Annotation

В сборник известного американского писателя Р. Чандлера вошли повести «Младшая сестра», «Горячий ветер» и «Свидетель». Они построены по классическим канонам детектива: закрученный сюжет, увлекательное расследование загадочных событий, перестрелки и преследования, которые неизбежно завершаются поражением преступника и торжеством сыщика.

- Рэймонд Чандлер

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- Глава 19

- Глава 20

- Глава 21

- Глава 22

- Глава 23

- Глава 24

- Глава 25

- Глава 26

- Глава 27

- Глава 28

- Глава 29

- Глава 30

- Глава 31

- Глава 32

- notes

- 1

Рэймонд Чандлер

Младшая сестра

Глава 1

На матовой стеклянной двери облупившимися черными буквами выведено:

ФИЛИП МАРЛОУ, ДЕТЕКТИВ

Было ясное, солнечное, почти летнее утро, какие выдаются иногда в Калифорнии ранней весной, когда над городом еще не навис смог. Сезон дождей миновал, холмы зазеленели, а на горизонте виднелись снежные шапки гор. Магазины объявили ежегодную зимнюю распродажу, в домах свиданий повысился спрос на шестнадцатилетних девиц, а на Беверли Хиллз зацвели деревья жакаранды.

Уже несколько минут как я охотился за сине-зеленой мухой, держа наготове хлопушку и поджидая, когда она сядет. Но ей больше нравилось махать крылышками и жужжать пролог из «Паяцев». Часть моего письменного стола была освещена солнцем, и я был уверен, что рано или поздно муха сядет туда. Но как это произошло, я даже не заметил. Просто в какой-то момент жужжание прекратилось и муха очутилась на столе. И в этот же миг зазвонил телефон.

Я осторожно, чтобы не спугнуть муху, протянул к нему руку и медленно снял трубку:

— Прошу вас подождать минуту.

Положив трубку на коричневый бювар, я поднял хлопушку и ударил ею. Муха упала на ковер. Я нагнулся и, взяв ее за радужное крылышко, выбросил в корзину.

— Извините за ожидание, — проговорил я в трубку.

— Это мистер Марлоу, детектив? — спросил тонкий торопливый девичий голос.

— Да, — ответил я.

— Сколько стоят ваши услуги, мистер Марлоу?

— А что вы хотите мне поручить?

— Это не телефонный разговор, — последовал резкий ответ. — Мое дело личное, секретное. Но прежде чем прийти в вашу контору, мне нужно знать…

— Я беру сорок баксов в день плюс расходы на издержки. В том случае, конечно, если это обычная работа.

— Слишком дорого, — заявила девица. — У меня небольшое жалованье, а расследование может обойтись в несколько сотен долларов…

— Где вы сейчас находитесь?

— В аптеке, рядом с вашей конторой.

— Тогда вы могли бы сэкономить монету. Лифт в нашем здании бесплатный.

— Простите, не поняла.

Я повторил.

— Поднимитесь ко мне, чтобы я смог взглянуть на вас, — добавил я. — Если у вас неприятности, может, я сумею дать вам неплохой совет.

— Но сначала мне нужно узнать что-нибудь о вас, — упрямилась девушка. — У меня весьма деликатное дело, и я не могу доверить его первому встречному.

— Если оно столь деликатное, то, может быть, вам больше подойдет женщина-детектив?

— Господи, я даже не знала, что такие бывают. — Последовала пауза. — Но мне кажется, женщина не справится с этим. Дело в том, мистер Марлоу, что Оррин жил в нехорошем окружении. По крайней мере, мне оно таким показалось. Управляющий дома, где он снимал комнату, в высшей мере неприятная личность. Представьте, от него пахло виски. А вы не пьете, мистер Марлоу?

— Как вам сказать…

— Вряд ли я найму детектива, который не употребляет спиртное. Даже курение я не одобряю.

— А как насчет апельсинового сока?

Девушка возмутилась:

— По крайней мере, вы могли бы вести себя как джентльмен.

— Если вам нужен джентльмен, советую обратиться в университетский клуб, — ответил я. — У них еще осталась парочка, но вряд ли вас туда допустят.

С этими словами я повесил трубку. Правильный поступок, но он ничего не дал. Если бы я знал, что меня ждет, я бы запер дверь и спрятался под стол.

Глава 2

Минут через пять раздался звонок в приемной, потом в дверь постучали. Я решил, что кто-то ошибся комнатой, и ушел. Но затем снова раздался тихий стук и легкое покашливание. Я выглянул в приемную.

Там я увидел девушку. Прежде чем она заговорила, я уже понял, что это моя собеседница. И в этот миг она, как никто на свете, была похожа на леди Макбет. Передо мной стояла чопорная девушка небольшого роста, с гладкой прической и в очках, со стеклами без оправы. Одета она была в строгий коричневый костюм, через плечо висела неуклюжая квадратная сумка, при виде которой невольно вспоминалась сестра милосердия на поле боя, на голове была шляпа, явно принадлежавшая когда-то ее матери. На девушке не было ни одного украшения, ни следа косметики и даже губной помады. Очки без оправы придавали ей вид библиотекарши.

— Так не разговаривают по телефону, — заявила она. — Вам должно быть стыдно.

— Гордость не позволяет мне показать это. Прошу вас, входите.

Я пропустил ее в дверь, потом придвинул девушке стул. Она села на самый краешек.

— Если бы я позволила себе так разговаривать с пациентами доктора Пугсмита, — сказала она, — то я сразу же потеряла бы свое место. Он обращает внимание на то, как я веду себя с ними, даже с самыми трудными.

— Как поживает старикан? Я не виделся с ним с тех пор, как упал с крыши гаража.

Девушка приняла всерьез мою шутку и удивилась:

— Вы не можете знать доктора Пугсмита.

Она украдкой облизала губы тонким длинным язычком.

— Я знаю доктора Джорджа Пугсмита в Санта-Розе, — сказал я.

— Это не он. Это доктор Альфред Пугсмит из Манхэттена. Манхэттен, штат Канзас, а не Нью-Йорк.

— Значит, это другой доктор Пугсмит, — согласился я. — А как вас зовут?

— Не знаю, стоит ли вам сообщать. Сначала я должна убедиться, что вы заслуживаете доверия.

— Кто-нибудь уже говорил вам, что вы порядочная штучка с перцем?

Ее глаза сверкнули:

— Надеюсь, что нет.

Я взял трубку и стал набивать ее.

— Надеюсь — не то слово, — заметил я. — Вам нужно избавиться от этой шляпы и купить модные очки с цветной оправой. Знаете, такие раскосые, которые придают восточный вид…

— Доктор Пугсмит не допустит ничего подобного, — быстро произнесла она. — А вы действительно советуете мне это? — спросила она, слегка покраснев.

Я поднес спичку к трубке и выпустил клуб дыма. Девушка поморщилась.

— Если вы меня наймете, — заявил я, — принимайте меня таким, какой я есть. Вы заблуждаетесь, если думаете, что в нашей профессии найдутся святые. Я повесил трубку, но вы все-таки пришли ко мне. Значит, вам нужна моя помощь. Как вас зовут и в чем заключаются ваши затруднения?

Девушка молча смотрела на меня.

— Вы приехали из Манхэттена, штат Канзас, — продолжал я. — Насколько мне известно, это небольшой городок рядом с Топекой. Население около двенадцати тысяч человек. Вы работаете у доктора Альфреда Пугсмита и ищете человека по имени Оррин. Манхэттен — маленький городок. Я уже располагаю достаточной информацией, чтобы разузнать все ваши семейные тайны.

— Зачем вам это нужно? — забеспокоилась девушка.

— Мне это совсем не нужно. Я сыт по горло историями своих клиенток. Я сижу здесь просто потому, что мне некуда пойти. Меня не интересует работа. Меня ничего не интересует.

— Вы слишком много говорите.

— Да, — согласился я, — слишком много говорю. Одинокие люди всегда говорят слишком много или вообще молчат. Так, может быть, перейдем к делу? Вы не из тех людей, которые часто посещают частных сыщиков, особенно незнакомых.

— Да, — сказала девушка. — Оррин очень рассердился бы на меня за это. И мама тоже. Я просто выбрала ваше имя в телефонной книге…

— По какому принципу? — поинтересовался я. — С открытыми или закрытыми глазами?

Девушка посмотрела на меня как на ненормального.

— Пять и одиннадцать, — наконец ответила она.

— Что?

— В вашей фамилии шесть букв, в имени — пять. И одиннадцать вместе будет…

— Как вас зовут? — зарычал я.

— Орфамей Куэст.

Она сощурилась, словно собиралась заплакать.

— Я живу с матерью, — поспешно продолжала девушка. — Отец мой умер четыре года назад. Он был врачом. Мой брат Оррин тоже хотел стать врачом, хирургом. Но после второго курса медицинского перешел на инженерный факультет. Год назад Оррин поступил на работу в компанию «Кэл-Вестерн компани» в Бэй-сити. В этом не было необходимости, потому что у него была хорошая работа в Уичите. Наверное, ему просто захотелось переехать в Калифорнию. Так многие делают.

— Почти все, — сказал я. — Вы тоже можете здесь поселиться, если перемените очки.

Девушка хихикнула и, потупившись, провела пальцем черту на столе.

— Вы имеете в виду те раскосые очки?

— Угу. Теперь насчет Оррина. Мы добрались до Калифорнии и до Бэй-сити. Что дальше?

Девушка, немного подумав, нахмурилась и стала изучать мое лицо, как бы готовясь принять важное решение. Потом слова полились потоком:

— За последние полгода Оррин написал только два раза маме и три — мне. Последнее письмо пришло несколько месяцев назад. Мы забеспокоились. Тут как раз подошел мой отпуск, и я решила съездить к нему. До этого Оррин никогда не покидал Канзас.

Девушка замолчала.

— Почему вы ничего не записываете? — удивилась она.

Я что-то проворчал.

— Я думала, детективы всегда записывают сведения клиента.

— Продолжайте, — сказал я. — Вы дошли до своего отпуска. Дальше что?

— Я написала Оррину, что собираюсь приехать, но ответа не получила. Тогда я послала ему телеграмму из Солт-Лейк-сити, но он тоже не ответил. Мне оставалось только поехать туда, где он жил. Это был ужасно длинный путь, я долго ехала на автобусе. Он жил в Бэй-сити на Айдахо-стрит, дом 449.

Орфамей опять помолчала и повторила адрес, но я и его не записал. Я просто сидел за письменным столом и разглядывал ее очки, гладкую прическу, дурацкую шляпку, ногти без лака, ненакрашенные губы и кончик языка, которым она облизывала губы.

— Вы представляете себе Бэй-сити, мистер Марлоу?

— Мне знакомо оно: каждый раз, отправляясь туда, не мешало бы обзавестись запасной головой. Закончить эту историю из вас?

— Что?! — в изумлении пробормотала она.

— Вы приехали туда и узнали, что брат съехал. И вам неизвестно куда. Вы опасаетесь, что он погряз в грехе разврата в фешенебельной квартире на плоской крыше многоэтажного дома в компании с шикарной девицей в норковом манто.

— Ради Бога!

— Я был слишком резок? — осведомился я.

— Прошу, мистер Марлоу, — сказала девушка, — не думайте плохо об Оррине. Если бы он услышал вас, то заставил бы пожалеть о сказанном. Он очень скромен и застенчив. Но я не знаю, что с ним произошло. Он жил в дешевом доме, где сдаются меблированные комнаты, и тамошний управляющий мне не понравился. Неприятный человек. Он сказал, что Оррин съехал две недели назад неизвестно куда и это его совершенно не интересует. Единственное, что он хочет — это добрый глоток джина. Не понимаю, почему Оррин поселился в таком доме?

— Вы что-то сказали о глотке джина? — спросил я.

Девушка покраснела:

— Я просто повторила слова управляющего.

— Ладно, продолжайте.

— Ну, я позвонила брату на работу в «Кэл-Вестерн компани». Мне сказали, что он уволился и что больше им ничего о нем неизвестно. Тогда я связалась с почтой и поинтересовалась, не уведомил ли их Оррин о перемене адреса. Мне ответили, что подобную информацию они мне дать не могут, так как это против правил. Я объяснила, что я его родная сестра, и тогда мужчина сказал, что Оррин не заявлял об изменении адреса. После этого я окончательно встревожилась. Он мог попасть в катастрофу или что-нибудь в этом роде…

— А вам не приходило в голову обратиться в полицию?

— Я не решилась. Оррин мне этого никогда бы не простил. У него всегда был тяжелый характер. Наша семья…

Девушка заколебалась, и в ее глазах появилось странное выражение. Потом она закончила:

— Наша семья не привыкла иметь дело с полицией.

— Послушайте, — устало проговорил я, — речь же идет не о краже бумажника, а о том, что человека могла сбить машина, он мог потерять память.

Орфамей искоса направила на меня неприязненный взгляд.

— В таком случае нам сообщили бы, ведь у пострадавшего в карманах есть документы.

— Иногда их не бывает.

— Вы хотите напугать меня, мистер Марлоу?

— Если бы и хотел, то этого мне не удалось. Скажите, что, по вашему мнению, могло произойти с братом?

Она подняла тонкий палец и лизнула его кончиком языка.

— Если бы у меня были предположения, я бы не обратилась к вам. Сколько это будет стоить?

Выдержав паузу, я спросил:

— Вы хотите, чтобы я нашел его без помощи полиции?

— Да.

— Угу. Ну что ж, я назвал вам мою таксу.

Девушка, положив сцепленные руки на край стола, сжала их. Я отметил, что она делала много бесцельных движений.

— Я подумала, что вы сразу можете разыскать его, — сказала она. — Я могу потратить на это не больше двадцати долларов. Мне же нужны деньги, чтобы здесь жить и есть, а также на обратную дорогу, а все сейчас так дорого…

— Где вы остановились?

— Я предпочла бы не сообщать вам.

— Почему?

— Просто так. Я опасаюсь гнева Оррина. Я ведь всегда могу позвонить вам, не правда ли?

— Угу. А кроме Оррина, вы больше ничего не боитесь, мисс Куэст?

Моя трубка погасла. Я зажег спичку и стал ее раскуривать.

— Курение — отвратительная привычка, — заметила она.

— Вероятно, — согласился я. — Но за двадцать долларов я не могу от нее отказаться. Это будет стоить гораздо дороже. И прошу не уклоняться от моих вопросов.

— Не смейте так разговаривать со мной! — вспыхнула девушка. — Курение — отвратительная привычка. Мама никогда не разрешала папе курить в доме, даже после того, как у него был удар. Иногда он просто сидел с пустой трубкой во рту, но ей и это не нравилось. Она говорила, что лучше отдать деньги церкви, чем потратить их на табак.

— Я начинаю понимать, — обронил я. — В такой семье, как ваша, не могло не появиться паршивой овцы.

Девушка вскочила.

— Вы мне не нравитесь, — заявила она. — Вряд ли я вас найму. Если вы намекаете на Оррина, то могу уверить, что не он паршивая овца в нашей семье.

Я не шевельнулся. Она продефилировала к двери, взялась за ручку, потом повернулась, снова подошла к столу и заплакала. Я на это никак не прореагировал. Она достала маленький носовой платок и вытерла глаза.

— Теперь вы, вероятно, начнете узнавать, обратитесь в полицию, — всхлипывая, проговорила она. — И до манхэттенских газет дойдут какие-нибудь грязные слухи, и нас опозорят на весь город.

— Ничего подобного вы не думаете. Прекратите действовать мне на нервы и покажите фотографию Оррина.

Девушка поспешно убрала платочек, покопалась в сумке и вытащила конверт. Я взял его. Он был тонкий, в нем могла быть пара снимков. Я не стал открывать его.

— Опишите брата, — попросил я.

Девушка, сдвинув брови, задумалась.

— В марте ему исполнилось двадцать восемь лет. У него голубые глаза и светло-каштановые волосы, гораздо светлее моих. Он зачесывает их назад. Брат высокий и худой. Одно время носил усики, но мама заставила его сбрить их. Она сказала…

— Можете не говорить зачем. Наверное, они понадобились священнику для набивки подушки.

— Я не разрешаю так говорить о моей маме! — воскликнула она, побледнев от гнева.

— Не валяйте дурака. Я мало что знаю о вас, но можете не прикидываться святой невинностью. У Оррина есть какие-нибудь особые приметы, вроде родинок, или шрамов, или татуировки на груди двадцать третьего псалма? И пожалуйста, не краснейте.

— Не кричите на меня. Почему вы не посмотрите фотографии?

— Потому что на них он, скорее всего, снят в одежде. В конце концов, как его сестра, вы должны знать подобные вещи.

— Нет, у него ничего такого нет, — ответила она, — кроме небольшого шрама на левой руке, где ему удаляли жировик.

— Каковы его привычки? Как он развлекается, если исключить то, что он не пьет, не курит и не ухаживает за девушками?

— Откуда вам это известно?

— Ваша мать рассказывала мне.

Девушка улыбнулась. Я начал подозревать, что в ее характере можно обнаружить неожиданные черты. Кроме того, у нее были белоснежные зубы и, улыбаясь, она не обнажала десны. Это уже было кое-что.

— Не говорите глупостей, — сказала она. — У Оррина был хороший фотоаппарат, и ему нравилось снимать людей врасплох. Иногда они очень злились на это. Но Оррин говорил, что люди должны знать, как они выглядят на самом деле, без прикрас.

— Какой у него фотоаппарат? — спросил я.

— Кажется, «лейка».

Я открыл конверт и вынул пару моментальных снимков, очень четких.

— Они сняты не «лейкой», — обронил я.

— Нет. Их сделал Филип. Филип Андерсон, мой друг. — Девушка помолчала и вздохнула. — Очевидно, именно поэтому я и выбрала вас, мистер Марлоу. Потому что вас тоже зовут Филип.

Я был тронут.

— А что случилось с Филипом Андерсоном? — поинтересовался я.

— Мы сейчас говорим об Оррине…

— Знаю. Но что случилось с Филипом Андерсоном?

— Он по-прежнему живет в Манхэттене. — Она опустила голову. — Маме он не понравился. Знаете, как это бывает.

— Знаю, — сказал я. — Можете поплакать, если хочется. Я не стану вам мешать. Я сам довольно мягкосердечный слюнтяй.

Я посмотрел на снимки. Один из них ничего не говорил мне из-за неудачной позы, но на другом был четко виден высокий тощий молодой человек ханжеского типа, с тонкими губами, острым подбородком и близко посаженными глазами. Он был из того типа людей, которые обязательно напомнят вам, что вы забыли почистить ботинки, Я так и предполагал, что увижу нечто подобное. Отложив снимки в сторону, я взглянул на Орфамей Куэст, стараясь найти в ее лице хотя бы отдаленное сходство с братом. Однако его не было, что, конечно, еще ни о чем не говорило.

— Ладно, я займусь этим делом, — произнес я. — Но вы должны учесть один момент. Оррин переехал в другой город. Возможно, он зарабатывает много денег, гораздо больше, чем раньше, и общается с людьми, с которыми раньше не встречался. Поверьте мне, Бэй-сити — это совсем не то, что Манхэттен, штат Канзас. Может быть, Оррин решил порвать с семьей.

Девушка покачала головой:

— Нет, он на это не способен, мистер Марлоу.

— На это способен любой человек, — возразил я. — А особенно молодой парень ханжеского типа, проживший всю жизнь в маленьком городке возле юбки своей матери и об руку со священником. Здесь он чувствует себя одиноким, а деньги у него есть. Естественно, ему захочется купить на них много тепла и света, причем не того, который исходит из церковного очага. Я ничего не имею против церкви, но просто он получил это в избытке в Манхэттене, не правда ли?

Девушка молча кивнула.

— Поэтому он пустился во все тяжкие, — продолжал я. — А он не умеет этого делать, для этого нужен опыт. И в один прекрасный день он увидел себя с бутылкой в руке и со шлюхой на коленях и почувствовал себя так, будто украл штаны епископа. Когда вы сообщили ему о своем приезде, он попросту спрятался. В конце концов, вашему брату двадцать девятый год и он имеет право скатиться в канаву, если ему хочется.

— Я ни за что в это не поверю, мистер Марлоу.

— Был какой-то разговор о двадцати долларах, — напомнил я.

Она была явно в замешательстве.

— Разве я должна сразу уплатить вам?

— А как делается в Манхэттене, штат Канзас?

— У нас в Манхэттене нет ни одного частного детектива. Только полиция.

Она снова порылась в сумке и достала оттуда красный кошелек. Там лежали аккуратно сложенные банкноты. Она отделила от них три пятидолларовые бумажки и пять долларовых. Похоже, там осталось немного. По-моему, она нарочно держала кошелек так, чтобы я видел, насколько он пуст. Потом она разгладила бумажки на столе, сложила их и подвинула ко мне. Очень медленно и с печальным видом, словно топила любимого котенка.

— Я дам вам расписку, — сказал я.

— Не нужно, мистер Марлоу.

— Это нужно мне. Раз вы не дали мне своего адреса, мне нужно хоть на чем-то иметь ваш автограф.

— Зачем?

— В доказательство того, что я представляю ваши интересы.

Я написал расписку и дал ей подписать копию. Она неохотно написала аккуратным секретарским почерком: «Орфамей Куэст».

— Адреса так и не дадите? — спросил я.

— Я предпочла бы не давать.

— Тогда звоните мне в любое время. Мой домашний номер тоже есть в телефонной книге. Адрес: Бристоль-аппартаментс, квартира четыреста двадцать восемь.

— Вряд ли мне понадобится навестить вас, — холодно заметила она.

— Я вас пока и не приглашаю, — парировал я. — Позвоните мне часа в четыре. Может, удастся что-нибудь узнать.

Девушка встала.

— Надеюсь, мама согласится, что я поступила правильно, обратившись к вам.

— Только не рассказывайте мне больше о тех вещах, которые не одобряет ваша мать.

— Вот еще!

— И перестаньте говорить «вот еще».

— По-моему, вы отвратительный тип, — заявила она.

— Наоборот, вы в восторге от меня. А я считаю вас забавной маленькой лгуньей. Вы ведь не думаете, что я взялся за это дело только ради двадцати баксов?

Она колюче взглянула на меня.

— Тогда ради чего же? — спросила она и, когда я не ответил, сказала: — Может быть, из-за весны, носящейся в воздухе?

Я снова промолчал. Она чуть покраснела и хихикнула.

У меня не хватило духу сказать ей, что мне просто надоело бездельничать. Хотя, возможно, виновата была и весна, и какое-то выражение в ее глазах, гораздо более древнее, чем Манхэттен, штат Канзас.

— Правда, я считаю вас очень милым, — призналась мягко девушка.

Она повернулась и почти выбежала из конторы. Ее каблучки дробно простучали по коридору. Наверное ее мать так стучала по краю обеденного стола, когда отец тянул руку за вторым куском пирога. А у него нет больше денег, нет ничего. Ему остается только сидеть в качалке на крыльце дома в Манхэттене, медленно и плавно покачиваться с пустой трубкой во рту и ожидать второго удара. Ждать с пустой трубкой во рту. Без табака.

Я положил в конверт двадцать долларов. Орфамей Куэст, написал на нем ее фамилию и убрал в ящик письменного стола. Опасно разъезжать по городу с такими деньгами.

Глава 3

Можно хорошо знать Бэй-сити и не быть знакомым с Айдахо-стрит, и можно хорошо знать Айдахо-стрит и не быть знакомым с домом 449.

Это был обычный дом, в котором сдавались дешевые меблированные комнаты. Перед ним тянулась грязная разбитая мостовая, а напротив — дощатый забор, разрисованный и исписанный детьми. Ворота в заборе, казалось, не открывались лет двадцать.

На длинной веранде дома стояли пустые качалки, дырявые жалюзи на окнах были опущены, на входной двери висело пожелтевшее от времени объявление:

СВОБОДНЫХ КОМНАТ НЕТ

Войдя в холл, я позвонил, чтобы позвать управляющего, но никто не отозвался. Тогда я вышел из дома и направился к задней двери. Квартира управляющего должна была находиться именно там.

На маленьком крыльце стояло мусорное ведро и ящик с пустыми бутылками.

Доступ в квартиру преграждала только дверь с проволочной сеткой. Находившаяся за ней деревянная дверь была открыта, там царил полумрак. Я прислонил лицо к проволочной сетке, и мне удалось разглядеть в полумраке стул, на котором висел мужской пиджак и сидел мужчина небольшого роста в рубашке. Он что-то делал на откидном столе.

Я постучал в дверь. Мужчина не обратил на это внимания. Я постучал второй раз, погромче. На этот раз он отодвинул стул и повернул ко мне свое бледное лицо с сигаретой во рту.

— Что нужно? — пролаял он.

— Управляющего.

— Его нет.

— А вы кто такой?

— Какое ваше дело?

— Мне нужна комната.

— Свободных комнат нет. Вы что, читать не умеете?

— У меня случайно имеются другие сведения, — сказал я.

— Да?

Он стряхнул ногтем пепел с сигареты, не вынимая ее изо рта.

— Ну и оставайтесь с ними.

Он снова подвинул стул и продолжал свое занятие.

Я осторожно потряс дверь. Она была закрыта на крючок. Я достал перочинный нож, лезвием которого подцепил крючок. Послышалось легкое позвякивание, но звуки в кухне заглушили его.

С оглядкой я вошел в кухню. Маленький человек был слишком занят и никак не реагировал на меня. В кухне стояла газовая плита на три горелки, а также я различил несколько полок с сальными тарелками, облупившийся холодильник и уголок для еды. Стол в этом уголке был завален деньгами, которые большей частью были бумажные, но виднелось и серебро. Мужчина считал и складывал их, делая записи в книжке. Он слюнявил карандаш, не вынимая сигареты изо рта.

На столе лежало около нескольких сотен долларов.

— Собираете плату за квартиры? — дружелюбно спросил я.

Мужчина резко обернулся, молча посмотрел на меня, потом бросил на пол окурок и затоптал его. Достав из кармана рубашки новую сигарету, он вставил ее в рот и стал шарить спички.

— Ловко вы вошли, — обронил он.

Не найдя спичек, он повернулся на стуле и небрежно полез в карман пиджака. Что-то глухо ударилось о стул. Прежде чем ему удалось вытащить этот тяжелый предмет из кармана, я схватил мужчину за руку. Он попытался вырваться, но я выбил из-под него стул.

Мужчина тяжело хлопнулся на пол, ударившись головой о край стола, но это не удержало его от попытки пнуть меня в пах. Я отступил назад, держа в руке его пиджак, и извлек из кармана пиджака револьвер тридцать восьмого калибра.

— Хватит сидеть на полу, приятель, — сказал я.

Он медленно встал, притворяясь более оглушенным, чем был на самом деле, сунул руку за ворот рубашки, и тотчас в руке его сверкнуло лезвие ножа.

Я двинул его по челюсти его же собственным револьвером, и мужчина снова грохнулся на пол. Я наступил на его руку, державшую нож. Лицо его скривилось от боли, но он не издал ни звука. Ногой я отшвырнул нож в угол. Это был длинный, тонкий и на вид острый кинжал.

— Постыдитесь, — сказал я. — Нападать с ножом и револьвером на человека, просто заглянувшего сюда в поисках комнаты. Даже для нашего сурового времени это слишком.

Мужчина потирал ушибленную руку, зажав ее между колен, и насвистывал сквозь зубы. Удар по челюсти он перенес легко.

— Я и не старался быть пай-мальчиком, — ответил он. — Ладно, твоя взяла. Бери деньги и выметайся, но будь уверен, что мы до тебя доберемся.

Я посмотрел на коллекцию бумажных и серебряных долларов на столе.

— Судя по вашему арсеналу, у вас немало трудностей в работе, — заметил я.

Подойдя к двери, которая вела из кухни в квартиру, я дотронулся до нее. Она была не заперта. Я повернулся к мужчине:

— Я оставлю ваш револьвер в почтовом ящике. В другой раз, прежде чем хвататься за оружие, разберитесь, с кем имеете дело.

Он продолжал тихо насвистывать и нянчиться со своей рукой. Потом, бросив на меня опасливый взгляд, он встал и запихнул деньги в потрепанный портфель.

— Не придавайте большого значения оружию, — сказал он. — В городе полно старого железа. Но нож оставьте Клаузену. Я потратил немало времени, чтобы отточить его. — Затем он ткнул в меня пальцем: — Мы еще встретимся с вами. Только я буду не один, а с другом.

— Посоветуйте ему перед этим надеть чистую рубашку, — сказал я. — И вам пусть он одолжит одну.

Он молча прошел мимо меня и спустился по ступенькам крыльца. Его шаги напомнили мне стук каблучков Орфамей в коридоре моей конторы. Не знаю почему, но у меня появилось чувство, что я ошибся в подсчете козырей. Может быть, из-за этого маленького человека с железным характером. Ни воплей, ни шума, ни жалоб, только улыбка, насвистывание сквозь зубы, небрежный тон и ничего не забывающие глаза.

Я нагнулся и поднял с пола нож. Он был сделан из длинного обточенного напильника, ручка пластмассовая. Я ударил им в стол. Лезвие легко вошло в дерево, а ручка осталась у меня в руке. Я насадил ее на лезвие и с трудом вытащил его из стола. Любопытный нож!

Я открыл дверь в комнату и вошел туда, держа в руке нож и револьвер.

Комната была небольшая, с кроватью, убирающейся в стену. В настоящее время кровать была откинута, постель смята. В комнате стояло кресло с дырой, прожженной в налокотнике, и большой дубовый письменный стол. Рядом со столом находилась кушетка, на которой спал мужчина в линялой рубашке и заношенном сером свитере. Его ноги в грязных носках свисали с кушетки, а голова на полметра не доставала до подушки в несвежей наволочке. Лицо мужчины блестело от пота, дышал он тяжело, как старый «форд». На столе стояла тарелка с окурками сигарет, причем некоторые из них были домашней набивки, а на полу, рядом с кушеткой — почти полная бутылка джина и чашка, в которой когда-то был кофе. Комната пропахла джином, воздух был спертый, но в нем улавливался запах марихуаны.

Я открыл окно и прислонился к сетке лбом, чтобы немного провентилировать свои легкие. В то же время я оглядел улицу. Она была безлюдна, если не считать двух подростков, ехавших на велосипеде вдоль изгороди и рассматривавших заборную живопись.

Я вернулся к столу, нашел регистрационную книгу жильцов и отыскал в ней запись: «Оррин П. Куэст», сделанную резким разборчивым почерком. Рядом с ней уже другим почерком было небрежно помечено: «214». Я просмотрел книгу до конца, но не нашел в ней записи нового квартиранта в комнате двести четырнадцать. Соседний, двести пятнадцатый номер занимал Д. У. Хикс.

Я сунул книгу в стол и подошел к кушетке. Нагнувшись, я зажал пальцами нос спящего. Он сразу перестал храпеть и проснулся, открыл налитые кровью, мутные глаза. Убедившись, что он совсем проснулся, я отпустил его, поднял с пола бутылку и налил немного джина в стакан, валявшийся рядом с бутылкой. Я показал стакан мужчине.

Он потянулся к нему, как мать к ребенку. Я отвел руку со стаканом, чтобы он не мог его достать, и спросил:

— Вы управляющий?

Он облизал губы, прохрипел что-то неразборчиво и попытался схватить стакан. Я поставил стакан перед ним на стол, он благоговейно взял его обеими руками и вылил содержимое в рот. Затем он рассмеялся и швырнул мне стакан. Я ухитрился поймать его и снова поставил на стол. Мужчина оглядел меня, безуспешно стараясь напустить на себя строгий вид:

— В чем дело? — спросил он.

— Вы управляющий.

Он кивнул и при этом чуть не свалился с кушетки.

— Должно быть, я пьян, — заметил он. — Чуть-чуть пьян.

— Вы еще дышите, — ответил я, — а это уже неплохо.

Он спустил ноги на пол и попробовал встать. Потом захихикал от внезапно нахлынувшего веселья, сделал три неуверенных шага, встал на четвереньки и попытался укусить ножку кресла.

Я поднял мужчину, усадил в кресло с прожженной ручкой и влил в него еще порцию «лекарства». Он выпил ее, передернулся и бросил на меня более разумный взгляд. У подобного типа пьяниц во время опьянения бывает какой-то момент трезвости. Только трудно предсказать, когда он наступит и как долго продлится.

— Какого черта вам нужно? — выдал он.

— Я ищу человека по имени Оррин П. Куэст.

— А?

Я повторил еще раз. Он вытер лицо руками и коротко отрезал:

— Выехал.

— Когда?

Он махнул рукой, чуть не свалившись с кресла, и потребовал:

— Дайте выпить!

Я налил в стакан джина и показал ему, но не дал.

— Дайте, — настаивал мужчина. — Я несчастный человек.

— Мне нужен новый адрес Оррина Куэста.

Я поставил стакан на пол, и протянул управляющему свою деловую визитную карточку:

— Возможно, это поможет вам сосредоточиться.

Он взглянул на карточку и насмешливо улыбнулся. Подержав ее на ладони, он плюнул на нее и швырнул через плечо.

Я подал ему стакан джина. Он выпил его за мое здоровье, торжественно кивнув, и тоже перебросил стакан через плечо, который покатился по полу и стукнулся о плинтус.

Мужчина с неожиданной легкостью вскочил на ноги и крикнул:

— Убирайтесь! У меня есть друзья.

Он хитро посмотрел на телефон, висевший на стене, а потом на меня.

— Вами займется пара крепких парней, — усмехнулся он.

Я промолчал.

— Не верите? — сердито прорычал он.

Я покачал головой.

Он шагнул к телефону, снял трубку и стал набирать номер. Я следил за его пальцами: 1–3—5—7–2.

Это занятие отняло у него последние силы. Он выпустил из рук трубку, прислонился к стене и съехал на пол. Приложив ухо к стене, он пролаял:

— Дайте мне дока.

Я молча слушал.

— Винса! Дока! — сердито крикнул он.

Он вновь схватил трубку, но тут же и отшвырнул ее от себя, потом встал на четвереньки и пополз по кругу. Увидев меня, он удивился и рассердился. С трудом поднявшись на ноги, он протянул руку:

— Дайте выпить!

Я подобрал откатившийся стакан и вылил в него остатки из бутылки. Он взял стакан с достоинством накачавшегося вдовца, небрежно осушил его, спокойно подошел к кушетке и лег на нее, подсунув под голову стакан вместо подушки. Заснул он моментально.

Я положил трубку на рычаг, снова выглянул в кухню, затем обыскал спящего и выудил у него из кармана ключи. Один из них был отмычкой к замкам номеров. На двери квартиры управляющего стоял пружинный замок. Я поставил его на собачку, обеспечив возможность вернуться, и стал подниматься по лестнице. По дороге я остановился и записал на старом конверте: «Доктор Винс, 1-35-72». Может быть, это была нить к разгадке.

В доме царила полная тишина.

Глава 4

Отполированный от длительного употребления ключ управляющего бесшумно открыл замок двести четырнадцатого номера. Я толкнул дверь. Комната была не пуста. У кровати спиной к двери стоял коренастый мужчина, склонившись над чемоданом, лежавшим на кровати, и неторопливо укладывал в него вещи. Рядом с чемоданом валялись рубашки, носки и белье. Мужчина монотонно насвистывал сквозь зубы.

Услышав скрип двери, он замер, и его рука метнулась к подушке.

— Прошу прощения, — произнес я, — управляющий сказал мне, что эта комната свободна.

Мужчина был лыс, как грейпфрут. Он был в темно-синих брюках с подтяжками и голубой рубашке. Он сунул руки под подушку, потом поднес их к голове, опустил и только тогда повернулся. Теперь на его голове появились волосы.

Парик выглядел как естественные волосы. Мужчина сердито посмотрел на меня.

— Могли бы и постучать, — заметил он.

У него был низкий, хриплый голос и круглое лицо с внимательными глазами.

— Зачем мне было стучать? Управляющий сказал, что комната свободна.

Мужчина кивнул, удовлетворенный ответом. Сердитое его выражение исчезло.

Я без приглашения прошел в комнату и огляделся. Рядом с чемоданом на кровати лежал журнал с обнаженными красотками. В зеленой стеклянной пепельнице дымилась сигара. Для такого дома комната была опрятная и чистая.

— Должно быть, он решил, что вы уже переехали, — сказал я, разыгрывая роль обычного съемщика подобных комнат.

— Подождите полчаса, — попросил мужчина.

— Не возражаете, если я пока осмотрю комнату?

Он усмехнулся:

— Вы недавно в этом городе?

— Почему вы так думаете?

— Вам нравится дом и окружение?

— Не очень, — ответил я. — Но эта комната выглядит вполне прилично.

Он еще раз усмехнулся, показав фарфоровую коронку, которая была белее остальных зубов.

— Давно ищете комнату?

— Только начал, — живо откликнулся я. — А почему вы спрашиваете?

— Потому что комнаты в этом городе не смотрят, а берут не глядя, — пояснил он. — Бэй-сити так перенаселен, что за одно только уведомление об освобождении комнаты я мог бы взять десять баксов.

— Об этой комнате я узнал от Оррина Куэста, — уточнил я. — Так что этой десятки вы уже лишились.

— Вот как?

Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Не говорите со мной таким тоном, — заявил он. — Мне это не нравится.

Он взял сигару, затянулся и холодными серыми глазами уставился на меня сквозь дым. Я достал сигарету и тоже закурил.

— А как вы поступаете с теми, кто позволяет себе так разговаривать с вами? — спросил я. — Заставляете их подержать ваш парик?

— Оставьте в покое мой парик, — разозлился он.

— Прошу прощения.

— Возле входа в дом висит объявление: «Свободных комнат нет». Так почему же вы вошли?

— Наверное, вы не расслышали, что я сказал об Оррине Куэсте.

Я произнес его имя по буквам, но и на этот раз мужчина никак не отреагировал. Наступила мертвая тишина.

Он вновь занялся чемоданом и положил в него стопку носовых платков. Я подошел поближе, он резко обернулся ко мне. Его взгляд стал настороженным.

— Оррин Куэст ваш приятель? — спросил он.

— Друг детства.

— Это странный малый, — заметил он. — Я иногда встречался с ним. Он работает в компании «Кэл-Вестерн», верно?

— Работал.

— Ах, вот как? Ушел оттуда?

— Его уволили.

Мы пристально смотрели друг на друга, но это ни к чему не привело. Люди слишком часто прибегают к этому в жизни в ожидании каких-либо результатов.

Мужчина уселся на край кровати рядом с открытым чемоданом. Заглянув в него, я увидел рукоятку автоматического пистолета, чуть торчавшую из-под белья.

— Этот Куэст выехал отсюда дней десять назад, — задумчиво проговорил мужчина. — Откуда он может знать, что комната до сих пор свободна?

— Согласно регистрационной книге она свободна, — объяснил я.

Он презрительно свистнул.

— Этот управляющий, по-видимому, подолгу не заглядывает в регистрационную книгу. Скажем… погодите минутку.

Он сунул руку в чемодан и что-то поправил там. Ручка пистолета тотчас скрылась из виду.

— Как же я сразу не сообразил, — сказал он. — Вы сыщик.

— Совершенно верно.

— Так что же вас интересует?

— Почему вы в этой комнате?

— Я перебрался сюда из соседней, двести пятнадцатой. Эта комната лучше, вот и все. Удовлетворены?

— Вполне, — ответил я, следя за рукой собеседника, находившейся в опасной близости к пистолету.

— Какой вы сыщик? Городской? Покажите свой значок.

— Если я продемонстрирую его, вы можете сказать, что он поддельный. Значит, вы Хикс?

Он удивился.

— Джордж У. Хикс, — продолжал я. — Так записано в регистрационной книге. Комната двести пятнадцать.

— Да, я Хикс, — сказал мужчина. — Рад познакомиться. А вас как зовут?

Он протянул руку и пожал мою, но без особого энтузиазма.

— Филип Марлоу, — представился я.

— Лжете вы всё, — не поверил он. — Предъявите ваши документы.

Я достал из бумажника свою визитную карточку и показал ему. Он внимательно прочитал ее и постучал ею по фарфоровой коронке.

— Он ведь мог съехать и не сообщить мне куда, — пробормотал Хикс.

— Ваша грамматика так же свободна, как и ваш парик, — заметил я.

— Оставьте в покое мой парик, если не хотите нарваться на неприятности, — огрызнулся он.

— Не съем я ваш парик, — утешил я его. — Я не настолько голоден.

Он шагнул ко мне со злобой на лице, выставив вперед правое плечо.

— Не бейте меня, я застрахован, — предупредил я.

— О, черт! Еще один чокнутый.

Он пожал плечами и успокоился.

— В чем заключается ваше дело?

— Я должен найти Оррина П. Куэста.

— Зачем?

Я не ответил. Подумав секунду, он сказал:

— Ладно, я и сам осторожный парень. Вот почему я уезжаю отсюда.

— Может быть, вам просто не нравится запах марихуаны?

— Это и кое-что другое, — бесстрастно проговорил он. — Поэтому и Оррин уехал. Он респектабельный парень, вроде меня. По-моему, за ним охотились какие-то подозрительные типы.

— Понимаю, — сказал я. — Поэтому он и не оставил нового адреса. А почему им понадобилось запугивать его?

— Вы только что упомянули о марихуане. Может быть, он собирался пойти в полицию и донести на них.

— В полицию Бэй-сити? Зачем ему это нужно? Ну что ж, я очень благодарен вам, мистер Хикс. Далеко едете?

— Не очень, — ответил он.

— Каков ваш рэкет?

— Рэкет? — обиделся он.

— Да. Чем вы зарабатываете на жизнь? Из кого вытрясаете бумажки?

— За кого вы меня принимаете? Я отставной оптометрист.

— А зачем вы носите с собой пистолет? — указал я на чемодан.

— Это просто семейная реликвия, — сердито буркнул он.

Посмотрев еще раз на мою визитную карточку, он задумчиво спросил:

— Частный сыщик, да? Какими же делами вы в основном занимаетесь?

— По возможности честными, — объяснил я.

Он кивнул:

— По возможности — понятие весьма растяжимое.

Я печально улыбнулся:

— Вы совершенно правы. Загляните как-нибудь ко мне в контору, и мы вместе попробуем его растянуть.

Я взял у него свою визитную карточку и положил в карман.

— Благодарю вас за потраченное время. — И вышел из комнаты, закрыв дверь.

Я немного постоял возле нее, прислушиваясь. Из комнаты не доносилось ни звука. По-моему, Хикс сейчас стоял и смотрел на дверь, в которую я вышел. Демонстративно громко стуча ногами, я двинулся по коридору и остановился на лестничной площадке. Потом быстро подошел к соседнему, двести пятнадцатому номеру, открыл ключом дверь и проник туда.

Не прошло и трех минут, как мистер Джордж У. Хикс покинул двести четырнадцатый номер. Он проделал это так бесшумно, что я чуть не пропустил его уход. Выйдя в коридор, я встал на лестничной площадке. Хикс направился в квартиру управляющего. Я ожидал услышать звуки голосов, но их не было.

Я вернулся в номер двести пятнадцать.

В нем остались следы пребывания жильца. На ночном столике стоял маленький радиоприемник. Постель была не убрана, и посреди комнаты валялись домашние туфли.

Оглядев комнату, я вышел в коридор и запер дверь, потом совершил еще одно паломничество — в номер двести четырнадцать. Я тщательно обыскал его, но не нашел ничего связанного с Оррином Куэстом. Я и не ожидал найти, но поискать никогда не мешает.

Спустившись вниз, я постоял и прислушался у двери управляющего. Ничего не было слышно, поэтому я вошел в комнату и положил ключи на стол. Лестер Б. Клаузен лежал на кушетке лицом к стене, глухой ко всему миру. Я посмотрел в регистрационной книге последние записи, но не нашел их. Состояние управляющего вполне объясняло это. Просто Оррин Куэст уехал, другой жилец занял его комнату, а кто-то еще займет комнату Хикса. Человек, подсчитывавший в кухне деньги, куда-то исчез. Тот факт, что он носил с собой оружие, был простой эксцентричностью, не требовавшей объяснений на Айдахо-стрит.

Я снял с крюка телефонную книгу Бэй-сити, надеясь, что в ней нетрудно будет найти человека по имени Винс, с номером телефона 1-35-72. Но прежде я еще раз перелистал регистрационную книгу. Это мне следовало сделать с самого начала. Страница с фамилией Оррина Куэста была вырвана. Осторожный человек — мистер Джордж У. Хикс. Очень осторожный.

Закрыв книгу, я снова взглянул на мистера Лестера Клаузена, поморщился от спертого воздуха в комнате, тошнотворного сладковатого запаха джина и кое-чего еще и направился к двери, но вдруг остановился. Мне пришла в голову очень простая мысль: пьяницы во сне храпят на разные голоса, а Клаузен не издавал ни звука. Коричневое одеяло армейского образца было натянуто на его плечи и затылок. Он выглядел смирным, спокойным. Я подошел, наклонился над ним и чуть приподнял одеяло.

Из шеи Лестера Б. Клаузена торчала дешевая деревянная рукоятка с надписью: «Лучшие пожелания от фирмы скобяных товаров Крамсена».

Это была рукоятка ножа для колки льда.

Я постарался как можно скорее удрать из дома. За городской чертой я зашел в телефонную будку и позвонил в полицию.

— Полиция Бэй-сити слушает, — ответили мне.

Я сказал:

— Айдахо-стрит, дом 449. Квартира управляющего. Его фамилия Клаузен.

— Да? А в чем дело?

— Не знаю, — ответил я. — Просто он меня немного озадачил. На всякий случай запомните, что его зовут Лестер Б. Клаузен. Запомнили?

— А почему это так важно?

— Это заинтересует следователя. — И я повесил трубку.

Глава 5

Я вернулся в Голливуд и уединился в своей конторе с телефонной книгой Бэй-сити. Поиски человека с номером телефона 1-35-72 отняли у меня четверть часа. Им оказался доктор Винсент Лагарди, невропатолог, проживавший на Вайоминг-стрит. По моим данным, это был район средней респектабельности.

Я спрятал книгу в ящик стола и спустился в аптеку на углу, чтобы выпить чашку кофе, съесть сандвич и заодно позвонить из автомата доктору Винсенту Лагарди.

К телефону подошла женщина, и мне с трудом удалось добиться разговора с самим доктором Лагарди. Он взял трубку и нетерпеливо сказал, что очень занят, у него больные. Мне ни разу не довелось встретить врача, который не был бы занят. Знаком ли он с Лестером Б. Клаузеном? Впервые слышит о нем. А в чем дело?

— Мистер Клаузен пытался дозвониться к вам сегодня утром, — объяснил я, — но он был слишком пьян и не мог говорить.

— Я не знаю никакого мистера Клаузена, — холодно заявил доктор.

Теперь он больше не спешил.

— Тогда все в порядке, — успокоил я его. — Мне просто хотелось убедиться. Дело в том, что его кто-то заколол.

Наступила пауза.

— Разве вы не заявили об этом в полицию? — спросил доктор.

— Разумеется, заявил, — ответил я. — Но это не должно беспокоить вас, если, конечно, нож не ваш.

Он оставил без ответа это замечание.

— Кто со мной говорит? — вежливо осведомился он.

— Моя фамилия Хикс, — представился я. — Джордж У. Хикс. Я только что выехал из этого дома, мне не хотелось быть замешанным в такое дело. Когда Клаузен звонил вам, я просто подумал — это было понятно до его смерти, — что вас, возможно, заинтересует его судьба.

— Простите, мистер Хикс, — возмутился Лагарди, — но я не знаю никакого Клаузена. Я не имел с ним контактов и даже не слышал о нем. А у меня превосходная память на имена.

— Что ж, отлично, — сказал я. — Теперь вы уже с ним не познакомитесь. Но кое-кого, вероятно, заинтересует, почему он пытался дозвониться к вам… если только я не забуду об этом обстоятельстве.

Наступило мертвое молчание, потом Лагарди произнес:

— Не знаю, что ответить вам.

— Может быть, мне еще раз позвонить вам? — предложил я. — Поймите меня правильно, доктор Лагарди, я не шантажирую вас. Я просто запутавшийся маленький человек, нуждающийся в друге. Мне кажется, что врач, как и священник…

— Я всегда в вашем распоряжении, — поспешил Лагарди. — Можете посоветоваться со мной в любое время.

— Спасибо, доктор! — горячо поблагодарил я его. — Большое, большое спасибо.

Я положил трубку. Если доктор Винсент Лагарди чист перед законом, то он должен сейчас же позвонить в полицейское управление Бэй-сити и рассказать о нашем разговоре. Если он не позвонит, значит, дело нечисто. А это, надеюсь, полезно будет знать.

Ровно в четыре часа зазвонил телефон на моем столе.

