Annotation

Знаменитый английский писатель Редьярд Киплинг – лауреат Нобелевской премии по литературе, получивший ее «за наблюдательность, яркую фантазию, зрелость идей и выдающийся талант повествователя». Книга «Подарки фей» – продолжение книги «Пак с Волшебных холмов», которая имеет триумфальный успех и переведена на множество языков мира.

Во второй части брат и сестра Дан и Уна стали старше и оставили многие детские привычки, но Пак не позабыл их дружбы и познакомил ещё со многими необыкновенными личностями. Перевод Григория Кружкова и Марины Бородицкой сохранил все сказочное очарование оригинала, и книга станет открытием не только для детей, но и для взрослых.

- Редьярд Киплинг

- Междусловие переводчика

- Предисловие Киплинга

- Холодное железо

- Глориана

- Диковинный случай

- Марклейкские колдуны

- Нож и кремень

- Брат Широкая Нога

- Священник поневоле

- Обращение Святого Уилфрида

- Доктор медицины

- Саймон-простофиля

- Древо правосудия

- Рисованный комментарий

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

Редьярд Киплинг

Подарки фей

Междусловие переводчика

Здесь, в этом промежутке, когда первый том историй Пака уже прочитан, а новый еще не начат, мы хотели бы обратить ваше внимание на хронологию, рассортировать события по датам и эпохам, насколько это возможно, разумеется.

Хронология в переводе с греческого «времясловие». В десяти рассказах «Пака с Волшебных холмов» и в одиннадцати новых, вошедших в «Подарки фей», Киплинг избегает прямо называть год и век, когда происходит действие. Читатель сам может догадаться об этом – по упоминанию того или иного короля, по историческому фону. Цель этого Междусловия, предшествующего Предисловию самого Киплинга к его второй книге, – помочь читателю сориентироваться, дать ему путеводную хронологическую нить.

В двух томах перед нами чуть ли не вся история Англии: и каменный век, и период римского правления в Британии, и нормандское завоевание, и Великая хартия вольностей, и разгром Непобедимой армады, и война с Наполеоном… Столько разных персонажей – древние пастухи и римские солдаты, монахи и викинги, короли и контрабандисты, индейцы и пираты…

Каждый раз Пак отправляет Дана и Уну на экскурсию в какой-то не известный заранее век – не по порядку веков, как учат в школе, а по своей собственной прихоти. Как будто сажает их в машину времени и нажимает кнопки наудачу – помните, как у Герберта Уэллса? Впрочем, иногда приключение продолжается с того самого места, на котором прервалось в прошлый раз: так образовался цикл из трех рассказов о нормандском рыцаре Ричарде и другой цикл – о римском центурионе – в первом томе. Иногда мы снова встречаем уже известные нам события или уже знакомых персонажей. Истории переплетаются: меч Виланда, например, неожиданно всплывает в рассказе «Золото и закон», а Гэл Чертежник, при первой встрече – человек в зрелых годах, возвращается во втором томе, чтобы рассказать историю, случившуюся с ним в молодости. Но наибольшее впечатление производит возвращение короля Гарольда Храброго, погибшего при Гастингсе и неожиданно являющегося при дворе Генриха Первого дряхлым и слепым старцем… или то был просто сумасшедший самозванец, присвоивший имя короля? Киплинг не дает однозначного ответа.

В отличие от большинства подражателей, он никогда не рисует своих героев лишь черной или белой краской. Хороши или плохи, например, Глориана (королева Елизавета) или еврейский купец Кадмиэль, утопивший золото, спрятанное в замке Пэвенси? Не хороши и не плохи, а прежде всего убедительны. Верны своему времени и самим себе.

В рассказах Киплинга действуют известные исторические персонажи: короли, епископы, полководцы… Но они зачастую фигуры второго плана, а на переднем – малоизвестные и просто выдуманные писателем люди. В рассказе об Английской буржуазной революции главным героем выступает отнюдь не король Карл I, боровшийся против парламента и казненный в 1649 году, и не победивший его генерал Кромвель, а странствующий лекарь-астролог, мужественно сражающийся с чумой в глухой деревушке. Киплинг старается показать большие события на фоне своей родной сассекской округи, напомнить, как близко подходит история к дому обычного человека. Могли ли, скажем, Дан и Уна подозревать, что каменная водопойная колода, валяющаяся в саду, была когда-то «чумным камнем», грозным знаком свирепого мора?

Время Дана и Уны течет в повестях размеренно – от весны к осени, и на следующий год вновь – от весны к осени, хоть ребята и заметно повзрослели во втором томе по сравнению с первым. Но время, куда переносит их Пак, причудливо скачет взад и вперед по оси веков. Вот почему мы сочли полезным дать здесь хронологический указатель рассказов. Исторические периоды мы обозначаем по правлениям королей (как принято у англичан), а в крайнем справа столбце указываем том, в котором напечатан данный рассказ, и его номер по порядку в этом томе.

Даже при поверхностном взгляде на эту схему виден пропуск XIV и XV веков. Но ведь это как раз период, наиболее полно отраженный в исторических пьесах-хрониках Шекспира! От Ричарда II, вступившего на престол в 1377 году, до Ричарда III, убитого в 1485-м, на чем и закончилась Война Алой и Белой розы. Возникает впечатление, что Киплинг намеренно хотел дать менее известный материал, имея в виду, что Шекспира его юный читатель все равно не минует.

Внутренний спор Киплинга с Шекспиром заметен еще и по тому, что́ он считает наиболее важным в истории, что ставит во главу угла. Не монархов и не борьбу за трон, как Шекспир, а работников, делателей. Не случаен его интерес к ремесленникам, изобретателям, к техническим новшествам, менявшим облик мира. К плавильщикам металла, кузнецам, строителям, врачам, мореплавателям…

Для внимательного читателя книга Киплинга, как матрешка, заключает в себе несколько книг, несколько разных планов. С одной стороны, это классика жанра фэнтези – волшебных историй про эльфов и духов. Но это и рассказы из английской истории, насыщенные огромным познавательным материалом. И сверх того – повесть о детях, полная лиризма и скрытой нежности. Книга, уводящая подростка в мир фантазий и воображения, но не ради бегства от жизни, а для того, чтобы еще прочнее прикрепить его к своему месту на земле, к судьбе и долгу человека.

Предисловие Киплинга

Как-то раз Дан и Уна, брат и сестра, проводившие лето в английском графстве Сассекс, по счастливой случайности встретились с небезызвестным Паком (он же Робин Весельчак, он же Ник из Линкольна, он же Погрей-нос-у-костерка) – последним из того почти исчезнувшего в Англии племени, что зовется у смертных племенем эльфов. Сами же они себя называют Народ С Холмов. Этот самый Пак с помощью волшебных чар Дуба, Ясеня и Терна дал ребятам власть

И видеть, и слышать все то, что ушло, —

Пусть много веков с той поры протекло.

Время от времени в усадьбе, в лесу и в поле они начали встречаться и беседовать с разными интересными людьми, которых вызывал к ним Пак. Один из них был нормандским рыцарем-завоевателем, другой – центурионом римской армии, еще один – строителем и художником эпохи Генриха Седьмого, и так далее, и тому подобное, как описано в моей книге «Пак с Волшебных холмов».

На следующий год ребята снова встретились с Паком, и хотя они сделались намного старше, значительно умней и оставили детскую привычку бегать босиком, Пак не забыл старой дружбы и познакомил их еще со многими персонажами минувших дней.

Он остался верен своему обычаю стирать у них из памяти все, что они узнали во время их общих прогулок и бесед, но в остальном ни во что не вмешивался, так что Дан и Уна могли свободно беседовать в саду и в парке с самыми необыкновенными личностями.

В историях, которые вы прочтете, я и собираюсь рассказать об этих встречах.

ЗАКЛИНАНИЕ

Возьми в ладонь земли родной —

Английский честный перегной —

И тихо помолись за всех,

Кто в землю лег, – не только тех,

Кто память долгую сердец

Стяжал как царь или мудрец, —

За всех, кто умер и забыт

И вместе с пращурами спит;

Прижми их прах к своей груди,

Жар лихорадки остуди!

Пусть эта горсть земли родной

Утешит скорбь души больной,

Пусть от нее навек пройдет

Горячка мыслей и забот

И стихнет тщетная борьба

С судьбою смертного раба, —

Чтоб ты постигнул наконец,

Как добр и милостив Творец.

Проснись весною до зари

И первоцветов собери,

Не позабудь в июньский день

О розах, прячущихся в тень.

Левкой осенний во дворе,

Вьюнок в холодном декабре:

Они – орудья волшебства

От Пасхи и до Рождества.

Твоя подмога в трудный час,

Лекарство лучшее для глаз.

Доверься им и успокой

Взгляд, отуманенный тоской, —

И ты сокровище найдешь

В родных долинах – и поймешь,

Забыв про грустный календарь,

Что каждый из живущих – Царь!

Холодное железо

Когда Дан и Уна уговаривались пойти гулять до завтрака, им и в голову не приходило, что сегодня как раз утро Иванова дня. Они только хотели увидеть выдру, которая, как говорил Хобден, охотилась в ручье, а подкараулить ее можно было лишь на рассвете. Когда они на цыпочках выбрались из дома, было еще удивительно тихо, и только часы на церковной башне пробили пять раз. Дан сделал несколько шагов по усеянной росой лужайке и, взглянув под ноги, решительно сказал:

– Я думаю, ботинки стоит поберечь. Они, бедняжки, тут насквозь промокнут!

Этим летом детям уже не разрешали ходить босиком, как в прошлом году, но ботинки им мешали, поэтому, сняв и повесив их за связанные шнурки на шею, они весело пошлепали по мокрой траве, на которой так непривычно, не по-вечернему, тянулись длинные тени. Солнце поднялось и порядочно пригревало, но над ручьем еще висели последние клочки ночного тумана. Напав на цепочку выдриных следов, они пошли за ними вдоль берега между зарослями сорных трав и заболоченным лугом. Вскоре след свернул в сторону и сделался неотчетливым – словно полено волокли по траве. Он привел их на Лужайку Трех Коров, оттуда – через мельничную плотину к Кузне, потом – мимо хобденовского сада и, наконец, потерялся в папоротниках и мхах у подножия Волшебного холма. В чаще неподалеку послышались крики фазанов.

– Ничего не выйдет! – воскликнул Дан, тычась туда и сюда, как сбитая с толку борзая. – Роса уже высыхает, а Хобден говорит, что выдры запросто преодолевают много миль.

– Мы тоже преодолели много миль, – сказала Уна, обмахиваясь шляпой. – Как тихо! Сегодня будет настоящее пекло! – Она оглядела долину, где еще ни одна труба не начинала дымить.

– А Хобден-то уже поднялся! – Дан показал на открытую дверь домика у Кузни. – Как ты думаешь, что у него сегодня на завтрак?

– Один из этих, наверное. – Уна кивнула в сторону большого фазана, гордо шествовавшего к ручью. – Он говорит, что они недурны на вкус в любое время года.

В нескольких шагах от них откуда ни возьмись выскочил лис, испуганно тявкнул и бросился наутек.

– Ах, мистер Рейнольдс, мистер Рейнольдс,[1] – произнес Дан, явно подражая Хобдену. – Если бы я только знал, что кроется в твоей хитрой голове, каким бы я был мудрецом!

– Знаешь, – прошептала Уна, – бывает такое странное чувство, как будто это все уже с тобой было. Когда ты сказал «мистер Рейнольдс», я вдруг почувствовала…

– Не объясняй! Я почувствовал то же самое. Они переглянулись и разом умолкли…

– Погоди! – снова начал Дан. – Я, кажется, начинаю соображать. Это связано с лисицей… То, что случилось прошлым летом… Нет, не могу вспомнить!

– Минуточку! – воскликнула Уна, пританцовывая от волнения. – Это было перед тем, как мы встретили лисицу в прошлом году… Холмы! Волшебные холмы – пьеса, которую мы играли, – ну же, ну!..

– Вспомнил! – крикнул Дан. – Ясно как день! Это был Пак – Пак с Волшебных холмов!

– Ну конечно! – радостно подхватила Уна. – И сегодня снова Иванов день!

Молодой папоротник на пригорке зашевелился, и оттуда вышел Пак – собственной персоной, с зеленой камышинкой в руке.

– Доброе утро, волшебное утро! Какая приятная встреча! Они пожали друг другу руки, и тотчас же пошли вопросы-расспросы.

– Вы перезимовали недурно, – подытожил наконец Пак, осмотрев ребят с ног до головы. – Вроде ничего такого худого с вами не приключилось.

– Нас заставляют носить ботинки, – пожаловался Дан. – Гляди, у меня ноги совсем не загорели. А пальцы как жмет, знаешь?

– М-да… без ботинок, конечно, другое дело. – Пак повертел своей загорелой, кривой, волосатой ногой и ловко сорвал одуванчик, зажав его между большим и указательным пальцами.

– Я тоже так умел прошлым летом, – сказал Дан и попробовал повторить, но у него не получилось. – И в ботинках совершенно невозможно лазить по деревьям, – добавил он с досадой.

– Какая-то польза от них должна быть, раз люди их носят, – глубокомысленно заметил Пак. – Пойдем в ту сторону?

Они не спеша двинулись к полевым воротам на другом конце покатого луга. Там они помедлили, точь-в-точь как коровы, согревая спины на солнышке и прислушиваясь к жужжанию комаров в лесу.

– В «Липках» уже проснулись, – сказала Уна, подтягиваясь и цепляясь подбородком за верхнюю жердь ворот. – Видите, печку затопили?

– Сегодня четверг, не так ли? – Пак повернулся и поглядел на дымок, вьющийся над крышей старого фермерского дома. – По четвергам миссис Винси печет хлеб. В такую погоду булки должны получиться пышными. – Он зевнул, да так заразительно, что ребята тоже зевнули.

Кусты рядом с ними зашуршали, задрожали и задергались – как будто маленькие стайки неведомых существ пробирались через заросли.

– Кто это там? Правда, похоже, будто… Народ С Холмов? – осторожно спросила Уна.

– Это всего лишь мелкие птахи и зверьки, спешащие забраться поглубже в лес от непрошеных гостей, – отвечал Пак уверенно, как опытный лесник.

– Да, конечно. Я только хотела сказать, по звуку можно было подумать…

– Насколько я помню, от Народа С Холмов было куда больше шуму. Они устраивались на дневной отдых точь-в-точь, как мелкие птахи устраиваются на ночь. Но, боги мои! как они были заносчивы и горды в те времена! В каких делах и событиях я принимал участие! – вы не поверите.

– Я уверен, что это жутко интересно! – вскричал Дан. – Особенно после того, что ты рассказал нам прошлым летом!

– Но заставлял все забыть, едва лишь мы расставались, – добавила Уна.

Пак рассмеялся и покачал головой:

– И в этом году вы услышите кое-что. Недаром я дал вам во владение Старую Англию и избавил от Страха и Сомнений. Только в промежутках между рассказами я уж сам покараулю ваши воспоминания, как старый Билли Трот караулил по ночам свои удочки: чуть что – смотает да спрячет. Согласны? – И он плутовато подмигнул.

– А что нам остается? – засмеялась Уна. – Мы-то ведь не умеем колдовать! – Она скрестила руки на груди и прислонилась к воротам. – А в самом деле, ты мог бы меня заколдовать? Например, превратить в выдру?

– Сейчас не мог бы. Мешают башмаки, которые у тебя на шее.

– Я их сниму! – Связанные шнурками ботинки полетели в траву. Дан швырнул свои туда же. – А теперь?

– Теперь тем более не могу. Ты же мне доверилась. Когда верят по-настоящему, волшебство ни к чему. – Пак широко улыбнулся.

– Но при чем тут башмаки? – спросила Уна, устраиваясь на верхней перекладине ворот.

– В них есть Холодное Железо, – объяснил Пак, усевшись рядом с ней. – Гвозди в подметках. В том-то и дело.

– Ну и что?

– Да разве ты сама не чувствуешь? Тебе ведь не хочется снова бегать весь день босиком, как прошлым летом? Если честно?

– Иногда хочется… Но, конечно, не весь день. Я же уже большая, – вздохнула Уна.

– А помнишь, – вмешался Дан, – ты говорил нам год назад – ну, тогда, после представления на Длинном Скате, – будто не боишься Холодного Железа?

– Я и не боюсь. Но Спящие Под Крышей – так Народ с Холмов называет людей – те подвластны Холодному Железу. Оно окружает их с самого рождения: железо ведь есть в каждом доме. Всякий день они держат его в руках, и судьба их так или иначе зависит от Холодного Железа. Так повелось с незапамятных времен, и тут уж ничего не поделаешь.

– Как это? Я что-то не совсем понял, – признался Дан.

– Это долгая история.

– До завтрака еще полно времени! – заверил его Дан и вытащил из кармана большущий ломоть хлеба. – Мы, когда уходили, на всякий случай пошарили в кладовке.

Уна тоже достала горбушку, и оба они поделились с Паком.

– Из «Липок»? – спросил он, вонзая крепкие зубы в поджаристую корочку. – Узнаю выпечку тетушки Винси.

Ел он точь-в-точь как старый Хобден: откусывал боковыми зубами, жевал не спеша и не ронял ни крошки. Солнце вспыхивало в оконных стеклах старого фермерского дома, и безоблачное небо над долиной медленно наливалось жаром.

– Что до Холодного Железа… – обратился наконец Пак к ерзавшим от нетерпения ребятам, – Спящие Под Крышей бывают порой так беспечны! Приколотят, например, подкову над крыльцом, а над задней дверью – забудут. А Народ С Холмов тут как тут. Проберутся в дом, отыщут младенца в зыбке – и…

– Знаю, знаю! – закричала Уна. – Украдут и оставят взамен маленького оборотня.

– Чепуха! – строго сказал Пак. – Все эти байки про оборотней придуманы людьми, чтобы оправдать их дурную заботу о детях. Не верь им! Была б моя воля, я привязал бы этих нерадивых к ободу телеги и гнал плетьми через три деревни!

– Но так теперь не делают, – заметила Уна.

– Что не делают? Не бьют плетьми или не оставляют детей без присмотра? Некоторые люди и некоторые поля совсем не меняются. Но Народ С Холмов никогда не подменивал детей. Бывало, что войдут на цыпочках, пошепчут, повьются вокруг колыбельки, у печки – чуток поколдуют или волшебный стишок набубнят, набормочут – вроде как чайник поет на плите, но когда ребенок начнет подрастать, ум его повёрнут уже совсем не так, как у его сверстников и товарищей. Хорошего в этом мало. Я, например, не позволял проделывать такие штуки в здешних местах. Так и заявил сэру Гийону.

– Кто это – сэр Гийон? – спросил Дан. Пак воззрился на него в немом изумлении.

– Неужели не знаете? Сэр Гийон из Бордо, наследник короля Оберона. Некогда отважный и славный рыцарь, он заблудился и пропал по дороге в Вавилон. Это было очень давно. Слышали песню «До Вавилона много миль»?

– Конечно, – смутившись, ответил Дан.

– Так вот, сэр Гийон был молод, когда эту песню только начали петь. Но вернемся к проделкам с младенцами в люльках. Я говорил сэру Гийону на этой самой поляне: «Если тебе охота возиться с Теми, Кто Из Плоти И Крови, – а я вижу, что это твое сокровенное желание, – то почему бы тебе не приобрести человеческого младенца честно, в открытую, и не воспитать его возле себя, подальше от Холодного Железа? Тогда, вернув его обратно в мир, ты мог бы обеспечить ему блестящее будущее».

«Слишком много хлопот, – отвечал мне сэр Гийон. – Дело это почти невыполнимое. Во-первых, младенца надо взять так, чтобы не причинить зла ни ему самому, ни матери, ни отцу. Во-вторых, он должен быть рожден подальше от Холодного Железа – в таком доме, где Железа никогда не водилось, и в-третьих, во все дни, пока он не вырастет, его надо оберегать от Холодного Железа. Трудное это дело», – и сэр Гийон отъехал от меня в глубоком раздумье.

Случилось так, что на той же неделе, в день Одина (так в старину называлась среда), был я на базаре в Льюисе, где продавали рабов, – вот как сейчас продают свиней на рынке в Робертсбридже. Только у свиней кольца в носу, а у рабов – на шее.

– Кольца? – переспросил Дан.

– Ну да, железные, в четыре пальца шириной и в палец толщиной, вроде тех, что бросают в цель на ярмарках, только с особым замком. Такие ошейники для рабов когда-то изготовляли и в здешней кузне, а потом укладывали в ящики с дубовыми опилками и отправляли для продажи во все концы Старой Англии. Спрос на них был большой! Да, так вот, на том базаре один местный фермер купил себе молодую рабыню с младенчиком на руках и завел перебранку с продавцом из-за ребенка: на что, мол, этакая обуза? Он, видите ли, хотел, чтобы новая работница помогла ему отогнать домой скотину.

– Сам он скотина! – воскликнула Уна, сердито стукнув голой пяткой по забору.

– А тут, – продолжал Пак, – девушка и говорит: «Это не мой младенец, его мать шла вместе с нами, да померла вчера на Грозовом холме».

«Ну, так пусть о нем позаботится церковь, – обрадовался фермер. – Отдадим его святым отцам, пусть вырастят из него славного монаха, а мы, с Божьей помощью, отправимся домой».

Дело шло к вечеру. И вот он берет малыша на руки, относит к церкви Святого Панкратия и кладет у входа – прямо на холодные ступени. Тут я тихонько подошел сзади и, когда он нагнулся, дохнул этому малому в затылок. Говорят, что с того дня он все мерз и не мог согреться даже у жаркого очага. Еще бы!.. Короче говоря, подхватил я ребеночка и помчался восвояси быстрей, чем летучая мышь к себе на колокольню.

Ранним утром в четверг, в день Тора, – вот таким же утром, как нынче, – пришел я по первой росе прямехонько сюда и опустил младенца на траву перед Холмом. Народ, конечно, высыпал мне навстречу.

«Так ты все-таки раздобыл его?» – спрашивает меня сэр Гийон, уставившись на малыша совсем как простой смертный.

«Да, – говорю, – и теперь самое время раздобыть ему поесть».

Младенец и впрямь вопил во все горло, требуя завтрака. Когда женщины унесли его кормить, сэр Гийон повернулся ко мне и снова спросил:

«Откуда он родом?»

«Понятия не имею. Может быть, месяц небесный и утренняя звезда ведают о том. Насколько я мог разобрать при лунном свете, на нем нет ни метки, ни родимого знака. Но ручаюсь, что родился он вдали от Холодного Железа, потому что родился он на Грозовом холме. И забрал я его, не причинив никому никакого зла, ибо он сын рабыни и мать его умерла.

«Тем лучше, Робин, тем лучше! – воскликнул сэр Гийон. – Тем дольше ему не захочется уходить от нас. О, мы обеспечим ему блестящее будущее – и через него станем влиять на Спящих Под Крышей, как нам всегда хотелось».

Но тут подошла супруга сэра Гийона и увела его внутрь холма: поглядеть, что за удивительный ребенок им достался.

– А кто была его супруга? – спросил Дан.

– Леди Эсклермонд. Она тоже была когда-то женщиной из плоти и крови, пока не последовала за сэром Гийоном «за овраг» – как у нас говорят. Ну, меня-то младенцами не удивишь, так что я остался снаружи. И вот, слышу, в Кузне, вон там – Пак показал на домик Хобдена, – загремел молот. Для работников было еще слишком рано, но я вдруг подумал: сегодня четверг, день Тора. Тут потянуло ветром с северо-востока, древние дубы зашумели, заволновались, как когда-то, и я подкрался поближе – посмотреть, что там такое.

– И что же ты увидел?

– Кузнеца, который ковал Холодное Железо. Он стоял ко мне спиной. Когда он закончил, то взвесил готовую вещь на ладони, размахнулся и зашвырнул ее далеко через долину. Я видел, как она блеснула на солнце, но не успел заметить, куда она упала. Неважно! Я-то знал: рано или поздно ее найдут.

– Откуда ты знал? – удивился Дан.

– Я узнал кузнеца, – сказал Пак, понизив голос.

– Это был Виланд?[2] – спросила Уна.

– В том-то и дело, что нет. С Виландом мы бы нашли, о чем потолковать. Но это был не он, нет… – Палец Пака прочертил в воздухе странный знак, вроде полумесяца. – Затаившись в траве, я следил, как былинки колышутся у меня перед носом, пока ветер не стих и кузнец не исчез, забрав свой молот.

– Так это был Тор? – прошептала Уна.

– Кто же еще? Это был день Тора. – Пак снова начертил в воздухе тот самый знак. – Я не стал ничего рассказывать сэру Гийону и его госпоже. Уж если накликал беду, не стоит делиться с соседом. К тому же я ведь мог и ошибиться. Может быть, он взялся за молот от скуки, хоть это на него и не похоже. Может, просто выбросил ненужную железяку. Как знать! В общем, я помалкивал, радуясь вместе со всеми на нашего малыша. Это был чудесный ребенок, и Народ С Холмов так его полюбил! – они бы мне все равно не поверили.

Ко мне малыш привязался сразу. Как только он научился ходить, мы с ним обошли весь этот Холм. Хорошо ему ковылялось по густой траве и мягко падалось. Он всегда знал, когда наверху занимается день, и сразу же начинал возиться и стучаться под Холмом, точно матерый кролик в норе, повторяя: «Откой! откой!», пока кто-нибудь, кто знал заклинание, не выпускал его наружу. И тут уж он пускался искать меня по всем закоулкам, только и слышно бывало: «Робин! Где ты?»

– Вот лапочка! – засмеялась Уна. – Как бы я хотела на него посмотреть!

– Мальчишка был хоть куда! А когда пришло ему время учиться волшебству – заклинаниям и так далее, – помню, как он сиживал вечерами на склоне холма, повторяя слово за словом нужный стишок и порой пробуя его силу на каком-нибудь прохожем. И когда птицы опускались рядом или дерево склоняло перед ним свои ветки, он, бывало, кричал: «Робин! Гляди – вышло!» – и снова шиворот-навыворот лопотал слова заклинания, а у меня не хватало духу объяснить ему, что это не чары подействовали, а лишь любовь к нему и птиц, и деревьев, и всех обитателей Холма. Когда он стал поуверенней говорить и научился произносить заклинания без запинки, как мы, его все больше стало тянуть в мир. Особенно его интересовали люди, ведь он и сам был из плоти и крови.

Видя, что он может запросто шнырять между людьми, живущими под крышей, вблизи Холодного Железа, я стал брать его с собой в ночные вылазки, чтобы он мог получше изучить людей, но при этом следил, чтобы он ненароком не коснулся чего-нибудь железного. Это было не так трудно, как кажется, ведь в домах помимо Холодного Железа есть множество других вещей, привлекательных для мальчишки. Бедовый был парень! Не забуду, как я его взял с собой в «Липки» – в первый раз ему случилось побывать под крышей дома. Теплый дождь накрапывал снаружи. От запаха деревенских свеч и висящих под стропилами копченых окороков – да еще в тот вечер набивали перину – у него помутилось в голове. Не успел я его остановить – мы прятались в пекарне, – как он полыхнул таким шутейным огнем, со сполохами и гуденьем, что люди, визжа, выскочили в сад, а одна девочка впотьмах опрокинула улей, и пчелы – он-то никак не думал, что они на такое способны, – искусали беднягу так, что он вернулся домой с лицом, распухшим, как картошка.

Сэр Гийон и леди Эсклермонд пришли в ужас. Уж как они ругали бедного Робина – мол, мне нельзя больше доверять ребенка и все такое прочее. Только Мальчик на эти слова обращал не больше внимания, чем на пчелиные укусы. Наши вылазки продолжались. Каждую ночь, как только темнело, я высвистывал его в зарослях папоротника, и мы уносились куролесить между Спящими Под Крышей до самой зари. Он задавал мне уйму вопросов, а я отвечал, как умел. Пока мы снова не попали в переделку! – Пак поерзал немного на воротах, отчего перекладина закачалась и заскрипела.

В Брайтлинге мы наткнулись на одного мерзавца, который дубасил во дворе свою жену. Я как раз собирался перекувырнуть его носом через колоду, как мой Мальчик спрыгнул с изгороди и бросился на защиту. Жена, конечно, тут же приняла сторону мужа, и, пока тот колотил Мальчика, она пустила в ход свои ногти. Мне пришлось исполнить огненный танец на грядке с капустой, сверкая, как Брайтлингский маяк, чтобы они испугались и убежали в дом. Зелено-золотой костюм Мальчика был разодран в клочья, ему досталось не меньше двадцати синяков от палки, да вдобавок все лицо было расцарапано в кровь. В общем, выглядел он как гуляка из Робертсбриджа в понедельник утром.

«Робин, – говорил он мне, пока я пытался счистить с него грязь пучком травы, – я что-то не понимаю Спящих Под Крышей. Я хотел защитить эту женщину, и вот что я получил за это, Робин!»

«Чего же еще можно было ожидать? – возразил я. – Как раз был случай применить одно из твоих заклинаний – вместо того, чтобы бросаться на человека втрое тяжелее тебя».

«Я не подумал, – сознался он. – Но один раз я его здорово треснул по башке – лучше всякого заклинания. Видел?»

«У тебя из носа каплет. Не утирай кровь рукавом, ради бога, – возьми подорожник». Я хорошо представлял себе, что скажет леди Эсклермонд.

Но ему было все равно. Он был счастлив, как цыган, укравший коня. Грудь его золотой курточки, в пятнах крови и приставших травинках, выглядела как древний алтарь после жертвоприношения.

Конечно, Народ С Холмов во всем обвинил меня. Мальчик, по их мнению, ни в чем не мог быть виноват.

«Вы же сами хотели, чтобы он жил между людьми и влиял на них, когда придет время, – оправдывался я. – И вот, когда он делает первые попытки, вы сразу начинаете бранить меня. Я-то тут при чем? Это его собственная природа толкает его к людям».

«Мы не желаем, чтобы его первые шаги были в этом роде, – заявила леди Эсклермонд. – Мы готовили ему блестящее будущее – а не эти ночные проделки, прыжки через забор и прочие цыганские штучки».

«Я не виню тебя, Робин, – добавил сэр Гийон, – но и я считаю, что ты мог бы получше смотреть за Мальчиком».

«Шестнадцать лет я берег его от Холодного Железа, – отвечал я. – Вы знаете не хуже меня, что, как только он в первый раз коснется Холодного Железа, он навсегда обретет свою судьбу, какое бы будущее вы ему ни прочили. Чего-нибудь да стоят мои заботы».

Сэр Гийон, будучи мужчиной, был уже готов согласиться, что я прав, но леди Эсклермонд с истинно материнским жаром сумела его переубедить.

«Мы тебе очень благодарны, – сказал сэр Гийон, – но в последнее время, как нам кажется, ты слишком много гуляешь с ним на Холме и вокруг».

«Что сказано, то сказано, – ответил я. – И все же я надеюсь, что вы передумаете».

Я не привык отчитываться перед кем-либо на моем собственном Холме и никогда бы не потерпел этого, если бы не любовь к нашему Мальчику.

«Об этом не может быть и речи! – воскликнула леди Эсклермонд. – Пока он здесь, со мной, ему ничего не грозит. А ты его доведешь до беды!»

«Ах, вот как! – возмутился я. – Так слушайте же! Клянусь Ясенем, Дубом и Терном, и молотом Тора вдобавок (тут Пак снова прочертил в воздухе таинственную двойную дугу), что пока Мальчик не обретет свою судьбу, какова бы она ни была, вы можете на меня не рассчитывать».

Сказал – и умчался от них быстрей, чем дымок улетает от вспыхнувшего фитилька свечи. Сколько они ни звали меня, все было напрасно. Хотя я и не давал им слова совсем забыть о Мальчике – и я приглядывал за ним внимательно, очень внимательно!

Когда он убедился, что я пропал (не по своей воле!), ему пришлось больше прислушиваться к тому, что говорили опекуны. Их поцелуи и слезы в конце концов прошибли его, убедили, что он был раньше несправедлив и неблагодарен. А там начались новые праздники, игры и всякое волшебство – лишь бы отвлечь его мысли от Спящих Под Крышей. Бедный мой дружок! Как часто он звал меня, а я не мог ни ответить, ни даже подать знак, что нахожусь рядом!

– Совсем не мог ответить? – поразилась Уна. – Наверное, Мальчик был очень одинок…

– Конечно, не мог, – подтвердил Дан, о чем-то глубоко задумавшийся. – Разве ты не поклялся в этом молотом самого Тора?

– Молотом Тора! – гулко и протяжно откликнулся Пак, и тут же продолжал обыкновенным голосом: – Конечно, не видя меня, Мальчик чувствовал себя очень одиноко. Он начал изучать науки и премудрости (у него были хорошие учителя), но я видел, как часто он подымал взгляд от книг, чтобы вглядеться в мир Спящих Под Крышей. Он учился складывать песни (и тут учителя у него были хорошие), но пел эти песни спиною к Холму, лицом к людям. Уж я-то знаю. Я сидел и печалился вместе с ним – совсем рядом, на расстоянии кроличьего прыжка. Потом ему пришло время изучать Высшую, Среднюю и Низшую магию. Он обещал леди Эсклермонд, что не будет приближаться к Спящим Под Крышей, так что ему приходилось развлекаться тенями и картинами.

– Какими картинами? – переспросил Дан.

– Это очень легкое волшебство – скорее баловство, чем волшебство. Я вам как-нибудь покажу. Главное, что оно совершенно безвредно – разве напугает каких-нибудь забулдыг, возвращающихся из таверны. Но я чувствовал, что дело этим не кончится, и следил за ним неотступно. Чудный был парень – второго такого не найти! Помню, как он гулял вместе с сэром Гийоном и леди Эсклермонд, которым приходилось обходить то борозду, где оставило след Холодное Железо, то кучу шлака с забытым в ней совком или лопатой, а ему так хотелось отправиться прямиком к Живущим Под Крышей – его туда как магнитом тянуло… Славный парень! Ему готовили блестящее будущее, но никак не решались отпустить его одного в мир. Не раз я слышал, как они предупреждали его об опасностях, да беда в том, что сами они не желали слушать предупреждений. И случилось то, что должно было случиться.

В одну из душных ночей я видел, как Мальчик спустился с Холма, окутанный каким-то тревожным свечением. Зарницы вспыхивали в небе, и тени, трепеща, пробегали по долине. Ближние перелески и кусты огласились лаем борзых свор, а лесные просеки заполнились рыцарями, едущими верхом сквозь молочные копны тумана, – все это, конечно, было создано его собственным волшебством. А над долиной в лунном свете лепились и громоздились призрачные замки, и девушки махали руками из окон, но замки вдруг превращались в ревущие водопады, и вся картина затмевалась мраком его тоскующего молодого сердца. Конечно, меня не смущали эти детские фантазии – меня бы и магия Мерлина не испугала. Но я горевал вместе с моим Мальчиком – я шел за ним сквозь смерчи и вспышки призрачных огней и томился его тоскою… Он метался взад-вперед, словно бычок на незнакомом лугу, – то совсем один, то окруженный призрачными псами, а то во главе отряда рыцарей несся на крылатом коне на помощь плененным призрачным девам! Не думал я, что ему под силу такое колдовство, но так бывает с мальчиками, когда они незаметно вырастают.

В час, когда сова во второй раз возвращается с добычей в гнездо, я увидел сэра Гийона с его госпожой, спускающихся на лошадях с Волшебного холма. Они были довольны успехами Мальчика – вся долина сверкала от его колдовства – и обсуждали, какое блестящее будущее его ждет, когда они наконец отпустят его жить к людям. Сэр Гийон представлял его великим королем, а его супруга – замечательным мудрецом, прославленным своими знаниями и добротой.

И вдруг мы увидели, как вспышки его тревог, бегущие по облакам, вдруг померкли, словно упершись в какую-то преграду, и лай его призрачных псов внезапно умолк.

«Это Колдовство борется с другим Колдовством, – воскликнула леди Эсклермонд, натягивая поводья. – Кто же там противостоит ему?»

Я промолчал, ибо считал, что это не мое дело – возвещать о приходах и уходах Аса Тора.

– Но откуда ты знал? – спросила Уна.

– Потянуло ветром с северо-запада, пронизывающим и знобким, и, как в прошлый раз, затрепетали ветки дуба. Призрачный огонь взметнулся вверх – одним изогнутым лепестком пламени – и умчался бесследно, будто задули свечу. Град, как из ведра, посыпался с неба. Мы слышали, как Мальчик бредет по Длинному Скату – там, где я вас впервые встретил.

«Сюда, сюда!» – вскрикнула леди Эсклермонд, простирая руки в темноту.

Он медленно брел вверх – и вдруг споткнулся обо что-то там, на тропе. Конечно, он был лишь обыкновенным смертным.

«Что это такое?» – удивился он.

«Погоди, не трогай, малыш! Берегись Холодного Железа!» – воскликнул сэр Гийон, и оба они стремглав поскакали вниз, крича на ходу.

Я не отставал от них, и все-таки мы опоздали. Мальчик, видно, тронул Холодное Железо, потому что волшебные кони вдруг резко остановились и с храпом встали на дыбы.

И тогда я рассудил, что время явиться перед ними в своем собственном обличье.

«Как бы там ни было, он поднял его. Наше дело теперь – узнать, что это такое, ибо в этой вещи заключена его судьба».

«Сюда, Робин! – позвал мальчуган, едва услышав мой голос. – Что это я такое нашел, не понимаю».

«Погляди получше, – откликнулся я. – Может быть, оно твердое и холодное, с драгоценными камнями наверху? Тогда это королевский скипетр».

«Ничуть не похоже», – сказал он, сгорбившись и ощупывая железный предмет. Было слышно, как что-то лязгнуло в темноте.

«Может быть, у него есть рукоять и две острые кромки? – спросил я. – Тогда это рыцарский меч».

«Ничего такого нет, – отвечал он. – Это не нож и не подкова, не плуг и не крюк, и я не видел ничего подобного у людей». Он присел на корточки, возясь со своей находкой.

«Что бы это ни было, ты догадываешься, кто его потерял, Робин, – сказал мне сэр Гийон. – Иначе бы ты не стал задавать эти вопросы. Скажи же нам, если сам знаешь».

«Можем ли мы помешать воле Кузнеца, который выковал эту вещь и оставил там, где оставил?» – прошептал я и тихо поведал сэру Гийону то, чему был свидетелем у Кузни в день Тора, в тот самый день, когда я принес младенца на Волшебный холм.

«Увы, прощайте, мечты! – молвил сэр Гийон. – Это не скипетр, не меч и не плуг. Но, может быть, это мудрая книга в тяжелом переплете с железными застежками? Может быть, в ней блестящее будущее для нашего Мальчика?»

Но мы-то знали, что только утешаем сами себя. И леди Эсклермонд лучше всех почувствовала это своим женским сердцем.

«Тур айе! Во имя Тора! – воскликнул Мальчик. – Оно круглое, без концов – это Холодное Железо, в четыре пальца шириной и в палец толщиной, и на нем что-то написано».

«Прочти, если можешь разобрать», – крикнул я. К тому времени тучи рассеялись, и сова снова вылетела из леса на добычу.

Ответ не замедлил. Это были руны, написанные на железе, и звучали они так:

Исполнится судьба,

Известная немногим,

Когда ребенок встретит

Холодное Железо.

Он теперь стоял, выпрямившись в лунном свете, наш Мальчик, и на шее у него блестел тяжелый железный ошейник раба.

«Вот оно как!» – прошептал я. Впрочем, он еще не защелкнул замок.

«Какую это означает судьбу? – спросил сэр Гийон. – Ты имеешь дело с людьми и ходишь под Холодным Железом. Растолкуй же нам, научи, как быть».

«Растолковать я могу, а научить – нет, – отвечал я. – Значение этого Кольца в том, что носящий его отныне и навек должен жить среди Спящих Под Крышей, повиноваться им и делать, что прикажут. Никогда ему не стать господином даже над собой, не говоря уже о других людях. Он будет отдавать вдвое больше, чем получает, и получать вдвое меньше, чем отдает, до последнего своего дыхания; и когда перед смертью он сложит с себя ношу, окажется, что все его труды ушли впустую».

«О злой, жестокосердный Тор! – воскликнула леди Эсклермонд. – Но взгляните! взгляните! Застежка еще не застегнута! Он еще может снять кольцо. Он еще может к нам вернуться. Слышишь, мой Мальчик?» – Она приблизилась к нему так близко, как только смела, но ей было невозможно коснуться Холодного Железа. Мальчик и впрямь еще мог снять свой ошейник. Он поднял руки к горлу, как бы ощупывая кольцо, и тут замок щелкнул и встал на место.

«Так получилось», – виновато улыбнулся он.

«Иначе и не могло получиться, – подтвердил я. – Но утро уже близко, и если вы хотите прощаться, прощайтесь не откладывая, ибо после восхода солнца Холодное Железо станет его господином».

Они сели рядом – все втроем – и так, заливаясь слезами, прощались друг с другом до самого восхода. Славный был мальчик – другого такого уж не найти.

Когда настало утро, Холодное Железо сделалось господином его судьбы, и он ушел работать к Спящим Под Крышей. Вскоре он повстречал девушку себе по сердцу, они поженились и нарожали, как говорится, кучу детей. Может быть, этим летом и вы встретитесь с кем-нибудь из их потомства».

«Господи! – вздохнула Уна. – А что делала бедная леди Эсклермонд?»

«Что можно поделать, если сам Ас Тор положил Холодное Железо на тропу юноши? Они с сэром Гийоном утешались мыслью, что успели многому научить своего Мальчика и он все-таки сможет влиять на Спящих Под Крышей. Он и впрямь был славный мальчик! Но не пора ли завтракать? Пожалуй, я немного пройдусь с вами».

Они дошли до сухой, прогретой солнцем лужайки, заросшей папоротником, когда Дан вдруг толкнул в бок Уну, и она, остановившись, быстро натянула на ногу один ботинок.

– Эй, Пак! – с вызовом сказала она. – Тут нет вокруг ни Дуба, ни Ясеня, ни Терна, и вдобавок, – она встала на одну ногу, – смотри! Я стою на Холодном Железе. Что ты будешь делать, если мы не уйдем отсюда? – Дан тоже влез в один ботинок, ухватясь за руку сестры, чтобы крепче стоять на одной ноге.

– Что-что? Вот оно, человеческое нахальство! – Пак обошел их вокруг, разглядывая ребят с явным удовольствием. – Вы и впрямь думаете, что я не могу обойтись без горсточки сухих листьев? Вот что значит избавиться от Страха и Сомнений! Ну, сейчас я вам покажу!

…………………………………………………………………

Через минуту они влетели как угорелые в домик Хобдена, крича, что набрели в папоротниках на гнездо диких ос, и требуя, чтобы сторож скорее отправился с ними и выкурил этих опасных ос.

Хобден, который как раз закусывал холодным жареным фазаном (его неизменный скромный завтрак), только махнул рукой:

– Чепуха! Еще не время для осиных гнезд. Да и не стану я копать на Волшебном холме ни за какие деньги. Э, да вы занозили ногу, мисс Уна! Сядьте и наденьте второй башмак. Вы уже большая, негоже вам шастать босиком на голодный желудок. Отведайте-ка моего цыпленка.

ХОЛОДНОЕ ЖЕЛЕЗО

Серебро – служанкам, золото – для дам,

Медь и бронза – для работы добрым мастерам.

«Так-то так, – сказал Барон, облачась в доспех, —

Но холодное железо одолеет всех».

И восстал он с войском против Короля:

Осадил высокий замок, сдать его веля.

Но пушкарь на башне молвил: «Ну уж нет!

Смертоносное железо – вот вам наш ответ».

Полетели ядра с неприступных стен,

Многих тут поубивало, многих взяли в плен.

Сам Барон в темнице, без людей своих:

Так холодное железо одолело их.

«На тебя, – сказал Король, – зла я не держу:

Я верну тебе твой меч – и освобожу».

«О, не смейся надо мной! – отвечал барон. —

Я железом, не тобою, нынче побежден.

Для глупца и труса – слезы и мольбы,

А для непокорных – прочные столбы.

Ты всего меня лишил – так и жизнь возьми!

Лишь холодное железо властно над людьми».

«Позабудь, – сказал Король, – нынешний мятеж.

Вот тебе вино и хлеб: пей со мной и ешь.

Пей во имя Девы и навек пойми,

Как железо стало силой меж людьми».

И своей рукою хлеб Он преломил,

И питье и яства сам благословил.

«Видишь на руках моих язвы от гвоздей?

Вот как вышло, что железо в мире всех сильней.

Страждущим страданье, стойкость мудрецам,

И бальзам на раны – всем истерзанным сердцам.

Я простил твою вину, искупил твой грех:

Ведь холодное железо впрямь сильнее всех.

Сильному – корона, удалому – трон,

Власть даруется тому, кто властвовать рожден».

На колени пал Барон и вскричал: «О да!

Но холодное железо верх возьмет всегда.

В крест забитое железо верх возьмет всегда».

Глориана

ДВА БРАТА

Бесстрашие и Честь,

Где вы теперь – Бог весть!

В мрак легендарный, недоступный взору,

Без вести и следа

Ушли вы навсегда

Навстречу верной смерти и позору.

Кругом цвела весна,

Но, не испив вина

Из доверху налитой хмелем чаши,

Покинули вы пир,

Едва призвал кумир

На свой алтарь сердца и жизни ваши!

И вы на край земли

С собою унесли

Награду, что дороже всей Вселенной.

Что значат смерть и страх

Тому, на чьих устах

Жив поцелуй Бельфебы несравненной!

«Ивнячок», небольшой огороженный лесок, где хранились шесты для хмеля, составленные вместе наподобие индейских вигвамов, отдали Дану и Уне в полное их владение, когда они были совсем маленькими. Сделавшись постарше, они еще ревнивей стали охранять свое исключительное право на это маленькое Королевство. Садовник Филлипс, прежде чем взять из Ивнячка жердочку для бобов, непременно спрашивался у Дана с Уной, старый Хобден не мог поставить там капкан на кролика без разрешения (которое возобновлялось каждую весну). Это было так же немыслимо, как сорвать с большой ивы объявление, написанное тушью на куске коленкора:

«Взрослым без сопровождения детей вход в Королевство запрещен».

Вообразите теперь их возмущение, когда однажды, прохладным июльским утром, отправившись печь картошку, они еще издалека заметили в Ивнячке чью-то движущуюся фигуру. Перемахнув через ворота и растеряв при этом половину картофелин, они едва нагнулись их подобрать, как вдруг из вигвама вышел – кто бы вы думали? – Пак собственной персоной.

– Так это ты? – обрадовалась Уна. – А мы подумали, кто-то из людей.

– То-то вы помчались сломя голову, – усмехнулся Пак.

– Это ведь наше личное владение! Хотя тебе, конечно, мы всегда рады.

– Потому я и пришел. Некая дама желает поговорить с вами.

– О чем? – осторожно спросил Дан.

– Да так… о королевствах и тому подобных вещах. Она кое-что в этом смыслит.

Только сейчас они заметили стоявшую у ограды даму в очень длинном темном одеянии, из-под которого выглядывали туфли на высоких красных каблуках. Ее лицо было наполовину скрыто черной шелковой маской – вроде мотоциклетного шлема, только без стекол. Впрочем, меньше всего она походила на мотоциклистку. Пак подвел к ней детей и чинно поклонился. Уна сделала свой лучший книксен, какой только могла припомнить по урокам танца. Дама ответила ей изысканно-церемонным, глубоким реверансом, всколыхнувшим волнами ее роскошное платье.

– Поскольку, судя по всему, вы являетесь владычицей этого Королевства, мне остается лишь признать ваши права, сударыня. – И, повернувшись к уставившемуся на нее Дану, резко спросила: – Что с тобой, дружок, ты чем-то удивлен?

– Я просто думал, как чудесно у вас получился этот реверанс.

Дама громко и пронзительно рассмеялась.

– Да ты прирожденный царедворец! – заметила она. – Скажи-ка, девочка… или, вернее, скажите, ваше величество, что вы знаете о танцах?

– Меня учили немного танцевать, но, по правде говоря, я ничему не выучилась.

– Этому стоит учиться! – воскликнула дама, шагнув вперед с таким видом, будто собиралась сию минуту приступить к уроку. – Женщине, когда она совсем одна среди мужчин или среди врагов, это дает время обдумать, как ей победить – или проиграть. Пока мужчины развлекаются, женщины должны действовать. Хей-хо! – Она присела на пригорке, зорко осматриваясь по сторонам.

Старый Мидденборо, пони, которого запрягали в травокосилку, пересек лужайку и свесил свою печальную голову за ограду.

– Очень милое Королевство, – сказала дама. – Границы хорошо укреплены. Как ваше величество управляется с ним? Кто ваш министр?

Уна немного смутилась.

– Мы играем не так, – ответила она.

– Вы играете?! – Дама вскинула вверх руки и расхохоталась.

– Мы правим вместе, – объяснил Дан.

– И вы никогда не ссоритесь, юный Берли?

– Иногда. Но никому об этом не рассказываем. Дама понимающе кивнула:

– У меня нет своих детей, но я хорошо понимаю, что такое секрет, который должен остаться между королевой и ее первым министром. О да!.. Однако, нисколько не желая оскорбить ваше величество, замечу, что Королевство ваше довольно маленькое, следовательно, на него легко могут позариться другие… люди или звери. Вот, скажем, этот, – она указала на Мидденборо, – этот старый мерин с лицом испанского монаха – он не делает попыток проникнуть в ваши владения?

– Это невозможно. Хобден заделал все проломы в ограде, – отвечала Уна. – Но ему самому мы разрешаем охотиться на кроликов в Ивнячке.

Дама снова расхохоталась – громко и безудержно, как мужчина.

– Очень умно! Хобден ловит кроликов для себя и в то же время охраняет ваши рубежи. Какую прибыль ему приносит ловля кроликов?

– Мы про это не спрашиваем. Хобден наш старый друг.

– Что за чушь! – сердито воскликнула дама. И тут же рассмеялась: – Впрочем, это ваше собственное королевство. Знавала я одну девицу, у которой владения были немного побольше; и пока ее люди стерегли проломы в ограде, она тоже не задавала им лишних вопросов.

– А пробовала она выращивать цветы? – спросила Уна.

– Нет, только деревья – они долговечнее. Ее цветы рано увяли. – Дама склонила голову, опершись щекою на ладонь.

– За цветами нужно ухаживать. У нас тут они есть, хотите посмотреть? Я принесу! – Она нырнула в тень за вигвамом и вернулась с охапкой красных цветов. – Правда, красивые? Это виргинские левкои.

– Виргинские? – повторила дама, поднося цветы к нижнему краю своей маски.

– Да. Их привезли из Виргинии, из-за моря. Неужели ваша девушка никогда не сажала цветов?

– Никогда сама. Но ее люди обрыскали всю землю, собирая лучшие цветы для ее короны. Так они чтили ее.

– А она это заслужила? – поинтересовался Дан.

– Quien sabe? Кто знает? По крайней мере, пока ее подданные трудились в дальних краях, она трудилась здесь, в Англии, чтобы у них был надежный дом, куда можно вернуться.

– Как же ее звали?

– Глориана – Бельфеба – Елизавета Английская. – Она произнесла с особым выражением каждое из этих имен.

– Так вы говорите о королеве Бет?

Дама слегка повернула голову в сторону Дана:

– Это довольно небрежно сказано, юный Берли. Что ты можешь знать о ней?

– Ну, как сказать… я видел ее зелененькие туфельки в Брикуолл-Хаус – вон там, дальше по дороге. Они хранятся в стеклянном ящичке… такие крохотные туфельки!

– Ох, Берли, Берли! – засмеялась она. – Ты действительно настоящий царедворец.

– Нет, правда. Они такие маленькие – просто кукольные. А вы ее действительно хорошо знали?

– О да! Она была – женщиной, прежде всего. Вся моя жизнь прошла при дворе королевы. Помню, как она танцевала после пиршества в Брикуолле. Можно сказать, что Филипп Испанский в тот день лишился новенького, с иголочки, королевства. Стоит это пары стоптанных туфелек, как по-вашему?

Она вытянула носок туфли и немного наклонилась вперед, рассматривая широкую сверкающую пряжку.

– Вы слышали, должно быть, о Филиппе Испанском – многострадальном Филиппе, – промолвила она, любуясь блеском камней. – Прямо не верится, сколько может претерпеть мужчина в ручках прекрасной дамы. Если бы я сама была мужчиной и какая-нибудь красотка вздумала играть мною, как Елизавета играла Филиппом, я бы… – Она оторвала головку левкоя и, зажав его в левой руке, стала медленно ощипывать лепестки. – Видно, не зря говорили (я-то в этом убеждена), что Филипп любил ее. Да, любил!

– Что-то я не совсем понимаю, – сказала Уна.

– Не дай бог тебе понять, девочка! – Она смахнула цветы с платья и встала. Ветер шуршал, пролетая по лесу, и быстрые тени пробегали по ее лицу.

– Я хотел бы узнать историю этих туфелек, – сказал Дан.

– Узнаешь, Берли. Узнаешь, если будешь внимательно смотреть. Я покажу вам целое представление.

– Мы никогда не были на настоящем представлении, – призналась Уна.

Дама взглянула на нее и рассмеялась:

– Сейчас мы начнем. Представьте себе, что королева – Глориана, Бельфеба, Елизавета – вместе со своим двором отправляется в порт Рай, чтобы развеять тоску (девушкам часто бывает тоскливо), и по дороге останавливается в Брикуолл-Хаус, близ деревушки – как она называлась, Пак?

– Норгем, – подсказал тот, устраиваясь на корточках возле вигвама.

– Жители Норгема разыгрывают в ее честь маску, или пьесу, и местный пастор произносит приветственную речь на такой скверной латыни, что меня бы в детстве выпороли за нее…

– Выпороли?! – переспросил Дан, не веря своим ушам.

– Разумеется, сэр, и очень крепко! Итак, она проглатывает этот вздор, оскорбительный для ее учености, благодарит через силу, вот этак… – Дама зевнула. – О, королева может очень любить своих подданных в душе, но умом и телом устать от них, как собака… И вот она садится, – широкие юбки дамы вспенились при этом движении, – за пиршественный стол под Брикуоллским дубом. Ей прислуживают – видно, так ей по грехам ее суждено… Пак, как звали этих юных петушков, прислуживавших Глориане за столом?

– Фруэны, Кортхоупы, Фуллеры, Хасси… – начал перечислять Пак.

– Ну и так далее! – оборвала она Пака, подняв длинную, унизанную драгоценными перстнями руку. – Это были отпрыски лучших сассекских семейств, совершенно не умевшие ни подать, ни убрать блюдо или тарелку. Можете себе представить Глориану, – она с опаской посмотрела через плечо, – в ее зеленом, расшитом золотом платье, ежеминутно ждущую, что один из этих неуклюжих юнцов, смотрящих на нее с таким преданным восхищением, обольет ее соусом или вином. Между прочим, это платье тоже подарок Филиппа!.. И вот, в этот самый прекрасный момент королевский гонец, запыленный и запыхавшийся, прибывает из Гастингса и вручает королеве письмо от некоего милого, простодушного, неистового испанского кавалера – по имени дон Филипп.

– Неужели от самого Филиппа Испанского? – догадался Дан.

– От него самого. Говоря между нами, мой юный Берли, эти короли и королевы – такие же мужчины и женщины, как все остальные, и они порой пишут друг другу глупые, страстные письма, не предназначенные для глаз министров.

– А бывает, что министры вскрывают письма королевы? – спросила Уна.

– Конечно! Бывает и наоборот. А теперь представьте себе, как Глориана, извинившись перед присутствующими – ибо королева никогда не принадлежит сама себе, – вскрывает письмо и под звуки грянувшей в это время музыки читает послание Филиппа. Вот так. – Она достала из кармана письмо и, держа его подальше от глаз, как деревенский почтальон, читающий вслух телеграмму, быстро пробежала глазами страницу.

