сумраке словно вставало перед нею конопатое лицо полицая, который так безжалостно бил ее тогда на дороге. Теперь этот полицай никого уже не будет бить. Но сколько еще этих конопатых ходят по нашей земле… Долго ли им ходить еще?

На стоянку приехали ночью. Надя, услышав утром от Майки о приезжих из Минска, пошла к ним в санитарную землянку, куда Игната и Анатоля поместили ночью. Они уже отогрелись, пробовали шутить с пожилым врачом, вместе с которым убежала из села в памятную ночь Майка. Он перевязывал рассеченную щеку Анатолю. Игнат первый увидел Майку, даже приподнялся на топчане:

— А вот и наша спасительница явилась!

— Что ж ты, Майка, ничего не сказала мне об этом?

Майка немного смутилась и, чтобы скрыть свое замешательство, бросилась помогать врачу.

Игнат, приподнявшись на топчане, так и сидел, вглядывался в другую девушку, голос которой показался ему очень знакомым.

— Игнат?

— Надя?

Они расцеловались так горячо, что Майка даже отвернулась из деликатности. Она даже позавидовала Игнату, которому выпало счастье любить такую чудесную девушку. Но они почти ничего не говорили о себе. Все расспрашивали друг друга о каких-то делах и общих знакомых.

В землянку вошел Василий Иванович:

— А я на минутку к вам. Как дела, доктор? Вы должны мне как можно скорее поставить этих молодцов на ноги. О-о, они уже, оказывается, могут говорить.

Василий Иванович поздоровался с товарищами, расспросил Игната о заводских делах.

— Слышал я про ваш выезд из города. Неплохо сработали. А вот за ваши последние приключения не хвалю — вы тут забыли про осторожность.

— Мы, Василий Иванович, от самого города по вашему проспекту шли, и все было хорошо, спокойно. Сколько мы по нему людей к вам переправили и ни одной задержки не было.

— Вот видите, людей переправили, а сами засыпались. Проспект тем и хорош, что люди на нем придерживаются известных правил и слушаются… регулировщиков. А вы излишне понадеялись на свои собственные силы и попали в объятия полиции.

Майка знала, о чем говорит Василий Иванович. Проспектом уже с месяц называлась незаметная и неизвестная гитлеровцам дорога, по которой проходили сотни и тысячи людей из города и далеких районов в партизанские отряды. На этой дороге день и ночь работали бдительные связные. Тут были даже свои партизанские «гостиницы», где можно было человеку обогреться, отдохнуть и переждать денек-другой, если на каком-нибудь участке портилась «погода», появлялись «заносы», «обвалы» и прочие обстоятельства, делавшие этот участок «трудно проходимым». В отдельных случаях Василий Иванович командировал «ремонтников», которые «ремонтировали» проспект. В одном месте надо было убрать излишне усердного в службе бургомистра или старосту, в другом восстановить проваленный связной пункт. Да мало ли было этих «дорожных» хлопот!

— Ну ладно, хлопцы, выздоравливайте и будем вместе восстанавливать наши стежки-дорожки.

И надо же было тут Майке сунуться со своим замечанием:

— Они, товарищ командир, правильно шли.

Василий Иванович оглянулся и, пряча улыбку, серьезно, даже слишком серьезно посмотрел на Майку:

— А я и не заметил, что наш уважаемый радист тоже здесь. Куда, думаю, он делся? И третьи сутки голоса не подаст. А он, оказывается, вознамерился с одним пистолетом полицейские отряды рассеивать!

— Дядечка! — взмолилась Майка.

— Слышу, слышу, племянница. Жаль только, что нет у меня специальной землянки под гауптвахту, чтобы приютить мою дорогую племянницу этак суток на десять.

— За что, дядечка? — густо покраснев, тихо спросила Майка.

— А хоть бы вот за что: станет ли человек, если он в здравом уме, нападать с пистолетом на полицейский отряд? Станет ли он стрелять, чтобы выдать и себя с головой, да и других подвести под удар? И, наконец, правильно ли поступил наш радист, самовольно отлучившись из штаба?

— Дядечка… Товарищ командир! — голос у Майки дрожал, срывался, а ее веснушки словно загорелись, так побелело ее лицо. — Я не могла иначе. Я не могла… не стрелять! Не могла!

Она стояла бледная, возбужденная, даже глаза, кажется, посинели, да слегка дрожали стиснутые кулаки. Василий Иванович посмотрел на нее, и лицо его посветлело, прояснилось. И когда он начал говорить, в голосе исчезли жестковатые нотки, которые звучали в его предыдущих словах:

— Я знаю, Майка, что ты иначе не могла поступить. И каждый из нас иначе не поступил бы, если б увидел, что может погибнуть наш человек. Но лезть на рожон не следует. Атака в лоб с малыми силами всегда равносильна поражению. Тут нужны и военная хитрость, и выдержка, и точный расчет, и смелость, конечно. Нужен и разумный риск. Ты ведь помнишь, Майка, как наш Копуша и лейтенант Комаров немецкие танки жгли? Не так уж много было у Копуши людей, а им удалось не только нанести ущерб врагу, но вогнать его в такую панику, что целая гитлеровская дивизия удирала от небольшой группы наших людей. И еще как удирала!.. Однако я заговорился с вами, да и больным мы здесь мешаем.

Василий Иванович, Надя и Майка вышли из землянки. Майка уже успокоилась. Вся ее обида на Василия Ивановича, который вогнал ее в такой стыд перед этими двумя хлопцами, прошла, растаяла.

Шедший впереди с Надей Василий Иванович вдруг спросил Майку:

— Говорят, ты одного полицая насмерть уложила?

— Я, дядечка, жалею, что не всех трех. Очень уж волновалась я тогда!

— Когда же ты наловчилась так метко стрелять?

— Да еще в комсомольском стрелковом кружке. Я ведь ворошиловский стрелок.

— О-о! А я и не знал, что у меня такая боевая племянница. А теперь отправляйся к своему приемнику и приведи его в порядок, хлопцы привезли новые батареи, снова можно будет слушать.

Когда Майка вышла, Василий Иванович пригласил в свою землянку Надю. Он подробно расспрашивал ее обо всем, чего она еще не успела рассказать, о людях Мирона Ивановича, о городке, о Минске. Про депо не спрашивал, знал от Александра Демьяновича про сугубо личное отношение Нади к этому вопросу. Под конец спросил ее и про сестру Галю.

— Вот что я тебе скажу, Надя. Ты сама понимаешь, что не обязательно рассказывать ей обо всем, что ты увидела и узнала. Мы с тобой люди взрослые и знаем, что можно и чего нельзя. Одно скажу тебе — пусть она не уклоняется от своей службы. И еще надо ей сказать, чтобы она не слушала, не поддавалась уговорам разных людей, подбивающих ее на необычайные дела. Ну, скажем, могут найтись неплохие хлопцы в городе, которые станут ее толкать на какую-нибудь мелкую диверсию в немецкой столовой или клубе. Пусть не слушает их… Она нам нужна для важных дел. Если ее захотят перевести на другую работу хотя бы и к самому Кубе, пускай идет. А когда она нам понадобится, мы свяжемся с нею через тебя, а может, выберем другого человека для связи.

Василий Иванович дал Наде еще несколько поручений по городу и для отряда батьки Мирона.

— Если собираешься в обратный путь, можешь завтра поехать с нами. Подвезем.

— А вы куда думаете ехать, Василий Иванович? — машинально спросила Надя и сразу очень смутилась, сообразив, что вопрос ее неуместен.

Василий Иванович увидел ее замешательство.

— На небольшую прогулку собираемся! — И такая теплая улыбка появилась на его лице, что Надя сразу успокоилась и благодарно рассталась с Василием Ивановичем.

17

Байсак был мрачен как ночь. Он сидел с низко склоненной головой, подперев щеку ладонью. Пальцы правой руки нервно теребили бахрому скатерти. Вот они скользнули выше и попали с самогонную лужицу, капли брызнули в лицо. Байсак уставился мутным взором в порожний стакан, в грязноватую бутылку.

Схватил стакан и с такой силой швырнул его на пол, что со звоном разлетелись во все стороны осколки, а вечно сонный гармонист проснулся и еде не свалился с давки, на которой дремал. Протер глаза, приподнялся:

— Может, сербияночку прикажете?

— Хватит! Довольно! К дьяволу всех! — Он так ударил ногой по табуретке, что та едва не влипла в печь. Гармонист со страху попятился от стола подальше. Сомик едко сказал ему:

— Съел?

На него прикрикнул Сыч:

— Когда разговаривает начальство, молчать!

— Так я тебе и стану молчать, нашелся мне начальник!

— Молчать, говорю! — вскипел Сыч.

— Хватит, хватит, разошлись вояки! — обвел их мутным взглядом Байсак. — В начальников любите играть, негодяи. Думать надо, как нам быть дальше!

— О чем тут особенно думать, товарищ командир? Вопрос совершенно ясен: надо нам как-нибудь примкнуть к партизанскому соединению, ну… и подчиняться… всем приказам.

— Подчиняться, говоришь? Разумно сказано. А что ты пел раньше, почтенный мой комиссар? Отвечай мне, что ты советовал неделю тому назад, месяц тому назад? Отвечай, или я тебе прочищу мозги! — Пьяный, растрепанный Байсак сюпой надвигался на Сыча.

— Да что вы, что вы, товарищ командир? Я только заботился о вашей чести, о вашем авторитете…

— Авторитете, говоришь? Где же этот авторитет, если наши люди убегают от меня, боятся меня, чураются меня… Что я — фашист для них, изменник? Честь, говоришь? Где же эта честь, если я потерял своих лучших бойцов, а за последние недели мы поймали каких-нибудь пятерых плюгавых полицаев, да и за теми гонялись, чтобы отобрать у них самогонку! Где эта честь, когда со мной остаются только вот такие раззявы — полюбуйся на него… вот он… сербияночку ему. Долой с глаз моих! — И так топнул ногой, что гармонист пулей вылетел из хаты.

— Бывают неудачи, товарищ командир. И я, может, кое в чем виноват… Не ошибается тот, кто ничего не делает, а мы воюем, товарищ командир.

Сомик прыснул в кулак, но тут же умолк, прислушиваясь к разговору. Хорошо было бы, если б командир взял этого вояку Сыча за жабры. Не лежит сердце Сомика к Сычу. Давно ушел бы в другой отряд, да как-то совестно. Еще разузнают там, обязательно разузнают, как он убежал сюда. Да что говорить, не такой уж плохой человек Байсак. Одна беда: слишком уж он привязан к чарке. А напьется, тогда ему море по колено.

— Воюем, говоришь?! — не то переспросил, не то согласился Байсак, тяжело усевшись на лавку. Задумался.

Задумался и Сыч. Думал о своих делах. Не очень-то клеились они. Когда он недавно наведался к одному коменданту соседнего городка, его там выругали, как последнего дурака. Сказали, — неправильную линию гнул. А разве это его линия? Ему самому давали все эти задания. Когда сорвалось покушение на секретаря обкома, ему приказали использовать Байсака, при помощи Байсака разведать все партизанские планы. Когда и это сорвалось, порекомендовали превратить отряд Байсака в бандитскую шайку, в зеленый отряд. Пил Байсак запоем, но в трезвые дни развивал кипучую деятельность, расстрелял трех мародеров, сделал несколько дерзких налетов на немецкие гарнизоны: Сычу удалось спровоцировать несколько неудачных операций, в результате которых отряд понес значительные потери в живой силе. Оставшиеся в живых глядят волком, ходят с видом заговорщиков, замышляя бежать в другие отряды. Тогда поумнело начальство Сыча: «Безотлагательно добиться включения отряда Байсака в партизанское соединение и там действовать в зависимости от ситуации». Хорошо им там, в Минске, отдавать такие приказы, пускай бы они сами попробовали поработать тут лицом к лицу с этими людьми, перед которыми уже не раз дрожал Сыч за свою собственную шкуру. Только обещанная награда удерживала его от бегства отсюда, надо же как-то выкручиваться…

А Байсак сидел и сверлил его тяжелым, мрачным взглядом.

— Так воюем, говоришь? А кто, — тут он загнул нечто такое, что Сыч инстинктивно вобрал голову в плечи, — кто провалил последнюю операцию?

Что-то собрался ответить Сыч, но только успел рог раскрыть и внезапно вскочил как ужаленный.

— Кто, кто пропустил? — бешено закричал он навстречу группе людей, которые с веселым шумом не вошли, а прямо ввалились в хату. Среди них было три автоматчика, двое как будто были командирами — с пистолетами и полевыми сумками.

Морозное облако пара ворвалось вслед за ними, и, окутанный им, все надрывался Сыч:

— Кто пропустил?

Передний улыбнулся и не то вопросительно, не то иронически обратился к Сычу:

— Разве так встречают гостей партизаны?

Сыч смутился и заговорил тихо, виновато:

— Извините, это я о нашей охране. Такой народ, такой народ — расстрелять мало. Пойду нагоняй сделаю разбойникам, чтобы впредь не зевали.

— А вы не беспокойтесь, уважаемый! — загородил ему дверь один из командиров. — Хороший народ у вас, ничего дурного о нем не скажешь. Да и невежливо гостей одних оставлять. А мы к вам, так сказать, по соседству… Если не ошибаюсь, перед нами мужественный командир известного отряда имени…

— Байсак… — мрачно процедил сквозь зубы Байсак, поднимаясь с лавки. — Майор Байсак, — тихо добавил он. — С кем имею честь?

— А давайте-ка без особой чести, попросту. Мы работники штаба партизанского соединения… Фамилии? Впрочем, мы еще успеем ближе познакомиться во время дальнейшего разговора. А поговорить нам есть о чем. Как-то странно у нас с вами получается: приглашали мы вас к себе, а вы все никак времени не выберете. А если Магомет не идет к горе, остается горе итти к Магомету. Не так ли, уважаемый майор?

— Что-то я не совсем понимаю вас… — сказал Байсак.

Сыч сидел, как на иголках. Инстинкт самосохранения подсказывал ему, что для него было бы лучше находиться подальше от этих нежданных гостей. Но их слова о важных делах, да, видно, делах, связанных с партизанским соединением, настораживали его, даже интриговали. Может быть, он узнает от них что-нибудь интересное, из ряда вон выходящее.

