Annotation

Достопочтенная Джин Конан Дойл впервые дала разрешение на публикацию серии романов, составляющих продолжение Холмсианы, созданной ее знаменитым предком. Героем произведений является Майкрофт Холмс, старший брат Шерлока Холмса. Эти захватывающие приключения доставят удовольствие и знатокам жанра, и читателям, впервые открывающим для себя мир классического детектива.

- Куинн Фосетт

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- Глава 19

- Глава 20

- Глава 21

- Глава 22

- Глава 23

- Глава 24

- Глава 25

- Глава 26

- Глава 27

- Глава 28

- Глава 29

- Глава 30

- Эпилог

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

Куинн Фосетт

Братство страха

Достопочтенная Джин Конан Дойл впервые дала разрешение на публикацию серии романов, составляющих продолжение Холмсианы, созданной ее знаменитым предком. Героем произведений является Майкрофт Холмс, старший брат Шерлока Холмса. Эти захватывающие приключения доставят удовольствие и знатокам жанра, и читателям, впервые открывающим для себя мир классического детектива.

Майкрофт Холмс, о котором великий сыщик-консультант Шерлок говорил как о человеке, в еще большой степени, нежели он сам, одаренном наблюдательностью и способностью к дедуктивному мышлению, появляется на страницах лишь четырех рассказов о Шерлоке Холмсе. Нам известны только отдельные детали его жизни. Впрочем, их вполне достаточно, чтобы пробудить любопытство читателя. Справедливы ли слова о том, что Майкрофт порой играет главенствующую роль в британском правительстве? Ведь он крайне редко уходит от своего дома на Пэлл Мэлл дальше чем через дорогу, — в уютный клуб «Диоген».

В романе «Братство страха» с жизни Майкрофта Холмса и его неведомых прежде сотрудников впервые снимается завеса. Появляются слуга Холмса, отставной военный, который, видимо, был в прошлом шпионом, актер Саттон, чье умение безупречно изображать Майкрофта оказывается жизненно необходимым для последнего, и молодой Гатри, новый секретарь Майкрофта, который помимо важной роли в романе выполняет обязанности летописца, отведенные Конан Дойлом доктору Уотсону. Прекрасное образование Гатри не подготовило его ни к тому, чтобы окунуться в мир международной политики, где идет борьба без всяких правил, ни к встрече с красивой и хитрой мисс Гэтспи — воровкой, шпионкой и убийцей, но он успешно преодолевает все встречающиеся на пути трудности.

Действие романа насыщено удавшимися и неудавшимися убийствами, похищениями и диверсиями, в нем действует множество тайных агентов, работающих на двоих и троих хозяев, строят свои козни анархисты, и все это написано в прекрасном стиле Артура Конан Дойла.

Куинн Фосетт занимал видное положение в судебном ведомстве. Много путешествовал по свету. Он рыцарь Шотландского ордена Тамплиеров. Всю жизнь, сколько он себя помнит, Фосетт увлекается произведениями о Шерлоке Холмсе и считает великой честью с любезного разрешения достопочтенной Джин Конан Дойл продолжить летопись братьев Холмс.

Образ Майкрофта Холмса используется автором с любезного разрешения достопочтенной Джин Конан Дойл.

Глава 1

В июне 1887 года я поступил на службу к самому замечательному человеку, которого мне когда-либо посчастливилось знать, — Майкрофту Холмсу. Своими достоинствами этот джентльмен превосходил всех людей, с которыми мне приходилось ранее встречаться. Он обладал исключительным интеллектом, сверхъестественной проницательностью и чувствительным характером. Это сочетание качеств вынуждало его к образу жизни, который для большинства оказался бы непосильным, но как нельзя больше устраивал мистера Холмса, который как раз в это время собирался отметить свой сорок четвертый день рождения. Это был высокий, грузный человек с крупной продолговатой головой. На его лице выделялись густые брови, орлиный нос и глубоко посаженные серые глаза. Вероятно, путем долгой тренировки он научился скрывать свои чувства, но его губы иногда против воли белели от сдерживаемого гнева, да порой он в раздумье крутил в пальцах цепочку от часов. Хотя в то время он вел малоподвижный и крайне однообразный образ жизни, почти не отступая от раз и навсегда принятых обычаев, из записей в его дневниках можно сделать косвенный вывод о том, что он провел весьма бурную и полную всяческих опасностей молодость. Сам мистер Холмс признавал, что в юные годы ему несколько раз доводилось попадать в неприятные переделки; я же предполагал, что именно от них у него остались жестокость в характере и рубцы на теле. На шее сзади из-под воротничка выглядывал застарелый шрам, но мне так и не довелось узнать ни его происхождение, ни насколько серьезной была эта давняя рана.

Майкрофт Холмс жил на Пэлл Мэлл, почти напротив своего клуба. Он занимал во втором этаже квартиру, состоявшую из гостиной, кабинета, спальни, столовой, кухни, ванной и комнаты для слуги. Обстановку в основном составляла антикварная мебель, относившаяся ко времени Стюартов, хотя несколько предметов и выпадали из общего стиля: например, секретер в его гостиной был сделан во Франции во времена Наполеона. Майкрофт Холмс утверждай, что он достался ему от бабушки-француженки. Везде были великолепные турецкие ковры, но один из них, похоже, стоил больше, чем все остальные вместе взятые. Вся квартира была уставлена старинными медными восточными сосудами; мистер Холмс по большей части использовал их для выращивания экзотических растений. Но его интерес к садоводству не исчерпывался красотой цветов. Он чрезвычайно интересовался ядами и наркотиками; в его домашней плантации были смертельно опасные цветы, к которым он никому не разрешал прикасаться. Комнаты, хотя ежедневно в них делали уборку, постоянно были захламлены, так как Майкрофту Холмсу хотелось иметь под рукой все, что ему может понадобиться в следующий момент. Нигде не видно было ни картин, ни гравюр, зато в гостиной и столовой висела дюжина взятых в рамки карт Индии, России и Китая — несомненно, наследство его предыдущих мест службы. Две из карт были порваны, а на одной, почти посредине, темнело подозрительное пятно. По словам мистера Холмса, это было всего-навсего виски. В холле, подле лестницы, стояли четыре больших медных урны; вокруг их горловин змеились надписи арабской вязью. Мистер Холмс объяснил мне, что это просто тексты из священных писаний и, вопреки моим первоначальным предположениям, не содержат ничего зловещего.

Я оказался личным секретарем Майкрофта Холмса сразу же, как только прибыл в Лондон из Стирлинга; там я служил секретарем у мистера К. Т. Ж. Эндрюса-Ниммо, который взял меня на службу сразу же после окончания школы благодаря моим способностям к языкам. Именно мистер Эндрюс-Ниммо обратил на меня внимание мистера Холмса и дал мне прекрасные рекомендации, за что я всю жизнь буду ему благодарен.

Кстати, мое имя Патерсон Эрскин Гатри. Мой отец, мелкий штабной офицер, умер в Крыму во время войны от какой-то болезни. К началу описываемых событий мне было двадцать девять лет, практически еще в колыбели я был помолвлен с Элизабет Ридейл, и поэтому доставленное мне послание от мистера Холмса вселило надежду и в мою мать, и в мать моей невесты. Во мне нет ничего примечательного, не считая, может быть, того, что правый глаз у меня зеленый, а левый голубой, да к тому же я левша.

С первых же дней, проведенных на службе у мистера Холмса, я привык подниматься в шесть часов, чтобы, наскоро перекусив, быть готовым в семь утра приступить к своим обязанностям: разбирать и переписывать заметки, которые он сделал минувшей ночью. Сам мистер Холмс редко поднимался раньше девяти и не любил, чтобы в это время бумаги загромождали письменный стол и мешали сосредоточиться на изучении и анализе информации, которая поступала к нему из множества источников. Именно такова была работа, которую он делал для правительства Ее Величества.

Но однажды в середине октября, явившись на службу теплым утром, во вторник, который ничем не отличался от других будних дней, я обнаружил, что Холмс не только уже поднялся, но полностью одет — во фраке, черном жилете и темных полосатых брюках, он сидит за столом, а перед ним завтрак: яичница, холодная говядина и горячие булочки.

— Заходите, Гатри, — кратко приветствовал он меня, подняв взгляд от еды.

Не ожидая увидеть своего патрона в столь ранний час, я, удивленный, поклонился.

— Доброе утро, сэр. Надеюсь, все в порядке?

— Да, я здоров, но со мной не все в порядке. Ваша записная книжка при вас? — спросил он без перехода.

— Конечно, сэр, — ответил я, указывая на кожаный портфель, который всегда носил с собой. — И карандаши заточены, как обычно.

— Я мог бы и не спрашивать об этом, — сказал Майкрофт Холмс и указал на стол. — Не желаете чашку чаю? Тьерс! — чуть повысил он голос, обращаясь к своему безупречному слуге. Он служил когда-то в том же правительственном учреждении, где Холмс начинал свою карьеру, и вот уже более восьми лет находился на службе у Майкрофта Холмса.

— Чаю для Гатри, и покрепче, — приказал Холмс, когда Тьерс появился в дверях. — И, пожалуй, пару горячих лепешек с густой сметаной.

— Сэр, я предпочел бы просто чашку крепкого чая: я уже поел, — возразил я, надеясь, что не оскорбил отказом ни мистера Холмса, ни Тьерса.

— Как будет угодно Гатри, — сказал Холмс, разрешив мои сомнения. Затем он на мгновение задержал взгляд на слуге. — Сейчас трудное время, но я надеюсь, что вы будете продолжать записи в своем дневнике, Тьерс. При таком неопределенном положении ваши впечатления могут оказаться очень ценными. Нет ничего более точного, чем первое, наиболее острое впечатление.

— Да, мы поняли это в Каире. Конечно, сэр, я буду продолжать свой дневник. — Тьерс склонил седую голову, напоминавшую по цвету барсучью шерсть, и вышел.

Я подошел к письменному столу мистера Холмса и просмотрел заметки, сделанные им прошлой ночью. Их было значительно меньше, чем обычно, и это меня удивило. В то же время его активность в утренние часы, не свойственная ему, указала на то, что произошло что-то экстраординарное.

— Вы получили какие-то новости, сэр? Может быть, были преданы огласке сведения о Соглашении? Или серьезно продвинулись баварские переговоры? — спросил я.

В тот же момент в моих руках оказалось письмо загадочного содержания.

«Мистер Холмс, — говорилось в нем. — Надеюсь, что вы простите мою назойливость, но я должен просить Вас просмотреть документы, которые прилагаются к письму. Сообщить Вам, как они попали ко мне, значило бы подвергнуть Вашу жизнь неминуемой опасности. Мне же остается лишь рассчитывать на то, что я не делаю ошибки, обратившись к Вам. Если эти страшные люди смогут беспрепятственно продолжать свою деятельность, то не избежать катастрофы. Когда я пытаюсь решить, у кого хватит ума успешно противостоять им, то могу припомнить лишь несколько человек. Вы относитесь к их числу. Достаточно сказать, что моя жизнь зависит от того, узнают ли авторы присланных мною документов о моем поступке. Другими словами, я вверяю Вам свою жизнь. Надеюсь, вы оправдаете мое доверие, я же, со своей стороны, снова свяжусь с вами, когда узнаю что-либо еще».

Внизу стояла подпись: «Ваш друг».

— Вы, наверно, заметили, что автор пытался изменить свой почерк, правда, без особого успеха, так как письмо было написано наспех, — сухо заметил мой патрон, не отвлекаясь от завтрака. — И, конечно, вы тоже не сомневаетесь, что писала женщина.

— Женщина? — воскликнул я. — Но почему? Я вижу признаки, по которым вы поняли, что почерк изменен, но как вы можете определить пол?

Майкрофт Холмс вздохнул, отрезал себе тонкий ломтик говядины, положил сверху кусок яичницы и внимательно посмотрел, как желток растекается по розовому мясу.

— Дело не в самом письме, из него можно сделать вывод лишь о европейском образовании корреспондента, полученном скорее в Швейцарии, чем во Франции, — бумага голландская, это видно по водяным знакам. Нет, Гатри, все дело в стиле. Хотя автор и говорит о себе в мужском роде, но обращается ко мне по-женски. Это могла написать только женщина.

— Или впавший в отчаяние от страха и беспомощности молодой человек, — предположил я. Затем я взглянул на текст, следовавший за подписью, и нахмурился. — Будь я проклят! Это шифровка!

— Вне всякого сомнения. Именно поэтому письмо и послали мне. Шифр к тому же на немецком языке, что, по крайней мере, связано с содержанием письма. Ну ладно. Наверно, мне понадобится все утро, чтобы расшифровать это.

В его словах не было ни грана хвастовства. Известно, что для разгадки шифра требуется целая прорва специалистов, которые тратят на это несколько дней. Но навык мистера Холмса в искусстве дешифрования мог поразить любого, хотя сам он постоянно раздражался собственной медлительностью.

В этот момент в комнату вошел Тьерс с подносом, на котором стоял дымящийся чайник и единственная чашка.

— Отлично, Тьерс. Вы не понадобитесь мне в течение ближайших двух часов. Можете пока навестить вашу матушку. Если вы немного задержитесь, это не доставит мне больших неудобств.

— Благодарю вас, сэр, вы очень добры, — ответил Тьерс, поставив чайник и чашку на стол, и коротко поклонился. — Я вернусь так скоро, как смогу, — и он удалился, не сказав ни слова больше.

— Несчастный, — сказал Холмс, кивнув в сторону двери, за которой скрылся Тьерс.

— Почему? — спросил я. За те восемь месяцев, которые я проработал у Майкрофта Холмса, я не слышал от него вообще никаких замечаний, касавшихся Тьерса, тем более высказанных с такой печальной интонацией.

Майкрофт Холмс поднял руку с длинными узловатыми пальцами.

— Его мать умирает, а у него нет возможности уделять ей достаточно времени.

Я сразу понял его.

— И вы дали ему два часа, чтобы он навестил мать, — сказал я. Подойдя к столу, я остановился рядом, не решаясь сесть, так как не привык к фамильярным отношениям с моими работодателями.

— Вы же не собираетесь пить чай стоя, мой мальчик? Сделайте милость, сядьте, — он указал мне на стул, стоявший напротив, и заговорил, лишь когда я повиновался. — Да, очень грустная ситуация. Я хотел бы дать ему больше времени для свидания с матерью, но положение сейчас очень серьезно. Боюсь, из письма, которое вы только что прочли, со всей очевидностью следует, что я сам скоро буду нуждаться в его помощи.

— Но почему вы говорите о серьезном положении? — спросил я, наливая чай через ситечко, которое Тьерс положил рядом с ложкой. Налив чай, я поставил чайник на место, приподнял крышку и положил ситечко внутрь. — Конечно, тон письма очень тревожный, но не может ли быть…

Холмс покачал головой.

— Хотелось бы так думать, Гатри. Но то немногое, что пока удалось разобрать, порождает во мне самые дурные предчувствия. Я уже немного посидел над этим шифром и боюсь, что обычные приемы здесь не годятся. А это значит, что мы имеем дело с людьми очень хитрыми и обладающими опасными знаниями. — Он водрузил на ломтик мяса еще один желток, положил в рот и принялся медленно жевать.

— Что вы имеете в виду, говоря об опасных знаниях? — Слова, которые употреблял мистер Холмс, заинтриговали меня: на моей памяти он еще не допускал оговорок.

— Знания, не относящиеся к кругу обычных человеческих интересов. Выходящие за пределы классической науки. Конечно, вы можете считать, что это приманка для дураков, и в значительной степени окажетесь правы: простаков часто ловят на аромат благовоний и пламя свечи. Но некоторым удается найти в этой сфере особые сведения, знание, придающее его обладателю огромную мощь. Люди, составившие зашифрованные документы, обладают большим мастерством. Я считаю так потому, что их немецкий шифр имеет древнееврейскую основу. Это «Каббала», — он поднял на меня взгляд, чтобы понять, знакомо ли мне это слово. Да, я слышал его, и только. — Именно отсюда следует, что их можно считать обладателями опасных знаний. Каждое из качеств авторов документов опасно само по себе, но объединенные, они представляют собой гораздо большее, чем сумма частей.

Я коротко рассмеялся, желая, чтобы в смехе не было слышно волнения: я не хотел верить в то, что услышал. В наше время человек, наделенный таким могучим интеллектом, как Майкрофт Холмс, не должен быть столь легковерен, чтобы придавать значение оккультизму.

— Вы, конечно же, не предполагаете, что древние суеверия имеют под собой какую-то реальную почву…

— То, что вы назвали древними суевериями, дает знания, которыми могли овладеть очень немногие. А те, кому это удавалось, как правило, платили очень высокую цену за свои познания. — Он подлил в чай молока и задумчиво размешал его. — Тайные общества и оккультные кружки Европы не так уж часто оказывались вовлеченными в политику. Но существует некое Братство, получившее печальную известность непрерывным противостоянием законным правителям на всем континенте.

— То, что вы говорите, звучит весьма зловеще, — заметил я, когда мистер Холмс прервал свое объяснение и с отсутствующим видом уставился на жидкость в своей чашке.

— Хорошо, если это так, — сказал он, резко подняв голову. — Не хотелось бы, чтобы вы предположили, будто мы имеем дело с доверчивыми мечтателями или нерасчетливыми безумцами. Это, несомненно, умные и безжалостные враги. Недооценивать их очень опасно. — Он быстро закончил завтрак, а я допил чай.

Пока мы молчали, я мысленно спрашивал себя, что это за люди, о которых он говорит, и каких действий он ожидает от них. Когда тарелка опустела, Майкрофт Холмс отложил салфетку и отодвинулся от стола. Почти все стены его квартиры занимали книжные полки. Поднявшись, он быстро подошел к самой длинной из них и достал большой старый том в кожаном переплете с бурыми пятнами на страницах и стершимся золотом обрезов. Подав мне книгу, он сказал:

— Вот. Прочтите это. До полудня. Когда закончите, мы продолжим разговор.

Взяв в руки книгу, я заметил, что она написана по-немецки. «Изучение сил невидимого мира», — перевел я заглавие и грустно посмотрел на груду заметок, ожидавших, когда же я приведу их в порядок. Я мог вполне прилично читать и писать на этом языке, но не владел им совершенно свободно; эзотерической терминологии я вообще почти не знал. Конечно, я был не в состоянии быстро пробежать весь текст, да еще выполнить свои ежедневные обязанности по разборке записей — и все это за отведенное мне время.

Взвесив книгу в руке, я попытался придумать, как дать понять мистеру Холмсу, насколько затруднительным оказалось мое положение. Но тот угадал мои мысли и нетерпеливо взмахнул рукой.

— Гатри, вы можете сделать ваши записи позднее. Это куда важнее, и начать работу нужно немедленно. — Он взял чашку и блюдце и, держа их в руках, принялся расхаживать по комнате. — Но главное, как мне кажется, это письмо. Я беспокоюсь о несчастном, вернее, несчастной, приславшей мне предупреждение.

— Вы имеете в виду человека, подписавшегося «ваш друг»? — спросил я.

— Да. Поскольку, если она выступает против Братства, а я опасаюсь, что так и есть, она может лишиться жизни еще до захода солнца. Она наверняка знает, что с каждым часом грозящая ей опасность увеличивается. Если она еще жива, а это кажется мне вполне возможным, она все равно беззащитна против любого действия, которое может быть предпринято против нее. — Хмурое выражение лица гораздо больше выдавало его беспокойство, чем интонации голоса. — Если они узнают, что она предала их, то ей придется расплатиться за смелость самой высокой ценой.

— Сэр, но ведь не может быть, чтобы все было так опасно! — воскликнул я. За семь месяцев, которые я провел на службе у Майкрофта Холмса, я и представить был не в состоянии, что он может преувеличить какую-нибудь опасность.

— На самом деле все может быть куда хуже. Говорят, что на переговорах в Баварии намечаются серьезные трудности. — Он кашлянул, показав этим, что недоволен сложившимся положением.

— Но ведь между этими двумя вещами вряд ли может быть какая-нибудь связь, — возразил я и кинулся защищать свою теорию. — Если эти шифры основаны на немецком языке, то разве не более вероятно, что это провокация России, Франции или Турции, чем работа самих немцев?

— Возможно, но я сомневаюсь в этом. Разобравшись в шифре, я буду знать больше, — спокойно сказал он и, склонившись к столу, небрежно кинул салфетку на тарелку, испачкав край алого полотна остатками мясного сока. — Если я вам понадоблюсь, вы найдете меня в кабинете.

— Думаю, что справлюсь, — почтительно ответил я и быстро вскочил из-за стола, протянув руку к недопитой чашке с чаем.

— Вам, пожалуй, сегодня утром потребуется еще чай, — предположил Майкрофт Холмс. — Когда закончите, приходите в кабинет. Я угощу вас бренди.

— Бренди? — переспросил я, отшатнувшись. Мой хозяин еще ни разу не высказывал предположения о том, что я в рабочее время поддерживаю свои силы алкоголем.

— Оно вам может понадобиться, когда вы ознакомитесь с книгой, — загадочно ответил Холмс.

Из дневника Филипа Тьерса

Матери сегодня стало гораздо хуже. У нее постоянная слабость. Доктор Дж. дал мне понять, что ей осталось не так уж много дней пребывать в ясном рассудке, и советовал проводить с ней как можно больше времени.

Сегодня днем М. X. расспросил о состоянии здоровья моей матери. Я сообщил ему, что д-р Дж. считает, что ее состояние вызвано общей слабостью здоровья, связанной с преклонным возрастом и превратностями прожитой жизни. М. X., кажется, не был удовлетворен этим ответом и спросил, не было ли у нее до болезни беспричинных приступов тревоги и не издавала ли ее одежда или постельное белье запаха карболки. Я не имел ни малейшего представления о состоянии ее постели и одежды, но заметил, что она очень много волновалась и переживала, прежде чем перенесла удар и попала в лечебницу. Мой ответ вызвал у М. X. глубокую озабоченность, и он посоветовал мне как можно скорее осмотреть одежду матери и узнать, не осталось ли на ней этого специфического запаха. Он не пожелал объяснить мне, зачем это нужно, пока не узнает об одежде все.

М. X. собирается вскоре послать Г. с поручением на континент. Надеюсь, что Г. уже готов к работе.

Глава 2

В течение следующих четырех часов я читал «Изучение сил невидимого мира». Мои ощущения колебались между прямой насмешкой и глубоким отвращением к прочитанному. Автор заявлял, что издревле известны способы увеличить мощь человека, и были описаны ритуалы, служившие этой цели. Они были настолько богохульны и непристойны, что, казалось, мои глаза могут оказаться оскверненными из-за того, что видят столь мерзкие слова. Цели этих отвратительных обрядов были не менее мерзки: свергать правителей великих наций во всем мире и склонять страны к анархии или даже к чему-то худшему. Я никогда еще не испытывал ни к чему такого отвращения, как к этой чудовищной книге. То, что современных разумных людей можно совратить в эту веру, вовлечь в описанные в книге обряды, было ужасно; а то, что кое-кто соглашался исполнять эти обряды, было невероятно отвратительно.

Когда я, закончив чтение, поднялся со стула, стоявшего перед высоким секретером, то был потрясен до глубины души. Ни в одной из древних шотландских легенд, которые любила пересказывать мне бабушка, не встречалось примеров такого изощренного злонравия и разврата. Но ведь те старинные сказки предназначались для того, чтобы пугать детей, а основой для этих описаний служили действительно происходившие события. Я подошел к двери кабинета моего патрона и постучал.

Майкрофт Холмс уже поджидал меня с большой рюмкой бренди в руке. Протянув ее мне, он подождал, пока я отпил большой глоток.

— Не слишком приятное чтение, правда, Гатри?

— Вы слишком мягко сказали, сэр. Это отвратительно! — я протянул ему книгу. — Если есть люди, которые руководствуются этим в жизни, то мне понятно, почему вы так обеспокоены судьбой любого, кто попытается преградить им путь.

Я был рад, что он забрал у меня книгу; мне показалось, что я освободился от гораздо большей тяжести, чем вес этого тома. Когда я отпил еще немного бренди, по телу разлилась теплота, но ощущение, которое я испытал, было похоже не столько на бодрящее действие алкоголя, сколько на ожог от спирта, которым промывают рану.

— Это только начало, — медленно проговорил мистер Холмс. — Вам придется узнать гораздо больше, прежде чем вы окажетесь достаточно подготовлены для встречи с этими людьми, а также с теми, кто становится жертвами их обмана.

Я рассмеялся: после чтения мои чувства были еще несколько расстроены.

— Обман — слишком мягкое слово. Исходя из того, что я прочел, думаю, эти люди способны на невероятную жестокость, чтобы заставить других служить себе. Эта грязь… — я не мог подобрать другого слова, чтобы выразить крайнюю степень осуждения.

— Именно так, — согласился Майкрофт Холмс. — Но вы не могли не заметить, что они обладают большим опытом по части подкупа тех, кто клюет на их посулы власти.

Я не мог полностью согласиться с ним.

— Эти люди должны быть слишком легковерными, если они ожидают от этих обещаний каких-то результатов.

— Возможно, они идеалисты, или имеют навязчивые идеи, или сумасшедшие, а возможно, стремятся стать частью чего-то большего, чем они сами, — добавил Майкрофт Холмс. Он взялся обеими руками за лацканы своего фрака и сказал:

— Я хотел бы, чтобы вы сегодня, немного позже, вышли по одному моему поручению. Полагаю, вам нужно будет загримироваться.

— Конечно, сэр, — ответил я. За прошедшие месяцы мне уже приходилось выполнять множество таких поручений Майкрофта Холмса. В первый раз я был удивлен, но теперь воспринимал эти поручения так спокойно, как будто они относились к кому-то другому. Если же говорить совсем честно, я радовался им, так как они давали возможность отвлечься от ежедневной рутины.

— Как я должен буду выглядеть?

— Постарайтесь выглядеть так, словно служили в армии, лучше — где-то за границей. Будет кстати произвести впечатление, будто вы слегка помешаны, вернее близки к тому, чтобы шагнуть за пределы возможностей вашего рассудка. — Рассуждая, он загибал пальцы. — Прикройте один глаз повязкой. Совершенно не нужно, чтобы кто-нибудь заметил, что у вас разные глаза.

— Если вы на этом настаиваете, — сказал я. Я терпеть не мог носить на глазу повязку, так как это резко ограничивало сектор наблюдения за окружающим миром.

— К сожалению, мой мальчик, я настаиваю. Люди, за которыми вам предстоит наблюдать, очень опасны. Одежду, которая может вам пригодиться, вы найдете в чулане, рядом с буфетной. Подберите также пальто и брюки, чтобы они были вам заметно велики; тогда со стороны будет казаться, будто вы недавно сильно похудели. Это позволит вам быть неблагодарным и проявлять иные дурные качества, не вызывая подозрений. — На лице Майкрофта Холмса застыло отсутствующее выражение, что свидетельствовало о лихорадочной работе мысли. — И вот еще: испачкайте руки, а потом небрежно вымойте их.

— А это еще зачем? — в легкой растерянности спросил я.

— Потому что вы должны казаться человеком, желающим предпринять сомнительные действия, которые помогут ему восстановить утерянное положение. Вам следует дать понять окружающим, что вы были доверенным лицом некоего богатого промышленника, а тот незаконно уволил вас по навету ревнивых коллег. Или придумайте какую-нибудь еще историю о несправедливости. Пусть они предполагают, что вас отправили со срочным поручением в какой-то отдаленный город в Азии или Египте, а возвращаться оттуда в Англию вам пришлось за свой счет, хотя денег у вас не было. — Он мрачно улыбнулся. — И пожалуй, вам не повредит, если вы между делом бросите, что, принимая решения, следовали указаниям звезд.

— Но я почти ничего не знаю об этом, — горячо возразил я. Это было совершенной правдой; к тому же весь мой опыт и образование восставали против астрологических изысканий.

— К тому времени, когда вы закончите ланч, я приготовлю кое-какие заметки. Хорошенько запомните их содержание, и вы сможете обосновать причины своих действий. — Он постоял минуту посреди кабинета, покачиваясь с носков на пятки. — А теперь оставьте меня наедине с этими шифрами. Я разобрался с одним, но второй более сложен.

Я немедленно ретировался и отправился переписывать заметки, сделанные мистером Холмсом предыдущей ночью. Я ежедневно занимался этим, но сегодня мое внимание то и дело отвлекалось от привычного занятия: я пытался представить, что же являет собой предприятие, в которое я оказался вовлечен.

Вскоре вернулся Тьерс и приготовил в гостиной легкий полдник из холодного ростбифа и корнуэльской похлебки. На его лице застыло мрачное выражение, двигался он скованно. Когда он раскладывал на столе серебряные приборы, я, к своему удивлению, заметил, что его руки дрожали. Когда Тьерс подал мне свежезаваренный чай, я осведомился о здоровье его матери и заметил, что он вздрогнул.

— Она угасает, мистер Гатри. — У него перехватило горло, но он справился с собой. — Говорят, ей долго не протянуть, несмотря на все, что для нее делают. Спасибо за заботу.

— Вам удается ежедневно проводить с ней какое-то время? — спросил я, наливая себе чай.

— Я провожу с ней все свое свободное время, — чуть слышно ответил он, словно надеялся, что тишина поможет продлить дни его матери. — Когда конец уже так близок… Мистер Холмс очень великодушен. Он знает, что это долго не протянется.

— Э-э… — Я пытался найти наиболее тактичные слова, но в это время Тьерс сам ответил на мой невысказанный вопрос.

— Я говорил с ее врачом не больше часа тому назад. Он сказал, что она проживет самое большее восемь-десять дней.

— Мне очень жаль, Тьерс. Остается надеяться лишь на то, что она избавится от земных страданий. — Я не мог найти слов, которые дали бы истинное утешение в этот момент, и говорил фразы, предписанные обычаем.

— Аминь, мистер Гатри, — заключил Тьерс и оставил меня наедине с чаем.

Я почти закончил работу с записками Майкрофта Холмса, когда он собственной персоной явился в гостиную и позвал Тьерса, чтобы тот подал ему еду. Усаживаясь за стол, он окинул беглым взглядом вошедшего слугу.

— Жаль, что вашей матери приходится принимать лауданум.

— Спасибо, сэр. Благодаря этому она спит, — сказал Тьерс, нимало не удивившись сказанному.

Но я еще не привык в полной мере к способностям моего патрона и, как только Тьерс вышел из комнаты, довольно резко спросил:

— Откуда вы узнали о лаудануме?

Холмс взглянул на меня с легким нетерпением.

— Неужели вы не заметили у него в кармане ложку, обернутую в промасленную салфетку?

— Нет, — признался я. — Но почему я должен был обратить на нее внимание? И какое отношение она может иметь к лаудануму?

— Тьерс — очень осторожный и методичный человек, если он порой ошибается, то из-за перестраховки. Он никогда не оставит ложку, в которой содержался опасный препарат, но аккуратно заберет ее с собой. О чем должен думать такой предусмотрительный человек, с тех пор как его мать узнала, что скоро умрет? — Он махнул рукой, обрывая разговор, и мрачно добавил: — Должен сказать вам, что опиаты — ужасная вещь. Когда я был совсем молодым, моя собственная мать пыталась преодолеть свои несчастья с помощью этого проклятого зелья, а потом оно продолжило свою разрушительную работу в моем младшем брате. — Холмс потряс головой и резко сменил тему. — Похоже, что мне в конце концов удалось разгадать второй шифр. — Бросив на стол небольшой бювар, он оперся на него локтем и принялся крутить в пальцах цепочку от часов. — Это было чертовски ловко сделано, и мне пришлось очень тщательно подбирать слова. Автор документа — человек больших и недобрых знаний. Помяните мое слово: обнаружить его будет все равно что заглянуть в преисподнюю.

Этот стиль был настолько необычен для Майкрофта Холмса, что я был обескуражен. Мне было трудно задать ему вопрос в том же духе. Наконец я решил ограничиться простейшими словами:

— Почему вы так сказали?

— Совершенно ясно, что составитель этих документов, кем бы он ни был, собирает наиболее предосудительные в человеческой культуре знания, для того чтобы использовать их в самых недостойных целях, — он произнес эти слова не повышая голоса, но его серые глаза сверкнули стальным блеском. — Нам придется соблюдать крайнюю осторожность во всех действиях, направленных против этого человека и его союзников. Один неверный шаг — и, возможно, нам обоим придется расплатиться чем-то значительно более дорогим, чем наши жизни. — При этих словах он обхватил ладонью свою шею сзади и, как мне показалось, быстрым движением погладил шрам. Затем он дважды тряхнул головой, как будто отрешаясь от подспудных воспоминаний. — Вы будете вооружены, Гатри. Достаточно взять пистолет и нож.

— Я вам уже не раз говорил, мистер Холмс, что не люблю пистолеты. — Я знал, что спорить с ним бесполезно, но что поделать, мне действительно не хотелось иметь при себе огнестрельное оружие. Я считал, что одно лишь наличие пистолета может спровоцировать насилие по отношению к его владельцу.

— Гатри, в целом я согласен с вами. Но позвольте мне сегодня настоять: в кармане у вас должен лежать заряженный пистолет, а за голенищем спрятан нож. Мы разыскиваем не просто преступников, а людей с ужасными, подлыми намерениями, совершенно лишенных совести и подчиняющихся лишь собственным амбициям. Вам нужно быть готовым столкнуться с их худшими качествами, хотя я искренне надеюсь, что до этого не дойдет. Люди, с которыми вам предстоит иметь дело, будут ожидать встречи именно с таким проходимцем, какого вы должны изображать, и, конечно, запасутся кое-какими средствами защиты.

— Но ведь они наверняка не захотят привлекать к себе внимание, — сказал я, втайне надеясь на утвердительный ответ.

Холмс метнул в меня сердитый взгляд.

— Они будут изучать вас. Вы же не хотите, чтобы эти злодеи поняли, что вы чуждый им человек, ведь в таком случае они могут попытаться захватить вас. Гатри, чтобы избежать подобной неприятности, — он перегнулся через стол и взял меня за правую руку, — я приму меры предосторожности.

Прежде чем я смог возразить, он задрал кверху мой рукав, обнажив запястье. Я с удивлением увидел, что в его руке появился шприц, наполненный темно-зеленой жидкостью.

— Какого черта… — воскликнул было я, но Майкрофт Холмс уже успел ввести мне под кожу несколько капель содержимого шприца.

— Это имитация татуировки, но, в отличие от большинства известных способов, эту можно удалить только с помощью определенных химикатов, — пояснил он, продолжая тем временем разукрашивать мою кожу, поглядывая время от времени на шрам на своем правом запястье.

— Но что все это значит? — спросил я, вздрогнув, когда игла вновь ужалила меня.

— Метка Прислужника из Долины Царей, — ответил Холмс таким тоном, будто это должен был знать каждый школьник. — А больше вам знать не следует.

— Прислужник из Долины Царей, — повторил я. — Ну что ж.

— Если кто бы то ни было задаст вам вопрос о значении этой татуировки, — продолжал Холмс, нанося последние точки на изображение скарабея, не превышавшего размером запонку моего воротничка, — вы ни в коем случае не должны показать, что знаете хоть что-то еще.

— И это будет правдой, — напомнил я.

— Именно так. И при всем желании они не смогут выжать из вас большего. — Холмс отложил шприц. — Прошу простить меня за неприятные ощущения, которые я вам причиняю, но, уверяю вас, эта отметина сослужит такую службу, ради которой стоит перенести небольшие неудобства. — В его серых глазах вспыхнул мрачный огонек. — Они пожелают отомстить вам за дерзость, если поймут, что вы не тот, за кого выдаете себя. И скорее всего они постараются использовать вашу смерть как предостережение для любого другого, кто мог бы захотеть повторить вашу попытку. — Он откинулся на стуле, покачиваясь на его задних ножках. — Гатри, вам предстоит пройти над пропастью. Надеюсь, не нужно лишний раз подчеркивать, что я не хочу, чтобы вы рухнули в нее?

— Конечно, сэр, — ответил я. Сердцем я чувствовал, что последнюю сдержанную фразу он произнес от всей души.

Майкрофт Холмс перестал раскачиваться на стуле.

— Вы возвращаете меня к жизни, Гатри. Теперь перекусите, а я тем временем вкратце расскажу о том, что вам предстоит. На Браунлоу-стрит рядом с гостиницей Грэя есть еще одна гостиница со странным названием «Бильбоке». Она занимает одно из немногих зданий, уцелевших в том районе после пожара тысяча шестьсот шестьдесят шестого года. Я хочу, чтобы вы пошли туда, сняли самую дешевую комнату и принялись разыскивать солиситора,[1] который не слишком придирчиво относился бы к личности клиента и происхождению своего гонорара. Сделайте так, чтобы там увидели вашу татуировку, но покажите ее как бы случайно. И, если удастся, упомяните о неблагоприятном расположении звезд; тогда шпионы тех людей, которых мы разыскиваем, поймут, что появился подходящий человек. А вам следует показать себя жадным и готовым на все.

Моя записная книжка лежала рядом с тарелкой. Я собирался во время еды записывать инструкции и надеялся, что они не смогут совсем лишить меня аппетита.

К двум часам пополудни я был готов, насколько это возможно без длительного вхождения в образ. Я выбрал себе костюм из тех, которые Майкрофт Холмс некогда получил из гардероба актера Эдмунда Саттона именно для таких случаев: слегка поношенное пальто, сшитое по недавней моде, которое мог бы носить старший клерк умеренно преуспевающего предприятия; жилет, на котором не хватало двух пуговиц, был мне явно велик; воротничок на сорочке был перелицован не слишком умелой рукой; торчавшие из рукавов истрепанные манжеты подчеркивали общий неопрятный вид. Неописуемые брюки были дюйма на три широки в талии. Добавьте к этому костюму пару башмаков, готовых в любой момент расстаться с подошвой, и вы увидите перед собой человека, который некогда обладал скромными средствами, но ныне переживает тяжелые времена.

— Отлично, мой мальчик, но вам обязательно нужна шляпа, по которой можно будет понять, что ее хозяин некогда был щеголем, но, увы, сохранил только смутные воспоминания о прежней роскоши. — Холмс невесело усмехнулся и выбрал на полке касторовую шляпу с загнутыми полями. Так же, как и пальто, она уже года три назад вышла из моды. Кроме того, он дал мне цепочку с брелоком, но без часов. — Так у вас будет возможность пожаловаться на то, что вам пришлось продать часы, чтобы заплатить за жилье. Имеет смысл сказать при случае, что вам пришлось проститься и с другими вещами.

— Понятно, — ответил я, закрепляя брелок на жилете.

— Теперь повязка. Решайте, какой глаз вам больше нравится прятать. И как следует запомните свой выбор. Если вы однажды закроете не тот глаз, вам трудно будет дать этому объяснение. — Холмс разразился сардоническим смехом. — Так, наденьте повязку… — Он посмотрел, как я прикрываю заплатой свой правый — зеленый — глаз, поскольку этот цвет более заметен, чем голубой — цвет левого глаза, а затем подал мне шляпу.

— Чрезвычайно угнетающий образ. Человек, дошедший почти до крайности. Еще вам нужно будет засунуть руки в мусорный ящик, чтобы грязь набилась под ногти и испачкала манжеты. А вот это завершит картину, — он вручил мне бутылку из мутного стекла.

Заинтригованный, я вынул пробку; в лицо мне ударил резкий запах алкоголя и лаванды.

— Мой дорогой Гатри, у нас нет ни времени, ни желания дать вам возможность обзавестись натуральным ароматом человека, который долго обходился без воды и мыла. Но мы можем наилучшим образом замаскировать этот недостаток вашего образа с помощью этого средства.

— Вы так считаете? — взволнованно спросил я, вздрогнув при мысли о том, что мне придется натереть лицо этим ужасным снадобьем.

— Да. А теперь слушайте внимательно. Вас зовут Август Джеффрис. Август и Гатри звучит довольно похоже, и вам нетрудно будет привыкнуть к этому имени. У вас осталось всего два фунта, и вы непрерывно жалуетесь на это. Говорите, что вам пришлось оставить жену и детей — называйте любой город и страну, которые зам придут на ум, — и что вы уже в отчаянии из-за того, что не знаете, каким образом доставить их в Лондон. Будьте осторожны: как следует запомните имена вашей несуществующей жены и детей, так как вас наверняка попытаются подловить на неточности. Если ошибетесь, мольбы о пощаде не помогут.

— Я буду очень осторожен. Чтобы не ошибиться, воспользуюсь именами детей моей сестры.

— Это не лучшее решение, — резко сказал Майкрофт Холмс. — Ведь таким образом вы можете навести их на след своих племянников. А в случае неудачи вы, конечно, не захотите, чтобы у этих людей была хоть какая-нибудь возможность причинить неприятности вашим близким.

Я отшатнулся.

— Вы хотите сказать, что они могут пойти даже на это? — высказанная Холмсом мысль показалась мне невероятно дикой.

— Я сказал именно то, что имел в виду. Надеюсь, вы ни на минуту не забудете моих слов. Мы имеем дело с людьми, питающими патологическую склонность к разрушению. Известно, что они зверски вырезали несколько семей всего-навсего за то, что один из их родственников оскорбил члена Братства. — Он пристально посмотрел на меня, видимо, хотел что-то еще сказать, но промолчал.

— Я не забуду об этом, — ответил я и взглянул через его плечо в глубь квартиры. — Полагаю, мне нужно будет воспользоваться черным ходом?

— Конечно, — подтвердил Холмс. — А когда вы вернетесь завтра вечером, пройдите через извозчицкий двор в конце квартала. Пользуйтесь проходными дворами, поскольку за вами могут следить. Не обольщайте себя надеждой, что вашу историю сразу примут за чистую монету или поверят тому, что вы находитесь в крайне стесненных обстоятельствах. Эти люди постоянно лгут и поэтому подозревают во лжи всех, с кем им приходится иметь дело. Они приложат максимум усилий, чтобы проверить ваши слова. Вам следует не только заручиться их поддержкой, но и убедить в том, что они могут поручить вам одно из своих… э-э… предприятий, — я слышал, что они замышляют какие-то преступления за границей. Я должен все знать об их делах в Европе, так же как и о том, что происходит в Англии. Они должны убедиться в том, что вы на самом деле стремитесь к тому, о чем говорите. Только тогда вы сможете что-то узнать.

— Как вам будет угодно, — ответил я, направляясь к черному ходу.

— Напомните мне историю с завещанием вашего отца, мистер Джеффрис, — внезапно потребовал Майкрофт Холмс.

— Он умер в Европе четыре года назад — погиб на охоте. Большую часть состояния завещал детям от второй жены, моим сводным братьям. Моя часть наследства была отдана в опеку, чтобы ею пользовалась моя жена с детьми: отец считал меня мотом и распутником. Но эти деньги должны были выплачиваться им, только пока они находятся в Англии, — не задумываясь ответил я, постаравшись вложить в монолог побольше озлобленности.

— А что вы хотите от солиситора? — продолжал расспрашивать Холмс.

— Я хочу, чтобы солиситор получил хоть какую-то часть моих денег, — тогда я смогу доставить в Англию семью. Чтобы он освободил мое состояние от опеки, если, конечно, сможет. Я требую, чтобы мне дали возможность пользоваться собственным состоянием без всяких ограничений. Для этого, возможно, придется подделать кое-какие документы и свидетельские показания, зато когда дело выгорит, я смогу поселить семью в Лондоне. — Я старался, чтобы мой голос выдавал мою алчность. — По завещанию отца деньги выплачиваются, только пока моя семья в Англии. И я должен склонить солиситора к свидетельству, что они жили здесь задолго до того, как на самом деле вернутся. Следует, конечно, учитывать, что они были бы здесь, со мной, если бы отца не угораздило получить этот дурацкий удар копытом… — Тут я с беспокойством посмотрел на патрона. — А что произойдет, если такое завещание не удастся найти?

— Не волнуйтесь. Конечно, придется побеспокоиться, но клерки смогут найти и завещание, и свидетельство о смерти, — успокоил меня Майкрофт Холмс.

— Но задержка увеличит мои трудности, — сказал я. План мне был в общем ясен. — Поэтому я должен ухватиться за любое их предложение, которое поможет хоть как-то облегчить мое положение.

— Именно так, — подтвердил он и достал из кармана часы.

— Пора в путь, — заметил я.

— Скажите, какие звезды воздействуют на вас сейчас? — резко окликнул меня Холмс, когда я взялся за ручку двери.

— Сатурн и Юпитер, оба противодействуют, — ответил я, вспомнив инструкции, которые записал во время ланча. Очень препятствует мне Луна в Первом Доме. Расположение планет должно измениться завтра, и я рассчитываю получить известие от моего сводного брата.

— Кто он? — продолжал экзаменовать меня Майкрофт Холмс.

— Эдвард Монтджой, торговец шерстью из Норфолка. Человек, которого так звали, недавно продал свою долю в предприятии партнеру, мистеру Хауэллу, который стал единственным владельцем компании. Мистер Монтджой покинул Норфолк и, как мне представляется, отправился в Америку. Там он рассчитывает добиться успеха, который ускользнул от него в Англии. Его жену звали Анной; она умерла в прошлом году от тифа. Монтджой забрал с собой единственного оставшегося в живых ребенка, и с тех пор о нем никто ничего не слышал.

— Очень хорошо. Братство сможет проверить все эти факты, и все они подтвердятся. Ричард Хауэлл действительно недавно выкупил долю своего партнера, Эдварда Монтджоя, об этом сообщалось в судебных отчетах. Пускай они сами найдут в газетах это дело. Ваше положение станет еще тяжелее, когда вы узнаете, что не можете рассчитывать на помощь сводного брата, раз его невозможно найти. — Холмс холодно усмехнулся. — Помните, что эта новость должна оказаться для вас просто удручающей, несмотря на то что вы не виделись с Монтджоем более десяти лет.

— И вы думаете, что хоть кто-то поверит в эту сказку? — спросил я. Теперь, когда настало время отправляться, меня охватила тревога. — Зачем мне искать встречи со сводным братом, с которым мы фактически чужие? Как могут эти люди поверить, что я ожидаю от Монтджоя помощи, хотя между нами не было хороших отношений?

— Самое главное, чтобы ваши намерения выглядели искренними. Вы должны убедить Братство в том, что находитесь в совершенно безвыходном положении. Именно поэтому вы ищете не слишком почтительного к закону адвоката, который согласится помочь вам наложить лапу на состояние отца. Вы можете сказать, что не видите большого прока от встречи с Монтджоем, так как никогда не были с ним в достаточно близких отношениях. Но дайте им понять, что в сложившейся ситуации согласны принять любую помощь и рассчитываете на родственные чувства, несмотря на то что они, несомненно, охладели за время длительной разлуки. — Майкрофт Холмс предостерегающе помахал пальцем у меня перед носом. — Но, ради Бога, постарайтесь не наводить их на мысль, что вы ищете помощи именно у них, — в таком случае они не станут иметь с вами никаких дел: им ненавистна сама идея милосердия.

— Я приложу все силы для того, чтобы выполнить ваши указания, — сказал я.

— Очень хорошо, — одобрительно воскликнул Майкрофт Холмс. — Не забывайте поминать о Великом Кресте в вашем гороскопе и сетовать по поводу его дурного влияния на Двенадцатый Дом. — Он откашлялся. — Будьте все время настороже, Гатри, и не пытайтесь пользоваться никакими случайными возможностями, какими бы заманчивыми они не показались. Эти люди не простят вам ни единого промаха. Будьте моими глазами и ушами в этом месте.

— Я не подведу вас! — заверил я, вложив в слова гораздо больше уверенности, чем испытывал на самом деле, и взял полупустой саквояж. — Ведь вы были довольны моими прежними действиями.

— Да, я был доволен, — подтвердил мистер Холмс, приготовившийся закрыть за мной дверь. — Но эти люди гораздо более опасные и последовательные враги, чем все, с кем вам приходилось сталкиваться. Они опасны для вас, для меня и для всей империи. Они без колебаний для примера жестоко разделаются с вами, если это им будет нужно. А я, со своей стороны, не пожелал бы их мести даже последнему кабульскому палачу.

Эти утешительные слова прозвучали как прощальное благословение, думал я, спускаясь по лестнице. Торопливо отойдя от дома, я юркнул в проходной двор, выходивший в параллельный переулок. По дороге я остановился, чтобы покопаться голыми руками в мусорном ящике, а когда пальцы и манжеты стали достаточно грязными, окунулся в предвечерний хаос гремящих экипажей, телег и пешеходов.

Из дневника Филипа Тьерса

М.Х. сказал мне, что почта из Адмиралтейства прибыла сегодня с десятиминутным опозданием — впервые за четыре года. Задержка произошла из-за транспортной пробки около доков. Даже если мне не удастся повидать сегодня мать, я поставлю Адмиралтейство в известность об опоздании. М. X. рекомендовал посыльному обзавестись велосипедом, чтобы избежать в будущем дорожных заторов. Очень важно не нарушать графика.

Этим вечером я опять рискнул выйти, на этот раз в театр, в котором служит Эдмунд Саттон. Он показал мне диковинный костюм, который, по его словам, требуется М. X. для маскировки. Как можно замаскироваться в таком ярком, просто огненном наряде? Я не могу понять, но раз он так решил, я упаковал костюм в чемодан и был уверен, что М. X. уедет на континент сразу же после того, как Г. отправился с поручением.

Сегодня вечером М. X разложил вокруг себя все полученные из Адмиралтейства материалы, чтобы сделать общий обзор. Он так быстро читал их, что можно подумать, будто он просто смотрит на листки. Все время, пока я работаю у М. X., я не перестаю удивляться той быстроте, с которой он читает донесения. Он же утверждает, что скорость помогает ему, а при медленном чтении он мог бы пропустить что-нибудь важное. Он рассчитывает закончить обзор за два дня и приказал не отвлекать его.

Глава 3

Улицы были загромождены гружеными фургонами, а на тротуарах кишели, поминутно сталкиваясь друг с другом, мелкие торговцы и разносчики, спешившие доставить свои товары в тесно сгрудившиеся дома. Меня или не замечали, или провожали недовольными взглядами — мой облик не соответствовал этому району, населенному богатыми. Внезапно меня пронзило опасение, что я могу попасться на глаза своей невесте в таком неприглядном виде. Я не смог бы объяснить ей, что этот маскарад — важная часть той работы, которую я делаю для Майкрофта Холмса. Она придавала большое значение строгому соблюдению приличий, и ее очень волновало любое отклонение от них. Я решил, что когда мне придется рассказывать ей об этом приключении, то нужно будет умолчать о некоторых наиболее отталкивающих моментах. Занятый этими мыслями, я, не возбуждая неуместного внимания, дошел до Хай Холборна, где суматоха была еще больше, а люди в одеяниях, подобных моему, не бросались никому в глаза.

В «Бильбоке» я попал вовремя. Оказалось, что это древний приземистый паб, лишь немногим отличавшийся от руин зданий-ровесников. Половицы под ногами прогибались и скрипели, низкие потолочные балки были перекошены. Я обратился к хозяину, который явно не обрадовался при виде такого посетителя. Оглядев мой скудный багаж, он потребовал с меня пять шиллингов за комнату и еще десять пенсов в случае, если бы я захотел получить утром завтрак.

— Мне вовсе не улыбается поднимать шум и ловить тебя, если ты сбежишь, не оставив ни фартинга за мои хлопоты.

Глядя на проницательное лицо хозяина, я подумал, что вряд ли кому удавалось его обмануть. Когда я с видимым нежеланием вручил ему монеты, он, хихикнув, заметил:

— Вижу, ты обидчивый парень. Но с таким стреляным воробьем, как я, эти штучки не пройдут.

— Да уж конечно, — ответил я, стараясь показать, насколько он задел мое достоинство своим недоверием. — Так о какой комнате вы говорили?

— Поднимись по лестнице; последняя дверь слева, в самом конце зала. — Он обтер руки отвратительным, засаленным до черноты передником. — Если у тебя найдется еще десять пенсов, можешь получить к чаю тосты с сыром и ножку цыпленка.

Он заломил очень высокую цену, и мы оба об этом знали.

— Спасибо, лучше я попозже выпью в пивной стаканчик вина, — ответил я.

— Устроишься сам, — сказал хозяин, кивнув.

Комната, отведенная мне, оказалась крохотной и очень сырой. Я даже подумал, что под расхлябанной кроватью вполне могут расти грибы. Единственное высокое, мутное от грязи окно выходило в узкий двор гостиницы. Несколько зданий тесно сплотились вокруг, отчего вид из окна больше напоминал тюремный дворик, чем место, где разгружаются повозки с припасами. Во двор вел узкий проулок.

До чего неприятное место, — подумал я, оглядев двор.

Выложив свое скудное имущество из саквояжа, — его было как раз столько, чтобы с первого взгляда стало ясно, что я отношусь к числу обитателей низшего слоя общества, — я поспешно вышел на улицу и направился к гостиницам, окружавшим Высокий суд Великобритании. Именно так мне следовало поступать, чтобы соответствовать образу человека, который разыскивает юриста, не слишком ограниченного рамками морали. Тяжесть пистолета, лежавшего в заднем кармане, непрерывно напоминала о моей цели. Прошатавшись больше часа в местах, где мне надлежало проводить свои поиски, я с унылым видом вернулся в «Бильбоке».

При гостинице был небольшой обеденный зал, который правильнее было бы назвать пивной. Я вошел туда и огляделся в поисках умеренно темного угла, откуда я мог бы наблюдать за окружающими и одновременно демонстрировать, насколько велико охватившее меня отчаяние.

За пенс хозяин налил мне стакан отвратительного джина. Я уселся подле камина и ссутулился, задумавшись о том, что трудно найти напиток, который вызывал бы у меня большее отвращение, чем тот, что плескался в моем стакане. По крайней мере, если я не поспешу выпить его, хуже не будет.

День клонился к вечеру, и в пивной стал собираться народ. Самый зловещий вид был у долговязого старьевщика. Он обвел зал взглядом, сразу исключив меня из числа возможных клиентов, заказал кружку пунша и, перекинувшись несколькими словами с хозяином, принялся потягивать спиртное.

Тем временем стемнело и зажгли лампы. Пивная была полна, и хозяин выкатил новую бочку эля. Судя по запаху, он не превосходил качеством мой джин. Следующие два часа я наблюдал затем, как окружающие становятся все веселее и веселее; никто не был похож на злодея, готовившегося свергать правительства европейских государств.

И вдруг порог переступил еще один человек. Я не мог бы уверенно сказать, чем он привлек внимание, что указало мне на его злобную сущность, но мне почудилось, что он вышел из своей собственной тени, окружавшей его плотной и зловещей завесой. Выбрав столик неподалеку от камина, он поднял руку и позвал:

— Хозяин! Мой портвейн.

Хозяин ответил кислой улыбкой, но поспешил выполнить заказ. Сняв с полки бутылку, он до краев налил вино в большой чистый стакан и сам отнес его посетителю — любезность, явно необычная для этого заведения. Я заметил, что когда он ставил стакан на стол, его рука дрожала.

— Хорошо, Холт, — сказал зловещий посетитель, вручая хозяину крону. — И не тревожьте меня, пока я вас не позову.

— Очень признателен вам, мистер Викерс, — с поклоном ответил Холт и сразу отошел.

Я успел заметить, что хозяин прятал полученные деньги с необыкновенным проворством, но на сей раз он взял монету с таким видом, будто боялся обжечь пальцы. Он поспешно укрылся за стойкой, а хриплые голоса, непрерывно звучавшие в пивной, постепенно стихли.

Викерс не показывал виду, что замечает реакцию, вызванную его появлением. Он спокойно сидел и неторопливо потягивал свой портвейн, устремив взгляд в пространство. Я видел, что он незаметно поглядывает на дверь, словно ожидает кого-то. Я не хотел, чтобы кто-нибудь заметил мой интерес к нему, и поэтому прикинулся пьяным, бросая бессмысленные взоры единственным глазом во все стороны.

Вскоре пивная опустела; лишь двое пьяных извозчиков спорили из-за заказов, склонившись над стойкой, за лучшим столом перед камином сидел Викерс, да я дремал у огня, скорчившись над стаканом омерзительного джина. Ждать мне было трудно из-за ощущения ужаса, порожденного этой фигурой, и ясного понимания того, что он наблюдает за мной. Я чувствовал, что униженность — качество человека, которого я изображал, — окутывает меня, как тонкая липкая вуаль.

В конце концов хозяин не выдержал и, подойдя к страшному гостю, подобострастно сказал:

— У меня сегодня прекрасные свиные шкварки с тушеным луком. И ножки. Не хотите ли чего-нибудь?

В ответ последовал такой взгляд, что Холт отшатнулся.

— Пожалуй, нет, — сказал Викерс. Его тон, вероятно, следовало считать доброжелательным. — Возможно, позже, когда подойдут мои друзья. Но только не ножки.

От этого добавления хозяин почему-то содрогнулся, старательно закивал и, вновь удалившись под прикрытие стойки, принялся протирать ее влажной тряпкой, стараясь не глядеть в сторону Викерса.

Когда мне стало невмоготу сидеть неподвижно, я незаметно вылил содержимое моего стакана на пол, и больным голосом потребовал еще джину и пару кусков хлеба.

— За хлеб еще полпенни, — откликнулся Холт, не сделав ни шагу в мою сторону.

Я, шатаясь, добрел до стойки, бросил трактирщику мелкие монеты, взял спиртное, два тонких куска черствого хлеба и с невнятным бормотанием направился к своему месту. Но хлеб я откусил действительно с удовольствием. Любой должен был увидеть, что я проголодался и ем с жадностью.

— И это весь ваш ужин, добрый человек? — обратился ко мне Викерс, не поднимаясь из-за стола.

Я не ответил, только еще больше ссутулился и продолжал жевать.

— Я к вам обращаюсь, приятель, — сказал Викерс более веско и посмотрел на меня так, словно хотел проникнуть взглядом прямо в мой мозг.

— Ко мне, сэр? — переспросил я, повернувшись. Выдержать его взгляд оказалось не так уж легко.

— Да, да! — он подкрепил свои слова властным взмахом руки. — Прошу, уделите мне несколько минут.

— Конечно, с удовольствием, — поспешно ответил я услужливым тоном, хотя мне была ненавистна даже мысль о том, чтобы оказать ему хоть какую-нибудь услугу.

Похоже, что моя реакция понравилась мистеру Викерсу. Он холодно улыбнулся и указал на скамью, стоявшую рядом с его стулом.

— Садитесь. Не припомню, чтобы я прежде встречал вас здесь, сэр.

— Наверно, потому что я только сегодня приехал, — ответил я заискивающим тоном.

— Конечно, дружище, вы лучше меня знаете свою жизнь, — сказал Викерс с презрением, которое он, впрочем, постарался скрыть.

— Так, я действительно только сегодня попал в Лондон, — пояснил я. Мне почти не пришлось прилагать усилий для того, чтобы изображать раболепие. — И остановился в этой жалкой дыре.

Викерс оглядел зал.

— Вынужден с вами согласиться.

Меня подмывало спросить, почему он сам оказался в этой дыре, хотя, несомненно, имел возможность выбрать место получше, но я вовремя остановился и, не забывая о своей роли, пробормотал:

— Если в мире есть справедливость, то мне недолго жить здесь. Тогда я выберу «Гранд» или «Империю».

— А кто поступил бы иначе? — вопрос был риторический, и я промолчал.

— Может быть, вы окажете мне честь, рассказав, что привело вас в Лондон? — со скучающим видом продолжил Викерс.

Я не хотел слишком легко попадаться ему в руки, и поэтому лишь пожал плечами.

— Думаю, моя история будет неинтересна вам. — Мой ответ был невежливым, и на нем, вероятнее всего, разговор должен был прерваться, но этого не случилось. Я заметил, что Викерс разглядел мою татуировку, и повернул руку, будто хотел скрыть ее.

— А вот тут вы ошибаетесь, — сказал Викерс. — Подозреваю, что вам нужна работа. Разве я не прав? Вы не отказались бы набить карманы звонкой монетой Королевства? Если, конечно, вы не хотите прикрыть жалобами собственное безделье. — Он не стал дожидаться моего ответа. — А вы, судя по вашим обстоятельствам, не откажетесь от поддержки любого расположенного к вам человека.

— Но почему вы так неожиданно заинтересовались моей персоной? — спросил я с легким холодом в голосе. Я был уверен, что моя татуировка навела Викерса на какие-то размышления, и теперь он ждет, когда же я пойму это и начну разговаривать с ним более откровенно.

Викерс опять взглянул мне в лицо, и я почувствовал, как по всему моему телу прошла дрожь отвращения.

— На это может быть множество причин, — ответил он. — Вы сами наверняка знаете, что у меня найдется дело для таких людей, как вы. Если, конечно, вы мне подойдете. А это я смогу определить, когда вы ответите на мой вопросы.

Не скрою, что днем предостережения Майкрофта Холмса казались мне преувеличенными, но теперь все они всплыли в моей памяти, и я понял, что недооценивал серьезность положения. Наклонив голову, чтобы избежать тяжелого взгляда, я ответил:

— Мне пришлось пережить тяжелые времена. — Это должно было в какой-то степени объяснить мою сдержанность.

— Готов это допустить, — сказал Викерс, и мне показалось, что он чем-то доволен. — Если вы будете любезны объяснить мне их природу, то, возможно, мы сможем договориться о том, как преодолеть хотя бы наиболее неприятные из ваших затруднений.

— И все же я не могу понять, для чего такому человеку, как вы, связываться со мной, — настаивал я, прилагая все усилия к тому, чтобы в моем голосе легко было угадать мольбу.

— У меня есть на то свои причины, — отрезал Викерс, а я почувствовал, что к моей спине холодными свинцовыми пальцами прикоснулся страх.

— Это непросто, сэр, — сказал я, глядя в сторону. — Я не могу найти работу вовсе не потому, что неумен или неловок.

— А в чем же тогда дело? — вопрос был задан лениво, словно ответ не мог иметь для Викерса никакого значения.

— Сэр, я был торговым агентом, занимался поставками хлопка для изготовителей, — ответил я после недолгой паузы. — Хлопок закупал в основном в Египте, а клиенты у меня были в Англии: в центральных графствах, Бирмингеме, Ковентри, в общем, это был довольно обширный район. — Мой рассказ невозможно было отличить от правды. Я довольно много знал о торговле хлопком и мог вполне достоверно ответить на большинство вопросов. В мыслях я воздал благодарность кузену, который вполне преуспел в торговле.

— Вас подвели фабриканты? — как бы между делом спросил Викерс. — Я и не подозревал, что такое может быть.

— Нет, с ними до поры до времени все было в порядке, — мрачно ответил я и поспешно продолжил, словно, раз заговорив, должен был излить на собеседника полную историю моих неудач. — А вот целая партия хлопка, купленного в Египте, оказалась некачественной. Меня лишили полномочий, и никто из фабрикантов не согласился впредь доверять мне. Меня перестали пускать на порог.

— Какое несчастье, — сочувственно сказал Викерс.

— Если мой сводный брат согласится предоставить мне место, я немедленно уеду в Норфолк. Я могу пригодиться ему. Вся разница в том, что он торгует не хлопком, а шерстью. — К счастью, в моих словах не было полной уверенности. — Эдвард Монтджой, из Норфолка. Может быть, вы его знаете?

— Не имел такого удовольствия, — со скукой в голосе ответил Викерс, сверкнув на меня глазами. — Но почему же вы приехали в Лондон, раз ваши надежды связаны с Норфолком?

Я затравленно оглянулся, словно боялся, что нас подслушивают.

— Все дело в отцовском завещании, будь оно трижды проклято. Оно невероятно запутано, и я надеюсь извлечь хоть какую-нибудь пользу из этого крючкотворства. Тогда я не буду зависеть от сводного брата и смогу сам распоряжаться своей долей наследства. Нет, я не стал бы обращаться к Монтджою, если бы завещание не вынуждало меня к этому. — Последние слова показались странными даже мне самому.

Викерс несколько секунд пристально разглядывал меня.

— Так значит, вы ищете юриста? Но почему бы вам не обратиться к адвокату, который составлял это завещание?

— Потому что я не доверяю ему, вот почему! — сказал я и позволил Викерсу слово за слово вытянуть из меня всю историю, которую мы сочинили с мистером Холмсом. Это заняло почти час. За это время в пивную вошли всего три человека и расселись за столиками неподалеку от Викерса.

— Грустное положение, мистер…

— Джеффрис, — представился я наконец, — Август Джеффрис. Насколько я знаю, никаких родственных связей с известным судьей у меня нет.

— Судья-вешатель, — Викерс впервые улыбнулся, оскалив зубы. — Да, это не то родство, которым стоило бы хвастаться в приличной компании.

Трое новых посетителей обменялись взглядами, смысл которых я не смог уловить в полумраке.

— Значит, вы хотите найти юриста, который мог бы… скажем, убедить суд в том, что часть суммы, оставленной в доверительное распоряжение для поддержания вашей семьи, следует выделить лично вам, чтобы вы могли привезти в Англию жену и детей? — Викерс облизал тонкие губы. — Для такого дела требуется известная предприимчивость.

Я слушал собеседника, испытывая жгучий стыд за Августа Джеффриса и его желание обобрать несуществующих родственников.

— Я не взялся бы за это дело, если бы не положение звезд.

Викерс на мгновение притих, и пристально уставился в мой единственный глаз.

— А как для вас сложились звезды?

Я старался говорить с трудом, будто вспоминал нечто такое, с чем имел лишь поверхностное знакомство:

— Юпитер и Сатурн сошлись в одном Доме. Конечно, если бы не Великий Крест, это не было бы настолько ужасно…

— Достаточно! — воскликнул Викерс и взглянул на троих соседей. — Он прав, знаки очень плохие.

Старший из троих, от которого, похоже, многое зависело, — седовласый человек, похожий на крота, одетого в дорогой твидовый костюм, глубокомысленно кивнул и заговорил с четко выраженным девонширским акцентом:

— Действительно. Если Юпитер сошелся с Сатурном, это вызвало их взаимную вражду и могло явиться причиной некоторых его неудач. — Он сделал сильное ударение на слове «некоторых».

— Но Луна, — отважился вставить я, — завтра она входит в знак Овена и…

— И это куда благоприятнее для ваших планов, — закончил за меня Викерс. — Не исключено, что действие Луны может начаться даже до ее появления, мистер Джеффрис. Поскольку мне кажется, что мы сможем оказать вам некоторую помощь.

Я уставился на него, стараясь всем видом выразить благодарность.

— Если вы поможете мне найти подходящего солиситора, я буду всем сердцем признателен вам, сэр, можете не сомневаться в этом.

Викерс кивнул и жестко глянул мне в лицо.

— А взамен, — сказал он с леденящей душу уверенностью, — вы поможете нам.

— К вашим услугам, — с неистовой поспешностью воскликнул я. Ведь все должны были понять, что я не особенно поверил в свое счастье, да к тому же выпил лишнюю порцию джина, который и впрямь был отвратительным. Вскочив на ноги так, что меня совершенно натурально шатнуло, я заплетающимся языком воскликнул: — Только прикажите!

— Не сомневайтесь, прикажу, — ответил Викерс, показав в широкой улыбке все свои зубы. — Если вы расскажете моим компаньонам все подробности ваших жизненных затруднений, я возьмусь помочь вам выбраться из передряги. Конечно, если вы не станете ничего скрывать.

— Но что я могу скрывать? — спросил я. Мне почти не пришлось разыгрывать опасение.

Викерс с неопределенным выражением пожал плечами.

— Ну… ну, например, то, что касается татуировки на вашем запястье.

Я почувствовал, что наступил самый опасный момент нашей беседы.

— Об этом… Об этом я не могу ничего рассказать.

Викерс сделал знак одному из своих соседей, и тот взял кочергу, и положил ее в огонь. Никто из немногочисленных посетителей пивной не обратил на это ни малейшего внимания.

— Посмотрим, — задумчиво пробормотал мой собеседник. — Когда она как следует нагреется, принесите ее и приложите…

— Что? — воскликнул я, приготовившись вскочить.

— Если вы расскажете нам о значении татуировки, можно будет обойтись без этого, — ответил Викерс таким тоном, будто рассуждал о прелестях деревенской жизни. — Это избавит вас от страданий. Да и чем вас беспокоит эта забавная картинка на вашей коже?

— Ничем. Я всего лишь не смогу ничем быть вам полезен, — сказал я, стараясь, чтобы по моему голосу можно было угадать, что я знаю, в чем дело, но полон решимости уклониться от ответа. Я был уверен, что малейший признак слабости теперь восстановит Викерса против меня, и я провалю поручение, которое мне дал Майкрофт Холмс.

Сосед тем временем проверил кочергу. Она уже покраснела, но цвет все еще не был ярким, и он положил ее обратно в огонь.

— Подумайте о том, что я мог бы сделать для вас. А взамен хочу всего-навсего узнать о значении этой… э-э… необычной татуировки. — Викерс с отсутствующим видом взглянул в окно. — Подумайте, ведь это такая малость.

— Возможно, — ответил я, проглотив вставший в горле комок. — Но я ничего не могу сказать. Делайте со мной что хотите — не могу.

Викерс вздохнул.

— Принесите кочергу.

Нет, это невозможно, подумал я, когда человек приблизился ко мне. Я знал, что эти люди опасны, но не предполагал, что они безумны. Я мог двинуться с места только к ним в руки, и мне ничего не оставалось, как поддерживать видимость самообладания.

— Я ничего не могу вам сказать, — повторил я, когда кочергу — а она теперь пылала жаром и показалась мне толстой, как краюха хлеба, — поднесли настолько близко, что я почувствовал исходящий от нее жар.

— А что, если мы выжжем ее? — предложил Викерс.

Я вспомнил о шраме, который видел на запястье Майкрофта Холмса. Он был настолько мал, что я не обратил на него внимания, зато теперь понял, что это след давнего ожога. Боже мой, неужели он тоже прошел через это?

— Тем не менее мне нечего сказать вам, — повторил я, и к моему собственному удивлению мой голос не дрожал.

Раскаленный металл был уже настолько близок ко мне, что бахрома на моих обтрепанных манжетах начала обугливаться. Викерс продолжал пожирать меня взглядом.

— Ну?

— Мне нечего сказать, — ответил я в очередной раз.

— Даже о Долине Царей? — спросил он, и знаком велел своему человеку отступить на шаг. — Пока я еще хочу помочь вам.

Я был поражен тем, что он внезапно изменил манеру поведения и повторил свое предложение, но я нисколько не поколебался в размышлении насчет его злодейских намерений в отношении персоны Августа Джеффриса. Поэтому я перешел в наступление.

— О чем вы говорите? Только что вы собирались изувечить меня, а теперь пытаетесь вести себя так, словно не задавали только что, так сказать, вопросов и не пытались заключить некую сделку. Вы не филантроп, за которого я принял вас сначала. Какой выгоды вы ищете для себя? — Я нашел убедительный тон — одновременно презрительный и просительный — и понял, что часы, проведенные в обществе Эдмунда Саттона, не прошли впустую.

— О, у меня несколько вопросов, и вы должны были ответить на наиболее важные, — сказал Викерс. Его голос был холоден и пронизывал, как жалость палача. — Не волнуйтесь, я получил нужный ответ. — Он повернулся на пятках и, не оглядываясь, вышел за дверь.

Девонширец смерил меня взглядом.

— А теперь, если не возражаете, давайте перейдем к завещанию вашего отца.

Я попытался грубо, но нерешительно протестовать, но в конце концов сел и позволил им снова вытянуть из меня всю историю. Все это время я ломал голову над причиной, так резко изменившей отношение Викерса ко мне. Должно быть, думал я, нужным ответом явилось именно то, что я наотрез отказался раскрыть значение этой татуировки. Но что этот отказ значил для него?

Из дневника Филипа Тьерса

Г. приступил к своей миссии. М. X. сказал мне, что опасается, правильно ли он сделал, выбрав его, так как нам неизвестно очень многое, а Г. еще совсем неопытен. Однако Г. уже увяз в интриге, и высвободить его из нее будет очень трудно, если у нас вообще есть такая возможность. Поэтому очень многое зависит от самого Г.

От невесты Г. пришло письмо: она пригласила его к обеду завтра вечером. М. X. отправил ей ответ, в котором сообщил, что с Г. некоторое время не удастся связаться, так как он выполняет важное правительственное поручение.

М. X. был весьма рассержен, когда прочел в «Times», что снова ходят слухи об очередном скандале в военно-морском ведомстве. Автор статьи утверждал, что прилагаются усилия к тому, чтобы скрыть от общества любые сведения о неприятном происшествии, так как очередной удар может полностью лишить правительство доверия. В эти сложные времена малейшая ошибка руководства может нанести правительству определенный ущерб.

Посыльный из больницы сообщил мне, что состояние матери остается неизменным. Мне стало гораздо легче, оттого что М. X. взял на себя оплату ее содержания, и теперь я точно знаю, что она до конца жизни окружена заботой и будет пользоваться всеми достижениями медицинской науки. Если бы мне пришлось платить самому, она, конечно, не смогла бы получить такого квалифицированного ухода, как теперь.

Глава 4

Когда на следующее утро я покидал «Бильбоке», моя голова раскалывалась от джина и бессонной ночи именно так, как и полагалось по моей роли. Все тело чесалось от укусов паразитов, которыми кишела гостиница. Чтобы отвлечься от раздражающего зуда, я припоминал детали моего разговора с партнерами мистера Викерса. Их очень заинтересовала семья, о которой я подробно рассказал, и история смерти моего фиктивного отца. Дойдя до судебной палаты, я понял, что человечек с клювообразным носом все время движется в том же темпе, что и я, держась примерно в двадцати футах позади. Так что мистер Холмс оказался совершенно прав, говоря, что за мной обязательно будут следить. Я постарался сделать вид, что не замечаю непрошеного спутника, и пошел своей дорогой.