– Гм, гм… Как всегда, очень пылко написано. Филипп сетует на холодность Глорианы и живописует свои страстные чувства. Перевернем страничку. Что же дальше? Он жалуется, что некоторые английские джентльмены сражаются против его генералов в Нидерландах. Он просит повесить их, когда они вернутся домой. (Ну, это мы посмотрим.) Вот список сожженных кораблей, затесавшийся между двумя заверениями в нежной преданности. Бедный Филипп! Его флагманские суда (в трех случаях, по меньшей мере) были атакованы, взяты на абордаж, разграблены и потоплены некими английскими моряками (джентльменами он их не может назвать), которые гуляют на воле и занимаются пиратством в Американских морях, дарованных лично ему римским папой. (Пусть папа ему их и охраняет!) Филипп слышал (хотя его благочестивые уши отказываются этому верить), что Глориана в некотором роде поощряет эти злодейские нападения, получает от них часть добычи и даже – о позор! – предоставляет свои корабли для этих разбойничьих действий. И посему он требует (этого слова Глориана терпеть не может), он требует, чтобы она повесила этих разбойников по их возвращении в Англию, а также дала ему полный отчет о награбленных ими товарах и золоте.

Вот так просьба влюбленного! Если Глориана не согласится стать его невестой, пусть она будет хранителем его имущества и палачом! Если же она останется непреклонной, пишет он, – глядите-ка, кончик пера прорвал в этом месте невинную бумагу! – у него найдутся средства и возможности ей отомстить. Ага! Наконец-то лицо Испанца вылезло из-под маски! – Она весело помахала в воздухе письмом. – Слушайте дальше. Филипп нанесет с Запада такой удар, перед которым померкнет все, что Педро де Авила учинил гугенотам. Засим он целует ей ручки и ножки и остается искренним и преданным ее рабом, врагом или повелителем – на выбор, как ей будет благоугодно.

Она спрятала письмо обратно в складки платья и продолжила играть свою роль, лишь слегка понизив голос.

– А тем временем – прислушайтесь! – ветер гудит в ветвях Брикуоллского дуба, громко играет музыка – и, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих, королева Британии должна осмыслить про себя, что означает эта новость. Она не может вспомнить, кто такой де Авила и что он учинил гугенотам; но она чувствует какой-то мрачный умысел, шевелящийся в темной душе Филиппа, ибо никогда еще он не писал ей в такой манере. И она должна улыбаться напоказ, как будто получив приятные вести от своих министров, – улыбкой, от которой деревенеет рот и немеет сердце. Что ей остается?… – Го – лос дамы снова дрогнул и изменился. – Вообразите теперь, что музыка внезапно стихает. Крис Хэттон, капитан личной стражи ее величества, покидает стол, раздраженный и покрасневший; и чуткое ухо Глорианы улавливает за стеной звон клинков. Сассекские матушки озабоченно оглядываются, словно пытаясь пересчитать своих цыплят, – я имею в виду тех задиристых петушков, которые прислуживали за столом королеве. Двое из этих изысканных юнцов тайком выбрались в сад и там, обнажив рапиры и кинжалы, принялись выяснять отношения. Их успели остановить, разоружить и привести обратно. Любопытное зрелище – пара юных купидончиков, превратившихся в диких, взъерошенных волчат с обезумевшими глазами. Ну и ну! Грозным жестом Глориана подзывает их к себе – вот так! Они подходят в ожидании ее суда. Их жизни и их владения – всецело в руках той, кого они оскорбили своим неистовством – оскорбили как королеву и как женщину. Но увы, чего не сделают два глупых юнца ради прекрасной девы!

– Что же они сделали? Что произошло? – спросила Уна.

– Тсс! Ты портишь пьесу. Глориана угадала причину ссоры. Красота юношей смягчает ее гнев. Строго нахмурившись, она велит им не валять больше дурака и предупреждает, что если они сию же минуту не поцелуются и не помирятся, она велит Крису Хэттону растянуть их на кобыле и выпороть, как школяров в Хэрроу. (Крис выслушивает это без восторга.) И наконец, желая выгадать время, чтобы обдумать письмо Филиппа, жгущее ей карман, она выказывает желание потанцевать с ними и поучить хорошим манерам. Все облегченно вздыхают и призывают благословение небес на голову своей милостивой повелительницы. Пока слуги готовят залу для танцев, она гуляет в саду с этими двумя юными грешниками, которые готовы провалиться сквозь землю от стыда. Они признаются в своей вине. Оказывается, в середине пира старшему из них – они были двоюродные братья – показалось, что королева поглядела на него с особой благосклонностью. Младший принял этот взгляд на свой счет. Слово за слово – они обвинили друг друга во лжи. Отсюда, как она и догадалась, возникла дуэль.

– На кого же из двоих она глядела? – спросил Дан.

– Ни на кого – просто она поглядывала с опаской, как бы ей не опрокинули тарелку на платье. Так она им и говорит, бедным петушкам, и это довершает их унижение. Наконец, достаточно их помучив, она спрашивает: «И вы хотели запятнать свои доселе девственные мечи ради меня?» – О да, и они готовы были сделать это вновь, если бы она их к тому побудила! Но свои мечи – вот так диво – они уже не раз обнажали ради нее.

«Когда же? – спросила Глориана. – Скача в бой на деревянном коньке в одной рубашонке?»

«Нет, на моем собственном корабле, – ответил старший. – Мой кузен на своей пиннаке был вице-адмиралом экспедиции. Мы вовсе не такие драчливые ребятишки, как вы думаете».

«Уж во всяком случае, – заявляет младший, вспыхивая, как алая тюдоровская роза, – испанцы знают нас получше!»

«Мальчик-адмирал! И малыш – вице-адмирал! – восклицает Глориана. – Сдаюсь! Видно, в наши жаркие времена дети созревают так быстро, что не успеваешь оглянуться. Но у нас мир с Испанией. Где же вы осмелились нарушать мир, заключенный вашей королевой?»

«В море, которое зовется Испанским, хотя испанского в нем не больше, чем в моем камзоле», – ответил старший.

Представьте себе, как растаяло сердце Глорианы. Она терпеть не могла, когда какое-нибудь море при ней называли Испанским.

«Почему же я этого не знала? Какую добычу вы захватили и где ее спрятали? Признавайтесь, – потребовала она. – За пиратство полагается виселица».

«Не виселица, а топор, о милосерднейшая государыня, – возразил старший, – ибо мы дворяне».

Он был прав; но никакая женщина не терпит возражений.

«Вот как? – восклицает она, едва удерживаясь, чтобы не надавать им тумаков. – А я говорю – виселица. И навозная телега для осужденных на казнь, если мне так заблагорассудится».

«Если бы королева знала о нашей экспедиции заранее, Филипп был бы вправе осуждать ее за те маленькие неприятности, которые мы ему причинили на море», – пролепетал младший.

«А что касается добычи, – говорит старший, – единственная наша удача в том, что мы сами уцелели. Кораблекрушение выбросило нас на берег, зовущийся Кладбищем Гасконцев, где нас встретили только побелевшие кости людей Де Авилы. Нам пришлось провести там три месяца».

Глориане сразу же вспомнилось последнее письмо Филиппа.

«Это тот самый Де Авила, который перебил гугенотов? – спросила она. – Что вы о нем знаете?»

От дома донеслась музыка, и все трое повернули назад по кипарисовой аллее.

«Лишь то, что Де Авила захватил колонию французов на этом побережье и по испанскому обычаю немедля перевешал их всех как еретиков – человек восемьсот или около того. На следующий год гасконец Доминик де Горг напал на людей Де Авилы и справедливо перевешал их всех как убийц – всего человек пятьсот. С тех пор там не сыщешь ни одной христианской души, – говорит старший юноша, – хотя это весьма добрый и обильный край к северу от Флориды».

«Как далеко это от Англии?» – спрашивает рассудительная Глориана.

«Шесть недель пути при попутном ветре… Говорят, что Филипп снова собирается заселить этот берег», – как бы невзначай добавил младший, искоса взглядывая на Глориану.

Встревоженный Крис Хэттон встречает их на пороге Брикуолла и вводит в зал, где она начинает танцевать – вот так! Женщина умеет размышлять во время танца – вот в чем суть. Я покажу вам. Смотрите!

Она медленно сняла накидку и ступила вперед в своем расшитом жемчугами атласном серебристо-сером платье, переливающемся, как струи водопада среди бегущих теней деревьев. Продолжая говорить – скорее сама с собой, чем с детьми, – она всецело отдалась властительной стихии танца со множеством величавых поз и жестов, плавных кружений и церемонных, глубоких приседаний, объединенных вместе сложнейшим кружевом шажков, наклонов и поворотов.

Затаив дыхание, смотрели дети на этот великолепный танец.

– Если бы я была испанцем, – рассуждала она, глядя себе под ноги, – стала бы я говорить о мести, прежде чем месть созрела? Нет. Хотя мужчина, влюбленный в женщину, может угрожать ей в надежде, что угрозы заставят женщину полюбить его. Такие случаи бывали. – Она пересекла широкий луч солнца, лежащий на траве. – Удар с Запада может означать, что Филипп намеревается высадиться в Ирландии, но тогда мои ирландские шпионы предупредили бы меня. Ирландцы не умеют хранить секретов. Нет, речь идет не об Ирландии. Почему же… почему… почему (красные каблучки с перестуком задержались на одном месте) Филипп упомянул Педро Мелендеса Де Авилу, своего американского полководца, если только (она резко повернулась) он не подразумевал нанесение удара в Америке? Назвал ли он Де Авилу лишь затем, чтобы сбить ее с толку, или на этот раз его черное перо выдало его черные мысли? Мы (она выпрямилась в полный рост) должны опередить мистера Филиппа. Но не в открытую (она грациозно присела), мы не можем сражаться с Испанией в открытую – и тем не менее (она сделала три коротких шажка вперед, как бы втыкая в землю некий капкан своими блестящими туфельками) безрассудные подданные королевы могут нападать на бедных адмиралов Филиппа где им вздумается, но Англия, но Глориана, дочь Генриха, должны сохранять мир. Может быть, Филипп и впрямь ее любит – как многие другие мужчины и юноши. Поможет ли это Англии – вот в чем вопрос?

Она подняла голову – голову в маске, казалось, живущую отдельно от ее танцующих ног, и поглядела в упор на детей.

– Мне страшно! – прошептала Уна. – Пусть она остановится наконец!

Леди вытянула перед собой руку в драгоценных кольцах, как бы касаясь чьей-то руки в живой цепи танца.

– Может ли корабль доплыть до Кладбища Гасконцев и ждать там некоторое время? – спросила она в воздух и пошла дальше по кругу, шурша юбкой.

– Она, должно быть, спрашивает у одного из братьев, – догадался Дан, и Пак подтвердил это кивком головы.

И вновь ее принесло назад этим безмолвным, колышущимся, призрачным танцем. Они могли различить ее улыбку из-под черной маски, расслышать ее тяжелое дыханье.

– Я не могу предоставить вам своих кораблей – это тотчас сделается известным Филиппу, – прошептала она через плечо, – но пушек и пороху можете брать, сколько захотите, и даже больше… – Она возвысила голос и трижды топнула каблуком: – Громче! Громче, музыканты! Ой! У меня соскочила туфелька!

Она подобрала юбки двумя руками и присела в медленном, плавном реверансе.

– Вам придется действовать на свой собственный риск, – прошептала она, глядя прямо перед собой, – о, восхитительная и невозвратимая юность! – Ее глаза блеснули сквозь прорези маски. – Но предупреждаю: вы можете пожалеть об этом. Опасно доверять принцам – или королевам. Флот Филиппа сметет вас с пути, как ветер сметает горстку соломы. Не боитесь? Хорошо, поговорим об этом позже, милые юноши. Когда я вернусь из Гастингса.

Удивительный реверанс завершился. Она выпрямилась и стояла теперь неподвижно. Только тени от деревьев пробегали по ее лицу и платью.

– Вот и все. Конец, – сказала она ребятам. – Почему я не слышу аплодисментов?

– Чему конец? – спросила Уна.

– Танцу, – обиженно ответила дама. – И паре зеленых туфелек.

– Ничего не понимаю, – сказала Уна.

– Неужели? А ты что понял, юный Берли?

– Я не совсем уверен, – начал Дан, – но…

– Само собой, раз ты имеешь дело с женщиной. Но?…

– Но, по-моему, Глориана хотела, чтобы братья снова отправились к тому месту, которое зовется Кладбищем Гасконцев.

– Впоследствии его назвали Виргинией, колонией ее величества.

– Отправились в Виргинию, – продолжал Дан, – и помешали Филиппу ее захватить. Разве она не обещала им пушки?

– Пушки, но не корабли – заметь!

– И, по-моему, она хотела, чтобы они сделали это все как бы самовольно, чтобы не поссорить ее с Филиппом. Правильно?

– Почти. Совсем не глупо для королевского министра. Но вспомни, она дала им время передумать. Когда, проведя три дня в своей королевской резиденции в Рае, она вернулась в Брикуолл, они встретили ее за милю до усадьбы, и даже сквозь прорезь маски для верховой езды она почувствовала на себе их обжигающие взгляды. Крис Хэттон, бедный дурень, не на шутку встревожился.

«Ты не хотел выпороть их, когда я дала тебе такой шанс, – сказала она Крису. – Теперь тебе придется предоставить нам полчаса для беседы наедине в Брикуоллском саду. Ева соблазнила Адама в саду. И побыстрее, пока я не передумала!»

– Почему же она сама не послала за ними, ведь она была королевой? – спросила Уна.

Дама покачала головой:

– Она никогда ничего не делала впрямую. Даже к своему собственному зеркалу она подходила как бы ненароком, а если женщина не способна взглянуть на себя прямо, значит, она окончательно погибла. И все же я прошу вас помолиться за нее. Что еще она могла сделать – что еще, во имя Англии? – Ее рука судорожно потянулась вверх, к вороту платья. – Да, чуть не забыла про зеленые туфельки! Она оставила их в Брикуолл-Хаус – нарочно, и помнится, она дала норгемскому священнику – его, кажется, звали Джон Уизерз? – тему для проповеди: «На Эдом простер я туфлю Мою». Держу пари, он ничего не понял!

– Я тоже не понимаю, – призналась Уна. – А что стало с кузенами?

– Ты жестока, как всякая женщина, – отвечала дама. – Но я не виновата. Ведь я им дала время передумать. Клянусь честью (ay de mi! – увы мне!), она попросила их всего лишь задержаться возле Кладбища Гасконцев, подрейфовать немного, если им случится оказаться в тех водах – ведь у них были всего лишь один трехмачтовый корабль и пиннака, – и в случае чего донести мне о действиях Филиппа. Какое, в самом деле, он имеет право основывать там плантации – за сто лиг от Испанского моря и всего лишь в шести неделях пути от Англии? Клянусь душой своего страшного папаши, нет у него никакого права! – Она снова топнула красным каблучком, и дети на миг отпрянули.

– Ничего, ничего! Не смотрите на меня так испуганно! Она все честно выложила тогда в Брикуоллском саду под кипарисами. Она объяснила этим юношам, что, если Филипп пошлет флотилию (а чтобы основать плантацию, нужна целая флотилия), у них нет никаких шансов потопить ее. Они ответили, что, с позволения ее величества, сражение будет их собственной заботой. Она вновь подчеркнула, что в этом случае их может ожидать одно из двух – быстрая гибель в море или медленная смерть в одной из Филипповых тюрем. Они просили лишь позволения принять смерть ради нее. Многие молили меня оставить им жизнь. Я отказывала и после этого спала ничуть не хуже; но когда возвышенные и пылкие юноши, из преданности мне, на коленях умоляют разрешить им умереть за меня, это потрясает меня – это потрясает меня до мозга моих старых костей.

Она ударила себя кулачком в грудь, загудевшую, как сухая доска.

– Она им все объяснила. Я сказала, что сейчас еще не время для открытой войны с Испанией. Если каким-нибудь непостижимым чудом им удастся выстоять против испанской флотилии, Филипп непременно обвинит меня. Ради Англии, ради того, чтобы предотвратить войну, я даже буду вынуждена (я их предупредила) выдать Филиппу их молодые жизни. Если же они проиграют бой, но опять каким-то чудом избегнут плена и доберутся до Англии, они подпадут – о, я им честно сказала все! – под мою монаршью немилость. Глориана не сможет ни видеть их, ни слышать, не шевельнет и пальцем, чтобы спасти их от виселицы, если того потребует Филипп.

«Пусть будет виселица», – угрюмо сказал старший. (Мне хотелось заплакать, но я была уже накрашена).

«В любом случае – в том или в другом – эта попытка означает смерть. Я знаю, что вы ее не боитесь, но эта смерть будет сопряжена с бесчестьем для вас обоих!» – воскликнула я.

«Но сердце нашей королевы будет знать правду о том, что мы совершили», – сказал младший.

«Милый мой, – отвечала я, покачав головой, – у королев не бывает сердца».

«И все-таки она женщина, а женщина никогда не забывает, – сказал старший. – Мы готовы». И они преклонили передо мной колени.

«Нет, дорогие мои, – сюда, на грудь ко мне!» И я раскрыла им объятия и поцеловала обоих.

«Послушайте меня, – проговорила я, – мы поручим это дело какому-нибудь меднорожему адмиралу – старому хрычу, а вы будете служить мне при дворе».

«Поручайте, кому захотите, – ответил старший, – мы ваши, душой и телом».

А младший, который затрепетал сильней, когда я его поцеловала, добавил:

«Мне кажется, вы можете сотворить бога из любого человека».

«Идите служить мне при дворе, и вы убедитесь в этом».

Они покачали головами, и я поняла, что они решились. Если бы я не поцеловала их, может быть, мне удалось бы их отговорить.

– Зачем же вы это сделали? – воскликнула Уна. – Мне кажется, вы сами не знали толком, чего хотели.

– С позволения вашего величества, – сказала дама и низко наклонила голову. – Глориана, которую я имела честь вам здесь представлять, была женщиной и королевой. Вспомните ее, когда сами станете царствовать.

Уна нахмурилась, а Дан быстро спросил:

– Так они поплыли к Кладбищу Гасконцев?

– Да, поплыли, – отвечала дама.

– А вернулись ли… – заикнулась было Уна, но Дан прервал ее:

– А сумели они остановить флотилию Филиппа? Дама внимательно посмотрела на него:

– Ты полагаешь, они имели право на эту попытку?

– Что же еще им оставалось?

– А она имела право их посылать, как по-твоему? – Голос дамы напрягся и зазвенел.

– Ей тоже не оставалось ничего другого, – вздохнул Дан. – Нельзя же было позволить Филиппу захватить Виргинию!

– Так вот вам печальный конец рассказа. Они отплыли осенью из Порт-Рая и не вернулись. Не отыскалось ничего – даже обрывка каната, – что могло бы поведать о выпавшей им судьбе. Дули сильные ветры, и они канули без следа в штормовом море. Вы остаетесь при своем прежнем мнении, юный Берли?

– Значит, они утонули. Ну а Филипп достиг своей цели?

– Глориана поквиталась с ним – позднее. Но если бы на сей раз Филипп выиграл, обвинили бы вы Глориану за то, что она пожертвовала жизнью этих юношей?

– Конечно, нет. Она должна была попытаться как-то остановить Филиппа.

Дама кашлянула и наклонила голову:

– Ты схватываешь суть. Если бы я была королевой, я бы сделала тебя министром.

– Мы не играем в такие игры, – сказала Уна, почувствовав внезапную неприязнь к незнакомке. Какой-то безотрадный ветер гудел над Ивнячком, с шумом продираясь сквозь листву

– Игры?! – засмеялась дама и эффектно вскинула руки. Солнце вспыхнуло на ее драгоценных перстнях и на мгновение ослепило Уну. Она зажмурилась и стала тереть глаза. Когда она снова их открыла, Дан стоял рядом на коленях, собирая рассыпавшиеся картофелины.

– Кажется, в Ивнячке никого и не было, – сказал он. – Просто нам показалось.

– Если так, я ужасно рада, – отвечала Уна.

И они отправились, как ни в чем не бывало, жечь костер и печь картошку.

ЗЕРКАЛО

Королева Англии в золотой парче

Взад-вперед по комнате ходит при свече.

В полутемной комнате в полуночный час

Ходит мимо зеркала, не подымая глаз.

С этим зеркалом беда, в нем не видно и следа

Прежней стати, прежней прыти – той, что в юные года.

Королева вынула гребень из кудрей,

Глядь, казненной Мэри призрак у дверей:

«Взад-вперед по комнате нам кружить всю ночь,

Поглядишься в зеркало – и уйду я прочь.

С этим зеркалом беда, в нем не сыщешь и следа Милой

Мэри, бедной Мэри – той, что в прежние года!»

Королева плачет в комнате своей,

Призрак лорда Лестера вырос перед ней:

«Взад-вперед по комнате нам шагать всю ночь,

Поглядишься в зеркало – и уйду я прочь.

С этим зеркалом беда, в нем не сыщешь и следа

Той, что так была жестока, беспощадна и тверда!»

Королева Англии знала, что грешна.

Но, взглянув на призраки, молвила она:

«Я – Елизавета, Генрихова дочь,

Так неужто в зеркало глянуть мне невмочь?»

Подошла – и замерла, и, вглядевшись, поняла,

Что краса ее пропала и пора ее прошла.

Ох уж эти зеркала! Сколько в них таится зла —

Что́ там недруг из засады или призрак из угла!

Диковинный случай

ПРАВДИВАЯ ПЕСНЯ

I Каменщик:

Хотите верьте, хотите нет,

Нашему делу – тысячи лет,

И мало что изменилось в нем

С тех пор, как выстроен первый дом.

На Оксфорд-стрит, меньше года назад,

Мы клали кирпич, выводили фасад.

И странный малый вертелся тут,

Как головешка, черен и худ.

Хотите верьте, хотите нет,

Он знал в нашем деле любой секрет

И управлялся так с мастерком,

Будто бы с ним от рожденья знаком!

Вот и спросили, вытерев пот,

Парни, тянувшие водопровод:

«Коли уж вам полюбился наш труд,

Мистер, скажите: как вас зовут?»

«Не все ли равно, – усмехнулся тот, —

Мафусаил – или, может быть, Лот.

Мало ль на свете странных имен?

Я из Египта, зовусь Фараон.

Вы плиты кладете немножко не так,

И трубы другие, но это пустяк.

И вы, подучившись, смогли бы вполне

До неба гробницу выстроить мне».

II Корабельщик:

Хотите верьте, хотите нет,

Нашему делу – тысячи лет,

И мало что изменилось с тех пор,

Как первый корабль спустили с опор.

В Блэквольском доке месяц назад

Мы оснащали помятый фрегат.

И странный толстяк бродил среди нас,

Седобород и седовлас.

Хотите верьте, хотите нет,

Он знал в нашем деле любой секрет,

Узлы, и снасти, и такелаж

Знал назубок, словно «Отче наш».

Вот и спросил самый бойкий матрос

Из тех, что в трюме крепили насос:

«Коли уж так вам по нраву наш труд,

Мистер, скажите: как вас зовут?»

«Не все ли равно? – улыбнулся дед. —

Может быть, Сим, а не то – Иафет.

Может быть, вы и знакомы со мной,

Я капитан, а зовут меня Ной.

Руль ваш устроен немножко не так,

Насосы другие, но это пустяк.

И в этом ковчеге, плывя наугад,

Я мог бы достигнуть горы Арарат».

Оба вместе:

Хотите верьте, хотите нет, и т. д.

У Дана появилось новое увлечение: мастерить модели кораблей. Но после того, как он замусорил классную комнату щепками, убирать которые предоставил Уне, его попросили вместе с инструментами на улицу, и он нашел себе приют во дворе у мистера Спрингетта, где разрешалось сорить стружками и опилками сколько душе угодно. Старый мистер Спрингетт был строителем, инженером и подрядчиком; его двор, выходивший на главную деревенскую улицу, был полон интереснейших вещей. В большом сарае на сваях, куда надо было залезать по лестнице, хранились доски от строительных лесов, бидоны с краской, блоки, малярные люльки и всякая всячина, которая водится в старых домах. Старик, бывало, часами сидел наверху, присматривая за разгрузкой или погрузкой какой-нибудь телеги, а Дан в это время что-нибудь, пыхтя, строгал на верстаке возле окна. Они издавна дружили и никогда не скучали вместе. Мистер Спрингетт был так стар, что помнил еще прокладку первых железных дорог в южных графствах и двуколки с высокими сиденьями, чтоб возить под ними собак.

Однажды, в душный и жаркий день, когда плавился толь на крыше и запах от него шел, как от только что просмоленного корабля, Дан, в одной рубашке, скоблил форштевень своей новой шхуны, а мистер Спрингетт толковал о построенных им домах, складах и амбарах. Казалось, он не забыл ни одного камня, ни одной дощечки, которые ему доводилось держать в руках, ни одного человека, с которым имел дело. Сейчас он с гордостью рассказывал о здании деревенского клуба на главной улице, достроенном несколько недель назад.

– И я не побоюсь вам сказать, мастер Дан, что этот клуб останется моей лебединой песней на этой грешной земле. Я не заработал на нем и десяти фунтов – да что там, и пяти фунтов не заработал! Но зато мое имя вырезано в камне на фундаменте: «Строитель Ральф Спрингетт», а камень этот покоится на четырех футах доброго бетона. Чтоб мне в гробу перевернуться, если он сдвинется хоть на полдюйма за тысячу лет! Я так и сказал архитектору из Лондона, когда тот приехал принимать работу.

– А он что? – спросил Дан, полируя борт шхуны наждачной бумагой.

– Да ничего. Для него наш клуб – пустяковый заказ, мелочь. А для меня совсем другое дело – ведь это мое имя останется там увековеченным в камне… Теперь возьмите круглый напильник, вон тот, поменьше… Кто это там? – Мистер Спрингетт всем телом повернулся в кресле.

Высокая груда досок в середине сарая, загремев, рассыпалась, и взъерошенная голова Гэла Чертежника[3] (Дан его сразу узнал) показалась на свет.

– Это вы, сэр, строитель деревенского Холла? – спросил он у мистера Спрингетта.

– Он самый, – последовал ответ. – Но если вы ищете работу… Гэл засмеялся.

– Нет, клянусь чертежной линейкой! – сказал он. – Но ваш Холл так на славу сработан, что, будучи сам из здешних мест, да вдобавок кое-что смысля в этих делах, я взял на себя смелость засвидетельствовать свое братское почтение строителю.

– Гм! – Мистер Спрингетт приосанился. – Раз так, давай испытаем, что ты за строитель.

Он задал Гэлу несколько каверзных вопросов, и ответы, должно быть, его удовлетворили, ибо он предложил Гэлу присесть. Гэл двинулся вбок, держась за грудой досок так, что только голова была видна, и пристроился наконец на козлах, в темном углу сарая. Не обращая никакого внимания на Дана, он продолжал беседовать с мистером Спрингеттом о кирпиче, цементе, стекле и тому подобных вещах. Старик, судя по всему, был очень доволен – он поглаживал свою седую бороду и важно попыхивал трубкой. Они, казалось, во всем были согласны между собой, но когда взрослые согласны, они перебивают друг друга не меньше, чем когда ссорятся. Гэл сделал какое-то замечание о ремесленниках.

– Вот это самое я всегда и говорю! – воскликнул мистер Спрингетт. – Если человек умеет делать только что-то одно, он почти такой же болван, как и полный неумеха. В том-то и ошибка профсоюзов!

– Вот именно! – Гэл звонко хлопнул себя по ноге, обтянутой тесным трико. – Сколько я настрадался в свое время от этих самых гильдий! Или как вы их там зовете – профсоюзы? Как они любят болтать о секретах своего ремесла! А что толку?

– Толку мало! Это ты попал в самую точку, – подтвердил мистер Спрингетт, ногтем большого пальца приминая табак в трубке.

– Возьмем резьбу по дереву, – продолжал Гэл. Нагнувшись, он достал из-за досок деревянный молоток, а другую руку требовательным жестом протянул к мистеру Спрингетту. Тот, не говоря ни слова, передал ему стамеску. – Ну да! Если у вас есть молоток, стамеска и образец узора – ради бога, берите инструмент и принимайтесь за дело! А секретам резьбы вы скоро научитесь на собственных мозолях!

Тук-тук-тук! – заходил молоток по стамеске, и из-под ее острия завилась длинная, красивая стружка. Мистер Спрингетт следил за ним во все глаза.

– Суть всех ремесел одна, – рассуждал Гэл. – И ждать, пока другой человек доведет до конца вашу работу…

– …Не имеет смысла, – вклинился мистер Спрингетт. – Вот что я всегда говорю этому мальчугану, – он кивнул на Дана, – то же самое я сказал, когда поставил новое мельничное колесо Брюстеру в тысяча восемьсот семьдесят втором. Хоть раньше мне не доводилось этим заниматься, но не вызывать же из-за такой ерунды человека из Лондона. Да к тому же это разделение труда съедает весь заработок.

Гэл рассмеялся так звонко и заразительно, что мистер Спрингетт и Дан тоже не удержались от смеха.

– А ты работать умеешь, как я погляжу, – сказал мистер Спрингетт, – честное слово, если ты хоть немножко похож на меня, не диво, что тебе вставляли палки в колеса эти, как ты сказал – гильдии? А по-нашему, профсоюзы.

– Что там говорить! – Гэл показал на белый шрам у себя на щеке. – Вот что я получил на память от десятника строителей на башне Святой Магдалины, потому что, видите ли, я осмелился резать по камню без его разрешения. Мне сказали, что камень случайно соскользнул с карниза.

– Знаем мы эти случайности! И ничего нельзя доказать. Не одни только камни начинают соскальзывать, – проворчал мистер Спрингетт.

А Гэл продолжал:

– Видал я, как доска на лесах треснула и сбросила слишком умного работягу с высоты в тридцать футов на холодный пол собора. А еще веревка может порваться…

– Несчастный случай, как же! А иногда известь летит в глаза без всякого ветра, – сказал мистер Спрингетт. – И все шито-крыто…

– Кто же это все устраивает? – спросил Дан, распрямляя спину, и перевернул шхуну на верстаке другим бортом к себе.

– Те, кому невмоготу смотреть, когда другие работают лучше, – проворчал мистер Спрингетт. – Не зажимайте ее так сильно в тисках, мастер Дан. Подложите туда кусок тряпки, чтобы не повредить корпуса. Больше того, – повернулся он к Гэлу, – если кто-то точит на вас зуб, эти профсоюзы прямо-таки поощряют его выместить на вас злобу.

– Так оно и есть, – согласился Гэл.

– Эти мерзавцы просто так от вас не отвяжутся. Знавал я одного штукатура в тысяча восемьсот шестьдесят первом году Он был француз – не приведи господь такого врага!

– То же самое у меня. Только мой враг был итальянцем, его звали Бенедетто. Мы встретились в Оксфорде, в башне Святой Магдалины, когда я осваивал там свое ремесло – вернее сказать, ремёсла. Парень был не приведи господь, как ты сказал; и все же в конце концов он сделался моим закадычным другом, – закончил Гэл, откладывая молоток и усаживаясь поудобнее.

– Чем он занимался? Штукатурил? – поинтересовался мистер Спрингетт.

– В некотором роде. Он делал фрески – так мы это называем. Расписывал стены по мокрой штукатурке. Врать не буду, рука у него в рисовании была опытная. Бывало, разгладит своим мастерком свежеоштукатуренную стену и давай покрывать ее из конца в конец фигурами святых и деревьями с подстриженными верхушками, да так быстро – будто ткач разворачивает перед вами свое полотно. Да, Бенедетто был хороший мастер, только душой скуповат – все дрожал над своими секретами красок и растворов, хоть никаких там особенных хитростей не было. Один у него был разговор – как Том, Дик или Гарри украл у него какой-нибудь секрет ремесла.

– Знаю я таких людей, – молвил мистер Спрингетт. – С ними нелегко ладить, и вдобавок это, как правило, закоренелые лодыри.

– Верно. Даже его сородичи, итальянцы, посмеивались над тем, как ревностно он охраняет свои тайны. Распря наша началась очень давно. Я был еще юнцом. Может, и не надо было выкладывать ему все, что я думал о его работе.

– Еще бы! – покачал головой мистер Спрингетт. – Такие люди этого не прощают.

– Особенно Бенедетто. Боже, как он меня возненавидел! Мне приходилось смотреть во все глаза, когда я работал на верхотуре. К счастью, он вскоре повздорил с десятником, и ему пришлось уйти из Святой Магдалины с гордым видом и с красками под мышкой. Но уж если вы обзавелись врагом… – Гэл сделал паузу.

– Так просто вы от него не отделаетесь, это точно, – закончил мистер Спрингетт. – Извините, сэр. – Он высунулся из окна и закричал на возчика, перегрузившего телегу с кирпичами: – И чего ты добился, нагрузив такую кучу? Сбрось по крайней мере сто штук – упряжка не увезет столько! Сбрось, я тебе говорю, и сделай вторую ездку! Извините, сэр. Так что вы говорили?…

– Я говорил о том, что еще до конца года мне пришлось поехать в Бери – укреплять свинцовую раму в восточном окне аббатства.

– Вот этого мне никогда не доводилось делать. Но помню, были мы на экскурсии в Чичестере в тысяча восемьсот семьдесят девятом, и видел я там, как делаются свинцовые витражи. Оторваться нельзя, какая красота! Так все время стоял и глазел. Лишь два стаканчика и пропустил за весь день.

Гэл улыбнулся.

– Ну и конечно, в Бери я встретил своего врага, Бенедетто. Он расписывал южную стену трапезной, сюжет был важный, злоключения Ионы.

– А, знаю! Иона во чреве кита. Не доводилось мне бывать в Бери. Где вы только не работали! – сказал мистер Спрингетт, не отрывая глаз от грузчика во дворе.

– Да, это был Иона, но не во чреве кита, а под вьющимся растением. Бенедетто изобразил этакого сварливого старца в плаще под засохшим деревом. Это мертвое древо вышло у него как живое. Но полуголого юродивого старика под жарким солнцем, беснующегося оттого, что его мрачное пророчество не сбылось, и уже слышащего, как ребятишки из Ниневии бегут дразнить и срамить его, – такого Иону Бенедетто, конечно, не нарисовал.

– Лучше бы он нарисовал кита, – заметил мистер Спрингетт.

– Он бы и кита испортил. И вот представьте себе, Бенедетто снимает мокрую ткань со стены и показывает мне свою фреску. Но я ведь тоже как-никак мастер, правда?

«Неплохо, – сказал я, – но только все поверху, как штукатурка».

«Что?» – прошептал он, опешив.

«Да посуди сам, Бенедетто, – отвечал я, – разве это глубже, чем штукатурка?»

Он пошатнулся, опершись рукой о сухой край стены.

«Ты прав, – прошептал он. – Уж как я тебя ненавидел эти пять лет, Гэл, но теперь… теперь берегись».

И он отошел. Мне было жаль его, но я сказал правду. Картина и впрямь была не глубже штукатурки.

– А, вот вы о чем! – воскликнул раскрасневшийся мистер Спрингетт. – Теперь понимаю. Знавал я таких людей – и неплохие были мастера, – они и хотели бы превзойти сами себя, да выше головы не прыгнешь. Конечно, вы были вправе, сэр, сказать то, что думали, но – прошу меня простить – был ли это ваш долг?

– Конечно, зря я это сболтнул, – ответил Гэл. – Прости мне, Господи, – я был так молод! Бенедетто, как опытный мастер, и сам знал, где у него не получалось. Но это все понимаешь задним умом. Скажите, вы когда-нибудь слыхали о Торриджано – Торрисани, как мы его называли?

– Что-то не припомню. Он был француз?

– Да нет. Отчаянный и упрямый итальянец с длинным кинжалом, кичливый как павлин и сильный как бык, но, между прочим, великолепный строитель, настоящий мастер. Он умел и от скверного работника добиться доброго результата.

– Это особый дар. Был у меня такой десятник-каменщик, – заметил мистер Спрингетт. – Ткнет, бывало, пальцем в спину тому-другому – и они у него творят чудеса.

– Я видел, как наш Торрисани одним ударом укладывал паренька, а другим поднимал обратно на ноги – чтоб сделать из него настоящего каменщика. Я работал под его началом в Лондоне, мы строили часовню – часовню и королевскую гробницу.

– Уж я не знаю, как там бывает у королей, – вставил мистер Спрингетт, – но лично я всегда уважал таких людей, которые заранее заботятся о своей могиле. Такие дела не стоит оставлять наследникам. Красивая, я думаю, была гробница.

– Прекраснее не бывало в Англии. Торриджано собрал мастеров отовсюду – из Англии, Франции, Италии, Нидерландов, – ему было все равно откуда, лишь бы знали свое дело, а уж гонял он их – как свиней гоняют на ярмарке в Брайтлинге. Он всех обзывал свиньями. Мы терпели только потому, что мастер он был первоклассный. Если ему что не понравится – сам своими лапищами выдерет негодную работу, швырнет вам под ноги и завопит: «Ах ты, английская свинья! Гляди-ка сюда! Отвечай, что это такое? Ну-ка выйдем со мной во двор! Я тебе покажу искусство резьбы! Я тебя так раззолочу!» Но когда гнев его улетучивался, он мог обнять бедолагу за плечи и растолковать ему что к чему – а наставления его бывали дороже золота. Вот бы вы порадовались, мистер Спрингетт, если бы увидали, как мы – две сотни каменщиков, кузнецов, ювелиров, резчиков, позолотчиков и так далее – трудимся, как Божьи пчелки, а этот бешеный итальянец носится между нами, как шершень, по всей часовне. Вот бы вы порадовались, право слово!

– Я вам верю, – отвечал мистер Спрингетт. – Помню, как в тысяча восемьсот пятьдесят четвертом прокладывали железную дорогу в Гастингс. Две тысячи землекопов работали на стройке – молодых, сильных парней, – и среди них я. Эх! Давно это было! Но простите, сэр, ваш враг – он работал вместе с вами?

– Бенедетто? А как же! Ходил за мной по пятам, как влюбленный. Он расписывал потолок в часовне, раскачиваясь в люльке наверху. Торриджа-но взял с нас обещание заключить перемирие до конца работы. Мы были опытными мастерами, и он нуждался в нас обоих. И все-таки я каждый раз тщательно проверял свои веревки и узлы, прежде чем подняться наверх. Мы работали неподалеку друг от друга. Ожидая, пока засохнет его штукатурка, Бенедетто вынимал из кармана нож и точил его о каблук – вжик-вжик-вжик! Я слышал это, вися на веревке под какой-нибудь каменной капителью, и мы с ним обменивались понимающим взглядом – почти как друзья. Он был искусным мастером, этот Бенедетто, но злоба испортила ему глаз и руку. Помню тот день, когда я закончил гипсовые модели для бронзовых святых, что должны были встать вокруг гробницы. Торриджано обнял меня посередине часовни и пригласил отужинать вместе. У выхода я встретил Бенедетто. Слюна текла у него изо рта, как у бешеного пса.

– Это он себя распалял? – спросил мистер Спрингетт. – Хотел поквитаться в ту же ночь?

– Да нет. В то время он держал слово, данное Торриджано. Мне было жаль его, ей-ей! Но расскажу теперь о собственной дурости. Я никогда не ставил себя слишком низко, а после того, как Торрисани обнял меня перед всеми, я просто… – Гэл рассмеялся. – Просто возгордился, как петух.

– Я тоже был когда-то молод, – сказал мистер Спрингетт.

– Тогда вы понимаете, мистер Спрингетт, что когда пьешь, играешь в кости, наряжаешься и водишь компанию с людьми повыше себя, это непременно пойдет в ущерб работе.

– Я никогда не уважал щегольство и наряды, но – вы правы, мистер Гэл! Худшие свои ошибки я совершал в понедельник утром, – отвечал старик. – Каждый из нас бывал дураком на свой лад. Э-э, мастер Дан, возьмите маленькую стамеску, у вас сейчас корма треснет. Разве не видите, как идут волокна?

– Ну, обо всех моих дуростях долго рассказывать, – продолжал Гэл. – Но был один человек, по имени Бригандин – Боб Бригандин – королевский секретарь по делам флота, маленький, юркий, ловкий человечек с чисто женским умением уговорить, уломать, втереться в душу. Он и уговорил меня сделать рисунок для золоченой резьбы на носу одного из кораблей его величества – это был новый корабль, и назывался он «Государь».

– Военный корабль? – спросил Дан.

– В общем, да. Но одна женщина, по имени Екатерина Кастильская, пожелала, чтобы король предоставил ей этот корабль для увеселительных прогулок. Я этого тогда не знал, но она велела Бобу добыть проект резьбы и доставить его королю. Я сделал рисунок за час, после ужина, одним наскоком – играющие дельфины, Нептун, правящий морскими рыбьехвостыми конями, а сверху Арион, играющий на арфе. Вся картина должна была быть двадцати трех футов в длину и примерно девяти в ширину – раскрашенная и позолоченная.

– Прекрасная, я думаю, была картина, – сказал мистер Спрингетт.

– В том-то и дело, что нет! Плохая была картина, хуже некуда. Но я, в своей гордыне, не утерпел и показал ее Торриджано. Он широко расставил ноги и воззрился на мой рисунок, посвистывая, как флюгер в ненастную погоду. Тут же рядом маячил и Бенедетто: он, как я уже сказал, всегда кружил где-то неподалеку.

«Ну и пакость, – произнес наконец мастер. – Свинская пакость. Сделаешь еще что-нибудь в этом духе – выгоню тебя отсюда к чертовой бабушке».

Бенедетто облизнулся, точь-в-точь как кот.

«Неужели так плохо, маэстро? – спросил он. – Ах, какая жалость!»

«Да, – сказал Торриджано. – Даже ты не смог бы сделать хуже. Так и быть, объясню».

И вот он начинает мне объяснять, без крика, без ругани, – и так, по-доброму, не торопясь, вдолбил мне все, что нужно. Ну а потом засадил за эскиз кованых ворот – чтобы, как он выразился, перешибить у меня во рту вкус этих ужасных дельфинов. Работать по железу очень приятно, если вы только не насилуете материал. Каждая линия и завиток бывают чисты и осмысленны. За неделю я полностью пришел в себя и приступил к воплощению своей работы в металле. Жар кузни выпарил вместе с пóтом мою глупую гордыню.

– Кованая вещь – отличная вещь, – сказал мистер Спрингетт. – Сделал я как-то пару въездных ворот в тысяча восемьсот шестьдесят третьем…

– Но я забыл вам сказать, что Боб Бригандин унес-таки мой набросок для корабельной резьбы и не возвращал его для поправок. Он говорил: мол, и так сойдет. А мне было недосуг ему напоминать. Я ведь работал в ту зиму над воротами, да еще над бронзовыми скульптурами для королевской гробницы. И как работал! Я сделался худым как щепка, но это была жизнь – настоящая жизнь!

Гэл взглянул на мистера Спрингетта своими умными, прищуренными глазами, и старик улыбнулся ему в ответ.

– Уй! – вскрикнул Дан. Он выравнивал палубу шхуны, и маленькая стамеска соскочила, врезавшись ему в основание большого пальца.

– Неправильно держал инструмент, – спокойно сказал Гэл. – Не капай на шхуну. Надо делать свою работу с душой, но совсем не обязательно с кровью.

Он поднялся и начал что-то высматривать в углу сарая. Мистер Спрингетт тоже приподнялся и сгреб со стропил комок паутины.

– Приложите к ранке, – велел он, – и завяжите сверху платком. Кровь остановится в одну минуту. Что, сильно болит?

– Нет, – мужественно сказал Дан. – Со мной это уже случалось много раз. Я сам завяжу. Продолжайте, сэр.

– И еще тысячу раз случится, – добавил Гэл с дружеским кивком, снова усаживаясь на козлы.

Но он все-таки подождал, пока Дан хорошенько завяжет платком руку. А затем продолжал:

– Однажды, в хмурый декабрьский день – слишком пасмурный, чтобы разбирать оттенки цветов, – мы сидели в часовне у огня и славно беседовали, как вдруг Боб Бригандин врывается с воплем: «Гэл, меня за тобой послали!» Я сидел у ног Торриджано, на груде досок, поджаривая селедку на кончике ножа. Это была единственная английская пища, которую уважал наш мастер, – копченая селедка.

«Я занят, у меня важное дело», – отозвался я.

«Дело? – удивился Боб. – Какое дело может быть важнее твоего рисунка для королевского корабля? Пошли!»

«Иди и получи по грехам своим, – сказал Торриджано. – Заслужил, так не увиливай».

Выходя, я заметил тень Бенедетто, мелькнувшего где-то сбоку, как черное пятно, которое появляется в усталых глазах.

Сквозь сырой туман мы с Бобом быстро прошли по каким-то улицам, скользнули в дверь, поднялись вверх по лестнице и, миновав ряд длинных коридоров, очутились наконец в маленькой холодной комнате, завешанной дешевыми фламандскими гобеленами и без всякой мебели, за исключением стола, на котором лежал мой рисунок. Здесь он меня оставил. Вскоре в комнату вошел смуглый длинноносый человек в меховом берете.

«Мистер Гарри Доу?» – спросил он.

«Он самый, – ответил я. – А куда, черт возьми, запропастился Боб Бригандин?»

Он удивленно поднял тонкие брови, потом нахмурился: «Он пошел к королю».

«Ну ладно. Какое у вас ко мне дело?» – спросил я, поеживаясь, ибо там было холодно, как в склепе.

Он положил руку на мой рисунок.

«Мистер Доу, – начал он. – Знаете ли вы нынешнюю цену золотого листа, нужного для всей этой вашей жуткой позолоты?»

По этим словам я понял, что передо мной некий скаредный королевский служащий, занятый на постройке флота его величества. Я назвал ему полную цену украшений, резьбы, позолоты и установки.

«Тридцать фунтов! – вскричал он, как будто я вырвал у него зуб. – И вы говорите об этом так спокойно. Тридцать фунтов! Я не спорю: ваш эскиз чрезвычайно искусен, но…»

Я бросил взгляд на свой рисунок, и он показался мне еще уродливей, чем месяц назад: видно, работа с кованым металлом выправила мне глаз и руку.

«Теперь я сделал бы лучше», – заметил я.

Чем больше всматривался я в своего приземистого Нептуна, тем меньше он мне нравился. А фигура Ариона над скверно уравновешенной группой дельфинов была просто позорной!

«Вряд ли у нас найдутся средства для нового эскиза», – сказал этот человек.

«Боб ничего не заплатил мне за первый рисунок. Держу пари, что он ничего не заплатит и за второй. Переделка не будет стоить королю ни пенса».

Изъяны в рисунке били мне в глаза. Невыносимо! Любой ценой я должен был забрать назад свою работу и все переделать. Мой собеседник что-то нетерпеливо пробурчал себе под нос, и вдруг мне пришла в голову спасительная мысль. К тому же в ней не было ничего нечестного.

– Бывают и честные уловки, – подтвердил мистер Спрингетт. – Как же вы выкрутились?

– Выложил ему всю правду.

«Одну минуту, – сказал я мистеру Меховому Берету, – вы, кажется, человек опытный и знающий. Скажите, предназначен ли „Государь“ только для плаваний по Темзе или он когда-нибудь выйдет в открытое море?»

«Разумеется, выйдет, – быстро ответил он. – Король не держит котов, которые не ловят мышей. Корабль предназначен для морских плаваний, торговых экспедиций и тому подобного. Ему придется изведать и бури и ненастья. Но какое это имеет значение?»

«А такое, что первый же шторм сдерет с него половину резных украшений, а второй не оставит от них и следа. Если судно строится для увеселительных прогулок по реке, отдайте мне назад мой эскиз, и я придумаю для него украшения подешевле. Но если оно должно выйти в открытое море, можете сразу швырнуть мой рисунок в печку. Все это напрасный труд».

Он искоса посмотрел на меня и закусил губу:

«Таково ваше честное и последнее слово?»

«Силы небесные! Да о чем тут говорить! – воскликнул я. – Любой моряк скажет вам то же самое. Советую это себе в убыток, а уж почему так, это мое дело».

«Не совсем, – возразил человек в берете. – Меня это тоже отчасти касается. Вы сберегли мне тридцать фунтов, мистер Доу, а также дали прекрасные аргументы для разговора с одной строптивой женщиной, которая хочет превратить мой новый великолепный корабль в свою игрушку. Итак, обойдемся без резьбы и позолоты!» Его лицо просияло младенческой радостью.

«Проследите же, чтобы тридцать фунтов, которые вы на этом сэкономили, были честно возвращены королю. И держитесь подальше от женщин с их капризами. – Я сгреб со стола свой рисунок и скомкал его. – Если это все, то мне пора. Я тороплюсь».

Он обернулся и пошарил рукой в углу.

«Так торопитесь, что не желаете быть произведенным в рыцари, сэр Гарри?» – произнес он с улыбкой, вытаскивая на свет какой-то заржавленный меч.

Даю вам слово, что до самой этой минуты мне и в голову не приходило, что передо мной король. Я преклонил колено, и он хлопнул меня по плечу плоской стороной клинка.

«Встаньте, сэр Гарри Доу! – возгласил он и поспешно добавил: – У меня тоже времени в обрез». Сказал – и скрылся за каким-то гобеленом, а я остался в комнате, словно громом пораженный.

Тогда-то до меня наконец дошло, что случилось. И знаете, мне стало как-то горько, что вот я, искусный мастер, положивший душу и все свои силы на украшение королевской усыпальницы и часовни, чтобы слава их и красота пережила века, пожалован в рыцари, но за что? – не за усердие свое и тяжкие труды, не за умение и талант, а лишь за то, что сэкономил его величеству тридцать фунтов и спас его от упреков языкатой испанки – Екатерины Кастильской. Но пока я сворачивал свой злополучный рисунок, обида прошла и мне почему-то стало смешно. Я подумал о простосердечной, совсем не королевской радости этого человека, которому я помог урезать расходы: он ликовал так, будто бы завоевал пол-Франции! Я думал о своем глупом тщеславии и наивных надеждах на то, что монарх когда-нибудь отличит меня за мое искусство. Я думал о мече с отломленным кончиком, который он нашарил в углу за гобеленом, о грязной выстуженной комнате, о холодном, равнодушном взгляде короля, углубленного в свои расчеты. Мне вдруг припомнились прекрасная часовня и бронзовая ограда над величественным надгробьем, под которым он будет лежать, и – поймете ли вы меня? – нелепость всего этого и какая-то дикая ирония так поразили меня, что, выйдя на темную лестницу, я сел прямо на ступени и долго-долго хохотал, закинув голову, пока совсем не обессилел от смеха. Что мне еще оставалось делать?

Я не слышал, как он подкрался ко мне, словно кошка, я только почувствовал, как шею мою сильно сдавили, и увидел направленный мне в сердце нож. Это был Бенедетто! Притянутый назад его сильной рукой, я почти лежал у него на груди – и все хохотал и не мог остановиться, – пока он скрежетал зубами от злобы над моим ухом. Клянусь, он совершенно обезумел!

«Смейся, смейся вволю, – прохрипел он. – Я тебя не сразу прирежу. Расскажи-ка мне сперва, почему королю вздумалось отличить именно тебя, английский проныра? Я не тороплюсь. Я долго ждал».

И тут его прорвало! Чего только он мне не вспомнил: и своего Иону в Кентербери, и что я о нем сказал, и фрески, которые все хвалили, но никто не возвращался поглядеть на них еще раз (как будто это моя вина!), и многое другое, что скопилось в его мстительной душе за столько лет.

«Не дави мне так сильно на горло, Бенедетто, – сказал я. – Быть удавленным мне не по рангу, ведь я только что возведен в рыцари».

«Рассказывай все, я буду твоим исповедником, сэр Гарри Доу, рыцарь. У нас впереди длинная ночь. Рассказывай!»

И тогда, чувствуя затылком его острый подбородок, я рассказал ему все – рассказал так красноречиво и подробно, как будто сидел за ужином с Торриджано. Я знал, что Бенедетто все поймет, ведь – в раже или в блажи – он оставался Мастером. Уверясь, что это последний мой рассказ на этой грешной земле, я не хотел оставлять после себя дурную работу. В конце концов, все искусства – одно искусство. Злобы к Бенедетто я не испытывал. Душу мою охватил какой-то восторг, я смотрел на земную суету, как строитель с купола собора смотрит на город, лежащий далеко внизу, и все наши страсти казались мне маленькими и ничтожными. Я рассказал ему в лицах, что произошло. Я изобразил голос короля, когда он вскричал: «Мистер Доу, вы сэкономили мне тридцать фунтов!», и его недовольное ворчание, когда он спервоначалу не мог отыскать меча, и как аллегории Славы и Победы, усмехаясь, глядели на нас своими барсучьими глазками с фламандских гобеленов. Клянусь душой, это был славный рассказ и, как я полагал, последняя моя работа на земле.

«Вот так меня отличил король, – закончил я. – Тебя повесят за убийство, Бенедетто. А за то, что ты убил во дворце короля, еще и четвертуют. Впрочем, ты так разъярился, что тебе все равно. Но признай хотя бы, что тебе в жизни своей не довелось слышать лучшего рассказа».

Он ничего не ответил, но я почувствовал, как он весь затрясся. Правая рука его разжалась, из левой выпал нож, и он оперся ладонями о мои плечи, сотрясаясь в беззвучных корчах. Я обернулся. Не было нужды завладевать ножом: мой враг лишился сил и речи от припадка самого неудержимого веселья. Знаете, бывает такой накат смеха, когда перехватывает дыхание и вы хватаетесь за бока, стуча пяткой об землю? Вот что случилось с Бенедетто.

Когда он начал стонать, рычать и взвизгивать, я выволок его на улицу. Мы прислонились к стене, и тут все началось снова: мы корчились, взмахивая руками и мотая головой, как пьяные, пока к нам не подошли ночные стражники.

Бенедетто по-совиному выкатил на них глаза.

«Вы сберегли мне тридцать фунтов, мистер Доу!» – торжественно прорычал он – и зашелся в хохоте. Мы и впрямь были как безумцы или пьяные: я – потому, что избавился от смерти, а он – потому, что (как он мне потом признался) зачерствевшая корка ненависти треснула и осыпалась с души от нашего смеха. У него даже лицо изменилось.

«Я прощаю тебя, Гэл! – воскликнул он. – Прости и ты меня. Ах вы, несчастные англичане! Признайся, Гэл, ты взбесился, увидя ржавчину на том нечищеном мече? Повтори-ка мне, как король хрюкнул от радости. Пойдем скорей расскажем все мастеру!»

И мы, обняв друг друга за плечи, побрели враскачку назад. Торриджано, увидев нас, остолбенел, а потом, когда мы ему все рассказали, покатился от хохота прямо на холодный пол часовни. Отсмеявшись, он встал и стукнул нас головами друг об дружку.

«Ах вы, англичане! – воскликнул он. – Даже свиньями вас трудно назвать. Одно слово, англичане! Поделом же вам, рыбоеды! Выбрось свой рисунок в огонь, Гэл, и забудь о нем! Ты дурень, и ты тоже дурень, Бенедетто, но мне нужны ваши руки, чтобы угодить нашему славному королю!»

«А я ведь хотел убить Гэла, – сказал Бенедетто. – Да, я хотел его убить, потому что английский король произвел его в рыцари».

«Считай, что тебе крупно повезло, Бенедетто! За моего Гэла я бы прикончил тебя собственными руками – здесь же, в монастырском дворе. Как мастер мастера – с толком и расстановкой. Клянусь, я не пожалел бы на это времени!» Таков был наш Торриджано, великий мастер!

На этом Гэл закончил свой рассказ. Мистер Спрингетт еще некоторое время сидел спокойно, а потом стал потихоньку багроветь, раскачиваться взад и вперед, и наконец закашлялся и захрипел так, что слезы брызнули у него из глаз. Дан знал, что это он так смеется, но Гэл с непривычки растерялся.

– Простите, сэр, – сказал мистер Спрингетт. – Мне припомнились конюшни, которые я построил для одного джентльмена в тысяча восемьсот семьдесят седьмом. Конюшни из голубого кирпича – что-то особенное. Кто знает, может, это была моя лучшая работа в жизни. Но супруга этого джентльмена – дамочка была из Лондона и недавно замужем – вздумала соорудить в парке какой-то «каскас» – так она это называла, а по-нашему, просто канал с водопадами. Работенка большая, и выгодный мог получиться контракт. Она позвала меня в библиотеку потолковать об этом. Но я объяснил ей, что как раз в том месте, где она собирается копать свой ров, идет цепь подземных родников, и наша затея приведет к наводнению – мы затопим и парк, и усадьбу.

