Annotation

«В те времена, когда в приветливом и живописном городке Бамберге, по пословице, жилось припеваючи, то есть когда он управлялся архиепископским жезлом, стало быть, в конце XVIII столетия, проживал человек бюргерского звания, о котором можно сказать, что он был во всех отношениях редкий и превосходный человек.

Его звали Иоганн Вахт, и был он плотник…»

- Эрнст Теодор Амадей Гофман

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

Эрнст Теодор Амадей Гофман

Мастер Иоганн Вахт

В те времена, когда в приветливом и живописном городке Бамберге, по пословице, жилось припеваючи, то есть когда он управлялся архиепископским жезлом, стало быть, в конце XVIII столетия, проживал человек бюргерского звания, о котором можно сказать, что он был во всех отношениях редкий и превосходный человек.

Его звали Иоганн Вахт, и был он плотник.

Природа, обдумывая и определяя судьбу своих детей, идет собственными, скрытыми и неисповедимыми путями, и то, что нам кажется удобным случаем, а на будничном языке заурядного миросозерцания величается истинным призванием, в ее глазах есть не более, как глупая забава неразумных ребят, считающих себя мудрецами. Однако ж близорукий человек часто находит безбожную иронию в противоречии между своими убеждениями и таинственной деятельностью той неисповедимой силы, которая сначала взлелеяла его на своей материнской груди, а потом покинула, и эта ирония наполняет его страхом и ужасом, потому что грозит уничтожить его личность.

Не царские дворцы и не княжеские роскошные палаты выбирает мать всего живущего для своих любимцев; так и наш Иоганн, – благосклонный читатель впоследствии узнает, что он поистине был одним из любимейших ее избранников, – так и наш Иоганн впервые увидел свет божий на жалкой соломенной подстилке, в мастерской обедневшего точильщика, в городе Аугсбурге. Вскоре после его рождения мать скончалась от горя и лишений, а через несколько месяцев вслед за ней умер и отец.

Городской совет принужден был взять на себя воспитание осиротевшего мальчика; но первый луч того счастья, которое в последующей жизни сопровождало ребенка, блеснул для него в ту минуту, когда старшина плотничьего цеха, почтенный и добрый человек, воспротивился помещению в общественный приют мальчика, в чертах лица которого, невзирая на его худобу и крайнее истощение, он нашел что-то особенно приятное; он взял его к себе в дом и воспитал наравне со своими детьми.

В короткое время младенец так расцвел, что трудно было признать в нем хилое и невзрачное существо, первоначально положенное в колыбельку; подобно хорошенькому мотыльку, образующемуся из бесцветной и бесформенной куколки, он скоро превратился в веселого, резвого и поразительно красивого мальчика с золотистыми кудрями. Но еще важнее внешней привлекательности казалось быстрое развитие его умственных способностей, приводивших в изумление как приемного отца, так и учителей.

Так как воспитатель его был искусный мастер плотничьего дела и постоянно получал заказы на самые важные постройки в городе, Иоганн подрастал в такой мастерской, где вырабатывались лишь совершенные образцы изделий этого ремесла. Не удивительно, что глубоко восприимчивый мальчик, с ранних лет воспитанный на таких образцах, чувствовал живейшее влечение к делу, целям которого, насколько оно стремится к возвышенному и смелому, он сочувствовал от всей души. Можно себе представить, как подобное направление в мальчике было по сердцу его воспитателю; по этой причине он счел своим долгом лично обучать его практическим приемам ремесла, относясь к этим урокам с должным вниманием и аккуратностью, а когда ребенок превратился в юношу, он позаботился приставить к нему наилучших преподавателей по всем предметам, касавшимся высших сторон его ремесла, то есть по рисованию, архитектуре, механике и т. д.

Нашему Иоганну минуло двадцать четыре года, когда скончался старый плотник; в то время юноша достиг уже полного совершенства во всех отраслях своего дела и считался таким искусным и опытным подмастерьем, что далеко кругом не было ему равного. Как раз в эту пору пустился он в обычное странствие[1] вместе с закадычным своим другом, верным и преданным Энгельбрехтом.

Теперь, дорогой читатель, ты достаточно познакомился с ранней молодостью честного Вахта, и мне остается в кратких словах сообщить тебе, как случилось, что он поселился в Бамберге и попал в старшины плотничьего цеха.

В то самое время, когда он, возвращаясь со своим товарищем Энгельбрехтом из долгих странствий домой, проходил через Бамберг, в этом городе производился капитальный ремонт епископского дворца. Нужно было, между прочим, заменить на крыше старые стропила новыми и для этого поднять на самую вершину здания огромные и чрезвычайно тяжелые брусья, а поднимать их приходилось с той стороны здания, где стены его отвесно спускались в узкий переулок. Предстояло выдумать такую машину, которая, занимая возможно меньше места, могла бы одной своей силой поднимать самые тяжелые грузы. Княжеский архитектор, умевший по пальцам высчитать, каким образом в Риме устанавливали Троянову колонну и сколько при этом сделано было ошибок и упущений, которых он никогда бы не совершил, действительно поставил машину, нечто вроде журавля, очень красивого на вид и всеми зрителями признанного верхом совершенства в своем роде. Когда же люди стали пускать машину в ход, оказалось, что господин архитектор рассчитывал иметь дело с артелью Геркулесов и Самсонов. Колеса отчаянно заскрипели, тяжелые балки, зацепленные прибором, не трогались с места, а рабочие, с которых пот катился градом, объявили, что скорее согласны таскать голландские мачты вверх по крутым лестницам, нежели понапрасну надрываться, тратя свои силы на такой бесполезной машине. На том и стало дело.

Стоя в некотором отдалении, Вахт и Энгельбрехт смотрели на действие или, лучше сказать, бездействие механизма, и возможно, что Вахт слегка посмеялся над невежественностью архитектора.

Один из мастеров, седой старик, по платью юношей угадал в них собратьев по ремеслу. Он без церемонии подошел к ним и спросил Вахта, уж не лучше ли он понимает дело, если позволяет себе судить их.

– Ну, – возразил Вахт не смущаясь, – что до лучшего понимания, то мы, пожалуй, о нем не будем говорить, потому что нет дурака, который не воображал бы, что все понимает лучше всех; а только я дивлюсь, что в здешней стороне еще не знают простого приспособления, с большою легкостью производящего ту работу, из-за которой господин архитектор только даром измучил народ.

Старого мастера раздосадовал задорный ответ молодого человека, он, сердито ворча, отвернулся, и вскоре всем стало известно, что в толпе зрителей появился какой-то молодой иногородний плотник, который поднимает на смех архитектора с его машиной и похваляется, будто знает гораздо лучший способ произвести ту же работу.

Как водится, никто не обратил на это внимания; только почтенный архитектор да цеховые плотничьи мастера города Бамберга разобиделись и выразили такое мнение, что «вряд ли этот пришлый ремесленник успел проглотить всю мудрость на свете и напрасно он суется учить людей постарше да почище себя».

– Ну, вот видишь, – сказал Энгельбрехт своему товарищу, – напрасно ты так бойко ответил, Иоганн: вместо того чтобы приветствовать этих людей, наших собратьев по ремеслу, ты восстановил их против себя.

– Эх, – отвечал Иоганн, сверкнув глазами, – разве можно равнодушно смотреть, когда бедный, забитый рабочий народ без толку заставляют напрягать силы и мучат его понапрасну? Погоди еще, может быть, мой бойкий ответ вызовет благотворные последствия.

Так оно и случилось.

Нашелся один человек такого выдающегося ума, что от его зоркого глаза не ускользала ни малейшая, случайно мелькнувшая искорка; на него совершенно иное впечатление, нежели на всех остальных, произвели слова юноши, переданные ему самим архитектором, под видом «пустой похвальбы какого-то дерзкого выскочки». Этим умным человеком был сам князь-епископ. Он приказал позвать к себе юношу, чтобы расспросить его подробнее насчет высказанного им замечания, и был чрезвычайно поражен как внешностью, так и манерами молодого человека. Следует объяснить благосклонному читателю, почему епископ так удивился, и здесь уместно будет поговорить обстоятельнее о наружности и внутренних качествах Иоганна Вахта.

И лицом и осанкой Иоганн был необыкновенно красивый юноша, но лишь в годы зрелого мужества его благородные черты и высокая фигура достигли полного развития. Каноники, мерявшие все старинной меркой, говорили, что у Иоганна голова древнего римлянина, а один молодой аббат, круглый год, даже в сильнейшие морозы, ходивший в черной шелковой рясе и успевший прочесть Шиллерову драму «Фиеско», утверждал, что Иоганн Вахт – живой портрет Веррины[2].

Но не красота, не одна внешняя привлекательность производят то таинственное очарование, с помощью которого многие высокодаровитые люди с первого взгляда пленяют всякого человека. Чувствуешь до некоторой степени их превосходство; но это чувство нисколько не тягостно, а, наоборот, возвышает дух и наполняет все существо наше каким-то особым довольством. Полнейшая гармония связывает все стороны физического и духовного организма в одно целое, так что получается общее впечатление полноты и чистоты, точно все слито в стройный музыкальный аккорд. Такая гармония создает то неподражаемое благородство осанки, ту, так сказать, свободу малейшего телодвижения, в которых выражается сознание истинного человеческого достоинства. Этому благородству, этому высшему благоприличию не научит никакой танцмейстер, ни один придворный сановник, и потому следовало бы считать его, по справедливости, настоящим признаком благородства, так как оно дается лишь самою природой, в виде особого отпечатка. Остается прибавить, что наш мастер Вахт, непоколебимый в своей честности, верности и возвышенном гражданском чувстве, с каждым годом становился все более сторонником простого народа. Он обладал всякими добродетелями, но носил в себе также задатки тех непобедимых предрассудков, которые нередко составляют темную сторону подобных людей. Благосклонный читатель вскоре узнает, в чем состояли эти предрассудки.

Теперь ясно, почему появление молодого человека произвело сильное впечатление на достойного князя-епископа. Он долго и безмолвно взирал на красивого юного ремесленника с очевидной благосклонностью во взоре, потом расспросил о всех обстоятельствах его предыдущей жизни.

Иоганн на все отвечал свободно и скромно и напоследок с убедительной ясностью доказал владыке, что машина архитектора, хотя, может быть, и пригодная для других целей, совершенно негодна в настоящем случае.

На вопрос князя, уверен ли Вахт в том, что может сам выстроить вполне целесообразную машину для поднятия столь тяжелых грузов, Иоганн ответил, что для установки такого механизма ему потребуется не более одного дня, при помощи его товарища Энгельбрехта и нескольких ловких и услужливых подручных.

Можно себе представить, с каким злорадством архитектор и все его помощники ожидали следующего утра, когда пришелец должен был, по их соображениям, осрамиться кругом и со стыдом и позором убраться домой. Однако случилось не то, чего ожидали эти добрые люди и чего они желали от всего сердца.

Два пригнанных вплотную друг к другу ворота, с восемью работниками при каждом, подняли тяжелые балки на самый верх крыши с такою легкостью, что во время прохождения эти огромные бревна казались танцующими в воздухе. С той поры репутация нашего искусного плотника окончательно утвердилась в Бамберге. Князь-епископ лично уговаривал его оставаться в Бамберге и добиваться здесь звания мастера, в чем он, с своей стороны, обещал оказать ему всякое содействие. Вахт колебался, хотя жизнь в этом приветливом и дешевом городе очень ему нравилась. Около того же времени предпринимался там целый ряд значительных построек, что также сильно говорило в пользу поселения в Бамберге; но окончательное решение было принято вследствие одного постороннего обстоятельства, нередко дающего направление всей последующей жизни. Дело в том, что Иоганн Вахт неожиданно встретил в Бамберге прелестную скромную девушку, которую за несколько лет перед тем часто видел в Эрлангене, – он и тогда уже заглядывался на ее ласковые голубые глаза. Одним словом, Иоганн Вахт получил звание мастера, женился на скромной девице из Эрлангена и так усердно и счастливо работал, что вскоре был в состоянии купить себе на Каульберге хорошенький дом с обширным двором, обращенным к горам, где и поселился окончательно.

Но кому же на свете неизменно светит приветная звезда безоблачного счастья? Провидение судило за благо подвергнуть нашего честного Иоганна такому испытанию, которое, вероятно, сразило бы всякого другого, менее сильного духом. Первым плодом его счастливого супружества был сын, прекрасный юноша, живое подобие отца. Этому юноше едва минуло восемнадцать лет, когда неподалеку от дома Иоганна Вахта ночной порой внезапно вспыхнул пожар. Как и следовало, отец с сыном поспешили на место, с целью помогать тушению огня. Смело бросился сын с некоторыми другими плотниками на кровлю, чтобы по возможности скорее разметать горящие стропила. Отец остался внизу, намереваясь, как обыкновенно, распоряжаться ломкою строения. Как вдруг, взглянув вверх, заметил он страшную опасность и крикнул:

– Иоганн, ребята, слезайте вниз, скорей!

Но было уже поздно: с ужасающим треском стена обрушилась, и сын, убитый на месте, остался в пламени, которое, как бы торжествуя победу, вспыхнуло еще ярче и вознеслось к небесам.