У судебной палаты я принялся останавливать всех облаченных в мантии, чтобы ни у кого не осталось и тени сомнения в том, что я ищу юриста, который согласился бы заняться моим делом. Никто из встречных не дал мне доброжелательного ответа, что, впрочем, совпадало с моими намерениями. Поэтому я продолжал свои попытки, обращаясь к каждому следующему стряпчему все более неприветливо. Наконец я заметил, что ко мне направляется Пайерсон Джеймс, которого мистер Холмс должен был прислать на встречу со мной. В руках он судорожно сжимал большой кожаный портфель, а одет был соответственно своему сословию. Адвокатское платье было весьма поношенным, уверен, что оно попало к нему из того же гардероба, что и мое — ко мне, то есть из гардероба Эдмунда Саттона. Он чуть не столкнулся со мной и принялся извиняться.

— Я никак не хотел… Прошу прощения, сэр. — Он схватил меня за руку, чтобы я не ушел раньше, чем он скажет все, что хотел.

Джеймс был немногим старше меня, но выглядел человеком средних лет и держался именно так, как подобает адвокату, и это соответствовало его облачению. На шее Джеймса висели очки на темной ленте. Я знал, что его острое зрение нисколько не нуждалось в помощи линз.

— Не стоит волноваться, — прервал я его излияния и, увидев, что клювоносый человечек приблизился, перешел к тексту, полагавшемуся мне по роли.

— Значит, в завещании есть спорные моменты? — нетерпеливо переспросил Пайерсон Джеймс. — Да, конечно, я смогу дать вам совет. Если вы не сочтете за труд последовать за мной.

— Конечно, — ответил я, старательно разыгрывая сердечную признательность. Мне она показалась глубоко фальшивой; уверен, что на клювоносого наблюдателя мое поведение произвело то же впечатление. — Благодарю вас, сэр, — сказал я, — за то, что вы согласились ознакомиться с моими трудностями.

— Человек в вашем положении вряд ли может рассчитывать на полное доверие, — заметил Джеймс, когда вел меня по узенькой улочке к зданиям, где размещались залы для слушания дел. — Я выслушаю беспристрастно, а потом решу, стоит ли ваш случай моего внимания. — Мы вошли в одно из зданий и прошли через полутемный узкий коридор. — Мне кажется, вы заметили приставленных к вам наблюдателей перед входом в этот дом, — бросил он через плечо, открыв передо мной дверь в великолепную комнату. Миновав ее, мы оказались в столь же красивом следующем помещении. Там в мягком кожаном кресле с высокой спинкой с непринужденным видом сидел Майкрофт Холмс.

— Как дела, Гатри? — спросил патрон, внимательно оглядев меня. — Что вам удалось сделать к этому моменту?

— Думаю, что мне повезло даже больше, чем мы надеялись, — я взглянул на Пайерсона. — Стоит ли…

Майкрофт Холмс попросил своего гонца оставить нас.

— Не выходите из дома, — добавил он вслед. — Когда мы закончим, вы проводите Гатри на улицу.

— Как вам будет угодно, сэр, — ответил Джеймс и закрыл за собой дверь.

— А теперь расскажите, что вы считаете удачей. — Холмс наклонился вперед, опершись локтем на ручку кресла. — В «Бильбоке» кто-то уже начал с вами переговоры?

— Да, сэр, — сказал я и быстро изложил ему суть моей встречи с мистером Викерсом, описал троих его подручных, в особенности пожилого человека с девонширским акцентом. Я был уверен, что его описание можно было бы найти в каких-нибудь архивах. А закончил рассказом о впечатлении, которое произвел на меня сам Викерс.

— Его вид пробудил во мне очень серьезные опасения. Не могу сказать точно, почему, но я подозреваю, что он является вместилищем великого зла.

— В этом вы правы. Я давно знаю Викерса и имею все основания считать, что его характер не изменился. — Холмс посмотрел в потолок. — Полагаю, решимость Викерса сразу заговорить с вами может объясняться тем, что ему срочно потребовался какой-нибудь простофиля. — Он взглянул мне в глаза. — Вы считаете, что этим вечером он может снова прийти туда?

— Не знаю, — искренне ответил я. — У меня такое впечатление, что за внимание, которое он мне уделил, он потребует от меня что-то взамен. — Я засунул руки в карманы жилета. — Я последовал вашим рекомендациям и откровенно сказал, что ищу помощи законников, чтобы получить деньги, на которые я, Джеффрис, имею право.

— Прекрасно. Думаю, что будет совершенно правильно, если вы продолжите эту игру, мой милый. Пусть они узнают, что вы нашли солиситора, который готов предпринять необходимые действия от вашего имени, но требует с вас тридцать фунтов вперед.

— Достаточно ли этих денег для такого дела? — неуверенно спросил я. — Если сумма окажется слишком большой или маленькой, Викерс сможет что-нибудь заподозрить.

— Это значительно меньше того, что запросили бы более преуспевающие юристы, но, с другой стороны, намного превышает финансовые возможности Августа Джеффриса. Это все, что сейчас может нас касаться.

— Вы хотите сказать, что следует принять помощь, предложенную мне мистером Викерсом?

— Конечно, дорогой Гатри. Вы должны оказаться втянутым в его заговоры, иначе нам не удастся узнать ничего о его намерениях, а они и в самом деле отвратительны, ваше впечатление совершенно правильно. — Холмс потер переносицу своего длинного носа. — Я отлично могу представить себе, что вас не радует затруднительное положение, в котором вы оказались. Тяжело решиться вступить на опасный путь, да еще и иметь дело с людьми, достойными всяческого осуждения. Я сочувствую вам, Гатри, искренне сочувствую. Но нам необходимо добраться до сердцевины лабиринта.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Но эти люди опасны. Они были уже совсем готовы к тому, чтобы… э-э… прижечь раскаленной докрасна кочергой мою руку как раз там, где вы сделали эту дьявольскую татуировку.

— Я чрезвычайно благодарен вам, — Майкрофт Холмс произнес это настолько искренне, что вся моя решимость сопротивляться продолжению задания исчезла. — Теперь они больше не заговорят о татуировке, до тех пор пока вы сами не начнете разговор.

— Как странно, — сказал я, не в силах сдержать саркастические нотки.

— Вы завязали отношения с одним из наиболее сильных тайных обществ. И если эти люди снова начнут расспрашивать вас, то не ограничатся кочергой. — Холмс мрачно улыбнулся. — Вы правы. Этот человек очень опасен. Я знаю о его мерзких делах вот уже двадцать лет, если не больше, и могу назвать считанное количество людей, которые в еще большей степени являлись бы воплощением зла, чем мистер Джастин Оливер Бошамп Викерс. — Он поднялся и прошелся по комнате. — Вы можете удивиться, но я доволен тем, что вы знаете теперь, в какое опасное предприятие вы ввязались, имея дело с Викерсом. И, умоляю вас, не забывайте об этой опасности.

В этих словах я услышал отголосок давно прошедших событий, и я почувствовал, что Холмсу эта память причиняла боль.

— Он уже совершил какое-нибудь зло? — спросил я, желая удостовериться в своих подозрениях.

— К несчастью, должен признать, что очень много, — угрюмо проговорил Майкрофт Холмс. — Сейчас я не могу сказать ничего более определенного, но в свое время вы услышите всю эту печальную историю. — Потянувшись к звонку, он вызвал Джеймса. — Возвращайтесь в «Бильбоке» и дайте им понять, что нуждаетесь в деньгах, — надо заплатить солиситору. Сделайте это без ложной скромности. И будьте тверды в вашем выборе, не позволяйте Викерсу навязать вам другого юриста вместо Джеймса. Хотя, думаю, теперь, после того как они убедились, что вы готовы сотрудничать с ними, они не станут настаивать на этом. — Он обвел жестом комнату, в которой мы находились. — Я буду здесь завтра утром. Если вы захотите сообщить мне что-нибудь, приходите сюда сами. Викерс будет знать, что где-то здесь находится приемная вашего солиситора, да и любой запрос подтвердит, что здесь практикует адвокат П. Н. Джеймс.

— Я хочу и должен прийти сюда, — ответил я, хотя мне совершенно не хотелось поддерживать хоть какие-нибудь дальнейшие отношения с мистером Викерсом.

— Как только вы поймете хоть что-нибудь в намерениях этого дьявола, дайте мне знать об этом. — Холмс снова взглянул мне в глаза. — Сожалею, Гатри, что мне приходится требовать от вас так много, но в этом случае я просто никому не могу довериться, да и никто другой не сможет прямо выйти на контакт с Викерсом, не вызвав нежелательных подозрений. — Он подошел и положил руку мне на плечо. — Хотел бы я освободить вас от порученной вам роли, но, увы, не могу этого сделать, ибо должен выполнять присягу, данную Англии и Короне.

Эти слова потрясли меня.

— Дело настолько важное? — спросил я, испытывая трепет. — Угрожает ли мне непосредственная опасность?

— Непосредственная — пожалуй, нет, но ситуация весьма напряженная. Сейчас ведутся очень деликатные переговоры, которые могут быть непоправимо сорваны, если Викерсу и его компании удастся ввязаться в дело. Мы должны иметь хоть какое-нибудь представление об их намерениях, если не хотим, чтобы Англия оказалась скомпрометированной. — Мой патрон посмотрел в стену мимо меня. — Еще вчера я не думал, что положение может стать отчаянным, но сведения, которые с тех пор успели попасть мне в руки, настоятельно требуют разведать намерения Викерса и его Братства. В противном случае все напряженные усилия наших дипломатов могут быть сведены на нет.

— Ну конечно. — Меня охватил стыд за то, что я позволил страху на некоторое время пересилить во мне чувство долга.

— Я чрезвычайно благодарен вам, — продолжал Холмс, вновь отстранясь от меня. — Я поставил перед вами неблагодарную задачу, и вне всякого сомнения с моей стороны непростительно требовать от вас так много. Но, боюсь, у меня нет другого выхода.

Я кивнул и сказал:

— Я сделаю все, что вы скажете. — Я попытался вложить в эти слова все уважение, которое питал к его мнению.

— Тогда, Гатри, слушайте меня как можно внимательнее, — энергично заговорил Холмс, — и настраивайте себя так, словно готовитесь войти в адские врата.

Следующие десять минут он повторял мне инструкции и сообщил дополнительную информацию, которая должна была помочь мне справиться с этим предприятием.

— Совершенно правильно, что вы задаете Викерсу так много вопросов. Это соответствует характеру Августа Джеффриса. Будучи сам нечестным человеком, он испытывает недоверие к поступкам и предложениям всех остальных и ожидает от всех подвоха. Используйте это в своих интересах и теперь разверните перед ним весь свиток с описаниями своих несчастий; делайте как можно больше высказываний в свою пользу. Если, например, вам предложат поездку, жалуйтесь, что вам надоело всегда останавливаться в черт знает каких дырах и что путешествие весьма некстати именно сейчас, и, уж конечно, затраты окажутся для вас непосильными. Требуйте отсрочки отъезда, чтобы организовать ваши собственные дела, говорите, что время, которое вы проведете за границей, не должно пропасть даром.

— За границей? — эхом откликнулся я. Развернувшаяся передо мной новая перспектива нанесла мне очередной удар. — Я полагаю, сэр, вы ожидаете, что мне сделают именно такое предложение?

— Ну конечно, — ласково сказал Холмс. — Думаю, что вам предложат отправиться в Баварию или, возможно, в Вену.

— Могу ли я спросить у вас, зачем? — Задавая этот вопрос, я совершенно не желал узнать больше, чем было бы благоразумно.

— Давайте лучше убедимся в том, что это предложение вам сделают, — предложил он в ответ. — Мне не хотелось бы делать ваше бремя чрезмерным.

Я кивнул, показывая, что хорошо понимаю трудность положения.

— И вы хотите избежать риска, связанного с тем, что Викерс может понять, что я знаю больше, чем должен.

— Именно так, — он вздохнул с облегчением. — Это только увеличит грозящую вам опасность, но не принесет вам никакой пользы.

Я почувствовал глубокий смысл его осторожности.

— Сэр, только одно, прошу вас.

— Что вы хотите? — спросил Холмс, услышав мольбу в моем голосе.

— Не согласитесь ли вы доставить моей невесте записку от моего имени? У меня сейчас нет возможности оказывать ей должное внимание. Я знаю, что если мне не удастся завоевать ее расположение, это потрясет оба наши семейства. Во время нашей последней встречи я не мог знать, что мне предстоит долгое отсутствие, и был уверен, что Элизабет потребует объяснений. Мисс Ридейл не предполагает, что я не могу в настоящее время связаться с ней. Она не пожелает смириться с неуважением.

— Дорогой мой, неужели она настолько пунктуальна в вопросах этикета? — спросил Холмс.

— Последнее время мне кажется, что да, — ответил я, ощущая, что мои слова нелояльны по отношению к Элизабет. — Если я снова разочарую ее, то стану в ее глазах хуже последнего хама. Вы, возможно, заметили, что она очень пристально следит за положенными знаками внимания. Она рассчитывает, что мы поженимся в ближайшие два месяца.

— А вот это может и не получиться, — сказал Холмс и, тщательно подбирая слова, спросил: — Насколько глубока ваша привязанность?

— Мистер Холмс, как джентльмен, я не могу ответить вам, — ответил я, краснея. — Признаться, я никогда не задумывался об этом. Нас предназначили друг для друга, и семьи давно ожидают нашего союза.

Холмс не придал значения этому замечанию.

— Понимаю, — нахмурился он и продолжил: — Вы можете написать ей краткую записку. Конечно, с условием, что в ней не будет даже намека на то поручение, которое вы выполняете. Я позабочусь, чтобы ее доставили. Можете быть уверены, что послание будет у нее в руках завтра утром. — Он указал на письменный стол. — Можете написать прямо сейчас, если это вас устроит.

Собравшись с мыслями, я уселся и обмакнул перо в чернила.

Моя бесценная Элизабет!

Пишу, чтобы поставить Вас в известность о том, что, в связи со своими обязанностями и по требованию моего хозяина, я вынужден на длительное время покинуть Лондон. Продолжительность моего отсутствия сегодня не может быть точно определена. Поэтому я прошу Вас снизойти к моим оправданиям, не забывать обо мне и поминать в молитвах, до тех пор пока я не выполню поручения, возложенные на меня. Я же все время отсутствия неизменно буду помнить Вас и молиться за Вас.

Понимаю, что мое путешествие может причинить Вам беспокойство и прошу у Вас прощения. К тому же у меня нет оснований считать, что эта внезапная поездка является чем-то исключительным, поэтому я приношу извинения за то неловкое положение, в котором мы оказались.

Я сообщу Вам о сроке моего возвращения как только сам узнаю его, так как надеюсь иметь честь еще раз посетить Вас и ваших родителей в Твифорде. И наконец хочу заверить, что поставлю Вас в известность в тот же день, когда окажусь в Лондоне. Даю честное слово, что не сделаю ничего, что подорвало бы Ваше доверие ко мне.

С величайшей любовью и уважением,

Патерсон Эрскин Гатри

В силу случившихся обстоятельств письмо вышло не столь элегантным, как мне хотелось, но я был уверен, что смог намекнуть на грозящую мне опасность, причем сделал это таким образом, чтобы не вызвать неудовольствия ни у Майкрофта Холмса, ни у Элизабет Ридейл. Поставив точку, я дал прочесть записку мистеру Холмсу.

— Очень хорошо, — одобрил он, вернув мне листок. — Тьерс отнесет письмо в Твифорд после ежедневного визита к матери.

— Как ее состояние? — спросил я, вспомнив о ее ужасной болезни. Вложив письмо в конверт, я запечатал его и написал полное имя и адрес Элизабет.

— Все хуже, — ответил Холмс. — Тьерс все время готов получить известие о ее кончине. Очень печально.

— Не будете ли вы любезны сообщить Тьерсу о моей симпатии и сочувствии? — спросил я, вручая господину Холмсу запечатанный конверт.

— Обязательно скажу, — ответил тот. — А теперь, думаю, будет лучше всего, если вы вместе с Джеймсом уйдете отсюда. Вы пробыли здесь довольно долго, и наблюдатели должны поверить, что вам удалось найти солиситора, который заинтересовался вашим делом. Но расстаньтесь с ним достаточно резко, даже грубо: пускай заинтересованные зрители поймут, что вы не достигли полного согласия. — Указав на дверь, он вручил мне десять шиллингов. — Продолжайте ваше дело. Надеюсь встретиться с вами завтра.

— Если Бог даст, — ответил я, направляясь к двери. — А как я объясню происхождение этих денег?

— Как хотите. Можете сознаться в воровстве, и это никого не удивит, — предложил Майкрофт Холмс, зло скривив губы.

— Воровство, — повторил я и оставил его в одиночестве.

Джеймс сидел за столом во внешней комнате, согнувшись над кипой бумаг.

— Вы закончили? — спросил он, подняв на меня глаза.

— На сегодня. Завтра я снова приду, если будет что доложить. — Я заметил, что Джеймс действительно составляет справку по делу, и это меня удивило.

— Я должен убедить весь мир, что я солиситор, — объяснил он. — Иначе этот обман станет опасным для всех нас.

— А вы действительно юрист? — спросил я, решив, что это вполне возможно.

— На самом деле я барристер,[2] — ответил он с гордостью. — Я состою при премьер-министре, — он, подняв голову, коснулся своих потрепанных одежд, — и он поручил мне работать с Майкрофтом Холмсом, когда начались сложности с Фрейсингским договором.

— Это было в прошлом году, не так ли? — спросил я, перебрав в уме множество записей, которые мне пришлось разбирать за последние несколько месяцев. — Какие-то сделки с Германией?

— Это касалось Баварии. Вопрос считался решенным, но теперь ясно, что могут появиться дополнительные трудности. Кое-что из условий, о которых не сообщают широкой публике… Вы понимаете меня? — Джеймс откровенно ненавидел эти дополнительные трудности. Собрав бумаги, он вновь запихнул их в портфель. — Сюда, пожалуйста.

Я шел за ним по залу, на ходу припоминая манеры Августа Джеффриса. Поэтому, когда мы вышли на улицу, на моем лице было грубое выражение, свойственное этому образу.

— Что ж, я достану эти проклятые деньги, — бросил я — достаточно громко, чтобы привлечь внимание нескольких прохожих.

— Буду ждать вашего вызова, мистер… мистер Джеффрис, я не ошибся? — Джеймс выглядел в одно и то же время и угодливым, и высокомерным. Я был восхищен этим талантом, хотя был готов — конечно, в образе Джеффриса — презирать его за это.

— Вы правильно запомнили: Джеффрис. Август Джеффрис. Даю вам слово, сэр, вы еще услышите это имя, — прорычал я, резко повернулся и, сгорбившись от гнева и отчаяния, направился в сторону «Бильбоке». Ярдах в двадцати позади я заметил клювоносого преследователя. Он шел с беззаботным видом, рассматривая уличную суету.

Мистер Холт находился в пивной. Когда я переступил порог, он налил стакан джина.

— Судя по вашему виду, вам нужно выпить.

— Можете быть уверены, я выпью и второй, — отрывисто ответил я, бросив на стойку деньги за две порции джина, и направился к своему вчерашнему месту около очага. Запах можжевельника был так силен, что я чуть не поперхнулся, когда через силу поднес стакан к губам. Нужно было во время разговора с мистером Холмсом попросить принести кусок говядины и немного сыра, запоздало подумал я. Но в следующий раз буду умнее. Понимая, что мне следует похвастаться своим богатством, я вынул две монеты из кармана и звякнул ими. — Сегодня я хотел бы поужинать, мистер Холт.

— О, значит вам сегодня удалось раздобыть несколько пенсов, — воскликнул хозяин. — Так что вы хотите?

— Можете считать, что я их раздобыл, — подчеркнуто уклончиво ответил я. — Только это шиллинги, а не пенсы.

— Мне не важно, откуда берутся деньги, которыми вы расплачиваетесь со мной, — пожал плечами Холт.

— Ладно, мне хватит, чтобы сегодня как следует набить живот. — Я хлопнул ладонью по маленькому столику. — Только, пожалуйста, не жир с хрящами. Подайте мне ваше лучшее мясо.

— Сегодня тушеная баранина, — сообщил Холт. — Миска — десять пенсов, если возьмете еще хлеба с сыром, то получится четырнадцать пенсов и полпенни.

— Давайте, — сказал я, бросив ему шиллинг. — И еще горчицы для соуса.

Он поймал монету налету и сунул в карман передника.

— Я принесу вам ужин, прежде чем вы успеете сказать «нож».

В ожидании еды я согнулся над джином и заметил, как мой клювоносый спутник вошел в пивную и сел у дверей, поблизости от пары ломовиков, которые потягивали пиво, о чем-то переговариваясь. Он не подал виду, что заметил меня, не обратил внимания ни на кого из посетителей, но я знал, что стоит мне выйти по нужде, как он последует за мной. В этот момент Холт поставил передо мной миску с мясом, тарелку с хлебом и сыром. Взглянув искоса, я заметил, что в глазах клювоносого мелькнуло удивление.

— Ну вот, мистер Джеффрис, можете наслаждаться своим ужином, — сказал хозяин. — Эта порция никому не покажется маленькой.

— Это точно, — согласился я, принюхиваясь к баранине. От нее сильно пахло перцем. Без горчицы это блюдо наверняка было бы несъедобным.

— Когда допьете джин, я подам вам еще стакан, — заявил Холт, прежде чем вновь занять свою позицию за стойкой.

Я был настолько голоден, что обрадовался и этой непритязательной еде; кроме того, она должна была помочь мне одолеть худший в мире джин — по крайней мере, я надеялся на это. А ведь сегодня вечером, если Викерс вернется, мне должно понадобиться все мое остроумие.

Из дневника Филипа Тьерса

Сегодня матери было намного хуже; она погружена в дремоту, которая не сулит ей долгой жизни.

М. X. разъезжал по делам Баварского договора. Он вернулся одетый, как сельский сквайр, и выглядел так, будто на охоте неудачно свалился с лошади прямо в свору псов. Осмотрев его, я обнаружил, что из раны на плече идет кровь, а он продемонстрировал мне оружие — небольшой нож с тонким опасным лезвием, охотники такими свежуют дичь. «Было бы оно подлиннее, — сказал он, — и мне пришлось бы послать за Саттоном раньше срока». За время своего отсутствия он узнал, что, видимо, будет предпринята попытка выкрасть Соглашение, прежде чем оно будет подписано. Никакие мои уговоры не заставят его рассказать о своих похождениях больше, чем он найдет нужным. Он надеется, что Г. удастся добыть сведения, которые помогут предотвратить похищение, иначе произойдет большое несчастье.

Глава 5

Викерс появился в пивной гостиницы «Бильбоке» после девяти вечера. К этому времени я почти убедил себя, что сегодня он не придет, и решил удалиться в свою сырую и неприглядную каморку. Это несколько расхолодило меня, и я был уже не настолько готов к встрече с этим человеком, как два-три часа назад.

— Ну что, мистер Джеффрис, удалось вам решить свои проблемы? — спросил Викерс вместо приветствия. Получив от Холта стакан портвейна, он занял то же место, что и вчера.

— Я нашел солиситора, пожелавшего заняться моим делом, если вас это интересует. За тридцать фунтов. — Последние слова я прошипел, чтобы мой гнев, вызванный этими непомерными требованиями, не остался незамеченным.

— Солидная сумма. Но ведь вы не пожалеете об этих деньгах, если с их помощью сможете добраться до отцовского наследства? — Подняв стакан, он слегка поклонился мне; я даже растерялся от его любезности.

— Нет, без сомнения, это грабеж. Ведь ему всего-навсего нужно выдумать какое-нибудь приемлемое толкование формулировок завещания, — язвительно рассмеялся я. — Это обычное дело для юристов, разве я не прав?

— Кое-кто согласился бы с вами, — ответил он. Несколько секунд он рассматривал меня. В зале царила тишина, тоскливая и натянутая, как шнурок набитого кошелька скряги. — Я вижу, вы уже поужинали.

— Я был голоден, — проворчал я.

— Но у вас так мало… простите за то, что я упоминаю о ваших стесненных обстоятельствах, но не ожидал, что вы в состоянии позволить себе такой обед. — Он осклабился, показав все свои зубы. — Вам сегодня, наверно, изрядно повезло.

— Я… мне подвернулось немного денег, и я решил поесть, — сказал я, пытаясь вложить в эти слова хвастливую нотку, и хитровато улыбнулся.

— А как они… э-э… подвернулись? Умоляю вас, скажите, — настаивал Викерс.

Он пристально смотрел на меня, и мне трудно было говорить.

— Я заметил, что какой-то франт оставил кошелек. В судебной палате. Хозяин долго не возвращался, и я подобрал его, чтобы он не достался кому-нибудь другому. В нем оказалось совсем немного. — В моем голосе прозвучало сожаление по поводу того, что фортуна оказалась столь скаредной.

— Тем не менее, думаю, сейчас вы рады и нескольким шиллингам, — Викерс впился в мои глаза хищным взглядом.

— Аминь, мистер Викерс, — сказал я и поднял свой полупустой стакан с джином, словно произнес тост.

Мой собеседник прыгнул в приготовленный капкан.

— Мне кажется, что вы не имеете предубеждения против некоторых действий, которые не полностью укладываются в рамки закона…

— Постойте, постойте, мистер Викерс. — Я решительно замотал головой. — Не имею ни малейшего желания провести каникулы в Брикстоне из-за кучки медяков.

— Нет, конечно, речь не идет о медяках, — согласился Викерс. — А вот если бы вы смогли получить, скажем, тридцать фунтов, что тогда?

— Тридцать фунтов, — повторил я, словно речь шла о богатстве, размер которого мой ум был не в состоянии представить себе. — Тридцать фунтов хорошие денежки.

— Достаточно хорошие, чтобы заплатить солиситору по имени Джеймс за переделку завещания вашего отца, согласно которому вы не можете прикоснуться ни к единому пенни, хотя они и принадлежат вам. Чтобы получить законное право наследования, вам потребуется доставить сюда свою семью, — спокойно сказал Викерс. — Вчера вечером я предложил вам помощь в борьбе с вашими, так сказать, затруднениями. Я хорошенько подумал после беседы с вами и пришел к выводу, что вряд ли вы относитесь к людям, которые проявляют чрезмерную разборчивость в отношении предлагаемой работы. Надеюсь, я не ошибся?

Мое потрясение было наигранным лишь отчасти.

— Откуда вы можете знать мои желания? — требовательно спросил я, надеясь, что мое негодование не покажется странным в устах Августа Джеффриса. — Не хочу сказать, что вы ошибаетесь относительно меня, просто не люблю, когда кто-нибудь путается в мои дела.

— Вы заинтересовали меня, мистер Джеффрис, — успокоил меня Викерс, а когда меня кто-нибудь интересует, я стараюсь узнать об этом человеке все.

— Но я ничего не говорил об условиях завещания, по крайней мере… — Сквозь мой гнев отчетливо проглядывало отчаяние, и это понравилось собеседнику.

— Кое-кто из моих людей взял на себя проверку достоверности вашего рассказа. — Он снова улыбнулся мне, и я понял, что чувствует олень, встретив волка на своей тропе.

— Но как вам удалось прочесть документы? — нервно спросил я, понимая, что для того, чтобы в течение всего лишь одного дня получить сведения, спрятанные в недрах судебной палаты, он должен иметь подкупленного чиновника на одном из высоких постов. — Узнать условия наследования совсем не просто, если, конечно, вы не имеете к нему прямого отношения.

— А сделать это так быстро — еще сложнее, — добавил Викерс. — Я обратился к людям, которые были в состоянии помочь мне и сделали это с удовольствием. — Тут он увидел, что мой стакан опустел, и заказал для меня еще порцию этого ужасного напитка.

— Не стоило вам этого делать, — прохныкал я. Август Джеффрис должен был испугаться столь широких возможностей своего зловещего соседа.

— Но мне нужно было удостовериться, что ваш рассказ был хотя бы относительно правдив. Некоторые из ваших заявлений насчет отцовского завещания показались мне сомнительными, и теперь я знаю, что сомневался не зря. — Он наклонился вперед, волчье выражение на его лице становилось все заметнее. — Думаю, что вы не откажетесь выполнить мое поручение, в ходе которого сможете заработать тридцать фунтов. — Викерс сделал характерный жест, словно считал ассигнации кончиками пальцев, его черты исказила злобная нетерпеливая гримаса. — А чтобы еще больше подсластить пилюлю, могу добавить сверх того пятнадцать фунтов и оплатить дорожные расходы.

— Все вместе это составит почти пятьдесят фунтов, — воскликнул я с таким видом, будто мне предлагали драгоценные камни из британской короны.

— Именно так, — подтвердил Викерс, — за поездку в Баварию, под Мюнхен.

— В Баварию? — переспросил я, восстановив в памяти состоявшийся сегодня разговор. — А что будет в Баварии?

— Там находится человек, который привезет в Англию один документ. Он шотландец, но женат на немецкой дворянке. Это его второй брак. Полагаю, фиктивный. Я должен во всех подробностях узнать, для чего понадобился этот документ, что в нем написано и как его предполагают использовать. — Викерс откровенно волновался. — Я заплачу вам сорок пять фунтов и оплачу путевые расходы, если вы сможете доставить мне эти сведения, прежде чем документ окажется в Англии.

Я мотнул головой.

— И как, по вашему мнению, такой человек, как я, сможет все это сделать? Я не могу придумать никакого основания для того, чтобы мне позволили хотя бы подойти к джентльмену, которого вы описали.

— Он может взять вас на службу, если с его собственным камердинером случится, скажем, несчастный случай. — Истинный смысл последних слов был ужасающе ясен: несчастный случай должен был оказаться фатальным.

— Вы, значит, думаете, что я убью человека за тридцать фунтов? — воскликнул я. Съеденный мною грубый обед тяжелым комом лежал в животе; мне было нехорошо.

— Сорок пять, мистер Джеффрис. По меньшей мере, сорок пять. Прикиньте расходы на вашу поездку. Думаю, что конечная сумма окажется близкой к шестидесяти фунтам. — Он захихикал. — И не говорите мне, что человека вашего склада может смутить убийство.

— Я в жизни никого не убил, — сказал я, всем своим обликом показывая, что оскорблен. — И уж, конечно, не за такие деньги.

Викерс удивленно посмотрел на меня.

— Значит, это, без сомнения, обогатит вас новым жизненным опытом, — ответил он, откинувшись на стуле. — Я хочу, Джеффрис, чтобы вы приняли решение сегодня, чтобы вы не сидели всю ночь, обдумывая мое предложение. Такие размышления всегда порождают излишнюю осмотрительность, а я не приветствую ее. — Он снова потер кончики пальцев, и показал мне сложенную щепоть. — В вашем положении колебание равносильно безумию: ведь, даже получив тридцать фунтов, ваш солиситор может убедиться в том, что дело хорошо изучено судом, ваши махинации могут раскрыться, и это повлечет за собой серьезные последствия. Для вас.

— Но ведь это равносильно гибели! — запротестовал я, вперив в Викерса негодующий взгляд.

— Именно так. Поэтому вам стоит еще немного — немного! — подумать и дать мне положительный ответ. — Собеседник пристально разглядывал меня, хотя со стороны могло показаться, что моя персона уже не вызывает у него никакого интереса.

— А теперь насчет этого шотландца. Что я должен буду сделать? — проворчал я, словно через силу.

— Прочесть документ, который он повезет, а потом опередить его, вернуться сюда и сообщить все детали, на которые я укажу. Я должен узнать содержание документа, прежде чем его прочтет премьер-министр, — быстро ответил он.

— А с шотландцем не должно произойти какого-нибудь… происшествия? — Я мог гордиться собой: в вопросе явно угадывалась жадность и беспринципность.

— Нет. Все это нужно устроить так, чтобы он ничего не заметил. Если у него возникнет хоть малейшее подозрение в том, что его миссия может быть скомпрометирована, он сообщит об этом окружающим. Даже если мне не удастся заблаговременно узнать содержание документа, это не нанесет такого вреда моим планам, как известие о покушении на этого человека.

— Какого рода этот документ? — спросил я, заранее готовый услышать в ответ ложь. Предчувствие не обмануло меня.

— Даже не имею понятия, — ответил Викерс. Его совершенно не беспокоило, что я не могу не заметить его ложь. — Отсюда все мои волнения.

— Понятно. Вы должны принять меры на случай, если в документе окажутся какие-нибудь не устраивающие вас предложения. И поэтому вы хотите изучить его и заранее получить ответы на все интересующие вопросы, — сказал я с таким видом, будто хорошо понимал все его трудности.

— Да. Вы, конечно, понимаете: если какие-то положения документа угрожают моим предприятиям, я должен узнать об этом заранее. Только в этом случае я смогу свести потери к минимуму, а то и вовсе избежать их. Наверняка в ваших торговых операциях бывали случаи, когда, узнав что-то раньше других, вы смогли избежать серьезных неприятностей. — Последние слова можно было расценить как еще одну открытую похвалу умению Джеффриса воровать.

— Все-таки узнать содержание документа во всех подробностях — задача, как мне кажется, очень непростая, — промолвил я. Отношение Джеффриса к предложенному заданию смягчалось. — А что, если я попробую использовать что-то из того, что мне удастся узнать, в собственных интересах?

— Это вполне возможно, — ободряюще заметил Викерс, продолжая искушать меня.

Я уже выпил больше джина, чем это было бы благоразумно, и надеялся, что он все же не ударит мне в голову.

— Пятьдесят фунтов, а может быть и шестьдесят, за то, чтобы я поехал в Баварию, надул этого шотландца и прочитал документ, который он везет, — уточнил я.

— Да, таковы наши требования, — подтвердил Викерс. — К тому же весь дополнительный выигрыш, который вам удастся извлечь из результатов своей работы, остается за вами.

В этот момент меня потрясло открытие: Викерс собирается убить меня, то есть Джеффриса, когда поручение будет выполнено. Вряд ли он был бы настолько откровенным и обещал бы мне всемерную помощь, если бы не был уверен, что покончит со мной, независимо от того, насколько удачно я справлюсь с поручением. Я, стараясь выглядеть гораздо пьянее, чем был на самом деле, проговорил заплетающимся языком:

— Теперь скажите, когда собираетесь отправить меня, чтобы я успел подготовиться.

— Мне кажется, что завтра вечером в Амстердам из Дувра отправится пакетбот. Если вы завтра утром сядете на поезд, то как раз успеете к отплытию. — Он хлопнул в ладоши. — Чем скорее начнете, тем раньше получите деньги.

— Амстердам — не тот порт, через который обычно отправляются в Баварию, — заметил я.

— Не следует ехать по самому короткому пути, — ответил Викерс. — В том случае, если позднее вас разоблачат, цель поездки окажется для всех очевидной, и вряд ли это доставит вам удовольствие.

— Ну конечно, я понимаю вашу мысль. Прекрасно, значит, Амстердам, — согласился я, старательно показывая готовность к работе. — Но с утра я должен буду пригласить солиситора Джеймса и сообщить, что вскоре смогу вручить ему деньги, которые он требует с меня.

— Как вам будет угодно. — Викерс согласился настолько быстро, что я окончательно убедился в правильности моих подозрений. — Если нужно, сделайте это. И напишите письма тем из родственников, кому может понадобиться ваш адрес. Например, ваш сводный брат может пожелать узнать, куда вы уехали. Не говоря уже о вашей жене: вы ведь не захотите, чтобы она волновалась. — Он прижал ладони к подлокотникам. — Я прослежу, чтобы их сразу же доставили.

— Вы очень добры, — сказал я и, приветственно подняв стакан, напрягся, приготовясь проглотить омерзительное пойло.

— Встретимся здесь завтра в одиннадцать утра. Я провожу вас к поезду, дам все инструкции и деньги, которые потребуются вам в поездке. — Он поднялся одним резким движением. — А пока что позвольте мне поздравить вас с принятым решением. Вы заключили мудрую сделку. — Он протянул мне руку, и я, превозмогая отвращение, пожал ее.

— Мистер Викерс, работать на такого замечательного джентльмена, как вы, это удовольствие. Ручаюсь, у вас не будет оснований жалеть о том, что вы наняли меня. — Я старался произнести эти слова так, словно был абсолютно очарован мистером Викерсом и уже стал его покорным слугой, но все же опасался, что спрятанный в глубине души страх проявится в интонациях.

— Хорошенько выспитесь, мистер Джеффрис, — сказал Викерс. — Завтра вы должны быть бодрым.

— Я сразу же уйду, сэр, если вы находите это нужным, — я слегка поклонился ему и изобразил на лице заискивающую улыбку.

Когда Викерс не спеша вышел из пивной, мне показалось, что с зала сдернули саван. Огонь горел веселее, лампы светились ярче, словно и они тоже избавились от страха перед этой внешне непримечательной фигурой, занимавшей лучший стол.

Взглянув исподтишка на Холта, я заметил, что он покачал головой, словно сочувствовал мне или был расстроен выпавшей мне участью. Мне непреодолимо захотелось рассказать ему, что Викерсу не удалось обмануть меня своими уговорами и заманчивыми обещаниями, но я вовремя одернул себя. Вместо того чтобы излить душу, я бросил хозяину пенни и, насвистывая, вышел из пивной.

Закрывшись в комнате, я сразу начал делать заметки о прошедшем дне, но вскоре до меня дошло, что за мной продолжают следить агенты Викерса, и если я окажусь настолько глуп, что подготовлю отчет о сегодняшней работе, то могу не дожить до утра. И я уничтожил все написанное. Как только последний листок догорел в пламени свечи, кто-то резко ударил в дверь.

— Момент! — откликнулся я, пряча пепел в карман пальто. Затем вынул пистолет и подошел к двери.

Передо мной стоял вчерашний пожилой человек с девонширским акцентом, заостренные черты его лица озаряло подобие сердечной улыбки. Он был одет в костюм для верховой езды, типичный для западного побережья, и выглядел так, словно только сегодня приехал в город. Но каштановые бриджи были чистыми, а рубашка сверкала белизной. Было понятно, что он успел переодеться с дороги. Украшением костюма служил жилет из вышитой вручную парчи. Немолодой сельский джентльмен, преуспевший в жизни.

— Добрый вечер, мистер Джеффрис. Мне стало известно, что вы согласились предпринять небольшое путешествие по просьбе мистера Викерса.

— Точно, — ответил я, не подумав пригласить посетителя в комнату или извиниться за пистолет, который держал в руке, — хотя ума не приложу, какое вам до этого дело?

— Ах, мистер Джеффрис, — вымолвил девонширец, — я не собираюсь вмешиваться в ваши дела, но был бы признателен, если бы вы уделили мне несколько минут. Вы руководствуетесь движением звезд; надеюсь, что человек, взявшийся за столь неверное и сложное дело, прежде чем начать его, не откажется узнать, что говорят его звезды. — Он подошел ко мне вплотную, и мне оставалось либо впустить его в комнату, либо закрыть дверь у него перед носом.

Меня интересовал этот человек, я хотел знать, для чего он пришел ко мне, поэтому я с нелюбезным видом отступил, пропустив его в дверь, и указал на единственный стул, стоявший посреди комнаты, а сам сел на край кровати.

— Так в чем дело? И говорите быстрее, у меня мало времени.

— Вчера вы рассказали мне о времени своего рождения. Я обдумал ваши слова и хочу напомнить вам, что, когда вы появились на свет, солнце, переходя меридиан, находилось под мощным влиянием транзита. — Он продолжал улыбаться, напоминая раскрашенную куклу.

— Да, — согласился я, пытаясь понять, что же нужно этому человеку. Ведь не пришел же он сюда только для того, чтобы сообщить давно мне известное. — Одиннадцатого числа следующего месяца это влияние достигнет наибольшей силы.

— И двенадцатого, — уточнил девонширец. — Надеюсь, вы позволите предложить вам скромный совет. — Он смиренно сложил руки и стал похож на маленького, серьезного, близорукого зверька в пенсне.

— Что же вы хотите мне сказать? — спросил я. Мне уже начало казаться, что простодушие моего гостя неподдельно.

— Если вы, надеясь на благоприятное положение звезд, попытаетесь перехитрить мистера Викерса, это будет просто безумием. На его стороне куда большие силы, чем влияние Юпитера и Марса. Теперь, когда вы получили задание, он не простит ни одной ошибки. — Он хмуро поглядел на носок своего сверкающего ботинка. — Попытайтесь его обмануть — и вас ждут такие муки, каких вы и представить себе не можете.

— Все понятно, — сказал я. Значит, старик пришел просто для того, чтобы запугать меня.

— У него множество слуг во всех концах мира. Есть они и в Германии, и во Франции. Не рассчитывайте, что во время вашей поездки вы окажетесь без присмотра. А если вы вдруг попытаетесь скрыться, то очень скоро обнаружите, что на земле нет такого места, где бы он не смог настичь вас, чтобы покарать за предательство.

— Постараюсь запомнить, — вяло сказал я, не подав виду, что по спине у меня пробежали мурашки. Я нисколько не сомневался в том, что последние слова полностью соответствовали действительности.

— Он являет собой одну из наиболее мощных сил в мире, зарубите себе на носу. — Девонширец продолжал нагнетать ужас. Поднявшись со скрипнувшего стула, он добавил: — Можете прочесть в газетах двухлетней давности о деле Генри Гордон-Хьюджа. В «Таймс» был опубликован отчет. Ознакомьтесь, очень поучительное чтение. — С этими словами он подошел к двери и распахнул ее.

— Генри Гордон-Хьюдж… — повторил я, словно услышал это имя впервые. На самом деле я прекрасно помнил об этом ужасном происшествии: Генри Гордон-Хьюджа нашли на песчаных пляжах Северного моря, в Голландии. С него живьем содрали кожу.

— Он самый. Он не смог выполнить поручения мистера Викерса. — С этими словами человек с девонширским акцентом удалился, и я остался один, обуреваемый тревожными мыслями, вполне способными лишить меня сна.

Из дневника Филипа Тьерса

М. X. в полдень посетила мисс Ридейл из Твифорда: она очень обеспокоена тем, что ее жениха именно сейчас отправили в поездку. Похоже, что Г. должен был присутствовать на очень важном семейном сборе и теперь лишился этой возможности. Мисс Ридейл сообщила М. X., что совершенно не предполагала, что служба ее жениха у члена правительства таким разрушительным образом скажется на ее жизни. М. X. изо всех сил пытался убедить молодую леди, что от этого задания нельзя было отказаться или перенести его на другое время. Кажется, ему удалось смягчить ее.

Глава 6

— Я виноват перед вами, дорогой Гатри, — сказал Майкрофт Холмс на следующее утро. Он вошел в кабинет солиситора Джеймса минут через двадцать после того, как тот вышел, чтобы передать ему мою просьбу о срочной встрече. — Мне стоило прибыть сюда пораньше, но я боялся привлечь к нашей встрече чье-нибудь излишнее внимание. К тому же я был обеспокоен: вчера вечером, вернувшись из клуба, я обнаружил, что мою квартиру обыскали и перевернули все вверх дном. Тьерс навещал мать, поэтому преступникам ничто не могло помешать, и они вели себя, как дикари.

— Боже мой! — воскликнул я в тревоге. — Пропало что-нибудь ценное?

— При поверхностном осмотре я ничего не заметил. Сейчас Тьерс приводит квартиру в порядок, и позднее я буду все знать точно. — Он достал из кармана мою записку. — Значит, Викерс хочет сегодня же отправить вас в Германию? И не принимает никаких предосторожностей на тот случай, если вы вдруг измените свое мнение или узнаете слишком много.

— Я тоже обратил на это внимание, — сказал я, пытаясь оптимистически смотреть на вещи. — Он сделал, пожалуй, все возможное для того, чтобы я был верен ему.

— Но все равно попытается сделать еще больше, — возразил Холмс. — Он очень долго учился предотвращать побеги своих слуг запугиванием и другими разнообразными способами. Вам предстоит сделать вид, будто вы решили стать одним из его подопечных. — Он прошелся по комнате, держа руки за спиной. — Все указывает на то, что он жаждет получить текст Фрейзингского соглашения, и это меня совсем не радует.

— Но что же может содержаться в этом соглашении, из-за чего вы так волнуетесь? — спросил я.

Майкрофт Холмс остановился и вперил в меня прямой взгляд.

— Соглашение само по себе не так уж много значит. Зато меня очень волнуют последствия, которые будут — или не будут — им порождены. Возможно, это Соглашение — последний шанс предотвратить ужасную войну, которая погубит пол-Европы. Я смею утверждать, что в этом случае нас ждут беды, подобные злосчастной Крымской войне. И все это может произойти в результате ошибки. — Он раскрыл портсигар, достал сигару и убрал портсигар во внутренний карман пальто. — Нации, как и люди, должны подрасти.

Я смотрел на Холмса, удивляясь, что он произнес последнюю тираду, обращаясь к такому молодому и неопытному человеку, как я. Но он аккуратно отрезал кончик сигары, видимо, даже не замечая моего присутствия. Чиркнув спичкой, он искоса взглянул на меня и перевел взгляд на потолок.

— Сегодня в Европе столько молодых наций, — пояснил он, с удовольствием затянувшись сигарой, благоухавшей хорошим ромом. — Некоторые из них не лучше детей разбираются в международных отношениях. В прошлом такие новорожденные нации оглядывались на старшие, более умудренные государства, сверяли с ними свои действия и обуздывали собственные порывы. Но это время кончилось, когда Отто фон Бисмарк объединил под прусским знаменем множество княжеств, образовав мощное германское государство. Это быстрое развитие свершилось за счет Габсбургов. Мы видели, что Австрия быстро теряет свое влияние и вытесняется из мировой политики нацией, не имеющей традиций ответственного государственного управления и не владеющей искусством дипломатии. — Говоря это, он разглядывал изящные арабески дыма, поднимавшегося от кончика сигары, с таким видом, будто в них мог быть скрыт шифр, который ему следовало разгадать.

Хотя я до сих пор не имел ясного представления о том, насколько мой патрон был вовлечен во внешнюю политику, но всегда чувствовал, что он проявляет к европейским делам не только академический интерес. Нарушив наступившую паузу, я решился спросить:

— Это Соглашение — договор между Германией и Австрией?

— На самом деле нет. Проблемы их взаимоотношений все еще нельзя выносить на официальный уровень. Есть другие дела, с которыми нужно разобраться, и только тогда появится возможность ответить на вопросы первостепенной важности. Он стряхнул пепел с сигары. — Англия как нейтральная сторона инициировала это соглашение, чтобы предотвратить кровавую войну из-за балканских разногласий. Балканы — это самая беспокойная область Европы: там каждый пытается развязать себе руки, чтобы зарезать соседа.

— Если эта область и впрямь настолько взрывоопасна, как вы говорите, то почему же мы должны проявлять беспокойство из-за таких драчливых народов? — спросил я. Мне действительно казалось, что проблемы отдаленного южного полуострова не стоят таких усилий.

Мистер Холмс вздохнул и принялся теребить цепочку от часов.

— Да. В обычной ситуации это предприятие оказалось бы совершенно бесполезным. Но беда в том, что в бесконечных раздорах участвуют не только местные жители. Все близлежащие страны, включая Италию, стремятся показать свое влияние и ввязываются в споры. Больше всего они боятся, что из-за утраты собственной значимости, которая на деле не более, чем их собственное ощущение, они потеряют возможность влиять на мировую политику. Огромные силы оказались в подчинении у чувства национальной гордости и боязни показаться слабыми или нерешительными. И вот они собирают громадные армии для решения бесчисленных пограничных конфликтов. А конфликты эти, между прочим, происходят из-за того, что охотники не знают, на чьей земле была убита лиса.

— Но ведь нет никакой необходимости начинать войну для того, чтобы получить ответ на подобные вопросы, — воскликнул я, пытаясь уловить метафору в его словах.

— Необходимости нет, но войны порой бывают. — Майкрофт Холмс оставил в покое цепочку и продолжил более задумчиво: — Две страны, не столь населенные и не столь цивилизованные, как Англия, совсем недавно пребывали на грани войны. К несчастью, все сильные государства, кроме Англии, имели обязательства, которые требовали от них участия в данном конфликте. Никто из них не чувствовал себя в безопасности в преддверии кризиса.

— И все это из-за того, что кучка горцев не может договориться между собой… — с негодованием подхватил я.

— Дело не ограничилось бы перестрелкой между крестьянами соседних деревень. В спор могли с минуты на минуту включиться все страны Европы и Россия. В минувшем месяце мы были как никогда близки к Армагеддону.

— Тогда зачем Викерсу Соглашение? В вашей книге было написано, что Братство стремится разрушить европейские государства. Почему бы им в таком случае не позволить событиям идти своим чередом, чтобы в конце концов случилась война? — Я мог представить себе высоких правительственных чиновников, выступающих против этого соглашения, но оказался не в силах понять, какую выгоду может извлечь из международного компромисса человек типа Викерса, преследующий противоположные цели.

— А вот в этом и загадка, — ответил Холмс. — Он действительно входит в Братство оккультистов. По вашим собственным словам, вы на днях ознакомились с его историей. А его цель — свержение всех королевских домов Европы и Азии, а затем — полное разрушение всех наций и империй. И когда падут законные правители, они получат всю полноту власти, — он резко тряхнул головой, — а этого нельзя допустить.

— Конечно, нет, — согласился я. В моем мозгу наконец сложилась картина этого ужасного замысла.

— И перед вами стоит задача предотвратить их вмешательство в выполнение этого Соглашения. Поскольку, если оно сорвется, трудностей станет гораздо больше. — Он вынул изо рта сигару и выдохнул клуб дыма. — Сейчас кризис на Балканах ослаб. По Соглашению, которым мы так обеспокоены, Англия дает одной из вовлеченных в конфликт крупных стран гарантии, которые позволяют этой стране влиять на позицию своего балканского союзника в споре о территории. И для этого соглашения лучше всего подошло бы название «Соглашение об умиротворении».

Мы оба иронически улыбнулись.

— Интересный подход, — заметил я.

— Согласен с вами, — откликнулся Холмс и продолжал: — Теперь проблема в том, что есть страны — некоторые из них числятся среди друзей Англии, — которые не одобрили бы некоторые секретные пункты соглашения. — Он отложил сигару. Я никогда прежде не слышал, чтобы он говорил таким торжественным голосом. — Дело слишком серьезно, чтобы руководствоваться слухами и подозрениями. Обнародование этих секретных пунктов, подписанных нами и скрепленных государственной печатью, вызовет ту самую войну, которую мы стремимся предотвратить. Я в течение долгого времени прилагал слишком много усилий для сохранения мира, и нельзя допустить, чтобы усилия пошли прахом. Существует только два экземпляра документа с полным текстом. Один благополучно пребывает в правительственном дворце нашего партнера. А второй из-за особенностей характера посла, который вскоре под надежным эскортом направится в Лондон, находится в опасности.

— Вы хотите сказать, что Братство действительно имеет возможность заполучить этот документ? — спросил я, потрясенный услышанным.

Холмс взял сигару в руку и взмахнул ею, прочертив в воздухе алую линию.

— Гатри, дипломатия часто движется очень странными путями. В этом случае странности посла устраивали обе стороны.

— Но если Братство выкрадет Соглашение!.. — воскликнул я.

— Вот именно. Этого бедствия Братство страстно жаждет, а мы с вами, Гатри, должны предотвратить его любой ценой, — он на секунду умолк и мрачно повторил: — Любой ценой.

Я до сих пор не мог представить себе, что ставки в нашем предприятии окажутся такими высокими. Но пока я подыскивал слова, чтобы выразить свои дурные предчувствия, меня словно что-то толкнуло: я понял, что конфликт, который так беспокоил Холмса, все еще продолжается.

— Когда все это началось? — спросил я в надежде узнать об источнике опасности.

— Очень давно, — ответил Холмс. — В Европе группа ренегатов-масонов объединилась с ложей оккультистов. Они решили, что совместными усилиями они смогут добиться падения величайших королевских домов Европы. Они совместили наиболее радикальные понятия из масонской мудрости с мощными приемами управления людьми, которыми владели оккультисты, и создали единое тайное движение. Оно было поддержано многими честолюбивыми дворянами, желавшими подняться выше и не имевшими такой возможности. Этот союз существует и сегодня. Его следы можно увидеть в сердце самых низких заговоров, направленных на то, чтобы выбить почву из-под ног законных властей. Я доподлинно знаю о шести ложах Братства, активно работающих в Англии и Европе. И я знаю, что Викерс возглавляет лондонскую ложу. — Он понизил голос. — Кроме того, я знаю о том, что за пять последних лет эта ложа совершила более дюжины убийств.

— Генри Гордон-Хьюдж? — сказал я.

Майкрофт Холмс жестко взглянул на меня и ответил негромко:

— Да, он был одной из жертв. Но с грустью должен сообщить вам, что не единственной. — Он с хмурым видом отрезал кончик сигары. — Я скрепя сердце отправляю вас на это задание, но вы единственный, кому удалось хоть в какой-то степени найти с Викерсом общий язык. Времени для подготовки у нас оказалось значительно меньше, чем я рассчитывал еще неделю назад. Поэтому, боюсь, вы, а вернее мы, должны приготовиться к возможности провала соглашения. Но об этом я не хочу даже думать. — Он остановился, раскачиваясь с носков на пятки. Такая поза означала нежелание продолжать обсуждение темы; эту привычку патрона я запомнил уже давно.

— Конечно, я поеду, — сказал я, стараясь не выдать голосом страх, владевший мною. Во что он меня втянул? — Но ведь я не человек действия, а секретарь, и возможно, не справлюсь…

— Гатри, дорогой, вы молоды, умны и находчивы. Я верю в ваши способности. — Майкрофт Холмс положил руку мне на плечо. — Не могу найти никого, кому я мог бы так доверять, как вам.

Я ни в коей мере не мог ожидать таких восхвалений. И даже если при этих словах Холмс кривил душой, я не смел подвергнуть их сомнению. Хотя защита моей страны и не являлась прямой целью миссии, я не мог не чувствовать, что имею преимущество как перед Викерсом, так и перед Майкрофтом Холмсом. Важность задачи, которую только что объяснил мне патрон, затмила все другие соображения.

— Я приложу все силы, чтобы выполнить свои обязанности.

— Прекрасно. Я был уверен, что не ошибаюсь в вас. — Холмс сел за стол, вынул из ящика карту и развернул ее. — Ваш пункт назначения находится в самых окрестностях Мюнхена, то есть во Фрейзингской епархии, которая, по Вестфальскому миру, отошла во владения Баварского курфюрста…

— Если мне не изменяет память, это было в 1648 году, — откликнулся я, желая показать, что имею некоторое представление об истории Германии.

Майкрофт Холмс кивнул с решительным видом.

— Вы правы. Благодаря тому, что этот клочок земли лежал подле Мюнхена и находился под управлением церкви, он приобрел значение, нисколько не соответствующее тому мизерному количеству акров, которое он занимал. Даже сегодня эта область учитывается во множестве договоров, которые имеют жизненно важное значение для английских интересов в Европе. Впрочем, вы, конечно, поняли все это из моих прежних объяснений.

Я слушал, и во мне росли нехорошие предчувствия: мне казалось, что несмотря на наличие стольких различных факторов, казалось бы, предопределяющих успех моего дела, наши соперники обладали огромными возможностями помешать мне, и не замедлят это сделать.

— Я вижу, что вы неважно себя чувствуете после пребывания в этой ужасной гостинице, однако это не совсем испортило вам аппетит, и вы не откажетесь позавтракать со мной перед отъездом, — Холмс улыбнулся мне и пояснил в ответ на мой удивленный взгляд: — У вас красные глаза, а за время нашей беседы у вас в животе уже дважды бурчало.

— А я надеялся, что вы не заметите этого, — ответил я, ощутив неловкость.

— Меня бы не удивило, если бы вы оказались зеленым, как огурец, после той пищи, которую там подавали. — Пирог с бараниной и немного сыра вернут вас к жизни.

Мой рот наполнился слюной.

— Благодарю вас, сэр. Я тронут вашей заботой.

— Осталось решить еще несколько вопросов, и вы сможете приняться за пирог. Скажите, Гатри, что из того, что вы можете сделать, окажется, по вашему мнению, самым важным? — Майкрофт Холмс выжидающе окинул меня взглядом, словно знал мой ответ еще до того, как я понял его вопрос.

— Следовать инструкциям, полученным от Викерса? — предположил я.

— Я знал, что мне повезло, когда я взял вас на работу, — одобрительно воскликнул он. — Вы правы. Не делайте ничего, что могло бы навести на мысль о вашей истинной роли. Пусть он пребывает в уверенности, что ему удалось подкупить вас — я имею в виду Августа Джеффриса — обещанными деньгами и возможностью устранить ограничения, содержавшиеся в завещании вашего отца. Пусть он думает, что имеет дело с жадным и продажным мерзавцем, тогда у него не возникнет желания узнать о вас больше. Если он будет уверен в том, что вы — послушное орудие в его руках, то не исключено, что вам удастся преодолеть смертельный лабиринт и проникнуть в его ложу, а возможно, и в самое Братство. А это явилось бы неоценимой услугой Англии и Короне.

Мысль о том, что мои действия могут иметь такое важное значение, взволновала меня, и я, конечно, не мог не возгордиться, услышав слова Холмса. Но я был твердо уверен, что не смогу справиться с делом без посторонней помощи, в одиночку. Потому, набравшись храбрости, я обратился к патрону:

— Мне необходимо иметь возможность связаться с вами. Я хочу, чтобы у меня во время путешествия был способ передать вам информацию или получить от вас инструкции.

— Несомненно, такая возможность у вас будет, — ответил Холмс. В его тоне, как обычно, слышалось и одобрение, и задумчивость. — Прежде всего: вы пришлете телеграмму сюда, в этот кабинет, вашему солиситору, требуя ответа, смог ли он наконец ознакомиться с завещанием. Это будет означать, что вы прибыли в Европу. Если порт прибытия изменится, а, зная Викерса, этого стоит ожидать, добавьте, что настаиваете на том, чтобы Джеймс как можно скорее связался с вашим сводным братом. И в дальнейшем вы будете слать солиситору ежедневные телеграммы, спрашивая, как идут дела. Если у вас появится существенная информация, которую вы считаете необходимым передать мне, добавьте другую фразу: о том, что вы беспокоитесь, удастся ли закончить процесс до конца года. Если обнаружите, что предприятие оказывается опаснее, чем мы ожидали, сообщите Джеймсу, что не удовлетворены его работой. Если заметите, что вам угрожает разоблачение, обращайтесь к Джеймсу от имени вашей жены и детей. В свою очередь, вам будут приходить телеграммы от Джеймса. Если он сообщит, что его задерживает большой объем работы, знайте, что у нас есть для вас информация. Если в телеграмме будет сказано, что юрист обеспокоен условиями опеки, то, независимо от маршрута, на следующей остановке вы найдете письмо. Если же Джеймс начнет приносить извинения за то, что допустил ошибки в подготовке дела для барристера, то знайте: нам стало известно о том, что вас могут разоблачить. — Он взглянул в карту. — Как только вам удастся вступить в контакт с шотландцем, подтвердите Джеймсу, что готовы оплатить его работу.

— Надеюсь, что смогу запомнить все это, — воскликнул я.

— Вы будете изумлены, узнав, какое количество всякой всячины приходится держать в голове, выполняя подобные поручения. — С этими словами он достал часы и взглянул на циферблат. — Вскоре вы должны уйти. Джеймс даст вам ключ к шифру, которым мы будем пользоваться. Он довольно прост, ко за столь короткое Бремя мне не удалось сделать ничего лучше. — Он протянул мне руку. — Викерс — не единственный человек, у которого в Европе есть сообщники. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы предоставить вам надежных и заслуживающих доверия помощников. Пароль — адрес моего брата Шерлока, Бейкер-стрит, 221-Б. Правда, вместо Б будет стоять Ц. Вместо отзыва нужно будет назвать «Бильбоке». Кто бы ни назвал вам адрес, знайте, что это доверенный человек; пусть даже он произведет на вас отталкивающее впечатление.

— Хорошо, — согласился я. Предстоящее предприятие с каждым словом Холмса казалось мне все проще и проще.

— При встрече с шотландцем вам потребуется вся ваша изобретательность, — добавил Майкрофт Холмс с кривой усмешкой.

— Почему? Разве он людоед? Или, может быть, член Братства? — Стоило произнести последнюю фразу, как меня вновь охватило беспокойство.

Холмс быстро рассеял мои опасения.

— Нет, ничего подобного. Но он близок к высшим властям, да и сам по себе является значительным человеком. Камерон Макмиллан, хотя и не является тем самым Макмилланом, но все равно пользуется большим влиянием. Он несметно богат; его положение в клане непоколебимо. Его отец еще жив; в его руках производство большей части двигателей для военных кораблей королевства. Он — гордость шотландских инженеров, и его влияние простирается от Адмиралтейства до Даунинг-стрит, 10.

Я подумал о том, как часто высокое положение в обществе и человеческое достоинство достаются не одним и тем же людям, и вздохнул.

— По выражению вашего лица видно, что вы понимаете, как получилось, что этому человеку было доверено важнейшее соглашение, — сухо сказал мистер Холмс. — Но вы не представляете себе, насколько опрометчивым оказалось это решение.

— Такой человек не может не быть лояльным подданным Короны, — выдавил я.

Морщинка между бровями Холмса превратилась в глубокую складку, и он продолжил:

— Да, конечно, он лоялен по отношению к своему клану и королю. Послужной список — а он был кавалерийским офицером — безупречен. Меня беспокоит не его лояльность, а его безрассудство.

— Безрассудство? — удивленно переспросил я.

— Да. Несколько лет назад Камерон Макмиллан женился на прекрасной молодой женщине. Насколько я помню, она была американкой и трагически погибла, будучи беременной их первым ребенком. Макмиллан перенес это с трудом. Он принялся утешать свое горе — нужно отдать ему должное, он действительно сильно горевал непрерывными выпивками в обществе дам определенного сорта. Сначала он следил за собой, но со временем потерял всякую осторожность, все чаще и чаще менял возлюбленных и, похоже, не полностью владел своим рассудком. Но скандалы не повлияли на его положение в обществе; его спасло знаменитое имя и огромное богатство. Пьяный, он мог побить человека, который не решился бы дать сдачи такому высокопоставленному джентльмену. Конечно, со временем он вызвал недовольство в свете. После одного из скандалов его перестали приглашать ко двору. Отлученный от людей своего круга, он еще сильнее ударился в разгул. В конце концов его отец потерял терпение, и его отправили на континент, чтобы он, если можно так выразиться, вел там дела семьи. Все надеялись, что он, на радость родственникам, снова женится. С тех пор прошло три года. Я думаю, что Камерон был оскорблен ссылкой, но уверен, что он нисколько не переменился. К тому же он ни разу не говорил о том, что хочет вернуться в Англию.

Мое недоумение все усиливалось.

— Но в таком случае как же можно было дать ему такое деликатное поручение?

Холмс поднял длинный палец, прервав мой вопрос.

— Делегацию, заключавшую Соглашение об умиротворении, возглавлял сэр Джон Драммонд. Вам что-нибудь говорит это имя?

— Да, — подтвердил я. Оно часто попадалось мне на конвертах и телеграммах, которые приносили к мистеру Холмсу.

— Вы, конечно, знаете, что эта почта приходила из Санкт-Петербурга, — напомнил Майкрофт Холмс. — Представители знаменитых кланов Драммонд и Макмиллан вместе учились в Беллиоле… Вы ведь знаете, какие прочные связи зарождаются в Оксфорде… Я оказался не в состоянии убедить сэра Джона, что у Макмиллана не хватит мудрости для подобного поручения. Возможно, он считал, что благодаря его покровительству Макмиллан сможет встать на ноги. Сэр Джон все еще пребывает на востоке, выполняя свою миссию.

— Сэр Джон выбрал Макмиллана в качестве своего личного посла, — я произнес эти слова во весь голос, будто, громко произнесенные, они могли убедить меня в реальности происходящего.

— Да. И пусть даже Камероном Макмилланом движут самые высокие порывы, все равно трудно было найти менее подходящего курьера для перевозки столь важных и секретных документов, — Холмс взмахнул рукой так, что стало ясно: он сделал все возможное, чтобы воспрепятствовать этому выбору.

— Понимаю, он так сильно задирает нос, что совсем не видит дороги, — заключил я. Мне тут же пришло в голову, что если я хочу быть причисленным к штату мистера Макмиллана, то мне следует держаться со всей возможной учтивостью.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Майкрофт Холмс. — А теперь мне нужно заняться собственными делами. — Он двигался очень живо; вряд ли кто-нибудь, знавший его как кабинетного затворника, мог предположить, что в Холмсе скрывается такая бездна энергии.

— Какие у вас планы, сэр? Мне хотелось бы знать, по крайней мере, в какой степени они пересекаются с моими. — Я опасался оказаться в неизвестности насчет местопребывания моего патрона, особенно теперь, когда я выполнял его важное поручение.

— Этим утром мне придется провести некоторое время в обществе Эдмунда Саттона. Полагаю, что найду его бодрствующим, хотя вообще-то для него это ранний час. — Он взволнованно постучал пальцами по столу. — Ему нужно будет приготовиться сыграть свою обычную роль.

Это значило, что актеру предстоит изображать самого Майкрофта Холмса, полностью следовать обычному распорядку дня моего патрона, чтобы создать впечатление, будто тот находится в Лондоне. Такие спектакли не раз помогали Холмсу в прошлом и, несомненно, сослужат службу в будущем.

— К тому же Шерлок должен доставить мне сведения о вашем друге-девонширце. У него прекрасная картотека на большинство английских жуликов, мошенников и головорезов. Я уверен, что он сможет установить личность этого типа.

— А как вы рассчитываете передать эти сведения мне? Ведь до отъезда у меня не больше двух часов. — Мне совершенно не улыбалась перспектива оказаться в руках этих негодяев, не узнав о них как можно больше. Я понимал, что они не остановятся перед самым кровавым злодеянием, и знание было единственным оружием, на которое я мог надеяться.

— В гостиницу «Бильбоке» вам доставят две новые сорочки из лавки, находящейся в соседнем квартале. Письмо с подробным изложением всех полученных мною сведений будет спрятано в рукаве. Туда же, если понадобится, будут вложены указания по изменению нашего шифра. — Холмс указал мне на дверь. — А теперь вам пора идти. Если вы слишком задержитесь, у шпиона могут возникнуть подозрения. Джеймс расскажет вам, как найти галантерейную лавку, о которой я говорил. По пути в гостиницу вы должны зайти туда, иначе будет непонятно, откуда взялись рубашки.

— Обязательно, — согласился я. Быстрота мышления Майкрофта Холмса и легкость, с которой он переходил в беседе от одного предмета к другому, не переставала поражать меня.

— Я поставлю вас в известность обо всем, что касается последних действий шотландца; так что при встрече вам будет легче иметь с ним дело. — Он снова посмотрел на часы. — Что ж, Гатри, идите. Желаю удачи. — Он взмахнул рукой, прощаясь, и вдруг остановился, словно его посетила какая-то внезапная мысль. — Не берите ни от Викерса, ни от его людей никаких подарков. Возможно, они предложат вам какой-нибудь никчемный сувенир. Найдите возможность отказаться от него. И постарайтесь удержать этого высокородного грубияна от общения с фон Метцем.

— Хорошо, — ответил я, гадая про себя, кто такой этот фон Метц, так некстати возникший в самом конце разговора.

Майкрофт Холмс угадал мой невысказанный вопрос.

— Вы прочли о некоторых из ритуалов Братства. Они испробуют различные способы, чтобы найти возможность управлять вами.

— Только суеверные глупцы позволяют дурачить себя прикосновением цыплячьей ножки и треском погремушек. Вы увидите, сэр, что у меня достаточно развитые мозги, чтобы не попасться на их удочки, — заверил я его. — Я разумный, образованный человек, много знаю. Те, кто…

— К подобным приемам прибегают не только африканские и индийские дикари. Викерс со своей шайкой умеют пользоваться тем, что вы назвали удочками, в своих преступных действиях. Если они захотят нейтрализовать вас, то рационализм вам не поможет. — Он вновь указал мне на дверь. — Гатри, умоляю вас, держите свое остроумие при себе и не смейте расслабляться. В противном случае вас может ожидать участь хуже смерти.

За время, проведенное на службе у Майкрофта Холмса, я усвоил, что он никогда не хвастался и не прибегал к преувеличениям. Поэтому предупреждение поразило меня до глубины души. Я молча поклонился и вышел.

Из дневника Филипа Тьерса

Я наконец закончил приводить в порядок квартиру М. X. Не представляю, кто мог обыскивать ее, но эти люди, видимо, больше всего беспокоились, как бы сделать все побыстрее. Все, к чему они прикасались, оказалось в полном беспорядке. Повсюду валяются бумаги и книги, подушки вспороты, ящики из столов и шкафов вынуты, а их содержимое выброшено на пол. Как и приказал М. X., я тщательно осмотрел все разгромленные комнаты. Кухня и кладовая остались нетронутыми, а гостиную успели перевернуть не всю. Я уверен, что мое возвращение спугнуло негодяев, и им пришлось удрать, не закончив дела, поскольку ничего не пропало. Вторжение в дом стало возможным из-за моего отсутствия, и я должен сознаться в том, что выполняю свои обязанности у М. X. неудовлетворительно.

Мать продолжает медленно угасать. Мне предложили пригласить священника и дать ей исповедаться, так как надежды на то, что она перед смертью придет в сознание, почти нет. М. X. был настолько добр, что позволил мне вновь навестить ее вечером, когда заметил, что я не могу сосредоточиться на своей работе. У меня не хватает слов выразить всю глубину благодарности, которую испытываю к нему даже в эти черные дни.

Глава 7

— Значит, вы купили новую рубашку, — утвердительным тоном заметил мой сосед по купе, когда поезд, направлявшийся в Дувр, тронулся с места. Это был худощавый человек профессорского вида: лет сорока, с серым лицом кабинетного затворника, одетый в поношенный твидовый костюм. Его лицо украшали очки и коротко подстриженная бородка.

— Две! — отрезал я, с подозрением уставившись на попутчика. Слава Богу, подозрение не пришлось изображать: оно было совершенно естественным.

— Прекрасно. Если ваши воротнички и манжеты как следует отстирать и накрахмалить, вы будете выглядеть почти прилично. И ваша миссия может оказаться не полностью проваленной. — Он откинулся на диване и принялся демонстративно разглядывать меня. — Вас нельзя назвать привлекательным человеком.

Я радовался только тому, что не вынул из рукавов второй рубашки записки, чтобы прочесть их в купе, как я рассчитывал сначала. Теперь об этом не могло быть и речи. Если мой попутчик узнает, что я получаю корреспонденцию таким необычным путем, то все закончится весьма плачевно.

— Я делаю все, что могу, и буду признателен вам, если вы оставите свои намеки. Я уже сказал, что возьмусь за эту работу, и, как вы можете заметить, взялся. — Моя обида была гораздо более естественной, чем мне того хотелось.

— Какая гордыня, — ответил сосед таким тоном, словно выслушал мое замечание о плывущих по небу облаках. — Когда вы попадете в Германию, вам придется обуздать ее, не то за ошибки придется расплачиваться в аду. — Он захихикал, но выражение лица не изменил. С того самого момента, как сосед вошел в купе, его лицо пребывало в неподвижности, словно у каменной статуи.

— Еще я буду вам благодарен, если вы оставите свои мысли при себе, сэр, — проворчал я, вздернув плечи, чтобы оказаться хоть на дюйм дальше от моего спутника. С этими словами я подвинул поближе потрепанный саквояж — еще один из неоценимых даров Эдмунда Саттона, стоявший на сидении между нами, как будто опасался, что попутчик залезет в него или просто схватит мои вещи и убежит.

— С превеликим удовольствием, — ответил попутчик, сознательно игнорируя мою грубость. — Но все дело в том, что они потребуются вам прежде, чем мы окажемся во Франции.

— Вы что-то путаете, сэр, — рявкнул я, надеясь, что не выдал своей тревоги. — Я направляюсь в Амстердам.

— А вот и нет, мистер Джеффрис. Ваш маршрут изменился. Вы приплывете в Кале, доедете до Парижа, а уже оттуда поедете на восток — в Германию — через Люксембург. Из Люксембурга вы поедете в Мангейм, а оттуда в Ульм. Получается большой крюк, но с этим вам придется смириться. В Аугсбурге вас встретит герр Дотмундер. Вам не нужно ничего знать о нем — он сам найдет вас по описанию. Он назовет вам пароль: спросит, нет ли у вас английских монет, которые вы желали бы обменять на немецкие. От него получите дальнейшие инструкции. — С этими словами с моего незваного компаньона как ветром сдуло всю мимолетную доброжелательность. Мне же не оставалось ничего, кроме как усомниться в его намерениях.

Я повернулся к попутчику с самым угрюмым видом, на какой был способен, уставился в узел галстука и пробормотал:

— С какой стати я должен верить вам?

— Потому что у меня поручение от мистера Викерса и записка, в которой он подтверждает мои полномочия. К тому же у меня билеты для вас, а те, что вы купили, я заберу. Не вздумайте сказать, что у вас их нет: я знаю каждый ваш шаг, в том числе какие билеты вы купили и когда. Они у вас во внутреннем кармане пальто; по крайней мере, так мне сказали. — Губы человека скривились в довольной гримасе. — Ну конечно. Мне приказано также сделать так, чтобы любой, кто попытается проследить за вами, имел для этого подходящую цель. Мы не хотим, чтобы они метались по всему свету, разыскивая вас. — При этих словах он снял очки, вынул из кармана повязку и надел ее на левый глаз. — Вне всякого сомнения, они будут следить прежде всего за этой приметой. — Он принялся возиться с очками, безуспешно пытаясь нацепить их поверх повязки.

— Мистер Викерс — толковый малый, — заявил я, взяв большой конверт, который он протянул мне. В нем лежала еще одна пачка банкнот, причем далеко не все они были британскими, и горстка французских и австрийских монет. Кроме того, там было несколько железнодорожных билетов и пачка расписаний. Я взглянул на одно из них.

— Обратите внимание: некоторые поезда отмечены. Именно ими вы и поедете. Правда, опоздания случаются часто, и даже вы от них не застрахованы. Если вы вдруг опоздаете на последний из указанных в расписании поездов, отправьте телеграмму на ту станцию, где у вас следующая пересадка, на имя отца дель Франко, и сообщите о том, что опаздываете. В случае, если связь с вами прервется, — он наклонился ко мне, чтобы подчеркнуть значимость своих слов, — и вы не пришлете нужную телеграмму, Братство будет считать, что вы пытаетесь вести нечестную игру. Тогда мы будем вынуждены открыть на вас охоту, чтобы жестоко покарать за предательство.

