Annotation

«Энтони Джон» (Anthony John, 1923) — последний роман Джерома К. Джерома. Перевод 1926 года под ред. Г. Дюперрона.

- Джером Клапка Джером

- I

- II

- III

- IV

- V

- VI

- VII

- VIII

- IX

- X

- XI

- XII

- XIII

- XIV

- XV

- XVI

- XVII

- XVIII

- notes

- 1

Джером Клапка Джером

Энтони Джон

I

Энтони Джон Стронгсарм — не смешивать с его отцом, которого звали Джон Энтони — родился в глухой улице Мидлсбро приблизительно за сорок пять лет до того момента, когда было начато настоящее повествование. Первые полминуты своей жизни он лежал на вытянутой руке миссис Плумберри, не двигался и не дышал. Очень молодой врач нервничал, потому что он впервые принимал роды самостоятельно и не знал, за кем смотреть — за ребенком или за матерью, и бессознательно отдал предпочтение второй. Он угадывал, что в бедных кварталах Мидлсбро детей было очень много и что они обычно не являются такими уж желанными. Мать, женщина с толстыми щеками и тонкими губами, лежала с закрытыми глазами, конвульсивно теребя руками простыню. Доктор наклонился над нею, нерешительно вертя в руках шприц.

Тут он услышал позади себя два громких шлепка и после второго — рев, правда, слабый, но ясно выражавший негодование. Доктор повернул голову. Ребенок энергично двигал ножонками.

— Вы всегда так поступаете? — спросил он.

Он был с самого начала рад, когда узнал, что миссис Плумберри будет помогать ему, так как он знал ее как опытную акушерку.

— Это им помогает, — объяснила мистрис Плумберри, — я думаю, они не любят шлепки и хотят об этом заявить, а перед тем как завыть, они должны набрать воздуху в легкие.

Она была женой фермера из пригорода и занималась практикой только в зимние месяцы. Остальное время, по ее словам, посвящала свиньям и курам. Она любила всяких животных.

— Это инстинкт борьбы за существование, — предположил доктор. — Курьезно, как рано он начинает проявляться.

— Если он вообще проявляется, — добавила миссис Плумберри, продолжая свою работу.

— Разве он не всегда проявляется? — удивился молодой доктор.

— Нет, не всегда, — ответила миссис Плумберри, — некоторые спокойно лежат и ждут смерти. В прошлом марте я потеряла четырех щенят из помета в одиннадцать штук. Эти четверо лежали утром, когда я пришла, и как будто вовсе не интересовались своей судьбой, остальные их задавили.

Ребенок теперь удобно лежал на широкой руке миссис Плумберри, сложив ручки и мирно дыша. Доктор посмотрел на него и улыбнулся.

— Кажется, теперь он начал хорошо дышать, — сказал он.

Миссис Плумберри подняла веко ребенка большим и указательным пальцами и снова опустила его. Ребенок ответил сильным пинком ноги.

— У него замашки энергичного человека; надо надеяться, что он таким и останется. Не будет ли лучше положить его к матери, так через полчаса?

Женщина с закрытыми глазами вероятно, услыхала, что говорили, и попробовала поднять руки. Доктор опять наклонился над нею.

— Я думаю, это будет возможно, — ответил он, — делайте, как вы найдете нужным. Я вернусь через час или около этого.

Доктор начал надевать свое широкое пальто. Он посмотрел на женщину, лежавшую в кровати, на бедную комнату и на грязную улицу за окном.

— Я иногда удивляюсь, почему женщины не бастуют в этом отношении. Чего они ждут хорошего?

Эта мысль неоднократно приходила и в голову миссис Плумберри, так что она не была поражена настолько, насколько следовало бы.

— Каждая женщина, — сказала она, — ждет, что именно ее отпрыск влезет на спину другим.

— Возможно, — согласился молодой доктор. Он тихо закрыл за собою дверь. Миссис Плумберри подождала, покуда женщина на кровати открыла большие глаза, и положила ей тогда в руки ребенка.

— Помогите ему, если он долго не будет брать грудь, — посоветовала миссис Плумберри, оправляя простыню.

Ребенок что-то проворчал и принялся за работу.

— Я так хотела, чтобы у меня был мальчик, — прошептала женщина, — он мог бы помогать в мастерской.

Она покрепче прижала ребенка к своей бледной груди и снова прошептала:

— Я бы хотела, чтобы он был сильным: слабому так трудно жить.

За всю свою практику миссис Плумберри не видала, чтобы ребенка было так трудно отнять от груди. Если бы он имел дело только со своей матерью, трудно было бы сказать, чем бы это кончилось. Но миссис Плумберри всегда интересовалась своим делом не только с материальной стороны и привыкла помогать роженицам до тех пор, покуда была еще нужна. Сама миссис Плумберри сознавалась, что ей пришлось приложить силы, но когда ребенок почувствовал, что имеет дело с кем-то более сильным, чем он сам, он внезапно уступил и перенес всю свою энергию на соску, — характерно, что и в будущей своей жизни Энтони вел себя совершенно так же. Характерно и то, что, чувствуя себя побежденным, он не питал вражды к победителю.

— Ты умеешь проигрывать ставку, — сказала миссис Плумберри, когда ребенок, не протестуя, принял резиновую соску, вложенную ему в рот, и улыбнулся. — Это значит, что ты будешь уметь и побеждать, так всегда бывает.

Она наклонилась и поцеловала его, а поцелуй был для миссис Плумберри довольно необычным признаком волнения.

Природа, вероятно, допустила ошибку, когда позволила, чтобы Энтони, сын узкогрудого отца и плоскогрудой матери, сделался таким сильным и здоровым. Он никогда не плакал, если что-нибудь было не по нему (все и во всех случаях должно было делаться по его желанию) — зато он орал громким и высоким голосом. Днем было легко успокоить его, он мог сколько угодно барахтаться, смеяться и поколачивать ручонками всякую щеку, до которой только мог достать. Но ночью с ним было трудно справиться. Отец постоянно разражался проклятиями. Разве можно было работать днем, если каждую ночь приходилось не спать? Остальные по крайней мере только ревели. Это не мешает мужчине спать. («Остальные» были две девочки. Первая умерла, когда ей минуло три года, вторая прожила всего несколько месяцев.)

— Это потому, что он очень сильный, — объяснила мать, — это полезно для легких.

— А для моего больного сердца это полезно? — проворчал муж. — Ты совсем не думаешь обо мне. Теперь все для него.

Женщина не ответила. Она знала, что это правда. Он был хорошим человеком, работящим, непьющим и по-своему добрым. Ее родные вместе с ней думали всегда, что она поступила правильно, выйдя за него замуж. Она была раньше прислугой и не могла мечтать о чем-то исключительном. Семья Стронгсарм когда-то была состоятельной, ходили слухи, что некоторые члены семьи хорошо жили в колониях, муж и жена постоянно питали надежду, что какой-нибудь отдаленный родственник умрет вдалеке и оставит им свое состояние. Но в остальном будущее не обещало ничего иного, как тяжелую борьбу за выживание. Он был механиком и имел свою мастерскую. В Мидлсбро нашлось бы много работы, но Джон Стронгсарм принадлежал к числу тех неудачников, которые никак не могут устроиться. Он изобрел кое-какие мелочи, некоторые из его изобретений обогатили, но не его, а других.

— Если бы только я мог доказать свои права. Если бы только существовала справедливость на свете. Если бы меня не ограбили и не надули…

Маленький Энтони Джон, как только стал понимать, привык к таким фразам, которые постоянно повторялись резким голосом и обыкновенно заканчивались кашлем. Отец при этом подымал руки, как будто призывая кого-то, кого он, должно быть, видел сквозь потолок темной, неопрятной мастерской, где все вещи, казалось, имели свое место на полу, и где отец постоянно искал что-то и не находил.

Он был большим, добрым ребенком. Если бы у него был достаток, его могла бы полюбить любая женщина, она бы прощала ему его беспомощность. Но беднякам не нужна слабость, они ее не прощают. Ребенок инстинктивно понимал, что мать презирала этого мечтателя, вечно чего-то боявшегося, но, если он со своими вопросами и просьбами обращался к матери, то любил больше отца. Запущенная мастерская с огромным горном была его детской. Он страшно веселился, когда отец, отложив в сторону инструмент, через минуту никак не мог его найти. Ребенок некоторое время следил за отцом, как тот кидался из стороны в сторону и повсюду рыскал, ища потерянное, потом соскакивал со своего сиденья и вручал отцу нужный предмет. Скоро отец стал обращаться к нему за помощью.

— Не помнишь ли ты случайно, куда я положил вчера небольшое железное колесико, вот такое? — спрашивал он.

Джон, взрослый мужчина, никак не мог начать своей работы без колесика, но минуту спустя Энтони, ребенок, уже держал в руках потерянный предмет. Однажды Джон должен был отлучиться на целый день. Когда он вечером зашел в мастерскую, он был несказанно изумлен. Верстак был вычищен, и над ним в полном порядке были размещены все инструменты. Он еще не успел прийти в себя от изумления, как дверь бесшумно отворилась, и в ней появилась смеющаяся рожица. У Джона выступили на глазах слезы, стыдясь их, он тщетно начал искать носовой платок. Ребенок сунул ему в руки кусок чистой материи и засмеялся.

В продолжение многих лет ребенок не подозревал, что свет состоит не только из грязных улиц и вонючих дворов. Существовала еще площадь, которую называли рыночной, здесь мужчины бранились и божились, женщины торговались и спорили, телята мычали, свиньи хрюкали. А дальше виднелся пустырь с утоптанной травой, за которым высокие трубы выплевывали дым. Но иногда, в те дни, когда по утрам отец больше обыкновенного проклинал судьбу и вздымал руки к потолку мастерской, мать исчезала на несколько часов и возвращалась с вкусными вещами, завернутыми в коричневую бумагу. А по вечерам отец и мать восхваляли и превозносили кого-то, кто находился очень далеко.

Ребенок был в недоумении, кто бы мог быть этот далекий кто-то. Он удивлялся, зачем отец искал справедливости у того, кто жил по ту сторону потолка мастерской, существо, обитавшее там, было, очевидно, глухо, как камень, между тем мать никогда не возвращалась с пустыми руками оттуда, куда ходила одна.

Однажды вечером Энтони услыхал где-то поблизости звуки пения и тамбурина, он открыл дверь мастерской и выглянул. Около полудюжины мужчин и женщин окружали кого-то, кто произносил речь.

Говорила женщина, и говорила она о ком-то, кого звали Бог. Он жил где-то далеко и высоко. И все хорошее исходило от него. Она еще говорила о том, насколько он велик и всемогущ, и как все должны бояться его и любить. Но Энтони вспомнил, что он оставил за собой открытой дверь мастерской и кинулся обратно. Немного позже люди прошли мимо мастерской, и Энтони слыхал, как они пели и призывали восхвалять Бога, от которого идут все блага. Тамбурин заглушил конец песни.

Значит, мать ходила к Богу. Когда она возвращалась, нагруженная вкусными вещами, разве она не говорила, что ей приходится ходить далеко и подыматься высоко? На следующий год она возьмет его с собою, когда ноги у него окрепнут. Он ничего не сказал ей о своем открытии.

Миссис Плумберри делила детей на две категории: на детей, которые разговаривали и не слушались, и на детей, которые слушались и держали свои мысли про себя. Но однажды, когда мать взяла свою единственную шляпу и надела ее перед зеркалом, засиженным мухами, он пошел за нею. Она обернулась. Он спустил с колен свои чулки, показывая пару сильных ног. Хотя он был еще ребенком, он никогда не произносил лишних слов. Он только сказал: «Пощупай».

Мать вспомнила свое обещание. Как раз был хороший день, насколько можно было судить об этом сквозь городской дым. Она послала его одеться в лучшее платье, и потом они пошли вместе. Она была поражена, насколько на мальчика подействовала прогулка. Такого она не ожидала.

Путь был, несомненно, далекий, но ребенок как будто не замечал этого. Они оставили за собою дым и копоть города. Медленно поднялись в гору посреди чудной местности. Женщина изредка говорила о чем-то, но ребенок не слыхал ее. В конце пути они оказались перед изгородью, которая была открыта, и очутились в саду.

И внезапно они оказались перед «ним». Мать маленького Энтони была очень взволнована. Она о чем-то говорила, заикаясь и повторяя одни и те же слова. Она сорвала фуражку с головы сына и вертела ее зачем-то в руках. «Он» оказался пожилым джентльменом, одетым довольно просто. У него были бакенбарды и густые усы, и он ходил, опираясь на трость. Он погладил Энтони по голове и дал ему шиллинг. Он называл мать Энтони «Нелли» и выразил надежду, что ее муж вскоре найдет себе работу. Затем он сказал, что она знает дорогу, снял кепи и исчез.

Ребенок остался ждать в большой и чистой комнате. Женщины в белых платках на голове ходили взад и вперед, и одна из них принесла ему молока и великолепных вещей для еды, а немного позже вернулась мать, неся более объемистый пакет, нежели всегда, и он пошел за ней. Только тогда, когда они вышли за изгородь, ребенок прервал молчание.

— Он выглядит не очень знаменито, — сказал он.

— Кто? — спросила мать.

— Бог.

Мать даже уронила сверток, хорошо, что он упал на мягкую землю.

— Что за глупости в голове у этого ребенка! — воскликнула она. — При чем тут Бог?

— Разве мы не от него получаем все эти прекрасные вещи?

Он указал пальцем на сверток. Мать подняла сверток:

— Кто тебе об этом говорил?

— Я это слыхал, — сказал ребенок, — тут одна женщина говорила, что все хорошее от Бога. Разве это не так?

Мать взяла его за руку, и они пошли рядом. Некоторое время она молчала.

— Это был не Бог, — сказала она в конце концов, — это был сэр Уильям Кумбер. Я здесь раньше служила.

Она снова замолчала. Сверток казался тяжелым.

— Впрочем, действительно, до некоторой степени это нам Бог посылает, — объяснила она, — он делает сэра Уильяма добрым и щедрым.

Ребенок через некоторое время спросил:

— Но это ведь его вещи, не правда ли? Они ведь принадлежат сэру Уильяму.

— Да, но их дал ему Бог.

— Почему же Бог не дал их нам? — спросил мальчик. — Он нас, значит, не любит?

— Ну, я не знаю, — ответила женщина, — не задавай так много вопросов.

Обратный путь показался значительно более длинным. Мальчик не протестовал, когда его послали спать раньше обычного. Ему снилось, будто бы он ходил взад и вперед по большой комнате и искал Бога. Все казалось, что вот он увидит Его вдали, но каждый раз как он приближался к Нему, Бог превращался в сэра Уильяма Кумбера, который гладил его по голове и давал шиллинг.

II

Был у Энтони дядя, была и тетя. Джозеф Ньют с улицы Муренд-лайн в Мидлсбро был единственным оставшимся в живых братом мистера Стронгсарма. Он женился на женщине, которая была старше его. Она служила в баре, но была степенной девушкой, а после свадьбы сделалась чрезвычайно набожной.

Особенно хвастаться такими родственниками было, правда, нечего. Мистер Ньют был любителем собак, он говорил про себя, что он атеист, его друзья не знали точно, стал ли он атеистом по убеждению или из любви к охоте. Молодые священники обычно начинали свою карьеру в Мидлсбро попытками обратить его в веру, но никому это еще не удалось. Его жена давно уже считала мужа обреченным на муки ада. Единственное, о чем она заботилась, — это о том, чтобы предоставить ему в жизни удобства и покой, поскольку это было возможно. С точки зрения Энтони Джона, неминуемая и страшная судьба, ожидавшая его дядю, вызывала к нему несомненный интерес и придавала ему даже некоторую важность: ни в каком другом отношении мистер Ньют не мог представлять интереса. Мальчик слыхал о существовании ада. Очень неприятное место, куда отправляются дурные люди после смерти. Но дядя, с его вечно мигающими глазами и громким смехом, никак не производил впечатление дурного человека.

— Что, дядя очень-очень злой человек? — спросил Энтони однажды свою тетку.

— Нет, он совсем не злой, — ответила тетка решительным тоном, — он лучше девяти человек из десяти, которые мне встречались.

— Так почему же он пойдет в ад?

— Он не должен был бы пойти, если бы сам этого не хотел, — ответила тетка. — Если бы он только мог поверить, он был бы спасен.

— Поверить чему? — спросил Энтони Джон.

— О, у меня нет времени толковать с тобой об этом, — ответила тетка: она воевала с плитой. — Поверить в то, что ему говорят.

— А кто ему говорит?

— Все, — объяснила тетка. — Я сама ему говорила, покуда не устала. Не задавай так много вопросов. Ты сделаешься таким же дурным, как он.

Ему было очень грустно думать о том, что дядя пойдет в ад. Почему бы ему не поверить в то, во что все верят, что бы это ни было?

Через несколько дней, вечером, тетка ушла в церковь. Дядя сидел у камина и курил трубку, перед ним сидел старый пес Симон и смотрел на него влюбленными глазами. Был прекрасный случай поговорить по душам.

Энтони вложил свою ручонку в огромную дядину лапу.

— Почему бы тебе не поверить? — спросил он.

Дядя повернул к нему свои маленькие мигающие глазки.

— Поверить во что? — спросил он в ответ.

— Во что все верят, — ответил мальчик.

Дядя покачал головой.

— Ты бы им не верил, — сказал он, — они сами верят не больше, чем верю я. Они это только говорят, потому что думают за это что-нибудь получить.

Дядя наклонился за кочергой и помешал огонь.

— Если бы они верили во все то, о чем говорят, — продолжал он, — наш мир имел бы совершенно другой вид. Я им всегда объяснял это, и вот именно на это-то они никогда не умели ответить и никогда и не сумеют ответить.

Он положил кочергу на место и снова повернулся к мальчику.

— Ты все это в свое время услышишь, мой милый, — сказал он. — «Люби ближнего, как самого себя», «делай другим то, что бы ты хотел, чтобы другие тебе делали», «продай все свое достояние и отдай его нищим» — вот что им говорит Бог. А ты видел когда-либо, чтобы они это делали?

Мальчик рассмеялся веселым, звучным смехом.

— Знаешь, старый Симон гораздо разумнее их. — Он погладил и потрепал косматую голову, лежавшую на его колене. — Он знает, что было бы нехорошо смотреть на меня, как будто он меня любит, и потом не сделать того, что я ему скажу.

Он набил свою трубку и закурил ее.

— Я готов был бы поверить, если бы увидел, что они действительно верят, — добавил он.

Энтони Джон любил посещать низенький домик в Мурэнд-лайн. Его мать очень опасалась последствий этих посещений, но миссис Плумберри смотрела на дело иначе, она говорила, что тот, кто громче всех кричит, не всегда еще самый опасный человек.

— У мальчика лошадиные мозги, — говорила миссис Плумберри, — и если Эмили Ньют не знает ничего о небе и о том, как туда попасть, то это вообще не заслуживает разговора, насколько я понимаю. Из них двоих он, пожалуй, менее способен сделать что-нибудь дурное, хотя не сделает и много хорошего.

Собаки были главным развлечением для Энтони Джона. Ему никогда не позволяли играть на улице с соседскими детьми. Впервые он узнал, что такое игра, в конце дядиного сада, где стоял снятый с колес старый железнодорожный вагон. Дядя как-то взял племянника туда с собою. Там жил прежде всего старый Симон, крепкая и сильная овчарка. Остальные появлялись и исчезали, но старого Симона дядя не продавал. Следующий по старшинству обитатель вагона был мохнатый ретривер, сука, она была главной помощницей старого Симона, всегда готовая вступиться, когда нужно было пресечь драку. Замечательно, как обе собаки тонко чувствовали момент, когда игра превращалась в грызню. Но тогда уже нельзя было терять ни минуты. Бесс была всегда готова, но она никогда не вмешивалась, покуда Симон не издаст совершенно особого лая, который должен был показать, что он в ней нуждается. Он привык не звать ее, если мог справиться один.

— Никогда не приглашай женщину принять участие в драке, которую можешь завершить сам, — сказал хозяин. — Женщина никогда не знает, когда ей остановиться.

В тот день, когда Энтони Джон впервые посетил Бесс, она была в добром расположении духа и радушно принимала посетителей. Ее четыре щенка как раз вступили в тот возраст, когда можно начать бороться друг с другом. Мать была непомерно горда, и ей очень хотелось похвастаться своими детьми. Они скопом набросились на Энтони Джона. Дядя уголками глаз наблюдал за ним. Но мальчик только рассмеялся и начал теребить щенков; это были терьеры самого разнообразного вида; их выращивали как умных и сильных псов, а не как премированных красавцев, их покупали главным образом владельцы небольших ферм, которыми они были нужны как сторожа и как истребители крыс, при этом предпочиталась сила, но не происхождение. Специальностью своей мистер Ньют считал бульдогов, для которых у него была и специальная клиентура в лице окрестных горняков. Бульдоги жили в обособленном углу вагона, и раз или два раза в неделю мистер Ньют бросал им одну на всех мясистую кость, после чего, облокотившись на ограду собачьего помещения, внимательно следил за собаками. Та собака, которая чаще других схватывала кость, оставляя остальных голодными, была предметом его особых забот. Дядя ласкал и гладил эту собаку, припасал для нее самые лакомые куски.

Собаки скоро привыкли к мальчику и встречали его радостным лаем. Он охотно ходил вместе с ними на четвереньках и валялся в соломе. Было так приятно чувствовать на себе мягкие собачьи лапы и ощущать прикосновение к рукам и к лицу холодных носов. Устраивались замечательные поединки: собаки пытались таскать мальчика за волосы и грызть его ноги, а он хватал их за пушистые уши и всей пятерней зарывался в мягкую шерсть. Сколько смеха, лая, рычанья было в такие минуты!

Жизнь в старом, низком вагоне была прекрасна, можно было дать волю своим ногам и своим легким, и никому это не казалось странным.

Но иногда, без всякого повода, веселая игра грозила превратиться в серьезную драку. Укусы делались болезненнее, и в обычном собачьем рычании слышалась угроза. Мальчик вскакивал с диким криком, сжимал кулаки, и вся компания была готова начать драку. Тогда старый Симон моментально оказывался тут как тут. Он никогда не рассуждал. Косматая голова двигалась с такой быстротой, что никто не знал, где она очутится в следующую секунду. Симон быстро создавал внушительное расстояние между собою и кольцом окружавших его разъяренных морд, но, правду сказать, никто не отваживался нарушать создавшийся паритет сил. Часто мальчик был недоволен вмешательством старого Симона и охотно бросился бы сам на ту собаку, которую ему хотелось одолеть, но он мог хитрить сколько угодно, — огромный пес, справиться с которым было невозможно, ни за что не хотел пропускать мальчика. Пять минут спустя все были снова друзьями и зализывали друг другу раны. Старый Симон лежал где-нибудь поблизости и делал вид, что спит.

Выдался плохой год. Целый ряд мелких предприятий должен был остановиться. К тому же началась забастовка среди горняков, и нищета постепенно увеличивалась в округе. Миссис Ньют воспользовалась этим и приобрела по случаю надгробный камень. Он был заказан одним рабочим для могилы его матери, но, когда началась забастовка, монументщик потребовал платы за проданный в рассрочку камень и, так как текущий взнос не поступил, камень остался у мастера. К несчастью, на камне уже была высечена надпись: «памяти Милдред», а имя Милдред было не особенно распространено в Мидлсбро.

Случайно оказалось, что было как раз имя миссис Ньют, хотя она обычно пользовалась своим вторым именем — Эмили. Прослышав об истории с памятником, миссис Ньют вызвала монументщика и, умело использовав его затруднительное положение, купила памятник приблизительно за треть стоимости. Она велела добавить свою фамилию и оставила только место для даты смерти. Памятник был довольно внушительный, и миссис Ньют им очень гордилась. Она часто ходила любоваться на него в мастерскую и однажды взяла с собою Энтони.

— Как печален мир, — призналась она Энтони Джону, стоявшему в умилении перед памятником, на котором теперь был высечен стих, говоривший о том, что Милдред Эмили Ньют отправилась из мира юдоли в царство бесконечной радости.

— Ты не можешь себе представить, как мне было бы горько покинуть этот мир, — прибавила она.

Потом ее заботой стала могила. Ей очень нравилось одно место, под плакучей ивой. Оно принадлежало булочнику, который купил его, узнав от доктора, что у него больное сердце. Но теперь, когда началась безработица среди текстильщиков и забастовка у горняков, он нуждался в средствах, миссис Ньют очень надеялась, что предложение небольшой суммы наличными склонит булочника продать место.

Зима обещала много горя беднякам Мидлсбро. Стачка углекопов только что закончилась, как начались волнения на сталелитейных заводах. Где-то, на другой стороне земного шара, случился неурожай. Хлеб рос в цене с каждым днем, и на улицах можно было встретить много угрюмых и вытянувшихся физиономий.

Дядя отправился куда-то для того, чтобы продать терьера. Тетка сидела у плиты и вязала. Маленький Энтони зашел, чтобы погреться перед тем, как идти домой. В железнодорожном вагоне, где было много питомцев, было холодно. Он сидел, обняв колени руками.

— Почему Бог не прекратит ее? — спросил он внезапно. Его познания несколько расширились с того дня, когда он подумал, что сэр Уильям Кумбер был Богом.

— Прекратит что? — спросила тетка, продолжая свою работу.

— Забастовку. Почему он не приведет все в порядок. Значит, он не может?

— Конечно, он может, — объяснила тетка, — если он захочет.

— А почему же он не хочет? Разве он не хочет, чтобы все были счастливы?

Оказалось, что Бог и хотел бы, но для этого имелись препятствия. Мужчины и женщины дурны, дурны от рождения, все дело в этом.

— Но почему же мы родились дурными? — настаивал мальчик. — Разве нас создал не Бог?

— Ну, конечно, Бог. Бог создал все на свете.

— Почему же он нас не сделал добрыми?

Оказалось, что он нас сделал добрыми. Адам и Ева были вначале добрыми. Если бы только они остались добрыми, если бы не ослушались Господа Бога, съев запрещенный плод, все бы мы были до сего дня добрыми и счастливыми.

— Он был первым мужчиной, не правда ли? Адам-то? — спросил мальчик.

— Да, Бог создал его из праха и увидел, что он добрый.

— А когда это было? — спросил он.

Тетка точно не помнила.

— Давно.

— Лет сто назад?

— Нет, раньше. Тысячи и тысячи лет тому назад.

— Почему бы Адаму не извиниться? Бог бы его простил.

— Поздно, — объяснила тетка, — он уже совершил проступок.

— А зачем же он съел, если был добрый и Бог сказал ему, чтобы он не ел?

Ему объяснили, что дьявол смутил Адама или, вернее, — Еву. Впрочем, это безразлично, раз дело касается потомков того и другого.

— Но почему Бог допустил, чтобы дьявол смущал его, или ее, это все равно? Разве Бог не все может? Почему он не убил дьявола?

Миссис Пьют смущенно посмотрела на свое вязание. Разговаривая с Энтони Джоном, она забыла считать петли. Кроме того, Энтони Джону было пора идти домой. Мать наверное уже беспокоится. Хотя миссис Пьют не любила делать визиты, она направилась через два дня к матери Энтони. Случайно туда зашла и миссис Плумберри, чтобы посплетничать и выпить чашку чая. Тетка высказала уверенность в том, что Энтони сейчас очень нужен отцу в мастерской.

Вечером мать заявила ему, что они с отцом решили, что ему пора узнать все то, что полагается знать о Боге, о душе. Она высказала это не в таких именно словах, но смысл был такой. В следующее воскресенье он пойдет в церковь, там имеются джентльмены и леди, которые все это хорошо знают, даже лучше тетки, они ответят на все его вопросы и ему все станет совершенно ясно.

В воскресной школе все встретили его приветливо и радушно. Тетка успела подготовить почву, и все приветствовали его как благодарный материал. Особенно понравился Энтони молодой человек с аскетическим лицом и длинными черными волосами, которые он привычно поглаживал рукою. Была там и полная молодая женщина с замечательно добрыми глазами, которые внезапно останавливались на нем и ласкали его, даже во время пения гимна. Но особой пользы они ему не принесли.

Мальчика уверяли, что Бог нас очень любит и желает, чтобы мы были добры и счастливы. Но все-таки ему не объяснили, почему Бог проглядел дьявола. Бог, оказывается, не сказал Адаму ни одного слова по поводу искусителя, ни разу даже не предупредил его. Энтони Джону казалось, что змей так же обманул Бога, как и Адама с Евой. Также ему казалось, что нечестно возлагать всю ответственность за непредвиденную катастрофу на Адама и Еву, так же нечестно и то, что он, Энтони Джон, появившийся на свет много тысяч лет позже и не имевший, по-видимому, никакого отношения ко всему этому делу, должен нести ответственность за чужой проступок.

Нельзя сказать, чтобы он был очень обижен за себя, но было сознание, что это нечестно.

Когда мать впервые отпустила его одного на улицу, то предупредила, что там полно злых мальчишек, которые могут вытащить у него деньги, вследствие этого предупреждения Энтони зорко следил за всеми встречными мальчиками и, когда заметил двух мальчиков, у которых могли быть дурные намерения, то принял меры предосторожности и некоторое время шел в непосредственной близости от полисмена. Он думал, что и Адам поступил бы таким же образом. Ему рассказали, что потом Бог очень скорбел за нас и исправил все, допустив, чтобы его единственный сын умер, искупляя людские грехи. Это была прекрасная история, которую ему поведали об Иисусе, Сыне Божием. Он очень удивился, кому могла прийти в голову такая мысль, и решил, что, вероятно, об этом впервые подумал маленький мальчик Иисус и что он убедил Бога разрешить ему сделать это. По крайней мере Энтони не сомневался в том, что он сам именно так и поступил бы. Если бы он смотрел с неба на бедное человечество там внизу, ему бы сделалось так больно за него.

Но чем больше он об этом думал, тем труднее ему было понять, почему Бог, вместо того чтобы только прогнать дьявола с неба, не покончил с ним навсегда. Он мог бы быть тогда спокоен.

Вначале учителя поощряли его вопросы, но позже переменили свои взгляды и сказали ему, что он лучше поймет все это, когда вырастет большой, пока же он не должен об этом думать, а должен только слушаться и верить.

III

Мистер Стронгсарм лежал больной. Ему всегда так везло. Целые недели он обивал себе пятки, бродя по мастерской и проклиная судьбу, которая не посылала ему заказов. И вот судьба — неисправимая шутница — постучала в двери мастерской десять дней тому назад с заказом, который обеспечивал ему работу на целый месяц, а через неделю та же судьба уложила его в постель с плевритом. Ему сказали, что если он будет спокойно лежать, а не воздевать руки, роняя по десять раз в день одеяло на пол, то скоро поправится. Но что было хорошего в таких разговорах? Что из этого могло выйти? Если бы заказ был выполнен, то пошли бы другие заказы, а это поставило бы его на ноги. Теперь же заказ будет передан другому. Миссис Стронгсарм теперь чаще ходила в большой дом и возвращалась оттуда с оранжерейным виноградом. Миссис Ньют пришла как-то с целой корзиной. Они с мужем и хотели бы сделать больше, но времена были тяжелые. Даже верующим приходилось нелегко. Миссис Ньют призывала смириться.

Было четвертое утро после того, как слег мистер Стронгсарм. Энтони, надев для тепла отцовский пиджак, тщетно старался разжечь кухонный очаг, покуда мать хлопотала в спальне. Ему как раз удалось разжечь пламя, небольшой огонек заплясал на дровах и начал рисовать фантастические тени на выбеленной стене кухни. Оглядевшись, мальчик увидал очертания скорченного домового с тоненькой головой. Энтони помахал руками, домовой ответил тем же, но гигантским жестом. Из очага, который теперь был за спиной, раздался хруст, наверное, именно так должен смеяться нечистый. Мальчик, подняв полы длинного отцовского пиджака, начал плясать, и длинные ноги домового заходили, как бешеные. Вдруг открылась дверь, и в ней остановилась самая странная фигура, которую только можно себе представить. Незнакомец был малого роста, с кривыми ногами и длинной бородой. На голове у него была остроконечная шапка, а через плечи была перекинута веревка, приделанная к палке. Без всякого сомнения, это был король гномов. Он сбросил с плеч веревку и вытянул руки. Мальчик бросился к нему. Как тот плясал! Его небольшие кривые ножки мелькали, как молнии, и его руки казались такими сильными, что он мог бы подбрасывать Энтони одной рукой и ловить другою. Маленький огонек в очаге тянулся все выше и выше, как будто хотел получше рассмотреть плясуна. Голос нечистого затрещал еще сильнее, и тени на стене так встрепенулись, что вдруг упали на пол.

Мать крикнула из другой комнаты, вскипел ли чайник, в это время огонек потух.

Голос замолк. Тени побежали вверх, к трубе, и свет ворвался в дверь.

Энтони ничего не ответил матери. Он стоял и протирал глаза. Подумалось, что давно пора быть в постели. Король гномов крикнул в соседнюю комнату, что чайник закипит через пять минут. Миссис Стронгсарм, услышав незнакомый голос, вышла в кухню. Она нашла своего сына все еще протирающим себе глаза. Король гномов сложат аккуратно на решетке очага тщательно подобранные поленья и дул на них, оживляя огонь. Он держал одну руку перед своей огромной бородой, чтобы защитить ту от пламени. Видимо, король гномов хорошо знал миссис Стронгсарм и пожал ей руку. Она посмотрела на него, словно где-то когда-то видела, или как будто слыхала о нем прежде. Ей казалось, что она рада видеть его, но не знала, почему. Вначале она немного испугалась. Но испуг прошел, когда чай вскипел. Энтони с изумлением смотрел на мать. Она была одной из тех неугомонных женщин, которые не могут оставаться без движения, хотя бы на минуту. Но теперь ее что-то околдовало. Она спокойно стояла со сложенными руками и молчала. Держала себя как гостья. Чай приготовил король гномов, он же нарезал хлеб и намазал масло. Казалось, что он знал, где что лежит. Пламя в очаге разгорелось. Обычно оно не хотело слушаться, а сегодня нашло, с кем говорить. Он пошел впереди миссис Стронгсарм в комнату больного, а она следовала за ним, как во сне.

Энтони взобрался на верхнюю ступеньку лестницы, ведущей в комнаты, и начал слушать. Король гномов разговаривал с отцом. У него был страшно низкий голос. Именно такой голос и должен быть у существа, живущего под землей. В сравнении с его басом голоса отца и матери звучали как хор терьеров, когда старый Симон задавал тон.

И вдруг свершилось чудо. Мать засмеялась! Мальчик не мог вспомнить, чтобы когда-либо раньше слышал ее смех. Чувствуя, что творится что-то странное, он пошел обратно в кухню и вымылся под краном.

