Annotation

В Темзе найдена утопленница с камнями в карманах и восьмимесячным плодом в чреве. В ней опознают танцовщицу Кэролайн Гамильтон. Что же могло толкнуть молодую красивую женщину не только на самоубийство, но и на детоубийство? Пытаясь разобраться в случившемся, частная сыщица Ханна Вульф находит у участников разыгравшейся драмы (как, впрочем, и у себя самой) множество «родимых пятен», роковым образом влияющих на человеческую судьбу.

- Родимые пятна

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- Глава 19

- Эпилог

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

Родимые пятна

Сара Дюнан

Глава 1

Правило первое: никогда не сдавай свою квартиру. Правило второе: не суди о людях по внешнему виду. Уж мне-то с моим опытом работы стыдно, казалось бы, совершать подобные ошибки. Но она, эта студентка, изучающая антропологию, выглядела таким синим чулком, в багаже ее находилось столько религиозных книг, что было даже не совсем ясно, как ей удается ладить с теориями Дарвина. Но эволюционизм, как видно, в месяца взял в душе ее реванш. Кухня, будто там скончался динозавр, а постель использовалась не иначе как полигон для опытов на выживание, причем опытов самых рискованных. Секс, наркотики и рок-н-ролл. И все эти вещи, совершенно для меня неприемлемые, происходили здесь, в моей квартирке. Ах, эта молодежь!.. Будучи женщиной слегка за тридцать, я, вернувшись домой, впала в настоящее отчаяние. Но не все так уж плохо. После Гонконга и Лондон покажется милым селением, и я пообещала себе никогда больше не пускаться в путешествие к тропикам, если, конечно, миссис Аделина Ван де Билт не вздумает подписать еще один чек на дорожные расходы. Бог знает почему она и в первый-то раз наняла меня. Для женщины, нуждающейся в охране, она была достаточно вооружена, ибо ее перстни с камнями в двадцать один карат не хуже кастета могли уложить на месте любого грабителя. Но что эти камни делают с языком человеческим! Он тоже будто каменеет. Ох, богатые женщины! Им, как видно, никогда не приходилось кого-нибудь о чем-нибудь о чем просить, так что и слово «пожалуйста» они выговаривать не умеют. Или «благодарю вас». Или «простите, возможно, я ошибаюсь». Таким словам их, пожалуй, никто и не учил. А мы никогда не вникаем в важную информацию о сверхурочных часах, набранную мелким шрифтом на неприметном месте контракта. «Да, Ханна, бизнесмен из тебя вышел бы отменный!», как не без издевки сказал мне отец, когда я попыталась сбыть ему квартирку в Уайтчепле[1] после того, как сама расположилась на Парк-лейн, рядом с двумя отелями. А вот миссис Ван де Билт, надо полагать, несомненно, владела безусловным правом собственности на недвижимость.

Все же не стоит унывать и хныкать. Бог свидетель, кое-что удалось сделать, кое-какие счета оплачены. Фирма бытовых услуг оценила свою деятельность по очистке ковров и приведению в порядок кухни в сто тридцать три фунта стерлингов, и хотя счет был выписан на имя Маргарет Мид, пришел он в то время, когда сия особа уже покинула мою квартиру. Причем счет этот малость опередил появление самих уборщиков. Работа— вот в чем я сейчас позарез нуждалась. Ведь если бы только расходы на приведение в порядок квартиры! Так нет, куда там! Чуть позже начали поступать дикие угрозы от фирм, ведающих кредитными картами, и счета от «Бритиш гэс» — и все это исключительно по почте, поскольку, благодаря усилиям мисс Эволюции, телефон был отключен за неуплату. Оставалось утешаться тем, что если бы я вовсе не вернулась домой, они все равно нашли бы кому предъявить свои счета. Конечно, это еще не конец света, а просто худой конец. А на худой конец всегда имеется Фрэнк.

Но есть ли на свете человек, который хоть раз в жизни не попал бы в унизительную ситуацию, когда надо просить о работе? И мне, в моем почтенном возрасте, было это, поверьте, не просто. Я давно не испытывала желания носиться с тележкой по супермаркету в толпе женщин, нуждающихся в товарах больше, чем магазин нуждается в деньгах. Нет, Фрэнк.

Прошло два дня, был получен еще один счет, и я позвонила ему.

— Ну что, Ханна, соскучилась по работе, а?

Уж если что и удается Фрэнку лучше всего, так это заставить вас почувствовать неуверенность в завтрашнем дне. Говоря с ним по телефону, я живо представляю себе, как он сидит, взгромоздив ноги на стол и посыпая ковер пеплом. Если верить фотографии на его старой учетной карточке отдела уголовного розыска, некогда он был весьма привлекателен. И не удивительно: молодость, она и есть молодость. Но злоупотребление жирной и обильной пищей и сидячий образ жизни явно не пошли ему на пользу. Фрэнк, однако, утверждал, что это преимущество, ибо люди, непонятно почему, доверяют бывшим полицейским, особенно, если те в меру упитанны. Поскольку недостатка в клиентах— белых, в основном людях среднего достатка и иностранцах— у него не было, то он, видно, прав.

Он даже позволял себе роскошь время от времени отказываться от предложений некоторых клиентов, так что те выходили от него не солоно хлебавши.

— Ну, моя юная ученица, и как вам китайская экзотика?

— Да ничего, в общем, только малость многовато китайцев. А как вы тут, господин учитель? Надеюсь, недостатка в брачных сварах не испытывали?

Фрэнк обычно сравнивал подобную деятельность с трудами канализационной крысы, но время от времени ему приходится заниматься и этим. Да и у кого не бывает грязной работы? Какие времена, такие и заказы.

— Опять, Ханна, бьешь ниже пояса? Кто бы подумал, что ты столь ехидная девушка.

— Женщина, Фрэнк, женщина, а не девушка, и, может, нам хоть на минуту перестать разговаривать как в плохом детективном романе?

— Дай-ка я угадаю. Ты на спаде, нуждаешься в хлебе насущном и заигрываешь со мной, чтобы я взял работенку, которую можно было бы перекинуть на тебя, верно? Ну, тебе повезло, девушка… прости, женщина. У меня действительно есть кое-что для леди с острым глазом.

Приходится выслушивать его болтовню, но если не дружить с этим старым дуралеем, что же ты будешь иметь, кроме самой дрянной работы?

— Так окажи мне честь, Фрэнк.

— Что я и пытаюсь сделать. Ты знаешь, Ханна, в чем твоя трудность? Ты слишком вежлива для нашей профессии. Ты разделяешь позицию клиентов. А ведь они все люди богатые.

— Ну, это лишь до тех пор, пока не произойдет революция.

— Ага! Ты поняла, что я имею в виду! Старый я осел! На кой черт мне нанимать именно тебя? Здесь куча людей, жаждущих работы. Но нет, этот осел Фрэнк нанимает единственную марксистку, затесавшуюся в стройные ряды частных сыщиков. Не знаю, восторжествуют ли твои идеи, но мы-то тут все пока немножко капиталисты. И потом, я очень надеюсь, что в данном конкретном случае ты обойдешься без помощи того призрака, который бродит по Европе.

Дорогой мой Фрэнк. Как у всех бывших полисменов, уровень его политической осведомленноcти оставлял желать лучшего. Обычное меню газеты «Гардиан» и здоровый цинизм государственного и социального строя, и ну пошло!.. Он содержит меня в списках злостных разрушителей устоев, так же как и всех безработных ирландцев считает членами ИРА. Но, несмотря на его предвзятость, в работе он хорош, а для бывшего копа у него, как ни удивительно, нежное сердце. И все же я частенько сержусь на него.

— Ну, ближе к делу… — Фрэнк чем-то прошелестел, видно, придвинул к себе одну из папок, лежавших перед ним на столе. — Как насчет исчезнувшей особы? Йоркширская девчушка прикатила в Лондон и перестала писать домой. Некая почтенная леди хочет знать, что случилось.

— Это ее мать?

— Фамилии у них разные. Но может быть, почтенная леди при разводе вернула себе девичью. Ну, берешься?

— Скажи, как она на тебя вышла?

— Нашла мой номер в телефонной книге, ей понравилось мое имя.

Еще бы не понравилось! Фрэнк Комфорт[2]. Утешитель! Когда-то ему даже пришлось повесить на стену свое свидетельство о рождении в доказательство того, что это и вправду его фамилия. Я часто спрашивала себя, понимали ли арестованные им парни иронию ситуации?

— Ну так что, ты принимаешь предложение?

А в самом деле?.. Исчезнувшие девицы редко возвращаются в те места, где их матери хотели бы их видеть. Но мне ведь надо как-то оплатить счета за газ и электричество. К тому нее «Бритиш телеком» вряд ли включит мой аппарат, если я в ближайшее время не оплачу их счета.

— Принимаю.

Но примет ли меня клиентка? У леди явно имелись сомнения.

— Мне не хотелось бы, мисс Вульф, показаться невежливой, но я не уверена, что эта работа годится для женщины.

Мадам, если бы у меня была возможность штрафовать своих клиентов за подобные грубости, мне наверное не пришлось бы вести с вами этот разговор.

— Да, мисс Патрик, мне понятны ваши колебания. — Я хотела назвать ее миссис, но по телефону это всегда звучит как дефект речи. — Однако в некоторых случаях, особенно когда исчезнувшая особа является юной девушкой, женщина способна лучше справиться с этой работой. — Давай, Вульф, уговаривай ее, гни свои коленки! — Впрочем, если вы сомневаетесь, я не стану больше отнимать у вас время.

Последовала долгая пауза. Не могу не заметить, что эти игры здорово нервируют. Но все-таки она не бросила трубку, а заговорила:

— Возможно, вы правы. Хотя должна предупредить, что не приму решения, пока не увижу вас. Можем ли мы встретиться сегодня после полудня? Я сверилась с расписанием, одиннадцатичасовой поезд прибывает в три. Роуз-коттедж находится неподалеку от станции.

Конечно, неподалеку, если ехать на такси. А вот если идти пешком по январскому морозу, от которого зябнет и синеет нос, то это выходит прилично. Не очень-то многообещающее начало, что тут скажешь… Роуз-коттедж находился в самом конце улицы и оказался небольшим, но прекрасно сохранившимся зданием восемнадцатого века, местечко из тех, где сорок лет назад еще можно было встретить одинокую пожилую женщину с вязаной сумочкой и в очках. Но времена Агаты Кристи миновали, и старомодные леди, подобные мисс Патрик, нуждались в мужчинах, подобных моему другу Утешителю. И в женщинах, подобных мне.

— Вам чай с молоком, мисс Вульф, или с лимоном?

— Нет, благодарю. Я предпочитаю безо всего.

Она наливала чай, а я рассматривала ее. Августа Патрик, леди, наверняка весьма уважаемая в местном приходе. Ей было больше лет, чем я подумала, услышав по телефону ее далеко не старческий голос. Примерно шестьдесят пять. Слишком стара, конечно, чтобы быть матерью юной девушки, но выглядит гораздо моложе своих лет. Леди сидела совершенно прямо, будто аршин проглотила, явно из тех, кого с младых ногтей приучают держать спину. Длинная шея, гладкие седые волосы, собранные на затылке в строгий пучок. То, что называется гордой посадкой головы. Когда я была подростком, ходила в балетные классы и гораздо больше, чем теперь, заботилась о женственности своего образа, то мечтала о такой осанке. Короче говоря, не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы отличить балерину от страхового агента. Да и фотографии на пианино подтверждали это: портрет строгого пожилого мужчины, исполненного достоинств эдвардианских[3] времен, и две балерины в роли Умирающего лебедя— один снимок недавний, цветной, а другой— поблекший, как давно увядшая любовь, но, несмотря ни на что, изысканный. Хозяйка передала мне чашку, звякнувшую о блюдце с неповторимым серебряным звуком тонкого дорогого фарфора. Вероятно, она богата, или я ошибаюсь? Время покажет.

— Ее зовут Кэролайн Гамильтон, — твердо проговорила она, откинувшись на спинку кресла. — Ей двадцать три года. Последний раз я получила от нее рождественскую открытку из Лондона, датированную шестым декабря. У меня есть ее адрес и координаты последнего места службы, куда я уже обращалась. Имеется к тому же несколько фотографий, а также открытки с образчиками почерка. Как вы считаете, мисс Вульф, сколько понадобится времени, чтобы ее разыскать?

Я встретилась с ней взглядом. Возможно, я не совсем еще отошла от истории с Аделиной, от всей этой возни с капризной богатой клиенткой, а потому все еще не была уверена, что хочу работать.

— Ну, это зависит от того, действительно ли она пропала. С шестого декабря прошло не так уж много времени. Может, она и писала, да открытка застряла на почте, вы же знаете, как это бывает на Рождество.

— Исключено, — сказала она так уверенно, будто уже обсудила это с главным почтовым управлением.

— А нет ли известных вам причин, которые помешали бы ей написать?

Она воззрилась на меня, затем тихо проговорила:

— О таких причинах, если они и есть, мне ничего не известно.

— А ее друзья? Вы знаете, с кем она общалась?

— К сожалению, нет. Послушайте, мисс Вульф, вы должны понять, что я не стала бы пользоваться услугами частного детектива, если бы не полагала, что дело достаточно серьезно.

— Может быть раскажете немного подробнее?

— Что именно вы хотели бы знать?

— Начнем хотя бы с того, кто такая Кэролайн Гамильтон и почему вы так энергично взялись за ее поиски.

— Не знаю, с чего и начать…

— Тогда, мисс Патрик, позвольте мне кое-что пояснить. Узнав о вашем деле, я сразу же согласилась за него взяться. Когда люди обращаются к частному детективу, а не в полицию, у них на то бывают особые причины. Лучше бы мне узнать о них с самого начала, поскольку нередко бывает, что потом становится слишком поздно выяснять, что, как и почему произошло.

В какой-то момент показалось, что она сейчас вышвырнет меня из дому. Впоследствии я не раз пожалела, что она этого не сделала. Но как было забыть о неоплаченных счетах? Лучше перетерпеть. С минуту она, подавшись вперед, пристально смотрела на меня, затем вновь откинулась на спинку стула.

— Хорошо, мисс Вульф. Я знаю Кэролайн Гамильтон с тех пор, как она пятилетней девочкой впервые пришла в мою школу. Тогда она была такой же, как множество других девчушек, мечтающих стать балеринами, с головками, набитыми фантазиями. Но очень скоро я поняла, что она не такая, как все. Талантливая, конечно, но дело даже не в этом. Главное, что она была полна решимости. Ее родители этого никогда по-настоящему не понимали. Отец ее фермер, так что она росла обычной сельской девочкой. Эти люди о будущности своих детей никогда особенно не задумывались, и Кэролайн, скорее всего, ждал ранний брак с сынком соседа-фермера, так что к двадцати одному году, глядишь, у нее уже была бы куча детишек. Но я думаю, Кэролайн всегда знала, что такая участь не для нее, у этой девочки были амбиции. Поняв, что у нее хорошие перспективы, я поговорила с родителями, посоветовала поддержать ее, предоставив возможности, которых она достойна.

Мисс Патрик умолкла, сделала глоток чая «Эрл Грэй», помолчала, глядя в чашку, будто всматриваясь в прошлое.

— Когда-то я сама была танцовщицей. Вы, конечно, слишком молоды, чтобы помнить те времена, когда я была довольно известна. В те дни я была на пороге блистательной карьеры. Но матушка моя, увы, серьезно заболела, ей требовался уход, и отец решил, что лучше бы мне вернуться домой. Ну а когда она умерла, мне пришлось остаться дома, чтобы ухаживать уже за ним.

Я бросила взгляд в сторону пианино.

Ее отец на снимке выглядел крепким и бодрым человеком, знающим, чего хочет в жизни, и твердо идущим своим путем. Да, грустная сказочка, но слишком отполированная пересказами, чтобы казаться искренней. И все же сомневаться в ее правдивости не было никаких оснований. Возможно, все это давно отболело, к тому же начинать деловые отношения с недоверия — неразумно. История обычная: пожилая женщина с незадавшейся судьбой мечтает, чтобы ее приемная дочь добилась в жизни того, чего не добилась она сама. А в данном случае семена упали на благодатную почву. Для одержимой балетом малышки мисс Патрик стала сказочной феей.

— Конечно, родители желали девочке добра, но все упиралось в деньги, так что я предложила платить за нее. Это было полуофициальное удочерение. Она жила здесь, у меня, я репетировала с ней, а когда научила всему, что знала сама, то наняла для нее опытных педагогов. Она оставалась со мной до семнадцати лет. Затем уехала в Лондон, в Королевскую балетную школу. С тех пор так и жила в Лондоне.

Кэролайн Гамильтон? Нет, я ничего не слышала о ней, но для меня в свое время было открытием, что Барышников — это не новый сорт русской водки.

— И она преуспела?

— Да, мисс Вульф, да! Кэролайн удивительная танцовщица. Уж одно то, что она выступала в составе одной из лучших балетных трупп…

Я рассматривала костяшки своих конвульсивно сжавшихся пальцев. Это была реакция на прекрасные сказки о зернышках, которые могут произрасти даже средь холодных и мрачных холмов северо-востока. Так что же в таком случае прервало все это благолепие?

— А до этого она постоянно поддерживала с вами отношения?

— Всегда. Каждый месяц, без пропусков. — Мое удивление, кажется, было хозяйкой замечено. — Мы так договорились. Раз в месяц она должна бьгла позвонить или написать открытку.

Вдруг я представила себе эту неведомую Кэролайн, спрятавшуюся от всех и вся в постели с сексапильным молодым человеком. Вокруг разбросаны опустошенные упаковки из-под готовой китайской еды, а на туалетном столике рядом с кроватью дожидается своего часа куча открыток, адресованных мисс Патрик. Юность, как говорится, берет свое.

— За последние семь недель я звонила в ее квартиру раз десять, если не больше. Там никто не отвечает. Труппу, в которой, по моим сведениям, Кэролайн работала, она, как выяснилось, оставила еще год назад. Они дали мне имя другого нанимателя. Когда я позвонила туда, мне сказали, что не видели ее около шести месяцев.

— Если я правильно поняла, она не писала вам о смене работы или о каких-то возникших у нее трудностях?

— Нет.

— Хотя до ее исчезновения вы поддерживали с ней постоянные отношения?

— Увы…

Она произнесла это тихо, вновь уставившись в чашку с чаем. Не спросила ли она себя в тот момент, — возможно, впервые, — когда именно приемная дочь начала ей лгать?

— А вы уверены, что она не входила в контакт с кем-нибудь еще? С родителями, к примеру?

— Абсолютно исключено. И я бы предпочла, мисс Вульф, чтобы вы не беспокоили их. Кэролайн годами не виделась со своим семейством. Несомненно, не обратилась к ним и теперь. Тем более не предупредив меня.

— Понятно. Итак, мисс Патрик, скажите, что именно вас беспокоит больше всего ?

Этот вполне безобидный вопрос все же заставил ее вздрогнуть. Я ждала. В наступившей тишине лишь настенные часы продолжали тупо тикать этаким настырным метрономом. Я видела, что леди чего-то недоговаривает. Что-то тут, видно, было, о чем она говорить не желала. Но, несмотря на упрямство почтенной леди, я чувствовала себя виноватой перед ней. Впрочем, она явно не принадлежала к тому типу женщин, которые могут по достоинству оценить сочувствие. Взглянув на меня, она внутренне собралась, взяла, как говорится, себя в руки.

— Боюсь, мисс Вульф, мне нечего добавить к сказанному. А вы считаете, что этой информации вам будет недостаточно?

Ну, что есть, то и есть. В конце концов это не тот случай, когда есть причины ощущать свою вину. Хотя мисс Патрик и перестала быть прекрасным Умирающим лебедем Сен-Санса, она все еще оставалась старой птицей, желающей знать, где обретается ее едва оперившийся птенчик. И кто, кроме меня, сделает это лучше полиции? Кстати, это был мой последний вопрос.

— Почему вы обратились к частному сыску, а не к полиции?

— Как-то я слышала по радио, что в Британии ежегодно пропадают двадцать пять тысяч человек. Ну вот и подумала, что, хотя Кэролайн слишком долго не дает о себе знать, ни один полисмен не станет придавать особого значения тревогам старухи.

Она была права.

— Хорошо, мисс Патрик, буду рада помочь, если, конечно, вы хотите моей помощи. Должна пояснить, мой гонорар составляет семьдесят пять фунтов в день, включая расходы. Не могу сказать, как долго продлится расследование, но дней через пять-шесть я обязательно предоставлю вам отчет, дабы вы оценили, насколько я продвинулась в этом деле.

Начиная карьеру частного сыщика, я не раз отрабатывала перед зеркалом разговор с клиентами о деньгах. Казалось, так грубо обсуждать денежные проблемы с человеком, который потерял близкого или чем-то сильно встревожен и напуган. Но практика показала, что подобные разговоры нередко отвлекают человека от мучительной боли. Мисс Патрик кивнула, затем встала и прошла к старому дубовому буфету, стоявшему возле окна. И что удивительно: сколько бы лет ни прошло со времен ее молодости, было приятно наблюдать, как она двигается. Она склонила лебединую шею над верхним ящиком и принялась что-то искать в нем. Мне вдруг так живо представилась девчушка, которая, пританцовывая, движется по дому, будто порхая по сцене перед воображаемыми зрителями. Я с грустью подумала о том, что жизнь ее, обещавшая столько прекрасного, не состоялась. Но вот она вернулась, в одной руке держа серую картонную папку, а в другой— несколько банкнот по пятьдесят фунтов, и очарование развеялось.

— Не знаю, мисс Вульф, сумеете ли вы найти Кэролайн, но надеюсь, что вам это удастся, так что полагаю, лучше мне нанять вас, чем еще кого-то. Но ведь вам, если не ошибаюсь, понадобится аванс?

Ну, Ханна, подумала я, тебе потребуется особое мужество, чтобы взять деньги со столь царственной клиентки.

Теперь, с деньгами в кармане, я могла позволить себе взять такси, чтобы доехать до станции. Но на самой станции предстояло как-то убить полчаса. А что, в самом деле, дремать, сидя в зале ожидания, когда пора приниматься за работу? Местные начальники сдались под моим натиском и сообщили все, что знали о Гамильтонах. Вот я и позвонила им из привокзальной телефонной будки.

«…я бы предпочла, мисс Вульф, чтобы вы не беспокоили их. Кэролайн годами не виделась со своим семейством. Несомненно, не обратилась к ним и теперь. Тем более не предупредив меня…» — так сказала мне мисс Патрик. Не то чтобы я не поверила ей, скорее это возбудило во мне любопытство. Все же родня есть родня, и как бы старая дама ни противилась этому, но существуют кровные связи, которыми человеку не так-то легко пренебречь. Звонок этот, увы, никаких сведений мне не добавил. Отец девушки, говоривший со мной, не выразил ни малейшего интереса к тому, где находится его дочь, так что мне с трудом верилось, что это действительно ее отец.

— Ох, да она давным-давно не живет у нас, обретается где-то в Лондоне. Да?.. Нет, понятия не имею, ведь она к нам много лет носа не кажет. Что?.. Какой у нее телефон? Да откуда мне знать? Спросите у моей супруги, может, у нее где и записано… Мы ведь и вправду давно ее не видели и не слышали. Если вы хотите найти ее, вам лучше связаться с Августой Патрик. Она о Кэролайн знает больше нашего. Как, вы сказали, вас зовут?

Но я не ответила, положила трубку. Что толку продолжать этот разговор! Чувствовалось, что в отчем доме Кэролайн, куда я звонила, нет ни любви к дочери, ни интереса к тому, как складывается ее лсизнь. Родители! Или они любят вас чересчур сильно — или не любят вообще. Не удивительно, что такие семьи называют семьями без стержня. Допускаю, что Кэролайн была движима не столько желанием стать балериной, сколько стремлением вырваться из семейно-кухонного плена. Я подумала о той боли, соединенной с тайным ликованием, с которыми оставляют отчий дом, после чего, конечно, вам уже нет пути назад. Не помогут ни письма, ни телефонные звонки.

Поезд, которому плевать на ваши проблемы, опоздал на двадцать минут. Мы, пассажиры, толпились в сгущающихся сумерках серого зимнего вечера. Я сидела и наблюдала, как толпу постепенно поедает вечерняя тьма, потом раскрыла серую папку.

Кэролайн Гамильтон. История жизни в словах и фотографиях. Немного в самом деле, если, исходя из этого, тебе предстоит действовать. Тощая подборка газетных вырезок: сообщения в местной прессе об успехах девушки из провинции, удостоившейся медалей и поступившей учиться в Королевскую балетную школу. Несколько расплывчатых фотографий являли образ хрупкой девчушки с прекрасными волосами, неловко позирующей в танцевальной позе. Вот еще три фотографии, где повзрослевшая Кэролайн держалась увереннее, глядя прямо в камеру, волосы гладко зачесаны назад, глаза сияют и улыбаются. Выглядела она почти красивой, разве что скулы немного высоковаты. Хотя чуть ввалившиеся щеки вполне могли соответствовать летучести ножек. А может, эта девушка просто недоедала? Я попыталась найти Кэролайн в десятке известных балетных трупп, снимки которых были вложены в папку. Нет, невозможно узнать ее среди всех этих юных лебедей в белых тюлевых пачках, взметнувших к небесам хрупкие ручки и сияющих стандартными театральными улыбками. Тем более что на этих снимках они все явно старались лишь для фотографа. А на последней фотографии— самой выразительной — Кэролайн была без сценического костюма. Просто юная женщина с распущенными волосами, блестящей волной струящимися по ее плечам и спине, будто она только что вымыла их и теперь просушивала. Но снимали ее при свете солнца, так что выделялись только щеки, нос и рот, глаза же были прищурены, и взгляд их казался каким-то зыбким. Впрочем, всего этого вполне достаточно для опознания.

Затем я перешла к корреспонденции, хотя и понимала, что к этому еще не раз придется вернуться. Здесь были открытки, датированные тем временем, когда, если верить мисс Патрик, Кэролайн оставила работу, не сообщив об этом ей, своей попечительнице. Да уж, если это образчик их отношений, старушка едва ли могла рассчитывать на полный отчет. Почтовыми открытками обычно отделываются люди, которым некогда, да и не о чем, в сущности, вам писать.

Это были некие подобия хокку[4] схожего содержания, такие, к примеру, как: «Дорогая тетушка Мод, благодарю за присланную книгу. Надеюсь, с киской все в порядке, привет Ханне». Согласитесь, для женщины двадцати трех лет подобный стиль слишком уж инфантилен, что вызывало тревожное недоумение. Впрочем, ведь ее талант был скорее физического свойства, нежели умственного. Так почему кто-то должен был ожидать от нее красноречия? Но как насчет теплых чувств? Ведь она писала женщине, ставшей для нее второй матерью. То, что я прочитала далее, было, судя по дате, одной из последних весточек, полученных мисс Патрик.

«Дорогая мисс Патрик, на этой неделе видела удивительную постановку „Ромео и Джульетты“ в „Гарден“. Сработано явно на основе пары новых пьес, музыка Родни Бэннета. Появилась возможность куда-нибудь съездить весной. Если поеду, дам вам знать. Ваша Кэролайн».

На обороте открытки была одна из танцовщиц Дега[5], та, что низко склонилась над балетной туфлей, восхищая зрителя грациозным изгибом спины. Я проверила, нет ли надписей на картинках. Еще раз пролистала открытки. Нет, нигде ни словечка. Даже последнее послание, с почтовым штемпелем от 6 декабря, отправленное откуда-то из Вест-Энда[6] с заснеженной сценкой и искренним поздравлением с Рождеством, было таким же безмятежно спокойным сообщением о погоде и балетных делах. Едва ли так писала бы встревоженная чем-то девушка. Но все же это может оказаться ключом к разгадке, так что потом придется рассмотреть эти балетные дела поподробнее.

Покопавшись в папке, я обнаружила адрес и телефон последнего места ее работы, труппы, о которой я никогда не слышала. Помня свой конфуз с Барышниковым, я не торопилась делать выводы, но все же мне казалось, что студия «Херувим» на Уолворт-роуд это далеко не «Сити балет». Возможно, плечи Кэролайн согнулись под тяжким грузом ожиданий, возложенных на нее мисс Патрик? Перед моим внутренним взором вновь возник образ девицы, забывшей в плотских утехах о долге перед приемной матерью. Это, конечно, не очень вяжется с образом ангелоподобного белокурого существа, но зато гораздо лучше может объяснить характер особы, длительное время вынужденной воплощать в жизнь чужие фантазии.

Правило номер три. Уж если взялась за работу, не устраивай себе отпуска, даже кратковременного. Отдыхать можно, лишь завершив дело.

Глава 2

В большинстве случаев приходится начинать с самого начала. Ничего эффектного или рискованного в том нет. Просто, разыскивая какую-либо пропажу, обычно узнаешь, что у всякого исчезновения есть свои причины.

В одном мисс Патрик была права: Кэролайн на телефонные звонки не отвечала. И не отзывалась на звонок в дверь. Жила она в большом, довольно обшарпанном доме на Килбурн-Хай-роуд, парадную дверь которого украшало не менее полудюжины звонков. Я позвонила кому-то из соседей. Женщина из цокольного этажа держалась вполне дружелюбно, но она жила здесь лишь три недели и с соседями до сих пор не знакома. На другие звонки никто не ответил. Я посмотрела на часы. Десять пятнадцать утра. Нет никакой нужды объяснять всем, что ты частный сыщик, но знание этого внутренне тебя поддерживает. Впрочем, жизненные обстоятельства в который раз одерживали победу над твоими намерениями. Те, что имели работу, уже работали. Остальные или находились в поисках ее, или нежились в постели, решив сегодня ничего не предпринимать.

Я вернулась в свою машину и какое-то время просто наблюдала. Вот появилась женщина, ведя за руку малыша и маневрируя на неровном тротуаре коляской, перегруженной покупками. Когда она попыталась съехать с тротуара и перейти улицу, коляска накренилась, и из багажной сетки выпал пакет с картофелем. Ребенок, едва научившийся ходить, радостно вскрикнул, потопал за одной из картофелин, поймал ее обеими руками и бросил в сторону коляски как военный трофей. Мужчина в дурацком бесформенном пиджаке торопливо прошел мимо, переступив через ребенка и картофелины, взор его был устремлен в неведомые дали, но пожилая женщина остановилась помочь, и вскоре вся троица была занята сбором и упаковкой рассыпанного. То, что огорчило мать, для дитяти и старушки оказалось развлечением. Вся операция заняла не более десяти минут. Другой мир. Я так увлеклась этой сценкой, что чуть не упустила из виду кудрявого молодого человека в черном пальто с кожаной папкой под мышкой, который вышел из дома и легко сбежал с лестницы. Он страшно торопился и явно не расположен был отвечать на вопросы какой-то Мэри, кузины Кэролайн Гамильтон, стремясь продолжить свой путь. Но когда оная Мэри представилась ему офицером полиции, он умудрился притормозить и не только сразу же сообщил мне, что он Питер Эплярд, изучающий искусство в колледже Голдсмита, но и согласился повнимательнее рассмотреть фотографию, которую я сунула ему под нос.

— Да, она жила здесь. Хотя фото паршивое. В жизни она гораздо лучше.

— Вы сказали— жила. Она что, больше не живет здесь?

— Нашли кого спрашивать! Могу сказать только, что последнее время не вижу ее.

— А сколько примерно?

— Ну, если не ошибаюсь, четыре-пять месяцев, может, чуть больше.

— Вы были знакомы с ней?

— Смеетесь? Здесь никто ни с кем не знаком. Просто соседи, вот и все.

— Так я права, полагая, что вы не знаете, куда она могла уехать?

— Да, вы правы на все сто. Ну что, я могу идти или вы намерены пригласить меня для допроса в участок?

Килбурн, очевидно, еще один яркий пример принятого в подобных районах вежливого равнодушия, подумала я, наблюдая его исчезновение за углом. Хорошо хоть, что кучерявый Питер на ходу бросил мне имя домовладельца, столь трудно произносимое, что и воспроизвести его здесь не берусь. Но хозяин дома вряд ли проявит особую вежливость, поскольку таких людей волнует лишь, вовремя ли жильцы платят, а до остального они просто не снисходят. Заплатил, а там хоть и не живи. В темных окнах квартиры Кэролайн, расположенной на втором этаже, не было никаких признаков жизни. Но решись я проникнуть через парадный подъезд, это наверняка возбудит среди обитателей дома ненужные пересуды. На дверях черного хода был автоматический, так называемый «американский» замок, и если мне особенно не повезет, вполне может сработать сигнализация. Нет, невозможно, разве что действовать отмычками… Но потребуется много времени и хлопот. Да и при свете дня всегда есть риск, что вас в любой момент схватят за руку. Я вернулась к машине. 12 часов 30 минут пополудни. Я потратила уже половину оплаченного мисс Патрик времени, но абсолютно ничего не узнала. Ничего такого, за что можно было бы зацепиться.

В наказание за позднее пробуждение я лишила себя нормального ланча. Просто, миновав Марбл-Арк, Парк-лейн и Викторию, переехала мост Челси и, углубившись в южные кварталы города, решила перехватить сэндвич в баре на Уолворт-роуд, благо он находился рядом с «Херувимом».

Примерно без десяти два в бар вошли три молодые женщины и парень, все в Айседориных шарфах[7] и с хорошо развитыми икроножными мышцами. Они заказали салаты, йогурты и по чашке капуччино. Платил молодой человек. Они уселись за столик у окна, смеясь и хихикая, низко склоняясь друг к другу и то и дело взмахивая изящными ручками. Чудесно это, передохнуть от любимой работы. У меня даже голова закружилась от сладкого ощущения их успехов. А может, это лишь действие крепкого черного кофе? Успокоившись, я позволила себе присоединиться к милой компании.

— Простите… Они взглянули на меня, причем весьма дружелюбно. Но тогда они еще не знали, как сильно могу я их озадачить. — Простите, если я не ошибаюсь, вы все из труппы «Херувим»?

Ну вот, они уже и решили, что я чокнутая. Побирушка в дорогих, доставшихся по случаю обносках или просто девица, которая выросла такой дылдой, что куда там ей в танцорки, вот и живет с неистребимой завистью к тем, кому повезло больше. Девушка с длинными черными волосами, зачесанными наверх и искусно сплетенными в замысловатый французский узел, явно игравшая в этой группе роль доброй самаритянки[8], слегка улыбнулась.

— Труппа «Херувим»? Да, полагаю, вы можете называть нас и так.

— Я подруга Кэролайн Гамильтон. Она говорила мне, что работает здесь. Надеюсь, мне удастся с ней встретиться.

Тут наступила странная пауза: девушки ждали реакции молодого человека, хотя прямо на него ни одна из них не взглянула.

— Кэролайн Гамильтон? — вновь заговорила мисс Плетеный Пучочек. — Ну, она работала здесь, это правда, но больше ее с нами нет.

— Ох, что-нибудь случилось?

— Да она…— заговорила было девушка, но тотчас умолкла, будто кто-то пнул ее под столом ногою.

— Она ушла от нас месяцев примерно шесть назад, — вмешался в разговор красивый, похожий на фавна малый, длинным ресницам которого позавидовала бы любая красотка. — А где она теперь, мы не знаем.

— Ох, простите, а вы не знаете, почему она ушла?

— Нет, не знаю. Может, просто пресытилась нашими трупами? — сказал он, проказливо исказив слово «труппа». — Наверное, захотелось перемен. Видит Бог, рано или поздно это случается с каждым из нас.

И девушки рассмеялись, будто он и вправду сказал что-то страшно остроумное, хотя это было далеко не так. Но кто их, танцоров, поймет… Иной мир. Возможно, и Кэролайн Гамильтон находила его шутки смешными. Откуда мне знать? Я торчала возле них, чувствуя свою неуместность. Маргинал— вот то, что мы, частные детективы, собой представляем. Это позволяет нам сохранять нравственное чувство, когда все другие вокруг его теряют. Иногда это срабатывает, иногда — нет.

— Может, кто-нибудь из вас в состоянии помочь мне найти ее? Для меня это действительно очень важно.

Парень пожал плечами.

— Попробуйте расшевелить этих птичек. Но предупреждаю, они скверные девчонки. Когда речь идет о лишней работе, они сразу стараются улизнуть. И стоит смыться одной, за ней тотчас остальные.

Все они опять захихикали, так что мне не оставалось ничего другого, как только удалиться.

Но юмор, знаете ли, подчас просто защита от боли. Побывав в студии «Херувим», вы бы лучше поняли, почему моя первая фраза их так позабавила. Я, конечно, читала «Пенни», книжку Уэллс, или как бишь ее там звали, — и знала, что условия работы в танцевальных студиях напрочь лишены романтического ореола, но «Херувим» оказался еще более жуткой дырой, чем я ожидала. Никакая это не балетная труппа, а просто второразрядная школа танцев. Не удивительно, что они так грубо меня отшили. По пути к кабинету владелицы студии я заглянула в пару замочных скважин. Некоторые из юных женщин держались на пуантах весьма неуверенно, а остальные своими движениями напоминали скорее Джейн Фонду, нежели Марго Фонтейн. Когда я в конце концов умудрилась найти дверь с нужной надписью, то владелица кабинета повела себя так, что, по сравнению с ней, девушки и парень из кафе показались мне просто милыми болтунишками.

— Она была здесь, потом ее не стало.

— Что это значит?

— Это значит, что она появилась в январе, вела занятия с несколькими группами. Я ангажировала ее для ведения весенних и летних классов, но она подвела меня. Больше я о ней ничего не слышала.

Эта особа вытащила сигарету розовыми наманикюренными ногтями. Лак для ногтей был того же цвета, что и губная помада, и костюм. Даже ее белокурые волосы определенно отдавали чем-то розовым. Видно, кто-то недобрый сказал этой дурочке, что розовый цвет ей очень идет. Ох, люди подчас бывают так жестоки!

— И что было дальше?

— Я потеряла ее из виду. В апреле или мае, кажется…— Возникла пауза, я терпеливо ждала. — Да, точно, в мае, — наконец проговорила она, явно желая потерять из виду и меня.

Потрачено шесть часов, а я все еще без толку тычусь в разные стороны. Месяц туда, месяц сюда… Кэролайн Гамильтон семь месяцев назад исчезла из дома, исчезла с места работы, но мисс Патрик она писала еще шесть месяцев. Занятно.

— А вы не знаете, куда она подевалась? — спросила я, чувствуя себя утопающим, который хватается за проплывающую мимо соломинку.

— Не знаю, да и знать не хочу.

Интересно, в разговоре с мисс Патрик она была столь же учтива? Меня угнетала мысль о пятидесяти фунтах стерлингов, которые я до сих пор не отработала. Но я держалась, надеясь, что меня от этой особы не стошнит. Передала ей свою визитку.

— Сообщите мне, если она появится, хорошо? Это важно.

— «Ханна Вульф, частный детектив», — прочитала она. — Забавно. Вы совсем не похожи на сыщика.

— Да уж… Но это одно из условий нашей работы.

Она перевернула карточку, почувствовав продавленные отпечатки букв. Видели бы вы, как это ее покоробило. Да я и сама была огорчена, когда впервые ощутила этот дефект, вызванный дешевизной бумаги.

— Интересно, почему все так интересуются тем, куда она делась?

— Все? — переспросила я просто так, на всякий случай.

— Ну, не все… До вас тут еще кое-кто интересовался.

— Кто же? — спросила я, впрочем уже предугадывая ответ.

— Ну, одна почтенная леди спрашивала, не отправилась ли, мол, девушка в какое-нибудь путешествие. — Тут эта розовая дрянь рассмеялась. — Не буду ли я, мол, любезна ответить?

— И вы ответили ей?

— Естественно. Но сообщила не больше, чем вам. Она исчезла, а куда— я и понятия не имею. Да что случилось? Это в самом деле так важно?

Похоже, розовая особа насмотрелась фильмов, где у детективов денег гораздо больше, чем мозгов.

— Да нет, ничего особо важного… — ответила я с любезной улыбкой. — Если, конечно, вы не сообщили почтенной леди чего-нибудь более существенного.

Наступил ее черед улыбнуться, но несколько растерянно.

— А где в самом деле она может находиться?

— Ну, где-нибудь да и находится. Надеюсь только, что не в морге.

И она перестала улыбаться. Поверьте мне, всякую дуру можно заставить шевелить мозгами. Моя матушка могла бы гордиться мной. Когда я встала и направилась к дверям, то думала о том, что надо быть немного экономнее и не тратить оплаченное время на чужую глупость. Но все же надо попытаться хоть что-то из нее вытащить. На пороге я обернулась.

— Вот еще что. Кто тот парнишка с огромными ресницами? Он был в кафе с девушками и оплатил их ланч.

Кроме того, подумала я про себя, он большой остряк.

Она пожала плечами.

— Ведь это не я, а вы частный детектив, мисс… мисс…

Пока она заглядывала в мою визитку, дабы уточнить имя, я уже вышла.

На улице шел дождь. Кто-то спер с моей машины антенну, спасибо хоть стерео не тронули. Но я и без антенны умудрилась поймать третью программу и теперь вслушивалась в звуки музыки, не то Брамса, не то Бетховена, что немного скрасило послеполуденное время, посвященное слежке за подозреваемым, как назвал бы это Фрэнк. Я всегда пользовалась этим прекрасным термином, когда приходилось ждать. Но ожидание имеет и свои маленькие радости. На какой другой работе вам будут платить за то, что вы сидите и, слушая музыку, предаетесь приятным размышлениям, в то время как ваши глаза привычно следят за происходящим? Я вспомнила учительницу, обучавшую меня в юности искусству танца. А она, признаться, была отличным наставником, и если бы не обстоятельства, круто изменившие мою судьбу, после шести месяцев занятий с ней я непременно стала бы артисткой, лишь бы угодить ей. Где-то на чердаке родительского дома все еще хранились свидетельства моей одержимости— несколько ужасно безжизненных, нарочито манерных фотоснимков. Страшно подумать, сколь многие судьбы были искалечены из-за глупых девичьих фантазий. Представляю, какое впечатление произвела мисс Патрик на юную дочь фермера, отчаянно жаждавшую выбиться из серой действительности и достичь такого же изящества и величия. Я была настолько подавлена всеми этими размышлениями, что прослушала название симфонии, но главного не упустила: было уже 6.15 вечера, а Реснитчатый так и не появился. Похоже, после ланча на работу он не вернулся. Ну что ж, завтра, как говорила в «Унесенных ветром» особа намного более привлекательная, чем я, будет новый день.

Дождь припустил сильнее, и я поехала в северном направлении. Мне, признаться, доводилось в жизни чувствовать себя победительницей, но этого надо было уметь дождаться. Сначала всегда трудно, будто оказываешься в чужой стране, не зная ни ее языка, ни обычаев, так что требуется время для акклиматизации. Особенно если дело касалось исчезнувших людей. Кто бы они ни были, поначалу для вас это всего лишь плоды чужого воображения. Когда вы находите их, они всегда не похожи на то, как вы их себе представляли. Если я найду Кэролайн Гамильтон, она может оказаться похожей на всех вообще балетных девушек или, напротив, отличной от всех, свежей и оригинальной, но затиснутой в рамки общей участи.

Вернувшись домой, я написала отчет о своих действиях в этот день. Много времени это не заняло. В моем распоряжении оставался целый вечер. Если бы это был не Лондон, а Лос-Анджелес, Чикаго или даже Нью-Йорк, я, помотавшись днем по улицам, сидела бы теперь в одном из дюжины местечек, где частный сыщик может чувствовать себя как дома. Я представила, как сижу у стойки бара, помаленьку прихлебываю бурбон и обмениваюсь с барменом рецептами коктейлей или макаю французское жаркое в лужицу кетчупа, а чуть позже какая-нибудь официантка Кирсти доливает кофе в мою чашечку. Образы, конечно, не слишком возвышенные, но гораздо более яркие и убедительные, чем реально существующий китайский ресторанчик на Холловэй-роуд, торгующий блюдами навынос, где вам предлагают ростки фасоли с морскими водорослями, или местный паб, где женщина, пьющая в одиночестве после восьми часов вечера, смотрится, как клизма на витрине, и соответственно себя чувствует. Я подумала было, не позвонить ли своему прежнему дружку и не пригласить ли его выпить. Но прошло три месяца, это много. Расставшись, можно, конечно, время от времени что-то и повторить, но особой нужды в том я не испытывала. Сказать по правде, не так уж много осталось людей, с которыми мне хотелось бы водить компанию. К тому же в полумраке, без верхнего света, который озарял бы сальные следы пребывания мисс Эволюции, моя квартирка казалась почти уютной. Я приготовила себе немного спагетти с мясным соусом и открыла бутылку кьянти. Затем, прихватив пульт от телевизира, завалилась в постель и несколько минут смотрела фильм с Клинтом Иствудом, где мужики смертным боем молотили друг друга железными кулаками и при этом чувствовали себя как ни в чем не бывало. Единственный раз в жизни один сукин сын ударил меня в лицо, и я до сих пор помню оглушительную боль от сломанных костей, которая пронзительно отдалась во всех закоулках мозга. Я неделю не могла говорить, и при хорошем освещении на моем лице до сих пор видна вмятина от удара. А Клинт после столь зубодробительного и гибельного, по сути, мордобоя проснулся в постели с блондинистой куколкой, и на лице его не было ни единой царапины. Я заснула раздраженной, и мне снились плохие сны.

Глава 3

На следующий день я позавтракала в машине и к студии «Херувим» прикатила довольно рано. Всякий ребенок знает, что субботнее утро— это время, когда ученики танцевальных школ могут реально подзаработать. Трогательные девчушки в трико, с маленькими, но совсем по-взрослому выглядящими пучочками на гладко причесанных головках завязывают балетные туфельки, со всех сторон опекаемые заботливыми мамушками и бабушками. Все это вдруг живо напомнило мне детство. Правда, в памяти моей возникло совсем другое: толстый ребенок, чья улыбка терялась меж холмиков щек, плотное тельце, втиснутое в белое трико с оборочками, полные ножки, неуклюже толкущиеся под оборками. Интересно, кто-нибудь говорил мне об этом или я сама представляла себя таким медвежонком? Удивительно, насколько сильна в детях уверенность, что они вырастут и станут кем-то необыкновенным. Увы, все это проходит вместе с детством. Проходит и забывается.

Через час я поняла, что наш прекрасный молодой учитель танцев не появится. Когда последняя стайка детей покинула помещение, я вернулась в студию и прошла по коридору, заглядывая в пустые классы, и в конце концов обнаружила одну из девушек, сидевших вчера в кафе. Она стояла перед настенным зеркалом и делала наклоны, одной напряженно вытянутой ногой опершись о балетный станок. Причем, дыхание ее при столь тяжелом упражнении оставалось ровным. Но вот она выпрямилась и посмотрела в зеркало: долгий критический взгляд без намека на самолюбование. На шее и плечах у нее поблескивал пот. Через пару минут она вновь подняла прямую ногу и медленно, грациозно начала склонять свой торс, касаясь руками носка пуанта.

Я искренне посочувствовала ей, ибо знала, какая боль пронизывает при таких экзерсисах внутреннюю сторону бедра. Нетрудно понять, почему неутомимые труженики сцены столь часто бывают пассивны во время любовных свиданий. Но без всех этих мук на репетициях не будет блеска и легкости на сцене. Я со стуком закрыла дверь и не очень-то грациозно направилась к сей труженице.

— Вы что-то рано, — сказала она, не поднимая головы и не глядя на меня. — Следующий класс начнется не раньше двух.

В ее голосе мне послышался отзвук разочарования. Но хотя студия «Херувим» отнюдь не Королевская балетная школа, все же и здесь люди пытались чего-то добиться.

Наконец она развернулась, узнала меня и тотчас прекратила свои упражнения. Я пообещала ей быть краткой, дабы она поскорее могла вернуться к прерванной репетиции. Сработала, возможно, моя визитка или тот факт, что рядом не было Реснитчатого, готового предупредительным пинком повредить ей голень, но на сей раз она была разговорчивей.

Да, она знала Кэролайн Гамильтон. Но нет, сказать о ней может немного. За те несколько месяцев, что она провела в студии, Кэролайн всегда казалась ей нелюдимой. Приходила, проводила свои классы и уходила. Всегда держалась в стороне от остальных девушек, так что складывалось впечатление, будто она считает себя выше их. Это сделало ее объектом насмешек, тем более, что всем было известно: из предыдущей труппы ее уволили за потерю надлежащей формы. А ведь «Лефт фит фёрст»[9] довольно модная труппа, и оттуда еще можно было подняться, но Кэролайн, видимо, нездоровилось, вот они и решили избавиться от нее под благовидным, как им казалось, предлогом. Большинство девушек «Херувима» отдали бы глаз или зуб — если бы вы были танцоркой, то едва ли стали бы отдавать руку или ногу, — за ее талант и везение. Ей наверняка бы сочувствовали, не держи она себя столь высокомерно.

Хорошо, если она не особенно дружила с девушками, то как насчет мальчиков? Ну, когда все это происходило, то да, она вроде бы сблизилась со Скоттом (иными словами, с Реснитчатым, как про себя прозвала его частная сыщица). Но Скотти не был мужчиной ее жизни, если я понимаю, что она имеет в виду. Я спросила, где смогу найти его. Она рассмеялась и ответила, что он, скорее всего, гримируется. Ведь до поднятия занавеса осталось не больше полутора часов. В этом весь Скотт, готов часами сидеть перед зеркалом. Типичная добыча дьявола. Я вспомнила, как он пресек вчера всякие разговоры о Кэролайн… Девушка просила передать Скотту, что если он опоздает явиться на сцену, то они прикроют его. Она сказала еще что-то весьма ехидное, но я уже уходила. Обернувшись в дверях, я увидела, что она вновь стоит у станка, мышцы ее напряглись, взгляд сосредоточился на зеркальном отражении, и во всем этом проглядывало желание поскорее вырваться из «Херувима» и начать, наконец, долгий путь восхождения к славе.

Вернувшись в машину, я заглянула в свои записи. Скотт Рассел— адрес театра в Уэст-Энде. Из журнала, который я покупаю каждую неделю, дабы не пропустить хороший фильм, я знала, что по субботам идут и дневные спектакли. Минут сорок пять ушло на попытки припарковать машину, так что я пропустила большую часть первого акта «Кошек»[10], который, впрочем, вряд ли стал лучше со дня премьеры. Но это не имеет особого значения: ведь все кошки в темноте серые, особенно если смотреть с галерки. Проскользнув за кулисы, я поджидала его выхода со сцены. Он вышел одним из первых и явно был доволен проявляемым к нему вниманием. Жаль, что я не захватила свой блокнот для автографов. Впрочем, он тотчас узнал меня. Казалось даже, что заранее предчувствовал нашу новую встречу.

— Я ведь сказал вам, что ничего о ней не знаю.

— И все же мне хотелось бы задать вам несколько вопросов.

— Я занят.

— Так я подожду.

— Поймите же, я не знаю, кто вы, что…— Он стоял у стены коридора в окружении совсем зеленых девчушек, просивших у него автографы, и всем своим видом показывал, что здесь не время и не место для серьезного разговора, но я блокировала ему путь отступления. Он вздохнул и вымолвил; — Ну ладно.

Артистическая уборная, принадлежавшая ему и еще нескольким «кошкам», была тесна и пропитана тяжелым запахом тел, грима и лосьона после бритья. В свете голых настенных ламп глаза под удивительными ресницами казались просто налитыми кровью. Но это нисколько не портило его красоты, смотреть на него было одно удовольствие. Он сам, как видно, это осознавал. Когда я присела, его взгляд устремился над моей головой к зеркалу. Он привычным, весьма эффектным движением откинул прядь волос, что было вызвано не столько привычкой, сколько желанием покрасоваться. Кто знает, если бы я была так же красива, я бы, наверное, тоже позволяла себе подобные жесты. И по всему было видно, что это и вправду не того сорта мужчина, который способен насладиться общением со своими партнершами.

— С той минуты, как я вас увидел, мне стало ясно, что никакая вы не давнишняя ее подруга, — сказал он, возвращая мне мою визитку. — Так кто же оплачивает ваши старания?

— Августа Патрик, попечительница Кэролайн.

— Конечно, эта старая хрычовка! Кому же еще! А что случилось? Кэрри забыла вовремя послать ей свою ежемесячную открытку?

— Откуда вы знаете? Вы что, помогали ей писать их?

Он поднял брови.

— Ну, сущий, как я погляжу, Шерлок Холмс. Впрочем, я далек от мысли учить частного сыщика, как и где прищучивать и терзать возможных свидетелей, но если уж вы затеяли весь этот разговор, то, между нами говоря, стоило бы действовать малость погибче.

— Августа Патрик не слышала о ней почти два месяца. Она встревожена.

— Досадно.

— Она полагает, что друзья Кэролайн помогут найти ее.

— Точно. Она вот полагает, что у Кэролайн такие преданные друзья. Ну а вам не повезло, не так ли? Хвать-похвать, а никаких друзей и нет.

Главное в таких играх точно учуять момент, когда начинаешь проигрывать.

— Послушайте, Скотт, у меня идея. Может, мне выйти отсюда, потом вернуться и попробовать начать все сначала? Как вы считаете? Я войду, попрошу автограф, скажу вам, какой вы прекрасный танцор, мы поговорим о вашем блистательном будущем, посвятим несколько минут воспоминаниям о столь недалеком прошлом. — Я помолчала, заметив тень скорбной улыбки, пробежавшей по его лицу. А он в очередной раз посмотрел на себя в зеркало и сел, ожидая дальнейших моих рассуждений. — Я была возле дома Кэролайн. Никто из соседей не видел ее несколько месяцев. Не было у нее, насколько мне известно, и контактов с родителями, а ваше Розовое Видение— владелица «Херувима» — не опечалилось бы и в том случае, если бы девушка упала под поезд метро на Уоррен-стрит. Выходит, что вы единственный, кто перемолвился с ней более чем полудюжиной слов. Но для меня и это, как говорится, хлеб. Итак, вы хотите помочь мне?

Он достал из кармана пачку сигарет и не спеша закурил. Люди всегда производят какие-нибудь свои маленькие ритуалы перед тем, как начать говорить. Вообще это странно, лучшие танцовщики вряд ли позволяют себе курить, но допускаю, что Скотт и сам об этом догадывался.

— Может, ей просто не хочется, чтобы ее нашли. Такая мысль не приходила вам в голову?

— Приходила, вы правы. Он пожал плечами.

— Допустим, у нее так много развлечений, что она просто забыла вовремя написать старушке.

— Вы ведь и сами этому не верите.

— Послушайте, мне известно только одно: Кэролайн исчезла, не оставив обратного адреса.

— Но вы ведь знали ее?

— Да уж, мы немного потолклись рядом. Друзья по несчастью.

— Какого рода несчастье? Он рассмеялся.

— Вы же сами видели наш «Херувим». Никто бы не работал тут, если б имелось что-то получше.

— Я чего-то не понимаю… Мисс Патрик говорила, что Кэролайн довольна своей работой, что это то, чего она хотела.

— Да мало ли, что наговорит старуха! — Он выпустил тонкое колечко дыма. — Если она о чем и догадывалась, то вряд ли призналась бы вам в наличии у своей протеже… — он помолчал, — …ну, у нас это называется глиняные ноги.

— Вы хотите сказать, что Кэролайн не очень хорошая танцовщица?

— Нет. Она хорошая танцовщица. Но балет — работа жестокая.

— Может, у нее не было амбиций?

Я решила употребить слово, которое использовала мисс Патрик.

— Дорогуша, у нас всех есть амбиции, в противном случае мы просто не вылезали бы по утрам из постели. — Кажется, мой собеседник ждал, что я засмеюсь, как девочки из «Херувима», но я не засмеялась. — Так вот, знаю по собственному опыту, что люди, ступившие на эту стезю, должны быть тверды как гвозди. Подыхай, но на сцене летай, сияй и сверкай. И хотя Кэролайн была яркой звездочкой, но к тому времени, как мы встретились, она малость потускнела.

— И она отдавала себе в этом отчет?

— Да, увы. — Он посмотрел на меня холодными серыми глазами. — Поймите, что большинство из нас знает о себе все. — И вдруг он проказливо улыбнулся. — Вот я удачливый мальчик, не так ли? — И он выпустил еще одно колечко дыма. — Не важно, кто вы есть, важно, что вы о себе знаете.

Но я была слишком занята размышлениями о фразах на почтовых открытках, которые Кэролайн должна была регулярно изобретать, чтобы поддерживать в старой леди иллюзию благополучия. Это наверняка требовало усилий.

— А как насчет тех крупных балетных трупп, в которых она якобы работала? Я имею в виду Королевскую балетную школу и «Сити балет». Вы считаете, что мисс Патрик все это придумала?

Он посмотрел на меня с минуту, как бы решая, много ли можно мне поведать, затем покачал головой.

— Ну, подруга, я вижу, вы не слишком-то поверили старой деве. — Он пожал плечами. — Да нет, Кэролайн действительно работала в известных труппах, перенапрягая свои красивые конечности, дабы выделиться из кордебалета и стать прима-балериной, чего сама старая леди так и не добилась, хотя имела для того все данные. А вот бедняжка Кэролайн на этом пути просто переусердствовала. Слишком уж долго она оставалась на пуантах, вот лодыжки и начали подводить ее. Я не говорил, что в ней было что-то от напористой бой-бабы, нет? Но это так. Существует множество способов изуродовать собственное тело. Сначала, конечно, все выглядит благополучно. Но это быстро проходит, начинается время физиотерапии. А когда и оно кончается, подступает время операций. За спиной у вас шепчут: «Ах, жаль эту Гамильтон! Такая была многообещающая девушка». Когда вы встретитесь с Кэролайн, рассмотрите попристальнее ее щиколотки. Обратите внимание на маленькие белые шрамы на венах… — Он замолк. Я чувствовала, что приблизилась к чему-то такому, зачем и пришла сюда, но до сих пор не могла получить. Он фыркнул. — Балет! Как нам его любить? Я не балет вижу, милая вы моя, а состояние сухожилий. Да, вот именно, эту скромную ловушечку из паутинок, которые держат нас на пальцах ног. Или сшибают с них. А кто когда-нибудь слышал о балерине с приобретенным плоскостопием? Пятнадцать лет тренинга, репетиций, а потом: трах-бах, и ты летишь вниз, благодарим

вас, мисс, не звоните нам, мы сами вам позвоним. Она говорила, что ушла добровольно. Иные утверждали, что ее подтолкнули к этому. Но в любом случае это пакостное дело, хотя вы, может, и не поверите мне. Что ж ей оставалось, как только не поискать другой путь выживания?

Он проговорил это до такой степени безнадежно, что не оставалось сомнений: любой другой путь не сулил девушке никаких надежд на успех.

— Что, все действительно было так плохо? Он раздраженно тряхнул головой и не без издевки ответил:

— Вы в самом деле не понимаете, в чем суть? Плохо, не плохо… Она просто вовремя остановилась, и это ее выбор. Многие танцоры так делают. Для иных это единственный выход из музея классического балета: есть труппы поменьше, но там к тебе больше внимания, к тому же в них делают ставку на новую хореографию, ибо стремятся заполучить молодых и радикальных зрителей, наивно полагая, что искусство может переменить мир. А другие танцоры нередко хватаются за что попало, лишь бы продолжать танцевать, хоть и чуют, что тут нечего мечтать о славе. Как вы думаете, есть ли что-нибудь печальнее этого? Труппа «Лефт фит фёрст» не способна, конечно, передать грешного очарования севера, но какое-то время это было вполне сносное место, пока они все не доплясались до того, что начали спотыкаться на сцене. Если бы она захотела, то и до сих пор там скакала бы. Но не могла она больше по-обезьяньи трясти задницей. А оттуда спираль уже заворачивает вниз. Что и подтверждается ее пребыванием здесь, в «Херувиме».

И тут Скотт смущенно замолчал. Будто испугался, что высказывает и свои давнишние кровные обиды. Интересно, от чего в этой жизни скисла его собственная мечта? Он вновь подошел к зеркалу, думается, для успокоения. Затем обернулся ко мне.

— Итак, вы теперь поняли, надеюсь, какая правда скрывается за прекрасными сказками. Что, впрочем, вряд ли поможет вам разыскать ее.

Пусть так, но это помогло мне понять: какие бы сказочные биографии прима-балерин мисс Патрик ни читала на ночь, ей прекрасно известна адская подоплека успеха.

Итак, что же дальше?

— Скажите, Скотт, у вас нет никаких соображений по поводу того, куда она могла податься из «Херувима»?

— Вы ведь частный детектив. Вот и ищите.

— Именно этим я и занимаюсь. Он обдумал мои слова.

— Что касается меня, я могу лишь предположить, что она устроилась куда-то, где больше платят.

— Почему? У нее были трудности с деньгами?

— Да вы смеетесь надо мной? У вас-то самой когда было достаточно денег?

— Значит, нужда… Он вздохнул.

— Выходит, так. Она, правда, шутила по этому поводу, мол, доход в сравнении с расходом… Но я чувствовал, что дело нешуточное, ведь в «Херувиме» хлеб зарабатывается трудно.

— А где легко?

— Неужто не знаете? Лондон полон злачных мест, где талантливые девочки могут подолгу зарабатывать хорошие деньги, если, конечно, они не очень разборчивы. Кэрри прекрасно смотрится. Она будет не первой, если решит сменить искусство на эстраду. Хотя сомнительно, чтобы она стала писать о подобных вещах старушке.

— Вы точно знаете, что перед уходом она ни с кем здесь не поговорила?

Он усмехнулся и замахал руками, будто обороняясь.

— Честное слово, я тогда неделю провалялся с гриппом. До этого она еще была на месте, а когда я вернулся — ее уже не было.

— А в близких отношениях вы с ней не состояли?

Он улыбнулся.

— А сами вы как думаете? Я улыбнулась ему в ответ.

— Думаю, что нет, не состояли.

— Ну вот и отлично. Сразу видно, что вы профессионал, ибо до многого доходите самостоятельно. Но успокойте меня, скажите, что не этот вопрос главная цель вашего визита? — Тут он выпустил еще одно колечко дыма. — Вы хотите узнать что-нибудь еще?

Я задумалась. Люди в основном не любят разговаривать с нашим братом — сыщиком. Но если вы, подобно мне, знаете, что большинство частных детективов бывшие полицейские, то поймете почему. Человек, утаивая что-то, ничего противозаконного не совершает. Удовольствуюсь же тем, что Скотт прибавил к бледному изображению Кэролайн несколько ярких штрихов, так что у меня появились хоть какие-то зацепки для продолжения поисков. По сути, уже немало. Конечно, красавчик многого недоговаривает. Повисло молчание, и мне оставалось лишь вытащить свою визитку и передать ему.

— Возможно, Скотт, вы вспомните что-то еще. Подумайте на досуге. Вы, кстати, никогда не предаетесь воспоминаниям?

Соображай быстро, никогда не затягивай с ответом и вообще старайся сделать так, чтобы тебя запомнили. Так учил меня Фрэнк. Подчас его наставления срабатывали. На этот раз Реснитчатый оставил визитку у себя.

Когда я вернулась к машине, было семь часов вечера, за время моего отсутствия инспектор дорожного движения успел прилепить на ветровое стекло моей машины свою мерзкую бумажку. Ну, спасибо! Зато теперь у меня есть выбор — или впасть в депрессию, или просто принять это как дорогой способ парковки на ночь. Из телефонной будки в Ковент-Гардене я решила позвонить домовладельцу, у которого снимала квартиру Кэролайн. Но то ли я неправильно записала фамилию, то ли студент-художник неверно мне ее продиктовал. В лондонской телефонной книге никаких Прожалаков не оказалось. В надежде набрести на кинотеатр, где крутили бы интересовавший меня фильм, я пошла к Лестер-сквер. Но был субботний вечер, и пришлось целый час проталкиваться сквозь толпу уличных певцов, попрошаек и смеющихся парочек из предместий. Лишь туристы наивно полагают, что Лондон город космополитический. Перед входом в один из крупнейших кинотеатров города девушка пожирала огонь под аккомпанемент скромного струнного квартета. Глядя на ее красивые длинные волосы, собранные в конский хвост, и платье с блестками, поверх которого был надет черный кардиган, я подумала, что так может выглядеть и Кэролайн Гамильтон. Но вскоре, в очереди в кассу на глаза мне попалась еще одна милая девушка, а потом и молодая женщина, которая стояла у входа в «Макдональдс», явно поджидая кого-то, кто должен явиться к ней на свидание. Словом, Лондон, был переполнен девушками и женщинами, похожими на Кэролайн Гамильтон. А сколько их еще затерялось в толпе? Мой бедный мозг был изрядно измучен размышлениями о том, где она могла находиться. Я решила перестать думать и заняться чем-то конкретным.

Я добралась до Килбурн-Хай-роуд и проникла в ее квартиру. Почему нет? В конце концов, в субботний вечер половина лондонцев идет в гости, люди, разговаривая, входят в парадные подъезды и поднимаются на какой угодно этаж. И для меня все оказалось гораздо проще, чем можно было ожидать. Девушке, дежурившей в цокольном этаже, я представилась приятельницей Питера, студента-художника, и она тотчас пропустила меня. Кто же охраняет наши жилища? Неужели их всех так легко одурачить? Не нужны ни отмычки, ни иные инструменты для вскрытия автоматических американских замков. Странно, неужели я первая догадалась об этом?

На лестничную площадку выходили двери двух квартир. Откуда-то сверху скатывались волны регги[11] да изредка доносился глухой удар, будто кто-то пнул барабан, случайно подвернувшийся под ногу. Я вынула из сумки резиновые перчатки. Лучше перестраховаться, чем оказаться назавтра в полицейском участке, плевать, что в этих перчатках я похожа скорей на дантиста, чем на взломщика. И вот я проникла в квартиру Кэролайн Гамильтон. Справа находилась комната, служившая одновременно спальней и гостиной, рядом крохотная кухонька, а слева ванная. Посветив фонариком и убедившись, что квартира пуста, я повернула выключатель в гостиной, но разглядеть успела только пару встроенных шкафов, голые половицы, коврик возле диван-кровати, пару стульев и обшарпанный обеденный стол с вазочкой, поскольку лампочка, вспыхнув, зажужжала и перегорела. Естественно, в самый подходящий момент. Зато осталось общее впечатление, которое теперь, с помощью фонарика, мне пришлось воссоздавать по частям. Чрезвычайно скудное и невыразительное место — ни беспорядка, ни излишеств. Не столько домашнее хозяйство, сколько остатки багажа, который не успели еще упаковать и вывезти. Аскетизм, вызванный бедностью? И еще холод. Зима, казалось, проникла сюда, насквозь пронизав пространство от пола до потолка. И стены, конечно. От дыхания исходил легкий парок. Ясно только одно: Кэролайн Гамильтон давно не жила здесь. Однако ее имя продолжало красоваться на табличке звонка, а это значило, что девушка, где бы она ни находилась, все еще платит за аренду квартиры. Но откуда, кому и сколько?

Я начала с кухни, где мертвая тишина свидетельствовала о том, что холодильник давно выключен. Единственным признаком жизни была канцелярская прищепка, висевшая над кухонным столом, которая удерживала несколько пожелтевших бумажек. Счет за молоко от 14 апреля (оплачен ли?), плакат майской демонстрации против вивисекции животных и открытка с репродукцией картины Дега: на этот раз круглолицая девочка, чуть отрешенно выглядывающая из-за кулис на сцену. Я засмотрелась на эту открытку. Напомнила ли она мне те дни, когда я выглядела так же? Бог весть… В ванной я обнаружила зубную щетку, тюбик крема для удаления волос и полупустую бутылку валиума. Вспомнились слова Реснитчатого о «Лефт фит фёрст», что, мол, там танцоры еще могут надеяться на взлет. Неужели контраст между этой труппой и той, куда она потом скатилась, был столь зловещ, что породил в девушке желание уйти из жизни? Не покончила ли она в самом деле с собой?