— Вы уже нашли Оррина, мистер Марлоу?

— Нет еще. Откуда вы говорите?

— Из аптеки, рядом с…

— Прекратите вести себя, как Мата Хари, и поднимитесь ко мне, — приказал я.

— Неужели вы не можете вести себя повежливее, — огрызнулась девушка.

Я положил трубку и заправился хорошей порцией «Олд Форестера», чтобы укрепить нервы перед предстоящим разговором. Допивая виски, я услышал стук каблучков Орфамей в коридоре, встал и открыл дверь.

— Прошу, — пригласил я ее.

Она села со скромным видом и стала ждать.

— Единственное, что мне удалось узнать, — сказал я, — что управляющий дома на Айдахо-стрит торгует марихуаной.

— Отвратительно, — заметила девушка.

— Приходится принимать жизнь такой, какая она есть, — продолжал я. — Возможно, Оррин, узнав об этом, пригрозил заявить в полицию.

— Вы хотите сказать, — спросила Орфамей в своей обычной девичьей манере, — что ему могли отомстить за это?

— Думаю, для начала его просто припугнули.

— Оррин не из пугливых, — перебила она. — Когда ему грозят, он становится только упрямей.

— Мы говорим о разных вещах, — уточнил я. — Напугать можно любого человека, нужно только применить правильную технику.

Девушка упрямо сжала губы:

— Нет, мистер Марлоу. Оррина не смогли бы запугать.

— Ладно, допустим, — согласился я. — Тогда они могли бы просто отрезать ему ногу и побить ею его по голове, Что он стал бы делать? Обратился бы в бюро добрых услуг?

— Вы шутите, — сердито сказала она. — Это все, чего вы добились за день? Узнали только, что Оррин переехал и что у него было плохое соседство? Это я и без вас знала, мистер Марлоу. Я думала, вы детектив.

Она оборвала фразу.

— Я сделал нечто большее, — возразил я, — дал управляющему джина, просмотрел регистрационную книгу и поговорил с мужчиной по фамилии Хикс. Джордж У. Хикс. Он носит парик. Вероятно, вы с ним не встречались. Он поселился в комнате Оррина, и я подумал, что, может быть…

Теперь настала моя очередь оставить фразу незаконченной.

Девушка уставилась на меня голубыми глазами, увеличенными стеклами очков. Ее маленький рот был по-прежнему сжат, руки лежали сцепленными на столе перед ее большой квадратной сумкой, взгляд был неодобрительный.

— Я уплатила вам двадцать баксов за день работы, мистер Марлоу, — холодно сказала она. — Но по-моему, вы ее не выполнили.

— Это правда, — согласился я, — но день еще не кончился. И не беспокойтесь о своих двадцати баксах. Если хотите, я могу вернуть их вам.

Я достал из ящика стола деньги и бросил их перед ней. Она посмотрела на них, но не взяла, потом подняла на меня глаза:

— Я не имела это в виду, мистер Марлоу. Знаю, вы делаете, что можете.

— С теми фактами, которыми располагаю.

— Я рассказала вам все, что мне известно.

— Вот в этом я не уверен.

— Ну, я не в силах разубедить вас, — сказала она. — В конце концов, если бы я знала все, что вас интересует, у меня не было бы необходимости нанимать вас для расследования, не правда ли?

— Я не утверждаю, что вы знаете все, что меня интересует, — проговорил я. — Но вы не посвятили меня во все, что мне нужно было знать для проведения работы.

— Во что во все? Я сказала вам правду. Я сестра Оррина и знаю, что он за человек.

— Давно он поступил работать в «Кэл-Вестерн»?

— Я уже говорила вам. Он приехал в Калифорнию примерно год назад и сразу поступил на эту работу.

— Он часто писал домой? До того, как вообще перестал писать.

— Каждую неделю, иногда даже чаще. Он присылал письма по очереди: то маме, то мне. Конечно, они предназначались для нас обеих.

— О чем он писал?

— О работе, о знакомых, о фильмах, которые он смотрел. Или о Калифорнии. О церкви он тоже писал.

— О девушках тоже?

— Не думаю, чтобы Оррина интересовали девушки.

— И он все время жил по тому же адресу?

Девушка озадаченно кивнула.

— Как давно он перестал писать?

Она задумалась, прижав палец к губам.

— Месяца три-четыре назад.

— Каким числом было датировано его последнее письмо?

— Точно не помню.

— Было ли в нем что-либо необычное?

— Нет.

— У вас есть какие-нибудь родственники или знакомые в Калифорнии?

Девушка как-то странно взглянула на меня, начала было что-то говорить, потом покачала головой.

— Нет.

— О'кей. Теперь я скажу вам, что настораживает меня во всей этой истории. Настораживает, что ни вы, ни ваша мать по-настоящему не обеспокоены происходящим. А по логике вы должны быть чертовски напуганы.

Девушка прижала к груди сумку.

— Вы хотите сказать, что с Оррином что-то произошло? — испуганно спросила она.

— Не знаю. Но на вашем месте, зная характер вашего брата, я не стал бы дожидаться летнего отпуска, чтобы приехать сюда и навести справки. Мне непонятно, почему вы не обратились в полицию с ее мощной организацией для розыска пропавших, а пришли к частному сыщику. И мне непонятно, как ваша старая добрая матушка может день за днем сидеть в Манхэттене, штат Канзас, и спокойно штопать теплое белье священника. От Оррина нет писем, вообще нет никаких известий, а она только вздыхает и принимается за новую пару кальсон.

Девушка резко вскочила.

— Вы грязный, отвратительный тип! — в негодовании воскликнула она. — Не смейте так говорить. Мы с мамой волнуемся.

— Вы беспокоитесь о двадцати баксах, — сказал я. — А насчет Оррина я не знаю, и это меня не интересует. Возьмите ваши деньги, спрячьте их в свою переметную суму и забудьте о том, что мы с вами встречались. Завтра можете предложить эти деньги другому детективу.

Она сунула деньги в сумку и со злостью щелкнула замком.

— Я не прощу вам этого, — прошипела она сквозь зубы. — Так грубо со мной никто не разговаривал.

Я встал и вышел из-за стола.

— Не переживайте. Может быть, вам это еще понравится.

Я подошел к Орфамей и снял с нее очки. Она отступила на полшага, споткнулась, и я чисто инстинктивно обнял ее, чтобы она не упала. Широко раскрыв глаза, она уперлась руками в мою грудь и попыталась оттолкнуть меня. Я усмехнулся: с таким же успехом мог оттолкнуть меня котенок.

— Без очков ваши глаза выглядят совсем иначе, — заметил я.

Девушка склонила голову и слегка приоткрыла губы.

— Вы так себя ведете со всеми своими клиентками? — нежно произнесла она.

— Я просто не хотел, чтобы вы упали, — объяснил я.

Безвольно опустив руки, она откинулась на мою руку.

— Вы очень внимательны.

Она еще больше расслабилась в моих объятиях. Голова ее была запрокинута назад, веки опущены, подрагивая, а на губах появилась зовущая улыбка, которой ее наверняка никто не учил.

— Вы решили, что я сделала это нарочно? — проронила она.

— Что сделали?

— Оступилась.

Она обняла меня за шею и прижала к себе. Мне ничего другого не оставалось, как поцеловать ее. Сначала ее губы были неподатливые, потом уступили мне. Орфамей удобно устроилась в моих объятиях и удовлетворенно вздохнула.

— В Манхэттене, штат Канзас, вас арестовали бы за это, — сказала она.

— Меня бы арестовали за одно появление там, — уточнил я.

Она хихикнула и прижала пальцем кончик моего носа.

— Мне кажется, вам нравятся легкомысленные девушки, — проговорила она, искоса глядя на меня. — Правда, сейчас вам, по крайней мере, не надо вытирать с губ помаду. Но в следующий раз я, может быть, накрашусь.

— Может, вы сядете на пол? — предложил я. — У меня руки затекли.

Она снова хихикнула и высвободилась из моих объятий.

— Вы, верно, подумали, что я уже не раз целовалась, — сказала она.

— А разве нет? По-моему, девушки только этим и занимаются.

Она кивнула:

— Даже на церковных собраниях они играют в игры с поцелуями.

— Они играют в них и без церковных собраний, — добавил я.

Мы смотрели друг на друга без особого выражения.

— Итак… — наконец сказала Орфамей.

Я вернул ей очки, она надела их. Открыв сумку, она погляделась в зеркальце, затем достала что-то и зажала в руке.

— Простите меня за упрямство. — Она сунула что-то под бювар на моем столе. Потом улыбнулась, подошла к двери и открыла ее.

— Я позвоню вам, — произнесла она интимным тоном и вышла.

Ее каблучки простучали по коридору.

Я поднял бювар и достал из-под него скомканные двадцать баксов.

Не успел я вернуться в мыслях к Лестеру Клаузену, как зазвонил телефон. Я рассеянно взял трубку. Раздался мужской голос, громкий, но приглушенный, словно говорили через носовой платок.

— Вы Марлоу? — спросил мужчина.

— Да. Слушаю.

— У вас есть сейф?

Мои запасы вежливости на сегодня уже были исчерпаны.

— Хватит задавать вопросы! — рявкнул я. — Переходите к делу.

— Я задал вам вопрос, Марлоу.

— Ну так я не отвечу на него, — сказал я и положил трубку.

Я потянулся за сигаретой, зная, что этот человек позвонит еще раз. Люди всегда так поступают. Телефон зазвонил, и я снял трубку.

— Если у вас есть для меня предложение, — прорычал я, — то изложите его. И называйте меня «мистер» до тех пор, пока не начнете мне платить.

— Не горячитесь так, приятель. Я попал в трудное положение и нуждаюсь в помощи. Мне нужно кое-что спрятать в сейф на несколько дней. Всего на несколько дней. И на этом вы заработаете немного денег.

— Сколько?

— Сотню.

— Что ж, я согласен, — ответил я, пытаясь узнать голос. — Где вас найти?

— В отеле «Ван-Найз», номер триста двадцать второй. Два коротких удара и два длинных.

— Что нужно спрятать?

— Узнаете, когда приедете.

— Как ваше имя?

— Не важно. Просто номер триста двадцать второй.

— Так дело не пойдет, — заявил я. — Извините, что заставил вас потратить зря время. Всего хорошего.

— Эй, погодите, приятель. Я не предлагаю вам ничего противозаконного. Ни бриллиантов, ни изумрудных подвесок. Просто вещь, ценную для меня, но не представляющую интереса ни для кого другого.

— В отеле есть сейф.

— Вам хочется умереть в бедности, Марлоу?

— Какая разница? Богачи тоже умирают. Рокфеллер ведь умер. Еще раз прощайте.

Приглушенность голоса исчезла. Мужчина сказал коротко и резко:

— Умер, как и мелкий управляющий в Бэй-сити?

Я молчал. В трубке послышался кудахтающий смешок.

— Полагаю, это заинтересует вас, Марлоу. Комната триста двадцать вторая. И поторопитесь, приятель.

Послышался щелчок, и мы разъединились. Со стола скатился карандаш и упал возле ножки стула. Я поднял его и стал чинить на машинке, прикрепленной к подоконнику, стараясь заточить его ровно и аккуратно. Закончив, я положил его на стол и сдул графитовую пыль. В моем распоряжении была уйма времени.

Внезапно, без всякой причины, в моем воображении возникло лицо Орфамей Куэст без очков — лицо, над которым поработали массажистки и косметички, с волной белокурых волос на лбу и глазами, в которых написано «спальня». У всех голливудских киноактрис такие глаза. Я попытался представить это лицо крупным планом на экране рядом с героем-любовником, завсегдатаем бара-ресторана «Романов».

Дорога до Бей-сити заняла у меня двадцать пять минут.

Глава 6

Должно быть, некогда отель «Ван-Найз» имел элегантный вид, но это было очень давно. Теперь же на потолке вестибюля виднелась копоть от выкуренных сигар, пружины кожаных кресел продавились, а мраморные столики пожелтели от времени. Правда, ковер на полу выглядел как новый, но казался жестким, как и портье. Я прошел мимо него к прилавку с сигаретами и протянул деньги за пачку «Кэмела». Продавщица — соломенная блондинка с длинной шеей и равнодушными глазами — положила передо мной сигареты, добавила коробку спичек, а причитающуюся сдачу смахнула в ящик с прорезью и надписью: «Благотворительный фонд благодарит вас».

— Ведь вы не возражаете, правда? — спросила она, улыбаясь. — Вы согласны отдать несколько центов бедным больным детям?

— А что, если я не согласен? — спросил я.

— Я верну вам семь центов, но это будет нелегко, — ответила блондинка.

У нее был низкий протяжный голос с какой-то влажной ласковостью, напоминающий мокрое махровое полотенце. Я опустил в щель ящика еще двадцать пять центов. Девушка наградила меня улыбкой.

— Вы славный — это сразу видно, — добавила она. — Не то что большинство нахалов, которые приходят сюда, чтобы заигрывать с девушкой за свои семь центов.

— Кто у вас здесь сыщик? — спросил я, пропуская намек мимо ушей.

— Их двое.

Блондинка стала поправлять прическу, демонстрируя при этом кроваво-красный маникюр.

— Ночью дежурит мистер Хейди, а днем — мистер Флэк. Значит, сейчас должен дежурить мистер Флэк.

— Где мне найти его?

Она нагнулась над прилавком и указала в сторону лифта, дав мне возможность почувствовать запах ее волос.

— Дальше по коридору, сразу за комнатой портье.

— О'кей, — сказал я. — Как выглядит этот Флэк?

— Ну, коренастый мужчина с усиками.

Рука продавщицы томно подобралась к краю прилавка, где я без труда мог прикоснуться к ней.

— Он совсем неинтересный мужчина. Зачем он вам?

— По делу, — ответил я и отошел от прилавка, пока девушка не захватила меня в двойной нельсон.

Дойдя до лифта, я обернулся на нее. Она стояла, уставившись вслед с выражением лица, которое, вероятно, назвала бы задумчивым.

Я прошел по коридору мимо комнаты портье. Следующая за ней дверь была приоткрыта. Оглядевшись, я переступил порог.

За маленьким пыльным столом сидел мужчина, плотный, коренастый, под носом у него щетинилось нечто темное. Приблизившись к столу, я положил на него свою визитную карточку. Он без особого интереса прочитал ее, затем взял недокуренную сигару и сунул ее в рот.

— Ну и в чем дело? — спросил он.

— Вы Флэк?

Не удостоив ответом, он только пристально посмотрел на меня.

— Мне нужна информация об одном из ваших жильцов, — сказал я.

— Как его фамилия?

— Не знаю. Он остановился в номере триста двадцать втором.

— А как он выглядит? — более подозрительно спросил Флэк.

Он снова перечитал мою карточку, но не почерпнул из нее ничего нового.

— Насколько мне известно, я его никогда не видел.

— По-видимому, я перетрудился, — обронил Флэк. — Не понимаю вас.

— Он звонил мне и предложил встретиться, — объяснил я.

— Разве я вас задерживаю?

— Послушайте, Флэк. Вам, должно быть, хорошо известно, что у людей моей профессии могут быть враги. Этот человек просил меня о встрече с ним, но не назвал своего имени. Прежде чем идти к нему, я хочу получить кое-какие сведения о нем.

Флэк вынул сигару изо рта и терпеливо произнес:

— Вероятно, я ужасно глуп. Я все еще не понимаю, в чем дело.

Перегнувшись через стол, я медленно и отчетливо проговорил:

— Все это может оказаться простой ловушкой. Кто-то решил заманить меня в этот отель, пристукнуть, а потом спокойно смыться. Ведь вам бы не хотелось, Флэк, чтобы нечто подобное произошло в вашем отеле?

— Вы считаете себя такой важной фигурой? — спросил он.

— Вы курите кусок веревки, потому что это вам нравится или хотите показать этим, что вы отчаянный парень?

— Что еще я могу курить за двадцать пять баксов в неделю? — ответил Флэк, сосредоточив на мне свой взгляд.

— Пока что вы ничего не получите от меня, — сказал я.

Печально вздохнув, он встал и вышел из комнаты. В ожидании я закурил сигарету. Через пару минут он вернулся и бросил на стол регистрационную карточку. На ней твердым почерком было написано: «Доктор Д. У. Хамблтон, Эль-Сентро, Калифорния». Рукой портье на карточке был проставлен номер комнаты и стоимость ее за день. Флэк указал пальцем, нуждавшимся в маникюре или хотя бы в щетке, на запись.

— Въехал в отель в 2.47, сегодня, конечно, — сказал он. — На его счете только плата за день, и больше ничего. Никаких телефонных звонков. Это то, что вам нужно?

— Как он выглядит? — спросил я.

— Я не видел его. Неужели вы думаете, что я стою у стола портье и запоминаю всех приезжих?

— Спасибо, — сказал я. — Доктор Д. У. Хамблтон, Эль-Сентро. Очень благодарен.

Я вернул сыщику карточку.

— Если что-нибудь выяснится, что я должен знать, не забудьте, где я живу, — проронил Флэк. — Если это можно назвать жизнью.

Я кивнул и вышел. Иногда выпадают такие дни, когда встречаешься только с сыщиками. Невольно возникает чувство, будто видишь свое отражение в зеркалах.

Глава 7

Номер триста двадцать два находился в задней части здания, рядом с дверью на пожарную лестницу. В коридоре, который к нему вел, стоял запах старого ковра, мебельного лака и бесцветной анонимности тысяч прошедших жизней. Ведро с песком, стоявшее под висевшим на стене пожарным шлангом, было полно окурков — улов нескольких дней. Через открытую фрамугу над одной дверью доносилась развеселая музыка, через другую слышался хохот. В номере триста двадцать два было тихо.

Я постучал в дверь, как и было условлено: два коротких удара и два долгих. Никто не ответил. Я почувствовал себя старым и измученным. Казалось, я провел всю жизнь, стуча в двери дешевых отелей и не получая ответа. Я снова постучал, потом повернул ручку и вошел. С внутренней стороны двери из замочной скважины торчал ключ с красным ярлычком.

В номере с правой стороны был небольшой коридорчик перед ванной. Дальше в комнате виднелась часть кровати с лежащим на ней мужчиной в рубашке и брюках.

— Доктор Хамблтон! — позвал я.

Мужчина не ответил. Я направился к нему мимо двери в ванную. В этот момент до меня донесся запах духов, и я повернулся, но недостаточно быстро. В дверях ванной стояла женщина в темных очках, закрывая полотенцем нижнюю часть лица. На ней была широкополая синяя соломенная шляпа, из-под которой выбивались белокурые локоны. Она была в платье под цвет шляпы и поверх него легкое пальто с вышивкой. Женщина была в длинных перчатках, в правой руке она твердо держала автоматический пистолет с белой рукояткой из слоновой кости, как мне показалось, тридцать второго калибра.

— Повернитесь и заложите руки назад, — приказала она.

Голос, заглушённый полотенцем, был столь же безличен, как и темные очки. Я не пошевелился.

— Не думайте, что я шучу, — сказала женщина. — Даю вам три секунды.

— Не могли бы дать минуту? Мне доставляет удовольствие смотреть на вас.

Женщина угрожающе взмахнула пистолетом.

— Повернитесь, да поживей.

— Слушать вас тоже приятно.

— Хорошо, вы получите то, на что напрашиваетесь, — пригрозила она.

— Не забывайте, что вы леди, — напомнил я, поворачиваясь и закладывая руки за спину.

Дуло пистолета уткнулось мне в шею. Дыхание женщины начало щекотать мою кожу. От нее пахло приятными духами, некрепкими и нежными. Дуло убрали от моей шеи, а в следующее мгновение перед моими глазами вспыхнуло яркое белое пламя. Застонав, я упал на четвереньки и постарался побыстрее повернуться. Рука моя коснулась ноги в нейлоновом чулке, но соскользнула с нее, а жаль: на ощупь это была приятная нога. Второй удар по голове лишил меня удовольствия думать на эту тему. Я, хрипло вскрикнув, упал на пол. Дверь открылась, звякнул ключ, потом ее заперли с наружной стороны. Наступила тишина.

Я поднялся и зашел в ванную, где вытер голову мокрым полотенцем. По-моему, последний удар был нанесен мне каблуком туфли, а не рукояткой пистолета. Я постоял перед зеркалом, трогая ссадину и спрашивая себя, почему я не стал преследовать эту женщину. Так и не найдя ответа на этот вопрос, я заглянул в аптечку над раковиной. Коробка с тальком была раскрыта, порошок рассыпан, тюбик зубной пасты разрезан. Похоже, здесь что-то искали.

Вернувшись в коридорчик, я подергал ручку входной двери. Она была заперта снаружи. Я осмотрел замок: он был двойной, с внутренней и внешней скважинами, расположенными на разных уровнях. Женщина в темных очках, очевидно, плохо разбиралась в отельных замках. Я повернул ночную защелку, отпиравшую внешний замок, открыл дверь, выглянул в пустой коридор и снова затворил ее.

Затем я направился к человеку, лежавшему на кровати. За все это время он не пошевелился, вероятно, по какой-то серьезной причине.

Комната была освещена лучами заходящего солнца. Они падали на кровать, и я увидел серо-голубой блестящий предмет, торчавший из шеи лежащего мужчины. Это была рукоятка ножа для колки льда. Поза мужчины была спокойная, умиротворенная. На голове у него был парик. Когда я в последний раз разговаривал с ним, его звали Джордж У. Хикс, теперь это был доктор Д. У. Хамблтон. Инициалы те же самые, но теперь это не имело никакого значения: мне не придется больше разговаривать с ним. Крови не было — одно из достоинств умелой работы с ножом для колки льда.

Я притронулся к шее доктора Хамблтона: она была еще теплая. Я быстро взглядом окинул комнату: телефон был вынут из корпуса и распотрошен, ящики письменного стола вынуты и обысканы, библия Гидеона валялась в углу.

Я заглянул в шкаф. Там висело несколько костюмов и стоял чемодан, который я сегодня уже видел. Меня интересовало главное — нашел ли убийца то, что искал. Для этого у него было очень мало времени.

Я тщательно обыскал ванную и проверил бачок в уборной. Потом вернулся в комнату и осмотрел ее: ощупал карнизы, заглянул в люстру, обследовал края ковра и обратные стороны трех картин. Я перелистал библию, проверил швы на подушке под головой мертвеца. Пиджак доктора Хамблтона висел на спинке стула. Я ощупал его, хотя понимал, что это последнее место, где следует искать. Чей-то нож еще до меня поработал над подкладкой и подложенными плечами. В карманах были спички, пара сигар, темные очки, носовой платок, использованный билет в кино Бэй-сити, небольшая расческа и пачка сигарет. Я разорвал пачку, но ничего не нашел.

Оставался сам доктор Хамблтон. Я перевернул его и обыскал карманы брюк: спички, мелочь, связка ключей. В бумажнике лежала книжечка марок, вторая расческа (вот человек, действительно заботившийся о своем парике!) и семь визитных карточек, на которых было написано: «Доктор Хамблтон, Тьюстин-билдинг, Эль-Сентро, Калифорния. Приемные часы: с девяти до двенадцати и с двух до четырех, по предварительной записи. Телефон: Эль-Сентро 5-04-06».

Но я не обнаружил ни водительских прав, никаких страховых полисов, никаких документов, удостоверяющих личность. В бумажнике еще было 164 доллара. Я положил его обратно в карман.

Взяв со стола шляпу доктора Хамблтона, я проверил подкладку и ленту, которая была чуть подпорота. Но и за ней ничего не нашел.

Таков был улов обыска. По-видимому, убийца искал предмет, который можно было спрятать в книге, телефонном аппарате, в тюбике зубной пасты или за лентой шляпы.

Я прошел в ванную и еще раз осмотрел ссадину на голове. Она все еще кровоточила. Я снова промыл ее холодной водой, подсушил кусочком туалетной бумаги и спустил бумагу в унитаз.

Вернувшись в комнату, я постоял, глядя на доктора Хамблтона, и подумал о том, какую ошибку он допустил. При первой нашей встрече он произвел на меня впечатление очень неглупого парня.

Теперь солнце перебралось с кровати в дальнюю часть комнаты и освещало печальный пыльный угол. Внезапно мне в голову пришла одна мысль, и я улыбнулся. Нагнувшись над доктором Хамблтоном, я снял с его головы парик и вывернул его наизнанку. Это было просто, как все гениальное. К подкладке парика липкой лентой был прикреплен оранжевый кусочек бумаги, завернутый в целлофан. Я вынул его и развернул. Это была пронумерованная квитанция, выданная фотомагазином Бэй-сити. Я спрятал ее в свой бумажник и заботливо надел парик на лысину мертвеца.

Выйдя из комнаты, я оставил дверь незапертой, потому что у меня не было ключа.

В коридоре все еще орало радио через фрамугу и ему аккомпанировал пьяный смех.

Глава 8

Продавец магазина фототоваров в Бэй-сити сказал мне по телефону:

— Да, мистер Хикс, они готовы. Шесть увеличенных отпечатков на глянцевой бумаге с вашего негатива.

— Когда ваш магазин закрывается? — спросил я.

— Через пять минут. А открывается в девять утра.

— Я загляну за ними завтра утром. Спасибо.

Повесив трубку, я механически полез в щель автомата и обнаружил там чей-то десятицентовик. Я подошел к прилавку с едой и взял на него чашку кофе. Усевшись на табурет и попивая кофе, я прислушивался к жалобным автомобильным гудкам на улице. Наступил час пик, все разъезжались по домам. Выли сирены, гудели моторы, визжали старые тормоза. С улицы доносилось постоянное, ровное, приглушенное шарканье ног. Было половина шестого. Я допил кофе, набил трубку и зашагал обратно в отель «Ван-Найз». В холле гостиницы я завернул оранжевую квитанцию из фотомагазина в листок бумаги, положил его в конверт и надписал свой адрес. Наклеив на конверт марку заказной доставки, я опустил его в почтовый ящик около лифта. Затем направился в контору Флэка.

Казалось, со времени нашей первой встречи парень не сдвинулся с места ни на дюйм. Он угрюмо жевал тот же самый сигарный окурок, и глаза его по-прежнему ничего не выражали. Я чиркнул спичкой о край стола и разжег трубку. Флэк нахмурился.

— Доктор Хамблтон не открывает, — сказал я.

— Что? — сыщик непонимающе посмотрел на меня.

— Постоялец в триста двадцать втором номере. Припоминаете? Он не открывает.

— А чем я могу помочь?

— Я стучал несколько раз, — сказал я. — Никакого ответа. Я решил, что, может быть, он принимает ванну, хотя не слышал никакого шума. Ушел, потом вернулся и снова постучал. Опять-таки никакого ответа.

Флэк вынул из кармана часы в форме луковицы и взглянул на них.

— Я заканчиваю в семь, — проговорил он. — Боже, еще час с лишним! Я проголодался.

— В этом нет ничего удивительного, — заметил я. — Вы занимаетесь непосильной работой. Я заинтересовал вас постояльцем номера триста двадцать два?

— Вы сказали, что постояльца там нет, — сердито ответил Флэк. — Что же я могу поделать?

— Я не сказал, что его нет. Я сказал, что он не отвечает на стук.

Наклонившись вперед, Флэк медленно вынул сигару изо рта и положил ее в пепельницу.

— Продолжайте, — произнес он. — Объясните, что вам надо?

— Может быть, вам захочется подняться туда и взглянуть на первоклассную работу с ножом? — спросил я.

Флэк сжал ручки кресла.

— Ах, вот как, — сказал он с отвращением.

Он встал и открыл ящик стола. Достав оттуда пистолет, он проверил обойму и сунул его за пояс брюк. Чтобы вытащить его в случае необходимости, ему потребовалась бы целая минута. Потом он надвинул на лоб шляпу и указал большим пальцем в сторону двери.

Мы молча поднялись на третий этаж и прошли по коридору. Здесь ничего не изменилось, из фрамуг доносились все те же звуки. Подойдя к двери триста двадцать второго номера, Флэк по привычке постучал, потом толкнул дверь и посмотрел на меня с кривой усмешкой.

— Вы говорили, что дверь не заперта.

— Не совсем так, — уточнил я. — Я сказал, что она была не заперта.

— Ну так вот, теперь она закрыта.

Флэк извлек из кармана ключ на длинной цепочке и огляделся, потом медленно и беззвучно повернул ручку, чуть приоткрыл дверь и прислушался. Из комнаты не раздавалось никаких звуков. Сделав шаг назад, Флэк выхватил из-за пояса пистолет, вынул ключ из скважины, ногой распахнул дверь и направил перед собой пистолет.

— Пошли, — сказал он углом рта.

Из-за его плеча я видел мертвеца, лежавшего в прежней позе, но от двери нельзя было различить рукоятку ножа. Флэк осторожно вошел в номер. Дойдя до ванной, он заглянул в щель, потом толкнул дверь так, что она ударилась о стену. Осмотрев ванную, он прошел в комнату — осторожный, предусмотрительный человек, не желающий рисковать.

Он потрогал дверь шкафа и, подняв пистолет, широко растворил ее. Там никого не было.

— Загляните под кровать, — посоветовал я.

Флэк заглянул под кровать.

— Теперь под ковер, — подсказал я.

— Издеваетесь? — обиделся он.

— Мне просто нравится смотреть, как вы работаете.

Он наклонился над мертвецом и стал разглядывать нож.

— Кто-то запер дверь, — сказал он. — Если вы не солгали, что она была открыта.

Я промолчал.

— Ну что ж, полагаю, придется вызвать копов, — медленно проговорил он. — Скрыть это дело не удастся.

— Это не ваша вина, — успокоил я его. — Такое случается даже в хороших отелях.

Глава 9

Молодой рыжий врач заполнил форму осмотра и положил ручку в карман белого халата. С легкой усмешкой он захлопнул книжку.

— Прокол спинного мозга в области затылочной впадины, — небрежно констатировал он. — Очень уязвимое место. Нужно только уметь его найти.

— Думаете, я впервые вижу такое? — проворчал лейтенант Кристи Френч.

— Нет, не думаю, — ответил врач.

Бросив последний быстрый взгляд на мертвеца, он повернулся и направился к двери.

— Я позвоню следователю, — сказал он уходя.

Дверь за ним закрылась.

— Эти медики смотрят на трупы так же, как я на тарелку с тушеной капустой, — раздраженно проговорил Кристи Френч вслед ушедшему врачу.

Его партнер, коп по имени Фред Бейфус, стоял на колене возле телефонного аппарата, распыляя на коробку порошок для снятия отпечатков пальцев. Он взглянул в лупу на поверхность коробки, покачал головой и снял что-то с гайки, которой крепился корпус.

— Серые бумажные перчатки, — возмущенно произнес он. — По четыре цента за пару. Они что-то искали здесь, в телефонной коробке, а?

— Наверное, что-то могло быть спрятано там, — сказал Френч. — Я и не надеялся, что будут отпечатки. Это убийство — работа профессионала. Ну, скоро мы узнаем мнение экспертов, пока это только предварительные данные.

Он вывернул карманы мертвеца и выложил содержимое на кровать рядом с неподвижным и уже восковым трупом. Флэк сидел на стуле около окна и угрюмо смотрел на улицу. В комнату забежал помощник управляющего, покрутился с озабоченным видом и исчез. Я стоял, прислонившись к стене, и разглядывал ногти.

Флэк вдруг сказал:

— По-моему, это убийство — женская работа. Такие ножи для колки льда можно купить в любом магазине за десять центов. И носить их очень удобно: можно спрятать за подвязку и достать в нужный момент.

Кристи Френч с иронией взглянул на сыщика. Бейфус съязвил:

— Однако, с какими дамами тебе приходится общаться, дорогой мой! В наше время они так берегут чулки, что и не подумают сунуть что-нибудь за подвязку.

— Мне это и в голову не пришло! — признался Флэк.

— Предоставь думать нам, — заявил Бейфус. — Это занятие требует мозгов.

— Не нужно грубить, — возмутился Флэк.

Кристи Френч продолжал размышлять:

— Кроме того, женщина ударила бы несколько раз. Она не знала бы, достаточно ли одного удара. А здесь нанесен один удар. Это явно сделал мастер своего дела — он попал в спинной мозг с одного раза. И второе: поза мертвеца спокойная. Значит, либо этим занималось несколько человек, либо убитый был одурманен наркотиком, либо убийца был его другом.

— Он не мог быть одурманен наркотиком, так как за двадцать минут до этого звонил мне по телефону, — заметил я.

Френч и Бейфус посмотрели на меня терпеливыми усталыми взглядами.

— Если вы действительно незнакомы с этим парнем, — сказал Френч, — то есть отдаленная возможность, что говорил по телефону не он, а кто-то другой. Или я выражаюсь слишком заумно?

— Не знаю, — ответил я. — Мне не приходилось читать писем ваших поклонников.

Френч усмехнулся.

— Не трать на него запал, — сказал ему Бейфус, — побереги лучше для выступления в женском клубе. Некоторые пожилые леди обожают копаться в подробностях кровавых преступлений.

Френч закурил сигарету.

— Техника подобных убийств была освоена в Бруклине, — объяснил он. — На ней специализировались парни Санни Стейна и довели ее до такого совершенства, что нельзя было пройти через свободную стоянку машин и не наткнуться на следы их работы. Потом они — вернее, те, кто из них остался, — переехали сюда. Меня всегда интересовало, почему они так поступили.

— Может быть, у нас здесь просто много свободных стоянок, — сострил Бейфус.

— Правда, случилась забавная вещь, — почти мечтательно сказал Френч. — Когда в феврале на Франклин-авеню был убит Санни Стейн по приказу Уиппи Мойера, то убийца воспользовался револьвером. Это, наверное, не понравилось Санни.

— Держу пари, что именно поэтому на его лице было такое разочарованное выражение, когда с него смыли кровь, — заметил Бейфус.

— Кто такой этот Уиппи Мойер? — поинтересовался Флэк.

— Он был вторым лицом после Стейна в этой банде, — ответил Френч. — Это вполне могла быть его работа. Хотя вряд ли он проделал ее лично.

— А почему бы и нет? — спросил Флэк.

— Вы что, парни, газет не читаете? Мойер теперь джентльмен. Он водит знакомства с высокопоставленными лицами. Даже носит другое имя. Что же касается убийства Санни Стейна, то случилось так, что в это время Уиппи Мойер сидел у нас в тюрьме по обвинению в содержании тайного игорного дома. Нам ничего не удалось доказать, зато у него получилось отличное алиби. Во всяком случае, теперь ему как джентльмену не обязательно самому закалывать людей. Он может нанимать для этого других.

— У вас когда-нибудь были материалы против Мойера? — спросил я.

Френч быстро взглянул на меня:

— А в чем дело?

— Просто мне в голову пришла одна мысль. Правда, очень смутная.

Френч внимательно изучал меня.

— Между нами говоря, нам не удалось даже доказать, что парень, который находился в наших руках, был Уиппи Мойер, — сказал он. — Но это не для разглашения. Известно только ему, его юристу, прокурору и еще сотне-другой людей.

Он хлопнул по бедру пустым бумажником мертвеца и уселся на кровать. Небрежно прислонившись к ноге трупа, он закурил сигарету и сказал:

— У нас хватит времени на умозаключения. Что мы имеем, Фред? Прежде всего ясно, что наш клиент не слишком смышленый тип. Он пользовался именем доктора Хамблтона и носил с собой визитные карточки с адресом приемной в Эль-Сентро и номером телефона. Две минуты заняло выяснение того, что в Эль-Сентро нет такой улицы и номера телефона. Умный парень придумал бы себе более надежное прикрытие. Второе: парень явно на мели. У него в бумажнике только четырнадцать баксов и мелочи примерно на два, в связке ключей у него нет ключа от машины, от дома и от какого бы то ни было сейфа. Все, чем он располагал, — это ключ от чемодана и семь новеньких отмычек к дверным замкам. Отмычек, подпиленных совсем недавно. Думаю, он собирался обокрасть отель. Посмотри, Флэк, эти отмычки не подойдут для ваших номеров?

Флэк взглянул на ключи:

— Два из них подходящего размера, но по виду я не могу определить, подойдут ли они для наших номеров. В случае надобности я беру отмычку в конторе. С собой я ношу только ключ от замков, которым мне разрешено пользоваться, если постояльца нет дома.

Он вынул из кармана ключ на длинной цепочке и сравнил его с ключами Хамблтона.

— Нет, они не подойдут, — покачал он головой, — слишком толстые.

Френч стряхнул пепел с сигареты в ладонь и сдул его, как пыль. Флэк вернулся на свое место около окна.

— Пункт следующий, — продолжал Кристи Френч. — У него нет водительских прав, ни каких-либо других документов, удостоверяющих личность. Ничто из его одежды не куплено в Эль-Сентро. Видимо, он занимался каким-то рэкетом, но не крупного масштаба.

— Ты ведь не видел его в деле, — возразил Бейфус.

— Как бы там ни было, но этот отель не подходящее место для крупного рэкета, — сказал Френч. — У него плохая репутация.

— Эй, погодите! — воскликнул Флэк.

Френч утихомирил его жестом.

— Мне известен каждый отель в городе, Флэк. Знать их — моя обязанность. За пятьдесят долларов здесь можно в любое время дня организовать двойной стриптиз. Не морочь мне голову, Флэк. Ты отрабатываешь свое жалованье, я — свое. Итак, вернемся к делу. У нашего клиента была вещь, которую он боялся держать при себе. Значит, он знал, что кто-то охотится за ним и вот-вот настигнет. Поэтому он предложил Марлоу сто баксов за то, чтобы тот сохранил что-то для него. Но при нем не было такой суммы денег, возможно, он планировал включить Марлоу в свою игру. Следовательно, это не были краденые драгоценности. Это могло быть что-то полузаконное. Верно, Марлоу?

— Можете отбросить слово «полу», — ответил я.

Френч слегка усмехнулся.

— Итак, предмет, который он имел, был такого размера, что его можно было спрятать в плоском или скатанном виде в телефонном аппарате, в библии, за лентой шляпы или в коробке с тальком. Неизвестно, нашли убийцы эту вещь или нет. Мы только знаем, что у них было очень мало времени для поисков. Не больше получаса.

— В том случае, если со мной разговаривал сам покойник, — уточнил я. — Вы сами это подметили.

— Это предположение не выдерживает критики, — ответил Френч. — Убийцам было ни к чему стараться, чтобы труп поскорее нашли. Зачем им приглашать кого-то в эту комнату?

Он обратился к Флэку:

— Есть какая-нибудь возможность выяснить, кто приходил сюда?

Сыщик мрачно покачал головой.

— У нас даже нет стола портье по дороге к лифту.

— Может быть, именно поэтому он остановился у вас, — заметил Бейфус. — Ему понравилась домашняя обстановка.

— Ладно, — сказал Френч. — Убийца мог свободно войти в отель и выйти из него. Все, что ему нужно было знать, — это номер комнаты. Вот и все, что нам известно об этом деле. Правда, Фред?

Бейфус кивнул.

— Не совсем, — возразил я. — У доктора Хамблтона на голове парик.

Френч и Бейфус переглянулись между собой. Френч снял с мертвеца парик и присвистнул.

— А я-то думал, над чем смеялся этот чертов врач, — сказал он. — Вот негодяй, даже не заикнулся об этом. Ты видишь, кто это, Фред?

— Я вижу только лысого как колено, — ответил Бейфус.

— Ты просто забыл. Это же курьер гангстерской банды, Марстон.

— Ну конечно! — залился смехом Бейфус.

Наклонившись, он нежно похлопал мертвеца по лысине.

— Как ты жил все это время, Марстон? Я так давно не встречал тебя, что совсем забыл. Но ты ведь помнишь меня, приятель?

Мужчина на кровати без парика казался старым и морщинистым. Желтая маска смерти стала проступать на его лице.

Френч сказал:

— Ну, это облегчает нашу задачу. Ради этого типа не нужно будет работать круглые сутки. Черт с ним!

Он криво нахлобучил парик на голову мертвеца и поднялся с кровати.

— Вы оба можете быть свободны, — сказал он нам с Флэком.

Флэк встал.

— Спасибо за убийство, радость моя, — сказал ему Бейфус. — Если в твоем отеле произойдет что-нибудь еще, не забудь о нас.

Флэк рывком открыл дверь и вышел в коридорчик. Я последовал за ним. Мы молча спустились вниз на лифте и прошли в его кабинет. Я затворил за собой дверь. Флэк удивленно посмотрел на меня.

Усевшись за стол, он потянулся к телефону.

— Я должен отчитаться перед помощником управляющего, — объяснил он. — Вам что-нибудь нужно?

Я покатал в пальцах сигарету, закурил ее и выпустил дым в его сторону.

— Сто пятьдесят долларов, — ответил я.

Флэк прищурился:

— Не валяйте дурака.

— Я совсем не шучу. Я по горло сыт теми двумя шутками там наверху.

В ожидании я забарабанил пальцами по столу. На верхней губе Флэка, под усиками, выступили крошечные капельки пота.

— Меня ждут дела, — хрипло проронил он. — Кончайте валять дурака и уходите.

Я заявил:

— В бумажнике доктора Хамблтона было сто шестьдесят четыре доллара, когда я обыскивал его. Помните, он обещал мне сотню за работу? А теперь в бумажнике осталось четырнадцать долларов. Кроме того, я оставил незапертой дверь в его номер, но кто-то закрыл ее. Это сделали вы, Флэк.

Сыщик сжал ручки кресла.

— Вы этого не докажете!

— А разве придется доказывать?

Флэк вытащил из-за пояса пистолет, положил его на стол и выразительно посмотрел на него, потом на меня.

— Предлагаю пополам. Идет?

Он вынул потрепанный бумажник, достал из него кучу банкнот, разложил их на две кучки и одну придвинул ко мне.

— Мне нужны все сто пятьдесят, — настаивал я.

Флэк помолчал, потом вздохнул, соединил обе кучки в одну и подвинул ее ко мне.

— Берите деньги и убирайтесь, — сказал он. — Мертвецу это безразлично, но я запомню вас, приятель. Меня давно тошнит от всех вас. Откуда мне знать, что вы не забрали у него полсотни?

— Я взял бы все, и убийца тоже. К чему оставлять четырнадцать долларов?

— А почему я оставил четырнадцать долларов? — спросил Флэк.

Я взял деньги, пересчитал их и перебросил ему.

— Потому что вы служите в отеле и понимаете, что он должен расплатиться за номер… Копы тоже ожидали этого… Вот ваши деньги, они мне не нужны. Меня интересует кое-что другое.

Сыщик от удивления раскрыл рот.

— Уберите деньги со стола, — сказал я.

Он поспешно спрятал их в бумажник.

— Чего же вы хотите? По-моему, вы сейчас не в столь выгодном положении, чтобы торговаться.

— Ошибаетесь. Я сейчас могу вернуться в триста двадцать второй номер и сказать Френчу и Бейфусу, что был там раньше всех и обыскал труп. Конечно, я получу за это трепку, но они поймут, что я умолчал об этом не из желания провести их, а для защиты клиента. А вот для вас это кончится печально.

Флэк вспотел от страха.

— Ладно, хватит меня запугивать. Излагайте свое дело, — сказал он и вдруг как-то хищно усмехнулся. — Немного опоздали, да? Не успели ее защитить? — Усмешка постепенно сошла с его лица.

Я погасил окурок и закурил новую сигарету. Проделал я это крайне неторопливо, использовав все избитые штампы своей профессии.

— Хорошо, — произнес я. — Признаю, что это женщина. Признаю, что она немного пошуровала в номере, найдя Хамблтона мертвым. Вы довольны? Думаю, она убежала просто под влиянием шока.

— Конечно, — снова усмехнулся Флэк. — Ведь человека закалываешь не каждый день.

— Но зачем тогда ей нужно было брать ключ от номера? — сказал я больше самому себе, чем Флэку. — Зачем она оставила его у портье? Почему она просто не удрала, бросив все? Допустим, она считала, что должна запереть дверь. Но почему бы ей не бросить ключ в ведро с песком или выкинуть его где-нибудь на улице? Зачем возиться с такой опасной уликой, как ключ от номера с убитым?

Я пригвоздил Флэка к месту тяжелым свинцовым взглядом:

— Если только не видели ее выходящей из номера с ключом в руке и не проследили до выхода из отеля.

— А зачем было кому-то заниматься этим? — спросил Флэк.

— Затем, что человек, видевший ее, мог после ее ухода сразу же войти в номер. У него была отмычка.

Флэк посмотрел на меня и опустил глаза.

— Значит, он наблюдал за ней, — продолжал я. — Видел, как она оставила ключ портье и вышла из отеля… и, наверное, он проследил за ней немного дальше.

Флэк иронически заметил:

— Прекрасное описание.

Я придвинул к себе телефон.

— Лучше я позвоню Кристи и выложу ему все, — сказал я. — Чем больше я думаю, тем больше меня это беспокоит. Может быть, эта женщина действительно убила Хамблтона. Я не имею права покрывать убийцу.

Я снял трубку. Флэк хлопнул своей влажной ладонью меня по руке. Телефон подскочил.

— Ладно, бросьте это.

Он чуть не всхлипывал.

— Я проследил за ней до машины, оставленной на улице, и записал номер. Ради Бога, приятель, оставьте меня в покое.

Он торопливо рылся в карманах.

— Знаете, сколько я зарабатываю на этом месте? Едва хватает на курево. Погодите минутку, кажется…

Он вынул кучу старых конвертов, выбрал один из них и подал мне.

— Вот номер машины, — устало сказал он. — И можете мне поверить, я даже не помню его.

Я посмотрел на конверт. На нем действительно был записан номер машины. Неразборчиво, криво, как пишут в спешке на улице: «4П-327».

— Откуда мне знать, что это не какой-нибудь старый номер, который вы тоже записали?

— Придется положиться на мое слово.

— Какая машина?

— Голубой «конвертибл», не новый. Модели, наверное, 1942 года.

Я оторвал запись номера и бросил конверт Флэку.

— Опишите женщину.

— Вы много хотите за свои деньги.

— За деньги доктора Хамблтона.

Флэк поморщился.

— Ладно. Блондинка, в белом вышитом пальто и широкополой синей шляпе, в темных очках. Сложена, как манекенщица.

— Узнали бы ее без очков? — спросил я.

Он притворился, будто пытается вспомнить, потом покачал головой.

— Так какой номер машины, Флэк? — спросил я его врасплох.

— Какой машины? — не понял он.

Я наклонился вперед, стряхнул сигаретный пепел на его пистолет и посмотрел ему прямо в глаза. Я понял, что он побежден, похоже, и он уже осознал это. Флэк взял пистолет, сдул с него пепел и положил в ящик стола.

— Что ж, продолжай, — сказал он сквозь зубы. — Расскажи копам, что я взял деньги. Ну и что? Может быть, я потеряю работу. Может быть, меня швырнут за решетку. Ну и что? Но когда я выйду оттуда, то хорошо устроюсь. Флэк будет пить кофе с пирожными. Ну думай, что эти темные очки одурачили Флэка. Я достаточно часто хожу в кино и узнал эту крошку, и, может, ей скоро потребуется телохранитель, — торжествующе ухмыльнулся он, — который будет всюду сопровождать ее и спасать от неприятностей. Человек опытный и умеющий ценить деньги… В чем дело?

Склонив голову набок, я сделал вид, будто прислушиваюсь.

— Кажется, я слышу церковный колокол.

— Это не колокол, — презрительно усмехнулся он. — Это трещат твои платиновые мозги.

— Нет, это погребальный звон, — возразил я.

Флэк прислушался.

— Я ничего не слышу.

— Ты его и не услышишь, — заметил я. — Ты будешь тем единственным парнем, который не услышит его.

Он сидел, глядя на меня злобными глазками. Его противные усики поблескивали от пота, рука бесцельно двигалась по столу.

Я предоставил его своим мыслям, которые, вероятно, были такими же маленькими, уродливыми и испуганными, как он сам.

Глава 10

Этот многоквартирный дом находился на Догени Драйв и состоял из двух корпусов, объединенных общим двориком и фонтаном. Я прочитал фамилии на почтовых ящиках в подъезде, но не нашел нужной мне. Правда, на трех ящиках фамилий вообще не было. Требовалась дальнейшая информация.

У подъезда тоже не было интересующей меня машины. Там стояли два «кадиллака», «линкольн» и «паккард». На другой стороне улицы в «ланции» сидел парень в бриджах, перекинув ноги через дверцу. Покуривая, он смотрел на бледные, звезды, у которых хватало ума держаться подальше от Голливуда. Я поднялся по склону холма на бульвар, забрался в душную телефонную кабину и набрал номер одного заики по имени Пеория Смит.

— Мне нужен номер телефона Мэвис Уэльд, — сказал я. — Говорит Марлоу.