Но и этим страшным ударом не ограничилось испытание Иоганна Вахта. Неосторожная служанка с громкими воплями ворвалась в комнату, где лежала его жена, едва начинавшая поправляться после изнурительной болезни и с величайшей тревогой взиравшая на стены, озаренные багровым отблеском пожара.

– Ваш сын, ваш Иоганн убит, стена упала и придавила его вместе со всеми его товарищами!

Так кричала служанка.

Хозяйка дома, как бы гонимая неодолимой силой, внезапно рванулась с постели, потом с глубоким, тяжким вздохом снова опустилась на подушки.

Ее постиг нервный удар, и она мгновенно умерла.

– Ну-ка, посмотрим, – говорили соседи, – как-то мастер Вахт перенесет свое тяжелое горе. Частенько он нам проповедовал, что человек не должен поддаваться никакому горю, а всегда высоко держать голову и с душевной силой, которую бог влагает в грудь каждого человека, до тех пор бороться со своим несчастьем, пока не станет очевидно, что дольше он терпеть не может. Посмотрим, какой пример подаст он нам теперь!

Очень дивились сограждане тому, что хотя самого мастера не видать было на постройках, но работа безостановочно шла своим чередом, и все рабочие были на своих местах, так что ни малейшей задержки не вышло, как будто с главным мастером ровно ничего не случилось.

Ранним утром Вахт с полным самообладанием, твердою поступью, черпая утешение и надежду в своей вере, в истинной религии, пустившей в его душе глубокие корпи, проводил тело своей жены и своего сына к месту их вечного упокоения; а в полдень того же дня он, с просветлевшим лицом, сказал своему другу:

– Энгельбрехт, мне необходимо побыть наедине со своим горем: оно раздирает мне сердце, и надо к нему попривыкнуть немного, чтобы побороть как следует. Ты, друг мой, славный, деятельный и надежный помощник, ты отлично знаешь, что нужно делать в течение следующих восьми дней; а я на это время запрусь в своей каморке.

И точно, восемь дней кряду мастер Вахт безвыходно оставался в своей комнате. Служанка приносила ему кушанье, но часто уносила его обратно нетронутым, а в сенях нередко слышали, как он тихо и жалобно произносил надрывающим душу голосом:

– О жена моя, о мой Иоганн!

Многие из знакомых Вахта полагали, что не следует оставлять его в одиночестве, что он только пуще растравляет свою печаль и может помутиться разумом.

Но Энгельбрехт отвечал им:

– Оставьте его в покое, вы не знаете моего Иоганна. Воля небесная, в неисповедимых путях своих пославшая ему такое жестокое испытание, подаст ему и силу перенести его; а всякое земное утешение может только оскорбить его. Я знаю, какими способами он превозможет свое горе.

Последние слова Энгельбрехт произнес почти с лукавым видом, но не хотел далее разъяснить, что он под этим разумеет. Знакомые принуждены были удовлетвориться этим и оставили несчастного Вахта в покое.

Прошло восемь дней. На девятый – было около пяти часов ясного летнего утра – мастер Вахт как ни в чем не бывало неожиданно вошел в мастерскую, где работа шла уже полным ходом. Топоры и пилы разом остановились, и рабочие печальным тоном воскликнули:

– Мастер Вахт! Наш добрый мастер Вахт!

С ясным лицом, на котором следы пережитой кручины оставили лишь трогательное выражение доброты, вошел он в толпу своих верных работников и поведал им, как благое провидение ниспослало ему благодать и утешение и как он, с окрепшим телом и бодрым духом, будет отныне выполнять свое призвание. Потом он прошел прямо в запасный сарай, возведенный среди двора, где хранились инструменты и приспособления его ремесла, материалы для чертежей и прочие подобные предметы.

Энгельбрехт, подмастерья, ученики потянулись вслед за ним вереницей. Когда же он вошел, то остановился как вкопанный.

На пожарище сгоревшего дома был отыскан топор бедного Иоганна, отмеченный очень определенными знаками и с полуобгоревшей рукояткой. Товарищи покойного прикрепили этот топор к стене против входной двери на значительной высоте, а вокруг него намалевали, как умели, венок из роз и кипарисовых веток. Под венком было выведено имя покойного, год его рождения, равно как злополучное число и час трагической смерти любимого товарища.

– Бедный мой Ганс, – воскликнул мастер Вахт, увидев этот трогательный памятник верных друзей, и из глаз его брызнули слезы, – бедный Ганс, в последний раз поднимал ты этот топор ради помощи ближним, а теперь ты покоишься в могиле и никогда больше не будешь рядом со мною бодро трудиться на общую пользу!

Сказав это, мастер Вахт обошел весь ряд присутствующих, сердечно пожал руку каждого из подмастерьев, каждого ученика и сказал:

– Вспоминайте его!

Вся артель снова пошла на работу, один Энгельбрехт остался с Вахтой.

– Посмотри, старый друг, – сказал Вахт, – какой дивный путь избрало милосердие божие, чтобы помочь мне перенести великое страдание. В те дни, когда тоска по жене и сыне, погибшем столь ужасным образом, грозила сокрушить меня, дух внушил мне мысль построить чрезвычайно искусный составной висячий мост, который я давно обдумывал, но который до сих пор не давался мне в руки… Вот взгляни!

И мастер Вахт развернул перед ним чертеж, над которым трудился в предыдущие дни, и Энгельбрехт изумился смелости и оригинальности замысла, а также чистоте и тщательности оконченной работы. Так искусно, так остроумно был задуман весь механизм постройки, что Энгельбрехт, хоть и сам был опытный мастер, не сразу разобрался в нем; зато когда мастер Вахт разъяснил ему значение каждой мельчайшей подробности, Энгельбрехт пришел в восторг от точности вычислений и понял, что при выполнении этих чертежей никакой ошибки не окажется.

Вся семья Вахта состояла теперь из двух дочерей, но вскоре его семейному кружку суждено было увеличиться.

Как ни был мастер Энгельбрехт трудолюбив и искусен, ему во всю жизнь не удалось достигнуть хотя бы низшей степени того благосостояния, какое далось Вахту чуть не сразу, увенчивая успехом всякое его предприятие. Энгельбрехту пришлось бороться со злейшим из врагов всякой жизни, против которого никакие человеческие силы не могут устоять: этот враг – телесная хворость – долго грозил его сломить и наконец сломил. Он умер, оставив жену и двух сыновей почти в бедности; вдова его отправилась к себе на родину, а мастер Вахт охотно принял бы на воспитание обоих мальчиков, но взять в дом пришлось только старшего, по имени Себастьян. Этот смышленый парень крепкого телосложения имел наклонность к отцовскому ремеслу, и из него обещал выйти хороший плотник. Он отличался некоторой строптивостью характера, иногда граничащей со злобой, а также значительной долей грубости, доходившей по временам до буйства; но мастер Вахт надеялся победить эти свойства разумным воспитанием. Младший брат, по имени Ионатан, был полною противоположностью старшего: это был миниатюрный, прелестный, хрупкого сложения мальчик, в голубых глазах которого сияли кротость и сердечная доброта. Этого мальчика, еще при жизни отца, взял на воспитание почтенный доктор прав, первый и старейший в городе адвокат, Теофиль Эйхгеймер. Подметив в ребенке задатки проницательного ума и положительную склонность к наукам, этот достойный человек решился сделать из него ученого юриста.

Вот тут-то и сказался один из тех непобедимых предрассудков нашего Вахта, о которых я говорил выше. Вахт был твердо убежден, что все известное под названием юриспруденции есть искусственное нагромождение хитросплетений, клонящихся к тому, чтобы затемнить и спутать настоящее понятие о правде и справедливости, начертанное создателем в душе каждого порядочного человека. Он не мог отрицать пользу и надобность судебных учреждений вообще, но зато всю свою ненависть обрушил на адвокатов, которых поголовно считал если не жалкими обманщиками, то по крайней мере ничего не стоящими людьми, которые ведут постыдный торг всем, что есть на свете святого и достойного уважения. Дальше увидим, что этот разумный человек, имевший такие здравые и правильные взгляды на все остальные человеческие отношения, в этом пункте впадал в грубейшую ошибку, наравне с простонародьем. С другой стороны, он не признавал ни благочестия, ни истинной добродетели у сторонников католической церкви и не верил на слово ни одному католику; но этому предубеждению еще можно было найти извинение в том обстоятельстве, что он вырос в Аугсбурге и там с детства пропитался твердым, почти фанатическим духом протестантской религии. Можно себе представить, как мастеру Вахту больно было видеть, что сын его лучшего друга пошел по той дороге, которую он презирал до глубины души.

Но воля покойного была для него священна; притом всем было известно, что Ионатан, по слабости телесной, не годился ни на какое ремесло, сколько-нибудь требующее физической силы; а когда старый Теофиль Эйхгеймер побеседовал с Вахтой о божественном значении наук, да при этом похвалил маленького Ионатана, отозвавшись о нем, как о кротком и смышленом мальчике, то наш мастер на ту минуту позабыл об адвокатах, об юриспруденции и о своих предубеждениях. Всю свою надежду полагал он на то, что Ионатан, нося в своем сердце отцовские добродетели, как только достигнет зрелого возраста, так и поймет всю постыдность избранного им ремесла, а следовательно, и бросит его.

Пока Ионатан тихо и благоговейно занимался дома ученьем, Себастьян все более предавался своим буйным наклонностям и становился настоящим сорванцом. Но так как относительно плотничьего ремесла он был весь в отца и по части усердия и чистоты работы нельзя было требовать ничего лучшего, то мастер Вахт приписывал его недобрые проказы чересчур горячей крови, прощал ему все, надеялся, что он «перебесится» и что странствия по чужим городам, как говорится, «обточат ему рога».

Вскоре Себастьян действительно пустился в дальние странствия, и мастер Вахт только тогда прослышал о нем, когда юноша, проживавший тогда в Вене, достиг, совершеннолетия и написал ему об этом, с просьбою выслать причитавшуюся ему часть наследства после покойного отца. Мастер Вахт отослал ему всю сумму полностью, в чем и получил квитанцию из венской гражданской палаты.

Такое же различие характеров и наклонностей, какое проявляли сыновья Энгельбрехта, замечалось и в дочерях Вахта, из которых старшую звали Реттель, а младшую Нанни.

Спешу заметить, что, по общепринятому в Бамберге мнению, нет в мире более прекрасного и приличного для девушки имени, чем Нанни. Так что, любезный читатель, если тебе случится встретить в этом городе прелестнейшее юное существо и ты спросишь: «Как вас зовут, мой ангельчик?» – то юная очаровательница застенчиво потупит глазки, немножко покраснеет и, смущенно перебирая пальцами черный шелковый передник, приветливо ответит: «Конечно, Нанни, сударь!»

Старшая дочка Иоганна Вахта, Реттель, была небольшого роста, полненькая, круглолицая девица, с очень красными щеками и добрыми черными глазками, смело и открыто взиравшими на божий мир, представлявшийся ей светлым и радостным. По образованию и общему складу ума, она была ни на волос не выше своей ремесленной среды: охотно сплетничала с соседками, любила наряжаться, одевалась пестро и безвкусно; истинным же ее призванием и любимым поприщем была кухня. Ни одна повариха в свете не умела вкуснее ее приготовлять похлебку из щавеля, студни составляли ее особую специальность, овощи, например бобы или тушеную капусту, приготовляла она, как никто, потому что обладала изумительным чутьем насчет количества жира, потребного в то или другое кушанье, а уж что касается пышек ее приготовления, то ни на одном роскошнейшем обеде, будь то на свадьбе или на крестинах, не бывало ничего совершеннее.

Мастер Вахт был всегда очень доволен стряпней своей дочери и однажды высказал мнение, что лучше той лапши, какую он ест у себя дома, не может быть и за столом самого князя-епископа. Это замечание до того обрадовало добрую Реттель и так глубоко запало ей в сердце, что она наготовила большую миску этой лапши и вознамерилась послать ее прямо во дворец к князю-епископу; к счастью, мастер Вахт вовремя застал ее среди этих хлопот и со смехом воспрепятствовал исполнению отважного плана.

Словом, маленькая, толстенькая Реттель была отличная хозяйка, превосходная стряпуха, притом воплощенная доброта, преисполненная дочерней любви и всяких семейных добродетелей, а папаша Вахт высоко ценил эти достоинства и нежно любил ее.

Однако таким умным людям, каков был Вахт, невзирая на всю их серьезность, свойственна некоторая наклонность к иронии и шутливости, которая при малейшем толчке выходит наружу; так глубокий поток, невозмутимо катящий вперед тихие воды, серебрится и подергивается, игривою рябью от дуновения мимолетного ветра.

Было бы странно, если бы Реттель всем своим существом не пробуждала в отце этой шутливости; зато между отцом и дочерью установились своеобразные отношения особого оттенка. Благосклонный читатель со временем узнает тому много примеров; расскажу теперь один, в своем роде довольно забавный.