При других обстоятельствах я скорее всего счел бы подобное мелодраматическое заявление пустым хвастовством, но сейчас, учитывая обе цели моей поездки — истинную и маскировочную, — я уловил в этих словах то, что в них действительно содержалось: недвусмысленную смертельную угрозу.

— Я был бы последним валетом,[3] если бы завелся играть с такими козырями,[4] как вы, — ответил я, поняв, что моему попутчику хорошо знаком жаргон преступников и уличных хулиганов. — Я сделаю то, что вы от меня хотите. Я уже сказал, что не собираюсь вас оплести,[5] и не оплету.

— Для вас же будет лучше, если вы говорите правду. С теми, кто нам бесполезен, мы расстаемся, а тех, кто пытается бросить нам вызов, безжалостно уничтожаем, — сказал попутчик таким же холодным тоном, как и те представители Братства, с которыми мне уже приходилось иметь дело.

— Ну-ну, — буркнул я себе под нос, продолжая изучать содержимое конверта.

— Если у вас есть какие-то вопросы, задавайте их, пока мы не доехали до побережья, — наставительно сказал мой сосед и откинулся на спинку дивана с таким видом, будто я смертельно надоел ему. Очки не держались у него на носу, и он придерживал их одной рукой.

— Здесь сказано, что я должен переночевать в Кале, в «Красном льве», — заметил я, продолжая читать инструкцию. — Но я мог бы прекрасно выспаться в поезде по пути в Париж.

— Вполне возможно, — ответил сосед, не скрывая презрения ко мне. — Но у мистера Викерса множество агентов в самых разных местах, и он требует, чтобы вы были там, где он считает нужным, на тот случай, если он решит вновь пересмотреть план ваших действий. И будьте готовы: если он сочтет нужным что-то изменить, то так и сделает. Значит, «Красный лев». Для вас приготовлена комната.

Всем своим видом он показал, что не желает продолжать разговор, и я вернулся к содержимому конверта. Меня беспокоил один вопрос: как я буду обмениваться депешами с Майкрофтом Холмсом, не подвергая опасности свою жизнь и порученное мне дело. Вспомнив распоряжения относительно телеграмм, я подумал, что, пожалуй, попаду во Францию не слишком рано.

— Ну, что еще случилось? — спросил попутчик, заметив мои колебания.

— Я уехал, не закончив дела с солиситором, — нахмурился я. — Думаю, вам известно, о чем идет речь. Из расписания видно, что до отравления пакетбота остается совсем немного времени. Видимо, мне придется отправить ему телеграмму из Франции, а это уже совсем другие затраты, — гневно закончил я.

Человек вздохнул.

— Я отправлю ее за вас, — сказал он снисходительно кислым тоном. — Напишите телеграмму, и я пошлю ее из Амстердама, как только попаду туда.

Я пожал плечами, хотя меня все сильнее охватывало беспокойство.

— Что ж, — сказал я, вынув маленькую записную книжку и шаря по карманам в поисках карандаша. Облизывая грифель, я лихорадочно соображал, как лучше построить депешу, чтобы не вызвать подозрений у этого дотошного попутчика и у самого Викерса.

Пайерсону Джеймсу, солиситору,

контора Стина,

Лондон, Англия

Джеймс, свяжитесь с Эдвардом Монтджоем. Действуйте немедленно, в противном случае не успеете до конца года. Телеграфирую завтра. А. Джеффрис.

Попутчик прочел записку и сдвинул брови.

— Зачем вам еще раз связываться с ним?

— Потому что он — чертов адвокат, вот почему, — грубо бросил я в надежде, что мрачный вид позволит скрыть охвативший меня испуг. — Если я не буду подгонять его, дело никогда не будет улажено, а мой сводный брат может оказаться где-нибудь в Австралии, прежде чем Джеймс доберется до него. Вы отправите телеграмму? — спросил я, в свою очередь сдвинув брови.

— Я же сказал, что пошлю. — Он задумчиво поджал губы. — Я полагаю, что от того, что, находясь в Европе, вы будете посылать телеграммы своему адвокату, ничего плохого не случится. Если солиситор ждет ваших указаний…

— А он их ждет, — настаивал я. — Не исключено, что, не получая от меня известий, он начнет задавать вопросы и разыскивать меня. Тогда вам придется беспокоиться еще и о том, как сбить его со следа, если, конечно, у вас это получится: адвокаты дотошны. Лучше отправьте телеграмму и избавьте нас обоих от волнений.

Я совсем не был уверен в необходимости последней импровизации, но полагал, что она поможет убедить моего попутчика. Тот сложил записку и спрятал ее в карман.

— Ладно. Немного помогу вам, если, конечно, я не получу от мистера Викерса противоположного указания, — он потряс головой. — Законники хуже чертей, в этом вы правы.

— В том-то и дело, — согласился я, как и подобает доброму парню, который радуется тому, что наконец-то нашел общий язык с товарищем.

Поезд прибыл в Дувр с десятиминутным опозданием, и суматоха на причале была куда больше, чем я ожидал.

— Я отправлю вашу телеграмму из Амстердама, — сказал мой попутчик, доставая чемодан из-под сиденья. — Желаю хорошей погоды, мистер Джеффрис. И помните: пока вы работаете на мистера Викерса за вами все время будут наблюдать.

Я рассматривал билеты, и тут в моей памяти всплыло предупреждение Майкрофта Холмса: не принимать от этих людей никаких подарков или услуг.

Пожелание моего недавнего попутчика не сбылось. Все время, пока мы плыли от Дувра до Кале, море было неспокойным. Поэтому, сойдя на берег, я был совсем измучен. Еле держась на ногах, я отправился на поиски «Красного льва». Правда, я обнаружил его всего через десять минут, но к этому времени у меня в голове звенели колокола, а живот мучительно болел.

«Красный лев» оказался одной из тех гостиниц для проезжающих, чей расцвет пришелся на шестнадцатый век. Там когда-то были номера с уединенными гостиными для знатных путешественников и множеством комнат, в которых размещались их слуги. Теперь все гостиные разгородили на две части, а в комнатах для прислуги размещали постояльцев. Эта своеобразная попытка сохранить элегантность безошибочно говорила о возрасте гостиницы и плохом состоянии дел у ее хозяина; мне пришло в голову, что гостиница похожа на разорившуюся графиню, смиренно пытающуюся в нищете оставаться верной своему аристократическому достоинству.

Владелец хмуро поглядел на меня и, судя по лицу, собрался отказать мне в комнате, и мне пришлось (должен сознаться, что я сделал это скрепя сердце) сказать, что комнату для меня заказал мистер Викерс, и я путешествую по его поручению. Когда я назвал это имя, на лице хозяина гостиницы появилось трагическое выражение отчаяния, и я решил, что Викерс, вероятно, имеет какую-то ужасную власть над беднягой. Объяснить по-другому столь разительную перемену в нем я не мог.

— Ах да, мистер Джеффрис! Я ожидал вас. — Он прекрасно для француза говорил по-английски. — Комната для вас готова. Поднимитесь по лестнице, дверь слева от первой площадки. Если вы хотите сразу лечь отдыхать, я пришлю горничную, чтобы она согрела вам постель.

Вероятно, у меня ужасный вид, подумал я.

— Нет, — рявкнул я как мог грубо. — Сначала я приму ванну. Найдется у вас кто-нибудь, кому можно доверить почистить одежду?

— Конечно, — ответил хозяин и с поклоном указал мне на книгу, в которой мне следовало расписаться.

Я нацарапал: Август Джеффрис, Норфолк и Лондон, Англия, а свой род занятий обозначил как личный представитель. Это выглядело достаточно неопределенно и вполне годилось для такого человека, как Джеффрис.

— Прекрасно, мистер Джеффрис, — сказал хозяин и, неодобрительно взглянув на мой багаж, поманил пальцем одного из своих слуг. Тот взялся за ручку саквояжа.

— Не утруждайтесь, — бросил я, забрав саквояж, и кивнул в сторону лестницы, — я сам отнесу. А вы лучше распорядитесь, чтобы мне приготовили горячую ванну. И пусть коридорный приведет мое пальто в приличный вид. — С этими словами я взял ключ и поднялся по крутой лестнице.

Номер оказался лучше, чем я ожидал; по сравнению с моей каморкой в «Бильбоке» это были просто королевские покои. У одной стены просторной комнаты возвышался огромный старинный гардероб, между высокими окнами стоял комод. Из-за гардероба выступала кровать такой величины, что на ней без труда мог бы выступать оперный дуэт. У третьей стены стоял письменный стол со стулом, рядом размещался умывальник с полным кувшином воды. Я бросил саквояж на кровать и отстегнул мягкий воротничок и манжеты, чтобы служащие гостиницы прогладили и накрахмалили их, пока будут чистить мой костюм.

Я едва успел достать свои расчески и бритвенные принадлежности, как послышался робкий стук в дверь и негромкий голос сообщил по-французски, что ванна готова.

Будь я самим собой, я дал бы мальчишке двухпенсовик за труды, но Джеффрис был сделан из более грубого материала. Поэтому я просто крикнул через дверь, что через минуту приду мыться. Я понимал, что меня торопят, но подумал, что хозяин желает засвидетельствовать свое почтение гонцу грозного Викерса. Поэтому я вынул смену белья из саквояжа, сунул пистолет под подушку, нож в карман и направился в дальний конец обширного коридора к двери, на которой по-французски было написано «BAIN».

Ванная комната была полна пара. В ней было полутемно, так как солнце уже клонилось к закату. Возможно, здесь были лампы, но их еще не зажигали. Я решил было вернуться в свой номер за коробкой спичек, но передумал, так как не собирался мыться так долго, чтобы на обратном пути спотыкаться в темноте. Кроме того, мне доставлял удовольствие нежный исчезающий сумеречный свет; по крайней мере, так мне казалось. Рядом с ванной стоял флакон с ароматической солью, и я без колебаний подсыпал ее в воду. Убедившись, что мыло находится под рукой, я повесил костюм на медную вешалку, с удовольствием сбросил белье и неторопливо погрузился в старомодную бадью. Мои пятки уперлись в затычку. В иных обстоятельствах я снял бы с глаза повязку, но сейчас, помня о своей миссии, решил не рисковать. Вскоре я почувствовал странный аромат, и решил, что это запах мыла или соли, но через несколько мгновений задремал.

Из дневника Филипа Тьерса

М. X. считает, что если мы ничего не пропустили, проверяя квартиру после обыска, то из этого следует вывод: налетчик забрал что-то из вновь доставленного и успокоился на этом. В доказательство он указал на то, что разбросали только содержимое секретера и письменного стола, письма в коробках перебрали по листочку, в то время как ко многим очень ценным предметам даже не притронулись. Но вместе с тем М. X. заметил, что преступник переворошил только печатные и рукописные материалы: книги, дневники и папки.

Вчера не оказалось обычного пакета из Адмиралтейства, и он послал туда записку, чтобы узнать, посылали ли ему что-нибудь, и если да, то когда.

Если вор украл что-либо из документов Адмиралтейства, будет просто ужасно. Поэтому М. X. сказан, что отложит свой отъезд на континент до тех пор, пока этот вопрос не выяснится. Он послал записку и Эдмунду Саттону, чтобы тот не приходил сюда, по меньшей мере, до вечера, но был готов явиться по первому требованию, как только все станет ясно. «Запомните мои слова, Тьерс, — сказал он, — Гатри направляется навстречу куда более серьезной опасности, чем я думал в пору его отъезда. И чем дольше мне придется задержаться здесь, тем больше возрастает опасность».

Матери все хуже и хуже. Она не в состоянии ничего есть, а то небольшое количество воды, которое удается влить ей в рот, не сможет долго поддерживать ее существование.

Глава 8

Я испытывал чрезвычайно странное ощущение: будто плаваю, причем не в горячей мыльной воде, как бы парю в воздухе. В ванной комнате стоял какой-то резкий горьковатый запах; собираясь влезть в воду, я подумал, что его источает ароматическая соль. Теперь же до меня стало доходить, что этот аромат не столь безобиден. Голова казалась огромной, как воздушный шар, и такой же легкой, а зрению мешало еще что-то, кроме клубов пара, поднимавшихся к потолку. Все, что попадало в поле моего зрения, было окружено радужными кольцами. Очевидно, при каких-то иных условиях я счел бы это зрелище приятным, но только не теперь. В глубине моего сознания родилась паника, она росла вместе с ощущением беспомощности, словно я пытался звать на помощь сквозь подушку, которой меня стараются задушить. Но все мое тело было исполнено непреодолимой слабости, вытеснившей все желания и даже самую возможность двигаться: казалось, мой мозг существует совершенно независимо от тела. Голова лежала на краю ванны, и лишь то, что вытянутые ноги упирались в противоположный край, мешало мне соскользнуть в воду с головой с риском захлебнуться.

Но на этот счет мне, похоже, можно было не опасаться. В комнате послышались тяжелые шаги, а затем я почувствовал, как сильные руки взяли меня за плечи и подтянули повыше, так что моя голова и шея оказались над водой.

— Вам пора просыпаться, — сказал мужской голос с ярко выраженным немецким акцентом. — Пришло время немного поболтать, дружище.

Я попытался сфокусировать зрение своего единственного открытого глаза. Тщетно; мне удалось рассмотреть лишь несколько цветовых пятен, полускрытых клубами пара. Положение, в котором я оказался, представлялось кошмарным, поскольку я был не в состоянии собраться с силами, чтобы оказать хоть какое-нибудь сопротивление.

— Вы гонец от мистера Викерса, не так ли? — спросил обладатель немецкого акцента.

Мой язык казался распухшим и неповоротливым, как комок ваты, и мне пришлось напрячься, чтобы произнести:

— Да.

— И вы по его поручению направляетесь в Германию, не так ли? — он говорил медленно, тщательно выговаривая слова. Если бы ни это, я оказался бы не в состоянии понять его, так как в моих ушах раздавался непрерывный гул, напоминавший морской прибой.

— Да, — ответил я после паузы, показавшейся мне бесконечной. Я не хотел отвечать этому мерзавцу, напротив, желал бросить ему вызов, но, увы, я находился под действием распыленного в воздухе наркотика, и не мог владеть своим телом. Сквозь полудрему, от которой я все еще не смог избавиться, я удивился, почему на допрашивающего меня немца не действует наркотик, которым я был усыплен.

— Вам нужно сделать что-нибудь еще, не так ли? — с фальшивым добродушием в голосе задал он следующий вопрос.

В этом вопросе скрывался какой-то подтекст, вызвавший у меня тревогу, но в моих мыслях была такая неразбериха, что я не смог уловить ее причину.

— Да.

Тут немец отбросил все попытки подделываться под добродушие.

— Что?! — вскричал он, будто подгонял упрямую лошадь.

— Какой-то шотландец, — пробормотал я, пытаясь преодолеть испуг. Я должен что-то скрыть от этого человека, вспомнилось мне. — Мне нужно найти его.

— Да, — нетерпеливо сказал немец. — Именно это вы должны сделать для Викерса в Германии, не так ли?

— Да. — Я был доволен тем, что могу отвечать правду, так как внезапно почувствовал, что неудовольствие загадочного немца может оказаться очень опасным для меня.

— Вы должны сделать в Германии что-нибудь еще? — резко спросил тот.

С непонятной мне самому, но отчетливой тревогой я услышал собственный голос. Тем же безмятежно-дремотным тоном он произнес: «Да».

— И что же?! — Судя по голосу, человек постепенно приходил в ярость, и страх, владевший мной, несмотря на окутывавшие тело и сознание дремотные облака, стал сильнее.

— Молчи, молчи! — приказал я себе, но вновь услышал, как мой голос произнес:

— Пытаюсь разбогатеть.

То, что я не сказал о своем истинном задании, принесло мне облегчение, и я попытался, насколько это было возможно в моем положении, приложить все силы для того, чтобы это чувство не отразилось на лице.

Неведомый инквизитор окунул меня с головой в воду и держал так до тех пор, пока мне не показалось, что мои легкие вот-вот взорвутся. Повязка, похоже, начала сползать с лица, и я никак не мог ее поправить. Казалось бы, такая мелочь, но в эти минуты для меня не могло быть ничего важнее. Мне еще никогда не приходилось терять ориентировку в замкнутом пространстве, тем более в тесной комнатушке. Я, похоже, был не в состоянии определить, где верх, где низ, то есть где воздух, а где вода. И в довершение всех бед у меня было так мало сил, что я мог лишь слабо дергаться. Все сопротивление свелось к тому, что мне удалось обрызгать мучителя водой. Но его действия, как ни странно, пошли мне на пользу: сознание почти полностью очистилось от дурмана, и я вновь получил возможность управлять собой. Тут я почувствовал, что меня схватили за волосы и вытащили на воздух.

— Каким образом вы собираетесь разбогатеть? — спросил немец. Он бросил один-единственный мимолетный взгляд на татуировку, украшавшую мое запястье, и сразу же отвел глаза. — Жаль, что столько воды разлилось.

— Завещание. Отцовское завещание, — пробормотал я и приступил к многократно отрепетированной истории. — Он оставил деньги под опекой. А они мои, по всем законам — мои. — Я сделал мысленное усилие, чтобы не показать, что больше не нахожусь под действием дурмана, прежде чем он снова примется топить меня. Это оказалось труднее, чем я ожидал. Мне хотелось выскочить из ванны и задушить этого чертова немца. — Мне нужны деньги, чтобы платить адвокатам и судьям, будь они прокляты.

— Ах. Вот. Как, — раздельно произнес он, выпустил меня, шагнул к двери и с грохотом захлопнул ее за собой.

Как только он вышел, меня охватила дрожь: только сейчас паника запустила в меня свои ледяные когти. До этого момента я держался неплохо, учитывая безвыходное положение, в котором оказался, но в эту минуту осознал, насколько близок был к смерти. Утонуть в ванне захудалой гостиницы — что может быть постыднее. Может быть, Викерс прислал этого немца, чтобы тот помог мне свести счеты с жизнью? Может быть, Майкрофт Холмс ошибся, считая, что Викерс должен был узнать татуировку? А может быть, Викерс каким-то образом узнал, что я не тот, за кого выдаю себя? Я зябко съежился в горячей воде и стиснул зубы, чтобы они не стучали. Усыпляющее действие наркотика — а в том, что меня усыпили наркотиком, не могло быть сомнений — кончилось. Мгновенно голова разболелась так, что недавние страдания, порожденные морской болезнью, показались мне приятным отдыхом. Грудь казалась заложенной, как при сильной простуде. Все, что мне удалось сделать, это принять такое положение, в котором я мог бы выбраться из ванны, когда окажусь в силах подняться на ноги. Я подумал о блокноте с ключом к шифру, который держал в руке и вовремя уронил на дно чана, прикрыв своим телом. Конечно, он размок и стал непригоден к использованию. Я проклял свою неосторожность. Голова разболелась еще сильнее, будто в ней разорвалась бомба.

Когда я вновь пришел в себя, вода уже совсем остыла, а ванная была погружена во мрак. Голова гудела, словно неподалеку непрерывно били в большой гонг, а суставы не гнулись и скрипели, как несмазанные ворота. Я, дрожа от холода, с трудом вылез на пол, завернулся в полотенце и попытался согреться, размахивая руками и усиленно растираясь. Хотя мне было все так же холодно, как утопленнику, плавающему в Северном море, но сознание все больше прояснялось, и мне уже не казалось, что я при любом движении могу упасть в обморок от слабости. Напялив халат, я потянулся за костюмом и без удивления обнаружил, что его тщательно обыскали, а мой нож пропал.

К своей великой досаде я знал, что мне следует жаловаться, иначе может последовать еще один допрос и, вероятно, еще менее приятный, чем тот, который устроил мне немец, сидевший на краю ванны. Поэтому я завернулся в халат и поплелся вниз по лестнице, громко призывая хозяина. По моему тону любой должен был понять, что со мной никакие штуки не пройдут.

На мои крики из какой-то двери, наверно, из собственных комнат, выбежал хозяин. Я, в образе дурно воспитанного и готового к решительным действиям мистера Джеффриса, стоял в холле, уперев руки в боки.

— Куда вы обращаетесь, когда в вашей гостинице оскорбляют, а может быть, и грабят людей, путешествующих по поручению своих хозяев? — грубо спросил я.

— Мистер Джеффрис, — ответил хозяин, — умоляю вас, говорите потише… — мрачное выражение лица делало его похожим на настороженную собаку, которая не может решить, завилять ли ей хвостом или зарычать на прохожего.

Я немедленно закричал в полный голос:

— Ах, так вы не хотите, чтобы другие постояльцы знали, что с ними может случиться в вашем заведении, вот что! Вы хотите, чтобы на них нападали так же, как на меня? — я решительно шагнул вперед. Сказать по правде, моя голова болела так, словно череп грызла стая мышей, а лента, закрывавшая глаз, жгла голову так, словно была сделана из раскаленного докрасна металла. — А почему бы мне не предупредить несчастных о порядках, которые вы завели в своем притоне?

— Мистер Джеффрис… — пытайся протестовать хозяин.

— Да, — воинственно продолжал я. — Я должен предостеречь их, это моя обязанность. Вы не согласны со мной?

Действие моих язвительных насмешек оказалось куда сильнее, чем я предполагал. Хозяин в страхе съежился.

— Может быть, будет лучше, если вы сначала расскажете мне, что произошло? Я вижу, что вы расстроены.

— Вы называете это «расстроен», — ядовито воскликнул я. — И вы чертовски правы. Любой, у кого в черепушке осталась хоть капля мозгов, расстроился бы. — Мне очень хотелось лечь и закрыть глаза и лоб прохладным компрессом, но я не мог позволить себе отвлечься. — Так вот, раз уж вы так хотите знать: только я успел лечь в ванну, как какой-то здоровенный мерзавец, животное, ворвался ко мне и принялся топить меня.

— Топить вас? Но почему? — опешил хозяин.

— Хорошо вам спрашивать, — огрызнулся я, пытаясь сдержать тошноту, нахлынувшую на меня, когда я слишком резко качнул головой. — Он хотел выудить из меня сведения, не остановился перед насилием. Думаю, что он подсыпал мне в воду какого-то дурману, иначе с чего бы у меня так раскалывалась голова. Мой хозяин будет очень недоволен вашей работой, — добавил я и посмотрел, какой будет реакция на эту угрозу.

— Par bleu,[6] кому же такое может прийти в голову? — Но его глаза бегали, и я проникся уверенностью, что он знает ответ на этот вопрос, хотя вряд ли сознается в этом. Он боялся, ноне меня. Из этого следовало, что человек, напавший на меня, или не был агентом Викерса, или же хозяин не очень боялся, что я пожалуюсь своему лондонскому патрону. Но кто же тогда этот немец и почему он хотел утопить меня?

— Вам стоит получше заботиться о других своих постояльцах. Вдруг эта скотина попытается взяться за кого-нибудь еще? Вот так-то. Мистер Викерс будет очень недоволен.

Я несколько усилил свою предыдущую угрозу в надежде, что имя все же заставит хозяина заволноваться, и с изумлением увидел, что тот побледнел и перекрестился.

— А, вам это не нравится? — воскликнул я. — Ладно, тогда попытайтесь выяснить, кто же все-таки напал на меня. — С этими словами я стиснул зубы, чтобы приглушить головную боль, и, двигаясь с преувеличенной осторожностью, как пьяный, направился в свой номер.

Закрыв за собой дверь, я увидел, что номер обыскивали. Моя одежда была разбросана по полу, ящики из комода вынули и тоже вывернули на пол, кровать отодвинули в сторону, матрас, сброшенный с кожаной сетки, валялся рядом. Пистолета, конечно, не было. Это не удивило меня, но все же привело в уныние. Я решил отложить осмотр багажа наутро. Может быть, завтра боль утихнет и голова будет работать лучше. Сейчас же я просто не мог доверять себе: у меня не хватало сил, чтобы быть внимательным. Поэтому я водрузил матрас на место, положил подушку и простыни и улегся.

Спал я очень плохо, меня преследовали кошмары, я проснулся на заре. Глаза слипались, и тошнота, вызванная наркотиком, хотя и стала слабее, но не прошла до конца. Одолевало неясное беспокойство. Я не мог понять, почему немец напал на меня. По поведению хозяина гостиницы я убедился, что это не был другой посланец Викерса; у того просто не было для этого оснований. Тогда кто же мог решиться на такой шаг, зная, что я нахожусь на службе у Викерса? Поняв, что, несмотря на слабость, снова заснуть мне не удастся, я сел в постели и принялся мысленно составлять список всех, кого встретил за прошедшие сутки. Был ли среди них кто-нибудь из противников Братства или, наоборот, кто-то стремился воспрепятствовать миссии, которую поручил мне Майкрофт Холмс? Я не решился доверить свои мысли бумаге, памятуя о том, что за мной с подозрением следит враждебная группа, если не две.

Хозяин не казался мне опасным. Скорее он был просто орудием в руках моих безжалостных противников. Вероятно, немец дожидался в гостинице моего появления; в случайную встречу совершенно не верилось. Значит, о цели моего путешествия знал кто-то кроме Викерса, и этот кто-то преследовал меня. Последнее открытие, естественно, не могло вернуть мир моей душе.

Я решил, что будет лучше собрать разбросанную одежду и навести хотя бы некоторый порядок в комнате, прежде чем горничная принесет утренний кофе и печенье на завтрак. Когда я поднялся, все мое тело откликнулось возмущенной болью. Самому мне показалось, что за минувшую ночь я постарел лет на сорок. Когда я принялся одеваться, все суставы хрустели, а спина и плечи совершенно не сгибались, словно в них вставили по ржавой железной свайке. Обуреваемый мрачными раздумьями, я создал отдаленное подобие порядка и подошел к туалетному столику, чтобы побриться.

Моей бритвы не было на месте. Помимо пистолета это оказался единственный пропавший предмет в комнате, и теперь, рассматривая щетину на подбородке, я пытался понять, зачем им понадобилась бритва. Затем в голову пришла еще одна неприятная мысль: на ней были выгравированы мои инициалы. Мои собственные, а не Августа Джеффриса. Я хмуро глядел на свое отражение в зеркале и размышлял, чем мне это может угрожать и как я могу предотвратить опасность. Размышления все еще требовали значительного усилия, но меня подхлестывал страх. Поэтому, когда горничная постучала в дверь, у меня был готов вполне приемлемый план.

— Хозяин уже поднялся? — резко спросил я вошедшую с подносом молодую женщину. — Я хочу поговорить с ним.

— Он… Он завтракает, — нерешительно ответила она.

— Скажите ему, что мне нужно сказать ему пару слов. Как только доест. Я хочу уехать через час и рассчитываю успеть поговорить с ним. — Я пронзил ее взглядом. — У меня украли бритву.

— Украли? Вашу бритву? — переспросила девушка, будто не могла понять этих слов. Глаза на юном лице стали огромными. — Но… — Поставив поднос, она поспешно вышла.

Кофе был очень крепким, к нему подали жирные желтые сливки. Когда я добавил их в кофе, получилась неаппетитная светло-бурая смесь. С трудом сделав несколько глотков, я отставил чашку в сторону. В нормальном состоянии я, пожалуй, смог бы осилить эту неприятную жидкость, но только не этим утром, с раскалывавшейся от боли головой и не прошедшим до конца страхом, заставлявшим меня шарахаться от любой незнакомой тени.

Когда я в конце концов покинул комнату, хозяин слонялся по холлу около лестницы. Я приветствовал его снисходительным кивком в стиле Августа Джеффриса и неприветливо сказал:

— У этого парня не вышло убить меня. Так он убежал с моей бритвой.

— Да, мне сказали о пропаже, — осторожно ответил хозяин, — но до сих пор ничего подобного не было.

— Ну а теперь есть, хотя кража совершенно бессмысленная, — сказал я самым наглым тоном, на какой был способен. — Правда, нужно признаться, что это была чертовски хорошая бритва, новая и острая. Я купил ее в лавке на Галлз-лэйн, прямо на выходе из Хай-Холборна. Почти новая, на ручке монограмма. Я отдал за нее три соверена.[7] — В моем голосе звучало огорчение от потери, но хозяин поглядывал на меня испытующе. Я понял, что он знает значительно больше, чем показывает.

— Вы сказали, с монограммой? — повторил он, бесхитростно, как устрица, поглядев на меня широко раскрытыми глазами.

— Именно. Большое Г с завитушками. А это почти то же самое, что Дж, я заплатил за эту букву свои собственные деньги, и бритва моя. — Продолжая наблюдать за хозяином, я незаметно убавил агрессивности. — У меня была старая, но я выбросил ее, когда нашел такую конфетку.

— Ну что ж. Я, конечно, прикажу слугам как следует поискать ее, — ответил хозяин.

Его многословие окончательно убедило меня в том, что он знает о вчерашних происшествиях гораздо больше, чем считает нужным говорить. Хозяин тем временем раскрыл регистрационную книгу.

— Ваша комната оплачена вперед. Только распишитесь здесь и можете ехать, куда хотите. — В его глазах мелькнул огонек жадности, свойственный всем представителям этой профессии, но я не оставил ему никакой надежды на чаевые. Джеффрис не мог бы поддаться на такие дешевые уловки.

Я дотронулся до шляпы и отправился на поиски железнодорожного вокзала. Всю дорогу я боролся с желанием оглянуться и попытаться выяснить, кто же за мной следит.

Из дневника Филипа Тьерса

Как М.Х. и подозревал, корреспонденция из Адмиралтейства была. Ее должны были доставить в то время, когда он находился в клубе. Обычно в это время в квартире находился я и принимал почту. Но на этот раз я отсутствовал и тем самым дал преступнику время начать поиски, а также возможность самому получить доставленный пакет.

М. X. убежден, что причина дикого разгрома остается неясной, поскольку преступник мог прекратить свои поиски, как только почта оказалась в руках. «Он искал не что-то бывшее в квартире, а то, что доставили туда», — заявил М. X., как только ему сообщили о том, что почта была отправлена. По отчету адмиралтейской почтовой службы он установил время налета. Если бы я вернулся на десять минут раньше, то смог бы предотвратить несчастье, но я находился у матери. М. X. просмотрел копии посланных ему документов, как обычно, раскладывая их перед собой на столе и скользя по ним взглядом. Он схватывает содержание настолько быстро, что я не успеваю за это время прочесть заголовки документов. Он признает, что работает с большим напряжением. «Чем скорее мы узнаем имя преступника, тем скорее я смогу отправиться в Европу на помощь Гатри».

Глава 9

Когда я пришел на вокзал, поезд только подходил к перрону. Так что я успел отправить Джеймсу очередную телеграмму и убедиться в том, что билет, который мне дали вчера по дороге в Дувр, был именно на этот поезд. Голова у меня все так же болела, мысли путались, в животе продолжались рези. Поэтому, когда выяснилось, что у меня билет в первый класс, я приободрился, надеясь отдохнуть после бессонной ночи. Я не желал никаких разговоров, от мысли о возможных попутчиках меня бросало в дрожь. Закинув саквояж в сетку, я принялся устраиваться поудобнее, чтобы провести следующий этап путешествия с наибольшей пользой для себя, проще говоря, как следует выспаться. Тем не менее я нет-нет да вспоминал об отправленной телеграмме. Содержание ее было следующее: «Не удовлетворен вашими действиями на сегодняшний день. Приложите все усилия, чтобы ускорить решение вопроса». Оставалось лишь надеяться, что я правильно вспомнил шифр. Несмотря на все попытки восстановить его в памяти, я не был уверен, что написал все так, как следует. Одна лишь мысль о возможной ошибке заставляла меня злиться на себя самого. Но, с другой стороны, что было бы, если бы записная книжка не промокла настолько, что все записи безвозвратно погибли! Вся операция провалилась бы, не успев толком начаться… и это после всех усилий, которые Майкрофт Холмс предпринял, чтобы подтвердить подлинность Августа Джеффриса. Я даже радовался гибели одной из рубашек — она оказалась настолько испачкана чернилами, что ее не спасла бы никакая стирка.

Когда поезд с грохотом тронулся, я попытался задремать. В мыслях проплыли события последних тридцати шести часов и неотвязное ощущение досады на судьбу, Викерса и Майкрофта Холмса преследовало меня. Сидя с закрытыми глазами, я мысленно пытался рассортировать свои достижения и неудачи, когда дверь открылась, и в мое купе вошла молодая женщина, одетая в траур.

— О! — воскликнула она по-английски. — Я не знала… Я думала, что буду одна.

— Я очень сожалею, — откликнулся я, но тут же вспомнил о своей роли и не встал ей навстречу. — У меня билет в это купе.

— Боюсь, что у меня тоже, — сказала она, глядя на меня с несчастным видом. Хотя ее лицо было скрыто вуалью, спускавшейся с широких полей шляпы, я все же разглядел голубые глаза и белокурый локон. — Получилось очень неловко.

— Ну почему же, — ответил я, пытаясь сохранить хотя бы намек на хорошие манеры, но так, чтобы не скомпрометировать Джеффриса. — Что, у вас кто-то недавно помер?

Девушка была шокирована.

— Раз вам так хочется знать, моя мать умерла уже два месяца тому назад. — Судя по произношению, она была родом из Уорикшира, происходила из хорошей семьи и получила прекрасное образование.

— Довольно странно, что женщина в трауре разъезжает одна по Европе, — нахально сказал я. Честно говоря, как только открылась дверь, я заподозрил в своей попутчице шпионку Викерса или загадочных врагов, с которыми мне только что пришлось познакомиться. Хотя справедливости ради нужно заметить, что подозрение у меня вызывал любой, кто попадался на глаза. Головная боль еще больше усиливала опасения. Поэтому я разговаривал возмутительным тоном, но оправдывал это для себя дурным характером Джеффриса.

— Не знаю, зачем я отчитываюсь перед вами, но я еду к своему брату. Он служит в посольстве в Базеле. В британском посольстве. — Она опустилась на противоположное сиденье, вынула из дорожной сумки книгу и попыталась читать.

— Хотел бы я знать, какой это брат позволит своей сестре одной скитаться по незнакомой стране? — сказал я, глядя, как она раскрыла том Адама Беде и пролистала примерно треть романа в поисках места, где остановилась. — Как же этот британский посол позволил сестре путешествовать без сопровождающих? Он совсем бесчувственный, что ли? Я бы ни за что не отпустил свою сестру в одиночку разгуливать по Франции.

— Это вас не касается, — высокомерно ответила девушка. Льда в ее голосе хватило бы, чтобы заморозить цветущий сад.

— А может быть, вы сами придумали все это? — рискнул продолжить я, вчуже отметив свое возмутительное поведение. — Наверно, вы просто телеграммой сообщили ему, когда вас следует ждать, и отправились в путь.

— Я совершенно не должна отчитываться перед вами в своих действиях, — сказала девушка и нервно поправила вуаль.

Несколько секунд я молча смотрел на нее, а затем отвернулся и приготовился вздремнуть. За окнами пробегали французские пейзажи.

Мы ехали уже около часа, когда я сквозь полузакрытые веки увидел, что моя молодая попутчица поднялась, отложила книгу и крадучись двинулась в мою сторону, с трудом удерживая равновесие при непрерывных рывках вагона. К своему удивлению я понял, что девушку интересовал мой саквояж. Она попыталась дотянуться до него, не задев меня, но в этот момент вагон резко качнуло. Девушка вскрикнула и замахала в воздухе руками, пытаясь отстраниться от меня, но не удержалась на ногах. Мгновение спустя она неуклюже рухнула прямо мне на колени, шляпка с вуалью съехала набок, подол юбки зацепился за каблук, обтянув изящную ножку. Такие формы ожидаешь скорее увидеть на изысканном концерте, чем в купе французского поезда.

— Какого черта? — проворчал я, притворившись грубо разбуженным во время глубокого сна, секунду-другую посмотрел на лежавшую на моих коленях девушку и спросил: — Ну, что здесь происходит?

У той был несчастный вид, хотя, на первый взгляд, в происшествии можно было найти основания разве что для минутного смущения.

— Мне… мне очень жаль, сэр. Надеюсь… надеюсь, вы простите меня, — бормотала она, пытаясь подняться.

Я помог ей подняться.

— Вижу, вас поймали врасплох?

— Да… наверно, — ответила она просительным тоном, пытаясь наскоро привести одежду в порядок. — Я не предполагала, что движение поездов может быть таким… таким…

— Драматическим? — пришел я ей на помощь.

Девушка была очень хороша собой; ей был присущ тот тип красоты, нередко встречающийся у молодых англичанок, который мы частенько видим на дрезденских миниатюрах. Правда, в отличие от произведений немецких художников, ее волосы были не соломенного цвета, а имели нежный розоватый оттенок. Я решил, что ей должно быть лет двадцать пять. Нет, теперь я уже не считал, что она работает на Викерса, на Майкрофта Холмса или же на какую-нибудь из иных групп, участвовавших в конфликте. Несмотря на то, что мой глаз был закрыт повязкой, а голову продолжали терзать яростные взрывы боли, я был почти уверен, что она непричастна к интриге, в которую мне на днях так неожиданно пришлось включиться.

Поддержав девушку, я взглянул ей прямо в лицо и не смог удержаться от ехидства:

— Вы что-то хотели?

— Я… — Она густо покраснела, тонкие руки задрожали так, что ей не удалось поправить вуаль. От этого девушка еще больше расстроилась; в ее манерах заметно убавилось высокомерия.

— Расскажите, что вам нужно, вдруг я, чем черт не шутит, смогу чем-то помочь. — Я сам был обескуражен собственной горячностью и был вынужден напомнить себе, что связан помолвкой и не имею возможности развлекаться флиртом. Но это касалось Гатри. Джеффрис же, хотя и был женат, не придерживался подобных тонкостей этикета и должен был попытаться навязать молодой леди свое внимание даже против ее воли. И я решил воспользоваться для этого случая всеми его недостатками, а также немногочисленными достоинствами. Поэтому я не стал просить прощения за свое поведение, а, напротив, принялся, криво улыбаясь, наращивать предполагаемое преимущество.

— Мне… мне… ничего не нужно, — пробормотала моя попутчица, из всех сил пытаясь сохранить твердость. Ее лицо вновь приняло неодобрительное выражение, правда, не в той мере, как во время нашего первого разговора: неловкость положения не могла не сказаться на поведении девушки. — Я надеялась, что у вас есть карта, по которой можно было бы проследить наш маршрут.

Я был абсолютно уверен, что это ложь, но счел нужным хотя бы на время притвориться, что поверил в эти слова.

— Если бы вы потрудились разбудить меня и задать вопрос, то я ответил бы, что карты у меня нет. И знайте, что поезда всегда идут по одному и тому же пути. Тот, в котором мы сидим, скоро будет в Париже. Если, конечно, не закусит удила и не помчится напрямик в поля.

Ее щеки вновь вспыхнули.

— Я не хотела… Я хотела избежать сцен.

— И потому устраиваете ее теперь, не так ли? — торопливо огрызнулся я. Было важно, чтобы она не успела приготовиться к обороне и не решила, что сможет переиграть меня, если, конечно, у нее было такое намерение. — А может быть, у вас на уме было что-нибудь еще? Кроме карты?

— Что… что вы хотите сказать? — Девушка пыталась принять оскорбленный вид, но выглядела не столько сердитой, сколько испуганной. Она напоминала напроказившего котенка. Мне показалось, что это выражение было для нее не внове, и подозрения немедленно усилились. Она, конечно, вполне могла быть путешествующей сестрой английского дипломата, но разве не мог Викерс послать ее шпионить за мной? А может быть, ее приставил ко мне вчерашний немец, чтобы узнать то, что не смог выпытать накануне, угрожая утопить меня в ванне?

— Почему вы так смотрите на меня? — спросила девушка, прервав мои неприятные размышления.

— А потому, что вы, похоже, тянули руки к моему бумажнику, — заявил я. Именно так, подчеркнуто оскорбительно, следовало разговаривать Джеффрису. — Но вы полезли не туда. Я храню деньги так, что никто до них не дотянется. Вот так-то.

— Вы думаете, что я хотела взять ваши деньги? — срывающимся голосом проговорила девушка. — Только потому, что я попыталась дотронуться до ваших вещей?

— Конечно. Зачем еще, скажите на милость, люди шарят в чемоданах соседей?

— Да, вы правы. — Мы оба, казалось, были в равной степени удивлены неожиданным признанием. Девушка смотрела в сторону, ее лицо и шея стали ярко-алыми. — Я… меня… мои деньги украли вчера вечером. У меня остались считанные гроши. Я подумала, что мне, возможно, удастся найти фунтов пять. Тогда я смогла бы прокормиться, пока не доберусь до брата. Того, что у меня осталось, наверняка не хватит.

Казалось совершенно невероятным, что такую благовоспитанную молодую леди может постигнуть подобная неприятность. Последние слова показались мне столь же смехотворными, как и предшествовавшие им нелепые объяснения. Но мне не хотелось демонстрировать свои сомнения, ибо я знал, что, несмотря на всю нелепость, история вполне могла оказаться правдивой, а сама девушка — еще более наивной, чем пыталась показать.

— Вы завтракали? — спросил я, смерив ее тяжелым взглядом.

Девушка резко тряхнула головой.

— Я очень голодна, — созналась она, пристально разглядывая черный кружевной платочек, который старательно наматывала на палец одетой в перчатку руки. — Я совершенно не желаю злоупотреблять вашей добротой, но…

— Ладно, — перебил я, пытаясь не растрогаться, — на следующей станции я дам вам несколько сантимов, и вы сможете выйти и купить себе чашку кофе и какого-нибудь печенья. — Вместо улыбки я скорчил гримасу, исполненную развязного вызова, чтобы сохранить стиль Джеффриса.

— О, неужели? — откликнулась она, одарив меня нежным взглядом, от которого, наверно, ее отец, пока был жив, просто таял.

— Если, конечно, вы не станете впредь устраивать мне каких-нибудь штучек. Может показаться странным, но я не выношу вида голодных людей рядом с собой, — заявил я таким тоном, словно свершал акт неслыханного великодушия.

— Я больше не буду, — заверила меня спутница. — Эти слова сопровождал искренний взгляд, который, несомненно, в недавнем прошлом ввел в заблуждение не одну гувернантку. — Я вам так благодарна…

— Не сомневаюсь в этом, — сухо ответил я. — А вот, не будь я джентльмен, то потребовал бы от вас доказательств благодарности. — И я нагло подмигнул девушке.

Та отшатнулась, будто перед ней внезапно возникла куча мерзкой падали.

— Если вы скажете еще что-нибудь подобное, то мне придется перейти в другое купе.

— Но только после того как вы получите свой завтрак, — подхватил я. — Разве можно бросать торговлю на самых первых шагах?

— Но ведь не захотите же вы, чтобы я заплатила честью за завтрак? — спросила девушка, взявшись рукой за горло.

— Женщины расставались с честью ради меньшего, — ответил я, удивляясь собственному цинизму и безрассудству. Нет, решительно не следовало так грубить, хотя, конечно, следовало и дальше быть настороже. — Но вам не стоит так волноваться, мисс, — добавил я, заметив, что она потрясена моими словами. — Если вы собираетесь так же резко обрывать меня, то я больше ни слова не скажу об этом.

Девушка надменно посмотрела на меня и расправила наконец свою вуаль.

— Я думаю, сэр, что вам следовало бы принести мне извинения.

— За что? За то, что я сказал правду? Правда не нуждается в извинениях! — возразил я, глядя ей прямо в глаза, сквозь вуаль. — Такой девушке, как вы, полезно забыть о радужных грезах и узнать, что ваши сестры, евины дочки, делают каждый день. Ну а я-то, в отличие от вас, повидал кое-что в жизни и знаю, как дешево можно купить честь, стоит лишь немного углубиться в лондонские закоулки. А уж в Африке, Индии или Китае…

— Вы — грязный человек, — резко проговорила моя попутчица. — Я не желаю больше слушать вас.

— Но ведь вы рассчитываете, что я куплю вам еды, не правда ли? Так что держите свои светские привычки при себе, по крайней мере до тех пор, пока не поедите. Ведь вы не хотите, чтобы я передумал? — предупредил я, откинулся на спинку дивана и сделал вид, что собираюсь снова заснуть.

Полузакрытым глазом я видел, что девушка в напряженной позе сидела напротив. Стало ясно, что мои речи не столько оскорбили, сколько напугали ее. Моя голова продолжала болеть, но мне больше не казалось, что череп вот-вот разлетится на куски, как граната. Я попытался осмыслить то немногое, что успел узнать о своей соседке по купе. Она утверждала, что носит траур по усопшей матери. Это могло соответствовать действительности: на ней было простое черное платье и никаких украшений, кроме простеньких жемчужных серег. Эта одежда вполне подходила для траура. Она ни разу не упомянула об отце, зато сказала, что едет к своему брату. Из этого я заключил, что ее отец тоже мертв. А если нет? Могла ли у этой девушки быть какая-нибудь причина умалчивать о своем отце? Если да, то какая? Могла ли она быть достаточной для того, чтобы заставить молодую благовоспитанную девушку в одиночку пуститься в заграничное странствие? Или же все, что я услышал, было вымыслом… Тогда и мои рассуждения о попутчице с самого начала окажутся неверными. Если бы моя голова уже не раскалывалась после вчерашних событий, то от сегодняшних раздумий она должна была бы начать раскалываться. Мне не терпелось сделать заметки или, еще лучше, написать доклад для Майкрофта Холмса. Но где уж! Веко, закрытое повязкой, страшно зудело, и я с трудом удерживался от того, чтобы почесать его.

Вскоре явился кондуктор, который проверил и прокомпостировал наши билеты. Он заметил, что для пересадки в Париже мне придется переехать на другой вокзал, и добавил, что я мудро составил план поездки.

— Куда лучше провести ночь в Париже, чем в Амьене или Шарлеруа, — заметил он, хитро подмигнув, так что сразу стало ясно, какой вид развлечений он считает наилучшим для путешественника.

— Скоро ли будет остановка? — спросил я, принимая назад свой билет.

— Да, примерно через полчаса. Простоим двадцать минут. — В его голосе прозвучали до неприличия игривые нотки. — Вы успеете?

— Думаю, успею купить круассан или бриошь и чашку кофе, — веско ответил я.

— Да. На станции будут разносчики. Вам совершенно незачем утруждать себя и спускаться на перрон, достаточно высунуться в окно и подозвать продавца.

— Мне нужно добраться до Дижона, а оттуда ехать в Базель, — сказала девушка, когда кондуктор принялся изучать ее билеты. — Мне тоже придется переезжать на другой вокзал?

— С вокзала, на который мы приедем, отправляется поезд на юго-восток. К вечеру он прибудет в Дижон, а на следующее утро будет поезд в Базель. — Он прикоснулся к козырьку фуражки, кивнул девушке, многозначительно подмигнул мне и вышел из купе.

— Какой нахал, — заметила моя попутчица. — Мне показалось, что он хотел посмеяться над нами.

— Возможно, — согласился я и оглядел ее с вновь нахлынувшим беспокойством. — А что же ваш брат делает в британском посольстве в Базеле?

— Он — помощник секретаря, — ответила девушка с оттенком грустного презрения. Видимо, она понимала, что это не тот пост, которым следует гордиться. — Он уже шесть лет пребывает в этой должности.

— В Швейцарии… — протянул я таким тоном, словно речь шла, по меньшей мере, о загадочном Самарканде. — Счастливец.

Поезд начал замедлять ход. Мы подъезжали к Сен-Сесили. Там пассажиры, направляющиеся на пляжи морского курорта, должны будут смениться теми, кто уже закончил купания.

— Это очень хороший пост. Так очень часто говорила моя матушка, — пояснила моя спутница.

Я достал из внутреннего кармана несколько монет и протянул ей со словами:

— Скоро станция. Будьте наготове.

Девушка так нетерпеливо схватила монеты, что изрядная часть моих сомнений развеялась. Я молча смотрел, как она открыла окно и высунулась, насколько можно, подзывая разносчика.

— Я так благодарна вам, мистер…

— Джеффрис, к вашим услугам. Август Джеффрис из Нориджа. — Я чуть заметно склонил голову, показывая, что и мне не чужды светские манеры.

— Полагаю, совместная поездка в купе первого класса является вполне приличным поводом для того, чтобы представиться. Тем более с учетом обстоятельств. Я Пенелопа Гэтспи из Кенилуэрта, — она протянула мне левую руку для поцелуя.

Я повиновался, подумав про себя, что теперь, когда мы познакомились, нетрудно завязать оживленную беседу. А это очень опасно. Если не для меня, то для мисс Гэтспи. Поэтому я просто молча смотрел, как она купила два круассана, большую кружку кофе и принялась есть. Тем временем отдохнувшие курортники заняли места в вагонах, и поезд тронулся в сторону реки Соммы.

Из дневника Филипа Тьерса

М. X. провел долгие часы над бумагами, поступившими из Адмиралтейства. Теперь я окончательно поверил, что он способен обозреть те пласты информации, которые создает вокруг себя. Тем не менее я не в состоянии постичь, каким образом он размещает в мозгу всю эту массу сведений. Ведь не может же он запоминать все это в том порядке, в каком оно лежит на столе. Но похоже, что его усилия приведут к успеху. Он обнаружил признаки хищения и работает над тем, чтобы полностью разоблачить вора. Он уже сообщил в Адмиралтейство, что следует задержать четверых клерков до тех пор, пока он не выяснит, кто же из них подделывал в своих собственных интересах документы государственной важности. Он не говорил мне, как предполагает это сделать, но я уверен, что это ему удастся: ведь он еще ни разу не потерпел неудачи. Когда-нибудь он, возможно, расскажет, почему заподозрил одного из этой четверки и что в присланных документах навело его на подозрения.

Я получил письмо из больницы и должен поскорее пойти туда, чтобы побеседовать с врачом, лечащим мою мать. М. X. отвел мне на это целых четыре часа и попросил на обратном пути зайти в Адмиралтейство и получить образцы почерков всех четверых подозреваемых.

М. X. получил телеграмму от Г. и теперь еще больше беспокоится за его судьбу. Поэтому он стремится как можно быстрее найти преступника в Адмиралтействе и развязать себе руки для немедленного отъезда во Францию. В Адмиралтействе тоже считают, что чем быстрее разрешится загадка, тем будет лучше для них, так как в этом случае они смогут свести скандал к минимуму, а это их самое горячее желание. Я знаю, что М. X. понимает это гораздо лучше меня и, как и в других случаях, будет стремиться соблюсти все интересы правительства.

Глава 10

Пока поезд вез нас в Париж, мисс Гэтспи успела много рассказать о своей семье. Ее отец был серьезно замешан в какой-то крупный скандал, приобрел дурную известность и покинул Англию, когда она была еще ребенком. Мать переехала из Лондона в Кэнилуэрт и пребывала там в полном отрыве от мира до тех пор, пока Пенелопе не исполнилось девять лет. Брат, на несколько лет старше Пенелопы, оставался в Лондоне на попечении дяди, пока не закончил обучение в Хэрроу. После этого он переехал в Оксфорд, где учился в Тринити-колледже. Из этого рассказа следовало, что мисс Гэтспи не видела брата много лет и даже почти не была с ним знакома. Конечно, напомнил я себе, если ее рассказ был правдой. Ведь девушке ничто не мешало выдумать всю историю, чтобы разжалобить меня.

— Так что вы, конечно, понимаете, что теперь, после смерти моей дорогой матушки, я должна была поехать к Бертраму и попросить его оказать мне поддержку или, по крайней мере, сообщить, какие распоряжения относительно меня оставил отец, перед тем как скрылся от позора. Все эти годы матушка полностью обеспечивала меня и я ни в чем не знала отказа. Поэтому я считаю, что отец оставил деньги, которые после кончины матушки должна получить я.

Рассказ мисс Гэтспи был бесхитростным и занимательным, и мне стоило изрядного усилия не дать своим мыслям полностью погрузиться в повествование милой попутчицы.

— Как я понимаю, ваш брат не приехал на похороны матери, — сказал я, когда поезд двинулся по северному берегу Соммы.

— Нет, он не смог в это время оставить службу, — ответила Пенелопа, глядя под ноги. — Я уже много лет не видела Бертрама. Остается надеяться, что он узнает меня, когда придет встречать поезд.

Я незаметно оглядел девушку сочувственным, но настороженным взглядом и произнес вслух:

— Бертрам Гэтспи… — При этом я пытался вспомнить, не упоминал ли это имя Майкрофт Холмс в своих достойных энциклопедии обзорах жизни дипломатического корпуса. На ум ничего не приходило, но я знал, что моя память вполне могла подвести.

Когда мы наконец прибыли в Париж, я со смешанным чувством покинул мисс Гэтспи, пробился через ужасающую сутолоку к телеграфу, назвал адрес: 221-Ц, Бейкер-стрит, Лондон, и спросил, не было ли для меня почты.

— Да, мистер… мистер Джеффрис, — ответил клерк на приемлемом английском языке, — пять часов тому назад. — Он вручил мне телеграмму.

Оглядев конверт, я заметил, что печать была повреждена. Содержание телеграммы оказалось следующим: «Есть неувязки в условиях опеки. Ожидаю указаний из Люксембурга. Пайерсон Джеймс, поверенный».

Я прочел короткие строчки, восстанавливая в памяти инструкции, полученные от Майкрофта Холмса, и пришел к выводу, что в Люксембурге меня будет ожидать объемистый пакет с полезной документацией. Спрятав бланк во внутренний карман сюртука, я отдал телеграфисту текст, которому через несколько часов предстояло оказаться на столе моего патрона. «Не вижу результатов вашей работы. Должны быть другие варианты». Я надеялся, что вторая фраза передаст беспокойство, которое вызывала у меня мисс Гэтспи; в разработанной нами с мистером Холмсом системе шифровки подобная ситуация не предусматривалась.

Поспешно покидая вокзал, я увидел, как дама, одетая в черное, возможно, мисс Гэтспи, садится в фиакр. Я находился далеко и не мог помочь ей, но все же был озадачен. Подозвав извозчика, я велел везти себя в гостиницу, которая значилась в инструкциях, полученных от Викерса.

Пребывание в Париже оказалось, к счастью, не столь насыщенным, как прошлая ночь в «Красном льве». По пути в гостиницу я купил новую бритву и пластырь на случай, если порежусь, пользуясь незнакомым лезвием. В гостинице меня поселили в первую попавшуюся, как мне показалось, комнату, куда совершенно не попадал дневной свет. Официант, проявивший ко мне меньше интереса, чем пастух к овце из огромного стада, принес безвкусную еду. Я проспал всю ночь и проснулся поутру, как только горничная постучала в дверь. Пока я складывал вещи, собираясь отправиться на вокзал, часть тревожных предчувствий успела рассеяться.

Но, спустившись вниз, я с изумлением узнал, что меня ожидает депеша от Викерса. «На сегодня впечатление удовлетворительное. Продолжайте действовать согласно инструкции. Как и условлено, Дортмундер встретит вас». Внизу стояла зловещая подпись: «Викерс, от имени Братства».

Завтрак входил в стоимость номера. Вчерашний безразличный официант подал мне несвежий бисквит и чашку крепчайшего, но остывшего кофе. Хозяин удостоверился, что я забрал багаж, назвал сумму и с язвительной усмешкой отказался от предложенных чаевых. И через несколько минут, сев в фиакр, запряженный клячей, потерявшей правую заднюю подкову, я двинулся к следующему этапу своего путешествия.

На сей раз мой покой никто не потревожил, и я безмятежно рассматривал в окно пробегавшие мимо французские ландшафты: небольшие деревушки на пологих холмах, промелькнувший церковный шпиль… Всего этого было достаточно для того, чтобы меня окутало убаюкивающее ощущение безопасности, которое, я знал, могло исчезнуть в любой момент.

К закату мы прибыли в Люксембург. На почте мне сказали, что для меня ничего нет. Отправляя телеграмму Джеймсу, я испытывал беспокойство, но почему-то был уверен, что телеграфист не входит в шайку.

Разочарованный и слегка обеспокоенный, я покинул вокзал и направился в очередную гостиницу, указанную Викерсом, раздумывая по дороге, как связаться с Майкрофтом Холмсом и сообщить ему, что его послание не дошло до меня. Гостиница возвышалась над знаменитым ущельем, благодаря которому во времена, когда воюющие армии передвигались пешком и на спинах измученных лошадей, не пользовались недавно появившимися поездами и не знали сверхмощных пушек, которые за последние двадцать лет смогли так резко изменить соотношение сил воюющих государств, маленькая страна была важнейшим в Европе стратегическим пунктом. Это место так заинтересовало меня, что я решил прогуляться пешком вдоль ущелья и полюбоваться несокрушимой нерукотворной баррикадой.

Я успел довольно далеко пройти над обрывом, рассматривая узкие дорожки, которые внизу разбегались к одинаковым, столь же узким домам, лепившимся по обеим сторонам пропасти, и не уставал восхищаться изобретательностью людей, сумевших обжить такое неуютное место. И когда я уже собрался повернуть обратно, из придорожной тени выскочили двое мужчин и бросились ко мне. От одного я, конечно же, попытался бы убежать, но двое, несомненно, не позволили бы мне скрыться. Подумав, что это обычные грабители, решившие обчистить неосторожного иностранца, я приготовился обороняться.

Оба нападавших были одеты в неприметные темно-серые пальто без капюшонов или иных деталей, за которые мог бы ухватиться проворный соперник. Один из них был худощавый, но широкоплечий высокий блондин. Второй же был невысок, коренаст, со светло-каштановыми волосами и ярко-голубыми глазами. Оба двигались упругими шагами, выдававшими силу и ловкость.

Быстро оглянувшись, я заметил, что мы одни. Никто не мог поднять тревогу или прийти мне на помощь.

Я не считал себя хорошим бойцом. Но я вырос с четырьмя братьями и в детстве и юности овладел кое-какими приемами самообороны.

Высокий метнулся ко мне, и я заметил в его руке нож. Шагнув назад, я чуть не оступился на краю пропасти, замахав руками, с трудом удержал равновесие, и с запоздалым ужасом понял, что был на краю гибели. Это неприятное ощущение, конечно, не могло придать сил в борьбе. Поспешив занять более устойчивую позицию, я приготовился отбиваться от негодяев.

Как я жалел в этот момент об украденном у меня в Кале оружии! Будь у меня пистолет, даже нож, я без страха сражался бы с этими громилами. Но и то и другое у меня похитили; из всех средств защиты я теперь обладал лишь оставшимися с детства навыками да умом и совершенно не был уверен, что этого достаточно, чтобы сохранить свою жизнь.

Быстрые и точные движения выдавали в нападавших опытных бойцов. У них была выгодная позиция, и они были готовы воспользоваться своим преимуществом. Пока один угрожал мне ножом, другой пытался зайти сбоку. Так вороны, налетая с двух сторон, дразнят больших, опасных собак. Мне пока что удавалось сохранить руки свободными, но противник уже успел поранить мне щеку и запястье. Почувствовав, как кровь течет по лицу, я проклял бутафорскую повязку: она ограничивала поле зрения, не позволяя видеть одновременно обоих врагов, и липла к лицу, мешая мне. Между тем противники продолжали теснить меня, и я уже начал уставать, так как приходилось непрерывно увертываться и делать угрожающие выпады, не забывая при этом удерживать равновесие на краю пропасти. Нападавшие явно пытались утомить меня и при этом прижимали к обрыву, лишая возможности маневра и заставляя все время помнить о том, что за спиной у меня пустота. Один из них снова бросился на меня, я потерял опору под правой ногой, замахал руками, и с трудом, стоя на одной ноге, удержался на краю.

В этот момент ближний из нападавших, тот, что меньше ростом, сделал выпад и задел ножом мне бок. Я не упал, даже не почувствовал боли; лишь в месте удара стало горячо. Но я понимал, что меня поддерживает лишь азарт борьбы, по мере утомления боль появится, она будет становиться все сильнее, пока не лишит меня способности к сопротивлению.

Тем не менее полученная рана не столько напугала, сколько разозлила меня. Изо всех сил я выбросил руку вперед и с удовольствием почувствовал, что удар достиг цели. Малорослый отшатнулся, а его компаньон, в свою очередь, бросился на меня. Я подумал, что он скорее всего рассчитывает сбить меня с ног и сбросить в пропасть. Я был готов к этому и, отскочив на шаг в сторону, толкнул противника в плечо.

Как ни странно, хитрость удалась. От толчка стремительно мчавшийся на меня человек пролетел дальше, чем рассчитывал, и с воплем рухнул с обрыва.

Я сам был ошеломлен тем, что сделал.

Оставшийся в одиночестве противник на мгновение замер и, вытянув шею, попытался заглянуть в пропасть. Затем, пробормотав на незнакомом мне языке, видимо славянском, неразборчивую фразу, судя по всему ругательство, ринулся на меня с ножом. Теперь он стремился отомстить за гибель своего напарника и был полон решимости убить меня. Выражение его лица красноречиво говорило об этом. Негромко прорычав что-то (я уловил слова: «Этот дьявол фон Метц» и «Братство»), он принялся широко размахивать рукой. Нож со свистом рассекал воздух.

Я попятился, на этот раз прочь от обрыва. Мой враг, похоже, не заметил, что мне больше не угрожает опасность разделить участь его друга. Я дышал с хрипом: боль от раны дала о себе знать; меня начало подташнивать и знобить. Если бы я не так боялся этого невысокого крепыша, то бросился бы бежать от него, но мысль о том, что этот человек с ножом останется у меня за спиной, страшила больше, чем возможность получить еще одну рану или упасть в пропасть. Я стиснул зубы, чтобы они не стучали, и изготовился к схватке с врагом.

Смогу ли я одолеть этого готового на все человека, спросил я себя. Мои силы убывали слишком быстро, вряд ли их хватило бы надолго. В глазах начало двоиться. Отчаянно взмахнув рукой, я ткнул врага кулаком в лицо, и сам с трудом удержался на ногах. Но тот яростно выкрикнул ругательство, схватился свободной рукой за шею сзади, сделал, спотыкаясь, три неуверенных шага и упал ничком.

Я стоял, ничего не понимая. Голова кружилась, бок сюртука намок от крови. Сознание было охвачено ужасом из-за того, что я убил человеческое существо. Это ощущение становилось все сильнее, по мере того как я приходил в себя после неожиданного нападения.

Лежащий все еще шевелился, но это уже была агония. Конвульсивные движения говорили о быстро приближающейся смерти. Я наклонился над ним в надежде, что жизнь еще не совсем покинула это тело, всего несколько минут назад полное ею. Помимо всего прочего следовало увидеть, что же поразило моего несостоявшегося убийцу, — ведь я не слышал никакого выстрела. Я не хотел задерживаться около тела, так как кровавое побоище на краю пропасти непременно повлекло бы за собой ненужные вопросы. Уже почти совсем стемнело, так что я только бегло оглядел погибшего, но все же смог заметить короткую оперенную стрелу, вонзившуюся ему в шею прямо над воротником.

В этот момент наконец-то раздались крики: кто-то все-таки поднял тревогу. Я как можно быстрее зашагал к гостинице. Чтобы подняться в номер, мне пришлось из всей силы цепляться за перила. Мой путь был отмечен каплями крови, и я вяло пытался сообразить, что же следует говорить, когда меня найдут и начнут расспрашивать.

Кем были эти люди, и как они смогли напасть на мой след? Возможно, они принадлежали к числу противников Братства. Если так, кто же стоял за ними? Какую цель они преследовали, пытаясь убить меня? И главное — о Боже — я же убил одного из них! С этим ничего нельзя было сделать. Неважно, что этот человек сам был убийцей, пытавшимся покончить со мной, — в моей душе на всю жизнь останется несмываемое пятно.

В номере я отрыл саквояж в надежде найти в своих скудных пожитках что-нибудь для перевязки. Состояние одежды мало волновало меня, но, как позднее выяснилось, лишь потому, что я еще не видел ее. Сняв с лица повязку, я обнаружил, что из пореза под глазом, как слезы, сочатся капли крови.

Распаковав купленные в Париже бритвенные принадлежности, я достал пачку пластырей. Их было всего десять. Чтобы заклеить рану в боку, потребуется по меньшей мере шесть. Разложив остальное имущество, я неохотно решил пустить на перевязку чистые носки. К этому времени меня уже трясло от холода; я чувствовал, что уже не в силах переносить напряжение. Вздрагивая от боли, вспыхивавшей в поврежденных мышцах при каждом движении, я осторожно выбрался из сюртука, и остолбенело уставился на дырку в потертой черной ткани. Мне было не по силам заштопать прореху так, чтобы она не бросалась в глаза. Но даже если бы я оказался достаточно искусным в рукоделии, удалить большое кровавое пятно было невозможно. На мгновение мне показалось, что я вновь стою над пропастью, провожая взглядом падающего туда верзилу. Лишь больно ущипнув себя за бедро, я смог мыслями вернуться в гостиничный номер и вспомнить, что мне следует поскорее освободиться от одежды. Жилет, конечно, тоже пострадал, хотя и не так фатально, как сюртук, а рубашка, пожалуй, сгодилась бы на тряпку не слишком взыскательной хозяйке.

Последнее открытие спасло мои носки. Я без колебаний разорвал рубашку и свернул тампон для раны. Подойдя к умывальному столику, я принялся при свете стоявшей там лампы разглядывать в зеркале раненый бок.

Рана оказалась поверхностной, дюймов пяти в длину, но достаточно глубокой, чтобы причинить неприятности. Конечно, нужно попытаться как-то избежать опасности заражения, но я располагал лишь маленьким пузырьком йода, предназначенного для обработки порезов при бритье. Ну, без этого придется какое-то время обойтись, подумал я, и, заскрипев от боли зубами, вылил содержимое склянки в рану. Из глаз брызнули слезы.

Вся перевязка заняла почти час. К тому времени у меня от боли и напряжения тряслись руки и ноги. Ладони стали скользкими от пота, я с большим трудом мог удержать что-либо в дрожащих пальцах.

Когда же по завершении процедуры я устало натягивал ночную рубашку, то не удержался, восстановил в памяти события последних нескольких дней и сам удивился: за короткое время я успел примкнуть к организации врагов королевы, с поручением от них отправился в Европу, где в течение четырех дней меня успели отравить наркотиками, чуть не утопили в ванне, и наконец только что подвергся нападению двоих вооруженных людей, одного из которых убил я сам, а другой погиб от неизвестной руки по неведомой мне причине.

Вне всякого сомнения, эти приключения не входили в тот круг обязанностей, который был определен мне, когда я нанимался на работу к мистеру Холмсу. Укрывшись поплотнее одеялом, я раздумывал о том, как сообщить ему обо всех этих событиях. После нападения над обрывом я пришел к убеждению, что отсутствие обещанного послания означало больше, нежели простое недоразумение. Эта мысль повлекла за собой целую цепочку неприятных рассуждений, которые, вновь и вновь возвращаясь, мучили меня. Если эти люди были обычными грабителями, то все происшедшее можно рассматривать как неприятность, которая могла случиться с любым одиноким путешественником. А если они не грабители? Нападение с каждым часом рисовалось в моем сознании все более и более зловещими красками. Почему они так стремились убить меня? Кто убил второго нападавшего? Случайна ли пропажа моей бритвы, не говоря уже о ноже и пистолете? Следует ли мне тревожиться еще и из-за этого? Конечно, их похищение могло и ничего не значить, но я не мог себе позволить отбросить даже малейшее подозрение. И еще потом эта загадочная мисс Пенелопа Гэтспи, насчет которой я еще не сделал окончательного вывода, хотя был готов посчитать нашу встречу прихотливой шуткой судьбы. Но это могло быть и не так. И я вновь и вновь задавался вопросом: какова же могла быть в этом случае ее цель, и кому она служит?

Сон ускользал от меня, и я все шире разворачивал перед мысленным взором панораму этих странных событий и пытался найти выход из сложившегося положения. В конце концов усталость и боль все же сломили меня, и я, так и не найдя спокойствия в раздумьях, впал в тревожную дремоту. Во сне незнакомые люди падали в пропасти, столь обширные, что в них могли бы скрыться целые океаны.

Из дневника Филипа Тьерса

М. X. все утро был занят делами Адмиралтейства. Оттуда прислали троих служащих ему в помощь. Он отвлекся лишь однажды, когда попросил меня отправить на континент еще одну телеграмму. Конечно, я не имею права знать о подробностях этой работы, но вижу, что М. X. по-настоящему рассержен тем, что она так затянулась. Он все сильнее беспокоится о Г., и если бы не критическое положение, сложившееся в Адмиралтействе, то еще накануне вечером уехал бы в Европу. Он серьезно опасается за жизнь молодого человека; в случае несчастья, его гибель ляжет на совесть М. X. тяжелым грузом.

«Помяните мои слова, Тьерс, — сказал он, — он вот-вот попадется в когти Братства, и я чертовски не уверен, что смогу вырвать его из них».

Он уже заявил, что двоих из четверки клерков можно считать полностью свободными от подозрений, так как их почерков не оказалось ни в одном из документов последнего времени. М. X. убежден, что они обрабатывали материалы раньше, задолго до налета на квартиру. Он сказал, что, пока не просмотрит все бумаги до последнего листочка, не сможет развеять облако сомнений, скрывающих оставшуюся пару. Однако с того момента, когда ему удалось собрать все документы, положение стало намного яснее. Наверняка вскоре он будет точно знать, кто же на самом деле является преступником. Я должен этим вечером навестить мать и решить с церковью все вопросы относительно ее земного упокоения.

Глава 11

Проснувшись с первыми лучами солнца, я принялся составлять сводку событий, случившихся со мной с того момента, когда я вышел из конторы Пайерсона Джеймса. Перекрестившись над листком бумаги, я принялся за дело и исписал с обеих сторон несколько листочков, приготовленных в номере для постояльцев, стараясь изложить все в возможно более сжатой форме и при этом ничего не упустить. Но, даже исписав кругом всю бумагу, я не смог завершить описание вчерашней схватки над пропастью. Я еще не знал точно, что сделаю с готовым отчетом. Аккуратно сложив листы пополам, я положил их в саквояж, но потом переложил в карман сюртука в надежде, что вскоре в голову придет какой-нибудь подходящий план. Полной уверенности в том, что я поступаю достаточно осторожно, не было, хотя в записке не упоминалось никаких имен, за исключением мисс Пенелопы Гэтспи. Больше всего на свете мне хотелось отправить эти записи в Лондон, мистеру Холмсу, но я не имел ни малейшего понятия, как это сделать.

Мечты о том, как я помчался бы через Ла-Манш под защиту домашних стен, были очень соблазнительны. Но, составляя хронику странствия, я проникся уверенностью, что такая попытка ни в коем случае не удастся. Я отчетливо сознавал, что нахожусь под непрерывным наблюдением и любое отклонение от предписанного маршрута грозит мне недовольством со стороны нанимателя; проще говоря, я был убежден, что не смогу добраться до Дувра живым.

Безнадежно испорченный сюртук также затруднял мои действия. Прежде чем пуститься в дальнейший путь, мне следовало изыскать способ обзавестись новой одеждой. Конечно, я же не мог предстать перед надменным шотландцем в изодранном в клочья и покрытом кровавыми пятнами платье. Даже человек гораздо более либеральных взглядов дважды и трижды задумался бы, прежде чем решился иметь дело с субъектом, отмеченным столь явными следами насилия. Мне следовало добыть сорочку взамен той, которая пошла на перевязку. Как я смогу выполнить задание Майкрофта Холмса, если явлюсь к этому Макмиллану образцовым представителем самого дна общества? У меня были деньги, но позволить себе незапланированные траты я не мог.

Раненый бок болел, мышцы ныли. Когда я напялил свою последнюю сорочку, легкая хлопчатобумажная ткань ободрала мне кожу, как наждачная бумага. А встав перед зеркалом, чтобы побриться, я убедился, что худшие опасения насчет моего лица подтвердились. Под глазом, на том самом месте, куда мне предстояло надеть повязку, зиял шрам, окруженный большой бесцветной опухолью. Нет, отрицать вчерашнее происшествие было бы бесполезно.

Сразу же после завтрака мне предстояло снова двинуться в путь, но я был настолько взвинчен, что даже усомнился, смогу ли донести свой саквояж до поезда.

Спустившись по лестнице, я прошел в обеденный зал, где были выставлены разнообразные сыры и хлеба, окруженные всевозможными джемами и цукатами. Аппетита у меня не было, но я знал, что для поддержания сил должен поесть. Я взял два куска сыра — один мягкий, с коркой, густо усыпанной перцем, другой — твердый и бледный, и свежую булочку. В это время в зал вошел портье гостиницы с озабоченным выражением на добродушном лице.

— Ах, мистер Джеффрис, — обратился он ко мне. Благодаря люксембургскому акценту, это обычное имя прозвучало экзотически, — надеюсь, с вами не случилось никакой неприятности?

— Не хотелось бы признаваться, но случилось, — ответил я, решив не пытаться утаить вчерашние события. — На меня напали грабители.

Добряк перекрестился и посмотрел на меня с еще большим волнением.

— Вы, конечно, сообщили об этом властям?

— Я хочу уехать сегодня, — сказал я, пожав плечами, — а этим мерзавцам не удалось ничем поживиться у меня, мы лишь обменялись несколькими синяками. Так что я решил никого не беспокоить.

— Это ужасно! — воскликнул портье, сложив руки перед грудью, как в церкви.

— Вы совершенно правы, — согласился я. — Хуже всего то, что эти проходимцы испортили мне одежду: и пальто, и жилет, и сорочку. — С опозданием заметив, что мой собеседник совершенно ошеломлен, я поспешил поднять расположение его духа: — Они успели пару раз удачно стукнуть меня, прежде чем я смог удрать.

— Но это никуда не годится! — заявил портье, склонившись надо мной. — В нашей маленькой стране с вами случилось такое безобразие! — Он понизил голос. — Если вы отдадите мне ваш старый сюртук, я, пожалуй, смогу найти ему применение. Кстати, — с оживлением в голосе продолжил он, — в кладовой гостиницы хранится много одежды, забытой в разное время постояльцами. Вы могли бы выбрать там что-нибудь подходящее для себя. Я мог бы предложить вам и сорочку, но мне кажется, что вы предпочли бы приобрести новую. — Он широко и доброжелательно улыбнулся.