Вернувшись в гостиную, я подробно все осмотрела, начав со шкафов. Одежда. Не так уж много ярлыков модных фирм. Но я могла позволить себе и того меньше. Сбоку от вешалок полки с блузками, легкими юбками, футболками, шелковыми шарфиками и несколькими весьма изящными вязаными вещицами. Занятно, одежда может создать мужчину, но женщину, как мне кажется, она чаще банкротит. Я вновь вспомнила рассказ Реснитчатого и задумалась о девушке, которая все готова была отдать, лишь бы стать прима-балериной, новой Марго Фонтейн, и вдруг осознала, что с балетной карьерой ничего не получится. Ходьба по магазинам, возможно, стала для нее своего рода спасением от депрессии. Сама я была девушкой из Оксфема и прекрасно знала, как трудно быть привлекательной, но у меня не было ее изумительной фигурки, так что я себя не переоценивала. Потому, возможно, и не привелось мне испытать столь сильного отчаяния. Я осмотрела висящую одежду. Пальто, жакеты, шерстяные юбки и много вязаных вещей, а вот летних вещей почти не видно. Конечно, она уезжала в мае, так что взяла их с собой. Но теперь зима дошла уже до Австралии, и настало время одеться малость потеплее. Разве что она эмигрировала в знойные страны… Но кто нее в таком случае отсылает ее открытки из Лондона? Да и трудно поверить, что девушка вроде Кэролайн просто вышла из дому, дошла до ближайшего бутика, обновила весь свой гардероб и выехала за границу. Нет, все это не то… Разгадка где-то ближе, и я даже почувствовала дрожь охотника, которую испытывает всякий сыщик, предчувствуя, что вот-вот возьмет след.

Под полками было темно. Я посветила фонариком, пошарила рукой и вытащила коробку из-под обуви. В ней лежали новые балетные туфельки, завернутые в тонкую бумагу. Человеку несведущему это вряд ли о чем-то сказало бы, ну, балетные туфельки в доме у балерины — эка невидаль! Но тренированный глаз сыщика увидел в них нечто большее. Я представила себе девушку, которая перед тем, как покинуть дом, медленно заворачивает новые балетные туфельки, в которых ни разу не танцевала, в тонкую, нежно шуршащую бумагу, затем укладывает их в коробку и убирает подальше. Было в этом нечто символическое. Но действительно ли оно символизировало смену карьеры? Однако не будем пытаться воспроизвести поток ее мыслей, достаточно того, что мы вторглись в ее дом. Все равно что разграбить чужую могилу. В детстве я мечтала стать археологом. Не помню, откуда это взялось, но там было что-то насчет узаконенного профессией права совать нос в чужие дела. Нечто подобное было и в моей нынешней работе. Вслед за туфельками я достала из коробки внушительный конверт, тоже обернутый тонкой бумагой. При свете фонарика я несколько минут рассматривала находку. Пусть это и не открытие посмертной маски Агамемнона[12], но вполне выразительная летопись, приоткрывающая завесу над частной жизнью Кэролайн Гамильтон. Счета, банковские напоминания и, наконец, мудрые адвокатские письма, наверняка не возымевшие действия… Словом, последствия жизни со вкусом, но без денег. Читать это было больно. Ее основная стратегия, кажется, была гибкой. Кое-что она все-таки оплачивала. Здесь хранились письма трех фирм, работающих с кредитными картами, полученные Кэролайн почти за год до последнего апреля. Но деньги ее таяли— много денег— тут и одежда, и счета, которые, похоже, исходили из медицинских учреждений, — все указывало на то, что расходы Кэролайн были немалыми. В напоминаниях, отмеченных апрелем, указывались суммы в две тысячи триста, тысячу восемьсот и три тысячи фунтов. Притом все ее кредитные карты были аннулированы, а две уже находились в руках судебных исполнителей. Если прибавить к этому просроченные счета за телефон, газ и электричество, то Кэролайн Гамильтон действительно было от чего прийти в отчаяние, ибо долгов она имела чуть не на восемь тысяч фунтов. По сравнению с ее положением мое возвращение из Гонконга представлялось чуть ли не торжеством. Видно, я с самого начала не смогла точно оценить размеры ее бедствия. Ведь искать человека с такими счетами надо, скорее всего, в долговой яме Ньюгейта[13]. Правда, никто не занял ее квартиру. И свет не отключен, так что счета за электричество явно оплачены.

Я собралась проверить, работает ли телефон, но кто-то меня опередил.

Звонки подействовали на меня как шаги злодейки, крадущейся за шторкой душа с ножом. Потребовалось определенное время, чтобы сердце мое вернулось из пяток на свое обычное место и чтобы я поняла, что это всего лишь телефон. Но я не сразу решила, как лучше поступить. Ведь меня, в принципе, здесь нет, и все говорит за то, что на звонок отвечать не следует. С другой стороны, кто-то, кто звонит Кэролайн Гамильтон, мог оказаться именно тем человеком, с которым не мешало бы поговорить.

Я сняла трубку. Но на другом конце провода молчали.

— Алло, — проговорила я быстро и, насколько возможно, невнятно.

— Кэролайн? — Это был мужской голос. Мрачный, весьма грубый, даже, я бы сказала, несколько нарочито грубый. Одно это уже что-то значило.

— Ум-м…— промычала я, уже понимая, что спугнула звонившего.

Последовала продолжительная пауза, затем связь оборвалась. Положив трубку, я присела в полутемной комнате на стул, ощущая дрожь в холодеющих пальцах и нервничая так, будто вторжение в чужую жизнь угрожало моей собственной.

Запихнув бумаги в конверт, я сунула его в свою сумку, а обувную коробку задвинула на прежнее место. Затем, обведя напоследок лучом фонарика комнату, выключила свет в кухне и ванной. Регги наверху превратилось в фанк[14], и дом просто вибрировал. Хоть кувалдой дверь вышибай, никто ничего не услышит. Вернувшись в машину, я посидела с включенным мотором, стараясь согреть остывшие руки. Высокий человек в шляпе и длинном сером пальто с поясом перешел улицу и направился в сторону дома. Он свернул в калитку, уверенно подошел к подъезду, на секунду остановился, вытащил ключ и отпер дверь. Изнутри прорвалась музыка. Бедный малый! Может, он мечтал, придя домой, немного поспать. На часах было 10.27 вечера. Я провела в квартире что-то около часа. Забавно, как быстро летит время, когда нарушаешь закон. Вернувшись домой, я поместила открытку с репродукцией картины Дега рядом с расплывчатым снимком мисс Патрик и подумала, что они составляют хорошую пару. Пожелав им обеим спокойной ночи, я отправилась спать. Самочувствие у меня было отличное.

Воскресенье. Я проснулась с ощущением, что в этот день можно и не работать. В конце концов Кэролайн Гамильтон исчезла еще в мае, так что двадцать четыре часа ничего не прибавят, не убавят. Пора немного заняться и своими делами — очагом, домом, исполнением сестринского долга, наконец. Утро я провела за уборкой квартиры, а после ланча отправилась повидаться с Кэт.

Не так уж часто я наношу ей визиты, но сестра способна простить многое, особенно старшая сестра, имеющая двух детей и третьего на подходе, а также мужа, который считает себя совсем не тем, кем является на самом деле. Выдался яркий морозный денек. Сверкал и искрился под солнцем Ислингтон, переполненный нарядно одетыми снующими туда-сюда людьми. Нажимая на кнопку звонка, я заметила на двух верхних этажах дома новые заоконные ящики. Весной в этих ящиках наверняка появятся бледно-желтые нарциссы и тюльпаны. Совсем как тогда, когда мы с ней были детьми и играли в дочки-матери. Но если Кэт, фигурально выражаясь, была стружкой от старого родового бревна, то я— его опилками. Кто знает, может, я и бунтовала лишь потому, что она не сопротивлялась. Дверь, с этим настороженным глазком викторианских времен, открыла сама Кэт в спортивном костюме, со щекастым ребенком, висевшим у нее на руке. Первое, что бросалось в глаза, ее усталый вид, но затем приходила мысль, что она все еще очень красива— не слишком короткая стрижка густых темных волос, темно-синие глаза, прекрасная кожа. Гены ирландских предков. В детстве я огорчалась, что мне досталась английская наследственность, все мышино-коричневое и тусклое. И в юности это продолжало задевать меня, пока я не обрела свою собственную женственную привлекательность. Не станете же вы, в самом деле, ненавидеть сестру из-за генетических особенностей, да и она, к чести ее сказать, никогда не злоупотребляла своим преимуществом. Может, у меня тоже было что-то, что хотелось бы иметь ей. Скажем, быть на восемнадцать месяцев моложе или испытывать мое недоверие к миру. Она улыбнулась, и от этого тотчас исчезли тени вокруг ее глаз. Малец вовсю испытывал силу своих легких и голосовых связок и все еще казался слишком маленьким для имени Бенджамин.

— Ханна! Боже мой, когда же ты приехала?

— Несколько дней назад. Я пыталась дозвониться, но у тебя все время занято.

Она состроила забавную гримасу.

— Это все Эми. Она осваивает телефон. Таскает его за собой и часами названивает неизвестно кому. Мы столько игрушек ей покупаем, но они ведь любят сами придумывать себе игрушки.

Эми, цепляющаяся за материнскую юбку, просто таяла от удовольствия, оказавшись в центре внимания.

— Привет, Эми, как поживаешь?

— Я теперь еще больше выросла, — гордо произнесла она. Очевидно, многие говорили малышке, как здорово она выросла. — Ханна, ты видела мои игрушки? Пойдем, покажу.

После обязательного знакомства с игрушками — на этот раз с тремя новыми куклами и утенком по имени Малькольм— я расположилась в кухне, готовя кофе, пока Кэт переодевала малыша и кормила Эми, которая, в свою очередь, кормила собаку. Вот оно— блаженство домашнего очага. Будто в цирке живешь. Я подумала о тишине в собственной квартире и о пустоте заброшенной квартиры Кэролайн Гамильтон. Одинокие девушки со скудными средствами. Кэт, по крайней мере, имела хоть какого, но мужа, который оплачивал счета и заботился о кредитных карточках. Хотя этому пресловутому мужу и приходилось много работать, захватывая подчас и большую часть уик-энда.

— А Колин в отъезде. Это все торговая конференция. Подготовка к очередному прорыву на европейские рынки, на этот раз к прорыву тысяча девятьсот девяносто второго года, — сказала она с восхитительно строгим лицом. — Очевидно, это ужасно важно.

— Не сомневаюсь. А детишки все еще помнят, как он выглядит?

Только теперь она позволила себе улыбнуться.

— Ты не поверишь, Ханна, но брак, сам по себе, не так плох, если вдуматься.

Да, материнство — вещь удивительная. Вроде пагубной привычки к наркотику. Однажды попробовав и пристрастившись, хочешь и других видеть в том же положении.

— Только не говори мне, что если ты живешь одна, то в полной мере можешь наслаждаться отсутствием шума и возможностью спокойно выспаться. — Она явно хотела показать, что все эти блага ее не интересуют. — Я прекрасно уживаюсь с этим шумом и гвалтом, не такое уж большое счастье хорошо выспаться. Колин говорит, что мы должны позволять малышу кричать и вопить, но я, конечно, ему этого не позволяю.

— Так пусть Колин и встает к нему по ночам. Повисла небольшая пауза.

— Ну, он, в конце концов, ходит на работу. А я всегда могу немного вздремнуть днем.

— И тебе это удается?

— Да… Иногда.

— Боже, неужели тебе никогда не хотелось убить его?

— Кого? Колина или Бенджамина? Я пожала плечами.

— Да обоих.

— Определенно хотелось. Но это проходит.

— Так много плюсов. А минусов что, совсем нет?

— Ну, разве что живот, повисший как пустой мешок из-под картошки, и мозги, превратившиеся в решето. Но ты, Ханна, должна быть мне благодарна, ибо я сняла с тебя, если помнишь, большой груз. Взвалила на свои плечи тяжкое бремя продолжения рода, предоставив тебе возможность заниматься карьерой.

Да уж, карьера! Такой ли карьеры ожидают родители от дочерей? Для того ли дают им хорошее образование, чтобы те становились частными сыщиками? Уж лучше бы пошла преподавать, хоть зарабатывала бы побольше, обучая будущих малолетних преступников правильно писать слово «правонарушитель». Да и сама я, когда вырвалась из академической скуки высшего образования и была переполнена энергией и идеализмом, иначе представляла себе будущее. Но уж такова жизнь, все наши устремления рано или поздно теряют романтическую остроту. Взять хотя бы то, что я не собиралась надолго задерживаться у Фрэнка. Это была лишь временная остановка между предыдущей работой и той, выбор которой я еще только обдумывала. Но со временем мне удалось внушить себе, что о проблемах других людей нужно заботиться больше, чем о собственных. Кроме того, проработав у Фрэнка два года, я снизила планку, то приглядывая за магазинными воришками, то разыскивая пропавших людей. Конечно, мои способности не находили себе должного применения, и мне было ясно, что нужно искать иной путь. Не удивительно, что матушка моя поседела. У Кэт все сложилось проще. Она тринадцать лет занималась рекламой в крупной компании, работа ей нравилась, к тому же хорошо оплачивалась. Ей предлагали вернуться, обещали попридержать для нее место. Но появилось то, чего она всегда хотела: мужчина, дом и топот маленьких ножек.

— А Джошуа? Как он? Ты видишься с ним? Браво, старушка Кэт! Стараешься хоть что-то раскопать для очередного ежемесячного письма домой!

— От случая к случаю. С ним все в порядке.

Еще этот Джошуа! Для всей семьи он являлся великой и светлой надеждой на счастливый брак Ханны. Ведь нельзя же, в самом деле, всю себя посвящать одной только работе. Сама-то я, правда, почти не помнила, как он выглядит. Мы были, как говорится, лишь добрыми друзьями, которые в один недобрый момент совершили ошибку, вступив в любовную связь и позволив этому стать привычкой. Кончилось это не разрывом, нет, просто произошло медленное охлаждение: интимные отношения раз от разу все более теряли эмоциональную основу. И не успели мы покончить со столь безрадостной рутиной, как все это ушло для меня в далекое прошлое. Какое-то время мы, по старой привычке, встречались, ходили вместе в кино и все такое. Но вот моя матушка все еще посылала ему поздравления с днем рождения, в чем, впрочем, я не виновата. Она не догадывалась о нашем разрыве и продолжала считать, что ее дочь Ханна имеет любовника, который со временем может стать ее мужем. А я не особенно близко подпускаю к себе мать и не делаю ничего, чтобы разрушить ее иллюзии.

Конечно, топот по дому крошечных ножек и все такое… Разве я не думала об этом? Ведь все так поступают. Но, повзрослев, я поняла, что все еще не готова к материнству. Расплачиваться за собственный эгоцентризм придется, конечно, самой. Боюсь, в конце концов у меня в жизни не будет никого, кроме кошки. Но зато мне не придется страдать от ревности и увеличивать размер квартиры, без чего не обойтись, заводя детей. Кэт говорит, что я, вероятно, просто не смогла найти нужного человека. Но нашла ли такового она сама?

Наконец дети наелись, Бенджамин заснул, и мы с Эми пошли прогуляться в парк, где кормили уток. Девчушка без умолку тараторила со всем пылом трехлетнего возраста, для которого общение со взрослыми — новейшая и лучшая игрушка. А я, слушая детский лепет и вовремя успевая поддакивать, мысленно перечитывала открытки Кэролайн Гамильтон, спрашивая себя, какие чувства испытывает мать, поручая милое свое дитя учителю танцев, или что испытывает дитя, заведомо обреченное на профессию, избранную не им самим. И до какой же степени надо не понимать друг друга, если подобные действия приводят к долгу в восемь тысяч фунтов, который встает между ними как бетонный забор! Мы с Эми вернулись как раз к чаепитию, но когда дети принялись метать по кухне куски хлеба с маслом, я поспешила вернуться домой, дабы составить список дел на понедельник.

Дел-то не так уж и много. В понедельник выяснилоеь, что «Сити балет» совершает турне по Европе, так что, если я хочу поговорить с ними, придется дождаться их возвращения. Женщина из «Лефт фит фёрст», говорившая со мной по телефону, сухо сообщила, что Кэролайн Гамильтон ушла от них из-за разногласий с администрацией, и это все, что она может сказать. Когда я представилась частным детективом, который разыскивает исчезнувшую Кэролайн, она немного смягчилась, но помочь все равно ничем не могла. Мисс Гамильтон была с ними только шесть месяцев, не больше. Талантливая девушка, но, видно, решила, что у них вряд ли сделает успешную балетную карьеру, и нашла что-то классом повыше. Ничем иным уход талантливой танцовщицы она объяснить не могла. Или не хотела. Жаль, как говорится, но так уж сложилось. А я вновь подумала о хрупких щиколотках, не выдержавших давления несбыточных мечтаний мисс Патрик. Слишком уж много надежд возлагалось на девушку, и она, как видно, просто устала перенапрягаться.

Я перешла на ее финансовое положение, на арендную плату и расчеты с кредитно-карточными компаниями. Но тут и думать было особенно не о чем.

Днем я опять попыталась найти телефон поляка домовладельца, но ничего похожего на его фамилию в телефонном справочнике не нашла. Что ж, опять идти терзать дверной звонок в надежде, что хоть кто-то в этом доме знает, как найти человека, которому платит за квартиру? Впрочем, кто знает, а вдруг судьба возьмет и улыбнется мне. Может, на этот раз Кэролайн окажется там сама, заскочит на минутку домой, забрать, например, почту, и не сможет не открыть дверь на весьма настойчивый звонок? Лотерея, чистая лотерея! Явилась Ханна Вульф, талантливая сыщица, и в последний момент спасла несчастную девушку от неминучей беды.

Но мои фантазии вскоре рассыпались в прах. Подъехав к ее дому, я сразу увидела полицейский автомобиль, затем второй, припаркованный на противоположной стороне улицы и мигающий проблесковым маячком. Две полицейские машины для одной сонной улочки, да еще днем в понедельник — это уж слишком. Сердце мое сжалось. Я проехала мимо и припарковалась ярдов на пятьдесят дальше. Затем пешком вернулась назад. Дверь парадного подъезда была открыта, и консьержка — та самая девушка, которая впускала меня — разговаривала с патрульным. Я быстро прошла мимо, не желая быть узнанной, затем вернулась по другой стороне улицы, решив переждать в машине, но полиция, похоже, уезжать не собиралась. Тогда уехала я.

Что бы там ни случилось, в новостях никаких сообщений не было. Я уже начала думать, что кто-то из жильцов потерял терпение и решил наконец поставить на место любителей регги, не дающих соседям нормально выспаться.

Во вторник, позавтракав, я включила телевизор. Молодой человек, холеный и самоуверенный, сидел в студии возле миниатюрной модели Биг Бена и говорил об угрожающем положении лондонского метро, о пожаре в детском доме в Аксбридже, о теле, найденном в Темзе… Затем на экране появилась картинка. Я даже не сразу узнала ее. Неопределенная улыбка и светлые глаза, проглядывающие сквозь пряди волос, все еще оставались для меня чертами неизвестной девушки. Я так увлеклась разглядыванием трупа, что пропустила первые слова. До меня с трудом дошло только, что «…найденное вчера рано утром, вблизи моста в Барнсе. Полиция определила, что это Кэролайн Гамильтон, балерина двадцати трех лет, выпускница Королевской балетной школы, выступавшая в труппе „Сити балет“ и труппе современного балета „Лефт фит ферст“. Она жила в северной части Лондона. Полиция не думает, что речь идет об убийстве».

Какое-то время я тупо наблюдала за движениями указки метеоролога, думая о цвете воды в парке, где мы с Эми бросали уткам кусочки хлеба, о холоде и о врачах. Этот вечно терзавший меня вопрос о врачах— какие чувства испытывают они, теряя пациента, и каким воистину самонадеянным выродком надо быть, чтобы верить, что на самом деле твоей вины нет? Хорошо еще, что я не пошла в медики. С каминной полки, куда я поместила фотографии, усмехалась теперь уже мертвая девушка, у которой все в прошлом, у которой нет и никогда не будет будущего. Я чувствовала необходимость поговорить с кем-то, кто знал ее. Но телефон мисс Патрик не отвечал. Бывают случаи, когда почвы под ногами просто нет.

Глава 4

В конце концов клиентка позвонила сама, но, похоже, лишь для того, чтобы покончить с нашим контрактом. Чувствовалось, что у нее нет ни малейшего желания что-либо обсуждать со мной и что она рада отпустить меня на все четыре стороны.

— …понятно, что вы ничего не успели бы предпринять.

Вероятно, она права. В понедельник утром в речную полицию позвонил человек, который часов в десять прогуливал собаку и увидел нечто, запутавшееся в прибрежных зарослях. Это значило, что Кэролайн Гамильтон попала в реку воскресной ночью, не раньше. Никакой сыщик-спринтер не успел бы, начав расследование с «Херувима», за два дня добраться до реки. Но подобные рассуждения нисколько не облегчали мне душу. Воскресный вечер. Пока я разглядывала открытки, пытаясь найти связь репродукций с текстами, поглядывала на экран телевизора и наведывалась на свою грязную кухню за бутербродами, она сплывала вниз по реке. Может, мне надо было потратить воскресенье на нее, а не на визит к сестре? Кто знает, она ведь вполне могла зайти домой, чтобы забрать свои балетные туфельки и в них совершить свой последний грациозный прыжок. Или за чем-то, что помогло бы полиции поскорее опознать ее.

Причина, по которой мисс Патрик не отвечала на телефонные звонки, заключалась в том, что ее попросту не было дома. Сейчас она находилась в Лондоне, в номере отеля, вернувшись из короткой поездки в морг.

Я выразила ей свои соболезнования. Это прозвучало безвкусно, какими бы искренними ни были мои чувства. Я не произнесла слово «самоубийство», и мисс Патрик тоже не произнесла его. Она не сказала ничего, что могло бы объяснить эту смерть; никаких предположений о мотивах и о том, где ее приемная дочь могла находиться последние семь месяцев. Все, что она поведала мне, я и сама могла разведать. А ведь ее помощь, пусть и малая, была бы бесценна. Впрочем, что теперь рассуждать о вещах, о которых мне не сказали. За мной еще оставался долг. Я не завела бы разговора о деньгах, отложив его на другой день, но мне не хотелось, чтобы она думала, будто я собираюсь зажать ее денежки. Хотя, кажется, ее это вообще не заботило.

— Мисс Вульф, я нахожу обсуждение этой темы неуместным. Я наняла вас на неделю, мы заключили деловое соглашение. Полагаю, что эти деньги вы не должны возвращать. Вы делали свою работу. Никто из нас двоих не знал, что уже слишком поздно.

Для женщины, только что потерявшей единственное любимое существо, она держалась очень хорошо. Я будто видела ее, сидящей у телефона, с прямой как доска спиной, ни малейшей интонацией не выдающей своей скорби. Если это всего лишь маска, не мне ее срывать. В каком-то смысле частные детективы весьма схожи с полицейскими, они вынуждены быть сухими и жесткими, но не оттого ли, что просто страшатся эмоций? Со стороны это может выглядеть не совсем человечно, но некая целесообразность в подобной манере держаться есть. В конце концов это лишь работа. Вас наняли искать пропавшего, и вы не обязаны питать к нему какие-либо чувства. Что он Гекубе, что ему, как говорится, Гекуба?[15] И почему я, в конце концов, должна плакать над каждым из них? Не лучше ли приберечь свои слезы для друзей и близких? Поскольку сказать мне было больше нечего, я и не стала дальше терзать старую леди. И в голосе ее, когда я начала прощаться, действительно послышалось облегчение.

Но мне это было совсем не легко. В моей голове уже завелась та самая белая мышь, о которой постоянно думаешь, если тебе скажут: только не думай о белой мыши. Отделаться от мыслей о бедной погибшей балерине никак не удавалось. Когда я начинала дело, она была жива. А что я сделала? Повидалась с парой людей, засунула свой длинный нос в ее пустую квартиру, написала вшивый отчет, навестила сестрицу… Кто не занимается живыми, тот будет вынужден заниматься мертвыми. Мышь начала метаться в тесном пространстве моего сознания, и колесики закрутились. Да брось ты, Ханна, ничем тут уже не поможешь. Кэролайн Гамильтон ушла из привычной жизни в самовольную отлучку, а когда ей стало совсем невмоготу, бросилась с моста в темную воду. Пока ты гонялась за ее тенью, кто-то другой, совершенно посторонний, нашел ее тело. Конец, дело закрыто. А если ты испытываешь чувство вины, то просто возьми и отправь свой гонорар в ближайшую цветочную фирму, заказав роскошный венок на ее могилу.

Утро я потратила на то, чтобы покончить со всем этим. Сначала, как и обещано, надо вернуть мисс Патрик папку с открытками и фотографиями, но когда я уже совсем было собралась это сделать, то поймала себя на желании снять с них копии, так, на всякий случай. Что я и осуществила. Было в этом нечто холодное, расчетливое, а потому я поскорее запихнула копии в какой-то ящик, хотя, подумав, вернула некоторые снимки на камин, поместив их рядом с акварельным видом Венеции и вырезанной из песчаника индийской кошкой.

С конвертом, который я утащила из квартиры Кэролайн, было сложнее. По сути, он прииадлежит ее родственникам, хотя наверняка оказался бы в распоряжении полиции, которая, надо думать, вплотную займется теперь исследованием предшествующих гибели девушки событий и мотивов, которые могли подтолкнуть ее к самоубийству. Что, если счета за электричество, газ и телефон, вкупе с кредитными карточками и загнали ее в водяную могилу? В таком случае Ханну Вульф можно обвинить в сокрытии улик. С другой стороны, если передать этот конверт полиции, то меня обвинят в краже со взломом. Я решила не горячиться и малость переждать. Даже если мисс Патрик будет помалкивать о том, что нанимала частного детектива, им понадобится немного времени, чтобы меня найти.

Два дня, если быть точной: один ушел на поездку к Розовой Херувимше, а другой— на изучение с лупой моей визитки. Когда я открыла дверь, то обнаружила сразу двоих, но в таких случаях копы всегда ходят парочкой. Фрэнк обычно говорил, что один является глазами, а другой — ушами. А я обычно возражала, говоря, что лучше быть мозгами, и тогда все будет и видней, и слышней. В данном случае все глаза разглядывали узел с грязным бельем, валявшийся чуть ли не на пороге, и комнату, которую давно не убирали, а все уши выслушивали объяснения хозяйки. Говорила я им всю правду, кроме того, что малость нарушила закон. Фактически, насколько помнится, я была вполне искренней, за исключением, может, лишь тех моментов, когда они всем видом давали понять, что знают гораздо больше меня, и эти несуществующие знания совали мне под нос. Если они и в самом деле работают так хорошо, как хотят показать, то пусть сами ищут все эти банковские извещения и судебные предписания. Честно говоря, они не показались мне заинтересованными. Не сомневаюсь, что Кэролайн Гамильтон была для них одной из тех девчонок с Севера, которые, явившись сюда, быстро обнаруживают, что улицы Лондона не вымощены золотом. Кажется, единственное, что они стремились выяснить, как у девушки обстояло с дружками. Похоже, они считали, что частный детектив, будучи женщиной, ничем другим заниматься не может. Ну что ж, я дала им координаты Реснитчатого и пожелала удачи. В ответ они сообщили мне, что тело находилось в воде с вечера субботы. Это немного облегчило мои страдания по поводу того, что я неправильно потратила воскресенье. Я попыталась расспросить их подробнее, но они деловито посоветовали мне дожидаться окончания следствия. Обещали звонить, дабы сообщить, когда это произойдет. Но потом они так и не позвонили. Недоумки, не вызывающие никакого доверия… Впрочем, уверена, что и обо мне они думали приблизительно то же.

Хорошо. Если меня не посвящали в тайны следствия, то кого-то посвящали. И этот кто-то рассказывал кому-то еще. Так или иначе, до меня это обязательно дошло бы, хотя бы из тех же газет. Но хорошо, что я услышала об этом от Фрэнка. У бывших копов всегда ушки на макушке. Дай ему Бог здоровья

— Подумал, тебе это будет интересно. Недостающие кусочки составной картинки-головоломки, да?

— Что-то не верится.

— Послушай, Ханна, может, твоя нелюбовь к полиции частично и оправданна, но они едва ли могли выдумать такое.

— Так почему же они сразу, когда нашли тело, не сказали об этом?

— Возможно, они решили подождать заключения судмедэксперта.

—Фрэнк, разве нужно ждать заключения судмедэксперта, чтобы сказать, что у женщины восьмимесячная беременность?

— Ну, ты же знаешь этих ребят из речной полиции. Уже темнело, а они хотели поскорее попасть домой к ужину. Одна из утопленниц… Да они просто сочли ее за толстушку.

Фрэнк любил ирландские шутки, особенно если находился в компании с ирландцами. Но мне сейчас было не до шуток. В конце концов он сказал:

— Не терзай себя. Есть вещи, которых не изменить. Девчонка просто загнала себя в угол и не знала, как сказать об этом своей прекрасной приемной матушке. Такие вещи случаются сплошь и рядом. Уж если кто и вызывает сочувствие, так это старая леди. Обратись она к тебе неделей раньше, у тебя, глядишь, и был бы шанс что-то успеть. А теперь ей пришлось узнать правду из предсмертной записки самоубийцы. Таких вещей никто не любит.

А как трогательна эта записка, хотя, судя по стилю ее открыток, меньше всего можно было ожидать найти там поэзию. Ну, пусть так… Я попросила его медленно продиктовать мне текст, и вот он лежит передо мною:

«В то время, когда бы прочтете эту записку, вы уже будете знать правду. Я виновата в том, что обманывала вас, и в тех огорчениях, которые вам причинила. Также в пустой растрате денег, которых не могу вернуть. Мне больше ничего, кажется, не остается, как только уйти. Пожалуйста, если можете, простите меня».

Итак, я была права. Деньги здесь сыграли далеко не последнюю роль. Возможно, она и наскребла бы сколько-то денег для оплаты наиболее срочных счетов, затем ухитрилась бы оплатить и остальные. Но с ребенком на руках и без работы… Как бы ни были печальны подобные истории, эта одна из самых печальных. Фрэнк был прав. На месте мисс Патрик я бы тоже предпочла не знать об этой записке. Потому-то, видно, она и не сказала о ней по телефону. Впрочем, она в тот момент и сама еще могла не знать, что по возвращении домой ей предстоит получить предсмертное послание Кэролайн. Последняя открытка…

— Кстати, где ее нашли?

— Ну, по словам полиции, в квартире девушки. Без конверта, без ничего. Записка не была даже адресована кому-то конкретному. Просто лежала на столе, прижатая вазой, ожидая первого, кто ее найдет.

Я вновь прокрутила в голове ленту субботних событий: вот я вошла в комнату, включила свет и увидела голый пол, три стула и старый обеденный стол — больше я ничего не успела увидеть, так как перегорела лампочка. Точно ли под вазочкой на столе лежала записка, которую я могла не заметить?

Я еще раз мысленно осмотрела комнату, теперь в тусклом свете фонарного луча. Нет, ничего. Но хорошо ли я осмотрела стол? Затем я вспомнила кухню и все поверхности. Пусто. И в ванную заглянула, просто так, на всякий случай. Тоже ничего. Однако если верить патологоанатому, ее тело пробыло в воде примерно тридцать восемь или сорок часов. Значит, она попала в реку в субботу, между половиной пятого и половиной седьмого вечера. Вот и выходит, что когда я приходила в ее квартиру, предсмертная записка уже находилась там. Черт! Я так увлеклась рассматриванием бесценных археологических находок в шкафах, что проглядела лежавшее у меня под носом. В какой-то момент я признала правоту полицейских, не доверяющих женщинам, занимающимся частным сыском. Но стол? Действительно ли, как они утверждают, записка была там?

— Послушай, знаешь, что тут важно? То, где обычно люди оставляют предсмертные записки. На столе или на каминной доске, хотя мне как-то довелось найти такую записку в духовке плиты. Но это была умалишенная домохозяйка. Никак не могла смириться с мужниными делами, поскольку из-за них он вечно опаздывал к ужину. Бывает, что…

Фрэнк говорил и говорил, но я выслушала его до конца. Вероятно, он великий сыщик, особенно когда дело касается поиска улик, но вот рассуждения его подчас слишком туманны, так что теряется суть задачи. Вот и теперь. Если бы он дал мне вставить хоть слово, я ответила бы ему. Но к тому времени, как он выговорился и готов был слушать, я успела еще раз все обдумать.

Нет, сэр, мне от этого не отвязаться. Холодная дрожь пробегала у меня по спине от одной мысли, что я была там в 9.45 вечера. Она покончила с собой в 6.30 вечера, не позднее. Таким образом, в то время как я кружила по Ковент-Гардену, разглядывая разношерстную публику, девушка каким-то одним ей известным путем добралась до реки и привела в исполнение то, о чем говорила в записке. Возможно, если бы я сразу после разговора с Реснитчатым отправилась в Килбурн… Да уж, все эти если бы да кабы… Но я не отправилась в Килбурн, и она убила себя. И не только себя, а еще и новую, едва зародившуюся жизнь. Я вспомнила малышку Эми, ее толстые розовые щечки, детское важничанье. Все это, как видно, здорово помогает Кэт мириться с вечным недосыпом и вечным отсутствием мужа. И я подумала о Кэт, женщине на восьмом месяце беременности, с живой рыбкой, плавающей внутри нее и нетерпеливо бьющейся о стенки своего укрытия. У женщины есть право выбора. Но что такого ужасного должно было случиться, чтобы убить и себя, и младенца? Стыд и куча кредитных карточек? Нет, это не кажется достоверным. Как не кажется достоверным и то, что я должна была и могла находиться в Килбурне, а не в Ковент-Гардене. И я перестала об этом думать.

Фрэнк перестал думать об этом раньше меня. Его занимало другое. Будто доказывая, что из всякого правила есть исключение, этот бывший полисмен не чужд был сочувствия, а потому прекрасно понимал, что я опять нуждаюсь в работе. И он нашел для меня работу. Магазинный детектив Эчмора проявил, как выяснилось, нерасторопность, потому его уволили, а меня наняли, и я на целых четыре дня избавилась от хронической скуки, обычной на работе подобного рода, ибо старалась возродить в себе чувство потерянной было профессиональной гордости. Помня о том, как сплоховала с предсмертной запиской Кэролайн, я заставила себя малость попрактиковаться в наблюдательности. В первый же день мною был схвачен с поличным импозантный мужчина, стянувший с прилавка женские трусики, затем двое подростков, воровавшие, как видно, на спор, всякую мелочь. А на следующий день — провалиться мне на месте, если это не так— я поймала за хвост удачу, перехватив целую банду магазинных воришек, промышлявших совместно: одни отвлекали внимание продавца, а другие тащили все подряд, от дорогих наручных часов до мелкой электронной аппаратуры, пряча добычу под пальто. Но все это, увы, не принесло мне облегчения. Перед выходными я ушла с работы весьма польщенная словами одобрения, которые долго звучали в ушах. Однако, придя домой, немного выпила и села перечитывать содержимое утаенной от полиции папки Кэролайн, в которую были также вложены копии фотографий и открыток, полученных мисс Патрик. Но открытки оставались все теми же краткими посланиями от погибшей молодой женщины с красивыми ногами, но без характера, и все так же зияла огромная дыра, в которой она пропадала последние восемь месяцев своей жизни. Восемь месяцев, которые неумолимо привели ее на берег Темзы возле Кью или у Гемптон-Корт… Но почему там? Почему так далеко от дома? Чем хуже мост Ватерлоо или Вестминстер? Вестминстерский мост, по мнению Фрэнка, был предпочтительнее— немного Вордсворта[16] и странно высокие показатели смертности. Почему она не пошла туда? Слишком много вопросов. В поисках ответов я начинала терять сон. Глупо, что я продолжала терзать себя этим, но отказаться от мысли расследовать все обстоятельства было уже невозможно.

Оглядываясь назад, я вижу, что решила взяться за это еще до того, как мне позвонили из адвокатской конторы «Стэнхоуп и Питере». Но сначала мне и в голову не пришло, что речь пойдет о Кэролайн Гамильтон, тем более что обратились прямо ко мне, а не к Фрэнку.

— Наш клиент знает вас, ибо уже пользовался вашими услугами.

— А по телефону вы не хотите сказать, в чем дело?

— Нет, желательно встретиться. Наверное, это Аделина Ван де Билт, думала я, выехав по Фэррингдон-роуд в сторону Блэкфраерза. Он сказал, что его зовут Теренс Гревилл и что он будет ждать меня за столиком возле окна в кафе «У Роберто». Это в конце Флит-стрит[17]. Если вы имели дело с адвокатами, то должны знать, что иногда они любят производить впечатление многословием, выдаваемым за кипучую мозговую деятельность, а подчас хотят сойти за этакого свойского парня. Этот же казался слишком старым для работы.

Он заказал еще один капуччино и начал с места в карьер, глядя прямо в глаза и устанавливая контакт с помощью вежливо придвинутой сахарницы.

— Мисс Вульф, мой клиент поручил мне узнать, не согласитесь ли вы выполнить для него одну работу. Речь идет о выяснении обстоятельств, сопровождавших гибель Кэролайн Гамильтон.

Как бы там ни было, но это прозвучало неожиданно.

— Гибель Кэролайн Гамильтон? Вы имеете в виду расследование до окончания полицейского следствия и помимо него?

— Полицейское расследование относится лишь к тому, что имело место вечером этой субботы. А мой клиент хотел бы узнать побольше относительно предыдущих восьми месяцев.

— Я понимаю. Можно узнать имя вашего клиента?

— Боюсь, это невозможно. Пока он хотел бы остаться неизвестным.

Я покачала головой.

— Простите, на таких условиях я не работаю. Есть много других частных детективов, которые охотно пойдут на это, но я в своей практике всегда предпочитаю знать, на кого работаю.

Он помолчал, потом откашлялся.

— Не сомневаюсь, что вы поймете меня, мисс Вульф. Мой клиент тяжело переживает смерть Кэролайн. Полагаю, правильнее будет сказать, что в какой-то мере он чувствует себя ответственным за случившееся. Эти чувства чрезвычайно болезненны, чтобы признаваться в них или обсуждать это с кем бы то ни было. Но есть еще нечто, что ей необходимо знать. Также мой клиент просил меня подчеркнуть, что все узнанное вами должно храниться в строжайшем секрете. Отчеты о проделанной работе вы будете передавать ему через меня. Но никто другой ничего об этом знать не должен.

Адвокаты, естественно, не делают грубых лингвистических ошибок. Семь лет обучения и целая жизнь, потраченная на составление юридических документов, не проходят даром. Так что оговорка, понятно, была намеренной. Как это он сказал? «Но есть еще нечто, что ей необходимо знать».

Итак, мисс Патрик все еще хочет нечто знать. Возможно, в ней проснулись воспоминания о более счастливых временах, хотя тогда она получала лишь открытки с первоклассными репродукциями и краткими сообщениями о погоде и балетном репертуаре. Горе и чувство вины. Они подчас действуют на людей самым роковым образом. Ни одно расследование никого еще не вернуло к жизни, зато всегда найдутся люди, готовые позлословить о покойном. Уж мне ли этого не знать!

Хорошо, я готова заняться этим, но меня связывало обещание четыре дня приглядывать за пластиковыми пакетами жены саудовского дипломата в Лондоне, скупавшей все подряд; кроме того, неделю я должна была дежурить при распродаже уцененных товаров. Фрэнк, конечно, разозлится, но все устроит. В конце концов я задолжала мисс Патрик четыре дня работы. Когда разговор зашел о деньгах, я напомнила мистеру Гревиллу об этом, но он, как и мой наниматель, не уделил данному вопросу никакого внимания. Так или иначе, мне сделано весьма выгодное предложение, более чем выгодное, ибо оно совпадало с моими интересами и не ограничивало меня в расходах. Мы скрепили наш договор рукопожатием и, покинув кафе, отправились каждый в свою сторону.

Голова моя начала работать уже по дороге домой. Итак, что мы имеем? Беременную женщину, которая исчезла на семь с половиной месяцев, а затем нашлась в реке. Для начала два вопроса: где она была это время и кто отец ребенка? В помощь нам имеется несколько дат. В соответствии с заключением судмедэксперта срок беременности Кэролайн на момент ее гибели составлял тридцать четыре, от силы тридцать пять недель. Зачатие, таким образом, произошло в конце апреля. Это значит, что она была в интимных отношениях с отцом ребенка точно в то время, когда рассталась с «Херувимом». Если сомневаетесь, chercher l’homme [18]. Но где ж его искать, этого homme?

Глава 5

Надо бы вновь повидаться с Реснитчатым. Если, конечно, он не придет ко мне первым. Интересно, чем предпочитают заниматься танцоры в свободное время? В роли добровольного сыщика я его представить себе не могла. Впрочем, и Кэролайн представить молодой мамочкой было непросто. Скотт позвонил мне вечером. Похоже, из театра… Но было уже часов девять, и он должен был находиться на сцене. Спросил, не откажусь ли я от поздней выпивки. Хорошо. Где? У него или у меня? Нет, ни то, ни это. В конце концов мы встретились в одном из заведений Ковент-Гардена, которое больше напоминало книгу посетителей, нежели ресторан. Он сидел за столиком под картиной, подписанной Тэбом Хантером, и хорошо с ней сочетался. Перед ним стояло множество стаканов из-под вина, а с картины глядела мертвая рыба. В глазах танцора и этой рыбы проглядывало явное сходство.

— Знаете, я звоню вам уже два дня. Но вас не застать.

Он относился к людям, которые упорно не желают общаться с автоответчиками. Я и сама не люблю говорить с машиной, но когда речь идет о деле, приходится терпеть.

— Могли оставить имя. Я бы перезвонила.

— А смысл? Я хочу сказать, что старая леди нанимала вас разыскивать Кэролайн, а не хоронить. Я же не знал, что вы будете работать на нее и дальше.

— А какие у вас основания думать, что я снова на нее работаю?

— А вы снова на нее работаете?

С минуту я разглядывала его. Вокруг глаз залегли тени, что, впрочем, не мешало им любоваться. Прекрасное пленяет навсегда[19]. Ну, Китc, понятно, имел в виду совсем иное. А что до Скотта, то странно… Раньше он никогда не упорствовал в расспросах. Я скрестила за спиной пальцы и солгала, впрочем, весьма невинно.

— Нет, больше я на нее не работаю. Я работаю на себя. Потому и пришла сюда.

Он высосал последнюю каплю из уже опустошенного стакана.

— Да уж, чувство вины — это настоящий убийца, не так ли?

— Вы позвали меня, чтобы о чем-то сообщить?

— Насчет ребенка я ничего не знал, — сказал он так, будто я спорила с ним. — Кэрри ничего мне об этом не говорила.

— А с чего бы ей говорить об этом вам? Ведь вы утверждаете, что в интимной связи с ней не состояли.

— Да какая теперь разница, — хрипло проговорил он. — Когда мы с вами в тот раз говорили о ней, она уже была мертва, это я в полиции узнал.

— А может, еще и не была мертва. Она погибла где-то между четырьмя и шестью тридцатью. А мы с вами тогда встретились часов в пять.

Он поднял на меня глаза и нахмурился, но ничего не сказал. Подошла официантка в мини-мини-юбочке, окутанная черной рыбацкой сетью. Было заказано еще две порции выпивки. Я решила не напрягать его. Вообще я терпимо отношусь к подвыпившим, отличая завзятых пьяниц от встревоженных чем-то клиентов, пытающихся поддержать себя добрым глотком спиртного. Правда, клиенты почти никогда не заказывают выпивку стаканами, на это уходит слишком много времени и денег. То, что Скотт был на взводе, могло означать одно: он действительно потрясен гибелью Кэролайн и не знает, как с этим справиться. Да уж, чувство вины это и впрямь убийца… Но ведь со дня ее смерти прошел месяц, а он все еще оплакивает ее. Разве что он бисексуал, а не то, чем прикидывается, и столкнулся с кризисом несостоявшегося отцовства, или просто слишком грубо был нарушен естественный ход его жизни.

— А как же ваш спектакль? Вы больше не играете?

Он быстро взглянул на меня.

— Ну, одной кошкой меньше. — Он пожал плечами. — Мне так вообще не нравится эта музыка. Как новая одежда, которая еще к тебе не прилегла, а потому и носить ее не хочется.

— А как насчет вашего дружка?

— Моего дружка? Ох, он нашел себе другого. Дело обычное.

— И чем же вы теперь занимаетесь? Он пожал плечами.

— То да се. Репетиции, классы и все в таком роде.

— Но вы теперь не в «Херувиме»? Он горестно усмехнулся.

— Прямо сейчас — с вами. Не в «Херувиме».

— Простите, — тихо сказала я.

— Нет, не извиняйтесь. Никто в этом не виноват. Просто это такое ужасное место, такое грязное… А все эти маленькие мальчики и девочки ходят и ходят на пальчиках, радуя тем своих мамочек и папочек.

Официантка плюхнула на стол, доставив два стакана вина. Вино плеснулось через край. Реснитчатый сидел, тупо уставясь в пятно на скатерти, затем покачал головой и прервал молчание:

— Черт! Мне нужно поговорить с вами, поймите, но только если вы не работаете на старуху. Родители! Господи Христе, они думают, что владеют нами, что мы их собственность. Только называют это не обладанием, а любовью. И все идет прекрасно, пока вы не сделаете нечто такое, чего они никак не ждали или чего ни в коем случае не желают вам,

тем более что и Господь запрещает. Так чья же это жизнь— их или ваша? Вот и у нее так было. Ну не стала она второй Мэри Ремберт. Ну так и что? А вот теперь я думаю, что она заслужила право на отдых и покой. Если только и в самом деле это было ее решением. А может, это все из-за беременности, а? Показать длинный нос бывшему любовнику…

— Кто был отцом ребенка?

— Я ведь уже сказал, она не говорила мне о ребенке.

Вопрос ему явно не понравился.

— Хорошо. В таком случае я попытаюсь выяснить еще кое-что. Что вы знаете об ее долгах?

— Я уже говорил вам, что она нуждалась в деньгах.

— Но в каких именно деньгах, Скотт? Ей нужно было много денег? Сколько? На что она их тратила, не считая одежды? — Он пожал плечами. — Я выяснила, что ее долг составлял восемь тысяч фунтов, а это уже не смешно. На что она потратила столько денег?

Он рассмеялся, но смех его больше походил на грубый гогот.

— Кто-нибудь когда-нибудь говорил вам, что у вас приемы социального работника?

— Да я все время слышу это. Итак, вы желаете разговаривать со мной или будете сидеть и тупо продолжать пить? Если второе, то у меня время ограниченно. Но учтите, при таком образе жизни ваша красота омрачится преждевременными морщинами.

Он вздохнул.

— Ох, да деньги, сказать по правде, всегда есть куда потратить. Медицинские счета, физиотерапия и все в таком духе… Если верить слухам, она, когда работала в «Лефт фит фёрст», похоже, баловалась наркотиками. Кокаин, может, немного амфетамина. Но когда пришла в «Херувим», за ней ничего в этом роде не замечалось. Вопреки тому, что пишут во всех этих ваших газетенках, есть множество наркотиков, которые легко бросить. Особенно если у вас нет денег на их покупку.

Видно, я кажусь этому малому старухой. Или он просто мелочно мстителен.

— А у нее денег не было?

— Стоит ли нам об этом говорить?

— Так о чем же вы намерены говорить, Скотт? Или вы пригласили меня сюда лишь потому, что не могли найти в столь поздний час собутыльника?

Я нахмурилась, сердито взглянула на него, тогда он откинулся на спинку стула и сказал:

— Точно не знаю, не уверен, но думаю, она могла уехать в Париж.

— В Париж?

Должна признаться, я нашла его замечание весьма полезным, потому что мне такое и в голову не пришло бы.

— Столько времени прошло, ведь верно? Я мало что и помню. Кажется, это было примерно через месяц после ее прихода к нам, где-то в феврале — она увидела в одной из газет объявление… Но прежде, чем вы зададите вопрос, я отвечу, что не помню ни названия газеты, ни от какого она была числа. Говорю лишь то, что она сама сказала. Какая-то работа во Франции. Даже не знаю, что это была за работа, правда. Разве, пожалуй, одно — речь шла о временной работе за очень хорошие деньги. Ну, она была раздражена «Херувимом», раздражена плохой оплатой, раздражена вообще всем. Мне кажется, она решила, что если уедет, займется чем-то другим, расплатится с долгами, то со временем отделается от мисс Патрик и от проклятых обязанностей перед ней. Как бы там ни было, но она сама говорила, что решается на отъезд из-за этого всего. А потом, недели через две она отправилась на собеседование. Я знаю об этом, потому что ей пришлось смотаться в Париж, а я прикрывал ее, ну, я имею в виду, взял на себя ее классы. Вернувшись, она почти ничего не рассказывала. Только сказала, что там требуется кто-то вроде личного ассистента по бизнесу и что она места не получила. Я задал ей несколько вопросов, но она проигнорировала их. Ну, я тогда подумал, что она просто расстроена, и не стал приставать. А через пару недель она исчезла опять, не предупредив меня, просто позвонила утром и сказалась больной. Ну, я об этом не особенно думал, но через какое-то время повторилось то же самое. На этот раз она опять моталась в Париж, о чем я догадался, заметив билет в ее сумочке. Тогда, помнится, я решил, что у нее там завелся дружок. И даже шутил по этому поводу, что, мол, дороговато, наверное, обошлось ей вступление в клуб птичек высокого полета и что, может, было бы дешевле перевезти его сюда, в свое гнездышко. Но она не находила мои шутки смешными и, когда ей показалось, что я зашел в этом слишком далеко, резко оборвала меня. Это меня даже слегка удивило. Я хочу сказать, что обычно мы с ней относились друг к другу вполне терпимо. У нас и вообще, как мне кажется, было много общего, поскольку от нас обоих ожидали чего-то гораздо большего, ну а мы не оправдали этих надежд, а это, согласитесь, не может не угнетать. Так или иначе, было ясно, что она не желает говорить о своей личной жизни, ну, я и заткнулся. Вскоре, в конце апреля, я заболел гриппом и провалялся дома неделю. За это время она мне ни разу не позвонила, а когда я вернулся, ее уже не было. Оставила, правда, записочку, что, мол, желает мне любви и удачи, но без обратного адреса на конверте.

— Так все и было?

— Так все и было.

— И вы думаете, что она уехала в Париж:?

— Не знаю. Мне известно только, что она несколько раз просила подменить ее. Это было примерно в то время, когда ездила в Париж. Тогда, наверное, она и забеременела. Может, узнав об этом, дружок предложил позаботиться о ней, и она согласилась.

— Но вам она о беременности не говорила? Он поморщился.

— Видно, не верила, что я способен оценить материнский инстинкт. А может, просто думала, что это повредит ее имиджу. Кэрри считала себя существом более независимым, чем была на самом деле.

Я задумалась. Париж? Почему бы и нет? Только вот как быть с теми открытками, которые регулярно получала мисс Патрик? Ведь на всех на них стоял штемпель «Лондон». Но все в свое время. Я посмотрела на Скотта. Он вилкой вдавливал в скатерть путаные линии, бессознательно подражая Хичкоку, что очень хорошо передавало его состояние.

— И больше вы не имели от нее известий? Он покачал головой, все еще не глядя на меня.

— А много ли из того, что я услышала от вас, вы поведали полиции?

Он продолжал тянуть следы лыж по снегу скатерти.

— Они спрашивали только о фактах, мнениями не интересуясь. Я и сообщал им только факты. Я, мол, не знаю, куда она делась, и все. Все равно они все уже для себя решили. Самоубийство, старая история, которая вечно случается с беременными девушками. Иными словами, для них Кэрри одна из многих дурочек, не первая и не последняя. Им было достаточно ее тела в качестве вещественного доказательства, больше они ни в чем не нуждались.

— А если бы они задали вам прямые вопросы? Если бы вы могли сообщить им что-нибудь еще?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, если бы вас спросили, так ли уж вы уверены, что она не входила с вами в контакт еще раз.

— Да нет! Конечно же, нет, я уверен… Черт! Он отбросил вилку, и было видно, что страшно разозлился на себя. Я молчала, давая ему время успокоиться. Он прикончил спиртное в стакане и осмотрелся в поисках официантки, но она была занята с кем-то более обаятельным. Тогда наконец он повернулся ко мне.

— Что ни говори, а это была ваша работа разыскивать ее. Вы единственная, кто занимался этим.

— Ох, и не говорите. Но когда я этим занялась, Скотт? Могу указать точное время. Я начала с кафе возле «Херувима», это было в пятницу днем. Не помните? А потом еще разговор с вами в артистической уборной. Разве это было не в субботу? Как я должна была расспрашивать вас, чтобы вы дали мне нужную информацию?

Скотт раздраженно встряхнул головой и даже будто собрался уйти, но прошла минута, а он все еще сидел на своем месте. За этой великолепной оболочкой таилась какая-то язва, разъедаемая кислотой вины. Наконец он сдался и, уставившись на скатерть, заговорил:

— Хорошо. Ладно. Она и вправду звонила мне. Незадолго до смерти. Это было в пятницу, утром. Она извинялась, что раньше не предупредила меня о своем приезде, но что ей необходимо где-то остановиться, хотя бы на эту ночь или лучше на весь уик-энд. — Он помолчал, затем вдруг зажмурился. — Я предложил ей свою квартиру.

— И? — спросила я, почувствовав, что он может больше и не заговорить. — Что было дальше?

Она так и не появилась.

Итак, он знал об этом все время. Даже тогда, в пятницу, в кафе. Я помнила выражение их лиц, когда прозвучало ее имя. И помнила, как он лягнул под столом маленькую Мисс Болтушку, чтобы та заткнулась.

— Почему вы раньше не сказали мне об этом?

— Потому что она просила меня помалкивать, — раздраженно ответил он, и неподдельная боль плеснулась в его глазах. — Она сказала, что это просто жизненно важно, чтобы никто не знал, где она находится. И что если кто-нибудь будет ее разыскивать, чтобы я говорил, что не видел ее с мая.

— Вы хотите сказать, она знала, что кто-то разыскивает ее?

— По ее словам можно было догадаться, что это так. А когда вы в первый раз появились, я сразу подумал, что она имела в виду именно вас.

Но поскольку о моем существовании она даже не догадывалась, значит, был кто-то, кого она опасалась. Так кто же это? Отец ребенка? Тот самый тип, что звонил ей в квартиру в десять часов вечера? Несмотря на весь драматизм ситуации, я вдруг почувствовала себя лучше. Точнее— более уверенно.

— И вы предложили встретить ее или что?..

— Нет, она сказала, что не знает, когда приедет. Я сказал, что работаю и что если она приедет днем или ближе к вечеру, а меня еще не будет, то ключи я оставлю под ковриком у двери.

Теперь понятно, почему он так отчаянно торопился уйти после субботнего дневного спектакля. Она могла появиться в любую минуту. Но так и не появилась.

— А она не говорила, где была все это время?

— Нет.

— И не упоминала о ребенке?

Он покачал головой, скорее грустно, нежели раздраженно.

— Как звучал ее голос?

— Тревожно. Немного неестественно.

Хотя я и злилась на него десять минут назад, теперь чувствовала себя перед ним виноватой.

— Послушайте, Скотт, это не ваша вина. Вы сделали все, что могли. Если бы она действительно нуждалась в вас, то позвонила бы снова. В конце концов, люди, которые решились на самоубийство, сами несут ответственность за свой поступок.

Он покачал головой и слабо улыбнулся.

— Кэролайн не могла решиться на самоубийство.

— Почему вы так говорите?

— Потому что я так думаю.

Он умолк, а я вновь пересчитала пустые стаканы, стоявшие перед ним. Их было семь, включая тот, что он еще не прикончил. Вряд ли вино помогало ему о чем-то всерьез задумываться, но все же я спросила:

— А что вы еще об этом думаете?

— Думаю, что в конечном счете дело тут вовсе не в нас. Не во мне, не в вас, не в Кэрри.. Я думаю, что это старая сука толкнула ее в реку. С ее тупоумными амбициями, с ее мертвой хваткой, с разными прелестными сказочками… Все эти гнетущие родительские ожидания… Это и убило Кэрри. — И он усмехнулся. — Лучше, чем дворецкий, правда?

Глава 6

Весь путь домой перед моим внутренним взором стояла эта девушка, стояла у реки в темноте со столь тяжким грузом на плечах, что и камней в карманы набивать не нужно. Чаяния и ожидания мисс Патрик, долги, а тут еще будущий младенец… Не был ли он самым тяжелым камнем? Восьмимесячный утробный плод? Но что-то не сходилось, ускользая от понимания. Если Кэролайн теряла из-за ребенка работу, то зачем было так долго его вынашивать? Вряд ли она не думала об этом. Девушка принадлежала к поколению феминисток, наверняка разделяла их взгляды на аборт и право женщины на выбор. Если бы она не хотела, чтобы один подло просочившийся сперматозоид помешал ее карьере, существовали места, куда она могла обратиться и где ей помогли бы решить эту проблему. Несмотря на деревенское происхождение, девушка явно не была неотесанной мужичкой. Имела друзей, выступала на сцене, знавала успех, участвовала в общественных движениях (но разве плакат в защиту животных, который я видела у нее на кухне, автоматически делает ее членом общества противников абортов?). Возможно, она и хотела избавиться от плода, а потом передумала? Что-то могло измениться в ее жизни, заставив изменить решение…

Я так старалась прочувствовать все ее переживания, что когда пришло время спать, сон упорно бежал от меня. Уж лучше бы мне сразу, выйдя из ресторана, отправиться в Колиндейл, в библиотеку прессы. Поиски нужной информации в подшивках еженедельных и воскресных газет за две-три недели работа, прямо скажем, не из легких, но все лучше бессонницы. После беседы со Скоттом я вернулась домой в час ночи, страшно усталая и расстроенная, и воспользовалась испытанным старым приемом: под легкую вечернюю музыку, лежа в горячей ванне, выпить молока. Это помогло расслабиться, но заснуть так и не удалось. В память о Кэролайн я позволила себе прибегнуть к слабым наркотикам.

Скрутив косячок, я легла в постель. Старые хиппи не умирают, они просто растворяются в струйках дыма. Я прямо-таки видела, как Фрэнк с осуждением качает головой. Какого черта! Это здоровее, чем накачиваться вином, да и как вы можете навязывать мне закон, если не знаете, какие ощущения в эти минуты я испытываю? Постепенно, начав малость улетать, я встала погасить верхний свет и краешком глаза заметила в высоком напольном зеркале обнаженную женщину. Я повернулась, чтобы убедиться, что это она. Да, это она, Ханна Вульф, сразу же узнанная мною по темным волосам и мальчишескому лицу. Gamine[20], вот как называется это по-французски, хотя меня вполне можно дисквалифицировать из-за асимметричности титек. Левая заметно больше правой. Или это мне только кажется под воздействием травки? Зато с животом никаких проблем, хотя он, несомненно, принадлежал мне, этот нежный, чуть вздымающийся холмик. И ноги тоже мои. Не то чтобы это были ноги манекенщицы, рекламирующей купальники, но для ходьбы, бега и даже прыжков сконструированы весьма удачно. Теперь, когда мы собрались все вместе и сконцентрировались, то подумали об ощущении, которое порождает в женской груди злокачественная опухоль, но всерьез этим не обеспокоились. Интересно, спросили мы себя, а мужчины о таких вещах беспокоятся? Или просто проводят быструю профилактику, отмыв себя, как машину, и заправившись бензином и маслом? А что будешь делать ты, если обнаружишь, что нуждаешься в перекраске? Если бы мы, женщины, были автомобилями, интересно, чем была бы я? Может, «фиатом-уно» с проселочно-вездеходными ухватками «ауди»? Идеи переполняли меня. Кэт могла бы, скажем, быть «сирокко», мисс Патрик — наверняка «бентли»,а Кэролайн Гамильтон?.. Ну, Кэролайн, полагаю, могла начать с какого-нибудь гладенького прилизанного седанчика и вырасти до статуса «вольво».

Потом я пыталась вообразить, на что это может быть похоже, когда ты медленно раздуваешься, как созревающая дыня. С какого момента это начинает осознаваться как беременность, а не нарушение деятельности пищеварительного тракта? И когда ты начинаешь настолько любить дитя, что смиряешься с хаосом, которым небытие вымещает свою досаду на твоем теле? И как все это происходило у Кэролайн? Должно быть, для нее это было особенно тяжко. Танцовщица, которая целыми днями репетировала, напрягая свое полуголодное, мальчишески поджарое тело… Каково это — ощущать, как оно женственно округляется и наполняется, как оно тяжелеет, дабы исполнить извечное предначертание всякой земной женщины — произвести младенца, который до поры зреет и наливается силами у тебя в животе? Возможно, я ошибаюсь. Возможно, она радовалась этому, как чему-то такому, что придаст ей силы переменить судьбу, отказавшись наконец от иссякающих амбиций и родительских надежд и упований. Она могла даже сама увлечься надеждой увидеть свою собственную тоненькую балеринку, выделывающую пируэты возле ее ног. Почему нет? Что делают танцовщицы, не ожидая впереди ничего, кроме старости и больных суставов? Или частные сыщики, нанимаемые для отлова убегающих из дому чад? Что я сама стану делать, дожив лет до шестидесяти и не имея никого, с кем можно было бы разделить воскресный ланч? Или не имея никого, кому можно было бы доверить мою канарейку, пока я буду отсутствовать, ежегодно уезжая на двухнедельный отдых в Средиземноморский Клуб стариков? Задуматься— так перспектива весьма мрачная. От всех этих мыслей я окаменела, да оно и понятно, всем известно, какая паранойя охватывает тех, кто курит в одиночку. Да еще эта жуткая мисс Патрик не выходит из головы. Так и вижу, как она сидит в одиночестве с прямой как доска спиной перед блеклыми коричневатыми фотографиями, сидит трезвая, даже не пытаясь чем-нибудь одурманить свою черепушку. Эта картинка неожиданно вновь вернула мне чувство юмора. А потом я задремала, и в мое сознание вплыл Париж, переполненный беременными женщинами, престарелыми балеринами и рыбами Тэба Хантера с пустыми пьяными глазами Скотта. Все это было как предзнаменование.

Колиндейлская библиотека прессы удалена от всех мест и населенных пунктов, кроме самого Колиндейла. Стулья в ней неудобные, персонал даже более терпелив и занудлив, чем ты, а сэндвичи из расположенного поблизости кафе имеют тот же вкус, что и пожухлые экземпляры «Санди экспресс». Но все это, как ни странно, помогает подобного рода занятиям, я имею в виду дотошное исследование старых газет. У меня не было никаких гарантий, что объявления о найме на работу в Париже помогут мне в поисках, тем более что на всех открытках Кэролайн стоял почтовый штемпель «Лондон». Но она, похоже, все-таки ездила во Францию, да и не раз, если верить Реснитчатому. Впрочем, и верить-то больше было некому. Какой у меня выбор? Я надеялась найти что-то похожее в лондонском «Ивнинг стандарт», до такой степени переполненном всякого рода предложениями, что тут сам черт мог ногу сломать. Но у меня была одна зацепочка. Со слов Скотта я знала, когда примерно она прочитала объявление. На поиски ушло все утро и часть дня, но в конце концов, я нашла его. И чувствовала, что это именно то, что надо. Впервые они дали его в «Гардиан», в пятницу 4 февраля, потом повторили в «Ивнинг стандарт» от 7 и 11 февраля.

«На ответственную работу приглашается молодая женщина с изюминкой. Вам от двадцати до тридцати? Вы здоровы, красивы, сообразительны, любите жизнь и заботитесь о своей индивидуальности? Вы располагаете собой и хотели бы исключительно прилично заработать, временно пожив во Франции? Если все это так, обращайтесь к нам письменно, присылайте данные о себе и недавние фотографии по адресу: агентство „Потенциал“, Джубили-авеню, 123.071335 4311».

Я позвонила сразу же, желая для начала удостовериться, что агентство все еще находится по указанному адресу. Никто ничего по телефону говорить мне, конечно, не стал, да я и сама всегда считала, что во плоти произвожу большее впечатление. Пришлось объявиться там лично.

Девушки, сидевшие за столами, выглядели не так стильно, как интерьер, но имели самонадеянный вид, проистекающий от однодневных курсов администрирования, которые проходит весь персонал. У меня было два пути — лгать или говорить правду. Но почему ограничиваться чем-то одним, когда можно воспользоваться и тем, и этим?

— Ну, я действительно не знаю, чем вам помочь. Лучше поговорите с главным администратором, с миссис Сангер.

Миссис Сангер была немного старше, немного моднее одета и гораздо более смекалиста.

— Простите, но лично ко мне полиция по этому поводу не обращалась.

— О, конечно, нет. Просто я выполняю определенную предварительную работу, чтобы помочь в решении некоторых вопросов расследования.

— Но сами вы не из полиции?

— Нет, я частный детектив.

— В таком случае боюсь, что не смогу помочь вам. Все наши отчеты строго конфиденциальны.

Ох, ну прямо кирпичная стена! Я думала о множестве других обходных путей. Попробовать представиться полицейским или дождаться темноты и, пробравшись сюда, поворошить их папки. Расследуя это дело, я уже один раз нарушила закон, но у «Потенциала» на дверях наверняка гораздо более усовершенствованные замки и запоры, не говоря уж о системе сигнализации. Я решила пока действовать убеждением:

— Поймите, миссис Сангер, речь идет об убийстве.

— Но газеты, кажется, писали о самоубийстве. Черт бы тебя побрал!

— У полиции есть причины думать иначе. В этом случае определенно имели место… Как бы это получше выразить… Ну, скажем: подозрительные обстоятельства.

Последние два слова я проговорила с особым значением и смаком, напоминающим завитушки разбойничьих усов.

— Понятно, — спокойно ответила она, всем своим видом показывая, что ничего не понимает.

Я выдержала паузу, после чего спросила:

— Итак, вы помните эту девушку?

— Да, конечно, ведь я что-то читала о ней.

— Она отозвалась на ваше объявление?

— Э-э… Да, я, кажется, помню, что она могла быть претенденткой.

— И вас не беспокоит, что полиция тоже захочет поинтересоваться этим?

— Это было так давно. Почти год прошел. Честно говоря, я не думаю, что это может иметь хоть какое-то отношение к тому, что с нею случилось.

— Несмотря на то, что через вас она и получила работу?

Прекрасно! Ведь это была лишь мимолетная догадка. Если верить Скотту, Кэролайн после первого собеседования места не получила. Выходит, она ему солгала? Что ж, годами обманывавшая мисс Патрик, неужели она не сумела бы при необходимости ввести в заблуждение других?

Миссис Сангер выдержала небольшую паузу. Вероятно, она прошла более длительный курс администрирования, чем другие. Но вот она улыбнулась.

— Я все еще не понимаю, какое все это имеет значение.