В доме мастера Вахта часто бывал один тихий молодой человек красивой наружности, состоявший смотрителем при княжеской ризнице и получавший очень значительные доходы. По старинному немецкому обычаю, он посватал старшую дочку и обратился для этого к отцу; а мастер Вахт, из справедливости к молодому человеку и к своей Реттель, не мог ему отказать от дому и даже дозволил бывать почаще, дабы дать ему случай завоевать сердце девушки. Когда Реттель узнала о намерениях юноши, она стала очень приветливо на него поглядывать, и в ее глазах иногда ясно можно было прочесть: «К нашей свадьбе, мой милый, я все булочки испеку сама!»

Мастеру Вахту была далеко не по сердцу такая податливость дочери, потому что княжеский ризничий ему совсем не нравился.

Во-первых, он был, разумеется, католического вероисповедания, во-вторых, при ближайшем знакомстве мастеру Вахту показалось, что господин ризничий все чего-то не договаривает, виляет, что указывало на ограниченность его ума и робость нрава.

Вахт с величайшим удовольствием выпроводил бы из дома этого неприятного жениха, если бы не опасался огорчить Реттель. Но мастер Вахт был человек очень наблюдательный и многое умел подмечать, никому о том не докладывая, а при случае пользовался своими догадками весьма искусно. Так, например, он заметил, что ризничий ничего не смыслит в хорошей еде, поглощая кушанья вполне равнодушно и притом весьма неаппетитно. В один воскресный день, когда ризничий, по обыкновению, пришел к обеду, мастер Вахт начал с особым старанием расхваливать каждое блюдо, изготовленное усердными руками искусной Реттель, и, между прочим, не только вызывал гостя на выражение таких же похвал, но расспрашивал его подробно, какие способы приготовления ему больше нравятся. На это ризничий очень сухо отвечал, что он человек очень умеренный и воздержанный и с малых лет приучился есть как можно меньше и проще. В полдень с него довольно одной ложки супа и кусочка говядины, лишь бы она была хорошенько разварена, потому что в таком виде меньше ее съешь и скорее насытишься, не переполняя желудка. На ночь он съедает небольшую порцию яичницы и запивает ее рюмочкой водки, а около шести часов вечера иногда позволяет себе еще стакан пива, по возможности, на лоне природы; вот и все его лакомство. Можно себе представить, какими глазами Реттель взирала на злополучного ризничего. Но худшее было еще впереди. Подали блюдо баварских паровых пышек, поднявшихся необыкновенно удачно; словом, это было такое блюдо, которое могло служить украшением любого стола. Воздержанный гость взял ножик и преспокойно разрезал пышку, доставшуюся ему, на мелкие кусочки. Реттель громко вскрикнула и бросилась вон из комнаты.

Да будет известно тем из моих читателей, которые не знают, как нужно обращаться с баварскими пышками, что их должно быстро разрывать руками, пока они горячие, и тотчас съедать; если же крошить их ножом, они теряют вкус и не приносят никакой чести состряпавшей их хозяйке.

С этого момента Реттель получила величайшее отвращение к умеренному господину ризничему. Мастер Вахт не противоречил ей, и таким манером дикий варвар в области кухонного искусства окончательно потерял невесту.

Если понадобилось довольно много слов на изображение маленькой Реттель, то их нужно будет очень мало, чтобы представить читателю образ, наружность и общий характер кроткой миловидной Нанни.

В Южной Германии, преимущественно во Франконии, и притом почти исключительно в бюргерском сословии, встречаются такие стройные, тонкие фигуры, такие прелестные ангельские личики, с небесно-голубыми кроткими глазами, с небесною улыбкой на алых устах, что видишь, как легко было старинным живописцам находить образцы для своих мадонн. Именно таким лицом, такой фигурой и осанкой обладала та девица из Эрлангена, на которой женился Иоганн Вахт, а Нанни была живым портретом своей матери.

В смысле нежной женственности, в смысле благотворного влияния на окружающих, ее мать была в своем роде таким же совершенством, каким был сам мастер Вахт в смысле мужественности.

Дочь отличалась менее серьезным и твердым характером, чем мать, но обладала бесконечною прелестью; единственное, в чем можно было ее упрекнуть, заключалось в чрезмерной чувствительности, в излишней впечатлительности, что следовало приписать ее слабой физической организации; эти качества в иных случаях переходят в сентиментальную плаксивость, что бывает крайне тягостно при столкновениях с действительной жизнью.

Мастер Вахт не мог видеть это любимое дитя свое без сердечного волнения и питал к ней такую страстную нежность, которая казалась несовместной с его вообще твердой натурой.

Очень может быть, что мастер Вахт чересчур лелеял свою и без того нежную дочку. Но вскоре, как увидит благосклонный читатель, ее сентиментальность и чувствительность получили совершенно новую пищу.

Нанни любила одеваться очень просто, однако носила самые лучшие ткани, сшитые притом таким фасоном, который не соответствовал ее скромному положению в свете. Но отец не мешал ей в этом, тем более что в таком наряде милая девушка была чрезвычайно хороша и привлекательна.

Поспешу стереть образ, который, наверное, возник в воображении читателя, в прежние годы побывавшего в Бамберге и теперь вспомнившего безобразный головной убор, который в ту пору носили тамошние девицы, уродуя свои хорошенькие личики. Этот убор состоял из совершенно гладкого, плотно облегавшего голову чепчика, из-под которого не выставлялась ни малейшая прядь волос, а поперек лба шла черная, не слишком широкая повязка из ленты, прикрепленная низко на затылке огромным бантом и двумя длинными, неуклюжими концами спускавшаяся на спину.

С течением времени эта повязка становилась все шире и достигла наконец почти полуфута ширины, так что пришлось нарочно заказывать на фабриках такие ленты, подкладывать под них картон и сооружать на голове целые башни. Концы этого банта, по причине своей ширины торчавшего гораздо шире плеч, были похожи на распущенные крылья орла, начинавшиеся у самого затылка. На висках и около ушей вились мелкие кудри, и многим щеголеватым бамбергским франтам все это казалось очень красивым и привлекательным.

Особенно живописное зрелище представляли тогда погребальные процессии в ту минуту, когда они трогались в путь. В Бамберге существует такой обычай, что граждане приглашаются на похороны умершего через посредство так называемой погребальщицы, то есть женщины, которая сначала обмывает и одевает тело, а потом ходит по городу и, останавливаясь перед каждым домом, выкрикивает пронзительным голосом приглашение от имени покойника в таком роде: «Господин такой-то (или госпожа такая-то) просит вас оказать ему (или ей) последний долг». Все замужние кумушки, а также и молодые девицы, вообще редко показывающиеся на улицах, никогда не пропускают такого случая и собираются на похороны в большом числе. Когда же процессия трогается и толпа женщин идет по улицам, а ветер колышет их банты и ленты, то кажется, будто целая стая черных воронов или орлов внезапно снялась с места и, шурша крыльями, понеслась вдоль дороги.

Поэтому прошу благосклонного читателя вообразить себе хорошенькую Нанни не иначе, как в изящном чепчике, какой носят девушки в Эрлангене.

Как ни прискорбно было мастеру Вахту, что Ионатан готовился к такому званию, которое было ему ненавистно, однако ни в детском возрасте, ни позднее, в юношеском, Ионатан не испытывал на себе влияния этой ненависти. Напротив, мастер Вахт принимал его всегда приветливо, так что, покончив с дневными занятиями, тихий и благонравный Ионатан каждый вечер приходил к Вахту и проводил время с его дочерьми и со старой Барбарой. У Ионатана был прекраснейший почерк, какой только можно себе представить, а мастер Вахт любил, чтобы писали красиво, поэтому ему доставляло искреннее удовольствие то, что и его Нанни, которую Ионатан взялся учить чистописанию, выводила такие же изящные буквы, как и ее преподаватель.

По вечерам мастер Вахт или занимался в своей рабочей комнате, или уходил в пивное заведение, где встречал обыкновенно сотоварищей-ремесленников, а также и господ членов городской думы, и в такой компании всегда считался душой общества. Дома у него между тем старая Барбара сидела за прялкой, Реттель сводила счеты домашних расходов, придумывала рецепты новых, неслыханных кушаний или же с хохотом передавала Барбаре различные сплетни, которые слышала от той или другой кумушки. А что же делал юный Ионатан?

Он сидел у стола рядом с Нанни, а она писала или рисовала под его руководством. Но целый вечер сплошь заниматься чистописанием и рисованием, по правде сказать, довольно скучно, а потому нередко случалось, что Ионатан вытаскивал из кармана книжку в опрятном переплете и начинал читать хорошенькой, впечатлительной Нанни вслух тихим и сладкозвучным голосом.

Через посредство старого Эйхгеймера Ионатан попал в милость к тому самому аббату, который находил, что мастер Вахт был похож на Веррину. Этот аббат, граф фон Кезель, был человек тонкого ума и образованный, насквозь пропитанный творениями Гете и Шиллера, которые тогда, подобно сияющим звездам, восходили на литературном горизонте, все остальное затмевая своим блеском. Графу справедливо казалось, что он подметил в юном секретаре своего стряпчего точно такие же наклонности, и он находил особое удовольствие в том, что не только давал ему на прочтение такие книги, но сам их прочитывал вместе с ним, желая, чтобы он их усвоил как следует.

Главное, чем Ионатан завоевал сердце графа, заключалось в следующем: граф в поте лица своего сочинял стихи, слепляя их из красиво обточенных фраз, а Ионатан находил эти стихи превосходными и бывал ими так растроган, что приводил графа в полное удовольствие. Справедливость требует заметить, что эстетическое развитие Ионатана в самом деле сильно выиграло от его сближения с умным, хотя несколько высокопарным и чересчур восторженным графом.

Теперь благосклонному читателю известно, какого рода книжки вытаскивал из кармана Ионатан, сидя подле Нанни, и как чтение произведений такого рода должно было действовать на девушку, столь впечатлительную и чувствительную.

Звезда сквозь сумрак предрассветный…[3]

С какою готовностью Нанни проливала слезы, как только юный секретарь глухим и торжественным голосом произносил такую строку!

Всем давно известно, что, когда молодые люди часто распевают нежные дуэты, они очень легко становятся на место действующих лиц этого дуэта и как самый текст его, так и мелодию принимают к руководству на всю последующую жизнь. Равным образом молодой человек, читающий девушке вслух любовный роман, частенько сам становится его героем, тогда как девушка бредит ролью героини.

При такой полной гармонии характеров, какая существовала между Ионатаном и Нанни, не нужно было даже читать такие романы, чтобы влюбиться друг в друга.

Итак, души и сердца этих молодых людей слились в одно чистое, неугасимое, возвышенное пламя. Мастер Вахт не имел ни малейшего подозрения насчет сердечных дел своей дочери; вскоре, однако же, ему суждено было узнать все.

Неустанным прилежанием и выдающимися способностями Ионатан добился того, что годы его учения тянулись очень недолго: он был допущен к соисканию на степень адвоката и получил ее.

С этим радостным известием, обеспечившим ему твердую опору на жизненном пути, отправился он в первое же воскресенье к мастеру Вахту, надеясь устроить ему приятный сюрприз. Каково же было его изумление и ужас, когда Вахт пронизал его горящим от гнева взором, какого он никогда у него не видывал, и воскликнул громовым голосом, от которого дрогнули стены:

– Как, презренный негодяй, тебя природа обидела телесной силой, но зато богато одарила умственными способностями, а ты, как лукавый изверг, хочешь злоупотреблять ими самым позорным образом и обращаешь нож против своей родной матери? Намереваешься торговать правом, тащить его на публичный рынок, как какой-нибудь дрянной товар, да еще будешь обмеривать и обвешивать бедных земледельцев и притесненных бюргеров, которые тщетно взывают и униженно кланяются перед бездушным судейским креслом, а ты еще будешь тянуть с них за это последние гроши, потом и кровью добытые бедняками? Бессовестные врали выдумали кучу всякого вздора, а ты этим вздором набил себе голову и воображаешь, что это прибыльное ремесло и можно им кормиться? Да неужели в твоем сердце не осталось никаких следов добродетели отца твоего? Твой отец… ведь ты прозываешься Энгельбрехт?.. Да нет, не может быть. Мой старый товарищ, Энгельбрехт, был воплощением добра и чести, и когда я слышу, что твои товарищи зовут тебя тем же именем, мне кажется, что это адская насмешка, что сам сатана выкрикивает имя этого превосходного человека, применяя его к негодному мальчишке-юристу и заставляя добрых людей ошибочно думать, что ты можешь быть сыном честного плотника Готфрида Энгельбрехта… Прочь!.. Ты больше не мой питомец… ты змея, которую вскормил я на своей груди и теперь отрываю прочь! Вон отсюда!.. Отрекаюсь от тебя…

Тут Нанни вскрикнула пронзительным, раздирающим душу голосом и упала в ноги мастеру Вахту.

– Батюшка, – воскликнула она, растерявшись от горя и безнадежного отчаяния, – если ты от него отрекаешься, то отрекись и от меня, твоей любимой дочери… Потому что он мой… мой Ионатан; без него не могу я жить на свете!

