Annotation

Написанный в 30-е годы XX столетия кадровым офицером и писателем роман «Старатели» связан с воспоминаниями автора о его работе на прииске Шахтома Читинской области, в те годы неспокойном приграничном крае, где постоянно происходили диверсии со стороны японских и китайских группировок и белогвардейцев. Жертвой одной из таких операций стал и единственный сын Василия Петровича Ганибесова.

После демобилизации из Советской Армии в 1933 году Василий Ганибесов учился в Москве на курсах марксизма-ленинизма при ЦК ВКП(б). По окончании курсов партия направила его в числе таких же двадцати пяти тысяч добровольцев на труднейший участок социалистического строительства — на золотые прииски Забайкалья в должности парторга. Пять лет работал Василий Петрович на прииске Шахтома Читинской области.

Выполняя ответственные партийные поручения Василий Петрович Ганибесов находил время заниматься литературно-творческим трудом в частности писал основанный на местном материале роман «Старатели». В конце 1937 года Василия Петровича Ганибесова перевели в отдел местной промышленности облисполкома в Чите. Большой жизненный опыт и немалый опыт партийной работы давали богатый материал для художественного творчества. Став профессиональным писателем, Василий Ганибесов переезжает в Ленинград, где получает возможность широко общаться с литераторами. Здесь был завершён его роман «Старатели» и написан цикл очерков и рассказов.

- Василий Петрович Ганибесов

- Предисловие

- Старатели

- Часть первая

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- Часть вторая

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

Василий Петрович Ганибесов

Старатели

Предисловие

Василий Петрович Ганибесов родился 14 января 1902 года в г. Миассе Челябинской области. Он был старшим в большой, многодетной семье и еще в раннем детстве помогал отцу-смолокуру. В 1909 году пошел в церковноприходскую школу. Жажда знаний была огромная, но из-за бедности он смог получить только начальное образование.

Двенадцати лет Василий поступил на оружейный завод в Златоусте. Здесь же Василий Ганибесов встретил октябрь 1917 года. В годы революции принимал активное участие в митингах и собраниях, избирался членом цехового комитета, был одним из организаторов и руководителей Коммунистического союза рабочей молодежи.

В 1918 году, когда поднял контрреволюционный мятеж чехословацкий корпус, вместе с другими революционно настроенными рабочими В. Ганибесов скрывался от белочехов в лесах, но был схвачен и брошен в тюрьму. Освободили узников части 5-й армии Тухачевского.

Летом 1919 года В. Ганибесов возглавил в Миассе профсоюз химиков, а в 1921 году, стал председателем правления Челябинского губотдела союза химиков и заведующим губернской биржей труда.

В 1924 году по ленинскому призыву В. П. Ганибесов вступил в Коммунистическую партию. Тогда же по партийной мобилизации был призван в Красную Армию. Служил на Кавказе (в Баку), где часто встречался с С. М. Кировым, который был тогда секретарем ЦК КП Азербайджана. Сергей Миронович рекомендовал молодого активиста на должность политрука батареи.

Кавказская краснознаменная армия, где проходил службу В. П. Ганибесов, вела в это время борьбу с остатками белогвардейских банд на Кавказе. В 1924 году он участвовал в подавлении меньшевистско-белогвардейского мятежа, был контужен, долго лечился в госпитале, а после выздоровления назначен политруком батареи.

Годы службы в Вологде, Новгороде, Ленинграде надолго остались в памяти В. П. Ганибесова. Именно там будущий писатель вынашивал замысел своей первой книги, там он нашел героев для нее.

В самом конце 30-х годов комиссар Ганибесов, проявивший склонность к журналистике, был переведен в редакцию газеты Ленинградского военного округа. Одновременно он работал в политуправлении округа, сотрудничал в армейской печати.

Летом 1930 года было основано литературное объединение писателей Красной Армии и Флота (ЛОКАФ). Ганибесов принял участие в организации и работе Ленинградско-Балтийского отделения его, вместе с литературным критиком Н. Свириным, писателями Л. Соболевым, Вс. Вишневским, А. Дмитриевым, Г. Фишем и другими он создавал и редактировал журнал красноармейского литературного творчества «Залп» — печатный орган отделения.

В этот период Ганибесов публикует злободневные статьи, очерки и рассказы на темы военной жизни (многие из них родились под впечатлениями войсковых учений и маневров, в которых локафовцы принимали активное участие), работает секретарем ленинградской партячейки ЛСЩАФ.

В статье «Советская жизнь» бывший локафовец Ю. Либединский вспоминает о своем друге, земляке, соратнике по литобъединению военных писателей: «Впервые я встретил Василия Петровича Ганибесова в Ленинграде, в годы первой пятилетки. Он был деятельным участником литературного объединения Красной Армии и Флота, так называемого ЛОКАФа. И сейчас он представляется мне в военном обмундировании, подобранный, подтянутый, с выражением бодрой силы на привлекательном моложавом лице. Осенью 1931 года нам довелось вместе участвовать в военных маневрах Ленинградского округа. Василий Петрович был добр и прост в обращении с товарищами. Воинская и партийная дисциплина определяли все его поведение» (Ю. Либединский. Современники. М., 1961, с. 324).

Творческая деятельность В.П. Ганибесова началась в Советской Армии. Армия сделала его принципиальным коммунистом, в армии он стал профессиональным писателем. Годы работы в ЛОКАФе, сотрудничество в журнале «Залп», сама служба в армии, а также определенное дыхание эпохи предвоенного десятилетия наложили свой отпечаток на творчество писателя, в частности, на его повесть «Эскадрон комиссаров», которая была издана в 1931 году и вошла в советскую литературу как живая страница истории Советской Армии начала 30-х годов.

Как и другие локафовцы, В. Ганибесов старался рассказать в своих ранних очерках и рассказах, в повести о службе бойцов и командиров в мирное время, об их боевой учебе, идейном росте, политической закалке и активном, деятельном участии в жизни страны.

Как секретарь партячейки В.П. Ганибесов постоянно проявлял заботу об идейно-политическом и творческом росте своих товарищей по перу: считал необходимым поднять теоретическую подготовку всех локафовцев, организовать их постоянную профессиональную учебу, систематически проводить дискуссии, литературные диспуты, создавать даже специальные курсы военных литераторов и широко практиковать творческие отпуска для авторов военной темы.

После демобилизации из Советской Армии в 1933 году В. П. Ганибесов учился в Москве на курсах марксизма-ленинизма при ЦК ВКП(б). По их окончании партия направила его в числе других двадцатипятитысячников на один из труднейших участков социалистического строительства — парторгом на золотые прииски Забайкалья. Пять лет работал Ганибесов на прииске Шахтома Читинской области, вблизи границы, ведя напряженную борьбу с японо-китайскими и белогвардейскими диверсантами. Жертвой одной из диверсий стал единственный сын Василия Петровича.

Выполняя ответственные партийные поручения, В. П. Ганибесов находит время заниматься литературно-творческим трудом, пишет на местном материале роман «Старатели», «Повесть о хозроте» и другие произведения. В конце 1937 года его переводят в Читу, в отдел местной промышленности облисполкома.

Большой жизненный опыт и опыт партийной работы давали богатый материал для художественного творчества. Став профессиональным писателем, Ганибесов переезжает в Ленинград, где получает возможность широко общаться с литераторами. Он продолжает работу над романом «Старатели», пишет серию очерков и рассказов («Разговор под самолетом», «Бадмай», «Наши пришли» и др.).

1939 и 1940 годы были для Ленинграда особенно тревожными — совсем рядом шли бои с финнами. Это не могло не сказаться на творчестве Ганибесова: темы военно-патриотического воспитания молодежи снова становятся главными в его творчестве, писатель считает, что он должен быть в боевом строю советских воинов.

Сестра Ганибесова — Мария Петровна вспоминает то время: «Я была у них в Ленинграде в 1939 году зимой. В то время Ленинград был затемнен: шла финская война. В. П. близко к сердцу воспринимал события, но все-таки мы ходили с ним по музеям, в театре имени Пушкина слушали оперу «Анненковщина», были на концерте Шульженко. Он тогда дал мне прочесть напечатанный на машинке роман «Старатели», говорил, что его консультировал Вячеслав Шишков и роман одобрил, а после доработки он сдает рукопись в издательство. И действительно, вскоре роман сдал, но началась война и его не напечатали».

В первые же дни Великой Отечественной войны активный общественник, член партбюро Ленинградского отделения Союза советских писателей В. П. Ганибесов уходит добровольцем на фронт. После ранения под Смоленском батальонный комиссар Ганибесов получает назначение военным корреспондентом армейской газеты, а позднее добивается направления на передовую.

В октябре 1941 года часть, в которой находился В. П. Ганибесов, оказалась отрезанной от соседних подразделений и в районе Гжатск — Вязьма попала в полное окружение. Вместе с товарищами корреспондент Ганибесов принял здесь неравный бой, был ранен в обе ноги и, обессиленный и потерявший сознание, оказался в плену. Его как красного комиссара и наиболее опасного агитатора фашисты направили в особой значимости концентрационный лагерь в Нюрнберге.

Измученный ранением, тяжелой болезнью сердца и острой формой дистрофии, прикованный неподвижностью к нарам, военнопленный под номером 2136 остался настоящим коммунистом и не прекращал агитационной работы, хотя фашисты подвергали его за это нечеловеческим истязаниям.

Вот как пишет о последних днях В. П. Ганибесова в своих «Воспоминаниях» писатель Ю. Либединский: «...узнать его было невозможно, его красивые волнистые волосы выпали. Днем он, стиснув зубы, молчал и только ночью, когда охрана засыпала, возвышал. свой голос, густой, необыкновенно звучный. Он обращался к своим товарищам и напоминал о том, что страдания их не напрасны, что они ведут великую борьбу за Советскую Родину, вселял в души друзей веру в конечную победу над врагом, говорил о том, что после победы наступит светлая и радостная жизнь».

27 января 1943 года после очередных пыток Василий Петрович скончался. Фашистские надзиратели даже не разрешили предать тело умершего земле, и поздно ночью товарищи по бараку, рискуя жизнью, тайно вынесли и похоронили его...

Имя В. П. Ганибесова занесено на мемориальную доску в ленинградском Доме писателей вместе с именами других литераторов, погибших на фронтах Великой Отечественной войны. В день 80-летия писателя-патриота благодарные земляки открыли на доме № 52 по улице Больничной в г. Миассе, где он родился и провел детские годы, памятную мемориальную доску.

В.П. Ганибесов прожил короткую, но яркую жизнь, полную неустанного труда и борьбы за идеалы партии Ленина, за советского человека, за коммунизм. Недаром один из набросков его романа так и называется — «И вся-то наша жизнь есть борьба».

Т. Лариков

Старатели

Часть первая

1

К полудню из Левого Чингарока прибежали табунные лошади, искусанные и оглушенные оводами, и ошалело полезли в дым бутовых костров. На галечном отвале шахты «Сухой» у возчика-подростка Кипри Булыгина молодая кобыла, в кровь иссеченная паутами, одурев от боли, начала отчаянно метаться. Замаявшийся Кипря, потеряв терпение, ударил ее по голове и вдруг с истерическим, визгливым плачем стал бить ее по глазам, по нежным подушкам губ. Кобыла тряхнула головой, вырвалась от Кипри и, всхрапнув, вылезая из хомута, попятилась к краю отвала.

— Тпру-у! — закричал Кипря, цепляясь, за удила.

Но от этого крика лошадь, задирая голову под дугу, испуганно шарахнулась в сторону, таратайка сорвалась с кромки отвала, загремела посыпавшаяся галька, и кобыла, увлекаемая обрушившимся бортом отвала, с пятисаженной высоты поползла вниз, к черемуховому кустарнику.

Перепуганный парнишка, исцарапав руки и коленки, едва выбрался.

На помощь кинулись старатели. Забойщик Чи-Фу, бросив сломанную тачку, с которой он только что поднялся из шахты, прыгнул с отвала и вместе с загремевшей галькой скатился к лошади.

Опрокинув таратайку, он высыпал гальку, крикнул на лошадь и в тот же момент почувствовал, как, глухо зашумев, под ногами у него осела земля, втягивая его в воронку провала.

От страшной догадки у Чи-Фу вовсе свело раскосые глаза. Он рванулся вперед, но было уже поздно: ноги засосало в землю, осыпающаяся с отвала галька ударила Чи-Фу под коленки, и он опрокинулся на спину. Сбоку, обрывая корни, тихо валился на него куст черемухи. С отвала из-под сгрудившихся старателей оборвался борт и с грохотом посыпался вниз, на Чи-Фу.

— Воронка! — в ужасе крикнул майданщик Матвей Сверкунов.

Старатели, подминая друг друга, кинулись с отвала обратно, к бутаре.

С бутары бежали навстречу старателям промывальщицы. От раскомандировочной избушки прибежал старшинка Зверев.

— Воронка! — крикнул ему Сверкунов, в страхе хватаясь за свою тощую мочального цвета бороденку. — Саньку в шахту утянуло! Весь отвал пошел!

— Какого Саньку?

— Ну, этого... Чи-Фу!

Старшинка Зверев побежал на отвал, на кромке его споткнулся о камень и отпрянул назад.

— Веревку! Живо! — властно крикнул он.

К старшинке бежали с лопатами, кайлами и веревкой. Зверев выхватил у старателя вожжи, кинулся к краю отвала, но не добежал.

— Давай кто полегче! Бросишь туда конец!

Но «легких» не нашлось: старатели пятились от Зверева назад, к бутаре.

— Надо оттудова, от речки! — крикнул Матвей. Все побежали за отвал.

Чи-Фу, оскалив зубы, хватался за гальку, за землю, рвался вперед. Но когда он выдергивал одну ногу, другую у него засыпало выше колена. Куст черемухи пригибался к старателю все ниже. Чи-Фу с ужасом смотрел на него, ожидая, что черемуха, как сетью, запутает его, и тогда земля, проваливающаяся в воронку, в несколько секунд засыплет его с головою, изжует и размолотым выплюнет в подземелье, в отработанный полигон шахты.

Старатели, столпившиеся далеко от воронки, видели только голову Чи-Фу и в беспомощности, потерянно метались на месте.

Зверев, выйдя вперед, бросил веревку к Чи-Фу. Конец ее хлестнул Чи-Фу по спине и вылетел обратно, за куст черемухи. В ту же секунду по ногам Чи-Фу ударила отвалившаяся дерновая кромка воронки и крепко прищемила его.

— Пропал... Эх, пропал! — в отчаянии пробормотал Сверкунов.

— Ну-у, теперь ково уж тут, — дергая монгольский, жиденький, вислый ус, прогудел Илья Глотов. — В третьем годе на Козловском прииске этак же вот. Шел один старатель с работы мимо старой шахты. Вдруг ни с того ни с сего — б-бах! И...

Глотова толкнули в спину, и он перепуганно, цепко схватился за Сверкунова.

Мимо с двумя длинными слегами пробежал человек в кепке и новой брезентовой куртке и прыгнул в воронку.

Старатели, замолкнув, настороженно смотрели.

Прыгнувший в воронку повис на жердях, схватил Чи-Фу за плечи, приподнял его и, перехватив под руку, потянул вверх. Чи-Фу вцепился в брезентовую куртку, выдергивая придавленные ноги, сталкивая тяжелую краюху дерна, и она поползла в прорву, увлекая за собой обоих людей.

Чи-Фу выпустил спецовку товарища и крикнул:

— Уходи! Уходи!...

Человек в брезентовой куртке вскочил, схватился за вторую жердь, подтянулся и страшным усилием вырвал Чи-Фу из шевелящейся земли.

— Веревку! — хрипло приказал он, снова сползая с жердью в воронку.

— Усольцев! — изумленно воскликнул Сверкунов. — Это ведь Усольцев!

Зверев сунул Сверкунову конец веревки и, перебирая ее, побежал к воронке.

Усольцев схватил брошенный Зверевым конец, накинул готовую петлю на Чи-Фу и поспешно полез по жерди вверх. Но корень черемухового куста, зацепившийся за куртку, проваливаясь в землю, сорвал Усольцева с жерди и медленно поволок в воронку.

Чи-Фу выползал из ямы, держась за вытягиваемую старателями веревку. Усольцев, обрывая пуговицы, сбросил с себя куртку и схватился за ноги Чи-Фу. Черемуху вместе с курткой утащило в воронку.

Чи-Фу и Усольцева старатели проволокли по траве до самой речки. Чи-Фу дрожащими руками ощупывал босые, до крови исцарапанные ноги.

— Целы? — спросил Матвей Сверкунов.

Чи-Фу медленно повел налитыми кровью глазами, закрыл их и молча лег. Старатели молча окружили его.

На шахте давно уже непрерывно звякал подъемный сигнал. Усольцев, стряхивая с себя песок, спросил:

— Кто с приемки?.. Не слышите?..

Часть старателей пошла к шахте.

— Старшинка! — позвал Усольцев, оглядывая старателей.

Зверев бросил вожжи, выступил вперед.

— Сапоги ему дай...

Зверев молча подсел к Чи-Фу, сдернул с себя сапоги и подал. Чи-Фу принялся осторожно обвертывать ногу портянкой.

А у галечного люка бутары Кипря Булыгин, веткой отгоняя от кобылицы назойливых паутов, безмолвно плакал. Усольцев, тронув его за плечо, тихо спросил:

— Испугался?

Кипря поднял мокрое, красное лицо, робко взглянул на Усольцева и, всхлипывая, заикаясь, протянул:

— И-испу-гался...

Прииск назывался Мунга, по-русски — Деньги. Имел он более чем столетнюю тяжелую историю, как все старые прииски юго-восточной части Забайкалья. Он то возникал, отстраивался, становился кипучим и шумным, то вдруг затихал, строения его разрушались, а пустоши поселка и отвалы промытых песков и гальки зарастали иван-чаем, нарядным багулом и густой порослью лиственницы. Прииск рождался, жил и умирал по особым, жестоким законам таежных гор и капризам золотых лихорадок.

В 1928 году, после продолжительного затишья, здесь опять невесть откуда появились люди, привлеченные слухами об открытых в Мунге новых россыпях золота. Они вырубили тайгу, тут же кое-как соорудили жилища — и вот снова возник поселок.

Парторг Усольцев приехал в Мунгу 8 июня 1934 года. Он жил здесь уже пятые сутки, с упрямой настойчивостью изучал обстановку, но каждый день встречал его новыми сюрпризами.

Со старательской шахты «Сухой» он вернулся в свою маленькую квартиру-избушку, стащил с себя гимнастерку. Левый рукав был оторван по шву, вся грудь, начиная от воротника со следами недавно споротых петлиц, выпачкана глиною и зеленью сочной травы. Усольцев достал из бокового кармана партбилет, смятое московское командировочное удостоверение и тщательно разгладил документы.

Все еще свирепо колотилось сердце, исцарапанные руки горели, пальцы мелко подрагивали. Усольцев обтер руки и лицо платком и почувствовал саднившую, как от крапивного ожога, боль на левом виске. Заглянув в дорожное зеркальце, чтобы заклеить ссадину папиросной бумажкой, он увидел напряженно-злые коричневые глаза; правая, широкая — расплющенная кисточкой — бровь поднялась и в остром изломе трепетно дрожала; челюсти стиснуты, и крупные — в орех — желваки поднялись на смуглых щеках до мочек ушей. Усольцеву стало смешно.

— Что, брат? — вслух сказал он, насмешливо оглядывая себя в зеркало. — Испугался?

Он привел себя в порядок, надел френч и направился в поселок.

Поселок таежных старателей не похож был ни на одно село, ни на одну деревню, виданные до сих пор Усольцевым. Неряшливые избушки и балаганы, мазанки и крытые дерном шатры. Около избушек высокие пни, исщепленные на лучины. На огороженных пряслами дворах головешки свежезалитых костров. Поселок был без улиц и без переулков. По всему видно было, строился он спешно и легко, как стан кочевников.

На окраине, перед крутым спуском в широкую падь, изуродованную глубокими шрамами разрезов и обвалившихся ям, шурфов, дудок и выработанных шахт, Усольцев остановился, соображая, куда идти. Примерно в километре от него, по ту сторону пади, тяжелой громадой лежал берег.

Перед Усольцевым отчетливо, ясно встали причудливые очертания близко подступившего горизонта, угрюмые хребты, гололобые азиатские сопки.

Сибирь!..

Суровое горно-таежное Забайкалье...

Около кустарников, густо разросшихся на берегу мутно-желтой от приискового ила Мунги, Усольцев встретил Данилу Жмаева — коммуниста, забойщика старательской артели 14-й шахты. Это был высокий, атлетического сложения старатель. Он тащил из кустов с полвоза рубленной старателями ольхи.

— Здорово, Жмаев! — окликнул его Усольцев, сворачивая к нему. — Ты чего тут?

— Здравствуйте. Не подходи: тут шахта — сорваться можно.

— Где? — поспешно спросил Усольцев, отступая к дороге, оглядываясь кругом.

— А вот эта лужа-то. Это шахта затопленная.

Шагах в пяти от Усольцева светлела лужица, кругом заросшая осокой и молодым камышом, подернувшаяся от бережков зеленой плесенью.

— Это и есть шахта, — видя недоверчивый взгляд Усольцева, повторил Жмаев.

Он выбрал из хвороста длинную прямую вершинку и, осторожно подступив к луже, сильным взмахом, как дротик, бросил палку в воду. Палка булькнула и с вершиной глубоко ушла в воду.

— Это капкан! Что же ее не завалят? — спросил Усольцев.

— Огородить бы и то, — Жмаев махнул рукой. — А вот на прошлой неделе около «Сухой» шахты щаплыгинский жеребенок пасся. Подошел к такой же лужице попить, булькнул в нее, да только его и видели.

— Много их... таких?

— Луж-то? — Жмаев засмеялся, забрасывая лужу хворостом. — Вся Мунга ископана. И вверху, и внизу, до Унды.

— Ты сюда за этим и пришел? — помогая забрасывать, спросил Усольцев.

— Нет. Я на «Сухую», к Кешке Звереву. Трос хочу попросить у него.

— Ну, пойдем. Я туда же.

Жмаев поправил кучу хвороста, поставил в вершину ее сигнальную вешку и, путаясь в широких шароварах, догнал Усольцева около старых отвалов. Стараясь шагать в ногу с ним, спросил:

— Говорят, в воронку попал?

— Попал, — ответил Усольцев.

Жмаев снял брезентовую на вате шляпу, ладонью обтер белый лоб и привычным движением пальцев убрал с глаз черный вьющийся чуб. Сбоку глядя на Усольцева, он почувствовал в нем сильного и с уважением к этой силе сказал:

— Все-таки ты бы зря-то не прыгал в воронки-то. А то, знаешь... не долго ты у нас тут напрыгаешься.

— Я не зря прыгал.

— Ладно — вот так вышло. А то могло утянуть к черту в прорву.

— Ну, ты и сам прыгнул бы!

— Если дело верное — прыгнул бы, — согласился Жмаев. — А зря — нет, не полез бы.

— Вот ч-чудило! — Усольцев засмеялся, останавливаясь и оглядывая Данилу. — Ты что же, уселся бы там, на отвал, и стал думать: верное тут дело или нет?.. Так, что ли?

Жмаев опять снял шляпу и со лба до затылка провел по черной чубатой голове ладонью.

— А может, и... тоже бы прыгнул... Прыгнул бы! — решительно проговорил он.

В кустарниках им попалась еще лужа. Около нее Усольцев увидел сидящего на корточках человека и свернул к нему. Старатель мыл на лотке, выбирая из него гальки и внимательно рассматривая их на ладони, боясь, видимо, выбросить с гальками золотой самородок. Усольцев подождал, не оглянется ли старатель, но тот, увлеченный своим делом, не замечал его.

— Ну, как? — спросил Усольцев, заглядывая в деревянную тарелку через плечо старателя.

— Погоди, — пробурчал старатель, продолжая мыть.

Гальки он все выбрал и бросил. Попалась одна, черная, тяжелая. Он попробовал ее на зуб и тоже бросил. Наконец в лотке остались только шлихи — золотоносный песок, освобожденный после промывки от посторонних примесей. Старатель осторожно смыл их и вгляделся: на темном поле лотка блеснули три крохотные золотинки. Лотошник пальцем собрал их в группу, посмотрел, подняв лоток к самым глазам, и вдруг, озлобясь, плюнул на них и с размаху шлепнул лоток в воду.

— Что? — спросил Усольцев. — Плохо?

Лотошник, видимо, приняв эти слова за издевку, вскочил, как ужаленный, но, узнав Усольцева, бойко, с цыганским выговором, поздоровался, сверкнув зубами:

— Здравствуйте, товарищ начальник! Золото мою и... судьбу проклинаю, — он сорвал с головы фуражку, тряхнул кудрявой головою.

— Что так?

— Да как же! — под прищуренными лукаво дрожащими ресницами цыгана весело заблестели разбойные глаза. — Земли вон ведер сто промыл, а золота и полведра нет.

Усольцев изумленно посмотрел на цыгана, оглянулся на Жмаева, и оба они захохотали.

Вдруг лукавые глаза лотошника недобро сверкнули.

— Смеетесь?! Мене не смешно. Мене горько... Обманули, теперь смеетесь?! — визгливо закричал он. — Вербовали — золотые горы сулили! «Какао, — передразнивая кого-то, загнусавил цыган, — крупчатка, папиросы, спирт, золото...» Где? Первый раз попался ромэно. Научили! — кланяясь, издевательски благодарил он. — Спасибо!

Он озлобленно бросил фуражку под ноги.

— Пенья, каменья, вечная мерзлота... Убегу! — закричал он. — Убегу! Пропадай мой аванс за «Главным золотом»!

— Пожалеешь, — любуясь цыганом, сказал Усольцев.

— Что пожалею? — удивился цыган.

— Аванс, — моргая от подступающего смеха, сказал Жмаев. — Пропадет, паря, твой аванс за «Главзолотом».

— Иди к десятнику, — предложил Усольцев. — Он тебя в артель поставит.

— Не пойду! Убегу! Это ты запомни. В артель... Я не в артель вербовался, а на золото.

— Ну... как хочешь.

Усольцев обошел яму и, не оглядываясь, пошел в верх пади.

Цыган посмотрел им вслед, подумал и стал ловить отплывший лоток.

— Убежит? — спросил Усольцев.

— Убежит, — сказал Жмаев, расстегивая воротник синей рубашки.

— Жалко! Веселый парень.

— Ворюги они.

— Ну, знаешь... — Усольцев не договорил: из-за кустов и старых галечных отвалов вырвался отчаянный крик:

— А-а-а! И-и-и!..

Так кричал и Чи-Фу, когда его потянуло в прорву.

Усольцев взглянул на спокойно, с открытым ртом слушавшего Жмаева и, перескакивая через лужи, ломая засохшие, подрытые старателями кустарники, бросился к отвалам.

А там, на отвале, у тяжелой железной баксы — колоды, четверо старателей с гамом и хохотом тащили за руки и за ноги оравшего и бившегося человека. Они подтащили его к баксе и несколько раз обмакнули свисающий зад его в воду.

— Теперь на костер, сушить! — крикнул худенький и юркий, как мышь, старичок, подпрыгивая и взмахивая маленькими руками.

— Что такое? — спросил взбежавший на отвал Усольцев.

Старатели, увидев его, бросили на песок мокрого человека и рассыпались кто куда. Человек поспешно вскочил и расторопно завозился у баксы.

— Что здесь такое? Ты чего? — спросил Усольцев.

— Камни вот... выбираю, которые на бут[1], а которые так выбрасываю.

— Кто кричал?

— Где? — с простодушным удивлением спросил старатель.

— Как «где»? Здесь кричали.

— А-а... Это на обед кричали.

Жмаев локтем толкнул Усольцева и показал на мокрые шаровары старателя.

— В баксу макали, — объяснил Жмаев. — Он и ревел.

— А народ где? — спросил старателя Усольцев.

— Вон обедают, — не поднимая глаз, кивком показал старатель.

В стороне от бакс, в тени чахленького куста, вокруг большой бадьи варева сидела артель.

— Что рано выпряглись? — спросил Усольцев.

— А? — отозвался старичок, обтиравший подолом рубахи деревянную самодельную ложку. — Рано? Ничо не рано. По солнышку.

— Старшинка где у вас?

— Старшинка? Егорша-то Бекешкин? А энто кто? — показал старичок на сидевшего перед Усольцевым мокрого старателя.

— Ты разве старшинка? — удивился Усольцев. — Какой же ты, к черту, старшинка, если тебя, как тряпку, в колоду макают?.. Рохля ты!

— Не меня одного. У нас по очереди. Всякого, который проигрывает в карты.

— Для этого вы и бросаете работу за час раньше?

Бекешкин хмуро промолчал.

Усольцев постоял, поглядел на старшинку, на артель и ушел с отвала к речке, на старательскую тропинку.

Проводив его глазами, старичок приложил руки, как трубу, ко рту, искусно сыграл военный сбор и весело, скопецки-тоненьким голосом запел:

Бери ложки, бери бак!

Хлеба нету — беги так...

Старичок положил себе в миску каши и, подмигивая товарищам на Егоршу Бекешкина, успевая хлебать из своей миски, весело приплясывал около старателей и в нос напевал какую-то. песенку. А когда подошел Егорша Бекешкин, старичок, все так же приплясывая, приблизился к нему, пригнувшись, шутливо, понюхал его и, сморщив уморительную рожицу, громко, под дружный хохот старателей чихнул.

— Что они здесь делают? — спросил Усольцев у Жмаева о баксочниках.

— Моют.

— На этих колодах?

— Баксы называются. На них вода льется по сплоткам, вон из той канавы. Вон на косогоре-то. Ну, в эти баксы бросают пески, а вода несет их и промывает.

— Ничего зарабатывают?

— Копеек, по шестьдесят, по восемьдесят...

— Не густо, кажется? А?

— Какое там густо — плохо!

— А если их на новый участок поставить? Как ты думаешь?

— А где участок-то взять? Везде так. Плохо, паря, у нас с золотишком. Отощали. Народ бегает. Думается, придется укочевывать отсюда. Одна «Сухая» только и моет. У ней золото. Вот там золото! Ты скажи, как все равно со всей Мунги собрали и в «Сухую» высыпали. Одна «Сухая» может покрыть всю программу.

— Но-о? — удивленно и недоверчиво протянул Усольцев.

— Да, да. Работают через пень-колоду, а получают по десять, по двадцать рублей золотом в день. Это не шахта, а сундук с золотом. Только вот... хлюстам досталась.

— Как это?

— Да уж так... А вот и «Сухая», — сказал Жмаев, останавливаясь около конного подъемного ворота. — Ну, я пойду...

— Погодь, парень, — Усольцев удержал его за рукав. — Ты насчет хлюстов-то скажи.

— Посмотришь — сам увидишь, — сдержанно, насупливаясь, сказал Жмаев.

— Хорошо, — согласился Усольцев. — Тогда вот еще что скажи: костер этот и камни в нем накаливаются, это зачем?

— Камни эти называются «бут», — неторопливо разъяснял Жмаев. — Видишь ли, здесь у нас вечная мерзлота. Пески-то мерзлые и крепкие, как кварец; ни кайлой их, ни ломом — ничем не возьмешь. Раньше пожогами оттаивали: подложим к забою дрова, подожжем — земля-то и отогреется. От пожогов этих в шахтах газ и угар были, слепли, бывало, и задыхались, как в аду. А теперь техника шагнула вперед, и вот стали бут применять. Накалим эти камни докрасна, бут спустим в шахту и приложим к забою — и пески оттают, и глазоедки не стало.

— М-да-да... — промычал Усольцев, рассматривая огромный пылающий костер.

У костра черный, как головешка, ходил китаец и железными вилами подбрасывал в огонь выпадавшие камни.

— М-да... шагнула техника... Не густо вроде? А?

— Все-таки.

В стороне от «Сухой» по берегу желтой речки поднимались два всадника. Впереди на гнедом коне ехала женщина. Конь ее, иссеченный паутами, яростно грыз удила, рвал поводья и норовил юркнуть в заросли кустарников почесаться, но всадница била его каблуками в бока, легко ныряла под толстые сучья деревьев и смело вела его прямо вперед, через канавы. Следом за нею на толстом и ленивом коне ехал высокий и худой мужчина. Конь нерешительно останавливался перед канавами и грязными лужами, и всадник, испуганно хватаясь за гриву, бил его кулаком по голове.