— Н-н-номер телефона М-м-мэвис Уэльд!

— Да. Сколько это будет стоить?

— Д-д-десять б-б-баксов.

— Тогда забудьте, что я звонил.

— Эй, п-п-подождите! Я ведь сильно рискую, давая номера этих крошек. Помощнику бутафора легко могут дать по шее.

Я молча ждал.

— Вместе с номером идет и адрес, — проскулил Пеория, перестав заикаться.

— Пять баксов, — сказал я. — Адрес у меня уже есть. И без торговли. Не думай, что ты единственный деляга на студии, продающий незарегистрированные телефонные номера…

— Ладно, — устало согласился он и пошел за записной книжкой.

Заика и левша. Но он заикался только тогда, когда не волновался. Вернувшись, он дал мне номер телефона, начинающийся, конечно, с «Крествью». Если у вас в Голливуде номер не начинается с «Крествью», то вы ничто.

Набирая номер, я приоткрыл дверь стеклянной парилки, впустив немного прохладного воздуха. Через две-три секунды в трубке раздался протяжный сексуальный голос:

— Да-а-а.

— Попрошу мисс Уэльд.

— Кто это говорит?

— Мне нужно доставить мисс Уэльд рекламные фото из студии Уайти.

— Уайти? Кто такой этот Уайти, амиго?

— Главный рекламный фотограф на студии, — ответил я. — Разве вы не знаете? Я нахожусь рядом с домом мисс Уэльд, скажите мне только номер квартиры.

— Мисс Уэльд принимает ванну.

Женщина рассмеялась, вероятно, серебристым смехом, но в телефонной трубке звуки смеха походили на звон разбитых блюдец.

— Но вы, конечно, можете принести фото. Уверена, она умирает от желания увидеть их. Квартира четырнадцать.

— Вы тоже будете там?

— Непременно. А почему вы спрашиваете об этом?

Я повесил трубку, вышел на свежий воздух и спустился с холма. Парень в бриджах все еще сидел в «ланции», но один «кадиллак» исчез, зато ряд машин пополнился двумя «бьюиками» с откидным верхом. Я нажал кнопку рядом с номером квартиры четырнадцать и прошел через дворик, где один фонарь освещал пурпурную китайскую жимолость, а другой — большой бассейн с жирными золотыми рыбками и круглыми листьями водяных лилий. Сами цветы закрылись на ночь. Во дворике были две каменные скамьи и небольшой газон. В целом дом выглядел не особенно респектабельно. Квартира четырнадцать находилась на втором этаже.

Я позвонил, и дверь открыла высокая смуглая девушка. Слово «сексуальная» было весьма слабым определением для нее. Она была в бриджах угольно-черных, как ее волосы, в белой шелковой блузке и алом шарфе, свободно повязанном на шее. Но ее губы были ярче этого шарфа. Она держала длинную коричневую сигарету в крошечных золотых щипчиках. Ее черные волосы разделялись прямым пробором, белым как снег, и на плечах, по сторонам тонкой белой шеи, лежали блестящие тугие косы, каждая из которых завязана крошечным алым бантиком, хотя время, когда она была девочкой, давно прошло.

Она быстро взглянула на мои пустые руки: рекламные снимки обычно слишком велики и не помещаются в карманах.

— Мне нужна мисс Уэльд, — сказал я.

— Можете передать фото через меня.

Тон ее был холодный и вызывающий, но глаза говорили совсем другое. Она была тверда, как стальной клинок.

— Простите, но я должен передать лично мисс Уэльд.

— Я же сказала вам, что она принимает ванну.

— Я подожду.

— А вы уверены, что не забыли захватить с собой снимки, амиго?

— Уверен.

— А как вас зовут?

В конце этой короткой фразы ее голос смягчился и стал похож на ласкающее прикосновение. Улыбка слегка приподняла уголки ее губ.

— Ваш последний фильм был потрясающий, мисс Гонзалес.

Улыбка блеснула как молния и преобразила ее лицо, тело ее затрепетало от удовольствия.

— Он ужасен, — вымолвила она. — Вы сами прекрасно знаете, что он ужасен.

— Никакой фильм с вашим участием не может быть ужасным, мисс Гонзалес.

Она посторонилась, пригласив меня войти.

— Мы должны выпить, — заявила она. — Я обожаю лесть, какой бы грубой она ни была.

Я вошел. Я бы ничуть не удивился, увидев револьвер в заднем кармане ее бриджей. Она встала так, что, входя в квартиру, мне пришлось коснуться ее груди. Брюнетка была похожа на Тадж-Махал при лунном свете. Закрыв за мной дверь, она протанцевала к портативному бару.

— Выпьете шотландского? Или, может быть, лучше коктейль?

— Благодарю. Шотландского.

Она приготовила два «хайбола» в огромных бокалах. Я опустился в кресло, обитое ситцем, и осмотрелся по сторонам. Гостиная выглядела довольно старомодно. В ней был ложный камин с мраморной облицовкой и газовой топкой. Штукатурка потрескалась, на стенах висели какие-то картины диких расцветок. В комнате стоял черный облупленный «Стейнвей». В углу висело двуствольное ружье с красивым резным прикладом, на его дуле был завязан белый атласный бантик. Голливудское остроумие.

Смуглая леди в бриджах подала мне бокал и присела на ручку моего кресла.

— Если хотите, можете называть меня Долорес, — проворковала она и сделала хороший глоток из своего бокала.

— Благодарю.

— А как мне вас звать?

Я усмехнулся.

— Я прекрасно знаю, что вы лжете, — сказала она, — и у вас в карманах нет никаких снимков. Не считайте только, что я сую нос в ваши личные дела.

— Правда?

Я отпил пару глотков.

— А какую ванну принимает мисс Уэльд? С обычным мылом или с аравийскими благовониями?

Брюнетка взмахнула коричневой сигаретой в золотых щипчиках.

— Может быть, вы хотите помочь ей? Ванная там — под арку и направо. Дверь, наверное, не заперта.

— Нет, если это так просто, меня не тянет.

— О, так вам нравится преодолевать трудности? — Долорес одарила меня сверкающей улыбкой. — Надо будет учесть.

Она грациозно привстала с ручки моего кресла и бросила сигарету в пепельницу, наклонившись так, чтобы мне была видна линия ее бедер.

— Не беспокойтесь, мисс Гонзалес. Я пришел по делу и не собираюсь никого насиловать.

— Нет?

Ее улыбка стала нежной, ленивой, а точнее, зовущей, влекущей.

— Вы занятный сукин сын.

Пожав плечами, она вошла под арку со своим бокалом. До меня донесся негромкий стук в дверь и ее голос:

— Дорогая, пришел мужчина, который утверждает, будто принес тебе рекламные снимки со студии. Он очень симпатичный, даже красивый, — добавила она по-испански.

Другой голос, который я уже слышал сегодня, резко ответил:

— Помолчи, потерпи немного. Я сейчас выйду.

Мисс Гонзалес вернулась в гостиную, мурлыча под нос какую-то мелодию. Ее бокал был пуст. Она направилась к бару.

— Вы совсем не пьете! — воскликнула она, взглянув на мой бокал.

— Я пообедал, а мой желудок при всем желании вмещает только две кварты, — ответил я. — Кстати, я понимаю по-испански.

— Вы шокированы? — Ее глаза округлились.

— Меня не так-то легко шокировать.

— Но вы поняли, что я сказала. Мадре де диос! Мне так жаль.

— Представляю себе, — сказал я.

— Нет, правда, жаль, — вздохнула она. — Но с этим ничего не поделаешь, приходится принимать меня такой, какая я есть. Все мои друзья говорят мне, что я слишком откровенна. Я шокировала вас?

Она снова присела на ручку моего кресла.

— Нет. Но если мне захочется быть шокированным, я буду знать, куда надо отправиться.

Она поставила бокал и наклонилась ко мне.

— Но я живу не здесь, а в Шато Берси.

— Одна?

Она слегка хлопнула меня по кончику носа, а в следующий момент я обнаружил, что она уже сидит у меня на коленях и пытается укусить кончик моего языка.

— Вы страшно милый сукин сын, — промолвила она.

Ее губы были горячие, они обжигали, как сухой лед. Она пыталась языком раздвинуть мои зубы. Черные глаза ее были бездонны.

— Я так устала, — прошептала она, — так устала, так ужасно измучена.

Я почувствовал, что рука ее залезла во внутренний карман моего пиджака. Я оттолкнул ее, но она успела вытащить мой бумажник и с торжествующим смехом отскочила в сторону. Открыв его, она пробежала по отделениям быстрыми, как змейки, пальцами.

— Я очень рада, что вы нашли общий язык, — раздался холодный голос из-под арки.

В проходе стояла Мэвис Уэльд.

Ее волосы небрежно рассыпались по плечам, и она не сочла нужным наложить на лицо косметику. Она была в домашнем халатике, на ногах зеленые с серебром туфли. Глаза ничего не выражали, губы презрительно сжаты. Передо мной стояла та самая женщина, которую я видел в отеле «Ван-Найз», только тогда она была в темных очках.

Мисс Гонзалес метнула на нее взгляд, закрыла бумажник и перебросила его мне. Я поймал его и спрятал в карман. Долорес подошла к столу, взяла черную сумочку на длинном ремешке, перекинула ее через плечо и направилась к двери.

Мэвис Уэльд не шевельнулась и даже не взглянула на нее. Она уставилась на меня, но лицо ее было бесстрастно. Долорес Гонзалес открыла дверь, выглянула в коридор, потом закрыла ее и повернулась к нам:

— Его зовут Филип Марлоу. Славный, не так ли?

— Не знала, что ты интересуешься фамилиями знакомых мужчин, — проговорила Мэвис Уэльд. — По-моему, у тебя на это не хватает времени.

Долорес с улыбкой обратилась ко мне:

— Не правда ли, удобный способ назвать женщину шлюхой?

Мэвис Уэльд промолчала.

— Во всяком случае, — добавила Долорес, снова открывая дверь, — я за последнее время не спала ни с одним гангстером.

— Ты уверена, что помнишь это? — спокойно спросила Мэвис Уэльд. — Открой дверь пошире, милочка. Сегодня у нас выбрасывают мусор.

Долорес молча посмотрела на нее, в глазах ее пылала ярость. Затем она, презрительно фыркнув, рывком распахнула дверь и с грохотом захлопнула ее за собой. Мэвис Уэльд никак не отреагировала на этот стук, продолжая упорно смотреть на меня.

— Теперь проделайте то же самое, но только потише, — указала она мне.

Я вынул носовой платок и стер с лица губную помаду, которая была цвета крови, свежей крови.

— Такое может случиться с каждым, — сказал я. — Не я целовал ее, а она меня.

Мэвис Уэльд подошла к двери и открыла ее:

— Убирайтесь, да поживее!

— Я пришел к вам по делу, мисс Уэльд.

— Могу себе представить ваше дело. Вон! Я вас не знаю и знать не хочу. А если бы и захотела, то не в этот день и час.

— «Влюбленным безразлично, когда и где встречаться», — процитировал я.

— Что это такое? — спросила она, угрожающе выставив вперед подбородок. Но даже это не выглядело устрашающе.

— Броунинг, — ответил я. — Поэт, а не пистолет. Хотя вы, наверное, предпочитаете пистолет.

— Послушайте, мне что, вызвать управляющего, чтобы он спустил вас с лестницы?

Я подошел к двери и закрыл ее. Мэвис Уэльд в последний момент придержала ее приоткрытой. Чувствовалось, что ей очень хотелось пнуть меня ногой, однако она удержалась. Я нажал на дверь, но она не отпускала ручку. Глаза ее продолжали метать синие молнии.

— Если вы собираетесь долго стоять так близко от меня, то лучше бы вам одеться, — посоветовал я ей.

Она размахнулась и сильно ударила меня по щеке. Хлопок был столь же оглушительный, как стук двери, захлопнутой Долорес.

— Больно? — спросила Мэвис Уэльд.

Я кивнул.

— Прекрасно.

Она снова размахнулась и ударила меня еще сильней. Я стоял не двигаясь.

— Поцелуйте меня, — выдохнула она.

Глаза ее были ясные, прозрачные, взгляд смягчился. Я посмотрел вниз. Ее правая рука была сжата в кулак, и он не казался слишком маленьким.

— Поверьте мне, есть только одна причина, по которой я не могу этого сделать, — сказал я. — А иначе ничто мне не помешало бы, ни кастет, ни пистолет, который вы наверняка держите в ночном столике.

Она улыбнулась.

— Может случиться, что мне придется работать на вас, — продолжал я. — А увлекаться стройными ножками клиенток не в моих правилах.

Я обратил взгляд на ее ноги. Она запахнула халатик и направилась к бару.

— Я не замужем, белая и совершеннолетняя, — проговорила она. — Я вижу все ваши уловки. Если я не в силах напугать, уговорить или соблазнить вас, то чем же мне ублажить?

— Ну…

— Можете не говорить, — перебила она меня и повернулась с бокалом в руке.

Отпив глоток, она отбросила с лица распущенные волосы и улыбнулась.

— Конечно, деньгами. Как же я сразу не догадалась.

— Деньги не помешают, — согласился я.

Ее губы презрительно скривились, но голос прозвучал почти нежно:

— Сколько?

— Для начала долларов сто.

— Недорого вы себя цените. Такой дешевый мелкий негодяй, а? Сто долларов — это предел ваших желаний?

— Можно двести. Имея такую сумму, я смогу бросить работу и жить на проценты.

— Все-таки мало. Я полагаю, двести долларов каждую неделю, да? В милом чистеньком конверте?

— Конверт можете оставить себе. Я предпочитаю получать их грязными.

— А что я буду иметь за эти деньги, сыщик?

— Расписку. А как вы догадались, что я сыщик?

Она смотрела на меня секунду своим непосредственным взглядом, потом опять надела маску и стала разыгрывать прежнюю роль.

— Должно быть, по запаху.

Отпив из бокала, она оглядела меня с уничижительной улыбкой.

— Я так и думал, что вы сами пишете тексты для своих ролей, — заметил я.

Тут я вовремя успел увернуться: бокал со звоном разбился о стену, только несколько капель виски попало на меня.

— Кажется, я израсходовала весь запас девичьего обаяния, — спокойно проговорила она.

Я взял свою шляпу.

— Я ни минуты не сомневался, что вы его убили, — сказал я. — Но по какой-то причине вы хотели утаить свой приход к нему. Я могу вам помочь скрыть то, что вы там были, но при условии, если вы станете моей клиенткой и уплатите мне задаток.

Мэвис Уэльд закурила сигарету.

— Ловко придумано. Неужели вы думаете, что я могла кого-нибудь убить? — спросила она.

Я стоял, держа в руке шляпу, и из-за этого почему-то чувствовал себя глупо. Я надел ее и направился к двери.

— Надеюсь, у вас есть мелочь на автобус, чтобы добраться до дома, — неприязненно проговорила мне вслед Мэвис Уэльд.

Я не обернулся, и она добавила:

— Мисс Гонзалес наверняка дала вам свой адрес и телефон. Думаю, вы всего у нее добьетесь, в том числе и денег.

Я вернулся от двери.

— Вы, конечно, вряд ли поверите мне, но я здесь только для того, чтобы предложить свою помощь. Мне казалось, она может вам понадобиться, а найти надежного человека трудно. Думаю, вы посетили отель с целью выкупить что-то. Вы пришли туда одна, с риском быть узнанной, и я решил, что вы попали в такую неприятную историю, какая для актрисы в Голливуде означает конец карьеры. Кстати, там вас узнал отельный сыщик, который с правилами этики знаком не больше, чем паук. Но оказывается, у вас нет никаких затруднений. Вы стоите передо мной, словно в свете юпитеров, и произносите реплики из банального фильма, в котором когда-то играли… если это можно назвать игрой…

— Заткнитесь! — воскликнула она, скрипнув зубами. — Заткнись ты, чертова ищейка…

— Вы не нуждаетесь ни во мне, ни в ком другом, — продолжал я, не обращая внимания на ее выходку. — Вы так умны, что самостоятельно выберетесь из запертой банковской кладовой. О'кей. Продолжайте говорить свой текст, я не буду вам мешать. Только не заставляйте меня слушать его, а то я разрыдаюсь от умиления при мысли о том, что такая маленькая невинная девочка может быть такой умной. Совсем как Маргарет О'Брайен.

Я вышел из квартиры, а Мэвис Уэльд стояла и молча смотрела мне вслед.

Спустившись по лестнице и выходя из двери, я чуть не наскочил на худощавого брюнета небольшого роста, раскуривавшего сигарету.

— Прошу прощения, — сказал он. — Боюсь, что встал у вас на дороге.

Обходя его, я заметил, что он держит в руке ключ. Я почти машинально выхватил у него этот ключ: на нем был выдавлен номер четырнадцать, номер квартиры Мэвис Уэльд. Я размахнулся и швырнул его в кусты.

— Он вам не понадобится, — объяснил я. — Дверь не заперта.

— Конечно, — сказал он со странной улыбкой. — Как глупо с моей стороны.

— Да, мы оба глупы, — подтвердил я. — Только дурак станет терять время с этой шлюхой.

— Ну, я бы этого не сказал, — спокойно возразил он.

Его маленькие печальные глаза внимательно разглядывали меня.

— Вам и не нужно говорить, — продолжал я. — Я уже сказал это за вас. Впрочем, прошу прощения. Сейчас я найду ваш ключ.

Я полез в кусты, поднял ключ и вернул его владельцу.

— Большое спасибо, — поблагодарил он. — И кстати…

Он замолчал. Я остановился.

— Вы сегодня в плохом настроении? Нет? — Он улыбнулся. — Ну, поскольку мисс Уэльд наш общий друг, я представлюсь вам. Моя фамилия Стилгрейв. Мы с вами никогда не встречались?

— Нет, не встречались, мистер Стилгрейв, — ответил я. — Моя фамилия Марлоу. Филип Марлоу. И для меня не имеет никакого значения, если бы вас раньше звали Уиппи Мойер.

Потом я долго не мог понять, почему я это выпалил. Наверное, просто это имя так или иначе должно было прозвучать. Неожиданно оцепенение охватило мужчину. Затем он вынул изо рта сигарету, посмотрел на ее кончик и стряхнул пепел, которого не было. Не отводя взора от сигареты, он сказал:

— Уиппи Мойер. Странное имя. Вряд ли я когда-либо слышал его. А что, я должен знать этого человека?

— Нет, если только вы не питаете слабости к ножам для колки льда, — обронил я и оставил его одного.

Я подошел к своей машине и оглянулся. Мужчина по-прежнему стоял на том же месте, зажав сигарету в зубах, и смотрел мне вслед. С этого расстояния я не видел выражения его лица. Он просто неподвижно стоял и смотрел мне вслед.

Я сел в машину и умчался.

Глава 11

Я поехал за город по бульвару Сансет.

Движение на этой магистрали было оживленное. Молодые люди в «фордах» пролетали по дороге, едва не задевая другие машины, и все же каким-то чудом ухитрялись в последний момент избежать столкновений. Усталые мужчины в запыленных «купе» только хмурились при этом и крепче сжимали руль, спеша домой, где их ждал обед, вечер с чтением спортивной страницы в газете, завывание радио, вопли капризных детей и глупая болтовня жен. Я проносился мимо ярких неоновых реклам, мимо закусочных, похожих на дворцы, мимо кинотеатров на открытом воздухе, мимо сияющих баров с душными кухнями. По дороге грохотали огромные грузовики. Они останавливались у светофоров, и их гудение было похоже на рычание львов в зоопарке.

За Энсино через густую листву деревьев подмигивали только редкие огни. Дома звезд экрана. Звезды экрана, ха! Ветераны тысяч постелей! Ты что-то негуманен сегодня, Марлоу.

Воздух похолодел. Дорога стала уже, а машин меньше, порой встречные фары слепили глаза. Моя машина взяла подъем, и я очутился на вершине мелового утеса, где веял чистый океанский бриз…

Спустя некоторое время я пообедал в какой-то закусочной. Пообедал плохо, но быстро. Лозунг хозяев этого заведения был: ешьте и выметайтесь. Нечего рассиживаться за второй чашкой кофе, мистер. Видите людей у входа? Им тоже хочется есть. Во всяком случае, они так думают. С большим успехом они пообедали бы дома консервами. Им просто, как и вам, нечего делать. Они чувствуют потребность сесть в машину и куда-нибудь поехать. Эти рестораны — приманка для простаков. Ты негуманен сегодня, Марлоу.

Я расплатился и задержался у бара, чтобы залить бренди съеденное филе по-нью-йоркски. Почему по-ньюйоркски? Скорее, по-детройтски или где там производят болты и гайки. Я вышел на ночной воздух, который пока еще никто не ухитрился приобрести в свою собственность. Хотя многие, вероятно, пытались.

Я снова повернул к океану и поехал вдоль берега. Справа от меня огромный маслянистый Тихий океан шаркал волной по гальке, как уборщица, идущая домой. Не было луны и никакого постороннего шума, только шорох прибоя. Не было даже запаха — резкого солоноватого запаха моря. Калифорнийский океан. Калифорния — штат-универмаг. Здесь есть все что угодно, а в общем-то, если разобраться, ничего. Ты сегодня негуманен, Марлоу.

Верно. А почему я должен быть гуманным? Я спокойно сидел в своей конторе, забавлялся с мухой, и тут влетела эта скромница из Манхэттена, штат Канзас, и всучила мне потрепанные двадцать баксов за то, чтобы я нашел ее брата. Он мне заочно не понравился. На мой взгляд, он был подозрительной личностью, но ей хотелось, чтобы я отыскал его. И вот я стал колесить по городу и влез в обычные неприятности. Мне попадались милые люди с ножами в затылке и без таковых. Затем эта особа появилась снова и забрала у меня свои двадцать баксов, потом поцеловала меня и вернула их на том основании, что я еще не закончил дневную работу.

Итак, я отправляюсь на встречу с доктором Хамблтоном, отставным (и еще каким отставным!) оптометристом из Эль-Сентро, и снова натыкаюсь на кинжал за воротником. И я не вызываю копов. Я обыскиваю его парик и продолжаю вести свою игру. Почему? Ради кого на этот раз я подставляю себя под удар? Ради сексуальной блондинки со множеством ключей от дверей или ради девушки из Манхэттена, штат Канзас? Не знаю. Знаю только, что в этой истории не все так просто, как кажется с первого взгляда, и интуиция подсказывает мне, что здесь может пострадать невиновный. Мое ли это дело? Ну а что вообще мое дело? Знаю ли я это? Знал ли вообще когда-нибудь? Лучше не вдаваться в этот вопрос. Ты сегодня негуманен, Марлоу. Ты сегодня бесчеловечен. Может быть, я всего лишь эктоплазма с лицензией частного детектива. Может быть, все мы таковы в этом жестоком мире, где всегда страдают невинные.

Малибу. Опять кинозвезды. Опять розовые и голубые ванные комнаты. Опять кровати со стегаными покрывалами, духи «Шанель» № 5, «линкольны» и «кадиллаки». Опять разбросанные в искусном беспорядке волосы, темные очки, псевдоизысканные позы и голоса и мораль портовых кабаков. Впрочем, в кино снимается и множество милых людей. Ты сегодня негуманен, Марлоу.

Я учуял Лос-Анджелес прежде, чем увидел его. В городе был спертый воздух, как в гостиной, которую давно не проветривали. Но неоновые огни вводили в заблуждение. Они были изумительные. Их изобретателю следует поставить высоченный мраморный памятник. Вот парень, который действительно додумался сделать что-то из ничего.

Итак, я отправился в кино посмотреть фильм с участием Мэвис Уэльд. Это была одна из тех картин, где женщины поднимаются по длинной изогнутой лестнице в гостиную, мужчины курят сигареты с монограммами и щелкают золотыми зажигалками, а прислуга таскает тяжеленные подносы с бутылками и бокалами к плавательному бассейну размером с озеро Гурон, только более правильной формы.

Герой фильма — красавец с немного потрепанным обаянием, героиня — вспыльчивая брюнетка. Мэвис Уэльд играла вторую женскую роль. Играла она хорошо, но могла бы сыграть и лучше раз в десять. Но если бы она играла в десять раз лучше, то половина ее сцен попала бы в корзину, чтобы она не затмевала звезду. Поэтому ее исполнение в этом фильме было похоже на хождение по канату. Что ж, сейчас она в жизни ходит уже не по канату, а по тонкой проволоке. А под ней пропасть и нет никакой предохранительной сетки.

Глава 12

У меня была причина возвратиться в свою контору: должны были доставить заказное письмо с оранжевой квитанцией. Большинство окон в здании уже были темные, но некоторые еще светились: кто-то, как и я, работал по вечерам. Лифтер хрипло поздоровался со мной и поднял меня наверх. В коридоре были открыты двери освещенных контор, откуда уборщицы выметали мусор прошедшего рабочего дня. Я зашел в свою контору, открыл окна и, не зажигая света, уселся за стол. У меня не было сил пошевелить рукой, я даже не был способен думать. Никакого заказного письма еще не доставили. Здание постепенно затихало. Где-то в коридоре ночной дежурный, проверявший двери контор, начал умело, даже виртуозно, насвистывать «Лили Марлен». Я включил настольную лампу, и он прошел мимо. Через некоторое время я услышал другие, шаркающие шаги. В дверь приемной позвонили. Решив, что принесли заказное письмо, я подошел к двери. Но это было не заказное письмо.

Толстяк в небесно-голубых брюках, с ленивой грацией, свойственной только толстякам, закрыл за собой дверь приемной. Он был не один, но я прежде всего посмотрел на него. Это был крупный, что называется солидный, человек, в куртке такой расцветки, которая возмутила бы даже зебру. Под курткой виднелась канареечно-желтая рубашка с распахнутым воротом. Он был без шляпы и демонстрировал свои светло-рыжие, даже какие-то розоватые волосы. Нос у него был перебит.

Его сопровождал хлипкий юнец с красными глазами и сопящим носом. Его лицо и руки подергивались, и вообще он имел жалкий вид. Мы все стояли в приемной. Толстяк добродушно улыбнулся:

— Мистер Марлоу, разумеется?

— А кто же еще? — ответил я.

— Надеюсь, вы извините нас за поздний визит, — сказал он. — Вы уже покончили со своими делами?

— Не заговаривайте мне зубы, — проговорил я. — У меня нервы и так истрепаны. Что это за тип с вами?

— Выйди вперед, Альфред, и поздоровайся, — распорядился толстяк. — И перестань жаться, как девчонка.

— Пошел свинье под хвост, — буркнул Альфред.

Толстяк безмятежно повернулся ко мне:

— Не понимаю, почему все молокососы так разговаривают. Это не смешно и не остроумно. Даже бессмысленно. Я поднял его из грязи, во всяком случае временно. Поздоровайся с мистером Марлоу, Альфред.

— Пошел к черту, — огрызнулся тот.

Толстяк вздохнул:

— Моя фамилия Тоуд, — представился он. — Джозеф Тоуд. — Я промолчал.

— Что же вы не смеетесь? — спросил он. — Я привык к этому. Ношу эту фамилию всю жизнь.[1]

Он подошел ко мне и протянул руку. Я пожал ее. Он добродушно смотрел мне прямо в глаза.

— О'кей, Альфред, — сказал он, не оборачиваясь.

Красноглазый юнец тут же сделал какое-то неуловимое движение, и я увидел перед своим носом дуло автоматического пистолета.

— Осторожно, Альфред, — заметил толстяк, стальной хваткой сжав мне руку. — Еще не время.

— К черту! — проронил тот.

Дуло пистолета было направлено мне в грудь. Палец парня стал понемногу нажимать на спуск. Я внимательно следил за ним. Я хорошо знал, в какой момент раздастся выстрел, но мне казалось, что все это происходит не со мной, а с кем-то другим. Словно я смотрел детективный фильм.

Курок сухо щелкнул. Альфред с недовольным ворчанием опустил пистолет, и он исчез так же незаметно, как и появился. Альфред снова начал дергаться. Интересно, что при обращении с оружием он ничуть не дергался.

Толстяк выпустил мою руку, и добродушная улыбка вновь засияла на его широкой физиономии. Он похлопал себя по карману:

— Я вынул обойму. В последнее время Альфред стал ненадежен. Этот маленький негодяй мог застрелить вас.

Альфред плюхнулся в кресло и засопел. Я позволил себе снова встать поудобнее.

— Держу пари, вы испугались, — сказал Джозеф Тоуд.

Я облизал губы.

— А вы не очень-то крепки, — заметил он, ткнув меня в живот толстым пальцем.

Я отодвинулся от него.

— Во что нам обойдется эта шутка? — добродушно спросил он.

— Пройдемте в мой кабинет, — предложил я.

Я повернулся к ним спиной и проследовал в кабинет. Это было нелегко, но я сделал над собой усилие и даже взмок при этом. Я зашел за свой письменный стол и встал там. Мистер Тоуд безмятежно направился следом за мной в кабинет, а за ним двинулся, дергаясь, красноглазый юнец.

— У вас тут нет комикса? — полюбопытствовал Тоуд. — Чтобы занять Альфреда.

— Сядьте, — указал я на кресло, — сейчас посмотрю.

Он начал усаживаться, а я в этот момент рывком открыл ящик и нащупал рукоятку «люгера», потом осторожно вытащил его, глядя на Альфреда. Но тот даже не посмотрел в мою сторону, он изучал потолок и продолжал дергаться.

— Вот комикс, который у меня есть, — показал я свой «люгер».

— Он вам не понадобится, — добродушно обронил толстяк.

— Тем лучше. Но на всякий случай он будет здесь. И учтите, он-то заряжен. Продемонстрировать?

Толстяк встревожился:

— Жаль, что вы восприняли всё близко к сердцу. Я так привык к Альфреду, что почти не замечаю его. Может, вы правы. Возможно, нужно что-то предпринять в отношении него.

— Да, но это следовало бы вам сделать раньше, до прихода сюда, — заявил я. — Теперь уже поздно.

— Подождите, мистер Марлоу.

Он вытянул руку, и я с размаху ударил по ней «люгером». На его пальце остался порез. Он отдернул руку и пососал палец.

— Эй, погодите! Альфред — мой племянник, сын моей сестры. Я приглядываю за ним. По правде говоря, он и мухи не обидит.

— Когда вы в следующий раз придете сюда, я приготовлю для него муху, — сказал я, — тогда и посмотрим.

— Не надо так, мистер. Прошу вас, не надо. У меня есть для вас одно хорошее предложение…

— Заткнитесь, — процедил я сквозь зубы, садясь.

Лицо мое горело, и я чувствовал себя, как пьяный. Мне было трудно говорить, но, взяв себя в руки, я медленно и хрипло произнес:

— Один друг поведал мне о парне, с которым попробовали разыграть шутку вроде вашей. Этот парень сидел за столом, как и я, и также держал в руке оружие. По другую сторону стола сидели двое мужчин, как вы с Альфредом. Парень в какой-то момент потерял самообладание и не говоря ни слова дважды выстрелил вниз, прямо в то место, где находится ваш живот.

Толстяк позеленел и хотел встать, но, раздумав, вынул из кармана грязноватый носовой платок и вытер им лицо.

— Вы это видели в кино, — сказал он.

— Допустим, — согласился я. — Но сценарист фильма говорил мне, что эта история взята из жизни.

Я положил «люгер» перед собой на стол и выдал почти непринужденным голосом:

— Вам следует осторожнее обращаться с огнестрельным оружием, мистер Тоуд. Может, вам неизвестно, но человеку бывает неприятно, когда — ему в физиономию суют пистолет сорок пятого калибра, особенно если он не знает, что тот не заряжен. Это доставило мне пару досадных минут, а я еще с утра не подкреплялся морфием.

Тоуд прищурившись, внимательно разглядывал меня. Альфред встал, подошел к другому креслу, пнул его ногой и уселся, прислонившись грязной головой к стене, но его нос и руки продолжали дергаться.

— Мне говорили, что вы крепкий парень, — вымолвил Тоуд, холодно глядя на меня.

— Вам сказали неправду. Я очень чувствительный человек. Из-за любого пустяка готов лезть на стену.

— Да, понимаю.

Тоуд пристально всматривался в меня.

— Возможно, мы неправильно разыграли это. Не возражаете, если я засуну руку в карман? Я не ношу оружия.

— Валяйте, — разрешил я. — С большим удовольствием я посмотрел бы, как вы попытаетесь достать револьвер.

Он нахмурился, потом очень медленно извлек из кармана бумажник из свиной кожи и вытащил оттуда новенькую, хрустящую стодолларовую банкноту. Положив ее на край стола, он выудил еще четыре такие бумажки и расположил их в ряд на столе. Альфред выпрямился в кресле и уставился на деньги, прекратив дергаться.

— Пять сотен, — сказал толстяк, убрав бумажник. — Только за то, чтобы не совать своего носа в чужие дела. Понятно?

Я посмотрел на него.

— Вам не нужно ни на кого работать, — продолжал он, — не нужно никого искать. Вы ничего не видели и не слышали. Вы чисты. И за это вы получите пять сотен. О'кей?

Тишину кабинета нарушало только сопение Альфреда. Толстяк обратился к нему:

— Успокойся, Альфред. Я дам тебе выстрелить, когда мы уйдем. Веди себя прилично.

Он снова пососал порез на пальце.

— Если взять пример с вас, — заметил я, — то это не представляет трудности.

— К черту! — ответил Альфред.

— Какой ограниченный запас слов, — пожаловался толстяк. — Очень ограниченный. Уловили идею, приятель?

Он указал на деньги. Я нарочито постукивал пальцами по рукоятке «люгера». Толстяк немного подался вперед.

— Поймите, это задаток. И ради него вам ничего не нужно делать. Наоборот, воздержитесь на некоторое время от дальнейших действий, а потом получите еще столько же. Просто, не правда ли?

— А ради кого я не должен ничего делать? — поинтересовался я.

— Ради меня. Ради мистера Джозефа Тоуда.

— Каков ваш род занятий?

— Можете считать меня деловым представителем.

— А кем еще я могу считать вас?

— Ну, например, помощником человека, не желающего причинять неприятности другому.

— А за кого принимать этого симпатичного человека?

Джозеф Тоуд сложил банкноты в пачку, подровнял ее края и придвинул ко мне.

— Можете считать его человеком, предпочитающим проливать деньги, а не кровь, — ответил он. — Но в случае необходимости он может пролить и кровь.

— А ловко ли он обращается с ножами для колки льда? — спросил я. — Как мне известно, с револьвером он управляется паршиво!

Толстяк прикусил нижнюю губу.

— Мы говорим сейчас не о ножах, — произнес он наконец, — а о том, что вы можете сделать неверный шаг и тем самым причинить себе много вреда. Тогда как если вы вообще не будете предпринимать никаких шагов и будете сидеть тихо, то вас ждут деньги.

— Вас послала блондинка? — осведомился я.

Он задумался над моим вопросом и спустя минуту проговорил:

— Возможно, уже поздно. Наверное, вы зашли слишком далеко в этом деле и не пойдете на сделку.

Наклонившись вперед, он добавил:

— О'кей, я поговорю с моим хозяином и уточню его планы. Может, сделка еще состоится. Пока считайте, что этого разговора у нас не было. Ясно?

Я кивнул. Он оперся о стол и медленно встал, наблюдая за пистолетом, который я крутил на столе.

— Деньги можете оставить себе, — сказал он. — Пошли, Альфред.

Он повернулся и уверенной походкой вышел из конторы. Альфред скосил глаза в его сторону, потом рванулся к деньгам на столе. В его тощей правой руке с той же магической быстротой появился пистолет. Стремительно, как угорь, он достиг стола. Правой рукой он направил оружие на меня, а левой схватил деньги и сунул их в карман. Бессмысленно улыбнувшись, он дернулся к двери, очевидно, так и не поняв, что я тоже держу пистолет, причем заряженный.

— Пошли, Альфред! — крикнул из коридора толстяк.

Парень выскользнул из кабинета.

Дверь приемной захлопнулась, и наступила тишина. Я сидел, раздумывая над их визитом и стараясь понять, что это было: чистейший идиотизм или новый метод запугивания.

Через пять минут зазвонил телефон. Послышался знакомый низкий добродушный голос:

— Между прочим, мистер Марлоу, я полагаю, вы знаете Шерри Бэллоу.

— Нет, не знаю.

— «Шеридан Бэллоу инкорпорейшн» — театральное агентство. Для вас есть смысл как-нибудь на днях заглянуть туда.

Я немного помолчал, потом спросил:

— Это ее агент?

— Возможно, — ответил Джозеф Тоуд и после паузы добавил: — Надеюсь, вы понимаете, мистер Марлоу, что мы просто пешки. Одному человеку захотелось выяснить, что вы собой представляете. Казалось, мы выбрали для этого самый простой путь. Теперь я в этом не уверен.

Я ничего не ответил, и Тоуд повесил трубку. Но почти сразу же вновь раздался телефонный звонок.

Обворожительный женский голос коснулся моего слуха:

— Вы не хотите увидеть меня снова, амиго?

— Конечно, хочу. Но не нужно кусать меня.

— Я дома в Шато Берси, и одна.

— Позвоните в бюро телохранителей.

— Не болтайте глупостей. У меня к вам важное дело.

— Предположим.

— Эта сука… Что она говорила обо мне? — прошипела Долорес.

— Ничего. Впрочем, она назвала вас тихуанской шлюхой в бриджах. Вы согласны с этим?

Это весьма позабавило ее: раздался серебристый смех.

— Вы остроумны, как всегда. Верно? Но я тогда не знала, что вы детектив. Это в корне все меняет.

Я мог бы разубедить ее, но вместо этого сказал:

— Мисс Гонзалес, вы что-то говорили о деле. Так о чем идет речь, если вы не обманываете меня?

— Не хотите ли вы заработать много денег? Очень много.

— Не подставляя себя под выстрелы? — спросил я.

— Да, — ответила она. — Впрочем, вы такой храбрый, такой сильный…

— Я буду в своей конторе завтра в девять утра, мисс Гонзалес. Причем тогда буду еще храбрее. А теперь извините меня…

— У вас свидание? И она красивая? Красивей меня?

— Ради Бога! — взмолился я. — Неужели вы не можете ни о чем думать, кроме этого?

— Ну и черт с вами! — разозлилась она и бросила трубку.

Я выключил в конторе свет и вышел. В коридоре мне повстречался посыльный, разглядывавший номера комнат. В руке у него я увидел заказное письмо, поэтому мне пришлось вернуться в контору и убрать его в сейф. Пока я этим занимался, снова зазвонил телефон.

Орфамей Куэст щебечущим голоском проворковала:

— О, мистер Марлоу, я давно пытаюсь дозвониться к вам. Я так встревожена…

— Утром, — сказал я. — Сейчас контора закрыта.

— Прошу вас, мистер Марлоу, я очень боюсь…

— Утром.

— Но я должна увидеться с вами! — Она стала почти кричать. — Это ужасно важно!

— Угу.

— Я разговаривала с Оррином.

На секунду это заинтересовало меня, но потом я рассмеялся.

— Правда, он позвонил мне по телефону.

— Отлично, — сказал я. — Значит, детектив вам больше не нужен. А если он вам понадобится, вы сможете найти лучшего, чем я, прямо в своей семье. Мне не удалось даже узнать, где вы остановились.

Последовала пауза. Однако девушка достаточно зацепила меня, чтобы я не положил трубку.

— Я написала ему, где остановлюсь, — наконец произнесла она.

— Угу. Но он не получил письма, потому что переехал, и не оставил нового адреса. Помните? В следующий раз придумайте что-нибудь похитрее. Спокойной ночи, мисс Куэст. И можете не сообщать мне, где вы остановились. Я больше не работаю на вас.

— Хорошо, мистер Марлоу. Тогда я позвоню в полицию, а это вряд ли вам понравится.

— Почему?

— Потому что это связано с убийством, мистер Марлоу, а убийство — очень неприятная вещь.

— Поднимитесь ко мне, — сказал я. — Я жду вас.

Я повесил трубку и достал бутылку «Олд Форестера». Налив в стакан виски, я залпом выпил его.

Глава 13

На этот раз Орфамей Куэст вошла довольно решительно. Она уселась в кресло для посетителей и с улыбкой посмотрела на меня. Я заметил в ней разительную перемену: на ней были раскосые очки, она изменила прическу и даже накрасилась.

— Очень мило с вашей стороны, что вы подождали меня, — сказала она. — Держу пари, что вы еще не обедали?

— И проиграете, — улыбнулся я. — Уже пообедал, а теперь пью виски. Вы, кажется, не одобряете этого занятия?

— Конечно, нет.

— Чудесно, — произнес я. — И, надеюсь, вы останетесь при своем мнении.

Я поставил бутылку на стол и налил себе еще порцию. Сделав глоток, я взглянул на девушку поверх стакана.

— Если вы будете продолжать в том же духе, то не сможете понять, что я хочу вам сказать, — заметила девушка.

— По поводу убийства? — спросил я. — Разве убили знакомого мне человека? Я вижу, что вы-то пока живы.

— Прекратите свои насмешки. Вы вели себя так, что мне пришлось убеждать вас. Оррин звонил мне, но не сказал, где он и что делает. Не знаю почему.

— Он хочет, чтобы вы нашли его сами, — пошутил я. — Он воспитывает ваш характер.

— Не смешно и не остроумно.

— Так кто же убит? — полюбопытствовал я. — Или это тоже секрет?

Она повертела в руках сумку.

— Убит этот отвратительный управляющий в доме с меблированными комнатами, мистер… забыла его фамилию.

— Давайте оба забудем ее, — предложил я. — Сделаем хоть раз что-нибудь вместе.

Я убрал стакан в ящик стола и встал.

— Послушайте, Орфамей, я не спрашиваю, откуда вам это известно. Или как Оррин узнал об этом. Или знает ли он вообще. Вы нашли его, и больше меня ничего не интересует. Либо он нашел вас, что в принципе одно и то же.

— Это не одно и то же! — воскликнула девушка. — И я на самом деле не нашла его. Он даже не сказал мне, где живет.

— Ну, если новое место жительства похоже на старое, то я не виню его.

Девушка презрительно сжала губы.

— По сути дела Оррин ничего не сказал мне.

— Только об убийстве, — сыронизировал я. — Совсем пустячок.

Она рассмеялась.

— Я сказала вам об этом, просто чтобы напугать вас. У нас с ним не было разговора об убийстве. Вы так холодно и отчужденно разговаривали со мной по телефону, что я решила что-нибудь выдумать, чтобы заинтересовать вас.

Я глубоко вздохнул и молча встал.

— Следовало бы хорошенько отлупить вас, — сказал я. — И прекратите вести себя как святая невинность. Иначе я действительно отшлепаю вас.

У нее перехватило дыхание:

— Как вы смеете?

— Вы часто пользуетесь этой репликой, — заметил я. — Слишком часто. Так вот что, заткнитесь и выметайтесь отсюда ко всем чертям. Или вы воображаете, что мне доставляет удовольствие, когда меня пугают убийством? Да, вот еще…

Я открыл ящик, вынул двадцать баксов и швырнул ей.

— Забирайте свои деньги. Можете пожертвовать их больнице или научной лаборатории. Их присутствие нервирует меня.

Орфамей машинально потянулась рукой к деньгам. Ее глаза за стеклами очков округлились от удивления.

— Я не ожидала, что вас так легко напугать, — сказала она, с достоинством беря сумку. — Вы казались мне более отважным.

— Я просто притворялся, — проворчал я, обходя стол.

Орфамей откинулась на спинку кресла.

— Я храбрый только с маленькими девочками вроде вас, которые не отращивают длинные ногти.

Я взял ее за руку и рывком поднял на ноги. Она откинула назад голову и приоткрыла губы. Сегодня я был дьявольски груб с женщинами.

— Но вы все-таки найдете для меня Оррина? — прошептала она. — Я солгала вам. Все, что я сказала, было выдумкой. Он не звонил мне. Я ничего не знаю.

— Духи… — удивился я, принюхиваясь. — Детка, вы надушились за ушами — и все это для меня! Вы пришли показаться мне в новом оперении?

Девушка кивнула, ее взгляд стал нежным и кротким.

— Снимите с меня очки, Филип, — взмолилась она. — Я не буду возражать, если вы будете пить виски. Правда, не буду.

Лица наши сблизились. Я боялся снять с нее очки: у меня могло появиться искушение ударить ее по носу.

— Хорошо, я найду для вас Оррина, если он еще жив, — согласился я. — И не возьму ни цента за работу. Меня интересует только одна вещь.

— Какая, Филип? — ласково спросила она, еще шире приоткрыв губы.

— Кто был паршивой овцой в вашей семье?

Девушка испуганно вырвалась из моих рук.

— Вы сказали, что не Оррин паршивая овца в вашей семье. Помните? Сказали со странным ударением. А позже упомянули о сестре Лейле, но произнесли ее имя с явной неохотой.

— Не помню, чтобы я говорила что-либо подобное, — медленно протянула Орфамей.

— Поэтому я и заинтересовался. Какой псевдоним выбрала себе Лейла для кино?

— Для кино? — переспросила девушка. — Я не говорила, что она снимается в кино.

Я улыбнулся своей простой, открытой улыбкой. Орфамей, поняв свой промах, пришла в ярость.

— Занимайтесь своим делом! — вскричала она. — И оставьте Лейлу в покое со своими грязными намеками.

— Какими грязными намеками? — удивился я. — Об этом стоит подумать.

— Вы думаете только о виски и женщинах! — воскликнула Орфамей. — Я ненавижу вас!

Она бросилась к двери и, распахнув ее, выбежала в коридор.

Я вернулся к своему столу и тяжело опустился в кресло. Очень странная девушка. Очень, очень странная.

Через несколько минут снова зазвонил телефон. После четвертого звонка я поднял трубку.

— Похоронное бюро Мак-Кинли, — сказал я.

— Что-о? — спросила женщина и разразилась пронзительным смехом.

Это был розыгрыш из арсенала полицейских времен 1921 года. Очень тонкая острота, как обух топора. Я выключил свет и отправился домой.

Глава 14

Утро следующего дня застало меня у дверей магазина фототоваров в Бэй-сити. Позавтракавший и умиротворенный, я сидел в машине и читал местную газету. До этого я уже покончил с лос-анджелесской газетой, не содержавшей никаких сообщений о трупе в отеле «Ван-Найз». «Бэй-сити Ньюс» была менее привередлива и поместила статью об убийстве управляющего прямо на первой странице, рядом с ценами на мясо:

Местный житель найден заколотым в доме

с меблированными комнатами на Айдахо-стрит

Анонимный телефонный звонок вчера днем заставил полицию поспешить на Айдахо-стрит, в дом, находящийся напротив склада пиломатериалов компании «Скейменс и Янсинг». Войдя в незапертую дверь квартиры управляющего, полицейские обнаружили хозяина, Лестера Б. Клаузена, сорока пяти лет, мертвым на кушетке. Он был заколот в шею ножом для колки льда, оставленным в его теле. После предварительного осмотра следователь Фрэнк Л. Кроуди заявил, что Клаузен был сильно пьян и, возможно, в момент смерти находился в бессознательном состоянии. На его теле не было обнаружено никаких следов борьбы.

Детектив лейтенант Мозес Мэглашен немедленно начал расследование и допросил жильцов дома по их возвращении с работы, но пока ему не удалось напасть на след убийцы. При изучении регистрационной книги было обнаружено, что из нее недавно вырвали страницу. Жильцами дома был несколько раз замечен в коридоре коренастый пожилой мужчина с каштановыми волосами и грубыми чертами лица, но никому не известно ни его имя, ни род его занятий. Внимательно осмотрев все комнаты, лейтенант Мэглашен пришел к выводу, что недавно один из жильцов в спешке уехал. Однако факт пропажи страницы в регистрационной книге, особенности дома и отсутствие точного описания примет исчезнувшего человека в значительной степени затрудняют его розыск.

«Пока я не знаю, почему был убит Клаузен, — заявил вечером лейтенант Мэглашен. — Но в течение некоторого времени этот человек был у меня на заметке. Мне известны многие его друзья. Это сложное дело, но мы раскроем его».

Это была весьма милая статья, и фамилия Мэглашен упоминалась двенадцать раз в тексте и два раза в подписях под снимками. На одном из них он держал в руках, нож и глубокомысленно смотрел на него, на другом — строго указывал на тело Клаузена, лежащее на кушетке и накрытое простыней. Кроме того, были фотографии дома на Айдахо-стрит и мэра города в своем кабинете, дающего интервью на тему о послевоенной преступности. Он говорил то, что и следовало ожидать: разбавленные водой сентенции Эдгара Гувера с грамматическими ошибками в качестве личного приложения.