— Вы очень добры, — промямлил я, стараясь скрыть сомнение в искренности его душевного порыва.

Трудно было поверить в то, что в небольшой гостинице без какой-нибудь цели несколько лет собирали забытую одежду, вместо того чтобы продать ее.

— Боюсь, что мне придется воспользоваться вашим любезным предложением.

— После завтрака выходите в вестибюль. Правда, если хозяин здесь, то я ничем не смогу помочь вам, но если его нет, а он собирался в Берлин, то рискну. — Портье продолжал любезно улыбаться. — Если, конечно, вы не попытаетесь злоупотребить нашим гостеприимством.

Не выходя из роли Августа Джеффриса, я лишь кивнул и сказал, что продолжу разговор после еды.

Портье направился было к выходу, но вдруг вернулся ко мне. Его осенила новая мысль.

— Не могу ли я сделать для вас еще что-нибудь? Я считаю, что, поскольку моя страна в некоторой степени виновна в понесенном вами ущербе, мне следует сделать все, чтобы развеять ваше дурное мнение о нас. — Он вздохнул, словно актер, пытающийся изобразить мудреца, погруженного в печальные раздумья. Я же был не в состоянии понять, искренне говорит этот человек или с какой-то, пока не понятной мне целью изображает благородное негодование по поводу случившегося со мной.

— Я подумаю, — пообещал я и вернулся к еде.

Когда я покончил с трапезой, в моей голове созрело рискованное решение. Вынув из кармана свой отчет, я вложил его между страницами люксембургской газеты: свежие номера были разложены на каждом столике. Бумаги в сложенной газете казались на первый взгляд незаметными. Я отправился на поиски конверта и обнаружил его на стойке моего нового друга портье. Тот с готовностью согласился немедленно отправить пакет моему поверенному в Лондон.

— Он собирается вести дела в Европе и поэтому просил меня снабжать его газетами из тех мест, где мне доведется путешествовать, — пояснил я, надписывая адрес Джеймса. — Во сколько это обойдется? Я имею в виду отправить конверт в Лондон…

Портье жестом прервал меня.

— Не беспокойтесь о расходах, они совершенно пустяковые, уверяю вас. Считайте, что это государство Люксембург пытается, хоть в малой степени, возместить тот ущерб, который вы понесли, знакомясь с его достопримечательностями.

Еще какое-то мгновение я раздумывал, правильно ли я делаю, доверяясь этому человеку, но решил: поскольку всем известно, что Пайерсон Джеймс представляет мои интересы, то никто не усмотрит ни малейшей странности в том, что я пошлю ему газету с континента. Если мое вложение попадется на глаза не тому, кому следует, можно будет оправдаться тем, что я хотел скорее поведать юристу, какие неприятности мне пришлось пережить, чтобы оплатить пересмотр завещания. Довольный тем, что можно без большого риска послать отчет в Лондон, я кивнул портье и сказал:

— Если ваш хозяин будет недоволен, дайте знать моему солиситору; тот предпримет шаги, чтобы облегчить ваши затруднения.

— Осмелюсь заметить: по сравнению с тем, что случилось с вами, неприятности, которые могут грозить мне, это сущие пустяки. — Взглянув в глубину вестибюля, он вынул большую связку ключей и предложил: — Позвольте показать вам дорогу.

— А что случилось у хозяина, почему он оставил гостиницу? — поинтересовался я только для того, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— Печальная история, — ответил портье, тряхнув головой. — Два дня тому назад его вызвали к сестре: и она, и вся ее семья заболели тяжелой горячкой. Ему пришлось срочно уехать к ним. — Он на секунду умолк. — Должен признаться, что хозяин был очень зол, так как более неподходящего времени для отлучки трудно было выбрать. Но его сестра — вдова, других родственников-мужчин нет, и без него просто нельзя было обойтись… — Он пожал плечами и открыл дверь. — Хозяин сказал, что вернется при первой же возможности.

— Надеюсь, его сестра быстро поправится, — механически произнес я.

— Дай Бог, сэр, — поддержал портье, распахнул дверь и отступил в сторону.

Я вошел, дождался, пока мой провожатый, чиркнув спичкой, зажжет большую лампу, поблагодарил и окинул взглядом два длинных ряда вешалок с одеждой. По ней можно было бы проследить развитие моды не менее чем за последние сорок лет. В голову внезапно пришла мысль, что Эдмунд Саттон был бы счастлив, заполучив хотя бы половину этих нарядов. Медленно двинувшись вдоль ближней вешалки с верхней одеждой, я в конце концов снял с нее два сюртука. У первого оказались слишком длинные рукава, второй сильно жал в плечах, а вот третий, рядом с ними, был словно специально сшит для меня. Он был сшит по моде примерно шестилетней давности из темно-коричневого тонкого сукна, широкий в боках, на немецкий манер, с отложным бархатным воротничком. Одежда была в прекрасном состоянии; если бы не некоторая старомодность, ее можно было бы принять за новую. Сюртук явно успели поносить совсем недолго, прежде чем он попал в эту кладовую. Благодаря свободному покрою одежда не беспокоила свежую рану и скрывала повязки. Портье помог мне облечься в новое платье.

— Отличный выбор, сэр, — довольно заметил он. — Может быть, вы подберете себе и новый жилет?

— Почему бы и нет? — улыбнулся я.

Жилетов было много, копаться в них было интересно. Жилет, отвечавший моему собственному, довольно консервативному вкусу, я не взял: такой выбор оказался бы странным для Августа Джеффриса. Поэтому я остановился на парчовом жилете, украшенном рыжевато-коричневыми увядшими листьями.

— Бесконечно благодарен вам, дружище, — промолвил я, вновь снимая сюртук, чтобы надеть новый жилет. — Он мне прекрасно подойдет. К тому же он куда лучше того, что был у меня прежде. Думаю, что среди такого изобилия ваш хозяин не заметит пропажи двух предметов, — добавил я, окинув взглядом вешалки.

— Я тоже надеюсь на это, — хохотнул портье.

— Во всяком случае, вы оказали мне величайшую любезность, — заметил я, подавив порыв дать моему благодетелю монету-другую за хлопоты. — Мне было необыкновенно приятно встретиться с таким гостеприимством.

— Рад был услужить вам, мистер Джеффрис, — ответил тот. Он не забыл запереть дверь на два оборота ключа и только после этого препроводил меня в вестибюль.

— Вы возьмете экипаж до станции?

— Нет, лучше пройдусь, здесь недалеко, — ответил я, взяв саквояж.

Я надеялся, что прогулка немного взбодрит меня. Однако мне вовсе не хотелось идти к станции по длинной аллее вдоль ущелья. Я решил даже не смотреть в сторону обрыва, чтобы случайно не увидеть чего-нибудь ужасного.

Сразу же по прибытии на вокзал я узнал, что поезд на Мангейм опаздывает и до отправления еще больше часа. Вновь спросив у почтмейстера, нет ли чего-нибудь для меня, я вновь получил отрицательный ответ. С гнетущим чувством покорности судьбе я послал очередную телеграмму. Почему мистер Холмс ничего не прислал? Он же сам сообщил, что здесь меня будет ждать письмо. Но, как ни странно, отсутствие корреспонденции для меня несколько уменьшило охватившую было меня тревогу. Купив позавчерашнюю мюнхенскую газету, я погрузился в чтение, старательно пряча за листом свою избитую физиономию и пытаясь окончательно успокоиться. Я прочел газету от корки до корки, в том числе и известие о том, что в мюнхенский зоосад привезли пару молодых жираф, и восхищенные жители устроили нечто вроде массовых гуляний.

Когда в конец концов поезд, окутанный паром, ввалился на станцию, произошла короткая всеобщая суматоха, и через несколько минут я оказался в тесно забитом купе. Все пассажиры скрылись за раскрытыми газетами. Я решил последовать общему примеру и снова погрузился в немецкие новости, а поезд между тем со скрипом и стуком спешил в Мангейм.

Когда через три часа мы прибыли туда, оказалось, что поезд на Вюрцбург, которым мне следовало воспользоваться, только что ушел. Следуя полученным от агента мистера Викерса указаниям, я мог отправиться ближайшим поездом. Согласно расписанию он должен был отходить через сорок минут в Нюрнберг и прибыть на место назначения около полуночи. Этого города не было в полученных мною указаниях, но я счел целесообразным несколько изменить свой маршрут, чтобы не слишком сильно опоздать в Аугсбург. Мой ограниченный, но поучительный опыт общения с Братством подсказывал, что его члены скорее закроют глаза на отклонение от предписанного маршрута, чем спустят необоснованное, по их мнению, опоздание. Поэтому уже через несколько минут я отправлял телеграмму Джеймсу: «Буду в Нюрнберге поздно ночью, завтра утром прибуду в Аугсбург. Не получил обещанных документов. Беспокоит отсутствие информации. Должен знать, как движутся дела по известному вам вопросу». Я надеялся, что такой текст не выйдет за пределы правил, разработанных Майкрофтом Холмсом настолько, чтобы тот не смог бы простить меня. Купив билет второго класса до Нюрнберга, и еще один — от Нюрнберга до Аугсбурга на следующее утро, я принялся дожидаться поезда.

Этот короткий переезд был очень неудобным, но зато прошел без всяких происшествий. Старые деревянные сиденья в вагоне так и норовили вогнать занозы в задницы и ладони пассажиров, а поезд помогал им в этом, непрерывно дергаясь и вихляясь в движении на юго-восток. Высадившись в Нюрнберге, я чувствовал себя таким несчастным, словно заболел тяжелым гриппом.

Только две гостиницы выказали готовность принять запоздалых путешественников; так что всем сошедшим с поезда приезжим пришлось выбирать между старинным закопченным постоялым двором и новенькой таверной при столь же древней пивоварне. Там была дюжина каморок, в которых могли заночевать путники или те из посетителей, кого излишек выпитого пива лишил возможности добраться до дому. Я выбрал постоялый двор, исходя из двух соображений. Во-первых, здесь было дешевле, а во-вторых, Джеффрис обязательно должен был предпочесть старое новому. Когда я неохотно вошел в зал, служанка тут же предложила мне комнату для ночлега и пообещала, что рано утром, до семи часов, я смогу получить горячий шоколад и пирожное.

— У вас такой ужасный ушиб на лице, — заметила она, провожая меня на второй этаж.

— Случайности путешествия, — ответил я по-немецки с сильнейшим английским акцентом. Должен признаться, что мне пришлось немало потрудиться для того, чтобы испортить свою немецкую речь.

— Оно и видно, — сказала служанка, с любопытством разглядывая меня. — Вы хотите ночевать в одиночестве?

Учитывая характер заведения, подобного предложения следовало ожидать. Постаравшись не проявить удивления, я спокойно ответил, что в другой раз наверняка предпочел бы провести ночь в ее компании, но сейчас я хочу только лечь на что-нибудь неподвижное и заснуть.

Девушка подмигнула, рассмеявшись, и распахнула передо мной дверь в комнату, в которой не было ничего, кроме единственного высокого узкого окошка, кровати, туалетного столика и умывальника. В воздухе стоял слабый, но стойкий запах солода и ячменя.

— Если вы передумаете, то знайте, что я буду на месте еще два часа.

Я положил девушке в ладонь несколько мелких монеток (просто не смог придумать другого ответа) и закрыл дверь, не забыв задвинуть засов. Мне вовсе не хотелось, чтобы этой ночью меня беспокоили.

Но, несмотря на то что я весь день мечтал лечь и заснуть, сон не шел ко мне. Слишком уж много неясного накопилось у меня за последние несколько дней. Что на самом деле представляли собой те дела, в которые я вмешался по поручению Майкрофта Холмса? Когда все начиналось, я и подумать не мог, какие опасности меня ожидают. Теперь, измученный, с натянутыми нервами, я подумал, что патрон дал мне слишком тяжелое поручение. Соглашение или не Соглашение, ворчал я про себя, но меня-то послали, как барана на бойню. Вновь пришло в голову чудесное избавление от смерти в Люксембурге, убитый мною враг, загадочная гибель второго, и по моему телу пробежала дрожь. Я попытался убедить себя, что тревоги порождены по большей части усталостью и болью в раненом боку, а не какими-то реальными обстоятельствами. В конце концов мне удалось настолько успокоиться, что я смог заснуть, и трепет, который я сдерживал, вновь отбиваясь от врагов над обрывом, врывался в мои сновидения.

Из дневника Филипа Тьерса

Впервые с того дня, как в Адмиралтействе начались неприятности, в деле забрезжил свет. М. X. полон надежды на скорое решение. Утром он вызвал тех двоих служащих Адмиралтейства, ведающих расчетами, которые все еще находятся под подозрением. Они должны прийти в два тридцать пополудни. Вчера у М. X. было несколько встреч, в результате которых он пришел к убеждению, что один из двоих виновен в преступлении. Он настроен как можно скорее покончить с этим делом. «Если бы я располагал временем, то постарался бы поймать преступника с поличным, но времени у меня нет. Опасность, которой подвергается Гатри, слишком велика, чтобы я мог позволить себе развлекаться дедукцией. Поэтому я напрямик поговорю с этими двумя и внимательно присмотрюсь к ним».

Я должен незаметно отнести Эдмунду Саттону записку с просьбой прибыть в квартиру Майкрофта Холмса после часу ночи и быть готовым к исполнению его роли, по меньшей мере, в течение недели. Я должен также передать распоряжение, чтобы поезд «Меркурий» стоял в Кале наготове, дабы М. X. смог воспользоваться им, как только сможет выехать на континент.

«Мы должны понять, имеем ли мы дело с опасным человеком или просто с продажным, — сказал мне М. X., вручая записку к Саттону. — Хотелось бы надеяться, что он опасен. Вызывает отвращение мысль, что я подверг Гатри смертельной опасности из-за мелочной человеческой алчности».

Глава 12

Переночевав в Нюрнберге без всяких происшествий, я отправился дальше, и прибыл в Аугсбург всего через два часа после того, как туда прикатил поезд из Ульма, которым мне было предписано воспользоваться. Довольный тем, что не слишком сильно выбился из графика, я отправился искать герра Дортмундера, задержавшись лишь для того, чтобы спросить на почте, нет ли для меня корреспонденции, назвав вместо имени адрес брата Майкрофта Холмса, как мне и приказывал патрон. Пока служащий рылся в своих записях, я заметил на платформе двоих военных. Они, прищурившись, пристально вглядывались в толпу прибывших. По прошлым временам я имел представление о людях, несущих такую службу, и в моей душе шевельнулась жалость к тому, кого они искали, кем бы он ни был.

— Герр Джеффрис? — служащий протянул мне сверток толщиной с две сложенных книги. — Распишитесь здесь, пожалуйста.

До чего же немцы любят порядок, подумал я. Но пока я расписывался в книге, мне в голову пришла еще одна мысль. Я решил, что будет благоразумно отправить телеграмму Викерсу в «Бильбоке», сообщить ему о вынужденном изменении маршрута и о том, что в Аугсбург я прибыл с опозданием. Если Братство рано или поздно примется за расследование моих действий, то я смогу в свое оправдание сослаться на эту телеграмму. Если, конечно, эти люди станут выслушивать оправдания. Так или иначе, я предпринял эту предосторожность, памятуя угрозу Викерса о том, что если я буду нарушать предписания, то могу сам превратиться в объект охоты. Удовлетворенный принятыми мерами предосторожности, я вышел из почтовой конторы, удаляясь от наблюдателей на перроне.

Еще раз оглянувшись, я направился в зал ожидания. Скорее всего герр Дортмундер, о котором меня предупреждали, будет искать меня там. Усевшись, я развернул сверток и, стараясь не выказывать излишней нетерпеливости, принялся изучать его содержимое. Первой шла телеграмма от Джеймса, которую, вместе с другими материалами, переслал сюда из Цюриха английский экспортер. Она гласила: «Надеюсь, ваше путешествие проходит по расписанию. Большое количество текущих дел затрудняет работу по вашему поручению. Подробности в приложении. Когда я смогу получить гонорар?»

Я пробежал глазами телеграмму, и мне стало ясно, что посылка содержит еще какие-то сведения, а мой корреспондент, в свою очередь, хочет узнать, когда я доберусь наконец до Макмиллана. Составляя в уме ответ, я заметил человека, лицом напоминавшего неудачное изваяние Бетховена. Поворачиваясь всем телом, словно у него не гнулась спина, он пронизывал каждого из сидящих в зале сердитым взглядом. Мельком глянув на него, я принялся изучать толстые переплетенные блокноты, находившиеся в свертке. В них оказался перечень уголовных и политических преступлений членов Братства. Листая страницы, я понял, что обеспечен чтением на всю ночь и что оно не доставит мне удовольствия. Возглавлял зловещий список Лютер фон Метц. В пояснении говорилось, что он присвоил это имя, войдя в Братство. Это имя бросилось мне в глаза, несколько секунд я пытался вспомнить, откуда я его знаю. Нетрудно было сообразить, когда я мог его слышать: во время моего полного неожиданностей путешествия. Я, несомненно, слышал имя фон Метца и, кажется, не один раз.

Если бы мои мысли не были, благодаря событиям последних дней, в таком беспорядке, я бы сразу припомнил это. Но сегодня мои попытки оказались тщетными: мысли путались, как клубок потревоженных змей. Это расстроило меня, и я злобно глянул на страницу с описанием подвигов фон Метца. В это время похожий на Бетховена человек подошел поближе и приветствовал меня легким кивком. Он был одет в длинный сюртук немецкого покроя с пышным галстуком. Дополняли его наряд сапоги для верховой езды с огромными форейторскими шпорами, украшенные звездочками с длинными зубцами.

— Прошу простить, не герра Дортмунд ера ждете вы? — обратился он ко мне. По-английски он говорил, как заговорил бы бездушный механизм, без всякого выражения, и странно строил фразы. Из этого я заключил, что он учил язык по книгам. — Вы мистер Джефферз, — утвердительно добавил он.

— Если вам нужен Джеффрис, то он перед вами, — ответил я, четко сознавая, что любое сомнение, возникшее у этого человека, может причинить мне куда больше неприятностей, чем я того желал бы. Случайная, якобы, ошибка в фамилии тоже была уловкой, шитой белыми нитками: он хотел убедиться, что имеет дело не со шпионом или самозванцем.

— Я думал, что вы должны приехать поездом из Вюрцбурга, — тоном обвинителя заявил Дортмундер. — Мне сказали, что вы приедете на нем.

— Мой поезд из Люксембурга запоздал, — ответил я по-немецки. — Я не смог вовремя пересесть на нужный поезд и поэтому поехал в Нюрнберг, а оттуда сюда. Я не хочу тянуть с выполнением поручения мистера Викерса. Он сказал, что дело срочное, и я спешу как могу. — Я хотел похвалиться проявленной инициативой и усердием, но не достиг цели.

— Вам было приказано прибыть на поезде, следовавшем из Ульма. — Хотя Дортмундер тоже перешел на немецкий язык, его речь звучала столь же книжно, как и английская.

— В этом случае мне удалось бы приехать только завтра. В полученных мною инструкциях было ясно сказано: приехать сегодня, и я стремился исполнить этот приказ, — небрежно бросил я и не торопясь убрал блокноты в саквояж. — Сожалею, что не смог приехать еще раньше.

— Я мог бы уйти, — он снова уставился на меня тяжелым взглядом, который в моем представлении всегда связывался с немцами. — У вас разбито лицо, и вы одеты в коричневый, а не в синий сюртук. Мне не говорили, что можно ожидать таких изменений в вашем облике. Я — герр Дортмундер, очень рад познакомиться, — добавил он, попытавшись вложить в голос хоть каплю тепла.

— А я не очень, учитывая обстоятельства, — возразил я. Этот человек уже успел утомить меня.

— Это шутка? — грозно вопросил немец, вперив в меня пронизывающий взгляд.

— Пожалуй, нет. — С каждой новой репликой моя усталость возрастала. — В Люксембурге на меня напали двое.

— Напали? — воскликнул Дортмундер. — Кто они были?

— Понятия не имею. Они мне не представились, а сразу же попытались убить.

— И что с ними случилось? — последовал требовательный вопрос.

— Они не справились со своим заданием, — пояснил я. Не знаю почему, но мне совершенно не хотелось рассказывать этому грубияну о люксембургском происшествии. Тем более у меня не лежала душа говорить о том, как я убил одного из врагов.

— Очень удачно, — заметил Дортмундер. — Мы должны побыстрее уехать, пока на вас не обратили внимания. — Он повернулся, и я заметил в кармане его сюртука пистолет. — Это все ваши вещи? Одна эта сумка? — указал он на мой саквояж.

— Да, — отрезал я, поднявшись, и, подхватив свой жалкий багаж, добавил по-английски: — Веди, Макдуфф.

Герр Дортмундер, может быть, и понял мои последние слова, но явно не нашел в них ничего смешного. Взглянув на меня со злобной гримасой, он направился за мной к выходу из вокзала, где стояли наемные и частные экипажи, и подвел меня к крытой коляске, запряженной парой крепких темно-карих лошадей незнакомой мне породы.

— Поставьте сумку под ноги, — посоветовал мой провожатый и, остановившись, обменялся с возницей какими-то знаками. — Этот человек немой, — пояснил он, забираясь вслед за мной в экипаж.

— Бедняга, — автоматически посочувствовал я. — Куда мы едем?

— Скоро узнаете, — бросил Дортмундер после паузы, когда коляска влилась в поток экипажей, удалявшихся от вокзала. — Мы приедем нескоро, поэтому вы можете расположиться поудобнее.

Погода в этот день стояла неустойчивая: солнце, то и дело проглядывая сквозь рассеянную завесу облаков, грело довольно сильно, но в тени было холодно. Я почувствовал, что мои щеки порозовели, а кожа сделалась тугой из-за порывов холодного ветра. Я старался не дать страху овладеть мной, но все же мне казалось, что весь окружающий мир сожалеет о моем незавидном положении и пытается предостеречь меня. Я откинулся на невысокую мягкую спинку сиденья. Не обменявшись ни единым словом, мы выехали из города и так же молча поехали по сельской дороге.

Время уже перевалило далеко за полдень, когда мы остановились, чтобы поесть в деревенском трактире. Нам подали вкусную острую колбасу, сыр, хлеб и, чтобы запить все это, по большой кружке немецкого пива с высокими шапками пены. Герр Дортмундер размеренными механическими движениями клал пищу в рот и пережевывал, ничем не выдавая своего отношения к блюдам. Во время обеда мы обменялись не более чем дюжиной слов. Учитывая громоздкость немецкого языка, легко понять, как мало можно было сказать за нашей, так сказать, беседой. Покончив с трапезой, мы вернулись в коляску, и лошади бодрой рысью побежали по дороге. Примерно через час возница повернул упряжку, и мы съехали с проезжего тракта на узенькую колею. Она, извиваясь, вела к дубовой роще, над которой возвышались кроны нескольких сосен. Герр Дортмундер ничего по этому поводу не сказал, а я не стал задавать вопросов, опасаясь невольно навлечь громы и молнии на голову немого. Еще через четверть часа впереди показались неясные очертания большого сельского дома; именно такие строения немцы, по-моему, называли замками. Здание пряталось за деревьями, и я решил, что оно было построено давно и рассчитано на то, чтобы выдержать осаду: ведь в то совсем недавнее время, когда Германия представляла собой скопище мелких княжеств, постоянно воевавших друг с другом, налеты на соседей были обычным делом. Когда мы подъехали поближе, мое представление подтвердилось. Замок оказался значительно больше, чем виделся издали. Видимо, здесь до сих пор не жаловали незваных гостей, ибо мост был поднят, а ворота, к которым он вел, заслоняла массивная подъемная решетка-портикул. Мост опустили, а портикул подняли, когда коляска остановилась на краю рва. Над воротами замка, в арочной нише, была высечена эмблема: египетское око.

Первое, что я увидел за стеной, были стоявшие в строю люди, вооруженные на манер трехсотлетней давности — копьями и арбалетами. Но на поясах у них висели вполне современные пистолеты. Они молча смотрели, как наша коляска въезжала во двор. Переведя взгляд на возницу, я заметил, что он знаком подозвал двоих стражей, чтобы те приняли лошадей. Хотя на воинах не было никакой униформы, вблизи они казались бывалыми солдатами. Этот замок, очевидно, был воинским станом, а я был вражеским лазутчиком. Блокноты в саквояже, казалось, вот-вот вспыхнут ярким пламенем.

— Можете сойти, мистер Джеффрис, — нарушил молчание Дортмундер. — Думаю, будет лучше, если вы сами понесете свои вещи. У нас здесь очень мало слуг.

Возликовав в душе, я покорно вылез из коляски. Отдать саквояж в чужие руки мне хотелось бы меньше всего на свете.

Несмотря на большое искушение, я удержался и не стал внимательно рассматривать окружающих, понимая, что здесь не одобряют излишнего любопытства. Наверно, герр Дортмундер укажет дорогу, подумал я.

— Идите за мной, — словно угадав мои мысли, приказал тот и рванул тяжелую дубовую дверь в стене. — Держитесь вплотную ко мне. Если отойдете в сторону, вас застрелят.

После этих вселяющих бодрость слов я последовал за ним, стараясь на ходу незаметно осмотреть помещение.

Миновав просторный вестибюль, мы оказались в коридоре с каменными стенами, который вел в самое сердце замка: баронский парадный зал с высоким камином, в котором пылало несколько толстых поленьев. Над камином я увидел еще одно изображение египетского ока. Стены украшали щиты с гербами, принадлежавшие, как мне показалось, фамилиям немецких правителей, властвовавших в Европе. Здесь был черный с золотом ромб старинных князей Вюртемберга, рядом с ними алое и серебряное поля Австрии обок с разделенным на четыре части гербом Венгрии. За ними виднелся прусский черный орел и три увенчанные коронами львиные головы Далмации. Не сразу я заметил, что в этих гербах не так, но вскоре понял, что все они висят вверх ногами. Это не было случайной ошибкой, нет, это было святилище, где молились за посрамление этих царствующих домов.

Герр Дортмундер остановился и жестом приказал мне сесть. Я послушно опустился на редкостно неудобный деревянный стул с высокой прямой спинкой.

Мы пробыли в этом зале больше часа. Мой неприятный спутник время от времени прохаживался по залу, всякий раз задерживаясь перед бушующим в очаге пламенем. Руки он держал за спиной, и его неприветливый облик был под стать каменным стенам замка.

Я убивал время, пытаясь определить принадлежность остальных висевших вверх ногами гербов. Золотая коза с алыми рогами и копытами, на лазурном фоне, принадлежала скорее всего маркграфу Истрийскому, а вот другая коза удивила меня: стройная серебряная фигурка, стоявшая на задних ногах в языках пламени, на зеленом фоне. Незнакомым был и герб с изображением алого поля, напоминавшего цветом английский штандарт или мантию епископа, на серебряном фоне. Да и черную бычью голову на фоне двухцветной — лазурной и алой — вертикальной полосы я тоже никогда не видел. Руку с кривым симитаром, торчащую из облаков, я после недолгих раздумий приписал Боснии и Герцеговине.

Глядя на стены, можно было прийти к выводу, что Братство ставило себе цель свергнуть все царствующие дома от Москвы до Лондона. Именно это и говорил Майкрофт Холмс, отправляя меня на встречу с мистером Викерсом.

За окнами уже начали сгущаться сумерки, когда дверь в дальнем конце зала отворилась, пропустив очень худого человека, я ощутил нервную дрожь. Он прямиком устремился к Дортмундеру и протянул ему руку. Я поднялся с места, готовый представиться. Но вошедший не подошел ко мне. Они с Дортмундером о чем-то быстро переговорили шепотом, после чего тощий вышел, и мы опять остались вдвоем в полутемном зале.

— Скоро нам принесут лампы, — заявил герр Дортмундер таким тоном, будто делал мне великое одолжение, — и, возможно, что-нибудь поесть. Уже становится поздно. — Он склонился к огню.

— Не могу сказать, чтобы здесь радушно принимали гостей, — ответил я на дурном подобии немецкого языка.

— Фон Метц скоро прибудет. Он хотел сам поговорить с вами. — Судя по выражению лица Дортмундера, это была великая честь. В этот момент я вспомнил, что это имя называл Майкрофт Холмс, предупреждая меня о предстоящих опасностях. Но с тех пор я где-то еще слышал его. На сей раз мне не пришлось долго напрягать память: перед мысленным взором возник низкорослый убийца, который на краю пропасти в Люксембурге назвал его дьяволом. И снова я задумался над тем, кем же были эти люди и почему они предприняли это отчаянное покушение на мою жизнь. Ко мне вновь вернулся страх, который я почувствовал при мысли о том, что это были не простые грабители, нападавшие на неосторожных путников, и я внутренне задрожал, продолжая между тем спокойно разговаривать с Дортмундером.

— Буду ждать этого с нетерпением. — Я попытался изобразить на лице интерес, чтобы тем самым убедить своего собеседника и возможных наблюдателей в том, что принадлежу к тому самому типу тщеславных людей, которых Братство привлекает к выполнению своих заданий.

— Не рассчитывайте обмануть его. Он чрезвычайно могущественный человек. Чрезвычайно, — повторил Дортмундер, и мне показалось, что на его неподвижном лице мелькнула тень страха. Да и движения его неуловимо изменились, как у человека, до ужаса боящегося того идола, которому молится.

Я изобразил на лице мину, содержавшую смесь любопытства и скепсиса: именно так Джеффрису следовало отреагировать на запугивание. Но против воли мною овладевало беспокойство.

Человек, который вскоре вошел в комнату, был не очень крепок, среднего роста; русые волосы тронула седина, а голубые глаза были настолько светлыми, что казались ледяными. Но от их взгляда бросало в жар. Вошедший был одет в кожаную куртку для верховой езды с замшевым воротником. Я опять поднялся на ноги, но не мог заставить себя сделать ни шагу навстречу — этот человек излучал зловещую ауру, подвергавшую в ужас.

— Это герр фон Метц, — произнес Дортмундер.

Вошедший при этих словах окинул меня взглядом, выдававшим в нем человека с непредсказуемым характером, привыкшего к беспрекословному повиновению.

— Благодарю вас, герр Дортмундер, — сказал он на отличном английском языке. Несомненно, так он желал продемонстрировать мне свое благоволение. — Наш разгильдяй наконец-то явился. К счастью для вас, молодой человек, на этот раз я простил нарушение моих планов. Но я поступаю так не часто. Если вы еще раз запоздаете с докладом, мы будем вынуждены начать разыскивать вас. Чтобы убить. — Он, вытянув перед собой руку, шагнул ко мне и оглядел с головы до ног. Это не было приветствием; фон Метц разглядывал меня, словно фермер, раздумывающий, как поступить с быком: оставить на племя или пустить на мясо.

— Я был вынужден отклониться от маршрута, — сказал я, ощущая себя школьником, оправдывающимся перед строгим учителем.

— Мы знаем, что поезда, случается, опаздывают, и готовы смириться с отклонением от графика, — не без ехидства ответил фон Метц. — Мы здесь не настолько оторваны от мира. Некоторым из нас тоже приходится иногда путешествовать. Меня информировали о ваших передвижениях с того момента, как вы расстались с Викерсом, за исключением вашего пребывания в Люксембурге. К сожалению, моему представителю пришлось срочно уехать оттуда, и я не успел вовремя заполнить брешь. Если бы он был на месте, вам не пришлось бы совершить эту, в общем-то, необязательную поездку. Но ему придется держать передо мной ответ. — Он взглянул мне в лицо, словно ударил.

Я начал понимать, что слова о могуществе фон Метца не были пустыми.

— У меня такое впечатление, что с вами там… э-э-э… случились какие-то приключения.

— Приключения! — хрипло хохотнул я. — Да меня дважды чуть не убили.

— Значит, не хотели. Если бы кому-нибудь понадобилось убить вас, он сделал бы это, — ответил фон Метц. Надеюсь, мне никогда больше не придется слышать такой голос. — Расскажите, что с вами приключилось с того момента, как вы выехали из Лондона. И имейте в виду, что на галерее находятся люди, и вас немедленно застрелят, если я подам знак или вы сами сделаете резкое движение.

Из дневника Филипа Тьерса

Из Темзы извлекли тело неизвестной молодой женщины, ставшей жертвой злодейского убийства. Во рту у нее нашли записку; видимо, она успела спрятать ее до того, как ее принялись пытать, и так и не отдала своим мучителям и убийцам. Она была написана тем же почерком, что и анонимное письмо, доставленное М. X. незадолго до того, как он дал Г. поручение войти в контакт с Братством. Записка была повреждена, но тем не менее ее удалось разобрать. Она была адресована М. X.; женщина писала в ней, что ее обнаружили, но у нее есть опиум, и она примет его, чтобы не дать своим врагам возможности для торжества.

Этот случай чрезвычайно сильно потряс М. X. и он сообщил в Скотланд-Ярд, что несчастная жертва была обладательницей секрета, слишком опасного, для того чтобы поделиться им с кем-либо, и что она с полным основанием опасалась за свою жизнь. Он сделал копию записки, и, полный, по его собственным словам, дурных предчувствий, передал ее в Скотланд-Ярд.

Когда он лицом к лицу встретился с людьми из Адмиралтейства, ему было не до пустяков. Единственная хорошая новость, полученная им перед встречей, состояла в том, что поезд «Меркурий» будет в его распоряжении с нынешней полуночи. М. X. отправится на побережье и переправится через пролив, как только покончит с делом А.

Первый из двоих, Гарольд Ворсинг, письмоводитель А. по работе с секретной корреспонденцией, молодой человек, обеспеченный семейными связями лучше, чем собственными деньгами. М. X. в конце концов решил, что он глупец и транжира. Ворсинг проводит много времени в обществе молодой вдовы, венгерской графини Эржебет Наги. Ни для кого не секрет, что он безумно влюблен в нее. Эта связь вовсе не благоразумна. Графиня известна тем, что служит тому, кто лучше платит. В настоящее время деньги к ней поступают из России.

Второй из клерков, тоже письмоводитель, хотя и ниже рангом, Артур Аптон, служит в А. уже шесть лет, и ни разу не был замечен в неблаговидных поступках. Но все же М. X. обратил на него внимание.

Заверив посетителей в том, что содержание разговора не выйдет за пределы этой комнаты, М. X. заявил: он убежден в том, что один из них, а возможно, и они вдвоем, имеют отношение к налету на его квартиру и похищению пакета с документами А. Он также сказал, что за последние двенадцать месяцев из Адмиралтейства была похищена колоссальная сумма денег — более семидесяти тысяч фунтов. «Но исключительно в шиллингах и пенсах, так что хищение было не так уж легко обнаружить. И в возвратных счетах все сходилось. Полагаю, вы считали, что это пройдет незамеченным; в течение некоторого времени так оно и было. План был настолько прост… Нужно было всего-навсего округлить некоторые суммы в ведомостях, а разницу положить в карман, не так ли?» — обратился он к мистеру Аптону.

Бедняга принялся горячо протестовать и доказывать, что и понятия не имел о таких вещах.

«Я обратил внимание именно на ваши записи. Сначала вы действовали не так откровенно: несколько округленных чисел среди двух десятков не бросаются в глаза. Но первые успехи пробудили в вас жадность, и в последние месяцы количество округлений неуклонно росло. Я предполагал, что деньги должны куда-то уходить, связался с вашим банкиром и узнал, что вы открыли второй счет, предназначив его для мелких расходов. На самом деле он должен был прикрывать ваши хищения. — М. X. перевел взгляд на Ворсинга. — Вы, сэр, получали взятки от этого человека. Конечно, брать деньги у русских или турок было бы еще хуже, но и этого вполне достаточно для того, чтобы вы расстались со своим местом, — за то, что рассказали ему о своих обязанностях по работе с ведомостями».

Несчастный Ворсинг был совершенно потрясен и, перебив М. X., принялся каяться в своем грехе.

«У вас еще будет время, — мрачно прервал его М. X. и вновь повернулся к Аптону. — Что послужило причиной? Любовницы или лошади? А может быть, карты? — вдруг резко спросил он. — Может быть, вы совершили обычную ошибку всех игроков — после проигрыша стали рисковать еще сильнее, в надежде отыграться? — Он вынул из кармана блокнот. — Эти записи доставили мне всего час назад от Реми де Лангре с Керзон-стрит. У него множество ваших векселей. Причем на ошеломляющую сумму».

«Против меня за игорным столом наверно сидит сам дьявол. Я знал, что это когда-нибудь случится, — нагло заявил Аптон, поняв, что его прижали к стене. — Клянусь, я возмещу все убытки».

М. X. вздохнул, горло у него перехватило.

«И из-за вашего никчемного пристрастия к азартным играм я подвергаю смертельной опасности прекрасного, смелого и добропорядочного человека! Ваше жульничество привело к тому, что достойнейший из людей, находящихся на службе у государства, идет на такой риск, по сравнению с которым ваш винт или покер все равно что пасьянс рядом с кровавой битвой. — Он вперил в Аптона тяжелый взгляд. — Гатри превосходит вас во всех отношениях, и я должен был содействовать ему всеми доступными мне средствами. Он выполняет ответственнейшую миссию ради спасения страны, миссию, которую вы поставили под угрозу ради счастливой карты или удачно выпавших костей. Вы заслуживаете только презрения. Но если он погибнет, вы ответите за это головой, сэр!»

Аптон побелел, как мел, а Ворсинг задрожал. «Я… я совершенно не представлял, что это может привести к таким последствиям».

«Значит, вы круглый дурак», — безжалостно бросил М.Х.

«Я понятия не имел, зачем ему нужно было видеть мои ведомости».

«Знайте, что есть люди, которые предлагают куда более привлекательные приманки. То, что вы дружны с графиней Наги, вовсе не говорит о вашем уме. Эта дружба могла бы привести к гораздо более серьезным ошибкам, чем та, что вы успели сделать. Графиня — вовсе не жертва рока, какой она вам кажется, и, угождая ее желаниям, вы могли нанести стране невозместимый ущерб. Графиню привлекает не ваше чувство, которое может быть вполне искренним, не ваше происхождение, а только ваш служебный пост. Вашу отставку примут сегодня же. — После короткой паузы он добавил: — Вас следовало бы посадить в тюрьму как изменника! В любом случае вы ясно показали, что не обладаете благоразумием, необходимым для государственного служащего». Затем он вновь обернулся к Аптону: «Сэр, внизу вас дожидаются полисмены. Они доставят вас куда следует. Советую не причинять им излишних хлопот: чаша ваших грехов и так уже полна».

Аптон метнул в М. X. исполненный ненависти взгляд. Надеюсь больше никогда не увидеть такого. «Вы считаете себя превыше всех, не правда ли? И что вы застрахованы от поражений? Вы сидите тут, в этом доме и, словно паук, раскидываете свои сети. Но, надеюсь, ваши планы рухнут, и вы сами окажетесь покрыты позором». — С этими словами он надел шляпу и направился к двери.

М. X. сказал ему в спину: «Мистер Аптон, если это доставит вам удовольствие, знайте, что ваше пожелание, возможно, уже сбылось».

Глава 13

Нужно было обладать куда более крепкими нервами, чем мои, чтобы осмелиться нарушить приказ фон Метца. Стараясь удержаться от попытки разглядеть скрытых над головой стрелков, я глубоко вздохнул и приступил к рассказу.

— Я купил новые сорочки — специально для этой поездки — сел в поезд и отправился в Дувр. Моим соседом по купе оказался человек, похожий на учителя. Он передал новые инструкции и сказал, что мистер Викерс не доверяет мне. — Думаю, на моем лице при этих словах отразилось недовольство, вызванное таким ужасным подозрением.

Продолжая рассказ, я дошел до событий в Кале, где меня чуть не утопили в ванне.

— Вы знаете, что это был за человек? — спросил фон Метц.

До этого момента я не представлял себе, что значит дрожать всем телом. Не могу точно сказать, что именно в облике фон Метца было таким пугающим, ведь на первый взгляд он казался обычным преуспевающим, чуть высокомерным человеком; он мог быть судьей или фабрикантом, вроде Круппа или какого-нибудь другого столь же знаменитого промышленника.

— У меня не было возможности задавать ему вопросы — я был одурманен. Он хотел утопить меня. — В этот момент мне было не до изображения оскорбленных чувств. Не хочу даже думать, что случилось бы со мной, если бы я не смог удачно ответить ему.

— Как он узнал о том, что вы остановитесь в этой гостинице? — услышав в голосе фон Метца обвинение, я опять вздрогнул.

— Откуда я знаю? — спросил я гораздо резче, чем допускало благоразумие. — Он просто вошел в ванную и окунул меня с головой в воду.

— Да, если верить вашим словам. — Фон Метц вовсе не был убежден в моей искренности.

— А в это время еще кто-то обыскал мою комнату и перетряхнул все вещи. Викерс не предупреждал меня о подобных, так сказать, неприятностях. — Я постарался подыскать самое мягкое определение для перипетий моего странствия. — Если бы я мог предположить, что на меня будут непрерывно набрасываться бандиты, то потребовал бы куда более солидную сумму.

— Ладно, — прервал мое негодование фон Метц, — продолжайте.

Я рассказал, как проверял свои разбросанные вещи, и в очередной раз принялся сокрушаться об утрате бритвы. С непритворной горечью я говорил этому человеку о том, как купил почти новую щегольскую бритву и возмущался бессовестными ворами. Затем я рассказал о поездке в Париж, заметив вскользь, что на этом этапе путешествия компанию мне составила очаровательная девушка. Правда, я не стал подробно рассказывать о мисс Пенелопе Гэтспи, подумав, что эти люди могут счесть, что она представляет для них опасность, даже в том случае, если ее рассказ о себе был правдив. В этом случае жизнь девушки будет подвергаться большой опасности. Если же она обманула меня, то мне следовало быть еще осмотрительнее, поскольку ни тогда, ни сейчас не было сказано ни слова о том поручении, которое она могла бы выполнять, и о том, в какой степени она связана с Братством. Обрисовав в нескольких словах ночь, проведенную в Париже, я затем подробно рассказал о столкновении, происшедшем в Люксембурге, не забыв особо отметить, что один из нападавших упомянул фон Метца, назвав его дьяволом. Воспоминание о гибели этих людей в очередной раз повергло меня в ужас.

— Приятно, когда враг воздает тебе должное; это даже приятнее, чем похвала друга, — неторопливо промолвил фон Метц. Его самодовольству мог бы позавидовать самый гордый кот. — Хорошо, что эти лицемеры не могут никак позабыть обо мне.

Не хотелось даже думать о том, с чем могло быть связано это замечание.

— Портье в тамошней гостинице, увидев, что мой сюртук пришел в негодность, дал мне новый: в кладовой гостиницы было много забытых вещей, и служащий счел возможным выручить меня. — Чтобы сохранить хладнокровие, мне понадобилось собрать все силы. — Дал мне, между прочим, отличный сюртук, — одобрительно добавил я, подергав лацкан.

— Жаль, что Сангло не было на месте, — заметил Дортмундер, обращаясь к фон Метцу.

— Да. Ему следовало плюнуть на жалобы сестры до тех пор, пока он не покончит с этим делом. — Фон Метц снова глянул мне в лицо. — Вы сильно пострадали?

— Получил пару неприятных порезов и крепкий удар, — ответил я и в доказательство обнажил поцарапанное запястье. У меня появились кое-какие соображения, и я решил, что говорить о более серьезной ране не следует. — Хуже всего было то, что на моей одежде остались заметные пятна крови и грязи.

— Чтобы справиться с двумя опытными убийцами, вам, наверно, пришлось выдержать форменную баталию… — сказал фон Метц. К моей радости, в этих словах прозвучало раздумье.

— Когда достаточно долго живешь, полагаясь только на самого себя, то хочешь не хочешь, а выучишь одну-другую уловку, — хвастливо ответил я. Фон Метц должен был ожидать от Джеффриса бравады. К тому же мне необходимо было скрыть от собеседника слабость, которую я непрерывно испытывал. — Одолеть их было совсем не просто. Эти двое знали свое дело. Если бы мне не повезло, я наверняка лежал бы под обрывом.

— Похоже, что вы в основном оправдали наши ожидания, — подытожил фон Метц. Прозвучавшее одобрение оказалось настолько неожиданным, что я даже смутился. — Думаю, мы сможем так или иначе компенсировать ваши неудобства.

Мне еще ни разу не приходилось видеть такой бездушной улыбки, как у него. Я ничего не ответил.

— А эти бредни насчет одежды? — резко спросил Дортмундер, протестующе подняв руку.

— Согласен, с ней действительно все получилось настолько удачно, что в этом можно усомниться, — с готовностью согласился я и продолжил рассказ об изменении маршрута.

— На всех станциях вы первым делом бежали на телеграф и справлялись о телеграммах для вас. Почему? — продолжал допрос фон Метц. — Да и сами отправили несколько.

— Это от моего поверенного. Судьба связала с ним, а он без денег не желает и пальцем пошевелить, — пояснил я, приходя в неподдельное негодование. — Он должен разобраться с условиями завещания, из-за которых моя семья оказалась в таком тяжелом положении. У меня есть жена и дети, но я не в состоянии доставить их в Англию, пока вопрос с завещанием не улажен. — Я столько раз повторял эту историю, что, к собственному удивлению, сам постепенно начал верить в нее. Да и со стороны должно было казаться, что я настолько увлечен монологом, что мне нет дела до мнения других людей.

— Не удивительно, что вы стремитесь провернуть это дельце, — заметил фон Метц таким тоном, словно впервые слышал эту историю (я-то был убежден, что это не так). — Насколько же эти условия должны быть обременительны для вас, если вам приходится идти на такие жертвы, чтобы достигнуть цели. — Его крокодилья усмешка вероятно, должна была выразить симпатию — впрочем, безуспешно.

— Я должен получить свои собственные деньги, а этот крючкотвор не двинется с места, если я не стану непрерывно давить на него. Он ничем не лучше всего своего проклятого племени, — я замялся, подыскивая слова, — они всегда готовы сцапать ваши денежки, но совершенно не желают честно делать свое дело.

— Увы, так устроен мир, — деланно посочувствовал фон Метц, метнув в меня взгляд, настолько исполненный льда, что я пожалел любого юриста, которому могло выпасть несчастье представлять его в суде. — Но ничего, когда дело закончится, вы сможете расплатиться за все.

— Что вы хотите сказать? — поинтересовался я.

— Учитывая то, что вам пришлось перенести, можно признать, что Викерс был недостаточно щедр, договариваясь об условиях оплаты. Вы можете послать телеграмму своему адвокату и сообщить, что проблемы его гонорара больше не существует и что вы встретитесь с ним сразу же по возвращении в Англию. — Благодаря жуткой неподвижной улыбке, этот совет, а на самом деле приказ прозвучал зловеще. Эти слова, как я понял, подразумевали, что со мной «рассчитаются», если я проявлю малейшее непослушание. Ну а расплатиться с солиситором я смогу лишь в том случае, если меня решат освободить от кары. Я почувствовал холод внутри.

— Ну а как я смогу в этом случае узнать, делает ли он хоть что-нибудь? — взволнованно спросил я, и с удивлением услышал, что мой голос прозвучал по меньшей мере на три тона выше, чем обычно.

— Думаю, дружище, что вы найдете способ, — веско ответил фон Метц. — К тому же если адвокат получит от вас десять фунтов аванса, то, без сомнения, станет уделять вашему делу куда больше внимания. — Он шагнул ко мне, я же невольно отступил на шаг. — Я хотел бы, чтобы вы полностью сосредоточились на порученном вам деле, герр Джеффрис. С учетом рассказанного вами, мне ясно, что у нас есть причины для беспокойства, и я должен быть уверен в том, что вы не позволите себе отвлекаться и не поставите, таким образом, под угрозу выполнение требований мистера Викерса.

Мне не очень понравилось слово «требования», но я лишь пожал плечами.

— Раз вы этого хотите, да еще и собираетесь заплатить, то, конечно, я так и сделаю. Предупрежу парня о том, что скоро придут деньги, как вы сказали, и затаюсь, до тех пор пока не обделаю дельце. — Говоря эти бодрые слова, я все время опасался, что у меня перехватит голос.

— Отлично. — Фон Метц повернулся и сделал несколько шагов по комнате. — Не знаю, объяснил ли вам мистер Викерс, почему ваше задание так важно. Шотландец, к которому вы направляетесь, владеет ключом к переговорам, имеющим большое значение для меня и моей организации. Уже несколько лет я и все Братство наблюдаем за дураками, определяющими судьбу нашей страны. Да, дураками! И лучший пример этому — король Людвиг, годный лишь на то, чтобы строить фантастические дворцы, и его министры, которые позволяют ему это делать. Эти люди не способны оценить мое величие и степень моего предвидения. Мои планы обеспечат Европе великолепное будущее, которого не мог представить себе даже Наполеон. Я превыше всех земных вождей, и меня не сдерживают человеческие условности.

Я был готов к тому, что у главы Братства окажутся большие претензии, но и представить себе не мог той мании величия, которую только что продемонстрировал фон Метц. Опустив голову, я пробормотал, что пути Господни неисповедимы. Мне хотелось притвориться подавленным, поскольку именно такой реакции ждал человек, стоявший в двух шагах от меня, но в первый момент мне лишь с трудом удалось подавить смех: настолько неожиданно прозвучали эти тщеславные бредни. Но и рассказы Майкрофта Холмса, и мои собственные наблюдения говорили о том, что фон Метц, возможно, и сумасшедший, но говорит совершенно искренне.

А тот, полюбовавшись моим смущением, продолжал:

— Братство знает, что эти бездельники очень скоро приведут весь мир к крушению. Фигляры, пытающиеся примирить врагов, совершенно беспомощны. Сербия и Болгария только что освободились из-под власти турок и еще совершенно наивны. Война между ними может стать той искрой, из которой возгорится пламя, способное охватить всю Европу. А я, готовый к этим событиям, буду единственной силой, способной одолеть хаос, и во главе своего Братства под восторженные крики черни взойду на вершину.

— Но ведь Братство, это… это тайна, — пробормотал я, притворяясь внимательным слушателем.

— Это учтено в моих планах. Некоторые из министров безумного Людвига входят в наши ряды, так что я уверен в их поддержке. Мы могли бы нанести удар уже в ближайшем месяце, если бы не противодействие Англии. — Название моей страны он произнес с нескрываемым презрением. — Но Братство не зависит от суеты мелких чиновников. Мы можем заставить их плясать под нашу музыку. И сейчас для этого нужно всего лишь узнать, что же везет этот шотландец. — На сей раз его улыбка породила в моем сознании образ ядовитой змеи, разверзшей в атаке пасть. — Теперь вы понимаете, почему для нас так важно сейчас ваше добросовестное сотрудничество. На сегодня король устраивает нас, но на него нельзя положиться ни в чем, кроме строительства дворцов и крепостей. Если ему придет в голову блажь связаться с Золотой Ложей, то нам может грозить преждевременное разоблачение. Надеюсь, вы понимаете, что меня это не устраивает.

Впрочем, я понял больше, чем было сказано, а именно, что мне не позволят долго оставаться в живых после всего услышанного. Следовательно, меня должны убить вскоре после того, как фон Метц перестанет нуждаться во мне.

Герр Дортмундер с явным одобрением выслушал речь. Он явственно желал произвести на меня впечатление своей значимостью и близостью к предводителю. Эта близость меня очень беспокоила.

— Есть еще одна трудность, — продолжал фон Метц. — В британском правительстве есть люди, пытающиеся противостоять мне. Они прилагают все усилия для того, чтобы это дурацкое Соглашение было подписано. К тому же еще Золотая Ложа… — Последние слова прозвучали подчеркнуто небрежно, но я-то знал, что он ожидает моей реакции. Любая заминка сейчас могла оказаться роковой.

— Золотая Ложа? — переспросил я, уставившись на него с дурацким видом.

— Да, раньше она входила в Братство, но десять лет назад отделилась от нас и теперь преследует свои собственные цели. Эти цели предосудительны, а сама она очень опасна. Члены ложи объявили себя врагами Братства и поклялись разрушить все наши планы. И в Люксембурге на вас наверняка напали их люди. Мне известны все мастера шпионажа, действующие в Европе, не говоря уже о Золотой Ложе. — Он нахмурился и сделал жест, из которого можно было недвусмысленно заключить, что последних, попадись они ему в руки, ждала бы мучительная смерть.

— Ну их совсем, это слишком сложно для меня, — запротестовал я. — Братство, Золотая Ложа… Что там еще дальше?

— Пожалуй, все. Хватит с вас и этого.

— Этот малый, в Кале, тоже был оттуда? — мне не хотелось задавать этот вопрос, как, впрочем, не хотелось и слышать ответ.

— Скорее всего, — ответил фон Метц. — Но, впрочем, его могло подослать британское правительство или…

— Только не это, — осмелился я прервать его. — У того был сильный немецкий акцент, как у герра Дортмундера.

— Ах, вот как, — сказал фон Метц, словно мои слова что-то разъяснили ему. Сделав несколько шагов, он повернулся с таким видом, будто его осенило. — Тогда он точно должен быть из Золотой Ложи. Или же, — продолжил он после недолгой паузы, — один из тех баварцев, которые узнали слишком много и теперь пытаются помочь заключению этого соглашения. Пожалуй, учитывая их намерение сохранить соглашение в тайне, от них можно ожидать таких действий.

От этих слов мне не стало легче.

— Ну и что мне теперь делать? — резко спросил я. — Ведь на плахе лежит моя голова. Как я смогу уберечься от этих золотарей и половины государственных служащих Германии? А тут еще и король, от которого можно ожидать неведомо чего!

— Вам не следует беспокоиться об этом, мистер Джеффрис, — с угрозой в голосе приказал фон Метц.

— Легко вам говорить, — пробормотал я.

Фон Метц метнул в меня бешеный взгляд.

— Я не ожидал, что нам придется иметь дело с таким трусом, — резко бросил он.

— Я вовсе не трус, а просто берегу свою шкуру, — возразил я. — А события последних трех дней доказывают, что мне есть чего опасаться.

— Из ваших слов мне показалось, что вы куда больше думаете о своей безопасности, чем говорите вслух, — недоверчиво сказал фон Метц, — но может быть, я неверно понял вас.

— Именно, что неверно. Август Джеффрис не прячется от драки, но будь я проклят, если позволю убить себя из-за какой-нибудь ерунды, в которой нет моей доли. Тем более просто так. — С каждым словом я распалял в себе негодование, чтобы полностью скрыть трепет. — Откуда я знаю, вдруг вы хотите подставить меня как мишень под выстрелы всяких там лож, а сами тем временем будете обстряпывать какие-то свои делишки? А что мне делать, чтобы не допустить ошибки, если завтра кто-нибудь опять придет убивать меня? Вы можете сказать мне, что надо делать? Может, мне стоит поинтересоваться, на кого они работают, прежде чем мне нанесут смертельный удар? Или, может, следует подать им условный знак? Да и вообще, откуда мне знать, заплатите ли вы мне за работу хоть фартинг? Ах, да, вы ведь обещали, ну а что будет с моей женой и детьми, если я окажусь в безымянной могиле, а вы смоетесь неизвестно куда?

— Мы так не поступим, — герр Дортмундер обиделся не меньше, чем я.

— Почему я должен вам верить? Потому что вы так сказали? Или потому что вы засели в замке и расставили вокруг людей? А может, потому что вы все время твердите о вашем проклятущем Братстве? — Я хрипло засмеялся. — После событий последних дней я ни в чем не могу быть уверен.

— Вы оскорбляете нас, мистер Джеффрис, — воскликнул герр Дортмундер.

— Но он же не слепой, — фон Метц заговорил совсем негромко, но мы оба сразу умолкли. — Может быть, вам послужит доказательством то, что я переведу в тот банк Лондона, который вы укажете, сотню фунтов для вашей семьи, — предложил он. — Это успокоит вашу совесть относительно жены и детей.

Эта уступчивость обеспокоила меня.

— Пусть будет две сотни, — прорычал я. Теперь я окончательно убедился в том, что мои дни сочтены, и деньги, о которых мы спорили, были ценой моей жизни.

— Согласен, — ответил фон Метц, с довольным видом потер руки и подошел к сонетке, подвешенной около камина. — Сейчас мы пообедаем вместе, а потом вы сможете отдохнуть. Завтра вы в обществе герра Дортмундера отправитесь в Мюнхен. Шотландец пробудет там не менее двух дней. Герр Дортмундер устранит его слугу, а все остальное должны будете сделать вы. Если не справитесь с заданием, то лишитесь гораздо большего, чем глаза, — он, ухмыльнувшись, указал на мою повязку.

Я слушал, и с каждым его словом на душе у меня становилось все тяжелее: было ясно, что фон Метц зачитывает мой смертный приговор.

Из дневника Филипа Тьерса

Наконец-то все завершилось. Через два часа после разговора с клерками М. X. отбыл на побережье в отдельном купе ночного поезда. К утру он уже будет во Франции, если Бог и Канал того пожелают. Поезд «Меркурий» стоит наготове, чтобы в тот же час умчать его в Германию. Эдмунд Саттон смог предоставить М. X. одежду и прочие принадлежности для этого путешествия.

Сейчас Саттон замещает М. X. и проводит время за изучением роли Анджело из «Меры за меру». Он уже не раз играл роль М. X. и теперь не видит в ней никаких трудностей, во всяком случае, по его собственным словам.

Сегодня вечером я хочу навестить мать, а затем свяжусь с ее солиситором, чтобы отдать распоряжения насчет ее дома в Рединге.

Глава 14

Проведя беспокойную ночь в продуваемой сквозняком комнате, с неуютной, как могила, кроватью, маленьким камином, пожиравшим дрова, как большая печь в пекарне, и безбожно коптившим масляным светильником, я впервые порадовался тому, что моя записная книжка, в которой были шифры, погибла. Те немногочисленные строчки, которые я записал, восстановив по памяти, должны были броситься в глаза первому же любопытному так же явно, как струя расплавленного металла в темноте. Поэтому всю бесконечную ночь я прятал их на груди, под рубашкой, и мне казалось, что я лежу на камнях. На рассвете меня разбудил один из охранников. Он сказал, что я должен за сорок минут умыться, побриться и позавтракать и выйти во двор полностью готовым к отъезду.

Герр Дортмундер уже поджидал меня подле коляски с поднятым верхом. На сиденье лежали две медвежьи полости.

— Похоже, что с утра будет дождь, — пояснил он. Это были единственные слова, сказанные нами на всем протяжении пути к старинному городу Фрайзингу, некогда выбранному епископом в качестве центра епархии. Теперь же это было ничем не примечательное местечко: роль центра провинции полностью перешла к Мюнхену.

— Не высовывайтесь, — предупредил Дортмундер, — за нами могут следить.

Поскольку городок был когда-то центром епархии, в нем насчитывалось необычайное количество церквей. К одному из этих старинных зданий мы и подъехали. Но не к кафедральному собору, занимавшему центральную площадь, и не к собору Святого Бенедикта; мы торопливо миновали древнее строение, несомненно относившееся к позднеготическому периоду, украшенное великолепными витражами. Я наклонился вперед и вытянул шею, пытаясь получше рассмотреть здание.

— Это собор Святого Георгия; он скоро рухнет, — сказал Дортмундер. Плохо скрытое удовольствие, прозвучавшее в его голосе, неприятно поразило меня: хоть я и не придерживаюсь католического обряда, но уважаю историю, которую олицетворяли эти древние стены. — Сядьте на место, быстро, — прикрикнул мой спутник.

Я поспешил выполнить приказ и успел вовремя, так как Дортмундер толкнул возницу и знаком приказал ему подхлестнуть лошадей. Я вцепился в поручень, и повозка рванула вдоль грязных улиц так, что я обрадовался, когда лошади наконец сбавили аллюр.

В этот миг раздался выстрел, и пуля пробила дыру в тенте коляски. Пристяжная испуганно заржала, вскинулась на дыбы, готовая понести, и, вскидывая голову, попыталась сбросить удила. Возница громкими нечленораздельными криками умудрился успокоить животное. Тем временем напуганные прохожие с криками разбегались в разные стороны. Какая-то женщина упала в обморок, и ее пришлось нести на руках. Другие кучера лихорадочно заворачивали свои упряжки. Дети, восторженно вопя, глазели на суматоху.

— Что за чертовщина? — спросил я.

В это время раздался второй, а затем и третий выстрелы, один из них поразил нашего возницу. Он взревел от боли и испуга и без чувств свесился с козел. На его шейном платке расплылось кровавое пятно.

— На пол! Быстро! Закройтесь с головой! — Дортмундер подтвердил свое приказание крепким толчком и, зазвенев своими огромными шпорами, одним прыжком перескочил на козлы, бесцеремонно столкнул раненого и ухватил длинные вожжи. — Дорогу! Дорогу! — оглушительно закричал он, взмахнув кнутом.

— Кто это был? — выкрикнул я.

— Потом! — рявкнул Дортмундер, и мы понеслись по окраинам города, стремясь поскорее покинуть его, и, как ракета, вылетели на дорогу в Мюнхен, протянувшуюся по берегу Изара. Лишь когда мы удалились от города мили на три, герр Дортмундер ослабил поводья и пустил взмыленную пару шагом. Но он не переставал поминутно оглядываться, словно ожидал преследования.

— Ну и что это было? — спросил я, поднимаясь с пола, и неодобрительно посмотрел на дырки в тенте. — И не пытайтесь отделаться от меня пустой болтовней и неопределенными намеками. Кто стрелял? — настаивал я. — Почему? — Тут до меня наконец дошло, что лошади не понесли. — Ваши лошади…

— Их готовили для армии. Они не боятся стрельбы и будут, невзирая на пальбу, стоять, пока их не погонишь. — Он торопливо огляделся, чтобы убедиться, что нас никто не преследует. — Не беспокойтесь, — ответил Дортмундер. Во время нашего поспешного бегства он потерял шляпу, и я заметил, что его лицо приобрело землистый оттенок. Он ни на мгновение не переставал озираться, его глаза ни разу не остановились ни на одной точке, он не давал гнедым передохнуть, хотя пристяжная заметно устала, а коренная, похоже, прихрамывала на переднюю ногу. — Именно поэтому я и велел вам спрятаться. Много народу очень хочет помешать вам добраться до Мюнхена. Не исключено, что у вас появится возможность убедиться в том, что люди из Золотой Ложи не знают жалости. Я не говорю уже об агентах немецкого и британского правительств, действующих здесь, в Баварии. Да вы, как прислужник из Долины Царей, должны знать об этом лучше меня. — Он отрывисто хохотнул. — Но им хочется оставаться чистенькими, и они избегают решительных действий: боятся запятнать честь своих стран, — это у них святое. А вот Золотая Ложа не испытывает угрызений совести.

— А наш кучер? Вы не подумали о нем? — Я не мог не задать этого вопроса, хотя проявление излишнего беспокойства об этом незнакомом мне человеке могло навести Дортмундера на ненужные размышления насчет меня самого.

— Он же не может разговаривать. А если они попытаются что-либо выведать у него другим способом… у него есть пузырек с ядом, и он воспользуется им. — Дортмундер сказал это пугающее холодным тоном.

Больше всего на свете я хотел сейчас поговорить с Майкрофтом Холмсом. Я твердо знал, что он был бы в состоянии разобраться в этой путанице.

— Ладно, — хрипло сказал я и откашлялся, — раз уж меня ждет встреча с такими людьми, то позвольте мне, не откладывая, послать моему солиситору телеграмму с подробными указаниями. — Я пытался говорить бравым, но раздраженным голосом, ко мне показалось, что эти слова прозвучали глухо и сварливо, с плохо скрытым испугом.

— Скоро мы приедем. Прежде чем идти на вокзал давать телеграмму, вам придется замаскироваться. Не знаю точно, кто следит за нами, но ваша новая одежда больше не вводит этих людей в заблуждение. Вам нужно найти другой костюм. — Он сплюнул и вытянул кнутом по очереди обеих лошадей, хотя на их шкурах еще не просохла пена после бешеной скачки на окраине Фрайзинга. — Вот-вот прибудем на место. Я найду шотландца и позабочусь о его камердинере. Остальное — ваше дело. Советую вам добиться успеха.

Я вспомнил решительный настрой фон Метца, его вооруженную гвардию и начал наконец-то понимать кое-что из объяснений Майкрофта Холмса, когда я работал у него на квартире. И это кое-что потрясло меня. Ставки нынче были огромными. Если соглашение будет сорвано, то почти вся Европа в скором времени окажется покрытой зловещей тенью Братства. Даже если грандиозный заговор фон Метца провалится и ему не удастся ввергнуть весь континент в войну, Братство все равно сможет внедриться в правительства доброй дюжины государств. Я содрогнулся, представив себе Европу, в которой правители ежедневно впитывают яд, источаемый Братством, и в конце концов все страны окажутся изолированы друг от друга, а больше всего Англия, которая и так лежит за морем… В итоге поддерживать мир окажется невозможно.

Через час я смог разглядеть, как посреди великолепного баварского ландшафта постепенно возникают очертания Мюнхена. Мне крайне редко доводилось рассматривать какой-либо город с такими смешанными чувствами, какие в тот день вызвал у меня Мюнхен. Местоположение города, за которым вздымались к небу грандиозные горные вершины, уходившие главами в облака, делало его похожим на город из волшебных сказок. Но в этом городе скрывались опасности, с которыми я прежде даже и не предполагал оказаться лицом к лицу; поэтому восхитительный вид окутался в моем представлении клубами зловещего лживого тумана, как западня в ночном кошмаре.

Когда мы подъехали к вокзалу, начал накрапывать дождик, и я порадовался тому, что в коляске оказались медвежьи полости. Небо стремительно затянулось облаками, спрятавшими солнце, перевалившее зенит.

Герр Дортмундер остановил коляску на Ортенбургштрассе, подле большого склада. Громоздкое темное здание, судя по всему, было построено в четырнадцатом веке. Он резко постучал в ворота условным сигналом. Менее чем через две минуты ворота распахнулись, появились трое вооруженных людей, точь-в-точь напомнивших мне гарнизон вчерашнего замка, и ввели лошадей с повозкой внутрь. Герр Дортмундер стоял в одной из множества узких дверей, выходивших в центральный зал. Место было мрачное и неприветливое. Можно было предположить, что на меня нацелено несколько ружей, но мне почему-то казалось, что это не так.

— Вам нужно замаскироваться. С повязкой на глазу это не так уж легко сделать, поэтому нам придется поломать голову. — Он знаком велел мне подойти.

— Тут найдется место, куда можно было бы положить вещи? — спросил я, вынув саквояж из-под сиденья, где он покоился во время нашей поездки.

— Скоро покажем, — резко отрубил Дортмундер. — Идите со мной.

Я не собирался спорить с ним в этой ситуации и направился следом, держась в шаге от своего провожатого. На сей раз я не слишком старался скрыть любопытство.

— Где мы? — спросил я, когда мы миновали коридор и подошли к ведущей вниз лестнице.

— В Мюнхене. Пока что с вас хватит и этого, мистер Джеффрис. — Видимо, терпение, которое он проявлял, общаясь со мной на протяжении нашей поездки, иссякло, и я не мог ничего с этим поделать. Кроме того, мне показалось, что у него были натянутые отношения с местной охраной.

Наконец мы спустились в подвал. Благодаря древним каменным сводам воздух здесь всегда был сырой, хотя я сразу же понял, что холод имеет более зловещее происхождение, чем просто вечно сырые камни. В дальнем конце просторного помещения я заметил возвышение, на котором, как мне показалось, стоял алтарь. В тусклом полумраке я не смог рассмотреть находившуюся возле него утварь, но был не без основания уверен, что она предназначалась для обрядов, которые я не знал и не желал бы узнать.

— Вы пробудете здесь до завтра, а потом вас замаскируют и отвезут на вокзал, — сказал Дортмундер. В этот момент он больше, чем когда-либо, напоминал карикатуру на Бетховена.

— Но я думал… — начал было я, но он перебил меня на полуслове.

— Станция под наблюдением. Ехать туда сегодня неблагоразумно.

Я постарался не выдать тревоги. Пусть он думает, что я просто огорчен задержкой.

— Ну кто будет за ней следить?

— Те же самые люди, которые стреляли в нас. Скорее всего, Золотая Ложа или агенты этого хвастуна фон Бисмарка. — Жест, который сделал герр Дортмундер, был мне незнаком, но я понял его смысл, отступил на полшага и приготовился слушать дальше. — Они пытаются помешать нам добраться до Макмиллана. — Он яростно мотнул головой. — Неплохо придумано. На их месте я делал бы то же самое. — Очевидно, это сдержанное признание было высшим одобрением, которое он мог высказать по отношению к врагам, и он произнес эти слова не без некоторого изящества.

— Как я смогу сделать то, что вы от меня хотите? — спросил я, следуя за ним в глубь подвала. — Я не смогу уговорить шотландца взять меня на службу, если в меня будут поминутно стрелять.

— Совершенно верно, — согласился герр Дортмундер. — Именно поэтому я и привез вас сюда. Чтобы здешние люди смогли отправиться на поиски убийцы, поймать его и привести сюда. Я хотел бы задать ему несколько вопросов.

Угроза, прозвучавшая в этих простых словах, была куда явственней, чем все, что мне ранее довелось услышать из уст этого страшного человека. Я с волнением подумал, что нахожусь в полной власти этих людей, и если меня заподозрят и положение станет отчаянным, никто и никогда не сможет ничего узнать о моей участи. Как же я изменился за последние несколько дней, — заметил я про себя: оказался в гнезде злодеев, мечтающих уничтожить все, что было мне дорого в этом мире, и все же не считаю положение отчаянным. Я заметил, что к алтарю подходит с полдюжины людей, все в длинных плащах с капюшонами.

— Кто эти люди? — полушепотом спросил я у Дортмундера.

— Это члены Братства. Они совершат обряд, чтобы поддержать вас. Вы должны присутствовать на нем, и это обеспечит вам успех. — Он указал мне на стул с высокой спинкой. — Вот ваше место. Оставайтесь здесь.

— А вы? — спросил я. Мне совершенно не улыбалось оставаться наедине с этими зловещими фигурами.

— Я присоединюсь к участникам обряда. — Он направился было к ним, но вдруг вернулся и повторил предупреждение. — Не двигайтесь с места после начала обряда, что бы ни происходило. Это может… может очень плохо кончиться для вас.

Оглядев мрачный подвал, я решил, что намного хуже быть не может. Я уселся на стул, поставил саквояж между ног и попытался найти удобное положение. Оказалось, что на этом сиденье устроиться вовсе не просто, и после пяти мучительных минут я уселся прямо, понадеясь в душе, что мои кости не слишком разболятся от предстоящей процедуры. Если ритуал затянется, то мне, пожалуй, придется провести в этом мрачном месте больше часа; эта перспектива не прибавила мне оптимизма.

На протяжении следующих десяти минут люди в капюшонах подносили к алтарю различные предметы: внушительных размеров медный чан, небольшую палицу, пару жаровен, которые испускали больше дыма, чем света, кинжал, большой кристалл, полотнище, украшенное странной вышивкой, сломанный посох и кандалы. При виде последних меня бросило в дрожь.

Затем откуда-то донесся звук гонга, отозвавшийся эхом в многочисленных коридорах.

Фигуры в балахонах сразу же расположились по углам алтаря, склонили головы, и я услышал пение, искаженное многоголосым эхом, доносившимся из трех дверей, ведущих в этот огромный подвал. Мгновением позже к алтарю двинулись три коротких процессии, состоявшие из людей, облаченных в такие же плащи с надвинутыми на глаза капюшонами. Миновав алтарь, они направились к порталу, находившемуся в дальнем от меня конце подвала.

Слушая песнопения, я решил, что они поют по-немецки, но на каком-то древнем диалекте. Мне удалось разобрать всего несколько слов, но этого было недостаточно, чтобы понять смысл обряда.

Потом появился человек в длинной красной мантии. По голосу я узнал Дортмундера. Он подошел к алтарю и, воздев обе руки, произнес на архаичном наречии что-то о мощи жертвоприношения. Все остальные пропели в ответ славу могуществу своего Братства. Затем Дортмундер призвал к жертвоприношению.

Трое из людей в капюшонах направились в ближайший коридор, до меня донеслись звуки борьбы, ругательства, и к алтарю проволокли человека с кровавой маской вместо лица. Даже несмотря на полумрак и кровь, обильно заливавшую шевелюру, я разглядел его волосы, как сказала бы моя мать, цвета горящего стога сена, губы, настолько распухшие и разбитые, что он был не в состоянии издавать никакие звуки, кроме нечленораздельных воплей. Руки представляли собой сплошной синяк и распухли, как подушки. Я подозревал, что ему перебили все суставы. При виде этого несчастного я с трудом сдержал накатившую тошноту: я был бессилен помочь ему и презирал себя за то, что предоставляю жертву ее участи. Собрав все душевные силы, я приготовился к дальнейшему.

— Это добыча, которую мы ныне приносим в жертву! — нараспев провозгласил Дортмундер, когда человека приковали к алтарю.

Я раскрыл было рот, чтобы протестовать, но слова замерли у меня на языке, как только один из людей в плаще с капюшоном положил мне руку на плечо и слегка дотронулся до моего горла острым лезвием.

— Смотри! — приказал человек. — И запоминай. Все, кто пытается преградить нам дорогу, умрут так же, как и этот человек. Помни об этом.

Как будто я был в состоянии когда-нибудь забыть это место и чудовищное деяние, свидетелем которого мне пришлось стать. Я порой не мог поверить, что это происходит наяву. Я сидел, скованный ужасом, а Дортмундер в это время раздел человека, прикованного к алтарю, а затем с помощью нескольких своих адептов принялся совершать жуткие, как в кошмарном сне, действия. Он вырезал у несчастной жертвы язык, затем гениталии и под одобрительные выкрики людей в капюшонах положил эти окровавленные куски мяса в медный чан.

Все было залито кровью. Она стекала на пол и окрашивала алым плащи участников отвратительного действа. Жертва злодеяния сразу же лишилась чувств, и я надеялся, что ради его блага, несчастный до самой смерти пребудет в бессознательном состоянии. А церемония меж тем шла своим чередом: люди в капюшонах монотонно пели, а Дортмундер продолжал свою страшную работу.