Бедняжка лишилась чувств и, падая, ударилась головой об угол шкафа, так что кровь полилась по ее нежному, белому лбу. Барбара и Реттель бросились к ней и перенесли ее в обмороке на диван. – Ионатан стоял, будто пораженный молнией, и не в силах был двинуться с места.

Трудно передать словами, какие чувства отразились на лице Вахта. Сначала он вспыхнул багровым румянцем, потом мертвенная бледность разлилась по его лицу, в остановившихся глазах еще горело мрачное пламя, а на челе проступали капли холодного пота; несколько секунд он молча смотрел в пространство, потом стесненная грудь его облегчилась глубоким вздохом, и он произнес странным тоном:

– Так вот что! – затем медленно пошел к двери, еще раз постоял немного у притолоки, слегка обернулся и крикнул женщинам через плечо: – Только не жалейте одеколона, и вся эта дурь скоро пройдет!

Вскоре вслед за тем увидели, что мастер Вахт вышел из дому и скорым шагом пошел в горы.

Можно себе представить, в какое глубокое горе была повержена вся семья. Реттель и Барбара, собственно, не поняли, что именно случилось, и только тогда догадались, что было нечто ужасное, когда настал час обеда, а хозяин не возвращался, чего с ним еще никогда не бывало. Пришел он домой только поздно ночью.

Тогда они услышали, что он распахнул входную дверь, сердито захлопнул ее, тяжелой поступью поднялся наверх в свою комнату и там заперся.

Бедная Нанни скоро опамятовалась и проливала тихие слезы. Зато Ионатан предавался порывам самого дикого отчаяния и даже неоднократно говорил, что застрелится. Хорошо, что пистолеты не принадлежат к числу обиходной утвари молодых и чувствительных адвокатов, а если случаются, то без курка и вообще в негодном виде.

Пробежав несколько улиц в состоянии полной невменяемости, Ионатан инстинктивно направил свой бег к дому своего высокого покровителя и в самых пылких выражениях излил перед ним свои лютые страдания и неслыханную обиду, нанесенную его любящему сердцу. Нечего прибавлять (это уж само собой разумеется), что юный адвокат был твердо убежден, будто он единственный в мире человек, испытавший столь необычайное несчастие, а потому, не стесняясь, проклинал судьбу и жаловался на восставшие против него адские силы.

Аббат выслушал его спокойно и довольно участливо, хотя видно было, что он не придает страданиям адвоката того важного значения, какое придавал им сам пострадавший.

– Юный друг мой, – сказал аббат, ласково взяв за руку адвоката и подводя его к креслу, – до сих пор я считал почтенного плотника Иоганна Вахта за великого человека в своем роде, теперь же вижу, что и он изрядный дурак. А великие дураки все равно что упрямые лошади, их не скоро приучишь ходить в упряжке; но как только они пойдут, то и повезут отлично. Из-за сегодняшнего неприятного случая, то есть из-за бессмысленного гнева старого отца, вам никоим образом не следует отказываться от прелестной Нанни. Но прежде чем мы с вами поговорим о вашем интересном и действительно очень милом романе, присядем-ка за стол и слегка позавтракаем. Вы побывали у старого Вахта около полудня, а я обедаю не раньше четырех часов.

Оба они, аббат и адвокат, сели за небольшой стол, на котором был приготовлен очень аппетитный завтрак: байонская ветчина, приправленная португальским луком, холодная куропатка, нашпигованная свиным салом, тоже иноземного происхождения, трюфели, отваренные в красном вине, страсбургский паштет из гусиных печенок, одна тарелка с настоящим итальянским сыром стракино, а другая со свежим сливочным маслом, желтым и блестящим, как полевой лютик.

(Благосклонный читатель, приезжающий в Бамберг и любящий такое аппетитное масло, с удовольствием узнает, что можно получить его в самом чистом и наилучшем виде, но в то же время ему неприятно будет узнать, что местные жители, из чрезмерной экономии, перетапливают его, как жир, и, превращая в горьковатое топленое масло, аккуратно портят им вкус каждого кушанья.)

Наряду с этими прелестями, в хрустальном граненом кувшине блистало благородное шампанское, только не шипучего сорта. Аббат, встретивший адвоката с подвязанной у горла салфеткой, так и не снимал ее, и как только лакей проворно поставил на стол второй прибор, хозяин сел и принялся накладывать безнадежно влюбленному юноше самые лакомые кусочки, налил ему вина, а потом и сам усердно приналег на завтрак. Кто-то утверждал однажды, будто желудок состоит у нас на равных правах со всеми остальными физическими и духовными функциями человеческого организма; это, конечно, наглая ложь, безбожная и отвратительная выдумка. Однако нередко случается, что именно желудок играет роль всесильного тирана, злорадно насмехаясь над прочими нашими органами, распоряжается ими по своему усмотрению.

То же случилось и теперь.

Адвокат машинально, и вовсе об этом не думая, в несколько минут уничтожил большущий ломоть байонской ветчины, произвел значительные опустошения в португальском гарнире, проглотил половину куропатки, множество трюфелей и такую огромную порцию страсбургского паштета, какая казалась бы несовместной с пылкою горестью влюбленного молодого адвоката. При этом и аббат и адвокат так прилежно занялись шампанским, что камердинер вскоре принужден был во второй раз наполнить хрустальный кувшин.

Адвокат чувствовал, как по всему его телу разливалась благотворная теплота, а сердечное страдание перешло в легкий озноб, время от времени пробегавший по телу подобно электрическим искрам, что доставляет хотя и болезненное, но приятное ощущение. Он был особенно восприимчив к утешительным речам своего высокого покровителя, а этот последний, с наслаждением проглотив последнюю рюмку вина и аккуратно отерев себе губы, уселся поудобнее и повел такую речь:

– Во-первых, мой любезный и добрый друг, с вашей стороны было бы очень глупо предполагать, что вы единственный на земном шаре человек, которому отец отказывает в руке своей дочери. Но не в этом дело. Как я уже говорил вам, самая причина, почему старый дурак вас возненавидел, до такой степени нелепа, что не выдерживает никакой критики; и, хотя я рискую в настоящую минуту показаться вам непоследовательным, все-таки я скажу, что для меня очень досадна мысль, что все это кончится ничем, и в заключение сыграется самая обыкновенная свадьба, как поется в песне: «Полюбилась Грета Пете, и женился он на Грете».

Между тем на самом деле положение ваше ново и необычайно: приемный сын и любимец старика посвящает себя такой профессии, которая возбуждает его ненависть, и это служит единственным препятствием к браку… Как хотите, это такой небывалый мотив, которым можно бы воспользоваться для настоящей трагедии… Впрочем, перейдем к делу, любезный друг; вы – поэт, и это существенно меняет все. Ваша любовь, ваши страдания должны предстать перед вами, как поэтический сюжет, во всем блеске святого искусства; вы слышите, как близкая вам муза берет первые аккорды на лире, и в божественном вдохновении хватаете на лету крылатые слова, в которых изливаются ваша любовь, ваше страдание. Как поэт вы в настоящее время счастливейший в мире человек, потому что действительно уязвлены до глубины души и сердце ваше источает кровь, следовательно, вы не нуждаетесь ни в каком искусственном возбуждении, чтобы настроиться поэтически; спешите же воспользоваться этим периодом глубокой тоски, она вам поможет создать нечто великое и превосходное.

При этом я должен вам заметить, что в эти первые моменты вашего любовного страдания к ним примешивается довольно странное и очень неприятное ощущение, которое ни в какую поэзию не вложить, но это ощущение скоро проходит. Вы меня, надеюсь, понимаете?.. Если, например, злополучный любовник порядком поколочен разгневанным отцом и вытолкан вон из дому, если оскорбленная маменька засадит девушку в дальнюю комнату и, заперев ее на ключ, поднимет на ноги весь дом, чтобы вооруженною рукой противостоять осаде, предпринятой отчаянным любовником, если даже тончайшее сукно его одежды не защитит его от напора плебейских кулаков (тут аббат слегка вздохнул), то следует дать время выдохнуться всей этой кислой прозе, жалкому продукту грубейшей вульгарности, и тогда останется один чистейший осадок истинно поэтического любовного страдания. Вас грубо выругали и выгнали, мой любезный молодой друг, это и была та проза, которой нужно дать испариться, а как только она испарилась, всецело отдавайтесь поэзии.

Вот вам сонеты Петрарки[4], вот Овидиевы элегии, возьмите их, читайте, сочиняйте, и прочтите мне все, что напишете. Быть может, и мне тем временем выпадет на долю некоторая любовная тоска, на что я имею легкую надежду, так как, вероятно, влюблюсь в неизвестную даму, только что приехавшую в гостиницу «Белой овечки», на Каменной дороге. Граф Нессельштедт видел ее лишь мельком в окошке, но утверждает, что она прелестна, очаровательна. Вот тогда, о друг мой, мы с вами, подобно Диоскурам, будем вместе страдать и об руку пойдем по блистательному пути чистой поэзии и любовной тоски. Заметьте, дружок, какое важное преимущество дает мне мое звание: какая бы любовь ни охватила мое сердце, ее надеждам и стремлениям не суждено осуществиться, и это придает ей сразу трагический характер. А теперь, мой друг, скорее пойдем в лес, в лес! Нельзя же без этого.

Благосклонному читателю стало бы невыносимо скучно, если бы я принялся теперь во всех подробностях и в самых изысканных выражениях излагать ощущения и поведение влюбленных Нанни и Ионатана. Этого добра наворачивают достаточное количество в каждом плохом романе, и подчас довольно забавно бывает подмечать, на какие чудеса и выверты пускается автор, чтобы показаться как можно оригинальнее.

Мне кажется, гораздо важнее обратиться к мастеру Вахту и проследить течение его мыслей.

Достойно удивления, что человек, одаренный таким здравым умом и сильным характером, как мастер Вахт, сумевший с непоколебимою твердостью перенести жесточайшие испытания, которые стерли бы в порошок всякого другого, более слабого человека, мог до такой степени выйти из себя из-за пустого случая, который всякий другой отец семейства счел бы за сущий вздор, легко устранимый, и так или иначе уладил бы его без особых хлопот. Благосклонный читатель, вероятно, того же мнения, и полагает, что такое обстоятельство должно было иметь какую-нибудь психологическую подкладку. Одна лишь эта досадная расстроенная нота в душе Вахта могла внушить ему мысль, будто любовь бедной Нанни к неповинному Ионатану должна разрушить счастье всей его жизни. Но именно потому, что в гармоническом существе величавого старика могла зародиться подобная фальшивая нота, не было надежды ее заглушить, а также нельзя было заставить ее молчать.

Вахт знал женскую натуру с самой простой, но в то же время самой возвышенной и прекрасной стороны. Его покойная жена дала ему заглянуть в самую глубь своего чрезвычайно женственного существа, чистого и прозрачного, как море в тихую погоду; он знал, какого сорта бывают женщины-герои, вечно воюющие с непобедимым оружием в руках. Его жена осталась сиротой без отца и матери, но у нее была богатая тетка, все состояние которой должно было перейти по наследству к ней; однако она отступилась от этого наследства и от всех родственников, сумела выдержать настояния церкви, доставившие ей много горьких минут, и, будучи воспитана в католической религии, не только вышла замуж за протестанта Иоганна Вахта, но незадолго перед тем сама, вследствие чистого и пылкого убеждения, перешла в лютеранскую веру в городе Аугсбурге. Все это воскресло теперь в памяти мастера Вахта, и он со слезами вспомнил, с какими чувствами повел он свою невесту к алтарю.

Нанни была живой портрет своей матери, и Вахт любил ее с несравненной горячностью; одного этого было более чем достаточно, чтобы ему казалось дьявольской жестокостью применить какое-либо насилие для разлучения ее с любимым человеком. С другой стороны, мысленно пробегая всю прошедшую жизнь Ионатана, он должен был сознаться, что редко можно встретить в одном и том же человеке такое счастливое соединение всяких добродетелей: Ионатан был благочестив, прилежен, скромен и вдобавок чрезвычайно хорош собой; правда, в его тонких чертах и общем выражении лица было нечто женоподобное, а изящная фигурка его была немного тщедушна, но на всей его внешности лежал несомненный отпечаток нежности и умственного превосходства. Далее, вспоминая, что эти двое детей от самого младенчества постоянно были вместе и постоянно проявляли чрезвычайное сходство характеров и наклонностей, мастер Вахт сам не мог понять, как он раньше не предвидел того, что случилось, и заблаговременно не положил этому предела… Но теперь было уже поздно.

Гонимый внутренним волнением, он скорым шагом углублялся в горы. Никогда еще не испытывал он такого настроения и склонен был считать его дьявольским наваждением, тем более что в его душе возникали такие страшные мысли, что через минуту сам он содрогался от них. Он никак не мог успокоиться и не в состоянии был прийти к какому-либо решению. Солнце уже близилось к закату, когда он достиг деревни Бух; он вошел в трактир и приказал подать себе чего-нибудь получше на обед и принести бутылку пива.

– Эге! Доброго вечера и приятного аппетита, эй! Вот, можно сказать, неожиданная встреча! Не думал, не гадал встретить здесь, в нашем живописном Бухе, и в такой прекрасный воскресный вечер дорогого мастера Вахта! Просто глазам своим не верю! Вероятно, и почтеннейшее семейство ваше где-нибудь тут же, поблизости?