Король гномов прожил с ними три недели. Каждое утро они с Энтони отправлялись в мастерскую. Горн разжигался вчерашними углями. Действительно, король гномов, должно быть, чувствовал себя уютно рядом с горном и наковальней. Но тем не менее Энтони всегда удивлялся его ловкости и силе. Огромные лапы, которые иногда гнули металл без помощи инструмента, чтобы сделать работу чище или не тратить попусту время, были способны посадить на место самый маленький винтик и установить на ширину волоса самый тонкий прибор. На деле он ни разу не обмолвился о том, что он король гномов. Но мальчик знал это достоверно, и лишь поднятый волосатый палец или едва заметный знак, поданный смеющимся голубым глазом, предупреждал Энтони о том, что не следует выдавать родителям своей тайны.

Король гномов никуда не выходил. Если он не работал в мастерской, то занимался чем-нибудь дома. Действительно, если подумать, что не бывает женщин-гномов, необходимо ведь, чтобы гномы умели выполнять и женскую работу. Миссис Стронгсарм оставалось только кормить своего мужа, но даже в этом он заменял ее, когда та уходила на рынок, а по вечерам за разговорами помогал ей штопать. Казалось, что нет такой вещи, которой не смогли бы сделать эти большие руки.

Никто не знал о его появлении. Мать в первое же утро отвела Энтони в сторонку и попросила никому ничего не говорить. Впрочем, он и так бы не сказал, даже если бы она и не просила: выдай он тайну, и король гномов никогда уже не выйдет из-под земли. Лишь спустя много дней после его ухода миссис Стронгсарм рассказала о нем миссис Плумберри, да и то под великим секретом.

Миссис Плумберри, всегда стремящаяся помочь в беде, однажды сама с ним встретилась. Народ называл его Бродячим Петром. Миссис Плумберри поразило то, что он навестил семью Стронгсарм. Он редко появлялся в городах, но наверное слышал о несчастье. У него были какие-то тайные пути узнавать, где он нужен. Люди часто слыхали его громкий свист, особенно к вечеру, когда снег густым слоем укутывал горы. Он брал в свои большие руки больных ягнят, и те переставали стонать. И, когда в каком-нибудь отдаленном домике лежал больной мужчина или ребенок и неоткуда было ожидать помощи, добрые женщины вспоминали рассказы о нем, выходили на большую дорогу и долго вглядывались в темноту заплаканными глазами. И тогда — так говорили в народе — неизменно раздавался звук отдаленных шагов. Из темноты выплывал облик Бродячего Петра. Он оставался, покуда в нем была нужда, лечил и ухаживал или заменял больного в его работе. Он не брал никакого вознаграждения, кроме крова и пищи. При уходе он просил дать ему дневной запас пищи и клал его в свою котомку; от иных он принимал старую одежду или обувь. Никто не знал, где он живет, но если кто-нибудь заблудился в болотах, застигнутый темнотой, ему стоило только громко позвать. Бродячий Петр являлся и выводил заблудшего на дорогу.

Говорили в народе о старом скряге, который жил где-то между скал, совершенно одинокий, если не считать такой же дикой и ворчливой, как он, собаки. Народ боялся и ненавидел его. Говорили, что у него дурной глаз и, когда корова околевала, рожая, или когда свинья поедала своих поросят, говорили, что виноват старый Майкл, старый Ник, как его называли.

Однажды ночью старый Майкл споткнулся и упал в глубокую расщелину. Он лежал на дне со сломанной ногой в луже крови, которая текла из раны на голове. Его крики возвращались скалами обратно, и единственная его надежда была на собаку. Он знал, что собака побежала звать на помощь, так как они заботились друг о друге. Но что могло сделать животное? Собака была так же хорошо знакома всем, как он сам, и все ее совершенно так же ненавидели. Ее бы отогнали камнями от любой двери. Никто бы не последовал за ней, чтобы помочь ему. Он послал еще одно проклятье, и глаза его закрылись.

Когда он их раскрыл, Бродячий Петр поднимал его своими сильными руками. Пес потратил свой голос не на соседей, его лай никого не разбудил. Его услышал Бродячий Петр.

Была девушка, которая «свернула с пути», как говорили в этом крае, ее прогнали с места. Не зная, куда ей деться, она вернулась домой, хотя знала, как будет встречена, так как ее отец был жестокий человек и очень гордился своим добрым именем. Она уже одолела большую часть долгого пути, и короткий зимний день начал темнеть, когда она дошла до фермы. Как она и опасалась, отец закрыл дверь перед ее носом, и девушка пошла обратно, думая, что ей придется умереть в лесу.

Отец, выгнав ее из дома, за ночь, однако, поборол себя и, когда забрезжило утро, зажег фонарь и отправился искать дочь. Но она исчезла.

Когда через несколько недель она вернулась с ребенком на руках, то рассказала странную повесть. Якобы встретила какого-то чудного человека с золотыми волосами и золотой бородой, у него были добрые глаза. Он взял ее на руки, как будто она была ребенком, прижал ее к своей теплой груди и принес в какое-то обиталище между скал. Здесь он опустил ее на постель из сухого мха, и здесь родился ребенок. Она не знала, что находилась там больше месяца, ей казалось, что прошло очень мало дней. Все, что она знала, это то, что ей было очень хорошо и она ни в чем не нуждалась. Однажды он сказал ей, что все теперь обстоит хорошо и для нее, и для ребенка, и что отец ждет ее. А ночью он снова взял ее, вместе с ребенком, на руки, и утром она очутилась на опушке леса, откуда увидела ферму. И навстречу через поля к ней шел отец. Позже, когда Энтони был уже большим мальчиком, он встретил ее как-то в лесу. Ее сын уехал за море и долгое время не писал. Но она была уверена, что ему хорошо живется. Черты ее лица оставались добрыми, только волосы побелели. Про нее говорили, что она не совсем нормальна. Она каждый день совершала большую прогулку по отдаленным фермам. Дети любили ее, а она рассказывала им волшебные сказки.

Вероятно, это она рассказала Энтони о Бродячем Петре. Он вспоминал, как сидел, поджав ноги, на скамейке и слушал, а Петр, когда не работал молотком и напильником, рассказывал о птицах и зверях, о различных интересных вещах, о жизни глубоких морей и дальних стран, о многом хорошем и о многом дурном, что случалось в прежние годы.

Бродячий Петр рассказал Энтони и о святом Ольде. Давным-давно, когда на месте Мидлсбро еще были леса и пастбища, извилистая речка Уиндбек, которая сейчас течет черным и грязным потоком по глухим туннелям между черными стенами, била серебристым ручейком, пробивавшим себе путь через скалы, увенчанные зелеными деревьями. Там, где теперь фабричные трубы выплевывают черный дым и где вокруг глубоких шахт бесконечными пластами наложен уголь, возились ягнята и щипали траву коровы, а поросята выискивали трюфеля в мягкой, сладко пахнувшей земле. Долина Уиндбека была тогда убежищем злых, жадных людей, которые нападали на людей, угоняли у них скот и крали хлеб, не обращая внимания на их слезы. И самым дурным из тех, кто нагонял на людей ужас, был жестокий Ольд с рыжей бородой, прозванный Красным Барсуком.

Однажды Барсук возвращался с налета, а за ним на лошадке ехал юноша. Один из сподвижников Барсука встретил его среди дымившихся развалин, и Барсук, привлеченный красотой юноши, взял его в пажи. Барсук ехал и пел, он был доволен результатом своей работы, с моря же тем временем подымался белый туман. Барсук не заметил, как очутился один, вместе с юношей. Тогда он набрал в легкие воздуху, и его рог издал протяжный, сильный звук. Но ответа не последовало.

Юноша посмотрел на него странными глазами, и Красный Ольд, охваченный необъяснимым припадком злобы, выхватил из ножен свой меч и изо всех сил ударил им юношу.

Но меч сломался в его руке, и странные глаза ласково посмотрели на Ольда. От юноши исходило сияние.

Страх обуял Красного Ольда с рыжей бородой, он бросился на землю, моля о спасении.

Юноша распростер руки над Ольдом, успокоил его и приказал ему следовать за ним и служить ему.

И здесь, на этом самом месте, среди скал, вблизи долины Уиндбека, Ольд устроил себе обитель. Он много лет трудился, чтобы принести мир и благоденствие бедному населению долины, изучая его нужды, чтобы помочь ему, и слава о нем распространилась далеко по округе, и многие приходили к нему за благословением и каялись перед ним в своей дурной жизни.

Энтони часто проходил мимо церкви, посвященной святому Ольду, как раз рядом с рыночной площадью; это было величественное здание из серого камня со шпилем в 180 футов высоты. Говорили, что фундаментом для церкви служили именно те скалы, среди которых жил Ольд.

Услышав историю Ольда, Энтони захотелось посмотреть внутренность церкви, и однажды днем, вместо того чтобы направиться к дяде Ньюту, он пошел в церковь. Она была окружена железной решеткой, большие чугунные ворота заперты на замок. Но он нашел небольшую дверцу, которую смог открыть. Она вела в каменный сводчатый коридор, где он наткнулся на стул; откуда-то вылетела летучая мышь и, бесшумно хлопая крыльями, скрылась в темноте. Церковь была просторной, высокой и очень холодной, и лишь слабый свет проникал сквозь стрельчатые окна. Тишина испугала его. Он забыл путь, по которому пришел, а все двери, в которые он толкался, были наглухо закрыты. Ужас обуял его, и он подумал, что ему никогда не удастся выбраться отсюда. Ему показалось, что он находится в могиле.

К счастью, он случайно попал в сводчатый коридор, и отсюда нашел дорогу на волю. Плотно закрыв за собой дверь, он со всех ног побежал домой. Всю дорогу ему казалось, что за ним кто-то гонится и хочет затянуть обратно в церковь.

IV

После странного посещения Бродячего Петра настал счастливый период в их жизни. Джон Стронгсарм вернулся в свою мастерскую совершенно другим человеком, так, по крайней мере, показалось Энтони. Теперь это был бодрый, самоуверенный человек, часто насвистывающий что-нибудь во время работы. Подряд, который он получил, когда заболел, был закончен и повлек за собою новые заказы. Понадобилась посторонняя помощь в лице медника и его полоумного сына. Разговаривая с соседями, мистер Стронгсарм любил упоминать о своих «подручных». Тот австралийский дядюшка, который из года в год таял и был почти позабыт, снова появился на свет. Совершенно так же, как игрок верит в то, что с переменой счастья в дом приходят всякие блага, так и мать думала, что появление австралийского дядюшки есть только вопрос времени. Она подсчитывала, сколько денег он им оставит в наследство. Надеялась, что денег будет вполне достаточно для того, чтобы они зажили как благородные.

— Что такое благородный? — спросил Энтони, с которым она заговорила на эту тему.

Ему объяснили, что благородный человек — такой человек, который не обязан работать для того, чтобы жить.

Миссис Стронгсарм служила у благородных людей и знала их.

Были и другие люди, — они сидели в конторах и давали распоряжения. Благонравием и прилежанием можно достичь такого положения. Но прежде нужно ходить в школу и учиться.

Мать взяла его на руки и крепко прижала к худой груди.

— Ты, наверное, будешь джентльменом, — сказала она, — я это чувствую. Я мечтаю об этом с тех пор, как ты родился. — Она поцеловала его и опустила на пол. — Только не говори ничего своему отцу, — добавила она. — Он этого не поймет.

Сам Энтони скорее надеялся, что австралийский дядюшка не оставит им наследства. Он любил работу, победы, любил прибираться в мастерской, любил вычесывать блох у собак дяди Ньюта; разжигать кухонную плиту было для него забавой, даже когда было так холодно, что он не чувствовал собственного носа, и мог сказать, что делают его руки, только поглядев на них. Он клал на дрова обрезки бумаги и затем раздувал еле мерцающий огонь, ожидая, чтобы пламя выросло. А когда огонь разгорался, так приятно было погреть об него руки!

Отец научил его читать в те часы, в которые ничего другого нельзя было делать. Они сидели рядышком на верстаке, болтая ногами, и держали между собою открытую книгу. А письму он научился сам, услышав, как мать жалела, что в молодости не научилась писать. Мать будто предчувствовала, что он будет учителем. Она мечтала поместить его в «Высшую подготовительную школу», которую держали две благородные девицы.

Объявления о школе извещали окрестное население, что сестры Уормингтон обращали особое внимание на хорошие манеры и корректное поведение.

Отец недолюбливал сестер Уормингтон, с которыми имел дело по поводу какого-то кипятильника. Он подражал писклявому голосу старшей сестры. По его мнению, сестры могли научить только обезьяньим фокусам и развить ненужные мысли. Разве не лучше было бы отдать сына в приходскую школу? Там бы он вращался среди детей своего круга, равный им. Но матери не нравилось, что он будет учиться вместе с соседскими детьми. Когда-то семья Стронгсарм была благородной. А в приходской школе он нахватается грубых слов, будет говорить с мужицким акцентом. В конце концов, как это всегда случалось, она настояла на своем. Одетая в лучшее свое платье, в сопровождении Энтони, тоже одетого в новое с ног до головы, она постучала в двери «высшей подготовительной школы» сестер Уормингтон.

Школа помещалась в одном из небольших старинных домиков, которые когда-то стояли в пригороде Мидлсбро, а теперь составляли связующее звено между старым городом и новыми улицами, примкнувшими к нему с запада. Их ввели в столовую. Портрет важного военного, с деревянным лицом и звездами на груди, висел над мраморным камином. На противоположной стене, над диваном, покрытым зеленым репсом, висел портрет дамы с испуганным видом, с завитушками на голове и с длинными пальцами на руках.

Миссис Стронгсарм села на краешек стула, с трудом удерживаясь, чтобы не соскользнуть с него на пол. Энтони Джон забрался на другой стул и умудрился сесть совершенно прямо, но поджав под себя ногу.

Через несколько минут вошла старшая мисс Уормингтон. Она была высокого роста, с большим горбатым носом. Она извинилась перед миссис Стронгсарм за то, что заставила ее ждать, но, очевидно, не заметила протянутой ей руки. Мать несколько секунд пребывала в замешательстве, не зная, что ей делать с этой рукой.

Она объяснила цель своего прихода и особенно настаивала на том, что они обращают сугубое внимание на хорошие манеры.

Мисс Уормингтон отнеслась ко всему этому очень внимательно, но, увы! «Высшая подготовительная школа для благородных детей» была уже полностью укомплектована. Миссис Стронгсарм не поняла намека и сослалась на слухи, которые якобы опровергали это утверждение. Пришлось говорить начистоту. Сестры Уормингтон сами были весьма удручены, но имелись родители, с которыми приходилось считаться. Школа была преимущественно предназначена для молодых леди и джентльменов. Ученик из ближайшего соседства Платт-лайн… сын механика… без сомнения, уважаемого…

Миссис Стронгсарм прервала: сын инженера, который сам имеет служащих.

Старшая мисс Уормингтон была очень рада услышать это. Но все-таки приходится считаться с соседством Платт-лайн. А сама миссис Стронгсарм, мать ребенка? Мисс Уормингтон не имеет ни малейшего намерения оскорбить. Мисс Уормингтон всегда считала, что прислуга заслуживает всякого уважения. Но вот родители…

Мисс Уормингтон встала, чтобы показать, что аудиенция окончена. Но случайно ее взор упал на Энтони Джона, сидевшего на стуле с поджатой ногой.

В глазах миссис Стронгсарм стояли слезы. Но Энтони отлично знал то выражение, которое приняло строгое лицо старшей мисс Уормингтон. Он уже раньше видел его на лицах людей, которые внезапно обращали на него внимание.

— Вы говорите, что у вашего супруга имеются наемные служащие? — сказала она совершенно другим тоном, повернувшись к миссис Стронгсарм.

— Рабочий и мальчик, — сказала миссис Стронгсарм упавшим голосом.

Она не посмела взглянуть на мисс Уормингтон, потому что у нее на глазах были слезы.

— Ты бы хотел быть нашим маленьким учеником? — спросила старшая мисс Уормингтон Энтони Джона.

— Нет, благодарю вас, — ответил он. Он не двинулся, но смотрел на нее и видел, как покраснело ее лицо.

— До свидания, — сказала мисс Уормингтон, позвонив в колокольчик. — Я надеюсь, что вы найдете подходящую для вас школу.

Миссис Стронгсарм охотно ответила бы какой-нибудь колкостью, но не осмелилась и быстро покинула комнату.

Когда человек привык к корректному обращению… Поэтому миссис Стронгсарм взяла Энтони Джона за руку и с опущенной головой пошла домой.

На улице, однако, ее всегдашняя уверенность взяла верх. Она сказала, что сестры Уормингтон набитые дуры. Но это не существенно: Энтони Джон, несмотря ни на что, будет джентльменом. И когда он вырастет и станет богатым, он пройдет на улице мимо сестер Уормингтон и не обратит на них внимания, как на какой-нибудь мусор. Она выразила надежду, что они доживут до тех пор. И вдруг ее злоба обрушилась на Энтони Джона.

— Что ты хотел сказать своим «нет, благодарю вас», когда она спросила, хочешь ли ты поступить к ним? — спросила она. — Я думаю, она приняла бы тебя, если бы ты сказал «да».

— Я не хотел бы поступить к ней, — объяснил Энтони. — Она, должно быть, не очень ученая. Я бы хотел поучиться у кого-нибудь, кто и правда много знает.

Миссис Стронгсарм была набожна. А вот ее муж относился к религии безразлично. В церковь он не ходил, особенно теперь, когда был занят новым изобретением и мог посвящать своей работе только воскресные дни. Энтони охотно помогал бы ему в мастерской, но мать утверждала, что каждый человек должен думать прежде всего о будущем. Если чистый и опрятно одетый мальчик посещает церковь вместе с матерью, его все будут любить и охотно помогут ему, когда в этом будет необходимость.

Миссис Стронгсарм пошла к викарию и рассказала ему о своих заботах. Викарий нашел выход. Один из старших учеников начальной школы искал вечерних занятий. Его мать, получавшая небольшую пенсию и ничего кроме этого не имевшая, недавно умерла. Если он не найдет заработка, он должен будет прекратить свое учение. А он юноша хороший, викарий вполне мог поручиться за него. Миссис Стронгсарм не знала, как благодарить его. А викарий был безмерно доволен. Он сразу убивал двух зайцев.

Дело было решено в тот же вечер. Теттеридж был приглашен на два часа в день обучать Энтони началам всех наук, и миссис Стронгсарм впредь так и называла Теттериджа: учитель нашего маленького Энтони. Он был нервным, молчаливым юношей. Стены его комнаты, где помещалась только кровать и стул, были оклеены философскими лозунгами. Подготовка Энтони шла скачками. Ребенок учился резво.

Между учителем и учеником установились самые дружеские отношения, основанные на взаимном уважении и восхищении. Молодой Теттеридж обладал большими познаниями. Викарий даже не подозревал, насколько велики были эти познания. Он умел объяснять вещи так, что они делались сразу понятными и хорошо запоминались. Он умел писать стихи, очень хорошие стихи, которые иногда заставляли смеяться, а иногда были не совсем понятны, но производили впечатление. Он рисовал очень хорошие картины, изображавшие невиданные вещи, которые немного пугали, рисовал он и веселые рожи и вещи, которые заставляли плакать. Он играл на инструменте, который был похож на скрипку, но был лучше скрипки, он держал этот инструмент в небольшом ящичке: и когда он играл, хотелось петь, плясать и смеяться.

Но Энтони не завидовал познаниям своего учителя. Это было бы губительно для их дружбы. Учитель никогда не мог удовлетворительно ответить на вопросы ученика, что будет делать потом, как употребит все свои познания. Теттеридж еще не решил, он еще не думал об этом. Иногда ему казалось, что он будет поэтом, иногда — музыкантом или актером, или же ударится в политику.

— А что вы будете делать, когда окончите школу? — спросил Энтони.

Они только что кончили урок в комнате Теттериджа. Молодой учитель сознался, что приходит время подумать об этом. Энтони сидел, подложив под себя руки, и болтал ногами. Молодой Теттеридж ходил взад и вперед по комнате: так как комната имела в длину всего двенадцать футов, прогулка изобиловала поворотами.

— Видите, — сказал Энтони, — вы не принадлежите к благородному сословию.

Теттеридж возразил, что он принадлежит к этому сословию, хотя и не придает этому никакого значения. Его отец был военным, служил в Индии. Его мать, если бы она только хотела, могла бы доказать свое происхождение от самых знаменитых ирландских королей.

— Я хочу сказать, — объяснил Энтони, — что вам приходится работать для того, чтобы жить.

Теттеридж возразил, что ему требуется очень немного для жизни. Сейчас он живет на двенадцать шиллингов в неделю, добывая их разными путями.

— Но если вы женитесь и у вас будут дети? — спросил Энтони.

Теттеридж уклонился от ответа и инстинктивно посмотрел на небольшую фотографию, стоявшую на камине. На фотографии была изображена молодая девушка с кукольным лицом, дочь одного из преподавателей начальной школы.

— У вас нет друзей, не правда ли? — спросил Энтони.

— Я думаю, что нет, — ответил Теттеридж, покачав головой.

— Вы не могли бы завести себе школу? — подсказал Энтони. — Школу для маленьких мальчиков и маленьких девочек, которых матери не хотят посылать в приходскую школу и которые недостаточно благородны, чтобы поступить к сестрам Уормингтон? Здесь много нашлось бы желающих, а вы так хорошо преподаете.

Теттеридж внезапно остановился и протянул Энтони руку, они обменялись рукопожатием.

— Очень вам благодарен, — сказал Теттеридж, — знаете ли, я никогда об этом не думал.

— Если бы я был на вашем месте, я бы об этом ничего не говорил, — посоветовал Энтони, — иначе кто-нибудь воспользуется этой идеей, пока вы еще не окончили школу.

Он снова протянул руку.

— Как хорошо вы придумали. — сказал Теттеридж.

— Мне бы очень хотелось, чтобы вы не покидали Мидлсбро, — ответил Энтони.

Период благополучия, последовавший за посещением Бродячего Петра, продолжался всего два года. Он закончился со смертью отца. Несчастье случилось как раз, когда он работал над своим новым изобретением.

Он был один в своей мастерской: вечером, после ужина стал подымать тяжелый железный брус, канат, на котором висел брус, лопнул, и брус разбил ему голову.

Он пролежал несколько дней в забытьи. За несколько часов до конца мать послала Энтони в комнату к отцу посмотреть, не случилось ли чего. Энтони нашел отца лежащим с открытыми глазами. Он сделал сыну знак, чтобы тот закрыл двери. Мальчик исполнил это и затем подошел вплотную к кровати.

— Я вам ничего не оставляю, сынок, — прошептал отец, — я поступил глупо. Все, что имел, я вложил в это изобретение. Если бы я мог его закончить, было бы другое дело. Твоя мать еще ничего не знает. Скажи ей об этом, когда я умру, хорошо? У меня не хватает духу.

Энтони обещал. Казалось, что отец еще что-то хочет сказать. Он лежал, упорно глядя на ребенка, и бессмысленная улыбка кривила его отвислые, раскрытые губы. Энтони сидел на краю кровати и ждал. Отец положил руку на колено мальчика.

— Мне хотелось бы тебе еще кое-что сказать, — прошептал он. — Ты понимаешь, что вам придется жить без меня. Мне всегда хотелось поговорить с тобой. Но если ты задавал вопросы, то я отвечал немногосложно, просто потому что не знал, что ответить. По ночам я не спал и обдумывал то, о чем ты спрашивал. И надеялся, что, когда я буду умирать, что-нибудь случится такое, что я смогу с тобою говорить обо всем. Но этого не вышло. Я думаю, что так и должно быть. Во мне все темно.

Он начал бредить и после нескольких непонятных слов снова закрыл глаза. Больше он в себя не приходил.

Энтони сказал матери, что все истрачено на новое изобретение.

— Да неужто он думал, что я этого не знала? — ответила она.

Они стояли у постели. Мать уже сходила в большой дом и принесла оттуда букет белых цветов. Она положила их отцу на грудь. Энтони с трудом узнавал отца: тонкие губы были сжаты и образовали прямую, жесткую черту. Если не считать рта, лицо отца было красиво, но потому, что он всегда был серьезен и строг и его седые волосы были всегда растрепаны, никто этого не замечал. Мать наклонилась и поцеловала его бледный лоб.

— Сейчас он похож на того, каким я его помню в самом начале, — сказала она. — Ты видишь теперь: он, несомненно, был джентльменом.

Мать казалась моложе, стоя у постели умершего. На ее лице появилась какая-то непривычная мягкость.

— Ты делал все, что мог, мой милый, — сказала она, — и я жалею, что не помогла тебе, как следует.

Все хорошо отзывались о красивом человеке, который лежал с закрытыми глазами и сложенными на груди руками. Энтони не знал, что его отец пользовался такой общей любовью и уважением.

— Разве отец был родственником мистера Селвина? — спросил он мать после похорон.

— Родственником? — переспросила мать. — Я об этом никогда не слыхала. Почему ты спрашиваешь?

— Он назвал его братом, — ответил Энтони.

— О, — ответила мать, — это вовсе не значит, что он действительно был его братом. Так часто называют покойников.

V

Они переехали в еще более невзрачный домик на глухой улице. Мать всегда хорошо шила. Записка на окне оповещала, что миссис Стронгсарм, портниха и модистка, шьет из материала заказчиц и гарантирует хорошее исполнение. Женщины, работавшие в прядильнях, жены и дочери горнорабочих, были ее клиентками. Когда дела шли хорошо, заказов хватало и швейная машина миссис Стронгсарм стучала с утра до ночи.

Но бывали периоды, когда работы было мало и за нее туго платили. Но в общем на пропитание и на одежду хватало. Больше всего волновал вопрос об учении Энтони.

И здесь снова помогла церковь. Основатель начальной школы при церкви Святого Ольда собрал денег для стипендий двенадцати бедных мальчиков, причем выбор кандидатов был предоставлен небольшому комитету. Среди членов комитета находились сэр Уильям Кумбер и викарий. Молодой Теттеридж поборол свою обычную застенчивость и начал собирать голоса в пользу Энтони. Несколько дней надежды сменились опасениями. Но в конце концов победа осталась на стороне Энтони. Его проэкзаменовали и нашли достаточно подготовленным для поступления в третий класс. Сэр Уильям Кумбер написал ему трогательное письмо с напутствиями и с обещанием сделать для него в случае необходимости все возможное. Викарий пожал ему руку и тоже преподал несколько хороших советов, указав между прочим, что небо помогает тому, кто сам умеет себе помогать. Директор школы принял его в своем кабинете и выразил уверенность, что они будут друзьями. Молодой Теттеридж устроил даже в его честь холодную закуску, на которую были приглашены капитан футбольной команды и трое молодых людей из старшего класса. Капитан футбольной команды осмотрел ноги Энтони, ощупал его грудь и выразил полное удовлетворение. Джервис, из старшего класса, подготовил речь.

Энтони не страдал избытком недоверчивости и сказал, что он очень рад, что поступает в третий класс, потому что ему нравится Билл Сандерс. Он также очень рад, что мистер Уильямсон находит его годным для футбола, так как он находит эту игру очень увлекательной и собирается принять в ней живейшее участие, если только мистер Уильямсон поможет ему и научит его играть по-настоящему. И он также благодарен мистеру Джервису, и мистеру Хорроксу, и мистеру Эндрюсу за то, что они приняли участие в маленьком мальчике, и он надеется, что, когда будет в старшем классе, будет похож на них. Он гордится тем, что попал в школу при церкви Святого Ольда, так как эта школа, наверное, самая лучшая в мире, и со стороны мистера Теттериджа было поистине благородно, что он помог поступить в такую школу. Когда Энтони сел на свое место, все закричали «браво» и застучали кулаками по столу в знак одобрения, а мистер Джервис заявил, что совсем не плохая речь для такого молодого человека.

— Я сделал все, как было надо? — спросил он молодого Теттериджа, когда все ушли.

— Великолепно, — ответил молодой Теттеридж, ласково обняв его, — вы каждому из них сказали что-то приятное.

— Да, мне тоже показалось, что было хорошо, — сказал Энтони.

Энтони, однако, скоро убедился, что в школе есть место не только для дружбы. Оказалось, что он был «стриженой головой». Основатель стипендий — может быть, из соображений гигиены — поставил условием, чтобы все стипендиаты носили коротко остриженные волосы. Обычай, правда, не соблюдался, но кличка за ними осталась. К тому времени, когда ученики достигали старших классов, их терпели, но в младших классах им приходилось нелегко. На скамье оба соседа старались сесть как можно дальше, чтобы не касаться его. То, что он хорошо учился и преподаватели его любили, было скорее не в его пользу. Сначала молодой Сандерс заступался за него, но, увидев, что нелюбовь к Энтони отражается и на нем, отступился, да еще и взвалил на него всю вину.

— Знаете ли, это происходит не только оттого, что вы попали в школу на стипендию для бедных, — объяснил он как-то Энтони, отозвав его в сторону, — вы говорили мне, что ваша мать портниха?

— Совершенно так же, как мать Уэрнигэя, — ответил Энтони.

— Да, но у нее большой магазин, и она нанимает для шитья портних, — объяснил Сандерс, — ваша же мать живет в Снеллинг-Роу и работает своими собственными руками. Этого вы мне не сказали. Это было нечестно.

С тех пор как он себя помнил, Энтони постоянно приходилось встречаться с явлениями, которых он не мог понять. В дни детства он раздумывал о них и задавал вопросы. Но ему никогда не удавалось получить исчерпывающий ответ. Из-за этого он бессознательно сделался философом.

— Мне очень жаль, — сказал Энтони.

Однажды на площадке для игр один из мальчиков указал на него пальцем. Он стоял в небольшой группе учеников и смотрел, как другие играют в крикет.

— Его мать ходит на поденную работу, — сказал мальчик.

Энтони посмотрел на того без всякой злобы. Действительно, его мать ходила на поденную работу, когда не было шитья. Мальчик был мускулист и значительно выше ростом, нежели Энтони.

— Вы его побьете? — спросил маленький мальчик, стоявший рядом: на его лице было выражение надежды, что он увидит настоящий бой.

— Не сейчас, — ответил Энтони и сказал, что очень интересуется игрой. У дяди был старый знакомый, бывший профессиональный боксер.

К нему-то он и обратился.

Мистер Добб был в недоумении. Под давлением миссис Ньют он незадолго до того сделался верующим и содержал в настоящее время небольшой ресторан в одной из соседних с Мидлсбро деревушек.

— Это противоречит моим убеждениям, — сказал он, — драться на кулаках нехорошо. Если кто ударил тебя по правой щеке — подставь ему левую. Ведь так сказано в Писании, не правда ли?

— Он меня вовсе не ударил. Он назвал мою мать поденщицей. Он постоянно обзывает меня обидными словами.

— Негодяй, — пробормотал мистер Добб, забыв свои убеждения.

— У меня страстное желание убить его, — объяснил Энтони, — что бы потом со мной ни делали. Вот чего я боюсь. Если бы я мог хорошенько проучить двух или трех из них, у меня бы это прошло.

Мистер Добб почесал затылок:

— Было бы хорошо, если бы вы пришли ко мне годом раньше, мой милый, — сказал он, — до того как я обещал вашей тетке прочитывать каждый вечер перед отходом ко сну главу из Библии.

Он окинул Энтони профессиональным взглядом.

— Плечи у вас широкие, а затылок прямо создан для бокса. Размах рук очень неплохой, как раз по вашему росту. Все, что требуется, — это лишний дюйм в груди. Через пару месяцев можно было бы сделать вас непобедимым в категории легкого веса.

— Но Библия велит бороться, — возразил Энтони. — О, да! Она говорит об этом, — подтвердил он в ответ на недоверчивый жест мистера Добба. — Ведь сам Бог приказал Саулу убить амалекитян, он же приказал Давиду, бороться с Голиафом, сам Давид говорит об этом. Бог же и помог Давиду, убить Голиафа.

Миссис Ньют посоветовала мистеру Доббу, ввиду его преклонных лет, начать Библию с Нового Завета.

— Вы в этом уверены? — спросил мистер Добб. Энтони нашел даже те, места в Библии, о которых говорил.

— Что ж, вы меня убедили, — сказал мистер Добб, — мне кажется, у вас будет случай уплатить ваш долг.

Так как все сомнения мистера Добба были сведены на нет, он начал тренировать Энтони с энтузиазмом артиста. Тот обещал не ввязываться в драку, покуда мистер Добб не найдет его совершенно подготовленным. В последний день вакаций мистер Добб сказал Энтони, что он вполне подготовлен, и на следующее утро Энтони сел на школьную скамью в надежде, что ему скоро удастся отплатить своим обидчикам. Он все ждал, что они проявят активность, но в этот день случая не представилось. Правда, несколько обидных выражений он все-таки услыхал, но со стороны мальчиков, которые были слишком слабыми и не могли служить хорошим примером для остальных.

На другой день, идя домой, он, к своему удовольствию, увидел молодых Пенлоу и Моубри из четвертого класса, они свернули на тропку, которая вела к купальне. Пенлоу был как раз тем мальчиком, который назвал ег# мать поденщицей, Моубри принадлежал к высшему обществу: его отец был самым видным адвокатом в Мидлсбро. Он был спокойным, милым юношей с мягкими добрыми глазами и здоровым цветом лица.

Энтони пошел по их следам и, когда они достигли опушки леса, побежал и обогнал их. День был неблагоприятный для купания, дул резкий восточный ветер, и у купальни никого не было видно.

Они услышали шаги Энтони и обернулись.

— Идете купаться? — вежливо спросил Моубри.

— Нет, сегодня я не буду купаться, благодарю вас, — ответил Энтони. — Мне бы хотелось поговорить с Пенлоу. Я буду кратким.

Пенлоу смотрел на него с изумлением. Энтони был на дюйм выше ростом, чем тогда, когда Пенлоу видел его в последний раз.

— В чем дело? — спросил он.

— Вы назвали мою мать поденщицей, — ответил Энтони. — Она ходит убирать, когда у нее нет другой работы. Я считаю, что она поступает благородно. Она бы этого не делала, если бы не знала, что это делается для меня. Но вы говорили об этом в оскорбительном тоне.

— Ну и что же? — ответил молодой Пенлоу. Он чувствовал: что-то должно случиться, и был не очень уверен в результате боя, несмотря на два года разницы между ними.

— Я хочу, чтобы вы выразили сожаление и обещали никогда больше этого не говорить, — ответил Энтони.

Пришлось что-то отвечать. Молодой Пенлоу затянул свой пояс потуже и заявил, что он готов поступить так, как должен поступить английский школьник. Молодой Моубри встал у опушки леса, чтобы быть настороже.

Бой продолжался недолго, чему молодой Моубри был очень рад, он всегда в таких случаях чувствовал себя неловко. Пенлоу сразу увидел, что он слабее противника. После третьей схватки он поднял руку и признал себя побежденным. Энтони помог ему встать и, видя, что у него еще кружится голова, прислонил его спиной к дереву.