— Директор и главинж, — сказал Жмаев. — Крикнуть?

— Не надо... Ну, ты иди, задержал я тебя.

Усольцев обошел жаркий костер и мимо дремавших под дымными куревами лошадей прошел к старому отвалу, поднялся на него и сел на гребне.

Влево от него, внизу, журчала речка. Над головою гудели пауты. Вскоре на шахте прокричали обедать, затем долго хрипел, собираясь свистеть, гудок приисковой электростанции. Мимо отвала прошли два старателя и долго оглядывались на Усольцева, пока не скрылись за кустарниками. А он все сидел, стиснув зубы и крепко обхватив колени руками.

— Д-да... Не густо... — тихо проговорил он, всматриваясь в широкую и непомерно длинную падь.

2

Директор прииска Наталья Захаровна Свиридова и главный инженер приискового управления Георгий Степанович Мудрой проехали к длинному и высокому отвалу, кругом заросшему мелким лесом.

— Здесь? — спросила Свиридова.

Георгий Степанович утомленно выпрямился в седле, посмотрел на отвал, утвердительно кивнул.

Свиридова привязала коня к березке. Пока инженер, путаясь в поводьях, возился со своей лошадью, Свиридова успела уже осмотреть несколько разведочных закопушек. Инженер подошел к ней и остановился рядом, брезгливо поглядывая, как она растирает песок в девичьи узких ладонях.

— Так. — Она бросила песок, повернулась к инженеру и, приготовясь слушать, подняла черные в длинных ресницах глаза.

Мудрой, не выдержав ее острого взгляда, отвел глаза на отвал, опустил с поясницы руки и откашлялся.

— Так, — нетерпеливо повторила она.

— Да, вот в этих отвалах шестьдесят килограммов золота, — заговорил Георгий Степанович, прищуриваясь на сопки давно промытой гальки и песка. — Оно тоже в нашей программе, — раздраженно сказал он. — Мы должны добыть его и сдать. Шестьдесят килограммов. Но это еще хорошо; по крайней мере, нам известно, что оно существует, это золото. А то вот нам включили в программу сто пятьдесят кило, совершенно не обеспеченных запасами. Может быть, его и в природе нет, а мы все-таки обязаны добыть. И мы не могли отказаться, потому что отказ есть оппортунизм. А оппортунисты — это что-то вроде мерзавцев. Вы знаете, что это такое?

— Да, — сказала Свиридова, внимательно глядя на него.

— Среднее содержание здесь — около трехсот миллиграммов на кубометр. Значит, чтобы получить это золото, надо не менее сотни бакс и тысячи рабочих. А у нас ни бакс, ни рабочих. Да если бы даже были, это все-таки нам не помогло бы.

— То есть программы нам все-таки не выполнить?

— За пять лет Мунга ни разу не выполняла плана, — раздраженно ответил Мудрой. — Потому что наши планы составляются в расчете на фарт.

Свиридова отвернулась от него. Глаза ее потемнели, но сдержанно, — чувствовалось, она с усилием сдерживается, — спросила:

— Вы знаете, что у нас денег нет?

— Знаю.

— И... что приисковым управлением истрачено триста тысяч продснабовских оборотных средств?

— И это знаю.

— Так... что же, по-вашему, нам делать?

— Вот этого не знаю. Чего не знаю, того действительно не знаю, — едко ответил он, пожимая прямыми, острыми плечами. — Знаю только, что мне здесь делать нечего. Сторожем можно назначить кого-нибудь подешевле.

— Нет, — тихо сказала Свиридова, — мы-то все-таки обязаны знать, что нам делать.

— Что? — Мудрой круто повернулся к ней.

Она встретила его злой взгляд и так же тихо, но настойчиво ответила:

— Мы должны выполнить программу.

— Обязаны — это верно! — потеряв терпение, уже в голос кричал Мудрой. — Но мы ее не выполним. Она уже сорвана. Притом еще в прошлом году, когда утверждалась.

— Я говорю: д о л ж н ы, товарищ Мудрой.

— Слушайте, товарищ Свиридова: если вы будете говорить со мной, как председатель приискового профкома Терентий... товарищ Терентий, я буду отвечать так же. Дескать: «Товарищи! Мы должны! Все как один!.. На все сто процентов!..» — и так далее. Я это тоже умею.

У Свиридовой дрожали ресницы, на щеках выступили розовые пятна.

— Я совершенно серьезно, Георгий Степанович.

— Наталья Захаровна. — Инженер приложил руку к сердцу. — Мне, слава богу, сорок три года, и вы не маленькая — давайте будем взрослыми. Металла-то ведь нет! Что и где мы должны добывать, если его нет, — скажите мне ради бога!

— Почему вы думаете, что золота нет?

— А где оно? Разведки-то ведь ничего не нашли?

— Плохо искали... потому и не нашли.

— Ну хорошо, — нервно застегивая куртку, сказал он. — Оппортунистом я, конечно, не хочу быть. Я согласен с вами: программу мы  д о л ж н ы  выполнить. Давайте говорить — к а к... Я, понятно, помогу... помогу вам во всех мероприятиях.

Он застегнул куртку на все пуговицы, обдернул ее, поправил кепку и выпрямился, показывая, что он действительно готов сейчас же делать все то, что она скажет, в то же время, однако, думал, что сказать ей нечего.

Свиридова напряженно смотрела в голубую даль пади.

— Я сама еще не знаю, как. Твердо знаю только, что выполнить план мы должны... Вот и я... ищу, как, — поворачиваясь к нему и снова поднимая на него взгляд упрямых черных глаз, все так же тихо сказала она. — Поэтому и советуюсь с вами...

Он покраснел и, видя, что она заметила это, смущенно закашлялся.

Свиридова круто повернулась и, поправляя выбившиеся из-под берета темные волосы, быстро пошла к коню. Гнедой, увидя, что она идет к нему, навострил уши и фыркнул. Свиридова тихонько свистнула ему.

С травы вскочили два старателя и поклонились Свиридовой.

— Вы что? — спросила она.

Один из старателей, широкоплечий и кривоногий, старшинка нижнего разреза Лаврентий Щаплыгин, шагнул поближе. На нем грязная, раздавленная потолками забоев кожаная фуражка без козырька. Косматые, нависшие брови. Стриженая, пока берут ножницы, опаленная солнцем борода и обкусанные, ежистые усы. Одна щека чуть толще другой: за нею горсть зеленухи — табаку страшной крепости и отвратительного запаха. От этого табаку губы старшинки в грязно-зеленой пене.

— Кхым-м, — густо откашлянул он в черный кулак. — По служебному делу, товарищ директор, — сказал он неожиданно мягким голосом и поднял на Свиридову теплые, нежно высматривающие из-под косматых бровей голубые, как небо, глаза.

— Выплюнь эту... гадость, — брезгливо сказала Свиридова.

Старшинка с готовностью, отвернувшись, сплюнул, пальцем выковырнул из-под губы разопревший табак, хотел бросить его, но подумал и осторожно спрятал в карман шаровар.

— Женат? — спросила Свиридова, хотя прекрасно знала, что Щаплыгин женат.

— Я-то? — удивившись, настороженно спросил Щаплыгин. — Как же, старуха есть.

— Жена есть? — глядя в упор, переспросила Свиридова. — А когда же ты, товарищ Щаплыгин, прекратишь безобразничать с девушками в артели?

— Что ты, товарищ директор! — воскликнул старшинка, часто моргая глазами. — С какими девушками? У нас сроду и девок-то не было.

— Не было?

— Какие же это девки, Наталь Захарыч? — усмехаясь, проговорил старшинка. — Бабы всё. И потом, позвольте высказаться, бабу этим сроду не обидишь.

Щаплыгин независимо, картинно отставил ногу, забрызганную илом, поправил на голове фуражку и, не замечая широко открытых, злых глаз Свиридовой, с увлечением продолжал:

— Баба, ежели ее не догонять, она тебе, Наталь Захарыч, сейчас же в другую артель дезертирует...

Инженер Мудрой давно уже, с досадой кусая губы, многозначительно кивал старателю, чтобы тот замолчал, но Щаплыгин не смотрел на него и не замечал его знаков.

— Значит, меня... т-тоже надо догонять? — заикаясь, спросила Свиридова. — Чтобы не убежала...

— А как же, — сказал Щаплыгин, не подумав. — То есть это... как ее, — смешался он, заметив наконец и взгляд Свиридовой и знаки инженера. — Сама подвела разговор под это.

— Я этот разговор на общее собрание подведу.

— Что ты, товарищ директор! — испуганно забормотал Щаплыгин. — Пошутил. Никаких то есть баб, даже...

— Всю артель разложил, старый развратник!..

Щаплыгин попятился, решив, что лучше уйти подальше. Но его товарищ Кузьма Левицкий, с которым Щаплыгин с утра искал директора по артельному делу, сердито зашипел:

— Черт тебя дернул с этими бабами! Раскукарекался! Всю артель провалил! Иди, пока не уехала.

Щаплыгин поправил фуражку, сдержанно кашлянул в горстку и, глядя мимо Свиридовой, шагнул к ней.

— Кхым-м! — кашлянул он еще раз для храбрости. — По служебному делу, товарищ директор. В счет «Сухой». Как мы слышали, Кешка вас ни хрена... то есть это... не слушает, то мы просим от всей артели отдать нам «Сухую». По договору. А ежели проценты какие за горноподготовительные или другие какие расходы...

— А Зверева?

— Зверева? — сбитый с речи, замялся Щаплыгин. — А его это... на наше место.

— Нет. Нельзя этого.

— Он все одно испортит всю шахту. Знаем мы его, — наступал Щаплыгин. — Самый хищник. Ни государству металлу не достанется, ни сам как следует не попользуется.

— Закон, конечно... — с досадой забормотал старшинка. — Закон — оно дело священное и неприкосновенное, известно, — мялся он, злясь на то, что дело срывается, — а кругом его все-таки ходить можно как-нибудь. А?... Товарищ директор?

Георгий Степанович, заинтересованно слушавший, склонился к Свиридовой, прошептал:

— Эти неплохо работают. Они, пожалуй, увеличили бы добычу.

Свиридова, зажмуриваясь, отрицательно покачала головою.

— А Зверев — действительно хищник, — с досадой сказал Мудрой.

— Нельзя, — твердо сказала Свиридова. — Этак мы никогда не покончим с хищничеством и не выполним плана.

— Ну так как, товарищ директор? — снова спросил Щаплыгин. — Можно надеяться?

— В крайнем случае очередь просим установить, — ввязался Кузьма Левицкий. — А то одни зарабатывают, а другие без обувки сидят, на миллиграммах. Это законно, по-вашему?

— Кешка там кондяр пьет, — с обидой сказал Щаплыгин, стараясь перехватить взгляд Свиридовой. — Может, сговоримся, товарищ директор? А?

— Я не купец и шахтами не торгую, — оборвала его Свиридова. — Идите и в рабочее время не шляйтесь. Она быстро пошла к коню.

— Сат-тана! — пробормотал Щаплыгин, замаслившимися глазами провожая Свиридову.

С Усольцевым Свиридова впервые говорила вечером. Она познакомилась с ним еще в день приезда его, но с того дня виделась лишь мельком и догадалась, что он уклоняется от встречи, чтобы самому сперва разобраться в новой для него работе.

Усольцев действительно не шел к ней из боязни, что не сумеет толком поговорить о работах прииска, который видел впервые. Не спешить — советовал ему и секретарь райкома, тоже ленинградец. «Говорить о работах и прииске тебе не буду: все равно ничего не поймешь, — с грубоватым добродушием говорил он, не скрывая радости от встречи с земляком. — Оглядись, принюхайся, посоветуйся с народом — и тогда тебе станет все ясно...»

Усольцев пришел к директору прямо с работы.

— Садитесь, — сказала Свиридова; она положила бумаги в папку, поднялась и отступила к стене, прислоняясь к ней спиной, словно встала к печке погреться. — Я почти потеряла вас. Знакомились с прииском?

— Не познакомился еще. — Усольцев засмеялся.

— А я слышу другое. Вас все уже знают, и вы всех знаете... кроме директора. — Она нерешительно улыбнулась, разглядывая ссадину на его виске, тщательно заклеенную тонкой бумагой. — Теперь вы, вероятно, хотите выслушать меня?

— Да, да, — усаживаясь удобнее, сказал он. — Вы коротенько расскажите. Теперь я пойму.

— Я думаю, — сказала она, снова осматривая его. — Прежде всего я должна сказать вам, что наша Мунга — прииск старательский, на всех объектах мы имеем пять тысяч старателей.

Свиридова помолчала, ожидая вопросов. Но Усольцев не спрашивал.

— В этом году мы должны добыть полтора миллиона граммов золота — полторы тонны. А мы этого золота, не даем. Заканчивается полугодие, а программа выполнена только на шестьдесят процентов.

Она снова замолчала. Он на секунду взглянул на нее и опустил взгляд на стол. Этот его взгляд и нетерпеливое движение подсказали ей: он боится, что она будет оправдываться...

— Денег у нас нет, — сказала Свиридова. Ей понравилось, что парторг не поморщился и не притворился сочувствующим. — Оборотные средства все вложены в разрезы и шахты. А золота, запроектированного планом, в этих разрезах и шахтах не оказалось. Хлеба у нас мало... И вообще припасы на исходе, а купить не на что...

Она отвернулась к окну и, задумчиво глядя на черные, ночные отблески стекол, тихонько похрустывала за спиною пальцами.

— Да. Не густо... Какие сейчас намерения ваши? — осторожно спросил Усольцев.

— Прежде всего мы должны добыть золото, — решительно сказала она. — Пока нет золота, мы не смеем думать ни о чем ином.

— Это, конечно, верно, — сказал он, не удовлетворенный ее ответом.

Она поняла и сказала:

— Надо брать золото с «Сухой». При этом надо взять его без замены артели. Я не могу пойти на замену. Во-первых, это не метод ликвидации саботажа и хищничества, а во-вторых... Щаплыгин тоже запьет, и золота мы не получим.

— Да, — сказал Усольцев, думая о продовольствии прииска, — хлеба, вы говорили, — сколько его еще у нас?

— Недели на две. Но с прочими продуктами совсем плохо.

— Надо спешить, — тихо сказал он.

— Да, — ответила она, не поняв его. — С чего, вы думаете, надо начать?

— С собрания коммунистов и старательского актива. Надо сказать им, что у нас ни денег, ни хлеба нет и что программа проваливается.

— И тогда они разбегутся, — сказала Свиридова, с беспокойством глядя на Усольцева.

— Я думаю: наоборот. Надо поставить их в положение хозяев. Они не убегут, нет. Мы будем успешно руководить старателями в том случае, если ничего не скроем от них... Наша партия никогда и ничего не скрывала от народа, и в этом ее сила, — добавил он тихо, убежденно.

— Да, вы правы, — сказала Свиридова и почему-то покраснела.

Она смущенно поправила волнистые густые волосы, смахнула соринку с жакета и, почувствовав пристальный взгляд Усольцева, смутилась еще больше. Она была очень хороша сейчас. Усольцев смотрел на нее не мигая. Потом спохватился, тоже почему-то сконфузился, поспешно поднялся и, глядя мимо Свиридовой, сказал:

— Завтра партсобрание. Вы подготовьтесь, как мы условились.

— Хорошо, — сказала Свиридова, уже смеющимися глазами провожая его. — Только проститься бы надо.

— Да, верно, — он остановился, неловко усмехаясь. — До свидания, товарищ директор.

— До свидания, товарищ парторг.

Торопясь уйти, он ударился плечом о косяк и с излишней осторожностью прикрыл за собой дверь.

«Поговорил!» — с досадой подумал Усольцев, поеживаясь от вечерней горной прохлады. Студеная сырость быстро проникла под френч и зябко охватила его. Ноги тоже стали зябнуть, словно он стоял на льду. «Вечная мерзлота», — вспомнил Усольцев. Он представил себе, что под ним мертвая земля, и вздрогнул.

День окончился. Но идти домой Усольцеву не хотелось. Прислушиваясь к ночным звукам в поселке, он вдруг с удивлением почувствовал, что твердая уверенность в себе, с которой начал он день, сменилась неясным беспокойством. Он почувствовал, что началось это не сейчас, что тревога нарастала постепенно и незаметно, начиная с какого-то ускользнувшего мгновения, и стал напряженно искать эту первоначальную причину тревоги, зная наверное, что, пока не найдет, не сможет ни о чем ином думать. И он начал быстро перебирать в памяти все впечатления и события последнего времени:

«Воронка? Чи-Фу? Свиридова? Несуразное бегство от нее? Это, конечно, досадно. Но нет, все это — не то. Но что же? Что же? — твердил Усольцев, с мучительным напряжением стараясь понять, откуда пришло это нарастающее беспокойство. — Надо не думать об этом, тогда скорее вспомнится... Мунга... «Надо брать золото с «Сухой»... «Сундук с золотом»... Жмаев! — внезапно вспыхнуло в памяти Усольцева. — «Плохо, паря... Придется укочевать отсюда...» Да, да, это, это! С какой безнадежностью сказал Жмаев эти слова! Вот, вот: «Укочевать». Потом: «Золота нет», «Отощали». Потом: «Хлеба и денег у нас нет». Это не жалоба. Это потеря перспективы, самое... неприятное».

И вот, как это всегда бывало с Усольцевым, едва он вспомнил о причине смутно точившего его беспокойства, оно сразу же исчезло, и Усольцев уже деловито стал думать о старателях, о золоте и Мунге. Он еще не знал, что он сделает и как сделает, но уже предчувствовал, что придется сломать немало препятствий.

От конторы он прошелся вниз, не без труда разыскал в группе избушек дом Данилы Жмаева и, отбиваясь ногою от наседавшей на него бурятской собаки, вошел в кухню.

Данила сидел за самоваром. Увидев парторга, он осторожно поставил блюдце с чаем на стол и поднялся с лавки навстречу гостю.

В комнате Данила казался еще крупнее. Был он широкоплеч и немного сутуловат, как и большинство шахтеров. Очень смуглый, черноглазый и в буйной шапке вьющихся волос, он сошел бы за цыгана, если бы не русский, короткий и мягко очерченный нос да круглые, румяные, с ямочками, щеки и массивный подбородок. Когда Данила улыбался, казалось — у него светились и улыбались одновременно и глаза, и зубы, и ямочки на щеках, и разлетистые брови.

Усольцева пригласили к столу. Данила, даже сидящий, все еще был высок и, очевидно, стеснялся этой своей массивности. Он смущенно застегнул воротник синей косоворотки.

— Как же она узнала-то про нас? — спросил он, приноравливаясь ухватиться за крохотную дужку чайной чашки. Но дужка эта была не по его руке; тогда он, украдкой взглянув на Усольцева, захватил чашку, как наперсток, большим и указательным пальцами и облегченно заулыбался.

— Кто узнала? — переспросил Усольцев, не показывая, что он видел неловкую возню с чашкой.

— Москва-то?

— Ну... как же: она получает, от нас золото, шлет нам деньги, товары, оборудование — как же ей нас не знать?

— Верно, — согласился Данила, с удовольствием, заметив, что Усольцев сказал про Мунгу «нам».

— Ты пей веселее, — угощал он Усольцева, легонько придвигая к нему чайник и кувшин с молоком и тем показывая, чтобы он уже сам распоряжался этими хрупкими и неудобными предметами.

— Пью, — сказал Усольцев, расстегивая тугой воротник френча. — Хозяйка-то у тебя где?

— Настя-то? А вот она, — Данила засмеялся, показывая за плечи Усольцева. — Она у меня незаметная.

Усольцев увидел стоявшую в стороне молодую женщину. Настенька Жмаева — маленькая, шустрая и веселая, с такими же сочными румяными щеками, как и у Данилы, — подала Усольцеву руку и бойко взглянула на него, смешливо морща беленький, очень подвижный носик.

— Петьку, наверно, хочет показать, — сказал Данила, подмигивая Усольцеву. — Ишь, юлит.

— Спит он, — краснея и счастливо улыбаясь, сказала Настенька. — Ну, пойдемте уж... Только тихонько, — позвала она мужчин, будто уступая очень настойчивым просьбам.

Данила, показывая на занавешенную дверь в горницу и так же счастливо улыбаясь, сказал:

— Сын...

Настенька была уже там. Она поставила лампу на стол, осторожно раздвинула на зыбке занавески и посторонилась, показывая спящего мальчика.

Данила неловко и грузно топтался около зыбки.

«Гигант какой! — подумал Усольцев, восхищенно разглядывая широкую спину Данилы. — Нет, этот повезет. Повезет... Этот повезет!..»

И Усольцев почувствовал, как тает, уходит куда-то тревога за прииск и старателей. Весело шел он домой после разговора со Жмаевым. Он чувствовал, как через Данилу какими-то невидимыми нитями он уже связался и породнился со всеми людьми прииска и оттого ощущал в себе веселую силу.

3

На следующий день Усольцев с утра ушел на «Сухую». Он пробыл там утреннюю раскомандировку, спустился в шахту, дождался начала работ и, натыкаясь всюду на глухую стену саботажа и сопротивления, понял, что вчерашний план его — терпеливо высидеть в шахте и «докопаться до корня», как он записал в блокноте, — сорвался. Взбешенный вылез Усольцев наверх, не останавливаясь пробежал около километра от «Сухой» и немного остыл только в холодном стволе глубокой 14-й шахты.

В стволе шахты было темно, сыро и зябко, пахло гниющим деревом и сероводородом.

Усольцев осторожно спускался.

Почему-то казалось, что лесенка прервется, нога повиснет в темной бездонной пустоте, — и тогда сорвешься и полетишь куда-то в страшную, неведомой глубины пропасть. С непривычки и от напряжения ноги в коленях дрожали.

Но вот послышались тяжелые вздохи насоса, людские голоса, и Усольцев вступил на последнюю площадку. Еще десяток скользких, обшарканных грязными ичигами и сапогами лестничных перекладин — и майдан, шахтовый двор. Отсюда, с майдана, начинается подземное царство старателей.

На майдане шла горячая суетня. Из полутемного коридора рысцой бежали откатчики. Вихляя и будто приплясывая, они гнали по выкатным доскам одноколесные тяжелые тачки к стволовому зунфу, броском опрокидывали песок в бадью, выдергивали тачки на подмостки майдана и спешили назад.

Шагах в пятидесяти от майдана крепленная лесом кровля коридора осела. Но это старателей нисколько не смущало. Они и здесь бежали торопливо, семенящей рысью, ловко выкатывая неустойчивую десятипудовую, с грузом, тачку. На обратном пути старатели обгоняли Усольцева, сворачивали в боковые просечки и скрывались где-то в плохо освещенных подземных коридорах.

В одну из таких темных просечек наугад повернул и Усольцев. Почти сразу же наступила тишина. Шум и скрежет стволовых бадей, равномерное дыхание насосов, шипение и потрескивание паровых и водоотливных труб, шарканье выкатываемых тачек — все это сразу исчезло, замолкло. Усольцев, ногами нащупывая выкатную доску, продвигался по ней медленно и осторожно, как над пропастью.

Просечка, видимо, была пройдена давно. На огнивах, на стойках и подхватах густо висела серебристая паутина плесени. Крепкие лиственничные, полуметровой толщины подхваты местами были расплющены, как камышовые соломинки; более крепкие стойки расщеплены на мелкие лучины или глубоко вдавлены в оттаявшую почву. В этих местах потолок был не выше метра, и, чтобы пройти, надо было присесть на корточки.

Вдруг у самого плеча Усольцева треснула, словно выстрелила, стойка. Усольцев вздрогнул, невольно втянул голову в плечи и присел, с опасением оглядываясь.

Потом попалась просечка вправо, и Усольцев, опять наугад, свернул в нее. Зияющие тьмою и зловеще притихшие просечки стали попадаться все чаще. Усольцев шел по ним, сворачивая то вправо, то влево, и ему уже казалось, что вся земля продырявлена такими вот заплесневевшими, недобро мерцающими тьмою квадратными норами.

В одной из просечек серой пылью сочился свет. Усольцев вышел в нее и наконец попал в забой Жмаева. Данила, сидя на коленях, окайливал основание забоя. Острая кайла чертила забой седыми бороздками.

— Заканчиваешь? — спросил Усольцев, устало опускаясь на сложенные у борта стойки заготовленного крепежника.

Данила опустил кайлу, сдвинул на затылок брезентовую подбитую ватой шляпу и мягко сел на пятки.

— Здорово, Василий Алексеевич! Заканчиваю.

С кровли забоя негромко сыпались камешки, шуршал песок, потрескивала свеча. В сумерках и прохладной тишине забоя было уютно и покойно. Присматриваясь к злому, прерывисто дышавшему Усольцеву, Данила настороженно спросил:

— С «Сухой»? Насмотрелся? — и, не дождавшись ответа, шумно плюнул в рукавицы и ожесточенно ударил кайлой по забою.

— Не артель — хлюсты. Гони их к черту, пока шахту не погубили! — бросая кайлу, выругался Данила.

Но это так не шло к его доброму лицу, что Усольцев невольно усмехнулся.

И Данила, увидев смеющегося Усольцева, подмигнул ему и улыбнулся, ощеривая белые зубы.

— «Гони»... Это просто — прогнать-то. Эти разбегутся, другие начнут то же, — продолжал разговор Усольцев.

— Нам золото надо! — сказал Жмаев.

— Знаю. Золото... Есть кое-что подороже золота, — сказал Усольцев.

Он нагнулся к свечке и прикурил от нее. Синий дымок, не поднимаясь, потянулся из забоя к коридору. Покусывая мундштук, Усольцев смотрел, как Данила не спеша, сильными движениями мастерил из песков забоя углубление для бута, выравнивал завалину, ползая от борта к борту, сопел и, сам довольный своей работой, прихорашивал завалинку, похлопывая и оглаживая ее широкими, как лопаты, ладонями.

Усольцев сказал:

— Надо тебе, Данила Афанасьевич, переходить на «Сухую». Там Костя Корнев, комсомолец. Еще кого-нибудь двинем. Что? — спросил он, видя поползшие вверх густые Данилины брови.

— Как-то, знаешь... Это!.. — смущенно сказал Данила, шевеля толстыми потрескавшимися, с черными ссадинами пальцами. — Ну, скажут: Усольцев своих коммунистов на хорошее золото переселяет.

— Скажут — ответим. Ты не ради золота идешь, а ради людей, — строго сказал Усольцев.

— Это так, — уже успокоенно проговорил Жмаев.

На «Сухой» закончили работу на обед в этот день, как и в предыдущие, без малого за час до гудка. Здесь не спешили. Мечта о взбалмошном фарте, всю жизнь точившая старателей, как азартных, но неудачных игроков, наконец сбылась. Они напали на богатое, «дуром валившее» золото и хотели насладиться удачей в полной мере. Чувствуя, что Усольцев перешел в наступление, они ретиво и злобно насторожились, готовые вцепиться в глотку любому, кто посягнет на их золото.

В раскомандировочной избе, окруженный артельщиками, сидел старшинка «Сухой» Иннокентий Зверев.

— Н-но, слушаю!.. Да тише вы тут! — рявкнул он на галдевших старателей.

Держа трубку телефона, Иннокентий зло оглядывал артельщиков. С косматой головы его на глаза спадал непокорный черный вьющийся чуб. Иннокентий Зверев тридцать из сорока тяжелых прожитых лет копал золото. Пятнадцатилетним долговязым парнишкой, не по летам сильным, бросил Кешка хозяйскую тачку и с лотком на загорбке бежал в сопки, тая в сердце острую, неотомщенную обиду на обсчитавшего его жулика-арендатора. С того времени ни одного дня не был Зверев в работниках. В поисках золота и привольной, независимой жизни он пешком прошел от Зеи до Енисея, от Аргуни до Колара — всю Сибирь, как приусадебный огород. В Мариинской тайге он искал жилы, на Коларе мыл сказочно богатое речное золото, насыпал крупнозернистым, тяжелым песком три лосиных пузыря — больше двух пудов — и тогда же потерял его, спасаясь от цинги и голода. Об империалистической войне узнал он на Чукотке, в гражданскую войну ходил партизаном в отряде Макара Якимова. В Мунгу Зверев пришел в прошлом году, разбитый, оборванный, вспыльчивый, злой и по-прежнему одинокий.

В раскомандировке было жарко от непрерывно топившейся плиты и душно от дюжины тесно обступивших старшинку артельщиков. Зверев расстегнул вышитый воротник роскошной полотняной косоворотки и, почесывая заросшую грудь, раздраженно кричал в трубку:

— Ну да, Зверев. Что? Редакция?..

Иннокентий удивленно поднял брови: что это за редакция появилась в Мунге. Старатели не знали еще, что вместе с Усольцевым прибыл на прииск станок и уже назначен редактор — учитель. Через два дня намечен выпуск первого номера приисковой газеты.

— Н-ну? Как дела? Как сажа бела... Н-но, н-но, тише на поворотах. Сколько промыли? В конторе узнай. Еще что? Дополнительных забойщиков?

Артельщики, ревниво, разиня рты, слушавшие Зверева, вдруг угрожающе загалдели:

— Ему-то какое дело?

— Когда по четвертаку зарабатывали, — молчали?

— И так больше всех даем государству металлу.

— Ну, тише! — прикрикнул Зверев — и в трубку: — Я не тебе. Фронту, мол, нет. Фронт узок. Понял? Вот нарежем новые лавы — тогда...

Но молодой редактор не отступался. Зверев, слушая его, вдруг вспыхнул и, подскочив, взбешенно, задыхаясь, закричал:

— Что?! Что?!. Ты... ты что мне говоришь?! Учить?! Мальчишка! Пшел к черту!..

Он бросил трубку, рывком застегнул воротник и, не глядя на притихших артельщиков, шумно поднялся и вышел, яростно шурша плисовыми широкими шароварами.

— Ну... теперь будет этому редактору! — испуганно оглядывая старателей, сказал Тишка-счетовод.

Оставшиеся в шахте старатели бездельничали в этот еще рабочий час. В глубоком забое, метров на восемь без крепления, с осыпавшимися бортами и раскуполенным потолком, как в древней пещере, сидели трое. Перед ними на опрокинутой тачке стояли раскрытые консервные банки, пустая бутылка и две горящие свечи. Старатели крепко выпили и плотно закусили. Илья Глотов — бывший спиртонос казаковской каторги, Афанас Педорин — бывший уголовный каторжанин той же каторги и Матвей Сверкунов — просто старатель. Они были жадны до золота и водки и больше ничем не интересовались. Осовевшие от еды и выпивки, они пели сиплыми голосами почти забытые уже всеми песни.

— Бывало... помнишь, Афанас, — качнувшись, гундосо сказал Илья Глотов, показывая на бутылку. — За такую — золотник чистого, а то и два.

Педорин пьяно взглянул на Илью; под тощими морщинистыми мешками, в маленьких глазках Афанаса смутно блеснула злоба.

— Помню... Тебя звали не Илья Глотов, а... Живоглотов. Ты нашего брата каторжанина ж-живым глотал... Сначала мне пять шомполов всыпали за пьянство, а потом десять — за кражу золота, хоть у меня никто его, кроме тебя, и не видел. Ты, Илья, сволочь был...

— Но, но... ты не больно ругайся, каторжная душа! Я за риск брал, каторгой рисковал. Риск — благородное дело.

— Илька Ж-живоглотов — благородный. Х-ха-а!.. Два золотника за бутылку разбавленного... — сказал Афанас и презрительно плюнул.

— А сволочь-то — это охотники. Знаешь? Которые бегляков ловили. Устроит каторжнику золотников за десять побег, а потом сам же сцапает его и с начальства пятьдесят целковых еще в карман положит. Вот это, я понимаю, работа! — уже миролюбиво сказал Глотов.

Педорин ощипнул фитиль свечи и, уставясь на бледный огонек ее, затянул:

Звенел звонок насчет проверки...

Матвей Сверкунов, тряхнув жиденькой бородкой и зажмуриваясь, срывающимся голосом пронзительно закричал:

Ланцов из замка убежал...

— Илька! Пой, не бойся!

