Annotation

Имя всемирно известного португальского классика XIX века, писателя-реалиста Жозе Мария Эсы де Кейроша хорошо знакомо советскому читателю по его романам «Реликвия», «Знатный род Рамирес», «Преступление падре Амаро» и др.

В книгу «Новеллы» вошли лучшие рассказы Эсы, изображающего мир со свойственной ему иронией и мудрой сердечностью. Среди них «Странности юной блондинки», «Жозе Матиас», «Цивилизация», «Поэт-лирик» и др.

Большая часть новелл публикуется на русском языке впервые.

- ЧЕТВЕРТАЯ КНИГА, МОЗАИКА

- НОВЕЛЛЫ

- СНЕГ[2]

- ЛИССАБОН[3]

- МЕРТВЫЕ[4]

- ОГОНЬ[5]

- МЕМУАРЫ ВИСЕЛИЦЫ[6]

- СТРАННОСТИ ЮНОЙ БЛОНДИНКИ[7]

- ПОЭТ-ЛИРИК[8]

- НА МЕЛЬНИЦЕ[18]

- ЦИВИЛИЗАЦИЯ[20]

- КЛАД[28]

- АДАМ И ЕВА В РАЮ[29]

- КОРМИЛИЦА[30]

- ПОКОЙНИК[31]

- ЖОЗЕ МАТИАС[32]

- СОВЕРШЕНСТВО[34]

- ТРОГАТЕЛЬНОЕ ЧУДО[35]

- КОММЕНТАРИИ

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

ЧЕТВЕРТАЯ КНИГА, МОЗАИКА

Возвращаясь к горьковскому замыслу «Всемирной литературы» и к собранию сочинений Эсы де Кейроша, оставшемуся в двадцатых годах незавершенным, издательство «Художественная литература» в 1963 году выпустило в новом переводе «Реликвию». Через два года здесь же пятидесятитысячным тиражом был впервые издан на русском языке «Знатный род Рамирес» Еще через пять лет, в 1970-м, издательство включило «Преступление падре Амаро» и «Переписку Фрадике Мендеса» в «БВЛ» — «Библиотеку всемирной литературы», которая выходит трехсоттысячным тиражом. Итак, четвертая книга. Она знаменательна и по мотивам юбилейного свойства: в семьдесят пятом, когда этот сборник готовился к печати, наступила семьдесят пятая годовщина со дня смерти Эсы и одновременно — сто тридцатая со дня его рождения. Как ни различны по числу и весомости круглые даты, но любая из них, настраивая на размышления об итогах, почти обязывает оглянуться назад.

За три четверти века творчество Эсы де Кейроша вливалось как бы тремя волнами в нашу переводную прозу. Впервые его подхватили и понесли в общем потоке дореволюционные русские журналы: на приметные явления европейской литературы они откликались довольно чутко, правда, иной раз переводами столь небрежными, что их верней называть пересказами.

Тщательными разборами опубликованных романов журнальная критика в ту пору не почтила ни память покойного Эсы, ни современного ей читателя; несколько упоминаний в обзорах, скупые сведения «от переводчика» — вот, пожалуй, и вся информация. Но стоит ли упрекать сейчас русскую критику в недооценке португальского романиста, к тому же в те годы, когда ниву отечественной словесности обрабатывал Толстой, когда одновременно с ним трудились Чехов и Бунин, Блок и Белый?.. Как ни глухо отозвалась на романы Эсы тогдашняя критика, вызванное ими эхо не назовешь слабым: среди ценителей нового таланта — Владимир Короленко, Максим Горький.

Новым — советским — этапом в русской судьбе творчества Эсы явилось собрание сочинений, изданные тома которого заметно отличались от дореволюционных публикаций. И не только добротностью переводов. Собрание открывалось предисловием Г. Лозинского[1]. Это была первая биография Эсы на русском языке, остающаяся по сей день единственной. В ее составлении Г. Лозинскому помогал близкий друг писателя Ж. Баталья Рейс, занимавший с 1913 по 1918 год пост португальского посланника в Петербурге. Вступительная статья сохраняет поэтому ценность первоисточника.

Отныне Эса де Кейрош, воспринимавшийся на журнальных страницах начала века буднично, с оттенком обыденности, почти неизбежным в русле «текущей» прозы, предстает уже мастером европейского ранга. Правда, несколько равнодушное отношение критики, не включившей Эсу в сферу яростных споров двадцатых — тридцатых годов, при желании нетрудно истолковать как итоговый приговор, не допускающий писателя в храм классиков. Но история искусства предостерегает от поспешности с итогами и приговорами. За первыми волнами в конце концов следует девятый вал.

С 25 апреля 1974 года революционные события в Португалии приковывали к себе внимание мировой прессы. Не проходило, кажется, дня, когда о них не говорили бы радио— и телекомментаторы. Как Испания в период гражданской войны 1937–1938 годов, так Португалия словно переместилась в этот период с Запада к центру Европы. На периферийной вчера еще полосе шла схватка, исход которой был и останется важен для выбора социальных путей страны, для бывших владений метрополии на восставших континентах «третьего мира».

Крах салазаровской диктатуры на пятом десятилетии господства, крах империи, еще удерживавшей на пятом веку хронического упадка последние колониальные рубежи; фронт сопротивления, показавший, как мощны силы народа, — все это события глобальные по масштабу, и потому их исторический смысл непреходящ, как бы ни менялась в период упорной и долгой битвы сиюминутная расстановка сил. Они, эти события, по-новому освещают и прошлое Португалии, и творчество Эсы де Кейроша.

Попробуем перелистать сегодня три вступительные статьи — в том порядке, в каком предваряли они «Реликвию», «Знатный род Рамирес» и 63(127) том серии «БВЛ».

Казалось бы, факты португальской истории, а равно и подробности жизни писателя, отошедшие вместе с XIX веком, должны остаться неизменными? Но сегодня заново воспринимаешь собственные строки о том, что после длившейся четыреста лет народной войны с маврами Португалия отстояла свободу, что ее крестьянство почти не знало крепостной зависимости. Иначе видится и связь этих фактов с бесстрашными экспедициями конкистадоров в заокеанские страны. Газетные сводки словно меняют шрифт на давних страницах истории, повествующих, как, малая среди малых, Португалия вышла на магистраль морских путей, соединивших Старый и Новый Свет, как она стала владычицей обширнейших территорий в Южной Америке, Африке, Индии, как утвердилась на Цейлоне, овладела Малаккой, вторглась в Китай… И как поток колониального золота, хлынувший в метрополию, нес вместе с богатством нищету, обесценивая труд крестьян и ремесленников, но укрепляя имперскую власть — все более паразитическую и чуждую народным интересам.

Пожалуй, с той поры абсолютистско-диктаторская, «салазаровская» Португалия заболела хронически: сначала рахитом, склерозом, а потом и раково-бюрократической опухолью, пожиравшей тело страны.

«Крестовый поход» против демонов революции и коммунизма, объявленный сегодня архиепископом Браги, примасом португальской церкви Франсиску Марией да Силва, заставляет думать, что не ушел окончательно в прошлое XVII век, когда на Португалию легла тень инквизиции, расправлявшейся огнем и железом с еретической — иными словами, со всякой пытливой, независимой мыслью.

Разлад между властью и национально-народными интересами не мог не сказаться на роли Португалии как европейской и мировой державы. Англия, Голландия, Франция постепенно теснили терявшую мощь соперницу. Одна колониальная жемчужина за другой выпадали из имперской короны. В 1580 году войска Филиппа II вторглись в страну. Лишь народное восстание 1640 года положило конец оккупации, не вернув, однако, Португалии былого веса и значения.

Ни XVIII век, несмотря на просветительские реформы, ни XIX, несмотря на вспыхивавшие, но быстро догоравшие костры буржуазных революций, ни либеральные веяния, особенно во второй половине столетия, не изменили политический климат страны, превратившейся в захолустье Европы. Менялась разве что погода.

В резко континентальный климат XX век тоже как будто не внес существенных перемен. Провозглашенная в 1910 году республика оказалась недолговечной: расправившаяся с нею в мае 1926 года диктатура Салазара, кстати сказать, пошедшая в наступление из города Браги, держала страну в оковах до весны 1974-го. И нет сомнений: одной из точек его опоры, так же как точкой опоры антинародного режима Франко, была сила преемственности, сила инерции и традиций, истоками уходящих в глубь прошлого.

Перед Эсой де Кейрошем, потомком известного рода политиков и адвокатов (в 1834 году, когда либеральная партия стала у власти, дед Эсы вошел в правительство), возникла та же проблема выбора, которая с неизбежностью возникает перед каждым художником, когда родной ему народ бесправен: с народом или с властями предержащими. Выбор, совершенный Эсой в начальную пору самоопределения, продиктован энтузиазмом и гневом.

Юный студент древнего Коимбрского университета полон ненависти к мертвенной схоластике профессуры, ко всему реакционному порядку. По сделанному поздней признанию, Эса и его друзья, находясь в состоянии «перманентного возмущения», совершили за годы пребывания в стенах Коимбры «три революции со всеми их классическими атрибутами: манифестами к стране, бросанием камней, кошачьими концертами, ржавым пистолетом под каждым плащом и сжигаемыми среди адских плясок портретами ректоров». После окончания университета в 1866 году его двадцатилетний выпускник решал, однако, проблему революции менее категорично.

Пробуя силы в журналистике, в адвокатуре, в административной деятельности, он верен демократическим идеалам юности — но вряд ли он остается максималистом, с порога отвергающим те жалкие сферы деятельности, которые ведут к растрате таланта, к болоту ничтожного успеха, грошового компромисса, зряшной суеты.

Сознавая угрозу для таланта и личности, он ищет выхода в «большой мир», нащупывает к нему разные пути.

Карьеру дипломата Эса начинает первым консулом на Антильских островах. Пользуясь близостью к Новому Свету, посещает Соединенные Штаты Америки. В 1874 году получает назначение в Нью-Кестль. В 1876-м — в Бристоль. С 1888-го и до конца жизни Эса де Кейрош — генеральный консул в единственном городе, который, как сказано в романе «Семейство Майя», давал дышать свободно, в столице Франции, издавна его привлекавшей… Таков послужной список, составленный его автором, кстати сказать, не без трудностей.

Должность, на которую претендовал начинающий дипломат, сперва досталась другому. Задетый Эса в очередном выпуске своих сатирических фельетонов «Колючки» поведал широкой публике о причинах, по которым не стал консулом:

«Я стал наводить справки и узнал, что правительство действительно считает меня: 1) главой республиканцев, 2) клубным оратором, 3) организатором забастовок, 4) агентом Интернационала, 5) эмиссаром Карла Маркса, 6) представителем рабочих ассоциаций, 7) сообщником парижских поджигателей, 8) убийцей господина Дарбуа, 9) тайным автором прокламаций, 10) содержателем склада бензина, 11) бывшим каторжником и, наконец, — 12) за мной всегда ходит по пятам агент полиции…»

Как ни странно, фельетон возымел действие: именно в это время сменился кабинет, и новый министр иностранных дел предоставил Эсе консульскую должность на Кубе. Но платой за первую должность, за десятилетия дипломатической службы был отказ от бунта против правительства, был тот разрыв между «внешней» и «внутренней» жизнью, который с евангельских времен обозначается формулой «кесарево — кесарю, богу — богово» и для творений художника никогда не проходит бесследно.

Не все из студенческих друзей Эсы пошли на компромисс. Цельным остался Антеро де Кинтал, идейный и нравственный вдохновитель Коимбрского кружка, замечательный поэт и публицист, примкнувший в молодости к I Интернационалу; но в 1891 году, придя к глубочайшему пессимизму, Антеро де Кинтал покончил самоубийством.

Не средством, а целью, главной, если не единственной дорогой в большой мир, где раскрылся и в силе своей, и в слабости талант Эсы, стала дорога искусства.

Выбор, который Эсе де Кейрошу предстояло каждый раз совершать, беря в руки перо, был выбором между ложью и правдой. (Между давно уже косной и охранительной, немощной и подражательной, но живучей, как португальская монархия, традицией под этикеткой «романтизм» и суровой, идущей против господствующего направления истиной, выступившей под знаменем новаторства и реализма.

В годы зрелости Эса де Кейрош вспоминал о кружке, названном в подражание французским поэтам «Сенакль». О том, как под влиянием Антеро де Кинтала складывались его — и близких его друзей — политико-социальные и эстетические воззрения.

«Когда Антеро встретился с нашим дорогим абсурдным «Сенаклем», собиравшимся в переулке Гуарда-Мор, здесь ревело и бесновалось адское пламя наших идей, смесь метафизики, революции, сатанизма, анархии, необузданной богемы… Антеро явился в Лиссабон как апостол социализма, принесший божье слово язычникам, он обратил наши помыслы к предметам более высоким и плодотворным… Из «Сенакля» до появления Антеро не могло бы выйти ничего, кроме зубоскальства, сатанических стихов, ночных попоек и обрывков дешевой философии». Теперь члены кружка стали исповедовать революцию, предпосылкой и спутником которой была революция эстетическая.

Манифестом кружка стал памфлет Антеро, направленный против вождя романтиков Кастильо и своим названием провозглашавший «Здравый смысл и хороший вкус». Из памфлета, как из зерна, прорастала программа «Демократических лекций в Казино», объявленных вроде бы с чисто просветительской целью приобщить Португалию к происходящим в Европе событиям, ознакомить с проблемами современной философии и науки. На самом же деле смысл лекций был шире просветительских рамок:

«Вокруг нас происходит процесс политического перерождения, и у всех есть предчувствия, что теперь резче, чем когда-либо, стоит на очереди вопрос, как должен быть преобразован общественный строй. Нам показалось необходимым — пока другие народы ведут революционную борьбу и прежде чем мы сами займем в ней принадлежащее нам место — с беспристрастием изучить смысл идей и законность интересов, на которые опирается каждая европейская партия и общественная группа».

Важна была не только программа лекций, не менее важно было время, когда они задумывались, — весна 1871 года, весна Парижской коммуны.

Первые две лекции — о причинах упадка Пиренейского полуострова, об абсолютизме, о колониях — прочел в конце мая Антеро де Кинтал. С четвертой — о реализме — выступил 12 июня Эса де Кейрош.

…Революция — душа XIX столетия, говорил он. Она все преобразует своим напором… «Дух времени — революция, а нынешнее искусство продолжает дело реакции». Французская революция 1789 года была, по мнению Эсы, делом рук литературы: армия писателей — от Рабле до Бомарше — сомкнутым строем отважно выходила на бой против мистицизма и аскетизма, пока не добилась победы, — чтобы потом отречься, однако, от своего собственного творения… Вторую империю, возникшую на развалинах 1848 года, Эса расценивал как эпоху развращенных скептиков и низменных материалистов. «Роскошь задушила достоинство». Родился отвратительный мир кокоток. И под стать ему распутная бульварная литература.

Но нарастает протест против фальши, раздаются требования, чтобы искусство вернулось к действительности.

Реализм, именно реализм, настаивал Эса, искусство сегодняшнего и, наверное, завтрашнего дня. Реализм — это отказ от всего лживого, пустого, нелепого, это изгнание всякого рода риторики. Переход на позиции реализма — вот единственное спасение для португальского искусства. В противном случае, изменив революции и губя нравы, оно неизбежно погибнет, как только пробудится совесть народа…

В начале семидесятых годов эстетическая программа была, следовательно, и составлена и объявлена. Факт сам по себе значительный, и не только для биографии Эсы. Дело оставалось, как говорится, за малым — осуществить программу. Но известно: история искусства и общественной мысли насчитывает тысячи превосходнейших манифестов, платформ, деклараций, так и оставшихся неосуществленными — по вполне «объективным причинам». На этот раз в объективных причинах тоже не было недостатка.

Во-первых, правительство тотчас наложило вето на лекции. Ни к чему не привел протест против их запрещения, под которым среди трехсот подписей стояла и подпись Эсы. С особою остротой члены «Сенакля» восприняли гибель Парижской коммуны.

Выбор дипломатической карьеры может поэтому рассматриваться как признание поражения и даже сдача на милость победителя. Разве в «Колючках», в фельетоне претендента на должность консула, за дерзкой формой не таится заверение в лояльности?

Кроме цитированных, в фельетоне есть и другие строки: «Может быть, шептали мне с таинственным видом, виновата лекция, в которой я отрицал искусство для искусства, романтизм, беспочвенный идеализм, погоню за красивостью? Неужели господа министры думают, что цель реализма — устроить забастовку в Оейрасе? Неужели они полагают, что любимейшее занятие литературного критика — поджигать здание парламента? Или они считают, что Генриха IV убил Буало? Или что главнейшая цель Интернационала — искоренить романтизм? Неужто они пребывают в убеждении, что задача семнадцати миллионов рабочих, вошедших в Интернационал. — причинить неприятности Ламартину?.. Нет, о родина, нет! Если я могу удостоиться чести служить тебе только при условии, что я буду читать и любить оды господина Видаля… Нет, о родина, нет! Благодарю, но это выше моих сил».

В этом отрывке антиромантик Эса подтверждает верность реалистическому знамени, но нетрудно заметить, что бунтарство введено здесь в узколитературные границы, что оно сведено к твердой решимости не любить оды господина Видаля. Даже не слишком либеральный и не очень проницательный кабинет министров был бы вправе предоставить автору неколющейся «Колючки» и должность консула, и свободу читать — или не читать — романтические оды в любых пределах.

Но много ли тех современников и потомков Эсы, кто вправе предъявлять ему упрек в предпочтении компромисса — непримиримости? Много ли художников, политиков, полководцев, которые добились победы и проложили дорогу к цели, вышагивая напрямик, не ища броду, не делая обходов и отступлений, отвергая расчеты и тактику? Весь вопрос в смысле отступлений, в соотношении средств и целей, в итогах и цене победы.

Ноябрь 1877 года. Эса де Кейрош сообщает другу юности, соавтору «Колючек» Ромальо Ортигану, что роман «Кузен Базилио» закончен; в январе 1878 года извещает своего издателя Шардрона о начале работы над двенадцатитомной серией «Сцены португальской жизни», напоминающей «Ругон-Маккаров» Золя… Первый роман — «Столица», дальше почти завершенные и выношенные книги о военном и политическом крахе Португалии, с картинами революционного кризиса, войны, оккупации.

Эсу самого пугает обширность замысла и резкость обвинений, бросаемых правящей партии, министрам, у которых он в подчинении, всем, кто будет повинен в катастрофе, — а в том, что она надвигается на страну, Эса уверен. «Я хочу устроить электрошок спящей свинье (я имею в виду нашу родину). Ты скажешь, — пишет Эса тому же Ромальо Ортигану, — «Да какой там шок? Наивное ты дитя! Свинья спит. Можешь устраивать ей сколько угодно электрических шоков, свинья будет по-прежнему спать. Судьба баюкает ее и напевает: «Спи, усни, моя свинья…» Это, конечно, верно, но я сообщаю о том, что намерен делать я, а не о том, что будет делать родина».

Замысел грандиозен, приговор суров до беспощадности — много ли современников и потомков вправе бросить Эсе упрек, что идея, требующая всей жизни, исполнена не так, как на первых порах намечалось?

В декабре 1880 года Эса писал: «Надо наконец дать Португалии то, в чем все народы нуждаются больше всего и что, собственно, и делает их великими. Дать правду. Всю правду. Правду о ее истории, ее искусстве, ее политике, ее обычаях. Долой лесть, долой обман. Не говорите, что Португалия стала великой, потому что ей удалось овладеть Каликутом. Скажите ей, что она ничтожна, ибо в ней нет школ. Во весь голос, беспрестанно кричите правду, грубую и жестокую правду…»

Нет, это не заявление дипломата и тактика, рассчитавшего соотношение сил и покорного власти — и министра и обстоятельств. Это кредо художника, если он решил презреть обходы и отступления, идти напрямик.

Слова эти были сказаны, когда закончилась не раз прерывавшаяся, но в целом поглотившая девять лет работа над самым резким из обличений — романом «Преступление падре Амаро».

Впереди была работа над «Реликвией» (1888) — романом, в котором переплавились древний мир и современность, фантазия и реальность; истинным трагическим его героем является Иисус Христос.

У молодого плотника из Галилеи, деревенского мечтателя, принесшего себя в жертву ради победы добра, мало общего с мраморно-золотым идолом, перед которым, трепеща от страха, но уповая на наследство от набожной тетеньки, склоняется Теодорико Рапозо — герой, чьи помыслы денно и нощно прикованы к женщинам, только к женщинам и греху.

«Реликвии» предпослан эпиграф, позднее увековеченный в мраморе, на пьедестале памятника Эсе в Лиссабоне: «Под легким покровом вымысла могучее, нагое тело истины». Но это на памятнике. Сохранила ли в действительности свою мощь и наготу истина в творениях Эсы последних лет? Или с годами не одна лишь нагота, но и «плотный покров» ее обрел когда-то отвергнутую ценность? Случай обычный.

В 1889 году Эса публикует самое широкое, эпически развернутое из своих полотен — «Семейство Майя». В романе есть уставший от жизни Афонсо де Майя, некогда слывший яростным якобинцем, приверженцем Руссо и республики, а теперь предпочитающий старую куртку и старое кресло у камина, старые книги и старого кота. Надежды Афонсо, великие, как испытанные им без счета разочарования, теперь связаны с внуком, одаренным блистательными талантами. Еще студентом Коимбры будущий медик Карлос-Эдуардо изучил философию, стал знатоком музыки, искусства, литературы, совершил путешествия в Рим и Москву, Пекин и Лондон, в Америку и Японию, чтобы, вернувшись в родную Португалию, признать за истину: надо лишь разводить овощи и ждать революцию, которая только и выдвинет настоящих героев. Старый Афонсо, истомившись от безделья внука и его друзей, молит их: «Хорошо, так устраивайте хоть революцию, только, ради Христа, делайте что-нибудь».

В 1891 году Эса ставит точку, исполнив еще один давний замысел, зревший со времен «Сенакля»: он печатает «Переписку Фрадике Мендеса».

Чуть прикрытая мнимо строгой формою документа, за которым таится вымысел, «Переписка» фактически представляет собою исповедь, горечь которой смягчена иронией, и одновременно — попытку разглядеть сквозь призму иронии черты идеального героя. Фрадике Мендес— это близкий родственник Карлоса-Эдуардо из «Семейства Майя», далекий потомок Иисуса Христа из «Реликвии», — в том смысле, что тоже является «лишним», — как совершенный человек в несовершенном мире.

Овладевший и осчастливленный всеми богатствами культуры, Фрадике Мендес скорее ее созерцатель, чем созидатель. Интеллектуальный гурман «Ларусс, разведенный в одеколоне», он ведет свою родословную от гетевского «Фауста», но все больше уподобляется светским денди Оскара Уайльда. Он может быть назван и «Анти-Фаустом»: несмотря на все заверения автора, что герой перевидал все страны и перечел все книги, был «последователем всех религий, членом всех партий, учеником всех философов», творческого начала ему недостает. Его активность условна и голословна, а вот пассивность вполне реальна. «По темпераменту и складу ума я не что иное, как турист».

«Простого паломника» отталкивает все, что отравлено ядом цивилизации, Фрадике влечет к народной простоте, к патриархальной безыскусственности. Прошлое его манит сильнее, чем некогда звало будущее. Он жаждет успокоения от бурь, от суеты сует, его усталый итог — тихая проповедь добра в уповании, что где-то за далью времен оно, быть может, и победит. И этот возвышающий вымысел не спасает от горькой правды: жизнь Фрадике безрезультатна и бесцельна.

Последний роман из вышедших при жизни — «Знатный род Рамирес» (1900) — в итоги «Переписки» опровержений не вносит. Так что пора, давно пора обратиться к рассказам, составляющим содержание этой книги.

Как романист Эса, думается, значительней Эсы-рассказчика. В его творчестве проявилась закономерность, заметная в развитии многих писателей. Обычно оно начинается с малых форм, достаточных для сравнительно узкого круга впечатлений молодости, а затем, по мере расширения опыта и познаний, вызывает потребность в иных масштабах, в эпическом размахе, развороте, «полотнах»… Рассказы сборника — в какой-то мере предыстория Эсы-романиста. Они обретают, однако, и собственную ценность, когда масштабность достигается движением авторской мысли не вширь, а вглубь.

Задача, следовательно, в том, чтобы в пестрой мозаике рассказов, притч, повестей уловить движение мысли — и вширь и вглубь.

Первая фраза рассказа «Лиссабон» вводит нас в романтическую систему мышления: «…невзирая на асфальт, на фабрики, на газовые фонари, на мощеные набережные, здесь вёсны все еще слушают слагаемые ветром стихи». Лиссабон тем и хорош, что «безмятежен, невозмутим и безмолвен», что обморочный пульс его медленной жизни «слаб и редок»: в апреле он бросает работу, чтобы следить за возвратом ласточек. Лиссабон обладает «небесным даром сочувствия»; он «толпится, обливаясь слезами, вкруг умирающей собаки».

Известная еще с античных времен антитеза «природа — цивилизация», надо думать, утомила бы своей банальностью — если бы этот очерк, вернее, романтический «взгляд и нечто», держался только на контрасте архаики и современности. Однако уже в этом эссе взгляд автора на «Лиссабон», на город и мир, острей заурядно романтического.

Да, добрый Лиссабон ест и дремлет, шумно дыша под солнцем, — но он «погребает мысли». Да, он проливает слезы над умирающей собакой — но бежит, не замечая, насвистывая, «от агонии человеческой души». Те, у кого есть душа, не ищут света его глаз; те, у кого есть сердце, не ищут ласки его рук.

Эса не отводит взор от Лиссабона социального. Он видит и анфилады первых этажей, и каморки последних, в которых ютятся задавленные тяжкой работой, видит нищих, голодных, отверженных — под самой крышей, у того предела, выше печалей которого «одни только раны Христовы».

Уже здесь, в раннем эссе, есть широта взгляда, есть фон всемирной истории. Настойчиво вспоминаются здесь столицы мира: «Афины сотворили скульптуру, Рим измыслил право, Париж изобрел революцию…» А что же создал Лиссабон? Фадо, печальную песнь о тяготах жизни?

С заурядно-романтической точки зрения, это, пожалуй, комплимент — но насколько безоговорочный? Разве не упреком звучат слова, что у Лиссабона, подражающего в политике Санчо Пансе, нет отваги для служения идеалам, «нет характеров, а есть лишь углы улиц».

Первые пять эссе, порой называемые поэмами в прозе, — вплоть до «Мемуаров виселицы», — написаны в той же, что и «Лиссабон», манере — романтической.

Счастье мертвых в том, что, растворенные во всепрощающей, примиряющей природе, которая питает корни роз прахом тиранов, они, мертвые, свободны от зла. «Не в мистических просфорах заключено тело Христово, а в цветах апельсинных деревьев».

Есть умиротворенность, легкий, как снег, оттенок ее, и в том, что снег, только снег белизною своею и чистотой укрывает труп исстрадавшегося в лесу жизни, замерзшего в ее холоде дровосека.

И праведен гнев доброго, как природа, огня, дававшего человеку тепло и свет, хлеб и воду. Гнев, пробудившийся, когда человек начал жечь святых и мучеников, младенцев и девственниц; когда цельную и благостную стихию огня, которая успокаивала душу, человек сделал рабыней машин, источником страданий и крови, гибели и разрушений.

Идея и формальный прием, использованный в «Мемуарах виселицы», те же, что в «Огне».

Дерево из славного племени развесистых дубов, еще в стародавние времена ронявших с могучих своих ветвей мысли для Платона, — древо жизни, — было вырвано с корнем из поэтического мира природы и обрублено, изуродовано для «практического использования». Но какого! Не для того, чтобы, превратившись в балки для кровли или мачты на кораблях, трудиться ради жизни, а чтобы служить смерти.

Рожденное вбирать в себя красоту синего неба, прелесть утренней росы и тумана, древо жизни, ставшее виселицей, несет теперь гибель мыслителю, сражавшемуся за истину, влюбленному, решившемуся на побег с любимой, рабочему, оставшемуся зимой без работы и укравшему хлеб для голодной семьи. Одно избавление у виселицы — рухнув, сгнить и тем самым вернуться в праведный мир природы.

Каждому, кто прочтет эти рассказы, легко стать в позу ментора, посетовав, что автор односторонен: в самом деле, природа сплошь и рядом безжалостна, а цивилизация, напротив, несет с собой не одно лишь зло. Сложнее ответить, чем живы сегодня эти ранние опыты. Этической позицией? Несомненно. Проповедь добра не стареет, несмотря на архаичную, порой тысячелетней давности форму. Но перед нами не проповедь. Если есть искусство в этих опытах, то оно — в острой боли о человеке и окружающем мире. Боль тоже не стареет.

В силе чувств — сила искусства, источник поэзии. И еще — в мысли, тяготеющей к притче, к символике, достаточно емкой, чтобы вобрать в себя жизненный опыт читателя многих поколений.

«Странности юной блондинки» открывают цикл реалистически-бытовых рассказов, к которым можно отнести и два последующих: «Поэт-лирик», «На мельнице». В основе каждого из них — конкретный случай. При этом достоверность их подтверждается множеством «объективных фактов». Эстетика бытового цикла сама по себе полемична циклу «субъективному». Но полемика заходит дальше. Эса словно задался целью вывернуть наизнанку все романтическое, доказав его порочность и фальшивость.

По романтическому канону невеста, давшая жениху слово, должна верно ждать его или, во всяком случае, обладать душой столь же светлой, как она сама. Но, оказывается, героиня — обманщица, способная надругаться над преданной любовью и всеми жертвами Макарио — а заодно и над романтическим идеалом. Мало того: она попросту воровка.

Байронический слуга-лирик, с длинными волосами тенора, с короткой курчавой бородой — «это была борода Христа с картины романтической школы», — с бурною биографией депутата парламента и путешественника, служит в качестве официанта только брюху, низменной материальной потребности. Когда Байрон из Чаринг-Кросского ресторана сочиняет элегию («вся она — лунный свет, белые платья бледных дев, лазурные просторы»), когда он пребывает на голубоватых равнинах, «где царят мечты, перепархивающие со звезды на звезду», из какого-нибудь угла раздается голос, хамски требующий: «Бифштекс с картофелем!» Мало того: поэт-официант влюблен в некую Фанни, прислугу из той же гостиницы, влюблен в ее толстые руки, в «роковые», с медным отливом волосы, в цвет ее кожи — англичанки из Йоркшира, «кровь с молоком». Между тем прислуга Фанни влюблена в полисмена и все деньги тратит на джин, на бренди, на водку для этой горы мяса, ощетинившейся лесом бороды, — и совершенно равнодушна к одухотворенным прелестям тощего поэта. Мало того: поэт тоже не чист на руку; не справившись с искушением, он крадет у постояльца томик стихов Теннисона…

Гибель романтического идеала, превращение прекрасной, чуть не святой доны Марии да Пьедаде — снова блондинки, к тому же с кожей цвета слоновой кости и прочими достоинствами — в любовницу жирного, потного помощника провизора, негодяя с лоснящимся лицом, который приходит на свидание в полосатых шлепанцах и берет деньги на содержание толстой девки Жоаны… Нет, это уже не полемика с романтизмом, а расправа над ним — и над собою, прежним романтическим Эсой. Это почти издевка, такая же беспощадная, как расчет с романтизмом, производимый в рассказе «Жозе Матиас».

Случай вроде бы банальный, особенно для прозы XIX столетия: молодой дворянин, обладающий талантами и наследствами, растрачивает себя и состояние. Опустившись на дно, но сохранив в чистоте любовь, умирает. Намек на «роковую» судьбу и ее объяснение даны уже в портрете героя — белокурого, как пшеничный колос, с закрученными вверх усами странствующего рыцаря и безвольным, слабо очерченным ртом. На поверку, однако, оказывается, что перед нами случай романтически-исключительный. Даже рассудочно-трезвый повествователь, требующий, чтобы «колос вырастал непременно из зерна», считал Жозе Матиаса возмутительно пошлым и «правильным». Ни единой пылинки на штиблетах, ни единой слезинки от чтения «Созерцаний» Виктора Гюго. Безразличие к ранам Гарибальди и к нищете Польши!

Но постепенно намечается отклонение от нормы. То, что Жозе Матиас влюбился в божественную Элизу Мирандо (кожа цвета только что распустившейся камелии, глаза черные, влажные, гибкая, словно пальма на ветру), более чем естественно, совершенно неотвратимо: их особняки рядом, между ними лишь стена, разделяющая сад. То, что Жозе Матиас десятилетия посылает лишь вздохи своему кумиру, — куда ни шло. Но вот умирает старый муж, и, точно в сказке, подвиг рыцарского долготерпения должен получить награду. Любовь, красота, богатство Элизы брошены к ногам вернейшего из влюбленных. Героям остается жить-поживать да добра наживать; впрочем, и наживать не надо — его сколько угодно, чтобы тратить, наслаждаясь друг другом и жизнью. Тут-то отклонение от нормы и становится резким.

Отвергнув мольбы богини, Жозе Матиас не удостаивает ее даже встречи, а когда Неземная сочетается браком с землевладельцем Торресом Ногейрой, Жозе Матиас дни напролет — и снова годы — торчит у окна, терзаясь любовью. «Ах, сколько я как философ раздумывал над всем этим!» — восклицает рассказчик. Современный читатель, философствуя на этом месте, вряд ли углубится за пределы известной сентенции насчет забот господина учителя и, очевидно, последует дальше за фабулой — туда, к пределу сюжета и жизни героя, где ни черные усы, ни грубые руки не спасут мужлана, самца, мясника, вторгшегося в постель богини.

Неземная, как другие смертные, по закону католической церкви, не имеет права на третий брак и обзаводится любовником. Промотавшийся, спившийся во имя любви Жозе Матиас простаивает теперь ночи напролет в грязном, как сточная канава, подъезде, напротив дома, где дважды овдовевшая снимает квартирку для тайных свиданий. Теперь единственное счастье ночного рыцаря — знать, что любовник не изменяет Элизе, тем самым не оскорбляя и его, Жозе Матиаса, возвышенной любви. Короткое счастье! Оно обрывается смертью. Пожалуй, гуманной смертью: привезенный в больницу только охнуть и успел.

Как философ и метафизик, рассказчик доволен, что по поручению вдовы Ногейро ее любовник пришел на похороны с букетом цветов: Материя пришла поклониться Духу. По мнению рассказчика, если бы случилось наоборот, то вдова не послала бы «любовника души» на похороны «любовника плоти». Уже ради того, чтобы увидеть победу Духа, стоило проводить в последний путь Жозе Матиаса, который, «весьма возможно, был значительно больше, чем мужчина, или совсем им не был».

Так что же, опять ирония, доходящая до издевки? Несомненно. И все же под ее покровом теплится чувство к Жозе Матиасу, не осквернившему своей надзвездной любви ни единым прикосновением к земной прозе. Разве эта любовь не сродни любви другого рыцаря к другой Прекрасной Даме по имени Дульсинея Тобосская?

Эса де Кейрош скептически относится и к самому повествовотелю. В «Реликвии» роль трезво-тупого носителя разума играет Топсиус, всеведущий педант, доктор Боннского университета, автор многотомно-монументальных трудов; если же выйти за пределы творчества Эсы, то от рассказчика протянутся нити к образу повествователя, традиционному для прощавшейся с романтизмом реалистической прозы, шедевром которой является новелла, ставшая легендою, мифом: «Кармен» Проспера Мериме.

В последнем счете взгляд на романтику определился у Эсы отношением к прогрессу, к цивилизации и культуре. Для понимания этого отношения особенно важна повесть «Цивилизация», ставшая основой посмертно изданного романа «Город и горы».

В предисловиях к романам уже шла речь о том, что противопоставление природы и цивилизации лишено в «Городе и горах» — и в повести, ставшей ее основой, — руссоистской страстности; оно скорей благодушно, чем сурово. В «горах» патриархальная примитивность возвращает Жасинто, доведенному «городом» до зеленой тоски и безнадежного пессимизма, оглушенному последними криками, шумами, писками «цивилизации», благословенную тишину и радость, интерес и вкус к жизни. Возвращение это совершается по воле счастливого случая, который на самом-то деле грустен: за ним слышится проповедь умеренности, видится розовая идиллия.

На последних, присыпанных сахарной пудрой страницах романа — и повести, лежащей в его основе, — сказался настрой того поколения европейской интеллигенции, которому на исходе века казалось: революционные взрывы 1848 года и Парижской коммуны отошли в область воспоминаний, 1789-й — событие давно отгремевшего прошлого, мирные времена утверждаются в Европе навечно.

«Эпохальные» объяснения большей частью справедливы и всегда недостаточны: исторические причины, общие для художников одного поколения и одной страны, одного города, еще не дают разгадки, отчего каждый художник старается выстроить дом свой по-своему.

Только ли особенности развития Португалии виновны в том, что в «Цивилизации», в «Городе и горах» уксус социальной иронии порядком выдохся? Не лежит ли немалая часть вины на писателе?

Дипломатия, когда-то распахнувшая перед Эсой большой мир, теперь ограничила его кругозор, ибо стала общественной позицией. Профессия и карьера не могли не сказаться на творчестве: поддерживая порядок, пусть только левой рукой, трудно ниспровергать его правой. Тем более что ярость ниспровержения не всегда же резонней сдержанности компромисса.

Большей частью Эса отрицает в повести не прогресс, не цивилизацию, а их крайности. Он против кулинарных изысков и явных излишеств в сервировке, но не против здоровой пищи и тарелок; однако же его призыв к умеренности зачастую не свободен от ретроградства. Допустим, сломался фонограф и записанный на нем голос советника Пинта Порто без конца повторяющий: «Великолепное изобретение! Кого не восхитят успехи нашего века?» — это издевка над изобретением и успехами века. Но изобретение действительно великолепное, и успехи века налицо, а фонограф надо попросту починить или заменить на лучший. Спасение от прогресса в прогрессе, дороги назад нет.

Но почему же призывы «назад!», «осади!» раздаются на всех широтах? Почему ностальгия по мнимоидиллическому прошлому — постоянный спутник цивилизации? Много раз теоретически опровергнутая, тоска по естественности и простоте живет, получая подтверждения, что в давних и современных призывах к натуре — каждый раз иная, но немалая и достаточно веская правда.

Какой бы сюжет ни разрабатывал Эса де Кейрош, в какой бы форме ни воплощал свою идею — в форме античной или средневековой легенды, философской притчи или бытового рассказа, — он остается художником чуткого сердца и живой мысли.

История о том, как трое братьев, самых оборванных дворян в Астурийском королевстве, нашли сундук, до краев наполненный золотыми добранами («Клад»), как, боясь поделить клад и ожидая — от каждого каждый — коварства, умертвили друг друга на самом пороге сказочного богатства, — разве эта стилизованная легенда всего лишь история? Романтическая формально, она реалистична и современна по сути. Это емкая притча, и читатель вправе увидеть за ней хоть все человечество, склонившееся над сундуком с золотыми добранами культуры и лежащих у ног богатств.

На средневековый сюжет написана и «Кормилица». Зачин ее: «Жил когда-то король, юный и отважный…» — повторяет такой же фольклорный зачин «Клада»: «Жили-были в Астурийском королевстве…» Но и эта сказочка не стареет, как не стареет подвиг самопожертвования и верности, отваги и любви. Как не стареют подвиги Одиссея, рассказанные Гомером и в который раз заново читаемые потомками.

По гомеровской канве Эса вышивает собственный узор. В новелле «Совершенство», тяготеющей к философской притче, пребывание Одиссея у богини Калипсо — повод для утверждения высокой и мудрой истины: удел, достойный человека, — не безмятежный покой, а жизнь, требующая труда и мужества, борьбы и страданий.

Ослепительно хороша и вечно прекрасна богиня Калипсо. Как может сравниться с нею, конечно, увядшая, удаленная годами и расстояниями Пенелопа? Смертная в сравнении с бессмертной — как чадящий светильник с чистыми звездами. Во владениях богини Одиссей совершает прогулки по долинам, не знающим увядания. Ни сухого листка, ни поникшего цветочка не встретил он за восемь лет, пока богиня пыталась усладить его всеми яствами и осчастливить своей нежной любовью. Но Одиссею невыносимы уже и покой и радости, которыми одаривает его Калипсо. Не будь у него супруги, сына и царства, не знай он тоски по прошлому, все равно Одиссей рвался бы из этого рая туда, где слезы и боль, нищета и грязь, где не одни лишь празднества, а будни и опасность. Только в «несовершенстве», только в схватке с ним — жизнь и радость жизни.

Библейский миф об Адаме и Еве привлек писателя по мотивам, на первый взгляд сходным: миф обладает особой емкостью, в нем больше, чем концепция, в нем философия жизни… Однако между новеллой об Одиссее и чем-то вроде памфлета, эссе, написанного по законам художественной прозы, различие существенное.

«Адам и Ева в раю» — это в первую очередь опыт скептического прочтения библейского мифа, предпринятый мыслителем-атеистом, который вникал в труды Дарвина и прошел позитивистскую школу. В то же время это памфлет художника, духовный мир которого религия определяет не менее сильно, чем романтизм — несмотря на разрыв с нею, продолжавшийся как переход к реализму, как полемика с романтизмом, едва ли не всю жизнь.

Внутренняя связь «Адама и Евы в раю» с «Преступлением падре Амаро», с «Реликвией» очевидна; не в предисловии на ней останавливаться подробно. Здесь придется лишь подчеркнуть мотивы, особо важные для сборника рассказов.

Писатель задумал «Адама и Еву в раю» как антирелигиозный памфлет. Судя по его началу, праотец всех людей был создан «28 октября в два часа пополудни». Утверждает это не кто-нибудь, а знаменитейший Уссериус, епископ Митский, архиепископ Армахский, настоятель собора святого Патрика. Между тем Эсе доподлинно известно, что бог сказал «Да будет свет» 23 октября, а не 28-го. Иронично и описание «утра всех утр». Новехонькое, без пятнышек на сияющем лике, солнце, подобно жениху из «Песни песней», бежало вкруг земли восемь часов подряд, окутывая ее лаской тепла и света.

В этой же манере набросан портрет Адама.

Ах, бог его создал по своему образу и подобию?! Пожалуйста: шерсть покрывает все его тело, редея лишь на локтях и коленях. С приплюснутого, изрезанного морщинами лба свисают на уши редкие рыжие космы. В глазных впадинах, заросших, как отверстия пещер, кустарником, безостановочно вращаются, закатываясь от страха, шарики глаз. Когда ветер доносит острый запах сидящих на деревьях самок, Адам жадно втягивает его плоскими ноздрями, из мохнатой его груди вырывается сиплое хрюканье…

«Симпатяге-парню» соответствуют и пейзажи рая.

Занявшись импровизацией, Иегова превращает мирный холм в огнедышащий вулкан; Еву, искавшую насекомых в Адамовой шкуре, он сбрасывает вместе с супругом со склона, как со спины разъяренного животного; взревев, забурлив, заклокотав в ущельях, выбрасывая на поверхность мертвых тюленей, в пещеру, куда укрылись Адам и Ева, врывается море; Земля распахивается бездонной пастью, поглощая стада и пастбища, горлиц, воркующих на кедрах… А какова райская сушь! Мох слезает с горных склонов, словно сухая кожа с острых костей…

Вряд ли найдется педант, склонный приблизиться к этой живописи с критериями строгой науки. Но не увидеть серьезного замысла под фельетонным покровом было бы не меньшей ошибкой. Последовательно, пункт за пунктом, Эса набрасывает в своем опыте тезисы к древнейшей и вечно новой теме — происхождение человека.

Вот первые шаги по земле Существа, просидевшего свою многовековую зарю на ветках. Лес для него — темная стена ужасов. Шорох листвы — угроза. Его тянет на равнину, к берегу реки, а потом и моря. Вот после ягод и кореньев он впервые высасывает кровь «Ихтио», погибшего в схватке с «Плезио» — плезиозавром, слизывает жир с пальцев, ощущает вкус мяса. Убив медведя, совершает открытие, что заостренный посох — оружие. Затем другое, третье изобретение и обретение: копье, молоток, наконец, огонь. Собственные открытия совершает Ева, поначалу, как водится, более обаятельная, чем Адам. Праматерь не хуже супруга раздирает на части козленка, одну за другой вырывает из-под панциря лапы у черепахи. Но какова ее роль в прогрессе!

Лишь с помощью Евы бог сумел достроить мироздание, сотворя Царство Духа, без которого не появились бы домашний очаг, племя, город.

На этот раз цивилизация и прогресс — великое благо. Первопричина их — Сила Разума, которая вывела спотыкающегося на кривых ногах Адама из зарослей, избавила от дикости, утвердила в господстве над познаваемой природой.

Процесс познания Эса трактует почти материалистически. Именно потому, что лютое скопище райского зверья, отстаивая владычество Силы Инстинкта, ополчилось на бедного Адама, перед ним возникла необходимость противопоставить атакам инстинкта Силу Разума. Не будь ящеров и птеродактилей, гиен и гиппопотамов, земля так и осталась бы ужасающим раем, где покрытый шерстью Адам отыскивал на морском побережье выброшенную волной мертвечину. Не будь пантер и пещерных львов, не возникли бы города и вся цивилизация, которая родилась из отчаянных усилий человека найти защиту от всего, что лишено Души.

Эса де Кейрош почти диалектик. На его взгляд, человек родился в тот «благословенный вечер», когда ему удалось посохом убить медведя. «Почти» — поскольку Эса материалист непоследовательный и диалектике верен не до конца.

Как известно, Лаплас на вопрос о боге ответил Наполеону, что в этой гипотезе не нуждается. Эса подобным образом ответить не мог бы, ибо нуждается в боге во многих случаях, когда разум отыскивает, но не находит исчерпывающую разгадку бытия, когда не может точно ответить, почему, например, некое слезшее с дерева Существо озарилось Идеей, что оно венец творения, обрело Душу и устояло перед всеми хищниками, всеми опасностями. Во всех этих случаях Эса прибегает к иронично-художественной гипотезе существования божества и его посланцев: «…ни один зверь не приближался к первому на земле человеку: рядом с Адамом, охраняя его, возвышалась гордая белая фигура с белоснежными крылами за спиной, сияющим вкруг головы звездным нимбом, грудью, защищенной алмазной кирасой и огненным мечом в сверкающих руках».

Верит ли Эса, что именно господь бог ниспослал нам величайший из всех даров — «дар любви к ближнему» и к тому, что вроде бы не нуждается в нашей любви — к Мирам и Небесным Светилам, сотворенным по воле божьей из той же первоосновы, что мы, и, быть может, тоже любящим нас, нас не зная?..

Подобно зачину, эта концовка опыта об Адаме и Еве иронична и в то же время серьезна. Под покровом иронии в ней высказывается та нравственная идея, которую Эса отстаивает своим творчеством как итог этического развития человечества.

Вариация на евангельский сюжет — «Трогательное чудо», — идейно родственная «Адаму и Еве в раю», будучи последним словом сборника, подтверждает его пафос. Открыто атеистичен рассказ, подобно «Реликвии», сочетающий историческое и бытовое правдоподобие с новозаветной легендой об Учителе, который любил детей и обещал бедным царство, более изобильное, чем двор Соломона. Эса преподносит явление Христа младенцу как чудо, как «трогательное», сентиментальное чудо. К тому же облик простого плотника из Галилеи вновь, как в «Реликвии», открыто полемичен мраморно-золотому Спасителю. Да только ли ему? Антицерковный добрый Христос несовместим с яростной проповедью архиепископа Браги, который писал хвалебный некролог Салазару и чествовал годовщину зарождения португальского фашизма.

В 1970 году, во введении к предыдущему тому Эсы де Кейроша, приводилась цитата из крайне правой газеты «Новидадес», откликнувшейся на столетие писателя статьей-ультиматумом: «Если бы Эса был жив, ему пришлось бы либо отречься от всего написанного в самую активную пору творчества, либо открыто встать в авангарде врагов Португалии».

Незачем гадать, в чьих рядах оказался бы сегодня живой Эса. У его наследия, у живой его части, написанной в активную пору творчества, — а к ней, безусловно, относятся и рассказы, — своя логика, свое место в социальной схватке. Оно действительно в авангарде свободолюбивой, демократической Португалии.

М. Кораллов

НОВЕЛЛЫ

СНЕГ[2]

Поутру дровосек поднялся со своей циновки и зажег свечу.

У очага, скорчившись от холода, спал хилый мальчик, кое-как закутанный в рваное одеяло. Беднягу дровосека трясла лихорадка; накануне он дотемна бродил по черной чаще, а после так и забылся, голодный, пред очагом: в доме не нашлось и тарелки супу.

Шли большие снега по горам и ущельям, а он, печальный, должен был кормить малых детей, что по вечерам за молитвой, худые и оборванные, жались к матери, захлебываясь в голодном плаче: потому-то об эту пору и бродил он в дурманной мгле по горам и долам, по сосновым лесам, и рубил, колол, срезал ветки, на хлестком ветру, средь суровых, хранящих молчанье, снегов.

Мальчик спал, вытянув застывшие, белые, в глинных пятнах ноги; редкие волосы растрепались, белела в сумраке впалая грудь. В углу, на ослизлых постилках, укрытые материной старой юбкой, спали, выставив красные локотки, двое малышей, потонувшие в голодном и холодном сне. Дровосек снял куртку, которую надевал в горы, укрыл их прозяблые ножки и со свечой в руке нагнулся над циновкой, где спала жена: она лежала, всем телом прижавшись к скудному теплу циновки, словно к груди любимого, расслабленно уронив руки, обессиленная; ее черные волосы печально рассыпались по жалкой постели, как траурный убор; и дырявое одеяло обрисовывало девственные и плодоносные формы ее груди.

Дровосек взял черный свой топор и большой жгут веревок, натянул на голову грубый бурый колпак и медленно побрел из дому тощей, голодной тенью, по долгим, крутым, мертвенно-белым, тонущим в снегу дорогам.

Его лачуга затерялась у подножия высоких гор, вдали от людских поселений, средь нескольких черных деревьев, подъявших к небу свои оголенные, тощие, скорбные руки.

Здесь жила эта закованная в холод, изъеденная голодом семья, наедине со снегами и зимою, тая в сердцах своих религию солнца, зеленеющих всходов и звонкого сияющего плодородья — яркие, чарующие картины, столь же далекие и непостижные, как сам бог средь райских просторов в звездной пыли. Мужчина каждый день уходил в горы на свою битву с ветвистым лесом; женщина, дома, чинила лохмотья у потухшего очага, а как стемнеет, приоткрывала срывающуюся с петель и растресканную ветрами дверь, всматриваясь в заснеженные тропинки, — не возвращается ли, медленно, сгибаясь под огромными связками хвороста, ее муж…

Дровосек брел в сторону леса.

Снег падал, легко и тихо. Душа цепенела в теле, как в монашеской одежде, испуганная сверхъестественной строгостью пейзажа. Ибо у здешней природы были своеобычные и жестокие повадки.

Заря вставала мутная и медлительная, слезливая, как вдова в час похорон мужа; и в скудном тонком свете клочки льда, свисающие с чертополохов и вересков, казались лохмотьями погребального савана; на недвижных деревах птицы, застылые и немые, топорщили перья на режущем ветру.

Дровосек все шел, раздирая плечи в колючих кустах куманики, обрызганный капелью с веток, бледный, невозмутимо спокойный.

Он шел медленно. Он думал о землепашцах, что об эту пору там, в теплых краях, выходят, посвистывая, священным сияющим утром, средь высоких трав, в животворном блистании рос, ведя по бороздам, под радостный победный посвист ласточек, своих сильных, медлительных и добрых волов… У него была жена и голодные дети в жалкой хижине; он каждый день исходил потом и падал от усталости, но редко удавалось ему видеть на любимых лицах румянец жизни. Всё здесь было холод и голод: ни теплого одеяла, ни прочной одежды! Добрый бог там, в вышине, верно, так уж тепло укутан средь своих райских кущ и светлых звезд, что ему и недосуг подумать о бедных людях с полей и гор, которые дрожат от холода. И есть же на свете счастливцы, каждый день видящие теплый румянец на лицах своих детей!

Так думал печальный путник, тяжко влачась по крутым тропам, весь промокший, с душою, полной тревоги и муки. Снегопад разматывал над ним длинные пряди белого пуха.

А он всё думал, что ведь мог бы быть зажиточным землепашцем и видеть ввечеру, вкруг пылающего и мирного очага, целую толпу крепышей — жнецов и сеятелей — перед большим котлом супа, за простой и веселой трапезой, сдобренной смехом и шуткой.

Снег падал ровно и зыбко, и слышался шум — неверный, как гул моря, упорный, как жужжанье пчел, — и были то стоны тысяч и тысяч печальных сосен.

Бедный дровосек глядел вокруг на большие снега, в клубок сворачивающиеся на камнях, в клочья рвущиеся о чертополохи. Время от времени ворон, пролетев над деревьями, ночной и безмолвный, колебал недвижный воздух резкими ударами своих крыльев.

Начинал просветляться день. Дровосек чувствовал себя совсем одиноким средь этой враждебной и дикой природы; и порою рука его, ослабевшая от лихорадки, гнулась под тяжестью топора и мокрых веревок.

Он всё углублялся в чащу, словно в забытьи. Сосны стояли сомкнутым строем, и ночь еще медлила покидать сплетенье бледных веток. Снег, падающий на них, таял росою от тепла древесного сока.

Деревья замерли, словно в религиозном страхе.

Когда шел из рощи к ближним горам, вспомнилось вдруг дровосеку, как ходил он когда-то на подрезку маиса в далеком южном селенье и в страстном, гармоническом свете звезд пел под гитару, сидя возле милой девушки с невинным лицом и волосами цвета шелковичных ягод; и, потеряв голову, заглядывался на белую шейку, чуть видную из-под платка!

А сегодня, вот в эти минуты, — думалось ему, — с мукой в душе глядит она, бедная женщина, на голодных детей, топчущихся в их сырой лачуге, оборванных, жалких, хватающихся за ее подол со стоном: «Мама! Мама!..» И глаза несчастного туманились струями слез.

Но вот он крепче сжал в руке топор и вошел в ветвистый лес.

Древние дубы, буйные и вещие, томные тополя, торжественные каштаны, гигантские вязы, ощетинившаяся шипами куманика — огромное сплетенье ветвей, где веет печальный ветер, — все эти живые, крепкие растения, что приветно шумят под солнцем, обрызганные яркостью света, — вся чаща лесная, сумрачная Диана с растрепанными прядями, стояла, погруженная в дрему, под тяжестью снегов, печальная, немая, горделивая и непокоренная.

Дровосек, вздев свой топор, пробирался по чаще; он знал эти странные причуды леса, эти снежные перекаты, задумчивые лики скал, всю путаницу ветвей и листьев, с которых капли спадают, как эхо прошлых дождей, — и, размахнувшись на старый дуб, он побледнел, словно совершал убийство.

Его простое доброе сердце не понимало, но чувствовало эти недвижные жизни, немые и звонкие, что звались деревьями, листьями, кустами и цветами; он сострадал стону могучих стволов, печалился об ободранной коре и рваных древесных волокнах, и у него было чувство, что он приносит в жертву своим голодным детям бесчисленные жизни деревьев.

Дровосек вонзил топор в ствол дуба, и все гигантское дерево задрожало от боли: и ветви его, вытянувшись, повисли, без жизни и силы, вдоль ствола, словно готовясь умереть без стона, в гордом, суровом молчанье.

Солнце поднялось свинцовое, бледное, слабое, без силы и радости, без священного сиянья восхода, меж стелющихся туманов, средь скорбно тающих туч. Птицы взлетали то там, то тут с печальным криком.

И дровосек, тяжко дыша, с растрепавшимися волосами, весь красный, свирепый, подняв топор, в трагическом ожесточении сражался со стволами, сучьями и корнями, с твердой корой и упругими волокнами. И земля вкруг него полнилась ворохом черных ветвей — отрубленных рук деревьев, безжизненных и недвижных, как броня поверженного воинства.

Все эти деревья, которым понадобилось столько времени, чтоб взрасти и набраться силы, чтоб привыкнуть к неистовым ветрам, научиться хватать за гривы буйные ливни, закутывать свою нежную наготу в туманы и испарения земли, все эти деревья, полные шрамов от укусов ноябрьской стужи, полные легенд и запаха бурь, испуганно свертывали свои дрожащие ветви, едва топор зловеще сверкнет в воздухе…

Широкая рваная рубаха дровосека колыхалась на ветру, грубые деревянные башмаки оставляли ямы в глубоком снеге. И, голодный, пугающий, он шел большими шагами по лесу, разрывая волокна, кроша корни, покрытый щепками, опутанный обрывками живых нитей, трагически вздевая руки, замахиваясь топором на кружащих над головою воронов; и, полный любви к своим детям, пытал деревья, терзал их жгучими ударами, крича им: «Трусы!»

Так сражался он со снегом, с ветром, с дождем, с сыростью, с туманами, с лихорадкой, с болью до самого наступленья темноты.

Он нарубил уже целую гору веток и поленьев, обвязал их веревками, крепкими, как его руки, и воткнул в середину кучи свой топор. Огромная связка лежала у его ног, прислоненная к глыбе снега; концы веревки, за которые предстояло поднять ее, свисали вниз, черные и сырые. Он согнулся в три погибели, чтоб взвалить ее на плечи, но, как стал подымать, руки его вдруг ослабли, похолодели ладони, в глазах помутилось, и он рухнул наземь, обливаясь ледяным потом, приклеившим волосы ко лбу, и оцепенелые пальцы его вонзились в снег.

Так лежал он в каком-то дурмане до тех пор, пока, с трудом открыв смыкавшиеся веки, не подполз еще ближе к своей связке, да так и остался, прислонившись к ней, молчаливый и полный какой-то странной нежности.

Сумерки уже разливались вокруг, и туманы ниже повисли над землею; весь воздух был подернут тусклой и суровой бледностью: падал мелкий, мглистый дождь, вся земля отяжелела от густого снега.

У ног дровосека лежал длинный ствол большого дерева, промерзлый, мертвый, без корней, без веток, без сока; с одного конца гниение уже разрушало его.

Вокруг теснились целые толпы высоких деревьев, засыпанных снегом, таких тонких в просветах тумана, ночных и печальных, словно монахи в белых одеждах.

В глубине открывалась прогалина, позволяющая видеть вдали широкую полосу света, уходящего с тихою робостью.

Дровосек, с обнаженной шеей, промокший насквозь, с болью в груди, ухватил свои веревки и, напрягшись всем телом, с налитым кровью лицом, со вздувшимися на висках канатами вен, с затекшими ногами, рывком попытался встать. Но тут же снова рухнул в снег, обессилев, задыхаясь, пронизанный влажным холодом лихорадки.

И остался лежать так, глядя на поваленный ствол огромного дерева, голый, лишенный листьев, покрытый снегом, и думая, что и его тело останется тут навсегда, рассыплется среди гниения стволов.

И вся плоть его содрогнулась, и ужас овладел им. Вспомнились ему жена и дети и как они стряхивали снег с его волос и щепу с его куртки, когда он возвращался.

Снег падал, тихо и печально. Об эту пору она ждет у двери, глядя вдаль: не идет ли муж, согнувшись под тяжестью своей ноши, по белым от снега дорогам.

Она оперлась, верно, одной рукой о дверной косяк, а другой прижимает к себе детей, спрятав их в складках своих широких юбок от холода ночи.

А он-то здесь один, раздавленный безжалостным снегом!

А когда они увидят, что его нет?! И он искал в памяти: не случалось ли оставаться на ночь в горах? Никогда.

Если они увидят, что его нет, то выйдут с плачем из дома и пойдут кликать его, заслоняя от ветра слабое пламя свечи, по зловещим ночным чащам.

Порою им овладевало безумие, и он видел огромные фигуры из тени, карабкающиеся по стволам черным дымом; и каждый раз эти сгустки человеческих подобий ползли все выше, теряясь в свинцовой прозрачности воздуха.

Снег падал, словно лиясь из туч.

И он думал, печальный, что жена и дети узнают, как умирал он среди снегов, под грозно сплетающимися кронами и укусами дикого ветра, в безмолвном одиночестве, как волк!

И тогда тело его, сломленное, посиневшее, дрожащее от холода в промокшей одежде, растворившееся в маете тумана, вдруг напряглось; с горящими глазами, грозно обнажив зубы во внезапном диком смехе, изорванный колючими ветвями кустов, дровосек поднялся, растрепанный, окостенелый, посеревший, и бросил в ночь свой крик.

Последовал испуганный взлет птиц по всем темным кронам. И налетел ветер и унес, в своих тугих спиралях, клубки мертвых листьев. И последний свет дня погас над прогалиной… В горах не было ни души. Он был один. Один! Ни пастуха, ни погонщика, ни заблудившегося путника. Один! И удалялись птицы, удалялись листья, удалялся свет. Он оставался один.

И тогда, видя вокруг лишь немую и черную чащу, смыкающуюся толпу теней, последнюю бледность оголенных веток, странные очертания ночного мрака, причудливые горбы корней, слыша вой волков вдалеке и шелест вороновых крыл над головою, он пал ничком на землю и воззвал в ночь, сквозь снегопад и шум ветвей: «Господи!»

И чаща ответила молчаньем, величественная и бесстрастная; и вороны улетели с криком. Он упал, обессиленный, задыхающийся, сломленный, уничтоженный, умирающий; и небо над ним, большое небо, праведное небо, чистое небо, святое небо, утешное небо плевалось снегом в жалкую холодеющую плоть.

И он замер без движения. Снег падал, сплошной и белый. А он все лежал, вытянувшись… Он видел над головой великую недвижность леса, туманы, сбрасывающие ему на лицо свои ледяные лохмотья, а рядом призрачную тень огромной связки дров.

Он ощущал свое тело закованным в холод, голову больно сжимал какой-то обруч, глаза кололо словно иглой; и чудилось ему, что в боку его зияет огромная рана и снег под тяжестью его тела преобразился в огонь и сжигает его.

Порою рыданье разрывало ему грудь. И тогда ему виделись большие тени, взлетающие над его головой, удаляясь со скорбным криком, с диким шумом крыльев, засыпанные белым снегом, чудовищные и свирепые.

То были вороны… Он содрогнулся. Он словно уж видел, как они опускаются ему на грудь, пригнувшись, ударяя крыльями, полуповиснув в воздухе, чтоб погрузить свои черные клювы в его бедную плоть.

Он с болью пошевелил застывшей рукой, ощупывая землю: нашел отрубленную ветку, черную, покрытую колючками; бросил ее в черную тучу воронов; но рука была почти мертвая от холода, и ветка, слабо колебнувшись в воздухе, упала ему на лицо, разорвав лоб шипами. Ему недостало силы сбросить ее.

И он заплакал. Все ближе вороны, все страшнее: он рыл ногой снег и подбрасывал комья в воздух, как камни. Вороны спускались.

Снег падал и уж застлал его недвижные ноги. И тогда он, в виду дикого леса, затопляющего его влагой, земли, морозящей в нем жизнь, ветра пронизывающего, снега погребающего, воронов, готовых пожрать его, — всего этого дикого, враждебного мира, вдруг исполнился гневом и, немой, грозный, со светящимися в ночи глазами, твердо уронил голову на связку хвороста — и стал умирать.

И тут налетел внезапно шумный ветер, и бедному дровосеку показалось, что он слышит в этом ветре будто плач и печальный голос, зовущий его.

Ветер все свирепел, он рассеял воронов: они едва держались на колеблющихся крыльях средь его неистовых порывов.

Снег падал: руки дровосека уже сокрылись под ним и грудь была засыпана снегом. Вороны уносились: теперь вся их стая казалась зыбкой и тяжкой тенью.

Снег падал. Он уже засыпал подбородок, набился в рот.

Вороны таяли в прозрачной дали ночи…

Снег падал, упорный и тихий. Голова умирающего уже скрывалась под ним, и лишь едва колыхались на ветру его длинные черные волосы.

Снег затушевывал ночь белым. Вдалеке выли волки.

И снег опускался на землю. Тени воронов исчезли вдали, за черными ветками.

И волосы человека стали не видны. Только снег остался. Один снег!

ЛИССАБОН[3]

Лиссабон сохранил еще изначальную томность света и свежести: невзирая на асфальт, на фабрики, на газовые фонари, на мощеные набережные, здесь вёсны все еще слушают слагаемые ветром стихи; и на кровлях все еще целуются голуби; и все еще будто слышно в тиши, как воздух струится сквозь щели каменных зданий, словно живая кровь меланхолического сердца города. И Бог-поэт еще не впал в немилость толпы.

Лиссабон, чем он занят?

В древние времена город — urbs — был единством, что мыслило и говорило, что владело глаголом и светом. Рим создал правосудье, Афины обоготворили плоть, Иерусалим распял душу. Потому-то Рим пал, и свиньи марают развалины Афин, и голодные псы воют в безмолвии Иерусалима. Очи тех городов слишком пристально вглядывались в истину — и ослепли; уши их слишком напряженно вслушивались в мысль — и оглохли; руки их слишком ревностно лепили идеал — и оцепенели.

Мыслить — значит страдать, светить — значит бороться. Ночь, умирая, борется с рассветом и оставляет ему в наследство неизлечимую язву — солнце: оттуда сочится свет. Суеверия, предрассудки, заблужденья, домыслы, нежданности борются с нашей душой и оставляют в ней неизлечимую рану: оттуда сочится истина. Эта рана вызывает лихорадку, усталость, отчаяние, судороги. Париж мучает та же старая и глубокая рана, от какой мучились Афины, Вавилон и Иерусалим. Он страдает, потому что мыслит. Ногам его удобно в теплой грязи, крылья тянутся к дружеству света. Ноги всегда стремятся стать крыльями.

Отсюда и честолюбье, и разочарованье, и глухая борьба, и зависть, и неверье, и потери, и срывы, и вспышки гнева, и пороки, и предательства, и обиды, и муки — воспаленье духа. Таковы беспредельные мытарства мысли, ее страсти, ее солнечные пятна.

У Лиссабона нет этих пороков свечения: он безмятежен, невозмутим и безмолвен. Он хочет быть неуязвимым, он избегает страшных ран. Он разумен, осторожен, сдержан, опаслив. Он не хочет светить, чтоб не пришлось бороться; он не хочет думать, чтоб не пришлось страдать. Он не хочет создавать, мыслить, проповедовать, порицать. Он слушает и приветствует каждый голос — будь то анафемы Дантона иль стихи Нерона-поэта, вой волн иль стон рощ!.. И смех его радостен и ясен.

Он ощущает себя полнокровным, изобильным, одетым в сиянье. Он чувствует себя свободным, защищенным, нарядным и свежим. Ему не нужно ни задумываться над своей нищетой, ни поддерживать перекладины виселиц: поэтому он зачитывается Санчо Пансой. Ему не нужно ни строить собор идей, ни сочинять симфонию души: поэтому он заслушивается дроздов на лугах и читает вечернюю молитву святой Марии… Париж, Лондон, Нью-Йорк, Берлин трудятся в поте лица, плотью и духом. Лиссабону нечего сеять — потому он дремлет, шумно дыша, под солнцем.

Иногда, впрочем, он вершит зло — погребая мысли. Где? В темноте, в молчании, в забвении. Лиссабон порою — могильщик душ!

Подобно Риму, он лежит на семи холмах; подобно Афинам, он лежит под небом столь прозрачным, что в нем мог бы жить целый народ богов; подобно Тиру, он ищет морских приключений; подобно Иерусалиму, он распинает тех, кто хочет дать ему душу. И все же Лиссабон, чем он занят? Он ест.

Он ест, когда опускаются сумерки, без неподкупных свидетелей, зная, что звезды плывут далёко, что крыла жаждут ветра, что очи цветов смыкаются в дреме. Бог не видит, с высоты солнцева балкона, что для этого древнего города, героического и легендарного, который в давние свои дни приобщился греху чревоугодья, желудок — это свободная данность! До сих пор, в течение дня, его власы упадали, как ветви ив, его щеки были тронуты желтизной, из глаз его лилось страданье — он еще не ел нынче! Позже, ввечеру, когда он отдыхает после трапезы, как после победы, взоры его становятся криками света, волосы — плюмажем славы, грудь вздымается от чувств, рожденных новыми мыслями, — он сыт!

Лиссабон не создает и не зачинает; он движется.

В религии он не отличен ни набожностью монахов, ни безбожьем иронии: он прост. В старину он заставил распятого Христа, раскинувшего молящие руки, идти во главе процессии приговоренных к повешению — сегодня он мог бы плакать пред ликом Скорбящей, воздвигнув накануне изваяние Вольтера, — он лишь простодушно повесил бы себе на шею, вместе с четками, свою старинную гитару из Алфамы.

В политике Лиссабон подражает Санчо Пансе.

У него нет ни отваги для служения идеалу, ни плаксивой робости, — у него ровно столько же героизма, как у меча в ножнах; во время европейской кампании он еще пугал старую гвардию своими черными мундирами. Его религия чувственна, это религия солнца, теплоты и дремы: он издевался над снегами Березины!

Ему не свойственна лихорадка индустрий и спекуляций, и нет в нем мечтательности и любви к созерцанию: он занят работой, полной зноя и сиесты, — в апреле он бросает лопату, чтоб следить возврат ласточек.

В пороке он робок и неумело подражает дальным Вавилонам; использует огонь Содома, чтоб согреть ноги, и подстригает когти дьяволу; это теплая ванна для смертных грехов.