— Тем не менее вы скажете, что вы сожалеете, — сказал он Пенлоу. — Вы были неправы. Оставьте меня в покое вместе с моей матерью. — Он протянул руку.

Молодой Моубри вернулся к ним.

— Пожмите ему руку, — обратился он к Пенлоу. — Вы были не правы. Будьте порядочны и сознайтесь в этом.

Пенлоу пожал протянутую руку.

— Я сожалею о случившемся, — сказал он. — Мы были неправы по отношению к вам. Не будем об этом вспоминать.

История с боксом разнеслась по округе. Пенлоу должен был объяснить перемену в своих взглядах и сделал это совершенно откровенно. С этих пор он чувствовал искреннее уважение к Энтони.

Весь третий класс подверг критике только место и время действия. Следовало устроить бой в пятницу после полудня позади садового павильона, в таком случае все произошло бы согласно традициям. Ошибку следовало исправить. Возможно, что Пенлоу преувеличил способности Энтони. Для того, чтобы оправдать свое поражение. Норкоп, сильный мальчик из четвертого класса, вероятно, выступил бы с большим успехом. Молодой Моубри как-то поймал Энтони в отдаленной улице, когда тот шел домой.

— В следующую пятницу вам придется драться с Норкопом, — сказал он Энтони. — Если вы его победите, все будет кончено и вас оставят в покое. Мне казалось, что будет лучше, если я вас предупрежу.

Моубри жил в приорате, старом доме с большим садом в другом конце города. Ему пришлось проделать длинный путь.

— Я вам очень благодарен, — ответил Энтони.

— Я надеюсь, что вы победите, — сказал Моубри. — Я — социалист. Я нахожу смешными трения между классами. Я думаю, что все люди равны, и так же думает моя сестра. Она очень начитанна.

Но Энтони не слушал. Его мысли были заняты другим.

— Он для меня силен, Гарри Норкоп… Не правда ли, он вызывает уважение? — спросил он.

— Смотря у кого, — ответил Моубри. — В общем, это глупая затея. Таким путем решают споры волки, а не люди. И волк, который побеждает других, уходит и старается сделать так, чтобы было похуже бедняге. Так и мы. Если вы будете побеждены в пятницу, вас будут еще больше преследовать. В этом нет никакого смысла.

Энтони с любопытством посмотрел на своего товарища. Он таких речей еще не слыхал. Молодой Моубри улыбнулся.

— Я был бы рад, если бы мы могли подружиться, — сказал он. — Я вас зауважал после того, как вы сказали Пенлоу, что считаете благородным то, что ваша мать ходит на поденную работу. У меня немного друзей, настоящих друзей. Другие считают меня тряпкой.

— Я вас тряпкой не считаю, — сказал Энтони. — Я нахожу, что с вами интересно разговаривать. Мне бы страшно хотелось, чтобы мы были друзьями.

Моубри искренне улыбнулся товарищу.

— Не волнуйтесь, — сказал он, — я думаю, что вы победите.

Энтони не любил предоставлять дело случаю. Все свободное время в течение следующей недели он посвятил мистеру Доббу, который взял на себя роль не только инструктора, но и тренера.

В следующую пятницу Энтони вошел в круг, предназначенный для боя, с самыми лучшими предчувствиями.

— Только старайтесь не грустить и не злиться, — было последним напутствием мистера Добба, — ничто так не мешает правильному дыханию, как скверное настроение. Выступайте всегда против противника с таким чувством, будто бы вы его очень любите.

После боя все были совершенно согласны в том, что бой удался. Общее мнение было, что Норкоп сделал все, что он мог сделать, и что его ни в чем нельзя упрекнуть. Стронгсарм был несомненно лучшим боксером школы Святого Ольда для своего возраста и своей весовой категории за многие годы. Так говорили старшие ученики. Классные наставники пожали ему руку, а младшие ученики окружили с приветственными возгласами. Из загнанного мальчугана за полчаса он сделался старшиной третьего класса. Это был, правда, довольно странный способ добиться почестей и внимания, что не ускользнуло от Энтони.

Взамен уроков в спортивных играх — в футбол и крикет — Энтони охотно давал уроки бокса. Он не любил крикет. При некоторой практике нетрудно было сделаться хорошим отбивающим, но играть в поле было скучно. Здесь игрок слишком много зависит от других. Зато футбол привлекал его. Он бегал быстро и был неутомим, любил маневрировать, прибегать к уловкам, делая вид, что медлит, для того чтобы сделать внезапный бросок. Он любил и силовую игру.

Но играл не только ради самой игры. Спорт есть кратчайший путь к популярности. В спорте можно найти друзей, которые впоследствии пригодятся. Никогда нельзя знать, что даст в результате спорт.

Мать все с большим и большим трудом сводила концы с концами. А вдруг она сдаст, покуда он еще не встанет на ноги? Город же с каждым годом разрастался в ширину и по численности населения. В окрестностях построили много новых, красивых домов. Владельцы текстильных и мануфактурных фабрик, владельцы копей и торговцы углем, со всеми их приспешниками и помощниками, делались все богаче. И в низинах по берегам черной, грязной речки вырастали с каждым годом новые улицы, узкие и нездоровые; жизнь бедного люда, обитателей этих улиц, делалась с каждым годом хуже и хуже.

Школа Святого Ольда находилась на северной окраине старого города. Путь к дому вел Энтони через гористую местность, с вершины которой перед ним расстилались два мира: старый Мидлсбро, небольшой и живописный, с красивыми улицами и зелеными пространствами и за ним красивые особняки с их садами и аллеями, и с другой стороны — новый Мидлсбро, огромный, страшный и вызывающий представление о смерти своим монотонным видом.

Мальчик иногда останавливался, и его охватывал ужас при мысли, что все его усилия ни к чему не приведут и что он будет принужден всю жизнь провести в этом гробу.

Нужно было обязательно избежать этого и во что бы то ни стало выбраться на вершину.

VI

Одна мысль очень занимала Энтони. Чем больше он обдумывал ее, тем больше она ему нравилась. Молодой Теттеридж поступил в старший класс. Скоро, следовательно, могла быть приведена в исполнение мысль Энтони о том, чтобы на одной из главных улиц города возникла школа для бедняков, мечтающих о лучшем.

Почему один и тот же дом не мог служить для них обоих? Теттеридж устроил бы в нем классную комнату и кабинет на втором этаже, а мать Энтони могла бы в нижнем этаже расположить свою бельевую мастерскую. Верхний этаж был бы отведен под спальни, а в подвальном этаже — кухня и общая столовая. В городе был целый ряд домов с таким расположением. Несомненно, Теттеридж захотел бы иметь кого-нибудь, кто смотрел бы за его хозяйством. Кто бы был более способен на это, нежели миссис Стронгсарм? Все выигрывали от такой комбинации. Мать могла бы работать на более состоятельных заказчиков и назначать более выгодные цены.

Теттеридж согласился с такой комбинацией.

— Кроме того, мы были бы всегда вместе, с вами и с вашей дорогой матушкой, — заключил он, — у меня так давно не было своего дома!

Для его матери переезд из Снеллинг-роуд на Брайдлингтон-стрит был целым событием. На ее глазах выступили счастливые слезы. Особенно она была довольна соседством с Теттериджем.

— Для тебя будет очень полезно постоянное общение с джентльменом, — сказала она.

Вопрос заключался в обустройстве помещения. Кабинет Теттериджа, куда стали бы приходить родители учеников, должен был иметь представительный вид. У Теттериджа в банке лежало что-то около двадцати фунтов. Этого трогать не следовало. Что-то ведь надлежало сохранить на всякий случай. Энтони пошел поговорить с теткой. Она в порыве увлечения согласилась отдать Энтони то, что за многие годы собрала по мелочам. Она всегда была готова давать в долг соседям небольшие суммы, от полсоверена и даже до пяти фунтов, с условием, чтобы долг был вполне обеспечен и чтобы каждый фунт приносил шиллинг в неделю. Энтони спросил у нее сотню фунтов из десяти годовых процентов под честное слово джентльмена.

В общем, дело несколько пугало старую женщину. На сторону она бы денег при таких условиях не отдала. Путем сложных вычислений выяснилось, что деньги принесут ей всего около полупенни на фунт в неделю, это ее не особенно соблазняло. Что касается обеспечения, то оно казалось ей не очень надежным.

В дальнейшие годы все те безнадежные предприятия, которые удавались Энтони Стронгсарму, все те практичные, казалось бы, планы, которые становились здоровыми и деловыми предложениями, все те дела, из которых он выходил победителем, вызывали удивление и восторг всего города. Но за всю свою карьеру он никогда не чувствовал себя до такой степени бессильным перед каменной стеной, как в ту пятницу, когда тетка твердо решила не расставаться со своими с таким трудом накопленными сбережениями, хотя бы даже тот сатана, который ее смущал, и был ее племянником.

Как это все же удалось Энтони, миссис Ньют никогда не могла объяснить. Она полагала, что Энтони был способен при помощи одних только слов убедить даже камень. Было что-то в его словах, что сделало ее мягкой, как глина в руках горшечника.

Она отдала племяннику сто фунтов в двадцатипятифунтовых бумажках, благодаря его в душе за то, что он не спросил больше. В обмен он вынул из своего кармана и сунул ей в руку клочок бумаги. Что это был за клочок и что с ним нужно было делать, она не знала. Она помнила только, что на бумажке была наклеена какая-то марка.

Она вспоминала также, когда опомнилась, что он был с ней ласков и что она поцеловала его, назвала хорошим мальчиком и дала какое-то поручение для матери. К концу первых двенадцати месяцев он принес ей тридцать фунтов, объяснив, что за ним осталось теперь только восемьдесят. Больше всего ее удивило, что она нисколько не была поражена. Как будто была к этому готова.

Учеников пришло довольно много. Миссис Стронгсарм активно содействовала этому, так как знала в городе почти всех.

Вначале она подала мысль собрать несколько человек состоятельных родителей и предложить им поддержать начинание; она не находила достаточно лестных выражений, чтобы охарактеризовать молодого преподавателя.

— И они скажут вам, — объяснил Энтони, — что с вашей стороны очень хорошо помогать бедным молодым джентльменам, но что касается их собственных детей, они уже решили поместить их в другую школу.

— Почему ты так думаешь? — удивилась мать. — Вот как раз миссис Гленни, которая торгует фарфором, говорила мне недавно, как она сожалеет, что не знает, куда поместить своего мальчика.

— Вы как-нибудь зайдите к миссис Гленни, — посоветовал Энтони, — и заговорите с ней о погоде и о том, что цена на все поднимается. И если случайно заговорите о новой школе, которую основал Теттеридж, скажите, как все стараются поместить своих мальчиков в эту школу, и как это трудно ввиду того, что Теттеридж может принять только ограниченное число учеников, и что вы обещали посодействовать миссис Херринг, замолвив Теттериджу словечко за ее Томаса. Остальное сделает сама миссис Гленни.

Очень часто Энтони спрашивали, сколько ему лет, и, когда он говорил, сколько, на него смотрели косо и спрашивали его: «А вы в этом вполне уверены?»

В последнее время постоянно болел дядя. Он схватил ревматизм во время своих походов в болота на охоту. Он как-то дал себе слово никогда не надевать пальто. Энтони застал его в постели. Один из его приятелей, столяр, устроил ему над кроватью блоки, при помощи которых он мог садиться без чужой помощи. Старый Симон сидел около кровати, положив голову на одеяло. Симон последние две зимы сам страдал ревматизмом и, очевидно, понимал состояние своего хозяина.

— Не говори тетке, — сказал дядя, — а то начнет ходить вокруг меня с молитвами, а мне хочется покоя. Но я чувствую, что конец приближается. Я надеюсь, что умру спокойно.

Энтони спросил, не может ли он чем-нибудь помочь. Он всегда любил дядю и особую чувствовал между ними связь.

— Позаботься о старом псе, — ответил дядя, — если я помру первый.

Он протянул руку, которая с трудом сгибалась, и погладил голову старого Симона.

— Если считать, что ему четырнадцать лет, это по человеческим меркам будет около девяноста, так как собачий год равен шести человеческим, — сказал он. — Мне идет шестьдесят пятый. Мы довольно прожили с ним.

Энтони взял стул и сел между ними.

— Это все, что вы хотите мне сказать? — спросил Энтони.

Старик понял, о чем он говорит, и покачал головой.

— Я много думал и говорил об этом всю мою жизнь, не стоит больше говорить.

Он немного помолчал, борясь с болью.

— По существу, я верю в Бога, — сказал он. — Кто-то должен же за всем смотреть. Я только никогда не мог переварить того, что о нем говорят. Это никак не могло ужиться в моем мозгу.

— А вам не страшно? — спросил Энтони после некоторого молчания.

— Почему мне должно быть страшно? — ответил старик, — Он меня знает. Он не должен ждать от меня чуда. Если я для него достаточно хорош, он найдет для меня местечко, если нет…

Старый Симон подполз поближе. Они посмотрели друг другу в глаза.

— Странно было бы, если бы там не было собак, — сказал дядя. — Почему бы им там и не быть? Если любовь, преданность и самозабвение для чего-нибудь нужны Богу, чем бы ты был плох для него, старик?

Он засмеялся.

— Не говори только тетке, что я сказал, — предупредил он Энтони, — она и так уже достаточно плачет надо мной, бедная старуха.

Тетка очень надеялась, что он на смертном одре одумается, но конец пришел гораздо скорее, чем она ожидала, ночью же.

— Он, право, был хорошим человеком, — говорила она, плача. — Но я надеялась, что перед концом он все-таки поверит в Бога.

Энтони старался утешить ее.

— Может быть, благодать сошла на него, покуда он был один, — сказал он.

Тетка выразила надежду, что так и случилось. Похороны сопровождались неприятностями. Тетка обеспечила себе место, которое она так желала, под плакучей ивой, и очень бы хотела, чтобы он лежал рядом с ней, но все слишком хорошо знали его взгляды и мысли. Соседи совсем не желали, чтобы он лежал среди них. На старом кладбище имелся отдаленный угол, где лежали такие, как он, но положить его сюда означало бы потерять навсегда надежду на его спасение. Господь Бог никогда не заглянет сюда.

Энтони посоветовал обратиться к священнику. Он взял на себя переговоры с викарием, приятным старым джентльменом, который, может быть, не станет задавать вопросов.

Он нашел викария в ризнице, где только что состоялось совещание церковных старост. Мистер Шепскин был головастый, голубоглазый джентльмен. Он слыхал о дяде Энтони.

«Очень твердый орех», — дал понять викарий.

— Но всегда был согласен выслушивать чужие мнения, — добавил викарий. — Таким образом, ошибка ложится на нас, мы не сумели направить его на правильный путь.

Что-то толкало Энтони рассказать викарию о том, что ему как-то в детстве говорил дядя: будто свет совершенно изменил бы свое лицо, если бы народ действительно верил в то, во что он, по его собственным словам, верит.

Потом он сожалел, что сказал это. Старый джентльмен молча сидел некоторое время, показавшееся Энтони очень продолжительным.

— И что ему на это отвечали, — спросил наконец викарий, — он вам не говорил?

— Он говорил, что никогда не мог получить ответа, — сказал Энтони.

Викарий искоса взглянул на него.

— Это не ответ, конечно, — сказал викарий, — ваш дядя на этом-то нас и ловил. — Я как-то об этом думал, — продолжал он. День клонился к вечеру, быть может, он даже забыл, что Энтони сидел здесь, в тени, рядом с ним. — Жить ради Христа, не думая ни о чем постороннем. Что вы будете есть, что будете пить, во что оденетесь?.. Великая вещь — вера.

Он как будто снова заметил мальчика, сидевшего рядом и почти скрытого темнотой.

— Очень многие из нас, Стронгсарм, — сказал он, — думают, что все, что нужно делать, это кричать о том, что мы верим, повторять это на всех улицах и площадях. И что этого достаточно. «Возьми свой крест и следуй за мною». Вот здесь и начинается недоразумение. Очень легко сделать это со сложенными для молитвы руками, склоненной головой и опущенными плечами…

Он встал и отодвинул свой стул.

— Да, это нелегко. Мир держит человека в своих лапах. Которое сегодня число? — спросил он внезапно.

— Пятое декабря, — ответил Энтони.

— Осталось ровно три недели до Рождества.

Викарий начал ходить взад и вперед по комнате, затем остановился шагах в пяти от юноши.

— Знаете ли вы, что для меня значит Рождество? Счета! Счета от мясника, счета от булочника, счета от сапожника — столько сапог нужно детям! Затем счет из школы, счет от врача и рождественские подарки. Делается страшно, когда об этом подумаешь. Рождество Христа! А мне делается страшно! О чем мы только что все утро разговаривали здесь, в ризнице? Как помочь делу Христа? Как распространять веру в него? Нет, мы говорили о плате за постоянные места на скамейках церкви, о кассе взаимопомощи для священников, о жалованье служителям церкви, о счетах за освещение, о центральном отоплении и о ремонте здания. Как я могу проповедовать имя Христа, служителя нищих, носителя креста? Я начал говорить об этом. Они только рассмеялись. Каждый из них, вероятно, говорил про себя: «Он живет в большом доме, у него четверо слуг, когда ему было бы довольно и одного, его сыновья учатся в университете». Богу известно: все это достаточно тяжело. Но мне не хотелось бы нести эту тяжесть. Мне бы хотелось пойти в народ и проповедовать Христа не только при помощи слов, но и собственным примером.

Сделалось совсем темно. Викарий наткнулся на небольшой столик и опрокинул его. Энтони нашел спички и зажег газ.

— Все будет сделано для вашего дяди, — промолвил он. — Найдите мистера Гранта и переговорите с ним обо всем.

Энтони поблагодарил священника и вышел. Викарий позвал его обратно.

— Не судите меня слишком строго, — сказал он с усмешкой. — По крайней мере, покуда вы не будете немного старше. Что-то заставило меня говорить, не подумавши. Если вы когда-нибудь вспомните о том, что я говорил, подумайте над этим. Эта проповедь была, пожалуй, немного лучше, нежели те, которые я обычно произношу.

Тетка была очень рада, услышав о результатах визита Энтони к викарию.

— Я не удивлюсь, если он все же спасется, — сказала она. — Во всяком случае, мы сделали для него все, что могли.

Старый Симон вернулся в железнодорожный вагон. Он как будто понимал, что все конечно, стал быстро чахнуть, сердце его еле билось, и однажды утром пса нашли мертвым.

Между Энтони и молодым Моубри возникли дружеские отношения. Несомненно, Эдвард Моубри подал для этого первый повод, но Энтони нравился симпатичный и милый характер Эдварда. Отец Моубри также хорошо относился к Энтони, и он сделался частым гостем в приорате.

Мистер Моубри был приятным и красивым джентльменом лет пятидесяти, который, как говорили, больше любил удовольствия, нежели работу. Он любил охотиться с гончими и считал себя одним из лучших стрелков в округе. Был вдов. Ходили слухи, что замужество было для его жены не особенно приятным, что он пренебрегал ею и изменял. Но это не было похоже на правду, так как мистер Моубри всегда восторженно отзывался о своей жене, и часто на его глазах были слезы, когда он говорил о ней. Ее портрет, работы Орчардсона, висел в столовой, как раз против стула мистера Моубри, лицо было необычайно привлекательно, строго красиво. Вся прелесть была в глазах. Они как будто говорили. Очень часто, во время паузы в разговорах за столом, мистер Моубри поднимал бокал и молча пил за нее. Он очень гордился своим великолепным старым портвейном, и большинство его друзей разделяли его вкус. У него было только двое детей: Елизавета и Эдвард. Она была старше года на два. У нее были мамины глаза, но лицо не было привлекательно. Энтони сначала боялся ее, да и она не обращала на него никакого внимания. Ее считали эксцентричной, потому что она не интересовалась играми и удовольствиями. В этом отношении они совершенно расходились с отцом. В более поздние годы ее, наверное, стали бы называть синим чулком.

Эдвард и его сестра ввели Энтони в область политики. Они были ярыми реформистами. Они мечтали о мире, в котором совсем не было бы бедняков. Даже были уверены, что это возможно еще при их жизни, по крайней мере в Англии. Эдвард был наиболее нетерпеливым. Он думал, что необходима революция, и Елизавета (или Бетти, как ее называли домашние) когда-то была того же мнения. Но потом изменила свой взгляд. Она указывала на опыт Французской революции. Да и нужды в ней, по ее мнению, не было. Все могло быть сделано путем выборов. Должны явиться новые вожди, люди стать разумнее и благороднее. Должны появиться лучшие законы. Все дурное и себялюбивое уйти в прошлое. Грязные и душные дома предстоит снести, на их месте выстроить светлые, удобные жилища, так чтобы и бедняк мог жить прилично и чувствовать себя как дома. Нужно найти работу для всех, нужно раз навсегда покончить с ужасом безработицы. Это очень легко сделать. Для всех хватит работы, если правильно управлять миром, платить хорошую заработную плату, чтобы у каждого оставались некоторые излишки для удобств, для развлечений. Детей следует воспитывать так, чтобы со временем не осталось бедняков и чтобы были уничтожены классовые различия. Единственное, что для этого нужно, — вожди, безразлично, богатые или бедные.

Они бродили в районе болот. Ветер заставил Бетти снять шляпу и расцветил ее щеки. Энтони любовался ее глазами, блестевшими под густыми бровями.

Разговаривая, они сбились с дороги и теперь спускались с холма по тропинке. Горный поток преградил им путь. Он несся с камня на камень и увлекал за собой древесные корни. Эдвард поднял ее на руки, чтобы перенести через поток, но на берегу остановился, не доверяя своим мускулам.

— Будет лучше, если тебя перенесет Энтони, — сказал он, ставя ее на землю.

— Не стоит, — сказала она, — я не боюсь замочить ноги.

Но Энтони уже поднял ее.

— Вам не тяжело? — спросила она.

Он засмеялся и вступил в русло потока, а потом долго еще не опускал на землю, объяснял, что слишком сыро. Ему было приятно чувствовать тяжесть ее тела.

VII

Был канун отъезда молодого Моубри в Оксфорд. Бетти собиралась ехать с ним, чтобы помочь брату устроиться. До начала учебного года оставалось несколько свободных дней, и Бетти хотелось познакомиться с Оксфордом. Энтони пришел попрощаться.

Мистер Моубри был на обеде, который давал мэр города, и трое молодых людей оказались предоставлены самим себе. Бетти пошла в людскую, чтобы отдать какое-то распоряжение. Год назад умер старый управляющий, и Бетти взяла на себя все хлопоты по хозяйству. Они сидели в библиотеке. Большой столовой пользовались только когда бывали гости.

— Заходите сюда, когда я уеду, — сказал Эдвард. — У Бетти немного друзей, и она любит болтать с вами.

— А я страшно люблю разговаривать с ней, — ответил Энтони, — но я не знаю, будет ли это прилично.

— Ну, что за глупости, — сказал Эдвард. — Кроме того, не все ли равно, что принято и что не принято? Разве не может быть дружбы между мужчиной и женщиной?

Бетти вошла как раз в этот момент, и ее спросили, что она думает по этому поводу.

— Да, мне было бы жалко, если бы пришлось отказаться от бесед с вами, — сказала она и обратилась к Энтони с улыбкой.

— Сколько вам лет?

— Шестнадцать.

Она казалась удивленной.

— Я думала, вам больше.

— Только что исполнилось шестнадцать, — уточнил он, — все постоянно думают, что я старше. Матери всегда приходилось спорить с кондукторами трамваев, они утверждали, что мне ближе к пяти, чем к трем. Она совершенно серьезно думала о том, чтобы зашить копию метрического свидетельства в мою шапку.

Он рассмеялся.

— Вы еще мальчик, — сказала Бетти, — мне около девятнадцати. Да, приходите почаще, навещайте меня.

Эдвард думал провести в Оксфорде три года. А потом вернуться в Мидлсбро и продолжить отцовское дело. Фирма отца называлась «Моубри и двоюродные братья», но «двоюродные братья» давно умерли, и все дело должно было перейти к Эдварду.

— Почему бы вам не подготовиться и не поступить также в Оксфорд? — сказал он вдруг, обращаясь к Энтони. — Вы могли бы попасть туда совершенно легко, что же касается средств, то я попросил бы отца, он бы помог. Он о вас очень хорошего мнения. Сделайте это, для моего удовольствия.

Энтони покачал головой:

— Я уже думал об этом, но мне страшно.

Эдвард с недоумением посмотрел на друга.

— Что же тут может быть страшного? — спросил он.

— Мне страшно за себя, — ответил Энтони, — никто бы не поверил, но, если я себя распущу, то стану мечтателем. Это у меня от отца. Попади я в Оксфорд и окажись посреди всех этих старинных колледжей и садов, я не смогу побороть себя. Я кончил бы тем, что стал бы самым обыкновенным студентом. Мне и здесь приходится бороться с самим собою.

Эдвард и Бетти стали прислушиваться к нему, внезапно заинтересованные его словами. Девушка наклонилась вперед и положила подбородок на скрещенные руки. Энтони встал и подошел к окну. Полянки еще не были скошены. Он посмотрел вниз, на Мидлсбро, который начинал утопать в темноте.

— Вы, вероятно, не понимаете, о чем я говорю, — сказал он. — Бедность, страх, вся жизнь — сплошная борьба за лучшее будущее.

Он повернулся и окинул взором мягко освещенную комнату с расписным потолком, роскошным камином, бархатными занавесями, прекрасными картинами и персидскими коврами.

— Каждый человек видит в другом только дурное, — продолжал он. — На меня смотрят свысока и стараются покровительствовать. А я хочу выйти из такого положения. Наука для меня не помощь. Что из меня может выйти без средств или протекции? Школьный учитель с жалованьем восемьдесят Фунтов в год. Единственное, на что я могу рассчитывать, — какое-нибудь дело. Для этого я гожусь. Я чувствую, что мог бы иметь успех в делах. Налаживать, организовывать, заставлять людей смотреть на веши, как я на них смотрю, заставлять их делать, чего я хочу. Это все равно что бороться, только здесь для борьбы вы пользуетесь головой, а не руками. Я постоянно думаю о вещах, которые можно сделать и которые всем принесут пользу. Я надеюсь, что когда-нибудь добьюсь этого. Мой отец изобретал различные машины, а другие крали его идеи и пользовались ими для своего обогащения. Со мной бы этого не случилось. Каждый имел бы свою долю, а я… — Он остановился и замолчал. — Мне очень стыдно, — сказал он, — мне показалось, что я говорю сам с собою. Я забыл, где нахожусь.

Бетти встала.

— Мне кажется, что вы совершенно правы, — сказала она. — И если вам удастся выбиться в люди, вы подумаете о тех, кто живет в бедности и в страхе за свою жизнь. Вы их хорошо знаете и будете знать, как им помочь. Не правда ли, вы им поможете?

Она говорила серьезным тоном. Она бы говорила таким тоном, если бы подавала петицию премьер-министру.

— Ну конечно, я стал бы им помогать. Я надеюсь.

Она позвонила и сказала, чтобы подали кофе и пирожные. Пока они пили кофе, она сказала, что собирается купить себе велосипед. Только что был изобретен новый велосипед с двумя одинакового размера колесами. Такой, чтобы на нем могли кататься дамы.

Эдвард был поражен. У Бетти и без того была репутация эксцентричной девушки. Она любила дальние прогулки, гуляла обутая в тяжелые ботинки и редко надевала перчатки. О ней стали бы еще больше судачить, завидев ее на велосипеде. Бетти считала, что она поступает правильно. В качестве дочери видного деятеля в Мидлсбро, она может до известной степени пренебрегать условностями и открывать для других новые пути. Девушки, которые работают на фабриках и заводах и которые видятся со своими родственниками два раза в год, могли бы ездить на велосипеде домой каждый праздник и совершать экскурсии за город в предпраздничные дни. Она была уверена, что в первое время над ней будут смеяться, но позже ее примеру последуют многие.

Самое трудное было научиться ездить на велосипеде. Она предполагала выбираться по утрам за город и там учиться обращаться с непривычной машиной. Но для начала ей нужна была помощь и поддержка. Она имела в виду сына садовника, но боялась, что он недостаточно силен для этого.

— Мне бы хотелось, чтобы вы разрешили мне пойти с вами, — сказал Энтони, — я люблю гулять ранним утром. Это освежает мозги на весь оставшийся день.

— Благодарю, — ответила она, — я действительно подумала о вас, но было совестно отрывать вас от занятий.

Она обещала дать ему знать, когда доставят велосипед. Было бы хорошо, если бы он пришел посмотреть на него сначала.

Энтони не без тоски попрощался с Эдвардом, они расставались месяца на три. У него было не много друзей в школе, он был слишком самостоятелен для этого. Молодой Моубри был единственным товарищем, к которому он питал дружеские чувства.

«Приготовительное и коммерческое училище» Теттериджа, как ни странно, процветало. В циркулярах о школе говорилось, что она отвечает городским потребностям. Состоятельный класс Мидлсбро, вернее, торговцы, служащие, получавшие приличный заработок, и зажиточные углекопы были донельзя расчетливы, но среди простых рабочих и механиков находились многие, которые мечтали о лучшем будущем для своих детей. Очень многие стремились к образованию, чего боялись в высших кругах как начала красной опасности и нарушения основ, но рабочие смотрели на образование как на верный путь в обетованную землю. У Теттериджа был несомненный педагогический талант. Мальчики любили его и часто говорили о нем и о том, с чем он их ознакомил. Было ясно, что дом на Брайдлингтон-стрит скоро окажется недостаточным по размерам.

— Это звучит безрассудно, — сказал Теттеридж, — но иногда мне хочется, чтобы я в свое время не был таким чувствительным.

— Что же вы сделали, в чем вы себя упрекаете? — спросил Энтони.

— Я последовал вашему отличному, но юношескому совету, Тони, и основал эту школу, — объяснил Теттеридж.

— Что же в этом дурного? — рассмеялся Энтони.

— Успех, — ответил Теттеридж. — Школа слишком быстро растет. В конце концов, она станет большой организацией с филиальными учреждениями, с помощниками и священниками, которые будут читать молитвы в восемь часов. Я должен буду надеть фрак и напялить на голову цилиндр. Родители моих учеников, несомненно, мечтают об этом.

— Но останутся праздники, во время которых вы сможете делать экскурсии пешком, в коротких брюках и клетчатых кепи, — весело откликнулся Энтони.

— Нет, я не смогу делать этого, — сказал Теттеридж. — Я должен буду жениться. Вероятно, у меня будут дети. Придется уезжать на месяц на берег моря и слушать негритянские песни. Дети будут этого требовать. Мне, очевидно, не обойтись, и я никогда не покину Мидлсбро. Я, вероятно, и умру здесь в качестве почетного гражданина города. Знаете ли, о чем я когда-то мечтал? Я все это до точности разработал. Я хотел бы странствовать по всему свету с моей скрипкой, как Оливер Голдсмит. По пути зарабатывать свой хлеб, ночевать под открытым небом или где-нибудь в деревенском сарае, слушать разговоры и рассказы, наблюдать людей, любоваться видами, сочинять стихи, сидя на камне у проезжей дороги. Знаете, Тони, мне кажется, я мог бы себе составить имя в качестве поэта, оставить по себе память.

— Но у вас остаются свободные вечера, — возразил Энтони. — Ученики уходят в четыре часа. Вы могли бы писать между чаем и ужином.

— Но как вы думаете, что бы сказали родители моих учеников, если бы я этим занялся? Да и рифмы не приходят между чаем и ужином, они приходят во время урока математики. И я гоню их прочь и закрываю за ними дверь. Они никогда больше не возвращаются.

Лицо Энтони выражало смущение. Он что-то начинал понимать. Теттеридж засмеялся.

— Совершенно верно, — сказал он. Он снял с камина карточку дочери учителя и поцеловал ее. — Я скоро женюсь на самой прекрасной девушке, и мы будем очень счастливы.

Он поставил на место последний снимок мисс Ситон. У нее уже не было прежнего кукольного выражения. Рот сделался более серьезным, и исчезло удивление в глазах. Она была больше похожа на молодую женщину.

Теттеридж предоставил Энтони поиски новых возможностей. Энтони не знал еще, что делать, когда случилось нечто неожиданное. Младшая сестра Уормингтон после недолгой болезни умерла. Миссис Плумберри ухаживала за нею во время болезни и по просьбе Энтони пошла узнать в доме № 15 на Бертон-сквер, как обстоят дела. Дело казалось подходящим. В саду были выстроены две большие классные комнаты. Миссис Плумберри от рождения была хорошим дипломатом. Она сообщила, что мисс Уормингтон, оставшись совершенно одинокой, поплакала на материнском плече миссис Плумберри и созналась ей, что школа значительно упала за последнее время, что у нее не было ни сил, ни желания вести ее дальше. Миссис Плумберри посоветовала ей поискать себе заместителя и поговорить о том, чтобы у нее купили школу. Мисс Уормингтон сказала, что охотно продала бы дело, но не знает, где ей найти покупателя, и миссис Плумберри, не обещав ничего определенного, сказала, что поищет.

И случилось, что раз миссис Стронгсарм и Энтони снова очутились в столовой дома 15 на Бертон-сквер, но в этот раз миссис Стронгсарм уже не сидела на краешке стула и, когда вошла мисс Уормингтон, она первая протянула ей руку. Сначала миссис Стронгсарм хотела сделать вид, что она не видит протянутой руки, но вторая натура взяла верх. Мисс Уормингтон, старая и слабая женщина, была все-таки еще достаточно внушительной, и миссис Стронгсарм сочла нужным извиниться за вторжение.

Мисс Уормингтон улыбнулась, когда пожала руку Энтони.

— Когда мы виделись в последний раз, вы были маленьким мальчиком, — сказала она, — и вы сидели на стуле, поджав под себя ногу.

— И он не захотел поступить к вам в школу, если помните, — вмешалась миссис Стронгсарм. Она считала все-таки нужным напомнить об этом.

Мисс Уормингтон покраснела.

— Я думаю, что вы поступили правильно, — сказала она, — мне о вас говорили много хорошего.

Энтони закрыл дверь и подставил ей стул.

— И я вижу, что он приобрел хорошие манеры, — добавила она с новой улыбкой.

Энтони засмеялся.

— Я был достаточно груб, а вы очень любезны, что простили мне мою грубость.

Дело, по крайней мере в отношении мисс Уормингтон, было скоро покончено. Она потом очень удивлялась, как она могла принять предложение Энтони, даже не поспорив с ним. Его предложение было гораздо незначительнее, чем та сумма, на которую она рассчитывала. Но во всех других вопросах, кроме главного, он охотно шел на уступки, и ей все время казалось, что все делается так, как она и хотела. Они условились, что сделка будет совершена между миссис Стронгсарм и мисс Уормингтон, и Энтони все время объяснял, что его мать желала бы, чтобы было так, а не иначе, а миссис Стронгсарм все подтверждала односложными словами или даже знаками.

За чашкой чая дамы обменялись письмами. Миссис Стронгсарм обязалась уплатить триста фунтов и приняла на себя все обязательства мисс Уормингтон.