В трубу он тесную пробрался

И на высокий на чердак...

В глаза поющих вдруг ударил ослепительный свет. Глотов испуганно обернулся и, увидав старшинку Зверева, Усольцева и Данилу Жмаева, торопливо отодвинулся от товарищей в тень.

— Обедаете? — спросил Зверев, многозначительно мигая на бутылку, стоявшую между свечами.

Но старики не догадывались или не считали нужным прятать бутылку.

— Обедаем вот, — угодливо отозвался Илья Глотов.

Усольцев поднял лампочку и, вглядываясь в старателей, остановился на фигуре Глотова. Илья спрятался за спину Матвея Сверкунова, но, когда свет и там нашел его, Илья поднялся и отступил в сторону, будто случайный свидетель этой пирушки, и даже улыбнулся, но улыбка выдала его состояние.

— Пьян, — брезгливо сказал Усольцев и, не спуская с Глотова злых глаз, едва сдерживаясь, заговорил: — А забой не закреплен, доски проезжены, зунф засорен. Прииск на последние деньги пробил и оборудовал вам шахту на... народные деньги, а вы...

Усольцев повернулся к Звереву и, в упор глядя на него, сказал:

— Убери его... этого.

Афанас Педорин, старчески прищуриваясь, вгляделся в парторга, спросил:

— Ты, сынок, подавал нам? А?

Усольцев посмотрел на широкоплечего и горбатого равнодушно раскачивающегося Афанаса.

— Это тебе... за что же «подавать»?

— За что? За... за горькую мою жизнь. За семь лет каторжных страданьев... А?

Усольцев хотел присесть к старику, почему-то сразу понравившемуся ему, и по-доброму поругаться с ним, но, заметив злорадную ухмылку Глотова, сухо сказал:

— Мы разбили твою каторгу, а тебе дали свободу. И даже не спросили, за что ты судился.

— Кгм, ловко ответил большевик... За это я вас и... уважаю.

— На твое уваженье-то хлеба не купишь.

— Верно. Опять, черт возьми, верно сказал!.. Хм, интересно...

— Ну! — Усольцев раздраженно повернулся к Звереву.

— Я сам уйду, — обиженно сказал Илья, дергая монгольский ус, боком обходя Усольцева и Зверева. — От греха. Только занапрасно. Из-за капрызу...

Его ухватил за плечо Зверев; останавливая, сильно тряхнул.

— Сто-ой, га-ад! — сквозь зубы зашипел он. — А ты, парторг, — он ожег Усольцева взглядом злых в желтых белках глаз, — не лезь не в свое дело. Без тебя тут наведу порядок.

— У тебя тут не порядок, а кабак! — крикнул взбешенно Усольцев.

Данила дернул его за плечо, взглядом показал на потолок и за рукав потянул Усольцева в сторону. С раскуполившейся кровли свисал огромный подтаявший валун, готовый ежеминутно обрушиться. Зверев, увидя над головой гладко отшлифованную древним потоком глыбу, сжавшись, отскочил к борту.

Данила ломом ударил по камню — валун оторвался и грузно, стопудовой тяжестью шлепнулся под ноги, обдав Афанаса ветром и брызнув в лицо песком. Афанас бесстрастно взглянул на камень.

Данила бросил лом и пошел догонять крупно шагавшего Усольцева.

Иннокентий Зверев закричал, увидев сжавшегося у борта Илью Глотова:

— Ты-т, ж-живоглот! Сто рублей золотом в неделю тебе мало? Забой губить! Вон-н!..

Илья низко присел и, нагнув голову, рысью побежал к майдану.

— А вы что торчите? Ждете — поднесут? Пьяницы! Рвачи! — Зверев ударил ногою бутылку — консервные банки со звоном полетели в забой.

Матвей Сверкунов по-стариковски заплюхал следом за Глотовым.

Афанас взял брезентовую спецовку за рукав и, волоча ее за собой, тоже поплелся в свою лаву.

— Ты куда? Становись тут за Глотова, — сказал Зверев, рывком оборвал у воротника рубашки частые пуговицы и, тяжело дыша, ушел.

Афанас посмотрел ему вслед, почесал переносицу и удивленно сказал:

— Хм! Интересно...

Данила Жмаев встал на «Сухую» в самую большую, сорокаметровую лаву Афанаса Педорина. В лаве работали до Данилы и остались с ним комсомолец Костя Корнев и сверстник его — Гошка Супонов. Четвертым в лаву Усольцев привел скромного, но отличного работягу — Чи-Фу.

Уже на следующий день бригада Жмаева выкатала песка больше, чем вся шахта.

Жмаев, как всегда, работал спокойно, медленно, сильными расчетливыми движениями. Все шло хорошо, одно его беспокоило — закол, черной щелью расколовший потолок у выхода из лавы. Закол где-то упрямо жил неуловимой, опасной для шахтера жизнью.

Данила сразу связал старателей «Сухой». Он работал от гудка до гудка, и вся шахта вынуждена была работать от гудка до гудка, потому что нельзя же было выбросить самые богатые Данилины пески непромытыми.

Но в субботу, не дождавшись даже обеденного гудка, Афанас вдруг закричал:

— Хватит! К черту! — и полез наверх.

— Кончай! — весело подхватил Матвей, бросая метелку.

Прибежавший Данила застал на майдане лишь человек шесть молодежи и Глотова.

— А ты как думал, комисса-ар? — огрызнулся Илья, злобно дергая себя за ус. — Каторжные, что ли?

— Ты не кричи, — спокойно сказал Данила. — Кто тебя держит? Ступай, пожалуйста. Костя, становись за Глотова. Он больше не работает.

Костя плюнул в рукавицу, решительно, крутнул в руке кайлу.

— Вы тоже не хотите работать? — спросил Данила молодых старателей.

Те смущенно замялись:

— Да ведь кончать сказали, мы и...

— Подъема-то нет ведь.

— Кто хочет работать — иди по забоям, — хмуро сказал молодым Данила. — Подъем сейчас наладим.

Данила щелкнул крышкой шахтного телефона, отстегнул ручку.

Илья, услышав разговор с конторой, затеребил ус.

— Да ведь, Данила Афанасьевич, — угодливо заговорил он. — Ведь получка... В баню нужно, в магазин...

Но Данила не оглядывался на него.

— Афанас это, — полушепотом заговорщицки зашептал Илья, — каторжник проклятый! Он всё!..

— Н-ну погоди! — злобно прошипел он в спину уходящему Даниле.

Наверху Илья хотел заплескать греющийся в пирамидке бут. Но бутовщик китаец схватил железные вилы и, яростно кося на него сведенными к переносью глазами, заорал:

— 3-зак-колу-у!..

Узнав об упрямстве Данилы, артельщики загалдели:

— Черт с ним! Жрать захочет — вылезет.

Матвей Сверкунов, суетясь, тряся бородой, в восторге визгливо кричал:

— Крестник! Он захочет — один будет робить! С малолетства идейный был. Уж я-то знаю его! Скажем, золото или вино — ему это что трава, тьфу! Была бы только идейность...

— Начальство! — крикнул кто-то в раскомандировку.

Старатели высыпали за дверь. У шахты расходились по работам служащие конторы. Кучер Обухов цеплял в постромки подъемного ворота управленческих лошадей; начальник снабжения Мухорин на ходу отвязал галстук, спрятал его в карман и полез в шахту; пухлый и запотевший от ходьбы главбух Бондаренко приноравливался встать коногоном.

— Это они что же? — сказал, удивленно разинув рот, Тишка-счетовод.

— Не видишь? Работать за нас пришли... Это все он! — радостно засуетился Матвей Сверкунов. — Сейчас вся кобедня закрутится. Ему только маленько помочь — он один всю шахту поволокет.

— Самые теперича пески там! — жадно сказал артельщик.

— Не пускать! — гаркнул Илья. — Афанас, в кайлы их, чернильников!

Старатели бросились к копру, но встретили там Усольцева и попятились: «Этого не сломишь». Они уже успели убедиться, что не только сломать, но даже чуть согнуть его — дело немыслимое.

Они увидели Свиридову, поднявшуюся на приемный мостик. Она слушала, не мигая, глядя на них заледеневшими глазами.

— Поднимать — черт с вами, а мыть не дадим! — кричал Глотов, брызгая вокруг протабаченной слюною. — Наша шахта!

— Гляди, гляди! — восторженно подпрыгивал около Афанаса Матвей Сверкунов. — На нее гляди, на глаза — видишь? Вылитый Захар-покойник. Когда его белые гвардейцы убивали, он прямо им в душу ввинтился, глазами-то! Сейчас она... Погоди...

— Не дади-им! — визжал Глотов, бросаясь к сплоткам, чтобы выключить воду.

Но едва он выхватил из колоды заслонку, Афанас толкнул его рукою в грудь, и Глотов, взмахнув локтями, отлетел к конному вороту, ударился там о стоявшего к нему спиною сырого, полного Бондаренко, и оба они ссунулись на землю под громкий хохот старателей.

Афанас включил воду в бутару, вытащил из-за пояса рукавицы, надел их и, горбясь, полез в шахту.

Следом за Афанасом решительно пошел Зверев, у раструба он обернулся, сказал:

— Кто хочет остаться в шахте — спускайся.

Старатели, избегая взгляда Усольцева, неловко, боком потянулись к лестнице.

В этот день работали без обеда до четырех часов, пока не выкатали талые пески, засыпали к мерзлоте раскаленный бут и забили огнивы. Усольцев до конца дня оставался в шахте.

— Теперь можешь уходить, Василий Алексеевич, — сказал Сверкунов. — Иди. Больше уж не забастуем.

— Что так?

— Настроенья прошла. Кабы не остановили, загуляли бы, а теперь всю охоту перебили... Ты что? — он поднял к Усольцеву мочальную бородку. — Ты, небось, думаешь, хлюсты здесь? Тут наскрозь старатели! Я вот, по секрету сказать, сорок годов доли да миллиграммы сшибал; всю жизнь самородку ждал; тоска съела, думал, уж крышка, а она возьми да и выскочи вот тут. Да неужели же мне за сорок-то лет хоть сорок ден нельзя отрядить? А? Ты скажи!

— Тебе бы путевку надо... на курорт!

— На курорт? Зачем мне курорт?

— Там бы тебя кормили, полечили бы. Лет десять бы с тебя старости скинули...

— Хм... Это так. Ну, а насчет, скажем, например, если винишка маленько? — забрав в горсть всю свою чахлую бороденку, упрямо допытывался Матвей.

— Вот выполним программу, тогда маленько, в праздник, можно будет, — сказал Усольцев.

— Черт ее выполнит! — рассердился Матвей.

— А ты надуйся.

— Не зафартит, так дуйся, не дуйся...

Перед шабашем к Усольцеву подошел Илья Глотов.

— Увольнять будете или как? — спросил он, глядя Усольцеву на плечо.

— Я тебя не нанимал. Спроси артель.

— Оно конечно. — Илья дернул вислый ус. — Ей только скажи — она сейчас в шею...

В понедельник, в семь утра — только загудел гудок — Наталья Свиридова позвонила на «Сухую».

— Уже начали! — весело крикнул Тишка-счетовод. — Все вышли?

— Все, — сказала она настороженно ожидавшему Усольцеву.

Он шумно вздохнул и засмеялся.

Свиридова повесила трубку.

— Я боюсь закола, — тревожно сказала она. — Из ума не выходит...

— Какого закола?

— На «Сухой». Вы не видели его? Там плохо крепили, и вот кровлю стало рвать.

— Инженера надо. Я в этих заколах-то, признаться...

— Вчера я ходила с ним. Говорит, обыкновенный случай, надо скорее уходить в целики. Застали там бригаду Данилы, перекрепляли они всю лаву. Данила смеется, а я по глазам вижу: тоже беспокоится. Не зря же он весь выходной день возился там.

— Ч-черт!.. А если оставить перемычку, вроде столба, и нарезать новую лаву? Нельзя так?

— Я точно такое же предложение сделала вчера инженеру. Он говорит, что это не вызывается необходимостью. Лаву, говорит, мы прорежем больше месяца, а там можем уйти от закола через неделю. Больше месяца... Мы даже через две недели вылетим в трубу. В лаве сорок процентов всей нашей программы...

Усольцев вышел из конторы в тревоге. Он побывал в редакции, в профкоме, в клубе, в столовой и затем ушел на разрез Щаплыгина.

Щаплыгин жаловался. Артель плохо мыла, и в сравнении с «Сухой» старатели разреза получили пустяки. Усольцев слушал Щаплыгина, но не мог сосредоточиться, вникнуть во все его слова; мысли всё возвращались к заколу на «Сухой».

— Такие пески мы раньше в отвал возили, товарищ Усольцев. Сплошь торфа, — рассказывал Щаплыгин, пешней откалывая подрытый борт разреза. — Поберегись-ка!

Щаплыгин до половины всадил лом в выдолбленную скважину и, падая назад, рванул лом на себя. Борт откололся и, разламываясь, гулко упал под ноги Усольцеву.

Усольцев секунду смотрел на рассыпавшуюся парную породу и вдруг торопливо зашагал из разреза в верх пади.

Крупным шагом прошел он до кустарников и, скрывшись за ними, прижал кулаки к груди и побежал на «Сухую».

— Ну, как тут? — прерывающимся голосом, с ходу напал он на Данилу. — Ух, ч-черт!.. Задохнулся.

— Что «как»? — спросил Данила, сдвигая на затылок шляпу. — Порядочные-то люди здороваются сначала.

— Здравствуй.

— Доброго здоровья, Василий Алексеич. — Данила засмеялся.

— Говори прямо: как тут? Крыша как?

— Кровля, — с улыбкой поправил Данила.

— Что панику разводите?

— Это вы с Натальей разводите. Вон иди, она за кострами закол смотрит.

Закол, черной щелью распоровший мерзлый потолок у выхода из лавы, упрямо жил своей неуловимой и опасной для шахтера жизнью. Данила с первого дня заметил усиливающееся давление всей массы кровли и слышал приглушенные шорохи в глубине трещины, но это был не первый закол, от которого Данила благополучно уходил. Однако едва успели уйти Свиридова и Усольцев, успокоенные надежным креплением и уверенностью Данилы, как кровлю лавы разорвал новый закол. Данила с тревожным предчувствием посмотрел на крепежные костры и на крепкий, мерзлый потолок. Но шахта молчала.

С неостывающей тревогой, все время прислушиваясь к притаившейся шахте, Данила снова начал кайлить. Костя нагребал тачку.

— Последние, — сказал Данила, — тачки сюда, потом... — но не договорил: в заколе шахты заскрежетал песок, и вдруг бухнул новый раскол, и вся шахта дрогнула, тяжко вздохнула. На свечах подскочили язычки огня, с потолка посыпались песок и галька.

Старатели, побросав лопаты и кайлы, отскочили и прижались к самой стенке забоя.

Приглушенный гул раскола донесся наверх. Его услышал Усольцев и, еле сдерживаясь, чтобы не побежать, неверной походкой пошел к копру.

В шахте Педорина больно стегнуло сверху песком и галькой Афанаса. Он, удивленно осмотрев кровлю, отошел к забою. К нему вбежал десятник шахты:

— У тебя это?

— Что у меня? — переспросил Афанас, насмешливо прищуриваясь.

— Ну... шум этот?

— Нет! — ответил Афанас, принимаясь за работу.

...От раскола, встряхнувшего всю шахту, долго еще сыпались песок и галька, отваливались валуны, трещало крепление, шлепались за крепежными «кострами» Данилиной лавы большие глыбы подтаявшей земли.

Данила схватил свою тужурку и, подняв вверх торчавшую в песке свечу, крикнул:

— Уходи, ребята! Сваливай песок, тачки забирай! Живо!

Гошка свалил песок к забою; Костя взялся за держаки нагруженной тачки, надеясь выскочить с нею; Чи-Фу скользнул между ними вперед, к оставленной там своей тачке.

— Пошли, пошли! Шевелись там, Гошка!

Кровля лавы висела крепко. Это успокаивало Данилу, и он, застыдившись своего, казалось, преждевременного беспокойства, хотел как-то все это сгладить.

— Все равно уж обедать время, — сказал он, встряхивая свою куртку.

Но впереди опять угрожающе треснуло.

Старатели, дрогнув, побежали. Данила, подбирая лопаты и горящие свечи, бросился за ними. Над их головами глухо заскрежетала кровля. В тяжких челюстях лавы жалко скрипнули раздавленные бревенчатые подпорки...

В пролете шахтной лестницы Усольцев лицом к лицу столкнулся с майданщиком Матвеем Сверкуновым.

— Назад! — крикнул Усольцев.

Сверкунов ухватился за лестницу, карабкаясь, полез вверх.

К копру шахты бежали люди.

В раскомандировке счетовод Тишка, вытаращив глаза, кричал в телефонную трубку:

— Наталь Захарыча, директора! Ну, главинжа! Станцию давай скорее! Авария! Електрическую — «какую», тетеря глухая!

Взвыл гудок на обеденный перерыв и, не переставая, перешел на короткие, тревожные рыдания.

Наталья Свиридова, находившаяся на разрезах, услышав гудок тревоги, галопом погнала коня на «Сухую».

Главный инженер Георгий Степанович, надевая спецовку, выскочил из конторы на улицу. В окно телефонной станции высунулась стриженая Серафимка Булыгина, закричала:

— На «Сухую» бегите! На «Сухую»! Там какая-то авария! Скажите там Тишке-счетоводу, чтобы телефонный-то провод...

Мудроя догнал кучер Обухов. Георгий Степанович на ходу ввалился в качалку.

А гудок все выл, тоскливо, душераздирающим, волчьим воем.

Погонщики «Сухой», исступленно нахлестывая лошадей, гоняли их на вороте вскачь...

В пахнущий могильной сыростью раструб шахтного копра скрипуче поднялась бадья. С железного коромысла ее почти в объятия толпившихся перепуганных женщин соскочили три забойщика и девушка-водоотливщица. Один забойщик, в красной старательской опояске и в разорванной ситцевой рубахе, упал бы, если бы его не поддержала Елизаровна — мать Кости Корнева. Забойщика под руки увели в поселок.

Другого забойщика судорожно обняла беременная жена и закричала, плача и улыбаясь.

Иннокентий Зверев, раскидав толпившихся у окна шахты людей, с ходу прыгнул в опускающуюся бадью и вместе с нею провалился в черную глубь. Георгий Степанович, пробравшийся к копру следом за Зверевым, растерянно заметался, потом кинулся к лестничному отделению.

Женщины снова замкнули круг у копра, неотрывно глядя в темную пасть шахты.

Настенька Жмаева из боязни ушибить Петьку в тесноте толпы стояла поодаль. Не спуская взгляда с копра, она теребила пальцами узелок с обедом для Данилы.

Звякнул шахтный звонок. Глотов резко махнул коногонам рукою — ворот дико скрипнул, и пустая бадья опрокинулась в шахту.

Толпа качнулась вперед. Каждый старался увидеть, кого поднимают.

Настенька заметалась за спинами толпившихся людей, тщетно стараясь заглянуть через их головы.

Пришла бадья. Из нее устало вышел дядя Калистрат. К нему подошла жена.

— Что долго? — губы ее дрогнули, старые, выцветшие глаза наполнились слезами; всхлипнув, она уронила голову на грудь обнявшего ее Калистрата.

Он молча, устало махнул рукою и пошел с женою в расступившуюся перед ними толпу...

...Переломленные подхваты, расщепленные и измолоченные огнивы и стойки, талая порода, камни, глыбы мерзляков, крепких, как кремень. Жалкие остатки разрушенного крепления, как переломленные человечьи ребра, торчали из обвала бледными, искалеченными костями.

К Свиридовой подошел согнувшийся Георгий Степанович.

— Нигде больше никого нет, — сказал он и, взглянув на разрушенный коридор, в ужасе схватился за голову.

Иннокентий Зверев, стоная от ярости и усилий, как спички выдергивал огнивы, ворочал двадцатипудовые глыбы раздробленных при обвале мерзлых кусков потолка, рвал неподдающиеся, задавленные восьмивершковые подхваты.

Свиридова, подняв карбидку, осветила кровлю. Высоко вверху темнел свод купола; вывалившаяся из него глыба лежала на раздавленном коридоре островерхой сопкой.

Зверев бросился на глыбу, перелез через нее и скрылся по ту сторону.

— Афонька! — крикнул он. — Свечку!

Афанас сорвал с камня свечу, засунул кайлу за пояс и не по-стариковски проворно вскарабкался следом за Зверевым. За ними полез Усольцев.

Осматриваясь, они пошли уцелевшей частью коридора. В нескольких шагах впереди- опять выросла преграда: огромная глыба смерзшейся породы стеной загородила весь коридор. А подальше глыбы из осыпавшейся талой земли кольями высовывались свежесломанные огнивы. Усольцев посветил под ноги — в талинах, широко раскинув руки, торчал полузасыпанный человек. К нему бросились, раскидали землю, подняли, — голова безжизненно упала на грудь. Усольцев взял его на руки понес к выходу.

Зверев и Афанас дошли до целины, схватили кайлы и стали бить по мерзлу. От двух-трех ударов кайла у Зверева сломалась. Он ударил ломом, но и лом отскакивал от стены, как от гранита.

Афанас бросился в один угол, затем в другой — пути дальше, к Данилиной лаве, не было, Афанас, пугаясь собственного голоса, заорал:

— Костя!.. Костя-а!..

И опять та же зловещая тишина.

Афанас понял. Он повернулся и побрел к выходу...

У шахты все еще стояли люди. Их стало меньше, но эти оставшиеся не расходились и не могли уйти.

Настенька стояла позади Елизаровны, крепко сжимая заснувшего Петьку. Она стояла уже четыре часа, у ней ломило поясницу, одеревенели затекшие ноги, но она ничего не чувствовала.

Звякнул звонок подъемного сигнала, опять заскрипел, ворот, люди нетерпеливо зашевелились и теснее подступили к шахте.

В раструбе показались сначала головы людей и затем встала бадья с Афанасом и врачом Вознесенским, поддерживавшими бледного парня. Они вывели его на землю и передали подошедшему фельдшеру и медицинской сестре.

— Все! — сказал врач на вопросительные взгляды ожидавших.

— А Костя?! — вырвалось у старой Елизаровны.

И вдруг, пораженная страшной догадкой, она медленно повела помутневшими глазами, дрогнула, бросилась к окну шахты и страшно закричала:

— Костя! Костя где?! Пустите меня!..

Позади чуть слышно, из последних сил застонала Настенька.

— Да-ня... А-а... — Настенька выронила узелок с обедом и, потемнев, повалилась на землю...

4

Ночью на «Сухой», около манежа конного ворота, необычно и печально горел костер. В багряном отблеске калившегося бута прошли к шахте в смену старатели. У копра они увидели двух одиноко стоявших женщин, поспешно обошли их и спустились в шахту.

А женщины по-прежнему стояли у копра. Елизаровна, подняв голову, напряженно слушала, страшась пропустить малейший звук. Казалось, она могла бы услышать даже дыхание сына из глубокой лавы. Перед нею неотступно стоял образ Кости и вся жизнь, отданная ему... Вот она, молодая, сильная, в не застегивающейся на груди малиновой кофточке, стоит на косогоре Медного Чайника. В лицо ей в упор бьет солнце, и она, жмурясь от света, смеется Степану, солнцу, и темно-зеленой тайге, и сиреневому небу, и корзинке белобокой брусники. На Степане выцветшая с белыми пуговицами голубая рубашка, так подходившая к его темной, в колечках бороде, высокому белому лбу и коричневым, как орех, глазам. Степан держит на голове годовалого Костю и, перекрикивая эхо, гогочет вдогонку стремглав удирающему рыжему гурану[2]:

— Ого-го-го!.. Ух, ты-ы! Га-а! Держи-и!

А Костя положил в рот палец и жадно и изумленно смотрит, и все для него — непостижимое диво.

А на другой день Степан не вышел из затопленной шахты. И арендатор отказался откачивать ее: нет расчета...

И вот еще. Через три года. Елизаровна сидит на свадьбе дочери Стешки. Душно, суматошливо. Стешка то бледнеет, то загорается, и глаза ее неузнаваемо блестят. Стешка опускает трепещущие ресницы и, притягиваемая неодолимо зовущей силой, склоняется к Леонтию и, едва коснувшись его, вздрагивает; глаза ее вдруг распахиваются, медленно темнеют, взгляд становится глубоким, неизъяснимо теплым и нежным... Слева от Стешки неловко, как связанный, сидит пятнадцатилетний деверь, угловатый и длинный, с переламывающимся на бас голосом, цыгановато-черный Данька Жмаев. Данька косится на горячие пельмени, ноздри его вздрагивают, но он ничего не ест и беспричинно злится и на пельмени, и на свадьбу, и на свою неловкость. Справа Стешки жених, Данькин брат, Леонтий Жмаев. Он в солдатской, с крестом, гимнастерке, тоже черный, усатый, с высоко поднятыми у висков бровями и орлиным смелым взглядом. И что-то знакомое, милое и родное — такое, что человек сквозь всю жизнь проносит в глубоком тайнике своего сердца, — узнала Елизаровна в этой Леонтьевой улыбке... Маленький Костя с самого вечера неотрывно смотрел на Леонтия. В глазенках четырехлетнего Кости мучительная напряженность детски-смутного воспоминания. Елизаровна с материнской встревоженностью перехватила этот Костин взгляд и вдруг поняла: «Да ведь Степана, отца ведь ищет маленький Костя!..»

И еще. Через полгода после свадьбы Стешки. На отлете от Ново-Троицкого прииска, в глухой безыменной падушке. И тоже в лицо било солнце, как тогда, на Медном Чайнике. Но только уж не было больше прежней, молодой Елизаровны... Она стояла в толпе арестованных — отупевшая, равнодушная, с какими-то удивительно ясными, но не вызывавшими ни страха, ни боли холодными мыслями. Ей казалось тогда, что точно такие мгновения, такая же падушка, такой же день уже когда-то давно были видены ею. Но она не могла вспомнить, когда и где это было, и было ли, и не виделось ли в давно забытом сне. Все это, такое же, прошло и забылось, не оставив в памяти Елизаровны даже неясного следа, как ничего не остается на небе от пролетевшей звезды, но сердце что-то сохранило в себе. В стороне стояли дружинники Житкинской, Шелопугинской и Нерчинской станиц, толстосумы-казаки, в большинстве знакомые арестованным. Дружинники не смотрели на старателей и, чтобы скрыть смущение, громко разговаривали о мельнице и других пустяках и нарочито громко зевали... Сотник Асламов бросил и притоптал окурок и едва приметным движением подал знак Петрову — командиру казачьей сотни.

И вот из толпы арестованных первым вышел Захар Свиридов — председатель комитета фронтовиков. Захар прошел до борта старого разреза и остановился лицом к старателям. Под его взглядом один за другим пошли к разрезу вызванные Петровым старатели — кто спотыкаясь и приволакивая ноги, кто гордо подняв голову. Пошли братья Мартыновы, Степан Черных, Загайнов, Лаврентий Труфанов, а Елизаровна все слушала хорунжего Петрова, ожидая вызова, чтобы пойти и стать в ряд около Захара; и она не понимала, почему так истошно кричала Стешка и мешала слушать офицера? Двое казаков торопливо надели на головы старателей крапивные мешки. А Стешка все кричала и тряслась, прижимаясь к связанному Леонтию. Ее схватил за плечи Асламов и дернул, но, едва лишь он оторвал ее от Леонтия, как тут же рухнул наземь, сраженный ударом старателя. Хватая воздух несуразно раскрытым ртом, он пытался крикнуть что-то казакам и не мог, задохнувшись пронзившей его болью. Наконец Асламов тяжко поднялся — посиневший, осунувшийся, с ввалившимися глазами, как у перегнанной лошади. Он в упор уставился на Леонтия и вдруг с диким ревом выхватил из ножен тяжелую казачью шашку, и от рева озверевшего Асламова и визга казаков, бросившихся рубить арестованных, у Елизаровны до удушья перехватило сердце. Вот уж изрублен Леонтий, лежит на нем обеспамятевшая Стешка, сражен Черных, упал Захар Свиридов. И вдруг сотник Асламов выронил шашку и, бледный, с крупными каплями чужой крови на лице и руках, всхлипывая в нос, мелко трясясь, медленно попятился, отступая: перед ним, сорвав с головы мешок, встал Захар. Не мигая, смотрел он на Асламова и на дружинников, и те под тяжким взглядом старательского руководителя пятились от него, не смея оторваться от его темных, бездонно глубоких глаз. Опираясь руками о мокрую от крови грудь Леонтия, Стешка с трудом приподнялась и села рядом с трупом мужа. Но уже закричал хорунжий Петров, и запоздалый залп, легкий и нестрашный, как треск переламываемых через коленку сухих лучин, докончил и Захара, и Стешку...

Помнит Елизаровна, как она только что вернулась с промывки. Во всех косточках какая-то сладостная истома отдыха. Маленький, еще семилетний Костя, в широких, по-старательски, шароварах, как в юбке, пыхтит у корыта с мутно-желтой водой, промывая в черепке гнилую щебенку, накопанную из домашнего подполья. «Стараешься?» — «Стараюсь», — не оглядываясь, бурчит Костя. Елизаровна улыбчиво через плечо Кости смотрит в черепок. «У тебя не пески. В этой щебенке не бывает золота». — «Найду, — солидно, с отцовским упрямством басит Костя. — Куда ему деваться?..» И Елизаровне хочется обнять маленького старателя, пригладить его непокорно топорщащийся вихор, поцеловать его пухлый, такой родной носишко...

Но ведь нет, ведь нет ее Кости!..

— Костя, Костя!.. — задыхаясь от внезапно пронзившего ее сознания гибели Кости, шепчет она вздрагивающими сухими губами.

В свет бутового костра вошел Афанас Педорин. Он был без шапки, и волосы его всклокоченными прядями торчали во все стороны.

Афанас подошел к женщинам, остановившись, посмотрел на них мутным взглядом, и лицо его дрогнуло. Он уронил отяжелевшие вдруг руки. Из кармана его широких старательских шаровар тускло поблескивала закупоренная бумажкой бутылка. Афанас, не подымая головы, еще раз несмело, исподлобья взглянул на женщин, на Елизаровну. На заросшее щетинистыми волосами лицо старателя легла боль, морща сухие губы и щеки. Осторожно, двумя пальцами, он взял за рукав Елизаровну и потянул, показывая в сторону речки. Елизаровна покорно пошла. Настенька с усилием оторвала от земли подошвы и, тыча одеревеневшими ступнями, как во сне пошла за ними.

У речки Афанас огляделся, нашел пенек в десяти шагах от дороги, прошел к нему и, указывая его задрожавшей Елизаровне, хрипло сказал:

— Здесь.

Елизаровна опустилась на землю, прижалась к ней щекою и обняла ее. Настенька села рядом. Афанас по-китайски, на корточках, склонив голову, сидел подле женщин. Елизаровна в отчаянии билась головою о землю. Настенька молча ломала руки: она сбила платок, и волосы ее упали на плечи и лицо.

Афанас смотрел на них, горько морщась. С лица его на руки, упертые в колени, упали слезы. Он всхлипнул, не вытерпев, и ему вдруг безгранично стало жалко себя за тяжелую свою жизнь, за тоскливое свое одиночество.

— Как сын он мне... — едва пошевелил он неподчиняющимися губами. — Один я... на всем свете...

Подступившие рыдания согнули его, он скрипнул зубами, непривычно и страшно застонал. Затем он вытащил из кармана, бутылку, не отрываясь, долго пил из нее, потом бросил и закрыл глаза.

Через минуту, когда он снова открыл их, он был уже пьян. Качнувшись, Афанас тяжело сел и, ладонями опираясь о землю, медленно поводя невидящими, мутными глазами, бессвязно заговорил:

— Не надо... Нельзя их... откапывать. Пусть!.. Пусть, вымоют их... вместе с золотом. Пусть!..

Он поднял голову и бессмысленно посмотрел вверх.

Потом замолчал. И так сидел, не шевелясь, с поднятым вверх лицом...

Когда он осмотрелся, ни Елизаровны, ни Настеньки не было.

На востоке уже чахли звезды, и в голубеющей полоске неба возникали смутные очертания седловатого Акатуйского хребта.