Так приветствовал мастера Вахта чей-то звонкий, пронзительный голос. То был не кто иной, как господин Пикар Леберфинк, ремеслом лакировщик и позолотчик и самое уморительное существо, какое возможно себе представить. Он-то и прервал тягостные размышления мастера Вахта.

Самая внешность Леберфинка производила чудное впечатление. Это был маленького роста, коренастый человек с чрезмерно длинным туловищем и короткими кривыми ножками. Впрочем, он был совсем недурен собою, у него было добродушное, круглое лицо, румяные щеки и довольно живые, блестящие серые глаза. Следуя устарелой французской моде, он всякий день завивал и сильно пудрил себе волосы, а по воскресеньям одевался с особой изысканностью. Так, например, он надевал лиловый шелковый камзол со светло-желтыми полосками и огромными пуговицами в серебряной оправе, пестрый вышитый жилет, ярко-зеленые атласные штаны, белые шелковые чулки с тонкими полосками небесно-голубого цвета и черные лакированные башмаки с большими блестящими пряжками. Если к этому прибавить изящную походку настоящего танцмейстера, некоторую кошачью гибкость телодвижений, виртуозную ловкость в ногах, что было особенно заметно, например, при перепрыгивании через сточные канавки, то не мудрено, что маленький лакировщик повсюду слыл за отменного чудака. С остальными его качествами благосклонный читатель вскоре сам познакомится.

Мастеру Вахту было, в сущности, не неприятно, что таким образом были прерваны его скорбные мысли.

Лакировщик и позолотчик, господин или, скорее, мосье Пикар Леберфинк был нелепый малый, но при всем том честнейшая и благородная душа, большой либерал, добряк, щедрый к бедным и услужливый относительно друзей. Ремеслом своим он занимался лишь изредка, чисто из любви к искусству, потому что в заработке не нуждался.

Он был богат. Отец оставил ему в наследство хороший земельный участок с великолепным каменным подвалом, отделявшийся от участка мастера Вахта обширным садом.

Мастер Вахт был сердечно расположен к забавному Леберфинку, во-первых, за его великую честность, а во-вторых, за то, что и он был членом маленькой протестантской общины, которой дозволено было исповедовать свою религию в этой местности. Вахт предложил ему присесть к его столику и выпить с ним еще бутылку пива, на что Леберфинк согласился с восторженной готовностью. Давно уже, по его уверению, собирался он навестить мастера Вахта в его доме, потому что чувствует надобность побеседовать с ним о двух предметах, из которых один особенно тяжело лежит у него на сердце. Мастер Вахт отвечал, что, кажется, Леберфинк его хорошо знает, и всем известно, что о всяком предмете с ним можно объясниться начистоту.

Тогда Леберфинк открыл по секрету мастеру Вахту, что сосед его, виноторговец, предложил ему, Леберфинку, купить его прекрасный сад с солидной каменной беседкой, тот самый сад, что приходился между земельными участками Вахта и Леберфинка. Ему помнилось, как будто мастер Вахт говорил однажды, что ему было бы очень приятно обладать этим садом; так вот теперь представляется случай его купить, и Леберфинк предложил взять на себя обязанность посредника и устроить ему это дело.

Мастер Вахт действительно давно уже мечтал увеличить свой земельный участок прикупкою к нему хорошего сада; в особенности потому, что Нанни всегда душой тянулась к роскошным кустам и деревьям, в пышной красе благоухавшим из-за решетки этого сада. На этот раз ему показалось, будто судьба особенно кстати посылает такой случай порадовать бедную Нанни именно в то время, когда она переживает глубокое горе.

Мастер Вахт немедленно обсудил все подробности с услужливым полировщиком, который, с своей стороны, обещал, что в следующее воскресенье мастер Вахт будет разгуливать по тому саду в качестве законного его хозяина.

– Ну, – воскликнул Вахт, – теперь говорите, друг Леберфинк, что же тяжело лежит у вас на сердце?

Тут Пикар Леберфинк начал испускать самые жалостные вздохи, строить престранные гримасы, и завел такую галиматью, что со стороны никто не мог бы понять ни единого слова. Мастер Вахт, однако ж, понял в чем дело, пожал ему руку и сказал:

– Что ж, и это можно будет устроить! – А сам подумал, улыбаясь себе в бороду: «Вот удивительная симпатия родственных душ!»

Весь этот разговор с Леберфинком благотворно повлиял на мастера Вахта. Ему казалось даже, что он наконец принял некое решение, с помощью которого ему удастся воспротивиться ужасному несчастию, грозившему его постигнуть (так думал он в своем ослеплении), а может быть, и вовсе побороть его. Только в том, что он теперь сделает, и выразится решение того высшего суда, который он носит в своей душе… А может быть, благосклонный читатель, тут-то в первый раз в жизни и погрешил этот высший суд!

Здесь кстати будет сделать маленькое указание, для которого впоследствии, пожалуй, не нашлось бы места. Как обыкновенно в подобных случаях, старая Барбара еще прежде жаловалась хозяину на влюбленных, но обвиняла их не во взаимной их склонности, а в том, что они вместе читают светские книги. Мастер Вахт приказал подать себе несколько книжек, лежавших у Нанни. Это было одно из творений Гете, но какое именно, осталось неизвестно. Он перелистал книжки, почитал немного, потом отдал Барбаре, велев положить их обратно на то самое место, откуда она их тайно похитила. Никогда ни одним словом он не обмолвился насчет чтений Нанни, но однажды за обедом по какому-то случаю сказал:

– Среди нас, немцев, народился какой-то небывалый гений, дай ему бог всякого успеха. Мое время уж миновало, и ни годам моим, ни званию не подобает заниматься такими вещами, но я завидую тебе, Ионатан, на твоем веку сколько еще будет интересного и великого!

Эти таинственные слова были тем более понятны для Ионатана, что за несколько дней перед тем, случайно очутившись возле рабочего стола мастера Вахта, он заметил там полузапрятанную под чертежами книгу, и оказалось, что это «Гец фон Берлихинген»[5]. Великая душа Вахта признала и величие этого гения, и невозможность начинать свое образование сызнова.

На другой день после описанных происшествий бедная Нанни сидела, понурив головку, точно больная горлица.

– Что с тобой, мое милое дитятко? – сказал мастер Вахт тем нежным тоном, который в нем так подкупал. – Не больна ли ты? Но нет, об этом я и думать не хочу; ты просто слишком редко выходишь на свежий воздух. Сколько времени я жду понапрасну, чтобы ты сама принесла мне поужинать в мастерскую. Сделай-ка это сегодня, тем более что вечер, наверное, будет чудесный. Не правда ли, Нанни, милое дитятко, ты придешь и сама приготовишь мне булочки с маслом? Вот вкусно я поужинаю!

С такими словами мастер Вахт заключил милое дитятко в свои объятия, гладил ее по голове, откинув каштановые кудри ото лба, целовал, миловал, словом, употребил всю силу своей любвеобильной ласки, которой нельзя было противостоять.

Слезы брызнули из глаз Нанни, и она с трудом могла выговорить только:

– Батюшка, батюшка!..

– Ну, ну, ладно, – сказал Вахт, и в тоне его голоса заметно было некоторое смущение, – авось еще все обойдется благополучно.

Прошла неделя; Ионатан, разумеется, не показывался, а мастер Вахт не поминал его ни одним словом. Настало воскресенье, суповая миска уже дымилась на столе, и вся семья собиралась садиться за обед, как вдруг мастер Вахт сказал веселым тоном:

– А где наш Ионатан?

Реттель, из жалости к бедной Нанни, тихим голосом ответила за нее:

– Батюшка, разве вы не помните того, что случилось? Ионатан, вероятно, боится показаться вам на глаза.

– Вот забавно! – сказал Вахт со смехом. – Ну, пускай Христиан сбегает и приведет его сюда.

Можно себе представить, что юный адвокат не замедлил явиться. В первые минуты после его прихода все чувствовали себя очень неловко, словно над ними висела темная грозовая туча.

Однако мастер Вахт держал себя так непринужденной весело, а Леберфинк был так забавен, что в конце концов им удалось не то что развеселить компанию, но по крайней мере настроить ее более естественно и установить некоторое гармоническое равновесие.

Вставая из-за стола, хозяин сказал:

– Выйдем на вольный воздух, пройдемся немножко на мой рабочий двор.

И все отправились.

Пикар Леберфинк льнул к Реттель, а она держала себя с ним в высшей степени приветливо, потому что любезный лакировщик рассыпался в похвалах ее стряпне, уверяя, что никогда в жизни, даже у духовных особ, не едал более тонкого обеда. Мастер Вахт, со связкой тяжелых ключей на руке, крупным шагом пошел через двор вперед, и таким образом Ионатан естественно очутился вдвоем с Нанни. Сдержанные вздохи, чуть слышные жалобы – вот и все, чем дерзнули обменяться влюбленные.

Мастер Вахт остановился перед красивыми, только что возведенными воротами в стене, отделявшей его двор от сада виноторговца.

Он отпер ворота, вступил в сад и пригласил семейство следовать за собою. За исключением Пикара Леберфинка, не перестававшего хитро улыбаться и хихикать, никто не мог понять, что такое затеял старик хозяин. Посреди прекрасного сада стоял обширный павильон; мастер Вахт и его отпер своим ключом и, вошел, остановился среди зала, из каждого окна которого во все стороны открывались различные романтические виды.

Мастер Вахт произнес голосом, в котором слышалось радостное настроение:

– Место, где мы стоим, составляет мою законную собственность. Этот прекрасный сад принадлежит мне, и я приобрел его не затем, чтобы расширить свою усадьбу, и не для того, чтобы увеличить свое богатство, нет, я его купил, потому что, как мне известно, одно нежное сердечко давно стремится к этим деревьям, кустикам и прелестным, благоухающим цветникам.

Тут Нанни бросилась на шею к старику и воскликнула:

– О батюшка, батюшка, ты терзаешь мое сердце своей добротой и мягкостью, будь же милосерд…

– Полно, полно, – прервал ее мастер Вахт, – будь только умной девочкой, и все еще может чудесно устроиться; в здешнем маленьком раю найдется не мало утешений.

– О да! – воскликнула Нанни вдохновенным тоном. – О да! О вы, деревья, кусты, цветы, вы, далекие горы, и ты, прекрасное вечернее облачко, бегущее в небесах, вся душа моя живет вами, и я снова приду в себя, утешаясь вашими милыми голосами.

И Нанни с резвостью молодой козочки выпрыгнула через растворенную дверь павильона в сад, а юный адвокат, которого на сей раз никакими силами было бы невозможно удержать на месте, не преминул в одно мгновение последовать за ней.

Пикар Леберфинк попросил позволения погулять с Реттель и показать ей все уголки нового владения, а старый Вахт уселся под деревьями над горным обрывом, откуда открывался вид на долину, велел принести сюда пива и табаку и принялся с величайшим наслаждением покуривать голландскую трубочку, пуская в воздух клубы голубоватого дыма. Я уверен, что благосклонный читатель не может надивиться такому настроению мастера Вахта и не знает, чем объяснить такую изменчивость в человеке твердом и умном.

Дело в том, что мастер Вахт не приходил ровно ни к какому решению, а только пришел к убеждению, что бог не допустит его до ужасного несчастия увидеть свою возлюбленную дочь связанной брачными узами с адвокатом, то есть все равно что с самим сатаной.

«Случится что-нибудь, – думал он про себя, – должно же произойти что-нибудь такое, что послужит к устранению столь ужасного обстоятельства, и Ионатан, так или иначе, спасется от когтей дьявола; и, может быть, напрасно, прямо даже грешно и кощунственно, слабыми человеческими руками вмешиваться в это дело и пытаться остановить великое колесо судьбы».

Трудно поверить, какими жалкими, подчас нелепыми средствами человек считает возможным предотвратить угрожающее ему бедствие. Минутами Иоганн Вахт рассчитывал на возвращение на родину беспутного Себастьяна, воображая его теперь в полном расцвете здоровой молодости и мужественной красоты и полагая, что его прибытие может совершенно иначе повернуть дело. В уме его бродила общераспространенная и нередко оправдываемая обстоятельствами мысль, что резко выраженная мужественность производит на женщину столь сильное впечатление, что в конце концов она не может противостоять ей.

Когда солнце стало склоняться к западу, Пикар Леберфинк пригласил всю компанию в свой сад, прилегавший к новому владению Вахта, и предложил там от себя легкую закуску.

Этот садик почтенного лакировщика и позолотчика представлял самый уморительный контраст с садом Вахта. Он был так мал, что мог похвалиться разве только высоким своим расположением. Сад был устроен на голландский манер: все деревья и изгороди подвергались самой тщательной, педантической стрижке и обрезке. Тощие фруктовые деревца красиво выделялись на фоне цветников голубыми, розовыми и желтыми стволами. Леберфинк выкрасил их, покрыл лаком и таким образом усовершенствовал природу. Среди древесных ветвей виднелись также золотые яблоки, плоды Гесперидовых садов[6].