– Там и впрямь были родники?

– Вполне вероятно. Говорят, что в любом месте можно докопаться до воды, если хорошенько углубиться. В общем, мои слова о родниках заставили ее забыть свой «каскас», и вместо того она построила себе прекрасную маслобойню, отделанную белой плиткой. Но когда я предъявил тому джентльмену свой окончательный счет за конюшни, он заплатил, даже не заглянув в бумагу, а уж поверьте, я там ничего не упустил. ^і И он добавил мне две пятифунтовые банкноты – из рук в руки – и сказал с чувством: «Ральф! (Он всегда звал меня по имени.) Ральф, этой осенью вы избавили меня от многих расходов и тревог!» Я, конечно, понимал, насколько ему не хотелось никаких «каскасов» у себя в парке, но вслух не было сказано ничего. Он просто молча заплатил мне за конюшни из голубого кирпича – честная работа, одна из лучших в моей жизни. А деньги, что он дал мне сверх того, – разве заботы, которые я помог ему свалить с плеч, не стоят десяти фунтов? В разные времена и в разных местах, а такие похожие случаются истории!

Они с Гэлом дружно рассмеялись. Дан не совсем понял, что они нашли такого смешного, и некоторое время молча и яростно трудился над верстаком.

Когда он поднял глаза, в сарае не было никого, кроме мистера Спрингетта, вытиравшего глаза своим желто-зеленым платком.

– Ну и ну! Как это я вдруг задремал, мастер Дан! – Он покачал головой и улыбнулся. – Но какой мне приснился смешной сон! Давно я так не смеялся. Только вот о чем, не могу вспомнить. Говорят, что, если старик начинает смеяться во сне, значит, долго не заживется… Ну как, удачно ли вам поработалось?

– Неплохо, – ответил Дан, освобождая шхуну из тисков. – Только вот порезал руку малой стамеской.

– Надо приложить комок паутины, – посоветовал мистер Спрингетт. – Ага, вы уже сами догадались. Вот это дело, мастер Дан!

ГЕНРИХ СЕДЬМОЙ И КОРАБЕЛЬЩИКИ

Гарри, король английский, покинул столицу и двор,

Он держит путь в Саутгемптон, он мчится во весь опор.

Спешит он в гавань проверить, пришла ли уже назад

Его «Неприступная Мэри» и как за ней приглядят.

Никто из придворных не ведал, куда направился он,

И лишь один Лорд Арундель был в тайну посвящен.

В старом камзоле, в потертых штанах король покинул дворец,

Сверху прикрывшись грубым плащом, словно простой писец.

Он в Хэмелл успел до прилива и полюбоваться мог,

Как «Неприступную Мэри» на зиму ставят в док.

И мачты, и снасти – все было при ней, и новенький такелаж;

И тут корабельщики жадной толпой ринулись на абордаж.

Они срубили грот-мачту из лучшей в мире сосны —

Списали все на погоду: мол, бури были сильны.

Они распилили мачту, чтоб растащить по домам

И сделать кровати женам своим, и дочкам, и сыновьям.

Один известный мошенник, по имени Слингавей,

Забрался в камбуз и ну вопить: «Эй, братцы, сюда, живей!

Вот ведь беда-то: ужасный шторм, что мачту с палубы смёл,

Унес все чашки и плошки, и этот медный котел!»

Напялив на голову котел, он вылез, довольный собой,

А прочие кинулись в кубрик поживы искать даровой.

Лишь йомен один, Боб Бригандин, чужим добром не прельстясь,

Схватил мошенника за грудки – и бросил прямо в грязь.

«И я брал гвозди, пеньку и лес, и я не безгрешен сам,

И я надувал таможню – но грабить казну не дам!

Нет в нашем деле чистых рук, но помни, негодяй:

Всему на свете мера есть – воруй, но меру знай!»

«Спасибо, йомен», – сказал король, откинув капюшон,

Достал из-за пазухи свисток и трижды свистнул он.

Тут подоспел лорд Арундель, за ним скакали вслед

Почтенный мэр Саутгемптона и весь городской совет.

С чашками, ложками, плошками выволокли на бак

Всех остальных мошенников – и привязали так.

Но пожалел милосердный король их малых чад и жен,

Дать приказал Слингавею плетей, а прочим – убраться вон.

Потом подозвал Бригандина король – и без лишних слов

Йомена он назначил смотрителем всех судов.

«Нет в вашем деле чистых рук, но помни всякий раз:

Берешь – бери, да меру знай! Вот мой тебе наказ».

Храни Господь корабли в портах и те, что в морской дали:

«Фортуну», «Бристоль» и «Благодать», и прочие корабли,

И «Неприступную Мэри», и весь королевский флот,

И Гарри, который мир наш хранит и меру во всем блюдет!

Марклейкские колдуны

ДОРОГА ЧЕРЕЗ ЛЕС

Эту дорогу закрыли

Семьдесят лет назад.

Ветры шумели, дожди шелестели —

Даже внимательный взгляд

Нынче приметит едва ли,

Где проходила она,

Вереском, терном, подлеском упорным

Скрыта и погребена.

Только лесник, допоздна

В чаще бродя, словно леший,

Вспомнит о той дороге лесной,

Скрытой в глуши непроезжей.

Если же теплый вечер

В глушь заведет вас, где

Шепчутся ели и плещут форели

В сонной озерной воде,

Где, прошуршав сквозь осоку,

Выдра выдренку свистит, —

Вдруг вам почудится неподалеку

Цокот летящих копыт.

Куст придорожный прошелестит,

Юбкой мелькнувшей задет:

Что это значит? И кто это скачет

Там, где дороги нет?

Вот уже семьдесят лет…

Вто время, как Дан мастерил свой корабль, Уна упросила миссис Винси, жену фермера, живущего в «Липках», научить ее доить коров. Летом миссис Винси доит прямо на пастбище, и это совсем не то, что дойка в коровнике: ведь пока буренки к тебе не привыкнут, они ни за что не будут стоять на месте. Но недели через три Уна приспособилась выдаивать Рыжуху и куцерогую Китти досуха, и руки у нее уже так не ломило в запястьях, как было вначале. Она показала Дану свое уменье, но дойка его как-то не увлекла; так что Уна предпочла ходить на луг одна, проводя там многие часы вместе с рассудительной и спокойной миссис Винси. Каждый вечер она спешила к «Липкам», доставала там свою скамеечку, спрятанную в папоротнике возле поваленного дуба, и принималась за работу, поставив ведро между колен и прижавшись щекой к теплому коровьему боку. Часто случалось, что миссис Винси в это время доила на другой стороне пастбища норовистую Пэнси и возвращалась, лишь когда было пора процеживать молоко и сливать его в бидоны.

Как-то раз во время дойки куцерогая взмахнула хвостом и попала Уне прямо по уху.

– Ах ты, свинья! – воскликнула Уна, чуть не плача, ведь удар коровьим хвостом не подарочек.

– А почему бы тебе, детка, не подвязать ей хвост? – раздался чей-то голос за спиной.

– Я собиралась, но сегодня столько мух, что я не хотела мешать Китти обороняться – и вот как она мне отплатила! – Уна обернулась, ожидая увидеть Пака, но вместо этого увидела кудрявую девушку ненамного выше себя, но явно старше, одетую в диковинный костюм для верховой езды – бледно-лиловый, с высокой талией, стоячим воротником и пелериной. Девушка была подпоясана ремнем со стальной пряжкой, и еще на ней был желтый бархатный берет и желтовато-коричневые перчатки, а в руке – настоящий охотничий хлыст. Она была бледна лицом, но на щеках ее горели два румяных пятна и говорила она, слегка задыхаясь в конце каждой фразы, как будто бы запыхалась.

– Неплохо у тебя получается, – улыбнулась девушка, показав ряд маленьких жемчужных зубов.

– А вы умеете доить? – спросила Уна и тут же зарделась, услышав знакомый смешок Пака.

Он вышел из-за папоротников и уселся на кочку, придерживая за хвост куцерогую Китти.

– Не много есть такого, чего бы мисс Филадельфия не знала про молоко – или, скажем, про масло и яйца. Она образцовая хозяйка.

– Здорово! – восхитилась Уна. – Простите, что не могу пожать вам руку, потому что мои руки в молоке, но миссис Винси обещала этим летом научить меня сбивать масло.

– А я этим летом собираюсь в Лондон, – сказала девушка, – к тете, которая живет в Блумсбери. – О Лондон, Лондон! О чудная столица… – запела она вполголоса и тут же закашлялась.

– Вы простужены, – заметила Уна.

– Нет. Это просто мой глупый кашель. Сейчас он в сто раз слабее, чем был зимой. А в Лондоне совсем пройдет. Так все говорят. Ты как относишься к докторам, детка?

– Я с ними не очень-то знакома, – сказала Уна.

– Везет же тебе, детка!.. Прошу прощения, – улыбнулась она, заметив, что Уна нахмурилась.

– Я не детка, мое имя – Уна.

– А мое – Филадельфия. Но все, за исключением Ренэ, зовут меня Фил. Я дочь сквайра Бакстида из Марклейка, вон оттуда. – Она дернула своим маленьким круглым подбородком, указывая на юг, в сторону Даллингтона. – Ты, конечно, знаешь Марклейк?

– Мы однажды ездили в ту сторону на пикник. Там такие красивые луга! И столько чудесных дорог и тропинок, которые не ведут никуда.

– Как это никуда? Они проходят по нашей земле к почтовому тракту, – возразила Филадельфия. – Из Марклейка можно доехать куда угодно. В прошлом году я ездила в Льюис на большой бал. – Она покружилась на месте и сделала несколько быстрых танцевальных шажков, но вдруг остановилась, прижав ладонь к боку.

– Немножко колет вот здесь, – объяснила она. – Ерунда. Пройдет от лондонского воздуха… Это самый модный парижский танец. Меня научил Ренэ. Ты, наверно, не любишь французов, дет… Уна?

– Конечно, я не люблю учить французский, но наша мадемуазель – она ничего, неплохая. А Ренэ – это ваш французский гувернер?

Филадельфия рассмеялась, и вновь у нее перехватило дыхание.

– О, нет! Ренэ – французский пленник. Он у нас на честном слове. То есть он обещал не сбежать, пока его не обменяют, как положено, на какого-нибудь англичанина. Он всего лишь доктор, так что я надеюсь, что вряд ли его сочтут достойным обмена. Мой дядя на своем капере «Фердинанд» захватил его в прошлом году возле Бель-Иля, и он сразу вылечил дядюшку от уж-жасной зубной боли. Конечно, после этого мы не могли позволить ему томиться с другими французскими пленными в Порт-Рае и взяли его к себе. Он из очень старой бретонской семьи, стало быть, недалек от настоящего британца – так говорит отец, – и он совсем не пудрит волосы, а носит их коком, так красивее, не правда ли?

– Я не совсем понимаю… – начала было Уна, но Пак с другой стороны ведра красноречиво подмигнул, и она снова принялась доить Китти.

– Он собирается стать великим французским врачом, когда окончится война. А пока он сделал мне коклюшки для плетения кружев – он мастер на все руки. И он запросто может вылечить любого в Марклейке, если только его попросить. Но наш доктор – доктор Брейк – говорит, что он ширлатан… или что-то такое. А вот моя нянюшка…

– Как! У вас есть нянюшка? Но ведь вы уже выросли! Для чего вам няня? – Уна закончила доить и развернулась на скамейке лицом к Филадельфии, отпустив корову пастись на травке.

– Да вот ничего не могу с ней поделать! Старая Сисси нянчила еще мою мать, и она клянется, что будет нянчить меня до самой своей смерти. Как вам это нравится! Она никак не хочет оставить меня в покое. Дескать, я хрупкого сложения. Она рехнулась, ей-богу. Совсем с ума сошла, бедняжка!

– По-настоящему сошла с ума? – уточнила Уна. – Или просто малость того?

– Совершенно обезумела, судя по всему. Ее преданность просто угнетает. Знаете, у меня есть ключи от всего дома, за исключением пивоварни и кухни для слуг. Я выдаю все припасы, белье и посуду.

– Как интересно! Я так люблю всякие кладовки и раздачу припасов!

– Да, но это еще и большая ответственность. Вот дорастешь до моих лет, тогда поймешь. В прошлом году отец сказал, что я слишком изнуряю себя этими обязанностями, и хотел, чтобы я передала ключи старухе Аморе, нашей домоправительнице. Но я сказала: «Нет, сэр, ни за что! Я – единственная хозяйка Марклейка и буду ею, пока жива, и я никогда не выйду замуж и буду раздавать припасы и белье до самой своей смерти!»

– И что ответил ваш отец?

– Я пригрозила, что приколю кухонную тряпку к фалде его фрака. И он сбежал. Отца все боятся, но только не я. – Филадельфия капризно топнула ножкой. – Еще чего! Если я не могу сделать отца счастливым в его собственном доме, хотела бы я видеть женщину, которая сможет. Да я сдеру с нее шкуру живьем!

Она хлестнула по воздуху своим длинным хлыстом. Словно пистолетный выстрел прогремел над тихим пастбищем. Куцерогая Китти вскинула голову и опасливо затрусила прочь.

– Прошу прощения, – сказала Филадельфия, – но я просто бешусь от этой мысли. Они нестерпимы, эти глупые старые тетки с их перьями и накладными челками, – вечно приходят на обед и зовут тебя «деткой», когда ты сидишь на своем месте за своим собственным столом!

– Меня не всегда сажают за стол с гостями, – призналась Уна. – Но я тоже терпеть не могу, когда меня зовут «деткой». Расскажи мне, пожалуйста, еще про кладовки и как ты раздаешь припасы.

– Это огромная ответственность – особенно когда эта старая лиса Амора стоит за плечом и заглядывает в список. Прошлым летом случилась такая неприятность! Бедная Сисси – моя старая няня, о которой я тебе рассказывала, – она взяла три большие серебряные ложки.

– Взяла? Но ведь это значит украла! – воскликнула Уна.

– Тсс! – прервала ее Филадельфия, оглянувшись на Пака. – Я только говорю, что она взяла их без моего разрешения. Я это потом уладила. Так что, как говорит отец – а он судья, – это было не преступление, а только погашенный ущерб.

– Но это ужасно!

– Еще бы! Я была просто вне себя! Десять месяцев я распоряжалась ключами, и ни разу ничего не пропало. Поднимать тревогу сразу было глупо, потому что в таком большом доме что-нибудь всегда запропастится неведомо куда, а потом, глядишь, снова попадется под руку. «Всплывет с подветренного борта», как говорит мой дядюшка. Но через неделю я рассказала об этом Сисси, когда она расчесывала меня перед сном, и она посоветовала не волноваться из-за пустяков!

– Вот они всегда так! – не выдержала Уна. – Видят, как ты волнуешься из-за чего-нибудь жутко важного, и говорят: «Пустяки, не волнуйся!» – как будто это и впрямь может помочь.

– Вот именно, моя милая, вот именно! Я сказала Сисси, что ложки были из литого серебра и стоят они сорок шиллингов, так что, если вора найдут, ему будет грозить самое беспощадное наказание.

– Повесят? – спросила Уна.

– Раньше бы повесили. Но теперь, говорит отец, ни одно жюри присяжных не осудит человека на смерть из-за кражи в сорок шиллингов. Его присудят к пожизненной каторге и отвезут куда-нибудь далеко за море, на край земли. Я сказала это Сисси и увидела в зеркало, как она вдруг задрожала. Потом она заплакала и повалилась на колени; я ничего понять не могла, так она рыдала! Угадай, что наделала эта бедная сумасшедшая дурочка? Она отдала ложки Джерри Гэмму, деревенскому колдуну, чтобы он заворожил меня!

– Заворожил? Но зачем?

– Именно об этом я и спросила. И лишь тогда поняла, насколько бедняжка Сисси не в себе. Оказывается, это все из-за моего глупого кашля. Он скоро совсем пройдет – как только я приеду в Лондон. Так она беспокоилась об этом, представь, и о том, что я слишком худа, и они договорились с Джерри за три серебряных ложки, что он избавит меня от кашля и сделает потолще – «нагонит жирку», как она выразилась. Невозможно было удержаться от смеха – хотя ночка выдалась, конечно, нелегкая. Я уложила Сисси в свою постель и держала ее за руку, пока она не выплакалась и не задремала. Что я еще могла? Она проснулась от моего кашля – нельзя уж и покашлять в собственной комнате! – и стала каяться, что погубила меня, и просить, чтобы ее повесили прямо в Льюисе, а не отправляли от меня на другой край земли.

– Ужас! И что же ты сделала, Фил?

– Что? Ровно в пять утра я поехала потолковать с мистером Джерри, прихватив с собой новый хлыст. Мне все равно, главный он колдун или не главный.

– А что такое главный колдун?

– Это значит – начальник над всеми местными ведьмами. Я-то в ведьм не верю, но люди говорят, что в Марклейке они водятся и Джерри у них за командира. Он прежде был контрабандистом, потом моряком на военном корабле, а теперь считается плотником и столяром – он во всяком деле мастер, – но по-настоящему, он колдун – добрый колдун, исцеляющий людей всякими травами и заговорами. Он может вылечить тех, кого сам доктор Брейк признал безнадежными, оттого доктор так его и ненавидит. Он делал мне игрушечные тележки, когда я была маленькая, а еще заговорил мне бородавки. – Филадельфия вытянула вперед руки с тонкими пальчиками и блестящими ноготками. – Говорят, его нельзя сердить – он может по-своему поквитаться с каждым. Но я не боялась Джерри! Когда я подскакала, он работал в саду, и я дважды хлестанула его по спине, прямо поверх живой изгороди. И тут, моя милая, в первый раз с тех пор, как отец подарил мне Трубадура (жаль, что ты не видела моего красавца Трубадура!), он подвел меня: прянул в сторону, и я свалилась прямо в кусты. Стыд и срам! Джерри вытащил меня и отряхнул листья с моего платья. Я страшно искололась о шипы боярышника, но мне было все равно.

«Вот что, – сказала я, – сперва я с тебя спущу шкуру, а потом отправлю в Льюисскую тюрьму. Сам знаешь, почему».

«Ой-ой-ой! – вскричал он и спрятался между ульями. – Держу пари, моя душенька, что вы пришли из-за старой Сисси».

«Вот именно, – подтвердила я. – И потому вылезай-ка из-за ульев. Мне там до тебя не добраться».

«Мне и здесь неплохо, – возразил Джерри. – С вашего позволения, мисс Фил, я предпочитаю обходиться без утренней порки – годы уже не те».

Здоровенный мужчина, он выглядел очень смешно, сидя на корточках между колодами с медом. Я рассмеялась, и он рассмеялся тоже. Не стоило, конечно, давать ему поблажку, но я всегда смеюсь не вовремя. Впрочем, я опять напустила на себя важный вид и потребовала:

«Тогда верни мне то, что украла бедняжка Сисси».

«Да, бедная Сисси, влипла же она в переделку! – молвил Джерри. – Но я верну вам эти ложки, мисс Фил, сейчас же, не сходя с этого места».

И вы не поверите, но старый мошенник в тот же миг извлек из кармана мои серебряные ложки и потер их для блеска платком.

«Вот они!» – сказал он и вручил их мне – преспокойно, как будто я пришла к нему заговаривать бородавки. Хуже нет, когда люди помнят тебя еще маленькой! Но я сумела сохранить достоинство.

«Джерри, – сказала я, – отчаянная ты голова! Ну а если бы тебя схватили с поличным? Ты понимаешь, что виселица была бы тебе обеспечена?»

«Понимаю, – ответил он, – но теперь-то я чист».

«Это ты заставил Сисси украсть ложки!»

«Ни боже мой, – ответил он. – Ваша Сисси сама не оставляла меня в покое много недель, упрашивая заколдовать вас против кашля».

«Знаю, и еще в придачу „нагнать жирку“. Весьма благодарна тебе, Джерри, но я не домашняя свинка!»

«Э, так вам все известно, – сказал Джерри. – Ну да, она не давала мне проходу, а я не люблю иметь дело с глупыми старухами: вот я и поставил такое условие, какое считал невыполнимым, чтоб только отвязаться от нее. Мне и в голову не пришло, что старая перечница рискнет ради вас своей шеей. Но она рискнула. Пошла и украла – спокойно, как цыганка. Я чуть не упал, когда она притащила мне эти ложки в своем переднике».

«Не хочешь ли ты сказать, – прикрикнула я на него, – что всего лишь испытывал бедную Сисси?»

«Как же иначе, душенька моя? – удивился он. – Воровство мне ни к чему. Я свободный арендатор, у меня деньги в банке. Но женщинам доверять я теперь зарекусь! Вот уж верно, и на старуху бывает проруха! Бьюсь об заклад, она украла бы и карманные часы у сквайра, если б я ее попросил».

«Ты злой, гадкий старик!» – закричала я, не помня себя от гнева, и вдруг разрыдалась, а там, конечно, и раскашлялась.

Джерри перепугался. Он подхватил меня на руки, внес к себе в дом – у него там полно всяких заморских диковинок – и заставил что-то съесть и выпить. Он клялся, что даст себя повесить, если только я успокоюсь. Он даже сказал, что извинится перед Сисси. Для главного колдуна это большая жертва, сами понимаете. Мне стало стыдно за свои глупости, и, вытерев слезы, я сказала:

«По крайней мере, ты должен ей дать то колдовское средство для меня, что было обещано».

«Это будет по-честному, – согласился он. – Скажи-ка мне, милая, известны тебе имена всех двенадцати апостолов? Отлично. Ты должна проговорить их все по очереди, стоя перед открытым окном, какая бы ни была погода – солнце или ненастье, дождь или буря, – и так пять раз в день натощак. Но запомни: произнеся имя апостола, ты должна вдохнуть как можно глубже своим хорошеньким носиком и медленно-медленно выпустить воздух через свой миленький ротик. Если сделаешь в точности так, то имена апостолов исцелят тебя от кашля. И я тебе дам еще кое-что. Видишь эту палочку, вырезанную из клена – самого теплого из всех деревьев?»

– Это правда, – вставила Уна. – Когда трогаешь клен, он почти такой же теплый, как твоя рука.

– «В этой палочке шестнадцать дюймов – по одному на каждый прожитый тобой год. Приладь ее так, чтобы она поддерживала верхнюю раму окна открытой в любую погоду – в солнце и в ненастье, в дождь и в бурю. Я заговорил эту палочку заклинаниями, исцеляющими от кашля».

«Да нет у меня никакой болезни, Джерри, – возразила я. – Это просто так, чтоб угодить Сисси».

«Ну, конечно, конечно, моя милая», – подтвердил он.

Вот и все, что вышло из моего намерения задать Джерри хорошую взбучку в то утро. Не он ли, кстати, заставил отпрянуть моего Трубадура, когда я взмахнула хлыстом? О, Джерри многое может – и многие люди испытали это на себе.

– А ты испробовала волшебное средство? – спросила Уна. – Интересно, помогло ли оно?

– Помогло? Вот глупости! Впрочем, я обо всем рассказала Ренэ, ведь он врач. Он обязательно прославится в будущем. Вот почему наш доктор терпеть его не может. Ренэ сказал: «Ого! С вашим мистером Гэммом стоит познакомиться!» – и поднял свои густые брови – вот так. Он все обратил в шутку. От плотничьего сарая, где работает Ренэ, видно мое окно, и если кленовая палочка падала, он каждый раз притворялся, что ужасно испуган, пока я не прилаживала палочку обратно. Он часто спрашивал, верно ли я произнесла свой апостольский заговор и правильно ли дышала. А на следующий день после нашего разговора он надел новую шляпу и нанес Джерри Гэмму официальный визит. Хоть он бывал у него и прежде, но на этот раз пришел как врач к своему собрату-врачу.

Джерри не догадывался, что Ренэ подшучивает над ним, и серьезно рассказывал о болезнях и о травах, и как он вылечивал людей в деревне после того, как доктор Брейк признавал их неизлечимыми. Джерри мог объясниться по-французски, как все контрабандисты, а я неплохо научила Ренэ английскому, хотя он и стеснялся своего выговора. Они называли друг друга месье Гэмм и мушье Ланарк, как два джентльмена. Думаю, что Ренэ очень забавляли эти разговоры. Делать ему было нечего, разве что возиться в своей столярной мастерской. Как и другие пленные французы, он любил мастерить всякие безделушки, а у Джерри дома был маленький токарный станок, так что Ренэ стал проводить у него больше времени, чем мне хотелось бы. Наш дом кажется таким огромным и пустым, когда отец в отъезде, а сидеть со старой Аморой – небольшое удовольствие: она так любит злословить обо всех в округе, и особенно о Ренэ.

Боюсь, что я плохо поступила с Ренэ – и, как водится, была за это наказана. Но расскажу по порядку. Однажды отец отправился в Гастингс засвидетельствовать свое почтение генералу, командиру бригады, и привезти его к нам, в Марклейк-Холл. По словам отца, в Индии он был полковником и проявил себя как отважный воин, – он служил в той же части, где отец, – в тридцать третьем пехотном, а потом поменял свою фамилию Уэсли на Уэлсли… или наоборот, я не помню. В общем, отец велел приготовить столовое серебро, что означало парадный обед. Я послала за свежей макрелью к рыбакам и так ухлопоталась вместе с Аморой на кухне и в кладовых, что довела бедняжку почти до слез.

Тем не менее, милочка моя, я все успела вовремя, лишь с макрелью вышла оплошка – в тот день не было улова, и я решила отправить Ренэ верхом в Пэвенси за рыбой. Он с утра ушел к Джерри, как бывало почти каждый день, если только я заранее не просила его быть при мне. Но не могу же я каждый раз посылать за ним. И вот – только никогда не делай, дитя мое, того, что я сделала, это неблагородно, – но наш парк подходит вплотную к саду Джерри, и если взобраться на старый дуплистый дуб у их свинарника – это не подобает леди, но я умею лазить по деревьям как кошка, – то можно слышать и видеть все, что происходит внизу. Я ведь только хотела попросить Ренэ поехать за макрелью, но когда я увидела, как он и Джерри сидят рядышком и играют в деревянные дудочки, я подавила желание откашляться и прислушалась. Ренэ никогда не показывал мне этих дудочек.

– Мне кажется, ты уже выросла из того возраста, чтобы играть в дудочки, – заметила Уна.

– Но они играли в них, причем как-то странно. Джерри расстегнул рубашку, а Ренэ приставил один конец дудочки к его груди и прильнул ухом к другому. Потом Джерри приставил свою дудочку к груди Ренэ и слушал, как тот дышал и кашлял. Я сама чуть не раскашлялась.

«Вот эта, из остролиста, лучше всех, – сказал Джерри. – Удивительно, как душа человеческая шепчет и вздыхает из глубины; но если только у меня не гудит в ушах, мушье Ланарк, у вас в груди шумит навроде того, как у старого Гаффера Маклина, – но не так громко, как у младшего Коппера. Похоже на морские волны, разбивающиеся о рифы. Компрени?[4]»

«О, совершенно, – отвечал Ренэ. – Эти волны несут меня к берегу, но прежде, чем я разобьюсь о скалы, я спасу сотни и тысячи, а может быть, миллионы жизней своими маленькими дудочками. Скажи мне еще, как шумит у старого Гаффера в груди и как у молодого Коппера».

Джерри еще с четверть часа рассказывал о деревенских больных, а Ренэ задавал вопросы. Потом он вздохнул и сказал:

«Вы прекрасно объясняете, месье Гэмм, но если бы я только мог сам их выслушать! Как вы думаете, разрешат они мне послушать себя через мою трубочку – если я заплачу им немного денег? Или нет?» А надо тебе сказать, что Ренэ беден как церковная мышь.

«Упаси вас Бог, мушье! – испугался Джерри. – Да они вас убьют! Мне и то нелегко уговорить их потерпеть, а ведь я как-никак Джерри Гэмм». Он явно был горд своими достижениями.

«Так они боятся?» – спросил Ренэ.

«Еще как! Они и на меня злятся за эти дудочки и, судя по разговорам в пивной, готовы взбунтоваться. Я слышал вчера, как Том Данч и его приятели подзуживали друг друга за кружкой пива. Чары и ворожба над черными курами и комочками красной шерсти для этого дурачья в порядке вещей, мушье, но то, что на самом деле может помочь, кажется им бесовскими кознями. На вашем месте я бы не ждал, когда они сюда заявятся».

«Я пленник, отпущенный под честное слово, – пожал плечами Ренэ. – У меня нет дома».

Нехорошо ему было так говорить. Он ведь часто уверял меня, что чувствует себя в Англии как дома. Но это, наверное, была только французская любезность.

«Поговорим о том, что на самом деле важно, – продолжал Джерри. – Не называя ничьих имен, мушье Ланарк, что вы можете сказать о здоровье некоей особы – не старика Гаффера и не молодого Коппера? Лучше оно или хуже?»

«Лучше пока место», – отвечал Ренэ. Он хотел сказать «покамест», но мне никак не удавалось научить его правильно произносить некоторые слова.

«Мне тоже так кажется, – согласился Джерри. – А что будет дальше?»

Ренэ покачал головой и громко высморкался. Если б вы знали, как странно выглядит сморкающийся человек, когда смотришь на него сверху!

«Вот и мне кажется, – Джерри пробурчал это так глухо, что я едва могла разобрать. – Впрочем, я стар, – и какая мне особая разница? А вы молоды, мушье, совсем еще молоды…» Он положил руку Ренэ на колено, и тот накрыл ее своей рукой. Я и не знала, что они настолько дружны.

«Спасибо, mon ami,[5] – прошептал Ренэ, – спасибо… Но вернемся к нашим дудочкам. Или я, кажется, забыл, что сегодня утром вы принимаете больных?» И он встал, чтобы попрощаться.

С дуба не видно, что делается на дороге, и поэтому для меня было неожиданностью, когда ворота распахнулись и толстый доктор Брейк, вытирая голову платком, ввалился во двор, а вслед за ним – дюжина крестьян, явно пьяных.

Нужно было видеть, какой невозмутимый поклон отвесил Ренэ, – он делает это великолепно.

«На два слова, Леннек! – воскликнул доктор Брейк. – Джерри выделывает какие-то дьявольские трюки с этими бедолагами, и меня попросили рассудить что к чему».

«Трюки, штуки – всё безопасней, чем ваши докторские советы», – парировал Джерри, и Том Данч, один из наших возчиков, громко захихикал.

«Не очень-то это благородно с твоей стороны – смеяться, Том, после того, как нынешней зимой доктор Брейк так ловко вытащил твою занозу», – добавил Джерри. Жена Тома умерла на Рождество, хотя доктор Брейк дважды в неделю применял к ней свое излюбленное кровопускание. Брейк аж подпрыгнул от ярости.

«Хватит зубы заговаривать, – вскричал он. – Эти добрые люди обвиняют тебя в том, что ты дерзко вмешиваешься в Божьи тайны при помощи дьявольских орудий, которыми снабдил тебя этот папист. Ага, а вот и улики!» Он показал на дудочку, которую держал в руке Ренэ.

Тут все закричали наперебой. Они утверждали, что старик Гаффер Маклин помирает от колотья в боку, как раз в том месте, куда Джерри прикладывал свою трубку – они называли ее дьявольской дудкой; они жаловались, что от нее остаются красные круглые знаки – печати Сатаны, и кровохарканье от нее, и жар, и озноб. Чего они только не плели! Крик стоял ужасный. Я даже воспользовалась этим шумом, чтобы откашляться.

Ренэ и Джерри стояли спиной к свиному сараю. И тут Джерри порылся в своих огромных накладных карманах и вытащил пару пистолетов. Видели бы вы, как крикуны подались назад, когда он взвел курок. Второй пистолет он передал Ренэ.

«Стойте! Стойте! – воскликнул Ренэ. – Я сейчас все объясню доктору, если только он позволит». И он помахал дудочкой перед собой.

«Не трогайте ее, мистер Брейк! – закричали люди, столпившиеся у ворот. – Не прикасайтесь к этой штуке!»

«Ну, смелее! – повторил Ренэ. – Ведь вы же не такой круглый дурак, каким хотите казаться, не так ли?»

Доктор Брейк пятился к воротам, не сводя глаз с пистолета Джерри, а Ренэ следовал за ним со своей дудочкой, как нянька, забавляющая младенца. Он то прикладывал дудочку к уху, чтобы показать, как она работает, то толковал о «ля глуар», «люманитэ» и «ля сьянс», покуда доктор Брейк смотрел в дуло Джерриного пистолета и сыпал проклятиями. Я еле удерживалась, чтобы не расхохотаться.

«Ну послушайте, послушайте! – воскликнул Ренэ. – Разве вы не хотите набить карманы деньгами, мой дорогой коллега? Вы будете богачом».

Доктор Брейк пробормотал что-то о проходимцах, которые не умеют честно прокормить себя на родине – и вот втираются в доверие к порядочным людям и злоупотребляют их добротой, стремясь обогатиться с помощью низких интриг…

Тут Ренэ бросил дудочку и отвесил доктору один из своих самых церемонных поклонов. По тому, как он раскатывал букву «эр», я поняла, как он взбешен.

«Пр-рекр-р-расно! – произнес он. – За эти слова я буду иметь удовольствие убить вас сию минуту на этом самом месте. Мистер Гэмм, – он отвесил поклон и Джерри, – будьте любезны одолжить доктору ваш пистолет, или он может выбрать мой. Даю честное слово, что я не знаю, который лучше. И если он выберет себе секунданта из числа своих друзей, – еще один поклон в сторону пьяной компании у ворот, – мы сейчас же начнем».

«Все честно, – подтвердил Джерри. – Том Данч, твой долг – быть секундантом у доктора. Ставь его к барьеру».

«Ну уж нет! – возразил Том. – Вмешиваться в ссоры джентльменов не в моем обычае». Он решительно затряс головой и выскользнул со двора. Остальные тут же последовали за Томом.

«Погодите! – вскричал Джерри. – А как же ваш уговор сегодня в пивной? Вы забыли поискать у меня на теле сатанинских знаков, а еще помакать меня головою в пруд и разобрать по дощечке мой дом. Что случилось, ребята? Том, разве ты не хочешь нынче ночью повидаться со своей старухой?»

Но никто из них даже не оглянулся. Они как зайцы мчались обратно в деревню, держа курс на свою любимую пивную.

«К черту этих каналий! – отрезал Ренэ, застегивая наглухо пуговицы на своем кафтане. Это делается, чтобы скрыть белье, потому что в белое легче целиться. Так рассказывал папа, а он пять раз участвовал в дуэлях. – Вам придется быть его секундантом, месье Гэмм. Вручите ему пистолет».

Доктор Брейк взял пистолет, как будто это было раскаленное железо. Если Ренэ откажется от некоторых притязаний, пробормотал он, дело можно было бы уладить миром. Ренэ поклонился еще ниже, чем прежде.

«Если бы вы не были таким невеждой, – сказал он, – вы бы давно поняли, что предмет ваших замечаний не предназначен ни одному из смертных».

Я не поняла, что значит «предмет его замечаний», но Ренэ говорил просто убийственным тоном, и доктор Брейк побледнел, а потом заявил, что Ренэ лжет. И тогда Ренэ схватил его за горло и повалил на землю.

И в эту самую минуту – можешь себе представить? – я услышала чей-то голос из-за зеленой изгороди: «Что такое? Что происходит, Бакстид?» Вообрази картину: отец и сэр Артур Уэсли верхом – у самой ограды, Ренэ прижимает коленом к земле доктора Брейка, а я сижу на дубе разинув рот.

Должно быть, я слишком наклонилась вперед или вздрогнула от неожиданности, но внезапно я потеряла опору и едва успела спрыгнуть на крышу свиного сарая, а оттуда, пока дранка не проломилась, на край стены… И вот я уже соскочила во двор, как раз за спиной Джерри, – взлохмаченная, с древесной трухой в волосах!

– Представляю! – Уна рассмеялась так неудержимо, что чуть не свалилась с табурета.

«Фи-ла-дель-фи-я!» – укоризненно воскликнул отец, а сэр Артур прогремел: «Убей меня Бог!» Тем временем Джерри незаметно наступил ногой на пистолет и ловко запихнул его под верстак. Но Ренэ был великолепен. Не глядя ни на кого, он начал расстегивать ворот доктору Брейку с тем же усердием, с каким только что сжимал его, интересуясь при этом, как тот себя чувствует.

«Что тут стряслось?» – спросил отец.

«Припадок! – объяснил Ренэ. – Боюсь, что с моим коллегой случился припадок. Не тревожьтесь. Он приходит в себя. Не пустить ли вам кровь, мой милый друг?»

Доктор Брейк тоже был на высоте.

«Я невероятно обязан вам, месье Леннек, – сказал он, – но мне уже лучше». И он покинул двор, сказав на прощание отцу, что с ним случилась спасма – или что-то вроде этого.

«Каково, Бакстид! – восхитился сэр Артур. – Ни одного лишнего слова! Вот это джентльмены!» И он, сняв шляпу, раскланялся с доктором Брейком и Ренэ.

Но от отца не так-то просто было отделаться.

«Что это все означает, Филадельфия?» – продолжал он допытываться у меня.

«Вообще-то я только что сюда свалилась, – отвечала я. – Кажется, доктора неожиданно схватило». Это была почти правда, потому что Ренэ действительно схватил Брейка.

«Поглядите-ка на нее, – засмеялся сэр Артур. – Настоящая леди!»

«Положим, выглядит она сейчас совсем не как леди, – проворчал отец и добавил: – Идем домой, Филадельфия».

И я пошла домой, прямо под носом у сэра Артура – о, это был внушительный нос! – чувствуя себя как двенадцатилетняя девчонка, которую ведут пороть. Прошу прощения, детка, я тебя не обидела?

– Все в порядке, – отвечала Уна. – Мне уже скоро тринадцать. И меня никогда не пороли, хоть я представляю себе, что это такое. И все равно тебе, должно быть, было смешно!

– Смешно? Послушала бы ты, как они ехали за мной и сэр Артур то и дело восклицал: «Убей меня Бог!», а отец повторял: «Клянусь, я тут ни при чем!» Когда я наконец добралась до своей комнаты, щеки у меня горели от стыда. Но Сисси достала мое лучшее вечернее платье – белого атласа, с кружевной бордовой отделкой понизу и жемчужными пуговками. Я надела мамину кружевную накидку и ее гребень с короной.

– Здорово! – мечтательно прошептала Уна. – И перчатки?

– Из французской лайки, дорогая моя. – Филадельфия похлопала Уну по плечу. – И темно-бордовые атласные туфельки, и вишневый, шитый золотом веер. Это вернуло мне уверенность. Красивые вещи успокаивают. Волосы мои на лбу были схвачены тесьмой, лишь один локон над левым ухом оставался свободным. И когда я спустилась в зал – величественной поступью, – старая Амора сделала мне реверанс даже раньше, чем я на нее выжидающе посмотрела.

Сэр Артур высоко оценил обед; макрель успели доставить вовремя. Стол сверкал серебряными приборами, и гость поднял тост за мое здоровье, а потом спросил, куда девалась моя озорная маленькая сестричка. Я знала, что он хотел подразнить меня, и, глядя ему прямо в глаза, отвечала:

«Я всегда отсылаю ее в детскую, сэр Артур, когда принимаю гостей в Марклейк-Холле».

– Ловко… то есть очень умно ты сказала. А он что? – воскликнула Уна.

– Он сказал: «Нет, вы послушайте ее, Бакстид! Убей меня Бог, я сам заслужил такой ответ» – и снова поднял за меня тост. Они говорили о французах и о том, какой позор, что сэр Артур командует всего лишь бригадой в Гастингсе, и он рассказывал отцу о битве при Ассае (это такое место в Индии). Отец ужасался, а сэр Артур описывал все дело, как будто партию в вист, – должно быть, потому, что за столом была дама.

– Конечно, ведь ты была настоящей дамой. Как жаль, что я этого не видела, – вздохнула Уна.

– Очень жаль! Знаешь, после ужина меня ждал настоящий триумф. Сперва пришли Ренэ и доктор Брейк. Они, казалось, совершенно помирились и признались мне, что испытывают друг к другу высочайшее уважение. Я засмеялась и сказала: «Сидя на дереве, я слышала каждое ваше слово».

Боже мой, как они перепугались! И когда я спросила: «Так кто же был „предметом его замечаний“, Ренэ?», – ни один не знал, куда спрятать глаза. Право, я вогнала их в краску! И поделом: ведь они видели, как я прыгала с крыши свинарника.

– Так что же было «предметом его замечаний»? – спросила Уна.

– Доктор Брейк сказал, что это предмет профессиональный, так что в дураках уже оказалась я сама. Ведь это могло быть что-нибудь такое, о чем леди не подобает слышать… Но триумф заключался совсем в другом. Отец попросил меня сыграть на арфе. А я как раз разучивала новую лондонскую песню – ведь не целыми же днями я лазаю по деревьям, – и для них это оказалось сюрпризом.

– Что же это за песня? Спой и нам, – попросила Уна.

– «Я влюбился в прекрасный цветок». Песня не очень трудная для пальцев, но потрясающе грустная.

Филадельфия откашлялась, прочищая горло.

– Для моего возраста и веса у меня очень глубокий голос, – пояснила она. – Контральто, хотя и не сильное.

И она запела, темнея лицом на фоне пурпурно-розового заката:

Я влюбился в прекрасный цветок,

Хоть и знал, что увянет он вскоре,

Что погибнуть придет ему срок

И останусь я в грусти и в горе.

– Правда, трогательно? Последняя строка поется очень низко, на пределе моего голоса. Жаль, что тут нет арфы. – Она наклонила подбородок и набрала воздуху для следующего куплета:

О, не дуйте так буйно, ветра,

Не студите цветочек мой милый!

Хоть подходит разлуки пора,

Разлучаться мне с нею нет силы!

– Замечательно! – воскликнула Уна. – Ну и как, им понравилось?

– Понравилось? Они были потрясены – просто ошеломлены. Если бы я не видела этого собственными глазами, моя дорогая, я бы никогда не поверила, что могу вызвать слезы, настоящие слезы у четырех взрослых мужчин. Ренэ просто не мог этого вынести. Он чувствителен, как истинный француз. Он закрыл лицо руками и прошептал: «Assez, Mademoiselle! C’est plus fort que moi! Assez!»[6] Сэр Артур громко высморкался и вскричал: «Убей меня Бог! Это будет похуже битвы при Ассае!» А отец просто сидел, и слезы струились у него по щекам.

– А доктор Брейк?

– Он подошел к окну и сделал вид, будто смотрит в сад. Но я-то видела, что его толстые плечи вздрагивали, как будто от икоты. Это был триумф! Я бы никогда его не заподозрила в сентиментальности.

– Жаль, что я этого не видела! Как бы я хотела оказаться на твоем месте! – вскричала Уна, от волнения сжимая ладони. Пак прошуршал в папоротнике, вставая на ноги, и большой неловкий июньский жук с размаху врезался в щеку Уны.

Пока она терла щеку, послышался голос миссис Винси: она извинялась, что Пэнси нынче опять закапризничала и она из-за этого не успела вернуться раньше помочь Уне процедить и слить молоко.

– Ничего, – отвечала Уна, – немного подождать не вредно. Это что там, старушка Пэнси топочет по нижнему лугу?

– Нет, – сказала миссис Винси, прислушиваясь. – Больше похоже на коня, скачущего по лесу небыстрым галопом. Но там нет никакой дороги. Ага, это, наверное, один из Глисоновых жеребят вырвался за ограду. Проводить вас домой, мисс Уна?

– Спасибо, не стоит. Что мне сделается? – сказала Уна и, спрятав свою скамеечку за ствол дуба, быстро зашагала домой сквозь проходы, которые старик Хобден нарочно оставлял для нее в зеленых изгородях.

ПО ПУТИ В БРУКЛЕНД

Немало успел повидать я на свете —

И вновь я дурак дураком:

В лесу на дороге я девушку встретил,

В Брукленд идя прямиком.

Цветут огоньки лесные —

Да некому оборвать.

Навеки одна мне отныне нужна,

И век мне о ней тосковать!

В ту ночь было душно, спирало дыханье,

Зарницы сверкали вдали,

И странное шло колдовское сиянье

Откуда-то из-под земли.

Лишь раз улыбнулась, лишь раз оглянулась

И молча ушла она прочь.

Но сердце в груди моей перевернулось

И ум помутился в ту ночь.

Зачем, о зачем бередишь ты мне душу,

Веселый венчальный звон?

Скорее утопленник выйдет на сушу,

Чем буду я обручен!

Скорей уродится ячмень и пшеница

На пашнях морского царя,

Чем на другой соглашусь я жениться

И встану у алтаря!

Скорее уйдут под волну приливную

Холмы со стадами овец,

Чем я позабуду свою дорогую,

С другою пойду под венец!

Хочу одного я: дорогой лесною

Под ливнем брести напрямик

И ту, что в ночи повстречалась со мною,

Увидеть еще хоть на миг.

Цветут огоньки ночные —

Не тронуть, не оборвать.

Навеки одна мне отныне нужна,

И век мне о ней тосковать!

Нож и кремень

ПРОГУЛКА ПО ХОЛМАМ

Прибрежные наши холмы-исполины

Стократ мне милей, чем леса и долины.

Не раз я проехал, не раз проскакал

С восточного мыса до западных скал.

Вон там, на востоке, пустынные кручи —

От века ласкает их ветер могучий.

А там, на утесе, старинный маяк —

Столетьями шлет он сигналы во мрак.

Зеленые склоны, соленые дали —

Немало они парусов повидали.

А вон в котловине пастуший костер:

Овец там пасут с незапамятных пор.

Прошедших времен имена и прозванья,

Ушедших племен вековые преданья…

Как небо и ветер, как твердь и вода,

Холмы эти в Англии были всегда!

Тенисты леса, плодородны долины —

И все же милей мне холмы-исполины.

В августе детей отправили к морю. На целый месяц они поселились в тридцати милях от дома, в небольшой, сложенной из песчаника деревушке среди каменистых, обветренных прибрежных холмов.

Они подружились со старым пастухом, по имени мистер Дудни, который знал их отца еще мальчиком. Выговор у него был не такой, как в их краях, и некоторые вещи он называл совсем иначе; но он всегда понимал, чего им хочется, и позволял им ходить за собой повсюду. Жил он в крошечном домике в полумиле от деревни; там, в тепле у очага, который топили углем, его жена выхаживала больных ягнят и варила тимьяновый мед, а Старый Джим, отец молодого пса, что пас теперь овец вместе с мистером Дудни, лежал, вытянувшись, у входа. Дети приносили Старому Джиму говяжьи кости (овчаркам никогда не дают баранину), и если мистер Дудни был со стадом далеко от дома, хозяйка посылала Джима проводить их.

Однажды после полудня, когда по деревенской улице прогромыхал водовоз и вокруг запахло как-то по-городскому, Дан и Уна отправились, как обычно, на поиски мистера Дудни. Дома его не оказалось, и Старый Джим, перевалившись через порог, затрусил по гребню холма, показывая дорогу. Солнце палило вовсю, сухая трава скользила под ногами, и было видно далеко-далеко вокруг.

– Прямо как посреди моря, – сказала Уна, когда Старый Джим остановился передохнуть в тени каменного амбара, одиноко возвышавшегося на ровной площадке. – Идешь, идешь… и все время видишь, куда идешь, а кругом – пустота.

Дан сбросил башмаки.

– Приедем домой, – проворчал он, – первым делом убегу в лес и буду сидеть там весь день.

– Гав! – сказал Старый Джим, показывая, что готов идти дальше, и повел их наискосок через пологий травянистый склон. Но вскоре он опять остановился, выпрашивая косточку.

– Нет, погоди! – сказал Дан. – Где мистер Дудни? Где твой хозяин?

Джим сделал вид, что не понял, чего еще от него хотят, и снова потребовал угощения.

– Не давай ему! – воскликнула Уна. – А то останемся тут… как вопиющие в пустыне.

– Ну-ка веди! Веди к хозяину! – прикрикнул Дан, потому что на плоской, как ладонь, возвышенности и впрямь не видно было ни души.

Джим вздохнул и нехотя потрусил вперед. И очень скоро на горизонте показалось круглое пятнышко – шляпа мистера Дудни.

– Молодец! Хороший пес! – похвалил Дан. Старый Джим обернулся к нему, аккуратно взял кость своими стертыми зубами и, оскалясь точь-в-точь как волк, понес ее назад, в тень амбара.

Дети зашагали дальше. В небе над ними, визгливо переговариваясь, повисли две пустельги. Над прибрежными скалами, обведенными белой полоской прибоя, лениво парила чайка. И чуть подрагивали в раскаленном воздухе очертания холмов и шляпа мистера Дудни вдалеке.

Они шли, казалось, ужасно долго – и вдруг очутились у края изогнутой, как подкова, лощины футов сто глубиной. Ее крутые зеленые стенки были сплошь исчерканы овечьими тропами. Стадо паслось внизу, на ровном травянистом дне, под присмотром Младшего Джима, а мистер Дудни со своим вязанием устроился повыше, примостив между коленями пастушью палку с крюком. Дети рассказали ему про выходку Старого Джима.

– Ага, – усмехнулся мистер Дудни. – Просто он раньше вашего меня заприметил. Чем ближе к земле, тем больше видишь. Да вы никак совсем запарились?

– Уф! И устали тоже, – пожаловалась Уна, плюхаясь на траву.

– Ложитесь-ка вот тут, возле меня. Тут скоро будет тень. А там, глядишь, и ветерок подует, разгонит жару да нагонит сон…

– Мы вовсе не хотим спать! – возмутилась Уна, придвигаясь все-таки поближе и укладываясь поудобнее.

– Ну конечно, не хотите. Вы ведь пришли со мной потолковать, верно? Вот так же, бывало, прибегал сюда и ваш отец. Уж он-то находил дорогу к Нортон-Пит без всяких собак и провожатых.

– Еще бы, он ведь отсюда родом, – отозвался Дан, растянувшись во весь рост на траве.

– То-то и оно. Вот и жил бы в родных краях, где ничто тебе не застит взгляд, чем забираться в этакую глухомань, где кругом одни деревья. И что от них проку, от деревьев? Только молнию притягивают, за одну грозу с десяток овечек передавят! – И он удрученно поцокал языком. – Ваш отец понимал в таких вещах.

– У нас вовсе не глухомань! – Уна приподнялась на локте. – И от деревьев очень даже много проку. Мне, например, больше нравятся дрова, чем уголь.

– А? – переспросил мистер Дудни, притворяясь, будто не расслышал. – Вы лягте повыше, чтоб голове было удобнее. А теперь понюхайте траву. Чуете? Такой душистый тимьян растет только здесь, на юге, оттого у нас и баранина, какой нигде не сыскать. Моя матушка говорила, что тимьян помогает от всякой хвори, кроме одной – вот не припомню – не то сломанной шеи, не то разбитого сердца…

Они принюхались – и почему-то позабыли снова поднять головы с мягкой, душистой травы.

– У вас в лесах небось ничего похожего и не растет, – продолжал мистер Дудни, – разве что зверобой.

– Зато у нас воды сколько хочешь, целые ручьи, и по ним можно шлепать босиком, – пробормотала Уна, рассматривая улитку в полосатой желто-лиловой раковинке, оказавшуюся у нее перед глазами.

– Ручьи выходят из берегов, и приходится перегонять овец на другое место, да еще от сырости они, того гляди, подцепят копытную гниль. Нет уж, по мне, росяной пруд куда надежней.

– А как устроить росяной пруд? – поинтересовался Дан, надвигая шляпу на глаза.

Мистер Дудни начал объяснять.

Недвижный воздух над ними слегка заколебался, точно выбирая: соскользнуть ли в лощину или двинуться поверху? Но спускаться всегда легче; и вскоре первые чуть заметные дуновения заскользили вниз по склону, овевая лица душистой прохладой, мягко смыкая отяжелевшие веки. Еле слышный отсюда рокот прибоя смешался с шелестом ветра в траве, с жужжанием насекомых и мирным шорохом пасущегося стада, с каким-то невнятным ворчанием глубоко внутри мелового холма. Мистер Дудни перестал объяснять и молча принялся за свое вязание.

Их разбудили голоса. Тень доползла уже до середины крутого склона Нортон-Пит. А на верхнем краю лощины спиною к ним сидел Пак! Рядом с ним устроился лохматый полуголый человек; руки его были заняты какой-то работой. Ветер затих, и каждый звук, каждый шорох и шепот раздавался в глубокой впадине ясно и гулко, будто сквозь трубу.

– Ловко сработано, – сказал Пак. – И какая правильная форма!

– Да, но что толку? Будто Зверь испугается жалкого кремневого острия! – Человек пренебрежительно хмыкнул и не глядя бросил что-то через плечо.

Брошенная вещь упала в траву между Даном и Уной. Отличный темно-синий кремневый наконечник для стрелы! Только что заточенный, еще теплый.

Незнакомец подобрал новый камешек и опять принялся за работу – терпеливо, точно дрозд, расклевывающий улитку.

– Дурацкое это занятие – возиться с кремнем, – проворчал он наконец. – Конечно, привыкаешь… Но уж коли дойдет до схватки со Зверем – кремень никуда не годится! – И он сердито помотал головой.

– Со Зверем давно покончено. Он ушел, – сказал Пак.

– Он придет, когда овечки начнут ягниться. Уж я-то знаю.

Куски кремня повизгивали в его руках, аккуратные осколочки падали в траву.

– Он не придет. Малые дети могут нынче пролежать весь день на холмах и вернуться домой невредимыми.

– Да неужто? Коли так, назови его – покличь Зверя его настоящим именем, – чтобы я мог поверить.

– Сейчас увидишь! – Пак вскочил на ноги, приставил ладони ко рту и дважды прокричал: – Волк! Волк!

«Воф! Воф!» – отозвалось эхо в лощине Нортон-Пит, как будто внизу залаял Младший Джим.

– Видишь? Слышишь? – воскликнул. Пак. – Никого! Серый Пастух ушел навсегда. Ночной Разбойник убрался прочь. Здесь больше нет волков.

– Чудеса! – Незнакомец вытер лоб, как будто ему вдруг стало жарко. – Кто прогнал их? Ты?

– Это сделали люди, – ответил Пак, – разные люди, в разные времена. И не ты ли один из них?

Незнакомец молча спустил с плеча овечью шкуру и показал на свой бок, сплошь покрытый рубцами и шрамами. Обе руки его, от плеча до локтя, тоже были в страшных белых отметинах.

– Вижу, – сказал Пак. – Это работа Зверя. И чем ты отвечал ему?

– Каменным топором, копьем и руками, как мой отец и дед.

– Вот как? Тогда откуда, – Пак отогнул полу овечьей накидки, покрывавшей плечи незнакомца, – откуда у человека твоего племени такая вещь? Ну-ка, покажи! – И он протянул руку, смуглой ладошкой вверх.

Лохматый человек вытащил из-за пояса длинный, темный металлический нож, почти как небольшой меч, повернул его рукоятью вперед и, подышав на лезвие, подал Паку. Тот взял его, склонив голову набок, точно прислушиваясь к тиканью часов, поглядел, прищурившись, на темный клинок и очень осторожно провел по нему указательным пальцем.

– Хорош! – удивленно промолвил он.

– Еще бы! Над ним потрудились Дети Ночи.

– Я догадался – по клинку. Чем ты заплатил за него?

– Вот чем! – Он поднял руку к правой щеке.

Пак присвистнул – громко, словно лесной скворец.

– Клянусь Меловыми кругами! – воскликнул он. – Так вот чего тебе это стоило! Зажмурься и повернись к солнцу, чтобы я мог лучше рассмотреть.

Он взял незнакомца за подбородок и повернул так, что дети увидели его лицо. Правого глаза у него не было, сморщенное веко прикрывало пустую глазницу. Пак снова повернул его спиной к солнцу, и оба опустились на траву.