Афанас хотел встать — рука его нащупала цветы. Он поднес к глазам горсть «марьиных кореньев», улыбнулся им и бережно, как венок, положил на землю...

А в шахте все еще работали, не останавливаясь ни на одну минуту. Вечномерзлую скалу, кремневокрепкую и неприступную, с отчаянным бешенством били старатели. Ломались кайлы — их отбрасывали, брали пешни и ломы и опять долбили, стиснув зубы.

Иннокентий Зверев бил породу самым тяжелым ломом. С плеча Зверева сползала разорванная рубашка; он сорвал остатки ее и отбросил. Оголенный до пояса, с заросшею черным волосом грудью, Зверев долбил скалу, как машина. От его ударов разлетались каменные осколки и синий огонь брызгал, как от гигантской зажигалки. Зверев не сменялся уже шестнадцать часов. Старатели предлагали ему идти домой, отдохнуть, но он молча исступленно продолжал бить ломом.

Землисто-серый, осунувшийся Усольцев стоял в коридоре около дежуривших забойщиков. Сзади него на корточках сидел Илья Глотов и вполголоса рассказывал старателям:

— А вот в Акатуйской каторге в германскую войну там всю смену баб каторжанок в один миг... Одно мясо в тряпках, а остальных священник отпел прямо в шахте...

— Перестань! — грубо оборвал его Усольцев.

Илья опасливо оглянулся на Усольцева, присел еще ниже и, скрадывая голос, опять забормотал:

— Ходит это он наверху, поп-то, вокруг копра, кадит там и, как полагается, отпевает рабынь божьих Марью там, Дарью... А у которых, — у нерусских-то, — ни имя, ни фамилии не выговоришь, так он их по номерам.

Глотов, забывшись, по-гусачьи вытянул шею и похоже, по-поповски, нараспев загудел:

— Упокой, господи, души рабынь твоих: Аксинью, Клавдию, тринадцатый номер, Катерину и номер сто девяносто че-эт-ве-орт-ый... Вот смеху-то было!

От забоя тяжело обернулся Зверев, взлохмаченный, с ощеренными зубами; он с ломом наперевес, согнувшись, кинулся к Глотову.

— Смеху... было... а?.. — зарычал ой, но к нему бросился Усольцев, цепко схватил его за руку.

— Убь-ю-у! — страшным голосом закричал Зверев, порываясь ударить Глотова. — А-а! — вдруг захлебнулся он и повалился, закатывая глаза.

Усольцев подхватил падающего Зверева и опустился с ним на землю, оберегая его голову от удара. Подскочившие старатели схватили старшинку за руки и за ноги, а он молча, с нечеловеческой силой встряхивал их и отбрасывал от себя в стороны.

5

Утром, как вчера, как сто лет назад, как всегда, все так же бодро и весело взошло солнце. Со вторым гудком старатели деловито и привычно, словно ничего не случилось, ушли на работу; в восемь часов открылся магазин, в девять — контора прииска, в десять — поднялись и зажужжали разгоняемые дымом пауты. Нудное жужжанье их, свежий, до блеска умытый день — все это обычное почему-то угнетало Свиридову, вызывало в ней глухо нарастающее раздражение.

Началось это еще ночью в шахте, когда стало ясно, что Данила и его люди остались там, под обрушившимся потолком, что им уже не выйти и никакие усилия и ярость Зверева не помогут им.

И когда это стало ясно, Свиридову вдруг охватило отчаяние: «Это я закопала их!..»

Она сказала это мысленно. Холодная дрожь прошла по ней, лицо побледнело.

Всю ночь, бродила она по прииску, стараясь стряхнуть, перебороть гнетущую подавленность, вытеснить ее усталостью. Но как раз именно в те минуты, когда казалось, что наступает облегчение, что ей лучше теперь, чувство подавленности острой болью вдруг вновь пронизывало ее.

«Нет, это я закопала их, я!» — глухим шепотом говорила она в темь ночи.

Она не могла понять, что не чувство виновности, не оно гонит ее по прииску. Гордость, жалко повергнутая на глазах всех, и смятая, постыдно раздавленная уверенность в себе, беспомощность и бессилие — именно это гнало ее куда-то.

К горлу подступали слезы щемящей, горькой обиды. Ей хотелось упасть прямо в траву и разрыдаться, облегчить криком душу.

Утром, когда начинался такой обычный, такой всегдашний день, Свиридовой внезапно пришла мысль, что ведь и вчера, и на прошлой неделе, и при прежнем директоре старатели так же, покашливая спросонок, разминаясь, шли на работы; так же смеялись, беззлобно переругивались, может быть, несознательно, но строили невидимое, но важное, самое реальное из всего реального здание жизни. Пройдет время — не будет здесь ни Усольцева, ни Свиридовой, как нет вот ее предшественника — директора; может быть, и ее снимут, может быть, даже она умрет, а они, люди, старатели, все так же, покашливая, смеясь и покрикивая, будут ходить в разрезы и шахты мыть золото, строить, и никто не заметит отсутствия ее, как не замечают сейчас отсутствия бывшего директора, забыв даже имя его.

Глубоко потрясенная этими внезапно родившимися в ней мыслями, Свиридова оцепенело долго стояла у стволов. Но вот сейчас она ясно увидела, даже с холодной оторопью почувствовала, что ведь ничего, вовсе ничего, кроме нее и ее сознания, ничего не исчезнет. Все так же свежо будет зеленеть трава, так же будут жужжать пауты, так же будут порхать эти птички, с такой же деловитостью будут копошиться в разрезе старатели. Она почти с ненавистью смотрела на Щаплыгина, украдкой от постороннего глаза обтиравшего свою голую, как пятка, несуразно большую голову, и с жгучей болью завидовала ему, словно впрямь Лаврентий Щаплыгин был бессмертен.

Она пошла от разреза с томящим, гнетущим чувством нерешенности чего-то и с сознанием отвратительной беспомощности.

В отвалах 14-й шахты к ней подъехал на галопе Усольцев. Он на ходу соскочил, бросил своего Чалку, тут же свернувшего в кусты, и, жарко дыша, с тревожной настороженностью быстро подошел к Свиридовой.

— Что случилось? Что еще? — нетерпеливо закричал он, злясь на Свиридову, вынудившую его с тревогой скакать за нею по всему прииску.

Свиридова ждала, пока он подошел к ней. Ей нравилась уверенность его в том, что он делает совершенно необходимое дело, что это дело только он может делать и никто другой, и если почему-либо он не будет делать, то все пойдет к черту, все пропадет.

— Вас там ждут, — сказал Усольцев тише, заметив ее необычное состояние и поняв, что произошло что-то лично с нею. — Мне железа надо, — вдруг совершенно некстати сказал он; и оттого, что сказал не то, что нужно было сказать, он смешался еще более. — Этого... круглого, — горько морщась, договорил Усольцев.

— Круглого, — сквозь слезы фыркнула Свиридова, со злорадством наблюдая растерянность Усольцева. — Вы, кажется, думаете, что сейчас вот... этим круглым железом вы все здесь... все здесь повернете? — нервно вздрагивая, выкрикивала она медленно бледнеющему Усольцеву. — Мы с вами для начала... повернули уже... четырех человек...

— Ты... — крикнул, захлебываясь от гнева, Усольцев, — ты это... что же?.. К черту! — Он с силой тряхнул кулаками.

Вздрогнувший Чалка прыгнул в самую гущу непролазного ольховника.

Усольцев жарко дышал в самое лицо Свиридовой, не сводящей с него больших, глубоко потемневших глаз.

— Эти штучки я знаю. Вы меня не удивите ими. И не струшу я, как, например, перетрусили вы сами.

— Я не перетрусила.

— Перетрусили! Раскисли! Как этот Мудрой. Развалил к черту работу, а теперь страдает, ищет смысла жизни. Слюнтяй!..

Он яростно смотрел на Свиридову, побледневшую, осунувшуюся:

— Я не об этом, Усольцев, — вздрагивая от его слов, как от пощечин, сухим, надтреснутым голосом сказала Свиридова.

— Об этом! — снова загорячился Усольцев. — Вы взбунтовались, потому что этой аварией ущемлено ваше самолюбие. Как же, дескать, так: я, директор, Наталья Свиридова, — и вдруг такой конфуз? И теперь, дескать, все увидят, что я Наталья, — просто Наталья, и все. Не об этом?

— Об этом, — глухо проговорила она, большими, опять глубоко потемневшими глазами глядя на Усольцева. — И без меня давило и... при мне... Данька-то, Данила... — почти шепотом проговорила она, придерживая ладонями дрогнувшие и оседающие вниз уголки губ, — мы с ним маленькие были... дрались с ним...

— Ну? — вдруг смолк Усольцев, смущенно отводя взгляд от Свиридовой.

Она поправила выбившиеся из-под берета волосы и, сторонясь Усольцева, пошла к поселку.

— Погоди! — остановил ее Усольцев, все еще не решаясь глядеть на нее. — Это... я, понимаешь, накричал тут... Кхм, черт!.. — злобно кашлянул он, оправляя неровный голос.

— Ты правильно кричал.

— Вот, вот. Так ты, пожалуйста, это... понимаешь?

— Понимаю.

— Не сердись, говорю.

— Я не сержусь.

— Ну, ну, — уже вдогонку ей сказал Усольцев и полез в запаутиневшие кустарники к спасавшемуся там от оводов Чалке.

Было уже больше двенадцати. Пошабашившие старатели тянулись к магазину, золотоприемной и конторе — кто по нужде, а кто и просто так, потолкаться в перерыв среди народа, послушать новости, переметнуться, словом со знакомым. У железной решетки золотоприемной, сдавленный старателями, стоял Щаплыгин. Кассир, как базарный фокусник, едва уловимыми движениями тарелки метал золото вверх, ловко подхватывал его, отсеивая шлихи в сторону, дул на него, растирал магнитной подковой и выбирал из него железняки, крутил, как муку в сите, и снова метал, торопясь поскорее спровадить Щаплыгина, пристально и недоверчиво смотревшего на него.

— Пиши, — сказал Щаплыгин, хмуря косматые брови, — половину бонами, половину червонцами.

Ему выписали и подали расчетные книжки — боны — и отдельно квитанцию.

— Деньги — рядом. — Не глядя на Щаплыгина, кассир ткнул пальцем в сторону следующей кассы.

А там окно было закрыто. Лаврентий загремел в него кулаком, но между окном и Щаплыгиным протиснулся вооруженный берданкой сторож и оттер старшинку, молча показывая ему на объявление: «Касса закрыта».

— Ну что? — встретили его у выхода артельщики и жены их с мешками и кошелками.

— Сдал, — выдергивая из кармана шаровар боны, нарочно громко, чтобы слышала Свиридова, крикнул Щаплыгин. — А денег нет! Даже касса закрыта!

У магазина толпилась уже добрая сотня людей. Старатели все прибывали — и пешие, и конные, и верхами, и в таратайках. Были здесь и коренные старатели в широченных шароварах, и китайцы в синих ватных стеганках и брезентовых спецовках, и чисто одетые корейцы, и буряты в овчинных шубах, и русские крестьяне, и пижоны — хлюсты с московской «биржи труда», прилетевшие сюда за «длинным» золотым рублем. Очкастый, маленький и хлипкий, золотозубый кореец Бен терся то тут, то там, как тень скользя между старателями.

Наталья Свиридова с каким-то злым упрямством лезла в самую гущу старателей, чего-то искала в них, что — она и сама не смогла бы объяснить, ни с кем не разговаривала и почти не отвечала на приветствия. Лаврентий Щаплыгин, увидя ее, круто повернул к ней спину.

— Что ты, как стень, трясешься за мной? — вдруг напал он на жену Варвару, испуганно попятившуюся от него.

Он со злостью сунул руку в карман к бонам и торопливо пошел к магазину.

В магазине Лаврентий плечом раздвинул толпу, пролез с Варварой к самому прилавку. Варвара ошалело уставилась на полки, сразу перезабыв, что она хотела взять. Полки были забиты мылом, жженым кофе-суррогатом, спичками.

— Муки мешок пиши, — боками отбиваясь от напиравших со всех сторон старателей, крикнул продавцу Щаплыгин.

— Четыре кило, — отметил продавец; — сильно гнусавивший Федор Ильич Глотов.

— Мешок, тебе говорят! — крикнул ему Щаплыгин, крепко сжимая боны в кармане.

— Не могу: только четыре кило... У нас гирь нет, — не мигая, отчаянно врал Федор Ильич.

— Масла пиши.

— Подсолнечное, одно кило.

Лаврентий затравленно оглянулся. Шум спал, слышно стало, как тикали на стенке проржавевшие с подвешенной фунтовой гирькой жестяные ходики.

А Федор Ильич вертел в руках карандаш, растерянно бормотал:

— Какао есть, лососина, шоколад, конфеты «раковая шейка»...

— Ну-у?! Неужели? Это вы говорите? — в притворном изумлении, широко раскрывая голубые глаза, воскликнул Щаплыгин.

В свободном углу магазина с кошелками и мешками покупок стояли золотничники из захребтовой пади Багульни. У половины из них, как флюсы, распирало щеки от пареного, с золою для крепости, загубного табаку. Старый, с длинными желтыми зубами Ли Чан-чу слушал старателей, попыхивая самодельной черемуховой трубочкой. Еле заметным движением головы приветствуя знакомого шахтера Залетина, Ли Чан-чу молча подвинулся, уступая ему место. Залетин за руку поздоровался с багульнинцами и гостеприимно раскрыл перед ними пачку дорогих «Сафо».

— Ну, как Багульня? — спросил он, угощая всех папиросами.

— Чего там, — отмахнулся старшинка в фуражке с белой тульей, невесть как попавшей к нему. — Ничего, паря, не моем.

— Но-но!.. — недоверчиво погрозил ему Залетин. — По пятерке, небось, моете?

— По пятерке? — в притворном ужасе переспросил старатель. — Да ты что, паря? От силы, от силы два с полтиной. «По пятерке», — с досадой проговорил он. — Вот на Зее, говорят, моют: по десятке, по двадцать, говорят, на брата обходится.

— Это где Зея?

— Тут где-то, в этом углу, — неопределенно показал старатель. — Тыщи, говорят, две километров отсюда... А Багульня наша нынче... — Он презрительно сморщился и отмахнулся. — По бортам ковыряемся, что уж там. «Сухая»-то у вас, говорят, стала? — прикуривая от залетинской папиросы, спросил он.

Залетин сразу помрачнел, смял недокуренную папиросу и бросил ее.

— Жмаева Данилу, говорят, покалечило? — с тревогой, осторожно допытывался старшинка.

— Ничего неизвестно, — отворачиваясь от взгляда старателя, отвечал Залетин. — Не откопали еще...

— Не откопали? — дрогнул багульнинец. — Всё еще там?

Ли Чан-чу вынул изо рта трубку и, оглядев печальными глазами стоявших вокруг старателей, сказал:

— Чи-Фу там! — Он приложил руку к своей сухой груди и хрипло добавил: — Друг...

— Четырех человек... — хмуро сказал Залетин.

Старатели подавленно молчали. В наступившей тишине слышно стало, как беременная жена Залетина, Клавдия, вполголоса рассказывала Варваре Щаплыгиной:

— Те-то хоть холостые, а этот на кого оставил?

У Клавдии дрогнули обветренные губы, прерывистым голосом, сбивающимся на полушепот, она продолжала:

— Иду я, а... Настенька-то за шахтой у речки сидит... Не узнаёт. Петька-то по грязи... Она смотрит и не понимает. Поплакать-то даже... бедная... не может.

У Клавдии брызнули слезы и часто попадали со щек на кофточку. Трясущимися губами Клавдия зашептала:

— Взялась вот так за волосы и... качается. У меня... мурашки по спине...

— Будет! — остановил жену Залетин.

Ли Чан-чу взволнованно, горячо сказал:

— Шибко хороший люди Чи-Фу!

Клавдия ладонью придавила на щеках слезы, сказала:

— Говорят, Василий Алексеевич думает, что, может, они живы еще...

— Нн-у! — возмутился Залетин. — Молчи уж!

— Он бут не дал закладывать, чтобы они в случае чего не угорели, — упрямо настаивала Клавдия. — Вы бы, мужики, пошли бы, помогли там...

— Там и так толчея. Полна шахта народу, — сказал Залетин.

— Нет! — перебил его Ли Чан-чу, сжимая в кулаке трубку. — Надо все люди. Надо копайла, копайла, копайла! — взмахивая кулаком, страстно заговорил он. — Наша люди ходи! — и, не оглядываясь, решительно вышел.

Старшинка багульнинцев посмотрел ему вслед, пошел за ним и, уже на улице решительно нахлобучив фуражку, широким шагом направился к «Сухой».

На площади к нему подоспели артельщики, а вскоре следом ушел и Щаплыгин, сказав Варваре, чтобы она возвращалась без него.

6

В конторе Свиридову с утра ожидали люди. Старый десятник Багульни Григорий Матвеевич Черных, робея перед директором, неловко крутил в руках запечатанную железную банку, хмурился, но говорил спокойно:

— Обносились, Наталь Захарыч. Прямо... ну, кругом. Ичиги порвали, сапоги так совсем всмятку. Были в амбаре какие-то дамские калоши, так и их. А как в такую мокрядь? Народ гудит...

— Фофанов, позовите управделами, — сказала Свиридова десятнику разреза, стоявшему у двери. — Ну!

— За наш, говорят, благородный металл в другом месте на руках, говорят, будут носить...

— Это где «в другом месте»? — спросила Свиридова, вперяясь в Черных большими темными глазами.

— Кхм-м! — гулко кашлянул в горсть завравшийся десятник и, сразу снизив тон, откровенно сказал: — Положенья плохая, товарищ директор. Контрабандисты появились. Ты бы подбросила мне пар пятьдесят хоть...

— Насчет обуви у меня — то же, — не утерпел молодой десятник Фофанов из демобилизованных красноармейцев-пограничников. — Запишите мне тоже полсотни.

— Ну, сорок, — уже не веря, что получит сапоги, сказал Черных. — Или бы хоть пар десять, — видя ничего доброго не предвещающую холодность Свиридовой, сразу в пять раз сбавил старый десятник. — Кабы не положенья... разве бы я стал надоедать, Наталь Захарыч?..

— Обуви никакой нет, — сказала Свиридова, — нисколько. И не просите.

— Так я и знал, — потерянно сказал Черных, оглянулся на десятников и раздраженно почесал подбородок под роскошной иссиня-черной с нечастыми серебристыми нитками, никогда не стриженной бородою.

— Ну, обувь, скажем, туда-сюда, — дело десятое. Голяшки от сапог срежем, ичиги починим...

— Правильно, — сказала Свиридова, внимательно оглядывая десятников.

— Провиант вышел, товарищ директор! Мяса нет, рыбы нет, масла нет, чаю нет, — перечислял Черных, сгибая иссохшие, с толстыми костяшками суставов, обкуренные пальцы, — есть какой-то горох — сага называется. А что с этой саги делают, никто не знает.

— Ты сколько сдал? — прервала его Свиридова, кивая на банку, висевшую у него на шее.

— Металлу? Один триста.

— А надо?

— Надо?.. — Черных смущенно заморгал. — Надо бы один шестьсот.

— А снабжаться хочешь хорошо? Золота не даешь, а сапоги тебе дай, масла дай, консервы дай! Они что — в кармане у меня?.. Привезешь в этой декаде два кило, — твердо сказала Свиридова десятнику.

— Где же я... — бормотал он, оседая, старчески ссутулясь.

— Намоешь. Пораньше вставайте да работайте до поту. Женщин привлеки. На ягоды, небось, распустил их?.. Значит, два.

— Растерзают меня старатели...

— Боишься?

Черных, дрогнув, выпрямился. Его можно было обвинять во всех семи смертных грехах, но только не в трусости. Он вырос на приисках, много лет копал золото арендаторам, работал на кабинетах[3], исколесил все Забайкалье и Дальний Восток, один, как перст, проходил тысячи километров мертвой тайги. Так уж кого-кого, только не Черных можно упрекать в боязни. Онемев от незаслуженного оскорбления, он с укором посмотрел на Наталью Захаровну и не по-стариковски пошел к двери.

Свиридовой хотелось догнать его, остановить, но она подавила это желание.

— Пожалуйста, — сказала она затем вызванному ею Улыбину, которым она была крайне недовольна.

Десятник Улыбин, застигнутый врасплох, хотя давно ожидал этого обращения директора, поспешно вскочил и торопливо начал обдергивать рубаху. Он скуласт, как монгол, лыс, и ноги его, как оглобли выездной кошевки, выгнуты в разные стороны.

— Помпу мне! — выпалил он.

— Помпу! А у главного инженера были? — спросила Свиридова, внимательно всматриваясь в Улыбина. — Зайдите к нему. Как у вас с планом? Металл сдали?

— Я так не могу. — Улыбин решительно нахлобучил фуражку. — Я подам заявление.

— Можно устно. Значит, не знаете, почему не выполнили?

Улыбин, поджав губы, демонстративно молчал.

— Сказать вам, почему? А? Не надо? — Свиридова минуту смотрела на него. — Ну, хорошо, товарищ Улыбин. Я буду надеяться, что вы подтянетесь и будете работать лучше. А говорить вы хотели про обувь и насчет квартиры. Я знаю. Обуви нет, а квартира вам почти готова. А помпу вы невзначай выдумали, никакой помпы вам не надо. Верно?

— Верно! — изумленно воскликнул Улыбин.

К столу Свиридовой, по-военному чеканя шаг, подошел Фофанов, на ходу оправляя вылинявшую красноармейскую гимнастерку.

— Ну, товарищ Фофанов: вам пятьдесят пар сапог?

— Ясно, — сказал молодой десятник.

— Нет обуви, Гриша, — устало, тихо сказала она. — Ни одной пары...

Фофанов, не ожидавший такой домашней, простой откровенности директора, смущенно вспыхнул.

— Только бы хлеба хватило, — вырвалось у него.

— Хлеб есть. Как разрез?.. — строго спросила Свиридова, думая о том, что вот опять она. занимается сапогами и рукавицами, дегтем и крупой, кайлами и веревкой.

Проклятая нужда, серенькие дела, обвалы, несчастья... А сколько уверенности, гордых и честолюбивых мечтаний было у нее, когда она ехала на Мунгу! В райкоме для нее все было просто и ясно; надо было только, не как ее несчастный предшественник, быть твердой и требовательной. И все это было и есть у нее. А вот план все-таки не выполнен, нужда все еще давит на прииск, как и при прошлом директоре, и, что хуже, ужаснее всего, задавлены, заживо погребены в шахте четыре человека. При мысли о засыпанных людях у Свиридовой похолодело и ожесточилось от тоски сердце.

«Нет, я не поплыву, не поплыву... Я не струшу, дорогой товарищ Усольцев!» — мысленно сказала себе Свиридова, глядя на дверь, в которую вышел последний десятник.

Она подождала, не войдет ли еще кто, и первый раз за этот день опустилась в кресло. На столе перед нею папка с письмами и докладными, сводками и радиограммами треста. Она раскрыла папку и вдруг почувствовала тяжкую усталость; от головы отхлынула кровь, мускулы ослабели, к затылку и вискам приступила тупая боль. Свиридова медленно прибрала волосы, рука по привычке скользнула по воротнику блузки, галстуку, по замшевому жилету и легла на колени.

И вдруг громко застучали в дверь, и еще громче знакомый главбуховский голос крикнул:

— Можно?

Свиридова, вздрогнув, быстро вскочила и, отодвинув кресло, прислонилась спиною к простенку.

Вошел полный, пухлощекий, гладко выбритый главбух Бондаренко. Он неуверенно мялся, нетерпеливо шелестел бумажками.

— Получили? — спросила Свиридова о деньгах, за которыми ездил Бондаренко в районный банк.

Бондаренко молчал, на розовой голове его проступил пот.

— Не получили?! — невольно с тревогой вырвалось у Свиридовой.

— Директор банка Трейвас срезал на покрытие ссуды.

— Сто пятьдесят тысяч?

— До копейки.

У Свиридовой дрогнули губы.

— А наша просьба о продлении срока? Ведь мы выплачиваем пени. Получил он наше отношение?

— Это камень какой-то, а не человек! — сказал Бондаренко. — Деревяшка у него здесь болтается, а не сердце! — закричал он, тыча пальцем себе в грудь.

— Значит, — прервала его Свиридова, — значит, вы привезли только сорок тысяч — ссуду на покупку лошадей? Ну?.. Нельзя! — крикнула она заглянувшему Мухорину.

— Деньги два дня тому назад арестованы, — глухо проговорил Бондаренко.

— Арестованы? Кто смел арестовать государственную ссуду?

— Страхкасса за неуплату отчислений.

— Где же вы были? Вы меня удивляете, товарищ главный бухгалтер! Чем мы зарплату выплатим? Ну, говорите, чем?

Взмокший Бондаренко подавленно молчал.

— Только не раскисайте, пожалуйста, — сказала Свиридова. — Что это у вас?

— Это... извещение этого негодяя... Вот: «...Банк извещает, что локомобиль будет продан погашение ссуды точка. Также предлагает июне погасить остальные сто десять запятая противном случае...»

— Действительно, противный случай, — горько сказала Свиридова, хватая телефонную трубку.

— Прииско́м. Терентий Семенович? Здравствуй, здравствуй... Живем как? Ничего: вашими профсоюзными молитвами... Я не злая, ты меня злою-то еще не видел. Погоди... Ты донесение о «Сухой» послал? Вчера еще? Спасибо за «аккуратность». Да то, что это стоит нам локомобиля. Трейвас пронюхал и вот... спешит погасить ссуды. Погоди... я вот о чем! Я говорю: клуб нынче мы ремонтировать не можем. Да так, не выходит у нас это дело, клуб может подождать... Еще вот что: у меня вот здесь, — она выразительно посмотрела на Бондаренко, — счет бухгалтерии вам за электроэнергию во время платных сеансов кино и спектаклей. Нет, мы не обязаны. На бесплатные сеансы — пожалуйста. A то вы нашу энергию расходуете, а денежки в карман... Сколько? Тысяч пятьдесят за восемь месяцев... Нет, уплатите. Через суд возьмем. А энергию на платные кино до уплаты выключаем. Что? Сам придешь? Ссориться не хочешь? Ну, ну...

Свиридова повесила трубку, обернувшись к повеселевшему главбуху, спросила:

— Сколько у нас в кассе металла?

— Одна готова, вторую посылку сегодня соберем.

— Когда ожидается отправка?

— Дня через четыре.

— Надо все сделать сегодня. Запакуйте посылки, приготовьте документы, возьмите охрану и сегодня же сдайте посылки в райотделе.

— Они не примут, — поздно.

— Примут. Вы будете там ночью, а я к тому времени прорадирую им... Сейчас Терентий снимет арест с сорока тысяч, кроме того, мы с профсоюзом дадим вам документ, что все деньги эти — зарплата, и никакой Трейвас не посмеет задержать их.

— Я бы ему тогда сказал словечко! — угрожающе пробормотал Бондаренко.

— Помните, что завтра, к вечеру, двести тысяч должны быть здесь. Ни на одну секунду не можем мы запоздать с зарплатой. Идите. Соберитесь незаметно и скачите что есть духу.

— Я ведь верхом-то... — замялся Бондаренко, грузно переваливаясь с ноги на ногу.

— Да, правда... Возьмите у Мудроя двуколку.

— Он на меня зуб имеет за преферанс.

— Ну, я выпрошу. Идите.

Вылощенный, гладко причесанный Мухорин одет с иголочки, выутюжен, застегнут на все пуговицы. Он месяц тому назад принял «Золотопродснаб», но докладывает директору сдержанно, все время подчеркивая, что за грехи предшественника он не ответчик и что все настоящие затруднения есть не что иное, как следствие прошлой плохой работы.

Свиридова несколько раз предлагала ему сесть. Но он, видя, что сама-то она продолжает стоять, снова поднимался. Что директор — женщина, это его почему-то шокировало. И ему хотелось показать Свиридовой, что он видит ее положение, женщины молодой, может быть и не глупой, но случайно, по недоразумению оказавшейся директором; видит и сочувствует ей, но... пусть бы она лучше не была директором.

— Трейвас послал своего кассира, — говорил он, смотря Свиридовой через плечо, — и вся выручка торговой сети сдается ему. Завтра «Золотопродснаб» не будет иметь ни копейки. И это будет продолжаться до тех пор, пока банк не погасит все счета поставщиков. Меня удивляет, — приглаживая и без того гладкие волосы, томно сказал он, — где был трест и крайком, когда «Золотопродснаб» приводился в такое состояние? Из восьмисот тысяч оборотных средств мне достались гроши. Что называется, неважно, как работать, важно вовремя смыться, — ядовито усмехаясь, намекнул он на своего предшественника.

— Вы сядьте, товарищ Мухорин, — предложила Свиридова, неприятно поеживаясь от тона его доклада. — Что мы сейчас получаем?

— Мыло, — едко ответил Мухорин. — И сахар. Меня уже начинает тошнить от этой перспективы мыльной и сладкой жизни. Одного мыла пятьдесят шесть тонн.

— Сколько? — изумленно переспросила она.

— Пятьдесят шесть тонн, — с удовольствием повторил Мухорин.

— Но ведь это двухлетний запас?

— Этого хватит на то, чтобы умыть все Забайкалье.

— Это какая-то нелепица. Что вы думаете делать с ним?

— Что я буду делать с ним? — Мухорин пожал плечами. — Надо спросить трест. Не я же выписывал столько мыла.

— А сахару?

— Сахару шестьдесят четыре — ровно четыре вагона. Вот извещение. Транспортная контора отгружает нам первый обоз в тридцать лошадей. Ей вот тоже платить надо. До октября будут возить только сахар да мыло.

«Один балда уехал — другой приехал», — горько подумала Свиридова.

— Вот что, — сухо сказала она. — Реализуйте излишки мыла, сахару, стекла, селедки, которыми вы затоварились... Радируйте сейчас же базе о прекращении отгрузки; дайте им список, что́ нужно возить. Телеграфируйте всем районам предложение этих товаров.

— А хлеб?..

— Да... хлеб, — остывая, замялась Свиридова. — Хлеб...

Хлеб, хлеб... Прииск может жить без селедки, без стекла, без кофе; он живет без сапог, но он не может жить без хлеба.

7

Трое суток Наталья Свиридова не заходила домой. Она ела кое-что и кое-где, не спала, осунулась, в углах губ ее залегли суровые полудужья морщинок. И все эти трое суток не появлялся на прииске главный инженер Георгий Степанович.

Перед совещанием Свиридова позвонила ему.

Георгий Степанович пошел было к телефону, но вдруг схватился за виски и вернулся в свое кресло.

— Нюся! Нюся! Подойди, пожалуйста.

— Кто звонит? — закричала Анна Осиповна в трубку. — Ах, извините, Наталья Захаровна, не узнала. Да, здравствуйте. Я-то ничего, спасибо. Но Георгий Степанович свалился. Он меня серьезно беспокоит... Опять сердце и голова. Врача? Да, мы звонили. И потом эта авария: она сводит его с ума. Тогда он пришел ночью, уже темно. На нем лица не было, я едва узнала его. А утром не мог подняться, и вот... Вы знаете, этот ужасный прииско́м, как его... Терентий, хочет посадить нас в тюрьму... Слухи?.. Он с ума сходит...

— Нюся! — умоляюще сказал Георгий Степанович.

— Наталья Захаровна, эта Мунга убьет его. Помогите мне уговорить его уехать. Теперь у него есть заместитель, Вильгельм Соломонович, такой милый и знающий...

— Нюся! — вспыхнув, крикнул Георгий Степанович. — Нюся, это, наконец, безобразие...

Анна Осиповна торопливо повесила трубку и виновато оглянулась. Опять она сказала что-то не то. Ей стало тоскливо. Она со вздохом ушла к своему креслу.

Свиридова открыла совещание без Георгия Степановича. Слово было предоставлено заместителю главного инженера Вильгельму Зюку.

— Я вам доказывайт, э-э... один раз для всегда, что мой проект, только он разрешает из положение.