Затем было много других сюрпризов. Леберфинк просил обеих девиц нарвать себе по букету; когда же они стали рвать цветы, то с удивлением увидели, что стебли и листья позолочены. Кроме того, замечательно было то обстоятельство, что все листочки, попадавшие в руки Реттель, были вырезаны в виде сердец.

Закуска, которой Леберфинк угостил своих гостей, состояла из самых изысканных печений, деликатнейших конфет, старого рейнвейна и превосходного мускатного вина. Реттель была вне себя от качества печений и сверх того выразила мнение, что таких сластей, частью тоже позолоченных и посеребренных, нельзя достать в Бамберге, и, следовательно, они откуда-нибудь выписаны. На это Пикар Леберфинк сообщил ей под секретом и с сладчайшей ужимкой, что он смыслит кое-что в изготовлении конфет и сладких печений и что, в сущности, он и есть счастливый автор всех предлагаемых лакомств. Реттель от благоговения и восторга готова была упасть на колени перед таким человеком; но главный сюрприз еще был впереди.

Когда смеркалось, Пикар ухитрился очень ловко заманить Реттель в маленькую беседку. Едва они очутились вдвоем, как он, позабыв всякую осторожность, хотя был опять в атласных штанах ярко-зеленого цвета, пал перед ней на оба колена в сырую траву и, испуская странные непонятные и жалобные звуки, напоминавшие ночные вокальные упражнения кота Мурлыки на крыше, вручил ей огромный букет, в самой середине которого красовалась великолепная, пышно расцветшая роза.

Реттель поступила точно так, как сделал бы всякий другой человек, получающий букет, а именно: поднесла его к носу, с намерением понюхать, но в ту же секунду ощутила довольно сильный укол. Испугавшись, она хотела уже бросить букет, но…

Произошел еще один прелестный сюрприз! Из чашечки розы выскочил крошечный, отлично отполированный амурчик, и в руках у него было пылающее сердце, а изо рта висела узкая бумажка, на которой было написано: «Voila le coeur de monsieur Picard Leberfink, que je vous offre!»[7]

– Ой, боже мой! – воскликнула Реттель испуганным тоном. – Что вы делаете, любезный господин Леберфинк? Не стойте же передо мной на коленях, точно я принцесса какая!.. Ваши прекрасные атласные… будут все в пятнах от сырой травы, а вы, милейший, наживете себе насморк; бузинный чай с леденцом очень помогает от насморка…

– Нет, – воскликнул пылкий влюбленный, – нет, о Маргарита! Только тогда восстанет из сырой травы искренне вас любящий Пикар Леберфинк, когда вы пообещаете принадлежать ему навеки!

– Стало быть, вы на мне жениться хотите? – сказала Реттель, проворно встав со скамьи. – Так обратитесь к моему отцу, милый Леберфинчик, а сегодня на ночь выпейте чашки две горячего бузинного чаю.

Не буду утруждать благосклонного читателя всем вздором, который наговорили друг другу Реттель и Леберфинк; они были положительно созданы друг для друга. Их немедленно объявили женихом и невестой, а старый Вахт искренне радовался на них, хотя и подсмеивался немножко.

Стали готовиться к свадьбе, и это внесло некоторое оживление в дом Вахта. На другую влюбленную парочку обращали меньше внимания, и потому им стало свободнее. Все пошло своим обычным, спокойным порядком, и нужно было случиться чему-нибудь чрезвычайному, чтобы нарушить стройное течение их жизни.

Молодой адвокат стал рассеянным, какая-то забота, видимо, занимала его чрезвычайно. Он реже посещал дом мастера Вахта и почти совсем перестал бывать у него по вечерам, тогда как прежде проводил там все вечерние часы.

– Что сделалось с нашим Ионатаном, какой он стал рассеянный! Просто на себя не похож, – говорил мастер Вахт; а сам отлично знал причину или, вернее, обстоятельства, судя по внешним признакам имевшие влияние на поступки молодого адвоката. Эти обстоятельства он считал явного милостью божией, полагая, что посредством их он избавится от великого несчастия, грозившего отравить всю его жизнь.

Дело в том, что несколько месяцев назад приехала в Бамберг никому не известная дама, появление которой всем казалось загадочным и таинственным. Она проживала в гостинице «Белой овечки». Весь ее штат состоял из седого старика камердинера и одной горничной, также старухи.

О даме ходили самые разнообразные толки. Многие утверждали, что она знатная, богатая венгерская графиня, вследствие разлада с мужем обреченная на временное одиночество в Бамберге. Другие, напротив, думали, что с ней случилась самая обыкновенная история, и она разыгрывает из себя покинутую Дидону[8]; иные принимали ее за бежавшую певицу и ожидали, что вскоре она сбросит с себя загадочные покровы и попросту даст концерт; предполагали, что для этого ей недостает лишь рекомендательных писем к князю-епископу. Очень немногие, случайно видевшие ее мельком, говорили только, что она удивительно хороша собой; вообще же большинство публики считало ее за особу в высшей степени двусмысленную.

Было замечено, что старый слуга этой дамы долго выслеживал молодого адвоката и наконец, поймав его однажды на рыночной площади у фонтана, украшенного статуей Нептуна (которого честные бамбергские граждане величали обыкновенно кобольдом), остановил его и долго, очень долго с ним разговаривал. Пытливые умы, которые с кем бы ни встретились на улице, непременно спросят оживленным тоном: «Вы откуда? А куда направляетесь? Зачем вам туда понадобилось?» и т. д., вывели заключение, что молодой адвокат очень часто, почти всякий день, в ночное время, пробирается в жилище красивой чужестранки и проводит с нею по нескольку часов. Вскоре все в городе заговорили, что юный адвокат совсем запутался в любовных сетях, расставленных для него молодою неизвестною авантюристкой.

Цельной и великодушной натуре мастера Вахта, конечно, претило воспользоваться этими кажущимися прегрешениями молодого адвоката, чтобы восстановлять против него бедную Нанни. Он был уверен, что она без того достаточно наслушается всевозможных сплетен и узнает в малейших подробностях, и даже с значительными прибавлениями и в преувеличенном виде, обо всем, что говорится в городе. Он знал, что об этом позаботятся и старая Барбара, и ее бесчисленные кумушки. И увенчалось все происшествие тем, что в один прекрасный день молодой адвокат с красивой дамой ускакали из города – неизвестно куда.

– Вот легкомыслие! – толковали между собой умные люди. – После этого напрасно молодой вертопрах будет искать адвокатской практики.

Однако такое суждение оказалось преждевременным: к немалому удивлению публики, сам старик Эйхгеймер позаботился о предоставлении практики своему питомцу и, посвященный во все тайны приезжей дамы, по-видимому вполне одобрял его поступки.

Мастер Вахт никогда ничего не говорил об этом предмете; когда же бедная Нанни, будучи не в силах долее скрывать свое горе, однажды сказала, задыхаясь от сдержанных слез: «Отчего это Ионатан совсем нас покинул?» – то мастер Вахт небрежным тоном заметил: «Да так обыкновенно поступают эти адвокаты; кто его знает, какую там выгодную интригу завел Ионатан с какой-то иностранкой».

Но тут в разговор вмешался Пикар Леберфинк; он горячо заступился за Ионатана и уверял, что убежден, с своей стороны, в знатности приезжей дамы, которая, должно быть, не менее как принцесса, вовлеченная в тяжебное дело чрезвычайно деликатного свойства, а потому и обратившаяся за советом к такому всесветно знаменитому дельцу, каков наш юный адвокат. Затем он пустился рассказывать столько анекдотов об адвокатах, которые своей смышленостью, необычайной прозорливостью ума и особым искусством ухитрялись распутывать самые запутанные узлы и выводить на свет божий сокровенные тайны, что мастер Вахт взмолился, чтобы он, ради бога, замолчал, так как ему слушать тошно; а Нанни, напротив, жадно прислушивалась ко всему, что говорил Леберфинк, и почерпала в его речах новые надежды.

Нанни немало досадовала на своего милого, и это случалось именно в те минуты, когда она всего меньше верила в возможность измены со стороны Ионатана. Из этого можно заключить, что Ионатан и не думал перед ней оправдываться, но упорно умалчивал обо всем, касавшемся этого приключения.

Прошло несколько месяцев, и юный адвокат вернулся наконец в Бамберг в самом радостном настроении духа, а судя по сияющим взглядам, какими Нанни взирала на него, мастер Вахт должен был заключить, что Ионатан был кругом прав в ее глазах. Быть может, благосклонному читателю не безынтересно узнать подлинную историю отношений молодого адвоката с приезжей дамой, а потому мы приведем ее здесь в виде эпизодического рассказа.

Венгерский граф Ц…, обладавший более, нежели миллионным состоянием, женился по любви на одной очень бедной девушке, которая навлекла на себя ненависть всей графской фамилии, во-первых, тем, что относительно ее происхождения ровно никаких сведений не имелось, а во-вторых, что вместо всякого приданого она принесла своему мужу только женские добродетели, красоту и небесную кротость нрава.

Граф обещал супруге составить, на случай своей смерти, завещание, которым предоставлял в ее пользу все свои богатства.

Однажды, по дипломатическим делам проезжая из Парижа в Петербург, он заехал в Вену повидаться с супругой и при этом случае рассказал ей, что по дороге сильно захворал в одном городке, название которого затем ускользнуло из его памяти, а когда почувствовал облегчение, тотчас воспользовался этим, чтобы написать в ее пользу завещание и передать его на хранение в местную опеку. Проехав еще несколько миль далее, он подвергся вторичному припадку той же нервной болезни, и на этот раз она постигла его с удвоенной силой, так что он совершенно позабыл название местности и судебного учреждения, где он писал завещание, и кто его засвидетельствовал, а главное – потерял расписку, выданную ему местного гражданской палатой в удостоверение того, что там приняли на хранение составленный им акт.

Как водится, граф со дня на день откладывал составление вторичного завещания, пока смерть не застигла его врасплох; родные не преминули отобрать все состояние себе, так что бедная, графиня некоторое время существовала только распродажей нескольких драгоценностей, которые в свое время подарил ей муж и которых не могли у нее отнять родственники мужа. В бумагах графа осталось много заметок, указывавших на истинное положение дела; но так как в этих заметках только упоминалось о существовании завещания, самого же документа они заменить не могли, то графине было от них мало толку.

Графиня советовалась со многими учеными юристами, излагая им свои несчастные обстоятельства, пока не попала в Бамберг. Тут она обратилась к старому Эйхгеймеру, а он прямо указал ей на молодого Энгельбрехта, который, располагая свободным временем и будучи одарен большой сообразительностью и горячей любовью к делу, быть может, отыщет злосчастное завещание или добьется какого-нибудь иного несомненного свидетельства его подлинного существования.

Молодой адвокат начал с того, что выхлопотал у надлежащих властей позволение еще раз осмотреть бумаги покойного графа в его наследственном замке. Он отправился туда вместе с графиней и в присутствии представителей судебной власти нашел в одном ореховом шкафу, на который никто прежде не обратил внимания, старый портфель, и хотя в нем не было подлинной расписки о принятии на хранение завещания, однако же оказалась такая бумага, которая могла быть в высшей степени полезна для выяснения дела.

Эта бумага содержала в себе обстоятельное и подробнейшее описание всей обстановки, при которой граф составлял духовное завещание в пользу своей супруги, а также и того, как он передавал его на хранение. Дипломатическая поездка из Парижа в Петербург привела графа в прусский город Кенигсберг. Здесь он случайно встретился с несколькими дворянами, уроженцами Восточной Пруссии, с которыми познакомился еще в Италии. Невзирая на то, что он ехал очень спешно, они его уговорили сделать маленький крюк и заехать в гости в их поместье, в Восточной Пруссии, где как раз наступил сезон богатой охоты, а граф был страстный охотник. Он упомянул название нескольких городов, через которые пришлось ему проезжать, как-то: Вейлау, Алленбург, Фридланд и т. д. Оттуда он решил не заезжать больше в Кенигсберг, а прямо направиться к русской границе.

В каком-то городишке, жалкий вид которого особенно поразил графа, внезапно постигла его тяжкая нервная болезнь, некоторое время державшая его в полном беспамятстве. По счастью, в этом местечке оказался молодой и очень искусный врач, сумевший остановить течение болезни, так что граф не только пришел в сознание, но через несколько дней уже смог продолжать свое путешествие. Однако его неотступно тяготила мысль, что на пути мог с ним случиться второй припадок, что он мог от этого умереть и оставить жену в глубокой бедности. Тогда, к своему немалому удивлению, узнал он от того же врача, что, невзирая на свой жалкий вид, этот дрянной городишко служит местопребыванием прусского королевского суда и что, следовательно, вполне возможно поместить туда на хранение, с соблюдением всех законных формальностей, какое угодно духовное завещание, лишь бы он мог представить благонадежное удостоверение своей личности. Сначала этот пункт представлялся графу наиболее затруднительным. В самом деле, кому же он был доподлинно известен в этом краю?