— А откуда мы возьмем деньги, ты наверное уже знаешь? — сказала миссис Стронгсарм, когда за ними закрылась дверь дома номера 15, — я лично этого не могу понять.

Энтони рассмеялся.

— Все будет в порядке, мама, — сказал он, — не волнуйтесь.

— Послушать его! — пробормотала она, обращаясь к вечерней темноте. — Он спокойно говорит о трехстах фунтах, которые должен заплатить в следующий четверг, и смеется еще. О, если бы у твоего бедного отца была такая голова!

Он объяснил своей тетке, что в настоящем деле у него имеется хорошее обеспечение и что поэтому она теперь получит только пять процентов. Она старалась уговорить его на семь, больше из принципа, нежели из расчета на успех. Но он только смеялся. Понемногу Энтони сделался ее доверенным, и под его руководством ее сбережения быстро росли. Для миссис Ньют хорошее дельце доказывало существование пекущегося о нас Бога. Она начала смотреть на своего племянника с большим уважением, так как, очевидно, Бог помогал ему своими советами.

У него было для нее и другое предложение. Собаки давным-давно были распроданы, а старый железнодорожный вагон разваливался. Низенький дом, в котором тетка теперь жила в одиночестве, грозил последовать примеру вагона, но земля, на которой он был выстроен, увеличилась в стоимости. Цена, которую, по его мнению, можно было бы получить за землю, заставила тетку прислушаться к его мнению. Продав землю и дом, она могла бы переехать на Бертон-сквер, платя только за помещение и за еду. Сумма, которую он назначил за это, заставила ее слушать еще внимательнее. Но он обещал, что устроит ее очень комфортабельно и будет о ней заботиться. Она снова сделала попытку тронуть его, но он только поцеловал ее и сказал, что за всем присмотрит и чтобы она не волновалась. Она прожила сорок лет — ровно столько — в своем коттедже на Мурэнд-лайн. Один день после свадьбы они с мужем провели на берегу моря, затем он привез ее сюда, и ни разу в жизни с тех пор она не спала в другом месте. В те времена их дом окружали поля. Она несколько раз обошла комнаты, выбирая то, что взяла бы с собой. В назначенный день она, впрочем, была готова. Купила перчатки и новую шляпу. Нужно же было прилично одеться, чтобы жить на Бертон-сквер.

У Энтони было две комнаты в верхнем этаже, одна для спальни и другая для кабинета. Он всегда любил читать. Его любимыми книгами были книги исторического содержания и мемуары. Особенно он любил Монтеня. Что касается беллетристики, то он ограничивался путешествиями Гулливера. Были также книги по наиболее интересующему его вопросу: «Самопомощь» Смайлса, «От каюты до Белого дома», автобиография Франклина и «Жизнь Авраама Линкольна».

Мать бросила портняжное искусство. Молодой Теттеридж привез молодую жену, и у матери появились новые заботы: присматривать за хозяйством для пятерых человек, даже при наличии прислуги не так-то просто. Часто по вечерам она приносила свое шитье и сидела возле работавшего Энтони.

Близилось время ноябрьских каникул. Энтони был теперь в старшем, шестом классе. Он решил окончить школу к Рождеству. Высший шестой класс все свое время тратит на изучение классиков, а это ему не было нужно.

— Что ты думаешь делать, когда кончишь школу? — спросила мать. — У тебя уже имеется что-нибудь на примете?

— Я поступлю в дело к Моубри, если он захочет меня взять, — ответил Энтони.

— Эдвард наверное замолвит за тебя словечко, не правда ли? — высказала она предположение.

— Да, я на это рассчитываю, — ответил он.

Энтони снова обратился к своей книге, но игла матери лежала без дела.

— У тебя ведь и с девочкой хорошие отношения? — спросила она. — Говорят, он все делает, что она ни попросит.

Энтони не ответил. Казалось, он не слышал вопроса. Наперсток матери упал и покатился по полу. Энтони поднял его и подал ей.

— Что она из себя представляет? — спросила мать.

— О, — ответил он, — она премилая девушка.

— Она старше тебя?

— Да, кажется, старше, но ненамного.

— Том Криппс был вчера утром в районе болот. — Мать снова принялась за шитье. — Вероятно, он стрелял дичь. Он видел вас там. Он любит болтать. Это ведь ничего не значит?

Энтони опустил книгу на колени.

— Когда отец женился на вас, он был влюблен?

Мать с удивлением взглянула на него.

— Что за странный вопрос, — сказала она, — конечно, он был влюблен, безумно влюблен. Говорили, что я была самой красивой девушкой в Мидлсбро, не считая, конечно, богачек. Почему ты спрашиваешь?

Вместо того чтобы ответить, он задал новый вопрос:

— Что значит быть безумно влюбленным?

Мать улыбнулась про себя. Седая голова поднялась выше, чем обыкновенно.

— Ну, знаешь, — сказала она, — он должен был делать шесть миль туда и столько же обратно, чтобы видеть меня ровно пять минут. Он говорил, что убьет себя, если я за него не выйду. И он был ревнив, не знаю, почему, я не смела разговаривать с кем бы то ни было, кто был одет в брюки. Он писал мне стихи. Но однажды, когда мы поссорились, он все сжег.

Энтони молчал. Она кинула на сына быстрый взгляд. И вдруг поняла, о чем он думал.

— Но это ничего не значит, — сказала она, — я часто слышала, что люди без этого живут еще лучше.

Она продолжала болтать, посматривая на него исподтишка.

— Молодой Теттеридж был по уши влюблен, когда первый раз попал к нам. От женитьбы у него, пожалуй, ничего не изменится. Но и Тед Моубри, я говорю о старике, был влюблен. Он готов был целовать те места на земле, по которым ступала его жена. Все говорили об этом. И это не помешало ему волочиться за кем попало, хотя не прошло и трех лет после их свадьбы. Я думаю, она была бы рада, не будь он вначале так горяч. Он дольше оставался бы теплым. — Женщина рассмеялась.

— Если кого-нибудь просто любишь и чувствуешь, что нравишься, это гораздо лучше, это длится дольше и дает счастье. А если у нее имеются деньги и она в тяжелые минуты может помочь, тем лучше.

Она помолчала, вдевая нитку в иголку.

— А у тебя было влечение к кому-нибудь? — спросила она.

— Нет, это меня смущает, — ответил он. — Должно быть, я еще слишком молод.

Мать покачала головой.

— Ты слишком рассудителен, — сказала она, — ты никогда не будешь делать глупостей, в том смысле, как это обычно понимается. Ты женишься с открытыми глазами: и она будет счастлива, потому что ты не из тех людей, которые то горячи, то холодны и которые раскаиваются в том, что они однажды сделали. Это-то и есть то, что больше всего страшит женщину.

Она уложила свою работу и встала.

— Не сиди слишком долго, — сказала она. — Не жги свечу с обоих концов.

Она наклонилась над ним, немного помолчала, держа его голову в своих руках.

— Я надеюсь, ты знаешь, какой ты красивый, — сказала мать, поцеловала его и вышла.

VIII

Они шли по направлению к болотам, это было в пятницу пополудни. Бетти направлялась к одному из своих многочисленных подопечных, бедному крестьянину, который жил в хибарке, бывшей когда-то домиком лесничего, на опушке леса, за которым присматривала его внучка, красивая и веселая девушка шестнадцати лет.

— Что вы думаете делать, когда кончите школу? — спросила Бетти неожиданно.

После того как она узнала, что на два года старше Энтони, она приняла по отношению к нему материнский тон. Этот тон она не принимала, когда училась ездить на велосипеде. Энтони с детства привык к механике и имел понятие о том, как исправить и отрегулировать велосипед. Он взял на себя роль инструктора и говорил о велосипеде с видом знатока. Чувствуя, что ее безопасность зависит от его силы и ловкости, будучи принуждена часто прибегать к его помощи и его поддержке, она подчинялась ему. Но как только обучение кончилось, она снова заговорила с ним тоном превосходства.

— Или, может быть, вы об этом вовсе и не думали? — добавила она.

— Я думал об этом, — сказал он. — Мое несчастье заключается в том, что никто не может дать мне совета с тех пор, как умер сэр Уильям Кумбер.

— Почему вы никогда не говорили с отцом?

— Я уже думал об этом, — отвечал он смеясь, — но это не так просто.

— А вы бы не хотели поступить к нему в дело? — спросила она после молчания.

— Вы думаете, он бы меня взял?

— Я попробую поговорить с ним.

Они дошли до дорожки, которая вела к домику лесничего. Энтони перескочил через изгородь. Потом он повернулся лицом к ней. Она стояла по ту сторону изгороди. Бетти улыбнулась и протянула ему обе руки, чтобы он помог ей перебраться. У нее были прекрасные руки. Крепкие и упругие, хотя не очень белые и не такие гладкие, как у других девушек ее круга, потому что она не носила перчаток. Он перенес и, нагнувшись, поцеловал девушке руку. Оба молчали, покуда не дошли до избушки старика.

Неделю спустя он получил от мистера Моубри записку с приглашением на обед. Бетти пошла куда-то к соседям. Так что кроме мистера Моубри никого не было. Он посадил Энтони по правую руку от себя, и они разговаривали весь обед. Моубри расспрашивал его об отце и его школьной жизни.

— Забавно, — сказал он, — мы на днях просматривали старые бумаги. Нам попался брачный договор вашего деда. Вы ведь знаете, что Стронгсармы были лет сто тому назад богатыми людьми?

Энтони слыхал об этом главным образом от матери. Отец совершенно этим не интересовался. Мистер Моубри пригубил портвейна.

— Мой отец был портным в Шеффилде, — сказал он. — Он помнил своего деда. Его отец посещал короля Георга Шестого, а его мать была приятельницей королевы Каролины. Сам он был аристократом чистейшей воды, по крайней мере по виду и по манерам.

— Я никак этого не подозревал, — сказал Энтони. Он смотрел на мистера Моубри с нескрываемым восхищением. Их глаза встретились, и мистер Моубри рассмеялся, очень довольный.

— Не говорите только об этом Бетти, — сказал он, — ей это не понравится. Я иногда напоминаю ей, когда она садится верхом на своего любимого конька и начинает скакать на нем через все социальные препятствия, что в ней кипит буржуазная кровь. — Он зажег сигару и отодвинул свой стул. Энтони не курил.

— А теперь давайте поговорим о делах, — предложил он. — Что вы думаете делать, когда окончите школу?

— Я постараюсь поступить на предприятие, — ответил Энтони.

— Вы имеете в виду какое-нибудь определенное дело? — спросил мистер Моубри.

— Да, сэр, — ответил Энтони, — ваше, если вы пожелаете меня взять.

Мистер Моубри смотрел на него полузакрытыми глазами.

— Вы хотите быть дельцом? Вы чувствуете, что это ваше призвание? Мне об этом говорила Бетти.

Энтони покраснел.

— Я надеюсь, она не рассказала вам всего, что я ей говорил, — рассмеялся он. — Это было в тот вечер, когда я пришел прощаться с Эдвардом. Я был возбужден и говорил необдуманно. Но мне кажется, что это для меня лучший выход, — продолжал он, — я люблю дело. Оно кажется мне очень интересной игрой, оно может увлечь, и в нем имеется немало опасностей, которые делают его еще более увлекательным.

Мистер Моубри подтвердил:

— Вы правильно все поняли, — сказал он, — вы повторили слово в слово речь, которую я когда-то слыхал от отца. Он первый подумал о том, что в долине может быть уголь, и рискнул купить всю землю между Доннистоном и Копли, еще до изысканий. Он умер бы нищим, если б инстинкт обманул его. Мы могли бы сделать в Мидлсбро гораздо больше, — продолжал он, — если б у нас было несколько таких голов, как у него. Сколько еще можно сделать! Я много думал об этом. Если бы только не нужно было обрабатывать для этого тех дураков, которые и в поддень не видят солнца. Требуется много энергии и терпения, чтобы сдвинуть их с места.

Он налил себе портвейну и потягивал его некоторое время молча.

— Вы думали о вашем жалованье? — неожиданно спросил он. — Предположим, что я для вас найду место.

Энтони посмотрел на него. Он был убежден, что мистер Моубри предложит ему сто фунтов в год. Но не мог бы объяснить, почему. Может быть, у него осталось такое впечатление после какого-нибудь забытого разговора с Эдвардом.

— Восемьдесят фунтов в год, я думаю, что для начала этого было бы достаточно, — выговорил Энтони.

Фирма «Моубри и двоюродные братья» имела дела с большинством жителей Мидлсбро, и в том числе с мистером Ньютом. Мистер Моубри имел несколько переговоров с Энтони по поводу теткиных дел и ее участка земли в Мурэнд-лайн, и тот образ действий, который проявил в этом случае Энтони, обращаясь к нему как к возможному покупателю, ясно доказал мистеру Моубри, что он имеет дело едва ли не с финансовым гением.

— Скажем, сто для начала, — возразил мистер Моубри. — Что будет дальше, будет зависеть от вас.

— Это очень любезно с вашей стороны, — сказал Энтони.

Он был уверен, что мистер Моубри будет настаивать на своей цифре. Мистер Моубри любил казаться приятным и щедрым, это вызывало восхищение у людей. Но он и в действительности был добрым.

Мистер Моубри поднялся и ласково положил руку на плечо Энтони.

— Я буду очень рад, если вы поступите ко мне и будете мне помогать, — сказал он в заключение. — Эдвард — мечтатель, как вы знаете. Мне было бы приятно знать, что найдется человек, который сможет ему помочь и на которого можно положиться.

Эдвард не вернулся домой на летние каникулы. Бетти встретилась с ним в Лондоне, и они совершили поездку за границу. Энтони не видал его больше года. Когда они встретились за несколько дней до Рождества, Эдвард выглядел плохо. Оксфорд не понравился ему, он чувствовал себя там не в своей тарелке, но все думал, что удастся привыкнуть. Он очень удивился, что Энтони с такой радостью поступил к отцу в дело. Из их разговоров он вынес впечатление, что Энтони собирается быть деловым человеком, и думал, что он предпочтет поступить в одну из крупных фирм по продаже стали или мануфактуры.

— Ваш дед составил себе состояние, занимаясь вовсе не адвокатурой, — объяснил Энтони. — Ваш отец говорил мне как раз недавно: он внедрил новые методы. Это все были его идеи. Будучи видным адвокатом в Мидлсбро, он знал весь город, все внутренние пружины. Тогда Мидлсбро был лишь незначительным городишкой в сравнении с тем, что он представляет собою в настоящее время. Если бы ваш отец, — он одернул себя и переменил слова, которые сами напрашивались, — использовал смутное время, он был бы миллионером.

— Я очень рад, что он этого не сделал, — засмеялся Эдвард, — я ненавижу миллионеров.

Бетти была вместе с ними. Они возвращались домой с прогулки к болотам. Эдвард хотел подышать свежим воздухом, по его словам, ему недоставало его в Оксфорде. Смеркалось, и они достигли того места, откуда могли увидеть Мидлсбро, расстилавшийся перед ними.

— Это зависит от того, как пользоваться деньгами, — вступилась Бетти. — Деньги — оружие. Можно ими пользоваться для завоеваний, наживая для себя, но можно пользоваться деньгами и для того, чтобы освобождать закованных в цепи, защищать бедных, бороться за угнетенных.

— О да, я знаком с твоими теориями, — ответил Эдвард. — Робин Гуд, ты хочешь взять у богатого и отдать бедному? Но Робин Гуд должен сначала попировать со своей свитой, отложить кое-что на черный день. И кое-что должно перепасть окружающим. Кое в чем нуждается и сам Робин. И смотришь, для бедняка ничего и не осталось.

Энтони рассмеялся. Но Бетти отнеслась серьезно к словам брата.

— Ты мечтаешь о будущем, — сказала она. — Я хотела бы помочь людям уже теперь. Богатый человек — особенно если деловой человек — мог бы создать здесь, в Мидлсбро, новый мир уже завтра. Ему нечего было бы ждать. Он мог бы построить здоровые, красивые жилища для рабочих. Я не имею в виду благотворительность. Вот почему мне бы хотелось, чтобы именно деловой человек занялся этим делом, нужно только согласиться на такие доходы, которые были бы приемлемы для народа. Я знаю, что это можно было бы сделать. Можно было бы строить клубы вместо кабаков, где бы рабочие могли встречаться, читать и разговаривать, играть в различные игры, слушать концерты и танцевать. Почему бы не построить театр? Посмотри, сколько денег рабочие тратят на выпивку. Правда, что их не тянет в свой дом. Дайте рабочему что-нибудь, что представляло бы для него ценность, что-нибудь, что бы ему действительно нравилось, и он охотно будет тратить на это свои деньги. Я бы не хотела, чтобы что-нибудь делалось без расчета на прибыль. Если предприятие не будет оправдывать себя, не стоит о нем и говорить. Но деловой человек, о котором я говорю, мог бы открывать лавки, продавать пищевые продукты и платье по дешевым ценам, он мог бы основывать фабрики, которые давали бы приличный заработок рабочим и где бы рабочие были участниками в прибылях.

Было бы совершенно лишним, если бы всем этим занялся человек, ничего не смыслящий в делах. Такой человек испортил бы все, и потом говорили бы: «посмотрите, какой провал». Физиономию мира сможет изменить не мечтатель и не теоретик.

Жизнь — деловое предприятие, для того чтобы устроить правильную жизнь на земле, нужен деловой человек. Он не станет ждать революции или парламентских биллей. Он может взять мир таким, какой он есть, и обработать его теми средствами, которые у него в руках. Когда-нибудь найдется такой человек, и он покажет остальным правильный путь. Требуется только крупный человек, чтобы начать дело, все в этом заключается.

Они достигли окрестностей города. Энтони обещал матери вернуться к чаю. Семьи Теттеридж не было, и она пригласила кое-кого из своих бедных соседей по Снеллинг-роуд. Эдвард шел в нескольких шагах впереди них. Бетти протянула ему руку. Она дрожала и, казалось, она сейчас упадет. Энтони обнял и поддержал ее.

— Какой вы сильный, — сказала она.

Фирма «Моубри и двоюродные братья» занимала высокий дом, построенный из красного кирпича, в самом центре города, напротив церкви. Энтони отвели в конторку в вестибюле, который вел в частную квартиру мистера Моубри, на первом этаже. Вестибюль освещался тремя большими окнами. Казалось, что мистер Моубри хотел использовать его скорее в качестве частного секретаря, нежели в качестве клерка. Он держал в порядке бумаги мистера Моубри, напоминал ему о сроках обязательств, писал те письма, которые мистер Моубри предпочитал писать лично. Он так и не смог научиться диктовать, он был слишком нетерпелив. Энтони очень быстро научился придавать форму писем его кратким инструкциям. Мистер Моубри всегда выбирал Энтони для сопутствия ему во время деловых поездок, он следил за тем, чтобы портфель содержал все необходимые документы, следил за отходом поездов, вообще устраивал все дела. Сам мистер Моубри терпеть не мог мелочей. Энтони, несмотря на свою неопытность, понимал, что его положение было исключительным. Он приготовился к вспышкам зависти, но по каким-то причинам, которых он сразу не понял, всем на фирме казалось естественным предпочтение, которое мистер Моубри отдавал Энтони. Даже старый Авраам Джонсон, старший клерк, который иногда слыл тираном, с самого начала отнесся к нему дружелюбно. Как-то само собой установилось мнение, что он изучает право и со временем сделается адвокатом.

— Я собирался поступить совершенно так же, когда только что попал на фирму, — сказал ему однажды старый Джонсон.

Они вместе шли домой. Мистер Джонсон жил тоже на Бертон-сквер. Он был холостяком и жил с незамужней сестрой.

— Это было сорок три года тому назад, при жизни первого мистера Моубри. Но тогда время службы было более продолжительным, и, когда я возвращался домой, я всегда был очень утомлен. Да и вообще у меня не было вашей энергии.

Он засмеялся и как будто ожидал, что Энтони поймет причину его веселья.

— Заходите ко мне, — добавил он, — если вы в чем-нибудь будете затрудняться. Я надеюсь, что смогу помочь вам.

Энтони и впрямь изучал право и недоумевал, почему все это считали естественным.

Он собирался поговорить об этом с Эдвардом. Но Эдвард начал разговор сам.

— Я очень рад, что вы поступили к отцу, — сказал он. Это было за два дня до его возвращения в Оксфорд. Он пришел в контору с поручениями от отца, который страдал головной болью и лежал в постели. — Я и сам подумал сделать это, когда узнал, что вы собираетесь заняться делами. Бетти была очень довольна. Она находит, что это полезно для отца и что вы его поддержите, — добавил он смеясь. — Раз вы вступили на этот путь, я желаю вам успеха и советую сдать экзамен на адвоката. Я напишу все, что вам для этого потребуется, и пришлю через Бетти. Если вам нужны будут какие-нибудь книги, которых вы не найдете, напишите мне, я вам их вышлю.

— Вы правы, — сказал Энтони, — этого обязательно нужно добиться. Единственное, что меня смущает, это то, что вы все обо мне так заботитесь. Это противоречит моему характеру.

Эдвард взгромоздился на отцовское бюро и болтал ногами.

— Вы были для меня верным другом, — сказал Энтони, — с того момента, когда впервые заговорили со мной в Булл-лайн, в тот день, когда я дрался с Пенлоу.

Он сказал это с необычным для него волнением. Эдвард покраснел.

— Имеются на свете только два человека, которых я действительно люблю, — сказал он, — это вы и Бетти. Но я думаю не только о вас. Когда я вернусь, возможно, мы будем вместе работать. А если нет…

Он сделал паузу.

— Что вы хотите сказать? — спросил Энтони. — Разве вы не думаете заняться вашим делом? Отец ваш мечтает об этом. Вот почему он никогда не решался взять себе компаньона, так он мне говорил.

— Да, действительно, я должен был бы заняться делом, — ответил Эдвард, — если только не встретятся препятствия.

Он посмотрел в окно. Энтони проследил за его взглядом, но холодный серый двор был пуст, если не считать двух кэбов, стоявших у панели.

— Какое же может быть препятствие? — настаивал Энтони.

— О, ничего особенного, — ответил Эдвард, — это только другой способ сказать deo volente [1].В свое время это выражение добавлялось ко всем публичным актам. Но наши современники не так набожны, как их предки.

Он взял в руки трость и шляпу и протянул ему руку.

— Не забудьте насчет книг, — сказал он, — покупать их дорого, а у меня имеется почти все, что нужно.

Энтони поблагодарил его, и они пожали друг другу руки. Больше им уже не пришлось встретиться.

IX

Незадолго до Пасхи Эдвард написал отцу и Бетти, что он болен сахарной болезнью и намерен отправиться на несколько недель в санаторию в Мальверн. Доктор надеялся, что при хорошем уходе он скоро поправится. Во всяком случае, должен вернуться в Оксфорд еще во время летних каникул. Он надеялся приехать домой на Рождество.

Энтони он написал письмо совершенно иного содержания. Доктор, действительно, высказался оптимистично. Он обязан был сделать это, но знал, что надежды мало. Он должен вернуться в Оксфорд, если только доктор категорически не запретит этого, ради Бетти. Он не хотел бы волновать ее. И действительно, он надеется вывернуться из этой истории. Если же нет, то его надежды сводятся к тому, чтобы Энтони полным ходом закончил учебу и сделался участником в деле. Из этого письма было совершенно ясно, что он и Бетти были вполне солидарны в этом вопросе и что она собиралась подготовить почву со стороны отца. Любовь мистера Моубри к старому портвейну все усиливалась. Он все меньше и меньше обращал внимание на дела. Несомненно, скоро потребуется чья-то помощь.

«Бетти любит вас, — писал Эдвард. — Я мечтаю о том, чтобы вы поженились, и когда доктор сказал мне о болезни, моей первой мыслью было написать вам обоим и поторопить вас, мне казалось, что вы так подходите друг другу. Но потом мне пришло в голову, что мы с вами совершенно чужие, несмотря на то что вы нам близки и дороги, мы не знаем, что у нас в сердцах. Я боялся, что вы сочтете это своим долгом и сделаете это скорее из признательности или по какой-нибудь схожей причине. Я знал, что вы во всяком случае поступите честно, и несколько мгновений спустя я начал думать, что этого достаточно. Но теперь я не совсем уверен. Может быть, любовь самое главное, и смешно думать, что мы можем обойтись без нее, самое важное, чему мы должны научиться, — научиться любить, потому что это есть великая тайна. Простите меня за эти слова, но мне сейчас не остается ничего другого, как гулять по горам и думать. Если вы с Бетти полюбите друг друга и я услышу об этом, я буду бесконечно рад. Но я знаю, что вы во всяком случае займете мое место и будете о ней заботиться».

Он добавлял, что снова напишет и будет держать Энтони в курсе дела, так что они еще смогут поговорить.

Энтони перечитал письмо. Его дружба с Эдвардом значила больше, чем он сам думал. Ему казалось, что он теряет кусочек самого себя, и его удивила та боль, которую он почувствовал. Несомненно, он был менее независим, более связан с другими, чем считал. Внешне его жизнь потечет по прежнему руслу. Он будет планировать, маневрировать, бороться и побеждать. Но нужно было считаться еще и с другим Энтони, которого он только один знал и которого он сам замечал только изредка, — с Энтони-мечтателем. Казалось, что и он вырос, что и у него появились надежды, желания. Это он потерял друга и не мог утешиться. И казалось, что от своей печали он получил новую силу. И с этих пор Энтони-мечтатель появлялся гораздо чаще и иногда даже мешал делу.

Он охотно съездил бы в Мальверн и поговорил бы с Эдвардом. Бетти ведь находилась там. Но он был нужен в конторе. У мистера Моубри теперь часто болела голова, и тогда он не выходил из дома, а Энтони должен был приходить к нему домой и занимался в библиотеке. И потом у него появилась привычка исчезать на целые дни, объясняя это неожиданными вызывами за город, по частным делам. Он оставлял свой адрес одному только Энтони, на случай, что будет совершенно необходимо вернуться. Энтони имел определенные подозрения относительно того, что это были за поездки, и очень грустил по этому поводу. Бетти вернулась из Мальверна, так как Эдвард уверил ее, что ему гораздо лучше.

Энтони, посмотрев на дело со всех сторон, пришел к убеждению, что он должен ей все сказать.

Он был убежден, что рано или поздно это все равно придется сделать.

Бетти не была удивлена.

— Я этого боялась, — сказала она. — Мысль о Теде поддерживала его все время. Он всегда был хорошим отцом. Ему так хотелось, чтобы Тед был его преемником в деле. Теперь отец, кажется, совершенно забросил дела.

— Но Тед же будет его преемником, — ответил Энтони, не подымая глаз.

— Мне бы хотелось, чтобы вы его в этом убедили, — сказала она. — Я пробовала, но он только раздражается. Если бы Тед мог вернуться домой хоть на несколько дней, это его бы подбодрило.

— А вы думаете, он не сможет приехать? — спросил Энтони.

— Только не в Мидлсбро, — ответила она. Она посмотрела в окно, на дым фабричных труб, который медленно плыл вдоль долины по направлению к морю. — Я так хотела, чтобы отец купил аббатство, имение сэра Уильяма Кумбера, но теперь слишком поздно. А эта женщина, кажется, крепко держит его в руках. Я боюсь, как бы он на ней не женился. Бедный отец! Он такой еще ребенок.

— Давно он ее знает? — спросил Энтони.

— Она была нашей гувернанткой, когда я и Тед были детьми, — ответила Бетти. — Хорошенькая, но я ее всегда ненавидела. Это было, вероятно, инстинктивно. Она вышла замуж вскоре после того, как покинула нас и вернулась во Францию, но затем снова приехала в Лондон, когда лет шесть тому назад умер ее муж. Я бы перенесла все что угодно, но только не их свадьбу. Если бы я увидела, что она спит в комнате нашей матери…

Она запнулась. Она дрожала.

— Я думаю, пугаться рано, — сказал Энтони. — Он еще любит вашу мать. Я говорю это не только для того, чтобы сказать вам приятное. Это лучшее, что в нем имеется.

— Он не думал о ней, даже покуда она была жива, — ответила Бетти.

Они сидели в большой столовой и только что кончили обед. Мистер Моубри телеграфировал, что сегодня вернется и хотел бы видеть Энтони. Но пока не вернулся. Она смотрела на портрет матери над камином.

— Если я когда-нибудь выйду замуж, я хотела бы, чтобы мой муж любил меня и думал обо мне, как друг и хороший товарищ.

Они некоторое время молчали.

— Но между вашим отцом и вашей матерью ведь была настоящая любовь, — сказал Энтони.

— Моя мать говорила мне, что ни у одной женщины не было более совершенного любовника, — ответила она со странным смехом. — В продолжение первых пяти лет. Я вспоминаю, как я раз проснулась ночью: моя мать стояла на коленях возле моей кровати и положила голову на руки. Я ничего не понимала. Я подумала, что что-то случилось. Я снова заснула и, проснувшись, открыла глаза. Было светло. Она еще была в комнате. Я позвала ее, она подняла голову и посмотрела на меня. У нее было странное лицо. Я даже не узнала ее.

Энтони бросил взгляд на портрет. Бетти с каждым днем все более и более делалась похожей на мать.

— Я думаю, было бы лучше без любви, — сказал он. — Все любовные истории на свете заканчивались трагедиями. Даже среди тех, кого я знал, любовь всегда, кажется, ведет к безумию. Разве каждый человек обязательно должен пройти через это? — добавил он со смехом. — Или все же кто-то может обойтись без любви?

— Мне кажется, что сильному человеку это под силу, — ответила она, — слабые люди обычно бывают более любящими.

— Но ведь были и сильные мужчины, которые любили, — сказал Энтони.

— Да, — согласилась она, — это именно те любовные истории, которые кончаются трагедиями.

Раздались звуки приближающегося экипажа.

— Я надеюсь, что это отец, — сказала она и поднялась. Проходя мимо Энтони, она легко дотронулась до него рукой.

— Никогда не влюбляйтесь, — сказала она, — это принесло бы вам вред.

Мистер Моубри постарел за последнее время, но благодаря своим белым курчавым волосам и легкой походке все еще слыл красивым мужчиной. Давние клиенты, качая головой, обратились к другим торговым домам, теперь фирма имела дело с новыми людьми. Энтони как-то пригласил своего патрона прогуляться с ним летним вечером на берег реки и высказал ему мысль о превращении Мидлсбро в морской порт. Для этого нужны были капиталы.

— Можно было бы углубить и расширить реку, построить шлюзы. Товары, которые теперь минуют Мидлсбро с севера и с юга, могли бы проходить через город. Странно, что об этом до сих пор никто не подумал.

— Мы все здесь спали всю последнюю четверть века, — сказал мистер Моубри, положив руку на плечо Энтони. — Вы должны разбудить нас.

Посоветовались с инженерами, они прислали свои соображения. План был выполним. «Моубри и двоюродные братья» была как раз та фирма, которая могла бы заняться этим делом. Можно было не только ожидать крупных прибылей. Весь город мог получить огромную пользу от этого.

— Фирма Моубри снова начинает работать, — говорили в Мидлсбро.

Энтони участвовал в новом деле в качестве компаньона. Менее всего терпелось мистеру Моубри.

Эдвард проводил лето в Швейцарии. Энтони надеялся, что он увидит его, но наступило время экзаменов; да и Эдвард сам писал, что чувствует себя лучше и что он, несмотря ни на что, рассчитывает на выздоровление. Он был гораздо спокойнее и строил планы на будущее. И вдруг пришла телеграмма, содержавшая четыре слова:

«Хочу, чтобы приехала Бетти».

Мистера Моубри не было дома, когда ее доставили. Он уехал накануне, никому не сказав ни слова, и Энтони не знал его адреса. Он вернулся только к концу недели, когда все уже было кончено. Бетти телеграфировала, что она привезет с собой гроб. Мистер Моубри совершенно сдал, когда Энтони сказал ему о смерти Эдварда. Он упал на колени и плакал, как ребенок.

— Бетти возненавидит меня, — сказал он сквозь слезы, — и это будет справедливо. Кажется, я всегда только огорчал тех, кого любил. Я любил жену и разбил ее сердце. Я — несчастный человек.

Эдварда похоронили на кладбище при церкви Святого Ольда, рядом с матерью. Энтони встретился с бывшей гувернанткой и объяснил ей суть дела.

Моубри склонялся к тому, чтобы совершенно отойти от дела. Энтони был принят компаньоном, хотя фирма и осталась прежней.

Был вечер позднего сентября. Мистер Моубри и Бетти уехали куда-то, Энтони ушел из конторы раньше обыкновенного и поднялся к болотам. Он шел по той дороге, по которой он будучи ребенком уже шел однажды с матерью, думая, что идет к Богу. Ему казалось, что он видит себя мальчиком с короткими и сильными ножками и свою мать, которая идет впереди в короткой шелковой жакетке, остатках лучших дней. Она всегда надевала эту жакетку в таких случаях. Если тетка права, Бог, несомненно, поддерживал его начиная с юношеских дней. В школе, в самом начале, он недаром сделался другом Эдварда Моубри, как будто он предвидел, что это ему может впоследствии помочь. Так же было и с Бетти. Он постарался сделать так, чтобы она относилась к нему хорошо. Вначале это было нелегко, но он изучил ее. Она была с ним в прекрасных отношениях и заботилась о нем. Он был рад, что она не полюбила его. Если бы она его любила, он чувствовал бы себя неловко. При настоящих условиях он мог со спокойной совестью просить ее быть его женой. И она согласится, в этом он нисколько не сомневается. Мистер Моубри тоже, наверное, будет приветствовать этот брак. Он, несомненно, поймет, что это обеспечит будущность Бетти. Энтони станет его преемником в деле, и за его спиной будут капиталы старика, которые помогут привести в исполнение те планы, которые родились в его голове и которые должны были принести пользу Мидлсбро и ему самому. Он вспомнил то, что Эдвард говорил о любви. Но Эдвард был всегда мечтателем, а жизнь — это дело. Одни считают более правильным выкинуть из жизни религию и любовь. Но он и Бетти друг другу нравятся. Ее политический энтузиазм не страшил его. Все это будет находиться в его руках. Когда он добьется успеха, то есть когда его планы будут приведены в исполнение и принесут ему власть и силу, тогда можно будет подумать об экспериментах. Если к ним подойти с осторожностью, они не должны представлять большого риска. Зато они дадут ему славу, почести. Он дошел до аббатства, ныне необитаемого. Он очень часто подумывал о том, что это имение будет принадлежать ему. Здесь его мать была когда-то служанкой. Он представлял себе, какое удовольствие ей доставит сидеть в желтой столовой и протягивать руку для того, чтобы позвонить.