Человек, лежавший на алтаре, внезапно вздрогнул и испустил ужасный, животный вопль, пронзивший все мое существо; я почувствовал озноб, словно продрог до костей.

— Так будет и с тобой, если ты изменишь нам, — сказал человек у меня за спиной, будто читал по писаному. — Смотри и запоминай.

А мучения человека, распятого на алтаре, продолжались. На его груди, животе и лбу были вырезаны знаки, смысла которых я не понял.

Мне было трудно дышать.

Вдруг Дортмундер громогласно заявил, что эта жизнь, принесенная в жертву, придаст мощи Братству и ему самому, отдаст во власть Братства Камерона Макмиллана и сделает его послушным орудием в руках его членов.

После этого Дортмундер с истошным вскриком взмахнул палицей и раздробил несчастному голову.

Из дневника Филипа Тьерса

Я узнал, что М. X. благополучно попал во Францию и преобразился в одну из трех ипостасей, доступных ему благодаря Эдмунду Саттону. Теперь до самого прибытия в Германию от него не будет известий: во-первых, он боится, что его письма и телеграммы могут быть перехвачены, а во-вторых, стремится в полной мере использовать преимущество быстроходного поезда «Меркурий».

Артур Аптон подписал полное признание в своем проступке и теперь будет держать ответ перед Адмиралтейством, а затем, если дело будет признано достаточно серьезным, и перед Судом Королевской Скамьи. Гарольд Ворсинг по совету М. X. подал в отставку и сейчас пребывает в своем охотничьем домике в Йоркшире, пережидая первую, самую мощную волну позора. Его семейство пытается сделать хорошую мину при плохой игре, но всем ясно, что они крайне встревожены открывшимися обстоятельствами.

Некоторые люди из правительства намекнули графине Наги, что в ближайшие несколько лет ей лучше жить в Париже. Ее добровольный отъезд поможет ей лично и ее стране избежать недоразумений, в результате которых могут всплыть некоторые обстоятельства, обнародование которых не доставит никому удовольствия.

Инспектор Корнелл из Скотланд-Ярда прислал записку, в которой говорилось, что он хотел бы узнать подольше о несчастной молодой особе, личность которой до сих пор не удалось установить. Ему показалось, что на ее теле были нанесены какие-то странные татуированные или выжженные знаки, что наводит инспектора на серьезные раздумья о причине ее гибели. Один из знаков, говорилось в записке, изображал глаз, и это очень неприятно. В правительстве много высокопоставленных масонов, и инспектору придется быть предельно осторожным, если окажется, что это такой же глаз, как тот, который масоны изображают вписанным в треугольник. Я сообщил в ответ, что М. X. будет телеграммой поставлен в известность обо всем этом и пришлет ответ непосредственно Корнеллу в Скотланд-Ярд.

Сегодня мать на несколько минут пришла в сознание, и я могу лишь возблагодарить Бога за то, что был с ней именно в это время.

Глава 15

Итак, я только что стал свидетелем неслыханно жестокого убийства. Я был настолько ошеломлен, что у меня не было сил пошевелиться. Никакие слова или поступки не могли изменить того, что произошло сегодня. И с новой силой во мне ожили мысли об опасности, угрожавшей непосредственно мне: теперь, после того как я стал свидетелем этого омерзительного ритуала, Братство не могло позволить себе роскошь оставить меня в живых. Конечно, со мной разделаются сразу же, как только я выполню поручение. Не исключено, что мне уготована такая же плачевная участь, как и сегодняшней несчастной жертве.

Через несколько минут охранник рывком поднял меня на ноги и, подталкивая, проводил по одному из коридоров в комнату. В голове у меня было пусто; пока мы шли, меня сверлила только одна мысль: в саквояже, который я несу в руке, лежат записные книжки, содержимого которых вполне хватит для того, чтобы Братство признало меня злоумышленником.

Комната, отведенная мне, больше походила на монашескую келью: в эту маленькую клетушку, примерно восемь на девять футов, с трудом помещалась незастеленная раскладная армейская кровать, письменный стол — тоже раскладной, небольшой сундучок и комод. В стене было прорезано два высоких узких окна, выходивших в заброшенный огород, освещенный, однако, тремя факелами. Я находился ниже уровня первого этажа дома и был настолько изолирован от мира, что с тем же успехом мог бы считать, что пребываю в могиле. Усевшись на раскладушку, я попытался собраться с мыслями. Мятущийся свет факелов, врывавшийся через окна из дворика, соответствовал моим бессвязным раздумьям. В конце концов одна мысль оформилась четко и ясно: мне необходимо было что-нибудь сделать с закрытым повязкой глазом. Я отчаянно попытался вспомнить трюк, который некогда показывал Эдмунд Саттон, чтобы применить на практике все, чему научился на его уроках.

В своем несессере я нашел клок хлопчатобумажной корпии и оторвал от него кусочек. Моя сообразительность подхлестывалась страхом и потребностью сделать хоть что-нибудь, чтобы не чувствовать себя беспомощным во власти Братства. Еще я достал свою бутылочку с йодом, вылил несколько капель на корпию и, еще порывшись в саквояже, извлек клей для почтовых марок. Накапав этого мерзко пахнущего клея на корпию, я приложил ее к закрытому веку и держал пальцами, пока она не высохла. Нужный результат оказался достигнут — по крайней мере, так мне показалось в свете факелов — на месте глаза появился ужасный сморщенный шрам. Довольный тем, что мое произведение могло выдержать поверхностный осмотр, я водрузил повязку на место, пытаясь найти в достигнутом успехе основу для оптимизма.

Меня соблазнила было мысль спрятать где-нибудь присланные мне так не вовремя записи о подвигах Братства, но по зрелом размышлении я решил, что это будет неразумно. Любая перемена, любой звук передвигаемой мебели в моей келье мог привлечь к моей персоне нежелательное внимание. Я опасался, что татуировка на моем запястье не сможет полностью усыпить подозрения моих тюремщиков. В поисках постельного белья я открыл сундук и обнаружил там поношенные, выцветшие, но свежевыстиранные простыни и подушку, набитую ячменной соломой, испускавшей затхлый кисловатый запах, сразу же разлившийся по комнате. Не слишком комфортно, подумал я, пытаясь хоть как-то отвлечься от тягостных раздумий. Расположившись на койке, я посетовал про себя на то, что мне не дачи ни лампы, ни свечи: темнота действовала угнетающе и мои движения были очень неловки.

Ночь тянулась бесконечно, и я все глубже погружался в бездну отчаяния. Если эти злодеи так ужасно обошлись с несчастным человеком, который вряд ли мог сильно провиниться перед Братством, то какова же должна быть моя участь, после того как моя миссия окажется разоблаченной? Чем больше я старался выкинуть эти мысли из головы, тем настойчивее они возвращались, как неотвязная зубная боль. Я попытался убедить себя, что голоден, замерз, и поэтому у меня такое подавленное настроение, но сам-то знал, что это не так. Когда я старался заставить себя уснуть, передо мной возникал образ человека из Люксембурга, падавшего в пропасть. К утру я был пьян от усталости и тоски. Поднявшись, я почувствовал, что мои суставы не гнутся. В этот момент до меня донесся шум, похожий на гул многоголосой толпы. Я решил, что должен побриться, и посетовал в душе, что не могу как следует умыться.

— Вы пойдете со мной! — объявил один из охранников, распахнув без стука дверь, когда я брился. Повязка на моем многострадальном глазу была сдвинута, и я порадовался тому, что принял этой ночью меры предосторожности и сделал на месте глаза уродливый шрам. Я был убежден, что света в комнате недостаточно для того, чтобы заметить, что мое уродство фальшиво.

Держа в руке ту самую бритву, которую я купил в Париже, и взмолившись про себя, чтобы мои руки не дрожали, я ответил:

— Я присоединюсь к вам, как только побреюсь.

Стражу это явно не понравилось, но он остался неподвижно стоять в дверях до тех пор, пока я не покончил с бритьем, положил бритву в футляр и убрал в саквояж.

— Герр Дортмундер ожидает вас, — сказал охранник на приличном английском языке. Правда, акцент был настолько силен, что при иных обстоятельствах мог бы произвести комический эффект, которого добивался Эдмунд Саттон, высмеивая толстозадых немцев в своих ревю в мюзик-холлах. Но сегодня мне было не до веселья.

— Естественно, — заметил я, закрывая глаз повязкой и стараясь говорить равнодушно, словно вчерашние события не трогали меня. — Что ж, я готов.

— Ну и гнусный шрам у вас, — не оборачиваясь, сообщил мой провожатый, шагая передо мной.

— Полагаю, это все же лучше, чем размазать мозги по земле. По крайней мере, так я считал тогда, — как мог беззаботней ответил я. — Так что, думаю, лучше остаться без глаза, чем лишиться жизни.

— Это точно, — согласился охранник. Мое хладнокровие не произвело на него никакого впечатления.

Далее я следовал за ним молча; саквояж в руке был тяжелым, как наковальня: эти злополучные записные книжки могли в любой момент выдать меня и сделать все мои уловки тщетными. Я все пытался придумать объяснение, как они оказались в моих руках, когда мы наконец поднялись на верхний этаж и вошли в просторную столовую, облицованную панелями из мореного дуба. Помещение весело озарял играющий в камине огонь, а в полдюжины окон, выходивших на восток, вливался бледный утренний свет.

Герр Дортмундер в одиночестве восседал во главе непокрытого, отливающего глянцевым блеском стола, рассчитанного, по меньшей мере, на двадцать четыре персоны. Перед ним стояло несколько блюд, прикрытых крышками; в руке он держал большую пивную кружку, в тарелке горкой возвышался тонко нарезанный жареный картофель в обрамлении кусочков яйца и сыра.

— Доброе утро, мистер Джеффрис, — воскликнул он, указав мне кресло рядом с собой.

Мне нисколько не верилось в радушие Дортмундера, тем более после того, что пришлось увидеть накануне.

— Я получил интересную телеграмму от Викерса, — вытащив листок из кармана, он помахал им в воздухе и улыбнулся мне. — Вы сообщили ему, пишет он, что решили изменить маршрут. — Выражение его лица стало прямо-таки каменным. — Вы могли счесть это умным поступком, а может быть, вы хотели услужить тому, кто нанял вас. Но вам не мешает понять, что Викерс, как и я, получает приказы от фон Метца. — Он кивнул охраннику, приведшему меня, тот козырнул и вышел, оставив нас наедине. — Вы можете присесть.

Я повиновался и опустился на стул слева от Дортмундера, оставив между нами одно место, чтобы соблюсти дистанцию.

— Мне не хотелось, чтобы он подумал, будто я не выполняю его распоряжений, — пояснил я, пытаясь соблюсти должные пропорции раболепия и брюзгливости. — Он предупреждал, что может в таком случае оставить меня без оплаты.

Дортмундер тяжело вздохнул.

— Вы думаете только о деньгах, мистер Джеффрис. А ведь под угрозой находятся куда более важные дела.

— Конечно, я думаю о деньгах! — негодующе воскликнул я. — Ведь у меня их нет, не так ли? Легко говорить, что деньги — презренный металл, когда их у вас много, но когда их у вас нет, они так же важны, как хлеб насущный! — я окинул жадным взглядом прикрытые блюда, хотя на самом деле совершенно не испытывал голода.

— О, не стесняйтесь, мистер Джеффрис. Здесь горячие булочки с запеченными сосисками, а в том изящном блюде — печеные яблоки. А в том блюде, что подальше — с баварским гербом на крышке — яичница с ветчиной и сыром. На фаянсовом блюде в форме рыбы — жареный картофель. Все прекрасно приготовлено. Угощайтесь всем, что вам нравится. — Он изобразил на лице подобие улыбки; меня же при виде этой оскаленной физиономии тошнило. — Сегодня у вас очень важный день.

— И в чем же его важность? — спросил я, снимая крышку с булочек с сосисками.

— Сегодня вам предстоит встретиться с вашим будущим… э-э… работодателем. Камерону Макмиллану нужен лакей, и вы предложите ему свои услуги, как только он обнаружит, что его прежний слуга скрылся. — Он радостно хрюкнул, что, видимо, означало веселый смех.

— Каким образом вам удалось это устроить? — я пытался выразить удивление, но мои вчерашние подозрения в этот миг обратились в уверенность.

Дортмундер пристально взглянул мне в лицо.

— Неужели вы не догадались?

— О чем? — конечно же, я знал, какой ответ мне предстоит услышать.

— Что вчера мы принесли в жертву именно этого человека, — последовал негромкий ответ. — Я не вижу причин, почему бы Братству отказываться в будущем от работы с вами. Благодаря вам мы получили возможность извлечь из этого парня максимальную пользу. Если бы вас не было здесь, мы, пожалуй, не решились бы ликвидировать его: внезапное исчезновение повлекло бы за собой слишком много вопросов. Но вы здесь, вы займете его место, и расследование, если, конечно, его предпримут, будет весьма поверхностным. Он был простым слугой, да к тому же иностранцем. В заграничных путешествиях не следует полагаться на таких людей.

Он открыл блюдо с яичницей, отделил серебряной лопаточкой два желтка и добавил их в груду еды на своей тарелке.

— Похоже, вы уверены в этом. Кто-то, конечно, сообщит, что слуга сбежал… Но не окажется ли мое появление подозрительно своевременным; я, можно сказать, появлюсь в тот же миг, как тот, другой парень исчез? — Я заставил себя положить булочку с сосиской на тарелку.

— Нет. Если бы шотландец обладал другим характером, у властей, возможно, и возникли бы сомнения, но Макмиллан известен как тяжелый человек, у которого слуги подолгу не задерживаются. — Он назидательно потряс вилкой. — Но человек с такой трудной судьбой, как вы, вправе надеяться получить какую-нибудь помощь именно от такого, как он.

Уверенность, с которой была сказана эта фраза, повергла меня в дрожь.

— Не знаю, — сказал я и откусил кусок, словно набил рот опилками и промокашкой, — если у него такой тяжелый характер, то, наверно, он пожелает взять человека, которого знает. С какой стати ему соглашаться брать меня камердинером?

— У него нет возможности выбирать, по крайней мере сейчас. Он наймет первого же попавшегося. — Дортмундер сделал большой глоток пива. — Последние несколько ночей он провел в очень дорогом публичном доме и не захочет, чтобы это выплыло наружу. Особенно учитывая деликатный и срочный характер поручения, которое он выполняет.

— Пожалуй, так, — согласился я, подумав, что королева не терпит разнузданности и не простит этого даже более важным сановникам.

— Так что как только вы позавтракаете, мы доставим вас на место. Вы скажете, что встретились с Энгусом в пивной, играли с ним в карты, выпивали, и он сказал, что собирается немедленно уехать из Мюнхена. Вы решили не упускать шанс и поспешили предложить шотландцу свои услуги в качестве камердинера. Это должно быть достаточно убедительно. — Он казался очень довольным собой.

Я слушал и безмерным волевым усилием заставлял себя глотать еду, думая про себя, что, может быть, я насыщаю тело, которому в скором времени предстоит стать трупом.

Прошло не больше часа с того момента, как я закончил бритье, а мы уже покинули старый склад. Стояло холодное утро, густой туман, поднимавшийся от реки, делал город похожим на Лондон, но здесь не было всепроникающего запаха морской воды. Лошади уверенной рысью катили коляску по улицам, и я скорее слышал, чем видел жителей вокруг. Тем временем Дортмундер продолжал готовить меня к исполнению предстоящей роли.

— В угоду королю Людвигу весь город сходит с ума по Востоку. В его охотничьем замке есть турецкая комната, а в Линдерхоффе заканчивают строительство его новой прихоти — мавританского павильона. Никому не ведомо, что ему еще взбредет в голову, возможно, индийский замок. — Видимо, он с удовольствием предвкушал конфискацию этих порождений царственного каприза.

Я подумал о фантастическом павильоне, выстроенном Георгом IV в Брайтоне, о котором Красавчик Нэш или еще кто-то из прославленных щеголей начала века сказал, что лондонский собор Святого Павла произвел на свет множество маленьких куполов, и к которому я, несмотря на его явное безвкусие, испытывал искреннюю привязанность.

— Возможно, это и впрямь красивые постройки, — сказал я без всякого осуждения.

Герр Дортмундер возмущенно закатил глаза.

— Если бы он заботился о чем-нибудь, кроме своих построек да оперы, Бавария могла бы стать куда более сильной в военном отношении. А Людвиг и думать не хочет об иной славе, кроме той, что ему приносят его архитекторы да Рихард Вагнер. Байрёйтский театр исполняет все его опусы.

— Говорят, что принц Отто безумен, — вставил я.

— Откуда вы знаете? Что вам об этом известно? — резко спросил Дортмундер и обернулся ко мне.

Тут я опомнился: я же прочел об этом в одной из бумаг, лежавших на столе у Майкрофта Холмса. Я попытался исправить свою ошибку.

— Но разве его не посадили в желтый дом? Я читал об этом в «Миррор», — соврал я. — По-моему, если принца сажают в лечебницу к сумасшедшим, это и значит, что он сам безумен. Хотя всем известно, что короли…

— Если вы не желаете слушать и запоминать, — прервал меня Дортмундер, — то вы не сможете быть полезным Братству, когда мы попадем к мадам Изольде. Лучше внимательней следите за тем, что я говорю.

Я отреагировал на упрек именно так, как следовало Джеффрису, то есть с раздражением:

— Вы же хотели узнать, откуда мне это известно.

Он не удостоил меня ответом.

— Мы начнем с мадам Изольды. Она представит вас Макмиллану. Настоящее ее имя — Лоттелиза Спаннер, мадам Изольдой она стала называться пять лет назад в угоду моде. Ее заведение называется «Восточный рай», и она клянется, что название ему подходит. Судя по тому, что туда частенько забредают поразвлечься арабы и турки, похоже, что ей действительно удалось превратить рядовой бордель в рай.

Я подумал, что, возможно, на выбор места развлечения гостей с востока влияют какие-то другие причины, но ничего не сказал, а Дортмундер тем временем продолжал:

— В общем-то, мы, Братство, даже благодарны королю Людвигу за его страсти. Он напоминает народу о великом прошлом Германии и к тому же так увлечен своими проектами, что передает государственные дела в чужие руки. Двое из его министров входят в наше Братство, и им удается беспрепятственно проводить политику в наших интересах. — Он нахмурился. — Но я подозреваю, что в правительство входят и члены Золотой Ложи.

— Но почему вы так думаете? — удивленно осведомился я, в надежде узнать, какие еще неожиданности подстерегают меня. Я совершенно не желал ввязаться в еще одно столкновение, подобное люксембургскому.

— Потому что некоторые наши действия встречали сопротивление, — в тоне Дортмундера прозвучала такая неприкрытая угроза, что я невольно отшатнулся.

— А не грубовато с вашей стороны, капитан? — развязно спросил я. С каждой фразой я все полнее превращался в Августа Джеффриса, несмотря на то что обстановка становилась все опаснее. — А они, наверно, думают то же самое о вас.

Дортмундер дважды качнул головой.

— Они ответят за все. — Он сделал широкий жест, ткнув рукой в окружавший нас туман. — Скажите спасибо за это, мистер Джеффрис.

— С какой стати? За то, что это так похоже на Англию? — я знал, что иронизировать с этим человеком опасно, но не мог удержаться.

Но тот лишь противно захихикал.

— Не только. А за то, что нас никто не может как следует рассмотреть. — Этой репликой он достиг именно того неприятного эффекта, к которому стремился. — Нам стало известно, что Золотая Ложа отрядила убийцу, чтобы не дать нам добраться до Соглашения. Скорее всего, он прибыл в Мюнхен вчера.

— Убийца? — повторил я, с ненавистью выговорив это слово. — И кто он?

— Этого мы не знаем, иначе, конечно же, за ним следили бы, — недовольно признался герр Дортмундер. — Именно поэтому вам следует быть особенно осторожным. Они уже знают о вас довольно много, особенно после инцидента в Люксембурге.

— Вы, похоже, хотите сказать, что обнаружите убийцу лишь в тот момент, когда он попытается прикончить меня? И вы не будете слишком расстраиваться, если ему удастся сделать это? — Мне не понравились визгливые нотки в моем голосе.

— Это не исключено, — последовал бесстрастный ответ.

О, если бы я смог как-нибудь связаться с Майкрофтом Холмсом! Я узнал бы все, что нужно, о Золотой Ложе и об этом предполагаемом убийце. А при настоящем положении дел я склонен был подозревать, что первая же порученная мне миссия окажется последней, а мистеру Холмсу придется искать себе нового секретаря. Вслед за этой мыслью меня посетила другая, столь же неприятная. Что стало с его прежним секретарем, место которого я не так давно занял? Когда я нанимался на работу, мне сказали, что ему предложили более заманчивое место, и он уволился. Но я не спросил о его дальнейшей судьбе; да и с какой стати мне было интересоваться ею! А теперь мне стало казаться, что я упустил нечто такое, что обязательно следовало знать.

— Не впадайте в панику, мистер Джеффрис, — посоветовал Дортмундер, сопровождая эти слова чуть заметной высокомерной ухмылкой. — Плата, которую вы получите за риск, будет вполне достаточной для того, чтобы смириться с этой маловероятной опасностью.

— Маловероятной, говорите? — усмехнулся я и понял, что чрезмерно углубился в размышления. — Ведь в вас-то не станут стрелять!

— Если и станут, то, надеюсь, не убийца, — многозначительно ответил Дортмундер. — Такую возможность никогда нельзя исключать.

— Если меня не прикончит ваше Братство, то это сделает убийца из Золотой Ложи, — решился я наконец высказать свои мысли вслух.

— Вы совершенно правы, — согласился Дортмундер.

Из дневника Филипа Тьерса

Инспектору Корнеллу снова понадобилось содействие М. X. Пока что мне удавалось отделаться от него, говоря, что М. X. занят делами Адмиралтейства, но я не смогу долго пользоваться этой отговоркой, а Эдмунд Саттон сказал, что не станет участвовать в обмане полиции. Я предоставил полиции оригинал письма, присланного М. X. убитой женщиной, — он дал мне такое указание на случай слишком сильного нажима — это должно удовлетворить их на первое время. В том случае, если инспектор вернется и будет протестовать против дальнейших отсрочек, мы с Саттоном должны будем что-то предпринять.

М. X. телеграфировал, что вскоре будет в Германии и уже выяснил местонахождение Макмиллана.

Глава 16

Никогда не посещайте борделей ранним утром: вы разочаруетесь так же сильно, как и за кулисами балетной феерии. К тому же и там и там пахнет почти одинаково. Вступив за двери с виду вполне респектабельного заведения мадам Изольды, мы очутились среди полного разгрома: разбросанные стаканы, пивные кружки, тарелки с остатками ужина и окурками сигар; мне показалось, что в углу я заметил валявшуюся пару дорогих мужских башмаков и женский чулок. Заспанный лакей в мавританском кафтане провел нас через весь этот хаос, лишь предупредив, чтобы мы не удивлялись утреннему беспорядку. Я заметил, что несколько слуг уже приступили к наведению порядка, чтобы ближе к вечеру новые посетители смогли предаться кутежам и разврату в благопристойной обстановке. В бледном утреннем свете восточные украшения выглядели ужасающе безвкусными, на павлиньих перьях опахал была видна пыль, а позолота на мавританских арках местами облупилась, обнажая грубую древесину.

Мадам Изольда собственной персоной приветствовала нас. Она была облачена в нежно-розовый пеньюар с широкими японскими рукавами и распространяла вокруг густой аромат розового масла, шею ее украшала кольеретка из перьев. Этот пышный наряд не мог скрыть ни дряблости тучной плоти, ни сетки морщинок вокруг пронзительных голубых глаз. Ресницы мадам покрывала тушь, ярко-красная помада скрывала вялость губ, на щеках лежали густые румяна. Ее приветствие, обращенное к герру Дортмундеру, прозвучало слишком радостно для того, чтобы быть искренним.

— Какая неожиданная честь; я так давно не видела вас, — проворковала она, скорее с прусским, чем с баварским акцентом, взяв гостя за руку. — Видеть вас всегда такое удовольствие!

Я попятился в полной растерянности. Как смогу я взглянуть в лицо Элизабет, после того как побывал в этом заведении? Оно не напоминало английские бордели, где посетители не только уединялись в отдельные кабинеты с проститутками, но и вместе веселились, могли играть друг с другом в карты или просто пить вино. Здесь же предлагали развлечения, о природе которых я мог лишь догадываться. Мне не доводилось слышать, чтобы в лондонских притонах предавались таким порокам, признаки которых бросались в глаза здесь. Турецкий ковер, устилавший пол, был покрыт множеством винных пятен; я предположил, что в недалеком будущем они образуют на нем новый запутанный узор. Нетрудно было заметить, что дыры, оставленные брошенными сигарами, непоправимо испортили ковер.

— Вот человек, о котором я говорил вам, — бросил по-английски Дортмундер вместо приветствия. — Мистер Джеффрис, подойдите! — скомандовал он, не поворачивая головы. — Его нужно представить шотландцу. Джеффрис, покажите свое воспитание и поцелуйте мадам ручку.

Я последовал приказанию и развязной походкой, присущей Джеффрису, подошел к хозяйке.

— Доброе утро, мистер Джеффрис, — сказала та по-немецки, протянув мне руку и ожидая, что я склонюсь к ней.

— Доброе утро, мадам, — ответил я тоже по-немецки, и добавил: — у вас здесь очень необычно.

— Хотелось бы на это надеяться! — воскликнула она с жеманным смехом, который, как я предположил, должен был продемонстрировать ее скромность.

— Мистер Джеффрис приехал, чтобы наняться на службу к Макмиллану, как мы и договаривались. Братство рассчитывает на то, что вы сможете представить его. Шотландец все еще здесь, не так ли? — последняя фраза прозвучала скорее обвинением, а не вопросом.

— Он спит с Гретхен и Франсуазой. Провел с ними всю ночь. Они в китайской комнате, вторая дверь налево от лестничной площадки. — Женщина говорила поспешно, будто боялась, что неторопливая речь может вызвать неудовольствие Дортмундера. — Девушки работали очень старательно, mein Herr.

— Замечательно, — отозвался Дортмундер, потрепав мадам Изольду по щеке, словно приласкал послушную собаку.

— За ночь он заказал четыре бутылки шампанского, одну вылил на Франсуазу и слизал все до капли. Как огромный и похотливый щенок. Франсуаза сказала, что он противно щекотал ее усами, — мадам нервно и визгливо расхохоталась. — Уверена, что после такой ночи он сможет подняться не раньше полудня, да и то вряд ли будет в состоянии толком пошевелиться из-за головной боли.

— Отлично, отлично, — похвалил Дортмундер. — Тем больше вероятности, что он не станет придираться к новому слуге. А кто еще из гостей провел здесь всю ночь?

— Только турок, — виновато сказала Изольда и поспешно принялась оправдываться, словно опасалась наказания. — Утром он отказался уходить. Весь вечер просидел, играя в шахматы, чаще выигрывал. Ничего не пил. Не развлекался с девочками. Когда я намекнула, что ему пора уходить, он сказал, что в его стране с гостями никогда не посмели бы обходиться так невежливо. Очень хорошо заплатил. Но даже не взял с собой девочку в номер. Может, он любит мальчиков, но у нас их нет. Судя по его поведению, он вполне мог бы быть монахом.

— И вы хотите, чтобы о вашем доме говорили, что здесь всегда рады гостям, — с недовольным видом заметил Дортмундер.

— Хочу, и поэтому должна сделать все, чтобы этот турок остался доволен. Что станут говорить, если я не позволю ему у нас заночевать? — запротестовала мадам Изольда с таким видом, словно стояла перед судом. Интересно, какая же сила позволяла Дортмундеру держать эту женщину в своей власти, внушая ей такой страх? Возможно, она тоже была свидетельницей столь же ужасного обряда, как тот, что я видел прошлой ночью, в то время как Макмиллан поливал шампанским и облизывал проститутку по имени Франсуаза.

А Дортмундер снова погладил ее по щеке. Недовольное выражение исчезло с его лица.

— Не беспокойтесь на этот счет. Турок может оказаться полезным для нас.

Облегчение, появившееся на лице мадам Изольды, было настолько явным, что при иных обстоятельствах могло бы показаться смешным. Я решил попытаться извлечь из ситуации максимальную выгоду.

— А что это за турок? — с наивным видом спросил я.

— А почему вы спрашиваете об этом? — спросил Дортмундер, метнув в меня настороженный взгляд.

— Потому что мне может пригодиться любой человек, способный посоветовать Макмиллану нанять меня. — Я окинул взглядом двоих вновь появившихся слуг; те включились в уборку помещения. — Думаю, если этот Макмиллан и впрямь такой вздорный человек, как вы говорите, то будет полезно сделать вид, что я переживаю за честь королевы, вам не кажется? — У меня тут же родилась еще одна идея в развитие моей тактики, и я почувствовал прилив энтузиазма. — Если заставить этого турка проникнуться состраданием к такой несчастной жертве судьбы, как я, то вероятность того, что высокомерный шотландец возьмет меня на службу, увеличится. — Я усмехнулся. — Думаю, что смогу показать турку один-другой фокус. — Честно говоря, в тот момент я не имел ни малейшего понятия о том, что мне следует сделать, но решил, что придумаю что-нибудь, когда придет время.

Герр Дортмундер уставился на меня так, словно у меня выросла вторая пара рук или со мной случилось что-то еще более невероятное.

— Продолжайте, мистер Джеффрис, — подбодрил он. — Возможно, в вашем плане что-то есть. — Пожалуй, его не так удивила бы внезапно заговорившая собака.

— Так вот, — дерзко заявил я, — если этот турок спустится к обеду, то я выйду, будто бы случайно, и постараюсь перекинуться с ним одним-двумя словами. Я уж постараюсь выбрать нужный подход. Ну а у нас так или иначе найдется о чем поспорить с турками.

— Только не в таком заведении, — ответил Дортмундер. Он в конце концов решился отвергнуть мое предложение.

— Ну я мог бы иначе как-то привлечь его внимание, — продолжал все более нахально настаивать я. — Например, что-нибудь ляпнуть насчет наших разногласий с Турцией и попросить его объяснить их причины. Он бы быстро понял, что от меня так просто не отделаться. — Снова перед моим мысленным взором возник образ моей невесты, и я в очередной раз почувствовал огорчение из-за того, что приходится делать по роду своей службы. Никакие объяснения не спасут меня от презрения Элизабет.

— Чего ради он станет отвечать на такие вопросы, даже если и знает что-нибудь о международных делах? — Вопрос был задан очень быстро, слова прозвучали отрывисто, как стаккато. Но я уловил в нем и интерес; впервые за все время нашего общения Дортмундер соизволил выслушать меня.

— Ну, тогда я стану отвечать на вопросы, а уж задать их я его заставлю. Если я завернусь в Юнион Джек, ваш шотландец скорее всего решит, что, несмотря на мое появление в подобном месте… и какие-нибудь еще соображения, я окажусь хорошей заменой его сбежавшему лакею. А в противном случае, такой самодур может взять здесь, в Баварии, первого попавшегося лакея с улицы. — Упоминание о пропавшем лакее оживило воспоминания об ужасной прошлой ночи, и мне пришлось собраться с силами, чтобы отогнать их.

— Мистер Джеффрис, — сказал Дортмундер, — похоже, что я недооценивал вас. Может быть, вы и продаетесь, но и продажность нужно умело использовать. — Он улыбнулся своей мрачной улыбкой, наводившей меня на мысль, что он хочет откусить руки или головы тем, кто вызвал его неудовольствие.

— Вы наняли меня, чтобы я сделал для вас работу, — ответил я, стараясь не выказывать оскорбления, — вот я и пытаюсь сделать ее.

— Ну и мы заняты тем же, — он перевел взгляд на мадам Изольду, у которой был вид человека, стремящегося убежать из наглухо запертой комнаты. — Что вы хотели сказать, моя дорогая?

— Если вы сочтете нужным, я прикажу одному из слуг разбудить турка. — Она неуверенно засмеялась и взмахнула рукой, чтобы скрыть свои колебания. — В любом случае он должен был уже подняться для молитвы. Вы знаете, они все так поступают.

— Именно так они и поступают, — подтвердил Дортмундер, словно считал молитву отвратительнейшей из привычек, — да еще и по нескольку раз на дню.

— Да, — вмешался я, вспомнив, что Джеффрис, согласно выдуманной биографии, жил некоторое время в Египте и должен кое-что знать об этом. — У них есть такие башни с площадками, и оттуда громко кричат, когда приходит время молиться. Они бросают все свои дела и кланяются в сторону Мекки. Все, кроме евреев. Да еще женщин. Ну и христиан, конечно.

— Именно так, — согласился Дортмундер. Улыбка продолжала пребывать на его лице, но гнев, внезапно охвативший его, был так силен, что ощущался физически, словно ледяной ветер просвистел по комнате.

Что в обрядах последователей Мухаммеда могло привести его в такую ярость? — спросил я себя. Питал ли он к ним личную ненависть, или таковы были обычаи Братства? Я не знал, как задать этот вопрос, и решил пока не думать об этом. Лучше поразмыслить о том, стоит ли рассказывать Элизабет об этой части моей миссии, если, конечно, мне доведется вообще увидеться с ней.

— Итак, вы вверяете себя заботам… — внезапный сильный стук в парадную дверь заставил его умолкнуть. — Вы ожидаете кого-нибудь? — резко спросил он у мадам Изольды?

Та мотнула головой.

— Мясник приходит с черного хода. Я…

Дортмундер знаком приказал ей замолчать. Мы услышали, как дверь открылась, и кто-то снаружи сказал несколько слов мажордому. Мы трое в это время затаились в безмолвии и неподвижности, словно дичь, учуявшая охотника.

— Мадам Изольда, — сказал вошедший мажордом — тот самый малый в мавританском кафтане, который встретил нас, — у дверей стоит человек. Он приехал в казенном экипаже, судя по гербу на дверце, и утверждает, что должен немедленно поговорить с герром Макмилланом.

— Герр Макмиллан находится в постели, — ответила мадам Изольда с явным облегчением.

— Не думаю, что его удовлетворит этот ответ, — возразил мажордом, — он очень настойчив.

— Скажи ему, чтобы оставил записку, — велела мадам Изольда. — И вообще, почему он явился в это время? С утра сюда никто не должен приходить, кроме торговцев. — Она сразу же заметила свою ошибку и поторопилась исправить ее. — Это, конечно, не относится к вам, mein Herr. Для вас нет ограничений. Вы желанный гость в любое время. В любое. — Но тут она вновь разволновалась и, беспокойно глядя на Дортмундера, спросила: — Но что мне делать, если он не захочет уйти?

— Тогда его все-таки придется впустить, — с выражением покорности судьбе ответил Дортмундер, — вознаградить за ожидание.

Мадам Изольда кивнула так резко, что несколько перьев из кольеретки упали на пеньюар. Она раздраженно взмахнула рукой на мажордома, словно отгоняла назойливого комара:

— Скажи ему, что я не люблю беспокоить моих гостей. Если у него есть сообщение для шотландца или какие-нибудь бумаги, пусть оставит мне, а я передам герру Макмиллану, когда тот встанет. В любом случае он не поднимется раньше, чем придет в себя.

— Я передам ваш ответ, — сказал тот голосом человека, совершенно не уверенного в успехе.

— Скажи ему, пускай приходит в полдень. Тогда он, если пожелает, сможет встретиться с герром Макмилланом за завтраком. — От последнего предложения меня, неизвестно почему, охватил страх.

Герр Дортмундер поднял руку, призывая к тишине, и, прислушиваясь к разговору в передней, сообщил нам:

— Этот человек приехал из канцелярии фон Бисмарка. Он утверждает, что ничего не знает ни о каких бумагах. Думаю, что на самом деле его прислал Крупп. По крайней мере, я слышал, что он спрашивал Камерона Макмиллана из семьи корабельных инженеров Макмилланов. Он должен передать ему предложение от людей, желающих приобрести партию судовых машин, и готов гарантировать большую выгоду в случае успеха сделки. — Тут до нас донесся скрип открываемой двери. — Нет, это неостроумная выдумка. Пытаться без всякой подготовки всучить дураку взятку, не придумав даже никакого благовидного предлога… — Он снисходительно покачал головой. — Нет, он заслужил того, чтобы его прогнали.

— Но… — у мадам Изольды был очень обеспокоенный вид.

— Тише, — вполголоса приказал Дортмундер, и она сразу повиновалась.

Как только парадная дверь захлопнулась, мажордом издал негромкий возглас удивления. Мгновением позже он вошел в гостиную.

Турок уже вышел из комнаты.

Мадам Изольда вздохнула.

— Он захочет есть. Вчера он сказал, что любит, чтобы ему подавали быстро. Пусть повар приготовит ему бараньи отбивные, которые он заказывал прошлой ночью, и проверит, чтобы булочки были горячими. — Ее недоуменный взгляд сменился сердитым. — Будет лучше, если я сама присмотрю за этим.

— А вы, мистер Джеффрис, не хотите ли разглядеть вашего… оппонента поближе, прежде чем начнете разыгрывать свой небольшой спектакль? — Дортмундер слегка подтолкнул меня.

— Вы совершенно правы, — согласился я и вышел в обширный вестибюль, к прихотливо украшенной лестнице. Там, на верхней ступеньке, замерла на мгновение фигура турка, только что приступившего к величественному сошествию вниз.

Я остановился подле нижней ступеньки и приготовился обратиться к человеку в роскошном турецком одеянии. Воздев руки, чтобы мои намерения не могли вызвать сомнений, я взглянул наверх.

В глубокие серые глаза Майкрофта Холмса.

Из дневника Филипа Тьерса

От инспектора Корнелла доставили записку с просьбой сообщить сведения о Викерсе. М. X. оставил мне разрешение в этом случае предоставить основное досье, которое есть у него на этого человека, и предупредить инспектора о том, что, имея дело с Братством, мы должны действовать с величайшей осторожностью. Не вижу в этом пользы, но я выполнил приказание.

Мать снова впала в полную летаргию. Конец уже очень близок.

Глава 17

Он изящно, по-восточному, приветствовал меня, изогнув губы в кривой улыбке.

— Доброе утро, благородный господин, — произнес он на ужасном немецком языке, продолжая важно вышагивать по ступенькам. Длинный халат, достававший до щиколоток, при каждом движении громко шуршал.

Где Эдмунд Саттон умудрился за такой короткий срок добыть этот экстравагантный наряд? — изумился я.

Грим придал лицу Майкрофта Холмса оливковый оттенок, а тюрбан надежно скрывал седеющие волосы.

За ближайшей дверью скрывался герр Дортмундер, и я должен был сыграть свою роль безупречно.

— Это вы так считаете, — ответил я по-английски и повторил уже на немецком языке, прозвучавшем гораздо лучше, чем тот, на котором ко мне обратился турок.

— Вы не немец? — спросил Майкрофт Холмс со своим до неправдоподобия странным акцентом.

— Англичанин, — объяснил я, чувствуя себя одновременно и в дурацком положении, и в смертельной опасности. Теперь я полностью потерял право на любую ошибку, поскольку малейший промах отдаст нас обоих в руки Братства, и виновным в этой беде окажусь я.

— И вы находитесь в Баварии? Да вы путешественник, такой же, как и я. — Он улыбался мне, сверкая ослепительно белыми на смуглом лице зубами, словно был восхищен тем, что между нами нашлось нечто общее. — Я приехал из Бурсы, чтобы посмотреть прекрасный замок короля Людвига. Может быть, вас тоже интересуют эти прекрасные дворцы?

— Нет, я приехал сюда не для того, чтобы любоваться замками. У нас, в Англии, их больше, да и все они не в пример лучше, — хвастливо заявил я, подозревая, что за нами пристально наблюдает Дортмундер.

— Жаль, — заметил турок-Майкрофт. — Замки, озаренные газовым светом, построенные современным способом, а не так, как мы, турки, строили их веками, это достижение, с которым мне еще не довелось встречаться. Его Нойесшванштайн освещается и обогревается газом. Просто чудо. — Он вновь одарил меня сдержанной, но любезной улыбкой. — Я не видел вас вечером. Вы, наверно, приехали очень поздно? Я не стал засиживаться далеко за полночь.

— Я прибыл только утром, — ответил я. О, если бы я мог позволить себе сказать больше!

— Ах, вот как! Наверно, вы задержались в дороге. Видимо, какая-нибудь поломка? Или погода? Какая неприятность. — Отвернувшись от меня, он взглянул в дверь гостиной. — Мадам Изольда, могу ли я попросить завтрак? Кажется, вчера вечером я распорядился. Не хотелось бы излишне затруднять ваших слуг, но я проснулся уже довольно давно и успел немного почитать. — Войдя в зал, он остановился у двери и по-восточному приветствовал Дортмундера. — Прошу простить меня, я не предполагал, что у вас гости. Да еще так рано утром.

Лицо мадам Изольды под слоем румян и пудры пошло алыми пятнами, она в замешательстве перевела тревожный взгляд с Дортмундера на Майкрофта Холмса, потом обратно, словно ожидала, что кто-то из них подскажет ей ответ. Но ей никто не помог, и она после недолгой паузы проговорила:

— Герр Дортмундер мой старый… партнер.

— Как приятно, должно быть, возобновить ваше знакомство, — светски заметил Майкрофт Холмс и указал в сторону арки в противоположной стене зала. — Не хотели бы вы подать мне завтрак туда? Посидеть на утреннем солнце будет очень приятно.

— Я сейчас же прикажу Феликсу, — ответила мадам Изольда, очень довольная тем, что наконец-то нашелся повод чем-нибудь заняться, и сразу же подозвала мажордома. — Поставьте в кабинете стол перед окном и подайте туда завтрак для герра Камира.

— Герр Камир, — вступил в разговор Дортмундер, — я слышал, что вы приехали из Бурсы?

— Да, сейчас я приехал именно оттуда, — ответил Майкрофт Холмс с легким поклоном. — Но на самом деле моя семья пребывает в Измире, который вы и неверные греки называют Смирной. — Он сделал паузу и заговорил спокойным голосом, который, однако, через несколько слов стал накаляться от страсти. — Я не хочу оскорбить никого из христиан, они поклоняются Священному Писанию, как и мы, да и евреи, но греки злоупотребляют терпимостью и уважением, с которыми мы относимся к людям Писания, они хотят вторгнуться в нашу страну, а такое положение вещей уже тревожит нас. Они говорят, что это их историческое право; а вот если бы мы в свое время заняли Вену, то все теперь шло бы совершенно по-другому. — Его немецкая речь стала совершенной непонятной, будто герра Камира полностью захлестнул поток чувств. Я не мог не восхищаться этим представлением и степенью самообладания мистера Холмса, который, несомненно, знал, какой большой опасности мы подвергаемся.

Но герр Дортмундер все же проявил интерес к этому словоизлиянию.

— А как вы считаете, есть ли опасность настоящей войны?

— Да пошлет нам Аллах мир, — ответил Холмс, — если будет на то воля Его.

Я заметил, что по лицу Дортмундера скользнула усмешка.

— Полагаю, вы правы.

Мадам Изольда снова занервничала. Неуверенно приблизившись к Майкрофту Холмсу, она сказала:

— Ваш завтрак будет готов через несколько минут, герр Камир.

— Прекрасно, — одобрил тот и обернулся ко мне. — Может быть, вы, англичанин, присоединитесь ко мне и расскажете о замках на острове королевы Виктории?

Я быстро глянул на Дортмундера; тот кивнул в знак согласия.

— Хорошо. Но предупреждаю вас, что достижения короля Людвига не производят на меня впечатления. Он использовал современные машины, а мы, англичане, возводили свои крепости волей, потом и силой наших мускулов.

— Так было построено большинство замков, — ответил Майкрофт Холмс, вновь поклонился Дортмундеру и Изольде и направился в отдельный кабинет, примыкавший к залу. Я зашагал следом. Он, полуобернувшись, спросил меня:

— Как вас зовут, англичанин?

— Август Джеффрис, — сразу же ответил я, стараясь придерживаться образа задиристого проходимца, именем которого назвался. Мы вошли в кабинет и увидели, как мажордом Феликс командует слугами, накрывавшими стол перед окном.

— Джеффрис, — проговорил Майкрофт Холмс, будто пробовал слово на вкус. — Это не самое сложное из имен, с которыми мне приходилось встречаться, — продолжал он на своем ужасном немецком языке, знаком приказав мне последовать его примеру. — Садитесь рядом, герр Джеффрис, и расскажите мне об английских замках, пока я буду завтракать. — Он хлопнул в ладоши и приказал выросшему у него за плечом Феликсу: — Поставьте стул и прибор для герра Джеффриса. Он составит мне компанию.

— Как вам будет угодно, сэр, — почему-то обиженно ответил Феликс и передал распоряжение двум лакеям.

— У меня просто страсть к замкам, — продолжал между тем Майкрофт Холмс в образе герра Камира из Бурсы. — Когда-то я видел руины крепостей крестоносцев и с тех пор стараюсь осмотреть все крепости, в которых еще сохранилась жизнь.

Я улыбнулся в ответ. Для этого пришлось приложить куда больше усилий, чем я ожидал.

— Тогда вы, турки, должны были кое-что узнать об англичанах, — сказал я, надеясь, что мое хвастовство прозвучит не слишком неестественно.

— Да, — согласился Майкрофт Холмс. — Мы узнали, что вы надеваете стальные доспехи для того, чтобы сражаться в знойной пустыне, и вы слишком тяжелы для того, чтобы ездить по пескам на лошадях, поэтому должны были плыть издалека. — Он кивнул мне и оглядел стол. — Ну, скоро можно будет наконец поесть, — и чуть слышно добавил по-английски: — Нас подслушивают.

— Я знаю, — ответил я по-немецки, и вздернул голову. — Ваши воины могли считать наших глупцами за то, что те сражались в броне, но…

— …И рисовали черно-белый крест на груди. Любой лучник тоскует по такой мишени, — продолжал он на своем чудовищном немецком. — Это так облегчало работу нашим.

— А наши рыцари были мучениками за веру, — вспыхнул я.

— Да, были. И потерпели поражение.

В этот момент лакеи принесли стулья, и он одобрительно кивнул. Когда мы подошли к столу, чтобы сесть, он пробормотал по-английски, не шевеля губами:

— Ваше последнее сообщение было очень тревожным. Я сожалею, что обстоятельства вынудили меня задержаться на два лишних дня. Я рассчитывал вмешаться, прежде чем ситуация настолько усложнится. Скажите что-нибудь по-немецки.

— Я не назвал бы это поражением, — возмутился я.

— Не согласен, — со мной вновь разговаривал турок Камир, — ведь мы не пошли по пути Запада, — и добавил чуть слышно: — Все оказалось гораздо труднее, намного труднее, чем я предполагал.

— Крестовые походы были славнейшими из войн, — воскликнул я по-немецки.

— И все до одного были проиграны, — повторил Майкрофт Холмс. В его голосе послышался оттенок юмора, так благодушный учитель спорит со способным учеником. — Не станем сейчас говорить о потерях, — он вновь понизил голос: — Вы в большой опасности?

— Дело стоило риска, — громко ответил я на последний вопрос, как будто продолжал разговор.

— Вы так считаете? — удивился турок Камир. — Мой дорогой Гатри, — негромко продолжил он, — меня охватывает тревога.

— Да, — согласился я. Звук моего собственного имени захватил меня врасплох, и мне пришлось скрывать замешательство под маской негодования. — И неудивительно. Германия — самое странное место из всех, которые я когда-либо видел.

— Несомненно. — Холмс казался невозмутимым, видимо, ремесло научило его полностью контролировать свои чувства.

Нам подали крепкий кофе; от чашек поднимался густой аромат. Я обратил внимание на то, что мой собеседник извлек из своих просторных одежд пакетик. Он назидательно заметил:

— Это сахар, дорогой сэр. Я нахожу, что здесь сахар совсем не тот, что в моей стране, мне не нравится его вкус. К тому же, — прошептал он, — в него так легко добавить яд.

— Вы правы, — согласился я, подавив дрожь.

— Скоро подадут хлеб и баранину. Не откажитесь разделить их со мной, — предложил он на своем ужасном немецком языке. — Очень мило со стороны мадам Изольды сделать это для меня; ведь ей нечасто приходится принимать моих соотечественников, и она не знает наших вкусов. — Он закашлялся, закрыл лицо салфеткой, якобы стремясь подавить спазм, и быстро прошептал: — Угрожает ли вам непосредственная опасность сейчас? Этот человек из Братства? Со мной часто так бывает, если утро холодное, — громко сказал он, отложив салфетку. — Наверно, туман раздражает горло.

— Это частое явление, — согласился я и добавил: — Ваши предположения совершенно верны.

— Вы имеете в виду мадам Изольду? — его странный акцент, казалось, усиливался.

— Я о вашем последнем замечании, — ответил я, чувствуя, что внутри все сжимается. — Редко приходится сталкиваться с таким приемом, как тот, что я встретил в этой стране. — Возможно, это было слишком дерзко, но я знал, что герр Дортмундер ожидает от Джеффриса чего-нибудь подобного.

— Действительно, это прекрасное и гостеприимное место, — согласился Майкрофт Холмс тоном Камира. — Я выходил сегодня утром, до вашего появления, хотел прогуляться и имел возможность восхититься этим городом. Жаль, что погода оказалась неважной. Решительно, Мюнхен — настоящая драгоценность.

— Я разделяю ваше восхищение, — решил я подхватить тему.

Он кивнул и знаком приказал подошедшему лакею положить передо мной серебряный прибор и салфетку.

— Ваш кофе остынет, — предупредил он.

— Да-да, — согласился я и, послушно подняв чашку, поднес ее к губам и попробовал ароматный напиток.

В этот самый миг и окно и чашка разлетелись на куски.

Я был настолько потрясен, что застыл на месте и не сразу осознал, что Майкрофт Холмс пригнулся под стол и снизу дергает меня за полу сюртука. Запоздало отреагировав на опасность, я уронил стул и тоже пригнулся.

В доме раздались крики, в кабинет, размахивая пистолетом, ворвался Дортмундер; его лицо было перекошено от гнева. За его спиной пыталась укрыться мадам Изольда. Всюду слышались торопливые шаги — слуги спешили выяснить причину беспорядка.

— Дорогой сэр, дорогой сэр, — причитал Холмс-Камир, — в вас кто-то стрелял. Вам нужно отойти от окна.

В этот момент раздался второй выстрел, и я почувствовал, как что-то обожгло мой лоб. От боли я отпрянул, споткнулся об упавший стул и, свалившись на пол, почувствовал, как по лицу потекло что-то горячее и липкое.

Дортмундер бросился к двери, резко распахнул ее, выглянул украдкой на ярко освещенную улицу, поднял пистолет, пригнулся и выстрелил.

Майкрофт Холмс, в своем изумительном образе Камира, склонился надо мной.

— Вы ранены, дорогой сэр? У вас кровь на глазу.

— Неудивительно, — пробормотал я. — Какого дьявола все это могло значить? — воскликнул я по-английски, пытаясь сесть. В голове звенело, будто там устроили кузницу, а многострадальная повязка снова пропитывалась кровью. — Несколько секунд, и я приду в себя, — сказал я, надеясь, что не ошибаюсь.

— Дорогой сэр, я не понимаю вас, — жалобно сказал Майкрофт Холмс: Камир не должен был знать английского языка.

— Говорю, что сейчас мне станет получше, — повторил я по-немецки.

Герр Дортмундер захлопнул дверь и подошел ко мне, на ходу запихивая пистолет в карман.

— Стрелок чуть не попал в цель, мистер Джеффрис.

Встревоженная мадам Изольда суетилась вокруг меня. Приподняв край повязки, она взглянула на мой заклеенный глаз, скорчила гримасу отвращения и поспешила сдвинуть повязку на место. Я снова возблагодарил небо за то, что изобразил на веке такой уродливый шрам.

— Я пошлю за водой, — сказала хозяйка, — надо промыть рану.

— Я буду признателен вам, — ответил я, принимая салфетку, предложенную Холмсом.

— Но, герр Джеффрис, — растерянно заговорил Камир, — кто же стрелял в вас? Добрый сэр, наверно, вам угрожает опасность, вас преследуют очень злые люди, раз они решились на такой серьезный шаг.

— И впрямь, можно так подумать, сэр, — обратился к нему Дортмундер. — Этому молодому англичанину ужасно не везет: на него нападали уже трижды, с тех пор как он приехал на континент. Придется мне позаботиться о том, чтобы он не подвергался впредь такой опасности. — Последние слова предназначались как для меня, так и Майкрофта Холмса в образе турка.

— Не могу даже представить, чтобы у кого-нибудь нашлись причины желать мне зла, — слабым голосом ответил я по-английски. — Я приехал по поручению джентльмена из Лондона и надеялся, что мне удастся вернуться домой, нанявшись к какому-нибудь английскому джентльмену, которому был бы нужен слуга, чтобы не оплачивать самому вторую часть путешествия. А вместо этого получаю одни неприятности, да еще и на мою жизнь кто-то неизвестно почему покушается.

— Ужасно, ужасно, — согласился Дортмундер.

К этому времени я стер большую часть крови с лица и обнаружил, что она все еще продолжает сочиться из раны. Прижимая салфетку ко лбу, я попытался подняться на ноги. Мое лицо сразу же покрылось обильным потом, а ноги подкашивались.

— Позвольте помочь вам, дорогой сэр, — предложил Майкрофт Холмс, протянув мне свою длинную узкую ладонь. Я взялся за нее, и он поднял меня на ноги. — Ну вот. А теперь можете сами взглянуть на свою рану. Мадам Изольда подаст зеркало.

Мадам Изольда, счастливая тем, что у нее появилось какое-то занятие, поспешно удалилась, чтобы доставить зеркало. Я же стоял, пошатываясь, и меня знобило, как от сильного холода.

— Принесите кофе, — приказал Холмс галдящим слугам, — и поживее.

— И налейте в него шнапсу, — добавил герр Дортмундер. — Вам нужно поскорее сесть, мистер Джеффрис.

— Да, пожалуй, — согласился я, столь же благодарный за немедленно поданный стул, сколь и встревоженный прикованным ко мне вниманием.

Царила такая суматоха, что никто не обратил внимания на тяжелые шаги на лестнице. Все были поражены, когда требовательный голос, в котором слышалась неистребимая шотландская картавость, спросил по-немецки:

— Ну и что за чертовщину вы здесь устроили?

Из дневника Филипа Тьерса

Этим утром мы, то есть Эдмунд Саттон и я, пережили еще один визит мисс Ридейл из Твифорда, невесты Г. Она больше всего расстроена отсутствием известий от него, а также тем, что он не посетил их семейное собрание, чем доставил ей немалые затруднения. Она сказана, что непременно должна связаться с ним, чтобы вместе с ней присутствовать на свадьбе ее кузена, которая состоится через четыре дня, и не примет никаких оправданий. Вероятно, в ее семье есть недовольные тем, что государственная служба Г. требует от него так много времени и сил. Она оставила ему записку, предупреждая, что недовольна последними событиями и поворотом, произошедшим в последнее время в их отношениях.

Глава 18

Макмиллан был облачен в роскошный халат из тартана его фамильных цветов, с широкими бархатными отворотами, под которым, похоже, ничего больше не было. Излишества предыдущей ночи отразились на его внешности, оставив темные круги под опухшими голубыми глазами. Но, несмотря на это, он выглядел достаточно внушительно. У него были роскошные бакенбарды в виде котлет, переходящие в экстравагантные кавалерийские усы. Залысины уже заметно врезались в огненно-рыжие волосы, оставив надо лбом заметный «клюв вдовца». Крупно очерченные ноздри раздувались, переносица настолько выдавалась, что Макмиллану не составляло никакого труда смотреть на окружающих сверху вниз. Тонкие губы его крупного рта были сжаты в твердую линию. Достав из кармана небольшой пистолет, он осмотрел комнату.

Я неоднократно пытался представить себе, как буду разговаривать с этим человеком, но никак не думал, что это произойдет таким образом. Попытался было поклониться, но приступ головокружения заставил меня вцепиться в стул. При этом я увидел, что мой саквояж лежит под стулом на боку, и понял, что должен его поставить правильно, прежде чем кому-нибудь придет в голову заинтересоваться его содержимым.

— Мне послышались выстрелы, — он подмигнул мадам Изольде, которая только что явилась из глубин своего заведения, прижимая к груди небольшое зеркало. — Поединок за вашу благосклонность, я угадал?

Та покраснела и заторопилась ко мне, оставив любопытного шотландца без ответа.

Я взял зеркало и посмотрел на глубокую рану на лбу. С первого взгляда мне показалось, что она восемнадцати дюймов длиной и глубиной не менее пяти, хотя я знал, что на самом деле ее длина не более трех дюймов, и пуля всего лишь содрала клок кожи, из-под которого обильно сочится кровь, заливая лицо. Я вздохнул и взял кусок материи, которую мне дали вместо насквозь промокшей салфетки. Я прижимал его ко лбу, как можно теснее сжимая края раны, и чтобы шрам был поменьше, и чтобы избежать загрязнения.

— Премного благодарен вам, — сказал я, возвращая зеркало мадам Изольде.

— Отнеситесь к этому серьезно, — сказала она, словно откликнувшись на мои собственные мысли, — рана очень опасная.

— Мне тоже так кажется, — согласился я и заметил, что Макмиллан подошел поближе ко мне.

— Я могу помочь, — вызвался Майкрофт Холмс. — Нас учат этому.

— Боже правый! — воскликнул Макмиллан, обратив внимание на пропитанную кровью салфетку и разглядев, что представляет собой мой лоб. — Что, действительно так плохо?

— Не так плохо, как кажется со стороны, — ответил я, пытаясь говорить спокойно. Я понимал, что обильное кровотечение вызвано мелкими осколками стекла, впившимися в лоб и щеки. — Но знаете, как это бывает с ранами на лице.

— Их словно сам дьявол выдумал, — сказал Макмиллан, искоса взглянув на меня. — Вы служите здесь?

Весь план моей миссии сразу прояснился в голове.

— Не совсем так, — ответил я. — Я пришел сюда в надежде, что вы, сэр, возьмете меня к себе на службу. — Поднявшись на ноги и стараясь не слишком качаться, я пытался убедить шотландца, что из меня выйдет вполне приемлемый слуга. Я говорил по-английски, к неудовольствию мадам Изольды и очевидной растерянности Майкрофта Холмса. — Вчера вечером я встретил человека по имени Энгус; он рассказал, что служил у вас, но собирается уехать сегодня утром с первым поездом. У него дома какие-то неотложные дела, по крайней мере, так он сказал. Я подумал, что раз он уехал, вы захотите взять кого-нибудь на его место, вот я и пришел, чтобы выяснить…

— Что за ерунда насчет отъезда Энгуса? — удивился шотландец. — Он мне ничего не говорил.

— Зато мне сказал. Сказал, что вы были заняты, и он не хочет беспокоить вас, пока вы здесь. Сказал, что он давно думал об этом. — Это все звучало достаточно неопределенно, но я надеялся, что Макмиллан не станет задавать лишних вопросов. Подцепив ногой саквояж, я подвинул его поближе. Чье-либо праздное любопытство к его содержимому было мне сейчас вовсе ни к чему.

— Опять эти штучки с дядей? — с раздражением сказал Макмиллан. — Я думал, что он наконец разобрался с ним.

— Похоже, что нет, — ответил я, довольный, что моя уловка удалась. При этом я заметил, что и на мрачном лице Дортмундера появилось довольное выражение. — Он был уверен, что наконец-то получит наследство.

— Разве нормальный человек захочет управлять гостиницей? — язвительно рассмеялся Макмиллан. — Он до самой смерти так и останется слугой, если решит пойти по этому пути. Хотя, — он с осуждением пожал плечами, — может быть, именно для этого он и был рожден.

— Если так, то это доставит ему удовольствие, — решился вставить я и еще раз промокнул рану. — Но из-за его отъезда у вас, сэр, могут возникнуть неудобства. Хотелось бы надеяться, что вы возьмете меня на службу с испытательным сроком. — Я попытался по возможности незаметно оправить сюртук и сорочку. — Мне кажется, что здесь, в Германии, вы вряд ли найдете сейчас много англичан, стремящихся найти работу.

— Но в вас почему-то стреляют, — резонно возразил Макмиллан.

— Прошу прощения, сэр, но, полагаю, что стреляли в турка, — я показал на Майкрофта Холмса и понизил голос. — Думаю, что не стоит полностью принимать на веру его рассказ о том, что он приехал изучать замки. — Судя по тому, что я знал о характере Макмиллана, он должен был поверить, даже если бы я сказал, что в турка стреляли только за то, что он турок.

— Может быть, вы и правы, — проговорил Макмиллан и сунул руки в карманы, словно хотел избежать прикосновения к чему-то нечистому.

Я поспешил закрепить наметившийся успех.

— В окнах не самое лучшее стекло. Очень может быть, что стрелок просто-напросто плохо разглядел цель.

— Совершенно верно, — он вздохнул. — Ладно, когда вы приведете себя в порядок, приходите в мою комнату, где я буду завтракать. Там мы обсудим, что вам делать. — Он взмахнул рукой. — Возможно, вы и слуга, но вы британец, и будет неправильно оставить вас в Баварии среди шлюх, турок и людей, которые стреляют в них с улицы. Ладно. Решим, какой вам дать испытательный срок и какое жалование назначить, если я останусь вами доволен. Он повернулся к мадам Изольде. — Пришлите завтрак мне в номер. Чай с молоком, а не со сливками. Проверьте, чтобы в овсянке не было комков. — С этими словами он бросил на Майкрофта Холмса взгляд, исполненный глубокой неприязни, и вышел из комнаты.

— Призываю вас за мной, — сказал Холмс, сделав общий поклон всем присутствующим. Непривычные для европейского взгляда манеры Камира проявлялись все заметнее. — Коран предписывает нам проявлять милосердие. Позвольте мне помочь вам, как того требует моя вера.

— Действуйте; это будет куда лучше, чем приглашать врача: в этом случае все станет известно полиции, — предупредил герр Дортмундер. — Если этот… джентльмен сможет заштопать вас, то так будет лучше.

Он повернулся к мадам Изольде и принялся бранить ее за то, что она допустила это нападение.

— Но откуда я могла знать? — запротестовала та.

— Вы должны знать все сплетни. Я рассчитываю в этом на вас… — Завершения их спора я не дослушал, так как осторожно направился по лестнице вслед за Майкрофтом Холмсом, держа в левой руке саквояж, тяжелый, как свинцовая гиря.

В его комнате я увидел посреди большого ковра, покрывавшего пол, маленький коврик.

— Для молитвы. Известно, что такой коврик должен быть у каждого мусульманина. Несравненный мистер Саттон предусмотрел это.

— Одному Богу известно, где он достает такие вещи, — сказал я, обернувшись, чтобы убедиться в том, что дверь закрыта.

— Он актер, а актерам может потребоваться самый различный реквизит; во всяком случае, он нередко объяснял мне это. В настоящее время он импровизирует в роли Майкрофта Холмса, человека строгих привычек. В роли, которую ему уже приходилось исполнять прежде. Она ему прекрасно удается, по крайней мере до тех пор, пока не нужно говорить. А теперь идите к окну и позвольте мне взглянуть на вашу рану. — Он издал странный кудахчущий смешок. — И не стоит чрезмерно переживать. В свое время мне довелось зашить не одну пулевую дырку. У меня есть пинцет, и я достану осколки стекла, от них, наверно, саднит, словно в вашей царапине сам черт сидит. Вот, вижу все. — Он подождал, пока я уселся, исполняя его приказание. — Скажите, кто стрелял в вас и почему? У вас есть хоть какие-нибудь соображения? И как получилось, что Дортмундер ходит за вами, как собака? Не может ли он иметь отношения к выстрелу? А может быть, вас раскрыли? Это подходящая причина для убийства. Будет лучше, если вы расскажете мне все, что знаете. Только не нужно этой вашей чепухи насчет немцев, которые стреляют наугад в случайно подвернувшихся турок.

— Мне нужно было хоть что-то сказать, чтобы убедить Макмиллана. — Я принялся возиться с глазной повязкой. — Проклятая тряпка!

— Будьте любезны, оставьте ее на месте. Я сделаю все вокруг нее. — Открыв кожаный несессер, лежавший на ночном столике, он извлек небольшой пузырек. — Перекись водорода. Будет больно, но позволит избежать заражения.

Я кивнул и сжал челюсти, а мистер Холмс принялся возиться со мной.

— Пока я буду лечить вас, расскажите мне обо всем, что произошло за последние несколько дней. — Он спокойно и методично обследовал мой лоб и остальные, менее значительные повреждения на лице. — Судя по всему, вы вели бурную жизнь.

— Это слишком невыразительное слово, — сказал я и кратко перечислил все события, случившиеся со мной с тех пор, как я покинул Англию. Я постарался не вдаваться в подробности того, как я убил человека, хотя горестное чувство, которое владело мною, конечно, не могло не проявиться и сейчас. Мой рассказ прервался, когда он опытной рукой принялся стягивать четырьмя стежками рану. Стиснув зубы, я дождался, пока пройдет самая острая боль, и продолжил свой отчет. Когда обработка раны закончилась, я дошел до убийства, свидетелем которого стал вчера вечером. Тонкие губы Майкрофта Холмса отвердели.

— Поручая вам эту миссию, я никак не мог ожидать, что она окажется настолько опасной, — сказал он, убирая медикаменты. — Поначалу все казалось достаточно простым. Прошу простить меня за то, что я вверг вас в такое опасное предприятие. Это вовсе не входило в мои намерения. Также в мои намерения не входило оставить вас одного, без помощи, на поле боя. Однако, — он ободряюще и вместе с тем испытующе глянул на меня, — во много раз опаснее будет освободить вас от этой работы сейчас. Ради вашей будущей безопасности ее следует продолжать.

— Продолжу, раз это необходимо, — ответил я убежденно, ощущая, однако, несправедливость происходящего со мной. — Я потрясен тем, что узнал о Братстве, и сделаю все, чтобы разоблачить его. Но я не знаю, что и думать о Золотой Ложе.

— Как и я, — задумчиво сказал Майкрофт Холмс.

— Вы хотите сказать, что ничего не знаете о ней? — спросил я, и кровь тревожным набатом забилась в раненом лбу.

— О, до меня доходили глухие слухи, но известно мне действительно очень немного. Мне, конечно, хотелось бы узнать побольше, чтобы можно было оценить ее роль в происходящем. — Он принялся загибать длинные пальцы. — Первое. Допустим, что члены ложи стремятся сохранить статус кво и все их действия сводятся лишь к тому, чтобы помочь нашим усилиям. — Скептическая улыбка показала, насколько маловероятной Холмс считает такую возможность. — Второе. Они могут стремиться раскрыть секрет нашей работы с теми же целями, что и Братство; самим захватить власть над Европой. Третье. Использовать Соглашение, чтобы снискать расположение европейских правителей — или для своей собственной выгоды, или для того, чтобы получить реальную возможность разделаться с Братством. Глупо будет забывать о том, что они такие же фанатики, как и их оппоненты. Четвертое. Они могут быть честными патриотами и стремятся всего-навсего поставить фон Бисмарка в известность о подробностях Соглашения. — Он помолчал, покачиваясь с носков на пятки. — Хотя если они патриоты, то они выбрали самый донкихотский путь для демонстрации своих убеждений, по крайней мере для нашей эпохи. Если их мотивы именно таковы, то это может оказаться бедой для Англии. — Он не без лукавства взглянул на меня. — И пятое. Они могут желать продать Соглашение тому, кто согласится заплатить самую высокую цену. Подозреваю, что Уайтхолл должен будет выиграть этот аукцион, независимо от суммы, до которой дойдут торги. Мы не можем даже представить себе всех последствий обнародования этого Соглашения. К тому же, какую бы цену не пришлось за него заплатить, война все равно обойдется дороже. И шестое, последнее. Золотой Ложе нет дела до Соглашения, но она с его помощью заманивает членов Братства в западню. Поэтому она может поощрять фон Метца на дальнейшие попытки украсть Соглашение, чтобы в мешок влезло как можно больше членов Братства. Этот вариант для нас самый рискованный, поскольку, если Золотая Ложа не заинтересована в Соглашении, Братство может случайно преуспеть в своих усилиях. Или потерпеть неудачу.

— Значит, угроза Соглашению даже сильнее, чем мы предполагали? — спросил я, желая сверить собственные предчувствия с мыслями Холмса.

— Возможно. Все зависит от действительных мотивов действий Золотой Ложи. Но что мне очень не нравится — все эти дела с убийцами. До сих пор я предполагал, что нам следует опасаться только политических махинаторов, но теперь, когда они стали убивать… Да еще подсылать убийц, о которых я ничего не знаю. — Он с сокрушенным видом прищелкнул языком. — Прежде я считал, что знаю всех специалистов по этим делам в Европе. И вот впервые узнал, что Золотая Ложа тоже пользуется их услугами. Как вам известно, я был осведомлен о деятельности Братства, но не о Золотой Ложе. — Он был явно взволнован открытием. — Гатри, здесь кроется еще большая опасность, чем мы предполагали, значит, и оснований для беспокойств гораздо больше.

— Тогда возможность близкого наблюдения за Макмилланом, которую получаю я, становится жизненно важной, не так ли? — Мне было совершенно не нужно слышать ответ.

— Важнейшей, — подтвердил Майкрофт Холмс. Сложив руки, он снова превратился в Камира и приветствовал меня на восточный манер. — Пора в путь, молодой господин. Макмиллан ожидает вас. Не стоит заставлять его ждать слишком долго.

Из дневника Филипа Тьерса

Согласно словам инспектора Корнелла, материалы, подготовленные М. X., не позволяют обвинить в смерти женщины Викерса или кого-либо еще. Если бы не множество глубоких ран, нанесенных перед смертью и до ее падения в Темзу, он счел бы эту смерть самоубийством. У меня складывается впечатление, что он предпочел бы отнести смерть этой женщины именно к этому разряду. Но поскольку в ее легких почти не оказалось воды и была отмечена большая потеря крови, не говоря уже об ожогах, нанесенных раскаленным железом, и других ранах, покрывавших все тело, он был вынужден включить дело в разряд убийств и попытаться выяснить, кто же его совершил.

Глава 19

— Завтра у вас вокруг этого глаза будет здоровенный синяк, — заметил Макмиллан, когда я, пытаясь произвести на него наилучшее впечатление, встал подле стола, на котором стоял его завтрак.

— Это лучше, чем оказаться с расколотым черепом, — ответил я, стараясь не обращать внимания на головную боль. Саквояж, стоявший у меня под ногами, казалось, вот-вот выдаст мою двуличность.

— Вы правы, — согласился Макмиллан, окинул меня критическим взглядом и вздохнул, не в силах сдержать разочарования. — Вам приходилось когда-нибудь прислуживать джентльмену?

— У одного я был клерком, а у другого — секретарем. Начинал я как клерк. Получил эту работу за знание немецкого. — Я чувствовал себя так, словно отвечал в классе, и за неправильный ответ учитель мог наказать меня розгами.

— А как вы смогли узнать язык? — спросил Макмиллан, и в его глазах сверкнуло подозрение. — Ведь не мог же человек вашего положения побывать в детстве за границей!

— Я учил его в школе. Мы могли выбирать: учить химию, немецкий или французский. Я выбрал немецкий, решил, что это будет полезнее, что с его помощью можно будет добиться положения в жизни. — Это было настолько близко к истине, что я почувствовал неловкость. — Я могу еще объясняться по-французски, сэр.

— Ну, это кое-что, — он уткнулся взглядом в овсянку. — А вы знаете, что потребуется от вас, если вы станете моим слугой?

— Кажется, представляю себе. Мне нужно будет присматривать за вашими вещами, ухаживать за одеждой, следить, чтобы она была всегда вычищена, отглажена и починена. Расплачиваться по вашим счетам в различных заведениях, типа этого, и в гостиницах. Помогать, если вам потребуется сделать записи конфиденциального характера, и при необходимости исполнять обязанности вашего парикмахера или повара. Следить за состоянием вашего жилья и держать в должном порядке ваше имущество. — И, опустив глаза долу, я добавил: — Я могу еще управлять лошадьми, если вам понадобится кучер.

— Смотрю, вы предприимчивый парень, но люди вашего сословия и должны быть расторопными, по крайней мере так считается. — Судя по голосу, разговор начал уже утомлять его. — Ладно, мы в Баварии с ее лунатиком-королем. Поэтому я позволю себе прихоть и дам вам испытательный срок на сорок дней. Если к тому времени я останусь доволен, то заплачу вам три фунта сверх стоимости вашего содержания. А если вы мне не понравитесь, я заплачу вам фунт десять шиллингов. Это послужит стимулом к вашему усердию. — Он кашлянул, чтобы придать своим словам больше веса. — Учитывая ваше состояние, я не стану требовать, чтобы вы приступили к своим обязанностям сразу же. Отдыхайте до полудня. И пока вы не примите ваш обычный облик, постарайтесь как можно меньше попадаться мне на глаза: от одного вашего вида молоко свернется.

Я кивнул как мог осторожней, чтобы не вызвать нового приступа головной боли.

— Благодарю вас, сэр. Благодарю вас.

— Если вам уж так нужно кого-то благодарить, то благодарите Энгуса: ведь это он подсказал вам, как попасть ко мне. Если бы я сам из-за его отсутствия не попал в затруднительное положение, то и не подумал бы брать вас на службу, но поскольку нищие не выбирают, вам повезло, — ответил Макмиллан. — И передайте мадам Изольде, что я хочу видеть Франсуазу. Пусть принесет две бутылки шампанского. И бокалы, конечно. — Он подмигнул с нескрываемым сладострастием; я чуть не рассмеялся: настолько шотландский лорд походил на похотливого и коварного развратника из театральной пьесы.

— Будет сделано, сэр, — ответил я и поспешил к двери, решив максимально использовать полученную отсрочку. Чтобы выспаться, мне нужно не менее двенадцати часов, но я решил обойтись тремя. Но, увы, не принял в расчет Дортмундера, который в ожидании торчал у подножия лестницы.

— Ну? — требовательно спросил он, когда я спустился.

— Он согласился взять меня на сорок дней, — сообщил я и добавил: — и велел передать кое-что мадам Изольде.