– Это все ради овец, – смущенно пробормотал лохматый. – Где овцы – там люди. Разве я мог иначе? Суди сам, Старина.

Пак чуть слышно вздохнул.

– Возьми свой нож, – сказал он. – И рассказывай. Человек наклонился, вонзил острие ножа в мягкий дерн и, пока рукоять еще дрожала, проговорил:

– Вот свидетель. Я скажу то, что было. Клянусь ножом и кремнем. Прикоснись!

Пак дотронулся до рукоятки, и нож перестал дрожать. Дети подобрались поближе.

– Я из племени Раскалывающих Кремень, – громко и нараспев заговорил рассказчик. – Я единственный сын Жрицы, продающей ветры Людям С Моря. Я – Хозяин Ножа, я – Хранитель Народа: так называют меня здесь, в Стране меловых холмов, что лежит между Лесом и Морем.

– Это великая страна, – отозвался Пак. – И великие имена свои носишь ты недаром.

– Громкие имена и хвалебные песни не греют… – Тут рассказчик ударил себя в грудь. – Лучше – поверь мне, куда лучше! – сидеть у очага да пересчитывать, все ли детишки тут, и чтобы их мать была рядом.

– Эге! – сказал Пак, – похоже, это старая история.

– Я могу обогреться и поесть у любого очага, – пояснил рассказчик, – но где та, что для меня одного разожжет огонь и сварит мясо? Все это отдал я в уплату за чудесный клинок для моего народа. Нельзя, чтобы Зверь взял верх над человеком! Что же мне было делать?

– Я вижу, – кивнул Пак. – Я слышу Я понимаю.

– К тому времени, как я подрос и смог вместе с другими охранять овец, – продолжал рассказчик, – Зверь вовсю хозяйничал у нас в стране и грыз ее, точно лакомую кость. Он подбирался к стаду у водопоя, чтобы напасть сзади; он проскакивал у нас между ног во время стрижки; он прохаживался вдоль пастбища, высматривая овечку пожирней, насмехаясь над мальчишками, швырявшими в него камни; он прокрадывался по ночам в наши хижины, чтобы выхватить младенца у матери; кликнув своих приятелей, он набрасывался среди бела дня даже на взрослых мужчин! Не всегда – о, нет! Он был хитер. Порой он уходил прочь из наших краев, нарочно, чтоб о нем позабыли. Целый год – иногда два года подряд – никто не видел его, не слышал о нем, не чуял его запаха. Он дожидался, пока наши стада умножатся, пока наши мужчины перестанут оглядываться по сторонам, пока дети начнут выбегать за ограду, а женщины ходить за водой поодиночке… Вот тут-то он и появлялся вновь – Серый Пастух, Ночной Разбойник, Зверь, проклятый Зверь!

Он только посмеивался над нашими ломкими кремневыми стрелами, над нашими тупыми копьями. Он научился подныривать под занесенный топор! И я думаю, он умел распознавать изъяны в кремне. Иной раз ты и сам не знаешь, что топор у тебя с трещинкой, пока не пустишь его в ход. И тут – крак! – кремень раскалывается об его башку, и в руках у тебя остается топорище, а он уже вонзает зубы тебе в бок. Я помню его клыки! А то еще, бывает, в сырую погоду или от вечерней росы ослабнут сухожилия, которыми прикручен наконечник копья – хоть ты и держал его весь день под одеждой. И вот ты останавливаешься, чтоб затянуть их потуже – руками, зубами или щепкой. А до дому уже совсем близко! Ты наклоняешься – вот так… а он только того и ждал. Ради этой минуты он и крался за тобой под первыми звездами. «А-рр!» – говорит он. «Вур-рр!» – говорит он. (Грозное эхо раскатилось в лощине, будто зарычала целая стая волков.) И он прыгает тебе на плечи – справа, чтобы вцепиться в жилу на горле – и, может быть, твое стадо останется без пастуха… Сражаться со Зверем – это еще куда ни шло, но знать при этом, что Зверь презирает тебя – все равно что чувствовать его клыки в своем сердце! Ну почему, почему – ответь мне, Старина, – человек так сильно хочет и так мало может?

– Этого я не знаю, – сказал Пак. – Чего же ты хотел так сильно?

– Я хотел одолеть Зверя. Нельзя, чтобы зверь взял верх над человеком. Даже моя мать, старшая жрица, и та испугалась, когда я рассказал ей о своем желании. Мы все привыкли бояться Зверя. Когда меня признали мужчиной и девушка – одна молоденькая жрица – поджидала меня по вечерам у прудов, Зверь ушел из наших мест. Может, подхватил какую-нибудь хворь, а может, отправился к своим звериным богам за советом: чем бы еще навредить нам? Так или иначе, он убрался прочь, и мы вздохнули свободнее. Женщины опять запели песни, детям позволили играть и бегать, овцы паслись на дальних пастбищах. Однажды я увел свое стадо на дымчатую полоску леса, чуть заметную на горизонте, – попастись на свежей траве. Мы двигались на север, пока не дошли почти до самых Деревьев, – тут он понизил голос, – до тех краев, где живут Дети Ночи. – И он снова показал в ту же сторону.

– А-а, чуть не забыл, – вмешался Пак. – Скажи-ка, отчего твой народ так боится деревьев?

– Потому что боги ненавидят деревья и поражают их молнией. Нам отсюда бывает видно, как они горят. К тому же на холмах всякий знает, что Дети Ночи – сплошь колдуны, хотя боги у них те же, что и у нас. Когда попадаешь в их страну, они подменяют твой дух, они вкладывают тебе в рот чужие слова, делают тебя похожим на говорящую воду. Но голос в моем сердце приказал мне идти на север.

Один раз, наблюдая за стадом, я увидел, как три Зверя гнались за человеком. Он убегал в сторону Деревьев, и я понял, что его народ – Дети Ночи. Будь он из нашего племени, он боялся бы Деревьев больше, чем Зверя. У него не было топора, только нож – такой, как этот. Зверь прыгнул на него. Он выставил нож. Зверь упал мертвый. Два других Зверя завыли и убежали. Они не убежали бы так ни от кого из нас, Раскалывающих Кремень. Человек скрылся за деревьями. Я подошел к убитому Зверю. Я никогда не видел ничего подобного. Рана была узкая и глубокая, шкура почти не порвана, острие вонзилось прямо в сердце. И я понял, что все дело в ноже – чудесном, заколдованном ноже, – и стал думать, как мне раздобыть его, и думал изо всех сил.

Когда пришло время стрижки и я пригнал овец домой, моя мать, жрица, спросила меня: «Что это за новая вещь, которую ты видел и о которой догадалась я по твоему лицу?»

Я сказал: «Эта вещь измучила меня».

«Всякая новая вещь мучительна, – сказала моя мать, – сядь сюда, на мое место, и помолчи».

Я сел у огня, где по ночам в холода моя мать беседует с духами, и два голоса заговорили в моем сердце. Один голос сказал: «Попроси у Детей Ночи их заколдованный нож. Нельзя, чтобы Зверь одолел человека!» Я прислушался к этому голосу. Другой голос сказал: «Если ты войдешь под деревья, Дети Ночи подменят твой дух. Ешь и спи здесь, где родился». Но первый голос сказал: «Иди, попроси нож». И я послушался этого голоса.

Утром я сказал матери: «Я ухожу, чтобы раздобыть одну вещь для моего народа. Но не знаю, вернусь ли я назад тем же, что и прежде».

«Живой или мертвый, прежний или другой – ты мой сын», – сказала она.

– Верно! – вставил Пак. – Таковы уж земные матери. Даже сам Древний Народ не смог бы изменить их, если б захотел.

– Хвала Древнему Народу! – воскликнул рассказчик. – Потом я поговорил со своей девушкой, с той молоденькой жрицей, что поджидала меня по вечерам… и много чего пообещала она мне…

Он засмеялся.

– И вот я отправился в путь и пришел на то самое место, где видел колдуна с ножом. Два дня пролежал я в траве, прежде чем решился войти под деревья. Я ощупывал дорогу палкой. Я до смерти боялся говорящих Деревьев, боялся духов, что прячутся в их ветвях, незнакомой мягкой земли под ногами, рыжей и черной лесной воды… Но пуще всего я боялся подмены. И вдруг это началось!

Он снова утер вспотевший лоб, и дети увидели, как вздрогнула его мускулистая спина и рука вновь коснулась рукояти ножа.

– Невидимый огонь загорелся в моей голове, сухо и горько стало во рту, веки сделались тяжелыми, дыхание горячим, а руки совсем чужими. Кто-то заставлял меня петь песни и дразнить Деревья, хоть они и внушали мне страх. И в то же время я видел сам себя, видел, как я смеюсь и пою, точно это был какой-то другой парень, и мне было жаль его. О! Дети Ночи знают толк в колдовстве.

– Мне кажется, всему виной Духи Тумана, – заметил Пак. – Такое случается, если они застигнут человека спящим. Не спал ли ты в туман на мокрой траве?

– Да… но я-то знаю, это сделали Дети Ночи. Через три дня я увидел красный свет за деревьями и услышал громкий шум. Я увидел, как Дети Ночи вынимали из ямы какие-то красные камни и клали их в огонь. Камни таяли, будто бараний жир, и мужчины били по ним топорами. Я хотел заговорить с ними – но слова у меня во рту подменили, и я сказал только: «Не надо этого шума, от него больно моей голове». Тут я понял, что меня заколдовали, и стал хвататься за деревья, чтоб не упасть, и умолял Детей Ночи снять с меня свои чары. Но они не сжалились надо мной. Они стали задавать вопросы, много вопросов, и не давали мне ответить. Они подменяли слова у меня прямо на языке, пока я не расплакался.

Тогда они отвели меня в хижину, и наложили на пол горячих камней, и бросали на них воду, и пели свои заклинания, и пот лился с меня как вода. Потом я заснул. А когда проснулся – мой собственный дух снова был в моем теле, а тот чужой, кричащий голос исчез. И весь я стал как прохладный гладкий камешек на морском берегу. Тогда ко мне подошли колдуны и колдуньи, и у каждого был чудесный нож. Их старшая жрица обратилась ко мне – одна за всех.

Тут я заговорил. Я говорил много, и слова шли одно за другим, легко и ровно, будто вереница овец, когда пастух стоит на пригорке и видит, сколько прошло и сколько еще осталось. Я попросил Заколдованный Нож для моего народа. Я сказал, что мы принесем молоко, и мясо, и шерсть и оставим все это на открытом месте не доходя до Деревьев, а взамен Дети Ночи пусть приготовят для нас ножи. Они были довольны. Их жрица спросила: «Кто тебя послал?»

Я сказал: «Где овцы – там люди. Если Зверь убьет всех овец, наш народ погибнет. И вот я пришел за Чудесным Ножом, чтобы убить Зверя».

Она ответила: «Посмотрим, что скажет наш главный бог, согласится ли он на такой обмен. Подожди: мы пойдем и спросим».

Когда они вернулись из святилища (боги у них те же, что и у нас), жрица сказала: «Богу нужно доказательство, что твои слова правдивы».

«Какое доказательство?» – спросил я.

«Бог говорит: если ты и вправду пришел ради своего народа, то согласишься отдать свое правое око, а если солгал – не согласишься. Это только ваше дело, твое и бога. Мы ни при чем, нам тебя жаль».

Я сказал: «Это страшное доказательство. Нет ли другого пути?»

«Есть, – сказала она. – Ты можешь вернуться назад к своему народу с обоими глазами. Но тогда ты не получишь ножа».

Я сказал: «Мне легче было бы умереть».

«Быть может, бог знал и это, – сказала она. – Смотри: я накалила свой нож».

«Тогда поторопись!» – сказал я.

Острым ножом, накаленным в пламени, она выковырнула мой правый глаз. Она сделала это сама. Она была жрицей, я – сыном жрицы: она не могла доверить это другим.

– Что верно, то верно, – отозвался Пак. – Тут не всякий бы справился. И что же потом?

– Потом – я больше не видел этим глазом. А когда глаз только один, он часто ошибается. Попробуй сам!

Дан тотчас же закрыл один глаз ладонью, протянул руку к лежавшему в траве наконечнику стрелы – и промахнулся.

– Все верно, – прошептал он Уне, – одним глазом не получается точно определить расстояние.

Пак, очевидно, проделал такой же опыт, потому что владелец ножа рассмеялся.

– Сразу не научишься, – сказал он. – Даже теперь удар мой не всегда верен… Я оставался у Детей Ночи, пока не зажила рана. Они называли меня сыном Тира – бога, вложившего правую руку в пасть Зверя. Они показали мне, как расплавляют красные камни и делают острые ножи. И они научили меня заклинаниям, которые нужно петь, раздувая огонь и ударяя топорами. Я теперь много знаю заклинаний!

И он засмеялся, как мальчишка.

– Я все время думал, – продолжал он, – как буду идти обратно и как удивится Зверь. В то время он опять появился на холмах. Я видел его, я сразу учуял его логово – как только вышел из-под деревьев. Он не знал, что я несу Чудесный Нож, который дала мне жрица: я прятал его под одеждой. Хо! Хо! Это был счастливый день, только слишком короткий! Вот Зверь учуял меня, вот он подбирается ближе… «А-а, – думает Он, – вон идет моя добыча, глупый пастух с каменной игрушкой за поясом!» И он бежит ко мне, высоко подпрыгивая, катаясь по траве от радости, что вкусная, теплая еда совсем рядом… И вот он прыгает на меня – и только теперь замечает, что я для него приготовил. О-о! Какие у него делаются глаза! А мой нож втыкается в его шкуру, как тростинка в кислое молоко. Иной раз он и взвыть не успеет, как все уже кончено! Я их даже не свежевал, просто шел дальше. А когда мне случалось промахнуться, я доставал из-за пояса мой старый кремневый топор и вышибал Зверю мозги. Он и не пробовал сопротивляться, только сжимался от страха. Он видел Нож!

Но Зверь очень умен. Еще до сумерек все Звери в округе учуяли кровь на моем ноже и, едва завидев меня, разбегались как зайцы. Теперь они знали свое место! И я шел не прячась, не оглядываясь, как и подобает человеку, одолевшему Зверя.

И вот я пришел в дом моей матери. Нужно было убить барашка. Я рассек его надвое своим ножом и поведал ей все как было. Она сказала: «Это сделал бог!» Я засмеялся и поцеловал ее.

Потом я пошел к моей девушке – к той, что поджидала меня вечерами. Нужно было убить барашка. Я рассек его надвое своим ножом и поведал ей все как было. Она сказала: «Это сделал бог!» Я засмеялся и хотел поцеловать ее, но некстати повернулся к ней слепым глазом, и она оттолкнула меня и убежала.

Я пошел к мужчинам. Пастухи как раз пригнали стадо к водопою. Нужно было убить овцу им на ужин. Я рассек ее надвое своим ножом и поведал им все как было. Они сказали: «Это сделал бог». Я сказал: «Хватит говорить о богах. Давайте есть и веселиться, а завтра я поведу вас к Детям Ночи, и каждый получит Чудесный Нож».

Хорошо было опять оказаться дома, вдыхать запах овец, видеть небо во всю ширину и слышать море. Я уснул под звездами, завернувшись в овчину. Пастухи сидели у огня и говорили между собой.

На другой день я повел их к Деревьям. Мы принесли с собой овечью шерсть, и мясо, и кислое молоко – все как я обещал. Готовые ножи ждали нас в траве на открытом месте: так обещали мне Дети Ночи. Они смотрели на нас из-за деревьев. Их старшая жрица подозвала меня и спросила: «Как принял тебя твой народ?»

Я сказал: «Сердца их переменились. Я больше не вижу, что у них в сердце».

Она сказала: «Это потому, что у тебя только один глаз. Оставайся со мной, и я буду твоими глазами».

Но я сказал: «Я должен научить мой народ обращаться с ножом и убивать Зверя – как ты научила меня». Я сказал так потому, что у ножа и кремня разная тяжесть. Но она рассердилась.

«То, что ты сделал, – сказала она, – ты сделал ради женщины, а не ради своего народа!»

Я спросил ее: «Почему же тогда бог принял мою жертву? И почему ты сердишься?»

«Потому, – ответила она, – что человек может обмануть бога, но мужчина не может обмануть женщину. И я вовсе не сержусь, мне только очень жаль тебя. Погоди немного, скоро ты и одним глазом увидишь, почему я тебя жалею!» И она скрылась за деревьями.

С мужчинами моего племени я пустился в обратный путь. Теперь у каждого был свой нож, и мы заставляли их петь в воздухе: ззынь-дзынь! Кремень никогда не поет, он только бормочет: бум-брум! Зверь все видел. Зверь все слышал. Он понятлив! Он бежал от нас без оглядки. Мы смеялись над ним.

На полпути к дому брат моей матери – он был старшим среди мужчин – вдруг снял свое ожерелье из желтых морских камней.

– Как? Из чего? – переспросил Пак. – А-а, ну конечно! Янтарь.

– Он хотел надеть ожерелье вождя мне на шею. Я сказал: «Не надо. Что значит один глаз, если другой мой глаз увидит тучных овец и сытых детишек, играющих без опаски!»

Брат моей матери сказал остальным: «Вот видите, я говорил, что он откажется…» Тогда они запели хвалебную песню на древнем языке – песню Тира. Я пел вместе со всеми, но брат моей матери сказал: «Эта песнь – о тебе, Хозяин Ножа. Позволь нам самим спеть ее, Тир!»

И даже тогда я еще не догадался – пока не заметил, что никто из них не наступает на мою тень. Тут я понял, что они считают меня богом – подобным Тиру, отдавшему свою правую руку, чтобы одолеть Великого Зверя.

– Во имя огня, что прячется в камне! – воскликнул Пак. – Неужели так было?

– Клянусь ножом и кремнем, все было так! Они сторонились моей тени, как сторонятся жрицы, идущей к могилам предков. Я испугался. Я говорил себе: моя мать и моя девушка – уж они-то не примут меня за другого! И все-таки мне было страшно. Так бывает, когда на бегу вдруг свалишься в кремневую яму с отвесными стенками и понимаешь, как трудно будет выбраться.

Весь народ встречал нас у росяных прудов. Мои спутники подняли вверх свои ножи и поведали все как было. Пастухи, что сторожили овец в наше отсутствие, видели, как Зверь собирался в стаи – и, подвывая, уходил через реку на запад. Он убегал от Ножа, который наконец-то пришел на наши холмы! И значит, я сделал свое дело.

Моя девушка стояла с другими жрицами. Она смотрела на меня, но не улыбалась. Она сделала мне знак – такой, как делают жрицы, когда приносят жертвы богам на могилах предков. Я хотел говорить, но брат моей матери объявил, что будет моим голосом. Как будто я дух одного из умерших предков, от имени которых говорят с нами жрецы на празднике Середины Лета!

– Я помню, – сказал Пак. – Еще бы мне не помнить этих праздников!

– Я рассердился и ушел в дом моей матери. Увидев меня, она хотела стать на колени! Тогда я еще больше рассердился, но она сказала: «Человек не посмел бы говорить со мной, старшей жрицей, так сердито. Только бог не боится гнева богов». Я посмотрел на нее – и вдруг начал смеяться. Я смеялся до слез и все не мог перестать…

В это время кто-то окликнул меня снаружи именем Тира. Это был мой ровесник, мы вместе пасли наше первое стадо, заостряли наши первые стрелы и впервые сражались со Зверем. И вот он окликнул меня на древнем языке именем древнего бога. Он пришел просить позволения взять в жены мою девушку. Глаза его были опущены, ладони прижаты ко лбу в знак почтения и страха перед богом. Но меня, человека, он не страшился ничуть! И я не убил его.

Я сказал: «Позови ее сюда». Она вошла без всякого страха – та, что ждала меня и говорила со мной вечерами возле прудов. Она не опускала передо мной глаз, ведь она была жрицей. Но как смотрят на облако или куст – так смотрела она на меня. Она обратилась ко мне на древнем языке, на котором взывают жрицы к духам умерших предков. Она пришла просить позволения разжечь огонь в доме моего товарища и чтобы я благословил их будущих детей.

Я не убил ее. Я услышал свой собственный голос, сухой и холодный, который сказал: «Будь по-вашему», – и они ушли рука об руку. Тогда мое сердце тоже сделалось сухим и холодным, в ушах громко закричал ветер и в глазах потемнело. Я спросил мою мать: «Может ли бог умереть?» Я услышал, как она вскрикнула: «Что с тобой? Что с тобой, сынок?», – и провалился во тьму и грохот. Меня больше не было.

– О, бедный, бедный бог! – вздохнул Пак. – И что же твоя мудрая матушка?

– Она поняла. Когда я упал, она все поняла. Как только дух вернулся в мое тело, я услышал ее шепот: «Живой или мертвый, прежний или другой, ты мой сын». Это было хорошо, даже лучше воды, которой она меня напоила, чтобы силы вернулись ко мне. Не годится мужчине падать без чувств, но я был рад, что так получилось. И она была рада. Оба мы с ней не хотели терять друг друга, ведь у каждого сына только одна мать. Я разжег для нее огонь, и задвинул засов, и сел у ее ног, как бывало прежде, а она расчесывала мои волосы и пела.

Наконец я спросил: «Как мне быть с этими людьми, что называют меня именем Тира?»

«Кто поступил как бог, – сказала она, – должен вести себя как бог. С этим ничего не поделаешь. Теперь они – твои овцы: покуда жив, ты не можешь прогнать их прочь».

Я сказал: «Эта ноша мне не под силу».

«Со временем, – сказала мать, – она покажется легче. Со временем, может быть, твоя ноша станет тебе дороже всех девушек на свете. Будь мудрым, сын мой, ибо тебе не остается ничего другого, кроме хвалебных песен и всеобщего поклонения».

– Бедный, бедный бог! – повторил Пак. – Но в сущности, это не такие уж плохие вещи.

– Я знаю. Но я бы отдал их – я все бы отдал за одного-единственного карапуза, перемазанного золою моего собственного очага.

Он выдернул нож из мягкого дерна, засунул его за пояс и встал.

– И все-таки разве я мог иначе? – спросил он снова. – Где овцы – там люди.

– Это очень старая история, – ответил Пак. – Я слыхал ее в разные времена, и не только в краю меловых холмов, но и под деревьями – дубом, ясенем и терном.

Длинные предвечерние тени заполнили опустевшую лощину. Наверху блеяли овцы, звенели бубенчики и усердно лаял Младший Джим. Дети быстро вскарабкались по склону.

– Мы дали вам поспать вволю, – сказал мистер Дудни. – Вас, поди, уже ждут к чаю.

– Смотрите, что я нашел! – На ладони у Дана лежал темно-синий кремневый наконечник для стрелы. Яркий, словно только что заостренный.

– Ага, – сказал мистер Дудни, – чем ближе к земле, тем больше видишь. Я их часто находил. Тут у нас говорят, будто их мастерили эльфы, а мне сдается, что люди – такие же, как мы с вами, только жили они давно. Эти штуки приносят удачу… Ну, скажите-ка мне теперь, могли бы вы вот так же славно выспаться там, у себя, под деревьями, куда перебрался ваш отец?

– В лесу и спать не хочется, – сказала Уна.

– Тогда что в нем хорошего? – хмыкнул мистер Дудни. – Этак можно и в сарае весь день просидеть. Загоняй, Джимми, загоняй!

Ровная возвышенность теперь уже не казалась такой плоской и голой, как в полуденный зной: то здесь, то там открывались тенистые ложбинки и выемки. Свежий морской ветерок смешивался с ароматом тимьяна, ослепительно сияло закатное солнце, и высокая трава под ногами отливала золотом. Овцы знали дорогу к загону; проводив их, Младший Джим вернулся к хозяину, и вчетвером они зашагали домой, задевая ногами сухие венчики ворсянки и волоча за собой исполинские вечерние тени.

ПЕСНЯ МУЖЧИН ПАСТУШЬЕГО ПЛЕМЕНИ

Прежде, Зверя увидав, прочь бежали мы стремглав,

Наше скверное оружие кляня.

Хуже в мире нет напасти, чем у зверя быть во власти, —

Да ведь зубы у него острей кремня!

Свист кремневых стрел непрочных не страшил воров полночных,

Только скалились они: мол, не возьмешь!

Но теперь, но теперь – берегись, коварный зверь!

С нами тот, кто принес Поющий Нож.

Вот идет он сам и следом тень – не задень!

В честь него устроим нынче пир.

Пусть теперь бросает Зверя в дрожь – вот он, Нож!

Вот он, сам великий бог Тир!

Долго, долго думал бог – и придумать все не мог,

Как избавить свой народ от Злого Пса.

Человек (он был уверен) должен сладить с диким Зверем,

И отправился он в Темные Леса.

У людей в тени древесной видел он клинок чудесный

И решился раздобыть его для нас.

За клинок в краю далеком заплатил он правым оком, —

С нами тот, кто народ от Зверя спас!

Расскажите мертвым и живым – верх за ним!

Пусть об этом знает целый мир.

Пусть теперь бросает Зверя в дрожь – вот он, Нож!

Вот он, сам великий бог Тир!

Наши жены с детворой даже сумрачной порой

Без опаски смогут выйти погулять.

И пасти мы сможем стадо где угодно, и не надо

Перед стрижкою охрану выставлять.

Есть обеими руками, спать обоими глазами,

Жить без страха сможем мы теперь:

Побежден убийца злой, Серый Дьявол, Вор Ночной,

Устрашился и бежит коварный Зверь!

Да-да-да! Клыкастый Пес хвост поджал, повесил нос —

Прочь бежит от нас теперь свирепый Зверь!

Подпевай:

Вот идет он сам и следом тень – не задень!

В честь него устроим нынче пир.

Погляди, бросает Зверя в дрожь – вот он, Нож!

Вот он, сам великий бог Тир!

Брат Широкая Нога

ФИЛАДЕЛЬФИЯ

Филадельфия давно уже не та,

Мой рассказ о ней – туристу не подмога.

Если доведется вам вновь пройтись по тем местам,

Вы из прежнего отыщете немного.

О лукавом Талейране, утверждать берусь заране,

Здесь, наверное, и слыхом не слыхали,

И какой немецкий герр строил церковь (там, где сквер),

Не расскажут вам мальчишки на причале.

Все давным-давно прошло и миновало,

Говорю вам, не осталось и следа…

Ровно тысяча семьсот девяносто третий год —

Вот какое было времечко тогда!

Филадельфия теперь уже не та,

Тех людей и тех домишек нет в помине,

И не ходят с давних пор дилижансы в Балтимор,

Скорый поезд вас туда доставит ныне.

Нет уж больше той аптеки, где еще в минувшем веке

Старый Тоби продавал свои пилюли,

Нет и бани на углу, где плясали на балу

До рассвета – в дыме, в топоте и гуле!

Все прошло, и протекло, и миновало,

Говорю вам, не осталось и следа…

Славный тысяча семьсот девяносто третий год,

Что за время было – горе не беда!

Филадельфия теперь уже не та,

На ночлег в любом отеле вас устроят —

Но «Оленя», где живал сам великий генерал,

Не найти, и даже спрашивать не стоит.

Не припомнят лютеране, старой церкви прихожане,

Как, бывало, спозаранку в воскресенье

Накрахмаленным чепцам, добродетельным сердцам

Пастор Медер проповедовал смиренье.

Все давным-давно прошло и миновало,

Бедный пастор похоронен и забыт,

Ибо тысяча семьсот девяносто третий год

Нам никто и никогда не возвратит.

Филадельфия теперь уже не та,

Но за городом, где слаще дух свободы,

Оглянитесь лишь вокруг – и на север и на юг

Те же тянутся леса, луга и воды.

Так же веет в полдень знойный аромат из чащи хвойной

И пьянит прохладный запах винограда,

Дрозд поет из гущи крон, и горит осенний клен

Ярче грозного индейского наряда.

Всё на месте, все как прежде, все как было:

И озера, и холмы, и облака.

Миновали времена, позабылись имена,

Только это остается на века.

Это был их последний день на побережье. Пока шли сборы и укладывались сундуки, дети отпросились погулять и зашагали вниз по склону, к потускневшему вечернему морю.

Прилив у меловых скал не подавал никаких признаков жизни; только маленькие морщинистые волны тихонько всхлипывали на прибрежном песке от Нью-Хейвена до самого Брайтона, расстилавшего над Ла-Маншем свой серый дымок.

Они подошли к Площадке – так называлось место, где прибрежные скалы были всего в несколько футов вышиной. Там стояла лебедка, чтобы поднимать гальку с пляжа. Чуть поодаль виднелись домики береговой охраны, и деревянный турок в чалме, когда-то украшавший нос корабля, глазел на пришельцев поверх забора.

– Завтра в это время мы наконец-то будем дома, – сказала Уна. – Терпеть не могу море!

– Нет, посередке оно, наверно, ничего, – вздохнул Дан. – А самые скучные места – по краям.

На крыльцо домика вышел Кордери, их знакомый из береговой охраны, поглядел в подзорную трубу на рыбачьи лодки и, защелкнув футляр, направился куда-то вдоль берега. Он уходил, постепенно уменьшаясь, все дальше по краю обрыва, где через каждые несколько ярдов белели аккуратные меловые пирамидки – чтобы ночью не сбиться с пути.

– Куда это он? – спросила Уна.

– В сторону Нью-Хейвена, – пояснил Дан, – а на полдороге с ним должен встретиться тамошний обходчик, и тогда Кордери повернет обратно. Он говорит, если берег не караулить, сюда мигом заявятся контрабандисты.

Внизу, у самой воды, чей-то голос пропел:

Ах, это было в час ночной,

И позабыть я не могу,

Как мы скакали под луной,

Чтоб взять товар на берегу!

Послышались шаги, заскрипела галька, и на площадку выбрался худой смуглолицый человек в опрятном коричневом костюме и башмаках с широкими носами. Следом шел Пак.

Три полных лодки ждали нас, —

снова запел незнакомец.

– Ш-ш! – прервал его Пак. – Ты напугаешь этих славных молодых людей.

– О! В самом деле? – воскликнул тот. – Миль пардон! Он поднял плечи чуть не до самых ушей, развел руки в стороны и затараторил по-французски.

– Что, не компрене? – подмигнул он, переводя дух. – Могу повторить на нижненемецком!

И он заговорил на другом языке, и притом совершенно другим голосом. Изменились и жесты, и выражение лица – трудно было поверить, что перед ними тот же самый человек! Но его живые темно-карие глаза все так же весело поблескивали на узком лице, и детям показалось, что к этим глазам почему-то не подходят простой сюртук скучного табачного цвета, коричневые брюки до колен и широкополая шляпа. Его темные волосы сзади были заплетены в коротенькую озорную косичку.

– Уймись же наконец, Фараон! – засмеялся Пак. – Будь французом, немцем или англичанином – все равно, лишь бы кем-нибудь одним.

– Ой нет, не все равно, – взмолилась Уна. – Мы еще не учили немецкий… а французский начнем повторять только со следующей недели.

– Вы разве не англичанин? – спросил Дан. – Мы слышали, как вы пели по-английски.

– А-а! Это пела моя сассекская половинка. Мой отец был здешний, а в жены взял французскую девушку из Булони – француженкой она и осталась. И разумеется, из семьи Оретт. Наши два семейства давно породнились. Про это даже стишок есть, не слышали?

Семейка Оретт

И семейка Ли —

Пол-Франции за море

Перевезли.

– Так вы контрабандист? – подпрыгнула Уна.

– И много вы перевезли контрабанды? – одновременно с ней закричал Дан.

Мистер Ли кивнул с самой серьезной миной.

– Учтите, – продолжал он, – я вовсе не одобряю этого занятия и полагаю, что оно должно оставаться запретным – по крайней мере, для большинства людей (которые в нем все равно ни черта не смыслят!). Но меня с малых лет приставили к делу, контрабандный промысел достался мне, так сказать, в наследство и по отцовской, и – он махнул рукой в сторону французского берега – по материнской линии. Это у нас в крови – так же, как игра на скрипке. Оретты обычно доставляли товар из Булони, а мы принимали его здесь и переправляли в Лондон.

– А где же вы жили? – спросила Уна.

– В нашем деле лучше обосноваться подальше от работы. Мы держали небольшой рыбачий баркас неподалеку отсюда, в Шореме, а сами, как порядочные крестьяне, арендовали землю и домик в Вормингхерсте под Вашингтоном, к северо-западу от Брамбера, где фамильное поместье Пеннов.

– Как же, помню! – усмехнулся Пак, присевший на корточки. – Про вас и в тех краях сложили стишок:

В родовитом семействе Ли

Сплошь цыганские короли!

И сдается мне, Фараон, что так оно и есть. Фараон рассмеялся:

– Похоже, цыганская кровь во мне не так уж сильна, ведь я все-таки остепенился и нажил порядочное состояние.

– Контрабандой? – спросил Дан.

– Нет, торговлей табаком.

– Вы хотите сказать, что оставили ремесло контрабандиста, чтобы открыть табачную лавку? – воскликнул Дан с таким разочарованным видом, что все засмеялись.

– Что поделаешь, – сказал Фараон. – А впрочем, разные бывают табачные лавки… Скажите-ка лучше: сколько, по-вашему, будет отсюда вон до того баркаса с заплатой на фоке? – Он ткнул пальцем в сторону рыбачьих лодок.

– Чуть меньше мили, – почти сразу ответил Пак.

– Верно. А глубина под ним – семь саженей, и дно – чистый песок. Вот на том самом месте мой дядюшка Оретт пускал ко дну бочонки с коньяком из Булони – а мы их потом доставали, грузили в лодки и перевозили сюда, к Площадке, где уже поджидали вьючные пони.

Однажды довольно-таки туманной ночью в январе девяносто третьего года мы с отцом и с дядюшкой Лотом пришли на баркасе из Шорема – и смотрим, дядюшка Оретт и братья л'Эстранж, мои французские кузены, поджидают нас на своем люггере с новогодними подарками от матушкиной родни. Помню, тетушка Сесиль прислала мне красную вязаную шапочку, и я ее тут же натянул, – ведь у французов как раз перед тем началась революция и красные колпаки были в большой моде. Дядюшка Оретт рассказал нам, как французы отрезали голову своему королю Луи, а еще – как из Брестского форта обстреляли английский военный корабль. Новости были самые свежие, еще и недели не прошло.

«Значит, опять война, – говорит отец, – только успокоились – и на тебе! И что бы это людям короля Георга и короля Людовика не надеть свои мундиры да не схватиться бы друг с дружкой, а нас не трогать?»

«Это бы неплохо, – говорит дядюшка Оретт. – Но нет, зачем им самим воевать, когда можно найти кого получше? У нас уже рыщут вербовщики, так что и вы глядите в оба!»

«Вот только доставлю товар, – говорит отец, – и придется засесть покуда на берегу и выращивать капусту А хотел бы я, ей-богу (тут отец перешел на люггер, чтобы отдать им наши новогодние подарки, а младший л'Эстранж светил ему фонарем), – хотел бы я, чтобы этим любителям повоевать довелось бы в зимнее время доставить по назначению партию-другую товара. То-то бы они узнали, что значит честно зарабатывать свой хлеб!»

«Ну, я вас предупредил, – говорит дядюшка Оретт. – Пора нам убираться отсюда, пока не появился таможенный катер. Поцелуйте от меня сестрицу, и поосторожнее с бочонками – туман сгущается к югу».

Я помню, как он помахал нам на прощание, и Стефан л'Эстранж задул фонарь.

К тому времени, когда мы подняли на борт все бочонки, вокруг был такой непроглядный туман, что отец побоялся отпускать меня на берег, хотя с баркаса было хорошо слышно, как пони переступают по камням. Они с дядюшкой Лотом спустили шлюпку и сами сели на весла, а я остался на баркасе и заиграл на скрипке – чтоб они не заблудились на обратном пути.

Вдруг я услышал пушки. По крайней мере две из них стреляли трехфунтовыми ядрами и, похоже, принадлежали дядюшке Оретту. Он был не из тех, кто по ночам выходит в море безоружным. Потом раздался ответный залп: должно быть, с таможенного катера. Капитан Гидденс знал свое дело. Очень был любезный господин, но пушки всегда наводил сам. Я перестал играть и навострил уши. Где-то над самой моей головой послышалась французская речь – и вдруг из тумана выдвинулся нос огромного корабля и заслонил все небо, подминая под себя наш баркас. Я и пикнуть не успел! Как сейчас помню: баркас заваливается набок, а я стою на планшире и руками упираюсь в обшивку корабля, будто хочу отпихнуть его… Тут прямо перед моим носом проплыл освещенный квадрат открытого люка. Я оттолкнулся от планшира – и в ту же минуту баркас пошел ко дну, а я, все еще сжимая в руке скрипку, скатился в трюм французского судна.

– Батюшки! – воскликнула Уна. – Вот так приключение!

– И вас никто не заметил? – спросил Дан.

– Там никого не было. Это был нижний люк, их обычно вообще не открывают, а вся команда была наверху, на батарейной палубе. Я свернулся калачиком на ворохе мешковины и заснул.

Когда я проснулся, вокруг было полно народу. Все галдели, расспрашивали, как кого зовут, и делились своими горестями – точь-в-точь новобранцы в отцовских рассказах о прошлой войне. Я сразу догадался, что их всех похватали вербовщики. Судно называлось «Амбускада»: тридцатишестиорудийный фрегат республиканского флота, под командованием Жана Батиста Бомпара, всего два дня как из Гавра, пункт назначения – Соединенные Штаты Америки, на борту – посол Французской Республики господин Женэ. Всю ночь они провели на ногах и в боевой готовности, потому что слышали в тумане пушечные залпы. Должно быть, они как раз проходили неподалеку от Нью-Хейвена, когда дядюшка Оретт и капитан Гидденс обменивались любезностями. На борту никто и не заметил, что «Амбускада» потопила наш баркас.

Я подумал: раз уж тут все друг с дружкой не знакомы, на меня вряд ли обратят внимание. И вот я сдвинул на затылок красную шапочку тетушки Сесиль, засунул руки в карманы и пошел, как у французов говорится, фланировать, пока не добрался до камбуза.

«Ну наконец-то! Хоть одного не укачало! – говорит повар и сует мне в руки поднос. – Отнесешь завтрак гражданину Бомпару».

Я отнес завтрак в капитанскую каюту, но я не стал называть Бомпара гражданином. О нет! «Мой капитан» – вот как я к нему обратился, совсем как дядюшка Оретт, когда служил в королевском флоте. И Бомпару это очень даже понравилось. Он взял меня к себе в услужение, и после этого никто уже не задавал никаких вопросов. И я получил неплохие харчи и нетрудную работу до самой Америки.

Бомпар без конца рассуждал о политике, его офицеры тоже, а уж когда посол Женэ избавился от морской болезни и начал всех перекрикивать – то всякий раз после обеда кают-компания превращалась в настоящий грачиный парламент.

Прислуживая за столом и прислушиваясь к разговорам, я скоро выучил имена всех главных революционеров. Дантон и Марат – так назывались две пушки среднего калибра, что стояли у нас на баке. Я, бывало, пристраивался между ними поиграть на скрипке. А капитан Бомпар и господин Женэ день за днем толковали все об одном и том же: какое великое дело совершила Франция да как Соединенные Штаты примут ее сторону в войне и помогут ей разбить англичан. Женэ – тот чуть ли не силой собирался заставить Америку воевать за Францию. Он вообще был невоспитанный малый. Но мне нравилось слушать. И я не отказывался выпить, если предлагали тост за чье-нибудь здоровье – например, гражданина Дантона, который отрезал голову королю Луи. Будь я целиком англичанин, меня бы, пожалуй, покоробило, но тут, можно сказать, пригодилась моя французская кровь.

Она, однако, не спасла меня от судовой лихорадки. Я расхворался за неделю до того, как месье Женэ высадился на берег в Чарльстоне. Еле живой после пилюль и кровопусканий, я чуть было совсем не зачах в душном твиндеке. Я был слишком слаб, чтобы прислуживать Бомпару, и Караген, корабельный врач, держал меня в своей каморке и заставлял возиться с пластырями и микстурами.

Я плохо помню, что происходило в эти недели. Наконец однажды утром откуда-то запахло сиренью, я высунулся в иллюминатор и увидел, что мы стоим у причала, а рядом – незнакомый город с цветущими садами, кирпичными домиками, травой и деревьями, – и вся эта Божья благодать поджидает меня на берегу.

«Что это?» – спросил я у старого Пьера, который ходил за больными в судовом лазарете.

«Филадельфия, – отвечает Пьер. – Ты все прозевал. Мы отплываем на той неделе».

Я отвернулся и заплакал: так вдруг захотелось туда, где сирень!

«Есть о чем горевать! – говорит мне Пьер. – Коли хочешь, ступай себе на берег, никто тебя не остановит. Они тут все с ума посходили – что французы, что американцы. Тоже мне вояки!»

Сам-то Пьер воевал еще при покойном короле.

Ноги у меня подгибались, но все же я вскарабкался на палубу. Народу там было – как на ярмарке! Повсюду толпились и прогуливались нарядные леди и джентльмены. Кто пел, кто размахивал французскими флагами, а капитан Бомпар и его офицеры – и даже кое-кто из матросов – произносили речи насчет войны с Англией. Раздавались крики: «Долой англичан!», «Долой Вашингтона!», «Ура Французской Республике!» Я ничего не понимал. Мне хотелось убраться подальше от всех бренчащих шпаг и шуршащих юбок – и тихо посидеть на траве. Какой-то господин спросил меня:

«Это у тебя настоящий фригийский колпак?»

На мне была красная шапочка тетушки Сесиль, уже порядком поношенная.

«А как же, – говорю, – прямо из Франции!»

«Я тебе дам за него шиллинг», – предложил он.

И вот, с шиллингом в кармане и со скрипкой под мышкой, я протиснулся к трапу и сошел на берег.

Это было как во сне: трава, цветы, деревья, птицы, дома и люди – и все не такое, как у нас! Я немного посидел на лужайке и поиграл на скрипке – а потом пустился бродить по улицам, приглядываясь, прислушиваясь и принюхиваясь, точно щенок на базаре.

На ступеньках красивых домов из белого камня сидели богато одетые горожане – должно быть, местная знать. Одна девушка бросила мне букетик сирени, а когда я машинально сказал «мерси», она заявила, что обожает французов. И правда, французы тут, похоже, были в моде: в Булони я никогда не видал столько трехцветных флагов сразу. И всюду вопили про войну с Англией. Целые толпы народу приветствовали французского посла: того самого господина Женэ, которого мы высадили в Чарльстоне. Он разъезжал по улицам на коне с таким видом, будто он тут хозяин, и громко призывал всех и каждого немедленно отправляться воевать с англичанами. Но я это уже слышал.

Я свернул на длинную прямую улицу, там соревновались всадники, и никто им не мешал. Я люблю лошадей! Один человек объяснил мне, что эта улица всегда используется для скачек, она так и называется – Скаковая.

Потом я увязался за компанией чернокожих негров: мне хотелось рассмотреть их поближе. Но тут я увидел огромного меднолицего человека с гордым взглядом и перьями в волосах, да еще закутанного в красное одеяло. Я позабыл про негров и припустил следом за ним. Кто-то сказал мне, что это, мол, самый настоящий краснокожий индеец, по прозвищу Красный Плащ. Вслед за ним я свернул в узкий проулок между Скаковой и Второй улицей. Там кто-то играл на скрипке. Я люблю послушать скрипку. Индеец зашел в кондитерскую Конрада Герхарда и купил сахарных коржиков. Услышав, почем они, я хотел было взять таких же, но тут индеец обернулся и спросил по-английски, не голоден ли я.

«О, – говорю, – еще бы!»

Вид у меня, уж верно, был прежалкий. Тут он открывает дверь на лестницу – и ведет меня наверх. А наверху оказалась небольшая грязная комнатка, почти до краев заполненная флейтами, скрипками и каким-то толстяком: это он сидел у окна и пиликал. Пахло сыром и лекарствами, да так крепко – запах, что называется, с ног сбивал.

Но тут меня по-настоящему сбили с ног. Не успел я войти, как толстяк вскочил с места и влепил мне здоровенную затрещину. Я упал прямо на старенький клавесин, сплошь уставленный картонками с пилюлями. Пилюли раскатились по полу. Индеец даже бровью не повел.

«Подбирай сейчас же!» – рявкнул толстяк.

Я стал подбирать пилюли – их там были сотни, – а сам посматриваю, как бы проскочить под рукой у индейца и удрать на улицу. И вдруг перед глазами у меня все поплыло, и я сел на пол. А толстяк знай себе играет на скрипке.

Тут индеец наконец-то подал голос.

«Тоби! – говорит он. – Я привел мальчика не для этого. Его нужно кормить, а не бить».

«Что? – переспросил Тоби. – Разве это не Герт Шванкфельдер?»

Он отложил скрипку и посмотрел на меня хорошенько.

«Химмель! – закричал он. – Я стукнул не того мальчишку! Я думал, это новый ученик, Герт Шванкфельдер. Ты почему не Герт Шванкфельдер?»

«Не знаю, – говорю я. – Меня привел тот джентльмен в красном одеяле».

«Тоби, – говорит индеец. – Он голоден, Тоби. Христиане всегда кормят тех, кто голоден. И вот я привел его».

«Так бы сразу и сказал!» – говорит Тоби.

Он начал ставить передо мной тарелки, а индеец – накладывать на них свинину и хлеб, и еще мне налили стакан мадеры. Я рассказал им, что я с французского корабля, а попал на него потому, что у меня мать француженка. Так оно, в общем-то, и было; и притом я уже знал, что в Филадельфии мода на французов. Тоби стал о чем-то шептаться с индейцем, а я, подкрепившись, снова принялся подбирать пилюли.

«Тебе нравятся пилюли?» – спросил Тоби.

«Нет, – говорю. – Наш корабельный лекарь вечно с ними возился, а я смотрел».

«Хо! – говорит Тоби и тычет мне под нос две склянки с пилюлями. – Вот в этой что?»

«Каломель, – говорю. – А в другой сенна».

«Верно, – говорит он. – Целую неделю я учил Герта различать их. Но Герт не научился».

Тут Тоби заметил на полу мою скрипочку:

«Любишь играть?»

«О да!» – говорю я.

«Хо-хо! – говорит он и проводит смычком по струне. – Какая это нота?»

«Ля», – говорю я, потому что он явно пытался сыграть «ля».

«Брат мой! – поворачивается он к индейцу. – Вот он, перст Провидения! Я предупреждал юного Шванкфельдера, что если он еще раз убежит играть на пристань, то пусть пеняет на себя. Теперь погляди на этого мальчика и скажи мне, что ты о нем думаешь».

Пока индеец меня разглядывал, прошло, наверное, несколько минут. На стене висели часы с музыкой, и они как раз начали бить, а потом открылась дверца и появились танцующие куколки… И все это время он не отрывал от меня глаз.

«Хорошо, – произнес он наконец. – Мальчик подходит».

«Хорошо, – повторил Тоби. – Теперь я буду играть на скрипке, а ты, брат мой, споешь псалом. Ты, мальчик, ступай вниз, в пекарню, и скажи им, что ты будешь за Герта Шванкфельдера. Лошади под замком. А будешь задавать вопросы – пеняй на себя».

Эти двое принялись распевать псалмы, а я спустился вниз, к старому Конраду Герхарду. Он ничуть не удивился, услышав, что я «буду за юного Шванкфельдера». Он хорошо знал Тоби. Его жена молча взяла меня за руку и увела на задний двор. Там она вымыла меня, подстригла мне волосы «в кружок» при помощи перевернутой миски, а потом она уложила меня спать – и, боже ты мой, как мне спалось! Как сладко мне спалось в этой комнатке за печкой, с окошком, выходившим на цветник!

Я еще не знал, что в тот же вечер Тоби побывал на «Амбускаде» и выкупил меня у доктора Карагена за двенадцать долларов и дюжину склянок целебного индейского масла. Карагену понадобились новые кружева для камзола, а я, он думал, все равно не жилец, вот и согласился списать меня «по болезни».

– Молодец Тоби, он мне нравится! – сказала Уна.

– Так кто же он был такой? – спросил Пак.

– Аптекарь Тобиас Хирте, Вторая улица, дом сто восемнадцать, торговля чудодейственным маслом племени Сенека! – отбарабанил Фараон. – Тоби по шесть месяцев в году жил среди индейцев. Но не забегайте вперед: пусть мой рассказ идет «своим ходом» – как, бывало, наша гнедая кобылка сама находила дорогу в Лебанон.

– Да, а почему он держал ее под замком? – вспомнил Дан.

– Это он так шутил. Он держал свою лошадку в конюшне трактира «Олень», а над конюшней висела вывеска скобяной лавки… Когда к нему приезжали его друзья-индейцы, они ставили своих пони туда же. Я приглядывал за лошадьми, а чаще всего сидел дома и скатывал пилюли, пока Тоби играл на скрипке, а Красный Плащ разучивал псалмы. Мне у них нравилось. Вкусная еда, легкая работа, чистая одежда, сколько угодно музыки, а вокруг – тихий, улыбчивый немецкий люд, зазывавший меня в свои ухоженные садики.

В первое же воскресенье Тоби взял меня с собой в церковь: он состоял в Моравской общине. Церковь у них тоже была в саду. На женщинах были крахмальные чепцы с длинными загнутыми наушниками и шейные косынки. Они входили через одну дверь, а мужчины – через другую. И еще было там блестящее медное паникадило, в которое можно бы глядеться, как в зеркало, и мальчишка-негр, что раздувал мехи, когда играли на органе. Тоби мне поручил нести свою скрипку и всю службу пиликал, как Бог на душу положит, не обращая внимания на певчих и орган. Но довольные прихожане не желали никакого другого скрипача. Простодушные были люди! Они, помню, забирались по нескольку человек на чердак и мыли друг дружке ноги, чтоб научиться смирению. Хотя, видит Бог, уж они-то в этом не нуждались.

– Как странно! – сказала Уна.

У Фараона заблестели глаза.

– Я много чего повидал на свете и кого только не встречал, – усмехнулся он, – но нигде больше не попадались мне такие добрые, тихие, терпеливые люди, как эти братья и сестры – прихожане Моравской церкви в Филадельфии. И никогда я не забуду то первое воскресенье: как пахло персиковым цветом из сада пастора Медера и как я слушал проповедь (служили в тот раз по-английски) и глазел на всю эту чистоту и свежесть, и вспоминал темный твиндек на «Амбускаде», и не верил, что прошло всего шесть дней! Мне-то казалось – так бывает с мальчишками, – что эта новая жизнь началась давным-давно и будет продолжаться вечно… Плохо же я знал Тоби!

В то же воскресенье, едва часы с музыкальными куклами пробили полночь, я вновь услышал его скрипку. Я дремал на полу под клавесином, а Тоби только что поужинал – как всегда, поздно и плотно.

«Герт, – говорит он, – седлай лошадей. Да здравствует свобода и независимость! Цветы расцветают, и птицам пришло время петь! Мы едем в Лебанон – в мою загородную резиденцию».

Я протер глаза и побежал в «Олень». Красный Плащ уже был в конюшне и седлал свою лошадку. Я упаковал седельные сумки, и втроем мы выехали на Скаковую улицу и при свете звезд поскакали к переправе.

Так началось наше путешествие. Если ехать в глубь страны, от Филадельфии к Ланкастеру, такой цветущий, плодородный край открывается взгляду, такие славные немецкие городки! Уютные домики, переполненные амбары, тучные коровы, дородные женщины, и крутом такая тишина и покой – ну просто как в раю, если бы там занимались сельским хозяйством.

По дороге Тоби торговал лекарствами из наших седельных сумок и пересказывал всем желающим последние новости о войне. Он и его зонтик на длинной ручке были здесь таким же привычным явлением, как почтовая карета. Мы принимали заказы на знаменитое масло племени Сенека, секрет которого достался Тоби от соплеменников Красного Плаща, а на ночь мы останавливались у друзей, вот только Тоби вечно затворял все окна, так что Красный Плащ и я предпочитали спать снаружи. Там нет ничего опасного, разве что змеи, но они сразу уползают, если пошарить палкой в кустах.

– Мне бы понравилась такая жизнь! – заметил Дан.

– Отличные были деньки, ничего не скажешь. Утречком пораньше, пока не жарко, запевает дрозд. Вот кого стоит послушать! А днем, когда долго едешь верхом по жаре, и вдруг дорога нырнет в сырую низину и оттуда потянет холодком и диким виноградом – по мне, так слаще запаха и не бывает, разве что под соснами, в самый полдень. На закате начинают петь лягушки, а попозже, как стемнеет, в кукурузе танцуют светлячки. Ох, светлячки – вот это красота!

Мы были в пути с неделю или побольше, сворачивая то на юг, то на север, объезжая городок за городком: после Ланкастера нас ждал Бетлехем, потом – Эфрата, потом… неважно, мне просто нравилось путешествовать. В конце концов мы дотрусили до Лебанона, сонного городка у подножья Блу-Маунтинз – Голубых гор. Там у Тоби был домик с садом, где чего только не росло. Оттуда он каждый год отправлялся на север, чтоб пополнить запасы чудесного масла, которым его снабжали индейцы племени Сенека. Они это масло никому не продавали, только Тоби, а сами лечились у него пилюлями фон Свитена, считая, что они помогают куда лучше их собственных лекарств. Перед Тоби они благоговели, а он, конечно, старался сделать из них Моравских братьев.

Индейцы Сенека – народ смирный и благопристойный. Они достаточно натерпелись от американцев и англичан – когда те воевали друг с другом, – чтобы предпочитать мир войне. Они жили тихо и замкнуто в резервации на берегу озера. Тоби привел меня туда, и они обращались со мною так, будто я им брат родной! Красный Плащ сказал, что отпечатки моих босых ног в пыли – точь-в-точь следы индейца, и походка у меня такая же. Я мигом перенял все их повадки.

– Может, тут пригодилась твоя цыганская кровь? – предположил Пак.

– Почему бы и нет? Во всяком случае, Красный Плащ и еще один вождь, по имени Сеятель Маиса, приняли меня в свое племя. Это, конечно, большая честь. Хотя Тоби разозлился, увидев меня с раскрашенным лицом. И они дали мне прозвище, которое в переводе означает «два языка во рту» – потому что я говорил с ними и по-английски, и по-французски. У них было свое понятие об англичанах и французах, и об американцах тоже. Им успели насолить и те, и другие, и третьи, и теперь они хотели одного: чтобы их оставили в покое. Но кого они действительно уважали – так это президента Соединенных Штатов. Сеятелю довелось иметь с ним дело во время стычек с французами на западе, когда генерал Вашингтон был еще молодым парнишкой. То, что он потом сделался президентом, для них не имело значения. Они называли его просто Большая Рука – потому что у него был на редкость крупный кулак – и считали его настоящим белым вождем.

Бывало, Сеятель завернется в одеяло, подождет, пока я набью ему трубку, и начнет: «Давным-давно, в незапамятные времена, когда воинов было много, а одеял слишком мало, вождь Большая Рука сказал…» А Красный Плащ, если согласен с рассказом, выпускает дым уголками рта; если же не согласен – то через нос. Тогда Сеятель останавливается, и дальше рассказывает Красный Плащ. У него это лучше получалось. Я лежал и слушал – я мог их слушать часами!

Они и впрямь хорошо знали Вашингтона. Сеятель встречался с ним у Эппли: там раньше был самый большой в Филадельфии танцевальный зал, а потом это здание купил окружной судья Вильям Николс. Так вот, генерал всегда был им рад; ему они могли выложить все свои сомнения и тревоги. А в те дни, надо сказать, им было о чем тревожиться, хотя я не сразу в этом разобрался.

В Лебаноне и вообще повсюду в то лето только и разговоров было, что о войне французов с англичанами и станут ли Соединенные Штаты воевать на стороне Франции – или заключат с Англией мирный договор. Тоби предпочел бы, чтоб дело кончилось миром и он бы мог спокойно разъезжать по резервации и покупать свое знаменитое масло. Но большинство белых американцев были за войну и злились на президента: сколько, мол, можно тянуть? Газеты писали, что в Филадельфии жгут на улицах чучела Вашингтона, а самого президента встречают бранью и улюлюканьем.