Он прошел в сад, наполненный розовыми кустами. Бетти любит розы. Но воздух Мидлсбро не предназначен для роз. Здесь же они были прекрасны, несмотря на то что о них никто не заботился. Он подумал о том, что нужно поговорить об этом с садовником Гоббсом, хотя знал, какой ответ получит. Уже два раза в течение лета Гоббс приходил в Мидлсбро с жалобами, и два раза Энтони писал об этом сэру Гарри Кумберу. Но что мог сделать обнищавший баронет? Неужто фирме Моубри не удастся найти ему преемника? Вот о чем говорил Гоббс. Энтони собирался оказать Гоббсу помощь под свою ответственность. Сад с розами должен быть во что бы то ни стало сохранен, даже если все остальное погибнет.

Он прошел в цветник. Гоббс особенно гордился своим цветником. Он всегда тщательно ухаживал за ним, и сейчас тот по-прежнему сиял разнообразием красок. Он помещался между двух серых стен, которые когда-то окружали здание монастыря, за ними можно было видеть высокие кедры, когда-то посаженные Гербертом де Комблем после крестового похода.

Тисовый палисадник разделял оба сада. Он остановился у палисадника, положил руки на воротца и долго смотрел, как понемногу удлинялись тени.

И в то время как он стоял у палисадника, на дорожке появилась девушка, которая легкими шагами направлялась к нему. Он, несомненно, хорошо знал ее, но никак не мог вспомнить, кто она.

И вдруг вспомнил. Это было вечером, ранней весною. Сэр Гарри, ссылаясь на то, что он инвалид и не может двигаться сам, просил мистера Моубри приехать в аббатство поговорить по делу, а мистер Моубри, ссылаясь на какую-то работу, командировал Энтони.

Разговор шел об отдаче внаймы дома. Сэр Гарри и его семья решили уехать за границу и собирались покинуть дом. Энтони сидел у окна, делая пометки в записной книжке, а сэр Гарри, давая совершенно ненужные инструкции, шагал взад и вперед по комнате, держа руки за спиной.

Вдруг дверь быстро отворилась, и в комнату влетела девушка, Энтони еле успел рассмотреть ее. Она, по-видимому, не знала о том, что в комнате находится чужой, и, очевидно, понятия не имела, должна ли она войти или нет. Отец разрешил ее сомнение, сказав, чтобы уходила и не возвращалась и чтобы в следующий раз входила в комнату потихоньку, а не влетала. Она скорчила гримаску и вышла.

Он видел ее только в продолжение этих немногих секунд, и теперь его поразило, что он так хорошо, вплоть до ямочки на щеке запомнил ее.

Она приближалась к нему. Он не знал, заговорить ли ему с ней, когда их глаза встретились. Она стояла за большой группой дельфиний. Энтони заметил, что темно-синий оттенок цветов был совершенно схож с цветом ее платья. Она, очевидно, быстро скрылась, когда он на мгновение отвел от нее глаза. Он подождал немного, надеясь, что она появится снова, но она не выходила, а ему было неудобно ждать слишком долго.

На обратном пути он встретил Уилкинса, управляющего, бывшего кучера.

— Когда вернулась семья Кумбер? — спросил Энтони.

Было странно, что сэр Гарри ничего не написал. Быть может, он вернулся в Англию ненадолго и не считал нужным сообщить об этом фирме Моубри. Уилкинс изумленно посмотрел на него.

— Что вы хотите сказать? Здесь никого нет.

— Но я только что видел мисс Кумбер, — сказал Энтони.

В следующее же мгновение он пожалел, что сказал это, так как по лицу старика было ясно, что он считает Энтони не совсем нормальным.

— Должно быть, то был ее дух, — ответил он. — Ее тела здесь, во всяком случае, нет.

Энтони почувствовал, что покраснел. Он засмеялся.

— Мне, вероятно, приснилось.

— Это единственное объяснение, которое я готов допустить, — сказал Уилкинс.

Он пожелал Энтони доброго вечера и повернул по направлению к дому. Энтони слышал, как тот позвал свою жену. Когда Энтони вернулся домой, было уже темно.

X

Миссис Теттеридж была весьма пикантная особа. Ее серые глаза все еще смотрели на мир с детским изумлением.

Но сама она была уверена, что все знает и совершенно нечему удивляться на свете. Для нее мир был большой площадью с резко очерченными дорогами, ведущими к ней, по ним следовало идти, глядя вперед прямо перед собой и пренебрегая всякими тропинками, ведущими в незнакомые или запретные места.

Подготовительное и коммерческое училище Теттериджа переросло себя. Миссис Теттеридж не возражала против «бедняков с амбицией», если только они были согласны и способны платить повышенную плату за обучение и одевать своих сыновей в соответствии с приличиями.

Но эти бедняки отнюдь не составляли главную поддержку школы Теттериджа. Торговые и промышленные круги Мидлсбро и его окрестностей скоро открыли мистера Теттериджа. Само собою понятно, они предпочли бы, чтобы от него не несло рагу и супом из бычьих хвостов, который чувствовался при появлении Теттериджа в школе. Сам Теттеридж, разговаривая с родителями, находился перед той же проблемой, которая смутила старшую мисс Уормингтон, когда много лет тому назад в том же самом помещении она сидела против миссис Стронгсарм, бросая косые взгляды на самостоятельного мальчишку, сидевшего на стуле с поджатой ногой.

Теттеридж с грустью вспоминал, какое впечатление производили на него счета от портного, но грязные куртки, полосатый бархат и бумажные воротнички были недопустимы! Нужно было все-таки считаться с родителями и соблюдать некие правила. Затруднения не ограничивались вопросами одежды. Нельзя было принимать детей возмутителей спокойствия, детей тех отцов, которые открыто и часто возражали против существующего общественного строя. В Мидлсбро было много таких неспокойных элементов. Конечно, жалко, что приходилось делать детей ответственными за убеждения отцов, но ничего нельзя было поделать. Юношей из средних классов надлежит оберегать от возможной заразы. Теттеридж вспоминал, как он сам в молодости произносил вольные речи в местных клубах, он и сейчас не был врагом свободы слова. Но снова — родители! «Бедняки с амбицией»! Многое из того, что они говорили, шокировало Теттериджа по той простой причине, что в этих словах было много правды, особенно в речах тех, которые знали Теттериджа, когда он еще не достиг нынешних успехов.

Теттеридж стремился помогать беднякам. Разве можно было придумать лучший способ сделать это, нежели воспитывая их детей? С этой целью он кое-чем готов был жертвовать. Это до известной степени компенсировало вынужденный отказ от мечтаний. Быть может, бедняк, не будучи в курсе всех обычаев, простил бы ему игру на скрипке и даже сочинение стихов.

Эксцентричный школьный учитель, плохой школьный учитель, делал бы все это, вполне довольствуясь тем, что в свете называется бедностью, он жил бы, как живется, мечтал бы, как мечтается. Если бы только он не достиг уже чего-то. Если бы только успех не схватил его крепко за руку, не давая опомниться и неустанно напоминая о том прекрасном месте, куда он собирается повести школьного учителя: большой дом с огромным количеством комнат, прочно построенный и богато обставленный, окруженный высоким кирпичным забором с большими чугунными воротами, с мужчинами и женщинами, одетыми в форму и заботящимися об его одежде и пище. В надлежащие дни он будет ходить в церковь, будет иметь определенные часы для физических упражнений и для развлечений определенного свойства. В положенные дни его будут навещать друзья. Мистеру Теттериджу послышалось, что такой дом называется тюрьмой, но миссис Теттеридж утверждала, что он называется дворцом.

Больше всего убедило его в том, что он находится в тюрьме, сообщение миссис Теттеридж, что перед тем как переехать в новый дом, он должен будет снять свою куртку и надеть черный сюртук, наглухо застегнутый до ворота, и что воротник должен будет застегиваться сзади. Он пробовал было возражать. Но миссис Теттеридж заплакала, а когда она плакала, ее глаза теряли жесткое выражение, и она делалась совсем хорошенькой, и Теттеридж чувствовал себя грубым животным и изменником.

Таким образом, настал день, когда он окончательно снял свой пиджак и надел длинный черный, наглухо застегнутый сюртук. И миссис Теттеридж помогла ему застегнуть воротник сзади, и при этом смеялась, хлопала в ладоши и целовала его.

Но когда она оставила его одного и закрыла за собою дверь, он упал на колени и каялся в лицемерии. И после того как он долго простоял на коленях и на его глазах навернулись слезы, он встал и подумал, что Бог, посмотрев на него, наверное, улыбнулся бы, положил бы ему на плечо руку и сказал бы: «бедный». И он подумал, что Бог, наверное, понял бы, как трудно живется на земле, и что он ему поэтому кое-что простит.

Пришло время, когда миссис Теттеридж надумала переехать. Правда, еще не была достигнута окончательная цель — загородный дом на собственной земле. Но то, что предвиделось в настоящее время, можно было считать достижением наполовину: большой старый дом к югу от церкви Святого Ольда. Бывшее монастырское строение было преобразовано в частный дом эксцентричным купцом, у которого последовательно было три жены. Все его многочисленное потомство жило вместе с ним, и он нуждался в большом помещении. Потом дом долгие годы стоял пустым, так как был огромным и неудобным. Он принадлежал одному из клиентов фирмы Моубри, и миссис Теттеридж подумала, что ему, наверное, будет приятнее получать небольшую арендную плату, нежели не получать ничего. По ее просьбе Энтони однажды после полудня ожидал ее здесь со связкой ключей. Заржавленные железные ворота скрипели, когда Энтони отворял их. Они пересекли мощеный двор и поднялись по каменным ступенькам. Замок большой дубовой двери с трудом поддался усилиям Энтони. Когда дверь оказалась открытой, на них пахнуло холодным и сырым воздухом погреба. Миссис Теттеридж не могла делать вид, что восхищена. Длинный ряд комнат первого этажа был похож на туннель, но вполне мог быть приспособлен под классные комнаты. На втором этаже помещалась огромная столовая. Она могла бы служить приемной и актовым залом. В доме имелись спальни для дюжины пансионеров. Сад с высоким забором находился за домом, деревья в нем полусгнили, и кусты переросли. Несколько возов песку превратили бы сад в площадку для игр. Они вернулись в нижний этаж. В конце каменного коридора миссис Теттеридж нашла дверь, которой раньше не замечала. Она вела в обширное сводчатое помещение с монументальным мраморным камином, на доске которого были изображены два слона, поддерживающие небольшой храм. Большое стрельчатое окно напротив выходило на кладбище. Миссис Теттеридж окинула помещение довольным взглядом. «Здесь будет кабинет Эми», — решила она. Она говорила сама с собою, забыв, что была не одна. Энтони прислонился к одному из слонов.

— Бедный малый, — сказал он.

Миссис Теттеридж посмотрела на него. На ее губах блуждала легкая усмешка.

— Я вам не нравлюсь, — сказала она Энтони.

— Вы бы мне нравились, — сказал Энтони, — если бы я не любил Эми.

Она подошла к другому краю камина и положила руку на другого слона.

— Я очень рада, что мы здесь одни, — сказала она со смехом, — и хочу все выяснить между нами. Мне очень жаль, что я вам не нравлюсь, потому что вы мне очень нравитесь. Но это не важно. Мне не хочется, чтобы вы становились на сторону Эми против меня. Вы имеете на него большое влияние, и я вас боюсь.

Энтони готов был ответить ей, но она прервала его.

— Дайте мне закончить, — сказала она. — Тогда мы будем оба знать, что нам делать. Вы думаете, что я порчу ему жизнь, лишая возможности мечтать. В чем заключаются его мечты? В том, чтобы сочинить какую-нибудь пустяковую музыку или написать небольшое стихотворение. Он бы никогда на этом не заработал достаточно, чтобы прожить. Но он мог бы до своей смерти создать что-нибудь большое, на чем издатель нажил бы тысячи. Например, сочинить поэму, которая доставила бы ему позднюю славу. Он никогда бы не добился реального, солидного успеха. В такой работе я не могла бы быть ему помощницей, а предоставленный самому себе, он бы не выбрался в люди. В педагогической работе я помогаю ему. У него талант к этому, а у меня коммерческое чутье. Мне не нужны мечтатели. Мой отец был мечтателем. Он делал в области химии изобретения, которые сделали бы его богатым, если бы он умел использовать их. Но они его только убили. Он открыл способ изменять свойства воздуха. Деталей я не знаю, знаю только, что нужно было выпустить какой-то газ, ввести газ. Что-то вообще с газом. Это все, что я помню. Вместо того чтобы вдыхать болезни или слабость, люди вдыхали бы силу и здоровье. Это похоже на сказку, но если бы вы его послушали, вы бы уверились, что это возможно, что все дело в сроке и что люди чувствовали бы себя, как будто их освободили из тюрьмы, если бы удалось пустить в ход его изобретение. Это была его мечта. И он считал ее осуществимой. Для того чтобы привести ее в исполнение, он принял должность учителя в школе Святого Ольда с жалованьем сто шестьдесят Фунтов в год. Это давало ему достаточно много свободного времени для его изысканий. А мы, дети, должны были расплачиваться за это. Оба мои брата были умные мальчики. Если бы представилась возможность, они могли бы пробиться в жизни. Один из них коммивояжер, а другой, как вы знаете, служит у вас в конторе за восемьдесят фунтов в год. Если ему повезет и он будет работать, как вол, он сможет получать триста фунтов.

Она подошла к нему поближе и заглянула ему прямо в глаза.

— Внутри вас тоже сидит мечтатель, — сказала она. — Вы это знаете, знаю это и я. Я часто наблюдала за вами. У вас достаточно ума, чтобы сажать его на цепь с замком, и вы спрятали куда-то ключ от замка. Смотрите, как бы он не удрал. Если он заберет над вами власть, вся ваша сила и ловкость будут к его услугам. Он будет безжалостно владеть вами и доведет до погибели.

Она положила руки ему на плечи.

— Я говорю так ради вашего блага, — сказала она, — вы мне нравитесь. Никогда не поддавайтесь ему.

Она посмотрела на свои часы.

— Я должна идти.

Энтони засмеялся.

— Это похоже на женщину: она всегда думает, что если она сказала все, что хотела сказать, то говорить уже не о чем.

— Вы можете сказать это в другой раз, — обещала она ему.

Энтони взял дом на Бертон-сквер. Он был слишком велик для него, с тех пор как уехал Теттеридж, но ему нравилась площадь с вороньими гнездами на деревьях. Он сдал большую классную комнату молодому архитектору, который недавно поселился в Мидлсбро. Его тетка была страшно довольна такой переменой. Она не любила миссис Теттеридж, которая всегда возражала, когда миссис Ньют сидела перед дверью, греясь на солнышке в виндзорском кресле. Это было ее всегдашней привычкой, и она никак не могла понять, почему это было нехорошо на Бертон-сквер, если это было допустимо на Мурэнд-лайн. Она понемногу слабела. Вероятно, от безделья, говорила она и, вероятно, была права. Она часто думала о смерти и о том, что ее ожидает на небесах.

— Я думаю, что это должно быть не очень приятно, — созналась она как-то Энтони, — сидеть и целую вечность ничего не делать. Быть может, это звучит неблагодарностью, но я не уверена, что мне понравится такое времяпрепровождение.

— Дядя верил в Бога, — сказал Энтони. — Я говорил с ним незадолго до его смерти. Необходимо, чтобы кто-то думал о всех, сказал он. Он надеялся, что Бог подумает о нем и найдет ему какое-нибудь подходящее дело на том свете.

— Он был хороший человек, твой дядя, — ответила тетка. — Я часто мучила его, но, право, кажется, Бог не такой глупый, каким его часто выставляют.

Мистер Моубри все больше и больше взваливал свое дело на Энтони. В качестве компенсации за это он позволял себе все большие и большие порции старого портвейна. Бетти старалась как можно чаще увозить его за границу. Он любил путешествовать и вдали от своих привычек легче поддавался ее влиянию. Он всегда обожал своих детей, и Бетти до сих пор гордилась им, несмотря на все его недостатки. Энтони знал, что она не выйдет замуж, пока отец жив. Он, впрочем, и не торопился. Их отношения были чисто товарищескими, и замужество едва ли что-то изменило бы.

Фирма «Моубри и двоюродные братья» процветала. Все частное дело было теперь в руках старого Джонсона, старшего клерка. Энтони всецело посвятил себя планам воссоздания Мидлсбро. Городской порт был уже готов и вполне оправдывал себя. Синдикат для постройки электрического трамвая от доков до самого отдаленного конца густонаселенной долины уже заработал. Энтони в настоящее время был занят гораздо более важным проектом. До сих пор Мидлсбро обслуживала железнодорожная ветка, протяженностью в 15 миль от ближайшего разветвления главной линии. Энтони думал о новом железнодорожном пути, который должен был бы пересечь реку к западу от нового шлюза и, пройдя вдоль берега реки, примкнуть к главной линии по ту сторону болот. Таким образом, Мидлсбро оказался бы на главной линии и, помимо того, путь из Лондона на север был бы сокращен на полчаса. На всех документах неизменно значилась фирма Моубри, но все в Мидлсбро знали, что за фирмой стоял молодой Стронгсарм. Жители Мидлсбро верили в его звезду и охотно вкладывали свои сбережения в дело.

Семья Кумбер вернулась в аббатство довольно неожиданно. На аренду дома кандидатов не нашлось. Кроме того, сэр Гарри получил неожиданное наследство. Оно было невелико, но с некоторой экономией можно было содержать старый дом. Он был родовым имуществом семьи Кумбер в продолжение многих поколений, и сэр Гарри, не рассчитывавший на долгую жизнь, хотел умереть здесь.

Мистер Моубри отсутствовал, и старый Джонсон отправился в аббатство, чтобы приветствовать хозяина по поводу его возвращения и поговорить о делах.

— Не знаю, справится ли он с домом, — сказал он Энтони по возвращении в контору. — Все постройки разрушаются, не говоря уже о службах и о ферме. Для того чтобы содержать все это в порядке, необходимо иметь тысячи две в год, а я не думаю, что у него столько останется, когда он уплатит свои долги.

— А что он сам говорит? — спросил Энтони. — Понимает ли свое положение?

— О, после меня хоть потоп, вот, кажется, его мнение, — ответил старый Джонсон. — Он сознает, что ему осталось жить не более двух лет. Он говорит о том, чтобы закрыть большую часть комнат и жить на доходы с огорода. — Он засмеялся.

— А леди Кумбер? — спросил Энтони.

— О, она чувствует себя вполне довольной. Ей достаточно какой-нибудь певчей птицы и небольшого количества цветов для того, чтобы быть счастливой. Я совершенно не представляю себе, смогут ли они заботиться о сыне.

— Он, кажется, служит в армии? — спросил Энтони.

— В гвардии, — ответил Джонсон. — Ему, должно быть, живется плохо. На деле у них имеется масса богатых родственников. Но я все-таки не могу понять, как они будут жить.

— Ну, у него имеется выход, — предположил Энтони. — Он может перевестись в Индию.

— Нет, они с голоду помрут, но постараются вывести его в люди, — ответил Джонсон. — Смешные люди эти старые семьи, им никогда нельзя втолковать что-нибудь путное. Я думаю, это происходит оттого, что они все друг с другом перероднились. Есть еще у них дочь. Вот она могла бы помочь им встать на ноги.

— Выйдя замуж за старого богатого клопа?

— Или за молодого и богатого, — ответил Джонсон. — Я полагаю, мне еще не приходилось видеть такой красивой девушки. Я думаю, они поэтому и вернулись, если правда то, что говорят. Если ее тетка возьмет ее с собою в Лондон и она потанцует один сезон, дело будет сделано.

Тот дом, в котором родился Энтони, был арендован старым подмастерьем с полоумным сыном. Старик никогда не приносил много пользы, но сын оказался отличным механиком. Теперь в Мидлсбро было много велосипедов, и он славился как лучший мастер для починки и регулировки велосипедов. Возник вопрос относительно ремонта мастерской. Владельцем ее был один из клиентов фирмы Моубри, и Джонсон давал как раз поручение клерку зайти в мастерскую по дороге из конторы и посмотреть, что там нужно сделать, когда вошел Энтони.

— Я как раз буду в этих краях, — сказал Энтони, — и сам посмотрю.

Энтони остановил свой экипаж за несколько улиц до дома. Он старательно избегал соседства этих грязных улиц, с тех пор как они с матерью покинули их. Дух безнадежности витал над этими местами. Маленький, темный домик, в котором он родился, не изменился нисколько. Разбитое стекло в окне той комнаты, где умер его отец, так и не было вставлено. Кусок коричневой бумаги, который он сам вырезал и которым заклеил дыру, сохранился в неприкосновенности.

Энтони постучал в дверь. Ее открыла неряшливая женщина, жена соседа. Старик Джо Уитлок простудился и лежал в постели. Случилось это по вине его сына, как он объяснил. Мэтью настаивал, чтобы дверь в мастерской была всегда открыта. Он не объяснял причины своего требования, но так как зарабатывал преимущественно он, отец ему не противоречил. Старик рад был Энтони, и они немного поболтали о прежнем времени. Энтони объяснил причину своего визита. Починки требовала главным образом крыша мастерской. Энтони вышел и прошел в мастерскую через улицу. Дверь была открыта настежь, так что прохожие могли видеть, что делается внутри. Мэтью занимался починкой велосипеда. Он превратился в высокого, красивого юношу. Если бы не глаза, трудно было бы уловить в нем что-нибудь ненормальное. Он узнал Энтони и пожал ему руку. Энтони смотрел наверх, чтобы убедиться в состоянии крыши, когда услышал какой-то шум, и обернулся. За открытой дверью на стуле сидела девушка. Это был тот самый стул, на котором сиживал в детстве Энтони, когда наблюдал за работой отца. Это была мисс Кумбер. Она со смехом протянула ему руку.

— Отец выслал меня из комнаты, когда вы у нас были, — сказала она, — не познакомив нас. Меня зовут Элеонор Кумбер. Вы мистер Энтони Стронгсарм, не правда ли?

— Да, — ответил Энтони, — я слыхал, что вы вернулись в аббатство.

— Я ехала к вам или, вернее, к мистеру Джонсону с письмом от отца, но наехала на телегу на вершине холма. Я только начала ездить на велосипеде, — добавила она в свое оправдание.

— В таком случае вы не должны были спускаться под гору, — сказал Энтони, — особенно в черте города.

— В следующий раз я слезу наверху, — сказала она, — если вы обещаете мне не болтать об этом.

Энтони взял письмо и обещал передать его Джонсону.

— Вы надолго вернулись сюда? — спросил он.

— Скажите мне, — сказала она, — вы все знаете. Полагаете ли вы, что мы сможем остаться здесь? Мне здесь очень нравится.

Энтони немного помолчал. Она, видимо, с нетерпением ждала ответа.

— Это было бы возможно, — ответил он, — но соблюдая большую экономию.

Она засмеялась, удовлетворенная ответом.

— О, если дело в этом, мы достаточно привыкли к экономии.

Мэтью раздувал горн.

— Вы здесь родились? — спросила она.

— Если выражаться точно, то в соседнем доме, — ответил он со смехом. — Но это была моя детская. Я обычно сидел как раз на этом стуле, поджав под себя ноги и наблюдая за тем, как работает отец. Я любил смотреть, как он раздувает угли и заставляет плясать тени. По крайней мере мне кажется, что это тот же самый стул, — добавил он. — На нем должно быть изображение гнома, которое как-то вырезал один знакомый.

Она соскочила со стула и стала его рассматривать.

— Да, — сказала она, — это он самый. Он ловко вырезан.

Она снова села на стул. Ее ноги еле касались пола.

— Я родилась в Бразилии, — сказала она, — у отца было ранчо близ Рио. Но мы уехали оттуда, когда мне еще не исполнилось трех лет. Мои самые ранние воспоминания связаны с аббатством. Вы, вероятно, бывали у сэра Уильяма. Моей детской был большой сад между стенами монастыря. Здесь я играла с цветами и разговаривала с ними…

— Я вас там как-то видел, — сказал он.

Она посмотрела на него.

— Когда это было?

— О, как-то в сентябре вечером, — ответил он. — Года два тому назад.

Он сказал это, не подумав, и теперь почувствовал, что покраснел. Он надеялся, что она примет это за отблеск горна.

— Но мы ведь были во Флоренции, — сказала она.

— Я знаю, — ответил он, покраснев еще больше. — Я спросил тогда Уильяма, не вернулись ли вы, а он сказал, что я, верно, выжил из ума.

— Это странно, — ответила она серьезным тоном. — Я как-то видела во сне, что гуляю по саду и встречаю вашего тезку, монаха Антония. Он стоял у ворот изгороди, на том самом месте, где был убит. Он позвал меня, но я испугалась и спряталась за цветы.

Энтони заинтересовался.

— Кто был этот монах?

— Разве вы не знаете его историю? Он был сыном Джила Стронгсарма и его жены, Марты, как говорит хроника монастыря. Это была, по-видимому, очень распространенная фамилия в этих краях, но, судя по всему, это все наши дальние родственники. Аббат внезапно умер от разрыва сердца. Это было как раз время, когда монастыри при Генрихе Восьмом конфисковались и монахи выбрали Антония заместителем аббата, хотя он и был моложе их всех. Он всю ночь простоял на коленях и, когда один из наших предков явился утром с вооруженной силой, то встретил его у главных ворот, там, где теперь растут розы, и отказался пропустить его. Солдаты медлили, так как он распростер руки в виде креста и, как говорят, его окружало сияние. Они повернулись и убежали. Но аббатство и его земли были обещаны нашему предку, Персивалю де Комбдеру, так тогда произносилась наша фамилия, и он не хотел, конечно, выпустить из своих рук такой лакомый кусок. Он тронул своего коня и одним ударом меча уложил монаха Антония. И после того он со своими спутниками растоптал тело лошадиными копытами и верхом въехал в церковь.

— Я никогда не слыхал этого, — сказал Энтони. — Мой отец всегда волновался, когда говорил о прошлом своей семьи.

— Вы так похожи на него, — ответила она, — мне это сразу бросилось в глаза, как только я вас в первый раз увидела. Один из подчиненных Персиваля, который раньше учился в Нидерландах, нарисовал его портрет в том виде, в каком он стоял на паперти с распростертыми руками. Когда вы в следующий раз приедете в аббатство, напомните мне, чтобы я вам его показала. Портрет висит в библиотеке.

Мэтью кончил починку. Энтони не хотел допустить, чтобы она села на велосипед в городе, и настоял на том, чтобы она дошла до заставы, а сам шел рядом с ней, ведя велосипед. Она очень хотела сделаться опытной велосипедисткой. Нечего было думать о собственной лошади, ходить же пешком она не любила. Они говорили об аббатстве и об окружающей его болотистой местности.

Одно из неудобств бедности заключается в трудности помогать людям. Окрестная беднота привыкла смотреть на аббатство, как на источник всех благ. Покойный сэр Уильям никогда не отказывал в помощи. Она со своей стороны делала все, что могла. В одном из домиков, принадлежавших аббатству, жил старый больной крестьянин, не покидавший постели. Внучка внезапно бросила его, и теперь некому было смотреть за ним. Это был один из пансионеров Бетти, и Энтони обещал присматривать за ним в ее отсутствие. Они уговорились с Элеонор встречаться здесь и помогать старику.

XI

Все это случилось настолько неожиданно, что они не могли бы даже сказать, как это произошло. Несколько встреч на тропинках между озерами совершенно искренне воспринимались ими как случайные. Просто несколько прогулок бок о бок там, где лиственницы начинали зеленеть и папоротник показывал свою курчавую головку. Немного смеха, когда апрельские проливни заставали их в пути и они, держась за руки, должны были бежать под защиту нависшей скалы, где оставались, прижавшись друг к другу между корней низкорослых сосен. Небольшая задержка по пути домой, в ожидании молодого месяца, показывавшего свои рога над верхушками лесных деревьев, под трели запоздалого соловья. Пока однажды вечером, когда они стояли друг против друга, держась за руку в знак прощания, она не подняла к нему своего лица и он не опустил к ней свое лицо, так что их губы встретились.

Все это было настолько внезапно, настолько естественно, что казалось лишь подписью под договором, неизбежным выполнением предначертанного. Ничего не изменилось, за исключением только того, что теперь они не сомневались.

Он позабыл о городе. Он чувствовал вокруг себя теперь бесконечный, бездонный мир. Вот, оказывается, о чем писал Эдвард незадолго до смерти, когда завел речь о том, что любовь есть великая тайна, без которой жизнь пуста и никчемна.

Вот, значит, чего ждал сам Энтони, как куколка бабочки, которая не знает, когда наступит тот день, когда ее пригреет яркое солнце.

Ему стало смешно, когда он вспомнил, о чем мечтал, — о силе, власти, славе: безумный бред бедняка, который только и думает о золоте. Отныне он будет еще ревностнее бороться за все эти блага, но ради любви, только ради любви.

Он не боялся. И другие ведь ошибались. Он ощущал не любовь, а страсть. Не было никакой посторонней примеси в том чувстве, которое он к ней питал. Его тянуло к ней, как других людей притягивает красота летней ночи, нежность весны или тайна цветов. Прикосновение ее рук, маленькая ямочка на ее щеках, — не это волновало его кровь. Его трогала она сама, со всем, что было в ней неизъяснимого. Не обладать ею, но быть с нею.

Одно время он занимался делами, как во сне, его ум руководил им, как он руководит человеком, когда бессознательно выбирает правильную дорогу на перекрестке. Он чувствовал ее повсюду. Он жил ради тех кратких мгновений, когда они по вечерам встречались и смотрели друг другу в глаза.

Но по мере того, как дни шли за днями, он начал сознавать, какие препятствия и затруднения им предстоят. Одно за другим они отпадали по зрелом размышлении. Ее семья не согласится? Тогда они обойдутся без согласия. Относительно самой Элеоноры у него не было никаких сомнений. Он знал, хотя он ее и не спрашивал, что она пойдет на все.

Но была Бетти. Бетти, которая представлялась ему теперь как в тумане. С нею он не был связан.

Даже если между ними и был сговор, ему ничего не стоило разорвать его. Если бы случилось, что Элеонор умрет, он отлично прожил бы всю свою жизнь в одиночестве, или, вернее, с воспоминанием о ней, и это давало бы ему силу и энергию. Но он не мог себе представить, чтобы он мог жениться на другой.

Кроме того, Бетти никогда не любила его. Между ними никогда и не было разговоров о любви. Это был бы брак из приличия, то, против чего предостерегал его Эдвард.

Помешает ли это его карьере? Старый мистер Моубри рассчитывал на то, что Энтони женится на его дочери.

Он, следовательно, идет наперекор его расчетам. Рискнуть стоит. При настоящем положении вещей фирме «Моубри и двоюродные братья» было бы трудно обойтись без него. Но злоба часто заставляет действовать неразумно. Оскорбленный мистер Моубри мог бы из мести запутать его. Это было бы хуже всего. Он сознавал свою силу. Он и других заставлял верить в себя. Им бы просто пришлось подождать несколько дольше, покуда он наверстает потерянное. Что касается окончательного результата, у него не было никаких сомнений. Любовь сделает только более острыми его желания и более ясным его ум. Любовь способна одолеть судьбу.

Бетти и ее отец были за границей. Они поселились на зиму в Италии и предполагали вернуться в конце марта. Но мистер Моубри заболел, и это изменило их планы. Миссис Стронгсарм позволяла себе каждый вечер небольшую прогулку. Энтони обычно возвращался домой между семью и восемью часами, и она объясняла миссис Ньют, что сумерки слишком печальное время, чтобы сидеть и ничего не делать. Она каждый вечер ходила гулять в одном и том же направлении. Путь ее лежал к площади церкви Святого Ольда, где находился большой дом фирмы Моубри. Она смотрела каждый раз на дом и видела, что дверь закрыта, а окна не освещены. Перед тем она проходила мимо приората, где тоже не было признаков жизни. Потом поворачивала и возвращалась на Бертон-сквер и, сняв верхнее платье, ждала у окна своего сына. Он садился ужинать, а она говорила ему о всех происшествиях дня, о своих планах.

Однажды вечером она по обыкновению посмотрела на контору Моубри. Дом казался темным и немым. Но со стороны окон приората был виден свет. Миссис Стронгсарм с видом заговорщика оглянулась. Сумерки сгущались в темноту, и на улице никого не было. Она тихонько открыла чугунные ворота и снова закрыла их за собою. Она постучала в дверь, но так тихо, что ее услышали только с третьего раза. Горничная шепотом сказала ей, что мистер и мисс Моубри вернулись всего час тому назад. Она полагала, что никто из них еще не принимает. Миссис Стронгсарм вынула из кармана грязный и смятый конверт и попросила горничную передать его мисс Моубри. Горничная нехотя взяла конверт и исчезла. Через минуту она вернулась, и миссис Стронгсарм последовала за ней на второй этаж. Бетти была еще в дорожном платье. Она казалась уставшей, но пригласила миссис Стронгсарм сесть возле камина и закрыла дверь.

— Надеюсь, не произошло ничего дурного? — спросила она. — Энтони здоров?

— Все в порядке, — уверила ее миссис Стронгсарм. — Как поживает ваш батюшка?

— О! не очень хорошо, — ответила Бетти. — Я только что послала его спать, — засмеялась она. — Вы уверены, что не произошло ничего дурного? — переспросила она.

Миссис Стронгсарм сидела, выпрямившись, на краешке кресла, протянув руки к огню.

— Ну, конечно, я бы не была здесь через час после вашего приезда только из-за забот о привидении, — ответила она, не глядя на собеседницу.

— Я так и подумала, — сказала Бетти.

— Я решила, что лучше пойти к вам, — ответила миссис Стронгсарм, — потому что, чем раньше все это будет сделано, тем лучше. Мне бы хотелось вернуться домой до него.

Бетти села на стул рядом с нею, против камина.

— Не бойтесь только, — сказала она, — я уже кое-что знаю.

Мать посмотрела на нее с изумлением.

— Откуда же вы можете знать? — спросила она. — Он никогда ничего не говорил даже мне.

Бетти улыбнулась.

— Откуда же в таком случае знаете вы? — ответила она. — Я знала, что они вернулись. Он писал мне об этом.

— Да, удивительно, как любовь обостряет инстинкт женщины.

Она внезапно нагнулась вперед и схватила девушку за руки.

— Не оставляйте его. Остановите его, покуда еще не поздно.

Она почувствовала, что руки девушки дрожат в ее руках.

— Я думаю не о вас, — сказала мать, — сделайте это ради него, спасите его.

— Но как же это сделать? Что вы мне посоветуете? Что же, я должна упасть перед ним на колени, или просить, чтобы он надо мной сжалился?

— Нет, дело не в жалости, дело в простой честности. Нужно затронуть вопрос чести, это единственное, с чем он считается. Он принадлежит вам, не ей. Разве он не ухаживал за вами столько лет? Ведь это был первый шаг, который привел его к счастью. Разве можно переступить через это? Разве он вас не скомпрометировал? Разве об этом не знает весь город и разве все не считают это решенным делом? Что вы-то будете делать, если допустите, чтобы вас бросили? Если вы дадите этой безмозглой кукле, только потому что у нее белые руки…

— Не говорите, не говорите, — вскричала Бетти. Она встала со стула. — Разве это хорошо? Да и какое право я, наконец, имею?