Но бывают на свете удивительные случайности! Как раз в ту минуту, когда граф выходил из своей кареты перед гостиницей этого города, у подъезда стоял старый инвалид, почти восьмидесятилетний старец, живший в соседней деревне, промышлявший плетением корзин и очень редко бывавший в городе. В молодости он служил в австрийской армии и пятнадцать лет кряду состоял в должности стремянного при отце этого самого графа. С первого же взгляда старый служака узнал сына своего прежнего начальника и, вместе со своей женой, бессознательно послужил к удостоверению его личности, надо полагать, не без выгоды для себя. Молодой человек тотчас понял важность этого документа и увидел, что для получения дальнейших сведений следует отправиться в те края, сличить местность с описаниями графа и, таким образом, напасть на след того городка, где граф заболел и составил свое завещание.

Он поехал вместе с графиней в Восточную Пруссию; тут он хотел, по мере возможности, найти дорогу, по которой в то время следовал граф, и по записям в станционных книгах проследить его маршрут. После многих тщетных поисков удалось ему открыть, что граф взял почтовых лошадей из Эйлау до Алленбурга. Далее терялся всякий след; однако выяснилось, что граф направлялся в Россию через прусскую часть Литвы, и, кроме того, в Тильзите были отмечены прибытие графа и отъезд его на курьерских лошадях. Оттуда снова терялся след. Молодому адвокату показалось вероятным, что следует искать разгадки этого таинственного случая на сравнительно небольшом пространстве, отделяющем Алленбург от Тильзита. В один ненастный вечер, удрученные заботами, усталые от переездов, добрались они с графиней до гостиницы маленького городка Инстербурга. Странные предчувствия охватили Ионатана, когда он вошел в отведенную ему дрянную комнату. Вся обстановка показалась ему так знакома, будто он сам когда-то бывал тут или слышал подробное описание чьего-то здесь пребывания. Графиня тотчас ушла в свою спальню, а молодой адвокат всю ночь проворочался на постели. Когда утреннее солнце осветило комнату, взгляд его упал на обои в одном из углов комнаты. Он заметил там большое пятно на месте стершейся голубой краски, которой стены были слегка замазаны поверх старых обоев: под этим кусочком обнаружился ярко-желтый грунт, по которому были намалеваны всевозможные уродливые рожи в новозеландском вкусе.

Вне себя от радости, восхищенный адвокат вскочил с постели; он находился в той самой комнате, где граф Ц… писал свое роковое завещание: он описал ее так обстоятельно, что сомневаться было невозможно.

Не хочу далее утомлять читателя подробностями того, что произошло после этого открытия. Довольно сказать, что в Инстербурге и тогда, как теперь, действовал прусский высший суд, в то время называвшийся королевским судом. Молодой адвокат немедленно вместе с графиней отправился к председателю; они предъявили привезенные с собой бумаги, законным порядком установившие личность графини, духовное завещание было найдено, признано действительным, и графиня, уехавшая со своей родины в отчаянном положении и в большой бедности, вернулась домой утвержденная во всех правах наследства, которого хотела лишить ее враждебная судьба.

В глазах Нанни адвокат был герой, ниспосланный небесами на защиту беспомощной невинности против козней злобного света. Леберфинк тоже рассыпался в преувеличенных восхвалениях юного юриста, превознося выше меры его деятельность и проницательность. Мастер Вахт, с своей стороны, одобрил усердие и настойчивость Ионатана, прибавив, впрочем, что он лишь исполнил свой долг, не более того, и притом по его, мастера Вахта, мнению, все это дело можно было распутать более прямым путем и скорее привести к благополучному концу.

– Этот случай, – сказал Ионатан, – считаю я за настоящую счастливую звезду, взошедшую на моем горизонте при самом первом моем вступлении на жизненное поприще. Это дело обратило на себя всеобщее внимание. Все венгерские магнаты заинтересовались им. Мое имя получило известность, и – что также не мешает делу, – графиня щедро наградила меня за это, отсчитав мне десять тысяч голландских талеров чистоганом.

Пока адвокат рассказывал, на лице мастера Вахта все время происходила какая-то странная игра мускулов, и наконец оно выразило живейшее огорчение.

– Что? – зарычал он вдруг львиным голосом, и глаза его сверкнули гневным пламенем. – Вот, я это предсказывал! Стало быть, ты торгуешь правом? За то, что эта графиня получила свое законное наследие, что ей удалось вырвать свое добро из рук обманувших ее родственников, она должна была платить деньги, приносить жертву мамоне? Фи, стыдись! Как тебе не совестно!

Молодой адвокат пробовал приводить всякие разумные доводы, то же делали и все присутствовавшие, но напрасно; ничто не оказывало на мастера Вахта никакого действия; тщетно ему говорили, что невозможно с большей радостью делать добровольный подарок, чем сделала его графиня, как только выиграла свое дело; и даже, прибавлял от себя всезнающий Леберфинк, Ионатан сам виноват в том, что гонорар не оказался гораздо значительнее, так как, принимая во внимание громадность выигранного наследства, вознаграждение за труды могло быть соразмерно больше. Старик все-таки остался при своем мнении и упрямо повторял, что там, где дело идет о праве, не может быть речи о деньгах.

Мало-помалу, однако, он успокоился и сказал:

– Правда, что в этом деле есть многие обстоятельства, могущие служить тебе извинением, так как искушения презренного корыстолюбия были слишком сильны; но сделай одолжение, вперед никогда не упоминай при мне о графине, о духовном завещании и о десяти тысячах талеров; иначе мне может показаться, что тебе не совсем уместно сидеть за моим столом.

– Вы ко мне очень жестоки, очень несправедливы, батюшка, – сказал адвокат дрожащим от волнения голосом.

Нанни молча проливала слезы, а Леберфинк, в качестве ловкого светского человека, поскорее переменил разговор, заговорив о новой позолоте утвари церкви св. Гангольфа.

Можно себе представить, в каких натянутых отношениях жили теперь все члены семейства Иоганна Вахта. Куда девались непринужденность разговоров, и бодрость духа, и общая веселость настроения? Гнетущая досада грызла сердце Вахта, и это было написано у него на лице.

О Себастьяне Энгельбрехте так и не было ни слуху ни духу, и таким образом погасала последняя слабая надежда, одно время мерцавшая в душе Вахта.

Старший помощник мастера Вахта, по имени Андрее, был верный, честный, здравомыслящий человек, преданный ему всею душой.

– Эх, хозяин, – сказал он однажды поутру, вместе с мастером Вахтой стругая какие-то балки, – не могу я дольше терпеть, у меня все сердце выболело, глядя, как вы мучаетесь. Бедная Нанни! Бедный Ионатан Энгельбрехт!

Мастер Вахт быстро кинул рубанок на верстак, обернулся, схватил Андреса за грудь и воскликнул:

– Слушай, то, о чем ты задумал, только тогда может случиться, когда тебе удастся вырвать из моего сердца понятия о добре и правде, которые могущество божие начертало в нем огненными буквами!

Андрее был не такой человек, чтобы затевать с хозяином психологические рассуждения; он почесал у себя за ушами и, сконфуженно ухмыляясь, проговорил:

– Стало быть, если к вам в мастерскую пожалует с утренним визитом один важный господин, и от него тоже никакого толку не будет?

Мастер Вахт тотчас сообразил, что кто-нибудь намерен осаждать его новыми приставаниями и что, вероятно, это будет не кто иной, как граф фон Кезель.

Ровно в девять часов явилась Нанни, а за ней старая Барбара принесла в мастерскую завтрак. Мастеру Вахту было неприятно, что пришла Нанни: это было необычно и говорило о каком-то заранее составленном заговоре.

Вскоре вслед за тем действительно явился аббат, причесанный и затянутый, как куколка; за ним следом пожаловал лакировщик и позолотчик, Пикар Леберфинк, в пестром наряде самых ярких цветов и довольно-таки похожий на майского жука.

Вахт сделал вид, что крайне рад гостям, и тотчас предположил вслух, что господин аббат, очевидно, желает посмотреть новые модели…

В сущности, мастер Вахт ужасно боялся, как бы аббат не начал донимать его нескончаемой проповедью насчет судьбы Нанни и Ионатана, с целью поколебать его решение. Случай избавил его от такой напасти.

Только что аббат, молодой адвокат и лакировщик стали рядом и аббат уже в отборнейших выражениях коснулся сладчайших в жизни отношений, как раздался голос дюжего Ганса: «Подавай!» – а рослый Петер с другой стороны так поторопился двинуть бревно, что порядком задел за плечо господина аббата, который от толчка упал на господина Пикара, а тот, в свою очередь, повалился на молодого адвоката, и в одно мгновение ока все трое исчезли из вида. Как раз за ними возвышался холм древесных опилок и стружек.

В этой куче увязли злополучные гости, так что от них только и видны были четыре черные и две верблюжьего цвета ноги; последняя пара, обутая в праздничные чулки, принадлежала господину лакировщику и позолотчику Пикару Леберфинку. Невозможно было удержаться от смеха, и все подмастерья и ученики разразились звонким хохотом, несмотря на то что мастер Вахт унимал их и приказывал молчать.

Наиболее пострадал аббат, так как опилки облепили его кругом, наполнили все складки его платья и попали даже в тщательно подвитые кудри. Он был сконфужен в высшей степени и полетел вон, словно гонимый бурным ветром, а за ним следом убежал и юный адвокат. Остался один Пикар Леберфинк, неизменно приветливый и веселый, даром что чулки верблюжьего цвета погибли невозвратно, будучи во многих местах изодраны, а изящные стрелки на них даже вовсе испорчены враждебными щепками. Тем и кончилась осада, предпринятая против мастера Вахта.

Он и не подозревал, какой ужас ожидал его в ближайшем будущем.

Мастер Вахт только что пообедал и стал медленно спускаться по лестнице, намереваясь пройти на рабочий двор. В это время он услышал с улицы грубый голос, кричавший:

– Эй, ты! Тут, что ли, живет старый мошенник, плотник Вахт?

На что другой голос с улицы отвечал:

– Никакого старого мошенника тут нет, а проживает здесь, в собственном доме, честный гражданин и староста плотничьего цеха господин Иоганн Вахт.

В ту же минуту в дверь сильно стукнули, она распахнулась, и глазам мастера Вахта предстал рослый и дюжий парень самого дикого вида. Черные волосы торчали клочьями сквозь дыры изодранной солдатской фуражки, а через прорехи ветхого кителя просвечивало голое тело, загорелое и грязное в высшей степени. Чулок на нем не было, и солдатские башмаки были надеты на голую ногу; синеватые полосы вокруг щиколоток показывали, что он побывал в цепях.

– Ого, – крикнул парень, – небось не узнали меня? Не узнали Себастьяна Энгельбрехта, которого надули, утянув у него часть наследства?

Мастер Вахт с величавым и внушительным видом шагнул вперед, невольно выставив руку, в которой держал увесистую палку. Тут парень, точно пораженный молнией, попятился, воздел к небу сжатые кулаки с угрожающим видом и закричал:

– Ого! Я знаю, где искать мне свою часть наследства, и сумею ее достать назло тебе, старый греховодник!

Он стрелой помчался вниз по склону Каульберга, а народ побежал за ним.

Мастер Вахт несколько секунд стоял в сенях в оцепенении. Только тогда очнулся он, когда Нанни горестно воскликнула:

– Батюшка, да ведь это был Себастьян!

Тогда старик, шатаясь, вернулся в комнату, упал в кресло, закрыл лицо руками и, глубоко потрясенный, проговорил:

– Силы небесные, это Себастьян Энгельбрехт!

Между тем на улице поднялся шум, народ бежал с горы, и вдали кричали: «Убийство! Убийство!»

Охваченный страшным предчувствием, мастер Вахт также побежал вниз, к жилищу Ионатана, стоявшему у самого подножья горы Каульберг.

Густая толпа народа волновалась впереди, и среди этой толпы разглядел он Себастьяна, отбивавшегося точно дикий зверь от обступивших его людей, но в эту самую минуту подоспела городская стража: его повалили на землю, связали по рукам и по ногам и увели.

– Боже, боже, Себастьян убил своего брата! – говорили в толпе, хлынувшей из дома, где жил Ионатан.

Мастер Вахт пробрался вперед и застал бедного Ионатана в руках врачей, всячески старавшихся привести его в чувство. Три сильных удара кулаком по голове заставляли ожидать самых печальных последствий.

Как водится в подобных случаях, нашлись любезные подружки, поспешившие уведомить Нанни обо всех подробностях того, что случилось; девушка со всех ног бросилась к дому своего возлюбленного и прибежала в тот момент, когда под влиянием нашатырного спирта Ионатан только что открыл глаза, и доктора уже собирались буравить его череп.

Легко вообразить, что тут было.

Нанни была неутешна; Реттель, сама невеста, горевала очень искренне; у Пикара Леберфинка слезы струились но щекам, и он говорил:

– Оборони бог всякого от плотничьего кулака, особенно если такой кулачище хватит по голове!.. А потеря такого молодого человека, каков господин Ионатан, уж конечно незаменима. А если суждено тому случиться, у него будет черный гроб, отполированный, как стеклышко, а изображение мертвых голов и иных трогательных эмблем так ему высеребрю, что любо-дорого будет смотреть.