Обожает — в архитектуре — прямую линию дворцов из стекла; преклоняется — в скульптуре — пред легкостью севрских статуэток; влюблен — в поэзии — в виконта д'Арленкур. Но в театре жаждет магии и страстно ищет прозрачных высей, бисерных дворцов, дивной наготы красавиц, коралловых щек невест, структур света и звука, клеёной бумаги, румян и мишуры, голых женщин, драгоценных камней, и золота, золота, золота и еще золота, и еще голых женщин, и еще золота! Лиссабон видит на залитой светом сцене причудливые формы, какие принимает дикая его мечта, — он хочет магии! Да и точно, магия — это солнечный спектр слабоумия!

Наступает ночь — и Лиссабон становится бесстрастным, как скалы.

Дома, без света, принимают спокойное и зловещее выражение лиц умалишенных. Освещение — хоры зевающих газовых фонарей. С перекрестков безлюдных улиц, изо всей этой каменно-стеклянной пустыни исходит дремотное дуновение, дыхание скуки. Ночью Лиссабон так тих, что будто слышно, как растет трава, готовая поглотить его в день разрушения.

Город так печален, что ночь кажется раскаянием в жизни! В роскошных особняках, в хижинах и мансардах, под батистом, под лохмотьями и под соломой — повсюду царствует сон, растительный и цепенящий.

Но чем же заняты об эту пору ночные бродяги, братья Порока, сумеречный люд, неисправимые наследники Ловеласа и Дона Жуана Тенорио?

Они покупают, в полумраке кухонь, прокоптелую любовь кухарок или меланхолически глотают устриц в тавернах; самые бедные прислоняются к стене на углах улиц, больные и оборванные, — сонные кариатиды скуки!

А в домах? Там, в блистательных анфиладах первых этажей, где руки мягки и мягки чувства, собираются, серьезные и сдержанные, фигуры, одетые в черное, как вдовцы, или одетые в белое, как монахини. И негромки речи, и поступь гибка и плавна, как подводный ход сирен, и танцы торжественны, как ритуальные обряды; и нежны лепестки цветов, и музыка тосклива, и огни, пленные птицы из света, словно трепещут и рвутся к свободной синеве; но над душами и телами, над убранством и блеском разливается печаль вдовцов и холодность монахинь. И это праздники!

А этажами выше, в скромных жилищах, теснятся семьи обыкновенных и грубых, что рождаются с душою, полной холода, что живут среди красот, очарований и страстей, как насекомые среди прядей святой, и умирают одинокими, с сердцем полным зависти и протеста, затем что не любили!

Еще выше, на последних этажах, ютится трудовой люд: суровые рабочие, милые девушки с душами птичек и горлом, где, как средь долин Израилевых, целый день дрожит песня, а также отупелый деревянный люд, задавленный тяжкой работой, очерствившей душу, с мрачным нравом, с тяжелым взглядом, с жадными руками, с пустым сердцем, который в эти ночные часы, упав духом, видит жизнь такою же голой, уродливой, грязной и убогой, как его мансарда!

А совсем наверху, под самой крышей, нищие, голодные и отверженные, в этот же час, глядя большими испуганными глазами, ищут на себе насекомых, или грызут черствую корку, или стонут от боли, или умирают средь паутины и осыпающейся штукатурки, или латают свои лохмотья, хрипя непристойные песни!

А над всем этим (как в иерархии страданий выше печалей бедняков одни только раны Христовы) — огромная синь, безмятежная, прозрачная, полная неведомых миров, скрывает, за оградой из звезд, Тайну и Благость!

В эти часы — о тщета больших городов! — вдали консерваторий и академий, вдали чар театральных подмостков, по полям и лугам, разыгрываются живые комедии природы: соловьи подают свою реплику в ответ на мелодию листьев, цветы плачут о бедах влюбленного дрозда, вязы гротесково корежатся, как паяцы, а небо — первый любовник — трагически исколото шпагами света!

В Лиссабоне жизнь течет медленно. Его обморочный пульс слаб и редок. Он лишен честолюбивых стремлений; нет в нем сияющих улиц, полнящихся топотом коней и возгласами всадников, вихрями золота и волнами сладострастных шелков; нет мелодраматических страстей, нет блистательного расцвета душ, влюбленных в искусство, нет феерических празднеств и судорог индустриальных умов.

Есть скудость жизни; холодный здравый смысл; забота исключительно о пользе дела; нарочитая серьезность; и мещански-блаженное обожание монеты в пять тостанов — монеты в пять тостанов, белой, чудесной, божественной, чистой, незапятнанной, утешающей, искупительной!

Роскошество в одежде обдуманно, неброско, рассчитано. Есть другое роскошество, бездумней: оно, пока не ушла молодость, вызывающе сверкает, колышется в маревых логах жизни — немного без оглядки, соседствуя с грязью. Позднее, когда тускнеют увлеченности и любови, на их место приходит стыд, замазываемый чернилами в какой-нибудь конторе, — и годы старости ползут неслышно, жалко, шаркая по лавкам старьевщиков в поисках подаянья!

Лиссабон материальный стоит на моральных устоях. Есть улицы, придающие тем, кто их посещает, особую индивидуальность. Плиты панелей и камни стен завораживают и порабощают умы. Встречаться на Шиадо означает блистать тонким остроумием, живостью ума и свободой нравов. Бывать на Мартиньо равнозначно вдохновению, внутренней одаренности, лиризму и способности разбираться в политике. О Лиссабон, в тебе нет характеров, есть лишь углы улиц!

Лиссабон обладает небесным даром сочувствия: толпится, обливаясь слезами, вкруг умирающей собаки, но бежит прочь, насвистывая, от агонии человеческой души. Он обладает также робким и наивным любопытством: усаживается летним днем на бульварах, в пыли, с олимпийским спокойствием, как Бог в лучах света, и сидит, внимательный, сосредоточенный, зачарованный, отупело глядя на проходящие шесть тысяч ног!

Как-то раз Париж рассердился и изгнал королей; в другой раз он рассердился и принял императоров. Иногда Лиссабон сердится — и окунается в политику.

Лиссабон тогда встает в позу, взывает, устраивает заговоры на углах, лениво разгоняется полицией — и снова идет, покрытый славою и гордясь свержением тираний, разглагольствовать на тему!

Одна из самых больших радостей Лиссабона — грязниться!

В мифологические времена случалось, что какая-нибудь богиня вдруг становилась женщиной, супругой и матерью, ткала на прялке черного дерева, инкрустированной лазуритом, и сматывала в клубки алую шерсть из Милета. Но наступал такой день в году, когда женщине надлежало быть богиней на Олимпе. И она покидала супруга, детей, родные края и близких; вотще умоляли ее, чтоб она не уходила, боясь, что она, женщина и богиня, уж не привыкнет, воротясь, к светильникам гинекея, — она, что должна быть освещаема лишь звездами Олимпа. Вотще: в урочный час ничто не могло помешать женщине стать богиней — и у всех на глазах целомудренная эта плоть, идеальная глина творения, голубела и, оборотясь живою прозрачностью, пропадала в сиянье света.

Так и Лиссабон. Наступает день, когда он хочет вернуться к своей исконной материи, и никто не может помешать ему быть грязью: это случается во время карнавала.

Тогда он марается свободно, мчится в дурнотном вихре; в эти дни обуревающая его скука слеплена из нечистот.

Он весь преображается. И подобно тому, как богиня, в античные времена, покидала детей и родных, чтоб стать светом, Лиссабон забывает обычную скуку обычных обязанностей, религию золотой монеты, жречество экономии, эффектные позы целомудрия, чтоб свободно вываляться в грязи!

Лиссабон — пристанище ветра. Древний Эвр платит за приют, швыряя пыль по улицам, площадям, проспектам и набережным — в лицо Лиссабону! Лучше и не угодишь — он грязнит город!

Лиссабон уважает чистоту, но обожает грязь. Вот коллизия! Лиссабон, вдохновенный город, великолепно лечит все недуги, выкупавшись в тине Тежо!

Афины сотворили скульптуру, Рим измыслил право, Париж изобрел революцию, Германия открыла мистицизм. А Лиссабон что же создал?

Фадо.

«Фатум», рок, был богом на Олимпе; в кварталах Лиссабона это комедия. Она идет в сопровождении гитар, при свете от сигар. На подмостках одна декорация — тощий тюфяк. Финальная сцена происходит в больнице или в тюрьме.

А холст задника — смертный саван!

Каждым днем, когда солнце омывается в водах рек и взорах людей, когда тела в цвету и сверкают черные глаза, на которые так ревностен господь, и злословие раскрывается, как тюльпан, и смехи вспыхивают, как всполохи, и жизнь волнуется, полная мечтаний, блеска взглядов, солнечного румянца щек, камелий и помад, — проезжают по улицам медлительные колесницы, расписанные золотыми арабесками; гербы их — черепа; на них едут мертвые.

«Погоняй, возчик! Этот ездок торопится в могилу. Не мешкай! Остановка у Сан-Жоана! С вечностью следует встретиться вовремя!»

А покуда бедный мертвец путешествует, что же говорят те, кто следил его уход, обливаясь слезами?

Дети говорят: «Что ж поделаешь…»

Жена говорит: «Вот я и в трауре…»

Кредитор: «Он был исправный плательщик».

Врачи: «Интересный случай…»

Несущие гроб: «Ну и тяжел, разбойник!»

Могильщик поет:

Негр, что приплыл из Анголы

На борту с богатым товаром…

Ты, бедная плачущая женщина, любила этого человека: ты одевала его своими длинными волосами, поила своим дыханьем, венчала своим взглядом, обожествляла своею страстью; он был красив, и здоров, и силен, и горяч; но если ты теперь подойдешь к нему, о бедная плачущая женщина, зажми покрепче нос рукой!

Мир тебе, Лиссабон! Спи, переваривай пищу, шуми, рыдай и кури свою трубку! И если упадут на тебя две-три слезы, высуши их поскорее на солнце! Мир тебе! Те, у кого есть душа, не ищут света твоих глаз; ты можешь истощить его, разглядывая небо и всю вселенную; никто не станет ревновать небо к твоему подъятому взору!

Те, у кого есть сердце, не ищут ласки твоих рук; они могут иссохнуть, сложенные в молитве Христу; никто не станет ревновать бога к твоим подъятым рукам!

У тебя есть красота, сила, очарование, пластика, блеск волны и стройная линия улиц! Согласись же, о любимый Лиссабон, о светлый обожаемый город, о таинство чистой красоты, согласись же, о нежный Лиссабон, венчанный небесами, согласись же не иметь души!

МЕРТВЫЕ[4]

Вчера был день поминовения мертвых. Мертвые — счастливые. Покуда в церквах на скорбных богослужениях, у подножия сверкающих алтарей, пред изможденным и посинелым ликом Христа, простодушные и печальные молятся за своих дорогих усопших, они распыляются по бескрайной природе, по кудрявым рощам, по звонким чащам, по густым сокам и вязким смолам, по плодоносным бороздам — по всей, резко пахнущей свежестью зелени.

Их плоть страдала, бледнела от страха, худела от лихорадки, коченела от холода; но теперь она движется, отдохнувшая и здоровая, по молодым побегам, по спелым плодам, в животворном и неистовом свете солнца, в атомах ночи, звездной и тихой.

Те, что умерли в гниении лихорадки, рассыпались прахом в лоне родящей земли, и корни растений всосали их, и, смешанные с соком, они вновь являются солнцу в виде плодов, венчиков, ветвистых крон.

Те, что умерли в морских волнах, растеклись средь зеленых глубин, средь песков, кораллов, раковин, рифов и явились позднее в образе волн безмятежно греться на солнце, или ночью струиться под томной тяжестью звездного света, или на утренней заре, голосом грозным, как у царей, иль нежным, как у святых, убаюкивать рыбацкий люд, смуглоликий и молчаливый.

Те, что умирают в горах, как мечтатели пастухи, поглощаются солнцем и растворяются в священном свете звезд, в легком тумане туч, в зареве зорь; они — атомы света, животворные и чистые, утешающие и очищающие.

Так мертвые счастливы.

Мы здесь теснимся, шумные и ночные, толстые или бледные, изголодавшиеся по жизненным благам, губя невинных Маргарит в ослеплении плоти; мы исповедуем религии, набрасываем облики Богов, чертим в воздухе типы обществ; и, взвинченные, безутешные, неудовлетворенные разрушители, мы, средь всей этой безудержной жизни — подобно пахарю, что вдруг замирает с поднятой лопатой, весь бледный, думая о грядущей старости без хлеба и света, — вечно прерываем наши сияющие, звонкие радости, чтоб думать, с ужасом, о мрачном хладе могилы.

А мертвые меж тем, что суть отцы, сестры, любимые, матери, — среди природы, средь гор, вод и звезд, ясные и непорочные. И почему мы боимся смерти? Какой инстинкт, туманный или священный, заставляет нас так любить эту человеческую форму, эти волосы, эти глаза, эти руки со сплетеньем мышц? Деревья, цветы, травы, листья — тоже формы жизни, святые и полные божества. Повсюду, по семьям звезд, по планетам, по деревьям, по хладным недрам земли, по водам, по испарениям, по плодородным нивам, течет сок жизни, священный атом бытия, всеобщая душа! Повсюду есть привязанности, страсти, соперничества, отвращения, противоборства, радости, увядания, пыльца, душа, движенье — жизнь. Почему же тогда только эта форма, имеющая руки и волосы, а не та, имеющая ветви и листья?

Жизнь ведь та же, полная тех же побуждений — черных, священных, светлых, скотских, божественных.

Потому-то мертвые счастливы, что странствуют далеко от человеческой формы, где есть зло, по великой дивной природе, где есть добро, — в чистоте, покое, плодородии и силе.

Благословенны те, кто уходит под землю, ибо они уходят для святого перевоплощения. Едва упадут последние горсти земли и песнь церковнослужителей, языческая и скорбная, угаснет, как дым свечей, тело остается в одиночестве средь полноты ночи и безмолвия, пред великим голодом растительного мира; и оно отдается темным и жадным ртам корней; и оно размягчается средь земной сырости и расплывается гниением; и корни начинают сосать и поедать его; и гниенье становится соком; и сок подымается по стволам, растекается по веткам, бьется пульсом внутри дерева, густеет, плодотворит, уплотняется в пышности почек и раскрывается в листьях, цветах и плодах — и преображенное тело вновь видит солнце, облака пыли, и чувствует росы, и слышит песни пастухов, и живет на покое, на отдыхе в огромной лесной чаще.

И, однако же, рядом с этим телом, что испытало доброе превращение, было предано земле другое, в свинцовом гробу, меж извести и камня, застывшее и набальзамированное. Средь необъятного смутного трепета, в то время как вокруг происходит медленное превращение семян, где уже зарождаются листья, плоды, цветы, ветви, которые позже станет трепать ветер, средь сильных и кривых древесных корней, средь вскипанья сока, средь изобилья и животворного сластолюбья плодоносной земли, набальзамированный труп так и лежит, целостный, застылый, вытянутый, уродливый, бесцветный. Он завидует вольным атомам, что расходятся, подымаясь и опускаясь в скрещивании жизненных сил, что перемещаются и ускользают, как зерна из мешка, с созвездий и комет до пенных ключей, бьющих из земли: украденный у природы, он не может раствориться в вечной и мощной материи; он не может снова увидеть солнце, ночи, обласканные росой, услышать похотливые всхлипы моря… Какой же неведомый рок тяготел над ним, что даже смерть его не освободила?

О, если бы все могли приобщиться еще при жизни религии солнца, красоты и гармонии; вращаться в ясной атмосфере добра и свободы; обладать душою чистой и прозрачной, без омраченья богов и тиранов; чувствовать на себе сплетенные руки любимой — а потом, о Святая Природа, возьми наши тела, чтоб сделать из них деревья, полные теней и озаренных ветвей!

И, по крайней мере, в течение жизни будемте сливаться с природой. Когда входим в лес, кажется, что свет солнца, льющийся обильно и животворно, наполняет все нутро наше, пробуждая там, как то бывает майским рассветом, целые хоры птиц; а затем наступает блаженный мир, словно все обиды, горести, разочарованья и страхи смиренно клонятся долу, когда в душе происходит таинственное причастие.

В течение дня творится в лесных чащах святое празднество: деревья стоят важные, как священнослужители; цветы курятся фимиамом; свет солнца одевает лес сияющим белым облаченьем; и он тихо и протяжно поет священную песнь, в сопровождении набожного птичьего хора, и меж ветвей подымаются, как святые дары, живительный мир и утешительный покой; и в конце мессы деревья, покачивая ветвями, словно даруют согбенному люду стеблей, побегов и трав свое высокое благословение.

И ведь когда мы проходим меж всех этих торжеств, печальные, кроткие, очищенные от скверны, то от крон, приютившихся, трепеща, на груди у ветра, слышатся, обращенные к нам, многие и разные голоса, приветные и доверительные.

Это наши дорогие усопшие говорят с нами; и тогда вся плоть наша жаждет подняться ввысь, разлиться в испарениях и росах и мягко опуститься на грудь листвы, что была некогда грудью родных нам существ…

И потом, природа обладает великим даром всепрощенья и чудесным свойством примиренья; все трагические ненависти, все свирепые сердца чудесно сплавливаются в священном кровосмешении земли. Она не избирает; все ей пригодно: корни роз питает прахом тиранов, а из людей, которые на земле оскверняли, раздирали, обагряли кровью, творит величественные вязы и молитвенные кедры.

Она милостивее, чем все религии: в Священном писании Иуда предает Христа, и тем не менее давно уже два тела — человека света и человека тьмы — сплелись и растворились в одних и тех же зорях и в венчиках одних и тех же цветов.

Она приемлет, бесстрастная, все обряды и все религии: те же оливы, что в Греции приветно укрывали нагие толпы, похотливо извивающиеся в вакхической пляске, укрывали позднее, сотрясаемые свирепым ветром, под гневным светом звезд, жалкого Иуду, со стоном влачащегося по скале средь колючих кустарников, в кровавом поту, оглашая горестными криками ночь агоний.

В часы, когда я заканчиваю эти строки, день уже гаснет; и представляется мне, как там, вдали, на полях, ходит сеятель, высясь над бороздами, оборванный и величавый, разбрасывая семена широким взмахом руки; и кажется мне, что я вижу его отсюда, в бледной прозрачности сумерек, сеющим жизнь: это разбрасывает он по глубоким бороздам тела предков, это они взойдут из земли колосьями, чтоб наполнить зерном его житницу; это они кормят его своей плотью и поят своей кровью. Священные превращения.

И это у природы должны мы искать созвездий, трепетать над мертвой любовью, плакать на груди былой материнской ласки. И это в природе должно искать религию: не в мистических просфорах заключено тело Христово, а в цветах апельсинных деревьев.

ОГОНЬ[5]

В зимнюю пору за городом ночи суровы и злы. Вся природа, в оцепенении и безучастье, ждет яростного вскипания соков. Деревья подъемлют голые руки, печально и моляще. И воды, что по осени были бледны и покойны и что в мае мелодически журчали в ясных ритмах латинских идиллий, теперь лишь ворчат, мстительно и глухо. Ветер, медленный и хриплый, подобен католической заупокойной молитве; и дождь падает с неба победоносно и шумно, словно насмехаясь надо всем.

Порою проглядывает луна — не та пречистая, опалового цвета, от которой исходит магнетический туман, погружающий душу в сладкую истому, но холодная бледная луна из металла, мертвенная, словно лики покойников в католических легендах.

Тогда человек чувствует, что его крошечная и бессильная душа погружается в скуку, безмолвно, как разбитый корабль во время штиля, и тянется невольно к утешительной близости очага, жарких угольев и пламени и, в то время как сила жизни растворяется в дремотных волнах, он слышит у ног своих тоненький голос, веселый, гибкий, ясный, обращенный к нему в каком-то языческом экстазе.

«Это я, — говорит голос, — я, твой старый добрый товарищ, огонь. Это я, твое древнее таинственное божество. Я, горячо любящий тебя и давший тебе то, что есть в тебе великого и праведного, — семью и работу. Моя история печальна, сияюща и грозна, нечестива и трепетна. Я был твоим спутником в ночи странствий по Индии, твоим исповедником и утешителем; я был Молохом религий древней Африки, трагическим и окровавленным — а ныне я раб, которому ты велишь приводить в движение машины.

Всегда сокрытый и безмолвный, найдя скромный приют в каком-нибудь углу твоего дома, я возникаю, радостный и лучистый, когда ты зовешь меня, и остаюсь с тобою в черные часы боли и страданья, молча стелясь у ног твоих, как верный пес. В Индии — помнишь? — я в первозданной ночи был твоим добрым Агни, что освещал тебя, что отгонял шакалов и тигров и охранял, как сокровища храма, простодушную религию твоей любви. Я прятался в камнях и сухих ветках: так, куда б ни направил ты шаг свой, один или в толпе, ты всегда находил меня рядом, как доброго и кроткого соседа. И это возле меня создал ты человечью троицу семьи.

И это возле меня отдыхал ты от варварских своих трудов в начале всех начал, когда бескрайная природа побеждала тебя. И я был единственным другом твоим, лучезарным твоим союзником. И мне поверил ты исповедь первых твоих поцелуев. И я знал всю боль твою и весь твой страх.

Все вкруг тебя проникнуто было враждою: дремучий темный лес, что позже стал для тебя колыбелью, дровами, жилищем и кораблем, твоею силой и защитой, был тогда отверстой могилой. Когда ты удалялся от меня, от твоей хижины, смиренно смотрящей на солнце, ты становился одинок средь непреклонных недругов — и море грозно ворчало на тебя, и колючие растения кусали, и дождь леденил, и снег одевал в саван. Всё под тяжелым мечом солнца было для тебя враждебною силою или сверкающим воплощением зла. И лишь когда возвращался, обретал ты снова свой добрый огонь, который сушил тебя, светил тебе, давал тебе хлеб, силу и веру. Я и женщина, моя небесная, моя молчаливая спутница, оставались дома, ожидая усталого твоего прихода. Она пряла, мыла пол в хижине, носила воду и качала сына на белой груди, как на воздушной постели; я был тих и усерден, прогоняя ночную темь, побеждая коварную сырость, и ткал полог из жизни и света, чтоб оберечь твой сон, и дарил хижине мирный покой, а твоей усталости — рай тишины, тепла и отдохновенья.

Вкруг меня родилась семья твоя, человек. Я был твой помощник и искупитель. Я был добрый бог, что всегда рядом, что оплодотворяет души, наливает силой руки, утешает в часы печали.

Я все еще испытываю к тебе ту любовь, льстивую и раболепную, чье величье — в самоотречении; любовь, что достигает экстаза, унижаясь. Когда ты удаляешься, когда покидаешь меня, я тоскую и замираю, и великая пламенная моя душа, что так жарко любит тебя, угасает, и лишь уголья еще чернеют, точь-в-точь как черный пепел забвенья.

Но когда ты возвращаешься ко мне, когда протягиваешь руку навстречу, словно для привета, когда пытаешься расшевелить меня, — я просыпаюсь, воскресаю, пою гимны света, изгибаюсь, как женщина, что отдается, и мои порывы пылки, а искры мои подобны поцелуям; и если у девушки, к которой вернулся неверный возлюбленный, вся ее печаль обращается в радостный смех, у меня, несчастливца, лишенного звонкой зари смеха, рождающейся на губах, вся моя боль и все мое унынье отлетают черным дымом!

Из-за тебя вершил я зло. Это я убил Джордано Бруно, Яна Гуса, стольких святых, и стольких мучеников, и стольких одержимых! Это я сжег, в таинственных городах Африки, младенцев и девственниц на алтаре Молоха.

Из-за тебя я, что есмь мир, был разрушение. Я устал. Веками бывал я тебе сожитель, друг и раб, твой верный пес, и страж и наперсник, твое тепло и хлеб, вся жизнь твоя! Не принуждай меня быть твоим палачом! Я мог следовать за тобою незаметно — очаг, если твоя любовь раздувала меня, пожар, если то был твой гнев, — в те времена, когда сам ты был безотчетной и неодолимой силой. Но ныне ты — сознанье. И я вступлю в союз с тобою лишь затем, чтоб быть верою, утешеньем и миром. Будучи миром и верою — так облегчу я рабскую твою долю.

Во времена соборов, когда у тебя ничего не было, ни любви, ни свободного хлеба, ни голоса, ни сна, ни надежды, я дал тебе то, что более всего любезно рабу, — право властвовать. Вкруг меня семья твоя упадала на колени при звуке твоего голоса, молилась под твоим взглядом, подымала просвиру любви к твоему сердцу. Ты был раб и обладал таким высокомерьем: это я даровал тебе его. Как? Чрез веру, чрез мир, чрез утешение, чрез узы неразрывные. Для тебя я ратовал за человеческую сущность. Я защищал на суде всего сущего дело твоей жизни.

Исходящий от меня упорный свет любви постепенно рассеял мистицизм. Я есмь добро. Семья, работа, воспитание чувств — эта таинственная троица жизни, — всё во мне. Все счастье человеческое поет, любит, молится в кругу моего света. Всё вне его — тень, тень на стене и тень на душе. Ты ищешь идеала в религии, в захвате, в искусстве — напрасно! Ты трудишься, болеешь, умираешь, превращаешься в прах — бесполезно! Единственные истинные и значимые мгновенья твоей жизни были те, когда ты пребывал возле меня, глядя чистым взором на жену, уча читать ребенка. Тогда ты достигал идеала, приобщался богу-символу, что религии чертят, а критическая мысль стирает.

Помнишь Индию?

Там была у тебя хижина, была твоя жена, белая и нежная, как пух ягненка, твой сын, таинственное воплощение любви душ, и мое теплое присутствие. Ты работал, согревался, любил, забывался сном. И душа в тебе полнилась предчувствием.

А потом жил ты легендарною жизнью сражений и завоеваний, свершений и религий, идеалов и открытий.

И что прибавилось от этого? Ничего: только тоска, упадок, боль и зло.

Ты был здоров и крепок — теперь ты хил и слаб. Ты был силен — теперь ты чахл. Ты был покоен — теперь ты истерзан. Твой добрый смех стал грустной ухмылкой, твой долгий пытливый взор стал беглым взглядом недовера.

Природа была врагом твоим. Победил ты ее? Нет. Ты впитал ее. И все, что было у нее устрашающего и гнетущего, есть ныне у тебя: отчаянная независимость моря, страдальческая тайна леса, горестный плач воды, неупокой ветра, дикость хищников, суеверная темнота планет, — все ныне заключено в тебе, в твоем глухом раздражении, в твоем неудержном протесте. Все здесь. Всякий раз, когда ты удалялся от меня, от моего отдохновенного тепла, ты возвращался с новою раной.

Ты отправился создавать мистицизм — ты вернулся с неизбывною тоской. Ты пытался основать Права Человека — ты обрел божественную боль по имени Свобода, что всегда бежит от тебя и лишь изредка оборачивается внезапно, чтоб окропить тебя кровью! Ты намеревался создать культ тела и человеческого превосходства — ты обрел стихию, разъедающую силы, и животный эгоизм. Ты не отступил от меня ни на шаг, чтоб это было к добру. Все твое творение вне меня огромно, насыщенно, противоречиво и бесполезно. У тебя отяжелели крылья, и тебе трудно продолжать полет.

Меня ты покинул.

Но я не угас. Во время переворотов и схваток я влекся, растерянный, жалкий, задавленный бесчестьем, и, чтоб существовать, продавался палачу!

Но я все храню мое девственное, приветное пламя, ожидая дня, когда ты, печальный, захочешь вернуться, чтоб обсушиться у моего тепла от крови твоих братьев.

Приди ж ко мне. Я целен. Я отвечаю всем твоим инстинктам, светлым и святым, или грубым и низким. Я даю тебе хлеб, тепло, опору, даю виденья, что суть поэтический взлет души, даю томную дремоту, источающую любовь, даю тебе ясность духа, располагающую к созерцанию, и силу, побуждающую к труду. Я — умный и добрый врачеватель природной твоей болезни. Я свечу тебе в горестных твоих бдениях. Когда ты скован страданьем, я, маленький и робкий, дрожу у ног твоих. Когда ты умираешь и душа твоя готовится отлететь, я освещаю ей путь к богу. Я окружаю светом Христа на алтаре, чтоб ты лучше видел его. Когда ты уходишь в море, я рождаюсь издалёка голосом света, зовущим тебя пристать к берегу.

А чем платишь ты за всю любовь мою, что отдана тебе, что творит и очищает? Ты топчешь меня. Делаешь рабом машин. Меня, что успокаивал душу, заставляешь вращать сталь. Покой — это любовь, вращение — это сила: два начала твоей жизни — чистота и разложение! Я, что жил, освещал, созидал на свободе, теперь закован в тяжкие цепи индустрии. Ты сделал меня мотором нищеты. Надрывающиеся на фабриках хилые подростки, золотушные дети, изнуренные, стонущие женщины — вот мои жертвы. Я — твой пособник в пытках, каким ты их подвергаешь. Ты, человек, берешь огонь, священное чудо, в помощники палача при казнях! И в уплату даешь мне позор. Ты делаешь из меня разрушительные взрывы, принуждаешь опустошать все вокруг в твоих беспощадных войнах.

Я есмь чистота, труд, семья, первозданная страсть — Ты преображаешь меня в злобу, вдовство, плач и боль! Я окружен свитой карет скорой помощи и носилок — я, что был подножием колыбелей! Нет! Будь проклято дерево, что согласилось стать палицей, и огонь, что согласился стать взрывом!

Я не хочу, чтоб на листья моего света падала роса из крови. Не хочу, чтоб ветер, коснувшись меня, уносил крики и всхлипы, гнездящиеся во мне. Будь милосерден, будь справедлив, человек! Я с великим тщанием освещаю твои храмы, но кажется мне, что ты неясно видишь бога. Оставь мне чистоту, приветное тепло очага, радость и добро. Я умоляю тебя об этом, как нищий, просящий подаянья. О человек, мой старый сосед по хижинам Индии, не твори из меня взрыв, смерть и разрушение, дабы я, в час девственной чистоты, освещая и согревая молитвы и колыбели, не видел, как призраки пляшут в моем пламени!»

МЕМУАРЫ ВИСЕЛИЦЫ[6]

Неожиданные и странные обстоятельства дали мне возможность познакомиться с этими записями, в которых жалкая, почернелая и полусгнившая виселица пытается рассказать свою историю. Эта виселица начала, очевидно, писать свои трагические мемуары. Они явились бы несравненным документом, глубоко вскрывающим жизнь. Дерево — она познала, как никто, тайну природы; виселица — она познала, как никто, тайну человека. Кто ж может быть столь трагически и непосредственно правдив, как человек, корчащийся в петле? Разве что тот, кто давит ему на плечи!.. Но, к сожалению, мемуары остались незаконченными. Бедная виселица сгнила и умерла.

Среди записей, оставленных ею, самые неполные те, что я здесь переписал, — краткий рассказ о ее страдальческих раздумьях, смутное пробуждение глухого протеста. Она могла бы описать всю свою жизнь, полную крови и печали! Но настало, однако, время узнать и нам, какое мнение сложилось у необъятной природы, у всех этих гор, деревьев и вод, о таком незаметном явлении, как человек. Быть может, мне еще когда-нибудь придет в голову опубликовать другие бумаги, которые я строго храню: «Воспоминания Атома» и «Путевые записки Корня Кипариса».

Вот что говорится в отрывке, который я здесь для вас привожу, являющемся всего-навсего прологом к упомянутым «Мемуарам».

«Я принадлежу к старинному роду развесистых дубов, к суровому древесному племени, что уже в стародавние времена роняло с могучих своих ветвей мысли для Платона. То была семья странноприимная и прославленная: от нее родились корабли, отплывшие некогда в далекий путь к туманным берегам Индий, пики для фанатиков, отправлявшихся в крестовые походы, и балки для простых, пахнущих смолой кровель, давших приют Савонароле, Спинозе и Лютеру. Мой отец, в забвении высоких и звонких традиций своей растительной геральдики, прожил пассивную и прозаическую жизнь мирянина. Он не чтил ни старинный обычай благородства, ни традицию религиозных идей, ни долг истории. Это было дерево материалистического ума, подвергшееся влиянию энциклопедистов растительного мира. У него не было ни веры, ни души, ни бога! Его религией было солнце, соки земли и вода. Он был великим вольнодумцем мыслящего леса. Летом, когда чувствовал яростное вскипание сока, он пел, оборотясь к солнцу, давал приют странницам-птицам для их звонких концертов, брызгал дождем в смиренно склоненный народец трав и растений и по ночам, опутанный сладострастным плющом, гулко шумел под астральною тишью. Когда наступала зима, он, с животным смирением нищего, вздымал к презрительно бесстрастной голубизне свои худые, умоляющие руки!

Потому-то мы, его дети, и не были счастливы в нашей растительной жизни. Один из моих братьев был срублен, чтоб служить подмостком для паяцев: ствол склада созерцательного и романтического, он обречен был каждый вечер быть попранным шутовством, издевкою, фарсом и голодом! Другой ствол, полный жизни, солнца, пыли, замкнутый одиночка, борец против снегов и вихрей, сильный и неутомимый, был вырван из нашей семьи, чтоб стать доскою для гроба! Я, самый плачевный, стал виселицей!

С детства был я грустным и жалостливым. У меня было много друзей в нашем лесу. Я желал только добра, смеха, благотворного расцвета древесной души и плоти. Росу, что омывала меня по ночам, сбрасывал я бедняжкам фиалкам, жившим у наших корней, нежным и скорбным созданьям, живым сгусткам печали, разлитой в огромной, молчаливой душе растительного мира. Я приючал всех птиц, когда с вечера надвигалась гроза. И это я укрывал в своей листве дождевую струю. Она летела, вся истерзанная, преследуемая и гонимая ветром! Я раскрывал для нее свои зеленые ветви и прятал ее, согревая древесным соком. Ветер летел мимо, взбудораженный и дикий. Тогда она, услышав издали его похотливое завыванье, тихонько стекала вниз по стволу, капля за каплей, чтоб ее не заметил ветер; и спешила, змеясь в траве, влиться в лоно великой Матери-Воды! В ту пору очень дружил я с соловьем, что прилетал беседовать со мною долгими часами многозвездной тишины. Бедный соловей скорбел о своей любви! Он жил прежде в дальней стороне, где обручаются легко и томно; там, влюбленный, был он счастлив. Мне поверял он свои лирические пени. И была его скорбь такой сверхъестественной, что несчастный, слышал я, терзаемый болью и отчаяньем, упал с ветки и утонул! Бедный соловей! Такой нежный, такой одинокий, такой чистый!

Я хотел оберечь все живое. И когда деревенские девушки приходили поплакать возле меня, я вытягивал свои ветви, как пальцы, чтоб указать бедной, тонущей в слезах душе все дороги неба!

Никогда более!.. Никогда более не вернешься ты, далекая, пышнозеленая юность!

Наконец и мне пришлось столкнуться с реальностью. Как-то раз один из этих людей из металла, что занимаются торговлей растениями, явился, чтоб вырвать меня с корнем. Они сами не знали, чего хотят от меня. Бросили на телегу, и, как упала ночь, волы медленно двинулись, в то время как человек, шагавший рядом, затянул песню в ночной тишине. Я ехал весь израненный и обессиленный. Видел звезды, их острый холодный взгляд. Чувствовал, как меня разлучают с огромным моим лесом. Слышал стонущий, неясный и протяжный шум дерев. То были дружественные голоса, зовущие меня!

Надо мною летали какие-то гигантские птицы. Я чувствовал порой, что теряю сознание, растительное оцепенение овладевало мною, словно бы я растворялся в каком-то тумане безучастья. Я задремал. На рассвете мы въехали в какой-то город. Окна глядели на меня кровавыми глазами, полными гневом солнца. Я знал города только по долгим рассказам ласточек на звонких посиделках в нашей чаще. Но поскольку я ехал лежа, связанный веревками, я видел только дым и мутный воздух. И слышал шум, резкий, нестройный, в котором были и рыдания, и смех, и зевки, и еще глухое хлюпанье грязи и мрачное бряцанье металла. Я чувствовал, наконец, смертный запах человека! Меня швырнули в какой-то вонючий двор, где не было ни воздуха, ни неба. Я начал тогда понимать, что большой слой грязи покрывает душу человека, потому что он прячется от глаз солнца!

Подошли какие-то люди и презрительно пнули меня ногами. Я был в состоянии такого бесчувствия, что даже не ощущал тоски по зеленой моей родине. На второй день ко мне подошел человек и стал рубить меня топором. Я лишился чувств. Когда я пришел в себя, я снова лежал связанный на телеге, стояла ночь, и человек длинной палкой погонял волов, напевая. Сознание медленно возвращалось ко мне. И чудилось мне, что я перевоплотился в какую-то иную форму органической жизни. Я не чувствовал волшебного брожения сока, жизненной силы волокон, живой поверхности коры. По обе стороны телеги шли еще люди, пешком. Под безмолвной и состраждущей белизной луны я ощутил бесконечную тоску по полям, по запаху сена, по птицам и травам, по всей великой живительной душе божества, что трепещет средь ветвей. Я чувствовал, что настает другая, практическая жизнь, для службы и работы. Но какая? Я слыхал о деревьях, что превращаются в поленья, греют и питают и, обретая в сожительстве с человеком томление по богу, вздымают свои руки из пламени, силясь оторваться от земли: они рассеиваются, величественно преобразованные в дым, становятся тучами, сдружаясь со звездами и синевою, чтоб жить отныне в белом и гордом покое бессмертных и чувствовать шаг бога!

Слыхал я также, что деревья становятся балками для кровель домов: подобные счастливцы приобщаются в теплых сумерках нежной силы поцелуев и смеха; их любят, украшают, холят; подвешивают к ним скорбные тела Христосов; они — предмет человеческих устремлений, им дана безмерная и гордая радость дарящих приют бесприютным; и смех детей, и влюбленные стоны, и откровения, и вздохи — элегии голоса, — все, что напоминает им шепот воды, дрожанье листьев, песни ветров, — вся эта благодать омывает их, уже познавших свет жизни, как бескрайную, полную добра душу.

Я слышал также о деревьях со счастливой судьбою, ставших мачтами кораблей, чтоб вдыхать запах моря и слушать легенды бурь, чтоб странствовать, сражаться, жить уносимыми волною в беспредельность, средь нежданных сияний — как души, исторгнутые из тела, что вершат впервые странствие по небу!

Чем же стану я?.. Мы прибыли наконец. И тут мне впервые предстало четкое виденье моей судьбы. Я стану виселицей.

Я виселица… Силы покинули меня, горе затопило. Меня подняли. Оставили одну, угрюмую, посередь поля. Я встретилась наконец с ужасной правдой моей жизни. Мое предназначение было — убивать. Люди, в чьих руках всегда найдутся цепи, веревки и гвозди для себе подобных, пришли искать сообщников средь гордых дубов леса! И мне предстояло отныне быть вечной спутницей агоний. Привязанные ко мне, будут качаться трупы, как некогда качались зеленые, омытые росой ветви!

И будет у меня лишь этот черный плод — мертвецы!

Моя роса будет из крови. И вечно придется мне слушать — мне, другу птиц, сладкопевных странниц, — один лишь стоны страданья да хрипы удушья!.. Души, отлетая, будут рваться о мои гвозди. Я, древо молитвенной тишины, полное свежей радости рос и звонких гимнов жизни, я, кого сам бог знал утешителем бед, я, гордое древо гор, — предстану отныне тучам и ветрам, старым моим товарищам, верным и чистым, соучастником гниения, сообщником палача, весело цепляя за шею трупы — добычу воронья и тлена!

Вот чем предстояло мне стать! Я застыла в недвижности и бездумье, как в наших чащобах волки, чувствуя, что умирают.

Какая мука! Издали виден мне был город, окутанный туманом.

Солнце встало. Вкруг меня начал собираться народ. Потом, сквозь забытье, услышала я звуки печальной музыки, глухой ропот толпы и скорбное пенье монахов. Меж двух свечей шел человек с посинелым лицом. Смутно, как во власти сонных видений, ощутила я какое-то содроганье, резкую электрическую вибрацию, вслед за которой раздалась зловещая и протяжная мелодия католической заупокойной молитвы!

Я пришла в себя.

Я была одна. Толпа рассыпалась, спускаясь к поселкам. Никого! Песня монахов медленно затихала, как последняя волна прилива. Близился вечер… О, я вижу! Вижу ясно. Вижу!.. Привязанный ко мне, застылый, вытянутый, с упавшей вывихнутой головой, качался висельник! Я содрогнулась!

Я чувствовала холод и медленно подползающее гниение. Я осуждена была остаться здесь ночью одна, на этом зловещем пустыре, держа в объятьях этот труп! Никого!

Солнце угасало, чистое солнце. Где душа этого трупа? Отлетела ли уже? Растворилась ли в свете, в туманах, в колебаниях воздуха? Я чувствовала шаг печальной ночи, которая приближалась. Ветер толкал труп, веревка скрипела.

Немая растительная дрожь проняла меня: не могу я остаться тут одна. Быть может, ветер унесет меня, расшвыряв кусками дерева, на старую родину листьев? Нет, ветер был слабый — одно лишь легкое дыхание тьмы! Иль настало время, когда великая природа, когда божественная природа взята на откуп человеком-зверем? Иль дубы леса уж не могут иметь душу? И есть такое право, чтоб топор и веревка похищали стволы, вскормленные соком, солнцем и водою — труд и пот самой природы, сияющее воплощение замысла божья, — и обрекали на бесчестье, обращали в помосты виселиц, где разлагаются души, в гробы, где разлагаются тела? А девственные ветви, свидетельницы религиозных таинств природы, разве уж ни на что более не годны, чем вершить приговоры на погибель людскую? И годны лишь нести веревки, на которых пляшут акробаты и корчатся преступники? Не может быть!

Верно, какое-то проклятье лежит на природе. Души мертвых, что знают тайну растений и понимают их, находят, верно, чудовищной насмешкой, что деревья, после того как были помещены богом в лесной чаще, где стояли, раскинув руки, благословляя землю и воду, могут быть утащены в город и обречены человеком стоять, раскинув руки, благословляя палачей!

И после того как несли зеленые ветви — таинственные нити, погруженные в голубизну, к которой бог привязал землю, должны нести веревки виселиц — позорные снасти, которыми человека привязывают к тлену! Нет! Если бы корни кипарисов рассказали об этом в дому мертвых, гробницы треснули бы от смеха!

Так говорила я в своем одиночестве. Ночь наступала, медленно и неумолимо. Труп раскачивался на ветру. Я услыхала удары крыл. Тени носились надо мною. То были вороны. Опустились. Я чувствовала прикосновение их мерзких, хладных перьев; они точили клювы о мое тело и с криком вонзали в меня когти.

Один из них сел на плечо повешенного и принялся клевать его лицо! Дрожь пробежала по мне. В немом рыдании молила я бога, чтоб скорее дал мне истлеть. Еще недавно я была дерево леса, с которым беседовал ветер! Ныне я служила воронам, чтоб точить клювы, и людям, чтоб вешать на мне трупы, как рваные одежды из плоти! О боже, — рыдала я в глубине души, — я не хочу быть реликвией пытки: я питала, я не хочу разрушать; я была другом сеятеля, я не хочу быть собратом могильщика! Я не могу и не умею быть судией. Растенья обладают высоким неведением — неведением солнца, росы и звезд. Добрые и злые равно неприкосновенны для бескрайной природы, величественной и состраждущей. О боже, избавь меня от этой боли людской, такой большой и такой острой, что не знает себе границ, что проникает природу от края до края и подъемлется до самых небес, чтоб ранить и тебя! О боже, ведь синее небо даровало мне каждым утром росу, плодотворный жар, белую, неземную красу тумана, превращения света — всю доброту, всю прелесть, всю силу, — не захочешь же ты, чтоб теперь, во искупление, я показала тебе назавтра, едва кинешь ты первый взор на землю, этот истерзанный труп!

Но бог дремал в своей райской обители света. Три года прожила я в подобных муках.

Я умертвила одного человека — мыслителя, политика, сына истины и добра, прекрасную душу, полную высоких идеалов, борца света. Он был побежден, он был повешен.

Я умертвила другого человека — что полюбил женщину и бежал с нею. Его преступленьем была любовь, которую Платон называет таинством и Христос назвал законом. Уголовный кодекс покарал магнетическую неотвратимость притяжения душ и поправил бога при помощи виселицы!

Я умертвила также вора. Этот человек был рабочим. У него были жена, дети, братья и мать. Зимой он остался без работы, без света, без хлеба. Охваченный отчаяньем, потеряв голову, он украл. На закате его повесили. Воронье не клевало его. Тело было предано земле нетронутым, чистым и крепким. Это бедное тело погибло, потому что я слишком крепко сжала его, а душа — потому что бог слишком растянул ее и переполнил.

Я умертвила двадцатерых. Вороны знали меня. Природа видела мое глубокое страданье; она не презрела меня: солнце щедро обливало меня своим светом, тучи задевали своею мягкою наготой, ветер прилетал ко мне и рассказывал о жизни леса, оставленного мною, растения приветствовали меня плавными поклонами зеленых стеблей; бог посылал мне росу и свежесть, что обещали прощение природы.

Я состарилась. Черные морщины пролегли по мне. Великое царство растений, чувствуя, что я уже стыну, послало мне свои одежды из плюща. Вороны не вернулись. Не вернулись палачи. Я чувствовала, как вливается в меня, как некогда, покой божественной природы. Цветы и травы, отступившие было, оставив меня одну на скудной земле, подступили снова, рождались вкруг меня, как зеленые друзья, несущие надежду. Природа словно хотела утешить меня. Я чувствовала, как приходит тление. В одно туманное и ветреное утро я тихо упала на землю, в сырые ползучие травы, и начала безмолвно умирать.

Мхи да хмели укрыли меня, и я, с несказанною усладой, стала чувствовать, как растворяюсь в необъятной материи.

Тело мое остывает: я сознаю, что происходит медленное мое превращение из гнили в почву. Иду, иду. Прощайте, о люди! Я уже проливаюсь по каплям меж корней твоих, земля. Мои атомы убегают к необъятной природе — к зелени и свету. Я едва уже слышу человеческий рокот. О древняя Кибела, я буду течь по каплям в крови, обращающейся в теле твоем! Я еще различаю смутно человеческое присутствие, как туманную смесь мыслей, чаяний, разочарований, меж которых призрачно раскачиваются трупы повешенных! Больно глядеть на тебя, о боль человеческая! Среди огромного счастья, разлитого в голубизне, ты подобна лишь тонкой струйке крови! Цветы и травы, как жаждущие жизни, уже питаются мною! Возможно ли, что там, внизу, на закате, коршуны еще терзают тела людей? О материя, поглоти меня! Прощай навсегда, гордый и жестокий мир! Я уже вижу, как светила, подобно слезам, бегут по лику небес. Кто это плачет? Я сливаюсь с великою жизнью земных глубин! О темный мир из грязи и золота, ты, что есть лишь звезда в бескрайном просторе, — прощай! прощай! — я оставляю тебе в наследство истлевшую веревку виселицы!»

СТРАННОСТИ ЮНОЙ БЛОНДИНКИ[7]

I

Он начал с того, что история его довольно проста и что зовут его Макарио…

Должен сказать, что познакомился я с ним в Миньо, в гостинице. Был он высок и полноват, с обширной, гладкой и блестящей лысиной, окруженной венчиком редких седых волос, кожа вокруг глаз морщинистая и желтая, под глазами темные набрякшие круги, но сами черные глаза сквозь круглые стекла очков в черепаховой оправе смотрели удивительно прямо и открыто. Аккуратно подстриженная бородка не скрывала выступающей вперед упрямой нижней челюсти. На нем был атласный черный галстук, застегнутый сзади пряжкой, и орехового цвета, в обтяжку, сюртук, узкие рукава которого заканчивались вельветовыми обшлагами. В открытом вырезе его шелкового жилета, по которому вилась, сверкая, старинная золотая цепочка, выглядывали мягкие складки вышитой рубашки.

Было это в сентябре: вечерело рано, и наступающая темнота приносила резкую, сухую прохладу. Я вышел из дилижанса утомленный, проголодавшийся, продрогший под полосатым красным пледом.

Ехать пришлось через горы, мрачные и безлюдные. Время близилось к восьми часам вечера: серый сумрак уже заволакивал небеса. И не знаю, то ли умственное оцепенение, производимое монотонной качкой дилижанса, то ли нервная слабость, вызванная дорожной усталостью, то ли суровый и бесплодный пейзаж за окном или разреженность воздуха здесь, на высоте, привели меня, человека здравомыслящего и уравновешенного, в какое-то странное состояние полусна, полубреда, и я ехал, одолеваемый неотвязными фантастическими видениями. В душе каждого из нас, как бы строго нас ни воспитывали, продолжает жить неуловимая крупица тайны, не постигаемой рассудком, и порой достаточно унылого пейзажа, старой кладбищенской стены, отшельнического безлюдья, мягко льющегося лунного света, чтобы этот скрытый мистицизм, поднявшись из глубин нашего существа, подобно туману заполнил и душу, и чувства, и разум и превратил самого рационального и критически настроенного из нас в меланхолически мечтательного идеалиста, каковым впору быть лишь мистическому поэту-монаху. Что до меня, то я был погружен в сей полусонный бред видом монастыря Растело, возникшего передо мной на отлогом холме в неясном свете осеннего вечера. Смеркалось; наш дилижанс все так же катился, влекомый резвой рысью двух запряженных в него тощих буланых лошадей, а кучер, натянув капюшон плаща на голову, сосал свою трубку, — как вдруг меня пронзило тоскливое, для меня непривычное и даже смехотворное ощущение бесплодности жизни, и я стал думать о том, как хорошо бы уйти в монахи и жить в монастыре, уединенном среди лесов или где-нибудь в речной долине, и там под мерный плеск воды о каменистый берег читать «Подражание» или, слушая пение соловьев в лавровых рощах, возноситься мыслями к небесам. Все это было так непохоже на меня, но тем не менее я был настроен именно так, и именно этому наивно-мечтательному состоянию я приписываю то впечатление, каковое на меня произвела история человека с вельветовыми обшлагами.

Я заинтересовался им еще за ужином, расправляясь с куриной грудкой, тушенной с белым рисом и кусочками кровяной колбасы, в то время как толстая веснушчатая служанка заставляла пениться в стаканах молодое вино, наливая его из покрытого глазурью кувшина, который она поднимала высоко над столом. Человек с вельветовыми обшлагами сидел прямо против меня, неторопливо наслаждаясь желе, и я спросил его, прожевывая кусок и держа в руке салфетку из гимараэнского полотна, не из Вилареал ли он.

— Да, я там живу. Уже много лет, — ответил он.

— Этот город, как я слышал, славится красивыми женщинами, — продолжал я.

Он промолчал.

— Не правда ли? — добивался я ответа.

Он изменился в лице, и молчание его сделалось вызывающим. До этой минуты он пребывал в отличном настроении, то и дело разражался смехом, был разговорчив и полон доброжелательности. Теперь же на лице его застыла напряженная улыбка.

Я понял, что задел его больное место, вызвав в нем тягостные воспоминания. Было очевидно, что в судьбе этого немолодого человека женщина сыграла свою роль. С ней была связана драма его жизни или, скорее всего. комедия, поскольку я почему-то утвердился в мысли, что его история должна быть непременно забавна и способна вызвать лишь усмешку.

Итак, я продолжал его донимать:

— Меня уверяли, что на всем Севере Португалии самые красивые женщины живут в Вилареал. Как и в том, что самые красивые черные глаза у жительниц Гимараэнса, что лучше всех сложены женщины в Санто-Алейшо, а самые роскошные косы у девушек Аркоса, чьи волосы светлее спелой пшеницы.

Человек с вельветовыми обшлагами продолжал молчать, склонясь над тарелкой.

— И что самые тонкие талии у обитательниц Вианы, а самая нежная кожа — у женщин Амаранте, но что женщины Вилареал обладают всеми этими достоинствами сразу. У меня есть друг, так он как раз отправился в Вилареал выбирать себе невесту. Может быть, вы его знаете? Пейшото, высокий такой, с белокурой бородкой, бакалавр.

— Пейшото? Да, знаю, — наконец отозвался он, устремив на меня тяжелый взгляд.

— Он поехал в Вилареал, как прежде ездили жениться в Андалусию, — не иначе, как хочет выбрать перл создания. Ваше здоровье!

Моему знакомому явно стало невмоготу слушать меня: он поднялся, подошел к окну, — я заметил, что он обут в теплые кашемировые башмаки на толстой подошве, с кожаными шнурками. И вышел.

Когда я попросил у служанки свечу, чтобы идти спать, она принесла старую медную лампу и сказала мне:

— Сеньору придется ночевать вместе с другим постояльцем. В третьем номере.

В Миньо гостиницы часто набиты битком, и тогда каждая комната превращается в общую спальню.

— Ну, что поделаешь, — ответил я.

Третий номер находился в глубине коридора, где перед каждой дверью стояла выставленная постояльцами для чистки обувь: тут красовались высокие, забрызганные грязью сапоги для верховой езды, со шпорами на ремешках; белые охотничьи сапоги; сапоги помещика, с голенищами из красной кожи; сапоги священника, высокие, украшенные шелковыми кистями; стоптанные башмаки телячьей кожи, принадлежащие, верно, какому-нибудь студенту, а возле дверей номера пятнадцатого стояли дамские сапожки из глянцевитой шерстяной материи, маленькие и изящные, и рядом с ними детские, потертые и сбитые: их шевровые голенища свешивались в разные стороны вместе с незавязанными шнурками. Все уже спали. У дверей третьего номера были выставлены кашемировые башмаки с кожаными шнурками, и когда я открыл дверь, то увидел моего знакомца: он повязывал себе голову шелковым платком. На нем была уже короткая домашняя куртка из цветастой ткани, а на ногах — грубые шерстяные носки и вышитые домашние туфли.

— Сеньор, не обращайте на меня внимания, — проговорил он.

— О, не беспокойтесь, — ответил я и, отвернувшись, чтобы не смущать его, принялся стягивать с себя сюртук.

Я не стану излагать здесь причин, которые побудили его, чуть позже, когда он уже лежал в постели, поведать мне свою историю. Есть одна славянская пословица, пришедшая к нам из Галиции, которая говорит: то, что ты не расскажешь своей жене, то, что ты не расскажешь своему другу, расскажи путнику на постоялом дворе. Все же у моего знакомца обнаружились и причины, подвигнувшие его на долгую и невеселую исповедь, причины неожиданные и веские, и связаны они были с моим другом Пейшото, который, как уже было сказано, поехал в Вилареал выбирать себе невесту. Рассказывая, он плакал, бедный старик, — ему, впрочем, еще не было шестидесяти. Быть может, его история покажется вам тривиальной, но в ту ночь, как я уже говорил, находясь в возбужденном и чувственном настроении, я был потрясен ею, — хотя и трактую эту историю как единственный в своем роде случай в любовных перипетиях.

Итак, он начал с того, что история его довольно проста и что зовут его Макарио.

Я спросил его, не в родственных ли он отношениях с людьми, которых я знал и которые носили фамилию Макарио. Мой знакомец отвечал, что он приходится им кузеном, и это расположило меня в его пользу, поскольку известная мне семья была старинной потомственной семьей коммерсантов, в которой с религиозным рвением следовали давней традиции: вести свои дела честно и добросовестно. Макарио мне сказал, что как раз в то самое время, о котором пойдет речь, в дни его молодости, в году тысяча восемьсот двадцать третьем (или тридцать третьем), его дядя Франсиско имел в Лиссабоне магазин тканей, а он служил у него приказчиком. Потом дядя, приметив, что племянник его сообразителен и неглуп, хорошо разбирается в делах и быстро считает, доверил ему счетные книги, и Макарио сделался счетоводом.

Будучи в те годы болезненным и робким, юный счетовод вел жизнь крайне замкнутую. Ревностно и скрупулезно выполняемая работа, редкие завтраки на лоне природы, забота о чистоте платья и белья — вот и все, что тогда его занимало. Да и в те времена было в обычае жить замкнуто и скромно. Простота жизни смягчала нравы: души были более невинными, а чувства менее мудреными.

Весело ужинать в саду под виноградными лозами, глядя на бегущую в оросительных канавах воду, проливать слезы на мелодрамах, душераздирательно разыгрываемых на освещенной восковыми свечами сцене, — таковы были развлечения, которыми довольствовалась осмотрительная буржуазия. Кроме того, времена были смутные и чреватые мятежными потрясениями, а ведь ничто так не заставляет людей дорожить уединением, уютом, простым и привычным счастьем семейного очага, как война. Мирное же время оставляет слишком много простора воображению — и это порождает безудержность в желаньях.

В свои двадцать два года Макарио еще не был знаком с богиней любви, как выражалась одна его старая тетка, бывшая некогда возлюбленной судейского чиновника.

Как раз в это время в доме напротив магазина, где служил Макарио, на четвертом этаже, поселилась дама лет сорока, одетая в траур, который, однако, лишь подчеркивал матовую белизну ее кожи, красоту ее высокой груди и делал даму еще более привлекательной. Макарио работал в конторе, помещавшейся в бельэтаже, над магазином, рядом с террасой, откуда однажды утром он и увидел эту даму, когда она, с распущенными черными вьющимися волосами, в белом пеньюаре, босая, подошла к окошку, чтобы стряхнуть платье. Макарио достаточно было беглого взгляда, чтобы с уверенностью сказать самому себе, что дама эта в свои двадцать лет, верно, была неотразима и властвовала многими сердцами: ее буйные, жесткие кудри, густые брови, резко очерченный рот, четкий орлиный профиль — все выдавало в ней натуру пылкую, с сильно развитым воображением. Поглядев на нее, он снова вернулся к своим цифрам. Вечером Макарио, по обыкновению, сидел с трубкой у окна в своей комнате, выходившей в патио; наэлектризованный июльский воздух был насыщен любовным томлением, плакала соседская скрипка, выводя мелодию народной мавританской песенки из модной тогда мелодрамы, комната, погруженная в мягкий полумрак, казалась незнакомой и таинственной, и Макарио, уже одетый по-домашнему, вдруг вспомнил о даме с черными, жесткими волосами, рассыпанными по матово-мраморным плечам; он потянулся, лениво потерся головой о спинку плетеного кресла, как трутся ласковые коты, и, зевая, подумал, что его жизнь все-таки весьма однообразна. На другой день он, продолжая с волнением думать о даме, сел за свой конторский стол у настежь открытого окна к, приковавшись взором к окнам напротив, за которыми скрывалась обладательница роскошных кудрей, делал вид, что чинит свое перо. Но никто так и не показался в окошке с зелеными рамами. У раздосадованного, огорченного Макарио работа в тот день не ладилась. Веселое солнце манило на улицу, и он думал о том, как хорошо теперь где-нибудь за городом лежать под ласковой сенью жимолости и наблюдать за порхающими над ней белыми бабочками! Однако когда он уже собирался уходить из конторы, он услышал, что в доме напротив кто-то приближается к окну; Макарио замер в ожидании черноволосой незнакомки. Но в окне появилась белокурая головка. О! Макарио тут же поспешил на террасу, вроде бы затем, чтобы очинить карандаш. Он увидел девушку лет двадцати — тоненькую, свежую, белокурую, словно сошедшую с английской гравюры: белизна ее кожи светилась прозрачностью старого фарфора, а чистая линия профиля напоминала античную медаль, — поэты-романтики, с их склонностью к живописным сравнениям, несомненно, сравнили бы ее с голубкой, горностаем, снегом и золотом.

Макарио сказал себе:

— Это, верно, ее дочь.

Мать носила траур, а на белокурой девушке было надето муслиновое платье в голубую крапинку, с кружевными рукавами и на груди повязан батистовый платок: от всего ее наряда веяло ароматом чистоты, юности, свежести, изящества и нежности.

В те времена Макарио тоже был белокур и носил небольшую бородку. Волосы у него вились, а весь его облик отличался тщедушием и нервностью, что после революции восемнадцатого века не было редкостью среди представителей третьего сословия.

Белокурая девушка заметила, что Макарио на нее смотрит, и тут же закрыла окно и задернула вышитую муслиновую занавеску. Эти занавески ведут свое начало от Гете и играют любопытную роль в любовных историях; они обнаруживают зарождение любви. Когда следят, приподняв уголок занавески, и мягко ее теребят, то это свидетельствует о проснувшемся интересе; когда же ее задергивают, прикалывают к ней цветок или она колышется, давая понять, что за ней внимательное лицо мается в нетерпеливом ожидании, — то эти старинные приметы свидетельствуют о том, что любовь уже зародилась. Занавеска медленно поднялась: белокурая девушка наблюдала за Макарио.

Мой знакомец не останавливался подробно на всех перипетиях своей истории и не рассказывал мне, как именно было завоевано его сердце. Он просто сказал, что не прошло и пяти дней, как он уже был от нее без ума. Теперь он работал вяло и небрежно, и его прежде прекрасный почерк, твердый и отчетливый, выписывал каракули, крючки и загогулины, выдававшие его любовное нетерпение. По утрам он не мог ее видеть: пронзительное июльское солнце раскаленными лучами било прямо в их окна. Лишь по вечерам занавеска отдергивалась, окошко отворялось, и девушка, нежная и юная, положив на подоконник подушечку, облокачивалась на нее, обмахиваясь веером. Веер этот очень занимал Макарио: это был круглый китайский веер, из белого шелка, с нарисованными на нем ярко-красными драконами; веер был отделан опушкой из голубых, легких и трепещущих, перьев, а его ручка из слоновой кости, с двумя золотыми кистями, была украшена прелестной перламутровой инкрустацией в персидском стиле.

Веер был великолепен, и в те времена увидеть такую вещь в руках девушки, явно небогатой и незнатной, одетой в муслиновое платье, было удивительно. Но поскольку она была белокурой, а ее мать — ярко выраженного южного типа, то Макарио, со свойственным всем влюбленным желанием все толковать положительным образом, объяснил своему любопытству: должно быть, она — дочь англичанина. Ее отец, верно, ездит по делам в Китай, Персию, Ормуз, Австралию и привозит оттуда эти дорогие экзотические игрушки… Макарио сам не понимал, отчего этот веер мандарина так его заинтересовал; но, рассказывая, он еще раз повторил, что почему-то веер в руках девушки не давал ему покоя.

Прошла еще неделя, и в один прекрасный день Макарио увидел из окна конторы, что белокурая девушка выходит из дома в сопровождении матери: он уже привык к мысли, что эта великолепная, мраморно-бледная и одетая в траур особа — мать девушки.

Макарио, подойдя к окну, наблюдал, как они перешли улицу и вошли в магазин. В его магазин! Он поспешно спустился туда, весь трепеща, с бьющимся сердцем, охваченный страстью. Дамы уже стояли у прилавка, и приказчик разворачивал перед ними черную кашемировую ткань. Макарио был взволнован до глубины души. Он сам объяснял это так:

— Поймите, мой милый, невозможно было предположить, что они покупают для себя черный кашемир.

И верно: вряд ли они нуждались в амазонках и, уж разумеется, не собирались обивать черным кашемиром мебель; мужчин в их доме явно не было, следовательно, этот визит в магазин служил лишь предлогом встретиться с ним, обменяться хоть несколькими словами, и Макарио был донельзя очарован сей любовной уловкой. На это я возразил Макарио, что на его месте меня бы насторожила подобная хитрость, поскольку она должна была предполагать весьма двусмысленное соучастие матери. Макарио ответил, что это ему даже не пришло в голову. Он просто поспешил к прилавку и выпалил не слишком находчиво:

— Да, сеньора, вы правы, этот кашемир не садится.

Блондинка подняла на него свои голубые глаза, и Макарио словно окунулся в синеву небес.

Но едва с его уст уже было готово сорваться нечто пылкое и разоблачающее его чувства, как в глубине магазина появился его дядя Франсиско в обтянутом сюртуке орехового цвета с желтыми пуговицами. Счетоводу никак не полагалось находиться за прилавком, и дядя Франсиско, строгий и педантичный, мог при всех сделать ему выговор; желая этого избежать, Макарио неторопливо направился к винтовой лестнице, ведущей в контору, и, поднимаясь по ней, услышал нежный голосок блондинки, которая негромко произнесла:

— А теперь я хотела бы посмотреть индийские платки.

Приказчик принялся искать небольшой пакет с платками, сложенными и перевязанными золотой бумажной лентой.

Макарио, воспринявший этот визит как явный признак, почти свидетельство, ответного чувства, весь день не находил себе места, одолеваемый нетерпеливой страстью. Он слонялся по комнате, не в силах ни на чем сосредоточиться, весь в наивных мечтах, и даже не присел за свой рабочий стол. За обедом он молчал и не слушал дядю Франсиско, восторгавшегося фрикадельками. Он даже не обратил внимания на свое жалованье, которое ему принесли в три часа дня, и пропустил мимо ушей и дядины наставления, и озабоченные догадки приказчиков по поводу исчезновения пакета с индийскими платками.

— А все оттого, что пускаем в магазин всякую голытьбу, — с величественной краткостью ронял дядя Франсиско. — Платки стоили двенадцать милрейсов. Занесите на мой счет.

Макарио меж тем уже сочинял блондинке пламенное письмо; однако случилось так, что на другой день, когда он вышел на террасу, темноволосая мать блондинки расположилась у окна, облокотившись о подоконник. Как раз в эту минуту по улице проходил молодой человек, приятель Макарио, который, завидев даму, остановился и, сняв соломенную шляпу, приветствовал брюнетку с лучезарной любезностью. Макарио был вне себя от радости: тем же вечером он отправился к этому приятелю и без обиняков приступил к нему с расспросами:

— Кто эта женщина, с которой ты сегодня раскланивался, та, что живет напротив нашего магазина?

— А, ты имеешь в виду дону Виласа. Красивая женщина.

— А что ты скажешь о дочери?

— О дочери?

— Ну да, такая светлая блондинка с китайским веером.

— А, ну да, это ее дочь.

— Я же тебе сказал…

— Да, и что дальше?

— Она хорошенькая.

— Хорошенькая.

— Они, мне кажется, вполне порядочные, не правда ли?

— Вполне.

— Превосходно. А ты хорошо с ними знаком?

— Знаком. Но не очень близко. Встречал их как-то в доме доны Клаудии.

— Прошу тебя, послушай…

И Макарио, открыв приятелю тайну своего разбуженного и жаждущего любви сердца, в самых чувствительных выражениях принялся умолять его во имя всего святого отыскать какой-нибудь способ, чтобы он, Макарио, смог познакомиться с этими дамами. Это оказалось нетрудным. Мать и дочь имели обыкновение по субботам бывать в доме одного очень богатого нотариуса на улице Конопатчиков; эти субботние собрания носили скромный, почти семейный характер: там пели мотеты под клавесин, играли в шарады и в фанты, как во времена доны Марии I, а в девять часов служанка подавала оршад. Прекрасно. В ближайшую субботу Макарио в синем фраке, нанковых панталонах со штрипками и атласном пунцовом галстуке уже сгибался в поклоне перед супругой нотариуса сеньорой доной Марией де Граса, сухой, угловатой особой, с крючковатым носом, в украшенном вышивкой платье; в руке она держала огромный черепаховый лорнет, а в ее седых волосах красовалось перо марабу. В углу залы, между пышными клумбами дамских туалетов, Макарио уже приметил белокурую дочь доны Виласа, в простом белом платье, юную и прелестную, в томной позе девушки с английской гравюры. Ее мать, как всегда, бледная и величественная, тихо беседовала с апоплексического вида судейским чиновником. Нотариус был человек образованный, превосходно знавший латынь и друживший с музами; его поэтические опыты появлялись в одной из тогдашних газет — «Дамская молва», ибо нотариус славился своей галантностью и сам себя в какой-то из своих красочных од именовал «оруженосцем Венеры». Поскольку вечера в доме нотариуса были посвящены изящным искусствам, то в эту субботу некий поэт должен был читать длиннющую поэму под названием «Эльмира, или Месть венецианца»!.. Тогда как раз стали входить в моду романтические подвиги. События в Греции разбудили в наших едва освобожденных от мифологического плена и склонных к романтизму душах влечение к загадочным странам Востока. Повсюду говорили о янинском паше, и поэзия с жадностью поспешила завладеть этим вновь открытым, еще не тронутым миром с его минаретами, сералями, янтарно-смуглыми султаншами, пиратами с Архипелага, покоями, украшенными узорчатой резьбой, где в ароматах благовоний дряхлые паши ласкают ручных львов. Словом, поэма вызывала неслыханный интерес, и когда в зале наконец появился ее автор с длинными волосами, унылым носом, шеей, болтавшейся в высоком вороте фрака времен Реставрации и чубуком в руке — один лишь сеньор Макарио не разделил всеобщего восторга, будучи всецело поглощен разговором с младшей Виласа. Он нежно говорил ей:

— Ну, как вам тогда понравился кашемир?

— Очень, — отвечала она чуть слышно.

И с этой минуты они почувствовали себя женихом и невестой.