Около девяти утра дверь фотомагазина распахнулась, и пожилой негр стал выметать мусор. Ровно в девять аккуратный молодой человек в очках открыл магазин, и я вошел туда с оранжевой квитанцией доктора Хамблтона.

Выдавая мне конверт с крошечным негативом и шестью глянцевитыми увеличенными отпечатками, молодой человек в очках бросил на меня испытующий взгляд. По-моему, он вспомнил, что негатив сдавал другой человек.

Я вышел из магазина, сел в машину и стал рассматривать добычу. Снимки изображали мужчину и женщину блондинку, сидевших за столом в отдельном кабинете ресторана. Судя по их виду, они и не подозревали, что их фотографируют. По всей вероятности, снимок был сделан без вспышки.

Женщина была Мэвис Уэльд. Ее спутника — небольшого роста, темноволосого, довольно заурядной внешности — я не узнал. Да и не было причины узнать его. На кожаной обивке диванчика были вытиснены маленькие фигурки танцующих пар. Значит, это ресторан «Танцоры», что только усложняло ситуацию. Любого фотографа-любителя, осмелившегося щелкнуть в этом ресторане затвором фотоаппарата без разрешения администрации, выставили бы оттуда в два счета. Я решил, что при съемке была применена скрытая камера — что-нибудь в том роде, как был сделан снимок Рут Спондер на электрическом стуле.

Наверное, маленький фотоаппарат висел на ремне, надетом под воротником пиджака, а объектив высовывался из застежки. Спусковое же устройство, вероятно, находилось в кармане. Мне не стоило большого труда догадаться, кто был автором снимка. Конечно, это дело рук Оррина Куэста.

Я убрал снимки в жилетный карман, и при этом моя рука наткнулась на скомканный кусочек бумаги. Я достал его и прочел: «Доктор Винсент Лагарди, Вайоминг-стрит, 965, Бэй-сити». Это был тот самый «Винс», с которым я разговаривал по телефону и которому пытался дозвониться Лестер Б. Клаузен.

Пожилой полицейский шагал вдоль строя припаркованных машин, помечая шины желтым мелом. Он объяснил мне, где находится Вайоминг-стрит.

Район был средней респектабельности. Дом номер 965 стоял на углу. На его двери висела медная дощечка с надписью: «Винсент Лагарди, доктор медицины. Приемные часы с 10 до 12 и с 2.30 до 4».

Дом выглядел прилично и скромно. По лестнице к двери поднималась женщина с упирающимся мальчиком. Она посмотрела на дощечку, сверилась с часами, приколотыми к отвороту жакета, и в нерешительности прикусила губу. Мальчик ударил ее ногой по лодыжке. Она поморщилась, но терпеливо сказала ему:

— Джонни, ты не должен так вести себя с тетей Фери.

Открыв дверь, она втащила эту обезьянку в дом. Напротив дома доктора Лагарди, немного наискосок, стоял большой дом в колониальном стиле. Дорожка, ведущая к дому, утопала в розах. На портике висела черная с серебром вывеска: «Дом упокоения Гарленда».

Меня заинтересовало, нравится ли доктору соседство с похоронным бюро. Может быть, это делает его более осторожным.

Повернув на перекрестке, я снова поехал в Лос-Анджелес и поднялся к себе в контору, чтобы просмотреть почту и спрятать свою добычу из фотомагазина в зеленый побитый сейф — всю, кроме одного снимка. Я уселся за стол и стал изучать его через лупу. Несмотря на увеличение, детали фотографии были довольно четкие. Перед худощавым темноволосым мужчиной, сидевшим рядом с Мэвис Уэльд, лежала на столе газета. Был виден крупный заголовок: «Боксер полутяжелого веса скончался от тяжелых повреждений, полученных на ринге».

Такого рода «шапками» пользовались только дневные или вечерние спортивные выпуски. Я протянул руку к телефону, но он тут же зазвонил. Я снял трубку.

— Марлоу? Говорит Кристи Френч. Есть что-нибудь новенькое?

— Нет, если ваш телетайп работает. Я сейчас просматривал газету Бэй-сити.

— Да, мы видели ее, — небрежно сказал он. — Похоже, речь идет о том же парне. Те же самые инициалы, та же внешность, тот же метод убийства. И время, кажется, совпадает. Я молю Бога, чтобы это только не означало, что банда Санни Стейна снова начала действовать.

— Если даже и так, то они изменили технику, — проговорил я. — Я читал об их стиле вчера вечером. Обычно они наносили своей жертве множество ран. На одной из них было обнаружено больше ста.

— Они могли получиться, — уклончиво возразил Френч, словно ему не хотелось обсуждать эту тему. — Собственно, я звоню вам по поводу Флэка, сыщика из отеля. Вы его видели сегодня?

— Нет.

— Он смылся. Не вышел сегодня на работу. Из отеля позвонили его квартирной хозяйке. Она сообщила, что он вчера вечером уложил вещи и уехал в неизвестном направлении.

— Я его не видел и ничего о нем не слышал, — сказал я.

— А вам не показалось странным, что в бумажнике у — Хамблтона оказалось только четырнадцать долларов?

— Показалось.

— Думаю, что Флэк либо что-то видел и ему предложили смыться, заплатив за молчание, либо он стибрил деньги у Хамблтона, оставив для видимости четырнадцать долларов.

— Предлагаю еще одну версию, — вымолвил я. — Либо произошло и первое и второе вместе. Убийцы Хамблтона искали в его комнате не деньги.

— Почему вы так думаете?

— Вот почему. Когда Хамблтон позвонил мне и попросил кое-что спрятать, я предложил ему воспользоваться сейфом отеля, но это его не устраивало.

— Такой тип, как он, не обратился бы к вам только из-за денег, — сказал Френч. — Он нуждался в защите или просто в посыльном.

— Прошу прощения, — возразил я, — но он сказал мне только то, что я сообщил вам.

— Но, придя к нему в номер и обнаружив его мертвым, — небрежно произнес Френч, — вы вряд ли стали бы давать ему свою визитную карточку.

Крепко сжав трубку, я вспомнил свой разговор с Хиксом в доме на Айдахо-стрит. Вспомнил, как он стоял с моей карточкой в руке, а потом как я взял ее у него. Я медленно перевел дух.

— Да, вряд ли, — согласился я. — И прекратите меня запугивать.

— У него нашли вашу карточку, приятель. Сложенную вдвое в часовом карманчике брюк. Мы сначала не заметили ее.

— Я давал визитную карточку Флэку, — проговорил я неподатливыми губами.

Наступило молчание. Мне были слышны в трубке голоса и щелканье пишущей машинки. Наконец Френч сухо сказал:

— Пока достаточно. Увидимся позже.

Он резко оборвал разговор.

Я медленно положил трубку на аппарат и расслабил сжатые пальцы, потом взглянул на лежавший передо мной снимок. Пока мне было известно, что на нем сфотографированы два человека — одного из которых я знал, — завтракавших в ресторане «Танцоры». Газета на столе должна была помочь мне установить дату.

Я набрал номер «Ньюс кроникл» и попросил соединить меня со спортивным отделом. Через пять минут я записал в блокнот: «Известный молодой боксер полутяжелого веса Ричи Бэлла умер в больнице вечером 19 февраля от повреждений, полученных на ринге во время выступления 18 февраля». Сообщение об этом было напечатано под крупным заголовком в спортивном отделе дневного выпуска «Ньюс кроникл» от 20 февраля.

Я снова набрал номер той же газеты и попросил к телефону Кенни Хейсти из отдела городских новостей. Кенни раньше был репортером уголовной хроники, его я давно знал. Мы поболтали немного о том о сем, а потом я спросил:

— Кто у вас занимался убийством Санни Стейна?

— Тод Барроу. Он теперь в «Пост диспетч». А в чем дело?

— Меня интересуют подробности.

Кенни обещал послать в «морг» за подшивкой и позвонил мне через десять минут.

— Стейна нашли застреленным двумя пулями в голову в своей машине на Франклин авеню, в двух кварталах от Шато Берси. Время 11.15 вечера.

— Дата двадцатое февраля, верно? — спросил я.

— Да. Свидетелей преступления не было. Полиция никого не арестовала, кроме обычно подозреваемых профессионалов.

— Не был ли в это время в городе один из его партнеров по банде?

— Здесь об этом ничего не сказано. Как его зовут?

— Уиппи Мойер. От одного знакомого копа я слышал, что какого-то голливудского бизнесмена задержали по подозрению, но потом отпустили за отсутствием улик.

— Подожди, что-то такое я припоминаю, — сказал Кенни. — Да, задержали некоего Стилгрейва: владельца «Танцоров». Предполагалось, что он содержит игорный дом. Приятный малый. Я встречался с ним. Но обвинение не подтвердилось.

— Что ты имеешь в виду?

— Копы получили анонимное телефонное сообщение о том, будто Стилгрейв — это Уиппи Мойер. Его задержали на десять дней и уведомили власти Кливленда, но те не имели к нему никаких претензий и его отпустили. Как раз в день убийства Стилгрейв находился в тюрьме, так что он не мог иметь отношения к этому делу. Твой знакомый коп, наверное, начитался детективных романов.

— Вполне возможно, — согласился я. — Полицейские их обожают. Поэтому они и ведут себя так жестоко. Спасибо, Кенни.

Мы попрощались, и я положил трубку.

Некоторое время я сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел на фотографию, потом взял ножницы и отрезал от нее кусочек с изображением газеты. Оба кусочка фото я положил в карман вместе с листком из блокнота, на котором были записаны сведения, полученные в спортивном отделе «Ньюс кроникл».

Затем я набрал номер телефона Мэвис Уэльд.

— Хелло, — ответила женщина.

— Говорит Филип Марлоу. Мисс Уэльд дома?

— Нет. Сегодня она вернется поздно. У вас к ней дело?

— Да, и очень важное. Где я могу встретиться с ней?

— Простите, но я не знаю.

— А ее агент знает?

— Возможно.

— А вы сами не мисс Уэльд?

— Мисс Уэльд нет дома.

Трубку положили.

Я сидел, пытаясь понять, кто со мной разговаривал. Потом встал, спустился вниз на автостоянку и вывел свою машину.

Глава 15

На веранде ресторана «Танцоры» под навесом несколько ранних пташек вкушали ленч. Я проехал мимо ресторана, свернул направо и через пять минут затормозил у двухэтажного особняка из розового кирпича с греческим портиком и эркерами в свинцовых переплетах. Стилизованная вывеска над входом гласила: «Шеридан Бэллоу инкорпорейшн».

Я запер машину и направился к входу.

Приемная театрального агентства была обставлена темной антикварной мебелью, обитой стеганым ситцем. Всюду стояли кресла и диванчики, на окнах висели кружевные занавески, на полу лежал ковер с цветочным узором.

В приемной было полно людей, жаждавших встречи с мистером Шериданом Бэллоу. Одни были свежи, веселы и полны надежд, другие выглядели так, будто просидели здесь уже неделю. Одна маленькая девушка брюнетка в углу комнаты плакала в платок, но никто не обращал на нее ни малейшего внимания. При виде меня несколько посетителей продемонстрировали свои благородные профили, но, поняв, что зря расходуют запал, забыли о моем существовании.

За письменным столом сидела секретарша и беседовала по телефону. Не прерывая разговора, она метнула на меня холодный оценивающий взгляд и отвела глаза.

— Нет, — сказала она в трубку. — Нет. Мне очень жаль, но это бесполезно. Он слишком загружен.

Положив трубку, она пометила галочкой чью-то фамилию в списке и удостоила меня еще одним взглядом.

— Доброе утро, мне бы хотелось увидеться с мистером Бэллоу, — сказал я, положив перед ней свою визитную карточку.

Девушка посмотрела на нее и улыбнулась:

— Сегодня? Или на этой неделе?

— Сколько времени обычно дожидаются встречи с ним?

— Полгода, — невозмутимо ответила она. — За вас кто-нибудь может замолвить словечко?

— Нет.

— Весьма сожалею, но тогда у вас нет никаких шансов. Наведайтесь сюда как-нибудь в следующий раз.

Секретарша была в белой шерстяной юбке, вишневой шелковой блузке и черном бархатном фигаро. На ней был золотой браслет с топазами, топазовые серьги и перстень. Волосы ее пламенели, как солнечный закат, ногти были покрыты вишневым лаком, точно под цвет блузки. Она выглядела так, будто недели две занималась своим туалетом.

— Мне необходимо увидеть мистера Бэллоу, — повторил я.

Девушка перечитала мою карточку и ослепительно улыбнулась:

— Как и каждому здесь, э-э-э… мистер Марлоу. Взгляните на этих людей. Каждый из них сидит здесь уже два часа с момента открытия конторы.

— У меня важное дело.

— Не сомневаюсь. Какого характера, могу я спросить?

— Мне бы хотелось продать вашему боссу кое-какую информацию.

Девушка взяла из хрустальной коробки сигарету и прикурила ее от хрустальной зажигалки.

— Продать? Вы имеете в виду за деньги — в Голливуде?

— Возможно.

— Какого рода эта информация? Не бойтесь шокировать меня.

— Она несколько непристойна, мисс… мисс.

Я склонил голову, чтобы разобрать фамилию на дощечке ее столика.

— Эллен Грэди, — подсказала она. — Что ж, немного доброй непристойности еще никому не повредило, не правда ли?

— Я не сказал, что она добрая.

Откинувшись назад, девушка выпустила дым мне прямо в лицо.

— Короче говоря, шантаж, — вздохнула она. — Почему бы тебе не убраться подобру-поздорову, приятель, пока я не вызвала полицию?

Я уселся на край ее стола, набрал полные легкие дыма от ее сигареты и выдохнул ей в волосы. Девушка сердито увернулась.

— Прекратите.

— О, куда же девался ваш бринморовский акцент?

Не оборачиваясь, девушка резко позвала:

— Мисс Вейн!

Появилась высокая изящная брюнетка с надменными бровями. Как только она вошла в приемную из двери, замаскированной под витражное окно, секретарша вручила ей мою карточку:

— Передайте Спинку.

Мисс Вейн опять скрылась за витражом.

— Сядьте и дайте отдых ногам, — сказала мисс Грэди. — Может быть, вам придется прождать неделю.

Я уселся в кресло с высокой спинкой. Мисс Грэди улыбнулась и снова занялась телефоном.

Я осмотрелся вокруг себя. Девушка в углу перестала плакать и со спокойным безразличием приводила в порядок лицо. Высокий мужчина, весьма изысканный с виду, красивым жестом поднял руку, взглянул на часы и встал. Он небрежно надел жемчужно-серую шляпу, взял желтые замшевые перчатки и трость с серебряным набалдашником и плавной походкой направился к столу рыжей секретарши.

— Я просидел два часа в ожидании мистера Бэллоу, — заявил он хорошо поставленным актерским голосом. — Я не привык столь долго ожидать кого бы то ни было.

— Прошу прощения, мистер Фортескью, но мистер Бэллоу сегодня очень занят.

— Жаль, что я не могу оставить ему чек, — устало и презрительно произнес элегантный мужчина. — Вероятно, единственное, что способно заинтересовать его. Но за неимением такового…

— Подождите минутку.

Рыжая секретарша сняла телефонную трубку.

— Да?.. Так требовать имеет право только Голдвин… Не можете ли вы позвонить кому-нибудь другому… Попробуйте.

Она положила трубку.

— За неимением такового, — продолжал мужчина, как будто его не прерывали, — прошу вас передать ему от меня несколько слов.

— Пожалуйста, — ответила мисс Грэди. — Это я всегда могу сделать.

— Передайте ему от моего имени, что он вонючий хорек.

— Замените хорька скунсом, — посоветовала девушка. — Мистер Бэллоу может не понять.

— Можете заменить скунсом и даже двойным скунсом, — согласился Фортескью. — С примесью сероводорода и дешевых бордельных духов.

Он поправил шляпу и осмотрел себя в зеркало.

— А теперь пожелаю вам доброго утра и пожелаю катиться ко всем чертям вместе с «Шеридан Бэллоу инкорпорейшн».

Актер с достоинством вышел, открыв тростью дверь.

— Какая муха его укусила? — удивился я.

Девушка снисходительно взглянула на меня.

— Билли Фортескью? Никакая. Просто он в последнее время не получает ролей, поэтому каждое утро приходит сюда и устраивает этот спектакль в надежде, что он кому-нибудь понравится.

В дверях появилась мисс Вейн и обратилась ко мне:

— Прошу вас, вторая дверь направо.

Пройдя по коридору, я вошел в указанную дверь.

За письменным столом сидел пухлый блондин с нежной улыбкой на лице.

— Добрый день, — сказал он. — Меня зовут Мосс Спинк. Пожалуйста, присаживайтесь. Сигареты?

Открыв коробку, похожую на сундучок, предложил мне длиннющую сигарету со стеклянным мундштуком.

— Благодарю, я курю трубку.

Он вздохнул:

— Прекрасно. Итак, ваша фамилия Марлоу, да? Марлоу, Марлоу… Слышал ли я когда-нибудь эту фамилию?

— Вероятно, нет, — ответил я. — Точно так же и я впервые слышу фамилию Спинк. А я просил о встрече с человеком по фамилии Бэллоу. Разве это похоже на Спинка? Мне не нужен никакой Спинк, и, между нами говоря, черт с ними, со Спинками.

— Антисемит, да? — спросил он и повел рукой, на которой желтым огнем сверкнул бриллиант. — Да не ведите себя так! Сядьте и расскажите о своем деле. Вы не знаете меня и не хотите знать, о'кей. Я не обижаюсь. В нашем деле не приходится обижаться.

— Мне нужен Бэллоу, — упорствовал я.

— Будьте благоразумны, приятель. Шерри Бэллоу очень занятой человек. Он работает по двадцать часов в сутки и даже при этом выбивается из графика. Сядьте и поговорите с маленьким Спинком.

— Какова же здесь ваша роль? — поинтересовался я.

— Я буфер для Бэллоу, приятель. Человек вроде него не может принимать каждого, поэтому я беседую с посетителями вместо него. Я — это все равно что он… до известного предела, разумеется.

— А нельзя ли мне пойти дальше этого предела? — осведомился я.

— Возможно, — добродушно согласился Спинк.

Он снял ленту с алюминиевой коробочки, достал сигару и любовно осмотрел ее.

— Я не говорю «нет», — продолжал он. — Почему бы вам не открыть свои карты? Тогда мы можем точно определить ситуацию. Пока что вы только бросаетесь словами, а мы столько здесь их слышали, что не придаем им никакого значения.

Спинк обрезал кончик сигары и закурил ее.

— Откуда мне знать, что вы не обманете Бэллоу? — спросил я.

Спинк моргнул, и мне показалось, что на глазах его появились слезы.

— Я обманываю Шерри Бэллоу? — воскликнул он. — Я? Да я скорее обману свою мать!

— Это мне ничего не говорит, — ответил я. — Я незнаком с вашей матерью.

Спинк положил сигару в пепельницу и замахал на меня руками.

— Что вы говорите, приятель? — чуть не рыдал он. — Я люблю Шерри Бэллоу как родного отца, даже больше. Мой отец был… впрочем, оставим это. Послушайте, приятель, будьте человеком. Доверьтесь мне, поделитесь своей информацией с маленьким Спинком.

Я вынул из кармана конверт и перебросил его через стол. Спинк взял снимок и внимательно посмотрел на него.

— Ну и что в этом снимке необычного? — наконец спросил он совершенно другим тоном — холодным и недружелюбным.

— Надеюсь, мне не нужно объяснять вам, кто эта девушка, — сказал я.

— А кто ее спутник? — спросил Спинк.

Я промолчал.

— Я спрашиваю, кто этот парень? — почти заорал Спинк. — Ну, выкладывайте, приятель!

Я по-прежнему молчал. Он медленно протянул руку к телефонной трубке, не спуская глаз с моего лица.

— Ну что ж, звоните, — проронил я. — Позвоните в полицейское управление и попросите лейтенанта Кристи Френча из отдела по расследованию убийств.

Спинк снял руку с телефона. Он неторопливо встал, взял фотографию и вышел. Я стал ждать. В комнату доносился отдаленный шум движения с бульвара Сансет. Время неспешно утекало в вечность. Дым от горящей сигары Спинка некоторое время плавал в воздухе, потом его втянуло в вентиляционное отверстие кондиционера. Я разглядывал бесчисленные фотографии с подписями, авторы которых клялись в вечной любви к Шерри Бэллоу. Я подумал, что все они канули в прошлое, раз их повесили в кабинете Спинка.

Глава 16

Через несколько минут Спинк вернулся и жестом указал дорогу. Я прошел вслед за ним в другую приемную с двумя секретаршами. Двойные двери из черного стекла с серебряными гравированными павлинами вели в само святилище — кабинет Шерри Бэллоу. Когда мы подошли к дверям, они сами открылись.

По трем ступенькам, покрытым ковром, мы спустились в комнату, в которой было все, кроме плавательного бассейна. Она была высотой в два этажа, а наверху окружена антресолями с книжными полками. В углу стоял концертный «Стейнвейн» и письменный стол размером с корт для бадминтона. Мебель была из стекла и светлого дерева.

На одной из кушеток я увидел мужчину без пиджака, в рубашке с расстегнутым воротом, на лбу которого лежало мокрое полотенце. Рядом с ним сидела молодая проворная блондинка, выжимавшая другое полотенце в серебряный тазик с ледяной водой.

Мужчина был высокого роста, с хорошей фигурой, темными волнистыми волосами и загорелым лицом. Одна рука его бессильно свисала с кушетки, в пальцах была зажата чуть дымящаяся сигарета.

Блондинка ловко сменила компресс. Мужчина застонал.

— Вот этот парень, Шерри, — сказал Спинк. — Его фамилия Марлоу.

— Что ему нужно? — простонал мужчина.

— Он мне не сказал.

— Тогда зачем же ты привел его сюда? — спросил мужчина. — У меня совсем нет сил.

— Ну, ты же знаешь, как обстоят дела, Шерри, — ответил Спинк. — Иногда нужно поговорить с человеком.

— Как, ты сказал, его фамилия? — опять простонал мужчина.

Спинк повернулся ко мне:

— Расскажите о своем деле, Марлоу. Да поживей.

Я молчал. Через несколько секунд мужчина на кушетке поднес сигарету ко рту и затянулся с видом аристократа, угасающего в своем фамильном замке.

— Ну, начинай, приятель, — поторопил меня Спинк.

Я вынул пачку «Кэмела», выбил сигарету и закурил ее, усевшись в кресло.

— Шерри не может тратить на тебя весь день! — крикнул Спинк.

— А что он делает остальное время? — спросил я. — Сидит на белой атласной подушке, а ему полируют ногти?

Блондинка с ужасом взглянула на меня, Спинк потерял дар речи. Мужчина на кушетке приподнял компресс и посмотрел на меня одним глазом. Глаз был золотисто-карего цвета. И снова прикрыл его полотенцем.

— Здесь так не разговаривают, — заметил с угрозой Спинк.

— Прошу прощения, я забыл захватить с собой молитвенник, — ответил я. — Впервые в своей практике встречаю бога на должности театрального агента.

Минуту все молчали. Блондинка опять сменила компресс. Мужчина на кушетке приказал:

— Выйдите отсюда, детки. Все, кроме этого парня.

Спинк зло посмотрел на меня. Блондинка вышла, не сказав ни слова.

— Может, лучше выставить его? — поинтересовался Спинк.

— Я поговорю с ним, — устало произнес мужчина. — И на этом поставим точку.

— О'кей, босс, — согласился Спинк и с неохотой вышел, бросив на меня злобный взгляд.

Мужчина на кушетке прислушался к стуку двери, потом спросил:

— Сколько вы хотите?

— Я ничего вам не продаю.

Он снял с головы полотенце, отшвырнул его в сторону и медленно сел. У него был усталый, но не изможденный вид. Он закурил новую сигарету и уставился на ковер.

— Изложите ваше дело, — сказал он.

— Не тратьте на меня запал. Я уверен, что у вас достаточно хорошая голова, и вы должны понять, что не можете ничего купить.

Бэллоу взял снимок, который Спинк положил рядом с ним на стол.

— Вырезанный отсюда кусочек является, без сомнения, главным козырем, — констатировал он.

Я извлек из другого конверта другую часть снимка и протянул ему. Он сложил обе части вместе.

— Заголовок в газете можно прочесть с помощью лупы, — заметил я.

— Прошу вас, принесите ее со стола.

Я нашел на письменном столе лупу и подал ему.

— Вы привыкли к обслуживанию, мистер Бэллоу, — проронил я.

— Я оплачиваю его.

Он посмотрел на снимок через лупу и вздохнул:

— Кажется, я понимаю, в чем здесь дело. Полиции следовало бы уделять больше внимания этим парням.

Бэллоу отложил лупу и стал холодно разглядывать меня.

— Этот парень — владелец ресторана «Танцоры», по фамилии Стилгрейв, а девушка — моя клиентка, — сказал Бэллоу. — Сколько вы хотите за все это, мистер Марлоу?

— За что?

— За снимки вместе с негативом.

— Десять грандов, — ответил я, наблюдая за ним.

Бэллоу добродушно улыбнулся.

— Этот снимок нуждается в некоторых объяснениях, не правда ли? — проговорил он. — Пока что я вижу на нем только двух человек, завтракающих в ресторане. Вряд ли это повредит репутации моей клиентки. А ведь вы пришли сюда с целью продать мне компрометирующий материал?

Я усмехнулся:

— Вы ничего не можете купить, мистер Бэллоу, у меня же остаются отпечаток и негатив с него. И, даже приобретя их, вы не будете уверены, что раз и навсегда отделались от меня.

— Странный разговор для шантажиста, — снисходительно заметил Бэллоу.

— Меня всегда удивляло, почему люди платят шантажистам. Ведь им не удается ничего купить, однако они платят, иногда по нескольку раз, а в результате остаются ни с чем.

— Страх перед настоящим всегда сильнее страха перед будущим, — ответил Бэллоу. — На этом построена вся кинодраматургия. Вы видите на экране кинозвезду, которой угрожает опасность, и переживаете за нее, хотя здравый смысл подсказывает вам, что это — актриса и ей ничего не угрожает. Если бы состояние напряженности и опасность не побеждали рассудка, то не получилось бы драмы.

— Вы совершенно правы, — согласился я, затягиваясь «Кэмелом».

Бэллоу прищурился.

— Если я уплачу вам значительную сумму, но не получу желаемого, то мне останется только приказать избить вас до потери сознания. А когда вы выйдете из больницы, можете подать на меня в суд, если у вас хватит сил.

— Это мне не впервой, — небрежно ответил я. — Я ведь частный детектив и понимаю, что вы имеете в виду. Но почему вы говорите это мне?

Бэллоу рассмеялся. У него был приятный непринужденный смех.

— Я ведь агент, сынок, и привык к тому, что у торговцев всегда остается кое-что в запасе. Но не будем говорить о десяти грандах. Она еще не получает их. Пока что она зарабатывает тысячу в неделю. Хотя должен признать, что она близка к большим деньгам.

— В таком случае эта штука остановит ее, — сказал я, указывая на снимок. — Не будет ни больших денег, ни плавательного бассейна с подсветом, ни платиновой норки, ни имени в неоновых огнях — ничего. Все развеется как дым.

Бэллоу презрительно ухмыльнулся.

— Если хотите, я покажу этот снимок в полицейском управлении, — предложил я.

Резко оборвав смех, он насторожился:

— Почему он должен их заинтересовать?

Я встал.

— Думаю, у нас с вами, мистер Бэллоу, не получится сделки. А поскольку вы человек занятой, не буду вам мешать.

Он приподнялся с кушетки и вытянулся во весь свой рост — 188 сантиметров. Это был неплохой экземпляр человеческой породы. Он подошел ко мне. В его карих глазах плясали золотые искорки.

— Покажи мне свои документы, сынок.

Он протянул руку ладонью вверх, и я положил в нее свой бумажник. Просмотрев фотокопию моей лицензии и несколько других документов, он вернул мне бумажник.

— Что произойдет, если вы предъявите этот снимок копам?

— Прежде всего, я свяжу его с тем делом, над которым они сейчас работают — с вчерашним происшествием в отеле «Ван Найз», — и с одной девушкой, которая не пожелала говорить со мной, почему мне и пришлось обратиться к вам.

— Она рассказала мне о вас вчера вечером, — вздохнул Бэллоу.

— Что же она поведала?

— Что частный детектив, некий Марлоу, пытался заставить ее нанять его на том основании, что ее видели в одном отеле поблизости от места, где было совершено убийство.

— А она не сказала, как близко находилась от места убийства? — спросил, я.

— Нет.

— Черта с два, нет.

Бэллоу отошел от меня. Подойдя к высокому цилиндру с тростями, стоявшему в углу, он взял одну из них и стал расхаживать взад и вперед по ковру, опираясь на нее.

Я закурил сигарету и сделал глубокую затяжку.

— Это можно увидеть только в Голливуде, — проворчал я.

Он повернулся ко мне:

— Простите, что?

— Чтобы абсолютно здоровый человек расхаживал по комнате с тросточкой в руке, — ответил я.

— Я заразился этой привычкой от одного продюсера из «МГМ». Очаровательный парень. Во всяком случае, его таким считают.

Бэллоу остановился и направил на меня конец трости.

— Мне совершенно ясно, что вы хотите использовать меня как лестницу, чтобы выкарабкаться из затруднительного положения.

— Это отчасти верно. Но мои неприятности — ничто по сравнению с теми, какие ожидают вашу клиентку, если вы не поможете мне.

Бэллоу постоял в раздумье, потом, отшвырнув трость, подошел к бару и налил что-то в пузатые бокалы. Один он принес мне, а с другим уселся на кушетку.

— Это арманьяк, — сказал он. — Зная меня, вы могли бы понять, насколько я вас ценю. Этот коньяк — большая редкость.

Подняв бокал, он вдохнул запах коньяка и сделал крошечный глоток. Я залпом выпил свою порцию. На вкус жидкость была похожа на хороший французский брэнди.

Бэллоу был шокирован.

— Боже, арманьяк не глотают залпом!

— А я пью так, — ответил я. — Простите. Ваша клиентка, должно быть, предупредила вас также, что мне нужно заткнуть рот?

Он кивнул.

— А она не посоветовала, как это сделать?

— У меня создалось впечатление, будто она не возражает против применения грубой силы. Поэтому я решил попробовать сочетание угрозы и подкупа. На этой улице находится организация, специализирующаяся на защите киноактеров. Но, очевидно, им не удалось вас запугать или сумма подкупа была недостаточной.

— Им очень даже удалось напугать меня, — возразил я. — Настолько, что я чуть не выпалил в них из своего «люгера». Этот юнец с пистолетом в руке разыграл дьявольски убедительную сцену. Что же касается вопроса о деньгах, то все зависит от того, как предложить их мне.

Бэллоу отпил еще глоточек арманьяка и указал на лежащий перед ним снимок.

— Мы остановились на том, что вы говорили о копах. Дальше что?

— Я не думаю, что мы зайдем так далеко. Остановимся на том, почему ваша клиентка предпочла обсудить это дело с вами, а не со своим приятелем. Он приехал к ней сразу же после меня, и у него есть ключ от ее квартиры.

— Вероятно, она просто не хотела говорить с ним об этом.

Бэллоу нахмурился и посмотрел на свой бокал.

— Прекрасно, — заметил я. — Но еще лучше было бы ему не иметь ее ключа.

— Мне бы тоже этого хотелось. Но кинобизнес таков же, как и любой шоу-бизнес. Если бы актеры и актрисы не вели такой интенсивной жизни, если бы в них не играли эмоции, то им нечего было бы воплощать на экране.

— Я говорю не об их интимной жизни, — возразил я. — Но она не должна жить под одной крышей с гангстером и появляться с ним в обществе.

— Еще не доказано, что он гангстер!

Я указал на фотографию:

— Человек, сделавший этот снимок, бесследно исчез. По всей вероятности, он был убит. Также убиты двое других мужчин, проживавших по тому же адресу. Один из них незадолго до гибели пытался продать этот снимок вашей клиентке. Она лично пришла к нему в отель за товаром, но к этому моменту кто-то убил его. Она не получила снимок, но и убийцы тоже не нашли его. Они не знали, где следует искать.

— А вы знали?

— Мне просто повезло. Я видел этого человека без парика. В моих руках нет определенных улик. Вы можете привести убедительные доводы против моих доказательств. Что же, собственно, произошло? Убиты двое, а возможно, и трое человек. Ваша клиентка пошла на отчаянный риск. Ради чего? Ей нужна была фотография, ради которой стоило рискнуть. Почему? На ней сняты просто два человека, завтракающие в определенный день в ресторане. В тот день, когда на Франклин-авеню застрелили Санни Стейна, в тот день, когда некий Стилгрейв должен был находиться в тюрьме, потому что кто-то намекнул копам, что он является гангстером из Кливленда и его имя Уиппи Мойер. По документам он был в тюрьме, а снимок доказывает, что он в это время не сидел там. И это алиби говорит о том, кем он был на самом деле. Вашей клиентке это известно, однако он до сих пор имеет ключ от ее квартиры.

Я замолчал, и мы пристально смотрели друг на друга.

— Вы ведь не хотите, чтобы я передал этот снимок копам? — наконец спросил я. — Они в любом случае распнут ее, независимо от, того, удастся ли им что-нибудь доказать или нет. Когда эта история закончится, не так уж важно будет, кем был Стилгрейв и убил ли он Стейна или просто случайно был выпущен из тюрьмы на один день. Если даже ему удастся выйти сухим из воды, все равно многие будут считать его виновным. А вашей клиентке в любом случае грозят неприятности. Для публики она останется навсегда подружкой гангстера. Насколько я знаю ваш бизнес, на ее карьере будет поставлена точка.

Бэллоу немного помолчал, глядя на меня без всякого выражения.

— А какое место вы отводите себе во всей этой истории? — наконец поинтересовался он.

— Это в значительной степени зависит от вас.

— Чего же вы хотите? — спросил Бэллоу.

— Того, что я просил у нее и не получил. Подтвержденное документом право действовать в ее интересах, вплоть до того момента, когда я сочту, что не могу идти дальше.

— Вплоть до сокрытия улик?

— Если этот снимок можно считать уликой. Копы не смогут раскопать это дело, не запачкав мисс Уэльд. Может быть, мне это удастся. Во всяком случае, они и пытаться не станут, ибо им на нее наплевать. А я попытаюсь.

— Почему вы беретесь за это?

— Будем считать, что так я зарабатываю на жизнь. У меня может быть и другая причина, но остановимся на этой.

— Какова ваша цена?

— Вы послали мне вчера пятьсот долларов. Тогда я их не взял, а теперь возьму. Вместе с подписанным вами письмом, в котором мне поручается расследовать попытку шантажа в отношении одной из ваших клиенток.

Я встал, подошел к письменному столу и поставил на него бокал. Наклонившись, я услышал тихое жужжание. Я зашел за стол и открыл ящик. Там стоял магнитофон, лента медленно перематывалась с одной катушки на другую. Я взглянул на Бэллоу.

— Можете выключить его и забрать с собой запись нашего разговора, — сказал он. — Я не виноват, что приходится так действовать.

Я остановил запись, взял кассету и положил ее в карман.

— Вторую можете оставить себе, — заявил я. — Рискну.

— Вы очень уверены в себе, мистер Марлоу. — Мне бы хотелось этого.

— Пожалуйста, нажмите кнопку на столе.

Я нажал. Черные стеклянные двери открылись, и вошла брюнетка со стенографическим блокнотом.

Бэллоу стал диктовать, не глядя на нее:

— Письмо мистеру Филипу Марлоу с указанием его адреса… «Уважаемый мистер Марлоу, настоящим наше агентство поручает вам расследование попытки шантажа одной нашей клиентки. Подробности дела были сообщены вам устно. Ваш гонорар — сто долларов в день плюс задаток в пятьсот долларов. Просьба подтвердить распиской, приложенной к письму, получение задатка». И так далее. Все, Эйлин. Напечатать сейчас же.

Девушка записала мой адрес и вышла.

Я вынул из кармана кассету и положил ее обратно в ящик письменного стола.

Бэллоу закинул ногу на ногу и стал покачивать блестящим ботинком, поглядывая на него и проводя рукой по темным завиткам волос.

— Сейчас я совершил ошибку, которой человек моего бизнеса боится больше всего, — произнес он. — Я вступил в сделку с человеком, которому доверяю и собираюсь доверять ему и впредь. Вот, можете оставить это себе.

Он вернул мне фотографию.

Через несколько минут я покинул кабинет Бэллоу. Стеклянные двери раздвинулись, когда я подошел к ним. Пройдя мимо двух секретарш, я миновал коридор и открытую дверь кабинета Спинка. Оттуда не доносилось ни звука, но я почувствовал аромат его сигары. В первой приемной за это время, казалось, ничего не изменилось: в тех же креслах сидели те же люди. Мисс Элен Грэди и мисс Вейн одарили меня сияющими улыбками.

Я провел с их боссом целых сорок минут, а это не шутка!

Глава 17

Дежурный, сидевший за стеклянной перегородкой бюро пропусков на киностудии, просунул мне пропуск в узкую щель. Через специальное переговорное устройство до меня донесся его голос:

— Пройдите по этому коридору во дворик с питьевым фонтанчиком. Там вас встретит Джордж Уилсон.

— Благодарю, — сказал я. — Это пуленепробиваемое стекло?

— Конечно. А что?

— Да просто так, — ответил я. — Мне еще не приходилось слышать, чтобы кто-нибудь прокладывал себе дорогу в кино выстрелами.

Позади меня кто-то хихикнул. Я обернулся и увидел девушку в брюках и с гвоздикой за ухом.

— Дружище, если бы это зависело только от пистолета! — обронила она.

Я подошел к двери, ведущей в коридор, прозвучал зуммер, и она распахнулась. Я оказался в зеленом коридоре, похожем на мышеловку. При необходимости человека можно было задержать здесь. Когда я приблизился к двери в другом конце коридора, опять прозвучал зуммер, и дверь открылась. Я не мог понять, как дежурный узнает о моем приближении. Потом подняв голову, я увидел его отражение в наклонном зеркале: он следил за мной. Когда я коснулся двери, зеркало очистилось. Здесь все было тщательно продумано.

Из коридора я попал во дворик под открытым небом, в центре которого находились небольшой бассейн и мраморная скамья. Под жаркими лучами солнца яркими красками пестрели цветы.

На скамье сидел со вкусом одетый пожилой мужчина, который с интересом наблюдал, как три коричневые собаки-боксера, яростно роясь в земле, выкапывали кусты бегоний. Одна собака, самая крупная, подошла, задрала ногу на мраморную скамью в каких-нибудь двух сантиметрах от ноги мужчины и сделала лужу. Мужчина наклонился и потрепал ее по голове.

— Вы мистер Уилсон? — обратился я к нему.

Он рассеянно посмотрел на меня. Боксер среднего размера потрусил к скамье, обнюхал ее и сделал лужу рядом с первой.

— Уилсон? — лениво протянул мужчина. — О нет, я не Уилсон.

— Простите.

Я подошел к питьевому фонтанчику, подставил под него лицо и вытерся носовым платком. В это время самый маленький боксер вслед за остальными отдал дань той же скамье.

Мужчина с нежностью сказал:

— Поразительно, они всегда делают в одном и том же порядке.

— Что делают?

— Пи-пи, — ответил он. — Строго по старшинству. Сначала Мейзи — мать, потом старший сын Мак и наконец крошка Джок. Всегда в одном порядке. Даже у меня в кабинете.

— В вашем кабинете? — удивился я с довольно глупым видом.

Он взглянул на меня, подняв седые брови, вынул изо рта тонкую коричневую сигару, откусил ее кончик и выплюнул его в бассейн.

— Рыбам от этого лучше не станет, — заметил я.

— Черт с ними, — ответил он. — Я выращиваю боксеров.

«В этой фразе весь Голливуд», — подумал я. Закурив сигарету, я уселся на скамью.

— В вашем кабинете… — повторил я. — Да, чего только не бывает в наше время!

— Постоянно задирают ноги на левую переднюю ножку моего письменного стола. Это доводит секретарш до припадков. Они утверждают, что от этого портится ковер. Что происходит с женщинами в наши дни? Меня поведение собак не раздражает, а, скорее, доставляет удовольствие. Если уж человек любит собак, то ему нравится наблюдать даже за тем, как они писают.

Одна собака выкопала цветущую бегонию и положила ее к ногам хозяина. Он поднял растение и бросил его в бассейн.

— Садовники, наверное, недовольны, — проронил он и снова сел. — В таком случае они всегда могут…

Он оборвал фразу, наблюдая за девушкой-рассыльной в желтых брюках, нарочно сделавшей крюк, чтобы пройтись по дворику. Поймав его взгляд, она завертела бедрами.

— Знаете, что плохо в кинобизнесе? — неожиданно спросил он меня.

— А разве кто-нибудь это знает?

— Слишком много секса, — как бы в раздумье проговорил он. — Все хорошо в свое время и к месту. А в кинобизнесе избыток секса. Мы утопаем в нем по шею, влипаем в него, как мухи в мед. — Он встал. — Мух у нас тоже много. Рад был с вами познакомиться мистер…

— Марлоу, — сказал я. — Вряд ли вам знакома моя фамилия.

— Я ничьих фамилий не помню, — промолвил он. — Годы. Память уходит. Встречаю уж очень много людей. Моя фамилия Оппенгеймер.

— Джулиус Оппенгеймер?

Он кивнул:

— Совершенно верно. Хотите сигару?

Он протянул мне сигару, но я достал сигарету. Он швырнул сигару в бассейн и нахмурился.

— Память уходит, — печально повторил он. — Выбросил ни за что ни про что пятьдесят центов. Не следовало бы этого делать.

— Вы возглавляете эту студию? — спросил я.

Он рассеянно кивнул.

— Не следовало выбрасывать сигару. Если вы сэкономите пятьдесят центов, то что вы получите?

— Пятьдесят центов, — ответил я, не понимая, о чем он говорит.

— Только не в кинобизнесе. Если вы сэкономите пятьдесят центов в кинобизнесе, то получите на них прирост в пять долларов.

Он замолчал и поманил боксеров. Они перестали подрывать бегонии и уставились на него.

— Остается только следить за финансовой стороной дела, — продолжал он, — а это просто… Пойдемте, детки, обратно в бордель. — Он вздохнул и добавил: — Полторы тысячи кинотеатров.

Вероятно, у меня на лице снова появилось глупое выражение, потому что он принялся растолковывать мне:

— Для того чтобы быть шишкой в кинобизнесе, нужно всего полторы тысячи кинотеатров. Остальное гораздо легче, чем разводить чистокровных боксеров. Кинобизнес — это единственный бизнес в мире, в котором можно совершать все мыслимые ошибки и все-таки делать деньги.

— И наверное, единственный бизнес в мире, в котором вы можете позволять своим собакам писать на ваш письменный стол, — подхватил я.

— Но для этого необходимо иметь полторы тысячи кинотеатров.

— Вот это главная трудность.

— Да, это нелегко.

Он взглянул на четырехэтажное здание за газоном.

— Там размещаются конторы, — продолжал он. — Я никогда не захожу туда. Разочаровывающее зрелище. Тошно смотреть на всех этих людей. Самые дорогостоящие таланты в мире. Получают столько денег, сколько хотят. А почему? Неизвестно. Просто таков обычай. Их совершенно не заботит, что они делают и как. Все решают полторы тысячи кинотеатров.

— Вы не стали бы возражать против опубликования ваших соображений?

— Вы репортер?

— Нет.

— Жаль. Чертовски хотелось бы видеть эту мысль напечатанной в газете. — Он помолчал и фыркнул: — Нет, этого никогда не поместят. Побоятся. Пошли, детки!

Старшая, Мейзи, подбежала к хозяину, за ней последовала средняя, потом Джок. Вдруг в порыве внезапного вдохновения он задрал заднюю ногу на отворот брюк Оппенгеймера, но Мейзи оттеснила его.

— Видели?! — просиял Оппенгеймер. — Джок пытался нарушить очередность, но Мейзи не допустила этого.

Он нагнулся и потрепал собаку по морде. Она с обожанием посмотрела на хозяина.

— Глаза вашей собаки, — пробормотал Оппенгеймер, — самая незабываемая вещь на свете.

Он зашагал по мощеной дорожке, и три боксера степенно затрусили рядом с ним.

— Мистер Марлоу?

Я обернулся и увидел перед собой высокого типа с песочными волосами и длинным носом.

— Меня зовут Джордж Уилсон. Рад познакомиться с вами. Я вижу, вы знакомы с мистером Оппенгеймером.

— Да мы просто поболтали. Он поделился со мной своими мыслями по поводу кинобизнеса. Оказывается, все дело заключается в том, что нужно иметь полторы тысячи кинотеатров.

— Я работаю здесь уже пять лет, и за это время ни разу не разговаривал с ним.

— Вам просто не повезло: на вас ни разу не сделали пи-пи его собаки.

— Возможно, вы правы. Так чем я могу быть вам полезен, мистер Марлоу?

— Мне нужно увидеться с Мэвис Уэльд.

— Она сейчас на съемочной площадке.

— Могу я хотя бы минуту переговорить с ней?

Уилсон задумался.

— Какой у вас пропуск?

— Наверное, обычный.

И показал ему пропуск, на который он быстро взглянул.

— Вас послал Бэллоу, ее агент. Думаю, это можно будет устроить. Она в двенадцатом павильоне. Хотите сейчас пройти туда?

— Да, если у вас есть время.

— Я здесь главный агент по рекламе. Вот чем занято мое время.

Мы отправились тоже по мощеной дорожке, которая затем перешла в бетонную дорогу и привела нас к задним дверям съемочных павильонов.

— Вы были в конторе Бэллоу? — спросил Уилсон.

— Да. Только что оттуда.

— Прекрасная организация, я слышал. Я сам подумываю заняться таким бизнесом. А то здесь, на студии, одни неприятности.

Мы прошли мимо двух полицейских и свернули в узкий проулок между павильонами. На двери одного из них, под номером двенадцать, горел красный сигнал и не переставая звенел звонок. Уилсон остановился около двери. Сидевший на стуле коп кивнул ему и устремил на меня подозрительный взгляд, который с годами появляется у полицейских, как накипь на чайнике.

Сигнал погас, звонок замолчал. Уилсон открыл тяжелую дверь, и мы вошли в павильон. После яркого, солнечного света все здесь показалось мне угольно-черным. Потом я начал различать скопление юпитеров в дальнем углу, остальное пространство громадного павильона казалось пустым.

Мы направились в сторону юпитеров, перешагивая через толстые черные кабели. Перед нами были только деревянные задние стороны декораций.

Вдруг кто-то скомандовал:

— Включите проекционные аппараты!

Зазвенел звонок, загорелись два экрана с проектированными на них бегущими волнами. Другой человек уже более спокойным голосом сказал:

— Актеров прошу следить за своим положением в кадре. Мы должны, наконец, снять эту сцену… Итак, мотор!

При последнем слове Уилсон замер на месте и задержал меня рукой. Зазвучали голоса актеров, похожие на невнятное бормотание.

Неожиданно один экран погас, и тут же раздалась команда:

— Стоп!

Снова зазвенел звонок и послышался шум движения. Мы с Уилсоном двинулись дальше. Он прошептал мне на ухо:

— Если Нэд Гэммон не снимет эту сцену до ленча, то он живьем съест Торренса.

— О, так здесь снимается Торренс!

Дик Торренс был кинозвездой второй величины и принадлежал к довольно распространенному в Голливуде типу актеров, которые никому не нравятся, но которых за неимением лучшего в конце концов берут.

— Дик, ты согласен проиграть всю сцену с начала? — спросил спокойный мужчина.

В этот момент мы завернули за угол съемочной площадки и увидели декорацию — палубу прогулочной яхты, на которой находились две женщины и трое мужчин. Один пожилой мужчина в спортивном костюме сидел в шезлонге, второй, рыжий, был в белом капитанском мундире. Роль третьего — яхтсмена-любителя — играл Торренс. Он был в синем пиджаке с золотыми пуговицами, белых брюках и красивой фуражке. Одна из женщин, симпатичная брюнетка, была актриса Сьюзен Кроули, вторая — Мэвис Уэльд. Ее тело облегал мокрый белый купальный костюм: предполагалось, будто она только что вылезла из воды. Гример брызгала водой на ее лицо, руки и концы белокурых волос.

Торренс не сразу ответил на вопрос режиссера, но потом без заминки обратился к нему:

— Ты считаешь, что я не знаю текста?

Из темноты в освещенный круг вступил мужчина с седеющими волосами и горящими глазами.

— Да, если ты не путаешь его умышленно, — по-прежнему спокойно ответил он.