Так солидно и уверенно начал Зюк. Он аккуратно развернул кальку и так же аккуратно приколол ее к стене. Своей немецкой аккуратностью Зюк очаровал приисковых техников. Вильгельм Зюк приехал из Германии. Крепко вышколенный, он выполнял свои обязанности с упрямым трудолюбием.

Зюк делал доклад на совещании у директора. Он ожидал восхищения присутствующих или, по крайней мере, безоговорочного утверждения его проекта, но настороженное молчание выбило его из обычной уравновешенности, и он начал горячиться.

— Я вам сейчас доказывайт один раз для всегда... Золото! — Зюк показал на схеме участок «Сухой». — Счет маркшейдербюро — двести килограммов. Двести килограммов! — повторил он и вдруг, понизив голос, сказал: — Взять нельзя... — он повернулся к схеме и, посторонившись, стал показывать тупым концом карандаша: — Обвал гросс э-э... большая глыба. Здесь и здесь — это... Как это — драйцен, драйцен...

— Тринадцать, — подсказала ему вошедшая телефонистка Катя.

Зюк даже не обернулся к ней.

— Тринадцайт. Здесь и здесь — тринадцайт метр большой мерзлой глыба. Работа на теплый камень для этой глыбы надо шейсть унд... двадцать дней. Работа на бут — двадцать шейсть день минимум, — повторил он, обернувшись к сидящим. — Работа на кайлу, если четыре смена и два порций забойщик каждой смена, — это надо тринадцайт день...

Катя вздрогнула. Тринадцать суток! Нужно еще тринадцать суток, пока пробьются через обвал к засыпанным людям.

— Еще очищение, — продолжал Зюк, — еще крепление коридоров и все-таки работать система лава нельзя. Закол обязательно продолжает высоко, и потолок будет обвал. Пока можно будет взять золото, пройдет двадцать — тридцайт день.

Зюк окинул взглядом присутствующих и с сожалением сказал:

— Очень невыгодно. Оч-чень большой расход! Что надо делать? — спросил он и, выждав, энергично повернулся к схеме. — Надо так шнур, надо динамит и... взрывайт, взрывайт! — он выразительно встряхнул руками, показывая, как надо взорвать глыбу, преградившую проход к золоту. — Пять день — и все айн клайне кусок взрывайт!..

Катя прикусила лацкан жакета, чтобы не закричать. Она смотрела на Свиридову, на Терентия Семеновича, ожидая от них решительных и страстных возражений, но они, непроницаемые и холодные, молча смотрели на схему. Катя выскочила в коридор. Она побежала вниз, к шахтам, и ей казалось, что скоро, сейчас вот, на «Сухой» ударит взрыв, и шахта и люди, засыпанные обвалом, полетят вверх...

На «Сухой» по-прежнему долбили скалу. Два забойщика сменялись через каждые полчаса. В мерзлой обрушившейся глыбе была пробита просечка около полутора метров, но скала лежала мертво, в ней не видели ни единой трещины, и она не издала ни одного звука, который говорил бы о приближающейся пустоте.

Кайлили Педорин и Ли Чан-чу. Старшинка Зверев устало сидел на земле, обхватив руками колени.

Около Зверева стоял Усольцев. Илья Глотов подал ему чайник. Усольцев отлил из рожка на мерзлый комок земли, сейчас же растаявший, как сахар, и напился. В это время вбежала Катя, с разбегу ударилась об Усольцева, закричала:

— Скорее, скорее, Василий Алексеевич! Бегите на совещание! Он хочет взорвать шахту!

— Кто? Какую шахту?

— Зюк... Эту... «Сухую»...

Усольцев недоуменно смотрел на нее.

— Чтобы скорее пустить шахту, он хочет взорвать этот обвал динамитом, — сказала Катя и, дрогнув, белая как платок, проговорила: — И всех тогда... на мелкие куски...

Усольцев несколько секунд в упор смотрел на нее и, опрокинув попавший под ноги чайник, быстро пошел к майдану.

В конторе продолжалось совещание. Усольцев молча сел в кресло. Свиридова ни разу не взглянула на него, но в то же время ни на одно мгновение не упускала его из виду. Она видела воспаленные, злые глаза, безмерно усталое, вытянувшееся, серое лицо и спутанные волосы с набившимися в них песком и глиной. Разноречивые чувства вызвал в ней Усольцев. Он, казалось Свиридовой, мог свалить на нее всю тяжесть приискового несчастья. И в то же время ей было приятно сознавать, что этот сильный человек вместе с нею испытывает горечь, — это приближало к ней Усольцева и делало его понятным.

— Это — самое правильный решение. У меня такой практик был. Пройдет один неделя — и мы имеем золото, — сказал Зюк.

— Эти взрывы не вызовут еще обрушения? Как выдумаете? — спросил Терентий Семенович.

— Обязательно, — с улыбкой ответил Зюк. — Все должно делать обвал, все обвалится.

— Но там у нас четыре человека. Знаете? — пристально глядя на Зюка, спросил Усольцев.

— Знаю, — спокойно ответил Зюк.

— Вы их тоже... взорвете?

— Они мертвый покойник. От них нет никакой, как его... польза. Мы должен думать программа золота! — так же спокойно сказал Зюк.

— А если кто-нибудь из них еще жив? — сдержанно и в то же время строго спросил председатель прииско́ма.

Зюк продолжал говорить поучительно, словно перед ним находились упрямые и бестолковые ученики:

— Прииск должен понимать свой выгода. Мы имеем пять — семь — десять процент выполнения программы. Еще один месяц проходит — и мы будет полный банкрот. Надо закладывать динамит и взрывайт. Проходит восемь дней — шахта, как чемодан, открывалься, и мы берем золото...

— А люди?! Вы забываете, что... — вскрикнул Усольцев.

— Усольцев! — Свиридова предупреждающе постучала по столу.

— Люди? — переспросил Зюк. — Люди — ключи. Рапочий нужны, чтобы открывать этот чемодан. Там золото, там сокровище...

— Что?! Ключи?! — хрипло крикнул Усольцев; он вскочил и, до хруста сжимая сухие пальцы, шагнул к Зюку. — Люди — богатство! Люди, народ наш — сокровище! Что вы говорите, несчастный!

Усольцев выскочил в канцелярию. В дверях он чуть не сбил с ног управделами и налетел на Елизаровну, дожидавшуюся его. Он взглянул на нее и остановился.

«Этак я скоро кусаться буду, — с досадой подумал Усольцев. — Ч-черт, как девчонка!»

В парткоме у стола сидела Елизаровна. Усольцев молча ходил по комнате и крепко растирал лицо платком. Все чаще начинал он срываться, а в последние дни едва владел собою. Он вспыхивал мгновенно и до безрассудства — и ничего не мог с собой сделать. Елизаровна понимала его; она видела, как он сгорает, и ей было бесконечно жаль его. Она нежно, как на сына, смотрела на Усольцева, ожидая, когда он скажет то, что хотел сказать ей.

— Завтра, Елизаровна, — сказал Усольцев, останавливаясь перед нею, — завтра утром мы соберем женское собрание. Всех домохозяек прииска... — он опять зашагал по комнате, боясь, что будет волноваться. — Все должны пойти на работу. Ты должна помочь нам.

— Как я могу? — неуверенно сказала она.

— Сможешь. — Он подошел к столу и остановился напротив Елизаровны. — У нас плохо, Елизаровна, — тихо сказал он, — плохо работаем. Не умеем работать. Золота не даем. И вот... закопали лучших людей. И золото закопали...

Резко повернувшись, Усольцев отошел к окну.

— Мы откопаем их... и золото откопаем...

А вечером, когда женщины палили костры, приготовляя вернувшимся с работы старателям ужин, старая Елизаровна, тихо шаркая мягкими гураньими унтами, ходила по прииску, созывая первую сходку домашних хозяек.

В запутанном и грязном квартале конного двора, с трудом сгибаясь к вросшим в землю окнам старательских землянок, ходила беременная Залетина. Она кричала в окно женщинам, чтобы вышли на минутку за дверь...

К большому артельному костру, в шумливую толпу женщин старательского общежития по-девичьи порывисто вошла Катя...

И много еще женщин, поднятых Усольцевым, ходило в тот,вечер по старательскому поселку.

Уже ночью в большой барак холостых старателей пришел с партсобрания сухой и длинный Ли Чан-чу. Он молча присел на корточки у жарко топившейся печки, протягивая к огню руки. Ли Чан-чу спросили, где он был. Ли Чан-чу, не отрывая взгляда от огня, сказал:

— Коммуниза собрание.

К нему подошли босоногие старатели-китайцы и так же, на корточки, присели около него, раскуривая трубки. Все они молчали, и по обыкновению никто ни на кого не смотрел. Они только что решили подняться на днях и уйти из Мунги на Зею, где, по слухам, открыли новые богатые золотоносные залежи. Ли Чан-чу, двигая большим кадыком и не отрывая взгляда от огня, сказал:

— Та сторона, другой место, ходи не надо...

Китайцы быстро взглянули на его ссутулившуюся спину и снова еще сильнее задымили трубками.

— Здеся надо работать... Везде одна советская власть... Наша, — продолжал Ли Чан-чу, ткнув чубуком трубки себя в грудь.

Старатели молча, настороженно и недоверчиво прищурились на огонь.

— Здесь плохо дело... Не надо бросать товарища, когда ему плохо, — заговорил опять Ли Чан-чу. — Шибко плохо. Шибко худо бросать товарища...

Он оглянулся на "своих соотечественников, на корточках сидевших сзади него; они, нахмуренные, неопределенно смотрели на дымочки трубок и думали: «Тяжело здесь. У них болят желудки от черного яричного[4] хлеба, а в Мунге иного нет, нет и мяса. И вот еще этот обвал, похоронивший Чи-Фу, лучшего старателя. Еще недавно кореец Бен говорил, что дела у прииска беспросветные, что девка-директор ведет старателей к гибели и надо скопить золотишко и укочевывать отсюда. Бен обещал скорый приход китайских друзей — японцев. Японцы привезут рис, мясо, хороший чай, морскую капусту и нежных трепангов. Для холостяков-китайцев будут открыты веселые «бабьи фанзы», граница отодвинется на ту сторону Байкала, а то и на Урал, и старатели-китайцы могут стать золотопромышленниками, купцами или уйти в Китай, арендовать землю и стать добрыми джентри; ничего удивительного: за золото в Японской империи всё можно...»

— Коммуниза комитета сказала, — говорил Ли Чан-чу, словно отвечая на мысли товарищей, — она сказала: хлеба буди, мяса буди, всё буди...

Ли Чан-чу помолчал, прислушиваясь к старателям, потом твердо сказал:

— Золото надо кассу носи, все надо сдавать, Совесыка власи надо много золота... Бен, кореец, неправду говорил, — уже заметно волнуясь, сказал Ли Чан-чу. — Шибко худой — Бен... Врет Бен! — вдруг громко крикнул он.

Старатели пристально и удивленно смотрели на него. Ли Чан-чу вдруг, вскочил и, взмахнув рукою, закричал:

— Совесыка власи — наша!.. Не надо уходи! Наша люди — чесна человека рабочи класс!

Он загоревшимся взглядом окинул старателей и быстро снова присел на корточки.

— Завтра день — солнца еще нету — я иду на работу, — тихо сказал Ли Чан-чу и, помолчав, поднялся, прошел к нарам и лег.

— Надо скорее спать...

Старатели посидели, выбили трубки и тоже разошлись по нарам и топчанам.

Стало тихо. В печке по-змеиному шипела последняя головешка.

8

В ту же ночь на участок старика десятника Черных, в соседней пади Багульне, приехал Усольцев. Он поспел туда верхом после партсобрания.

Было уже за полночь. Посреди кучи старательских балаганов и земляных хибарок, притулившихся на небольшой террасе косогора, горел огромный костер, высоко выбрасывая тучи золотых искр. К костру собралось все население прииска. И дети вертелись здесь, восторженно радуясь небывалому скопищу народа и чудесному костру. Около ребят сидели женщины, за ними полулежали старики, и дальше, где-то под самой черной стеной таежной ночи, стояли старатели.

Было уже все переговорено, даже вспомнили гражданскую войну и партизанщину, японскую интервенцию и Мациевскую с ее белогвардейскими застенками, и уж, конечно, прежде всего сказали о нестерпимо плохом снабжении. Но о золоте, что так мало давал участок, о прогулах, о прохладце, с которою работали, старатели упорно молчали. И только старшинка разреза, помявшись и поохав, сказал:

— Э, столько не намыть. Чо зря говорить...

Это и взорвало Усольцева, сидевшего на перевернутой вверх дном шурфовой бадье.

— Не намыть? Тяжело? — прищуриваясь от яркого огня, сказал он в темноту, из-за света костра не видя старателей. — Что же делать? Бросить всё на произвол судьбы? На радость врагам советской власти? Завтра с утра ни один человек из вас не останется дома. И никто из вас не кончит работать, пока весь участок не выполнит всего дневного задания.

Усольцев ладонью обтер разгоревшееся от костра и взмокшее лицо, пощупал горячие сапоги и отступил от огня.

— Правильно, — глухо сказал кто-то из темноты.

Это, как сигнал, подняло старателей. Они заговорили все враз.

— Все робили, — сказала женщина, оттаскивая от огня за рубашку двухлетнего бесштанного мальчугана. — Это вот ягоды сбили нас с панталыку-то.

Женщины сдержанно засмеялись.

— Выйдем завтра, чо там! — сердито сказала самая заядлая ягодница — Анисья Труфанова.

— Завтра, не завтра, — запахивая полушубок, сказал муж ее Семен Труфанов, — а послезавтра план можно дать вполне. На худой конец убавить пока лошадей с шурфов или на энти верхние борта навалиться... Да можно, что там зря говорить.

— Ты на той-то неделе что говорил про энти борта-то? — обиженно крикнул старшинка. — Кто кричал, чтобы до слякоти оставить их? Не ты ли первый?

— Мало ли что я на той неделе кричал...

— Ну, всё, что ли? — спросила Анисья, обращаясь к десятнику Черных; она, не дожидаясь ответа, поднялась и, перешагнув через старика, пошла к ребятам.

Женщины тоже поднялись, заплакали разбуженные малыши. Десятник Черных, заглядывая зачем-то в свою записную книжку, крикнул:

— Ну, расходись, народ! Утре, в пять часов, на раскомандировку! Не тянуться чтобы!.. — Усольцев сливал из старательского чайника налетевшую в рожок пыль. Черных спросил:

— А может, ночуешь?

— Нет, — пристально глядя на разваливающийся под струйкой сливаемой воды комок земли, сказал Усольцев. — Нет, надо ехать, — спохватился он и торопливо напился.

— Бодовсков! — крикнул Черных. — Давай сюда Чалку!

Усольцев поднялся в седло; оглядываясь на толпившихся провожавших его старателей, снял кепку.

— Ну, счастливо оставаться, товарищи!

— Счастливо доехать! — заговорили старатели. — Через речку поедешь, держи правее, а то там топь!

Старатели постояли еще, прислушиваясь к затихающему цоканью спотыкавшейся о камни усольцевской лошади, и, зевая, начали расходиться по домам. Кто-то мимоходом пинком ударил запепелившийся костер. Рассерженно затрещали головешки, и от них золотым роем полетели в темноту искры.

За речкой старательская таратаечная дорога свернула вправо, к нижнему разрезу. Сейчас же от этого поворота начиналась тропинка, ведущая на хребет, но этой тропинки не было видно. Она проваливалась куда-то в черную тьму. Усольцев спустил поводья, надеясь на чутье лошади, и не ошибся: Чалка, осторожно ступая, уверенно свернул с дороги в тайгу. Почти сразу смолкли далекие голоса в поселке и оборвалось журчание речки. Глухая и темная тишина обступила Усольцева, как в далеком забое безлюдной шахты.

Усольцев, широко раскрывая глаза, всматривался, вслушивался, но ничего не видел и, кроме мягких, осторожных шагов лошади, ничего не слышал. И вдруг ему нестерпимо захотелось спать: свалиться прямо с коня на мягкий зеленый брусничник и мгновенно уснуть...

Колючая лапа лиственницы, как кошка, неожиданно и больно царапнула Усольцева по щеке, и он, вздрогнув и очнувшись, схватился за поводья. Тайга еще плотнее подступала к тропинке; лиственницы, широко распахнувшие уродливые сучья, царапали Усольцева то с правой, то с левой стороны по щекам, то ударяли по лбу, цепляясь за кепку и стаскивая, ее. Усольцев крепко зажмурил глаза, закрыл лицо рукою, но сучья цеплялись за рукава, за воротник и опрокидывали Усольцева назад, останавливая лошадь. Он упал на шею Чалки, обнял ее, уткнувшись лицом в гриву, и все-таки тайга, как крючьями, ловила его, дергала, до боли колола в бока...

На рассвете на Теплой Седловине лошадь, нетерпеливо всхрапнув, круто повернула в сторону. Не успел Усольцев схватить поводья, как лошадь уже вышла на лужайку, опустилась на одно колено и жадно припала к тихо журчащей воде. Усольцев соскочил, разнуздал Чалку, наклонился и, обжигая руки студеной водой, стал черпать ее пригоршнями и тоже пить. Ручеек этот начинался в одном месте, левее Усольцева, а в двух шагах правее уже исчезал так же неожиданно, как появлялся из расщелин камней.

Там, где исчезал ручеек, почва поднималась, образуя холм; конечно, ручеек не мог взобраться на него. Он проточил этот холм; может быть, по пути ему встретилась мерзлота, он и ее просверлил, как та струйка из глотовского чайника в шахте, просверлившая за несколько секунд насквозь мерзлый комок кремневой крепости...

Его бы в забой, этот ручеек!

Внезапно дрогнув от шальной и смелой мысли, Усольцев нетерпеливым рывком подтянул у Чалки подпруги и бегом повел коня к тропинке. Там он вскочил в седло и, не обращая внимания на сучья и ветви, безжалостно избивавшие его, рысью поехал на перевал.

Через полчаса Усольцев галопом проскакал по Мунге. Бросив на улице Чалку, он поспешно прошел к дому Вильгельма Зюка и нетерпеливо загремел по ставне кулаком.

— Что случилось? — тревожно спросил Зюк из-за двери. — А! — узнал он Усольцева. — Прошу войти мой дом. Я сейчас буду одеваться.

Усольцев, увидев на столе дымящийся от пара чайник, вытащил из кармана кусок мерзлой земли, бросил в тарелку и стал поливать кипятком.

Струйка горячей воды разрезала мерзляк пополам, и он, подплывая в грязной воде, развалился на две части. Зюк опасливо отошел шага на два в сторону. Усольцев схватил с тарелки одну половинку мерзляка и, крикнув: «Смотри!», новой струйкой горячей воды, как фокусник, просверлил в мерзляке сквозную дырку.

Зюк взял кусочек земли с тарелки, понюхал, растер на ладони и, разглядывая у окна, хмуро сказал:

— Обыкновенный порода речниковых эфелей[5]. Пустой. Чем дело?

— Не золото, Зюк, ты мерзлоту смотри: что с ней делается!

— Мерзлоту? Обыкновенный слючай, она растаял, как сахар.

— А что, если... — Усольцев запнулся от возбуждения, — если мерзлоту в шахте так оттаивать? А? В шахте? Из брандспойта... Вот так, — и снова плеснул кипятком на мерзляк.

— Забой? — спросил Зюк, осторожно отбирая у Усольцева чайник. — Гм-м... — промычал он, приглядываясь к Усольцеву. — Оригинально... подземный гидравлик. Фу, пачкал везде!.. Надо технический расчет делайт точно, как аптека. Завтра скажу, какой выгода этой гидравлик.

— Завтра на «Сухой» надо уже работать этой... гидравликой. Нам некогда, — сухо сказал Усольцев: ему не понравилась фальшивая фамильярность Зюка.

— Завтра? Это не можно. Ви спокойно: ведь надо точный расчет, — мягко сказал Зюк.

— Завтра я буду из чайников поливать! Мне их принесут женщины... и дети. А вы тут... — Он не договорил, стукнул дверью и ушел.

Зюк молча посмотрел ему вслед, прошел и закрыл за ним дверь и, возвращаясь, поднял с пола оброненный Усольцевым кусок мерзляка. Зюк долго смотрел на него, затем струйкой воды из чайника высверлил в нем дырку. Потом разрезал кусок пополам, полез в подполье, достал льду, слежавшейся в комки земли и долго поливал их из чайника.

А в это время коммунисты прииска скакали по тайге, выполняя решения партсобрания. Григорий Залетин пришел домой часа в два, не раздеваясь лег в постель и проворочался до свету, не сомкнув глаз. В голову Залетина напорно лезли слова Усольцева, что за обвал прежде всего ответственны коммунисты прииска. «Либо мы наведем порядок, либо мы не коммунисты, — говорил Усольцев. — Урок мы принимаем. На следующем собрании сделаем выводы, а пока надо достать Данилу... Посмотрим, на что мы годны...»

Перед рассветом Залетин поднялся и осторожно, чтобы не разбудить Клавдию, вышел в коридор. Вышел в коридор и Лаврентий Щаплыгин. Он взглянул в наддверное окно, сонно спросил:

— Что в такую рань поднялся?

— Светает уже, — сказал Залетин. — Вы разве не выходите?

— Да ведь рано?

— Кому как, — неопределенно ответил Залетин.

Рядом из дверей высунулся старик-баксочник.

— Что за шум, а драки нет? — весело крикнул он, подхватывая сползавшие розовые с синей полоской подштанники. Вечером его подстригла жена-старуха, поэтому он выглядел еще более ощипанным, чем вчера.

— Спи уж, воин, — усмехаясь, сказал Щаплыгин.

— Как, то. есть? — обиделся старик. — Ты со своим разрезом больно-то не кичись. Эй, бакса, вставай! — весело закричал он в коридор. — Вставай, лодыри!

9

На баксе уже поглядывали на солнышко и с нетерпением ожидали свистка электростанции, запоздавшего в тот день часа на два. Степка Загаинов, спускавший подрытый отвал, то и дело оглядывался в сторону электростанции, чтобы с первым же клубком пара на крыше станции опередить гудок криком: «Шабаш!» Но пар все не выскакивал, и гудка не было.

— Бабы чо-то идут, — сказал Степка старателям.

От электростанции свернула к баксовому отвалу большая группа женщин и пошла прямо к Степке. Впереди шагала Булыжиха, самая рослая на прииске, стриженая и самая сварливая; нередко под горячую руку она изрядно поколачивала замухрышку-мужа.

— А ты вот попяль у меня там глаза-то, — пригрозил Степке злой с утра Егорша Бекешкин.

— Сюда идут, — сказал Степка в свое оправдание. — Булыжиха ими что-то командует.

— Булыжиха? — с интересом переспросил старатель в жилетке. — Значит, не к добру.

— Давайте, братцы, выкупаем их в баксах, а? — предложил веселый старик, перестав бросать пески и выжидающе оглядываясь на старшинку. — А чо, все равно ведь обед. А?

— Давай, — ухмыльнулся старатель в жилетке, — только тебе Булыжиху.

— Кхм, — старик смущенно кашлянул, — нет, она мне не подходит.

Женщины вошли на отвал, и Булыжиха, размахивая бумажкой, крикнула:

— Эй, непобедимая бакса! Кончай работу! Снимайся с баксы! Мы тут будем.

— Это по какому закону? — прищурившись, спросил Бекешкин.

— Вот предписание директора. Сейчас и десятник придет. А вы на разрезы все, в забой.

— Как, то есть? — задорно переспросил старик.

— Так! — поворачиваясь к нему, отрезала Булыжиха и поперхнулась, изумленно уставившись на выщипанную, с множеством проплешин, голую голову старика. — Это кто тебя так... обкорнал?

— Это? — он пощупал голову и до ушей нахлобучил фуражку. — А ты покажи бумагу-то; может, ты это для близиру только.

— Для близиру?! — возмущенно крикнула, двигаясь на него, Булыжиха. — Ты что, старый колдун?!

— Ну-у... Ну-ну-ну, — забормотал старик, отступая на всякий случай за колоду.

— Вы что — бригада, что ли, какая? — спросил Булыжиху Егорша Бекешкин.

— Артель! — гордо сказала она. — А я старшинкой выбрана.

— Ну, тогда пошли, ребята, — решительно сказал старатель в жилетке. — Я говорил: не к добру, — так оно и вышло.

— А я? — спросил старик.

— Насчет тебя — распоряжение Свиридовой: можно оставить у меня в артели.

— У тебя? — обиженно воскликнул старик. — Ну, не-ет... Это чтобы у тебя я остался?!. Не-ет. — Он испуганно попятился к смеющимся старателям. — Лучше мне сто лет глухарей бить...[6]

Женщины рассыпались вдоль борта, как утки по берегу.

В тот день на прииске необычайно круто вертелось дело. После ухода на работы женщин-домохозяек никто не хотел остаться в поселке. Работали жадно, рывком, не жалея себя.

На Верхнем участке, около старательского байкала[7], уже с обеда закипела работа. Маркшейдеры[8] и помощники их ошалело бегали, гремели цепями, били колья, чертили на земле борозды, надсекали деревья. Десятки рабочих возили землю, камень, глину, лес, копали кочки, рыли канавы. Под старую плотину, стройки еще времен «кабинетной» каторги, забивали большие печи, чтобы динамитом взорвать проросшую кустарником завалину и пустить речку по новому руслу.

Решили пустить реку на столетние, помнящие еще декабристов гигантские отвалы эфелей и гальки, чтобы смыть их, как таратайку песков, и потом взять из русла золото, как с бутары — невиданно огромной и дешевой.

На «Сухой» ставили гидравлическое оборудование. Около копра рабочие бегом носили железные трубы, слесаря подгоняли муфты и фланцы, кузнецы гнули скобы, плотники сколачивали деревянные колоды-сплотки, в лихорадочной сутолоке мешая друг другу, крича и ссорясь.

Рядом с бутовым пепелищем сооружали огромный закопченный самоварище — шуховский паровой котел. Его поднимали на руках веревками и березовыми вагами. Кочегары и задержанные для того лесовозчики, багровея от натуги, ахая, давили на ваги[9] по команде механика. В сторонке, рядом с механиком, стоял Илья Глотов. По движению руки механика Илья, тужась и приседая, словно вся тяжесть котла лежала на его плечах, гундосым голосом запевал:

Е-ще раз пошел,

Е-ще раз!

Еще раз берем,

Еще-о ра-зок!..

В стороне от шахты, на месте, показанном в памятную ночь Афанасом Педориным, стояла Настенька Жмаева, к чему-то прислушиваясь.

10

Падение грузного потолка было настолько стремительным и сильным, что порывом воздуха, как от взрыва, были сбиты с ног все четверо старателей бригады Данилы. Чи-Фу, бежавший впереди других и первый получивший удар, стукнулся о бежавшего за ним Костю Корнева, и оба они отлетели за костер крепежника, в кучу талой породы. Гошку Супонева ударило о стену забоя и свалило в межу бутовой завалинки. Данила Жмаев упал рядом. Захлебнувшись воздушным шквалом, оглушенные и ушибленные ударами, они одновременно потеряли сознание.

Все произошло в несколько секунд и прекратилось так же внезапно, как началось. Наступила такая совершенная, возможная только в глубоком подземном мире шахт тишина, когда даже собственное дыхание кажется оглушительным и в мягком ритмичном плеске пульсирующей в венах крови слышатся то гул орудий, то звон железа, то еле уловимый лепет серебряных колокольчиков.

Шахту залила густая, тяжкая тьма, и в ней исчезли, словно растворились, все предметы: осколки обвалившейся земли, стены забоев и оглушенные, обеспамятевшие старатели.

Первым очнулся Данила. Он открыл глаза и, ничего не увидев, прислушался: в висках шумно токало, в затылке и спине ныла тупая боль.

И вдруг, поняв всё, он быстро вскочил, но тут закружилась голова, и он снова упал на землю.

Данила лежал долго, не шевелясь, стараясь осмыслить происшедшее. Затем он осторожно начал ощупывать вокруг себя. Попалась шляпа, Данила не без труда надел ее. В стороне лежал человек. Данила ощупал его — это был Гошка.

Очнувшись, Гошка медленно, как спросонья, пошевелился, привычно потянулся к одеялу и, не найдя его, испуганный тишиной и мраком, замер и, как Данила, стал напряженно всматриваться и слушать. И по мере того, как он осознавал, где он и что с ним, смятение и страх охватывали его все сильнее.

Вскоре послышались возня и пыхтение Кости Корнева, выбиравшегося из-под Чи-Фу и осыпавшейся на них талой породы.

Ползком все они собрались к Даниле, около стены лавы, и сели плечом к плечу, упираясь спинами в стену.

Они долго прислушивались к безмолвию и сидели неподвижно, словно боялись неосторожным движением или шумным вздохом выдать себя притаившемуся зверю — шахте.

Потом они принялись искать выход. Они ощупали каждый квадратный сантиметр рухнувшей мерзлой глыбы, но выхода не было.

Между стеной лавы и земляной заслонкой Гошка Супонев нащупал узкую щель. Гошка выцарапал из нее песок и гальку, припал к щели ухом и слушал до тошноты и сердцебиения. Но ни единого звука не уловил. Затем он кричал в нее, пока не сорвал голос; они по очереди все кричали в щель, били в стену обушками, принимались кайлить упавшую породу, но всё бросили, поняв, что невозможно пробиться сквозь мерзлоту с жалкой кайлою, отскакивавшей от стены, как от гранита. Гошка в отчаянии упал около щели и зарыдал, колотясь о стену головок). Наплакавшись, он снова нащупал щель, прижался к ней и притих, напряженно вслушиваясь. От каждого шороха, от падения даже маленькой подтаявшей гальки он вздрагивал и еще сильнее прижимался к щели, словно хотел втиснуться в нее.

Данила ползал по лаве. Он собрал весь инструмент и расчистил засыпанные выкатные доски. Разгребая талую породу, он нашел свою куртку со спичками и огарками свечей в кармане.

Собрались к свечке и прикованно уставились на бледный язычок огня. Свет немного ободрил людей: они увидели друг друга, мирно лежавший инструмент, клетки крепежника, забой лавы, осмотрели свои руки и ноги — все было такое обыкновенное...

Они подошли к обвалившейся породе и осмотрели ее. Расколовшийся потолок упал поперек выхода из лавы и лежал огромной, неприступно-крепкой заслонкой. Старатели тщательно осмотрели щель между заслонкой и стеною забоя и медленно обошли всю лаву. Но всюду видели только одну мерзлую землю. Они снова кричали в щель поочередно и хором, снова стучали в стену, исступленно слушали, но кругом было прежнее безмолвие.

Данила потушил свечу. И Гошка бросился в угол и снова прижался к стене, присмирев в ожидании чего-то страшного.

Где-то в стороне вдруг с грохотом оборвалась кровля. Брызги песку и гальки хлестко стегнули по лицу и рукам. И в тот момент кто-то цепко схватил за плечи Данилу, и к груди его прижался трясущийся человек. Данила пощупал льнущую к груди голову и почему-то полушепотом спросил:

— Озяб?

Гошку передернуло, у него мелко застучали зубы, и от этого звука у Данилы начала медленно и противно холодеть спина.

— Не дрожи, — сказал он Гошке и вдруг сорвавшимся голосом злобно крикнул: — Не дрожи! Ну!..

Гошка обессиленно застонал; он еще крепче ухватился за Данилу и дико завыл:

Данила взял Гошку за плечи и, оторвав от себя, сильным и грубым движением посадил рядом.

— Перестань! — крикнул он. — Замолчи! Н-ну!

Кто-то шарил по земле, шуршал песком, вскочил и приглушенно ударился головою о мерзлую кровлю.

Гошка умолк. Чувствовалось: он поднял голову, напряженно слушал и всматривался в ту сторону, где был выход в коридор и откуда доносились шорохи.

— Кто?.. Кто это? — крикнул Гошка, вскакивая на ноги.

— Я, — сонно сказал Костя.

— Ушибся, что ли? — спросил Данила.

— Забыл — да головой.

Данила чиркнул спичкой, зажег свечу. Бледно-желтый свет озарил земляной потолок, клетки крепежных бревен, поддерживающие кровлю, перевернутую тачку и сидящих у забоя лавы старателей. Мрак отскочил за бревна и притаился там, как зверь, готовый в удобный момент снова напасть на людей и проглотить их.