А в большой зале между тем царила в высшей степени изысканная атмосфера. Макарио не смог восстановить в своем рассказе существенных исторических подробностей этого собрания. Он едва припомнил, что некий судья из Лейрии декламировал «Мадригал Лидии»: он декламировал его стоя, держа лорнет почти прижатым к листу бумаги, выставив правую ногу вперед и заложив руку за глубокий вырез белого жилета. Дамы в украшенных цветами и перьями платьях с узкими рукавами, отделанными пышными кружевными манжетами, в шелковых черных митенках, не скрывавших сияния драгоценных колец, расположившись полукругом возле чтеца, дарили его нежными улыбками, восторженно перешептывались, восклицали что-то лестное, разражались почтительным смешком — и все это под мягкое шуршание усыпанных блестками вееров. «Прелестно, не правда ли, прелестно», — слышалось то тут, то там, и судья, играя лорнетом, раскланивался, обнажая в улыбке гнилые зубы.

Затем бесподобная дона Жеронима да Пьедад-и-Санди с манерным волнением уселась за клавесин и гнусавым голосом пропела старинную арию Сюлли:

О Рикардо, о мой король,

Покинули все тебя… —

что вынудило непримиримого Гауденсио, сторонника демократии двадцатого года и поклонника Робеспьера, мстительно проворчать возле самого уха Макарио:

— Короли!.. Гадюки!..

Сменивший дону Жерониму каноник Сааведра спел пернамбукскую песенку, модную во времена Жоана VI: «Милые девицы, милые девицы». Словом, вечер шел своим чередом: поэтический, благопристойно-вялый, просвещенный, изысканный и всецело отданный музам.

Восемь дней спустя, в воскресенье, Макарио был принят в доме доны Виласа. Она сказала, приглашая его:

— Я надеюсь, что сеньор почтит своим посещением нашу хижину.

Сидевший подле нее апоплексического вида судейский чиновник пылко возразил:

— Хижина?! Скажите лучше — дворец, очаровательнейшая!

В числе гостей доны Виласа были: тот самый приятель Макарио, носивший соломенную шляпу, древний старик — рыцарь мальтийского ордена, — хромоногий, глухой и уже почти выживший из ума, бенефициант кафедрального собора, знаменитый своим дискантом, и сестры Илариа, родственницы доны Виласа, старшая из которых в свое время служила гувернанткой в доме одной знатной сеньоры и присутствовала на том бое быков, устроенном знатным семейством Салватерра, во время которого погиб граф дос Аркос. Она никогда не уставала описывать все красочные подробности того незабываемого дня: самого графа дос Аркос с бритым лицом и алым атласным бантом в косичке; сонет, с которым обратился к графу тощий, кормившийся при одном богатом семействе поэт: его поэтический пыл заставил даже попятиться вороного графского коня, покрытого на испанский манер чепраком, с вышитыми серебром графскими гербами. Далее дона Илариа описывала, как в эту торжественную минуту некий монах-францисканец упал с высокой ограды, чем заставил всех придворных покатиться со смеху, а графиня да Паволиде, так та, забывшись, даже уперла руки в боки. И тут появился сеньор дон Жозе I, в алом бархатном, расшитом золотом наряде: опершись с край носилок, он поигрывал инкрустированной табакеркой, а сзади виднелись неподвижные фигуры лекаря Лоуренсо и монаха — королевского духовника. Площадь пестрела народом; присутствовали все члены семейства Салватерра, окрестные дворяне, нищие со всей округи, монахи, челядь, — какими восторженными воплями разразилась толпа, коленопреклоненно приветствуя короля: «Да здравствует король, наш повелитель!» И король, усевшись, принялся лакомиться сластями, которые стоявший за ним слуга доставал из бархатной сумки. А когда случилось это несчастье с графом дос Аркос и все дамы лежали без чувств и сам король, поникнув головой, рукой бил по перилам балкона, что-то крича в растерянности, а духовник семейства дос Аркос спешил дать последнее напутствие умирающему, — она, дона Илариа, оцепенела от ужаса. Бычий рев смешивался в ее ушах с громкими криками и истерическими рыданиями женщин, как вдруг она увидела старца в черном бархате, с обнаженной шпагой в руке, который, с гневными воплями вырываясь из рук кавалеров и дам, пытавшихся его удержать, устремлялся к арене. «Это — отец графа!» — пронеслось в толпе. И тогда дока Илариа без чувств упала на руки подхватившему ее священнику. Очнулась она неподалеку от площади; у дверей дома стояла запряженная мулами королевская карета с форейторами, на форейторах были шляпы с перьями, а мулы увешаны бубенцами; впереди — конная королевская гвардия. В карете, забившись в угол, заслоненный духовником, сидел бледный король и лихорадочно нюхал табак, а напротив него, опираясь на высокую трость, сидел крепкий, широкоплечий маркиз де Помбал и, хмурясь, что-то неторопливо и вкрадчиво говорил королю. Но тут королевские гвардейцы дали лошадям шпоры, форейторы защелкали бичами и карета с места взяла в галоп, провожаемая криками толпы: «Да здравствует король, наш повелитель!» Колокол дворцовой капеллы звонил по покойнику: король оказывал последнюю почесть графу дос Аркос.

Когда дона Илариа, вздыхая, закончила свой рассказ о горестных событиях давно минувших дней, приступили к игре. Удивительно, что Макарио никак не мог припомнить, в какую именно игру он играл в этот столь радостный для него вечер. Он вспоминал только, что сидел подле младшей Виласа (которую звали Луиза), что не мог наглядеться на ее нежную, порозовевшую от падавшего на нее света кожу, на ее мягкие, изящные маленькие ручки с ногтями, превосходившими гладкостью дьеппский мрамор. Помнил он также и об одном странном случае, который зародил в нем с того самого дня великую неприязнь к священнику кафедрального собора. Макарио сидел за столом рядом с Луизой: она вся повернулась к нему, подперев одной рукой свою милую белокурую головку, а другую руку уронив на колени. Напротив них сидел бенефициант в черной шапочке, очках на кончике острого носа, с иссиня-черной густой бородкой и огромными ушами, уродливыми, заросшими волосами, торчавшими по обе стороны его черепа, словно распахнутые дверцы. Когда кончили партию и Макарио должен был расплатиться с рыцарем мальтийского ордена, сидевшим рядом с бенефициатом, он вытащил из кармана золотую монету, и покуда сгорбленный и подслеповатый рыцарь подсчитывал свой выигрыш на рубашке карты, Макарио болтал с Луизой, катая золотую монету по зеленому сукну. Новенькая монета сверкала и лучилась, катаясь по столу, и ослепляла взор, подобно снегу на солнце. Луиза улыбалась, глядя на сверкавшую монету, а Макарио чудилось, что сами небеса, их чистота, аромат цветов и девственность звезд заключены в этой ясной, слегка рассеянной, отрешенно-ангельской улыбке, с которой Луиза наблюдала за блеском катившейся новенькой золотой монеты. Но монета, докатившись до края стола, вдруг упала в сторону Луизиных колен и исчезла, причем не слышно было, чтобы она стукнулась об пол. Бенефициант с готовностью склонился в поисках упавшей монеты; Макарио, отодвинув стул, осмотрел пол под столом: мать Луизы светила ему, а Луиза, встав со стула, несколько раз встряхнула подол своего муслинового платья. Монета исчезла.

— Чудно, — проговорил приятель Макарио, тот, что носил соломенную шляпу, — я не слышал, чтобы она ударилась об пол.

— Я — тоже, и я — тоже, — раздались голоса.

Бенефициант, согнувшись в три погибели, продолжал упорно искать, а младшая из сестер Илариа взывала к святому Антонию, прося его возвратить монету.

— У нас в полу нет никаких щелей, — заметила мать Луизы.

— Как в воду канула! — проворчал бенефициант.

Макарио поспешил рассыпаться в подходящих к случаю уверениях:

— Ради бога! Все это не стоит такого беспокойства. Отыщется завтра. Сделайте милость! Бог с ней! Сеньорита Луиза! Ради бога! Все это пустяки…

Но, говоря все это, он про себя был уверен, что монета украдена, и решил, что украл ее бенефициант. Монета, верно, бесшумно подкатилась к его ногам, и бенефициант тут же наступил на нее своим огромным, подбитым гвоздями, священным башмаком, а потом незаметно, быстрым и ловким движением, вытащил ее оттуда и припрятал. Когда они вместе выходили из дома доны Виласа, бенефициант, укутанный в камлотовый плащ, обратился к Макарио:

— Видали, как в воду канула! Недурно вас разыграли!

— Вы так думаете, сеньор бенефициант? — Макарио даже остановился, изумленный столь наглым бесстыдством.

— А как же? Разумеется! А вы как полагаете? Семь милрейсов! У вас что, денег куры не клюют? Я просто взбешен!

Хладнокровное притворство бенефицианта было столь отвратительно, что Макарио ничего не ответил ему. А тот продолжал:

— Вы завтра же пошлите к доне Виласа узнать, не нашлась ли монета, завтра же утром. Черт побери! Пусть бог меня простит! Черт побери! Не может монета вот так взять и пропасть. Хороши шутки!

Макарио еле сдержался, чтобы не ударить наглеца.

Дойдя до сего места в своем рассказе, Макарио произнес особенно прочувствованным тоном:

— Так вот, друг мой, дабы не утомлять вас, скажу, что я решил жениться на Луизе.

— А монета?

— Я о ней и не вспомнил! Разве мог я думать о таких вещах, когда я решил жениться на Луизе!

II

Макарио далее поведал мне о том, что еще более укрепило его в его и без того твердых и неотступных намерениях. О поцелуе. Но об этом поцелуе, чистом и целомудренном, я умолчу, хотя бы потому, что единственным его свидетелем был образ пресвятой девы в черной деревянной рамке, который висел в небольшом зальце, выходившем на лестницу… Поцелуй мимолетный, едва ощутимый, почти воздушный. Но этого было довольно, чтобы Макарио», будучи нрава строгого и благородного, счел себя обязанным жениться на Луизе и быть ей навеки верным и преданным мужем. Он поклялся ей в этом, и отныне занавески на окнах Луизиного дома стали его судьбой, целью его жизни и смыслом его трудов. Но с этой минуты вся его история приобрела возвышенно-драматический и прискорбный характер.

Макарио подробно описал мне нрав и облик своего дяди Франсиско: его могучую фигуру, золотые очки, седую, словно приклеенную к подбородку, бороду, нервный тик, подергивавший крыло его носа, суровый голос, мрачную и величественную невозмутимость, властную и деспотическую приверженность старым традициям и телеграфную краткость его речей.

Когда Макарио, в ближайшее же утро, за завтраком, неожиданно и без всяких обиняков выпалил: «Прошу вашего разрешения вступить в брак», — дядя Франсиско, который в эту минуту клал сахар в свой кофе, не проронил ни слова и принялся размешивать сахар ложечкой, неторопливым, величественным и угрожающим движением; затем он выпил кофе, громко отхлебывая его с блюдца, снял с шеи салфетку, сложил ее, очинил ножом зубочистку, запустил ее в рот и поднялся из-за стола. И только уже выходя из столовой, он остановился в дверях и, обернувшись к Макарио, стоявшему возле стола, сухо ответил:

— Нет.

— Но я вас прошу, дядя Франсиско!

— Нет.

— Но послушайте, дядя Франсиско…

— Я сказал: нет.

Макарио возмутился:

— Тогда я женюсь без разрешения.

— Будешь выгнан из дома.

— Я сам уйду. Не сомневайтесь.

— Сегодня же.

— Сегодня.

Дядя Франсиско, уже захлопывая за собой дверь, вдруг окликнул Макарио, который, весь красный от злости, стоял у окна, царапая оконное стекло.

Услышав дядин оклик, он обернулся к нему с надеждой.

— Подай-ка мне мою табакерку, — сказал дядя Франсиско.

Он забыл свою табакерку! Видно, тоже был взволнован…

— Дядя Франсиско… — снова начал Макарио.

— Довольно. Сегодня двенадцатое. Жалованье получишь за весь месяц. Уходи.

Прежняя система воспитания нередко приводила к таким несообразностям. Дядя обошелся с ним жестоко и неразумно. Макарио настаивал, что это было именно так.

В тот же вечер Макарио перебрался в гостиницу на площади Фигейра: шесть семимилрейсовых монет, чемодан с бельем и любовь к Луизе — вот все, чем он тогда владел. Однако он не испытывал страха перед будущим: пусть судьба грозит ему бедностью, но ведь у него есть связи и знакомства в мире коммерции. Его знают с самой лучшей стороны: за него и его добросовестность, и добрая слава их старого торгового дома и семьи, его собственные коммерческие таланты, прекрасный почерк, — все это почтительно распахнет перед ним настежь двери контор. На следующее утро он в радужном настроении отправился в магазин Фалейро, с незапамятных времен имеющего дела с их торговым домом.

— Я бы с превеликим удовольствием взял вас, друг мой, — сказал ему Фалейро. — Если б я мог! Но тогда я буду вынужден поссориться с вашим дядюшкой, а мы с ним дружны больше двух десятков лет. Он уже объявил мне об этом. А дружба — вы сами понимаете… Тут я бессилен… Сочувствую вам, но…

И все, к кому обращался Макарио, дорожили деловыми связями с их домом и боялись ссориться с его дядюшкой, старым другом на протяжении вот уже двух десятков лет.

И все сочувствовали ему, но…

Тогда Макарио стал обходить торговцев, чьи магазины открылись недавно: они не были связаны ни с их торговым домом, ни с их семьей; в большинстве случаев это были иностранцы, и он надеялся, что здесь ему не станут говорить о двадцатилетней дружбе с его дядюшкой. Но, увы, здесь Макарио никому не был известен и, следовательно, не были известны ни его доброе имя, ни его способности. Владельцы магазинов, куда он обращался, наводили о нем справки и узнавали, что он был выгнан своим дядей из-за блондинки в муслиновом платье. Эти сведения не располагали их в пользу Макарио. В торговле не любят сентиментальных счетоводов. Макарио начал терять надежду. Он обходил магазин за магазином, просил, умолял, а деньги у него между тем таяли.

Он переехал в самый дешевый номер и упорно продолжал искать место. Увы, его замкнутый, застенчивый нрав не приобрел ему друзей, и теперь Макарио был одинок и лишен дружеской поддержки. Он чувствовал себя словно в бескрайней пустыне.

Деньги у него кончились, и мало-помалу Макарио вступил на тот классический путь постепенного обнищания, которое имеет свою роковую и твердую последовательность: сначала он все заложил, потом — все продал. Часы, кольца, синий фрак, редингот — все понемногу унесла, спрятав под шалью, худая астматическая старуха.

Все же по вечерам Макарио навещал Луизу в полутемной маленькой зале, выходившей на лестничную площадку; она освещалась лишь горевшим над столом ночником, и он так был счастлив, сидя невинно в полутьме, рядом с Луизой на краешке старого плетеного канапе. Днем он не мог с ней видеться: он ходил в заношенном белье и сбитых сапогах и стыдился обнаружить перед Луизой, всегда такой нежной и ослепительной, в наглаженном батистовом платье, свою жалкую бедность. А вечером скупой и милосердный свет помогал ему открывать Луизе все возраставшую любовь и скрывать от нее неприглядную действительность. Судя по словам Макарио, Луиза отличалась нравом довольно своеобразным: характер ее походил на цвет ее волос — он тоже был белокурым, если белокурость непременно связывать с бледностью и томностью; она больше молчала, но почти всегда улыбалась, показывая беленькие зубки, и на все сказанное обычно отвечала: «Да, именно так», — будучи крайне невозмутимой, почти равнодушной и всегда готовой согласиться со всем, что ей говорят. По всей вероятности, она любила Макарио, но любила лишь в той мере, каковая отпущена природой таким слабым, апатичным и безликим натурам. Покорная, словно льняная кудель, она безропотно просиживала вечера с Макарио, хотя порой ее, надо думать, одолевала сонливость.

Впрочем, как-то раз Макарио застал ее в волнении: она была в накинутой наспех шали и торопилась уйти, со страхом поглядывая на дверь, ведущую в другие комнаты.

— Мама за мной следит, — сказала она.

И объяснила, что мать, верно, что-то заподозрила, бранит ее и обходится с ней сурово: не иначе, как проведала про их тайный сговор.

— Почему ты не хочешь попросить у мамы моей руки?

— Но, дорогая, как я могу! Я же еще не нашел места. Подожди. Ну, может быть, всего какой-нибудь месяц. У меня как раз кое-что уже есть на примете. А иначе мы же с голоду умрем.

Луиза молчала, скручивая конец шали и опустив глаза.

— Но теперь, пока я не подам тебе знак из окна, не поднимайся сюда…

Макарио, не ожидавший такого приговора, разразился слезами, жгучими и безутешными.

— Т-сс! — успокаивала его Луиза. — Не плачь так громко!..

Расставшись с ней, Макарио весь вечер бродил без цели по улицам, пытаясь лихорадочной ходьбой заглушить свою боль, дрожа в своем коротком сюртуке на холодном январском ветру. Всю ночь он не сомкнул глаз и наутро, стремительно ворвавшись в комнату дяди Франсиско, проговорил отрывисто и сухо:

— Вот все, что у меня осталось, — и он показал ему три крузадо. — Из одежды — тоже нет ничего. Я все продал. Еще немного, и я умру с голоду.

Дядя Франсиско, с повязанным на голове индийским платком, брился у окна; он повернулся к нему и, водрузив на нос очки, пристально посмотрел на племянника:

— Твой стол никем не занят. Оставайся. — И он закончил с неумолимым жестом: — Но неженатым.

— Дядя Франсиско, выслушайте меня!..

— Я сказал: неженатым, — повторил дядя Франсиско, правя лезвие бритвы о кожаный ремень.

— Но я не могу.

— Тогда — вон отсюда!

Макарио, оглушенный, вышел. Добравшись до гостиницы, он бросился на постель и, нарыдавшись, уснул. Вечерело, когда он снова очутился на улице, не понимая, куда и зачем идет. Он был весь словно выжатый лимон. Сидеть в комнате ему было невмоготу.

Вдруг чей-то голос окликнул его из лавки:

— Эй, Макарио!

Это был его приятель, носивший соломенную шляпу, он бросился к Макарио с недоуменными объятиями:

— Черт побери! Где ты пропадаешь? Я с утра тебя ищу!

И он рассказал Макарио, что только что вернулся из провинции, узнал о его злоключениях и может ему кое-что предложить.

— Согласен?

— На все.

Выяснилось, что один торговый дом ищет умелого, предприимчивого, с твердым характером служащего для трудной, но хорошо оплачиваемой разъездной работы на островах Зеленого Мыса.

— Я еду! — воскликнул Макарио. — Еду. Завтра же!

Он послал записку Луизе, умоляя ее о прощальном свидании: сколь тяжкой рисовалась ему минута, когда он вынужден будет разомкнуть ее пылкие и отчаянные объятия… Свидание состоялось. Луиза куталась в шаль и дрожала от холода. Макарио плакал. Она же со своей всегдашней вялой ласковостью блондинки сказала:

— Ты хорошо делаешь, что едешь. Может быть, тебе удастся там заработать.

На следующее утро Макарио уехал.

Ему пришлось изведать томительное путешествие по неприветливому океану, нескончаемые приступы морской болезни в душной каюте, суровые ветры заморских колоний, деспотическую грубость богатых фазендейро, унизительную тяжесть тюков с образцами товаров, тоску разлуки, поездки на плантации и унылые путешествия долгими днями и беспросветными ночами по лениво текущим рекам, от которых тянуло запахом смерти.

Он возвратился.

В тот же день он увидел Луизу: еще более свежая, белокурая, невозмутимая, она, облокотившись на подоконник, поигрывала своим китайским веером. На другое утро он, обуреваемый нетерпением, явился к доне Виласа просить руки ее дочери. Он заработал много денег, и дона Виласа встретила его дружескими объятиями и радостными восклицаниями. Было решено, что свадьба состоится через год.

— Но почему? — спросил я у Макарио.

Он объяснил мне, что деньги, заработанные им на островах Зеленого Мыса, не могли обеспечить их будущей семейной жизни: их следовало вложить в дело. Используя прочные деловые связи, приобретенные им за время работы на Зеленом Мысе, он должен был потрудиться, не жалея сил, хотя бы еще год и уж тогда мог без боязни обзаводиться семьей.

Воодушевляемый любовью, Макарио работал как вол. Поднимался с рассветом, перекусывал наспех, не позволял себе тратить времени на разговоры. К вечеру он шел навестить Луизу и снова возвращался к тяжкому труду, словно скупой к сундуку с золотом. Он возмужал, окреп, посуровел и огрубел: работая и головой и мускулами, он жил в каком-то урагане цифр. Иногда в его лавку залетной птичкой впархивала Луиза; каждый ее мимолетный визит наполнял его радостью, придавал ему сил, вознаграждал за целый месяц изнурительной работы.

В это время его приятель, носивший соломенную шляпу, обратился к нему с просьбой быть его поручителем на большую сумму, которую он собирался взять в кредит для того, чтобы открыть лавку скобяных товаров. Макарио, имевший уже солидную репутацию в торговых кругах, с готовностью согласился. Ведь приятель тогда просто спас его этой работой на островах Зеленого Мыса. До свадьбы Макарио с Луизой оставалось всего два месяца. При мысли об этом лицо Макарио снова разгоралось лихорадочным румянцем нетерпеливого ожидания. Он уже поговаривал об оглашении. Но его приятель, носивший соломенную шляпу, неожиданно исчез вместе с женой какого-то прапорщика. Никакой лавки у него не оказалось; разобраться во всей этой запутанной и прискорбной истории было невозможно. Ясно было только одно: Макарио за него поручился и должен возвратить взятые в кредит деньги. Когда Макарио узнал об этом, он побледнел и сказал:

— Я продам свою лавку и заплачу.

Он так и сделал и очутился вновь в столь же бедственном положении, как и тогда, когда его злополучный приятель предложил ему поехать на острова Зеленого Мыса. Однако событие получило широкую огласку, и поскольку честь Макарио была полностью восстановлена, торговый дом Перес и Ко, который посылал его на острова Зеленого Мыса, вновь предложил ему поехать туда, чтобы поправить дела.

— Еще раз отправиться на острова Зеленого Мыса?

— И еще раз хорошо заработать, ведь вы работаете как дьявол! — уговаривал его сеньор Элеутерио Перес.

Макарио не в силах был сдержать слез, видя себя вновь обреченным на нищету и одиночество. Он потерял все; все, что он заработал, испарилось, исчезло; и нужно было, запасшись терпением, начинать жизнь сначала, вновь претерпевать нескончаемые невзгоды в колониях, вновь содрогаться от отчаяния и работать до седьмого пота! А Луиза! Макарио принялся писать ей письмо, но, написав, разорвал его. Он хотел видеть ее; подойдя к Луизиному дому, он взглянул на их окна: в окнах горел свет. Макарио стал подниматься по лестнице, но вдруг его охватила тоска, ему было мучительно стыдно признаться в своем крушении, его била дрожь при мысли о разлуке с Луизой, он был в ужасе от того, что может ее потерять, что она может отказать ему или усомниться в нем! Захочет ли она еще ждать? Он не в силах был говорить с ней, объяснять, умолять; бесшумно спустившись по лестнице, он вышел на улицу. Был уже поздний вечер. Макарио брел по городу, озаренному безмятежной, тихой луной. Брел наугад. Вдруг из освещенного окна раздались звуки скрипки: кто-то играл мавританскую народную песенку. И Макарио вспомнил, как он познакомился с Луизой, как тогда ласково сияло солнце, вспомнил Луизино муслиновое платье в голубую крапинку. Незаметно для себя он снова вышел на улицу, где жила Луиза и где был магазин его дяди, и ему захотелось подойти к своему прежнему дому. Окно конторы было закрыто. Сколько раз он смотрел оттуда на Луизу, на легкие взмахи ее китайского веера! В окне второго этажа в дядиной комнате горел свет. Макарио отошел подальше и разглядел прислонившуюся к стеклу фигуру: это был дядя Франсиско. И Макарио с тоской подумал о своей прошлой жизни, уединенной, простой и тихой. Он представил себе свою бывшую комнату, старый письменный стол с серебряными замками, портрет матери, висевший на спинке кровати, столовую и в ней потемневший от времени старый буфет, большой кувшин для воды, у которого была ручка в виде разъяренной змеи. Что-то словно толкнуло его, и он постучал в дверь дядиного дома. Потом еще раз. Окно отворилось, и голос дяди спросил:

— Кто там?

— Это я, дядя Франсиско, я. Я пришел с вами проститься.

Окно закрылось, и через минуту, скрежеща засовами, дверь отворилась. В руке дядя Франсиско держал масляную лампу. Макарио увидел, что он похудел и постарел. Он поцеловал дядину руку.

— Поднимись, — сказал ему дядя.

Макарио, держась за перила, молча пошел за ним.

Войдя в комнату, дядя Франсиско поставил лампу на длинный дубовый стол и смотрел на Макарио, опустив руки в карманы.

Тот молчал и теребил бородку.

— Что тебе нужно? — вдруг закричал дядя.

— Я пришел попрощаться с вами: я снова уезжаю на острова Зеленого Мыса.

— Счастливого пути.

И дядя Франсиско, повернувшись к племяннику спиной, подошел к окну и принялся барабанить пальцами по стеклу.

Макарио постоял немного, потом, в отчаянии, сделал шаг к двери.

— Куда ты, безрассудная твоя голова? — остановил его дядя Франсиско.

— Я пойду.

— Сядь!

И дядя, в волнении шагая по комнате, стал громко восклицать:

— Твой приятель — негодяй! Скобяная лавка! Лучше ничего не придумал! Но ты — порядочный. Неразумный, но — порядочный. Сядь! Приятель твой — негодяй. А ты — порядочный! Ты был на островах Зеленого Мыса! Я знаю! Ты все уплатил! Разумеется! И это мне известно! Завтра же изволь занять свое место за конторским столом! Я распорядился починить твой плетеный стул. И на всех накладных изволь указывать: «Торговый дом Макарио и Племянник». И женись. Женись и будь счастлив! Я дам тебе денег. Понадобятся белье и обстановка. Я дам тебе денег. Все расходы за мой счет. Постель тебе приготовлена.

Макарио, растерянный, сияющий, со слезами на глазах хотел обнять дядю.

— Хорошо, хорошо. Прощай.

Макарио пошел к двери.

— Вот дурачок, ты что, не собираешься ночевать в своем доме?

И дядя, подойдя к маленькому шкафчику, вынул оттуда желе, блюдечко с вареньем, бутылку старого портвейна и бисквиты.

— Поешь.

И он, присев рядом с Макарио, снова ласково назвал его дурачком, и слеза скатилась по его морщинистой щеке.

Свадьба должна была состояться через месяц. Луиза начала хлопотать о приданом.

Макарио был весь переполнен любовью и радостью. Вся его дальнейшая жизнь представлялась ему благодатной, прекрасной, безоблачно счастливой. Он почти не расставался со своей невестой, и однажды, сопровождая ее в магазины, где она делала предсвадебные покупки, он тоже решил купить ей какой-нибудь подарок. Мать Луизы замешкалась у модистки на втором этаже дома на улице Ювелиров, а Макарио с Луизой, весело смеясь, спустились к ювелиру, чья лавка помещалась в том же доме, внизу.

День был зимний, ясный, прозрачный и холодный под бездонными, темно-голубыми, излучавшими надежду небесами.

— Что за прекрасный день! — воскликнул Макарио.

И, взяв невесту под руку, потянул ее вперед.

— Послушай! — воспротивилась Луиза. — Нас могут увидеть вот так, вдвоем…

— Ну и пусть, посмотри, как хорошо!

— Нет, нет…

И Луиза тихо скользнула в лавку ювелира. Там их встретил приказчик, смуглый и длинноволосый.

— Покажите нам кольца, — попросил его Макарио.

— С камнями, — добавила Луиза. — Кольца с камнями — и самые красивые.

— Да, да, с камнями, — подтвердил жених. — С аметистом или гранатом. Словом, самые лучшие.

Луиза между тем принялась разглядывать витрины, где на синем бархате были разложены усыпанные драгоценными камнями браслеты, золотые цепочки, ожерелья из камней, кольца с камнями и обручальные кольца, тонкие, как узы любви, и всякие прочие сверкающие образцы высокого ювелирного искусства.

— Посмотри, Луиза, — позвал Макарио.

На другом конце прилавка приказчик выложил на стекло витрины россыпь золотых колец, резных, с камнями, украшенных цветной эмалью; и Луиза стала перебирать их и, вертя кончиками пальцев, рассматривала, восклицая:

— Это некрасивое… А это тяжелое… А это — велико…

— Посмотри вот это, — Макарио показал ей на кольцо с маленькими жемчужинками.

— Какая прелесть, — воскликнула она. — Очень красивое кольцо.

— Давай-ка примерим, — сказал Макарио и, взяв руку невесты, с нежностью, не спеша, надел ей на палец кольцо, и Луиза засмеялась, показав свои белоснежные зубки.

— Но оно велико, — заметил Макарио, — как жаль!

— Можно сузить, если пожелаете. Оставьте размер, завтра будет готово.

— Прекрасно, — согласился Макарио, — я прошу вас, сеньор. Уж очень красивое колечко. Не правда ли? И жемчужины такие чистые, ровные, одна к одной. Прелестное кольцо. А эти серьги? — Макарио направился к витрине в конце прилавка. — Сколько стоят вот эти серьги с жемчугом?

— Десять золотых, — ответил приказчик.

Луиза все еще продолжала рассматривать кольцэ: примеряя их на все пальцы, перерывая всю эту сверкающую драгоценную груду.

Но вдруг приказчик сильно побледнел и вперил взгляд в Луизу, нервно поглаживая рукой лицо.

— Хорошо, — повторил Макарио, подходя к приказчику, — значит, завтра кольцо будет готово. В котором часу?

Приказчик, ничего не отвечая, перевел пристальный взор на Макарио.

— В котором часу? — переспросил Макарио.

— В двенадцать.

— Прекрасно. До свидания.

Они направились к выходу. Подол Луизиного голубого платья, волочась, волновался в такт ее шагам, а ее маленькие ручки прятались в белой муфте.

— Простите, — внезапно остановил их приказчик.

Макарио обернулся.

— Сеньор не заплатил…

Макарио удивленно взглянул на него.

— Разумеется. Завтра я приду за кольцом, тогда и заплачу.

— Простите, — настаивал приказчик, — но за другое…

— Какое другое? — воскликнул изумленный Макарио, возвращаясь к прилавку.

— Эта сеньора знает какое, — сказал приказчик, — сеньора знает…

Макарио растерянно вытащил бумажник.

— Простите, вы имеете, верно, в виду какую-то давнюю покупку?..

Но приказчик, указав на груду колец, ответил:

— Нет, мой дорогой сеньор, это не давняя покупка. Сеньора взяла отсюда кольцо с двумя бриллиантами.

— Я! — воскликнула Луиза негромко, вся залившись краской.

— Что это? О чем вы говорите?

Макарио побледнел и изменился в лице: стиснув зубы, он с гневом уставился на приказчика.

Тогда тот медленно произнес:

— Эта сеньора взяла отсюда кольцо.

Макарио, остолбенев, не сводил с приказчика глаз.

— Кольцо с двумя бриллиантами, — повторил приказчик, — я очень хорошо это видел.

От волнения приказчик стал заикаться и, все больше возбуждаясь, продолжал:

— Я не знаю, кто такая эта сеньора. Но она взяла кольцо. Взяла отсюда…

Макарио не помня себя схватил его за руку и, повернувшись к Луизе, бледный, с каплями пота на лбу, выдавил с трудом:

— Луиза, скажи…

Голос его прервался.

— Я… — бледнея и дрожа, пробормотала она, и черты ее лица исказились от волнения и страха.

Белая муфта Луизы упала на пол.

Макарио подскочил к невесте и, вцепившись ей в запястье, не отрывал от нее взора: выражение лица его было таким повелительным и непреклонным, что Луиза, вне себя от ужаса, быстрым движением сунула руку в карман и вытащила кольцо.

— Пощади меня! — взмолилась она, вся сжавшись.

Макарио отпустил ее руку и, не размыкая побелевших губ, продолжал смотреть на нее так, словно видел ее впервые; потом внезапно, одернув на себе сюртук, проговорил, обращаясь к приказчику:

— Вы правы. Какая рассеянность… Разумеется, сеньора просто забыла. Кольцо… Да, да, сеньор, разумеется… Вы очень любезны. Возьми, милая, возьми… Впрочем, подожди, сеньор тебе завернет. Сколько оно стоит?

Он вынул из бумажника деньги и расплатился.

Потом поднял с пола Луизину муфту, мягко встряхнул ее, вытер платком губы, предложил Луизе руку и, повторяя приказчику: «Простите, простите», — повлек ее за собой, безучастную, скованную ужасом, полумертвую.

Они вышли на залитую солнцем улицу: под щелканье бичей катились навстречу друг другу кареты, улыбались поглощенные приятной беседой прохожие, раздавались веселые выкрики торговцев, какой-то кавалер в замшевых панталонах вел под уздцы свою украшенную розочками лошадь, — шумное, праздничное оживление царило на улице под яркими лучами солнца.

Макарио шел, ничего не видя и не замечая, словно во сне. Дойдя до угла, он остановился. Рука Луизы опиралась на его руку, и он смотрел на эту прелестную мраморную ручку с нежными голубыми жилками и тонкими ласковыми пальцами, на правую руку той, что была его невестой! Глаза его скользнули по театральной афише, объявляющей о спектакле «Палафокс в Сарагосе».

Макарио внезапно освободился от Луизиной руки и тихо проронил:

— Уходи!

— Выслушай меня! — взмолилась она, не поднимая головы.

— Уходи! — и добавил глухо и жестко: — Уходи! Или я закричу, и тебя схватят и посадят в тюрьму. Уходи.

— Выслушай меня, ради Христа!

— Уходи! — И Макарио поднял сжатую в кулак руку.

— Ради бога, не бей меня здесь! — прошептала она, задыхаясь.

— Уходи. На нас смотрят. Не плачь. Видишь, на нас смотрят. Уходи!

И, подойдя к ней почти вплотную, Макарио тихо произнес:

— Ты — воровка!

Потом, повернувшись к ней спиной, медленно пошел прочь, волоча трость по земле.

Отойдя довольно далеко, он обернулся, но едва различил в толпе ее голубое платье.

В тот же день Макарио уехал в провинцию и никогда больше ничего не слыхал о юной блондинке.

ПОЭТ-ЛИРИК[8]

Это безыскусная и печальная, без громких слов и без прикрас, история поэта Коррискосо. Из всех известных мне поэтов-лириков он, бесспорно, самый несчастный. Я познакомился с ним в Лондоне, в Чаринг-Кросской гостинице, морозным декабрьским утром. Я приехал с континента, обессиленный двухчасовым путешествием через Ла-Манш… Ах, что это за море! А ведь дул всего-навсего свежий норд-вест, но там, на юте, под клеенчатым плащом, которым один моряк накрыл меня, как накрывают мертвое тело, он показался мне, иссеченному снегом и волнами, угнетенному этим бурным мраком, который пароход разрывал толчками и грохотом, тайфуном Китайских морей…

Едва войдя в гостиницу, сонный и замерзший, я ринулся к широкому камину перистиля и там и остался, наслаждаясь теплым покоем, в котором застыл зал, и блаженно уставившись в чудесные ярко-красные угли… Тут-то я и увидел эту тонкую длинную фигуру, уже во фраке и в белом галстуке; стоя по другую сторону камина с молчаливой грустью задумавшегося аиста, он тоже смотрел на пылающий огонь, держа в руках салфетку. Но в это время портье прикатил мой багаж, и я пошел зарегистрироваться в бюро. Служащая, суровая блондинка с античным профилем со стершейся медали, положила свой crochet[9] рядом с чашкой чая, ласково погладила свои белокурые бандо, правильно записала мое имя, оттопырив пальчик, чтобы ярче заиграл ее бриллиант, и я начал подниматься по широкой лестнице, как вдруг тощая роковая фигура согнулась в поклоне и прошептала по-английски, отделяя один слог от другого:

— Завтрак, который полагается здесь в семь часов, уже подан…

Но мне не нужен был завтрак, который полагается здесь в семь часов. Я пошел спать.

Попозже, уже отдохнувший, свежий после ванны, я спустился в ресторан ко второму завтраку и тотчас увидел эту худую и грустную личность, печально сидящую у широкого окна. Скупо освещенный зал был пуст; камины пылали; а за окном, в воскресной тиши, с бледного, тусклого неба падал на молчаливые улицы бесконечный снег. Я едва различал спину этого человека, но в его худой, чуть сгорбленной фигуре было столь явное выражение уныния, что я заинтересовался ею. Его длинные волосы тенора, ниспадавшие на воротник фрака, обличали в нем южанина; весь он зябкий и хрупкий съеживался при виде этих крыш, покрытых снегом, от ощущения этой мертвой, белой тишины… Я окликнул его. Когда он обернулся, его физиономия, которую накануне я едва разглядел, произвела на меня впечатление: у него было длинное, грустное, некрасивое, очень смуглое лицо с еврейским носом, с короткой курчавой бородой — бородой Христа с картины романтической школы; голова у него была из тех, которые, если не ошибаюсь, в изящной словесности именуются «главами»: она была широкой и блестела. Его запавшие блуждающие глаза смотрели с мечтательной нерешительностью человека, плавающего в теплой воде… А как он был худ! Его короткие панталоны обвивались при ходьбе вокруг ног, как вокруг флагштока; на фраке образовались складки, как на широкой тунике; длинные и острые полы выглядели до боли смехотворно. Не глядя на меня, он с покорной скукой принял заказ и потащился к comptoir[10], за которой метрдотель читал Библию, провел блуждающей и скорбной рукой по лбу и сказал ему глухим голосом:

— Номер триста семь. Две отбивные котлеты. Чай…

Метрдотель отложил Библию, записал заказ, и я сел за столик и раскрыл томик Теннисона, который захватил с собой к завтраку, ибо — кажется, я уже говорил вам об этом — было воскресенье, — день, когда нет ни газет, ни свежего хлеба. Над немым городом шел снег. За одним из столов, в отдалении, сложив руки на животе и открыв рот, дремал какой-то старик с красным лицом и совсем белыми волосами и бакенбардами, в пенсне, съехавшем на кончик носа. И только один-единственный звук доносился с улицы, один-единственный стонущий голос, к тому же заглушаемый снегом, один-единственный умоляющий голос, на все лады распевавший псалом на противоположном углу… Лондонское воскресенье!

Этот худой принес мне завтрак, и едва он приблизился с чайным сервизом, как я тотчас почувствовал, что томик Теннисона, который я держал в руках, заинтересовал его и взволновал, — он бросил на раскрытую страницу быстрый, жадный взгляд и почти неприметно вздрогнул; это была, конечно, мгновенная вспышка, ибо, поставив прибор, он повернулся на каблуках и меланхолично пристроился у окна, печально глядя на печальный снег. Его странное поведение я приписал роскошному переплету книги — это были «Королевские идиллии» — из черного сафьяна, с гербом Ланселота Озерного — золотой пеликан на зеленом море.

Этой ночью я уехал экспрессом в Шотландию и, еще не доехав до Йорка, оцепеневшего в своей епископской чопорности, успел забыть о романтическом слуге из Чаринг-Кросского ресторана. Но через месяц я вернулся в Лондон, и стоило мне войти в ресторан и вновь увидеть эту длинную роковую фигуру с блюдом ростбифа в одной руке и с картофельным пудингом в другой, как я почувствовал, что во мне вновь пробудился прежний интерес к этому человеку. В этот же вечер мне на долю выпало неожиданное счастье узнать его имя и частично приоткрыть завесу над его прошлым. Было уже поздно, когда я, возвращаясь из «Ковент-Гардена», встретил в перистиле гостиницы моего величественного и преуспевающего друга Браколетти.

Вы не знаете Браколетти? Его внешность великолепна; у него необъятный живот, густая черная борода, он медлителен и церемонен, как тучный паша, но эта турецкая серьезность и важность смягчается в Браколетти его улыбкой и взглядом. Что за взгляд! Этот ласковый взгляд заставляет меня вспоминать животных Сирии: он — сама нежность. Его мягкая влажность словно излучает набожность тех племен, которые производят на свет Мессию… Ну а улыбка! Улыбка Браколетти — это самое совершенное, самое образцовое, самое красивое выражение человеческого лица; в этих губах, которые, раскрываясь, обнажают блестящую эмаль нетронутых зубов, видны чуткость, простодушие, добродушие, мягкая ирония, уверенность… Ах, в этой улыбке и заключалось счастье Браколетти!

Человек Браколетти ловкий. Он родился в Смирне; родители его были греки; и все это видно по нему; но, когда его спрашивают о прошлом, славный грек с минуту качает головой от плеча к плечу, добродушно прячет под сомкнутыми веками свои магометанские глаза, расплывается в медовой улыбке и шепчет, как бы захлебываясь добротой и умилением:

— Eh! Mon Dieu! Eh! Mon Dieu!.. [11]

Вот и все. Впрочем, он, надо думать, много путешествовал, ибо он знает Перу, Крым, мыс Доброй Надежды и прочие экзотические страны так же хорошо, как Риджент-стрит, однако всем понятно, что его жизнь, в отличие от жизни заурядных левантийских авантюристов, не соткана из золота и грубой пряжи, из роскоши и нищеты: это толстяк, следовательно, человек осторожный; великолепный солитер никогда не исчезал с его пальца, и никакие холода ни разу не застали его без меховой шубы стоимостью в две тысячи франков; каждую неделю он выигрывает в Фратернал-клубе, уважаемым членом которого он является, десять фунтов в вист. Это сильный человек.

Но есть у него и одна слабость. Он необычайно лаком до девочек двенадцати — четырнадцати лет; он любит худеньких, светлых блондинок, имеющих обыкновение ругаться. Он методически находит их в бедных кварталах Лондона. Он помещает их дома и держит там, как птичек в клетке, сует им зернышки в клюв, слушает их глупую болтовню, подбадривает их, когда они вытаскивают у него из кармана шиллинги, наслаждается развитием порочности в этих цветах, выросших в лондонской грязи, отдает в их распоряжение бутылки с джином, чтобы ангелочки перепились, и когда какая-нибудь из них, возбужденная спиртным, растрепанная, с горящими щеками, поносит его, таскает за волосы, выкрикивает непристойности, славный Браколетти, сидя по-турецки на диване, благоговейно сложив руки на брюхе, закатив глаза в блаженной истоме, шепчет на своем итальянском с берегов Сирии:

— Piccolina! Gentilleta![12]

Милый Браколетти! Я с искренней радостью обнял его в тот вечер в Чаринг-Кроссе, а так как мы давно не видались, то мы вместе отправились ужинать в ресторан. Печальный слуга был там за своей comptoir, склонившись над «Журналь де Деба». И едва Браколетти появился с величием толстяка, как тот молча протянул ему руку; shake-hands[13] было торжественным, ласковым и чистосердечным.

Великий боже, они были друзьями! Я утащил Браколетти в глубину зала и, трясясь от любопытства, учинил ему допрос с пристрастием. Прежде всего я хотел узнать имя этого человека.

— Его зовут Коррискосо, — торжественно объявил Браколетти.

Тогда я захотел узнать его историю. Но Браколетти, подобно богам Аттики, которые укрывались за облаками от мирских забот, спрятался за своими недомолвками.

— Eh! Mon Dieu!.. Eh! Mon Dieu!..

— Нет, нет, Браколетти. Погодите. Я хочу знать его историю… Эта роковая, байроническая фигура должна иметь свою историю…

Тут Браколетти вдохнул столько свежего воздуха, сколько позволяли ему живот и борода, и поведал мне, цедя слова по капле, что они вместе ездили в Болгарию и в Монтенегро… Коррискосо был его секретарем… Изящная словесность… Тяжелые времена… Eh! Mon Dieu!..

— Откуда он родом?

Браколетти, не колеблясь, ответил, понизив голос и сделав жест, выражавший глубочайшее презрение:

— Он грек из Афин.

Мое любопытство исчезло, как вода, которую впитывает песок. Когда путешествуешь по Востоку, по левантийским портам, быстро возникает — возможно, это и несправедливо — подозрительное отношение к грекам; на первых порах при встречах с ними, особливо у людей с университетским, классическим образованием, даже загорается энтузиазм, они размышляют об Алкивиаде и Платоне, о славе этого красивого и свободного народа, в их воображении вырисовываются величественные очертания Парфенона. Но после регулярных посещений табльдотов и ютов Messageries[14], а главное, после знакомства с легендами о мошенниках, орудующих от Смирны до Туниса, иные люди при встречах с греками тотчас проделывают следующее: быстро застегивают пиджак, крепко хватаются обеими руками за цепочку от часов и напрягают свои умственные способности, дабы отражать атаки escroquerie[15]. Создалась же столь зловещая репутация потому, что те греки, которые переселяются в левантийские порты, — это подлая чернь, частью жулики, частью лакеи, банда коварных и жестоких грабителей. И, по правде говоря, как только я узнал, что Коррискосо — грек, я сразу же вспомнил, что во время моего последнего пребывания в Чаринг-Кроссе мой изящный томик Теннисона исчез из моего номера, и в памяти у меня возник алчный, неотрывный взгляд, который вперил в него Коррискосо… Это был разбойник!

За ужином мы больше не говорили о Коррискосо. Нас обслуживал другой официант, красный, честный здоровяк. Мрачный Коррискосо, погрузившись в «Журналь де Деба», не вылезал из-за comptoir.

Случилось так, что, разыскивая в тот вечер свой номер, я заблудился… Гостиница был переполнена, и меня поместили на верхнем этаже Чаринг-Кросса, в лабиринте коридоров, лестниц, углов и закоулков, где обойтись без карты и компаса почти невозможно.

С подсвечником в руке я проник в коридор, куда доносилось теплое дуновение душной улочки. К дверям здесь были приклеены не номера, а карточки, на которых были написаны имена: Джон, Смит, Чарли, Уилли… Несомненно, это были комнаты слуг. Одна дверь была открыта, и из нее падал свет газового рожка; я прошел вперед и увидел Коррискосо, который, еще во фраке, сидел за покрытым бумагами столом, подперев голову рукой, и писал.

— Вы не скажете, как пройти в номер пятьсот восемь? — пролепетал я.

Он устремил на меня сонный, мутный взор; казалось, он возвращается из дальней дали, из другого мира; хлопая глазами, он повторял:

— Пятьсот восемь? Пятьсот восемь?..

И тут я увидел на столе, среди бумаг, грязных воротничков и четок, мой томик Теннисона! Он, этот разбойник, перехватил мой взгляд и выдал себя с головой: краска залила его худое лицо. Первым движением моей души было не узнать книгу, но так как это было движение благородное, то я, повинуясь высшему моральному кодексу великого Талейрана, удержался от него; указуя на томик обвиняющим перстом, перстом разгневанного Провидения, я сказал:

— Это мой Теннисон…

Не знаю, что он пробормотал мне в ответ, ибо я сжалился над ним и, вновь охваченный интересом, который возбуждала во мне эта комичная фигура сентиментального грека, добавил тоном, в котором было полное прощение или же оправдание:

— Великий поэт, не правда ли? Как вы думаете? Я уверен, что вы в восторге…

Коррискосо покраснел еще больше, но это не была злость униженного грабителя, пойманного с поличным; я понял: то был стыд человека, который видит, что его интеллект, его поэтический вкус разгаданы, а ведь он носит на своих плечах потрепанный фрак официанта. Он не ответил. Но страницы книги, которую я раскрыл, говорили за него: белизну широких полей покрывала сеть карандашных пометок: «Великолепно! Гениально! Божественно!» — буквы этих слов были судорожно набросаны дрожащей рукой, движимой трепетным чувством…

Тем не менее Коррискосо, опустив голову, продолжал стоять в почтительной, виноватой позе; узел его белого галстука уполз назад. Бедный Коррискосо! Меня тронула эта поза, отражающая все его несчастливое прошлое, глубокую грусть, порождаемую его зависимым положением… Я вспомнил, что ничто не производит такого впечатления на жителя Леванта, как драматический, театральный жест; я протянул ему руки так, как это сделал бы Тальма, и сказал:

— Я тоже поэт!..

Северянину эта необычная фраза показалась бы смешной и нескромной, но левантинец тотчас увидел в ней экспансивность, присущую родственной душе. Ибо — разве я не сказал вам об этом? — то, что писал Коррискосо на полоске бумаги, были стихи; это была ода.

И тут, закрыв дверь, Коррискосо рассказал мне свою историю или, вернее, отрывки, разрозненные эпизоды из своей биографии. Она столь печальна, что я привожу ее в сокращении. Впрочем, в его повествовании имелись лакуны, растянувшиеся на целые годы, и я не могу логично и последовательно восстановить историю этого чувствительного романтика. Все здесь неясно и подозрительно. Родился он действительно в Афинах; его отец как будто был грузчиком в Пирее. В восемнадцать лет Коррискосо стал слугой у одного врача, а в свободное от службы время посещал афинский университет: так часто бывает la-bas[16], говорил он. Он закончил факультет права, и позднее, в трудные времена, это дало ему возможность стать переводчиком при гостинице. К этому же времени относятся его первые элегии, помещенные в лирическом еженедельнике под названием «Афинские отголоски». Литература привела его непосредственно к политике и к парламентскому честолюбию. Пылкая любовь, трагическое крушение, свирепый муж и угроза смерти заставляют его покинуть родину. Он отправляется в Болгарию, становится служащим одного из отделений Оттоманского банка в Салониках, посылает скорбные надгробные песни в некую провинциальную газету «Трубы Арголиды». Тут снова лакуна, черная дыра в его истории. Затем он снова появляется в Афинах в новом платье, либералом и депутатом…

Это время славы было недолгим, но его было достаточно для того, чтобы привлечь к нему внимание; его речи, яркие, поэтичные, искусно разукрашенные блестящими образами, покорили Афины; по его словам, он мог заставить цвести самые бесплодные земли; из какой-нибудь дискуссии о налогах или о путях сообщения рождались у него эклоги Феокрита. В Афинах талант такого рода приводит к власти: Коррискосо назначили на высокий государственный административный пост, однако министерство, а вместе с ним и большинство тех, для кого Коррискосо был любимым тенором, пало и, независимо от конституционной логики, исчезло в одном из тех внезапных политических крушений, столь обычных в Греции, когда правительства рушатся, как дома в Афинах, — без причины. Отсутствие фундамента, ветхость вещей и индивидуальностей… А если разваливается фундамент, все превращается в прах…

Снова лакуна, снова темный омут в истории Коррискосо…

Он всплывает на поверхность, он — член республиканского клуба в Афинах, в одной из газет он требует, чтобы Польше предоставили независимость и чтобы Грецией управлял конгресс гениев. Тут же он публикует свои «Вздохи Фракии». Новая сердечная склонность… И наконец, — об этом он сказал мне не объясняя причины — он вынужден искать убежища в Англии. В Лондоне он перепробовал разные должности и в конце концов устроился в Чаринг-Кросском ресторане.

— Это тихая пристань, — сказал я, пожимая ему руку.

Он горько улыбнулся. Это, конечно, тихая и к тому же удобная пристань. Его сытно кормят, он получает приличные чаевые, у него старый пружинный матрас, но его нежной душе ежеминутно наносятся мучительные раны…

Печальные дни, дни крестных мук — это дни, когда наш поэт-лирик вынужден разносить по залу котлеты и кружки с пивом благополучным, прожорливым буржуа! Но независимое положение удручает его; его душа грека не так уж жаждет свободы; для него достаточно, чтобы хозяин был вежлив. И, как он сказал мне, ему приятно признать, что завсегдатаи Чаринг-Кросса никогда не попросят у него горчицы или сыру, не сказав ему: «If you please»[17], а уходя и проходя мимо него, прикладывают два пальца к полям шляпы: это удовлетворяет самолюбие Коррискосо.

Но мучением было для него то, что он постоянно имел дело с едой. Если бы еще он был счетоводом у банкира, главным приказчиком в магазине шелковых тканей!.. На миллионных оборотах, на торговом флоте, на грубой силе золота или же на разных тканях, на том, чтобы заставить побежать на свету муаровые волны, на том, чтобы придать бархату мягкость линий и складок, — на всем этом лежит тень поэзии… Но как можно развивать вкус, артистическую индивидуальность, чувство цвета, эффекта, чувство драматического — в ресторане, нарезая ростбиф или Йоркский окорок?! И к тому же, как он говорил, подавать еду, разносить блюда — значит служить только брюху, потрохам, низменной материальной потребности: в ресторане бог — это желудок, душа же пребывает снаружи вместе со шляпой, повешенной на вешалке, или со свернутым в трубку журналом, оставшимся в кармане пальто.

А его окружение, а отсутствие собеседников! К нему обращаются только затем, чтобы попросить у него колбасы или нантских сардинок! Он открывает рот, в который смотрел афинский парламент, только затем, чтобы спросить: «Еще хлеба? Еще порцию бифштекса?» Его удручает, что у него нет никакой возможности блистать своим красноречием.

Кроме того, служба мешает ему работать. Коррискосо слагает стихи в уме: четыре прогулки взад-вперед по комнате, резкий взмах головой — и полнозвучная, сладостная ода готова… Но перерыв, вызванный голосом какого-нибудь прожорливого завсегдатая, требующего, чтобы его накормили, становится роковым для этой творческой манеры. Порой, опершись на подоконник, с салфеткой в руке, Коррискосо сочиняет элегию; вся она — лунный свет, белые платья бледных дев, лазурные просторы, цветы скорбной души… Он счастлив, он вознесся на небеса поэзии, на голубоватые равнины, где царят мечты, перепархивающие со звезды на звезду… И вдруг из какого-нибудь угла орет грубый голодный голос:

— Бифштекс с картофелем!

Ах! Крылатая фантазия улетает прочь, словно испуганная голубка. И тогда несчастный Коррискосо, низвергнутый с высот мысли, сгорбившись, идет с болтающимися полами фрака и спрашивает, слабо улыбаясь:

— Прожаренный или с кровью?

О, горестная судьбина!

— Но почему же, — спросил я его, — вы не бросите этот вертеп, этот храм желудка?

Он опустил свою красивую голову поэта. И поведал мне о том, что его удерживает, поведал мне об этом, чуть не плача у меня на груди; узел его белого галстука оказался у пего сзади: Коррискосо влюблен.

Он влюблен в некую Фанни, прислугу, выполняющую в Чаринг-Кроссе всякую работу. Он полюбил ее в первый же день, когда вошел в гостиницу; он полюбил ее в то мгновение, когда увидел, как она моет каменную лестницу, когда увидел ее полные голые руки и ее белокурые волосы, роковые белокурые волосы — такие волосы сводят с ума южан — пышные, с медным отливом, с отливом матово-золотистым, заплетенные в косу, как у богини. И потом — цвет кожи, цвет кожи англичанки из Йоркшира — кровь с молоком…

Вот отчего страдает Коррискосо! Вся его скорбь изливается в одах, которые он переписывает набело по воскресеньям, по выходным дням и в праздник Тела Христова! Он прочитал мне их. И я увидел, как может страсть потрясти нервное существо: какая жестокость в выражениях, какой взрыв отчаяния, какие вопли истерзанной души, пронзающие отсюда, с верхнего этажа Чаринг-Кросса, молчание холодного неба! Дело в том, что Коррискосо ревнует. Несчастная Фанни равнодушна к этому поэту, к этому нежному, к этому чувствительному романтику: она влюблена в полисмена. Она влюблена в полисмена, в этакого Алкида, в этакую гору мяса, ощетинившуюся лесом бороды; грудь у него — как борт броненосца, а ноги — как нормандские крепости. Этот Полифем, как называет его Коррискосо, обычно дежурит на Стрэнде, и бедняжка Фанни проводит день в ожидании у окошка на верхнем этаже гостиницы.

Все свои сбережения она тратит на джин, на бренди, на можжевеловую водку и вечером приносит ему кувшинчики под передником; она удерживает его при себе с помощью спиртных напитков; это чудовище, эта громада, воздвигнутая на углу, молча берет кувшин, одним махом опрокидывает его в темную глотку, глухо рыгает, проводит волосатой ручищей по своей бороде Геркулеса и молча идет дальше, гулко топая по вымощенной плитами мостовой своими широченными подошвами, не сказав: «Спасибо», не сказав: «Люблю тебя». И быть может, в эту самую минуту, в другом углу, худощавый Коррискосо, напоминающий в тумане тонкие очертания телеграфного столба, рыдает, закрыв худое лицо прозрачными руками.

Бедный Коррискосо! Если бы он мог хоть растрогать ее!.. Но где там! Это тело унылого чахоточного вызывает у нее презрение, а его душа ей непонятна… Не то чтобы Фанни были недоступны пылкие чувства, выраженные на языке поэзии. Но Коррискосо может писать свои элегии только на родном языке… А Фанни по-гречески не понимает… А Коррискосо велик только на греческом…

Я спустился в свою комнату, оставив его рыдающим на койке. Я и теперь вижу его, когда приезжаю в Лондон. Он еще больше похудел, вид у него еще более роковой, он еще больше высох от ревности и еще больше горбится, передвигаясь по ресторану с блюдом ростбифа; он еще более восторжен и лиричен… Когда он обслуживает меня, я всегда даю ему шиллинг на чай, а потом, уходя, сердечно пожимаю ему руку.

НА МЕЛЬНИЦЕ[18]

Дону Марию да Пьедаде весь городок считал идеалом женщины. Всякий раз, как речь заходила о ней, старик Нунес, директор почтамта, говорил, важно поглаживая четыре волоска на своей лысине:

— Она святая! Вот она кто!

Городок чуть ли не гордился ее хрупкой, трогательной красотой; это была блондинка с тонким профилем, кожей цвета слоновой кости и темными фиалковыми глазами, чей печальный и нежный блеск затеняли длинные ресницы. Жила она на окраине, в голубом домике с тремя балконами, и те, кто по вечерам ходил на прогулку до мельницы, всякий раз вновь пленялись ею, видя ее у окна, между муслиновыми занавесками, склонившуюся над шитьем, одетую в черное, сосредоточенную и серьезную. Выходила она редко. Ее муж был гораздо старше, инвалид, беспомощный из-за болезни позвоночника и всегда лежавший в постели; он не выходил на улицу уже несколько лет; порой видели у окна и его — высохшего, хромого, закутанного в robe-de-chambre[19], он был бледен, за бородой он не следил; шелковый колпак уныло сползал на шею. Их дети — две девочки и мальчик — тоже были больными, росли медленно и плохо, вечно у них гноились уши, вечно они куксились и хныкали. В доме царила гнетущая атмосфера. Там всегда ходили на цыпочках, ибо малейший шум раздражал главу семьи, у которого бессонница вызывала нервное возбуждение; на комодах стоял целый арсенал лекарств, миска с льняным маслом; цветы, которыми Мария да Пьедаде по своей опрятности и любви к свежести украшала столы, быстро увядали в этом удушливом, спертом воздухе, никогда не освежавшемся из боязни сквозняков; грустно было постоянно видеть малышей больными: то один ходил с пластырем на ухе, то другой, завернутый в одеяло больничного желтого цвета, лежал в углу дивана.

И так жила Мария да Пьедаде с двадцати лет. Но и в девушках, в доме родителей, ей жилось не слаще. Мать ее была особой желчной и неприятной; отец, вечно пьяный старик, делал долги в тавернах и в игорных домах, а в те дни, когда он появлялся дома трезвый, он сидел у камина в мрачном молчании, куря трубку и сплевывая в золу. То и дело он избивал жену. И хотя Жоан Коутиньо сделал Марии предложение, когда уже был болен, она приняла его без колебаний, почти с благодарностью — она хотела сохранить убогий домишко, в котором описали имущество, не слышать больше воплей приводившей ее в ужас матери, взывавшей к небу о помощи в своей комнате наверху, куда сквозь крышу проникал дождь. Конечно, она не любила Жоана, и в городке даже были недовольны тем, что это прекрасное лицо Девы Марии, эта фигура феи будут принадлежать Жоазиньо Коутиньо, который с детства был лежачим больным. После смерти своего отца Коутиньо стал человеком богатым; и она, будучи сестрой милосердия и утешительницей по натуре, в конце концов привыкнув к своему ворчливому мужу, который проводил день, переползая из столовой в спальню, смирилась бы, если бы хоть дети родились здоровыми и крепкими. Но в жилах их от рождения текла худая кровь, и они словно заживо загнивали у нее на руках, несмотря на все ее заботы, и это приводило ее в отчаяние. Порой, когда она оставалась одна, по лицу ее текли слезы и падали на шитье: усталость от жизни брала верх и, словно мглой, окутывала ее душу.

Но стоило страдальцу мужу позвать ее из другой комнаты, стоило захныкать кому-нибудь из малышей, как она вытирала глаза и являлась перед ними спокойная, милая, ласковая, оправляла подушку одному, подбадривала другого, счастливая сознанием своей доброты. Все ее честолюбие заключалось в том, чтобы ее маленький мирок был в холе и в любви. С тех пор как она вышла замуж, она никогда ни к чему не испытывала интереса, а уж о желаниях и капризах и говорить нечего; она была равнодушна ко всему на свете, кроме времени приема лекарств и сна ее больных. Никакой труд не был ей в тягость, если он мог доставить удовольствие им: усталая, она часами держала на руках малыша — самого капризного члена семьи; его губки, покрытые темной коркой, походили на раны; когда муж страдал бессонницей, она тоже не спала и, сидя у его кровати, разговаривала с ним или читала Жития Святых, ибо несчастный паралитик стал очень набожным. По утрам она бывала чуть бледнее обычного, но ее черное платье всегда оставалось опрятным, сама она свежей, ее волосы, уложенные бандо, блестели. Она прихорашивалась перед тем, как кормить малышей молочным супом. Ее единственным удовольствием было сидение вечером у окна с шитьем в руках в окружении детей, разместившихся на полу и развлекавшихся, кто как мог. Один и тот же пейзаж, который она видела из окна, был столь же однообразен, сколь однообразна была ее жизнь: за проселком, позади волнуемых ветром полей, лежала скудная земля, на которой тут и там виднелись оливковые деревья, а на горизонте возвышался печальный голый холм без единого домика, без единого деревца, без единого дымка над какой-нибудь фермой — дымка, который в этой уединенной местности мог бы свидетельствовать о жизни и о жилье.

Видя покорность и безропотность Марии да Пьедаде, иные городские дамы утверждали, что она весьма набожна, однако в церкви ее видели только по воскресеньям, да и туда она приходила, держа за руку старшего малыша, — он казался совсем бледным в своем голубом бархатном костюмчике. Таким образом, ее религиозное рвение сводилось к еженедельному посещению мессы. Слишком много было у нее домашних забот, чтобы она могла позволить себе заниматься еще и делами небесными: она находила полное удовлетворение в исполнении священного материнского долга, и у нее не было потребности молиться святым или поклоняться Христу. Инстинктивно она даже пришла к мысли, что не имеет права на чрезмерную любовь к отцу небесному, что всякая минута, потраченная на исповедь или на церковь вообще, отрывает ее от забот сестры милосердия; ее молитвой была забота о детях, и она считала, что ее несчастный муж, точно гвоздями прибитый к постели и целиком от нее зависящий, у которого не было никого, кроме нее, имеет больше прав на ее усердие, нежели прибитый ко кресту Христос, которому отдана любовь всего человечества. Кроме того, она никогда не испытывала той чувствительности, которая свойственна несчастным и которая приводит к набожности. Давно укоренившаяся в ней привычка управлять семьей больных, быть средоточием всего, быть опорой и защитой этих инвалидов, сделали ее нежной, но практичной: ведь это она вела теперь дом своего мужа, и ее чувствами руководили здравый смысл и заботливость предусмотрительной матери. Всех этих дел хватало, чтобы заполнить ее день; надо сказать еще, что ее мужа злили гости, их здоровый вид, их формальные изъявления сочувствия, — таким образом, проходили месяцы, в течение которых Мария да Пьедаде не слышала у себя дома чужого голоса, если не считать голоса доктора Абилио, — он обожал ее и говорил о ней, закатывая глаза:

— Волшебница! Волшебница!

Вот почему великое волнение поднялось в доме, когда Жоан Коутиньо получил письмо от своего двоюродного брата Адриана, который уведомлял, что приедет в их городок недели через две, через три. Адриан был знаменитостью, и муж Марии да Пьедаде чванился и гордился таким родственником. Он даже подписался на одну лиссабонскую газету только для того, чтобы видеть его имя в отделе местных новостей и в разделе критики. Адриан был писателем, и его последний роман «Мадалена» — психологический роман о женщине, написанный в изысканном стиле и содержащий тонкий и весьма искусный анализ, — стяжал ему славу маэстро. О нем создавались легенды и ходили разные слухи, уже дошедшие до этого городка; говорили, что это интересная личность, блестящий и пылкий лиссабонский герой, кумир аристократок, что ему предстоит занять высокий пост. Но в городке он, конечно, был известен прежде всего как двоюродный брат Жоана Коутиньо.

Дона Мария да Пьедаде была встревожена предстоящим визитом. Ей уже представлялся беспорядок, который внесет в дом присутствие редкого гостя. А потом — необходимость более тщательно заботиться о своем туалете, изменить время ужина, разговаривать с литератором — каких усилий все это должно стоить!.. И внезапное вторжение этого светского человека, его чемоданов, дыма его сигары, его здоровой жизнерадостности в печальную тишину ее лазарета она воспринимала как злую насмешку. Поэтому она почувствовала облегчение, почти признательность, когда Адриан весьма скромно расположился на старом постоялом дворе дяди Андре на другом конце городка. Жоан Коутиньо был оскорблен: комната для гостя, простыни, отделанные кружевами, дамасское покрывало, серебро на комоде — все было уже готово, и он хотел, чтобы его кузен — великий человек, знаменитый писатель — остановился у него… Адриан, однако, воспротивился:

— У меня свои привычки, у вас — свои… К чему нам стеснять друг друга?.. Вот поужинать я к вам приду. К тому же у дяди Андре мне совсем не так плохо… Из окна мне видны и мельница, и запруда — прелестная картинка!.. На том и порешим, ладно?

Мария да Пьедаде глядела на него с изумлением: этот герой, этот покоритель сердец, из-за которого проливали слезы женщины, этот поэт, которого прославляли газеты, оказался человеком совсем простым, куда более искренним, куда более скромным, нежели сын сборщика налогов! Он даже не был красив: в шляпе, поля которой прикрывали его широкое бородатое лицо, во фланелевом сюртуке, свободно болтавшемся на его крепком небольшом теле, в огромных башмаках, он показался ей одним из деревенских охотников, которых она встречала, ежемесячно посещая владения на том берегу реки. Кроме того, о высоких материях он не разглагольствовал; когда он впервые пришел к ужину, он очень простодушно говорил исключительно о своих делах. По делам он и приехал сюда. Единственным клочком земли, который уцелел от наследства, оставленного ему отцом, и еще не перешел в руки ненавистных кредиторов, была Кургосса — подгороднее имение, которое к тому же арендовали неохотно… Он хотел продать его. Но это казалось ему не менее трудным, нежели создать «Илиаду»!.. И он искренне сожалел о том, что видит своего кузена бесплодно лежащим в кровати и что тот не в силах помочь ему в попытках связаться с местными землевладельцами. Вот почему велика была его радость, когда Жоан Коутиньо объявил, что его жена — превосходный управляющий, что она смыслит в такого рода делах, как старый крючкотвор!..

— Она пойдет с тобой, посмотрит имение, потолкует с Телесом и все уладит… А вопрос о цене предоставь решить ей!..

— Но ведь это неслыханно, кузина! — в восторге воскликнул Адриан. — Ангел, умеющий считать!

В первый раз в жизни слова мужчины смутили Марию да Пьедаде. Впрочем, она сразу же взялась за роль поверенного своего кузена…

На другой день они пошли смотреть имение. Так как до него было рукой подать, а мартовский день был погожим и ясным, они отправились туда пешком. Вначале бедная женщина робела в присутствии светского льва, и когда она шла рядом с ним, у нее был вид испуганной птицы: несмотря на всю его простоту, в его энергичном, мускулистом теле, в великолепном тембре его голоса, в его маленьких блестящих глазках была какая-то сила, какая-то властность, которые смущали ее.

За край ее платья зацепилась ветка колючего куста, и когда Адриан наклонился, чтобы осторожно отцепить ее, прикосновение белой и тонкой руки писателя к подолу ее юбки вызвало у нее странное волнение. Она ускорила шаг, чтобы как можно быстрее добраться до имения, уладить дело с Телесом и немедленно вернуться и укрыться, словно в родной стихии, в душной и печальной атмосфере своего лазарета. Но белый проселок простирался далеко под нежарким солнцем, а речи Адриана понемногу приручали ее.

Казалось, он был огорчен тем, что ее дом — это дом печали. Он дал ей несколько добрых советов: малышам, дескать, нужен воздух, солнце, а не удушливая атмосфера спальни…

Она тоже так думала, но что было делать? Как только заходила речь о том, чтобы пожить на ферме, бедный Жоан начинал страшно нервничать: свежий воздух и далекие горизонты наводили на него ужас; могучая природа доводила его чуть ли не до обморока; он превращался в полумертвеца, упрятанного за пологом кровати…

Тогда ему стало жаль ее. Конечно, она должна получать какое-то удовлетворение от сознания свято исполняемого долга… Но тем не менее в иные мгновенья она, должно быть, думала о чем-то другом, не только об этих четырех стенах, пропитанных дыханием болезни…

— О чем же еще я могу думать? — спросила она.