— Это происходит потому, что я не привык сниматься перед задней проекцией, которая пропадает в середине сцены.

— Ты прав, — согласился Нэд Гэммон. — Беда только в том, что мы отсняли всего двести метров пленки. Не можешь ли ты провести эту сцену немного быстрее?

Торренс фыркнул:

— Могу ли я провести эту сцену быстрее… А не может ли мисс Уэльд побыстрее перелезть через борт яхты?

Мэвис Уэльд бросила на него презрительный взгляд.

— Мисс Уэльд играет все верно, — возразил режиссер.

Сьюзен Кроули пожала красивыми плечами.

— Мне кажется, Нэд, ей следует немного поторопиться. Она делает все хорошо, но могла бы играть еще лучше.

— Если бы я играла лучше, — вкрадчиво ответила Мэвис Уэльд, — то я затмила бы тебя. Надеюсь, ты не хочешь, чтобы это случилось в твоей картине, дорогая?

Торренс рассмеялся. Сьюзен Кроули обернулась, бросив на него сердитый взгляд:

— Что здесь смешного, мистер Тринадцать?

Его лицо тут же приняло ледяное выражение.

— Опять это прозвище, — прошипел он.

— Господи, разве ты не знаешь? — удивленно протянула Сьюзен Кроули. — Тебя так называют потому, что если тебе удается какая-то роль, значит, ее отвергли двенадцать человек.

— Понимаю, — холодно проронил Торренс, затем снова разразился смехом и обратился к режиссеру: — О'кей, Нэд! Теперь, когда каждый сорвал злость друг на друге, может, мы сыграем так, как тебе хочется.

Нэд Гэммон кивнул:

— Ничего так не оздоровляет атмосферу, как небольшая ссора. А сейчас давайте продолжим работу.

Он вернулся к камере, помощник режиссера снова дал команду включить проекционные аппараты, и сцена была снята без помех и остановок.

— Стоп, — распорядился Гэммон. — Проявить эту сцену. Все свободны. Объявляется перерыв для ленча.

Актеры спустились со съемочной площадки по грубой деревянной лестнице, кивками здороваясь с Уилсоном. Мэвис Уэльд сошла последней: она задержалась, чтобы надеть купальный халат и пляжные сандалии. Увидев меня, она замерла на месте. Вперед выступил Уилсон.

— Хелло, Джордж, — сказала Мэвис Уилсону, глядя на меня. — Вы ко мне?

— С вами хочет поговорить мистер Марлоу. О'кей?

— Мистер Марлоу?

Уилсон покосился на меня.

— Его прислал Бэллоу. Я думал, вы с ним знакомы.

— Кажется, мы встречались.

Она по-прежнему не сводила с меня глаз.

— В чем дело?

Я молчал.

Секунды через две она сказала:

— Спасибо, Джордж. Пойдемте в мою уборную, мистер Марлоу.

Она повернулась и прошла в дальний угол павильона, где находилась белая с зеленым актерская гримерная с табличкой на двери: «Мисс Уэльд».

Не заходя в нее, она осмотрелась вокруг, потом взглянула на меня своими чудесными синими глазами.

— Итак, мистер Марлоу?

— Вы помните меня?

— Конечно.

— Так не начать ли нам с того, на чем мы остановились в прошлый раз… Или, может, вы предпочтете начать все с начала?

— Как вас сюда пропустили? Кто? Почему? Все это требует объяснений.

— Я работаю на вас. Бэллоу уплатил мне задаток и получил от меня расписку.

— Очень остроумно. А если я не хочу, чтобы вы на меня работали?

— Все прикидываетесь?

Я вынул из кармана снимок, сделанный в «Танцорах», и протянул ей. Она долго и внимательно разглядывала его, потом медленно подняла руку, коснувшись влажных завитков волос, и чуть заметно вздрогнула.

— Ну и что? — спросила она, вскинув на меня дерзкий взгляд.

— У меня есть негатив и несколько отпечатков с него. Вы смогли бы найти их в отеле «Ван-Найз», если бы знали, где искать, и располагали бы большим временем. А если бы он остался в живых, вы купили бы их у него.

— Меня немного знобит, — перебила Мэвис. — Я хочу перекусить.

Она вернула мне снимок.

— Вас немного знобит, и вы хотите перекусить, — повторил я.

Мне показалось, что я различаю биение пульса на ее шее. Но света было мало, и я не был уверен в этом. Она слегка улыбнулась мне, устало, измученно.

— Я не уловила многозначительности ваших слов, — заметила Мэвис.

— Потому что вы слишком много времени проводите на яхтах, — пояснил я. — Я узнал вас и Стилгрейва, так что обладание этим снимком дает мне право на получение бриллиантового собачьего ошейника.

— Хорошо, — сказала она. — Какое обвинение вам угодно мне предъявить?

— Пока не знаю, — ответил я. — Но уточню, если это поможет мне вывести вас из состояния королевской надменности. А пока дрожите и ешьте свой ленч.

— Это займёт у вас слишком много времени, — спокойно произнесла она. — И вам нечего продать, кроме своей жизни.

— Я продал бы ее недорого. За пару темных очков, синюю шляпу и за ссадину на голове от удара каблуком женской туфли.

Мэвис Уэльд скривила губы, словно хотела засмеяться, но сдержалась.

— Не забудьте еще о трех пощечинах, — напомнила она. — До свиданья, мистер Марлоу. Вы пришли поздно. Слишком поздно.

— Поздно для меня или для вас?

Она открыла дверь гримерной.

— Думаю, для нас обоих.

И она быстро вошла в комнату, оставив дверь открытой.

— Войдите и закройте дверь, — сказала она.

Я повиновался. Передо мной была не обычная для кинозвезд роскошная гримерная со множеством безделушек и украшений, а здесь находились только самые необходимые вещи: старая кушетка, кресло, небольшой туалетный столик с зеркалом и двумя лампочками по бокам, стул перед ним и поднос для кофе.

Мэвис Уэльд включила круглый электрообогреватель, потом взяла полотенце и стала вытирать влажные концы волос. Я уселся на кушетку и ждал.

— Дайте мне сигарету.

Она отшвырнула в сторону полотенце. Ее лицо приблизилось к моему, когда я дал ей прикурить.

— Как вам понравилась наша небольшая ссора на яхте?

— Она имела довольно сволочной характер.

— Все актеры — сволочи. Одни больше, другие меньше — вот и вся разница. Таков кинобизнес. В нем есть что-то дешевое. Так было всегда. Было время, когда актеров не пускали в порядочное общество. Большинство из них и теперь не следует пускать. Огромное напряжение, огромная настойчивость — и все это выливается в мелкие грязные сцены, вроде той, какую вы наблюдали.

— Мелкие дрязги, — сказал я.

Она дотронулась пальцем до моей щеки. Палец жег, как раскаленное железо.

— Сколько вы зарабатываете, Марлоу?

— Пятьдесят баксов в день плюс издержки. Столько я запрашиваю, но могу согласиться на двадцать пять и даже меньше.

Я вспомнил о двадцати потрепанных долларах Орфамей.

Мэвис Уэльд провела пальцем по моей щеке, и я еле удержался от желания схватить ее в объятия. Она отошла от меня и села в кресло, запахнув халат. Обогреватель согрел комнату.

— Двадцать пять долларов в день? — удивилась она.

— Маленькие одинокие доллары.

— Одинокие?

— Как маяки.

Она положила ногу на ногу, и комната, казалось, озарилась бледным сиянием ее кожи.

— Можете задавать мне вопросы, — сказала она, не пытаясь прикрыть свои ножки.

— Кто такой Стилгрейв?

— Человек, с которым я знакома уже несколько лет. Он мне нравится. Ему принадлежит несколько ресторанов. Откуда он приехал, не знаю.

— Но вы хорошо знакомы с ним?

— Почему вы прямо не спросите, сплю ли я с ним?

— Я не задаю такие вопросы.

Она рассмеялась и стряхнула пепел с сигареты.

— Мисс Гонзалес с удовольствием рассказала бы вам.

— К черту мисс Гонзалес!

— Почему? Она смуглая, красивая и страстная. К тому же очень сговорчивая.

— И недоступная, как почтовый ящик, — добавил я. — Черт с ней. Вернемся к Стилгрейву. У него были когда-нибудь неприятности?

— А у кого их не бывает?

— Я имею в виду с полицией.

Она удивленно раскрыла глаза, слишком невинно. И смех ее был чересчур серебристым.

— Не говорите глупостей. Какие неприятности с полицией могут быть у человека, стоящего два миллиона долларов?

— Как он заработал их?

— Откуда мне знать?

— Ладно, допустим, вам неизвестно. Сейчас сигарета обожжет ваши пальцы.

Я наклонился и вынул окурок из пальцев Мэвис. Рука ее осталась лежать ладонью вверх на обнаженной ноге. Я дотронулся до ладони кончиком пальца. Она убрала руку с колена и сжала ее в кулак.

— Не надо! — резко сказала она.

— Почему? В детстве я всегда так делал.

— Вот поэтому и не надо. — Ее дыхание участилось. — Из-за этого я чувствую себя девочкой: очень юной, невинной, но немного испорченной. А я давно уже не девочка.

— Значит, по сути дела, вам ничего не известно о Стилгрейве?

— Я хочу, чтобы вы решили, чем сначала будете заниматься: примените ко мне третью степень допроса или займетесь со мной любовью?

— Я не собираюсь это решать, — ответил я.

Минуту помолчав, она сказала:

— Мне действительно нужно поесть, Марлоу. Сегодня я все утро работала. Ведь вы не хотите, чтобы я свалилась от истощения на съемочной площадке, правда?

— Это могут позволить себе только звезды, — ответил я, вставая. — О'кей, я ухожу. Не забывайте, что я работаю на вас. Я не взялся бы за это, если бы думал, что вы убили человека. Но вы были в отеле и очень рисковали. Вам что-то было там нужно.

Она взяла в руки фотографию и посмотрела на нее, закусив губу, потом подняла на меня глаза:

— Вряд ли мне был нужен этот снимок.

— Это был единственный предмет, который он так хорошо спрятал, что его не могли найти. Что в этом снимке такого особенного? Ничего. Просто вы со Стилгрейвом сидите в кабинете ресторана «Танцоры».

— Ничего особенного, — повторила она.

— Следовательно, подозрительное здесь может быть либо в самом Стилгрейве, либо в дате вашей встречи.

Ее взгляд снова обратился к фото.

— По снимку нельзя судить о дате, — поспешно сказала она. — Разве что в вырезанном куске содержится что-то…

— Вот он.

Я подал ей вырезанную часть фотографии.

— Правда, вам понадобится увеличительное стекло. Покажите этот снимок Стилгрейву и спросите его, означает ли он что-нибудь. Или можете спросить у Бэллоу.

Я направился к выходу.

— И не обманывайтесь, что дату нельзя установить, — обернувшись, добавил я. — Стилгрейв не заблуждается на этот счет.

— Вы строите замок на песке, Марлоу.

— Вы так считаете? — Я серьезно посмотрел на нее. — Вы действительно так считаете? О нет, не может быть. Вы пошли в отель с оружием. Тот человек был убит. Он был известным преступником. Мне удалось найти предмет, который полиция мечтала бы заполучить в свои руки. Потому что этот предмет даст им мотив преступления. Если копы узнают, что я взял эту вещь, они отберут у меня лицензию на право заниматься частным сыском. А если это станет известно кое-кому другому, то я получу удар ножом в шею.

Мэвис неподвижно сидела в кресле, одной рукой сжимая колено, другой упершись в подлокотник кресла.

Все, что мне нужно было сделать, — это повернуть ручку двери и выйти из комнаты. Не знаю, почему это мне далось с таким трудом.

Глава 18

В коридоре около двери моей конторы была обычная суета. Я отпер дверь и вошел в приемную с затхлым воздухом. При этом у меня возникло странное чувство: как будто минуты утекают куда-то в вечность, откуда нет возврата. В воздухе стоял запах пыли.

Я открыл дверь в кабинет и вошел. Там тоже пахло затхлостью, пылью, и теми же разбитыми надеждами на спокойную жизнь. Я распахнул окна и включил радио, которое заговорило слишком громко, а когда я приглушил звук, на столе затрезвонил телефон. Наверное, он звонил уже не в первый раз. Я снял шляпу, взял трубку и услышал холодный, сдержанный голос Орфамей:

— На сей раз это действительно произошло.

— Продолжайте.

— В последний раз я вам солгала, но теперь говорю правду. Я только что разговаривала с Оррином.

— Дальше.

— Вы мне не верите. Я чувствую это по вашему тону.

— По моему тону ничего нельзя определить. Я ведь сыщик. Вы виделись с ним?

— Он звонил мне по телефону из Бэй-сити.

— Подождите.

Я положил трубку на заляпанный чернилами стол и закурил. Спешить не следует, лжецы всегда терпеливы. Затем я снова взял трубку.

— Мы все это проходили в прошлый раз, — заметил я. — Вы слишком забывчивы для своего возраста. Вряд ли это понравится доктору Пугсмиту.

— Прошу вас не дразнить меня. Дело очень серьезное. Оррин получил мое письмо: он заходил на почту за своей корреспонденцией. Из письма он узнал, когда я приехала и где остановилась. Поэтому он позвонил мне. Сейчас он живет у одного врача, с которым познакомился в Бэй-сити, и помогает ему. Помните, я говорила вам, что Оррин два года учился в медицинском институте?

— У этого врача есть фамилия?

— Да, довольно забавная. Доктор Винсент Лагарди.

— Подождите минутку, кто-то стучит в дверь.

Я осторожно положил трубку. Это была моя уловка. Я вынул платок и вытер ладонь руки, державшей трубку. Потом встал, подошел к дверце встроенного шкафа и посмотрел в треснувшее зеркало на свое лицо. Это был я, а никто другой. Только взгляд у меня был напряженный: я живу излишне интенсивной жизнью.

Доктор Винсент Лагарди, Вайоминг-стрит, 965. Наискосок через улицу напротив «Дома упокоения Гарленда». Угловое серое с белым здание. Такое приятное соседство. Похоже, приятель покойного Клаузена. Сам Лагарди, правда, отрицал знакомство с ним, но это еще ничего не доказывает.

Я опять вернулся к телефону и постарался говорить как можно спокойнее.

— Как произносится эта фамилия? — спросил я.

Орфамей произнесла ее по буквам, легко и правильно.

— Тогда мои услуги вам больше не нужны, — сказал я. — Все шары в лузах или как там выражаются в Манхэттене, штат Канзас?

— Прекратите издеваться надо мной. У Оррина большие неприятности. За ним охотятся какие-то… какие-то гангстеры.

На последнем слове ее голос дрогнул.

— Не говорите глупостей, Орфамей. В Бэй-сити нет больше гангстеров. Все они теперь снимаются в кино. Вы знаете номер телефона доктора Лагарди?

Она назвала мне номер: он был правильный. Еще не все детали головоломки улеглись по своим местам, но уже было видно, что они части одной картинки. Этого мне было достаточно.

— Умоляю, поезжайте туда и помогите ему, — просила Орфамей. — Он боится выходить из дома. В конце концов, я заплатила вам за работу.

— Я вернул ваши деньги.

— Но я снова отдала их вам.

— Вы предлагали мне и кое-что другое, но я тоже не мог это принять.

Наступило молчание.

— Ладно, — сказал я. — У меня самого неприятности.

— Из-за чего?

— Вместо того чтобы говорить правду, я вру и всегда попадаюсь. Мне не так везет, как некоторым.

— Но я сейчас не лгу, Филип. Я страшно боюсь.

— Докажите это.

— Оррина в любую минуту могут убить, — сказала она.

— А как же доктор Лагарди?

— Он, конечно, ни о чем не подозревает. Прошу вас, поезжайте сразу же! У меня записан адрес, одну минутку, я посмотрю.

— Адрес я найду в телефонной книге, — сказал я. — По странному совпадению у меня есть телефонная книга Бэй-сити. Позвоните мне часа в четыре или в пять. Лучше в пять.

Я положил трубку, выключил радио и закрыл окна. Потом я вынул из ящика стола свой «люгер» и вставил его в плечевую кобуру. По пути к двери я еще раз посмотрел на свое отражение в зеркале.

У меня был вид человека, решившего съехать на автомашине с почти отвесной горы.

Глава 19

В «Доме упокоения Гарленда» только что закончилась заупокойная служба. Вдоль улицы выстроилась вереница машин, у бокового входа ждал большой серый катафалк. Люди чинно выходили из часовни, шествовали по дорожке, окаймленной розовыми кустами, и рассаживались по машинам.

Я затормозил в сотне метров от дома Лагарди и стал дожидаться разъезда.

Трое мужчин вывели из часовни женщину под густой вуалью в глубоком траурном молчании и усадили ее в «лимузин». Хозяин похоронного бюро с грациозными жестами порхал вокруг них. Он был чересчур усерден.

Близкие покойного вынесли из боковой двери гроб, его подхватили носильщики-профессионалы и легко, как перышко, вдвинули в катафалк. На крышке гроба вырос холмик цветов. Стеклянные дверцы машины закрылись, и по кварталу разнеслось гудение моторов.

Через пару минут улица опустела, только черный «седан» стоял у дома Лагарди. Хозяин похоронного бюро облегченно вздохнул и довольный отправился подсчитывать выручку.

Я остановил машину за «седаном», надел темные зеркальный очки и продефилировал мимо него к дому Лагарди. Шофер в машине был занят кроссвордом и не обратил на меня внимания.

Я подошел к двери дома. На ней висела надпись: «Звоните». Я позвонил, но дверь не отворилась. Я подождал и снова нажал на кнопку. В доме была тишина, В ответ на третий звонок дверь приоткрылась и из-за нее выглянуло худое женское лицо. Это была медсестра в белом халате.

— Простите, но доктор сегодня не принимает, — заявила она.

Мои очки ей явно не понравились.

— Я ищу мистера Оррина Куэста.

— Кого? — В глубине ее глаз затаился страх.

— Куэста. К — квинтэссенция, У — уникальный, Э — эпицентр, С — субтропики, Т — тарарам.

Медсестра смотрела на меня, как на помешанного.

— Прошу прощения, но доктор Лагарди не…

Чья-то невидимая рука отстранила ее, и в двери показался сухощавый брюнет.

— Я доктор Лагарди. Что вам угодно?

Я протянул ему свою визитную карточку. Прочитав ее, он посмотрел на меня. У него был вид человека, с минуты на минуту ожидавшего несчастья.

— Мы как-то разговаривали с вами по телефону, — напомнил я, — о человеке по фамилии Клаузен.

— Войдите, — поспешно сказал он. — Я не помню, но все равно входите.

Я оказался в темной и холодной комнате, окна были закрыты, шторы опущены.

Появилась медсестра и села за маленький столик. Комната была обычной гостиной с деревянными панелями, выкрашенными светлой краской, которые, по-видимому, когда-то были темными. Прямоугольная арка отделяла гостиную от приемной. Там стояли кресла и круглый стол с журналами. В общем, было видно, что она служила приемной врача, вынужденного принимать больных в той же квартире, где он живет.

На столе медсестры зазвонил телефон. Она потянулась было за трубкой, но затем раздумала. Через некоторое время он замолчал.

— Какую фамилию вы упомянули? — мягко спросил Лагарди.

— Оррин Куэст. Его сестра сказала мне, что он выполняет для вас кое-какую работу. Вот уже несколько дней, как я разыскиваю его. Вчера вечером он разговаривал с сестрой по телефону. Как она поняла — отсюда.

— Здесь нет человека с таким именем, — вежливо сказал Лагарди. — И никогда не было.

— Вы вообще не знаете его?

— Первый раз слышу это имя.

— Не пойму, почему он так сказал своей сестре.

Женщина за столиком украдкой потерла глаза. Рядом с ней снова зазвонил телефон, и она от неожиданности чуть не подпрыгнула.

— Не снимайте трубку, — не оборачиваясь, командным тоном проговорил Лагарди.

Мы ждали, когда телефон затихнет. Наконец он умолк.

— Почему вы не идете домой, мисс Уотсон? — спросил Лагарди. — Вы свободны.

— Спасибо, доктор.

Лагарди обратился ко мне:

— Пройдемте в мой кабинет.

Мы отправились по коридору в комнату, которая когда-то, вероятно, была спальней, а теперь служила врачебным кабинетом. Я ступал осторожно — атмосфера в доме была угрожающая. Через открытую дверь виднелась часть кабинета. В углу кипел стерилизатор со множеством игл.

— Как много игл, — заметил я, войдя в комнату и начав строить гипотезы.

— Садитесь, мистер Марлоу.

Лагарди сел за письменный стол и взял в руки длинный тонкий нож, которым обычно вскрывают письма. При этом он спокойно смотрел на меня печальными глазами.

— Я не знаю никакого. Оррина Куэста, мистер Марлоу, и не представляю себе, почему этот человек сказал, будто живет у меня.

— В поисках убежища, — предположил я.

— От кого? — Поднял он брови.

— От людей, которые могли воткнуть ему в шею нож по той причине, что он совался куда не надо со своей «лейкой» и снимал людей против их желания. Есть и другая причина: он мог узнать о торговле наркотиками и решил заявить об этом в полицию. Я выражаюсь достаточно ясно?

— Это вы послали сюда полицию? — холодно спросил доктор.

Я промолчал.

— И вы позвонили в полицию и сообщили об убийстве Клаузена?

Я опять промолчал.

— И вы позвонили мне и спросили, знаком ли я с Клаузеном? Я ответил вам, что незнаком.

— Но вы солгали.

— Я не обязан давать вам информацию, мистер Марлоу.

Я кивнул, достал сигареты и закурил. Доктор Лагарди взглянул на часы, потом повернулся к стерилизатору и выключил его. Я смотрел на иглы: слишком много игл. Как-то несколько лет назад у меня в Бэй-сити была история с одним врачом, тоже кипятившим много игл.

— Что связывало вас с Клаузеном? — спросил я. — Может быть, в Бэй-сити находится пристанище контрабандистов марихуаны?

Лагарди поднял нож с серебряной рукояткой в форме обнаженной женщины и уколол его острием свой большой палец. Показалась капелька крови. Он слизнул ее.

— Мне нравится вкус крови, — сказал он.

До нас донесся отдаленный стук входной двери, затем шум шагов по каменным ступенькам. Мы напряженно прислушались. Шаги затихли в отдалении.

— Мисс Уотсон ушла домой, — объявил Лагарди. — Теперь мы одни.

Он снова слизнул кровь с пальца и положил нож на стол.

— Да, вы спросили относительно пристанища контрабандистов марихуаны, — вспомнил он. — Вы, конечно, подумали о близости Мексики и о той легкости, с которой можно переправлять наркотики…

— Сейчас я уже думаю не о марихуане.

Я покосился на иглы. Доктор перехватил мой взгляд и пожал плечами.

— Почему их так много? — спросил я.

— Это не ваше дело.

— А что вообще мое дело?

— Но ведь вы ждете ответа на свои вопросы.

— Я просто говорю все, что мне взбредет в голову, — сказал я. — Я жду того, что здесь произойдет. В этом доме должно что-то произойти. Я предчувствую это.

Доктор Лагарди опять слизнул с пальца капельку крови. Я пристально уставился на него, но не смог проникнуть в его душу. Он был спокоен, непроницаем. В его взгляде отражались все горести жизни, однако они не ожесточили его.

— Позвольте мне рассказать вам историю о таких же иголках, — проговорил я.

— Ради Бога.

Он снова взял в руки нож.

— Положите нож, — попросил я. — От этого занятия меня мороз по коже пробирает. Все равно, что целоваться со змеей.

Он с улыбкой отложил нож.

— Так вот об иглах. Пару лет назад одно дело привело меня в этот городок и столкнуло с неким доктором Элмором. У него была довольно необычная практика. По вечерам он выезжал из дома с большим запасом стерилизованных игл, шприцев и морфия. Его пациентами были богатые бездельники, до такой степени заездившие себя стимуляторами, что уже не могли расслабиться без помощи наркотиков и страдали бессонницей. Они нуждались в снотворных таблетках и уколах, чтобы, отдохнув, снова взяться за стимуляторы и нажить себе бессонницу. Элмор делал этим людям уколы морфия. Неплохой бизнес для врача, но все это в прошлом; он умер год назад от своего лекарства.

— Вы считаете, что я унаследовал его практику?

— Кто-то же должен был унаследовать ее. Раз существуют пациенты, должны быть и врачи.

У Лагарди был усталый вид.

— По-моему, вы осел, мой друг. Я не знал никакого доктора Элмора и не занимаюсь подобной практикой, какую вы приписываете ему. Что же касается игл, то скажу вам, чтобы покончить с этим вопросом, что ими постоянно пользуются в современной медицине для такой невинной вещи, как инъекции витаминов. Как вам известно, от частого употребления иглы тупятся, а тогда уколы становятся болезненными. Поэтому их часть приходится менять — за день я использую больше десятка игл. Причем без всяких наркотиков.

Лагарди поднял голову и с презрением посмотрел на меня.

— Я могу и ошибаться, — сказал я. — Запах марихуаны в квартире Клаузена, его звонок к вам и то, что он назвал вас по имени, — все эти факты могли привести меня к ошибочным выводам.

— Мне, как и каждому врачу, приходится иметь дело с наркоманами, — признался доктор. — Но это пустая трата времени.

— Иногда их вылечивают.

— Их просто лишают наркотика. Иногда, после больших страданий, их удается отучить от него. Но они не вылечиваются, мой друг, потому что в их душе остается тот моральный или эмоциональный надлом, который сделал их наркоманами. В результате такого лечения они просто превращаются в сонных, вялых людей, с трудом влачащих существование.

— Странная теория, доктор.

— Вы сами подняли эту тему, но я перейду к другой. По-видимому, вы уже отметили необычную атмосферу в этом доме. Даже несмотря на ваши дурацкие зеркальные очки, которые, кстати, можете снять. Они вас ничуть не красят.

И я снял очки, о которых совсем забыл.

— Здесь была полиция, мистер Марлоу. Некий лейтенант Мэглашен, расследующий дело об убийстве Клаузена. Он был бы рад встретиться с вами. Хотите, я позвоню ему? Уверен, что он вернется сюда.

— Что ж, звоните. Я просто задержался у вас по пути к совершению самоубийства, — ответил я.

Лагарди протянул руку к телефону, но, словно притянутая магнитом, она снова перекочевала к разрезальному ножу с серебряной ручкой. Доктор опять взял его в руки. Казалось, он не может оставить нож в покое.

— Им можно убить человека, — заметил я.

— И очень легко, — подтвердил он, чуть улыбнувшись.

— Стоит только ударить сзади в шею, прямо в сплетение нервных центров под выпуклостью затылка.

— Для этого удобнее нож для колки льда, — сказал Лагарди. — Особенно с коротким и острым лезвием. Если вы не попадете точно в нервное сплетение, то не причините большого вреда.

— Значит, для этого требуются специальные медицинские знания?

Я достал неизменную пачку «Кэмела» и вытащил сигарету.

Лагарди продолжал печально улыбаться. В его улыбке не было страха.

— Знания не помешают, — мягко ответил он. — Но любой сообразительный человек может усвоить эту технику за десять минут.

— Оррин Куэст два года учился в медицинском, — проронил я.

— Я уже говорил вам, что не знаю этого человека.

— Да, помню. Но я не поверил вам.

Он пожал плечами. Его взгляд был прикован к острию ножа.

— Мы сидим и по-приятельски болтаем, — сказал я, — как будто у нас нет других дел, как будто к ночи мы не очутимся в тюрьме.

Доктор удивленно поднял брови.

— Вы — потому, что Клаузен назвал вас по имени, — продолжал я. — И возможно, вы были последним человеком, с которым он разговаривал. Я — потому, что за последние тридцать шесть часов натворил столько дел, что мне не удастся выйти сухим из воды. Тут есть все: сокрытие улик, и сокрытие информации, и то, что я постоянно натыкаюсь на трупы, и то, что я не явился, смиренно сняв шляпу, к этим славным неподкупным копам в Бэй-сити. О, я увяз по уши в этом деле. Но сегодня в воздухе носится что-то странное, и я рискну и наплюю на все свои грехи. А может быть, я просто влюблен. Ну ладно, мне на все наплевать.

— Должно быть, вы пьяны, — сказал доктор.

— Только от запаха духов «Шанель» № 5, от поцелуев, от бледного сияния красивых женских ножек и насмешливого вызова в синих глазах. Как видите, от вполне невинных вещей.

У Лагарди стал еще более печальный вид.

— Женщины страшно расслабляют человека, не правда ли? — сказал он.

— А что за тип был этот Клаузен? — вернул я его к интересующей меня теме.

— Безнадежный алкоголик. Вы, наверное, знаете, что из себя представляют такие типы: без конца пьют и совсем не едят. Мало-помалу недостаточность витаминов ускоряет появление симптомов белой горячки. Им может помочь только одно. — Лагарди повернулся и взглянул на стерилизатор. — Уколы, уколы и уколы. Из-за этого я чувствую себя подонком. Я ведь окончил Сорбонну, а работаю в грязном городишке среди грязных людей.

— Почему?

— Потому что много лет назад в одном городе кое-что произошло… Не расспрашивайте меня, мистер Марлоу.

— Клаузен назвал вас по имени.

— Это обычная манера людей определенного класса.

— Только и всего?

— Да, только и всего.

— Значит, полиция побеспокоила вас не из-за Клаузена. Вы просто боитесь того, что произошло много лет назад в, другом городе. Может, это была любовь?

— Любовь?

Он медленно просмаковал это слово, но оно вызвало у него всего лишь легкую горькую усмешку. Она была словно запах пороха, оставшийся в воздухе после выстрела.

Доктор пожал плечами, взял коробку сигарет и подвинул мне.

— Может быть, и не любовь, — сказал я. — Я просто пытаюсь прочесть ваши мысли. Вот передо мной сидите вы, выпускник Сорбонны, практикующий в жалком городишке. Что забросило вас сюда? Что у вас общего с таким типом, как Клаузен? Какая вина привела вас сюда, доктор? Наркотики, аборты? А может, вы были врачом гангстерской банды в каком-либо западном городе?

— Например?

— Например, в Кливленде.

— Дикое предположение.

— Возможно, — согласился я. — Приходится гадать и ожидать, когда что-то произойдет. Я часто ошибаюсь, но это чисто профессиональное заболевание, если можно так выразиться. Если хотите, я познакомлю вас с ходом своих мыслей.

— Слушаю.

Лагарди снова взял нож и поставил его вертикально, острием на стол.

— Вы были знакомы с Клаузеном, — начал я. — Он был умело заколот в шею ножом для колки льда. Это произошло в то время, когда я находился в том доме на втором этаже и разговаривал с мошенником, неким Хиксом. Он поспешил убраться оттуда, выдрав из регистрационной книги лист с именем Оррина Куэста. Позже, в тот же день, Хикса закололи тоже ножом для колки льда, в одном из отелей Лос-Анджелеса. Его комнату обыскали, но ничего не нашли. Мне повезло больше: я нашел то, что искали другие. Предположение первое: Клаузен и Хикс были убиты одним человеком, но, возможно, по разным причинам. Хикса убили, потому что он влез в чужой рэкет, а Клаузена из-за того, что он был трепливым пьяницей и мог знать убийцу Хикса. Ну как, пока убедительно?

— Меня это совершенно не интересует, — ответил Лагарди.

— Однако вы слушаете. Полагаю, по причине хорошего воспитания. О'кей. Итак, что же я нашел? Фотографию одной кинозвезды, завтракающей в определенный день в одном голливудском ресторане, в обществе его владельца, в недавнем прошлом, вероятно, кливлендского гангстера. В тот день формально этот гангстер сидел в тюрьме, а его партнера и соперника по банде застрелили на Франклин авеню.

Почему он сидел в тюрьме? Потому что копам намекнули, кто он такой, а они предпочитают выставлять подобных молодчиков из города. Кто же сообщил им это? По моему убеждению, сам гангстер, который хотел убрать соперника, но так, чтобы убийство не пришили ему. Заключение в тюрьму дало ему прекрасное алиби.

— Ваши предположения совершенно фантастичны, — заметил Лагарди.

— Конечно. Дальше будет еще хуже. Копам ничего не удалось доказать в отношении гангстера, а кливлендская полиция им не заинтересовалась. Лос-анджелесским копам пришлось освободить его, но они не сделали бы этого, если бы видели тот снимок. Следовательно, эта фотография является сильным средством для шантажа. Ее можно применить как против бывшего кливлендского гангстера, так и против кинозвезды, рискнувшей появляться с ним в общественных местах. Разумный человек мог бы заработать на этом снимке целое состояние. Но Хикс был недостаточно умен.

Предположение второе: этот снимок был сделан Оррином Куэстом, которого я разыскиваю. Он снял эту пару «лейкой» или «контаксом» без вспышки, так, что люди не подозревали об этом. У Куэста была «лейка», и он любил проделывать подобные вещи. В данном случае он действовал из корыстных мотивов. Каким же образом ему удалось сделать этот снимок? Ответ простой: кинозвезда была его сестрой, и он мог подойти и поговорить с ней. У Куэста не было работы, а в деньгах он нуждался. Очень похоже, что сестра дала ему немного денег и поставила условие, чтобы он оставил ее в покое. Она не хотела поддерживать связь со своей семьей. Это тоже фантастично, доктор?

Лагарди мрачно смотрел на меня.

— Не знаю, — медленно проговорил он. — Это открывает ряд интересных возможностей. Но почему вы рассказываете мне эту запутанную историю?

Он вынул из коробки сигарету, а другую перебросил мне. Я поймал ее. Это была толстая египетская сигарета, на мой вкус слишком крепкая. Я вертел ее в пальцах и глядел в темные грустные глаза доктора. Он закурил свою сигарету и нервно затянулся.

— Теперь я введу и вас в рассказанную мной историю, — продолжал я. — Вы знали Клаузена, по вашим словам, профессионально. Я предъявил ему свою визитную карточку, где указано, что я частный детектив. Тогда он попытался позвонить вам, но был слишком пьян и не мог разговаривать. Я запомнил номер и позже сообщил вам по телефону о его смерти. Зачем? Если бы вы были чисты перед законом, то заявили бы в полицию о моем звонке. Но вы этого не сделали. Почему? Вы были знакомы с Клаузеном и с кем-то из его жильцов. Однако доказать этого я не смогу.

Другое предположение: вы знали Хикса, или Оррина Куэста, или их обоих. Полиции Лос-Анджелеса не удалось установить личность бывшего кливлендского гангстера — давайте назовем его Стилгрейвом, — но кто-то мог это сделать, иначе ради этого снимка не стоило убивать людей. Вы никогда не практиковали в Кливленде, доктор?

— Конечно, нет.

Голос Лагарди, казалось, доносился издалека. В глазах его было то же отсутствующее выражение. Он сидел неподвижно, держа во рту сигарету.

— В полиции есть целая комната адресных книг и справочников, — продолжал я. — Я могу проверить это, не выходя от вас… Наверняка несколько лет назад вы располагали приличным врачебным кабинетом в деловом районе, а теперь — эта жалкая практика в захудалом городишке, Наверное, вы хотели сменить фамилию, но не смогли из-за лицензии на практику. Кто-то должен был руководить этой игрой, доктор. Клаузен был ничтожеством-пьяницей, Хикс — дураком, а Оррин годился только на вторые роли. Но их можно было использовать. Вы лично не могли выступить против Стилгрейва, тогда вы бы остались в живых ровно столько времени, сколько нужно, чтобы крикнуть «мама!». Поэтому вам пришлось действовать с помощью пешек, вы подставляли их вместо себя и жертвовали ими по мере надобности. Ну как, мы достигли чего-нибудь?

Лагарди слегка улыбнулся и со вздохом откинулся на спинку кресла.

— Есть еще одно предположение, мистер Марлоу, — почти прошептал он. — Вы круглый идиот.

Я усмехнулся и полез в карман за спичками, чтобы закурить толстую египетскую сигарету.

— К сказанному могу добавить, — напомнил я, — что сестра Оррина позвонила мне и сообщила, что он в вашем доме. Согласен, что каждый приведенный мной аргумент имеет свои слабые стороны, но любопытно, что все они фокусируются на вас.

Я спокойно затянулся сигаретой. Лагарди наблюдал за мной. Вдруг его лицо заколыхалось и стало расплываться в воздухе, то удаляясь, то приближаясь. Я почувствовал стеснение в груди, а мой мозг перешел на черепаший шаг.

— Что происходит? — услышал я свой невнятный голос.

Я стиснул ручки кресла и попытался встать.

— Что я, одурел, что ли? — пробормотал я, все еще держа во рту сигарету и затягиваясь.

«Одурел» было слишком слабым определением моего состояния.

Я встал, но мои ноги, казалось, были налиты цементом. Мой собственный голос доносился до меня, словно через ватную прокладку. Я отпустил ручки кресла и протянул руку к сигарете. Несколько раз промахнувшись, я наконец ухватился за нее, но на ощупь это была не сигарета, а слоновья нога с острыми когтями, вцепившимися в мою руку. Я тряхнул ею, и слон убрал ногу. Смутная, но громадная фигура встала передо мной, затем мул лягнул меня в грудь. Я сел на пол.

— Немного цианида, — послышался чей-то голос. — Не роковую дозу, даже не опасную. Просто для успокоения…

Я начал подниматься с пола. Приходилось ли вам когда-нибудь подниматься с пола, который делает мертвую петлю? Когда пол немного успокоился, я встал под углом в сорок пять градусов к нему, собрался с силами и пошел. На горизонте виднелось что-то похожее на надгробие Наполеона. Вполне подходящий объект, и я, шатаясь, направился к нему. Мое сердце билось часто и глухо, и мне было трудно дышать. Так бывает после беготни на футбольном поле, когда кажется, что ты никогда уже не сможешь вздохнуть. Никогда, никогда…

Потом надгробие Наполеона превратилось в плот, качающийся на волнах, а на плоту стоял человек. Он был чем-то знаком мне. Я направился к нему и ударился плечом о стену. Голова моя закружилась, и стал отчаянно цепляться за что попало, чтобы удержаться на ногах. Под руку мне подвернулся только ковер. Как я очутился на полу, не знаю — это тайна. Я пополз по ковру, не чувствуя ни ног, ни рук. Я полз к темной деревянной стене, а может, к мраморной. Передо мной снова возвышалось надгробие Наполеона. Что такого я сделал ему, за что он обрушивает на меня свое надгробие?

— Нужно выпить воды, — сказал я.

Я прислушался к эху, но его не было. Может быть, я ничего не говорил, а только подумал? Цианид — вот о чем стоит подумать, пока ползешь по тоннелю. Он сказал: «Не роковая доза». О'кей, значит, это была всего лишь милая шутка. Так сказать, полуроковая доза.

«Частный сыщик Филип Марлоу, возраста тридцати восьми лет, с подмоченной репутацией, был вчера вечером задержан полицией в подземном тоннеле с роялем на спине. На допросе в полицейском участке Марлоу заявил, что он взялся доставить рояль магарадже Нишапура. Марлоу задержан для следствия. Шеф полиции заявил, что сообщение для прессы будет сделано через двенадцать часов».

Из тьмы показалось лицо. Я пополз к нему, но было уже поздно. Солнце село, наступила темнота, и лицо растаяло. Исчезли стены, письменный стол, пол. Все исчезло, даже я сам.

Глава 20

Большая черная горилла, положив лапу на мое лицо, давила на него. Я оттолкнул гориллу и понял, что она старается помешать мне открыть глаза. Но я все-таки решил раскрыть их. Собравшись с силами, я с трудом стряхнул тяжелейший груз со своих век.

Я лежал распростертый на полу лицом вверх — положение, в котором я, в силу своей профессии, находился не раз. Лежал я в том же кабинете доктора Лагарди. То же кресло и письменный стол, те же стены. Кругом та же настороженная тишина.

Я с трудом встал на четвереньки и потряс головой. Она закружилась. Я дернул ею, и она перестала кружиться. Тот же пол, тот же стол, те же стены, только нет доктора Лагарди.

Я облизал пересохшие губы и издал какой-то невнятный звук, не привлекший ничьего внимания. Привстал на ноги, и меня зашатало из стороны в сторону, как дервиша: я был слаб, как старая прачка, робок, как синица, и ловок, как балерина с деревянной ногой.

Я добрался до письменного стола и рухнул в кресло Лагарди. Отдышавшись, я стал искать вокруг бутылочку с живой водой. После долгих поисков я обнаружил в стеклянном шкафчике пузырек с двумястами кубиками этилового спирта. Теперь осталось найти только стакан и немного воды. Ради этого стоило потрудиться. Я отправился к дверям приемной. В воздухе все еще стоял запах перезревших персиков. Проходя в дверь, я ударился о косяк, остановился и огляделся.

В этот момент из коридора до меня донеслись чьи-то шаги. Я в изнеможении прислонился к стене и прислушался.

Шаги были медленные, шаркающие, с долгими паузами между ними. Сперва мне показалось, будто кто-то крадется, потом я решил, что это идет очень усталый или слабый человек. Словно хилый, тщедушный старик пытается добраться до кресла.

Тут без всякой причины я вспомнил отца Орфамей. Я представил себе, как он с пустой трубкой в руке идет по террасе своего дома в Манхэттене, штат Канзас, как подходит к качалке, садится, оглядывает газон перед домом и наслаждается курением, не требующим ни спичек, ни табака, не соря пеплом. Я подвинул ему кресло и помог сесть в тени бугенвилии. Он поблагодарил меня улыбкой, откинулся на спинку кресла, и его ногти царапнули по ручкам.

Ногти действительно царапали дерево, но это был реальный, а не воображаемый звук. Он доносился из-за закрытой двери приемной, ведущей в коридор. Это было еле слышное царапанье, будто в дверь скребется котенок. Что ж, Марлоу, ты старый друг животных, так пойди и впусти его. Я двинулся, хватаясь за вещи. Царапанье прекратилось.

Бедный котенок. Мое сердце бешено колотилось, что же касается легких, то мне казалось, будто они пролежали года два, забытые, на складе.

Я взялся за ручку двери, а потом сообразил, что сначала нужно было вынуть пистолет. Но я уже держался за ручку, а делать сразу два дела в моем состоянии было не под силу. Поэтому я повернул ручку и открыл дверь.

Там стоял мужчина, цеплявшийся за косяк белыми, восковыми пальцами. Он смотрел на меня ничего не видящими серо-голубыми глазами. Из его рта струйка крови стекала по подбородку. Внизу, на полу, уже собралась небольшая лужица.

Я не знал, куда его ранили, решил, что в легкое. Его нижняя челюсть задрожала; казалось, что он хочет говорить, но так ничего и не сказал.

Оторвав пальцы от косяка, он сделал шаг, но ноги не держали его, разъезжаясь в стороны. И он стал падать вперед, я поспешил подхватить его. В этот момент он судорожно взмахнул правой рукой, и она опустилась на мою спину. Почувствовав жгучую боль между лопаток, как от укуса пчелы, я выронил пузырек со спиртом, и в то же время еще что-то со стуком упало на пол и откатилось к плинтусу.

Стиснув зубы, я пытался удержать умирающего, но он был невероятно тяжел, и мы оба свалились на пол. Стоя на коленях, я перевернул его на спину и прислушался к его дыханию, Он дважды вздохнул спокойно и безмятежно, потом затих.

В этот момент его лицо невероятно изменилось: стерлись все невзгоды и возраст, и появилось выражение глубокого внутреннего покоя. Даже уголки глаз слегка приподнялись в плутовской усмешке, хотя я был убежден, что при жизни такая усмешка была не свойственна Оррину П. Куэсту.

Я подошел к окну и увидел, что перед «Домом упокоения Гарленда» сформировалась новая похоронная процессия. Улица была запружена автомашинами. Люди медленно шли по дорожке мимо розовых кустов к часовне, мужчины заблаговременно снимали шляпы.

Опустив занавеску, я поднял пузырек со спиртом, протер его носовым платком и поставил на стол. Спиртное мне уже не требовалось. Когда я нагибался, боль между лопатками напомнила мне, что надо поднять кое-что еще — предмет с круглой белой деревянной ручкой, лежащий возле плинтуса. Это был нож для колки льда с заостренным лезвием, длиной не больше семи сантиметров. Я поднес его к свету и посмотрел на острый, как игла, кончик: на нем могла остаться моя кровь. Я коснулся острия — крови не было.

Я протер нож носовым платком и вложил его в восковую руку мертвеца. Правда, это выглядело чересчур нарочито. Я встряхнул его руку, чтобы кисть естественней лежала на ковре. Потом хотел было обыскать карманы Куэста, но подумал, что это, наверное, кто-нибудь уже сделал до меня.

В панике я схватился за свои карманы: все было на месте, даже «люгер» в плечевой кобуре. Я вынул его и понюхал дуло, хотя и без этого догадывался, что стреляли не из него. Получив пулю из «люгера», Куэст не сделал бы ни шага.

Я обошел лужицу крови и выглянул в коридор. В доме воцарилась настороженная тишина. Кровавый след привел меня в комнату, служившую рабочим кабинетом. Там стояли кушетка и письменный стол, было много книг и медицинских журналов. В пепельнице лежало пять толстых окурков. Около ножки кушетки что-то блеснуло — это валялась стреляная гильза из пистолета тридцать второго калибра. Вторую такую же гильзу я нашел под столом и положил их в карман.

Затем я поднялся на второй этаж, где находились две спальни. В одной из них я обнаружил пепельницу с окурками доктора Лагарди, в другой — скудный гардероб Оррина Куэста.

Костюм и пальто аккуратно висели в шкафу, рубашки, носки и белье так же аккуратно были разложены в ящиках комода, в одном из которых, под рубашками, я наткнулся на «лейку».

Оставив все на своих местах, я вернулся в комнату, где лежал мертвец, равнодушный ко всему на свете. Я стер отпечатки своих пальцев с нескольких ручек, в нерешительности остановился около телефона, но не дотронулся до него. Тот факт, что я был жив и разгуливал, — надежное указание на то, что добрый доктор Лагарди никого не убивал. Люди продолжали стекаться к похоронному бюро, внутри которого рыдал орган.

Я вышел из дома и сел в машину: надо подальше держаться от Вайоминг-стрит. Ехал я медленно, наполняя легкие воздухом, но так и не мог надышаться.

Перед последней аптекой Бэй-сити я затормозил. Пришло время произвести свой очередной анонимный телефонный звонок. «Алло, ребята, приезжайте и забирайте труп. Кто говорит? Один счастливчик, которому везет на трупы. К тому же скромный. Не хочу, чтобы в связи с этим делом упоминалась моя фамилия».

Я заглянул в витрину аптеки. Там девушка в раскосых очках читала журнал. Она напомнила мне Орфамей, и что-то сжало мое горло.

Я включил сцепление и проскочил мимо телефона. Она имела право узнать обо всем раньше полиции. Я и без того в этом деле уже не раз нарушал правила.

Глава 21

Я остановился возле двери своего кабинета с ключом в руке, потом бесшумно подошел к другой двери — той, которую никогда не запираю, — и прислушался. Возможно, в приемной меня уже ожидала Орфамей в новых раскосых очках, с маленьким влажным ртом, жаждущим поцелуев. Я сообщу ей жестокую новость и она навсегда исчезнет из моей жизни.

Не уловив никаких звуков, я отпер кабинет и вошел. С собой я захватил почту и свалил ее на письменный стол, но в ней не оказалось ничего интересного. Я выглянул в приемную — никого. На полу у моих ног лежал сложенный листок бумаги. Очевидно, его подсунули под дверь. Я поднял его и развернул.

«Пожалуйста, позвоните мне домой. Это очень важно. Нам нужно увидеться».

Записка была подписана буквой «Д».

Я набрал номер коммутатора Шато Берси и попросил соединить меня с мисс Гонзалес.

— Кто ее спрашивает? Минутку, мистер Марлоу.

— Алло, — сказала Долорес.

— Сегодня акцент заметней, чем вчера.

— Ах, это вы, амиго! Я так долго ждала в вашей забавной конторе. Вы можете приехать и поговорить со мной?

— Нет, я жду звонка.

— Так, может быть, мне приехать?

— А в чем дело?

— Это не телефонный разговор.

— Приезжайте.

Я положил трубку и стал ждать звонка, но телефон молчал. Я подошел к окну. На бульваре бурлила толпа. Из соседнего магазина доносился запах кофе. Я снова уселся за стол. Время шло, а я так и сидел, ссутулившись и держась рукой за подбородок. Я смотрел на стену и мысленно видел перед собой умирающего Оррина Куэста с коротким ножом в руке. Голливуду удается то, что не под силу никому на свете. Один он может сделать блестящую кинозвезду из вульгарной шлюхи и сексуального героя-любовника из верзилы шофера. Полуграмотную буфетчицу он превращает в международную куртизанку, до того пресытившуюся мужьями-миллионерами, что для разнообразия она отдается грузчику в пропахшей потом рубашке.