— Миссис Сангер, в соответствии с отчетом патологоанатома ясно, что Кэролайн Гамильтон зачала дитя и тогда же, в последние дни апреля, исчезла. Очевидно, что сведения о любых связях, которые она могла иметь до этого или позлее, не могут не быть важными. Я вынуждена нарушать правила конфиденциальности, но при подобных обстоятельствах…

Без макияжа и довольно экстравагантной одежды я бы дала ей года тридцать два или тридцать три. Она была моложе меня и реже, как видно, сталкивалась в своей практике с подобными неприятностями. Не знаю, что было решающим фактором, но она заколебалась.

— Хорошо, мисс Вульф, что вы хотите узнать?

— Описание работы и что-нибудь вроде контактного телефона клиента.

Она явно делала вид, что все еще что-то обдумывает. Затем слегка кивнула.

—Что до работы, я, кажется, припоминаю, что речь шла о временной должности, что-то вроде личного помощника для французского бизнесмена. Мы провели с девушками анкетирование, а после обязательного медицинского освидетельствования факсом отправили в Париж лучшие результаты вместе с фотографиями отобранных девушек. На этом наше участие в этом деле заканчивалось.

— И Кэролайн была одной из отобранных девушек?

— Да.

— Получила ли она эту работу?

— Понятия не имею. Мы сделали все, что требовалось, подали объявления в газету, посмотрели девушек, отобрали нескольких и отправили короткий список в Париж. Больше, помнится, контакта с клиентом мы не имели.

У меня возникло еще одно подозрение. Не так уж мало для одного дня.

— В этом не было ничего необычного? Я имею в виду, разве вы обычно получаете плату за поиски хороших девушек?

Она пожала плечами.

— Не всегда. Разные клиенты пользуются разными методами. В этом случае нам платили за медицинские освидетельствования, составление анкет, а конечный отбор был не за нами.

— И вы не находили все это подозрительным?

— Конечно, нет. Нас наняли выполнить определенную работу, и мы ее выполнили.

Она явно решила, что наш разговор завершен. Я не виновата, что пришлось ее огорчить.

— Неужели вы не понимали, в какого сорта деятельность вовлечены? Я хочу сказать, что для должности личного помощника бизнесмена объявление выглядит слишком двусмысленно.

С минуту она смотрела на меня, затем улыбнулась.

— Бизнес сегодня — это сложная индустрия, мисс Вульф. Влиятельный глава известной фирмы может иметь нескольких личных ассистентов, вы же понимаете; кто-то используется для работы в офисе, кто-то заведует его общественным календарем, составляя список встреч и приема иностранных посетителей, представителей прессы и все в таком роде.

Она говорила о своих клиентах так, будто они возглавляли целые регионы страны, а не были просто производителями стали или туалетной бумаги.

Как дитя семидесятых годов, я все еще с трудом могла приспособиться к этим новым капиталистическим утопиям, где важно не то, что вы делаете, а то, сколько вы можете заплатить, чтобы делать это наивыгоднейшим для себя образом. Проще говоря…

— В объявлении сказано о возможности исключительно прилично заработать. Это соответствует истине?

— Да, насколько я помню, оплата предлагалась очень хорошая.

— Вы, я вижу, помните об этом случае не так уж мало.

— Ну, это было до того, как я стала администратором. Я была рядовой сотрудницей, которая вела это дело.

— Так собеседование с ней проводили вы?

— Да, — сказала она, слегка нахмурясь.

— И как она вам показалась?

Миссис Сангер немного подумала, лишь потом ответила:

— Это была хорошая кандидатка. Очень красивая, яркая, с чувством собственного достоинства, но и способная рискнуть.

В этом описании Кэролайн Гамильтон представала этакой героиней «Космополитена» девяностых годов: прекрасной, гордой и бесстрашной. Некоторые люди говорят профессиональными штампами, что меня всегда настораживает. Однако я взяла себе на заметку эту характеристику.

— Идеальная женщина для работы, не так ли?

— Знаю одно, что она соответствовала всем требованиям объявления. Но она была не единственной, а кого из них выбрали, мы не знаем.

— Вы можете дать мне парижский адрес или контактный телефон?

Она кивнула и встала.

— Подождите одну-две минуты.

Сквозь стеклянную стену хорошо было видно, как старательно копошатся конторские девушки «Потенциала» над бумагами, завалившими их рабочие столы. Мне все это знакомо, а потому сейчас я чувствовала себя свободной и независимой, будто отдыхаю на одном из таинственных и загадочных греческих островков. Но все это лишь досужие фантазии. На самом деле на такой отдых никаких денег мне не хватит, денег всегда не хватает… В свое время я так же корпела над химическими отчетами для одной захудалой корпорации, пока не перебралась в Лондон, который тогда задыхался от зноя. Я следила за женщиной среднего возраста, сражающейся с массивной стеклянной дверью, затем нерешительно вошедшей в вестибюль и старающейся выглядеть бодрее и моложе, чем она есть на самом деле. Сразу видно: ищет работу, и не сегодня начала, а здесь, как видно, ей тоже не светит. Я попыталась представить на ее месте Кэролайн Гамильтон. Личный помощник французского бизнесмена. Не очень-то подходит для балерины, которой здесь пришлось пройти медицинское обследование. Но бремя долгов заставило ее принять все как есть. Необходимость разыскать восемь тысяч фунтов кого угодно подвигнет на перемену образа жизни и отказ от карьеры. Показалось ли мне или миссис Сангер действительно, вернувшись, выглядела не очень уверенной в себе, не столь уравновешенной и спокойной, как прежде?

— Прошу простить, но мы пока не смогли найти того, что вам требуется.

— Ничего, я могу подождать.

— Не уверена, что вам имеет смысл ждать. Уже сейчас ясно, что они вряд ли найдут нужную папку.

— Понятно. А как насчет копии вопросника и списка девушек, которых вы отобрали?

— Но у нас обычно вся информация хранится в одном месте.

— А сами вы не вели никаких записей?

— Ну, столько времени прошло… Где-то в каких-то папках, может, что и задержалось, но остальное наверняка пошло в мусорную корзину.

— Выходит, за свою работу вы ни перед кем не отчитывались?

— Боюсь, в этом случае так и было.

Я почувствовала легкое сотрясение внутренностей от подавленного смеха. Да, смех я подавила в самом начале и виду не показала. Тело подчас ведет себя непринужденнее, чем мозг, но воли ему, телу, давать не следует. А мозг все еще усердно работал, переваривая полученную информацию.

— А как насчет текстов, переданных по факсу?

— Простите?

— Вы говорили, что сведения были переданы в Париж по факсу. Так неужели не сохранилось никаких следов регистрации этих текстов? Не верится, что и они пошли в мусорную корзину.

Это называется перекрестным опылением. Взять информацию, полученную для одной работы, и использовать ее для другой. Честно говоря, если меня эти тексты, переданные по факсу, сильно озаботили, то и миссис Сангер они взбудоражили не меньше. Регистрация факсов, телефонные счета — где они? Непохоже на штатную ситуацию правильного администрирования. Если такие документы все-таки существуют, наверняка окажется, что она не сможет мне предоставить их без особого разрешения. А разрешение, естественно, наверняка где-то подзадержится. Но со мной, пока я нахожусь в этом кабинете, такой номер не пройдет.

Оставшись опять на какое-то время в одиночестве, я решила малость посамовольничать. А почему нет? Быстро, один за другим, я выдвигала ящики стола, одним глазом поглядывая на их содержимое, а другим— на пространство офиса, находившееся за стеклянной стеной. Ящики были забиты всякой дрянью не хуже дамских сумочек, которые немало могут поведать вам о своих владелицах. Миссис Сангер, как видно, была вечно обеспокоена состоянием своих ногтей, так что по всем ящикам, вперемежку с бумагами, было натыкано множество флакончиков лака для ногтей и всяческих пилочек и полировальных щеточек. Единственное, чего не нашлось в этом месиве бумаг и предметов, так это папки по работе с парижским клиентом. Но зато я наткнулась на красную телефонную книжицу. Над столом был прикноплен лист с выразительным заголовком «ПОЛЕЗНЫЕ НОМЕРА», так что навряд ли ей постоянно приходилось шарить в этой записной книжке. Эта маленькая книжка легко могла поместиться как в ящике стола или портфеле, так и в кармане частного детектива. Вся операция заняла тридцать-сорок секунд. Я знаю, ибо подсчитала. Когда я только начинала работать, то впитывала все, включая книги и плохие детективные фильмы. Ловкость пальцев и скорость были уроками освоенными. Но главное, знать, сколько на что уходит времени. Кратчайший, скажем, звонок по телефону занимает не меньше минуты.

На этот раз миссис Сангер отсутствовала дольше. Когда она появилась, я сидела и просматривала последний, ноябрьский номер журнала «Проблемы занятости и менеджмента». Вид у нее был не особенно обнадеживающий.

— Боюсь, вся проблема в полицейских мероприятиях. Вероятно, когда полиции потребовались эти документы, она обратилась к главе офиса и получила их на время расследования, так что пока… Простите, но не вижу, чем еще могу вам помочь.

Я встала.

— Значит, вам больше нечего мне сказать?

— Увы, нечего, — ответила она быстро и уверенно.

— Хорошо, миссис Сангер, если вспомните что-то важное, то дайте мне знать, — проговорила я привычную фразу, вручила ей свою визитку и

удалилась.

Следующие полтора часа я провела в автомобильных пробках, а когда в начале восьмого добралась домой, то была насквозь пропитана пылью и вонью города. Возникло неясное ощущение, что сегодня вечером мне еще что-то надо было сделать, но что именно — я никак не могла вспомнить. В таких случаях лучше не беспокоиться и не пытаться вспомнить — само придет. Наскоро приготовив пару сэндвичей, я углубилась в изучение красной книжицы. В ней нашлось целых шесть французских телефонных номеров. Четыре из них оказались номерами агентств, наверняка снабженных автоответчиками, да и в Париже уже начало девятого. Пятый номер, принадлежавший некоему Этьену, был занят, сколько бы я ни звонила. И последний номер, владельцем которого был некто Жюль, неразборчиво написанная фамилия которого начиналась на «Б», не отвечал вообще.

Отложив на время истязание телефонного аппарата, я решила немного посидеть над домашним заданием.

Если вы все еще питаете иллюзии по поводу детективного метода, то знайте, что главное в этом деле не слишком волноваться и не особо нервничать. В конце концов ежеминутно в течение любого рабочего дня теряются сотни папок и досье, бесследно растворившись в миллионе прекрасно устроенных и отлаженных канцелярских систем. В конце концов человек не машина и всегда может допустить ошибку. Но на каждый миллион ошибок приходится одна, которая допущена преднамеренно. И что из того, что она одна на миллион, если это затрагивает именно вас? Но паниковать не стоит. Первый вопрос — кто? Второй вопрос — почему? Миссис Сангер вряд ли принадлежала к тому сорту службисток, которые позволяют конспирации тормозить ход оперативной работы, да и с чего бы вдруг ей взбрело в голову уничтожать дела, которые — если верить ей на слово — были обычной выгодной работой? С другой стороны, почему она не дала мне посмотреть отчеты по факсам? Потому ли, что они и в самом деле брошены в мусорную корзину? И действительно ли она звонила боссу? А может, просто стояла, говоря в трубку и держа палец на рычаге? Я подумала, что скорее всего— первое, но проверить это пока никак не могла. Возможно, она вообще здесь ни при чем. Но кто тогда уничтожил папку с отчетами? Сама Кэролайн Гамильтон? Такая версия казалась весьма заманчивой, но существовала чисто теоретически. Определенно известно лишь то, что Кэролайн забеременела, исчезла, затем было затрачено много энергии, чтобы скрыть, куда она делась. Но могла ли она действительно дойти до таких крайностей, как уничтожение папки из-за работы, которую она могла еще и не получить? И способна ли она была провести семь месяцев в Париже, открытки домой отсылая из Лондона. Если это так, то она… Если бы да кабы! В том-то и трудность поиска, что это как хождение по кругу: вы думаете, что ушли далеко, и вдруг возвращаетесь к исходной точке. Я принялась все прокручивать сначала. Имеется факт: примерно в то время, когда Кэролайн зачала, она не раз летала через Ла-Манш. И один из этих перелетов был совершен для собеседования, Заключение: даже если она и не получила работы, можно поговорить с людьми, которые проводили с ней собеседование. Все это вернуло меня к маленькой красной книжице.

Телефон прервал мои занятия. Услышав знакомый голос, я сразу же вспомнила то, о чем позабыла.

— Боже, Кэт, прости…

— Ты ведешь себя хуже, чем папа. Вот уж не думала, что ты способна заработаться настолько, чтобы забыть все на свете.

— Ох, прости… Буду у вас минут через двадцать.

— Хорошо бы. У меня тут наготовлено столько всякой вкуснятины. Надеюсь, ты еще не ела?

— Нет-нет, не ела. И скоро буду… Ох, Кэт, я забыла купить подарок. Не знаю, что и…

Она со смехом прервала меня:

— Не беспокойся, он все еще не прочитал ту книжку про шпиона Кэтчера, что ты подарила ему в прошлом году. Почему бы тебе не перестать дарить ему нечто по своей специальности и не перейти на что-нибудь из горячительных напитков? Думаю, такие подарки он будет усваивать гораздо лучше.

Лучше-то лучше, но во что одеться? Впрочем, теперь это не вопрос, у меня полно всяких шелковых штучек, подаренных миссис Ван де Билт, которая вечно скулила, что я жалею потратить полчаса на то, чтобы пойти и купить себе что-нибудь приличное. Я выбрала костюм, который сидел на мне почти элегантно, и прыснула на себя беспошлинной «Шанелью», приняв обличье леди, которая не ведает о существовании Колиндейлской публичной библиотеки. Через двадцать пять минут, купив по дороге бутылку хорошего коньяка, я прибыла в дом сестры.

Вечеринка была в самом раогаре. Окна в гостиной задернуты бархатными шторами, в камине весело пляшет электрический огонь, гордясь своим сходством с настоящим. Вокруг расставлены мисочки с зелеными оливками, обрамленными красным стручковым перцем, множество канапе, разложенных по огромным блюдам, устланным кружевными салфетками. Я уж и забыла, как живут эти взрослые люди. Обычно, навещая сестру, я обреталась в кухне, разделяя трапезу с детьми. Несмотря на шум, без детского визга дом казался тихим. Нанятые профессиональные официанты скользили, входя и выходя, как хорошо одетые тени, предоставив Кэт возможность общаться с гостями. Выглядела сестрица довольно усталой. Один из малышей подхватил насморк, и всю прошлую ночь Кэт провела у его кроватки, вытирая бедняжке сопельки и капая ему в нос капельки. Но держалась она молодцом и в стильном платье для беременных смотрелась весьма недурно. Интересно, когда можно будет отсюда слинять, никого не обидев?

Я попивала мартини, слушая коллегу Колина, украшенного красным вязаным галстуком и очками в тонкой оправе, который потчевал меня своими соображениями по поводу насущной необходимости общей реорганизации полицейских служб метрополитена и о том, как обеспечить более тесную и продуктивную связь полиции со служащими метрополитена. Когда-то— помню еще, что в тот день лил дождь — я сама назойливо вдалбливала Фрэнку нечто подобное, но потом просто выбросила все это из головы. К нам присоединился молодой человек с подвижным кадыком. Послушав с минуту, он сказал, что если мы считаем деятельность станционных полицейских не отвечающей определенным требованиям, то надо обратиться к Би-би-си. Не преминул упомянуть и о неудовлетворительной уборке мусора. Возможно, новая администрация даст нам новые, более продуманные и сбалансированные программы. Красный вязаный галстук с важностью одобрил это рассуждение. Я хотела было вынести на рассмотрение нашей компании не слабую мысль о слабости либерализма, но решила, что лучшие вещи надо оставлять при себе.

На другой стороне гостиной я заметила одну из черно-белых теней, обратившуюся с каким-то вопросом к Кэт. Они с минуту поговорили, после чего Кэт исчезла. Жаль, что я не успела ее перехватить, иначе принесла бы свои извинения и выскользнула прежде, чем начнется пиршество. Я вышла в холл, но, не обнаружив там сестру, поднялась на первую лестничную площадку и позвала ее.

Сверху, из комнаты Бенджамина, на меня нахлынул целый вал звуков: жуткие задыхающиеся вопли негодования были так неистовы и отчаянны, будто наступает конец света, и наступает именно в спальне этого малыша. Я запаниковала, решив, что послужила причиной его пробуждения, и, взбежав еще на один пролет лестницы, замерла у закрытой двери. Там, за дверью, наступила пауза между рыданьями, но было понятно, что дитя просто переводит дыхание для очередной серии горестных криков. Тихонько открыв дверь, я вошла.

Кэт стояла у окна, выделяясь силуэтом на светлом фоне ночного городского освещения. Младенец, положив голову на материнское плечо и покачиваясь в колыбели ее рук, возобновил вопли, но теперь они были менее истеричными. Она разговаривала с ним, ее тихий, ее мягкий и музыкальный голос струился успокоительной волной. И он начинал прислушиваться, хотя рыдания все еще прорывались наружу.

— Мамочка здесь, гусенок, с тобой, ты видишь? Посмотри, все хорошо, плакать не о чем. Мамочка здесь. Ничего плохого с тобой не случится. — Бенджамин затих у нее на руках, глотая слезы вместе с воздухом. Он еще пытался плакать, но уже по инерции. — Я знаю, малыш, что ты чувствуешь. Это страшно, когда ты не можешь свободно дышать, ведь так? Но это всего лишь простуда, и больше ничего, мамочка пришла, и ее золотому сыночку сразу стало лучше.

Малыш зарылся головкой в ее плечо, и постепенно его тело перестало содрогаться от плача. Крики превратились в отдельные всхлипы и в конце концов прекратились. Он заснул, пока Кэт покачивала его и поглаживала по спинке. Вдруг я почувствовала себя неловко, как будто нечаянно оказалась свидетельницей чужой интимной близости. Я хотела уйти, но она обернулась и сделала мне знак остаться, после чего положила уснувшего малыша в кроватку. Он было захныкал, но тотчас успокоился, сон уже совсем одолел его. С минуту мы постояли, глядя на это чудо. Из орущего, зареванного существа он почти мгновенно превратился в спящего ангела, по нежным пухлым щечкам которого разлился безмятежный покой. Такое упорное и в то же время беспомощное существо. Сочетание этих двух качеств могло свести с ума, если бы материнский инстинкт не срабатывал прежде разума. Забавно смотреть на такие сценки со стороны.

— Иногда я думаю, что сон придуман Богом для безопасности младенцев, — сказала она тихо, все еще не спуская глаз с ребенка. — Десять минут назад я готова была убить его. А сейчас мне хочется встать перед ним на колени и молиться.

Я вновь подумала о большой разнице между теми, кто имеет детей, и бездетными. Вспомнила и о Кэролайн Гамильтон, которая была так близка к материнству, но почему-то отвергла его вместе со своей собственной жизнью. И это несчастье, случившееся с незнакомой девушкой, вновь отозвалось во мне острой болью.

Бенджамин в своей кроватке слегка захрипел во сне, производя такие же звуки, как дитя в «Алисе в Стране Чудес», только еще до того, как оно превратилось в поросенка. Кэт улыбнулась, и мы на цыпочках вышли. На лестничной площадке она оправила платье и потерла плечо, извазюканное слюнями и слезами младенца.

— Я пойду вниз и присмотрю за буфетом, — сказала она, но было видно, что идти ей никуда не хочется. — Сама не пойму… Иногда я спрашиваю себя, не слишком ли много времени провожу с детьми? Кажется, будто со взрослыми даже и разговаривать разучилась.

— Может, это просто плохие взрослые? Она слегка усмехнулась.

— Знаю, знаю, тебе наша компания не по душе. Я пожала плечами.

— Просто у меня с ними очень мало общего.

— Но ведь и ты, как и все они, делаешь деньги.

— Это кто сказал? Кэт Вульф или Колин Чамберс?

Моя сестрица сморщила нос — типичная ее гримаса. В детстве я называла это тухлым видом.

— Тебе, Ханна, всегда изменяло чувство юмора, когда тебя поддразнивали. Знаешь, иногда мне хочется, чтобы ты проявляла к Колину больше внимания. Он не так уж поглощен добыванием денег, как ты считаешь.

Я улыбнулась.

— Да уж… Ну, ты ведь меня знаешь. Я вся в папу. Не хочется признавать, что кто-то достаточно хорош для моей дорогой сестрички.

— Ты хочешь сказать, что предпочла бы видеть на его месте Дэвида?

Дэвид, единственный мужчина — кроме, естественно, Колина, — которого она приглашала в свое время домой на семейные ужины, университетский преподаватель с весьма экстравагантным вкусом в одежде и обостренным чувством юмора. Он обладал явно завышенной самооценкой, но очарования, харизматичности, как теперь говорится, в нем было гораздо больше, чем в Колине. Кэт покачала головой и продолжила:

— Поверь мне на слово, это было бы намного хуже. Ты ведь знаешь, что говорят о хороших любовниках? Они становятся плохими мужьями и никуда не годными папашами.

Да уж, и все премудрости Конфуция разбиваются о рождественскую хлопушку, то бишь сказочку. Она, должно быть, заметила выражение моего лица и, как бы оправдываясь, проговорила:

— Я знаю, это звучит ужасно, но так оно и есть. Поверь мне, я встречала женщин, которые вышли замуж за своих любовников, и ничего, кроме боли сердечной, это им не принесло. А с Колином я спокойна. И потом, он действительно любит детей.

Великолепная моя Кэт, женщина вечно вожделеет мужчину и бежит от него. Может, ей просто нужно было освободиться от власти чувственности— собственной или чьей-то еще? Потому она и выбрала Колина? Хорошие мужья и любящие отцы. Она права, конечно. Однако слова ее ужасали не меньше, чем безответный вопль погребенного заживо. А я в глубине души все еще воспринимаю секс как подросток. Так что, сестричка, благодарю покорно, но уж лучше иметь просто хорошего любовника. Кэт сказала бы, что это связано с моим иррациональным отвращением к домашнему очагу и что оно в конце концов превратит меня в копию моей матери. Я бы удивилась, если бы и Кэролайн Гамильтон не думала о том же. У нее была возможность видеть двух разных матерей и выбрать для себя один из двух кошмаров. Но она, как видно, предпочла любовника, который, во всяком случае, не станет претендовать на роль хорошего мужа и любящего отца. Но бедная, бедная Кэролайн…

Кэт провела рукой у меня перед лицом.

— Эй, ласточка моя. Где ты?

— Что?.. Ой, прости, я задумалась…

— Ну, ничего, бывает… Не переживай. Я совсем заговорила тебя. Даже не спросила, что слышно насчет твоей маленькой исчезнувшей танцовщицы.

Как многие родственники, мы виделись довольно редко. Я даже не была уверена, стоит ли мне откровенничать. Снизу доносился звон приборов и блюд. Колин, должно быть, ожидает ее. Но родственная близость дороже бутылки сомюра, а мне так необходимо было с кем-то поговорить. Мы присели на верхней ступеньке лестницы, совсем как те маленькие сестрички, подслушивающие, что говорят внизу родительские гости, и мотающие, как говорится, себе на ус байки взрослых. Кэт расстроилась куда больше, чем я ожидала.

— О, Ханна, что за ужасная история! — Она немного помолчала, не глядя на меня, и потом договорила: — Господи, бедная девочка! Как ты думаешь, что с ней случилось?

— Кто знает… Очевидно, она просто почувствовала, что не сумеет со всем этим совладать.

— Тридцать пять недель! Нет, я не в силах поверить! Слишком большой срок для подобных решений. Ведь дитя уже готово было родиться. Нет, как хочешь, а я не верю, что это самоубийство. Тут что-то не так. Ее явно кто-то погубил. Я не понимаю, как женщина способна убить себя на восьмом месяце беременности.

— Но она это сделала. Даже оставила предсмертную записку.

— Что в ней сказано?

Я полностью привела текст записки. С минуту Кэт молчала, и я заметила на ее глазах слезы.

— Прости, но я все равно не могу поверить… А я, не желая того, все же сравнивала свою милую Кэт, живущую в собственном доме, с мужем, поутру подающим ей в постель чашечку чая и оклеивающим обоями детскую комнату, и Кэролайн, которая тащит по берегу хмурой реки единственную свою собственность — восьмимесячный живот, тащит и тащит его на подламывающихся балетных ножках, и рядом нет никого, кто взял бы ее за руку и отвел домой.

— Вероятно, Кэт, все это оказалось для нее непереносимой тяжестью. У нее ведь никого не было. Одна как перст.

— Да я не о том говорю, Ханна! Как ты не поймешь! — В ее голосе вспыхнуло негодование. — Раньше, может быть… Два месяца, ну три… Но восемь месяцев— это нечто такое… Тебе трудно понять, но я-то знаю, что это значит. Ты уже вовсю общаешься с ним, он тебе даже по-своему отвечает, ты чувствуешь, что он тебя слышит… Б этом-то все дело. Поверь, что перед родами тебе самой не так страшно, как думают окружающие. Страшно, конечно, но это не тот страх, и даже если тот, слишком поздно что-нибудь изменить. Знаешь, ведь под конец беременности даже мужчина не имеет никакого значения. Остаешься только ты и дитя. И дитя в этот период не может позволить тебе убить себя и его. — С минуту она молчала, потом покачала головой и продолжила: — Даже не знаю, как это объяснить… Появляется какая-то апатия, и она будто сковывает тебя в последние несколько недель, существуешь будто в подвешенном состоянии. Ты просто ждешь, вы оба ждете. Не знаю, как еще можно описать это все… Знаю только, что как бы ни были плохи дела, я просто не верю, что она могла сама сделать это, что бы там ни говорилось в ее записке.

Для Кэт это был долгий монолог. Я промолчала. Мне вспомнилось, что сразу после рождения Эми она пыталась объяснить мне свои ощущения. Мол, будто с нее содрали кожу, так что теперь все ощущалось сильнее, и боль была сильнее, но что, в общем, это всего лишь боль материнства, которую исцеляет явившийся младенец. Я испытывала чуть ли не отвращение от этой ее боли. Будто она пережила за меня все ощущения, не оставив возможности пережить все самой. Старшие сестры. Кому они нужны? Однако вы все равно слушаете их. Но кто я такая, чтобы утверждать, что она знает о Кэролайн Гамильтон меньше, чем какой-нибудь полицейский или следователь мужского пола. Или бездетный частный сыщик. Опять эта непреодолимая граница…

— Кэт? — поднялся голос Колина из общего шума внизу.

Она будто очнулась, тихо вздохнула и отозвалась на зов мужа:

— Да, Колин, я здесь. Сейчас иду. — Повернувшись ко мне, она сказала: — Прости, я понимаю, материнский инстинкт совсем не то, что может помочь в работе детектива. Но ты сама спросила…

— Да, — сказала я, ибо она была права, я сама спросила.

Глава 7

На следующее утро я записала мысли Кэт, озаглавив их «Интуитивное расследование», и вернулась к «Бритиш телеком». На этот раз Этьен ответил. Ответила, вернее, мадам Этьен. Но довольно быстро выяснилось, что эта домохозяйка никогда не слышала ни об агентстве «Потенциал», ни о миссис Сангер, ни о найме личных ассистентов для каких бы то ни было бизнесменов. Когда нее я попросила ее подозвать к телефону мужа, она вдруг проявила агрессивность и принялась сама задавать вопросы. Тут-то меня и осенило, что этот частный номер имеет отношение скорее к личным контактам некоего мсье Этьена и одной из сотрудниц английского агентства по трудоустройству, нежели к моему делу. А я в своей практике достаточно часто сталкивалась с подобными ситуациями, а потому уклонилась от разговора с ревнивой женушкой господина Этьена, сославшись на плохое знание языка, хотя мой французский— благодаря хорошему образованию и шестимесячным бизнес-курсам ЕЭС в Брюсселе — был не так уж плох.

Затем я по очереди вонзалась, — как нож в нежное нормандское масло, — во все четыре парижских агентства по трудоустройству. Байка, отполированная до блеска, отскакивала от зубов в виде бюрократической сказочки, мол, секретарше приемной «Потенциала» звонили вчера из Парижа, но она потом не смогла разобрать свою собственную, в спешке сделанную запись. Так что нет ли у них возможности уточнить имя, пока они на линии. Это, мол, поможет прояснить некоторые детали по делу о найме личного секретаря, отчет о котором они получили от нас в феврале прошлого года.

Ответ в четырех местах был один и тот нее: никто из них подобных отчетов в прошлом году не получал.

Оставался еще один номер. Жюль Б. Трубку хотя и не сразу, но все нее взяли. Послышался женский голос:

— Алло. Приемная мистера Бельмона. Говорите.

— Будьте добры, попросите его к телефону.

— Боюсь, мистер Бельмон еще не совсем здоров.

— Понятно. А не могли бы вы сказать, когда он появится?

Подчас я думала, что пора обзавестись попугаем и поручить ему выполнение кое-каких моих обязанностей.

— Затрудняюсь ответить, — донеслось до меня из далекой Франции.

— Дело очень важное. Надеюсь, вы дадите мне его домашний телефон, чтобы я могла с ним связаться?

— Простите, кто вы? Пожалуйста, представьтесь.

Я представилась сотрудницей «Потенциала», английского агентства по трудоустройству.

— Очевидно, здесь какая-то путаница. Возможно, у вас неправильно записан номер. Мы не имеем никакого отношения к агентствам по трудоустройству. Это «Авиация Бельмона», вы звоните по личному телефону Жюля Бельмона.

Интонации ее голоса ясно давали понять, что личный номер мистера Бельмона совсем не то, что можно обнаружить в любой телефонной книге.

Я заранее записала несколько вопросов, которые я хотела бы задать мистеру Бельмону, но у меня все еще не было уверенности, что ответы на них стоят цены авиабилета до Парижа. Когда несколько раз подряд влетаешь лбом в кирпичную стену, неизбежно получаешь сотрясение мозга. Какое-то время я просто сидела, мысленно пронзая иголками восковое тельце миссис Сангер, затем заставила себя вернуться к работе, в результате чего у меня родилась довольно тошнотворная идея. Но лучше это, чем ничего. Если верить миссис Сангер, то в «Потенциале», кроме Кэролайн, появлялись и другие девушки, откликнувшиеся на объявление в газете. Существовал список из десяти, двадцати, кто знает, возможно, пятидесяти молодых, красивых, здоровых, интеллигентных женщин, которые, подобно Кэролайн, пришли по объявлению, заполнили анкетные листы, а некоторые из них даже удостоились права поехать в Париж для собеседования. Но где же он, этот список? Ведь где-то он существует. Возможно, некоторые из этих девушек все еще пребывали в поисках достойной работы, все еще пробегали голодным взором колонки объявлений о найме. Я позвонила в отдел объявлений «Ивнинг стандарт» с просьбой сообщить мне имена тех девушек, которые обратились в газету, откликнувшись на объявления о найме на работу, на следующую неделю после того, как в феврале прошлого года был опубликован интересующий меня текст. Затем у меня возникла еще одна идея. Не слишком оригинальная, зато не очень дорогостоящая. Когда вы нуждаетесь в помощи, обращайтесь к полисменам.

Его голос звучал вполне бодро и деловито, но лишь до тех пор, пока он не понял, что это я.

— Это ты, Ханна? Минутку можешь подождать? Не клади трубку.

На том конце провода послышалось звяканье стекла и подозрительное бульканье, которое ни с чем не спутаешь.

— Не рановато ли, Фрэнк?

— А почем тебе знать, что я наливаю? Может, это всего лишь бутылка с минеральной водой?

— В самом деле? А почему звук был совсем не такой, какой бывает, когда открывают минералку?

— О-очень хорошо! Просто прекрасно. Уроки дядюшки Фрэнка не прошли для ученицы даром. Итак, зачем я тебе понадобился?

Он держал бутылку виски в нижнем ящике канцелярского шкафа. Говорил, что это обходится дешевле, чем мотаться в паб, но мне больше нравилось думать, что он поступает так в память о героях прежних дней. Обычно он попивал один, но иногда я присоединялась к нему. Под глоток-другой спиртного хорошо шли байки муниципального отдела уголовного розыска — облавы, западни и ловушки, классная работа классных полисменов, иные из которых уже ушли в небытие… Он до сих пор скучает по прежней работе и хоть скрывает это, но выдает себя тем, что не перестает говорить о ней. Полицейское братство, похоже, будет покрепче братства выпускников Итона. А вот в нас, девицах, — пардон, женщинах, — ничего подобного нет. Почему меня и тянет к нему и почему я иной раз так нуждаюсь в нем.

— Значит, ты думаешь, что булочку ей испекли во французской печке? Бедный младенчик! Хотя я все еще не понимаю, какое это имеет значение? Почему бы тебе, Ханна, не плюнуть на все это? Послушай, у меня навалом престарелых богачек, которые нуждаются в том, чтобы их охраняли крутые и красивые девочки из лондонских предместий… Кстати, ты, надеюсь, успела перенять от Вандербильдихи толику вкуса и умения одеваться? С тобой, конечно, не просто, но мне не привыкать. Давай, возвращайся к Комфорту. Получишь талоны на бесплатное питание.

— Да нет, Фрэнк, послушай. Я чувствую, что здесь что-то не так.

— Ну, такие вещи как раз по моей части.

— Мне что, принять это в качестве комплимента? Но серьезно, Фрэнк, я уверена, что все не так просто, как кажется на первый взгляд.

— Ох, только не говори, что это убийство совершено по политическим мотивам. Старое как мир восхождение на полуночный мост гораздо проще и достовернее. Но у тебя ведь все сплошь социально угнетенные, голодающие девушки из бедных семей рабочего класса, не так ли? Она современная героиня-марксистка, загубленная врагами пролетариата, а ты призвана отомстить за нее, дабы…

— Фрэнк, — с нетерпением прервала я его. — Окажи мне честь, сделай милость…

— И рад бы, да уже не могу, — в свою очередь прервал он меня.

— Перестань ерничать. Я совсем не то имею в виду.

— Ох, ну конечно! Куда уж тебе то иметь в виду!

— Хорошо, я и то могу учесть. Но ты не все знаешь.

— Ну, знаю или нет, а все равно помогать тебе в этом деле отказываюсь.

— И все же послушай. Они, похоже, проделали кое-какую работу, чтобы замести следы. На твой взгляд это пустяк, да? Но я хочу выяснить, не оплачивал ли кто-нибудь из Франции телефонный звонок, только и всего.

— Только и всего? Скажите, какая малость!

— Постой, Фрэнк. Речь идет всего лишь об одном телефонном номере. Тебе ничего не стоит выяснить, звонили ли с него в Лондон, ведь у тебя, я знаю, осталось на прежней службе полно друзей, которые вхожи в сеть.

Он тяжело вздохнул, потом забрюзжал:

— Ты жуткая зануда, Ханна, вот что я тебе скажу. Прицепилась, вынь ей да положь. Да старые связи теряются быстрее, чем зубы. И не так-то просто становится влезть в чужой файл и выудить данные на парочку бывших жуликов или какого-нибудь осатаневшего комми.

Я пропустила все это мимо ушей. Он потому и поддразнивает меня, что такие вещи его заводят. Его и каждого бывшего полисмена, ставшего охранником. Все они прибегают к подобным трюкам: уговаривают своих дружков нарушить закон и, вытащив из компьютера нужные имена, кое-что разузнать о них для своих бывших коллег. Азарт раздобывания нужной информации способен подвигнуть прирожденного сыщика пуститься во все тяжкие. Фрэнк не исключение, и я знала это. На то и рассчитывала, тем более что он на многое готов ради друзей, не говоря уж о клиентах.

— Хорошо. Но я ничего не обещаю. Ребята не любят тебя, ты и сама знаешь, хоть ты у нас и красотка хоть куда.

— Фрэнк, их ведь раздражает моя женская независимость, больше ничего. Если хочешь, я даже приготовлю им по чашке чая.

— Да уж, детка, ты не поскупишься на угощение. Но знаешь, это займет какое-то время.

— Сколько?

— Точно не скажу. Три, а то и все четыре дня.

— Прекрасно, Фрэнк. Но если ты не объяснишь своим ребятам, что это не государственная тайна, и не поторопишь их, то можешь найти меня в каком-нибудь глухом пакгаузе изрезанной на кусочки.

Мое обращение в газету сработало прежде, чем обращение Фрэнка к своим людям.

Через два дня, вернувшись домой, я обнаружила на автоответчике послание от девушки с акцентом, которая говорила так, будто только что приняла рюмочку спиртного. Она сообщала, что отозвалась на объявление, позвонила в агентство и там ее приняла женщина. Я перезвонила ей по оставленному номеру, и она вспомнила множество вопросов, касающихся происхождения, здоровья и личных особенностей, а также наличия дружков и моральных правил. Было там и нечто вроде теста на сообразительность, вроде тех, что вечно предлагали в школе. И это было все, что она могла мне сказать.

На следующий день позвонила девушка, которая видела объявление, но сочла его чистой туфтой, исходящей от какого-нибудь старого пакостника, желающего, под предлогом найма на работу, перешерстить кучу красивых, здоровых и юных девушек.

Четверг был удачнее, сначала позвонил Фрэнк, потом Марианна Маршалл.

— Привет, Фрэнк. Что-то ты рано звонишь, ведь говорил, что тебе понадобится дня три-четыре.

—Послушай, Шерлок недоделанный, если бы там действительно имелись хоть какие-то подозрительные обстоятельства, полиция никогда это дело не зарегистрировала бы под грифом «случайная смерть». А здесь все проще пареной репы. У них на руках не только предсмертная записка, но и тело самоубийцы без признаков насильственных действий. У девчушки были трудности с карьерой, плюс к тому привесочек, о котором она никому не могла поведать.

— Но нет никаких указаний на то, где она провела последние семь месяцев.

— Ну, просто она хорошо умела заметать свои следы. Не стала бы она исчезать и скрываться, не будь у нее тайной беременности. Мои мальчики все проверили. Она никому не оставила своего нового адреса, ее квартира была чиста как стеклышко, никаких контактов с друзьями или родственниками, никакую обращений к врачам. Ее лечащий врач ничего не знал о ее беременности, не появлялась она и в других лондонских больницах. Они проверили все клиники, но ни в одной из них она не была зарегистрирована. Впрочем, это ничего не значит. Она могла обратиться в любую из них под вымышленным именем.

— И этих сведений, Фрэнк, уже достаточно много. Спасибо. Но что, в самом деле, они думают о случившемся?

— Вероятно, то же самое, что и ты. Что отец ребенка скрывал ее где-то и временно оплачивал текущие счета за квартиру.

— В Англии?

— А где же еще? Если, конечно, у тебя нет дополнительной информации, которая могла бы заинтересовать полицию.

Я решила проигнорировать это дурацкое высказывание Фрэнка, поскольку давно притерпелась к его шуточкам.

— Выходит, если у Кэролайн и был какой парень, после ее смерти он нигде не объявился?

— Вот именно, Ханна, вот именно! Зачем ему лишняя головная боль? Скорее всего, у него и без того уже имелась жена, и, узнав о беременности своей милки, он просто пытался откупиться от нее деньгами.

— Если так, то и в реку, скорее всего, он ее толкнул, чтобы его женушка никогда до этого не докопалась.

— Ханна, лепесточек ты мой, даже если и так, то улик ведь все равно никаких нет.

— Как и его отпечатков пальцев.

— Ах, виноват, о главном-то я и забыл! Черт бы тебя побрал, Фрэнк! Не первый раз он проделывает со мной такие штуки.

— Ну что там еще, Фрэнк?

— Очевидно, у нее было много долгов.

— Неужели?

— Но она оплатила их все.

— Когда?

— В мае, июне и июле. Три взноса наличными на счет жилищно-строительного кооператива, где она снимала квартиру. Тогда же было заплачено остальным ее кредиторам.

— Наличными?

— Ну, ты же слышала.

— Но кто-то же вносил эти деньги?

— Никто ничего не может сказать. Впечатление такое, что деньги вносились разными людьми с неразборчивыми подписями. Может, она сама это делала, может, еще кто, но установить это теперь невозможно. И кассиры уже ничего не помнят, ведь столько времени прошло.

— И ты говоришь, что в этом деле нет ничего подозрительного ?

— Допустим, она подцепила кого-то с деньгами, кто хотел сохранить их связь в тайне. А ты внушила себе, что она такая бедная и добропорядочная девочка. Но мы живем в продажное время. Все что-нибудь продают и покупают. Она, возможно, продавала свое молчание.

— Боже, Фрэнк, иногда в тебе просыпается мерзкий полицейский.

— А в тебе иногда просыпается мерзкий хиппи, что, по-моему, гораздо хуже. Уж пора бы, Ханна, и повзрослеть. Теперь деньги— это все. Развелось немало богатых парнюг, которых люди почитают за героев. Так что и в твоем деле это могло сыграть определенную роль. Допустим, он подкупал ее, чтобы сохранить анонимность. Тогда понятно, почему оплату произвели наличными, а не перечислением и почему, кстати, этот кто-то не объявился, когда она погибла. Не сомневаюсь, что страстные феминистки, вроде тебя, с удовольствием линчевали бы его, но мы все еще, к счастью, живем под защитой отвратительной правовой системы патриархата, так что на законных основаниях к суду его привлечь нельзя.

Обычно я подхихикиваю в ответ на шутки Фрэнка, чтобы доставить ему удовольствие, но на сей раз меня занимало совсем другое.

— Постой-ка! Где же здесь логика? Если этот кто-то оплатил все ее счета, то почему в своей предсмертной записке она пишет о долгах, которые не может вернуть?

— Ну, я, конечно, всего лишь тупой мужик, не способный по достоинству оценить женскую интуицию, но если бы сам вел это дело, то предположил бы, что речь идет о задолженности перед мисс Патрик. Только представь себе, сколько денег она за все эти годы потратила на свою протеже. А я уж не говорю об эмоциональных инвестициях, которые никто не мог бы возместить.

Сознаюсь, что не впервые почувствовала себя существом гораздо более тупым, чем Фрэнк.

— Итак, судя по твоему продолжительному молчанию, ты получила то, чего хотела?

— Да, Фрэнк, но есть еще кое-что. Допустим, все это так. Ну, насчет мужчины и денег. Если это были наличные, то французские франки легко перевести в английские фунты. И еще, если мои подозрения верны и причина, по которой никто не мог ее найти, заключается в том, что она находилась во Франции, то могу ли я это каким-то образом проверить?

Фрэнк подумал и сказал:

— Ну, хоть никто и не будет ставить штамп в твоем паспорте, но вообще всякий иностранец, въезжающий в страну, должен быть как-то и где-то зарегистрирован. С другой стороны, это не такой закон, который нельзя обойти. Итак, ты действительно думаешь, что тут замешан лягушатник, а? Так что ж тогда удивляться, что малышка прыгнула в воду. Причем, заметь, она предпочла прыгнуть в родную Темзу, а не в какую-нибудь там Сену.

— Судя по всему, — договорил он, — в ближайшие несколько недель ты не обратишься ко мне за работой.

Я не успела как следует обмозговать полученную информацию.

Десять минут спустя телефон зазвонил опять. Ее звали Марианной Маршалл. Низким бархатистым голосом она поведала мне, что откликнулась на объявление и даже была приглашена на собеседование в Париж. На какое-то мгновение мне показалось, что удача сама идет в руки, но на тарелочке вам никогда ничего ценного не поднесут. Вот и Марианна Маршалл сообщила мне в следующую секунду, что так и не поехала на это собеседование, поскольку ей предложили весьма выгодную работу здесь, в Лондоне.

— Честно говоря, — продолжал бархатистый голос, — предложение работать в Париже с самого начала не показалась мне особо заманчивым. Работа, конечно, требовалась, но я подумала, что парижский вариант, скорее всего, предполагает подачу коктейлей на яхте какого-нибудь богача в летние месяцы. Им, конечно, я о своем предположении не сказала. Отговорилась тем, что в данный момент ухожу со сцены и хочу подыскать постоянную работу. И тут мне повезло: поступило настолько выгодное предложение, что я просто не в силах была отказаться. Там, правда, был и рэп, и всякие новомодные штучки, которых я терпеть не могу, но мне дали главные роли, так что дело пошло.

Марианна Маршалл? Нет, не слышала о такой. Куда бы там ее ни пригласили на главные роли, звездой она определенно не стала, но, судя по интонациям бархатного голоса, это не особенно ее огорчало. О собеседовании она поведала мне не больше, чем подвыпившая девушка с акцентом. Эта, правда, выразила удивление, мол, с чего это им там, в Париже, потребовались именно здоровенькие, умненькие и морально устойчивые девушки. Что до самой работы, то она знала о ней не больше других, иначе говоря, ничего.

— Я, конечно, пыталась это выяснить, но женщина, проводившая анкетирование, сказала, что всех деталей не знает, но что, мол, эта должность нечто вроде секретаря бизнесмена, а подробности я узнаю на собеседовании.

— Ну и как? Выяснили вы эти подробности?

— Как-то вечером мне позвонили.

— Когда это было?

— В феврале. Восемнадцатого или девятнадцатого… Я запомнила, потому что в те дни у меня как раз были пробы.

— А кто звонил, мужчина или женщина?

— Мужчина.

— И что он сказал?

— Ну, спросил, не могу ли я дня через три прибыть на собеседование. Мол, они оплатят дорожные расходы, подадут машину, чтобы доставить меня в аэропорт, встретят и отвезут к месту, где будет проводиться собеседование, а потом отвезут обратно. А если мне придется отпроситься на день с работы, то обещали возместить мне убытки.

— И вы сказали ему, что не поедете?

— Да нет, у меня как раз был день, свободный от репетиций, и я согласилась. Но потом позвонил мой агент с довольно заманчивым предложением, так что я перезвонила и отказалась.

— А вы не помните, как его звали, или хотя бы номер телефона? — спросила я, затаив дыхание в страхе вспугнуть удачу.

Прикрыв глаза, я услышала отчетливо прозвучавший в глубине моего сознания голос Фрэнка: «Уж это, Ханна, всегда так: в одном месте потеряешь, в другом обязательно найдешь».

— Ох, только сейчас, когда вы спросили, я осознала, что даже имени его не запомнила. По правде говоря, я с самого начала не верила, что они меня примут. Но телефон у меня где-то записан.

— А вы не могли бы дать мне его, — проговорила я весьма небрежно, дабы опять-таки не спугнуть удачу.

— Думаю, да. Надо посмотреть в прошлогодней записной книжке. Если вы подождете у трубки…

— Конечно, подожду.

— Я сейчас, быстро…

На листе бумаги, лежащем передо мной, я окружила имя Марианны Маршалл хороводом крошечных звездочек, как бы благословляя девушку на звездный путь. Ниже я записала еще два имени: Жюль Бельмон и Этьен. Второе я заранее подчеркнула. Но Марианна Маршалл, вновь взяв трубку, продиктовала мне номер, который не принадлежал ни Жюлю Бельмону, ни Этьену. Это был номер телефона кого-то третьего, мне неведомого.

Я тут сижу, строю догадки, а этого, оказывается, совсем не требовалось. Яблоко само упало мне на голову.

— Добрый день. «Авиация Бельмона». Офис Даниеля Дэвю. Чем я могу вам помочь?

— Скажите, нет ли там поблизости мистера Дэвю?

— Он сейчас занят. Простите, а кто его спрашивает?

Я решила назваться чужим именем. Стать на время этакой вежливой и весьма исполнительной канцелярской труженицей.

— Меня зовут Фиона Килмартин. Я звоню вам из Лондона, из агентства по трудоустройству.

На том конце провода молено было уловить некоторое колебание.

— Понимаю. Но боюсь, мистер Дэвю освободится не скоро, он очень занятой человек. Не могу ли я поинтересоваться, в чем суть вашего к нему обращения?

— Нет. Но, может, вместо этого вы будете столь любезны, что переведете мой вызов на офис Жюля Бельмона?

На этот раз оттуда донесся звук, напоминающий всхлип.

— Боюсь, мистер Бельмон в настоящее время не совсем здоров. Простите, вы… э-э… Вы не могли бы все же сказать, какое у вас к нему дело?

Опять кирпичная стена. Не хотелось бы идти напролом, ведь есть же где-то и дверь. Может, попытаться постучать в нее?

— Хорошо. Мне требуется уточнить кое-какие сведения о женщине, которую, как мне кажется, он в прошлом году нанимал на работу. Ее имя Кэролайн Гамильтон.

— Понятно. Ладно, если вы дадите мне свой номер, я встречусь с ним, переговорю и перезвоню вам.

Чтобы найти Даниеля Дэвю в некоей комнате встреч и переговоров, ей понадобилось два часа. В промежутке звонила Кэт, у которой возникла масса мыслей по поводу агентства «Потенциал». После пяти телефон зазвонил снова.

— Да, я обратилась к мистеру Дэвю. Простите, но он ничем не может вам помочь. Он проверил все папки, относящиеся к делу, но никаких сведений о женщине по имени Кэролайн Гамильтон не нашел.

Может, в таком случае он и сам к делу не относится? Я имею в виду свое дело. Но все же, допустим, ему есть, что скрывать. Трубку положили, и телефонный зуммер еще долго жужжал у меня в ухе. Я набрала другой номер. Удачно, что Энди все еще был у себя в конторе. Даже если я и ошибаюсь, на что еще мне потратить свободное время?

Глава 8

У каждой девушки должен быть знакомый, ориентирующийся в расписаниях рейсов и ценах конкурентов. Единственное неудобство в том, что если ты хочешь воспользоваться преимуществом дешевых полетов, рекомендованных Энди, приходится вставать ни свет ни заря. В городском аэропорте Доклендс, получившем название от старых доков, детище капитализма восьмидесятых годов, искусство рекламы и общественной информации уже восторжествовало над реальностью. Поначалу все это казалось блистательным возрождением. Еще бы! Новый город как Феникс возносится из трущоб девятнадцатого столетия собственным аэропортом, выкроенным из старых доков времен Виктории и Альберта[21], намереваясь взлетать оттуда, откуда Британская империя некогда отплывала. Но теперь, когда жители домов, стоящих по берегам Темзы, щедро снабжают ее воды пакетиками из-под кукурузных хлопьев, которые, размокая, становятся такими же водянистыми, как и сама река, сам аэропорт уже здорово пованивает коммерциализацией. Ее Викторианскому Величеству это вряд ли показалось бы забавным. Как, впрочем, и мне. Счетчик в кэбе нащелкал тем временем тринадцать фунтов.

На взлетной полосе сидел, поджидая меня, карликовый самолетик с пропеллерами типа «Бигглс», вещица, которую какой-нибудь «ДС-10» смог бы скушать на завтрак. Внутри было примерно как во чреве бомбардировщика. Утешало одно: самолет слишком мал для того, чтобы на него покусились террористы, а кроме того, здесь подавали шампанское.

Пролетая над Британией, я предалась размышлениям. В прошлом году примерно тем же маршрутом пролетала юная женщина, Кэролайн Гамильтон, которая встретила молодого или не очень молодого мужчину, что не принесло ей в дальнейшем счастья. Чем можно заполнить дыру, в которой она пропадала несколько месяцев? Сценарий номер один: богатый француз. Утомленная Лондоном да и самой жизнью, героиня отзывается на объявление о работе в Париже, за которую обещают хорошо заплатить, что девушке с кучей долгов за жилье, лечение и, не исключено, расходами на наркотики показалось весьма заманчивым. Она отправляется в Париж на собеседование, должности, увы, не получает, но зато знакомится с неким богатым французом. (Кто, как, где и почему— выяснится, вероятно, позже.) Обаяние французских поцелуев заманивает ее сюда еще раз, но неубедительность (или полное отсутствие) французских писем удерживает дома. Она беременна, пытается пробудить в любовнике родительские чувства, но ничего, кроме денег, не получает, ведь французы так бессердечны по отношению к женщинам, которые теряют стройность и становятся слишком уж громоздкими. И вот в результате она вынуждена вернуться в Лондон, где прогуливается однажды ночью по безлюдной набережной и, не подумав о том, что у нее теперь новый центр равновесия, падает в воду. Криминального ничего нет: фактически нет убийцы, которого можно было бы преследовать по суду. Я получила второй бокал шампанского и попыталась продумать все это еще раз.

Сценарий номер два: Кэролайн прибывает в Париж для собеседования в офис «Авиации Бельмона». Собеседование с ней проводит то ли сам этот загадочный мужчина, то ли его юристы. Он — или его заместитель — выискивает для особой работы молодую женщину: здоровую, красивую, интеллигентную, жизнелюбивую, которая не прочь хорошо подзаработать. На занудную конторскую работу она вряд ли согласилась бы. Возможно, там ей предложили нечто более интересное, более соответствующее образу, нарисованному миссис Сангер: должность сногсшибательной секретарши главы известной фирмы, составляющей расписание его встреч, развлекающей иностранных клиентов, а, возможно, и заменяющей его супругу, когда у той разболится голова от долгого хождения по магазинам. Но почему англичанка? Вероятно, во Франции его замашки слишком хорошо известны, вот и пришлось искать свежее мясцо за границей. Он встретился с Кэролайн, хорошенько рассмотрел ее во время собеседования и, как говорится, — вперед! Не успеешь опомниться, как ты уже влипла в нечто весьма далекое от того, что задумала. Она забеременела и решила, что ничего не потеряет, если сохранит ребенка. Под влиянием отцовско-собственнического чувства капиталист какое-то время содержал ее, и она провела долгое жаркое лето в парижской квартире за вязанием милых детских вещиц, с дипломатической почтой посылая открытки домой. Но тут, за месяц до рождения младенца, откуда ни возьмись, объявилась мадам Бельмон или мадам Дэвю, прознавшая о развлечениях мужа. Она фурией налетела на парижское гнездышко, учинила дикий скандал, и будущей мамочке пришлось улепетывать в Лондон, где, оценив всю безысходность своего положения, она решила покончить со всем этим, бросившись в мутные воды Темзы. Хм… Эта версия,-пожалуй, понадежнее. В ней определенно что-то есть. Итак, теперь у меня появилась история, осталось только найти подтверждающие ее факты. Офис «Авиации Бельмона», как я узнала от международного оператора, находится в промышленной зоне неподалеку от Руасси. Поскольку это не очень далеко от аэропорта, я хотела отправиться туда сразу же, но, сверившись с картой, увидела, что промзона не намного ближе, чем Руасси, а я так давно не прогуливалась по Елисейским полям, что решила сначала обосноваться в Париже. От аэропорта Шарля де Голля я на электричке доехала до города и пешочком прошлась от Отель-де-Вилля до Левобережья. Мне помнился маленький импозантный отель сразу же за мостом, напротив Нотр-Дам, с его деревянными потолочными балками и плетеными стульями Ван Гога[22]. Но время, увы, шло, хотя внешне улочки оставались все такими же. Вот и в милых маленьких гостиницах произошли перемены, появились двойные кровати, разделенные узким проходом, и пластиковые жалюзи на окнах. Теперь так повсюду, чем же Париж лучше? Романтика романтикой, а практичность и удобства тоже нужны. Я зарегистрировалась в одном из ближайших к метро отельчиков, переоделась в модный маленький сугубо деловой костюм, который захватила с собой на особый случай, и отправилась в Руасси.

Добраться туда оказалось труднее, чем я думала: метро, электричка, такси, да и само путешествие не из приятных. Вы проезжаете мимо сплошной индустриальной зоны со всем, что в ней содержится: скопления трущоб, врезанных в сельскую местность, закованные в броню фабрики и ярко окрашенные пакгаузы. Офис «Авиации Бельмона» найти оказалось не трудно. Это было самое большое здание, расположенное недалеко от дороги, с собственным маленьким ландшафтным парком. От изумрудных газонов с нарядными клумбами поднимались чистые продолговатые линии дымчато-коричневатого зеркального стекла. Прямо-таки союз «Гринписа» с индустрией. Даже таксист, явно гордясь этим видом, с воодушевлением поведал мне, что в то время как другие фирмы стараются отделить производственный комплекс от администрации (большие шишки любят работать поближе к дому), Бельмон предпочел работать в глубинке, вблизи Руасси, рядом со своим трудовым коллективом, а потому и живет здесь неподалеку. Перед фасадом здания возвышалась колоссальная статуя человека с факелом в поднятой руке, а у его ног стоял малыш, который доверчиво раскинул руки, приемля весь мир. Выглядело это изваяние дикой помесью Родена с советским реализмом.

Охранник направил меня к конторке дежурной, где я обменялась любезностями с хорошо вымуштрованной особой и с ходу заявила, что мне необходимо повидаться с мистером Бельмоном. Может быть, спасая босса от нахальной посетительницы, секретарша будет рада спровадить меня к его заместителю. Она покачала головой. Нет. Мистера Бельмона нет. «Все еще не здоров?» — поинтересовалась я. Видели бы вы, как удивленно воззрилась на меня сия особа. Сведения о состоянии здоровья босса не были, очевидно, всеобщим достоянием, это явно не то, о чем судачат в Руасси. Ну что ж делать! В таком случае, не примет ли меня мистер Дэвю? Она нахмурилась. Вам назначено? Да? Но она об этом ничего не знает… Так узнайте, сказала я, передавая ей свою визитку. Она рассмотрела ее и вернула мне. Я перевела на французский текст визитки. Она кивнула и попросила меня пока присесть. Но в том, как она это сказала, не было ничего обнадеживающего.

Первые полчаса были занятными. Стоило посмотреть на всех этих служащих Бельмона. Красивенькие, но одинаковые, будто родные детки босса, все в начищенной до зеркального блеска обуви, в деловых костюмчиках безукоризненного кроя. Женщины, казалось, особенно тщательно отбирались по единому шаблону, даже носики у них одинаково вздернуты, и на всех сползшие с переносицы одинаковые очечки. Узкие юбочки одинаковой у всех длины, чуть ниже колен, делали их шаги мелкими и дробными, а каблучки весьма чувственно цокали по полированному полу, выстукивая загадочный ритм преуспевающего бизнеса. Даже их волосы были подстрижены одинаково, будто Льюис Брукс пропустил их всех сквозь конвейер, напоследок, выстроив в ряд и собственноручно опрыскав дорогим лаком для волос.

Но и такие наблюдения быстро приедаются, тем более в предчувствии отказа. Секретарша, посматривая в мою сторону, разговаривала по телефону. Наконец, прикрыв трубку рукой, она обратилась ко мне:

— Мадам Вульф?

Я встала и оправила юбку, хотя морщинки от столь долгого сидения теперь останутся на весь день.

— У меня на линии мадам Клер, личный помощник мистера Дэвю.

Мы с мадам Клер уже встречались в эфире, хотя она об этом, возможно, не помнит. Она была не намного любезнее, чем в первый раз. Мистер Дэвю сегодня не появится. Если я напишу письмо с изложением своего дела, она попытается помочь мне сама или договорится с шефом о встрече на будущее. Я объяснила, что с будущим у меня трудности, поскольку в Париже я пробуду дня три, не больше. Еще сказала, что дело крайне важное и конфиденциальное, ибо расследуются обстоятельства смерти молодой британки, одной из прежних сотрудниц фирмы «Авиация Бельмона», и что если мистер Дэвю не сочтет возможным встретиться со мной завтра, я буду вынуждена пригласить его на собеседование в полицейский участок Руасси. Здесь последовала пауза, после которой мадам Клер попросила оставить ей номер телефона, по которому она может мне перезвонить. На этом мы и расстались. Это был не то что триумф, но я ощутила жаркое предвкушение успеха. Я вышла на улочку Руасси в середине дня.

Возвращаясь в Париж, я продолжила умственную работу. Слишком уж быстро покинула я Лондон, не успев зайти в местную библиотеку и заглянуть в общеевропейский справочник «Кто есть кто», так что в моем распоряжении были только английские газеты, предлагаемые пассажирам во время полета. Но ни в одной из них «Авиация Бельмона» не упоминалась. Типично для британцев! Варимся в собственном котле. Теперь же, на станции, в ожидании электрички, я пролистала целую стопку газет и журналов, и хотя на деловых страницах фотографий Бельмона все еще не попадалось, но отчеты его компании — на радость акционерам — мелькали тут и там. Поддержка экспортеров и местных производителей продуктов, создание дочерних компаний, словом, если верить прессе, империя Бельмона стала экономическим чудом. И не столько благодаря усилиям человека, сколько законам, по которым развивается нормальный бизнес. А сам человек, заправляющий делами всей этой империи, нуждается, по мнению миссис Сангер, лишь в целой своре личных ассистентов. Я не могла дождаться встречи с ним.

В отель я добралась часам к трем. Никто не звонил. Я сидела и ждала, но пластиковые жалюзи не улучшали настроения, ведь снаружи, в неожиданно вспыхнувшем солнечном сиянии, сверкал Париж. Самое время было малость выпить и предаться воспоминаниям. Часть дня я потратила на подъем и спуск по эскалаторам Бобура и на подсчет комков жевательной резинки, которую французы имеют обыкновение приклеивать к трубам отопительной системы. Затем, дважды перейдя Сену, я вошла в Тюильри и понаблюдала, как дети, держа на ладошках земляные орешки, кормят белок. Тем временем подступили сумерки и заметно похолодало. Я любила это время суток, да и это время года. Париж зимой выглядел как-то чище, достойнее, раскованнее, что ли, наслаждаясь отсутствием туристов. Кэролайн Гамильтон прибыла сюда (если она сюда прибыла), скорее всего, в мае, когда Париж, ожидая гостей, уже приоделся в кипень свежей зелени и цветущих деревьев, игриво светясь романтикой, навеянной мимолетными интрижками голливудских фильмов. Она, конечно, вполне могла поддаться этому настроению. Еще бы, впервые вдали от дома, а впереди целое французское лето.

Возвращаясь в отель, я прошла вдоль набережной, где дюжина цветочных магазинов демонстрировала улице свои бутоны, букеты и вьющиеся растения, а двумя кварталами дальше певчие птицы в клетках развлекали серенадами кроликов, хомячков и даже одного хорька. После всего этого гомона Левобережье показалось мне совсем тихим. Свернув на свою улицу, я увидела человека, опускавшего ставни на дверях магазина наглядных анатомических пособий. В витрине был выставлен гипсовый муляж человека с открытыми внутренностями: кишечником, мочеточниками, пищеводом, весь бело-розовый и страшно натуральный. В самом его центре, в разрезе живота уютно покоилась матка, тоже в разрезе, а в ней — зародыш, защищенный плотью и кровью матери. Он лежал, свернувшись клубочком, такой мирный, восковой и гладенький, ожидая дня своего рождения. Я решила, что это мне знак свыше.

Вернулась я к шести часам вечера, найдя сообщение от мадам Клер, поступившее минут тридцать назад. По времени все сходится. Если мир движется в согласии с моими теориями, значит, некто, чуть ли не сам Дэвю, уже успел позвонить в «Потенциал», дабы выяснить, что это за Фиона Килмартин и можно ли ей доверять. И если миссис Сангер умела быстро соображать (а она это умела), то— ясно как дважды два— связала названное ей имя с пропажей записной книжки и со мной. Так кто же мог добиваться завтрашней встречи, кроме самой воровки? Наступил переломный момент. Но если им действительно нечего скрывать, то нет причин не встретиться со мной. А если, допустим худшее, в их дровяном сарайчике припрятано нечто скверное, еще больше причин доказать интересующимся, что ничего такого плохого не было. Скорее всего, они будут рассуждать примерно так же. Я позвонила мадам Клер и узнала, что мистер Бельмон готов лично встретиться со мной завтра в 8.30 утра в своем офисе. Мистер Бельмон, по-видимому, восстанет, как Лазарь, со смертного одра. Я положила трубку и подавила вопль победного ликования. Вы же понимаете, что нет ничего опаснее преждевременного торжества — только появится ощущение подъема, как видишь, что катишься вниз. Итак, ровно в 8.30. Осталось четырнадцать часов, которые можно потратить на развлечения. Я это заслужила. Захватив путеводитель по ресторанам, я вышла. Первая остановка — бар моего отеля, для аперитива.

Кажется, он появился минут через десять после меня, иначе я наверняка сразу его заметила бы. Был в моей жизни период, еще во время связи с Джошуа, когда меня тянуло к иностранцам. Особая прелесть, конечно, заключалась тут в анонимности: никакой угрозы быть постепенно удушенной семейной жизнью. Но двигал мною вовсе не холодный расчет. Одна мысль о близости с иностранцем зажигала в моем животе маленькие огоньки: обоюдное влечение, совершенно не связанное с реальной жизнью, этакая низменная романтика. Конечно, Джошуа я ничего не говорила. Он бы воспринял это как личную обиду, хотя был тут абсолютно ни при чем. Позже, после того, как мы разбежались, влечение исчезло. Может, я просто привыкла к единоличному пользованию двуспальной постелью. Кто знает, вероятно, Кэролайн Гамильтон тоже сидела вот так в баре, когда вдруг появился великолепный иностранец.

Но первое, что привлекло мое внимание, отнюдь не его внешность, а костюм— большой и намеренно мешковатый, в каких щеголяют демобилизовавшиеся солдаты, сразу же заказав себе дорогой костюм в одной из самых модных фирм. Этот человек сидел у стойки бара и читал газету, поигрывая своим стаканом. Хм, подумала я, интересно. Пригляделась к нему получше. Он сидел на табурете в дразняще небрежной позе, не беспокоясь о том, что надо что-то поправить, фигура его была длинной и какой-то разболтанной, будто конечности не вполне подходили друг другу. Известно, что каждого человека — как женщину, так и мужчину— привлекает в противоположном поле что-то свое. Кого-то волнуют ягодицы, а кого-то — сильные, но нежные руки. Для меня важно общее впечатление. Его глаза стрельнули в мою сторону. Женщины, становясь объектом сексуального наблюдения, всегда это чувствуют, так почему же с мужчинами должно быть иначе? Лицо немного старше, чем я ожидала, но хорошо вылепленное и весьма ухоженное. Вполне стоит внимания. Да, Ханна, сказала я себе, ты и вправду сексуально озабочена! Хорошо, а почему бы и нет? Мужчины подчас целую жизнь тратят на изучение женщин. Так почему бы и мне не потратить ночь на изучение мужчины? Что в этом плохого? «Что плохого, что плохого… Все плохо!»— проворчал тихий голос. Конечно, ему хотелось бы, чтобы я призвала свою совесть, если она у меня еще есть, и не мешала дела с удовольствиями. Я прислушалась, немного подумала, затем мысленно дала Сверчку-Зануде сумочкой по башке.

Тем не менее я держалась на расстоянии до тех пор, пока не стало ясно, что интерес взаимный. Нет ничего примитивнее и грубее, чем пялиться на человека. Всем известно, что существуют более тонкие приемы. Я понимала, на что намекал Сверчок, мол, никакая это не случайная встреча, а намеренная подсадка, осуществленная злодейской империей Бельмона, где меня успели вычислить. Но если и так, они подсунули мне самого настоящего дилетанта. Да и с каких это пор шпики и опытные провокаторы носят костюмы от Жан-Поля Готье? Ну, как бы там ни было, а существует один способ это выяснить. Вот если бы я сама следила за кем-нибудь, то вряд ли позволила бы объекту своей слежки вовлечь себя в беседу. Прикончив выпивку и подойдя к бару, я непринужденно присела рядом с ним. Он не спускал глаз с газеты, но не читал ее, я это просто чувствовала.

— Привет, — весело сказала я.

— Привет?..

Он поднял глаза и слегка нахмурился, но не слишком был огорчен тем, что его потревожили. А серые глаза у него были с крапинками. Красивый.

— Может, я ошибаюсь, но такое впечатление, что вы следите за мной.

«Боже, — возопил Сверчок, — неужели твоя матушка не научила тебя правилам приличного поведения?»

Парень, казалось, обдумывал ситуацию, затем тряхнул головой, его нижняя губа чуть-чуть оттопырилась, очень по-французски, симпатично.