Адриан замолчал: разумеется, смешно было подозревать, чтобы она могла думать о Шиадо или о Театро да Тринидаде… Нет, он имел в виду иные желания, иные стремления неудовлетворенного сердца… Но это казалось ему столь деликатной и столь значительной темой для разговора с таким невинным и серьезным существом, что он заговорил о пейзаже…

— Вы уже видели мельницу? — спросила она.

— Посмотрю с удовольствием, кузина, если вы будете добры показать ее мне.

— Сегодня уже поздно.

И они тут же решили сходить в это убежище из зелени — эту идиллию городка.

Долгий разговор в имении с Телесом сблизил Адриана и Марию да Пьедаде. Благодаря сделке, о которой она спорила, обнаруживая хитрость крестьянки, у них возникли общие интересы. Когда они возвращались, она разговаривала уже не столь сдержанно. В его манерах, вместе с почтительной ласковостью, было нечто чарующее, и это заставляло ее против воли раскрыться перед ним, довериться ему: никогда никому она так много не рассказывала, ни разу никому не позволила разглядеть свою глубокую, тайную печаль, которая вечно жила в ее душе. Впрочем, ее скорбные жалобы сводились к одному: ее душевная печаль, болезни, множество тяжких забот… И она почувствовала симпатию к нему, какое-то смутное желание, чтобы отныне, когда он оказался поверенным в ее печалях, они никогда больше не расставались.

Адриан вернулся в свою комнату на постоялом дворе Андре, заинтересованный этим столь печальным и столь нежным существом. Она отличалась от того рода женщин, которых он знал доселе, так же, как отличается тонкий профиль готического ангела от физиономий за табльдотом. Все в ней было удивительно гармонично: золото волос, нежность голоса, сдержанность в проявлениях чувств, целомудренное обращение; все обличало в ней существо трогательное и деликатное; даже легкий налет мещанства, простоватость деревенской жительницы и некоторая вульгарность манер придавали ей какое-то очарование: это был ангел, который долго прожил в медвежьем углу и который порой попадал в плен к его банальностям; но достаточно было бы легкого дуновения, чтобы он вновь вознесся в родное небо, к вершинам чистого чувства…

Он нашел, что ухаживать за кузиной было бы нелепо и непорядочно… Но он невольно думал о несказанном наслаждении от того, чтобы заставить вздыматься эту грудь, не изуродованную корсетом, от того, чтобы прильнуть губами к этому лицу, не знавшему, что такое пудра… А больше всего соблазняла его мысль о том, что он мог бы объездить все португальские провинции и не встретить таких очертаний фигуры, такой подкупающей чистоты дремлющей души… Это один из тех случаев, которые не повторяются.

Прогулка на мельницу была очаровательной. Это был уголок природы, достойный кисти Коро, особенно в полуденные часы, когда они там и очутились, — свежесть зелени, укромная тень высоких деревьев и шепот проточной воды, текущей, сверкающей среди мха и камней, взлетающей и брызжущей в воздух холодом листвы и травы, по которой она бежала и пела. Мельница стояла на живописном холме, и это старое строение из столетних камней, это огромное полусгнившее колесо, покрытое травами, застыли над ледяной чистотой темной воды. Адриан нашел, что она заслуживает того, чтобы войти в какую-нибудь сцену из романа или же, еще того лучше, стать местопребыванием какой-нибудь волшебницы. Мария да Пьедаде не отвечала ничего, находя чрезмерным его восхищение заброшенной мельницей дяди Косты. Она немного устала, и они уселись на развалившейся каменной лестнице, погрузившей в воду запруды свои нижние ступеньки; с минуту они сидели молча, наслаждаясь этой журчащей прохладой и слушая щебетание птиц на ветках. Адриан смотрел на нее в профиль: она чуть наклонилась, тыча кончиком зонтика в дикую траву, покрывавшую ступеньки; бледная, белокурая, с такими чистыми очертаниями на фоне голубого воздуха, она была удивительно хороша; ее шляпка была безвкусной, а пальто вышло из моды, но даже в этом он находил пикантную наивность. Окружавшая их тишина полей отгородила их от мира, и незаметно для себя он понизил голос. Он снова заговорил о своем сочувствии к ее меланхолическому существованию в этом печальном городке, к ее жизни сестры милосердия… Она боязливо слушала его, опустив глаза, в растерянности от того, что находится здесь совсем одна с этим сильным мужчиной, и эта боязнь доставляла ей какое-то наслаждение… Была минута, когда он сказал, что с радостью остался бы навсегда в этом городке.

— Остаться здесь? Зачем? — с улыбкой спросила она.

— Зачем? Затем, чтобы всегда быть там, где вы…

Она покрылась румянцем, зонтик выскользнул у нее из рук. Адриан испугался, что обидел ее, и тут же со смехом прибавил:

— Да ведь это же было бы восхитительно!.. Я мог бы арендовать эту мельницу, сделаться мельником… Кузине пришлось бы стать моим постоянным клиентом.

Это вызвало у нее смех; смеясь, она еще больше хорошела: в ней все сверкало — губы, кожа, цвет волос. Он продолжал шутить над своим планом сделаться мельником, ходить по проселочной дороге, подгоняя осла, нагруженного мешками с мукой.

— А я приду помогать вам, кузен, — сказала она, возбужденная собственным смехом и веселостью этого человека, сидевшего рядом с ней.

— Придете? — воскликнул он. — Ну так я клянусь, что стану мельником! Ведь это рай — мы вдвоем на мельнице, мы весело зарабатываем себе на жизнь и слушаем пение дроздов!

Она снова покраснела от страстного звука его голоса и отшатнулась, словно он уже увозил ее на мельницу. Но Адриан, воспламененный этой идеей, рисовал ей своим образным языком романтическую жизнь, идиллическое счастье в этом убежище из зелени: рано утром — за работу, потом — ужин на траве, на берегу реки, а вечером они будут сидеть и вести приятную беседу при свете звезд или под жаркой сенью черного летнего неба…

Внезапно, так, что она не успела воспротивиться, он обнял ее и поцеловал в губы глубоким, бесконечным поцелуем. Она прижалась к его груди, побледнев как мертвая; две слезы катились по ее лицу. Она была такой слабой и скорбной, что он отпустил ее; она поднялась, взяла зонтик и, стоя перед Адрианом, прошептала дрожащими губами:

— Это преступление, преступление…

Он сам был так взволнован, что позволил ей спуститься на дорогу, и теперь оба шли в городок молча. Только на постоялом дворе он подумал: «Я вел себя как дурак!»

Но в глубине души он был доволен своим благородством. Вечером он пришел к ней домой и застал ее с малышом на руках: она промывала ему мальвовой водой болячки на ноге. И тогда ему показалось чудовищным оторвать эту женщину от ее больных. К тому же такая минута, как на мельнице, не повторится. Невозможно было остаться здесь, в этой отвратительной провинциальной дыре, и хладнокровно развращать эту прекрасную мать…

Имение было продано. Поэтому на следующий день вечером он пришел попрощаться с ней: ночью он уезжал в дилижансе; она сидела в зале у своего любимого окна, больная детвора копошилась у ее юбки… Она слышала его слова о том, что он уезжает, и, однако, цвет ее лица не изменился, грудь не вздымалась от вздохов. Но Адриан почувствовал, что рука ее холодна, как мрамор; когда же он вышел, Мария да Пьедаде снова повернулась к окну, пряча лицо от малышей и глядя невидящими глазами на темневший пейзаж, а между тем на ее шитье быстро падали слезы.

Она полюбила его. С первых же дней его крепкая фигура, его блестящие глаза, весь его мужественный облик завладели ее воображением. Ее пленил не его талант, не то, что он — лиссабонская знаменитость, не то, что он — любимец женщин: ей все это было чуждо и почти непонятно; ее околдовала его серьезность, его облик благородного, здорового человека, его жизненная сила, его низкий и звучный голос; сквозь свою жизнь, связанную с инвалидом, она видела, что возможна и другая жизнь, когда перед глазами не маячит болезненное лицо умирающего, когда не проводишь ночи в ожидании времени приема лекарств…

Это было так, словно в удушливую атмосферу ее спальни внезапно ворвалась струя воздуха, напоенного всеми жизненными соками природы, и она вдыхала его с наслаждением… А затем она услышала его речи, в которых он обнаруживал такую доброту, такую серьезность, такую деликатность, а его вызывающая восхищение физическая сила, сочетающаяся с нежностью его души, — с нежностью мужской, сильной, — покорили ее… Эта тайная любовь заполонила ее, завладела ею в тот вечер, когда у нее возникла эта мысль, эта мечта: «Ах, если бы он был моим мужем!» Она вся затрепетала и в отчаянии прижала руки к груди, словно этот образ, сливаясь с его образом, привел ее в смятение, словно она цеплялась за него, словно искала поддержки в силе Адриана… А потом он поцеловал ее там, на мельнице.

И уехал!

С тех пор для Марии да Пьедаде началась жизнь покинутой женщины. Внезапно все вокруг — болезнь мужа, частые заболевания детей, дневные заботы, шитье — повергало ее в уныние. Ее обязанности, в исполнение которых она теперь уже не вкладывала душу, стали ей в тягость, как незаслуженные страдания. Ее жизнь казалась ей неслыханным несчастьем; правда, она не бунтовала, но на нее находили приступы слабости, внезапной усталости, которую она ощущала всем существом, и тогда она с бессильно повисшими руками падала на стул, шепча:

— Когда же это кончится?

В такие минуты она искала убежища в своей любви, словно эта любовь сторицей вознаграждала ее за все. Считая ее абсолютно чистой, платонической любовью, она позволила себе отдаться ей и ее постепенному воздействию. Адриан становился в ее воображении существом совершенным, становился воплощением силы, воплощением красоты и всего того, что дает жизни смысл. Она хотела, чтобы все, что принадлежало ему или же исходило от него, стало ей близким. Она читала все его книги, особливо вышеупомянутую «Мадалену», которая тоже любила и умерла в разлуке. Это чтение умиротворяло ее, давало ей какое-то странное удовлетворение. Когда она плакала над страданиями героинь романов, она словно получала облегчение своих.

Мало-помалу у нее возникла непреодолимая потребность заполнить воображение любовными приключениями, бурными драмами. Месяцами она поглощала роман за романом. В своем воображении она создавала искусственный, идеализированный мир. А действительность становилась ей ненавистна, особенно та ее сторона, которой действительность поворачивалась к ней дома, где за ее юбку всегда цеплялось какое-то больное существо. Начались первые вспышки бунта. Она становилась нетерпеливой и резкой. Она не выносила, когда ее отрывали от чувствительных мест в ее книгах и ей приходилось помогать мужу повернуться на другой бок и дышать исходившим от него дурным запахом. Пузырьки, пластыри, промывание детских болячек вызывали у нее отвращение. Она принялась читать стихи. Целыми часами сидела она у окна в одиночестве, в молчании, и перед ее взором белокурой девственницы возникала картина буйного мятежа охваченной страстью женщины. Она верила в любовников, взбирающихся на балконы под пение соловьев, и ей хотелось тоже быть любимой, хотелось отдаться в ночи, таинственной и романтичной…

Мало-помалу ее любовь отделялась от образа Адриана, она ширилась, тянулась к какому-то неизвестному человеку, наделенному всеми пленявшими ее качествами героев романов; это был не то принц, не то злодей, но прежде всего он был сильным. Ведь именно это восхищало ее, нравилось ей, именно поэтому тосковала она жаркими ночами, когда не могла уснуть, — две руки, сильные, как сталь, сдавливали ее в смертоносном объятии, жаркие губы поцелуями высасывали ее душу. Она превратилась в истеричку.

Порой, когда она сидела у постели мужа и видела перед собой это тело чахоточного, эту неподвижность паралитика, ее охватывала яростная ненависть, желание ускорить его смерть…

Это болезненное возбуждение распаленной чувственности сменялось приступами внезапной слабости, испугом сидящей на ветке птицы, вскрикиванием от того, что внезапно хлопнула дверь, обморочной бледностью в комнате с сильно благоухающими цветами… Ночью она задыхалась; она открывала окно, но жаркий воздух, теплые испарения нагретой солнцем земли вызывали у нее непреодолимое желание, сладострастное томление, прорывавшееся рыданиями…

Святая превращалась в Венеру.

И так пронизано было болезненным романтизмом все ее существо, и так глубоко проникла в нее порочность, что настал момент, когда мужчине достаточно было бы прикоснуться к ней, чтобы она упала в его объятия; в конце концов через два года так и произошло с первым, кто начал заигрывать с ней. Это был помощник провизора.

Весь городок пришел в ужас. И теперь она оставляет дом в беспорядке, оставляет грязных и больных детей, допоздна сидящих голодными, заброшенного мужа, стонущего у себя в спальне, ленты пластырей на спинках стульев — все на произвол судьбы, всюду мерзость запустения — и идет за мужчиной, отвратительным, жирным негодяем с пухлым, лоснящимся лицом, в темном пенсне на толстом шнурке, висящем за ухом, и в шелковой шапочке, надетой из франтовства. Ночью он приходит на свидание в полосатых шлепанцах, и от него пахнет потом; он просит у нее взаймы на содержание некой Жоаны, толстой девки, которую в городке называют «жирным шариком».

ЦИВИЛИЗАЦИЯ[20]

I

У меня есть любезный моему сердцу друг Жасинто, который родился во дворце; плодородные оливковые и хлебные плантации и скот приносили ему сорок тысяч годового дохода.

Еще в детстве, когда его мать, тучная и легковерная дама родом из Трас-ос-Монтес, разбрасывала укроп и амбру, дабы умилостивить добрых фей, Жасинто был выносливее и крепче, нежели сосна, растущая на дюнах. Прозрачная красавица река, журча протекавшая по совсем гладкому и совсем белому песчаному дну и отражавшая только клочки сияющего летнего неба да вечнозеленые, ароматные ветви деревьев, не приносила столько радости и наслаждений тому, кто плыл вниз по ее течению на лодке, устланной подушками и полной замороженного шампанского, сколько приносила жизнь моему товарищу Жасинто. У него не было ни кори, ни глистов. Даже в том возрасте, когда все мы зачитываемся Бальзаком и Мюссе, особой чувствительностью он не страдал. В друзьях он всегда был счастлив, как Орест. Любовь была для него сплошной мед — любовь неизменно приносит мед тем, кто любит как пчелка, легко перелетающая с цветка на цветок. Честолюбие его заключалось в том, чтобы овладеть важнейшими идеями, и «острие его интеллекта», как выразился один старый средневековый хронист, еще не заржавело и не притупилось… И, однако, с двадцати восьми лет Жасинто уже жил Шопенгауэром, Екклесиастом и другими пессимистами рангом пониже и несколько раз в день протяжно и глухо зевал, проводя тонкими пальцами по щекам, словно осязая их бледность и увядание. В чем же было дело?

Среди всех людей, которых я знавал, это был самый цивилизованный человек, или, вернее, он был до зубов вооружен цивилизацией — материальной, декоративной и интеллектуальной. Во дворце под пышным названием «Жасмин», который его отец — тоже Жасинто — воздвиг на месте скромного дома XVII века с сосновым полом и выбеленными известкой стенами, существовало, на мой взгляд, все, что на благо духа и плоти в борьбе с невежеством и недугами создало человечество с тех времен, когда оно покинуло счастливую долину Септа-Синдхи, Землю Обильных Вод — прекрасную родину индоевропейцев. Библиотека, разместившаяся в двух залах, просторных и светлых, как площади, занимала сплошь все стены — от караманских ковров до потолка, сквозь стекла которого солнце и электричество поочередно лили устойчивый и мягкий свет, и насчитывала двадцать пять тысяч томов, расставленных на черном дереве и облаченных в великолепный алый сафьян. В одном только философском разделе (ради вполне оправданной предосторожности, в целях экономии места, библиотекарь собирал лишь те труды, которые принадлежали к диаметрально противоположным философским системам) было тысяча восемьсот семнадцать книг!

Как-то вечером я собирался выписать одну цитату из Адама Смита, и вот, разыскивая этого экономиста на полках, я пробежал восемь метров политической экономии. Таким образом, мой друг Жасинто был полностью обеспечен всеми важнейшими творениями разума, а также и глупости. Единственным неудобством в этом монументальном арсенале познаний было то, что всякий, кто проникал туда, неизбежно засыпал там, благодаря креслам, которые были снабжены тонкими подставками для книг, сигар, карандашей, для чашки кофе и представляли собой колышущееся, мягкое сооружение из подушек, в котором тело, в ущерб духу, тотчас обретало сладость, удобство и полный покой постели.

В глубине находилась святая святых — рабочий кабинет Жасинто. Его массивное, обитое кожей аббатское кресло с гербами датировалось XIV веком, а вокруг него висели многочисленные слуховые рожки, которые, на фоне драпри цвета плюща или цвета мха, казались спящими змеями, висящими на стене старой фермы. Я никогда не мог без удивления вспомнить его стол, весь заставленный хитроумными и изящными инструментами для разрезания бумаги, нумерации страниц, оттачивания карандашей, соскабливания помарок, оттисков дат, нагревания сургуча, подкалывания бумаг, проставления печати на документах! Одни были никелевые, другие — стальные, сверкающие и холодные, и, дабы овладеть каждым из них, приходилось много и усердно потрудиться; иные инструменты с тугими пружинами, с блестящими остриями кололись и делали свое дело: на длинных листах ватманской бумаги, на которых он писал и которые стоили пятьсот рейсов, я не раз обнаруживал капли крови моего друга. Но он полагал, что для писания писем (других произведений Жасинто не создавал) все они ему необходимы, равно как и тридцать пять словарей, учебники, энциклопедии, справочники и руководства, занимавшие особый шкаф в форме узкой башни, который тихо вращался на своем пьедестале и который я окрестил «Маяком». Но главным образом придавали этому кабинету на редкость цивилизованный вид стоящие на дубовых подставках большие аппараты, облегчающие работу мысли: пишущая машинка, копировальные приборы, аппарат Морзе, фонограф, телефон, театрофон и разные другие приспособления, все — из сверкающего металла, все — с длинными проволоками. В тиши этого святилища постоянно раздавались отрывистые, глухие звуки. Тик-тик-тик! Длинь-длинь-длинь! Крак-крак-крак! Трр-трр-трр!.. Это включал свои аппараты мой друг. Все эти проволоки, соединившись с внешним миром, транслировали внешний мир. Но, к несчастью, они не всегда вели себя послушно и дисциплинированно. Жасинто увековечил на фонографе голос советника Пинто Порто — жирный голос оракула — в тот момент, когда он восторженно и авторитетно заявил:

— Великолепное изобретение! Кого не восхитят успехи нашего века?

И вот однажды, теплым вечером, накануне дня святого Иоанна, мой суперцивилизованный друг, желая поразить своим фонографом неких дам, родственниц Пинто Порто (любезных Гоувейас), заставил прорезаться сквозь устье аппарата, похожее на трубу, знакомый жирный голос оракула:

— Кого не восхитят успехи нашего века?

Однако, то ли по неумению, то ли по неловкости, он явно повредил какую-то пружину, ибо фонограф неожиданно начал повторять изречение советника бесконечно и без передышки, все более звучно и жирно:

— Кого не восхитят успехи нашего века?

Напрасно бледный Жасинто терзал аппарат дрожащими руками. Восклицание повторялось, ворковало величественно и сентенциозно:

— Кого не восхитят успехи нашего века?

Устав от борьбы, мы ушли в отдаленный зал, наглухо завешенный аррасскими тканями. Тщетно! Голос Пинто Порто, неумолимый, жирный, проникал туда и сквозь аррасские ткани:

— Кого не восхитят успехи нашего века?

В бешенстве закрыли мы подушкой устье фонографа, набросали сверху одеяла, плотные покрывала, дабы заглушить этот гнусный голос. Тщетно! Сквозь кляп, сквозь толстую шерсть, голос глухо, но сентенциозно хрипел:

— Кого не восхитят успехи нашего века?

Любезные Гоувейас в смятении и отчаянии обмотали головы шалью. Мы удрали на кухню, но и там был слышен удушенный, харкающий голос:

— Кого не восхитят успехи нашего века?

Мы в ужасе выбежали на улицу.

Было раннее утро. Толпа юных девушек возвращалась от фонтанов с охапками цветов и пела:

Всякая трава священна

В день святого Иоанна…

Вдыхая утренний воздух, Жасинто вытирал пот, медленно струившийся по его лицу. Вернулись мы в «Жасмин», когда жаркое солнце стояло уже высоко. Как можно осторожнее открываем двери, словно боясь кого-то разбудить. О ужас! В прихожей мы слышим приглушенные, сиплые звуки: «…восхитят… успехи… века!..» Только вечером электротехник заставил замолчать этот окаянный фонограф.

Куда сильнее, нежели этот устрашающе цивилизованный кабинет, привлекала меня столовая своим простым, незамысловатым и уютным убранством. За столом могло разместиться только шесть друзей, коих Жасинто выбрал, руководствуясь своими литературными, художественными и философскими интересами, и которые среди аррасских ковров, изображавших классические, залитые светом холмы, сады и гавани Аттики, регулярно устраивали пиры, своей высокой интеллектуальностью напоминавшие пиры Платона. Каждое движение вилок сопровождалось мыслью или же словами, в которые мысль искусно облекалась.

У каждого прибора лежало по шесть разных вилок причудливой выделки: одна для устриц, другая — для рыбы, третья — для мяса, четвертая — для овощей, пятая — для фруктов, шестая — для сыра. Многоцветные рюмки самых разных форм, расставленные на скатерти, сверкавшей ярче, нежели глазурь, походили на букетики, разбросанные по снегу. Но Жасинто и его философы, памятуя о том, что премудрый Соломон говорил, будто вино несет с собой горечь и разрушение, пили только смесь: на три капли воды — каплю Бордо (Шатобриан, 1860). Так советовали Гесиод в своем «Нерее» и Диокл в своих «Пчелах». Вод в «Жасмине» тоже было великое множество: там была вода со льдом, вода углекислая, вода стерилизованная, вода газированная, вода соляная, вода минеральная и разные другие воды в бутылях внушительных размеров с медицинскими пояснениями на этикетках… Повар, маэстро Сардан, принадлежал к числу тех, кого Анаксагор сравнивал с риторами, с ораторами, со всеми, кто владеет божественным искусством «помогать и служить Мысли», и в Сибарисе, городе Превосходной Жизни, на празднике Юноны Лацинской, судьи присудили бы маэстро Сардану венец из золотых листьев и милезийскую тунику, коих удостаивались благодетели общества. Его суп с артишоками и с икрой карпа, его вымоченное в старой мадере оленье филе с ореховым пюре, его тутовые ягоды, замороженные в эфире, и прочие многочисленные и непостижимые уму деликатесы (только их и мог переваривать мой Жасинто) были произведением художника, великого богатством новых мыслей, и всегда сочетали новизну вкуса с великолепием формы. Такое блюдо этого несравненного мастера своего дела, благодаря орнаменту, благодаря искрящемуся остроумию отделки, подбору ярких, живых красок, было ювелирным изделием, вышедшим из-под резца Челлини или Мериса. В иные вечера мне хотелось сфотографировать эти творения выдающейся фантазии, прежде чем их разрежет нож! И сверхизысканность блюд гармонически сочеталась с великим изяществом обслуживания. По ковру, более пышному и мягкому, нежели мох в Бросельяндском лесу, подобно белым теням, скользили пятеро слуг и чернокожий паж — такова была пышная традиция XVIII века. Серебряные блюда поднимались из кухни и буфетной на двух подъемниках: один из них предназначался для горячих деликатесов и был снабжен трубами с кипящей водой, другой, двигавшийся медленнее, предназначался для деликатесов холодных и был обит цинком, обсыпан аммонием и солью, и оба они совершенно тонули в пышных цветах, словно даже дымящийся суп выплывал из романтических садов Армиды. И я отлично помню, что в одно майское воскресенье, когда у Жасинто ужинал епископ, ученый епископ из Хоразина, рыба застряла в подъемнике, так что, дабы извлечь ее оттуда, понадобилось вызывать каменщиков с их инструментами.

II

В те вечера, когда бывали «платоновские пиры» (только так именовались эти празднества трюфелей и важнейших идей), я, близкий, интимный друг, появлялся на закате солнца и без доклада поднимался в комнаты нашего Жасинто, вечно пребывающего в недоумении среди фраков, ибо он поочередно надевал фраки шелковые, фраки хлопчатобумажные, фраки из егерской фланели, фраки из индийского фуляра. Комната дышала свежестью и ароматом сада, проникавшими через два широких окна, щедро снабженных (не считая мягких шелковых занавесок в стиле Людовика XV): первой рамой с цельным хрустальным стеклом, второй рамой с наборным хрустальным стеклом, навесом, скатывавшимся под верхней частью карниза, легкими шелковыми шторами, газовыми тканями, которые морщились и клубились, подобно облакам, и подвижными мавританскими жалюзи. Все эти предохранители (мудрое изобретение Голланда и Ко в Лондоне) предназначались для регулирования освещения и притока воздуха, в соответствии с показаниями термометров, барометров и гидрометров, которые стояли на подставках черного дерева и которые еженедельно приходил проверять метеоролог Кунья Гедес.

Между двумя балконами красовался туалетный стол, огромный стеклянный стол — весь стеклянный, дабы помешать проникновению микробов, — заваленный всеми инструментами, необходимыми для наведения чистоты и красоты и нужными столичному жителю XIX века, дабы не обойти статью расходов на нужды цивилизации.

Когда наш Жасинто, волоча ноги, обутые в искусно сделанные домашние туфли из шелка и шевро, приближался к этому алтарю, я, удобно расположившись на кушетке, небрежно перелистывал какой-нибудь журнал — чаще всего это было «Руководство по практической электротехнике» или же «Исследования по психике». Жасинто приступал к делу… Каждый из этих инструментов — стальных, мраморных, серебряных, — пользуясь всемогущим влиянием вещей на их обладателя (sunttyranniaererum[21]), повелевал обращаться с ним почтительно и тщательно. Таким образом, операции по наведению красоты принимали у Жасинто характер торжественного, неизбежного, длительного обряда жертвоприношения.

Начинал он с прически… Щеткой плоской, круглой и жесткой он зачесывал свои гладкие белокурые волосы кверху, по обе стороны пробора; щеткой узкой и изогнутой наподобие персидской сабли спускал завитки волос на уши; щеткой, вогнутой наподобие черепицы, зачесывал волосы назад, на затылок… Вздыхал и улыбался. Потом щеткой с длинной щетиной приводил в порядок усы; маленькой щеточкой придавал изгиб бровям; пуховой щеткой закручивал ресницы. Таким образом, Жасинто сидел перед зеркалом, проводя разными волосами по своим волосам, четырнадцать минут.

Причесанный и уставший, он шел приводить в порядок руки. В глубине комнаты двое слуг энергично и ловко маневрировали умывальными аппаратами — это была лишь примитивная копия монументальных механизмов ванной. Здесь, на зеленом и розовом мраморе, стояло всего два душа (горячий и холодный) для головы; четыре крана с водой от нуля до ста градусов; пульверизатор с духами, кран со стерилизованной водой (для зубов), фонтанчик для мытья бороды, а также множество других сверкающих кранов и кнопки черного дерева, при легчайшем прикосновении к которым на волю вырывался рокот и шум альпийских водопадов… Если мне нужно было сполоснуть руки, я не мог войти в умывальную без страха — я получил урок печальным январским вечером, когда внезапно распаялся кран и струя воды в сто градусов, свистя и дымясь, хлынула яростным потоком, сметающим все на своем пути… Все мы, объятые ужасом, бежали. «Жасмин» наполнился воплями. Старик Грило, оруженосец, который состоял еще при Жасинто-отце, остался с ожогами на лице и на честных руках.

После того как Жасинто тщательно вытирался полотенцами: мохнатым, льняным, плетеным (чтобы восстановить кровообращение), мягким шелковым (чтобы блестела кожа), он протяжно и глухо зевал.

И этот долгий, непонятный зевок волновал нас, его друзей и философов. Чего не хватало этому превосходному человеку? Он обладал несокрушимой крепостью дикой сосны, растущей на дюнах; светлым умом, способным понять все, умом твердым и ясным, свободным от сомнений и от накипи, великолепным годовым доходом в сорок тысяч, всеми симпатиями скептического и язвительного города, жизнь его ничем не омрачалась, она была светлее и спокойнее, чем летнее небо… И, однако, он постоянно зевал, осязая тонкими пальцами бледность и морщины на лице. К тридцати годам Жасинто согнулся, словно под тяжестью непосильного бремени! И из-за унылой медлительности каждого его движения он весь, начиная от пальцев и кончая волей, казался опутанным тугими петлями какой-то невидимой сети, в которую он попал. Грустно было видеть скуку, с какой он брал пневматический карандаш или электрическую ручку, чтобы написать чей-то адрес, или снимал телефонную трубку, чтобы отдать приказание кучеру!.. В этом медленном движении его худой руки, в морщинах, избороздивших его нос, даже в его продолжительном и скорбном молчании всегда слышался вопль, идущий из глубины души: «Какая тоска! Какая тоска!» Разумеется, жизнь Жасинто была утомительной — то ли потому, что она была тяжкой и трудной, то ли потому, что она была скучной и пустой. Поэтому мой бедный друг вечно стремился найти в своей жизни новые интересы, новые удобства. Два изобретателя — один из них жил в Англии, другой в Америке, — люди весьма усердные и любознательные, должны были держать его в курсе дел и снабжать всеми изобретениями, вплоть до самых незначительных, — изобретениями, которые могли бы сделать «Жасмин» еще более комфортабельным. Кроме того, он лично переписывался с Эдисоном. Жасинто стремился также дать пищу уму и постоянно искал интересов и острых ощущений, которые примирили бы его с жизнью, — он пускался на поиски этих интересов и острых ощущений по самым далеким путям познания, вплоть до того, что от января до марта проглотил семьдесят семь томов, посвященных вопросу об эволюции морали у негроидной расы. Ах! Никогда еще человек нашего века не боролся столь мужественно со скукой жизни. Тщетно! Даже от столь увлекательных исследований, как это, невзирая на эволюцию морали у негроидов, Жасинто становился еще грустнее и зевал еще протяжнее!

И вот тогда-то он страстно искал прибежища в чтении Шопенгауэра и Екклесиаста. В чем же было дело? Без сомнения, в том, что оба пессимиста поддерживали выводы, сделанные им на основании долгого и сурового опыта: «Все суета и томление духа, и кто умножает познания, умножает скорбь, и был я царем в Иерусалиме и не возбранял сердцу моему никакого веселья, и возненавидел я жизнь…» Но почему же докатился до столь горького разочарования здоровый, богатый, спокойный и умный Жасинто? Старый оруженосец Грило утверждал, что «его превосходительство страдает от пресыщения».

III

И вот, как раз после января нынешнего года, когда Жасинто погрузился в мораль негроидов и провел электричество между купами деревьев сада, случилось так, что у него возникла непреодолимая духовная потребность отправиться на Север, в его старинный фамильный замок в Торжесе. Жасинто никогда не был в Торжесе и в течение семи недель с невероятным отвращением готовился к этому трудному путешествию. На ферме, расположенной в горах, и в суровом замке, где еще осталась башня XV века, в течение тридцати лет жили арендаторы, славные, работящие люди, которые ели свою похлебку среди клубов дыма от очага и сушили пшеницу в барских покоях.

В самом начале марта Жасинто заботливо написал своему поверенному Соузе, проживавшему в торжесской деревне, и приказал ему привести в порядок крышу, подновить стены и застеклить окна. Потом он распорядился отправить туда скорым поездом огромные ящики, которые с трудом протаскивали в ворота «Жасмина» и в которых помещалось все необходимое для того, чтобы с удобствами прожить в горах две недели: пуховые перины, кресла, кушетки, лампы Карселя, никелевые ванны, переговорные трубы для вызова слуг, персидские ковры, чтобы мягче было ступать по деревянным полам. Один из кучеров отправился в дорогу с двухместным экипажем, пролеткой, линейкой, мулами и бубенчиками.

Затем туда поехал повар с кухонной утварью, поставцом, ледником, приспособлениями для приготовления трюфелей и огромными ящиками с минеральной водой.

С раннего утра в просторных дворах особняка вбивались гвозди, стучали молотки, словно на строительстве целого города, и дефилирующий багаж напоминал страницы из Геродота, повествующие о персидском нашествии. Жасинто худел от трудов во время этого великого переселения народов. Наконец июньским утром мы отбыли в сопровождении Грило и тридцати семи чемоданов.

Мне было по пути с Жасинто до Гиаенса, где, в доброй миле от Торжеса, проживала моя тетка, и ехали мы в отдельном вагоне, среди необъятных размеров подушек и корзин с куропатками и шампанским.

На полпути нам пришлось пересесть на другой поезд — на станции под звучным названием, оканчивающимся на «ола», где был прелестный светлый сад с кустами белых роз. Было воскресенье, солнечное и ужасно пыльное, и мы встретили там заполнявшую узкую платформу веселую толпу простонародья, пришедшую с сельского праздника святого Григория Горного.

Этим праздничным вечером мы, согласно расписанию, располагали всего лишь тремя скупыми минутами. Другой поезд, нетерпеливый и свистящий, уже ждал нас рядом с навесом. Яростно звонил звонок. И, даже не обращая внимания на красивых девушек, которые бродили здесь группами, возбужденные, в огненно-красных платках, с золотыми украшениями, увешивавшими их полную грудь, и образками святого Григория, приколотыми к шляпкам, мы побежали, пробились сквозь толпу и вскочили в другой, уже забронированный вагон с карточкой с инициалами Жасинто. Поезд тотчас же тронулся. Тут я вспомнил о нашем Грило и о тридцати семи чемоданах! Выглянув из дверей, я заметил на углу станции, под эвкалиптами, всю нашу поклажу и людей в фуражках с галунами, которые, стоя над нею, в отчаянии размахивали руками.

Откинувшись на подушки, я прошептал:

— Какой сервис!

Жасинто, не открывая глаз, вздохнул в своем углу:

— Какая тоска!

Целый час мы медленно скользили среди виноградников и полей, засеянных пшеницей, и солнце, жаркое и пыльное, еще било в стекла, когда мы прибыли на станцию Гондин, — здесь нас должен был встретить поверенный Жасинто, знаменитый Соуза, с лошадьми, на которых нам предстояло взобраться на гору, где стоял Торжесский замок. Позади пристанционного скверика, тоже сплошь засаженного цветущими розами и маргаритками, Жасинто тотчас разглядел свои экипажи, еще закрытые брезентом.

Но когда мы вышли на белую, прохладную платформу, нас окружило молчание и одиночество… Ни поверенного, ни лошадей! Начальник станции, которого я с мучительным беспокойством спросил, не появлялся ли здесь сеньор Соуза и не знает ли он сеньора Соузу, вежливо снял свою фуражку с галуном. Это был круглый, жирный парень, розовый, как яблоко, с томиком стихов под мышкой. «Я отлично знаю сеньора Соузу! Три недели назад я играл в манилью с сеньором Соузой! Но сегодня вечером я, к несчастью, не видел сеньора Соузу!» Поезд исчез за утесами, склонившимися над рекой. Один из носильщиков, посвистывая, начал скручивать сигару. На земле, у садовой решетки, какая-то старуха, вся в черном, дремала, сидя на корточках перед корзиной с яйцами. А наш Грило, а наш багаж?.. Начальник станции весело пожимал лоснящимися плечами. Все наше имущество, конечно, застряло на той станции с кустами белых роз, носящей звучное название с окончанием «ола». А мы были здесь, затерянные в диких горах, без поверенного, без лошадей, без Грило, без чемоданов.

Но зачем подробно описывать эту печальную историю? Близ станции, на склоне горы, находилась ферма, арендуемая за пятую часть дохода; туда мы и направились, дабы нас доставили и препроводили в Торжес голодная кляча, белый осел, мальчишка и собака. И вот мы начали с отвращением карабкаться по этим трудным дорогам — уж конечно, по тем самым, по которым ходили туда-сюда, от горы до реки, члены семьи Жасинто в XV веке. Но когда остался позади шаткий деревянный мост, перекинутый через ручей, протекавший меж берегов, сплошь изрезанных скалами (и изобилующий превосходной форелью), все наши беды были забыты при виде нежданно открывшейся взору несравненной красоты этих благословенных гор. Божественный художник, обитающий на небесах, вне всякого сомнения, создал этот лес утром, охваченный торжествующим, ликующим вдохновением.

Величие не уступало прелести… Рассказать о долинах, утопающих в зелени, о почти священных лесах, о душистых фруктовых садах в цвету, о прохладе сладко журчащих вод, о часовенках, белевших на вершинах гор, о скалах, покрытых мхом, о райски сладостном воздухе, о всем величии и о всей красоте этих мест мне не под силу: я человек скромных способностей. Полагаю, что это было бы не по плечу даже великому Горацию. Кто может рассказать о красоте столь простой и невыразимой?

Жасинто, ехавший впереди на ленивой кляче, прошептал:

— Ах, какая красота!

Я, ехавший позади на осле со слабыми ногами, прошептал:

— Ах, какая красота!

Быстрые ручейки смеялись, сбегали с одной скалы на другую. Тонкие веточки цветущих кустов дружески ласково касались наших лиц. Долго летел за нами дрозд, перепархивая с черного тополя на каштан, насвистывая гимны в нашу честь. Гостеприимные и приветливые горы… Ах, какая красота!

Восторженно охая, добрались мы до буковой аллеи, которая показалась нам классически благородной. Снова ударив по ослу и по кляче, мальчишка, рядом с которым бежала собака, закричал нам:

— Приехали!

В самом деле, в глубине аллеи виднелись ворота фермы, облагороженные гербом из старого камня, изъеденного мхом. За воротами уже яростно лаяли собаки. И как только Жасинто, а вслед за ним и я на осле Санчо Пансы въехали в ворота замка, навстречу нам сбежал с лестницы седой мужчина, остриженный, как духовное лицо, без жилета, без куртки, с изумлением и скорбью воздевая руки. Это был управляющий Зе Брас. И тотчас же, здесь же, на камнях двора, всплыла на поверхность волнующая повесть, которую в полном недоумении лепетал в сопровождении лая собак бедняга Брас и из-за которой лицо Жасинто стало бледным от гнева. Управляющий не ждал его превосходительство. Никто не ждал его превосходительство. (Он произносил: «его первосходительство».)

Поверенный, сеньор Соуза, с мая месяца живет где-то возле границы — он ухаживает за своей матерью, которую лягнул мул. Ну и, конечно, произошло недоразумение, письма затерялись… Ведь сеньор Соуза рассчитывал, что его превосходительство… прибудет только в сентябре, на виноградный сезон. Ни в одной комнате работы еще не начаты. И, на несчастье его превосходительства, крыши еще не крыты черепицей, а в окна еще не вставлены стекла…

Я скрестил руки, охваченный вполне понятным ужасом. Ну а наши сундуки — сундуки, отправленные в Торжес со столькими предосторожностями еще в апреле, битком набитые матрацами, предметами роскоши, цивилизацией?.. Потерявший рассудок, ничего не понимавший управляющий таращил свои маленькие глазки, в которых уже дрожали слезы. Сундуки?! Ничего не приходило, ничего не появлялось. В своем смятении Зе Брас искал их под аркадами двора, в карманах своих панталон… Сундуки? Нет, сундуков не было!

В это самое время кучер Жасинто (тот, который доставил лошадей и экипажи) с важным видом подошел к нам. Это был человек цивилизованный: он сразу же во всем обвинил власти. Еще когда он служил у господина виконта де Сан Франсиско, то, из-за нерадения властей, таким же образом по дороге из города в горы пропали два ящика со старой мадерой и ящик с бельем барыни. Поэтому он, как человек, умудренный опытом, не доверяя нации, не отпустил экипажи, и все, что осталось у его превосходительства, — это линейка, пролетка, двухместный экипаж и бубенчики. Только вот в этих диких горах нет таких дорог, по которым они могли бы проехать. И поелику до фермы можно было добраться лишь в больших повозках, запряженных волами, то он закрыл экипажи брезентом и оставил внизу, на станции, в полном порядке…

Жасинто так и стоял впереди меня, держа руки в карманах:

— Как же быть?

Нам оставалось только войти в дом, поужинать похлебкой дядюшки Зе Браса и улечься спать на соломе, которую нам ниспослала судьба. Мы поднялись. Старинная лестница вела на крытую веранду, находившуюся в передней части здания и украшенную ящиками, полными земли, в которых цвели гвоздики и которые стояли между массивными гранитными столбами. Я сорвал одну гвоздику.

Мы вошли. И мой бедный Жасинто узрел наконец залы своего замка! Они были огромные, с высокими стенами, выбеленными известкой, но почерневшими от времени и от запущенности, пустые, удручающе голые, являющие собой лишь остатки жизни и жилья — в углах можно было обнаружить гору корзин да несколько мотыг. На высоких потолках из черного дуба белели пятна — это небо, побледневшее к концу дня, просвечивало сквозь дыры в крыше. Ни одно стекло не уцелело. Время от времени под нашими ногами скрипела и проваливалась какая-нибудь прогнившая доска.

Наконец мы остановились в последнем, самом просторном зале, где было два ветхих ящика для хранения зерна, и тут мы с грустью сложили то, что осталось от наших тридцати семи чемоданов — светлые пиджаки, трость и «Вечернюю газету». Сквозь незастекленные окна, в которые видны были кроны деревьев и голубые горы, стоявшие по ту сторону реки, проникал свежий горный воздух, свободно разгуливавший здесь, как по террасе, неся с собой аромат могучей сосны. А снизу, из долин, доносился далекий и грустный голос поющего песню пастуха. Жасинто пробормотал:

— Это ужасно!

Я прошептал:

— Это деревня!

IV

Тем временем Зе Брас, запустив пальцы в волосы, исчез, чтобы отдать распоряжения об ужине для «их первосходительств». Бедный Жасинто, убитый разразившейся катастрофой, смирившийся перед столь внезапным исчезновением всякой цивилизации, тяжело рухнул на каменную скамью у одного из окон и принялся смотреть на горы.

Что до меня, то я, которому горный воздух и песня пастуха были не в диковину, в конце концов спустился в сопровождении кучера на кухню по ступенькам и закоулкам, где было темно не столько от сумерек, сколько от густой паутины.

Кухня представляла собой сплошную массу черных, цвета сажи, тонов и форм; в глубине ее, на земляном полу, сверкал красный огонь, лизавший грубые чугунные котлы и клубами дыма исчезавший вверху, за редкой решеткой, которая скупо пропускала свет. Несколько шушукавшихся женщин, охваченных священным трепетом, в суматохе ощипывали цыплят, сбивали яйца, перебирали рис… Среди них был добрый управляющий, который в смятении бросился ко мне, клятвенно уверяя, что «ужин для их первосходительств поспеет в один миг». И так как я спросил его о постелях, достойный Брас перешел на невнятный и робкий шепот о «соломенных тюфячках на полу».

— Этого вполне достаточно, сеньор Зе Брас, — поспешил я его успокоить.

— Дай-то бог! — вздохнул славный человек; ныне он испытывал такой ужас, какого ему, горцу, еще ни разу испытать не довелось.

Поднявшись наверх со столь утешительными известиями об ужине и ночлеге, я увидел, что мой Жасинто все еще сидит на каменной скамье у окна и наслаждается мирным вечерним покоем, который медленно и молчаливо воцарился над горами и долиной. В вышине уже мерцала звезда, алмазный Веспер, — он один остался на христианском небе от телесной прелести Венеры! Жасинто никогда не обращал внимания на эту звезду, никогда не присутствовал при величественном и прекрасном отходе природы ко сну. Почерневшие деревья и горы, освещенные хутора, растворившиеся во мраке, сонный звук колокола, поднимающийся по склонам, шепот вод среди низких трав — все это было для него откровением. Я сидел напротив, на другой скамье. И чувствовал, что он вздыхает, как человек, который наконец-то может отдохнуть.

В этом созерцании и застал нас Зе Брас, явившийся с радостным известием о том, что «угощеньице» на столе. Стол был в другом зале, еще более голом, еще более черном. И тут мой суперцивилизованный Жасинто отступил в подлинном ужасе: на сосновом столе, покрытом полотенцем, вплотную приставленном к грязной стене, стояла полурастаявшая сальная свеча в медном подсвечнике, освещавшая два блюда из желтого фаянса, рядом с которыми лежали деревянные ложки и железные вилки. Рюмки из толстого, тусклого стекла хранили красный цвет вина, которое наливалось в них в урожайные годы во время сбора винограда. Глиняная тарелка с маслинами своей аттической простотой могла бы порадовать сердце Диогена. В широкий кукурузный хлеб был воткнут большой нож… Бедный Жасинто!

Но он покорно сел за стол и в течение долгого времени задумчиво вытирал носовым платком черную вилку и деревянную ложку. Потом молча и недоверчиво отхлебнул маленький глоток повергающей в трепет куриной похлебки. Отхлебнул и поднял на меня, своего товарища и друга, большие, удивленно блестевшие глаза. Он снова отведал ложку похлебки, на сей раз чуть медленнее, на сей раз более полную… и, улыбнувшись, изумленно прошептал:

— Вкусно!

Это было действительно вкусно: в похлебке была печенка и был зоб, ее аромат наполнял душу умилением. Я трижды энергично набрасывался на эту похлебку, Жасинто же выскоблил супницу. Но славный Зе Брас уже отодвинул кукурузный хлеб, отодвинул свечу и поставил на стол покрытое глазурью блюдо, до краев наполненное рисом с бобами. Надо сказать, что, хотя бобы (греки называли их сиборией) относятся к эпохе высшей цивилизации и хотя они так укрепляли мудрость, что в Сикионе, в Галатии, был воздвигнут храм в честь Минервы Сиборийской, Жасинто всегда их ненавидел. Тем не менее он робко подцепил боб на вилку. И снова его расширившиеся от изумления глаза поймали мой взгляд. Еще боб, еще взгляд… И вот мой требовательнейший друг восклицает:

— Великолепно!

Был ли это возбуждающий горный воздух? Было ли это изумительное искусство тех женщин, которые там, внизу, мешали в котлах, распевая «Взгляни, мой дорогой»? Не знаю, но с каждым новым блюдом хвалы Жасинто становились все более безудержными и громкими. И наконец, когда подали петуха с лавровым листом, жаренного на деревянном вертеле, он возопил:

— Божественно!

Впрочем, ничто не привело его в такой восторг, как вино, вино, льющееся из толстой зеленой кружки, вино вкусное, пронизывающее, бодрящее, горячее, в котором больше жизни, нежели в целой поэме или в священной книге! Глядя при свете сальной свечки на грубую рюмку, которую вино украсило пеной, я вспоминал о том деревенском дне, когда Вергилий, сидя под навесом из ветвей в доме у Горация, воспевал наслаждения Реции. И Жасинто — я впервые увидел на его щеках румянец вместо шопенгауэровской бледности — тотчас прошептал сладостный стих:

Rethica quo te carmina dicat [22].

Кому под силу достойно воспеть тебя, вино этих гор?!

Итак, мы чудесно поужинали, покровительствуемые Зе Брасом. А затем вернулись к единственному развлечению в доме — к незастекленным окнам — и стали молча любоваться роскошным летним небом, столь густо усеянным звездами, что все окно казалось плотным облаком яркой золотой пыли, неподвижно висящим над черными горами. Я обратил внимание моего Жасинто на то, что в городе за небесными светилами никогда не наблюдают, ибо их затмевают лампы, а потому там никогда и не возникает тесной близости с вселенной. Городской житель принадлежит своему дому или же, если он очень общителен, — своему кварталу. Все отдаляет и отрывает его от остатков природы — громоздкие шестиэтажные дома, дым каминных труб, медленно и неуклюже катящиеся омнибусы, тюремная решетка городской жизни… Но быть на вершине горы где-нибудь в Торжесе — это совсем другое дело! Здесь все эти прекрасные сверкающие звезды смотрят на нас вблизи, как глаза разумных существ, — одни смотрят пристально, с величественным равнодушием, другие смотрят тревожно, излучая свет трепещущий, свет зовущий, словно они стремятся раскрыть свои тайны и узнать наши… И нельзя не ощутить некоего совершенного единства между этими необъятными мирами и нашими бренными телами. Все мы — творения единой воли. Все мы обрели жизнь благодаря действию — этой имманентной воли. Следовательно, все мы, начиная с Урана и других планет и кончая всеми Жасинто, являемся разными образами некоего единого существа и посредством его превращений составляем единое целое. Нет более утешительной мысли, чем мысль о том, что я, ты, эта гора, солнце, которое сейчас скрылось, являемся молекулами единого Целого, подчиняемся единому Закону, идем к единому Концу. Отсюда возникает мучительная ответственность индивидуалиста. Кто мы такие? Бессильные оболочки, движимые некоей Силой. И в этой уверенности, хотя бы и мимолетной, таится дивный покой, — покой уверенности в том, что ты крошечная, невинная и безвольная пылинка, носимая ураганом, или капля, затерянная в потоке! Жасинто, погрузившийся в тень, соглашался со мной. Ни он, ни я не знали названий этих восхитительных небесных светил. Я — по своему дремучему и непроходимому невежеству бакалавра — таким я вышел из чрева Коимбры, моей духовной матери. Жасинто — потому, что в его монументальном книгохранилище было триста восемнадцать трактатов об астрономии! Но в конце концов какое нам было дело до того, что одна звезда называется Сириус, а другая — Альдебаран? И какое дело было им до того, что одного из нас зовут Жозе, а другого — Жасинто? Мы были смертными оболочками одного бессмертного существа, и в нас жил один Бог. И если они понимали это так же, как мы, то и мы у окна дома в горах, и они — в своей изумительной бесконечности — творили пресвятую волю, совершенную волю Благодати, и это значило сознательно ощутить наше единство и на мгновение уяснить в сознании наше божественное начало.

Мы предавались таковым туманным философским рассуждениям, когда со свечой в руке вошел Зе Брас и объявил, что «постели для их первосходительств готовы…». Из области духовной мы спустились в область действительности — и что же тогда увидели мы, собратья небесных светил? В углах двух сумеречных полукруглых залов, на полу, лежали два соломенных тюфяка с двумя ситцевыми покрывалами; в головах на ведерке стоял медный подсвечник, а в ногах, в качестве умывальника, — покрытый глазурью глиняный таз на деревянном стуле!

Мой суперцивилизованный друг, храня молчание, потрогал свой матрац и нашел, что он жёсток, как гранит. Потом, пробежав ослабевшими пальцами по склоненному лицу, он сообразил, что, так как чемоданы утеряны, у него нет ни домашних туфель, ни халата! И опять-таки выручил Зе Брас, который принес бедняге Жасинто наводящие ужас башмаки на деревянной подошве для услаждения ног, а для того, чтобы укутать тело, изнеженное воспитанием в Сибарисе, — огромных размеров рубашку жены, из грубой ткани, более жесткой, нежели власяница кающегося грешника, с плиссе, неровным и грубым, как деревянный орнамент… Дабы утешить его, я напомнил ему о том, что Платон, когда он сочинял свой «Пир», и Ксенофонт, когда он руководил отступлением десяти тысяч, спали на более жестких ложах. Убогие тюфяки воспитывают сильные натуры, и лишь тот, кто носит власяницу, попадет в Рай.

— У вас не найдется почитать что-нибудь? — не дослушав моих увещаний, пробурчал мой друг. — Я не могу заснуть без книги!

У меня был только номер «Вечерней газеты», которую я разорвал пополам и разделил с ним по-братски.

И тот, кто не видел в эти минуты Жасинто, сеньора Торжеса, съежившегося на краю тюфяка, поближе к свече, с которой капало на ведерко, с голыми ногами, упрятанными в грубые деревянные башмаки, утонувшего в сплошь плиссированной рубашке жены Зе Браса, Жасинто, пробегающего грустными глазами объявления о пароходах в доставшейся ему половине «Вечерней газеты», тот никогда не узнает, что представляет собой подлинное, настоящее олицетворение уныния!

В таком положении я его оставил и вскоре, растянувшись на своем тюфяке, спартанском, как и у Жасинто, поднялся в веселом, ученом сне на планету Венеру, и там, в саду, среди вязов и кипарисов, встретил Платона и Зе Браса, связанных высокоинтеллектуальной дружбой и пьющих вино Реции из торжесских рюмок! Все мы втроем вступили в полемику о XIX веке. Вдали, в чаще розовых кустов, которые были тут выше дуба, белел городской мрамор и звучали священные песнопения. Не помню, вступился ли Ксенофонт за цивилизацию и фонограф. Вдруг все закрыли темные тучи, сквозь которые я различил Жасинто верхом на осле, которого он погонял ударами пяток, кнутом, криками: он бежал в «Жасмин»!

V

Рано утром, тихо, чтобы не разбудить Жасинто, который, положив руки на грудь, безмятежно спал на своем гранитном ложе, я уехал в Гианес. И в течение трех спокойных недель, что я провел на вилле, где хранились обычаи и идеи времен короля Диниса, я ничего не знал о моем безутешном друге, который наверняка бежал из-под своей дырявой кровли и вновь окунулся в цивилизацию. Потом, жарким августовским утром, я выехал из Гианеса, снова проследовал по буковой аллее и вошел в замковые ворота Торжеса под яростный лай овчарок. Взволнованная жена Зе Браса появилась в дверях амбара. Она известила меня о том, что сеньор дон Жасинто (в Торжесе мой друг именовался доном) вместе с Соузой поехал вниз, на поля Фрейшомила.

— Так, значит, сеньор дон Жасинто еще здесь?

«Его первосходительство» был еще в Торжесе, «его первосходительство» остался на виноградный сезон!.. В самом деле, я заметил, что в окна замка были вставлены стекла; в углу двора стояли ведра с известкой; к террасе была прислонена лестница каменщика, а в открытом ящике, еще полном упаковочной соломы, спали два кота.

— А Грило появился?

— Сеньор Грило во фруктовом саду, в тени.

— Прекрасно! Ну а чемоданы?

— Сеньор дон Жасинто уже получил свой кожаный мешочек…

Слава богу! Наконец-то мой Жасинто обеспечен цивилизацией! Я вошел в дом довольный. В старинном зале, где деревянный пол был приведен в порядок и натерт, я увидел стол, накрытый клеенкой, сосновый посудный шкаф с белой посудой из Барселоса и соломенные стулья, стоявшие вдоль густо побеленных стен, от которых веяло прохладой новой часовни. Рядом, в другом зале, также ослепительной белизны, взору неожиданно открывался комфорт: три плетеных кресла с Мадейры с широкими подлокотниками и ситцевыми подушками; на сосновом столе лежала бумага, стояла масляная лампа; гусиные перья, всунутые в каменную чернильницу, казалось, были приготовлены для спокойных и счастливых занятий гуманитарными науками, а на стене, на двух гвоздях, висела полочка с четырьмя-пятью зачитанными, потрепанными книгами: «Дон Кихотом», Вергилием, «Историей Рима», «Хрониками» Фруассара. Прямо была личная комната дона Жасинто, светлая и скромная комната студента, с железной койкой, железным умывальником, одежда висела на грубо сделанных вешалках. Все сверкало чистотой и порядком. Закрытые окна защищали от августовского солнца, обжигавшего каменные подоконники. От сбрызнутого водой деревянного пола исходила милая сердцу прохлада. Букетик гвоздик в старой голубой вазе радовал глаз и благоухал. Не слышно было ни единого шороха. Торжес спал, наслаждаясь послеобеденным отдыхом. И, окутанный этим покоем уединенного монастыря, я кончил тем, что растянулся на одном из плетеных кресел рядом со столом и томно раскрыл Вергилия, шепча:

Fortunate Jacinthe! tu inter arva nota

Et fontes sacros frigus captabis opacum [23].

Я отнюдь не почтительно заснул над божественным буколическим поэтом, когда меня разбудил радостный вопль. Это был наш Жасинто. И я немедленно сравнил его с полуувядшим, замахнувшим в темноте растением, которое ожило после щедрой поливки на ярком солнце. Он не горбился. Горный воздух или же примирение с жизнью наложили на его бледность суперцивилизованного человека смуглоту и отпечаток силы, придававшие ему великолепную мужественность. Его глаза — в городе я всегда видел их сумрачными — излучали сильный и яркий солнечный блеск и смело ласкали красоту вещей. Он уже не проводил слабыми пальцами по лицу — он с силой хлопал руками по бедрам… Что за чудо?! Это было перевоплощение. И все, что он рассказал мне, весело топая белыми ботинками по деревянному полу, сводилось к тому, что через три дня пребывания в Торжесе он почувствовал, что пришел в превосходное настроение, приказал купить мягкую перину, собрал пять никогда не читанных книг и остался здесь…

— На все лето?

— Навсегда! А теперь, городской житель, пойдемте пообедаем форелями, которых я наловил, и вы наконец поймете, что такое райское блаженство.

Форели действительно были божественны. А еще появились холодный винегрет из бобов и цветной капусты и белое азонесское вино… Но кто может достойно воспеть вас, еда и питье Торжесских гор?

После обеда, когда жара спала, мы пошли гулять по дорогам, змеившимся по огромной ферме, тянувшейся от долин до гор. Жасинто останавливался и любовно разглядывал высокую кукурузу. Сильной и ровной ладонью хлопал по стволам каштанов, словно это были спины вновь обретенных друзей. Каждая струйка воды, каждый пучок травы, каждая виноградная лоза волновали его так, как будто это были его дети, за судьбу которых он нес ответственность. Он узнавал дроздов, которые пели каждый на своем черном тополе. Он с умилением восклицал:

— Как прелестны цветы клевера!

Вечером, поужинав жаренным в духовке козленком, которому великий Гораций посвятил бы целую оду (а быть может, даже героическую песнь), мы беседовали о Жизни и о Судьбе. Я со скрытым лукавством процитировал Шопенгауэра и Екклесиаста… Но Жасинто с явным презрением пожал плечами. Его вера в этих мрачных толкователей жизни исчезла, и исчезла навсегда, безвозвратно, — так под лучами солнца рассеивается мгла. Чудовищная нелепость утверждать, что жизнь — это не более как далекая мечта, и воздвигать сложную систему над определенным, узким местом в жизни и оставлять за рамками этой системы все остальное в жизни, считая его неразрешимым и возвышенным противоречием. Это все равно как если бы он, Жасинто, указывая на крапиву, выросшую в этом дворе, торжественно объявил бы: «Это крапива! Значит, вся Торжесская ферма — это сплошная крапива!» Но гостю достаточно было бы поднять глаза, чтобы увидеть колосящиеся поля, фруктовые сады и виноградники!

К тому же что знал о жизни один из этих пессимистов — немец, что знал он о той жизни, о которой он создал безапелляционную, скорбную теорию, написанную в столь докторальном и в столь величественном тоне? Все, что мог знать тот, кто, подобно этому псевдогениальному философу, пятьдесят лет прожил в угрюмых провинциальных меблированных комнатах и отрывал глаза от книг лишь для того, чтобы побеседовать за табльдотом с гарнизонным прапорщиком! А другой, израильтянин, герой «Песни песней», весьма тщеславный царь Иерусалимский, увидел в жизни лишь мечту, когда ему было уже семьдесят пять лет, когда власть уже ускользала из его дрожащих рук, а его гарем с тремястами наложницами стал смешным и ненужным для его одряхлевшего тела. Один из них провозглашает мрачное учение о том, что ему неизвестно, другой — о том, что ему недоступно. Но дайте этому славному Шопенгауэру жизнь, столь насыщенную и полную, сколь жизнь Цезаря, — и куда денется его шопенгауэризм? Верните этому начиненному литературой султану, который так много поучал и наставлял Иерусалим, молодость — и куда денется его «Екклесиаст»? К тому же зачем благословлять или проклинать жизнь? Счастливая или скорбная, плодотворная или пустая, жизнь есть жизнь. И безумны те, которые, дабы прожить жизнь, тотчас заволакивают ее тяжелыми завесами печали и разочарования, так что весь путь их становится черным — не только в поистине темных местах, но даже и там, где сверкает приветливое солнце. Из всего сущего на земле лишь человек ощущает боль и разочарование в жизни. И он ощущает их тем сильнее, чем длительнее и больше работа его разума, который и делает его человека и который отделяет его от всей природы, спокойной и инертной. Именно благодаря предельно развитой цивилизации доходит до предела его тоска. Следовательно, мудрость готова вернуться к доброй первоначальной цивилизации, которая заключается в том, чтобы обрести соломенную кровлю, клочок земли и зерно, чтобы его засеять. В конечном итоге для того, чтобы вновь обрести счастье, необходимо вернуться в рай и пребывать там, среди его виноградников, наслаждаясь покоем и полным освобождением от цивилизации, созерцать, как резвится в тимьяне ягненок, и подавлять в себе стремление к скорбному древу Познания! Dixi![24]С изумлением слушал я этого новейшего Жасинто. Это было истинное, потрясающее воскрешение Лазаря. «Surge et ambula»[25], — шептали ему леса и воды Торжеса, и он поднялся из могильной глуби Пессимизма, избавился от фраков от Пуля, et ambulabat[26], и стал счастливым. Когда я вернулся к себе в комнату, — в те часы, которые надлежит посвящать просторам полей и Оптимизму, — я взял в свои руки ныне твердую руку моего друга и, полагая, что он наконец-то достиг истинного величия, ибо он обрел истинную свободу, продекламировал ему мои благопожелания в стиле моралиста из Тибура:

Vive et regna, fortunate Jacinthe![27]

Малое время спустя через открытую дверь, которая разделяла нас, я услышал звонкий, молодой, простодушный, веселый смех. Это Жасинто читал «Дон Кихота». О блаженный Жасинто! Он сохранил яркую способность критиковать и вновь обрел божественный дар смеха!

Прошло четыре года. Жасинто все еще живет в Торжесе. Стены его дома по-прежнему отлично побелены, но остаются голыми.

Зимой он носит грубошерстный плащ и разжигает жаровню. Чтобы позвать Грило или же горничную, он хлопает в ладоши, как это делал Катон. Он уже прочитал «Илиаду», пользуясь милым сердцу досугом. Бороду он не бреет. Он останавливается на лесных тропинках и беседует с детьми. Все местные семьи его благословляют. Я слышал, что он собирается жениться на сильной, здоровой и красивой девушке из Гианеса. Разумеется, от этого брака произойдет род, угодный господу!

Так как недавно он поручил мне взять книги из его книгохранилища («Жизнь Будды», «Историю Греции» и труды святого Франциска Сальского), я, по прошествии этих четырех лет, приехал в «Жасмин опустевший». Каждый мой шаг по пышным караманским коврам отдавался грустью, словно я ходил по кладбищу. Парча вся сморщилась, прохудилась. На стенах, как глаза, вылезшие из орбит, торчали кнопки электрических звонков и выключателей и извивались трепещущие, освобожденные проволочные нити, среди которых счастливый и полновластный паук ткал свою густую паутину. В книгохранилище все обширные познания, накопленные за века, покоились в глубоком молчании, под глубоким слоем пыли. На корешках философских трудов белела плесень; ненасытная моль пожирала «Всемирную историю»; здесь царил мягкий запах гниющих книг, и я, держа платок у носа, был потрясен, уверенный в том, что в этих двадцати тысячах книг не осталось ни одной живой истины! Я решил помыть руки, испачкавшиеся при соприкосновении с этими останками человеческих познаний. Но превосходная аппаратура умывальника и ванной, тугая, распаявшаяся, покрывшаяся ржавчиной, не пропускала ни капли воды, и так как этим апрельским вечером шел дождь, мне пришлось выйти на балкон и обратиться к небесам с мольбой о том, чтобы они омыли мне руки.

Спустившись вниз, я проник в рабочий кабинет Жасинто и натолкнулся на черную кучу железок, колесиков, лезвий, звонков, винтов… Я приоткрыл окно и увидел, что это телефон, театрофон, фонограф и другие аппараты, свалившиеся со своих подставок, грязные, разрушенные, покрытые многолетней пылью. Я оттолкнул ногой эти отбросы человеческого таланта. Раскрытая пишущая машинка с черными дырами на месте вырванных клавиш походила на беззубый, глупый рот. Телефон, казалось, сплющился и запутался в своих проволочных внутренностях. На искривленной, навсегда умолкнувшей трубе фонографа, раструб которой отвалился, гнездились яйца насекомых. И столь печально и нелепо покоились здесь эти гениальные изобретения, что я вышел из этого суперцивилизованного дворца, смеясь так, словно все это было остроумнейшей шуткой.

Апрельский дождь перестал; далекие городские крыши чернели под красным и золотым закатом. И я шел по прохладным улицам, думая о том, что в один прекрасный день наш великий XIX век уподобится покинутому «Жасмину» и что другие люди с уверенностью, более чистой, нежели Счастье и Жизнь, так же, как я, оттолкнут ногой отбросы цивилизации и так же, как я, весело посмеются над великой погибшей иллюзией, иллюзией бесплодной и покрывшейся ржавчиной.

И безусловно, в этот час Жасинто на балконе в Торжесе, без фонографа и без телефона, вновь обрел простоту и, окутанный долгим вечерним покоем, смотрел на первую мерцающую звезду, на стадо быков, возвращающееся с пастбища под пение погонщиков.

КЛАД[28]

I

Жили-были в Астурийском королевстве три самых голодных и самых оборванных брата-дворянина, родом из Медраньос: Рун, Гуаннес и Ростабаль.

Во дворце Медраньос, где прилетавший с горы ветер срывал черепицу с крыш и бил стекла, проводили они вечера этой зимой, дрожа от холода в камлотовой одежонке и постукивая рваными подошвами по каменным плитам кухни, возле большого черного камина, в котором уже давно не потрескивали дрова и не варилась еда в железном котле. Когда темнело, братья съедали корку черного хлеба, натертого чесноком, и без огня шли спать в конюшню по снегу через двор, надеясь согреться теплом трех покрытых язвами кобыл. Такие же голодные, как и хозяева, кобылы грызли края кормушки. Нищета сделала братьев злее злых волков.

И вот весной, тихим воскресным утром, когда братья из Медраньос шли по лесу Рокеланес, выслеживая дичь и собирая росшие под дубами грибы, а их лошади пощипывали свежую апрельскую траву, нашли они в расселине скалы среди зарослей колючего кустарника старый железный сундук. В его трех замках торчали три ключа, как если бы он был спрятан в неприступной башне. По крышке сундука арабской вязью шла какая-то надпись, плохо различимая из-за покрывавшей ее ржавчины. А внутри сундук был полным-полнехонек золотыми добранами.

От восторга и сильного волнения мертвенная бледность покрыла лица трех братьев. Потом они принялись хохотать, радостно запуская руки в золото, и хохотали так громко, что задрожали нежные листья на росших вокруг вязах… Вдруг они снова побледнели и, пристально посмотрев друг на друга горящими от жадности и нескрываемого недоверия глазами, схватились за висящие у пояса большие ножи. Тогда самый сообразительный из них, Руи, рыжий и тучный, вскинул вверх руки, как третейский судья, и сказал, что посланный им богом или дьяволом клад принадлежит всем троим и должен быть взвешен на весах и поделен между ними поровну. Но как они донесут в Медраньос, на самую вершину горы, этот полный золота сундук? Выходить из леса с таким богатством раньше, чем наступит полная темнота, не следовало. Так считал Руи. Поэтому он решил, что братец Гуаннес, как самый легкий на подъем, должен, взяв немного золота, рысцой ехать в ближайшую деревню, чтобы купить там три кожаные переметные сумы, три меры ячменя, три куска мяса и три бутыли вина. Вино и мясо для них самих, ибо они со вчерашнего дня ничего не ели, а ячмень для кобыл. Хорошенько подкрепившись, они наполнят золотом переметные сумы и под прикрытием темной ночи поднимутся с лошадьми в Медраньос.

— Прекрасно придумано, — вскричал высокий, как сосна, Ростабаль с длинной гривой волос и бородой, которая, начиная расти у налитых кровью глаз, касалась пряжки на поясе.

Но Гуаннес, хмурясь и недоверчиво поглядывая, теребил почерневшую кожу на своей журавлиной шее и не трогался с места. Потом он твердо сказал:

— Братцы! У сундука три ключа… Я хочу запереть ту часть, что принадлежит мне, и взять свой ключ!

— Я тоже, тысяча чертей, хочу взять свой ключ, — прорычал в ответ Ростабаль.

Руи улыбнулся. Что ж, это справедливо. Каждому хозяину досталось по ключу, и они спрятали их в карманы. Но прежде чем спрятать, все трое, присев на корточки перед сундуком, крепко-накрепко заперли каждый свою долю. Тотчас же повеселевший Гуаннес сел верхом на кобылу и поехал в сторону Ретортильо по тропинке меж вязов, напевая их ветвям свою бесконечно жалобную песню:

Оле! Оле!

Вот крест выносят из церкви,

Обернут он крепом черным…

II

На поляне, напротив зарослей колючего кустарника, которые скрывали клад и которые трое братьев проредили своими ножами, из скал пробивалась тонкая струйка воды и, прежде чем исчезнуть в высоких травах, падала на широкую выдолбленную каменную плиту, образуя чистый и прозрачный водоем. Рядом в тени бука стоял старый, покосившийся и поросший мхом гранитный столб. Здесь-то и присели Руи и Ростабаль, сжав коленями свои грозные палаши. Обе кобылы пощипывали сочную траву, обрызганную красными цветами мака и златоцвета. В ветвях прохаживался и пел дрозд. Благоухающие фиалки источали приторный, дурманящий аромат. Ростабаль, глядя на солнце, сладко зевал.