Вы не поверите, до чего здорово смыслили в этих вопросах два старых индейских вождя: Красный Плащ и Сеятель Маиса. Если я хоть немного разбираюсь в политике, то научился этому у них, в резервации. Тоби читал обычно газету «Аврора» и был, что называется, демократ – хотя Моравская община не одобряет, когда братья и сестры увлекаются политикой.

– Я тоже ненавижу политику, – заявила Уна, и Фараон рассмеялся.

– Ну что ж, – сказал он, – обойдемся без политики. Итак, однажды жарким вечером в конце августа Тоби читал на крыльце газету, Красный Плащ курил свою трубку под персиковым деревом, а я потихоньку наигрывал на скрипке. Вдруг Тоби роняет «Аврору» и вскакивает на ноги.

«Старый я грешник, только и пекусь о собственных удобствах! – говорит он. – Я должен ехать в Филадельфию, к братьям и сестрам. Брат мой, одолжи мне второго пони, ибо мне нужно поспеть туда завтра к вечеру».

«Хорошо, – говорит Красный Плащ, поглядев на солнце. – Мой брат будет там завтра. Я поеду с ним и приведу лошадей назад».

Я молча пошел укладывать седельные сумки. Тоби давно отучил меня задавать вопросы. В наказание он запрещал мне играть на скрипке. К тому же индейцы почти не задают вопросов, а мне хотелось во всем походить на них.

Когда лошади были готовы, я вскочил в седло.

«Слезай, – говорит Тоби. – Оставайся здесь и приглядывай за домом, пока я не вернусь. На меня одного возложил Господь это дело, хоть я и слаб!»

И они ускакали прочь по Ланкастерской дороге, а я остался на крыльце с разинутым ртом. Посидев немного, я подобрал брошенную газету, чтоб завернуть запасные струны, и вдруг наткнулся на заметку про мор в Филадельфии. Там говорилось, что в городе свирепствует желтая лихорадка и жители разбегаются кто куда. Мне стало страшно. Я успел привязаться к старому Тоби. Мы с ним не то чтобы много разговаривали – но мы вместе играли на скрипке, а это, знаете, почти одно и то же.

– И Тоби умер от желтой лихорадки? – испугалась Уна.

– Ну нет! Есть еще на свете справедливость. Он благополучно прибыл в город, и после его кровопусканий больные выздоравливали сотнями. Он прислал мне весточку с Красным Плащом: если, мол, начнется война или если он умрет, то я должен вернуться в город и привезти запасы масла; но до тех пор мне велено было оставаться на месте и работать в саду под присмотром Красного Плаща. Ну а всякий порядочный индеец в глубине души полагает, что копаться в земле – занятие для скво, так что ни Красный Плащ, ни подменявший его Сеятель Маиса не надзирали за мной слишком строго. В конце концов мы наняли черномазого парнишку, чтоб за нас работал. Ох и ленив же он был, бродяга, только знай ухмылялся!

Едва я узнал, что Тоби не умер в первую же минуту, как добрался до города, я совершенно по-мальчишески выбросил его из головы и снова стал проводить все время с индейцами. О! эти денечки на севере, в Канаседаго! Мы бегали наперегонки, играли в кости, искали в лесу дикий мед или ловили рыбу в озере…

Фараон вздохнул и замолчал, глядя на море.

– Но лучше всего, – вдруг снова заговорил он, – сразу после первых заморозков. С вечера завернешься в одеяло – листья еще зеленые. Утром раскутаешься – они уже красные и желтые, все до единого листочка, будто разом вспыхнули все деревья на сотни миль вокруг или закат опрокинулся на землю…

В один из таких дней, когда клены полыхали огнем и золотом, а кусты сумаха алели еще ярче, Красный Плащ и Сеятель Маиса вышли ко мне в полном боевом облачении – и сразу затмили все краски осени. На обоих красовались головные уборы из ярчайших перьев и желтые штаны из оленьей кожи с бахромой и кистями; оба держали наготове красные попоны и парадную конскую сбрую, густо украшенную перьями, бусами, ракушками и всем чем угодно. Я было подумал, что началась война с англичанами, но тут вижу – лица у них не раскрашены, а из оружия только ременные хлысты. Тогда я запел им «Янки Дудл». Они, оказывается, собрались навестить президента и выяснить наконец, будет ли Большая Рука воевать на стороне Франции или заключит с Англией мирный договор. Эти двое, сдается мне, вступили бы на тропу войны по одному только знаку Большой Руки. Но они хорошо понимали, что в случае войны американцев с англичанами им, как всегда, достанется от тех и других.

В общем, они попросили меня поехать с ними и подержать лошадей. Это было странно, потому что, приезжая в Филадельфию повидаться с генералом Вашингтоном, своих пони они обычно оставляли в конюшне при «Олене» или у Эппли. Притом поводья можно кинуть и негритенку, да и одет я был в тот момент не для поездки в город.

– На вас был костюм индейца? – догадался Дан.

– Ну, понимаете, – вид у Фараона был смущенный, – это ведь было даже не в Лебаноне, а подальше к северу, в резервации. А вообще-то, и правда – головная повязка, одеяло на плечах, мокасины… и, конечно, загар, – нет, ничем я не отличался от юношей племени Сенека! Можете надо мной смеяться, – добавил он, одергивая свой долгополый коричневый сюртук, – говорю же вам, я перенял все их привычки. Вот и в этот раз я не проронил ни слова, хотя мне страх как хотелось подпрыгнуть и издать боевой клич, которому научили меня молодые воины.

Дан открыл было рот, но Пак опередил его.

– Нет-нет, – сказал он, – никаких боевых воплей. Продолжай свою повесть, брат Широкая Нога!

– Мы отправились в путь… – Темные глаза Фараона сузились и засверкали. – День за днем мы неслись вперед, по сорок, по пятьдесят миль в день, – три неутомимых воина! До сих пор не пойму, как это у них получается: промчаться на всем скаку через лес в полном боевом уборе и даже перышка не зацепить. Я-то своей глупой башкой все время задевал за нижние ветки, а они скользили впереди, точно пара оленей. По вечерам мы все вместе пели псалмы, и вожди выпускали в небо колечки дыма.

Куда мы мчались? Сейчас скажу, только вы все равно не поймете. Мы проехали старой военной тропой от южного края озера вдоль берега Саскуэханны, по окрестностям Нантего, и выехали прямо к форту Шамокин, что на реке Сеначсе. Мы переправились через Джуниату возле форта Грэнвилл, добрались по холмам до Шиппенсберга, а оттуда – до переправы Вильямс-Ферри (довольно опасной). И дальше через Шейндор, через Блу-Маунтинз по ущелью Эшби, потом взять немного к югу и юго-востоку… и мы застали президента дома, на его собственной плантации!

Вот уж не хотел бы я, чтоб меня когда-нибудь не понарошке выследили индейцы. Они подкрались к мистеру Вашингтону, точно лиса к куропатке. Своих пони мы оставили в укромном месте, а сами стали пробираться дальше через лес, очень медленно и бесшумно: стоило мне прошелестеть травинкой – и Красный Плащ сердито оборачивался.

Еще издали я услышал голоса, один из которых – вот неожиданность! – принадлежал господину Женэ. Наконец мы доползли до края просеки, и я увидел оседланных лошадей, которых держали за поводья слуги-негры в красно-серых ливреях, и с полдюжины джентльменов, занятых беседой среди поваленных стволов. Там был и месье Женэ собственной персоной, и даже со своим саквояжем: должно быть, его перехватили на полдороге. Я спрятался между двух толстых бревен, и до всей компании мне было рукой подать – вот как до этой лебедки.

Я сразу понял, кто здесь Большая Рука. Он стоял не шевелясь, чуть расставив ноги, и внимательно слушал Женэ, этого заморского посла, учтивого, как жестянщик из Бошема. Же-нэ прямо-таки приказывал президенту немедленно объявить Англии войну. Ну, думаю, это мы слыхали. Но он грозился поднять на ноги все Соединенные Штаты, хочет этого Большая Рука или нет.

Президент выслушал его до конца. Я оглянулся – как там мои вожди? – но они куда-то испарились.

«Господин Женэ, – говорит Большая Рука, – вы высказались достаточно ясно».

«Не господин, а гражданин! – огрызнулся тот. – Я-то, во всяком случае, республиканец».

«Гражданин Женэ, – отвечает Большая Рука, – я непременно приму это к сведению».

Тут посол, кажется, смутился – и вскоре отбыл, ворча себе под нос, даже не бросив слуге монетку. Тоже мне джентльмен!

Остальные сгрудились вокруг Большой Руки – и давай втолковывать ему все то же, о чем, в общем-то, говорил и Женэ. Вот, мол, Франция, вот Англия, и они себе дерутся прямо на голове у Америки. Французы перехватывают американские суда и грабят их под предлогом, что Америка будто бы помогает Англии. Англичане делают то же самое, только, по-ихнему, Америка помогает Франции; да еще они насильно вербуют американских матросов на свои суда, заявляя, что по закону все они подданные Великобритании.

Эти джентльмены говорили понятно и толково. Они представили дело так, что Америка, дескать, только проигрывает оттого, что не вступает в войну: она просто оказалась меж двух огней. Девять из десяти добропорядочных американцев, говорили они, хоть сейчас готовы схватиться с англичанами. Хорошо это или плохо – трудно сказать, а только пусть Большая Рука обдумает все как следует.

Он и в самом деле задумался. Я заметил, что оба вождя наблюдают за ним с другого края поляны, а уж как они туда попали – меня не спрашивайте. Но вот Большая Рука выпрямился – и задал им всем хорошенько!

– Он их отлупил? – спросил Дан.

– Нет, что ты! Он даже, в общем-то, и не бранился. Он просто разнес их в пух и прах – самыми обычными словами. Он раз десять задал один и тот же вопрос: достаточно ли у Америки вооруженных судов, чтоб воевать с кем бы то ни было? И если они думают, что да, то пусть они дадут ему эти корабли. Тут они опустили головы и уставились в землю, как будто военные корабли вдруг вырастут у них под ногами! Хорошо, сказал он, оставим флот в покое. Полагают ли они, что Соединенные Штаты готовы и способны вступить сейчас в новую большую войну? Когда всего несколько лет назад закончилась последняя война с англичанами и в трюме дыра на дыре?

Я же говорю, он разбил их наголову, и когда он умолк – наступила тишина, как после бури. Наконец один маленький человечек – впрочем, сейчас они все казались маленькими – высунулся из-за других и пропищал, точно грачонок из разоренного гнезда: «И все-таки, генерал, похоже, что вам придется начать войну против Англии».

«А что, – мигом обернулся к нему Большая Рука, – мое прошлое наводит вас на мысль, что я опасаюсь воевать с англичанами?» Тут все засмеялись, кроме него.

«О, генерал, – говорят они ему, – вы нас не так поняли!»

«Очевидно, – говорит он. – Но я знаю свой долг. Мир с Англией нам необходим!»

«Любой ценой?» – спрашивает тот, с птичьим голосом.

«Любой ценой, – повторяет Большая Рука. – Пусть перехватывают наши суда, забирают наших людей, но мы…»

«А как же Декларация независимости?» – вмешался еще один.

«Исходите из фактов, а не фантазий, – говорит Большая Рука. – Соединенные Штаты не в состоянии сейчас воевать с Англией».

«Но нельзя пренебречь общественным мнением, – вылез другой. – В Филадельфии необычайный накал страстей!»

Тут он поднял свою большую руку.

«Господа, – говорит он, медленно так говорит, но слышно его далеко… – Я должен думать о судьбе нашей страны. Позвольте заверить вас, господа, что договор с Великобританией будет заключен. Даже если во всех городах Америки станут жечь мои изображения».

«Любой ценой?» – снова каркнул грачонок.

«Договор будет заключен на любых условиях. У меня нет другого выхода».

И он повернулся к ним спиной. Джентльмены переглянулись и заспешили к своим лошадям. Президент остался один; и тут я увидел, что он уже старик.

В дальнем конце просеки показались Красный Плащ и Сеятель Маиса: оба верхом, с таким видом, будто случайно проезжали мимо. Генерал поднял голову, плечи его распрямились, и он сделал шаг вперед с радостным криком «Хоу!».

На эту встречу стоило посмотреть. Трое высоких, величественных вождей приближались друг к другу: двое из них – точно разукрашенные статуи среди осенней листвы. Два пышных убора из перьев разом склонились вниз – все ниже и ниже… Потом они сделали знак, который индейцы делают только в Священном Вигваме: взмах правой рукой у самой земли с одновременным сгибанием левого колена, – и эти гордые орлиные перья почти коснулись его сапог.

– И что это значило? – спросил Дан.

– Что значило! – вскричал Фараон. – Да ведь так у нас… так вожди рассыпают священную муку перед… о! в общем, это огромная честь, и тот, кому ее оказывают, – очень большой вождь.

Большая Рука поглядел на их склоненные головы.

«Мои братья знают, – сказал он тихо, – что быть вождем нелегко».

Потом его голос окреп.

«Дети мои, – говорит он, – что вас тревожит?»

«Мы пришли, – говорит Сеятель, – чтобы узнать, будет ли война с людьми короля Георга. Но мы слышали, что сказал наш отец другим белым вождям. Мы унесем его слова в своем сердце и перескажем их своему народу».

«Нет, – говорит Большая Рука, – это был разговор только белых вождей, и пусть он останется между нами. А вашему народу от меня передайте одно: войны не будет».

Джентльмены уже поджидали его, и вожди не стали задерживать президента. Только Сеятель все же спросил:

«Большая Рука, ты видел нас за деревьями?»

«Еще бы, – усмехнулся тот. – Не ты ли учил меня, когда оба мы были молоды, всегда заглядывать за деревья?»

И он ускакал.

Молча мы сели на своих пони и молча пустились в обратный путь. Добрых полчаса прошло, пока Сеятель заговорил.

«В этом году мы устроим праздник маиса, – сказал он Красному Плащу. – Войны не будет».

Этим дело и кончилось.

Фараон замолчал и поднялся на ноги.

– Да, – сказал Пак, тоже вставая. – И что же в конце концов из этого вышло?

– Не забегай вперед, – рассеянно произнес Фараон. – Смотри-ка, я и не знал, что уже так поздно. Ишь как на том баркасе торопятся к ужину.

Дети посмотрели на потемневший пролив. Чей-то баркас, покачивая зажженным фонарем, не спеша скользил к западу, где перемигивались огоньки на Брайтонском пирсе. Когда они обернулись, вокруг было пусто.

– Там уже, наверное, все упаковали, – сказал Дан. – Завтра в это время мы будем дома.

ЕСЛИ

Если ты в обезумевшей, буйной толпе

Можешь выстоять, неколебим,

Не поддаться смятенью – и верить себе,

И простить малодушье другим;

Если выдержать можешь глухую вражду,

Как сраженью, терпенью учась,

Пощадить наглеца и забыть клевету,

Благородством своим не кичась, —

Если веришь мечте, но не станешь рабом

Даже самой прекрасной мечты,

Если примешь спокойно Триумф и Разгром,

Ибо цену им ведаешь ты;

Если зная, что плут извратил твою цель,

Правда стала добычей враля

И разрушено всё, что ты строил досель,

Ты готов снова строить с нуля, —

Если, бровью не дрогнув, ты можешь опять

Достояньем добытым рискнуть,

Всё поставить на карту и всё проиграть,

Не жалея об этом ничуть;

Если даже уставший, разбитый в бою,

Вновь собрать ты умеешь в кулак

Силы, нервы, и сердце, и волю свою

И велеть им держаться – «Вот так!», —

Если прямо, без лести умеешь вести

Разговор с королем и с толпой,

Если, дружбу и злобу встречая в пути,

Ты всегда остаешься собой;

Если правишь судьбою своей ты один,

Каждый миг проживая как век,

Значит, ты – настоящий мужчина, мой сын,

Даже больше того – Человек!

Священник поневоле

КОЛЫБЕЛЬНАЯ НА ОСТРОВЕ СВЯТОЙ ЕЛЕНЫ

Далек ли путь от мальчика, смотрящего парад,

До острова пустынного на юге?

Ах, не зовите, матушка, он не придет назад!

(И кто ж весною думает о вьюге?)

Далек ли путь до острова среди бескрайних вод

От заварушки уличной в Париже? Молчи!

Грохочет барабан, пальба вовсю идет.

(Кто сделал первый шаг, к развязке ближе.)

Далек ли путь до острова средь плещущих валов

От ветреной равнины Аустерлица?

Сквозь гром и дым пороховой уже не слышно

слов. (А с высоты недолго и свалиться!)

Далек ли путь до острова от трона и дворца,

С добытой императорскою властью?

Не разглядеть – мешает блеск и золото венца.

(А после вёдра, точно, быть ненастью!)

Далек ли путь до острова от мыса Трафальгар?

Далек, и чем южней, тем ярче зори.

Десяток лет и сотни миль, и мир еще не стар.

(А звезды переменчивы, как море.)

Далек ли путь до острова от зимней белизны?

В снегу, в снегу проклятом вязнут ноги,

И ненадежен хрупкий лед реки Березины…

(Не вышло – возвращайся с полдороги!)

Далек ли путь до острова среди чужих широт?

От Ватерлоо путь всего короче:

Корабль готов, и впереди – ни славы, ни забот.

(Когда и вспомнить утро, как не к ночи?)

Далек ли путь от острова – ответьте кто-нибудь —

До светлых врат последнего чертога?

Смежи глаза, замкни уста, не мерян этот путь.

Уймись, дитя, и погоди немного!

Дети вернулись домой с побережья – и наутро первым делом отправились осматривать свои владения: всё ли на месте? Оказалось, что старый Хобден заделал при помощи жердей и колючих веток все их любимые дырки в изгороди. И он же подстриг ежевичные кусты, как раз там, где завязывались ягоды.

– Разве уже появились цыгане? – спросила Уна. – Только вчера еще было лето!

– В Нижней роще горит костер, – сказал, принюхавшись, Дан. – Пошли проверим!

Они побежали через поле к рощице, что пряталась в лощине у дороги Кингз-Хилл, – туда, где вилась чуть заметная струйка дыма. Раньше там была каменоломня, потом овраг засадили. В него удобно заглядывать со стороны Неровного луга.

– Так и есть, – прошептал Дан, когда они вышли к оврагу.

Там стояла крытая цыганская телега: не фургончик, как у бродячего цирка, а настоящая черная кибитка, с маленькими окошками под крышей и смешными воротцами в нижней части двери. Хозяева готовились к отъезду. Черноволосый мужчина запрягал лошадей, старуха склонилась над костром, в котором догорали выломанные из забора колья, а на ступеньке у входа сидела девушка и, напевая, укачивала на коленях младенца. Худая собака с умным взглядом недовольно фыркала на валявшийся тут же клок шерсти, пока старуха не подобрала его и не сунула в огонь. Девушка пошарила рукой за порогом кибитки и бросила старухе бумажный сверток. Его тоже положили поверх костра, и вокруг запахло палеными перьями.

– Курицу щипали, – шепнул Дан. – Уж не из Хобденова ли курятника?

Уна чихнула. Пес заворчал и подполз к девушке, старуха, раздувая огонь, замахала над костром своей шляпой, а мужчина стал заводить лошадей в оглобли. Все двигались быстро и бесшумно, точно змеи в траве.

– А-а! – сказала девушка. – Я тебя проучу.

И она стала бить пса, который, кажется, ничуть не удивился.

– Пожалуйста, не надо! – крикнула сверху Уна. – Он не виноват!

– А вы почем знаете, за что его бьют? – откликнулась девушка.

– За то, что нас не учуял, – пояснил Дан. – Ему дым помешал, да и ветер как раз в нашу сторону.

Девушка перестала бить пса, а старуха еще быстрей замахала шляпой.

– У вас перья разлетаются, – сказала Уна. – Вон, под кустиком, петушиное перо.

– Ну и что? – буркнула старуха, ныряя под кустик.

– Ничего особенного, – сказал Дан. – Просто иногда петушиный хвост может выдать с головой.

Это была поговорка старого Хобдена, только тот говорил «фазаний хвост». Хобден всегда аккуратно сжигал все перья или шерсть, прежде чем зажарить свою добычу.

– Поехали, матушка, – тихо позвал мужчина. Старуха забралась в кибитку, и лошади дружно вывезли домик на колесах по ухабистой колее на ровную дорогу.

Девушка помахала им рукой и что-то крикнула, но они не разобрали слов.

– Это по-цыгански: «Большое спасибо, братец и сестрица», – пояснил знакомый голос.

Позади них стоял Фараон Ли со скрипкой под мышкой.

– Это вы спугнули старую Присциллу Сэвил, – отозвался Пак со дна оврага. – Спускайтесь, посидим у костра, она его так и не затоптала.

Они съехали вниз по заросшему папоротником склону. Уна сгребла разбросанные угли, Дан отыскал сухой, источенный червями дубовый сук, что горит почти без огня, – и они уселись, глядя на дым, а Фараон заиграл на скрипке какую-то странную, дрожащую мелодию.

– Это пела та девушка, – вспомнила Уна.

– Да, – сказал Фараон, – я знаю эту песню:

Ай Лумай, Лумай, Лумай!

Лулудья! Ай Лулудья!..

Одна диковинная мелодия сменяла другую – и Фараон, казалось, позабыл обо всем. Наконец Пак попросил его рассказывать дальше: о своих приключениях в Филадельфии и в гостях у индейцев племени Сенека.

– А я и рассказываю, – отозвался Фараон, не опуская смычка. – Ты что, не слышишь?

– Может, и слышу, но мы здесь не одни. Рассказывай вслух! – распорядился Пак.

Фараон тряхнул головой, отложил скрипку и продолжил свой рассказ:

– Итак, мы пустились в обратный путь: Красный Плащ, Сеятель Маиса и я. Три невозмутимых воина, мы повернулись и поскакали домой, потому что Большая Рука обещал, что войны не будет. Когда мы возвратились в Ле-банон, Тоби уже был дома. Его жилет отставал на животе на целый фут: доктор Хирте трудился не покладая рук, пока в городе свирепствовала желтая лихорадка. Он задал мне трепку за то, что я сбежал к индейцам, но дело того стоило, и я был рад его видеть. На зиму мы опять уехали в Филадельфию, там-то я и услышал, как самоотверженно Тоби спасал больных, – и зауважал его, как никогда! Впрочем, вру: я всегда его уважал.

Эта желтая зараза напугала всех до смерти. Шел уже декабрь, а люди только-только начали возвращаться в город. Целые дома стояли пустые, и их разоряли черномазые. Но из Моравских братьев, насколько я помню, никто не умер. Все это время они жили как всегда, тихо и уединенно, занимаясь своими делами, – и, похоже, Господь присмотрел за ними.

Той зимою – ну да, конечно, в девяносто третьем году – братья сложились и купили для церкви печку. Перед этим было много споров. Тоби был «за», потому что не мог онемевшими от холода руками играть на скрипке. Но некоторые прихожане были против, потому что в Библии ничего не говорится о печках. А некоторым вообще было все равно: эти приносили с собой грелки с горячими углями, чтобы ставить под ноги во время службы. В конце концов решили бросить жребий, то есть попросту сыграть в «орла и решку».

Но меня – после целого лета у индейцев – не слишком интересовали пререкания вокруг печки. Я стал все чаще отираться среди французских эмигрантов, которых в городе было хоть отбавляй. Они сотнями прибывали из Франции (где все, похоже, только и делали, что убивали друг друга), высаживались в порту, растекались по городу, оседая все больше в переулках Дринкерс и Элфрит, и перебивались случайными заработками в ожидании лучших времен. Но за какую бы работу им ни приходилось браться, все же это были аристократы, и они не теряли присутствия духа, и после их бедных, но великосветских вечеринок (я играл им на скрипке) Моравские братья казались мне скучными и старомодными. Пастор Медер и брат Адам Гоос не хотели, чтобы я играл за деньги, но Тоби сказал, что я имею полное право зарабатывать на жизнь своим талантом. Он никогда не давал меня в обиду.

В феврале девяносто четвертого, нет, все-таки в марте, потому что из Франции как раз прибыл новый посол, господин Фоше, такой же невежа, как тот, – так вот, в марте приехал из резервации Красный Плащ с известиями обо всех моих добрых друзьях. Я ходил с ним по городу, и мы видели, как ехал верхом генерал Вашингтон сквозь толпу зевак, которые громко требовали войны с англичанами. Нелегко ему приходилось, но он смотрел прямо перед собой, как будто ничего не слышал. Красный Плащ коснулся его стремени и, задрав голову, прошептал: «Брат мой знает, что быть вождем нелегко?» Большая Рука бросил на него быстрый взгляд и чуть заметно кивнул. Тут позади нас началась потасовка: кого-то уличили в том, что он недостаточно громко вопил. Мы поскорей выбрались из толпы. Там, где могут задеть или ударить, индейцу делать нечего.

– А если его все-таки ударят? – спросил Дан. – Он тогда что?

– Убьет, разумеется. Потому-то у них у всех такие прекрасные манеры… Ну так вот, домой мы отправились по Дринкерс-Элли: я хотел по дороге забрать свою новую рубашку, которую отдал в стирку супруге французского виконта. Я не люблю, когда белье перекрахмалено, и всегда отдаю новое в стирку. Тут подходит какой-то хромой француз и сует нам свой товар: пакетик пуговиц. Он, мол, только что приехал и совсем без средств. Вид у него и правда был хуже некуда: пальто изорвано, лицо разбито; но руки не дрожат – видно, не пьяница. Он сказал, что его зовут Перингей и ему намяли бока в толпе возле ратуши – я хотел сказать, Индепенденс-Холла. Слово за слово – и мы привели его с собой к Тоби, точно так же, как год назад Красный Плащ привел туда меня.

Месье Перингей так хвалил угощение и мадеру, что совершенно покорил старину Тоби, и тот открыл вторую бутылку и подробно пересказал ему все великие распри по поводу печки. Помню, к нам как раз заглянули пастор Медер и брат Адам Гоос, и, хотя они с Тоби были противниками в «печном вопросе», этот Перингей очень ловко повел разговор, и каждая сторона осталась уверена, что он сочувствует именно ей. Он сказал, что раньше был священником – до того, как покинул Францию. Он восхитился тем, как Тоби играет на скрипке, и предположил, что Красный Плащ, сидевший у клавесина, – «простодушный гурон». Племя Сенека – не гуроны, а ирокезы, Тоби ему так и сказал.

Через некоторое время он встал и откланялся, и при этом как-то само собой получилось, что не мы его накормили, а он оказал нам честь. Я никогда раньше не встречал таких людей – по крайней мере, мужчин. Мы еще долго о нем говорили, но так и не разобрались, что он за птица. А потом Красный Плащ пошел проводить меня до французского квартала: я там должен был играть на вечеринке. Проходя по Дринкерс-Элли, мы увидели незанавешенное окно – и там, при свете лампы, сидел продавец пуговиц месье Перингей и играл в кости сам с собою: левая рука против правой.

«Посмотри на его лицо!» – прошептал Красный Плащ, отступая в темноту.

Я стоял и смотрел. Не то чтобы я испугался, как, например, когда Большая Рука кричал на своих джентльменов. Я просто смотрел – и мне казалось, что даже эти глупые мертвые костяшки не посмеют ослушаться и лягут так, как он пожелал. Вот какое у него было лицо!

«Он плохой, – говорит Красный Плащ. – Но он большой вождь. Французы выгнали могучего вождя. Я так и подумал, когда слушал его лживые речи. Теперь я знаю».

Мне нужно было спешить на вечеринку, и я попросил его зайти за мной попозже, чтобы вместе идти к Тоби петь псалмы.

«Нет, – говорит он. – Передай Тоби: сегодня я больше не христианин. Только индеец».

Такое с ним иногда бывало.

Во всяком случае, я решил побольше разузнать про нашего нового знакомца, так что скромный бал французских эмигрантов пришелся весьма кстати. Вообще-то на этих сборищах иной раз хотелось плакать. Только представьте: все эти горе-торговцы, у которых вы днем покупаете фрукты с лотка, все эти парикмахеры, и учителя французского, и учителя фехтования, – все они вечером, при свете свечей, вновь становятся теми, кем были на родине, и вы узнаёте их настоящие имена! В прачечной, где они собирались, было тесновато, так что я пристраивался со скрипкой на крышке медного котла – и играл им все, что попросят. Старые песенки вроде «Si le Roi m’avait donné» – «Кабы отдал мне король» – и прочую детскую ерунду. Иногда они плакали. Стыдно было потом брать у них деньги, честное слово!

И вот на этой самой вечеринке чего только я не наслушался про нашего месье Перингея! И никто о нем доброго слова не сказал, разве только маркиза, та, что держала пансион на Четвертой улице. Оказалось, что зовут его граф Талейран де Перигор. Он и впрямь был когда-то священником, и притом не простым – ему, что называется, было откуда падать. Года два назад он служил послом короля Людовика в Англии, а потом, когда началась революция и королевская голова уже висела на волоске, он примчался обратно в Париж и упросил Дантона – того самого, что казнил короля, – позволить ему оставаться в Англии послом Французской Республики! Англичане, конечно, не стерпели этого, парламент принял постановление, и пришлось ему убираться вон. И вот он оказался в Америке – без друзей, без денег и без всяких видов на будущее: так, по крайней мере, говорили в тот вечер в прачечной.

Кое-кто принялся было подшучивать над его неудачами. Но маркиза покачала головой.

«Друзья мои, – сказала она, – не спешите смеяться! Вот увидите, этот человек скоро снова будет у власти».

«А я и не знал, маркиза, что вы неравнодушны к служителям Божьим», – говорит виконт, тот самый, чья жена брала в стирку белье.

«Я знаю, что говорю, – отвечает маркиза. – Он отправил моего дядю и двух моих братьев на тот свет через низенькую дверь (так у них называлась гильотина), и он всегда будет на стороне победителя, и если надо, заплатит за это кровью всех своих друзей и родных».

«Тогда что его к нам привело? – спросил кто-то еще. – Ведь наша игра проиграна!»

«Держу пари, – говорит маркиза, – ему нужно выяснить – и он-то уж выяснит непременно, – собирается ли эта каналья Вашингтон воевать на нашей стороне. Женэ (так звали прежнего французского посла) совершенно осрамился, от Фоше (это новый посол) тоже пока никакого толку, а вот наш аббат – тот раздобудет все необходимые сведения и продаст их как можно выгодней. Таким людям все удается».

«Ну, начал-то он неудачно, – усмехнулся виконт. – Его нынче избили на улице за то, что не кричал „Долой Вашингтона!“».

Тут они все засмеялись, и кто-то сказал:

«Бедняга! и на что он только живет?»

А господин Талейран собственной персоной – он, должно быть, вошел незамеченным – прошмыгивает мимо меня, присоединяется к обществу и преспокойно отвечает:

«Каждый выходит из положения как может. Я, например, продаю пуговицы. А вы, маркиза?»

«Я? – И она выставляет напоказ свои нежные белые ручки, все в ожогах. – Я, как видите, стряпаю – правда, очень скверно. К вашим услугам, господин аббат! Мы только сию минуту о вас говорили».

А остальные – куда только храбрость подевалась? – стоят в сторонке и помалкивают.

«А-а, – говорит он, – я, стало быть, пропустил кое-что интересное. Но зато я провел целый час за игрою в кости – не на деньги, маркиза, всего лишь на пуговицы! – с великолепнейшим дикарем из племени гуронов».

«И вам, как обычно, везло?» – спрашивает маркиза.

«Разумеется, – говорит он. – Сейчас мне нельзя проигрывать даже пуговицы».

«Тогда, вероятно, это дитя природы еще не знает, что ваши кости всегда с начинкой – не так ли, отец Тут-и-там?»

Похоже, она обвинила его в нечестной игре – или я что-то напутал. Он же только поклонился в ответ: «Совершенно справедливо, мадемуазель Кунигунда» – и пошел любезничать со всей остальной компанией.

Вот так я и узнал, что наш месье Перингей был не кто иной, как Шарль Морис Талейран де Перигор.

И Фараон взглянул на детей, но они смущенно молчали.

– Вы что, никогда о нем не слышали?

Уна покачала головой.

– А индеец, который играл в кости, – это был Красный Плащ? – спросил Дан.

– Да. Он мне сам потом рассказал. Я спросил его, жульничал ли хромой француз, и он сказал, что нет, он играл очень ловко и совершенно честно. А уж Красному Плащу можно верить. В резервации он на моих глазах проигрывался до нитки – и тут же отыгрывал все назад. Я пересказал ему, что говорили на вечеринке.

«Значит, я был прав, – сказал он. – Я видел его лицо, когда он думал, что его никто не видит. Это было лицо воина перед поединком. Потому я и сел с ним играть. Я сидел с ним лицом к лицу. Он очень большой вождь. Не слышал ли ты, зачем он сюда приехал?»

«Говорят, он приехал разузнать, будет ли Большая Рука воевать против англичан».

Красный Плащ нахмурился.

«Да, – говорит он. – Об этом же он спрашивал и меня. Не будь он большим вождем, я бы солгал. Но он могучий вождь. Он знал, что я тоже вождь, и я сказал ему правду. Я повторил ему то, что сказал на поляне Большая Рука: „Войны не будет“. Но я не видел, о чем он думает. Я не видел сквозь его лицо. Но он настоящий вождь. Он должен поверить».

«Думаешь, он поверит, что Большая Рука сумеет удержать свой народ от войны?» – спросил я, вспомнив орущую толпу вокруг генерала.

«В нем столько же плохого, – говорит Красный Плащ, – сколько хорошего в Большой Руке. Но он не такой сильный. Он сам поймет это в своем сердце, когда поговорит с Большой Рукой. Французы отослали прочь могучего вождя. Но он скоро придет назад и заставит их бояться».

Ну не смешно ли, вы только подумайте! Французская маркиза, которая по его вине потеряла своих родных, и старый индеец, который подобрал его на улице, избитого и грязного, и сыграл с ним в кости, – оба не сговариваясь уверяли, что сам по себе он человек выдающийся. Невзирая на обстоятельства!

– А он правда был сам по себе? – спросила Уна. Фараон засмеялся было, но тут же перестал.

– Для меня, – сказал он задумчиво, – Талейран – один из трех людей на свете, которые были совершенно сами по себе. На первом месте Большая Рука – потому что я его видел.

– Верно, – кивнул Пак. – Жаль, что старая Англия потеряла такого человека. А кто второй?

– Талейран. Может, потому, что я его тоже видел.

– А третий? – спросил Пак.

– Бони. Несмотря на то, что я его видел! Пак присвистнул:

– Вот так выбор! Конечно, всякий волен судить по-своему, но что странно, то странно.

– Бони? – переспросила Уна. – Вы что, хотите сказать, что встречали Наполеона Бонапарта?

– Ну вот, я так и знал, что вы сразу начнете забегать вперед! Потерпите: всему свое время. Итак, спустя день или два Талейран снова появился в доме сто восемнадцать по Второй улице. Он зашел поблагодарить Тоби за его доброту. Похоже, после той игры в кости он не на шутку заинтересовался индейцами, хотя и продолжал называть Красного Плаща гуроном. Ну а Тоби, сами понимаете, был неплохо оснащен по этой части, ему только слушателя не хватало. Моравские братья не слишком интересуются индейцами, пока те не перейдут в христианство, но Тоби знал их по-настоящему, со всеми их языческими обычаями.

И вот, что ни вечер, Талейран усаживается напротив Тоби, закидывает ногу на ногу (здоровую поверх хромой) и слушает не отрываясь. А тот и рад стараться. Я-то, конечно, помалкивал: ведь племя Сенека считало меня своим. Но Тоби то и дело кивал на меня – я, мол, могу подтвердить его слова, – да и сам Талейран так ловко втягивал меня в разговор, что скоро стало понятно: я тоже кое-что смыслю по части «благородных дикарей».

Тогда он пошел на хитрость. По пути с очередной французской вечеринки зазвал меня к себе в лавочку – и начал, как бы в шутку: он, дескать, знает, что я побывал у Большой Руки вместе со старыми вождями. Спрашивается, кто ему сказал? Я не говорил, Красный Плащ тоже, а Тоби вообще не знал. Это он сам догадался!

«Так вот, – продолжал он, – я так плохо понимаю по-английски, а Красный Плащ по-французски – боюсь, я так и не разобрал, какие именно слова сказал президент этим двум простодушным гуронам. Будьте так любезны, расскажите мне все с начала».

Я повторил ему все то же, что он уже слышал от Красного Плаща, – и ни словом больше. Я не доверял этому человеку, тем более что маркиза в тот вечер опять говорила о нем с ненавистью и восхищением.

«Весьма обязан, – ответил он, выслушав мой рассказ, – но я никак не припомню – гурон мне толком не объяснил, – что именно сказал президент господину Женэ, а также тем, другим господам, когда Женэ уехал».

Я понял, что это опять его собственные догадки, ведь Красный Плащ ему ни слова не сказал про беседу президента с теми джентльменами.

– Почему? – спросил Пак.

– Потому что Красный Плащ был вождем. Он передал Талейрану то, что сказал президент ему самому. Но он не стал пересказывать разговоры белых вождей, ведь Большая Рука не велел ему повторять их.

– О! – сказал Пак. – Теперь понятно. И что ты ответил?

– Я хотел было что-нибудь сочинить, но ведь и Талейран был вождем. И я сказал:

«Как только Красный Плащ разрешит мне передать вам эту часть разговора, я с удовольствием освежу вашу память, господин аббат».

А что еще я мог сказать?

«Так вот в чем дело! – рассмеялся он. – Тогда я сам освежу вашу память. За подробный пересказ этой части разговора вы получите сто долларов. Ровно через месяц, считая с нынешнего дня».

«Лучше пятьсот, господин аббат», – сказал я.

«В таком случае, пятьсот».

«Это меня вполне устраивает, – ответил я. – К этому времени Красный Плащ снова будет в городе, и как только я получу его разрешение – мигом явлюсь к вам за деньгами».

Он все-таки сдержался, хотя и с трудом.

«Молодой человек, – сказал он с любезной улыбкой. – Я прошу у вас прощения и был бы счастлив иметь столь надежного друга, какого имеет в вашем лице благородный гурон. Окажите мне честь, присядьте и послушайте».

Второго стула там не было, и я сел на ящик с пуговицами.

Но до чего же он был умен! Он уже разнюхал, что президенту нужен мир с Англией, и притом любой ценой. Может даже, он узнал это от самого Женэ. И еще он услышал, что Женэ повздорил с президентом и отбыл второпях, не закончив дела. Чего не знал месье Талейран – чего добивался он от меня то угрозами, то мольбами, – это какие именно слова по поводу мирного договора сказал президент своим джентльменам после отъезда Женэ. И кто сообщит ему эти слова, говорил он, окажет неоценимую услугу трем великим державам, а также и всему человечеству. Он говорил это, сидя в пустой нетопленой комнате, – но мне вовсе не было смешно.

Наконец он умолк и вытер вспотевший лоб.

«Мне очень жаль, – сказал я. – И как только Красный Плащ даст разрешение…»

«Вы что, мне не верите?» – вскинулся он.

«Ни единому словечку, господин аббат, – выпалил я, – а только тому, что вы всегда на стороне победителя. Я ведь не первый месяц играю на скрипке для ваших старинных друзей».

Ну, тут он, конечно, не выдержал и давай обзывать меня по-всякому.

«Придержи-ка язык, господин бывший граф! – оборвал я его наконец. – Я, может, и полукровка – но человек я не наполовину. И могу сообщить еще кое-что по секрету. Но сначала скажи: ты виделся с президентом?»

«О да! – фыркнул он. – У меня с собой были письма к этому почтенному джентльмену от лорда Лэнсдауна».

«Ну так вот, – говорю я. – Краснокожий вождь сказал, что когда ты встретишься с президентом, то поймешь в своем сердце, что он сильнее тебя».

«Уйди, – говорит он шепотом. – Уйди, пока я тебя не убил».

И видно по нему, что не шутит. Ну, я и ушел.

– А зачем ему нужно было это знать? – спросил Дан.

– Мне кажется, если бы он и впрямь убедился, что Вашингтон собирается заключить мир с Англией на любых условиях, он бы тогда предоставил бедняге Фоше корпеть в Филадельфии, а сам бы помчался в Париж и сказал Дантону: «Вы только напрасно тратите время на эту Америку, она нипочем не станет за нас воевать – и вот доказательства!» И Дантон в награду взял бы его к себе на службу, потому что это и в самом деле важно – знать наверняка, кто твой друг, а кто враг. От этого зависит масса вещей, по крайней мере для нас, бедных лавочников.

– А Красный Плащ, когда приехал, позволил вам рассказать ему? – спросила Уна.

– Конечно нет. Он ответил: «Все, что было сказано между белыми, осталось там, возле пней. Так велел Большая Рука. Передай Хромому Вождю, что войны не будет. И с этим он может ехать к себе во Францию».

Некоторое время мы с Талейраном виделись лишь изредка, на вечеринках. Когда наконец я передал ему слова старого индейца, он только покачал головой. Он сидел у себя в лавочке и перебирал пуговицы.

«Я не могу вернуться во Францию с одним честным словом простодушного дикаря».

«А разве сам президент вам ничего не ответил?» – спросил я.

«Он ответил, как подобает лицу, облеченному властью. Но если б я знал – о, если б я только знал, что говорил он своему кабинету министров после отъезда Женэ! Тогда бы я многое смог изменить в Европе, а то и в целом мире».

«Мне очень жаль, – сказал я. – Но, может, это у вас и так получится. Без моей помощи».

Он поглядел на меня в упор.

«Или, – говорит, – вы, молодой человек, не по возрасту наблюдательны, или на редкость неучтивы».

«Я, – говорю, – хотел сказать вам приятное. Ну, неважно. Скоро лето, мы отправляемся путешествовать, и я зашел проститься».

«Я тоже отправляюсь в путешествие, – говорит он. – Если мы когда-нибудь встретимся, я постараюсь отблагодарить вас за все».

«Надеюсь, господин аббат, вы не держите на меня зла».

«Ни в коей мере! – говорит он. – Кланяйтесь от меня милейшему доктору Панглосу (так он прозвал Тоби), а также почтенному гурону».

Вечно он путал гуронов с ирокезами.

Тут зашла одна из Моравских сестер за пакетиком «дутых» пуговиц… и больше я в тех краях уже не встречал Талейрана.

– Но зато вы встречали Наполеона, ведь так? – напомнила Уна.

– Терпение, милочка, терпение! Мы с Тоби отправились в Лебанон, а оттуда в резервацию. В то лето я был уже постарше и мог из Тоби веревки вить. Я играл на скрипке, болтался среди индейцев – в общем, приятно проводил время. Зато когда мы вернулись в город, Моравские братья напустились на бедного Тоби: отчего, мол, я не учусь никакому полезному ремеслу? Меня чуть было не отдали в подмастерья к печатнику Хельмбольду, насилу Тоби меня выручил. А то не играть бы нам вместе на скрипке! Но не успели мы вздохнуть спокойно, как старый Маттис Рауш, который шил кожаные бриджи, вдруг заявляет, что я прямо создан для выделыванья кожи.

И тут пришло спасение. Перед самым Рождеством нам прислали письмо из банка, в большом конверте с печатью. Там говорилось, что господин Талейран положил на мое имя пятьсот долларов – или сто фунтов – и я могу распорядиться ими по своему усмотрению. Еще там была записка от самого Талейрана: он-де не забыл мою доброту и что я всегда верил в его будущее, которое, впрочем, пока довольно туманно. Адреса он не сообщал.

Я хотел разделить эти деньги с Тоби. Это он, а не я был добр к месье Талейрану, я только привел его в дом номер сто восемнадцать. Но Тоби сказал: «Нет, сын мой! Я ни в чем не нуждаюсь. Да здравствует свобода и независимость!» Тогда я купил ему новые струны для скрипки.

После этого братья оставили нас в покое. Только пастор Медер прочел воскресную проповедь о том, «сколь пагубны сокровища земные», да брат Адам Гоос пообещал, что если будет война с англичанами, банк непременно расстреляют из пушек.

Я знал, что войны не будет, но деньги из банка все же забрал – и, по совету Красного Плаща, стал закупать лошадей. Их я перепродавал Бобу Бикнеллу для почтовых дилижансов Филадельфия – Балтимор и таким образом всего за год удвоил свое состояние.

– Вот цыган! Ну настоящий цыган! – расхохотался Пак.

– Почему бы и нет? Это была честная купля-продажа. Короче говоря, через несколько лет я уже сколотил небольшой капитал и всерьез занялся табачной торговлей.

– Да, чуть не забыл! – вмешался Пак. – А как же твои родные в Англии и во Франции? Ты посылал им весточки?

– Разумеется. Я написал им, как только нажил деньжат на торговле лошадьми, и с тех пор писал каждые три месяца. У нас в семье не любят возвращаться домой с пустыми руками. Хоть яблоко, хоть репка – всё гостинец: так у нас говорят. Да, я писал дядюшке Оретту, и очень подробно. Отец у меня не шибко грамотный, но они встречались, как обычно, на нашей стороне, где-нибудь возле Нью-Хейвена, и дядюшка пересказывал ему, что новенького в табачном деле.

– Ну, еще бы! – засмеялся Пак, -

Семейка Оретт

И семейка Ли…

Продолжай, брат Широкая Нога.

– К этому времени, – продолжал Фараон, – месье Талейран тоже выбился в люди. Он уплыл во Францию и снова сделался там важной птицей, чуть ли не членом правительства. Но его опять прогнали – после истории с какими-то взятками от американских представителей. Наши бедные эмигранты рассудили, что теперь-то уж с ним покончено. Но мы с Красным Плащом так не думали. Господин аббат был жив – и этим все сказано!

Большая Рука подписал-таки договор с англичанами, и торговля с Англией стала на редкость выгодным делом – если только вам не страшен военный флот. Французы и англичане воевали друг с дружкой, а Америке – как и предвидели господа министры – доставалось от тех и других. Если английский военный корабль перехватывал американское торговое судно, капитан забирал себе всех лучших матросов – потому что они, мол, британские подданные. Если корабль был французский – прощайся с товаром: ведь груз предназначен для противника! А уж если попадешься испанцам или голландцам (эти тоже, как могли, досаждали Англии) – одному Богу известно, что с тобой сделают.

Наконец я сообразил, что для успешной торговли нужно, во-первых, быстроходное судно, а во-вторых – человек, который сумел бы, по мере надобности, обернуться то французом, то англичанином, то американцем.

Я же мог без труда раздобыть и первое, и второе. И вот, в конце сентября девяносто девятого года я отплыл из Филадельфии со ста одиннадцатью бочонками лучшего виргинского табака на новеньком бриге «Берта Оретт». Это имя моей матери в девичестве: я думал, оно принесет мне удачу… Так оно, в конце концов, и вышло.

– И куда вы направлялись? – спросил Пак.

– М-м… В какой-нибудь английский порт. Как получится. Я не стал посвящать в это дело Тоби и прочих братьев: они не очень-то смыслят в тонкостях табачной торговли.

Пак поддел босой ногой какую-то деревяшку – и не то кашлянул, не то усмехнулся.

– Да-а, тебе хорошо судить! – вдруг обиделся Фараон. – А каково приходилось нам? Мы распустили все паруса и понеслись через Атлантику, дрожа и озираясь, точно курица на конском торгу. И трех дней не прошло, как нас задержал английский фрегат. Они прислали на борт своих людей, и те забрали у нас семерых отличных матросов. Я заметил офицеру, что это уж слишком, а он только отмахнулся: некогда, мол, спорить, воюем со всей вселенной! От следующего фрегата мы ушли с одной пробоиной в корме. Потом двое суток подряд за нами гнался французский капер, с которого то вопили, то стреляли; наконец его отогнал паршивый английский десятипушечный бриг – и сам же имел наглость забрать у нас еще пять человек. И в таком вот виде мы добрались до входа в Ла-Манш: из тридцати пяти человек двенадцати как не бывало, возле самого руля пробоина от восемнадцатифунтового ядра, шкот после встречи с французами – как решето; а пролив так и кишит английскими крейсерами, и у всех не хватает людей! Вот он, табачок-то, во что обходится, а вы еще говорите – дорого!

И в довершение всего, пока мы латали свои дыры, откуда-то из полутьмы вдруг налетел на нас французский люггер. Мы просигналили, чтоб он не приближался, да где там! Мигом взяли нас на абордаж, и на палубу, треща по-французски, повалили красные шапки. И тут наше терпение лопнуло. Мы похватали кто что мог и кинулись в драку. Нас было двадцать три человека против пятидесяти, и с нами быстро расправились. Слышу, мои люди бросают оружие и кто-то громко требует капитана «этой дьявольской посудины».

«Я капитан, – говорю. – И хоть вам, ворюгам, это все равно, вы находитесь на борту американского брига „Берта Оретт“».

«Что-о? Вот так здрасьте, я ваша тетя!» – откликается тот же голос и начинает хохотать.

«Кто со мной говорит?» – спрашиваю. Было уже темно, но голос мне показался знакомым.

«Лейтенант военного флота Эстеф л'Эстранж», – гордо пропел он по-французски, но я уже узнал его.

«Ого! – говорю. – Доблесть у нас, конечно, в роду – но ты и впрямь неплохо поработал, Стивен».

Тут он хватает нактоузный фонарь и подносит к моему лицу… Понимаете, это был молодой л'Эстранж, мой двоюродный брат. Мы не виделись шесть лет: с той самой ночи, когда затонул баркас и я оказался на «Амбускаде».

«О! – говорит он. – Так этот бриг назван в честь тетушки Берты? Он твой собственный или кто-нибудь еще в доле?»

«Владельцев двое, но груз только мой».

«Плохо дело, – говорит он. – Я, конечно, постараюсь помочь, но не надо было вам браться за оружие».

«Стив, – говорю я, – ты что? Ты ведь не собираешься в своем рапорте назвать это вооруженным сопротивлением? Мы просто слегка повздорили. Да на всех таможенных катерах смеяться будут!»

«Я бы и сам посмеялся, – говорит он, – если б не служил в военном флоте Республики. Но двое наших людей убиты и, боюсь, мне придется доставить вас в Гавр, в призовой суд».

«А они конфискуют мой табак?»

«До последней унции, – говорит он. – Но меня больше интересует судно. Его бы можно отлично приспособить для боя – если только мне его отдадут».

Тут я понял, что надеяться не на что. Я не виню Стива, своя рубашка ближе к телу, но я-то вложил все до последнего доллара в это судно и товар! А он знай себе твердит: «Не надо было браться за оружие».

Пришлось нам тащиться в Гавр. И хоть бы один английский корабль попался по дороге и выручил нас – так нет же! В призовом суде мой кузен сделал для нас все, что мог. Он признал, что не имел права перехватывать судно, идущее под американским флагом. Но двое убитых, сами понимаете, не шутка. Суд наложил арест и на бриг, и на весь товар. Хорошо еще, нас самих не засадили за решетку, а только пустили по́ миру. «Берту Оретт» получил молодой л'Эстранж, с приказом переоснастить и вооружить для французского флота.

«Я отвезу тебя в Булонь, – говорит мне Стив. – Матушка и все остальные будут очень рады. А оттуда дядя Оретт переправит тебя в Нью-Хейвен. А хочешь, возьму тебя вместе с командой к себе на судно? В трюмах короля Георга есть чем поживиться!»

Уж на что я был сердит, а все же не удержался от смеха.

«Хватит с меня, – говорю, – чужих трюмов. Куда это они отправляют мой табак?» (Бочонки как раз грузили на баржу.)

«Вверх по Сене, до Парижа, – отвечает он. – Там его продадут, а нам с тобой ни пенса не достанется».

«Добудь мне разрешение сопровождать груз, – говорю я. – Попробую поискать справедливости у американского посла в Париже».

«В мире не так-то много справедливости, – говорит он. – Не больше, чем во флоте».

Но разрешение он мне достал и даже дал с собой денег. Бочонки с табаком – это все, что у меня оставалось, и я пустился за ними, как собака за отнятой костью. На барже я играл понемножку на скрипке: чтоб не падать духом, а заодно и подружиться с караульными. Они ведь только исполняли свой долг, а в остальном были вполне разумные люди. Они надо мной даже не смеялись.

Когда мы приплыли в Париж, был уже ноябрь, который французы переименовали в брюмер. Они, оказывается, переименовали все месяцы: после этой неслыханной глупости я уже не ждал от них ничего хорошего. И правильно делал.

Мы пришвартовались возле самой церкви Нотр-Дам. Баржу и груз оставили под присмотром старичка сторожа, и он разрешил мне приходить туда ночевать. Днем я бегал из конторы в контору в поисках правосудия, а в ответ выслушивал речи о свободе и равенстве. Меня никто не принимал всерьез. Теперь-то я даже могу их понять. Денег у меня не было, одежда перепачкалась, я неделями не менял белье и ничем не мог доказать, что я законный владелец «Берты Оретт». Бумаги-то у меня были – но кто подтвердит, что не краденые? Так они мне отвечали, ворюги проклятые! Привратник американского посла не пропустил меня даже к секретарю. Он заявил, что для американского гражданина я слишком хорошо болтаю по-французски. И мало того, мне пришлось… понимаете, деньги все вышли… я снова взялся за скрипку и начал играть на улицах – ну и, конечно, капитан торгового судна со скрипкой под мышкой… кто ж такому поверит?

Вот однажды возвращаюсь я на баржу – дело было в конце ихнего месяца брюмера – и чувствую, что больше не могу. Старый Мэнгон, сторож, развел огонь в железном ведре и жарит селедку.

«Выше нос, мон ами! – говорит он. – Кушать подано».

«Не могу я есть, – говорю. – Ничего не могу. Нет больше моих сил!»

«Ба! – говорит он. – У человека всегда есть силы. Взять хотя бы меня. И двух лет не прошло, как я взлетел на воздух в заливе Абукир (я плавал тогда на «Ориенте») и с размаху шлепнулся в воду. А посмотри на меня сейчас!»

Смотреть-то было, собственно, не на что. Старик Мэнгон был одноногий и одноглазый, но держался и вправду молодцом.

«Это будет похуже, – говорит он, – чем потерять какие-то сто одиннадцать бочонков с куревом! Да у тебя вся жизнь впереди. Чего бы я только не отдал, чтобы стать сейчас молодым! Сейчас во Франции горы можно своротить. И весь мир у твоих ног, точно мячик (тут он стукнул по ведру своей деревянной ногой). А взять, к примеру, генерала Бонапарта! Да он по сравнению со мной еще младенец, а смотри сколько уже успел. Завоевал Египет, Австрию, Италию… чего там, пол-Европы! А теперь он вернулся в Париж, да спустился по реке в Сен-Клу – ну что ты, дурень, уставился на реку? – да перед всеми этими свинячьими законниками и прочими гражданами взял и объявил себя консулом, а это, считай, все равно что король. Он и королем тоже будет, помяни мои слова, королем Франции, Англии и всего мира! Вот и ты не хнычь. Ешь селедку!»

Я ему говорю: мол, не начни этот Бони войну против Англии – и табачок мой не пропал бы, верно?

А он мне на это: «Молод ты еще, не понимаешь».

Тут послышались крики «ура!». На мост въехала карета, в ней сидели двое.

«А вот и он сам, – говорит Мэнгон и вытягивается по стойке „смирно“. – Он им всем скоро покажет!»

«А тот, второй, в черном – это кто?» – спрашиваю я, а сам весь дрожу.

«О, это малый с головой! Он тоже далеко пойдет, этот пройдоха епископ, как его… Талейран».

«Так и есть!» – подпрыгнул я, схватил зачем-то скрипку и припустил вверх по ступенькам и вслед за каретой.

«Господин аббат! – кричал я на бегу, – господин аббат!»

Солдат из охраны огрел меня саблей плашмя, но я продолжал бежать и кричать, пока они не остановились у какого-то дома. Ну и толпа же там собралась! Сам не знаю, что на меня вдруг нашло, но я поднял смычок и заиграл «Si le Roi…» – «Кабы отдал мне король нынче весь Париж». Мне показалось, он должен вспомнить!

«О! добрый знак», – сказал Талейран, повернувшись к Бони, который сидел нахохлившись. А потом он поглядел прямо на меня.