— Мне кажется, точнее будет сказать, что мы следим друг за другом. — Он отпил глоток из своего стакана. — И вопрос теперь в том, конечно, должны ли мы продолжать это занятие?

Мой, хоть и ограниченный (по общему признанию), опыт, подсказывал, что это совсем не тот уровень остроумия, который можно обнаружить в унылом, низкопробном, бездарно преследующем тебя хвосте. Огоньки в животе у меня вспыхнули, да и мысли приобрели некоторую игривость.

— Может, нам стоит обсудить это?

— Прекрасно. По-английски или по-французски?

Я гордилась тем, что владею французским в совершенстве, и вот гордость моя была уязвлена.

— У меня такой явный английский акцент?

— Нет, но у меня есть преимущество, о котором нечестно было бы умолчать.

Сказал он это на чистом американском английском. А потом улыбнулся, и в этой улыбке было нечто от улыбки Тома Круза, хотя, благодарение Богу, нечто более сдержанное и взрослое.

— У вас это здорово получается. Он вновь тряхнул головой.

— Нет, это не способности, проявленные в годы обучения, просто отец у меня американец. Да и по работе мне часто приходится говорить по-английски.

Так вот оно что! Несомненно, это дитя войны. Мать подцепила одного из солдат дружественной армии. Сколько же ему лет? Сорок четыре? Сорок пять? Еще недавно я считала сорокалетних выжившими из ума старцами. Выходит, что и у зрелости есть свои преимущества.

Видя, что я молчу, он спросил:

— А вы? Откуда у вас такой великолепный французский?

— От образования, от чего же еще? Слишком много лет я его изучала.

Он кивнул.

— А теперь больше не изучаете?

— Теперь нет, — ответила я нетвердо, чтобы он мог подумать, что это не совсем так.

— Хорошо. Так, может, мы возьмем еще по одной порции выпивки? Или вы предпочитаете в этих делах не торопиться?

Я подвинула к нему свой стакан и, поудобнее устроившись на табурете у бара, после небольшой паузы сказала:

— Так что же у вас, если не секрет, за работа, на которой часто приходится говорить по-английски?

Завязывание разговора, вот как это называется. Все равно что завязывание плода, только словесное.

— Я журналист. Работаю в американском журнале.

— В самом деле?

— Ну, боюсь, это только звучит красиво, а на самом деле — весьма скучно. Мои материалы по большей части финансового толка. Я европейский бизнес-обозреватель этого журнала.

И кто сказал, что жизнь никогда не преподносит сюрпризов? А ты, Сверчок-Зануда, заткнись и страдай молча.

— Нет, что вы, напротив, это весьма современно. — Я протянула руку и легко сказала: — Позвольте представиться. Ханна Вульф, работаю в охранной фирме. Рада нашему знакомству.

Он воспринял это спокойно. Должна заметить, что удар он держит не хуже тренированного боксера.

— Очень приятно. Дэвид Меркот. Итак, могу я оплатить этот заход, или вы предпочитаете платить за себя сами?

Тут оно и понеслось. Флирт Ханны Вульф и Дэвида Меркота. Я избавлю вас (да и себя) от банальной тягомотины первого получаса общения. Ухаживание, в конце концов, дело сугубо личное и, кроме всего прочего, не имеет отношения к сюжету. Достаточно сказать, что он, как все французы, обладал приятным самокритичным чувством юмора иje ne sais quoi[23], к тому же наверняка хорошо осведомлен обо всех слухах и сплетнях мира французской промышленности и экономики. Сверчок-Зануда может гордиться мной. И вот, просчитав все его достоинства, после второй порции спиртного я пригласила его отужинать. Он согласился. Назовите это как угодно, хоть шпионской школой Маты Хари[24]. Только, конечно, не сознавайтесь, что и сами вы шпионка. Сначала я попыталась побольше разузнать о его работе.

—Не часто, знаете ли, встречаешь женщин, столь живо интересующихся положением дел в европейской промышленности. Это что, профессиональная любознательность или просто хобби?

Еда была так восхитительна, что и не передать словами. Заказывал он. Я решила не смотреть на цены. Как всякий турист, я сразу же набросилась на moules[25], сваренных в вине с травами, и, чувствуя, что теряю лицо, все же не смогла запретить себе обмакивать хлеб в ароматный соус.

Проглотив последний кусочек, я вытерла подбородок салфеткой и сказала:

— Вы, кажется, о чем-то хотите меня спросить?

— Если я не ослышался, вы работаете в охранной фирме. И чем же вы там торгуете? Системами сигнализации или информацией?

Трудно лгать человеку, глядя ему прямо в глаза. Я просто улыбнулась и промолчала.

— Понятно. Все страшно засекречено. Я улыбнулась еще раз.

— Вы насмотрелись боевиков.

— Итак, вы хотите побольше разузнать об экономике в целом или вас интересует какая-то определенная компания?

Подчас он мне казался превосходным копом.

— Я понимаю ход ваших мыслей, но это не единственная причина, по которой я пригласила вас поужинать.

Он многозначительно посмотрел на меня.

— И я понимаю ход ваших мыслей. А иначе вряд ли принял бы ваше приглашение. Ваш клиент, как видно, не скупится на расходы?

— А иначе я не пригласила бы вас поужинать.

— Почему бы нам сначала не поесть, оставив разговоры на потом? Весьма рекомендую мясо молодого барашка.

Он был прав: мясо, политое чесночным соусом и помещенное на ложе из зеленого горошка и мелкого картофеля, сдобренных маслом и взбитыми сливками, а сверху посыпанное стружками пармезана — все это было, как говорится в кулинарных книгах, ravissant[26]. Потом был подан язык барашка и салат в виде ракеты, увенчанной ломтиком лимона и политой оливковым маслом. Просто, но искусно и вкусно.

Насытившись, я в упор спросила его об «Авиации Бельмона».

— «Авиация Бельмона», надо же! Мне даже немного неловко, что вам пришлось из-за этого войти в такие расходы. Да на улице, кого ни спроси, вам тотчас расскажут об этой фирме всё, что вас интересует.

— Что, все так хорошо ее знают?

— Саму фирму или ее руководителя, Жюля Бельмона? Кстати, он здесь фигура легендарная. Создал компанию на пустом, можно сказать, месте, посвятив этому всю свою жизнь. Как только закончилась война, герой Сопротивления начал поднимать из руин оккупации новую Францию. Остальное— современный фольклор.

— Война… Сколько же ему теперь лет?

— Теперь? Ох, далеко за шестьдесят, а то и все семьдесят. Не думаю, что кто-то знает о нем больше, чем я. Разве что те немногие люди, которым известны размеры его ежегодных доходов.

Семьдесят. Похоже, рушится одна из моих версий, героем которой является обаятельный бизнесмен, соблазняющий молоденьких экс-балерин. А может, он выглядит гораздо моложе своих лет?

— Как он выглядит?

Мой собеседник пожал плечами.

— Как преуспевающий бизнесмен, образованный, немного одержимый, отличный наездник.

— И отличный авиатор?

— Ну, теперь-то нет. Кажется, свою первую удачу он поймал за хвост, взявшись за газетный бизнес, начав с пары провинциальных газет, выпавших из рук коллаборационистов[27]. Думаю, он получил их в оплату за определенные услуги. Затем занялся конструированием, увлекся и электроникой — тут ему наверняка пришлось пошпионить за японцами, — а там и небесами стал понемногу завладевать. Большинство авиалиний, услугами которых вы когда-либо пользовались, принадлежат «Авиации Бельмона». Причем немалая их часть используется привилегированными особами, а потому дает огромную прибыль.

— Честен ли он?

— Ну, даже если бы он и был бесчестен, мы с вами никогда о том не узнали бы. У него, бесспорно, много друзей в высших кругах. Но так бывает со всеми национальными героями. Да и протекционизм не является уголовным преступлением, особенно если идет на пользу людям. А Бельмон именно во благо людей и действует.

— А как насчет его личной жизни? Он поднял брови.

— Послушайте, кто ваш клиент? Я тоже приподняла в ответ брови.

— Если не хотите, можете ничего мне не говорить.

— Хорошо. На десерт я бы предложил бутылочку токая. А что вам хотелось бы знать?

— Женат ли он?

— Постойте-ка… По-моему, уже третий раз. Первая его жена была убита в Германии. Вторая погибла в автокатастрофе, лет девять или десять назад. Она и их единственный ребенок, маленький мальчик. Это было для него большой трагедией. А третью жену зовут, кажется, Матильда. Они женаты, если я ничего не путаю, лет пять или шесть. Обычная история в мире большого бизнеса: богатый старик, молодая привлекательная жена. Нетипично лишь то, что союз их оказался счастливым. Кроме шуток, они, говорят, действительно преданы друг другу. Большая редкость в неравных браках.

Я почти физически ощутила в области затылка треск, с которым рушилась одна из моих теорий.

— Наверняка ваш герой не из тех, кто дозволяет шутить с собой?

— Его имя никогда не появляется в колонках светских сплетен, если вы это имеете в виду. А почему, кстати, такой вопрос? Это что, мнение вашего клиента? Нет, не говорите ничего. Я действительно достаточно насмотрелся детективов. За вашей спиной кто-то явно стоит.

— Ну, как сказать… А что вам известно о его здоровье?

Он тряхнул головой.

— Люди стареют по-разному, кто раньше, кто позже. Два года назад он еще был в полном порядке. Затем как-то сразу сдал. Два инфаркта, один за другим. Доктора велели ему сбавить обороты. Но он— ни в какую. В итоге, в прошлом году — третий удар. Никто не надеялся, что он выживет. Но на то он и Жюль Бельмон. Правда, последние дни, я слышал, ему нездоровится.

— А как насчет его компании?

— Это семейная фирма. Унаследовать ее должен был сын. Но когда он десять лет назад погиб, Бельмон начал готовить на роль преемника своего племянника. Теперь тот стал одним из директоров.

Не будучи ни в чем уверена, я спросила наугад:

— Вы имеете в виду Даниеля Дэвю?

— Ну, девушка! Я начинаю думать, что на своей работе вы агент далеко не из последних.

Я удержала себя от желания перейти на более легкий тон. Сначала работа, потом развлечения.

— Ну и как он? Достойным ли оказался преемником?

— Об этом надо бы спросить его дядюшку. Знаю только, что с его появлением компания убытков не понесла.

— Как у него с личной жизнью?

— Мне мало что известно. Разведен, кажется. Он работал пилотом в «Эр Франс». Теперь трудится на Бельмона и компанию. На мой взгляд, парень звезд с неба не хватает. Не особо яркая личность.

— А не из тех ли он, которых называют дамскими угодниками?

— Об этом, думаю, надо бы спросить у дам. Как вы считаете, не пора ли нам заглянуть в меню десертов?

Вовремя остановиться — это половина успеха. Я по-беличьи махнула хвостиком, мгновенно спрятав в дупле сознания добычу, и перешла от работы к развлечениям. Но даже Сверчок не посмел бы сказать, что я этого не заслужила. Официант принес десертное меню. Я предоставила сделать выбор своему гостю. Насытиться-то мы уже насытились, но когда нам принесли то, что принесли, у меня, честно говоря, слюнки потекли. Сначала нам подали два бокала ледяного розового шампанского, такого прозрачного, что можно было, казалось, пересчитать все пузырики. Потом, конечно, токай. И это было просто потрясающе. Думаю, что и по цене. Но какого черта! Разведчику ничего не добыть задешево.

—Итак, не пришло ли время и мне задать несколько вопросов?

— Вы мой гость и вольны во всем, — сказала я, все еще ощущая во рту пузырики шампанского.

Он внимательно посмотрел на меня, затем тоже неспешно пригубил шампанское. Интересно, подумалось мне, сколько же мы всего уже выпили? Впрочем, какое это имеет значение.

— Ну, с чего бы начать? Хотя бы с работы. Большинство французских девушек, насколько я знаю, мечтают стать стюардессами или министрами культуры. Не думаю, что среди них нашлось бы много желающих служить в охранной фирме. Как и почему вы туда попали?

Я ожидала чего-то в этом роде. Мне не впервой было слышать, мол, как это вы, такая красивая девушка, и… В общем, банальный вопрос, на который я всегда отвечала почти правдиво. Ответила так и сейчас:

— Сама не пойму. Так уж сложилось. В какой-то момент я оказалась без работы и отозвалась на объявление одной конторы, хотя бы потому, что надо было платить за квартиру. Позвонила, а мне ответил один безумный бывший полисмен, который, не задавая лишних вопросов, сразу объявил, что я уже зачислена в штат той фирмы, где он сейчас работает.

— Интересный, должно быть, мужчина?

— Да. — Я подумала о Фрэнке, подумала, что если отчистить его пальцы от пасты шариковой ручки, вообще отмыть и приодеть, то он будет весьма интересным мужчиной. — Думаю, что именно так его и можно определить.

— А чем вы занимались прежде?

Прежде! Прежде я была напористой молодой женщиной, разочаровавшейся в скучной, заводящей в тупик политике «Общего рынка» и выступавшей за более радикальные изменения мира. Оглядываясь назад, я находила эти свои действия ошибочными, а потому признаваться в них не стала.

— Ну, государственная гражданская служба. — Помолчав, я добавила:— Не слабо звучит, а-а?

— Да, не слабо, — сказал он, причем в лице его не дрогнул ни один мускул. — А почему вы ушли оттуда?

В свое время я могла бы по этому поводу произнести небольшую речь. Небольшую, но пламенную. Ну а теперь это прозвучало бы слишком помпезно.

— Да, честно говоря, надоело. Бюрократия, проблемы с полицией. Бесконечная борьба с неиссякаемой коррупцией. Наступил момент, когда мне оставалось одно: или держать свой рот на замке, или отойти в сторону. Я предпочла последнее. — Подняв глаза, я заметила ироническое движение его бровей. — Вижу, после подобных признаний вы уже не можете отнести меня к типу морально устойчивых людей, не так ли?

Он пожал плечами. Мне показалось, что он доволен.

— Ну а теперь вы работаете… Как вы это назвали? В охранной фирме?

— Ох, мне кажется, я малость перебрала, — сказала я, отпивая еще один глоток из своего бокала. — Вы удивитесь, узнав, что теперь я зарабатываю на человеческих слабостях, снимаю на «полароид» неверных жен и все такое… На свете полно клиентов, во что бы то ни стало желающих докопаться до правды, даже если эта правда, когда они узнают ее, вряд ли придется им по вкусу.

Все хорошо, Ханна, но этого достаточно. Ну-ка, девочка, отставь свой бокал. Вспомни, что ты пропиваешь деньги мисс Патрик и что никому, кроме тебя самой, не интересна твоя карьера. Сверчок вновь нахально возник из пустоты. Впрочем, на этот раз я внимательно его выслушала, после чего отпила глоток минеральной воды. Так о чем мы говорили?.. Ах да! О том, как это, мол, такая привлекательная девушка, вроде меня… Я вспомнила, что собралась поразвлечься, и попыталась предаться удовольствиям.

— Ну, что об этом говорить… У моей работы есть свои преимущества — хорошая оплата, путешествия, мужчины… Словом, возможность на белом коне прогарцевать посередине улицы. О чем еще может мечтать девушка?

Он помолчал немного. Затем тряхнул головой.

— Вы знаете, все тайные агенты, которых я когда-либо встречал, говорили примерно то же самое. Видно, и они начитались детективов,

— Ну, каков вопрос, таков и ответ.

— Нехорошо, Ханна. Я как-то сразу поверил в вашу искренность, а выходит, что все обстоит иначе.

Но, взяв определенный тон, я уже не могла свернуть с выбранного курса, даже чувственность и соблазн отступили на задний план. Я завелась. Впрочем, более серьезное обсуждение подобных тем лучше отложить до того времени, когда мы окажемся в постели, а мы все еще сидим в ресторане.

— Боюсь, это разочарует вас, но я не люблю ездить в часы пик. Или знать, где окажусь в этот день на следующей неделе.

Он улыбнулся, но было видно, что не поверил мне. Забавно, они никогда нам не верят. Это все книги, которых они начитались.

— А как насчет денег?

— Не знаю, как во Франции, а у нас в Англии считается неприличным задавать такой вопрос леди.

Он ухмыльнулся.

— Франция Францией, но я-то, если вы помните, наполовину американец. И бизнес-обозреватель.

— В таком случае вы и сами знаете, какие суммы вкладываются в безопасность.

— Ну, в общем и целом— да. Но я еще не встречал такой фирмы, в том числе охранной, где персонал получал бы столько же, сколько руководство.

— Что касается меня, то я работаю в небольшой фирме и получаю достаточно. К тому же веду скромный образ жизни.

— И никогда не подвергаетесь соблазнам?

— Вы хотите спросить, не обременяю ли я клиента, намеренно раздувая накладные расходы? — Я улыбнулась. — Абсолютно исключено, нет, никогда.

— А опасность? Вы что, никогда ничего не боитесь?

— Что это, Дэвид? Уж не собираете ли вы материал для статьи?

— Я же сказал, что впервые встретил женщину частного сыщика. Другой возможности отделить правду от вымысла у меня может и не быть.

Я покачала головой.

— Нет, не боюсь. В моей работе редко случается что-то, что заставило бы меня пугаться. Если вы думаете иначе, то ошибаетесь.

— Действительно? Даже когда вы заходите за линию фронта и оказываетесь в лагере неприятеля?

Я пожала плечами.

— Ну, подобное может случиться с человеком любой другой профессии.

— А что может случиться, если Жюль Бельмон имеет свои секреты и не хотел бы, чтобы о них знали другие?

— Да ничего плохого не случится. Наоборот. Если я обнаружу, что такие секреты есть, то мне будет что поведать своему клиенту.

Он на момент задумался, затем рассмеялся.

— Хорошо бы до этого не дошло. Ну что, размахнемся еще на кофе и кальвадос или мне пора просить официанта подать нам счет?

— Ну, гулять так гулять! Заказывайте!

Я воспользовалась антрактом, дабы сходить попудрить носик.

В зеркале отразилось призрачное и расплывчатое лицо. Чтобы слегка взбодриться, я умылась холодной водой. Сверчок, как всегда, прав. Хотя, если разобраться, это не столько опьянение, сколько накопившаяся усталость. И, если быть честной до конца, еще нечто подспудное. Мы вроде бы хорошо начали. Достаточно осторожно, чтобы кое-какой пыл сохранить и на ночь, ожидавшую нас впереди. В нашем с ним общении тлели неугасаемые угольки, готовые разгореться в костер, но, должна сознаться, тепло от них уже и сейчас согревало меня. Все-таки, что ни говори, а десять месяцев— это приличный срок для воздержания, хотя и практикуешь частые поездки на велосипеде. К тому же, как сказано, я держала его за иностранца, связь с которым меня ни к чему не обязывает.

Раскрыв сумочку, я принялась за реконструкцию лица. Когда я перешла к глазам, рука — то ли спьяну, то ли от нервной взвинченности — дрогнула, и щеточка с тушью для ресниц задела глазное яблоко. Тише, тише, Ханна, не так уж ты пьяна, одни нервы. Или это от неуверенности в себе? В своих решениях? Может, такие решения для тебя слишком грубы, слишком непристойны? Кто знает… Возможно, и он испытывает то же самое. Но иные мужчины говорят, что это большое облегчение— встретить женщину, берущую инициативу в свои руки. Теперь, Ханна, ты можешь в это поверить, поскольку сама выступаешь в роли искусителя. Так возьми себя в руки, соберись. Беда, что, затеяв подобную авантюру, я слишком уж нервничаю. Тут нужен холодный разум. Хотелось бы обсудить с ним еще кое-что, но только не до того, а после.

За кофе и кальвадосом поговорили о нем. Меня его рассказ далее растрогал. Родился и вырос в Нью-Йорке. Отец— адвокат, склонен был защищать левых, что в Америке пятидесятых могло принести моральное удовлетворение, но никак не средства к существованию.

— Когда он погиб в автокатастрофе, мне было семнадцать, и в банке на нашем счету почти ничего не оказалось. Семейство моей матушки к тому времени уже кое-как устроилось, она вернулась во Францию, а ее брат устроил меня в бизнес-школу.

— И когда вы уехали из Штатов?

— Десять лет назад.

— Что-то случилось?

Он поплескивал своим кальвадосом в стакане.

— Ну, это касается только меня.

— У вас, выходит, тоже есть тайны? Он пожал плечами, ничего не ответив.

— Ладно. Поставим вопрос иначе. Она вас оставила, или вы ее?

На это раз он улыбнулся.

— Я ее оставил. Но скорее всего потому, что она готова была оставить меня.

— А сейчас?

— Сейчас работаю. Как и вы. Еще кофе?

Я взглянула на часы: почти двенадцать. Официанты потихоньку приводили в порядок соседние столики. В дорогих ресторанах это самое большее, что они могут позволить себе, намекая гостям, что уже поздно.

— Может, нам всем пора в постельку?

Фрейдистская оговорка, так это, кажется, называется. Но слово не воробей — вылетело, не поймаешь. Он из вежливости пропустил это мимо ушей.

— Да, пожалуй, вы правы.

Затем последовала пауза, переполненная тем не менее жизнью. Он смотрел на меня. Я открыла было рот, чтобы сказать хоть что-нибудь, но слова застряли где-то в середине гортани. Мне всегда было немного неловко смотреть на краснеющих женщин. Ужасно, должно быть, чувствовать, как твои тайные мысли проступают наружу. Я улыбнулась ему. А он улыбнулся мне. Я восприняла это как одобрение, и в животе тотчас вспыхнули огоньки. Чего же ты ждешь, Ханна? Чего ты хочешь? Я задумалась. Если тайные намерения не выйдут наружу, это будет выглядеть трусостью, которой ты потом не простишь себе. Так вперед, шепнул мне внутренний голос. В конце концов, самое страшное, что он может сделать — отказаться.

—Это был прекрасный вечер. Не хотите ли,

чтобы он продолжился, переходя в ночь?

Улыбка слиняла с его уст, он покачал головой и сказал:

—Простите, Ханна, но сегодня мне еще надо кое с кем повидаться.

Глава 9

Выспалась я прекрасно. Перед сном, помнится, выпила пинту воды, так что когда в шесть утра на руке у меня зажужжали часы, я не чесала макушку, а сразу вспомнила о предстоящем визите к Бельмону. Заказав завтрак в номер, я вскоре получила целый кофейник горячего кофе и неизменные во Франции круассаны. И с аппетитом поела. А чего вы ждали? Пары абзацев с описанием того, как я, после унижения в ресторане, насилу доползла до постели и всю ночь проплакала в подушку? Ну, простите, если не оправдала ваших надежд. Но даже если бы все так и было, я вряд ли стала бы это описывать. Впрочем, дело-то не такое уж важное. Конечно, досадно. Не слишком приятно обнаружить, что чары твои недостаточно сильны. Но разве равенство полов предполагает, что женщина всегда получает желаемое? За что боролась, а то и напоролась… и никто не умер… волков бояться — в лес не ходить. Припарка из клише — штука весьма действенная. Могло быть и хуже. Главное, что в итоге я раздобыла полезную информацию. Да и счет, по счастью, мне не пришлось оплачивать полностью, поскольку половину расходов мой гость взял на себя. Если вдуматься, то это только справедливо, ибо раз леди не получает вас, то хотя бы частично возместите ее расходы. Я, конечно, отказывалась, но, боюсь, из одного только приличия. Меня ужасала мысль, что я шикую на деньги мисс Патрик, меню которой, подозреваю, было весьма и весьма скромным. В конце концов то, что мы заплатили каждый за себя, дало мне возможность сохранить лицо и позволить себе взять такси до отеля. Я оставила его, когда он получал в гардеробе свое пальто. Даже не помню, не забыла ли я попрощаться с ним. Пускай! Зато я выказала себя гораздо более независимой, чем была на самом деле, проявив толику безумия. Это называется подтекстом: искусство высказаться, не прибегая к помощи слов. Зрелые мужчины обычно не испытывают с этим трудностей. Но, кроме всего прочего, я дала ему понять, что не стремлюсь ни к семейным отношениям, ни к длительной связи. Ну а теперь, теперь, Ханна, вспомни, что Бог помогает тем… Ну все, хватит! Чтобы скинуть с себя всю эту одурь, я резко встала и приняла душ. Мой Сверчок ожидал меня с полотенцем. Я обещала ему и далее жить в воздержании, хотя бы во имя исполнения служебного долга, и мы помирились. Пора возвращаться к работе.

Добралась я до места к восьми. Руасси был окутан туманом. Железный человек перед фасадом грандиозного здания потерял из виду свой факел, мне даже подумалось, что это так и было задумано. Светоч, мол, светочем, а проза жизни состоит в другом. Тайная политика индустриального монстра. В здании, куда я вошла, детки Бельмона уже семенили ножками, бегая туда-сюда. На меня это вновь произвело впечатление. Точно в 8.26 секретарша окликнула меня. Не соизволю ли я подняться на третий этаж? Ассистент мистера Бельмона вас там встретит.

К стыду своему, я ожидала увидеть мужчину. Но это была женщина. Она стояла в центре коридора напротив дверей лифта, и одного-единственного взгляда было достаточно, чтобы понять, насколько она презирает меня. Кто я для нее? Какая-то дамочка, явившаяся без приглашения, не более того. Ну прямо-таки Цербер[28] у адских врат. Я смиренно последовала за ней. Ей, похоже, было здорово за пятьдесят, но она выстукивала каблучками мелодию не менее чувственную, чем ее молодые сотрудницы внизу, да и фигурой вполне соответствовала местному стандарту. Если верить Дэвиду Меркоту— впредь именуемому, мягко выражаясь, предохранителем, — Бельмон начинал с нуля где-то в конце сороковых. Значит, сей дракон в те времена был юной девчушкой, готовой жизнь отдать за возрождение Франции. Как видно, она взрослела, расцветала и старилась вместе с фирмой. Не исключено, что в свое время вынашивала планы стать хотя бы третьей мадам Бельмон. Тщетно. Не этим ли можно объяснить агрессивность, с которой она относится к молодым женщинам?

Кабинет босса невозможно было проглядеть. Коридор упирался в массивную дверь темного дерева с бронзовыми накладками, достаточно широкую, чтобы из нее можно было вынести гроб.

Сразу за первой дверью, перед входом в святая святых, располагался сторожевой пост Цербера. Указав мне на стул, она взглянула на часы. Когда маленькая стрелка достигла шести, она нажала потайную кнопку под крышкой стола. Затем, склонившись к переговорному устройству, доложила:

— Мистер Бельмон. Посетитель, которому вы назначили прибыть в восемь тридцать, уже здесь.

В ответ послышалось какое-то бормотание. Она встала и жестом предложила мне сделать то же самое, после чего открыла дверь, вошла впереди меня и провозгласила:

— Мадемуазель Вульф.

Войдя и услышав за спиной тихий звук закрывшейся двери, я устремила взор вперед, на громадный письменный стол. Он был пуст.

Мистер Бельмон сидел в стороне, в кожаном кресле, рядом на столике перед ним стояла чашка кофе. Он казался крошечным на фоне своего огромного кабинета. Я долго шла по мягкому ковру в его сторону. По мере моего приближения он становился все выше, суше и старше, сильный человек, подкошенный нарушениями сердечного ритма. Ну, прямо Алек Дуглас Хоум, подумала я в первый момент, разве что британский премьер-министр носил ермолку, будто навеки присохшую к черепу. Мумификация, подумала я в следующую минуту. Он протянул мне руку. Я постаралась не слишком сильно жать ее, страшась, как бы она не рассыпалась в прах. Передо мной сидел национальный герой, человек, который поднял Францию из руин войны и упорно вел ее к процветанию. А теперь у этого человека, пережившего три инфаркта, сил, казалось, не хватит даже на то, чтобы поднять чашку с кофе. Стоит ли удивляться, что я спросила себя: неужели это произойдет с любым из нас? Со мной, например? Каждое утро, просыпаясь, обретать себя в этом тяжело двигающемся теле… А где же тот молодой человек с сильными руками, который подкладывал динамитные шашки под нацистские поезда, причем чуть не под носом у неприятеля? А ты, лапа, что ты делал на этой войне? И чего там было больше: романтики или страданий? Я вроде бы все время хотела поговорить с тобой об этом. Но у нас так и не нашлось на это времени.

— Доброе утро, мисс Вульф. Надеюсь, вы извините меня, что не встал вам навстречу. Мне немного нездоровится.

Кто бы стал спорить! Вблизи особенно были заметны морщины и обвисшая кожа, но глаза оставались яркими, а голос— удивительно сильным. Чувствовалось, что под немощной плотью все еще обитал сильный и пламенный дух. Он напомнил мне о теории увлажнения. Мол, если вымочить старика в «Бэби био», все старые покровы отпадут, а под ними окажется совсем молодой человек. Но когда это было, чтобы?.. Я подумала о своей красивой маленькой танцовщице. Нет, их просто невозможно представить вместе. Это я и предчувствовала, услышав о его возрасте.

— Вы англичанка. Но моя помощница сказала, что ваш французский достоин похвалы.

— Надеюсь, что он достаточно сносный.

— Но я же слышу, он превосходен. Я аплодирую вам. Из почтения к старику согласитесь поговорить с ним на его языке. Хочу принести свои извинения за то, что не смог встретиться с вами раньше.

— Благодарю, что сейчас нашли для меня время.

— Да, хорошо, но от своей помощницы я слышал, что у вас какое-то важное дело. Итак, чем могу вам помочь, мисс Вульф? На вашей визиткой карточке значится, что вы частный детектив. А я человек скорее общественный. Ума не приложу, какое общее дело могло между нами возникнуть?

В отличие от своего престарелого собеседника, я держалась просто. Ни на что не намекала, сказала только, что нуждаюсь в некоторых сведениях. Не успели меня нанять для розысков пропавшей девушки, Кэролайн Гамильтон, как выяснилось, что она, имея восьмимесячную беременность, погибла. Теперь мой клиент хочет знать, почему она погибла. Для выполнения этой работы мне необходимо выяснить, кто был отцом ребенка и где девушка провела последние семь месяцев жизни. Через агентство по трудоустройству «Потенциал» я вышла на компанию «Авиация Бельмона». Старик слушал внимательно, не сводя с меня глаз. И я невольно вспомнила о визитах героя одного детектива— Филипа Марло — к больному генералу Стернвуду, где сыщик пил отборный коньяк старика, но так и не смог подвигнуть его на обуздание своенравных, заблудших дочерей. Кончилось тем, что генерал еще глубже погрузился в пучины горя. А Марло так и не выяснил, кто убил шофера. Частный сыщик и богатый старик: обычная детективная парочка. Будем надеяться, что Бельмон не похож на Стернвуда. Когда я договорила, он откинулся на спинку и несколько минут молчал. «Можешь думать, Ханна, что я непростительно стара, но поверь, что я далеко не идиотка» — это было любимое изречение моей матушки во время ссор и конфликтов. И к чему это мне вспомнилось именно сейчас?

— Скажите мне, мисс Вульф, могу ли я сделать из всего рассказанного вами вывод, что это вы звонили в офис моего племянника два дня назад?

Я не видела причин для того, чтобы и дальше выдавать себя за Фиону Килмартин, а потому сказала, что так оно и было.

— Прошу прощения, но он вряд ли смог бы вам чем-то помочь, поскольку Кэролайн Гамильтон никто никогда в компанию «Авиация Бельмона» на работу не нанимал, так что он был абсолютно точен в том, что велел вам передать.

— Значит, она была нанята вами? — сказала я спокойно, в то время как сводный оркестр полисменов и сыщиков наигрывал в душе моей «Аллилуйю».

— Да, это я нанял ее. Но, помнится, на очень краткий срок, а потому не уверен, что сумею быть вам полезным.

— Хотя бы расскажите, что произошло…

— Конечно. Ну, как вы уже выяснили в ходе своего расследования, я, действуя через фирму «Авиация Бельмона», обратился в лондонское агентство «Потенциал», дабы они опубликовали мое объявление о найме. Как вы, вероятно, заметили, и объявление, и собеседование были направлены на отбор девушки, которая обладала бы определенными качествами. Я понимаю, такой метод предложения работы не мог не вызвать у вас подозрений. Думаю, если вы узнаете правду, она вам, вероятно, поможет. Хотя девушка и нанималась через компанию, но исключительно для работы в моей семье. Как бы это поточнее назвать?.. Ну, скажем, мы искали общительную компаньонку для моей жены Матильды. Полагаю, мне придется объяснить вам некоторые семейные обстоятельства более полно. Мы с Матильдой состоим в браке около шести лет, и все это время пытались обзавестись ребенком. Жена гораздо моложе меня, но медицинская наука, увы, не глядит на возраст. И после многочисленных исследований выяснилось, что в организме Матильды есть определенные отклонения, не позволяющие ей зачать. А с тех пор, как мое здоровье пошатнулось, что стало особенно очевидно в прошлом году, мы поняли, что обречены на бездетность. Меня это огорчило, но не так сильно, как Матильду. Я смирился с возможностью умереть бездетным уже несколько лет назад, после смерти единственного сына. Но у меня всегда была моя работа, позволявшая как-то это переносить. А вот жена… ну, она переживала это гораздо тяжелее. Доктор посоветовал ей уехать, немного попутешествовать, но тут я начал болеть, и она не захотела надолго покидать меня. Матильда еще полна сил, у нее много свободного времени, так что я — мы — подумали, что молодая компаньонка, умная и не лишенная обаяния, поможет ей справиться с депрессией. Жена превосходно говорит по-английски, она, знаете ли, много лет проработала в компании переводчиком, да и вообще очень любит Англию. К тому же— надеюсь, вы сумеете это понять— мы не горели желанием сделать ее недомогание добычей прессы и ТВ, которые тотчас распространят эти сведения по всей Франции. Таким образом, давая объявление о найме в Англии, мы полагали, что избежим этого. Я не сомневался, что если мы сумеем найти подходящую молодую особу, возможно, с теми же интересами, что и у моей жены… Ну, так или иначе, желающие отозвались. Кэролайн Гамильтон была одной из первых, с кем нам довелось познакомиться. Она обоим нам сразу понравилась. Особенно моей жене, которая, как и эта девушка, интересовалась балетом, в свое время даже подумывала заняться им профессионально. Словом, у них с Кэролайн сразу же нашлось много общих интересов.

Тут он умолк, и сил, чтобы поднять чашку, у него оказалось достаточно. Отпив немного кофе, он продолжил:

— Лично вы с Кэролайн, если не ошибаюсь, никогда не встречались? А жаль. Это была удивительная женщина, живая, правда, немного своевольная в каком-то смысле, но очаровательная и полная энергии. Казалось, она готова к переменам, способным изменить ее будущее, к новым дружеским связям. Вообще это была сильная личность. Совсем не то, что Матильда. Словом, она подходила нам по многим показателям. В течение следующих двух месяцев мы встречались с ней неоднократно. И с каждым разом она все больше нравилась нам. В конце апреля мы предложили ей работу, она согласилась. Приехала почти сразу же. И первые шесть или восемь недель все шло просто превосходно, работа ей нравилась. Потом что-то резко изменилось. Подчас она становилась какой-то отстраненной, жаловалась на усталость, часто болела.

Мы, естественно, были обеспокоены. Матильда даже предлагала ей обратиться к врачу. Однако вскоре необходимость в этом отпала: вы, конечно, знаете, что с ней случилось. Когда она сказала нам о своей беременности, мы были просто потрясены. Особенно, жена, которая, как вы понимаете, была страшно огорчена. Конечно, я предложил Кэролайн некоторую финансовую поддержку, в чем она, вероятно, нуждалась, но было ясно, что у нас ей оставаться не стоит. Для Матильды это было бы слишком болезненно. Да и сама Кэролайн не хотела оставаться. Она уехала, насколько я помню, в начале июля. С тех пор мы ничего о ней не слышали. Нет нужды говорить, что мы часто вспоминали ее, гадая, что с ней случилось. Я теперь, увы, это знаю. И могу только одно сказать, что глубоко скорблю. Она была слишком юной для такой трагедии.

Бельмон умолк. Рассказанная им история связывала кое-какие концы. Приехала, работала здесь, затем исчезла. Календарно все сходится. Но меня терзал еще один вопрос. Хотя бы о брачных отношениях Бельмонов. Желание завести детей предполагает наличие сексуальной жизни супругов. Как это говорил Меркот о Матильде? Молодая, привлекательная и преданная… Нет, воображение в таких случаях отказывает мне. Не могу представить их на брачном ложе, как не могла в свое время представить своих родителей, занимающихся любовью. Но в конце концов это дело не мое, а Бельмона. Нет сомнений, что, дожив до его возраста, я тоже буду поругивать тридцатипятилетних, полагающих, что они имеют монополию на плотские наслаждения. Да и нет у меня оснований не верить ему.

Я очень надеялась, что мне удастся еще что-то выяснить. Но когда это, Ханна, тебе что-нибудь подавалось на блюдечке? Давай-ка, засучивай рукава, начинай трудиться.

— Она не говорила вам, кто отец ребенка?

— Мы не спрашивали, а сама она ничего об этом не говорила.

— А не делилась ли она с вами своими соображениями по поводу того, что намерена сохранить беременность?

Он молчал с минуту, затем проговорил:

— Могу только одно сказать: она не давала нам повода думать, что собирается поступить иначе.

— И не говорила, куда поедет?

— Нет.

— Еще я хотела бы спросить вас насчет денег. От близких Кэролайн мне известно, что до того, как она оставила Англию, с деньгами у нее было неважно, накопились большие долги. Говорила ли она вам об этом?

— Да нет, почти не говорила. Но у нас создалось впечатление, что некоторые материальные трудности у нее могли быть, да.

— А вы заплатили ей?

— Конечно. Мы же были ее нанимателями. И сполна оплатили ей все эти восемь недель работы.

А когда она уходила, выплатили выходное пособие за шесть недель. Кроме того, я предложил ей еще денег, но она отказалась. Помнится, я тогда подумал, что отец ребенка, кто бы он ни был, вероятно, способен обеспечить ее, и больше на этом не настаивал.

— А сколько вы ей выплатили в целом?

— Хм… Боюсь, не смогу сказать точно. Но речь, кажется, шла о годовом окладе в триста тысяч франков. Так что за три с половиной месяца это выходит что-то около ста тысяч.

Что соответствует десяти тысячам фунтов стерлингов. Малость побольше, чем потребовалось для оплаты ее жилья за три месяца и выплаты прочих долгов. Но в таком случае она вполне могла отложить что-то и на черный день. Впрочем, как ни считай, все равно выходит колоссальное вознаграждение за столь, в общем-то, легкую и приятную работу. Я сказала об этом, и Бельмон улыбнулся.

— Мисс Вульф, как вы, вероятно, догадываетесь, я человек богатый. И в силах оплачивать то, в чем нуждаюсь. А я хотел нанять хорошую девушку. И сделать так, чтобы она ценила эту работу.

— Имеете ли вы хоть какое-то представление о том, что она делала с деньгами?

Он нахмурился, будто сама постановка вопроса была ему неприятна.

— Нет, ни малейшего представления. Я просто платил, по ее просьбе перечисляя деньги в парижский банк. А уж как она распоряжалась своими деньгами, это ее дело.

— И с тех пор, как она в начале июля ушла от вас, вы ничего больше о ней не слышали?

— Нет, не слышал.

— А вы не находите это странным? Я имею в виду, что вы были столь щедры к ней, а она… Неужели вы не надеялись, что она хоть как-то будет поддерживать связь с вашей семьей?

— Я старый человек. Пути молоденьких женщин — нечто для меня загадочное. Я уже упоминал, что Кэролайн была сильной личностью. Я ни на минуту не мог допустить мысли, что она не сумеет выстоять в этой жизни. По совести говоря, я был даже благодарен ей за молчание. Ее новости, как вы понимаете, могли еще больше расстроить Матильду, которая и без того слишком слаба.

— А вы уверены, что Кэролайн не входила в контакт с вашей супругой?

— Конечно, уверен, мисс Вульф. Если бы это было так, жена мне непременно сказала бы.

— Вы уверены, что она всегда откровенна с вами?

— Не думаю, что должен…

— Извините, просто я вспомнила… ну, вы говорили, что за время пребывания Кэролайн в вашем доме они с мадам Бельмон успели привязаться друг к другу. Вот я и подумала, не могли ли они перекинуться парой слов без вашего ведома.

— Мисс Вульф, я понимаю, вам необходимо выяснить, что случилось с этой бедной девушкой, но я уже сказал все, что знаю. Все, что мы знаем.

Кэролайн Гамильтон ушла отсюда в начале июля, и с тех пор мы ничего о ней не слышали. Простите, но больше ничем вам помочь не могу.

Это был первый намек на то, что сидящий передо мной старик — фигура куда более серьезная, чем умучивший себя диетами Морис Шевалье[29]. Я выдержала небольшую паузу и спокойно спросила:

— А нельзя ли мне переговорить об этом с вашей женой?

Он улыбнулся.

— Увы, боюсь, что нет. Мне казалось, я достаточно ясно дал вам понять, что моя жена нездорова. Не хочу, чтобы ее хоть чем-то беспокоили. Я сам до сих пор скрываю от нее новости о трагической смерти Кэролайн.

— Поверьте, я не скажу ей об этом. Я бы просто…

— Виноват, мисс Вульф, но мой ответ — нет.

Я признала свое поражение и взялась за сумочку, но считала, что минута прощания еще не настала.

— Еще один вопрос. Ваш племянник, Даниель Дэвю. Предполагаю, что он знал об этой истории?

— Конечно.

— Участвовал ли он в ней на какой-либо стадии?

— Только однажды, но боюсь, что я…

— Поймите, мне необходимо разузнать обо всех мужчинах, с которыми она хоть раз входила в контакт. Я просто удивляюсь…

Речь свою я прервала намеренно. Он улыбнулся.

— Боюсь, в таком случае вы будете слишком перегружены работой. Надеюсь, вам хорошо платят за подобные услуги? — Потом, уже без улыбки, добавил: — С весны мое здоровье резко ухудшилось, и я не могу теперь справляться со своими обязанностями столь же успешно, как прежде. Мой племянник помогает мне в части заключения договоров.

— Так он встречался с Кэролайн?

— Да.

— У них были хорошие отношения?

— Мисс Вульф, я понимаю, что вы делаете свою работу, но если вы спросите меня, мог или нет мой племянник быть отцом ребенка, то я вам категорически отвечу, что нет, не мог. Догадываюсь, о чем вы спросите дальше, и сразу же говорю: нет, его здесь нет. Вчера вечером Даниель вылетел по делам в Токио. Но дней через десять он вернется и будет, несомненно, рад лично обсудить все это с вами. А теперь, если позволите, я бы обратился за содействием к своему секретарю…

Аудиенция, как видно, была закончена. И тотчас, как по мановению волшебной палочки, дверь растворилась и на пороге появился Цербер. Бельмон вновь протянул мне руку, то же самое холодное сухое прикосновение. Все равно что обменяться рукопожатием с игуаной, подумала я, хотя ни с какими игуанами никогда близко не общалась. В лифте я все еще размышляла о рептилиях. Вот уж у кого нет никаких сложностей с беременностью. Просто отложит яйцо и лежит на нем. Мадам Бельмон могла бы даже сидеть на нем.

Погода заметно ухудшилась. Представляю, что ты чувствуешь, бедняга, подумала я, стоя под козырьком парадного подъезда и наблюдая, как смешной толстяк спешит куда-то, съежившись под струями дождя и неуклюже перепрыгивая через лужи. Нет нужды говорить, что зонтика у меня с собой не было. Вернувшись в вестибюль, я попросила дежурную вызвать для меня такси, присела неподалеку от выхода и призадумалась, что же мне делать дальше.

Происходит полная чепуха. Если Бельмон говорит правду, я теряю самую перспективную версию. И тогда остается только вылететь домой, перевести дыхание, с недельку побросать кости и, если все время будет выпадать шестерка, начать играть заново. Попробовать разве, — пока Даниель Дэвю витает в японских облаках — пробраться к мадам Бельмон и выслушать ее версию компаньонства и плодородия англичанки. Вопрос только в том, куда пробираться.

Девушка за конторкой сказала мне, что такси прибыло. Я подхватила сумочку и покинула «Авиацию Бельмона». Снаружи все еще лило. Интересно, сколько это будет стоить— доехать до самого Парижа? Нет, после вчерашних расходов надо быть малость поэкономнее, хватит тебе шиковать на деньги безутешной мисс Патрик. Я назвала таксисту ближайшую железнодорожную станцию, уселась на заднее сиденье и стала смотреть на дождь.

Глава 10

Я никогда не верила в судьбу. Лучше уж самому поломать себе жизнь, чем верить, что все предопределено свыше и ты всего лишь фишка в чьей-то неведомой игре. Поэтому все случившееся через минуту я склонна рассматривать как пример позитивного нигилизма: событие, не имеющее никакого смысла, кроме того, который другие, в данном случае я, в него вкладывают.

Прямо перед нами был припаркован сияющий черный лимузин такой величины, что владелец спокойно мог бы сдавать его часть в субаренду. Залезая в такси, я, как ни странно, не обратила на него внимания. В тот момент я слишком была обеспокоена состоянием своего вымокшего костюма, так что детектив во мне на какое-то время потерял бдительность. Но не заметить ажиотаж, возникший в фойе «Авиации Бельмона», было просто невозможно.

Первым появился охранник с огромным черным зонтом. Он подошел к задней дверце лимузина и замер там в ожидании, раскрыв над головой зонт. Затем возник другой человек, скрывающийся под шляпой, и тоже раскрыл огромный зонт. Он расположился возле выхода. Прошла целая минута, в течение которой ничего больше не происходило. Со стороны это напоминало массовку, ожидавшую момента, когда можно будет поочередно ворваться в музыкальное действо «Американцы в Париже танцуют под дождем». Увы, звезда этого шоу сама не плясала. Малость староват, хотя отнюдь не инвалид: для человека, который всего пятнадцать минут назад не мог толком ответить на рукопожатие, ходил он довольно прытко. Одет он был в элегантное черное пальто с поясом и поднятым воротником, на голове не менее элегантная фетровая шляпа. И тридцати секунд не заняло у него путешествие от дверей офиса до машины. Причем держатели зонтов защищали босса так усердно, что ни одна дождевая капля на него не упала. Кроме того, в течение этого времени никто не входил в здание и не выходил из него. Было такое впечатление, что весь персонал трепетно приник к оконным стеклам, провожая своего господина взглядами и желая ему доброго пути. Но миссис Дэнверс, вне всякого сомнения, даже в такие минуты призывает всех вернуться на свои рабочие места.

Дверь лимузина захлопнулась, оставив охранника стоять под дождем. Шоу закончилось. Я была так основательно увлечена сим зрелищем, что чуть не пропустила следующий акт. Таксист, все это время сидевший как загипнотизированный, только теперь, когда лимузин бесшумно отъехал, очнулся и, обернувшись, спросил:

—Так куда, вы сказали, мы едем?

Вы, надеюсь, поймете меня, если я сознаюсь, что ощутила некоторую дрожь профессионального наслаждения, услышав собственную реплику:

— Я передумала. Едем за той машиной.

И мы тотчас тронулись и поехали, хотя таксист вполне мог заявить, что ни каскадером, ни автогонщиком не является, или поинтересоваться цветом денег, которыми я собираюсь расплачиваться за его мастерство и умение маневрировать на большой скорости. Этот— нет! Этот взял с места в карьер. Я по опыту знаю, что любой водитель такси — это как первое свидание — или оправдывает ваши надежды, или оказывается настоящим бедствием. Однако после вчерашнего вечера я заслужила романтическую разрядку. Он стрельнул в меня быстрым взглядом и с небрежностью бывалого профессионала спросил:

— Мы как? Демонстративно? Или будем держать дистанцию?

— Держите дистанцию, — сказала я, тоже пытаясь выглядеть так, будто для меня погоня и преследование— дело чуть ли не каждодневное. — Вижу, вам такое не впервой.

Он бросил на меня взгляд, какой французы приберегают для безногих лягушек, налипших на колеса и грозящих пустить машину юзом.

Первые десять минут или около того все шло так, как это показывают в боевиках. Столь огромный и блистающий лимузин потерять из виду не так уж просто, тем более что в индустриальной зоне движение было умеренное. Мой лихой водила, который, очевидно, смотрел те же фильмы, что и я, закурил сигарету и расслабленно откинулся на спинку сиденья, без усилия держа дистанцию. Но промзона Руасси скоро кончилась. Левая сторона предлагала возвратиться в Париж, правая же — манила указателем дальнейшего маршрута и выходом на автостраду. Лимузин шел по правой стороне, а потому скоро свернул на трассу и стал набирать свою настоящую скорость.

Автострада сразу покажет, кто здесь рядовой автолюбитель, а кто профессионал, если не сказать — гонщик. Лимузин сразу выехал на скоростную полосу и пошел себе, ни на кого не оглядываясь. Расстояние между нами начало увеличиваться. Уж сколько времени прошло, а я до сих пор помню, как стали увлажняться мои ладони. Таксист двинул в середину трассы, приспустил стекло, выкинул окурок, после чего сосредоточился на дороге, и тело его теперь было напряжено. Первые десять минут мне казалось, что мы вот-вот их потеряем. Но небольшая машина имела сильный мотор, и дистанция между нами постепенно начала сокращаться. Я со смутным удивлением подумала об ограничении скорости и о том, как отнесся бы важный бизнесмен, вроде Бельмона, к попытке постового указать ему на нарушение правил дорожного движения. И вообще, почему он так гонит? Ведь он же не знает, что его преследуют. Дистанция между нами выдерживалась постоянная, и шикарный зад лимузина мы своими фарами отнюдь не озаряли. Ландшафты французских предместий, проносившиеся мимо, ничем не отличались от всяких других ландшафтов, мелькающих за окнами машины, мчащейся на большой скорости. Я испытывала сильное возбуждение от погони и от того, что ситуация все больше напоминала кинобоевик. Так мы гнали еще некоторое время, и когда миновали поворот к аэропорту Шарля де Голля, я впервые подумала о материальном обеспечении затеянной мною авантюры.

Взглянув на счетчик, я обнаружила, что он успел навертеть сто девяносто семь франков, а маленький циферблат справа сулил быстрое увеличение этой цифры. Смекнув, во что мне обойдется погоня, я ужаснулась. Прилетев, я обменяла в аэропорте сотню фунтов на франки, но все это время жила не по средствам и сегодня намеревалась обменять в банке еще. После вчерашних поездок на такси, выпивки и доли в оплате ужина от одной сотни франков почти ничего не осталось. Я пропустила банкноты сквозь пальцы. Революционерка Делакруа[30], размахивая флагом, четыре раза ткнула в меня своими титьками. Четыреста франков.

Плюс еще кое-какая мелочь… А ведь придется добавить таксисту за сообразительность и готовность к участию в погоне. Счетчик уже показывал двести пятьдесят франков и продолжал наращивать обороты. Интересно, как они там, в боевиках, решают эти проблемы? Я, например, ни в одном фильме подобной ситуации не видела. А лимузин перед нами на крейсерской скорости продолжал свое самоуверенное и независимое перемещение в пространстве. А что это говорил мне сегодня утром в Руасси тот, первый таксист? Пока одни финансовые магнаты стараются устроить свою контору поближе к дому, Бельмон работает в глубинке, вместе со своим трудовым коллективом, да и живет неподалеку от Руасси. Неподалеку! Господи, спаси и помилуй!

Теперь я смотрела не столько на автотрассу, сколько на циферблат счетчика. Сантимы отщелкивались слишком быстро. При скорости сто пятьдесят километров в час за минуту нарастал чуть ли не фунт. Еще двадцать минут такой погони, и я практически останусь без денег. Великолепно! Неужели все классически возвышенные моменты моей жизни вечно будут превращаться в жалкий и ничтожный фарс? Я начала мысленно готовить небольшую речь о личных чеках и ценности английского фунта стерлингов, а счетчик все накручивал и накручивал, будто давно истомился по работе. Мы уже наездили на триста франков, когда шофер вдруг выругался и ударил по тормозам. Я проглядела момент, когда лимузин, до того ровно маячивший перед нами, свернул на боковую дорогу. Свет задел указатель, и я успела заметить лишь одну букву «С», с которой начиналось название местности. Где это? Куда?.. Господи, сделай так, чтобы это было не слишком далеко от автострады!

Дождь превратился в изморось. Таксист пересек крайний ряд чуть не под носом у медленно двигающейся вереницы из пяти машин. Лимузин, свернувший направо, уверенно удалялся от автострады. Мы на расстоянии следовали за ним. Я пыталась запомнить особенности местного ландшафта. Он был почти плоский, с длинными волнистыми полями, на горизонте вырисовывались зоны густых заповедных лесов. Таксист снизил скорость; теперь, кроме нас и лимузина, никого на дороге не было, так что нам пришлось малость поотстать, дабы не вызвать подозрений. Но тут мы потеряли роскошное авто из виду, оно свернуло и скрылось в извилинах живых изгородей. Я взглянула на счетчик: уже триста сорок семь франков, и это еще не предел. Мы вернулись назад, медленно повернули направо, спустились по довольно крутому откосу, оставив слева маленький каменный коттедж, казавшийся заброшенным. Напротив стоял крепкий красивый фермерский дом, свежеокрашенный и расцвеченный расписными ставнями. А затем, после плавного поворота, мы увидели впереди справа кованые двойные ворота, от которых длинная подъездная аллея вела к огромному зданию. На этой прямой, ярдов в пятьдесят, дорожке лимузина не было. Таксист как-то весь напрягся, и мы, проехав немного дальше ворот, оказались в густой тени живой изгороди. Дальше дорога, на которой мы стояли, превращалась в колею, заброшенную и заросшую травой, но все еще хорошо заметную. Здесь тоже явно никто не проезжал. Нажимая на тормоза, таксист пробормотал нечто весьма презрительное о Святой Марии, чем превратил три бумажки будущих чаевых в две.

Заглушив мотор, водитель взглянул на счетчик, где торжествовала цифра триста шестьдесят восемь, повернулся ко мне и довольно-таки резко спросил:

— Рассчитаемся здесь или желаете, чтобы я вас подождал?

Французские дамочки с флагами и титьками, дрожавшие в моей сумочке, замерли в тревожном ожидании. Черт меня побери, если я знаю, что делать дальше!

— А далеко ли отсюда до ближайшего города? Он ухмыльнулся.

— До Санлиса-то? Да километра четыре. Я перевела дыхание.

— Знаете, у меня в сумочке четыреста франков. Если вы подождете меня несколько минут, мы поедем туда, где я смогу обналичить чеки и расплатиться с вами. Вы как?

С минуту он пристально смотрел на меня, потом наконец мрачно спросил:

— А что вы будете делать, если на счетчике будет четыреста десять франков?

Он, как видно, не верил, что я раздобуду еще какие-то деньги, полагаясь теперь только на объявленные четыреста и заранее оплакивая грезившиеся ему хорошие чаевые.

— Ну, выйду, не доезжая до четыреста первого франка, — с улыбкой ответила я.

Он пожал плечами в той экстравагантной манере, в какой пожимают плечами французы, подражая жестам любимых английских актеров. А потом все нее улыбнулся. Благодарю Тебя, Господи, за опыт Второй мировой войны, прозвучало во мне. И кто сказал, что от истории нет никакой пользы?

— Ладно, я подожду. Но вы там побыстрее. И… — я в этот момент уже наполовину вылезла из машины, — и оставьте свою сумочку.

Даже от ворот было видно, что это за дом. Глядя на подобные строения, начинаешь понимать, почему во Франции произошла революция. Он впечатлял не столько размерами, сколько своей надменностью. Высокомерно глядя на тебя сверху, он будто говорил: «Ну? Разве я не прекраснее окружающего меня мира?» И правда, он, рукотворный, будто увенчивал ландшафт, созданный матушкой-природой. Изумляло совершенство симметрии, кажущаяся легкость, чистые линии и элегантность. Я насчитала десять окошек на верхнем этаже и четыре больших окна до полу на первом этаже. Интересно, как Бельмоны распоряжаются этим особняком? Переезжают из помещения в помещение или живут во флигеле, оставляя весь дом во власти распада в духе мисс Хэвишем?[31] Местность выглядит совершенно безлюдной, и если бы не лимузин, как огромный ухоженный черный кот отдыхающий неподалеку от лестницы, можно было подумать, что дом необитаем. А что будет, если я решусь со скрипом открыть ворота и, похрустывая гравием дорожки, направлюсь к дому? Неужели и теперь, когда дело зашло так далеко, мсье не разрешит мне встретиться со своей женой?

Я положила руку на кованую завитушку ворот, глядя, не появится ли из какой-нибудь потайной сторожки старый привратник— преданный вассал, дабы с ворчанием взять мою визитную карточку. Даже погремела замком. Если слуга и был, то он не появился, зато у него имелись подручные. Они выскочили из-за кустов, растущих слева от дома, рыча и воя, троица стремительных черных ребят мускулистого сложения, способных обратить в бегство любого, кто вторгнется в чужие владения. Возвращаясь к машине, я подавила в себе желание бежать. Таксист тотчас завел мотор. В зеркале я видела, что он изо всех сил старается сохранить серьезное лицо.

До Санлиса было десять минут езды, но я так увлеклась наблюдением за счетчиком, что даже не заметила, как мы прибыли. Старинная площадь, до которой он подбросил меня, была вымощена брусчаткой, хотя средства передвижения на ней стояли исключительно современные. Набило четыреста двадцать семь франков. Я вытащила четыре банкноты и добавила к ним три десяти-франковые монеты, давно уже гревшиеся в моей ладони, поскольку я приготовила их заранее, страшась упустить тот момент, когда счетчик покажет сумму, превышающую мою платежеспособность. Он взял деньги и пересчитал их, после чего бесстрастно воззрился на меня.

— И это все?

Я подавила в себе нарастающую панику и как можно более спокойно ответила:

— Я ведь говорила вам, что у меня только четыреста франков и мелочь. Но если вы довезете меня до банка и немного подождете, я получу наличные, и вы останетесь довольны.

На лице его выразилось нечто, не совсем мне понятное, он засунул банкноты в карман, после чего вернул мне три десятифранковые монеты.

— Берите, берите! — настоятельно проговорил он. — Вам понадобится заказать себе немалое количество чашечек кофе, пока вы дождетесь открытия банка. — Ухмылка его при этом была прямо-таки омерзительна. Он включил мотор и на прощанье от души высказался: — Нечего и гонять было. Спросили бы у меня сразу, куда едет мистер Бельмон, я бы вам там, на месте, дал точный адрес. Потому что у нас каждый ребенок знает, что его загородная резиденция находится неподалеку от Вилльметри.

И, тронувшись с места, он вскоре растворился в потоке уличного движения. Я посмотрела на собственную ладонь, где лежали три монеты, и лениво спросила себя, сколько может стоит поездка на автобусе от Руасси до Санлиса. «Ханна, дорогая, — почто нежно прошептал мне на ухо голос Фрэнка, — сколько раз я говорил тебе, не торопись идти на большие расходы. Всегда обычно находится более дешевый способ получить то, что тебе требуется».

— Ох, Фрэнк, не трави ты мне душу! — громко воскликнула я и осмотрелась в поисках банка.

К моменту ланча у меня уже были деньги в кошельке и пристанище на ночь. Не отель, частный пансион, но чистый, тихий и достаточно дешевый, что хоть как-то успокаивало мою совесть, страдающую из-за сотни фунтов, брошенных на ветер — на еду, выпивку и такси. Я позвонила в парижскую гостиницу и сказала, что если им понадобится номер, они могут взять его, а я вернусь через день-два и заберу свои вещи. Затем, вслед за хозяйкой пансиона, я поднялась чуть не под самую крышу. Лестница по мере подъема становилась все уже. Из моего окна открывался вид на замысловатый узор старых крыш, над которыми чуть дальше вздымался шпиль кафедрального собора. Исключительно красиво, сказала я ей. Она кивнула в знак согласия и задержалась в дверном проеме. Я поняла это как приглашение к разговору и спросила, есть ли здесь интересные исторические памятники и здания. Кроме прочего, она поведала мне и о Вилльметри, и о красивом особняке, который можно видеть за коваными узорными воротами. А чей он? Ох! А я и не сказала? У нас все знают, что это собственность Бельмона. Здание середины семнадцатого века, когда-то принадлежало младшей ветви аристократического рода, чьи потомки избежали гильотины, только были малость не в себе из-за частых кровосмешений. Бельмон купил особняк двадцать лет назад и постепенно, комнату за комнатой, отремонтировал, вернув ему прежний блеск. Об этом-то люди знали, а больше, пожалуй, ни о чем. Бельмоны, по всему видно, люди замкнутые, особенно новая мадам. Она держится сама по себе, нигде не бывает, ни с кем не знается, разве что съездит иногда в Париж пройтись по магазинам. Санлис, видать, для нее слишком мал и слишком провинциален. Хозяйка сделала это заявление с определенным изгибом губ. Мол, не успело и двух веков пройти после революции, а уже расплодились новые богатеи, и по всему видать, что не стали демократичнее тех, прежних. Итак, кажется, пошла политика. А как насчет транспорта?

В три часа пополудни, подвернув полы юбки под себя, я мчалась на велосипеде в сторону Вилльметри; рюкзак с бутылкой вина и багетом Багет — длинный французский батон.] лежал в багажной корзинке. Это не самый лучший способ путешествовать по Франции, но уклоны были мягки, и, если верить хозяйке, одолжившей мне свой велосипед, только при такой неспешной езде и можно хорошенько рассмотреть все, что ни встретится тебе по дороге. В былые-то дни, говорила она, все французские путешественники предпочитали подобный способ передвижения, тогда ведь у всех были велосипеды, а для провинции это куда как лучше машин. После первой пары километров мне надоело чувствовать себя героиней французского Сопротивления, и я погрузилась в выработку дальнейшей стратегии. Даже физическая активность казалась отдыхом после стольких дней, потраченных на перепахивание глубинных залежей моего сознания. Дождь давно прекратился, выглянуло солнце. Выехав из городка, я через некоторое время остановилась и сняла с себя шерстяную кофточку. Благодаря дыре в озоновом слое воздух был прогрет слишком, пожалуй, сильно для марта, но, как истинный друг планеты Земля, я радовалась всякой погоде, не возлагая вину за неудобства на матушку-природу. По пути мне встретилась парочка велосипедистов, старик и молоденькая женщина с младенцем, укрепленным у нее на спине. Мы приветствовали Друг друга взмахами рук. Больше никто навстречу не попадался, и велосипед начал казаться мне машиной времени. Возможно, доехав до особняка Бельмона, я наткнусь там на бледных аристократов в пастушеских одеяниях, изображающих бедняков, а Кэролайн Гамильтон останется лишь воспоминанием о будущем. Кэролайн Гамильтон, приемная дочь моей клиентки, юная танцовщица, прыгнувшая с речного берега, унося на тот свет младенца, готового выйти на этот свет. Тайна. Потому-то меня сюда и занесло. Я не вспоминала о ней с самого утра, а само это утро казалось мне сейчас страшно далеким. В порядке эксперимента я вообразила, что иду по ее следам, погружаюсь в глубь страны, прислушиваясь к трелям французских сверчков и редким петушиным выкрикам. Была ли она счастлива здесь? И если да, то долго ли? И чье семя заполучила в свое лоно под этим летним солнцем? Возможно, в конце пути ответ отыщется. Я почти видела плоды, созревающие в зарослях бельмоновских владений и ожидающие, когда их сорвут. Дорога пошла под уклон, и велосипед мчался теперь к основанию холма. Если я когда и чувствовала свою непобедимость, то именно теперь.

Вилльметри был так мал, что я чуть не проскочила мимо него. Не больше деревни, несколько домов, а вокруг опять поля и перелески. Передо мной была прямая дорога, в отдалении делавшая долгий плавный поворот. Похоже, это именно то место, где мы с моим лихим водилой потеряли лимузин из виду, вернулись и, повернув направо, вскоре достигли железных ворот. Я неторопливо проделала тот же путь, заметив блеснувшие над кронами деревьев башенки, будто шахматные фигурки обступившие с четырех сторон кровлю особняка. Я постаралась унять нервную дрожь. Почему бы тебе, в самом деле, не отступить, прошелестел где-то внутри вероломный голос? Да нет, сыщица, прикрикнула я на себя, это всего лишь ветер воет в полях. А голос все свое: прислони велосипед к дереву, присядь на пенек, пожуй хлебушка, запей его винцом и улетай домой с бутылочкой кальвадоса и воспоминаниями о ранней французской весне. Нет уж, Ханна, пожуешь после работы, а отдыхать будешь на ходу. Бросай свой велик и отправляйся туда.

Я огляделась в поисках подходящего места, где можно было бы его спрятать. Жители Санлиса наверняка не были похитителями велосипедов, но, живя в Лондоне, непременно обзаведешься своего рода паранойей и ни за что не оставишь велосипед без присмотра. К тому же он еще и чужой, да и перспектива тащиться три мили до городка по такой непредсказуемо переменчивой погоде не особенно согревала душу. В конце концов я засунула средство передвижения и рюкзак в канаву на краю поля и сверху прикрыла ветками. С собой взяла только сумку, где лежал увесистый шмат наивкуснейшей конины, упакованный в полиэтилен, захваченный мною просто так, на всякий случай…

Но псов вроде не слышно. Я погремела воротами. Никого и ничего. Может, они спят, по примеру французских крестьян, всегда готовых урвать среди бела дня часик-другой для сна? Машины тоже нигде не видно. Но это не значит, что хозяин уехал, возможно, ее просто отогнали в гараж. Надо бы узнать поточнее. В конце подъездной дорожки купался в солнечных лучах особняк. Ворота, кажется, единственный путь внутрь. Тогда поставщики хлеба, молока и туалетной бумаги, входя в ворота, хорошо видны из окон особняка. А не пройти ли по периметру ограды и не поискать ли таких местечек, которых не видно из дома? Поскольку никто меня сюда не приглашал и вряд ли я похожа на поставщика провизии, то и нечего рисковать, пытаясь проникнуть на частную территорию через главные ворота.

Пройдя вдоль ограды примерно милю, на другой стороне длинного холма я обнаружила место, где деревья, перемежавшиеся с густыми зарослями кустарника, позволяли вскарабкаться на ограду. Пришлось прыгать с высоты пять-семь футов, но почва была мягкая, так что я приземлилась благополучно. Вокруг были те же лесные заросли. Ни собак, ни птиц, ничего. Я постояла, прислушиваясь и выжидая. Дом был где-то справа, и я двинулась в его сторону, спускаясь по пологому склону холма. В самом низу путь мой пересек небольшой ручей. Я с удовольствием погрузила руки в его струи и даже попила. Вода была чистой и приятной на вкус. На другой берег я перешла по затейливому мостику, составленному из больших плоских камней, положенных в воду. Когда деревья расступились, передо мной неожиданно открылся эффектный вид. Большая овальная лужайка, обрамленная высокими каштанами, доходила до самого дома, до его заднего фасада, огромного и монументального. Почти примыкая к особняку, полукругом располагались конюшни, давно ставшие помещениями для гостей или слуг. На полпути к дому уютно покоилось в зеленой ложбинке продолговатое озерцо, местами заросшее тиной и лилиями, и солнце играло на его поверхности в свои замысловатые игры. Легко можно понять аристократа, которого сей умилительный пейзаж заставлял забыть, что одно из его поместий пошло с молотка.

Крадучись по краю лужайки, я сбоку приблизилась к особняку. И когда это произошло, романтик во мне уступил место реалисту. Не прежние времена!