Сняв широкополую шляпу и поглаживая на ней фиолетовые перья, Руи вкрадчиво и осторожно, взвешивая каждое слово, как было ему свойственно, повел разговор о том, что сегодня утром Гуаннес вовсе не хотел идти с ними в лес Рокеланес. И было бы хорошо! Ведь если бы Гуаннес остался дома, они бы вдвоем с Ростабалем нашли сундук и вдвоем с Ростабалем разделили бы золото! Какая досада! Тем более что свою часть Гуаннес очень скоро промотает в тавернах, играя в кости со всякими бездельниками.

— Ах, Ростабаль, Ростабаль! Если бы Гуаннес нашел этот клад один, он бы с нами не поделился. Нет, Ростабаль!

Ростабаль громко засопел и, яростно дернув себя за черную бороду, воскликнул:

— Нет, тысяча чертей, не поделился! Гуаннес жадный… Когда в прошлом году, если ты помнишь, он выиграл сто дукатов у оружейного мастера из Фресно, он даже трех дукатов взаймы не хотел мне дать на покупку нового камзола.

— Вот видишь! — радостно подхватил Руи. Оба вскочили с гранитной плиты, словно поднятые одной и той же блестящей мыслью. И высокая трава заскрипела под их твердыми шагами. — Зачем ему золото? — продолжал Руи. — Ты слышишь, как он кашляет ночью? Ведь вокруг соломы, на которой он спит, весь пол в крови от его плевков! Он не дотянет до следующей зимы, Ростабаль! Но успеет промотать дукаты, которые по праву должны принадлежать нам. Мы отремонтируем дом, ты сможешь купить себе породистых лошадей, оружие и приодеться. Кому, как не тебе — старшему брату, должна принадлежать большая часть богатства!

— Тогда он должен умереть, и сегодня же! — прорычал Ростабаль.

— Ты этого хочешь?

Руи схватил за руку брата и указал на тропинку меж вязов, по которой, напевая грустную песню, ехал Гуаннес.

— Чуть-чуть дальше, в конце тропинки, в кустах, мы можем спрятаться. Но убить его должен ты, Ростабаль, как самый сильный и самый ловкий, нанеся ему удар в спину. Ты только приведешь в исполнение приговор, вынесенный ему богом. Вспомни, сколько раз Гуаннес обзывал тебя свиньей и тупицей только потому, что ты не знаешь грамоте и не умеешь считать.

— Подлец!

— Ну, иди!

И они пошли. В зарослях колючего кустарника, возле узкой и каменистой, как русло высохшего ручья, тропинки, они сели в засаду. Спрятавшись в канаве, Ростабаль обнажил меч. Легкий ветерок шевелил листья тополей, растущих на склоне; еле слышный колокольный звон из Ретортильо донесся до их слуха. Руи, поглаживая бороду, определял время по солнцу, которое уже опускалось за горы. Громко каркая, пролетела над ними стая воронов. И голодный Ростабаль, который следил за ее полетом, снова, позевывая, принялся мечтать о мясе и вине, которые должен был привезти Гуаннес.

Наконец! Тревога! На тропинке послышалась печальная песня, которой внимали ветви деревьев:

Оле! Оле!

Вот крест выносят из церкви,

Обернут он крепом черным.

Руи прошептал:

— В бок! Как только он приблизится!

Копыта лошади цокали по гравию; над кустами красным огнем вспыхнуло перо на шляпе.

Ростабаль раздвинул листья куманики и высунул руку с длинным мечом в образовавшееся отверстие; по самую рукоять меч мягко вошел в бок Гуаннеса, когда тот, услышав шум, резко обернулся. С глухим стоном Гуаннес повалился на камни. Руи схватил лошадь под уздцы. Гуаннес корчился в предсмертных судорогах, Ростабаль лег на него и всадил кинжал сперва в грудь, потом в горло несчастного.

— Ключ! — крикнул Руи.

Сорвав с шеи убитого ключ, оба бросились бежать: Ростабаль — впереди, с обнаженным мечом в руках, втянув голову в плечи и дрожа от запаха крови, которая струей хлынула изо рта Гуаннеса; Руи — сзади, изо всех сил натягивая удила кобылы убитого, которая упиралась в каменистую дорогу и скалила желтые крупные зубы, не желая покидать всеми брошенного и растянувшегося во весь рост на дороге хозяина.

Руи несколько раз ударил ее по изъязвленному крупу и поскакал, подняв меч, словно преследовал мавра, который показался на поляне, где солнце еще золотило листву. Ростабаль бросил в траву шляпу и меч и, засучив рукава и опершись о края выдолбленной каменной плиты, стал шумно мыть лицо и бороду в водоеме.

Теперь лошадь снова спокойно пощипывала траву, нагруженная переметными сумами, которые Гуаннес купил в Ретортильо. Из одной, самой полной, торчали горлышки двух бутылей с вином. Тогда Руи осторожно вытащил из-за пояса свой длинный нож, бесшумно скользнул по густой траве к отдыхавшему у водоема Ростабалю, с бороды которого капала вода, и спокойно, как будто втыкая жердь в огороде, воткнул все лезвие ножа в широкую, сильную спину брата прямо против сердца.

Ростабаль, даже не застонав, упал лицом в водоем, его волосы закачались на воде. На бедре Ростабаля висела старая кожаная сумка. Чтобы вытащить из нее третий ключ, Руи приподнял тело, и горячая дымящаяся кровь струей хлынула в водоем.

III

Теперь все три ключа принадлежали ему, ему одному!.. И Руи, потянувшись, вздохнул с облегчением. Как только спустится ночь, он с золотом в переметных сумах поведет трех лошадей через горы, поднимется в Медраньос и спрячет в подвале свое сокровище. А когда эти безымянные кости здесь, у водоема, и там, у кустарника, покроет декабрьский снег, он, став богатым сеньором Медраньос, в новой фамильной часовне закажет богатую заупокойную мессу по погибшим братьям… Погибшим? Как? Но разве могли иначе, как не в бою с неверными, погибнуть братья из Медраньос?!

Он открыл тремя ключами сундук, взял горсть добранов и бросил их о камни — добраны зазвенели. Какое золото, какой высокой пробы! И это его золото! Потом он решил проверить вместительность каждой сумы, но, найдя две бутыли вина и жирного жареного каплуна, почувствовал страшный голод. Со вчерашнего вечера у него во рту, кроме куска сушеной рыбы, ничего не было. И как давно он не ел каплуна!

С удовольствием расположился он на траве. Раскинув ноги, положил между ними белое мясо птицы, поставил бутыль янтарного вина и принялся за еду. Да! Гуаннес был неплохой мажордом — не забыл купить маслин. Но почему он привез на троих две бутыли вина? Руи оторвал крыло каплуна и стал откусывать от него большие куски. Спускался задумчивый, ласковый вечер, по небу поплыли розовые тучки. Там, на тропинке, громко каркала стая воронов. Сытые лошади, опустив морды, дремали. А ручеек журчал, омывая тело мертвого.

Руи поднял к свету бутыль с вином. Вино такого цвета и такой крепости не могло стоить меньше трех мараведи. Запрокинув голову, он стал пить его медленными глотками, так что кадык заиграл на его волосатой шее. О! Благословенное вино, как быстро согревает оно кровь! Он отбросил пустую бутыль и открыл вторую. Но Руи был человек предусмотрительный, и больше пить он не стал, ведь ему предстояла тяжелая работа — подъем в гору с золотом. Ему необходимо быть твердым и ловким. Положив голову на руку, Руи отдыхал, мечтая о том, как он покроет крышу в замке Медраньос новой черепицей, как долгими зимними вечерами будет смотреть на пляшущее в камине высокое пламя, и о женщине, которая всегда будет на его ложе, покрытом парчой.

Вдруг какое-то странное, мучительное беспокойство заставило его поскорей привязать к седлу переметные сумы. Меж стволов быстро густела темнота. Он притянул за поводок одну из лошадей к сундуку, открыл крышку и взял пригоршню золотых монет… Но, покачнувшись, выпустил добраны, и они зазвенели на камнях. С тревогой прижал он руки к груди. Что такое, дон Руи? Тысяча чертей! Огонь, живой огонь разгорался в груди, поднимался к горлу. Он разорвал камзол, сделал несколько неверных шагов и, согнувшись, стал слизывать языком огромные капли пота, от которого он холодел, как от снега. О, мадонна! Огонь в груди жжет все сильнее и сильнее, распространяется по всему телу, терзает! Он закричал:

— На помощь! Кто-нибудь! Гуаннес! Ростабаль!

Его скрюченные руки в отчаянии били воздух. А пламя внутри не унималось. Он чувствовал, как трещат, подобно балкам горящего дома, его кости.

Шатаясь, он дошел до источника, чтобы погасить это пламя. Споткнулся о тело Ростабаля и, опершись на него коленом и царапая ногтями камень, со стоном приник к воде, которая обрызгала ему глаза и волосы. Но и вода обожгла его, подобно расплавленному металлу. Он попятился, стал рвать траву и кусать ее, чтобы получить хоть каплю влаги. И все-таки Руи сумел подняться. Густая пена текла по его бороде, глаза вылезали из орбит, и, почувствовав наконец весь ужас предательства, он простонал:

— Яд!

Да, предусмотрительный дон Руи, это был яд! Ведь Гуаннес, как только прибыл в Ретортильо, свернул, напевая, в узкую улочку за старым собором и, прежде чем купить переметные сумы, купил у еврея-аптекаря яд, который, подмешанный в вино, сделал бы его, Гуаннеса, владельцем клада.

Спустилась ночь. Два ворона, отделившись от стаи, которая кричала в зарослях колючего кустарника, сели на труп Гуаннеса. Омывая другое мертвое тело, журчал источник. Наполовину скрытое темной травой, чернело лицо Руи. На небе мерцала звездочка.

А клад и поныне там, в лесу Рокеланес.

АДАМ И ЕВА В РАЮ[29]

I

Адам, праотец всех людей, создан был в день двадцать восьмого октября в два часа пополудни…

Так утверждает с непререкаемостью в своих «Annales Veteris et Novi Testamenti» ученейший и знаменитейший Уссериус, епископ Митский, архиепископ Армахский, настоятель собора святого Патрика.

Мир же существовал с тех пор, как бог сказал: да будет свет, а свершилось это двадцать третьего октября, в утро всех утр. И земля уже не была той первозданной землей, бурой и бесформенной, утопавшей в глинистых водах и окутанной густым мраком, из которой тут и там торчали окаменелые стволы с одним-единственным листиком или одной-единственной почкой, землей пустынной, вовсе безмолвной, где жизнь, полностью сокрытая, лишь едва обнаруживалась колыханием неясных, червеобразных студенистых существ, лишенных окраски и даже очертаний и возросших в глубинах глинистой топи. Нет! Ныне, в дни сотворения своего, двадцать шестого и двадцать седьмого октября, земля затвердела, сделалась плодородной и украсилась, чтобы достойно принять Обетованного, который и появился. В день тот, двадцать восьмого октября, земля предстала перед ним совершенной, во всем том изобилии и красотах, кои перечислены в Библии: на земле произрастали зеленые травы, сеющие семена, плодовитые деревья, приносящие по роду своему плоды, всяческие рыбы плавали в блещущих водах, всяческие птицы летали в ясной выси, всяческие животные паслись на цветущих холмах, и ручьи орошали почву, и огонь таился в камне; и хрусталь, и оникс, и отменное золото лежали в земле Хавила…

В те времена, друзья мои, солнце еще вращалось вокруг земли. Земля была юной и прекрасной и была возлюблена богом. А солнце еще не обрело своей торжественной неподвижности, как на этом настаивал позднее, невзирая на гневные нарекания церкви, ученый Галилей в саду близ монастыря святого Матфея во Флоренции. И солнце любовно бежало вкруг земли, подобно жениху из «Песни песней», что в сладостные дни обольщения, увенчанный драгоценным венцом, скача без отдыха, легче ланей галаадских по мирровой горе, кружил подле своей возлюбленной и, обжигая ее пламенем своих очей, ослеплял любовным нетерпением. Итак, в день двадцать восьмого октября с самого рассвета солнце, совсем новехонькое, без пятен, морщин и трещин на своем сияющем лике, в продолжение восьми часов окутывало землю нескончаемой и неутолимой лаской тепла и света. Когда же, сверкнув, истек час восьмой, неясное волнение, исполненное ужаса и торжественности, пронеслось по всему божьему творению, возбуждая трепет трав и листвы, вздымая дыбом шерсть животных, выгибая горные хребты, ускоряя извержение источников, извлекая еще больший блеск из порфиров… И тогда в лесу, очень густом и сумрачном, некое Существо, неторопливо отделилось от ветви дерева, на коей оно просидело всю свою многовековую зарю, соскользнуло по обвитому плющом стволу, поставило обе задние лапы на устланную мхом землю и осталось стоять прямо, затем вытянуло вперед освободившиеся передние лапы, широко шагнуло и… ощутило несходство свое со зверями и постигло озарением, что оно есть, — и оно и в самом деле было! Бог, который хранил его, в тот миг его создал. И живое существо, венец творения, Адам, расставшись с бессознательным времяпрепровождением на дереве, направился в земной рай.

Он был ужасен. Курчавая, блестящая шерсть покрывала все его плотное большое тело, редея лишь на локтях и жестких коленях, где проглядывала дубленая, цвета тусклой меди, кожа. С убегающего назад, приплюснутого, изрезанного складками лба, свисали, падая на острые уши, редкие рыжие космы. Между квадратными челюстями, в громадной щели, образованной вытянутыми, словно рыло, похожими на хобот губами, блестели острейшие клыки, способные легко раздирать мясо и дробить кости. А в глубоких, затененных глазных впадинах, окаймленных всклокоченным пухом, подобно тому как заросли окаймляют отверстие пещеры, янтарно-желтые круглые глаза безостановочно вращались и моргали, закатываясь от страха и тревоги… Нет, он не был хорош собою, наш достопочтенный праотец, в тот осенний день, когда Иегова ласково помог ему слезть с дерева. И, однако же, в этих круглых янтарных глазах даже сквозь тревогу и боязнь просвечивала высшая красота — Сила Разума, которая вела его, спотыкающегося на кривых ногах, прочь из зарослей, где в прыжках и криках среди густых ветвей прошла вся его многовековая заря.

Но (если только учебники антропологии не вводят нас в заблуждение) первые человеческие шаги Адама отнюдь не направили его тотчас же с резвостью, быстротой и доверчивостью навстречу его судьбе, поджидавшей его на четырех реках Эдема. Еще не стряхнувший оцепенения, не освободившийся от наваждений леса, он с трудом отрывает ноги от усеянной листвой и заросшей папоротниками и бегониями земли и радостно касается тяжелых цветочных гирлянд, которые гладят ему кожу, и сам нежно гладит длинные бороды светлого лишайника, свисающие с дубовых и тиковых стволов, среди которых он вкушал еще недавно столь сладостную беззаботность. С ветвей, что в течение столь долгих времен питали и убаюкивали его, он по-прежнему срывает сочные ягоды и молодые побеги. Чтобы перебраться через ручьи, повсюду блестевшие и журчавшие в лесу после сезона дождей, он по-прежнему хватается за какую-нибудь могучую, оплетенную орхидеями лиану и, раскачавшись, с неторопливой небрежностью переносится через поток. И я весьма склонен думать, что, когда шумящий по чащобе ветер доносит до него тепловатый и острый запах сидящих на деревьях самок, наш праотец по-прежнему с жадностью втягивает его своими плоскими ноздрями и из его мохнатой груди вырывается сиплое и горестное хрюканье.

И все же он идет… Его желтые глаза, горящие желанием, таращатся и сверлят заросли, ища вдали ту землю, которой он жаждет и боится и которая уже дает о себе знать громким шумом, словно там повсюду кипит вражда и не прекращаются побоища. И по мере того, как светлеет лесной полумрак, в девственный мозг Адама проникает, подобно проникающему в темное логово рассветному лучу, предчувствие каких-то иных форм бытия и иной Силы, коей они одушевляемы. Это смутное ощущение лишь усиливает в нашем достопочтенном праотце смятение и ужас. Все библейские сказания, даже самые непререкаемые, сходятся на том, что Адам, вступая впервые на равнины Эдема, дрожал и кричал, словно малое дитя, потерявшееся на шумном деревенском празднике. И можно с уверенностью предположить, что из всех форм бытия ни одна не внушала ему большего ужаса, чем окружающая его растительность: ведь отныне деревья для него были существами, столь отличными от его Существа, и они были такими безучастными в своей апатии, столь непохожей на его деятельную силу. Выведенный из животного состояния, на пути к своему очеловечению, Адам, для коего лес всегда служил естественным и желанным убежищем, теперь ощущал себя в нем, как в позорном и горестном плену. Коварные ветви, препятствующие его передвижению, разве это не мощные руки деревьев, протянувшиеся, чтобы схватить его, оттащить назад, удержать на своих густолиственных вершинах? А преследующий его шелестящий шепот, — разве это не сам лес ропщет, требуя возвращения своего векового обитателя? Быть может, из того необъяснимого ужаса и родилась тогда первая схватка Человека с Природой. Когда протянутая ветка цеплялась за него, наш праотец, верно, рассвирепев, пускал в ход когти, отбиваясь от нее и стараясь освободиться. В этих внезапных столкновениях он не единожды утрачивал равновесие, и его руки беспомощно падали на землю среди зарослей или скал, и он, уступив инстинкту, снова оказывался на четвереньках под торжествующий вопль Природы! Сколь тяжкие усилия делал он тогда, чтобы выпрямиться и вновь обрести человеческую стать и двигаться, оторвав мохнатые руки от сырой земли, освободив их для безмерного труда на ниве своего очеловечения! Эти сверхъестественные усилия заставляли его рычать и грызть ненавистные корни, и, кто знает, быть может, уже тогда обращал он свои блестящие янтарные глаза к небесам, где он смутно предчувствовал кого-то, кто придет ему на помощь и кто и в самом деле поднимал его с земли.

Но после каждого из этих, не проходящих для него даром, падений наш праотец восстает все более Человеком, все более нашим Праотцем. Уже сознание, граничащее с Разумом, ощущается в его гулкой поступи, когда он пролагает себе путь по лесному преддверию рая, продираясь сквозь чащу, раздвигая густые заросли, будя тапиров, спящих под чудовищно огромными грибами, или пугая заблудившегося медвежонка, который, встав на задние лапы, высасывает, уже изрядно захмелев, подаренные щедрой осенью виноградные гроздья.

Наконец Адам выходит из темного леса, и его янтарные глаза тут же зажмуриваются, ослепленные сиянием, в котором купается Эдем.

Со склона, где он остановился, перед ним открываются переливающиеся всеми цветами радуги просторные равнины, невиданно плодородные и полные всяческого изобилия (ежели только библейские сказания сего не приукрашивают). Неторопливо течет по равнинам большая река, усеянная островами, щедро поя обильными и широкими заводями растущие здесь плоды земли, среди которых, быть может, уже произрастают чечевица и рис. Утесы из розового мрамора отливают теплым багрянцем. Среди зарослей хлопчатника, белого, словно взбитая пена, высятся холмы, покрытые цветущими магнолиями, превосходящими хлопок своей сверкающей белизной. Вдали снег венчает горную гряду лучистым нимбом святости, свисая по ее обрывистым краям тонкой блестящей бахромой. Другие вершины горят безмолвным пламенем. С отвесных склонов обреченно клонятся в пропасть пышные пальмы. Над озерами туман развешивает сияющую хрупкость своих кружев. И море на краю земли словно заключает все это в золотую раму. На этом плодородном пространстве божье творение, еще сохранившее тепло создавших его рук, являет всю силу, красоту и живую отвагу своей пятидневной юности. Бесчисленные стада рыжешерстных буйволов величаво пасутся среди трав, столь высоких, что буйволицы с телятами скрываются в них с головой. Внушающие страх бородатые зубры мерятся силой с исполинскими благородными оленями: они сталкиваются рогами, и рога трещат, словно сухие дубы под напором ветра. Стадо жирафов окружает мимозу, мягко отщипывая с ее верхушки молоденькие листочки. В тени тамариндов спят уродливые бегемоты, а над ними кружат птицы, услужливо склевывая с их толстой кожи всяких насекомых. Появление тигра обращает в поспешное бегство все эти крупы, рога и гривы, и среди них уверенней и легче всех изгибаются в грациозных прыжках антилопы. Огромная пальма гнется под тяжестью обвившего ее удава. В расщелине скал порой возникает, в ореоле роскошной гривы, морда льва, важно взирающего на солнце и сверкающую бескрайность равнин. В голубой высоте громадные кондоры с распростертыми во всю ширь крылами парят неподвижно среди белоснежных и розовых стай цапель и фламинго. И прямо против склона, по одной из возвышенностей, пересекая заросли, лениво и тяжело передвигается стадо мастодонтов; ветер треплет их длинную шерсть, и хоботы их раскачиваются между изогнутыми, словно серп, клыками.

Так древнейшие летописи описывают древнейший Эдем, раскинувшийся на равнинах Евфрата, или, быть может, на желтом Цейлоне, или между светлыми реками, что омывают нынешнюю Венгрию, или даже в сих благословенных землях, где наш Лиссабон подставляет свои старые бока солнцу, устав от подвигов и мореплаваний. Но кто может поручиться за верность всех этих описаний тогдашних флоры и фауны, когда с того дня, двадцать пятого октября, озарявшего рай осенним сиянием, прошло как весьма кратких, так вместе с тем и весьма насыщенных для такой песчинки, как наша вселенная, более чем семижды семьсот тысяч лет? Достоверно, быть может, лишь то, что затем перед устрашенным Адамом возникла исполинская птица. Птица пепельной окраски, с голой головой, задумчивым взглядом и перьями, растрепанными, словно лепестки хризантем: она неуклюже прыгала на одной ноге, держа в когтях другой, весьма цепко, связку трав и веток. Наш достопочтенный праотец, нахмурив смуглый лоб в тяжком усилии уразуметь, что сие означает, изумленно созерцал невиданную птицу, которая неподалеку от него, под цветущими азалиями, степенно завершала постройку шалаша! Это был чудесный, прочный шалаш, с полом из хорошо утрамбованной глины, стенами, возведенными из крепких сосновых и буковых ветвей, и надежной крышей из сухой травы, а в стене, сплетенной из туго связанных колючих растений, даже красовалось окошко!.. Но праотец всех людей в тот день так ничего и не уразумел.

Он с осторожностью двинулся к большой реке, стараясь не отрываться от края спасительного леса. Медленно, втягивая ноздрями незнакомые ему запахи пасшихся на равнинах тучных травоядных, крепко прижав кулаки к мохнатой груди, Адам шел, раздираемый влечением к этой пышной природе и страхом перед существами, никогда доселе им не виданными и наполнявшими все вокруг оглушительной нескончаемой разноголосицей. Но в нем самом уже клокотал, не умолкая, высший источник, источник, питавшийся Силой Разума, которая звала его к избавлению от первобытной дикости и к овладению, ценой усилий, уже наполовину не столь мучительных, поскольку они уже были наполовину осознанными, теми дарами, кои должны были утвердить его господство над еще неведомой ему Природой и освободить его от гнездившегося в нем страха. И вот при виде всех этих нежданных красот Эдема: пастбищ и пасущихся на них животных, снежных гор, сияющих бескрайних просторов — из груди изумленного Адама тоже вырываются хриплые возгласы и крики, неумелые и непривычные для него, в коих он, сам того не ведая, подражает звучащим вокруг него голосам: реву, пению, грохоту водопадов, всему этому шуму и гаму… И все эти звуки застревают в его еще не просветленной памяти, неотделимые от ощущений, заставивших его их исторгнуть: к примеру, пронзительный визг, вырвавшийся у него при встрече с кенгуру и ее детенышами, которые выглядывали у нее из живота, вновь слетает с его хоботообразных губ, когда другие кенгуру, убегая от него, скрываются впереди, в темной тени коричных деревьев. Библия, с ее восточной склонностью к наивным и пленительным преувеличениям, рассказывает, что Адам после прихода своего в Эдем нарек именами всех животных и все растения, и столь отменно и с таким знанием дела, словно составлялась Естественная история Вселенной, в которой уже присутствовали как сокрушительные ниспровержения Бюффона, так и скрупулезные исследования Линнея. Но нет! Первые слова Адама были всего лишь звуками, напоминавшими хрюканье или рев, хотя звучали они и вправду более торжественно, поскольку внедрялись в его пробуждающееся сознание как цепкие корни того Слова, благодаря которому он и в самом деле стал человеком и с тех пор, великий и смешной, населяет эту землю.

И можно с гордостью предположить, что, когда наш праотец наконец дошел до эдемской реки, он осознал самого себя, Существо, столь отличное от других существ, утвердился в сем сознании, выделил себя среди прочих и, ударяя себя в грудь, надменно взревел: «Я-а-а-а! Я-а-а-а!» Потом, устремив блестящий взгляд на длинную реку, лениво несущую вдаль свои воды, он попытался выразить свои чувства при виде столь необъятных просторов и проворчал с мечтательной жадностью: «Т-т-туда! Т-т-туда!»

II

Спокойная, величаво полноводная, текла она, благолепная райская река, омывая острова, почти утопавшие под пышным бременем густых рощ, благоуханных и оглушаемых неумолчными криками какаду. И Адам, с трудом бредя по низкому берегу, уже ощущает влечение к этим послушным водам, текущим и живым, — это влечение сделается столь сильным у его сыновей, когда они откроют в реке доброго помощника, который и утоляет жажду, и удобряет, и поливает, и мелет, и перевозит. Но сколь многое еще здесь приводит его в ужас и заставляет в испуге мчаться неуклюжими прыжками под защиту прибрежных ив и тополей! На островных отмелях, на мелком розовом песке, прильнув к нему брюхом, лениво греются твердокожие крокодилы: они тяжело дышат и во всю ширь разевают огромные пасти, вбирая весь воздух томительного знойного дня, пропитанный ароматом мускуса. В тростниковых зарослях скользят, блестя, крупные водяные змеи: подняв голову, они с яростью смотрят на Адама, выпуская жало и шипя. Нашему праотцу, поскольку он доселе ничего подобного не видывал, верно, представляются весьма страшными и гигантские в сем первозданном мире черепахи: таща на себе свой панцирь, они пасутся на свежих лугах. Но вот взгляд его натыкается на нечто любопытное, что крайне его привлекает и принуждает живее скользить по топкому берегу, о который бьется, размывая его, бахрома воды. Он видит, как по течению реки большое черное стадо зубров неторопливо, держа рогатые головы над водой, а густые бороды на ее поверхности, переплывает на другой берег, равнину, покрытую созревшими злаками, среди которых, быть может, уже произрастает спелая рожь и кукуруза. Наш достопочтенный праотец долго смотрит, как стадо пересекает сверкающую реку, и в нем тоже зарождается смутное желание переплыть ее и очутиться в тех далях, где так зазывно золотятся травы; подчиняясь этому желанию, он отваживается окунуть руку в поток, в могучий поток, сразу же потянувший его за руку, словно завлекая и подталкивая. Но он, заворчав, выдергивает руку из воды и бредет дальше, расплющивая тяжелыми ступнями и не ощущая при этом ее аромата свежую лесную землянику, обагряющую траву алым, как. кровь, соком… И вскоре вновь замирает, наблюдая за стаей птиц, обсевших гряду высоких скал, густо испещренных птичьим пометом, и высматривающих оттуда, с клювом наготове, что-то внизу, там, где вода бурлит в теснине. Что они там высматривают, эти белые цапли? Косяки красивых рыб, сгрудившихся и напирающих друг на друга, что вынуждает их выпрыгивать из воды, искрясь среди белоснежной пены. Внезапно, с шумом рассекая воздух взмахами белых крыл, одна цапля, а за ней другая ринулись к воде и снова взметнулись ввысь, неся в клювах по рыбине: рыбы извивались, сверкая на солнце. Наш достопочтенный праотец почесал себе бок. Его грубое чревоугодие пробудилось при виде рыбного изобилия и возжелало и для себя хоть какую-нибудь добычу; и, ловко взмахивая рукой, он принимается ловить на лету жуков, которых обнюхивает и с хрустом жует. Но ничто так не поражает первого на земле человека, как толстый ствол плывущего по течению полусгнившего дерева, на котором восседают горделиво и грациозно две зверюшки с хитрыми мордочками, светлой шерстью и кичливо пушистыми хвостами. Не в силах оторвать от них глаз, наш огромный, неуклюжий праотец припускается что есть духу вдоль берега следом за ними. И глаза его горят, словно он уже успел разгадать хитрость этих зверюшек, приспособивших ствол для путешествия по райской реке в приятной вечерней прохладе.

Меж тем река все больше мелеет, течение ее замедляется, и вода становится все более мутной. На ней уже не зеленеют острова, и ее заводи не поят сочных лугов. В бескрайней дали, одетые низким туманом, скрываются безбрежные пустынные земли, и оттуда временами долетает влажный ветер. Наш достопочтенный праотец вонзает свои ноги в рыхлую почву речных наносов и заросших топей, где, к его вящему ужасу, шлепают, яростно квакая, огромные лягушки. Вскоре река вливается в обширное болото, темное и безжизненное, — воды, оставшиеся от тех, над коими носился дух божий. И тогда человеческая печаль сжимает сердце нашего праотца. Среди огромных пузырей, вздувающихся на гладкой поверхности мертвых вод, то и дело возникают страшные смерчи: они выбрасывают из глубин зеленые водоросли, которые громко пыхтят и затем вновь погружаются в глубины, словно их тащит назад липкая донная грязь. А когда из высоких черных зарослей тростника поднимается, пачкая румянец вечера, пронзительная туча кровожадных оводов, Адам бежит, оглушенный, увязая в илистой грязи, раздирая себе кожу о побелевший, искривленный ветром чертополох, скользя по прибрежным камням и гальке, и наконец, почувствовав под ногами мягкий песок, останавливается. Он переводит дух, и его большие уши шевелятся, прислушиваясь к безбрежному гулу, который там, за песчаными холмами, катится, обрушивается и откатывается вновь… То было море. Наш праотец перелез через песчаный холм — и перед ним открылось море!

Сверхъестественный ужас объял его. Одним прыжком, судорожно колотя себя в грудь кулаками, он отскочил назад к трем высохшим и голым соснам, ища у них привычного убежища. Почему они нападали на него, угрожающе вздуваясь, эти зеленые валы со своей пенной гривой, и, набрасываясь, дробились, бурлили, жадно лизали прибрежный песок? Меж тем вся остальная необъятная вода пребывала в неподвижности, словно мертвая, и по ней растекалось толчками кровавое пятно. Кровь эта лилась из раненого солнца, круглого и красного, истекавшего кровью высоко в небе, коему тоже были нанесены глубокие и уже залитые кровью раны. Сквозь молочную мглу, висевшую над солеными болотистыми топями, куда морские валы докатывались плоскими длинными языками, виднелась гора: она курилась и выбрасывала пламя. И повсюду, куда достигал взор Адама, зеленые гребни зеленых валов наступали, грохоча, и устилали прибрежный песок водорослями, ракушками и мертвенно-бледными медузами.

И все это обитало в море! Затаившись подле сосны, наш достопочтенный праотец бросал во все стороны испуганные и тревожные взгляды: то на покрытые водорослями утесы, где неповоротливые тюлени лениво переваливались с боку на бок; то на громадные водяные валы, взлетавшие почти до красных облаков и затем падавшие сверкающим дождем; то на целую армаду раковин, огромных белоснежных перламутровых раковин, шедших в бейдевинд и огибавших изящным маневром гряду утесов… Адам в изумлении взирал на них, не ведая, что это Аммониты, и не догадываясь, что ни одному человеку после него не доведется увидеть великолепную розовую армаду, идущую под парусами по морям едва сотворенного мира! Он еще созерцал ее, и, быть может, в нем просыпалось первоначальное ощущение красоты окружавшей его природы, как вдруг белопенный кильватер содрогнулся и весь чудесный флот опрокинулся! Тем же неспешным толчком подбросило спавших на утесах тюленей, и они, перевернувшись, полетели кувырком в бездонную глубину. И какой-то неведомый ужас пронесся: он шел из морских глубин и был столь всеобъемлющ, что стая альбатросов, безмятежно сидевших на высокой скале, насмерть перепуганная, с оглушительными криками взмыла в воздух.

Наш достопочтенный праотец вцепился что есть силы в сосну и, дрожа, озирал необъятную морскую ширь. Там, вдали, под бледным отсветом скрывшегося солнца, медленно всплыла похожая на вытянутый холм исполинская спина, усаженная черными, острыми горбами, напоминавшими обломки скал. И эта спина приближалась! Впереди нее вздымался водяной вихрь, разлетавшийся мириадами брызг, и сквозь водяную завесу мало-помалу обрисовалась издававшая глухой рев бесформенная морда с огромной полуоткрытой пастью, в которой, сверкая чешуей, исчезали заглатываемые единым духом косяки рыб…

Чудовище, ужасное морское чудовище! И можно с легкостью предположить, что наш праотец, начисто забыв о своем человеческом (столь недавно обретенном) достоинстве, в отчаянии в один миг вскарабкался на самую вершину сосны. Но и там, в привычном ему убежище, его мощные челюсти судорожно стучали от страха перед возникшим из глубин чудовищем. Сотрясая все вокруг, расплющивая раковины, гальку и ветвистые кораллы, чудовище выбралось на берег и, глубоко вдавливаясь в песок, выпрямило свои передние лапы, толщиной превосходившие тиковые стволы; когти их были увиты морскими водорослями. Из похожей на пещеру пасти, усеянной страшными зубами, зелеными от застрявших в них тины и мхов, вырвался тяжкий вздох то ли усталости, то ли гнева, от которого, крутясь, разлетелись во все стороны сухие водоросли и раковины помельче. Голову чудовища, покрытую броней твердокаменной чешуи, украшали два черных, коротких и тупых рога. Его бесцветные стекловидные глаза походили на бледные луны. Неимоверной длины хвост с зубчатым гребнем волочился еще далеко в море, и каждое его неторопливое движение поднимало настоящую бурю.

По всем этим малопривлекательным чертам вы, верно, уже узнали Ихтиозавра, самое страшное китообразное, созданное Иеговой. Да, это был он, и, может статься, самый последний, продержавшийся в пучине океана до того достопамятного дня, двадцать восьмого октября, чтобы дать нашему праотцу хоть какое-то представление о происхождении жизни на земле. И вот он высится перед Адамом, связывая древнейшие времена с новыми, и громоподобно ревет, вздыбив свой страшный гребень. А наш достопочтенный праотец, обвившись вокруг высокого ствола, визжит от невыносимого страха… И вдруг со стороны окутанных туманом болот зловещий, яростный свист, подобный свисту ураганного ветра в горном ущелье, прорезает небеса. Что это? Еще одно чудовище? Да, Плезиозавр. И тоже, по всей вероятности, последний, вышедший из болотных глубин. И для вящего изумления первого на земле человека (и удовольствия палеонтологов), между чудовищами разгорается битва: в доисторическую эпоху такое побоище было все равно что стихийное бедствие. Вообразите себе диковинную голову Плезиозавра, кончавшуюся птичьим клювом, но клювом величиной в две морские сажени и более острым, чем самое острое копье; голова эта сидит на чрезвычайно длинной и тонкой шее, на которой она извивается, изгибается, свистит и нападает с устрашающей грацией. Два словно бы окостеневших плавника передвигают это бесформенное тело, мягкое, скользкое, все в морщинах и бледно-зеленых наростах. И столь огромно оно и так плотно прижато к земле, что вместе с вытянутой шеей на фоне песчаного холма, где растут сосны, укрывшие Адама, тело Плезиозавра тоже кажется черным песчаным холмом, на котором возвышается одна-единственная сосна. Плезиозавр приближается, разъяренный. И вдруг раздается какой-то ужасающий хаос звуков: рев, свист, гром ударов, песчаная буря и яростные всплески взбаламученных вод. Наш достопочтенный праотец перепрыгивает с одной сосны на другую и трясется от страха так, что вместе с ним дрожит и могучий ствол. А когда рев усиливается и он все же дерзает взглянуть на побоище, он видит в пенной белизне, уже облитой струями крови, двух свившихся в исполинский клубок чудовищ: и клюв Плезио целиком погружен в мягкое брюхо Ихтио, чей вздыбленный хвост судорожно извивается под бледным испуганным небом. Наш достопочтенный праотец вновь обреченно и поспешно укрывается за стволом сосны! Смертельная схватка двух чудовищ на песке подходит к концу. Содрогаются прибрежные холмы, и на их толчки отзываются подземные глубины. И вдруг воцаряется покой, лишь Океан рокочет умиротворенно и с облегчением. Адам снова выглядывает из-за веток: раненый Плезио уже укрылся в теплой грязи своих болот, а мертвый Ихтио покоится на прибрежном песке, словно холм, одетый вечерней мглой.

Тут наш достопочтенный праотец осторожно спускается с дерева и приближается к чудовищу. Весь песок вокруг него изрыт невообразимо, и повсюду — в длинных бороздах и глубоких ямах — дымится еще не впитавшаяся кровь. Ихтио столь огромен, что Адам, даже задрав любопытствующую морду, не может разглядеть гребень чудовища, вздымающийся вдоль его покатой спины, из которого острый клюв Плезио вырвал немало массивных, превосходящих своей тяжестью каменные плиты, чешуи. Но дрожащие руки Адама натыкаются на вспоротое брюхо, откуда струится кровь, течет жир, вываливаются гигантские внутренности и свисают куски окровавленного мяса. Плоские ноздри нашего достопочтенного праотца, озадаченно расширясь, жадно нюхают воздух.

Весь этот день наш праотец путешествовал из леса через Эдем, питаясь ягодами, обгладывая съедобные корешки, ловя и обсасывая пришедшихся ему по вкусу насекомых. Но вот солнце уже опустилось в море — и Адам проголодался, а на песчаном берегу белел лишь один чертополох, извиваясь под напором ветра. О, это жесткое мясо, пропитанное кровью и еще теплое, — от него шел такой свежий, соленый дух! Квадратные челюсти Адама ощерились нетерпеливым голодным зевком… Океан дышал размеренно, словно во сне… И тогда, повинуясь неодолимому позыву, Адам погрузил пальцы в разорванное брюхо ящера и с жадностью принялся обсасывать их, слизывая кровь и жир чудовища. Неведомый доселе вкус мяса потряс вегетарианца Адама, чьей пищей до сей поры были плоды и травы. И он, набросившись на эту гору изобилия, вырвал из нее кусок и, раздирая, глотал его в ярости и спешке, и первое съеденное им мясо было приправлено острым от страха наслаждением.

Поужинав сырым мясом морского чудовища, наш достопочтенный праотец почувствовал страшную жажду. Но вода в блестевших среди песка лужах была соленой. Отяжелевший и мучимый жаждой, с перемазанным жиром и кровью ртом, Адам пересек в ночных сумерках песчаные холмы и вышел на равнину в нетерпеливых поисках пресной воды. Здесь повсюду — в те времена воды на земле было вдоволь — бежали, журча, ручьи. Добравшись до одного из них, Адам упал на глинистый берег и утолял жажду, хлебая воду большими глотками и пугая светляков, которые кружили над его головой и запутывались в его рыжих космах. Ручей протекал возле рощи, где дубы соседствовали с осинами. Ночная тьма сгущалась и покрывала собой землю, обильно поросшую мальвой, мятой, петрушкой и укропом. На этой зеленой поляне Адам, измученный долгой дорогой и всеми ужасами, пережитыми им за день в раю, пристроился отдохнуть. И едва он растянулся на душистом ковре, положив волосатую морду на сложенные ладони и подтянув колени к раздувшемуся, как барабан, животу, он тут же погрузился в сон, но сон его был уже не такой, как прежде, он был полон живых теней: птиц, строящих хижину, насекомых, плетущих паутину, и плывущих по волнам чудовищ.

Предание рассказывает, что едва первый человек на земле заснул, как вокруг него засновали вынюхивающие рыльца, настороженные уши, блестящие, словно агатовые пуговицы, глазки и выгибающиеся от волнения спины, а с дубовых и осиновых вершин возбужденно захлопали крылья и свесились многочисленные клювы: клювы кривые, клювы прямые, клювы хищные и клювы любознательные, — все это освещалось неяркой луной, взошедшей из-за гор и золотившей листву деревьев. Потом на краю поляны появилась, ковыляя и тоскливо завывая, гиена. Примчались два отощавших, голодных волка с горящими зелеными глазами. Не заставили себя ждать и львы: пышные рыжие гривы ореолом окружали их изрезанные почтенными морщинами, по-царски надменные морды. И в этом пестром сообществе рога зубров не могли удержаться от столкновения с оленьими рогами. И почти у всех шерсть поднималась дыбом, когда мимо проскальзывали крадущейся, бархатной поступью тигр или черная пантера с высунутыми, красными, словно сгустки крови, языками. Из лесов и долин, с гор и холмов все звери спешили к поляне, где спал Адам, и спешили столь ретиво, что дикие лошади налезали на кенгуру, а гиппопотамы мордами, с которых стекала грязь, подталкивали медлительных дромадеров. Между ногами крупных животных и под их теснившимися туловищами дружно шмыгали хорек, куница, ласка; проползала, блеснув, змея, что не прочь была проглотить ласку, и резвая мангуста, которая охотно прикончила бы змею. Газели на всем скаку едва не переломали себе ноги, споткнувшись о твердокаменные панцири крокодилов, с ревом выползавших из болота и разевавших зубастые пасти. Освещенная лунным светом поляна уже задыхалась от скопления притиснутых друг к другу и находившихся в беспрестанном движении тел, из гущи которых поднималась то шея жирафа, то тело удава, похожие на торчащие из волн мачты потерпевшего кораблекрушение судна. И наконец, сотрясая почву, затмевая собой небо, с хоботом, скрученным между изогнутыми клыками, появился, весь в морщинистых складках, мастодонт.

Теперь здесь собрался весь животный мир Эдема: прознав, что первый человек на земле заснул в пустынной роще и беззащитен во сне, звери примчались сюда в безмерной надежде погубить его и тем самым избавить землю от Разумной Силы, призванной подчинить себе Грубую Силу. Но из всего этого устрашающего скопища, от которого валил пар и которое уже не помещалось на поляне, где на ковре из мяты и мальв спал Адам, ни один зверь не осмеливался приблизиться к нему. Сверкали, хищно оскалясь, длинные клыки, торчали нацеленные рога, выпущенные когти в нетерпении рыли рыхлую землю; и голодные клювы на вершинах деревьев с жадностью клевали лунные лучи… Но ни одна птица, ни один зверь не приближались к первому на земле человеку: рядом с Адамом, охраняя его, возвышалась гордая белая фигура с белоснежными крылами за спиной, сияющим вкруг головы звездным нимбом, грудью, защищенной алмазной кирасой и огненным мечом в сверкающих руках…

Во всем своем пышном великолепии взошла заря, возвещая ликующей земле, ликующей от своей невинности, от того, что не было еще на ней ни рубищ, ни могил, высшую, величайшую и священную брачную радость. Адам проснулся и, хлопая темными веками, удивленный своим человеческим пробуждением, вдруг ощутил у себя под боком что-то большое, мягкое и нежное… В ужасе, который не покидал его сердце с тех пор, как он слез с дерева, Адам вскочил с таким шумом, что дрозды, соловьи, малиновки и все птицы, чьи песни славят радость и любовь, проснулись в роще и разразились поздравлениями и благопожеланиями. И, о чудо! Перед Адамом, словно отлепившись от него, стояло другое Существо, похожее на него, но более стройное, слегка покрытое шелковистой шерстью; Существо смотрело на него блестящими влажными глазами. Отливающая золотом рыжая грива крупными волнами спускалась до самых бедер Существа, округлых соразмерной и многообещающей полнотой. Существо стояло, скрестив руки, и под ними виднелись большие, тяжелые груди, темно-красной смуглотой напоминавшие плоды земляничного дерева, с торчащими набухшими сосками, окруженными неровным пушком. И, опускаясь перед ним движением медлительным и непостижимо сладостным на свои голые колени, это шелковистое и нежное Существо дарило ему себя с пленительной и щедрой покорностью. Это была Ева… Это была ты, достопочтенная наша праматерь!

III

И наступили для наших прародителей райские дни — ужасные райские дни!

Все их отчаянные усилия сводились лишь к одному: выжить, выжить наперекор Природе, то и дело, в ярости, замышлявшей их погубить. Адам и Ева провели эти времена, которые в библейских преданиях прославлены как Несказанные, трепеща от страха, визжа от ужаса, спасаясь бегством от опасностей. Земля все еще не стала совершенным творением, и Божественная Сила, продолжая трудиться над ней, беспрестанно ее улучшала, и улучшала со столь неуемным вдохновением, что на том месте, где еще утром шумел густой лес, к вечеру блестело зеркало озера, в которое ущербная луна разглядывала свою бледность. Сколько раз, когда наши прародители предавались отдохновению на склоне какого-нибудь девственного холма, лежа между серапилейрой и розмарином (Адам, уткнувшись лицом в Евино бедро, Ева, выискивая ловкими пальцами насекомых в Адамовой шерсти), они бывали сброшены с гостеприимного склона, словно со спины разъяренного животного, и летели вверх тормашками среди грохота, пламени, дыма и раскаленного пепла, извергаемых вулканом, сымпровизированным Иеговой из мирного холма. Сколько раз по ночам им приходилось с воем спасаться из уютной пещеры, когда над ней вдруг разливалось бурное море, которое ревело, бурлило, клокотало в горных ущельях, выбрасывая на поверхность мертвых черных тюленей. И даже когда мнилось им, что под ногами у них твердая почва, почва, только и ждущая, чтобы ее возделали и засеяли, она внезапно, взревев, словно дикий зверь, распахивалась бездонной пастью, поглощая стада, пастбища, родники, благодетельные кедры с горлицами, ворковавшими на ветвях.

Помимо этого еще были дожди, бесконечные эдемские дожди: они обрушивались на землю шумными потоками и шли день и ночь, заливая все вокруг, так что рай превращался в огромную глинистую лужу, откуда торчали лишь макушки затопленных деревьев и горные вершины, где сбившиеся в кучу уцелевшие звери ревели в страхе при виде подступавшей к ним воды. Наши прародители, укрывшись на каком-нибудь торчавшем из воды утесе, жалобно выли; ручьями струилась вода по их плечам и реками бежала по их ногам, и свежая глина, из которой слепил их Иегова, казалось, вот-вот готова была растечься жидкой грязью.

Но страшнее всего были засухи. О, какие ни с чем не сравнимые муки приносила с собой райская сушь! Тягучие безотрадные дни сменялись тягучими безотрадными днями, чудовищный жар раскаленного добела солнца яростно пылал на медного цвета небесах, и тусклый плотный воздух трещал и задыхался. Горы раскалывались, покрываясь расщелинами, а долины прятались под черным слоем скученных и переплетенных волокон, жестких, словно проволока, — то была сгоревшая трава недавних зеленых пастбищ. Катилась, громко шурша, подхваченная горячими ветрами, почерневшая листва. Русла высохших рек твердостью превосходили литое железо. Мох слезал с горных склонов, словно сухая кожа с острых костей. Каждую ночь, подобно вороху сухих поленьев, пылающим костром горели леса, делая еще более невыносимым царившее в раю пекло. Бесчисленные стаи стервятников кружили над Эдемом: рай был усеян трупами животных, погибших от голода и жажды, — и им было чем поживиться. Река, почти вовсе обмелевшая, кишела змеями, лягушками, выдрами, черепахами, искавшими убежища в этом последнем, грязном и подогретом, источнике жизни. И наши достопочтенные прародители, с обтянутыми обожженной кожей ребрами и высунутыми, отвердевшими, словно кора пробкового дуба, языками, бродили от одного родника к другому в тщетной надежде найти хоть один, откуда, пусть по капле, текла бы вода и редкие капли падали бы, шипя, на раскаленные камни…

Вот так Адам и Ева, спасаясь бегством то от Огня, то от Воды, то от Земли, то от Воздуха, вкушали жизнь в Саду Наслаждений.

И среди всех этих беспрестанно угрожавших им опасностей они должны были еще заботиться о своем пропитании! Ах! Добыча пропитания была для наших достопочтенных прародителей поистине головоломным занятием! Особенно после того, как Адам (а затем и наученная им Ева) отведал, себе на беду, лакомого мяса, они больше не находили вкуса ни в ягодах, ни в плодах, ни в корнях, которые в изобилии дарила им природа во времена, когда они еще не вышли из животного состояния. Без сомнения, в раю обитало предовольно всякого зверья и в лакомом мясе недостатка не было. Отменным вкусом отличался первозданный лосось — но, увы, он весело плавал в быстрых водах. Вкусны были и бекасы и красавцы фазаны, питавшиеся злаками, кои сам создатель почитал хорошими для пищи, но и они, летая в поднебесье, не давались в руки. Даже кролик или заяц — попробуй догони их в зарослях душистого кустарника!.. А ведь в те благословенные времена у нашего праотца еще не было ни удочки, ни стрел. И потому он без устали кружил возле заболоченных отмелей или по морскому побережью в надежде, что вдруг на поверхность всплывет какое-нибудь мертвое чудовище. Но такая богатая добыча выпадала Адаму и Еве нечасто, и первая на земле человеческая пара, рыская по берегу моря в поисках чего-нибудь съестного, порой довольствовалась каким-нибудь обнаруженным среди прибрежных скал или рыхлого песка крабом, чей жесткий панцирь ранил им губы. Прибрежные отмели к тому же опустошались набегами хищных зверей, которые, подобно Адаму и Еве, только и ждали, не выбросит ли волна какую-нибудь рыбину — жертву бури или морской междоусобицы. Сколько раз наши прародители, уже запустив когти в тюленью или дельфинью тушу, бросали ее и спасались бегством, заслышав устрашающую поступь пещерного льва или тяжелое дыхание белых медведей, спешивших к добыче по белому песку под холодным сиянием белой луны!

Что и говорить, унаследованное Адамом и Евой умение лазать по деревьям нередко помогало им в охоте. Если под коричным деревом, на ветвях которого они сидели, притаившись, вдруг появлялся отбившийся от стада козленок или молодая неопытная черепаха вылезала откуда-то в поисках свежей травки, — вот вам и пир горой! В одно мгновенье козленок раздирался на части, и кровь его высасывалась судорожными глотками, а Ева, наша могучая праматерь, сокрушенно повизгивая, вырывала из-под черепашьего панциря одну за другой черепашьи лапы… Но сколько раз по ночам, так никого и не выследив, Избранники Земли доходили до того, что громкими воплями прогоняли с поляны гиену и подбирали брошенную ею, обглоданную зловонную кость, которую сама гиена подобрала после утолившего голод льва!.. Но случались еще худшие дни, когда голод вынуждал наших прародителей возвращаться к безвкусному вегетарианству времен, проведенных ими на дереве, и вновь питаться травами, побегами, горькими корнями, познавая таким образом среди райского изобилия первобытную форму Нищеты.

И помимо всех этих забот они жили в постоянном страхе, что их самих разорвут дикие звери! Адам и Ева пожирали более слабых и менее ловких тварей, но и сами они были лакомой добычей для матерых хищников. И думается, что не один тигр в тростниковых зарослях рая помышлял с вожделением о том, как бы ему слопать Еву, такую кругленькую и мясистую. И какой из медведей, даже из тех, чьим любимым лакомством был мед, ради которого они опустошали пчелиные соты в дупле какого-нибудь дуба, не бросал свое занятие и не замирал в нерешительности, плотоядно облизываясь, когда различал сквозь ветви, в скользящих солнечных лучах, очертания могучего Адамова торса! Но угрозой для наших прародителей были отнюдь не одни лишь орды изголодавшихся плотоядных, но и ленивые, сытые травоядные: зубры, буйволы, олени, способные с легкостью забодать и растоптать наших прародителей просто по неразумию, или из-за несхожести их вида и запаха, или даже забавы ради. И ко всем им следовало еще прибавить тех, что убивали, лишь бы не погибнуть самим, — ведь Страх, Голод и Жестокость были законами райской жизни.

Наши прародители тоже были жестоки, внушали страх своей силой и владели спасительным искусством влезать на ветвистые вершины деревьев. Но леопард перепрыгивал с ветки на ветку бесшумно и с ловкостью куда более прирожденной и уверенной. А удав дотягивался головой до самых верхних веток самого высокого кедра, лишь бы схватить удиравшую от него обезьяну, и мог ненароком схватить вместо нее Адама, не различая, по свойственной удавам тупости, под схожестью форм разность заключенных в них достоинств. И чего стоили когти Адама, пусть даже вместе с когтями Евы, против чудовищных львов, водившихся в Саду Наслаждений, которых зоология, до сих пор содрогаясь от ужаса, именует Leo Anticus? Или против пещерной гиены, столь свирепой, что в первые дни творения даже ангелы, слетая в рай, передвигались по нему, тщательно сложив крылья, из опасения, как бы гиена, выскочив из бамбуковых зарослей, не вырвала из них сверкающие перья? Или против собак, лютых райских собак, нападавших сплоченными, воющими стаями, собак, которые в пору первых шагов человека по земле были его злейшими врагами?

И среди всего этого враждебного скопища у Адама не было ни одного союзника. Его собственные родители — человекообразные, завистливые и пустоголовые, — при встрече забрасывали Адама кокосовыми орехами. Одно лишь исполинское животное испытывало к человеку снисходительно-сдержанную симпатию: то был мастодонт. Но еще не просветленный разум человека в те эдемские дни не мог оценить должным образом великодушия, благородства и добросердечия толстокожего великана. И потому, мня себя беззащитным и одиноким, Адам прожил все эти безотрадные годы в постоянном томительном страхе. Столь томительном и нескончаемом, что его боязнь и тревога увековечились в его потомках: древний страх Адама просыпается в нас, когда мы ночью должны идти лесом, пусть даже в нем нет никаких диких зверей.

Стоит еще упомянуть о тех немногочисленных чудовищах, которые, дожив до знаменательного дня двадцать пятого октября, не делали чести божьему творению и которые водились в раю наряду с особями целесообразными и завершенными, вполне пригодными для возвышенных трактатов Бюффона. Впрочем, Иегова все же пощадил Адама, избавив его от унизительной и ужасной необходимости пребывать в раю вместе с безобразнейшим порождением божьей фантазии, которого изумленные палеонтологи нарекли Игуанодоном. Накануне появления человека Иегова заботливо утопил всех игуанодонов в грязном болоте, находившемся в укромном райском уголке, там, где нынче расположена Фландрия. Но Адам и Ева еще успели застать Птеродактилей. О, эти птеродактили! Туловища у них были, как у крокодилов, но покрытые и чешуей и пухом; два страшных, черных, мясистых крыла походили на крылья летучей мыши; нелепый, огромный, шириной с туловище, клюв был уныло опущен книзу и усажен сотнями зубов, острых, словно зубья пилы. Но при этом летать птеродактиль не мог! Он ползал, опираясь на мягкие, бесполезные крылья, ими же он душил очередную жертву, накидывая на нее крыло, похожее на клейкое ледяное полотнище, а затем разрывал ее на части сокрушительными ударами зловонных челюстей. И этих редкостных страшилищ в раю водилось видимо-невидимо, не меньше, чем дроздов и ласточек в святых небесах Португалии. Жизнь наших прародителей была весьма омрачаема присутствием сих чудовищ: никогда бедные сердца Адама и Евы не трепетали столь мучительно, как в тот миг, когда с далеких гор, зловеще скрипя крыльями и клювами, низвергалась в долину стая птеродактилей.

И как только уцелели наши прародители в этом Саду Наслаждений? Верно, без устали сверкал, трудясь, меч их ангела-хранителя!

И все же, друзья мои! Именно благодаря всем этим страшным чудовищам человек стал венцом творения. Не будь всех этих ящеров, птеродактилей, пещерных гиен и того ужаса, который они сеяли вокруг, и той постоянной необходимости противопоставлять свою всегда разумную защиту их всегда инстинктивным нападениям, земля продолжала бы оставаться страшным раем, где все бродили бы обросшие и голые, питаясь на морских побережьях жиром погибших чудовищ. Неослабному страху Адама его потомки обязаны своим бесстрашием. Звери, которые преследовали его, заставили человека достичь вершин своего развития. И лучшими знатоками истоков этого развития показали себя поэты древней Месопотамии в дошедшем до нас мифе о том, как самое хитрое и опасное животное — Змей уговорил Еву, а Ева уговорила Адама вкусить плодов с древа Познания. Когда бы в те далекие времена не рычал в своем логове свирепый пещерный лев, ныне человек не обитал бы в городах, ибо цивилизация родилась из отчаянных усилий защитить себя от всего лишенного Души и Разума. Таким образом, человеческое общество — всецело заслуга животного мира. Если бы гиена или тигр тогда, в раю, принялись ласково гладить Адама дружеской лапой по волосатому плечу, Адам так и остался бы их братом, деля с ними пещеры, добычу, досуги и дикие удовольствия. И Сила Разума, которая заставила его слезть с дерева, вскоре погасла бы, не преодолев его дикости, как гаснет искра даже в сухих поленьях, если только холодное дуновение ветра, долетя из мрака, не заставит ее разгореться, чтобы победить холод и темноту.

Но однажды вечером (как утверждает пунктуальнейший Уссериус) Адам и Ева, выходя из лесной чащи, столкнулись, нос к носу, с громадным медведем, Праотцем всех Медведей, и тот пошел на них, поднявшись на задние лапы и разинув кровожадную пасть… Застигнутый врасплох, когда спасаться бегством было уже поздно, и побуждаемый настоятельной потребностью защитить свою подругу, Праотец всех Людей метнул в Праотца всех Медведей свой посох — сук тикового дерева, который Адам сломал в лесу и у которого был острый конец… И острый сук пронзил звериное сердце.

Можно сказать, что начиная с этого благословенного вечера на земле и в самом деле появился Человек.

Он уже был Человеком, высшим существом, когда, в изумлении шагнув вперед, вытащил свою палку из груди распростертого на земле чудовища и засмотрелся на острый ее конец, с которого капала кровь; при этом он изо всех сил морщил лоб, обуреваемый желанием уразуметь, что произошло. Глаза его горели торжеством. Адам наконец понял…

И он даже не вспомнил о вкусном медвежьем мясе! Мигом повернул он обратно в лес, и весь вечер, пока заходящее солнце скользило по листве, Адам отламывал сучья от стволов, действуя ловко и осмотрительно, чтобы концы отломленных сучьев были ровные и острые. Ах, как славно трещали прохладным вечером в лесной чаще сучья, ломаемые во имя начала Освобождения! Славный лес, ставший первым местом человеческой работы, кто знает, где ты покоишься, давно превратившись в своей многовековой могиле в черный уголь! Когда наши прародители, обливаясь потом, покинули лес и направились к себе в пещеру, им пришлось проделать неближний путь, сгибаясь под приятной тяжестью двух увесистых вязанок оружия.

С тех пор не прекращались дела человеческие. Еще не успели вороны и шакалы обглодать праотца всех медведей, как наш собственный праотец уже расщепил конец своего победного посоха и вставил туда один из тех острых, колких камней, о которые он, когда шел берегом реки, частенько ранил свои лапы; а затем укрепил этот наконечник с помощью туго стянутых волокон, извлеченных им из высохших вьющихся растений. И получилось копье! Но поскольку подходящие камни не валялись в изобилии, Адам и Ева обломали себе все когти, силясь превратить кремневые кругляши в острые осколки, которые смогут служить превосходными наконечниками и остриями для того, чтобы дырявить и раздирать очередную добычу. Но камни сопротивлялись, не желая поддаваться человеку, топтавшему их в октябрьские дни великого миросозидания (как о том повествуют великолепные трактаты Бэкона). И тогда вновь осветилось лицо Адама, озаренное идеей, пронзившей его, словно искра Вечной Мудрости. Он схватил камень, ударил им о скалу и отколол от нее осколок… Так камень превратился в молоток!

Затем, в другой благословенный день, огибая темный, пустынный холм, Адам, чьи глаза теперь без устали выискивают что-либо, что может пригодиться, находит кремень, черный, шершавый, с острыми углами, отсвечивающий сумрачным блеском. Камень оказывается тяжеленным, и Адам, подивившись его тяжести, уже предвкушает, какой выйдет из него увесистый молоток. Он еле тащит его, прижимая к груди, радуясь, что станет дробить всласть эти строптивые скалы. Дойдя до Евы, которая ждет его на берегу реки, Адам со всей силой ударяет найденным камнем по скале… И, о ужас! Выскакивает искра — она сверкает, потом гаснет! Наши прародители в страхе отшатываются и переглядываются, охваченные почти священным ужасом! Огонь, живой огонь высечен их собственными руками из неподатливой скалы, огонь, подобный тому, что порой сверкает среди туч. Продолжая дрожать от страха, Адам ударяет снова. Искра вновь сверкает и вновь гаснет, а наш праотец принимается разглядывать и обнюхивать черный кремень. Нет, все это остается непонятным. Обескураженные, наши достопочтенные прародители, чьими космами забавляется ветер, бредут к себе в пещеру, расположенную на склоне холма возле родника, журчащего среди папоротников.

И там, в уединении, Адам с любопытством, смешанным с надеждой, вновь помещает кремень, большущий, словно тыква, между своими мозолистыми ногами и принимается ударять по нему каменным молотком, под громкое пыхтение Евы, которая раскачивается в такт ударам и тяжело дышит. При каждом ударе из кремня выскакивает искра и сверкает в темноте столь же ярко, как те огни, что трепещут наверху в небесах. Но те огни остаются живыми в ночной небесной темноте, и сияние их не гаснет. Эти же огоньки не успевают родиться, как тут же умирают… Ветер, что ли, уносит их, ветер, который уносит все: звуки, тучи, листья? Наш достопочтенный праотец, чтобы укрыться от злого ветра, гулявшего вокруг холма, ретируется в самую глубь пещеры, где лежат охапки сухой травы, служащие ему постелью. И там снова продолжает ударять по камню, высекая искру за искрой, а Ева, присев на корточки, пытается, прикрывая их руками, спасти жизнь этим сверкающим, мимолетным существам. И вдруг сухая трава задымилась, и дым стал подыматься, расти и клубиться, и из него внезапно вырвалось красное пламя… Это был Огонь! В страшном испуге наши прародители выбежали из пещеры, где уже все заволокло удушливым дымом и откуда высовывались яркие, блестящие языки и лизали скалу. Сидя на корточках неподалеку от своего логова, оба взирали, тяжело дыша, в изумлении и ужасе, на дело своих рук, и глаза их слезились от едкого дыма. Но сквозь потрясение и страх неведомое сладостное ощущение проникало в них — и шло оно от этого света и тепла… Но вот дым вышел из пещеры, и ветер тут же его развеял. Языки пламени сникли, ленивые и посиневшие; вскоре осталась лишь кучка обесцвеченной пепельной золы, но и она разлетелась пылью; последняя искра пробежала и, трепеща, погасла. Огонь умер! И впервые в первозданную душу Адама вошла скорбь утраты. Его толстые губы растянулись в горестной гримасе, и он застонал. Что, если больше никогда ему не повторить такого чуда?.. Но наша праматерь, уже став утешительницей, его утешила. Своими грубыми руками, дрожавшими от волнения, — ведь она бралась за свою первую на земле работу, Ева снова собрала охапку сухой травы, положила на нее кремень-кругляш, взяла найденный Адамом большой черный кремень, сильно ударила им по кругляшу и… посыпались искры! И вновь заклубился дым, и вновь засверкало пламя. Победа! Горел костер, первый костер в раю, и вспыхнувший не случайно, а зажженный разумной человеческой волей, и отныне всегда, каждую ночь и каждое утро, человек сможет с уверенностью повторить свое славное деяние!

И с тех пор наша достопочтенная праматерь принимает на себя похвальную и священную заботу об Огне. Она его высекает, она его питает, она его хранит, она его поддерживает. И как ослепленная любовью мать, каждый день открывает в своем сверкающем, взлелеянном ее заботами детище новые прелести и добродетели. Теперь Адам уже знает, что их огонь отпугивает всех диких зверей и что если и есть в раю безопасное логово, то это их логово! И не только безопасное, но и уютное: ведь огонь освещает их пещеру, согревает ее, украшает и очищает. И когда Адам, вооруженный целой связкой копий, спускается в долину или углубляется в заросли, выслеживая добычу, он теперь охотится с удвоенной страстью, спеша поскорее вернуться и обрести вновь то ощущение безопасности и уюта, которое дарит огонь. Ах, как сладостно он согревает и высушивает захолодевшее в зарослях, покрытое шерстью тело, золотя, словно солнце, каменные стены пещеры! А еще он приковывает к себе глаза нашего праотца, зачаровывает его взгляд и уводит его в благодатный мир воображения, где Адаму вдохновенно рисуются разные формы стрел, петли будущих арканов, изогнутые огромные кости для охоты на рыб — гарпуны, зубчатые обломки скал, которыми он мог бы перепилить дерево!.. И этими творческими часами Адам обязан своей заботливой подруге!

И чем только не обязано ей Человечество! Вспомним, дорогие мои собратья, что наша праматерь в своей высшей прозорливости, которая впоследствии позволила ей сделаться Пророчицей и Сивиллой, не колебалась, когда Змей, скользя среди роз, сказал ей: «Вкуси плодов дерева, что дает знание, и откроются глаза твои, и ты будешь как боги, знающие добро и зло!» Адам на ее месте тут же сожрал бы Змея, и с большим аппетитом. Уж он бы не поверил в его россказни о плодах, дарующих Божественную Мудрость, ведь он сам, когда еще жил на дереве, столько съел этих плодов, а все оставался таким же невежественным животным, как медведь или буйвол. Ева же, напротив, с тем высшим легковерием, которое в нашем мире всегда служило причиной всех важнейших превратностей, не раздумывая, съела яблоко вместе с кожурой и семечками. И уговорила Адама отведать столь отменно вкусное яблоко, и пустила в ход всевозможные доводы, чтобы убедить его, что лишь в Знании источник пользы, счастья, славы и силы. Эта притча, рассказанная библейскими поэтами, с великолепным проникновением в суть, раскрывает нам великие деяния Евы в мрачные райские годы. С ее помощью творец смог продолжить миросозидание уже в его высшей стадии, сотворя Царство Духа, которому земля обязана тем, что на ней появились домашний очаг, семья, племя, город. И Ева, именно Ева, укладывала и утрамбовывала основные краеугольные камни в здании Человечества.

Подумайте сами! Вот первобытный охотник возвращается к себе в пещеру, сгибаясь под тяжестью добычи, остро пахнущий лесом, кровью, зверем: он сам, разумеется, сдирает каменным ножом шкуру с убитого животного, разрезает мясо на куски и отделяет его от костей (которые, считая за лакомство, припрятывает для себя в потайные места). А Ева заботливо складывает шкуры вместе с другими, уже хранящимися в пещере; находит спрятанные Адамом кости и перепрятывает их, боясь, чтобы наш праотец не поранил себе пасть их острыми краями; убирает на хранение в расщелину скалы, где похолоднее, мясо про запас. Как-то раз большой кусок сырого мяса ненароком падает возле горящего теперь постоянно огня и остается там лежать. Пламя, разгоревшись, лениво лижет толстый мясной край, пока незнакомый и аппетитный запах не достигает, лаская, грубых ноздрей нашей достопочтенной праматери. Откуда взялся этот дразнящий аромат? Он явно идет от огня, где нечаянно поджаривается кусок оленины или зайчатины. Тогда Ева, вдохновленная своим открытием и предчувствуя его важность, подталкивает кусок мяса прямо в огонь и принимается ждать, встав возле огня на колени, затем, воткнув в кусок острую кость, она вытаскивает мясо из огня и пробует его в темном углу пещеры… И вновь блестят глаза Евы, возвещая своим блеском о ее новом завоевании. И с какой любовной поспешностью она принимается угощать Адама этим Мясом, совсем другим на вкус, которое Адам сначала недоверчиво обнюхивает, а потом яростно пожирает, ворча от удовольствия. Вот так, с помощью куска жареной оленины, наши прародители победоносно поднимаются еще на одну ступень очеловечивания.

Воду они по-прежнему пьют из соседнего источника, журчащего среди папоротников, погружая лицо в текущую струю воды. Напившись, Адам опирается на свое тяжелое копье и вглядывается в медленное течение реки, в горы, покрытые снегом или озаренные пламенем, в солнце над морем, размышляя неторопливо о том, что, верно, в тех краях, что простираются и прячутся вдали, добыча более обильна, а заросли не столь густы и непроходимы. А Ева меж тем, вернувшись в пещеру, вновь без устали предается занятию, которое ей очень по душе. Распростершись на полу, с распущенной курчавой гривой, наша праматерь острой костью проделывает маленькие дырки по краю одной шкуры, а потом по краю другой шкуры. Она так погружена в свою работу, что не слышит, как в пещеру входит Адам и начинает ворошить свои орудия: она соединяет одну шкуру с другой и сшивает их тонким волокном водорослей, которые сушатся у огня. Он с презрением глядит на то, чем занимается его подруга и что, по его понятиям, не может принести им никакой пользы. Он еще не знает, недогадливый Адам, что сшитые шкуры будут защищать от холода его тело, служить крышей и стенами его жилища, что из них будут сделаны и охотничья сумка, и бурдюк для воды, и барабан, в который он станет бить, отправляясь на войну, и та страница, на которой он напишет свои пророчества!