Голливуд сумел даже за несколько месяцев превратить провинциального педанта, каким был Оррин Куэст, в убийцу-садиста.

Долорес приехала через десять минут. Услышав стук двери, я вышел в приемную: там была она, американская Гардения. Выглядела она ошеломляюще.

Как и вчера, она была вся в черном, но на этот раз не в бриджах, а в строгом черном костюме и шляпе из черной соломки. Под жакетом была белая шелковая блузка, на фоне которой ее шея казалась особенно смуглой и нежной. Губы Долорес были алые, как новенькая пожарная машина.

— Я долго прождала вас и не успела позавтракать, — заявила она.

— А я уже позавтракал, — ответил я. — Цианидом. Очень питательно. Я только что перестал синеть.

— Мне сегодня не до шуток, амиго.

— А я и не шучу. Прошу в кабинет.

Мы вошли и сели.

— Вы всегда носите черное? — поинтересовался я.

— Да. Это составляет волнующий контраст, когда я раздеваюсь.

— Неужели вы всегда говорите, как шлюха?

— Вы плохо знаете шлюх, амиго. Они, как правило, распектабельны, за исключением, конечно, самых дешевых.

— Спасибо за информацию, — сказал я. — Итак, о каком неотложном деле вы хотели со мной поговорить? Отправиться с вами в постель — не такое уж неотложное дело. Оно может подождать.

— Вы сегодня в плохом настроении?

— Да.

Долорес вынула из сумочки длинную коричневую сигарету, зажала ее в золотых щипчиках и ждала, что я дам ей огня. Я этого не сделал, и она сама прикурила от золотой зажигалки.

Держа сигарету рукой в длинной черной перчатке, она серьезно смотрела на меня бездонными черными глазами.

— Вам бы хотелось лечь со мной в постель?

— Большинству мужчин хотелось бы. Впрочем, оставим секс в покое.

— Я не провожу резкую границу между сексом и бизнесом, — спокойно заявила она. — Вам не удастся задеть меня. Секс — это сеть, в которую я ловлю простаков. Некоторые из них полезны и щедры. А один даже оказался опасным.

Она замолчала.

— Вы ждете, чтобы я сказал вам, что знаю, о ком идет речь? Извольте; знаю.

— Вы можете доказать, кто он такой на самом деле?

— Вероятно, нет. Во всяком случае, копы не смогут.

— Копы не всегда выдают все, что им известно, — презрительно заметила она. — И не всегда доказывают то, что могут доказать. Полагаю, вы знаете, что он в феврале сидел в тюрьме?

— Знаю.

— Вас не удивило, что он не пожелал освободиться под залог?

— Я не знаю, в чем его обвиняли. Если его арестовали как свидетеля…

— Вам не кажется, что при желании он мог бы изменить обвинение на другое, при котором можно освободиться под залог?

— Я не задумывался над этим, — солгал я. — Я незнаком с этим человеком.

— Вы никогда не встречались с ним? — небрежно спросила она, слишком небрежно.

Я не ответил. Она коротко рассмеялась.

— Вчера вечером, амиго. У подъезда дома Мэвис Уэльд. Я сидела в машине на другой стороне улицы и все видела.

— Это тот самый парень? Я случайно натолкнулся на него.

— Вам меня не провести.

— Ладно. Мисс Уэльд разговаривала со мной крайне резко. Я вышел в раздраженном состоянии и наскочил на этого парня с ее ключом в руке. Я выхватил у него ключ и швырнул в кусты. Потом, извинившись, я нашел ключ и вернул ему. Он произвел на меня очень приятное впечатление.

— О-о-очень, — протянула Долорес. — Он был моим любовником.

— Может быть, вам покажется странным, — проворчал я, — но меня нисколько не интересуют ваши любовные дела, мисс Гонзалес. Полагаю, вам есть что рассказать о ваших друзьях — от Стейна до Стилгрейва.

— Стейна? — спросила она. — Кто такой этот Стейн?

— Один кливлендский гангстер, которого в феврале застрелили недалеко от вашего дома. Он тоже жил там. Я подумал, что вы могли быть знакомы.

— Амиго, я знакома далеко не со всеми мужчинами Лос-Анджелеса и даже Шато Берси.

— В отчетах сообщалось, что его застрелили в двух, кварталах от Шато Берси, — сказал я. — Лично я предпочел бы, чтобы это произошло прямо перед вашим домом. И вы бы в это время выглядывали из окна, заметили убегавшего убийцу и узнали в нем Стилгрейва.

Долорес засмеялась.

— Конечно, вам бы это больше понравилось, — промурлыкала она.

— Так мы смогли бы больше заработать.

— Но ведь Стилгрейв в это время сидел в тюрьме, — улыбнулась она. — И даже если бы он не сидел там, разве не опасно было бы его шантажировать? Предположим, что я случайно знакома с неким доктором Чалмерсом, в то время тюремным врачом. Предположим, он рассказал мне в один интимный момент, что в этот день он дал Стилгрейву пропуск, чтобы сходить к зубному врачу, под конвоем конечно. Даже если бы это было правдой, разве не опасно шантажировать такого человека, как Стилгрейв?

— Я не люблю громких слов, — ответил я. — Но я не боюсь Стилгрейва, не испугаюсь даже десятка таких.

— А я боюсь, амиго. Быть свидетелем гангстерского убийства — не очень безопасно в этой стране. Нет, мы не станем шантажировать Стилгрейва. И не будем говорить о мистере Стейне, которого я могла знать, а могла и не знать. С нас вполне достаточно того, что Мэвис Уэльд является любовницей известного гангстера и появляется с ним в общественных местах.

— Но сначала нужно доказать, что он известный гангстер, — заметил я.

— А разве мы не сможем этого сделать?

— Каким образом?

Долорес состроила разочарованную гримасу:

— Я думала, что именно этим вы занимались последние два дня.

— Почему вы хотите этого?

— У меня есть на то личные причины.

— Пока они лично ваши, меня они не интересуют.

Долорес положила в пепельницу коричневый окурок. Я наклонился и придавил его концом карандаша. Она коснулась моей руки пальчиком в перчатке, потом откинулась на спинку кресла, положив ногу на ногу, и улыбнулась. В ее глазах заплясали чертики. Она не могла выдержать столь долгой паузы между заигрываниями.

— Любовь, пожалуй, бесцветное слово, — протянула она. — Странно, что такой богатый английский язык, со своим разнообразным амурным лексиконом, использует именно это слово. Когда я слышу его, мне представляются робкие, невинные девушки в платьях с оборками и в совершенно неподходящем белье.

Я промолчал. Без малейшего труда Долорес изменила тему и вернулась к делу.

— Сейчас Мэвис Уэльд получает за картину семьдесят пять тысяч долларов, а в скором времени, возможно, и сто пятьдесят. Она начала карабкаться на вершину, и ничто не остановит ее. Кроме большого скандала.

— Значит, ей нужно открыть глаза на Стилгрейва, — сказал я. — Почему бы вам не сделать этого? А между прочим, предположим, будто у нас есть доказательства, что Стилгрейв гангстер. Как он отнесется к тому, что мы будем шантажировать мисс Уэльд?

— Разве он об этом узнает? Вряд ли Мэвис расскажет ему. Думаю, она не посвящает его в свои дела. Но нас это не касается, раз в наших руках есть доказательство и ей это известно.

Долорес потянулась рукой в перчатке к черной сумочке, но, раздумав, постучала пальцами по краю стола и снова положила руку на колени. Она больше не смотрела на сумочку, я тоже.

— Вам никогда не приходило в голову, что у меня могут быть определенные обязательства перед мисс Уэльд? — вставая, спросил я.

Долорес улыбнулась.

— А поскольку это так, — продолжал я, — то не считаете ли вы, что вам пора убраться из моей конторы ко всем чертям?

Она привстала, опершись на ручку кресла и все еще улыбаясь. Воспользовавшись удобным моментом, я схватил ее сумочку. В глазах Долорес зажглось пламя ярости. Открыв сумочку, я порылся в ней и вынул оттуда белый конверт, показавшийся довольно знакомым. Из него я достал снимок, сделанный в «Танцорах». Он состоял из двух частей и был наклеен на листок бумаги.

Я закрыл сумочку и перебросил ее хозяйке. Она стояла молча.

— Любопытно, — сказал я, щелкнув пальцем по глянцевому снимку. — Если это не подделка. Это Стилгрейв?

Долорес рассмеялась.

— Вы такой забавный тип, амиго. Правда, забавный. Я не знала, что в наше время еще не перевелись подобные люди.

— Довоенное производство, — сыронизировал я. — С каждым днем нас становится все меньше и меньше. — И добавил: — Где вы взяли этот снимок?

Она протянула руку через стол:

— Отдайте его мне, пожалуйста.

— Я верну его Мэвис Уэльд. Сожалею, мисс Гонзалес, но из меня никогда не получится шантажиста. У меня просто не хватает для этого обаяния.

— Верните снимок! — крикнула она. — Если вы этого не сделаете…

Она осеклась, и на ее красивом лице появилось презрение.

— Прекрасно, я сама во всем виновата, — секунду спустя проговорила она. — Я приняла вас за умного человека, а вы оказались обычным дураком-сыщиком. Эта обшарпанная контора, — обвела она рукой комнату, — и ваша унылая жизнь должны были подсказать мне, с кем я имею дело.

— Ну теперь вы знаете, — заметил я.

Долорес медленно повернулась и направилась к двери. Я поспешил открыть ее. Долорес вышла, не оглянувшись. У нее была потрясающая походка.

Я вернулся к столу, и тут же зазвонил телефон. Подняв трубку, я услышал голос Кристи Френча:

— Марлоу? Мы хотим видеть тебя в полицейском управлении.

— Прямо сейчас?

— Если не раньше, — ответил он и положил трубку.

Я спрятал склеенный снимок в сейф к остальным, надел шляпу и закрыл окна. Ждать больше нельзя. Я посмотрел на часы: было десять минут пятого. Орфамей могла позвонить с минуты на минуту. Я снял пиджак и запер в стол плечевую кобуру с «люгером». Копы не любят, когда на их территорию приходят с оружием, даже если у вас есть право на ношение его. Им больше нравится, чтобы пред ними представали, смиренно сняв шляпу, и разговаривая почтительно и вежливо.

Я снова взглянул на часы и прислушался. В здании было тихо. Скоро жизнь здесь совсем замрет, и уборщица зашаркает по коридору.

Я надел пиджак, запер дверь в приемную и вышел в коридор. В этот момент раздался телефонный звонок. Я так рванулся к нему, что чуть было не сорвал дверь с петель. Это звонила Орфамей, но мне никогда не приходилось слышать такого голоса: он был не безжизненный и не детский, это был спокойный, холодный, уравновешенный, незнакомый мне голос. Я сразу понял почему.

— Я звоню вам, потому что обещала, — проговорила она. — Но можете ничего мне не рассказывать. Я ездила туда.

Я сжал трубку обеими руками.

— Понимаю, — ответил я. — Вы ездили туда. И что же?

— Я наняла машину, — сказала Орфамей, — и остановилась на другой стороне улицы. Вы не могли меня заметить, потому что там находится похоронное бюро и стояло много машин. Когда вы вышли из дома, я хотела последовать за вами, но не знала улиц и вскоре потеряла вас из виду. Тогда я вернулась к дому.

— Зачем?

— По правде говоря, не знаю. У вас был весьма странный вид, когда вы вышли. А может, просто у меня было предчувствие, ведь Оррин мой брат. Итак, я возвратилась и позвонила в дверь. Мне вдруг показалось необходимым во что бы то ни стало войти туда.

— Со мной тоже иногда так бывает, — заметил я.

— Я позвонила в полицию и заявила, что слышала в доме выстрелы, — продолжала она. — Приехали полицейские. Один из них влез в дом через окно, а потом впустил других. Через некоторое время они позволили войти и мне, но задержали меня там, так как пришлось рассказать им все: кто такой Оррин, и что я солгала насчет выстрелов, и о вас тоже.

— Все правильно. Я и сам рассказал бы им обо всем, при первой же с ними встрече, — произнес я.

— Я подвела вас, правда?

— Да.

— Они вас арестуют?

— Во всяком случае, могут.

— Вы оставили Оррина мертвого лежать на полу. Наверное, вы не могли поступить иначе.

— У меня были на то свои причины, — проговорил я. — Вряд ли они покажутся вам убедительными, но они у меня были. А для Оррина это уже не имело значения.

— О, разумеется, у вас были свои причины, — сказала Орфамей. — Вы очень ловкий человек, у вас на все найдутся причины. Что ж, вам придется объяснять их полиции.

— Необязательно.

— Нет, придется, — с непостижимым удовольствием промолвила она. — Обязательно придется. Они заставят вас.

— Не будем спорить на эту тему, — сказал я. — Человек моей профессии в первую очередь должен заботиться о своем клиенте. Иногда, помогая ему, он заходит слишком далеко… Сейчас со мной так и получилось. Я оказался в уязвимой позиции.

— Вы оставили Оррина лежать на полу, — повторила она, — и мне небезразлично, как они поступят с вами. Я буду даже рада, если вас бросят в тюрьму. Держу пари, что вас это нисколько не пугает.

— Конечно, — согласился я. — Встречу это с радостной улыбкой. Вы видели, что Оррин держал в руке?

— Он ничего не держал.

— Ну, может быть, рядом с его рукой что-нибудь лежало?

— Там ничего не лежало. О чем вы говорите?

— Раз нет, так нет. Это даже лучше, — ответил я. — Ну что ж, до свидания. Меня сейчас вызвали в полицейское управление. Желаю вам счастья на случай, если мы больше не увидимся.

— Лучше пожелайте счастья самому себе. Оно вам может пригодиться. Я в ваших пожеланиях не нуждаюсь.

— Я старался помочь вам, чем возможно, — сказал я. — Может быть, если бы вы с самого начала дали бы мне больше информации…

Она нажала на рычаг, не дослушав меня.

Я положил трубку осторожно, как новорожденного младенца, подошел к умывальнику и подставил лицо под холодную струю воды. Потом я сильно растер лицо и посмотрел на себя в зеркало.

«Ты все-таки съехал с отвесной горы», — подмигнул я своему отражению.

Глава 22

В центре комнаты стоял длинный желтый дубовый стол, местами обожженный сигаретами. За ним сидел Фред Бейфус, перед которым лежала кипа бумаг. В конце стола расположился крупный, дородный мужчина, чье лицо показалось мне знакомым. Я видел его в черно-белом изображении на страницах газет. У него была массивная челюсть, а в зубах зажат плотницкий карандаш.

По другую сторону стола размещались две конторки с откидными крышками. За одной сидела машинистка с волосами апельсинового цвета, за другой, во вращающемся кресле, — Кристи Френч. Он глядел в окно, из которого открывался далеко не живописный вид на стоянку полицейских машин.

— Сядь туда, — указал мне пальцем Бейфус.

Я уселся напротив него на жесткий стул.

— Это лейтенант Мозес Мэглашен из полиции Бэй-сити, — сказал Бейфус. — Он недоволен тобой, а еще больше нашими действиями.

Лейтенант Мэглашен вынул изо рта карандаш и посмотрел на следы зубов на его конце, потом перевел взгляд и стал изучать меня.

Бейфус обратился к машинистке:

— Милли.

Она приготовила блокнот.

— Имя — Филип Марлоу, — сказал Бейфус. — На конце «у», если вас это интересует. Номер лицензии?

Я назвал номер. Машинистка записала, не поднимая головы. У нее было лицо, которое могло остановить лошадь на полном скаку.

— А теперь, если ты в настроении, — обратился уже ко мне Бейфус, — то поведай нам еще раз то, что рассказывал вчера, только на этот раз без пропусков. У нас достаточно материала, чтобы уличить тебя.

— Вы хотите, чтобы я сделал заявление?

— Угадал. Причем полное.

— Добровольно и без принуждений?

— Да, как всегда, — усмехнулся Бейфус.

Мэглашен пристально посмотрел на меня. Машинистка вернулась к прерванной работе, так как знала, что пока ей нечего будет записывать. За три года работы она изучила стиль допросов.

Мэглашен вытащил из кармана поношенную перчатку из свиной кожи и натянул ее на правую руку.

— Это еще зачем? — удивился Бейфус.

— У меня плохая привычка: я кусаю ногти, причем только на правой руке. — Он взглянул на меня. — Одни парни дают показания охотно, другие упрямятся. У упрямых парней что-то случается с почками, потом в течение нескольких месяцев им приходится каждые пятнадцать минут бегать в уборную. Они не могут удерживать мочу.

— Подумать только! — восхищенно воскликнул Бейфус.

— А некоторые парни после встречи со мной могут говорить только шепотом, — продолжал Мэглашен.

Он снова посмотрел на меня. Кажется, настал мой черед говорить.

— А некоторых вы допрашиваете в течение тридцати часов, и они умирают, от разрыва селезенки или мочевого пузыря, и утром их находят мертвыми в каком-нибудь закоулке, — сказал я. — Вероятно, их следовало бы показать врачу, но вы ведь не можете всего предусмотреть, не правда ли, лейтенант?

Тяжелые желваки заиграли на скулах Мэглашена. Глаза его загорелись злобой.

— Тобой я занялся бы с удовольствием, — ответил он. — С огромным удовольствием.

— Не сомневаюсь, лейтенант. Я всегда шикарно проводил время в Бэй-сити… пока находился в сознании.

— Тебя, беби, я бы долго продержал в сознании. Я был лично занялся тобой и как следует постарался бы.

Кристи Френч обернулся и зевнул.

— Почему копы в Бэй-сити такие жесткие? — спросил он. — Вы что, вымачиваете мозги в соленой воде, так, что ли?

— Мы всегда жестки и безжалостны, — ответил Мэглашен. — Нам нравится быть такими. Типы вроде этого умника дают нам возможность находиться в форме. — Он снова обратился ко мне: — Так это ты, красавчик, звонил нам насчет Клаузена? Оказывается, ты умеешь пользоваться телефоном?

Я молчал.

— Я с тобой говорю, красавчик, — сказал Мэглашен. — Я задал тебе вопрос. А когда я спрашиваю, то лучше отвечать. Усвоил это?

— Если ты будешь продолжать в таком тоне, тебе придется самому отвечать на свои вопросы, — заметил Кристи Френч. — А если ответ тебе не понравится, то можешь рассердиться и себя же двинуть в челюсть.

Мэглашен выпрямился. На его щеках загорелись красные пятна.

— Я пришел сюда за помощью, — заявил он, — а взбучку я могу получить и дома от жены. Я не ожидал, что здесь станут надо мной острить.

— Вы получите помощь, — ответил Френч. — Только не стоит выступать с монологами из дешевенького детектива.

Затем он повернулся во вращающемся кресле ко мне:

— Марлоу, я предлагаю вести себя так, будто мы только начали расследование. Откроем чистую страницу в этом деле. Мне известны все твои аргументы, я не собираюсь обсуждать их. Вопрос стоит так: либо ты будешь говорить, либо мы задержим тебя как важного свидетеля.

— Задавайте вопросы, — сказал я. — Если вам не понравятся мои ответы, то можете задержать меня как свидетеля. В этом случае мне нужно будет сделать один телефонный звонок.

— Правильно, — согласился Френч. — Но это в том случае, если мы зарегистрируем тебя. А мы можем и не оформлять документов, можем без них заняться тобой. И это может продолжаться несколько дней.

— Причем жратва будет консервированная, — бодро добавил Бейфус.

— Строго говоря, наши действия будут незаконные, — продолжал Френч, — но мы всегда так поступаем. Ты ведь тоже делаешь то, что не должен был делать. Или ты будешь утверждать, что действовал в этой истории в рамках дозволенного?

— Нет.

— Ха! — иронически воскликнул Мэглашен.

Я взглянул на машинистку, молча и с равнодушным видом сидевшую над блокнотом.

— Тебе пришлось защищать клиентку? — спросил Френч.

— Возможно.

— Так теперь ты ей ничем не обязан. Она предала тебя.

Я промолчал.

— Ее зовут Орфамей Куэст, — сказал Френч, наблюдая за мной.

— Задавайте вопросы, — повторил я.

— Что произошло на Айдахо-стрит?

— Я пришел туда в поисках ее брата. Она сказала, что он там жил, а потом переехал неизвестно куда. Она прибыла в Лос-Анджелес повидаться с ним и очень беспокоилась. Управляющий домом, Клаузен, был мертвецки пьян, и говорить с ним было невозможно. Я заглянул в регистрационную книгу и увидел, что в комнату Куэста вселился другой жилец. Я поболтал с ним, но он заявил, что ничем не может мне помочь.

Френч взял карандаш и стал грызть его.

— Ты встречался с этим человеком потом?

— Да. В первую встречу я сказал ему, кто я такой. Когда я спустился вниз, Клаузен был убит, а из регистрационной книги вырвали лист с именем Оррина Куэста. Я позвонил в полицию.

— Но не дождался ее прихода?

— Я ничего не знал и не мог помочь в расследовании убийства.

— Но ты не дождался, — повторил Френч.

Мэглашен угрожающе буркнул и швырнул об стену плотницкий карандаш. Тот упал и покатился по полу.

— Верно, — признался я.

— В Бэй-сити мы убиваем за такие вещи, — заявил Мэглашен.

— В Бэй-сити меня могли убить даже за то, что я ношу синий галстук, — усмехнулся я.

Мэглашен привстал, но Бейфус, искоса посмотрев на него, сказал:

— Предоставьте действовать Кристи.

— За это мы можем отобрать у тебя лицензию, — пригрозил Френч.

— Отбирайте, — ответил я. — Мне никогда не нравилась моя работа.

— Итак, ты вернулся в свою контору. Что произошло потом?

— Я сообщил клиентке о результатах поисков. Затем мне позвонили и попросили приехать в отель «Ван-Найз». Звонил тот самый парень, с которым я разговаривал на Айдахо-стрит, но теперь у него была другая фамилия.

— Ты обязан был сообщить об этом нам.

— Тогда мне пришлось бы рассказать вам все, а это нарушало условие моего договора с клиенткой.

Постучав карандашом, Френч сказал:

— Убийство аннулирует подобные соглашения. Два убийства аннулируют их вдвойне. Два убийства, совершенные одним способом, — втройне. У тебя бледный вид, Марлоу.

— После сегодняшней истории у меня бледный вид даже в глазах клиентки, — уточнил я.

— Что произошло сегодня?

— Она сообщила мне, что ее брат звонил ей из дома доктора Лагарди. Он якобы в опасности, и я должен поехать туда и выручить его. Я поехал. В доме был доктор Лагарди и его медсестра. Они были испуганы. Незадолго до меня там побывала полиция.

Я взглянул на Мэглашена.

— По одному из твоих анонимных звонков, — фыркнул он.

— На этот раз не по моему, — заявил я.

— Хорошо, продолжай, — попросил Френч после паузы.

— Лагарди отрицал свое знакомство с Оррином Куэстом. Он отослал медсестру домой, а потом угостил меня сигаретой с наркотиком, и я на некоторое время потерял сознание. Когда я пришел в себя, Лагарди исчез, но вместо него появился умирающий Оррин Куэст. Я открыл ему дверь, а он из последних сил попытался заколоть меня ножом для колки льда.

Я шевельнул лопатками. Рана от ножа заныла.

Френч строго посмотрел на Мэглашена. Тот покачал головой, но Френч в упор уставился на него. Бейфус начал что-то насвистывать себе под нос.

Френч обернулся ко мне и медленно произнес:

— Мы всё осмотрели внимательно, но никакого ножа не было найдено возле трупа.

— Я оставил его там, где он упал, — заявил я.

— Похоже, мне снова придется надеть перчатку, — сказал Мэглашен, натянув ее и расправляя пальцы. — Кто-то из нас лжец.

— Ладно, — примирительно сказал Френч. — Здесь ни к чему театральные эффекты. Допустим, у парня в руке был нож, но это еще не значит, что он был его привычным оружием.

— Специально острозаточенный, — заметил я. — Короткий, длиной сантиметров в семь. Такие не продают в хозяйственных магазинах.

— Зачем ему нужно было убивать тебя? — спросил Бейфус, насмешливо улыбаясь. — Ты не был его врагом. Наоборот, тебя послала его сестра помочь ему.

— Я был для него просто предметом, застилавшим ему свет, — ответил я. — Человеком, который мог оказаться врагом. Я никогда не встречал его. Если он видел меня, то мне это неизвестно.

— Вы могли прекрасно подружиться, — со вздохом сказал Бейфус, — если бы не этот нож.

— Тот факт, что он держал его в руке и пытался заколоть меня, может означать многое.

— Что, например?

— В таком состоянии человек действует инстинктивно. Он не изобретает новой техники. Он ударил меня ножом между лопаток из последних сил, перед смертью. Если бы он не был тяжело ранен, удар пришелся бы в другое место и рана могла оказаться серьезной.

— Сколько можно нянчиться с этим типом? — не выдержал Мэглашен. — Вы обращаетесь с ним, как с человеком. Дайте мне поговорить с ним по-своему.

— Капитану это не понравится, — небрежно обронил Френч.

— Черт с ним.

— Капитану не нравится, когда провинциальные копы посылают его к черту.

Мэглашен стиснул зубы, и мышцы его физиономии напряглись. Прищурив заблестевшие глаза, он засопел.

— Спасибо за помощь, — сказал он, вставая. — Я ухожу.

Он обошел стол и остановился рядом со мной. Вытянув руку, он взял меня за подбородок и откинул назад мою голову.

— Мы еще увидимся, красавчик. В моем городе.

И дважды хлестнул меня по лицу перчаткой. Я дотронулся до нижней губы.

— Ради Бога, Мэглашен, сядь и оставь парня в покое. Дай ему закончить и держи руки подальше от него.

Мэглашен обернулся к Френчу:

— Думаешь, сможешь заставить меня?

Тот только пожал плечами. Мэглашен потер лицо своей ручищей и снова сел в кресло.

— Ну, послушаем твои соображения по этому поводу, Марлоу.

— Помимо прочего, Клаузен, вероятно, торговал наркотиками, — продолжил я. — Вся его квартира пропахла марихуаной. Когда я пришел туда, в кухне сидел один парень и считал деньги. Он пытался напасть на меня с револьвером и заточенным напильником, но я отнял у него оружие, и он удалился. Вполне возможно, что он был посыльным контрабандистов. Клаузен допился до того, что ему перестали доверять. Посыльный, наверное, понял, что я сыщик. Организация контрабандистов, конечно, не могла допустить, чтобы я наколол Клаузена. Из него легко было выдавить информацию. С момента, как они учуяли запах сыщика у дома Клаузена, тот был обречен.

Френч обратился к Мэглашену:

— Это тебе о чем-нибудь, говорит?

— Возможно, — проворчал тот.

— Допустим, все это так и произошло, — сказал Френч. — Но какое отношение к этому имел Оррин Куэст?

— Курить марихуану может любой, — ответил я. — Наркотики особенно привлекательны для одиноких, подавленных людей, которые не могут найти работу. Но когда человек начинает регулярно курить марихуану, то у него появляются извращенные идеи и дикие эмоции. На разных людей марихуана действует по-разному: одни становятся грубее, другие безразличнее к своей судьбе. Предположим, Куэст пытался шантажировать кого-нибудь из банды и угрожал донести в полицию. В таком случае есть вероятность, что все три убийства совершены бандой торговцев наркотиками.

— Это не вяжется с ножом в руке Оррина, — возразил Бейфус.

— Лейтенант сказал, что у него не было никакого ножа, — проговорил я. — Наверное, он мне просто привиделся. Во всяком случае, Оррин мог его где-то найти или такие ножи могли быть стандартным оборудованием в доме Лагарди. Кстати, о нем вам что-нибудь известно?

— Пока не очень много.

— Он не пытался убить меня и, вероятно, никого не убивал, — сказал я. — Куэст говорил сестре, что он работает у доктора Лагарди и что за ним охотятся какие-то гангстеры.

— А что тебе известно об этом Лагарди? — спросил Френч.

— Думаю, у него была практика в Кливленде, в центре города, и все было поставлено на широкую ногу. Но какие-то причины заставили его укрыться в Бэй-сити.

— В Кливленде, да? — протянул Френч, глядя в потолок.

— По-видимому, абортмахер, — решил Мэглашен. — Он давно у меня на примете.

— На какой примете? — поинтересовался Бейфус.

Мэглашен покраснел.

— Наверное, не на той, что была на Айдахо-стрит, — ответил за него Френч.

Мэглашен вскочил:

— Вы, ребята, чересчур умными считаете себя, а мы для вас провинциалы. Но все равно меня заинтересовала история с марихуаной. Это здорово облегчит мне работу. Я сейчас же займусь ею.

Он с достоинством зашагал к двери и вышел. Френч и Бейфус посмотрели ему вслед, потом взглянули друг на друга.

— Держу пари, сегодня ночью они устроят облаву, — сказал Бейфус.

Френч кивнул.

— В квартире над прачечной, — продолжил свою мысль Бейфус. — Подберут на пляже трех-четырех бродяг, запихнут их в эту квартиру, а после облавы выстроят их в шеренгу перед фоторепортерами.

— Не болтай лишнего, Фред, — заметил Френч.

Бейфус усмехнулся и замолчал. Френч повернулся ко мне:

— Раз уж дело дошло до предположений, скажи, что, по-твоему, искали контрабандисты в номере отеля «Ван-Найз»?

— Багажную квитанцию на чемодан с марихуаной.

— Недурно, — одобрил Френч. — А где она могла быть?

— Я уже думал об этом. Я знал, что Хикс носит парик, и мне пришло в голову, что это удобный тайник для квитанции.

— Интересная идея, — похвалил Френч. — Квитанцию действительно можно прилепить к подкладке липкой лентой.

Наступило молчание. Я разглядывал свои ногти: они могли быть и почище. После паузы Френч сказал:

— Мы отпускаем тебя, Марлоу, но не считай себя свободным от подозрений. И скажи, почему ты связал личность доктора Лагарди с Кливлендом?

— Я решил отыскать его фамилию в справочнике. Если врач хочет практиковать, он не может сменить фамилию. Нож для колки льда навел меня на мысль об Уиппи Мойере, а он орудовал в Кливленде. Там же действовал и Санни Стейн. Правда, техника убийств была разная, но в обоих случаях использовались ножи. Вы сами говорили, что техника могла усовершенствоваться. И во всех историях с бандами гангстеров всегда, где-то на заднем плане, маячит фигура врача.

— Слишком фантастическое предположение, — неуверенно произнес Френч.

— У меня не было времени тщательнее это продумать.

— А ты способен?

— Могу попробовать.

Френч вздохнул.

— С Орфамей Куэст все в порядке, — сказал он. — Я разговаривал по телефону с ее матерью в Канзасе. Она действительно приехала сюда, чтобы разыскать брата, и для этого наняла тебя. Кстати, она неплохо отозвалась о тебе, но не будем отвлекаться. Итак, она заподозрила, что брат замешан в какой-то скверной истории. Ты заработал что-нибудь на этом деле?

— Не слишком много. Я даже вернул ей гонорар. У нее самой мало денег, — ответил я.

— Тем лучше. Меньше придется платить подоходного налога, — заметил Бейфус.

— Давай закончим этот разговор, — решил Френч. — Теперь нам надлежит обратиться к прокурору за санкциями. Насколько я знаю Эндикота, пройдет неделя, прежде чем он решит, как поступить. Ясно?

Я встал.

— Мне не уезжать из города? — спросил я.

Они даже не потрудились ответить.

Я стоял и смотрел на них. Между лопатками ныла рана от ножа, щеки и губы горели от удара перчаткой Мэглашена.

Машинистка с оранжевыми волосами стучала на машинке. Разговоры копов так же мало волновали ее, как женские ножки — балетмейстера. У полицейских были здоровые обветренные лица, серые, холодные глаза, жесткие рты, глубокие морщины у глаз и пустой взгляд — не жестокий, но и не добрый. В готовой форме, пусть и плохо сшитой, которую они носили с пренебрежением, у них был вид бедняков, однако гордых своей бедностью и своей силой. Они постоянно давали вам почувствовать ее, ткнуть вас в нее носом, а потом с усмешкой наблюдали, как вы изворачиваетесь, наблюдали безжалостно, но и без злобы. А что еще можно было ожидать от людей, мимо которых прошла цивилизация. Все, что они видели, — это грязь, пороки, нищета и отчаяние.

— Чего ты ждешь? — грубо спросил Бейфус. — Нежного поцелуя, что ли?

Взяв со стола карандаш, он разломил его пополам и подбросил на ладони обе половинки.

— Мы можем сломать тебя, как этот карандаш, когда только захотим. Даем тебе шанс — воспользуйся им, — сказал он. — Отправляйся и выясни все. Иначе зачем нам оставлять тебя на свободе? Мэглашен сделал на тебя заявку.

Бейфус принялся изучать какую-то бумагу на столе, Кристи Френч обратился к окну. Машинистка перестала печатать, и комната сразу наполнилась тяжелым молчанием.

Я повернулся и вышел.

Глава 23

Контора моя пустовала — ни длинноногих брюнеток, ни девушек в раскосых очках, ни гангстеров.

Я уселся в свое кресло и стал наблюдать, как сгущаются сумерки. Шум в здании постепенно замирал: люди покидали конторы и отправлялись домой. На противоположной стороне бульвара начали одна за другой загораться неоновые рекламы. Нужно было что-то делать, но я не знал, что именно. Я решил навести порядок на своем столе — спрятал бумаги в ящик, поправил подставку для ручек, потом достал пыльную тряпку и протер стекло на столе и телефон. Он был темный и в сумерках блестел. Сегодня вечером он не зазвонит. Больше никто не позвонит мне. Ни сейчас, ни потом. Может быть, даже никогда.

Я отложил в сторону тряпку и сел, опустошенный. Я не курил и даже ни о чем не думал. Я был пустым местом; у меня не было ни лица, ни индивидуальности и вряд ли было имя. Мне не хотелось есть, даже не хотелось пить. Я был вчерашним листком календаря, скомканным и брошенным в корзину для бумаг.

Я пододвинул к себе телефонный аппарат и набрал номер телефона Мэвис Уэльд. Ждал я долго, но никто не взял трубку. Наверное, никого не было дома. Никого для тебя, Марлоу. Я положил трубку. Кому бы еще позвонить? Есть ли человек, который с удовольствием услышит твой голос? Нет, никого нет.

Телефон, зазвони же наконец! Пусть это будет кто угодно, лишь бы он снова включил меня в круг живых людей. Пусть даже Мэглашен. Неважно, как будет этот человек относиться ко мне. Мне просто необходимо почувствовать себя живым.

И телефон зазвонил.

— Амиго, — сказала Долорес, — Мэвис попала в беду. Она хочет непременно видеть вас, потому что доверяет.

— Куда нужно ехать?

— Я заеду за вами и отвезу. Ждите меня у вашей конторы через пятнадцать минут. Туда нелегко будет добраться.

— А как оттуда выбраться? — сыронизировал я. — Или это уже не будет иметь значения?

Но вместо ответа в трубке раздались гудки.

За прилавком аптеки я успел влить в себя две чашки кофе и съесть сандвич с плавленным сыром и двумя ломтиками эрзац-бекона. У меня было отчаянное настроение, но мне это нравилось.

Долорес приехала в черном «меркурии» с откидным верхом, который был поднят. Я наклонился к окну машины, и Долорес по кожаному сиденью скользнула ко мне.

— Садитесь за руль, амиго. Терпеть не могу водить машину.

Из витрины аптеки свет падал на ее лицо. Она снова переоделась, но и на этот раз была в черном: черные брюки и свободный жакет. Только блузка полыхала алым пламенем.

Я облокотился на дверцу машины:

— Почему Мэвис не позвонила мне сама?

— Она не могла. У нее было слишком мало времени и к тому же не оказалось под рукой номера вашего телефона.

— И где же она находится?

— Адреса я не знаю, но смогу найти дом. Вот почему я и приехала за вами. Прошу вас, садитесь в машину и поспешим.

— А что, если я не сяду? — спросил я. — Преклонный возраст и ревматизм сделали меня осторожным.

— Что за странный человек вы! — воскликнула Долорес. — Вечно острите.

— Острю всегда, когда возможно, — ответил я. — Кроме того, я обыкновенный парень, с одной головой, которой все время достается. И начинаются подобные случаи именно вот таким образом.

— Сегодня вечером мы займемся любовью? — нежно проворковала Долорес.

— Этот вопрос остается открытым. Вероятнее всего, нет.

— Это не отнимет у вас много времени. Я ведь не химическая блондинка, о чью кожу можно зажигать спички, и не бывшая прачка с костлявыми ручищами и вялыми грудями.

— Хотя бы на полчаса давайте оставим секс в покое, — взмолился я. — Эта тема бесконечная, как шоколадная тянучка. Сейчас лучше помолчать.

Я обошел машину, сел за руль и завел мотор.

— Поезжайте на запад, — указала Долорес, — через Беверли Хиллз и дальше.

Я выжал сцепление и развернул машину в сторону бульвара Сансет. Долорес достала длинную коричневую сигарету.

— Вы захватили пистолет? — как бы между прочим спросила она.

— Нет. Зачем он мне?

Говоря это, я прижал левой рукой свой «люгер» в плечевой кобуре.

— Что ж, может, оно и к лучшему.

Долорес вставила сигарету в золотые щипчики и прикурила от золотой зажигалки. Огонек, сверкнувший у ее лица, казалось, был поглощен ее бездонными черными глазами.

Я повернул к западу по Сансет и пристроился к веренице машин.

— В какую беду попала мисс Уэльд?

— Не знаю. Она только сказала, что у нее неприятности, что она очень боится и что ей нужны именно вы.

— Могли бы придумать более убедительную историю.

Долорес не ответила. Остановившись у светофора, я взглянул на нее. Она тихо плакала в темноте.

— Я не тронула бы и волоса на голове Мэвис! — всхлипнула она. — Но, думаю, вы не поверите мне.

— С другой стороны, — рассуждал я, — меня обнадеживает именно то, что у вас нет убедительного объяснения.

Долорес подвинулась ко мне.

— Держитесь левой стороны, — сказал я. — Мне нужно вести машину.

— Вы даже не хотите, чтобы я положила голову на ваше плечо?

— Не при таком движении.

Я сбавил скорость у Ферфекса перед зеленым светом, позволявшим сделать левый поворот. Позади неистово выли гудки. Едва я прибавил газу, откуда-то справа вынырнул толстяк в «форде», повернул перед самым носом нашей машины и крикнул:

— Тебе только в гамаке качаться!

Мне пришлось резко затормозить, иначе я бы врезался в него.

— Раньше я любил этот город, — сказал я, желая разговором отвлечь себя от мыслей. — Это было очень давно. Тогда вдоль бульвара Уильшир росли деревья, а Беверли Хиллз был деревней. В Вествуде продавались участки по тысяче сто долларов, но на них не находилось покупателей. Лос-Анджелес в то время был просто большим городом с довольно безобразными и разностильными домами. Это был мирный и приветливый город с сухим солнечным климатом, о котором теперь можно только мечтать. Жители обычно ночевали на открытых верандах своих домов. Местные интеллектуалы называли город американскими Афинами. Это было, конечно, не так, но в то время он не был трущобой с неоновыми рекламами.

Мы проехали мимо ресторана «Танцоры». Он был залит светом, на террасе стояли столики.

— Теперь типы вроде Стилгрейва владеют здесь ресторанами. Теперь у нас есть деньги, снайперы, сутенеры, гангстеры из Чикаго, Нью-Йорка, Детройта и Кливленда. Они управляют ресторанами и ночными клубами, им принадлежат отели и многоквартирные дома, в которых живут всякие подонки. И все же теперь, несмотря на всю роскошь, этот город, с его декораторами-гомосексуалистами, художницами-лесбиянками и прочими подонками, имеет не больше индивидуальности, чем бумажный стаканчик. А где-нибудь в пригороде отец семейства в домашних туфлях просматривает перед телевизором спортивную страничку газеты и считает, что принадлежит к сливкам общества, потому что у него в гараже стоят три машины. В это время его жена перед туалетным столиком старается замазать косметикой мешки под глазами, а сынок названивает по очереди своим школьным подружкам, которые разговаривают на жаргоне и носят в сумочках противозачаточные пилюли.

— Таковы все большие города, амиго.

— Настоящие города имеют кое-что еще, некий индивидуальный костяк под всем этим дерьмом. А у Лос-Анджелеса есть только Голливуд, который он ненавидит, Но он должен считать, что ему еще повезло: без Голливуда он вообще был бы не городом, а почтовым адресом по каталогу «Все, что угодно, за недорогую плату».

— Вы сегодня что-то не в духе, амиго.

— У меня неприятности. Поэтому я и сел к вам в машину: одной неприятностью больше, одной меньше — для меня все равно.

— Вы что-нибудь сделали не так? — спросила Долорес, подвигаясь ко мне.

— Это зависит от того, с какой стороны посмотреть, — ответил я. — Просто подобрал несколько трупов, а копам не нравится, когда их работу выполняют любители. Они считают, что для этого существует их организация.

— И что они с вами сделают?

— Могут выслать из города, но меня это не волнует. Не наваливайтесь так на меня, этой рукой я должен переключать скорости.

Долорес с обиженным видом отстранилась от меня.

— Вы сегодня не в духе, — повторила она. — Сверните направо, на Лост-Каньон Роуд.

Мы поехали мимо университета. Теперь горели все огни города; их огромный светящийся ковер раскинулся по склону холма вплоть до горизонта. Высоко в небе гудел самолет, и подмигивали его сигнальные огни. У Лост-Каньона я свернул направо. Дорога начала петлять, и было все еще много встречных машин. Дул легкий ветерок, приносивший с собой аромат дикого шалфея, лекарственный запах эвкалиптов и запах дорожной пыли.

— Следующий поворот направо, — сказала Долорес.

Я повернул. Дорога стала круче и уже. Вдоль нее стояли особняки, но их не было заметно за деревьями и зарослями кустарника.

У первой же развилки мы неожиданно увидели полицейскую машину с красным прожектором и две обычные, загораживающие дорогу. Нам просигналили фонариком. Я затормозил рядом с полицейской машиной, в которой сидели два копа. Они курили и не обратили на нас никакого внимания.

— В чем дело? — спросил я Долорес.

— Понятия не имею.

Кажется, она сама испугалась.

К нашей машине подошел высокий мужчина и посветил мне в лицо.

— Сегодня проезд по этой дороге закрыт, — объявил он. — Куда вы направляетесь?

Долорес достала фонарик из отделения для перчаток, я взял его и направил луч света на высокого мужчину: он был в дорогих спортивных брюках, в рубашке с инициалами на кармашке, а вокруг шеи — шарф в мелкий горошек. У него были черные блестящие волнистые волосы и очки в роговой оправе — в общем, заправский голливудский тип.

Я сказал:

— Мы ждем объяснений, или вы взяли на себя функции представителей закона?

— Если хотите поговорить с представителями закона, то они здесь, — ответил он презрительным тоном. — Мы же просто граждане, живущие здесь. Это частные владения, и мы отстаиваем свои права.

Из темноты выступил мужчина с охотничьим ружьем и встал рядом с высоким. Ружье лежало на сгибе его левой руки, дулом вниз, но было видно, что держит он его не для балласта.

— Со мной приятельница, — сказал я. — Мы хотим проехать тут в одно место.

— В какое место? — холодно осведомился высокий.

Я обратился к Долорес:

— В какое?

— Это белый дом на холме, выше по дороге, — объяснила она.

— Что вы собираетесь там делать? — спросил высокий.

— Хозяин этого дома — мой друг, — ядовито ответила она.

Он на секунду осветил фонариком ее лицо.

— У вас шикарный вид, — признал он. — Но нам не нравится ваш спутник. Нам не нравятся типы, содержащие по соседству с нами тайные игорные дома.

— Я понятия не имею ни о каких игорных домах, — резко заявила Долорес.

— Копы тоже, — заметил высокий мужчина. — Они даже искать их не хотят. Как зовут вашего друга, дорогая?

— Не ваше дело, — со злостью ответила Долорес.

— Тогда отправляйтесь домой и вяжите носки, — сказал высокий и обратился ко мне: — Дорога сегодня закрыта. Теперь вы знаете почему.

— Думаете, вам удастся заставить нас выполнить вашу волю?

— Конечно, и без особого труда. Вы бы видели наши налоговые декларации. Полиция делает все, что мы пожелаем.

Я распахнул дверцу машины, вышел и направился к полицейским. Копы сидели, лениво откинувшись на спинки сидений. Радио еле слышно что-то бормотало. Один коп ритмично жевал резинку.

— Как можно объехать эту заставу? — спросил я.

— Не знаю, приятель. Мы здесь только следим за порядком.

— Они утверждают, будто где-то здесь рядом находится игорный дом.

— Да, утверждают.

— Вы этому верите?

— И не пытаюсь, приятель, — ответил коп, сплюнув мимо меня.

— Предположим, у меня важное дело, — продолжал я.

В ответ он зевнул, глядя на меня без всякого выражения.

— Большое спасибо, приятель, — только и сказал я.

Вернувшись к «меркурию», я вынул из бумажника визитную карточку и подал ее высокому мужчине. Тот осветил ее фонариком и спросил:

— Ну и что?

— Я еду по делу, по важному делу. Пропустите меня, и, возможно, завтра вам не понадобится эта застава.

— Вы много на себя берете.

— Вы принимаете меня за столь богатого человека, который может покровительствовать тайному игорному дому?

— Вы нет, но она может. — Он бросил взгляд на Долорес. — Она могла захватить вас для защиты.

Он повернулся к мужчине с ружьем.

— Что ты думаешь по этому поводу?

— Рискнем. Их только двое, и оба трезвые.

Высокий зажег фонарик и помахал им. Одна машина дала задний ход и освободила дорогу. Я завел «Меркурий» и проехал в открывшуюся брешь. Пропустив нас, машина заняла прежнее место и блокировала дорогу.

— Это единственный туда путь? — спросил я Долорес.

— Они так думают, амиго. Есть еще одна дорога, проходящая через частные владения. Но чтобы попасть на нее, надо сделать большой крюк.

— Нам чуть было не пришлось прорываться силой, — заметил я.

— Я знала, что вы найдете выход, амиго.

— Не подлизывайтесь.

— Какой вы подозрительный! Неужели вам не хочется поцеловать меня?

— Почему вы не пустили в ход свои средства обольщения чуть раньше? Тот, высокий, на дороге показался мне очень одиноким. Вы могли затащить его в кустики.

Долорес ударила меня по губам.

— Сукин сын! — небрежно обронила она. — Следующий поворот налево, пожалуйста.

Одолев подъем, мы вдруг очутились на широкой круглой площадке, обрамленной белыми известняковыми камнями. Прямо перед нами находился проезд на ту частную дорогу, о которой мы только что говорили. Ворота в проволочной изгороди были распахнуты, а замок висел на конце железной цепи на одном из столбов.

Проехав через ворота, мы обогнули куст олеандра и оказались на заднем дворе низкого белого дома, крытого черепицей. В углу двора размещался гараж на четыре машины, двери его были закрыты. В доме было темно, луна заливала голубоватым светом его белые стены. У подножия лестницы, ведущей к задней двери дома, стояли баки с мусором.

Я остановил машину, выключил фары и мотор и молча сидел. Долорес забилась в угол. Мне показалось, будто сиденье трясется. Я дотронулся до Долорес, она дрожала.

— Что с вами?

— Идите… идите, прошу вас, — ответила она, стуча зубами.

— А вы?

Она открыла дверцу со своей стороны и выпрыгнула из машины. Я тоже вышел, оставив ключи в зажигании. Долорес, обойдя машину, приблизилась ко мне и обняла меня за шею, прильнув всем телом. Я ощутил сотрясавшую ее дрожь.

— Я совершаю глупость, — нежно прошептала она. — Он убьет меня за это… так, как убил Стейна. Поцелуйте меня.

Я поцеловал ее. Губы ее были сухие и горячие.

— Он здесь? — спросил я.

— Да.

— Кто еще?

— Никого… кроме Мэвис. Он и ее убьет.

— Послушайте…

— Поцелуйте меня еще раз. Мне недолго осталось жить, амиго. Когда служишь приманкой у такого человека, то умрешь молодой.

Я мягко отстранил ее от себя.

Долорес отступила на шаг и быстро подняла правую руку. В ней был пистолет.

Луна тускло поблескивала на дуле. Долорес держала оружие прямо, теперь ее рука не дрожала.

— Какого друга я приобрету, если нажму на спуск! — сказала она.