Осмотрев стены дома, нельзя было не заметить признаков охранной системы. И я не дала бы руку на отсечение, что где-то здесь, рядом, не припарковано роскошное авто хозяина поместья. Так что даже если у мадам Бельмон и есть что мне рассказать, то как мне проникнуть в дом, дабы выслушать ее?

Во второй раз за этот день судьба распорядилась по-своему. Раздался шум, не предвещавший ничего хорошего. Может, кто-то спустил их с цепи, чтобы они прогулялись, а может, они просто хорошо выспались на сытый желудок, а теперь, проснувшись, почуяли своим собачьим нюхом, что пришел чужой. Пространство между особняком и поляной они преодолели в считанные секунды и выглядели на такой скорости скорее посланцами ада, нежели простыми сторожевыми псами. Нет, это совсем не такие домашние животные, которые, прежде чем начать с неприятным чавканьем тебя кушать, станут разглядывать имя на визитной карточке. Конюшни находились слева, не менее чем в пятидесяти ярдах от меня. Но я уже успела вытащить из сумки мясо, освободить от упаковки и бросить в сторону набегающих тварей. Однако смотреть, достаточно ли они проголодались, чтобы клюнуть на угощение, не стала. Нет, напротив, со спринтерской скоростью я бросилась к конюшням и ухватилась за какую-то ручку. Ужасающий лай и рык временно поутихли. Зато издалека донесся голос человека, который отзывал этих отродий дьявола. Дверь не поддавалась, но справа вверху обнаружилось небольшое окошко. Я ударила в раму туфлей, и оно распахнулось. Перевалившись через подоконник, я услышала, что звуки, издаваемые псами, приближаются.

Я осмотрелась. Интересно! Куда ни влезешь, обязательно окажешься в уборной. «Вентиляция против безопасности» — краткая монография о некоторых способах взлома и вторжения. Закрыв окно, я в инеможении присела на унитаз. Еще можно было их слышать, где-то снаружи стены отражали эхо злобного лая, будто приглашающего меня честно выйти и отдаться им на растерзание. Но я, конечно, не вышла, а продолжала сидеть, затаившись.

Человеческий голос стал теперь громче.

— Ко мне, ко мне, ребята! Что это вы там затеяли? Бросьте гонять этих клятых кроликов, все равно не догоните. Ко мне!

Ханна Вульф далеко не такой стремительный агент, как хитроумный кролик, но и ей, кажется, удалось оставить псов с носом. Однако сердце тайного агента трепыхалось почище, чем у какого-нибудь загнанного кролика. Честно говоря, оно даже куда-то провалилось. Затем, когда сердце вернулось на свое место и восстановило прежние отношения с остальными частями и органами тела, я встала и потихоньку открыла дверь.

Снаружи распространилось безмолвие, океан безмолвия, глубокий и темный. Он смирял меня и в то же время ободрял. Дома, закрытые на зиму, имеют какую-то свою, особую атмосферу, будто тишина в них постепенно возобладала над временем, так что в самом доме этой тишины становится слишком много и она начинает давить на двери и окна, пытаясь вырваться. Волна немоты, исходящая от летнего дома, окатила меня с ног до головы, а я все стояла, таясь и выжидая. Это одна из особенностей моей работы, уметь выждать подходящий момент, установив добрые отношения с тишиной. По собственному опыту я знала, что в такие напряженные моменты можно впустую истратить массу энергии, шарахнувшись от какого-нибудь непонятного звука, которого вы даже не слышали, который вам только пригрезился. Я вошла и ждала, когда перестроится зрение. В сумеречном свете прорисовывался холл, в который выходило три двери. Я открыла ближайшую и оказалась в большом помещении, тускло освещенном светом, пробивающимся сквозь полузакрытые жалюзи. Можно было разглядеть диван, два легких стула, полированный деревянный пол. Просто и хорошо. В середине лета, пронизанное солнечными лучами, это помещение, напоминающее веранду, наверняка было магически прекрасным. Я прошла через него в коридор.

Широкая винтовая лестница уходила в потемки. Перила под пальцами казались страшно холодными. Я насчитала семнадцать ступеней. Наверху, на лестничной площадке было еще темнее, но угадывались три двери, расположенные рядком, словно узкие девичьи кроватки в общей спаленке. Крадучись вдоль стены, я добралась до первой двери. Как обычно, это оказалось если не уборной, так ванной, но, к счастью, с окном, чьи жалюзи частично пропускали свет. И дверь на противоположной стороне помещения вела еще куда-то.

Будто в тайный сад, я проникла в спальню, достаточно большую и, как зебра, украшенную широкими полосами солнечного света, проникающего сквозь полуоткрытые жалюзи. Полосы эти пересекали все, что попадалось на их пути, — двуспальную кровать с узорным шелковым покрывалом, кресло и комод тикового дерева, увенчанный вазой— единственным здесь произведением искусства. Шаги отдавались на деревянном полу резкой музыкой. Почти сразу же мне отчетливо вспомнились другие звуки. Это балерины, отражаясь в огромном настенном зеркале, встав на пуанты, извлекали из деревянного пола репетиционного зала глуховатый ритмичный стук. Не знаю, что тому виной, — затейливая ли игра светотени и скрип половиц или та спартанская простота, что напомнила мне о другой, лондонской комнате, — но только я вдруг остро почувствовала, что она здесь была, что я нахожусь в комнате, где жила Кэролайн Гамильтон. Послеполуденное солнце вливалось сюда, и я выглянула наружу. Но садовый ландшафт в обрамлении дальних лесов не вызывал ощущения, что она бывала и там. Нет, только здесь.

Наконец-то, подумала я и начала поиски. Заглянула в платяной шкаф, проверила ящики стоявшего возле кровати столика. Но обнаружила лишь тонко разлинованную бумагу и липкий запах нафталина и просыпавшейся марихуаны. Я перевернула вазу, в надежде, что там что-то может быть спрятано. Тщетно. Заглянула в ванную, но и там все было чисто убрано и ничего не нашлось: ни салфеток, ни пилочек для ногтей, ни английской булавки— словом, ни единого признака человеческого пребывания. Если я не ошибаюсь, то здесь кто-то здорово постарался с уборкой. На этом этапе пришлось признать поражение. Я задвинула ящики и вышла.

Спустившись по лестнице, я увидела, что дверь в гостиную приоткрыта. Я подошла и заглянула, пытаясь рассмотреть все, что входило в поле зрения. Возле полуосвещенного окна висела картина, изображающая одинокую женскую фигурку. Я приблизилась. Балерина, прозрачно написанная акварелью, стояла на сцене в луче прожектора, ее подбородок высоко поднят, лицо залито светом. Знаки, символы, знамения. Они явственно проступают во всем. Если Кэролайн спала в той спальне, где я побывала, то почему бы ей и в этой гостиной не сидеть? Мне удалось немного приоткрыть жалюзи, и, словно в магическом фонаре, проявились диван, ковер, книжный шкаф и небольшой столик. Оба его ящика были заперты. На столе находилось пресс-папье из граненого стекла, а под ним два маленьких ключика. Один ключ подошел. Внутри было то, что обычно бывает в ящиках письменного стола, — бумага, конверты и всякая канцелярская мелочь. Во втором ящике я обнаружила это: тонкую пачку танцовщиц Дега — ожидающих в кулисах, склонившихся к своим туфелькам, схваченных глазом художника во всей обыденности и непринужденности их каждодневной жизни. Всех их я видела прежде, изучая собрание открыток в картонной обложке. Помнится, я ехала в поезде, за окнами шел дождь, это было миллион лет назад. Я перебрала их. Здесь должно быть семь или восемь штук. Находка произвела на меня тяжелое впечатление, но я все же пересмотрела их. Одну за другой, как плохие карты, выпавшие при игре в покер. На обороте они все были чисты. Кроме одной, последней. На ней был указан адрес: Мисс А. Патрик, Роуз-коттедж и так далее. А рядом слова простого послания. Все то же самое, и это так угнетало, что пальцы мои дрожали.

«Видела „Щелкунчика“ в Ковент-Гардене. Разочарована. Зря и ходила. Собираюсь где-то весной навестить вас.

Надеюсь, у вас все хорошо. Счастливого Нового года. Любящая вас Кэролайн».

И внизу дата — «14 января».

Глава 11

Я на спринтерской скорости преодолела дистанцию между конюшней, превращенной в летний домик, и парадным подъездом, и осталась, благодарение Богу, целой и невредимой.

— Его нет.

Душа моя возликовала!

— Понятно. В таком случае я хотела бы, чтобы вы доложили обо мне мадам Бельмон.

— Кто вы?

Даже по тому, как она открыла дверь, сразу было видно, что тут не привыкли к визитам незваных гостей. Что и не удивительно, памятуя о наличии таких сатанинских псов. Мы сразу же не понравились друг другу, она и я. С ее стороны неприязнь, несомненно, вызвал вид моей одежды: слишком много джинсы и отвратительно грязные башмаки. А мне не глянулось ее чрезмерно длинное лицо и тонкогубый рот, который, похоже, не растягивался в улыбку со времен подавления студенческих беспорядков 1968 года. Тем не менее я улыбнулась ей своей особо ясной улыбкой, которую обычно приберегала для уличных регулировщиков.

— Достаточно будет сказать, что я подруга Кэролайн Гамильтон и что я приехала из Англии.

В чем, в чем, а в наличии дурных манер эту женщину обвинить было трудно, иначе, подозреваю, она просто захлопнула бы у меня перед носом дверь, оставив на площадке парадной лестницы. Но она позволила мне войти и попросила немного подождать, а сама тихонько простукала каблучками холл и скрылась в дверях в конце длинного коридора, совсем как белый кролик из «Алисы» в поисках королевы. Отдав дань восхищения внутреннему убранству дома и досчитав до десяти, я отправилась следом за ней.

Ожидая увидеть гобелены восемнадцатого столетия, я обнаружила огромную оранжерею. Солнце с трудом пробивалось в эти джунгли сквозь стеклянные панели. В центре, как во временном лагере участников сафари, вольно раскинулся светлый и весьма элегантный плетеный мебельный гарнитур из трех предметов. Воздух был здорово перегрет испарениями, исходящими от обильной растительности, и насыщен кислородом, которого столь не хватает многим людям. На ум пришло слово «санаторий». Среди листвы виднелась темноволосая голова домоправительницы, она что-то настойчиво говорила. Из глубин тропических зарослей ей ответил голос хозяйки. Я пару раз кашлянула. Домоправительница обернулась, стрельнув в меня убийственным взглядом, и решительно бросилась в мою сторону. Я приготовилась к отступлению, но женский голос, бесстрастный и повелительный, охладил ее порыв.

— Оставьте, Агнес. Раз леди проделала такой путь, я непременно встречусь с ней.

Когда она появилась из джунглей, у меня глаза на лоб полезли. Если за деньги не купишь любовь, то уж красоту-то приобретешь с легкостью. Высокая, пяти футов и девяти или десяти дюймов, с длинными конечностями и шапкой коротких сияющих белокурых волос, мадам Бельмон оказалась настоящей красавицей. И разительно похожа на кого-то, кого я знала. Это вызвало у меня настоящий шок, потому что я почти сразу поняла, на кого она так сильно похожа.

Отрасти она волосы, нацепи балетные туфельки и побольше присборенного тюля, и вот вам вылитая Кэролайн Гамильтон. Забавно, что Бельмон ничего не сказал мне об этом сходстве. Впрочем, он ведь не намеревался знакомить меня со своей супругой.

Матильда с улыбкой приблизилась ко мне и подала руку. Вблизи она выглядела старше Кэролайн, ей было лет тридцать пять, может, чуть больше, но она была явно из той редкой породы женщин, которым глубокие морщины не угрожают. Уж так, видно, устроено их лицо. Хозяйка дома улыбнулась, и мне показалось, что для женщины, страдающей сильными приступами депрессии, она выглядит слишком уж здоровой. Даже кожа ее светилась. Возможно, это последние достижения косметологии, хотя иной восхищенный мужчина назвал бы мою догадку чудовищной ложью.

— Добрый день. Простите, не знаю вашего имени…

— Ханна, Ханна Вульф.

— Я рада нашей встрече, мисс Вульф. Не многие решаются прийти к нам вот так, запросто, не дожидаясь приглашения. Не желаете ли чашечку кофе? Или вы предпочитаете чай?

По-английски она говорила хорошо, с очаровательным легким акцентом. Вероятно, когда она служила переводчицей, то работа у нее ладилась, хотя с первого взгляда видно, что природой этой женщине уготована лучшая участь.

— Благодарю вас. Лучше кофе.

Она перевела мою просьбу Агнес, которая явно считала, что это ниже ее достоинства, обслуживать особу, подобную мне, но не поднимать же, в самом деле, восстания. Всем своим видом выразив неудовольствие, она повернулась на каблуках на манер прусского гвардейца и быстро покинула оранжерею. Я, естественно, сделала вид, что ничего этого не заметила.

И вот мы остались наедине с мадам Бельмон. Она предложила мне присесть, затем уселась напротив, вытянув перед собой свои длинные гладкие ноги. Нельзя было сказать, что она обеспокоена. Очевидно, она принадлежала к тому типу женщин, которые не спешат выказывать своих чувств. Я все еще соображала, как бы получше расположить ее к себе, но она заговорила первой:

— Вы были близкой подругой Кэролайн? Могу себе представить, как сильно вы огорчены! Я все еще не вполне верю в случившееся. Она была такой живой, такой милой и энергичной девушкой. Просто невозможно представить ее мертвой.

Челюсть моя наверняка бы отвисла, не успей я подпереть подбородок рукой. А что это говорил мне Бельмон? «Не хочу, чтобы ее хоть чем-то беспокоили. Я сам скрываю от нее новости о трагической смерти Кэролайн», — это его точные слова.

Герой войны Жюль Бельмон обманул меня, но он и не обязан был говорить мне правду. Я устыдилась и решила не брать с него пример.

— На самом деле, мадам Бельмон, я не подруга Кэролайн, а частный детектив. Меня наняли для расследования обстоятельств ее смерти.

С минуту она внимательно смотрела на меня, будто оценивала, могу ли я справиться с решением подобной задачи.

— Господи! Не слишком ли вы молоды для такой работы? — Сказав это, она улыбнулась. — Впрочем, думаю, не я первая задаю вам этот вопрос.

Я кивнула. Такой же вопрос совершенно спокойно можно задать и тебе, третья жена прославленного военного героя, подумала я, но вслух, конечно, этого не сказала.

— Как вы нашли нас?

Я вкратце все ей рассказала, умолчав, естественно, о факте воровства. История моя прозвучала вполне убедительно.

— Понятно. И теперь вы желаете расспросить меня о Кэролайн?

— Да.

Она кивнула.

— Ну, не уверена, что мне есть что сказать. Думаю, вам лучше поговорить с моим мужем.

— Я уже говорила с ним.

И что-то молниеносно метнулось под ее полуприкрытыми веками. Естественно, он предупредил ее. О чем же еще могли говорить они за ланчем?

— В таком случае мне вряд ли есть что добавить, я действительно знаю не больше, чем он.

— Он сказал мне, что в мае вы наняли Кэролайн Гамильтон в качестве компаньонки. Но она проработала у вас только восемь недель, а потом, когда обнаружилась ее беременность, ушла от вас.

Матильда выдержала мой взгляд. С минуту ничего не говорила. У меня появилось ощущение, что она наблюдает за мной столь же внимательно, как и я за ней, и что вообще она человек сильный. Вдруг она опустила глаза.

— Да, полагаю, что так все примерно и было. Боюсь только, что не очень хорошо ориентируюсь в датах. — Но все в ней будто кричало: «Я лгу, лгу!»

Спокойно, спокойно, Ханна!

— Хотелось бы знать, мадам Бельмон, в течение тех восьми недель, что Кэролайн находилась здесь, она когда-нибудь просила вас или вашего мужа отсылать через Лондон ее письма или открытки?

Она, казалось, обдумывала ответ. Наконец сказала:

— Нет, не помню такого, нет. Но вы можете спросить Жюля. Или Даниеля. Даниель часто летает в Лондон по служебным делам. Если бы она хотела что-то переслать, с этим проблем не было бы.

— Понимаю. Но Даниеля, кажется, сейчас здесь нет. Он улетел по каким-то делам.

— Да? — И только теперь она подняла глаза, явно удивившись. — Я об этом не знала.

— Почему она ушла от вас, мадам Бельмон?

— Думаю, мой муж; говорил вам. Она забеременела.

— И вы не просили ее остаться? — спросила я, на этот раз по-французски.

Перемена языка на какой-то момент привела ее в замешательство. Она нахмурилась, как если бы не поняла вопроса. Я не дала ей времени на размышления.

— Мадам Бельмон, я знаю, что вы с мужем несколько лет пытались обзавестись ребенком.

Она все еще молчала, затем посмотрела мне прямо в глаза. И мне показалось, что она знает, о чем я думаю.

— Да, — ответила она твердо. — Так оно и было.

— Но безуспешно.

— Да.

— Полагаю, это было весьма болезненно для вас обоих. Тем более что единственный ребенок вашего мужа погиб в дорожной катастрофе.

Это было сказано так легко, что мне самой стало неловко. Я даже испытала чувство вины перед несчастной женщиной.

— Да, мой муж сильно хотел ребенка, если вы это хотели узнать.

— А вы?

— Я?..

До этого мы как будто играли в волейбол, внимательно следя за мячом. Но на этот раз она, кажется, вот-вот пропустит подачу.

— Интересно, мисс Вульф, сколько вам лет? Неужели вы никогда не думали о ребенке? Как и все женщины нашего возраста?

Нет, удар все-таки отражен, и неплохо. Теперь пришла моя очередь пропустить подачу. Насилу справившись с собой, я подняла глаза, заметила ее легкую улыбку и только тогда спросила себя, кто тут кого истязает.

Матильда отступила первая, отвела глаза. Но она еще не знала, что открытки Кэролайн Гамильтон, лежавшие в моем кармане, жгли меня, будто уголья.

— Простите, мадам Бельмон, что я затронула столь деликатную тему, но мне необходимо выяснить, почему, узнав о беременности Кэролайн, вы не подумали, что могли бы из этого обстоятельства извлечь для себя выгоду. Ведь она была талантливой молодой балериной, перед ней открывалась блистательная будущность, и ребенок, судя по всему, ею не планировался, а рядом вы — бездетная пара, отчаявшаяся обзавестись потомством. Так неужели вам не приходило в голову предложить ей отдать ребенка вам на усыновление?

К чести мадам Бельмон, она серьезно восприняла этот вопрос. Уже одно то, как долго она обдумывала ответ, говорило о многом. Наконец она тихо проговорила:

— Боюсь, это было бы невозможно. Поймите, мой муж хотел своего ребенка, для него это имело огромное значение. Своего, а не чужого.

— Вы хотите сказать, его и вашего?

— Нет, я полагаю, что для него главное было, чтобы это был его ребенок.

И опять у меня появилось странное ощущение, что, вопреки всей серьезности разговора, между нами происходило нечто вроде игры. Причем игра эта равно забавляла нас обоих. Главное, чтобы это был его ребенок. Хорошо, почему нет? Разве в темноте, как говорится, не все кошки серы, даже те, что днем имеют самую яркую масть? Тем более что медицина предоставляет методы, способные технически осуществить это достаточно тактично.

— Простите меня, мадам Бельмон, но вы абсолютно уверены, что ребенок Кэролайн зачат не от вашего мужа?

Если она и была шокирована, то виду не подала. Нет, она выдержала мой взгляд и медленно покачала головой.

— Да, мисс Вульф, абсолютно уверена. Как это ни грустно…

Грустно? Слово, случайно ли вырвавшееся или намеренно сказанное, повисло между нами. Но открытки, лежавшие у меня в кармане, чуть не насквозь прожигали мне ладонь. Я сделала глубокий вдох и сказала:

— Мадам Бельмон, думается, я должна кое-что сообщить вам. Мне стало известно, что Кэролайн не покидала ваш дом в июне прошлого года, а прожила здесь гораздо дольше. Фактически до середины января этого года.

Я выдержала вполне театральную паузу, но она промолчала.

Тогда я вытащила из кармана открытки и показала ей.

— Я узнала их. Сознаюсь, я нашла их в вашем летнем домике. Они идентичны тем, которые опекунша Кэролайн получала на всем протяжении прошлого года. Вы сами видите, что последняя, так и не отосланная, написана ее собственной рукой и датирована четырнадцатым января.

Мне казалось, что если бы у нас было еще немного времени, она рассказала бы мне все. Но пока она продолжала молчать, напряженно глядя на меня, в комнату строевым шагом вторглась Агнес. Да и наивно было бы надеяться, что конфиденциальность нашего разговора соблюдена вполне. Я даже удивилась бы, узнав, что Агнес не торчала все это время в каком-то таком месте, откуда ей все было слышно. Войдя, она стеной встала между Матильдой и мной. Но я успела быстро спрятать открытки в карман.

— Мадам, простите, что прервала ваш разговор, но вам звонят по важному делу и просят снять трубку в гостиной.

Так и есть. Бельмон вернулся в своем лимузине, вошел в дом и тотчас был извещен о том, что его супруга не способна хранить должным образом семейные тайны. Можно себе представить доклад этой гренадерши, сделанный хозяину чуть не с порога. Если бы я была ее мужем, я бы и на милю к ней не приближалась.

Мадам Бельмон встала, глаза ее теперь казались какими-то стеклянными. И хотя она улыбнулась мне ослепительной улыбкой, это была скорее пародия на все светские улыбки вообще.

— Извините, мисс Вульф, но я вынуждена вас покинуть.

Не успела она выйти, как в дверь вошел он, мистер Бельмон.

Не то чтобы вид его был слишком грозен, но нечто в выражении его лица заставило меня всерьез обеспокоиться. О, Небеса, за что гоните меня, злосчастную? Как и всегда в подобных случаях, я сожалела, что не потратила четырнадцать лет на изучение тибетских боевых искусств. Фрэнк, конечно, научил меня паре-тройке приемов. Но эти приемы, как и опыт, полученный на курсах самозащиты при Рождественском институте для взрослых, вряд ли здесь пригодились бы. Я собралась с духом и взялась за свою сумочку.

— Ну, мне пора. Не будете ли вы любезны проводить меня к выходу? — добросердечно обратилась я к Агнес, чему она так сильно обрадовалась, что чуть было не улыбнулась.

Они оба проводили меня до дверей. Затем он проводил меня до ворот. Следующий этап оказался более сложным. Мне предстояло извлечь из укрытия велосипед, но он был спрятан слишком близко к особняку. А ведь выбираться отсюда как-то надо. Но откуда ему знать, где припаркована моя машина? Вот я и решила пойти в сторону Вилльметри, надеясь, что полуторамильная пешая прогулка и возвращение домой это не совсем то, о чем мечтает старик. И я оказалась права. Но какую-то часть пути он все же следовал за мной, желая, очевидно, убедиться, что я уже не вернусь, и когда я, дойдя до вершины холма, обернулась, он все еще стоял там, посреди дороги — ноги твердо расставлены, руки скрещены на груди. Я небрежно помахала ему рукой и продолжила свой путь. Ну что ж, иной раз и пешком походить не вредно. Почти уже на входе в Вилльметри я остановилась и обернулась. Дорога была пуста. И только тогда, проделав немыслимый крюк, я вернулась, отыскала свой велосипед и сумку, отпила чуть не треть вина из бутылки и поехала домой.

Глава 12

Теперь мне известно, где все это время находилась Кэролайн. Погода, упоминания о разных балетных постановках, немного того, немного сего, — словом, в открытках Кэролайн никогда не содержалось ничего такого, чего нельзя было бы найти в английских газетах и журналах. Новость из газеты «Гардиан», попадавшей в Санлис на третий день, вписывалась в открытку и, немного устарев, возвращалась в предместья Лондона вкупе с сообщением о том, что Кэролайн Гамильтон жива, здорова и, судя по обратному адресу, проживает все там же, на Килбурн-Хай-роуд.

Я испытала своего рода удовлетворение, подобное тому, которое испытываешь, вкладывая последний фрагмент в игру-мозаику. Январская открытка, присоединившись теперь к своим сестрицам, лежала передо мной на постели. Итак, Кэролайн пребывала в усадьбе Бельмонов почти до самого конца. Но открытки говорили и еще кое о чем. Они устраняли последние сомнения в том, что дитя Кэролайн представляло интерес для кого-то еще. Иначе зачем бы ей идти на все эти ухищрения, дабы внушить приемной матери, что она продолжает работать в Англии, живет одна и ни в коем случае не беременна? А если в этом ребенке и был заинтересован еще кто-то, то кто же, кроме бездетной, богатой четы Бельмонов? Перелетный племянник наверняка получал определенные выгоды от бездетности дядюшки, хотя вряд ли признался бы в этом, доведись нам встретиться. Итак, Матильда утверждает, что ее муж не имеет никакого отношения к зачатию младенца Кэролайн, и я, как ни странно, почему-то ей верила. Но это еще не доказывает, что Бельмоны не могли усыновить чужое дитя. Допустим, супруги отчаялись родить ребенка, а у Кэролайн было, что им предложить. В этом случае каждый получал желаемое: девушка — достаточно денег, чтобы рассчитаться с долгами, а супруги— маленького Бельмона, наследника фамильного имени.

Все прекрасно. Кроме, конечно, трагического завершения этой истории. Так что же случилось между шестым декабря и четырнадцатым января? Что заставило ее пересечь Ла-Манш и броситься в Темзу? И что это за тайна такая, которая нуждалась в столь тщательной охране при содействии злодейских собак, гренадерских домоправительниц, открыток, написанных во Франции, а отсылаемых из Лондона, и нагромождения бедьмоновской лжи, которой заваливали всякого, кто решался задать самые простые вопросы? Естественно, кому захочется признать себя виновником самоубийства, тем более если ты национальный герой? Да и вряд ли в том есть его вина. И то, что в Англии порождает сенсацию, во Франции, вероятно, никого не заставит и бровью повести. Ох, нелегкая у меня работенка! Получишь пару ответов, а они порождают еще кучу вопросов. Но, когда сомневаешься, поставь себя на их место. Передо мной явился образ Бельмона, старого, сухого и гневного, сидящего за своим огромным столом, в то время как его секретарша терзает телефон, пытаясь выяснить, как со мной связаться, а узнает только, что я сегодня, еще до полудня, выписалась из отеля. Что же он предпримет дальше? Будет ждать, пока я войду с ним в контакт, или попытается сам меня разыскать? В конце концов, я остановилась не так далеко от Вилльметри. Предположим, что это детская игра, пряталки. Рано или поздно тебя все равно найдут. Вопрос времени, больше ничего.

В окно моей крошечной комнатушки было видно, как солнце садится за линию крыш, и чувствовалось, что заметно похолодало. Сумерки. Еще час до полной темноты. Я задернула штору и зажгла светильник, укрепленный над кроватью. Нет, чем ждать да гадать, лучше взять инициативу в свои руки.

Было почти шесть часов вечера. Не слишком поздно для звонка в офис трудоголика. Но я, увы, опять наткнулась на Цербера, стерегущего телефон. Босс, как торжественно сообщила она, находится в отсутствии.

— Тогда передайте ему, что завтра утром я буду ждать его перед главным входом в Лувр. Ровно в десять часов утра.

— Да это совершенно невозможно! У него уже расписан весь день.

— Прекрасно. Но вы все же передайте ему то, о чем я вас просила. Я думаю, его это заинтересует.

— Но…

Я положила трубку и вдруг с удивлением обнаружила, что моя рука слегка дрожит. «Вы что, никогда ничего не боитесь?»— вспомнился мне вопрос мужчины в шикарно-небрежном и страшно дорогом костюме. Тут, словно из мужской солидарности, присоединился и голос Фрэнка: «Вспомни, Ханна, что я тебе говорил. Наша работа опасна лишь тогда, когда ее исполняет придурок. Почему, ты думаешь, полицейские ходят по двое? Да потому, что второй всегда прикрывает твой тыл. Ты вот влипла в тяжелую ситуацию, а я ничем не могу тебе помочь, поскольку далее не знаю, где ты находишься. Ну да ладно, помни только бойскаутский девиз: Будь готов!»

Спасибо тебе, Фрэнк! Хорошо, что напомнил… Кому нужны настоящие друзья, когда у вас такие работодатели!

Я не могла позволить себе отменить вызов, поскольку международная связь была предварительно оплачена. Во Франции 6.30 вечера, значит, в Англии— 5.30. Фрэнк, возможно, чистит свой «смит и вессон» и размышляет о том, в какой из пабов пойти после работы. Но не исключено, что он уже сидит в одном из них. Или еще сидит. Автоответчик его работал исправно и принял мою просьбу перезвонить. Но Фрэнк не откликнулся, и оператор посоветовал мне позвонить в другой раз. Тогда я дала ему другой номер. На том конце провода почти сразу послышался писк и восторженный визг, это, несомненно, была Эми, которая обожала играть с телефоном. Через несколько секунд трубку взяла Кэт.

— Ханна? Алло! Ханна? Что случилось?

— Ох, да ничего особенного. Я здесь на несколько дней, вот и решила что-нибудь купить Эми, но, увы, не помню ее размера.

— Где это здесь?

Я слышала ее превосходно, даже не верилось, что ее голос идет ко мне по проводу, проложенному под Ла-Маншем.

— Б Санлисе, где же еще?

— В Санлисе?..

— Это небольшой городок северо-восточнее Парижа.

— Ты там по работе?

— Ну, в общем, да…

— Все твоя несчастная беременная балерина?

— Ага.

— Нашла папашку-то?

— Пока нет.

— У тебя все хорошо?

— Все просто прекрасно. Я же сказала тебе, что звоню только затем, чтобы спросить о размерах Эми.

— Во Франции, кажется, другие размеры, лучше просто скажи, что это на трехлетнего ребенка. Впрочем, я ни в чем не могу быть уверена, ведь пока ты вернешься, она, вероятно, здорово успеет вытянуться. Почему бы тебе не привезти ей что-нибудь на вырост? Что-нибудь вроде большого цветного портрета Джонни Холлидея? К тому времени, как она подрастет, он снова, скорее всего, станет кумиром молодежи.

— Джонни Холлидей! Джонни и Сильвия. Ох, Кэт, какие времена были…

Мне вспомнились заголовки тех экземпляров «Пари-матч», на которые можно было наткнуться в любом пыльном углу любого британского пансиона. Потом они постепенно перемещались на пляж, где ветер швырял в наши бледные, изнуренные учебой лица их обрывки, а потом заметал их песком. Вспомнились и эти пляжные девичьи пикники. Семейные праздники, так мы это называли. In loco arentis[32]: годами я думала, что это было некоей формой безумия, порожденной тем, что слишком много времени проведено возле родителей. Не удивительно, что я предпочла работу. Но есть вещи, которые никогда не забываются, особенно между сестрами. На том конце провода Кэт продолжала что-то настойчиво говорить.

— Что?..

— Я спрашиваю, с тобой ничего не случилось? Куда ты провалилась? И голос у тебя какой-то…

— Да нет, Кэтти, со мной все обстоит чудесно. Просто много работы. Я вернусь через несколько дней.

— Отлично. Послушай, прости, но я не могу больше говорить, тут Бенджамин хнычет, да и Эми пора купать, а Колин все еще не заявился…

— Да ладно, все нормально. Тем более, что мы говорим за твой счет. Как только вернусь, сразу же позвоню.

— Хорошо. Ой, постой-ка! Тут Эми хочет с тобой поболтать…

Я нажала на рычаг, еще успев услышать в трубке жизнерадостные вопли племянницы. Именно из-за таких постоянных просьб поболтать с несмышленышем, я и не сообщала никогда Кэт номера своего телефона. Впрочем, мне тотчас захотелось перезвонить ей, но это было бы уж полным абсурдом. Она только расстроится, если поймет, что дело не в том, что я положила трубку, не дослушав ее, а в том, что я просто не захотела поболтать с ее малышкой. Но главное, что ей теперь известно, где я нахожусь, что и было единственной причиной моего звонка. А Фрэнку можно позвонить и позже, домой.

Бинтовая лестница уходила в темноту. Я поднялась к себе, прилегла на постель и подумала, что хорошо бы поужинать. Но на меня сразу же навалился сон, что и понятно, слишком много адреналина выплеснулось в кровь за день. Я не стала сопротивляться блаженству сна, тем более, что поесть можно и позже. Спущусь с верхотуры своего провинциального пансиона и зайду в небольшой, но приятный местный ресторанчик. Даже если Бельмон всерьез настроен разыскать меня, он определенно не рискнет привлекать к себе внимание, совершая рейды по местным бистро и ресторанчикам. Сладко вздремнув, я проснулась и взглянула на часы, — восемь вечера. Уж и не помню, как заснула опять.

Разбудил меня стук в дверь. Почтенная леди на удивление сильно колотила в нее. Я вскочила с постели прежде, чем проснулся мой мозг. Кто-то звонил мне. Мужчина. Сказал, что это важно. Ну хорошо, мужчина звонит мне в полдевятого вечера. Какого же черта устраивать такой переполох? Поскольку выбора у меня не было, я спустилась к телефону и, недолго думая, взяла трубку. Быстро же старику удалось меня выследить. Окончательно проснувшись, я собралась с силами.

— Ханна! Это вы?

Черт! Как он нашел меня? Среди всех пансионов всех городов?.. Дьявольщина! Но я сразу узнала его.

— Это Дэвид Меркот. Вспомнили?

— С трудом. Но как вы нашли меня? Он рассмеялся.

— О, тут целая история. Клерк вашего отеля в Париже сказал, что вы вчера спрашивали, как добраться до Руасси. Я и подумал: не прорываетесь ли вы в особняк Бельмона? В таком случае вы двинули в сторону Вилльметри. А ближайший городок там Санлис. Остальное выяснить было легко. Хотя, должен признаться, не ожидал, что такая женщина, как вы, остановится не в гостинице, а в дешевеньком пансионе.

— Все имеет свое объяснение. Просто до этого я допустила некоторый перерасход, потратившись на еду, выпивку и такси, так что приходится на чем-то и экономить.

Что-то заставило его задуматься. Неужели мой краткий монолог? Но вот наконец он заговорил снова:

— Я тут кое-что разузнал для вас. Так что, думаю, вам имеет смысл со мной встретиться. Это касается семейства Бельмона.

— В самом деле? — отозвалась я, но без особого энтузиазма.

— В самом деле. Это касается той девушки, которую они наняли на работу в прошлом году. Мне кажется, что там было что-то не так. И вам наверняка будет интересно меня выслушать.

Что-то в глубинах моего существа дрогнуло, отозвавшись на его голос. Только на сей раз это не было просто чувственностью. Ведь сначала работа, а потом удовольствия. Впрочем, иногда полезно то и другое совместить.

— Да, вероятно, я смогу с вами встретиться. Еще одна пауза. Я слышала, как на другом конце провода он вздохнул, но не похоже, чтобы слишком переживая свою вину.

— Прекрасно! Но я позвонил еще и затем, чтобы извиниться. Догадываюсь, что вы могли подумать. Но поверьте, меньше всего я хотел вас обидеть, лишь позже сообразив, как все это… как грубо все это прозвучало.

Я слушала и все еще не могла понять, что стоит за его словами. А он продолжал:

— Ох, приходите, Ханна. Не будьте так холодны, как все англичане. Я понимаю, что поступил как последний идиот. Но поверьте, у меня в тот момент действительно не было возможности… не было должной свободы выбора. И объяснить я ничего вам не мог. Это связано с моей работой, а она достаточно конфиденциальна. Так не позволите ли мне, во искупление моей неучтивости, пригласить вас отужинать?

Чертов нахал! Послать бы его куда подальше, вель след удара, нанесенного моему самолюбию, как синяк под глазом— хоть и превратился из сине-багрового в желтый, но все еще не прошел.

— Нет проблем. Ближе к Пасхе я снова буду в Париже. Тогда и позвоню.

Но мы оба знали, что я кривлю душой.

— Могу подхватить вас минут через сорок пять. Я слышал, здесь есть новый ресторан, только он за городом. Ужин за мой счет, разумеется. Мне подождать вас у отеля?

— Давайте-ка, мсье, раз уж вы раздобыли этот номер, ограничимся телефонным разговором. Так и время ваше, и деньги будут сохраннее.

— Ханна, зря вы так. Не стоит усугублять положение дел. Поверьте, с моей стороны это не просто желание загладить вину. Мне действительно хочется вас увидеть.

Я перевела дыхание.

— Ладно. Я буду ждать вас в сквере перед собором в девять тридцать. Но если вы опоздаете хоть на минуту, то, уверяю вас, сразу уйду.

Итак, гордость подавлена, но иной раз это приятнее, чем думаешь. Я приняла ванну, вымыла голову— не столько по случаю предстоящего свидания, сколько просто потому, что ее уже и пора было мыть. Мучительно не хотелось браться за тушь для ресниц, ну да ладно, самую малость, чтобы глаза казались побольше. Затем я немного подпорола шов наперника на одной из подушек и запихнула туда открытки. Поскольку у меня не было иголки с нитками, я просто натянула наволочку так, чтобы дыра находилась в закрытой ее стороне. Теперь, если кто и заглянет в мою светелку, ему вряд ли удастся найти искомое. Вспоминая, по прошествии времени, этот эпизод, я понимала, что действовала скорее инстинктивно, нежели по велению разума, но всерьез я не допускала мысли, что мою комнату действительно будут обыскивать. Просто иногда делаешь что-то на всякий случай. Это был как раз такой случай. Затем я накинула пальто и вышла.

Вечер сиял великолепием, хоть и похолодало, но в чистом воздухе прозрачно светилась надкушенная луна и небольшое количество звезд. Сквер находился прямо перед моим пансионом. Два подростка на скамейке справа прикрывали ладонями огоньки своих сигарет. Курение — это одна из тех вещей, которая помогает им почувствовать себя взрослыми. Не знают, глупые, что юность и так пролетит слишком быстро. Я прошла мимо них к фасаду собора с его огромным круглым окном, забранным резной каменной розеткой. Камень призрачно мерцал в свете уличных фонарей, не столько приветливо, сколь импозантно. Двери собора были заперты. А что же будет, если верующий ощутит духовный кризис после десяти часов вечера? Дьявол наверняка успеет до утра забрать его душу. Я посмотрела на часы: 9.28. Сначала послышались шаги. Шаги по брусчатке мостовой. Повернувшись, я смотрела, как он приближается. В длинном пальто с поясом и темных начищенных туфлях, ну вылитый Жан-Поль Бельмондо. Это шло ему. Он остановился в нескольких ярдах от меня. Я подумала, подавать ли ему руку, но уверенности в том, что рукопожатие кому-то из нас двоих доставит удовольствие, у меня не было.

— Добрый вечер, Ханна. Я так рад, что вы согласились прийти.

Он был явно смущен. Но и чувство вины тоже шло его красоте. А я, хоть и не мстительна, порадовалась, что он испытывает неловкость.

— Может, пройдемся? Я припарковался на соседней улице.

Мы шли неторопливо, но не разговаривали. Машина его оказалась больше, чем я ожидала, она была новой и сияющей. Он открыл передо мной переднюю дверь. Внутри пахло новой кожей. Он заметил, что я это заметила.

— Виноват. Мне эту машину предоставили на службе.

Усадив меня, он сел за руль, вставил ключ в замок зажигания и тут же включил музыку. Зазвучали виолончели и скрипки. Вивальди. И только после этого, повернув ко мне голову, спросил:

— Может, мы оставим все разговоры до ресторана? Это не очень далеко. Что вы на это скажете?

И мне вдруг подумалось, что для такого выдержанного человека он что-то слишком сильно нервничает. Но, возможно, мне это только кажется.

— Согласна.

Мы выезжали из города мимо множества запертых на все замки дверей, за которыми добропорядочные жители Санлиса попивали свое вечернее винцо с водичкой и смотрели по телевизору рекламу йогурта. Не проехав и мили, мы оказались в полной темноте, только узкие пучки света от фар освещали загородное шоссе. Я взглянула на него. Все свое внимание он сосредоточил на дороге, но мой взгляд все же почувствовал и мельком улыбнулся, будто говоря, что рад меня видеть. А может, за этой улыбкой стояло нечто совсем иное?

Трудно общаться двоим, если один знает что-то, о чем другой пока не ведает. И когда я вспоминаю об этом теперь, больше всего меня поражает тот факт, что я ведь с самого начала, с той самой минуты, как услышала его голос на другом конце провода, обо всем начала догадываться. С чего бы еще мне затевать всю эту пошлую шпионскую игру, пряча улики в чужой подушке? Но как здорово навострился человек оправдывать себя, мол, обстоятельства так сложились… А вообще-то, если не лгать себе, то надо признать, что я просто все проворонила, позволив себя одурачить, ибо поверила в то, во что мне хотелось верить, вопреки тому, что было прямо у меня под носом. Увы, поняла я это лишь в тот момент, когда машина начала совершать плавный поворот. Мне ли не узнать этого места? Ведь так свежи еще воспоминания о вчерашней велосипедной прогулке. Я до сих пор помню, как ветер трепал мои волосы, когда я съезжала с холма по дороге, ведущей к ажурным кованым воротам. И сейчас, когда все это, словно в дурном сне, повторялось, до меня наконец дошло, во что я вляпалась. Нечто вроде религиозного озарения, как всегда, несколько запаздывающего осознания происходящего, будто на тебя, недостойную, соизволил упасть ослепительный луч небесного света. Кроме того, это озарение сопровождалось звуковым эффектом: металлически клацнули автоматические запоры дверей, блокировав их. И на этот раз, когда наши с ним взгляды встретились, в них была правда— и одна только правда.

Можно безрассудно вывернуть руль, хотя уже были видны открытые ворота. Предприми я такую попытку, нас, вероятно, выбросило бы с дороги, что наверняка нанесло бы повреждения новой машине. Но если бы даже я умудрилась угробить только его, а не себя, то куда же здесь, спрашивается, мне было бежать? К счастью, я этого не сделала, ибо в эту минуту мое внимание было полностью поглощено вариантами возможного развития событий. Мелькали tableaux vivants[33] из недавней истории— ну, прямо спектакль… Акт первый: полчаса, проведенные мною возле дежурной в холле «Авиации Бельмона», во время которых некто изучал меня на экране монитора охранного устройства. Акт второй: человек по имени Дэвид сидит в баре и старательно делает вид, что не смотрит на меня. Акт третий: тот же человек позволяет мне пригласить его на ужин, вследствие чего получает возможность сказать все, с чем считает нужным меня ознакомить, а потом, под весьма невразумительным предлогом, смывается. Акт четвертый — самый зловещий — беседа с прославленным героем войны, а потом— с его благоверной, которая говорит чуть больше дозволенного. Эпилог — сцена у собора: женщина со слегка подкрашенными ресницами стоит в сквере провинциального городка, ее разум помутнен предвкушением плотских наслаждений…

Когда теперь мне удастся позвонить Фрэнку?

Авто остановилось на середине подъездной аллеи. Из дома уже бежал к нам человек, несмотря на свои угрожающие габариты, весьма легкий на ногу. Я, сцепив пальцы, обхватила этим замком колено. Бывший пилот клацнул автоматическими дверными запорами, после чего повернулся ко мне. Он заметил мои накрепко сцепленные руки и то, что я ничем не выказываю негодования. Чувствовалось, что он благодарен мне за то, что я решила вести себя спокойно.

— Посмотрите на все это с моей точки зрения. Вы хотели встретиться с Жюлем, Жюль хотел встретиться с вами. Это был самый рациональный способ помочь вам встретиться. Но вы ни за что не согласились бы поехать со мной, если бы я доложил вам об этом сразу.

Один из тех случаев, когда испытываешь благодарность даже за вежливые извиненьица. Ладно. Хорошо. Как только схлынет с моих щек непрошеный румянец, не премину воспользоваться сложившейся ситуацией.

— Напротив, Дэвид, — или я должна называть вас Даниелем Дэвю? — я благодарна вам за то, что вы меня подвезли. Особенно учитывая то, как страшно, должно быть, вы устали. Ведь это не шутка — слетать до Токио и обратно за тридцать часов. От человека неподготовленного это потребовало бы сверхчеловеческих усилий. Впрочем, возможно, это всего лишь одно из чудес «Авиации Бельмона».

Глава 13

Они поместили меня в летний домик за конюшнями, в комнату, где жила Кэролайн. Умышленно, конечно. Через спинку кровати переброшено полотенце, а в вазочке на комоде красуется букетик свежих цветов. Представляю, как эта тонкогубая особа аранжирует букетик, сметает пыль со всех поверхностей и жужжит себе под нос легкую мелодию из очередной мыльной оперы, готовя мне темницу. Хотелось схватить вазу и шандарахнуть ею о дверь, но нет, не стоит доставлять им такого удовольствия. Им, может, того и надо, чтобы меня прорвало, но я буду сохранять спокойствие.

Сначала осмотр. Раз уж я сюда попала, надо посмотреть, нельзя ли отсюда выбраться. Начнем с очевидного, затем перейдем к импровизациям. Раздвинув жалюзи на окне спальни, я увидела узкий балкончик, который давал возможность спрыгнуть с высоты двенадцати, а то и всех пятнадцати футов на бетон, подстеленный вам внизу. И если я могла рискнуть, отделавшись переломом костей, то беременная женщина, в отличие от меня, такого себе никогда не позволила бы. В ванной тоже было окошко, но очень маленькое и на большой высоте. Двери, естественно, заперты. Я окликнула кого-то, кто мог бы находиться за дверью, просто так, для уверенности. В ответ раздалось глухое ворчание. Мистер Мускулистый, кто же еще… Когда он войдет, неся мне чашку какао, можно пощекотать его бицепсы и удрать, пока он будет смеяться.

Нет, Ханна, не смешно.

Я села на кровать и стала ждать. Было только начало одиннадцатого. Что теперь? Они что ж, вздумали оставить меня тут на ночь? На их месте я бы так и сделала. Бросить тебя безо всяких объяснений в узилище, чтобы ты за ночь осознала всю свою беспомощность и утром была бы помягче с тем, кто к тебе войдет. Ну ладно, я, пожалуй, подыграю им в этом. Если придется торчать здесь до утра, то можно и поспать.

Забравшись на постель, я села по-турецки и сфокусировала все свое внимание на диких цветах в этой их симпатичной вазочке. Ни о чем не думай, не двигайся, и ты обретешь равновесие. Я сделала несколько глубоких вдохов и долгих выдохов. Но образ Модести Блэз, не к месту возникший в сознании, заставил меня плюнуть на всю эту дребедень. Я всегда с подозрением относилась к женщинам, которые прячут в своих прическах кинжалы и стилеты и умудряются пережить последствия изнасилования с помощью медитаций. На моем месте она, вероятно, взломала бы замок, вырубила бы охранника и, прокравшись в опочивальню Дэвю, кастрировала бы его, чтобы утром подать тарелку с его яйцами на завтрак Бельмону. Впрочем, я бы ее не осудила. Это было бы малость покруче, нежели пытаться протаранить дверь миниатюрной вазочкой с мелкими цветочками. Я легла на спину и уставилась в потолок. Вспомнила, что забыла сообщить Кэт номер своего телефона, вспомнила о седовласой хозяйке пансиона, которой было заплачено вперед и которая, вследствие этого, даже не поинтересовалась, куда я пошла. Потом, закрыв глаза, я стала думать об Англии.

Похоже, было уже за полночь, когда послышался характерный звук отпираемого замка и дверь отворилась. Честно говоря, увидев Даниеля Дэвю, я удивилась. На его месте я поручила бы эту работу кому-нибудь другому. По его виду не скажешь, что он переполнен счастьем. У меня есть своя теория относительно злодеев. Люди они, в большинстве своем, изнуренные муками совести, подобными зубной боли, кроме того, у них вечно скверное настроение, ибо они зачастую лишены благодати покаяния. Я встала ему навстречу. За его спиной в дверном проеме маячил телохранитель, принявший позу боевой готовности. Готов защищать хозяина до последней капли крови. Вопрос, от кого? Дэвю направился ко мне. Я невольно отступила на шаг. Он остановился.

— Ну, Ханна, вы меня удивляете, — сказал он по-английски. — Кажется, я от вас же слышал, что вы не из пугливых.

— Я солгала. И потом, тогда я была в приличной компании.

Он слегка отстранился влево, будто позволяя камню, брошенному в него, пролететь мимо.

— Жюль готов встретиться с вами.

— Жюль? — переспросила я, дивясь тому, как быстро наши официальные обращения превратились в дружески-фамильярные. — Он что, все еще держится? Как видно, не так уж и болен, как хочет показать.

— Полагаю, нелишним будет нам с вами переговорить до того, как вы встретитесь с ним.

— Зачем? Осталось что-то еще, что вы забыли мне о нем рассказать? Несколько сиротских приютов и больниц, которые он облагодетельствовал? Дети третьего мира, которых он спонсирует?

Он покачал головой.

— Я говорил правду, Ханна. Любой бизнес-журналист мог бы рассказать вам про него то же самое.

— Кто бы подумал! Тупой, ничем не выдающийся человечек, — сказала я по-французски, чтобы Мускулистый у дверей понимал, о чем мы толкуем. — И уж давно, в силу естественных причин, не дамский угодник. Но продолжайте, Даниель, продолжайте. Кстати, вы, вероятно, вошли в колонки светской хроники единственно из-за умения со вкусом одеваться. Лучше, конечно, порасспросить об этом ваших знакомых дам. Кроме, естественно, той единственной, от которой ответа уже не дождаться. А я бы спросила у нее, не была ли ее беременность подарочком для вашего дядюшки? Хотя странно. Заполучив свою веточку на фамильном древе, вы, как мне кажется, предпочли бы, чтобы старик оставался бездетным.

— Не будьте ехидной, Ханна, это вам не идет. Видели бы вы, как ему не понравилось мое предположение. И все же, как ни крути, он был прав. Это чистое ехидство. К тому же дешевое ехидство, показывающее, как я взбешена. Слишком круто для борьбы с помощью медитации. Я села на кровать.

— Итак. О чем вам желательно поговорить? Причем сразу должна вам сказать, что у меня их нет. Но вы, должно быть, успели уже проверить мою сумочку и убедились в этом сами.

— Я понимаю ваш гнев, Ханна, — проговорил он, вновь переходя на английский. — Если бы подобное произошло со мной, я бы тоже взбесился. Но у меня, надеюсь, нашлось бы достаточно выдержки, чтобы не позволять гневу управлять мною. Нам необходимо узнать друг о друге побольше. Вы все время такая разная. Это поразительно. — Он помолчал. — Я и сам не думал, что так обрадуюсь нашей встрече. Вам бы сейчас было гораздо хуже, если бы я тогда согласился… Ну, вы понимаете, о чем речь, — сказал он тихо. — И все же я…

— Пожалуйста, Даниель, оставьте это, здесь не исповедальня. Каждый католик, которого я знала, так или иначе лгал. Как всякий истинный католик, я знаю цену правды и лжи. Давайте просто займемся делом и поскорее покончим с этим. Хорошо?

— Хорошо. В таком случае, если вы готовы, я провожу вас к Жюлю. Остальное вы узнаете от него.

— А где гарантия, что на этот раз он будет говорить мне правду?

— Какие гарантии, Ханна? Ведь вы сами стремились к встрече и разговору с ним, разве не так? Если это вас подбодрит, то знайте, я сказал ему, что в прошлую встречу он недооценил вас, отчего возникли только лишние трудности. Так мы идем?

Это, конечно, не того сорта предложение, от которого можно было отказаться. Я встала. Он стоял между мною и дверью. Я должна была обойти его, чтобы выйти. Проход он мне оставил слишком узкий, но я хотела дать ему понять, что это меня не смущает. И все-таки он оказался очень близко ко мне, так близко, что я чувствовала его запах, чувствовала его всего. Почему нет?.. Но мир переполнен мужчинами, глядя на которых можно только радоваться, что не переспала с ними. Да и с каких пор это стало проблемой? Забодай тебя черт, подумала я, протискиваясь мимо него. Но в этот самый момент он схватил мое запястье. Тогда я повернулась к нему, и с минуту мы стояли, в упор глядя друг на друга. Я не столько услышала, сколько шкурой почуяла, что Мускулистый за моей спиной сделал шаг вперед.

— Позвольте пройти, — процедила я сквозь зубы, но и сама слышала, как предательски дрогнул мой голос. Он не пошевелился. Моя кожа под его пальцами начала ныть. Он, должно быть, заметил это по выражению моего лица и ослабил зажим, хотя не настолько, чтобы мне можно было освободить руку. Вдруг я почувствовала, что это властный мужской призыв, и была так потрясена, что не успела внутренне защититься. Это вспыхнуло между нами как бензин, в животе у меня что-то содрогнулось, сладостно и в то же время мучительно. Я ощутила стыд и неистовство. Но также и возмущение. Разум и тело— лучшие друзья и давнишние враги. В какой-то момент я поняла, что мое сопротивление вот-вот рухнет. Хорошо хоть, что на этот раз признание было взаимным. И он знал, что я знаю это. Вдруг он выпустил мою руку, и его голос, когда он заговорил, дрожал почти так же, как мой.

— Хочу вам напомнить, Ханна, что мы оба просто выполняем свою работу. И вы первая сказали, что только это заставляет вас выступать против неприятеля.

Не глядя на него, я направилась к дверям. Охранник перекрыл мне путь.

— Все в порядке, Морис, пропусти даму. Мускулистый отступил, и я, пройдя мимо него, спустилась по ступенькам и вышла из домика.

Снаружи оказалось очень холодно. Мы трое, двигаясь гуськом, поспешили к боковому входу в особняк. Там преданный вассал покинул нас, поторопившись, как видно, в кухню, где его наверняка ждала миска картошки с мясом и добрая кружка пива. Мы остановились в прихожей. Он ждал. Я прошла первая, он за мной следом. У лестницы я остановилась. Не очень ясно было, куда идти дальше. Тогда он прошел вперед, указывая мне путь.

Мы поднялись на два лестничных пролета и миновали длинный коридор. Он остановился у одной из дверей и постучал в нее. Оттуда послышался ворчливый голос. Мы вошли.

Почивающий на лаврах прежней славы — так охарактеризовала мне его хозяйка пансиона, в котором я остановилась. Помещение, в котором я оказалась, было библиотекой с теми самыми высокими окнами, плотно закрытыми жалюзи, которые я видела на фасаде. Комната хорошо освещена люстрой и настенными лампами. Ряды книг тянулись от пола до потолка, но старинная кожа их корешков давно поблекла от времени и плохой вентиляции. Достойная компания для владельца дома. Он сидел в большом покойном кресле у камина, увенчанного высохшими цветами, напоминавшими о теплых временах, когда цвет их был свеж и ярок. Прибыв со службы, этот человек облачился в домашнее, в пару вельветовых штанов и великоватую для него домашнюю куртку. Одежка эта, похоже, была куплена еще до того, как он начал хворать и худеть. Выглядел он болезненным стариком, каким и являлся. Интересно, сколько немцев поубивал он во время войны? Христианские воины против язычников. Хотя каждый знает, что не все крестоносцы были хорошими парнями.

— Добрый вечер, мисс Вульф. Надеюсь, ваше путешествие не доставило вам неудобств. Не изволите ли присесть?

Кто-то, видно, постарался расставить мебель соответствующим образом: одно кресло стояло возле кресла хозяина, а другое — напротив. Я старалась держаться независимо и, прежде чем сесть, осмотрелась. Среди предметов, попавших в поле моего зрения, находился столик, на котором лежала моя сумочка, а рядом пачечка открыток с репродукциями Дега. Я живо представила себе, как обыскивают мою комнатенку в пансионе, как некто склоняется над моей постелью, прощупывает мои подушки… Но как, в самом деле, они разузнали, где я остановилась? Очевидно, все это просто droit de seigneur[34], феодальные пережитки, благодаря которым господин поместья властвовал также и над людьми. Странно, что я не предусмотрела этого.

— Мой секретарь сообщил мне, что вы желаете встретиться со мной. Простите, что заставил вас ждать. У меня случилась пропажа, но я возвратил ее в свое владение. — Он выдерживал паузу. Я смотрела на открытки и ничего не говорила.

Тогда он продолжил: — Могу я предложить вам выпить? У меня имеется немного превосходнейшего коньяка, но сам я, увы, теперь не могу побаловать себя им. Однако мне приятно смотреть, как он радует других.

Я не прочь была и согласиться, хотя бы для поддержания их игры, но было уже очень поздно, я действительно здорово устала. К тому же у меня были серьезные опасения, и выяснить, что к чему, мне хотелось намного больше, нежели выпить.

— Нет, мсье, благодарю, но я, пожалуй, воздержусь.

— Как скажете, мисс Вульф. Даниель, друг мой, будь любезен, попроси Матильду присоединиться к нам.

Мы оба проводили его взглядом, затем сидели и просто смотрели друг на друга. Первым молчание прервал он.

— Полагаю, мисс Вульф, настал момент расставить точки над i, не так ли? Должен сразу признаться, что в прошлый раз был с вами недостаточно откровенен. И все же мне не особо нравятся люди, которые вторгаются на мою территорию и крадут то, что является моей собственностью.

Я с трудом проглотила комок, застрявший в горле.

— И я не настолько безумна, чтобы упорствовать и лгать дальше, так что мы, признав, что квиты, сумеем, возможно, прийти к какому-то соглашению.

Герой нации пристально смотрел на меня, но я выдержала его взгляд. Затем он кивнул. Я даже заметила промелькнувшую по его лицу тень улыбки.

— Очень хорошо. Должен признаться, что мне пришлось выслушать Даниеля. Вчера он посоветовал мне сказать вам всю правду, полагая, что это поможет вам разобраться во всей этой трагической истории.

Он слегка переместил в кресле свое тело, как человек, который давно уже сидит в одном положении и члены которого затекли.

— Итак, с чего мы начнем? Я решил пригласить сюда свою супругу, дабы вы не подумали, что ее выдают за менее здорового человека, чем она есть на самом деле. Надеюсь также, что присутствие второго действующего лица позволит вам с большим доверием отнестись к моим словам, поскольку это лицо может подтвердить или опровергнуть мои показания.

Я кивнула, и он продолжал:

— Однако до того как она придет, мне хотелось бы сказать вам одну вещь. Вы должны знать, что даже теперь я не намерен сообщать вам всю правду. Я человек общественный, но моя личная жизнь важна лишь для меня, а поскольку дело, расследуемое вами, имеет отношение к моей частной жизни, то некоторые обстоятельства мне не хотелось бы открывать до конца. Но вы принуждаете меня к этому. Вы и ваш клиент. Она, насколько мне известно, женщина почтенного возраста, не имевшая собственных детей. Представляю, как удручающе подействовала на нее смерть Кэролайн. В этом отношении, в каком-то смысле, мы разделяем общую печальную участь. А теперь, если не возражаете, давайте подождем прихода Матильды.

Он откинулся в кресле и положил руки на длинные подлокотники, чем-то напоминая скульптуру Джакометти. Выходит, он знал о существовании мисс Патрик? Или это всего лишь его догадка, основанная на каком-нибудь замечании Кэролайн? В любом случае сведений об этой женщине было ему достаточно, чтобы понять ее желание как можно больше узнать о трагическом конце приемной дочери, хотя бы для того, чтобы легче было засыпать по ночам. Я отчетливо вспомнила ее; остывший чай в тонкой фарфоровой чашечке из дорогого сервиза и эта стоическая предсмертная грация. Он прав, подумала я, у них очень много общего. Разница лишь в сексуальных возможностях. Богатый старик может позволить себе купить красивую молодую женушку. Старуха же обречена в этом плане на одиночество. Молчание длилось, но не тяготило ни его, ни меня. Огромные напольные часы мерно отстукивали секунды. Я утешалась мыслью, что моложе его и что впереди у меня долгая жизнь. Это вселяло в меня оптимизм и смиряло с его нежеланием говорить всю правду. В конце концов, всей его правды и не перескажешь. Да и сама правда к тому же вещь настолько сильная, а подчас и жестокая, что способна убивать людей.

Так прошло несколько минут, и вот Матильда совершила свой выход. Она была в длинном шелковом платье и матерчатых шлепанцах, которые смотрелись на ней выходными вечерними туфельками. Она кивнула мне, полуулыбка тронула ее губы, затем приблизилась к мужу, наклонилась и поцеловала его в лоб. В этом было больше дочернего, нежели супружеского, и послушания больше, чем любви. Она села в кресло, стоявшее рядом с ним, и, быстро взглянув на меня, надолго уставилась в пол. Эта поза и полуопущенный взор совсем не шли ей, но размышлять об этом у меня не было времени. Когда Бельмон заговорил, голос его звучал ровно и сильно. Так говорят люди, которые привыкли, что их слушают.

— Я начну не с оправдания обманов, а с их устранения. Впрочем, их было меньше, чем вы думаете. Вам уже стало известно, что Кэролайн покинула нас не летом, как я утверждал при первой нашей встрече, а в январе. Но мы не настаивали на ее отъезде. Это было ее собственное решение. Правильнее было бы сказать, что она уехала вопреки нашему желанию. Это два основных уточнения. Дальнейшее касается того, о чем мы с вами не говорили.

Хозяин поместья помолчал, будто собираясь с мыслями. Я его не торопила. Супруга его оставалась недвижной, продолжая смотреть в пол.

— Вы, мисс Вульф, должны уяснить себе, что я не очень здоровый человек. Фактически, хотя я и рад был бы поверить своим оптимистически настроенным докторам, жить мне осталось не так уж много. Детей, как вы знаете, у меня теперь нет. Даниель наверняка поведал вам трагическую историю гибели моего сына, и я уже говорил вам об обстоятельствах своего настоящего брака, которые нас обоих повергают в величайшую грусть. Мы с Матильдой страстно хотели родить ребенка. Для меня, естественно, второе дитя никогда не возместило бы потерю первого сына, но я позволил себе верить, что его появление в какой-то степени уменьшило бы горечь утраты. Вы молоды и вряд ли способны понять, что это могло для меня значить, но все же попытайтесь войти в мое положение. Желание… да что там желание, просто насущная необходимость, оставить после себя маленькое существо, созданное тобою, дать жизнь новому человеку, находясь, в сущности, на краю могилы… Да нет, в вашем возрасте это трудно понять, ведь у вас еще все впереди. А у меня практически не осталось никакого будущего.

И вновь последовала пауза, гнетущее молчание, которое, впрочем, не тяготило меня. Не хотелось мне торопить этого человека с рассказом. Пусть оно идет, как идет.

— Естественно, — наконец заговорил он, — мы решили что-нибудь предпринять, Усыновление было возможно, но юридически этому немало препятствовал мой возраст. Несомненно, что с моим влиянием можно было преодолеть все эти бюрократические препоны. Но мне, повторю, было страшно важно, чтобы ребенок был моим не только по документам, но и биологически. Я старомодный человек, мисс Вульф. Боюсь, что природное отцовство значит для меня слишком много. Я хотел, чтобы ребенок, который получит мое имя, был бы моим ребенком. Мой ребенок. Я бы все отдал, чтобы это дитя родила мне Матильда, но есть вещи, которых не купишь ни за какие деньги… И все же одна возможность оставалась, хотя и не так легко было одному из супругов решиться на это и дать свое согласие. Я, как вы понимаете, имею в виду приглашение суррогатной матери. Это было моим последним шансом…

Суррогатная мать. Вот оно! Эти слова, прозвучав, повисли в воздухе пучком искусственных цветов, таких ярких, таких чертовски осязаемых, что публика могла лишь дивиться, что подобное кто-то способен утаить. Старик и юная женщина. Мое эстетическое чувство было покороблено. Но я, естественно, виду не подала. Итак, суррогатная мать.

— У вас, мисс Вульф, на удивление бесстрастное лицо. Ваша невозмутимость говорит о том, что все мои нынешние откровения для вас не новость, ибо вы подозревали это и раньше. Конечно, суррогатное материнство — вещь деликатная. Тут необходимо было тщательное обдумывание и подготовка. Далеко не каждая женщина согласится сдать в аренду свое чрево, а затем покинуть младенца, которого она зачала и вынашивала девять месяцев. Да и из тех, что идут на это, далеко не каждая способна довести дело до конца и выполнить все условия договора. Это, как вы можете понять, одна из причин, по которой мы решили обратиться в Англию. Ведь здесь, во Франции, прошло несколько судебных процессов, в результате которых суррогатное материнство было запрещено. Найдя англичанку, мы, хотя бы в чисто юридическом аспекте, избежали бы некоторых трудностей. Да и секретность в этом случае сохранить было легче. Подай мы подобное объявление хотя бы в одну из французских газет, и публичного обсуждения в прессе, всяческих догадок и намеков не миновать. Тем более что я здесь фигура видная, известная всей нации. А в Англии меня, пожалуй, никто и не знает. Тем не менее мы предприняли массу предосторожностей. Поиски суррогатной матери, понятно, не объявляются открытым текстом. Но есть агентства, которые, не настаивая на посвящении их в дальнейший ход событий, берутся за отбор подходящих кандидатур, после чего заказчик получает данные на нескольких претенденток, а окончательный отбор производит уже сам. Скажу только одно, что когда мы нашли подходящую девушку, словосочетание «суррогатная мать» даже не упоминалось.

Тут старик облизал губы и продолжил: — Мы считали, что нам повезло. Или это нам тогда только показалось?.. Но Кэролайн Гамильтон мы отличили сразу. Она была молодой, здоровой и вполне продвинутой девушкой. Родилась она в большой семье и, очевидно, любила детей, хотя и не собиралась обзаводиться собственным семейством. Много лет Кэролайн прожила с бездетной женщиной, у которой никого, кроме этой девочки, не было… Потому-то я и надеялся, что она способна понять боль, испытываемую бездетными людьми. К тому же, как вам, несомненно, известно, у Кэролайн в тот период были некоторые трудности. С балетной карьерой у девушки явно что-то не заладилось, и она уже подумывала, не бросить ли все это и не найти ли себе другое занятие— вернуться в колледж, например, или основать свой собственный бизнес. Но для всего требовались деньги, а она, как вы знаете, была весьма отягощена долгами. А тут еще обнаружилось нечто, чего мы никак не ожидали. Речь идет о ее невероятном сходстве с Матильдой. Нам казалось, что сама судьба послала нам эту девушку. Конечно, если она сама захочет стать для нас таким подарком судьбы.

Последовала продолжительная пауза. Наконец старик заговорил опять:

— Мы, естественно, подготовили весьма заманчивое предложение, наименее обременительное для нее. Нет нужды говорить, что вопрос об интимной близости между мной и девушкой вообще не стоял. Зачатие в наши дни можно произвести путем искусственного оплодотворения, и она должна была получать определенную сумму за каждую процедуру, вне зависимости от того, произошло зачатие или нет, а после зачатия, сколько бы месяцев на это ни ушло, она получала сумму в десять тысяч фунтов. После же рождения ребенка и передачи его нам она должна была получить остальные пятьдесят тысяч фунтов. Да, это большие деньги. И она знала итоговую сумму. Но все же не думаю, что ей легко было на это решиться. И, если быть откровенным до конца, то я и сейчас не вполне понимаю, почему она вообще согласилась. Это, поверьте мне, именно то, о чем я, вернее мы, часто думали последние несколько месяцев. Судя по всему, она искренне хотела выполнить взятое на себя обязательство, что было очевидно с самого начала. К тому же они с Матильдой понравились друг другу и хорошо ладили. Да и то, конечно, что ей позарез нужны были деньги. Уж я и не знаю, что можно к этому прибавить. У Матильды, правда, существует своя версия. Она уверена, что Кэролайн в какой-то момент почувствовала себя загнанной в ловушку, осознав, что все решения в ее жизни принимали за нее другие люди и что пора самой начать распоряжаться своей судьбой. Насколько это верно, судить не берусь. Скажу только, что она согласилась на наше предложение почти сразу же. Итак, мы подписали контракт. Условия его были просты. Точная договоренность относительно денег и сохранения полной секретности. С нашей стороны было дополнительное условие: с момента зачатия она должна будет жить с нами, здесь, ибо, поскольку предполагалось, что это будет наш ребенок, мы хотели принимать участие в его вынашивании. У Кэролайн тоже была к нам просьба — сохранить для нее лондонскую квартиру и обеспечить ее связь с приемной матерью, чтобы та думала, будто девушка продолжает жить в Лондоне. Я так понял, что там никто не знал, где она находится. Зачатие произошло месяца через три. До этого она путешествовала по Франции, осматривала достопримечательности, посещала разные спектакли — мы ни в чем ее не ограничивали. Но с начала мая, когда беременность подтвердилась, она жила с нами, здесь, поблизости от Вилльметри.