«Господин аббат! – закричал я. – Неужели вы не помните? Тоби, Вторая улица, дом сто восемнадцать!»

Он ни слова не сказал. Только длинным белым пальцем показал на меня привратнику – и пока опускали ступеньки кареты, я уже проскочил в дом и дверь за мной захлопнулась. Снаружи бушевала толпа.

«Ступай вон туда», – сказал стражник и втолкнул меня в пустую комнату, и тут я наконец-то перевел дух.

Вскоре из соседней комнаты (туда вела раздвижная дверь) послышался звон тарелок. Хлопнула пробка.

«Все из-за этого надутого осла Сьейеса! – воскликнул кто-то с набитым ртом. – Говорю вам, только моя речь перед Советом пятисот спасла положение».

«А ваш мундир она не спасла? – спросил Талейран. – Он, говорят, порвался, когда вас вышвырнули вон. Хоть передо мной-то не бахвальтесь. Может быть, вас и ждет победа – но до нее еще далеко».

Тут я понял, что это снова Бони. Он затопал ногами и стал браниться.

«Вы забываетесь, господин консул! – говорит Талейран. – Или, верней, вы некстати вспомнили… родную Корсику».

«Свинья!» – кричит на него Бони и добавляет еще кое-что похуже.

«Император!» – отвечает Талейран, да так презрительно, хуже всякого ругательства.

Но тут, видно, кто-то изнутри прислонился к дверям, и они распахнулись. Бони увидел меня и мигом выхватил пистолет.

«Спокойно, генерал, – говорит ему Талейран. – У этого юного джентльмена просто такая привычка: заставать государственных мужей врасплох. Положите эту штуку».

Бони положил пистолет на стол, так что я уже не сомневался, кто тут главный. А Талейран подходит и берет меня за руку:

«Рад видеть вас, мой милый Кандид. Как поживают добрейший доктор Панглос и славный гурон?»

«Хорошо, – говорю. – А вот я не очень».

«А! Теперь вы продаете пуговицы?» – и он наливает мне стакан вина.

«Мадера, – говорит он. – Правда, не такая хорошая, как та, что довелось мне однажды попробовать».

«Ах ты, шут гороховый! – завопил, опомнившись, Бони. – Да уберите же это отсюда!»

Он так про меня и сказал – «это», но Талейран, как настоящий джентльмен, даже не обратил на него внимания.

«Отведайте фазана, – говорит он мне. – Хотя лично я предпочитаю свинину. Но окажите мне честь и присядьте к столу. Передайте чистую тарелку, генерал!»

И – провалиться мне на этом месте – Бони берет тарелку и толкает ее через стол, насупившись, как недовольный ребенок. Он и вообще-то был маленький человечек – желтолицый, с прилизанными волосами, беспокойный, точно дикий кот. И такой же опасный: я это чувствовал.

«А теперь, – говорит Талейран, закидывая хромую ногу поверх здоровой, – послушаем вашу историю».

Я был сам не свой от волнения, но рассказал-таки все по порядку: с того дня, как получил от него пятьсот долларов, и до того, как у меня отобрали и судно, и груз. Бони сперва тоже слушал, а потом вроде о чем-то задумался, разглядывая из-за шторы толпу у дверей. Талейран его окликнул, когда я закончил рассказ.

«А? – отозвался Бони. – Что нам сейчас нужно, так это мир. Хотя бы на три-четыре года».

«Совершенно верно, – говорит Талейран. – А пока что мне нужен письменный приказ консула призовому суду в Гавре. Пусть возвратят моему другу его корабль».

«Чушь! – говорит Бони. – Отдать отличный дубовый бриг водоизмещением двести семьдесят тонн, и все из-за дурацких сантиментов? Как бы не так! Пусть его передадут моему военному флоту и вооружат десятью… нет, четырнадцатью крупнокалиберными пушками и двумя легкими дальнобойными. А тяжелую дальнобойную он не выдержит?»

И ведь я готов был поклясться, что он все пропустил мимо ушей! Но так уж здорово у него была устроена голова: он всегда слышал все, что ему надо.

«Ах, генерал! – говорит Талейран. – Вы настоящий волшебник – волшебник без стыда и совести… Но ведь судно, несомненно, американское, а у нас и так уже нелады с Америкой».

«А нельзя обойтись без лишних разговоров?» – говорит Бони. На меня он не смотрел, но я нутром чуял, что у него на уме. Я мешал ему, а распорядиться об убийстве для него было все равно что приказать подавать карету.

«Всем рот не заткнешь, – говорю я. – Там еще двадцать два человека команды».

Еще немного, и я закричал бы в голос, как заяц, пойманный в силки.

«Итак, судно американское, – спокойно продолжает Талейран. – Куда выгодней вам было бы вернуть его с изъявлениями дружбы. Можно поместить официальное сообщение в „Монитэре”». (Это французская газета, все равно что «Аврора» в Филадельфии.)

«Хорошая мысль! – одобрил Бони. – В небольшом сообщении можно сказать очень много».

«Вот именно, – кивнул Талейран. – Так я подготовлю текст?» И он записал что-то в маленькую карманную книжечку.

«Да, и вечером представьте мне для окончательной отделки, – говорит Бони. – Пусть „Монитэр“ напечатает это завтра».

«Разумеется. Подпишите, пожалуйста…» – и Талейран протянул ему вырванный листок.

«Но тут ведь приказ о возвращении брига! – воскликнул Бони. – Неужели нельзя обойтись без этого? Почему я должен отказаться от хорошего судна? Разве мало я уже потерял кораблей?»

Талейран ничего не ответил. И Бони придвинулся к столу и сердито ткнул перо в чернильницу. Но вдруг он опять отпихнул Талейранов листок.

«Одной моей подписи недостаточно, – говорит он. – Должны еще подписаться два других консула: Сьейес и Роже Дюко. Нельзя нарушать закон».

«К тому времени, как мой друг доставит приказ по назначению, – говорит Талейран, а сам смотрит в окно, на толпу, – одной вашей подписи будет вполне довольно».

Бони усмехнулся.

«Это вымогательство!» – сказал он, но бумагу все-таки подписал и толкнул через стол к Талейрану.

«Поезжайте в Гавр и отдайте это председателю призового суда, – говорит мне Талейран. – Вы получите назад свой корабль, а что касается груза – я сам за него заплачу. Сколько вы рассчитывали за него выручить?»

Тут, раз уж пошел мужской разговор, я должен был честно признаться, что не собирался со своим грузом беспокоить английскую таможню – и следовательно, не могу… м-м… ограничить прибыль определенной цифрой.

– Я так и понял, – хмыкнул Пак. -

Чтоб у нас-то, в семействе Ли,

Да таможню не провели!

Дети засмеялись.

– Смешно, правда? – отозвался Фараон. – Но тогда мне было не до смеха. Вот, значит, Талейран подумал с минуту и говорит:

«Я плохой счетовод и к тому же занят сейчас другими расчетами. Что вы скажете, если мы просто удвоим стоимость груза?»

Что я скажу? Да у меня просто язык отнялся! Я сидел и кивал, как китайский болванчик, пока он писал распоряжение своему секретарю, чтобы мне выплатили… ох, столько денег, что вы все равно не поверите.

«О, господин аббат! – вымолвил я наконец. – Благослови вас Господь за вашу доброту!»

«Да, – говорит он, – я действительно служитель Божий, хотя и поневоле… Но теперь меня называют „господин епископ“. Вот, примите это от меня – вместо благословения».

И дает мне записку.

«Этот человек меня все время грабит! – говорит Бони, заглядывая мне через плечо. – Нам нужен национальный банк… Нет, вы в самом деле с ума сошли?» – заорал он на Талейрана.

«Совершенно верно, – говорит Талейран и встает со стула. – Но успокойтесь, это не заразно, по крайней мере для вас. Эта болезнь называется благодарностью. Сей юный джентльмен подобрал меня на улице и накормил, когда я был голоден».

«Ну конечно! А теперь он явился сюда разыгрывать сцены. И вы с ним возитесь, а тем временем Франция ждет».

«О да! Несчастная Франция! – говорит Талейран. – Ну, прощайте, Кандид. Да, кстати: вы уже получили от Красного Плаща разрешение передать мне тот разговор президента с министрами?»

Я только головой помотал, не в силах вымолвить ни слова. Но тут Бони совсем потерял терпение и чуть не в шею вытолкал меня из комнаты. Этим дело и кончилось.

Фараон поднялся и засунул скрипку, головкой кверху, в глубокий карман сюртука.

– Но мы ведь еще столько всего хотели узнать! – заволновался Дан. – И как вы добрались домой, и что сказал тот старик на барже, и как, наверно, удивился ваш кузен, когда ему пришлось отдать обратно «Берту Оретт», и…

– Да, и еще про Тоби! – вспомнила Уна.

– И про индейских вождей, – подхватил Дан.

– Ну пожалуйста, расскажите еще! – взмолились они в один голос.

Пак пнул ногой лежавшую поверх костра дубовую ветку, и она задымила так, что дети расчихались. Когда они протерли глаза, в овраге никого не было, только старый Хобден торопливо спускался по склону.

– Двух у меня утащили, цыгане проклятые, – закричал он еще издали, – черную курочку и пестрого петушка.

– Я так и подумал, – сказал Дан, подбирая длинное хвостовое перо, которого не заметила старая цыганка.

– В какую сторону они поехали? Куда эти чертовы бродяги поехали? – не унимался Хобден.

– Хобби! – повернулась к нему Уна. – А тебе бы понравилось, если б мы докладывали лесничему Ридли, куда ты ходишь?

ПЕСЕНКА ЧЕСТНЫХ ТОРГОВЦЕВ

За наш табачишко

Мы просим с вас лишку,

Но вы не жалейте последних гиней,

А трубки набейте

И ох, пожалейте

Нас, честных торговцев, несчастных людей!

Едва мы из Штатов

Отчалим, упрятав

В надежные трюмы виргинский табак,

Уже в океане

Нас ждут англичане:

Вербовщики лезут на ют и на бак.

Всех лучших матросов

Отдай без вопросов

Военному флоту – и прочь, пока цел!

А коль не захочешь

И мимо проскочишь —

Пристроятся в хвост и возьмут на прицел.

Шторма налетают,

Людей не хватает,

И дырки от ядер в корме и в бортах,

Все ближе Азоры,

Мосье и синьоры

Там рыщут – нам, честным торговцам, на страх.

Вояки-французы

Следят, чтобы грузы

Доплыть не могли до английских вояк:

Приказ Бонапарта!

А что за товар-то

Нужней на войне, чем хороший табак?

Бежим без оглядки,

А сзади на пятки

Француз наступает, прилипчивей пса…

Тут не до игрушек! —

Стреляем из пушек,

Но лишь по снастям, чтобы сбить паруса.

Нас сносит к востоку,

А неподалеку

От сороковых знаменитых широт

В прибрежном тумане

Опять англичане —

Родной королевский курсирует флот!

Но с курса им сразу

Сойти без приказу

Нельзя, слава богу, и, к северу взяв,

Мы тихо, без боя,

В хвосте у конвоя

К утесам Ла-Манша несемся стремглав.

Меж Дувром и Раем

Мысок выбираем

И ночью товар выгружаем тайком:

Сигнал чуть заметный

И посвист ответный

Нам, честным торговцам, отлично знаком.

Но есть еще люди,

Которые любят

Ночами соваться в чужие дела.

Бывает, их даже

Пристукнут на пляже —

И нам же за это позор и хула!

И слева, и справа

Грозит нам расправа,

Мы жизнью рискуем, – какой же злодей

Дал судьям команду,

Чтоб за контрабанду

По тюрьмам гноили нас, честных людей?

Обращение Святого Уилфрида

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ СЛУЖБА В СЕЛСИ

Эдди, священник в Селси,

Дверь отворил и ждет:

Служба назначена в полночь,

Что же никто не идет?

Звал прихожан на службу

Колокол сквозь пургу,

Но не спешили саксонцы

В церковь на берегу

«Скверная нынче погодка,

Крепок домашний мед…

Ладно, – промолвил Эдди, —

Кто-нибудь да придет».

И к алтарю подошел он,

Свечи над ним зажег —

И мокрый, дрожащий ослик

Явился на огонек.

В окна хлестала буря,

Брызги покрыли пол.

Следом протиснулся в двери

Старый усталый вол.

«Мне ли, грешному, ведать,

Кто из нас мал, кто велик?

Это, – промолвил Эдди, —

Только Всевышний постиг.

Коли сошлись мы вместе

В этот полночный час,

Братья, благие вести

Есть у меня для вас!»

И вол услыхал о хлеве

В чужой Вифлеемской земле,

А ослик – о том, кто въехал

В Иерусалим на осле.

И оба внимали Слову,

Будто забыв обо всем,

И только пар от дыханья

Клубился над алтарем.

Когда же утихла буря

И миновала ночь,

Встряхнулись мохнатые гости

И ускакали прочь.

Люди смеялись над Эдди.

«Что ж, – отвечал им тот, —

Я отворяю церковь

Всякому, кто придет».

В деревенской лавочке они купили мятных леденцов и теперь возвращались домой мимо церкви Святого Варнавы. Тут им повстречался Джимми Кидбрук, сынишка здешнего плотника. Изо рта у малыша торчала длинная стружка, по щекам катились слезы. Он пытался открыть кладбищенскую калитку, сердито колотя по ней ногами.

Уна вытащила стружку и сунула в приоткрытый ротик мятный леденец. Джимми притих и сообщил, что ищет дедушку – он всегда почему-то искал именно дедушку, а не папу. И они повели его под осыпающимися липами вдоль старинных надгробий и, поднявшись по ступенькам, вошли с ним в церковь. Тут малыш огляделся и, никого не увидев, заверещал как несмазанная дверь.

Откуда-то с колокольни раздался голос Сэма Кидбрука, молодого плотника. Дан и Уна даже подпрыгнули от неожиданности.

– Эй, Джимми, ты что там делаешь? Тащите-ка его сюда, отец!

Старый мистер Кидбрук, тяжело ступая, проковылял вниз по лестнице, сурово уставился на детей из-под сдвинутых на лоб очков, потом вскинул Джимми на плечо – и, не говоря ни слова, затопал наверх.

Дан и Уна засмеялись: старик всегда так потешно напускал на себя свирепый вид.

– Все в порядке, Сэм! – подняв голову, крикнула Уна. – Мы нашли его за оградой. А его мама знает, куда он пошел?

– Да он улизнул потихоньку! – отозвался Сэм. – Она там небось с ума сходит.

– Так я сбегаю предупрежу ее, – и Уна сорвалась с места.

– Спасибо, мисс Уна… А вы, мастер Дан, не хотите покуда поглядеть, как мы тут укрепляем брусья?

Дан мигом взбежал по лестнице и увидел Сэма Кидбрука: тот замечательно устроился почти на самом верху, под большими колоколами. Он лежал на животе среди балок и канатов, а пониже, на полу колокольни, старый мистер Кидбрук остругивал рубанком доску, не обращая внимания на Джимми, который на лету подхватывал свежие стружки и тотчас отправлял их в рот… Старик водил и водил рубанком, Джимми без устали жевал стружки, а широкий позолоченный маятник церковных часов мерно раскачивался взад-вперед: от края до края беленой стены.

Дан запрокинул голову и, сощурив глаза, потому что сверху сыпались опилки, попросил Сэма «разок ударить в колокол».

– Ударить не ударю, – улыбнулся Сэм, – но погудеть его для вас заставлю.

И он постучал по нижнему краю самого громадного из пяти больших колоколов. Гулкий стонущий звук волнами заходил по колокольне, то вверх, то вниз, будто мурашки по спине. Наконец, когда слушать его стало уже почти больно, звук исчез, рассыпавшись на тонкие жалобные вскрики, точно кто-то потер мокрым пальцем стеклянный бокал. В наступившей тишине громко щелкал маятник, отсчитывая взмахи.

Потом Дан услышал, как вернулась Уна от миссис Кидбрук, и поспешил вниз, к ней навстречу. Она стояла возле купели, приглядываясь к одинокой фигуре, замершей на коленях у ограды алтаря.

– Это не та леди, что приезжает поиграть на органе? – шепотом спросила Уна.

– Нет, она уже там, за перегородкой. И потом, она всегда ходит в черном.

Фигура тем временем поднялась с колен и двинулась к ним по проходу между скамьями. Это был седовласый старец в длинной белой сутане; на грудь его свешивалось что-то вроде шарфа с перекинутым через плечо концом. Просторные рукава сутаны были вышиты золотом, и по всему подолу тянулась яркая золотая полоса.

– Подойдите к нему поздороваться, – донесся вдруг из-за купели голос Пака. – Это же Уилфрид.

– Какой Уилфрид? – переспросил Дан. – Пойдем лучше вместе.

– Святой Уилфрид, покровитель Сассекса, он же архиепископ Йоркский. Я уж подожду, пока он сам позовет, а вы ступайте.

Было слышно, как поскрипывают их башмаки на вытертых надгробных плитах посредине церкви. Архиепископ поднял руку, на которой сверкнул перстень с алым камнем, и произнес несколько слов по-латыни. Его тонкое лицо было очень красиво и казалось почти таким же серебристым, как венчик седых волос вокруг темени.

– Вы здесь одни? – спросил он.

– С нами еще Пак, – ответила Уна. – Вы его знаете?

– Теперь – даже лучше, чем прежде.

Он сделал приглашающий жест рукой и опять заговорил по-латыни. Пак вышел из своего укрытия и с гордым видом протопал вперед. Архиепископ улыбнулся.

– Добро пожаловать, – сказал он. – Я тебе рад.

– Добро пожаловать, о князь Церкви! – отозвался Пак.

Архиепископ поклонился и прошел дальше, в сторону купели. Его одежда мерцала в полумраке, точно крылья ночного мотылька.

– У него и вправду какой-то княжеский вид, – сказала Уна. – Но куда же он ушел?

– Просто осматривает церковь, – пояснил Пак. – Он это очень любит. А что там за шум?

Из-за перегородки послышались голоса: та леди, что приезжала поупражняться на органе, объясняла что-то мальчишке, который раздувал мехи.

– Тут, пожалуй, и не побеседуешь, – прошептал Пак, – пойдемте-ка в Панаму.

И он повел их в самый конец южного придела, туда, где на старинной железной плите чудны́ми угловатыми буквами написано: Orate p. annema Jhone Coliпе. Из-за непонятного «п. аннема» дети и прозвали тот угол церкви «Панамой».

Архиепископ двигался не спеша, разглядывая то старинные надписи, то новенькие оконные стекла. Приéзжая леди за перегородкой начала перелистывать ноты и переключать регистры.

– Хорошо бы она опять сыграла те мелодии, – вздохнула Уна. – Помнишь, такие плавные, кружевные, будто узор из патоки на каше.

– А мне, – сказал Дан, – больше нравятся громкие и торжественные. Эй, смотрите, Уилфрид хочет закрыть дверцы в алтаре!

– Поди скажи ему, что нельзя, – посоветовал Пак с самой серьезной миной.

– Да у него и так не получится, – пробормотал Дан, но все же подобрался на цыпочках поближе к архиепископу. Тот задумчиво подталкивал рукой резные деревянные створки, но стоило убрать ладонь, как они распахивались вновь.

– Ничего не выйдет, сэр, – сказал Дан шепотом. – Старый мистер Кидбрук говорит, что эти двери – алтарные врата – не может закрыть ни один человек на свете. Он их сам так сделал!

Голубые глаза архиепископа весело блеснули, и Дан понял, что все это ему давным-давно известно.

– Простите, пожалуйста, – промямлил он, ужасно злясь на Пака.

– Все верно, Он их Cам так сотворил, – улыбнулся архиепископ и направился прямиком в «Панаму», куда Уна специально для него притащила мягкое кресло.

– О чем эта песнь? – спросил он, вслушиваясь в негромкие звуки органа.

Не задумываясь, Уна принялась подпевать:

– И вы, о твари Господни, благослови вас Господь, восхваляйте Его все и славьте вовеки… Мы это еще называем «Ноев ковчег», потому что там перечисляются всякие звери, птицы, рыбы, киты…

– Киты? – быстро переспросил архиепископ.

– Ну да. «И вы, о киты, и все твари, что движутся в водах морских, благослови вас Господь». Красиво, правда? Как будто волна подымается…

– Ваше преосвященство, – вмешался Пак с благочестивой миной, – а вот, например, тюлень, он тоже «тварь, что движется в водах морских»?

– Кто? Ах да! – рассмеялся тот. – Тюлени замечательно передвигаются в водах морских, тут ничего не скажешь. А что, приплывают они еще на мой остров?

Пак покачал головой:

– Те мелкие островки давно уже смыло.

– Оно и понятно. Там всегда был могучий прилив… Знаешь ли ты, девица, край морских котиков?

– Нет, но тюленей мы видели – у моря, в Брайтоне.

– То место, что имеет в виду его преосвященство, будет подальше к западу, на побережье близ Чичестера, – пояснил Пак. – Оно зовется Селси – «тюлений глаз». Там он обращал в истинную веру южных саксонцев.

– Да-да! Или они меня, – улыбнулся архиепископ. – Во всяком случае, первое в моей жизни кораблекрушение произошло как раз в тех краях. Помню, когда мы пытались сняться с мели, подплыл к нам старый толстяк тюлень, высунулся по грудь из воды и почесал голову передним ластом, будто спрашивал сам себя: «И чего это он суетится, тот малый с шестом?» Уж на что я был мокрый да измученный, а тут не удержался от смеха. Ну а потом на нас напали тамошние жители.

– А вы что? – спросил Дан.

– Поскольку мы не могли вернуться во Францию, то попытались заставить их вернуться на берег. Но эти южные саксонцы испокон веку грабили разбитые суда; надо сказать, тем же промышляли и в моей родной Нортумбрии… В тот раз я вез из Франции кое-какие вещи для нашей старой церкви в Йорке, а эти разбойники стали хватать их без спросу – и боюсь, что я немного погорячился.

– А говорят, – с невинным видом заметил Пак, – что там разыгралось настоящее сражение.

– Э-э, да ведь я был тогда еще зеленым парнишкой, – отозвался Уилфрид неожиданно густым, по-северному хрипловатым баском. Впрочем, он тотчас откашлялся, и голос его опять серебристо зазвенел. – Никакого сражения не было. Просто мои люди кого-то из них поколотили, а тут как раз начался прилив – на полчаса раньше срока – да и ветер задул, так что мы быстро убрались восвояси. Но самое интересное, что во время потасовки море вокруг нас так и кишело любопытными тюленями. Они то и дело выставляли из воды свои скользкие, гладкие макушки. Капеллан Эдди, мой добрый помощник, уверял, что это демоны. Да-да! Таково было мое первое знакомство с южными саксонцами – и с их тюленями.

– А вы еще когда-нибудь терпели крушение? – спросил Дан.

– Терпел, и не раз. Увы! Порой мне кажется, что вся моя долгая жизнь – одно сплошное кораблекрушение. Да-да…

И он замолчал, уставившись на латинскую надпись – точь-в-точь как старый Хобден смотрел иногда в огонь.

– А были у вас еще какие-нибудь приключения с тюленями? – не выдержала наконец Уна.

– Ах да, тюлени! Прошу прощения. О них-то я и веду рассказ. Да-да! Прошло двенадцать… нет, пятнадцать лет – и я вновь отправился к южным саксонцам, на этот раз прямо из Нортумбрии, и не морем, а посуху. Я надеялся чем-нибудь помочь этим несчастным дикарям: ну хотя бы отучить их убивать друг друга и самих себя.

– Они что, сами себя убивали? Но почему?! – изумилась Уна. Она слушала, подперев ладонью подбородок.

– Да потому что язычники. Когда они уставали от жизни (можно подумать, мы все от нее не устаем!), то просто прыгали в море. У них это называлось «уйти к Вóтану». И очень часто дело было не в голоде и не в холоде. Какой-нибудь старик мог сказать, что на сердце у него, мол, тяжко и сумрачно; или женщина жаловалась, что видит впереди лишь долгие пустые дни… И глядишь, не один, так другой уже плетется к прибрежным отмелям, и если бедняге не помешать – тут ему и конец! Приходилось бежать наперерез, а что поделаешь? Нельзя же позволить человеку наложить на себя руки только потому, что у него, видите ли, тяжело на сердце. Да-да! Удивительный народ эти южные саксонцы. Иной раз просто руки опускаются… А это что за мелодия?

Он снова прислушался к органу.

– Это она повторяет псалом к следующему воскресенью, – пояснила Уна, – «На Тебя, Господи, уповаю»… Но расскажите, пожалуйста, еще, как вы бегали по этим мокрым отмелям. Хотела бы я на вас посмотреть!

– И ты бы не прогадала: уж бегать-то я тогда умел! Король Этелуолш, тамошний правитель, предоставил в мое распоряжение пять или шесть приходов – и все на побережье: сплошная грязь и топь. И вот мы с Эдди в первый раз поехали осматривать свои владения, и вдруг смотрим – далеко впереди на илистой отмели бродит среди тюленей какой-то человек. Мой добрый Эдди недолюбливал тюленей, но привередничать было некогда, и он помчался вперед, как заяц.

– Зачем? – спросил Дан.

– Да затем же, зачем и я припустился следом. Мы-то подумали, что этот бедняга ждет прилива и хочет утопиться. Мы и сами, пока до него добрались, едва не утонули в прибрежных лагунах. В конце концов, мокрые, грязные и запыхавшиеся, мы предстали перед насмешливым взором незнакомца, который, впрочем, отвечал на наши расспросы весьма учтиво и на хорошей латыни. Нет, он вовсе не собирался «уйти к Вотану». Он просто удил рыбу на своем собственном участке побережья. Он показал нам аккуратно расставленные бакены и торфяные горки, разделявшие его владения и зéмли церкви. Он привел нас к себе домой, накормил хорошим обедом, напоил превосходным вином, дал нам провожатого до Чичестера – и вскоре стал моим лучшим другом: одним из немногих, с кем можно было отвести душу. Его родовое имя было – Мéон. Происхождения он был знатного, родился на западе королевства, образование получил, как и я, в Лионе, много путешествовал – побывал даже в Риме! – и оказался великолепным рассказчиком. Притом у нас обнаружилась уйма общих знакомых. Теперь он занимал небольшую должность при дворе Этелуолша – и, кажется, король его побаивался. Южные саксонцы не доверяют тем, кто слишком хорошо говорит… Ах да! Самое главное-то я и позабыл. У Меона был ручной тюлень-самец, старый, с поседевшей мордой. Мой друг подобрал его еще детенышем и дал ему кличку Пэдда: так звали священника в одном из моих приходов. Между ними и впрямь было некоторое сходство… Тюлень повсюду, точно пес, ходил за своим хозяином и чуть не сшиб с ног бедного Эдди при нашем первом знакомстве. Добряк Эдди его не выносил, а тот всякий раз при встрече обнюхивал его тощие ноги и сердито кашлял. Я сам не так уж любил животных и долгое время почти не замечал толстяка Пэдду, пока в один прекрасный день Эдди не явился ко мне с новостями: ему, мол, доподлинно известно, что Меон занимается колдовством!

Оказалось, каждый вечер перед сном он посылал Пэдду к морю «посмотреть, какая завтра будет погода». И когда тюлень возвращался, Меон говорил своим рабам: «Вытащите лодки на берег, Пэдда считает, что к утру может заштормить».

Я спросил об этом у него самого – как бы ненароком, – и Меон рассмеялся. Он сказал, что определяет завтрашнюю погоду просто по виду Пэддиной шкуры, да еще по тому, как он принюхивается. Так оно, видимо, и было. Когда сталкиваешься с чем-то непонятным, вовсе не обязательно сваливать это на злых духов! Или даже на добрых.

И он кивнул в сторону Пака. Тот весело закивал в ответ.

– Я и сам, – продолжал архиепископ, – стал невольною жертвой подобных заблуждений. Когда я уже пробыл в Селси некоторое время, король Этелуолш и королева Эбба приказали своим подданным принять крещение. Я не думаю, да и тогда не думал, что целый народ может искренне переменить веру по приказу короля. Похоже, дело было в другом: они тревожились об урожае. Вот уже два или три года в их краях не выпадало дождя, но едва мы закончили крестить, как разразился настоящий ливень. И все вокруг повторяли, что свершилось чудо.

– А это действительно было чудо? – спросил Дан.

– Жизнь вообще полна чудес… и все же мне представляется сомнительным, – архиепископ задумчиво повертел на пальце тяжелый перстень, – да, в высшей степени сомнительным, что чудо происходит всякий раз, когда нерадивые или недальновидные люди объявляют о своем намерении начать новую жизнь, если им за это заплатят.

Мой друг Меон прислал к священной купели своих рабов. Но сам он не пришел – и, заехав к нему в очередной раз вернуть прочитанный манускрипт, я позволил себе спросить почему. Он ответил со всей откровенностью. Поступок короля Этелуолша – это, дескать, попытка язычника подольститься через архиепископа, то есть через меня, к христианскому богу. И он не желает в этом участвовать!

«Но, друг мой, – воскликнул я, – коли на то пошло, вы ведь образованный человек и в Вотана и прочих чудищ, уж конечно, верите не больше, чем Пэдда!»

Старый тюлень развалился на воловьей шкуре позади хозяйского кресла.

«Даже если и так, – нахмурился Меон, – с какой стати я должен оскорблять веру моих предков? Я отправил креститься сто с лишним своих бездельников – вам что, недостаточно?»

«Нет, – сказал я. – Мне нужны именно вы».

«Мы ему нужны! Ты слышишь, Пэдда? И что ты об этом думаешь?» Он стал тормошить тюленя и дергать его за усы, пока тот не заревел.

«Пэдда говорит: нет! – дурачился Меон. – Он пока еще не хочет креститься. Он говорит: останьтесь-ка лучше у нас пообедать, а завтра поедем вместе ловить рыбу. Потому что вам пора отдохнуть и развеяться».

«Пора бы этому зверю знать свое место!» – проворчал я, и Эдди со мной согласился.

«Он знает, – засмеялся Меон. – Его место – возле моего сердца. Он никогда не солжет, никогда меня не разлюбит. Даже если я отправлюсь умирать на отмель – верно, Пэдда?»

«Аф! Аф!» – отозвался Пэдда и подставил голову, чтоб ему почесали макушку.

Тут Меон принялся дразнить Эдди:

«Пэдда говорит: а вот если бы господин архиепископ умирал на отмели, тогда бы Эдди подобрал сутану да пустился наутек. Эдди умеет быстро бегать – верно, Пэдда? В прошлое воскресенье бедный, мокрый Пэдда зашел в церковь послушать музыку, а Эдди как выбежит вон!»

Бедняга Эдди сжался и покраснел.

«Твой Пэдда – лживое отродье дьявола!» – воскликнул он и тотчас попросил у меня прощения за бранные слова. Я простил его.

«Ну что ж, – вздохнул Меон. – Ты не так уж и глуп для хорошего музыканта. Но вот он перед тобой, мой Пэдда. Спой ему псалом – и посмотришь, как он это выдержит. Маленькая арфа вон там, у камина».

Эдди, который и впрямь был превосходным музыкантом, пел и играл для нас добрых полчаса. Пэдда слез со своей подстилки, устроился напротив него и внимательно слушал, опираясь на передние ласты и запрокинув голову. Да-да! Это было забавное зрелище. Меон, сдерживая смех, спросил у Эдди: признает ли он, что ошибался?

Но Эдди не так-то легко разубедить. Он поглядел на меня и ничего не ответил.

«Может, хочешь окропить его святой водой, – прищурился Меон, – и посмотреть, не вылетит ли он в каминную трубу? А почему бы, например, не окрестить его?»

Добрый Эдди ужаснулся такому кощунству. Мне и самому показалось, что эта шутка в дурном вкусе.

«Так нечестно, – заявил Меон. – Вы обзываете его демоном и чьим-то там отродьем только за то, что он любит музыку и предан своему хозяину, но дайте ему хотя бы возможность оправдаться! Послушайте, предлагаю вам сделку: я согласен принять крещение, если Пэдду тоже окрестят. В нем, по крайней мере, больше человеческого, чем в любом из моих рабов».

«Такими вещами не шутят, – ответил я, – и сделки тут неуместны». Он и вправду слишком далеко зашел!

«Вот и я говорю, – кивнул Меон на своего любимца, – грех шутить такими вещами… Ступай на берег, Пэдда, мы хотим знать завтрашнюю погоду».

Мой добрый Эдди в тот день, должно быть, немного переутомился.

«Я слуга святой Церкви! – завопил он. – Я призван спасать заблудшие души и не желаю вступать в сговор с нечистыми тварями!»

«Будь по-твоему, – пожал плечами Меон. – Я передумал, Пэдда, можешь не ходить».

Старый тюлень прошлепал обратно и вновь разлегся на воловьей шкуре.

«Чему-чему, а послушанию у этого существа стоит поучиться», – заметил Эдди, уже сожалея о своей выходке. Не пристало христианину кричать и браниться.

«Только не вздумай просить прощения именно сейчас, когда ты уже начинаешь мне нравиться, – усмехнулся Меон. – Из уважения к твоим чувствам я даже не возьму Пэдду завтра на рыбалку. А теперь давайте-ка ужинать, не то проспим утренний клев».

Утро выдалось ясное, по-осеннему свежее – настоящее затишье перед бурей, только я тогда об этом не подумал: так приятно было хоть на полдня сбежать от короля с его свитой и всех новоиспеченных христиан… Мы вышли в море втроем, выбрав самую маленькую лодку, и всего в миле от берега, возле обломков затонувшего корабля, наткнулись на косяк мерлангов. У всех у нас отлично клевало, Меон ловко управлялся с лодкой – словом, рыбалка удалась на славу. Да-да! Уж кому, как не епископу, разбираться в рыбной ловле!

И он снова покрутил на пальце широкое кольцо.

– Пора было возвращаться, – продолжал Уилфрид, – но мы замешкались, а когда стали поднимать якорь, на море вдруг опустился туман. Посовещавшись, мы решили грести наудачу в сторону берега. Но вокруг мыса уже начинался отлив, и нас подхватило и завертело, как пустую скорлупку.

– В Селси, возле мыса, – пробормотал Пак, – бывает на редкость сильное течение.

– Охотно верю, – вздохнул архиепископ. – Мы с Меоном потом еще долго спорили: куда же нас тогда занесло?

Помню только, из тумана вдруг выступила крохотная скалистая бухточка, и в тот же миг нас швырнуло на риф, и лодка развалилась прямо у нас под ногами. Путаясь в скользких водорослях, мы едва успели прошлепать к берегу: нас чуть не накрыло следующей волной. Похоже, начинался шторм.

«Жаль все-таки, – заметил Меон, – что мы вчера не дали Пэдде сходить на берег. Он бы предсказал нам погоду…»

«Уж лучше положиться на волю Божию, чем на предсказания демонов!» – воскликнул Эдди и начал молиться, стуча зубами от холода. Дул ветер с северо-запада, и было действительно свежо.

«Нужно выловить все, что осталось от лодки», – сказал Меон, и пришлось нам снова лезть в воду и выхватывать из волн драгоценные обломки.

– А зачем они были нужны? – спросил Дан.

– На дрова. Мы ведь не знали, сколько нам придется там просидеть. У Эдди нашлись кремень и кресало, на растопку пошло содержимое старых чаячьих гнезд – и мы разожгли костер. Он отвратительно дымил, и его приходилось загораживать от ветра лодочными досками, укрепив их стоймя между камней. Опытным путешественникам такие вещи не в диковинку. Однако я был уже не столь крепок, как в молодые годы, и, боюсь, причинил моим товарищам немало хлопот.

К полуночи буря разыгралась вовсю. Эдди выжал воду из своего плаща и хотел было отдать его мне, но я сказал, что налагаю на него послушание: завернуться в плащ самому. Тогда он обнял меня и держал в своих объятиях всю ночь – всю нашу первую ночь под открытым небом. И Меон попросил у него прощения за свои вчерашние слова: что Эдди, мол, убежал бы прочь и оставил меня умирать на отмели.

«Все-таки половина твоего пророчества сбылась, – ответил Эдди. – Я и впрямь подобрал сутану (она у него задралась от ветра). А теперь возблагодарим Господа за Его милосердие».

«Гм! – отозвался Меон. – Если шторм не утихнет, мы вполне можем рассчитывать на голодную смерть».

«Коли будет на то Господня воля, Он пошлет нам пропитание, – заверил Эдди. – Подпевайте же мне хоть немного, пока я буду взывать к Нему».

Он приподнялся, опираясь на скалу, и затянул псалом, хотя ветер хлестал его по лицу и выхватывал слова изо рта.

В глубине души я всегда честно признавал, что Эдди лучше и добродетельнее меня. Но я тоже старался как мог – да-да! – старался изо всех сил…

И вот наступило утро, потянулся день – наш второй день на голом островке. В скалах попадались углубления, наполненные дождевой водою, да и не впервой мне было поститься, и все-таки мы сильно страдали от голода. Меон не давал костру совсем угаснуть, подкладывая щепку за щепкой, и добрые мои друзья старались усадить меня прямо над этим крохотным огоньком, а я был слишком слаб, чтобы противиться. Ночь я провел в объятиях Меона, который прижимал меня к груди, точно малое дитя. Бедный Эдди слегка свихнулся и вообразил, что обучает хор певчих у нас дома, в Йорке. При этом он был с ними ангельски терпелив!

«Еще немного, – прошептал Меон, – и все мы отправимся к своим богам. Как-то примет меня Вотан? Он уж знает, что я в него не верю! А с другой стороны, не могу же я, будто наш король, в последнюю минуту начать заискивать перед христианским богом, чтобы – как это у вас называется? – спасти свою душу! Что же мне делать, епископ?»

«Милый мой, – сказал я ему, – коли ты и впрямь так считаешь, лучше не делай ничего. Заискивать перед Богом (любым богом!) ради выгоды – хуже не придумаешь. Но если тебя удерживает одна лишь гордость упрямого юта, помоги мне подняться, и я окрещу тебя прямо сейчас».

«Лежи, – ответил Меон. – Может, дома у камина я рассудил бы иначе. Но предать отцовских богов – даже если в них и не веришь – в разгар этакой бури… А сам бы ты как поступил?»

Я лежал в его крепких, дружеских руках, согреваясь живым теплом его сердца. Для богословских споров момент был неподходящий.

«Нет, – сказал я ему, – я бы не предал моего Бога».

И даже сейчас я не мог бы сказать иначе.

«Благодарю тебя, – прошептал Меон, – пока жив, я этого не забуду!»

И тут я, должно быть, задремал и видел во сне мою Нортумбрию и прекрасную Францию… а очнулся уже при свете дня – оттого, что Меон испустил тот ужасный, пронзительный вопль, каким язычники призывают Вотана.

«Лежи тихонько, – сказал он мне, – теперь очередь за Вотаном. Я все же решил испытать его еще разок».

Тут к нам приковылял бедняга Эдди, все еще отбивая такт невидимому хору.

«Зови, зови своих богов, – закричал он, – и посмотрим, что они тебе пошлют! Они небось уехали путешествовать – или ушли на охоту!»

И даю вам слово, он не успел еще договорить, как из-под гребня набежавшей волны вынырнул Пэдда и, перевалившись через риф, плюхнулся чуть не к нам на колени! В зубах у него трепыхался окунь. А какое забавное лицо было у Эдди, когда он завопил: «Чудо! Чудо!» – и тут же принялся чистить рыбину.

«Долго же ты нас разыскивал, сын мой, – сказал Меон. – Ступай налови нам рыбы, да поскорей, Пэдда! Мы умираем с голоду».

Старый тюлень тотчас попятился обратно в воду и поплыл, извиваясь, точно лосось, навстречу бурлящему прибою.

«Мы спасены, – сказал Меон. – Когда ветер немного утихнет, я пошлю Пэдду за помощью. Ешьте и будьте благодарны».

В жизни не едал я ничего вкуснее этих полусырых окуньков, которых мы вынимали из пасти тюленя и торопливо жарили над костром. А Пэдда, прежде чем снова кинуться в море, всякий раз прижимался к хозяину и нежно урчал, и по щекам у него катились слезы! Я и не знал, что тюлени тоже плачут от счастья… совсем как мы.

«Господь Бог, – рассуждал Эдди с набитым ртом, – несомненно, сотворил тюленя красивейшим из всех плавучих созданий. Взгляните, как Пэдда борется с течением! Он рассекает волны, точно утес! Вот он нырнул – видите пузырьки? – а вон опять высунулся и глядит… и что за умные глаза! Да благословит тебя Всевышний, братец мой Пэдда!»

«Ты же сам называл его дьявольским отродьем», – засмеялся Меон.

«Увы мне, грешному! – потупился Эдди. – Позови его сюда, и я попрошу у него прощения. Господь послал его к нам на помощь – и мне, глупцу, на посрамление».

«Вовсе незачем тебе вступать в сговор с нечистой тварью, – злорадно заметил Меон. – Но, может, Господь послал Пэдду к его преосвященству, как некогда посылал воронов, доставлявших пропитание вашему пророку Илие?»

«Воистину так! – воскликнул Эдди. – Я непременно это запишу, если только доберусь домой живым».

«Погодите! – сказал я. – Давайте все втроем преклоним колена и возблагодарим Господа за Его доброту».

Мы встали на колени, и славный Пэдда пришлепал поближе и просунул голову к Меону под локоть. Я положил руку ему на макушку и благословил его. Эдди сделал то же самое.

«А теперь, сын мой, – обратился я к Меону, – не пора ли мне окрестить тебя?»

«Еще не время, – ответил он. – Сперва нужно добраться до дому. Никакой бог, на небесах или на земле, не сможет сказать, что я пришел к нему или покинул его потому, что промок и продрог. Сейчас я отправлю Пэдду за лодкой. Как по-твоему, Эдди, это колдовство?»

«Вовсе нет, – вздохнул Эдди. – Просто Пэдда разыщет кого-нибудь из твоих людей и станет хватать их за подолы и тянуть к берегу… Точно так же хватал он и меня в то воскресенье в церкви – должно быть, просил, чтоб ему спели. Но я тогда испугался и ничего не понял».

«Зато теперь ты понимаешь», – сказал Меон и махнул Пэдде рукой. Тот бросился в воду и помчался прочь, оставляя на море пенный след, точно боевая ладья. Шел дождь, и мы скоро потеряли его из виду.

Прошло еще несколько часов, прежде чем нас подобрали. Нелегко было причалить к нашему скалистому островку, да еще в такое ненастье. Наконец люди Меона втащили меня в лодку – я так закоченел, что не мог двигаться, – а Пэдда всю дорогу плыл за нами, радостно тявкая и кувыркаясь в волнах…

– Умница Пэдда, – пробормотал Дан.

– И только после того, как мы переоделись и отдохнули, – продолжал архиепископ, – и все слуги Меона собрались в доме, он изъявил готовность принять крещение.

– А Пэдду тоже окрестили? – спросила Уна.

– Нет, конечно, это была просто шутка. Но он сидел на своей подстилке посреди горницы и, помаргивая, наблюдал, как совершают обряд. И когда Эдди, обмакнув пальцы в святую воду, украдкой начертил крест на его влажной морде, Пэдда поцеловал ему руку. А всего неделю назад Эдди нипочем бы до него не дотронулся. Вот уж действительно чудо! Но, кроме шуток, я был несказанно рад окрестить Меона. Великолепная, редкостная душа… И ни разу не пожалел он о своем решении, ни разу не обернулся назад!

Архиепископ вздохнул и прикрыл глаза.

– Прошу прощения, сэр, – приподнялся Пак, – но это еще не все. Помните, что сказал Меон в самом конце? – И не дожидаясь ответа, он повернулся к детям: – Меон созвал в усадьбу всех своих рыбаков, пастухов, и пахарей, и домашних слуг… «Слушайте! – сказал он им. – Ровно двое суток назад я спросил господина епископа: хорошо ли будет, если человек в минуту опасности предаст веру своих отцов? И его преосвященство сказал: нет, это будет нехорошо. Да не вопите же так, вы ведь теперь христиане! Спросите гребцов на красной боевой ладье – и они вам расскажут, как близки мы все трое были к смерти, когда Пэдда привел их на островок. Но даже там – на голой, мокрой скале – на краю гибели! – христианский епископ сказал мне, язычнику: останься верен отцовским богам. И теперь я говорю вам: вера, которая осуждает предательство, даже если ценой предательства ты спасешь свою душу, – это правильная вера. И вот я уверовал в христианского Бога, и в епископа Уилфрида, и в его святую Церковь.

По приказу короля все вы приняли крещение, и я не пошлю вас креститься заново. Но предупреждаю: если еще хоть одна старуха отправится к Вотану, или девушки тайком затеют пляски в честь Бальдра, или кто-нибудь станет поминать Тора, Локи и прочих, я сам, своими руками, накажу ослушника. Я научу вас хранить верность христианскому Богу! Теперь ступайте на берег, только без шума – я велел зажарить для вас пару быков».

Ну, тут они завопили «Ур-ра!» – что означает «С нами Тор!» – а вы, сэр, насколько я помню, засмеялись?

– Ты помнишь больше моего, – улыбнулся архиепископ. – Поистине, то был счастливый день. И я многому научился там, на скалах, где обнаружил нас Пэдда… Да-да! Нужно быть добрым со всякой Божьей тварью – и терпеливым с ее хозяином. Но понимаешь это слишком поздно.

Он поднялся, и шитые золотом рукава сутаны тяжело зашуршали.

Орган запыхтел, будто пробуя вздохнуть поглубже.

– Вот сейчас, сэр, – зашептал Дан, – будет самая торжественная песня! Для нее нужно накачать побольше воздуха… Она поется по-латыни.

– Святая Церковь не знает иного наречия, – отозвался архиепископ.

– Это не настоящий церковный гимн, – пояснила Уна. – Это она играет так, для удовольствия, когда закончит свои упражнения. Она вообще-то не органистка, просто приезжает сюда позаниматься – из самого Альберт-Холла.

– О, что за дивный голос! – воскликнул архиепископ.

Голос был высокий и чистый, он точно вырвался из-под темного свода разрозненных звуков, и каждое слово звенело ясно и отчетливо:

Dies Irae, dies illa,

Solvet saeclum in favilla,

Teste David cum Sibylla.

Архиепископ подался вперед и затаил дыхание.

Теперь снова звучал один орган.

– Он как будто втягивает в себя весь свет из окон, – прошептала Уна.

– А мне кажется, это кони ржут во время битвы, – шепнул ей Дан.

Голос почти закричал:

Tuba mirum spargens sonum

Per sepulchra regionum.

Все ниже, все глубже опускался звук органа, но еще басистее самой басовой ноты прозвучал гулкий голос Пака, пророкотавший последнюю строку:

Coget omnes ante thronum.

И пока они удивленно озирались по сторонам – звук был такой, будто заколебалась ближайшая колонна, – маленькая фигурка повернулась и вышла из церкви через южный портал.

– А теперь будет грустная часть, но она такая красивая… – Тут Уна обнаружила, что обращается к пустому креслу.

– С кем это ты говоришь? – обернулся к ней Дан. – Да еще так вежливо!

– Сама не знаю… я думала… – растерялась Уна. – Вот смешно!

– И ничего смешного. Давай слушай свое любимое место, – проворчал Дан.

Теперь музыка звучала мягко, она как будто наполнилась легкими, воздушными нотками, порхавшими друг за дружкой в широком потоке главной мелодии. Но голос – голос был еще прекраснее музыки!

Recordare Jesu pie,

Quod sum causa Tuae viae,

Ne me perdas illâ die!

И все смолкло. Дети вышли на середину церкви.

– Это вы? – окликнула их приезжая леди, закрывая крышку органа. – Я так и подумала, что вы здесь, и нарочно это сыграла.

– Огромное спасибо! – сказал Дан. – А мы так и думали, что вы сыграете, и нарочно остались ждать. Ну, пошли, Уна, не то опоздаем к обеду.

ПЕСНЯ ГРЕБЦОВ НА КРАСНОЙ БОЕВОЙ ЛАДЬЕ

Спускай! Толкай от причала!

Греби! Навались дружней!

Давно нас так не качало,

Едва справляемся с ней!

Ревут ветра на просторе,

Ни зги не видать нигде,

И все ж мы выходим в море:

Наш господин в беде.

А мы и в лихую годину

Ненастья или войны

Верны своему господину

И клятве своей верны.

Должно быть, сердится Один —

И боги, все как один,

Должно быть, стал неугоден

Им дерзкий наш господин.

Должно быть, себе на горе,

Бывалые моряки,

В отлив мы выходим в море

Своим богам вопреки.

На гребень волны студеной —

И под гору, с высоты,

И ветер пеной соленой

Нам хлещет в глаза и рты.

В размокшем своем корыте

Взлетаем под небосвод…

Эй, там, на руле! Держите!

Иначе перевернет!

Сам Тор свой огненный молот

Заносит в небе ночном —

И надвое мрак расколот,

И грозно грохочет гром,

И с каждой промашкой злее

Рычит небесный кузнец…

Гребите, рук не жалея,

Иначе нам всем конец!

Эй, Тор, повелитель грома,

Напрасно не грохочи!

Могли бы сидеть мы дома

В кромешной этой ночи.

Ни славы и ни поживы

Не словим в морской воде —

Лишь помним, покуда живы,

Что наш господин в беде.

А мы и в лихую годину —

От кормчего до гребца —

Верны своему господину,

Как водится, до конца.

Яритесь, древние боги,

Вздымайте злую волну,

Но мы не свернем с дороги,

Пока не пойдем ко дну.

Молиться да трусить – полно!

Беритесь за черпаки!

Эй, кто говорит, что волны

Уже не так высоки?

… С одежды вода стекает,

Ладони растерты в кровь,

Зато ураган стихает

И небо светлеет вновь.

Вот ночка! Не держат ноги!

Но крепок в бочонке мед,

И с ветром нам по дороге,

И парус не подведет.

Не зря в лихую годину

В неверной морской дали

Мы были верны господину —

И боги нам помогли!

Доктор медицины

ПЕСНЯ АСТРОЛОГА

В полночные светы

Вглядись же хоть раз —

Сверкают планеты,

Хранящие нас.

Неужто с врагами

Нам не совладать,

Коль с нами – над нами! —

Небесная рать?

Все наши желанья,

И думы, и сны

Огнем мирозданья

Меж звезд зажжены.

И дух наш, и тело,

И образ, и путь

От тех же пределов

Наследуют суть.

Кто волей свободной

Спесивится всласть,

Звезды путеводной

Не чувствовал Власть,

Звезды недвижимой

Не понял Закон,

Свободою мнимой

Навек ослеплен.

Содвинутся горы —

Знай, это Земля,

Из общего хора

Владыке внемля,

Его приближенье

Услышит опять

И дрожь восхищенья

Не сможет унять.

Подымутся воды,

Прихлынут ручьи,

Стремя на свободу

Потоки свои, —

Бороться напрасно,

Преграды им нет,

Их ярость подвластна

Лишь ходу Планет.

Из хаоса нитей

Над бездной времен

В цепочку событий

Твой жребий вплетен.

И нить его Пряха

Так держит в горсти,

Чтоб ношу без страха

Ты мог пронести.

Сомненья терзают —

Ты помни одно:

Лишь тот отнимает,

Кем было дано,

Кто, голос твой слыша,

Всему судит срок

И Милостью свыше

Подводит итог!

Так будь же смелее —

Предвечный с тобой!

Гляди веселее

И весело пой:

Неужто с врагами

Нам не совладать,

Коль с нами – над нами! —

Небесная рать?

Однажды вечером, после чая, решено было играть за домом в прятки с велосипедными фонариками. Дан повесил свой фонарь на яблоню возле ограды, а сам пригнулся под кустом крыжовника, готовый сорваться с места, как только Уна его обнаружит. Ее фонарь закачался, приближаясь, – и вдруг исчез: Уна спрятала его под плащом. Дан замер, прислушиваясь к ее шагам, и тут на другом конце огорода кто-то громко кашлянул. Оба подумали, что это Филлипс, их садовник.

– Все в порядке, Фипси, – крикнула Уна, – мы не топчем твои драгоценные грядки!

Она подняла повыше фонарь – и там, за грядками со спаржей и зеленью, показался человек, похожий на огородное пугало, в истрепанном черном плаще и островерхой шляпе. Рядом с ним по дорожке шагал Пак. Дети побежали навстречу. Незнакомец произнес что-то непонятное про ветер в голове.

Оказалось, он беспокоится, как бы они не подхватили простуду.

– Вы сами, кажется, немного простужены, – посочувствовала Уна, заметив, что он после каждой фразы глубокомысленно покашливает.

– Дитя, – нахмурился незнакомец, – если Небу угодно было наказать меня сей немощью…

– Ну-ну, – вмешался Пак, – девица вовсе не хотела тебя обидеть. Мне-то ведомо, Ник, что добрая половина твоей немощи – всего лишь уловка для простаков. А ты ведь и так свое дело знаешь, и охота тебе кряхтеть да кашлять?

Незнакомец пожал худыми плечами.

– Чернь, – сказал он, – не любит неприкрашенных истин. Вот и приходится философу прибегать к ухищрениям, дабы привлечь ее взгляд или – кхем! – слух.

– И что ты об этом думаешь? – спросил Пак у Дана.

– Не знаю, – растерялся тот. – Похоже на урок из учебника.

– Урок? Ну что ж! Бывали на свете учителя и похуже, чем Ник Калпепер… Где бы это нам присесть, только чтоб не в доме?

– На сене, в сарайчике у Мидденборо, – предложил Дан. – Он не рассердится!

– А? – поднял голову мистер Калпепер, разглядывавший при свете фонаря бледные цветочки чемерицы. – Вы сказали, господин Мидденборо нуждается в моих услугах?

– Боже упаси, – ухмыльнулся Пак. – Господин Мидденборо – просто лошадь и не так уж далеко ушел от осла. Идемте!

Их длинные тени заскользили и запрыгали по шпалерам фруктовых деревьев. Они вышли из сада и гуськом зашагали мимо дремлющего курятника и похрапывающего свинарника к сараю, где отдыхал Мидденборо – старый пони, что возил травокосилку. Дети поставили фонари снаружи, на край поилки для кур, и в ласковых глазах Мидденборо заиграли зеленые отблески. Все протиснулись внутрь и устроились на сене, только мистер Калпепер задержался в дверях.

– Осторожней, – предупредил Дан, – в сене попадаются колючки.

– Входи, не бойся! – позвал гостя Пак. – И не в таких еще сараях доводилось тебе ночевать… А ну-ка, впустим и звезды! – Он распахнул верхнюю створку двери и показал на небо. – Вот теперь вся твоя диковинная компания в сборе. А что говорится в ученых книгах о новой блуждающей звезде – вон там, видишь, за яблоневыми ветвями?

Дети заулыбались. Там, по дорожке за изгородью, вели под горку велосипед – и они прекрасно знали чей.

– Где? – вскинулся мистер Калпепер. – А, да это фонарь какого-нибудь крестьянина.

– Ошибаешься, Ник. Это ярчайшая звезда из созвездия Девы, и направляется она в дом Водолея, который нынче находится под влиянием Близнецов. Верно я говорю, Уна?

Их новый знакомый презрительно фыркнул.

– Вот и нет, – откликнулась Уна. – Это деревенская фельдшерица едет на мельницу проведать Моррисов. У них на прошлой неделе родилась двойня… Сестра! – закричала она в темноту. – Как там двойняшки? Скоро можно будет на них посмотреть?

– Наверно, в следующее воскресенье! – донеслось в ответ. – Оба молодцом!

И велосипед, позванивая, скрылся за поворотом.

– Ее дядя работает в Бэнбери вертинарным врачом, – пояснила Уна. – А если ночью позвонить к ней в дверь, то колокольчик затрезвонит прямо у кровати. Она сразу вскочит, наденет башмаки – они у нее всегда греются на каминной решетке – и едет, куда попросят. Мы ей часто помогаем протащить велосипед через дырки в изгороди. У нее почти все младенцы хорошо поправляются: она сама нам сказала.

– В таком случае, – подал голос мистер Калпепер, – она, несомненно, обращается к тем же книгам, что и я… Близнецы на мельнице, – пробормотал он себе под нос. – «И вновь говоришь Ты: возвратитесь, сыны человеческие!»