— Выстрел услышит застава внизу.

Она покачала головой.

— Нет, нас разделяет холм. Вряд ли они услышат выстрел, амиго.

Я прикинул, что пистолет при выстреле должен подскочить вверх в ее руке. Если бы я успел упасть ничком в нужный момент… Но я не надеялся на быстроту своей реакции.

Я молчал, во рту у меня пересохло.

Долорес продолжала медленно, усталым нежным голосом:

— Смерть Стейна меня не тронула. Он был ничтожеством. Умереть нетрудно, убить тоже нетрудно, но заманивать людей в ловушку, где их ждет смерть…

Рыдания сдавили ей горло.

— Амиго, не знаю почему, но вы мне нравитесь. Мне всегда была чужда подобная сентиментальность. Мэвис отняла у меня Стилгрейва, но я не хочу, чтобы он убил ее. На свете и без него достаточно богатых мужчин.

— Он показался мне славным малым, — заметил я, наблюдая за рукой, державшей оружие. Она ничуть не дрожала.

Долорес презрительно рассмеялась:

— Конечно, он производит такое впечатление. Поэтому он и стал тем, что он есть теперь. Вы считаете себя безжалостным, амиго. Так вот, по сравнению с ним вы — вареная груша.

Она опустила пистолет. Настало время прыгнуть и отобрать у нее оружие, но я еще не успел приготовиться.

— Он убил не меньше десятка людей, — продолжала она. — И каждого с улыбкой. Я уже давно знаю его. Я познакомилась с ним в Кливленде.

— Еще до применения ножей для колки льда?

— Если я дам вам пистолет, вы убьете его ради меня?

— Вы поверите, если я пообещаю?

— Да.

Откуда-то снизу донесся шум машины. Но он казался таким далеким, будто доносился с Марса, и совсем лишенным смысла, как болтовня мартышек в бразильских джунглях. Ко мне он не имел никакого отношения.

— Если потребуется, я убью его, — заявил я, облизывая губы.

Я чуть наклонился и согнул колени, готовясь к прыжку.

— Спокойной ночи, амиго. Я ношу черное, потому что я красива, порочна… и потому что я пропащий человек.

Она протянула мне пистолет.

Я взял его и стоял, держа его в руке. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, потом Долорес улыбнулась, тряхнула головой и вскочила в машину.

— Я хорошо вела себя сегодня, правда? — нежно спросила она.

Визжа шинами по асфальту, машина стремительно дала задний ход, развернулась, обогнула куст олеандра и исчезла. Еще несколько секунд я видел ее задние огни на частной дороге за деревьями и различал шум мотора. Потом он стих, и стали слышны только крики древесных лягушек.

Я вынул из пистолета обойму. В ней не хватало двух патронов. Пистолет был тридцать второго калибра, с рукояткой из слоновой кости. Я понюхал дуло. Со времени последней чистки из него стреляли. Может быть, дважды.

Я снова вставил в него обойму и подержал оружие в ладони.

В Оррина Куэста стреляли дважды. Две гильзы, подобранные мною с пола в доме доктора Лагарди, принадлежали пистолету тридцать второго калибра.

И вчера днем в отеле «Ван-Найз», в комнате триста двадцать два блондинка в темных очках угрожала мне таким же пистолетом с белой костяной рукояткой.

Забавное совпадение!

Глава 24

Я попытался открыть двери гаража, но ручек на них не было, а кнопку я не нашел.

Тогда поднявшись по лестнице, я вошел в незапертую дверь дома и очутился в темноте, пахнувшей эвкалиптовым деревом. Я зажег фонарик размером с карандаш и увидел еще одну лестницу, которая привела меня к двери без ручки. Еще один фокус!

На этот раз мне удалось разыскать кнопку, скрытую под скользящей планкой, я нажал ее, и дверь отворилась. С осторожностью молодого врача, принимающего первого ребенка, я открыл дверь и оказался в кухне размером с хороший танцкласс.

Лунный луч выхватил из темноты угол плиты и хромированную кухонную посуду. В кухне, аркой соединявшейся с буфетной, выложенной кафелем, была раковина для мытья посуды, огромный встроенный холодильник и множество электрических приспособлений для приготовления напитков. Вы нажимаете кнопку, глотаете свой излюбленный яд и через четыре дня просыпаетесь на столе массажиста в салоне для восстановления здоровья.

За буфетной находилась темная столовая, потом застекленное помещение, залитое лунным светом, затем коридор, из которого я наконец попал в гостиную.

В ней было темно, портьеры на окнах задернуты, но чувствовалось, что комната просторная.

Я прислонился к стене и стал шарить по ней в поисках выключателя. В нормальных домах он всегда расположен с правой стороны на удобной высоте, здесь же его не оказалось. В этом доме все было не так: двери без ручек, выключателей нет. Откуда мне знать, что нужно сделать, чтобы зажечь свет? Может быть, нажать кнопку под ковром или же просто сказать: «Да будет свет!»

В этот вечер я был в плохом расположении духа. Мне требовалось общество, и я готов был заплатить за него дорогую цену. Два пистолета — «люгер» в плечевой кобуре да еще пистолет в кармане — придавали мне храбрости. Марлоу с двумя пушками, молодчик из Цианистого ущелья.

Я громко произнес:

— Хелло, кому-нибудь нужен детектив?

Никто не ответил мне, даже эхо. Но по комнате понемногу стал разливаться янтарный свет. Он разгорался медленно, как в театре, постепенно высвечивая стены гостиной, тяжелые гардины на окнах. Все было выдержано в абрикосовых тонах.

Вдоль стены тянулся бар, выходивший одним концом в буфетную. В комнате был альков с маленькими столиками. Повсюду стояли торшеры, мягкие кресла и уютные диванчики, а в центре — длинные игорные столы, накрытые чехлами.

Да, парни на заставе все-таки оказались правы. Но заведение пустовало. Комната была лишена жизни, впрочем не совсем.

Около кресла с высокой спинкой стояла Мэвис Уэльд в меховом манто цвета разбавленного какао. Ее светлые волосы небрежно разметались по плечам, лицо было бледное как мел.

— Хелло, — проговорила она безжизненным голосом. — Я все же думаю, что вы появились слишком поздно.

— Поздно для чего?

Я приблизился к ней. Это всегда было приятно, даже сейчас, в этом подозрительно тихом доме.

— Вы находчивый человек, — сказала она. — Сумели войти в дом. Я не ожидала, что это вам удастся. Вы… — Она замолчала.

После напряженной паузы она тихо вымолвила:

— Мне нужно выпить, иначе я упаду.

— Какое красивое манто, — заметил я, дотронувшись до меха.

— Это куница, — прошептала она дрожащими губами. — Сорок тысяч долларов. Взято напрокат для фильма.

— А это — декорация? — спросил я, обводя рукой гостиную.

— Это означает конец для меня. Принесите мне выпить, ноги не держат, я падаю…

Ее голос внезапно оборвался, только трепетно дрожали веки.

— Ну так падайте. Я с удовольствием вас поддержу, — с живостью откликнулся я.

Она силилась улыбнуться и в самом деле с трудом держалась на ногах.

— Почему вы сказали, что я пришел слишком поздно? — повторил я свой вопрос. — Слишком поздно для чего?

— Чтобы вас застрелили.

— Черт побери, а я так стремился к этому! Меня привезла сюда мисс Гонзалес.

— Знаю.

Я снова коснулся ее меха. Сорок тысяч долларов всегда приятно потрогать, даже если они взяты напрокат.

— Долорес будет дьявольски разочарована, — заметила Мэвис.

— Не думаю.

— Она привезла вас на смерть — точно так же, как Стейна.

— Сначала она собиралась меня убить, но потом передумала.

Мэвис рассмеялась:

— Вы умеете очаровывать женщин. Не понимаю, как вам это удается. Вы не очень молоды и не слишком красивы. Ваши лучшие дни прошли…

К концу фразы она стала говорить быстрее и быстрее, потом глубоко вздохнула, колени ее подогнулись, и она упала прямо в мои объятия.

Это было проделано весьма искусно. Если бы я имел при себе десяток пистолетов, то они были бы для меня столь же бесполезны, как розовые свечки в праздничном пироге.

Однако никто в меня не выстрелил. Мэвис висела на моих руках безвольно, как мокрое полотенце. Глаза ее были закрыты, дыхания не слышно, губы посинели.

Я подхватил ее под колени, положил на золоченую кушетку и направился к бару. Чтобы открыть дверцу в стойке, требовалось знание каких-то фокусов, поэтому я просто перепрыгнул через нее и нашел на полке бутылку, с сине-серебряной этикеткой и пятью звездочками. Я налил темное крепкое бренди в первый попавшийся бокал и снова перелез через стойку, прихватив с собой бутылку.

Мэвис лежала на кушетке с открытыми глазами.

— Вы можете держать бокал?

Она смогла, правда, с небольшой помощью. Выпив бренди, она прижала бокал к губам, словно хотела сдержать их дрожь.

— Сегодня холодный вечер, — как бы в оправдание сказала она и, протянув мне бокал, добавила: — Еще, пожалуйста!

Я налил еще.

— А где ваш?

— Я не буду пить, — ответил я. — У меня нервы и без того расшатаны.

Выпив вторую порцию, Мэвис передернулась, но лицо ее порозовело.

— Кто расшатал вам нервы?

— Женщины, которые обнимают меня, требуют поцелуев и падают в обморок в мои объятия. Слишком бурные два дня для простого детектива, не имеющего яхты.

— Не надо яхты, — произнесла Мэвис. — Я по горло сыта богачами.

— Ну да, ведь вы получили «кадиллак» еще в своей колыбели, — сказал я. — И мне даже известно, где вы родились.

Она прищурилась:

— Знаете?

— Надеюсь, вы не думаете, что это такой уж большой секрет?

— Я… я…

Мэвис замолчала и бессильно махнула рукой:

— Сегодня я не могу придумать ни одной реплики.

— Наш диалог идет в цвете, — сказал я. — Он заморозил вас до синевы.

— Вам не кажется, что мы разговариваем, как сумасшедшие?

— По-моему, мы рассуждаем вполне здраво. Где Стилгрейв?

Она отдала мне бокал, я куда-то поставил его, не спуская глаз с ее лица. Мэвис тоже смотрела на меня. Так прошла долгая минута.

— Он здесь, — наконец ответила она. — Дайте сигарету.

— Избитая уловка, — заметил я.

Я достал две сигареты, сунул их в рот и раскурил, потом наклонился и вложил одну из них в ее порозовевшие губы.

— Нет ничего банальней этого, — сказала она. — Кроме, может быть, легких поцелуев, которыми осыпают лицо.

— Секс — очень удобная тема, когда не хочется отвечать на вопросы, — усмехнулся я.

Мэвис затянулась сигаретой, потом взяла ее поудобней. За всю жизнь я не смог научиться красиво, а главное удобно подавать женщине сигарету.

Мэвис тряхнула головой, и распущенные волосы разметались по щекам и по подушке.

— Вы славный, — сказала она, увидев, что я никак не реагирую на ее фокусы, — для того разряда людей, к какому вы принадлежите.

Это я тоже выдержал не моргнув.

— Хотя вас можно считать славным для любого разряда людей.

Мэвис вынула изо рта сигарету и прикусила палец.

— Что со мной происходит? Я пьяна?

— Вы тянете время, — ответил я. — Не знаю только для чего: чтобы кто-то успел приехать сюда, или, наоборот, для того, чтобы кто-то убрался отсюда. А может быть, тому виной и бренди, выпитое после шока. Вам, как маленькой девочке, хочется выплакаться в передник матери.

— Только не моей матери. С таким же успехом я могла бы плакать в бочку с дождевой водой.

— Так где же Стилгрейв?

— Он хотел убить вас.

— Вы что, любили его?

— Когда-то, наверное, любила, — ответила она. — Кажется, будто тысячу лет назад я встретилась с приятным спокойным парнем, который умел вести себя в обществе и не растрачивал свой шарм во всех забегаловках города. Да, я любила его, очень любила.

Мэвис засунула руку в карман манто и извлекла пистолет с белой костяной ручкой — точный двойник того, что лежал у меня в кармане.

— Все кончится этим, — сказала она.

Я взял у нее пистолет и понюхал дуло. Да, из него недавно стреляли.

— Разве вы не завернете его в носовой платок, как это делают в кино? — удивилась она.

Я просто опустил его в карман пиджака, где к нему могли прилипнуть крошки табака и семена растений, произраставших в районе полицейского управления. Это послужит небольшим развлечением для полицейского эксперта.

Глава 25

Отметив, как Мэвис нервно покусывает губы, я стал оглядывать комнату. Ничего необычного. Сняв чехол с одного из столов, я увидел, что это была, как я и предполагал, рулетка, только без колеса. Под столом ничего не оказалось.

— Займитесь вон тем креслом с цветочной обивкой, — посоветовала Мэвис.

Это было повернутое к стене кресло с подлокотниками и высокой спинкой, обитое ситцем с крупным цветочным узором, — в таких обычно сидят перед горящим камином.

Я не спеша подошел к нему и заглянул за его спинку. В кресле сидел Стилгрейв, откинув голову назад. Красная гвоздика в петлице его смокинга казалась такой свежей, будто он только что воткнул ее туда. Полуоткрытые глаза уставились в какую-то точку на потолке. Пуля пробила наружный карман его двубортного смокинга. Его застрелил человек, хорошо знавший, где находится сердце.

Я дотронулся до его щеки: она была еще теплая. Я поднял его руку и уронил: она безвольно упала. Рана была чистая, крови почти не видно. Я вытер руки носовым платком и постоял немного, глядя на его спокойное маленькое лицо. Все, что я сделал или не сделал, все правильное и ошибочное — все было напрасно.

Я вернулся к Мэвис и сел рядом с ней.

— Что вы хотите от меня? — спросила она. — Он убил моего брата.

— Ваш брат был далеко не ангелом.

— Он не должен был его убивать.

— Нет, это нужно было сделать, и побыстрее.

У Мэвис от удивления округлились глаза.

— Неужели вас никогда не удивляло то, что Стилгрейв не охотился за мной? — спросил я. — Неужели вы не задавали себе вопрос, почему он вам позволил вчера поехать в отель «Ван-Найз», а не отправился туда сам? Вас не удивляло, что, имея такой опыт и возможности, он ни разу не попытался завладеть этими снимками?

Мэвис промолчала.

— Когда вы узнали о существовании фотографии? — спросил я.

— Месяца два назад. Первый такой снимок я получила по почте через несколько дней после нашего совместного ленча в «Танцорах».

— Дня через два после убийства Стейна?

— Да, конечно.

— Вы предполагали, что Стейна убил Стилгрейв?

— Нет.

— Что произошло после того, как вы получили фото по почте?

— Мне позвонил мой брат Оррин и сказал, что он потерял работу и нуждается в деньгах. О снимке он ничего не говорил, да в этом и не было нужды. Я отлично понимала, что это сделал он.

— Как он узнал номер вашего телефона?

— А как вы узнали?

— Купил.

— Ну… — Она сделала неопределенный жест. — Не пора ли вызвать полицию?

— Подождите, Что было дальше? Вы получали еще снимки?

— Каждую неделю. Я показала их ему. — Она кивнула в сторону кресла. — Ему это не понравилось, но я рассказала ему об Оррине.

— Он и сам узнал бы. У него был опыт в подобных делах.

— Думаю, что да.

— Но он не смог бы найти, где скрывается Оррин, — сказал я. — Или на это у него ушло бы много времени. Когда вы поведали Стилгрейву о снимках?

Мэвис отвернулась от меня, массируя руку.

— Сегодня.

— Почему именно сегодня?

— Прошу вас, не задавайте мне бесполезных вопросов — ответила она. — Не мучьте меня, теперь уже ничему не поможешь. Я думала иначе, когда вам звонила Долорес, но теперь поздно.

— Хорошо, — проговорил я. — Но кое-что вы, кажется, так и не поняли. Стилгрейв знал, что шантажисту — кто бы он ни был — нужны деньги, много денег. Он понимал, что рано или поздно тому придется появиться. Вот чего ждал Стилгрейв. Его не беспокоил сам снимок, если не считать ваших неприятностей.

— Что он и доказал, — согласилась Мэвис.

— Привычным ему способом, — добавил я.

— Он убил моего брата, — спокойно сказала она. — Он сам признался мне в этом — сказался гангстер. Забавных людей можно встретить в Голливуде, не правда ли? Включая и меня.

— Вы когда-то любили его, — жестоко заметил я.

На ее щеках выступили красные пятна.

— Я никого уже не люблю, — отрешенно произнесла она. — С любовью покончено.

Мэвис бросила взгляд на кресло с высокой спинкой.

— Я разлюбила его прошлой ночью. Он стал расспрашивать меня о вас: кто вы такой, чем занимаетесь, и тому подобное. Я рассказала ему, потом заявила, что мне придется признаться в том, что я была в отеле «Ван-Найз», когда там лежал убитый.

— Вы хотели признаться полиции?

— Нет, Джулиусу Оппенгеймеру. Он нашел бы выход.

— Если не он, то одна из его собак.

Мы с Мэвис улыбнулись.

— Если бы Оппенгеймеру это не удалось, то с моей карьерой в кино было бы покончено, — равнодушно проговорила она. — Впрочем, так оно и произошло.

Я достал сигареты, закурил и предложил Мэвис. Она отказалась. Я не спешил. Казалось, время ослабило хватку, которой оно вцепилось в меня.

— Вы опережаете ход моих мыслей, — сказал я. — Ведь в отеле «Ван-Найз» вы еще не знали, что Стилгрейв — это Уиппи Мойер.

— Не знала.

— Зачем же вы туда поехали?

— Выкупить фотографии.

— Но тогда они ничего не значили для вас. Это был просто снимок вас с приятелем за ленчем.

Мэвис посмотрела на меня, на секунду задумалась и вновь заговорила:

— Не беспокойтесь, я не заплачу. Повторяю, я не знала. Но, когда его посадили в тюрьму, я поняла, что у него темное прошлое, которое он скрывает от всех. Я думала, что он имеет отношение к какому-то рэкету, но, конечно, не к убийствам.

— Угу, — промычал я.

Я встал и снова подошел к креслу с высокой спинкой. Мэвис проводила меня взглядом. Нагнувшись над мертвым Стилгрейвом, я пощупал у него слева под мышкой: там, в кобуре, висел пистолет. Я не стал вынимать его, вернулся и сел напротив Мэвис.

— Улаживание этого дела обойдется вам недешево, — заметил я.

Она наконец улыбнулась. Слегка, но все же улыбнулась.

— Денег у меня нет, — ответила она. — Так что этот вопрос отпадает.

— Зато у Оппенгеймера они есть. Теперь вы представляете для него большую ценность.

— Он не будет рисковать. В кинобизнесе в наше время слишком много врагов. Он смирится с потерей и забудет о ней через полгода.

— Но вы же хотели обратиться к нему.

— Мне просто ничего другого не оставалось. Но сейчас я нашла иной выход.

— А как насчет Бэллоу? Он тоже должен дорожить вами.

— Теперь я для него не стою ни гроша. Оставьте эту тему, Марлоу. Я вижу, вы желаете мне добра, но я лучше знаю этих людей.

— Значит, остаюсь только я. Вот почему вы послали за мной.

— Прекрасно, вот вы и уладьте это, дорогой, — сказала Мэвис. — Просто так, без денег.

Я опустился рядом с ней на кушетку и взял ее руку. Она была ледяная, несмотря на меховое манто.

Мэвис повернула головку и посмотрела мне в глаза, потом слегка покачала ею:

— Поверьте, дорогой, я не стою даже того, чтобы спать со мной.

Я перевернул ее руку и стал медленно разжимать ее пальцы, один за другим. Она сопротивлялась, но я разжал их и погладил ладонь.

— Скажите, почему у вас был пистолет?

— Пистолет?

— Не раздумывайте и не тяните время, а просто отвечайте. Вы собирались убить Стилгрейва?

— Почему бы и нет, дорогой? Раньше я думала, будто что-то значу для него. Наверное, я немного тщеславная. Он обманывал меня. Для Стилгрейва никто ничего не значил в этом мире. И отныне для Мэвис Уэльд тоже ничто не имеет значения.

Она отстранилась от меня и улыбнулась:

— Мне не следовало отдавать вам оружие. Если бы я убила вас, мне еще удалось бы выйти сухой из воды.

Я вытащил из кармана пистолет и протянул его Мэвис. Она взяла его, быстро встала и прицелилась в меня. На ее губах опять появилась легкая усталая усмешка, но палец твердо лежал на спуске.

— Цельтесь выше, — посоветовал я. — На мне сегодня пулезащитный жилет.

Она опустила руку с оружием и пару секунд стояла, глядя на меня. Потом швырнула пистолет на кушетку.

— Мне не нравится сценарий, — заявила она. — Не нравится эта роль. Это не моя роль, если вы понимаете, что я имею в виду.

Она рассмеялась и стала чертить по ковру концом туфли.

— Приятно было поболтать с вами, дорогой. Телефон там, в конце бара.

— Спасибо. Вы помните номер Долорес?

— Почему Долорес?

Я не ответил, и она назвала мне номер. Я подошел к бару и позвонил Долорес. Та же процедура, что и всегда; добрый вечер, Шато Берси, кто спрашивает мисс Гонзалес?.. Минутку, прошу вас… Потом знойный голос:

— Хелло!

— Говорит Марлоу. Вы действительно должны были доставить меня прямо в лапы нашего общего знакомого?

У нее перехватило дыхание, а может, мне это показалось — на телефон нельзя полагаться.

— Амиго, как я рада слышать ваш голос! — ответила она. — Правда, очень рада.

— Так должны были привезти или нет?

— Не знаю. К сожалению, должна была. К сожалению, потому что вы мне очень нравитесь.

— Я здесь попал в затруднительное положение.

— Он…

Долгая пауза. Телефон-то от коммутатора многоквартирного дома. Надо быть осторожной.

— Он там?

— Некоторым образом. Здесь, но в то же время его здесь нет.

На этот раз я услышал ее вздох, долгий и прерывистый.

— Кто там с вами?

— Никого. Только я с моим домашним заданием. Хочу задать вам один вопрос. Это крайне важно, скажите мне правду. Где вы взяли ту вещь, которую передали мне сегодня?

— Ее дал мне он.

— Когда?

— Часов в шесть вечера. А что?

— Зачем он дал ее вам?

— Просил на время оставить у меня. Он всегда носил только один.

— Почему он попросил об этом вас?

— Он не сказал, амиго. Он не из тех, кто объясняет свои поступки.

— Вы заметили что-нибудь особенное в том пистолете, какой он вам дал?

— Нет.

— Я уверен, что заметили. Из него недавно стреляли, он пахнет порохом.

— Но я не заметила.

— Нет, заметили. Так должно быть. Вы это заметили, вам это не понравилось, и вы вернули ему пистолет.

Последовала длинная пауза. Наконец Долорес сказала:

— Ну конечно. Но почему он хотел оставить этот пистолет у меня?

— Причины он не сообщил. Он просто пытался подбросить его вам, а вы отказались. Припоминаете?

— Я должна так говорить?

— Обязательно.

— Но это опасно.

— А разве вы боитесь опасностей?

— Амиго, вы очень хорошо знаете меня!

— Спокойной ночи, — сказал я.

— Минутку, а разве вы не расскажете мне, что там произошло?

— Считайте, что я даже не звонил вам.

Я положил трубку и обратился к Мэвис:

— У вас есть здесь машина?

— Есть.

— Уезжайте.

— А дальше?

— Уезжайте домой, вот и все.

— Вам не удастся уладить это дело, — нежно произнесла она.

— Вы моя клиентка.

— Я убила Стилгрейва, мне и отвечать. Зачем вам впутываться в это дело?

— Не тратьте зря время. И поезжайте не той дорогой, какой привезла меня сюда Долорес.

Она повторила, глядя мне прямо в глаза:

— Я убила его.

— Не понимаю ни одного слова.

Мэвис стояла, тяжело дыша и прикусив губу.

— Если вас интересуют мои мотивы, то к вам они не имеют отношения, — сказал я. — Я в долгу перед копами. Они знают, что в этом деле я играл краплеными картами. Надо же им дать возможность отыграться на мне.

— Как будто они и без этого не найдут такой возможности, — возразила она.

Мэвис повернулась и пошла к выходу. Я провожал ее взглядом, ожидая, что она обернется. Но она не обернулась. Через несколько минут я услышал стук двери гаража и шум мотора машины. Потом он стал удаляться, затихать, и наконец тишина снова окутала дом.

Я отнес в бар бутылку бренди и бокал. Бутылку я поставил на полку, а бокал вымыл в раковине.

Теперь пора было заняться главным — Стилгрейвом. В моем распоряжении было три пистолета, не считая моего собственного «люгера».

Я вынул пистолет из плечевой кобуры Стилгрейва, завернул его в полотенце и положил на полку под стойкой бара. Затем достал из кармана пистолет, отданный мне Долорес, протер его и вложил в маленькую безвольную руку убитого, прижав его пальцы к рукоятке. Подержав немного, я выпустил пистолет, и он упал на пол. Его положение было естественное.

Оставался еще один пистолет с белой костяной рукояткой. Я попытался представить, с какого расстояния стреляли в Стилгрейва. По-видимому, с близкого, но вне опаляющей дистанции. Я отошел от него на три шага и дважды выстрелил мимо него. Пули врезались в стену. Я повернул кресло с мертвецом лицом к комнате, а пистолет, из которого только что стрелял, положил на пыльный чехол стола. Предварительно я протер его. Затем я дотронулся до большого мускула на шее мертвеца, который первым начинает затвердевать. Мне не удалось определить, начал он застывать или нет, но кожа определенно похолодела.

В моем распоряжении было чертовски мало времени, чтобы разыграть свою партию.

Я подошел к телефону и набрал номер полицейского управления. Из отдела убийств мне ответили, что лейтенант Кристи Френч ушел домой. Я объяснил, что звоню по личному делу, и мне очень неохотно дали номер его домашнего телефона. Неохотно не от заботы об его отдыхе, а просто потому, что копы терпеть не могут чего-либо давать.

Я набрал его номер. Трубку взяла женщина и позвала Френча по имени. Потом ответил он сам.

— Говорит Марлоу, — сказал я. — Чем вы занимаетесь?

— Читаю сыну книжку перед сном. А что?

— Помните, вчера в отеле «Ван-Найз» вы сказали, что вам окажут дружескую услугу, если сообщат что-нибудь об Уиппи Мойере?

— Помню.

— Так вот, я могу оказать вам эту услугу.

— Что ты узнал о нем? — равнодушно спросил Френч.

— Я думаю, что Стилгрейв и Мойер — это одно лицо.

— Этого мало. Мы посадили его в тюрьму по этому подозрению, но нам не удалось ничего доказать.

— Он сам организовал этот донос, чтобы получить алиби на тот день, когда будет убит Стейн.

— Ты это предполагаешь или у тебя есть доказательства? — спросил Френч уже с явным интересом.

— Вы можете установить факт, что заключенный выходил из тюрьмы по пропуску тюремного врача?

Наступило молчание. В трубку я слышал рев ребенка и голос женщины, успокаивающей его.

— Вероятно, сможем, — ответил Френч. — Должны остаться документы. Это все?

— Я нахожусь сейчас на Стилвуд-Гейтс, в доме, где устроен тайный игорный притон, а соседям это не нравится.

— Читал об этом. Стилгрейв там?

— Да, в некотором роде. Мы с ним одни.

Опять молчание. Ребенок плакал, и я услышал шлепок. Он заплакал еще громче. Френч на кого-то прикрикнул.

— Позовите его к телефону, — наконец проговорил он.

— Вы сегодня туго соображаете, Кристи, — ответил я. — Как вы думаете, почему я вам позвонил?

— Да, конечно, глупо, что я сразу не сообразил, — ответил он. — Какой там адрес?

— Не знаю. Это до конца Тадер Роуд, на Стилвуд-Гейтс. Номер телефона: Холлдейл 9-50-33. Буду ждать вас.

Он повторил номер и медленно спросил:

— На этот раз вы дождетесь?

— Должно же это когда-нибудь произойти.

Раздался щелчок, и я положил трубку.

Я прошел через весь дом, всюду зажигая свет, потом вышел на задний двор. Ворота, ведущие на частную дорогу, были распахнуты настежь. Я закрыл их, накинул цепь и запер висячим замком. После этого я не спеша вернулся в дом, поглядывая на луну, вдыхая ночной воздух и слушая крики древесных лягушек и треск цикад.

Пройдя через весь дом, я вышел в парадную дверь.

Перед фасадом находилось место для стоянки машин и большая клумба с розами, но выехать на дорогу можно было только с заднего двора.

Дом располагался в тупике, если не считать частной дороги, проходившей по соседнему участку. Интересно, кто был соседом Стилгрейва? Вдали, за деревьями, светились огни большого особняка. Наверное, там жил какой-нибудь голливудский режиссер — чудодей по части влажных поцелуев и порнографических наплывов.

Я вернулся в гостиную и потрогал пистолет, из которого стрелял. Он уже достаточно остыл.

Долго стояла тишина, потом наконец послышался шум машины, поднимавшейся в гору. Я вышел встречать копов.

Глава 26

Копы приехали, как я и ожидал, внушительные, спокойные и жесткие. В Их взглядах были настороженность и недоверие.

— Уютный домик, — заметил Френч. — Где клиент?

— Там, — сказал Бейфус, не дожидаясь моего ответа.

Они неторопливо прошли в гостиную и остановились перед креслом с мертвецом.

— Мертв, кажется, ты сказал? — проговорил Бейфус, открывая спектакль.

Френч поднял с пола двумя пальцами пистолет. Бейфус принес второй со стола с помощью карандаша, засунутого в дуло.

— Надеюсь, все отпечатки пальцев на своих местах, — сказал Бейфус.

Он понюхал дуло.

— О да, этот беби работал, но давно. — Он посветил фонариком в дуло. — Несколько часов назад.

— В доме на Вайоминг-стрит в Бей-сити, — сказал я.

Они оба повернулись ко мне.

— Ты так считаешь? — спросил Френч.

— Да.

Он подошел к рулеточному столу и положил пистолеты на некотором расстоянии друг от друга.

— Лучше всего сразу пронумеровать их, Фред. Они близнецы.

Бейфус пошарил в карманах и достал два ярлычка на бечевках. Копы всегда таскают с собой такие вещи.

Френч обратился ко мне:

— Оставь в покое предположения и выкладывай факты.

— Сегодня вечером мне позвонила девушка и сказала, что моя клиентка находится здесь и ей угрожает опасность со стороны Стилгрейва. Эта девушка привезла меня сюда. Мы проезжали мимо заставы на дороге, нас видели. Она высадила меня здесь, а сама уехала.

— У этой девушки есть имя? — осведомился Френч.

— Долорес Гонзалес. Адрес: Шато Берси на Франклин авеню. Она киноактриса.

— Ого! — воскликнул Бейфус.

— Кто твоя клиентка? Орфамей Куэст? — спросил Френч.

— Нет, другая.

— А у нее есть имя?

— Пока нет.

Оба враждебно посмотрели на меня. На скулах Френча заиграли желваки.

— Это что-то новое, — заметил он.

— Прежде чем назвать ее имя, мне нужно договориться о том, что попадет в газеты, а что нет, — заявил я. — Прокурор не должен предавать гласности эту историю.

— Ты плохо знаешь прокурора, Марлоу, — сказал Бейфус. — Он расправляется с прессой, как я с зеленым горошком.

— Мы не дадим тебе никаких обещаний, — сказал Френч.

— Тогда моя клиентка останется безымянной.

— У нас есть много способов узнать ее имя, — проговорил Бейфус. — Зачем ты вынуждаешь нас быть грубыми?

— Мое условие — никакой гласности, если не будет предъявлено обвинение, — настаивал я.

— Тебе не удастся добиться этого, Марлоу.

— Черт возьми, этот тип убил Оррина Куэста! — воскликнул я. — Возьмите с собой пистолет в полицейское управление и сравните его пули с теми, которые извлечены из тела Куэста. По крайней мере, сделайте это прежде, чем поставите меня в безвыходное положение.

— Для тебя я бы ничего не сделал, — ответил Френч.

Я промолчал. Он с холодной злобой смотрел на меня.

— Ты был здесь, когда застрелили Стилгрейва? — хрипло спросил он.

— Нет.

— А кто здесь был?

— Он. — Я указал пальцем на мертвеца.

— А кто еще?

— Лгать я вам не буду, — ответил я, — а правду скажу только на предложенных мной условиях. Я не знаю, кто здесь был, когда его застрелили.

— А кто здесь был, когда ты приехал сюда?

Я не ответил. Френч повернулся к Бейфусу и приказал:

— Надень на него наручники. Руки назад.

Бейфус был в нерешительности, потом вынул из кармана наручники и подошел ко мне.

— Заложи руки назад, — приказал он, чувствуя себя неловко.

Я повиновался, он защелкнул наручники. Френч медленно подошел и встал передо мной. Глаза его были полуоткрыты, кожа под ними была серая от усталости.

— Теперь моя очередь произнести небольшую речь, но она тебе не понравится.

Я молчал.

— Вот как мы живем, беби, — начал Френч. — Мы копы, и все ненавидят нас. А в придачу ко всем неприятностям мы получили тебя. Как будто нам мало того, что на нас нажимают парни, из Сити-холла, шеф полиции и мэр, кабинет которого в четыре раза больше всего отдела по расследованию убийств. Как будто нам не пришлось расследовать сто четырнадцать убийств за прошлый год, сидя в трех жалких комнатушках, где для всех работников не хватает стульев. Мы проводим жизнь, копаясь в грязном белье и нюхая гнилые зубы. Карабкаемся в темноте по лестницам, где нас поджидают пули, а наши жены ждут нас к обеду. Но мы почти не бываем дома, а если и бываем, то настолько уставшие, что не можем ни есть, ни спать, ни даже читать ту ахинею, которую пишут про нас в газетах. Так мы лежим без сна в дешевом доме на дешевой улице и слушаем, как развлекаются пьяные по соседству. Но в тот момент, когда мы начинаем проваливаться в сон, звонит телефон, и мы должны вставать и начинать все с начала. Что бы мы ни делали — все плохо. Если нам удастся заставить парня признаться, то говорят, что мы выбили из него признание, а какой-то адвокат на суде называет нас гестаповцами и ухмыляется, когда мы неправильно произносим слова. Если мы ошибаемся в работе, то на нас снова напяливают старую форму и отправляют на Скид Роуд, где мы проводим прохладные летние вечера, подбирая на улицах пьяных, разгоняя шлюх и отнимая ножи у хулиганов. Однако для нашего счастья всего этого мало, и Бог посылает нам тебя.

Он замолчал и перевел дух. Его лицо заблестело от пота.

— Бог послал на нашу голову тебя, — продолжал Френч. — Нам только не хватало ищеек с лицензиями частных детективов, утаивающих информацию и подглядывающих из-за угла. Нам не хватало тебя, устраивающего такие инсценировки убийств, которыми не одурачишь и ребенка. Надеюсь, беби, ты не возмутишься, если я назову тебя дешевой ищейкой, подглядывающей в чужие замочные скважины?

— Вы хотите, чтобы я возразил? — спросил я.

Френч выпрямился.

— Интересно было бы послушать.

— Кое-что из сказанного вами верно, — начал я. — Но не все. Любой частный детектив хочет сотрудничать с полицией. Но иногда трудно определить, кто устанавливает правила игры. Иногда он не доверяет полиции, и не без причины. Порой он попадает в затруднительное положение и вынужден разыграть карты так, как они ему выпали, хотя он предпочел бы новую сдачу. Ему хочется продолжать зарабатывать себе на жизнь.

— Ну, твоя-то лицензия аннулирована, — заметил Френч. — С этого момента. Так что пусть эта проблема больше не волнует тебя.

— Она будет аннулирована только после постановления комиссии, выдавшей ее. Не раньше.

— Кристи, давай оставим это, — спокойно сказал Бейфус. — С этим можно подождать.

— Я и кончаю, — ответил Френч. — Своим собственным методом. Этот тип еще не раскололся, и я жду, когда это произойдет. Не уверяй меня, Марлоу, что ты совсем непричастен к этому делу.

— Что вы хотите услышать от меня?

— Угадай.

— У вас сегодня кровожадное настроение, — ответил я. — Вы хотите расколоть меня пополам. Но вам и этого мало: вы хотите, чтобы я извинился перед вами.

— Это не помешает, — заметил он сквозь зубы.

— А как бы вы поступили на моем месте? — спросил я.

— Не могу представить себя упавшим так низко.

Кристи облизал губы. Он непроизвольно стал сжимать и разжимать правую руку.

— Успокойся, Кристи. Брось! — сказал Бейфус.

Френч не двинулся с места. Бейфус подошел и встал между нами.

— Отойди, Фред, — сказал Френч.

— Нет.

Френч сжал кулак и ударил Бейфуса в челюсть. Тот пошатнулся, согнулся и закашлялся. Он долго тряс головой, потом выпрямился и подмигнул мне.

— Новый вариант допроса третьей степени, — сказал он. — Копы вышибают друг у друга мозги, а допрашиваемый раскалывается от страха перед этим зрелищем.

Он потрогал челюсть, она уже начала опухать. Френч стоял молча.

Бейфус достал сигареты, вытряхнул одну и протянул пачку Френчу. Тот посмотрел на сигареты, потом на Бейфуса.

— Семнадцать лет такой жизни! — сказал Френч. — Даже жена ненавидит меня.

Он потрепал Бейфуса по щеке. Тот улыбнулся.

— Я ударил тебя, Фред? — спросил Френч.

— С чего ты взял, Кристи? — ответил тот.

— Сними с Марлоу наручники и отведи в машину, — приказал Френч. — Он арестован.

— О'кей.

Бейфус зашел ко мне сзади и снял наручники.

— Пошли, беби! — скомандовал он.

Я взглянул на Френча. Тот смотрел на меня, как на пустое место. Казалось, он совсем не видел меня. Я вышел из комнаты.

Глава 27

Я так никогда и не узнал имени этого полицейского. Он был низковат и худощав для копа, но все же был копом. Он служил в полицейском управлении и носил пистолет в кобуре на поясе.

Говорил он мало, но у него был приятный голос и теплая улыбка.

— Вы артистически играете, — заметил я.

Мы играли в двойной «конфильд», вернее, он играл. Я просто сидел за столом и наблюдал за движениями его маленьких изящных рук. Я смотрел, как он берет карту, как кладет ее, — все это он делал точно и красиво. Во время игры он задумчиво поджимал губы или насвистывал.

Улыбнувшись, он положил девять красных карт на десять черных.

— Чем вы занимаетесь в свободное время? — спросил я.

— Играю на рояле, — ответил он. — У меня есть концертный «Стейнвей». Играю в основном Моцарта и Баха. У меня немного старомодные вкусы. Большинство людей считают такую музыку скучной, я же нет.

— Блестящая игра, — повторил я.

— Вы не представляете себе, как трудно играть некоторые вещи Моцарта, — сказал он. — На слух они кажутся простыми, особенно в хорошем исполнении.

— Кто хорошо играет Моцарта? — спросил я.

— Шнабель.

— А Рубинштейн?

Он покачал головой.

— Слишком эмоциональное исполнение, а Моцарта не следует играть, вкладывая что-то от себя.

— Держу пари, что вам удается добиться от многих признания, — сказал я. — Вам нравится ваша работа?

Он улыбнулся и переложил еще одну карту. Было видно, что человек с удовольствием проделывает эти незначительные движения, легкие, как лебяжий пух.

Моцарт? Да, мне было понятно его пристрастие.

Было около шести утра, и небо за окном начало светлеть. Я сидел в той же комнате, что и днем. Конторка в углу была закрыта. На краю длинного стола лежал кем-то поднятый карандаш Мэглашена. Стол, за которым днем сидел Кристи Френч, был засыпан пеплом. Из пепельницы торчал сигаретный окурок. Мотылек кружился над лампочкой в стеклянном колпачке.

— Устали? — спросил мой партнер.

— Одурел.

— Не надо ввязываться в такие запутанные дела. Нет в этом смысла.

— Нет смысла в том, что убит человек?

— Вы никогда никого не убивали.

— Почему вы в этом уверены?

— Так подсказывает мне здравый смысл и большой опыт общения с людьми.

— Наверно, вы любите свою работу, — сказал я.

— Она позволяет мне днем играть на рояле. Я работаю ночами, вижу много любопытного.

Он взял туза.

— Получаете много признаний?

— Я не получаю признаний, — ответил он. — Мое дело — создать настроение.

— Почему вы так откровенны со мной?

Он улыбнулся и постучал по столу краем карты:

— Мы уже давно составили о вас мнение.

— Зачем же тогда меня задержали?

Он не ответил, а повернулся и посмотрел на стенные часы.

— Думаю, сейчас нам дадут поесть.

Он встал, подошел к двери, приоткрыл ее и что-то тихо проговорил. Потом вернулся, сел и посмотрел на карты.

— Бесполезно, — сказал он. — Еще три карты, и мы блокированы. Хотите сыграть вторую партию?

— Нет, я не люблю карт. Предпочитаю шахматы.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

— Что же вы сразу не сказали? Я тоже предпочел бы сыграть в шахматы.

— Еще больше я предпочел бы выпить горячего кофе.

— Сейчас выпьете. Правда, я не обещаю, что это будет такой кофе, к которому вы привыкли.

— Это неважно… Ну, а если не я застрелил Стилгрейва, тогда кто?

— Думаю, что именно этот вопрос и беспокоит моих коллег.

— Они должны радоваться, что кто-то отправил его на тот свет.

— Вероятно, они рады, — сказал он. — Но им не нравится способ, которым это сделано.

— Лично я считаю, что работа была очень чистая.

Он смотрел на меня, держа в руке колоду карт, потом пустил их веером в другую руку. Карты летели с легким треском, казалось, одной струей.

— Вот если бы вы так же ловко управлялись с пистолетом… — начал я.

Поток карт остановился. Вместо них в его руке оказался пистолет, причем я не заметил, как он достал его. Столь же быстро оружие исчезло, и его место снова заняли карты.

— Вам бы работать в Лас-Вегасе, — заметил я.

Он перетасовал колоду, подрезал ее и сдал мне королевский флеш пиками.

— Со «Стейнвеем» работать спокойнее, — ответил он.

Открылась дверь, и вошел сотрудник в форме с подносом.

Мы съели консервированное мясо и запили его горячим, но слабым кофе. К тому времени, когда мы кончили есть, совсем рассвело.

Четверть девятого в комнату вошел Кристи Френч. Шляпа сидела у него на затылке, а под глазами были темные круги.

Я перевел взгляд с него на маленького человечка за столом, но его там уже не было, карт тоже. Он исчез, словно растворился в воздухе. Остался только стул, аккуратно придвинутый к столу, и пустые тарелки на подносе. На секунду у меня проползли по спине мурашки.

Кристи Френч обошел стол, уселся, отодвинул кресло и подпер рукой подбородок. Он смотрел на меня холодными немигающими глазами. Я снова вернулся в город копов.

Глава 28

— Окружной прокурор хочет видеть тебя в девять утра, — объявил он. — После этого, полагаю, ты можешь отправиться домой. Конечно, если он не прикажет тебя арестовать. Мне очень жаль, что тебе пришлось просидеть всю ночь в кресле.

— Все в порядке, — сказал я, — а небольшой моцион мне не повредит.

— Да, а я снова в повседневной рутине, — бросил он, глядя на грязные тарелки.

— Взяли Лагарди? — спросил я.

— Нет. Хотя выяснилось, что он действительно врач и практиковал в Кливленде.

Наши взгляды встретились.

— Мне не нравится, что в этом деле все так гладко сходится.

— То есть?

— Оррин Куэст хотел шантажировать Стилгрейва и чисто случайно наткнулся в Бэй-сити на человека, который знал, что из себя представляет Стилгрейв на самом деле. Слишком уж удачное совпадение.

— Ты кое-что забыл.

— Я так устал, что мог забыть даже свое собственное имя.

— Я тоже притомился, — промолвил Френч. — А забыл ты вот что: еще задолго до всего этого кто-то должен был сообщить Куэсту, кто такой Стилгрейв на самом деле. Ведь когда делался снимок, Стейн еще не был убит. Зачем же было делать снимок, если никто не знал, кто такой Стилгрейв?

— Полагаю, мисс Уэльд знала, — ответил я. — А Куэст ее брат.

— Ты что-то плохо соображаешь, приятель. — Френч устало улыбнулся. — Разве она стала бы помогать брату шантажировать своего дружка и самое себя?

— Согласен. Но, может быть, фотография была сделана чисто случайно. Его другая сестра — моя клиентка — говорила, что он увлекался съемкой скрытой камерой. Если бы он дольше прожил, вам пришлось бы арестовать его за шантаж.

— Или за убийство, — добавил Френч.

— Да?

— Мэглашен тогда нашел на Вайоминг-стрит тот нож для колки льда. Он просто утаил это от тебя.

— Значит, там было что-то серьезное.

— Да, но это мертвое дело. Клаузен и Марстон Хикс оба имели уголовное прошлое. Оррин Куэст убит, а его семья респектабельна. Нет смысла пачкать его семью только ради славы полиции.

— Это благородно с вашей стороны. А как насчет Стилгрейва?

— Теперь это не в моей компетенции. — Френч встал. — Сколько длится расследование, когда гангстер получает по заслугам?

— До тех пор, пока эту тему печатают на первых страницах газет, — ответил я. — Но это дело связано с опознанием личности.

— Нет.

Я посмотрел на него.

— Мы всегда знали…

Френч пригладил волосы, поправил шляпу и галстук, затем продолжал, понизив голос:

— Строго между нами, мы всегда знали, что Стилгрейв — это Уиппи Мойер. У нас просто не было доказательств.

— Спасибо, я сохраню это в тайне. А как насчет оружия?

Он пристально посмотрел на стол, потом медленно поднял голову и поглядел мне в глаза.

— Оба пистолета принадлежали Стилгрейву. Больше того, у него было разрешение на ношение оружия из конторы шерифа другого округа. Не спрашивайте меня, как он его получил. Из одного пистолета убили Куэста…

Френч смотрел куда-то в сторону.

— …Из него же застрелили Стейна.

— Из какого именно?

Он слегка улыбнулся.

— Вот получилась бы история, если бы эксперты по баллистике перепутали их и мы бы не знали, из какого именно.

Он ждал, когда я что-нибудь скажу, но я не собирался говорить. Он сделал рукой жест.

— Ну что ж, пока. Лично против тебя я ничего не имею, но надеюсь, что прокурор взгреет тебя.

Френч повернулся и вышел.

Я мог тоже уйти, но продолжал сидеть, уставившись на стену. Через некоторое время открылась дверь: появилась машинистка с апельсиновыми волосами. Сняв шляпку со своих немыслимых волос и повесив жакет на крючок на стене, она распахнула окно рядом с собой и вставила в машинку лист бумаги. Затем посмотрела на меня.

— Ждете кого-нибудь?

— Я здесь квартирую, — сострил я. — Провел всю ночь в этой комнате.

Она пристально вгляделась в меня.

— Вы были здесь вчера днем. Я помню.

Она повернулась к машинке, и ее пальцы залетали над клавиатурой. Из открытого окна доносился шум машин, подъезжавших на стоянку полицейского управления. Солнце сияло, смога почти не было. День обещал быть жарким.

На столе машинистки зазвонил телефон. Выслушав звонившего, она положила трубку и взглянула на меня.

— Мистер Эндикот у себя в кабинете, — сообщила она. — Найдете туда дорогу?

— Я когда-то там работал, хотя и не с ним. Меня уволили.

Она окинула меня типичным сити-холловским взглядом и проговорила:

— Можете ударить его по лицу мокрой перчаткой.

Я подошел к ней и посмотрел на ее оранжевые волосы: у корней они были седые.

— Кто это сказал?

— Стена, — ответила она. — Здесь говорят стены. Говорят голосами людей, прошедших через эту комнату по пути в ад.

Я вышел и постарался как можно тише закрыть дверь.

Глава 29

Войти в прокуратуру нужно было через двойные вращающиеся двери. За ними находился столик для справок, за которым сидела женщина, одна из тех, лишенных возраста, каких можно встретить во всех муниципальных учреждениях. Эти женщины никогда не были молодыми и не будут старыми. Ни красоты, ни привлекательности, ни стиля — им не нужно никому нравиться, они безопасны. Они учтивы, не будучи подлинно вежливыми, и компетентны без всякого интереса к делу. Короче говоря, они служат ярким примером того, во что превращается человек, променявший жизнь на прозябание, а честолюбие на обеспеченность.

Позади стола для справок располагались вдоль стены стеклянные кабинки, с другой стороны находилось помещение для ожидания, с длинным рядом стульев.