И другие занятия Евы его тоже нередко выводят из себя, и порой с бесчеловечностью, которая, увы, уже вполне человеческая, наш праотец, схватив свою подругу за волосы, опрокидывает ее на землю и топчет своими мозолистыми ногами. Так однажды он пришел в ярость, увидев на коленях у сидевшей возле огня Евы пушистого хромого щенка, которого она ласково и терпеливо приучала обсасывать кусочек сырого мяса. Она нашла брошенного и визжавшего щенка около ручья и взяла его в пещеру, согревая и кормя его с непонятным, но сладостным чувством, от которого ее толстые губы, не привыкшие улыбаться, растягивались в материнской улыбке. Наш достопочтенный праотец, сверкая глазами, тут же вознамерился сожрать щенка, посмевшего расположиться в его пещере. Но Ева защищает звериного детеныша, дрожащего и лижущего свою покровительницу. Чувство Милосердия рождается на земле, словно первый цветок, распустившийся среди крови и Жестокости. Хриплыми и отрывистыми восклицаниями — такова была речь наших прародителей — Ева, по всей вероятности, пытается убедить Адама, что будет хорошо, если у них в пещере станет жить прирученное ими животное… Адам выпячивает свою хоботообразную губу. Потом молча бережно проводит рукой по мягкому загривку приемыша. И этот миг — важнейший в Истории! Человек приручает Животное! Из этого подобранного в раю щенка произойдет впоследствии домашняя собака, с ее помощью будет приручена лошадь, а потом — овца. Стадо будет разрастаться, пастух будет его пасти, а верный пес — охранять. Так Ева, сидя у огня, пролагает путь будущим кочевым племенам скотоводов.

А в те долгие утра, когда отважный Адам охотится, Ева, бродя по долинам и холмам, собирает ракушки, птичьи яйца, всякие корешки и семена, обуреваемая желанием приумножить свои припасы, которые она прячет в расщелинах скалы. Как-то раз горсть семян, собранных ею на берегу ручья, просыпалась на черную, влажную землю. И вдруг проклюнулся зеленый росток, потом вытянулся стебель, потом созрел колос. Его зерна показались ей вкусными. Ева, подумав, закопала в землю другие семена в надежде, что возле их пещеры, на клочке земли, вырастут эти колосья со сладкими, мягкими зернами… Так был получен первый урожай! Так наша праматерь в те далекие райские времена подготовила почву будущим оседлым племенам земледельцев.

Между тем прошло время — и родился Авель, и жизнь в раю текла день за днем, становясь понемногу не столь опасной и тяжкой. Так, вулканы мало-помалу потухали и горы уже не обрушивались с грохотом на ни в чем не повинные плодородные долины. И так невозмутимо струились воды, что в их зеркальной глади четко и выпукло отражались облака и прибрежные вязы. Лишь изредка возмущал чистоту неба, затмевая его своими отвратительными крыльями и клювом, птеродактиль; солнечные дни сменялись туманными, и не было ни сильных засух, ни проливных дождей. В этом наступившем умиротворении чувствовалась сознательная покорность: Мир наконец признал превосходство Человека. Лес теперь воздерживается от легкомысленных пожаров, зная, что вскоре человеку понадобятся от него сваи, бревна, весла, мачты. Ветер в горных ущельях понемногу укрощает свои порывы и приучается дуть как надо для того, чтобы заставить работать мельничные жернова. Море утопило всех своих чудовищ и с готовностью подставляет спину под киль судна. Земля раскинулась плодородной нивой и бродит соками, ожидая сохи и семян. И все металлы залегли рудными жилами, весело готовясь к пламени горна, где они обретут форму и красоту.

Каждый день Адам возвращается домой с обильной добычей. Очаг пылает, освещая лицо нашего праотца, преображенное осмысленной жизнью: губы его утончились, лоб облагородился неторопливым раздумьем, взгляд более спокоен и сосредоточен. Ягненок, насаженный на вертел, жарится на раскаленных угольях, брызгая жиром. На земле стоят сосуды из скорлупы кокосовых орехов, наполненные свежей родниковой водой. Медвежья шкура мягко покрывает папоротниковое ложе. Другая шкура висит, закрывая отверстие пещеры. В одном из углов — мастерская, и там груды кремня и молот; в другом углу — оружейный склад, где лежат копья и дубины. Ева сучит нитки из козьей шерсти. Возле огня, в тепле, на охапке листьев спит Авель, толстенький, голенький, с редкой шерстью на более светлой, чем у родителей, коже. Деля с ним тепло очага и ложе из листьев, его охраняет пес, выросший из подобранного Евой щенка: он косится на всех добрым глазом, уткнувшись мордой в лапы. И Адам (о, сколь странное занятие!), очень серьезный, обломком камня старательно вырезает на широкой костяной пластинке рога, спину и вытянутые ноги бегущего оленя!.. Трещат дрова. Небо усыпано звездами, и всевышний задумчиво взирает на прогресс Человечества.

И теперь, когда в звездной райской ночи, с помощью отменно сухих ветвей Древа Познания, я возжег сей истинный очаг, позвольте мне оставить вас, достопочтенные прародители!

Я уже не опасаюсь, что вас поглотит неустойчивая земля, что вас пожрут чудовищные звери или что Сила Разума, выведшая вас из леса, погаснет наподобие свечи на ветру и вы вновь возвратитесь на свое Дерево. Вы уже непоправимо очеловечены и с каждым рассветом станете продвигаться все дальше в совершенствовании вашего тела и в просветлении вашего разума с такой резвостью, что вскоре, через какие-нибудь сотни тысяч кратких лет, Ева превратится в прекрасную Елену, а Адам — в мудрейшего Аристотеля.

Но я не знаю, поздравлять ли мне вас с этим, достопочтенные прародители! Ибо те ваши родичи, что навсегда остались в лесной чащобе, — счастливы…

Каждое утро орангутан просыпается на своем зеленом ложе среди скал, на пышной перине из мха, которую он сверху заботливо устлал душистыми ветками. Лениво, беззаботно потягивается он на мягкой постели, слушая звонкое пение птиц, наслаждаясь первыми солнечными лучами, уловленными сетью листвы, и слизывая со своих обросших густыми волосами рук капли сладкой росы. Хорошенько почесавшись и почистившись, орангутан неторопливо влезает на вершину своего любимого дерева, избранного им среди всех прочих за его зеленую молодость и убаюкивающую упругость ветвей. Затем, освеженный душистым легким ветерком, орангутан ловкими прыжками обследует лесные кладовые, всегда доступные и полные припасов, и завтракает бананами, плодами манго и гуайявы, столь же питательными, сколь и целебными. Обстоятельно обшаривает он все лесные тропы и переулки и по пути резвится с такими же ловкими, как он, собратьями, соперничая с ними в силе и проворстве, или ухаживает за красивыми орангутанихами, которые, являя ему свое расположение, выискивают у него насекомых или, ухватившись с ним вместе за одну цветущую лиану, раскачиваются, болтая; а то целым веселым стадом орангутаны спускаются к прозрачной реке или, сидя на краю ветки, слушают какого-нибудь старого, многоречивого шимпанзе, рассказывающего забавные охотничьи, путевые и любовные истории или анекдоты о неповоротливых животных, которые топчут траву, а на дерево влезть не в силах. Затем орангутан возвращается на свое любимое дерево и, растянувшись в зеленом гамаке, погружается в сонное блаженство, однако сны его, будучи сходны с нашими сновидениями, в отличие от них, не обнаруживают скрытых метафизических состояний души, а воспроизводят лишь картины реальной жизни. Наконец лес мало-помалу затихает, ночная тьма взбирается по стволам деревьев, и счастливый орангутан возвращается на свое ложе среди мшистых скал и почивает, осыпанный божьими милостями, ибо, хотя орангутан никогда не обременял себя ни рассуждениями о боге, ни даже сомнениями в его существовании, многотерпеливый господь продолжает осыпать его милостями.

Так проводит свои дни Орангутан на Дереве. А как проводит их в Городах Человек, двоюродный брат Орангутана? В страданиях — и лишь потому, что владеет высшими дарами, коих нет у орангутана! В страданиях — и лишь потому, что неизбавимо влачит повсюду за собой безысходное зло, коим является для него его собственная Душа! В страданиях — и лишь потому, что наш праотец Адам в тот страшный день, двадцать восьмого октября, после того как он оглядел и обнюхал весь этот рай, не осмелился почтительно объявить всевышнему: «Благодарю тебя, милостивый создатель, но предоставь владеть Землей кому-нибудь более достойному, чем я, ну там Слону или Кенгуру, а что до меня, то я, пожалуй, вернусь на свое дерево!..»

Но поскольку наш достопочтенный праотец не обладал провидческим даром или ему не хватило самоотверженности, чтобы отклонить столь великое предназначение, мы должны и дальше властвовать над мирозданием и оставаться высшими существами… И прежде всего мы должны неустанно пользоваться самым прекрасным, самым чистым, единственным, истинно великим даром, ниспосланным нам господом среди всех других его даров, — даром любить его, если уж он не сподобил нас его познать. И не забудем, что он учил нас и на холмах Галилейских, и под манговыми деревьями Белавана, и в суровых долинах Янцзы, что любовь к нему есть любовь к своим ближним, ко всему на свете — пусть то будет червь, или скала, или ядовитый корень, — и ко всему тому, что вроде бы и не нуждается в нашей любви: к Небесным Светилам и Мирам и разбросанным по Вселенной Туманностям, сотворенным, как и мы, божьей волей из той же, что и мы, первоосновы, — пусть даже они не любят нас и не знают.

КОРМИЛИЦА[30]

Жил некогда король, молодой и отважный, владевший обширным королевством со многими городами и весями, и отправился он однажды с войском в чужие земли, оставив одинокой и печальной свою королеву с малюткой сыном, еще лежавшим в пеленках в колыбели.

Полная луна, проводившая короля в поход за бранными подвигами и славой, пошла на убыль, когда воротился один из королевских рыцарей в изрубленных доспехах, покрытый запекшейся кровью и дорожной пылью, и принес горестную весть о гибельной битве и смерти короля, пронзенного семью копьями на глазах у его свиты на берегу большой реки.

Исходила слезами королева, оплакивая короля. Еще безутешнее оплакивала она супруга, доброго и прекрасного. Но горше всего оплакивала она отца, который оставил сына в столь нежном возрасте без отцовской руки, сильной мужеством и любовью, способной защитить его от бесчисленных врагов, зарившихся на его будущее королевство и готовых покуситься на его младенческую жизнь.

Из всех врагов самым страшным был дядя принца, побочный брат короля, человек порочный и грубый, снедаемый неслыханной алчностью и жаждавший королевского трона лишь затем, чтобы воспользоваться королевскими сокровищами; уже много лет жил он в своем замке, высоко в горах, с шайкой непокорных королю вассалов, подобно волку, который, затаясь в своем логове, выжидает добычу. Ах! Его добычей должен был стать еще не отнятый от груди младенец-король, властелин обширных земель, спящий в колыбели с надетой на ручонку золотой погремушкой.

Рядом с королевским сыном в другой колыбели спал еще один младенец, сын статной и красивой рабыни, кормилицы принца. Оба они родились в одну и ту же летнюю ночь. Одна и та же грудь вскармливала обоих. Когда королева перед сном приходила поцеловать маленького принца, белокурого, с пушистыми волосами, она из любви к нему целовала и сына рабыни, темноволосого и курчавого. Глаза того и другого сияли, словно драгоценные камни. И лишь колыбельки их различались: у одного — из слоновой кости, под парчовым балдахином, а у другого — из простых прутьев. Но верная рабыня пестовала их обоих с одинаковой лаской: ведь один из них был ее сыном, а другой — ее королем.

Родившаяся здесь, в королевском дворце, она питала к своим повелителям страстную, благоговейную преданность. Никто не лил столь горьких слез, как она, оплакивая смерть короля, пронзенного копьями на берегу большой реки. Но она была из племени, которое верило, что земная жизнь продолжается на небесах. И она тоже верила, что король, ее господин, теперь правит в другом королевстве, там, за облаками, где тоже много городов и весей. И его боевой конь, его бранные доспехи, его свита тоже вознесены вместе с ним в небесные чертоги. И его вассалы, те, что умерли, и те, что еще умрут, также должны были последовать за ним в небесное королевство, чтобы там снова преданно служить своему королю. И она сама, в один прекрасный день, вознесется на луче света в небесный дворец своего повелителя и снова будет ткать льняное полотно для его одежд и возжигать курильницу с благовониями и там, на небе, как и на земле, будет счастлива своей долей рабыни.

А пока она вместе с королевой трепетала за жизнь маленького принца. Не раз, держа его у груди, думала она о его беззащитности, о долгом его младенчестве, о годах, что должны пройти, прежде чем он сравняется ростом хотя бы с мечом, и о злодее дяде, чье лицо темнее ночи, а сердце темнее, чем лицо, который там, на вершине крутой обрывистой скалы, выжидает со своей шайкой удобного часа, чтобы завладеть королевским троном. Бедный маленький принц! И она с великой нежностью прижимала его к груди. Но когда рядом в колыбельке начинал лепетать ее сын, кормилица ласкала его с пылом, не столь тревожным. Ему, сыну рабыни, ничто не угрожает: кому нужна его жалкая жизнь? Все беды, насылаемые злой судьбой, не могут лишить его богатства и славы больше, чем он лишен их теперь, когда лежит в своей колыбельке под холщовой тряпицей, прикрывающей его наготу. И все же его жизнь была бы для него даже более прекрасной и желанной, чем для сына короля: ведь ни одна из тягостных забот, столь омрачающих души властителей, даже не коснулась бы его беспечной и немудреной души раба. И мать, любя его еще сильнее в этом благодетельном унижении, осыпала сочными, жадными поцелуями его пухлое тельце, поцелуями, которые превращались в почти воздушные, когда она целовала ручонки маленького принца.

Но вдруг великий ужас объял дворец, в котором правила женщина, окруженная женщинами. Побочный брат короля, хищный злодей, обитавший в горах, спустился со своей шайкой в долину и шел через хутора и села, сея смерть и разрушения. Самыми тяжелыми цепями замкнули городские ворота. На дозорных башнях зажгли сигнальные огни. Но защитникам города, чтобы устоять в обороне, не хватало твердой мужской руки. Прялка мечу не чета. Все верные вассалы короля полегли вместе с ним в кровавой битве. И несчастной королеве только и оставалось, что поминутно подбегать к колыбельке принца и оплакивать, склоняясь над ним, свою горькую вдовью судьбу. Лишь верная кормилица хранила спокойствие, словно ее объятия, в которых она сжимала принца, были крепостными стенами, неприступными для любого, самого дерзкого врага.

И вот однажды ночью, безмолвной и темной ночью, когда она, раздевшись, улеглась на свою постель, стоявшую между колыбельками, она вдруг скорее угадала, чем услыхала, раздавшийся вдалеке, у ворот дворцового парка, лязг железа и шум схватки. Поспешно закутавшись в шаль и откинув назад распущенные волосы, она настороженно прислушалась. Посыпанные песком дорожки среди жасминных кустов скрипели под тяжелыми, грубыми шагами. Потом послышался стон, глухой стук тела, упавшего, словно мешок, на каменные плиты. Она резко отдернула оконную штору. И за окном, в глубине дворцовой галереи, увидела вооруженных людей, горящие факелы, блеск мечей… В один миг она все поняла: дворец в руках злодея, сейчас он ворвется сюда, чтобы убить маленького принца! И в тот же миг, не колеблясь, не размышляя, она выхватила принца из его колыбели слоновой кости и положила в колыбель, сплетенную из прутьев, а своего сына из его бедной колыбельки, осыпая отчаянными поцелуями, переложила в колыбель принца, задернув над ней парчовый полог.

Дверь в спальню с силой распахнулась, и на пороге появились люди с факелами, и среди них человек огромного роста, с горящими глазами, в черном плаще, накинутом поверх кольчуги. Его взгляд был устремлен на колыбель слоновой кости под сверкающим парчовым пологом: он бросился к ней, вытащил из колыбели ребенка, словно кошелек с золотом, и, заглушая его крики полой своего плаща, быстрее молнии выбежал из спальни.

Принц продолжал спать в своей новой колыбельке, а кормилица застыла, недвижимая, в ночной темноте и безмолвии.

Внезапно тревожные вопли огласили покои дворца. В окнах вновь замелькало пламя факелов. В патио послышался стук мечей. И вот простоволосая, полуодетая королева ворвалась в спальню, изливая свою тревогу о сыне в громких причитаниях. Увидев, что колыбель слоновой кости со смятыми пеленками пуста, королева, сраженная горем, рыдая, распростерлась на каменных плитах. Тогда молча бледная как смерть кормилица медленным движением откинула холщовую тряпицу, покрывавшую колыбельку из прутьев… Маленький принц спокойно спал, улыбаясь во сне, и улыбка освещала его лицо, обрамленное золотыми волосами. Испустив глубокий вздох, королева припала к колыбельке и застыла над ней, словно мертвая.

В этот миг снова раздались крики в мраморной галерее, и на пороге спальни появился капитан королевской стражи, окруженный верными сподвижниками. Но их победные крики звучали печально. Злодей мертв! Настигнутые по дороге из дворца возле городской стены отрядом королевских лучников, он и два десятка его приспешников были убиты. Там он и лежит с торчащими в боку стрелами в луже крови. Но ах! Сколь безмерна скорбь! Невинный маленький принц тоже лежит там, завернутый в плащ, уже холодный и посиневший, удушенный злодейской рукой! Так сбивчиво выкрикивали они свою страшную весть, как вдруг королева, сияя сквозь слезы улыбкой, подняла на вытянутых руках — чтобы все могли его видеть — только что проснувшегося принца.

Изумление сменилось бурной радостью. Кто спас принца? Кто? Его спасительница сидела подле пустой колыбели слоновой кости, безмолвная и неподвижная. Поистине королевская рабыня! Она, чтобы спасти жизнь принцу, отдала на смерть своего сына… И тогда, тогда счастливейшая из матерей, обуреваемая исступленной радостью, сжала в своих объятьях скорбящую мать, поцеловала ее и назвала своей сестрой… И среди приближенных, толпившихся в галерее, послышались горячие призывы и мольбы по-королевски наградить рабыню, спасшую короля и королевство.

Но как? Какими кошельками с золотом можно заплатить за сына? И тогда старейший из королевской знати рассудил: отвести рабыню в королевскую сокровищницу, и пусть из всех королевских сокровищ, не уступающих величайшим сокровищам Индии, она возьмет все, что пожелает…

Королева взяла рабыню за руку и повела ее в королевскую сокровищницу: кормилица брела, словно мертвая, с застывшим, подобно мрамору, лицом. Приближенные, стража, слуги сопровождали их в столь немом благоговении, что шорох шагов по каменным плитам был едва слышен. Тяжелые двери сокровищницы медленно растворились. Слуга распахнул окна, и первые лучи солнца, розовые и сверкающие, ворвавшись сквозь оконные решетки, зажгли сказочным, ослепительным пожаром золото и драгоценные камни! От каменного пола до сумрачных сводов повсюду сияли, искрились, блестели золотые щиты, инкрустированное оружие, груды алмазов, горы золотых монет, жемчужные ожерелья — все сокровища королевства, все, что накопили сто королей за двадцать веков. Протяжное «а-а-ах», долгое, изумленное, прокатилось в онемевшей толпе. И воцарилось томительное молчание. Посреди сокровищницы, озаренная блеском драгоценностей, все так же неподвижно стояла кормилица. Лишь глаза ее, сухие и горящие, были обращены к небу, льющему сквозь оконные решетки розовато-золотой свет. Там, на небе, чистом, рассветном небе, был теперь ее мальчик. Он там, а уже восходит солнце, и она запаздывает: мальчик уже, верно, плачет и ищет ее грудь!.. И тогда кормилица улыбнулась и протянула руку. Все, затаив дыхание, следили за движением ее руки. Какой драгоценный камень, какое жемчужное ожерелье или горсть рубинов выберет она?

Кормилица протянула руку и из лежащей на сундуке груды оружия выхватила кинжал. Этот кинжал принадлежал старому королю: весь изукрашенный изумрудами, он стоил дороже любой провинции в королевстве.

Схватив кинжал, она крепко сжала рукой его рукоятку и, устремив взор к небу, озаренному первыми лучами солнца, крикнула королеве и окружавшей ее свите:

— Я спасла принца, а теперь мне пора — я иду кормить моего сына!

И она вонзила себе кинжал в сердце.

ПОКОЙНИК[31]

I

В году одна тысяча четыреста семьдесят четвертом, что был для христианского мира столь обилен милостями господними, когда Кастилией правил король Энрике IV, в городе Сеговье поселился, получив там в наследство дом и землю, благородный юноша знатного происхождения и красивой наружности по имени дон Руй де Карденас.

Дом, унаследованный им от его дяди, архидьякона и каноника, находился бок о бок с церковью Девы Марии де Пилар, под ее благословенной сенью, а напротив, на другой стороне церковного двора, где тремя струями изливался старинный фонтан, высился мрачный, обнесенный оградой дворец дона Алонсо де Лара, дворянина очень богатого, но грубого и дурно воспитанного, который уже в немолодом возрасте, убеленный сединами, женился на юной девушке, чья белоснежная кожа, золотистые, как солнце, волосы и лебединая шея заставляли говорить о ней всю Кастилию. При рождении дона Руя его покровительницей была избрана Дева Мария де Пилар, и он на всю жизнь остался ее благочестивым и верным служителем, несмотря на то, что, обладая горячей кровью и веселым нравом, не прочь был скрестить шпагу в благородном поединке, любил охоту, пышные празднества и даже порой проводил ночи напролет в таверне за картами и вином. Но из любви к своей святой покровительнице и живя к тому же столь близко от церкви, он, как только обосновался в Сеговье, взял себе за обычай каждое утро, во время ранней мессы, посещать свою святую покровительницу и трижды прочитывать «Аве Мария», испрашивая у нее благословения и милости.

В сумерки, после охоты в горах и долинах с борзыми или соколами, он успевал еще воротиться к вечерне, чтобы прочитать «Славься, владычица небесная».

А по воскресеньям он покупал на церковном дворе у цветочницы-мавританки нарциссы, или гвоздики, или веточку шиповника и с нежностью и почтительным усердием рассыпал свои дары пред алтарем пресвятой девы.

Сию весьма почитаемую церковь каждое воскресенье посещала и дона Леонор, прославленная своей красотой супруга сеньора де Лара, в сопровождении угрюмой дуэньи с выпученными и злыми, как у совы, глазами и двух могучих лакеев по бокам, которые охраняли ее, словно две сторожевые башни. Сеньор дон Алонсо был столь ревнив, что дозволил сие краткое посещение лишь по настоятельному требованию своего духовника и из боязни навлечь на себя гнев пресвятой девы, чей храм возвышался рядом с его дворцом, да и то с жадным нетерпением следил сквозь оконные жалюзи за тем, как его жена проходила по двору в церковь и после непродолжительного в ней пребывания возвращалась обратно. Все остальные долгие дни долгой недели сеньора дона Леонор проводила в уединении обнесенного черными гранитными стенами дворца, и единственным ее развлечением и местом прогулок был внутренний садик с вечнозелеными растениями и столь высокими стенами, что из-за них едва-едва виднелась вершина печального кипариса. И все же сих воскресных посещений оказалось довольно, чтобы дон Руй без памяти влюбился в дону Леонор, увидев ее майским утром на коленях пред алтарем в лучах солнца и в ореоле золотых волос, с длинными, склоненными над молитвенником ресницами и тонкими пальцами, перебиравшими четки; он увидел ее — хрупкую, нежную, бледную, напоминавшую своей бледностью распустившуюся во мраке белую лилию; ее бледность подчеркивали черные кружева и черный шелк платья, которое при малейшем движении ее грациозного тела шуршало тугими складками по каменным плитам часовни, древним надгробным плитам. Когда после первого замешательства и сладостного оцепенения дон Руй опустился на колени, то преклонил он их не столько перед Девой Марией де Пилар, своей святой покровительницей, сколько перед земным явлением той, чье имя и чья жизнь были ему неведомы, но ради которой он пожертвовал бы и жизнью и именем, если бы сей ничтожной жертвой мог заслужить ее милость. Пробормотав торопливо трижды «Аве Мария», как он имел обыкновение делать каждое утро, и держа под рукой шляпу, он легкими шагами прошел по гулкому приделу и, выйдя из церкви, замер у портала в ожидании, среди толпы покрытых язвами нищих, выползших погреться на солнце. Но когда наконец дон Руй, у которого сердце безудержно билось от страха и томления, увидел, как дона Леонор выходит из церкви, окунув по пути пальцы в мраморную чашу со святой водой, ее глаза под опущенной вуалью не встретились с его глазами, то ли по ее робости, то ли по невниманию. Сопровождаемая дуэньей с выпученными глазами, которая шла сзади, словно приклеенная к ее платью, и двумя лакеями, возвышавшимися как две башни по бокам, она медленно пересекла мощеный двор, неторопливо ступая с камня на камень, явственно наслаждаясь, подобно узнице, свежим воздухом и ярким солнцем, заливавшим двор. Каков же был ужас дона Руя, когда она, пройдя под сумрачной аркадой из массивных колонн, на которых покоился дворец, исчезла в узкой, окованной железными украшениями двери. Так, значит, то была прославленная дона Леонор, прекрасная и знатная сеньора де Лара…

Всю последующую нескончаемую неделю дон Руй провел на скамье у своего окна, не сводя глаз с темной, окованной железными украшениями двери, словно дверь эта вела прямо в рай и оттуда должен был явиться ангел и возвестить ему о счастье. Наконец наступило воскресенье; проходя по двору в час ранней мессы, под звон колоколов, с букетом белых гвоздик для своей святой покровительницы, он столкнулся с доной Леонор, которая появилась из-под сумрачной аркады, бледная, нежная и задумчивая, как вышедшая из-за туч луна. В сладостном смятении, от которого грудь его взволновалась сильнее моря, он чуть не уронил гвоздики, и вся потрясенная душа дона Руя излилась в его приковавшемся к ней взоре. И она тоже подняла на него глаза, но взгляд их был безмятежен и строг, в нем не отражалось ни любопытства, ни даже предчувствия встречи с другими глазами, горящими и потемневшими от любовного томления. В то утро благородный юноша так и не вошел в церковь из благочестивой боязни, что не сможет оказать своей святой покровительнице обычного почтения, ибо его душа отныне принадлежала той, что была всего лишь смертной женщиной, но она завладела его сердцем, и сердце дона Руя ее обожествило.

Сгорая от нетерпения, дон Руй ждал ее среди нищих, на паперти, и гвоздики увядали от жара его рук, в то время как он сокрушался о том, сколь нескончаемы молитвы доны Леонор. Она еще не вышла из бокового придела, как в его сердце уже отозвалось сладостное шуршанье тугих шелков, влачащихся по каменным плитам. Бледная красавица прошла мимо него — но, увы, все тем же рассеянным взглядом, невозмутимым и равнодушным, окинула она двор и толпу нищих, скользнув по лицу дона Руя, явно не понимая, отчего вдруг так побледнел этот юноша, а быть может, и вовсе никак не выделив его среди прочей толпы.

С печальным вздохом дон Руй поспешно удалился и у себя в комнате с благоговением положил перед статуей пресвятой девы цветы, которые так и не принес в то утро к ее алтарю в церкви. Вся его жизнь отныне обернулась для него нескончаемым унынием: он ощутил, сколь жестока и холодна эта женщина, единственная из женщин, пленившая навеки его сердце, прежде ветреное и непостоянное. С надеждой, от коей сам он не ждал ничего, кроме разочарования, дон Руй без устали кружил возле обнесенного высокими стенами дворцового сада или, закутанный в плащ, проводил долгие часы, прислонясь к стене, не отрывая взгляда от оконных решеток, массивных и темных, как в тюрьме. Но в стенах нельзя было отыскать ни малейшей щели, и сквозь решетки ни разу не блеснул сулящий надежду луч света. Замок был подобен склепу, в коем покоилась бесчувственная: холодные каменные стены скрывали каменное сердце. Бессонными ночами, чтобы облегчить свои муки, дон Руй с праведным рвением слагал, записывая на пергаменте, жалобные строфы, не приносившие ему облегчения. Он преклонял колена перед Девой Марией де Пилар на тех же самых плитах, где преклоняла колена дона Леонор, и замирал в безмолвной молитве, в горестно-сладком раздумье, ожидая, что сердце его успокоится и утешится пред алтарем той, что всем приносит успокоение и утешение. Но поднимался он с колен еще более несчастным, ощущая лишь холод и жесткость камня. И весь мир казался ему жестоким и холодным.

Порой, ясным воскресным утром, дон Руй встречал дону Леонор, но всегда взор ее оставался безмятежным и рассеянным, и ее глаза, встречаясь с его глазами, были столь неподдельно лишены малейшего волнения, что дон Руй предпочел бы видеть ее оскорбленной и чтобы глаза ее пылали от гнева или чтобы она отводила их от него с гордым презрением. Дона Леонор не могла не приметить его, но она смотрела на юношу, как смотрела на цветочницу-мавританку, сидевшую на корточках перед своей корзиной у фонтана, или на нищих, которые ловили на себе блох, греясь на солнце у портала церкви. Теперь уже дон Руй более не обвинял дону Леонор в холодности и жестокости. Она была лишь возвышенно-отдаленной, словно звезда, которая сверкает в небесной выси, не ведая о том, что там, внизу, в мире, для нее неразличимом, на нее смотрят, о чем она и не подозревает, глаза, обожающие ее и вверяющие ей свою судьбу и счастье.

И тогда дон Руй подумал: «Она меня не любит, и я не смею ее домогаться. Мечте моей сбыться не суждено, и да не оставит нас обоих своей милостью наша пресвятая заступница!»

И поскольку дон Руй был юноша скромный, он, уверившись в неколебимом равнодушии к нему доны Леонор, более не позволял себе даже поднять глаз на решетки ее окон и не входил в церковь, ежели, подойдя к порталу, различал в глубине придела дону Леонор, стоящую на коленях, с грациозно склоненной над молитвенником головой в нимбе золотых волос.

II

Старая дуэнья с выпученными и злыми, как у совы, глазами не замедлила доложить сеньору де Лара о том, что некий дерзкий юноша приятной наружности, поселившийся в старом доме архидьякона, беспрестанно встречается им во дворе и вечно торчит перед церковью, когда там молится дона Леонор, — не иначе, как хочет показать, что она пленила его сердце. К вящей своей горькой досаде, ревнивый супруг услышал то, что ему уже было известно: он сам, притаясь у окна, всегда высматривал, подобно охотничьему соколу, свою красавицу жену, когда та пересекала двор, направляясь в церковь или из церкви, и давно приметил учтивого юношу, который беспрестанно попадался ей навстречу, ждал ее у церкви и бросал на нее пламенные взгляды, — тогда сеньор де Лара в ярости терзал свою бороду. Уже давно все мысли и чувства его были заняты ненавистью к дону Рую, нечестивому племяннику каноника, который осмелился обратить свои низкие помыслы к высокопоставленной сеньоре де Лара. Он отрядил слугу выслеживать дона Руя и теперь досконально знал, куда тот направляется и где пребывает, и обо всех его друзьях знал, с кем дон Руй охотился или проводил время в развлечениях; известны ему были даже портной, кроивший дону Рую камзол, и оружейник, точивший юноше шпагу, и каждый час жизни дона Руя. И еще более ретиво отныне сторожил ревнивый супруг дону Леонор — сторожил каждое ее движение, мимолетные жесты, ее молчание и разговоры со служанками, рассеянность за вышиваньем, манеру задумываться, глядя на деревья в саду, ее вид и выражение лица, когда она возвращалась из церкви… Но столь неколебимо безмятежной представала перед ним сеньора дона Леонор в невозмутимости своего сердца, что самая изобретательная ревность не отыскала бы пятен на ее белоснежной непорочности. И тогда, ожесточившись вдвойне, дон Алонсо обратил свой гнев против каноникова племянника, осмелившегося возжелать сию непорочность, и эти, подобные ясному солнцу, волосы, и лебединую шею, — все, что принадлежало только ему и было высшей усладой его жизни. И когда он прохаживался по гулкой, сводчатой галерее замка, в отделанном кожей кафтане, выставив вперед клинообразную, с проседью, бороду, с гривой взъерошенных курчавых волос и стиснутыми кулаками, одна и та же неотвязная мысль грызла его: «Он замыслил покуситься на ее добродетель, он замыслил покуситься на мою честь… Две вины лежат на нем, и он заслуживает двух смертей!»

Но к его ярости примешалось нечто похожее на страх, когда он узнал, что дон Руй больше не поджидает сеньору дону Леонор во дворе, не кружит влюбленно возле дворцовых стен, не входит в церковь по воскресеньям, когда она молится там, и что его отчужденность простерлась столь далеко, что однажды утром, находясь вблизи аркады и хорошо слыша скрип отворяемой двери, из которой появилась сеньора, он продолжал стоять к ней спиной и вместе с неким тучным кавалером смеялся над листком, который тот ему читал. Столь явно притворное равнодушие несомненно должно было служить (так думал дон Алонсо) прикрытием нечестивому замыслу. Что он затевает, коварный обманщик? Грубую душу дона Алонсо все сильнее терзали ревность, затаенная злоба, подозрения — тяжкий груз его седеющей и безобразной старости. В невозмутимости доны Леонор ему почудились хитрость и притворство, и он незамедлительно запретил ей посещать церковь Девы Марии де Пилар.

А сам каждое утро спешил в церковь и молился там, вымаливая прощение доне Леонор: «Ведь она не может прийти сама (бормотал он, склонившись пред алтарем), и ты знаешь почему, пречистая дева!»

Он тщательно осмотрел и распорядился укрепить все засовы на воротах замка. А по ночам приказывал спускать с цепи в темноту обнесенного стенами сада двух сторожевых псов.

В изголовье его широкого ложа, возле столика, на котором рядом с горевшим ночником стояли ларец и для подкрепления сил чаша с подогретым вином, приправленным корицей и гвоздикой, всегда сверкал обнаженный меч. Но при всех таковых предосторожностях спал дон Алонсо дурно — то и дело приподнимался он в страхе с пышных подушек и грубыми жадными руками сжимал дону Леонор, сдавливая ей шею и шепча неистово и жарко: «Скажи, скажи, что ты любишь только меня одного!..» А с рассветом он, словно охотничий сокол, усаживался наблюдать за окнами дона Руя. Ни разу более не встречал его теперь дон Алонсо ни у входа в церковь, когда там служили мессу, ни возвращавшимся верхом с охоты в час, когда звонили к обедне.

Но, не встречая дона Руя в привычных местах, все сильнее опасался дон Алонсо, что тот отыскал себе место в сердце доны Леонор.

Наконец однажды поздно вечером после нескончаемого хождения по каменным плитам галереи, истерзанный тайными подозрениями и ненавистью, он кликнул управителя и велел ему готовить лошадей и собираться в дорогу. Нынче же утром он намерен отбыть вместе с сеньорой доной Леонор в свое поместье Кабриль в двух легуа от Сеговьи! Однако он не отбыл рано поутру, подобно скряге, который бежит, чтобы схоронить подальше свое сокровище; нет, отъезд был неторопливым и пышным: долгие часы ждали дону Леонор перед аркадой носилки с отдернутыми занавесками, в то время как конюх прогуливал по двору белого господского мула, покрытого мавританским чепраком; а возле сада, палимый солнцем и одолеваемый слепнями, томился, привлекая внимание толпы звоном бубенцов, целый табун мулов, привязанных к железным кольцам и нагруженных сундуками. Так дон Руй узнал об отъезде сеньора де Лара, так об этом узнал весь город.

Для доны Леонор их отъезд был великой радостью: она очень любила Кабриль, его цветущие фруктовые сады, парк, куда выходили большие, незарешеченные окна, залитые светом комнаты; там ее ждали простор, свежий воздух, солнце, цветы, которые она будет поливать, вольер с птицами и узкие лавровые и тисовые аллеи, где она сможет гулять на свободе. И еще она надеялась, что сельское уединение утишит тревогу, в коей пребывал все последнее время ее супруг и повелитель, по сей причине ставший столь сумрачным и молчаливым. Однако этой надежде не суждено было сбыться: и по прошествии недели не прояснилось лицо дона Алонсо — верно, ни свежесть рощ, ни журчанье родников, ни аромат цветущих роз не в силах были утишить столь горестного и глубокого смятения. Как и в Сеговье, без устали ходил он взад и вперед по гулкой и сводчатой галерее, в отделанном кожей кафтане, выставив вперед клинообразную бороду, с гривой взъерошенных на затылке курчавых волос, и губы его кривились в зловещей усмешке, словно козни, которые он замышлял, заранее заставляли его испытывать острое наслаждение. Весь интерес его жизни сосредоточился теперь для него в слуге, который без конца сновал галопом между Сеговьей и Кабрилем и которого он нередко поджидал на краю селения возле дорожного распятия и, едва дав посланцу спешиться и перевести дух, выслушивал его и тут же вновь отправлял назад с новыми поручениями.

Однажды вечером, когда дона Леонор в окружении служанок молилась в своих покоях при свете большой восковой свечи, к ней медлительной поступью вошел сеньор де Лара, держа в руке лист пергамента, перо и костяную чернильницу. Резким жестом он велел выйти вон служанкам, боявшимся его хуже волка. Затем, пододвинув к столу табурет, обернул к доне Леонор притворно безмятежное и благожелательное лицо, словно он явился с чем-то естественным и обычным.

— Сеньора, — молвил он, — я желаю, чтобы вы безотлагательно написали письмо, которое очень даже следует написать…

Дона Леонор столь привычна была к покорности, что без тени удивления или любопытства, лишь поспешив повесить в изголовье постели четки, уселась на табурет, и ее тонкие пальцы со всевозможным старанием, чтобы каждая буква была красивой и четкой, вывели первую короткую строку, которую сеньор де Лара продиктовал ей и в которой говорилось: «Мой рыцарь…» Но когда он продиктовал ей следующую строку, более длинную и несказанно ее огорчившую, дона Леонор отшвырнула перо, словно оно ее обожгло, и, вскочив из-за стола, вскричала в горестном отчаянии:

— Сеньор, кому надобно, чтобы я писала такую ужасную неправду?..

В приступе внезапной ярости сеньор де Лара выхватил из-за пояса кинжал и стал потрясать им перед лицом жены, глухо рыча:

— Или вы напишете все, что я вам прикажу и что надобно мне, или, клянусь богом, я воткну этот кинжал прямо вам в сердце!..

Белее, чем воск освещавшей их свечи, дрожа всем телом при виде сверкавшего кинжала, готовая под страхом смерти согласиться на все, дона Леонор прошептала:

— Ради пресвятой Девы Марии, не губите меня!.. Не гневайтесь, сеньор, ведь я живу лишь для того, чтобы покоряться и служить вам… Приказывайте, я все напишу…

Тогда, опершись сжатыми кулаками о край стола, куда он положил кинжал, и не сводя с несчастной хрупкой женщины тяжелого взгляда, которым он, казалось, пронзал ее насквозь, сеньор де Лара продиктовал, выкрикивая хрипло и отрывисто, письмо, которое было начертано неверными и дрожащими буквами: «Мой рыцарь! Верно, вы не поняли либо не оценили моей любви, которую я никак не могла явственно обнаружить перед вами в Сеговье… Пребывая здесь, в Кабриле, я сгораю от желания видеть вас; и, ежели таково и ваше желание, вы очень легко можете его осуществить, поскольку супруг мой уехал в другое поместье, а проникнуть в здешнее поместье — Кабриль для вас не составит труда. Приезжайте нынче ночью, войдите через садовую дверь в стене и по тропинке мимо пруда идите к террасе. Там вы увидите лестницу, приставленную к окну, — это окно моей комнаты, где вы будете радушно приняты той, что ждет вас с таким страстным нетерпением…»

— А теперь, сеньора, поставьте внизу ваше имя, это важнее всего!

Медленно вывела свое имя дона Леонор, вся залившись краской, словно ее раздевали на глазах у толпы.

— А теперь, — глухо, сквозь стиснутые зубы приказал ей супруг, — адресуйте это письмо дону Рую де Карденасу!

Тут дона Леонор осмелилась поднять на него взор, не в силах скрыть своего удивления перед незнакомым ей именем.

— Пишите!.. Дону Рую де Карденасу! — закричал дон Алонсо, нахмурив брови.

И она адресовала свое бесчестное письмо дону Рую де Карденасу. Дон Алонсо спрятал письмо за пояс, рядом с вложенным в ножны кинжалом, и молча, выставив вперед клинообразную бороду, вышел, бесшумно ступая по плитам коридора.

Застыв в бесконечном ужасе, дона Леонор осталась сидеть на табурете с безвольно упавшими на колени руками и взором, устремленным во тьму безмолвной ночи. Сама смерть представлялась ей менее мрачной, чем это мрачное приключение, в которое она была насильственно вовлечена! Кто был этот дон Руй де Карденас, о котором она даже не слыхала и который никогда не соприкасался с ее жизнью, столь безбурной и столь небогатой событиями и людьми? Но, верно, он знал ее, встречался ей, следил за ней, хотя бы взглядом, иначе как бы ему счесть вразумительным и естественным получение от нее столь пылкого и многообещающего послания…

И этот человек, судя по всему юноша благородного происхождения и, должно быть, красивый, внезапно вторгся в ее жизнь по прихоти ее супруга! И незаметно для нее столь глубоко проник сей человек в ее жизнь, что для него отворяется дверь в саду, а к ее окну, чтобы он мог туда подняться, приставляется лестница!.. И кто же — ее супруг, сам, втайне от всех, открывает настежь дверь и сам поднимает лестницу к ее окну!.. Зачем?..

И тогда мгновенно дона Леонор уразумела всю истину, постыдную истину, которая исторгла из ее уст тоскливый и тут же приглушенный вскрик. Это ловушка! Сеньор де Лара искусительным письмом заманит в Кабриль доверчивого дона Руя, одного, беззащитного, и здесь он схватит его и предаст смерти! И она, ее любовь, ее тело должны служить соблазном, сияющим перед очарованным взором несчастного юноши. Ее супруг использует ее красоту, ее ложе, как золотую сеть, в которую должна угодить неосмотрительная жертва! Возможно ли нанести ей оскорбление более ужасное? И какое бесстыдство! Ведь дон Руй де Карденас может не поверить и не принять столь откровенного любовного приглашения и лишь разгласит о нем по всей Сеговье, смеясь над ней и похваляясь письмом, в коем супруга Алонсо де Лара предлагает ему свое ложе и тело! Но нет! Несчастный поспешит в Кабриль, чтобы погибнуть, бесславно погибнуть в черном безмолвии ночи, без духовника, без отпущения грехов, с душой, отягченной грехом прелюбодеяния! Он умрет непременно, — сеньор де Лара никогда не допустит, чтобы остался в живых тот, кто получит это письмо. Выходит, этот юноша умрет из-за любви к ней, любви, которая, не дав ему любовных радостей, будет стоить ему жизни. Да, да, из-за любви к ней умрет он — ведь ненависть сеньора де Лара, ненависть, столь насыщенная подлостью и вероломством, могла родиться лишь из ревности, которая затмила в нем долг рыцаря и христианина. Без сомнения, он перехватил бросаемые на нее доном Руем взгляды, приметил, что тот нетерпеливо ждет ее появления и старается попасться ей на глаза: будучи страстно влюбленным, дон Руй, верно, забыл об осторожности.

Но где, когда это было? Смутно припомнила она юношу, что по воскресным дням встречался ей в церковном дворе и ждал ее с букетом гвоздик у церковного портала… Быть может, это был он? Юноша благородной наружности, с очень бледным лицом и большими черными жгучими глазами. Она проходила мимо — не замечая его… В руках он держал белые и красные гвоздики… Кому они предназначались? Ах! Если б она могла предупредить его, теперь, неотложно, раньше, чем наступит рассвет!

Но как? Ведь в Кабриле нет ни одного слуги, ни одной служанки, коим она могла бы довериться! Ужели дозволить, чтобы грубый меч предательски пронзил это сердце, полное любви к ней, бьющееся ради нее, живущее лишь надеждой на встречу с ней!

О! Бурная и пылкая надежда эта погонит дона Руя из Сеговьи в Кабриль, маня соблазном отворенной в сад двери и лестницы, приставленной к окну, под покровом и защитой ночи! Вправду ли сеньор де Лара приказал приставить лестницу к ее окну? Уж не иначе, ведь так им легче будет убить его, бедного, красивого, невинного юношу; как он станет обороняться, стоя на шаткой лестнице, держась за нее обеими руками, — ведь он даже не сможет выхватить из ножен кинжала. Так, значит, назавтра, всю ночь, окно напротив ее постели будет открыто и лестница будет приставлена к ее окну в ожидании гостя! И, затаившись в темной комнате, ее муж непременно его убьет…

Но вдруг сеньор де Лара подстережет дона Руя де Карденаса у входа в сад и там на тропе неожиданно нападет на него, и вдруг случится так, что ловкость или сила изменят ему в поединке и он упадет, пронзенный, а тот, другой, не признает в ночной тьме, кого он убил? А она, здесь, в своей комнате, ничего не будет знать, и все двери открыты, и лестница приставлена к окну, и этот человек может появиться в окне из душной густой ночной темноты, а как мужу прийти ей на помощь, если он лежит мертвый на тропе… Что тогда ей делать, матерь божия? О! Без сомнения, она надменно оттолкнет дерзкого юношу… Но он придет в изумление, и гнев охватит его при виде обманутых надежд! «Ведь вы сами позвали меня, сеньора!» И он вынет письмо, которое он держал у сердца, ее письмо, подписанное ею, начертанное ее рукой. Как тогда рассказать ему о засаде и обмане? Рассказ будет долгим в глухой безмолвной ночи, а его темный и влажный взор станет умолять ее и проникнет ей в душу… Горе ей, если сеньор де Лара умрет и оставит ее в одиночестве в этом огромном незащищенном доме! Но сколь тяжкое горе постигнет ее, если этот влюбленный в нее юноша, по ее зову и из любви к ней, поспешит сюда в любовном ослеплении и здесь вместо сбывшихся надежд найдет смерть и умрет нераскаянным грешником, обреченным попасть в ад на вечные муки… А ему всего-то лет двадцать пять, — если это тот юноша, которого она припоминает, такой бледный, стройный, в лиловом бархатном камзоле и с букетом гвоздик в руке, у церковного портала в Сеговье…

Две слезинки скатились из утомленных глаз доны Леонор. Преклонив колена и всей душой устремясь к небесам, понемногу озарявшимся лунным светом, она зашептала в бесконечной печали и уповании:

— О! Пресвятая дева де Пилар, владычица моя, спаси и помилуй нас обоих, спаси и помилуй нас всех!

III

Когда в час сиесты дон Руй вышел в прохладное патио своего дома, навстречу ему с каменной, стоявшей в тени скамейки поднялся деревенский парень и, вытащив из кожаной сумки письмо, протянул ему, бормоча:

— Сеньор, прочтите поскорей, потому как я должен спешить обратно в Кабриль к тому, кто меня послал…

Дон Руй вскрыл пергамент и, потрясенный, крепко прижал письмо к груди, словно желая вложить его в самое сердце.

Парень между тем, тревожась, торопил его:

— Скорее, сеньор, скорее! Отвечать не надо. Вы только дайте мне что-нибудь в знак того, что, мол, письмо получено.

Бледный как смерть дон Руй сдернул с руки вышитую шелком перчатку: парень свернул ее и спрятал в сумку. Когда он в своих легких альпаргатах уже двинулся к выходу, дон Руй жестом остановил его:

— Послушай, ты по какой дороге идешь в Кабриль?

— По самой короткой, через Холм Повешенных, да только она для тех, кто не робкого десятка.

— Хорошо.

Взлетев по каменным ступеням лестницы к себе в комнату, дон Руй, даже не сняв шляпы, снова принялся перечитывать перед закрытым жалюзи окном волшебный пергамент, в котором дона Леонор призывала его явиться ночью к ней в спальню, где она будет принадлежать ему всецело. И он не удивился этому призыву — после всей ее неизменной, невозмутимой холодности! Напротив, он почел любовь ее весьма хитроумной, но от того не менее сильной: такая любовь с великим терпением скрывается до поры до времени перед опасностями и преградами и молчаливо дожидается часа своего торжества, еще более сладостного от столь долгого промедления. Она давно его любит, быть может, с того благословенного утра, когда у церковного портала встретились их взоры. И в то время, как он кружил вокруг глухой ограды ее сада, проклиная холодность доны Леонор, казавшуюся ему куда более ледяной, чем холод каменных стен, она уже предалась ему всем сердцем и, верная своей любви, с находчивостью, свойственной влюбленным, подавляя малейший вздох и усыпляя подозрения, предуготовляла ночь блаженства, когда она сможет отдаться ему не только душой, но и телом.

И то, что она обнаружила столько твердости и была столь изобретательна в любовных делах, делало ее в глазах дона Руя еще более прекрасной и желанной!

С каким нетерпением взирал он на солнце, в тот вечер будто нарочно не спешившее зайти за горы! У себя в комнате, с окнами, закрытыми жалюзи, наедине со своим счастьем, дон Руй старательно и любовно снаряжался в путь, суливший ему желанную победу: он облачился в тонкое белье, тончайшие кружева, надел черный бархатный камзол, натерся душистыми маслами. Дважды спускался он в конюшню, чтобы удостовериться, что лошадь его хорошо подкована и оседлана. Не раз и не два испытывал он упругость шпаги, которую носил на перевязи у пояса, втыкая ее концом в пол и сгибая то в одну, то в другую сторону… Но более всего заботила его дорога в Кабриль, хоть она и была ему хорошо знакома: путь лежал через селение, что теснится вокруг францисканского монастыря, а дальше — древний римский мост с распятием и тропа внизу, ведущая к поместью сеньора де Лара. Нынешней зимой он проезжал там, когда ездил на охоту с двумя приятелями из Асторги, и, завидев башню поместья, принадлежащего роду де Лара, подумал про себя: «Там живет непреклонная!» Как он обманывался! Теперь полнолуние, и он должен покинуть Сеговью так, чтобы его никто не видел, через ворота Святого Маврикия. Недолгий галоп — и он доскачет до Холма Повешенных… Это место тоже было ему хорошо знакомо: печальное и страшное место, где высилось четыре каменных столба, на которых вешали преступников, чьи тела, раскачиваемые ветром и палимые солнцем, оставались там до тех пор, пока не истлевали веревки и скелеты, побелевшие и лишенные плоти, расклеванной вороньем, не падали на землю. За холмом тянулось Бабье болото. В последний раз он был там в день святого Матфея, когда коррехидор и братья милосердия процессией восходили на холм, чтобы предать земле объеденные стервятниками скелеты, лежавшие в черной пыли. Оттуда, уже не петляя, дорога идет прямо в Кабриль.

Пока дон Руй размышлял о предстоящем ему счастливом путешествии, наступил вечер. Но когда стемнело и вокруг церковных башен начали кружить летучие мыши, а по углам двора осветились поминальными свечами ниши усопших, отважный юноша ощутил какой-то странный трепет, какой-то страх перед приближавшимся счастьем, в котором ему чудилось нечто сверхъестественное. Ужели и вправду эта женщина, прославленная своей божественной красотой на всю Кастилию, а своей недоступностью превосходящая небесные светила, будет принадлежать ему, принадлежать всецело, в тишине и укромности спальни, вот уже совсем скоро, скорее, чем догорят поминальные свечи перед изображениями усопших? Чем заслужил он столь беспримерное счастье? Ходил взад и вперед по церковному двору, караулил у церковного портала, ища глазами других глаз, которые ни разу, по равнодушию или рассеянности, не подарили его взглядом. Тогда, без излишней скорби, он оставил всякую надежду… И вдруг теперь этот прежде равнодушный взор ищет его, и ему открываются запретные объятия, долгие объятия обнаженных рук, и женщина телом и душой призывает его: «О ты, кому я не могла открыться, ты, кто меня не понял! Приди! Та, что заставила тебя пасть духом, вознаградит тебя!» Возможно ли подобное счастье? Столь редкостно, столь драгоценно оно, что за ним непременно, если верить закону судьбы, должно последовать несчастье! И оно и вправду последует: разве не будет для него несчастьем знать, что после подобного блаженства, когда на рассвете он, покинув божественные объятия, возвратится в Сеговью, его Леонор, несравненное счастье его жизни, столь нежданно обретенное им на один лишь миг, вновь окажется во власти своего супруга!

Но к чему думать об этом! Печалиться и ревновать он станет после! А эта ночь, восхитительнейшая ночь, будет принадлежать ему, и весь мир исчезнет, останется лишь эта комната в Кабриле, едва освещенная, где, распустив волосы, его ждет дона Леонор! Дрожа от нетерпения, он сбежал с лестницы и вскочил на лошадь. Но затем, подчинившись благоразумию, неторопливо пересек верхом двор, низко надвинув на лоб поля шляпы, как если бы он отправлялся на обычную прогулку с намерением насладиться ночной прохладой за городскими стенами. До самых ворот Святого Маврикия никто ему не встретился. Нищий, сидевший в темной арке ворот, извлекал унылые звуки из своей шарманки; завидев всадника, он жалобно воззвал к пречистой деве и ко всем святым, моля их ниспослать сему славному кавалеру свою сладостную и святую милость. Дон Руй остановился, чтобы бросить нищему подаяние, и тут вдруг вспомнил, что не был нынче в церкви у вечерни и забыл помолиться и попросить благословения у своей святой покровительницы. Он соскочил с лошади: ему было известно, что здесь, у древних ворот, всегда горит лампада, освещая статую пресвятой девы. Статуя изображала ее пронзенной семью кинжалами. Дон Руй, положив шляпу на землю, преклонил колена, простерев к статуе руки, с жаром прочел «Славься, владычица!». Светлым сиянием озарилось лицо богоматери, которая, словно не чувствуя боли от семи кинжалов или испытывая от нее невыразимое наслаждение, улыбалась алыми устами. Пока дон Руй молился, рядом в монастыре святого Доминика послышался колокольчик, возвещавший о чьей-то близкой смерти… Шарманка умолкла в черной темноте арки, и нищий пробормотал: «Какой-то монах умирает!» Дон Руй поспешил прочитать «Аве Мария» по отходящему монаху. Богоматерь с семью кинжалами по-прежнему сладостно улыбалась: колокольчик, возвещавший о чьей-то близкой смерти, не был дурным предзнаменованием! Дон Руй, повеселев, сел на лошадь и двинулся в путь.

За воротами Святого Маврикия он миновал хижины гончаров, а дальше дорога, узкая и темная, шла среди высоких агав. Из-за холмов, озаряя мрачную долину желтым унылым светом, вышла, прежде невидимая, полная луна. Дон Руй ехал шагом, опасаясь появиться в Кабриле слишком рано, раньше, чем служанки и слуги, помолившись на ночь, улягутся спать. Отчего в своем послании, столь ясном и обдуманном, дона Леонор не назначила часа их встречи? Его воображение летело вперед, врываясь в сад Кабриля и стремглав взбираясь по обещанной лестнице, — и он припускался вслед за ним нетерпеливым галопом, так что камни градом взметывались из-под конских копыт на плохо укатанной дороге. Потом он сдерживал взмыленного коня. Рано, еще рано! И он, изнывая от промедления, принуждал себя ехать шагом, чувствуя, как сердце его колотится в груди, словно птица в клетке.

Так доехал он до распятия, где дорога разветвлялась, словно зубья вил, на две идущие рядом, а затем обе они упирались в сосновую рощу. Обнажив голову перед распятием, дон Руй на мгновение встревожился: он не мог припомнить, какая из этих дорог вела к Холму Повешенных. Он уже направился по той, что была почти совсем скрыта деревьями, как вдруг среди безмолвных сосен заплясал в темноте огонек. И дон Руй увидел перед собой старуху в лохмотьях, с распущенными длинными космами; сгорбленная, она опиралась на палку и держала в руке фонарь.

— Куда ведет эта дорога? — крикнул ей дон Руй. Старуха высоко подняла фонарь, силясь разглядеть всадника.

— К Хараме.

И тут же старуха с фонарем исчезла, растворившись во тьме, как будто она возникла лишь для того, чтобы предупредить его, что он ошибся дорогой… Дон Руй поспешил повернуть назад, обогнул распятие и поскакал по другой, более широкой дороге; и вскоре на фоне освещенного луной неба он разглядел черный столбы и черные перекладины на Холме Повешенных. И тут же придержал лошадь, приподнявшись в стременах. На высоком, иссохшем, лишенном травы и вереска холме, соединенные низкой щербатой стеной, высились черные, громадные в желтом свете луны четыре одинаковых гранитных столба, напоминавшие остов разрушенного дома. К каждому из столбов была приделана толстая перекладина, и на всех четырех перекладинах висели тела повешенных, черные и окоченелые, с неподвижными, немыми лицами. И все кругом казалось таким же мертвым, как они.

Разжиревшие стервятники спали, примостившись на столбах. Вдали мертвенно-бледно светилась стоячая вода Бабьего болота. А на небе все больше наливалась желтизной огромная луна.

Дон Руй пробормотал «Отче наш»: долг христианина — помолиться за эти грешные души. Затем, тронув поводья, двинулся было дальше, как вдруг в бескрайней тишине и полнейшем безлюдье раздался, зазвенев, голос, голос, который взывал к нему, умоляющий и протяжный:

— Кабальеро, остановитесь, приблизьтесь сюда!

Дон Руй резко натянул поводья и, привстав на стременах, окинул испуганным взором зловещее безлюдье. Но перед глазами у него был лишь иссохший холм, мерцающая, неподвижная вода, столбы и мертвецы. Он подумал, что ему что-то померещилось в ночной мгле или чей-нибудь неприкаянный дух шутит с ним свои шутки. И он тронулся с места, не тревожа и не торопя коня, как если бы они с ним находились на одной из улиц Сеговьи. Но сзади вновь раздался тот же голос, неотступно взывавший к нему, тревожный и горестный:

— Кабальеро, подождите, не спешите, вернитесь, приблизьтесь сюда!

И вновь дон Руй резко остановил лошадь и, повернувшись в седле, отважно устремил свой взор на четверых мертвецов, висевших на перекладинах. Голос слышался оттуда, и голос этот, будучи человеческим, должен был исходить из того, что имело человеческий облик! Какой-то из этих повешенных звал его, звал нетерпеливо и отчаянно.

Быть может, по чудесной милости господней, в ком-то из них остались дыхание и жизнь? А быть может, благодаря еще большему чуду, один из этих полусгнивших скелетов остановил его, чтобы передать предостережение небес?.. Но как бы то ни было, исходил ли этот голос из живой груди или из груди мертвой, непростительной трусостью было бы уехать, поддавшись страху, не вняв его просьбе и не выслушав его.

И дон Руй направил испуганного коня прямо к виселицам; там, остановившись, он выпрямился в седле и спокойно, уперевшись рукой в бок, оглядел одного за другим всех четырех мертвецов и крикнул:

— Кто из вас, повешенных, осмелился звать дона Руя де Карденаса?

И тогда тот, кто висел спиной к лунному свету, ответил с высоты державшей его веревки голосом невозмутимым и естественным, как если бы какой-то человек разговаривал из окна с кем-то на улице:

— Сеньор, это я.

Дон Руй заставил лошадь приблизиться к мертвецу. Лица повешенного он не мог разглядеть: голова его была низко опущена на грудь, и оно было скрыто свисавшими длинными и черными космами волос. Дон Руй видел лишь, как болтаются у покойника несвязанные руки и ноги, уже высохшие и почерневшие, словно обугленные.

— Что тебе надобно от меня?

Повешенный, вздохнув, прошептал:

— Сеньор, окажите мне великую милость: обрежьте веревку, на которой я вишу.

Дон Руй вытащил меч и одним взмахом перерезал наполовину сгнившую веревку. Зловеще гремя костями, скелет рухнул на землю и мгновенье лежал на ней распростертый. Но тут же он поднялся на ноги, которые у него подгибались, словно затекли, и обратил к дону Рую свое мертвое лицо — череп, обтянутый кожей, желтевшей ярче, чем освещавшая их луна. Глаза покойника были неподвижны и лишены блеска, а губы растянулись в застывшей улыбке. Между зубами, очень белыми, виднелся кончик почерневшего языка.

Дон Руй не выказал перед ним ни ужаса, ни отвращения. И, вложив меч в ножны, невозмутимо спросил:

— Ты мертвый или живой?

Скелет пожал плечами:

— Я не знаю, сеньор… Да и кто знает, что такое жизнь? И кто знает, что такое смерть?

— Но что ты от меня хочешь?

Повешенный длинными костлявыми пальцами ослабил петлю, которая все еще стягивала его шею, и объявил серьезно и торжественно:

— Сеньор, я должен сопровождать вас в Кабриль, куда вы направляетесь.

Дон Руй от великого изумления чуть не упал с коня и так натянул поводья, что конь его встал на дыбы, тоже как бы изумившись.

— Со мной, в Кабриль?..

Повешенный согнулся в поклоне так, что сквозь длинную прореху его рубашки, сшитой из мешковины, обнажились все позвонки, по виду более острые, чем зубья самой острой пилы.

— Сеньор, — взмолился он, — не отказывайте мне. Великое вознаграждение ждет меня, ежели я окажу вам эту услугу!

Тут дону Рую вдруг пришло на ум, что все это не что иное, как ужасные козни дьявола. И тогда он, вперив сверкающий взор в мертвое лицо, поднятое к нему в тревожном ожидании согласия, медленно и размашисто осенил его крестным знамением.

Повешенный опустился перед ним на колени с пугливым благоговением:

— Сеньор, зачем вы меня испытываете крестным знамением? Один господь может даровать нам прощение, и лишь на его милость я уповаю.

Тогда дон Руй смекнул, что ежели этот покойник не посланец дьявола, то не иначе как послан ему божьей волей! И покорным жестом, свидетельствующим, что он во всем полагается на небеса, дон Руй согласился взять в попутчики страшного просителя.

— Ну что ж, отправимся в Кабриль вместе, раз такова божья воля! Но я ни о чем тебя не спрашиваю, и ты ни о чем не допытывайся.

Он выехал на освещенную луной дорогу. Повешенный следовал за ним, не отставая ни на шаг, и даже когда Руй посылал лошадь в галоп, его спутник держался возле стремени, словно влекомый неслышным ветром.

Порой, чтобы вздохнуть посвободнее, он оттягивал петлю, обвивавшую его шею. И когда они проезжали мимо огороженных пастбищ и оттуда доносился аромат луговых цветов и трав, спутник дона Руя шептал с бесконечным облегчением и восторгом:

— Ах, как хорошо!

Дон Руй меж тем продолжал пребывать в изумлении и терялся в мучительных догадках. Он уже понял, что мертвец этот воскрешен богом, чтоб оказать ему, дону Рую, необычную и тайную услугу. Но для чего богу понадобилось выбрать ему столь ужасного спутника? Чтоб защитить его? Или чтоб воспрепятствовать доне Леонор, которую небеса возлюбили за ее набожность, впасть в смертный грех? Но разве господу, чтоб явить свою великую милость, недостало ангелов небесных, что он выбрал для своего божественного поручения висельника?.. Ах! С какой радостью повернул бы дон Руй обратно в Сеговью, когда б не рыцарская верность даме сердца, дворянская гордость, не допускавшая отступления, и покорность божьей воле, сопровождавшей его неотступно…

С высокого подъема внезапно открылся Кабриль, башни францисканского монастыря, облитые лунным светом, спящие среди садов дома. Совсем неслышно, так что ни одна собака не залаяла за воротами или у стен, они спустились к древнему римскому мосту. Перед распятием повешенный, упав на колени и воздев кверху бледные кости рук, долго молился на каменных плитах моста, время от времени издавая громкие вздохи. Вступив на тропу, он долго и с наслаждением пил из ручейка, с журчанием бежавшего под ветвями ивы. Поскольку тропа была узкой, спутник дона Руя шел теперь впереди, сгорбившись и плотно скрестив на груди руки; шаги его не производили ни малейшего шума.

Высоко в небе сияла луна. Дон Руй с печалью взирал на лунный диск, округлый и сверкающий, который изливал столь обильный свет и был столь непочтителен к его тайне. Ах! Как сильно была уже омрачена для него ночь, обещавшая быть столь чудесной! Огромная луна вышла из-за гор, чтобы осветить все кругом. Повешенный покинул виселицу, чтобы сделаться согласно божьей воле его спутником и быть во все посвященным. Но сколь печально приблизиться к двери, таившей за собой столь сладостную награду, с таким провожатым и под небом, освещенным, словно днем!

Вдруг повешенный, резко остановившись, поднял руку в рукаве, давно превратившемся в лохмотья. Тропа в этом месте кончалась и переходила в широкую, хорошо утрамбованную дорогу, и прямо перед ними белела длинная стена, с увитыми плющом каменными бельведером и галереями, окружавшая владения сеньора де Лара.

— Сеньор, — прошептал повешенный, почтительно придерживая за стремя коня дона Руя, — в нескольких шагах от этого бельведера и есть та дверь, через которую вы должны проникнуть в сад. Лучше оставить лошадь здесь, привязав ее к дереву, ежели она у вас смирная и надежная. А в таком деле и от наших собственных шагов шума будет больше, чем надо!..

Дон Руй осторожно спешился и привязал лошадь, смирную и надежную, к стволу засохшего тополя.

И, послушный спутнику, навязанному ему свыше, дон Руй безропотно последовал за ним, держась возле стены, залитой лунным светом.

С неторопливой осмотрительностью повешенный на цыпочках продвигался вперед, наблюдая за стеной и зорко вглядываясь в темную зелень, то и дело останавливаясь, чтобы прислушаться к шорохам, которые улавливал лишь он один: дону Рую казалось, что он не припомнит ночи более безмолвной и сонной.

И столь явный страх его спутника, который должен был бы быть равнодушен к человеческим опасностям, мало-помалу передался и отважному дону Рую, так что он вытащил свой кинжал из ножен, намотал плащ на руку и шел теперь настороже, напрягая взор, как если бы на дороге его ждала засада и схватка с врагами. Так достигли они низкой двери, которую повешенный толкнул, и она отворилась, не заскрипев ни одной дверной петлей. Они вступили в аллею, обсаженную большими тисами, и пошли по ней, пока она не уперлась в глубокий пруд, где на поверхности воды плавали водяные лилии, а вокруг пруда стояли грубые каменные скамьи со свисавшими над ними ветвями цветущего кустарника.

— Вон туда, — прошептал повешенный, указывая вперед костлявой рукой.

За прудом тянулась другая аллея, совсем темная под сводом, образованным ветвями старых, разросшихся деревьев. Они шли, растворившись в ее темноте, словно тени: повешенный шел впереди, дон Руй, страшась задеть за ветку и неслышно касаясь подошвами песка, следовал за ним. Тонкий ручеек журчал где-то в траве. Вьющиеся розы поднимались по стволам, издавая сладкий аромат. И сердце дона Руя вновь забилось любовной надеждой. — Тсс, — прошептал повешенный.

Дон Руй едва не споткнулся о своего зловещего спутника, который неожиданно замер, раскинув руки, похожие на прутья решетки. Прямо перед ними четыре каменных ступеньки вели на террасу, всю залитую лунным светом. Пригнувшись, они поднялись по ступенькам и очутились в висячем саду, где не было деревьев, но повсюду красовались затейливые цветочные клумбы, огороженные невысоким кустарником. Сад примыкал к стене дома, явственно видимой под луной. Посреди стены, между окнами, огороженными перилами, выдавался каменный балкон с растущим по углам базиликом, его стеклянные двери были широко распахнуты. В комнате, выходящей на балкон, свет не горел, и она казалась темной ямой на фоне купавшегося в лунных лучах фасада. К балкону была прислонена лестница с веревочными перекладинами.

Внезапно повешенный, резко столкнув дона Руя со ступенек террасы вниз, увлек юношу в темноту аллеи. И, не отпуская его, торопливо зашептал:

— Сеньор! Скорее дайте мне вашу шляпу и плащ! И укройтесь здесь, в тени деревьев. Я заберусь по лестнице наверх и посмотрю, что там: ежели там все, как вы ожидаете, я спущусь обратно, а вы ступайте с богом и будьте счастливы!

Дон Руй в ужасе отпрянул: этакое страшилище полезет в окно к доне Леонор!

И он, топнув ногой, приглушенно воскликнул:

— Нет, ради бога!

Но рука повешенного, белевшая во тьме, грубо сорвала у него с головы шляпу и стащила с плеча плащ. Покойник тут же надел шляпу себе на голову и завернулся в плащ, приговаривая умоляющим шепотом:

— Не отказывайте мне, сеньор, потому что, ежели я окажу вам великую услугу, я заслужу великую милость!

И он быстро поднялся по ступенькам на широкую, освещенную луной террасу.

Дон Руй, изумленный, приподнявшись, наблюдал за ним из темноты. И — о чудо! — он увидел на террасе самого себя: это он — дон Руй, и обликом и манерами был тот человек, который среди клумб, огороженных невысоким кустарником, легко и ловко двигался вперед, с торжественно развевающимся алым пером на шляпе, держа руку у пояса и обратясь сияющим лицом к окну.