– Так вы доктор или священник? – спросила Уна, и Пак с хохотом перекувырнулся через голову. Но мистер Калпепер даже не улыбнулся.

Астролог-врачеватель, объяснил он детям, должен знать все о звездах, а также о лекарственных травах. Всем, что ни делается на свете, ведают Солнце, Луна и пять планет: Юпитер, Марс, Меркурий, Сатурн и Венера. Живут они в своих небесных «домах», рассказывал он, чертя в окошке указательным пальцем, и переходят из дома в дом, точно шашки по квадратикам. Друг дружку они могут любить или ненавидеть. Если знаешь, кто из них с кем дружит и враждует, можно заставить их исцелить твоего пациента, или наказать твоего недруга, или открыть тебе какую-нибудь тайну.

Он говорил о планетах так, словно они его старинные знакомые или противники в какой-то нескончаемой игре. Дети зарылись поглубже в сено и смотрели в темный, усыпанный звездами прямоугольник неба, пока им не почудилось, что они падают в него вверх ногами… А их новый знакомый все рассуждал о каких-то триадах, сближениях и противостояниях, союзах и распрях планет, и голос его таинственно прерывался во мраке.

Под ногами у Мидденборо прошуршала крыса, и пони раздраженно топнул.

– Старина Мид терпеть не может крыс, – сказал Дан, протягивая ему пучок сена. – Хотел бы я знать почему.

– И на это дает ответ священная наука астрология! – воскликнул мистер Калпепер. – Лошадь уносит всадника в бой, и, будучи по натуре воинственным животным, она принадлежит повелителю войн – алой планете Марс. Я показал бы вам Марс, да он уже почти скрылся… Крысы же, равно как и мыши, – ночные твари, коими повелевает сама госпожа Луна. Марс горяч, Луна холодна, он красен, она бела, и так далее; между ними, стало быть, существует природная антипатия – или, как вы бы сказали, взаимная неприязнь. Каковая неприязнь передается и вышесказанным тварям. Отсюда следует – не так ли, добрые люди? – что конь или бык, ударяя копытом в стойле, подчиняется тем же законам, что и движенье светил по тверди небесной. А-кхем!

Пак, лежа на сене, тихонько трясся от смеха. Заметив это, мистер Калпепер сердито выпрямился.

– Я сам, своими руками, – заявил он, – спас однажды немало человеческих жизней благодаря лишь тому, что вовремя обнаружил (вовремя, да, ибо всему на свете свое время!), как это мелкое существо, именуемое крысой, явилось грозным орудием высших сил мироздания.

И он обвел рукою звезды в окошке.

– А вот некоторые умудряются, – продолжал он с кислой миной, – прожить весь свой долгий век, не наживши ума.

– Ты прав, – отозвался Пак. – Старые дураки глупее молодых. Мистер Калпепер завернулся в плащ и затих. Дети молча разглядывали повисшую над вершиной холма Большую Медведицу.

– Не торопите его, – приставив ладонь ко рту, шепнул им Пак. – Ему нужно взять разгон.

– Кхем! – очнулся наконец мистер Калпепер. – Это и впрямь поучительная история. Служил я в то время военным лекарем в кавалерии Кромвеля, и сражались мы с войском короля Карла – нет, просто Карла Стюарта! – в окрестностях Оксфорда (сам-то я учился в Кембридже). Как раз тогда в Оксфордшире вспыхнула чума, и пришлось мне свести с нею близкое знакомство. Да уж, кто скажет, что я не знаток чумных поветрий, тот сам – распоследний невежда!

– Мы в тебе не сомневаемся, – заверил его Пак. – Но зачем говорить о чуме в такой погожий вечер?

– Затем, чтобы вы убедились в моей правоте. Дело в том, добрые люди, что эта оксфордширская чума, возникшая среди рек, ручьев и болот, была по природе своей водянистой и влажной. И захворавшего ею следовало окунать в холодную воду, либо обертывать мокрою простыней. По крайней мере, так я сам вылечил несколько человек. Возьмите это себе на заметку, ибо иначе вам не понять моих дальнейших рассуждений.

– Ты тоже, Ник, возьми себе на заметку, – вмешался Пак, – что мы тут не ученые доктора, а всего лишь паренек да девочка, да бедный старый дух. Так что говори попроще, о премудрый Иссоп!

– Проще говоря, собирал я однажды травы на бережку, и тут королевские солдаты прострелили мне грудь и притащили к своему полковнику. Звался он не то Блэгг, не то Брэгг, и я его честно предупредил, что в лагере у нас чума и сам я всю неделю ходил за больными. Он бросил меня в какой-то сарай, вот вроде этого, и оставил там умирать; но их священник ночью пробрался ко мне и перевязал рану. Он был родом из Сассекса – мой земляк.

– Кто бы это? – живо спросил Пак. – Зак Татшем?

– Нет, Джек Маргет.

– Джек Маргет из Нью-Колледжа? Такой низенький, веселый, он еще заикался, верно? И какого же лешего делал в Оксфорде заика Джек?

– Надеялся, что король назначит его епископом, как только разобьет мятежников – то есть нас, приверженцев Кромвеля и парламента. Его колледж еще и денег одолжил королевской казне – плакали их денежки, так же, как и Джекова епархия! Сам он, хоть и был простодушный малый, к тому времени уже по горло насытился королевскими посулами и рвался домой, к жене и детишкам.

Отправился он к ним куда раньше, чем ожидал. Не успел я встать на ноги после ранения, как этот негодяй Блэгг заявил, что я, мол, ухаживал за чумными, а Джек ухаживал за мной, – и выгнал нас обоих прочь из лагеря. Королю Джек был теперь не нужен – деньги от колледжа он уже получил, – а на меня злобился их полковой лекарь: не мог я молча смотреть, как он гробит больных. А еще ученый доктор! И вот, стало быть, этот Блэгг попросту вышвырнул нас вон, обозвав на прощанье пронырами, пустомелями и проходимцами.

– Как! Назвать тебя пустомелей? – Пак даже с места вскочил. – Да уж, вовремя им Оливер прочистил мозги! Но что же стало с вами дальше – с тобой и честным Джеком?

– Мы с ним должны были расстаться, но вышло иначе. Я собирался вернуться в Лондон, в свой домик при лазарете святой Марии, а он – к себе в Сассекс; но чума распространялась так быстро – она уже охватила Уилтшир, Беркшир и Хэмпшир – и он так обезумел от беспокойства за своих родных, что я решил составить ему компанию. В трудный час я получил от него помощь и утешение и должен был отплатить ему тем же. Притом я вспомнил, что у меня есть родственник в Грейт-Уигселл, неподалеку от прихода, где служил Джек.

Мы тащились пешком от самого Оксфорда: Джек да я, сутана да камзол, – горе-вояки, которым опротивела война. И то ли вид у нас был такой жалкий, то ли чума смягчила людские сердца – но нас никто не трогал. Правда, пришлось однажды посидеть полдня в колодках за бродяжничество, это было в деревне на краю Леонардова леса (там, я слышал, никогда не поют соловьи). Однако тамошний констебль оказался честным малым и вернул мне мой Астрологический календарь, который я всегда ношу с собой, – мистер Калпепер постучал по своей впалой груди. – У него нарывал большой палец, я сделал ему перевязку. И мы отправились дальше.

Наконец – чтоб не докучать вам ненужными подробностями – мы добрались до деревни, где жил Джек Маргет. Уже смеркалось, и лил проливной дождь. Здесь наши пути расходились, ибо я собирался остановиться у своего родственника в Грейт-Уигселл. Но не успел Джек показать мне издали колокольню своей церкви, как мы заметили человека, что лежал поперек дороги мертвецки пьяный: так, по крайней мере, подумал Джек. Это оказался некий Хебден, в прошлом примерный прихожанин, и Джек стал горько сетовать на самого себя: он-де негодный пастырь, покинул своих овечек на произвол судьбы и соблазна. Но я-то сразу понял, что это чума – и притом не первый случай. Потому что на дорогу был выставлен чумной камень, и голова умирающего лежала как раз на нем.

– Что такое чумной камень? – шепотом спросил Дан.

– Если в каком-нибудь селе приключится мор и соседи, опасаясь заразы, перекроют все дороги – то эти несчастные выставляют за околицу такой выдолбленный камень либо просто котелок или лохань. Кому нужно, может положить туда деньги и бумагу с перечнем необходимых припасов. Положить – и уйти. Потом приходят торговцы, забирают деньги – ибо страсть к наживе сильнее страха! – и оставляют взамен столько съестного, сколько сочтут справедливым. В луже рядом с беднягой Хебденом блестела серебряная монетка, а в руке он сжимал размокший бумажный листок.

«Жена моя! Там моя жена и дети!» – возопил Джек и припустился вверх по склону, а я за ним. Тут из-за амбара выглянула какая-то женщина и закричала нам, что в деревне чума и все обходят ее стороной.

«Радость моя, – говорит ей Джек, – мне ли обходить тебя стороной?»

И она бросилась к нему на шею с криком, что дети здоровы. Это была его жена!

Бедный Джек со слезами на глазах возблагодарил Всевышнего, посетовал, что не может принять меня как радушный хозяин, и умолял бежать от них подальше, пока не поздно.

«Нет, – говорю я ему. – Да накажет меня Господь, если я покину вас в эту минуту! Ибо я, с Божьей помощью, неплохо разбираюсь в недугах».

«О сэр, – воскликнула его жена, – неужели это правда? Ведь у нас и врача-то нет!»

«Коли так, добрые люди, – говорю, – самое время применить на деле мое искусство».

«П-послушай, – вытаращил глаза Джек, – а я-то всю дорогу принимал тебя за полоумного проповедника, из этих, круглоголовых».

И он расхохотался, она тоже, да и я вслед за ними. Так мы стояли под дождем, все трое, сотрясаясь от беспричинного смеха, пока нам не полегчало. В медицине это называется истерическим припадком… А потом они повели меня к себе.

– Отчего же ты, Ник, не пошел к своему родственнику в Грейт-Уигселл? – поинтересовался Пак. – Это ведь милях в семи, не больше.

– Но чума была не там, а здесь, – мистер Калпепер показал на вершину холма. – Разве мог я уйти отсюда?

– А как звали детей священника? – спросила Уна.

– Элизабет, Алисон, Стивен и младенец Чарльз. Сначала я их почти не видел, потому что поселился вместе с их отцом в каретном сарае. А мать мы оставили в доме, с ребятишками, и не позволяли ей ухаживать за нами: ей и без того досталось.

А теперь, добрые люди, с вашего позволения, я разъясню свою мысль поподробнее. Больше всего больных было на северной стороне улицы, чему, несомненно, способствовал недостаток солнечного света. Оный же свет, исходящий из рrimum mobile, или источника жизни (я говорю с точки зрения астрологии), оказывает на все вокруг в высшей степени очищающее воздействие. Чума свирепствовала также вокруг лавки, где торговали зерном в розницу, и на обеих водяных мельницах, и еще в нескольких местах, кроме кузни. Возьмите это себе на заметку!

Известно, что кузнецам и оружейникам покровительствует Марс, тогда как торговцы зерном, а также мясом и винами признают своей госпожою Венеру. Никто не заболел в доме кузнеца на Мандиз-Лейн…

– Мандиз-Лейн? – подпрыгнул Дан. – Так это здесь, в нашей деревне? Я так и подумал, когда вы сказали про обе мельницы. А куда у нас выставляли чумной камень? Вот бы на него посмотреть!

– Ну так смотри, – усмехнулся Пак и показал на поилку возле входа в сарай, где они оставили свои фонари. Это было продолговатое, грубо обтесанное каменное корытце, формой напоминавшее кухонную раковину. Хозяйственный Филлипс, у которого все шло в дело, отыскал его где-то в канаве и приспособил для своих ненаглядных курочек.

– Вот это? – хором спросили дети и замерли, уставившись на замечательный камень…

Мистер Калпепер нетерпеливо покашлял и наконец решил продолжать:

– Я разъясняю все это столь подробно, добрые люди, чтобы вы могли следовать за ходом моих рассуждений. Чума, с которой пришлось мне столкнуться в Оксфордшире, была, повторяю, водянистой и влажной, как тамошний край, и лечить ее нужно было холодной водицей. Но здешняя чума была по природе совсем иною: она хоть и лютовала возле воды – на обеих мельницах никого в живых не осталось! – но бороться с ней нужно было иначе. И вот я… кхем… зашел в тупик.

– А что поделывали тем временем твои больные? – поинтересовался Пак.

– Мы уговорили тех, кто жил по северной стороне, покинуть свои дома и расположиться прямо под открытым небом, на Хитрэмовом поле. В тех домах, где хворал пока лишь один или двое, хозяева еще цеплялись за свое добро и ни за что не соглашались уйти и оставить все без присмотра. Вдруг украдут? Им легче было умереть!

– Такова человеческая натура, – философски заметил Пак. – Видывал и я подобные вещи… Ну а те, кто оказался в чистом поле, – они как, поправлялись?

– Из этих умерли немногие, не то что в домах, да и те не от чумы, а больше от помрачения рассудка и меланхолии. Но я должен признаться, добрые люди, что мне никак не удавалось остановить поветрие или хотя бы распознать его природу и принадлежность. По правде говоря, я не мог понять, откуда исходит это безликое зло, и в конце концов решился на то, что – кхем! – следовало предпринять с самого начала.

Я отбросил все прежние догадки и предположения, выбрал благоприятный час по Астрологическому календарю, прикрыл рот и нос тряпочкой, смоченной в уксусе, и стал по очереди входить в опустошенные смертью дома, ожидая, что звезды укажут мне путь.

– И тебе не было страшно идти туда ночью? – спросил его Пак.

– Я надеялся, что Господь, наделивший человека столь благородною жаждой к раскрытию тайн мироздания, – что Он пощадит смиренного искателя истин… И вот, спустя некоторое время (ибо, повторяю, всему на свете свое время!), на каком-то чердаке заметил я белую крысу – распухшую, в струпьях, – что сидела под слуховым оконцем. А в оконце светила сама госпожа Луна, направляясь на встречу со своим всегдашним союзником, старым холодным Сатурном. И вдруг эта крыса вползла в полосу лунного света – и там на моих глазах околела. Затем откуда-то выполз ее родственник или супруг, улегся рядом с нею и тоже испустил дух. Наконец, незадолго до полуночи, появилась третья крыса – и тотчас издохла, как и первые две: под окошком, в лунном луче.

Все это повергло меня в недоумение, ибо, как мы знаем, свет Луны не является пагубным, но скорее благодетельным для всех подвластных ей тварей. За нее к тому же стоял Сатурн – эти двое всегда заодно! – и могущество ее росло с каждым часом. И тем не менее все три крысы были умерщвлены прямо на виду у своей владычицы. Я высунулся из окна, чтобы посмотреть, не сражается ли на нашей стороне какое-нибудь из небесных светил. И там, над самым горизонтом, грозно сверкал воинственный Марс – старый, верный Марс! – совершенно багровый от гнева. Я вылез на крышу и уселся верхом, чтобы лучше видеть.

В это время внизу проходил Джек Маргет: он шел утешать больных на Хитрэмовом поле. У меня из-под ноги сорвалась черепица, и Джек поднял голову.

– Что новенького, дозорный? – уныло спросил он.

– Не падай духом, Джек! – говорю я ему. – Сдается мне, кое-кто держит нашу сторону в этой схватке, а я-то, глупец, и не вспомнил о нем за все лето!

Я, разумеется, имел в виду планету Марс.

– Так молись же Ему! – отвечает Джек. – Я тоже совсем позабыл Его в это лето…

Он, конечно, имел в виду Всевышнего. Джек все время корил себя за то, что примкнул к королевскому войску и позабыл Бога и свою паству. Я крикнул ему с крыши, что он давно уже искупил свой грех, ухаживая за больными, но он сказал, что не поверит в это, пока чума не оставит нас в покое. Бедный Джек совсем обессилел, не столько от работы, сколько от черной меланхолии. Так бывает порой со священниками, а также с людьми веселого нрава. Я немедля спустился вниз и заставил его выпить полкружки лекарственной водицы, которая хоть и не исцеляет от чумы, зато отменно помогает от тяжести на сердце.

– Что же это за лекарство? – полюбопытствовал Дан.

– Туда входят очищенный бренди, камфара, кардамон, имбирь, два вида перца и анис.

– Ух ты, – присвистнул Пак, – ничего себе водичка!

– Джек храбро проглотил свою порцию, а когда прокашлялся и отдышался, пошел проводить меня под горку, на нижнюю мельницу. Я намеревался оттуда понаблюдать за соотношением сил в небесах. Я начал уже смутно представлять себе причину недуга, а вместе с нею и необходимое средство, но не собирался пока делиться своими соображениями с кем-то из непосвященных. Я должен был сам во всем убедиться. Успех всякого предприятия зависит от верности суждений, которой невозможно достичь без – кхем! – глубоких и точных познаний… Словом, Джек со своим фонарем отправился наконец на Хитрэмово поле, чтобы вести там богослужение по старинке, хотя Кромвель совершенно справедливо объявил так называемую Церковь вне закона.

– Вот ты бы и сообщил об этом своему родственнику в Грейт-Уигселл, – вмешался Пак. – Тогда бы Джека оштрафовали, а половину штрафа – тебе. Ты что ж это пренебрег своим долгом, Ник?

Мистер Калпепер засмеялся, впервые за весь вечер, и дети подпрыгнули от неожиданности: уж очень это походило на лошадиное ржание.

– В те дни мы не страшились людского суда, – ответил он Паку. – А теперь, добрые люди, слушайте хорошенько, ибо тут-то и начинается самое замечательное!

Когда я добрался до опустевшей мельницы, старый Сатурн стоял низко в созвездии Рыб, угрожая оттуда скрытому за горизонтом Солнцу. Госпожа Луна спешила на помощь Сатурну (разумеется, в астрологическом смысле). Я устремил свой взор в небеса и вознес молитву их Создателю, чтобы Он просветил меня. В это время багровый Марс опустился за горизонт – и в ту же минуту над самой его головой сверкнул метеор и рассыпался искрами в темном небе, точно Марс воздел на прощанье свой огненный меч. Петухи в долине возвестили полночь, и я без сил опустился у мельничного колеса, покусывая стебелек мяты (хоть это трава Венеры) и величая себя последним ослом… Теперь-то все разъяснилось!

– Что разъяснилось? – переспросила Уна.

– Истинная причина поветрия – а стало быть, и средство к спасенью. Марс, благородный воин, сражался за нас до конца. Он хоть и не отличался особым могуществом (почему я сперва и не принял его в расчет), зато постоянством превосходил остальные светила. Иначе говоря, он был виден на небе – пусть ненадолго – каждую ночь в течение целого года. И вот его очищающее, огненное влияние простерлось до самого царства холодной Луны и умертвило трех подвластных ей тварей прямо под носом у их госпожи. Доводилось мне и прежде наблюдать, как Марс, прикрывшись щитом, издалека наносил удары своей ненавистнице, но впервые на моей памяти он разил столь метко!

– Я ничего не понимаю, – пожаловалась Уна. – Вы хотите сказать, что Марс убил этих крыс из ненависти к Луне?

– Ну, это-то ясно как день, – отозвался мистер Калпепер. – И более того! Почему болезнь обошла стороною дом кузнеца? Потому что, повторяю, кузнечному ремеслу покровительствует Марс, и он строго следит, чтобы в кузнях и вокруг них не заводились мелкие твари, коими правит Луна. Но значит ли это, что доблестный Марс готов спускаться на землю и ловить мышей ради нашего с вами спасенья? Нет уж, как говорится, много чести! Вот вам и смысл давешней огненнохвостой кометы:

«Бейте и жгите тварей, что служат Луне, ибо в них – корень вашего злосчастья! Я указал вам путь, а дальше действуйте сами».

– Неужели Марс так прямо и сказал? – прошептала Уна.

– Он и больше сказал – для того, кто умеет слушать. Во всяком случае, он дал мне понять, что заразу разносят именно эти твари, а виновница наших бедствий – сама госпожа Луна. И уже мое собственное скудное разумение подсказало мне остальное. Я, Ник Калпепер, был теперь в ответе за всех жителей деревни. Но я знал: Провидение на моей стороне и нельзя терять ни минуты.

Я ворвался на Хитрэмово поле посреди богослужения.

«Эврика, добрые люди! – выкрикнул я и бросил наземь дохлую крысу, найденную на мельнице. – Вот он, ваш подлинный враг: звезды открыли мне его имя!»

«Ты помешал молитве», – строго сказал мне Джек. Его усталое лицо серебристо белело во мраке.

«Всему на свете свое время, – возразил я. – Хотите сладить с чумой – хватайте и убивайте крыс!»

«О безумец! несчастный безумец!» – ломая в отчаяньи руки, воскликнул Джек.

Тут какой-то малый высунулся из ближайшей канавы и закричал, что лучше уж сойти с ума и умереть гоняясь за крысами, чем лежа на холодной земле и слушая проповеди. Его соседи засмеялись было и повеселели, но Джек Маргет бросился вдруг на колени и в непомерной гордыне взмолился, чтобы Господь сподобил его умереть для спасения своего народа. Глядя на это, все снова впали в меланхолию.

«Никудышный ты пастырь, Джек, – говорю я ему. – Возьми-ка лучше дубину, да прежде чем помирать, прикончи парочку крыс для спасения своего народа».

«Да, да, – подхватил Джек, – возьми дубину. Лупи дубиной народ крысиный…» И он повторил это раз десять, словно малое дитя, что вызвало у остальных внезапный приступ неудержимого хохота, именуемый, как я уже разъяснял, истерическим припадком. По крайней мере, смех немного согрел их кровь в этот после-полуночный час, когда пламень жизни в человеке теплится всего слабее… Говорю вам, всему на свете свое время, и плох тот лекарь, что не умеет этим воспользоваться. А-кхем!

Словом, я таки уговорил и хворых, и здоровых взяться за палки и пойти войной на всех деревенских крыс. И заметьте, искусный лекарь ничего не делает без причины (как это может показаться непосвященным).

Imprimis, или во-первых, сама по себе эта своеобразная охота развлекла их и вывела из меланхолии. Страдалец Иов и тот позабыл бы сетовать на судьбу и расчесывать свои язвы, выгоняй он при этом крыс из-под стога сена. Secundо, то есть во-вторых, от долгой беготни и энергических движений тела их подверглись обильной транспирации, проще говоря, они хорошенько пропотели, избавившись таким образом от излишка черной желчи – первопричины многих недугов. И в-третьих, когда мы сжигали убитых крыс, я посыпал хворост порошком серы, произведя тем самым очищающее окуривание всех собравшихся. Проделай я это раньше и с каждым в отдельности, меня бы, пожалуй, зачислили в колдуны.

Да, и к тому же мы вычистили, выжгли и побелили с добрую сотню помойных ям, сточных колодцев и никогда не мытых закутков во всех деревенских домах и пристройках. При этом, по счастливой случайности (заметьте, что Марс в те дни противостоял Венере!), сгорела дотла та самая лавка, где торговали зерном. Что поделаешь, коли Марс не выносит Венеру… Уилл Ноукс, шорник, охотился там за крысами и уронил на солому зажженный фонарь.

– А не поднес ли ты перед тем Уиллу Ноуксу своего целебного напитка? – прищурился Пак.

– Стаканчик-другой, не больше. Так вот, когда мы перебили всех крыс, я набрал в кузнице золы с окалиной и древесным углем, добавил пережженной земли с кирпичного завода (кирпичному делу, как я полагаю, тоже покровительствует Марс) и собственноручно, при помощи железной кочерги, затолкал понемногу этой смеси во все крысиные ходы и норы, а также под половицы каждого дома. Хвостатые прислужники Луны ненавидят все, что побывало в руках чистоплотного Марса! Крысы, например, никогда не грызут железо.

– Ну, а как перенес лечение заика Джек? – поинтересовался Пак.

– Он выгнал из себя меланхолию вместе с потом, но схватил при этом простуду и кашель, и я исцелил его, приготовив обычный для таких случаев электуарий – лекарственную кашицу. Весьма примечательно к тому же (будь здесь мои коллеги-ученые, они бы с этим согласились), что пагубная сущность чумы, прежде чем испариться из тела, трансформировалась – или перевоплотилась – в жестокий насморк, хрипоту в горле и закладывание груди. Любая книга по астрологии откроет вам, о добрые люди, какие именно небесные светила влияют на голову, грудь и горло. И тогда мрак невежества, окутывающий вас… кхем… рассеется.

Во всяком случае, чума как таковая на этом прекратилась, и с того самого дня, как Марс указал мне путь к спасению, мы потеряли всего троих. Да и те заразились раньше!

И он торжествующе откашлялся – будто в трубу протрубил.

– Я все-таки доказал это! – воскликнул он. – Теперь вы видите, что применяя священную астрологию и неустанно допытываясь до истинной сути явлений, мудрец и мыслитель – если с толком выберет время – способен совладать и с чумой.

– Гм! – отозвался Пак. – А по мне, так простая душа…

– Простая душа! Это ты про меня? – возмутился мистер Калпепер.

– Да, простая душа и отважное сердце, и вдобавок ослиное упрямство и непомерная спесь – вот что сильнее всех звезд и планет на свете! Ты и в самом деле спас всю деревню, Ник.

– Это я-то упрям? Это я-то спесив? Да я им сразу сказал: не я, мол, ваш благодетель. Хвала Всевышнему и священной астрологии! А ты несешь такой же вздор, как этот слезливый осел Джек Маргет в своей проповеди. Я слушал его перед тем, как отправиться в Лондон, к моим больным в лазарете Святой Марии.

– О! Так заика Джек произнес по этому случаю проповедь? Говорят, на кафедре заикание у него пропадает.

– Да, вместе с остатками здравого смысла. Он нагородил там целый трактат, исполненный самого отъявленного идолопоклонства. Тему он выбрал такую: «Муж многомудрый, избавивший град от напасти». Я бы мог ему подсказать кое-что получше, например: «Всему на свете свое…»

– Погоди, – прервал его Пак, – а с какой это стати ты потащился в церковь слушать Джека? У вас тут был новый, законно назначенный проповедник – Уэйл Эттерсоул, большой мастер нагонять тоску.

Мистер Калпепер смущенно поерзал на месте.

– Невежественная толпа, – пробормотал он, – деревенские старухи и – кхем! – детишки… Алисон и другие… они привели меня за руки в эту разукрашенную кумирню. Стоило бы и впрямь донести на Джека, который упорно соблюдал нелепые обряды так называемой Церкви, основанные на каких-то древних небылицах. Я берусь вам доказать…

– Не надо, не надо! – засмеялся Пак. – Занимайся лучше своими звездами и целебными травками. Вот донес бы на Джека в магистрат, и пусть бы его оштрафовали. Как же это ты, Ник, оплошал?

– Просто я… я упал на колени, и молился, и плакал со всеми у алтаря. В медицине это называется истерическим припадком. Наверное, так оно и было.

– Что было, то было, – копаясь зачем-то в сене, пробормотал Пак. – Ну и сено же у вас! То колючки, то ветки… Разве это пища для лошади – ясень, дуб и терн?

…

Динь-динь-динь, зазвенел за поворотом знакомый велосипед. Это фельдшерица возвращалась от Моррисов.

– Ну как там двойняшки? – крикнула Уна.

– Все в порядке! – донеслось в ответ. – Крестины в следующее воскресенье!

– Что? Что? – Дан и Уна разом перегнулись через нижнюю створку двери, кое-как закрытая щеколда поддалась – и они вывалились наружу, облепленные сеном и листьями.

– Скорей, – торопила Уна, – надо же узнать, как их назовут!

И они припустили вверх по склону холма, крича и размахивая руками, пока фельдшерица с той стороны изгороди не сообщила им, как назовут близнецов.

А тем временем старый пони выбрался из незапертого сарая, и пришлось им еще побегать при свете звезд, загоняя его обратно.

ТАЙНЫ ОТЦОВ

Славные травы знали отцы,

Средства от всех болячек и бед —

Донник, Живокость и Бубенцы,

Рута, Вербена и Златоцвет, Хмель,

Кровохлебка и Змеевик

(Сколько в названиях колдовства!),

Тысячелистник и Базилик,

Мята, Красавка и Сон-трава.

Каждая былка, корень, цветок

Пращуров наших вылечить мог.

Дивные тайны знали отцы,

Вещие тайны трав и планет —

Марсу прислуживали Бубенцы,

Вестником Солнца был Златоцвет.

Всякому злаку обручена

Собственная его звезда:

Роза Венере посвящена,

Дуб – он Юпитеру служит всегда.

Просто и важно о том говорят

Книги, что пращуров тайны таят.

Дивные тайны наших отцов

Были с изъяном, правду сказать.

Славные зелья, в конце концов,

Запросто в гроб вас могли вогнать.

Спрашивать звезды о том, что за хворь,

Мучить больного в бреду и в поту,

Кровопусканьями пользуя корь, —

Глупости, если уж начистоту.

Много ошибок свершили они —

Пращуры наши – в прежние дни.

Но если в крае свирепствовал мор

И не вмещал новоселов погост, —

Как они дерзко шли вперекор

Немощи трав и бессилию звезд!

В двери, отмеченные крестом,

В улицы, выглоданные чумой,

Смело бросались они напролом,

Не замечая смерти самой.

Пусть не хватало знаний простых —

Мужество было знаменем их!

И если древний врач говорит,

И если верны слова мудреца,

Что впавших в смуту и скорбь исцелит

Прикосновение мертвеца, —

Тогда помогите нам, силы планет!

Тогда помогите нам, таинства трав!

Смущает нас разума зыбкий совет,

И сердце скорбит, слишком много познав.

Из глуби небес или бездны могил —

Верните нам пращуров веру и пыл!

Саймон-простофиля

СОТЫЙ

Бывает друг, сказал Соломон,

Который ближе, чем брат.

Но прежде, чем встретится в жизни он,

Ты ошибешься стократ.

Девяносто девять в твоей душе

Узрят лишь собственный грех,

И только сотый рядом с тобой

Станет один против всех.

Ни обольщением, ни мольбой

Друга не обрести.

Девяносто девять пойдут с тобой,

Покуда им по пути,

Покуда им светит слава твоя,

Твоя удача влечет,

И только сотый тебя спасти

Бросится в водоворот.

И будут для друга настежь всегда

Твой кошелек и дом,

И можно ему сказать без стыда,

О чем говорят с трудом.

Девяносто девять станут темнить,

Гадая о барыше,

И только сотый скажет как есть,

Что у него на душе.

Вы оба знаете, как порой

Слепая верность нужна,

И друг встает за тебя горой,

Не спрашивая, чья вина.

Девяносто девять, заслыша гром,

В кусты удрать норовят,

И только сотый пойдет с тобой

На виселицу – и в ад!

С горки медленно катилась знакомая длинная подвода, запряженная пятью лошадьми. Возле задних ворот усадьбы она остановилась, и Лисий Мяч пошел снимать тормозные колодки. По-настоящему его звали Брейбен, но когда много лет назад, еще малышами, Дан и Уна спросили, что он такое везет, то им послышалось не «лес для мачт», а «лисий мяч». Так они его и окрестили.

– Эй! – крикнула Уна с верхушки поленницы, откуда они с Даном наблюдали за дорогой. – Вы куда едете? А нам почему не сказали?

– Да за мной только что послали, – отозвался Лисий Мяч. – В Кроличьей роще застряла в грязи здоровенная лесина, тут-то мы и понадобились. – И он махнул кнутовищем в конец упряжки.

Дан и Уна спрыгнули с поленницы чуть не под копыта переднему коню, вороному по кличке Матрос. Лисий Мяч никогда не позволял им кататься на самой подводе – там не было бортов, – но они прицепились сзади, стуча зубами от дорожной тряски.

За ручьем лесная дорога идет в гору, и вся цепочка лошадиных спин поднимается перед глазами, точно живая лестница. Лисий Мяч шагал впереди в своем рабочем балахоне из мешковины, какие носят лесорубы, а когда он оборачивался и улыбался, между усами и бородой цвета мешковины проглядывал яркий белозубый рот. Балахон был подпоясан кожаным ремешком, а голова прикрыта шапкой, тоже из мешковины, с длинным лоскутом сзади, чтобы кора и сучки не сыпались за шиворот. Он осторожно вел упряжку среди колдобин, полных дождевой воды, которая брызгала детям в лицо из-под колес. Молодые березовые побеги хлестали их по ногам, а иногда на дороге попадался старый, обросший поганками пень, который мог рассыпаться в труху под колесом, а мог и подбросить их как следует.

Наверху, посредине Кроличьей рощи, человек шесть мужчин и еще одна упряжка лошадей топтались вокруг болотистой ложбины, в которой увяз сорокафутовый дубовый ствол. Тут вся земля была взрыхлена копытами, а из-под толстенного комля выплеснулось целое море жидкой грязи.

– Вы зачем его так глубоко загнали? – спросил Лисий Мяч и прошелся поверх бревна, легонько постукивая по нему топором.

– Да вот застряло и ни с места, – проворчал владелец второй упряжки, Льюкнор по прозвищу Кролик.

Лисий Мяч выпряг своих коней. Умные лошадки встряхнулись и навострили уши.

– Матрос уж точно все понимает, – шепнул сестренке Дан.

– Еще как понимает, – откликнулся кто-то позади них. Человек, сказавший это, был одет в мешковину, как и все остальные, и держал в руках такой же топор. Но дети, знавшие в лицо всех лесорубов в округе, сразу поняли, что он не здешний. Он, правда, был так же волосат и маслянисто-смугл, как Кролик-Льюкнор, и будто родной брат походил на него ростом и сложением, но его карие глаза были кроткими, как у спаниеля, а густою, черной, из-под самых глаз растущей бородой он напомнил Уне Моржа с картинки к «Алисе в Зазеркалье».

– Вот ведь умница, верно? – повторил он, смущенно переминаясь с ноги на ногу.

– Верно, – кивнул Дан. – Уж если мистер Брейбен со своими лошадками не вытащит эту штуку из леса – стало быть, у нее корни выросли!

Так не раз говорил об их приятеле старый Хобден. И тут они заметили Пака. Он направлялся прямо к ним, ловко перепрыгивая через глубокие темные лужи.

– Берегись, тебя увидят! – вскрикнула Уна, бросаясь к нему навстречу.

– Да мы с господином Робином вроде как старые знакомые. – И бородач улыбнулся такой славной улыбкой, что Уна вмиг позабыла про Моржа и про все на свете.

– Разрешите представить вам Саймона Чейниса, – торжественно откашлявшись, начал Пак, – кораблестроителя из Порт-Рая, члена магистрата вышеуказанного города, а также единственного…

– Эй, поглядите-ка! Вот уж кто знает свое дело! – воскликнул их новый знакомый.

Оказалось, Лисий Мяч заново подпряг своих лошадей к обмотанной цепями верхушке ствола и поставил их под прямым углом к бревну. Потом он что-то скомандовал вполголоса, и лошади дружно напряглись, почти падая на колени. Тяжелей всех приходилось Матросу: он стоял в упряжке последним. Бревно чуть-чуть шевельнулось, и державшая его трясина оглушительно чмокнула.

– Пошло-о! – завопил Саймон Чейнис, хлопая себя по колену. – Поднатужьтесь, ребятушки, не то оно вас перетянет… Ох ты!

Левое заднее копыто Матроса потеряло опору, поскользнувшись на пучке вереска. Кто-то из мужчин сорвал с себя передник из мешковины и бросил его под ноги коню. Матрос устоял, но бревно по-прежнему прочно сидело в болоте, и вся упряжка отчаянно хрипела, выбиваясь из сил.

– Хэй! – рявкнул Лисий Мяч, и его ужасный кнут дважды просвистел в воздухе, с треском опускаясь на круп Матроса. Вороной пронзительно вскрикнул и сделал еще один, тот самый, недостающий рывок. Тонкий конец бревна вырвался из трясины и заскрежетал по сухому гравию, а толстый заплескался в грязи, точно буйвол в болотной жиже. В мгновение ока Льюкнор припряг свою пятерку, и с храпом и топотом, фырканьем и звяканьем сорокафутовую громадину выволокли наконец на поросший вереском бережок.

– Уф! – сказал Льюкнор. – Первый раз вижу, чтоб ты огрел Матроса кнутом – вот так, по-настоящему.

– Это и впрямь первый раз, – отозвался Лисий Мяч, проводя ладонью по двум выпуклым рубцам на крупе вороного. – Но в такой передряге я бы и брата родного не пожалел… Давай-ка сперва оттащим ее под горку, а после уж погрузим как следует и поедем нижней дорогой. Нет, Кролик, с деревяшкой я сам управлюсь, а ты подгони подводу. Эй, берегись!

Он что-то сказал лошадям, и те с новой силой натянули цепи. Огромная лесина, перекатываясь из стороны в сторону, медленно поползла вниз по склону. Следом тронулись и лесорубы с порожней подводой. Вскоре все скрылись из виду, только чуть колыхалось потревоженное болото, подрагивали юные березки да наполнялись водой отпечатки копыт.

– Слыхали? – обернулся к ребятам Саймон Чейнис. – Конь этот дорог ему как брат, но пришла нужда – и он не пощадил его.

– Только не ради собственной корысти! – вмешался Пак. – Ему нужно было сдвинуть с места бревно.

– Всем нам иногда позарез нужно сдвинуть какое-нибудь бревно… А ежели вы это насчет Фрэнки, так он сроду без нужды либо сверх нужды никого не ударил.

– Фрэнки? Да я о нем и словечка худого не сказал! – подбоченился Пак, незаметно подмигнув ребятам. – А хоть и сказал бы – тебе ли его защищать? Ты ж его сам…

– Да кому же, как не мне? – кипятился плечистый, грузный лесоруб, наступая на маленького и совершенно невозмутимого Пака. – Ведь я, почитай, был первым, кто узнал ему настоящую цену!

– И первым, кто попытался его отравить. Ты чуть не угробил беднягу Фрэнки прямо в открытом море!

Сердитая гримаса на лице Саймона сменилась растерянной ухмылкой. Он замахал на Пака своими громадными ручищами, но тот лишь отступил в сторону и безжалостно расхохотался.

– Но послушайте, господин Робин! – взмолился их новый знакомый. – Я вам все расскажу…

– Слыхал я эту историю. Расскажи вот лучше ребятишкам.

Крепкий коричневый палец Пака выпрямился, как стрела, нацеленная в грудь собеседнику.

– Видишь, Дан? Видишь, Уна? Перед вами единственный в мире человек, который поднес отраву самому сэру Фрэнсису Дрейку.

– О, господин Робин, побойтесь Бога! Вы небось не первую сотню лет живете на свете, вам-то все о нас ведомо, всякая худая молва…

И его темные глаза с такой беспомощной мольбой остановились на Уне, что девочка не выдержала.

– Сейчас же прекрати дразнить его, Пак! – воскликнула она. – Никого он не травил, ты ведь знаешь.

– Я-то знаю, а вот ты как догадалась?

– Ну, просто… просто он не такой, и все! – твердо сказала Уна.

– Спасибо на добром слове, – повернулся к ней Саймон. – Я… с детишками-то у меня всегда хорошо получалось. Кабы не этот старый бедокур… – И он сделал вид, будто замахивается топором на Пака, но тут же опять смутился и покраснел.

– А где вы познакомились с сэром Фрэнсисом Дрейком? – быстро спросил Дан, которому не нравилось, когда его причисляли к «детишкам».

– У нас в Порт-Рае, само собой, – ответил Саймон и, заметив удивленный взгляд мальчика, повторил: – Ну да, здесь неподалеку.

– Но как же так? – спросил Дан. – Ведь и в песенке поется: «Был девонширцем Фрэнсис Дрейк…»

– «И славным моряком», – подхватила Уна. – Не обижайтесь, пожалуйста, но тут, наверное, что-то не так.

Но Саймон Чейнис, похоже, все-таки обиделся. Он надулся и сердито запыхтел, не глядя на смеющегося Пака.

– Чушь! – взорвался он наконец. – Они вам еще не то наплетут, эти пустомели с запада. Пускай он даже родился где-то в ихнем Девоншире, но отец-то его сбежал из тех краев, когда Фрэнки был еще младенцем! Их там хотели убить, понятно? Вот старый пастор Дрейк и переселился в Чатем, и жили они на списанном судне, прямо в устье реки Медуэй. Там он и вырос, Фрэнки, в Чатеме, у самого моря, он и ходить-то учился на палубе! А Чатем – это Кент, ведь так? А Кент – он тут рядышком, на задворках, он, можно сказать, почти что Сассекс. И стало быть, Фрэнки – наш с вами земляк. Вот то-то, а вы говорите, из Девоншира! Тьфу! Они там, на западе, все охотники поудить рыбку с чужого бережка.

– Простите, пожалуйста, – сказал Дан. – Я не хотел.

– Ну-ну, не беда, вас просто ввели в заблуждение… Итак, я познакомился с Фрэнки у нас в порту, когда мой дядюшка, известный корабельщик, можно сказать, спихнул меня с верфи к нему на судно. Они как раз притащились из Чатема с двумя поломками: расколотым рулем и сломанной рукой у одного из матросов – кажись, у Муна.

«Возьмите на борт этого мальчишку, – проворчал дядюшка, – и отправьте его на дно! А я, так и быть, починю вам руль задаром».

– А почему ваш дядя хотел, чтобы вы утонули? – удивилась Уна.

– Да это он в шутку, вот вроде как господин Робин насчет отравы. Я в то время по глупости вбил себе в голову, будто корабли можно строить из железа. Вы только подумайте, железные корабли! Я смастерил себе такую игрушку из тонких стальных пластинок, и она держалась на воде – лучше некуда. Но мой дядюшка, всеми уважаемый корабельщик и вдобавок член магистрата, он хотел выбить из меня эту дурь, ну и отдал меня Фрэнки в подмастерья. А Фрэнки промышлял тогда на переправе.

– Что же он переправлял? – заинтересовался Дан.

– Не что, а кого. Несчастных голландцев с фламандцами перевозил потихоньку в Англию. Там у них людей сжигали почем зря, потому что королю испанскому пришла охота сделать из них папистов. Вот они и удирали в наши края, а Фрэнки им пособлял. Ох, и опасная была работенка! Прежний хозяин судна нипочем бы за нее не взялся, да только он уже помер, а корабль оставил Фрэнки в наследство.

Ну и натерпелись же мы на этой переправе! Рыщем, бывало, взад-вперед у голландского побережья, ночь – хоть глаз выколи, кругом одни мели, а чуть зазеваешься – плесь-плесь-плесь веслами – подкрадется в потемках испанский галиот… Фрэнки сам становился к румпелю, а Мун торчал на баке с фонарем под полой и таращился в темноту, не видать ли лодки с беглецами. И не успеют они подгрести поближе, мы их сразу хвать – и на борт: женщин, мужчин, детишек – кто попадется. И скорей назад, только ветер, как коршун, клекочет в снастях, а пассажиры наши в трюме возносят благодарственные молитвы, пока их, бедных, не затошнит…

Так прослужил я у Фрэнки около года, а людей мы переправили за это время не меньше сотни. Под конец Фрэнки уж так расхрабрился, что дальше некуда. Но и ловок он был на диво! Раз как-то в зимний шторм по дороге домой нас чуть было не перехватили. Испанский парусник несся прямо на нас курсом фордевинд, паля из всех носовых орудий. Фрэнки повернул к берегу и помчался во весь опор. Нас уже почти швырнуло на отмель, и тут он взял да и бросил якорь. Нам чуть нос не оторвало, зато развернуло против ветра, и мы сползли с песчаной косы, точно пьяница со скамейки в трактире. А испанец как завалился набок, так и остался лежать на песке, и его темное брюхо заносило снегом… Где ему было угнаться за Фрэнки!

– А команду спасли? – спросила Уна.

– Не знаю, нам было не до них. В трюме у нас плакал новорожденный младенчик, и его матери не терпелось добраться до постели. Мы пришвартовались в Дувре, и дело с концом.

– А сэр Фрэнсис Дрейк был доволен?

– Господь с вами, барышня, какой там сэр Фрэнсис! Да он был тогда почитай что безбородым парнишкой, стриженным, губастым и уж до того отчаянным! И этот сорвиголова и насмешник плавал по всем британским проливам, и командовал нами, и все наши жизни держал в руках, и любой из нас по его приказу тотчас прыгнул бы за борт, в самую черную ночь…

– А тогда зачем вы поднесли ему отраву? – не удержалась Уна, и Саймон потупился, как нашаливший мальчишка.

– Просто нашего кока ранило, вот Фрэнки и послал меня готовить пудинг. Я и так и этак старался, а вышло какое-то месиво, и чем дольше оно варилось, тем меньше походило на пудинг… Мун откусил от своей доли, жует-жует, никак не прожует. Фрэнки тоже попробовал и – что было, то было! – взял меня за ухо, вывел на бак, и там они с Муном давай швырять в меня этот чертов пудинг, кусок за куском, и всё с размаху, прямо в лицо!

И Саймон потер свою бородатую щеку.

«В другой раз, – говорит Фрэнки, – подавай мне уж сразу картечь, я хоть буду знать, что ем». Вот и все, а что касается отравы…

Но он не договорил, потому что дети громко смеялись.

– Ой, ну конечно, никакой отравы не было, – сказала наконец Уна. – И вообще, Саймон, вы нам ужасно нравитесь!

– Детишкам-то я всегда нравился, – вздохнул Саймон, смущенно улыбаясь, и вокруг его глаз – там, где не было бороды, – лучами разбежались морщинки. – Они, бывало, всё распевали у нас за воротами: «Саймон-Саймон, простофиля…»

– А сэр Фрэнсис вас не дразнил? – спросил Дан.

– Что вы! Он был настоящий джентльмен. Смеяться-то он смеялся – он всех подымал на смех, – но обижать не обижал. И я любил его. Я полюбил его еще прежде, чем его узнала вся Англия, и прежде, чем королева Бет разбила ему сердце.

– Но ведь он тогда еще ничего особенного не совершил, правда? – вмешалась Уна. – И Армаду не победил, и вообще…

Саймон в ответ показал на глубокие борозды, оставленные на поляне громадным бревном.

– Вы еще скажите, что эти добрые сорок футов корабельного леса не воевали с ветрами и бурями от самого своего рождения. Ничего не совершил? Да за один только месяц на голландской переправе нашему Фрэнки выпадало больше опасностей и приключений, чем знаменитому сэру Фрэнсису за полгода! А на чем он выходил в море? На старой посудине для каботажных перевозок! Груда кое-как сбитых деревяшек да несколько саженей хлипкой веревки, и все это держалось на честном слове да на самом Фрэнки. И он не давал нам падать духом, мы все загорались от его огня, вроде как поленья в камине занимаются от сухой растопки… Такой уж он уродился: это по всему было видно.

– Интересно, а сам-то он знал, кем станет? Представлял себе это, когда оставался один? – спросил Дан, заливаясь краской.

– Похоже, что да. Про это все думают – так или иначе. Но Фрэнки есть Фрэнки! Чем зря гадать, что его ждет, он решил все разузнать заранее. Только вот… – Саймон вопросительно глянул на Пака, – можно ли мне рассказать им об этом?

Пак молча кивнул.

– Моя матушка, – продолжал Саймон, – была просто добрая и красивая женщина, но вот сестра ее, что доводилась мне теткой, та обладала особым даром, который перешел к ней по наследству.

– Э, нет, так не пойдет! – воскликнул Пак, видя, что ребята ничего не поняли. – Вы помните, что обещал Робин вдове Уитгифт – до тех пор, пока их род не пресечется?[7]

– Конечно. Всегда должен быть в их семье тот, кто видит сквозь землю глубже, чем остальные, – выпалил Дан.

– Ну так вот, – продолжал Пак, – бабушка Саймона по материнской линии вышла замуж за слепого сына матушки Уитгифт. И одной из ее дочерей, Саймоновой тетке, как раз и достался этот дар ясновидения. Теперь вам понятно?

– Так я же к тому и веду, – отозвался Саймон, – просто вы забежали вперед… Моя тетушка умела предсказывать будущее. Правда, дядюшка мой, важная персона в городе и в порту, не одобрял подобного вздора. Да и тетушку, бывало, не уговоришь погадать: у нее потом голова с неделю болела. Но Фрэнки, как только прослышал о теткином даре, так прямо покой потерял: пускай, мол, она предскажет ему судьбу.

И вот как-то раз, когда мы стояли в порту, тетушка поднялась к нам на борт с чистой рубахой для меня и корзинкой яблок. Тут-то Фрэнки и пристал к ней как банный лист: погадай да погадай ему по руке.

«Ну ладно, ты будешь дважды женат и умрешь бездетным», – говорит она и отталкивает его ладонь.

«Это вы бабам рассказывайте, – говорит Фрэнки, – а мне расскажите про меня самого!»

И снова сует ей руку прямо под нос.

«Ну хорошо, ты добудешь уйму золота, – говорит она. – Отпусти же меня, негодник!»

«К черту золото, – говорит Фрэнки. – Я хочу знать, что меня ждет – что мне предстоит совершить. Ну пожалуйста, матушка!»

И давай ее уламывать, а уж уламывать женщин Фрэнки умел. Перед ним ни одна не могла устоять, иные даже про морскую болезнь забывали.

«Ну, так и быть, – говорит наконец моя тетка. – Получай, коли приспичило. Многое тебе предстоит совершить, и будешь ты пировать с мертвецом, заехав за край земли, и это еще цветочки. Ибо ты откроешь неведомый путь с востока на запад и обратно, и там, на этом пути, схоронишь лучшего друга и сердце свое вместе с ним. Но путь, открытый тобою, никто никогда не закроет, пока ты будешь лежать спокойно в своей могиле».[8]

«А если не буду?» – спрашивает Фрэнки.

«Ну, тогда, – отвечает тетушка, – железные корабли станут ездить посуху: верно, Сим? И довольно глупостей! Где твоя грязная рубаха?»

Больше Фрэнки из нее ни слова не вытянул. Когда мы с тетушкой вышли из каюты, он стоял возле румпеля с рассеянным видом и подбрасывал на ладони яблоко.

«Боже мой! – говорит мне тетушка. – Целый мир у него в горсти, маленький и круглый, точно яблочко».

«Вы ж его сами угостили», – напомнил я.

«Ну конечно, – говорит она, – это просто яблоко…» – и пошла себе на берег, прижимая руку ко лбу. У нее всякий раз голова болела от предсказаний.

Мы с Фрэнки еще не раз ломали головы над тетушкиными словами. И он частенько поминал их, к месту и не к месту. Когда мы в следующий раз вышли на переправу, неподалеку от Кале повстречался нам капитан Стеннинг на своем судне и предупредил, что испанцы закрыли для англичан все голландские порты, а ихние галиоты нынче прямо взбесились и никому проходу не дают. Сам он шел отсиживаться в Шорем; но Фрэнки, зная, что Стеннинг давно завидует нашему везению, решил пока не менять курса. Возле самого Дюнкерка налетел-таки на нас испанец: здоровенный, остробрюхий, с крестами на парусах. Мы с ним связываться не стали. Мы просто пустились наутек, от греха подальше.

«Похоже, что эту дорогу скоро и впрямь закроют, – говорит мне Фрэнки, поворачивая румпель. – И придется мне открыть другой путь, о котором напророчила твоя тетушка».

«Не нравится мне этот испанец, – говорю я, – он наступает нам на пятки».

«Пустяки, – говорит Фрэнки. – Его задержит прибрежное течение. Как это она сказала – докуда я стану лежать спокойно в своей могиле?»

«Пока железные корабли посуху не поплывут», – говорю.

«Вздор все это, – проворчал он. – Будто миру не все равно, когда и на какой широте Фрэнки Дрейк проделает в море дыру».

А испанец тем временем ставит еще паруса. Я сказал об этом Фрэнки, но ему хоть бы что.

«Ну ясно, – говорит, – почуял течение. Эх, попадись он мне там, на песочке против Дувра, уж я бы его ощипал, при таком-то ветре! А еще бы лучше собрать туда в темную ночь все эти высоченные парусники, да чтоб покрепче задуло с севера, и тут бы я к ним подобрался с наветренной стороны… а потом черпал бы золото горстями! Что там еще твоя тетка сказала – будто бы целый мир у меня в горсти?»

«Ага, – говорю, – только это было яблоко».

Фрэнки рассмеялся – он часто потешался надо мной, – а потом помолчал немного и говорит:

«А тебе никогда не хотелось вот так взять да прыгнуть за борт, и пропади оно все пропадом?»

«Нет, – говорю, – мне и на борту слишком сыро. Смотри-ка, он поворачивает оверштаг».

«Я ж тебе говорил, – усмехается Фрэнки, даже не глядя в ту сторону. – Сейчас пошлет нам вдогонку папское благословение. Слезь-ка с этого поручня, они ведь сдуру могут и попасть».

Я слез и прислонился к поручням спиной, а испанец покуда открыл орудийные люки: они так и засветились красным изнутри.

«Так что же случится, коли меня потревожат в моей могиле? – не унимался Фрэнки. – Дорогу мою закроют, а вместо нее откроют другую – так, что ли? Или она говорила про две дороги? Не нравится мне все это… Ты вот, к примеру, веришь в свои железные корабли?»

Я молча кивнул головой. Он и сам знал, что я в них верю, и тоже кивнул мне в ответ.

«Другой на моем месте поднял бы тебя на смех, Сим. Но только не я. Ложись! Вот оно, папское благословение!»

Испанец, разворачиваясь, разом пальнул из всех бортовых орудий. Ядра так и посыпались в воду, только одно угодило в поручень за моей спиной, и я весь вдруг как-то странно похолодел.

«Эй, Сим, у тебя что, пробоина? Поди-ка сюда», – говорит мне Фрэнки.

«О господи, мистер Дрейк! У меня ноги не двигаются…» – и это были последние слова, что я вымолвил за много месяцев.

– Как это? Почему? – наперебой закричали дети.

– Поручень ударил меня вот сюда… – Саймон неуклюже завел руку за спину. – И у меня все тело отнялось, от плеч и донизу, и язык во рту не ворочался. Фрэнки сам притащил меня на закорках к тетушке в дом, и там я лежал в постели, немой и неподвижный, месяц за месяцем, а тетушка день и ночь растирала меня руками. Она верила в целительную силу растираний, и потом, у нее ведь все-таки был особый дар… В конце концов мою бедную спину вдруг отпустило – и стал я опять как новенький, только сил не больше, чем у котенка.

Ну, думаю, долго же я провалялся в кровати. И первым делом спрашиваю, где Фрэнки.

«Ищи ветра в поле, – говорит тетушка. – Он уж давно уплыл».

«Как бы мне, – говорю, – поскорей догнать его?»

«У тебя, – говорит она, – будут теперь другие заботы. Твой дядя помер на Михайлов день, а верфь осталась нам с тобою в наследство. Так что займись-ка делом, да смотри: больше никаких железных кораблей!»

«Как! – говорю, – да ведь вы одна в них и верили».

«Может, я и сейчас в них верю, но я всего только женщина, хоть во мне и течет кровь Уитгифтов. Да и Англии нынче нужно побольше кораблей из обычного прочного дерева. Вот ты их и будешь строить».

– И с того дня, – вздохнул Саймон, – я и в руки не брал ни листочка железа. Даже лодки игрушечной не смастерил ни разу, даже чертежика не начертил!

И он смущенно улыбнулся.

– Уитгифты всегда были упрямы, – пробормотал Пак, – особенно по женской линии.

– А сэра Фрэнсиса Дрейка вы больше не встречали? – спросил Дан.

– Не скоро довелось нам встретиться. Знаете, дела, заботы, то да се, а тут меня еще выбрали в магистрат – в общем, не видались мы двадцать лет. Нет, слухи-то до меня доходили: слухи о Фрэнки давно разнеслись по свету. Дерзкие вылазки, ловкие маневры – все точь-в-точь как тогда, на переправе, только теперь на него обращали больше внимания… Когда королева Бет посвятила его в рыцари, он прислал моей тетушке в подарок высушенный апельсин, наполненный душистыми пряностями. И она расплакалась над ним, проклиная себя за свои пророчества. Это она, мол, его надоумила пуститься в такое опасное плавание! Хотя мне сдается, пророчества тут ни при чем. Но ведь как точно она все предсказала! Целый мир улегся к нему в ладонь, и он схоронил своего лучшего друга, мистера Даути…

– Оставь в покое мистера Даути, – скомандовал Пак. – Расскажи, как ты снова свиделся с сэром Фрэнсисом.