— При чем тут право? Вы его любите, вот это и есть ваше право. Вы созданы для него, для того, чтобы быть его защитой. Разве я его не знаю? Что она может для него сделать? Разве только тратить его деньги на свои платья и разные глупости. Разве то общество, к которому она принадлежит, понимает, что такое деньги? Разве они знают, сколько трудов стоит получить эти деньги? Ведь ему придется взять на содержание всю семью и, покуда он будет на них гнуть спину, они будут смотреть на него свысока и презирать его. Какое право…

Она повысила голос. Девушка предупредила ее, подняв руку. Мать Энтони взяла себя в руки и продолжала тихим голосом:

— А какое она имеет право вмешиваться в жизнь других людей, расстраивая ее из-за мимолетного каприза? Любовь! Да какая это любовь! Мы отлично знаем, как долго она длится и чем это кончается. Но в данном случае она первая начнет им тяготиться. У него нет обезьяньих ухваток, чтобы притягивать таких женщин. Выскочка! Человек, который получил образование из милости! Вот чем она будет попрекать его, когда какой-нибудь лоботряс станет говорить ей комплименты. Я знаю отлично и ее и ей подобных. Я жила у них. Они не стесняются своих слуг.

Она подошла поближе к Бетти:

— Отберите его у нее. Это только мальчишеское увлечение чем-то новым и необычным. Расскажите ему, как это испортит его будущность. Если вы только скажете слово вашему отцу, все его планы рухнут. Он не настолько потерял разум, чтобы не понять этого. Кроме того, он ей тогда уже не будет нужен. Она не пожелает выйти замуж за молодого адвоката без денег. В этом вы можете быть уверены.

Миссис Стронгсарм рассмеялась. Бетти посмотрела на нее.

— Вы хотите, чтобы я причинила ему горе?

— Да, для того, чтобы спасти его, — ответила мать. — Она уже изменила его. Бывают моменты, когда я его не узнаю. Она принесет ему гибель, если он от нее не избавится. Спасите его! Вы можете это сделать.

Она обессилела от волнения и упала в кресло.

— Послушайте, — сказала Бетти. — Я люблю вашего сына. Я люблю его настолько, что, будь я уверена, что он и эта девушка действительно любят друг друга, я сделала бы все, что в моих силах, чтобы они поженились. Все заключается в этом: если они действительно любят друг друга.

Женщина собиралась что-то ответить, но девушка остановила ее жестом.

— Дайте мне высказаться и объяснить вам, потому что после сегодняшнего дня мы не должны об этом говорить. Я бы никогда не была счастлива, если бы вышла замуж за Энтони. Я знаю, что он меня не любит. Говорят, что во всех любовных историях один любит, а другой лишь соглашается, чтобы его любили. Это все, что я от него требовала. Я не думаю, что он способен любить — не в широком смысле слова. Я считаю его слишком эгоистичным, слишком честолюбивым. Я думаю, что могла бы сделать его счастливым, он никогда бы не узнал, что ему следовало бы смотреть на меня не только как на помощника и на товарища. Может быть, если бы у нас были дети, он полюбил бы меня, нуждался бы во мне. Я бы была довольна и этим.

Она положила локти на каминную доску и смотрела на огонь. Потом выпрямилась и взглянула собеседнице прямо в глаза.

— Я постоянно думала о том, как хорошо было бы, если бы он полюбил глупо, безумно, если хотите, забыв самого себя и свое честолюбие, забыв все на свете, сознавая, что ничто другое не имеет значения. О, если бы он так любил меня, — она горько улыбнулась, — это было бы неизмеримым счастьем. Но я все-таки предпочту, чтобы он полюбил эту девочку, чем никого. Это кажется глупым, но таким я люблю его еще больше. Он гораздо лучше, чем я о нем думала.

Мать изумленно смотрела на нее. Девушка повернулась к ней и положила ей руку на плечо.

— Я знаю, что вы думаете, — сказала она. — Что это не может продолжаться. Несколько лет, и это пройдет. Я не уверена в этом.

Она отошла и начала прибирать книги и бумаги на столе.

— Недавно я рылась в письменном столе моей матери и в потайном ящичке нашла пачку писем, которые ей писал отец. Я думаю, мне не следовало читать их, но я не жалею, что прочла. Это были письма, которые он ей писал, когда за ней ухаживал. Прекрасные письма. Их бы не мог написать человек, который не любил. Но некоторые фразы в них меня удивили. В одном была приписка: отец писал, что врачи рекомендуют против ревматизма белье из сосновой шерсти и спрашивал, согласна ли она носить такое белье. А в другом был разговор о детях. И тогда я случайно взглянула на почтовые штемпели на конвертах. Это были письма, которые он писал ей за последние пять лет их совместной жизни, и я подумала о том, как они должны были быть счастливы даже перед самым концом. Наша жизнь — цветник, думала я всегда. Мы не можем помочь растениям расти, но это не делает цветы менее прекрасными. — Она снова повернула свое лицо к женщине. — И даже если это так, — сказала она, — даже если радость исчезает скоро, мы все-таки видели, испытали ее. — Помню, я знала слепого мальчика. — продолжала она. — Отец заинтересовался им. Мальчик родился слепым. Никто не мог его вылечить, за исключением какого-то окулиста в Лозанне, и отец написал ему письмо. Он ответил, что можно попытаться. Моя мать и я как раз ехали в Швейцарию на праздники и взяли его с собою. Он был премилый мальчик и очень веселый. Доктор осмотрел его и покачал головой. «Я могу вылечить его, — сказал он, — но очень скоро он снова потеряет зрение». Он полагал, что будет более человечно оставить его слепым. Но моя мать настояла, и он сделал операцию. Было удивительно смотреть ему в глаза, когда он стал зрячим. Мы предупредили его, что это, может быть, только временно, и он понял это. Однажды ночью я услышала какой-то шум в его комнате, я вошла к нему. Он вылез из постели и сидел на столе, возле окна, обняв колени руками. «Я хочу запомнить все это», — прошептал он. Может быть, вы правы, — сказала она, — может быть, эта любовь принесет ему несчастье, но даже в таком случае я не хочу спасать его, даже если бы я могла.

Она опустилась на колени и взяла руку миссис Стронгсарм в свои руки.

— Мы не должны мешать ему, вы и я, — сказала девушка. — Если бы дело касалось только его счастья, может быть, мы были бы правы, но мы не имеем права касаться его души.

Старая женщина успокоилась.

— А вы, — спросила она, — что вы думаете делать?

Бетти улыбнулась:

— О, ничего особенно героического. Мне придется все ближайшие годы присматривать за отцом. Мы будем с ним путешествовать. Я очень люблю путешествия. А потом… о, это надежды, которые никого, кроме меня, не касаются.

Старая женщина посмотрела на часы. Время бежало, было около восьми часов.

— Он спросит, где я была, — сказала она.

— А что вы ответите? — спросила девушка.

— Я думаю, — ответила мать, — что скажу ему правду: что я сплетничала с вами. Что вы сделаете все, что сможете, чтобы помочь ему. Не правда ли?

Девушка согласилась. Женщина взяла ее лицо в свои руки.

— Еще неизвестно, не выбрали ли вы лучший путь, — сказала она. — Я очень часто не спала и мечтала о том, чтобы могла думать о своем муже то, что думала при первых наших встречах, — что он славный, красивый человек с добрым сердцем. Когда я увидела его мертвым, ко мне вернулась вся моя любовь. Девушка, выходя замуж, думает, что нашла любимого человека. Очень часто оказывается, что она его потеряла. Мне иногда кажется, что долговечны одни лишь мечты.

Она тихо закрыла за собою дверь. Девушка все еще стояла на коленях.

XII

Миссис Стронгсарм совершенно искренно сказала Бетти, что бывают моменты, когда она не узнает своего собственного сына. Уже ребенком в нем было что-то таинственное: он был серьезен и сознателен не по годам. У него не было того периода безудержного веселья и шалостей, за которые ей было бы нужно бранить его, любя еще сильнее, у него не было и чувства беспомощности, из-за которого он обратился бы к ней за подмогой. С того самого дня, когда он криком дал знать о своем существовании, он нередко был причиной ее слез. Он никогда не обращался к ней за защитой. Она была ему нужна лишь в самых крайних случаях.

Она думала, что смерть отца сблизит их, поставив его в зависимость от нее. Но вместо того их отчужденность еще увеличилась. Она знала, что он был ей благодарен за все жертвы и заботы о нем, что он никогда не успокоится, покуда не отплатит за все добром. Он уважал ее, был всегда к ней добр и предупредителен, даже по-своему любил ее, она это чувствовала. В кругу тех людей, у которых она служила, нередко можно было наблюдать такое же отношение к верным слугам — их чтили и уважали.

Вначале различие между ее сыном и другими мальчиками удручало ее. Она вспоминала, как горячо он принял предложение отца научить его читать. В шесть лет он сам научился писать. Он никогда не увлекался играми. Из него должен был выйти ученый, мечтатель, человек, который остается всю свою жизнь бедным и к которому люди относятся с презрением. Почему бы ему не быть похожим на других мальчиков и быть только более живым и сильным? Вот о чем она всегда мечтала.

Со временем она начала понимать его, и тогда у нее снова родилась надежда. Его ожидала громкая будущность. Он был сделан из другого теста. Он должен был стать богатым, вождем, занимать высшие места.

То, что он никогда не был влюблен, что у него не было даже увлечения, еще больше подтверждало, что ему предстоит великая будущность. И недаром на его пути появилась умница Бетти. Любя его, она заботилась бы о нем и помогла бы выбиться в люди. У нее не было глупой нежности, которая отвлекала бы его и ослабляла его энергию. Он благополучно прошел период юности с ее опасной приманкой — любовью. Он избежал той опасности, которой она так боялась. Теперь между ним и его целью не было никаких препятствий. Все, казалось, содействовало его успеху и его славе. И что после этого значили ее тайные слезы и ее разбитая любовь?

И вдруг все изменилось. Она знала, что он тоже изменился. Она стремилась втянуть его в разговоры о планах. Он всегда ценил ее природную практичность. Но теперь отвечал односложно, безразлично, часто молчал. Огонь, горевший в его глазах, потух. Его глаза сделались глазами мальчика, нежного и застенчивого, глазами мечтателя. Строгие линии рта сделались мягче. Она часто наблюдала, незаметно для него, как на его устах появлялась беспричинная улыбка. Однажды вечером он без всякого повода обнял ее, погладил седые волосы и поцеловал ее. Впервые когда он дал ей доказательство своей любви. Если бы это случилось немного раньше, она закричала бы от счастья. Но, вспомнив, что она сделала, женщина почувствовала неловкость, хотя и скрыла это. Это был, очевидно, только избыток любви к другой женщине, несколько капель из кубка, осушенного в честь другой. Независимо от того, что она желала, чтобы он женился на Бетти, ей было приятно сознание, что он ее не любит. Бетти ничего бы не отняла у нее. Но она страшно ревновала к той чужой, которой впервые удалось ослабить его любовь к ней, к матери. Она только бросила на него взгляд своих бесстыжих глаз. Что она могла сделать для него? Чем она его приворожила? Она рассказала ему о своей беседе с Бетти.

— Тебе было бы, вероятно, немного неловко, если бы она стала заботиться о тебе, — сказала она. — Мне хотелось убедиться, как вообще обстоят дела.

— И что вы увидели? — спросил он. — Я, впрочем, рад, что вы с ней поговорили. Мне хотелось самому сказать вам кое-что, но я опасался, что вы не поймете.

— Почему же я должна не понять? — спросила она сухо.

— Потому что я сам не понимаю, — ответил он. — Мне кажется, что во мне вырос какой-то другой Энтони, незнакомый мне, и что он стал сильнее меня и забрал меня в свою власть. Его не было, когда я был маленьким. Иногда, впрочем, я его чувствовал. Это был глупый маленький мечтатель, который то и дело задавал вопросы и удивлялся всему. Вы, вероятно, помните его? Я думал, что он уже умер, что я его убил и он никогда больше не появится. Оказывается, что он просто выжидал удобного случая. И вот теперь он занял мое место, а я не знаю даже, куда делся я сам.

Он засмеялся.

— Я очень люблю Бетти и буду всегда любить ее. Но это не та любовь, которая делает из мужчины и женщины одно существо, которая открывает новые пути для жизни.

— Это нашло на тебя, мой мальчик, неожиданно и быстро, — сказала она, — как оно всегда бывает. Но дольше всего горит не самое яркое пламя.

Он упал перед матерью на колени и, обняв ее, спрятал лицо в ее платье. Она вздрогнула, и ее маленькое тело выпрямилось. Но он этого не заметил. Если бы она могла хоть на минуту забыть!

— О матушка, — прошептал он, — это так прекрасно. Это должно длиться долго-долго.

Он посмотрел на нее: в ее глазах стояли слезы. Он приблизил к ней свое лицо и поцеловал ее.

— Я и не знал до сих пор, как люблю вас, — сказал он, — ваши уставшие руки, которые работали и страдали для меня. По-вашему, я никогда не должен был бы встречаться с ней и говорить с ней. Но ведь вы же мне ее и дали. И если бы вы знали, как она прекрасна. Тут должна быть какая-то тайна. Действительно, для других она только хороша, но для меня она представляет нечто большее. Я иногда боюсь, как будто смотрю на что-то не от мира сего. Что говорит Бетти? — спросил он внезапно. — Она была удивлена?

— Она сказала, что очень рада, — ответила ему мать, — рада, что ты смог полюбить. Она сказала, что ты ей теперь еще больше нравишься.

Он засмеялся:

— Дорогая Бетти! Я знал, что она поймет.

Самообладание в первый раз в жизни покинуло его, когда он счел необходимым поговорить об этом с сэром Гарри Кумбером. Он сам торопился покончить с этим разговором, чтобы привести все в порядок. Но Элеонор удержала его от этого шага.

— Вы не знаете отца, — сказала она. — Он способен выслать меня в Китай или в Перу, если будет думать, что нет другого способа удержать меня. Вспомните, что мне только семнадцать лет. Кроме того, он долго не проживет, и мне не хотелось бы идти против его воли. Подождите, покуда я переговорю с Джимом. Я напишу ему, чтобы он приехал. Я еще не видела его в новой форме, он, наверное, будет рад показаться в ней.

Она засмеялась.

Джим был ее брат, старше ее на пять или шесть лет. Они очень любили друг друга, и она надеялась привлечь его на свою сторону. Она не сказала Энтони, но чувствовала, что из-за нее ему придется выдержать сильную борьбу. Дело было не только в деньгах, хотя она отлично понимала, что на ней были сосредоточены все мечты о богатстве семьи. Главным препятствием будет вопрос семейный. Генеалогическое древо Кумберов было очень древним. В библиотеке висело его изображение. На картине были изображены Адам и Ева, причем Адам разрыхлял землю под деревом, а Ева поливала это дерево водой из козьего меха. Ветвиться оно начинало в эпоху Карла Великого. При Вильгельме Завоевателе появлялся главный сук семьи Кумберов. Вначале они не знали, как писать свою фамилию. Нынешнее правописание повелось от эпохи Якова.

Под этим деревом сидели однажды вечером Элеонор и ее брат, в камине весело трещали дрова. Сэр Гарри и леди Кумбер пошли спать, они обычно ложились в десять часов. Джим взял с собой новую форму и надел ее, хотя и стеснялся немного слуг. К счастью, слуг было немного. Минут пять оба молчали. Джим инстинктивно чувствовал, что Элеонор вызвала его не без причины. Он курил трубку.

— Ты мне нравишься в форме, Джим, — сказала она внезапно, — ты очень красив в ней.

Он засмеялся.

— Подожди, я переменю ее на что-нибудь менее видное, — сказал он.

— Разве нужно?

— Я бы хотел знать, — помолчав, заговорил он, — кто мне будет давать полторы тысячи фунтов в год, — меньше нельзя. Имеется, правда, тетка Мэри, но захочет ли она, я не знаю. А другого у меня не имеется.

— Это было, пожалуй, ошибкой, — сказала она тихо.

— Такова фамильная традиция, — ответил он. — В нашем случае, впрочем, это действительно было неосторожно. Но это было сделано, как нам всегда советовал отец: сначала купи вещь, а потом подумай, чем ее оплатить.

Она ударила ногой по каминной решетке.

— Вопрос поставлен довольно грубо, — сказала она смеясь, — боюсь, как бы он не был направлен в мою сторону.

— Ты подразумеваешь, что я говорил о богатом муже для тебя?

Она кивнула головой.

Он снова сел в кресло и пустил в воздух колечко дыма.

— Имеется что-нибудь в виду? — спросил он.

Она покачала головой:

— Нет еще. Я просто влюблена.

Он вскочил на ноги:

— Влюблена? Но ведь ты еще ребенок.

— И я это думала месяц тому назад, — ответила она.

— Кто он?

— Здешний молодой адвокат, — ответила она, — сын кузнеца. Говорят, что его мать ходила на поденную работу. Но, может быть, это только сплетни прислуги.

— Великий Боже! — воскликнул он. — Ты с ума сошла.

Она засмеялась:

— Я думала, что будет лучше сказать тебе сначала самое плохое о нем, а потом уже перейти к остальному. Несмотря на все, это необыкновенный человек. Он из породы тех людей, которые дают завоевателей: Наполеон был всего-навсего сыном провинциального прокурора. Он самый видный человек в Мидлсбро, и все, к чему он прикасается, дает хорошие результаты. Он, несомненно, будет миллионером и членом палаты лордов. Это не значит, что я из-за этого выхожу за него замуж. Все это я говорю только для того, чтобы облегчить тебе замолвить за меня словечко. Я бы его любила совершенно так же, если бы он был калекой и имел фунт в неделю. Я бы стала поденно работать, как работала его мать. Со мной об этом лучше не спорить, Джим, — добавила она, немного помолчав.

Она встала, подошла к нему сзади и обняла его голову.

— Мы всегда с тобой стояли друг за друга, будь же мне теперь другом, Джим, — сказала она.

— На что он похож? — проворчал он.

Она засмеялась.

— О, об этом не беспокойся, он здесь, посмотри.

Она обхватила его голову обеими руками и повернула к портрету монаха Антония, который стоял с распростертыми руками и сиянием вокруг головы.

— Это похоже на прекрасную старинную легенду, — продолжала она. — Сэр Персиваль не мог убить его. Ты же знаешь, что его тело не было найдено. Рассказывают, что, когда он лежал здесь, истекая кровью, святой Ольд внезапно появился, поднял его на руки, будто ребенка, и унес с собою. Теперь он вернулся. Это, наверное, он. Он так похож на него, и его именно так и зовут: Энтони Стронгсарм. До того как наша семья здесь поселилась, они уже жили здесь.

— А отцу ты ничего не говорила? — спросил он с усмешкой.

— Не уверена, но я точно не сказала, что монах Антоний вернулся.

— Труднее всего будет объяснить, что он вернулся под видом адвоката, — предположил Джим. — Если бы он вернулся под видом викария…

— Это было бы неправильно, — прервала она, — в те времена страной управляла церковь. Нынче — деловой человек. Он собирается превратить долину в огромный город и уничтожить нищету и безработицу. Это он построил доки, сделал выход в море и провел железную дорогу. Он вернулся для того, чтобы руководить и управлять, чтобы сделать страну счастливой.

— И сам он сделается миллионером и членом палаты лордов, — добавил Джим.

— Так бы поступил и служитель церкви. Оставшись монахом Антонием, он стал бы кардиналом и имел бы в своем распоряжении дворец и доходы. Большому кораблю большое плавание.

Джим встал и принялся ходить по комнате.

— Я не знаю, что может случиться, — сказал он. — Бедный старый отец потеряет голову. Тетка Мэри тоже потеряет голову. Все потеряют головы. Мне придется покинуть полк и перевестись в Индию.

Она побледнела.

— Почему же ты должен страдать из-за меня? — спросила она.

— Потому что таков закон света, — объяснил он. — Вот если бы он был миллионером и членом палаты лордов, нам бы этого не поставили в вину.

— И ты будешь потом говорить, что я поступила эгоистично, — сказала она.

— Любовь вообще эгоистична, — ответил он, — я не знаю, как тебе помочь.

Он вдруг остановился перед ней:

— Ты говоришь, что любишь его. Ты не боишься быть эгоисткой? Ты мне испортишь карьеру. Ты нанесешь отцу страшный удар. Ему не слишком-то везло в жизни. Это будет последний толчок. Ты все это готова взять на себя?

Слезы показались на ее глазах.

— Я должна, — ответила она.

Он взял ее за плечи:

— Если бы ты колебалась, я бы знал, что все это несерьезно. Теперь я вижу, что ты должна сама помочь себе, я тебе мешать не буду. А обо мне не беспокойся, — продолжал он, — мне во всяком случае было бы неприятно пользоваться чьими бы то ни было подачками. Важно как можно осторожнее подойти к отцу. Он, вероятно, и так сильно разочарован. Поручи это мне. Что касается матери, то расскажи ей все насчет монаха Антония. Ей это понравится. Не меньше ей понравится и делец, миллионер и палата лордов.

Леди Кумбер была до странности застенчивая особа, она была загадкой для тех, кто не знал ее истории. Ее звали Эдит Трент. Она была родом из Америки. Гарри Кумбер служил тогда секретарем британского посольства в Вашингтоне, где она жила у друзей, так как ее родители умерли.

Они влюбились друг в друга, и свадьба была уже назначена, как вдруг невеста исчезла.

Молодой Кумбер использовал все свои связи и в конце концов нашел ее. Она жила в негритянском квартале в Новом Орлеане и добывала средства к существованию, давая уроки. Она узнала и, как ей казалось, безошибочно, что ее бабушка была рабыней. Трудно было поверить этому. Она отличалась замечательной красотой, лицо ее было оливкового цвета, у нее были густые, черные волосы и тонкие черты лица. Молодой Кумбер, страшно влюбленный, старался доказать ей, что даже если бы это было так, это не должно было служить препятствием, особенно за пределами Америки. Он уедет с ней за границу или вернется в Англию. Все его убеждения были тщетны, она смотрела на себя, как на что-то недостойное. Она была воспитана в духе ненависти и презрения к черной расе. В кругу ее родственников малейшего намека на происхождение от негра было достаточно для того, чтобы предать человека остракизму на всю жизнь.

Пять лет спустя появилось на свет обстоятельство, которое выяснило с очевидностью, что вся эта история не имела под собою почвы, и долгожданная свадьба состоялась в небольшом городке в Пенсильвании.

Но память о тех пяти годах, которые она провела, по ее словам, как в гробу, совершенно изменила ее характер. Она до дна осушила кубок ужаса и унижения. В том городе, где она прожила эти пять лет, она встречала много мужчин и женщин, воспитанных, культурных, все они страдали совершенно так же, как она. Она выбралась из этого ужаса.

Когда она была девушкой, то была веселой, требовательной, надменной. Это придавало ей известную прелесть. Она вернулась к жизни застенчивой, доброй, грустной женщиной с огромной жалостью ко всем страдающим существам.

Предоставленная сама себе, она непременно присоединилась бы к армии работников, вроде миссионеров или сестер милосердия, словом, к тем, кто помогал обездоленным.

Брак стал для обоих разочарованием. Она думала, что ей будет предоставлена возможность помогать людям, хотя бы в той или иной степени. Но у ее мужа были совершенно иные взгляды на жизнь. Другая на ее месте постаралась бы вызвать к себе, по крайней мере, симпатию и доброту. Но она надорвалась за те пять лет, теперь вся ее сила тратилась на то, чтобы быть хорошей женой и хорошей матерью. Однако и на этом поприще она потерпела неудачу. Она отлично понимала, что ничем не может помочь своему мужу. Для того чтобы заниматься делами, у нее не было ни желания, ни умения. В обществе она была молчалива и бесцветна. Когда ее муж сделался баронетом и получил все, что осталось от фамильного имущества, она сделала последнее усилие, чтоб сыграть предназначавшуюся ей роль. Но одинокая жизнь на ранчо способствовала усилению ее застенчивости, и в душе она была рада, что они должны жить экономно и проводить время или в поместье, или за границей. Единственной ее радостью была любовь к птицам. Целью ее жизни стало собирать вокруг себя птиц, кормить их и защищать от врагов. Даже в дни нищеты она занималась этим. Она полюбила аббатство в то короткое время, что в нем прожила. Она превратила запущенные сады в рай для птиц. Редкие породы, которые в других местах исчезали и преследовались, нашли здесь приют. Ранним утром и к вечеру можно было видеть, как леди Кумбер бродила между тисовыми изгородями и подстриженными кустарниками, как вокруг нее с щебетаньем собирались ее питомцы.

Ее дети никогда не слыхали ее историю. Она настояла на том, чтобы им ничего не говорили. Она не хотела, чтобы на ее детях отражалась хотя бы легкой тенью та темнота, которую испытала она.

Как Эдвард и предполагал, ее нисколько не испугало, что Элеонор собирается выйти замуж за сына кузнеца. История монаха Антония ей понравилась. То зло, которое ему причинили, вызвало слезы на ее все еще детских глазах. Предположение, что он будет миллионером и будет заседать в палате лордов, напротив, не тронуло ее нисколько.

XIII

Они обвенчались за границей. Джим перевелся, но его полк был назначен на Мальту, перед тем как попасть в Индию. Здесь его нагнала семья и провела с ним зиму.

Судьба избавила сэра Гарри от последнего в жизни разочарования. Джим ничего не успел сказать ему относительно Элеонор. Никакого скандала не вышло. Всегда думали, что еще успеют поставить его в известность. Он умер после краткой болезни, ранней весною. Он тайно от остальных членов семьи сговорился со своей сестрой Мэри относительно того, чтобы она пригласила Элеонор на следующую зиму в Лондон, и очень надеялся, что это повлечет за собой что-то хорошее. Таким образом старый джентльмен умер со счастливым сознанием. Элеонор и ее мать жили на Мальте на небольшой вилле в горах. Энтони приехал туда в конце лета, и они обвенчались. Было решено, что леди Кумбер останется на Мальте до отъезда Джима в Индию: это могло случиться на следующий год или через год. Затем она должна была вернуться в Англию и жить вместе с дочерью в аббатстве. Энтони не рассчитывал на то, что они с Элеонор смогут устроиться в аббатстве, но лето принесло ему неожиданно большие барыши. Казалось, что все вокруг него дышало удачей. Он даже немного удивлялся этому и нервничал. Он был рад, что ему удалось заплатить Джиму достаточную сумму за имение. У семьи осталось весьма немного средств.

Мать Энтони не захотела переехать в аббатство, хотя Элеонор и старалась всячески убедить ее. Думала ли она, что Элеонор говорит неискренне, или же действительно ее доводы были продуманны, этого Энтони не знал.

— Меня все время будет тянуть в кухню, или же я буду вскакивать с места при каждом звонке, — объяснила она. — Или же уйду как-нибудь вечером через черный ход на тропинку за конюшнями и буду думать, что вижу тень отца там, где он обычно ожидал меня. Я буду гораздо лучше чувствовать себя в старом доме. Здесь меня ничто не смущает.

Нужно было иметь в виду и тетку. Она высказала мнение, что могла бы найти приют у кого-нибудь из знакомых. Но миссис Ньют как-то отстала от прежних своих знакомств. Она вернула свой надгробный камень старому Бэтсону, монументщику, который, не зная, что с ним делать, использовал его в качестве ступеньки на лестнице, ведущей в мастерскую.

В ее воображении картина прибытия на тот свет значительно потускнела. Она была даже не совсем уверена в том, как ее там встретят.

Таким образом, две старушки остались на Бертон-сквер, оставив в своем распоряжении нижний этаж и три небольшие комнатки на верхнем этаже. Энтони добавил к этому отдельную кухню, а остальную часть дома сдал архитектору, Арнольду Лендриппу. Он уже несколько лет занимал под контору два больших классных помещения. Он был вдовец. Теперь к нему приехала дочь, которая обучалась на юге Англии в университете. Ей было около двадцати лет. Это была высокого роста бледная девушка с черными как уголь глазами. Она зачесывала волосы со лба назад и потихоньку курила.

Бетти и ее отец почти безвыездно жили за границей. Они поселились во Флоренции и сдали приорат одному из своих родственников, владельцу большого сталелитейного завода в Маулее. Энтони чрезвычайно щедро распределял прибыли, и мистер Моубри несколько раз выражал ему по этому поводу полное удовлетворение.

— При мне дело начало приходить в упадок, — сознавался он, — и для Бетти осталось бы немного. При нынешних условиях я умру совершенно спокойно благодаря вам.

Он протянул ему руку. Он и Энтони говорили о делах в большой комнате, которая когда-то была кабинетом мистера Моубри, а теперь служила кабинетом для Энтони. Он и Бетти должны были на следующий день вернуться в Италию. Он остановился на мгновение и сказал:

— Одно время я думал, что между нами могли бы быть более близкие отношения, нежели деловые. Но она странная девушка. Я не надеюсь, что она когда-нибудь выйдет замуж. Мне кажется, что я напугал ее в этом отношении своим примером.

Он засмеялся:

— Она знала, что я любил ее мать такой любовью, на которую только способен мужчина. Но это не помешало мне сделать ее жизнь тяжелой. Знаете ли, что плохо в нашей религии? Мы совершенно забыли о дьяволе. Не делайте, мой милый, ошибки, верьте в него. Он, правда, не любит, когда в него верят. Он хотел бы, чтобы мы верили, что он умер, что он никогда не существовал, что все это бабьи сказки. Мы любим говорить о гласе Божьем. Да, если мы очень прислушаемся к нему и если вокруг нас все спокойно, мы можем его услышать. Но почему мы не хотим слышать вкрадчивый неумолкаемый голос другого, который нашептывает нам что-то денно и нощно, голос того, который сидит с нами рядом за столом и лезет с нами в кровать? Давид сделал большую ошибку, он должен был сказать: «Страх перед дьяволом есть начало мудрости». Началось дело в раю. Если бы Бог только не забыл змея! Это было несчастьем всех реформаторов. Они могли бы сделать очень многое, если бы они не забывали дьявола. Это несчастье всякого юноши, который думает, что перед ним вся жизнь; он забывает, что имеется дьявол.

Энтони засмеялся.

— А какую тактику вы посоветовали бы, чтобы побороть его?

— Я не могу дать вам совета, потому что мне самому не удалось сделать этого, — ответил мистер Моубри. — Все, что я могу сказать вам это то, что он принимает самые разнообразные личины. Иногда он изображает почтенную пожилую даму, которая называется «природа». Иногда надевает цилиндр и тогда называется «деловой человек». Иногда он одет в сияющие одежды, и тогда его называют «любовь».

Старый джентльмен взял в руки шляпу. Он значительно ослаб, и Энтони пошел с ним по направлению к приорату. По дороге они прошли мимо церкви Святого Ольда.

— Я зайду на минутку, — сказал мистер Моубри, — попрощаться. Я всегда это делаю перед отъездом.

Мистер Моубри купил несколько лет тому назад три последних свободных места на кладбище. Его жена лежала в центре, а Эдвард с правой стороны от нее.

Они постояли у могил в молчании.

— Вероятно, мне это только кажется, — сказал мистер Моубри, — но мне сдается, что с каждым годом вы делаетесь все более похожим на Эдварда. Я говорю не о внешности, хотя в ваших глазах есть даже что-то, что мне его напоминает. Об ином. Иногда мне кажется, что я слышу его голос.

— Я изменился, — сказал Энтони, — я сам это чувствую. Его смерть образовала в моей жизни большую пустоту. Я чувствую, что его смерть нанесла мне рану, от которой я никогда не оправлюсь.

— Да, — сказал мистер Моубри после небольшой паузы, — он вас очень любил. Сначала мне это казалось странным, потому что вы такие разные люди, но потом я увидел, что ошибаюсь.

Они больше не разговаривали за все время, что шли к дому. В сенях приората старик остановился и повернулся к Энтони:

— Поцелуйте меня, Энтони: никто не увидит.

Энтони поцеловал его. Ему это показалось совершенно естественным. Он подождал, пока за мистером Моубри закрылась дверь, и вернулся к своим занятиям.

Бетти встретила его очень радушно, или ему это, по крайней мере, показалось.

— Как хорошо, что мы не муж и жена, — сказала она, — как скверно бы это кончилось. Помните вы, о чем мы как-то вечером с вами говорили?

— Да, — ответил он, — вы сказали, что если вы когда-нибудь выйдете замуж, то постараетесь найти человека, который любил бы вас как друга и товарища.

— Я, знаете, — засмеялась она, — буду откровенной, в тот момент я имела в виду вас. Я думала, что вы всегда будете таким благоразумным, таким, каким я хотела бы видеть своего мужа. Странно, не правда ли, как мало мы друг друга знаем?

— Неужто вы действительно были бы удовлетворены, — спросил он, — если бы дело дошло до этого? Неужто вы не считали бы себя вправе требовать любви?

— Я не думаю, — ответила она. — Я полагаю, что женская любовь более похожа на материнскую любовь. Женщина думает больше о доме, нежели о мужчине. Правда, имеются женщины, для которых существует только «он», а остальные совершенно не в счет. Но я думаю, что такие женщины встречаются редко.

— Иногда я задумываюсь, — сказал он, — над тем, что бы случилось, если бы я никогда не встретил ее. Я думаю, что прожил бы всю свою жизнь в полном спокойствии и довольстве.

— Имеются вещи важнее счастья, — ответила она.

У них в этом году родился ребенок. Энтони никогда прежде не видел так близко маленьких детей. В душе он был очень разочарован, что ребенок так некрасив. Но по мере того, как шли дни, ему стало казаться, что этот недостаток у ребенка проходит. Ему казалось, что ребенок очень серьезен. У него были большие серьезные глаза. Даже улыбка его была какой-то вдумчивой. Его назвали Джон Энтони.

Старшая миссис Стронгсарм отослала обратно экипаж, который за ней послали. Она сказала, что она еще не так стара, чтобы не пройти несколько миль для того, чтобы поглядеть на внука. И она и Элеонор нашли, что ребенок похож на Энтони. Его капризный характер очень напоминал старой миссис Стронгсарм характер его отца в детские годы.

Обе миссис Стронгсарм все время только и говорили о Джоне Энтони.

— Удивительная у нее манера, — сказала миссис Стронгсарм-старшая, говоря сама с собою, — делать вид, что она у меня спрашивает совета, цепляется за мои слова, когда на деле она надо мной смеется.

Но на следующий день или через день снова пришла и восторженно отвечала на десятки поставленных ей вопросов. Вместе с Элеонор она обсуждала, спорила, болтала и смеялась и на обратном пути вспомнила, что поцеловала молодую женщину и обещала скоро вернуться. Идя домой поздно вечером, она встретила у болота Энтони.