Резко вспыхнувший свет, как песком, ударил по сухим, воспаленным глазам.

Старатели закрыли глаза, но жёлтое пляшущее пятно все еще стояло перед их взорами. Тогда они придавили веки руками и отвернулись от ослепившего их огонька свечи в сторону, к мраку, дожидаясь, когда исчезнет это мучительное пятно. Гошка забылся.

Когда он открыл глаза, старатели уже работали. Чи-Фу осторожно, бережно держал свечу, боясь зря капнуть с нее. Данила с кайлой в руке хозяйственно возился около крепежной клетки, он ощупывал раздавленные чурки, осматривал подтаявшую и осыпавшуюся от прикосновений к ней песчаную с окатанной галькой кровлю.

Старатели взялись разбирать клетку крепежников. Гошка, сжавшись, смотрел: ему страшно было отойти от стены. За работавшими старателями мрачно и зловеще лежали глыбы недавно обрушившейся кровли. Почти сразу за глыбами черной стены стоял шахтный мрак. Гошка знал: этот мрак заполняет весь отработанный участок шахты, там нет ни одного столба, ни одного крепежного «костра». Над выработанной пазухой шахты в триста квадратных метров грузно висит мерзлая иссеченная щелями кровля. Гошка подавленно смотрел туда, не смея думать о новых обрушениях.

И он принялся думать о том, как он выйдет отсюда. Он уже видел себя на земле, под небом, дом, из которого он в любую минуту может выйти, и поселок, и сопки, и тайгу, и ключ с холодной и вкусной забайкальской водой. Забывшись, он не слышал, как в трещинах шахты приглушенно скрежетнуло. Через секунду вдруг скрипнули придавленные чураки крепежных «костров», и тотчас же бухнул новый раскол кровли. Вздрогнула вся лава; сверху посыпалось; к ногам Гошки с шумом упал пласт оттаявшей породы.

Следом за выстрелом раскола в темной пасти лавы загремел знакомый, леденящий сердце гром.

Старатели бросились к стене лавы. Вдогонку им со страшной силой дохнула сорвавшаяся с потолка глыба, пламя свечки вздрогнуло, язычок его подскочил, вытянулся и погас.

Данила снова зажег свечу. И, как на экране, возникли предметы и люди, закачались тени и ослабла напряженность.

Около клети крепежных чураков — там, где еще минуту назад свисало брюхо мерзлой кровли, — чернел новый купол. Под куполом дымились свежие глыбы жестоко изуродованной земли.

Опамятовавшись, Гошка торопливой ощупью нашел щель в углу, выцарапал из нее осыпавшиеся талики и, прильнув к ней лицом, закричал, холодея от своего неузнаваемого, дикого голоса:

— Э-э-эй!.. По-мо-ги-те-е!..

Но по-прежнему никто не ответил. Лишь шуршала осыпавшаяся земляная крошка.

Прошел ли день или целая неделя — Данила не знал: не было часов. Он зажигал свечу, и старатели брались за работу. До тошноты сосало в пустом желудке. Гасили свечу и сваливались к стенке забоя от этой тошноты, усталости и сомнений.

Данила, Чи-Фу, Костя Корнев — эти молчаливые люди, — не сговариваясь, не советуясь, работали напряженно, торопясь скорее закончить начатую работу. Им казалось: стоит окончить эту начатую работу — и что-то как-то изменится, станет лучше.

Гошка же перестал кричать и плакать. Осунувшийся, с нездоровым блеском воспаленных глаз, он безмолвно сидел в углу щели и ждал, что вот-вот его окликнут с той стороны завала. Иногда, утомившись ожидать и прислушиваться и убедившись в бесплодности этого, он обреченно опускался, и тогда от одного его взгляда у старателей ныло сердце, и они еще ожесточеннее работали, стараясь не оглядываться на Гошку.

Они разгребали полузасыпанную клеть в конце лавы, куда впотьмах ощупью прорылись через осыпавшиеся талики. Сзади и сбоку Данилы размеренно шуршали лопаты старателей. Слышалось пыхтенье Кости, тяжелое, усталое дыхание Чи-Фу.

Но вот Чи-Фу остановился, скрипнул зубами и откашлянул. Он выдавливал капельку слюны, чтобы смочить пересохшую глотку.

У Чи-Фу что-то захрупало во рту, зазвякало о зубы.

«Галька», — догадался Данила.

Чи-Фу, не переставая, звякал галькой, брал ее на зубы, крутил языком, причмокивал.

Данила пошарил по земле, выбирая подходящую гальку. Гладкая холодная галька легла на язык, приятно освежая его.

— Чи-Фу, — сказал Костя вполголоса, — ты что ешь?

Чи-Фу молча протянул Косте гальку.

— На, соси. Студеный.

Галькой забренчал во рту и Костя.

— Гошке дам, — сказал Чи-Фу и ушел, ощупывая стенку забоя.

Старатели сосали гальку, не переставая работать. Чи-Фу сводили судороги. Он то сгибался в дугу, то вытягивался во весь рост до кровли. Началась ломота челюстей, болели язык и горло.

Костя первый с досадой выплюнул гальку. Впервые в жизни им овладело уныние. Он ушел к стене забоя и лег там на мягкий сырой песок. Чтобы не закричать, он отодвинулся к стене, спрятал лицо в полусогнутой руке и крепко стиснул зубами рукав тужурки. Костя плакал беззвучно, долго.

Рядом осторожно присел подошедший Данила, тихо положил на плечо Кости руку. И вдруг задышал тяжело, неестественно прерывистым дыханием.

— Костя, — заикаясь, чуть слышно проговорил он. — Не надо...

И по тому, как сжалась лежавшая на плече Данилина рука и как он захлебнулся, говоря эти слова, Костя понял: Даниле не менее горько и не только от жалости к себе, но и к Гошке, и к Чи-Фу, и к нему — Косте.

И от этого Косте стало легче.

Он повернулся к Даниле, нашел его шершавую, грубую руку и несмело, застенчиво, с чувством признательности погладил ее.

Костя лежал у забоя долго, не шевелясь. После минутной вспышки отчаяния мысли стали ясны и свежи, как после продолжительного, здорового сна. Он думал о «воле», о своем непродолжительном, юношески чистом, безмятежном прошлом.

Почему-то особенно ясно вспомнился солнечный день. Ватагой парней и девушек они поднимались на хребет из Левого Чингарока. Кругом теплынь, трава, зеленый, пышный лес, поляны, осыпанные цветами.

Впереди Кости в обнимку, отбиваясь от паутов березовыми вениками, шли Надя Левицкая и Катюшка.

— Катя, — с теплой лаской прошептал Костя, вспомнив об этой удивительно простодушной, веселой девушке.

В тот день они исходили весь Левый Чингарок, вытоптали немало трав, сорвали, смяли множество забайкальских ярких цветов, разогнали несколько выводков тетеревов и рябчиков, подняли и прогнали из ельника матерого рыжеватого козла. И вот, набегавшись, наигравшись, возвращались домой со свежими вениками.

Вдруг Костя схватил Катюшку в охапку и, пряча лицо от сыпавшихся ударов, поднял ее.

— Костя! Слон, пусти! Вот тебе! — крикнула она, ударяя веником.

Катюшка, ухватившись за нос Кости, так крутнула его, что у Кости посыпались искры из глаз, и он, вскрикнув от боли, выпустил ее из рук.

— Катюшка! — растроганно прошептал Костя, поднимаясь с земли и садясь к стене забоя; он так ясно представил себе все то, что было на Чингароке, что даже вновь ощутил боль в носу и невольно пощупал его.

...На последней террасе Чингарока, нарядно заросшей сочной, густой травою, кустились бледно-розовые бутоны «марьиных кореньев». Их увидели одновременно все. С уханьем, с пронзительным визгом налетели на них девушки, и через минуту у каждой была охапка пышных цветов с терпким, пьянящим запахом.

На залитой ярким солнцем террасе, защищенной от ветра густой тайгою, ребята подняли целые тучи оводов. Злые, бесстрашные забайкальские пауты с оглушительным жужжанием, густыми тучами окружили разгоряченных беготней парней и девушек. Пауты с лету падали на плечи, садились на спины, шеи, на голые девичьи руки и вдруг, как шилом, просекали кожу. Девушки вскрикивали, подпрыгивали, хлестали себя веником, а пауты, озлобленно покружившись, нападали с пущей силой.

Девушки наломали густолиственных березовых веток и оделись ими, как панцирями. Но пауты проникали и через ветки, кусали ноги, садились на лицо.

Надя сорвала с себя венки и бросилась бежать. Но пауты с злым жужжанием в одну секунду опередили ее и ужалили в лицо, в уши, в губы. Надя бросила цветы, закрыла лицо руками и, доведенная до исступления, не в шутку закричала.

Костя подбежал к ней, снопом «марьиных кореньев» сбил с нее паутов и повел ее, отгоняя оводов веником.

Искусанная Катюшка плакала, всхлипывая и пришмыгивая коротким веснушчатым носиком.

Она вытерла слезы и, глядя на Костю снизу, сказала:

— Все равно слон!

В безлесье скалистого перевала под свежим горным ветерком Чингарока пауты отстали. Ватага собралась на полянке; чистились, разбирали уцелевшие цветы; девушки растирали саднившие, укушенные места.

— А Катя-то! — спохватилась Надя.

Костя сорвался с валежины и саженными шагами с упавшим вдруг сердцем побежал с перевала вниз.

На террасе вновь встретило его злое жужжание паутов; они роем неслись за ним, садились на голову, лезли на затылок.

— Катя! — Костя остановился. — Э-эй!..

И тут же неожиданно увидел ее. Она стояла в густой тени старой березы, веткой отбиваясь от вялых в холодке паутов.

— Ты что? — спросил он.

Катя отвернулась. Крепко сомкнутые губы ее чуть вздрагивали, покрасневшие веки припухли, длинные и острые ресницы дрожали.

— Ну, пойдем, — почему-то смущенно позвал ее Костя.

Она подняла цветы, не оглядываясь на Костю, пошла в гору.

— Катя! — сказал он почти шепотом. — Катюша! — не то про себя проговорил он и с отуманенной головой пошел за ней, не видя ничего, кроме нее — тонкой, красивой, бесконечно родной и понятной ему.

— ...Костя, — как в бреду, услышал он невнятный голос.

— Костя! — вдруг громко, с тревогой окликнул его Данила.

Костя вскочил, ударился о мерзлый потолок головою и, окончательно очнувшись, снова сел, ощупывая рукою ушибленное место.

В шахте по-прежнему стояла густая, безжизненная, холодная тьма.

— Костя, — сказал Данила, — иди к Супоневу. Захворал он... Слышишь?

— Слышу.

Костя поднялся и, щупая рукой стену, медленно пошел в угол.

У Гошки был жар. Прислонив голову к стене, он тяжело дышал.

Костя сел рядом и, не зная и не умея обращаться с больными, стал прикладывать к его горячему лбу поочередно то правую, то левую руку. И скоро забыл о нем. В голове у Кости начался шум, в затылке нарастала тупая, давящая боль. Перед невидящими глазами то очень медленно, то стремительно плыли и мелькали зеленые и оранжевые неясные, бесформенные тени. Ощущение времени и пространства стало теряться; руки сделались невесомыми, и казалась страшно тяжелой, как налитая чугуном, оцепеневшая голова.

Иногда Косте казалось, что он что-то видит. И это почему-то не было странным. Перед помутневшим взором его, чередуясь, вставали смутные лица матери, Данилы, Супонева.

Потом Чи-Фу склонился над ним и вылил в рот ему с лопаты через переломленную щепку глоток холодной воды. Костя равнодушно, с трудом проглотил ее. Чи-Фу положил на лопату кусок мерзлой земли с тускло белеющими пятнами илистого льда и сел на него, как квочка, серьезно и глубокомысленно глядя на Костю.

И опять стало темно и тихо, и в ушах снова покойно запела давно знакомая мелодия стучащей в виски крови. Перед глазами возникло пятно. Оно расплылось, подняло Костю в пространство, закружило его и стало всовывать в зловеще черную пасть. Это подступало безумие.

Сквозь медленно кружащуюся паутину бреда Костя увидел лежавшего рядом бледного, с оскаленными желтыми зубами Чи-Фу, услышал привычно-знакомые звуки кайлы и тишину мертвой шахты.

И мгновенно вспомнилось, что с ним. Он с трудом открыл крепко сжатый рот, хотел крикнуть, но лишь слабо, глухо простонал. И понял: болен.

Он повернул голову к свету: рядом, недвижимый, лежал Чи-Фу; в углу беспомощная фигура Гошки.

И от этого Косте стало особенно тревожно.

Он отвернулся. Уголок, в котором они лежали, был огорожен замкнутым венцом кострового крепления. Около горящей свечи, в мерзлом срезе обрушившегося потолка, чернела вновь пробитая просечка.

Из этой просечки, пятясь, с трудом вылез Данила.

Костя смотрел на него, едва узнавая: буйный чуб Данилы свисал к глазам свалявшимися грязными клочьями; ввалившиеся глаза сухо тлели; щеки впали и заросли густой щетиной бороды.

— Стучали... Стучали... Стук... Люди.

Костя повернул голову к Данилиной просечке и стал напряженно слушать. Он услышал приглушенные толчки своего сердца, слабое, болезненно-стонущее дыхание Чи-Фу, изнеможенное, хрипящее — Данилы, но стука не было. А Данила говорил:

— Мы сюда пришли не для золота... Для людей пришли. И люди идут к нам. Идут, — шептал Данила. — Идут!

Он подтащил глубоко продавленную, как чаша, лопату с кусками леденистого ила и положил на них Костину руку.

— Вода, — сказал он и, едва передвигая подкашивающиеся, слабые ноги, ушел к своей просечке; у входа в нее, сгибаясь, чтобы пройти, он упал со стоном и полез в дыру ползком.

Свеча давно погасла.

Дрожащими руками Данила нащупал тяжелую затупленную кайлу и опять стал бить невидимую мерзлую, мертвенно-немую землю... Глухие удары кайлы слышали Костя и Чи-Фу, они смутно доходили и до сознания Гошки, и эти звуки, такие обычные, обладали могучей силой: они ограждали засыпанных людей от безумия, которое овладело бы ими в могильной тишине.

11

На косе стрелки приисковой пади и устья Левого Чингарока, около Гураньих Солонцов, в глухом ложке, расположился, притаившись, старый китайский поселок. Возник он еще в старое, недоброй памяти время, при первом арендаторе прииска Луке Кузьмиче Парыгине. Этот охотник на беглых каторжан получал по пятьдесят рублей с политической и двадцать пять с уголовной головы; китайцев-золотничников Лука стрелял с сопок и обворовывал. С этой-то охоты он и начал новое дело. Став арендатором прииска, Парыгин обнаружил в себе недюжинные способности хозяина и администратора. За многие годы хозяйствования Парыгин не пробил на прииске ни одной ямы, не вскрыл ни одного разреза, не привез ни одного фунта товаров, и, кроме золотоприемной и кассы да смотрителей себе под стать, не имел больше ничего и никого. Он только «пускал». И в этом именно и было все искусство его предпринимательства. Он пускал на свой прииск старателей и безвозмездно отводил им участки при единственном условии — сдачи всего золота в парыгинскую кассу. Эта касса всегда аккуратно выплачивала золотничникам-старателям по два тридцать за золотник, а сама получала в царском казначействе по четыре рубля восемьдесят. Он пускал на прииск купцов красного товара и мясников, прасолов и бакалейщиков и со всех брал деньги, а они что-то везли, чем-то торговали, но до этого Парыгину дела уже не было. Веселые людишки с разрешения Парыгина открыли ресторан «Золотой рог» и веселый дом с дюжиной разноплеменных девиц, и опять Луке Кузьмичу сыпались допускные денежки. Он пускал в свой прииск беглых беспаспортников, облагал их данью в золоте, а получив дань, предавал бегляков начальству. Старатели и золотничники десятками гибли на работе, слепли от старательской глазоедки — угарного газа шахтных пожогов, мерли с голода, от цинги и дизентерии, дичали и, с мертвой тоски, опиваясь нечистым спиртом, убивали друг друга в безрассудной поножовщине. В это-то время Парыгин на особом условии пустил беглого хунхуза открыть около Гураньих Солонцов китайскую «бабью фанзу». Но на самом деле в этой «бабьей фанзе» была лишь жена хозяина-хунхуза, старая грязная женщина. В фанзе по целым ночам курили опиум, играли в китайские карты, ели пампушки и тугие, по кулаку величиной, позы с солониной и капустой. Золотничники-китайцы, по многу лет собиравшие золотой песок, чтобы, возвратившись на родину, стать маленькими джентри, часто, войдя в «бабью фанзу», на этом и кончали свое убогое существование: из фанзы их выносили в мешке с проколотыми животами и перерезанными горлами. Кроме старателей и хунхузов, контрабандистов и торговцев чесучой, в фанзе появлялись иногда люди неведомых профессий, и тогда фанза для обыкновенных посетителей закрывалась и в ней велись секретные разговоры государственного значения.

К этой-то старой фанзе, уже кругом застроенной глинобитными мазанками и землянками, куцыми избушками и русскими домиками старателей, подошли два старика и, остановившись у калитки ограды, многозначительно переглянулись. Один из них, сухой и высокий, с коротенькой трубкой во рту, сказал:

— Здеся... Хунхуза... Золота шибко много. Опий много. Отбирай. Казна отдавай. План выполняй!

— Ты, Ли Чан-чу, не ходи, — отстранил его Афанас Педорин.

Ли Чан-чу удивленно взглянул на него.

— Убьют тебя. Рано ли, поздно ли разыщут и зарежут. Они, сволочи, такие. Уходи отсюда, я один...

— Тебя тоже убьют...

— Меня не убьют, я русский.

— Эта хунхуза — шибко хитрый люди, — уговаривал Педорина Ли Чан-чу.

— Ну, ты уходи все-таки, — резко, сердито сказал Педорин, — не торчи тут!

Педорин вошел в фанзу. Закрыв на засов дверь, он задернул занавеску на единственном с выбитыми наполовину стеклами окне и, подойдя к настороженно стоявшему у печки сухому и желтому, как лимон, китайцу, зорко наблюдая за ним, стал его бесцеремонно ощупывать. Сразу же за ситцевым поясом китайца Педорин нащупал деревянную рукоятку и вытащил непомерной длины шило.

— Что это? — спросил он.

— Это? Это мала-мала чеботарь-обутка, — старый китаец засмеялся, вытягивая на беззубых деснах тонкие, как бритвой разрезанные, бескровные губы.

— Опиум есть? — спросил Педорин. — Иди, садись вот сюда, на лавку.

— Нету опий, не кури. Давно нету. Раньше был. Теперь наша люди — инвалидка, рою золото не можи; чеботарь-обутка можи. Это соль моя, — старик потянулся за коробкой от папирос, которую разглядывал Педорин. — Давай. Наша люди бедная, кушать буди...

Он взял на столе хлеб и, обмакивая его в грязную, с крошками душного чеснока соль, стал неторопливо есть.

Педорин обыскивал фанзу. Он осмотрел и ощупал каждый сантиметр ее, но ничего не нашел. Начиная уже отчаиваться, он подошел к столу, бросил на него шило и нетерпеливо забарабанил пальцами. Внимание его привлек паз, замазанный потрескавшейся глиной и захватанный грязными руками. Афанас потянулся к нему.

В это время старик-китаец схватил шило и бросился на Педорина. Афанас, сжимаясь в комок, рванулся в сторону.

Острое шило, царапнув бедро Афанаса, мягко воткнулось в доску скамьи и пришпилило к ней Педорина, проколов спецовку, старательский трехметровый ситцевый пояс, шаровары и рубашку. Почерневший Педорин лихорадочно схватил шило, но оно выскользнуло из рук. Старик замахнулся вторично, но Педорин поймал руку китайца и отвел от живота, уколовшись о шило другим бедром.

Китаец бил ногами, головой, кусался. Педорин не мог вырвать у него шило. Тогда свободной правой рукой он сдавил горло старику, и тот, высунув синеющий язык, выронил шило на пол. Афанас поднял китайца в охапку и посадил на лавку.

Педорин дрожащими руками взял шило. Китаец хрипло дышал. Не поднимая со стола головы, он смотрел на Педорина заслезившимися и ненавидящими глазами. Педорин шилом отковырнул из паза глиняную замазку и вытащил из дыры трубку и чулочно-вязальную спицу — принадлежности опиокурения.

— Где опиум? — спросил Педорин.

Старик трясущейся рукой схватил со стола коробку с солью и стал подниматься.

— Дай это! — хватая соль, крикнул Педорин.

Из коробки высыпалась на стол грязная соль и вместе с нею десяток порций завернутого в бумажки опиума. Китаец с тоской посмотрел на дверь.

— Не смотри, не убежишь, — сказал Педорин, щупая саднившие и мокрые от крови бедра. — Где еще опиум?

Контрабандист глазами показал на рассыпанные порции.

— Золото где?

Старик молча положил голову на стол и устало закрыл глаза.

Педорин засунул руку в карман шаровар, пощупал бедро и, увидев на руке кровь, в бешенстве кинулся на контрабандиста, вертя перед его глазами острое шило:

— У-бью!.. Говори!

Контрабандист, не поднимая головы, глухо сказал:

— Печка... дальняя сторона.

— Иди достань! — приказал Педорин.

Старик поднялся и, волоча ноги, полез в печку: В это время в дверь постучали. Педорин на носках подошел к двери, отодвинул засов и, быстро распахнув ее, схватил за грудь русского крепкого мужчину.

Угрожая шилом обомлевшему от неожиданности человеку, втолкнул его в фанзу.

— Руки! — крикнул Педорин.

Человек поднял руки вверх.

Педорин вытащил из кармана его револьвер, а с пояса вместе с ремнем снял нож. Зайдя за спину, Педорин своей опояской связал ему руки.

— Ложись на пол вниз мордой! — крикнул он.

Человек послушно лег. Педорин снял с него кепку, засунул ему в рот.

Подойдя к печке, Афанас дернул контрабандиста за ногу.

— Ну, ты скоро?

— Нету еще. Много надо копайла. Далеко ложил, — из печки ответил ему китаец.

— Вылезай!..

Педорин почти выдернул его за ноги и, встряхнув, прижал к стене. Контрабандист увидел лежавшего, подумал, что он убит, и сразу обмяк.

— На дволе надо ходи.

— Ну, иди, давай...

Они вышли на двор. Контрабандист прошел к мусорной яме, огороженной сучьями, и вытащил бутылку золота из густой черной грязи.

— Надо фанза ходи, — сказал китаец, — печку копайла... — и, вдруг отскочив, вскрикнул:

— Бен!..

Педорин кинулся было к старику, но увидел прицелившегося в него очкастого щуплого корейца и, не думая, бросил в него бутылку.

Бутылка ударила корейца по лицу, и он, выстрелив в воздух, упал на землю.

Контрабандист не по-стариковски быстро бросился бежать в калитку и в самом отворе ее с разбегу попал в объятия Ли Чан-чу.

На выстрел прибежали люди. Они помогли Ли Чан-чу скрутить отчаянно бившегося старика, окружили ослепленного корейца и вошли в фанзу.

Афанас Педорин обессиленно сел на землю, положил шило и браунинг и устало сказал:

— Не могу... Пристал я...

Его подняли. Женщины подали ему воды.

Вскоре толпа старателей, окружив захваченных контрабандистов, двинулась к конторе. Впереди, морщась от боли в проколотом бедре, брел Педорин. Через плечо он перекинул узел с бережно собранным вместе с землею и осколками бутылки золотом, длинное шило и браунинг. Старый контрабандист прикованно смотрел на этот узел.

Русский трусливо озирался. Старатели брезгливо отворачивались от него.

За русским усталой, но независимой походкой шел Бен. Низко опустив окровавленную голову, он разглядывал старателей, видимо на что-то надеясь. Этот взгляд перехватил Ли Чан-чу и, подскочив к Бену, закричал:

— Епонка, епонка это! Империализа!..

Ли Чан-чу бросился на Бена с кулаками, но старатели оттащили его.

В кассе Ли Чан-чу потребовал директора и Зюка. Ли Чан-чу не хотел так сдавать золото. Он заявил, что сдаст золото при условии, если «инженерка Зюка не будет взрывать хороших четырех люди». Ни крики, ни увещевания не действовали на Ли Чан-чу. Он цепко держал узел с золотом. Золотоприемщик по телефону обыскал прииск и уже в сумерках подал Ли Чан-чу трубку, велел слушать. Ли Чан-чу отрицательно покачал головой.

— Усольцев хочет с тобой говорить! — рассерженно крикнул ему кассир.

Ли Чан-чу недоверчиво нагнулся к трубке и, услышав голос Усольцева, изумленно поднял брови. Что говорил ему Усольцев, он не все разобрал, но для него было достаточно, что сам «секретарь коммуниза» просит его сдать золото.

12

Шли шестые сутки...

На длинную линию желтых, поросших диким лесом столетних отвалов, вооруженные лопатами, кайлами, пешнями и топорами, входили старатели. Отвалы давно уже спрессовало время, и они стали твердые, как материк. Эти отвалы помнили и Луку Парыгина, и казачьих урядников, и смотрителей царских работ, каторгу и кандалы николаевского времени. Сто лет назад к одному из этих отвалов, самому высокому, с крутыми боками, в тоске пришли жены декабристов. Они ехали из царского Петербурга долгие месяцы в тарантасах и телегах, в кибитках и санях, шли пешком, одолев расстояние, равное четверти окружности земного шара. Им разрешили издали взглянуть на мужей, послушать звон кандальных цепей и потом прогнали, обезумевших от отчаяния. На отвале, прикованные попарно к ручным носилкам, заклепанные в тяжелые цепи, стояли декабристы. Они смотрели на прогоняемых жен в исступленной тоске. Остатки того лета и всю зиму каждый день от темна до темна носили декабристы землю и камни на этот отвал. Они строили его, как памятник самим себе. Они поднимались все выше и выше, будто хотели построить отвал выше сопок и выше хребтов, чтобы с этого отвала увидеть далекую Читу, где медленно умирали их жены...

Так и остался этот отвал выше всех в диких зарослях забайкальского леса...

На него влезли старатели, добровольно откликнувшиеся на призыв приисковой коммунистической организации, последние из сколько-нибудь трудоспособных, сплошь старики и женщины. Они, сняв с плеч снасть, собрались около старшинки, старого Ивана Мартынова. Он осмотрелся, осторожно стукнул лопатою оземь и сказал:

— Отвал-то этот каторжный, — он стащил с головы шапку, — политический. Декабристами назывались. Против царя шли...

Старики тоже сняли шапки и молча стояли, как перед могилой...

На других отвалах тоже появились люди. Они подходили к правым кромкам их и расходились в линию, приготовляясь спускать отвалы в речку, созданную Усольцевым.

В печи под старую плотину приискового байкала закладывали динамит.

— Рабочие все предупреждены? — спросила подошедшая Свиридова.

— Все, — ответил Георгий Степанович. — Мы проехали по всей линии.

— Я думаю, можно начинать, — сказала Свиридова, глядя на главинжа и радуясь его уверенному спокойствию. — Все. готово?

— Все готово!

— Запаливать? — спросил Улыбин и, сорвав с головы фуражку, закричал:

— Все! Долой! Береги-ись!..

Все рабочие, кроме запальщиков, бросились вниз, на ходу подбирая инструмент...

Грохнул взрыв. Земля, камни, сопревший фашинник, разорванные кусты старой плотины грязным фонтаном стремительно прыгнули вверх: вода, ринувшаяся в прорыв, расчищая новую дорогу, с шумом и грохотом понеслась к отвалам...

Люди встретили буйный вал ее приветственными взмахами рук и спешно начали опускать в грязный поток кромки отвала. Поток подхватывал землю и, еще больше мутнея, безудержно несся вперед.

На той стороне речки, пробираясь в кустах, бегом догоняли вал инженер и Свиридова.

В щаплыгинском разрезе на деревянном подмостке стояла Анна Осиповна и, неумело сгибаясь, помогала другой женщине качать помпу. Робко взглянув на жену, Георгий Степанович вдруг растерянно заморгал и поспешно отвернулся, скрывая от людей свое восхищение любимой женщиной.

На «Сухой» уже заканчивали установку гидравлического оборудования. Трубы провели до самого забоя, подвинчивали последние фланцы.

Из низкой проходки аварийного коридора гусиным шагом вышел пополам согнувшийся Залетин. Он бросил сломанную кайлу и подкошенно плюхнулся на землю. Вместо него сейчас же ушел в проходку очередной забойщик.

— Иннокентия сменить надо, — рукавом вытирая лицо и шею, облитые потом, сказал Залетин.

От стоек поднялся Щаплыгин, бросил окурок, поправил на голове шляпу и, захватив кайлу, ушел в проходку.

Приглушенно звякали о гальки и совсем глухо бухали по мерзлому илу кайлы работающих. За пять суток, ни на минуту не прерывая жестокой работы, в скале едва пробили шестиметровую бесформенную дыру.

Только до входа в жмаевскую лаву оставалось еще одиннадцать метров. И еще неизвестно было, сколько завалено в самой шестидесятиметровой жмаевской лаве, тупиком своим ушедшей к речке. Усольцев нетерпеливо жевал сухие потрескавшиеся губы, сжимал до хруста кулаки и безжалостно торопил забойщиков скорее и скорее кайлить и кайлить.

К смене забойщиков подошли инженер и Свиридова. Наталья в резиновых ботах и широких кожаных шароварах, у самых щиколоток перехваченных застежкой, не без труда поднимая ноги, прошла к Усольцеву. Она сосредоточенно смотрела в проходку, на трубы и на шланг, свисавший на землю. Шесть метров за пять суток! Если так продолжать, то даже если кто-либо из жмаевской бригады еще живой, он помрет от голода и жажды прежде, чем до него докопаются. Так работать дальше невозможно. «Но что, если это гидравлическое предприятие Усольцева не удастся? Тогда взрывать? Сначала, по недосмотру, закопали людей обвалом, а потом подорвем их динамитом. Что думает Усольцев?..»

Она знала, что он мог думать. Он сказал бы, что надо бороться прежде всего за людей, за каждого человека, учить их и воспитывать. И тогда они добудут столько золота, создадут такие сокровища, которых мы не в состоянии даже представить себе.

К Свиридовой, пыхтя и присвистывая легкими, пораженными астмой, подошел Бондаренко. Он вытянул из-за пазухи непомерных размеров клетчатый платок и еще сильнее запыхтел, вытирая взмокшее румяное лицо и розовую, бритую голову.

Наталья Захаровна заметила в глазах главбуха плохо скрытое торжество.

— Получил, — шепнул он ей на ухо.

Свиридова облегченно вздохнула.

— Когда приехал?

— Часа два назад. Чаю выпил, сводки захватил — и сюда... Я этому Трейвасу все-таки подпоследок ввернул пару теплых слов, — торжествующе сказал главбух. — Сам провожал. Сводочка вот. Х-хорошо сегодня! С зимы не было такого дня. Сто девять процентов, дай бог не сглазить. Да этой, — наклоняясь к уху Свиридовой, зашептал он, — одной контрабанды посылка целая: семь кило двести граммов, как в аптеке... Бен-то японским шпиком оказался. От подлец, а?

— Ну что? — спросила Свиридова шагавшего от насоса Георгия Степановича.

— Вода нагрелась. Сейчас пускаем.

Усольцев оживленно оглянулся. Все было готово. Слесарь, стоявший у вентиля, щупал вздрагивающие трубы и вопросительно смотрел на главинжа. Трубы, наполняясь горячей водой, звонко щелкали.

Зверев плечом оттолкнулся от стойки, надел рукавицы и, подойдя, взял брандспойт.

— Кончай там! — крикнул техник, заглядывая в просечку.

Из проходки вышли забойщики. Они бросили кайлы и подошли к группе товарищей.

Стало еще тише. Наполненные и нагревшиеся трубы замолкли. Слышалось лишь хлюпающее дыхание насоса.

— Ну, в чем дело? — нетерпеливо спросила Свиридова.

Зверев подхватил брандспойт и, согнувшись, потащил шланг в проходку.

— Сто-ой! — неожиданно исступленно крикнул Усольцев.