Случилось так, что Себастьян бежал из партии бродяг, которых препровождали под конвоем из Баварии через бамбергскую территорию. Поравнявшись с городом Бамбергом, он бросился туда с намерением выполнить безумный план, давно уже бродивший в его голове. Он еще не был окончательным злодеем и безбожным убийцей, но представлял яркий пример легкомысленного человека, счастливо одаренного от природы, но подпадающего во власть искушения, которое в конце концов может довести до высшей степени позора и нищеты.

В Саксонии попал он в руки какого-то крючкотворца, доказавшего ему по пальцам, что при дележе отцовского наследства мастер Вахт его значительно обчел, очевидно в пользу его брата Ионатана, за которого просватал свою дочку, по имени Нанни. Очень вероятно, что старый шарлатан сочинил всю эту историю на основании отрывочных сведений, в разное время сообщенных ему Себастьяном. Благосклонному читателю известно, как Себастьян пытался грубой силой добиться своих прав. Выбежав из сеней мастера Вахта, он бросился к жилищу Ионатана и ворвался к нему в комнату в ту минуту, когда тот, сидя перед письменным столом, сводил счеты и проверял деньги, кучками лежавшие перед ним на столе.

Писарь сидел в противоположном углу комнаты.

– Ага, нечестивый грабитель, – яростно кричал Себастьян, – так и сидишь перед своей казной и пересчитываешь, насколько меня обсчитал? Подавай сюда все, что старый злодей украл у меня и отдал тебе. Ах, ты, дрянное отродье скаредного, ненасытного дьявола!

Видя, что Себастьян лезет на него, Ионатан инстинктивно поднял обе руки, желая отстранить его и повторяя: «Брат! Ради бога, перестань! Брат!..» Но тут Себастьян несколько раз ударил его кулаком по голове; Ионатан без чувств упал на пол, а брат его наскоро сгреб несколько кучек денег и хотел убежать, по это ему не удалось.

По счастью, оказалось, что ни один из ударов, полученных Ионатаном в голову, не причинил сотрясения мозга, и хотя по всей голове у него образовались большие желваки, однако это не представляло опасности для жизни. Через два месяца Себастьян был отправлен в каторжную тюрьму, где ему предстояло отбывать тяжелую кару за покушение на грабеж и убийство, а Ионатан окончательно выздоровел.

Ужасное происшествие подействовало на мастера Вахта разрушительно: неотступная тоска подтачивала его здоровье. На этот раз крепкий дуб был потрясен от вершины до глубоких корней.

Часто, когда окружающие думали, что он занят чем-нибудь другим, можно было расслышать, как он тихо бормотал: «Себастьян! Братоубийца! Что ты со мной сделал?» – после чего он имел вид человека, внезапно очнувшегося от глубокого сна. Он только тем и держался на ногах, что работал напряженно, безостановочно.

Но кто изведает пучину души человеческой, в которой тайные мысли и чувства переплетаются так диковинно, как в душе мастера Вахта! Мало-помалу гнев против Себастьяна и омерзение перед его злодейством побледнели, а молодая жизнь, загубленная любовью к Ионатану, представлялась ему все живее и ярче.

Во многих кратких изречениях мастера Вахта проглядывало такое настроение: «Итак, твой брат закован в цепи? Вот до чего довел его поступок, направленный против тебя! Скверное, должно быть, чувство знать, что из-за тебя брат пошел в кандалы… Не желал бы я быть на твоем месте… Но юристы думают иначе. Им было бы право соблюдено… То есть лишь бы можно было играть в куклу, какую сами же они состряпали, сами нарядили и называют ее какими угодно именами!»

Такими желчными, даже неразумными речами мастер Вахт частенько угощал теперь Ионатана. Спорить с ним было совершенно бесполезно. Поэтому молодой адвокат и не представлял никаких возражении; только иногда, когда старик особенно злобствовал и юноше ясно представлялось, что его счастье навеки погублено, от полноты сердечного горя он произносил:

– Батюшка, батюшка, как вы жестоко и несправедливо меня укоряете!

Однажды все семейство было в гостях у лакировщика Леберфинка, в том числе и Ионатан. Мастер Вахт сообщил, что кое-кто выразил мнение, что хотя Себастьян Энгельбрехт и совершил преступление и сидит в тюрьме, однако мог бы притянуть к суду мастера Вахта, как своего бывшего опекуна, за растрату наследства.

– Вот, – продолжал старик, язвительно улыбаясь и обернувшись к Ионатану, – вот был бы хорошенький процесс для молодого адвоката; я подумал, что, вероятно, ты же и возьмешься вести это дельце, так как, может быть, сам в нем заинтересован; может быть, я и тебя обобрал!

Юный адвокат вскочил с места, выпрямился, глаза его засверкали, грудь тяжело вздымалась, он внезапно весь преобразился. Воздев руки к небу, он воскликнул:

– Нет, вы мне больше не отец! Вы безумный! Из-за смешного предрассудка, без размышлений, вы разрушаете и счастье и душевное спокойствие любимых детей своих; никогда вы больше меня не увидите; я даю согласие на предложения, сделанные мне сегодня американским консулом, и еду в Америку!

– Да, – воскликнул Вахт в припадке сильнейшей ярости, – да, прочь с глаз моих! Вон отсюда, ты, продавший свою совесть дьяволу! Ты… брат братоубийцы!

Ионатан взглянул на почти лишившуюся чувств Нанни глазами, полными безутешной любви и скорби, в одном взгляде выразив и безнадежное отчаяние, и последний привет, и быстрыми шагами вышел из сада.

В течение этого рассказа я уже имел случай заметить, что когда молодой адвокат вознамерился застрелиться, подобно молодому Вертеру, то весьма счастливо случилось, что у него не было под руками нужных для этой цели пистолетов, как то почти всегда бывает. Здесь уместно будет также упомянуть, что, по счастью для молодого адвоката, у пристани не оказалось ни одного корабля, на котором ему можно было бы немедленно отплыть в Филадельфию.

Так и осталась невыполненной угроза навеки расстаться с Бамбергом и с возлюбленной Нанни; а потом прошло еще два года с лишним, и наконец настал день свадьбы полировщика и позолотчика, г-на Леберфинка.

Леберфинк был неутешен от такого постоянного откладывания своего благополучия, хоть оно и оправдывалось частыми ударами судьбы, постигавшими дом мастера Вахта. Единственным облегчением участи Леберфинка было то обстоятельство, что он надумал перекрасить и вновь отполировать свою парадную гостиную: она была небесно-голубого цвета с серебряными украшениями; но он справедливо рассудил, что его Реттель гостиная больше понравится, если там будут красные столы, красные стулья и так далее, конечно с приличным количеством позолоты.

Когда счастливый лакировщик пристал к старику с просьбой пригласить на свадьбу Ионатана, мастер Вахт нисколько этому не воспротивился; с другой стороны, молодой адвокат с готовностью принял приглашение.

Можно себе представить, с какими чувствами встретились влюбленные, с того ужасного момента действительно ни разу не видевшиеся. Гостей пришло очень много, но они не видели кругом себя ни одной души, сочувствующей их горю.

Только что собрались идти в церковь, как мастер Вахт получил толстое письмо и, едва прочитав несколько строк, выказал сильное волнение и опрометью бросился вон из комнаты, к немалому испугу всех присутствующих, которые подумали, что опять случилось что-нибудь недоброе.

Через короткое время мастер Вахт вызвал молодого адвоката из гостиной, и когда они очутились наедине в его рабочей комнате, Вахт сказал прерывающимся голосом, тщетно стараясь подавить охватившее его смятение:

– Я получил чрезвычайно важные известия насчет твоего брата. Вот тут письмо от директора тюрьмы с подробным описанием того, что случилось. Ты не мог всего этого знать, а потому, чтобы ты поверил невероятному, я должен рассказать тебе многое… однако на это времени нет…

При этих словах старик проницательным оком взглянул на адвоката. Молодой человек покраснел и смущенно потупил глаза.

– Да, да, – продолжал мастер Вахт, возвысив голос, – тебе неизвестно, что твой брат через несколько часов после того, как попал в тюрьму, почувствовал такое жгучее раскаяние, какое едва может выдержать человеческое сердце. Ты не знаешь, что эта попытка совершить злодеяние совсем сокрушила его. Ты не зияешь, что он в безумном отчаянии день и ночь выл и умолял бога или уничтожить его разом или спасти, дабы он мог смыть с себя кровавое пятно, с той поры ни разу не уклоняясь более с пути добродетели.

Тебе неизвестно, что когда в тюремном здании понадобилось произвести важные перестройки и все заключенные призваны были к участию в работах, твой брат так отличился в качестве искусного и знающего плотника, что никто не заметил, как случилось, что он вскоре был назначен на должность полировщика. Ты не знаешь, что его тихие манеры и скромное поведение, в соединении с просветленным умом, расположили к нему все сердца…

Всего этого ты не знал, стало быть я должен был сказать тебе. А дальше что же? Князь-епископ помиловал твоего брата, выпустил его на свободу, он получил звание мастера… Но как же все это могло осуществиться без приплаты деньгами?

– Я знаю, – сказал молодой адвокат очень тихим голосом, – что вы, мой добрый отец, каждый месяц посылали директору денег, чтобы брата моего держали отдельно от остальных узников и давали ему лучшее содержание. А потом вы послали ему от себя все нужные инструменты.

Тут мастер Вахт подошел к молодому адвокату, взял его за плечи и сказал голосом, в котором слышалось неописуемое смешение восхищения, печали и страдания.

– Да разве это могло вернуть Себастьяну честь, свободу, гражданские права, права собственности, как бы властно ни проявились вновь его природные отменные качества! Нет, нашелся какой-то неизвестный благодетель человечества, очевидно принимающий к сердцу судьбу Себастьяна, и он внес в судебную канцелярию десять тысяч талеров… чтобы…

Дальше мастер Вахт не мог говорить от полноты чувства. Он схватил в объятия молодого человека, прижал его к груди, потом воскликнул, от волнения едва будучи в состоянии произносить слова:

– Адвокат, посвяти меня в таинства правоведения в том виде, как оно живет в твоей груди, дабы и я мог предстать пород Вечным Судьей так же чист, как ты предстанешь!.. – Через несколько секунд он выпустил из объятий молодого адвоката и сказал: – Тем не менее, мой возлюбленный Ионатан, когда Себастьян вернется к нам как благочестивый и трудолюбивый гражданин и напомнит мне о данном ему слове, когда Нанни…

– Тогда, – перебил его молодой адвокат, – я понесу свое горе, пока оно не убьет меня… Переселюсь в Америку…

– Нет, оставайся здесь! – воскликнул мастер Вахт вне себя от радости. – Оставайся, бесценное дитя мое! Себастьян женится на девушке, которую прежде соблазнил и покинул; а Нанни твоя! – Еще раз обнял старик адвоката и воскликнул: – Друг мой, я стою перед тобой, как школьник, и готов просить у тебя прощения во всем, чем погрешил против тебя!.. Но ни слова больше; нас ждут там.

Тут мастер Вахт схватил юношу за руку, потащил его за собой в гостиную, стал рядом с ним в кругу собравшихся гостей и проговорил громким торжественным голосом:

– Прежде чем отправимся к священнодействию, приглашаю всех вас, почтенные господа и госпожи, и вас, достохвальные девицы и юноши, ровно через шесть педель на такое же торжество, имеющее быть в моем доме; ибо вот представляю вам господина адвоката Ионатана Энгельбрехта и торжественно объявляю его женихом младшей моей дочери Нанни!

Влюбленные в восторге пали друг другу в объятия.

По всему собранию пролетел вздох глубокого изумления; один только благочестивый старик Андрес снял треугольную шапочку (обычный головной убор плотничьего цеха) и, держа ее перед грудью, тихо проговорил:

– Сердце человека – великая тайна; но искренняя вера всегда преодолеет презренное и даже греховное дерзновение ожесточенного ума, и, если богу угодно, все сделается к лучшему.

notes

Примечания

1

…пустился он в обычное странствие… – По старинному немецкому обычаю, подмастерьям по окончании учения полагалось совершать пешеходное путешествие по городам и селениям страны для общего развития и отдыха.

2

Веррина – горой трагедии Шиллера «Заговор Фиеско в Генуе», ярый республиканец.

3

Звезда сквозь сумрак предрассветный – начало той песни Оссиана, которую Вертер читал Лотте при последней встрече с ней; см. Гете, «Страдания юного Вертера», часть 2, запись от 20 декабря.

4

Петрарка Франческо (1304–1374) – итальянский поэт, автор книги сонетов и канцон на жизнь и смерть мадонны Лауры.

5

«Гец фон Берлихинген» – историческая драма Гете.

6

…плоды Гесперидовых садов. – В греческой мифологии Геспериды, дочери титана Атланта и Геспериды, сторожат золотые яблоки в далеком западном саду.

7

Вот сердце мосье Пикара Леберфинка, которое я предлагаю вам! (франц.)

8

Покинутая Дидона – героиня поэмы «Энеида» древнеримского поэта Вергилия.

Table of Contents

Эрнст Теодор Амадей Гофман Мастер Иоганн Вахт

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8