— А что тут особенно понимать? Существует, можно сказать, отряд вот уж несколько месяцев. Воюет, что-то делает, а штабу об этом ничего не известно. Нам, работникам штаба, просто стыдно за такую нашу халатную работу. Не правду ли я говорю, комиссар? Вы ведь, кажется, комиссар?

— Батальонный комиссар! — щелкнул каблуками Сыч, чувствуя предательскую слабость в ногах.

— Так вот, проведем собрание вашего отряда, ближе познакомимся с людьми, поставим перед ними боевое задание.

— Сейчас прикажете собрать? Я побегу распоряжусь! — поднялся встревоженный Сыч.

— А зачем вам беспокоиться? Вот боец… — Бохан кивнул в сторону Сомика.

— Сомик! — откозырял разбитной ординарец.

— Вот боец Сомик позовет весь ваш народ. Хата у вас просторная, тут и соберемся. Зовите всех, товарищ Сомик, за исключением разве пьяных.

Байсак побагровел, сосредоточенно стал тереть переносицу.

— Зачем такие пренебрежительные намеки? — процедил он сквозь зубы.

— А при чем тут намеки? Вы, уважаемый майор, так называемый командир отряда, сами пьяны. Вы поглядите на себя, полюбуйтесь, на кого вы похожи? — резко проговорил второй представитель штаба, одетый в аккуратный полушубок, по пустому рукаву которого можно было догадаться, что у него нет одной руки.

— Извините, но я не могу принимать подобные замечания от любого штатского человека, да еще вдобавок незнакомого! — нахохлился Байсак.

— А тут вы ошибаетесь. Мы с вами уже встречались и даже познакомились.

— Не помню что-то… — пробормотал Байсак.

— Что ж, можно напомнить. Вы еще набивались тогда со своим самогоном, угощали. Помните встречу в Вязовке? Там еще со мной была спутница. Вот и комиссар ваш припомнит, как он у нас документы проверял.

Помутневший взгляд Байсака на миг просветлел.

— Ну, помню… Что же я, в конце концов, плохого сделал вам тогда?

— А при чем тут плохое? Встретились люди и разошлись. — Но у вас тогда важнецкая борода была, трудно вас узнать теперь, — усмехнулся Байсак. Усмешка была вынужденной, кислой.

— Бороды существуют для того, чтобы их брить, не правда ли, товарищ батальонный комиссар?

— Да-да… — с готовностью согласился Сыч.

— Это раз… Существуют они и для того, чтобы некоторым трудно было вспомнить, узнать, что это за человек стоит перед ним. Так вот и с Байсаком. Не хочет он вспомнить обо мне, о наших других встречах.

— Откровенно говоря, не помню.

— Вот видите! А может, вы, уважаемый майор Байсак, вспомните, ну, хотя бы военный трибунал округа?

Байсак часто-часто заморгал глазами и тяжело дышал, с трудом держась на ногах. Он вглядывался в лицо человека, и лицо его постепенно бледнело. Рассеялись, исчезли остатки пьяного угара. Испарина выступила на лице Байсака, и он, наконец, заговорил тихо, приглушенным голосом:

— Простите, товарищ бригадный комиссар, мои последние проступки. Я все же советский человек, товарищ Андреев…

— Я иначе говорил бы с вами, если бы вы не были советским человеком. Садитесь, бывший майор Байсак!

Сыч, с болезненным любопытством наблюдавший всю эту сцену, несколько раз порывался встать. Его неудержимо влекло к дверям, но там стояли три автоматчика, да и в ногах Сыч ощущал такую слабость, что их трудно было оторвать от пола, словно к ним были привязаны стопудовые гири. А в хате уже собирались бойцы. Одни входили молча, понуро здоровались и забивались в углы. Другие молодцевато козыряли, бросали беглые взгляды на начальство, рассаживались где придется.

Собрание прошло быстро, бурно. Вел его Бохан.

— Мы вот пришли спросить вас, как воюете, как дальше воевать будем, как жить будем?

— А вы кто такие, спросить бы у вас? — бросил кто-то из угла.

— Да-да, а кто вы такие? — невольно вырвалось и у Сыча, и его совиные глаза забегали по лицам людей, словно ища в них согласия, поддержки.

— Вот видите, довоевались вы до того, что и комиссар ваш не знает, кто мы такие. А должен был бы знать. И знает, мы ему только что говорили, да, видно, память с похмелья отшибло.

— Какая там у него память? Об одном только помнит — спасать свою шкуру в бою. Ноги боится простудить на морозе… — послышался чей-то насмешливый голос.

— С бабами воевать по деревням ловок, где куры несутся! — добавил кто-то со стороны.

— Он, товарищ представитель, так ненавидит фашистов, что и встречаться с ними не любит, — они, говорит, портят ему настроение! — выпалил одним духом Сомик.

— Я не позволю… Молчать! Я не позволю, чтобы оскорбляли меня, комиссара. Я протестую! Я буду жаловаться обкому партии! — Сыч тряс кулаком перед своим носом, его совиное лицо было перекошено от лютой ненависти.

Байсак, понуро сидевший, впившись глазами в половицу, невольно усмехнулся, пробормотал:

— Вишь ты, и партию вспомнил. Допекло!

— Однако вы, товарищи бойцы, еще не ответили на наш вопрос, — словно не слыша реплик, сказал Бохан. — Спрашивают вас представители подпольного обкома партии, работники штаба партизанского соединения.

В хате все притихли, задумались.

— Плохо воюем… — послышался чей-то робкий голос.

— Почему плохо?

— Да вы сами видите, товарищ представитель: командир пьян, комиссар… Да что и говорить, подсунули нам комиссара. Раньше и фашистов чаще били, а с тех пор, как стал этот товарищ комиссаром, нас чаще бьют. И перед всеми людьми срам: байсаки, говорят, чистые босяки. Не любят нас люди, прячутся, когда мы приходим.

— Ну-ну-ну… — сурово нахмурился Байсак.

— Что, неправда, товарищ командир? Вы не видите и не слышите того, что нам приходится выслушивать. Хоть убегай в другой отряд.

— А почему не переходили?

— Да комиссар пугает, что обком объявил нас бандитами, и если сунемся в другой район, то нас постреляют.

— Правда это? — спросил Бохан Сыча.

Тот сидел молча, стиснув зубы. Выступило еще несколько бойцов из отряда Байсака.

— Что ж, собрание пора заканчивать. Объявляю вам приказ штаба соединения: отряд ваш мы ликвидируем, распускаем. Кто хочет по-настоящему воевать с фашистами, тех примем в другие отряды.

Послышались вздохи, перешептывание, реплики:

— Правильно… Чего там?… Надо как-то по-человечески поступать…

— А как с командиром, товарищ представитель? — испуганно спросил один боец.

— С Байсаком? Судить будем как командира, который в трудное для Родины время начал забывать о своем долге и даже частично утратил облик советского человека. Кто такой Байсак? Он был майором Красной Армии, неплохим командиром. Однако запил, провинился. Его перевели на другую, менее ответственную работу. Думали, поправится человек. Не оправдал надежд. И больше того, его, пьяницу, использовали в своих целях разные проходимцы и прожженные враги народа. Байсака судил военный трибунал, который лишил его звания майора и перевел в рядовые штрафного батальона. В начале войны ему предоставили возможность в боях за Родину оправдать себя как советского человека и воина, вернуть потерянное доверие. И надо признать, что Байсак мужественно сражался с фашистами, не щадя своей жизни. Он был ранен, его подобрали на поле боя наши колхозники.

Вздохи облегчения послышались в хате. Любили бойцы своего командира за боевую отвагу, за смелость, за жгучую ненависть к фашистам. Тяжело переживали его чрезмерную склонность к выпивке, которая порой обезоруживала этого человека.

А неумолимый Бохан заканчивал свою речь:

— И был бы Байсак выдающимся партизанским командиром, если бы не эта его привязанность к бутылке. А к пьянице, потерявшему голову, подбирается всякая погань, подбирается враг! — Бохан указал рукой на Сыча. Тот вскочил и бешено заорал:

— Обман, провокация! — бросился к двери.

Его схватили за руки, посадили на место.

— Вот он перед вами, гестаповский шпик номер сто семнадцатый!

Сыч намеревался что-то крикнуть, но сразу обессилел, и бледный, весь в холодном поту, беззвучно шевелил губами.

— Мы сегодня захватили еще несколько гестаповских шпионов. Их привел в наши районы он, номер его семнадцатый. Так называемый ваш комиссар выдал гитлеровцам трех ваших лучших бойцов, которые вместе с ним ходили в разведку. Он сказал вам, что они погибли в стычке с засадой, а сам выдал их немецкой комендатуре. Он несколько раз подводил вас, мстя за свои неудачи.

У всех собравшихся в хате лица постепенно темнели и до боли сжимались кулаки.

— Он старался, этот фашистский прихвостень, выдавать врагу наши партизанские планы. Он покушался на жизнь Василия Ивановича, нашего руководителя, уполномоченного Центрального Комитета партии. Советский человек, охранявший уполномоченного, погиб от ножа этого убийцы. И не Сыч он, этот номер сто семнадцатый. Перед вами офицер гестаповской разведки, убийца, шпик, провокатор Альберт Хенкель.

В хате зашумели, заволновались. Послышались выкрики:

— Да что на него смотреть, на гада!.. На сук его!

— Подождите, подождите! Спешить некуда, от кары своей он не убежит. Он еще расскажет, где нужно, и о своих помощниках и о своих начальниках. Расскажет, кто посылал его, кто давал ему для маскировки эту пилотку.

И тут не выдержал Бохан и, резко повернувшись к разоблаченному шпиону, изо всей силы швырнул ему в лицо знакомую уже нам пилотку.

— Прими свою предсмертную шапку, гад!

Тот покорно взял, побледнел еще больше. Раскрасневшийся от гнева Бохан тяжело вздохнул и словно задумался о чем-то. Лицо его просветлело, на нем снова появилась свойственная ему улыбка. Было в ней что-то чистое, нежное и такое человеческое, что постоянно влекло к нему людей. Оглянув всех слегка прищуренными глазами, он сказал:

— Вот и разоблачили мы с вами врага. Кто же нам помог его обнаружить? Разве эта пилотка с документами, которые он потерял во время одного из своих преступлений? Не только это. Его разоблачили наши советские люди. И те, которых он истязал в Дроздовском лагере смерти. И люди, видевшие его в Минске, в других местах. Помогла его раскрыть и простая колхозница, наша повариха, и один ваш боец…

Вертлявый Сомик, с любопытством наблюдавший за знакомым до малейших подробностей лицом Сыча, за его совиными взлохмаченными бровями, как-то сразу подтянулся, посуровел.

— Но я хочу спросить всех вас: где были ваши глаза, где была ваша бдительность? Где была бдительность командира так называемого партизанского отряда имени Байсака… самого Байсака, который пригрел гадину, назначил нашего заклятого врага комиссаром?..

В хате стало так тихо, что слышно было, как тяжело пошевелился, силясь подняться, Байсак, как тяжело дышали некоторые бойцы, избегая смотреть друг другу в глаза. Людям было стыдно.

— Разрешите, товарищи… — попросил Байсак.

Он вышел на середину хаты, медленно обводя взглядом присутствующих, задержался на миг на обмякшей фигуре Сыча:

— Эх ты, гадюка! — с колючей ненавистью произнес он эти слова. Потом обратился к собранию. — Товарищи! Правильно сказали тут про меня представители штаба. Я некогда понес заслуженную кару за свои поступки… Меня лишили звания… Меня, а это самая страшная для меня кара, исключили из партии. Я заслужил все это. Тяжко было мне. Но я думал, я мечтал, что моя совесть снова будет чиста перед моим народом, перед моей партией. Я бил, не щадя своих сил и крови, проклятых фашистов. Никто из вас не знает, что фашисты загубили мою семью. Она не успела эвакуироваться из Белостока. Я узнал об этом не так давно. И знаете… Я говорю вам истинную правду… Я не выдержал… Двойное горе немного надломило меня… Да что там немного… Я стал пить. Пьяный — я не человек, а последняя тварь, без воли, без ума. Так вот и получилось, что я совершил страшнейшее преступление перед вами, перед советским народом, перед партией, не распознав нутро этой гадины. Об одном прошу всех вас — и подпольный обком партии, и партизанский штаб: если сочтете возможным, сделайте последнюю попытку, я буду не лишним бойцом против этих лютых душегубов, которые решили опустошить нашу землю, стереть с лица земли наше государство и нас с вами.

И все увидели, как человек, который всегда, даже в пьяном чаду, был твердым, суровым, сейчас как-то обмяк и торопливо вытер рукой покрасневшие глаза. И лицо его опять стало строгим, жестким. И тихо-тихо он произнес:

— Об этом вот и прошу вас, товарищи!

И несколько голосов не в лад заговорили:

— Пускай воюет Байсак! Он наш! Он советский человек! Он знает, где печенка у фашистов… Простите ему ошибки!

Бохан улыбнулся, попросил успокоиться:

— Ваши пожелания мы учтем, товарищи! А теперь за дело. По приказу партизанского штаба объявляю ваш отряд расформированным. Кто хочет воевать, мы зачислим в другие отряды. А кто хочет на печь, может итти на все четыре стороны, нам лодыри не нужны. Да и каждый лодырь сейчас — опасный для народа человек…

— Да что вы, товарищ, нет у нас таких людей, чтобы про какие-то печи думали. Все как один пойдем с вами.

— Ну ладно, в таком случае — в дорогу!

Немного спустя небольшой отряд Байсака ушел из деревни под командованием бригадного комиссара Андреева. Бохан со своими людьми остался в деревне, чтобы собрать жителей, потолковать с ними о последних событиях.

18

Всю ночь валил снег.

Ехали глухими дорогами. Вперед, прокладывать путь пускали самых сильных и выносливых коней, часто сменяли их. Далеко впереди и параллельными дорогами неугомонно сновали разведчики.