Люди в изумлении оглянулись на него.

Побледневший Усольцев неподвижно стоял, напряженно прислушиваясь. И вдруг все одновременно услышали едва уловимые, глухие подземные удары.

— Э-э-эй! — оглушая онемевших людей, закричал Усольцев.

Равномерные приглушенные удары продолжались. Это могли быть только удары забойщиков, засыпанных обвалом.

— Живые!.. — бледнея от собственного крика, радостно завопил Матвей Сверкунов.

Разбуженные этим криком, люди бросились к проходке, закричали; кто-то хохотал. Сверкунов, привалившись к стойке, плакал.

По лицу Зверева катились слезы, он не замечал их. Из брандспойта вырвалась сильная струя. Зверев бросился к забою и направил ее в мерзлоту. Стремительная тонкая струйка горячей воды ударила в забой; галька, песок, ил, оттаивая, шурша по стенке, посыпались под ноги.

Усольцев вышел из проходки в коридор. Свиридова, сияющая, счастливая, схватила руку Усольцева но, взглянув на него, выпустила ее. Усольцев стоял бледный, закрыв глаза. Потом он молча повернулся и, спотыкаясь, как во сне, пошел навстречу Настеньке.

Он подошел к ней и обнял.

— Стучат, — сказал он. — Живые...

Она задрожала, бессильно повиснув на руках Усольцева.

13

Вечером следующего дня в кабинете директора собиралась приисковая коммунистическая организация. С минуты на минуту ожидали Свиридову и Усольцева, задержавшихся на «Сухой».

У открытого настежь окна, часто выглядывая на освещенную полосу улицы, сидел Залетин. Рядом с ним, сложив руки на высоком животе, то устраивалась, то вставала его жена Клавдия, собиравшаяся пойти на днях в больницу рожать. Они сдержанно разговаривали с десятником Черных, приехавшим на собрание из Багульни. Черных теребил подбитую сединою бороду, тяжело хмурился.

— Сколько уже прошло-то?

— Так... семь уже? — оглядываясь, переспросил Залетин Клавдию.

— Завтра в обед будет восемь суток.

— Двадцать восемь часов прошло уже, как стук услышали, — рассказывал Залетин. — Стучат кайлой, не переставая...

— Посменно, небось.

— Один! — в упор глядя на Черных округленными глазами, взволнованно сказал Залетин. — По стуку слышали: один кайлит. Свет у нас в забое погас. Ну, мы сидим в темноте-то... Тихо. А он там: тук... тук... тук...

— Данила! — воскликнул, сильно кулаком ударив себя по коленке, Черных. — Это Данила!..

— Он, — сказала Клавдия, — все так думают.

— Кричали, в железо били, — продолжал Залетин, — Василий Алексеевич из револьвера стрелял — нич-чего! Кайлит — и все.

— Уж не тронулся ли? — проговорила Клавдия, боязливо взглянув на мужа:

— Это Данила-то?

— А что ты думаешь?

— Н-ну! — сердито сказал Залетин, отмахиваясь рукой от жены.

— Какой человек, а? — восторженно сказал Черных. — Восемь суток!.. Вот это коммунист!

— А Настенька услышала... — дрогнув, сорвавшись на шепот, досказывал Залетин, — упала на колени к забою и... скребет мерзлоту-то... ногтями...

— Не надо, — прошептала Клавдия.

— Взорвать хотели! — глухо проговорил Черных и вдруг, опять вспыхнув, с силой грохнул кулаком по колену: — Живого человека! Немец, этот Зюк хотел взорвать! А? Это что же такое?

— И взорвали бы, кабы не Василий Алексеевич, — сказала Клавдия. — Усольцева благодарить надо. Он людей любит, а не золото.

Пришли Свиридова, Усольцев и Терентий Семенович.

Усольцев объявил повестку: собрание должно было обсудить сообщение Свиридовой о перспективах «Сухой». В президиум вошли Терентий Семенович и редактор газеты Кулагин.

Свиридова поднялась, оставив блокнот на столе. Она взглянула на выпачканные о шахтную лестницу руки и стала на память читать суммы уже произведенных затрат на «Сухую», стоимости поставленного на ней оборудования, предстоящих затрат по ликвидации последствий обвала и окончательному пуску шахты в эксплуатацию. Для этого требовалось еще не менее ста тысяч — сумма, не предусмотренная промфинпланом и для истощенной кассы прииска непомерно тяжелая.

Усольцев внимательно слушал. Еще вчера он опасался, что Свиридова не поймет его. Задуманные им мероприятия по механизации прииска требовали от Свиридовой смелой инициативы, железного упорства и бесстрашия перед начальством, так как у прииска ни денег, ни оборудования не было и планом ничего не предусматривалось. Свиридова может ответить, что она согласна с ним и что при составлении промфинплана на будущий год она обязательно предусмотрит все. Но вот такое-то согласие и будет, означать несогласие. Это будет значить, что Свиридова испугалась и предоставляет все дело доброй воле начальства. А пока все будет по-старому.

Но вчера сама Свиридова спросила Усольцева:

— Что вас смущает?

— Боюсь повторения обвала. Это было бы ужасно, — откровенно сказал он.

Они шли около мутной речки по старательской таратаечной дороге. Вокруг уныло пели комары. Виднелись притихшие копры шахт.

— Я не знаю законов горных работ, поэтому мне трудно говорить конкретно. Но вот я обошел все шахты и разрезы и, сознаюсь, вынес из этого, даже беглого, осмотра самое тяжелое впечатление. Ужасающий примитив, дедовские, допетровские способы добычи. Тяжело, опасно, непроизводительно, дорого. Тех пожогов, от которых слепли старатели, нет, но бут в остальном ничего не изменил. Бут нам чести не сделает.

— Вы, кажется, думаете, что я не вижу значения вашей, — подчеркнула она, — горячей гидравлики?

— Нет, этого не думаю. Гидравлика...

— Ваша! Усольцев, не скромничайте, не люблю.

— ...она, конечно, будет жить.

— Итак, следовательно: надо заменить бут на «Сухой» подземной гидравликой.

— Не только, — сказал Усольцев. — На всех. Лошадей у барабанов надо заменить лебедками, надо решительно механизировать выкатку песков в шахтах. Транспортерами, что ли, они называются?

— Понимаю.

— Бутары надо заменить промывочными приборами. Есть такие?

— Есть. Например: мойки Энлея.

— Вот.

— Значит, перевести старателей на «хозяйские»? — спросила она, оглядываясь на Усольцева.

— Я говорю: надо ставить крупные механизированные работы.

— Это все равно. Подобные работы посильны только государству, «хозяйским» работам.

— Конечно.

— И все-таки от несчастных случаев мы не будем застрахованы.

— Я говорю о механизации работ не только из боязни обвалов.

— Я понимаю, — сказала Свиридова..

Они помолчали. Справа, на электростанции, вспыхнули ночные лампочки. Дорога круто сворачивала в поселок.

— Неужели, Усольцев, вы полагаете, что никто не думает об этом?

— Даже наверное думали.

— И что же?

— Не хватило настойчивости.

— И средств главным образом, — подчеркнула Свиридова, — не забывайте: мы работаем по плану.

— Я видел заявки: в них помпы, лопаты, кайлы и канаты. Механизацией и не пахнет.

— Деньги... деньги, Усольцев, — Свиридова вздохнула.

— Деньги выпросим у Бондаренко, — улыбаясь, сказал Усольцев.

Она остановилась, посмотрела на него, но ничего не ответила.

И вот теперь Усольцев, жадно слушая доклад Свиридовой, восхищался ясностью ее хозяйской расчетливости.

Услышав бубнящий разговор, Усольцев сердито оглянулся. Ли Чан-чу сидел на корточках, а около него, тоже на корточках, — десятник Улыбин. Ли Чан-чу плохо понимал быструю речь Свиридовой; не вытерпев, он наклонился к Улыбину и шепотом спросил:

— Чаво она говори?

Улыбин мельком взглянул в затылок Усольцева и злобно зашипел:

— Она говорит: всех старателей надо в работники.

— А хозяин кто?

— Хозяином советская власть.

— Совесыка власи — всегда хозяин, — успокоенно сказал Ли Чан-чу.

— Я и говорю: да, да, мол, верно, — с досадой сказал Улыбин и отвернулся от Ли Чан-чу.

Свиридова говорила о низкой производительности труда и хищнической в связи с этим разработке только богатых участков, о высокой себестоимости золота.

— Перед нами стоит задача — в короткое время умножить добычу золота. Как это сделать? При настоящем положении для этого нужно умножить количество старателей. А где их взять? С других приисков? С предприятий? Из колхозов?.. Не будем обманываться. Это нашей задачи не решит. Здесь товарищ Усольцев смотрит в самый корень: надо перевооружить старателей, организовать механизированные работы. Предложение Усольцева — горячая подземная гидравлика — увеличивает производительность забойщиков в пять, в десять раз. Получив только брандспойт, один старатель-забойщик стал работать за десятерых.

— Правильно, — сказал Залетин.

— Машины заставят нас быть грамотными, культурными и дисциплинированными. В тайге, на границе с самураями, мы сколотим ячейку советского индустриального рабочего класса, свою опору, крепость...

— Правильно, — сказал Усольцев.

— А за эту технику кто рассчитываться будет? — спросил Улыбин.

— Как это?

— Вы же сами говорили, что расходы по механизации «Сухой» надо покрывать.

— Издержки покроются увеличением производительности труда.

— Значит, со старателя ничего не будет высчитываться?

— Крупные механизированные работы будут государственные.

— Так бы и сказала, — усмехнулся Улыбин, словно на чем-то нехорошем поймал Свиридову.

Усольцев удивленно сказал:

— Ты яснее, Улыбин.

— Белены объелся! — рассерженно сказал Бондаренко.

— Это с ним бывает, — заметил Черных.

— Там увидим, кто объелся-то, — огрызнулся Улыбин, опускаясь на порог двери.

Однако все коммунисты единодушно высказались за механизацию, предлагая начать ее с «Сухой», которую надо перевести для этого на «хозяйские» работы.

К концу прений выступил Улыбин. Свои вопросы он объяснил тем, что не понял Свиридову, а теперь согласен со всеми.

— «Хозяйские» работы — это самое и есть то, что нам надо. Надо переключиться по-большевистски, и все. Поддерживаю эту идею. А то это что же такое было? Другой старшинка, пока упадет на золото, дюжину глухарей пробьет, все монатоны с себя спустит, отощает, как волк. Или вот лотошники — самые закоренелые хищники. Надо прикончить эту тенденцию.

— Что-то.. непонятно, Улыбин. — Усольцев поморщился. — Какую тенденцию-то надо прикончить?

— Лотошников, хищников всех. Это самая зараза. Вон возьми Терехина: залез в Аркию, сидит в ключе — и сам черт ему не брат.

— Его-то и прикончить?

— Не прикончить, а... что ж мы разбросались? — замялся Улыбин, неловко моргая под пристальным взглядом Усольцева.

— Нельзя так, товарищ Улыбин, — вставая и холодно глядя на Улыбина, заговорил Усольцев: — То ты вообще против «хозяйских», то тебе всех надо на «хозяйские». Мы перейдем на «хозяйские» там, где этого потребуют обстоятельства и задачи увеличения добычи золота.

— Ясно же, господи! — простонал разомлевший и красный, как свекла, Бондаренко.

Из коридора Усольцева окликнула Клавдия Залетина:

— Милиционер Макушев просится.

— Глотов Федор, продавец, не хочет караулить арестованных, — склоняясь к Усольцеву, шепотом сказал Макушев.

— Что так?

— Боится. Посмотрел на этого Сидорова и... этого Бена. Они, говорят, сядут с Беном в углу на корточки и по-японски лопочут. Лазутчик, говорит, он, а не Сидоров. Вот Федор-то Ильич Глотов и испугался.

Улыбин сидел на корточках у порога, хмуро обсасывая трубку. Усольцев сказал:

— Улыбин, пойдешь в караул к арестованным. Имей в виду: опасны. Не боишься?

— Попробую. — Улыбин усмехнулся, сплюнув и пряча трубку в карман.

14

Схваченные Афанасом Педориным и Ли Чан-чу контрабандисты сидели в бывшей старательской бане, приспособленной Макушевым под каталажку. Сюда Макушев сажал бродяг и контрабандистов, вылавливаемых из тайги старателями. Здесь же протрезвлялись и сами таежные искатели-золотничники, частенько до одури опивавшиеся спиртом; сиживали банкометы-картежники, обыгрывавшие до исподнего белья старателей.

Накануне в каталажке ночевал даже Щаплыгин с женою: в припадке ревности Щаплыжиха при всей артели порвала мужу рубашку, поцарапала до крови лысину.

Схватку эту видел сам Макушев, страшно разозлился и тут же объявил им об аресте. Карауля Щаплыгиных, Макушев до вечера просидел на бугре разреза, а потом-таки увел их в каталажку. Этому не помешали ни угрозы и просьбы, ни то, что к вечеру Щаплыгины уже помирились. Но при всей своей непреклонности Макушев все же был добр. Вечером под честное слово он отпустил Щаплыгину подоить корову и прибрать квартиру, а в сумерках сам встретил ее и помог донести подушки, тюфяк, одеяло, чистое белье для Щаплыгина и ужин. На следующий день Макушев отпустил Щаплыгиных на разрез работать, а на ночь снова хотел посадить их для острастки и окончательного примирения, но старатели привели контрабандистов, и поневоле пришлось освободить Щаплыгиных вовсе.

Улыбин обошел и осмотрел каталажку кругом, пощупал решетку на окне, подошел к глазку, вырубленному в двери, ведшей в мыльню. В блеклом свете лампёшки смутно виднелся банный парной полок, на полке, поджав ноги, поникло сидел старый китаец. Гриша Фофанов, сдавший пост Улыбину, сказал:

— Ли-Фу — контрабандист, торговец опиумом... Дядю Афанаса шилом колол, гад. Не смотри, что он зажмурился, — видит лучше нашего.

У решетчатого окна, прислонившись острым, худым плечом к косяку, стоял забинтованный Бен. На голос Фофанова он обернулся и, близоруко прищуриваясь, посмотрел на глазок двери.

— Называемый Бен, — сказал Фофанов. — От моей красной звезды у него глаза к переносью сходятся, как у зайца от огня.

Бен хрипло что-то пробормотал.

— Не пузырься, самурай, видали мы вашего благородного брата, — Гриша сдвинул свою зеленую пограничную фуражку на затылок и, опираясь на берданку, склонившись, заглянул через глазок в угол бани.

— А это вот, — на ступеньке-то сидит, — лазутчик. Не помнит ни отца, ни матери...

Улыбин, плотно припав к глазку, молча, неотрывно смотрел на третьего арестованного, мучительно стараясь вспомнить, где и когда он видал его. И чем больше смотрел, тем больше знакомой казалась большая голова с боковым зачесом белесых волос.

Улыбин ожидал, что арестованный оглянется, и когда тот по-рысьи, бесшумным, сильным движением поднялся и развалистой походкой, по-казачьи раскорячивая ноги и. приподняв сгорбленные плечи, пошел к окну, у помертвевшего Улыбина вдруг отнялись ноги.

Макушев и Гриша Фофанов ушли, и только тогда, тяжко передвигая онемевшие ноги, Улыбин опустился на скамью, сжимая берданку в коленях.

«Вот так Сидоров!» — пораженно подумал он, вытирая с висков и надбровья крупные капли холодного пота.

Сомнений больше не было: в арестованном Улыбин узнал Георгия Андреевича Асламова, офицера Нерчинского казачьего полка. В 1918 году пришел к нему Улыбин с предложением услуг своих и передал крупно карандашом нацарапанный список большевиствующего актива фронтовиков. Их по списку взяли, а Улыбин пошел в гору. Он помог инженеру — промышленнику Короткову — овладеть золотом и хозяйством Казаковского и Ново-Троицкого приисков, был интересантом Короткова на промыслах и активным участником всех его спекулятивных дел. По указанию Улыбина отправили к праотцам добрую половину китайцев, десятки лет накапливавших горькие доли золотишка. Захар Свиридов, зять и дочь Елизаровны, младший брат десятника Черных — фронтовик Степан, два большевика — внуки Ивана Мартынова — расстреляны и порублены Асламовым — всё это дело рук Улыбина...

Высоко шел тогда бывший золотой банкометчик-картежник Кешка Улыбин! В сейфах Короткова, под надежной охраной казачьей сотни, в интересантском пае Улыбина перевалило золотишка на третий десяток фунтов. Улыбину мерещились уже пуды золота, собственные прииски, магазины в Сретенске, в Невере, Чите и Благовещенске! Все уже было возможным и близким, и Улыбин старался... В конце 1919 года, тщательно проинструктированный Асламовым и японским капитаном в Нерчинске, Улыбин ушел к красным партизанам. Исправно служа у партизан, Улыбин выдал под тупые клинки и пули желтой сотни хорунжего Петрова лучших партизанских организаторов и бойцов. Так, Петровым были схвачены и расстреляны отец Степки Загайнова, брат Клавдии Залетиной — Лаврентий Труфанов, сын дяди Калистрата, и шабёр, сосед Улыбина — Василий Подойницын. Перед боем на Унде Улыбин передал Асламову все сведения о партизанах и намерениях их, что и решило тогда исход сражения и стоило партизанам сотни жизней. В этом бою Улыбин сам убил замечательного партизана — Афанасия Щаплыгина, брата старшинки Щаплыгина, и Матвея Лощилова.

И все-таки для Улыбина все пошло прахом! Колесом с крутой горы покатилась семеновщина — не удержали ее ни асламовы, ни стотысячная армия японцев, ни американский десант, ни войска семи заокеанских держав. В 1920 году инженер Коротков захватил золото, в том числе и пай своего интересанта Улыбина, и бежал в Харбин. А вскоре с остатками дивизиона в Маньчжурию ушел и Асламов. Улыбин остался на мели. В 1923 году, снедаемый тоской по утраченному золоту, он ходил в Харбин, нашел Короткова на шерстомойной фабрике и едва-едва унес от него ноги. Потом долгие годы Улыбин дрожал за свою шкуру, как нашкодивший пес. И только с 1929 года, после неожиданного для него вступления в партию вместе с группой красных партизан, Улыбин успокоился.

«Пустяки, — думал он, — что было, то быльем поросло. Меня забыли...»

В глубоком и темном закоулке улыбинского сердца, однако, не угасала надежда как-нибудь вернуть утраченное.

«Не может того быть, чтобы так все пропало! Ведь полтора пуда... столько людей похерено...»

И вот, врасплох застигнутый появлением Асламова, Улыбин перепугался. Зря Асламов не придет. Не за копейкой же пришел он сюда, рискуя жизнью?

«А может, промотался как-нибудь там и деваться ему некуда? — думал Улыбин, прислушиваясь к шорохам арестованных. — Стукнуть его... при попытке к бегству, пока он не признал меня...»

— Иннокентий, — тихо окликнул его Асламов.

«Вот... Вот...» — задыхаясь от страха, подумал Улыбин.

— Посмотри за дверью.

Улыбин подошел к наружной двери, ногой распахнул ее настежь и сунул в створ ее свою бердану. Но за дверью и около каталажки никого не было.

— Подойди сюда, — приказал Асламов.

«Хлопну!» — обливаясь потом, решил Улыбин. Он взглянул на берданку, подхватил ее наизготовку и чужим, ломающимся голосом, приглушенно крикнул:

— Ктой-то? Что за разговоры?!

— Тише... Когда нас повезут? — негромко спросил Асламов; он помолчал и, не дождавшись ответа, нетерпеливо и угрожающе повысил голос: — Ну?!

— Ничего не знаю... Сидите смирно, а то...

— Ты меня не знаешь, — опять негромко и спокойно, даже лениво начал Асламов. — Я тебя тоже не знаю. Я слышал твое имя от Макушева с Фофановым.

«Ах, сука! — злобно думал Улыбин. — Ей-ей хлопну!..»

— Но при надобности можно вспомнить и о тебе... кое-что.

Сжимая в горячих руках бердану, тяжело дыша, Улыбин думал: «Только бы на двор попросился! А там...»

— Так... — сказал Асламов. — Видимо, придется поднять кое-какие документы.

«Врет... На бога хочет взять...» — думал Улыбин, а у самого подламывались ноги.

— Например: списки... сводки и собственноручную схему некоей экспозиции... На Унде.

«Хлопнуть... хлопнуть сейчас же!.. Ох!»

— Я их, конечно, с собой не имею, — словно угадывая мысли Улыбина, продолжал Асламов. — Но некоторый человек, находящийся недалеко, предъявит их в соответствующий орган непременно... Я ведь к тебе шел-то. И этот некоторый человек знает об этом. Подумай, я подожду...

Асламов не спеша свернул папиросу, закурил, убавил в лампе огонь и лег на ступеньке, ведущей на парной полок. Бен и Ли-Фу спали, по крайней мере слышен был их храп.

Через полчаса Асламов поднялся.

— Иннокентий, не спишь?

— М-м...

— Нас повезут или пешком?

— Не... не знаю... Нельзя разговаривать.

— Когда?

— Завтра. Ох, замолчите, ради бога!..

— Что ж ты, гад, волынил! — яростной руганью прорвался Асламов, подходя к глазку. — Балда! Забыл? Откуда узнал?

— Усольцев сегодня говорил, — дрогнув от окрика, в замешательстве ответил Улыбин.

— Кто это Усольцев?

— Парторг.

— Недавно он здесь?

— Месяц.

— Так... Старателей откопали?

— Нет еще. Завтра, наверное.

— Так. Ну, слушай...

— Тш-ш... — зашипел вдруг Бен.

Асламов, прервав разговор, бросился к полке и лег, притаившись. Ли-Фу заворочался на полке, застонал и стал дышать с тяжелым хрипом, словно его душили.

В предбанник, в шинели внакидку, босой, полусонный и оттого еще более опухший и рыхлый, вошел Макушев. Он широко зевнул и спросил:

— Лопочут?

— Товарищ начальник, — обратился к нему Асламов, — китаёза-то как бы не сдох.

— Пошто?

— Слышишь: хрипит? Блазнит, видно, ему что-то. Лекарства бы ему, что ли...

— Вот ему покажут завтра в районе лекарство, — заворчал Макушев, шлепая мокрыми, мягкими, безусыми губами. — Не жилось ему, дураку, тихо-мирно. Ведь сколько раз говорил ему: смотри, Чи-Фа, слух об тебе идет; дождешься, возьмусь за тебя — не жалуйся... Вот и пусть не жалуется...

Макушев, не удержавшись, зевнул и сладко почмокал.

— Ну... я пошел... Ты, Куприяныч, не потакай им, пусть дрыхнут...

Он звякнул в пробое большим висячим замком, движением полных, круглых плеч поправил на себе шинель и ушел.

15

Сбойка спасательного коридора с заваленной лавой Данилы Жмаева предполагалась часа в три-четыре дня. Но уже с обеда, с двенадцати часов, не слушая уговоров десятников, к «Сухой» потекли толпы народа.

Первыми пришли дети, женщины и старики поселка. Из захребтовых приисков — Аркии, Багульни, Листвянки, Каменушки — загодя, чтобы не опоздать, верхами и в таратайках приехали около трехсот старателей с семьями. Они распрягли лошадей; на встремленные оглобли накидывали полога, делая себе палатки; тут же, около «Сухой», разводили костры, варили обед и чай; мылись в Мунге. Приехали даже из Золотинки. На березовых ветвистых волокушах они проползли все топи, по пояс вымокли в липкой и вонючей грязи, но были довольны и веселы, словно приехали на праздник.

Мунгинских старателей еще с утра предупредили: не бросать работы до гудка, но и они, видя накапливающийся у «Сухой» народ, потянулись туда же.

Раньше других бросили работу на «Сухой» женщины. Шумно смешавшись с захребтовыми старателями, они наперебой рассказывали о мунгинских новостях, о событиях на «Сухой» и бессчетное число раз повторяли, как услышали в шахте стук засыпанных старателей.

Среди этого небывало людного и шумного оживления уныло бродила совсем больная Клавдия Залетина. Охая и стоная, она не находила себе места.

— Шла бы ты, Клаша, домой, — уговаривали ее подруги.

— Нет, — кусая обескровленные губы, отказывалась Клавдия. — Хуже изведусь только дома-то.

Люди всё подходили. Диковинно высокая и широкоплечая, с остриженными, взъерошенными волосами, во главе самой отчаянной бригады старательских жёнок пришла Булыжиха. Она выбрала лучшее место — напротив копра, в тени старой березы, — и, огромными ручищами подталкивая женщин в спины, бесцеремонно оттерла от березы других людей:

— Садитесь, девоньки, а я сейчас узнаю, как тут и что.

— Приперлись... мокрохвостые, — презрительно гундел Илья Глотов, брезгливо сплевывая с приемного мостика шахты; он до смерти не любил Булыжиху за ее неспокойный характер и прямоту.

Булыжиха, направившаяся, было к группе старателей, услышав Глотова, круто повернула к шахте.

— Эт-та что за выползень тут вякает! — крикнула она, недвусмысленно подсучивая рукава кофты. — Сейчас я вот покалякаю с тобой, давно ты у меня набиваешься.

Илья Глотов опасливо огляделся: мостик высоко, почти на четвертом метре, а все-таки...

— Это кто мокрохвостые-то, а? — закричала Булыжиха. — Это кто же тебе разрешил так честных советских женщин обзывать?

— Да отцепись ты, с тобой не разговаривают! — оглядываясь по сторонам, не сдавался Глотов.

— «Не разговаривают»! Да захотим ли еще мы с тобой разговаривать, спиртонос ты несчастный, ворюга, снохач! Японский прихвостень! — честила Булыжиха, подперев руками крутые бока. — Здорово, дядя Матвей! — поздоровалась она со Сверкуновым, только что поднявшимся из шахты. — Ты не бойся — проходи. Куда отправился?

Нечаянно, наскочивший на Булыжиху Сверкунов поспешно обдернул рубаху, мочальную бороденку угодливо выпятил вперед, узенькое личико сморщил улыбкой. Шибко боялся Сверкунов Булыжиху, особенно после прошлогоднего случая, когда старуха Сверкунова попросила Булыжиху помочь довести пьяненького Матвея домой, и Булыжиха, подхватив Сверкунова своими неласковыми руками в охапку, отнесла его домой, как ребенка.

— Эта... доктор послал, — ответил Сверкунов, робко улыбаясь.

— Куда, спрашиваю?

— За молоком... Им. Отпаивать, в случае чего.

— За молоком! — передразнила старика Булыжиха. — Тут вино надо, а не молоко. Вина тащи и чаю кирпичного. Горячего пуншу сделаем, по стакану дадим — как рукой снимет.

— Понял.

— Ну, иди.

Матвей Сверкунов обошел Булыжиху, как обходят змею, и рысью затрусил в поселок. Пройдя шагов двести, он украдкой оглянулся и, только убедившись в безопасности, яростно выругался:

— С-сат-тана баба! Хунхузиха, чтоб тебя язвило!

От нижних разрезов, пестрея разноцветьем платков и кофточек, подходили к «Сухой» девушки.

С той стороны Мунги к «Сухой» вброд перешла Катюшка с группой подростков. В их руках всеми цветами горели нарядные букеты. Увидев ребят и цветы, Булыжиха завистливо разинула рот, вскочила и бросилась к своим старателям:

— Девки, за цветами!.. Ах, они!.. Догадались, курносые!

К «Сухой» подходили уже старатели шахт.

Забойщики 14-й шахты, в брезентовых шляпах, испачканные глиною, шли в строю по четыре. Они несли лозунг на красном ситце и свое шахтное знамя, выцветшее на солнце и потрепанное ветрами. Впереди шел Залетин, вышедший со своим коллективом раньше гудка.

Залетин как был на работе, так и остался: без рубашки, в широких старательских шароварах, стянутых на бедрах сатиновым кушаком. Забойщики шагали молча, с тревожным ожиданием глядя на шахту.

В скале, упавшей на жмаевскую лаву, пробивали последний метр. От пятидесятиградусной жгучей струи, сверлившей породу, в просечке стоял густой пар. Медленно, тяжело выползая из просечки, он расплывался по коридорам, распространяя сырость и запах серы.

У бортов коридора, около входа в спасательную просечку, в напряженном ожидании молча жались, чтобы не мешать, врач, фельдшер Лоншаков, санитары с носилками, дежурные забойщики и слесаря.

Елизаровна сидела у стены коридора на лиственничном подхвате, прямая и сосредоточенно строгая, с плотно сжатыми губами и напряженными, как перед выстрелом, глазами изболевшейся матери.

Рядом с нею, прижав к груди крепко стиснутую в кулак руку, маленькая и беспомощная, как девочка, стояла Настенька. Она слушала; под верхней, темнеющей от мелкого пушка открытой губою, ее тускло белели зубы, дыхание, казалось, остановилось. Где-то там, глубоко в недрах обрушившейся мерзлоты, восемь суток, полных страшного ожидания, был Данила — отец ее ребенка, ее бескорыстный и верный друг, ее счастье...

В просечке, заглушая все звуки, со свистом шипел брандспойт, шуршали сползающие с забоя пески и звякали о гальку лопаты: работали лихорадочно, без перерывов.

Около Елизаровны по-старательски, на корточках, сидел Афанас Педорин. Готовясь на смену, он торопливо и жадно курил, рукою отгоняя от Елизаровны махорочный дым. Накурившись, застегнул куртку, поправил брезентовую шахтерку и, сгорбившись, ушел в просечку.

Почти сразу же после Афанаса из просечки выполз Ли Чан-чу, измятый и невообразимо грязный и мокрый, словно его вытащили из болота. С него ручьями текла желтая вода и падали ошметки мокрой земли. Отряхиваясь и отфыркиваясь, Ли Чан-чу стащил с себя рубаху, но, увидев женщин, смущенно обдернулся и, тяжело волоча набухшие сапоги, пошел в боковую разведочную прорубку.

— Дайте ему спирту, — сказал Усольцев. Врач выразительно посмотрел на Лоншакова, и тот, ощупывая сбоку флягу, поспешно пошел за Ли Чан-чу.

Сверху спустилась Свиридова.

— Ну, что? — спросила она, пристально оглядывая Усольцева.

— Всё так же, — ответил он, невольно задерживаясь взглядом на красивых глазах Свиридовой; поймав себя на этом неуместном внимании к ее внешности, он рассердился и, с усилием отвернувшись, уставился через ее плечо в угол коридора.

Из дымящейся просечки вылез Афанас Педорин. Он встряхнулся, разбрызгивая кругом воду и грязь, встретился взглядом с Усольцевым и выразительно посмотрел на него.

— Сейчас, — торжественно сказал Афанас и ушел обратно в просечку.

Усольцев давно ожидал этого известия и все-таки был застигнут врасплох. Он побледнел, суетливо бросился было следом за Афанасом, но остановился и подал знак врачу и Свиридовой, уже понявшим, что в просечке что-то произошло.

Волнение Усольцева передалось Свиридовой и всем женщинам. Елизаровна поднялась с подхвата и, нервно перебирая в руках концы головного платка, как слепая, вытянув вперед руки, пошла к просечке. Настенька увидела это и, поняв, что наступил тот момент, которого с ужасом ожидала она и который мог мгновенно нарушить все то, чем она жила эти дни — надежду и веру в спасение Данилы, — вся сотрясаясь от озноба, бросилась вслед за Елизаровной.

Но у просечки Елизаровну остановила Свиридова. Она взяла Настеньку, как беспомощно слабую девочку, за плечи и без усилия увела.

— Туда нельзя, — спокойно сказала Свиридова. — Будьте здесь...

Усольцев повернул кепку назад козырьком, чтобы не сыпался песок за воротник, и, черкая головою по земляной кровле просечки, прошел к работам. Где-то рядом свистала вода из брандспойта, шуршали осыпавшиеся, смываемые горячей водой пески, звякала о гальки лопата, но в густом белом пару не видно было ни брандспойта, ни забойщика. Сквозь пелену тумана едва виднелась лишь тускло-белая, словно опущенная в молоко, светящаяся лампочка. Усольцев, шаря по земле рукою, нащупал горячий шланг, по нему добрался до вентиля и перекрыл его. В просечке стало сразу тихо.