— Нам не потребуется сорока дней, — удовлетворенно сказал герр Дортмундер. — Мы должны успеть за десять дней, иначе можно не торопиться: мы провалим дело. Сорок дней! Нет, наверно он совершенно безрассуден. — Он окинул меня взглядом, полным осуждения: ведь он считал меня презренным существом, в лучшем случае лишь продажным и безответственным. — Вам заплатят за работу, — добавил он, подтвердив тем самым мои худшие подозрения.

— Это было бы лучше всего, — мрачно ответил я, начиная все сильнее ненавидеть Августа Джеффриса. Чувство это усугублялось еще и тем, что Джеффрис был чистым вымыслом и являл собой только роль, образ, придуманный для определенного случая.

Я начал уставать от того, что мне приходилось все время таскать с собой саквояж, хотя и понимал, что человек, оказавшийся в таком неопределенном положении, как Джеффрис, должен был бы скорее всего вести себя именно так.

Через обеденный зал я прошел на кухню; там мадам Изольда со своими слугами пыталась приспособить что-нибудь, чтобы закрыть разбитое окно. Когда я подошел к ней, она подняла на меня глаза и приложила руку к груди:

— У вас ужасный вид, англичанин, ничего другого сказать нельзя. Надеюсь, с вами больше ничего не случится, пока вы здесь.

— Вы очень добры, — ответил я, — но эта рана вовсе не так серьезна, как кажется. Скоро все заживет. Макмиллан согласился взять меня, и вот его первое поручение: передать, чтобы вы прислали к нему Франсуазу с двумя бутылками шампанского. — Я не смог до конца скрыть удивление, которое испытал, произнося эту фразу, и тем доставил мадам Изольде мимолетное развлечение.

— Не волнуйтесь на этот счет, англичанин. Девушкам приходилось делать для мужчин куда более странные вещи, не сомневайтесь в этом. — Она хлопнула в ладоши. — Ганс, сходи за Франсуазой и скажи ей, что Макмиллана опять замучила жажда. Она знает, что делать.

Я еще несколько минут наблюдал за суетой у разбитого окна, затем извинился и, сославшись на головную боль, очень вежливо попросил разрешения пойти прилечь. Напоследок я выразил мадам глубокую благодарность за все, что она сделала для меня.

— Но я сделала так немного! — воскликнула та, настороженно оглядевшись. — Турок зашил вашу рану, герр Дортмундер попытался найти негодяя, стрелявшего в вас. Правда, безуспешно. Мы так и не узнали, кто стрелял и зачем. Нет, нет, я не могу принять вашей благодарности. — В ее глазах плескался испуг, и я спросил себя, что же на самом деле мог наговорить ей Дортмундер о недавнем покушении.

— Тем не менее я благодарен вам, мадам, — повторил я в надежде, что ее волнение хоть немного уляжется. Безуспешно.

— Вам нужно отдохнуть, англичанин. Если вы не сможете услужить Макмиллану, это может вызвать большое… неудовольствие. — Она изящно кашлянула, намекая, что добавить к сказанному что-либо слишком рискованно. — Около номеров герра Макмиллана есть маленькая комнатка для его слуги. Полагаю, вам стоит разместиться там.

— Очень хорошо, — сказал я, чувствуя, как меня переполняет благодарность за это простое участие с ее стороны, — так я и сделаю.

— Комната на втором этаже, следующая дверь за номером герра Макмиллана. В стенной нише. — Она торопливо взмахнула рукой. — Мне не следует больше разговаривать с вами, мистер Джеффрис. Думаю, что я должна отпустить вас отдыхать и вернуться к своим заботам. Мне еще нужно проследить, чтобы Франсуаза отправилась наверх с шампанским. Надеюсь, — добавила она с отработанной улыбкой, — что их шалости не помешают вам спать.

— Сомневаюсь, что мне помешает хоть что-нибудь, мэм, по крайней мере в моем нынешнем состоянии, — ответил я с легким поклоном. Даже от этого чуть уловимого движения успокоившаяся было голова закружилась вновь. Я поднял с полу саквояж и побрел по лестнице.

Комната оказалась крохотной; в ней с трудом разместилась узкая койка и небольшой комод. Перед крохотным окошком умещался единственный простой стул. Кувшин стоял на высокой узенькой подставке без зеркала. Но для меня этого было достаточно. Опустив саквояж на пол, я задвинул его под кровать, снял пальто и ботинки и улегся на кровать, укрывшись одеялом. Единственное, что я успел подумать: наверно, мне не удастся быстро заснуть.

Макмиллан разбудил меня, как мне показалось, уже через мгновение. Стоя надо мной, он тряс меня за плечо.

— Я сказал, проснитесь, идиот! — воскликнул он с лицом, искаженным от возмущения и страха. — Мне срочно нужна ваша помощь.

Я сел; голова кружилась, как у пьяного. Передо мной стоял полуодетый Макмиллан. Незавязанный халат оставлял открытыми ноги в кальсонах и грудь в исподней фуфайке.

— Что-нибудь случилось?

— Конечно, случилось, — рявкнул он. — Вы срочно нужны мне. — Он отбросил с меня одеяло прочь и рванул за плечи, едва не сбросив с койки. — Срочно! Вы понимаете? Немедленно!

Но к этому моменту я проснулся вполне достаточно для того, чтобы понять, что моя головная боль вовсе не прошла, а лишь переместилась из одной части черепа в другую. Я потянулся к жилету и напялил его, пытаясь сообразить, что же повергло Макмиллана в такую панику.

— Конечно, — сказал я, вновь подняв на него глаза, — если обуваться не обязательно, то я полностью в вашем распоряжении.

— И вовремя, — прорычал он и, схватив меня за руку, поволок в свою комнату. В дверях он остановился и указал на обнаженное тело девушки, которая, как я понял, и была Франсуазой. — Смотрите.

Я сразу заметил искаженные черты лица и напряженную позу.

— Что стряслось? — спросил я, стараясь не выказывать потрясения.

— И десяти минут не прошло… Я не знал, что и делать. — Лицо Макмиллана стало пунцовым, и теперь почти не отличалось цветом от его волос. — Думаю, что надо поставить в известность мадам Изольду.

— Да, сэр, — не задумываясь, ответил я и попытался собраться. — Скажите мне, как это случилось. — Доброе начало, решил я про себя. И у герра Дортмундера, и у Майкрофта Холмса были свои основания узнать о случившейся трагедии.

Макмиллан принялся расхаживать по комнате, потирая голову руками, словно надеялся таким образом привести мысли в порядок.

— Она пришла, когда я заканчивал завтрак, минут двадцать назад. Она… она принесла два бокала и бутылку шампанского. Пока она раздевалась, я откупорил бутылку. Она раз… раздевалась так, что я не мог оторвать от нее глаз. — Он взглянул на труп и сразу же отвел взгляд. — Налила себе шампанского, а потом вылила остатки из бутылки себе на плечи и грудь; мне всегда это нравилось. Произнесла тост за меня, выпила из своего бокала. Потом прижалась ко мне, чтобы… чтобы я выпил свое вино с ее тела. — Он закашлялся. — Я не знаю. Прежде чем я коснулся ее, она содрогнулась всем телом, потом ее начала бить дрожь, она попыталась вздохнуть…

— И что вы сделали? — спросил я.

— Что я мог сделать? Попытался удержать ее, но судороги стали сильнее, и она упала на пол. — Он застыл на месте и закрыл лицо руками. — Посмотрите на нее. Это могло случиться со мной.

Наконец-то дошло, подумал я.

— Вы думаете, что вино было отравлено?

— Ничего другого не могло быть, — ответил Макмиллан. — Как еще она могла… — не закончив фразу, он неопределенным жестом указал на труп.

— Но если было известно, что вы пьете шампанское… по-своему, — сказал я, надеясь, что мне удалось найти достаточно тактичное выражение, — разве из этого не следует, что вам таким образом прислали предупреждение? — Или развлечение, добавил я про себя.

— Возможно, — он уставился на меня.

— И если цель была именно такой, то не лучше ли мне сразу же поставить в известность мадам Изольду, чтобы отравитель узнал, что, так сказать, сообщение доставлено? — Я опять взглянул на девушку. У нее были темные пышные волосы и полные алые губы. Еще полчаса назад она была очаровательна.

— Займись этим, парень, — подтолкнул меня за плечо Макмиллан, — займись.

Я слегка поклонился и шагнул к двери.

— Возможно, понадобится обратиться в полицию, — напомнил я на полпути.

— Мне, конечно же, не придется давать показаний, — он взглянул так, словно я оскорбил его. — Ведь это была проститутка.

— Но она была убита в вашей комнате.

Он отмел возражение взмахом руки.

— Она умерла в борделе. Шлюхи в борделях мрут каждый день, и в полиции должны знать об этом.

— Они знают, — согласился я и вышел, предоставив своему хозяину возможность одеться.

Спустившись по лестнице, я увидел, что Майкрофт Холмс сидит в главной гостиной за шахматной доской, явно не замечая моего присутствия. Герр Дортмундер деловито следил за слугами, забивавшими выбитое окно досками. Вид у него был такой, словно он намеревался подгонять нерадивых своими огромными шпорами.

Мадам Изольда, наливавшая себе в чашку крепкий кофе, обернулась и увидела меня.

— О, мой дорогой, — воскликнула она, — вам нужно что-нибудь еще?

Я чуть заметно поклонился, не отрывая взгляда от пола, чтобы не наступить босой ногой на осколок стекла.

— Не мне, мадам. Наверху большая неприятность. Макмиллан велел мне сообщить вам о случившемся.

Мои слова привлекли внимание Дортмундера, и он резко обернулся.

— Что еще?

— Кажется, что с мисс Франсуазой… произошел несчастный случай, — ответил я, пытаясь держаться насколько мог твердо. Если бы я не был бледен от недавно полученной раны, то теперь наверняка побелел бы, как бумага.

— Несчастный случай? Но как… что могло случиться? — при этих словах мадам Изольда впилась взглядом в Дортмундера.

— Она… кажется, она выпила… плохого шампанского, — объяснил я, с трудом подбирая слова. — Вам бы лучше подняться.

— О да, конечно, — громким голосом нервно ответила она. — Когда с какой-нибудь из девушек случается… неприятность, всегда бывает так неловко. — Она затянула потуже поясок своего розового пеньюара и направилась к лестнице. Было видно, что ей не столько хочется помочь Макмиллану или Франсуазе, сколько покинуть общество герра Дортмундера.

— Подождите, — вдруг приказал тот. — Я пойду с вами.

— Конечно, ваша помощь всегда очень полезна, — ответила мадам Изольда, метнув на него короткий испепеляющий взгляд.

— Вы могли бы и поблагодарить меня, — сказал Дортмундер с неприятным смехом и припустился вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньку и звеня своими убийственными шпорами.

Нам осталось только пойти следом.

— Что, очень плохо? — прошептала мадам Изольда.

— Очень, — тоже шепотом ответил я. — Она мертва.

Теперь уже мадам Изольда побелела так, что на лице пылали лишь накрашенные губы.

— О нет, — прошептала она, ухватившись за перила. — Как ужасно!

— Она… это кошмарное зрелище, — подтвердил я.

Когда мы поднялись на второй этаж, герр Дортмундер уже стучался в дверь Макмиллана, громко восклицая:

— Откройте, откройте!

Макмиллан отреагировал не спеша, словно открывать двери было ниже его достоинства. В ответ на официальный тон, которым заговорил Дортмундер, он высокомерно закатил глаза.

— Вас так много! — слабым голосом сказал он. Макмиллан был уже почти полностью одет, не хватало только галстука на шее.

— Так будет лучше, — попытался я успокоить его. — Ведь должен же кто-то давать показания.

— Ах, да. Что ж, — ответил Макмиллан, отступив в сторону, — вам же нужно знать, что говорить полиции.

Входя последним в комнату Макмиллана, я увидел краем глаза, что Майкрофт Холмс отвлекся от своих шахмат и стоит у подножья лестницы, глядя вверх. Я посетовал, что не могу попросить его присоединиться, но это было бы неприемлемо и для Макмиллана, и для Дортмундера, так что пришлось смириться с его отсутствием. Я отошел в угол, чтобы не создавать около тела толчеи.

Мадам Изольда горестно смотрела на Франсуазу, и я видел, что ее глаза полны слез. Она несколько раз с трудом сглотнула и наконец заставила себя оторвать взгляд от мертвого тела.

— Скажите мне… — начал герр Дортмундер.

Макмиллан принялся рассказывать об обстоятельствах смерти Франсуазы, несколько раз подчеркнув, что намеченной жертвой был он сам. Затем, выпятив челюсть и глядя прямо в глаза Дортмундеру, он заявил:

— Я ни в коем случае не желаю быть втянутым в разбирательства.

— Но почему же, если покушались на вас? — настойчиво спросил Дортмундер.

— Именно потому что покушались на меня, вы, кретин. Если мое имя будет упомянуто в связи с расследованием, будет еще одно покушение. — Последнюю фразу, на мой взгляд, не следовало воспринимать в качестве неоспоримой истины.

Но герр Дортмундер медленно кивнул.

— Да. Но это можно устроить. — Он подал знак мадам Изольде. — Пусть кто-нибудь из слуг принесет брезент, — и, прочтя несогласие на ее лице, добавил резко, словно ударил хлыстом: — Побыстрее, мадам, — а я тут же вспомнил холодную жестокость, с которой он накануне вечером убивал Энгуса.

Кивнув в знак капитуляции, она отошла к стене и дважды дернула за сонетку.

— Ганс и Эрнст сейчас придут. Приказывайте им сами.

Из дневника Филипа Тьерса

Только что пришло сообщение от М.Х. о том, что он наконец обнаружил Г. и будет сопровождать его и Макмиллана в Англию, хотя они, вероятно, не воспользуются поездом «Меркурий». М. X. считает, что такие экстраординарные меры привлекли бы к миссии нежелательное внимание. Это хорошая новость, и пришла она как раз тогда, когда мы все в ней очень нуждались. Однако он предупредил меня, чтобы я ни в коем случае не пытался связаться с ним, поскольку это может многократно увеличить опасность, которой они подвергаются, а она и так очень велика.

Г. был ранен, хотя и не очень серьезно. М. X. ожидает, что путешествие возобновится еще до вечера.

Глава 20

Пока Ганс и Эрнст заворачивали мертвую Франсуазу в брезент, чтобы унести в каморку, которую она занимала при жизни, взволнованный Макмиллан был занят приготовлениями к отъезду. Как только тело унесли, он тоже покинул комнату и поспешно спустился вниз, чтобы быть как можно дальше от того места, где девушку настигла смерть. Его тревога все возрастала, он становился все более и более раздражительным, безостановочно вышагивал по гостиной, пил попеременно шнапс и кофе, обрушивался с бранью на слуг, если те осмеливались приблизиться к нему. Довольный тем, что никто не укажет на его присутствие при смерти Франсуазы, он изо всех сил пытался сделать вид, будто ничего не знает о случившемся. У него не было ни малейшего желания возвращаться в комнату, и он приказал мне заняться сборами.

— Это понадобится вам, — сказал он, вручая мне ключ.

— Что открывать этим ключом, сэр? — со всей возможной вежливостью спросил я. Про себя я уже решил, что отброшу самые неприглядные стороны характера Джеффриса и попытаюсь оказаться приличным слугой. Вряд ли Макмиллан согласился бы слушать жаргон отбросов общества или речь низшего сословия. Пусть кто-нибудь другой решает, что же на самом деле означало мое поведение: попытку приподнять образ Джеффриса или же, наоборот, погубить Гатри. Я же считал, что от Джеффриса вполне можно было этого ожидать.

— Замок, конечно, болван, — фыркнул Макмиллан, но потом все же объяснил: — В шкафу стоит небольшая шкатулка. Откройте шкаф и достаньте ее. В ней найдете длинный кожаный футляр, в котором лежит карта. Ни в коем случае не прикасайтесь ни к футляру, ни к карте. Футляр даже не открывайте, до карты не дотрагивайтесь, она должна находиться точно в том самом положении, как и сейчас. — Он проглотил остатки шнапса и пробормотал: — Здесь даже нормального виски сделать не могут.

— Я сейчас же займусь этим, сэр, — с поклоном ответил я, желая поскорее обуться. Не самое страшное из событий сегодняшнего дня, но мои ноги от холодного пола начали болеть. Быстро поднявшись по лестнице, я вошел в комнату Макмиллана, стараясь не наступить на то место, где недавно лежала Франсуаза. За последние дни вокруг меня произошло слишком много случаев насильственной смерти, и это давило на меня тяжелым грузом. Зашнуровывая башмаки, я попытался напряжением воли изгнать эти воспоминания из головы, а затем принялся собирать и укладывать одежду Макмиллана. Я решил сначала собрать его вещи, а затем заняться своими, ибо был полностью уверен, что он будет весьма недоволен, если я отдам преимущество своим вещам.

Мои занятия прервал стук в дверь. Мгновением позже в комнату вошел Майкрофт Холмс во всем своем восточном великолепии.

— Жаль девушку.

— Действительно, — с чувством ответил я. Какова бы ни была ее жизнь, она заслужила лучшего конца, чем тот, что постиг ее.

— Если бы у меня было время, следовало бы взять остатки вина из этой злосчастной бутылки и определить, каким ядом ее отравили. Но, — он развел руками, — это привлечет к Камиру излишнее внимание и может породить вопросы, на которые мне будет затруднительно ответить. Поэтому мне придется лишь ограничиться предупреждением: будьте предельно осторожны. Наши враги, а их множество, поставили на карту все и не позволят никому, тем более вам или мне, встать у них на пути. — С этими словами он низко поклонился и оставил меня в одиночестве продолжать мою работу.

Шкатулка, о которой предупреждал Макмиллан, обнаружилась за огромным чемоданом, и я без труда достал ее. Это была прочная обшитая кожей коробка с медными углами, примерно двадцати четырех дюймов в длину, шестнадцати в ширину и десяти в высоту. Массивный замок легко открылся одним поворотом ключа. Подняв крышку, я увидел, что на дне действительно лежит длинный чехол, запертый на изящный бронзовый замочек. Осторожно встряхнув чехол, я услышал шелест бумаги. Вне всякого сомнения, именно здесь Макмиллан держал пресловутое Соглашение. По крайней мере, оно хранилось под двумя замками: хоть небольшое, но утешение. Подперев шкатулку парой башмаков, я прикрыл ее сверху охотничьей курткой и бриджами.

В этот момент снизу донесся стук в парадную дверь, я услышал, как она отворилась и строгий голос потребовал мадам Изольду.

Решив, что это, должно быть, полицейские, вызванные с утреннего обхода, я бросил свои занятия и, выйдя из комнаты, взглянул вниз. Герр Дортмундер направлялся навстречу двоим мужчинам. Констебли, решил я, или что-то в этом роде. До меня донесся звон его шпор, когда он с каждым шагом, казалось, воздвигал барьер между констеблями и присутствовавшими в доме. Поняв, что нужно спешить, я вернулся в комнату Макмиллана и закончил упаковку вещей не столько аккуратно, сколько торопливо. Довольный тем, что можно наконец отправляться в путь, я прошел в свою комнату, взял шляпу, сюртук и саквояж и дернул за сонетку, чтобы вызвать слуг для переноса багажа в экипаж: даже если мы собираемся ехать на поезде, то не можем же идти на станцию пешком.

Оглядываясь по сторонам, я не заметил Майкрофта Холмса. Конечно, я имею в виду его турецкую ипостась, Камира. Хотя мне очень хотелось знать, куда он мог деваться, я понимал, что задавать этот вопрос окружающим было бы неблагоразумно. Возможно, подумал я, удастся услышать что-нибудь из разговоров слуг. Я старательно прислушивался, но, увы, безрезультатно.

Появился носильщик. Мадам Изольда вызвала его, чтобы погрузить в фаэтон багаж Макмиллана. Похоже, она так же торопилась избавиться от него, как он — покинуть ее заведение. Взявшись за вещи, носильщик фальшиво засвистел какой-то простенький мотивчик из бесконечно повторявшихся четырех нот. К тому времени, когда сундуки, чемоданы и коробки оказались в экипаже, я буквально изнемог от этой мелодии и точно знал, что ей предстоит звучать в моем сознании, по меньшей мере, несколько часов.

На вокзале Макмиллан попытался потребовать себе отдельный вагон и получил вежливый, но категорический отказ. Скандал, который он устроил начальнику станции, тоже не помог.

— Я выполняю дипломатическое поручение, — бушевал Макмиллан, — и хочу, чтобы вы знали: если с документами, находящимися у меня, что-нибудь случится, вся ответственность ляжет на Германию. Все, что может произойти со мной, окажется результатом вашего отказа помочь мне.

Я подумал, что Макмиллан ведет себя крайне неосторожно, и с трудом сдержал кислую улыбку. Он говорил о тех самых документах, которые были при нем в заведении мадам Изольды. Те, кто надеялся, что он благополучно доставит документы, не одобрили бы его неосмотрительности. Но вероятности, что они узнают об этом, было немного.

— Я не получал приказа о выделении для вас отдельного вагона, сэр, — сказал начальник станции, поклонившись, насколько позволяла его накрахмаленная манишка (а она не давала возможности согнуться слишком низко). — Самое большее, что я могу для вас сделать, это предоставить вам отдельное купе и оставить два купе по бокам свободными.

— Этого мало; нужно предпринять более серьезные меры, — с ужасающим презрением сказал Макмиллан. — Моя миссия куда важнее, чем вы полагаете. Вы же должны знать, как следует заботиться об иностранных дипломатах, правда? Ведь вы же здесь не варвары!

— Если нам дают соответствующие указания те, кто обладают правом приказывать, мы обслуживаем пассажиров по высшему разряду. И если мы не всегда можем предоставить максимум удобств, то вовсе не из желания нанести оскорбление. Высококачественное обслуживание — традиция Германии, — провозгласил начальник станции, являвший своим видом воплощенное достоинство. Казалось, что накрахмаленные уголки воротничка вот-вот проколют его подбородок.

— Прекрасно! — саркастически ответил Макмиллан. — Тогда вы приложите все усилия, чтобы обеспечить мне отдельный вагон, который я требую, и проследите, чтобы в нем были официант и охрана.

Начальник станции оставался непреклонен.

— У вас нет никаких оснований для такого исключительного обслуживания. Почему вы считаете, что имеете право на него?

Почувствовав, что шотландец и немец оказались в тупике, я решился подергать Макмиллана за рукав и кашлянул, надеясь, что это не повлечет к новому приливу головной боли.

— Сэр, если вы позволите мне предложить…

— В чем дело, Джеффрис? — он окинул меня тяжелым взглядом, словно досадуя, что сделал ошибку, наняв меня.

— Все очень просто, — сказан я, понизив голос. — Существует угроза вашей жизни; так зачем привлекать к себе повышенное внимание? Чем больше вы будете выделяться среди других пассажиров, тем легче будет вашим противникам найти вас. Отдельный вагон бросается в глаза, его легко, скажем, отцепить, из-за него вы рискуете привлечь к себе внимание тех, от которых больше всего хотели бы держаться подальше.

Похоже, что этот аргумент показался Макмиллану убедительным. Он в раздумье потер рукой подбородок и несколько секунд пристально разглядывал меня.

— Дельная мысль, Джеффрис, не могу не согласиться с вами, — объявил он в конце концов и вновь повернулся к начальнику станции.

— Из-за вашей нерасторопности я оказался в затруднительном положении. Но, учитывая обстоятельства, я соглашусь с вашим предложением. Пусть будет отдельное купе, два свободных купе по сторонам и охрана в вагоне. — Задрав подбородок, он горделиво глянул на начальника станции. — Позаботьтесь об этом.

— Я должен получить разрешение на то, чтобы дать вам охрану, — ответил тот, не желая идти на компромисс даже в частностях.

— Так получите его, — потребовал Макмиллан. — Поезд в Карлсруэ отправится через двадцать минут, и мой багаж должен быть в нем. — Он хмуро взглянул на платформу, за которой на путях стояли локомотивы.

— Поезд на Карлсруэ не отправится и через час, — ответил немец таким тоном, словно поймал собеседника на ошибке, — он задерживается по приказу короля Людвига.

— Боже мой! Этот безумный маньяк, — пробормотал Макмиллан по-английски и закатил глаза к небу, будто ожидал получить оттуда помощь.

Если собеседник и понял последние слова, то не подал виду, хотя пояснил уже более резким тоном:

— Его Величество отправляет с этим поездом посла во Францию. Ему предоставлен отдельный вагон.

— Отдельный вагон! — повторил Макмиллан, будто обвинял в этом начальника станции. — Хорошо тем, кто пользуется расположением высоких особ вроде короля, — заметил он, вновь переходя на немецкий. — Что ж, пусть радуются этому. Запишите, сэр: из Карлсруэ я поеду в Майнц, а оттуда в Бонн. В Бонне я пересяду на поезд в Льеж. Из Льежа поеду в Гент. Надеюсь, что вы телеграфируете по линии о моем маршруте и мне не придется снова терпеть весь этот фарс.

— Я постараюсь исполнить ваше желание, — ответил начальник станции.

В этот момент я обратил внимание на цепочку от часов начальника станции. На брелоке было изображено египетское око, точь-в-точь такое, что на воротах и над камином в замке фон Метца. Мое сердце тревожно забилось. Я не знал, стоит ли предупреждать Макмиллана; и как он воспримет мое сообщение. К тому же я начал опасаться, что все то, что мне удалось узнать о Братстве, не только правда, но и далеко не вся. Не будет ли слишком опасно, если я как-нибудь насторожу Макмиллана?

Я все еще раздумывал над этим, когда Макмиллан, ощетинив бакенбарды, повернулся ко мне.

— Джеффрис, с этого момента вы будете заниматься этими вопросами. И если мне придется слишком долго ожидать или жилье не будет соответствовать моему рангу, то отвечать придется вам.

— Конечно, — ответил я, напуская на себя беспечный вид. — Только скажите мне, с кем нужно будет иметь дело.

— Здесь есть отдельный зал ожидания, — объявил начальник станции доверительно, будто раскрывал государственную тайну. — Вы можете подождать отправления поезда там. Вас никто не побеспокоит.

— А мой человек? — Макмиллан небрежным жестом указал на меня. — Мне понадобятся его услуги.

— Он должен будет остаться в общем зале. Но, — добавил немец с чуть заметным вздохом, — если вы вызовете его, он сможет находиться с вами, пока выполняет свои обязанности.

Макмиллан был доволен этим кажущимся выигрышем и поспешил развить свое преимущество.

— У меня не было времени позавтракать. Позаботьтесь, чтобы нам доставили кофе и каких-нибудь булок.

— Я скажу булочнику, который всегда торгует с тележки около вокзала, чтобы он принес вам все самое лучшее.

— И побыстрее, — добил его Макмиллан, выходя в коридор и направляясь в зал, о котором сказал начальник станции.

Едва Макмиллан успел опуститься в мягкое кресло с высокой спинкой, как дверь распахнулась. Это произошло настолько внезапно, что я отскочил в сторону и присел, приготовившись защищаться. События последних дней научили меня кое-чему.

Это оказался тот же самый посыльный, который приходил утром в заведение мадам Изольды, вооруженный всего-навсего тростью и огромным чемоданом.

— Мне сказали, что вы будете здесь, — воскликнул он, направляясь с порога прямо к Макмиллану. — Вы заставили меня здорово побегать.

— Ах, это вы, Циммерман, — благосклонно ответил Макмиллан, обретя самообладание. — Вы ходите за мной уже три дня. Что вы хотите?

— Я должен кое-что сообщить вам. Наедине, — добавил посетитель, скользнув взглядом в мою сторону.

— Я оставлю вас: хочу перекусить, — тут же сказал я, больше для того, чтобы успокоить Циммермана, нежели показать готовность подчиняться Макмиллану. Сейчас мне казалось безопаснее питаться отдельно: мы были на виду, и, конечно, за нами следили. Я же хотел удостовериться в том, что моя еда не окажется настолько же вредной для меня, как вино для Франсуазы.

— Вы не человек, а старая наседка, — с недовольным вздохом заметил Макмиллан. — Хотя, полагаю, правительству нужны такие людишки, чтобы наводить глянец на настоящую работу, когда ее закончат. — Вялым взмахом руки он отослал меня прочь. — Возвращайтесь через десять минут. — Он устремил на Циммермана пристальный взгляд. — Думаю, больше нам не понадобится.

— Не понадобится, если, конечно, у вас не будет вопросов, — ответил тот, пытаясь не показать обиды.

— И принесите мне кофе и булочку, — крикнул вдогонку мне Макмиллан, когда я осторожно закрывал за собой дверь.

Платформа была забита пассажирами, носильщиками и железнодорожниками. Стоял неумолчный шум. Суета была бодрящей, она являла собой один из видов разумного движения, от которого я в течение некоторого времени был отлучен. Какой приятной казалась эта деятельность, какой простой и понятной. Заполненные углем и хорошо отрегулированные машины шипели паром, как ручные драконы. Люди с румяными лицами заполняли топливом тендер, прицепленный к паровозу, и я сам удивился тому, насколько завидую им. Носильщики везли на тележках корзины и баулы к замершим поездам и укладывали багаж с ловкостью, которая достигается большим опытом. Против этих людей не плели неведомые интриги, на них не охотились убийцы, становившиеся с каждым часом все более изобретательными и опасными. Никому из них не пришлось убить человека. Никто из них не стоял беспомощно, глядя на то, как ни в чем не повинного человека убивают во время зверского обряда. Вечером, честно выполнив свою дневную работу, они с чувством гордости отправляются домой к своему простому семейству. Даже обуреваемый этими мыслями, я понимал, что чрезмерно упрощаю, но легче от этого не стало.

На прилавке передвижной лавки булочника я выбрал четыре булочки с мягким сладким сыром и ягодным мармеладом. Они выглядели очень аппетитно. В иное время я купил бы несколько для себя, но аппетит все еще не вернулся ко мне, хотя время уже подходило к полудню. Я был не в состоянии думать о еде без тошноты. Щедро расплатившись, я задумался: не следит ли за мной кто-нибудь?

О чем Циммерман говорит с Макмилланом? И какое мне до этого дело? Я направился назад, к залу, где они находились, держа в руке булочки, завернутые в бумагу.

Войдя в коридор, я остановился и понял, что стал свидетелем чего-то важного. Подле закрытой двери стоял начальник станции и, слегка сгорбившись, прислушивался к тому, что происходит за дверью. Я не имел понятия, как долго он там находится и что ему удалось подслушать. Мысль о том, что кто-то из членов Братства знает нечто, неизвестное мне, взволновала меня. Я вспомнил брелок от цепочки, остановился, колебаясь, как следует поступить в этой ситуации Джеффрису? Должен ли я одернуть этого человека или сделать вид, что ничего не заметил? Но мне не пришлось принимать решение.

Раздался паровозный свисток. Начальник станции поднял голову, как зверь, принюхивающийся к ветру. Увидев меня, он с величайшей наглостью кивнул и деловито отправился на перрон — встречать прибывающий поезд.

Взглянув вслед начальнику станции, я заметил, что в толпе мелькнула светловолосая молодая женщина, показавшаяся мне похожей на Пенелопу Гэтспи. Однако блондинки встречались здесь ежеминутно, и было просто странно, что эта девушка обратила на себя мое внимание. На мгновение я задумался о том, как сложились у нее дела с братом — к этому времени она должна была наверняка добраться до него. Затем я заставил себя переключиться на более важные дела. Мыслями моими завладела Элизабет, и я мучительно размышлял, как рассказать ей обо всем, что со мной приключилось. Поразительно, но ведь я не смогу ничего сообщить ей о своих переживаниях, чтобы не вызвать ее недовольства. Впрочем, философски напомнил я себе, не стоит загадывать ничего на будущее, когда даже самое ближайшее мое существование находится под вопросом.

С этими мыслями я вернулся в комнату, где Макмиллан дожидался поезда.

— Надеюсь, они понравятся вам, сэр, — сказал я, положив перед ним сверток с булочками. — Я купил четыре, на случай, если вы пожелаете угостить герра Циммермана.

— С какой стати? — резко спросил Макмиллан. Судя по его тону, мне следовало в данном случае забыть о хороших манерах и не проявлять никаких чувств. — И даже не пытайтесь убедить меня, что вы сами не хотите одну.

— Я уже съел одну, — солгал я, — они чудесны.

— Вам нужно, чтобы кто-то попробовал пищу до вас, не так ли? — вызывающе спросил Циммерман. Его лицо было еще краснее, чем в тот момент, когда он вошел в зал ожидания. — Нет, я не порицаю никого за излишнюю осторожность; тем более, у вас есть основания опасаться врагов.

— Хотите сказать, что вы — один из них? — предположил Макмиллан. — Возможно, когда все закончится, мы с вами оба посмеемся над нашей враждой.

— Просто позор, что от человека, подобного вам, зависит так много, — сказал Циммерман, даже не подумав извиниться за оскорбление. Он поднялся, слегка поклонился и щелкнул каблуками. — Я оставлю вас, mein Herr.

— Ну наконец-то, — с деланной апатией пробормотал Макмиллан вместо ответа, не отрывая глаз от булочек. Когда Циммерман вышел, он потребовал — Джеффрис, мой кофе!

Пока я ходил, выполняя поручение, моя голова была занята одной мыслью: под каким предлогом заставить Макмиллана рассказать мне о поручении, которое передал ему Циммерман.

Из дневника Филипа Тьерса

С минуты на минуту ожидаю очередных сведений из Германии. Еще не до конца ясно, что М. X. собирается предпринять относительно дальнейших переездов, но он просил, чтобы поезд «Меркурий», доставивший его в Германию, отправили обратно в Париж, но держали наготове на случай необходимости. По словам М. X., «Меркурий» замечательно справился со своей задачей. Основной причиной волнения было состояние железнодорожных путей: только соображения безопасности ограничивали скорость поезда.

Эдмунду Саттону доложили, что трое мужчин спрашивали о М. X. в клубе «Диоген», и это ввергло его в беспокойство. Он опасается, что враги М. X. подозревают, что имеют дело с двойником, и ищут тому подтверждение.

Из Адмиралтейства доставили сообщение о том, что дело с хищениями прекращено и скандал полностью замят.

Меня опять вызывают в больницу — мать очень плоха.

Глава 21

Через полчаса начальник станции предложил Макмиллану занять место в отдельном купе и пообещал, что оба соседних будут свободны, а железнодорожная стража обеспечит нам полную безопасность. Я вновь взглянул на часовую цепочку и усомнился в его словах.

— Отлично, — похвалил Макмиллан, жестом приказав мне взять его пальто, что я и сделал. — По крайней мере, нас ждет прекрасный осенний день. Туман рассеялся, а на свете нет ничего отвратительнее, чем речной туман, тянущийся на многие мили.

— Красивая страна, — откликнулся я, решив, что раз мне не угрожает непосредственная опасность, следует радоваться окружающему.

Начальник станции, не скрывая нетерпения, ожидал нас.

— Третий вагон, сразу же за багажными, среднее купе.

— Немцы очень сентиментальны во всем, что касается природы, — продолжал Макмиллан, игнорируя железнодорожника. — Они вечно слагают о ней стихи в прозе.

Убедившись, что ничего не забыто, я поспешил открыть перед ним дверь зала ожидания, подозревая, что именно такого подобострастия он требует от своих слуг, и убедился, что мое предположение было справедливо: Макмиллан воспринял это как должное.

— Которое наше купе? — спросил он, когда мы вышли в коридор.

— Третий вагон, среднее купе, — повторил я то, что только что услышал от начальника станции.

— Среднее. Я полагаю, что в вагоне их пять? — Он взглянул вдоль перрона. — А кто это входит в четвертый вагон?

— Это особый вагон, — холодно ответил железнодорожник.

— Какой-нибудь друг короля Людвига, — Макмиллан пожал плечами и зашагал к своему вагону. — Пусть вещи погрузят в мой вагон, я не хочу отправлять их багажом.

— Я прикажу носильщику, — ответил начальник станции. Было видно, что он рад расстаться с Камероном Макмилланом.

Сейчас, садясь в поезд, я мечтал о том, как бы перекинуться одним-двумя словами с Майкрофтом Холмсом, прежде чем начнется очередной этап моего странствия. Хотелось бы мне знать, где и когда удастся связаться с ним, если, конечно, вообще удастся.

— Смотрите! — прервал мои размышления резкий голос Макмиллана. Он указывал на согбенную фигуру в кресле на колесах, которое вез молодой человек в кадетской форме. Инвалид был так закутан в многочисленные одеяла, что невозможно было определить не только его возраст, но даже пол и характер увечья, приковавшего его к креслу, если, конечно, было уместно говорить «он». Возможно, в кресле сидела дряхлая графиня или вдова маршала.

Кресло катилось к нашему поезду, кадет торопливо шагал, видимо, следуя полученным инструкциям.

— Это и есть друг короля Людвига! — воскликнул Макмиллан, когда два носильщика взялись за кресло, чтобы занести его вместе с пассажиром в соседний с нашим вагон. — Вдруг этот человек болен чем-нибудь заразным, и я заболею! Тогда всю вину за это я возложу на короля Людвига.

— Возможно, король приказал подать отдельный вагон именно для того, чтобы исключить общение этого инвалида с другими пассажирами, — предположил я, чтобы немного успокоить Макмиллана.

— Вы говорите о короле Людвиге гораздо лучше, чем он того заслуживает, — отреагировал на это Макмиллан, вступив на ступеньку нашего вагона. — Если он вообще думает о людях, то всего лишь как о декорациях для своих построек. Ему не свойственно проявлять заботу о больном или вообще думать о чьем-нибудь здоровье.

Центральное купе ничем не отличалось от других отделений вагона: диван, который на ночь превращается в кровать, крохотная гардеробная комната, стенной шкаф и большое зашторенное окно.

— Можете положить мои вещи в смежные купе, чтобы не занимать места здесь, — заявил Макмиллан. — Заприте двери и отдайте мне ключи.

— Конечно, сэр, — сказал командир охраны, которому была поручена забота о нашей безопасности во время пути. Он энергично взял под козырек и отправился выполнять приказ Макмиллана.

— Туалет только в конце вагона, — объяснил появившийся в купе проводник. — Вам нужно в Карлсруэ пересесть на Майнц. Я предупрежу вас за тридцать минут до прибытия в Карлсруэ, чтобы у вас было время собраться.

— Хорошо, — сказал Макмиллан. — А моего слугу предупредите за час, чтобы мне не пришлось дожидаться его. — Он указал на дверь. — А где купе для прислуги?

— Рядом с туалетом, — ответил проводник, прикоснулся к козырьку фуражки и вышел.

— Сложите свои вещи и позаботьтесь об ужине, — приказал Макмиллан и вдруг нахмурился. — Чтобы попасть в вагон-ресторан, придется проходить через соседний вагон, где едет этот больной, а это плохо. Пожалуй, нужно будет распорядиться, чтобы официант на одной из остановок принес мне еду по перрону. Так зараза не попадет в пищу. — Он подождал, пока я сниму с него пальто и повешу в шкаф. — Займитесь этим.

Такая боязнь заразиться у человека, который всю минувшую ночь слизывал шампанское с голой проститутки, показалась мне странной.

— Может, стоит выяснить, чем страдает этот инвалид, прежде чем обращаться на кухню с таким затруднительным заказом? — предложил я в надежде, что Макмиллан согласится. Мне хотелось выяснить, кто же путешествует с такими удобствами по соседству с нами.

— Ладно, можете заняться этим, если тщательно вымоете лицо и руки сразу же после разговора с этим существом. Смотрите, не притащите ко мне никакой заразы. А когда увидите его, сообщите мне, насколько, по вашему мнению, его состояние серьезно. — Он устроился поудобнее на диване, и, похоже, намеревался просидеть так всю оставшуюся часть дня.

— Я так и сделаю, сэр, — сказал я и, пятясь задом, выбрался из купе, посоветовав ему запереть дверь изнутри. — Лучше перестраховаться, чем жалеть потом, — сказал я, повторив любимую присказку моей матери.

— Да, — согласился он.

Я услышал движение за закрытой дверью. Мгновением позже задвижка щелкнула, и купе оказалось в самом безопасном состоянии, насколько возможно во время путешествия по железной дороге. В одном из двух купе для прислуги я увидел свой саквояж и шляпу, которая почти весь день была у меня на голове. Я проскользнул в клетушку, которая была вдвое меньше, чем апартаменты Макмиллана. Хотя там и лежали два шерстяных одеяла, было очевидно, что голую деревянную скамью нельзя превратить в кровать.

Меня обеспокоило отсутствие на двери внутреннего замка: я опасался за записные книжки, находившиеся в саквояже. В то время как я пытался изобрести какой-нибудь способ запереть дверь, поезд резко дернул с места, и мне пришлось ухватиться за косяк, чтобы не упасть.

Пока поезд со стонами и скрежетом набирал ход, я сидел, вцепившись в скамью, и дожидался, когда же он выберется из паутины станционных стрелок и движение станет быстрым и ровным. Встав с места, я заметил, что Макмиллан оказался прав, — туман рассеялся, и в Баварии стоял прекрасный осенний день. Я напомнил себе о своих обязанностях слуги и направился в сторону салон-вагона, задавая себе по дороге вопрос, по какой причине его столь странно расположили. Обычно такие вагоны цепляли первыми или предпоследними, что позволяло обезопасить их пассажиров от желающих пройти вдоль состава, но в данном случае поступили по-иному. Шатаясь, я добрался до салон-вагона, постучал и открыл дверь.

Меня встретил юный кадет с таким чистым детским лицом, что трудно было предположить, что этот мальчик старательно обучается воинскому искусству. Отсалютовав мне, он шагнул в сторону.

В дальнем конце салона находился длинный диван с высокой спинкой; рядом с ним стояла эмалированная железная печь. Кресло на колесиках было покинуто, а на кушетке полулежал Майкрофт Холмс, одетый в прекрасный английский костюм, поверх которого был намотан целый кокон из кашне.

— Гатри, входите же. Я не ожидал вас так скоро. Вагон еще не прогрелся, но все же довольно уютно. Скоро станет еще теплее.

Я во все глаза уставился на него, запоздало сообразив, что он не мог бросить меня одного выкручиваться на свой страх и риск.

— Сэр, видеть вас — такое облегчение для меня, — сказал я, опускаясь в кресло.

— А для меня — видеть вас, — сознался мой патрон. — Я не был уверен, что это удастся устроить достаточно быстро, ведь мы находимся в Баварии. — Он деликатно кашлянул. — И дело тут не только в короле Людвиге. Трудно действовать под самым боком у Братства. Фон Метц, этот искусный кулинар, готовит одновременно очень много блюд, и мы должны точно определить, какие именно. — На его лице отразилось глубокое отвращение, которое было невозможно угадать по голосу. — Но мне повезло. Фон Шалензее смог сделать все на удивление быстро.

— Фон Шалензее? — переспросил я. За все время службы у Майкрофта Холмса в Лондоне мне ни разу не доводилось слышать это имя.

Холмс утвердительно кивнул и заговорил, повысив голос, словно рассчитывал на то, что его кто-нибудь подслушает.

— Фон Шалензее — это человек, который, не предавая огласке свою работу, отдает все силы на благо единой Германии, так же как я прилагаю свои скромные усилия для укрепления Британской империи. Фон Шалензее по моей просьбе сумел первым установить личность фон Метца и снабдил меня сведениями, благодаря которым удалось перекинуть мостик между Викерсом и фон Метцем. Он смог задержать отправление поезда, чтобы подцепить к нему этот вагон, кстати, его собственный, и составить вагоны в нужном порядке. Между прочим, это оказалось, как мне думается, гораздо труднее, чем определить в поезд дополнительный вагон. — Он сделал знак кадету. — Крейцер, налейте, пожалуйста, Гатри немного бренди. И позаботьтесь, чтобы дрова горели как следует.

Кадет поспешно кивнул и распахнул буфет, в котором поблескивали бутылки и бокалы.

— А для вас, сэр?

Майкрофт Холмс в задумчивости подергал себя за нижнюю губу.

— Пожалуй, я выпью то же самое.

— Хорошо, — ответил Крейцер. Он щедро плеснул коньяку в объемистые круглые рюмки и вручил их нам с четким военным поклоном. — Ваше бренди, сэр.

— Благодарю вас, Крейцер, — сказал Холмс, жестом позволив юноше удалиться. — Вероятно, вы потребуетесь мне позднее. Перед тем как мы будем пересаживаться в следующий поезд.

— Конечно, сэр, — и Крейцер отправился в противоположный конец вагона. Предварительно он заглянул в печку и подбросил туда толстое полено.

— Он из людей фон Шалензее, — объяснил Холмс с чуть заметной улыбкой.

Я ожидал чего-то подобного, поскольку кадет находился в вагоне, но все же решил спросить:

— Насколько вы доверяете ему?

— Даже свою жизнь, что, впрочем, не является преувеличением, — ответил мой патрон, сделав маленький глоток. — Учитывая опасности, подстерегавшие нас на вокзале, он справился со своим делом прекрасно. Теперь скажите, как идут ваши дела с Макмилланом.

Но меня не так уж легко было сбить.

— Какие опасности вы имеете в виду? — спросил я, вспомнив о Циммермане.

— На вокзале находилось пять наблюдателей, причем трое из них в железнодорожной форме. Вероятно, ею их снабдило Братство. — Холмс достал сигару и отрезал кончик, собираясь закурить. — Но вы не могли не заметить их, Гатри.

— Оказывается, мог, сэр, — ответил я. — Меня больше занимал Макмиллан, чем шпионы на станции.

— Неудивительно, — согласился Холмс после глубокой затяжки. — Что ж, придется вам поверить мне на слово: они были там. У них была не форменная обувь, а один оказался настолько глуп, что надел перстень со своим знаком. Иметь настоящую униформу и не подумать об обуви! Такие оплошности… — он выпустил еще один клуб дыма, — из-за них я теряю последнее уважение к подчиненным фон Метца.

— Железнодорожников было трое. А остальные двое? — спросил я, решив до конца выяснить, какие же признаки ускользнули от моего внимания.

— О, вы, конечно, обратили внимание на человека с прусским акцентом! Длинный парень с пегими бакенбардами и негнущимися руками. Неужели нет? — Он вновь затянулся сигарой. — Он притворялся в конце платформы, что требует свой багаж, но все это было обманом. Весь разговор этот человек вел с одним из фальшивых охранников. Кроме того, под одеждой у него можно было разглядеть пару пистолетов и, возможно, третий он прятал в рукаве. — Он стряхнул пепел в блюдце, оставленное заботливым Крейцером. — А последней была женщина в хорошенькой шляпке с вуалью, одетая в серое. Они никогда не гнушались использовать женщин. — Он пожал плечами. — Расскажите мне о…

— Макмиллане, — закончил я за него. — Вам известно все до того момента, когда я собрал его вещи. — Я перечислил все, что происходило потом, после того как мы расстались в заведении мадам Изольды, и до моего появления в салон-вагоне. Излагая все как можно короче, я при этом старался ничего не упустить, в том числе цепочку с египетским оком на начальнике станции и визит Циммермана, нанесенный, видимо, неспроста. Закончил я тем, что не хотел бы надолго оставлять Макмиллана в одиночестве. — Мы направляемся в Бельгию, и Макмиллан уверен, что по его следам движутся все шпионы Европы.

— У него есть основания для этого, — последовал ответ.

— Ему действительно грозит серьезная опасность? — спросил я, пригубив наконец бренди.

— Тут есть о чем подумать. Если Макмиллана убьют — это небольшая утрата — в стране найдется курьер поумнее. Но, к несчастью, его смерть неизбежно повлечет за собой похищение Соглашения, которое тут же будет предано огласке, а вот этого необходимо избежать. Меня беспокоит то, что наш шотландец являет собой ходячий скандал. Он привлекает к себе слишком много внимания и выбирает самые неподходящие компании из всех возможных. Не только английское правительство внимательно следит за деятельностью Братства. Если немцы заподозрят, что именно везет Макмиллан, они окажутся перед незавидной необходимостью схватиться с Братством в своей собственной стране. Имеется еще вездесущая Золотая Ложа, и мне не доставляет никакого удовольствия перспектива, что она может помогать нам, использовать нас или просто следить за нами, независимо от ее целей. Нам нельзя сыграть ей на руку. Не исключено, что глупость Макмиллана послужит ему щитом. Кто-нибудь может подумать, что человек, переезжающий из одного борделя Европы в другой, должен быть просто-напросто приманкой. — Он выдохнул огромный клуб дыма. — Пожалуй, будет разумным признать, что мы имеем дело с двумя группами, враждующими между собой не на жизнь, а на смерть, которые намерены заполучить Соглашение, не останавливаясь перед ценой, которую придется заплатить.

Я слушал Майкрофта Холмса, и меня все сильнее охватывали дурные предчувствия. Как могу я защитить Макмиллана от таких мощных врагов, не выдав истинный характер моей миссии? А поверит ли он мне, если я расскажу о ней? И, наконец, даже если поверит, то согласится ли он объединить усилия с Майкрофтом Холмсом для защиты Соглашения?

Холмс угадал мои мысли.

— Надеюсь, что до этого не дойдет. Если потребуется раскрыть себя перед ним, ничего не говорите сами. При крайней необходимости я сам ему все скажу.

— Что я должен буду доложить ему о пассажире салон-вагона? Он боится подхватить от инвалида какую-нибудь заразу, — пояснил я.

Холмс задумался.

— Думаю, лучше всего будет сказать, что инвалид — важный военный советник, искалеченный в сражении несколько лет тому назад. Он не страдает никакими заразными болезнями, так что Макмиллан может не бояться, что подцепит чуму. — И негромко рассмеявшись, добавил: — Можете еще сказать, что этот калека почти совсем глухой, и с ним очень трудно иметь дело. Это остановит его, если он вдруг возжелает общения.

— Вы выбрали неплохой способ укротить его, — кивнул я. — Хорошо, я преподнесу ему эту сказку. Остается надеяться, что нам удастся без дальнейших треволнений покончить с этим делом. Если бы только это Соглашение не было таким важным! Но оно именно таково, — добавил я, подумав, как трудно поверить, что какой-то клочок бумаги может стоить столько, сколько уже пришлось заплатить за него. Конечно, безопасность целых народов была дороже жизней нескольких человек, по крайней мере я всегда верил в это. Но ведь не прошло и двадцати четырех часов, как на моих глазах убили человека, да и сам я убил еще одного двумя днями раньше, и теперь во мне уже не было такой убежденности.

Майкрофт Холмс заметил, что я не допил бренди, но ничего не сказал, а лишь спросил:

— Когда вы ели в последний раз?

— Утром.

— Гатри, вы наверняка сильно проголодались. Мне нужно, чтобы вы были в состоянии боевой готовности, поэтому вам нельзя голодать. Если хотите, я могу заказать в ресторане ужин для вас. — Он повернулся к Крейцеру, и юноша сразу же вскочил с места. — Устройте поскорее для Гатри хороший ужин. Отнесите в его купе.

— Я должен еще накормить Макмиллана, — напомнил я.

— Конечно, — согласился Холмс. — Если угодно, Крейцер позаботится об этом. — Он взглянул на юношу, который в этот момент выходил из вагона, направляясь в вагон-ресторан, располагавшийся по соседству. — Если Макмиллан будет недоволен вашим долгим отсутствием, сошлитесь на глухоту калеки. Пусть знает, что вам пришлось по многу раз повторять простейшие вопросы.

— Хорошо, — кивнул я. — Я с удовольствием поем. — Следует признать, что, подумав о еде, я сразу же ощутил голод. — Я поем и постараюсь сделать так, чтобы Макмиллану не пришло в голову отправиться надоедать вам.

— Благодарю вас, Гатри, — Холмс встал и указал на дверь, соединявшую его апартаменты с вагоном, где в одиночестве ехал Макмиллан. — Он тяжелый человек, я знаю, но скоро все это кончится.

— Надеюсь на это, — столь же сердечно, сколь и опрометчиво ответил я.

Из дневника Филипа Тьерса

В полдень рассыльный принес письмо для Г. от мисс Ридейл с пометкой «лично».

Поскольку М. X. не оставил мне никаких указаний на этот случай, остается только сохранить письмо до их возвращения. Я направил мисс Ридейл уведомление об этом, позаботившись, чтобы в будущем у нее не было возможности ссылаться на свое незнание положения дел.

Глава 22

— Глухой калека! — воскликнул Макмиллан, выслушав мой рассказ несколько минут спустя после того, как я покинул салон-вагон и общество Майкрофта Холмса. — Вот бедняга! И его, подумать только, волокут через всю страну.

— За ним ухаживает кадет, — напомнил я.

— Наверно, какой-нибудь родственник. Здесь, в Германии, много старых военных семейств. — (Как будто в Британии их меньше.) Макмиллан указал на окно. — Я разглядывал церковные шпили, мне нравятся цвета, в которые они раскрашены. Есть несколько вещей в Баварии и Бадене, которые мне по вкусу; одна из них — ярко окрашенные крестьянские дома. Они такие праздничные, не то что в Англии. Английские крестьяне ничего не понимают в этом.

— Я воспользовался возможностью пройти через соседний вагон в ресторан и заказал ужин для вас, — продолжал я, стараясь показать себя хорошим слугой. — Его скоро должны доставить.

— Прекрасно, — одобрил Макмиллан. Его настроение становилось все лучше по мере удаления от Мюнхена. — Надеюсь, они догадаются подать какое-нибудь из этих прекрасных рейнских вин. Конечно, приятно пить пиво в деревенской гостинице, но в поезде к обеду годится только вино. А французское вино лучше немецкого, где бы мы ни находились, — сообщил он, внимательно прислушавшись к своим словам и преисполнившись восхищения собственным вкусом.

— Возможно, еду принесет кадет; этот пассажир не хочет, чтобы его лишний раз беспокоили, — сказал я, твердо зная, что это не доставит удовольствия Макмиллану. — Мне показалось, что так будет благоразумнее.

— Если это устроит старика, то, думаю, все в порядке, — сказал Макмиллан своим обычным недовольным тоном. Он взглянул в окно и испустил вздох. — Я слышал, что уже есть паровозы, которые могут проезжать чуть ли не по семьдесят миль в час. Конечно, они не в состоянии тащить много вагонов, но зато могут поддерживать высокую скорость, пока им хватает топлива. — Насколько я успел изучить его характер, он хотел сказать, что если такой паровоз существует, то он должен быть в его распоряжении.

— Мне тоже доводилось слышать об этом, — ответил я, не упомянув, правда, что прочел эти сведения в конфиденциальной записке, поступившей из Уайтхолла. — Но вы же знаете, как легко люди поддаются всяким слухам. Им хочется верить, что такой паровоз есть, и они клянутся в том, что доподлинно знают о его существовании.

— А вы ведь циник, Джеффрис, — с надменной усмешкой сказал Макмиллан. — Яне стал бы так, с порога, отрицать существование такого паровоза. — С этими словами он жестом отослал меня прочь.

Вернувшись в свое купе, я опустился на скамью, ощущая полное изнеможение. Но едва мои веки начинали смыкаться, как тут же какой-нибудь звук выдергивал меня из дремоты, и я уже начал опасаться, что никогда больше не смогу заснуть. Я достиг той стадии усталости, когда перевозбуждение, притворяясь настороженностью, непрестанно теребит натянутые нервы. День клонился к вечеру, на небе появились первые отблески заката. Дома в этот час я завершал бы рабочий день у Майкрофта Холмса и собирался пить чай.

Когда кадет Крейцер постучал в дверь, я чуть не бросился на пол: настолько громко и резко этот стук прозвучал на фоне мерного погромыхивания колес. Взяв себя в руки, я открыл дверь.

— Вот то, что было приказано, сэр, — доложил Крейцер, протягивая мне поднос с тремя накрытыми крышками блюдами. — Свинина, жаренная с яблоками и черносливом, картофель с сыром и луком, капустный суп со сметаной и кедровые орешки. — Увидев мое колебание, он добавил: — Мне уже приходилось прислуживать Макмиллану, я заказал по две порции всего — для него и для вас.

— В таком случае я вам очень признателен, — ответил я, забрал поднос и поставил его на скамью у окна. Прежде чем кадет ушел, я спросил: — А ваш… э-э… подопечный, с ним все в порядке?

— Он собирается отправить телеграмму на ближайшей станции; поезд прибывает туда примерно через час. — Он козырнул и удалился.

Я не испытывал голода, но понимал, что мне необходимо подкрепиться, и поэтому принялся без аппетита есть, ощущая, что все эти яства имеют один вкус — перьев. А когда покончил с едой, меня стало клонить ко сну, и я понадеялся, что наконец смогу заснуть. Из-за событий последнего времени, я ночи напролет мучился бессонницей и начал уже опасаться, что потерял способность отключаться. Поставив поднос и опустевшие блюда на пол, я развернул одно из одеял и растянулся на деревянной скамье, прислушиваясь к мерному стуку колес, навевавшему дремоту.

Когда я снова открыл глаза, было совсем темно. В первый миг я не мог понять, что же меня разбудило, но затем уловил приглушенные скребущие звуки из-за стены. В том купе находился багаж Макмиллана, и оно, как предполагалось, было заперто. Я сел и потряс головой, словно это могло прояснить мысли, и продолжал прислушиваться к происходящему в соседнем купе. Там на самом деле кто-то пытался неслышно двигаться, или мне так казалось потому, что стена приглушала звук?

В конце концов я решил, что нужно что-то предпринять, тем более что есть опасение, не разыскивает ли вор что-нибудь более ценное, чем булавки и запонки. Вот бы мне получить сейчас назад свои пистолет и нож! Но только не пускать бы их в дело… Взявшись за ручку своей двери, я услышал новый звук — мягкий глухой удар и решил поторопиться. Открывал дверь я со всей осторожностью, дабы предательский скрип не насторожил негодяев в соседнем купе. Лучше всего, подумал я, схватить вора сзади и прижать его руки к бокам. В таком случае, даже если у него есть оружие, он не сможет сразу пустить его в ход.

Но главная трудность заключалась не в этом. Нужно было бесшумно открыть дверь, чтобы не спугнуть того, кто прячется в купе. Взявшись за дверную ручку, я услышал изнутри негромкую английскую брань и напряжение покинуло меня.

— Герр Макмиллан, — вполголоса позвал я, постучав в дверь. Мне хотелось избежать любых недоразумений с ним или немецкими охранниками, которые, как предполагалось, охраняли этот вагон. — Герр Макмиллан, с вами все в порядке? Ничего не случилось? Это Джеффрис.

— Слава Богу, как раз вовремя, — послышалось изнутри. Дверь распахнулась, и Макмиллан уставился на меня. — Где, черти вас раздери, вы были?

— У себя в купе. Я… я спал.

— Так рано? — ехидно осведомился он.

Лампа в купе была зажжена, и я заметил, что чемоданы, сундуки и коробки Макмиллана перевернуты.

— Я пытался найти ее.

— Кого ее? — спросил я.

— Карту, конечно, — ответил он с таким видом, будто только последний дурак может не знать, что он ищет.

Сердце замерло у меня в груди, кровь застыла в жилах, но я постарался сохранить внешнее спокойствие.

— Она в той же шкатулке, где была утром. Я упаковал ее с вашими башмаками и охотничьей курткой. — С каждой секундой сонливость покидала меня. — А что, она пропала?

— Найдите ее, — непререкаемым тоном приказал Макмиллан.

Меня охватила такая слабость, какой я, пожалуй, еще не ощущал. Потянувшись, я обиженно, как подобало Джеффрису, сказал:

— Конечно, если вам угодно. Но сейчас уже поздно. Ваш багаж никуда не денется. Это что, так важно? — Мне показалось, что слишком поспешное выполнение приказа может вызвать у него подозрения в мой адрес, и продолжал грубить. — Может, лучше отложить до утра?

— Я хочу, чтобы вы сделали это сейчас, — твердо сказал Макмиллан. Было ясно, что если я немедленно не исполню его приказ, мне предстоит сию же минуту поближе познакомиться с худшими чертами его характера.

— Хорошо, — подчинился я, окинув взглядом разгром, который Макмиллан успел учинить в купе. Возмущение беспорядком было лишь отчасти наигранным и хорошо прикрывало нарастающую панику. — Если вы вернетесь в купе, я постараюсь найти вашу карту. — Он повернулся, чтобы выйти, но я вытянул руку. — Мне понадобится ключ, сэр.

— Понадобится так понадобится, — согласился Макмиллан, вынимая его из жилетного кармана. — Сейчас десять двадцать. Если вы не найдете ее через сорок минут, доложите мне. Тогда я сообщу охране о случившемся, и они примут меры, чтобы вернуть мое имущество. И наведите здесь порядок. — С этими словами он удалился в свое купе, оставив меня среди хаоса, сотворенного им самим.

Все дело было в том, что шкатулка лежала под грудой чемоданов в самом низу. Мне пришлось пятнадцать минут передвигать различные баулы и сундуки, прежде чем удалось добраться до нее. Открыв замок, я сунул руку внутрь и сразу же нащупал карту на том самом месте, куда Макмиллан велел ее положить. В этот момент я почувствовал огромное облегчение: Соглашение было на месте, и его никто не касался. Зажав трофей в руке, я открыл дверь соседнего купе.

— Это то, что вы искали, сэр?

— Да, именно это, — ответил он. Видимо, у него также отлегло от сердца, раз он позволил такому презренному типу, как я, заметить его чувства. — А замок на месте?

Я вытянул руку, чтобы он увидел замок.

— Крепко заперто. У вас есть ключ от него. У меня нет.

Макмиллан подвигал челюстями, словно собирался сплюнуть табачную жвачку, и кивнул.

— Отлично. Я вижу, что сюда никто не лазил. Аккуратно положите ее на место, проверьте, чтобы шкатулка была закрыта на замок, и переставьте багаж. Да, еще пришлите официанта забрать поднос.

Теперь, убедившись, что документы на месте, он стремился как можно быстрее восстановить свое пошатнувшееся достоинство.

— А что за такая важная карта лежит в этой шкатулке, сэр? — не удержавшись, спросил я.

— Это вас совершенно не касается, — бесцеремонно оборвал он. — С вас достаточно знать, что ее нужно беречь.

— Это-то я знаю, — сказал я и добавил, не в силах сдержать беспокойство: — А что делает охранник? Разве он не должен караулить все это?

Макмиллан пронзил меня пораженным взглядом.

— Я должен был сам подумать об этом. Ступайте и найдите его. Скажите, что я хочу поговорить с ним. — Он сурово сдвинул брови; видимо, разговор предстоял жесткий.

— Иду. — Я быстро прошел в голову вагона, в другое купе для прислуги. Охранника там не было, хотя на скамье стояла большая кружка, на дне которой еще оставалось немного шоколада. Было ясно, что еще недавно он пребывал на своем посту. Рядом с кружкой виднелся чуть заметный, почти совсем подсохший след, говоривший о том, что здесь стоял стаканчик со спиртным. Все эти детали следовало запомнить для отчета.

Охранник спал в купе по соседству с тем, которое занимал Макмиллан. Он раскинулся, как большая неуклюжая кукла; ружье валялось рядом. Его негромкий, но отчетливый храп свидетельствовал о глубоком и крепком сне. Во мне сразу же зародилось неприятное подозрение, что парень выпил чего-то такого, что клонит в сон куда сильнее, чем шоколад со сливками. Нагнувшись над спящим, я принюхался и уловил сильный запах киршвассера. Что ж, вишня может перебить много других ароматов. Я неохотно принялся будить стража и обнаружил, что он не может сообразить, где находится, и с трудом выговаривает слова. Он, конечно, выпил куда больше стакана шнапса или, что-нибудь добавил к нему.

— Герр Макмиллан волнуется и хочет поговорить с вами.

— Волнуется? — заплетающимся языком повторил охранник. — Я ничего не слышал.

— Именно об этом он и хотел с вами поговорить, — ответил я и помог ему подняться на ноги, чувствуя, что оказываю вовсе не добрую услугу.

Макмиллан встретил своего стража с откровенным неудовольствием.

— Я услышал, что кто-то проник в соседнее со мной купе. Вас нигде не было видно. Что, все немцы склонны манкировать своими обязанностями?

— Ну, понимаете… — пробормотал охранник, мгновенно покраснев, как рак, — я… я уснул, mein Herr. В соседнем вагоне только один пассажир, инвалид, и когда его спутник предложил мне шоколаду, я не подумал, что от этого может быть какой-нибудь вред.

— Шоколад! — язвительно захохотал Макмиллан. — Скорее, бренди.

— Нет, сэр, — вмешался я. Хотя это и было невежливо по отношению к охраннику, я говорил по-английски. — Это был шоколад, я видел остаток в чашке. — Мне не хотелось, чтобы Макмиллан принялся, по своему обыкновению, размахивать кулаками и оскорблять нашего нерадивого спутника. А успев познакомиться со своим временным хозяином, я был твердо уверен в том, что он именно так и поступит. К тому же нужно было избежать возможного конфликта между Макмилланом и моим настоящим хозяином. Макмиллан вполне мог обвинить инвалида из соседнего вагона в покушении на свою безопасность.

Макмиллан метнул в меня взгляд, которому позавидовала бы Медуза Горгона. Не знаю, что спасло меня от превращения в камень.

— Как вы смеете защищать этого трусливого бездельника!

— Я не защищаю его, сэр, ни в коем случае, — возразил я, надеясь лишь на то, что не буду немедленно уволен за это. — Но я не удивился бы, если бы оказалось, что в шоколад подсыпали снотворного.

— Снотворное! Что за чушь! — вспыхнул Макмиллан. — Какой дурак станет… — Тут он, видимо, что-то понял, и его глаза сузились. — Снотворное… — задумчиво повторил он. — А почему вы так считаете?

— Что ж, вы сами недавно заметили, что сейчас еще слишком рано для того, чтобы спать. А этот человек, обратите внимание, все еще с трудом движется и ничего не соображает; можно подумать, что он напился до одури. А если шоколад был отравлен, то это может послужить объяснением такого состояния, не так ли?

Мои слова заставили Макмиллана задуматься; он даже побледнел от умственных усилий.

— Это возможно, — допустил он. — А если так, то у меня тем больше оснований потребовать, чтобы назначили более добросовестного охранника. — Он вновь повернулся к немцу. — Вы не справились со своими обязанностями. Вас снимут с поезда на ближайшей станции, и ваше место займет другой охранник.

— Jawohl, mein Herr, — немец сокрушенно склонил голову.

— И я сообщу начальству железной дороги о том, что произошло в этом вагоне. — Последняя фраза предназначалась нашему стражу, чтобы показать, что тот имеет дело с важной персоной, и, похоже, она достигла своей цели.

— Шоколад принес сопровождающий инвалида, — попытался оправдаться охранник.

— Если хотите, я поговорю с ним, — поспешно вызвался я, стремясь насколько возможно оттянуть встречу Макмиллана с Холмсом. — Может быть, у него найдется объяснение ко всеобщему удовлетворению.

— А это что-нибудь даст? — задумчиво спросил Макмиллан, с сомнением оглядев меня.

— Не могу обещать, но, мне кажется, это позволит вам избежать излишнего внимания к своей персоне, которое… которое… могло бы поставить под угрозу вашу миссию, — смело (может быть, даже слишком) ответил я.

Если Макмиллан и подумал, что я вышел за рамки, отведенные лакею, вслух он ничего не сказал.

— Наверно, это правильно. — Довольный тем, что ему не придется унижаться до объяснений с мелюзгой, он всем корпусом повернулся к охраннику: — Отдаю вас в распоряжение моего слуги. Если у меня не будет больше никаких замечаний, я смогу учесть ваше раскаяние, когда буду докладывать о происшествии.

— Как вам будет угодно, mein Herr, — ответил тот с еще более виноватым видом.

— Вы все это сделали собственными руками, — продолжал поучения Макмиллан. — И если вам еще когда-нибудь придется нести такую же службу, помните о том, к чему ваша нерадивость привела сегодня.

Охранник не ответил на последние слова, но вид у него был такой удрученный, что Макмиллану вполне хватило и этого.

Я понял, что еще до следующей остановки должен переговорить с Майкрофтом Холмсом.

Из дневника Филипа Тьерса

Сегодня вечером, вернувшись из больницы, я застал инспектора Корнелла. У него множество вопросов к М. X., и он недоволен тем, что разговор откладывается. Яне могу отбыть ему, что М. X. нет в стране и к тому же подозреваю, что Корнелл мне не поверит. Он твердо намерен завтра встретиться с М. X. и не хочет слышать, что это невозможно. Я клятвенно заверил его, что огромная работа для Адмиралтейства занимает все время и силы М. X, поскольку она призвана остановить развивающийся на континенте кризис, и это чистая правда, но инспектор Корнелл больше не желает делать на это никаких скидок. Я с нетерпением жду следующего сообщения от М. X. Тогда у меня появится хоть какое-то представление о дне его возвращения. Если я смогу назвать Корнеллу время, когда он сможет лично задать М. X. вопросы, то, уверен, его раздражение уменьшится.

Эдмунд Саттон абсолютно уверен, что за ним следят, и принял все меры предосторожности, которые они с М. X. выработали еще четыре года назад, чтобы избежать разоблачения.

Глава 23

— Мне это не нравится, — сказал Майкрофт Холмс, зябко заворачиваясь в толстый халат. — Вы совершенно правильно решили поговорить со мной прежде, чем с кем-нибудь другим.

— Я хотел сообщить о случившемся главному кондуктору. Но в любом случае, чтобы найти его, мне нужно было пройти через ваш вагон. Это нужно сделать очень быстро, — сказал я, тревожно оглянувшись, как будто у меня за спиной в любую секунду мог возникнуть разгневанный Макмиллан; а этого, похоже, можно было ожидать.

— Не могу представить себе, что Макмиллан может не дать делу ход, — со спокойствием фаталиста сказал Холмс, — и упустит возможность лишний раз продемонстрировать свое величие. — Он вздохнул. — Примерно через час паровоз будет заправляться водой. Насколько я знаю, на этой станции нет телеграфа, так что, вероятно, мне придется отправить Крейцера с поручением. Пожалуй, я могу это сделать, — таинственно добавил он, соединив кончики пальцев, и задумчиво продолжил: — Это может быть Братство или Золотая Ложа. У них самый широкий доступ к служащим железной дороги, и они способны без труда завербовать многих из них. К тому же вы своими глазами видели этот символ на цепочке у начальника станции.

— Вы уверены, что это должны быть немцы? — спросил я, вспомнив, сколько стран могли бы извлечь пользу из срыва соглашения.

— Да. Большинство служащих железной дорога не стало бы рисковать своим жалованием, связываясь с иностранцами; подобная опрометчивость не в немецком характере. — Он свел ладони вместе. — Это дело чисто внутреннее, и искать его авторов нужно среди немцев. А среди них тоже достаточно людей, которые с удовольствием сведут на нет все месяцы напряженных переговоров.

— И что, по вашему мнению, я должен сделать? — спросил я. Мне показалось, что я шагаю по узенькой неровной тропке, окруженной невидимыми капканами и западнями. У меня не было полной уверенности, что Майкрофт Холмс понимает всю серьезность вопроса, но я должен был всецело положиться на него, ибо советы, которые я мог бы получить у других, наверняка содержали бы в себе злой умысел.

— Прежде всего поговорите с кондуктором и обратите внимание на его поведение. Если он будет по-настоящему удивлен, узнав о случившемся, позвольте ему назначить к вам в вагон другого охранника. А при малейшем подозрении, что он знает о происшедшем, говорите, что обратитесь за помощью в Карлсруэ.

— А как мне убедить Макмиллана, что, уладив дело таким образом, я поступил разумно? — спросил я более раздраженно, чем хотел.

— Конечно, нажав на его тщеславие. Скажите, что его миссия слишком важна, чтобы доверяться простой железнодорожной охране. Выскажите сомнение, что кто-нибудь достаточно хорошо осознавал значимость его персоны, чтобы обеспечить надлежащую охрану. — Майкрофт Холмс тревожно улыбнулся, сверкнув зубами. Эта улыбка всегда вызывала в моем воображении образ волка, преследующего добычу. — Вы можете пойти этим путем в любом случае. Крейцер все устроит. Новая охрана появится у вас во время пересадки на поезд в Майнц.

— Но ведь это очевидная увертка, сэр, — возразил я.

Майкрофт Холмс одобрительно кивнул.

— Конечно. Именно поэтому все получится. Макмиллану не придет в голову, что его враги станут действовать так неуклюже.

— Но если Макмиллан догадается о цели, которую я преследую, это не сулит ничего хорошего, — я решил высказать все свои сомнения.

— Тем больше оснований заставить его вам поверить. — Волчья улыбка вернулась на его лицо. — Из таких людей, как Макмиллан, получаются прекрасные инструменты, если, конечно, вы сможете использовать их слабость.

Я коротко поклонился, подумав, не распространяет ли он эту философию и на меня.

— Я постараюсь держать ваши инструкции в памяти.

Холмс, искоса наблюдавший за мной, негромко захихикал.

— Не лезьте в бутылку, Гатри. Не в моих привычках обращать людей в орудие. Мне требуются безупречно честные люди, которым я мог бы целиком и полностью доверять. — Он насупил брови. — Вы уверены в том, что видели след второго стакана и уловили запах киршвассера?

— Абсолютно, сэр.

Холмс кивнул.

— Этого я и боялся. К вашему сведению: это наблюдение подтверждает мое высокое мнение о вас и, боюсь, ставит под подозрение… еще одно лицо.

Была ли это лесть, или он говорил правду? — раздумывал я, выходя из вагона. Возможно, и то и другое. Чтобы покончить с неуверенностью, я решил считать, что мистер Холмс убедил меня, и отправился на поиски главного кондуктора — передать жалобу Макмиллана. После краткой беседы с этим высоким чином мы оба сошлись на том, что в Карлсруэ к Макмиллану в вагон сядет персональная охрана, которая будет сопровождать его дальше.

— Хоть и не следовало бы этого говорить, — добавил железнодорожник, когда мы наконец пришли к заключению, — но ваш хозяин очень тяжелый и капризный человек.

Согласившись с проводником, я подумал, что его последнее высказывание может относиться и к Камерону Макмиллану и к Майкрофту Холмсу.