Стряхивая с шайки липучий мокрый снег, Василий Иванович буркнул в темень ночи:

— По такой дороге особенно не разгонишься. Как бы нам не опоздать, Гудима?

— Времени хватит, нет еще полуночи. А дорога в самый раз. Никакой машине по ней теперь не пробраться.

— Не думаешь ли ты случайно, что нам придется убегать от немцев?

— А зачем мне об этом думать? Просто говорю, что дорога трудноватая, а для немца она еще тяжелее.

В сумраке ночи слышно было пофыркивание коней да изредка кто-нибудь приглушенным голосом покрикивал на коня, который сбивался с проторенной дороги и выше колен погружался в глубокий податливый снег. Подчас какой-нибудь конь оступался, скользил, глухо постукивали оглобли саней.

На место прибыли во-время. Основные силы разместились на опушке леса. Загодя высланный вперед конный разъезд перерезал телефонные провода, соединявшие аэродром с городом, до которого было километров пятнадцать. Недостроенный еще перед войной аэродром находился на широком просторном поле. В двух небольших постройках были размещены немецкая электростанция и пункт радиосвязи. Летчики, приезжавшие обычно из города, свободное от полетов время проводили в объемистом бункере, в котором помещались часовые и зенитчики. Неподалеку, в другом бункере, была команда аэродромного обслуживания.

В каком-нибудь километре от аэродрома находилась деревня, километра за три другая. Их сразу блокировали, чтобы до начала операции какой-нибудь немецкий лазутчик не предупредил гитлеровцев об угрожающей им опасности.

Разгром аэродрома намечался перед самым рассветом. Василий Иванович остановился в ближайшей к аэродрому деревне и сейчас давал последние указания командирам отдельных групп, уточнял с ними детали операции. Лейтенант Комаров все убеждал пустить сначала его с небольшой группой бойцов:

— Я сразу такую панику на гитлеровцев нагоню, что они бросятся наутек, тогда берите их готовенькими.

— Не забывай, товарищ Комаров, что у них несколько зенитных пулеметов, есть и обыкновенные. Учтите оружие на самолетах. Учтите бункеры. И вообще вооружены гитлеровцы до зубов. Наконец, они могут по радио попросить неотложную помощь из Минска. В излишнем риске нет никакой нужды.

— А элемент неожиданности, товарищ командир?

— Выполняйте приказ, лейтенант! Неразумный риск я не разрешу даже вам, — уже официально ответил ему Василий Иванович.

Он отдал уже все распоряжения, когда в хату ввели троих полицаев и старого крестьянина.

— Где вы их взяли? — спросил Василий Иванович у конвоиров.

— Они к старосте пробирались. Мы и его заодно прихватили.

— Староста? — коротко спросил старика Василий Иванович.

— Выходит, что так, товарищ командир.

— Нашелся мне товарищ!

— А это как вам угодно, но и паном вас называть не собираюсь, — спокойно ответил старик, не сводя глаз с Василия Ивановича.

Гудима шепнул что-то на ухо Василию Ивановичу, затем приказал вывести полицаев.

И когда их вывели, Василий Иванович крепко пожал руку старику, попросил его сесть…

— Вы уж простите мне мою резкость, или, скорее, невежливость, не знал я.

— А что тут прощать, Василий Иванович, дело у вас большое, много разных хлопот, чтобы про каждого человека помнить, да еще про какого-то там старосту, немецкого прислужника… — и в голосе старика прозвучала ирония.

— Нет-нет, Севастьян Язепович, мы про каждого советского человека помним, не забываем. Где ж это видано, чтобы забыть лучшего бригадира.

Перед Соколовым сидел бывший бригадир одного из лучших пригородных колхозов. Об этом и шепнул ему Гудима, добавив при этом, что Севастьян пошел в старосты по просьбе партизан.

— Видно, хлопотное дело у вас, Севастьян Язепович.

— Хлопот хватает, Василий Иванович. Между двух огней сижу. Не каждому из наших людей скажешь, что к чему, какой я, с позволения сказать, староста. И выкручиваться частенько приходится, чтобы избежать неприятностей. Но не об этом речь. Надоело все. Что ни день, то приказ за приказом. Вот эти бобики тоже явились с приказом, чтобы я выставил поутру сто человек на аэродром. Снегом занесло, второй день самолеты стоят. А где я им сотню людей наберу, — что я им, детей или стариков погоню?

— Сто человек, говорите? — переспросил Василий Иванович, думая о чем-то своем.

— Да, сто человек. И из другой деревни столько же. Вот и приказ от коменданта… — старик вытащил из кармана измятую бумагу.

— Сами водите на аэродром людей?

— Зачем? Полицаи обычно водят.

— В котором часу приказано доставить людей на аэродром?

— Еще затемно, к восьми часам утра.

Василий Иванович посмотрел на часы, было пять часов ночи. Перевел глаза на Комарова, мягко улыбнулся ему:

— Придется удовлетворить твою просьбу, лейтенант, только в план твой вносим некоторые поправки.

— Готов выполнить любое задание! — Лицо Комарова вспыхнуло такой улыбкой, которая, казалось, осветила все углы хаты.

Вскоре был изменен весь план операции, и самое начало ее перенесено на два часа позже.

Еще струился над полем ночной сумрак, как по дороге к аэродрому потянулась колонна людей с железными и деревянными лопатами на плечах.

Ехало несколько саней с большими плетенными из лозы коробами, предназначенными для вывозки снега. Чем ближе подходили люди к аэродрому, тем больше суетились полицаи, которые то подгоняли идущих, то громко выкрикивали команды, наводя порядок в колонне.

Немецкий часовой, стоявший у входа на аэродром, еще издалека окликнув колонну, приказал остановиться. Из ближайшего домика вышел офицер с двумя солдатами. Они направились к колонне. Офицер спросил пароль, взял у полицая путевку. Солдаты прошли вдоль колонны, подсчитали ряды. Когда они отрапортовали офицеру, его лицо на минуту словно просветлело:

— О, хорошо, хорошо, надо работать, хорошо работать!

И тут же сердито набросился на полицая;

— Кто вам разрешил опоздать на пять минут?

— Дорога тяжелая, пан офицер, всюду замело снегом!

— Что снег? Что снег? Ну, не медлить, айда на работу! Да пошевеливайтесь, лодыри!

Глаза полицая на мгновение сверкнули огнем. Лицо его посуровело, и пальцы сжались в кулак. Но это длилось только один момент. Огонь в его глазах так же быстро угас, и самым обычным голосом полицай отдал команду:

— Колонна, шагом арш!

Люди двинулись вперед. В такт их шагам часто-часто билось сердце. Впереди, из сумрака, выступали серебристые силуэты бомбардировщиков. Правее, выстроившись в ровную шеренгу, стояла эскадрилья истребителей. По самые крылья самолеты увязли в высоких снежных сугробах.

Тишину морозного утра нарушали только осипшие, должно быть, от крепкого мороза, голоса немецких солдат, разводивших людей на разные участки. Несколько сонных голосов послышались около бункеров и площадок зенитных установок и пулеметных гнезд. Узнав в чем дело, сонные голоса затихли.

— Работать, работать! — покрикивал офицер. — Чтобы весь этот снег… фюит… Чтоб его как ветром сдуло.

— Постараемся, пан офицер, все сдунем, до пылинки, до соринки! — уверял следовавший за ним вертлявый полицай.

— Так-так, старайтесь! — Офицер пошел к домику, в котором помещалась аэродромная радиостанция. Но дойти туда ему не удалось. Еще одно мгновение видел он, как все — и сумрачное небо, и ближайшие строения, и белый снег — вдруг озарилось зеленым светом. Он еще заметил, как из окон домика радиостанции со страшным взрывом вырвались языки багряно-желтого пламени. Больше он ничего не увидел и не услышал, ибо лежал уже, уткнувшись лицом в снег, и кто-то торопливо отстегивал у него кобуру с парабеллумом.

Все это длилось один лишь миг, по снегу, по домам еще плыли зеленые отблески пущенной в небо ракеты. По аэродрому прокатились пистолетные и автоматные выстрелы, да разрывы гранат гулким эхом будили сонные просторы полей. Дело немного затянулось около бункеров. Гитлеровцы открыли было пулеметный огонь из амбразур, но огонь этот никому особенно не вредил, так как амбразуры глядели в поле.

— За мной! — крикнул Киян.

Его нескладная, в длинной крестьянской сермяге фигура мелькнула возле бункера, черным силуэтом выросла на земляной насыпи. Вслед за ним бросилось несколько партизан.

— Не все, не все! Вы вдвоем на тот бункер!

В жестяные дымоходы бункеров полетели гранаты. Словно тяжелый вздох вырвался из-под земли, из труб повалили клубы пыли. В нескольких местах земляная насыпь осела. А из раскрытых дверей уже выходили, выбегали с поднятыми руками перепуганные насмерть гитлеровцы, — кто одетый, а кто в одном нижнем белье, — и жалобно скулили на морозном ветру:

— Гитлер капут, Гитлер капут!

— Попробуй не капутулировать! — процедил сквозь зубы Тихон Заруба и, как всегда, что бы он ни делал, — спокойно, хозяйственно стал подсчитывать пленных.

— Стройся, всемирная босота! А ты куда суешься без штанов?

— Капут, капут!

— Припекло тебе, гад!

Немецкий часовой, первый заметивший колонну, чуть только услышал взрыв гранат, бросился без памяти в заснеженную щель. Он с трудом опомнился, стукнувшись затылком о суковатую жердь настила. Водил по небу вытаращенными глазами и все не мог сообразить, что там такое творится на аэродроме. Небо было пасмурное, но тихое, спокойное. Ни гула самолетов, ни знакомого свиста бомб. Высунув голову из щели, он увидел, как вспыхнуло пламя первых двух строений, где находилась радиостанция. Взрывы гранат ярко освещали зенитные установки. Он выкарабкался из щели, бросился было бежать к бункерам, но услышал пронзительный крик на морозе:

— Капут, капут!

Тогда он швырнул винтовку оземь и, срывая с себя на ходу одубевшую шинель, совершенно лишнюю сейчас, когда надо было бежать, бежать, надеясь лишь на единственное спасение, на свои ноги, — и он бросился со всех ног прямо, в чистое поле. Бежал и кричал:

— Партизан! Партизан!

Кричал, сам не зная, зачем он кричит.

Не кричать было страшно.

И тут он заметил, что прямо на него стремглав несется лавина всадников. И еще дальше, значительно правее мчалась другая лавина. В предутренней редеющей мгле и кони, и всадники казались такими большими, такими сказочными и страшными, что ноги беглеца сразу примерзли к земле. Закрыв руками голову, он стоял, как столб. Только слышно было жалобное причитание:

— О, мой бог! О, мой бог!

Это мчались конники Василия Ивановича, спеша на выручку своим людям. И хотя никакого сигнала об экстренной помощи не дали, операцию надо было ускорить: уже светало, из города на аэродром могли прибыть подкрепления, да и оставалось еще много разных дел. Вскоре вспыхнули, как свечи, облитые бензином самолеты. Взрывались самолетные бензобаки, высоко вскидывая косматые огненные лапы. Один за другим потянулись вверх густые черные клубы дыма. Целая туча поднялась над складом горючего. И, как молнии, вспыхивали в черном дыме взрывавшиеся бочки бензина.

Комаров смотрел на весь этот фейерверк, потом произнес с досадой:

— Ах, если бы у нас были летчики, вот бы перебросить через фронт всю эту технику.

А техника врага трещала, полыхала, дымилась.

На подоспевшие сани партизаны грузили трофеи: обмундирование, винтовки, гранаты, патроны. Когда последние сани отъехали от аэродрома, Василий Иванович дал команду отходить. Только три подрывника остались около склада авиабомб, помещавшихся в нескольких глубоких траншеях. Надо было пустить в воздух это гитлеровское добро. Примерно через полчаса послышался страшный взрыв. Все невольно остановились, глядя на необычайную иллюминацию. Над тем местом, где был склад, нависло огромное облако дыма, с которого осыпалась черная труха. Это опадала земля, поднятая взрывом. В разных направлениях словно скользили молнии — рвались зенитные снаряды.

— Чистая работа!

— Ни снежинки, ни соринки, как помелом подмели.

19

Самолет шел на восток.

Однообразный гул моторов и бескрайняя снежная равнина, распростершаяся под крылом, навевали на полковника дремоту. Чтобы развеять ее, представитель гитлеровской ставки, эсэсовский генерал-лейтенант занимал почтенного полковника Хирошито чем только мог. Он пересказал все анекдоты прадедовской давности, все великосветские новости из жизни современных королевских дворов, поведал о любовных похождениях несравненного дуче, о чрезмерной страсти испанского каудильо к орденам. Но о чем бы генерал ни говорил, лицо полковника оставалось все таким же непроницаемым, молчаливым и даже немного нахмуренным. Правда, полковник в соответствующих местах улыбался кончиками губ, порой даже в знак согласия слегка кивал головой. Но глаза его попрежнему оставались непроницаемыми. Полковник будто бы слушал, но размышлял о чем-то своем, далеком от всех этих новостей и анекдотов.

Генерал-лейтенант с досадой подумал:

«Ничем не расшевелишь проклятого монгола».

Но из последних сил старался все же расшевелить полковника, хотя и чувствовал себя несколько обиженным: ему, заслуженному генералу, надо угождать этому низенькому полковнику, предугадывать каждое его желание, итти навстречу всем его капризам. Что же, для дела государственной важности можно пожертвовать такими мелочами, как собственное достоинство, собственные привычки и склонности. Сам фюрер позвал к себе генерал-лейтенанта и дал ему строгий наказ: организовать полет полковника как можно лучше и во всем ему угождать. Сегодня необыкновенный день. Наконец, сбылась заветная мечта фюрера: его дальневосточный союзник сегодня ночью вступит в войну.

Генерал-лейтенант помнит, как фюрер стоял за большой картой России рядом с полковником и показывал ему рукой на Москву, на которую были устремлены с запада, с севера и юга острые стрелки.