Старик умолк. Это был долгий монолог, и у него явно пересохло горло. Я слышала, что в голосе его появилась хрипотца. Услышала это и Матильда. Она взглянула на него, нахмурилась, затем потянулась к графину, стоявшему на столике рядом, и налила воды. Он принял стакан, даже не взглянув на нее, и пока пил, я поймала себя на том, что вглядываюсь в два продолговатых мешочка дряблой кожи, провисшей между подбородком и шеей. Вдруг он показался мне Кащеем Бессмертным. Ох, этот мифический старик, сидящий в своей башне из стекла и стали и тщетно ожидающий смерти. А кожа его тем временем все провисает и провисает, пока он не исчезает в складках собственной плоти. Такая вот сказочка. Старый король и юная, но бесплодная королева. И тут к действующим лицам добавляются современная гинекология со всеми ее достижениями и юное миловидное создание, сгорающее желанием предоставить свое чрево в аренду в обмен на деньги. Я почти слышала хихиканье Фрэнка, мол, разве я не говорил тебе, Ханна, что все продается и все покупается? Говорил, Фрэнк, говорил! Но ты же знаешь: на ошибках учатся. Прямо скажем, история в духе братьев Гримм, и настолько необычная, что я сразу же всему поверила. Удивительно, что он решил довериться мне. Вот я бы на его месте не стала так откровенничать. Можно было бы ограничиться версией усыновления бездетной парой ребенка, зачатого некоей женщиной по неосторожности. Так для всех было бы легче, а главное, для него. Но он, возможно, просто не знал, что меня вполне удовлетворило бы такое объяснение. Кроме того, какова бы ни была версия, мы пришли бы к тому ясе итогу. И остались бы с тем же самым вопросом, на который ответа нет до сих пор. Что случилось с деньгами, добытыми девушкой благодаря столь удачному деловому соглашению?

— Я, мисс Вульф, люблю тайны еще меньше, чем вы. Если бы я знал еще что-то, то обязательно вам сказал бы. А теперь могу сообщить только, что большая часть беременности проходила нормально и все развивалось по плану. Поначалу Кэролайн немного донимала обычная утренняя тошнота, но потом это прошло, и она была здорова и активна. Жила она в летнем домике, и когда ей хотелось побыть одной, он был в полном ее распоряжении. Она гуляла и ездила в Париж, а также по его окрестностям. Они с Матильдой много времени проводили вместе, обе погрузившись в процесс беременности, прочитали об этом массу брошюр, обсуждали всякие частности. Казалось чудом, что она явно испытывала потребность поделиться с нами всеми своими ощущениями и переживаниями. Это были удивительно счастливые месяцы. Она пребывала в превосходном состоянии духа, выглядела удовлетворенной, я бы даже сказал, счастливой от того, что приняла такое решение. Не было ни намека на то, что случилось потом. Конечно, когда срок увеличился и беременность стала заметней, ей пришлось больше находиться здесь, в поместье. Поначалу это ее не раздражало. Но к концу года вдруг что-то переменилось. Если раньше она много времени проводила с Матильдой, то теперь начала избегать ее общества и все чаще и чаще уединялась в своем летнем домике. Думая, что она, возможно, тревожится о предстоящих родах, мы особенно не беспокоили ее. Наш доктор заверил нас, что это дело обычное, что с беременными часто так бывает, тем более что проявились обстоятельства, отягощающие ее состояние. Время от времени на протяжении всей беременности она страдала от повышенного кровяного давления, но не в такой степени, чтобы серьезно обеспокоиться, хотя к концу срока это недомогание немного усилилось. Памятуя об этом, доктор предостерег нас от излишнего нажима на нее. Мы делали все, что он советовал, и предоставили ей больше свободы, старались, как могли, не докучать ей. Рождество мы встретили вместе, но оно, честно говоря, вышло невеселым: мы готовились к рождению нашего ребенка, а с Кэролайн явно что-то было не так. И вот, примерно в середине января, она пришла ко мне и сказала, что хотела бы расторгнуть наш договор. Сказала, что поняла: этот ребенок принадлежит ей и она сама хочет быть его матерью, но заверила меня, что постарается вернуть полученные деньги и никогда не раскроет тайну отцовства.

Герой войны понурился и некоторое время молчал. Видно было, что те минуты, болезненно пережитые им, до сих пор терзают отцовское сердце.

— Не уверен, что вы поймете меня, но должен признаться, что я отказал ей. Тогда у нее было более семи месяцев беременности. Мое дитя— или, вернее, наше дитя, как мы думали до этого, — было почти готово родиться… Ведь понятно нее, всякому должно быть понятно, что это был наш последний шанс. Я предложил ей больше денег. Сказал, что обеспечу будущее других ее детей, которых она родит потом. Что она со своими детьми, вся ее семья будет обеспечена до конца своих дней. Я даже обещал ей предоставить право на посещение этого ребенка несколько раз в году. А когда мне уже нечего было предложить, то даже пригрозил. Мол, контракт, подписанный ею, это официальный документ. Она отдавала себе полный отчет в том, что именно подписывает, так что если теперь попытается разорвать его, я через суд заставлю ее отдать мне ребенка. Конечно, я бы никогда так не сделал. Тем более что предоставление подобного контракта в суд неизбезкно повлекло за собой скандал, который никому из нас не пошел бы на пользу. Все это она прекрасно понимала и вполне могла пренебречь моими угрозами. Но все же попросила меня дать ей неделю на размышления. Это было одиннадцатое число, воскресенье. Следующие шесть дней мы с Матильдой пребывали в беспокойном ожидании. Кэролайн ничего не говорила. Утром следующей субботы она попросила Мориса, нашего шофера, отвезти ее в город, поскольку ей нужно купить подарок для своей опекунши ко дню ее рождения. Мне, честно говоря, не хотелось отпускать ее, но я чувствовал, что отказ только еще больше испортит наши отношения. Конечно, я проинструктировал Мориса, чтобы он сопровождал ее повсюду. Так он и сделал. Но не мог же он влезть вслед за ней в примерочную кабинку большого универмага. Она долго не выходила. А когда он всполошился… Ну, словом, там был другой выход, и она, видно, вышла сразу же. Так просто! Как бы там ни было, но она ушла, и мы ничего не могли с этим поделать. В данной ситуации мы даже в полицию не могли обратиться. Она знала это не хуже нас. Мы проверили все аэропорты, ждали до позднего вечера, надеясь, что она вернется. Потом звонили в ее лондонскую квартиру, но там никто не снимал трубку. В конце концов Даниель в ту же субботу вылетел в Лондон, чтобы попытаться разыскать ее. Но, как вы знаете, когда он прибыл туда, было уже слишком поздно. Два дня спустя и мы с Матильдой уанали трагическую новость.

Наступило тягостное молчание, во время которого старик будто заново переживал все подробности тех страшных дней. Я ничего не спрашивала, чувствуя, что он еще не до конца выговорился. И действительно, вскоре он, будто очнувшись, заговорил вновь:

— Как видно, мы никогда не узнаем, что случилось в ту злосчастную субботу. Подчас мне кажется, как это ни кощунственно звучит, что нам, истерзанным ожиданием и тщетными надеждами, известие о гибели девушки принесло облегчение. Ведь нет пытки страшней неизвестности. Но что же нам оставалось? Тешить себя надеждой, что это случайная смерть, а никак не самоубийство? Возможно, эмоциональное напряжение, связанное с бегством, и физическое переутомление от перелета могли спровоцировать повышение кровяного давления, и она, подверженная судорогам, могла, потеряв равновесие, упасть в воду. Наш доктор предполагал такой вариант. Но это было до того, как мы узнали о существовании ее предсмертной записки. Записка в корне меняла дело, тем более что и коронер[35] подтвердил акт самоубийства. Полагаю, что такая вещь, как непомерная сумма долга, не одного человека довела до крайнего отчаяния. Вполне могу себе представить, что тягостные мысли о необходимости возвратить огромную сумму денег, страх, что я начну преследовать ее и малыша, да плюс еще чудовищная усталость — все это могло подтолкнуть ее к отчаянным действиям. Безысходность, отчаяние… Нет нужды говорить, что с тех пор они не покидают и нас.

Матильда все так же неподвижно, будто окаменев, сидела рядом с ним. Он положил свою истонченную временем руку на ее руку и ободряюще сжал ее. Она будто не заметила этого. И так сидели они, как две статуи, олицетворяющие скорбь. Но вот он покачал головой и, вздохнув, продолжал свою грустную повесть.

— Когда мы узнали о случившемся, я ума не мог приложить, что делать. Все думал, обратиться в английскую полицию или нет. Очевидно, их могло заинтересовать все, что относилось к ее смерти. Но с другой стороны, что я мог добавить к сказанному в записке? Да и вернуло ли бы это ее к жизни? Ее и нашего младенца? Нет, ничего не изменится, кроме разве того, что вся эта история выплывет наружу и станет предметом досужей болтовни. Это было бы просто нелепостью. Французы, как, полагаю, и англичане, не слишком интересуются любовными похождениями известных людей. Одна у них любовница или их две, эта тема для большинства журналистов едва ли стоит чернил, потраченных на страницы славных биографий. Но незаконное суррогатное материнство, повлекшее за собой самоубийство… Я достаточно долго проработал в прессе и прекрасно понимаю, что эта тема способна здорово взбудоражить любое общество. Можете представить, что стало бы с моей репутацией. Но еще тяжелее, что был бы испорчен тот остаток дней, которые мне осталось прожить и главное — провести с Матильдой. А это нечто такое… Словом, это единственное, что я готов еще защищать.

И вновь наступило тягостное молчание, нарушать которое у меня не было ни сил, ни желания. Пусть передохнет и выговорится до конца, а я его выслушаю. Чем еще могу я помочь несчастному старцу?

— Теперь, мисс Вульф, вы, надеюсь, поняли, почему в первую нашу встречу я не сказал всей правды? Все это дело нанесло значительный ущерб моей семье, хотя мы и убереглись от того, чтобы оно стало достоянием общественности. Ну что, теперь вы удовлетворены моими объяснениями? Когда вы вернулись сегодня— впрочем, уже вчера — с открытками, я понял, что Даниель был прав… Вы, очевидно, и сами понимаете, что эти открытки никакой опасности для нас не представляют. Как вы докажете, что нашли их в моем доме, а не привезли из Англии? Да и авторитет мой таков, что моему слову поверят скорей, чем вашему. Мне достаточно будет сказать, что я и в глаза их никогда не видел. Мало того, я могу обвинить вас в клевете с целью вымогательства. Но в мои намерения не входят ни оговор, ни шантаж, ни тем более угрозы в ваш адрес. Напротив. Я готов предать себя в ваши руки, уповая лишь на ваше милосердие. Коронер определил смерть Кэролайн как самоубийство. Мне кажется, что эта формулировка устраивает всех. Даже саму Кэролайн, память о которой в таком случае остается ничем не замаранной. Я понимаю, конечно, что вы делаете свою работу и должны отчитаться перед своим клиентом. И понимаю также, что не могу принудить вас сохранить все это в тайне от своего клиента. Единственное, что я могу, так это просить вас и через вас вашего клиента сохранить в тайне— в той степени, в какой это возможно, — то, что произошло, хотя бы из уважения к нашей с Матильдой личной жизни. На этом, мисс Вульф, позвольте мне и остановиться.

В безмолвии, которое наступило, только часы продолжали по секундочке доедать жизнь старика. Он сидел в своем кресле как труп, но его рука все еще сжимала руку жены, глаза которой были все так же опущены. У меня имелось достаточно оснований ему не поверить. У меня даже было желание отомстить ему за свою оскорбленную гордость, выставив старика на всеобщее обозрение со всеми его грехами, так, чтобы от его репутации не осталось ни рожек, ни ножек. Но, с другой стороны, я сама всегда говорила Фрэнку, что женщины могут иногда достичь чего-то быстрее мужчин, поскольку они не так сильно, как мужчины, обременены собственным «я». Его рассказ совпадал с фактами, которые были мне известны: даты, суммы денег, мотивация, расположение духа. Взять хоть ее volt face[36], выдававший своего рода неудовлетворенное чувство. Беременная женщина подвержена резким перепадам настроения, психика ее неустойчива. Даже я знаю это. А за долгие месяцы вынашивания плода слишком многое может измениться в умонастроении матери. Когда малыш растет внутри вас, начиная по-дельфиньи плавать и нырять в вашей утробе, нечто, до тех пор умозрительное, постепенно становится абсолютной реальностью, живым человечком. И можно понять, что когда нечто эфемерное превращается в твоего ребенка, то это способно порушить все договоренности и контракты. Но что приведет нас к разгадке последней тайны? Почему эта юная женщина, так явно решившая, несмотря на все финансовые затруднения, единолично распорядиться своей жизнью, почему она ринулась в ту зимнюю темную воду, захватив с собою и другую, трепетно ожидавшую рождения жизнь? Байку про резкое повышение кровяного давления мне никак не удавалось признать убедительной. Небольшое исследование могло бы прояснить этот вопрос, но что-то подсказывало мне, что, не найди я открыток, речь об этом не зашла бы. Что же оставалось? Какое-то другое потрясение повлекло за собой роковое решение? Было ли это, как предполагает Бельмон, рядом неверных шагов, вызванных страхом и чувством вины? Но неужели смерть Кэролайн — лишь следствие опасений, как бы разорванный договор не причинил ей беды? Признаюсь, что этот вопрос ставил меня в тупик. Если бы речь шла об усыновлении, а не о суррогатном материнстве, это еще могло бы вызвать сочувствие. Но, даже без предсмертной записки, мне трудно признать это убедительным. Весьма вероятно, то была месть, выразившаяся в акте чуть ли не демонстративного ее убийства. Однако Бельмон, как никто другой, нуждался в ней живой. Она была, пользуясь его собственной терминологией, последним его шансом. Убить ее значило бы для него в буквальном смысле убить себя, свое будущее, своего ребенка. Но отсутствие убийцы все же не доказывает, что имело место самоубийство. Под каким углом ни посмотри на это дело, до конца его никак не разъяснить. Точно известно лишь то, что у всего есть свои причины и подоплеки, да вот беда — все концы спрятаны в воду. Хоть бы какой-то кончик высовывался из этой черной январской воды! Жизнь всегда непредсказуемее любого вымысла. Потому-то мы, сыщики, и нужны, чтобы прояснять темные жизненные истории.

Вот он, тот самый момент, когда частный детектив задает три примитивных, но сильных вопроса, которые, как лакмусовая бумажка, способны отделить правду от вымысла и обмана. Но тут вдруг я ощутила ностальгию по работе магазинным детективом и по миссис Ван де Билт с ее коммерческими шалостями в беспошлинных портах. Впрочем, и по старым добрым английским полисменам, развращенным собственной уверенностью в том, что им все известно заранее. Покорно следуя за ускользающими фактами, я спросила себя: настолько ли уж я хороший детектив?

Когда одолевают сомнения, переходи в наступление.

— Мадам Бельмон. — Она подняла на меня глаза, и они были ясны, как майское небо. Если она и страдала от заново пережитой истории, сейчас эта мука рассеялась. — Вы можете что-нибудь добавить? Я имею в виду, нет ли у вас каких-либо предположений относительно того, что могло случиться с Кэролайн после ее ухода отсюда. Вы провели с ней достаточно много времени в течение ее беременности и должны были первой заметить перемену, которая произошла с ней. Есть ли у вас соображения по поводу того, что могло с ней случиться?

Матильда покачала головой и отвернулась. Я заметила, что и на мужа она старается не смотреть, и приняла это как очевидное свидетельство ее скрытности. История была рассказана от лица обоих супругов. Она здесь присутствовала, как украшение на витрине, зримая, но неслышимая. Однако, когда мы встречались с ней, она не показалась мне существом хронически застенчивым и безгласным. Вот и сейчас, после небольшой паузы, будто что-то обдумав, она сказала:

— Простите, но я ничем не могу вам помочь, ибо знаю не больше, чем прежде. Просто, когда Кэролайн оставила нас, я подумала, что она, вероятно, постепенно пришла к мысли, что это ее дитя, а не наше. И поэтому то, что прежде казалось ей возможным, больше не могло продолжаться.

Бельмон мельком взглянул на нее и слегка нахмурился. Возможно, это означало лишь непонимание. В таком случае и я ничего не поняла. Это было дурацкое объяснение. Я подумала, что Бельмон несмотря на холеный вид хозяйки дома, возможно, более правдив, чем мне кажется, и что она в глубокой депрессии из-за смерти Кэролайн и из-за того, что у нее уже не будет детей. Я блуждала в потемках. И вот наконец блеснул слабенький лучик света. Единственная моя надежда.

— Есть еще одна вещь, которую я никак не могу понять. Вы сказали, что усыновление ребенка породило бы множество толков и кривотолков, а именно этого вы и хотели избежать. Но если бы Кэролайн родила ребенка и передала его вам, то ведь неизбежно пришлось бы как-то объяснять обществу его появление. Откуда он взялся, этот младенец? Понятно же, что люди непременно начали бы задавать вам столь неприятный вопрос. И что бы вы в таком случае отвечали?

Он кивнул, явно довольный прозвучавшим вопросом.

— Ну, мисс Вульф, вы попали в самую точку. Это как раз то, о чем я забыл вам сказать. Когда Кэролайн понесла, то же самое, условно говоря, произошло и с Матильдой, и это было зарегистрировано официально. Конечно, мы опасались, что вся эта история выйдет наружу. Но несколько — а их было действительно несколько — приближенных людей, посвященных в тайну, хранили ее. Мы не скрывали, что Матильда беременна, хотя, поскольку оставалась возможность очередного выкидыша, требовалось постоянное наблюдение за ее состоянием, так что она не решалась удаляться от дома во все продолжение своей беременности. Не такая уж, как говорится, большая жертва, когда хочешь родить ребенка. К тому же наш брак и прежде был закрыт от взоров общественности, а с того времени, как у меня случились инфаркты, я вообще перестал интересовать журналистов, наполняющих сплетнями колонки светской хроники. Вот Даниель, тот дает гораздо больше пищи для пересудов.

Ну, уж эту-то информацию я постаралась пропустить мимо ушей.

— А что насчет докторов? Их-то вам едва ли удалось бы одурачить.

—Матильду, говоря на языке медиков, пользовал американский гинеколог. А то, что она перестала у него консультироваться, касалось только ее самой, и больше никого. Фактически на всем протяжении процесса зачатия и беременности Кэролайн была под присмотром нашего домашнего доктора, который на протяжении тридцати лет заботился о моем здоровье и о здоровье всех моих близких. Он внимательно наблюдал за состоянием Кэролайн и проводил те же исследования, которые проводил бы по отношению к моей супруге, если бы она забеременела.

Ага, еще один преданный вассал! Преданный или просто лояльный и, вследствие этого, очень богатый.

— Но как в таком случае вы объяснили восьмимесячный выкидыш? Или договорились с доктором, чтобы он просто забыл об этом?

— В том не было необходимости. Через неделю после смерти Кэролайн мы дали знать, что выкидыш у Матильды случился еще четыре месяца назад, но мы умалчивали об этом, пока она не оправилась от пережитого потрясения. Что до нашего доктора, то вам, бесспорно, не надо объяснять, что отношения пациента с врачом не подлежат огласке.

Как, разумеется, и последнее поступление на его банковский счет. Я подумала о тонкогубой домоправительнице и о бдительном страже Морисе, который умудрился потерять гусыню с ее золотым яйцом. Видимо, и их кошельки за последнее время сильно распухли. А бедняжка Матильда тем временем стала козлом отпущения, рядилась в мнимую истеричность, как в новое платье. Не видно ее нигде, так это потому, что она постоянно болеет. Это уже попахивало не участием в игре, а чем-то подневольным, но у нее, как видно, успел выработаться рефлекс безусловного послушания. Роль мадам Бельмон во всей этой истории, в сущности, довольно жалка, но никакие блага не сваливаются тебе на голову просто так, за все приходится платить. Не исключено, что ее послушание было включено в брачный контракт. Или она любила его больше, чем мое воображение (тупое и упрямое) могло признать, или просто выжидала, когда придет ее время. Ведь после смерти мужа она может делать все, что ей взбредет в голову. Может, к примеру, подобно какой-нибудь Жозефине Бэкер наших дней, усыновить целый выводок ребятишек, рожденных кем-то не от его семени, заселив ими весь дом. Мне представилась весьма приятная картинка: этот огромный мавзолей изысканного вкуса теряет свое великолепие, покрываясь отпечатками липких пальчиков и каркулями шариковых ручек. Но надо вернуться к тому, на чем я остановилась, и выяснить, насколько возможно, как там обстояло с доктором и его готовностью вечно хранить тайну семейства Бельмон.

— Да, врачебная тайна, я понимаю. Но ведь существовали медицинские записи о состоянии вашей жены…— Он, как бы извиняясь, пожал плечами. Похоже на кокетливое умолчание, подумала я. — Стойте, мсье, молчите, я сама попробую угадать. Все бумаги необъяснимым образом исчезли, не правда ли? Вместе с контрактом, заключенным с будущей суррогатной матерью, который, естественно, никогда не был официальным документом.

Он слегка улыбнулся. Еще бы… Тут сказывался опыт такой большой, такой долгой жизни. Бизнесмен его ранга прекрасно умеет заметать следы.

В старые времена, правда, подобные вещи делались проще, взять хоть Генриха VIII[Генрих VIII —английский король (1509—1547), имевший привычку казнить надоевших жен.

]. Сруби ей голову и женись себе на очередной возлюбленной. Может, и Бельмон с удовольствием поступил бы так же, но, в отличие от Генриха, который делал это открыто, на площади, нашему герою пришлось бы действовать конспиративно. Для человека, ведущего столь закрытый образ жизни, он и так уже сказал слишком много. Интересно, какие у него гарантии, что я завтра же не пойду в полицию и не донесу на него? В Англии про него вряд ли кто слышал, а вот во Франции его имя известно каждой собаке. Но здесь, в окрестностях Вилльметри, даже полицейских постов нигде поблизости не видать. Впрочем, то, что не заинтересует французскую полицию, наверняка заинтересует французскую прессу. Он не мог не думать об этом и понимал, что в какой-то степени идет на риск. Но на то он и герой войны, чтобы риск стал чуть ли не его профессией. Что ему, выжившему в оккупированной Франции участнику Сопротивления, которому не раз и не два улыбнулась фортуна, нынешние превратности судьбы? Возможно, если ты способен рисковать, то и с судьбой сумеешь поладить, начав выписывать самому себе выигрышные лотерейные билетики. Я бы удивилась, узнав, что он боится смерти. Нет, с этой бледной дамочкой он тягаться не будет, ведь с ней, как говорится, сделки не совершишь и контракта не составишь. Ему вообще теперь осталось только одно: просить всех, кто вовлечен в это дело, позволить ему уйти из этого мира с незапятнанной репутацией.

— Думаю, мне нет нужды продолжать, усугубляя и без того немалый риск, ведь я и так уже сказал вам больше, чем достаточно. Полагаю, вам прекрасно известно, что такой человек, как я, не может не иметь недоброжелателей, и что есть масса людей, готовых дорого заплатить за те сведения, которые я вам доверил. Все это вынуждает меня обратиться к вам с просьбой. С последней просьбой. Даниель, в общем-то, был прав, не советуя мне говорить всего. Но я предпочел сказать все и теперь, не зная, как вы поступите дальше, вынужден просить вас, если вы намерены действовать в отношении меня резко, принять достаточно крупную сумму денег, которую я с удовольствием перечислю на ваш счет, дабы защитить себя и свое семейство от бесчестия.

Это был не самый тактичный способ выпустить меня из тюрьмы, но тем не менее искренний. Что он там говорил насчет упования исключительно на мое милосердие? Видно, он не такой уж плохой психолог. Если я и заставила его малость попотеть, то испарины на его челе видно не было.

— Ну, мистер Бельмон, не знаю, что вам и ответить. Меня наняли для выяснения определенных обстоятельств. Вы рассказали мне то, что знали. Теперь я обязана посвятить в это своих клиентов. Как они поступят с полученной информацией — их дело. Ваш племянник был прав. Но я не золотоискатель, мистер Бельмон, и денег ваших не возьму, а потому и гарантий никаких дать не могу.

— Благодарю за честность, мисс Вульф. Я ценю такие вещи. И приношу свои извинения за те передряги, волнения и страхи, которые вам пришлось пережить за последние два дня. — Если это и было сказано иронически, то я этого не заметила. — Вы, конечно, совершенно свободны и можете оставить нас в любое время. Я бы посоветовал вам не возвращаться в пансион в Санлисе. Боюсь, ту комнату, что вы снимали, не сразу удастся привести в порядок. Понесенный вами ущерб будет, бесспорно, возмещен в полной мере. Если желаете, мы немедленно отвезем вас в ближайший отель, а можете остаться на ночь здесь, и утром мы доставим вас туда, куда вы захотите. Ну а теперь вы, надеюсь, простите меня, время уже позднее, и я думаю, что мы все заслужили право на небольшой отдых и сон.

Глава 14

Я решила переночевать здесь, потому что дико устала и к тому же не верила, что в чьих-то интересах зарезать меня в постели. В летний домик проводил меня Морис, а вовсе не Даниель. Золотой мальчик «Авиации Бельмона» наверняка уже видел десятый сон. Поедет ли он отвозить меня туда, куда я захочу, или вынужден будет, после моего отъезда, остаться на семейный совет, меня не особо заботило. Собственно говоря, сейчас я вообще ни о чем не могла думать, изнуренный мозг отказывался мне служить. Все надо оставить как есть, хотя бы до завтра. Дверь на этот раз Морис не запер, просто проводил меня, и вскоре я услышала звук его удаляющихся в ночь шагов.

На столике возле кровати стоял термос с горячим шоколадом, тонкая фарфоровая чашка и восхитительный хрустальный бокал, наполовину заполненный превосходнейшим коньяком. Я представила себе комикс, изображающий французского трактирщика, изо рта которого вылетают слова: «Здесь его пил сам Людовик XV». Шоколад против коньяка. Чашку горячего шоколада я, конечно, могла бы выпить, но только не на ночь. Подняв бокал, я разглядывала его на свет, любуясь чистыми кристальными гранями, в которых играл живой теплый цвет напитка. На вкус он оказался хуже, чем я ожидала, принимая во внимание его стоимость. Впрочем, что мы, английское простонародье, понимаем во французских коньяках? Так или иначе, горячий ручеек согрел мою гортань и приятно отозвался в желудке. Стало хорошо. Я забралась в постель, застеленную чистым похрустывающим бельем, и закрыла глаза. Лежала я там же, где многие месяцы спала Кэролайн Гамильтон с подрастающим в ее чреве ребенком. Отсюда, из этой комнаты, она ушла, чтобы выполнить свое страшное решение. Если бы не крайняя усталость, это подействовало бы на меня удручающе. Хотя весь этот ужас не поздно пережить и утром, проснувшись.

Сон — это как репетиция смерти, но даже в самых глубоких его потоках что-то не позволяет тебе забыть, что это всего лишь сон. Проще простого убить человека во сне. Но, согласившись заночевать здесь, я с самого начала была почему-то уверена, что убивать меня во сне они не станут. Что, впрочем, не помешало мне, услышав спросонья громкий стук в дверь, первым делом подумать о смерти. Открыв глаза, я увидела заостренное как тесак лицо женщины, несущей к моей кровати поднос с завтраком. Шумела она, как видно, потому, что сочла это единственно возможным способом приглашения к завтраку. Поставив поднос на столик, она убрала термос и бокал из-под коньяка. Я приподнялась, опершись на подушки, и посмотрела на часы. Девять утра. Интересно, теперь, когда я посвящена в семейные тайны, не согласится ли эта особа поговорить со мной? Всего несколько вопросов о той, другой англичанке, которая столько времени ночевала в этой спальне. Но когда я спросила домоправительницу, часто ли она виделась с Кэролайн, та наградила меня взглядом Горгоны Медузы[37], и, стукнув дверью, вышла, не дав мне времени окаменеть. Немного, пожалуй, слишком для старой, преданной своим господам домоправительницы.

Я быстро поела и через двадцать минут была готова к отъезду. Но никто не шел за мной. Тогда, открыв жалюзи, я принялась рассматривать в окно частный мирок Жюля Бельмона. Подернутое дымкой зимнее солнце просвечивало между деревьями. Слева можно было различить мерцающую поверхность озера. Меня охватило чувство безвременья и покоя. Она, должно быть, не раз смотрела из этого окна, с грустью отмечая, как необратимо лето переходит в осень, а осень, в свою очередь, уступает место зиме. Безмятежное и ласковое лето теряет свой наряд и, темнея голыми ветвями, постепенно растворяется в зиме. Лето и вместе с ним она. Действительно ли она была так уж счастлива здесь первое время, как уверял меня Бельмон? В деньгах она, конечно, нуждалась. Но счет в банке вряд ли помог бы ей вновь встать на пуанты. Да и продолжала ли молодая женщина лелеять эту, давно потерявшую привлекательность мечту? Возможно, тяжкие воспоминания о несостоявшейся карьере как раз и заставили ее избрать другой, свой собственный путь, свободный от чужих надежд и упований. В конце концов любая женщина может стать матерью. Я спросила себя, когда она впервые поняла, — цитирую Матильду— что все то, что прежде казалось возможным, больше не могло продолжаться? Вероятно, это было ужасным моментом. И она не на шутку, должно быть, испугалась, предвидя реакцию Бельмонов. Осознание того, как сильно, оказывается, вы любите и ждете свое будущее дитя, способно напугать вас не менее сильно, чем пробудить радость жизненных сил. Я поводила рукой по своему плоскому животу, пытаясь вообразить это ощущение, но ничего, кроме съеденного и перевариваемого завтрака, представить себе не смогла. Есть вещи, которых даже и женщина не сможет понять, пока не переживет сама.

Закрыв жалюзи, я попыталась собраться с мыслями. Вот я нахожусь здесь, в комнате, где она провела столько времени… Но мне вдруг захотелось поскорее уйти отсюда, оказаться в машине, в самолете, где угодно, лишь бы подальше отсюда, чтобы можно было спокойно все обдумать и чтобы ее незримое присутствие не смущало мой разум.

Мир снаружи был чист и спокоен, задняя сторона особняка все еще расплывалась в утреннем тумане. Я подумала, что если бы это здание принадлежало мне, я бы наверняка металась каждый вечер от окна к окну, проверяя, все ли они хорошо заперты на ночь и не забыла ли я какую-нибудь комнату. Ох, вечная наша бедняцкая суматошность. А богачу, скорее всего, даже и неизвестно, сколько, вообще говоря, у него в доме комнат.

Я миновала веранду, вышла в сад с укутанными на зиму кустами роз и обошла особняк. Приблизившись к парадному подъезду, я тотчас наткнулась на Даниеля, стоявшего на ступенях крыльца и обозревавшего окружающее в предвкушении того момента, когда все это будет принадлежать ему. Он был одет в тот мешковатый костюм, который некогда привлек мое внимание. Вдруг до меня дошло, что я впервые вижу его при свете дня. Он показался мне немного старше, чем прежде, и, пожалуй, не таким интересным. Но и сама я днем вряд ли выглядела эффектно. Честно говоря, я думала, что один его вид вновь распалит мое негодование. Но все оказалось гораздо обыденнее. Даже магнетизм куда-то исчез. Как это он говорил? Мы оба делаем свою работу. Только и всего.

— Доброе утро, Ханна. Надеюсь, вы хорошо отдохнули? А я уже хотел идти за вами.

На обочине подъездной аллеи стоял блистающий самодовольный лимузин. К нему дневной свет был милостивее, чем к людям. Морис копался под капотом машины.

— Жюль и Матильда просят прощения, но Жюль с утра не очень хорошо себя чувствует. Они ожидают доктора.

— Увы, доктора я не успела перехватить, — вдруг прозвучал голос Матильды. — Его жена говорит, что он будет лишь к ланчу.

Мадам Бельмон появилась из дома так неожиданно, будто специально поджидала в холле момента, когда можно будет присоединиться к нашей беседе.

Она была в бледно-голубой плиссированной юбке и кашемировом свитере, на вид весьма скромном, но явно очень дорогом. Голову ее украшала искусно повязанная цветная косынка. Но и она что-то теряла в свете утреннего солнца, ее совершенная кожа казалась не столь упругой и светящейся.

Она спустилась по лестнице и подала мне руку. Рукопожатие ее было недолгим, но взгляд на какое-то время задержался на мне.

— Мисс Вульф, благодарю вас за терпение и потраченное время. Я понимаю, что это было нелегко для вас. Надеюсь, ваше путешествие домой окажется приятным.

Преувеличенная вежливость ее слов показалась мне просто нелепой. Вас похищают, но делают это весьма деликатно.

— Даниель, не подбросите ли нашу гостью до Лондона?

Ее вопрос, кажется, поставил его в неловкое положение, хотя, если не смотреть на него, можно было этого и не заметить.

— Не уверен, что в этом есть необходимость. Думаю, у мисс Вульф уже куплен билет на самолет.

— Ах, ну да, я и не подумала. — Она улыбнулась мне. — У нас ведь свой собственный самолет, мисс Вульф. «Авиация Бельмона», вы же понимаете. Даниель вечно летает куда-то. Иногда трудно уследить, куда он улетел на сей раз. Ну ладно, извините, но мне пора вернуться к мужу.

— Матильда, — окликнул ее Даниель и, когда она остановилась наверху лестницы, твердо проговорил: — Не позволяйте ему вставать. Он не так здоров, как ему кажется.

Она кивнула, и взгляд ее рассеянно скользнул между нами. Поучи, мол, еще меня, как мне ухаживать за мужем, будто говорил ее взгляд. Если бы это было историей в стиле романов Даниэлы Стил, я бы предположила, что, пока старик подремывал в шезлонге на веранде, эти двое, удовлетворив свою похоть в охотничьем домике, не спеша выкуривали по сигарете и обсуждали, как им погубить девушку, носящую плод, способный лишить их обоих наследства. Фрэнк наверняка принял бы это как одну из версий. Ну что на это скажешь? Они оба вполне тянули на исполнителей ролей в столь коварно разыгранной драме, но даже если допустить такой вариант развития событий, трудно поверить, что эти два характера могли сойтись. Он смотрел ей вслед, пока она не скрылась в доме, затем повернулся ко мне.

— Морис подбросит вас до Парижа, а если хотите, то подождет у отеля, чтобы отвезти в аэропорт.

Это было соблазнительно, но вечная профессиональная настороженность заставила меня отказаться. Чем меньше они будут знать о моих дальнейших действиях, тем лучше.

— Нет, достаточно и того, что он довезет меня до отеля.

Морис вылез в этот момент из-под капота, закрыл его и тщательно вытирал руки ветошью. У меня промелькнула дикая мысль насчет тормозов, отказавших на скорости восемьдесят миль в час. Но какой же дурак будет уничтожать жертву вместе со своим единственным шофером, да к тому же в своем собственном роскошном авто? А Морис кивнул мне, в изменившейся ситуации он выглядел несколько смущенно, и ушел в дом, очевидно, переодеться.

Какое-то время мы с Даниелем стояли рядом, впервые после вчерашней ночной поездки оказавшись вдвоем. Казалось, что с тех пор прошло столько времени… Он открыл заднюю дверцу, и я проскользнула внутрь. Ну вот, теперь предстоит долгое прощание, подумала я. Если мы оба все еще делаем свою работу, Даниелю, как и мне, нужно взять от ситуации все, что возможно. Он наклонился к окну. Я выдержала его взгляд. Давай, приятель, выуживай нужную информацию.

И в этот момент он заговорил:

— Для вас, видимо, достаточно тяжело следовать по стопам Кэролайн. Вы ведь с ней даже не были знакомы, Будь у нас побольше времени, я бы мог кое-что рассказать о ней.

— Считаете, что это мне поможет?

— Вам решать, поможет или нет. Но знайте, они действительно успели очень сильно привязаться к ней.

— Угу, они… Ну а вы?

— Ну, что до меня, то слово «привязанность» в данном случае не очень подходит. Она всегда немного смущалась меня. Не было в ней настоящей уверенности в том, что она правильно распоряжается своей жизнью. Не думаю, что поначалу она понимала, во что дала себя вовлечь.

— Так вы не удивились, когда она решила расторгнуть контракт?

Он помолчал.

— Если и удивился, то не слишком.

— И вы, конечно, высказали своему дядюшке все, что об этом думали. А он, несмотря на это, безоглядно шел к своей цели.

Даниель улыбнулся.

— Как вы теперь убедились, Жюль в конце концов добился того, чего хотел. Обычное дело, он в этой жизни всегда добивался своего. Но на этот раз, правда, сорвалось…

Интересно, на что это похоже, оказаться в шкуре Бельмона, которому предстоит отдать свою империю? Он явно не из тех, кто легко расстается с властью, даже если передает ее кровному родственнику.

Эта мысль заставила меня несколько изменить тему разговора.

— Он говорил, что посылал вас в Лондон, на ее поиски.

— Да, я ездил искать ее.

— Когда это было?

— В субботу вечером.

— А в какое время? Он улыбнулся.

— Точно или приблизительно? Кажется, я прибыл туда где-то между восьмью тридцатью и девятью вечера. Но если вы позвоните в диспетчерскую Хитроу, они, несомненно, сообщат вам более точное время.

Мы оба знали, что, по заключению судмедэксперта, смерть Кэролайн наступила между четырьмя и шестью часами вечера. Это значило, что прибудь он немного раньше, то вполне бы мог быть подозреваемым. Но сейчас я не стала касаться этой темы.

— И куда вы отправились из аэропорта?

— К ее дому.

— И?..

— Ее там не было.

— Хм-м… — Я про себя досчитала до трех. — Кстати, не задумывались ли вы о своем будущем, узнав, что у вас может появиться двоюродный братец?

Он с явной издевкой покачал головой.

— Послушайте, Ханна, а не перегибаете ли вы палку? Чего вы хотите? Мотивов? Простите, но я разочарую вас. Не настолько я беден, чтобы пойти на подобное злодейство. Вы знаете, сколько стоит империя Жюля Бельмона? Мы можем тратить в десять раз больше, чем сейчас, и будем все так же богаты. Последнее время дядя здорово сдал, и ему уже не угнаться за мной, а я ведь и раньше был ему необходим для ведения дел. И поверьте, даже если смерть Кэролайн не результат самоубийства, ни у кого из нас не было никаких оснований убивать ее.

Что-то во всем этом задевало мое сознание, что-то не совсем сходилось, но я не могла понять, что именно.

Возможно, позже, когда я немного приду в себя…

— Итак, в квартире, которую она снимала, ее не оказалось. А что вы делали в оставшуюся часть вечера?

— Пытался найти ее. — Он нахмурился. — Хотя не особенно надеялся на успех, поскольку понятия не имел, где она может быть. Квартира была единственным местом, через которое мы с ней поддерживали связь. Я туда зашел, подождал немного на всякий случай. Потом мотался по всему городу, тоже надеясь на одно лишь везение. Где только не побывал! Часа полтора даже провел на набережной неподалеку от Чаринг-Кросс. Местечко не слабое, не так ли? Дичайшие мысли в тот момент лезли мне в голову. Я бы даже не особенно удивился, обнаружив ее под одной из картонных коробок с бутылкой пива в руке. Бедное дитя!

Какое-то время он молчал, будто старался изгнать из своего сознания образ бездомной беременной женщины. Хорошо еще так, мог бы и вообще повернуться и уйти. Потом он заговорил снова:

— Вы знаете, Ханна, в чем настоящий трагизм этой истории? У нее не было никакой необходимости убивать себя. Он ни за что не стал бы принуждать ее вернуться, хотя и пригрозил ей этим. Я понимаю, теперь уже ничего не исправить, но каковы бы ни были грехи Жюля Бельмона, он и вправду замечательный человек.

— И старый герой войны, которому должно быть позволено оставить этот мир достойно, вы это хотели сказать?

— Нечто вроде этого. — Даниель улыбнулся и выдержал небольшую паузу. — Но я, в любом случае, далеко не единственный, кто готов просить вас о милосердии. Делайте, что считаете нужным. Мы все вас поймем. Просто я надеюсь, что вы примете правильное решение. Bon voyage[38].

Он протянул мне руку. Я колебалась, затем протянула ему свою. И в момент рукопожатия вновь вспыхнуло во мне прежнее пламя, сладостный маленький огонек в недрах моего живота.

Я отняла руку первая. Он медленно отнял свою.

— Как я уже говорил вам, Ханна, не все тут было обманом. При иных обстоятельствах…

— Да нет уж, работа прежде удовольствий. Теперь, кажется, все европейцы помешались на этом.

— А может, через какое-то время, когда я буду в Лондоне?..

Но кому хочется быть лишь одним из имен на последних страницах записной книжки? Частный детектив должен иметь свою гордость.

— Да, возможно…

Тут появился Морис, сел за руль и сразу же включил зажигание. Пора трогаться в путь. Я нажала кнопку, и стекло бесшумно поднялось. Пока мы не отъехали, я тупо смотрела в затылок Мориса. Но потом все же обернулась, чтобы кинуть последний взор на подъездную аллею. Но Даниель Дэвю уже исчез, видно, поспешил присоединиться к семейству и потрепанному жизнью старику, шаркающей походкой бредущему к смерти. А я тем временем нахожусь en route[39] к Англии и к той бездетной леди, которая двигалась к смерти тем же путем, что и старый бездетный француз, хотя, возможно, с большей грацией.

В конце концов я все же воспользовалась предложением довезти меня до аэропорта. Потраченное время и расходы на транспорт пожрут еще больше старушкиных денег, а так я просто забегу в отель за своими пожитками и сразу же отправлюсь в аэропорт Шарля де Голля. И вот, ожидая в накопителе, пока самолеты неуклюже расползутся по своим местам, я обратила внимание на нескольких французских бизнесменов и вовлекла их в любезную болтовню. Исподволь навела разговор на Бельмона и услышала то же самое, что уже знала от его племянника: чудесный человек, сочетающий в себе массу добродетелей с силой и властностью, человек, который заботится о росте валового национального продукта так же добросовестно, как и о своем собственном банковском счете. Полное единодушие. Неужели человеку так важно иметь хоть что-то, схожее с идеалом? Я начала удивляться собственному цинизму.

Мы вылетели при свете солнца, а приземлились в пасмурном и мрачном Лондоне. Возвратившись домой, я поняла, что в мое отсутствие меня не забывали. Фрэнк звонил дважды, и мать оставила на автоответчике напоминание, что день рождения отца будет… вчера. Прекрасно! Надеюсь, Кэт догадалась прибавить мое имя к их подарку. Но первым делом — работа! Я дозвонилась до Хитроу. Всегда надо ставить точки над i, Ханна. Удивительно, как много можно порой выяснить, пойдя по незначительному следу. На это, правда, ушло больше времени, чем я думала. Сведения о частных рейсах не получишь в справочной аэропорта. «Британские авиалинии» соединили меня с «Эр Франс», а те, в свою очередь, связали с Оперативным центром и, наконец, с дежурным менеджером Оперативного центра, который в конце концов нашел то, что мне требовалось. Суббота, 18 января, приземление в 8.40 вечера. Информация была не совсем открытой, а потому доступа к списку пассажиров я не получила, однако дежурный подтвердил, что пилотом действительно был Даниель Дэвю. Не так много, как я ожидала, но хотя бы время его прилета подтвердилось.

Сев за стол, я стала думать, что делать дальше. За окном шел затяжной мелкий дождь. Вдруг я ощутила страшный голод, а это, как подсказывал опыт, верный признак окончания работы. Да и что тут еще раскопаешь? Сделано все, за что мне заплачено: провал в жизни Кэролайн Гамильтон теперь заполнен, но я так долго занималась этим, что уже истратила весь аванс. Если даже и не вся правда выяснена, пусть клиент сам решает, нужна ли она ему вся и стоит ли тратить деньги на то, чтобы я продолжала копать дальше. Приготовив себе большую чашку черного кофе, я достала фотографии Кэролайн, расставила их перед собою и села писать отчет для мисс Патрик.

Отчеты частного сыщика напоминают школьные сочинения, а в данном случае, скорее, игру в последовательность: Кэролайн Гамильтон встретилась с Жюлем Бельмоном зимой, во французском особняке. Он сказал ей… Она ему ответила… Они договорились о том-то и о том-то. Потом произошло то-то… Вследствие чего… Словом, закончила я в полночь. Старалась писать как можно более выразительно, чтобы отчет не был банальным набором казенных слов. Но не так-то это легко. За последние несколько недель кое-что изменилось. Рыжеволосая незнакомка Кэролайн Гамильтон исчезла, и проявился другой, более отчетливый портрет. Так проступает в растворе химикалий фотография. Пытаясь осмыслить это, раздвинув снимки веером, как раздвигают в руке игральные карты, я неожиданно обнаружила, что перед моим мысленным взором не один образ, а два, нечто вроде двойной экспозиции. Первый образ был достаточно прост: юная девушка, вскормленная мечтами и ожиданиями опекунши, очнувшись, оказалась лицом к лицу с тем фактом, что даже талант не способен защитить от неудач. И тогда начинается долгий путь вниз, от близкого, уже почти достигнутого успеха до студии «Херувим», потом объявление в газете и отсюда, неумолимо, к трагедии. Я вспомнила слова Даниеля, что она всегда немного смущалась его, поскольку не была уверена в том, что правильно распоряжается своей жизнью, и не понимает, во что дала себя вовлечь. Итак, попытавшись выкарабкаться из одной запутанной и неприятной ситуации, Кэролайн угодила в другую, только на этот раз она ступила на путь, откуда не возвращаются. Какая душераздирающая повесть: жизнь как зыбучий песок, одно неверное движение, и вас засасывает в темные губительные недра. И вот еще что не давало мне покоя, когда я писала отчет: неужели трагедия была так неизбежна? И действительно ли Кэролайн была столь беспомощна? Проще всего, конечно, возложить всю вину на мертвых. Они прекрасно подходят на роль виновных. Итак, она была молода и разочарована жизнью. Это все, что мы знаем. Так в чем же ее вина? Вторая Кэролайн, хоть и четче очерченная, оставалась самой собой. Она была здорова, красива, сообразительна, любила жизнь и заботилась о своей индивидуальности, что очаровало миссис Сангер и заставило ее написать о девушке прекрасный отзыв. А та и вправду оказалась достаточно сообразительной, чтобы на протяжении шести месяцев успешно вести двойную жизнь, фабрикуя для мисс Патрик одну реальность, в то время как сама она жила в другой. Но есть еще одно: Скотт Рассел, молодой человек с длинными ресницами, довольно долго работал рядом с этой девушкой. Я вспомнила его грустное остроумие, и гнев, которым он поддерживал себя в те минуты, когда иссякал оптимизм. Это был совсем не того сорта паренек, чтобы общаться с занудами и неудачниками. А может, Кэролайн и вообще не была неудачницей? В таком случае история, которую я написала для мисс Патрик, все еще не имеет удовлетворительного конца.

Перечитав отчет, я подумала, что изобразила девушку слишком пассивной, слишком уж часто подчинявшейся жизненным обстоятельствам. И хотя мисс Патрик не вызывала во мне особых симпатий, я огорчилась бы, узнав, что причинила ей больше страданий, чем она причинила себе сама. Но пусть все останется как есть. Согласно договоренности, мне теперь предстояло позвонить адвокату и сказать ему, что отчет готов. Он пришлет кого-нибудь, кто заберет отчет для передачи ей. Дело закрыто. Я рассчитывала получить остаток причитающейся мне суммы. Но что-то во мне противилось тому, чтобы передача произошла именно таким способом. У нее могут возникнуть вопросы, на которые я попытаюсь ответить. Кроме того, я могла бы описать ей людей, с которыми познакомилась в ходе следствия, попытаться передать ощущения, которые испытала. Мне хотелось бы сделать это, если не для старухи, то хотя бы ради Кэролайн. Итак, я решила нарушить договоренность.

Глава 15

Я полагала, что если позвоню ей, дабы сообщить о своем решении, она может отказаться от встречи. Был почти полдень, когда я добралась до цели. Помня, как долго идти до коттеджа, я взяла такси, естественно, за свой счет. Мы подъехали к началу подъездной аллеи. Почти два месяца прошло с тех пор, как я была здесь. Эти два месяца теперь казались мне двумя годами. Я представила себе Роуз-коттедж в весеннем цвету, когда он полностью будет соответствовать своему названию. Масса диких красных роз, обступивших веранду, заглядывает в окна, а в комнате, попивая свой чай, сидит старуха с такой удивительно прямой спиной, которую и весь мир со своей тяжестью не может согнуть. Но весна на Север приходит позже. На розовых кустах только-только еще начинали формироваться почки, и когда мисс Патрик открыла дверь, стало ясно, что у нее на душе царит зима. Все та же царственная осанка, тот же мягкий пергамент кожи, но что-то переменилось: взгляд ее стал резче, и даже одежда выглядела как-то уныло, будто ей не для кого и не для чего стало теперь наряжаться. Она сразу же узнала меня, но, как видно, не очень мне обрадовалась.

— Мисс Патрик, прошу извинить меня за беспокойство. Я понимаю, вы вряд ли захотите говорить со мной, но я выяснила некоторые вещи, которые, как мне кажется, вы предпочли бы услышать лично. Надеюсь, что это так.

Она удивленно воззрилась на меня, затем, чуть отступив назад, позволила войти в дом.

Гостиная была холоднее, чем в первое мое посещение, и тонкий фарфор оставался в буфете, ожидая более дорогих гостей. Я расположилась на диване, она села напротив. С крышки пианино исчезла фотография юной балерины. Когда что-то причиняет слишком много боли, вам, возможно, не хочется видеть то, что об этом напоминает. Особенно если в несчастье немалая толика вашей вины. Я вытащила из сумочки свой отчет.

— Вот, решила сама прийти к вам, поскольку подумала, что вы первой должны прочитать это, и еще потому, что вам наверняка захочется задать мне какие-то вопросы.

Она посмотрела на папку.

— Что это?

— Мой отчет. Тут все, что мне удалось разузнать о Кэролайн с момента ее исчезновения и до дня смерти. Я выяснила, кто был отцом ребенка, почему она перестала писать вам и почему не могла сообщить, что беременна.

Я скорее почувствовала, чем услышала, скорбный вздох, исторгнутый из глубины ее существа. Она сидела очень тихо, разве что руки слегка дрожали. Должно было пройти несколько томительных минут, чтобы я поняла, что она так и будет сидеть, не шелохнувшись. Тогда я взяла тонкую папочку со своим отчетом и положила ей на колени. Опустив взор, она с минуту смотрела на нее, затем покачала головой.

— Я не хочу ничего этого знать.

— Но…

— Мне уже достаточно известно о случившемся.

Я перевела дыхание.

— Нет, мисс Патрик, простите, но вы не… Закрыв глаза от пароксизма захлестнувшей ее боли или просто от нетерпеливого раздражения, она перебила меня:

— Мисс Вульф, это не обсуждается. Кэролайн мертва. Ваш отчет ничего не изменит. Это было талантливое юное существо с блистательным будущим, но она предпочла отринуть его. Мне менее чем кому бы то ни было хотелось бы погружаться в изучение этих фактов. Я старая женщина с массой других забот… Вы, очевидно, решили, что не в полной мере отработали полученный гонорар, вот и продолжили поиски, несмотря на все трудности, с которыми это сопряжено. Уж вы меня извините, но мне это не нужно. Сам факт ее смерти успокоил меня, если можно так выразиться, навеки. И я вполне, кажется, заслужила этот покой. Я и прежде вам говорила, что вы отработали свое вознаграждение и что более знать мне ничего не требуется.

Иногда я тупею и сама это чувствую. Не каждый способен быстро соображать. Но обычно я успеваю довольно быстро прийти в себя. Обычно… А теперь?

— Мисс Патрик, я чего-то не понимаю. Разве не вы поручили своему адвокату, мистеру Гревиллу, нанять меня для продолжения расследования?

— Нет, мисс Вульф, ничего подобного я никому не поручала. И ни о каком мистере Гревилле не слышала. Моего адвоката зовут Стрит, Эдмонд Стрит. Он живет в Ньюкасле и, не считая обсуждения некоторых вопросов, связанных с опекунством, у нас не было с ним никаких переговоров со дня ее смерти.

Нечто вроде землетрясения, которого никто, кроме тебя, не заметил. Меня потряс, в буквальном смысле потряс шок, будто я воочию увидела, как разверзается под ногами земля и я теряю равновесие от накатившей на меня волны отвращения. Далее будто закачало, так что хотелось схватиться за что-нибудь, дабы не упасть. Я восстановила в памяти слова адвоката: «Мой клиент, конечно, глубоко страдает от своей потери. Полагаю, правильнее будет сказать, что они чувствуют себя в какой-то мере ответственными за случившееся… Но есть еще нечто, что ей необходимо знать…»

Ей необходимо… Ей! Мистер Гревилл— или кто бы он там ни был— точно знал, какую именно подсказку мне подбросить. Его оговорка, наверняка намеренная, направила меня по ложному следу. Я была не просто обманута, кто-то и зачем-то использовал меня. Но если не мисс Патрик, то кто же, в таком случае нанял меня? Какому черту это понадобилось? А главное, зачем?

— Мисс Вульф, вы, кажется, в некотором затруднении? Не могу ли я вам чем-то помочь?

О да, пожалуйста! Сознайтесь только, что это вы наняли меня, прочтите мой отчет и отпустите меня на все четыре стороны, чтобы я завтра же могла вернуться к работе детектива в универмаге. Какое-то безумие… Встав, я почувствовала, что колени мои подгибаются.

— Я… Мне нужно позвонить… Если вы не возражаете.

Она провела меня в кабинет. Я стояла, уставясь в стену, на которой было развешано не меньше дюжины дипломов полувековой давности, ожидая ответа лондонской телефонной справочной. Нет нужды говорить, что когда я дозвонилась, девица на том конце провода никак не могла найти в надлежащем списке адвокатскую контору «Стэнхоуп и Питерс», во всяком случае, в файлах ее лондонского компьютера такой конторы не значилось. До обидного банальная и смешная история. Мне позвонил некто, сослался на мифическую фирму, и этого для меня оказалось достаточным, чтобы выйти из дому и встретиться с ним в кафе. Я никогда не видела его офиса, никогда не говорила с его секретарем. В обмен на пару сотен фунтов я пообещала ему, при соблюдении полной секретности, продолжить расследование дела до той стадии, которую сочту окончательной. На руках у меня был всего лишь один телефонный номер, который он мне оставил. Уж и не знаю, что на свете старее этого трюка, а я вот на него купилась. Я почти физически слышала, как Фрэнк хохочет, глядя на меня.

Возвращаясь в гостиную, я остановилась в дверях. Как видно, я отсутствовала дольше, чем мне казалось. Старуха сидела, склонившись над папкой, раскрытой у нее на коленях, и последняя страница все еще подрагивала в ее руке. Лицо ее было каменным. Но ужас, обуявший душу моей несчастной бывшей клиентки, наполнял, казалось, всю комнату.

— Мисс Патрик?

Она даже не посмотрела на меня. Нужно бы хоть чем-то смягчить ее скорбь, но чем? Я подошла к ней, ибо, несмотря на ее упрямство, чувствовала, что ей хотелось узнать всю правду. К тому же в этой истории было нечто, способное хоть немного ее утешить. Например, то, что к обману Кэролайн принудило тайное соглашение с французскими богатеями, а вовсе не желание досадить своей приемной матери. И что в конце концов виной всему жажда свободы и денег, только вот ее любимая маленькая танцовщица слишком уж глубоко нырнула за тем и другим. Но все это, похоже, послужит для старой леди слабым утешением. Когда Кэролайн стало по-настоящему плохо, она ни у кого не попросила помощи, а ведь ей стоило лишь поднять телефонную трубку и позвонить женщине, которая посвятила ей чуть не двадцать лет жизни. Но, увы, приемная дочь так давно лгала мисс Патрик, что когда ей действительно стало худо, правды старушке сказать она не решилась. Я вспомнила о лаконичных открытках, заполненных лишь сообщениями о спектаклях и погоде, и вдруг, именно сейчас, они показались мне очень трогательными. В них, вопреки всему, содержалась нежная забота о душевном спокойствии старой женщины, хотя та и была особой довольно резкой и неприятной. Эта мысль впервые поразила меня. И сейчас, в растерянности и недоумении стоя перед мисс Патрик, я вдруг предположила, что она предчувствовала печальный конец этой прекрасной сказочки. Похоже, она и действительно задолго до нашей встречи звонила в студию «Херувим» и разговаривала с розовой владелицей этой второразрядной танцевальной школы. И Фрэнку она звонила задолго до нашей с ней встречи. Господи, скольких трудностей я избежала бы, если бы она с самого начала сказала мне всю правду! Впрочем, нет, едва ли это особо помогло бы мне. К тому времени история имела слишком много узелков, чтобы ее так легко было распутать. Кроме того, старуха ни в чем не была уверена. Да и сейчас не особенно хочет знать все до конца. Нет, как видно, я ошибалась. Мой отчет нимало не помог ей сбросить с души тяжкое бремя скорби. Казалось даже, что она со своей болью и не желала расстаться. Сидеть и сидеть до конца своих дней на берегу залива скорби и вины…

— Простите, мисс Патрик, но мне нужно задать вам несколько вопросов.

По ее виду было непонятно, слышит ли она меня.

— Скажите, кроме вас и Фрэнка Комфорта, кто-нибудь еще знал о том, что вы меня наняли?

Мисс Патрик отрицательно покачала головой.

— А как насчет матери Кэролайн?

— Вы, кажется, забыли, — тихо проговорила она, — что она моя дочь. Во всем, кроме имени.

Еще одна суррогатная мать, вот чем объяснялись все эти прискорбные обстоятельства. Женщины, не способные иметь того, чего им хочется больше всего в жизни, используют других, стараясь с их помощью добыть желаемое. Ну хорошо, значит, они вышли на меня не через мисс Патрик. Да и не это сейчас важно. Если полиция почти сразу же умудрилась выследить меня, значит, кто-то еще мог сделать то же самое. Кто? Что бы там ни было, но мне надо выяснить это как можно скорее. Старая леди, сидящая сейчас передо мной в тупом оцепенении, вряд ли еще раз примет меня. Но я не могла забыть о паре балетных туфелек, завернутых в тонкую бумагу и уложенных в коробку вместе со счетами. Причина и следствие.

— Прошу вас, мисс Патрик, не вставайте. Я сама выйду.

Викторианский папаша старушки глянул на меня с пианино с явным неодобрением. Родители и дети. Становится не по себе, когда думаешь о той боли, которую они причиняют друг другу.

Добираясь до станции, я основательно вымокла, здорово заляпалась грязью, зато мозг мой будто очнулся. Телефонный номер Гамильтонов все еще находился в моей записной книжке. И сейчас, как и в прошлый раз, ответил отец семейства. И сейчас, как и в прошлый раз, наш с ним разговор не стоил затраченных денег. На этот раз я назвала свое настоящее имя, но это, очевидно, не произвело на него никакого впечатления. После смерти дочери он ни с кем не контактировал, а супруги его нет в наличии, так что поговорить с ней нельзя. Что?.. Да нет, просто она сейчас живет у своей сестры, выздоравливая. Три недели назад ей сделали сложную операцию, ну, по женской части… Конечно, не мешало бы ей посоветоваться с адвокатом, но она из тех женщин, которые полагают, что надежнее держаться за мужниной спиной… Он еще что-то плел, но мне уже было ясно, что этот папаша даже не понимает, о чем я толкую. Положив трубку, я отправилась восвояси.

Добравшись до Кингс-Кросс, я воспользовалась тем, что имела — телефонным номером Гревилла. Трубку взял он сам, сказал, что ему очень приятно меня слышать, а уж когда я сообщила, что работа моя завершена, то просто замурлыкал.

— Великолепно. Так быстро сработано. Я прямо сейчас подошлю своего человечка на велосипеде. Вы звоните из дома?

— Нет, я возле метро, на станции Кинге-Кросс. И никакому вашему велосипедисту материал не отдам. Я хочу встретиться с самим клиентом.

— Ох, боюсь, что это даже не обсуждается. Как вы помните…

— Я помню. Но решение свое изменила. Если заказчики хотят ознакомиться с моим отчетом, то должны прийти и взять его у меня сами.

— Мисс Вульф, вы, кажется, чего-то недопоняли. Я должен напомнить вам, о чем мы условились при встрече. Вы ведь получаете достаточно большой гонорар.

— Не такой уж большой. И если я не услышу ответа в течение двух дней, то просто возвращу вам чек на сумму аванса.

Пауза на том конце провода явно подзатяну-лась, я будто слышала, как он шевелит своими заскорузлыми извилинами.

— Я… э-э… Я вот так сразу не смогу… э-э… вам ответить. Но должен признаться, что воспринимаю это как весьма непорядочное с вашей стороны поведение. Однако… Вы будете дома?

— Буду. А не я, так автоответчик. Он там всегда сидит.

После этого разговора я почувствовала себя гораздо лучше, хотя и понимала, что это, по сути, пиррова победа. Пока не узнаю, кто за этим стоит— лицо, известное мне, или кто-то, кого я никогда не видела прежде, — я все еще буду уязвима. И все же, кто, кроме мисс Патрик и родной матери Кэролайн, нуждался в сведениях так сильно, чтобы нанять детектива? Мистер Гревилл проговорился, сказав: «ей». Случайная ли это оговорка или намеренная попытка сбить меня с толку, но за этим «она» может скрываться и «он». И кто же этот он? Список действующих лиц у меня не так уж велик, чтобы было из чего выбирать. Реснитчатый? Да нет, едва ли… Откуда у него столько денег, чтобы нанять детектива? Один из maison[40] Бельмона? Мысль вообще-то восхитительная, весьма богатая возможностями, но наверняка ведущая в тупик. Но кому в самом деле понадобилось действовать через подставное лицо и, таясь от меня, затевать столь сложные игры? Да перестань, Ханна! Не терзай себя вопросами, на которые у тебя нет ответа. Время само найдет и подскажет ответ. Иди домой и жди звонка.

Но никто не позвонил. Ни днем, ни вечером, ни на следующий день. К вечеру второго дня мне надоело ждать. Что может быть хуже бесплодных ожиданий? Разве что иссякшее воодушевление. Возможно, я зря психую, и мой телефон как тот самый чайник, на который чем больше смотришь, тем медленнее он закипает. Вот именно, я слишком напряженно жду звонка. Что сейчас действительно нужно, так это проветриться.

Купив пакет воздушной кукурузы и бутылку кока-колы, я устроилась во втором ряду, в том самом ряду, про который моя матушка всегда говорила, что, сидя на нем, непременно испортишь глаза. Лента была воистину голливудской: у хорошо одетых и не страдающих переизбытком ума героев все идет из рук вон плохо, но в последние минуты все наилучшим образом устраивается, а растревоженный зритель заслуженно наслаждается счастливым концом. Я представила на экране Кэролайн, вот она стоит на мокрой траве у реки, вся ее поза говорит о стремлении к смерти, на заднем плане струнный оркестр тихонько наигрывает грустную мелодию, под звуки которой к девушке, не замечая дождя, бежит Бельмон. «Вы не должны делать этого! — взволнованно восклицает он. — Я не собираюсь преследовать вас, потому что… ну хорошо, лучше вам узнать всю правду. Это вообще не мой младенец. Они там перепутали пробирки со спермой. На самом деле отец вашего ребенка…» Но мое воображение отказывается изобрести продолжение, и наступает томительно долгое, замедленное съемкой, падение девушки в темную воду. При этом ни один скрипач, ни один виолончелист не отложил свой инструмент, дабы спасти утопающую. Выродки.

Выйдя из кинотеатра, я зашла в ночной магазин и последнюю пару сотен ярдов до дома проделала пешком, неся в руках большую коробку, на крышке которой было написано: «Четыре сезона». Можно подумать, что этой пиццей они хотели кормить меня целый год. Чувствовала я себя, несмотря ни на что, превосходно. Вот что значит развлечься. Подчас просто необходимо передохнуть от серой действительности. Хорошее настроение не покидало меня до самого дома.

А вот придя домой… Сколько уж времени миновало, а я до сих пор не пойму, как они справились с замком парадной двери. Исходя из собственного профессионального опыта, я, поразмыслив, поняла, что им пришлось-таки изрядно с этим повозиться. Всем сыщикам известно, что если заходить с тыла, то проще всего высадить окно туалета. Девушки, чье детство прошло в сельских домах, всю жизнь проводят в страхе нападения. А потому или затыкают в своем доме каждую щелку, через которую может проникнуть свет, или просто молятся, чтобы взломщики пришли тогда, когда никого не будет дома. Кроме того, прячут все свои ценности там, где, как им кажется, их никогда не найдут, поскольку свято уверены, что под какой-нибудь выдвижной ящик заглянуть никто не догадается. До сих пор мне везло, взломщики на мой дом не покушались. Но на этот раз удача, кажется, изменила мне. И эти черным ходом пренебрегли, вторгшись через парадный подъезд. Я оставила коробку с пиццей на пороге и вошла, — на всякий случай медленно, очень медленно. Воздух просто вонял вторжением, но все говорило за то, что сейчас здесь никого не было. Включив свет в гостиной, я первым делом отметила, что пропал телевизор и видео. Каждый домушник, в конце концов, лезет лишь за тем, за чем он лезет. Я прошла в спальню. Отчет был спрятан в кипе налоговых квитанций и страховых полисов, и он все еще находился там, в нижнем ящике моего стола. Я села на пол, взяла его на руки и прижала к груди. Ну прямо-таки Ханна с ее чудом уцелевшим младенцем. Кэт назвала бы это спасенной беременностью. Когда радость облегчения улеглась, мозг заработал опять. Я включила автоответчик. Ничего. Затем я вернулась в спальню. При близком рассмотрении стало очевидно, что к столу никто даже не прикасался. В нем, по-видимому, не могло быть ничего, что заинтересовало бы вора, так что он и времени не стал тратить на его осмотр. Так что же, это чисто случайное стечение обстоятельств? Как вы думаете?