Я вернулся к Макмиллану уже за полночь. Он хотел спать и поэтому был страшно раздражен. Я посоветовал ему выпить бренди для успокоения нервов. Мне совершенно не хотелось, чтобы он провел бессонную ночь: тогда утром с ним совершенно невозможно было бы иметь дело.

— Хорошо соображаете, Джеффрис, — похвалил Макмиллан. Его все еще переполняла гордость за пришедшую ему в голову блестящую мысль об особых охранниках, которые будут сопровождать его персону. Он уже забыл свое недовольство тем, что я не сразу подсказал ему эту идею. — Бренди — как раз то, что нужно. Но разве можно в это время найти официанта?

— Я все устрою, сэр, — успокоил я его, решив воспользоваться запасами, хранившимися в салон-вагоне Майкрофта Холмса. По крайней мере, это было мне по силам.

Холмс составлял депешу, которую собирался отправить с Крейцером.

— Я рассчитываю получить ответную телеграмму на следующей станции. Скажите мне, кому вы докладывали и кто тот человек, который будет сопровождать нас. Используйте шифр, который я вам дал, чтобы не навести на след шпионов.

— Обязательно, — ответил Крейцер и, козырнув, взял депешу и убрал ее во внутренний карман мундира. Его юное лицо пылало рвением и энергией. — Я также направлю полный отчет в ваше Адмиралтейство, как вы хотели.

— Благодарю вас, — сказал Холмс, поклонившись в ответ, и жестом попросил кадета оставить нас. — Ну, Гатри, — обратился он ко мне, когда Крейцер вышел, — что вы хотите сообщить мне на сей раз? Надеюсь, не о том, что Крейцер — шпион Золотой Ложи; я знаю это с первой же минуты знакомства с ним.

— Он? — Я был глубоко поражен и почувствовал себя дураком. — Но вы же говорили…

— Ну конечно, он же слушал нас, — нетерпеливо ответил мой патрон. — Еще и потому, что его действия неплохо отвечали моим целям. Мне выгодно противостояние Золотой Ложи попыткам Братства похитить Соглашение из поезда. Но теперь я рад, что расстался с Крейцером. Он мог бы услышать многое, что не предназначается для его ушей.

— Вы хотите сказать, что я был неосторожен в своих речах? — Я был глубоко уязвлен тем, что не смог сдерживать язык, когда Майкрофт Холмс приглашал к откровенной беседе.

— Ну, конечно, нет, — ответил он. — Просто мне бы не хотелось, чтобы он понял о моей догадке насчет него.

— А как вы узнали, что он из Золотой Ложи? — спросил я. — Хотелось бы знать на будущее.

— Он очень внимательно прислушивался ко всему, что я говорил насчет Братства. Предпринял несколько попыток втянуть меня в разговор о его деятельности, якобы желая лучше понять свои обязанности по отношению ко мне. — Он опять рассмеялся, но в его смехе не было веселья.

— Но не могло ли это объяснение оказаться правдой? — предположил я.

— Могло, если бы он не присвоил страницу из моих заметок о деятельности Братства в Баварии. — Он строго взглянул на меня. — Он точно знал, что искать, и сделал это очень аккуратно. Рассчитываю, что он незамедлительно передаст мои заметки руководству ложи.

— Не знаю, — я помотал головой. — Я не уверен, что этих улик достаточно.

— Гатри, в свое время вы разовьете в себе особое чутье и будете знать, к чему следует присматриваться. — Он критически взглянул мне в лицо. — Отек от ушиба стал еще больше, а рану на лбу вам надо почистить, до того как вы ляжете спать. Я дам вам йод и перекись водорода.

Я совершенно забыл о своем изуродованном лице, пока он не напомнил об этом.

— Благодарю вас, — резко ответил я, приложив руку к рубцу на лбу, — это предотвратит нагноение.

Но Майкрофт Холмс, очевидно, не услышал моей интонации.

— Совершенно верно. — Он вынул небольшую кожаную коробку из своего багажа. — Здесь все, что вам может понадобиться. Ах, да, вы, может быть, захотите восстановить ваш… э-э… шрам на глазу, на тот случай, если…

— Если что? — поинтересовался я. — Если меня сбросят с поезда? — Как раз в этот момент поезд начал замедлять ход.

— Здесь мы набираем воду, — объяснил Майкрофт Холмс, — а кадет Крейцер покидает нас. Ведь вам не хочется, чтобы он снова принялся рыться в вещах Макмиллана, не так ли?

— Вы хотите сказать, что это Крейцер пробрался в купе и попытался украсть Соглашение? — я не мог в это поверить.

— Даже если бы он нашел футляр с картой, у него ничего не вышло бы. — Он похлопал по боковому карману, и я понял, что он вооружен.

В первый момент я был поражен тем, что он знает даже о футляре. Но затем решил, что, наверно, я как-то упомянул о нем, или же он услышал о нем от самого Макмиллана, или от мадам Изольды.

— Значит, это он пытался устроить обыск?

— Но совершенно неумело, — последовал ответ. — Не успел он отпереть дверь, как был замечен.

— Выходит, именно его действия встревожили Макмиллана и заставили того проверять свой багаж. — Я надеялся найти в происшедшем какой-то смысл, но безуспешно. Разбудили-то меня движения Макмиллана, значит, возможно, Крейцер побывал в купе раньше. Эта мысль вновь и вновь возвращалась ко мне, но развить ее никак не удавалось.

— Вас что-то еще беспокоит, мой мальчик? — вкрадчиво спросил Холмс.

— Большая рюмка бренди, чтобы Макмиллан смог проспать ночь. Он сейчас так взвинчен, что, подозреваю, просто выскочит из собственной кожи, если случится еще что-нибудь. — Я отчетливо понимал, что и сам взволнован.

— Берите все, что понравится, — предложил Холмс. — И если вы посмотрите на нижней полке, то увидите четыре маленьких бутылочки без наклеек с темно-зеленым напитком. Это сделанный в Баварии ликер, благодаря которому вы спокойно уснете. Монахи в древнем бенедиктинском монастыре делают его специально для восстановления сил изможденных путников. Одной бутылочки вполне хватит для вас. Вкус не так уж плох.

Поезд уже останавливался, и вагон начало дергать. Я поспешил выполнить указание, достал бутылку и налил в простой стакан добрую порцию бренди, постаравшись ничего не пролить.

— Благодарю вас, сэр. Увидимся утром.

— Хорошо, Гатри. Спите спокойно; вы это заслужили, — ответил Холмс и жестом простился со мной.

Возвращаясь в купе Макмиллана, я увидел, как Крейцер вышел из поезда и поспешно направился через пути к старомодному фаэтону с парой лошадей, запряженных цугом. Возница приветствовал Крейцера, тот вскочил на сиденье. Затем окно заволокло густым облаком пара, а когда оно рассеялось, Крейцера уже не было.

Макмиллан сидел, как на иголках, и, когда я открыл дверь, обратился ко мне в величайшем раздражении:

— Вы не торопились!

— Я подумал, что будет полезно заручиться поддержкой старика, и рассказал ему, что вы выполняете важную и срочную миссию, — ответил я, скрывая гнев на этого самовлюбленного индюка, требующего так много почтения к своей персоне. — Он понял всю значимость вашей работы и предложил мне взять для вас двойную порцию бренди.

Лесть успокоила Макмиллана.

— Очень хорошо, Джеффрис. Да, очень хорошо! — Он взял предложенный стакан и скептически понюхал содержимое. — И впрямь, добрый напиток. Конечно, я и не ожидал, что герой-солдат станет пить плохой коньяк. — Он отпил большой глоток. — Мы долго простоим здесь?

— Полагаю, пока паровоз не наберет воды.

— Надеюсь, здесь никто не будет садиться в поезд? — в менее напряженной ситуации его опасения могли бы показаться смешными. — Вам придется караулить, когда я буду спать, до тех пор, пока в Карлсруэ нам не дадут нового охранника.

— Я прослежу, сэр, — ответил я, пытаясь про себя угадать, какие меры для нашей защиты ночью предпринял Майкрофт Холмс. Но что-то он наверняка придумал, в этом у меня не было ни малейшего сомнения.

— Старина Джеффрис! — Макмиллан окинул меня проницательным взглядом. — Вы не слишком-то привлекательный парень, но мне начинает казаться, что, когда Энгус бросил меня, я заключил удачную сделку, взяв вас на службу.

Мне было тяжело вспоминать об Энгусе, принявшем страшную смерть в том подвале. О Боже, подумал я, неужели это произошло всего лишь прошлой ночью? Поэтому я лишь слегка поклонился в ответ, надеясь про себя, что все ужасы последних дней не навалятся на меня, как только я закрою глаза.

— Ладно, идите. Позаботьтесь о том, чтобы мне подали завтрак не позже восьми.

Со смешанным чувством признательности и раздражения я оставил его и вернулся в свое неуютное купе, чтобы промыть рану на лбу, а затем выпить пахнущий травами ликер, который поможет мне погрузиться в сон.

Из дневника Филипа Тьерса

День оказался насыщенным событиями, и вечер, похоже, будет таким же. М. X. сообщил, что поездка по Баварии продолжается и что на пути от Мюнхена до Гента ему будет оказано всевозможное содействие. Почти всю дорогу он будет занимать отдельный вагон, который обещали прицеплять к тому, в котором едут Макмиллан и Г. Лучшего способа следить за их передвижением просто невозможно придумать.

Он также написал, что за его действиями следит группа, известная как Золотая Ложа — конкуренты Братства. Один из агентов находится при нем. Это кадет по имени Крейцер. М. X. намеревается как можно скорее отослать от себя молодого человека, и, если это удастся, он достигнет двойной цели.

Я приготовил ему депешу, в которую вложил все сведения, полученные от инспектора Корнелла. Она будет ждать М. X. в Льеже. Письмо уже этим вечером отправится на континент и будет вверено заботам двоих наиболее надежных агентов М. X. Похоже, что полиция исчерпала все свои возможности, и без помощи М. X. негодяи, убившие молодую женщину, останутся безнаказанными. Учитывая, что ей пришлось вытерпеть ради того, чтобы письмо попало к нам, этого нельзя допустить. В своем рапорте я прошу М. X. поскорее предоставить инспектору Корнеллу данные, которыми он располагает, конечно, приняв во внимание, что сведения, представляющие угрозу безопасности империи, не могут быть обнародованы в суде.

Когда Эдмунд Саттон пересекал Пэлл Мэлл, направляясь в клуб «Диоген», к нему пристали хулиганы. Ему удалось разогнать их с помощью трости, которой, как он клянется, действовать гораздо легче, чем мечом в роли Генриха IV. Поскольку такие происшествия — редкость на Пэлл Мэлл, хулиганы, встретив сопротивление, сбежали прежде, чем полиции удалось их захватить. Саттон сказал, что он не станет нарушать строгий график, составленный для него М. X., но считает, что коль скоро существует возможность повторных нападений, было бы целесообразно держать на улице одного-другого полицейского, когда ему понадобится выйти из дома. Я передал это пожелание соответствующим властям и получил заверения в том, что это будет сделано.

Сегодня вечером я смог уделить матери всего час и не уверен, что она осознала мое присутствие близ нее. Я говорил с ней в надежде на то, что если она способна слышать, ей будет приятно в эти последние дни услышать мой голос. Я убеждал ее, что Бог со своими ангелами возьмет ее к себе за те хорошие и самоотверженные поступки, которыми была полна ее жизнь, за добро, которое она щедро делала столь многим.

Для будущих похорон уже почти все приготовлено.

Глава 24

Я проснулся на рассвете. Ощущение было такое, будто я проспал всю ночь на пуховой перине. Не знаю, что добавляли монахи б свой ликер, но напиток, содержавшийся в маленькой бутылочке, оказал на меня волшебное действие: я чувствовал себя таким свежим и отдохнувшим, каким не был с первого дня моей дьявольской миссии.

Быстро одевшись, я отправился в туалет, чтобы побриться. В зеркале я увидел, что мое лицо покрыто багрово-фиолетовыми синяками и напоминает холсты Сезанна; единственный глаз блестел из щели в мертвенно-бледной опухоли. Шрам тоже распух, и стежки напоминали глубокие рытвины или, вернее, ямы для столбов. Бриться пришлось с величайшей осторожностью, так как кожа была необыкновенно чувствительной.

Покончив с туалетом, я направился договариваться насчет завтрака и, естественно, прошел через салон-вагон. Чувствовал я себя настолько хорошо, что почти не беспокоился насчет своего внешнего вида. Как только я постучал и назвался, дверь открылась.

— Доброе утро, Гатри, — с доброй улыбкой приветствовал меня Холмс. — Через два с половиной часа мы прибудем в Карлсруэ.

— Где нам предстоит пересесть в другой поезд, — подхватил я. Мне совершенно не хотелось думать о предстоящем перетаскивании имущества Макмиллана в другой вагон.

— И двинемся в направлении Майнца, — продолжал Холмс и добавил с явным удовольствием: — С новой охраной. Проверенной и тщательно отобранной охраной.

— И что потребуется от меня на этот раз? — вздохнул я.

— Да практически ничего, мой мальчик. Ухаживайте за Макмилланом и готовьтесь к пересадке.

Поверить в это было почти невозможно, и когда я отправился дальше заказывать завтрак, то чувствовал, что все мои нервы напряжены в ожидании новых неприятностей.

Но отрезок пути до Карлсруэ прошел вполне спокойно, а на станции нас встретил эскорт из облаченных в форму людей, которые отнеслись к моему хозяину с видимым уважением и быстро перенесли багаж. Все это доставило Макмиллану очевидное удовольствие. У встречающих также был для нас запечатанный конверт, доставленный через Страсбург и Мец, содержавший строгое предупреждение о готовящемся в Майнце покушении на нас и совет держаться подальше от этого города и вообще как можно скорее покинуть германскую территорию.

Новости повергли меня в растерянность, ибо я не мог представить себе, как Майкрофту Холмсу удастся последовать за нами при столь резком изменении нашего маршрута. Но я питал глубокое почтение к его изобретательности и верил, что теперь никакие трудности не смогут сбить его с нашего следа. Кто знает, думал я, может быть, эта перемена — его рук дело. И с нами была теперь охрана, целых четыре человека, которым было поручено оберегать Макмиллана. Двое с оружием расположились в обоих концах вагона. Вторая пара разместилась в купе слева и справа от того, которое занимал Макмиллан. У меня не было возможности проследить за тем, как Майкрофт Холмс попал на наш поезд, но я был убежден, что ему это удалось и что он находится в нем, хотя, возможно, в каком-нибудь новом обличье.

Мы выехали вовремя и целый день ехали среди изумительных сельских ландшафтов долины Рейна; вдоль пути мелькали аккуратные фермы и холмы, покрытые темными полями, распаханными под озимь. Радостное впечатление портили лишь тяжелые облака, предвещавшие ночной дождь. Дождь, конечно, неудобство, но исходя из опыта последней недели, нужно радоваться, если нам не предстоит ничего худшего. Мое предчувствие неизбежной опасности ослабло, вместо него появилось смутное ощущение неопределенности, от которого было тем труднее избавиться, чем пасмурнее была природа. Но путь продолжался, поезд пробегал милю за милей, и, казалось, ничто не подтверждало моего беспокойства. Во мне начала уже появляться надежда, что мы наконец ускользнули от врагов и теперь мне предстоит сражаться лишь с ночными кошмарами. Вскоре мы покинем пределы Германии и окажемся среди гладких, холмов Франции. День прошел так безмятежно, что к вечеру Макмиллан опять начал проявлять свой норов, вновь возжелал развлечений и принялся изобретать способы привлечь к себе внимание.

— Я буду обедать в вагоне-ресторане, — объявил он, когда я поинтересовался, какой заказать ужин.

— Вы считаете это мудрым, сэр? — спросил я, твердо зная, что на самом деле это безумие.

— Я считаю, что скоро умру здесь со скуки и если не сменю ненадолго обстановку, то сойду с ума. В действительности я был бы рад сойти с ума. — Он потянулся, зевнул и кивком указал в окно на величественную речную долину, по которой пролегал наш путь. При этом на его лице было написано вовсе не восхищение красотой пейзажа. — Я в состоянии выносить это лишь в течение некоторого времени, а потом у меня появляется желание, скажем, поджечь эти поля. Просто, чтобы внести хоть какое-то разнообразие.

Мне захотелось выбранить его за эти мысли, внушить, что если он пойдет в вагон-ресторан, то от охранников не будет ни малейшей пользы. Я подумал, что, скорее всего, в вагоне-ресторане его привлекает не столько вкусная еда или общество других пассажиров, сколько выпивка. — Сэр, не забывайте о событиях в Мюнхене. Думаю, что вам было бы разумнее оставаться в своем купе. Если желаете, я мог бы принести вам шнапс или бренди.

— Я хочу увидеть живых людей! — заявил в ответ Макмиллан и добавил, похотливо закатив глаза: — Раз ужу меня здесь нет женщин.

— Но… — попытался возразить я.

— Организуйте это, Джеффрис. Именно за это я вам плачу. — Безапелляционный тон не оставлял надежды на отступление.

— Я поговорю с вашими охранниками, сэр, — ответил я, борясь с желанием наказать этого спесивца за тщеславные потуги пустить окружающим пыль в глаза.

— Отлично, — одобрил Макмиллан, потирая руки, словно в предвкушении наслаждения. — Я хочу, чтобы двое из них сопровождали меня в вагон-ресторан. Вторая пара пускай остается здесь на карауле. У моих вещей. Они все смогут поесть, когда я лягу спать. — Последние слова, судя по всему, доставили ему большое удовольствие, как будто помыкая ими, он обретал нечто большее, чем утоление голода.

— Я так и скажу им, — пообещал я, даже не задумываясь о том, что мне ответят эти люди.

Но те не разочаровали меня.

— Мы с капралом Хиршем пойдем вместе с ним, — сказал капрал Фостен, — и обеспечим этому курьеру безопасность даже против его желания.

Я был поражен: вместо того чтобы лопнуть от злости, он вел себя совершенно безупречно.

— Я передам это ему, — ответил я и направился к Макмиллану.

— С вашего позволения, сэр, я пойду в вагон-ресторан и распоряжусь насчет вашего обеда.

— Отлично, — так же восторженно заявил Макмиллан, — идите, Джеффрис. Я вот-вот умру от скуки.

— Непременно.

Я выскользнул из купе, питая тайную надежду, что главный кондуктор — самый высокий железнодорожный начальник в поезде — отговорит его от этого опрометчивого решения и тем самым разорвет цепь абсурдных поступков. Но в своих расчетах я не принял во внимание присущее немецкой нации стремление угодить сильным мира сего. Мои попытки внушить немцам, какие неприятности может повлечь за собой этот обед, — я попытался сделать вид, что это искреннее беспокойство преданного слуги за судьбу хозяина, — привели лишь к заверениям, что все пожелания герра англичанина будут выполнены. Через сорок минут мы пришли к соглашению, что Макмиллану предоставят место только через полчаса. Вернувшись, я сообщил об этом моему хозяину, стараясь скрыть тревогу. Он был решительно настроен весело вступить на тропинку бедствий, а я оказался не в состоянии удержать его от этого. Но хуже всего было то, что я не имел понятия, где скрывается мой настоящий патрон.

— Конечно, я надену смокинг. Достаньте его, Джеффрис, он в шкафу. — Макмиллан был очень доволен собой и намеревался извлечь максимум удовольствий из неожиданно обретенной свободы. — Следующую ночь мы проведем в Страсбурге, а наутро помчимся дальше. Мы уже почти на месте, Джеффрис. И вы сможете вернуться к своим делам, если, конечно, мы не расторгнем раньше наш договор. Вам надлежит позаботиться о сохранности моего багажа, пока я… — он сделал широкий жест, который должен был показать, что он не упустит случай обратить на себя всеобщее внимание. — Удостоверьтесь, что все мои вещи готовы к разгрузке. Даже не считаю нужным напоминать вам, Джеффрис, что вы не должны проявлять расхлябанность на своем посту.

Я помог ему одеться для ужина, и все это время меня не покидало смутное ощущение неопределенной опасности. После многочисленных напастей и страхов последних дней меня могло встревожить что угодно. Пережив в течение десяти минут крайнее нервное напряжение (за это время я ухитрился получить два язвительных замечания от Макмиллана), я решил испробовать иную тактику: принялся щипать и колоть себя. В итоге я чуть не убедил себя, что угодил в самое сердце Братства, как прохожий в лесу может свалиться в яму с гадюками. Не имея возможности найти или даже узнать о месте пребывания Майкрофта Холмса, я ощутил себя мореплавателем в утлой шлюпке посреди бушующего моря.

Капралы Хирш и Фосген дожидались, пока Макмиллан из купе. Когда же выход наконец состоялся, Фостен встал в авангарде, Хирш замкнул короткую процессию, и два капрала, прямые и жесткие, как игрушечные солдатики, повели Макмиллана обедать в вагон-ресторан. Я же принялся наводить порядок в купе и собирать вещи, чтобы по прибытии на станцию можно было незамедлительно выгрузить багаж. Как можно осторожнее я принялся проверять все ли вещи целы. Я брал каждый баул в руки очень аккуратно, оглядев со всех сторон, — на случай, если туда умудрились незаметно спрятать какую-нибудь чертовщину. Не могу сказать, чего я опасался, — стрелы, отравленной редким ядом, подобной той, что поразила моего противника в Люксембурге, или ядовитого паука, но мне совершенно не хотелось случайно наткнуться на что-нибудь в этом роде.

Закончив работу, я отправился в свое купе и весь оставшийся вечер составлял отчет для Майкрофта Холмса, изучал информацию, содержавшуюся в присланных записных книжках, а также еще раз обработал шрам на лбу. Синяк на щеке переливался различными цветами, от желтовато-зеленого до лилового и буро-синего. Слава Богу, Элизабет не видит меня сейчас. Подумав о невесте, я внезапно понял, что до Англии и безопасности еще очень далеко.

Предаваясь этим спокойным занятиям, я пытался внушить себе, что за нами с Макмилланом уже никто не следит, поскольку мы изменили маршрут и скоро покинем Германию.

Около десяти вечера мы пересекли Рейн, и вскоре прибыли на станцию. Оттуда нас отвезли в Страсбург, где мы расположились на ночь во второразрядной гостинице. Мой номер находился через две двери от апартаментов Макмиллана. Это мне не понравилось, но, поскольку при нас были охранники, я решил не возражать.

Проснувшись утром, я почувствовал, что ко мне возвращается оптимизм и аппетит, которого я не испытывал с Люксембурга. Но хорошее настроение покинуло меня, едва я вспомнил о многочисленных случаях с неосмотрительными авантюристами, которые позволили себе расслабиться, не убедившись в том, что все опасности остались позади. Им пришлось сторицей расплатиться за свою беспечность. От этих мыслей сразу же исчез и аппетит. Потыкав вилкой в завтрак, я попытался пробудить его, но тщетно.

Макмиллана не посещали мрачные мысли. Он объявил, что прекрасно провел вечер в ресторане, общался с другими пассажирами и, как подобает джентльмену, сыграл пару робберов в вист, выиграв немного денег. Он был рад тому, что опять находится на твердой земле, и был бы не прочь провести здесь еще несколько часов.

— Когда мы попадем в Мец, то сможем чувствовать себя в такой же безопасности, как на английской земле, — убежденно заявил он.

— Надеюсь, что вы правы, сэр, — ответил я, расставляя многочисленные чемоданы и баулы, чтобы отправиться на вокзал. Меня не покидала мысль о том, что в Англии находится Викерс, который отправил меня сюда.

— Мне всегда нравился Страсбург, — сказал Макмиллан, глядя в окно, — он такой… такой европейский. Ни в Англии, ни в Шотландии нет ничего подобного. — Тут его внимание привлекли тяжелые облака. — Сегодня будет сильный дождь. Это может задержать нас в пути. — Он в раздражении скривил рот.

— Это возможно, сэр, — согласился я, стараясь не смотреть в небо.

— Наши охранники, наверно, уже ждут нас, — с легким вздохом сказал он после затянувшейся паузы.

— Это была мудрая предосторожность с вашей стороны, нанять их, — сказал я как можно беззаботнее. Но меня все сильнее охватывало дурное предчувствие. Напрасно я уговаривал себя, что это только реакция на потрясения последней недели, что это из-за них я стал таким впечатлительным и волнуюсь без видимой причины.

— Вы хорошо спали, Джеффрис? — спросил Макмиллан. В его голосе неожиданно для меня прозвучало сочувствие. — У вас сегодня мрачный вид. Может быть, вас опять беспокоит рана на лбу? Если хотите, пока мы в Страсбурге, можете обратиться к врачу. Пусть он посмотрит, не воспаляется ли ваша рана.

— Спасибо, хорошо, — ответил я, ощупывая шрам. Он начал затягиваться и зудел. — А рана уже заживает.

— Из-за нее вы можете показаться кому-нибудь проходимцем, — неодобрительно заметил Макмиллан. — Но я готов считать это почетным шрамом. Эта пуля могла повлечь куда большие беды, нежели клочок кожи, содранный с вашего лба.

— Несомненно, сэр, — согласился я, вспоминая, что она пролетела совсем рядом с Майкрофтом Холмсом.

Макмиллан, конечно, не мог прочесть моих мыслей. С присущим ему высокомерием он похвалил меня:

— Хорошо, что вы понимаете это, Джеффрис. Похоже, что вы сможете довольно долго прослужить у меня.

Я был не в силах заставить себя поблагодарить его за эти слова, а лишь скованно поклонился и продолжал осматривать багаж. Его следовало отвезти на вокзал и погрузить в поезд, который отправлялся в Мец в десять сорок пять и должен был прибыть на место спустя десять часов. Капрал Хирш заверил нас в том, что Макмиллану выделено купе, а в вагоне будут только сам Макмиллан, охранники и я.

У входа в гостиницу стоял шарабан, запряженный парой крупных угловатых ганноверских лошадей; они уже обросли длинной неопрятной зимней шерстью. Кучер был похож на своих коней: высокий, широкоплечий, крепкий человек. Он сильно хромал. Украшенное большим шрамом лицо скрывала низко надвинутая мятая шляпа. Он быстро говорил на ужасной смеси немецкого и французского языков с таким странным гортанным акцентом, что в первое мгновение я испугался, что не смогу его понять. А он быстро уложил багаж в повозку и ловко закрепил его множеством широких ремней.

— Ты быстро позвать сюда этот хлыщ иностранец, — приказал кучер. По крайней мере, мне послышалось именно так.

— Мне кажется, что его назначили сопровождать нас, — сказал я, подавая пальто Макмиллану. — Он поедет с нами в поезде и обеспечит нам переезд из Гента до самого корабля. — Такое обслуживание показалось мне странным, и я пожал плечами. — Он говорит, что уже занимался такими делами. Во всяком случае, так я понял. Когда он быстро говорит, понять его почти невозможно, этот диалект…

— Так говорят все крестьяне, — сообщил Макмиллан. — Наверно, бывший солдат, судя по вашему описанию. Из тех, кому приходится служить, чтобы не умереть с голоду. — Взмахнув рукой, он прекратил обсуждение вопроса. — Ладно, пойдемте. Нужно продолжать свою миссию.

— Конечно, — согласился я, распахнув перед Макмилланом дверь гостиницы. По нескольким широким ступеням мы спустились к поджидавшему шарабану. Я придержал дверцу, подождал, пока Макмиллан усядется, запер ее, вскарабкался наверх и сел на сиденье, обращенное назад.

Возница уже сидел на козлах и приветствовал нас, взмахнув кнутом, прежде чем прикрикнуть на свою упряжку. Экипаж мягко покачивался на рессорах, кучер оказался искусным, и мы покатили на вокзал. День был тихим, народу на улицах было немного. Носильщики на вокзале уже ожидали нашего приезда и сразу же принялись за работу. Наш вагон стоял в стороне, охранники, прибывшие на вокзал раньше нас, заняли свои посты, как только мы вошли в вагон. С помощью кучера багаж молниеносно погрузили, и вскоре мы уже двигались в направлении Меца.

Из дневника Филипа Тьерса

М. X. все еще находится рядом с Г. и Макмилланом, но его утренняя телеграмма вселяла опасения, что одного изменения маршрута будет недостаточно, для того чтобы воспрепятствовать стремлению Братства обратить в прах все, что удалось достигнуть при помощи этого Соглашения. М. X. смог заметить вчера двоих шпионов среди пассажиров поезда, которым едут Макмиллан и Гатри, и опасается, что сегодня их будет больше, — ведь чем быстрее Макмиллан приближается к Англии, тем активней Братство будет стараться нейтрализовать его. М. X., конечно, вызвал бы в Мец поезд «Меркурий», чтобы без задержек доставить всех на побережье, но это неминуемо привлечет нежелательное внимание врагов. Ведь быстроходный поезд представляет собой ясно различимую движущуюся цель, хотя М. X. убежден, что Братство сейчас поостережется прибегать к действиям, могущим «засветить» его. Он утверждает, что на Макмиллана возложена гораздо большая ответственность, чем он считал вначале, и поэтому он намеревается сопровождать Г. и Макмиллана на всем протяжении их пути в Англию, так как никто не сможет лучше него справиться с этой задачей. Еще просил передать свои поздравления Эдмунду Саттону, поскольку уверен, что Г. до сих пор не смог узнать его в нынешнем образе, и это очень забавляет М. X.

Рано утром доставили еще одно письмо для Г. от мисс Ридейл. Похоже, она чрезвычайно рассержена на Г. и считает его поведение пренебрежением: он отсутствует целую неделю и до сих пор не написал ей ни слова. После возвращения Г. она намерена выдвинуть ему ультиматум, ибо убедилась, что ему свойственна необязательность, о которой она прежде не подозревала. Она боится, что эта черта может угрожать упорядоченности их семейной жизни, а это ее ни в коей мере не устраивает. Пересказывая содержание письма, я не злоупотребил ее доверием, поскольку оно пришло незапечатанным и сопровождалось припиской, что М. X. следует тоже ознакомиться с его содержанием, чтобы он мог понять: служебные обязанности, возложенные им на Г., подорвали надежды последнего на будущее семейное счастье.

Мне доставили также данные о центрах Братства во Франции, которые М. X. запросил еще до отъезда. Там есть и сведения о частных капиталовложениях его членов, использовавшихся Братством в своей деятельности. Я отправил эти сведения телеграфом. Надеюсь, что он успел получить их до отъезда. Чтобы подстраховаться на тот случай, если телеграмма в Страсбург не застала его, я отправил копию, чтобы он смог получить ее в Меце.

Скоро я должен уйти в больницу. Эдмунд Саттон вызвался остаться в квартире на все утро, хотя обычно в это время он занимается своими собственными делами. Он уходит в одежде старьевщика, а возвращается через несколько часов в образе моряка. Я поражен способностью этого человека к перевоплощению: даже я не сразу узнаю его, хотя мы знакомы уже несколько лет. Будучи осведомлен о моих обстоятельствах, он готов пожертвовать своим личным временем, чтобы дать мне возможность подольше побыть с матерью. Пусть кто угодно говорит, что актерам неведомо сострадание; я за последние дни убедился в обратном. Я и не представлял себе, сколь глубоко он сочувствует несчастным, подобным моей матери.

Надеюсь в скором времени получить из Германии очередное известие от М. X. Эти задержки и неизвестность… их чертовски трудно переносить.

Глава 25

К полудню начался дождь. Он лил сплошной стеной, и день сразу померк, весь мир утратил свое многоцветье; за окнами, залитыми водой, мелькали бесформенные предметы цвета сепии. Скорость поезда упала вдвое, и прожектор на локомотиве не столько предупреждал встречных о приближении поезда, сколько освещал путь. Хотя холмы в этой области были не слишком крутыми, тем не менее при такой погоде здесь порой происходили оползни, преграждавшие путь. Поэтому машинист не хотел рисковать. Он не знал, что из-за этой разумной предосторожности я посылал ему в душе самые искренние проклятия.

— Как этот трусливый мерзавец смеет так задерживать нас? — разбушевался Макмиллан, в пятый раз в течение часа взглянув на часы. От скуки он выпил куда больше бренди, чем позволяло благоразумие, и стал сварливым. Он поминутно протирал запотевшее стекло, но открывавшиеся смутные пейзажи не доставляли ему удовольствия. — Мы опоздаем на пересадку в Льеж, и что нам тогда делать?

— Машинист должен думать о безопасности пассажиров, — огрызнулся я куда резче, чем это подобало слуге.

— Не грубите, Джеффрис, — предупредил Макмиллан. — Не забывайте — я могу уволить вас, если ваше поведение мне не понравится. А такие замечания мне не нравятся. — Он откинулся на спинку дивана. — Хоть бы этот проклятый дождь прекратился. Мы смогли бы хоть отчасти наверстать опоздание.

— Конечно, могли бы, — подтвердил я самым льстивым тоном, на который только был способен. — Но в любом случае мы попадем в Мец не позже полуночи. — К этому моменту я понял, что тревога обострялась всякий раз, когда я прибавлял приставку «фон» к названию города, к которому мы стремились, и вспоминал о том, что эта местность непрерывно переходила от Франции к Германии и обратно в течение целого тысячелетия. Фон Метц был, несомненно, немцем, а местность, чье название он избрал в качестве своего имени, так же несомненно, являлась теперь частью Франции. Это обстоятельство лишало меня последних остатков спокойствия.

— Остается надеяться на это, — отозвался Макмиллан, успокоенный моим почтительным отношением.

Я разделял его беспокойство, вызванное нашим медлительным продвижением, но напомнил себе, что погода точно так же сказывается и на возможности передвижения наших преследователей. Исходя из этого, продолжал я свои неприятные размышления, они на самом деле не поджидали нас в засаде, а находились где-то позади и должны были волноваться точно так же, как и мы.

Мои опасения оказались пророческими. Около двух пополудни, когда мы пересекали несколько ручейков, превратившихся из-за дождя в бурные потоки, состав накренился, завизжали тормоза и тревожно завыл гудок. Раздался громкий металлический скрежет, в ответ ему послышались человеческие вопли, и первый вагон сошел с рельсов. Следующие два вагона, в том числе и тот, в котором ехали мы с Макмилланом, потянулись вслед за ним, тоже соскользнули с рельсов, словно схваченные внезапной судорогой, и легли на склон холма, мимо которого проезжал поезд.

Макмиллан, от души ругаясь, хватался за все подряд, пытаясь подняться на ноги.

— Сэр, — обратился я к нему, не двигаясь с места, — будьте осторожны. Мы не знаем, насколько устойчиво стоит вагон. — Конечно, я не верил, что даже если он примется скакать, нам может стать хуже. Опасения у меня вызывали резкие звуки, которыми сопровождались эти передвижения. Они разносились по вагону, а находившиеся рядом с нами вооруженные охранники должны были в любых обстоятельствах защитить нас от опасности. Мне удалось уцелеть после нескольких нападений убийц, и теперь было бы крайне обидно пасть от пуль собственных телохранителей.

— Но… — запротестовал было Макмиллан, однако продолжение фразы потонуло в грохоте, похожем на взрыв, раздавшемся впереди.

Теперь уже я, опираясь на наклонную стену, торопливо добрался до распахнувшейся вагонной двери. В хорошую погоду спрыгнуть на землю было бы легко, но сейчас внизу была скользкая размокшая земля. Поэтому я, со всеми предосторожностями спустясь с подножки, все равно упал, но сразу же вскочил, стряхивая с рук землю и мелкий гравий. Дождь поливал немилосердно; он сразу же промочил меня до нитки, и остатки тепла, которые я пытался сохранить в себе с ночлега, моментально исчезли.

Ближе к голове поезда я увидел двоих проводников с помощниками. Они расхаживали вдоль сошедших с рельсов вагонов и о чем-то говорили, покачивая головами и оживленно жестикулируя. За моей спиной из вагонов, оставшихся на рельсах, начали понемногу выбираться пассажиры. Многие из них были расстроены, на некоторых лицах читалось отчаяние.

Теперь было ясно, что сегодня мы не попадем в Мец. Даже к полуночи. К этой удручающей мысли добавилась еще одна, столь же неприятная. Если следом за нами движется еще один поезд, его машинист может не заметить нас и не успеет вовремя затормозить. В этом случае произойдет настоящая катастрофа. Я подумал, что следует предупредить кого-нибудь об этом, но тут увидел, что один из проводников с фонарем поплелся в хвост поезда. Оставалось надеяться, что он отойдет на достаточно большое расстояние, чтобы предупреждение имело смысл. Двое помощников проводников, одетые в непромокаемые накидки, взяли фонари, ломы и полезли под колеса изучать повреждение.

Из одного из задних вагонов примчался маленький толстый человек. Он пробежал мимо меня, громко крича, что он врач и готов оказать помощь пострадавшим. В одной руке он держал большой кожаный саквояж, а другой придерживал на голове шляпу. Еще раз оглянувшись, я увидел, что все новые и новые люди покидали вагоны и оставались мокнуть под дождем.

Один из наших охранников, двигаясь с преувеличенной осторожностью, вылез из вагона.

— И что теперь, сэр?

— Вы спрашиваете меня? — громко откликнулся я. Если мне не изменяла память, его звали Дитрих. — А что сказал Макмиллан?

Охранник (Дитрих?) невесело рассмеялся.

— Он велел нам поставить паровоз на рельсы, исправить вагоны и ехать дальше.

— Ну, конечно, — сказал я. Мне было все еще не понятно, почему он пришел за указаниями ко мне.

— Нам сказали, что в критическом положении следует советоваться с вами, — пояснил охранник, понизив голос. — А сейчас, похоже, оно наступило. Значит…

— Да, кажется, дело плохо, — медленно произнес я, гадая про себя, где и от кого охранники получили приказы. Врач, дошедший до паровоза, теперь торопливо шагал назад вдоль вагонов. Он остановился у багажного вагона, прицепленного перед нашим, и спросил, не пострадал ли кто-нибудь из сопровождавших багаж.

— Несколько синяков и царапин, — последовал беззаботный ответ. — А беда в том, что все перевернулось.

Врач подошел к вагону Макмиллана и взглянул на меня.

— Там есть кто-нибудь еще?

— Да, — ответил я. — Три телохранителя и шотландский дворянин.

Врач важно кивнул и заявил:

— Я должен посмотреть, в каком они состоянии. Вы, кажется, сами ранены, сэр?

— Два дня назад, — пояснил я и добавил: — Шотландец в отвратительном настроении. — Мне показалось, что будет справедливо предостеречь доброго самаритянина.

— Постараюсь не забыть об этом, — ответил доктор. Он уже карабкался по наклонной лесенке, крепко держа в руке саквояж.

— Действительно, сэр, как вы умудрились так пораниться? — спросил охранник, когда врач скрылся в вагоне. — Несчастный случай, или?..

Я не нашелся, что сказать, и лишь заметил:

— Да, знаете, и то и другое неприятно.

— Совершенно верно, — согласился он и встал около двери, в которую только что вошел врач.

Мы находились на западе от Сарбура, в местечке под названием Лендрские пруды. Здесь действительно было множество прудов, которые зимой превращались в болота. Следующей станцией был Бенестроф. До него было довольно далеко, по моим расчетам, добрых восемь миль. Сарбур находился еще на милю дальше в обратном направлении. В это время года, да еще и по такой погоде, мало кто решился бы отправиться в любой из этих городов; тем более что близился вечер.

Я подошел к кучке людей, собравшихся вокруг машиниста, который держался за голову дрожащими руками.

— Не могу понять, — говорил он, — впечатление такое, будто здесь произошел взрыв. Вода порой делает такие промоины, если накапливается за каким-нибудь препятствием, а затем вырывается на свободу, но… — Он посмотрел на паровоз, беспомощно стоявший между рельсами, — я готов поклясться, что здесь был взрыв.

— Но кому могло понадобиться устраивать взрывы здесь, в такую погоду? — спросил по-французски с сильным голландским акцентом один из пассажиров.

— Не знаю. Хотя нас предупреждали о том, что это возможно, — ответил машинист; его удивленный голос дрожал, как у обиженного ребенка. — Кто-нибудь, наверно, скажет.

Я знал, что не должен оставлять Макмиллана, особенно в том случае, если машинист прав, и пути действительно были взорваны. Но я счел необходимым дать совет.

— Если кто-нибудь решится идти на станцию, не стоит делать этого в одиночку. Мало ли что случится. Пусть идут двое мужчин.

— Разумное замечание, — поддержал главный кондуктор. — Да, в обе стороны пойдут по двое мужчин. Следует соблюдать предосторожности. — Его пышные усы обвисли, с них капала вода. — Здесь поблизости проходит канал. Мы можем встретить баржу и передать сообщение на ближайший шлюз.

— Ночь приближается, можем и не встретить, — усомнился один из кочегаров. — Эти речники на ночь всегда причаливают к берегу. — Он типично по-французски пожал плечами. — С какой стати они будут помогать нам? К тому же до канала дальше, чем до Сарбура. Мы раньше доберемся до города.

— Есть раненые? — поинтересовался я, почувствовав стыд за то, что такой очевидный вопрос так долго не приходил мне в голову.

— Насколько я знаю, одна сломанная рука, — ответил главный кондуктор. — Скоро доктор сможет сказать точнее.

Я кивнул и поднял воротник. От этого не стало теплее, но, по крайней мере, вода уже не текла прямо за шиворот, хотя продолжала проникать сквозь одежду. В это время я краем глаза заметил, что из предпоследнего вагона появился наш кучер. Он ехал там вместе со своими лошадьми и повозкой.

— Подождите! — крикнул я. Мне стало досадно, что я забыл об этом пассажире. — У него есть лошади, и он может отправиться на них за помощью, — бросил я через плечо машинисту и проводникам.

Главный кондуктор хлопнул себя по фуражке.

— Он прав. Как я мог забыть? Там же пара лошадей и экипаж. — Он умолк и окинул меня подозрительным взглядом. — А вы думаете, что ваш хозяин позволит воспользоваться ими?

— Наверняка позволит, если захочет попасть в Мец, — решительно ответил я. — Позвольте мне поговорить с ним.

Машинист нетвердо держался на ногах и стонал, но когда несколько рук попытались поддержать его, он отмахнулся.

— Мне уже лучше, — с непоколебимым достоинством сообщил он.

— Очень хорошо, — ответил главный кондуктор. Он, похоже, не поверил своему подчиненному. Отозвав меня в сторону, он шепотом сказал: — Конечно, не мое дело учить вас, но, возможно, будет лучше, если вы дадите кучеру указания перед разговором с вашим господином. Это ускорит дело.

Я дважды кивнул, обдумывая предложение.

— Очень дельно. — Я даже и не думал о таком дерзком поступке, но теперь решил, что такое решение было бы, пожалуй, самым мудрым в сложившихся обстоятельствах.

— Такие люди не всегда сразу понимают, чего от них хотят, — добавил кондуктор и ободряюще взглянул на меня.

— Да, пожалуй, — согласился я и расправил промокшие плечи, намереваясь отправиться на поиски уже пропавшего куда-то кучера. В этот момент один из наших охранников (не Дитрих) подошел ко мне сзади и взял за руку.

— Прошу прощения, сэр, — негромко сказал он, — но доктор просит вас побыстрее подняться в вагон.

Я заколебался, но только на мгновение. Как только узнаю, что нужно врачу, сразу же займусь кучером.

— Что случилось? — спросил я, когда мы зашагали к вагону.

— Он не сказал. Просто велел побыстрее позвать вас.

Тут я заметил, что скулу охранника украшает ссадина.

— Хорошо, — ответил я и добавил: — Доктор осмотрел вас?

Охранник изумленно уставился на меня, а затем рассмеялся.

— Ну что вы, сэр, на учениях нам достается куда сильнее. Это… это пустяки. — Он указал на Дитриха, который помогал строить заграждение поперек линии в хвосте поезда. — Хочу помочь им. Там еще двое наших, они позаботятся о шотландце. Видит Бог, в ближайшее время никто из нас не сможет никуда деться отсюда.

Я кивнул в ответ на это заявление, выражавшее столь безропотную покорность неласковой судьбе, и в это время мне послышался шум драки. Я посмотрел на холм, но дождь слепил мне глаз, и я ничего не смог увидеть. Но пока я шагал по склону (нужно было пройти всего шагов двадцать), во мне крепло недоброе предчувствие.

— Там будет костер, — охранник указал на людей, складывавших хворост. — Сигнал для следующего поезда, да и погреться можно будет.

— Прекрасная мысль, — с чувством ответил я. Конечно, столь неприхотливому человеку, как я, стыдно в этом признаться, но больше всего на свете мне не нравился холод и сырость. — А печи на кухне работают?

— Кажется, да. Это большая удача, — сообщил охранник, остановившись около двери нашего вагона. — Помочь вам забраться, сэр?

— Не нужно. — Я больше не замечал моего спутника. Подтянувшись на перилах, я мгновенно оказался в вагоне. И сразу же заметил, что Макмиллан лежит, растянувшись, на полу в коридоре, а врач склонился над ним.

— Он упал, — пояснил врач. Одной рукой он держал Макмиллана за запястье, видимо, щупал пульс. — Боюсь, что голова разбита. — Он прикоснулся к спутавшимся огненно-рыжим волосам чуть выше виска.

— Позовите охранников. Они помогут вам, — посоветовал я, пробираясь к ним по наклонному полу.

— Они заняты, — ответил врач, доставая что-то из своей сумки: незнакомый мне предмет, похожий на обтянутое кожей яйцо. — Не могли бы вы помочь мне? — спросил он, подзывая меня поближе.

Склонившись над Макмилланом, я заметил на саквояже тисненое или выжженное клеймо с изображением египетского ока. Не в силах поверить своим глазам, я собрался было спросить этого человека, откуда на докторской сумке такая эмблема, но сзади меня обхватила пара крепких рук. В следующее мгновение я ощутил сокрушительный удар по голове и скорее услышал, чем почувствовал, что проваливаюсь в темноту.

Из дневника Филипа Тьерса

День сегодня тянулся бесконечно. Из Германии никаких вестей, кроме того, что М. X. и Г. не прибыли в Мец, и поезд, на котором они ехали, исчез. Было употреблено именно это слово: исчез. Будто поезд каким-то неведомым образом спрыгнул с рельсов и умчался по холмам неизвестно куда. Вторая телеграмма подтвердила, что поезд не прибыл на станцию назначения и не был найден на запасных путях. Железнодорожные власти опасаются, что на линии произошел оползень или, того хуже, поезд потерпел крушение. В любом случае требуется время, чтобы найти место несчастного случая и отремонтировать путь, особенно учитывая ненастную погоду и поздний час.

Для полного веселья вечером меня посетил разъяренный инспектор Корнелл, который грозил заставить М. X. дать официальные показания о том, что ему известно насчет гибели молодой женщины. Обстоятельства ее смерти продолжают вызывать у него сомнения. Он намерен также допросить Викерса. Я послал в Адмиралтейство записку с просьбой обеспечить еще несколько дней задержки, для того чтобы разыскать М. X. Эдмунд Саттон, охотно играющий роль М. X., не считает для себя возможным вводить в заблуждение представителя закона.

Я хочу остаться сегодня в больнице допоздна. Надеюсь, что за это время придут известия с континента, самые долгожданные за все последнее время.

Глава 26

Первое, что я увидел, когда сознание вернулось ко мне, было лицо склонившегося надо мной кучера. Струи дождя в свете фонаря образовывали вокруг его помятой шляпы своеобразный нимб. Затем я почувствовал страшную боль около левого уха. Приподнявшись, я притронулся к голове и вздрогнул: от прикосновения боль многократно усилилась, пронзив мозг, словно иглой.

— Что произошло?

— Вас ударили по голове чем-то тяжелым, — вполголоса пояснил кучер голосом Майкрофта Холмса — минут двадцать тому назад, если судить по косвенным признакам. Очень умелая работа, между прочим. Удар был рассчитан на то, чтобы вывести вас из строя, но не изувечить или убить. — Он выпрямился и громко сказал, почти прокричал на том фантастическом смешанном языке, которым говорил кучер: — Шотландца преступники уволокли.

Собрав все силы, я поднялся на ноги. Окружающий мир опрокинулся, и мне пришлось напрячься, чтобы вернуть его в нормальное положение. Убедившись, что не буду спотыкаться на каждом шагу, я направился к вагону, в котором еще совсем недавно ехал в обществе Макмиллана и четверых охранников, но Холмс остановил меня.

— Я не стал бы этого делать, мой мальчик, — негромко сказал он, вновь склонившись ко мне, — там может быть бомба.

— Бомба? — тупо переспросил я, уверенный, что ослышался. Но тут я почувствовал, что руки мои затряслись, и еще через несколько секунд осознал, что мне очень страшно.

— По крайней мере, должна быть, — сухо добавил мой патрон. — Если вам уже лучше, дорогой сэр, — прорычал он на своем жутком эльзасском диалекте, — и вы можете держаться на ногах, то я помогу вам. Только смотрите, не падайте!

— Спасибо, — ответил я, причем сначала по-французски, а затем по-немецки. Ноги у меня подгибались, как у новорожденного жеребенка, но напряжением всех сил мне удавалось удержаться в вертикальном положении.

Майкрофт Холмс повернулся к собравшимся вокруг, выпрямился в полный рост и заговорил по-немецки таким внушительным тоном, который сделал бы честь самому фон Бисмарку.

— Господа, вы оказались безвинными жертвами преступления, совершенного врагами всех европейских государств. На вас пришлась вся тяжесть удара некоей организации, поклявшейся сорвать длительный и сложный переговорный процесс между важнейшими державами. Они уже совершали покушения на жизнь шотландского джентльмена и его слуги. На сей раз им удалось, как вы знаете, захватить шотландца. Это обязывает его слугу и меня последовать за ними. Удалось ли кому-нибудь заметить, куда они скрылись?

Раздался нестройный хор противоречивых ответов.

— Господа, — Холмс вновь обратился к пассажирам на безупречном немецком языке, — вы сможете помочь нам лишь в том случае, если дадите верные сведения. Прошу вас, подумайте, прежде чем говорить. Если мы станем гоняться за тенями, эти злодеи смогут добиться своей цели. Так. Вы, — он указал на Дитриха. — Что вы видели?

Охранник выпрямился, и я заметил на его лице две ссадины, которых не было во время нашего недавнего разговора.

— Что ж, мне показалось, что выше по склону холма происходит какое-то движение. Затем я увидел троих-четверых человек верхом; еще трех лошадей вели в поводу. Они ехали краем леса, насколько позволял уклон. Когда один из людей, собиравших хворост, помахал им рукой и попросил помочь, в него… в него выстрелили.

— Кто-нибудь не согласен с этим описанием? — спросил Холмс и услышал в ответ несколько незначительных поправок. Было четыре человека и восемь лошадей. Нет, людей было восемь, а лошадей девять. Нет, на всех лошадях были седоки.

— Понятно. Они приехали верхом к месту, где определенно рассчитывали кого-то найти. — Он утвердительно взмахнул рукой в перчатке и продолжил расспросы: — Кто видел, что случилось в вагоне? — указал он на наш вагон.

— Кажется, кто-то выбросил из той двери чемодан, — неуверенно сказал один из мужчин. — Во всяком случае, было выброшено что-то из багажа, как мне помнится.

— И шотландца оттуда выгрузили, — добавил главный кондуктор. — Его выволок доктор. Вынес его, перекинув через плечо, как мешок, да так и пошел, а охранник потащил за ним багаж. — Видимо, он был очень доволен своим подробным докладом, так как победоносно оглядел окружающих. (Я подумал, что мой глаз, кажется, не поврежден и начинает привыкать к вечернему полумраку.)

— Очень хорошо, — похвалил Холмс. — А вы можете описать багаж?

Главный кондуктор нахмурился и поджал губы.

— Такая кожаная штука, величиной, пожалуй, с ночную тумбочку, ну, может, чуть поменьше. — Он перевел взгляд на меня. — А вы знаете, что это могло быть?

Я уже давно опасался самого худшего, и последние слова железнодорожника подтвердили мои опасения.

— Знаю, — вздохнув, ответил я; тяжкий груз неудачи обрушился на меня, пригибая к земле.

— Содержимое было важным? — по-немецки спросил меня Холмс.

— Чрезвычайно, — на том же языке ответил я. — Боюсь, что мой хозяин не простит такого упущения.

— Ваш хозяин, — Холмс продолжал говорить по-немецки, — знает, что вы делали все возможное для защиты его лично и его дела. Он не будет настолько строг к вам, как вы сами к себе.

— Может быть, может быть, — покачал я головой, поняв, что Майкрофт Холмс все еще не закончил игру. — И что же нам делать?

— Нет никакого смысла слоняться вокруг поезда в ожидании помощи. Железнодорожная служба сделает все, что следует. Джеффрис, нам нужно взять упряжных лошадей и отправиться вслед за похитителями. — Мы продолжали говорить по-немецки, и при этих словах из группы людей, столпившихся вокруг, послышались протестующие возгласы. — Не волнуйтесь, добрые граждане, — успокоил их Холмс, — когда путешествует такая важная персона, как этот шотландец, то за графиком движения поезда внимательно следят. Мы знаем, что помощь уже идет, но, если мы хотим избежать самого худшего, следует действовать прямо сейчас. Поезд ищут, но мы не можем ждать.

— Но ведь идет такой сильный дождь, — перебил Холмса один из поваров, как будто об этом можно было забыть.

— Они отметили, что мы проехали Сарбур, и уже вскоре поймут, что поезд слишком сильно опаздывает, — продолжал Холмс, не обратив внимания на реплику. — Ручная дрезина или ремонтный состав вышел, самое меньшее, полчаса назад. Так что помощь явится довольно скоро.

— Вы уверены? — спросил машинист, скорчившийся около густо дымящего костра.

— Эту уверенность мне придают полномочия, полученные от правительств в Брюсселе, Париже и Берлине, — Холмс расправил плечи. — Дитрих, возьмите одного-двух человек, фонари, и пройдите подальше по рельсам в обратном направлении, чтобы те, кто будет двигаться с той стороны, смогли вовремя вас заметить. — А вы, — он указал на двоих оставшихся охранников, которые с виноватым видом стояли поодаль, — отправляйтесь с фонарями в сторону Бенестрофа. Это обезопасит нас от еще большего несчастья.

— Откуда у Дитриха эти ссадины? — шепотом спросил я Холмса, когда люди отправились выполнять его приказ.

— Этот… э-э… доктор ударил его, когда он пытался помешать выносить Макмиллана. Дитрих проявил себя с очень хорошей стороны. — Он огляделся с таким видом, словно боялся увидеть новые разрушения. — Вы в состоянии сидеть на лошади? Придется ехать без седел. Обрежьте поводья, целые вожжи будут только мешать.

От одной только мысли о поездке верхом к горлу подступила тошнота, но я послушно кивнул.

— Да, я справлюсь.

— Вы сильный человек, Гатри, — улыбнулся Холмс. — Скоро все кончится, обещаю вам.

В ответ я смог лишь слегка поклониться, отчего мир поплыл у меня перед глазами.

— Можно мне, по крайней мере, снять эту чертову штуку? — спросил я, дотронувшись до повязки.

— Сможете, но только когда мы немного отъедем отсюда. Тогда нам нужно будет смотреть во все глаза. — Он оглянулся через плечо на подходившего к нам главного кондуктора и вновь повел себя, как немецкий офицер в высоких чинах. — Взнуздайте лошадей и выведите их наружу. Нам понадобится пара фонарей. Не беспокойтесь, мы возьмем их с повозки. Надеюсь, что смогу положиться на вас, и вы дадите полный и точный отчет, когда вас найдут власти.

Вокруг уже началась бурная деятельность. Трое проводников багажного вагона тут же отправились готовить для нас лошадей.

Когда пару могучих ганноверских коней вывели из вагона, примчался один из отправившихся с Дитрихом. Он кричал на бегу, что к нам движется поезд и будет здесь, самое большее, через пятнадцать минут.

Поваренок из вагона-ресторана, пройдя через соседний вагон в наш, достал из крайнего купе мой саквояж, и теперь он мирно стоял на площадке, поджидая меня.

— Обязательно скажите им, что в купе шотландца лежит бомба, — напомнил Майкрофт Холмс главному кондуктору на чистом берлинском диалекте. — Она спрятана среди багажа в прорезиненном мешке. Вы же не хотите, чтобы теперь, когда позади такие неприятности, случилась настоящая трагедия? — Подняв глаза на меринов, которых подвели к нам, он заметил, что один из них нетерпеливо перебирает ногами, пытаясь перейти на рысь. — Действительно, старина, хорошо, что тобой движет не нервное напряжение, а духовный подъем, да притом на ногах крепкие подковы. Это значит, что этой ночью ты не захромаешь и не выбросишь меня в канаву при первом же намеке на опасность, — обратился он к коню, собрал поводья и, взявшись за гриву, одним махом взлетел на его широкую спину. Его крупная фигура хорошо смотрелась на высокой ширококостной лошади, и он был достаточно тяжел, чтобы совладать с могучим животным. Он сжал туловище коня своими длинными ногами, как клещами; высокий рост позволял ему это. Я был легче и меньше ростом, и понимал, что мне будет не столь удобно.

Голова у меня раскалывалась от боли; я понимал, что пытаться так же лихо вскочить на лошадь будет просто глупо, и потому охотно согласился принять помощь главного кондуктора, когда тот пришел с фонарями, о которых говорил Холмс.

— Думаю, что нам стоит подняться на холм, а затем направиться на запад, — сказал Холмс, когда мы отъехали от поезда.

— То, что вы говорили о приближающейся помощи, — это правда? — спросил я, отбросив наконец осточертевшую повязку.

— В общем и целом — да. Но к тому же в семь часов вечера здесь ежедневно проходит поезд из Селеста в Саарбрюкен. — Он остановил своего карего коня, который, как и все представители этой масти, в полумраке казался совсем черным, — светлело лишь брюхо да подпалина на морде — и знаком предложил мне сделать то же самое. — Прислушайтесь.

Издалека донесся настойчивый голос паровозного свистка.

— Это просто прекрасно. Особенно с учетом того, что пришлось вынести пассажирам.

— Гатри, мальчик мой, все пассажиры будут потчевать знакомых историей об этом приключении, по меньшей мере, года четыре, — ответил Майкрофт Холмс в той же саркастической манере, которой обыкновенно придерживался, сидя за завтраком в своей квартире на Пэлл Мэлл. — Один из главных недостатков нашей работы в том, что мы не имеем права рассказывать о ней. Если мы начнем болтать, все трактирщицы от Нью-Йорка до Будапешта сбегутся слушать, и у нас не останется времени заниматься делом. — Он рассмеялся и тронул коня. Взгляд его был прикован к земле, освещенной лучом фонаря, в поисках следов недавно прошедшей кавалькады.

И наконец на мокрой земле появились следы множества подкованных копыт. Судя по отпечаткам на узкой тропе, те, за кем мы гнались, двигались на запад.

— Похоже, я знаю, куда они направляются, — сказал Майкрофт Холмс через час. Уже совсем стемнело, дождь стал тише, но ветер усилился, и его резкие порывы, казалось, насквозь прожигали меня холодом, ноги и спина разболелись из-за того, что мне приходилось прилагать изрядные усилия — коленями направлять моего могучего ганноверца, в голове при малейшем движении снова и снова возобновлялся монотонный гул. — Часа через два мы минуем озеро и попадем в Дьёз, где сможем переночевать. Лошадям нужен отдых, да и нам с вами, Гатри, необходимо будет согреться, хорошо поесть и известить Тьерса, что еще не все потеряно.

— Вы так считаете? — чуть слышно спросил я.

— Да, Гатри. Теперь я получил очень важные сведения, которых мне недоставало прежде, и это поможет нам, пока они не подозревают, что мне известно. — Он указал на дорогу, взбегавшую на дамбу между двумя прудами. — Будем следовать по ней, на развилке свернем на север и окажемся в Дьёзе.

— Развилка… север… — повторил я в некотором отупении. Мне была видна лишь одна-единственная узкая дорожка, убегавшая в темноту между озерами. Саквояж, казалось, весил не менее пяти стоунов и с каждой минутой становился все тяжелее. Если бы не записные книжки, лежавшие в нем, я уже давно бросил бы его, но всякий раз мысль о содержимом моей надоевшей поклажи удерживала меня от этого безответственного поступка.

— Развилка находится сразу за дамбой. Южная дорога ведет к деревне Эмен и возвращается в Сарбур. — Он сообщил это с небрежностью, свидетельствовавшей о хорошем знании этих мест.

Я встряхнул головой. Казалось, из-за усталости я не смогу даже раскрыть рот, чтобы задать естественный вопрос о том, откуда он все это знает. Но тем не менее я не мог не спросить:

— А что же такое опасное для Братства вам известно?

Холмс взглянул на меня, и я уловил некоторое самодовольство, проглянувшее сквозь демонические черты, которые его лицу придавал пляшущий свет фонаря.

— Мне известно, где находится замок фон Метца. Я совершенно случайно узнал об этом три года тому назад, когда мне в руки попал шифрованный отчет Братства о многих его акциях. Благодаря полученным сведениям, нам удалось тогда уничтожить четыре оплота этой организации — в Австрии и Богемии. Но те, что находятся во Франции, Италии и Германии, остались неприкосновенными. В этом знании заключается сейчас мое единственное преимущество, и я обязан использовать все возможности, которые оно дает. — Он указал на свежие следы от подков, испещрившие дорогу. — Судя по следам, они направляются в свое убежище, находящееся в этих краях. Так что давайте заночуем в Дьёзе, чтобы быть свежими и отдохнувшими, перед тем как завтра встретиться с ними.

Как удалось ему получить этот шифрованный отчет? — подумал я. И чем пришлось за это заплатить? Меня так и подмывало задать эти вопросы, но я так сильно замерз и устал, что был не в состоянии найти нужные слова. К тому же, должен признаться, в глубине души я боялся услышать ответ. Я ослабил поводья и, позволив своему скакуну спокойно следовать за лошадью, на которой восседал Холмс, постарался изгнать из головы видение кипящих горшков, содержащих тушеное мясо и клецки. Эти яства казались мне сейчас слаще нектара.

Казалось, что минула целая вечность, пока мы, наконец, достигли Дьёза и направились по улице, вдоль которой возвышались каменные дома, к расположенной на севере городка гостинице с забавным названием «Кот-рыболов». Название иллюстрировала вывеска с изображением улыбающегося полосатого кота, вытаскивающего рыбку из воды. Город стоит на реке Сей, рядом озеро и канал, так что подобная картинка здесь, должно быть, никого не удивляет, подумал я. Майкрофт Холмс тем временем вызывал кого-нибудь из гостиницы встретить нас.

На зов поспешно выбежал конюх, укрывавшийся от дождя под клеенчатой непромокаемой накидкой. Нетвердо держась на ногах и обдавая нас свежими парами грога, он принял лошадей и вежливо сообщил, что мадам сейчас выйдет к нам. Он не подал и виду, что ночное появление двоих мужчин на неоседланных упряжных лошадях удивило его, а спокойно взял коней под уздцы и повел в конюшню, на ходу обещая добрым животным задать им теплого пойла и почистить.

— По крайней мере, конюх здесь знает свое дело, — одобрительно заметил Майкрофт Холмс. Подойдя к входной двери, он громко стукнул два раза. Подождал и стукнул еще трижды. Дверь вскоре отворилась, и он, поклонившись, сказал на прекрасном французском языке:

— Добрый вечер, мадам. Сожалеем, что вынуждены побеспокоить вас в столь поздний час, но нам, как вы, вероятно, заметили, нужны комнаты. — С этими словами он протянул ей несколько ассигнаций; значительно больше, чем мог стоить ночлег. — Это за неудобства, которые причиняют голодные запоздалые путники.

Мадам была женщиной средних лет с хрупким, как у птички, телом и кислым выражением, прикипевшим к ее лицу за многие годы обслуживания путников. Она была одета в темное платье, а голову украшал вдовий чепец. Ничего не сказав, она взяла деньги и придержала дверь, пропуская нас внутрь.

— У нас сегодня не так много дел, мсье, чтобы вы причинили какие-нибудь неудобства. На кухне остался недавно приготовленный наварен из молодого барашка, а в печи стоит теплый пирог с сыром и луком. Если хотите, могу подать вина. — Она положила на конторку большую книгу и внимательно смотрела, как Майкрофт Холмс записал туда имя Э. Саттона из Брюсселя и Лондона и его камердинера Джошуа.

— Джошуа? — шепотом уточнил я.

— На случай, если нам потребуется обрушить стены Иерихона, мой мальчик, — так же тихо ответил Холмс. — А теперь, мадам…

— Тилло, — подсказала хозяйка. — Вы замерзли и проголодались. Пока вам приготовят комнаты, пройдите в мою малую столовую, и я сама подам вам ужин. Оставьте саквояж, горничная отнесет его.

Мне не хотелось этого делать, но я понимал, что если стану повсюду носить его с собой, хозяйка непременно задумается о его содержимом, а потом переключится на наше не совсем обычное появление, а этого следовало бы избежать. Да и трудно было предположить, что кто-нибудь явится в гостиницу безнаказанно обыскивать мой багаж. Взглянув на Майкрофта Холмса, я заметил, что тот кивнул, я подчинился и оставил саквояж у конторки.

Мадам Тилло, улыбаясь, повела нас в глубину гостиницы.

— Вам повезло. У меня сегодня заняты только две комнаты. В одной молодая дама, она едет на встречу со своими родными. И еще джентльмен. Я думаю, военный, хотя и не в мундире. — Тут она распахнула перед нами дверь и сразу же принялась просить прощения за холод, а затем бросилась к камину, пошевелила тлеющие головешки и бросила на них два коротеньких полена. — Скоро здесь станет теплее, — заверила она.

— Очень хорошо, — сказал Майкрофт Холмс. Он с удовольствием сбросил с плеч огромное кучерское пальто и снял шляпу, потерявшую под дождем всякое подобие формы, сложил все это кучей в стороне и сел на один из обитых материей стульев. — Мы долго ехали под дождем.

— Где сломалась ваша повозка? — полюбопытствовала мадам Тилло. — Я взглянула на ваших лошадей, на них не было седел, и сбруя упряжная, а не для верховой езды. Кучер, небось, где-нибудь вывалил вас в канаву! — Кислое выражение ее лица стало еще выразительнее, у меня даже заломило зубы.

— Вы совершенно правы, мадам Тилло, — ответил Холмс, — чего еще ожидать в такую непогоду?

— И впрямь! — согласилась мадам Тилло и отправилась за ужином для нас. Через несколько минут она вернулась с миской ароматной баранины, тушенной с овощами, — именно это представлял собой обещанный наварен — и жаренной в масле брюссельской капусты.

Холмс рассыпался в благодарностях, а затем спросил:

— Не согласитесь ли вы помочь мне еще немного? В вашем городе есть телеграф?

— Да, — ответила хозяйка после секундного колебания, — но он для судов, плавающих по каналу.

— Не могли бы вы прямо с утра позаботиться о том, чтобы кто-нибудь отнес депешу на телеграф? Я дам вам текст и заплачу вдвойне. — Он вонзил вилку в кусок баранины и, держа мясо перед собой, дожидался ответа.

— Заплатить придется втройне. Я сама займусь этим, — сразу же ответила женщина. — Пишите вашу депешу и не забудьте отдать вместе с ней деньги.

— Благодарю вас, мадам Тилло, — обрадовался Холмс. — Будьте уверены, напишу, как только покончу с этой прекрасной едой. — Не будет ли слишком много с нашей стороны попросить вас после ужина приготовить ванну для меня и моего слуги?

— Нисколько, — чуть жеманно хихикнула хозяйка. — Вы могли бы и не спрашивать, я сама хотела вам это предложить. — Она сморщила нос. — Я ничего не имею против запаха честного пота, но когда к нему примешивается запах паровозного угля, дыма и болотной грязи, это уже трудно вынести.

— Я считаю точно так же, — ответил Майкрофт Холмс, отрезая большой кусок баранины.

— Я распоряжусь, чтобы нагрели воды. Одна бадья для вас, а другая для слуги, — сказала мадам Тилло и вышла из комнаты.

Из дневника Филипа Тьерса

Наконец-то прибыли вести от М. X. Телеграмму принес молочник рано утром. В ней говорилось, что они с Г. уже почти достигли цели. М. X. также известил меня, что Макмиллан похищен, и добавил, что похитители получили больше, чем рассчитывали. Он собирается вернуть похищенного, так как не хочет, чтобы у этого человека были основания сетовать на то, что единственной наградой за его службу была гибель от рук разбойников.

Г. вновь ранен, но остался на ногах и способен действовать. М. X. сообщил, что им понадобится еще день-другой, чтобы закончить все дела здесь, а потом они сразу же отправятся домой. Он надеется, что им удастся благополучно завершить свою миссию, которая с самого начала оказалась такой рискованной. М. X. утверждает, что необходимость меряться силами и умом со смертельным врагом помогает ему оставаться в хорошей боевой форме.

Но я все же не могу не волноваться, поскольку в прошлом столь бодрый тон в письмах и телеграммах от М. X. говорил о большой опасности, которой он подвергался. Если до девяти часов вечера я не получу от него следующей весточки, то, следуя его указаниям, сообщу правительству о возможном несчастье.

Глава 27

Открыв глаза, я сразу же понял, что меня разбудил не солнечный свет. Несколько раз встряхнув головой, чтобы развеять остатки сна, я попытался понять, что же так резко вырвало меня из мира сновидений.

— Ну наконец-то, мистер Гатри, — сказал холодный женский голос, окончательно возвращая меня к яви.

Я сел, прикрываясь одеялом, — еще не хватало предстать перед женщиной в таком неподобающем виде — и увидел в изножье кровати стройную фигуру Пенелопы Гэтспи. На сей раз она была не в мрачном траурном одеянии. На ней был, как мне показалось на первый взгляд, костюм для верховой езды, а в руке она держала револьвер морского образца, направленный прямо мне в грудь. Я попытался не подать виду, насколько удивлен появлением мисс Гэтспи и оружием, которое она, надо признать, держала очень умело.

В свободной руке у нее была извлеченная из моего саквояжа записная книжка, в которой я вел аккуратный отчет обо всем, что видел во время поездки; а я-то надеялся, что эти записи окажутся достаточно неразборчивыми для того, кто предпримет неожиданную проверку.

— Необыкновенно интересное чтение. Я и не предполагала, что в Европе столько отчаянных людей. И все они гоняются за вами. — Пока она говорила, пистолет в ее руке не дрогнул.

— Я… — Начало речи оказалось никудышным, это было понятно, но ничего другого мне в голову не пришло.

— Вы. Да, вы! Вы оказываетесь в самом центре событий и вносите в них немыслимую путаницу! Если бы вы дали понять, кто вы такой, вам не пришлось бы сражаться с… — Она резко, с видимым усилием, оборвала речь. — Вы не Август Джеффрис, посланец Братства, прошедший посвящение прислужник Долины Царей. Если бы мы знали это раньше, все пошло бы совсем по-другому. Как вам удалось сделать татуировку на запястье? Вы должны когда-нибудь поделиться со мной секретом. — Я слушал девушку и чувствовал, что мое лицо все гуще и гуще заливается краской. — И, конечно, вы не камердинер Джошуа Вы Патерсон Эрскин Гатри, служащий у сотрудника британского правительства по имени Майкрофт Холмс. И ваше счастье, что мы вовремя узнали это, иначе вас уже не было бы в живых. — Она бросила записную книжку на кровать, держа пистолет по-прежнему направленным на меня. Честно говоря, я предпочел бы обратное.

Взяв блокнот, я увидел, что она читала записи, касавшиеся фон Метца.

— Мисс Пенелопа Гэтспи, — надеюсь, я могу к вам так обращаться? А кто вы на самом деле?

— Да, можете, — ответила она с оттенком светской любезности в голосе. Исходя из обстоятельств нашей беседы, это показалось мне нехорошим признаком. — Не только у вашего правительства хватает решимости вступить в борьбу против герра фон Метца и его злокозненного Братства. В прошлом году они убили моего брата. — Меня ужаснул огонь, полыхнувший в ее голубых глазах.

— И все остальные члены Золотой Ложи придерживаются такого же мнения? — Этим вопросом я надеялся смутить ее, но безуспешно.

— Да. Мы существуем именно для того, чтобы остановить их.

Было совершенно ясно, что она искренне верит в свои слова, но ведь она была просто молодой женщиной, ввязавшейся в запутанные дела, а суть их хитросплетений, конечно же, была для нее слишком сложной. Поэтому я спросил, как можно осторожнее подбирая слова:

— Но, мисс Гэтспи, и Великобритания, и Франция, и Германия прилагают все усилия, чтобы остановить эту зловещую организацию. Как можно рассчитывать на то, что Золотая Ложа преуспеет там, где пасуют эти могучие державы?

— Потому что у держав есть множество других важных дел. Например, дипломатические соглашения. Они не в состоянии всецело посвятить себя борьбе против Братства, как это делаем мы в Золотой Ложе. К тому же они, в отличие от нас, не представляют себе всей мощи Братства. — Она убрала пистолет в ридикюль и присела на край кровати. — Мы знаем о них то, чего не знаете и не сможете узнать вы. И еще одно отличие от вас: мы не знаем колебаний и сомнений. Чтобы полностью истребить это омерзительное Братство, мы не остановимся ни перед чем.

— Но раз вы поставили перед собой такую жизненную цель, то почему не убили меня тогда, в поезде из Кале? — вопрос, конечно, был дурацким, и я, признаться, не ожидал ответа, и потому был очень удивлен, получив его.

— За это благодарите Гийома. За ночь перед тем ему удалось выведать у вас так мало, что он решил проверить все получше: может быть, и в самом деле всего-навсего лакей. — Она улыбнулась, и мне показалось, что я уловил намек на теплоту. — Он сказал, что вы простой наемник, и к тому же совершенно неосведомленный. И окончательное решение вашей участи было доверено мне.

Я глядел на девушку, как зачарованный.

— Даже не знаю, что и сказать… — вырвались у меня слова, но я тут же вновь умолк.

— Ну, конечно, — тоном победительницы ответила она. — Вам хочется свернуть мне шею. На вашем месте я чувствовала бы то же самое. — Она склонилась ко мне, ее глаза сияли. — А теперь, когда Братство захватило Макмиллана, вам придется пойти на сотрудничество с нами, чтобы вернуть ему свободу.