— Я оставила их спящими, — сказала она, — не буди их. Она должна отдохнуть. Я уже говорила ей об этом. Я, кажется, полюблю ее, — созналась она со стыдом. — Она не так скверна, как я думала.

Он засмеялся, обняв ее одной рукой.

— Несомненно, полюбите, — сказал он. — Куда же вы денетесь.

— Это будет зависеть от тебя, мой мальчик — ответила она. — Покуда она тебе будет дорога, она будет дорога и мне.

Мать поцеловала его на прощание, потому что становилось темно. Ни он, ни Элеонор не могли убедить ее остаться ночевать. Она была слишком хорошо знакома с детской, которая раньше была будуаром леди Кумбер, ведь здесь она служила горничной. Но большие комнаты нижнего этажа пугали ее. Она никогда не соглашалась войти в дом через главный подъезд, а всегда проходила через боковую дверь. Элеонор дала распоряжение, чтобы эта дверь была всегда открыта.

Энтони медленно шел по дороге, расставшись с матерью. Там, где солнце садилось за кущей вязов, была ее спальня, и она теперь спала, утомленная дневными заботами. На повороте большой дороги стояла ель, свидетельница их первого поцелуя. Достигнув этой ели, он посмотрел вокруг и, никого не увидев, бросился на землю, раскинув руки, и прижался губами к сладко пахнувшей земле.

Он чувствовал, что страстно любит эту родную землю с ее приветливыми фермами и разбросанными хижинами, людей с хмурыми лицами, ребятишек с большими, удивленными глазами, песчаные холмы, где на закате резвятся кролики, глубокие долины, поросшие папоротником и только что распускающимися подснежниками, березовые рощи, где обитают красные лисицы, темные леса, где водятся бесчисленные птицы.

Он обернулся и посмотрел назад, вдоль вьющейся ленты дороги. Старый город наполовину потонул в дыму, сквозь который там и сям мелькали огоньки. Он видел длинные, грязные улицы, запущенные площади. Все должно измениться к лучшему, это должно стать делом его жизни.

XIV

Леди Кумбер приехала к ним весною. Полк, в котором служил Джим, был задержан на Мальте дольше, нежели ожидалось. Ее приезд доставил всем много радости. Энтони смотрел за тем, чтобы ее маленькие подопечные ни в чем не нуждались, о птицах все время заботились. Как только те заметили ее, они начали летать и щебетать вокруг нее, как будто ждали. Сама она не могла объяснить секрет своего влияния на птиц. Как только она протягивала руку, птицы прилетали и садились на нее. Она гораздо больше заинтересовалась ребенком, нежели ожидала Элеонор. Как-то утром она тайком унесла его и очень смеялась, когда принесла его обратно. Она показала его птицам, и они приветствовали его своим щебетаньем, и впоследствии, как только ребенок видел ее с корзинкой в руках, он протягивал к ней ручонки и просился к ней.

На следующий год родился второй ребенок, которого назвали Джимом в честь брата Элеонор, а затем родилась и девочка. Ее назвали Нора. После рождения девочки Элеонор заболела. На Энтони напал ужас. Он никогда не мог понять, как другие считают Бога за какого-то колдуна, который совершает чудеса в обмен на молитвы и обеты. Но тут он перестал здраво рассуждать. Если бы он жил в Средние века, он, вероятно, обещал бы совершить паломничество или построить церковь. Под влиянием ли таких идей или нет, но он именно в этот момент начал строить планы, как бы облегчить участь бедняков Мидлсбро. Он прежде всего начал думать о постройке образцовых жилищ. Легче всего ему было найти финансовую поддержку своим планам. Он вспомнил соображения Бетти, которая говорила, что она не стала бы делать ничего, что бы не могло оправдать себя в материальном отношении. Она была совершенно права. В качестве здравого делового предложения такой план действительно мог оправдать себя. Он разработал его.

Болезнь Элеонор была признана тяжкой. Нельзя было терять времени. Был куплен и расчищен большой участок земли. Архитектор Лендрипп с энтузиазмом принялся за работу.

Лендрипп принадлежал к новой школе материалистов. Его религией было счастье человечества. Человек был для него только случайный продукт земной коры, появившийся, как и другие живые существа, в результате известного химического процесса. Когда земля остынет или когда она сгорит — это безразлично, — человеческая раса должна была исчезнуть, а с ней и всякое воспоминание о ней.

Но в ожидании этой катастрофы следовало сделать все, чтобы обеспечить человеку возможно более продолжительное счастье. Этого можно было достигнуть, развив в человеке сознание, что все люди братья, и из этого сознания вытечет новая закономерность и новые взаимоотношения. Человек — стадное животное. Его благосостояние зависит столько же от его товарищей, сколько и от его собственных усилий. Страдание одного всегда, рано или поздно, должно отразиться на судьбе всего коллектива. В обществе, которое создастся, благосостояние целого будет настолько же необходимо, как и здоровье каждого отдельного индивидуума. Для своего собственного спасения современное общество не имеет права пренебрегать справедливостью, совершенно так же, как оно не должно допускать отсутствие канализации. Для того чтобы город был здоров и богат, необходимо, чтобы каждый гражданин города тоже был здоров и состоятелен. Наши заботы о личном счастье всецело зависят от того, насколько мы стараемся сделать счастливыми других. Именно с этой целью в нас развились известные моральные законы.

Как только эти моральные законы станут нашей путеводной звездой, должны будут расшириться и пути человечества к счастью.

Лендрипп допускал, что в этих планах имелось и кое-что, что выхолило за рамки материализма. В спорах он отрицал существование таких соображений, он называл эти неизвестные величины «излишней энергией». Но для него самого такой ответ казался неудовлетворительным. В его рассуждении излишнее делалось необходимым, что было явным абсурдом. Он сам любил говорить о сохранении видов, о моральных законах, заставляющих живые существа жертвовать собою ради блага их потомства. Для самого Лендриппа эта фраза могла иметь известное значение, так как он был уверен, что обязан своим существованием непрерывному действию этого закона и что его отеческая любовь имела целью заставить мистера Лендриппа заботиться о будущности мисс Эмили Лендрипп, которая в свою очередь будет заботиться о своих детях, и так до бесконечности. Его разум, который сознавал необходимость этого закона, оправдывал и обязательства, им налагаемые.

Но остальные существа? Неприятные на вид насекомые — миллиарды таких насекомых, — которые появляются на свет только для того, чтобы оставить после себя яйцо, причем они даже не увидят, что из этого яйца вылупилось. Стоило ли трудиться так слепо? Почему бы не использовать иначе несколько подаренных им часов существования и не покупаться просто в лучах яркого солнца? Какое им дело до будущности их рода? Птица-самка остается в горящем гнезде с распростертыми крыльями, если только она надеется спасти детей. Это естественная любовь к своему потомству ради сохранения рода. Откуда она идет? Как возникла эта слепая любовь? Это слепое согласие страдать для того, чтобы восторжествовало будущее?

Взять в пример собственную семью мистера Лендриппа, его косматого предка, который, под влиянием голода, боролся со страшными чудовищами для того, чтобы как-то прожить. Зачем он так старался? Неужто для того, чтобы когда-то появился на свет мистер Арнольд С. Лендрипп?

Ради чего нынешний мистер Лендрипп не спит по ночам? Для того ли, чтобы как можно скорее смести грязные лачуги Мидлсбро и выстроить приличные жилища для более бедных братьев мистера Лендриппа? Для блага будущих поколений! Инстинкт самосохранения и улучшения рода? Ради чего? Мистеру Лендриппу приходило иногда в голову, что благоденствие, которое по природе своей не может быть достоянием одного индивидуума, но составляет часть общего счастья, которое может быть нарушено завядшим цветком или углублено созерцанием млечного пути, должно обязательно быть всеобщим. Что благоденствие, которое появилось на свет вместе со вселенной и которое не ограничено смертью, должно быть вечным.

Работая совместно по вечерам над планами новых построек, они с Энтони часто прерывали работу, чтобы спорить об этих вопросах. Лендрипп сознавался, что его собственные убеждения не разрешают всех вопросов. Но убеждения Энтони удовлетворяли его еще меньше. Почему справедливый Бог, который все может, создав человека, дал ему так мало разума и так много дурных инстинктов? Почему он допускает, чтобы человек страдал всю свою жизнь от чужой жестокости и бродил среди грязи и крови, вместо того чтобы сделать его с самого начала достойным вечной жизни? Чтобы он сам мог добиться своего спасения? Чтобы несколько отдельных личностей, более счастливых или менее предрасположенных ко злу, или обладающих большей выдержкой, могли своими силами выбраться из болота? Легенду о Христе он никак не мог принять. Если она была истинна, Бог, следовательно, мог ошибаться. Его всезнание — миф, иначе Бог не мог бы делать ошибки и исправлять их впоследствии. И даже если это было так, то ему не удалось исправить свои ошибки. Количество верующих христиан, количество тех людей, которые жили действительно по-христиански, в настоящее время меньше, чем было при цезарях. В эпоху Средних веков потухшие угли христианства вновь разгорелись ярким пламенем. Святой Франциск настаивал на необходимости нищеты и любви, он проповедовал братство всех живых людей. Мужчины и женщины во всевозрастающем числе понимали Христа не как козла отпущения, а как вождя. Были люди вроде святого Ольда из Мидлсбро. Он был способный делец в том смысле, в каком это слово понимается в настоящее время, он пожертвовал Богу не десять процентов своего состояния, а свою жизнь целиком. Всякий современный делец, который поступил бы таким же образом, был бы признан годным для дома сумасшедших. Две тысячи лет после смерти Христа Толстой попробовал жить по заветам Христа. И все христиане с изумлением смотрели на него. Если Христос входил в Божьи планы реформирования расы, которую он сам создал так неудачно, то он трагически ошибся. Христианство с самого начала горело жалким пламенем и теперь умерло, оставив мир в еще большей темноте, так как последняя его надежда угасла.

Они как-то проработали почти целую июньскую ночь. Лендрипп раздвинул занавеси и открыл настежь окно. На востоке заалела бледная заря.

Планы были закончены. Начались уже строительные работы. В тот самый день, когда был заложен фундамент первого здания, врачи признали, что жизни Элеонор не угрожает опасность. Энтони забыл свои разговоры с Лендриппом. Бог услышал его молитвы и принял его жертву. Он и дальше будет любить его и служить ему, и, несомненно, успех будет ему сопутствовать по-прежнему в его дальнейшей жизни. Одно из небольших сталелитейных предприятий случайно продавалось. Он добился того, что ему поручено было перестроить его на началах участия рабочих в прибылях. Его система управления заводом должна была быть чрезвычайно правильной, потому что она была практичной. Продолжительная война между трудом и капиталом должна была закончиться. Его деловой талант, однако, на этот раз должен был послужить не ему одному. Энтони встал во главе небольшой компании, которая собиралась открыть кооперативные лавки, где бы рабочие могли покупать все, что им нужно, по дешевым ценам. Элеонор вернулась к нему более прекрасной, как ему казалось, чем она была когда-либо. Они шли как-то рука об руку по направлению к болотам. Она хотела показать ему, насколько окрепла. И, когда они дошли до старой ели на перекрестке двух дорог, она подняла к нему свое лицо, и он привлек ее к себе, и губы их встретились, как будто это было в первый раз.

Она не должна была больше рожать, но это их не смущало. Маленькие Джим и Нора росли крепкими и здоровыми детьми. Нора обещала быть живым портретом матери. У нее были все недостатки матери, которые Энтони так любил: сильная воля и тот недовольный взгляд, который появлялся, когда кто-нибудь противодействовал ей или обижал ее. Но у нее были и все хорошие стороны матери. Джим был ярким представителем семьи Кумберов. У него бьии смеющиеся глаза своего дяди и все его упрямство, как говорила Элеонор. Он был необычайно шаловлив и ласков и был любимцем всех слуг.

Джон был скорее мечтателем. Леди Кумбер научила его читать. Она до странности полюбила ребенка. В летнее время они брали книги с собою в сад. У них были любимые места, которые знали только они двое. А зимою в их распоряжении тоже было любимое местечко за большой ширмой в библиотеке.

Понемногу сердце Элеонор начало больше склоняться к младшим детям. Они были жизнерадостны, резвы и подвижны. Но Энтони больше любил старшего, первенца.

XV

Бог, нуждающийся в помощи человека, не может проводить свои намерения без человека. Бог призывает человека, как Христос призывал апостолов следовать за ним, страдать вместе с ним и работать вместе с ним. Эта мысль захватила Энтони с самого начала, с той летней ночи, когда он и Лендрипп разговаривали, покуда брезжащее утро не протянуло длинную, тонкую черточку между занавесями окна.

И потом внезапное воскресение Элеонор, когда он уже перестал надеяться, в тот самый день, когда был заложен первый камень новых построек, и ему казалось, что Бог избрал его для того, чтобы таким путем проявить себя. Тот Бог, к которому его приучили. Бог его отцов. Бог, который отвечал тем, кто ему молился, который принимал жертвы и награждал тех, кто в него верил. Чего же еще искать? Мир был прав. Его мудрецы и его пророки открыли настоящего Бога. Бога, заключавшего договоры и торги с человеком? Почему нет? Почему бы Богу не воспользоваться любовью Энтони к Элеонор, чтобы заключить с ним деловое соглашение? «Помоги мне твоими планами добиться счастья моего народа, и я верну тебе твою жену». Но может возникнуть сомнение: для чего всемогущий Бог стал бы торговаться со своими созданиями, зачем ему идти окольными путями, если он мог бы все сделать одной только своей волей? Бог, который мог бы сделать с самого начала совершенным все созданное им, вдруг нуждается в чьем-то содействии. Бог, который предпочел написать историю человечества слезами и кровью. Несомненно, такой Бог должен был бы хлопотать больше о забывчивости людской, нежели о поклонении.

Но во всяком случае придется еще поискать неведомого Бога.

Лендрипп был убит во время постройки образцовых зданий. Он был сам виноват. Было нелепо, что полный пожилой человек бегал вверх и вниз по качающимся лестницам или лазил на леса, окружавшие трубы, или держался в равновесии на доске, в расстоянии сотни футов от земли. Было много молодых людей, которые могли делать все это и которые предупреждали Лендриппа, что он рискует. Но он настаивал на том, чтобы лично все проверять. С самого начала дело это стало для него любимой работой. Каждый неровно положенный кирпич казался ему опасным.

Вид груды мяса, которая когда-то была его другом, вызвал у Энтони какое-то странное чувство скуки. Лендрипп уже был мертв, когда рабочие подбежали к нему, положили на носилки и снесли в контору. Энтони почти немедленно узнал об этом и настиг процессию на Бертон-сквер. Тело положили на длинный стол, за которым они последний раз разговаривали. Лицо совершенно не пострадало, глаза были открыты. Быть может, в них еще оставались проблески жизни. Энтони показалось, что глаза ему улыбнулись и потом вдруг потухли.

Это подействовало на Энтони очень неприятно. Он так ждал возобновления их разговора. Накопилось так много разных мыслей, которые пришли ему в голову и которыми он собирался поделиться с ним. Где он был теперь? Что с ним сделалось? Было бы глупо предполагать, что сам Лендрипп — его ум, его дух — уничтожены потому, что его тело ударилось остальной брус. Даже кочан капусты не умирает. Все, что с ним может случиться, это распад на известные первичные элементы, которые снова могут возродиться. Это бедное тело, которое лежало именно там, где час тому назад творчески работал ум, оно тоже еще будет продолжать свое существование, но в измененном виде. Сам Лендрипп не мог быть совершенно уничтожен. Та машина, при помощи которой он двигался, — разбита. Энтони не мог не горевать по этому поводу. Ему было жаль, что он недостаточно осторожно обращался с этой машиной.

Лендрипп был первым человеком, не считая дяди, с которым ему пришлось говорить о религии. Будучи юношей, он раз или два пытался говорить на эту тему. Но результат этих попыток напоминал его детские эксперименты в этом направлении. В большинстве случаев люди морщились, как будто он задавал неприличные вопросы, не принятые в порядочном обществе. Особенно плохо поощряло его попытки духовенство. При первых же словах они выказывали признаки сожаления, и ему всегда казалось, что они считают нужным свято хранить какую-то профессиональную тайну. Лендрипп открыл перед ним возможности религии, которую он мог понять и принять. Всемогущий и великий Бог, великое бытие, которое создало все на свете и управляет всем миром! Кто из людей мог бы сделать что-нибудь для такого Бога? Все равно как если бы глина хотела отблагодарить горшечника. Восхвалять Бога, обожать его, падать перед ним, молиться ему, для чего это нужно Богу? Чтобы те создания, которые обязаны ему существованием, постоянно ползали перед ним, прославляя свое собственное ничтожество и его величие? Неужто можно было представлять себе Бога этаким восточным деспотом? Слушаться его? Разве ему нужно наше послушание? Все было заранее предопределено. Наше послушание или непослушание не могло составить для него разницы. Все это было предусмотрено, предрешено с самого начала. Даже если забыть это, если предположить, что нам предоставлена известная воля, это было бы для нас только выгодно. Слушайся — и ты будешь вознагражден, не будешь слушаться — будешь наказан. Что же остается человеку как не подчиниться и ждать? В таком случае Бог, если Он есть, вдохнул в нас не жизнь, а смерть.

Лендрипп оставил своей дочери несколько тысяч фунтов, и она решила открыть школу на Бертон-сквер и разместить ее в том помещении, где располагалась контора отца. Унаследовав от него сознательное отношение к делу, она поступила в педагогический институт, чтобы подготовиться к педагогической деятельности. За последнее время между семьей Лендрипп и миссис Стронгсарм установились дружеские отношения. Мисс Лендрипп нашла в ней умного собеседника. Она была слишком слаба для того, чтобы пешком ходить в аббатство, а экипаж с горячими лошадьми пугал ее. Поэтому Элеонор часто посылала к ней Джона, который проводил у нее послеполуденное время. Старая миссис Ньют умерла и, если не считать молодой девушки, прислуги, она теперь была совершенно одна в доме. Она мало интересовалась двумя младшими детьми, но питала большую нежность к Джону.

Однажды она взяла мальчика с собой в Плэтт-лайн, чтобы он посмотрел дом, в котором родился его отец. Старый Уитлок окончил свой земной путь. Его полоумный сын жил в доме один. Его никто никогда не посещал. Мэтью сам варил себе обед и содержал свое жилище в большой чистоте. Большую часть суток он проводил в мастерской. Его ловкость и честность доставляли ему больше заказов, чем было нужно, но он предпочитал не брать помощников. Дверь мастерской была всегда раскрыта настежь. Она не закрывалась в течение всего дня, пока Мэтью работал, зимой или летом. Ночью Мэтью спал здесь же, в углу, защищенном от ветра, и тогда дверь оставалась открытой наполовину, но так, что войти в нее никто не мог. Он никогда никому не отвечал на расспросы по поводу этой причуды, и в конце концов все соседи перестали обращать на это внимание. Они очень понравились друг другу, ребенок и Мэтью. Старая миссис Стронгсарм соглашалась оставлять его здесь иногда с тем, чтобы отец зашел за ним по дороге домой. Мальчик завладел тем самым стулом, на котором когда-то Бродячий Петр вырезал короля гномов. Здесь он мог сидеть целыми часами, качая своими маленькими ногами и обсуждая с Мэтью самые разнообразные вопросы. По просьбе ребенка Энтони купил дом и мастерскую, так что Мэтью мог быть совершенно спокоен за будущее.

Ребенок странным образом полюбил этот угрюмый квартал, который составлял три четверти всего города. Очень часто, когда отец заходил за ним на Бертон-сквер, он просил отца по дороге домой пройти по улицам этого квартала. Он любил и окрестности болот с их птицами и зверями. Здесь он был готов бродить сколько угодно и когда уставал, отец сажал его к себе на плечи. Но посреди длинных, грязных улиц он был менее разговорчив.

Однажды, гуляя с ним, Энтони рассказал ему, как много лет тому назад, когда еще не было больших улиц, здесь расстилались зеленые луга с полевыми цветами и как между скал и среди лесов вилась маленькая речка.

— А почему явились большие улицы? — спросил ребенок.

— Под землею были найдены богатства, — объяснил ему отец. — До этого открытия народ в долине жил в небольших домиках — это были крестьяне, владельцы небольших ферм. За несколько сот фунтов можно было скупить всю землю. Тогда считали, что Уиндбек течет по самой богатой долине в Англии.

— Что такое богатство? — спросил мальчик. — Для чего оно?

Отец объяснил, что богатство делает людей свободными и счастливыми.

— Понимаю, — сказал Джон, но, очевидно, он все-таки не понял, так как задал новый вопрос: — Значит, все люди, которые здесь живут, — счастливы?

Мимо них прошло несколько молчаливых человек.

— Почему они не выглядят довольными? — спросил мальчик.

Джону следовало объяснить, что богатства долины не принадлежали тем людям, которые жили и умирали в долине, которые добывали уголь и железо, и так или иначе обрабатывали их. Говоря совершенно искренно, мужчины и женщины с печальными глазами, которые жили в настоящее время на берегах черной речки Уиндбек, были беднее, нежели их предки, жившие здесь, когда речка текла посреди солнечных лугов и тенистых лесов. Богатства принадлежали тем немногим, которые жили в роскошных домах или в соседних городах, в прекрасных имениях. Вот этих немногих богатства долины сделали счастливыми. Рабочие долины даже не знали, как зовут их хозяев.

Энтони не собирался объяснять все это Джону. Но маленький Джон постоянно задавал вопросы с упорством ребенка. И в конце концов все это ведь было верно.

— Понимаю, — сказал снова Джон. У него была раздражающая привычка начинать неудобные вопросы словом «понимаю». — Значит, деньги делают счастливыми?

С языка Энтони почти что сорвалось, что есть вещи, которые маленький Джон не поймет, что мальчики должны сначала вырасти, для того чтобы получить ответ на многие вопросы, на которые трудно ответить, но в это время с грязной панели поднялся маленький чертенок в старых отцовских штанах, которые ему обрезали по росту, один из тех мальчиков, которые, наверное, не обращались к взрослым с мучительными вопросами, требующими ответа.

— Нет, Джон, — ответил он, — деньги не делают людей счастливыми. Я сам иногда удивляюсь, что в них хорошего. Как могут быть счастливы те, которые имеют много денег, когда вокруг них столько бедноты и горя? Они тратят свои деньги на глупые и ненужные вещи. Чего от них можно ожидать?

Они пришли к тому месту, где улицы лезли в гору. Дошли до большого пустыря, на котором было много пыли и золы и откуда можно было видеть далекие окраины на запад и на восток. Энтони поднял руку и указал на долину.

— Вот долина реки Уиндбек. Так она называется на географической карте. Нужно было бы называть ее канавой, длинной, грязной, вонючей канавой, вдоль которой мужчины и женщины бродят впотьмах, а дети играют в грязи.

Он забыл о присутствии Джона. Ребенок сунул свою ручонку в его руку.

— А поля никогда больше не вернутся? — спросил он.

Энтони покачал головой.

— Они никогда не вернутся, — ответил он. — Для этого ничего нельзя сделать, можно только стараться улучшить то, что уже есть. Уиндбек всегда останется канавой с грязью на дне, с дымом над нею и с отравой в воздухе. Нужно только сделать канаву возможно более приемлемой с точки зрения гигиены. Самое большое, что мы можем сделать для жителей, это дать им крыши, которые не протекают, здоровые комнаты, хорошую канализацию и ванны, в которых они могли бы смыть грязь, покуда она окончательно не въелась в их кожу.

Оттуда, где они стояли, были ясно видны новые образцовые постройки, которые вздымались над окружающими их низкими крышами.

— Мы построим им театр, Джон. Они будут пользоваться музыкой и поэзией. Мы создадим для них площадки, где дети смогут бегать и играть. У нас будет картинная галерея и огромная зала, где можно будет танцевать.

Он внезапно замолк.

— Боже мой, — сказал он, — разве они не были правы? Две тысячи лет тому назад они думали, что они этим спасут Рим. Хлеба и зрелищ! Этим не спасешь мир!

Они незаметно дошли до Плэтт-лайн. Дверь мастерской была, как всегда, открыта. Слышался стук молота, которым работал Мэтью, в горне бушевало пламя. Джон ускользнул от отца и через открытую дверь позвал Мэтью.

Мэтью обернулся. В его глазах был странный блеск. Ребенок засмеялся, и Мэтью, приблизившись, узнал его.

Было поздно, поэтому они только поздоровались с Мэтью и пошли дальше.

— Как ты думаешь, — спросил ребенок, — он все еще жив? Христос-то?

Энтони торопился. Он распорядился, чтобы экипаж ждал их на Бертон-сквер.

— Почему ты спрашиваешь? — сказал он.

— Мэтью думает, что он жив, — объяснил ребенок, — и что он бродит еще вокруг. Вот почему он всегда оставляет дверь открытой, для того чтобы Христос, проходя мимо, мог увидеть и позвать его.

Энтони очень спешил. Ему нужно было повидать делового человека перед тем, как ехать домой. Он обещал маленькому Джону как-нибудь в другой раз поговорить на эту тему. Однако случай так и не представился.

XVI

Наступил день, когда Бетти вернулась жить в приорат. С тех пор как умер ее отец, она все время путешествовала. Сначала она регулярно переписывалась с Энтони.

Они обсуждали вопросы религии, политики, науки, он передавал ей сведения о том, что делалось на родине, она сообщала ему о своих открытиях в чужих краях. Она старалась повидать все, что стоило того, и потом собиралась использовать виденное: хотела написать книгу. Но после смерти старшего сына, который умер в возрасте восьми лет, Энтони одно время совершенно перестал писать. Кроме того, были продолжительные периоды, когда Бетти жила в таких местностях, где почтальоны не являются частыми гостями. Письма делались все более редкими, и со стороны Энтони они содержали только деловые новости. Было как-то странно писать о себе, о монотонном существовании и о домашнем счастье. Были времена, когда он был бы рад другу, которому мог бы поведать свои тайные мысли, но ниточка была надорвана. Сознавая, насколько он сам изменился, он не был уверен в том, что Бетти осталась прежней. Их письма были вполне дружеские, часто даже душевные, но он не чувствовал больше, что знает ее. И иногда ему даже казалось, что никогда и не знал.

Был зимний вечер, когда однажды Энтони, покинув свою контору, пошел в приорат, чтобы навестить ее. Она вернулась около недели тому назад, но Энтони как раз должен был по делам ехать на север. Она приняла его в небольшой комнате над холлом, которая всегда была ее личным помещением. Мистер Моубри, сдавая дом своему родственнику, выговорил условием, чтобы эта часть дома всегда оставалась запертой. Здесь ничто не изменилось. В камине горели дрова. Бетти стояла посреди комнаты. Она пошла ему навстречу, протянув обе руки.

— Как хорошо, что я вас снова вижу, — сказала она, — но что вы сделали с вашими волосами? — Она прикоснулась к ним.

Она усадила его в удобное кресло возле огня, а сама осталась стоять. Он засмеялся.

— О, мы скоро растем в Мидлсбро, — сказал он.

Он смотрел на нее и казался удивленным.

— Я понял, — сказал он вдруг.

— Что вы поняли? — рассмеялась она.

— Перемену в вас, — ответил он. — Вы были старше меня, когда я вас видел в последний раз, теперь вы моложе меня. По крайней мере внешне.

— Мне стыдно, — ответила она серьезным тоном, — вы работали для того, чтобы посылать мне деньги. Вот что вас состарило. Все они старики, те, которые делают деньги. Я ведь многих знавала. Вы еще недостаточно наработали?

— О, дело не в этом, — ответил он, — это становится привычкой. Я просто не знаю, что мне теперь делать с собою.

Она заставила его говорить о себе. Вначале это было нелегко, казалось, что так мало имеется тем. Джим учился в Регби и собирался поступить в гвардию. Его дядя, сэр Джеймс, женился и имел троих детей, мальчика и двух девочек. Но мальчик упал с лошади, учась ездить верхом, и стал калекой.

Таким образом молодежь Стронгсарм должна была продолжать традиции Кумберов. Так как у него было много денег, все будет в порядке. Его дядя должен был вернуться весною из Индии. Он получил назначение в Ольдершот.

Нора училась в Челтенгэме. Все девочки Кумбер учились в Челтенгэме. У нее были своеобразные взгляды, и она торопилась поскорее окончить школу, а затем продолжать образование в Вене. Вот одно из неудобств богатства: оно разъединяет родителей и детей. Чтобы избежать этого, мальчик мог бы учиться у друга Теттериджа. С точки зрения воспитания это было бы, конечно, лучше. Девочка могла бы поступить к мисс Лендрипп на Бертон-сквер. Все были бы вместе, и это было бы куда как лучше. Элеонор была замечательна. Бетти увидит, что она выглядит не более чем на один день старше, чем до ее отъезда.

Бетти засмеялась:

— Бог с вами, мой милый, кажется, вы все еще смотрите на нее влюбленными глазами. Ведь прошло семнадцать лет с того времени, о котором вы говорите.

Энтони поверил с трудом, но пришлось согласиться с фактами. Все-таки он настаивал, что Элеонор замечательная женщина. Большинство женщин в ее положении стремились бы к нарядам и удовольствиям, наполнили бы аббатство друзьями и родственниками, среди которых Энтони чувствовал бы себя чужим: другая женщина настаивала бы на том, чтобы иметь дом в Лондоне и проводить там сезон, ездить на Ривьеру или в Хомбург, оставляя Энтони сидеть за денежной машиной в Мидлсбро. Этого как раз всегда боялась его мать. Она, однако, давно переменила мнение об Элеонор. И даже полюбила ее. Вот когда вернется Нора, несомненно придется внести кое-какие изменения. Но до того времени нужно кое с чем покончить. Прежде всего с машиной для получения денег. Он нашел — или, вернее, Элеонор нашла, что он был отличный оратор. Ей пришлось немножко повоевать с ним, но первый результат оказался удачным. Он собирается подвергнуться баллотировке в парламент. Не с мечтой о политической карьере, но просто чтобы защищать те реформы, которые ему кажутся необходимыми. Парламент дает человеку определенную платформу. Можно обращаться ко всей стране.

Принесли чай. Они сидели друг против друга за небольшим столиком возле огня.

— Это напоминает прежние времена, — сказала Бетти. — Помните ли вы наши прогулки по болотам? Мы все втроем так кричали, бывало, что заглушали ветер.

Он ответил не сразу. Он смотрел на свое отражение в небольшом венецианском зеркале на противоположной стене. Ему пришло в голову то, что не так давно ему сказал мистер Моубри: что он делается похожим на Эдварда. Это было несомненно так, он сам видел теперь это, особенно в глазах.

— Да, — ответил он, — я помню это. Тед был мечтателем. Он мечтал о новом мире. Вы были более практичны. Вы требовали улучшения существующего.

— Да, — ответила она, — я думаю, это можно было бы сделать.

Он покачал головой.

— Вы были не правы, — сказал он, — мы были мечтателями. Прав был Тед.

— О да, — сказал он в ответ на ее вопрошающий взгляд. — Что еще можно сделать? Остается только надеяться. Я надеялся, что образцовые постройки уничтожат ночлежки. А в настоящее время в Мидлсбро несравненно больше ночлежек, чем двадцать лет тому назад, и я сам, если бы мне пришлось выбирать, предпочел бы ночлежку. Я бы гораздо меньше чувствовал себя в тюрьме. Но мы сделали все, что могли. В образцовых постройках мы поставили ванны. Это была совершенно новая идея для Мидлсбро. Местная пресса была возмущена. Она говорила, что мы хотим изнежить пролетариат. Газеты могли бы не тратить типографскую краску на такие статьи, потому что рабочие пользуются ваннами, чтобы хранить в них уголь. Если они не делают этого, они выливают в ванны помои. Это избавляет их от необходимости ходить на помойные ямы. Мы дали им все последние усовершенствования в области санитарии, а они засоряют трубы всякими отбросами. А те, которые этого не делают, выбрасывают остатки за окно. Они не понимают чистоты и приличия. Они родились и выросли в грязи и не могут отстать от грязи, и не могут вбить своим детям в головы правильные взгляды на это. Дальше все пойдет так же. Правда, есть исключения. Вы найдете несколько чистых домиков среди самых грязных улиц. Но они теряются в массе. В Мидлсбро сейчас чернее, грязнее, неряшливее, чем тогда, когда я начал очищать город. Города-сады! Мы начали строить их пять лет тому назад. Мы расчистили степь и разбили садики, но рано или поздно степь врывается обратно. И малейший ветер заносит сады песком. Участие в прибылях! Я знаю, чем это окончится. Они все время спорят друг с другом относительно распределения прибылей. Каждый хочет получить наибольшую часть. Кто же в таком случае получит наименьшую? И сильный, конечно, побеждает, он диктует свои условия, а слабый должен подчиниться. И в результате брат восстает на брата, отец — на сына. Кооперативные лавки! Все заведующие неизменно стараются взвинтить цены для того, чтобы их жалованье возрастало параллельно с доходами. И, когда я стараюсь уговорить их, они мне указывают на то, что мои собственные предприятия дают хороший дивиденд только благодаря тому, что поддерживаются высокие цены. — Он рассмеялся, затем продолжил: — Помните Шипскина, второго викария? Ныне он уступил свою должность Горацию Пендергасту. Он двоюродный брат Элеонор — хороший проповедник — мы надеемся, что скоро станет епископом. Когда-то в дни молодости я посетил старика, чтобы поговорить с ним относительно похорон моего дяди, и он угостил меня проповедью. Я не знаю почему, в те дни я не особенно интересовался вопросами религии, но я до сих пор вижу его круглое, красное, изумленное лицо и его маленькие полные руки, которые дрожали, когда он говорил. Дело было под Рождество, и все, что он нашел сказать мне, — касалось рождественских счетов и как с ними быть. Это была не его ошибка. Как может быть христианином уважающий себя женатый человек? «Как я могу проповедовать слово Христово?» — слезы были у него на глазах. Вот с чего он начал свою проповедь. Люди только посмеялись бы над ним. Он живет в большом доме, — сказали бы они, — и содержит четырех слуг. Его сыновья учатся в университете, а дочери хорошо одеваются. «Мне бы хотелось пойти в народ, — сказал викарий, — для того чтобы проповедовать слово Божье не только языком, но и всей моей жизнью». Нам нужны не люди, которые говорят о Боге, а люди, которые борются за Бога, люди, которые не боятся мира.

Вечерело. Бетти отодвинула столик в угол. Они сидели возле огня.