Человек шел вперед в ослепительном свете луны. В открытых настежь темных покоях его ждала любовь. И дон Руй следил за ним сверкающим взором, дрожа от изумления и гнева. Человек приблизился к лестнице, приставленной к балкону, откинул плащ, поставил ногу на веревочную перекладину! «О! Он поднимается туда, проклятый!» — взревел дон Руй. Повешенный полез наверх. Вот уже высокий силуэт двойника дона Руя достиг середины лестницы; весь в черном, он резко выделялся на фоне белой стены. Остановился!.. Нет! Не остановился: поднимается дальше — вот он уже осторожно перекидывает ногу через парапет балкона! Дон Руй в отчаянии замер, прикованный взглядом, душой, всем своим существом к своему двойнику… И вдруг из темноты спальни неожиданно возникла темная фигура и разъяренный голос прорычал: «Нечестивец, нечестивец!» Лезвие кинжала, сверкнув, опустилось и еще раз поднялось и, вновь сверкнув, упало, и еще, еще, сверкая, впивалось в свою жертву!.. Словно мешок, тяжело рухнул повешенный с высоты лестницы на мягкую землю. Стеклянные двери балкона захлопнулись с громким стуком. И вновь воцарилось безмолвие и безмятежный покой, и круглая луна сияла высоко в летнем небе.

В один миг дон Руй понял, в какую ловушку его заманили, и выхватил кинжал, отступая в глубь темной аллеи, как вдруг — о, чудо! — он увидел бежавшего к нему через террасу повешенного; тот схватил его за рукав и закричал:

— Скорей на коня, сеньор, поспешим, здесь вас ждет смерть, а не любовь!

Они оба, проворно добежав до конца аллеи, под прикрытием цветущего кустарника обогнули пруд, затем по аллее, обсаженной тисами, вышли к двери в стене и остановились на миг перевести дух, очутившись на дороге, где луна, ставшая еще ярче и огромней, превращала ночь в белый день.

И тогда, лишь тогда дон Руй обнаружил, что в грудь повешенного по рукоятку вонзился кинжал, так что его конец, блестящий и не запятнанный кровью, торчит у несчастного из спины!.. Но ужасный спутник, подталкивая дона Руя, торопил его:

— Скорей на коня, сеньор, поспешим, опасность еще не миновала!

Потрясенный всем случившимся и желая поскорей покончить с этим столь страшным и полным чудес приключением, дон Руй рванул поводья и пустил лошадь вскачь. И тотчас, в великой спешке, повешенный вскочил за ним на круп его верного коня. Отважный юноша не мог сдержать дрожи, ощутив спиной прикосновения этого мертвого тела, недавно качавшегося на виселице и только что пронзенного кинжалом. В отчаянии и тоске скакал дон Руй по бесконечной дороге. А повешенный словно бы и не мчался в бешеной скачке: окоченелый сидел он недвижно на лошадином крупе подобно бронзовой конной статуе. И с каждым мгновеньем дон Руй все сильнее чувствовал холод, леденивший ему плечи, как будто на них взвалили мешок со льдом. Поравнявшись с придорожным распятием, он прошептал: «Спаси меня, господи!» А когда распятие осталось позади, дон Руй содрогнулся, объятый сверхъестественным ужасом при мысли о том, что его спутник останется с ним навсегда и он отныне обречен скакать по свету в вечной ночи с мертвецом за спиной… И, не вытерпев, он обернулся и крикнул навстречу подгонявшему их ветру:

— Куда тебя отвезти?

Повешенный, тесно прижавшись к дону Рую, так что тот ощущал спиной рукоятку кинжала, прошептал:

— Сеньор, отвезите меня на Холм Повешенных и там оставьте!

Бесконечное и сладостное облегчение наполнило душу дона Руя: холм был совсем близко — в бледных рассветных лучах уже вырисовывались черные столбы и перекладины… И вскоре дон Руй остановил коня, тот дрожал и был весь в пене.

Повешенный неслышно соскользнул с лошадиного крупа, придержав, как добрый слуга, стремя дону Рую. И, обратив к нему свой череп с торчавшим между белыми зубами языком, прошептал с почтительной мольбой:

— Сеньор, окажите мне теперь великую милость и повесьте меня обратно на мою перекладину.

Дон Руй содрогнулся от ужаса:

— Боже мой! Мне тебя повесить?..

Покойник вздохнул, разведя костлявыми руками:

— Сеньор, такова воля божья, и такова воля той, кто всех дороже господу!

Безропотно подчиняясь велениям свыше, дон Руй спешился и последовал за своим спутником, который в задумчивости поднимался на Холм Повешенных, согнув спину, откуда торчал блестящий и острый конец кинжала. Оба остановились у пустой перекладины. Рядом, на других перекладинах, висели другие скелеты. Здесь царило безмолвие, столь глубокое и столь печальное, как нигде на всем свете. Болотная вода чернела вдали. Заходила, тускнея, луна.

Дон Руй оглядел перекладину, откуда свешивался короткий кусок веревки, которую он перерезал своим мечом.

— Как же я тебя повешу? — воскликнул он. — Рукой до этого обрывка не дотянуться, а поднять тебя так высоко мне одному не под силу.

— Сеньор, — ответил покойник, — здесь где-то лежит большой моток веревки. Привяжите один его конец к петле на моей шее, а другой перекиньте через перекладину и тяните изо всей силы — так вы меня и повесите.

Оба, нагнувшись, принялись обшаривать Холм в поисках веревки. Нашел ее сам повешенный и сам размотал… Дон Руй снял перчатки и, наученный покойником (а тот, видимо, смотрел со вниманием, как делал это палач), привязал один конец веревки к петле на шее своего бывшего спутника, а другой подбросил как можно выше, и веревка, взвившись в воздухе, перекинулась через перекладину и свесилась с нее чуть не до земли. Затем дон Руй, упершись потверже ногами, обхватил руками свесившийся конец веревки и со всей силой стал тянуть за него, отрывая своего спутника от земли и подтягивая его все выше и выше, пока тот, чернея в воздухе, не повис, как все остальные повешенные на Холме.

— Ну, как ты там? — окликнул его дон Руй.

Сверху донесся слабый и приглушенный голос мертвеца:

— Так, как мне положено.

Тогда дон Руй закрепил веревку, обмотав ее несколько раз вокруг столба. Потом, сняв шляпу, отер тыльной стороной руки заливавший его пот и взглянул на своего зловещего и чудотворного спутника. Тот висел, как прежде, окоченелый, с лицом, скрытым под упавшими космами волос, весь обглоданный, источенный, словно древний скелет. В груди у него торчал кинжал. На перекладине, недвижные, дремали вороны.

— Что я могу еще сделать для тебя? — спросил дон Руй, натягивая перчатки.

Еле слышно, с высоты, повешенный прошептал:

— Сеньор, прошу вас, как воротитесь в Сеговью, откройте все как есть пресвятой Деве Марии де Пилар, вашей покровительнице, и скажите, что душа моя ждет от нее великой милости за ту службу, что сослужило вам, по ее повелению, мое тело!

Лишь тогда дон Руй де Карденас понял все до конца и, благоговейно преклонив колена на Холме, где царила печаль и смерть, долго молился о спасении души повешенного.

Потом вскочил на коня и поскакал в Сеговью. Занималось утро, когда он въехал в город через ворота Святого Маврикия. В чистом воздухе звучали колокола, призывая к утренней мессе. Войдя в церковь Девы Марии де Пилар, еще не оправившийся от ужасов пережитого им приключения, дон Руй, простершись пред алтарем, поведал своей святой покровительнице о том нечестивом соблазне, который завлек его в Кабриль, и о том, как он был спасен небесным провидением, и с горячими слезами раскаяния и благодарности он поклялся ей, что никогда впредь не поддастся греховным желаниям и не впустит в свое сердце нечестивых и злокозненных помыслов.

IV

А в этот час в Кабриле дон Алонсо де Лара с круглыми от изумления и ужаса глазами обыскивал все дорожки, закоулки и глухие места в своем саду.

Когда на рассвете, прислушавшись, все ли тихо в покоях, где этой ночью была заперта дона Леонор, сеньор де Лара поспешно спустился в сад и не обнаружил под балконом, у лестницы, как он со сладострастием предвкушал, тела дона Руя де Карденаса, он заподозрил, что сей ненавистный ему нечестивец, рухнув, пронзенный кинжалом, с балкона, еще сохранял какие-то слабые признаки жизни и пытался, истекая кровью и стеная, доползти до своей лошади и покинуть Кабриль… Но после того, как неумолимый кинжал трижды пронзил ему грудь и так и остался там, нечестивец мог проползти едва ли несколько метров и должен был лежать в каком-нибудь закоулке, хладный и недвижимый. Дон Алонсо обыскал весь сад: каждую дорожку, каждый закоулок, каждый куст. Но — необъяснимое чудо! — не нашел ни тела, ни каких-либо следов, ни примятой земли, ни даже пятен крови! Но ведь он сам, вот этой самой рукой, твердой и алчущей мщения, трижды вонзил кинжал ему в грудь, и кинжал остался у него в груди!

И убил он не кого иного, как именно дона Руя де Карденаса, — он прекрасно видел его из темной комнаты, где поджидал его, видел, как тот, освещенный луной, шел через террасу, уверенный и стремительный, с торжественно развевавшимся пером на шляпе, держа руку у пояса и обратясь сияющим лицом к открытому окну! Но как могло случиться такое — чтобы смертное существо не погибло от кинжала, трижды пронзившего его сердце и так и застрявшего в его груди? И еще диковинней, что даже на земле, под балконом, где вдоль стены была разбита клумба, на которой цвели левкои и лилии, сильное тело, рухнувшее с такой высоты замертво, словно тяжелый тюк, не оставило никаких следов! Ни один цветок не примят — все цветы, как и раньше, буйно цветут, свежие, покрытые мелкими каплями росы! Застыв от изумления и ужаса, дон Алонсо де Лара оглядывал балкон, измеряя взглядом высоту лестницы, пристально осматривал стройные, свежие левкои, у которых ни один стебель, ни один лепесток не был ни сломан, ни поврежден. Потом вновь принялся бегать как одержимый по террасе, дороге, ведущей к ней, тисовой аллее, — в тщетной надежде отыскать хоть какой-нибудь след, сломанную ветку или пятно крови на песке.

Ничего! В саду царил ничем не нарушенный порядок, все было свежим и нетронутым, как если бы здесь никогда не бывало ни ветра, осыпающего цветы и листву, ни солнца, которое заставляет их увядать.

К вечеру, измученный неразрешимостью ужасной тайны, дон Алонсо сел на коня и один, без оруженосца или слуги, поскакал в Сеговью. Боковыми улицами, скрытно, словно его преследовали, проник он через сад к себе во дворец и первым делом бросился в сводчатую галерею, распахнул оконные ставни и устремился взором к дому дона Руя де Карденаса. Все жалюзи на окнах старого жилища архидьякона были подняты, чтобы дать доступ ночной прохладе; у дверей на каменной скамье конюх лениво настраивал свою бандуру.

Дон Алонсо де Лара спустился в свои покои, бледнея при мысли, что в доме, где окна распахнуты навстречу ночной прохладе, а у дверей веселятся слуги, едва ли могло случиться несчастье. Разгневанный, он хлопнул в ладоши и приказал подать ужин. Усевшись в конце стола на свое высокое кожаное сиденье, он велел позвать управителя и, когда тот явился, предложил ему с непривычной приветливостью стакан старого вина. Пока управитель стоя почтительно смаковал вино, дон Алонсо, запустив пальцы в бороду и изобразив на своем сумрачном лице подобие улыбки, расспрашивал его о сеговийских новостях и слухах. Что, в то время, как он, дон Алонсо, был в Кабриле, не случилось ли какого происшествия, которое вызвало в городе потрясение и толки? Управитель вытер губы и отвечал, что в Сеговье ничего такого не произошло, что могло вызвать какие-либо толки, если не считать того, что дочка сеньора дона Гутьерреса, совсем молоденькая и богатая наследница, приняла монашеский чин в монастыре босоногих кармелиток. Но дон Алонсо все расспрашивал управителя, впившись в него жадным взглядом. Разве не случилось тут нападения и не был по дороге в Кабриль ранен благородный юноша, известный в Сеговье?.. Управитель лишь пожал плечами: ни о чем таком он не слыхивал, ни о каких стычках и раненых юношах в городе не говорили. Недовольным жестом дон Алонсо отпустил управителя.

Еле притронувшись к ужину, дон Алонсо вернулся в галерею и вновь приковался взором к окнам дона Руя. Теперь они были закрыты и в последнем, угловом, мерцал огонек. Всю ночь бодрствовал дон Алонсо, без конца терзаемый все той же неразрешимой загадкой. Как мог избежать смерти человек, чье сердце было пронзено кинжалом? Как могло такое случиться? Едва забрезжил рассветный луч, дон Алонсо надел плащ, широкополую шляпу, вышел из дворца в церковный двор и, плотно окутанный плащом, надвинув низко на лоб шляпу, стал прохаживаться перед домом дона Руя. Колокола зазвонили к заутрене. Торговцы в небрежно застегнутых кожаных куртках открывали лавки, раскладывали товар. Зеленщики, погоняя ослов, нагруженных корзинами, расхваливали свежие овощи и зелень, босоногие монахи с котомкой за плечами просили милостыню и раздавали благословения.

Набожные прихожанки с закрытыми покрывалом лицами, в ожерельях крупных черных четок торопливо входили в церковь. Городской глашатай, остановившись в углу двора, протрубил в рог и зычным голосом принялся читать объявление.

Сеньор де Лара замер у фонтана, словно вслушиваясь в пение водяных струй. Ему пришло на ум, что объявление, читаемое городским глашатаем, верно, касается дона Руя, его исчезновения… Он бросился к тому месту, где стоял глашатай, но тот уже, свернув пергамент, торжественно удалялся, стуча о каменные плиты своим блестящим жезлом. Дон Алонсо вернулся на прежнее место, чтобы снова наблюдать за домом дона Руя, как вдруг его изумленный взор натолкнулся на него самого, на дона Руя, которого он убил и который направлялся теперь в церковь Девы Марии, юный и благородный, сияя лицом, обращенным навстречу утренней свежести, в светлом камзоле, в шляпе с белыми перьями, держа одну руку у пояса, а другой рассеянно играя тростью с золотыми кистями.

Тогда дон Алонсо старческой походкой, волоча ноги, побрел к себе во дворец. Поднимаясь по лестнице, он встретил старого капеллана, который пришел засвидетельствовать ему свое почтение и который, пройдя с ним в приемную и учтиво осведомившись о доне Леонор, рассказал дону Алонсо об удивительном происшествии, вызвавшем в городе великое потрясение и толки. Накануне вечером коррехидор, обходя виселицы на Холме Повешенных, поскольку приближался праздник святых апостолов, с изумлением и негодованием обнаружил, что у одного из повешенных грудь пронзена кинжалом! Была ли это проделка злого шутника? Или месть, не удовлетворенная даже смертью?.. И еще диковинней, что тело явно было кем-то снято с виселицы и его волочили не то по саду, не то по огороду (на старых лохмотьях покойника виднелись прилипшие свежие листья), а потом оно снова было повешено, на новой веревке!.. Ах, каковы времена, ежели даже мертвые подвергаются поруганию!

Дон Алонсо слушал, содрогаясь и чувствуя, как волосы у него встают дыбом. В неимоверном волнении бросился он, крича и наталкиваясь на двери, вон из дворца, чтобы своими глазами удостовериться в осквернении покойника. На двух наскоро оседланных мулах дон Алонсо и объятый ужасом капеллан, которого сеньор де Лара увлек за собой, поспешили к Холму Повешенных. На Холме уже собралась толпа жителей Сеговьи, потрясенных невиданным кощунством: мертвец, умерщвленный кем-то вторично!.. Толпа расступилась перед знатным сеньором де Лара, который устремился на вершину холма и, побелев и почти лишившись чувств, впился глазами в покойника и кинжал, проткнувший грудь несчастного. Это был его кинжал, — значит, это он убил мертвеца!

В ужасе вскочил он на мула и умчался в Кабриль. И укрылся там со своей страшной тайной. Вскоре начал он бледнеть и чахнуть, прятался ото всех в садовых закоулках, пуще всех избегая дону Леонор, разговаривал сам с собой, пока однажды утром в день святого Жоана одна из служанок, возвращаясь от родника с кувшином, не нашла дона Алонсо мертвым. Он лежал на земле под каменным балконом, и скрюченные пальцы его застыли на клумбе с левкоями, где, похоже было, он долгое время разрывал руками землю, пытаясь…

V

Чтобы отрешиться от столь печальных воспоминаний, сеньора дона Леонор, наследовавшая все богатства рода де Лара, возвратилась в свой дворец в Сеговье. Зная о том, что сеньор дон Руй чудесным образом избежал ловушки в Кабриле, и каждое утро следя за ним сквозь полуопущенные жалюзи глазами, которые не уставали смотреть на него и увлажнялись, когда он пересекал двор, чтобы войти в церковь, дона Леонор, опасаясь нетерпения и торопливости своего сердца, не дозволяла себе посещать церковь все то время, пока длился ее траур. Но в одно прекрасное воскресное утро, когда вместо черного крепа она уже могла облечься в лиловый шелк, дона Леонор спустилась по лестнице своего дворца, бледная от доселе неведомого ей чудесного волнения, и, пройдя по каменным плитам двора, вошла в церковь. Дон Руй де Карденас стоял на коленях перед алтарем, где лежали приносимые им неукоснительно, по обету, белые и красные гвоздики. При шорохе тонких шелков он поднял глаза в ожидании чистом и исполненном невинной прелести — словно его окликнул ангел. Дона Леонор преклонила колена с ним рядом, сердце ее разрывалось от волнения; она была бледнее, чем воск горевших свечей, и счастливее, чем ласточки, свободно кружившие под сводами старой церкви.

Пред сим алтарем, коленопреклоненными на сих каменных плитах, они были обвенчаны епископом Сеговийским доном Мартиньо, осенью благословенного года 1475, когда Кастилией уже правили Изабелла и Фердинанд, славные короли и добрые католики, коих сподобил господь исполнить великие деяния на суше и на море.

ЖОЗЕ МАТИАС[32]

Дивный вечер, друг мой!.. Я жду выноса тела Жозе Матиаса — Жозе Матиаса де Албукерке, племянника виконта де Гармилде… Вы, мой друг, безусловно, его знавали — такой изысканный молодой человек, белокурый, как пшеничный колос, с закрученными вверх усами странствующего рыцаря и безвольным, слабо очерченным ртом. Истинный дворянин с утонченным и строгим вкусом. Ум пытливый, одержимый важнейшими идеями века и такой острый, что постиг мою «Защиту гегельянской философии». Этот образ Жозе Матиаса относится к 1865 году, так как последний раз я столкнулся с ним морозным январским вечером в одном из подъездов на улице Сан-Бенто; он был одет в медового цвета, изорванный на локтях сюртук, дрожал от холода, и от него отвратительно пахло водкой.

Помнится, вы, мой друг, и Кравейро однажды, когда Жозе Матиас проездом из Порто задержался в Коимбре, даже поужинали с ним в Пасо-де-Конде! В то время Кравейро, чтобы поддержать спор между Школой пуристов и Сатанинской школой, писал свой труд «Сатанические насмешки и скорбь». Вам тогда он прочел свой сонет, полный мрачного идеализма, «Сердце в клетке груди моей…». Я вспоминаю Жозе Матиаса, не отрывающего глаз от горящих в канделябрах свеч, в широком, торчащем из-под жилета льняного полотна галстуке из черного атласа, чуть заметно улыбающегося тому, чье сердце рычало в грудной клетке. Это было апрельским вечером, на небе светила полная луна. Потом мы все вместе прогуливались по тополиной аллее и мосту. Жануарио чувствительно пел печальные романтические песни того времени:

Вчера вечером на закате

Ты смотрела молчаливо,

Как вскипал поток бурливый

У твоих девичьих ног.

Жозе Матиас стоял, облокотившись на парапет моста и устремив глаза и душу клуне. Почему же вы, мой друг, не хотите проводить столь интересного молодого человека на кладбище Блаженство? У меня, как подобает преподавателю философии, наемный экипаж с номером. Что? Светлые брюки! О, мой любезный! Из овеществленных форм сочувствия самая, пожалуй, грубо вещественная — черный кашемир. А ведь тот, кого мы провожаем в последний путь, был спиритуалист — человек возвышенной души.

Из церкви выносят гроб. Всего три экипажа сопровождают его на кладбище. Но, друг мой, по правде говоря, Жозе Матиас умер шесть лет тому назад в полном расцвете сил. Этот же, в обшитых желтыми лентами досках, мало похожий на него труп пьяницы без имени и прошлого, которого февральский холод, сам того не желая, убил в подъезде.

Субъект в золотых очках в двухместном экипаже?.. Право, не знаю. Возможно, богатый родственник, который, как правило, появляется на похоронах с траурной лентой, свидетельствующей о родственных связях, теперь, когда покойник не может ни докучать, ни компрометировать. Тучный желтолицый мужчина, сидящий в витории, — Алвес Мерин, издатель журнала «Шпилька». К сожалению, страницы его журнала скупятся на философские статьи. Что было общего у Алвеса Мерина с Жозе Матиасом? Не знаю. Может быть, пили в одних и тех же кабаках, а может, Жозе Матиас последнее время сотрудничал в «Шпильке»? Или очень может быть, за толстым слоем сала и такой же сальной литературой скрывается чувствительная душа? Теперь наша колымага… Хотите, чтобы я опустил окно? Сигарету?.. Спички… Так вот… Жозе Матиас на подобных мне, которые в жизни отдают предпочтение логике и требуют, чтобы колос вырастал непременно из зерна, производил удручающее впечатление. Еще в Коимбре мы считали его возмутительно пошлым. Возможно, такое мнение рождала его ужасающая аккуратность. Никогда никакого изъяна в одежде! Никакой легкомысленной пыли на штиблетах! Ни одного непокорного волоска на голове или в усах, всегда так безупречно расчесанных, что это нас приводило в уныние. Кроме того, из нашего пылкого поколения он был единственным интеллектуалом, который прочел без трепета и слез «Созерцания», не кричал о нищете Польши и остался безразличен к ранам Гарибальди. И вместе с тем Жозе Матиаса нельзя было упрекнуть в черствости, жестокости, эгоизме или холодности. Отнюдь. Приятный собеседник, всегда сердечный, приветливо улыбающийся. Непоколебимое спокойствие, казалось, шло от его непомерного легкомыслия. И в то же время прозвище «Матиас — Беличье Сердце», которое мы дали этому юноше, такому приятному, такому белокурому и такому несерьезному, было и справедливым и точным. Когда Жозе Матиас окончил университет и за смертью отца последовала смерть матери, изящной, красивой женщины, оставившей ему наследство в пятьдесят конто, он отбыл в Лиссабон к брату матери — генералу виконту де Гармилде, чтобы скрасить одиночество боготворившего его дяди. Друг мой, вы не можете не помнить этот безупречный классический образец генерала с неизменными, устрашающе напомаженными усами, панталонами цвета розмарина, туго натянутыми при помощи шнурков на сверкающие сапоги, с хлыстом под мышкой, конец которого, казалось, еще дрожал и готов был исхлестать весь мир. Гротескный воин и невероятный добряк, генерал Гармилде жил тогда в Арройосе, в старинном, изукрашенном изразцами особняке с садом, в котором он самозабвенно выращивал лилии на высоких клумбах. Этот сад поднимался вверх уступами до увитой плющом стены, она, в свою очередь, отделяла сад Гармилде от другого сада — большого и красивого розария советника Матоса Миранды, чей дом под названием «Виноградная лоза», с открытой террасой, крышу которой поддерживали две желтые башенки, высился на вершине холма. Друг мой, вам, безусловно, известна (по крайней мере так же, как Елена Прекрасная или Инес де Кастро) красавица Элиза Миранда, Элиза «Виноградной лозы»… Она была само совершенство. Романтическая красавица Лиссабона конца Возрождения. Но… Лиссабон имел счастье видеть ее, лишь заглядывая в окна ее коляски, или праздничным вечером в самодовольной веселящейся толпе на Пасейо-Публико, или на балах Ассамблеи Кармо, почетным распорядителем которых был Матос Миранда. Богиня редко покидала Арройос и показывалась на глаза смертным. Была ли тому причиной провинциальная страсть к домоседству, приверженность к тем слоям буржуазии, которая в Лиссабоне все еще неукоснительно блюла старинные обычаи, ведя затворническую жизнь, или она не смела ослушаться отеческого запрета мужа — уже шестидесятилетнего диабетика? Однако Жозе Матиас с удивительной легкостью и даже неизбежностью постоянно наслаждался ее красотой, с того самого момента, как обосновался в Лиссабоне, так как маленький дворец его дяди, генерала Гармилде, был расположен на складке холма, как раз у подножия сада и дома «Виноградная лоза». Стоило божественной Элизе выглянуть в окно, выйти на террасу или сорвать розу в буксовой аллее, как она тотчас же попадала в поле зрения Жозе Матиаса, тем более что ни одно дерево ни в том, ни в другом саду своими ветвями не препятствовало этому. Уверен, что вы, друг мой, как и все мы, посмеивались над этими избитыми, но бессмертными строками:

То было осенью, когда образ твой

Сиял под луной…

И вот, как в этой строфе, осенью, в октябре месяце, возвратясь с побережья Эрисейры, бедный Жозе Матиас ночью при свете луны увидел на террасе дома «Виноградная лоза» Элизу Миранда. Друг мой, вряд ли вам довелось видеть такой утонченный, обаятельный образ красавицы в стиле Ламартина. Высокая, статная, в то же время гибкая, достойная библейского сравнения, — пальма на ветру. Волосы смоляные, блестящие и густые, собранные в волнистые пряди. Кожа цвета только что распустившейся камелии. Глаза черные, влажные, кроткие и печальные, опушенные длинными ресницами. Ах! Друг мой, после одного дождливого вечера, увидев ее в ожидании кареты у подъезда Сейшасов, даже я, так усердно конспектировавший Гегеля, три дня неотступно думал о ней, боготворя в мыслях, и посвятил ей сонет! Не знаю, посвящал ли ей сонеты Жозе Матиас. Однако все мы очень скоро стали свидетелями глубокой, сильной и совершенной любви, вспыхнувшей в ту осеннюю ночь при свете луны в сердце, которое в Коимбре мы считали беличьим!

Нет сомнений, что такой скромный и тихий молодой человек не вздыхал открыто, не делал свою страсть всеобщим достоянием. Он, как мог, скрывал свою любовь. Меж тем еще во времена Аристотеля утверждали, что любовь и дым нельзя скрыть; и скоро любовь нашего скрытного Жозе Матиаса стала, подобно легкому дыму, просачиваться сквозь невидимые щели охваченного пожаром дома. Очень хорошо помню, как, возвратившись из Алентежо, я навестил его в Арройосе. Был июльский воскресный день. Он собирался поужинать у своей проживавшей в Бенфике двоюродной бабушки доны Мафалды Норонья, в поместье Кедров, где по воскресным дням имели обыкновение ужинать Матос Миранда и божественная Элиза. Думаю, что только здесь, в этом поместье, где задумчивые тополиные аллеи и укромные затененные уголки с легкостью предоставляли им эту возможность, и встречались Элиза и Жозе Матиас. Окна комнаты Жозе Матиаса выходили как в сад Матиасов, так и в сад Миранды. Когда я вошел, он с невозмутимым спокойствием заканчивал свой туалет. Никогда я не видел, друг мой, лицо, излучающее такое безмятежное, неизменное счастье! Он улыбался такой просветленной, идущей из самых глубин души улыбкой, когда обнимал меня; улыбался не менее радостно и позже, когда я ему рассказывал свои алентежские неприятности; улыбался восторженно, радуясь теплу, и рассеянно вертел сигару; улыбался все время, упоенно, с особым тщанием выбирая в выдвижном ящике комода галстук белого шелка. И ежеминутно, сам того не замечая, как не замечаем мы, что моргаем, трогательно-нежно поглядывал, продолжая улыбаться, на закрытые окна… Поймав один такой счастливый взгляд, я тут же обнаружил предмет, которому он был адресован: на веранде дома «Виноградная лоза», одетая в светлое платье, в белой шляпке, раздумчиво натягивая белые перчатки и тоже не оставляя без внимания окон моего друга, на которых косой луч солнца оставлял золотые блики, спокойно прохаживалась божественная Элиза. Жозе Матиас тем временем, все так же улыбаясь, разговаривал со мной, чуть слышно произнося какие-то любезные и ни к чему не обязывающие слова. Внимание его всецело было сосредоточено на булавке, украшенной кораллом и жемчугом, которой он, стоя перед зеркалом, закалывал галстук, и на белом жилете, который он застегивал и одергивал с благочестием молодого священника, облачающегося впервые в столу и стихарь, перед тем как предстать пред алтарем. Я никогда не видел, чтобы мужчина одевался и душил носовой платок одеколоном с таким упоением. А надев редингот и приколов великолепную розу, он с невыразимым волнением, не удерживая более радостного вздоха, подошел к окну. Introibo ad aliarem Deae![33] Я скромно продолжал сидеть на софе. И, друг мой любезный, поверьте, позавидовал этому молодому человеку, стоящему у окна неподвижно, во власти своего возвышенного поклонения, глаза, душа и все существо которого были устремлены туда, к ней, к одетой в белое женщине, натягивавшей светлые перчатки и абсолютно безразличной к окружающему ее миру, как будто мир этот был всего лишь попираемый ее ногами булыжник мостовой.

И подобное поклонение, друг мой, чистое, непорочное, восхитительное и ничего не требующее, длилось десять лет! Не смейтесь… Возможно, они и встречались в поместье доны Мафалды, возможно, писали друг другу, и предостаточно, перебрасывая послания через разделявшую их владения стену, но никогда не искали удовольствия украдкой побеседовать возле нее, поросшей плющом, или удовольствия еще более совершенного — помолчать наедине в укромной тени. И уж никогда не обменялись поцелуем… Не сомневайтесь! Разве что короткое и жадное рукопожатие под сенью деревьев в поместье Мафалды было тем самым большим, что они могли себе позволить. Друг мой, вы не можете постичь, как так стойко могли в течение десяти лет сдерживать свои чувства два слабых существа?.. Ну что ж, в таком случае будем считать, что от греха их берегла глухая стена и боязнь разоблачения. Кроме того, божественная Элиза жила в монастыре, запоры и ограды которого были созданы затворническим образом жизни диабетика и ипохондрика Матоса Миранды. А эта целомудренная любовь была необычайно нравственно благородной, необычайно утонченно чувствительной. Любовь возвышает мужчину и спускает на землю женщину. И надо сказать, что эта возвышенность чувств, отрешенность от земных радостей не была в тягость Жозе Матиасу, который (хотя мы и не верили) от века был спиритуалист, но интересно, что и земная Элиза находила особое удовольствие в этом самозабвенном поклонении монаха, который даже не осмеливался прикоснуться своими трепетными и перепутанными четками пальцами к тунике непорочной девы. Особенно он! Он упивался своей неземной любовью, своим сверхчеловеческим чувством. И десять лет, как Рюи-Блаз старика Гюго, жил, ослепленный своей лучезарной мечтой, мечтой, в которой душа Элизы, слившись воедино с его душой, стала частью самого Жозе Матиаса! И поверите ли, друг мой, что, узнав однажды вечером в поместье доны Мафалды, что сигарный дым раздражает Элизу, бросил курить и не курил даже, когда один верхом на лошади совершал прогулку по окрестностям Лиссабона.

И это постоянное ощущение в себе самом боготворимого образа преобразило Жозе Матиаса. Он приобрел какие-то новые, странные манеры — результат игры воображения. Поскольку старый виконт де Гармилде завтракал рано — так завтракали в Португалии в старое доброе время, Жозе Матиас стал ужинать после представления в Сан-Карлосе в отменном, но скучном «Центральном кафе», где, казалось, вино было разлито, а камбала изжарена на небесной кухне.

Причем всегда при щедро горящих свечах и с непременным букетом цветов. Почему? Да потому что Элиза, воображаемая Элиза, незримо присутствовала, ужинала с ним за одним столом. Храня молчание, он учтиво, внимательно, почти благоговейно улыбался. Почему? Да потому, что он все время слушал, о чем говорила Элиза. Еще я помню, как он сорвал со стен своей комнаты три классические гравюры, на которых были изображены дерзкие фавны и покорные нимфы. Элиза незримо царила здесь, и он решил очистить стены и приказал обтянуть их светлым шелком. Любовь всегда расточительна, особенно такая любовь, красивая, возвышенная; и Жозе Матиас был невероятно расточителен — все ради нее, Элизы. Как мог он допустить, чтобы воображаемая Элиза ездила с ним в наемном экипаже или чтобы ее августейший образ садился на соломенное кресло в Сан-Карлосе! И вот он обзавелся собственным экипажем, скромным и чистым, абонировал ложу в Опере, где поставил для нее епископское кресло белого атласа, расшитое золотыми звездами.

Кроме того, как только Жозе Матиас узнал о щедрости Элизы, он, желая приблизиться к боготворимому образу, стал щедрым сверх всякой меры: не было человека в Лиссабоне, который бы с подобной легкостью и радостью сорил банкнотами в сто мильрейсов направо и налево. Так из любви к этой женщине, которой никогда не преподнес ни единого цветка, он промотал, и очень скоро, шестьдесят конто.

А что же Матос Миранда? О, мой друг, добрый Матос Миранда ничего, абсолютно ничего не замечал: ни совершенства, ни безмятежности этого счастья! Но так ли уж был безразличен Жозе Матиас, интересуясь только душой Элизы, к ее внешней бренной оболочке и ее супружескому долгу, который она исполняла? Не знаю. По всей вероятности, безразличен. К тому же достойный диабетик, грузный, всегда укутанный в шерстяное кашне темного цвета, с проседью в бакенбардах и массивными золотыми очками, не производил впечатления пылкого мужа, чья страсть неизбежно и роковым образом захватывает и испепеляет. Тем не менее я, философ, так и не понял того трогательно-нежного уважения, которое Жозе Матиас питал к человеку, тоже бескорыстно, который по закону и по привычке мог любоваться Элизой, развязывающей ленты нижней юбки!.. Возможно, Жозе Матиас подобным образом выражал свою признательность Миранде за то, что он нашел эту божественную женщину на одной из захолустных улиц Сетубала (где Жозе Матиас никогда бы не приметил ее), дал ей комфорт, прекрасное питание, изящную одежду и экипажи на мягких рессорах? Или Жозе Матиасу было сделано столь банальное признание: «Я не твоя, но и не его», — которое так утешает жертву, потому что льстит самолюбию? Не знаю. Но уверен, это великодушное небрежение к физическому присутствию Матоса Миранды в храме, где обитала богиня, придавало счастью Жозе Матиаса совершенство хрусталя, который без царапин и пятен играет всеми своими гранями одинаково чисто. И подобное счастье, мой друг, длилось десять лет… Недопустимая роскошь для смертного!

Но однажды земля закачалась под ногами Жозе Матиаса, ни с чем не сравнимый ужас потряс его. В январе или феврале 1871 года ослабевший диабетик Матос Миранда скончался от пневмонии. И по этим же самым улицам, тоже в еле двигавшемся наемном экипаже, я провожал его в последний путь. Похороны были пышные и многолюдные, с министрами, так как Миранда служил в общественных учреждениях. После похорон, воспользовавшись экипажем, я заехал к Жозе Матиасу в Арройос, руководствуясь отнюдь не праздным любопытством и не желанием принести не совсем приличествующие случаю поздравления, а потому, что в подобных потрясающих обстоятельствах поддержка философии особенно необходима… Однако я нашел у него его старого интимного друга, выдающегося и блестящего Николау да Барка, которого я тоже проводил на кладбище, где теперь покоятся под надгробными плитами многие из тех, с кем когда-то я воздвигал воздушные замки… Николау, вызванный телеграммой Матиаса, еще утром приехал из Велозы — своего поместья под Сантареном. Когда я вошел, слуга деловито укладывал два больших чемодана. Жозе Матиас поспешно отбывал этим вечером в Порто. Он был уже в дорожном черном платье и желтых ботинках; пожав мне руку, он, пока Николау готовил грог, в смущении, вызванном отнюдь не волнением, не стыдливо скрываемой радостью, не неожиданным поворотом своей судьбы, молча продолжал ходить из утла в угол. Нет! Если старик Дарвин не вводит нас в заблуждение своей книгой «Проявление эмоций», то Жозе Матиас в этот вечер чувствовал и проявлял смущение! А в доме напротив, в доме «Виноградная лоза», в этот печальный, серый вечер все окна были плотно зашторены. И все же я поймал брошенный Жозе Матиасом взгляд в сторону террасы, взгляд, полный мучительного беспокойства, тревоги, почти ужаса. Что можно сказать по поводу этого взгляда? То был быстрый взгляд, не уверенный в прочности клетки, в которой находилась взволнованная львица! В тот момент, когда Жозе Матиас вышел в спальню, я шепнул Николау, хлопотавшему над грогом: «Он хорошо делает, что уезжает в Порто…» Николау пожал плечами: «Да, решил, что так будет деликатней… Я согласился… Но только на время глубокого траура…» В семь часов вечера мы были на вокзале Санто-Аполония. Возвращаясь в двухместном экипаже, по крыше которого непрестанно барабанил дождь, мы философствовали. Я улыбался довольной улыбкой: «Год траура, а потом полное счастье и много детей… И поэма завершена!» Николау возразил мне серьезно: «И завершена отменной, добротной прозой. В руках божественной Элизы ее божественная красота и состояние Матоса Миранды — десять или двенадцать конто ренты… Первый раз ты и я можем видеть вознагражденную добродетель!»

Но, мой любезный друг! Прошли месяцы глубокого траура, за ними прошли другие, а Жозе Матиас продолжал жить в Порто. Этим августом я встретил его в отеле «Франкфурт», в котором он, по всему было видно, жил, прочно обосновавшись и все еще пребывая в меланхолии после потрясших его событий, покуривая (он снова закурил), читая романы Жюля Верна и потягивая охлажденное пиво, и так каждый день с утра до вечера, приносящего приятную свежесть; тогда он облачался, прыскался одеколоном, преображался и отправлялся обедать в Фос.

И несмотря на то, что близился благословенный конец траура и досадная отсрочка счастья была на исходе, я не заметил в Жозе Матиасе ни деликатно скрываемого ликования, ни возмущения медленно идущим, словно прихрамывающий старик, временем… Отнюдь! Излучающую уверенность улыбку, которая последние годы, точно блаженное сияние, исходила от него, сменило чрезмерно серьезное, озабоченное выражение на вечно сумрачном лице, свидетельствовавшее о постоянно грызущих его мучительных и неразрешимых сомнениях. Хотите знать, каких? Все то время, когда я жил в отеле «Франкфурт» и часто видел Жозе Матиаса, мне не переставало казаться, что, когда он бодрствовал, сидя за кружкой пива или надевая перчатки, перед тем как сесть в коляску, которая везла его в Фос, он с тоской вопрошал свою совесть: «Что же я должен делать? Что должен делать?» И однажды утром за завтраком он буквально испугал меня, раскрыв газету: лицо его сделалось красным от прихлынувшей крови, и он в ужасе воскликнул: «Как?! Сегодня уже двадцать девятое августа? Святой боже… Уже конец августа!..»

Я вернулся в Лиссабон. Зима стояла сухая и холодная. Я трудился над «Истоками утилитаризма». И вот в одно из воскресений, когда на Россио в табачных лавках начинают продавать гвоздики, я вдруг увидел божественную Элизу в двухместном экипаже. Голову ее украшала шляпа с фиолетовыми перьями. На той же неделе я прочел в «Диарио иллюстрадо» маленькую, можно сказать, стыдливую заметку о бракосочетании сеньоры доны Элизы Миранда… С кем, друг мой? С известным землевладельцем сеньором Франсиско Торресом Ногейрой!..

Мой друг, вы, без сомнения, сжали кулаки и с силой ударили себя по колену. Я тоже сжал кулаки, но для того, чтобы воздеть их к небу, где судят дела земные, и, рыча, протестовать против лживости, вероломного и изощренного непостоянства, предательской подлости женщин вообще и особенно Элизы, самой бесчестной среди них. Предать так скоро, так поспешно, едва кончился траур по мужу, такого достойного, чистого и духовно богатого человека, как Жозе Матиас! Как же его любовь, покорная, совершенная, длившаяся десять лет?!

Спустя какое-то время я спустил кулаки и схватился за голову, громко причитая: «Но почему? Почему? Возможно ли, чтобы причиной тому была любовь? Ведь в течение десяти лет она восторженно любила Жозе Матиаса любовью, которая не могла ни разочаровать, ни пресытить, так как была платонической и неудовлетворенной. Или честолюбие? Но Торрес Ногейра не был приятнее Жозе Матиаса, к тому же его состояние, вложенное в доходное дело, в виноградники, составляло те же пятьдесят или шестьдесят конто, которые Жозе Матиас получил, наследуя прекрасные и пустующие земли дяди Гармилде. Тогда почему же? По всей вероятности, черные усы Торреса Ногейры ей пришлись больше по вкусу, чем светлые донкихотские усы Жозе Матиаса». Ах! Сколь справедлив был святой Иоанн Златоуст, который учил, что женщина — это сосуд нечистот, подвешенный к вратам ада.

Итак, друг мой, продолжая подобным образом возмущаться, я однажды вечером встретил на улице Алекрин нашего общего друга Николау да Барка. Он выскочил из наемного экипажа, втолкнул меня в подъезд, в возбуждении схватил меня за руку и, захлебываясь, выпалил: «Уже знаешь? Ведь это Жозе Матиас отверг ее! Она писала, приезжала в Порто, плакала… Он не согласился даже повидаться с ней! Не хотел жениться, не хочет жениться!» Я был огорошен. «И тогда она, бедняжка… Неутешная, настойчиво осаждаемая Торресом, уставшая от вдовства, пришедшего к ней в расцвете прекрасных тридцати годов (какого черта!), вышла замуж». Я воздел руки к сводчатому потолку вестибюля. «Ну а как же возвышенная любовь Жозе Матиаса?» Интимный друг Николау, посвященный в его тайны, поклялся с неоспоримой убежденностью: «Как и прежде, все так же! Безгранична, совершенна… Но жениться он не хочет!» Мы посмотрели друг на друга, потом, пожав плечами, расстались, с изумлением и покорностью, свойственной благоразумным умам, приняв это явление за непознаваемое. Но поскольку я философ, а следовательно, не так уж благоразумен, то всю ночь напролет пытался самозатачивающимся острием психологии вскрыть причины поступка Жозе Матиаса и уже под утро, изрядно утомленный, пришел к выводу (философствуя, всегда приходишь к выводам), что я столкнулся с первопричиной, постичь которую невозможно и о которую без всякой пользы для меня, него и кого бы то ни было сломается острие моего инструмента.

А божественная Элиза, вступив в брак, продолжала жить в доме «Виноградная лоза» со своим новым супругом Торресом Ногейрой так же спокойно и с тем же комфортом, с каким жила прежде со своим старым супругом Матосом Мирандой. В середине лета Жозе Матиас переехал из Порто в Арройос, в дом дяди Гармилде, где занял те же комнаты, что и раньше, с балконами, выходящими в сад, в котором уже цвели лилии, но за которыми теперь никто не ухаживал. Подошел август, как обычно теплый и тихий в Лиссабоне. По воскресеньям, как и прежде, Жозе Матиас с доной Мафалдой де Норонья обедали в Бенфике, но одни, потому что Торресу Ногейре неизвестна была эта уважаемая сеньора из поместья Кедров. Вечерами божественная Элиза, одетая в белое, гуляла, по обыкновению, в саду меж клумбами роз. И вроде бы ничего и не изменилось в том милом сердцу уголке Арройоса, разве что Матос Миранда лежал в великолепном склепе из белого мрамора на кладбище Блаженство, а Торрес Ногейра в постели прелестной Элизы.

Меж тем какая ужасная и прискорбная перемена произошла с Жозе Матиасом! Вы, мой друг, даже не можете себе представить, как этот несчастный проводил у окна день за днем, мало чем примечательные, но невероятно изнуряющие. Все его существо: глаза, душа, мысли — были обращены к террасе и дому «Виноградная лоза». Правда, теперь все было иначе: окна не были распахнуты, откровенный экстаз и блаженная улыбка исчезли. Оставаясь невидимым за плотно зашторенными окнами, бесконечно печальный и потрясенный, Жозе Матиас, как вор, подглядывал за Элизой, полный внимания к каждой морщинке на ее белом платье. Вам понятно, почему так страдало это несчастное сердце? Ну, вы, без сомнения, решили, что тому причиной была поспешность Элизы, которая тотчас же, без борьбы и колебаний, как только Жозе Матиас сам, собственными руками отверг ее, бросилась в распростертые объятия Торреса Ногейры… Нет, друг мой! Обратите внимание, сколь утонченно было страдание Жозе Матиаса. Ведь он пребывал в непоколебимой уверенности, что Элиза в глубине души своей, в этом кладезе добродетели, куда заказан вход рассудочности и расчету, заносчивой гордыне, вожделению плоти, любила его, его одного, такой любовью, которая не угасает, не перерождается, а цветет в полную силу, даже без полива и ухода, как древняя мистическая роза. Терзало его и состарило, друг мой, за короткий срок избороздив морщинами лицо, сознание, что грубый мужчина, самец, завладел этой женщиной, душа которой принадлежит ему, одному ему. И то, что этот самец по закону и с благословения церкви прикасался своими жесткими черными усами, и довольно часто, к божественным устам, к которым он, Жозе Матиас, ни разу не осмелился прикоснуться из суеверного благоговения и почти ужаса, испытываемого перед божеством. Как объяснить все это? Видите ли, удивительные чувства Жозе Матиаса были похожи на чувства монаха, в исступленном восторге преклонившего было колени пред образом святой девы, как вдруг какое-то грубое животное кощунственно влезло на алтарь и сладострастно приподняло тунику! Мой друг улыбается? А как же Матос Миранда? Ах, любезный, так ведь Матос Миранда был диабетик, тяжелый и тучный диабетик, и он задолго до того, как Жозе Матиас узнал Элизу и отдал ей на веки вечные сердце и жизнь, поселился в доме «Виноградная лоза», страдая ожирением и сахарной болезнью. А Торрес Ногейра бесцеремонно вторгся, затмил его чистую любовь своими черными усами и грубыми руками мясника, как пикадор, сразил эту женщину, которая, возможно, и не знала, что такое мужчина.

Но черт возьми! Ведь он же сам отверг ее, когда она предлагала себя в порыве чистого и благородного чувства, которое никакое презрение не могло ни запятнать, ни унизить. Чего же хотел он теперь? Вот в этом-то вся сложность возвышенной натуры Жозе Матиаса. Вскоре, спустя несколько месяцев, еще в Порто, он забыл — вот как время и расстояние разгоняют печаль и преображают действительность, — решительно забыл свой оскорбительный отказ, словно это было простое несовпадение интересов, любых: материальных или общественных. И вот теперь в Лиссабоне, видя из своих окон окна Элизы, видя розарии обоих сливающихся и исчезающих в вечерней мгле садов, он испытывал боль, подлинную боль, твердо веря в то, что он любил ее, любил возвышенной любовью, почитая за звезду земную среди равных ей небесных звезд, и поклонялся ей, а этот грубый мужлан с черными усами похитил ее с небосвода лишь затем, чтобы бросить в постель!

Сложный случай, так ведь, друг мой? Ах, сколько я как философ раздумывал надо всем этим! И пришел к заключению, что Жозе Матиас был болен гипертрофированным спиритуализмом, сильнейшим воспалением, вызванным инфекцией спиритуализма, которому абсолютно противопоказана материальность брака: ночные туфли, влажность кожи после утреннего пробуждения, безобразный огромный живот в течение шести месяцев, плачущие в мокрых колыбелях дети… И теперь Жозе Матиас ревел от ярости и пытки, потому что рядом некое животное поторопилось прямо в шерстяной ночной сорочке взять Элизу. Слабоумный? Нет, мой друг! Сверхромантик, невероятно далекий от жизни человек, который даже не подозревал, что домашние туфли, мокрые детские пеленки — самые красивые вещи в доме, где светит солнце и греет любовь.

И знаете, мой друг, что сделало эту пытку совсем непереносимой? То, что бедная Элиза выказывала по отношению к нему все ту же любовь! Ну, как вам это нравится?! Ад, так ведь?.. И если безупречной любви, такой же сильной и исключительной, как в былые годы, Элиза не испытывала, то по меньшей мере необоримое любопытство к Жозе Матиасу она сохранила и не стыдилась его проявлять. А может, это была сама неизбежность, так как сады соседствовали?! Не знаю! Но с сентября, как только Торрес Ногейра отбыл на свои виноградники в Каркавелосе, чтобы самолично присутствовать при сборе винограда, Элиза вновь со своей террасы через кусты роз и лилий стала посылать Жозе Матиасу ласковые взгляды, которые в течение десяти лет заставляли сердце Жозе Матиаса трепетать от восторга.

Не думаю, чтобы они обменивались посланиями, перебрасывая их через стену сада, как то бывало во времена отеческого правления Матоса Миранды… Новый повелитель, крепкий здоровый мужчина с черными усищами, даже издалека, с виноградников в Каркавелосе, обязывал божественную Элизу вести себя достойно и благоразумно. Да и, умиротворенная сильным и молодым супругом, она теперь испытывала меньшую потребность в скромном свидании под покровом теплой ночи, хотя при ее нравственной безупречности и непреклонном спиритуализме Жозе Матиаса дозволена могла быть и приставная лестница… К тому же Элиза была глубоко порядочна и относилась к своему телу, как к святыне, отдавая себе отчет в том, сколь усердно потрудился господь, чтоб сделать его таким прекрасным. Что же касается души… Кто знает?.. Возможно, обожаемая Жозе Матиасом Элиза принадлежала к тому прелестному типу женщин, к которому принадлежала всем известная итальянская маркиза Джулия Мальфиери, к услугам которой были сразу два возлюбленных: один поэт — для романтических услад души, другой кучер — для естественных грубых потребностей.

В конце концов не будем больше, друг мой, заниматься психоанализом поведения этой здравствующей и поныне женщины, следуя за гробом того, кто скончался от любви к ней! Важно, что Элиза и ее друг, не отдавая себе в том отчета, вновь вступили в совершенный брак благодаря соседству их садов, цветущих пышным цветом. И в октябре, поскольку Торрес Ногейра все еще пребывал в Каркавелосе на сборе винограда, Жозе Матиас с восторгом снова широко распахнул окна своей комнаты, чтобы лицезреть божественную Элизу на террасе ее дома!

Казалось бы, что человек такой возвышенной души, обретя вновь совершенство прежней любви, должен был бы обрести вновь и прежнюю полноту счастья, ведь он царил безраздельно в бессмертной душе Элизы, так не все ли равно ему было, что кто-то другой владел ее смертной оболочкой? Но нет! Исполненный тоски бедный молодой человек тяжело страдал. И, стараясь избыть это страдание, эту мучительную пытку, он, такой безмятежно спокойный, с такими изысканными и хорошими манерами, вдруг сделался одержимым. Ах, друг мой, в каком вихре и водовороте жизни он закрутился! За один год он потряс, поразил, возмутил весь Лиссабон! Его фантастические сумасбродства того времени стали легендой… Вам знакома эта история с ужином? Ужином, который он устроил для тридцати или сорока самых что ни на есть непристойных и грязных женщин, подобранных им в темных переулках Байро-Алто и в Моурарии? Вместо десерта он приказал подать ослов и, посадив на них всех дам до единой, серьезный и бесконечно печальный, на белой лошади, с устрашающим хлыстом в руке, возглавил кавалькаду, направлявшуюся на холмы Грасы приветствовать восход солнца!

Однако все творимые им безрассудства не смогли заглушить тоску, и этой зимой он стал пить и играть в рулетку. Целый день он проводил дома в уединении, глазами и душой прикованный к роковой террасе (естественно, что окна его комнаты были закрыты, ведь Торрес Ногейра вернулся с виноградников), а вечером, когда свет в окнах Элизы гас, он брал наемный экипаж, всегда только у Гаго, и отправлялся сперва к Браво, потом в Дворянский клуб, где до самого позднего часа исступленно играл в рулетку, и совсем за полночь ужинал в отдельном кабинете ресторана, всегда при большом количестве зажженных свечей, с льющимся рекой шампанским и коньяком.

И жизнь, раздираемая подобными страстями, длилась семь долгих лет! Все земли, что оставил ему в наследство дядя Гармилде, были пропиты или проиграны, уцелел только особняк в Арройосе да деньги, отданные под проценты. Но вдруг Жозе Матиас исчез из всех игорных и питейных притонов. Мы узнали, что Торрес Ногейра умирает от водянки!

Как раз в это время я собрался навестить Жозе Матиаса, а тут еще мне телеграфировал встревоженный Николау да Барка из своего поместья относительно одного касающегося Жозе Матиаса дела (путаного дела, связанного с векселем), и я теплым апрельским вечером, около десяти часов, прибыл в Арройос. Слуга, провожая меня по слабо освещенному коридору, из которого теперь исчезла украшавшая его резьба и лари, привезенные старым Гармилде из Индии, доверительно сообщил, что его милость еще изволят обедать… Не могу без содрогания вспомнить то тяжкое впечатление, которое произвел на меня несчастный. Это происходило в комнате, окна которой выходили и в сад Матиаса, и в сад Элизы. Перед окном, плотно зашторенным дамастом, стоял освещенный двумя канделябрами стол, на котором красовались корзина белых роз и фамильное серебро Гармилде, а поодаль, развалясь в кресле, в расстегнутом белом жилете, с мертвенно-бледным лицом, склоненным на грудь, и пустым бокалом в безжизненной руке полулежал Жозе Матиас, то ли задремавший, то ли мертвый.

Когда я тронул его за плечо, он испуганно вскинул голову: «Который час?» Волосы его были растрепаны. И хотя я, приняв веселый вид, кричал, стараясь его пробудить, что уже вечер, десять часов, он, не обращая на меня внимания, поспешно наполнил бокал белым вином из близстоящего графина и медленно осушил его, держа дрожащей рукой… Потом, откинув упавшие на потный лоб волосы, спросил: «Что нового?» Глаза его сами закрывались, он мало что понимал из того, что я ему говорил, включая и уведомление, которое просил ему передать Николау. Наконец, улыбнувшись, он придвинул к себе шампанское и, подняв его вместе с ведерком, наполненным льдом, налил полный бокал, тихо говоря: «Жара… жажда мучит». Но не выпил: с трудом оторвав свое отяжелевшее тело от кресла, он неуверенным шагом пошел к окну, с силой отдернул занавеску, распахнул его и застыл на месте, пойманный тишиной и несказанным покоем звездной ночи. Я пребывал в молчании, друг мой. В доме напротив два ярко освещенных окна были приоткрыты легким ветром. И этот яркий свет, проникая в длинные складки белого домашнего платья, окутывал неподвижно стоявшую, словно в оцепенении, целиком поглощенную своими мыслями фигуру. То была Элиза, друг мой! Позади нее, в глубине освещенной комнаты, задыхался от приступа водянки ее супруг. А она неподвижно стояла, спокойно посылая ласковый взгляд, а может быть, и улыбку своему нежному другу. Несчастный, затаив дыхание, как зачарованный впитывал чары осчастливившего его видения. И цветы их садов во тьме ночной меркли, исчезали. Вдруг Элиза поспешно скрылась — скорее всего, причиной ее исчезновения был стон или нетерпеливый зов бедного Торреса. Окна тотчас же закрылись, свет погас, и дом «Виноградная лоза» погрузился в темноту.

Тогда Жозе Матиас, испустив тоскливый вздох, пошатнулся и, ухватившись за занавеску, как утопающий за соломинку, разорвал ее, беспомощно упав мне на руки, которые я ему протянул и на которых дотащил его, мертвецки пьяного, до стула. Спустя какое-то время этот столь необычный человек, к моему величайшему изумлению, открыл глаза, чуть заметно улыбнулся и удивительно безмятежно прошептал: «Жарко… как жарко! Не угодно ли чаю?»

Я отказался и поспешно удалился, а он тем временем, абсолютно безразличный к моему бегству, развалясь в кресле, дрожа, раскуривал сигару.

Святый боже! Мы уже в Санта-Изабел! Как быстро эти дроги влекут останки бедного Жозе Матиаса на поживу червям. Итак, друг мой, после этой примечательной ночи Торрес Ногейра умер. Божественная Элиза на время нового траура удалилась в поместье своей тоже вдовствующей золовки в Корте-Морейре, совсем рядом с Бежой. А Жозе Матиас скрылся, исчез, испарился, так что я не имел о нем никаких, даже самых сомнительных вестей, к тому же его интимный друг Николау да Барка, от которого я их мог бы получить, отбыл на Мадейру с последним оставшимся у него кусочком легкого без всякой надежды на излечение от классического туберкулеза.

Весь год я посвятил моему «Очерку об эмоциональных явлениях». И вот как-то в начале лета, спускаясь по улице Сан-Бенто в поисках дома за номером 214, в котором находилась книжная лавка старшего сына Аземела, и глядя вверх, я обнаружил на одном из балконов нового углового дома — кого бы вы думали? Божественную Элизу! Она просовывала листья латука в клетку с канарейкой! До чего же красива, друг мой! Чуть-чуть пополневшая, но еще стройная, зрелая женщина в самом соку и все такая же соблазнительная, несмотря на только что исполнившиеся сорок два года! Да, эта женщина, без сомнения, была родственницей Елены Прекрасной, которая и в сорок лет после осады Трои все еще ослепляла своей красотой как простых смертных, так и богов. И любопытная случайность. В этот же вечер я узнал от Секо, Жоана Секо, что служил в библиотеке и составлял каталог книг у Аземела, новую историю этой Елены Прекрасной.

Божественная Элиза теперь имела любовника… Но только потому, что ее высокая порядочность не позволяла ей иметь третьего законного мужа. Молодой счастливчик, которому она отдала свое сердце, был женат… Женат на проживавшей в Беже испанке, которая на исходе первого года законной любви и нескольких лет любви незаконной уехала в Севилью провести святую неделю, как того требовала ее набожность, и там нечаянно задремала на руках богатого скотовода. Ее кроткий супруг, учетчик общественных работ, оказавшись свободным, продолжал жить в Беже и свободно преподавать свободный рисунок… И вот одной из его учениц была дочь золовки Элизы, хозяйки поместья Корте-Морейра. Здесь-то, в этом поместье, когда однажды он обучал свою ученицу растушевке, Элиза увидела его и влюбилась, да так скоропалительно и страстно, что немедленно сняла с работы и увезла из Бежи в Лиссабон, где их недозволенное счастье могло найти надежное укрытие и не быть назойливым для постороннего глаза. Сам Жоан Секо был родом из Бежи, где всегда проводил рождество; он хорошо знал учетчика и владелиц поместья Корте-Морейра, а потому тотчас же догадался о романе, когда из окон дома номер 214, в котором находилась книжная лавка и где он составлял каталог, он увидел на угловом балконе Элизу и стоящего в дверях принаряженного учетчика в светлых перчатках, вид которого говорил о бесконечно больших успехах этого молодого человека на поприще частных работ, чем на поприще работ общественных.

И я тоже имел счастье познакомиться с учетчиком все из того же окна дома номер 214. Красивый, крепко сложенный молодой темнобородый блондин имел все внешние данные, а может, и внутренние для того, чтобы занять место в овдовевшем сердце, а следовательно, как говорится в Библии, «свободном». Я довольно часто бывал в доме номер 214, так как меня заинтересовал каталог книжной лавки Аземела, который по иронии судьбы получил в наследство несравненную коллекцию трудов философов XVIII века. И вот несколько недель спустя, как-то вечером (Жоан Секо работал вечерами), выходя из книжной лавки и задержавшись у открытой двери подъезда, чтобы закурить сигару, я заметил при слабом свете спички прячущуюся во тьме фигуру Жозе Матиаса! Но, друг мой, что это была за фигура! Чтобы разглядеть его внимательнее, я еще раз чиркнул спичкой. Бедный Жозе Матиас! Он оброс бородой, жидкой, рыжеватой, грязной бородой неопределенной длины. Оброс волосами, которые слипшимися прядями висели из-под поношенной шляпы, как-то усох, стал меньше ростом и тонул в замызганном меланжевом сюртуке и темных брюках с огромными карманами, в которых он, бесконечно жалкий, прятал по обыкновению руки. От охватившей меня жалости я с трудом выдавил: «Вот это встреча! Вы! Что случилось?» И он со свойственной ему учтивостью и мягкостью, но довольно сухо, чтобы поскорее избавиться, сказал осипшим от водки голосом: «Я жду одного человека». Я не стал продолжать разговор и пошел прочь. Потом, пройдя несколько вперед, я обернулся, чтобы удостовериться в том, что мне мгновенно пришло в голову, как только я его увидел, — этот темный подъезд находился как раз напротив нового местожительства и балкона Элизы!

И вот так, прячась в подъезде, прожил Жозе Матиас еще три года!

Этот подъезд был одним из тех подъездов старого Лиссабона, которые не имеют привратника, всегда открыты, всегда грязны — сточная канава, откуда никто не гнал тех, кто скрывался в ней от нищеты и горя. Рядом находился кабак. Каждый вечер с наступлением темноты Жозе Матиас спускался по улице Сан-Бенто, прижимаясь к стенам домов, и как тень исчезал в сумраке подъезда. В этот час окна Элизы ярко светились; правда, зимой их затемняли легкие рисунки мороза, но зато летом, открытые настежь, они предоставляли ветру возможность беспрепятственно гулять по комнатам. И вот Жозе Матиас, стоя напротив, часами, неподвижно, заложив руки в карманы, любовался их светом. Каждые полчаса он отлучался в кабак, но так, чтобы никто его не заметил. Бокал вина, стопка водки, и опять чернота подъезда скрывала его, давая ему приют и восторженную радость. Когда же в окнах Элизы задолго до глубокой ночи, даже зимой, в дни и без того короткие, гас свет, он ежился от холода, дрожал и, постукивая рваными подметками по каменным плитам пола или сидя на ступеньках лестницы и щуря мутные глаза, глядел на чернеющий фасад дома, в котором она спала с другим!

Вначале, закуривая сигарету, Жозе Матиас поспешно поднимался на первую лестничную площадку, чтобы не видно было огня, который мог разоблачить его и его укрытие. Но потом, друг мой, он курил одну сигарету за другой, прислонившись к дверному косяку, и затягивался так, чтобы огонек освещал его, Жозе Матиаса! И вы понимаете, почему?.. Да потому, что Элиза узнала, что в подъезде напротив, самозабвенно поклоняясь ее окнам, простаивает дни и ночи ее бедный Жозе Матиас!..

И поверите ли, друг мой, что и Элиза каждый вечер, неподвижно стоя у окна и опершись на решетку балкона (учетчик в ночных туфлях, растянувшись на софе, читал вечернюю газету), пристально всматривалась в черноту подъезда и молча посылала безутешному поклоннику свой взгляд и улыбку, как посылала прежде поверх роз и лилий со своей террасы в Арройосе. Жозе Матиас понял это и был потрясен до глубины души. И теперь, не выпуская изо рта сигареты, чтобы она своим огоньком, как маяк, указывала путь возлюбленным глазам его Элизы, он без слов говорил ей, что он, ее преданный и верный друг, здесь, на своем посту.

Днем он не имел обыкновения показываться на улице Сан-Бенто. Как мог он позволить себе такое — дерзнуть показаться в этом изодранном на локтях пиджаке и стоптанных башмаках? А все потому, что тот молодой человек с утонченным и строгим вкусом, которого когда-то знала Элиза Миранда, впал теперь в нищету и носил лохмотья. Где же добывал он каждый день три патако на вино и кусок трески в кабаке? Не знаю… Однако восславим божественную Элизу, мой друг! Как деликатно, как изощренно и какими сложными путями она, богатая, старалась поддержать нищего Жозе Матиаса! Весьма пикантная ситуация, не так ли? Благодарная сеньора оплачивала содержание двух мужчин — возлюбленного плоти и возлюбленного души! Между тем Жозе Матиас дознался, от кого получал милостыню, и спокойно, не крича о гордости, он, растрогавшись до глубины души и уронив навернувшуюся слезу, вызванную скорее всего водкой, отказался от ее щедрости.

Когда же темнело, Жозе Матиас смело спускался по улице Сан-Бенто и входил в свой подъезд. И как, друг мой, вы думаете, проводил свой день Жозе Матиас? Он выслеживал, преследовал учетчика общественных работ, разузнавал о нем все до мельчайших подробностей! Да, друг мой! Невероятное, исступленное, потрясающее любопытство к мужчине, которого избрала сама Элиза!.. Оба предыдущих, Миранда и Ногейра, вошли в ее альков гласно, через церковные двери, имея, кроме любви, определенные намерения — создать семью, домашний очаг, возможно, надеясь иметь детей, заслуженный покой и твердое положение в жизни. Но этот был возлюбленным, только возлюбленным, и она содержала его, чтобы быть любимой. Никаких других мотивов, кроме желания двух тел слиться воедино, у этого союза не было. И Жозе Матиас никак не мог утолить свою неутолимую жажду узнать все, что касается этого человека, которому Элиза отдала предпочтение, избрав именно его в тысячной толпе мужчин; он внимательно изучал его внешний вид, одежду. Учетчик, соблюдая правила приличия, жил на другом конце Сан-Бенто, около рынка. Эта часть улицы для оборванца Жозе Матиаса, которого здесь не могли настигнуть глаза Элизы, была своей: здесь он свободно, не скрываясь, мог наблюдать за тем, кто, храня тепло ее алькова, ранним утром возвращался к себе домой. Он не спускал с него глаз весь день, осторожно, как вор, следовал за ним на почтительном расстоянии. Но есть у меня одно подозрение, что Жозе Матиас вел себя подобным образом не из праздного любопытства, а лишь желая удостовериться, что, несмотря на все соблазны Лиссабона, и весьма серьезные для простого учетчика из Бежи, тот хранил верность Элизе. Жозе Матиас считал, что служит ее счастью, он проверял возлюбленного женщины, которую любил.

Друг мой, сколь совершенен спиритуализм и необычайна преданность спиритуалиста! Душа Элизы безраздельно принадлежала ему, и он ежедневно ей поклонялся, но ему хотелось, чтобы и телу Элизы тот, кому она его вручила, поклонялся не менее преданно. Но учетчик был полностью верен столь красивой и столь богатой женщине, одетой в шелка и бриллианты, которые его ослепляли. И кому ведомо, друг мой? Может, как раз эта верность, это плотское поклонение Элизе и было последним счастьем, которое изведал в жизни Жозе Матиас. Я склонен думать именно так, потому что прошлой зимой в одно дождливое утро я встретил учетчика. Он покупал камелии у цветочника на улице Оуро, а на углу напротив стоял исхудалый, весь в лохмотьях Жозе Матиас и, наблюдая за ним, ласково, почти с благодарностью улыбался! И очень может быть, что этой ночью, дрожа от холода в подъезде и постукивая промокшими подметками, он, нежно глядя на темные окна, думал: «Бедняжка Элиза. Она довольна, что он принес ей цветы!»

Так продолжалось три года.

И вот, мой друг, позавчера вечером запыхавшийся Жоан Секо появился в моем доме: «Только что на носилках отнесли в больницу Жозе Матиаса — воспаление легких!»

Кажется, его нашли утром; он лежал на каменном полу, под своим длинным пиджаком, и тяжело дышал; мертвенно-бледное лицо было обращено в сторону балкона Элизы. Я побежал в больницу. Умер… Я вошел вместе с врачом в палату. Приподнял покрывавшую его простыню. У ворота грязной и рваной рубашки на шейном шнурке висел такой же грязный шелковый мешочек. Без сомнения, там лежал цветок, волосы или кусок кружев Элизы — память первого очарования и вечеров, проведенных в Бенфике… Я спросил врача: «Тяжелы ли были его мучения, приходил ли он в сознание, просил ли чего-нибудь?» — «Нет! У него было коматозное состояние, потом он широко раскрыл глаза, в ужасе произнес «ох!» и скончался».

Были ли то испытываемые одновременно страх и ужас перед смертью или крик души? А может быть, ее триумф, признание себя бессмертной и свободной? Вам, мой друг, это неведомо так же, как неведомо было Платону и не будет ведомо последнему философу накануне конца света.

Вот мы и прибыли на кладбище. Думаю, что долг наш взяться за кисти гроба. Действительно, весьма странен этот Алвес Мерин; сопровождая нашего бедного спиритуалиста, он всю дорогу был необычайно печален. Но святый боже! Посмотрите. У входа в церковь стоит человек в светлом пальто. Это же учетчик! Он держит большой букет фиалок. Элиза, Элиза послала возлюбленного своего тела на похороны возлюбленного своей души, чтобы убрать усопшего цветами. Но, друг мой, навряд ли Элиза попросила бы Жозе Матиаса о подобной услуге, если бы богу душу отдал учетчик, А все потому, что Материя, даже не отдавая себе в том отчета и не извлекая выгоды, будет поклоняться Духу, в то время как по отношению к себе самой всегда будет грубо материальной и безразличной. Да, друг мой, великое утешение этот учетчик с букетом цветов для метафизика, который, как и я, толковал Спинозу и Мальбранша, реабилитировал Фихте и доказал более чем убедительно иллюзию ощущений. Только ради этого необходимо было проводить в последний путь столь непонятного Жозе Матиаса, который, весьма возможно, был значительно больше, чем мужчина, или совсем им не был…

— Действительно, прохладно… Но вечер все-таки дивный.