Глава 16

Полицейские протоптались у меня все следующее утро, прихватив и часть дня. Все это время я торчала у окна, тупо глядя на поток дорожного движения. Одно можно было сказать, оттуда, из этого моря машин, никто не ответил мне взглядом. Кроме, пожалуй, кого-то незримого, кто накануне наблюдал за моей квартирой, ожидая, пока я, закрыв дверь, не выйду проветриться и не исчезну в конце улицы. Интересно, проследил ли этот некто меня от станции метро или приметил уже в электричке, когда я возвращалась от мисс Патрик? Я, правда, никого не заметила, поскольку не ожидала, что за мной может кто-то следить. А, выходит, нужно было вести себя поосторожнее. И не из-за банальных квартирных воров, а из-за того, что у меня имелось нечто такое, что могло заинтересовать противную сторону. Дождавшись слесаря, который привел в порядок мой замок, и, проводив его, я направилась в местное почтовое отделение. На полпути к почте я увидела человека, вышедшего из машины и последовавшего за мной. Когда я входила в здание, он прошел мимо. Однако, выйдя, я обнаружила его на углу рассматривающим какую-то витрину. Впрочем, это ровным счетом ничего не значило. На почте я сняла копию со своего отчета, оригинал отослав на свое имя в контору Фрэнка, а копию отправив на домашний адрес Кэт. По пути я запомнила номер машины, стоявшей все там же, и раньше чем через час вернулась домой. Увидев огонек автоответчика, я радостно подмигнула самой себе и нажала клавишу, после чего зазвучал вежливенький голосок Гревилла:

— Мисс Вульф, простите, что не сразу вам позвонил. Я советовался относительно ваших условий со своими клиентами, и они сообщили, что подумают и дадут мне знать о своем решении. Точно не скажу, когда это произойдет, но к вам просьба: приберите свой отчет куда-нибудь в безопасное место, пока мы не обсудим, как действовать дальше.

Автоответчики! Вот уж воистину великое изобретение! Но все, что вам на них наговорят, почему-то кажется лживым, — что-то не ладится у нас со всеми нашими попытками объясниться с магнитофонной лентой. Я позвонила по номеру, оставшемуся на табло. Там тоже отозвался автоответчик, попросивший оставить свое сообщение. Я положила трубку.

Вечер прошел без происшествий. Звонила Кэт, обрадовалась, что застала меня дома, и сообщила, что папе ко дню его рождения отправила от моего имени симпатичный кашемировый шарфик.

Я подумала, что с радостью отослала бы отцу и второй подарок. Поблагодарив сестрицу, я позволила себе пошутить, что, мол, она теперь играет роль моей мамочки, приглядывая за мной, как за несмышленым младенцем.

— У тебя все хорошо?

— Да уж, просто прекрасно.

— Ладно, детка, не напрягайся, я ведь просто так спросила. Ты не хочешь разделить с нами воскресный ланч? Колин в отъезде. И, если не будет дождя, мы устроим небольшой пикничок, а потом сводим детей в зоопарк.

— Звучит соблазнительно. Сто лет не была в зоопарке. Но не знаю, как будут складываться дела. Я еще позвоню тебе.

Положив трубку, я тотчас вспомнила о конверте, который наутро она достанет из своего почтового ящика. Если перезвонить сейчас, у нее возникнет масса вопросов. Лучше позвоню ей завтра. Я прошла в спальню, захватив из кухни баночку с мускатным орехом, хотелось заглушить запах вторжения, хотя он и был скорее всего воображаемым. Надо хоть немного успокоиться, чтобы переночевать в помещении, где побывал взломщик. Но выспалась я хорошо. На следующее утро, проснувшись, я поняла, что, невзирая на это происшествие, я должна обрести ледяное спокойствие, поскольку, пока Его Светлость клиент или Ее Светлость клиентка не соизволят позвонить, делать мне практически нечего. Смотри-ка, судьба не упустит случая лишний раз доказать тебе, какое ты, в сущности, ничтожество.

После завтрака прибыла почта. Поскольку мне приходится подчас отсутствовать длительное время, я сняла внутренний ящик, так что почта свободно ссыпалась на пол. Из целой кучи непотребной рекламной требухи — всяких листовок, каталогов электроосветительных приборов и предложений немедленно выиграть двести тысяч фунтов — я сразу же вытащила конверт. Судя по штемпелю, отправлен он был сутки назад из западной части Лондона. Вскрыв его, я обнаружила два сложенных двойных листа бумаги, ксерокопии каких-то бланков с датами и комментариями на французском языке. Я постаралась унять дрожь в руках. В общем — безуспешно. Записи страшно неразборчивы, хотя подчас и казалось, что из некоторых букв образуются определенные слова, но понять все равно ничего нельзя. Что это, жаргон? Какая-то специальная техническая терминология? Хорошо еще, что даты вполне читабельны. Начинаются записи в мае и заканчиваются январем… Нет, не техническая терминология. Медицинская? Врачебный отчет? Кроме дат, выделялся еще одна цифра: 130/90. Что это могло быть, кроме кровяного давления? Я присела к столу. То, что лежало передо мной, было копией медицинской карты Кэролайн Гамильтон за период ее беременности, которую кто-то прислал мне по почте из лондонского Уэст-Энда. Отчет, который, если верить Бельмону, был им уничтожен. Так что же случилось? Он что, изменил свое решение? Или это кто-то другой послал мне своего рода billet doux[41]. В таком случае — кто? Но отправитель пожелал остаться неизвестным, и мне вряд ли удастся сейчас разгадать сию тайну.

Раз болит, зови доктора. Жена доктора дала мне номер его служебного телефона. Когда я дозвонилась, секретарша сказала, что он занят. Еще бы он не был занят! Через какое-то время он перезвонил и сказал, что сумеет найти для меня время. Еще бы не сумел! Договорились, что через полтора часа он будет ждать меня в своем кабинете. Ох, как бы половчее убить время? Решила позвонить Фрэнку. Странно, я совсем не уверена, что очень уж люблю его, а все же чуть что— набираю его номер. Может ли это объяснить мои отношения с мужчинами? Кэт, похоже, придется провести пикник без меня. Что касается Фрэнка, то он вряд ли готов был выразить мне сочувствие.

— Видишь, что получается, когда ты не докладываешь доброму дяде, чем занимаешься. А теперь я смогу встретиться с тобой разве что при свете луны.

— Перестань, Фрэнк. Я ведь звонила тебе, забыл?

— Да уж, но ты, надеюсь, не станешь отрицать, что получила эту работу через меня. Так что мне причитаются комиссионные.

— Опять ты за свое! Хорошо, плачу тебе десять процентов, но и десять процентов работы тогда ложится на тебя.

— Ну что ж… Догадываюсь, что тебе нужно. В успехе, правда, не уверен. Разве что этот твой подозрительный малый уже имеет преступное прошлое.

— Пожалуйста!

— Да ладно уж, ладно. Но потребуется часов двенадцать, не меньше. Ты знаешь, как зовут этого типа? Впрочем, молчи, я и сам догадываюсь, что у тебя нет ничего, кроме номера его машины.

Когда я вышла, машина стояла все там же. Парень в фуражке торчал на углу, всматриваясь в магазинную витрину. Вновь я увидела его в метро. На станции Гудж-стрит он поднимался по эскалатору, а я шла по лестнице и, когда выбралась наверх, он исчез и на глаза мне больше не попадался. Правда, еще не закончился час «пик», так что он прекрасно мог затеряться в толпе. Я решила плюнуть и забыть о нем.

Входя в гинекологическую клинику, я вспоминала былое. Хью Гелтон… Не столько врач, сколько прежняя, не до конца угасшая привязанность. Это было довольно давно, но мне нравилось думать, что именно я подтолкнула его к выбору специальности, гинекологии. Бывший любовник… Связывало нас тогда скорее физическое влечение, нежели подлинно глубокие чувства. Уж слишком мы были молоды и слишком еще похотливы для истинной любви. Когда мы с ним сошлись, в этом не было ничего необычного. Доктора, профессионально совокупляясь с медсестрами, производят на свет выводки анатомически совершенных детей и вскоре начинают консультировать в одной из лучших учебных клиник Лондона, педагогами возвращаясь туда, где недавно были студентами. Но для меня то время всегда ассоциировалось с сексом. Вечные, не очень законные удаления в спальню, больше напоминавшую монашескую келью, где мы жались друг к другу на узкой односпальной коечке, пока прерывистый звуковой сигнал не разлучал нас. Я оставалась греть простыни, а он мчался воскрешать очередного покойника. Секс в то время был нашим образом жизни. Мы никак не могли им насытиться.

По виду его не скажешь, что он оставил это занятие. Или это его детки не дали ему выспаться? Мне было приятно встретиться с ним снова. С годами мы постепенно утратили связь, и не в том дело, что перестали поздравлять друг друга с Рождеством, выбирая самые симпатичные открытки, просто что-то угасало в наших воспоминаниях. Я все еще считала его привлекательным, но у меня было такое впечатление, что он сам об этом забыл. Кажется, он малость смутился, вспомнив незаконное прошлое в этом самом здании, где теперь проходит его официальное настоящее.

— Итак, Ханна, чем могу тебе помочь?

Я улыбнулась. Вечная игра доктора с пациентом. С каких это пор, голубь мой, мы стали играть с тобой в эти игры?

— Требуется твоя консультация, док. Хочу показать тебе кое-какие медицинские записи, касающиеся одной пациентки, в которых мне самой не разобраться.

Я вынула из сумки конверт и передала ему. Он вытащил бумаги, рассмотрел их и вернул мне.

— Тут же по-французски.

— Да уж, по-французски. Но, насколько мне помнится, ты в свое время неплохо владел им.

— Ну, сколько времени прошло…— Он снова взял бумаги и всмотрелся в записи. — Хм-м… Могу я спросить, где ты взяла их?

— Кто-то прислал по почте.

— А что ты можешь сказать о пациентке?

— Эта девушка исчезла, и меня наняли для ее поисков. Теперь, увы, ее уже нет в живых.

— Понятно.

— Она умерла через несколько дней после своего последнего визита к врачу, у нее была восьмимесячная беременность. Мне хотелось бы выяснить, могли ли существовать какие-то чисто медицинские причины для того, чтобы покончить с собой. — Я помолчала, затем продолжила:— Надеюсь, я не прошу тебя сделать нечто противозаконное?

— Да нет, — ответил он, взглянув на меня и снова уткнувшись в бумаги.

Я ожидала. На его столе красовалась фотография в рамочке— три маленькие девчушки, обнявшись, стояли на берегу какого-то водоема. Они тоже выглядели весьма привлекательными, но на отца похожи не были. А он тем временем, изучив последний лист, вернулся к началу. Я почувствовала, что ладони мои становятся липкими. Наконец он заговорил:

— Теперь я знаю, какие чувства испытывает моя секретарша, пытаясь разобрать мою писанину. Не позавидуешь. — Он покачал головой. — В том, что я смог разобрать, — а это, честно говоря, не так уж много, — я не увидел чего-то слишком уж серьезного. Хотя ее кровяное давление имело склонность все более повышаться. Как она умерла?

— Упала в Темзу. Полагают, что она почувствовала себя плохо, потеряла равновесие и упала. То, куда она упала, оказалось рекой.

— Эклампсия?[42]

— Он призадумался. — С ходу ведь и не скажешь, так ли это или тут что другое. Кровяное давление могло повыситься, но должны быть и другие симптомы. Тут имеется несколько результатов анализов мочи. Но нужно все это перевести на английский… Не пойму, правильно ли я определил наличие белка. Знаешь, ведь симптомы, которые могут предвещать эклампсию, достаточно выразительны. Большинство врачей обнаруживают это задолго до того, как наступает тяжелая стадия, предпринимая все, что может облегчить состояние пациентки, даже, при необходимости, помещая ее в больницу.

— Да, хорошо, но в этом случае медики должны были действовать активнее, а судя по последнему отчету, пациентка просто не прислушалась к их рекомендациям.

— Глупая девочка. Хм-м… Эклампсия? Ну, раз ты пришла ко мне, значит, те, что составляли заключение о смерти, ничего этого не обнаружили.

— Вот именно. Но у них не было ее медицинской карты.

— Карты медицинской не было, но зато был труп. Признаки хронической эклампсии патологоанатом наверняка обнаружил бы, хотя бы по результатам исследования утробного плода. Думаю, это зависит от того, насколько серьезно они проводили исследование.

— Вероятно, недостаточно серьезно. Она оставила посмертную записку.

— Понятно. Хотя, честно говоря, не очень. Нелепость на нелепости, ты не находишь? Могу сказать только, что если все дело было в эклампсии, то это наверняка проявилось бы. Давай посмотрим. Вроде бы все выглядит нормально. Кроме, пожалуй, крови. У нее был отрицательный резус-фактор?

— Отрицательный резус-фактор? Что это значит?

— Да, ничего страшного, в общем-то. Дело обычное. Это не такая уж редкость, процентов пятнадцать народонаселения имеет отрицательный резус-фактор. Но при определенных обстоятельствах, если у отца, к примеру, резус-фактор положительный… Тебе как, поосновательнее объяснять или изложить вкратце?

— Давай сначала попробуем вкратце.

— В основном, это может быть источником трудностей для младенца. Если плод будет иметь положительный резус-фактор, как у отца, то вырабатываемые в крови женщины антитела начнут проникать в кровь плода. В прежние дни в крайних случаях младенец мог умереть in utero[43] от erythroblastosis foetalis— прости, от анемии и сердечной недостаточности. Если ребенок рождался живым, ему грозила желтуха, и требовалось провести немедленное переливание крови, чтобы вывести антитела из его кровеносной системы. Пятьдесят лет назад, до того, как это было должным образом понято, резус-болезнь была убийцей. Но теперь смерть в таких случаях большая редкость. Здесь, в Британии, большинство женщин с отрицательным резус-фактором получают инъекцию препарата, предотвращающего появление в их крови антител. А если антитела все же появляются, то мы можем оздоровить кровь плода переливаниями его in utero после двадцати двух—двадцати трех недель беременности.

Я, честно говоря, не очень хорошо поняла эти долгие объяснения.

— А что можно сказать о Кэролайн?

— Ну, как я уже говорил, ее случай не кажется особо серьезным. Судя по всему, это было не смертельно. Молодая женщина. Если это первая беременность, то весьма вероятно, что она и вообще не вырабатывала антитела. А если и вырабатывала, то врачи постоянно наблюдали ее и могли своевременно с этим справиться. Но все это лишь умозрительные рассуждения, ты же понимаешь. Если хочешь получить более определенный ответ, дай мне немного времени, я получше изучу эти записи, сверюсь с медицинскими справочниками, и тогда…

— Еще один вопрос, Хью, Имеет ли какое-то значение, что зачатие было произведено лабораторно?

— Вообще-то нет. Правда, поскольку там соблюдается анонимность, то они могли и не знать группы крови отца…

— Но в этом случае отец не был анонимным. Она знала его.

— В самом деле? Ну, тогда, возможно, где-то здесь мы и найдем и его группу крови. Из пробирки, но не анонимно. Каково!

— Да уж.

— Могу я спросить, что это вообще за история такая? — Он улыбнулся. — Насколько я помню, ты всегда рвалась обличать социальные язвы. Как там— «Общественность имеет право знать» и все такое?.. Хотя, наверное, твое отношение к некоторым вещам могло со временем претерпеть изменения.

— Ох, и не говори! Ты же понимаешь, старость накатывается.

Он покачал головой.

— Считай, что я этого не слышал.

Я всегда ценила его чувство юмора. Это весьма привлекало меня в нем. Как и прикосновение его горячего тела в холодные предрассветные часы. Бывший любовник улыбнулся мне через стол той самой кривоватой улыбкой, которую я неоднократно с нежностью вспоминала. Годы прошли с тех пор, как мы расстались, но я лелеяла фантастическую мысль, что не все еще между нами кончено, и когда-нибудь мы еще сумеем улучить момент для эротических забав, достаточно будет одному из нас просто прилечь на кушетку. Но сексуальные воспоминания странно воздействуют на психику и, как это нередко бывает, в предвкушении часто и заключается самое большое наслаждение. Когда мы любили друг друга, нам было не более двадцати двух лет. Никогда потом я не чувствовала себя такой неуязвимой и защищенной, как тогда с ним, и никогда, увы, больше не была так неотразима. Но лирический момент, накативший на меня, прошел. Не знаю даже, заметил ли он это или нет. Он сидел, склонившись над бумагами и продолжая изучать их.

— Должен огорчить тебя, Ханна, но у меня жесткий график, и через десять минут я должен буду читать лекцию второкурсникам.

Он встал, чтобы проводить меня до дверей. Я протянула руку к бумагам, но Хью отодвинул их.

— Оставь пока мне. Сегодня попозже я буду на Хаммерсмит. Там есть консультант, он пару лет проработал в Париже, да и жена у него француженка. Посоветуюсь с ним, посмотрю, что он скажет. Может, ему, с помощью жены, удастся больше вытянуть из этих бумажек.

Выйдя на улицу, я вспомнила название паба, в котором частенько сиживал Фрэнк. Его, правда, там не было, но и времени-то всего четверть двенадцатого. У стойки бара сидел молодой человек в форменном пиджаке врача-стажера, неспешно потягивая пивко и небрежно покуривая сигарету. Все трудности его были впереди, вечером и ближе к ночи. Бедные труженики! Не удивительно, что медсестрички так заботливо опекают их. Я заказала «Кровавую Мэри» и бутерброд с сыром. Легкий, так сказать, завтрак. Фрэнк мог бы гордиться мной. Еще бы— водка в одиннадцать часов утра! Недавно он радостно сообщил мне, что новые лицензионные законы дают частному детективу Британии кое-какие права и возможности. В былые дни, когда вы что-нибудь обсуждали, то шли в кафе и сидели там над чашкой остывшего чая и окаменевшим пирожным. Я отпила глоток коктейля. Слишком много вустерширского соуса и не хватает лимона. Надо оставить это пойло для Фрэнка, он таких мелочей просто не замечает.

Он позвонил примерно через час. Наступало время ланча, и в пабе уже было довольно много народу, так что я с трудом пробилась к телефону. Барменша просила меня не занимать его надолго.

— Знаешь, Фрэнк, иногда мне кажется, что ты лишь плод моего воображения.

— Послушай, я не успеваю прийти. Мне оказали кое-какие услуги, но если не появиться там, где назначено, другого шанса у меня может и не оказаться. Так что давай ограничимся телефонным разговором. Скажи мне хотя бы вкратце, что там у тебя выяснилось?

Так я и сделала. Вкратце. Он меня внимательно выслушал, немного помолчал и спросил:

— И где этот отчет теперь?

— Оригинал я послала тебе, а копию — Кэт.

— Хорошо. А медицинская карта?

— Копия у меня, копия у Хью.

— Ты думаешь, он там нароет что-нибудь?

— Не знаю. Может, что и нароет. Но вряд ли, конечно, ответит на вопрос, кто и почему послал мне эти бумаги.

— Не сам ли Бельмон выискивает способ убедить тебя, что он со своей стороны выполнил условия сделки? Вот и послал эту пару страниц, которые доказывают его заботу о беременной и хорошее отношение к ней. Тем более что это ничем ему не повредит.

— Так чего ж было не отдать мне их сразу? Зачем все эти сложности с пересылкой по почте через три дня после моего отъезда в Лондон?

— Может, он просто долго думал? А когда ты уехала, огорчился, решив, что не все до конца объяснил, вот и послал вдогонку дополнительные материалы.

— Да, но почему анонимно? И потом, это все же не объясняет, кто мой клиент. И кто два дня назад забрался в мой дом.

— Да-а… Ну, здесь тебе надо просто определиться, что это было — ограбление с большой буквы или ограбление с маленькой… То есть не совпадение ли это?

— В каком смысле?

— В том смысле, что ты вечно все усложняешь, даже в тех случаях, на которые другой и плюнуть-то поленился бы. Я иной раз просто плачу, глядя на то, как ты колотишься зазря о кирпичные стенки. Вспомни хотя бы то дело с поляками.

— Знаешь, Фрэнк, я уже вся промокла от твоих слез. Ну ладно, давай о деле. Я все еще думаю, что та машина могла принадлежать его жене.

— Еще бы! Такая же длинная, как «сьерра», и такая же широкая, как «ситроен». Сколько уж раз я твердил тебе, основывайся только на фактах. У меня уж язык отсох, а ты все свое… Исходить надо исключительно из того, что твой клиент пожелал остаться неизвестным. Почему? Очевидно, потому, что он (или она) чувствуют себя плохо из-за того, что он (или она) сделали (или не сделали) то, что хотели сделать. Я говорил тебе, куда бы пошел. К родной матери. К женщине, парализованной виной и горем после пятнадцати лет пренебрежения собственным ребенком. Не исключено, что она, доведенная до отчаяния, захотела выяснить, что же случилось с ее дочерью. Чего же еще ты хочешь от меня услышать?

— Фрэнк, окажи любезность. Не внушай мне версий, навеянных тебе, грешному, статейками желтой прессы.

— Кстати, и в желтой прессе, моя милая леди, попадаются иногда исключительно правдивые истории.

— И все же я утверждаю, что это не она. Она лежала в больнице.

— Не доказано. Ты же ее там не видела. Послушай, я и не говорю, что это обязательно она. Я просто расставляю акценты. Твой анонимный клиент, к слову сказать, может вообще не иметь никакого отношения к присылке медкарты.

— Или к взлому моей квартиры?

— Да что эти взломщики у тебя взяли? Телевизор и видео. А что они оставили? Твой отчет.

— Послушай, Фрэнк, если ты еще об этом не слышал, то я тебе скажу. Сейчас изобрели такую штуковину, как фильмокопирование, — сказала я, сама удивившись тому, что это впервые пришло мне в голову.

— Знаешь, Ханна, поучи свою бабушку, с какой стороны яйцо колупать. Фильмокопирование — одна из моих любимейших игрушек. Но если Гревилл уже имеет отчет, почему он до сих пор тебе не позвонил?

— Так что же я? Все сейчас брошу и буду ломать себе голову над тем, почему он до сих пор не звонит?

Хоть я и хотела сказать это порезче, но получилось слабо.

— Хм-м… А как насчет того малого с машиной? Ты уверена, что тебе это не показалось?

— Нет, конечно, ни в чем я не уверена. И там, в метро, это мог быть совсем другой человек, просто похож, но кто знает, вдруг их там целая армия. — Я окинула взглядом помещение паба. Здесь никого подозрительного вроде не видно. — Господи, Фрэнк, разве ты всегда точно знаешь, есть за тобой хвост или нет?

— Да, всегда! Потому-то на дверной табличке моей конторы накарябано мое имя, а не твое. Не говоря уже обо всем прочем. Слушай, хочешь, дам совет? Ты просто покрепче стой на своем и жди, а господин Случай сам все положит тебе в руки.

— Прекрасно. Ну, Фрэнк, премного благодарна за бесплатный совет.

— Постой. Я еще не договорил. У тебя дома включен автоответчик?

— Да.

— Так вот, держись-ка подальше от дома. Потрать немного времени и денег и купи себе все необходимое. Ну, что там?.. Зубную щетку, ночную рубашку. Заодно, шастая по магазинам, может, и заприметишь кого, хвост, я имею в виду. Потом оторвись от них— магазин в таких делах просто чудо — и устройся где-нибудь на ночь, на две. Оттуда ты, в случае чего, и телефон свой можешь проверить.

— В случае чего?

— Да в случае того, допустим, что совпадение окажется вовсе не совпадением. И вот еще что. Ты все еще не оставила надежды разорить меня, назаказав там кучу всякой дорогой и пошлой еды, дабы потешить свой неуемный желудок?

— Нет, Фрэнк. Спасибо. Отложим твое разорение на другой раз.

— Отлично. Мне нужно будет кое-что обмозговать, а потом я свяжусь с тобой. Скажи мне номер, по которому я смогу найти тебя… Ох да! Ханна! Чуть не забыл!

— Что такое, Фрэнк?

— Надеюсь, ты помнишь про десять процентов?

Я решила прислушаться к мнению специалиста. А пускай они, в самом деле, полазают теперь за мной по магазинам, если им делать больше нечего. А избавиться от хвоста — дело нехитрое. Если бы это не было связано с работой, то от прогулки вдоль прилавков я получила бы гораздо больше удовольствия, ведь надо же иногда и порадовать себя, разглядывая и перебирая разные корсеты и фантастической красоты бюстгальтеры. Девушка, соседка по примерочной, на моих глазах истратила на все эти штучки-дрючки сто, если не сто двадцать фунтов. Наверняка у нее есть малый, которому она сегодня же вечером намерена все это продемонстрировать. После третьего магазина я уже точно знала, что оторвалась. Я одна. Если и были хвосты, то они потерялись. Иной, может, и до сих пор сидит возле одной из примерочных. Ой, спасибо тебе, Фрэнк! Потом я мысленно перебрала всех, у кого смогла бы переночевать. Выбор-то, в сущности, небогат.

Даже совсем, можно сказать, нет выбора. Все упиралось в Кэт. Когда я возникла у нее на пороге, там как раз происходило чаепитие. Шесть мамочек и целый взвод ребятишек, которых, казалось, валандается тут по всему дому штук двадцать шесть, если не двадцать семь. Да и кто их считал! У меня просто в глазах зарябило. Кухня была изгваздана апельсиновым соком и следами шоколадных чипсов, которыми детки обстреливали друг друга. Причем Бенджамин был главным артиллеристом, в то время как Эми не то подавала снаряды, не то реквизировала их. А какой-то кучерявый малец, обделенный боезапасом, пытался наехать на всех сразу огромным заводным трактором. Кэт сидела и прихлебывала свой чай, взирая на арену боя с изумительным спокойствием. Если что ее и вывело из равновесия, так это мое появление. Но на то она и Кэт, чтобы не подавать виду. Она просто усадила меня на свободный стул и налила чашку чая, шепнув между делом, что все они скоро уйдут.

Все они скоро ушли. Причем Эми удалилась с ними, повесив на плечо сумочку со спальными принадлежностями и на прощание послав нам — маме и тете— множество воздушных поцелуев. Вернувшись в кухню, Кэт вытащила из буфета бутылку джина, пару рюмок и налила нам по порции, добавив туда тоника.

Но тут Бенджамин, возясь у моих ног, поднял страшный шум. Господи, чего оно хочет, это невинное дитя? Он тыкался мне в колени и теребил за юбку, сопровождая все это дикими, непереводимыми ни на один язык требованиями. Кэт, выглянув из-за дверцы холодильника, в котором она что-то искала, меланхолично проговорила:

— Да ты возьми его на руки. Иначе он не заткнется.

Я наклонилась, взяла племянника и посадила его на колени. Вопли и непонятные высказывания прекратились. Зато он тотчас встал на ноги и принялся топотать ими по моим бедрам, будто по крутящемуся барабану. Щеки его были красны, как помидорчики, подбородок безмятежен, как у Будды, а пахло от него скисшим молоком и детской присыпкой, Я даже не поняла, приятно это мне или противно. Сначала он потыкал липким пальчиком мне в глаз, а потом одним движением соскользнул вниз и ловко оседлал мое колено. Придерживая его, дабы он не свалился, я размышляла обо всех тех женщинах, которые так и не заимели младенцев. Словом, я думала о тех обиженных судьбой, что завидовали всякой простолюдинке и беднячке, у которой этого добра не переводится.

Неужели бездетные так сильно страдают именно из-за отсутствия этого запаха скисшего молока и младенческой плоти, припудренной детской присыпкой?

Кэт поставила передо мной стакан с выпивкой, а малышу ловко сунула бутылочку с молочной смесью. Он схватил ее и принялся сосать, сразу впав в блаженное состояние. Ох, не взрослей, племянничек! Там, снаружи, холодно и темно, и там, снаружи, нет этой соски, которая здесь всегда к твоим услугам. Я отхлебнула джина. Оказалось покрепче, чем я думала. Но что бы там ни было, а пить мне сейчас не стоит.

— Ну, и что случилось, Ханна, что ты оказала мне такую честь?

— О, я просто шла мимо и зашла.

— Просто шла мимо?

— Да. А куда это отправилась Эми?

— К Полли. Она останется у них на ночь.

— Прекрасно. Да, кстати, спасибо, что послала папе подарок от меня. Я оставлю тебе чек. Как он ему понравился?

— Ну, позвони ему сама и спроси. — Она права, я до сих пор ему не позвонила. Надо будет написать, что ли. — Ладно, Ханна, а теперь попробуем с начала. Итак, что случилось?

— Ничего.

— Прекрасно. Ты пришла добровольно, без всякой цели, просто попить чайку. И вот сидишь здесь среди дюжины ребятишек, их мамочек и нянюшек, и говоришь, что ничего не случилось?

И правда, смешно. Я не смогла удержаться от улыбки.

— Собиралась позвонить тебе, но хорошо, что сама оказалась рядом.

— Да, интересно…

— Знаешь, я кое-что отправила тебе по почте. Большой коричневый конверт. Если ты еще не получила его, он придет завтра утром.

— Ну и? Ты сейчас заговоришь, или я должна ждать до завтрашнего утра?

Я покачала головой.

— Конверт адресован мне, и ты его лучше не вскрывай. Это связано с работой. Просто мне нужно кое-что для сохранности припрятать.

Кэт нахмурилась.

— Могу я спросить, от кого?

— Извини, но большего сказать не могу.

— Ладно, не говори. Я запихну твой конверт в ящик с грязным бельем, под все эти слюнявчики, салфетки и полотенца. Этого будет достаточно для его сохранности?

— Думаю, да. Большое спасибо.

Блаженная сытость привела Бенджамина, сидевшего у меня на коленях, в дремотное состояние, и хотя глазки его все еще были открыты, но сознание уже заторможено. Зимние сумерки за окнами медленно, но неуклонно переходили в темноту. День вскоре заметно увеличится, а там, глядишь, и лето настанет. Люди начнут выбираться в сады и палисадники и посиживать там, отдаваясь приятному покою.

Я представила себе Колина с кружкой пива в одной руке и порцией барбекю в другой, пока Кэт наполняет горячей водой детскую ванночку. Мне припомнились наши девчоночьи игры в дочки-матери. Существуют и худшие способы провести лето.

— Послушай, Ханна, я хочу спросить тебя кое о чем.

Ну да, конечно, без этого никак не обойтись. Это нужно было предвидеть. Возникло то легкое напряжение, которое возникает иногда между сестрами перед тем, как штормовые облака рассеются.

— Спроси, Кэтти, спроси.

— Что тебя понесло во Францию? И что ты там делала?

— Во Франции-то? Да ничего особенного.

— Но это связано с работой? С этой твоей балериной, да?

— Да.

— И как? Ты разыскала папашу?

— Ну… Вроде того.

— Ох, перестань, Ханна! Я, конечно, со своим куцым воображением, ограниченным рамками семейной жизни, каких-то вещей могу не понимать, хотя бы того, к примеру, почему ты считаешь, что детей лучше не заводить, но все же не стоит обращаться со мной как с умственно отсталым существом. Ты приходишь без предупреждения, полчаса сидишь, почти ничего не говоря, затем просишь спрятать нечто, о содержании чего мне лучше не знать, и мне, честно говоря, все это немного обидно. Если ты не доверяешь мне своих тайн, почему бы тебе не хранить их у Фрэнка?

Характер Кэт редкое и удивительное явление, сдобренное теперь взрослым юморком, если не сказать— ехидством, но все еще пленяющее своей детской непосредственностью. Я прикрыла глаза.

— Не беспокойся, Кэт, ему я тоже послала конвертик. И не сердись, я помалкиваю не оттого, что пренебрегаю твоим мнением, вовсе нет. Просто это долгая история. И я все еще не уверена, что до конца разобралась с ней.

— Прекрасно, — сказала она, но больше ничего не добавила.

— Теперь мне известно, кто отец ребенка. Но чего я все еще не знаю, так это почему младенца Кэролайн обрекли на гибель. У меня на руках оказались кое-какие медицинские записи. Я надеюсь, что с их помощью удастся что-то прояснить.

Она кивнула.

— И что, в этом конверте и находятся эти записи?

Нет, не по силам мне, в самом деле, пускаться сейчас в объяснения.

— Да, считай, что так. Ну и еще кое-что.

— Но ты предпочитаешь, чтобы я всего этого не читала?

— Да.

— И все дело только в твоей работе?

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что ты выглядишь взволнованной, что-то тебя тревожит. Я это сразу почувствовала, как только ты позвонила мне, вернувшись из Франции. Мне показалось, там у тебя еще что-то было, не только работа.

— Да что там могло быть?

Она колебалась. Затем все же решила высказаться до конца.

— Я бы не удивилась, если бы оказалось, что тут замешан мужчина.

Наступил мой черед обижаться и возмущаться.

— Господи, Кэт! Стоит мне ненадолго отлучиться, как ты сразу же воображаешь себе, что здесь любовная история.

— Нет, — тихо ответила она. — Ничего я не воображаю. Я просто как-то чувствую это.

Я встряхнула головой.

— Честно говоря, кое-что было, но совершенно ничего серьезного. Знаешь, Кэт, я страшно устала и потому все время раздражаюсь. Не принимай это на свой счет, хорошо?

Она кивнула. Я посмотрела на Бенджамина. Вот о ком надо поговорить. Я собралась было перевести разговор на другую тему, но она сделала это за меня. Отчасти потому, что и детская тема не вызывала у меня особой приязни.

— Знаешь, Ханна, Колин считает, что ты боишься мужчин.

Еще этот Колин! Тоже мне Мистер Психоаналитик. Ох, близкие вы мои и родные, дайте же мне передышку!

— Ты хочешь сказать, что он считает меня лесбиянкой?

На этот раз она рассмеялась.

— Ох, сестричка, что ж ты его за такого идиота держишь!

— Да нет, — грустно произнесла я. — Ни за кого я его не держу. Просто мне интересно, что он еще думает?

— Ну, что он думает… Что ты любила Джошуа больше, чем хотела признать, и что ты своей работой отгораживаешься от любой возможности наладить личную жизнь.

— Поня-атно. Да-а… Ну а что ты думаешь? Она помолчала, будто подыскивая слова.

— Уфф… Ну, я полагаю, что он и вправду не так уж глуп и кое в чем, вероятно, прав.

Великолепно. Но если ты не доверяешь своей родной сестре, то кому же вообще остается доверять? Впрочем, кто, кроме сестры, скажет тебе правду? Мы какое-то время посидели молча, потом она спросила:

— У тебя, кажется, какие-то трудности?

— Не знаю… Возможно, так оно и есть.

— Могу ли я чем-то помочь?

Я подумала, что стоит, пожалуй, попросить о помощи.

— Да, Кэт, — можешь. Мне нужно где-то переночевать.

С минуту она смотрела на меня, и мне показалось, что в глазах ее промелькнул страх. Еще бы! Раз дошло до того, что человек опасается ночевать у себя дома… Но она сразу овладела собой.

— Конечно, Ханна. О чем тут говорить? Гостевая комната всегда в твоем распоряжении.

Она встала и повернулась к раковине, возможно, лишь затем, чтобы я не заметила, как ее страх постепенно преображается в гнев.

— Это даже хорошо, потому что Колин через пару часов заявится, а мне еще нужно сходить в магазин, купить кое-что на ужин, и это просто счастье, что не надо будет тащить с собой Бенджамина.

Малыш все еще пребывал в промежуточном состоянии, сонно помаргивая глазками и все еще почмокивая, воображая, видно, что сосет божественную материнскую грудь.

Занятно, что люди, вырастая, частенько пьют на ночь молоко, зная по опыту, что оно помогает им заснуть, но с материнской грудью это никак не связывают.

— Конечно. Я посижу с ним сколько нужно. Знаешь, Кэт, а давай-ка я поработаю у вас сегодня приходящей нянькой. Вы с Колином развеетесь, сходите куда-нибудь. У вас ведь почти нет такой возможности. Посмотрите кинцо какое, где-нибудь поужинаете и все такое прочее в этом духе…— Было заметно, что мое предложение пришлось ей по вкусу, а потому я продолжила: — В самом деле! Что я, не сумею сменить подгузник и подогреть ему бутылочку молока?

— Да, но если он проснется раньше?..

— Ну, покачаю его, спою ему песенку. Он у меня заснет как миленький. Ведь по ночам он у тебя не буянит?

Кэт улыбнулась. Перемирие. Нечто вроде того взаимовыгодного обмена кукольными одежками Барби, что нередко примирял нас после изнурительных сестринских разборок.

— Позвоню-ка я Колину, посмотрим, что он скажет.

Колин, конечно, согласился. А куда он денется? Все лучше, чем ужин в обществе свояченицы. Они договорились встретиться в городе. Поскольку теперь Кэт не надо было идти в магазин, мы с ней еще успели искупать Бенджамина и облечь его в пижамку. Дитя, конечно, что-то заподозрило и, как только мамочка начала одеваться, вцепилось в нее. А когда пришло вызванное такси, разлучить их, казалось, было практически невозможно. Но я решительно оторвала дитя от матери и сказала ей:

— Уходи скорей, я его держу. Поверь, что он прекратит свои вопли через минуту после того, как за тобой захлопнется дверь.

За сдержанностью сестры я разглядела еще кое-что. Кое-что, о чем она не решалась сказать.

— Кэт, не думай ни о чем. Никто меня не преследует и уж тем более не найдет здесь. Поверь, что никто не знает, где я нахожусь. Так что расслабься и малость отдохни. Неужели ты думаешь, что я обратилась бы к тебе, зная, что это чревато хоть малейшей опасностью? У меня на такой случай существует масса вариантов помимо тебя.

Она вроде немного смутилась, поняв, что я угадала ее опасения, но все еще колебалась, хотя уже переступила порог.

— Иди, иди. И позволь себе поразвлечься на славу.

Мы вышли проводить ее. Бенджамин противно орал у меня на руках и рвался куда-то, будто стремясь улететь. Я молилась только об одном:

чтобы Кэт не тянула с отъездом. Наконец такси тронулось, но она еще долго махала нам рукой. Как видно, разлука травмировала ее гораздо больше, чем младенца. Он и орал-то, как мне показалось, больше из приличия. Как только ребенок осознал, что криками мамочку не вернешь, он проявил чрезвычайную прагматичность, сосредоточившись на галетах, завалявшихся у меня в кармане. Вернувшись в дом, мы уселись на ковре в гостиной и посмотрели по видео «Улицу Сезам», после чего немного погонялись друг за другом, так что дитя наконец устало и тут же, на ковре, и заснуло. Я и сама с удовольствием присоединилась бы к племяннику, но вместо зтого пошла на кухню и подогрела ему детскую смесь. Он вцепился в бутылку, присосался к ней, и это позволило мне оттащить его наверх, в детскую. Когда я опускала его в постельку, он попытался было протестовать, но я присела рядом и начала поглаживать его по спинке. Глазки его неотрывно следили за мной, как видно еще не все вечерние ритуалы были выполнены. Тогда я рассказала ему сказку о событиях последних дней, от чего он тотчас уснул, не дослушав и до середины.

Я немного посидела с ним, от него исходил такой покой, такое умиротворение, такая безмятежность. Бутылочка молока, обнаруженные в кармане галеты и бездонное море любви и внимания, вот и все, что им требуется. А в награду за все они, повзрослев, уходят, отшелушивая от себя родителей, как ненужную скорлупу. Они уже почуяли вкус независимости и жаждут зажить собственной жизнью. Наступают моменты, когда родственные связи слабеют настолько, что уже не в силах удержать детей. Я и сама так ушла из родного дома, от родительского очага. Что могло удержать меня? Лишь ложное представление о том, что родители все за меня решат и все устроят. Но со временем понимаешь, что никто за тебя ничего не решит. Скажут, конечно, хорошо вам так рассуждать, не имея собственных детей. Ну да, моя мать или та же Кэт, ставшая матерью, воспитывая детей, не думают о грядущей разлуке. Так уж устроено, что им кажется, будто их детки будут с ними всегда. Какое-то странное ослепление, когда речь идет о будущем. Может, сама природа так распорядилась, дабы до поры не смущать покой женщины, производящей потомство, мыслями о грядущем? Иногда я думаю, что материнство — это одна из форм религиозного сознания: вера в желаемое сильнее всех рассудочных постулатов. Но известно, что даже атеисты подчас начинают волноваться о грядущем, которое им, возможно, уготовано Небесами.

Видите, до каких идиотских рассуждений может довести нормального человека созерцание безмятежно спящего херувимчика? Прежде чем сойти вниз, я включила систему бэби-оповещения, чтобы услышать, в случае чего, звуки его пробуждения и беспокойства. Он спал так тихо, что когда я спустилась в кухню, динамик не доносил даже звука его дыхания. Я приготовила себе большую чашку черного кофе и принялась за работу. Первым делом набрала свой домашний номер. На автоответчике было только одно сообщение. Голос Хью, весьма, заметим, взволнованный:

— Ханна, я тут кое-что выкопал из твоих материалов. Тебе бы лучше всего позвонить мне. Не знаю, поможет ли это в чем, но, кажется, я обнаружил нечто весьма интересное. Я буду дома после восьми.

Я взглянула на часы: четверть девятого. Конечно же, я опять набрала номер.

Глава 17

— Я перешерстил все пункт за пунктом. Все точно. Попробую объяснить тебе, а если что будет непонятно, останавливай меня.

— Давай.

— Во-первых, ты должна знать, что у нее были определенные признаки предэклампсии. Кровяное давление начало подниматься примерно недель в тридцать беременности, и в моче появились следы протеина, то есть белка. Также отмечался незначительный отек щиколоток.

— Ты хочешь сказать, что у нее в конце концов появилось нечто вроде судорог или припадков?

— Нет, я не то хочу сказать. Я понимаю, Ханна, тут все важно, только ты лучше сначала выслушай меня, а потом будешь задавать вопросы.

— Прости.

—Простил. Так вот, медицинская карта вполне категорично утверждает, что у донора резус-фактор тоже отрицательный. А поскольку ты говоришь, что она знала донора, я могу допустить, что эта информация основана на анализе крови, сделанном врачом.

Конечно. Семейный доктор пользовал старика достаточно долго, наверняка проделав своими шприцами тысячи дырок в его коже, так ему ли не знать группу крови своего пациента? Группа крови тоже резус-отрицательная, а-а? Каково? У обоих! Брак, можно сказать, заключенный на Небесах, хоть и через пробирку. Но ведь в таком случае все должно было проходить нормально, разве не так? Два резус-отрицательных родителя не могут создать резус-положительного младенца. Но я прикусила язык, решив дослушать специалиста до конца.

— Ты спросишь, что из этого следует? Из этого следует, что два резус-отрицательных существа не могут создать резус-положительного отпрыска, поэтому их отпрыск просто обязан был родиться тоже резус-отрицательным. Это неоспоримо, ибо является медицинским фактом.

— А значит, если в материнской крови и вырабатывались антитела, младенцу это ничем повредить не могло?

Он на том конце провода усмехнулся.

— Просто потрясающая баба! Никогда и пяти минут не могла спокойно посидеть, помолчать и послушать! Меня всегда это крайне раздражало, но, кстати, как ни удивительно, казалось весьма привлекательным в тебе.

Ну ты смотри! Какие признания на старости лет!

— Хью, не отвлекайся. Говори дальше.

— Как бы там ни было, ты абсолютно права. Антитела в крови матери могут повредить только плоду с резус-положительной кровью. В данном случае в крови матери были антитела. В отчете содержатся результаты анализа крови, взятой после установления беременности. Титр был незначителен, но он был.

— Титр?

— Пардон, это медицинский сленг. Мы так обозначаем наличие антител.

— Понятно.

— Теперь переходим к самой сложной части. В наши дни врачи проверяют кровь резус-отрицательной женщины на наличие антител на протяжении определенного срока беременности. Примерно с двадцати восьми до тридцати двух недель. Теперь это делается чуть ли не автоматически. А вот твой доктор этого не сделал.

— Понимаю… Я хочу сказать, что понимаю, почему он этого не делал. Ты ведь говоришь, что в карте папаша указан как резус-отрицательный. А если это так, то антитела плоду ничем не грозили.

— Да, все так. И тот врач именно так и подумал. Но, как говорится, десять раз проверь и перепроверь. И если бы он работал у меня, я бы его даже дворником держать не стал. Пущай бы шел искать работу в другом месте.

Я живо вообразила себе старого французского лекаря, многолетнего семейного врача, которому его молодой английский коллега жестом указывает на дверь, запрещая впредь переступать ее порог.

— Мне кажется, это вопрос скорее ухода на пенсию, а не увольнения. Боюсь, его просто ввели в заблуждение те данные, которые он получил.

— Да-а… Пусть так, но это его трудности. А мы с тобой давай вернемся к проблемам нашей беременной. Если верить медицинской карте, первые шесть или семь месяцев прошли относительно спокойно, никаких особых проблем не возникало. А вот потом, где-то в районе тридцатой недели, у пациентки появились первые признаки, предвещающие эклампсию. В частности, поднялось давление. Но течение беременности все еще считали нормальным, хотя и появились признаки, указывающие на предэклампсийное состояние. Очередные анализы показали, что плод развивается нормально, и пациентка говорит, что чувствует его регулярные движения. Однако она, как видно, на что-то еще пожаловалась. Но он посоветовал ей не беспокоиться. Мол, все идет превосходно. Побольше надо отдыхать, лежать. А повышенное давление исчезнет само собой, мол, такие вещи случаются. Через две недели в ее моче обнаружились признаки белка. Второй симптом, мимо которого нельзя было пройти просто так. Шесть дней спустя — срок беременности составлял уже тридцать четыре недели — этот придурок делает запись, что пациентка чем-то явно весьма встревожена, но сам продолжает свято верить, что все идет нормально. А она жалуется на отеки кистей и стоп, хотя беременность сроком в тридцать четыре недели, если она протекает нормально, таких симптомов давать не должна. Он рекомендовал ей постельный режим, хотя бы дня на три. Но кровяное давление продолжало повышаться, и, хотя отеки слегка уменьшились, белок в моче оставался. Других симптомов, если верить ее жалобам, не было. Ни головных болей, ни проблем со зрением. Он решил еще подержать пациентку на постельном режиме и понаблюдать за ее состоянием. В следующие несколько дней ничего не изменилось. — Хью помолчал, но более для восстановления дыхание, нежели для того, чтобы произвести эффект. — Затем наконец он вдруг спохватился и несколько, я бы сказал, запоздало, но все же отослал ее кровь на анализ.

Тут было что-то серьезное. Я поняла это по звуку его голоса.

— И?..

— Результаты анализа выявили огромное количество антител. Что-то, как видно, катастрофическое. Но что?

— Постой, Хью, я чего-то не понимаю… Ты хочешь сказать, что их стало больше?

— Значительно больше.

— Но как же это возможно? Если я все правильно поняла, то резус-отрицательный плод не должен провоцировать возникновение антител в резус-отрицательной крови своей матери. Или я ошибаюсь?

— Нет, Ханна, ты не ошибаешься. Но в том-то и закавыка.

— Что это значит?

— Значить, милая, это может только одно: ее плод не был резус-отрицательным.

— Но ты вроде сказал, что пара резус-отрицательных… — Черт! Младенец имел резус-положительную кровь! — Разве ты не сказал, что в этой клятой медицинской карте отец указан резус-отрицательным? Выходит, донор не был настоящим отцом?

— Господи! Наконец-то до тебя дошло!

В этот момент рядом заработала система бэби-оповещения, оглушив меня хриплыми звуками, транслируемыми из детской. От неожиданности я чуть было не выронила трубку.

— Эй, Ханна, ты куда провалилась? Я тебя не слышу.

— Да нет… Э-э… У меня там ребенок закашлялся. Ничего страшного… Господи, Хью, скажи, могла ли она сама знать?.. Я имею в виду, могла ли она…

— Вот это, Ханна, уже твоя работа. У тебя больше возможностей найти ответ на этот вопрос. Я могу только предположить, что она с самого начала знала, что отец ребенка не донор. А поскольку женщин в подобных случаях специально предупреждают, что в период искусственного оплодотворения они не должны спать ни с кем другим, она наверняка отдавала себе отчет в том, чем рискует. Не могу допустить мысли, что она не знала, от чего возникает резус-болезнь — ведь в большинстве медицинских брошюр об этом говорится достаточно ясно, — так что в какой-то момент она все поняла.

Я вспомнила искренние заверения Бельмона о той идиллии, которая царила несколько месяцев в их доме: «Она пребывала в превосходном состоянии духа, выглядела удовлетворенной, я бы даже сказал, счастливой от того, что приняла такое решение… Они с Матильдой много времени проводили вместе, обе погрузившись в процесс беременности, читали об этом массу брошюр, обсуждали всякие частности». Потом все вдруг изменилось. Да, именно тогда Кэролайн и поняла, что произошло. С помощью тех же брошюр. Но обсудить этого уже ни с кем не могла. Стоит ли удивляться, что она решила исчезнуть. Но если… Если уж Хью удалось все выяснить, тем более должен был понять это человек, приславший мне эти страницы, неразборчиво исписанные медиком-французом.

— Хью, когда, ты говоришь, тот врач сделал последний анализ крови?

— Примерно на тридцать шестой неделе беременности.

~— Но дата, там есть точная дата?

— Подожди, сейчас посмотрю. — Я ждала, чувствуя запах своего пота. — Ох, подруга, этот мужик пишет как курица лапой. Ты там где?

— Я здесь.

— Последний анализ был сделан восемнадцатого января.

Восемнадцатого января? За день до того, как она звонила Скотту Расселу! В тот день, если верить Бельмону, она поехала в город купить подарок Августе Патрик ко дню ее рождения, после чего уже не вернулась.

— А когда должен был прийти результат анализа? — спросила я, удивившись тому, как дрожит мой голос.

— Тут больше дат нет, но думаю, в тот же день. Если предположить, конечно, что этот лекарь хоть раз в жизни воспользовался своими скудными познаниями в медицинской науке и отправил материал в лабораторию с пометкой «срочно». Не исключаю, что он уже начал кое о чем догадываться. В таком случае все зависит от того, насколько далеко от него находится лаборатория. Если бы он подсуетился, то мог получить результаты уже через пару часов.

— Значит, врач, получив результаты анализов, мог обо всем догадаться? Я имею в виду отцовство.

— Да уж, тут только до последнего кретина не дошло бы. Тем более что ему стала наконец понятна причина ее предыдущих недомоганий. Но во всем этом, с точки зрения медицины, есть и своего рода ирония. В отдельных случаях резус-болезнь выглядит одним из симптомов предэклампсии. Впрочем, обычно такие вещи уточняются на ранней стадии беременности, достаточно сделать анализ на присутствие в крови антител. Подвела нашего горе-эскулапа уверенность в том, что он знает группу крови донора, потому-то он и резус-болезнь прошляпил. Для него существовали только симптомы предэклампсии.

Да, приятель, не хотела бы я оказаться на твоем месте в тот момент, когда твой промах вышел наружу. Возможно, Бельмон не стал его выгонять, просто предложил помалкивать, дабы тому не оказаться врачом, обвиненным в преступной небрежности, повлекшей за собой смерть пациента. Итак, восемнадцатое января, суббота. Похоже, это был воистину адский денек. Открылась горькая истина. Но если Даниель последовал за ней, то для того ли, чтобы просто ее вернуть? Бельмон, как известно, в чужом ребенке не нуждался, — хотел своего, кровного. Хъю еще что-то говорил, но я мысленно стояла на берегу реки, прислушиваясь к звуку шагов у себя за спиной.

— Ханна!

— Что?

— Я спрашиваю, когда она погибла?

— Э-э… на следующий день. Где-то между шестью и половиной девятого вечера.

— А когда ее нашли?

— Два дня спустя. Тело запуталось в прибрежных зарослях.

— Хм-м… Это может объяснить, почему в акте судмедэкспертов о смерти нет указания на ее болезнь. Я, конечно, не патологоанатом, но, в зависимости от стадии резус-болезни, плод, скорее всего, был сильно раздут. С другой стороны двухдневное пребывание в воде…

Плод, скорее всего, был сильно раздут… Мне даже думать о таком не хотелось. Но я все же спросила:

— Ты считаешь, что младенец погиб еще при ее жизни?

Странно, в самом деле, отчего так дрожит мой голос? Наверное, от мысли, что это и было подлинной причиной самоубийства.

— Нет, не думаю, — ответил Хью. — Если бы так случилось, она сразу бы все поняла по его неподвижности. Но тогда смерть плода была бы отражена в свидетельстве о смерти. Нет, не умер, хотя, в общем, и мог умереть в утробе. За тридцать шесть недель антитела уже успели проникнуть сквозь плаценту и атаковать его кровь. Просто плод становился все более анемичным. Это могло в какой-то мере замедлить его движения. В порядке спасения применяется иногда сильная прокачка, чтобы кровь младенца вновь начала двигаться по системе. Но попытки прокачки часто влекут за собой повреждение сердца. Это само по себе тоже вполне способно загубить плод.

Он умолк, а я не знала, что еще сказать и о чем спросить. Микрофон, находившийся рядом со мной, транслировал кашель Бенджамина.

— Ханна? У тебя там все в порядке?

— Мм-м… Да, все в порядке. Послушай, э-э… Миллион благодарностей. Я хочу сказать, что я действительно ценю…

— Хорошо, хорошо! Но ты уверена, что с тобой все нормально?

— Конечно. Это же моя работа.

— Да, как и моя. Но это подчас не спасает от желания заскулить и завыть по-волчьи.

— Да уж...

Память неожиданно вернула мне полузабытые минуты. Мы с ним сидим в киношке, я всхлипываю, плачу, уткнувшись ему в плечо, а он обнимает меня, успокаивает. Но и у него самого глаза на мокром месте. Я даже немного помню тот фильм… Все-таки хорошо, что годы не заставили наши сердца огрубеть, не превратили нас в толстокожих профессионалов, каких нередко можно встретить в жизни.

— Ну, Ханна, если у тебя все, то давай прощаться… Понадобится помощь, звони, не стесняйся. Ты же знаешь, что для тебя, моя прелесть, я всегда найду время.

— Да, Хью, надеюсь…

— Скажи, что мне делать с этими двумя листками? Хочешь, я запущу их в машину для резки и рубки ненужных бумаг?

— Да, пожалуйста, сделай это.

— Прекрасно. И знаешь что, Ханна, береги себя, хорошо? Может, мы как-нибудь встретимся? Посидим, выпьем чего-нибудь, поболтаем, но не о работе, а так, вообще.

А еще говорят, что прошлое не возвращается! Как знать…

— Да, Хью, непременно. Как-нибудь обязательно встретимся. Я позвоню тебе, — проговорила я, но думала уже не о нем.

У меня не было времени даже толком попрощаться с ним, ибо в этот момент с громким стуком открылась входная дверь. Я встала и на цыпочках подкралась к двери, но тут услышала в холле голос Колина. Он стоял у лестницы, ведущей на второй этаж.

— Боже всемогущий! Ханна! Только не говори, что все это время ты развивала в себе чувство ответственности! Я понадеялся на тебя, думал, что с ребенком все будет в порядке…

Не дожидаясь моего ответа, он, перескакивая через ступеньку, помчался наверх. Да я все равно промолчала бы, поскольку знала, что противоречить ему в такие минуты— только сильнее разозлить. Оставалось надеяться, что сестрица будет вести себя более сдержанно. Дверь хлопнула второй раз. Когда я повернулась, трудно было сказать, кто из них двоих более взбешен. Она смотрела на меня, качала головой и не могла выговорить ни слова.

— Все нормально, — сказала я. — Но ты, как видно, сболтнула ему, что у меня временные трудности, вот он и взвинтился, испугавшись за малыша.

Бенджамин там, наверху, вдруг дико разорался, и Кэт разразилась таким потоком гневных слов, которых я давно уже от нее не слышала.

— Ну, придурок! Да если он вопит, значит, еще не умер! — выкрикивала она в сторону лестницы. — И раз уж ты, скотина, его разбудил, то теперь, черт тебя подери, устрой так, чтобы он снова заснул.

Она стояла у лестницы и стаскивала с себя пальто. Давно уже я не видела по-матерински заботливую Кэт такой разъяренной.

— Ну как тут не ругаться! Подчас он хуже тупоумной старухи. Мы сидели в кино, ожидая начала фильма, и я просто упомянула об этом, вот и все, а он просто взбесился. И что ему взбрело в голову? Неужели я бы оставила Бенджамина с тобой, если бы хоть на миг поверила, что в этом может таиться хоть какая-то опасность?

— Послушай, Кэт, не расстраивайся ты из-за этого. Ему самому потом станет так стыдно за свое хамство, что пару-тройку недель он будет со мной страшно любезен. Это может оказаться началом новых, более дружелюбных отношений. Поверь, все будет хорошо. А мне, кстати, пора отсюда уматывать.

— Ну нет, не ты начала…

— Поверь, Кэт, мне действительно нужно идти. И вовсе не из-за Колина. Просто у меня был серьезный телефонный разговор, после которого я поняла, что мне просто необходимо встретиться с одним человеком.

Она тяжело вздохнула.

— А во сколько ты вернешься?

— Не беспокойся, мне есть где переночевать.

— Нет, это не дело. Я не позволю ему выталкивать тебя на ночь глядя на улицу без машины. Он получит ее, когда попросит прощения. Она понадобится нам завтра на пару часов, свозить Бенджамина за город и покончить с этой дурацкой ссорой. Мы, вероятно, все еще будем возиться со сборами, когда ты ее вернешь.

Я покачала головой.

— Да нет, Кэтти, не затевайся…

— Никаких возражений, бери ключи и отправляйся по своим делам. Метро забито проходимцами, а такси ты сейчас здесь не поймаешь.

— Колин просто взбесится… Тут она впервые улыбнулась.

— А почему, ты думаешь, я это предлагаю? Ключи висят возле двери.

Мы посмотрели друг на друга, я обняла ее на прощание.

— Спасибо тебе, Кэт. Ты настоящая старшая сестра.

— Я знаю. Это-то меня и злит. Обещай, что будешь осторожна, хорошо? И потом, сделай милость, заглядывай ко мне почаще. И держи меня в курсе этой твоей истории с балериной.

Закрывая дверь, я успела заметить, что она уже прислушивалась к безумным воплям, доносящимся сверху.

Глава 18

Финсбери-Парк в это время суток не производил особо приятного впечатления, но хуже всего было то, что приближалось время, когда пабы закрываются, а люди понимают, что, кроме как домой, идти уже некуда, хотя дом, возможно, последнее место, куда большинству из них хотелось бы попасть. Понятно почему тогда, тем февральским вечером, он не захотел пригласить меня в свою квартиру. Хорошо еще, что я раздобыла адрес. Дома его не было. Но это и не удивительно. Если он сегодня танцевал, то наверняка сидит сейчас в каком-нибудь пабе неподалеку от работы, так что придется мне его подождать.

Я сидела в машине. Все уютнее и теплее, чем торчать на улице; к тому же ты отгорожена от личностей, которые могут предложить тебе вместе порезвиться, если еще не все фунты истрачены.

Хорошенько все обдумай, сыщица, выработай правильную стратегию. Начни с вопросов, ответы на которые тебе известны, а тогда сами собой возникнут другие, и, ответив на них, ты получишь свою порцию восхищения и комплиментов. Итак, на первый, поверхностный взгляд с сексуальными пристрастиями Реснитчатого все ясно, но ведь он вполне мог ходить по обеим дорожкам — что не такая уж редкость. А если не хочет, чтобы я об этом знала, то наверняка имеет для этого какие-то свои причины. Судя по всему, с Кэролайн у них сложились добрые, можно сказать, дружеские отношения, я поняла это, несмотря на весь его подчеркнутый цинизм. И когда после трех месяцев попыток она поняла, что сперма Бельмона не способна оплодотворить ее, почему бы ей было не обратиться за содействием к приятелю? Ведь именно ему она позвонила восемь месяцев спустя, когда действительно нуждалась в помощи, хотя так и не добралась тогда до его дверей.

Такси подкатило без четверти двенадцать. Я даже не дала ему дойти до подъезда, перехватила у калитки. Он резко обернулся, будто испугавшись грабителя, поджидавшего в кустах. Подняв руки, я показала ему, что ножика у меня нет.

— Привет, Скотт. Помните меня? Он ответил не сразу.

— Да. Но предпочел бы не помнить.

— Нам надо поговорить.

— Ну, вы, как всегда, в своем репертуаре! Боюсь, дорогая, придется вас огорчить. Я бы пригласил вас зайти, но чертовски устал и хочу спать. Давайте-ка пообщаемся утром, на свежую, как говорится, голову.

— Не беспокойтесь, это не займет много времени, можно поговорить прямо здесь. Всего пара вопросов. Скажите, вы исключительно гей или иногда спите и с девушками?

— Ну-у… Даже не знаю, оскорбиться мне или отнестись к этому как к предложению…

— Я просто хочу выяснить, не являетесь ли вы бисексуалом? И еще— где вы ночевали с двадцать второго апреля по второе мая? В своей постели или в ее?

— Что-то никак не пойму, о чем вы толкуете.

— Ох, перестаньте, Скотт. Я не вчера родилась. Теперь мне известно гораздо больше, чем в нашу последнюю встречу, когда вы лгали. Так что произошло? Она попросила вас или вы сами предложили ей это?

Он казался таким неуязвимым, что я почти удивилась, поняв, что попала в самое яблочко. Даже при тусклом уличном свете было видно, как изменилось его лицо. Если бы это происходило в любовном романе со счастливым концом, мне самое время было бы подбросить вверх свою шапочку и взвизгнуть от радости. Но история была совсем иного рода, а поэтому я просто перевела дыхание и на секунду прикрыла глаза.

— Ладно. Но я должна еще кое-что сообщить вам. Вы хотите выслушать меня здесь или все же пригласите войти?

Квартира небольшая, но стильная— среда обитания, сформированная человеком, изучавшим модные интерьеры по журналам. Идей было явно больше, чем денег. Но на создание этой среды он, как видно, затратил немало энергии. Старенький бар, подновленный черной матовой краской… Пока он запирал дверь, я устроилась в удобном кресле из металлических трубок. Он старался не смотреть на меня, и я решила быть с ним помягче.

Глядя на то, как неторопливо готовятся две порции выпивки, можно было подумать, что он в своей жизни успел поработать и барменом. Я ждала. Он сел на диван и, опершись локтями на колени, крутил стакан в руках, все еще не поднимая на меня глаз.

— Это было всего один раз. Я имею в виду, что мы с ней были вместе лишь однажды. Просто приятный способ скоротать ночь, вот и все. Она была очень привлекательная девушка. Ну да, да! Я люблю как тех, так и других. Это ведь не преступление?

— Только если вы не намереваетесь снова лгать.

— Послушайте, я ничего не знаю. Она просто пришла как-то вечером и предложила. Я согласился.

— Бред собачий, Скотт. Вранье! А мне уже надоело ходить к вам, чтобы хлебать это дерьмо. Пора уже говорить правду, в которой теперь нуждаюсь не только я. Я завтра же могу передать ваши координаты еще кое-кому, стоит открыть записную книжку. Подозреваю, что там с вами не будут церемониться так же, как я.

Он поднял глаза, в них стоял настоящий ужас. Грубо, конечно, но, черт побери, как еще заставить его говорить? Я уже достаточно с ним возилась.

— Клянусь, она мне ничего толком не говорила. Можно было, конечно, догадаться, что это неспроста, но когда я попытался расспросить Кэрри, она сказала, что лучше мне ничего не знать. Она просто хотела помощи. Если бы я отказал ей, она бы пошла еще к кому-нибудь.

— А в случае вашего согласия?..

— Ну, она сказала, что когда разбогатеет, то возьмет меня в круиз по Средиземному морю. — Он рассмеялся, хотя мы оба понимали, что это совсем не смешно. — Я не сомневался, что она просто ищет способ выбраться из всего этого балетного дерьма.

Ох, малый! Если бы я тогда знала то, что мне стало известно сейчас!

— Так почему же вы не сказали мне об этом раньше, Скотт?

Он слишком резко поднял стакан, и виски выплеснулось на ковер. Он поморщился.

— Не знаю. Может, просто потому, что испугался.

— Чего?

— Того, что она затеяла что-то явно опасное, что меня могут выследить… Когда она позвонила, голос у нее был как у помешанной. С тех пор я часто об этом думал. — Он посмотрел на меня. — Догадывался, что там было нечто вроде суррогатного материнства. Я прав?

— Да, в каком-то смысле… Только ее пытались оплодотворить спермой конкретного человека, а не взятой у анонима.

Он кивнул.

— Так что же случилось?

— Это долгая история. И больше того, что я сказала, вам наверняка и знать не хочется.

Он задержал на мне свой взгляд, затем опустил глаза.

— Они обнаружили это?

— Господи, Скотт, конечно, обнаружили. А что вы думали, соглашаясь? И на что надеялась она, решившись на такой шаг? Неужто человек, который платит за товар шестьдесят тысяч фунтов, не проверит, нет ли тут подмены?

— Целых шестьдесят тысяч? — Он удивленно присвистнул.

— Если бы даже по каким-то причинам они не обнаружили этого сразу, то неужели потом, после рождения ребенка, не провели бы исследования на отцовство? Она должна была понимать это!

Он с минуту молчал. Затем тихо проговорил:

— Может, просто надеялась, что успеет к тому времени смыться? Или что они так сильно хотят ребенка, что им в конце концов будет не столь важно, чья там сперма.

Наконец-то, впервые за все это время, я будто услышала живой голос Кэролайн. Итак, я была права: она не только жертва. Правда, удача вдруг отвернулась от нее, и не в малой степени потому, что на будущее она продумала всего лишь один шаг, а нужно было заглянуть подальше, рассчитав хотя бы шага три. Зато для меня теперь все прояснилось. Такая куча денег. Как ей было не соблазниться?

— Да, при других обстоятельствах такой номер у нее и прошел бы. Но не с этим семейством. Этому мужику не требовался ребенок вообще. Он хотел иметь своего собственного. Для него это был единственный возможный вариант.

— Так он проверил это, пока она была еще беременной?

— Ну, в каком-то смысле, да.

Зачем ему лишние подробности? Он считал себя ее другом. А то, что морочил мне голову, не настолько тяжкое преступление, чтобы обрушивать на него сведения, которые будут мучить его до конца дней.

Мы оба молчали. Я представила, как она сидит здесь, эти длинные пряди волос, падающие вдоль красивой обнаженной шеи. Произошло ли это совокупление быстро, по-деловому, или они миловались какое-то время, стараясь продлить удовольствие? Может, из таких, как он, и получаются лучшие любовники? Ведь они хорошо знают, что доставляет женщине наибольшее наслаждение. Он был красив, великолепного телосложения. Возможно, она пережила прекрасную ночь любви, чего потом уже была лишена. Но все это его тайна, и пусть держит ее при себе.

— Послушайте, вы думаете, что я солгал вам насчет ребенка, но она правда ничего не говорила мне о нем, клянусь. В то утро, позвонив, она просто сказала, что скоро приедет и ей нужно где-то переночевать. Вот и все. А когда она так и не появилась, я почувствовал, что случилось что-то по-настоящему скверное. Я позвонил ей домой, просто так, на всякий случай. Позже, в субботу вечером, звонил опять, и кто-то поднял трубку. Но это была не она. — Он вопросительно взглянул на меня. Я кивнула. — Так я тогда и подумал. Наверное, и вас мой звонок здорово напугал. Господи, почему она мне ничего не рассказала? Все было бы гораздо проще. Не такое уж я дерьмо. Я бы помог ей, поверьте, позаботился бы о ней!

Он продолжал говорить, пытаясь заглушить чувство вины, а я молчала. Да и что ему скажешь? Наверняка он и сам быстро утешится.

— Так что же случилось? — спросил он, выговорившись.