Облизывая сухие, тонкие губы, фюрер не говорил, а патетично выкрикивал:

— На вас, дорогой полковник, мой друг император возлагает историческую миссию. Ваши слова, ваше уведомление помогут моим солдатам соединить эти стрелы, зажать в смертельный кулак этот центр, этот очаг всемирного коммунизма, нашего общего врага. А весь мир мы вот так сожмем!

Фюрер даже затрясся как в лихорадке и, сжав ладони в кулак, долго тряс им перед картой и бормотал под нос что-то невнятное и нечленораздельное, что было похоже и на стон и на вопль.

— Да-да, вот так! — наконец, произнес он, и капли пота выступили на его покатом лбу из-под черной пряди волос.

Он тут же собственноручно нацепил железный крест на грудь полковника, долго тряс влажной ладонью сухую руку японца.

— Это авансом, полковник! Желаю удачи, успеха! Мы проветрим с вами Европу и Азию! Сам бог повелел нам обновить нашу планету, очистить ее от всякого интеллектуального сора, этой старческой плесени мира, старческого маразма человечества. Только тот останется жить, кто обладает здоровым сердцем и неискушенным первобытным умом, кто окажется способным бить, убивать, разрушать все остатки старой культуры. Конечно, мы можем сохранить жизнь некоторым народам. Нам нужна рабочая сила. Не нам, великим завоевателям мира, заниматься воловьим делом, нам не к лицу быть рабами труда. Для этого найдутся миллионы побежденных. Наше дело — властвовать над миром. Мы — великие вожди суровых сил, которым предначертано богом вершить судьбы человечества, судьбы грядущего мира. И единым законом будет для всех наше слово, наша мысль, наша воля…

Самолет шел на восток.

Полковник думал о своем, о необъятных просторах неспокойной Азии, о безграничном бассейне Тихого океана. Конечно, все это так чудесно и величественно. Не надо будет больше постоянно думать об этих неблагодарных и строптивых рабочих. Сотни миллионов людей живут только в одном Китае — это неисчерпаемая армия рабов, даровых рабов. Для собственных фабрик и заводов полковника Хирошито открываются богатейшие перспективы. Стоит, пожалуй, перевести некоторые предприятия в Китай. Можно попытать счастье и на Филиппинах. Неисчислимые богатства ждут его в Индонезии. Тоскуют по умелой хозяйской руке Индия, Бирма, Индокитай. А сколько неизведанных возможностей скрыто в просторах Сибири. Правда, попытка проникнуть в этот край всегда кончается не очень благоприятно для мужественных потомков самураев. И даже теперь, когда армии этого экзальтированного фюрера занесли свой меч над Москвой, соотечественники полковника Хирошито еще не отваживаются сделать новую попытку вторгнуться в Сибирь. Мечтают об этом, накапливают силы, но начало откладывают на неопределенный срок. Боятся. Взвешивают. Ждут удобной минуты, подходящей ситуации.

Полковник сам, своими собственными глазами видел, как неукротимый Гитлер несколько раз уже предпринимал атаки на японского посла, а тот всегда отвечал с почтительной улыбкой:

— О, мой уважаемый фюрер, мы сдерживаем для вас дальневосточные армии русских… Поверьте, что это стоит нам очень дорого! Все в свое время, мой фюрер!

— Этот час настал. История, верховный разум… — тут Адольф высоко поднимал свою руку с нацеленным, как дуло пистолета, пальцем, словно собирался пробить им и потолок, и крышу, и далекое небо, — наконец, голос великой и неумолимой для врагов наших судьбы подсказывают мне: вот идет победа, вижу ее, слышу ее фанфары. Еще день, еще два, и она будет в моих руках. Разве вы не знаете, наконец, что мои солдаты, мои офицеры собственными глазами видят Москву?

— Если вы будете в Москве, мой уважаемый фюрер, поверьте мне, что и мы где-нибудь будем! — хитро уклонился от прямого ответа посол.

Разумеется, все это так сложно. Можно и прогадать, упустить удобный момент. Однако быть под Москвой еще не значит быть в Москве. Русские — это особенный народ, который ничем не удивишь и ничем не испугаешь. Сегодня под Москвой, а завтра можно очутиться чорт знает где. Такие случаи известны в истории. А с историей, тем более с русской историей, шутить рискованно. Неплохо было бы, чтобы армии Гитлера действительно одержали победу под Москвой. Возможно, тогда стали бы доступными сибирские просторы. Любопытно, где можно было бы остановиться тогда?.. На Урале? А может, на Волге. Видно, и у этого беспокойного фюрера победы родят новые претензии, ибо аппетит, как говорят, приходит во время еды. Но неплохо будет, если гитлеровцы вымотают силы русских. А вместе с ними и свои…

Генерал-лейтенант словно отгадал мысли полковника. Взглянув в окно, он не то спросил, не то высказал свою мысль:

— Знаете, полковник, а приятно это ощущение простора. Германия не маленькая страна, но до наших великих побед вы за какие-нибудь два часа могли пересечь всю страну от края до края. А мы вот летим уже который час, а граница еще далеко. На восток летим, полковник! И как хорошо было бы, если б навстречу нам летели самолеты на запад, самолеты вашей отчизны, полковник… Самолеты из страны восходящего солнца… Хризантемы и свастика, это чудесно!

Генерал-лейтенант даже впал в поэтическое настроение, вспомнив хризантемы. Правда, о стране этого полковника он больше ничего и не знал. Слышал когда-то о хризантемах, о гейшах. Да и что, в конце концов, надо больше знать эсэсовскому генерал-лейтенанту? А молчаливый полковник коротко ответил на его лирическую декламацию:

— Все в свое время, мой уважаемый генерал, все в свое время!

Можно и отвечать готовыми формулировками. Ответил и задумчиво спросил:

— А где мы сейчас летим, генерал?

Генерал посмотрел на заснеженные вершины деревьев, медленно проплывавшие под крылом самолета.

— Самолет идет над белорусскими лесами. Скоро нас встретит гаулейтер Белоруссии, до аэродрома уже недалеко.

— Говорят, тут у вас много партизан?

— Кто сказал, что много? Преувеличивают, господин полковник. Партизаны — это архаический пережиток.

— Однако они приносят вам, как я слышал, значительные неприятности.

— Какие там неприятности? Партизаны — это анахронизм. Они еще имели какое-нибудь значение в семнадцатом, девятнадцатом веке, когда конь, хорошая сабля и вдобавок кремневое ружье были решающими факторами в войне. В наше время пикирующих бомбардировщиков, танков и автоматов партизаны — пустой звук, иллюзия, ну, если хотите, пропаганда, большевистская пропаганда, рассчитанная на слабонервных, на пугливого обывателя. У нас же солдаты, полковник, солдаты, железные люди, которые не знают никаких сентиментов и страхов. Гитлеровские солдаты!

Сказав это, генерал чихнул несколько раз, начал принюхиваться. Сильно запахло бензиновым перегаром. Генерал тревожно заглянул в кабину к летчикам. Ничего необычного он там не увидел. Только штурман озабоченно сверял карту, несколько раз брался за радиопередатчик, но там, видно, что-то не клеилось, так как штурман снова хватался за планшетку с картой. А перегаром пахло все сильнее и сильнее. Взглянув в окно уютной пассажирской кабины, генерал сразу понял причину появления этого неприятного запаха: самолет пересекал густую, черную, как копоть, тучу. Сквозь просветы этой тучи видно было, как стремительно лавировали два мессершмитта, конвоировавшие самолет.

«Видно, загорелся какой-то склад, — что же тут удивительного, на то и война», — подумал генерал и крепко схватился руками за поручни кресла, так как самолет пошел на снижение. Но через несколько секунд моторы заревели во всю мощь и самолет резко взвился ввысь. О чем-то переговаривались пилот и штурман. Стрелки-пулеметчики, которые до сих пор мирно дремали за своими турелями, вдруг оживились и начали проявлять необычайную подвижность, пристально следя за небом сквозь свои стеклянные колпаки. Генерал посмотрел вниз. Весь аэродром дымился: горели десятки самолетов, некоторые уже догорали. В двух местах поднимались столбы густого черного дыма. И ни людей, ни посадочных знаков, ничего… «Бомбежка! — вспыхнула тревожная мысль. — Но фронт далеко, какая тут бомбежка?»

А самолет, сделав крутой разворот, сворачивал куда-то вправо, пошел на круг. Хватаясь за спинки кресел, за дверцы кабинки, генерал кое-как добрался к летчику:

— Что тут происходит?

— На аэродроме какая-то катастрофа, господин генерал. Ищем место для посадки в поле, — кончается горючее. Привязывайтесь, господин генерал, к креслу.

Самолет с ревом пронесся под какими-то придорожными древесными насаждениями. Потом стал набирать высоту и неожиданно пошел в такой крутой вираж, что у генерала загудело в ушах и сердце гулко заколотилось, словно собираясь выскочить из груди, где ему вдруг стало очень тесно. Напротив сидел полковник. Он старался сохранить спокойный, даже равнодушный вид, но по тому, как вцепились его пальцы в кожаную обивку кресла, можно было догадаться, что на душе уважаемого самурая не так уж спокойно и тихо. Земля встала стеной с правой стороны кабины, видны были даже верхушки отдельных деревьев, с неимоверной быстротой проносившихся мимо. Генерал заметил кучки людей среди деревьев. И еще он заметил, как в целлулоидном оконце вдруг образовалось небольшое отверстие, а до слуха донесся сухой цокающий звук: сверху посыпались стеклянные осколки разбитого плафона.

С недоумением и ужасом смотрел на него полковник.

Сердце генерал-лейтенанта так похолодело, что он, зажмурив глаза, уже больше ничего не замечал. Если бы у него сохранилась способность наблюдать, он увидел бы, как правый мессершмитт вдруг начал превращаться в какое-то подобие кометы. Густой кудрявый хвост дыма потянулся за ним. Мессершмитт метнулся в одну сторону, в другую и, наконец, кувырком пошел вниз, срезав на лету несколько молоденьких сосен и, вспыхнув огненным облаком, уже недвижимый дымился на заснеженной земле. Этого не видел и не слышал эсэсовский генерал, не видел этого и полковник Хирошито. Оба они потеряли сознание.

20

Последняя группа бойцов Василия Ивановича, замыкавшая отход всей колонны, была километров за пять от аэродрома, когда услышала гул моторов. Со стороны аэродрома двигалось по небу три черных точки. Они росли, приближались. Самолеты шли прямо на дорогу, по которой отходили бойцы.

— Воздух! — скомандовал Василий Иванович.

Люди, сани укрылись под березовыми посадками. Самолеты с гулом пронеслись над верхушками деревьев. Но не такая уж надежная маскировка — оголенные зимние березы. Не прошло и минуты, как раздался чей-то тревожный крик:

— Разворачиваются холеры!

Василий Иванович приказал быстро рассредоточиться и взять ружья на изготовку.

Прямо над дорогой летел мессершмитт. Немного правее, над полем, тяжело гудел большой транспортный самолет.

— Огонь! — скомандовал Василий Иванович и первый вскинул карабин к плечу. Дружный залп на миг заглушил грозный рев самолетов. Люди вышли на дорогу, следя за воздухом.

— Не собираться группами! — предупреждал Василий Иванович. Он не спускал глаз с самолетов.

— Есть один! — хором крикнули все, заметив черный шлейф, который распустил один из мессершмиттов.

Кто-то поспешно карабкался на обледенелую березу, чтобы удобнее было следить за самолетами.

— Готов! — крикнул он так громко и с таким волнением, что чуть не сорвался с дерева.

Но и без этого все уже видели, что одному мессершмитту больше не подняться в небо: высокий столб дыма клубился в тихом морозном воздухе.

— По коням! — скомандовал Василий Иванович.

— А может, не мешало бы посмотреть, что там сталось с ним?

— Что смотреть? Там теперь куча паленого железа. И в плен некого брать, — на такой вышине парашют бесполезен.

Чтобы избежать возможных налетов авиации, Василий Иванович приказал всем отрядам свернуть с березового тракта и податься ближе к лесу, который тянулся слева километров за пять. Там на условленном месте он встретился с Лявоном Марковичем, который вел специальный обоз из города. На санях были нагружены валенки, сапоги, телогрейки и ящики с медикаментами.

— Даже тол есть… — рапортовал Светлик. — Постарались люди, кто чем богат. От каждого завода понемножку.

— А вывезли как?

— Было бы что, всегда вывезем!

И, смеясь, Светлик рассказал, как достал даже специальные пропуска на выезд, как завязал знакомство с гражданскими городскими властями, которые обещали ему всяческую поддержку.

— Значит, удостоверение наше помогло?

— Не только помогло, больше! Власти встречали меня с распростертыми объятиями, они боятся и нос показать в наши районы и готовы целовать куда угодно каждого, кто, значит… гм… против большевиков. Это я, выходит, против! Видал ты такое дело? Я там даже с одним плюгавеньким фюрером говорил, отменной берлинской выучки. Есть там Акинчиц такой.

— А-а, о нем я еще раньше слышал, давно слышал. Он еще при Пилсудском в гитлеровских подголосках ходил. Теперь не диво будет, если в фюреры подастся.

— Я ему столько наговорил, что он от фанаберии чуть не лопнул. Прямо, говорю, ждем не дождемся, чтобы он приехал оформить нашу молодую организацию.

— Не хватил ли ты через край, Лявон? Не стоит с такими гадинами связываться. Можно попасть в западню.

— Да что там западня? Это сапог, понимаешь, обыкновенный сапог. Слепая ненависть лишила этого идиота рассудка. Да что я говорю про ненависть! Это просто бандит, аморальный тип, у которого за душой ничего нет, кроме непомерной жажды славы. Как же — вождь белорусских национал-социалистов! Фюрер! Гросс-шишка! Фюрер есть, а об армии и не слыхать! И в конце концов не что иное, как смердящий гнойник, опухоль, выросшая на дрожжах дефензивы и гестапо. Опухоль вредная, злокачественная, ибо она смердит, отравляет воздух.

— Ты правду говоришь, Лявон, такой гнойник нельзя оставить. Займемся им при случае, когда выпадет свободный час.

— Да я уже раздумывал, как произвести определенную операцию…

— Ладно. Не оставим и его без внимания. А как там наши люди поживают?