— Но почему? — резко спросил я. Теперь, когда у нее в руках не было пистолета, я почувствовал себя менее скованным и обрел способность соображать.

— Потому что мы знаем, куда Братство его поместило. — В ее глазах теперь отражалась странная смесь самодовольства и искренности, что ей совершенно не шло. — Да, я догадываюсь, что ваш начальник, Майкрофт Холмс, тоже знает об это месте, но нам известно расположение постов охраны и всяких ловушек, преграждающих путь. Вы можете, конечно, найти это место, но без нашей помощи не сможете попасть туда. Живыми. — Тут она задрала голову и прислушалась. Я уловил негромкий свист, донесшийся снизу. — Ваш мистер Холмс возвращается из конюшни. Гийом поджидает его. — Она нетерпеливо дернула за край одеяла. — Пойдемте, сэр. Быстрее поднимайтесь, нельзя терять времени.

Я провел ладонью по лицу и услышал скрип щетины.

— Мисс Гэтспи, мне необходимо одеться и побриться, — сказал я, надеясь, что она выйдет за дверь.

— Мне уже приходилось видеть, как мужчины и бреются, и одеваются, — ответила она, нисколько не смутившись. — Не беспокойтесь на мой счет.

Вздохнув, я подошел к своему саквояжу, положил на место записную книжку и достал разрозненный бритвенный прибор, а затем налил воду в тазик и принялся взбивать мыльную пену для бритья. Глядя в зеркало, я обнаружил, что полученный накануне удар по черепу, похоже, пошел на пользу моему заплывшему глазу: синяк из черного стал ярко-фиолетовым и местами отливал синевой, изжелта-зеленый ореол отмечал его границы. Возможность смотреть обоими глазами приносила некоторое облегчение, хотя правое веко все еще было отекшим от клея, с помощью которого я недавно делал уродливый шрам на глазу.

В зеркале за моей спиной возникло лицо Пенелопы Гэтспи.

— Думаю, если бы у меня был такой глаз, я обязательно прикрыла бы его, — сказала она со слабой усмешкой. — Когда мы встретились в купе парижского поезда, я поняла, что вы не привыкли носить повязку на глазу.

— И какие же ошибки я допускал? — спросил я, набирая мыльную пену на кисточку.

— Ничего серьезного. Но я сразу же заметила, что вы еще не успели привыкнуть поворачивать голову так, чтобы рассматривать зрячим глазом все, что находится со стороны слепого. — Она поджала губы, что, как мне показалось, должно было означать одобрительную улыбку. — Это явилось одной из причин, по которой я не стала убивать вас.

— Очень признателен вам, — ответил я и отложил кисточку, так как снизу донесся звук борьбы и английское проклятие.

— Продолжайте, мистер Гатри, — успокоила меня Пенелопа Гэтспи. — Мы хотим, чтобы мистер Холмс тоже присоединился к нам.

— Если вы причините ему вред, то тем самым окажете Братству величайшую из возможных услуг, — предупредил я, взял бритву и принялся за бритье. — Лезвие уже заметно затупилось, но у меня не было ремня, чтобы направить его. — Что вы хотите сделать? — не шевеля губами, спросил я, проводя бритвой по щеке.

— Мы так же заинтересованы в Соглашении, как и вы. И мы, так же как и ваше правительство, хотим, чтобы его содержание сохранялось в тайне. — Она одарила меня еще одной улыбкой, которая ничуть не смягчила выражения ее сверкающих голубыми бриллиантами глаз.

В молчании я закончил бритье и, густо покраснев, скинул ночную рубашку. Пенелопа Гэтспи при этом даже не отвернулась, а, наоборот, разглядывала меня во все глаза, не испытывая той неловкости, в какую ввергла меня. Одевшись как можно быстрее, я, сопровождаемый ею, спустился вниз по лестнице. Она, как я заметил, захватила с собой мой саквояж.

Мы обнаружили Майкрофта Холмса в столовой. Перед ним на столе лежала развернутая немецкая газета, рядом с ней дымилась чашка крепкого кофе. Напротив него сидел человек, которого я не видел с тех пор, как он окунул меня с головой в горячую воду в гостинице «Красный лев». Небрежно держа в руке пистолет, он со скучающим видом глядел на своего визави.

— Вот и вы, мой мальчик, — приветствовал меня Холмс, когда мы вошли в комнату. — Вижу, вы уже встретились с нашими новыми… э-э… союзниками. — Он кашлянул, поставив точку на светских любезностях, и, прищурив глаза, взглянул на меня. — Думаю, вам будет полезно потратить немного времени, чтобы прочесть эту заметку. — Сложив газету, он протянул ее мне, указав на сообщение из Мюнхена.

Английский авантюрист разыскивается

в связи со смертью проститутки

Мюнхен. Некий англичанин, скрывавшийся под видом лакея по имени Август Джеффрис, разыскивается по обвинению в отравлении проститутки по имени Франсуаза. Полиция установила, что этот человек дал ей смертельную дозу яда. Имеются серьезные подозрения, что он связан с известными преступниками.

— Вы можете поблагодарить за это своего старого друга Дортмундера. Сочинив эту ложь, он лишил вас возможности вернуться в Мюнхен и свидетельствовать против него. — Майкрофт Холмс решительно кивнул. — Братство действительно располагает большими возможностями.

— Именно в этом мы пытались убедить Берлин, но тщетно, — сказал Гийом. Этот голос был слишком памятен мне. Теперь, когда я смог как следует рассмотреть этого человека, оказалось, что это представительный мужчина лет тридцати, темноволосый и голубоглазый. Он вовсе не был таким высоким, каким показался мне в ванной, и хотя был с виду силен, но грузным не казался.

— Не настолько тщетно, как вам могло показаться, — ответил Холмс, забирая у меня газету. — В Берлине на высоких постах есть люди, симпатизирующие Братству, и они делают все возможное, чтобы не дать высшим властям узнать правду об этой организации. Как ни грустно говорить об этом, но в каждом правительстве есть немало продажных чиновников. Для подкупа жадных честолюбцев используются все средства: лесть, взятки, помощь в продвижении по карьерной лестнице, протекции, шантаж. И как только вы попадаете в сферу воздействия Братства, оно усиливает свое влияние, всей своей мощью поддерживая действия, продвигающие его к достижению недостойных целей. Нет, старина, — вдруг язвительно обратился он сам к себе, — совершенно неудачная аллитерация.

— Как все это началось? — спросил Гийом. — И как это прекратить?

— Началось, конечно, с мелочей, — ответил Холмс. — Ничего такого, что могло бы насторожить старательного клерка или бургомистра, просто небольшой памятный подарок или даже помощь в работе: какое-нибудь усовершенствование в гражданском строительстве, организация приема для заезжего начальника… Возникли, допустим, у какого-нибудь секретаря министра денежные затруднения — Братство дает ему незначительную ссуду. Таким образом очень легко вознаградить послушную пешку и припугнуть того, кто, как им кажется, может предать. Если кому-то из Братства удается достигнуть высокого общественного положения, он предстает таким патриотом, в котором никто не может усомниться. А с теми, кто пытается уйти из-под опеки Братства, в любой момент может случиться несчастный случай. Большинство его креатур хорошо понимают это и не делают ничего такого, что могло бы навлечь на них кару.

Пенелопа Гэтспи стиснула кулачки.

— Негодяи!

Мой патрон кивнул в ответ.

— Осуществляя свою миссию, мы столкнулись с охранниками и еще несколькими людьми, которые, на первый взгляд, были добропорядочными железнодорожными или правительственными служащими, а на деле являлись агентами Братства. — Он обвел мисс Гэтспи и ее компаньона Гийома проницательным взглядом. — Золотая Ложа тоже не свободна от подозрений. Сначала вы пытались вредить Гатри, затем подослали кадета Крейцера следить за мной. Я не могу забыть о том, что мы преследуем различные цели, хотя сейчас у нас с вами один и тот же враг.

— Но из ваших же слов следует, что мы единственные, кому вы можете доверять, — негромко сказала Пенелопа Гэтспи. — Вы не можете обратиться к местным властям, так как кто-то может быть связан с Братством. Для вас мы — меньшее из двух зол, но кроме нас нет никого.

На сей раз Майкрофт Холмс тяжело вздохнул.

— Я понимаю это. И хотя предпочел бы иметь дело со своими агентами, которые заслужили мое доверие за годы беспорочной службы, но, увы, дела обстоят именно так, как вы сказали.

— Тогда чего же мы торчим здесь? — нетерпеливо спросил Гийом, когда Холмс умолк.

— Потому что мы должны как следует подготовиться, ведь нам предстоит иметь дело с чрезвычайно опасными людьми, — спокойно ответил тот. — Они почти всесильны в Германии и оказывают большое влияние на Францию, которая, по их мнению, должна принадлежать немцам. — Он сделал большой глоток остывшего кофе. Вы знаете, какие цели они ставят перед собой в области метафизики. Меня же гораздо больше беспокоят их политические цели. Но в данный момент у нас с вами задача одна и та же. — Он остановил на мне сочувственный взгляд. — Если бы только они не знали вас, Гатри.

— Но они меня знают, — откликнулся я, — и мы должны учитывать это, выступая против них.

— А это произойдет через несколько минут. Наших лошадей сейчас подведут. — Тут он заметил, что я вздрогнул, и взглядом попросил извинения. — Мне жаль, что приходится заставлять вас ехать дальше на неоседланной лошади, но мы не имеем возможности разыскивать седла. Если мы займемся этим, то неизбежно привлечем к себе излишнее внимание. — Он погладил себя по карману. — Мой пистолет готов.

То, что он вооружен, удивило меня. Я взглянул на Гийома, опять на Холмса.

— Не понимаю…

— После того как я вернулся из конюшни, у нас произошло небольшое недоразумение, — беспечно сказал Холмс, — но, мне кажется, все уже улажено. — Он сверкнул глазами на Гийома, а затем на Пенелопу Гэтспи. — К настоящему времени мы пришли к выводу, что у нас имеется один общий враг, и будем действовать согласованно, не так ли? — Он подождал возражений и, когда их не последовало, сказал: — Отлично.

У меня было неприятное чувство, что мы идем на слишком большой риск, но я решил не высказывать вслух свои опасения.

Пока мы готовились к отъезду, Майкрофт Холмс рассчитывался с мадам Тилло.

— Я очень признателен за то, что вы сделали для меня, мадам, — сказал он, вручая хозяйке солидные чаевые сверх оплаченного заранее счета.

— Рада, что смогла услужить вам, мсье. — Казалось, ее ничуть не удивляло то, что постояльцы уезжали все вместе, хотя кислое выражение ее лица становилось все заметнее, когда она брала деньги сначала у мисс Гэтспи, а затем у Гийома.

Когда мы садились на наших ганноверцев, я прошептал Холмсу на ухо:

— Неужели вы не боитесь, что из-за нашего альянса может случиться что-нибудь неладное с Соглашением? Вы же сами сказали, что у нас с ними разные цели.

— Нет, не боюсь, — ответил тот, взлетая на своего могучего мерина.

Я не мог поверить своим ушам.

— Но неужели вы не понимаете? Им нив коей мере нельзя доверять. Как только мы выкрадем Макмиллана, они смогут забрать у него Соглашение и воспользуются им в своих собственных целях. — Устраиваясь на широкой спине своего скакуна, я почувствовал, насколько сильно натер накануне ноги и седалище: кожу так и саднило.

— Так и могло бы быть, если бы у Макмиллана было Соглашение, — подмигнув, ответил Холмс. — Но у него его нет. — С этими словами он направил лошадь вперед, и та мерной рысью двинулась по дороге.

Я чуть-чуть задержался и успел увидеть, как Пенелопа Гэтспи и Гийом садятся на своих лошадей, затем я поскакал вслед за Майкрофтом Холмсом. Меня распирало от многочисленных вопросов, которые мне не терпелось задать своему патрону.

Из дневника Филипа Тьерса

Я провел час с матерью и теперь согласен с врачами: ее смерть — вопрос нескольких часов. Я пообещал вернуться в больниц к полудню и пробыть там столько времени, сколько потребуется.

Эдмунд Саттон предложил остаться в квартире и принимать все сообщения, которые могут поступить в мое отсутствие. Это очень благородно с его стороны, и я чрезвычайно признателен ему за помощь в это тяжелое время.

Из Франции не пришло больше ни слова, но я пока еще ни на что и не рассчитывал. Очень неприятно ожидание само по себе, а тем более в предприятиях, подобных тому, что осуществляет М. X. Если оно закончится успешно, об этом станет известно к утру. Если оно провалится, то мы, скорее всего, никогда не узнаем, что же произошло.

Глава 28

Двигаясь вдоль ручья, мы подъехали к ложбине. Она густо поросла деревьями, и мы не могли со стороны определить ее глубину, ширину и протяженность. Мы находились в дороге уже почти три часа. В небе показалось солнце, но его ослепляющие лучи совсем не согревали. Резкие тени, полные пронизывающего холода, были гораздо честнее.

Всю дорогу я раздумывал над таинственным замечанием, которое, садясь на коня, бросил Майкрофт Холмс, — что у Макмиллана нет Соглашения. Значило ли это, что у него никогда его и не было, а сам он являлся приманкой для злоумышленников? Или же Соглашение было похищено раньше его самого? Если так, то когда и кем? Если у него не было Соглашения, зачем Братству понадобилось его похищать? И самый неприятный из всех вопросов — что они намереваются сделать с ним, обнаружив, что у него нет того, ради чего затевалась охота? Как бы ни была мне неприятна персона Макмиллана, я не пожелал бы ему испытать на себе гнев Братства, будь он даже закоренелым преступником.

— Замок где-то за этими деревьями, — сказал Майкрофт Холмс и, натянув поводья, остановил лошадь. — Остаток пути лучше пройти пешком. И настроиться на неприятности.

— Но это миля пути, если не больше, — удивился Гийом, подъехав почти вплотную к Холмсу. — Почему бы не подобраться поближе?

— Потому что они обязательно должны следить за окрестностями. У них Макмиллан, и они ожидают, что кто-нибудь станет его разыскивать. — Холмс направился к опушке густой рощи. — И у них есть еще преимущество: они находятся под прикрытием.

— Но ведь мы не станем лезть им на глаза… — попытался возразить Гийом.

— Не стоит считать их дураками, дружище, — прервал его Холмс, — они хитры, и вам это должно быть известно лучше, чем мне. Они алчные и злобные люди, ради собственных целей готовые разрушить мир и уничтожить миллионы людей.

— Да, — с глубоким чувством произнесла Пенелопа, — и мы не можем этого допустить. Гийом, мистер Холмс прав. Нам не следует рисковать сверх необходимого. — Она соскользнула наземь, твердо держа поводья в руке. — Где мы можем спрятать лошадей, чтобы их не было видно?

— Мне кажется, что мы могли бы оставить их у священника деревенской церкви, мы проехали мимо нее полчаса назад, — предложил Холмс. — Ни один христианин, независимо от вероисповедания, никогда не станет поддерживать Братство.

Несколько секунд все пораженно молчали, обдумывая последние слова. Затем я, выразив общее мнение, пробормотал:

— А ведь верно, — и с чувством облегчения повернул коня.

Пенелопа Гэтспи вновь забралась в седло и пустила лошадь рысью.

— Уже скоро полдень. Нужно торопиться, если мы не хотим попасть в этот замок ночью. Вы ведь уже знакомы с их ритуалами. Так что лучше будет успеть засветло.

— Потому что они призывают на помощь силы тьмы, — пояснил Гийом. — Они используют худшее…

Тут мы въехали в небольшую деревушку, и Холмс знаком призвал его к молчанию.

— Не здесь. У людей есть уши, а кто-нибудь, возможно, понимает по-английски.

Кюре маленькой католической церкви охотно согласился позаботиться о наших лошадях за небольшое пожертвование в пользу прихода. Он также дал головку сыра и два каравая хлеба, не забыв благословить пищу, перед тем как вручить ее нам.

— Если мы не вернемся до полуночи, не сочтите за труд послать телеграмму по этому адресу, — добавил Холмс, когда мы собрались уходить. Он дал священнику сложенную записку, несколько франков, и мы зашагали к околице, направляясь в сторону замка фон Метца.

Через полчаса быстрой ходьбы мы свернули с дороги и двинулись вдоль ручья. Несмотря на то, что мы продолжали идти довольно быстро, со стороны нас вполне можно было принять не за путников, стремящихся скорее достичь определенной цели, а за туристов, беззаботно любующихся осенними пейзажами. Как и подобает путешественникам, в полдень мы перекусили хлебом и сыром.

— Вон за той рощицей поворот к замку, — показал рукой Майкрофт Холмс, когда мы пересекали небольшой лужок. — Держитесь ближе к западному краю рощи, так мы будем под прикрытием деревьев, и если сейчас за нами кто-то следит, он не сможет сразу определить, куда мы направились.

— Вы по-прежнему уверены, что, несмотря на все предосторожности, за нами следят? — спросил я. У меня саднили стертые от двухдневной скачки бедра и колени; голова раскалывалась, хотя накануне удалось крепко проспать полночи.

— А вы сомневаетесь в этом? — удивился Холмс. — Если не верите мне, спросите этих двоих. — Он кивнул в сторону Пенелопы и Гийома. — Убийцам свойственно обостренно чувствовать такие вещи.

Пенелопу задело слово «убийцы».

— Мы убиваем только наших врагов, — возразила она, — только тех членов Братства, которые своими действиями угрожают безопасности и благополучию миллионов людей.

— Да, — сразу же спокойно согласился Холмс. — Ваши цели прекрасны. Но ваши жертвы, тем не менее, мертвы. — Он улыбнулся девушке. На его лице не было и следа осуждения.

— А разве вы не похожи на нас? Все отличие в том, что вы не сами нажимаете на курок, а предоставляете делать это своим помощникам? — резко спросила она.

— Да, похож. — Он сказал это настолько просто, что я сразу поверил в искренность его признания. — И хотя бы поэтому я благодарен вам за то, что вы сохранили для меня жизнь Гатри. Его гибель стала бы большой потерей для меня.

Теперь мы находились под густым покровом леса и, по знаку Холмса разойдясь друг от друга на несколько ярдов, осторожно направились в глубь ложбины, где должен был находиться замок. Холмс жестами напомнил нам об осторожности. Мы внимательно смотрели на деревья и под ноги, чтобы не попасть в какую-нибудь западню или не зацепить веревку, которая могла бы привести в действие сигнальное устройство или самострел.

Внимательно озираясь по сторонам, я в то же время непрерывно ощущал неловкость из-за своего заблуждения относительно Пенелопы Гэтспи. Это ощущение возникло у меня после фразы Майкрофта Холмса о том, что Пенелопа садилась в поезд с намерением убить меня. Да и она сама прямо призналась в этом, но как могло получиться, что это было совершенно ясно всем, кроме меня? И отказалась ли она от этой мысли после вмешательства в игру Майкрофта Холмса? Эти бесплодные размышления были прерваны ужасным захлебывающимся криком, который раздался слева от меня. Резко обернувшись, я увидел, что Гийом оседает на землю. В груди у него торчала короткая стрела, не больше тех, которыми играют в дротики в английских пабах.

Перед моим мысленным взором сразу же со всей отчетливостью возник образ другого человека, пораженного такой же маленькой стрелой или дротиком — того, который нашел свою смерть на краю пропасти в Люксембурге. Тому стрела попала в шею. Неужели тогда мне на помощь пришли люди из Братства, считавшие, что я работаю на них? А как они поступят теперь, узнав, что это не так? Мне стоило большого усилия подавить в себе страх при мысли, что такая же стрела вот-вот вонзится в меня.

Холмс резко поднял руку, и мы замерли. Его жест моментально вернул меня из Люксембурга, где несколько дней назад мне пришлось защищать свою жизнь, во французский осенний лес. А Холмс взмахом руки приказал нам осторожно отступить к зарослям боярышника. Я повиновался, хотя меня обуревало желание броситься бежать из этого зловещего места, с треском ломая кусты.

Мы ждали, укрывшись в колючих зарослях, и вскоре услышали приближающиеся шаги двух человек. Один из них был обут в сапоги со шпорами, которые негромко позвякивали даже на мокрой густо усыпанной опавшими листьями земле. По этим звукам я, не поднимая головы, догадался, что в нескольких футах от меня, склонившись над Гийомом, стоит герр Дортмундер.

— Несите его в замок, — приказал Дортмундер. — Может быть, обыскав его, мы найдем что-нибудь полезное.

— Вы думаете, он был один? — спросил его спутник.

— Вероятно, нет. Но, скорее всего, если у них есть хоть капля здравого смысла, они уже убрались подальше отсюда, — он мерзко захихикал и повернул назад.

— Не двигайтесь, — неслышно прошептал Холмс, — не двигайтесь. Ждите.

Пенелопа, ошеломленная, застыв на месте, смотрела на происходящее остекленевшим взглядом, который так часто возникает у людей при неожиданном соприкосновении со смертью. Хотя на ее совести, вероятно, было не одно убийство, но ей, видимо, не приходилось присутствовать при гибели человека, с которым она долго общалась и к которому, возможно, даже испытывала какую-то привязанность. Я сочувствовал ей, но вместе с тем меня возмутила ее готовность рисковать жизнями всех нас, в то время как она сама еще не научилась спокойно смотреть в лицо смерти.

Она, видимо, уловила мой взгляд и обернулась с таким видом, будто искала у меня сочувствия. Я отвел глаза.

— Часовой ушел, — негромко сказал Майкрофт Холмс.

— Часовой? — переспросил я, вновь почувствовав себя дураком.

— Парень, сидевший на дереве, — пояснил Холмс, указывая на большой дуб поблизости. — Его оставили, чтобы посмотреть, не появится ли кто-нибудь еще. Похоже, он поверил, что мы ушли. — Он плотнее завернулся в пальто. — Пойдемте. Нужно действовать быстро. Теперь они начеку.

Я попытался выбраться из чащобы, не повредив одежды, и почти преуспел в этом. Лишь один клок все-таки зацепился за длинный шип и оторвался.

— Если они обнаружат этот лоскут, то можете считать, что все пропало. Мы скорее остались бы незамеченными, если бы шли с зажженными факелами и гремели в литавры, — остановил меня Холмс. — Немедленно уберите это.

Я, не раздумывая, повиновался и лишь после того как убедился, что на кустах не осталось ни ниточки, последовал за Холмсом и Пенелопой. Мы пробирались сквозь чащу, стараясь держаться в стороне от двух узеньких тропинок, которые обнаружили по пути, и перебегая от куста к кусту, чтобы не оставаться на открытом пространстве. Было очень холодно, и не лесная тень была тому виною.

В конце концов я увидел впереди каменные стены старинной башни, приземистого мрачного укрепления, воздвигнутого во времена царствования Фридриха II Гогенштауфена, когда германское королевство простиралось от Вердена на западе до Бреслау на востоке. Это был ослепительно яркий период истории, но сейчас вид этого сооружения наполнил меня страхом. Я ничего не мог поделать с собой и все время думал о штурмовавших свежевозведенные стены полчищах закованных в железо ратников, ощущая себя одним из них.

— Полагаю, рассчитывать на то, что перед нами откроют калитку, будет слишком наивно, — задумчиво сказал Холмс.

— Только не здесь. Это не просто замок, а чисто боевое укрепление, — понизив голос, сообщила Пенелопа Гэтспи. — Но в таком случае что же нам делать?

— Вы уверены, что Макмиллана доставили сюда? — Я не смог удержаться, чтобы не задать этот вопрос.

— Мой мальчик, — несмотря на то, что Холмс говорил шепотом, его слова звучали отчетливо и ясно, — это одна из тех цитаделей, что принадлежат Братству; я рассказывал вам о них. В одной из них, в Баварии, вам уже довелось побывать. Сейчас, когда немецкая полиция разыскивает Макмиллана, возвращаться туда было бы для бандитов величайшей глупостью. У них есть еще опорные пункты в Австрии — близ Зальцбурга, и на Балканах — недалеко от Загреба. Но этот замок сейчас устраивает их больше всего. У них просто нет другого места, где они были бы в состоянии быстро спрятать Макмиллана.

— Ясно, — согласился я. — Я лишь подумал, что они могли отвезти его куда-нибудь еще.

— Они не догадываются, что нам известно это место, — напомнил Холмс, вытаскивая пистолет из кармана. — Хорошо было бы разжиться одним из их арбалетов; пистолет все-таки слишком шумная вещь. Надеюсь, попав внутрь, мы сможем обзавестись этим оружием. — Он кивнул в сторону башни: — Если мы обойдем ее сзади, то, наверно, сможем найти подходящую лазейку.

Пенелопа Гэтспи подняла свой ридикюль.

— У меня здесь револьвер, — сообщила она, — и моток проволоки. — Она была бледна, но держалась спокойно, приняв смерть Гийома со стойкостью профессионала. Это спокойствие сказало мне о ее опыте гораздо больше, чем любые слова о ненависти к Братству.

— Прекрасно, — одобрил Холмс и, снова жестом призвав нас к молчанию, кивнул на окружавший нас густой кустарник. — Нужно выбраться отсюда, куста слишком громко шуршат, — предупредил он почти неслышным шепотом.

И мы продолжали путь вдоль стены, прячась в тени деревьев и избегая цепких кустарников, которые громким шорохом и треском могли выдать наше движение. Это ужасно нервировало. Делая очередной шаг, я каждую секунду ожидал, что в мое тело вонзится короткая оперенная стрела. Но, по крайней мере, мне не угрожало падение в пропасть.

В конце концов мы оказались в тылу строения, на узком крутом склоне, заросшем ежевикой, сливавшейся ниже с лесным кустарником. Пробираясь по склону, все мы очень скоро были облеплены колючками этого ягодного кустарника.

— Именно на это я и надеялся, — прошептал Майкрофт Холмс, указывая на загончик, в котором копошилось с полдюжины свиней. — Где кухня, там обязательно будет и дверь. Он улыбнулся Пенелопе и мне, взмахнул рукой, и мы двинулись вперед.

Одна из свиней дружелюбно захрюкала при нашем приближении, видимо, подумав, что мы принесли корм. Это было крупное животное, весом не менее двухсот фунтов; маленькие глазки светились хитростью.

— А вот и вход, — негромко сказал Холмс, указывая на полуоткрытую узкую дверь, за которой виднелась безлюдная, на первый взгляд, не то пекарня, не то маслобойня. — Нужно соблюдать предельную осторожность. Уверен, что они ожидают от нас попытки проникнуть внутрь.

Но не успели мы сдвинуться с места, как дверь старинной пекарни распахнулась полностью, и на пороге появился герр Дортмундер в сопровождении двоих мужчин в темной одежде.

— Он лжет. Ему известно, где находится Соглашение. Поторопитесь, фон Метер и, кстати, скажите ему, что иначе нам придется снова остановить поезд, чтобы привезти сюда его оставшийся багаж.

— Он не перенесет еще одного длительного допроса, — сказал один из подчиненных Дортмундера с белокурыми волосами. Я заметил, что рукава и грудь его мундира покрыты темными пятнами. — Если он снова потеряет сознание, то боюсь даже предположить, через сколько времени он придет в себя.

— Дайте ему нашатырный спирт, — велел Дортмундер и, резко повернувшись, скрылся в кухонной двери. Его огромные шпоры громко звенели на каменном полу.

— Вы думаете, что они держат Макмиллана здесь? — шепотом спросил я Холмса.

— Или держат здесь, или хотят, чтобы мы так считали, — так же чуть слышно ответила Пенелопа.

— Вы совершенно правы, — похвалил Холмс. — И нам предстоит выяснить, как на самом деле обстоят дела. Хотя мне кажется, что они допустили распространенную ошибку и охраняют только главные подходы к башне, позабыв о тыле, поскольку уверены, что сюда никто не сможет пробраться. Я не ожидал от бандитов подобной наивности. Но все же лучше не тешить себя надеждой, что они пребывают в безмятежности. У них тело Гийома, и они знают, что он был не один, и это должно навести их на мысль о нашем неожиданном визите. — Он нахмурился. — Если Макмиллан сильно избит, то вытащить его отсюда будет нелегким делом. — Тут он с трудом сдержал кашель. — Но сначала нужно установить, действительно ли Макмиллан находится здесь.

— Я пойду, — сказал я, испытывая жгучую ненависть к самому себе за то, что вызвался идти в разведку.

— Они знают вас в лицо, — возразил Холмс, покачав головой. — А вы, мисс Гэтспи, в вашем платье не сможете лазить по крышам. — Он прищурился, глядя в небо. — Так что, получается, это мое дело. К тому же мою фигуру не спрячешь за деревьями. Лучше я буду действовать. — В его глазах блеснуло мрачное удовольствие. Он жестом велел нам лечь на землю у самого подножия двух больших вязов. — Здесь вы будете хорошо укрыты. Если я попадусь им, сразу же уходите. Спасти меня вы не сможете, а только понапрасну погубите свои жизни.

Я кивнул, хотя у меня и в мыслях не было исполнять этот приказ. Зная, какая участь ждет его в случае неудачи, я даже на мгновение не мог подумать бросить его одного перед лицом такой опасности. И, глядя вслед Майкрофту Холмсу, перебегавшему через лужайку к крошечному огородику, я пытался решить, как спасти его от этих людей, внушавших ужас уже одним фактом своего существования.

— Ну и что вы об этом думаете? — шепотом спросил я Пенелопу, когда истекли две бесконечно долгие минуты.

— Думаю, что мы все погибнем, — с удивительным спокойствием ответила она.

— Помилуй Бог, леди! — беззвучно воскликнул я.

— Но если это поможет остановить Братство, то за это стоит отдать жизнь. — Выражение ее лица было столь безмятежно, что мне тоже стало спокойнее. — Этот оплот зла имеет длинную историю, и каждое следующее событие в ней отвратительнее предыдущего. Если никто не выступит против них, то они смогут и дальше неспешно накапливать силы. И со временем осуществится их главная мечта: завладеть всем миром, поскольку никто уже не будет способен отказать им в чем бы то ни было. — Ее глаза сверкали фанатичным блеском. — Ну а я не собираюсь спокойно ожидать их триумфа.

— Но если они так сильны, то какой смысл от того, что мы втроем попытаемся преградить им дорогу?

— Смысл в том, что если сейчас на это решились трое, то через некоторое время может найтись уже шестеро смельчаков, а потом и двенадцать. Если же против них не выступит никто, значит, они действительно являются хозяевами Европы. И все, что мы сделали, погибнет втуне. — Она прикрыла глаза рукой; это было первое проявление чувств, которое она себе позволила. — Гийом…

Я не мог придумать ничего, что могло бы ее утешить или обнадежить, ибо сам не питал никакой надежды на благополучный исход. Проделать такой длинный путь, подвергнуться столь многим опасностям — ради чего? Если у Макмиллана не было Соглашения, то какой смысл был во всем этом?

Слева от нас, ниже по склону, послышался шорох. Пенелопа Гэтспи подняла револьвер и прицелилась на звук, но резко опустила оружие, увидев Майкрофта Холмса. Он полз к нам, быстро и мощно подтягиваясь на руках, почти беззвучно. Это меня очень удивило, и я вновь мимолетно подумал о том, чем же ему пришлось заниматься в молодости.

— Макмиллан находится в бессознательном состоянии, — сообщил он, добравшись до нас. — С ним обошлись очень жестоко. Даже если он придет в себя, то все равно не сможет идти. У него раздроблена ступня. Будет хорошо, если он после всего этого сможет ходить на костылях. — На его лице появилось непреклонное выражение, которого мне никогда прежде не приходилось видеть. Надеюсь, что не придется и впредь. — Около него был охранник… он поспит некоторое время; мне удалось убрать его с пути. Но у выхода из кухни находятся еще двое стражников с арбалетами. Мы не сможем добраться до Макмиллана, не потревожив их, так что придется что-то с ними сделать.

— А как вы думаете, там есть еще люди? — спросила мисс Гэтспи со спокойствием, которое не переставало удивлять меня.

— Лучше будет считать, что есть, — ответил Холмс. — Братство не любит подвергать себя опасности нападения.

— Ну и какие у нас шансы? — поинтересовался я, внутренне сгорая от стыда из-за того своего малодушия.

Майкрофт Холмс взглянул на меня с улыбкой.

— Что ж, мой мальчик, я думаю, вполне достаточные. Вполне достаточные.

Из дневника Филипа Тьерса

Из Германии все еще ни слова.

Я получил еще одно послание от мисс Ридейл. На этот раз она пришла сама в обществе своего дяди. Он уведомил нас, что, по его мнению, Г., к сожалению, недостоин доверия семейства Ридейл. Мисс Ридейл передала для Г. также маленькую запечатанную коробочку и поручила мне сообщить ему, что она считает их обоих с этого момента не связанными взаимными обязательствами, невзирая на то, что это решение, несомненно, причинит боль их матерям. Она добавила, что если бы узнала о его непостоянном характере ранее, когда они оба были моложе, то, конечно же, попросила своих родителей сообщить родителям Г. о том, что их брак невозможен. Она считает, что его вина еще и в том, что он выбрал для себя тот род деятельности, который, как она теперь поняла, не дает ни малейшей надежды на совместную жизнь, достойную добропорядочных людей. В коробке, сказала она, находятся его письма и кольцо. Я пообещал, что вручу все Г. сразу же после его возвращения. Я же, со своей стороны, молюсь за то, чтобы он вернулся.

Эдмунд Саттон провел день на репетиции и вернулся только к чаю. Ему это вовсе не нужно, но он считает, что человек его рода занятий должен находиться на виду. Его столь длительное отсутствие в течение дня могло оказаться опасным, и он неоднократно принимался просить прощения. Но теперь и до конца недели у него нет больше никаких обязательств.

Я должен в последний раз идти в больницу.

Глава 29

Преодолевая расстояние до пекарни, я очень волновался, даже несмотря на то, что Пенелопа Гэтспи, вооруженная пистолетом Холмса и своим флотским револьвером, прикрывала наше движение со стороны холма. Я точно знал, что если нас обнаружат, то нам предстоит умереть самой мучительной смертью, которую только способно придумать Братство, — а фантазии их в этом не имели пределов.

Пока мы пробирались между деревьями к кухонной двери, мне казалось, что я ощущаю обжигающие прикосновения к спине. Понятно, подумалось мне, я кожей чувствую взгляды наблюдателей, скрытых на деревьях. В это самое время здравый смысл подсказывал, что мои ощущения — просто результат длительного физического и нервного напряжения. Путь до цели казался неимоверно длинным и столь же опасным.

Холмс знаком приказал мне остановиться, и я немедленно подчинился. Все мое тело оставалось по-прежнему болезненно чувствительным, и я не знал, как избавиться от моей иллюзии. А избавиться было необходимо, в противном случае не оставалось никакой надежды на успех. После всего, что мне пришлось перенести благодаря существованию Братства, я не собирался сдаваться на милость заговорщиков, если это слово вообще употребимо в связи с такой организацией. Я знал, что не доставлю Братству удовольствия разделаться со мной. Неважно, что это задание дал мне Майкрофт Холмс, да и моя гордость была здесь ни при чем; просто-напросто я должен был сделать все, что в силах и сверх того для выполнения важнейшего поручения британского правительства. Когда эта мысль окончательно оформилась, я стал вслушиваться в слова Холмса, излагавшего свой план.

— И все-таки хорошо бы раздобыть пару их маленьких арбалетов, — напомнил он. — Это поможет нам хоть немного уравнять шансы.

— Вы уже говорили об этом, — ответил я. — Если удастся, то обязательно добуду.

Майкрофт Холмс, видимо, ощутил мою решимость. Окинув меня быстрым, оценивающим взглядом, он сказал:

— Что ж, тогда пойдемте.

Последние несколько шагов, мимо свиного загона, были самыми опасными, так как мы оказались на открытом месте.

— Жаль, что у нас нет мешка капусты для них, — прошептал Холмс, когда мы приготовились проскользнуть через огород. — Хорошо хоть дверь не скрипит.

Я кивнул в ответ и скрючился в крошечном островке тени. В ярде от меня начиналось пространство, залитое ярким полуденным светом.

Холмс, двигаясь с поразительной быстротой, пересек двор и теперь уже стоял, прижавшись к стене пристройки, в которой находилась пекарня; его просторный плащ болотного цвета сливался с древней каменной кладкой. Затем он осторожно пробрался к углу пристройки, осмотрелся и скрылся из виду. Я немедленно последовал за ним, тщетно жалея, что мой сюртук столь изысканного темно-коричневого цвета: ведь сейчас я, благодаря этому, являл собой четкое пятно тени там, где ее не должно быть, и поэтому мог быть замечен наблюдателем.

От камней, из которых была сложена пристройка, тянуло пронизывающим холодом. Заглянув за угол, я сделал неприятное открытие: изначально это здание было склепом. Тряхнув головой, я заставил себя тут же забыть об этом и направился к двери, которая теперь была приоткрыта. Без всяких приключений я сделал несколько шагов, плавно потянул дверь на себя, проскользнул внутрь и, следуя примеру Майкрофта Холмса, аккуратно прикрыл за собой дверь. Затем я обернулся и увидел Камерона Макмиллана. И ощутил, как к горлу подступил горький комок.

Герр Дортмундер вдоволь поизмывался над ним: глаза шотландца были закрыты безобразными отеками, опухшая челюсть свидетельствовала о том, что у него выбиты зубы. Три сломанных пальца на левой руке были неестественно вывернуты, стопа правой ноги разбита, а башмак был залит свежезапекшейся кровью. От несчастного пахло мочой и калом; пульс был частым и очень неровным, а изо рта с каждым выдохом вырывались чуть слышные стоны.

— Помогите завязать ему рот, — приказал Майкрофт Холмс. — Нельзя допустить, чтобы он закричал, когда мы понесем его.

Я сразу понял смысл его решения. Оглянувшись вокруг, заметил моток марлевого бинта и подал его Холмсу. Тот был не очень доволен тем, что бинт оказался слишком тонким, но взял его и ловко обмотал вокруг разбитой головы Макмиллана.

— А теперь положите его мне на плечо.

— А может быть, лучше… — я хотел предложить нести несчастного вдвоем.

Холмс понял мое намерение.

— Нет. Здесь такая местность, что я лучше справлюсь в одиночку. — Он указал на другой моток бинта. — Свяжите его ноги, чтобы он не мог вырваться.

Я торопливо исполнил указание, чувствуя, как во мне стремительно нарастает ощущение приближающейся опасности.

— А теперь пойдемте быстрее, — поторопил Холмс. Он держал шотландца на плече, голова и руки несчастного свешивались за спиной. — Откройте дверь и держитесь рядом, Гатри. Вы прикроете меня со спины.

— Конечно, сэр, — я поспешил выполнить приказ.

Никаких часовых поблизости видно не было. Возможно, они ушли обедать; ведь даже головорезам из Братства нужно питаться. Я безмолвно дал Холмсу знак идти вперед и, как только он вышел, тщательно закрыл дверь, постаравшись сделать так, чтобы защелка упала на место.

Мы торопливо прошли по истоптанным за многие столетия камням двора, мимо свиней, похрюкивавших в ожидании кормежки, под спасительную сень древесных крон. Там Холмс, запыхавшийся от тяжести ноши, остановился под развесистым дубом, и я бросился ему на помощь.

— Пока что все идет хорошо, мой мальчик, — сказал Холмс, переводя дыхание после каждого слова. — Ну, раз уж мы смогли вместе выбраться оттуда, то сможем сделать еще что-нибудь.

Я уловил пугающий подтекст в его словах.

— Тогда лучше отправиться в путь. Если хотите, я смогу нести Макмиллана часть пути.

Холмс кивнул.

— Еще понесете. А пока что я сам справлюсь. — Он внимательно огляделся вокруг и добавил: — Нам понадобится мисс Гэтспи.

— Я приведу ее, — поспешно откликнулся я, припомнив небольшое углубление среди кустов, в котором она спряталась, и гадая про себя, почему она не пошла вместе с нами.

— Отлично, — похвалил Холмс, прислонив свою ношу к дереву.

Мисс Пенелопу Гэтспи я встретил, пройдя всего пятьдесят ярдов по гребню холма, она сама шла мне навстречу.

— Вы замечательно справились с этим делом, — вполголоса похвалила она, подойдя вплотную ко мне. От этих слов я ощутил совершенно неожиданное для себя удовольствие и прилив гордости.

— Но это еще не все, — напомнил я.

— Несомненно, — ответила девушка, и в ее глазах вновь блеснул огонек ожесточения. — Если мы сейчас уйдем, то дело будет не закончено.

— Как много вы убили? — вдруг против собственной воли спросил я. — Я имею в виду людей из Братства?

— Всего? Одиннадцать. А этого недостаточно. — В последних словах я уловил какой-то странный смысл.

Едва успев обменяться этими словами, мы подошли к Майкрофту Холмсу. Я с радостью заметил, что он дышал уже гораздо ровнее.

— Думаю, что лучше будет пройти через холмы, а не возвращаться тем же путем, которым пришли, — предложил он, как только мы приблизились. — Им будет труднее найти наши следы. А они бросятся искать нас, можете быть уверены.

— Чтобы предать нас показательной казни, в назидание другим, — добавила Пенелопа Гэтспи.

— Вы правы, — мрачно согласился Холмс. — Поэтому давайте тронемся в путь. К тому моменту, когда они заметят исчезновение Макмиллана, надо оказаться как можно дальше от этой башни. — С этими словами он тяжелыми шагами двинулся вверх по склону, стараясь ни на миг не выходить из-под нависающих ветвей. Когда мы поспешили за ним, он, не оборачиваясь, сказал: — Мисс Гэтспи, дайте, пожалуйста, Гатри мой пистолет. У вас уже есть револьвер.

Когда она протянула мне оружие, я почувствовал, что ей очень не хочется делать это.

— Вам не приходилось еще убивать людей, я не ошибаюсь? — спросила она, когда я положил пистолет в карман сюртука.

— Однажды пришлось, — перед моим мысленным взором вновь возник образ убийцы из Люксембурга. — И мне это совершенно не понравилось.

— Вот это меня и беспокоит. В решающий момент вы можете растеряться, а это грозит всем нам гибелью. — Она не была настроена выслушивать мои возражения и, чтобы продемонстрировать это, решительно подхватив юбки, зашагала вверх по склону.

Мы уже были на вершины холма, когда позади, вероятно, в покинутой нами пекарне, раздался громкий крик. Его сразу же подхватило еще несколько голосов, началась настоящая суматоха. Исчезновение Макмиллана обнаружили.

— Вот теперь начинается настоящее дело, — пропыхтел Холмс, указывая на открывшийся впереди крутой спуск. — Сейчас они кинутся за нами.

— Но все же им не известно, куда мы пошли, — сказала Пенелопа Гэтспи, — в этом наше хоть и небольшое, но преимущество.

— Остается надеяться на это, — сдавленным голосом согласился Холмс и засеменил вниз, где лежала узкая долина. — Поспешим, — он свободной рукой указал в сторону подножия холма. — Нам предстоит выйти к ручью, перебраться через него и затем попытаться выйти на дорогу.

Я ощущал боком пистолет, лежавший в кармане, и почему-то захотел, чтобы он оказался потяжелее, может быть, для большей убедительности. Как и приказал Холмс, я держался у него за спиной, прикрывая его от нападения сзади.

Дорога оказалась трудной. Дважды мы спугнули оленей, предававшихся в кустах полуденным снам, и они легко, почти неслышно исчезли в чаще. И лишь когда испуганные животные скрылись из виду, меня пронзило опасение, что преследователи, заметив их, догадываются о нашем местонахождении.

Спуск здесь был настолько крут, что мы с трудом держались на ногах. В самой отлогой части склона Пенелопа Гэтспи поскользнулась и, запутавшись в своих широких юбках, не удержалась на ногах и скатилась вниз, намного опередив нас с Холмсом.

— Если бы не Макмиллан, я бы и сам так попробовал, — сказал Холмс, жадно ловя ртом воздух, — но, думаю, бедняге это не пойдет на пользу.

— Учитывая, что с ним сделали, хуже ему уже не будет, — ответил я, пытаясь шуткой разрядить ситуацию. — Лучше попробуем отыскать мисс Гэтспи. С ней могло случиться что-нибудь неладное.

— Хуже некуда… — сухо пробормотал Майкрофт Холмс, не принимая шутливого тона. Он боком осторожно спускался по склону, всякий раз старательно выбирая на влажной земле место, куда поставить ногу, чтобы не поскользнуться. И все шло хорошо, но в этот момент Макмиллан очнулся и начал дергаться, пытаясь вырваться. Несмотря на завязанный рот, его приглушенные вопли прозвучали куда громче, чем это могло устроить нас с Холмсом. Я протянул руку, чтобы поддержать Холмса, но опоздал на долю секунды: он вскрикнул, взмахнул руками, выронил Макмиллана, и они вдвоем покатились вниз по склону. Я с тревогой смотрел, как они скрылись в густом кустарнике под кручей, и поспешил следом, стараясь удержаться на ногах. В этот момент меня не волновала погоня Братства; все мои мысли были о судьбе Майкрофта Холмса, злосчастного Макмиллана и Пенелопы Гэтспи.

Спустившись вниз, я увидел, что Макмиллан лежит, как мешок, брошенный небрежным фермером, зацепившись за дерево. Он напоминал кошмарную куклу, забытую на склоне каким-то великаном: голова и плечи свисали вниз по склону, сквозь бинты, закрывавшие его рот, слышалось невнятное бормотание, искалеченная рука сгребала опавшие листья. Я задержался около него ровно настолько, чтобы удостовериться, что он не получил новых серьезных повреждений, и поспешил дальше в поисках Майкрофта Холмса.

Его я обнаружил чуть ниже по склону. Он запутался в зарослях дикого винограда и пытался высвободить зацепившуюся одежду; лицо его было расцарапано.

— Где Макмиллан? — спросил он, увидев меня.

— Чуть выше, — ответил я, указав большим пальцем через плечо. — Не может пошевелиться. Я вернусь к нему, как только освобожу вас.

— Очень хорошо, — сказал Холмс, отцепляя плащ от виноградных лоз. — Я, похоже, получил несколько синяков, но ничего серьезного. Во всяком случае, все кости целы.

— Слава Богу и за это, — ответил я, протянув ему руку.

— Я справлюсь сам. А вы идите к Макмиллану. Не хотелось бы позволить Братству вновь наложить на него лапы. — Руки у него были заняты, и он локтем ткнул в воздух, поторапливая меня. — Я сделал прощальный жест и направился назад по своим следам.

Мне оставалось пройти не более тридцати футов до того места, где лежал Макмиллан, когда чуть позади меня, справа, треснула сломанная ветка. В надежде, что это Пенелопа Гэтспи, я обернулся, не вынув из кармана пистолет, и увидел, что прямо на меня нацелена зазубренная стрела небольшого арбалета, который держал в руках герр Дортмундер. Он, улыбаясь, направлялся ко мне; влажная земля, густо усыпанная опавшими листьями, заглушала звон его огромных шпор.

— Вы успели принести нам достаточно вреда, мистер Джеффрис, если, конечно, это ваше настоящее имя. Пришло время ответить за все. — Он направил арбалет мне в бедро, чтобы, если придется стрелять, не убить, а лишь лишить меня способности передвигаться.

— Рад был услужить, — ответил я, пытаясь скрыть свой страх, от которого по всему телу пробежал озноб, а в животе начались болезненные спазмы. — Жаль, что вам не удалось заполучить Соглашение.

— О, мы получим его, не беспокойтесь. — Но эти самоуверенные слова он произнес слишком поспешно и нервно. Было видно, что он опасается последствий своей неудачи.

— Но, думаю, не на сей раз, — продолжал бахвалиться я, прикидывая, как бы изловчиться вынуть пистолет и выстрелить, не дав Дортмундеру всадить в меня свою короткую тяжелую стрелу.

— У вас будет возможность заговорить другим тоном, прежде чем вас поведут к алтарю. Вы ведь знаете, что там происходит, вам уже довелось видеть это, — сказал он, явно пытаясь запугать меня.

Хватит ли у меня решительности или отчаяния откусить себе язык, до того как Братству удастся выжать из меня историю моей миссии? Смогу ли я как-нибудь вынудить их сразу прикончить меня, не дождавшись от меня никаких сведений? Я был готов уже броситься бежать, чтобы заставить Дортмундера выпустить мне в спину смертельную стрелу.

— Стойте неподвижно, мистер Джеффрис, — приказал Дортмундер, разгадав мои мысли. — Я выстрелю вам в зад. Вы не умрете и будете об этом очень долго и горько сожалеть.

Мне уже начало казаться, что он прав.

Из дневника Филипа Тьерса

Я забрал из больницы вещи матери. Удивительно: после такой долгой и достойной жизни их осталось совсем немного. Мне кажется, что она расстроилась бы, узнав, насколько мало вещи говорят о ней. Я решил оставить некоторые из них на память, а все остальное передать в службу милосердия, которой она отдавала столько времени и сил. Похороны состоятся через три дня.

Из Германии до сих пор нет известий, и Эдмунд Саттон признался, что испытывает некоторое волнение. Так как в этой миссии М. X. изменил своему правшу не предпринимать без серьезной поддержки действий, связанных с большим риском, теперь мы оба склоняемся к мысли, что с ним случилось что-то неладное. Но мы не имеем права что-либо делать еще в течение нескольких часов.

И все же я питаю надежду, что мои тревоги окажутся ложными, и телеграмма, которую мы с таким нетерпением ожидаем, все-таки придет не позже крайнего срока. Хотя утверждать, что глубоко убежден в благополучном исходе предприятия, я могу лишь покривя душой. Мне довелось уже услышать мнение, что после смерти матери я настроен пессимистически и вижу вокруг лишь самые мрачные перспективы. Но обстоятельства, в которых М. X. проводит это расследование, не могут не породить во мне самых серьезных опасений.

Глава 30

Выстрел прозвучал не громче хлопка пробки, вылетающей из бутылки шампанского. В первое мгновение я даже не осознал, что это был именно выстрел, и направлен он был в Дортмундера. А тот, казалось, не мог понять, что случилось. Из этого я заключил, что выстрел или предназначался мне, или не попал в цель.

Но тут Дортмундер, все еще сохраняя на лице злорадную гримасу, медленно осел на землю, словно марионетка, нити которой кукольник выпустил из руки.

Пожалуй, только спустя минуту я смог оторвать от него взгляд и лишь после этого обрел способность двигаться. Меня так трясло, что я с трудом нагнулся и взял маленький, похожий на детский, арбалет из мертвой руки.

— Это просто смешно, — раздался голос Пенелопы Гэтспи, вышедшей из-за кустов совсем рядом со мной, — ведь меня прислали убить вас, а я спасла вас от смерти. — Ее щека была испачкана грязью, платье порвано на плече, но других видимых повреждений на ней не было заметно. Она не направляла на меня свой револьвер флотского образца, но и не опускала его. — Не считайте, что мы с вами находимся в одном лагере, это было бы ошибкой. На сегодня мы с вами стали временными союзниками, поскольку преследовали одни и те же цели, точно такие же, как у Британии и Германии насчет этого драгоценного Соглашения, которое вы пытаетесь спасти от злоумышленников. У меня есть свои причины оставить вас в живых, а не то вы сейчас лежали бы рядом с этой падалью. — Она с таким отвращением пнула ногой труп Дортмундера, что это вызвало у меня прилив неприязни к ней.

— Боюсь, что поблизости могут оказаться и другие, — перебил я, посмотрев на арбалет, который держал в руке.

— Да. Не следует задерживаться здесь. — Она оглянулась. — А где шотландец? И мистер Холмс?

— Мистер Холмс, — ответил тот из-за куста, — только что разделался с двумя стражниками Братства. Вас можно поздравить, моя дорогая, с мудрым решением, которое вы приняли относительно Гатри. Мне очень не хотелось бы убивать вас. — Он отвесил даме светский поклон, что в этой ситуации выглядело странно, учитывая многочисленные пятна от раздавленных спелых виноградин на его потрепанной одежде.

Я уже справился с нервной дрожью. Недавнее потрясение сменилось вернувшимся ощущением чрезвычайной уязвимости. Казалось, что никакая защита не способна теперь уберечь меня от опасности. В одной руке я держал арбалет, а другой нащупывал в кармане пистолет. Мне хотелось как-то выразить свою благодарность мисс Гэтспи, а также предупредить о моих предчувствиях, но слова не шли на язык. Я отказался от этого намерения и стал вместе с остальными прислушиваться, чтобы не пропустить появления новых охотников.

— Гатри, — обратился ко мне Холмс, направившись вверх, туда, где остался Макмиллан, — оттащите герра Дортмундера в кусты, чтобы его не смогли сразу найти. Нам вовсе не нужно, чтобы Братство направило за нами следом целый почетный эскорт.

— Как получилось, что нас нашел Дортмундер, а не кто-то другой? — задал я, наконец, вопрос, волновавший меня сильнее всего.

— Он увидел вас сверху, из узких окон-бойниц, — ответила мисс Гэтспи. Ее тон был столь же холоден, как и во время нашей утренней встречи.

Как ей удается сохранять спокойствие? — спросил я себя. В отличие от нее, мне приходилось сейчас прилагать большие усилия, чтобы одолеть свербившее меня беспокойство, похожее на панику, в предчувствии грозящей опасности. А теперь мою совесть отяготит груз еще одного погибшего из-за меня человека.

Пенелопа тем временем продолжала:

— Когда поднялась тревога, он взял бинокль и принялся осматривать холмы. Я увидела, как солнце блеснуло на линзах и узнала его одежду.

— Вы очень внимательны, — не оборачиваясь, сказал Майкрофт Холмс.

— Убийца должен быть внимательным, — ответила девушка. Она направилась вслед за ним, а я между тем оттаскивал тело Дортмундера в кусты, густо росшие между несколькими высокими вязами.

Прикосновение к мертвому телу, ощущение отсутствия в нем всяких признаков жизни еще больше вывели меня из равновесия. Теперь я начал понимать, почему люди испытывают к мертвецам куда большее почтение, чем к живым. Пенелопа Гэтспи (лишь сейчас я впервые задумался о значении слов, образующих ее фамилию)[8] всадила ему пулю в основание черепа, и шея трупа была изогнута под ужасающе неестественным углом, хотя крови при таком фатальном ранении было не так много, как, по моему представлению, должно было быть. Засыпав труп несколькими охапками листьев, я собрался было направиться вслед за Майкрофтом Холмсом и Пенелопой Гэтспи, но вдруг заметил еще одного из охранников Братства, осторожно пробиравшегося по лесу. Он направлялся прямиком туда, где находились Майкрофт Холмс, Пенелопа Гэтспи и беспомощный Макмиллан. Еще несколько минут — и он неизбежно наткнется на них. Этого я не мог допустить. Я встал поудобнее, поднял арбалет, напряг руку и потянул за спусковой крючок.

Короткая стрела впилась человеку точно между лопатками. Он захрипел, попытался схватиться за ствол дерева и медленно сполз на землю.

На сей раз я действовал механически; в эти ужасные минуты лишние раздумья не отягощали мой мозг. Труп охранника я спрятал в зарослях боярышника, надеясь, что эти предосторожности дадут нам, по меньшей мере, столько же времени, сколько пришлось на них затратить. Затем я бросился туда, где оставил Макмиллана, и попал как раз в тот момент, когда Холмс взваливал шотландца на плечо.

Макмиллан все еще находился в полубреду и невнятно бормотал сквозь повязку:

— Не знаю. Я ничего не знаю. Ничего не знаю.

— Мы знаем это, старина, — пытался успокоить его Холмс, когда мы двинулись в путь. Тени удлинились — день клонился к вечеру. Еще дважды нам пришлось скрываться в тенистых зарослях, когда поблизости от нас появлялись отряды охранников Братства, да однажды мы сами напугали местного браконьера с кроликом в мешке, который чуть не выпалил в нас из дробовика. Но к половине пятого мы все же оказались у самой деревни. Майкрофт Холмс остановился и снял Макмиллана с плеча.

— В деревне обязательно будет их дозор, можете не сомневаться, — сказал он. Холмс был совершенно серым от усталости, но его жизненные силы казались мне неисчерпаемыми. — Нужно добыть лошадей, не привлекая ничьего внимания.

— Но… — Пенелопа Гэтспи взмахнула револьвером.

Холмс посмотрел на нее с выражением неиссякаемого снисходительного терпения, и я был поражен безропотностью, с которой Пенелопа выдержала этот взгляд.

— Милая девушка, вы же сами понимаете, что мы не можем расхаживать по Европе, стреляя во всех попадающихся навстречу членов Братства, хотя, может быть, так и стоило бы сделать. К тому же их здесь больше, чем нас. И еще, учтите, совершенно нежелательно, чтобы нас задержали и стали допрашивать французские власти.

— Вы чрезвычайно утомительный человек, мистер Холмс, — объявила она, не желая сдаваться слишком уж откровенно. — Хорошо. Я не стану; больше наступать вам на мозоли.

Мне показалось, что она уступила чересчур быстро и легко и что в этом должен быть какой-то подспудный смысл, но решил промолчать. В таких весьма непростых обстоятельствах следовало избегать всего, что могло бы привести к расколу в нашем маленьком войске.

По задворкам мы добрались до церкви, а когда вошли туда, увидели, что кюре готовится к вечерне. Он стоял, коленопреклоненный, сложив руки у груди перед невысоким алтарем.

— Смею надеяться, что мы не потревожили вас, святой отец, — обратился к нему Холмс, когда мы вошли через боковую дверь. — Если желаете, мы подождем, пока вы завершите службу. — Он прошел вперед и опустил Макмиллана на переднюю скамью так, чтобы тот не свалился на пол. — С нашим другом произошел несчастный случай; иначе мы не решились бы вторгнуться в храм.

— Вы не вторглись сюда, — ответил старик, бросив быстрый взгляд на исповедальню, но не двинувшись с места. — Вы знаете, где ваши лошади. Они сыты и напоены.

— Благодарю вас, святой отец, — сказал Холмс, глядя в ту же сторону. Я тоже окинул исповедальню взглядом, и мне показалось, что одна из дверей приоткрыта. — Мы должны попасть на станцию в Шато-Салин, чтобы успеть на вечерний поезд в Мец. Он произнес это слово на немецкий манер — Метц, и священник чуть заметно вздрогнул. Майкрофт Холмс кивнул. Я заметил, что Пенелопа Гэтспи, вынимая на ходу револьвер, двинулась к исповедальне.

Но в этот момент дверь исповедальни распахнулась и оттуда прозвучали два выстрела. Одна пуля угодила Пенелопе в плечо, девушка пошатнулась, но не выпустила оружие. Вторая просвистела совсем рядом с Майкрофтом Холмсом; его спасло лишь то, что он с ловкостью, неожиданной для столь грузного тела, бросился на пол, как только увидел, что дверь открывается.

А я сунул руку в карман и, не вынимая пистолета, нацелил его в сторону исповедальни и дважды нажал на курок. От этого мой сюртук непоправимо пострадал, но пули попали в цель — фон Метц был убит на месте.

Еще несколько секунд, после того как его тело с шумом вывалилось из исповедальни, в церкви стояла тишина. Затем кюре поднялся с колен, трижды перекрестился и, подойдя к мертвецу, принялся читать молитву. Мы же с Майкрофтом Холмсом занялись раной Пенелопы Гэтспи.

— Он пришел чуть больше часа тому назад, — сказал священник, закончив молиться. — Он высказал сомнение в том, что вы останетесь в живых и сможете вернуться сюда, но решил устроить засаду на случай, если вам все-таки удастся выскользнуть из петли, — с мрачным видом рассказывал старый священник. — Он говорил и другие вещи, настолько непристойные, что я не осмелюсь повторить их. Боюсь, что они оставят пятно в моей душе. Пусть Бог простит его, а я не могу, да прибавится это на чашу моих грехов.

— Мы имеем представление о том, что он мог сказать вам, и если Бог — справедливый судья, а ваша вера учит именно так, то вам не стоит каяться в своем отношении к покойному, — заметил Майкрофт Холмс, осматривавший рану на плече мисс Гэтспи. Та страдальчески морщилась от его прикосновений, но не издавала ни звука. — Болезненно, сильное кровотечение, но ничего опасного. Кость не задета. Все хорошо заживет, если вы сразу же приступите к лечению. Уверен, что у Золотой Ложи есть для этого все возможности, — продолжал он. — И рана не помешает в дальнейшем вашей работе, если вам станет легче от этих слов.

— Благодарю вас, — ответила мисс Гэтспи в своей сдержанной манере. — Золотая Ложа признательна вам за все, что вы сделали вместе со мной и для меня.

Холмс видимо колебался, но все же заговорил:

— Мне жаль, что мы не смогли ничего сделать, чтобы спасти Гийома.

— Мне тоже. Но он умер за то, во что верил. Меня ждет та же участь. — Судя по выражению лица, ей было все равно, о чем говорить: о собственной смерти или о завтрашней погоде.

Ненормальность всего происходящего наконец подкосила меня. Я почувствовал, что не в силах больше стоять на ногах и ухватился за ближайшую скамью, чтобы не упасть. Я убил фон Метца. Он мертв. Окончательно и бесповоротно. Это радовало меня, но в то же время мне было очень плохо. Я изо всей силы стиснул спинку скамьи.

— Гатри, мой мальчик, у вас такой вид, будто вам необходимо выпить, — воскликнул Холмс.

— Это мне необходимо выпить, — проворчал лежавший на скамье Макмиллан. — Какого черта вы столько времени возились, чтобы вытащить меня оттуда? — слова звучали неразборчиво, но тон был весьма жалобный. — Где вас такого откопали, что вы ни на что не способны?

Холмс держат в руке фляжку, которую достал из кармана своего необъятного плаща. Первым движением он протянул ее мне, но, услышав голос раненого, поднес ее к губам Макмиллана.

— Приходится сделать скидку, Гатри, — обратился он ко мне.

Я пожал плечами. Как ни странно, я очень обрадовался тому, что, несмотря на перенесенные страдания, Макмиллан не изменился.

— После вас, сэр.

Бренди обожгло разбитые губы и раны в деснах от выбитых зубов, Макмиллан громко вскрикнул, и я почувствовал какое-то недостойное удовлетворение. Мне нужно было отвлечься, и помогла в этом Пенелопа Гэтспи.

— Не могли бы вы пойти со мной и помочь мне сесть на лошадь? — сказала она. Разорвав платок, который сняла с шеи, она наложила тампон на рану под порванную блузку, и завязала так, чтобы в рану не могла попасть грязь.

— Но… — в который раз почувствовав себя глупцом, начал было я.

— Меня ждут мои люди. Они невдалеке. Они никогда не бывают вдалеке от Братства. — Она, прощаясь, махнула рукой Майкрофту Холмсу и торопливо пошла к выходу.

На дворе пылал великолепный закат. Яркое небо переливалось всеми оттенками розового и оранжевого цветов, на холмах лежали длинные синие тени.

— Вам понадобится фонарь, — заметил я, провожая девушку к небольшому сараю, скрывавшемуся в тени церкви.

— Мне ехать недалеко, и я хорошо знаю дорогу. — В ее голубых глазах блеснула суровая радость. — Мир не таков, каким вы представляете его себе, мистер Гатри. Ваш мистер Холмс знает это лучше большинства людей, особенно находящихся на правительственной службе. Если вы хотите продолжать ее, то прислушивайтесь к его словам. Если нет, тогда… — Она нашла свою лошадь и теперь смотрела, как я вскидывал на спину животного седло и затягивал подпругу. — Да, это задание оказалось во многом неожиданным. Мне почти что жаль расставаться с вами. — Она взялась за уздечку. — Не поддержите ли вы мою ногу?

Я нагнулся, подставив ей сцепленные руки, и когда девушка встала на эту подножку, поднял ее в седло. Она оказалась легче, чем я ожидал, эта сильная девушка, мыслящая, как индийский фанатик.

— Благодарю вас, мисс Гэтспи, за все, что вы для меня сделали. Если бы не вы, меня бы уже не было в живых.

— Да, не было бы, — согласилась она, собрав поводья и перебросив ногу через луку седла; она предпочитала сидеть в седле по-мужски. — Впрочем, и меня не было бы в живых, если бы не вы. Так что взаимные долги отданы. Не забудьте об этом при нашей следующей встрече. — С этими словами она повернула лошадь и скрылась из виду и, надеюсь, из моей жизни.

Когда я вернулся в церковь, Майкрофт Холмс внимательно посмотрел на меня.

— Вы уже выглядите гораздо лучше, — сообщил он, протягивая мне фляжку.

Я с благодарностью принял ее и так быстро плеснул обжигающую жидкость в горло, что закашлялся.

— Что там делает Джеффрис? — сварливо спросил Макмиллан. — Джеффрис, как вы позволили им захватить меня?

— Он не Джеффрис, он Гатри, — ответил за меня Майкрофт Холмс, — и работает он не на вас, а на меня. — Он повернулся к священнику. — Я сожалею о причиненном волнении, святой отец, но надеюсь, что вы помолитесь за нас. Сейчас мы, с вашего позволения, уедем. Мы уже почти в безопасности.

— Идите, сын мой, — ответил кюре, очень по-французски пожав плечами. — Мы позаботимся об этом несчастном, — он указал на фон Метца, — в нашем церковном саду. И да смилуется над вами Бог.

— Милосердие — великое благо, отче, — сказал Холмс, поднимая Макмиллана, чтобы тот мог сесть.

— И этот испорченный человек очень нуждается в нем, — сказал кюре нам вслед, когда мы, покинув его в храме, пошли собираться в дорогу в Шато-Салин.

Из дневника Филипа Тьерса

Слава Богу, они спасены и находятся сейчас в поезде, на пути в Антверпен. Телеграмму доставили сегодня вечером, за несколько минут до восьми. Пожалуй, никогда еще я так не радовался новостям. Я тут же послал записку в Адмиралтейство, чтобы известить о долгожданном сообщении.

И Макмиллан, и Соглашение — оба находятся в безопасности, хотя Макмиллан нуждается в медицинской помощи. По возможности, ее окажут в пути, а сразу же по возвращении в Англию он попадет в руки лучших хирургов.

Эдмунд Саттон был просто счастлив узнать последние новости. Теперь он может сказать инспектору Корнеллу, что скоро даст ответы на все его вопросы. И опять будет играть на сцене, до тех пор пока его талант вновь не потребуется здесь. Я часто думаю, насколько несправедливо, что лучшую из своих многочисленных ролей он должен играть без публики, так и не услышав ее оваций. Хотя, кто знает, может быть, в свое время он их получит. И это будет вполне заслуженное вознаграждение.

Эпилог

— Но у кого же, на самом деле, находилось Соглашение? — спросил я Майкрофта Холмса за вечерним чаем. Прошло уже шесть дней после нашего возвращения. Начались осенние дожди. В двух каминах пылал огонь, распространяя по квартире приятное тепло. Теперь, после завершения последнего отчета о нашей миссии, было приятно подробно расспрашивать обо всех ее деталях, не опасаясь, что настойчивое любопытство приведет к мучительной смерти.

— Ну, дорогой мальчик, вы разочаровываете меня. Я был уверен, что вам это известно. — Он взял с тарелки кусок лепешки и намазал его густой сметаной.

— Сознаюсь, что я действительно не знал этого, — ответил я. — Мне казалось, что оно было спрятано в первом поезде, на котором мы выехали из Мюнхена, и покинуло Германию другим путем.

— Логично, но неправильно. — Холмс был явно доволен собой.

— Ладно. Его могли переложить в какой-нибудь другой чемодан Макмиллана. Если учитывать количество багажа, который он возил с собой, обыскать все его вещи, думаю, было не так просто.

— Еще одна хорошая мысль, но тоже неверная, — возразил Холмс, разливая чай по чашкам.

— В таком случае, где же оно было? — сдался я.

— Ну конечно же у меня, — сообщил он невинным, как у младенца, тоном. — Я выкрал его в то время, когда вы уговаривали Макмиллана нанять вас.

— В заведении мадам Изольды? — несмотря на все старания, я не смог сдержать удивления.

— Конечно. Я залез в шкатулку, пока все остальные находились внизу. Настоящее Соглашение я спрятал в потайной карман моего сюртука, а взамен положил в футляр карту Европы, чтобы он не показался пустым на ощупь. — Он широко улыбнулся. — Я подумал, что будет гораздо умнее не говорить вам об этом сразу.

— Не смею усомниться в этом, — едко ответил я.

С лица Майкрофта Холмса сбежало ангельское выражение.

— Гатри, вы были еще настолько зеленым новичком, что я не мог быть уверенным, справитесь ли вы со всем, что нам предстояло сделать. — Он задумчиво посмотрел в огонь. — И я глубоко сожалею, что вам пришлось заплатить за это такую высокую цену.

— Другие заплатили больше, — так же мрачно, как и он, заметил я, — Гийом… Франсуаза…

— Вы правы, — согласился он, — но, думаю, дело стоило того. Соглашение гарантирует, что в течение двух следующих десятилетий ни один балканский народ не развяжет войну, в которую окажется ввергнута вся Европа. Но я полагаю, что в свое время Балканы все же окажутся тем запалом, что взорвет пороховую бочку, которую представляет из себя столь недавно объединенная Германия. Теперь же Россия получила возможность поддерживать мир на Балканах дипломатическим путем, не прибегая к силе оружия. У царя нет ни флота, подобного Королевскому, ни золотого запаса, равного британскому, который можно было бы использовать в международных отношениях. Таковы, в целом, результаты наших напряженных усилий последнего месяца. — Полуприкрыв глаза, он окинул меня взглядом, который мог бы показаться постороннему сонным. Но я-то знал, что этот человек всегда сосредоточен. — Разве вы не согласны, мой мальчик?

Я кивнул и отпил чай.

— Интересно, Макмиллан думает так же?

— Он придет к таким же выводам, когда его посвятят в рыцари, — с чрезмерной, на мой взгляд, уверенностью ответил’ Майкрофт Холмс. — Он будет хвастаться своим участием в этом деле и, скорее всего, припишет себе все, что сделали мы с вами и мисс Гэтспи.

Я тоже считал, что так скорее всего и получится. Вытянув ноги, я со вздохом посмотрел на красноватое пятно на запястье. Майкрофт Холмс, используя какие-то химикаты, удалил с него татуировку, которую сделал несколько недель назад.

— Его похвальбу будет нелегко выслушивать.

— Если вы останетесь у меня на службе, то сможете научиться делать это с большим изяществом. — При этих словах в его глазах мелькнул хитрый огонек.

— А почему бы мне не остаться? — поинтересовался я, ощутив некоторую тревогу. Мне казалось, что я справился с заданием вполне прилично для новичка, но не знал, какие доводы следует привести в свою защиту.

— Ну, прежде всего, возможно, эта работа не в вашем вкусе. Не у всех есть талант к таким делам, а те, кто им обладает, не все соглашаются выполнять все, что требует… э-э… этот род занятий, — веско пояснил Холмс. — Как вы уже имели возможность убедиться, круг обязанностей моих секретарей иногда бывает значительно шире, чем у большинства людей, занимающих подобную должность в других местах. Порой и сами задания, и обстоятельства, возникающие при их выполнении, бывают непредсказуемы. Из-за этого вам уже пришлось нарушить обязательство, данное вашей невесте, не говоря уже о трех покушениях на вашу жизнь. — Он выжидательно посмотрел на меня.

— Что касается мисс Ридейл… Мне жаль, что она сочла неприемлемым для себя образ жизни, определяемый работой, которую я выполняю для вас. Несомненно, я поступил в высшей степени неблагородно, заставив ее пережить такое разочарование. Моя мать, конечно, будет чрезвычайно расстроена, и я не могу обижаться на нее за это: мой союз с мисс Ридейл был мечтой всей ее жизни. Но все же гораздо лучше, что все эти… несообразности выявились сейчас, до женитьбы. Я уже принес несчастье мисс Ридейл и ее семье, но если бы мы успели обвенчаться, все оказалось бы во много раз хуже. — Мне не хотелось признаваться в том, что за последние два дня я пришел к выводу: расторжение нашей помолвки явилось для меня избавлением. Ни одному джентльмену не хочется давать повод для неуважительного отношения к его слову и мыслям. — А что касается покушений на мою жизнь, они все равно были бы. Неважно, был бы это я или кто-нибудь еще, на чью долю выпала бы эта в высшей степени необходимая работа. Нельзя же оставить все дело в руках мисс Гэтспи и ее друзей. Как я могу допустить, чтобы вместо меня пострадал другой? — Я взглянул Холмсу в глаза и улыбнулся. — Боюсь, что обычная работа с записками, черновиками и переводами скоро наскучила бы мне. И, кроме того, на свете есть враги Британии, которые не могут… не должны безнаказанно строить свои козни.

— Старина, Гатри, — сказал растроганно в ответ Майкрофт Холмс и налил бренди в две рюмки.

Из дневника Филипа Тьерса

Второй день Рождества. Слякоть. Г. отбыл в Амстердам. По прибытии туда он должен отправить нам телеграмму. Его будет ждать мистер Воткинс. Таким образом, депеша попадет к нам в руки к Новому году.

От инспектора Корнелла прибыло сообщение. К его крайнему неудовольствию, Викерс, похоже, укрылся в глубокой норе. Дело об убийстве молодой женщины останется нераскрытым до тех пор, пока Викерс пребывает на свободе, а это положение нисколько не устраивает ни инспектора, ни М. X.

notes

Примечания

1

В Великобритании адвокат, ведущий дела в судах, выполняет также функции юрисконсульта. (Примеч. ред.)

2

От bar (англ.) — барьер в зале суда, за которым находятся судьи. В отличие от солиситера имеет право выступать во всех судебных процессах; дает заключения по особенно сложным юридическим вопросам. (Примеч. ред.)

3

Валет — тупой, отсталый человек (уголовный жаргон). (Примеч. пер.)

4

Козырь — авторитетный, признанный уголовник (уголовный жаргон). (Примеч. пер.)

5

Оплести — обмануть (уголовный жаргон). (Примеч. пер.)

6

Par bleu — черт побери (фр.).

7

Соверен — золотая монета в один фунт стерлингов. (Примеч. пер.)

8

Gat-spy — револьвер-шпион (англ.). (Примеч. пер.)

Table of Contents

Куинн Фосетт Братство страха

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Эпилог

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8