Я уставилась в свой стакан. Хороший вопрос. Имеется перепуганная женщина с больным младенцем во чреве, бегущая от человека, утратившего свой последний шанс на покупку частицы земного бессмертия. Имеется племянник, который, пилотируя собственный самолет, летал в Лондон, но говорит, что приземлился после ее смерти, и это подтверждается службами аэропорта. Имеется жена героя, которая, вероятно, злоупотребляет антидепрессантами, постоянно пребывая между депрессиями и клочками мутного забытья. Кто там еще? Ну да, домоправительница, доктор и шофер— люди хорошо оплачиваемые и умеющие держать рот на замке. Еще имеется анонимный клиент, и— тут не случайное стечение обстоятельств, а нечто большее— имеются медицинские записи, наверняка присланные кем-то из вышеупомянутых людей, решивших, что мне надо с ними ознакомиться. А еще имелась предсмертная записка, в которой самоубийца берет всю вину на себя. Но в этом есть что-то непонятное. Вернувшись в машину, я подбросила вверх монетку. Орел — поеду ночевать домой. Решка — еще малость покатаюсь. Королева Елизавета в девичестве взирала на меня со своего профиля. Я решила еще немного потрудиться в качестве полисмена.

Если верить Фрэнку, некоторые из крупнейших своих побед он одержал тогда, когда ему удавалось проникнуть в преступную голову.

— Главное, Ханна, постараться воссоздать ход его мыслей. Походи там, где он ходил, поступай так, как и он мог поступить, поразмышляй о том, о чем наверняка размышлял он, и обязательно поболтайся без дела там, где болтался без дела он. И в один прекрасный момент ты вдруг поймешь, что и как он думал и как мог поступить. На этом пути всегда можно наткнуться на множество зацепок и подсказок, и обнаружить их— всего лишь вопрос времени.

Это учение, — назовем его хотя бы фрэнкизмом, — наполовину было чушью собачьей, но рациональное зерно в нем имелось, хотя, втолковывая мне свои идеи, Фрэнк здорово походил на того телевизионного полисмена, который вечно учит нас жить. Но поскольку ничего другого не остается, можно попробовать и это. И хотя Кэролайн не преступница, но походить по ее следам стоит.

Примерно через час я добралась до Кыо. Путь мой лежал через Килбурн. Мне хотелось проверить, сколько времени потратила на дорогу Кэролайн. Конечно, она могла ехать на городском транспорте да и уличное движение тогда могло быть гораздо интенсивнее. Допустим, на все про все у нее ушло полтора часа. Добралась я туда часам к двум ночи. Улицы были пустынны. Я переехала через мост Кью, припарковала машину на другом берегу и вышла пройтись. На середине моста я боком уселась на парапет и заглянула вниз, в темную воду. Кругом никого, кто мог бы поинтересоваться, хорошо мне или плохо. Но ведь в пять часов дня, в субботу все здесь было иначе. Да и как решиться прилюдно броситься вниз? Нет, скорее всего, она спустилась к реке и пошла вдоль берега, пока не оказалась в местечке потемнее, где никого не было видно. И пока обыватели коротали субботу за телевизором или заказывали на вечер столики в ресторане, она набивала карман камнями и выискивала место, где удобнее утопиться. Где это могло быть? Я всматривалась туда, где фонари пешеходной дорожки, идущей вдоль берега, кончались и начинался мрак. Где-то там. Но где точно? Может, Фрэнк и пошел бы посмотреть. Но мне это как-то не светило. Я и так уже достаточно хорошо прочувствовала ее настроение. Никаких оснований громоздиться на перила моста и тем более тащиться в такую страшную темень… Или такие основания все же есть? Я перекинула ноги через парапет, свесив их над рекой, и наклонилась, насколько возможно, так что всего несколько дюймов отделяло меня от падения в воду. Мостовые огни отражались на поверхности воды, высвечивая блестки текучего серебра. Но успеешь ли разглядеть красоту по пути в вечный холод? Мне вдруг вспомнились те времена, когда неудач в моей жизни было гораздо больше, чем успехов. Оставшись одна, я так страдала, что весь мир казался отвратительным, и не было никакой реальной причины— кроме разве одной философской, — чтобы дожить до рассвета следующего дня. Но этого было недостаточно: вода и в то время выглядела не менее мрачно и жутко, но все же не казалась мне последним прибежищем, дорогой в ничто. Может, я просто не сумела полностью проникнуть в ее сознание? Я вновь попыталась представить себя на ее месте, влезть в ее кожу, думать ее мыслями. Но что бы ни творилось в ее душе, она все еще оставалась для меня молоденькой девушкой, глубоко увязшей в финансовых проблемах, решившей переиграть самого черта и проигравшей все. Стараясь скинуть с себя бремя долгов, она задолжала еще больше. Мне представился вор, который, похищая деньги, видит, что они фальшивые, но не украсть уже не может. Да и не только вор: весьма вероятно, что и с убийцами что-то подобное может случиться. Ее собственное дитя. Даже если Кэролайн и не хотела ребенка, но, когда он уже зародился, могла ли она остаться жить, позволив ему умереть? Внизу в пятнадцати футах от меня мерцала вода. Я подняла одну руку. Затем— другую. Но тотчас вновь схватилась за край парапета. Должно быть, она была храбрее меня. Или перед бездной отчаяния меркнут все страхи? Если бы я была ею, то, может, и пришла бы сюда помучить себя, но вряд ли решилась бы пойти до конца. Вместо этого я бы схватила первое попавшееся такси и помчалась бы в ближайшую больницу, спасать обоих— дитя и себя, забыв обо всех иных трудностях, которые, в общем-то, не смертельны.

А может, она так и решила действовать, когда звонила в пятницу Скотту? Иначе зачем бы ей обращаться к нему? Необходимость где-то остановиться предполагает намерение жить дальше. И кинулась-то она к отцу своего ребенка, тем более что он выказал некоторое сочувствие и, видя ее в столь отчаянном положении, готов был протянуть руку помощи. Согласованность и стратегия. Она была достаточно осторожна, предупредила Скотта, что кто-то, возможно, следит за ней, но просила не беспокоиться об этом. Всего за двадцать четыре часа до смерти она была готова сражаться и выдержать все. Так отчего же все так резко изменилось? Это был все тот же младенец, ее дитя, продолжающее медленно соскальзывать в бессознательность. Ведь раньше ей хватило решимости, чтобы послать все к черту и мотануть оттуда в Лондон. Да и бессмысленно это— отправиться в такую даль, чтобы покончить с собой. Ведь ей требовался только врач, врач, верный клятве Гиппократа, а не Бельмону, такой врач, который сначала помогает пациенту, а уж потом задает вопросы. Но кто это мог быть и где? Когда полиция проверила все пункты скорой помощи и гинекологические клиники, там никто не припомнил длинноволосую красавицу с восьмимесячной беременностью, появившуюся восемнадцатого января с тем заболеванием, которое выявлено пато-логоанатомическим исследованием. Нет нужды говорить, что подобный случай просто не мог быть оставлен без внимания и забыт. Да и специалисты вряд ли отпустили бы такую пациентку из больницы. Иными словами, если бы она появилась, ее тотчас госпитализировали бы. Выходит, она никуда за помощью не обращалась. Неужели была так напугана, что побоялась даже в клиниках появляться? Но странно… Ведь решилась же она заехать домой. И все только для того, чтобы написать предсмертную записку? И потом, если она хотела утопиться, то почему не сделала этого где-то неподалеку от аэропорта? А если уж доехала до дому, то почему опять-таки отправилась сводить счеты с жизнью к черту на рога, когда гораздо быстрее и проще ей было бы добраться до темной воды возле Вестминстера или Ватерлоо?

Милости просим к прежним проблемам! Обычная присказка Фрэнка. Если не можешь найти ответа, значит, вопрос был поставлен тобой неправильно. Вернемся к фактам. Любой патологоанатом, даже последний халтурщик, способен отличить чистую речную воду от той, в которой имеются частицы морских водорослей, а содержимое ее желудка признаков последней не содержит. Погибая, она наглоталась воды, которая с морской не смешивалась. Исходя из этого и из времени ее пребывания в воде, вытекает, что она утопилась где-то в районе Кью или Гемптон-Корта. Наука вам не солжет. Содержимое желудка доказывает, что она утонула выше по течению реки. Ее записка доказывает, что сначала она побывала дома. Если верить Даниелю, ее квартирка была единственным местом, где они могли разыскать ее. Туда-то он первым делом и помчался. Он приземлился в Хитроу не раньше восьми сорока. Откуда, как он говорит, сразу же отправился к ее дому. Учитывая время, затраченное на всякие формальности в аэропорте, прохождение таможни и интенсивность дорожного движения в субботний вечер, от Хитроу до Килбурна можно было добраться за час, ну, полтора. Словом, он прибыл туда в десять вечера. Ну, пусть чуть позже. Пусть в десять тридцать. В это время я сидела в своем авто, отогревая руки, заледеневшие в холодной комнате Кэролайн. И, когда я там сидела, то заметила фигуру высокого мужчины в длинном пальто с поясом, вошедшего в ворота и направившегося к дверям ее дома. Ни звонить, ни взламывать замок ему не требовалось. У него был свой ключ.

Естественно. Как еще они могли забирать ее почту в предыдущие восемь месяцев?

А ведь за полчаса до этого я своими глазами видела в ее комнате пустой обшарпанный стол с вазочкой, сначала в свете голой лампочки, а потом— в свете карманного фонаря, когда методично осматривала все напоследок. Причем вазочка была столь миниатюрна, что не заметить под ней записку было бы просто невозможно. Тут я задумалась о смысле ее предсмертной записки, этой печальной маленькой литании, составленной из обыденных слов. В мое сознание вновь пробился шум бегущей внизу реки, я будто очнулась и внутренним слухом расслышала последнюю молитву самоубийцы, предваряющую последнее гибельное движение. Святая Мария, Матерь Божия, прости меня, ибо я согрешила…

«В то время, когда вы прочтете эту записку, вы уже будете знать правду. Я виновата в том, что обманывала вас, и в тех огорчениях, которые вам причинила. Также в пустой растрате денег, которых не могу вернуть. Мне больше ничего, кажется, не остается, как только уйти. Пожалуйста, если можете, простите меня».

…Ты много нагрешила в жизни, Ханна. Но самый большой твой грех — это грех тупоумия.

«Мне больше ничего, кажется, не остается, как только уйти».

Но долг перед мисс Патрик совсем не то же самое, что те деньги, которые она задолжала Бельмонам, и стремление скрыть от приемной матери свою беременность далеко не то же самое, что сознательно скрыть истинное отцовство от отца-заказчика, который платил ей немалые деньги. А главное, решение расстаться с Францией еще не означает готовности расстаться с жизнью, хотя, при данных обстоятельствах, ты и сама, Ханна, понимаешь, что в ответ на подобные рассуждения любой коронер любого суда только хмыкнет и пожмет плечами. Предсмертная записка для него перевешивает все остальное.

Я слезла с парапета и неторопливо вернулась в машину. Кэролайн написала записку и оставила ее в летнем домике Бельмонов. Это произошло во Франции, и это значит, что они нашли записку после ее бегства. И еще до того, как Даниель решил доставить эту бумажку в Англию, они должны были оценить всю ее двусмысленность. Да нет, факты все же остаются фактами, поскольку опираются на строго научные исследования. Если верить патологоанатому, она погибла между половиной пятого и шестью часами вечера. Даниель приземлился в английском аэропорту два часа спустя. Итак, вполне можно допустить, что эта смерть явилась наказанием за попытку сопротивления мирку Бельмонов. Пусть чисто умозрительно, но можно допустить и то, что Даниелю, посланному всемогущим дядюшкой в погоню, хватило бы сил справиться с женщиной, отягощенной восьмимесячной беременностью. Но оставался вопрос, как он мог утопить Кэролайн Гамильтон в Темзе, если он в это время все еще находился на той стороне Ла-Манша? А если ее утопил не он, так кто же, к чертям собачьим? Сколько уж раз я твердил тебе, Ханна, не задавай себе вопросов, на которые не можешь ответить… Но я вновь и вновь задавала себе одни и те же вопросы и в результате кое-что начала понимать. Тем временем от Килбурна я доехала до Хитроу, просто так, чтобы сверить, как говорится, часы. Это сработало. Жаль, что уже слишком поздно, а то позвонила бы Фрэнку, дабы выразить ему личную благодарность.

Если бы не нужно было возвращать Колину машину, я, скорее всего, сразу же отправилась бы в аэропорт. До Ислингтона я добралась почти в четыре. На связке, кроме автомобильного, был и ключ от квартиры. Тихо пробравшись на кухню, я поискала, на чем бы мне оставить записку для Кэт. Не нашлось ничего, кроме нескольких рисунков Эми, которые вернее было бы назвать обычными детскими каляками-маляками, занимавшими, к счастью, лишь одну сторону листа. Ну, если это и творчество, то и более высокому искусству приходилось иногда пострадать во имя истины. Часа два или около того пошло на запись второго отчета, исполненного мелким почерком на чистой стороне одного из рисунков. Я уже почти заканчивала, когда Бенджамин решил, что самое время проснуться, и Кэт не оставалось ничего другого, как смириться с этим. Когда она спустилась, чтобы наполнить его бутылочку, то выглядела более усталой, чем я, которая ни на миг в эту ночь не сомкнула глаз. И все же, увидев меня, она осветилась приветливостью, и ее улыбчивый взгляд будто говорил: доброе утро, сестричка. Она уселась в кресло и заткнула прожорливый ротик младенца соской, а я приготовила по чашке чая. Накормив сынишку, Кэт достала блюдо с бисквитами, тарелку с шоколадными чипсами, и мы вкусили радостей ночной жизни, пусть и обремененной заботами о детях.

Большую часть своего детства я потратила на попытки сравняться с Кэт, хотя и разницы между нами было всего лишь восемнадцать месяцев. Но что-то во мне противилось тому, что она успела проскочить первой. Повзрослев, я, конечно, смирилась с этим, но подспудно меня долго еще угнетала мысль, что она успела побывать в большем количестве мест, совершить больше поступков и переспать с большим количеством мужчин, и сколько бы я ни пыталась ее нагнать, она все равно всегда будет впереди. Три недели назад я уже выслушала все, что она имела сказать о самоубийстве беременных, и пережевывать это во второй раз у меня не было никакого желания. Поэтому, решила я, если начать с конца предыдущего разговора, то можно спасти массу времени и нервов.

— Я тут побывала в Финсбери-Парк и повидалась с тем танцором, с которым она довольно долго работала. Он, как выяснилось, и сделал ей ребеночка. Потом я съездила на реку, туда, где она совершила самоубийство. А теперь снова лечу во Францию.

С минуту она пристально смотрела на меня, потом сказала:

— Можешь мне ничего не говорить, я ведь ни о чем не спрашиваю.

Я кивнула, затем через стол протянула ей свернутый рисунок Эми.

— Перед тем как бросить в ящик с грязным бельем, можешь прочитать, если, конечно, у тебя найдется свободная минутка.

— Что это? Очередной детективчик? Я покачала головой.

— Тут и на два детективчика хватит. Просто состояние дел на текущий момент. Отчет, не имеющий, увы, пока продолжения и тем более счастливого конца.

— Это то, почему ты отбываешь во Францию?

— Ну, что-то вроде этого. Она улыбнулась.

— Что случилось? Ты там влюбилась в скверного парнишку?

Вчера подобное высказывание взбесило бы меня. Но сегодня нет, ибо сегодня у меня появились кое-какие соображения. Теперь скверный парнишка вызывал у меня желание не столько переспать с ним, сколько задать ему кое-какие вопросы. В чем-то она права, конечно. Что-то меня влекло к нему. Его безупречный вкус, умение держаться, адреналин, взрывающий мою кровь при одном его появлении, и все в этом духе… Короче, лед тронулся. Самодостаточная Ханна Вульф пробуждается от зимней спячки и начинает принюхиваться. Она чует добычу, которую не намерена упустить. И чует мужчину.

— Не знаю, — ответила я после довольно продолжительной паузы. — Плох он или хорош, это я постараюсь выяснить на месте.

Кэт кивнула и перекинула Бенджамина на другую руку. С минуту она нежно смотрела на своего малыша и лишь потом наконец вспомнила о моем присутствии.

— Знаешь, первые шесть месяцев после рождения Эми я провела как в дурном сне, мне казалось, что жизнь кончена, потому что мой мир навеки теперь ограничен детской и кухней. Я жила взаперти. Хотя никто не запирал дверей моего дома и я могла выйти на улицу в любое время. Ужас в том, что я сама не выходила. Смотрела в окошко, и больше ничего. А что там, в окошке, увидишь? Все одно и то же. Какие-то люди, которые идут по своим делам и постепенно исчезают из виду. Однажды, я помню, это была ты. Вышла от меня и постепенно исчезла из виду. — Она рассмеялась. — К чему же мы в этой жизни стремимся, а? Именно в тот раз, насколько я помню, у меня даже не нашлось времени нормально поговорить с тобой. Хорошо, семья, хлопоты, вроде бы все и понятно. А потом видишь, что близкие отдаляются и постепенно исчезают из поля зрения. Все прекрасно, у тебя муж, прелестные детишки, но в какой-то момент вдруг понимаешь, что жизнь не может ограничиться только этим. Знаю, что задерживаю тебя своей болтовней, но на меня что-то нашло… И все же я буду рада, если в твоей жизни произойдет нечто подобное. Женское предназначение, как ни говори…

Я подумала о мокрых пеленках, обо всех этих бутылочках, сосках и присыпках и о массе других вещей, с которыми едва ли может совладать частный детектив, постоянно — если не всегда — пребывающий в поисках преступников. Но говорить этого я, конечно, не стала. Какой смысл? Все равно образ кормящего грудью сыщика не так сильно удивил бы ее, как удивил вдруг меня, стоило мне вообразить эту умилительную картинку. В довершение разговора она вытащила из кармана своего халата носовой платок и сунула мне его под нос. Платок пах младенцем. Я поморщилась.

— Знаешь, всю ночь без сна…— пробормотала я, будто извиняясь.

— Ничего, — ответила сестра, прекрасно понимая мое состояние. — Пока у тебя нет детей, ты об этом не думаешь. Но когда они появятся, весь твой дом пропахнет ими.

— Кэт, ты же прекрасно знаешь, что я не собираюсь заводить детей. Ведь и не каждой женщине это дано.

— Понятно, — нежно проворковала она. — Но мне кажется, что если бы у тебя была такая возможность, ты тотчас родила бы.

Да нет, конечно, она права, но разговор был явно не ко времени, и она это почувствовала. Кухонные часы показывали без четверти шесть. Я встала.

— Мне пора.

Кэт кивнула. Видно было, что она обиделась.

— Помчалась за своими преступниками? А мне обязательно читать твою писанину или можно сразу швырнуть ее в корзину с грязным бельем?

— Перестань, Кэт, успокойся. Хочешь читай, хочешь нет, но только потом вложи эту бумажку в конверт и отошли в контору Фрэнка на мое имя. А если через двадцать четыре часа я не свяжусь с тобой, сестренка, позвони ему и скажи об этом.

Глава 19

Мне повезло, в диспетчерской Хитроу дежурил тот же парень, что и в тот роковой субботний вечер. Он, естественно, не горел желанием помочь мне, но кое-что удалось из него вытянуть. Я успела на рейс 9.00 и на этот раз долетела без болтанки. Машина, заказанная звонком из Лондона, ждала меня в аэропорту Шарля де Голля. До Вилльметри я докатила за тридцать четыре минуты, но мне приходилось все время справляться с картой, да и машина была не самой последней модели. Даниель в личном самолете должен был вылететь из Ле-Бурже, но он мог ехать в «БМВ» и тогда, по сравнению со мной, имел большое преимущество в скорости. Все мое путешествие заняло три часа, вернее — два, ибо в Англии уже совершился переход на летнее время. Даниель мог проделать этот путь гораздо быстрее.

Я вышла из машины ярдах в пятнадцати от кованых ворот и сразу увидела, что у парадного подъезда в настороженном ожидании, словно присевшие на все четыре лапы животные, застыли два черных лимузина. Надо бы явиться чуть позже, подумала я, когда гости разъедутся, но ждать, честно говоря, мне не особо хотелось. И тогда я решила воспользоваться уже проторенной мною дорожкой, тем самым местом в ограде, которого не видно из окон особняка. Лесок и заросли кустарника сослужили мне добрую службу, а далее шла известная мне тропка вдоль узкого взбаламученного ручья, обегавшего сад по краю. Шесть дней прошло с момента моего первого непрошеного визита. Весна уже прокралась сюда, выгнав из недр свежую травку, да и листва стала гуще. Я перешла мутный коричневый ручей в том же месте, что и в прошлый раз, слева от озерка или пруда, не знаю уж, как и назвать. В длинной галерее у задней стороны дома стоял раскладной стол под белоснежной скатертью, вокруг которого располагалось несколько маленьких столиков со стульями. Похоже, здесь готовится не столько деловой ланч, сколько прием по случаю юбилея, дня рождения или годовщины бракосочетания кого-либо из этих столпов французского общества. Я открыто шла через газон, не думая прятаться. Даже если они меня и выгонят сейчас, им все равно придется позволить мне вернуться. Я была на полпути к дому, когда на террасе появилась высокая, стройная женщина с сияющей шапкой белокурых волос в длинном черном платье. Если я вижу ее, то и она меня не может не видеть. Я направилась прямо к ней. С минуту эта эффектная особа постояла, глядя в мою сторону, затем повернулась, присела за один из столиков и открыла сумочку. Вспыхнул огонек зажигалки, рука ее держала сигарету с превеликим изяществом. Она и сидя была очень элегантна, изысканный черный силуэт выделялся на фоне добротной кирпичной кладки и симметричных окон. Не это ли покорило Бельмона десять лет назад — совершенство женского тела в гармоничном сочетании с архитектурными формами? Изысканная вещица в дорогом интерьере. Такой образ подходил Матильде больше, чем образ расползшейся матери семейства, исторгающей из своего лона краснолицых и орущих младенцев.

Последние двадцать ярдов были настоящим спектаклем или, вернее сказать, фрагментом из виденного когда-то фильма. Появляется девушка, ставит стул под прямым углом к хозяйке, солнце освещает все то, что находится в кадре. Я села. Она откинула голову, подставив лицо солнечному свету и теплу. Вблизи она выглядела еще прекраснее, кремовая кожа, чья матовость подчеркнута мягко струящимся черным крепом, единственная нитка жемчуга вокруг шеи и блестящие черные туфельки на ногах. Шесть дней назад я расценивала ее молчание как проявление некоей ущербной эксцентричности. Теперь я поняла, что это уверенность в себе.

После небольшой паузы она посмотрела на меня и кивнула.

— Здравствуйте, Ханна.

— Здравствуйте, Матильда, — сказала я, тоже назвав ее просто по имени.

— Вроде вы не так давно были у нас последний раз…

— Дней пять назад, кажется. Но тогда я зря потратила время и деньги на авиабилеты.

Лицо ее выражало спокойствие и умиротворение.

— Ну, как бы там ни было а вы опять здесь.

Я окинула взором накрытый стол и столики, теснящиеся вокруг него.

— Простите, я, видно, попала не вовремя.

— Ничего. На самом деле может оказаться, что вы прибыли весьма кстати. Если бы Жюль был здесь, уверена, он предложил бы вам выпить.

Я покачала головой и улыбнулась ей. Теперь то, о чем я раньше только догадывалась, казалось очевидным. Кому еще могло понадобиться посылать мне медицинскую карту и затевать все эти игры в Лондоне, прибегнув к услугам адвоката? И кто еще мог позволить себе платить столь большой гонорар? Это мог быть и Даниель, конечно, но каковы бы ни были мои прежние фантазии, прошлой ночью они были унесены темными водами Темзы. Настало время сухих фактов. Она улыбнулась мне в ответ. Какой удачный кадр: две девушки под утренним весенним солнышком в ожидании начала приема. Но мне пришлось разрушить очарование сей идиллии. Я вытащила из сумки папку и передала Матильде.

— Вероятно, это принадлежит вам. Немного поколебавшись, она все же взяла у

меня папку, положила ее на колени и пробежала кончиками пальцев по ее поверхности, будто читала книгу, изданную по системе Брайля[44]. Казалось, даже само физическое существование этого предмета тревожило ее. Будто она страшилась узнать, что в папке содержится то, что ей требовалось, хотя я уже точно знала: требовалось ей именно это.

— У нас с вами никогда не было возможности нормально побеседовать, — наконец заговорила она. — Почему бы вам самой вкратце не изложить того, что здесь содержится?

— Нет, увольте. Я не знаю, много ли вам известно, так что прочтите сами.

— Что мне известно? Ну, мне известно, что дитя Кэролайн отнюдь не произведение моего мужа и что в каком-то смысле именно из-за этого она и погибла. Еще я знаю, что это не было самоубийством.

— А он сам ничего не говорил вам?

— Нет, — тихо ответила она. — Он мне ничего не говорил.

— Почему?

Впрочем, я и сама знала ответ на этот вопрос.

— Вы сами однажды сказали, что я слишком сильно хотела ребенка, и не можете не понимать, что в таком случае женщине безразлично, кем зачато это желанное для нее дитя. — Она выдержала паузу, затем договорила: — Полагаю, что Жюль понимал это, а потому просто не доверял мне, обделывая все свои дела втихомолку.

— А каким же образом вы раздобыли медицинский отчет?

Матильда сильно затянулась сигаретой. Интересно, вроде бы прежде она не курила. Хотя и сейчас, кажется, закурила больше для эффекта, нежели из потребности курильщика.

— Доктор держал у себя копию на тот случай, если ему придется доказывать, что его вины в этом случае нет. Тогда я прибегла к шантажу, пригрозив ему, что если он не отдаст мне эти материалы, весь свет узнает о его некомпетентности. Риск был, но я видела, что вы нуждаетесь в помощи, а отправка этих бумажек была единственной возможностью помочь вам, не выходя из дома. — Она немного нервно оглянулась на двери, затем вновь посмотрела на меня. — У нас с вами, Ханна, не так много времени. Мне все же необходимо узнать, что тут, в этой папке.

Я перевела дыхание. Настал момент, о котором мечтает каждый сыщик, — момент истины. Истина от Ханны Вульф. Извольте получить!

— Вы правы, Кэролайн Гамильтон не совершала самоубийства. Записка, означенная в полицейском протоколе предсмертной запиской самоубийцы, была написана ею не в лондонской квартире, а в летнем домике одного французского имения перед тем, как девушка решила сбежать из него. Даниель захватил записку в Лондон, привез в дом Кэролайн и поместил таким образом, чтобы полиция ее сразу же обнаружила. Но не одну эту бумажку он привез из Франции в Лондон.

Он доставил также и некий продолговатый предмет. Авиакомпания подтвердила время его посадки, все верно. Но ручную кладь никто досматривать не стал. Вы сами говорили в тот день, выйдя на лестницу, что у компании «Авиация Бельмона» достаточно возможностей и связей, чтобы полететь куда захочется в любое время суток. Так что нет, наверное, аэропорта, включая и британские, где ваша фирма не пользовалась бы льготами, и любой член вашего семейства, прилетев куда-либо, быстро разделывается со всеми формальностями, не отвечая на ненужные вопросы. Итак, они приземлились в частном секторе для частных самолетов в восемь сорок вечера. Он прибыл в Килбурн в десять двадцать пять. Я знаю об этом, потому что находилась там и видела его. А до этого у него было достаточно времени, чтобы отправить свой багаж в реку.

Наступила пауза, достаточно, как мне показалось, тягостная. Но я ничем не выдала ни своей скорби о судьбе девушки, с которой даже не была знакома, ни своего возмущения чьими бы то ни было действиями, продолжая говорить ровно и спокойно:

— Кэролайн утонула в субботу, наглотавшись свежей речной воды, где-то между половиной пятого и половиной седьмого вечера. Когда парни из речной полиции два дня спустя нашли тело, они поспешили с выводами. Заключение патологоанатома и следственных органов, возможно, и насторожило бы их, но тут вовремя явилась предсмертная записка, вот они и скинули с себя это дело с чистой совестью. Кого волнует, что в желудке самоубийцы содержится речная вода с частицами водорослей, которые в Темзе не водятся? На кой черт, спросим себя, было им возиться с ничтожными фактиками, говорящими о том, что самоубийца, найденный в Темзе, отнюдь не в Темзе утонул? Нашли ее в Темзе, ну и до свидания!

Я повернула голову и всмотрелась в прелестный пейзаж: искрящаяся поверхность водоема на фоне пробуждающегося к жизни леса.

— Прекрасное озерко. Очень древнее, думается, и вода в него поступает непосредственно из речки. Речка, увы, не такая уж чистая, но что в наши дни не загрязнено? И все же она чище Темзы, хотя патологоанатом, к счастью, не сравнил уровней загрязнения. Равно как не заметил и разницы между одной рекой и другой в смысле содержания морской воды. Ему достаточно было связаться с морскими биологами, но зачем беспокоиться? Как я уже сказала, существующее положение дел всех устраивало.

Помолчав, я отвернулась от водоема, перевела дыхание и, поглядывая на хозяйку, продолжила:

— Кэролайн написала записку, дождалась темноты и затем попыталась бежать. То, что случилось потом, вы, вероятно, знаете лучше меня. Допускаю, что, проходя вдоль озера, она случайно оступилась и упала с берега в воду, перепугалась, побарахталась в панике да и захлебнулась, наглотавшись озерной водицы. Не исключено, что кто-то и помог ей оступиться и побеспокоился, чтобы она как-нибудь случайно не всплыла, а уж точно упокоилась здесь навеки. Но как это ни объясняй, а Кэролайн Гамильтон, думаю, утонула вот в этом вашем озере, и произошло это где-то между половиной шестого и половиной седьмого вечера. Затем, вероятно, Даниель и Морис вытащили тело из воды, должным образом упаковали и с большой поспешностью по воздуху доставили в Лондон. Чистое безрассудство! Но ясно одно: у них здорово все это получилось. Более опытные патологоанатомы, вероятно, задумались бы над вопросами, на которые само тело ответить не может. А тут нашли только то, что хотели найти.

Пепел сигареты превратился в опасно нависший столбик. Рука Матильды слегка дрогнула, и пепел бесшумно осыпался на ее платье. Я удивилась, что она даже не взглянула на дорогую ткань. Неужели она наняла меня на деньги мужа? В этом была своего рода ирония: старик купил себе молодую жену, а она, за его же деньги, его и продает. И хотя все это, в общем, понятно, но я не переставала изумляться масштабам ее вероломства. Что толку освобождать женщин от дачи показаний против своих мужей? Им ничего не стоит нанять кого-либо, кто сделает это за них. Матильда опустила взгляд на пепел и легким движением ноготка с идеальным маникюром стряхнула его. Тем не менее слабый след пепла на черной ткани остался. Тут она посмотрела на меня, и, что бы ни выражал ее взгляд, в нем несомненно было удовлетворение.

— Меня в тот день не было. После обеда я ездила покупать детскую мебель, — заговорила она, деланно улыбнувшись. — Кэролайн созналась мне, что ребенок не от Жюля. Это было в тот же день, когда она просила мужа освободить ее от контракта. Я сказала ей, что это не имеет значения. Заверила, что когда муж узнает результаты последнего анализа, я сумею защитить ее от его гнева. Мне показалось, что этого достаточно. Она мне, конечно, не открыла, откуда у нее такая уверенность, что отец — не Жюль. Как вы думаете, ребенок был уже мертв?

— Нет. Если верить судмедэксперту, он еще был жив. Подозреваю, что она и сбежала от вас, чтобы успеть спасти его.

Матильда покачала головой.

— Когда я вернулась, часов в семь, ее уже не было. Она к тому времени сбежала.

— Но Жюль был здесь.

— Да.

— И как он на все это реагировал?

— Жутко тревожился, был просто вне себя. Даниель в это время уже летел в Лондон. Агнес суетилась вокруг мужа с кучей лекарств, а вот Мориса я что-то нигде не заметила. Жюль сказал, что Морис ушел ее разыскивать.

— Ушел — да, но вовсе не ее разыскивать. В одиночку ведь тело не упакуешь и в аэропорт не доставишь. А Морис — свой человек. Скажите, Матильда, ведь он сын Агнес, не так ли?

Она кивнула.

— Агнес служит у Жюля еще с военных времен. Он и его первая жена подобрали ее девчушкой, ее родителей убили в Германии. Когда она вышла замуж, ее муж работал в компании. А после его смерти сын занял его место. Для Жюля они готовы пойти на все.

— Когда вы узнали о результатах анализа крови?

— В тот нее вечер. Жюль мне сказал. — Она помолчала, задумчиво глядя на свои длинные, вытянутые ноги, весьма эффектно обтянутые тонким черным крепом, затем заговорила опять: — Вы, должно быть, слышали, что Жюль— прославленный герой войны? Там был один такой случай, когда он разоблачил предательницу, из-за которой шесть человек его группы попали в руки гестапо. Так Жюль взял ее с собой на задание— взрывать склад боеприпасов. Он вернулся один. Ее тело позже нашли в развалинах склада. — Матильда помолчала. — Как вы думаете, это он убил ее?

Я подумала, интересно, сколько раз она задавала себе этот вопрос с того дня, как исчезла Кэролайн.

— Затрудняюсь ответить… Вы сами не спрашивали его об этом?

Матильда вдруг очень открыто, впервые за все это время так открыто и искренне улыбнулась.

— Вы правы, надо было спросить его об этом. Но мне не очень верилось, что он ответит правдиво. А тогда зачем?.. — Наконец-то я обратила внимание на то, что о муже она говорит в прошедшем времени.. — Вы, Ханна, чуть-чуть опоздали. Два дня назад у него опять был инфаркт. На этот раз весьма обширный. Он умер через час, не приходя в сознание. Неужели вы не поняли смысл всех этих приготовлений? — Она элегантно повела ручкой, указывая на длинный стол под белоснежной скатертью. — Стервятники слетелись поскорбеть над трупом, ну а я, после оглашения последней воли покойного, вышла глотнуть свежего воздуха.

Первым моим ощущением было чуть ли не отчаяние. И летела-то я во Францию с мыслью встретиться именно с ним, с Жюлем Бельмоном. Меньше всего думала я о таком повороте событий. А он взял да и одурачил меня, укрывшись в могиле. А уж о Матильде, об этой бедной юной овечке, купленной за большие деньги, я думала меньше всего. Но тут меня словно что-то задело. Уж слишком эффектно она выглядела, Матильда Бельмон. Ее вид никак не вязался с образом безутешной вдовы.

— Что вы будете делать с моим отчетом? — спросила я, придя в себя.

— Не знаю. — Она подняла свои красивые глаза. — У меня на этот счет нет никаких соображений. Я семь лет была замужней женщиной и за это время здорово отупела. Может, теперь это как-то и выправится. Скажите, многое ли из этого вы сможете доказать?

— Многое из чего? — вдруг прозвучал голос Даниеля Дэвю.

Он появился со стороны открытых французских окон[45], подкрался совсем неслышно, мягко ступая по каменным плиткам. Возможно, натренировался подслушивать под чужими дверями. В черном костюме, как всегда чертовски элегантен, однако я, на сей раз была готова к встрече с ним. Приблизившись, он встал между нами. В этом было нечто угрожающее. Но на близком расстоянии я заметила, что он выглядит гораздо хуже, чем безутешная вдова. Она, кстати, не спешила ответить на его вопрос, поэтому он повернулся ко мне. Ну а я к этому моменту уже тупо смотрела себе под ноги.

— Привет, Ханна, — негромко проговорил он. — Не ожидал вас увидеть так скоро.

— Вы, может, и не ожидали, а я вот не удержалась.

Он улыбнулся, затем повернулся к Матильде, и я впервые подумала о том, как странно ей, должно быть иметь такого племянничка, а ему такую тетушку.

— Матильда, гости отправились в библиотеку, где их ждет аперитив. И они, как мне кажется, ожидают хозяйку.

— Пусть себе ожидают. Я скорблю, как вы, должно быть, помните. Мне не до гостей. Неужели это нуждается в каких-то дополнительных объяснениях?

— Да уж, скорбь… Хотя все успели заметить, что ваш носовой платочек совершенно сух.

Он проворковал это почти нежно и ждал, что она ответит. Но она ничего не ответила. Даниель постоял, разглядывая складки на скатерти, потом перевел взгляд на меня.

— Вы, Ханна, я гляжу, все трудитесь. И что же вы наработали?

Я посмотрела прямо ему в глаза: все та же смесь иронии с полнейшей серьезностью, и, пожав плечами, ответила:

— Об этом лучше спросите у моего клиента. По тому, как Даниель взглянул на нее, стало ясно, что он не так уж много успел подслушать. Я и раньше чувствовала, что они друг друга не любят, но сейчас просто поразилась тому, как сильно электризуют воздух разряды их взаимной ненависти. Матильда первая опустила глаза, даже будто смиренно, но это было явно временным отступлением. Он взял мой отчет, и, пока читал его, никто из нас не пошевелился. Даже воздух казался окаменевшим. Я, как всегда в напряженных ситуациях , старательно рассматривала свои ногти, но наконец не выдержала и перевела взгляд на него. Теперь-то, приятель, ты понял, как приятно быть последней спицей в колеснице и знать, что ни для кого это не секрет.

Он закрыл папку и спокойно положил ее на стол между нами.

— Хорошо сработано, Ханна. И много, как видно, пришлось потрудиться.

— Да нет, не особенно. К тому же мне помогали.

— Да-а, понятно. — Он помолчал с минуту, затем повернулся к ней и широко улыбнулся. — Ну, Матильда, и что же дальше? Вы ведь прямо сейчас можете позвонить в полицию. Или предпочтете сначала обсудить это дело в узком семейном кругу? Момент, как говорится, просто на заказ. В доме битком юристов, так что все документы можно состряпать и подписать прямо сейчас, еще до того, как начнут подавать кушанья для поминальной трапезы.

— Даниель, обойдитесь без грубостей. Вляпались-то вы, не забывайте, — холодно проговорила она. — Так что лучше вам побеспокоиться о спасении собственной шкуры. Попытайтесь хотя бы убедить нас, что это не вы убили ее.

— Конечно, ее убил не я. — Если она собиралась его разозлить, то явно просчиталась. Голос у него был чуть ли не веселый. — И уверен, что убил ее не Жюль или кто-то из домашних. А вот за вас, Матильда, не поручусь. В этой папке достаточно компромата, чтобы бросить меня за решетку. Если, конечно, допустить, что вы сумеете доказать свое обвинение в суде. Вы же понимаете, что время, потраченное нами на эти разговоры, потрачено впустую. Так что беритесь-ка за телефон и вызывайте полицию, сегодня же, сейчас, и это будет первой реакцией на изъявление последней воли покойного. — Матильда впилась в него взглядом, но не пошевелилась. — Нет? Не хотите?

Ханна, почему бы вам не уговорить свою клиентку? В конце концов это поиски истины, не так ли? Что такое хороший кусок империи Бельмона в сравнении с правдой? Не для того ли вы наняли Ханну, чтобы правда восторжествовала? Так вперед! Терять вам нечего. Вам ведь наплевать на то, что мои денежки отправятся со мной в тюрьму. Они все равно не попадут в ваш карман, как бы вы ни были этого достойны. Матильда резко встала.

— Довольно паясничать, Даниель! — процедила она сквозь зубы. — Это ведь вы преступник, а не я. Больше не желаю вас слушать. — Она прожгла его ненавидящим взглядом, затем обратилась ко мне, вмиг преобразившись в безутешную вдовушку. — Мисс Вульф, простите за спектакль, разыгранный этим человеком. Но не пора ли нам завершить наши финансовые расчеты?

— Ох, Матильда, вы просто бесподобны! — воскликнул Даниель. — Но подозреваю, что мисс Вульф не так глупа, как вам кажется. Не так ли, Ханна? Готов спорить, что она хочет узнать истину даже больше, чем этого желаете вы, мадам. Такое впечатление, что она единственная по-настоящему этого хочет, причем бескорыстно. Сядьте, Матильда, и я поведаю вам обеим, что случилось в ту ночь. А потом, если захотите, я выслушаю и вас. Сядьте, я сказал!

Да ты неотразим в гневе, подумала я. Удары сердца гулко отдавались у меня в голове. Уж и не знаю, за кого из них я переживала больше.

Его окрик не особенно испугал Матильду, но она все же села. Даниель какое-то время молчал. Может, просто подыскивал нужные слова. Когда он заговорил, все во мне замерло и напряглось. Еще бы! Ведь то же самое, весьма вероятно, он станет излагать и перед судом присяжных, а потому главное— сосредоточиться и постараться отделить правду от риторики.

— В ту субботу я был в офисе. После полудня, еще до пяти, мне позвонил Жюль. Результаты анализа только что пришли, и доктор объяснил ему все, что касалось ребенка. Жюль, естественно, был расстроен, более того, рассержен. Но не столько ее проступком, сколько тем, что она не хотела обсудить этого с ним. Тут-то он, видно, осознал, что она просто боится его, и потому попросил меня присутствовать при их встрече. Я поехал туда сразу же, как только освободился, но прибыл уже затемно. Меня встретила заплаканная Агнес. Она провела меня в сад, к озеру. Они все были там — Жюль, Морис и мертвая Кэролайн. Ее нашел Морис. Когда наступили сумерки, он выпустил собак погулять и услышал, что они как-то странно брешут у озера. Думал, они опять увязались за кроликом или какой-нибудь зазевавшейся землеройкой. Но псы не унимались.Морис пробовал отозвать их, но они не шли. Тогда он сам пошел к озеру, посмотреть, что такое… Тело застряло в водорослях ярдах в двадцати от берега. Те же собаки, к примеру, могли напугать ее, приняв за грабителя, она от них шарахнулась и потеряла равновесие. А по ночам еще заморозки, температура ниже нуля. Ну, сразу спазмы, судороги.,. Словом, все кончилось быстро. Я даже думаю, что ее одолел скорее холод, нежели сама вода.

Он замолчал, будто предоставлял нам возможность как можно ярче вообразить себе эту трагическую картину. К чести его сказать, он мог бы расписать все это гораздо красочнее. Некоторые детали наверняка способны были усилить эффект. Ну, например, тонкие щиколотки, и без того не очень здоровые, пережившие несколько операций, а тут еще эклампсия и тяжесть бремени, которое она носила. Долго ли тут потерять равновесие, упасть в темную воду и запутаться в прибрежных водорослях? Из нас троих, присутствовавших здесь, я одна пережила этот ужас. Ведь я своими ушами слышала топот и лай приближающейся своры собак, и до сих пор помню страх, охвативший меня и способный ввергнуть в безумие любого. Но я могла представить себе и совсем иной вариант развития событий. Например, беременная женщина, ослабленная недомоганиями и объятая страхом преследования, и бегущий за ней старик, более сильный, чем можно было судить по внешности, обуянный жаждой отцовства и взбешенный тем, что его лишили последней надежды на это. И вот он, как какой-нибудь обезумевший Отелло, малость попридержал бедняжку под водой, вцепившись в ее прекрасные золотистые волосы. Но главное, что наверняка-то теперь ничего не узнаешь. Подлинная история навеки погребена в мавзолее Бельмонов. Старый герой войны выиграл свое последнее сражение, но земного бессмертия, увы, так и не получил. А ведь подумать только, как дорого он заплатил за молчание! Может быть, природа таким образом выравнивает счет. Когда в Англии семнадцатого века была реставрирована монархия, всех врагов короля повыкапывали из могил, а потом их трупы вешали, выпотрашивали и четвертовали.

Таков был английский закон, и такова была уверенность в своей правоте. А вот я, сколько ни билась, так и не пришла к какому-то определенному выводу. Есть ли у меня доказательства? Столько сил и времени ухлопано, а в руках одни только теории.

Даниель настороженно поглядывал на меня, потом заговорил:

— Я знаю, Ханна, о чем вы думаете. И вы правы. Истины до конца мы никогда не узнаем. Но не позволяйте этой неопределенности сбить вас с толку и лишить способности к трезвому суждению. Ни Жюлю, ни кому бы то ни было другому не было никакого смысла причинять ей вред. Ведь она хотела просто уйти. Не угрожала шантажом— даже обещала, что никому ничего не скажет, — ни о чем не просила, хотела только одного: чтобы ей позволили уехать. А если бы она честно сказала, чем вызвано это решение, ей бы просто заплатили и поместили в больницу еще до того, как будет слишком поздно. Но молодая беременная женщина, растерянная и напуганная, допустила роковую ошибку. И все же, как бы там ни было, она не заслужила такой смерти. Ведь если Жюль, узнав правду, и рассердился бы, то убивать ее за это он, конечно же, не стал бы. Я уже говорил вам как-то, Ханна, что он замечательный человек. Вы не поверили мне. Подозреваю, что он слишком богат и влиятелен для того, чтобы вы его полюбили. Но все это, согласитесь, еще не делает из него убийцу.

Наступила пауза, но видя, что я молчу, он продолжил:

— Я, конечно, не могу доказать, что Жюль не убивал ее, но и вы, Ханна, ничем не докажете, что ее убил он. Единственное, что я могу, это рассказать, как все происходило. Когда я, после звонка Жюля, сюда примчался, было ясно, что со всем этим что-то надо решать. Вызвать полицию? Но даже ради такого человека, как Жюль, полиция не станет держать эту трагедию в тайне. Скандал подкосил бы его. И не только его, но и всю компанию. Он просил у меня совета, и я дал ему этот совет. И если вы прибыли сюда в поисках злодея, то вы его нашли в моем лице. Это я злодей, ибо посоветовал Жюлю не обращаться ни в полицию, ни к адвокатам, а полностью положиться на меня, ибо я устрою все наилучшим образом, раз уж девушку все равно не воскресить из мертвых. Она мертва. И для всех она останется талантливой балериной, совершившей ошибку и не сумевшей справиться с обстоятельствами. И всем будет ее страшно жалко. Но выплыви наружу правда, и ее забросают камнями.

Он замолчал и потер виски, будто забыл, о чем еще хотел сказать.

— Только Жюль не мог успокоиться, — наконец заговорил он. — Матильда, если пожелает, может подтвердить это. Я думаю, он ждал, что все выплывет наружу. Или кто-то выведет его на чистую воду. — Тут Даниель взглянул на Матильду. — Во всяком случае, он сделал то, что было в его силах. Не думаю, что Жюль в своем возрасте и со своим жизненным опытом наивно верил, что деньгами можно откупиться от всего. Но ее имя хотя бы не будет забыто. Вы, Ханна, кажется, в некотором недоумении? Молчите, я сам попробую угадать. Матильда, как видно, ничего не сказала вам о некоторых подробностях последней воли покойного. Итак, узнайте, что его завещание включает в себя такой пункт, как анонимное выделение средств на создание и содержание пансиона и школы для юных танцоров и танцовщиц. Фонд будет носить имя Кэролайн Гамильтон. И фонд этот будет отнюдь не бедным. В завещании также содержится обращение Жюля к мисс Патрик, в котором он просит ее взять на себя вопросы администрирования. Не знаю, правда, примет ли она это предложение. Но, как я уже говорил, что бы он ни сделал в память девушки, ее этим все равно не вернуть. Впрочем, все это было потом, завещание и прочее. А тогда мы стояли над ее мертвым телом, нужно было что-то предпринимать. То, что предложил я, было, как мне кажется, лучше любого другого варианта.

Даниель умолк. Я чувствовала себя римским императором, который должен решить, какого христианина скормить сегодня львам. Палец мой уже готов был указать на жертву, но что-то останавливало меня. Честно говоря, мне надоело уже отшелушивать истинное от лживого и решать, настоящие ли слезы льются из глаз подозреваемого, или это просто реакция на аэрозоль. А если моя клиентка знает ответ лучше меня? В конце концов ведь это она — одна из всех — пожелала оплатить поиски истины. Но, вопреки расхожему мнению, поиски истины не всегда вызваны желанием восстановить справедливость. Именно в этот момент я и взглянула на нее, и она мне не понравилась. В ней вновь вскипала ярость, но в глазах при этом мерцало и какое-то мрачное предчувствие. Или мне показалось? Появление Даниеля явно никак не входило в ее планы. Она беспокоилась о своих интересах, а он возьми да и объявись, поломав ее игру.

В этот момент Даниель заговорил опять, с неожиданной язвительностью.

— Нет, постойте, я хотел бы пояснить и дополнить свою последнюю фразу. Возможно, мое решение и было лучшим из возможных вариантов, но оно явно не было лучшим для всех. Здесь существовала одна особа, которая не получала никакой выгоды от сохранения семейной тайны. Боюсь, что Матильда не поведала вам всего, что связано с ней и Жюлем. А жаль, ибо это весьма романтическая сказочка. До того как им познакомиться, Матильда имела тесные отношения с неким мужчиной, и это был весьма бурный роман. Она тогда работала в одном из филиалов фирмы. Но ей повезло — возможно, благодаря особым ее стараниям: ее перевели из филиала в офис босса на должность переводчицы с английского. И в один прекрасный день, — а рано или поздно это все равно случилось бы, — она попалась ему на глаза и тотчас была замечена. Весьма пожилой человек и юная красавица. Старо как мир. Он понимал, конечно, что о пылкой любви с первого взгляда тут мечтать нечего. Понимал также, что его финансовое положение сыграло в этой истории далеко не последнюю роль, притом что жить ему оставалось не так уж много. Но он привязался к молодой жене. К тому же его не оставляла мысль обзавестись кровным наследником, и это, конечно, было важнее всякой пылкой любви. Но тут-то избранница и подвела его, так и не сумев забеременеть. А надо вам знать, что еще до заключения брака он просил ее подписать некое соглашение. Она не говорила об этом? Должно быть, просто забыла. Там оговаривалось, что если у них будет ребенок, она получает треть состояния. Другие две трети распределяются между мною и этим ребенком, причем мы с Матильдой являлись бы равноправными попечителями этого мальчика (или девочки), пока этот мальчик (или девочка) не достигнет совершеннолетия. Однако если ребенка у них не будет, основная часть состояния переходит ко мне. Она в этом случае получает не так уж много, хотя, по меркам человека среднего достатка, все же немало. Поначалу условия соглашения, как видно, не пугали ее, поскольку у нее были свои планы. Но потом стало ясно, что тело, возможно впервые в ее жизни, подвело ее. Однако Жюль был все так же без ума от нее, потому нашел альтернативу. Так на сцене появляется Кэролайн. Она сдала свое тело в аренду, дабы произвести для этой супружеской пары младенца, а затем исчезнуть. В обществе думали бы, что дитя принадлежит Матильде и Жю-лю, да и юридически материнские права Матильды были бы подтверждены, а после смерти мужа треть состояния перешла бы ей. Но поскольку и в этом случае никакого младенца, увы, не получилось, в силу вступали иные условия завещания — вариант номер два. Матильде стало ясно, что придется умерить свои аппетиты, оставшись всего лишь неплохо обеспеченной переводчицей с английского. И не случайно, что после несчастья с Кэролайн она сумела заполучить нечто для себя ценное. Я имею в виду информацию: такого рода сведения, от покупки которых не откажется ни одна газета. Но она понимала, что во всей этой истории и сама она отнюдь не невинная овечка. К тому же, даже ей не хватило наглости шантажировать мужа. Однако после его смерти она смекнула, что если этой истории придать определенное направление, то можно оттяпать кое-что у главного наследника.

И тут Даниель, до сего момента говоривший куда-то в пространство, повернулся ко мне.

— Вот тут-то, Ханна, вы и пригодились. Вас наняли, чтобы вы, с вашим неудержимым стремлением к справедливости, накопали бы достаточно компромата. Именно это и требовалось Матильде. Ну, как видим, она своего добилась. Час назад было зачитано завещание, по которому Даниель Дэвю получил почти все состояние Жюля Вельмона, за исключением фонда Кэролайн Гамильтон и небольших сумм, выделяемых вдове покойного, Агнес и Морису и, совсем немного, семейному доктору.

Он помолчал с минуту. Я чувствовала, даже не видя, как дрожит Матильда, сидевшая рядом со мной. Но было ли это дрожью или просто слезами бессилия… Ясно одно: если у нее есть, чтб сказать в свое оправдание, то момент для этого настал. Однако молчание ее слишком уж затянулось, и Даниель негромко заговорил дальше:

— Ну вот, Ханна, мы и вернулись к тому, с чего начали. Итак, Матильда, что вы намерены предпринять? Позвонить в полицию или назначить разумную цену? Подумайте. И вы, мисс Вульф, не будьте простушкой, ведь вам представляется шанс отхватить неплохой куш. Ваша информация настолько хороша, что вы вполне заслужили возможность оставить нынешнюю работу, все эти гонки, слежки, подглядывания и подслушивания. Не стесняйтесь, отбросьте все соображения морального толка. Тем более что у вашей нанимательницы их нет. Как я уже говорил, у нее великолепный нюх на деньги. Я могу это засвидетельствовать. Потому что прежде, чем она вошла в кабинет Жюля Бельмона и увидела огоньки, заплясавшие в его глазах, ее, как магнитом тянуло ко мне. Ну, что ж, Матильда, вам всегда претила роль скромной и любящей супруги, может, хотя бы родственница из вас получится здравомыслящая. Давайте же обсудим наши дела.

Теперь наконец я повернулась и взглянула на нее. Ни трепета, ни слез, ни дрожи… Она сидела безмятежнее статуи, длинные ноги вытянуты и перекрещены, образуя прелестную линию, а руки спокойно лежат на коленях. Что бы ни творилось в ее душе, узнать об этом по внешнему ее облику было невозможно. Все под замком. Она взглянула на меня и открыто улыбнулась. Но это была улыбка прагматика, а не женщины, испытывающей хоть какие-то неудобства морального порядка.

— Простите, Ханна, что вам пришлось все это выслушивать. Вы своим временем, как мне кажется, могли бы распорядиться лучше. Вы прекрасно справились с работой и можете гордиться собой. А теперь давайте рассчитаемся, и вы будете свободны. Назовите свою цену.

Матильда все еще улыбалась, так что мне пришлось улыбнуться ей в ответ. Что же это получается? Женщина, вроде бы страстно желавшая ребенка, на самом деле желала вовсе не его. Ну а чего ты ждала, Ханна? Что мир и в самом деле населен героями, прошедшими кровавое горнило войны, и, — что еще невероятнее— их героическими женами? В то время как мир — это коррупция, гнилая мораль и нравы разбойничьей банды, где каждый рвет кусок в свою сторону. Кэролайн нуждалась в восьми тысячах фунтов, но ограничилась бы и шестью, если бы ей удалось сбежать, утаив свой обман. Но вот Бельмон, увы, не понимал, почему он не может купить все что угодно и законно этим владеть. А тут и Матильда возжелала слишком многого, не понимая, почему бы и ей не создать собственной империи. Действия Агнес, Мориса и доктора объясняются проще: смешением корысти и преданности хозяину. А Даниель… Ну, Даниель наблюдал со стороны, а затем бросился устранять непорядок. Он любил своего дядюшку, и не только, как видно, из благодарности за все, что тот для него сделал. Но и свой интерес не забывал, спасая фирму от скандала, ибо понимал, что будет хорошо вознагражден за свои усилия. Так что вот они все, разные характеры, собранные в одном доме и не обремененные моральными принципами. Ну а я со своим потертым идеализмом выглядела в этой компании даже не белой вороной, а существом в пестрых клоунских штанах. Так какова же моя цена? Что я могу с них взять? В чем я нуждаюсь? В новом автомобиле? Новой квартире? Знать бы только, что не будешь вспоминать о Кэролайн каждый раз, как вставляешь ключ в замок зажигания или отпираешь дверь своей новой квартиры. Даниель, конечно, прав. Кэролайн мертва, и никакие мои действия не вернут ее к жизни.

Знаешь, Ханна, зажужжал в моем ухе ехидный голос Фрэнка, как ты ни поступи, любое твое решение будет величайшей ошибкой.

— Мой счет в конверте, в этой папке, — спокойно проговорила я.

Она с минуту пристально смотрела на меня, затем взяла конверт и заглянула в него. По извлечении оттуда счета и рассмотрении его она несколько удивленно проговорила:

— Кажется, Ханна, вы слишком уж скромничаете. Вы уверены, что, определяя сумму своего гонорара, ничего не упустили из виду?

Разве что пару пустяков… Вы их, мадам, имеете в виду? Я решила малость увеличить размер гонорара. Даже призадумалась, как половчее сконструировать некое обтекаемое сложносочиненное, но ясное в сути своей предложение, следствием которого было бы получение мною немалой суммы. А эту сумму я бы целиком убухала на покупку Фрэнку золотой именной таблички на дверь, о которой он, сердечный, так мечтал. Но шутки шутками, а слова никак не хотели оформляться в какое бы то ни было предложение, даже в самое простое. Да если бы и оформились, то язык все равно не повернулся бы их произнести. Пошло бы все оно к черту! Так что тут были не столько моральные, сколько физиологические затруднения: принципы стали моими инстинктами. Помогай тебе Бог, Ханна! Вот и хорошо, что ты всегда действуешь на свой страх и риск, потому-то и не пойдешь никогда служить копом. Пусть даже и работаешь на бывшего полисмена. Ну а что до самого Фрэнка, то есть же, наверное, причины, по которым я работаю именно с ним?

— Спасибо, — сказала я, сглотнув со слюной желчь соблазнов. — Но я все подсчитала и оценила правильно. Лишнего не требуется.

— Как скажете, — спокойно ответила Матильда, встала и, оправив платье, протянула мне руку. — Прошу прощения, но мне пора вернуться к гостям. — Кисть ее скользнула по моему плечу и уплыла, покрасовавшись на солнце длинными, совершенной формы пальцами. Встревоженной эта женщина не казалась. Уходя, она обернулась и непринужденно добавила: — Даниель, надеюсь, вы проводите Ханну. Позже мы с вами еще встретимся.

И я в последний раз увидела ее изящную фигурку, удалявшуюся с веранды через высокую застекленную дверь. Появилось ощущение, что это акт из какой-то забытой пьесы. Но, что бы там ни было, не восхититься этим творением природы никто бы не смог.

Ну вот, мы с Даниелем и остались одни. Он взял мой счет, который она небрежно забыла на столе, рассмотрел его и воззрился на меня. И мне, надо сказать, непросто было выдержать этот взгляд. Что-то опять предательски дрогнуло в недрах моего живота.

— Я удивлен, Ханна. И вы хотите заставить меня поверить, что вашим счетом окупаются все затраты на расследование этого дела? Ведь одни только ваши перелеты с острова на материк и обратно чего стоят.

Мне не оставалось ничего другого, как только пожать плечами. Он извлек из нагрудного кармана пиджака небольшую, но плотную пачку купюр с той самой гологрудой дамочкой и передал мне. Я сочла неприличным их пересчитывать. Затем, наклонившись, он взял со стола папку с моим отчетом, достал из нее бумаги и принялся рвать их на мелкие части. Звук от этого действия проистекал премерзейший. Покончив с трудами, Даниель сказал:

— Мы оба, конечно, понимаем, что это — просто спектакль. Ведь у вас наверняка имеются копии всех записей, хранящиеся у надежных людей на тот случай, если с вами что-то случится. Это защищает вас от меня, а отнюдь не меня от вас. Но я, впрочем, и не хочу от вас защищаться. — Он собрал бумажные клочки, ссыпал их в конверт и передал мне. Наши пальцы соприкоснулись. — Ханна, я уже каялся прежде, что виноват перед вами. Но вы не поверили мне тогда и вряд ли поверите сейчас. Однако если бы мы с вами в тот вечер… Словом, я не хотел, чтобы вы отдавали предпочтение одной из сторон по сугубо личным причинам. Но я до сих пор ощущаю это как потерю. — И тут наконец он улыбнулся той самой своей весьма обаятельной широкой улыбкой, в которой вина смешалась с сожалением. — Уверен, что мне нет смысла продолжать, вы и так все поняли. Но знайте, что если вам когда-нибудь понадобится работа…

Еще одна, на этот раз изысканно утонченная сказочка, сулившая так много благ. Но я, — да, впрочем, мы оба понимали, что правдоподобие по природе своей содержит в себе больше обмана, нежели правды. Сказка, она и есть сказка. Да страшно даже не это. Огорчает, скорее всего, то, что в этой сказке не будет счастливого конца.

Я решила, что могу, пожалуй, и улыбнуться ему в ответ, после чего, подхватив свою сумку, направилась к выходу, к парадным кованым воротам. И вот они захлопнулись за мной, огорченно клацнув, будто металлические челюсти, не успевшие меня прихватить. Уже уходя, я слышала, как разволновались в своих конурах сторожевые псы. Опять опоздали, ребята!

Эпилог

Новости о фонде имени Кэролайн Гамильтон сотрясали газеты недель шесть. Мисс Патрик, к немалому моему удивлению, согласилась возглавить руководство этим фондом. Я отправила ей поздравительную открытку, на которую она ответила мне кратко, но весьма вежливо. Французская пресса потратила немало газетного, журнального и телевизионного пространства на догадки по поводу будущности империи Бельмона, перешедшей теперь в руки его племянника Даниеля Дэвю. А Даниель Дэвю, принявший бразды правления в свои руки, давал, по общему единогласному мнению, основание думать, что его руки вполне надежны. Но это всем и так было известно еще заранее. Гораздо более заинтересовала общественность новость, появившаяся недели через две. Объявлялось, что половину состояния Даниель Дэвю отдал вдове Жюля Бельмона, молодой и красивой Матильде Бельмон. Публикации об этом событии сопровождались фотоснимками, на которых вдова представала в трауре, и сообщениями том, что сама она от каких-либо комментариев, увы, воздерживается.

Согласованность действий достигла такого совершенства, что можно было уже говорить о некоей сладостной симметрии. Пусть так! Но не думаете же вы, что я в самом деле позволила чувствам совершенно заслонить от себя суть дела? Нельзя же, в конце концов, обвинять знаменитого финансового магната в причастности к возможному убийству безвестной молодой балерины, а его прекрасную молодую тетушку в укрывательстве, не имея доказательств. И печальнее всего то, что я так и не смогла их заполучить. Допустим, Агнес и Морис согласились бы дать показания против своего хозяина, но ведь через два дня после вскрытия тело Кэролайн кремировали, а найденные в ее желудке частицы французской водицы, способные сокрушить авиационную империю, были через неделю выплеснуты в раковину. Не скажу, что такой поворот дела меня удивил. Любопытно, что не я одна интересовалась этими частицами. Человек с американским акцентом наводил справки за две недели до меня. Так что он был в курсе. Да мне бы и не хотелось думать,что он тупее меня. Что там говорится насчёт дружеских отношений? Что лучшие из них основаны на равенстве. И на фантазии.

Фрэнк отказывался давать мне другую работу, пока я не расскажу ему обо всем, что случилось. Ну, я и поведала ему одну из версий. Похоже, его это удовлетворило. И вот, когда я уже получила заказ на обход магазинов с одной восточной наследницей, по почте пришло совершенно невероятное уведомление с приложением нескольких ваучеров. Сообщалось, что мое имя выскочило из множества других, и я выиграла пятнадцать тысяч аэромиль с любой авиакомпанией по своему выбору. Конверт имел лондонский штемпель, но обратного адреса не было. Не то ли это, о чем говорил мне как-то весьма привлекательный мужчина в костюме хорошего кроя? Он говорил, что нет такой авиакомпании, которая не была бы чем-то обязана фирме «Авиация Бельмо-на». Должна признать, что отказаться от этого мне было потруднее, чем просто от денег. В конце концов я пошла на компромисс, послала к черту свою восточную принцессу, половину ваучеров изодрала в клочья, а на вторую половину заказала путешествие к Галапагосским островам. В конце концов я заслужила отпуск и, как всякая женщина, прямо-таки нуждалась в напоминании о том, что слишком долго кручусь на одном месте…

notes

Примечания

1

Уайтчепл — бедный район Лондона. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Comfort— в одном из значений: утешение (англ.)

3

Имеются в виду времена правления короля Эдуарда VII (1901—1910), при котором особенно процветало мужское щегольство.

4

Хокку (хайку)— японское лирическое трехстишие.

5

Эдгар Дега {1834—1917) —французский художник, излюбленными моделями которого были лошади, наездники и балерины.

6

2 Вест-Энд — западная часть Лондона.

7

Айседора Дункан (1878—1927) —американская танцовщица, стремившаяся возродить утраченную традицию античного греческого танца. Носила длинные шарфы, один из которых, намотавшись на колесо автомобиля, послужил причиной ее гибели.

8

См. евангельскую притчу Иисуса Христа о милосердном самаритянине, оказавшем помощь ограбленному и израненному разбойниками путнику, мимо которого равнодушно проходили другие. (Лука, 10, 25—37).

9

«Left Feet First»— буквально: «С левой ноги» (англ.).

10

«Кошки» — мюзикл, поставленный в 1986 г. Ллойдом Вебером на свою музыку по книге Т.-С. Элиота (1888—1965) «Old possible books of practical cats» (1930); 12 лет шел на Бродвее.

11

Регги — простая ритмичная музыка в стиле рок вест-индского происхождения.

12

Агамемнон — мифический греческий герой, царь Аргоса, победитель Трои.

13

Ньюгейт— лондонская тюрьма.

14

Фанк — стиль джаза, напоминающий негритянские духовные песнопения.

15

Парафраз реплики «Что он Гекубе? Что ему Гекуба?» из монолога Гамлета. Шекспир, Гамлет, II, 2 (перевод Б. Пастернака).

16

Уильям Вордсворт (1770—1850) —английский поэт. Среди прочего, известен его «Сонет, написанный на Вестминстерском мосту 3 сентября 1802 года» (на русский язык переведен В. Левиком).

17

Флит-стрит — улица в Лондоне, на которой сосредоточены редакции газет.

18

Ищите мужчину (фр.).

19

Первая строка поэмы английского поэта Джона Китса (1795—1821) «Эндимион» (перевод Б. Пастернака).

20

Здесь: девчонка-сорванец (фр.).

21

Виктория — королева Англии; правила с 1837 по 1901 г. Альберт (Франц-Август-Карл-Эммануил) — муж королевы Виктории.

22

Ван Гог (1853—1890)—французский художник. Имеются в виду плетеные соломенные стулья, которые он любил изображать в работах парижского периода.

23

Чем-то эдаким (фр.).

24

Мата Хари — разведчица времен Второй мировой войны, широко использовавшая в своей практике метод любовного соблазнения противника

25

Мидии (фр.).

26

Восхитительно (фр.).

27

Коллаборационисты — лица, сотрудничающие с неприятелем; в данном случае с немецкими властями во время германской оккупации Франции во Вторую мировую войну.

28

Цербер — в античной мифологии трехголовый пес, обитавший в царстве мертвых. Образ Цербера использован Данте Алигьери в Песни шестой «Ада».

29

Морис Шевалье — знаменитый французски шансонье.

30

Революционерка Делакруа— героиня картины французского художника Эжена Делакруа (1798— 1863) «Свобода на баррикадах» (1830). Воспроизведена на банкноте стоимостью 100 франков.

31

Мисс Хэвишем —героиня романа Ч. Диккенса «Большие надежды», ничего не менявшая у себя в доме со дня своей несостоявшейся свадьбы.

32

Вместо (в качестве) родителей {лат.).

33

Живые картинки (фр.).

34

Право властителя (фр.).

35

1 Коронер — следователь, производящий дознание в случаях насильственной или скоропостижной смерти.

36

Здесь: поворот на 180 градусов (фр.)

37

Горгона Медуза — в античной мифологии чудовище со змеями вместо волос, чей взгляд обращал людей в камень.

38

Доброго пути (фр.).

39

На пути, по дороге (фр.).

40

Здесь: один из домочадцев (фр.).

41

Любовное послание (фр.).

42

Эклампсия—тяжелое осложнение во время беременности, вызванное нарушением обменных процессов, в результате чего поднимается давление и наступает отек почек.

43

В утробе (лат.).

44

Шрифт Брайля дает возможность слепым читать по выпуклым точкам и линиям.

45

Французское окно — двойное окно, идущее от пола; стеклянные двери.

Table of Contents

Родимые пятна Сара Дюнан

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45