— Несколько лет тому назад я плыла на пароходе из Сан-Франциско в Гонконг в обществе китайского джентльмена. В силу закона естественного отбора, должно быть, мы подружились с мистером Ченгом. Он был одним из самых интересных людей, которых я когда-либо встречала, и он, со своей стороны, любил разговаривать со мной. Я вспоминаю светлую блестящую ночь, мы были одни на палубе. Я полулежала в кресле, глядя на Южный Крест. Вдруг он сказал, что самым большим камнем преткновения на пути человеческого прогресса является Бог. Если бы такое замечание сделал кто-нибудь другой, это бы меня задело, но я знала, что он не старался казаться умным, и когда он объяснил мне свою мысль, я вполне согласилась с ним. Человек полагает, что Бог есть всемогущее существо, которое может сделать все для человека. Сам человек может не стараться. Бог, руководствуясь неизвестно какими соображениями, старается превратить мир в рай, где человек будет жить в покое и довольстве. Все, что человеку остается делать, это терпеливо ждать и верить в Бога. Но если бы человек хотел взять в свои руки это дело, он мог бы превратить Землю в рай уже завтра, не дожидаясь Бога. Но это заставило бы человека отказаться от его страстей и от жадности. Гораздо легче ждать и молиться. Бог обещал человеку в будущем тысячелетнюю жизнь. Человек мог бы добиться этого уже для своих детей. Если человек в конце концов признает, что Бога нет, то есть что его нет в том смысле, в котором он его обычно понимает, — и что то, что он хочет, должно быть сделано им самим, в человеке родится воля добиться своими силами спасения. Именно мысль, что человек только Божье создание и что он в руках Бога игрушка, неспособная заботиться о собственной судьбе, эта мысль во все эпохи парализовала энергию человека.

Бог внутри нас. Мы сами являемся Богом. Воля человека не знает границ. Его будущее находится в его собственных руках. Человеку остается только следить за своими дурными инстинктами, и он тогда уже должен чувствовать себя на небе. Человек способен побороть самого себя. По собственному своему желанию он так и поступает ежедневно. Ради дела, ради удовольствия, ради вопросов социального характера он накладывает путы на свои страсти и на похоть. Только дикий человек или преступник позволяет страстям властвовать над ним. Человек вполне способен выкинуть из своей жизни себялюбие и жадность. История — перечень человеческих слабостей, и в то же время перечень человеческой силы, умения побороть в себе самом препятствия, которые создаются на пути прогресса.

Гарибальди призывал своих добровольцев отказаться от светских приманок, принять муки, раны и смерть ради единения Италии. И молодежь неслась под сень его знамен. Дайте только юношам раз навсегда понять, что не Бог, а сами они могут завоевать человечеству свободу, и абсолютное большинство согласится принести требуемую жертву.

Любить так же легко, как ненавидеть. Почему же человек так легко ненавидит и с таким трудом любит? Нет никакого основания для того, чтобы французский землепашец ненавидел немецкого работника на ферме, для того чтобы белый человек ненавидел негра или протестант — католика. Столько же оснований имеется и для того, чтобы они любили друг друга. Но мы согласны ненавидеть потому, что этому нас научило воспитание. Мы учим этому наших детей. Человек готов принести жертву на алтарь ненависти, он готов ради ненависти отдать свой последний пенни. Мать готова принести в жертву на алтарь ненависти своего первенца. Но все хорошее дает человеку любовь. Никто это и не опровергает. Нет человека, который не старался бы в семейном кругу обеспечить себе любовь. Жизнь без любви пугает человека. Для того чтобы заслужить любовь, человек готов пожертвовать своим достоянием или своим удобством. Любовь гораздо приятнее, нежели ненависть. Человек следит за собою, чтобы по небрежности или по лени не убить любовь, он выбивается из сил, чтобы не потерять любовь. Если бы он хотел, он мог бы любить всех людей. Если бы человек так же старался возбудить в себе желание любить, как он возбуждает в себе желание ненавидеть, — он мог бы перевернуть мир.

Человек часто оправдывает себя тем, что спасение мира не его дело, а дело Божье. Божья любовь создаст для счастья человека новое небо и новую землю. Человеку совершенно не нужно стараться для этого. Покуда человек продолжает жадничать и ненавидеть, Бог старательно готовит нам чудо. И в один прекрасный день человек проснется и к своей радости заметит, что он любит своего ближнего, — и слезы мирские высохнут.

Но нечего ждать Бога, человек сам должен совершить это чудо. Человек может спастись только благодаря своим собственным стараниям, когда он очистит себя от ненависти, когда он самым серьезным образом примется за дело любви.

— Я передала все это более или менее своими словами, — объяснила она, — но я точно передала смысл слов Ченга. Он думал, что придет время, может быть даже очень скоро, — когда мудрецы всего мира согласятся, что цивилизация шла неправильным путем, что человек должен пойти вспять, если хочет избежать разрухи. Он верил, что, независимо от всего остального, простой инстинкт самосохранения заставит все расы человеческие отказаться от искания материальных благ в пользу нравственного совершенствования. Он не ожидал, что это будет вполне сознательное и согласованное движение. Он был курьезным человеком, у которого тесно сплетались наука и религия. Он часто пользовался словом «Бог», но сознавался, что не может объяснить его, что он только «чувствует» его. Он считал, что единственный алтарь, который человек мог бы воздвигнуть, это алтарь, воздвигнутый эллинами «неведомому богу».

Бетти прожила в приорате два или три года, занимаясь написанием книги.

Однажды Энтони и Элеонор обедали у нее в приорате. Сейчас же после обеда Элеонор уехала на заседание комитета благотворительного общества, председательницей которого была. Бетти наверняка настолько сочувствует целям общества, что простит ее. Она собиралась вернуться к девяти часам, Бетти и Энтони остались пить кофе в библиотеке.

— Мне очень хотелось, чтобы вы оба сегодня приехали ко мне, — объяснила она. — Я привыкла действовать быстро, когда что-нибудь начинает меня подталкивать. Я могу проснуться в один из ближайших дней и почувствовать, что я должна уехать.

— Куда? — спросил он.

— Сколько денег вы можете выдать мне на руки в ближайшие месяцы? — спросила она.

Она предупредила его, что собирается говорить с ним о делах. Он указал значительную сумму.

— Все это нажито потом других людей, — сказала она с легкой усмешкой.

— Ну, вы возвращаете им значительную долю, — сказал он.

— О да, — сказала она. — Я очень довольна. Я беру у них одной рукой и возвращаю им процентов тридцать другой, это то, что мы называем благотворительностью. И на деле это никому не помогает, вот что самое возмутительное.

— Я иногда думаю, — сказат он, — что, когда Христос сказал юноше, чтобы он продал все, что у него есть, и отдал нищим, он думал больше о юноше, чем о нищих. Он мог бы отдать им и нечто более полезное. Но важно было показать юноше разницу между свободой и рабством, чтобы он понял это, лишившись всего. Лошадей и повозок. Роскошного дома и несчетных стад. Армии подобострастных слуг. Орды льстивых клиентов. Как он мог заработать себе на жизнь, раз он был связан по рукам и ногам землею? Даже его душа не принадлежала ему. Она принадлежала его богатству.

Она собиралась уехать в Центральную Россию. Она была там проездом и застала как раз одну из нередких в тех местах голодовок. Говорили, что зимой снова будет голод.

— Житница Европы, — сказала она. — Мне кажется, что мы импортируем одну треть нашего хлеба из России. И каждый год крестьяне тысячами умирают там от голода. В тот год, когда я там была, признавали, что в одной только местности умерло сто тысяч человек. Они поедали трупы своих детей. А по пути в Петербург я видела груды хлеба, который гнил рядом с железнодорожным полотном. Цена на него упала, и его не стоило перевозить. Надо полагать, что дьявол немало смеялся, когда смотрел на землю.

Он стоял у окна, заложив руки в карманы. Было уже темно. Вдруг он повернулся к ней.

— Я верю в дьявола, — сказал он. — Я имею в виду не того дьявола, каким его обычно понимают, — падшего ангела, — а того вечного духа зла, который создал хаос до появления Бога. Он, несомненно, должен быть нашим прародителем. Ненависть, жестокость, лень, жадность — откуда они могли бы появиться без него? От Бога? Зло, залегшее в нас, тоже говорит о том, что мы его дети. Он борется за то, чтобы завладеть нами, он призывает нас к сотрудничеству с ним, он хочет обратить мир в ад. Ненавидьте друг друга — вот его заповедь. Приносите друг другу вред. Кого слушается мир: Бога или дьявола? Жадный, себялюбивый человек, человек, который вылезает в люди, топча своих ближних. Кто руководит миром? Те, которые создают войны, которые проповедуют ненависть. В этом все дело.

Он вынул сигару.

— И все это можно было бы сделать. В этом вся трагедия. Если бы только у одного человека хватило смелости. В Англии имеются тысячи мужчин и женщин, которые верят, которые убеждены, что наше единственное спасение заключается в том, чтобы следовать заветам Христа. Если бы эти тысячи сказали сами себе: «Я не хочу больше противиться тому свету, который во мне. Что бы другие ни делали, несмотря на все затруднения, на все лишения, я хочу жить по заветам Христа, я хочу поступать согласно его заповедям». Если бы здесь, в Мидлсбро, нашлась только горсточка людей, в том числе и богатых, которые согласились бы расстаться со своим богатством, сознавая, что, покуда на свете есть бедность, ни один человек, любящий своего ближнего, не имеет права быть богатым. Другие, бедные мужчины и женщины, довольствуются бедностью, сознавая, что для того, чтобы стать богатым, нужно служить мамоне. Нужна только горсточка людей, которая безмолвно, спокойно и самоуверенно начала бы новую работу, подготовляя к ней и детей, прививая им новые желания, новые стремления. Пусть некоторые не дойдут до цели. Но остальные добьются успеха. Большая часть отпадет. Но достаточно, чтобы остались немногие, они подадут остальным пример. Они будут призывать молодежь к спасению мира. Не для личного спасения. Отнюдь не для своего собственного спасения. Нужно спасти хотя бы Англию, хотя бы Мидлсбро, где каждый человек ненавидит своего соседа и где дети играют в грязи. Мы любим говорить о духе добра и зла, как будто зло подчинено добру и как будто победа доброго начала есть только вопрос времени. Почем знать? Зло родилось раньше добра. Все, что не борется против зла, делается злым. Почему мы думаем, что в конце концов оно не восторжествует?

Они долго молчали, не сознавая этого. Дверь отворилась, и вошла Элеонор.

Она была полна впечатлений от собрания. Комитет решил послать двести детей на берег моря. Она записала Энтони на сотню фунтов. Она смеялась.

Бетти объяснила, что они продолжительное время не встретятся. Она уезжает в Россию. Элеонор заинтересовалась этим, и Бетти объяснила.

Элеонор сидела на ручке кресла Энтони. Она обратила внимание на то, что он не курил, и раскурила ему сигару.

— Это было несчастье моей матери, — начала она. — «Я никогда ничего не могла сделать, — сказала она мне как-то, — я давала кому-нибудь немного денег, но это всегда были не мои деньги. Мне это никогда ничего не стоило. Мне хотелось бы отдать себя саму, только такая жертва и считается».

Она соскочила с ручки и, взяв лицо Бетти в обе руки, поцеловала ее.

— Как это хорошо с вашей стороны, — проговорила она, — я вам завидую.

XVII

Как ей сказать? Дверь была приоткрыта. Он слышал ее голос, она давала распоряжения прислуге, он слышал шум платьев, слышал, как открывались и закрывались дверцы шкафов. Позже он услышит, как она пожелает прислуге доброй ночи, и тогда дверь откроется, и она войдет для обычного разговора перед сном. Это был тот момент, когда она всегда казалась ему особенно прекрасной, одетая в свободное шуршащее домашнее платье, которое подчеркивало удивительную белизну ее кожи. Вот и сегодня она обовьет его шею своими руками и снова скажет ему, как гордится им. И поцелует его, может быть, в последний раз.

Нельзя ли в сотый раз отложить это? Разве не жестоко было выбрать именно сегодняшнюю ночь? Расцвело много роз, и она была так счастлива. Утром состоялось открытие памятника воинам, павшим на войне, — большой гранитный крест с четырьмя бронзовыми пушками в основании. Он стоял, высоко вздымаясь над болотами, чтобы весь город мог его видеть. И вокруг его пьедестала золотыми буквами были начертаны фамилии тех юношей, которые отдали свою жизнь за счастье родины. Его речь имела огромный успех. Он редко произносил такие речи, в которых было продумано и взвешено каждое слово.

Даже его дети, которые часто относились к нему критически, поздравили его. У мальчика навернулись на глаза слезы. Он был очень красив в своем защитного цвета мундире, несмотря на шрам через всю щеку. Он с самого начала войны действовал совершенно самостоятельно, записался добровольцем и был произведен в офицерский чин на поле сражения. Для Норы война пришлась как раз вовремя. Она причинила Элеонор много горя во время суфражистского движения. Война захватила ее и повела ортодоксальными путями. Самому Энтони война принесла, совершенно без всякого с его стороны усилия, увеличение богатств и власти. Мидлсбро сделался крупным центром по производству военных припасов. Смекалка Энтони сделала остальное. Во время завтрака, который последовал за открытием памятника, министр делал прозрачные намеки. Прорицания Элеонор, что Энтони скоро будет миллионером и членом палаты лордов, как будто подтверждались.

Вечером впервые был открыт большой обеденный зал, перестроенный из развалин помещения, бывшего когда-то трапезной монахов. Здесь обедала вся его семья, его сверстники, которые выросли вместе с ним и которые восхищались его карьерой и завидовали ему, приезжие из окрестностей и издалека, знатная публика и простой люд. Викарий Гораций Пендергаст, велеречивый будущий епископ, предложил тост за некоронованного короля Мидлсбро, всеми любимого Энтони Стронгсарма. Генерал сэр Джеймс Кумбер в краткой блестящей речи поддержал тост, заявив, что он первый против желания всей семьи поддержал сестру в ее выборе. Правда, она не нуждалась в такой поддержке, добавил Джим при общем смехе. Она бы сделала это, даже если бы вся армия Его Величества старалась помешать ей. И со стороны Элеонор, сидевшей на другом конце стола, послышалось внятное: «слушайте, слушайте», — слова, в свою очередь вызвавшие взрыв смеха. Остальные, один за другим, произносили слова уважения и любви.

И тогда случилась неприятная история. Когда он встал для того, чтобы ответить на приветствия, ему внезапно пришло в голову, что здесь, среди тех же стен, часто ужинал его тезка, монах Антоний. И одновременно с этой мыслью он вдруг увидал перед собою молодого монаха. Он вошел через небольшую боковую дверь и осторожно сел на отдаленный стул, оставшийся пустым после ухода гостя, отозванного по каким-то делам. Он отлично сознавал, что это галлюцинация. Но странным показалось то, что лицо молодого монаха, который сидел, положив локти на стол, было необычайно серьезно и что это было не лицо монаха, как оно было изображено на картине, не лицо героя-мученика, а лицо застенчивого юноши. Он сжал свои руки и упорно смотрел на Энтони, как будто собирался с ним спорить.

Он не помнил, что говорил. Не думал, чтобы это была именно та речь, которую он приготовил. У него было впечатление, что он отвечал на те вопросы, которые читал в глазах монаха, устремленных на него. Но все как будто сошло благополучно, хотя ему не аплодировали, когда он сел на свое место. Напротив, некоторое время длилось глубокое молчание, и когда разговоры за столом возобновились, они повелись в каком-то ином тоне, как будто прозвучала другая нотка.

Как ни странно, этот эпизод заставил его решиться в тот же вечер поговорить с семьей. Он слишком долго откладывал это, придумывая себе то одно оправдание, то другое. Еще когда он подготовлял свою речь, на него нашло это чувство: долго ли он еще будет трусить, когда же, наконец, он последует зову страны?

Когда он впервые услышал этот зов? Он старался не думать об этом. Во всяком случае, громкого звука трубы не было. Он услыхал лишь легкий шепот ветерка. Быть может, крик боли или грусть чьего-нибудь лица. Во всяком случае, в темноте ему чудилось много глаз, с упреком смотревших на него.

Ему казалось, что он стоял посреди большой комнаты без дверей и слышал, как падают слезы мира, слезы всех прошедших веков и слезы будущих веков. Если бы он мог взять ее с собой. Если бы она захотела пойти с ним. Был момент в начале войны, когда это могло бы случиться: в те страшные дни, когда мальчик лежал раненый и был близок к смерти, он услышал ночью ее крик: «Господи, возьми у меня все, но только не это». В то мгновение она, должно быть, познала цену богатства и почестей. Но сын остался жив. Нет, ему придется идти одному.

Как он передаст это словами? Как бы возможно легче нанести удар, но не оставляя никакой надежды? Он умышленно не думал об этом. Было бы совершенно излишне подходить к ней с готовыми фразами. Ему придется умолять, чтобы она простила его, поняла его. Он представлял себе изумление в ее глазах, потом ужас, отчаяние. Ей покажется, что она никогда его не знала, что она все время жила бок о бок с чужим человеком. Почему же он давным-давно не посвятил ее в свои планы, почему он не разделил с ней свои мечты, свои видения? Почем знать, может быть, она согласилась бы с ним. Но он всегда стремился к тому, чтобы она могла гордиться им, чтобы она была ему признательна. А теперь уже поздно. Ей должно будет показаться, что все эти годы он жил вдали от нее, что он только телом был ей муж. Она должна будет считать себя обиженной. Он улыбнулся самому себе, вспомнив, как в начале великой войны, как ее называли, стал надеяться, что, быть может, после всего этого ему не придется выпить кубок до дна. Быть может, война принесет с собой помощь. Быть может, мир заново возродится после этой жертвы слезами и кровью. Вся человеческая ненависть, быть может, сгорит в огне, который разожжен злым началом.

Разочарование было полное. И многие другие разделяли его. Его охватила глубокая апатия, парализовавшая его ум. Для чего же в таком случае было бороться! Приходилось сознаваться в том, что человечество навсегда останется расой невысокой интеллигентности и дурных инстинктов. Пусть она гибнет в таком случае, и чем скорее, тем лучше!

И тогда, понемногу, из его отчаяния выросла страшная жалость к Богу. Сперва он сам ей удивился. Эта мысль показалась ему вначале смешной. Но теперь она все укреплялась. Таинственная борьба между добром и злом. Понемногу она делалась до странности ясной, почти видимой. Бездействие Бога. Он видел Бога, покинутого вождя, его последователи оставляли его, торопясь заключить сделку со злом. Он должен противодействовать этому, он должен найти для этого пути.

Грустно было за нее. Если бы он только мог пощадить ее! Лично для себя он был рад, что борьба кончилась, что он победил, что теперь уже ничто не может удержать его от принятого решения. Он будет свободен от всяких забот, положительно от всяких. Не для того, чтобы спасти бедняка. Если бы все богачи мира объединились и отдали беднякам свое достояние, это было бы едва заметным движением воды, это лишь на мгновение уничтожило бы социальные грани. Жадность и себялюбие скоро снова появились бы. С незапамятных времен богач бросал деньги беднякам, но бедняки постоянно увеличивались количественно и делались все беднее. Деньги — скверная вещь. Они влекут за собою семена разрушения. Любовь — это единственная стоящая жертва. Только для собственного спасения он должен бежать от богатства. Ни один человек не может быть состоятельным и не любить деньги. Только в совместной, коллективной бедности может существовать действительное братство.

Он составил план. Он наймет небольшое помещение рядом с тем домом, где жила его мать на Бертон-сквер, и будет практиковать в качестве адвоката. Старушка-мать была еще деятельной женщиной. Если понадобится, она присмотрит за хозяйством. Отсюда город начал расширяться. Это было бы не слишком далеко для бедняка, который будет иметь в нем нужду. Скромный, небольшой дом не испугает его клиентов, и они не будут думать, что им придется оплачивать расходы по его содержанию. Он будет иметь возможность помогать им, делать так, чтобы они не попадали в руки шарлатанов. Они будут приходить к нему и делиться с ним своими сомнениями. Он получит возможность служить посредником между ними. Это будет вместе с тем законный путь для заработка.

Главным образом было необходимо, чтобы он мог зарабатывать себе на жизнь. Это казалось ему необычайно важным. Если мир должен быть спасен, он может быть спасен только в том случае, если каждый человек будет работать. Это — мечта, это — цель. Он хотел доказать людям, что праведной жизнью должен жить не один человек, а все люди: не только холостяки и нищенствующие, — тогда бы это не было нужно, — но и женатые люди, с детьми. Такой должна быть жизнь улицы, площади, дома.

Если бы она захотела пойти вместе с ним, присоединить свой голос к его голосу, доказывать людям, что мужчина и женщина могут быть счастливы вместе без роскоши, без тех излишеств, ради которых юноши ежедневно продают право первородства, любви и радости, что жизнь зависит не от меблировки и количества слуг, не от роскошных жилищ и вкусных кушаний, что мужчина и женщина, которые были знакомы со всем этим, могут бросить это и довольствоваться более простой жизнью, за большее, за все то, что дает миру столько горя и слез. Если только она согласится пойти за ним!

Разве он смеет просить ее об этом? Ее не должен удержать страх перед физическими лишениями и неудобствами. Если потребовать от нее героизма, обратиться к ней от имени идеи, за которую стоит бороться, страдать, даже умереть, она наверное вложит свою руку в его руку и радостно пойдет за ним. Она позавидовала Бетти, которая одна ушла бороться с голодом и болезнями среди зимних ужасов русских степей.

«Мне следовало бы поехать вместе с ней», — сказала она тогда ему.

Но в том, что он собирался делать, не было ничего героического — это было мелко и потому едва ли понравится ей. Будто не было лучшего способа вести праведную жизнь, как сделаться мелким адвокатом на маленькой улице. Разве не было опасности, что все это обернется в шутку?

И почему именно здесь, в Мидлсбро, где все его знали? Где на него будут таращить глаза, где за ним будут бегать по улице, где с него будут делать фотографические снимки и где его подвиги будет описывать местная пресса? Где над ним будет смеяться весь город и будет неловко всем его друзьям и родственникам? Он испортит карьеру сына, помешает замужеству Норы. Разве кто-нибудь пожелает взять жену из семьи, в которой имеется сумасшедший? Разве в том заключается праведная жизнь, чтобы делать людей смешными?

Ему казалось, что он избрал правильный путь именно потому, что берется за свое дело. Одно время он думал о том, чтобы попросить Мэтью Уитлока взять его подручным в свою мастерскую: он кое-что понимал в механике. С некоторой практикой он мог бы быть ему помощником. Он мог бы полюбить эту работу: удары молота, брызги искр, гармония рук и мозга. Мысль нравилась ему. Он обрел бы того дьяволенка, каким в свое время был. Бродячий Петр уселся бы, поджав ноги, на верстак и разговаривал бы с ним. Строгий Мэтью с мечтательными глазами был бы ласковым товарищем. Они бы вместе прислушивались к шагам идущих по улице: быть может когда-нибудь и пришел бы тот, кого они ждали.

Ему дорого стоило отказаться от этой затеи. Ему так хотелось проповедовать рациональную, практическую жизнь. Мы не можем все быть кузнецами. Не все мы можем совершать крупные, героические поступки. Но мы все можем вести праведную жизнь, где бы мы ни находились. Он хотел доказать людям, что праведно жить может всякий — лавочник, ремесленник, врач, юрист, землепашец. Он хотел показать пример именно в Мидлсбро, только здесь он мог рассчитывать, что его будут слушать. Ему нужно было привлечь к себе внимание для того, чтобы у него нашлись последователи. Больше нигде это не могло бы ему удаться. Деловой человек в нем настаивал на том, что это должно произойти непременно в Мидлсбро, по крайней мере первое время.

Он не слыхал, как открылась дверь. Она стояла перед ним. Затем наклонилась и поцеловала его.

— Благодарю тебя, — сказала она, — за один из счастливейших дней моей жизни.

Он прижал ее к себе, ничего не говоря. Он чувствовал, как билось ее сердце.

— Я хочу тебе что-то сказать, — прошептал он. Она закрыла ему рот рукою.

— Я знаю, — сказала она, — подожди три минуты. Будет полночь, тогда ты мне расскажешь.

Они стояли, обняв друг друга, покуда старинные часы на камине не пробили двенадцать. Тогда она отпустила его, села в свое обычное кресло, посмотрела на него и стала ждать.

XVIII

Он не потребовал от нее ответа. Она обещала подумать и поговорить с Джимом. Она и Джим были всегда близки. Кроме того, нужно было посоветоваться с детьми. Она может выбрать то, что ей по душе. Все будет сделано так, как она захочет. Он не сказал ничего, что бы могло убедить ее, он только надеялся, что сможет повлиять на нее, объяснив свои причины. Если не считать нескольких вопросов, она только слушала и ничего не говорила. Он сказал ей все, сгорая от стыда, как будто делал что-то позорное. Из тона его слов, из взглядов его она поняла, что он просил ее пойти с ним.

До известной степени она была приготовлена к этому. Уже со смерти старшего сына она чувствовала в нем перемену. Такого Энтони она не знала, она с трудом видела в нем того прежнего влюбленного Энтони, который стоял у изгороди и от которого она, испуганная, скрылась. Она пробовала обратить его внимание на социальные реформы, на филантропию, именно с этой точки зрения она настаивала, чтобы он занялся общественными вопросами, чтобы он готовился к выборам в парламент. Она очень надеялась на это. В этом отношении она могла бы помочь ему.

Потом началась война и захватила их целиком, она оставила в только животные чувства.

Жизнь ее мальчика! Ни о чем другом она не могла думать. Нора была во Франции, и она была в опасности. У нее появился стимул к работе, быть может, потребность развлечь себя. Она нашла далеко за болотами пустой старый дом и превратила его в госпиталь для выздоравливающих.

Работы было много, и почти вся тяжесть пала на ее плечи. Энтони был привязан к Мидлсбро. В течение нескольких лет они видели друг друга только урывками. У них не было времени поговорить по душам. Только по возвращении в аббатство на нее снова напал прежний страх. Определенной причины для этого не было. Однажды вечером она гуляла по саду и увидала, что он стоит у изгороди. Она тихо вернулась домой. Она чувствовала, что именно здесь, у изгороди, он скажет ей что-то страшное. Если она не встретится с ним здесь, разговор будет отложен. И чем яснее она чувствовала это, тем более необходимым казалось ей отложить разговор хотя бы ненадолго. Она сама не могла объяснить себе это состояние. И когда он прижал ее к себе, ничего не говоря, она поняла, что пришло время, и он вот-вот заговорит.

Какой ответ должна она ему дать? Ей показалось это такой нелепой идеей. Расстаться с аббатством? Знать, что в нем поселятся чужие? Аббатство было родовым домом ее семьи в продолжение пяти столетий. Здесь родились ее дети. В течение двадцати лет они любовно работали над его обустройством. Это означало бы подорвать свои собственные корни. Отвернуться от родных болот и вернуться в угрюмый, грязный город, жить в маленьком, темном доме, с одной прислугой, при условии, что принципы позволят вообще иметь прислугу. О да, несомненно, о них будут говорить в городе!

Она должна будет сама ходить на рынок. Она видела, как это делается, когда проезжала мимо рынка: худые женщины тащили на себе сетчатые сумки с пакетами. Некоторые из них приезжали на велосипедах. Она теперь не понимала, как могла ездить на велосипеде. Она представляла себе, как снова начнет им пользоваться. Она уже видела себя торгующейся в лавке мясника и рассматривающей подозрительных кур, если только куры будут не слишком дороги для них.

Ее прежние друзья и знакомые, жены богатых магнатов и фабрикантов Мидлсбро! Бедные дамы, как им будет неловко при встрече с ней на улице. Она с зонтиком и с пакетом в руках и их краснорожие супруги, которые будут жать ей руку и не будут знать, что сказать. Они будут очень смешны, особенно вначале. Вот это-то и было скверно. Трагедию она бы перенесла. Но трагедия скоро превратится в фарс.

Нескончаемые вечера в одной небольшой комнате. Она научилась бы шить и шила бы себе сама платья, в то время как Энтони читал бы ей вслух. Читает он хорошо. Правда, при помощи экономии они могли бы купить пианино или фисгармонию.

Она встала. В окно были видны клубы дыма, в котором двигался рабочий люд Мидлсбро. Это был бы и ее удел.

А почему это было невозможно? Разве нынешняя жизнь, размеренная, не располагающая ни к раздумью, ни к усилиям, не вызывающая ни опасения, ни надежд, разве она не скучна, не монотонна? Почему богатые люди уезжали в Норвегию и вели там месяцами бродячую жизнь охотников, обслуживая самих себя и приветствуя всякие опасности и трудности: лазая по горам, охотясь за дикими животными, путешествуя по неведомым странам и называя все это праздником? Разве она сама не находила особую прелесть в простой и полной забот жизни в госпитале? Разве райские кущи идеальная обитель для людей со здоровыми руками и здоровой головой?

Неужто вечера после дневной работы обязательно должны быть скучными? Разве те обеды, которые задаются в аббатстве, со всем их блеском и всей их роскошью, всегда были веселы? Она вспоминала, как в детстве жила в третьеклассных гостиницах в Риме и Флоренции, в меблированных комнатах в провинциальных городах Франции, в дешевых пансионах Дрездена и Ганновера. В те дни было немало веселья и радости. Она вспомнила музыкальные вечера, на которые каждый студент приносил с собой свое пиво, так как иначе пришлось бы переплачивать по десять пфеннигов за бутылку. Она и ее мать с той же целью готовили бутерброды, экономно намазывая на хлеб масло. Многие из участников этих вечеров стали знаменитостями. Она недавно заплатила десять фунтов за ложу, чтобы послушать одного из них, но музыка звучала отнюдь не лучше, чем тогда, когда она слушала ее, сидя рядом с Джимом на голом полу, так как для всех не хватало стульев. Она никогда не слыхала, чтобы кто-нибудь говорил лучше, чем тот человек, который приходил к ее отцу в потрепанном пиджаке и рваных брюках и который за ужином вместе с ним ел макароны, запивая их кьянти по две лиры за бутылку.

Источником радости является не то, что имеешь, а то, что чувствуешь. Здоровый ребенок не нуждается в дорогих куклах. Старая простенькая кукла, крепко прижатая к груди, дает больше радости. Четыре стены и любовь — это все, что требуется поэту.

Откуда пошла молва, что богатство дает счастье? Конечно, выдумал это не богатый человек. Он, наверное, должен был знать, что это не так.

Больших денег стоит вовсе не то, что дает радость. Огромные сады, в которых их владелец не может избавиться от садовников. Почему не предпочесть еще больший, но общественный парк? Больше всего удовольствия нам доставляет небольшой уголок, который мы сами разбили и засадили, в котором мы знаем каждый цветок и в котором каждое дерево шепчет нам что-то знакомое. Мы ощущаем себя дома в своей комнате, где мы знаем каждую вещицу. Среди полудюжины гостиных мы сами чувствуем себя гостями. Миллионер, который торгуется из-за процентов, покупает за тысячи фунтов картину старинного мастера. Как часто он смотрит на нее? Разве он получил бы меньшее удовольствие, если бы смотрел на ту же картину в общедоступной картинной галерее? Чувство собственности есть чувство бедняка, чувство собаки на сене. Разве луна покажется нам красивее из-за того, что мы ею любуемся с пригорка, принадлежащего нам?

Она вспоминала, как они с Джимом путешествовали пешком с котомкой за плечами и широкой дорогой перед глазами. Вечерние ужины в харчевнях и крепкий сон на жестких постелях. Она после того никогда не стремилась к путешествиям. Что скажут дети? Утешением может служить, что они не могут проповедовать. В начале войны сын, никому ничего не сказав, записался простым солдатом, он так боялся, что родители могут помешать ему.

С Норой было труднее, она была воспитана в известных традициях порядочности, но она уже успела подвергнуть себя насмешкам и совершала вульгарные поступки, это хуже, чем преступление. Можно было не слушать, что станет говорить воинствующая суфражистка.

Во всяком случае, что бы она и Энтони ни стали делать в дальнейшей жизни, это не должно было касаться ее детей. Нора и Джим совершенно вольны сделать свой выбор.

Ей вдруг пришло в голову, что она совершенно не обсудила вопрос с точки зрения религии. Она рассмеялась. Ведь говорят: женщина практична, а мужчина мечтатель.

Но, может быть, она неправа? Может быть, в этом и заключалось все затруднение, что мы проводим резкую границу между нашей верой и нашей жизнью.

Из своего окна она могла видеть огромный серый крест с фамилиями юношей, выгравированными золотыми буквами.

Единственное, что человек умеет хорошо делать, — война. Человек достиг наибольших успехов именно в области войны. Это единственное из всего, что продержалось целые столетия.

И это единственное, к чему человек применил принципы христианства. Среди доблестей солдата самые важные — самозабвение и самопожертвование. Страдания вызывают уважение к солдату. Только солдату, ему одному вбивали в голову, что он должен любить ближнего, как самого себя, больше, чем самого себя, что это не бездушная формула, а священная обязанность, без которой не может существовать полк, рота, взвод. Когда началась война, учение Христа было признано единственным учением, подходящим для солдата. В настоящее время предложение Энтони казалось ей чудовищным: бросить все богатство, сделаться бедной, поставить безличную смутную любовь к человечеству выше естественного влечения к детям и к себе самой. Но если бы он думал не о Боге, а о родине, если бы в тот момент, когда разгорелась война, ему показалось, что это нужно сделать для блага страны, если бы он даже потребовал большей жертвы, она бы не задумалась. Та же самая толпа, которая теперь будет над ней смеяться, тогда бы поняла ее и одобрила. Кто бы в те времена решился сказать молодому рекруту, что его первая забота должна быть о жене и о детях, что он должен подумать сначала о них, а потом уже о родине, что он должен позаботиться о них, обеспечить им комфорт и богатство? Она считала его решение уйти в дымный, грязный город и жить среди простого народа фантазией, глупостью. Он всегда мог бы прийти на помощь бедноте Мидлсбро другим путем, сохранив свои владения. Он мог бы принести гораздо больше пользы, если бы остался влиятельным, сильным человеком. Что он сможет сделать в качестве скромного адвоката?

Но разве она так смотрела во время войны на людей, которые жертвовали свои деньги и в то же время старались изо всех сил избежать грязи и крови в траншеях?

Дымный покров над дальним городом слился с ночью. Вместо дыма над городом, как огненный столб, стояло темно-красное зарево.

Она повернулась и посмотрела на себя в большое зеркало, раму которого поддерживали позолоченные амуры. Она еще была молода — в полном расцвете жизни и красоты, ей предстояли еще многие годы, обещавшие ей удовольствия и радости.

И внезапно ей пришла в голову мысль, что то, что ей предлагал Энтони, была великая сказка жизни, что громкий глас зовет их на подвиг и что они должны последовать этому зову очертя голову, полные надежд. Где-нибудь — может быть, близко, может быть, далеко — расстилается обетованная земля. От них зависит найти ее, быть может, для того чтобы только издалека увидеть, и даже если они ее не увидят, они помогут протоптать к ней тропу.

Да, она откажется от всего. Она не должна страшиться.

Вдвоем рука об руку они радостно пойдут вперед.

notes

Примечания

1

Дай бог! (лат.).

Table of Contents

Джером Клапка Джером Энтони Джон

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

Примечания

1