Лявон Маркович рассказал о жизни города и настроениях, о ежедневных диверсиях, о немеркнущих надеждах людей на лучшие времена, о неутихающей упорной борьбе против фашистских захватчиков.

21

Этот день принес Кубе много хлопот и тяжких испытаний. Спокойный и сравнительно уравновешенный человек, он уже с самого утра начал проявлять явные признаки столь сильного волнения, что все подчиненные не могли не догадаться: готовится что-то любопытное, возможно даже — необычайное.

Еще накануне Кубе предупредил коменданта и начальника гарнизона, чтобы все наличные воинские части были подготовлены к параду, который, возможно, состоится завтра. В полученной Кубе телеграмме из ставки Гитлера явно намекалось на события, долженствующие оказать решающее влияние на ход сражения под Москвой. Положение дел под Москвой вызывало у гитлеровского командования большую тревогу. Несколько категорических приказов по сути дела пустым звуком. И хотя газеты, радио и официальные ораторы в Берлине с барабанным боем извещали о близкой победе, но ее все не было. Зато бесконечной цепью тянулись эшелоны раненых. Их не успевали пропускать на запад. Эшелоны закупоривали станции. Ранеными были заполнены все госпитали, клиники, казармы. Под новые госпитали отвели даже заразные бараки и дома колонии душевнобольных. Этих больных поспешно вывозили за город, расстреливали или попросту забрасывали гранатами в противотанковом рве.

Все лучшие уцелевшие здания в городе были тоже отведены для раненых. А эшелоны с фронта все шли и шли. И тут, как светлый луч надежды, блеснула телеграмма из ставки. Кубе было ясно, что Япония вступает в войну. Не были известны детали, но не в них дело.

Торжественное, приподнятое настроение овладело гаулейтером. Готовясь к предстоящему приему именитых гостей, он даже лично позвонил на аэродром, спросил, как там дела. Аэродром был занесен снегом, но гаулейтера заверили, что к утру все будет в порядке.

Но утром начались непредвиденные события. Из летной части, расположенной на окраине города, поступила тревожная телефонограмма: на аэродроме творится что-то необыкновенное, телефонная связь нарушена, два мотоциклиста, посланных туда на специальных гусеничных мотоциклах, не вернулись.

Кубе поднял на ноги весь гарнизон. К аэродрому было отправлено несколько грузовиков с автоматчиками, но они вскоре примчались обратно, обстрелянные сильным пулеметным огнем. Некоторые офицеры уверяли, что по ним даже стреляли из пушек. Сам Кубе, выехавший за город на легковой машине, грубо выругал этих офицеров, назвав их трусами:

— Вам приснились, видно, все эти выстрелы. На аэродроме занимаются учебной стрельбой, а вам черт знает что померещилось!

— Не учебная стрельба, господин гаулейтер, а партизаны, — робко проговорил лейтенант переднего грузовика.

— Что, что? — вскипел разгневанный Кубе.

— Аэродром захвачен партизанами.

— Вы думаете, о чем говорите? Вы хотите, чтобы я приказал вас расстрелять как паникера? Партизаны под Минском? Надо потерять последние остатки рассудка, чтобы болтать подобное.

И тут невольно оборвал на полуслове свою речь гаулейтер. Гулкое эхо нескольких мощных взрывов прокатилось над снежным полем. Все посмотрели в сторону аэродрома, до которого было отсюда километров восемь-девять. Там поднимались густые черные тучи дыма. Один за другим доносились ослабевавшие взрывы. От аэродрома примчались двое конных разведчиков. Спешились, доложили старшему офицеру:

— На аэродроме горят самолеты.

— Чорт знает что творится! — пробормотал Кубе и набросился на начальника гарнизона, сухонького генерала, ехавшего с ним вместе в машине: — А вы чего ждете? Безотлагательно принимайте меры. Танки, конных жандармов, полицию, броневики… Всех, всех незамедлительно туда! Поймать! Перестрелять! Повесить!

— Танков у нас нет, господин гаулейтер, а броневики по такой дороге не пройдут.

— Я не спрашиваю у вас, господин генерал, что пройдет и что не пройдет. Чтобы через полчаса аэродром был в полном порядке, иначе… иначе я заставлю вас лично ползти по этой дороге.

— Слушаю, господин гаулейтер… все наличные силы я сейчас же посылаю туда. — Генерал занялся приказами, распоряжениями начальникам отдельных частей, руководителям войск, жандармерии и полиции.

В это время из города подъехала еще одна машина. Из нее вышел один из руководителей комиссариата. Он почтительно отозвал в сторону Кубе, вполголоса доложил ему:

— В городе, господин гаулейтер, не совсем спокойно. Только что произошло несколько крупных диверсий: на хлебозаводе, в ремонтных мастерских, на электростанции вокзала. В одной из казарм имеются убитые и раненые солдаты…

У Кубе потемнело лицо, с минуту он упорно молчал. Потом позвал генерала:

— Не забывайте и о городе.

— Я не понимаю вас, господин гаулейтер.

— Город, говорю, не оставляйте без охраны, туда… — кивнул он в сторону аэродрома, — не надо посылать всех…

— Понимаю вас, господин гаулейтер.

Видавший виды генерал не мог не заметить некоторой растерянности, охватившей высокое начальство.

Из состояния растерянности и нерешительности гаулейтера вывело появление трех самолетов, которые разворачивались над самой дорогой. Растерянность уступила место острой тревоге. Самолеты уходили обратно, описав широкий круг. Вот они еще раз пронеслись над самыми головами солдат. Когда они показались из-за леса на горизонте, все невольно вскрикнули. Один самолет, тянувший за собой длинный дымный шлейф, вдруг круто пошел вниз, и мгновение спустя на опушке леса, где он упал, взвихрился огненный столб.

И солдаты, и офицеры ахнули, остолбенели, не отрывая глаз от транспортного самолета, который медленно парил над полем, опускаясь все ниже и ниже. Еще минута, и в воздух взлетело снежное облако, до слуха донеслось что-то похожее на скрип, на треск.

— Санитарные машины сюда! — изо всех сил крикнул побледневший гаулейтер, даже не представляя себе толком, откуда могли появиться в эту минуту санитарные машины.

Люди, грузовики помчались к потерпевшему аварию самолету.

Уцелевший мессершмитт все еще кружил в воздухе, потом начал снижаться и, взвихрив носом горы снежной пыли, стал торчком, скапотировал.

22

Ревело и надрывалось немецкое радио. Гремел за маршем марш. Один за другим выступали ораторы, захлебывались, бесились, признавались в любви к настоящим арийцам Азии, сыпали угрозы всему миру, били в литавры. И снова марши, марши.

— Пирл Харбор! Пирл Харбор! — свинцовой дробью сыпалось из каждого репродуктора, из каждого приемника, чернело аншлагами на экстренных выпусках газет и листовок.

— Пирл Харбор!

Это слово заполнило эфир. Этим словом пестрели речи, песни, марши. Берлин и Токио справляли кровавое обручение.

В городе рекой лилось французское шампанское.

А над городом пылало тревожное зарево. Горел завод, подожженный неведомо кем. Цокали на мостовой подкованные сапоги эсэсовцев, оцеплявших подозрительные кварталы. Тут и там раздавались одинокие выстрелы. Осторожно пробираясь по затемненным улицам, полицейские патрули сдирали, соскабливали с заборов и стен свежие листовки, расклеенные таинственной рукой. Сдирали, сердито переговаривались:

— Опять вышла «Звезда»… И когда они, наконец, успокоятся?

«Они» не хотели успокаиваться.

Город жил своей, обособленной жизнью, далекой и непонятной для тех, кто носил подкованные немецкие сапоги, кто прикрыл фашистской свастикой опустошенные души и сердца.

События этого дня так ошеломили Кубе, что он никак не мог вернуть утерянное равновесие. Весть о вступлении в войну Японии взволновала его. Наконец-то намечается какой-то перелом в войне, это ускорит ее окончание, ускорит победу. Но все эти известия не принесли ему глубокого удовлетворения. Сомнения, одно за другим, овладевали им, подтачивали сердце. Они возросли после сегодняшних событий на аэродроме. Он знал, что партизаны существуют, что они сопротивляются всем фашистским усилиям покорить народ, но дойти до такой наглости — это уже слишком, это уже недопустимо, непростительно. Кому? Он все думал о тех крупных неприятностях, какие придется ему перенести от фюрера, думал, в какой бы форме известить его обо всех этих делах. Утаить их невозможно.

Кубе уже несколько раз звонил в госпиталь, в котором находились военные атташе — японский полковник и эсэсовский генерал-лейтенант.

Во втором часу ночи его известили, что раненые с самолета, потерпевшего аварию, уже проявляют признаки жизни, и, если господину гаулейтеру угодно, он может их проведать. Кубе поехал в госпиталь.

Японец лежал с туго забинтованным лицом. Из-под бинтов поблескивали угольками узенькие щелки глаз. Правая нога его, на которую наложили шины, была подвешена и вытянута над койкой. Около больного суетились врачи. Медицинская сестра все пыталась напоить его молоком, но японец крепко стиснул зубы и отрицательно качал головой. Улучив минуту, когда чайная ложка была далеко ото рта, настойчиво просил впрыснуть ему морфий.

Рядом с полковником на койке лежал генерал-лейтенант. Обе руки были в лубках, синяки расписали все генеральское лицо, что, конечно, не прибавляло ему ни воинственности, ни величия.

Вытянувшийся в струнку врач представил гаулейтера. Лицо полковника повернулось, глаза уставились на Кубе.

— Как чувствуете себя, господин полковник? — почтительно спросил гаулейтер, понимая, что его вопрос не нуждается в особенно точном ответе.

Полковник вздохнул, процедил сквозь зубы:

— Как видите, господин гаулейтер. Я очень рад, очень рад встретиться с вами.

— Я тоже рад, господин полковник! Я счастлив, что мне выпала честь поздравить вас с вступлением в нашу священную войну!

— О-о… я уже вступил! — грустно покачал головой полковник — и, высвободив руку из-под одеяла, показал на свою ногу, высоко подвешенную вверх. — Я уже вступил… Не скажу, чтобы удачно!

— Я не об этом, господин полковник. Я говорю о вашей благословенной богом стране, счастливо переступившей сегодня порог войны… Выражаю вам нашу глубокую благодарность и нашу великую радость иметь такого мужественного союзника в священной борьбе за наши общие интересы, за новый порядок в Европе и в Азии.

Превозмогая боль, полковник с трудом выдавил из себя несколько слов:

— Сердечно благодарен за ваши чувства, господин гаулейтер. Ваша радость — наша радость!

Помолчав с минуту и показав глазами на врачей, в почтительных позах стоявших позади, он тихо спросил:

— Скажите пожалуйста, господин гаулейтер, кто подбил наш самолет?

Догадливые эскулапы вышли, чтобы не мешать беседе высокого начальника с не менее высоким пациентом.

Генерал-лейтенант повернулся на постели, чтобы лучше видеть господина гаулейтера. Пошевелился и застонал, затронув забинтованную руку.

— Мы с вами тут свои люди, нам нечего таиться друг перед другом. Самолет подбили партизаны.

— Я догадывался об этом, господин гаулейтер. И самолеты на аэродроме они разбомбили?

— Сожгли, господин полковник…

Полковник умолк. Потом повернулся к своему соседу по койке и тихо спросил его:

— Анахронизм, господин генерал? Архаический пережиток?

Генерал ничего не ответил. Он счел за лучшее вздохнуть, и что-то похожее на тихий стон вырвалось из забинтованной генеральской груди. Уважаемый господин гаулейтер не понимает, конечно, смысла этих слов, пронизанных изрядной дозой иронии и даже явного пренебрежения. Чтобы, однако, отбить охоту у высокопоставленного японца так пренебрежительно относиться к немецкому генералу и вместе с тем несколько возвысить себя в глазах уважаемого господина гаулейтера, генерал заговорил взволнованно, с пафосом:

— Мы клянемся вам, господин гаулейтер, что мы расплатимся как следует с фанатиками! Мы каленым железом выжжем все очаги этой опасной заразы! Мы, эсэсовцы…

— Не волнуйтесь, господин генерал! Я верю вам, вам верит фюрер!

— Хайль! — с немного деланным пафосом воскликнул генерал. Он хотел было отсалютовать, но только застонал от жгучей боли в перебитых руках.

Японец прятал в прищуренных глазах хитроватую улыбку. Господин гаулейтер позвал врачей и, дав им надлежащие указания, распрощался с почтенными гостями.

23

Пущенный с горы снежный ком катится все с большей стремительностью и, обрастая снегом, превращается в грозную лавину, которая сметает все на своем пути, пробуждая громовыми раскатами долины и взгорья.

Так вырастал в грозную силу начатый Василием Ивановичем зимний рейд его отрядов. Вылазку на аэродром под Минском он назвал репетицией. Она прошла удачно. Обгоняя отряды, носились по районам слухи, самые необыкновенные, сказочные. В деревнях говорили, что под Минском высадился авиадесант Красной Армии и теперь бьет, крушит фашистов в близлежащих районах. Были и другие слухи: будто бы несколько тысяч красноармейцев прорвали вражеский фронт, проникли в Белоруссию и наводят панику на немецкие тылы. Эти несколько тысяч перерастали в десятки и сотни тысяч.

Отряды Василия Ивановича ехали днем по проторенным дорогам, не очень таясь от гитлеровцев. Несколько полицейских гарнизонов разбежались от страха кто куда. Немецкие гарнизоны снимались с насиженных мест и стремглав пускались наутек. Но не всегда могли они верно рассчитать направление рейда. И на полях, на глухих лесных дорогах все чаще и чаще слышались отчаянные и безнадежные крики:

— Гитлер капут! Гитлер капут!

Страх перед партизанами подогревали и неутешительные вести с фронта. Пирл Харбор сначала вскружил некоторые горячие головы. Москва их остудила.

Кубе умолял по телефону фюрера о присылке срочной помощи.

В ответ из Берлина неслись истерические выкрики:

— Вы спятили там! Судьба Германии решается под Москвой, а вы кричите о каких-то партизанах! Не дам! Не позволю! Остановить их, расстрелять, обезвредить, уничтожить!