СОВЕРШЕНСТВО[34]

I

Сидя на скале острова Огигия и пряча бороду в руках, всю жизнь привыкших держать оружие и весла, но теперь утративших свою мозолистую шершавость, самый хитроумный из мужей, Улисс, пребывал в тяжелой и мучительной тоске, глядя на темно-синее море, которое спокойно и однообразно катило свои волны на белый прибрежный песок. Расшитая алыми цветами туника, прикрывая его сильное, несколько располневшее тело, ниспадала с плеч мягкими складками. На ремнях сандалий, в которые были обуты его изнеженные и благоухающие эфирными маслами ноги, сверкали изумруды Египта. А палка — чудесный коралловый побег, заканчивавшийся унизанной жемчугом шишкой, походила на те, которыми владели боги царства Нептуна.

Чудесный остров с белыми скалами, кедровыми лесами и ароматическими туями, всегда урожайными золотыми долинами и дышащими свежестью розовых кустов небольшими холмами дремал, убаюканный мягкой сиестой и омываемый со всех сторон ласковым искрящимся морем. Даже Зефиры, которые играют и резвятся по всему архипелагу, не нарушали безмятежности прозрачного, легкого, как самое легкое вино, воздуха, напоенного тончайшими ароматами лугов, поросших фиалками. В тишине, исполненной ласкового тепла, гармонично журчали ручьи, шептали источники, ворковали голуби, перелетающие с кипарисов на платаны, и ласково шумели волны, набегающие на мягкий песок. И среди этого несказанного покоя, среди этой неземной красоты, вперив свой взор в переливчатую гладь моря, горестно вздыхал хитроумный Улисс, слушая жалобы своего сердца…

Семь лет, семь долгих лет прошло с тех пор, как молния Юпитера разбила в щепы его корабль и он, Улисс, уцепившись за сломанную мачту, полетел в яростно ревущее и зло вспенившееся море; девять дней и девять ночей носили его волны по разбушевавшейся стихии, пока наконец он не очутился в спокойных водах и не коснулся земли этого острова, где подобрала его и страстно полюбила ослепительно красивая богиня Калипсо. И вот с тех самых пор невероятно медленно тянулось время, бессмысленно уходили годы и жизнь. Его жизнь, которая с того самого дня, как он отбыл к роковым стенам Трои, оставив в слезах свою ясноокую Пенелопу и маленького, еще в пеленках, Телемака на руках кормилицы, всегда была полна опасностей, коварных ухищрений, тревог, сражений и ошибок. Да, как должны быть счастливы те герои, которые, получив смертельные раны, пали у стен Трои. Как счастливы их товарищи по оружию, коих поглотила горько-соленая волна. Как счастлив был бы и он, если бы троянские копья пронзили его грудь в тот пыльный ветреный день, когда защищал он своим звонким мечом от поруганий мертвое тело Ахиллеса! Но нет! Он остался жив! И теперь каждое утро, оставляя ложе Калипсо, которое не только не приносило ему радости, но было в тягость, он был вынужден терпеть обряд омовения чистой прозрачной водой, совершаемый над ним прислужницами богини. А тем временем под сенью раскидистых ветвей, у входа в грот рядом с сонно журчащим алмазным ручьем, воздвигалось сооружение в виде стола, которое уставлялось всевозможными блюдами и плетеными корзинами, переполненными пирогами, фруктами, нежными дымящимися кусками мяса и серебристыми ломтями рыбы. Стольник охлаждал изысканные вина в бронзовых чашах, увенчанных розами. А он, Улисс, сидя на скамеечке, вкушал все эти яства, в то время как рядом, на троне из слоновой кости, восседала с томной улыбкой на устах величественно спокойная Калипсо, распространяя ароматы и излучая сквозь белоснежную тунику сияние своего бессмертного тела. Она не притрагивалась к человеческой пище, а лишь изредка подносила ко рту амброзию и маленькими глотками пила ярко-красный нектар. Затем царь людей Улисс брал подаренную ему богиней палку и, равнодушный ко всему, что его окружало, отправлялся на прогулку по уже известным ему дорогам острова, таким ровным и гладким, содержащимся в таком образцовом порядке, что его сверкающие сандалии ни разу не покрывались пылью, а глаза ни разу не видели на исполненных бессмертия дорогах не только сухого листа, но даже чуть-чуть поникшего цветка. Он садился на скалу и подолгу, сидя на ней, глядел на море, которое омывало и его родную Итаку. Только у ее берегов оно было бурное, а здесь безмятежно спокойное. Глядел, думал и тяжело вздыхал вплоть до самых сумерек, которые опускались на море и сушу. Тогда он возвращался в грот, чтобы спать без всякого желания с богиней, которую никогда не покидало это желание!.. Какая же судьба постигла Итаку, этот суровый, покрытый темными лесами остров, за годы его долгого отсутствия? Живы ли милые его сердцу существа? Стоит ли на могучем холме, возвышаясь над сосновым бором Неуса и заливом Рейтрос, его дворец с красивым красновато-фиолетовым портиком? Не сняла ли Пенелопа траурную тунику после стольких медленно текущих, безжалостных лет, не имея никаких вестей и утратив всякую надежду увидеть его, не стала ли супругой другого могущественного правителя Итаки, который теперь владеет его оружием и собирает урожай с его виноградников? А как его маленький Телемак? Может, он, восседая на белом мраморе и держа белый скипетр, правит Итакой? Или, слоняясь без дела по внутренним дворикам, не смеет взглянуть в глаза властного отчима? А может, судьба заставила его просить подаяния в чужих, далеких от родины краях? О! Если бы его жизнь, вот так навечно отторгнутая от любимых им жены и сына, была, по крайней мере, славна подвигами! Ведь десять лет назад он тоже ничего не знал ни об Итаке, ни о дорогих его сердцу существах, таких беспомощных и одиноких, но тогда его вдохновляли ратные подвиги и слава, которая, подобно дереву на высоком утесе, росла и росла день ото дня, возносясь к небу, и все с изумлением следили за ним. То было на Троянской равнине. Вдоль шумного берега моря греки раскинули свои белые палатки. И он, Улисс, все время измышлял всевозможные хитрости и строил коварные планы, чтобы победить троянцев, необычайно красноречиво выступал на ассамблеях, ловко впрягал в повозки строптивых, встающих на дыбы коней и с громкими возгласами бросался на троянцев в высоких шлемах, неожиданно появлявшихся из Скейских ворот!.. О, как он, царь людей, с фальшивыми язвами на руках, надев на себя лохмотья, прихрамывая и кряхтя, как нищий старик, проник в гордую Трою, для того чтобы ночью похитить стоявшего на часах у городских ворот стражника Паладио! И как в чреве деревянного коня, в кромешной тьме и тесноте, стоя среди одетых в латы воинов, он успокаивал страдающих удушьем. Как вовремя зажал он рот Антиклосу, выведенному из терпения насмешками и оскорблениями троянцев, которые доносились до них, и ежесекундно повторял: «Тише, тише! Придет ночь, и Троя будет наша…» А потом его чудесные путешествия! Свирепый Полифем, так хитро им обманутый, что эта его хитрость никогда не изгладится из памяти восторженных потомков. А ловкость, с какой он прошел между Сциллой и Харибдой! А сирены, завораживающие своим пением каждого и летающие вокруг мачты, к которой он себя привязал! Он отразил их атаки, метнув в них немой, но словно копье острый взор. А посещение царства Аида, недоступное ни одному смертному!.. И вот после всех этих блестящих подвигов он заживо погребен на этом острове, обессиленный, вечный пленник нелюбимой, но любящей его богини. Как бежать отсюда, когда кругом неподвластная ему стихия, когда нет ни корабля, ни товарищей, умело сидящих на веслах? Благоденствующие боги, должно быть, забыли, кто сражался за них и всегда — в пылу битвы, в огне сражений и даже когда его разбитый корабль был выброшен на дикий остров — посвящал им свои жертвоприношения. Неужели герой, который из рук властителей Греции получил оружие Ахиллеса, неблагосклонной судьбой осужден оплывать жиром, пребывая в праздности на этом, как корзина роз, томном острове, лакомиться яствами богини Калипсо и спать с ней, когда опускается ночь, без всякого желания, хотя она постоянно желала этого?

Так жаловался благородный Улисс, сидя на берегу спокойно искрящегося моря… Вдруг что-то яркое, ярче, чем падающая звезда, прорезав озарившееся небо, упало с высот небесных в благоухающие леса кедра и туи восточной части острова, нарушив безмятежный покой залива. Сердце героя радостно забилось. В столь безоблачный день такое сияние на небе оставить после себя мог только бог. Так, значит, какой-то бог решил посетить остров?

II

Да, то был бог, всемогущий бог… Легкокрылый, красноречивый Меркурий. В своих крылатых сандалиях, в шлеме, на котором бились тоже два белых крыла, с жезлом-кадуцеем в руке, посланец богов с быстротой молнии рассек эфир, слегка коснулся спокойной морской глади, прошелся по прибрежному песку, оставив на нем свои следы, тут же засверкавшие, как золотая парча, и, оглядевшись вокруг, был приятно поражен красотой острова. Несчетное число раз по самым разным поручениям облетал Меркурий всю землю, но никогда не бывал здесь, на острове Огигия, где раскинулись поросшие фиалками луга, столь привольные для игр и резвого бега нимф, и где, радуя глаз, искрились под солнцем текущие меж высоких, томных лилий ручьи. Виноградная лоза, обремененная тяжелыми спелыми кистями, прикрывала, словно портик, вход в грот, обрамленный полированными утесами, с которых свисали кусты жасмина и жимолости, вкруг коих, жужжа, летали пчелы. Тут-то и нашел Меркурий благоденствующую богиню Калипсо. Она сидела на троне и пряла на золотом веретене с золотым пряслицем красивое, цвета морской волны руно. Ее вьющиеся белокурые локоны схватывал обруч, украшенный изумрудами. Под прозрачной туникой вечно юное тело сверкало подобно снегу, который Аврора окрашивает в розовые тона на вечных холмах, населенных богами. Она пряла пряжу и пела, и голос ее, точно хрустальный звон, улетал с земли в небо. Меркурий подумал: «Красивый остров и красивая нимфа».

Тонкая струйка дыма, поднимаясь вверх к небу от горящих в костре кедра и туи, наполняла благоуханием весь остров. На циновках, постланных на агатовом полу, вкруг богини, сидели нимфы-прислужницы; они сматывали пряжу в клубки, вышивали по шелку нежные узоры и ткали на серебряных станках прозрачные ткани. Появление бога взволновало их: на лицах заиграл румянец, а груди затрепетали. Калипсо, не выпуская из рук сверкающего веретена, тотчас же узнала посланца богов, ибо все бессмертные, сколь далеко ни жили бы они друг от друга и сколь бы ни были необъятны эфир и море, разделявшие их, хорошо знали имена, подвиги и лица наделенных божественной властью.

Улыбающийся Меркурий, необычайно прекрасный в своей наготе, источая благовония Олимпа, застыл на пороге грота в ожидании. Тогда сдержанно спокойная богиня одарила его щедрым светом своих зеленых глаз.

— О Меркурий, что принудило тебя, всеми любимого и почитаемого, опуститься на землю и посетить мой скромный остров? Я никогда не видела тебя попирающим землю. Скажи, что привело тебя? Мое доброе сердце не сможет отказать тебе ни в чем, если, конечно, исполнить то, что ты хочешь и что велит судьба, в моей власти. Входи и отдыхай. Я, как нежная сестра, готова услужить тебе во всем.

Она отвязала от пояса веретено, откинула назад блестящие распущенные локоны и поставила на стол, который нимфы тут же отодвинули от благовонного огня, блюдо с амброзией и хрустальный сосуд с искрящимся нектаром.

Меркурий промолвил:

— Твое гостеприимство, богиня, приятно!

Он повесил жезл-кадуцей на зеленую ветвь платана, протянул персты к золотому блюду и, улыбнувшись, похвалил нектар острова. Насытившись пищей богов, он откинулся назад, прислонив голову к гладкому стволу платана, который своей кроной создавал благословенную тень, и проникновенно заговорил:

— О богиня! Ты вопрошаешь, что привело меня в твои владения. И вполне справедливо. Ведь, не имея на то причины, вряд ли кто-нибудь из бессмертных совершит это путешествие с Олимпа на остров Огигия; ибо на необозримых соленых морских просторах не встретишь не только городов, в которых живут люди, но даже небольших селений, не говоря уже о храмах, окруженных лесами, равно как и о крохотной молельне, где курили бы фимиам, пахло бы человечьим духом и слышался сладостный шепот молитв… Но то была воля нашего отца — громовержца Юпитера. Это он послал меня к тебе, и вот я здесь, на твоем острове, где ты укрываешь и, пуская в ход свои чары и необычайную нежность, удерживаешь самого отважного, самого хитроумного и самого несчастного из царей, десять лет сражавшихся против великой и могущественной Трои. Все они, взойдя на корабли, отплыли восвояси. Большинство из них, достигнув родных берегов, вернулись к дорогим их сердцу домашним очагам, привезя богатую военную добычу, славу и удивительные истории в назидание потомкам. Однако враждебные ветры и безжалостная судьба, искупав в грязной морской пене хитроумного и красноречивого Улисса, занесли его на твой остров. Но ведь совсем не для праздного времяпрепровождения появился на свет этот герой, которого сейчас так оплакивают те, кто нуждается в его защите и удивительной ловкости. Посему Юпитер — страж Порядка — повелевает тебе отпустить благородного Улисса, возвратить героя с богатыми дарами его столь любимой Итаке и Пенелопе, которая днем ткет, а ночью распускает свою пряжу, отказывая окружившим ее претендентам, кои расхищают имущество Улисса, пожирая его тучных быков и попивая вино с его виноградников.

Калипсо прикусила губу, и на ее светлое, безмятежно спокойное лицо пала тень от печально опустившихся густых ресниц цвета гиацинта. Спустя какое-то время, тяжело вздохнув, так, что ее великолепная грудь заволновалась, она промолвила:

— О великие боги! Всемогущие боги! Как вы ревнивы и бессердечны к богиням, которые не скрываются в лесной чащобе или горных расселинах и открыто любят сильных и красноречивых мужчин!.. Ведь того, к кому вы меня приревновали, море выбросило на песчаный берег моего острова нагим, побежденным, голодным, привязанным к мачте разбитого корабля и преследуемого всеми ветрами и молниями, коими располагают на Олимпе. Я же подобрала его, умыла, накормила, полюбила, укрыв от всех напастей у себя, чтобы избавить его навсегда от мучений, болезней и старости. И вот громовержец Юпитер спустя восемь лет, за которые я, точно обвившая вяз виноградная лоза, страстно привязалась к нему, сделав своим избранником и вечным спутником в моей вечной жизни, приказывает мне расстаться с ним. О, как вы жестоки, боги! Вы, которые каждый день множите мятежное племя полубогов, занимаясь любовью со смертными женщинами! Да и как я смогу отправить Улисса на родину, если у меня в распоряжении нет ни кораблей, ни гребцов, ни лоцмана, который провел бы между островами? Но может ли кто-нибудь противиться воле Юпитера? Да будет так, как велит громовержец! И пусть ликуют на Олимпе! Я же научу неустрашимого Улисса, как построить надежный плот, которым он, как бывало прежде, рассечет зеленый хребет моря…

Тут же посланник богов Меркурий поднялся со скамеечки, обитой золотыми гвоздями, взял в руки жезл-кадуцей и, испив последнюю чашу превосходного нектара, похвалил богиню за послушание:

— И хорошо сделаешь, Калипсо! Только исполнив повеление отца-громовержца, можно избежать его гнева. Да и кто осмелится ослушаться? Всезнающий Юпитер всемогущ. Он, как на скипетр, опирается на дерево, цветку которого имя — Порядок. Решения, кои он принимает, даруя добро или зло, жизнь или смерть, всегда справедливы. Вот почему его рука всегда наказует мятежника. За свою покорность, Калипсо, ты станешь любимой дочерью и будешь наслаждаться своим бессмертием спокойно, не ведая интриги превратностей судьбы…

И в тот же миг крылышки на его сандалиях затрепетали, и его необычайно гибкое красивое тело поднялось в воздух, покачиваясь над цветами и травами, ковром выстлавшими вход в грот.

— Да, богиня, — добавил он, — твой остров лежит на пути смелых мореходов, бороздящих зеленые воды. И очень возможно, что не за горами тот день, когда другой герой, оскорбив бессмертных, очутится на мягком песке твоего пляжа, сжимая в объятьях обломок корабля. Зажги поярче маяк на высоких скалах.

И, смеясь, посланец богов спокойно поднялся и исчез высоко в небе, оставив после себя светящуюся полоску, глядя на которую нимфы отложили в сторону работу и, приоткрыв свежие уста, жаждущие поцелуя этого бессмертного красавца, затаили дыхание.

Тогда опечаленная Калипсо, накинув на свои вьющиеся волосы вуаль шафранного цвета, отправилась через поля и луга на берег моря. Шла она очень быстро, и ее туника то и дело вскипала белой пеной вокруг ее округлых розовых ног. Ступала она так легко и неслышно, что неотрывно глядевший на полированную гладь моря благородный Улисс, сжимая черную бороду в своих больших руках и облегчая тяжесть сердца частыми вздохами, не услышал ее приближения. Богиня надменно, чуть печально улыбнулась. Потом, положив на широкое плечо героя свои прозрачные персты, как у розоперстой Эос, матери дня, молвила:

— Не сокрушайся боле, несчастный, не изнуряй себя, глядя на море. Всемогущие и всеведущие боги решили, что ты должен покинуть мой остров, встретиться лицом к лицу с переменчивым ветром и вернуться в свою родную Итаку.

Стремительно, камнем, как коршун с высоты бросается на свою добычу, бросился со скалы, поросшей мхом и лишайниками, изумленный Улисс к ногам богини:

— Истину ли ты молвишь, богиня?..

Она, протягивая к нему свои божественные руки, прикрытые вуалью шафранного цвета, продолжала, в то время как ласковые волны, одна за другой набегая на берег, льнули к ее ногам:

— Тебе хорошо известно, что нет у меня ни судна, на котором ты можешь выйти в открытое море, ни выносливых гребцов, ни лоцмана, что был бы в дружбе со звездами, которые укажут путь… Но я доверяю тебе бронзовый топор моего отца, и ты срубишь им те деревья, которые укажу я. Соорудишь плот и на нем выйдешь в море… Я снабжу тебя бурдюками вина, самой лучшей пищей и призову попутный ветер, чтобы вел тебя в неукротимом море…

Осторожный Улисс тихо отступил, вперив в богиню затуманенный недоверием тяжелый взгляд. Вскинув вверх дрожащую руку, он высказал то, что мучительно тревожило его сердце:

— О богиня, на тяжкие размышления наводит меня твое предложение встретиться лицом к лицу с грозными волнами. Ведь даже большие суда не всегда могут противостоять их силе. Нет, коварная богиня, нет! Я принимал участие в великой войне, в которой боги сражались наравне со смертными, и хорошо знаю их не имеющее границ коварство. И если меня не соблазнило пение сирен, если я сумел пройти благодаря своей хитрости между Сциллой и Харибдой и победить Полифема, что навечно прославило меня среди людей, то разве справедливо, о богиня, чтобы теперь здесь, на острове Огигия, я, подобно неоперившемуся птенцу, желающему вылететь из гнезда, попал в столь незамысловатую ловушку из медоволасковых слов!.. Нет, богиня, нет! Я ступлю на твой необычный плот в том случае, если ты мне дашь нерушимую клятву богов, что ты, взирая на меня столь нежно, не замышляешь верную мою погибель!

Так, стоя на берегу моря, говорил, задыхаясь от гнева, Улисс, самый благоразумный среди героев. Тогда благосклонная богиня засмеялась звонким, переливчатым смехом, подошла к герою и, проведя своими нежными перстами по его густым смоляным волосам, молвила:

— О хитроумный Улисс, ты и впрямь самый лукавый и самый изворотливый среди людей. Тебе даже в голову не приходит, что может существовать бесхитростная и искренняя душа! А я от своего славного отца получила в наследство нежное сердце! И хотя я бессмертна, сочувствую неудачам смертных. Только тебе я поведаю, что предприняла бы я, богиня, если бы судьба повелела мне оставить остров Огигия и пуститься в плаванье по неверным водам моря.

Улисс хмуро и осторожно уклонился от нежной ласки божественных рук.

— Поклянись… Поклянись, богиня, чтобы мою грудь наполнила, подобно молоку, приятная уверенность!

Она воздела свою прозрачную руку к небу, где живут боги:

— Клянусь Гейей, и небом, и подземными водами Стикса, клянусь самой страшной клятвой, какой могут клясться бессмертные, что я, о царь людей, не жажду ни твоей нищеты, ни твоей гибели!

Храбрый Улисс глубоко вздохнул. Засучив рукава туники и потирая крепкие руки, он спросил:

— Где топор твоего прославленного отца? Укажи скорее мне те деревья, о богиня! День короток, а работы много!

— Успокойся, жаждущий бед человеческих! Не торопись. Мудрые боги уже решили твою судьбу. Пойдем в прохладный грот, тебе необходимо подкрепиться… А завтра, как только розоперстая Эос заиграет над миром, я отведу тебя в лес.

III

То был час, когда все смертные и боги садятся за стол, где ждет их обильная пища, забвение забот, блаженный отдых и любезная, услаждающая душу беседа. Не заставив долго себя упрашивать, сел Улисс на скамеечку из слоновой кости, которая еще хранила аромат тела Меркурия. И тут же нимфы, прислужницы богини, поставили перед ним пироги, фрукты, дымящееся нежное мясо и отливающую серебром рыбу. Восседая на троне из чистого золота, богиня приняла из рук досточтимого стольника блюдо с амброзией и чашу с нектаром. Калипсо стала вкушать пищу богов, а Улисс — превосходную пищу смертных. Совершив щедрое жертвоприношение голоду и жажде, прославленная Калипсо, подперев свою голову розовыми перстами и задумчиво глядя на героя, обратилась к нему со следующей речью:

— О Улисс, хитрейший из хитрых! Ты жаждешь вернуться к смертным на свою родину… Ах! Если бы ты знал, как знаю я, что ждет тебя в пути, прежде чем глаза твои увидят скалистые берега Итаки, ты бы остался здесь, в моих объятиях, обласканный, ухоженный, сытый, одетый в тончайшие ткани, и никогда бы ни богатырская сила, ни тонкий, изощренный ум, ни красноречие не покинули бы тебя, потому что я сообщила бы тебе свое бессмертие… Но ты только и думаешь о своей смертной Пенелопе, которая живет на суровом острове, покрытом дремучими лесами. Меж тем я ничем не уступаю ей: ни красотой, ни умом; и более того, смертные рядом с бессмертными — все равно что чадящие светильники рядом с чистыми звездами…

Красноречивый Улисс погладил свою жесткую бороду, потом, вскинув руку, как обычно делал на ассамблеях царей под сенью высоких кораблей, стоящих у стен Трои, сказал:

— О достойная Калипсо, не гневайся. Я знаю, что Пенелопа уступает тебе и в красоте, и в мудрости, и в величии. Ты, пока существуют боги Олимпа, будешь вечно молодой и прекрасной, а к Пенелопе придут морщины, побелеет голова, набросятся болезни старости, и, опираясь на палку, она с трудом будет передвигать ослабевшие ноги. Ее рассудок помутится от беспросветного горя и сомнений. Твой же никогда! Он будет так же светел, как и сейчас. И именно потому, что она не совершенна, беспомощна, грубовата, я и люблю ее и хочу быть рядом! Подумай только: каждый день, сидя за этим столом, я ем ягненка с твоих пастбищ и фрукты твоих садов, а ты, восседая подле меня, торжественно, с медлительностью, достойной твоего происхождения, подносишь к губам только амброзию — пищу богов. За восемь лет, богиня, твое лицо ни разу не озарила улыбка радости, в твоих зеленых глазах не засверкала слеза, ты не топнула ногой, выказывая нетерпение, не застонала от боли на своем мягком ложе… Какая нужда тебе в тепле моего сердца, ведь твое божественное происхождение не дозволяет, чтобы я тебя радовал, утешал, успокаивал или растирал твои больные суставы соками лечебных трав. Ну, посуди сама, ты так умна, все видишь и все понимаешь: ведь за то время, что я в твоих владениях, близость наша не доставила мне удовольствия, я ни разу не поспорил с тобой и не почувствовал, что моя сила тебе необходима. О богиня, и самое страшное, что ты всегда права! И кроме того, подумай: ведь тебе известно все, что было и что будет с нами, смертными, и я не испытаю то ни с чем не сравнимое удовольствие, если, потягивая молодое вино, стану рассказывать тебе по ночам о своих блестящих победах и невероятных путешествиях! Ты, богиня, непогрешима, и потому я не смогу, если вдруг поскользнусь на ковре и упаду или у меня на сандалии лопнет ремень, накричать на тебя устрашающе громко, как это делают все смертные: «Это ты, ты, жена, виновата!» Вот почему я согласен смиренно терпеть все то, что ниспошлют мне всемогущие боги, когда окажусь один в бушующем море, лишь бы вернуться к моей земной Пенелопе, которой я могу повелевать, которую могу утешать, бранить, обвинять, учить, унижать и очаровывать, отчего любовь моя, подобно огню при изменчивом ветре, разгорается еще сильнее.

Так изливал свою душу красноречивый Улисс, держа пустой кубок, а Калипсо, скрестив на коленях прикрытые вуалью руки, внимала ему с печальной улыбкой на устах.

Меж тем златокудрый Феб завершил свой путь на запад, и от крупов его четырех взмыленных коней стал подниматься над морем туман и разливаться красновато-золотистым закатом. И совсем скоро на остров спустилась ночь. В гроте, на царственном ложе, устланном драгоценными тканями, Улисс и вечно жаждущая его Калипсо забылись сладким сном.

Рано, как только Эос приоткрыла врата Урана, божественная Калипсо надела белую, белее, чем снег в Пиндо, тунику, накинула на волосы прозрачно-голубоватую, как эфир, вуаль и вышла из грота, неся хитроумному Улиссу, уже сидевшему под естественным навесом у входа в грот, чашу искрящегося вина и массивный бронзовый обоюдоострый топор своего прославленного отца, рукоять которого была сделана из оливкового дерева, срубленного у подножия Олимпа.

Наскоро отерев тыльной стороной ладони жесткую бороду, герой принял из рук Калипсо драгоценный топор.

— О богиня! Сколько лет я, разрушитель городов и строитель кораблей, не держал в своих руках никакого оружия!

Калипсо улыбнулась. Лицо ее стало еще светлее, и она сказала:

— О Улисс, повелитель смертных, если ты останешься на моем острове, я закажу для тебя у Вулкана превосходное оружие, которое он выкует в своей кузнице на Этне.

— Чего стоят люди и оружие, которое они имеют, если им можно только любоваться! И еще, богиня, я много сражался, и слава моя не должна померкнуть в веках. Я мечтаю о том, как, пребывая в спокойствии, я буду пасти мои стада и издавать мудрые законы для моего народа. Будь благосклонна, богиня, укажи мне те крепкие деревья, которые я должен срубить!

Не промолвив ни слова, ступила Калипсо на поросшую по обе стороны высокими, белоснежными, искрящимися лилиями тропинку, которая вела в глухой лес, высившийся на западной части острова. Следом за ней с топором на плече шел храбрый Улисс. Голубки, слетавшие с ветвей кедров и со скал, где они пили в расселинах воду, ласковыми стайками летали вкруг богини. Цветы, когда она к ним приближалась, раскрываясь, источали тончайший аромат. А травы, соприкасаясь с ее туникой, зеленели. Но Улисс, которого не трогали чары богини, выказывал свое нетерпение по поводу неторопливого шествия богини, он только и думал о плоте, страстно желая как можно скорее очутиться в лесу.

Наконец густой и темный лес обступил их со всех сторон; крепкие дубы, старые тиковые деревья и сосны шевелили своими ветвями высоко в небе. Кромка леса выходила на песчаный берег, на котором не было видно ни ракушки, ни сломанного кораллового побега. Этим светлым румяным утром море сверкало, как сапфир. Переходя от дубов к тиковым деревьям, богиня показывала внимательному Улиссу крепкие сухие стволы, которые с особой легкостью будут держаться на предательских волнах моря. Потом, ласково тронув Улисса за плечо, как еще одно крепкое дерево, предназначенное для суровых волн, она удалилась к себе в грот, где весь день, взяв в руки золотое веретено с пряслицем, пряла и пела.

С ликованием и радостью ударил топором Улисс по первому крепкому дубу, который застонал. И тут же весь остров наполнился стонами других деревьев, падающих от ударов нечеловеческой силы. Дремавшие в тиши здешних мест ласточки, встревоженно и громко крича, сбились в стаи и поднялись в воздух. Ленивые, спокойно текущие ручейки, охваченные странным ознобом, побежали в тростниковые заросли и, уйдя под землю, питали корни ольхи. За один только день ловкий Улисс повалил двадцать деревьев: дубов, сосен, тика, черных тополей — и все очистил от веток и коры и уложил на песок. Усталый, мокрый от пота, с поникшей головой, тяжело ступил он на пол грота, надеясь утолить жестокий голод и жажду холодным пивом. Никогда еще не был Улисс для бессмертной Калипсо столь желанен и столь прекрасен, как сегодня. Ночь была уже на пороге, и, возлежа на дорогих мехах, она, не испытывающая усталости, жаждала его крепких рук, поваливших двадцать деревьев.

Так трудился Улисс три дня.

А Калипсо, восхищенная удивительной силой героя, которая сотрясала остров, помогала ему, принося в своих изнеженных руках веревки и бронзовые гвозди. По ее приказу нимфы, отложив изящное рукоделье, ткали крепкую ткань для паруса, который должны были надувать любовью благоприятные ветры. Стольник наполнял бурдюки крепким вином, щедро готовил богатую провизию, рассчитанную на трудный путь. Между тем плот был почти готов, хорошо пригнаны бревна, сделано возвышение, над которым поднялась мачта, вытесанная из сосны, но, как слоновая кость, крепкая и гладкая. Каждый вечер, сидя на скале в тени деревьев, Калипсо созерцала труд удивительного конопатчика, который яростно стучал молотком и радостно пел песни гребцов. А легкие нимфы, глаза которых блестели от вожделенья, оставляли свою работу и тихонько, на цыпочках, прячась за деревьями, приходили на берег посмотреть на силу того смертного, который гордо, один на пустынном берегу строил корабль.

IV

Рано утром четвертого дня Улисс закончил тесать весло, которое оплел ольхой, чтобы лучше отражать натиск волн. Потом для балласта принес земли и отполированных морем камней, с нетерпеливой радостью прикрепил к верхней рее сшитый нимфами парус и при помощи рычага покатил на тяжелых бревнах-катках огромный плот к пенящейся волне, прилагая нечеловеческие усилия. Мускулы его напряглись, вены вздулись, казалось, сам он сделан из бревен и веревок. Когда часть плота закачалась на волне, Улисс воздел к небу блестящие от пота руки и возблагодарил бессмертных богов.

И вот, когда сооружение плота было завершено и настал благоприятный для отплытия вечер, щедрая Калипсо повела Улисса к прохладному гроту лугами, поросшими фиалками и анемонами. Она показала ему сделанную ее божественными руками красивую тунику, расшитую шерстью, искупала его в перламутровой бухте, умастила чудодейственными эфирными маслами, накинула на его плечи непромокаемый плащ, накрыла стол, уставив его самыми полезными и изысканными земными кушаньями, чтобы герой мог утолить свой голод. Улисс, спокойно и молчаливо улыбаясь, с нетерпеливым великодушием принимал нежные заботы Калипсо.

Спустя какое-то время, взяв волосатую руку Улисса и с удовольствием ощущая появившиеся на его ладонях мозоли, она повела его по берегу туда, где волна тихо и ласково лизала бревна могучего плота. На поросшей мохом скале они немного передохнули. Остров, как никогда, был безмятежно красив, море было, как никогда, синее, а небо ласковое. Ни свежая вода Пиндо, испитая в тяжком походе, ни золотое вино с виноградников на холмах Шио не были столь приятны, как этот насыщенный ароматами воздух, созданный богами для богини, которая им дышала. Вечная свежесть деревьев, проникая в сердце, просила ласки. Все звуки: журчание ручейков, бегущих в траве, шум набегающих на песчаный берег волн, пение укрывшихся в тени густых ветвей птиц — уносились куда-то ввысь и звучали, гармонично сливаясь, как священная музыка далекого храма. Великолепные цветы ловили рассеянные лучи солнца. От тяжести плодов во фруктовых садах и налитых колосьев казалось, что остров вот-вот уйдет на дно морское.

Сидя рядом с Улиссом, Калипсо тихонько вздохнула и заговорила с улыбкой:

— О благородный Улисс, у меня нет сомнений, что ты уедешь. Тобою руководит желание вновь увидеть твою Пенелопу и нежно любимого Телемака, которого ты оставил на руках у кормилицы, когда Европа пошла на Азию, и который теперь, должно быть, сжимает в своей руке устрашающее копье. Ведь старая любовь, у которой глубокие корни, всегда цветет цветом тоски. Но скажи! Если бы в Итаке не ждала тебя твоя супруга, которая днем ткет, а ночью распускает сотканный хитон, и не тосковал по тебе твой сын, устремив неустанный взгляд на море, покинул бы ты, о самый хитроумный из мужей, мир и покой этого острова, его изобилие и неземную красоту?

Улисс, воздев свою мужественную руку, как это он делал на ассамблеях царей у стен Трои, когда старался, чтоб его правота проникла в людские души, сказал:

— О богиня, не будь в обиде на то, что я скажу! Даже если бы не существовали милые моему сердцу Пенелопа и Телемак и у меня не было бы царства, я все равно радостно бросился бы, не боясь гнева богов, навстречу опасности, которая подстерегает меня на море! Потому что, если правду говорить, о прославленная богиня, мое сердце пресытилось всем этим, для него мир, покой и неземная красота невыносимы. Ну подумай только, Калипсо, за восемь лет, что я здесь, я ни разу не видел, как желтеют листья на деревьях, и уж тем более, как они опадают. Ни разу это сверкающее чистое небо не затянули темные тучи, ни разу я не испытал удовольствия согреть озябшие руки у огня и не услышал, как в горах бушует буря. Все эти великолепные цветы на тонких длинных стеблях такие же, как восемь лет назад, когда ты в мое первое утро на острове показывала мне эти вечные луга. Больше того, я возненавидел лилии, и меня печалит их неизменная белизна! Я отворачиваюсь, чтобы не видеть, как стараются не видеть черных гарпий, от этих ласточек, бесконечные и однообразные полеты которых мне наскучили. Сколько раз я укрывался в глубине твоего грота, чтобы не слышать этого нежно-назойливого журчания всегда прозрачных ручьев. Подумай, Калипсо, ведь на твоем острове нет ни болота, ни гниющего пня, нет падали, над которой кружились бы мухи. О Калипсо, восемь лет, восемь ужасных лет я лишен был труда, мужества, борьбы и страданий… Не гневайся, богиня! Но я мечтаю увидеть согнувшегося под тяжкой ношей человека, волов, тянущих плуг, поспоривших на мосту мужей, молящие о милосердии руки матери, охваченной горем, хромого нищего с палкой, просящего подаяния у городских ворот… Нет, не могу я более выносить этот безмятежный покой! Я горю желанием разбить, запачкать грязью, заставить гнить все вокруг. О бессмертная Калипсо, я мечтаю о смерти!

Недвижно, с недвижно лежащими на коленях руками, прикрытыми шафранной вуалью, слушала богиня жалобы пленного героя, улыбаясь своей безмятежной, божественной улыбкой… А тем временем на холме появились нимфы, прислужницы Калипсо; они шли, придерживая округлыми руками стоящие на головах сосуды с вином и неся кожаные мешки с провиантом, который досточтимый стольник приказал доставить на плот. Молча положил Улисс на высокий край плота доску. Когда же легкие нимфы, звеня золотыми браслетами на белых щиколотках, пошли по ней, сердце Улисса, который внимательно считал бурдюки и мешки, радостно забилось, видя изобилие. После того как все мешки и бурдюки были привязаны к плоту, нимфы сели на песчаном берегу вкруг Калипсо, страстно желая увидеть расставание и искусство героя держаться на хребте волны… Но вдруг гнев вспыхнул в широко раскрытых глазах Улисса. Скрестив сильные руки на груди, он зло молвил:

— О Калипсо, вправду ли ты считаешь, что на моем плоту все в избытке и я могу поднять парус и выйти в море? Где же твои богатые дары, которые я должен увезти с собой? Восемь лет, восемь тяжких лет я был достойным гостем твоего острова, твоего грота, твоего ложа… Разве не всегда бессмертные боги в час прощания одаривают по заслугам своих гостей? Где же твои щедрые дары, о Калипсо, те, что мне полагаются по законам земли и неба?

Богиня улыбнулась, величественно спокойная, и тихо произнесла то, что легкий ветерок тут же унес на своих крыльях:

— О Улисс, ты действительно самый корыстолюбивый среди смертных и самый недоверчивый, если думаешь, что богиня оставит своего возлюбленного без подарков. Успокойся, хитроумный герой… Богатые дары мои щедры и великолепны.

И вправду, по склону холма друг за другом шли нимфы, легкими шагами, в развевающихся одеждах, неся в руках драгоценные камни, которые сверкали на солнце. Улисс пожирал глазами их блеск, протягивая к ним руки… А когда нимфы стали подниматься на плот по скрипящей доске, он принялся считать, оценивая все: скамеечки из слоновой кости, расшитые ткани, бронзовые резные сосуды, щиты, инкрустированные драгоценными камнями.

Золотой сосуд, который несла на плече последняя нимфа, был так красив, что Улисс остановил ее, взял сосуд в руки, прикинул вес и, внимательно осмотрев, звонко засмеялся и гордо крикнул:

— Действительно, это чистое золото!

Как только все драгоценности были сложены на плоту и крепко-накрепко привязаны к широкой скамье, беспокойный Улисс, схватив топор, разрубил веревку, которой плот был привязан к стволу дуба, и прыгнул на его высокий борт, возле коего пенилось море. И только тогда вспомнил он, что не поцеловал на прощанье достойную и прекрасную Калипсо! Быстро скинув плащ, он кинулся в пенившиеся воды, побежал по песчаному берегу и запечатлел поцелуй на священном челе богини. Она легонько тронула его крепкое плечо:

— О, сколько бед тебя ожидает, несчастный! Остался бы у меня на моем острове бессмертия в моих совершенных объятиях…

Улисс отступил с громким воплем:

— О богиня, твое совершенство — самое непоправимое и высшее зло!

И, преодолев волну, бросился к спасительному плоту, быстро вскарабкался на него, распустил парус и, рассекая море, двинулся навстречу трудным трудовым будням, бурям, опасностям, нищете, навстречу радости, которую получают от того, что в мире несовершенно.

ТРОГАТЕЛЬНОЕ ЧУДО[35]

В те времена Иисус еще не ушел из Галилеи, с приветных, светлых берегов моря Тивериадского, но слухи о его чудесах уже дошли до Эн-Ганнима, богатого города с широкими крепостными стенами, расположенного среди виноградников и оливковых рощ, в земле Иссахаровой.

Однажды вечером какой-то человек с яркими, горящими глазами прошел по прохладной долине и объявил, что новый Пророк, прекрасный собою Учитель ходит по полям и селениям Галилейским, предвозвещает приближение Царства небесного и исцеляет всякую болезнь в людях. Отдыхая у Садового Источника, он рассказал еще, что по дороге в Магдалу Учитель очистил от проказы слугу римского сотника, простерши над ним руки свои, и что на следующее утро, переправившись в лодке на берега страны Гергесинской, где началась уборка урожая бальзама, он воскресил дочь законоучителя Иаира, начальника синагоги. И так как пораженные земледельцы, пастухи и смуглые женщины с кувшинами на плечах, собравшись вокруг него, принялись расспрашивать, воистину ли это Иудейский Мессия, и сверкал ли над ним огненный меч, и сопровождали ли его, подобно теням двух башен, тени Гога и Магога, то этот человек, даже не напившись холодной воды, какую пил Иисус Навин, взяв посох, тряхнул головой и задумчиво отошел к акведуку; чаща цветущего миндаля тотчас поглотила его. Но надежда, отрадная, как роса в те месяцы, когда трещат цикады, оживила простые души: тотчас же на всей зеленой равнине, простирающейся до Аскалона, плуг, казалось, стал глубже взрыхлять землю, легче стало ворочать камень в давильне; дети, собиравшие букеты анемонов, поджидали на дорогах, не появится ли свет из-за угла стены или из-за сикоморы; сидевшие на каменных скамьях у городских ворот старики, перебирая пальцами бороды, уже не толковали с уверенностью мудрецов древние заветы.

Надобно сказать, что в ту пору жил в Эн-Ганниме пожилой человек по имени Овед, происходивший из рода старейшин самарийских, совершавших жертвоприношения на горе Гевал; ему принадлежали отборные стада и отборные виноградники, и сердце его было столь же преисполнено тщеславия, сколь его житницы — зерна. Но сухой и горячий, губящий все на своем пути ветер, который, по повелению Господню, дует со стороны сумрачного Асора, убил самых тучных тельцов из его стад, и на откосах, где его виноградные лозы обвивали стволы вязов и тянулись вверх по красивым шпалерам, теперь остались лишь сухие корни, засохшие лозы и сморщенные листья, изъеденные ржавчиной. И Овед, присев на пороге своего дома и закрыв лицо краем одежды, посыпал главу пеплом, роптал на свою старость и бормотал жалобы на жестокость Бога.

Едва услышав разговоры о новом Учителе из Галилеи, который насыщал толпы народа, изгонял бесов, избавлял от всякого зла, Овед, человек ученый, путешествовавший по Финикии, тотчас подумал, что Иисус — это, должно быть, один из столь часто встречающихся в Палестине волхвов — таких, как Аполлоний, или равви Бен-Досса, или Симон Хитроумный. Эти люди даже ненастными ночами беседовали со звездами, которые всегда светили им и тайны которых всегда были для них открыты; с помощью одного лишь жезла прогоняют они с полей насекомых, порождаемых илистой землею Египта, удерживают в пальцах тени деревьев и в часы полуденного зноя простирают над полями эти благодатные укрытия. Иисус Галилеянин, самый молодой и, разумеется, самый сильный из них, может прекратить падеж его скота и возродить к жизни его виноградники — надо только щедро заплатить ему. И тогда Овед приказал своим слугам, чтобы они прошли по всей Галилее, нашли нового Учителя и, посулив ему денег или же дорогие подарки, привели его в Эн-Ганним, на землю Иссахарову.

Слуги препоясались кожаными поясами и отправились дорогой караванов, которая огибала берег моря и вела в Дамаск. Однажды вечером на закате, красном, как спелый гранат, они увидели снежную вершину горы Ермон. Назавтра, в прохладе погожего утра, перед ними заблестело море Тивериадское — прозрачное, окутанное тишиной, голубизной своей превосходящее голубизну небес, окаймленное цветущими лугами, пышными садами, порфирными скалами и белоснежными горными террасами, окруженными пальмовыми рощами, над которыми порхали горлицы. Рыбак, медленно отчаливавший в своей лодке от травянистого берега, улыбаясь, выслушал слуг. Учитель из Назарета? О, еще в месяце тишри Учитель вместе со своими учениками отправился туда, где катит свои воды Иордан.

Слуги бегом пустились по берегу реки, пока не нашли брод: там река образовывала широкую заводь и отдыхала, и на миг, зеленая и неподвижная, засыпала в тени тамариндов. Какой-то человек, — это был ессей, — в белых льняных одеждах, с беленьким ягненком на руках, не спеша собирал целебные травы у самой воды. Слуги смиренно поклонились ему, ибо народ любит таких людей, людей с чистым сердцем, светлых и незапятнанных, как их одежды, которые они каждое утро стирают в тщательно промытых каменных чанах. Не знает ли он, куда направился новый Учитель из Галилеи, который, подобно ессеям, проповедовал милосердие и который исцелял людей и животных? Ессей пробормотал, что Учитель прошел через пустыню Эн-Гадди, а потом переправился на ту сторону… А куда — «на ту сторону»? Ессей, махнув букетом красных цветов, указал на землю, лежащую по ту сторону Иордана, — на Моавию. Слуги перешли реку вброд, но, задыхаясь на трудном пути, тщетно искали они Иисуса даже в горах, на которых возвышается мрачная Махерусская крепость… У колодца Иакова отдыхал большой караван, который вез в Египет мирру, пряности и бальзамы из Галаада; погонщики верблюдов, черпая воду кожаными бадьями, рассказали слугам Оведа, что в Гадаре, во время новолуния, некий Учитель, творящий чудеса, более великий, нежели Давид или Исайя, изгнал семь бесов из одной прядильщицы и что, повинуясь звуку его голоса, один человек, которому отрубил голову разбойник Варрава, вышел из гроба и вернулся к своему саду. Обнадеженные слуги тотчас же поспешно поднялись дорогой паломников в Гадару — город с высокими башнями, а затем еще дальше, в сторону Гамалы… Но в это утро Иисус, сопровождаемый народом, который пел и махал букетами мимозы, вышел в море в рыбачьей лодке под парусом и поплыл в Магдалу. Павшие духом слуги Оведа снова перешли Иордан по мосту Дочерей Иакова. Однажды, когда они, в уже стоптанных от долгого пути сандалиях, шли по земле Иудейской, им повстречался мрачный фарисей, возвращавшийся в Эфраим верхом на муле. Почтительно и благоговейно обратились они к законоучителю. Не видел ли он нового Пророка галилейского, который ходит по земле, творя чудеса, как бог? Длинноносый фарисей сморщился и помрачнел, и гневный, гордый его голос загремел, как труба:

— О, язычники! О, проклятые! Где вы слышали, что пророки и чудеса могут существовать вне стен Иерусалимских? Всемогущ один Бог Израилев, имя которого пребывает во Храме его. Из Галилеи же приходят глупцы и лжецы…

И так как слуги попятились, увидев, что он поднял руку, сплошь обернутую пергаментом со священными надписями, взбешенный книжник соскочил с мула и побил слуг Оведа камнями, лежавшими на дороге, с воплем: «Рака! Рака!» — и с прочими проклятиями, которых требовал обычай. Слуги побежали в Эн-Ганним. И велика была скорбь Оведа, ибо стада его гибли, а виноградники засыхали; а между тем, подобно заре, загорающейся над вершинами гор, во всем блеске сияла слава Иисуса Галилеянина, утешителя, исполнителя божьего обетования.

В ту пору начальником главной крепости долины Кесарийской — от города и до моря — был римский центурион Публий Септим. Публий, суровый человек, заслуженный воин, принимавший участие в походе Тиберия на парфян, разбогател во время восстания в Самарин с помощью поборов и грабежей; он был владельцем копей в Аттике и — это была высшая милость богов — пользовался благорасположением Флакка, императорского легата в Сирии. Но горе подтачивало его великое благоденствие подобно тому, как червь подтачивает сочный плод. Его единственная дочь, которая была ему дороже жизни и сокровищ, угасала от продолжительной и странной болезни, непонятной даже ученым врачам и волхвам, за которыми он посылал в Тир и в Сидон. Бледная и печальная, как кладбищенская луна, она улыбалась отцу бледной улыбкой и без единой жалобы угасала, сидя под велариумом на эспланаде крепости и устремив тоскующий взор печальных черных глаз на голубизну Средиземного моря, по которому она приплыла из Италии на роскошной галере. Порой какой-нибудь легионер, стоявший близ нее между зубцами стены, не спеша нацеливал вверх свой лук, и стрела пронзала большого орла, безмятежно парящего в сияющем небе. Дочь Септима с минуту следила за тем, как птица кружилась в воздухе и падала мертвой на скалы, но тут же со вздохом снова переводила взгляд на море и становилась еще бледнее и еще печальнее.

И вот Септим, услышав рассказы Хоразинских купцов об этом необыкновенном Учителе, исцелявшем страшные душевные болезни, послал тридцать воинов искать его по Галилее, по всему Десятиградию и по всему побережью до самого Аскалона. Воины спрятали щиты в парусиновые мешки, прицепили к шлемам оливковые ветви, и топот их подкованных сандалий быстро удалился, отдаваясь на базальтовых плитах римской дороги, пересекающей владения Ирода-тетрарха от Кесарии до моря Тивериадского. По ночам оружие их сверкало на вершинах холмов, между колеблющимся пламенем высоких факелов. Днем они врывались в селения, продирались сквозь чащи фруктовых садов, протыкали копьями скирды соломы, и перепуганные женщины, желая умилостивить их, бегом бежали к ним навстречу с медовыми пирогами, спелым инжиром и с чашами, полными вина, которые те, сидя в тени сикомор, осушали одним глотком. Так прошли они Нижнюю Галилею, но светлое присутствие Учителя нашли только в человеческих сердцах. Наскучив бесплодными поисками и заподозрив, что иудеи укрывают своего волхва, дабы его великим искусством не попользовались римляне, они дали волю своей ярости, проходя по тихой, покоренной земле. Они задерживали паломников у входа на мосты, выкрикивая имя Учителя, и разрывали покрывала на девушках; в час, когда, погружаясь в колодцы, наполняются кувшины, они топали по узким городским улочкам, врывались в синагоги и кощунственно стучали рукоятями мечей по ковчегу — обшитому кедровыми досками Священному книгохранилищу, предназначенному для свитков Завета. В окрестностях Хеврона они вытаскивали за бороды отшельников из их пещер, чтобы вырвать у них название пустыни или пальмовой рощи, где скрывался Учитель; двум финикийским купцам, которые шли из Иоппии с грузом разных дешевых товаров и которые даже не слыхивали имени Иисуса, пришлось заплатить за таковое преступление по сто драхм начальнику каждой десятки. Уже и сельские жители, даже дикие идумейские пастухи, пригонявшие к Храму белых ягнят, в ужасе спасались бегством в горы, едва завидев на каком-нибудь повороте дороги сверкание оружия озлобленной шайки. И на гумнах старухи, словно мешками, трясли растрепанными космами волос, и посылали им проклятия, и взывали о мщении к Илье-пророку. Так, сея тревогу, добрались они до Аскалона, но не нашли Иисуса и повернули назад вдоль берега, увязая в раскаленном песке.

Однажды утром, когда они шли по долине близ Кесарии, они заприметили на вершине холма темно-зеленый лавровый лес, в котором одиноко белел изящный, светлый портик храма.

Длиннобородый седой старик, увенчанный лавровым венком, одетый в тунику цвета шафрана, держал в руках маленькую трехструнную лиру и сосредоточенно ждал на мраморных ступенях восхода солнца. Воины, снизу помахав жрецу оливковыми ветвями, принялись расспрашивать его. Не знает ли он нового Пророка, появившегося в Галилее, творящего чудеса во мгновение ока, воскрешающего мертвых и претворяющего воду в вино? Простирая руки над влажной зеленью долины, безмятежный старец безмятежно ответил им:

— О римляне! Неужто вы верите в то, что в Галилее или в Иудее могут появляться пророки, совершающие чудеса? Может ли варвар изменить законы, установленные Зевсом?.. Волхвы и чародеи — это лжецы, которые бормочут непонятные слова, чтобы выманивать деньги у глупцов… Сухая ветвь не упадет с дерева, сухой лист не шелохнется на дереве, если нет на то соизволения бессмертных богов. Нет пророков, нет и чудес… Одному Аполлону Дельфийскому известны тайны мира!

Тогда воины, словно потерпев поражение, повесили головы и медленно возвратились в Кесарийскую крепость. И велико было отчаяние Септима, ибо дочь его без единой жалобы умирала, глядя на Средиземное море, а слава Иисуса, исцеляющего неизлечимые болезни, все росла и росла; она несла людям великое утешение и воскрешала в них надежду, подобно тому как легкий вечерний ветер, веющий с Ермона, оживляет и поднимает поникшие головки садовых лилий.

В ту пору между Эн-Ганнимом и Кесарией, в одинокой лачуге, затерявшейся среди холмов, жила-была одна вдова, самая несчастная женщина во всем Израиле. Ее единственный ребеночек, совсем больной, высохший, перешел с ее худой груди, которой она его вскормила, на груду тряпья, оставшегося от жалкого, прогнившего тюфяка, где он, тихо плача, лежал уже семь лет. Ее тоже изнуряла болезнь, ходила она в одних и тех же лохмотьях, более темная и скрученная, чем вырванная виноградная лоза. И над ними обоими росла неизбывная нужда, подобно плесени на заброшенных развалинах где-нибудь в пустыне. В красном глиняном светильнике почти не осталось масла. В крашеном ларе уже не было ни зерна, ни корок. Летом умерла с голоду коза. Потом во дворе засохло фиговое дерево. Они жили так далеко от селения, что во двор к ним не приходило подаяние в виде хлеба или меда. Лишь травы, собранные в расселинах скал и приготовленные без соли, кормили эти создания на Богоизбранной Земле, где даже для хищных птиц еды было вдоволь!

Однажды к ним в лачугу зашел какой-то нищий, отдал часть своей еды удрученной матери и, присев на камень у очага и расчесывая раны на ногах, рассказал о великой надежде несчастных — об этом Учителе, который появился в Галилее и который превратил один хлеб в семь хлебов, который любил всех деток, осушал людские слезы и обещал бедным великое, светлое Царство, более изобильное, нежели двор Соломона. Женщина слушала, глядя на него голодными глазами. А где живет этот Учитель, надежда несчастных? Нищий вздохнул. Ах! Сколько людей жаждало увидеть милосердного Учителя и отчаивалось! Слава о нем ходила по всей Иудее, как солнце, которое освещает любую старую стену и радуется; но увидеть свет, исходящий от его лица, удалось только счастливцам, только избранным. Овед, такой богач, послал своих слуг по всей Галилее, чтобы они нашли Иисуса и посулами заманили его в Эн-Ганним; Септим, такой надменный, отправил своих солдат на поиски Иисуса по всему побережью, чтобы они, по приказу центуриона, привели его в Кесарию. Бродя и прося милостыню по всем дорогам, он встретил сперва слуг Оведа, потом легионеров Септима. Те и другие возвращались, словно потерпевшие поражение, в истоптанных сандалиях, так и не найдя рощи или города, лачуги или дворца, где скрывался Иисус.

Наступил вечер. Нищий взял свой посох и спустился вниз по крутой дороге, среди вереска и скал. Мать снова уселась в своем углу, еще более покорная, еще более одинокая. И тогда ребеночек, шепотом, более слабым, чем дуновение крыльев, попросил мать привести этого Учителя, который любил деток, даже самых бедных, и исцелял болезни, даже самые застарелые. Мать схватилась за голову; волосы ее растрепались:

— Ах, сынок! Как же я тебя оставлю и пойду по дорогам в поисках Учителя из Галилеи? Овед богат, и у него есть слуги, но тщетно искали они Иисуса по пескам и холмам, от Хоразина и до страны Моавийской. Септим могуч, и у него есть воины, но тщетно гонялись они за Иисусом от Хеврона до моря! Как же я тебя оставлю? Иисус ходит очень далеко от нас, а наше горе живет с нами, в наших стенах, и держит нас здесь в плену. А если даже я его встречу, то как смогу я уговорить Учителя, того, кто нужен всем, того, кого жаждут видеть богатые и могучие, пройти через города и спуститься в эту пустыню, чтобы исцелить такого бедного больного ребеночка, лежащего на таком дырявом тюфяке?

Ребенок, по худому личику которого ползли две крупные слезы, прошептал:

— Матушка! Иисус любит всех малышей. А ведь я еще такой маленький, и так тяжело болен, и мне так хочется выздороветь!

Мать зарыдала:

— Сыночек мой, как могу я тебя оставить? Велики галилейские дороги, но мало жалости в людях. Я такая оборванная, я так сильно хромаю, я такая несчастная — ведь даже собаки у входа в селения будут на меня лаять. Никто не ответит мне на приветствие и не укажет, где живет милосердный Учитель. Сыночек! Может быть, Иисус умер… Ведь даже богатые и могучие не нашли его. Небо дало его людям, небо и взяло его обратно. А вместе с ним навсегда умерла надежда несчастных. Ребенок, лежавший на черных лохмотьях, протянул свои слабые дрожащие ручонки и прошептал:

— Матушка, я хочу видеть Иисуса…

И в ту же минуту медленно отворилась дверь, и улыбающийся Иисус сказал ребенку:

— Я пришел.

КОММЕНТАРИИ

ЛИССАБОН

Тир (Цор) — название древнего финикийского города.

Алфама — самая древняя часть Лиссабона, квартал с узкими кривыми улочками, хаотически застроенный на широком склоне реки Тежо. Славился торговыми рядами и целебными водами еще во времена мавров.

...викот д'Арленкур… — Французский писатель Шарль д'Арленкур (1789–1856), автор стихов и романов, отличающихся чрезмерной пышностью стиля.

...целый день дрожит песня… — перифраз из Библии. «Песнь песней» Соломона, глава 2, стих 12.

Милет — один из значительнейших городов Малой Азии на берегу Эгейского моря, торговый и интеллектуальный центр малоазиатских греков, родина древних философов.

Гинекей — женская половина дома у древних греков.

Эвр — древнегреческое название юго-восточного ветра.

Фадо — Слово «фадо» означает по-португальскн «рок», «судьба» и является названием вида народной португальской песни, сопровождаемой пляской, печальной и меланхолической, рассказывающей о тяготах жизни.

ОГОНЬ

Агни — бог огня в религии древних индусов.

МЕМУАРЫ ВИСЕЛИЦЫ

Кибела — богиня земли.

СТРАННОСТИ ЮНОЙ БЛОНДИНКИ

«Подражание». — Имеется в виду «Подражание Христу» Фомы Кемпийского (1379–1471).

МарияI — португальская королева (1777–1816).

События в Греции… — Имеется в виду освободительное движение в Греции от турецкого ига в 20—30-е годы XIX в.

Повсюду говорили о янинском паше… — Имеется в виду янинский паша Али, который, стремясь к основанию самостоятельного государства, поднял в 1820 г. восстание против турецкого султана Махмуда, но был взят в плен и казнен.

Архипелаг. — Имеется в виду греческий архипелаг в северо-восточной части Средиземного моря.

...демократии двадцатого года… — Имеются в виду революционные события 1820 г., когда в Португалии власть перешла в руки жунты, а затем были созваны кортесы, выработавшие проект конституции, составленной в весьма демократическом духе. Король Жоан VI был вынужден присягнуть конституции, но в 1823 г. кортесы были распущены, а конституция отменена.

ЖоанVI — король Португалии (1816–1826).

Граф дос Аркос — дядя жены маркиза де Помбала (1699–1782), знаменитого португальского министра при короле Жозе I.

Палафокс — Хосе де Палафокс и Мельси (1780–1847) — герцог сарагосский, испанский генерал, возглавлявший героическую оборону Сарагосы.

ПОЭТ-ЛИРИК

Ланселот Озерный — герой рыцарских романов Бретонского цикла, легендарный рыцарь Круглого Стола.

...повинуясь высшему моральному кодексу великого Талейрана… — Намек на фразу выдающегося французского политического деятеля Талейрана (1754–1838), обращенную к молодым дипломатам: «Остерегайтесь первого движения души, ибо оно, как правило, самое благородное».

Тальма Франсуа-Жозеф (1763–1826) — великий французский трагический актер.

ЦИВИЛИЗАЦИЯ

...счастливую долину Септа-Синдхи, Землю Обильных вод — прекрасную родину индоевропейцев. — Область северо-западной Индии, лежащая по берегам реки Инда. Под чисто условным в наше время термином «индоевропейцы» разумеются народы, ныне населяющие полуостров Индостан, северо-западную часть Азии и Европу.

Гесиод — древнегреческий поэт VIII–VII вв. до н. э.

Диокл — древнегреческий политический деятель V в.

Анаксагор (500(?) — 428 гг. до н. э.) — выдающийся греческий философ.

Сибарис — богатый город Древней Греции, жители которого вели столь роскошный образ жизни, что слово «сибарит» стало нарицательным для обозначения избалованного человека, живущего в роскоши.

Юнона Лацинская. — Богиня Юнона именовалась Лацинской по названию леса Лациния, находящегося в южной Италии, где существовал культ Юноны, распространившийся постепенно и на соседние страны и народы.

Екклесиаст. — Имеется в виду «Книга Екклесиаста, или Проповедника», одна из библейских книг, автором которой долгое время считался царь Соломон (1020—980 гг. до н. э.). В дальнейшем Жасинто примитивизирует как исполненную глубокого философского смысла книгу Екклесиаста, так и философские труды Шопенгауэра.

Манилья — вид карточной игры.

Диоген (414–323 гг. до н. э.) — греческий философ, сторонник крайнего аскетизма.

Ксенофонт (434–359 гг. до н. э.) — выдающийся греческий историк и философ; во время войны с персами отважно и талантливо руководил отступлением десяти тысяч греков по вражеской земле.

Динис Справедливый (1279–1325) — португальский король, видный государственный деятель и просветитель; основатель университета в Коимбре.

Surgeetambula — восстань и шествуй (лат.). — Неточно приведенные слова Христа, обращенные к воскрешаемому им Лазарю (Евангелие от Иоанна).

...в стиле моралиста из Тибура… — Имеется в виду Гораций, получивший от Мецената имение близ Тибура.

Франциск Сальский (1567–1622) — выдающийся католический деятель, автор назидательных сочинений; был канонизирован католической церковью. Основал общество, члены которого посвящали свою жизнь заботе о бедных и больных и которое впоследствии было преобразовано в женский монашеский орден салезианок.

КЛАД

Добран — старинная португальская монета.

Мараведи — старинная испанская монета.

АДАМ И ЕВА В РАЮ

Уссериус — Яков Ушер, английский прелат (1580–1656). В своих трудах «Gravissimae quaestiones de christianis ecclesiis», «Annales Veteris et Novi Testamenti» и других обличал католичество и настаивал на преследовании католиков.

Аммониты — древнейший вид головоногих моллюсков. Названы так по имени древнеегипетского бога Аммона, которого изображали с головой барана. Свернутый спиралью бараний рог, похожий на раковину аммонита, был эмблемой бога-барана.

...как о том повествуют великолепные трактаты Бэкона… — Вероятно, автор имеет в виду труды английского философа Фрэнсиса Бэкона (1561–1626).

Белаван — город в Индонезии (на полуострове Суматра); в XVI в. входил в состав португальских владений на Молуккских островах.

Янцзы — одна из самых больших рек в Китае; по мнению некоторых синологов, получила свое название от древней столицы царства Ян-Янжу (Янчжоу), описанной Марко Поло.

ЖОЗЕ МАТИАС

Витория — вид экипажа.

«Созерцания» — сборник стихов Виктора Гюго.

Патако — старинная португальская медная монета.

СОВЕРШЕНСТВО

Огигия — остров, на котором обитала нимфа Калипсо и на котором спасся Одиссей (Улисс в римской мифологии) после кораблекрушения. Калипсо семь лет продержала у себя Одиссея, желая сделать его своим мужем и обещая ему вечную юность. Зевс послал Гермеса с приказанием отпустить Одиссея.

ТРОГАТЕЛЬНОЕ ЧУДО

Иисус Навин — согласно Ветхому завету, вождь иудеев. Иисус Навин разделил Палестину на двенадцать областей — на «двенадцать колен Израилевых» — по числу сыновей библейского патриарха Иакова (Израиля), родоначальника израильского народа. Иссахар — один из двенадцати сыновей Иакова.

Магдала — галилейский город, расположенный на западном берегу моря Тивериадского (или Галилейского).

Гог и Магог — согласно Ветхому завету, имена князя и народа, которые, по пророчеству Иезекииля, придут на Святую землю, чтобы истребить Израиль, но сами будут уничтожены богом на горах Израилевых.

Аскалон — город древней Палестины.

...Овед, происходивший из рода старейшин самарийских… — Самария — средняя часть Палестины, в древности населенная самарянами — израильтянами, слившимися с ассирийцами после разрушения Израильского царства в 727 г. до н. э. и постепенно ставшими язычниками, что было причиной их постоянной вражды с иудеями.

Асор — город на северо-западе Палестины.

Равви — учитель (др. — еврейск.).

Галилея — древняя провинция северной Палестины, где родился и жил Иисус Христос.

Тишри — согласно еврейскому календарю, первый месяц гражданского и седьмой месяц религиозного года.

Ессей — член древнееврейской религиозной секты, образовавшейся во II в. до н. э.

У колодца Иакова. — По-видимому, речь идет о том колодце, у которого Иаков впервые встретился с Рахилью, своей будущей женой.

Галаад — гористая местность в Палестине, расположенная к востоку от Иордана — между Иорданом и пустыней Аравийской.

Давид (1055–1015 гг. до н. э.) — великий царь израильский, по происхождению пастух. Победа в единоборстве с великаном Голиафом сделала его народным героем. Автор большинства псалмов.

Исайя — знаменитый иудейский пророк (VIII в. до н. э.), Книга пророчеств которого включена в Библию.

Эфраим — небольшой город древней Палестины, расположенный к северу от Иерусалима. Согласно Евангелию от Иоанна, туда удалился Христос по воскрешении Лазаря.

Рака — сирийское слово, буквально означающее «достойный оплевания».

Центурион — начальник центурии, римского отряда войск, состоявшего из ста человек.

Тиберий Клавдий Нерон (42 г. до н. э. — 37 г. н. э.) — римский император.

Легат — здесь: помощник проконсула. Сирийскому проконсулу (в эпоху, о которой идет речь в рассказе, Сирия была римской провинцией) подчинялась и Иудея.

Сидон — знаменитый город в древней Финикии на берегу Средиземного моря.

Велариум — тент.

Легионер — солдат, входивший в состав легиона, самого крупного подразделения римского войска.

Хоразин — город в Галилее близ моря Тивериадского.

Владения Ирода-тетрарха — то есть Галилея и Перея. Тетрарх (четверовластник) — правитель, получивший власть над четвертой частью страны. Согласно Евангелию, тетрарх Ирод Антипа (сын Ирода Великого, устроившего избиение вифлеемских младенцев), по наущению своей жены Иродиады, велел отрубить голову Иоанну Крестителю.

Кесария. — Имеется в виду Кесария Палестинская, город, расположенный на берегу Средиземного моря.

Хеврон — один из древнейших городов южной части Палестины, расположенный к юго-западу от Иерусалима.

Иоппия — город на побережье Средиземного моря.

…идумейские пастухи… — пастухи, жившие в древней провинции Палестины Идумея.

Храм. — Имеется в виду знаменитый храм Иерусалимский, выстроенный царем Соломоном.

notes

Примечания

1

Эса де Кейрош. Избранные сочинения, т. 1. Рассказы. М. — Пг., 1923.

2

Перевод И. Тыняновой

3

Перевод И. Тыняновой

4

Перевод И. Тыняновой

5

Перевод И. Тыняновой

6

Перевод И. Тыняновой

7

Перевод И. Чежеговой

8

Перевод Е. Любимовой

9

Крючок (англ.).

10

Стойка (франц.).

11

Ах, боже мой! Ах, боже мой!.. (франц.)

12

Малютка! Прелесть! (искаж. итал.)

13

Рукопожатие (англ.).

14

Торгово-пассажирская контора (франц.).

15

Здесь: мошенников (франц.).

16

Там, в тех местах (франц.).

17

Пожалуйста (англ.).

18

Перевод Е. Любимовой

19

Халат (франц.).

20

Перевод Е. Любимовой

21

Такова тирания вещей (лат.).

22

Реция тебе священные песни исполнит. — Искаженная цитата из «Георгии» Вергилия (I, 350). Перевод С. Шервинского.

23

Счастливец Жасинто! Ты здесь на прибрежьях будешь знакомых

Между священных ручьев наслаждаться прохладною тенью. —

Искаженная цитата из «Буколик» Вергилия (Эклога I, 51–52). Перевод С. Шервинского.

24

Я (все) сказал! (лат.)

25

Восстань и шествуй (лат.).

26

И шествовал (лат.).

27

Живи и царствуй, счастливец Жасинто! (лат.)

28

Перевод Л. Бреверн

29

Перевод И. Чежеговой

30

Перевод И. Чежеговой

31

Перевод И. Чежеговой

32

Перевод Л. Бреверн

33

Подойду я к алтарю богини! (лат.) — перифраз из псалма XVIII Давида.

34

Перевод Л. Бреверн

35

Перевод Е. Любимовой

Table of Contents

ЧЕТВЕРТАЯ КНИГА, МОЗАИКА

НОВЕЛЛЫ

СНЕГ[2]

ЛИССАБОН[3]

МЕРТВЫЕ[4]

ОГОНЬ[5]

МЕМУАРЫ ВИСЕЛИЦЫ[6]

СТРАННОСТИ ЮНОЙ БЛОНДИНКИ[7]

ПОЭТ-ЛИРИК[8]

НА МЕЛЬНИЦЕ[18]

ЦИВИЛИЗАЦИЯ[20]

КЛАД[28]

АДАМ И ЕВА В РАЮ[29]

КОРМИЛИЦА[30]

ПОКОЙНИК[31]

ЖОЗЕ МАТИАС[32]

СОВЕРШЕНСТВО[34]

ТРОГАТЕЛЬНОЕ ЧУДО[35]

КОММЕНТАРИИ

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35