Часть их была занята посетителями, на лицах которых можно было прочесть долгое ожидание и готовность ждать еще дольше. Большинство из них имело довольно потрепанный вид. Один был доставлен из тюрьмы в сопровождении охранника. Это был здоровый парень с тупым взглядом.

Позади кабинок виднелась дверь с надписью: «Окружной прокурор Сэвел Эндикот».

Я постучал и вошел в просторный кабинет с черными кожаными креслами и портретами бывших прокуроров и губернаторов на стенах. Ветерок шевелил занавески на окнах, на полке стоял вентилятор.

Сэвел Эндикот сидел за большим темным письменным столом. Он указал мне на кресло возле стола, и я сел. Прокурор, высокий и худой, с прямыми черными волосами и тонкими длинными пальцами, спросил меня с легким южным акцентом:

— Вы Марлоу?

Я промолчал, считая вопрос чисто риторическим.

— Вы в весьма затруднительном положении, Марлоу, потому что скрывали улику, которая могла помочь расследованию убийства. Вы мешали правосудию, и вам придется отвечать за это.

— Какую улику? — поинтересовался я.

Эндикот показал мне снимок Мэвис Уэльд и Стилгрейва. И тут я впервые взглянул на двух других людей, сидевших в кабинете. Одной из них была Мэвис Уэльд, в темных очках с широкой белой оправой. Я не видел ее глаз, но чувствовал, что она смотрит на меня.

Рядом с ней расположился мужчина в сером фланелевом костюме с красной гвоздикой в петлице. Он курил сигарету с монограммой и стряхивал пепел на ковер, игнорируя стоявшую рядом пепельницу. Я узнал его по фотографиям в газетах: это был Ли Фаррел — один из лучших адвокатов в стране, специализировавшийся на помощи клиентам, попавшим в трудное положение. У него были седые волосы, но живые молодые глаза и вообще такой вид, будто одно пожатие его руки стоит тысячу долларов.

Эндикот постучал длинными пальцами по ручке кресла и с подчеркнутой вежливостью обратился к Мэвис Уэльд:

— Как близко вы были знакомы со Стилгрейвом, мисс Уэльд?

— Очень близко. В некоторых отношениях он был весьма милым человеком. Я с трудом могу поверить…

Она замолчала и пожала плечами.

— Вы согласны на свидетельском месте в зале суда дать показания в отношении времени и места, где был сделан этот снимок?

Он продемонстрировал ей фотографию. Фаррел спокойно спросил:

— Предполагается, что именно эту улику и скрывал мистер Марлоу?

— Вопросы задаю я, — резко ответил Эндикот.

Фаррел улыбнулся.

— Если бы вы ответили утвердительно, я должен был бы заявить, что этот снимок не может служить никаким доказательством.

Эндикот вежливо продолжал:

— Вы ответите на мой вопрос, мисс Уэльд?

— Мистер Эндикот, я не могу с уверенностью сказать, где и когда был сделан этот снимок. Я не помню, — непринужденно произнесла она.

— Вам нужно только взглянуть на него, — предложил прокурор.

— Об этом снимке мне известно лишь то, что я вижу на нем, — сказала Мэвис.

Я усмехнулся. Фаррел, уловив мою ухмылку, слегка подмигнул мне. Эндикот краем глаза заметил наше поведение и набросился на меня:

— Что вы нашли в этом забавного?!

— Я всю ночь не спал. Мое лицо просто дергается от бессонницы.

Он строго взглянул на меня и опять обратился к Мэвис Уэльд:

— Может, вы поподробнее ответите на мой вопрос, мисс Уэльд?

— Видите ли, мистер Эндикот, меня очень часто фотографировали. В самых разных местах и с самыми разными людьми. Я не раз завтракала и обедала в «Танцорах» с мистером Стилгрейвом и другими знакомыми. Не знаю, что вы от меня хотите.

Фаррел ловко ввернул:

— Насколько я понимаю, вы хотите, чтобы мисс Уэльд была вашей свидетельницей в связи с этим снимком, но в каком судебном процессе?

— Это мое дело, — отрезал Эндикот. — Вчера вечером кто-то убил Стилгрейва выстрелом из пистолета. Возможно, женщина. Это могла быть и мисс Уэльд. Мне неприятно говорить об этом, но так складываются обстоятельства.

Мэвис Уэльд, опустив глаза, вертела в руках белую перчатку.

— Что ж, предположим, вы устроите процесс, — сказал Фаррел. — Но для него вам нужно, чтобы какой-нибудь свидетель дал показания, когда, где и как был выполнен этот снимок. Мисс Уэльд ничем помочь вам не может, ибо ей известно об этом снимке только то, что она видит на нем. Если вы не найдете такого свидетеля, то я буду возражать… если стану защитником обвиняемой. Я даже смогу представить экспертов, которые будут утверждать, что фотография подделана.

— Не сомневаюсь, — сухо заметил Эндикот.

— Единственным надежным свидетелем в этом процессе может быть только человек, сделавший этот снимок, — спокойно продолжал Фаррел. — Но, насколько мне известно, он умер. Подозреваю, что именно поэтому его и убили.

Эндикот сказал:

— Этот снимок и сам по себе является убедительным доказательством того, что в определенное время Стилгрейв не был в тюрьме, а следовательно, не имеет алиби в связи с убийством Стейна.

— Этот снимок будет доказательством, если вы предъявите его на суде, — сказал Фаррел. — Впрочем, я не собираюсь учить вас юриспруденции, вы ее хорошо знаете. Забудьте об этом снимке, вы им ничего не докажете. Ни одна газета не решится его напечатать, ни один судья не примет его как доказательство, потому что ни один компетентный свидетель не сможет подтвердить его подлинность. И если Марлоу скрывал именно этот снимок, то он не нарушил закона, ибо этот снимок не является доказательством.

— Я не собираюсь судить Стилгрейва, — сухо сказал Эндикот. — Меня интересует, кто убил его. Как ни странно, полицию это тоже интересует. Надеюсь, наш интерес к этому не задевает вас?

— Меня ничего не задевает, — ответил Фаррел. — Поэтому я и занимаюсь адвокатурой. А вы уверены, что Стилгрейва убили?

Эндикот с удивлением посмотрел на него. Фаррел непринужденно продолжал:

— Насколько мне известно, были найдены два пистолета, причем оба принадлежали Стилгрейву.

— Кто вам это сказал? — спросил Эндикот, подавшись вперед.

Адвокат бросил сигарету в пепельницу и пожал плечами:

— Такие вещи всегда выходят наружу. Из одного пистолета убиты Куэст и Стейн, из другого — Стилгрейв. Причем выстрел сделан с близкого расстояния. Гангстеры не кончают жизнь самоубийством, но иногда бывают исключения.

— Без сомнения, — сказал Эндикот. — Благодарю вас за предположение, но оно неверно.

Фаррел слегка улыбнулся и промолчал. Эндикот вновь обратился к Мэвис Уэльд:

— Мисс Уэльд, прокуратура не ставит своей задачей доставлять неприятности людям, для которых реклама в печати имеет огромное значение. Мой долг — решить, следует ли привлечь человека к суду за убийство или вызвать его в качестве свидетеля на процесс. Я не намерен разрушить вашу карьеру из-за того, что вам не повезло с приятелем, который, хотя и не судился, но тем не менее в недавнем прошлом был членом гангстерской банды. Не думаю, что вы были совершенно откровенны в отношении этого снимка, но я не хочу оказывать на вас давление. Я не утверждаю, что вы убили Стилгрейва, но меня интересует, известно ли вам что-нибудь указывающее на его убийцу.

— Факты, мисс Уэльд, а не просто подозрения, — быстро вставил Фаррел.

Мэвис посмотрела Эндикоту в глаза и сказала:

— Нет.

Он встал и поклонился:

— Тогда на сегодня все. Благодарю, что пришли.

Фаррел и Мэвис тоже встали. Адвокат спросил:

— Вы созовете пресс-конференцию?

— Я предоставлю это вам, мистер Фаррел, — ответил прокурор. — Вы всегда отличались особым умением в обращении с прессой.

Адвокат с Мэвис направились к двери, Мэвис, проходя мимо, казалось, не смотрела на меня, но я ощутил, как что-то коснулось, сзади моей шеи. Вероятно, ее рукав. Случайно.

Они вышли. Эндикот следил, как за ними закрылась дверь, потом перевел взгляд на меня.

— Может быть, Фаррел представляет и вас? Я забыл его спросить.

— Он мне не по карману, так что я в вашей власти.

Прокурор улыбнулся:

— Я позволил им забрать все взятки, и вы ожидаете, что я отыграюсь на вас?

— Помешать вам я не смогу.

— Вы не очень-то довольны оборотом дел, не правда ли, Марлоу?

— Я просто сделал шаг не в ту сторону и теперь собираю причитающиеся мне синяки и шишки.

— Вы не считаете; что у вас есть кое-какие обязательства перед законом?

— Считал бы… если бы закон представляли такие люди, как вы.

— На это существует много ответов, — сказал он. — Но все они сводятся к одному. Закон — это граждане страны. В Америке мы еще не добились, чтобы это понимали все. Для нас закон — это враг. Мы нация копоненавистников.

— Чтобы изменить сие, потребуется много труда, — заметил я. — С обеих сторон.

— Да, вы правы, — согласился он. — Но ведь кто-то должен начать. Благодарю вас за то, что пришли.

Выходя из кабинета Эндикота, в дверях я столкнулся с секретаршей, державшей толстую папку в руках.

Глава 30

Бритье и второй завтрак привели меня в сравнительно приличное состояние. Я поднялся в свою контору и вдохнул спертый воздух с запахом пыли. Открыв окно и впустив в комнату приятный аромат свежесваренного кофе из соседнего магазина, я сел за стол, набил трубку, раскурил ее и огляделся, откинувшись на спинку кресла.

— Хелло! — сказал я.

Обращался я к обстановке конторы: к трем зеленым ящикам с картотекой, к старому потертому ковру и креслу для клиентов да к люстре на потолке, на которой уже полгода лежат три высохших мотылька. Я беседовал с дверью из матового стекла, с темной мебелью, с подставкой для ручек на столе и с усталым-усталым телефоном. Я разговаривал с аллигатором, старым аллигатором по фамилии Марлоу, частным детективом в нашем маленьком процветающем сообществе. Не самым умным парнем в мире, зато дешевым. Он начал дело бедняком и кончит его таким же бедняком.

Я достал из ящика и поставил на стол бутылку «Олд Форестера», в которой оставалось почти треть. Да, «Олд Форестер». Кто подарил тебе эту бутылку с зеленой этикеткой, дружище? Уж конечно, не твой собрат по ремеслу. Наверное, какой-нибудь клиент. Когда-то у меня были клиенты.

И я снова вспомнил Орфамей. Возможно, мои мысли телепатически передались ей, потому что тут же зазвонил телефон и в трубке раздался ее голосок, звучавший, как при нашем первом разговоре.

— Я говорю из телефонной будки, — сообщила она. — Если вы один, я поднимусь.

— Валяйте.

— Вы, вероятно, сердитесь на меня?

— Ни на кого я не сержусь. Просто устал.

— Нет, сердитесь, — возразила она. — Но я все равно зайду к вам.

Она повесила трубку. Я откупорил бутылку, понюхал виски и передернулся. Все ясно. Если запах виски так действует на меня, значит, я измотался до предела.

Я убрал бутылку и встал, чтобы встретить Орфамей. Вскоре я услышал ее шаги в коридоре. Я узнал бы эти мелкие шажки из тысячи. Я открыл дверь, и она робко подошла ко мне.

Все исчезло: раскосые очки, новая прическа, шляпка, запах духов и прочие кокетливые уловки. Не было ни помады, ни украшений — ничего. Она выглядела так же, как в первое утро, — тот же строгий коричневый костюм, очки без оправы, квадратная сумка и та же улыбочка.

— Я еду домой, — объявила она.

Орфамей проследовала за мной в кабинет и с чопорным видом уселась в кресле. Я тоже сел и посмотрел на нее.

— Значит, назад, в Манхэттен, — сказал я. — Странно, что вас отпустили.

— Мне пора возвращаться. — Она поправила очки. — Я отвыкла от этих очков. Раскосые лучше, но доктору Пугсмиту они не понравятся.

Орфамей поставила сумку на стол и стала водить по нему пальцем. Все было точно так же, как во время нашей первой встречи.

— Не могу вспомнить, вернул я вам двадцать долларов или нет, — сказал я. — Мы столько раз перебрасывались ими, что я уже не помню.

— О, возвратили, — ответила она. — Благодарю вас.

— Вы уверены?

— Что касается денег, я никогда не забываю. А с вами все в порядке? Вам здорово от них досталось?

— От полиции? Да нет.

Она немного удивилась. Глаза ее как-то странно сверкнули.

— Вы, наверное, ужасно храбрый, — нерешительно произнесла она.

— Мне просто везет.

Я взял со стола карандаш и потрогал его кончик: он был достаточно острый, но я не собирался им писать. Вместо этого я нагнулся над столом, подцепил карандашом ремешок сумки и подтянул ее к себе.

— Не трогайте ее. — Она протянула руку за сумкой.

Я усмехнулся и отодвинул сумку подальше от нее.

— Очень миленькая сумка, — сыронизировал я. — Подходит вам.

Орфамей откинулась на спинку кресла и улыбнулась, однако в глубине ее глаз таилось смутное беспокойство.

— Вы находите меня милой, Филип? По-моему, я самая заурядная.

— Я бы не сказал.

— Правда?

— Конечно. Я считаю вас одной из самых необычных девушек, которых мне довелось встречать.

Я поставил сумку на край стола. Орфамей со смятением взглянула на нее, но тут же перевела свой взгляд на меня, продолжая улыбаться.

— Держу пари, что вы знали ужасно много девушек. Почему… — Она опустила глаза и снова стала чертить пальцем по столу. — …Почему вы не женаты?

Я подумал о том, как много существует ответов на этот вопрос, и вспомнил всех женщин, которых любил. Нет, не всех, а некоторых из них.

— Допустим, у меня есть ответ на ваш вопрос, — размеренно произнес я. — Но он мне покажется весьма банальным. На некоторых женщинах мне бы хотелось жениться, но у меня не было того, в чем они нуждались. На других не надо было жениться, я просто соблазнял их.

Орфамей покраснела до корней своих мышиных волос.

— Вы иногда говорите ужасные вещи.

— Это случалось с самыми милыми женщинами. То, о чем я говорил.

— Прошу вас, замолчите. — Она посмотрела на стол, затем не торопясь проговорила: — Мне бы хотелось, чтобы вы рассказали о том, что случилось с Оррином. Я не знаю, как отнестись к этому.

— При нашей первой встрече я сказал вам, что он, вероятно, сошел с рельсов. Помните?

Орфамей кивнула.

— Виновата в этом неподходящая семейная обстановка, — продолжал я. — Видимо, у вашего брата было сильно развито чувство собственного превосходства, а жил он в семье, где подавлялись желания и воля. Это я понял с ваших слов. Не стану вдаваться в психологический анализ, но мне казалось, что ваш брат может пойти очень далеко, если вступит на преступный путь. Кроме всего прочего, в вашей семье все крайне нуждались в деньгах, все, кроме одного ее члена.

Она улыбнулась. Меня позабавило, что она подумала, будто я имею в виду ее.

— Хочу задать вам один вопрос, — сказал я. — Ваш отец был вторично женат?

— Да, — снова кивнула она.

— Тогда все ясно. У Лейлы была другая мать. Это меня вполне устраивает. Скажите мне еще кое-что. В конце концов, я работал для вас за очень низкий гонорар.

— Вам заплатили, — резко заметила она. — И очень хорошо заплатили. Вы получили деньги от Лейлы. И не ждите, что я назову ее Мэвис Уэльд.

— Вы не знаете, заплатили мне или нет.

Наступила длинная пауза. Ее взгляд снова метнулся к сумочке.

— …Так или иначе вам заплатили.

— Ладно, оставим это. Почему вы мне сразу не сказали, что Мэвис Уэльд ваша сестра?

— Мне было стыдно. И мама и я стыдимся такого родства.

— А Оррин не стыдился?

— Оррин?

Опять небольшая пауза и взгляд в сторону сумки. Меня это заинтриговало.

— Ну, он долго жил здесь и привык ко всему. — Сниматься в кино не позорно.

— Дело не в этом… — поспешно начала она, и в глубине ее глаз что-то блеснуло, но тотчас же исчезло.

Я раскурил трубку. Я слишком устал и не мог выказывать эмоции, даже если они и были у меня.

— Знаю. Или, во всяком случае, догадываюсь. Каким образом удалось Оррину выведать о Стилгрейве такие вещи, что даже копам было не под силу найти?

— Не имею понятия, — медленно ответила Орфамей, осторожно подбирая слова. — Может быть, от доктора Лагарди.

— О, конечно, — широко улыбнулся я, — они ведь старые друзья. Общий интерес к колющему оружию.

Орфамей внимательно смотрела на меня. Ее лицо стало казаться изможденным и неприятным.

— Когда вы так говорите, то просто отвратительны, — заметила она.

— Очень жаль, — ответил я. — Если бы все оставили меня в покое, у меня был бы чудесный характер.

Я подвинул к себе ее сумку и стал неторопливо открывать.

— Милая сумочка.

Орфамей вскочила и попыталась вырвать ее из моих рук.

— Отдайте!

Я уставился ей в глаза.

— Вы собрались вернуться в Манхэттен, штат Канзас, верно? Уже купили билет?

Она медленно села и сжала губы.

— О'кей, я не собираюсь задерживать вас, — продолжал я. — Меня только интересует, много ли денег вы выжали?

Орфамей заплакала. Я открыл сумку и просмотрел ее содержимое. Ничего существенного там не было, пока я не добрался до отделения на «молнии». Оттуда я извлек пачку новеньких банкнот и пересчитал их. Десять сотенных — ровно тысяча. Неплохая сумма на дорожные расходы.

Наклонившись, я постучал ребром пачки о стол. Орфамей сидела, молча, глядя на меня мокрыми глазами. Я достал из сумки платок и перебросил ей. Она вытерла слезы, не спуская с меня глаз. Один раз приглушенно всхлипнула.

— Эти деньги дала мне Лейла, — сказала она.

— Каким крючком вы их вытащили у нее?

Она раскрыла рот.

— Ладно. — Бросил я деньги в сумку и оттолкнул ее к девушке. — Полагаю, вы с Оррионом относитесь к разряду людей, способных убедить себя в правильности любых своих действий. Он шантажировал родную сестру, а потом, когда пара мелких мошенников проведала про его рэкет и обобрала его, Оррин выследил их и заколол в шею ударом ножа для колки льда. Вероятно, этот поступок не помешал ему крепко спать в ту ночь. Вы с ним сделаны из одного теста. Эти деньги вы получили не от Лейлы, а от Стилгрейва. Спрашивается, за что?

— Вы мерзавец, — вымолвила Орфамей. — Вы подлый негодяй. Как вы смеете говорить мне такие вещи?

— Кто уведомил полицию, что доктор Лагарди был знаком с Клаузеном? Лагарди был уверен, что это сделал я, но я-то этого не делал. Значит, вы. Зачем? Чтобы выкурить из убежища своего братца, не желавшего, чтобы вы вмешивались в его рэкет, о котором вы прекрасно знали. Хотелось бы мне почитать письма, которые он писал домой! Держу пари, что они очень содержательны. Я ясно представляю себе, как ваш Оррин разрабатывает это дело. Он выслеживает сестру и наконец ловит ее в кадр вместе со Стилгрейвом, а на заднем плане добрый доктор Лагарди поджидает свою долю в добыче. Зачем вы наняли меня?

— Я почти ничего не знала, — спокойно ответила Орфамей.

Она вытерла платком глаза, убрала его в сумку и собралась уходить.

— Оррин никогда не упоминал в письмах имен. Я даже не знала, что он лишился этих снимков. Мне было известно только, что он их сделал и что они представляют большую ценность. И я приехала, чтобы проверить.

— Что проверить?

— Что Оррин не обманывает меня. Иногда он был способен на подлые поступки. Он мог забрать все деньги себе.

— Зачем он звонил вам позавчера?

— Он был испуган, ведь доктор Лагарди был недоволен им. Снимков у Оррина уже не было, они находились у кого-то другого. У кого именно, он точно не знал.

— Снимки были у меня, — сказал я. — Они и сейчас лежат в моем сейфе.

Орфамей медленно повернула голову и взглянула на сейф, задумчиво водя пальцем по губам. Потом снова повернулась ко мне.

— Я вам не верю, — проговорила она, наблюдая за мной, как кошка за мышью.

— Как вы смотрите на то, чтобы поделить со мной эту тысячу? Тогда я возвращу вам фотографии.

Она стала обдумывать предложение.

— Вряд ли стоит отдавать столько денег за вещь, которая фактически вам не принадлежит, — улыбаясь ответила она. — Прошу вас, Филип, возвратите их мне. Я должна вернуть их Лейле.

— За какую цену?

Орфамей нахмурилась и приняла обиженный вид.

— Лейла, правда, теперь моя клиентка, — сказал я, — но надуть ее за хорошую цену было бы неплохо.

— Я не верю, что снимки у вас.

— О'кей.

Я встал и подошел к сейфу. Через полминуты я высыпал на стол из конверта снимки с негативом — поближе к себе. Орфамей стала вглядываться в них.

Я собрал их и, держа в руке, показал ей снимок. Она протянула к нему руку, но я быстро отвел свою.

— Я не успела разглядеть, — пожаловалась она.

— Более близкое изучение стоит денег, — заявил я.

— Вот уж не думала, что вы окажетесь мошенником.

Я промолчал и снова разжег трубку.

— Я могу устроить так, что вам придется отдать их полиции, — пригрозила она.

— Попробуйте. Неожиданно она быстро заговорила:

— Я не могу дать вам эти деньги, правда, не могу. Нам с мамой предстоит оплатить еще счета отца, а потом дом нуждается в ремонте и…

— За что вы получили эту тысячу от Стилгрейва?

Она замерла с открытым ртом, вид у нее был безобразный. Но, моментально взяв себя в руки, она крепко сжала губы — передо мной снова было маленькое непроницаемое личико.

— Вы знали всего лишь одну вещь, какая могла заинтересовать его, — проговорил я. — Это место пребывания Оррина. За эту информацию Стилгрейв сразу бы выложил тысячу, потому что дело касалось даты его фотографирования. Он заплатил вам эти деньги за адрес Оррина.

— Адрес дала ему Лейла, — возразила Орфамей.

— Это утверждает и сама Лейла, — сказал я. — Если бы понадобилось, она бы объявила об этом всему свету. Точно так же она призналась бы всему свету в убийстве Стилгрейва, если бы не было иного выхода. Лейла из тех голливудских птичек, которые лишены моральных предрассудков. Но когда дело доходит до коренных моральных устоев, они у нее имеются. Она не убийца и не предательница.

Орфамей побледнела как полотно. Стиснув задрожавшие губы, она встала.

— Вы продали своего брата, — сказал я. — Вы подстроили его убийство. Тысяча долларов — цена его крови. Желаю, чтобы эти деньги пошли вам на пользу.

Орфамей сделала два шага к двери и вдруг хихикнула.

— Кто это докажет?! — взвизгнула она. — Кто из оставшихся в живых? Вы? Кто вам поверит, вам, какому-то жалкому сыщику? — Она пронзительно рассмеялась: — Вас можно купить за двадцать долларов!

Пачка снимков все еще была у меня в руке. Я зажег спичку и поднес ее к негативу — бросил его в пепельницу и смотрел, как он пылает.

Орфамей замерла от страха. Я стал рвать снимки на клочки.

— Дешевый сыщик, — усмехнулся я. — Ну, а чего же вы от меня ожидали? Мне некого продавать — у меня нет братьев и сестер. Поэтому мне остается продавать своих клиентов.

Она с яростью уставилась на меня. Я положил обрывки снимков в пепельницу и поджег их.

— Жалею только об одном, — сказал я, — что не увижу вашего возвращения в Манхэттен, штат Канзас, к мамочке. Не увижу, как вы будете драться из-за этой тысячи. Держу пари, там будет на что посмотреть.

Я поворошил обрывки фотографий карандашом, чтобы они лучше горели. Орфамей подошла к столу и тоже уставилась на тлеющую кучку бумаги.

— Я сообщу полиции, — прошипела она. — У меня есть что рассказать. Мне они поверят.

— А я открою им, кто убил Стилгрейва, — заявил я. — Мне ведь известно, кто этого не делал. Мне они скорее поверят.

Голова девушки дернулась, словно от удара.

— Не волнуйтесь, — успокоил ее я. — Мне незачем так поступать — это ничего не даст, а другому человеку будет стоить очень дорого.

Зазвонил телефон. От неожиданности девушка вздрогнула. Я взял трубку и сказал:

— Хелло!

— Амиго, у вас все в порядке?

В комнате раздался какой-то звук: я оглянулся и увидел, как затворилась дверь. Я остался один.

— У вас все в порядке, амиго?

— Я устал, не спал всю ночь. Кроме того…

— Младшая сестра звонила вам?

— Она только что ушла от меня. Возвращается в Манхэттен с добычей.

— С добычей?

— С деньгами, полученными от Стилгрейва за то, что выдала брата.

Наступило молчание, затем Долорес серьезно сказала:

— Вы не можете этого знать, амиго.

— Я знаю это так же точно, как то, что сижу сейчас на своем столе с телефонной трубкой в руке. Так же точно, как слышу ваш голос. И почти так же точно я знаю, кто застрелил Стилгрейва.

— Напрасно вы мне это говорите, амиго. Не стоит мне так доверять.

— Я часто ошибаюсь, но не на этот раз. Я сжег все снимки, а перед этим пытался продать их младшей сестре. Однако она предложила мне слишком маленькую сумму.

— Вы, конечно, шутите, амиго?

— Шучу? Над чем?

Она рассмеялась звонким, серебристым смехом:

— Возьмете меня с собой позавтракать?

— Могу. Вы дома?

— Да.

— Я заеду за вами через несколько минут.

— Буду в восторге.

Я положил трубку.

Спектакль окончился, я сидел в пустом театре. Занавес опустился, и сквозь него были видны еще фигуры действующих лиц, но они уже расплывались и тускнели. И прежде всего в моей памяти стал стираться образ младшей сестры. Пройдет дня два, и я забуду, как она выглядела, потому что в некотором роде она была нереальной фигурой. Я думал о том, как она с жирным кушем в сумке вернется в свой Манхэттен, к своей дорогой мамочке. Ради этих денег было убито несколько человек, но вряд ли это будет ее беспокоить. Я представил себе, как она утром возвращается на работу к… как фамилия этого доктора? Да, к доктору Пугсмиту. Она вытирает пыль с его письменного стола и раскладывает журналы в приемной. На ней снова очки без оправы, строгое платье. Манеры ее предельно корректны.

«Доктор Пугсмит сейчас примет вас, миссис Джонс».

Она с улыбочкой открывает дверь, и миссис Джонс проходит мимо нее в кабинет, где восседает за письменным столом доктор Пугсмит, чертовски профессионально выглядящий, в белом халате со стетоскопом на шее. Перед ним лежат история болезни, блокнот и книжка бланков рецептов. Доктор Пугсмит знает все на свете, его невозможно провести. Стоит ему взглянуть на пациента, как все ему уже понятно, а вопросы он задает только для проформы.

Когда он смотрит на свою помощницу, мисс Орфамей Куэст, то видит милую юную леди, одетую, как и полагается медсестре, без яркого лака на ногтях и косметики — это может вызвать недовольство пациентов со старомодными вкусами и взглядами. Мисс Куэст идеальная секретарша врача.

Если доктор Пугсмит когда-нибудь и думает о ней, то он доволен собой. Он сделал ее такой, какая она есть. Она стала такой, какой ему хотелось ее видеть.

Наверняка он даже не пытался заигрывать с ней. Может быть, это не принято в маленьких городках? Ха-ха, я сам вырос в таком.

Я взглянул на часы и снова достал бутылку «Олд Форестера». Вынул пробку и понюхал виски. На этот раз оно пахло как полагается. Я налил себе хорошую порцию и посмотрел содержимое бокала на свет.

— Итак, доктор Пугсмит, — сказал я вслух, словно он сидел передо мной тоже с бокалом в руке. — Я незнаком с вами, и вы не знаете меня. Как правило, я не даю советов заочно, но я прошел краткий, ускоренный курс обучения мисс Орфамей Куэст и позволю себе нарушить это правило. Если когда-нибудь этой маленькой девушке захочется от вас чего-нибудь, дайте ей это поскорей. Не тяните время и не брюзжите о налогах и накладных расходах. Просто улыбнитесь и побыстрее раскошеливайтесь. Не вступайте в бесполезную дискуссию о том, что кому принадлежит. Постарайтесь, чтобы эта девушка была довольна — это главное. Желаю вам счастья, доктор, и не оставляйте в кабинете без присмотра колющие предметы.

Я выпил половину виски и стал ждать, когда согреюсь. Затем допил остаток и спрятал бутылку.

Я выколотил пепел из трубки и снова набил ее табаком из коробки, подаренной мне на Рождество поклонником моего таланта. По странному совпадению этот поклонник носил то же имя и фамилию, что и я.

Потом я старательно, без спешки раскурил трубку и вышел в коридор, бодрый и свежий, как англичанин, отправляющийся охотиться на тигра.

Глава 31

Шато Берси был старым многоквартирным домом, переделанным на новый лад. Его холл был рассчитан на плюш и филодендроны, но теперь в нем стояли треугольные столики и жесткие кресла.

Портье на месте не оказалось, я позвонил, и через минуту за столиком появился толстый рыхлый мужчина с влажными губами и неестественно живыми глазами.

— Як мисс Гонзалес, — сказал я. — Моя фамилия Марлоу. Она ждет меня.

— Да, разумеется, — ответил он, весь колыхаясь. — Я сейчас позвоню.

Он взял трубку и что-то пробулькал в нее.

— Да, мистер Марлоу. Мисс Гонзалес просит вас подняться. Квартира 412.

Он хихикнул:

— Но, полагаю, вы знаете…

— Теперь знаю, — сказал я. — Кстати, вы работали здесь в феврале?

— В феврале? Да, работал.

— Помните тот вечер, когда рядом с вашим домом застрелили Стейна?

Улыбку тотчас смыло с жирного лица.

— Вы полицейский?

— Нет. Учтите, что у вас расстегнуты брюки, если это вас интересует.

Он с ужасом посмотрел вниз и застегнул их дрожащими руками.

— Благодарю вас, благодарю. — Он перегнулся через стол. — Это произошло не возле нашего дома, а на другом углу.

— Стейн жил у вас, не так ли?

— Я предпочел бы не говорить об этом. — Он облизал губы. — А почему вы спрашиваете?

— Просто для поддержания разговора. Ты что-то слишком осторожен, приятель. Я чувствую это по твоему дыханию.

Толстяк покраснел:

— Если вы думаете, что я пьян…

— Только не от чая и не из чашки.

Я повернулся, подошел к лифту и оглянулся. Портье стоял, положив руки на стол, и смотрел мне вслед. Даже с такого расстояния было видно, что он дрожит.

Лифтера здесь не было. Я поднялся на четвертый этаж. Коридор был выкрашен в серый цвет и устлан ковром. Я прошел по нему и нажал на кнопку около двери четыреста двенадцатой квартиры. Дверь тотчас распахнулась, и я увидел бездонные черные глаза и улыбающийся алый рот Долорес. Как и вчера, на ней были черные брюки и огненно-красная блузка.

— Амиго! — нежно сказала она и протянула руки, чтобы обнять меня. Я перехватил их и сложил. Взгляд Долорес был томный и страстный.

Отпустив ее руки, я локтем закрыл дверь и прошел мимо нее. Как и прежде, она — не посторонилась, и я опять коснулся ее груди.

— Вам следует застраховать их, — сказал я при этом.

Грудь была настоящая, с твердым как камень соском.

Долорес рассмеялась своим серебристым смехом. Я прошел в гостиную, оформленную в серых и синих тонах — не цвета Долорес, но очень мило. В комнате был искусственный камин, несколько кресел, столиков и ламп, в углу стоял небольшой погребец.

— Вам нравится моя маленькая квартирка, амиго?

— Не говорите «маленькая квартирка» — это звучит пошло, — произнес я, не глядя на Долорес.

Мне не хотелось на нее смотреть. Я сел на диван и потер лоб.

— Четыре часа сна и пара глотков виски — и я снова смогу болтать с вами о пустяках, — сказал я. — А сейчас у меня нет даже сил говорить серьезно, но придется.

Долорес подошла и села рядом. Я покачал головой:

— Отодвиньтесь. Нам действительно надо серьезно поговорить.

Она села напротив и сосредоточенно посмотрела на меня.

— Конечно, амиго, я сделаю все, что угодно. Я ваша девушка, во всяком случае, хотела бы быть ею.

— Где вы жили в Кливленде?

— В Кливленде? — переспросила она нежным, почти мурлыкающим голосом. — Разве я говорила, что жила в Кливленде?

— Вы говорили, что там познакомились со Стилгрейвом.

Она подумала и кивнула:

— Тогда я была замужем, амиго. А в чем дело?

— Значит, вы жили в Кливленде?

— Да.

— Как вы познакомились со Стилгрейвом?

— Тогда считалось модным быть знакомой с гангстером. Своего рода снобизм наоборот. Люди посещали места, где часто бывали гангстеры, и если им везло…

— Там-то Стилгрейв и подцепил вас?

— Точнее говоря, я сама подцепила его. Тогда он был очень славным мужчиной.

— А как насчет вашего мужа?

— Все улицы мира вымощены брошенными мужьями, — ответила она.

— Это верно. Их можно найти где угодно, даже в Бэй-сити.

Этот ход оказался бесполезным. Она просто вежливо улыбнулась:

— Не сомневаюсь.

— Они даже могут быть выпускниками Сорбонны, а теперь имеют практику в жалком городишке и на что-то надеются. Мне нравится такое совпадение, в нем есть своя поэзия.

На очаровательном лице Долорес по-прежнему играла вежливая улыбка.

— Мы расстаемся с вами, — сказал я. — Навсегда. И перед этим должны быть откровенны друг с другом.

Я посмотрел на свои руки, голова моя раскалывалась, во мне не было и сорока процентов от прежнего Марлоу. Долорес подвинула мне хрустальную коробку с сигаретами, и я взял одну. Она достала из другой коробки коричневую длинную сигарету и вставила ее в свои забавные золотые щипчики.

— Мне бы хотелось попробовать вашу, — сказал я.

— Мексиканский табак слишком крепок.

— Но это все-таки табак, — подчеркнул я, наблюдая за ней. — Нет, вы правы. Наверное, они мне не понравятся.

— Почему вы отказываетесь? Что все это значит?

— Ваш портье курит марихуану?

Долорес кивнула:

— Я несколько раз предостерегала его…

— Амиго, — добавил я.

— Что?

— У вас не такой уж богатый набор испанских слов. Возможно, вы даже не знаете испанского. «Амиго» уже изношен до дыр.

— Надеюсь, наш разговор не будет продолжаться в таком духе, — бросила она.

— Мне бы тоже хотелось этого… Единственное, что в вас мексиканского — это несколько испанских слов и тщательное произношение английских. Это создает впечатление, будто вы говорите не на родном языке.

Долорес промолчала. Она спокойно затянулась сигаретой и улыбнулась.

— Сегодня у меня был неприятный разговор с прокурором, — продолжал я. — Очевидно, у мисс Уэльд хватило ума обратиться к своему боссу — Джулиусу Оппенгеймеру, и он нанял ей адвоката Ли Фарелла. Вряд ли полиция считает ее убийцей Стилгрейва. Но там думают, что мне убийца известен. В результате они лишили меня своего расположения.

— А вы его знаете, амиго?

— Я уже говорил вам по телефону, что знаю.

Она пристально и долго смотрела на меня.

— Я была в том доме с младшей сестрой. — На этот раз ее голос был серьезен. — Это ведь очень забавно, правда? Молоденькой девушке захотелось увидеть игорный дом, о которых она читала только в газетах.

— Она жила в вашей квартире?

— Нет, амиго. Я снимала для нее комнату здесь.

— Неудивительно, что она отказалась дать мне свой адрес, — заметил я.

Долорес нахмурилась и махнула рукой с сигаретой. Я наблюдал за сложной фигурой, оставленной в воздухе дымом ее сигареты.

— Не мешайте. Как я уже говорила, ей хотелось побывать в игорном доме. Я позвонила Стилгрейву, и он разрешил нам приехать. Когда мы прибыли туда, он был пьян. Прежде я никогда не видела его пьяным. Он рассмеялся, обнял Орфамей и со смехом сказал, что она честно заработала свои деньги. Затем он вынул из кармана пачку денег, завернутую во что-то. Когда она раскрыла ее, в центре пачки была дыра, заляпанная кровью.

— Это было некрасиво, — заметил я, — и даже нехарактерно для Стилгрейва.

— Вы плохо знали его?

— Верно, продолжайте.

— Младшая сестра посмотрела на пачку денег, а потом на него. Ее бледное лицо было невозмутимо. Поблагодарив его, она открыла сумку, чтобы — как я подумала — положить деньги, но вместо этого она вытащила из нее пистолет. Кажется, он принадлежал Мэвис, он похож…

— Я хорошо знаю, как он выглядит, — предупредил я. — Как-то раз я забавлялся им.

— Итак, она повернулась к Стилгрейву и застрелила его с первого выстрела. Это было очень драматично.

Долорес снова закурила и улыбнулась странной, какой-то отрешенной улыбкой, словно думала о чем-то далеком.

— Вы заставили ее признаться Мэвис? — спросил я.

Долорес кивнула.

— Мэвис не поверила бы вашим словам?

— Я не хотела рисковать, — ответила она.

— Это вы, дорогая, дали Орфамей тысячу баксов? За то, чтобы она дала Стилгрейву адрес Оррина. Ведь ради этих денег она проделала долгий путь.

— Не собираюсь отвечать на этот вопрос, — с достоинством сказала Долорес.

— Значит, вчера вечером, когда мы ехали туда, вы уже знали, что он убит? Вы знали, что нечего бояться, а ваши манипуляции с пистолетом и мольба убить его были просто игрой?

— Мне это не доставило никакого удовольствия, — ответила она. — Но сложилась трудная ситуация, а я была уверена, что вы так или иначе вызволите Мэвис из беды. Никому другому это не удалось бы. Мэвис решила принять вину на себя.

— Неплохо было бы выпить, — заявил я. — А то я совсем скис.

Долорес вскочила и подошла к погребцу. Вернулась она с двумя огромными бокалами шотландского виски, один из которых подала мне. Я попробовал — напиток был великолепный. Я выпил. Она снова села в кресло и взялась за щипчики.

— Я нашел ее в том доме, — наконец сказал я. — Я имею в виду Мэвис. Она сказала мне, что застрелила Стилгрейва, и показала пистолет — близнец того, что вы дали мне. Вы, наверное, не заметили, что из вашего стреляли?

— Я не разбираюсь в пистолетах, — ответила она.

— Разумеется. Я сосчитал пули в обойме и пришел к выводу, что из него дважды стреляли. А ведь Оррин Куэст был убит двумя выстрелами из пистолета тридцать второго калибра. Там, недалеко от его трупа, я нашел две гильзы.

— Где там, амиго?

Это «амиго» уже стало раздражать меня. Слишком много «амиго».

— Конечно, я не был уверен, тот пистолет или нет, но решил попробовать. Я запутал ситуацию и дал Мэвис возможность спастись. Пушку Стилгрейва я убрал в бар, а в руку ему вложил пистолет, полученный от вас. Его собственный был тридцать восьмого калибра. Он, конечно, подходил ему больше, чем игрушка с ручкой из слоновой кости, на которой остаются прекрасные отпечатки пальцев.

— Я не понимаю вас, амиго.

— Стилгрейв стал бы стрелять только наверняка. Оррин Куэст не поднялся бы на ноги, раненный пулей тридцать восьмого калибра.

В глазах Долорес что-то промелькнуло.

— Жаль, что Куэст не сказал ни слова, — продолжал я. — Но его легкие были полны крови. Он умер у меня на руках. Там.

— Где там? Вы так и не сказали мне, где это произошло?

— А надо ли?

Она отпила виски и улыбнулась.

— Вы присутствовали, когда Орфамей Куэст сообщил Стилгрейву, где скрывается ее брат? — спросил я.

— Да, конечно.

Приятное открытие.

— Только Стилгрейв не поехал туда, — сказал я.

Сигарета Долорес на секунду замерла в воздухе — вот и вся ее реакция. Потом она поднесла ее к губам, затянулась и элегантно выпустила дым.

— Все это тянулось так долго из-за того, что я упустил из виду очевидное, — продолжал я. — Стилгрейв — это Уиппи Мойер. Это доказано, не так ли?

— Да.

— Он решил переменить образ жизни и стал респектабельным гражданином. Потом появился Стейн и стал ему мешать, требуя доли в доходах. Это только мое предположение, но, думаю, оно правильное. Итак, Стейну нужно было убрать. Но Стилгрейв не хотел заниматься этим сам, его никогда не судили за убийство. Кливлендские копы не числят за ним никаких грехов, кроме его связи с бандой в прошлом. Поэтому он донес на себя и его арестовали. Дальше я предположил так: подкупив тюремного врача, он выходит из тюрьмы, убивает Стейна и возвращается обратно в тюрьму. Когда же станет известно об убийстве, его сообщник уничтожит документы, свидетельствующие о том, что Стилгрейв выходил из тюрьмы, чтобы копы не добрались до них. Кажется, логично?

— Вполне, амиго.

Долорес не поддавалась.

— Но мы знаем, что у Стилгрейва неплохая голова. Почему же он позволил задержать себя в тюрьме на целых десять дней? Ответ первый: чтобы устроить алиби. Но возможен и другой ответ. Стилгрейв понимал, что рано или поздно начнут подозревать, что он — это Уиппи Мойер. Так почему бы не дать время копам разобраться во всем и покончить с этим вопросом раз и навсегда? Гангстеры иногда так и поступают.

— Вам нравится такое предположение, амиго?

— Да. Рассмотрим дело с новой точки зрения. Зачем Стилгрейву понадобилось завтракать в общественном месте именно в тот самый день, когда он вышел из тюрьмы, чтобы убить Стейна, как мы предполагали ранее? И каким образом Оррин Куэст оказался в ресторане и сделал этот снимок? Ведь Стейн еще не был убит — это произошло вечером. Доказательством чего мог служить этот снимок? Слишком уж много удачных совпадений. Кроме того, увидев Куэста в ресторане, Стилгрейв должен был сразу насторожиться, даже не зная, что его фотографируют. Он должен был знать Оррина в лицо. Наверняка тот не раз приходил к сестре за деньгами, когда потерял работу, а у Стилгрейва был ключ от квартиры Мэвис. Они непременно встречались. Отсюда напрашивается вывод, что Стилгрейв в тот день не убил Стейна, хотя, возможно, и планировал его убийство.

— Теперь, кажется, настала моя очередь спросить, кто это сделал, — сказала Долорес.

— Это сделал хороший знакомый Стейна, вошедший к нему в доверие. Человек, который знал, что снимок уже сделан, знал, кто такой Стилгрейв, знал, что Мэвис Уэльд скоро может стать кинозвездой. Он знал, что для нее связь со Стилгрейвом опасна, но в тысячу раз будет опасней, если того обвинят в убийстве Стейна. Это сделал человек, познакомившийся с Оррином в квартире Мэвис и взявший парня в оборот — этого парня легко было свести с ума. Это сделал человек, знавший, что оба пистолета с костяными ручками зарегистрированы на имя Стилгрейва, хотя он подарил их девушкам. Сам-то он, конечно, носил незарегистрированное оружие, по которому его нельзя было опознать. Это сделал человек, знавший…

— Хватит! — крикнула Долорес. — Прошу вас, довольно! Я этого не выдержу. Уходите!

Я встал. Долорес откинула голову на спинку кресла, и я видел биение жилки у нее на шее. Эта женщина была красива, изысканна и смертоносна, как яд. И ничто никогда не затронет ее. Даже закон.

— Почему вы убили Куэста? — спросил я.

— Он был ненормальный и в конце концов убил бы меня.

— А почему вы затеяли этот шантаж со снимками?

— По двум причинам, амиго. Во-первых, ради денег. Вторая причина совсем другая — это любовь.

Я расхохотался прямо ей в лицо, но она была предельно серьезна.

— Неважно, сколько любовников было у женщины, — сказала она. — Всегда есть один, которого она не может уступить другой. Таким был для меня Стилгрейв.

Я посмотрел в ее темные глаза.

— Я верю вам, — наконец сказал я.

— Поцелуй меня, амиго.

— Великий Боже!

— Я не могу жить без мужчин, амиго. Но человек, которого я любила, умер. В его смерти повинна я. Этого мужчину я ни с кем не могла делить.

— Вы долго ждали.

— Я могу быть терпеливой… пока есть надежда.

— О, чепуха!

Долорес улыбнулась:

— А если вы обнародуете эту тайну, то карьера и жизнь Мэвис погибнут навсегда.

— Вчера вечером она доказала, что сама хочет погибнуть.

— Если это не была игра.

Долорес взглянула на меня и рассмеялась:

— Вам это неприятно? Вы влюблены в нее?

— Мы могли бы сидеть в темноте и держаться за руки, но сколько продлится это детское счастье? Пройдет немного времени, и она уплывет от меня в мир волшебных грез, дорогих туалетов, пустой болтовни и секса в интимной обстановке. Она перестанет быть живым человеком, а будет лицом на экране и голосом из динамика. Мне этого мало.

Я стал отступать к двери, не спуская глаз с Долорес, — не из боязни получить в спину пулю; мне казалось, что она предпочтет видеть меня не мертвым, а живым, таким, какой я был сейчас: совершенно безвредным для нее.

Мне просто хотелось запечатлеть ее образ. Она стояла тонкая, смуглая, прекрасная. Источающая секс всеми порами кожи. Совершенно глухая к моральным законам нашего и любого другого мира.

Я тихо вышел. Закрывая дверь, я услышал ее голос:

— Дорогой, вы мне очень нравитесь. Это плохо.

Я осторожно притворил дверь.

Глава 32

Лифт опустился в холл, я открыл дверцу и увидел высокого худощавого мужчину в надвинутой на лоб шляпе. Несмотря на теплый день, он был в плаще с поднятым воротником, в который прятал подбородок.

— Доктор Лагарди, — прошептал я.

Он посмотрел на меня, как на незнакомого человека, и вошел в лифт.

Я вызвал звонком портье. Толстяк вышел и остановился у стола с болезненной улыбкой на дряблых губах.

— Дайте телефон.

Он снял с полки аппарат и поставил на стол. Я набрал номер полицейского управления.

— Полиция слушает.

— Говорит частный детектив Филип Марлоу. Некий Винсент Лагарди, разыскиваемый по делу об убийстве, которое ведут лейтенанты Френч и Бейфус, только что вошел в квартиру четыреста двенадцать дома Шато Берси. Адрес: Голливуд, угол Франклин авеню и Джирард.

— Франклин авеню и Джирард? Вы вооружены?

— Да.

— Задержите его, если он вдруг попытается убежать.

Я положил трубку. Толстяк привалился к стене, побледнев от страха.

Они приехали быстро, но все же опоздали. Может быть, мне следовало остановить его. Возможно, я предчувствовал, каковы его намерения, и нарочно не остановил его. Порой я задумываюсь над этим и пытаюсь разобраться, почему я так поступил, но не нахожу ответа. Все это дело с самого начала было чересчур запутанным, мне приходилось обдумывать каждый шаг, ибо я не знал, как он повлияет на судьбу дорогого мне человека.

Когда полицейские взломали дверь, Лагарди сидел на диване, прижимая Долорес к груди. Он обратил невидящий взор на стену, на губах его была кровавая пена: он прикусил себе язык.

Под левой грудью Долорес на фоне огненно-красной блузки торчала серебряная ручка знакомого мне ножа. Ручка в форме обнаженной женщины. Глаза Долорес были полуоткрыты, а на губах ее застыла слабая тень ее прежней призывной улыбки.

— Улыбка Гиппократа, — усмехнулся врач «скорой помощи» и вздохнул. — На ее лице она выглядит даже красиво.

Затем он посмотрел на доктора Лагарди, который, судя по лицу, ничего не видел и не слышал, и сказал:

— Кажется, кто-то потерял свою мечту.

Он нагнулся и закрыл Долорес глаза.

notes

Примечания

1

«Тоуд» по-английски — жаба.

Table of Contents

Рэймонд Чандлер Младшая сестра

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Примечания

1