— О, мой фюрер, их голыми руками не возьмешь.

— У вас эсэсовцы! У вас гестапо! У вас СД! Наконец, у вас зондеркоманды!

— Не справляются, мой фюрер.

— Я пошлю к вам Гиммлера, он наведет порядок. Он поможет вам!

— Я рад увидеть господина рейхсминистра, мой фюрер, но я прошу, я умоляю вас послать несколько кадровых дивизий, иначе… иначе я снимаю с себя ответственность за коммуникации.

— Вы все там сходите с ума от страха!

Телефонная трубка с минуту молчала, потом хрипела, пыхтела, словно кто-то откашливался там, в Берлине.

— Ладно… я пошлю вам несколько эсэсовских дивизий из Франции, из Бельгии… О боевых частях приказываю даже не думать. Не думать!

— Слушаю, мой фюрер! — И Кубе шел распекать начальников полиции, жандармерии, бригаденфюреров эсэсовских войск. Однако ни распекания, ни нагоняи делу особенно не помогали, и Кубе ежедневно со страхом подходил к огромной карте Белоруссии в его кабинете.

Он приказывал отдернуть штору, которая закрывала карту, и, заметив в руке адъютанта подготовленные разноцветные флажки, обычно набрасывался на него:

— Ты что, негодяй, держишь в руке?

Адъютант не терялся и так же привычно отвечал:

— Флажки, господин, гаулейтер, чтобы вам не терять слишком много времени. Я же знаю сводки…

— Приказываю молчать! — И уже более спокойно, уравновешенно: — Ну, что там у тебя? Читай донесения…

Флажок за флажком накалывался на карту. От них даже рябило в глазах, от этих условных значков, говоривших о партизанских отрядах, базах, группах, о диверсиях, спущенных под откос эшелонах, взорванных мостах, разогнанных гарнизонах, сожженных складах, уничтоженных линиях связи. Словно горели красные флажки, покрывшие густой сетью почти всю область. Что ни флажок — отряд, что ни кучка флажков, то целое партизанское соединение. А через всю Минскую область, через Полесье, через Пинщину и дальше на Барановичи потянулась по карте целая полоса красных флажков — путь партизанского рейда, за которым день ото дня тревожно следил Кубе.

— Они как будто поворачивают обратно?

— Да, господин гаулейтер, поворачивают… — почтительно отвечал адъютант.

— Есть какие-нибудь слухи про седьмую дивизию?

— Вы спрашиваете об остатках дивизии?

— Я спрашиваю про седьмую дивизию! И вообще руководствуйтесь всегда правилом: не переспрашивать начальника и сразу давать ответ на его вопрос.

— Кроме принятых вчера донесений, ничего больше не поступило. Гроб с телом командира дивизии направлен в Минск…

— Болван! Закройте карту и можете итти.

За последние недели господин гаулейтер начал утрачивать покой, люто набрасывался на работников комиссариата, в припадках гнева выгонял адъютанта, даже своему ближайшему приятелю, начальнику охранной полиции генералу Герфу, угрожал такими суровыми наказаниями, что за него заступалась Анита, жена. Кубе:

— Вильгельм, ты становишься совершенно невозможным, ты скоро разгонишь всех наших лучших знакомых и приятелей. Что может сделать наш уважаемый генерал с этими дикарями, которые не ценят своей собственной жизни? Наконец, Герф уж не молодой человек, чтобы обращаться с ним, как с мальчиком на побегушках.

— Мальчиком, мальчиком… — передразнил Кубе жену. — Тут государственные дела, тут угроза империи, а этот твой мальчик где-то растерял последние остатки рассудка и не может навести порядка в полиции.

— Что значит навести порядок? Полиция есть полиция. Пусть побольше расстреливает, вешает, тогда и нам будет лучше, и ему лучше. Какой там нужен еще особенный порядок?

— Ну, знаешь… Не лезь, пожалуйста, не в свои дела.

— Вильгельм, не сердись… Ну, посиди немного вместе со мной. Отбрось все эти неприятности. Мне так больно смотреть на тебя, когда ты нервничаешь, беспокоишься. Это такая ужасная страна, где наших людей постоянно ждут неприятности. Мне так жалко, так жалко уважаемого полковника, командира дивизии… да и все офицеры погибли там. Говорят, они остались на поле боя.

— Брось ты свою болтовню, наконец!

— Боже мой, боже мой! Я забочусь о тебе, о детях, а ты… Тебя словно подменили тут! Ты посмотри на себя, на кого ты стал похож, постоянно озираешься по сторонам, ночью боишься лишний раз пройти по квартире, кричишь во сне… Я говорила со своей приятельницей, она мне дала чудесное средство, универсальное — это настоящий талисман счастья. Я и детям сделала специальные медальоны, пусть их бог милует от всякой неожиданности. И тебе. Прошу тебя, надень его!

Кубе посмотрел на жестяную ладанку на шелковом шнурке и, чтобы сделать приятное Аните, — она действительно в вечных заботах о нем, о его здоровье, — взял ладанку, спрятал в карман. Спросил с улыбкой:

— Что это за талисман?

— Это не секрет, Вилли. Там клочок от веревки повешенного. Люди говорят, что это приносит большое счастье. У моей приятельницы несколько таких целых веревок, она рассылает талисманы многим своим знакомым в Германию.

— И они стали счастливыми людьми?

— Ты не смейся, Вилли. Сам бог подсказывает людям мудрые мысли. Бог, понимаешь, Вилли, бог!

— Ну, тут уж ничего против не скажешь. Но твоя приятельница, между нами говоря, разворовывает государственное имущество гестапо.

Анита не в силах была разобраться: шутит ее Вилли или говорит серьезно. Вздохнула, мечтательно произнесла:

— Не говори так, Вилли. Все от бога, все от бога. Каждая такая веревка — это счастье и счастье для сотен и сотен немцев, наших знакомых.

— Ты, пожалуй, говоришь святую правду, Анита. Ты у меня бываешь порой большой умницей.

— Я всегда такая, мой Вилли.

— Что ж, пойдем обедать, мне пора на совещание.

24

Специальное совещание состоялось в генеральном комиссариате у самого Кубе. Были тут руководители гестапо, СД, начальники эсэсовских войск полиции, генерал Герф, начальники укрепленных районов, шеф-фюрер фашистских профсоюзов, руководитель биржи труда, начальники основных трех отделов комиссариата: политического, административного и хозяйственного, и другие высокопоставленные чины.

Докладывали вызванные на совещание коменданты крупнейших районов, местные руководители гестапо, СД, зондерфюреры. Особняком держалась довольно значительная группа разных осиротевших фюреров: комендантов, зондерфюреров, разных штурмфюреров СС, которым удалось сбежать из занятых партизанами районов. Они с опаской поглядывали на хмурое лицо господина гаулейтера, ожидая суровых нагоняев за свои неудачи. Докладчики старались изо всех сил обойти всякие неприятные моменты и доказать, что в их районах тишь да гладь, да божья благодать, что партизаны — плод больного воображения или, в худшем случае, результат халатности руководителей. Стоит только нажать, и от партизан не останется следа.

Кубе слушал, хмурился, а на языке вертелось все одно и то же слово «идиоты». Он даже выкрикнул его, когда один из докладчиков попытался представить свой район не более, не менее сак цитаделью империи, чуть ли не опорой всей фашистской Германии. Докладчик поперхнулся от этой реплики и, скомкав все выступление, так гаркнул «хайль Гитлер», что у Кубе зазвенело в ушах. Он даже поморщился, но привстал на мгновение, и все участники совещания без особого энтузиазма ответили а салют.

Докладывал и комендант Вейс. Его выступление было коротким. В самом деле, о чем говорить господину Вейсу? Крамола городе уничтожена вплоть до последнего человека, преступники из депо скрылись, и пока в пределах района о них ничего не слышно. А если они окажутся снова в подведомственном ему районе, он нагонит на них такого страху, такого…

— Что вы останетесь, господин комендант, без штанов! — сухо оборвал его гаулейтер.

Вейс запнулся и, поправляя свой рыбий хвост, часто заморгал белесыми ресницами.

Все тот же был он, господин Вейс, что и прежде: аккуратно одетый, чисто выбритый, подтянутый, со спокойными, сдержанными манерами, полный собственного достоинства и величия, готовый вот-вот произнести неизменное «чудесно». Но вместе с тем это был уже и не тот Вейс. Синие льдинки его глаз порой уже не могли выдержать взгляда человека, и в них часто виднелась самая обыкновенная печаль, самая обыкновенная тревога одолевала господина Вейса. Конечно, он держался по мере сил, господин Вейс, он старался уверять самого себя, что все идет хорошо, что все идет к лучшему. Но это не всегда удавалось. И вот он стоит перед этими людьми, растерянный, сбитый с толку. А господин гаулейтер над ним иронизирует:

— Вы лучше рассказали бы нам, почтеннейший господин комендант, как вы повесили самых преданных наших работников, как вы разгромили полицию… Так разгромили, что даже в соседних районах начались массовые побеги из нашей службы порядка. Вы бы рассказали, чудеснейший Вейс, как вы довели, как говорят русские, до ручки депо! Вы бы рассказали нам, милейший, как вы писали доносы на самого преданного нам работника Ганса Коха, который и погиб из-за вашей неосмотрительности, из-за вашей слепоты! Вы бы еще, может быть, рассказали нам, симпатичный Вейс, как русские, как партизаны обвели вас, как это они говорят, вокруг пальца… Да-да-да, вокруг пальца! А вы начинаете тут рассказывать сказки. Вы не воин, не солдат, вы… вы — экзальтированный дуралей, вы просто теленок, слюнтяй! Садитесь!

— Хайль… — раскрыл было рот Вейс.

— Сесть вам приказано! — оборвал его гаулейтер и тяжелым насупленным взглядом из-под опухших век обвел весь зал.

Вейс сидел ни жив ни мертв.

— Я должен довести до вашего сведения, — сказал Кубе, — последний приказ фюрера: десять комендантов и зондерфюреров, которые проявили себя как последние трусы и удрали из своих районов, бросив на произвол судьбы своих подчиненных, сегодня…

Вперив свой взгляд в кучку сбежавших фюреров, оставшихся без постов и без районов, Кубе сделал многозначительную паузу:

— …будут расстреляны! — не сказал, а гаркнул гаулейтер.

Зал весь замер, слышно было, как переливается вода в калориферах отопления, как тяжело дышат, посапывая, горемычные фюреры, думая, не их ли имеет в виду приказ сурового фюрера. И как бы в подтверждение их мысли по паркету зацокали подкованные сапоги. Проворные эсэсовцы уже выводили под руки десять комендантов и зондерфюреров.

Все было подготовлено загодя, фамилии жертв даже не назывались. Оставшиеся в зале с облегчением вздохнули — гроза как будто миновала.

А гаулейтер все читал грозный приказ фюрера. Еще вывели человек двадцать, волей фюрера лишенных всех чинов, орденов и отличий, которые должны были тотчас же отправиться на фронт, под Москву, рядовыми солдатами.

Вейс ощущал, как липнет к его телу рубашка, как воротник мундира стал сразу совсем узким.

А из приказа неустанно сыпались и сыпались разные кары, взыскания, выговора. И малые фюреры, и важные сановники, и даже бригаденфюреры СС, — все сидели красные, взволнованные, вспотевшие.

Наконец, гаулейтер закончил чтение приказа и, взглянув исподлобья на собравшихся, сказал уже более спокойно:

— Приказ фюрера — закон! Мы его выполним. Но этого мало. Идите и работайте, как надлежит представителям великой Германии: быстро, точно, успешно. И главное — никакой пощады, никакой жалости, никакого сочувствия местному населению. Не ваше дело, что оно будет голодать, — германский солдат должен быть сыт. Не ваша забота, что оно может остаться без одежды, — гитлеровский солдат должен иметь теплую обувь, теплый ватник под шинель. Не ваша забота, если оно будет вымирать от болезней. Чем больше их умрет, чем больше мы уничтожим их, тем легче будет нам, тем легче будет армии фюрера. И помните: как можно меньше нахлебников! Мы будем кормить только тех, кто работает на нас. У нас перегружены лагеря, тюрьмы всякого рода нетрудоспособными. Немедленно составить на них списки и направить всех в СД в порядке зондэрбегандлюнг[3]. Сурово наказывать всякое проявление саботажа со стороны рабочих. Для саботажников оборудовать специальные витрины, в которых и выставлять их напоказ. Злостных — безотлагательно на виселицы. Весь излишек рабочей силы без промедления направлять в Германию. Сельскохозяйственным комендантам сейчас же подумать о весне.

Приказы, директивы щедро сыпались, как из рога изобилия, их едва успевали записывать в свои блокноты любители нового порядка на захваченной земле.

Когда участники совещания уже расходились по домам, Кубе приказал Вейсу зайти к нему в кабинет. Вейс шел, не чувствуя ног под собой. Не приглашая садиться, гаулейтер смерил его с ног до головы уничтожающим взглядом, тяжело опустился в кресло:

— Вы можете только поблагодарить своих почтенных родителей. Они настоящие люди, полезные для Германии. Только ради их мы простили вам ваши тяжелейшие проступки, граничащие с преступлениями, с изменой родине. Где вы работали раньше?

— До мобилизации — преподавателем в Кенигсбергской школе разведки.

— Дисциплина?

— Общий курс классического шпионажа.

— Классического? Классика тут, пожалуй, мало поможет. Ваши классики — ангелы перед современными работниками разведки.

— Я немного знаком и, с другими дисциплинами… диверсией… провокацией…

— Гм… провокатор вы никудышный, сужу по вашей практической работе.

— Трудно приспособиться, господин гаулейтер, к местным условиям. Очень трудно подбирать надежную агентуру среди этих людей. У нас было несколько случаев, когда завербованные агенты оказывались не чем иным, как обыкновенными изменниками для нас. Тяжелые условия, господин гаулейтер…

Кубе молчал, о чем-то думал. Умолк и Вейс, боясь помешать мыслям высокого начальника. Осторожно вытер вспотевший лоб, переступал с ноги на ногу, натужно думал, стараясь разгадать планы гаулейтера.