– Ах, да! Это было в том году, когда меня выбрали в городской совет – в том самом году, когда король Филипп снарядил свой флот против Англии, не спросясь у Фрэнки.

– Непобедимая армада! – обрадовался Дан. – Я так и думал, что до этого дойдет.

– Я-то знал, – продолжал Саймон, – что Фрэнки не даст испанцам и понюхать лондонского дымку. Но у нас в Порт-Рае многие сомневались на этот счет. Пушечный гром доносился с ветром от острова Уайт, нагоняя страху на горожан. Сперва погромыхивало вдалеке, потом все ближе и ближе, и к концу недели грохотало так, что женщины на улицах взвизгивали от испуга. И вот со стороны Гастингса показались они, в громадном облаке порохового дыма и вспышках пламени… А наши то вырывались вперед, то храбро ныряли обратно, в самое пекло. Грохочущее облако стало сдвигаться к другому берегу, и я понял, что Фрэнки теснит испанцев к нашей переправе – к тем голландским отмелям, среди которых он был как дома!

Тогда я говорю тетушке: «Дым поредел. Бьюсь об заклад, что у Фрэнки снаряды на исходе. Пора мне идти».

«Только не в этом старье! – говорит тетушка. – Надень новый камзол, который я тебе справила, чтоб заседать в ратуше. В такой день нельзя осрамиться!»

Я натянул камзол, повесил на грудь золотую цепь, надел голландские штаны пузырями и все, что полагается.

«И я с тобой», – вдруг заявляет тетушка и выходит ко мне разодетая в пух и прах: сборки, оборки, корсаж и всякое такое. Она была женщина видная.

– Но на чем же вы поплыли? – спросила Уна.

– На своем собственном судне: я владел им пополам с тетушкой. И отправились мы не с пустыми руками! Перед этим я три дня грузил на «Святого Антония» все, что было припасено у нас на верфи. Мы набили трюм большими, малыми и средними пушечными ядрами, набрали железных прутьев и крепежных полос для судовых плотников, и целый штабель новеньких дубовых досок толщиной в три дюйма, и кожаные ремни для орудийных затворов, и кучу отличной пакли, и свертки парусины, и сотни ярдов лучшего каната. Я-то знал, что́ ему пригодится после недели такой работенки! Я ведь, милая барышня, сам корабельщик.

За мысом Данджнесс будто нарочно поджидал нас попутный ветерок, и не успел он выдохнуться, как мы добрались до места. Испанские суда сбились в кучу возле Кале, а наши рассыпались вокруг и вовсю зализывали раны. Иногда какой-нибудь испанец пальнет из нижнего люка, ядро пролетит над мелкой зыбью и плюхнется в море. Но в бой никто не вступал: видно, решили передохнуть до следующего прилива.

На первом английском судне, что нам повстречалось, матросы укрепляли поваленные поручни. С нами никто не заговорил. На втором – это был черный двухмачтовый барк – наскоро выкачивали воду из трюма. Здесь тоже промолчали. Зато на третьем, где латали дыры, какой-то малый в мундире перегнулся с полуюта и разглядел, что у нас за груз. Я спросил у него, где найти капитана Дрейка.

«Причаливай сюда! – скомандовал он. – Мы берем весь товар».

«Это только для мистера Дрейка», – говорю я, а сам на всякий случай держусь подальше, чтоб он мне ветер не загораживал.

«Эй, вы, там! Кому говорят! – завопил он. – У нас на судне сам лорд-адмирал! А ну причаливайте к борту, не то вздернем на рее!»

Ну, мне-то было наплевать, кто он такой – главное, что не Фрэнки. Пока он кипятился, я нырнул за другое судно, выкрашенное в зеленый цвет и с побитыми бортами. Теперь мы оказались в самой гуще.

«Эгей! Эге-гей! – закричали на зеленом. – Причаливай сюда, старина, я куплю весь твой груз. Я – Феннер, что разбил семерых португальцев. У меня ни ядер, ни картечи, все вышло подчистую! Фрэнки меня знает».

«Зато я не знаю», – говорю я, не сбавляя хода.

Этот оказался тертый шкипер. Видит, что я норовлю проскочить мимо, и давай кричать своему приятелю на шлюпе из Бридпорта, что маячил впереди:

«Джордж! Эй, Джордж! Подстрели-ка вон того селезня, сейчас мы его распотрошим!»

И хотите верьте, хотите нет, эта кургузая береговая посудина загораживает нам дорогу и собирается стрелять.

Тут моя тетушка подходит к борту и глядит прямо на них.

«Ты бы, Джордж, – говорит она, – сперва разделался с врагами, а после уж принимался за друзей».

Тот малый, что наводил на нас ихнюю пушчонку, сорвал с себя шляпу, назвал тетушку королевой Бет и спросил, не торгует ли она выпивкой, «а то у бедных моряков совсем пересохло в глотках». Тетушка его хорошенько отчитала. Она никому не давала спуску.

И тут появился Фрэнки. Длинный вымпел его корабля свесился за борт, на шкафуте после абордажа – месиво из драных снастей, борта почернели от копоти. Мы подошли к нему вплотную и забросили гак на край орудийного люка.

«Мистер Дрейк! Ау, мистер Дрейк!» – позвал я.

Он стоял на носу, на якорном блоке – рубаха распахнута до пояса, а сам сияет как солнышко.

«А вот и Сим, – говорит он как ни в чем не бывало. Это через двадцать-то лет! – И что же, – говорит, – тебя сюда привело?»

«Пудинг, – говорю я и не знаю, плакать или смеяться. – Вы ж мне сами велели в следующий раз подавать вам сразу картечь. Вот я ее и привез».

Он только глянул на «Святого Антония» – и давай от восторга поминать по-испански всех чертей и дьяволов. А потом он спрыгнул прямо к нам на палубу и поцеловал меня на виду у всех этих молодых зазнаек. Его матросы уже вылезали из люков, торопясь приняться за погрузку. И когда он увидел, как я обо всем позаботился, он опять меня расцеловал.

«Вот, – говорит он, – настоящий друг, такой, что лучше родного брата… Госпожа моя, – повернулся он к тетушке, – все, что вы мне нагадали, сбылось. Я открыл тот путь с востока на запад и схоронил свое сердце на полпути».

«Знаю, – говорит тетушка. – Потому-то я и пришла».

«Но вот этого вы не предсказывали», – и он показал рукой на испанский флот.

«Да мало ли, что ты еще натворишь на свете, – пожала плечами тетушка. – Важно, что происходит с тобою самим. Ведь так?»

«Ну еще бы. Только об этом забываешь, когда так много хлопот… Сим, – говорит он мне, – мы должны до рассвета загнать испанцев дальше за Дюнкерк, на наши с тобой песчаные мели. Всех до единого! А там, глядишь, после штиля задует покрепче с севера – и мы их голыми руками возьмем!»

«Аминь, – говорю я ему. – Вот я тут привез тебе, что удалось наскрести… Есть у вас пробоины?»

«Ничего, мои люди займутся этим, когда будет время».

И он заговорил о чем-то с тетушкой, пока матросы выгружали всякую всячину из нашего трюма и с палубы. Был там, кажись, и старый Мун, он кивнул мне издали: разговаривать было некогда. Уже испанцы завели свои молитвы с колоколами и свечками, когда мы наконец разгрузили «Святого Антония». Двадцать две тонны разного добра – вот сколько я ему привез.

«А теперь, Сим, – говорит мне тетушка, – пора и честь знать. Мистеру Дрейку не до нас. Он велел доставить нас домой на Бридпортском шлюпе. Охота мне еще потолковать с теми молокососами!»

«Да вот же наше собственное судно, – говорю я, – готовое и чистенькое!»

«Хоть сейчас на бал, – усмехнулся Фрэнки. – Осталось начинить его смолой и серой и устроить фейерверк. Если этих чертовых испанцев пальбой не загонишь на мели, я выпущу на них брандеры – и подкопчу их на славу!»

«Я дарю ему свою половину „Святого Антония“, – говорит мне тетушка. – А как насчет твоей?»

«Она сама это предложила», – засмеялся Фрэнки.

«Жаль, я не слышал, о чем вы толковали, – говорю я. – А то бы я первый это предложил».

И я показал ему, как лучше ставить паруса на «Антонии»; и видя, что ему и впрямь некогда, мы перешли на шлюп и отплыли к дому.

Но Фрэнки, скажу я вам, был настоящий джентльмен. Умел, когда нужно, оказать почет! Пока мы проплывали у них под кормой, он стоял с непокрытой головой на полуюте, как будто моя тетушка – сама английская королева, и его музыканты играли на серебряных трубах «Благословенную Мэри»… Господь с вами, барышня, да неужто я вас огорчил?

…

Сквозь березовый подлесок на поляну выбрался вспотевший и запыхавшийся Льюкнор.

– Наконец-то погрузили! Ну и возни с этой деревяшкой! Мастер Дан, мисс Уна, хотите прокатиться на ней домой?

Лесорубы столпились внизу на дороге. У всех был довольный вид. Гигантское бревно лежало на подводе, прикрученное цепями крест-накрест.

– Лисий Мяч, а куда его теперь повезут? – спросил Дан, вскарабкавшись вместе с Уной на верхушку ствола.

– В Рае, на верфи, сделают из него киль для рыболовной шхуны: так я слыхал. Ну, держитесь крепче!

Он щелкнул кнутом, и дубовый ствол дернулся, накренился, выправился и поплыл, покачиваясь, над дорогой, точно гордый корабль по морским волнам.

ЮНОСТЬ ФРЭНКИ

Старый Горн к Атлантике вострубил:

(Э-гей! Э-ге-гей!)

«Уж не ты ли наставником Фрэнку был?

Он, убрав брамселя, на закат проплыл».

(Возле мыса Горн!)

Океан Атлантический отвечал:

«Нет, меня он на всех парусах промчал.

Может, в Море Северном он мужал?»

(У песчаных дюн!)

Отвечало Море издалека:

«Да, я знаю этого паренька. Фрэнком

Дрейком он звался, когда был юн.

(У песчаных дюн!)

Сумасшедшие штормы мои не раз,

Как котенка, трепали его баркас —

Так, что он лишь чудом команду спас.

(У песчаных дюн!)

Я его осыпало градом и льдом

И, как плеткой, хлестало его дождем

И швыряло с размаху на волнолом.

(У песчаных дюн!)

Он учился править сквозь ночь и мрак

От Мардейка до Дюнкерка на маяк

Иль на выстрел из пушки, когда туман.

(У песчаных дюн!)

Он еще был зелен и безбород,

Как уже ненавидел Испанский флот,

И, клянусь, он свел с ним недурно счет.

(У песчаных дюн!)

Если есть у вас буря, гром или шквал,

Каких в наших широтах он не знавал,

Когда шкурой трижды в день рисковал,

(У песчаных дюн!)

Если вы таите такой подвох,

Что способен его захватить врасплох,

Дабы выхода он отыскать не мог, —

(Возле мыса Горн!)

Я готов прозакладывать нынче вам

Свои Брюгге, Лейден и Амстердам,

Так смелей, капитаны, навстречу штормам!

(Возле мыса Горн!)

Древо правосудия

БАЛЛАДА О ЗАБРОШЕННОМ КАРЬЕРЕ

Закрылись двери кабака,

И смеркся день весенний.

В господский лес два паренька

Пошли стрелять оленей.

Но были оба под хмельком

И расшумелись так,

Что лорд послал за лесником,

А тот спустил собак.

…Убит олень, убита лань —

Добыча недурная,

Как вдруг из леса – крик и брань,

И псы зашлись от лая.

Тут парни из последних сил

Пустились наутек,

Но в чаще путь им преградил

Зеленый огонек.

И страж невидимых ворот

Вскричал: «Людское семя!

Как вы посмели наш народ

Будить в ночное время?»

«О, сжалься! Здешних всех лесов

Лорд Пелем господин,

И сворами свирепых псов

Владеет он один.

О, дай пройти, не то настичь

Успеет нас лорд Пелем,

И никогда лесную дичь

Мы больше не подстрелим!»

«Бросай свой нож, бросай свой лук

И стрелы – в тот овраг,

И я избавлю вас от мук,

Укрою от собак».

Вот острый нож и лук тугой

Оставлены на склоне,

И распахнулся холм лесной,

И скрыл их от погони.

«Что там за грохот, что за стук,

Скажи нам поскорей!» —

«Земного эха дальний звук

Не для людских ушей».

«Что там за пламя, что за свет

Блестит во мраке ночи?» —

«Огней подземных дальний след

Слепит людские очи».

«А что за ложе тверже льда

И снега холодней?» —

«То златоносная руда

И россыпи камней.

В наш древний край спустились вы

Дорогою короткой —

Зато не очутились вы

В темнице за решеткой!»

Очнулись парни – уж давно

Над лесом рассвело.

В карьер заброшенный, на дно,

Их ночью занесло.

А вслед одна из гончих сук,

Упав, сломала спину…

Друзья нашли свой нож и лук

И схоронили псину.

Но что там был за дивный край

И кто их спас в ночи?

Не знаешь правды – не болтай,

А знаешь – помолчи.

Был теплый, пасмурный зимний день. В Даллингтонской дубраве и по всей долине гудел юго-западный ветер. После обеда дети отправились на поиски старого Хобдена. Он подрядился на три месяца расчищать заросший овраг на дальнем краю леса и обещал им раздобыть живую соню вместе с гнездом.

На молодых буках еще пестрела листва, продолговатые рыжие листья каштанов устилали землю, а по дорожкам густо алели приоткрытые клювики проросших желудей.

Дан и Уна шли напрямик, срезая путь где только можно, и уже почти добрались до места, когда послышался стук копыт. Они остановились у старого бука, на котором лесничий Ридли всегда развешивал убитых «вредителей». Пушистые тельца несчастных хищников болтались на ветвях: некоторые совсем как живые, другие уже высохли и съежились.

– Еще три совы прибавилось, – сосчитал Дан, – два горностая, четыре сойки и пустельга. Уже десять штук на этой неделе. Ридли просто зверь!

– В мое время, – раздался голос у них за спиной, – на таких деревьях вырастали плоды покрупней!

Сэр Ричард Даллингридж[9] натянул поводья, и его серый конь Орлик послушно остановился.

– Во что вы нынче играете? – спросил всадник.

– Ни во что, сэр, – вежливо ответил Дан. – Мы ищем старого Хобдена, он обещал подарить нам соню.

– Соню? Такую сонную зверюшку?

– Да, сэр, прямо в гнездышке.

– Вот оно что. Там, в низине, я повстречал дровосека. Идемте!

Он развернул коня, проехал немного назад по дороге и махнул рукой в сторону вырубки. Там, среди толстых буковых пней, густого орешника, молодых берез и каштанов, деловито сновал старый Хобден. К весне все это должно было превратиться в поленья для камина, подпорки для хмеля и гороха, колья, жерди и просто вязанки хвороста.

Из-под тернового куста послышался тихий смех, и на дорогу, прижимая палец к губам, выбрался Пак.

– Гляньте-ка! – прошептал он. – Вон, за бересклетом. Ридли там уже полчаса сидит.

Ребята пригляделись – и в самом деле увидели лесничего Ридли. Тот сидел скрючившись в пересохшей канаве, наблюдая за Хобденом, точно кошка за мышкой.

– Ха! – воскликнула Уна. – Хобден-то свои силки давно проверил, еще до завтрака. Он всегда так делает. А кроликов уносит домой в вязанке хвороста. Он нам завтра расскажет, сколько наловил.

– Охотников до чужой дичи и в наше время хватало, – кивнул сэр Ричард и не спеша поехал вперед, вдоль ровно подстриженных молодых буков. Пак взялся за повод, ребята зашагали рядом.

– И что вы с ними делали? – спросил Дан. Они как раз поравнялись со страшным деревом лесничего Ридли.

– Да вот что! – Сэр Ричард мотнул головой в сторону болтавшейся на ветке мертвой совы.

– Только не Ричард, – вмешался Пак. – Он не из тех свирепых нормандцев, что могли повесить человека из-за подстреленного оленя.

– Просто их жены… просто я не выношу бабьего визгу. Но что это я еду, а вы идете!

Он легко спешился и похлопал Орлика по плечу. Умный конь попятился, пропуская детей, а сэр Ричард зашагал впереди. Он шел так, будто ему принадлежали все окрестные леса.

– Я не раз говорил друзьям, – усмехнулся сэр Ричард, – что Вильям Рыжий не единственный нормандец, кого смерть настигла в лесу на охоте.

– Это что, король Вильям Руфус? – спросил Дан.

– Он самый, – подтвердил Пак, сшибая ногой пучок рыжеватых поганок.

– Был, например, некий рыцарь, недавно прибывший из Нормандии, – продолжал сэр Ричард, – которому король Генрих пожаловал поместье неподалеку отсюда, в Кенте. Так он устроил в честь короля охоту на оленей, а за день перед тем умудрился повесить сына своего лесничего.

– Это когда же было? – задумчиво почесав ухо, спросил Пак.

– Летом того года, когда король Генрих разбил своего братца Роберта Нормандского в битве при Теншбрэ. Наши корабли как раз стояли в Пэвенси, снаряжаясь на войну.

– А что стало с тем рыцарем? – спросил Дан.

– Его нашли пришпиленным к стволу ясеня: три стрелы пронзили насквозь его кожаный камзол. Я бы на его месте надел кольчугу!

– А вы его видели? Он, наверно, был весь в крови? – допытывался Дан.

– Меня там не было. Мы с Де Акилой на причале в Пэвенси наблюдали за погрузкой: пересчитывали бочонки с элем, колчаны со стрелами, лошадиные подковы и прочее. Армия была в сборе, ждали только короля, чтобы плыть в Нормандию сражаться с Робертом. Но его величество приказал сообщить Де Акиле, что желает перед отплытием во Францию поохотиться с ним в его лесах.

– А что это королю вдруг снова захотелось поохотиться? – удивилась Уна.

– Если б он сразу отплыл во Францию после убийства того рыцаря из Кента, люди сказали бы, что он сам опасается быть убитым. Он должен был показать своим английским подданным, что ничего не боится, а Де Акила должен был проследить, чтобы с королем при этом ничего не случилось. Нелегкая задача! Пришлось Де Акиле и нам с Хью прочесать все земли, принадлежавшие дому Орла, чтобы обеспечить нашему государю подобающее и, главное, безопасное развлечение… Взгляните вон туда!

За поворотом дороги лес расступился, и они вышли на вершину холма. Отсюда открывался прекрасный вид на Даллингтонскую дубраву, что раскинулась по склонам долины, пятнистая, дымчато-рыжая, точно грудь вальдшнепа.

– Знаком вам этот лес? – спросил сэр Ричард.

– Вы бы видели, какие там весной колокольчики! – зажмурилась Уна.

– Я видел, – отвечал сэр Ричард, глядя на долину. – Туда, в Даллингтон, мы с Хью первым делом приманили всех окрестных оленей: там их нужно было продержать до приезда короля. Затем нам предстояло отобрать сотни три загонщиков, чтоб они гнали зверя поближе к укрытиям, устроенным для лучников, и король бы мог достать его стрелой. Тут-то и крылась опасность! В неразберихе гоньбы нормандец-король и какой-нибудь саксонский крестьянин могли оказаться слишком близко друг от друга. Завоеванный народ не сразу начинает любить завоевателей. Вот почему нам нужны были надежные люди, за которых поручились бы их односельчане или родня – поручились собственной жизнью, землей и скотом. Понимаете?

– Значит, если бы кто-то из загонщиков вздумал подстрелить короля, – пояснил Пак, – сэр Ричард наказал бы всю его деревню. Так что сами деревенские должны были выбрать надежного человека.

– Точно так, – подтвердил сэр Ричард. – Но дело еще осложнялось тем, что его величество после убийства в Кенте учинил на редкость жестокую расправу (он велел повесить двадцать шесть человек), и, прослышав об этом, наши крестьяне совсем одурели от страха. Легче барсука выкурить из норы, чем выманить из дому саксонца, коли он заупрямится. Да тут еще вновь пронесся слух, будто бы Гарольд Саксонский жив и скоро избавит их от нормандцев, то бишь от нас.

Слух этот после Сантлейка распространялся каждую осень.

– Но ведь Гарольд, их король, был убит в сражении при Гастингсе, – сказала Уна.

– По крайней мере, так говорили, и мы в этом не сомневались. Но саксонцы всегда верили, что он еще объявится. И уж нам с Хью от этого было не легче!

Сэр Ричард не спеша зашагал вниз по склону меж поредевших деревьев. Приятно было смотреть, как он ловко ступает, не задевая длинными шпорами за кустики почерневшего вереска.

– И все-таки мы с этим справились! – продолжал он свой рассказ. – В конце концов, женщины не хуже мужчин могут кричать и шуметь, загоняя дичь, а уж как поднимут оленя, тут и старухи встрепенутся, и калеки побегут. Де Акила посмеялся, когда Хью прочел ему наш перечень загонщиков. Добрая половина были женщины, и почти столько же попов: саксонских и нормандских клириков.

Нам же с Хью все это время было не до смеха. Наконец, через восемь дней, Де Акила, сеньор Пэвенси, встретил нашего государя и сам препроводил его к первому укрытию для стрелков – возле мельницы на опушке. Мы с Хью, набравшись терпения, залегли вместе с нашими загонщиками (чтобы присматривать и за ними, и за дичью) на самом краю дубравы.

Вот прозвучал большой охотничий рог Де Акилы, и мы двинулись вперед, растянувшись цепью в пол-лиги. Ох, поглядели бы вы на этих толстопузых священников в подоткнутых сутанах – как они пыхтели и вопили на бегу! А чинные мельники с палками, обшаривающие подлесок! А рядом, глядишь, какая-нибудь саксонская девчонка, рука об руку со своим парнем, несется, горланя во всю глотку и перепрыгивая через папоротники – просто так, потехи ради.

– Хэй! Хо-эй! А-хой! Хо-эй-о-эй! – оглушительно завопил Пак, и серый конь рванулся вперед, раздувая ноздри и прядая ушами.

– У-лю-лю-лю-лю-у! – сильным, чистым голосом отозвался сэр Ричард.

Голоса переплелись, закружились над лесом, и, взлетев со своего гнезда в лозняке, вместе с ними закружилась потревоженная цапля. Орлик весь дрожал и нетерпеливо взмахивал своим великолепным хвостом. Оба голоса зазвучали на одной ноте и разом смолкли.

Откуда-то сзади, из чащи, донесся ответный хриплый клич.

– Старый Хобден! – ахнула Уна.

– Ясное дело, – хмыкнул Пак. – Это у него в крови. И что же ваши загонщики, сэр Ричард? Так ли они кричали?

– Клянусь душой, они позабыли обо всем на свете! (Стоять, Орлик, стоять…) Они забыли про короля и его лучников и гнали оленя до самой опушки, пока в них самих не полетели шальные стрелы.

Я закричал: «Назад! Берегитесь стрел!» И тут несколько молодых нормандских рыцарей, отбившихся от королевской свиты, повернулись в нашу сторону и с криком «Берегитесь! Вот они, стрелы Сантлейка!» разом спустили тетивы. Просто так, шутки ради – только шутка вышла скверная. Кто-то из наших загонщиков прокричал в ответ на саксонском наречии: «Сами берегитесь! Вильяму Рыжему хватило одной стрелы!»

Пора было остановить шутников, и я вышел вперед в своей видавшей виды кольчуге: на охоту с чужаками я всегда одеваюсь как на войну. Завидев меня, нормандские юнцы утихомирились и прекратили стрельбу. А для загонщиков, чтоб остудить их гнев, я велел открыть бочонки с элем. И было отчего разгневаться! Мы – то есть они – трудились в поте лица, чтобы только потешить дорогих гостей, а в награду на нас посыпались охотничьи стрелы да гнусные насмешки по поводу битвы при Гастингсе. А ведь саксонцы там стояли насмерть и с честью потерпели поражение!

Так что перед следующим гоном мы с Хью вновь собрали своих людей и, чтобы успокоить их, подзывали каждого по имени. Мы знали почти всех, только среди крестьян из Незерфилда я вдруг заметил дряхлого старца в одежде пилигрима.

Я спросил о нем у Незерфилдского священника. Оказалось, это несчастный безумец, который обошел всю Англию: вот уже двадцать лет он без устали странствует по святым местам. Старик сидел по-саксонски, подперев голову кулаками. Мы, нормандцы, опираемся подбородком на левую ладонь.

«Кто за него отвечает? – спросил я. – Если он нарушит закон, кто заплатит штраф?»

«Кто заплатит мой штраф? – переспросил седовласый странник. – Вот уж сорок лет, как я задаю этот вопрос всем английским святым: сорок лет без трех месяцев и девяти дней. И ни один пока не ответил!»

Он поднял лицо, и я увидел, что у него один глаз и что он слаб и тонок, словно сухой тростник.

«Послушай, отец, – повторил я, – кто за тебя поручился?»

Он покачал головой, и я задал вопрос на саксонском наречии:

«Чей ты? Кто твой господин?»

«У меня с собой грамота, писанная Раэри, королевским шутом, – прошелестел он наконец. – Должно быть, Раэри и есть мой господин».

Он вытащил из котомки сложенный листок; подошел Хью и прочел его. Там говорилось, что старый паломник служит у Раэри и что сам Раэри – королевский шут. На обороте была еще латинская надпись.

«Это еще что за чертовщина? – нахмурился Хью, перевернув письмо. – Pum-quum-sum-oc-occ. Может, колдовство?»

«Черная магия, – проворчал Незерфилдский священник (он когда-то был монахом в Баттлском аббатстве). – Говорят, что Раэри скорее поп, чем шут, а прежде всего – чернокнижник. Вот тут подписано его имя, а вот и печать – петушиный гребень: это для неграмотных».

И он покосился на меня.

«Ну так покажи нам свою ученость, – сказал я ему, – и прочти эту надпись».

Коротышка священник исполнил мою просьбу, только сперва поломался и почванился.

«Сие заклинание, взятое, как я полагаю, у волшебника Виргилиуса, гласит: „Когда умрешь и будешь мертв и Минос (так звали судью у этих язычников) произнесет тебе свой приговор, тебя ни плутовство, ни красноречье, ни добрые дела не воскресят“. Ужасные слова! Они не оставляют душе ни малейшей надежды на спасение!»

«Все ли тут правильно? – робко спросил паломник и потянул Хью за плащ. – О потомок королей, скажи – меня теперь не тронут?»

Хью состоял в родстве с графом Гудвином, и об этом знал весь Сассекс. Но никто из местных не посмел бы вспомнить о его королевской крови в присутствии нормандцев. Король может быть только один!

«Все в порядке, – сказал Хью. – Но день будет долгим и жарким. Мы сейчас пойдем дальше, а тебе бы лучше отдохнуть».

«Нет, я хочу с тобой, родич», – сказал он, будто малый ребенок. Он и вправду был так стар, что сделался подобен дитяти.

Мы опять растянулись цепью, но не прошли и сотни шагов, как Де Акила протрубил в рог, приказывая всем остановиться. Вскоре послышался топот, и на поляну вылетел юный Фулк: да-да, сын изменника Фулка, тот самый чертенок, что поджигал солому в замке Пэвенси.[10]

«Дядюшка! – закричал он (взрослый парень, а все еще величал меня дядюшкой), – эти нормандские глупцы, что стреляли в вас нынче утром, говорят, будто ваши загонщики выкрикивали преступные слова против его величества. Это дошло до длинных ушей короля Гарри, и вам велено явиться к нему и держать ответ. Дело пахнет большими штрафами, но я с вами, дядюшка, – по самую рукоятку!»

И он умчался прочь. Хью сказал мне:

«Это старый безумец из свиты Раэри крикнул про Вильяма Рыжего. Я сам его слышал, и Незерфилдский священник тоже».

«Тогда, – говорю, – пусть Раэри и отвечает за своих людей. Подержи его пока при себе, я пошлю за вами».

И я поспешил к королю.

Его величество был с Де Акилой возле главного укрытия – там, в долине, у Виландсфорда. Его придворные – рыцари и дамы в ярких одеяниях – расположились на краю поляны. Я преклонил колено со всей учтивостью, но Генрих посмотрел на меня холодно.

«Как это вышло, – спросил он, – что ваши загонщики выкрикивали угрозы королю?»

«Кто-то раздул эту историю, – ответил я. – Просто какой-то старый безумец крикнул: „Берегитесь! Вильяму Рыжему хватило одной стрелы“, когда молодые рыцари начали стрелять прямо в нас. Двое моих загонщиков ранены!»

«Я сам накажу этого человека, – сказал Генрих. – Чей он?»

«Он служит Раэри», – отвечал я.

«Раэри? – переспросил король. – Значит, у моего дурака есть собственный дурак?»

За деревянной оградой звякнули бубенцы, и перед нашими глазами закачалась длинная нога в красном чулке, а за ней другая, в черном. Раэри, королевский шут, не спеша оседлал загородку и посмотрел на нас сверху вниз, потирая подбородок. Долговязый, стриженый, с глубоко посаженными глазами и печальным лицом монаха под колпаком шута… Колпак у него был в виде петушиного гребня, и он скручивал и закручивал его так и сяк, будто полоску мокрой кожи.

«Уж не обессудь, братец, – протянул он. – Коли я терплю твоего дурака, так и ты потерпи моего».

Он сказал это прямо в лицо разгневанному королю! Клянусь душой, королевский шут должен быть храбрым, как лев!

«Теперь давай рассудим это дело, – не спеша продолжал Раэри. – Пусть эти двое славных рыцарей повесят моего дурака за то, что крикнул королю Генри: остерегись, мол, гонять саксонских оленей по лесам, где свищут саксонские стрелы… Ах, братец! Когда бы твоему братцу Вильяму Рыжему, который, как мы надеемся, пребывает ныне среди святых, кто-нибудь вовремя присоветовал остеречься стрел в Нью-Форесте, – тогда, не правда ли, один из нас, четырех дураков, не был бы теперь коронованным дураком всей Англии. Так повесьте же дурака, что служит дураку!»

И заметьте, как умно этот Раэри повел дело. Он сам приказал нам повесить своего слугу. Но разве посмеет король подтвердить приказ шута, да еще такому знатному барону, как Де Акила? Генрих ничего не мог поделать; мы тоже молчали.

«Что? Не хотите вешать дурака? – ухмыльнулся наконец Раэри. – Ну так, во имя Господа, убейте хоть кого-нибудь! Вы ведь на охоте!»

И он широко и громко зевнул, прямо-таки от уха до уха.

«Генри, – говорит он, – в следующий раз, когда я засну, не докучай мне своими глупостями».

И – кувырк! – опрокинулся назад, за ограду.

Я знал веселое бесстрашие Хью и Де Акилы, но никогда и нигде не встречал я такой безумной, отчаянной храбрости, как у этого шута.

– А король что сказал? – не вытерпел Дан.

– Генрих уже открыл было рот, как вдруг юный Фулк – он пришел туда вслед за нами – громко засмеялся и, как это бывает с мальчишками, все не мог остановиться. Он упал на колени, чтобы просить прощения у короля, но тут же с хохотом повалился на бок.

«Ноги! – заливался он. – Эти тощие ноги… черная и красная, когда он… ой, не могу… кувырнулся назад!»

И тут будто гроза разразилась: это расхохотался суровый наш государь. Он топал ногами, хватался за бока и трясся так, что дрожала ограда… Гроза пронеслась, и опасность миновала.

Король утер слезы и подал знак Де Акиле начинать новый гон.

Когда показались олени, король, к нашей радости, стрелял, оставаясь в укрытии, и не поскакал вслед за раненым зверем, как Вильям Рыжий. Эти рыцари и бароны совсем распоясались и пускали стрелы куда попало!

Де Акила все время держал меня при себе, и мы с Хью не виделись до самого вечера. У нас с ним была приготовлена маленькая хижина из веток и сучьев, в стороне от королевского лагеря. Я зашел туда умыться перед праздничным ужином и услышал, как Хью ворочается на постели.

«Устал, дружище?» – спросил я у него.

«Немного, – отозвался Хью. – Я целый день загонял саксонских оленей для нормандского короля, и теперь мне тошно. Видно, кровь графа Гудвина не иссякла еще в моих жилах. Погоди, не зажигай огня».

В темноте мне почудились приглушенные рыдания.

– Бедный Хью! – вздохнула Уна. – Неужели он так устал? Правда, Хобден говорит, загонять зверя – тяжелая работа.

– Странная история, – заметил Дан. – Чем дальше, тем она темней и запутанней, прямо как этот лес.

За разговором они и впрямь зашли довольно далеко и как будто немного заблудились в знакомом лесу.

– Темная история, – кивнул сэр Ричард, – но конец у нее не такой уж мрачный.

Итак, мы с Хью привели себя в порядок и отправились в большой шатер, чтобы прислуживать королю во время пира. Все приглашенные уже стояли навытяжку и трубачи приготовились возвестить появление государя, как вдруг долговязый Раэри направился, пританцовывая, прямо к нам и ударил Хью по плечу своей погремушкой.

«Всем потеха, одному не до смеха, – проговорил он вполголоса. – Впрочем, кто черного дня не видал, тому и веселье не в радость. Послушай-ка дурацкого совета, ступай отсюда и составь компанию моему дураку. А коли Генрих тебя хватится, я уж как-нибудь отшучусь. Для архиепископа Ансельма я этого не сделал, а для тебя сделаю».

Хью поднял на него тяжелый взгляд.

«Раэри? – пробормотал он. – Королевский шут? О святые! Какой позор для моего короля!» – и он стиснул руки.

«Ступай, ступай, проветрись в темноте, и да помогут тебе твои саксонские святые за то, что ты был добр к несчастному безумцу».

Раэри вытолкнул Хью из шатра, и тот ушел, шатаясь будто пьяный.

– Но почему? – спросила Уна. – Я ничего не понимаю!

– В самом деле, почему? – улыбнулся ей сэр Ричард. – Поживи с мое, девочка, и ты узнаешь ответы на много всяких «почему»… В тот раз я и сам ничего не понял, но мой долг был оставаться с гостями и прислуживать королю за почетным столом.

Его величество удостоил меня благодарности за добрую охоту, что я помог для него устроить. От Де Акилы он узнал достаточно о моей семье и родовом замке в Нормандии, чтобы милостиво притвориться, будто он встречал там и даже любил моего младшего брата. Короли это умеют: такая у них работа.

Немало выдающихся людей сидело в тот вечер за королевским столом: государь выбирал сотрапезников не по знатности, но по уму. Я позабыл их имена и не запомнил их лиц, ведь я видел их всего один раз. Но Раэри в его черно-алом наряде, мелькавшем, как пламя, среди гостей – Раэри, с раскрасневшимися от вина смуглыми, худыми щеками – долговязого, смеющегося Раэри и его печальное, застывшее лицо, когда он не гримасничал, – этого я не забуду никогда!

После окончания трапезы Де Акила пригласил меня последовать за королем, его епископами и двумя знатными баронами в малый шатер. Для развлечения двора мы наняли музыкантов и жонглеров, но Генрих предпочитал степенную беседу с бывалыми людьми, а Де Акила успел уже рассказать ему о моем плавании с датчанами на край света. Для нас развели огонь из ароматных яблоневых поленьев, за откинутым пологом шатра играла музыка, и блестели при свете факелов рыцарские доспехи и наряды придворных дам.

Раэри лежал на полу за королевским креслом и забрасывал меня вопросами, меткими и быстрыми, как молнии. Я как раз дошел до сражения с демонами – или, как вы их называете, гориллами.[11]

«Но где же тот саксонский рыцарь, что путешествовал с вами? – спросил Генрих. – Он должен подтвердить нам, что все эти чудеса – не выдумка».

«Он занят! – подал голос Раэри. – На него свалилось еще одно чудо».

«Довольно чудес на сегодня, – сказал король. – Раэри, пока я тебя не повесил, ступай приведи саксонского рыцаря».

«Пропади оно все пропадом, – проворчал Раэри. – Ну и жизнь у королевского шута! Ладно, братец, я схожу за ним, а ты присмотри, чтоб твои доморощенные епископы не выпили вино из моего кубка».

И звякнув своими бубенцами, он протиснулся мимо воинов, охранявших вход.

Генрих сам назначал английских епископов, не спросясь у римского папы. Уж не знаю, имел ли он такое право, но никто, кроме Раэри, не решился бы подшутить над этим. Все мы ждали, что скажет король.

«Похоже, Раэри тебе завидует», – обратился он, улыбаясь, к Найджелу, епископу Или. Там был еще один епископ, Вильям Эксе терский (саксонцы прозвали его Вэлвист, всезнайка): он долго смеялся королевской шутке.

«Мой Раэри в душе священник, – продолжал король. – Может, сделать его епископом? Что скажешь, Де Акила?»

«А чем он хуже других? – отвечал сеньор Пэвенси. – Он-то уж не стал бы брать пример с Ансельма».

Этот Ансельм, архиепископ Кентерберийский, отправился жаловаться римскому папе на короля: зачем он сам назначает епископов без его, Ансельмова, разрешения? Я не очень-то разбирался в этих кознях, но Де Акила знал, что говорит. Король расхохотался.

«Бедняга Ансельм хотел как лучше, – сказал он. – Ему бы монахом быть, а не главой Церкви. Я не стану вздорить с Ансельмом, с папой и всей их братией, лишь бы они оставили Англию в покое. Если нам удастся сохранить мир и порядок, пока мой сын не взойдет на престол, к тому времени едва ли кто решится повздорить с Англией!»

«Аминь, – сказал Де Акила. – Но мир и порядок кончаются со смертью короля».

Он был прав. Мир и порядок в стране умирают вместе с королем. Наступает смута, все законы оказываются вне закона и люди творят что хотят, пока не будет избран новый король.

«Я это все переиначу! – вспыхнул Генрих. – Я сделаю так, что пусть даже сам король, и сын его, и внук будут убиты в один день – все равно в стране сохранится порядок! Что такое смерть одного человека, чтоб из-за нее помешался целый народ? Нам необходим Закон».

«Верно», – сказал Вильям Эксетерский: этот на всякое слово короля говорил «верно».

А двое знатных баронов ничего не сказали. Такие речи были им не по нутру. Ведь когда в стране начинается смута, бароны берутся за оружие и умножают свои владения.

Тут послышался голос Раэри, напевавшего непотребную саксонскую песенку про Вильяма Эксетерского:

Вильям-всезнайка, ласковый пес, Посох епископа в пасти унес…

И под общий хохот он ввалился в шатер, одной рукой обнимая за плечи Хью, а другой – старого паломника из Незерфилда.

«Вот тебе твой рыцарь, братец, – заявил он, – а для пущей забавы я прихватил и своего дурака. Ну что, саксонский Самсон, тяжелы ворота Газы?»

Хью вывернулся из-под его руки, бледный как смерть, и пристроился рядом со мной. Старик растерянно заморгал.

Все мы взглянули на короля, но он улыбался.

«Раэри, – сказал он, – чтоб загладить свою нынешнюю провинность, обещал мне показать после ужина кое-что любопытное. Так это и есть твой человек, Раэри?»

«Он самый, – ответил шут. – И я был его господином и покровителем с того самого часа, как подобрал его на Стамфордском мосту, где он сидел возле виселицы и рассказывал коршунам, что он – Гарольд, король английский!»

Тут все замолчали, и Хью, точно женщина, спрятал лицо на моем плече.

«Это правда, – прошептал он мне на ухо, – ужасная правда! Старик доказал мне это дважды: во время гона, когда ты ушел, и сейчас, в нашей хижине. Он и вправду Гарольд, мой король!»

Де Акила выступил вперед. Он пригляделся к старику, обошел вокруг него – и будто сглотнул комок в горле.

«Клянусь святыми мощами!» – пробормотал он.

«Вот уж бывает – попадешь не целясь!» – отозвался Раэри.

Старик и впрямь вздрогнул, будто от удара стрелы.

«За что вы меня мучаете? – спросил он по-саксонски. – Да, я поклялся на святых мощах, что отдам мою Англию великому герцогу…»

Он обвел нас глазами и пронзительно закричал:

«Лорды, он захватил меня еще в Руане – целую жизнь тому назад! Если б я не дал клятву, меня бы до самой смерти не выпустили! Что же мне оставалось? Я и так живу в темнице. Не надо, не надо бросать камни!..» И он заслонился руками, трясясь от страха.

«Сейчас им опять овладеет безумие, – сказал Раэри. – Ну-ка, новоиспеченные епископы, изгоните из него злого духа!»

«Гарольд убит при Сантлейке, – подал голос Вильям Эксетерский. – Это ведомо всему свету».

«Ну да, – кивнул Раэри, – просто он об этом позабыл… Тебе нечего бояться, отец, – обратился он к старику. – Тебя давно уже убили: еще при Гастингсе, сорок лет тому назад без трех месяцев и девяти дней. Поговори с королем».

Старец отнял руки от лица.

«Я думал, они побьют меня камнями, – пробормотал он. – Я не знал, что стою перед королем».

И он выпрямился и расправил плечи. Росту он был высокого, только страшно худой и слабый.

Король обернулся к накрытому столу и протянул старику свой собственный кубок с вином. Тот выпил вино, сделал знак рукой – и вдруг, на глазах у всех нормандцев, мой Хью бросился вперед и, по саксонскому обычаю, на коленях принял у него пустой кубок.

«Это Гарольд!» – воскликнул Де Акила. – Даже его упрямая родня склоняет перед ним колени».

«Да будет так, – отозвался Генрих. – Сядь, о прежний король Английский!»

Безумец уселся. Темнолицый, суровый Генрих разглядывал его из-под опущенных век. Да и все мы, точно бараны, уставились на старика, один только Де Акила смотрел на Раэри – точно так, как когда-то всматривался в паруса на горизонте.

От вина и тепла старика разморило. Седовласая голова его склонилась на грудь, руки повисли. Глаза его были приоткрыты, но разум дремал. Он вытянул ноги; босые ступни были грязны и исцарапаны, словно у раба.

«Ох, Раэри! – простонал Хью. – Зачем ты дал им увидеть его таким? Уж лучше б ему умереть – и мне вместе с ним, – чем покрыть себя позором!»

«Позором? – переспросил король. – Да если б я был нищ и безумен и всеми отвергнут, а Гарольд сидел бы на моем троне – кто из этих баронов преклонил бы предо мной колени?»

«Ни один, братец, – откликнулся Раэри, – разве лишь я, несчастный дурак, да еще вот этот старый нормандский краб, глядишь, составил бы мне компанию, – и он показал на Де Акилу, с которым познакомился только нынче утром. – Я и не думал срамить вашего короля, сэр Хью. Он и без того наказан – и, похоже, не по своей вине».

«Но ведь он обманул моего отца, Вильгельма Завоевателя», – нахмурился Генрих, и старый паломник вздрогнул во сне.

«Может, и так, – сказал Раэри, – но твой братец Роберт, которому нам так не терпится перерезать глотку…»

«Врешь! – засмеялся король. – Когда я захвачу Роберта, он до скончания дней будет гостем в моем доме. Сам-то он зла не замышлял, это всё его чертовы бароны воду мутят».

«И все-таки, – продолжал Раэри, – Роберт может сказать, что ты не открыл ему всей правды об Англии. Прежде чем привязать веревку, братец, проверь, надежен ли сук».

«Нет сомнения, – вмешался Хью, – что Гарольда принудили дать клятву герцогу Вильгельму».

«Никакого сомнения», – кивнул Де Акила. Он никогда не одобрял Вильгельмовых сделок с Гарольдом Саксонским перед битвой при Гастингсе. Хотя, как сам он говаривал, из одних прямых стволов дóма не построишь.

«Неважно, кто и как его принудил, – проворчал Генрих. – Англия была обещана моему отцу самим Эдуардом Исповедником. Разве не так?»

Вильям Эксетерский закивал головой.

«Гарольд, – продолжал король, – подтвердил это обещание, поклявшись на святых мощах. А потом он нарушил клятву и пытался удержать Англию силой».

«Увы мне! увы! – Раэри закатил глаза, точно жеманная девица. – Неужто бедняжку Англию взяли силой?»

Тут уж все мы просто не знали, куда глаза девать. Ведь и сам Генрих, вслед за Вильямом Рыжим, именно так отобрал Англию у Роберта Нормандского. Но Де Акила пришел нам на выручку.

«Нарушил Гарольд клятву или нет, – вмешался он, – но при Сантлейке он нас чуть было не разбил».

«Неужто вы были так близки к поражению?» – удивился Генрих.

«На волосок, – отвечал Де Акила. – А гвардия вокруг Гарольда стояла как скала! Ты где тогда был, Хью?»

«С людьми Гудвина, под знаменем Золотого Дракона, а потом вы вдруг разомкнули строй, и мы бросились в прорыв…»

«Но я не велел! Я же приказал вам не двигаться с места! Я знал, что это ловушка!» – подавшись вперед, закричал очнувшийся от сна Гарольд, и голос его прозвучал, будто зов из могилы.

«Ага, теперь нам ясно, как предали самого предателя», – вставил Вильям Эксетерский и поглядел на короля, ожидая улыбки.

«А ты молчи, пока не спрашивают, – поморщился Генрих, – я тебя затем и сделал епископом… Расскажи, – обратился он к Гарольду, – как воевали против нас твои люди. Теперь их сыновья пойдут за мною на войско Роберта».

Но старец лукаво покачал головой.

«Нет уж, нет уж! – воскликнул он. – Не так я глуп. Всякий раз, как я рассказываю эту историю, в меня бросают камни. Слушайте, лорды, я вам открою кое-что поважнее!»

И он пустился вспоминать, сколько сотен шагов от гробницы одного саксонского святого до усыпальницы другого, а оттуда – до Баттлского аббатства.

«Да-да, – хвалился он, – я столько раз там бывал, что и на десять шагов не ошибусь. Я скор на подъем и двигаюсь быстро: это вам и Гарольд Норвежский скажет, и брат мой Тостиг. Оба они покоятся у Стамфордского моста, а оттуда до Баттлского аббатства…» И он опять забормотал какие-то числа и совсем позабыл о нас.

«Да-а, – задумчиво произнес Де Акила. – Этот человек наголову разбил Гарольда Норвежского у Стамфордского моста, а потом чуть не разбил наше войско в Сантлейке, и все за один месяц».

«Но как же он выбрался живым из Сантлейка? – спросил король. – Пусть расскажет! Тебе-то он говорил об этом, Раэри?»

«Никогда. За эту историю его тоже всякий раз побивали камнями. Зато гробницы саксонских и нормандских святых он может перечислять хоть до утра».

Услышав слова Раэри, старец горделиво закивал.

«Клянусь душой! – пробормотал Генрих. – Даже герцог Нормандский, мой отец, увидев его, проникся бы жалостью».

«А что, если они и впрямь еще свидятся?» – спросил Раэри.

Хью закрыл лицо здоровой рукой.

«О, зачем ты выставил его на позор?!» – воскликнул он, обращаясь к шуту.

«Нет, нет, – пробормотал старик и, потянувшись к Раэри, ухватился за его плащ. – Теперь он мой господин. В меня больше не бросают камни».

И он стал забавляться с бубенцами, пришитыми к подолу шутовского плаща.

«Отчего ты не привел его ко мне сразу, как только подобрал?» – спросил король.

«Ты бы вновь заточил его в темницу, как сделал герцог Нормандский», – ответил Раэри.

«Верно, – кивнул государь. – От него ничего не осталось, кроме имени, но это имя мог бы использовать кое-кто посильней, чтобы сеять в Англии смуту. Да, я бы, пожалуй, навсегда поселил его у себя в гостях, как поселю брата моего Роберта».

«Я так и думал, – ответил шут. – А пока он скитался по дорогам, никому и дела не было, как он себя называет».

«Я научился вовремя умолкать: еще прежде, чем полетят камни», – похвастался старик, и Хью снова застонал.

«Вы слышали? – воскликнул Раэри. – Безумный, бездомный, безымянный и, если не считать моего покровительства, беззащитный, он все-таки еще в силах противиться судьбе!»

«Тогда зачем ты привел его сюда, на посмешище и срам?» – вскричал несчастный Хью.

«Чтобы он получил по заслугам!» – опять высунулся Вильям Эксетерский.

«Я с этим не согласен, – подал голос епископ Найджел из Или. – Я смотрю и внимаю с трепетом, но я не смеюсь и не сужу».

«Хорошо сказано, Или! – Шут снова скорчил гримасу. – Я помолюсь за тебя, когда уйду в монахи. Ты ведь дал свое благословение на войну меж двумя христианнейшими братьями!»

Он имел в виду предстоящую войну Генриха Английского с Робертом Нормандским.

«Ну а ты, любезный братец, – обернулся он к королю, – не желаешь ли посмеяться над моим дураком?»

Король медленно покачал головой, а вслед за ним и Вильям Эксетерский.

«А ты, Де Акила?» – Раэри стремительно поворачивался то к одному, то к другому, бубенцы на его наряде звенели, и старец безмятежно улыбался.

«Клянусь святыми мощами, только не я! – отвечал Де Акила, сеньор Пэвенси. – Я слишком хорошо помню Сантлейк».

«Сэр Хью, вы можете не отвечать… Ну а вы, благородные бароны, доблестные воины, верные рыцари – вы, что вершите правосудие в своих владениях, – не хотите посмеяться над моим дураком?»

И шут затряс своей погремушкой перед самыми носами тех двух баронов, не помню, как их звали.

«Нет! Нет!» – завопили они в испуге и с дурацким видом замахали на него руками.

Одним прыжком Раэри вновь очутился возле Гарольда и встал за его креслом.

«Видишь, никто не смеется над тобой… Ну а кто из вас возьмется судить этого человека? Генрих Английский… Найджел… де Акила? Отвечайте прямо и не мешкая!»

Никто не произнес ни слова. Все мы, включая короля, оказались бессильны перед этим могучим чародеем в черно-алом наряде шута.

«Хорошо, что вы не загубили свои души», – сказал Раэри, утирая пот со лба.

И тут раздался пронзительный, почти женский крик:

«Ко мне! Сюда!» – И Хью бросился вперед и подхватил Гарольда, который обмяк и соскользнул с кресла.

«Ты слышал? – спросил Раэри, обнимая старика за шею. – Ни король, ни его епископы, ни рыцари, ни бароны – ни одна фигура в этой безумной шахматной игре не смеется над тобой и не осуждает тебя. Унеси же с собой в могилу хоть это утешение, о Гарольд, король Английский!»

Хью помог старцу приподняться, и тот улыбнулся шуту.

«Доброе утешение, – промолвил он. – Повтори еще раз! Прежде я был наказан…»

Раэри вновь прокричал ему те же слова, и голова старика запрокинулась. Он тяжело задышал. Найджел, епископ Или, поднялся с места и начал молиться вслух.

«Прочь! Не надо мне нормандских попов!» Гарольд произнес это громко и ясно, вот как я сейчас, а потом потянулся к Хью, нашел пристанище на его надежном плече, вздохнул и вытянулся и застыл.

– Умер? – спросила Уна. В сумерках ее лицо казалось совсем белым.

– Его счастье, – кивнул сэр Ричард. – Умереть в присутствии короля, на груди у собственного родича, благороднейшего и преданнейшего рыцаря королевской крови! Такой смерти можно позавидовать.

И он пропустил ребят вперед и взял Орлика под уздцы.

– Здесь налево! – окликнул их Пак, отводя дубовую ветку. Пригнувшись, они выбрались на узкую тропу, что вела через

ясеневые посадки.

Дети заспешили домой, но, срезая угол, с разбегу налетели на большущую вязанку сухого терновника, которую тащил на спине старый Хобден.

– Ох, батюшки! – воскликнул сторож, опуская свою ношу. – Вы никак лицо расцарапали, мисс Уна?

– Ничего… – Уна потерла нос. – Ну как, много сегодня попалось кроликов?

– Это как сказать, – усмехнулся Хобден, вскидывая вязанку на плечо. – Боюсь я, как бы мистер Ридли нынче ревматизм не заработал. Он, бедный, все лежал в канаве да за мной подглядывал. И бывают же такие люди!

Дан и Уна расхохотались.

– А когда Ридли уполз, – продолжал Хобден, – кто-то и верно вздумал поохотиться в наших лесах – и давай улюлюкать гончим! Вы что ж, ничего не слышали? Спали небось как сони?

– Ой, а где же соня? Помнишь, ты нам обещал? – подпрыгнул Дан.

– В домике, где ж ей быть! – Хобден залез рукой в середину вязанки и вытащил чудесное круглое гнездышко, искусно сплетенное из листьев и трав. Его загрубелые пальцы бережно, будто драгоценное кружево, раздвинули сухие стебельки, повернули гнездо к уходящему свету, и дети увидели крошечного зверька. Рыженький, пушистый, он спал, свернувшись на подстилке, так что кончик хвоста касался плотно закрытых глаз.

– Возьмем его домой, – прошептала Уна. – Только не дыши на него, а то он согреется, проснется и сразу умрет, правда, Хобби?

– По мне, так оно и лучше, – проворчал Хобден, – чем проснуться в клетке и просидеть там всю жизнь. Нет уж! Давайте-ка уложим его здесь, в кустах, – вот так, потихоньку… Тут его никто не тронет до самой весны. А теперь идемте домой.

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ПЕСНЬ

Спаситель наш, кому хвалу

Поет и люд, и скот,

На смену летнему теплу

Ветра и стужу шлет.

Ветра и стужу, добрый сэр,

До самых вешних дней:

Их посылает нам Господь,

А Господу видней.

Когда с болот не сходит лед

Морозною порой

И разрываются сердца

У яблонь под корой, —

Мы тоже мерзнем, добрый сэр,

В разгар январских дней:

Уж так нам повелел Господь,

А Господу видней.

Но если яблоня мертва,

По милости Творца

Она годится на дрова

И греет нам сердца

В мороз и стужу, добрый сэр,

До самых вешних дней:

Не так ли повелел Господь?

А Господу видней.

Храни Христос ваш мирный кров

И всех, кто здесь живет,

И берег наш – от чужаков,

И край наш – от невзгод,

И наши души – от вранья,

Чтоб до скончанья дней

Греха не знали вы да я,

А Господу видней.

Рисованный комментарий

notes

Примечания

1

Смотри рассказ «Переправа «эльфантов». (Примеч. Р. Киплинга.)

2

Смотри рассказ «Меч Виланда». (Примеч. Р. Киплинга.)

3

Смотри рассказ «Гэл Чертежник» (Примеч. Р. Киплинга.)

4

Понимаете? (искаж. фр.)

5

Мой друг (фр.)

6

Довольно! Это для меня слишком! Довольно! (фр.)

7

Про это написано в рассказе «Переправа «эльфантов». (Примеч. Р. Киплинга.)

8

Похоже, что это пророчество скоро сбудется, потому что Панамский канал уже проложен и один конец его выходит в ту самую бухту, где похоронен сэр Фрэнсис Дрейк. И теперь большинство судов проходит по каналу, а той дорогой вокруг мыса Горн, которую открыл сэр Фрэнсис, почти никто не пользуется. (Примеч. Р. Киплинга.)

9

Это нормандский рыцарь, с которым они познакомились в прошлом году, т. е. в начале книжки «Пак с Волшебных холмов». Смотри рассказы: «Молодежь в поместье», «Искатели приключений» и «Старики в Пэвенси». (Примеч. Р. Киплинга.)

10

Смотри рассказ «Старики в Пэвенси». (Примеч. Р. Киплинга.)

11

Смотри рассказ «Искатели приключений». (Примеч. Р. Киплинга.)

Table of Contents

Редьярд Киплинг Подарки фей

Междусловие переводчика

Предисловие Киплинга

Холодное железо

Глориана

Диковинный случай

Марклейкские колдуны

Нож и кремень

Брат Широкая Нога

Священник поневоле

Обращение Святого Уилфрида

Доктор медицины

Саймон-простофиля

Древо правосудия

Рисованный комментарий

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11