— Вот что, — наконец, сказал гаулейтер, — вы немедленно сдадите дела новому коменданту и займетесь организацией специальной школы. Нам нужно взорвать это движение изнутри. И тут потребуются не единицы и не десятки лазутчиков. Мы должны в каждом партизанском отряде, в каждой подпольной организации иметь своих людей, чтобы при удобном случае обезглавить, парализовать любой отряд, в худшем случае так направить их деятельность, чтобы она нам не приносила вреда. Вы поняли?

— О, я все понял…

— Вы будете только начальником школы.

— Слушаю, господин гаулейтер.

— Что слушаю, слушаю? Перестаньте, наконец, быть попугаем. Выслушайте до конца. Я вам дам специалиста, который имеет за своей спиной десятки лет диверсионной работы и такой опыт разведчика, что вы будете облизываться от его предложений. Слыхали про фон Цайта?

— О, это знатный разведчик! Он несколько лет был в России.

— Это вас не касается, где он был! Он даст вам нужные кадры, он и вас научит работать, как полагается. А теперь можете итти.

У Вейса гора свалилась с плеч, когда он вышел из кабинета.

А Кубе принимал новых посетителей. В его приемной собралось все местное городское начальство. Тут был председатель городской управы, сам президент города — инженер Ивановский, низенький человек в зеленых очках. Вперив глаза в свежий номер городской газеты, сидел ее редактор Козловский. Читая, он почесывал тонкими влажными пальцами реденькую бородку. У окна о чем-то рьяно спорили два отощавших панка. Один, приземистый, коренастый, с неопрятным лицом был сам вожак белорусских национал-социалистов Акинчиц. Второй своей фигурой, манерами, вкрадчивым голосом напоминал иезуита. Высокий, тонкий, он сгибался в три погибели, чтобы быть лицом к лицу со своим собеседником. Это был спадар[4] Аляхнович, который всегда называл себя театральным деятелем, хотя все его знали как давнишнего польского шпика, который после того, как его хозяева сбежали в Лондон, перешел на гестаповские харчи. Был еще тут «спадар» Демидович-Демидецкий, помощник президента города, бывший помещик из-под Вильно. Был «спадар» Ермаченко, в глазах у которого затаилась жадная тоска по всяким доходам и прибылям. Управлял он так называемой белорусской национальной самопомощью, организацией, созданной по заказу Кубе. Сидел в приемной и герр Кригер. Задолго до войны он приехал из Поволжья, работал в колбасной мастерской. Теперь он был начальником городского отделения гестапо. Кригер сидел и левым глазом поглядывал на «спадаров»; мысленно прикидывал, выдержала ли бы их всех перекладина виселицы, стоявшей на городской площади. Прикидывал и решил, что, очевидно, выдержит, так как «спадары» не успели еще отъесться на новой высокой службе. Меланхолически поглядывал в окно на виселицу и ксендз Мовлевский, вновь назначенный главным инспектором школ. Было еще несколько разных «спадаров», больших и меньших.

Все эти «спадары», как они себя называли, были, если можно так выразиться, местными национальными кадрами, которые должны были представлять перед гитлеровцами «цвет» нации. Правда, этот цвет или, вернее, цветы эти были привозными. Одних привезли из Берлина, других из Варшавы, третьих из Вильно. У всех был солидный стаж работы и немалый опыт в бывшей польской дефензиве и немецком гестапо.

«Спадары» не ели свой хлеб даром. Старались. Расписывали на все лады фашистский рай. Соблазняли этим раем в своих газетах. Советовали при первой возможности, при первой мобилизации не мешкая ехать в Германию на работу, на выучку, чтобы освоить там все неисчислимые блага фашистской жизни. Советовали, правда, больше в газетах. Показываться на глаза народу боялись, ибо он не очень приветливо встречал ораторов, если днем еще заставляли людей слушать их, то ночью они предпочитали убраться куда-нибудь подальше от этих неблагодарных слушателей. Несколько ораторов сунулось было в районы, но с того времени о них ни слуху ни духу. Адъютант пригласил «спадаров» в кабинет гаулейтера. Еще с порога они дружно проревели «хайль».

— Садитесь, господа. Я позвал вас на короткое совещание. Как вам известно, мы проводим и будем проводить самую решительную борьбу со всеми, кто угрожает нашим интересам. Мы уничтожали и будем уничтожать партизан, которые нарушают покой и порядок в стране. Для этого у нас есть все необходимое: законы, права, сила. Понимаете — сила. Но не лишним будет сказать, — мы с вами свои люди, — что значительная часть населения поддерживает партизан и тайно и явно, — это уже в зависимости от обстоятельств. В этом заключается большая опасность для нас. Кроме оружия, требуются и другие методы борьбы. Мы с вами должны добиться такого положения, чтобы сам народ взялся за борьбу с партизанами. Это произойдет лишь в том случае, если белорусские организации, возглавляемые вами, будут вести активную работу среди населения. Национальная самопомощь господина Ермаченко работает неплохо в самом городе и, пожалуй, в крупных населенных пунктах. Но ее совсем не видно и не слышно в районах и деревнях. А кое-где самопомощь не совсем поняла свои задачи. Этими днями, как мне стало известно, из города отправлен целый транспорт с одеждой и медикаментами в один из районов, который считается у нас не таким уж благополучным в смысле… партизанской угрозы. Вывезенные вещи могут попасть к партизанам. Это раз. Во-вторых, кто дал право вывозить из города теплые вещи, которые на сегодняшний день так необходимы армии? Я распорядился расследовать этот случай и привлечь виновных к самой суровой ответственности по законам военного времени.

— Простите, господин гаулейтер, это я дал санкцию на вывоз тех вещей. Наша местная организация очень просила о помощи. Там очень много семей, пострадавших от войны. Зима, холод…

— Самопомощь должна, господин Ермаченко, изыскивать средства помощи на месте. Это раз. А во-вторых, что вы понимаете под пострадавшими от войны? Может быть, вы додумаетесь помогать семьям советских солдат и офицеров?

— Нет, нет, более сохрани, господин гаулейтер! Мы имеем в виду семьи полицейских, старост, бургомистров…

— Тут тоже не надо особенно разбрасываться средствами. Помогать только семьям тех пострадавших, которые оказали ценные услуги Германии. И еще вы должны помнить, господин Ермаченко, что главной задачей белорусской национальной самопомощи должна быть самая широкая и самая действенная пропаганда идей новой Европы и самая активная мобилизация и вербовка рабочей силы в Германию.

— О, мы стараемся, господин гаулейтер! Мы рассылаем письма, циркуляры, инструкции…

— Вашими инструкциями, господин Ермаченко, только… По вашим инструкциям на биржу труда не явился ни один человек. Рабочую силу удается лишь добывать принудительными средствами через полицию и наши гарнизоны. Работать надо, а не письма писать! Письмами не воюют в наше время, зарубите это себе на носу!

— Обещаю приложить все свои силы, господин гаулейтер!

Они не очень полезны, ваши силы. Мне нужна рабочая сила, понимаете, сотни и сотни тысяч рабочих, миллионы рабочих. А вы тут со своими силами… — господин гаулейтер презрительно глянул на сгорбленную фигуру Ермаченко, который готов был согнуться в три погибели, чтобы лучше выказать свою преданность и послушание.

— Есть у меня серьезная претензия и к господину Козловскому. Не все мне нравится в его газете: сухо, неинтересно, прямолинейно. Вы, конечно, правы, когда пишете о большой любви фюрера к белорусскому народу, — тут господин гаулейтер невольно посмотрел в окно, из которого видна была виселица на площади. — Но когда вы расписываете горячую любовь белорусского народа к фюреру, когда вы говорите, что белорусский народ прямо-таки не может жить без фашизма, тут, как бы вам сказать, все это шито белыми нитками. Эта «горячая любовь» стоит слишком много немецкой крови, слишком много.

Господин гаулейтер даже задумался на минуту, помрачнел.

— Тут необходима разумная пропаганда. Пишите про Германию. Пишите о немецком крестьянстве. Говорите о том, что немецкий крестьянин имеет много коров, коней, много свиней. Будите в ваших читателях чувства собственника, хозяина, предпринимателя.

— Понимаем, господин гаулейтер, «собсника, собсника»… — в один голос подхватили догадливые «спадары».

— Да, собственника. Освобождайте душу крестьянина от разных там свобод, которыми разбаловали его большевики. Но помните, что и в этой пропаганде надо соблюдать меру. Мы не намерены сразу передать землю крестьянам в полную собственность. Земля на сегодняшний день — собственность Германии. Но никто не запрещает вам писать, что германские власти проведут потом надел крестьян землей и хуторами. И самое основное: изо дня в день пишите о том, что все это подучат только те, которые будут активно бороться с партизанами. Те, которые останутся в стороне от этого дела, сами обрекут себя на голод, на муки, на неволю и по существу на… смерть.

«Спадары» притихли.

Тем временем господин гаулейтер уже сердито распекал «спадара» Акинчица:

— Вы клянетесь в преданности священным принципам фюрера. У вас есть устав, есть программа. А где ваша партия, я вас спрашиваю. Где ваша организация? Где ваши люди? Или вы думаете, что Германия фюрера думает зря тратить свои деньги, держать лодырей, бездельников, у которых нет ничего за душой, кроме своих собственных интересов? Вы подумали о том, что давно уже настало время иметь сильную организацию, объединить молодежь, объединить все силы, способные решительно бороться с большевиками.

— Очень, очень трудно, господин гаулейтер, работать с этим народом. Нужно время и время, чтобы склонить народ на нашу сторону…

— А мне нужно, чтобы он был на нашей стороне сегодня же, сейчас. Конечно, мы принудим его к этому оружием. Но позвольте в таком случае спросить: зачем же мы держим вас, для какой необходимости, с какой целью? Для забав, для пустой болтовни?

И чтобы несколько сгладить впечатление от своих резких слов, заговорил более спокойно, рассудительно:

— Напоминаю вам: фюрер никогда не забывает тех, кто оказывает полезные услуги его историческому делу. Для вас всегда найдется почетный пост в новой Германии. И не только пост. Я вам прямо говорю: вы можете уже сейчас облюбовать себе какое-нибудь бывшее советское хозяйство. Фюрер приказал мне передать вам: за эффективную работу, за действенную помощь нам каждый из вас будет обеспечен имением. Учтите это.

— Было бы очень желательно получить имение где-нибудь на немецкой земле, спокойней там! — вырвалось у «спадара» Демидовича-Демидецкого, который не на шутку расчувствовался от слов гаулейтера об имениях. Сказал и растерялся.

Кубе смотрел на него тяжелым, немигающим взглядом. Поглядел, процедил сквозь зубы:

— Плата бывает по работе. Понимаете? А земля и здесь немецкая. Это, кстати, давно пора бы знать не только всем простым людям, но и некоторым руководителям.

— Простите, я сказал это совсем в другом смысле. В том, знаете ли, что Германия — страна великой культуры… Там и жить приятнее, чем где-нибудь тут, у нас, среди дикарей…

— Германия для германцев, советую вам этого не забывать!

— О да-да! Я и не мыслю себе иначе! — выкарабкивался из неловкого положения незадачливый «спадар», очень падкий на чужое добро.

Но Кубе уже не сердился, милостиво отпустил всех: — К работе! К борьбе! «До ходання», как вы говорите!

«Спадары» дружно отхайлили и вышли из кабинета. Уже на улице они набросились на Демидовича-Демидецкого.

— Всегда вы, Демидович, из-за своей поспешности готовы испортить обедню.

— Не Демидович, прошу пане, а Демидович-Демидецкий.

— Вы забываете, Демидович, что находитесь не на какой-нибудь, а на белорусской земле. Не паны, а спадары, прошу это запомнить!

«Спадары» чуть не поссорились. Но ресторанная вывеска примирила их, напомнила, что пора обедать. «Спадар» Ермаченко предложил пойти в «трапезную» самопомощи, но его высмеяли:

— Пустым хлебовом твоим давиться!

И дружно направили шаги в ресторан подкрепить ослабевшие в «ходанни» силы.

25

Стояли те февральские дни, когда зима еще держится крепко, искрятся на солнце снежные сугробы и мороз чувствует себя уверенно и домовито. Он по-хозяйски стучится по ночам в стены хат, в ледовый настил озер, в деревья лесной чащобы. Но солнце нет-нет и улыбнется по-новому. Пригретая хвоя вдруг запахнет свежей смолой, и захмелевшая от этого аромата синица так распиликается, что невольно вспомнишь соловья и первый лист на березе. То улыбнется издалека весна улыбкой кроткой и нежной. Облачко закроет солнце, дунет морозный ветер — и ни аромата, ни синицы. Но пробужденные словно переливаются в сердце подснежные ручейки: близко весна, недалеко весна!

Красный флаг, развевавшийся на самой высокой хате села, придавал всему окружающему праздничный вид. Насколько хватал глаз, на площади, вдоль улицы и даже за околицей на выгоне выстроились партизанские отряды. Суетились связисты, устанавливали репродукторы. В центре площади краснела кумачовой обивкой наспех сколоченная из досок трибуна. Рядом разместился оркестр: ярко начищенные трубы горели множеством солнц, залихватские гармонисты нетерпеливо перебирали лады. Шумные стайки неугомонной детворы кружились около трибуны и оркестра. Жители села стояли молча, сосредоточенно, восторженно глядя на флаг, на многочисленные шеренги вооруженных людей, на партизанские орудия и минометы. Тут же суетился дед Пранук. Когда начался рейд, он попросился в ездовые. Правда, тетка Палашка никак не могла согласиться с замыслами деда, даже противоречила:

— Кто баню топить будет, беспутная твоя голова?

— Что баня? Она не убежит. Нехитрая штука ее истопить. А править лошадьми не всякий умеет. Да, может, мне еще придется пушку возить. Может, мне поручат даже стрелять из нее.

— А чтоб тебя гром поразил! Ты с дровами и то не справляешься, а тут надумал!

— И надумал, как есть я старый артиллерист!

— Сказала бы я тебе, да людей вот стыжусь, артиллерист ты этакой! Только молодым мешать будешь…

— Ты мне про это не говори. Мы теперь все солдаты — и старые и молодые… И ты у меня солдат, поскольку на партизанскую линию подалась.

— Ты мне зубы не заговаривай, вот как стащу кожух с плеча, так будут тебе пушки.

— Вот же характер у бабы, к ней по добру, а она вот что замышляет.

Чуть не поссорились перед отъездом. Но тетка Палашка, увидя, что Пранук заручился даже согласием командования на отъезд, принесла ему и чистое белье на дорогу, и кое-что из съестного. Только жалела все, советовала деду:

— Не с твоим, однако, здоровьем браться за пушку. Она и тяжелая. Ты уж возьмись за какую орудию полегче, ну за пистолет хотя бы, и то берегись, чтобы он ненароком не выстрелил.

Еле не скомпрометированный теткой Палашкой перед молодыми партизанами Пранук сердито буркнул:

— Очень ты понимаешь в этом деле!

Но расстались они, как все добрые люди. Дед Пранук даже кое-какие советы дал ей на прощанье:

— Ты берегись, однако, Палашка! В случае чего гляди, чтобы немцы припасов не захватили.

Дед имел в виду продукты для столовой. В другой раз тетка Палашка сочла бы это за обиду, а теперь ответила ему совсем миролюбиво:

— Ты не беспокойся, у меня на это есть инструкция от командира.

— Ну, если имеешь инструкцию, так все в порядке.

В артиллерию Пранук не попал, назначили его ездовым самого Василия Ивановича. И от этого старик так загордился, что если кто-нибудь окликал его запросто — дед Пранук, он сурово отчитывал такого нахала, особенно, если тот был еще зеленого возраста:

— Может, для кого я и дед Пранук. А поскольку ты солдат и я солдат, то, может, я для тебя не кто иной, как главный адъютант самого командующего. Понимать ты это должен…

Сегодня, для праздника, дед Пранук даже красную ленточку нацепил на свою шапку, украдкой подстриг бороду и так густо смазал дегтем свои поношенные сапоги, что хоть глядись в них. Он беседовал с жителями, показывал им орудия, минометы, разъяснял:

— Вон та, длиннющая, аж на семь километров бьет. Ее наш начальник штаба у немцев отбил. А вот те, меньшие, на пять берут. Как шваркнет которая, так аж пыль летит с фашистов. Не любят. Это им не по носу. Ну и те вон, тоже важнецки бьют. Где бы он, фашист, ни спрятался, выколупают.

— Скажи ты, какая силища! — восторгались слушатели.

— Не в них одних сила. В народе сила, вот где она! — И дед Пранук торжественно обвел рукой выстроившиеся отряды.

— Тут, люди добрые, все есть: и пехота, и кавалерия, а вот тебе и артиллерия. Попробует фашист нажать, мы ему все печенки отобьем. И это еще не вся наша сила. У нас в каждом районе силища партизан. Да по всем дорогам идут. Не сочтешь людей и оружие. А будет еще больше!

Партизаны подмигивали друг другу:

— Ловко агитирует дед Пранук, по-боевому.

Стояли тут известные отряды Копуши, Кияна, Зарубы, комсомольский железнодорожный отряд Анатоля и Игната, летучая диверсионная группа лейтенанта Комарова и многие другие.

И вдруг на площади и на улице все стихло, умолкло. Только слышны в разных концах протяжные команды:

— Сми-и-р-но! Сми-и-р-но-о!

На украшенную еловыми лапками трибуну поднялся Василий Иванович. Рядом стояли все штабные командиры, работники подпольного обкома. Вот Василий Иванович поднял руку:.

— Товарищи партизаны и партизанки! Поздравляю вас с двадцать четвертой годовщиной нашей героической Красной Армии. Много смела она с лица земли врагов советского народа. Крепко бьет она теперь наших лютых врагов, фашистских захватчиков. Насмерть угостила она непрошенных гостей под Москвой. Такая судьба уготована фашистам повсюду. А мы с вами верные помощники нашей армии. Многое вами сделано за эти месяцы, а предстоит сделать гораздо больше. И мы не успокоимся до того времени, пока не прогоним последнего фашиста с нашей земли и не прикончим людоедов в их собственном логове. Только тогда будет у нас порядок. Только тогда мы сможем заняться и землей, и хозяйством, и всей жизнью нашей, чтобы снова вернулось счастье в наши дома, чтобы вновь советские люди знали только одно: неизменно итти вперед, к прекрасному будущему, по пути, по которому ведет нас великий Сталин, по пути, предначертанному Коммунистической партией. Сейчас мы знаем только одно: смерть врагу! Кровь за кровь и смерть за смерть! Так пусть живет и здравствует наша героическая Красная Армия! Так пусть живет и здравствует долгие годы наш отец товарищ Сталин, который и в эту тяжелую годину не знает других забот, кроме забот о счастье народа, о благополучии нашей Родины.

Громкое ура прокатилось над заснеженными полями. Со всех концов неслись торжественные возгласы:

— Слава великому Сталину!

— Слава советскому народу! — Слава Красной Армии!

Заиграли трубы оркестра. С ними слились заливистые голоса баянов, аккордеонов. И все стоявшие тут на площади, на улицах, на поле — партизаны, колхозники — хором подхватили слова священной песни-клятвы, с которой советский народ всегда встречал свои победы в труде и в бою. Торжественные звуки гимна поднялись над заснеженными кровлями хат, над красным знаменем, над людьми, которые, прижимая к груди винтовки и автоматы, думали только об одном, заботились только об одном:

— Победить лютого врага.

Победить черную смерть, которая пришла к нам в облике фашистских полчищ и заполнила родные просторы, отравила запахом тлена и небытия все, что радовало сердце человека, все, что было его надеждой и счастьем.

Когда затихли, умолкли торжественные звуки Интернационала, послышался голос с трибуны:

— Уже несколько месяцев прошло с тех пор, как мы вступили в беспощадную борьбу с захватчиками. Многое изменилось за это время. Вначале нас было мало. И мы были вынуждены подчас прятаться от врага, забираться в леса и болота. Теперь они боятся нас, теперь они прячутся от наших глаз, — от нашей пули. Так поклянемся, товарищи, что до последней капли крови будем бороться с ненавистным врагом за счастье и свободу нашей родины, за жизнь наших детей, за волю и светлое будущее народа. Принесем присягу великому советскому народу! Принесем присягу великому Сталину, ведь мы — его верные и надежные солдаты.

Василий Иванович уступил свое место у микрофона начальнику штаба. Тот медленно читал текст присяги. От края до края — над площадью, над улицей, над полями звучали слова клятвы, которые повторяли молодые партизаны, принимавшие в этот день присягу.

На лицах людей, нахмуренных, суровых, в их сосредоточенных взглядах была безграничная уверенность в своих силах, в конечной победе над врагом. Каждое слово присяги, великое и суровое, как закон, воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Подтянутые, напряженные фигуры людей были неподвижными, словно окаменевшими. А в глазах горели, вспыхивали неугасимые огни святой человеческой ненависти к лютым врагам Родины. И сердца бились часто-часто.

— Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступил в отряд красных партизан для активной борьбы с оружием в руках с заклятым врагом социалистической Родины, гитлеровской Германией, даю советскому народу и советскому правительству следующую клятву:

За свою Советскую Родину, за пролитую кровь нашего народа, за матерей и отцов, жен и детей, братьев и сестер, убитых и замученных фашистскими палачами, бить врага всюду и не щадить своих сил, а если потребуется, и своей жизни.

…Клянусь, что буду биться, не складывая оружия, до полного разгрома врага.

И если отступлю я от этой торжественной клятвы своей, пусть покарает меня суровая рука революционного закона!

Величественная тишина распростерлась на минуту над застывшими рядами людей.

С трибуны раздался голос Василия Ивановича:

— Поздравляю вас, молодые партизаны, с принятием боевой присяги!

— Служим советскому народу! — громовым раскатом пронесся над людьми дружный ответ. И одна за другой раздались команды. От грома медных труб все вокруг встрепенулось. Под тожественные звуки марша всколыхнулись людские громады, один за другим приходили мимо трибуны славные отряды. Шли бывалые партизаны Копуши и Комарова.

За ними следовали партизаны сводного колхозного отряда Тихона Зарубы. Сосредоточенные, суровые шли бывшие полеводы, бригадиры, садоводы и конюхи. И если бы не винтовки и автоматы, крепко прижатые к груди, да патронные подсумки и гранаты, можно было бы подумать, что они идут на какую-то работу в лес, на луг или в поле.

Люди шли и думали об одном. И на их мысли откликался короткий призыв на знамени отряда: «Кровь за кровь и смерть за смерть!»

С такими же мыслями шли люди из отрядов машиниста Анатоля и Игната. Их можно было отличить по одежде. Здесь встречались к черные форменки железнодорожников, промазученные шапки деповцев, обычные пальто рабочих.

За ними шли партизаны из отряда Кияна. Отряд выделялся своим воинским видом и выправкой. В рядах партизан было много милиционеров, военнослужащих. Слегка прихрамывая и расправляя на ходу свои пышные усы, Киян чеканил шаг под звуки церемониального марша и вместе с ним все бойцы отряда так отбивали шаг, что дрожала мерзлая земля около трибуны. От командира не отставал и комиссар Синица: нога в ногу, руки по швам, глаза направо, на трибуну. Видно, тяжело давался этот шаг немного болезненному Синице, капли пота поблескивали на лбу под навесом барашковой шапки, не очень воинственно надвинутой на затылок.

Василий Иванович встретился взглядом с глазами комиссара, тепло усмехнулся ему одними углами глаз, словно хотел сказать: держись, комиссар, держись, каждый шаг наш служит примером, каждый поступок — образцом, каждое слово — призывом.

А люди все шли и шли.

Проходил молодежно-комсомольский отряд партизан-разведчиков. Тут были и парни и девушки. Комсоргом отряда была Майка Светлик, которая больше не работала в штабе, — она давно уж просилась в боевой отряд. Она прошла мимо трибуны радостно взволнованная. И все они, юноши и девушки, только сегодня принявшие боевую присягу, казалось, слились в едином стремительном порыве, и возглас их перед трибуной «За Родину, за Сталина, за победу!» проник во все сердца и связал их воедино.

Василий Иванович ощутил, как потеплело у него на сердце, так что-то светлое, весеннее будило мысли. Наклонившись с Андрееву, шепнул ему на ухо:

— Вот бы нам быть такими, кажется, землю сдвинули бы места и единым махом сбросили бы с нее всю поганую нечисть.

Александр Демьянович улыбнулся и взволнованно ответил:

— Если мы способны, брат, на такие чувства, значит, еще не состарились… Значит, не последние на свете, и сетовать нет у нас оснований.

А люди все шли и шли.

После окончания партизанского парада на улицах до поздней ночи гремели гармони и бубны. Ни мороз, крепчавший к вечеру, ни снежные сугробы, в которых чуть не до крыш увязли хаты, не могли помешать веселой партизанской гулянке. Молодежь пела, водила хороводы. И вихрилась под ногами снежная пыль, когда лихо отплясывали метелицу или лявониху.

Даже старый Пранук, который вывел коней на водопой к колодцу, услышав залихватскую лявониху, так притопнул ногой, что поскользнулся на обледенелой горке и нельзя сказать, чтобы очень уж торжественно, съехал сидя в снежный сугроб. Но отнюдь не растерялся перед нечаянными свидетелями его конфуза, стоявшими вблизи женщинами, и, проворно поднявшись, напустился на коней:

— Ну и характер, нет на вас управы! Ты его веди которого, а он вырывается…

Женщины у колодца бросились помогать деду поить коней, словно и не заметили его конфуза.

А в хатах сидели пожилые партизаны, вели с хозяевами долгие беседы о своих боевых делах, о фронтовых новостях.

Возле школы устроили целый спектакль. Группа затейников показывала Гитлера и его генералов, как собирались они взять Москву и что из этого вышло.

Представление шло под аккомпанемент гармоник. Одни частушки сменяли другие. Партизаны не обошли своим вниманием ни Гитлера, ни Риббентропа, ни хромого Геббельса. Досталось и фашистам, и всем фашистским прихвостням: старостам, бургомистрам и полицаям.

Возле школы стоял такой дружный хохот, какого уж не слышали в селе с начала войны.

Мимо проходили Василий Иванович и Андреев. Приостановились на минутку, прислушались. Василий Иванович задумчиво сказал:

— Очень хороший признак, Александр Демьянович, когда народ смеется.

— Народ чувствует свое огромное превосходство над фашистами, свою силу, свою правоту. А это тоже оружие, и сильное оружие!

До глубокой ночи шумела партизанская улица.

26

Поутру, когда еще не угасли на небе звезды и февральский мороз крепко хватал за щеки, отряды выходили из села, растягиваясь в нескончаемую колонну. Где-то справа на сумрачном зимнем небе догорало зарево пожара.

— Видно, правая колонна выкуривает откуда-то немецкие гарнизоны, — произнес кто-то, ни к кому не обращаясь.

И все, взглянув на это далекое зарево, сразу проникались привычными думами о предстоящих походах, будничных боевых заботах, борьбе с ненавистным врагом.

Где-то в голове колонны зародилась песня. Была она сначала будто робкой, нерешительной. Но ее подхватили сотни и тысячи голосов, и, будя сумрачные просторы полей, она поднялась, крепла, ширилась. И на крыльях песни взлетели людские сердца, соединенные в едином порыве, и стремительно понеслись навстречу будущему. Было оно еще неизведанное, это будущее. Но верили все: будет оно светлым и радостным и принесет оно счастье великих побед.

notes

Примечания

1

Непереводимая игра слов: по-белорусски красачка — цветок. (Прим. переводчика).

2

Хайло — по-белорусски — харя, мурло. (Прим. переводчика).

3

Зондэрбегандлюнг — условная отметка вроде шифра, которая ставилась на списках людей, передаваемых в СД для умерщвления.

4

Спадар — господин. Так именовали себя белорусские фашисты, выкорми гитлеровской разведки.

Table of Contents

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Примечания

1

2

3

4