— Что такое? — крикнул Зверев, державший брандспойт.

— Погоди, — ответил Усольцев, пробираясь к забою. — Пусть выйдет пар.

Зверев положил горячий, обвернутый тряпками брандспойт, присел на корточки и стал слушать.

Усольцев тоже присел и, опираясь о мокрую землю рукою, прислушался. Где-то внутри забоя, во чреве мерзлой скалы, редко и слабо била кайла.

Зверев и Усольцев, сдерживая дыхание, прижались к мерзлоте; стало слышно даже, как кайла ударялась обушком о земляную кровлю и шуршала падающая галька.

Усольцев взволнованно схватился рукою за плечо Зверева.

Зверев вскочил и плечом, всей тяжестью своего тела ударил в стену, застонал, откинулся назад, опять ударил плечом в стену и, проломив ее, упал туда — в пустоту...

Данила Жмаев с затупленной и отшлифованной о землю белой, как серебро, кайлою, неловко подвернув под себя ноги, лежал у самой пробоины, сбитый толчком Зверева, ослепленный электрическим светом, задохнувшись от чистого воздуха.

К Даниле пропустили врача. Но в дыре, пробитою Данилою сквозь скалу, второму человеку встать было негде. Афанас подхватил Данилу под мышки, осторожно выволок его в просечку, поднял и понес его в коридор. Там он положил Данилу на носилки, и врач, растерявшийся от радостного волнения и перезабывший, что надо делать, суматошно засуетился около него.

Данила лежал неподвижно, как мертвый, закрыв глаза, и дышал редкими, свистящими, слабыми вздохами.

Перед ним, как скошенная, упала на колени Настенька и, сжав руки, с мольбою смотрела то на мужа, то на врача.

Фельдшер Лоншаков влил в рот Данилы разбавленного водой красного вина. Данила пошевелил губами, повернул голову набок и, опираясь локтем, поднялся. Ему помогли сесть. Он на секунду открыл глаза, увидел Настеньку, протянул ей руку, и опять веки его сомкнулись.

Настенька схватила его тяжелую черную руку и, плача и улыбаясь, стала целовать ее.

— Сумку! — оглядываясь на Лоншакова, сказал врач. — Сумку санитарную! — закричал он и, сейчас же вспомнив, что сумка висит на его же плече, достал из нее дымчатые очки и надел их Даниле.

Тогда Данила открыл глаза, сам взял у Лоншакова воду и жадно выпил ее.

Свиридова и Усольцев принесли бледного и мертвенно обвисшего у них на руках Гошку.

Афанас и Ли Чан-чу принесли Костю.

К нему бросилась мать, схватила горячую его руку, пощупала лоб и лицо. Напуганно и ревниво озираясь, — не отобрали бы у ней снова сына, — она сама напоила его, умыла лицо, проворно — откуда только и силы взялись — протерла спиртом царапины и сменила на нем рубашку.

Косте дали еще воды с вином; он, не открывая глаз, выпил ее и приподнялся. Мать изо всех сил удерживала его. Но он поднялся на ноги и, открыв глаза, качаясь, вгляделся в мать.

— Мама, — сказал он невнятно.

Мать прижалась к его груди, она нежно гладила его волосы старыми плохо сгибающимися пальцами.

Афанас глянул на Елизаровну и бросился в угол коридора.

Последнего, Чи-Фу, принес Иннокентий Зверев. Старшинка нес его, как ребенка, прижав к груди. Лоншаков и санитары, бросившись к Звереву, хотели принять от него Чи-Фу, но Иннокентий молча шагал по коридору, не обращая на них внимания.

Около пустых носилок Зверев увидел стоявшего Данилу. Осунувшийся, худой и черный Данила густо зарос бородою, зубы его были обнажены, свалявшийся чуб лежал на глазу. Данила пошатывался, а в глазах светилась радость.

Зверев положил Чи-Фу на носилки и, шагнув, судорожно обнял Данилу.

А наверху, вокруг копра «Сухой», собралось уже все население Мунги.

Старатели шахт Мунги пришли со своими знаменами, с портретами Ленина и Сталина.

Но вот по толпам старателей сдержанным говором прокатилось известие:

— Пробились!..

Наступило тяжелое молчание. Замкнув круг, старатели застыли в ожидании, пристально глядя на приемную площадку и Глотова, приготовившегося к приемке бадьи.

Никто не шевелился, никто не обронил ни слова.

Неожиданно звякнул сигнальный шахтный звонок, прозвучав для старателей оглушительней выстрела. Старатели дрогнули и подались вперед.

Деревянный барабан конного подъемного ворота предупреждающе скрипнул, визгливо запели в направляющих рамах проушины бадьи, и вскоре в раструбе окна появились поднятые люди. Старатели увидели выходящих из окна врача и санитара, которые поддерживали Супонева.

Одетый уже в чистое белье и больничный халат, Гошка Супонев волочил ноги, царапая землю. Голова его беспомощно склонилась набок. Но был он живой, этот самый слабый из бригады Жмаева, и старатели, потрясенные мертвенно-бледным и беспомощным видом Гошки, в смятении отступали перед ним, пятясь назад.

Красный от волнения, радостный, врач Вознесенский сорвал с себя кепку, поднял ее над головою.

— Живы! — крикнул он, захлебываясь. — Все живы! — и, не удержавшись, закусывая губы, заплакал.

Старатели задвигались, заговорили, закричали и, поздравляя, жали друг другу руки. Женщины обнимались, плакали и смеялись.

Супонева посадили в повозку, а девушки осыпали его цветами. Поддерживаемый санитаром, Гошка снял очки и беспомощно-старчески улыбнулся.

В следующей бадье подняли Костю с матерью Елизаровной и Афанасом Педориным. Старик смеялся, как ребенок.

Костя шел между матерью и дядей Афанасом слабым, заплетающимся шагом. Под тяжестью его руки мать сгорбилась, она еще не опомнилась как следует и шла, озираясь и крепко держа Костю, словно все еще боялась, что у нее снова могут отнять сына.

Потом подняли Чи-Фу. С ним были Зверев и Ли Чан-чу. Ослабевший Чи-Фу не держался на ногах. Его легко поднял на руки Иннокентий Зверев.

Старатели-китайцы прорвались через толпу, подхватили на руки и подняли Зверева вместе с Чи-Фу и с криками, перешедшими в восторженный рев, понесли их к повозке.

В последнем рейсе бадьи подняли Данилу. Его поддерживали Свиридова и сияющая, одуревшая от счастья Настенька.

Данила сам перешагнул порожек раструба, снял очки и тяжелым, медленным шагом пошел к старателям.

Навстречу ему, высоко подняв над головами Петьку, пробиралась через толпу Булыжиха. Петька сучил голыми пухлыми ножонками, морщился и деловито обсасывал кулачок. У Данилы дрогнуло лицо, во впалых глазах мягко засветилась нежность. Старатели увидели это и, растроганно улыбаясь, закричали и заухали Петьке, размахивая ему шапками.

Данила остановился, снял шапку и высоко, приветственно поднял ее над головою.

Старатели, растроганные мужеством и внутренней силой Данилы, восторженно закричали ему, бросая вверх шапки, косынки, цветы и ветки деревьев.

Глядя на товарищей, Данила с усилием, мучительно шевелил губами, стараясь что-то сказать.

Старатели смолкли, вслушиваясь, но ничего слышно не было. Тогда Свиридова склонилась к нему и, все поняв, громко передала:

— Он говорит: «Да здравствует советская власть!»

— Ура-а-а!.. — ответили оглушительным криком старатели.

— Поздравляю, товарищи! — сказал взволнованно Усольцев, поднявшийся из шахты.

— Ура-а-а!.. — не слыша его, неистовствовали люди, всей массой двигаясь к Даниле...

А он стоял, обняв Настеньку за плечи, опираясь на нее всем своим могучим телом, — и это были счастливые люди.

Часть вторая

1

В тот день Наталья Свиридова пришла домой впервые за последнюю неделю еще засветло.

Ее встретила Григорьевна, пожилая и тучная, но расторопная женщина, одинокая и несчастливая в прошлом; она уже пятый год вела домашнее хозяйство Свиридовой, крепко привязалась к племяннице и полюбила ее.

— Пришла... — с грубоватой лаской, почти басом сказала она, сложив руки на высоком и тугом животе.

Григорьевна сильно косила на оба глаза, и потому всегда казалось, что она сердито смотрит куда-то мимо собеседника.

— Вон, руки-ноги дрожат, ухайдакалась до чего, — ворчала она. — Оставь шаровары-то здесь — глины на них пуд... Как все равно и дома у тебя не стало... Ноги сначала вымой — вон таз-то с водой... Право, не жилось в районе-то... Тут мыло-то, у таза; вон с правой стороны. Да не вставай на голый-то пол, на полотенце вставай!.. Скушно ей, видите ли, бумажки было писать. Вот здесь весело! В углу шлепанцы-то. Погоди надевать халат-то: волосы сперва промой!

Пока Свиридова выбирала из волос шпильки, Григорьевна прибрала в комнате, взяла на левую руку халат, свежее полотенце и встала между косяками двери — лицом в кухню, как бы говоря: «Ну погляди, как хорошо сделала я, чтобы тебе было приятно».

На горячей плите дымился чайник, грелась, закрытая сковородка; на залавке в ведре воды стыла кринка молока, в тарелке краснели свежие ягоды. Холодное молоко с ягодами — любимое блюдо Натальи Захаровны, и Григорьевна нарочно поставила ягоды на виду, чтобы порадовать ее. Но Свиридова ничего не замечала.

Григорьевна обиженно поджала губы и сердито уставилась куда-то в угол кухни, однако она все время видела Наталью — ее осунувшееся лицо, заострившиеся углы плеч. И ей стало больно за Наташу.

— Черти связали меня с ней, окаянную старую дуру! Дрожишь из-за нее, как пес, день и ночь. Куда пошла по полу-то брызгать! — крикнула она. — Мыло на затылке, на спине синяк — господи, это что за человек?.. Давай полью чистой водой!..

Свиридова покорно подставила голову.

— Шея-то — как только и держится! Я говорю, как все одно нет им мужика-то. Довели прииск до точки, а теперь садись, Наталья Захаровна, управляй. В ушах-то протри... Вот оторвут башку где-нибудь в шахте — и следу не останется.

Григорьевна проводила Свиридову в столовую, быстро собрала обед и села напротив нее.

Григорьевна пыхтела и дулась, но Свиридова взяла ее руку и прижалась к ней горячей щекой.

— Наташенька, — вдруг загоревшись радостью любви, сказала не избалованная лаской Григорьевна, — уходи ты из этих директоров. Ты посмотри, что от тебя осталось? Ну, партейная. Так разве надо убиваться поэтому?

— Григорьевна, у нас хлеба нет... Завтра только в больницу и в столовые.

— Вот беда-то! — настороженно сказала Григорьевна.

— А у нас двенадцать тысяч едоков.

— Что же начальство-то смотрит?

— Так ведь начальство-то — я.

Свиридова приказала телефонистке центральной станции разыскать по телефону Усольцева и сообщить, где он.

Усольцев нашел Свиридову в управлении прииском.

Он долго ходил по кабинету молча, без нужды переставляя стулья, смял сукно на столе, разлил из графина воду.

— Усольцев, садитесь, — сказала Свиридова.

Но он все ходил, щелкая пальцами, улыбаясь и посвистывая.

Свиридова впервые видела его таким радостным.

— Усольцев...

— Да, товарищ директор, вы сегодня одержали победу, ни с чем не сравнимую. Мне сегодня хотелось расцеловать вас.

Лицо Свиридовой мгновенно вспыхнуло:

— Что-то вы расшалились сегодня. Вы сядете когда-нибудь?

— Наталья Захаровна! Жизнь-то, жизнь-то как хороша!

— Не торопись, Усольцев, — сказала она, волнуясь оттого, что он впервые назвал ее Натальей Захаровной, и, чтобы скрыть свое волнение, деловым, озабоченным тоном сказала:

— У нас нет хлеба.

— А подводы из района? Ведь крайком дал указание?

— Двенадцать подвод будут завтра только к вечеру.

Усольцев медленно поднялся.

— Это они что же?.. Зарезать нас хотят?..

— Сенокос.

С досады Усольцев шумно толкнул стул, тяжелым шагом пошел в угол кабинета.

— Вот-вот может ударить ненастье. И отрежет нас от всего мира, — сказал он. — Поеду в район, толкать...

Усольцев подошел к окну, открыл его, высунувшись, крикнул:

— Обухов! Чалку седлай!..

— Ночь ведь, обождали бы до утра, — сказала Свиридова.

— Когда увезли арестованных? — спросил Усольцев, о чем-то напряженно думая.

— Часов в семь.

— Не догнать, — пробормотал Усольцев, застегивая куртку.

— Вы все-таки остерегайтесь, Василий Алексеевич, — с тревогой сказала Свиридова. — Еще отвечать за вас придется, — напряженно улыбнулась она.

— Да, разве поэтому только придется поберечь себя. — Он засмеялся и, крепко сжав ее руку, вдруг порывисто поцеловал ее горячую ладонь.

Усольцев ехал крупной рысью.

Чалка бежал быстро, весело пошевеливая ушами и пофыркивая.

Тайга расступалась перед ними и тотчас же смыкалась вновь сплошной темною стеною. Через каждый час Усольцев спешивался и минут пять шел впереди. Чалка мордой подталкивал его в спину.

Перед рассветом Усольцев был уже под Капуньским хребтом. На подъеме Чалка поднял голову, навострил уши, чуя близко лошадь. Кто-то осторожно спускался, звонко звякала ослабшая подковка.

Усольцев свернул в сторону и остановился в тени березы, подобрав поводья, чтобы Чалка не заржал.

На освещенной звездами дороге показался всадник с винтовкой наизготовке. Он остановился напротив Усольцева и то приподнимался, то припадал к шее коня, всматриваясь в дорогу и прислушиваясь.

— Кто-й-то! — заорал он, услышав шорох переступившего Чалки. — Не шевелись! Вижу! Стрелять буду! Выходи на дорогу!

— Не ори, Макушев, — сказал Усольцев, — выезжая. — Где арестованные? Бежали? Арестованные-то, спрашиваю, бежали?

— Три года теперича... О-ох! — Макушев упал на шею коня, заплакал, вцепившись руками в гриву.

— Давно?!

— С час тому, — вытираясь, сказал Макушев. — Сидоров-то в передке сидел, правил, а я сзади с винтовкой... Спускаться с хребта стали, телега-то под откос и опрокинулась. Пока я вылезал...

— Ясно. Они только и дожидались. Все бежали? И Ли-Фу?

— Руку Ли-Фу вывихнул. Я его под охрану возчикам сдал.

Они поехали вместе. За хребтом, окруженный возчиками, лежал связанный Ли-Фу.

Днем его сдали в милицию. Начальник ее Конюхов, грузный, бритоголовый, выслушав рассказ о побеге арестованного, к крайнему удивлению Усольцева, начал зевать и спокойно сказал:

— Ничего. Далеко не уйдет.

2

Усольцев прожил в районе, вместо предполагавшихся одних суток, четыре дня. Он не давал покоя секретарю райкома, председателям сельсоветов и до пота бился за каждую подводу. Он загнал Чалку и верхового коня предрика, делая по пятьдесят-семьдесят километров в день.

На Сретенскую базу вышло более ста телег.

В Мунгу Усольцев вернулся вечером, пыльный, заросший густой щетиной и уставший до ломоты в суставах.

С завалинки холостяцкого его дома поднялся навстречу Залетин.

— Доброго здоровья, Василий Алексеевич, — обрадованно сказал он, подавая крепкую, как из железа скованную руку. — Мы уж тут струхнули было.

— Что такое?

— Сбежали с «Сухой»-то. Все хлюсты тягу дали. Пошли искать фартовое золото. Афанас да Матвей остались из старых-то. Мы уж перетрусили. Крепить ведь надо, а то перекорежит всю к черту...

— Ну? — нетерпеливо спросил Усольцев.

— Данила как узнал, что мы одни остались, скинул с себя халат больничный — и на «Сухую»! Настенька в слезы, сиделки за ним. И Костя вышел.

— Так, молодец Данила! — растроганно сказал Усольцев. — Спасибо, друг... Иди, иди. Я сейчас усну, как мертвый.

— Ни за что не уйду! Охраняю... — решительно сказал Залетин. — Да ты что: не знаешь разве про Ли Чан-чу? — спросил он, глядя на сонно улыбающегося Усольцева. — Зарезали ведь его.

Усольцев, тяжко уставившись на Залетина сразу прояснившимися глазами, поднялся.

— Тебе, Василий Алексеевич, тоже надо остерегаться, — косясь на окно, сказал Залетин. — Сам знаешь: мы тут, в Забайкалье, на боевой пост советской властью поставлены, как часовые возле порохового склада.

После смерти Ли Чан-чу старый, костлявый Хо Хан-ды продежурил у больницы два часа, дожидался, когда увидит Чи-Фу, и попросил его прийти к китайцам в самое людное общежитие.

Чи-Фу пришел тотчас же. Он обошел всех китайцев и, застенчиво улыбаясь, поздоровался со всеми за руку.

Чи-Фу знал, что они хотят говорить с ним о Ли Чан-чу. Печальный, сел он на нарах, склонился к коленям в ожидании, когда заговорят первыми старшие.

Черный, как головешка, бутовщик «Сухой» Чан Чен-дун достал из сундука горсть земляных орехов, долго хранившихся завязанными в платочке, подал их Чи-Фу.

Хо Хан-ды принес слипшийся от крови платок, черемуховую трубочку, знакомую всем китайцам, и, кряхтя, положил на колени Чи-Фу.

Чи-Фу узнал неизменную трубочку Ли Чан-чу, взял дрогнувшей рукою вымоченный в крови платок и заплакал, вздрагивая острыми лопатками.

Старатели придвинулись к нему. Они хотели утешить его, но не умели — им самим было тоже горько.

Так они молча просидели несколько минут.

— Чи-Фу, — сказал старый Хо Хан-ды, — скажи нам, зачем ты коммунист?

По истощенному лицу Чи-Фу прошли тени мучительного напряжения. Он обернулся к Хо Хан-ды и внимательно посмотрел на него.

— Зачем коммунист? — переспросил он и вдруг вскочил с нар и, прижимая к груди трубку и окровавленный платок и глядя на Хо Хан-ды, громко закричал по-русски: — А зачем наша люди — бедный рабочи человек?.. Зачем?.. Зачем богатый люди карапчи?.. Зачем убивали Ли Чан-чу?.. Зачем?..

Старатели, изумленные неожиданной горячностью всегда застенчивого и скромного Чи-Фу, молчали.

— Честный люди китаец... который шибко любит Китай, — раздельно, с упрямой убежденностью снова заговорил он, — богатый люди прогнал нас. Советский влась принял нас. Советский влась шибко любит рабочий человек. Рабочий человек шибко любит советский влась, любит коммуниза...

Он закрыл глаза и крепко сжал губы. Справившись с охватившим его волнением, Чи-Фу взглянул на старателей и строго сказал:

— Такой рабочий человек — всегда коммунист...

Он повернулся к старику и спросил его по-китайски:

— Ты, Хо Хан-ды, разве не любишь Китай?

Хо Хан-ды, сидевший на нарах на подвернутых под себя ногах, поднял голову, гневно посмотрел на Чи-Фу и медленно проговорил:

— Как можешь ты спрашивать меня: люблю ли я свою мать?!

Чи-Фу положил локти на колени и тихо по-китайски сказал:

— Наш Китай на всей земле — самая древняя страна... Китайский народ живет пять тысяч лет. И все пять тысяч лет китайский народ голодает... Китайский народ грабят англичане, японцы, американцы... Китайский народ имеет только одного друга — Советскую Россию. В Советской России хозяева — не богатые люди, а рабочие люди...

— Чи-Фу, — сказал Хо Хан-ды, — как ты знаешь все это?

Чи-Фу посмотрел на Хо Хан-ды и смущенно ответил:

— В коммунистическом комитете говорили. Я книги читал. В партшколу ходил. В коммунистическом комитете всё знают...

— Ну, говори, — примиренно сказал Хо Хан-ды.

Чи-Фу обтер исхудавшее лицо ладонью, оглядел напряженно слушавших старателей и опять заговорил тихим, еще не окрепшим после болезни голосом:

— Китайский народ — самый многочисленный. В Китае пятьсот миллионов населения...

— О-о!.. — изумленно воскликнули китайцы.

Они в упор смотрели на Чи-Фу, тихо говорившего им о древнем трудолюбивом народе, согнувшемся под тяжестью империалистического ига. Старатели слушали Чи-Фу и дрожали от нетерпеливого желания еще многое услышать о своем Китае, чего они никогда о нем не знали.

— Будет хорошо в Китае. Коммунисты и там есть, — тихо сказал Чи-Фу, хотел подняться с корточек, но у него закружилась голова, и он расслабленно опустился на пол. — Пристал, — улыбаясь сказал Чи-Фу.

Его напоили чаем и увели в больницу.

С этого вечера старатели-китайцы непрерывно дежурили около Чи-Фу. Они лечили его своими китайскими лекарствами, приносили ему зелень и пресные пампушки.

3

Георгий Степанович Мудрой пришел домой в сумерках.

Довольный всем, улыбающийся и добрый, прошел он в комнату жены.

Анна Осиповна сидела перед зеркалом и с озабоченным видом делала прическу.

Георгий Степанович поставил у ног ее низенькую скамеечку и сел, склонившись к коленям Анны Осиповны.

— Георгий... Я хотела тебе сказать...

— Что, Нюси?

— Ну... понимаешь? Зюк устроил эту горячую гидравлику.

— Это идея Усольцева.

— Говорят, Зюк выдумывает какую-то комбинированную драгу.

— Кто же может запретить ему это?

— Обидно, — сказала Анна Осиповна. — Отвалы лежали сто лет, а смывает их Зюк, а не ты. Противный немчура, все захапал... А ты разинул рот.

— Нюси...

— Ты инженер, а мне стыдно за тебя перед женщинами. У меня водяные мозоли от этой проклятой помпы. Разве нельзя, чтобы она сама качала?

Георгий Осипович схватил руки Анны Осиповны и стал, целовать ее мозоли, вздувшиеся розовыми орешками.

— Старательница моя... Старшинка моя... Ты права. Спал я, байбаком стал, оброс ленью. Голубчик мой, как я рад, что ты... такая стала. Умница! Нет, не Зюк это, Нюси. Это Усольцев. Это он расколол нашу сонную одурь... Большое, отважное, честное сердце! Как жалко, что ты не была сегодня на собрании! Ты бы послушала его. Как мне было стыдно!

Георгий Степанович поднялся со скамеечки и стал ходить по комнате, сталкиваясь на пути с предметами.

— Да, Нюси... Я не жил, а прозябал. Мне скучно было... Мне надоело изо дня в день смотреть, как лопатой перегребают песок из кучи в желоб, мутят, набивают себе мозоли. Скучно и противно. Наука открыла двигательную силу пара, электричество и радий, подводное и воздушное плавание, а Иннокентий Зверев на днях ушел в Листвянку с деревянным лотком, как при Юлии Цезаре.

— Почему же не дают старателю машины?

— А золота много. Вот один Ново-Троицкий прииск может давать его больше, чем вся Япония, — продолжал он, не слушая жену.

— А наша Мунга? — перебила Анна Осиповна.

— И Мунга, и Шахтома, не говоря,уже о Дарасуне, богаты запасами мышьяка, серебра и золота.

Мудрой подошел к жене и сел на скамеечку.

— И вот теперь Усольцев открыл мне глаза. Всем открыл глаза. Мы как-то вдруг увидели, как много интересной работы, и у нас зачесались руки... На щаплыгинском разрезе работают сто человек. Зверски работают. На руках у них полопалась кожа, рубашки белы от соли, а намывают они 50 граммов, не больше. К черту! Мы поставим там драгу. Ею будут управлять только четыре человека, и она за одну смену даст 150 граммов золота. Я сам сделаю такую драгу. Слышишь? И начальником первой драги назначу тебя. Ты будешь плавать на ней, как на корабле. Она сама будет отбивать породу, сама черпать ее, промывать, отбирать золото, шлихи...

— Кто-то приехал, — сказала Анна Осиповна, услышав урчанье автомобиля.

— Голубчик, мне больше не скучно. Я знаю, для чего я инженер, — продолжал Мудрой, положив руку на ее колени и мечтательно-туманным взглядом глядя на жену.

— К нам! — крикнула Луша из-за двери. — Главного инженера спрашивают.

В передней тщательно обтирал пыльное лицо крепкий мужчина в кожаной куртке, с поношенным, туго набитым портфелем под мышкой.

— Я горный инспектор. По поводу происшествия на «Сухой», — сухо сказал он.

У Георгия Степановича сердце сжалось в холодный комочек.

— Моя фамилия — Самохвалов, — сказал инспектор, обтирая о коврик запыленные сапоги. — У вас ужасные дороги, — устало пожаловался он. — Камни, топи и лед.

— Проходите сюда, — пригласил его Георгий Степанович в свой кабинет. — Здесь можно и ночевать, — сказал он и смутился, подумав, что инспектор может заподозрить, что он заискивает перед ним.

Мудрой смотрел на сутулую спину, на квадратный подбородок инспектора и все сильнее чувствовал беспомощность, всегда охватывавшую Георгия Степановича при несчастьях.

Напившись чаю, инспектор прикрыл дверь кабинета и, усевшись напротив Георгия Степановича, в упор посмотрел на него.

От этого взгляда Георгий Степанович сжался.

— Я вас где-то встречал, товарищ Мудрой, — сказал инспектор, не спуская глаз. — Вы на Дарасуне работали?

— Очень давно.

— Да, давно. Вы там с Белоголовым не встречались?

— Белоголов?..

Георгий Степанович, потирая ладонью лоб, быстро перебрал в памяти всех дарасунских знакомых и вдруг вспомнил, но не дарасунского — в Дарасуне не было, — а читинского чиновника при штабе атамана Семенова. Белоголов был выкрест из корейцев, скуластый и кривоногий смугляк. Этому Белоголову Георгий Степанович давал по службе справки о штейгере, нарядчиках и старателях — пустяковые справки об имени, отчестве, возрасте, отношении к воинской повинности. Белоголов был любезен с Мудроем, сам оплачивал его командировки в Читу, признавался в любви к нему и обещал выдвинуть его на руководящую работу в Горном управлении. Помнится Георгию Степановичу, что заполнял он какие-то анкеты, оставил Белоголову три свои фотокарточки с личной подписью, но вскоре атаман Семенов должен был бежать из Читы. В последнюю поездку Мудроя в Читу Белоголов взял с него расписку в получении командировочных. Заверив, что белые обязательно вернутся и талантливый инженер Мудрой займет в жизни подобающее ему место, Белоголов исчез.

— Нет, не встречался с таким, — ответил Георгий Степанович. — Не помню...

— Нет, вы помните, — медленно, уверенно сказал инспектор, не сводя глаз с Георгия Степановича. — Отлично помните. Это невозможно забыть, Георгий Степанович... Он небольшого роста, гладкая прическа. Теперь он подкрашивает свои волосы.

Георгий Степанович напряженно молчал.

— Он помнит вас, — продолжал инспектор, — и рекомендует как талантливого русского инженера...

— Нет, не помню, — с болезненной тоской твердил Георгий Степанович.

Инспектор широкой ладонью пригладил белесые волосы и расстегнул туго сдавивший шею воротник рубашки. Сдерживая голос, неотрывно глядя на Мудроя давящим, тяжелым взглядом, продолжал:

— Государства, напуганные коммунизмом, в страхе перед ним, нетерпеливо, давно готовят войну. Все закончится уничтожением коммунизма и разгромом России.

— Вы говорите ужасные вещи, — подавленно, тихо пробормотал Георгий Степанович.

— Вместе с большевиками вы полетите в омут. Либо станете бороться за Россию вместе с нами... Но мы принимаем в организацию только бесконечно преданных...

— Погодите, — торопливо перебил его Георгий Степанович. — Я ничего не знаю. Я не знаю, кто вы и кто уполномочил вас говорить со мною.

— Я уполномоченный Белоголова и нашей организации.

Инспектор достал из кармана папиросу. Разминая пальцами, он раздавил ее и бросил на пол.

Закурил он только третью папиросу и жадно, несколько раз подряд затянулся.

— Ну?! Поняли теперь? — спросил он, зло усмехаясь.

— Н-нет... Я не могу, — с отчаянием прошептал Георгий Степанович. — Я ничего не понимаю...

— Вы понимаете только в японских гонорарах?

— Я не получал никаких японских гонораров, — твердо сказал Георгий Степанович.

— Вы тайный информатор Белоголова, чиновника японской секретной службы. — Он вынул из кармана какие-то бумажки. — Вот фотокопия вашей подписки. Вот ваши расписки в получении гонораров за информацию. Вот анкета с вашим портретом. — Инспектор положил на стол сверток бумаг.

— Это — недоразумение... Это ошибка, — чуть слышно проговорил Мудрой, не сводя глаз с бумаг.

«Я сойду с ума», — чувствуя, что у него путаются мысли, подумал Георгий Степанович...

Инспектор ушел.

Георгий Степанович долго стоял в оцепенении.

Ему хотелось, чтобы все, что произошло сейчас, оказалось болезненным сновидением... Он пойдет сейчас в спальню к Нюси, и все бредовые миражи исчезнут и галлюцинации прекратятся...

Нет! Он застрелит себя. Он напишет объяснение и...

Нет, не так. Он позвонит сейчас Усольцеву и все расскажет. Инспектора схватят и расстреляют.

Георгий Степанович кинулся в угол, к желтому ящику телефонного аппарата.

В окно кабинета осторожно постучали. Георгий Степанович вздрогнул и оглянулся. Инспектор, близко прильнув лицом к стеклу, тихо сказал в щель створок:

— Не дурите!

Скрипнула дверь, и по полу столовой зашлепали босые ноги Анны Осиповны.

Георгий Степанович схватил первую попавшуюся книгу и раскрыл ее.

Анна Осиповна, заспанная, душистая и мягкая, обняла мужа за шею.

Георгий Степанович сидел, не смел притронуться к жене. Он мучительно чувствовал ничтожество свое, и ему казалось, что Анна Осиповна видит, что он преступник.

— Георгий, ты слышишь? Я забыла алгебру. Интегралы, логарифмы, физика — все вылетело. Я даже не могу читать технических книг. А без этого нельзя. Правда? Придет на драгу начальник агрегата Анна Осиповна Мудрой... Ого! Георгий, чувствуешь?

Она засмеялась радостным, задорным смехом:

— Горный техник Анна Осиповна Мудрой. Слышишь?.. Нет, серьезно, Георгий, — я выдержу экзамен... Стыдно... Булыжиха вот на днях спрашивает меня о породе, а я не знаю. «Чему же, — говорит, — ты училась-то?»

Анна Осиповна посмотрела на прикрытое ставней окно, и уверенно сказала:

— Георгий, ты скорее заканчивай свою, драгу. Слышишь? И еще что-нибудь. Машины какие-нибудь, приспособления. Понимаешь? Помпу в первую очередь переделай... Чтобы я каждый день слышала о тебе. Понимаешь? А то тебя как будто и нет совсем... Георгий, как хорошо ты придумал о драге!.. Ты плачешь?

Она увидела это и не удивилась. Ей самой хотелось плакать от радости.

— Георгий, родной мой, как хорошо! Я все думала: что такое советская власть? А это мы! И ты, и я. Все это советская власть. Правда? Я пошла туда и увидела... Ты плачешь... Родной мой, как хорошо!

Она взяла его лицо в ладони и, всхлипывая, мешая свои слезы с его слезами, стала целовать его мокрые глаза, высокий лоб, спутанные темные волосы.

— Бедная... Нюси моя.. — помертвелыми губами бормотал Георгий Степанович, чувствуя, что он не выдержит и все расскажет этой наивно-восторженной женщине.

4

Свиридова после ухода с «Сухой» старшинки Зверева прогнала десятника и возложила руководство шахтой на Данилу Жмаева.

Богатырское здоровье Данилы и заботы Настеньки помогли ему быстро справиться с недомоганиями, ломотами и прострелами, нажитыми в засыпанной шахте.

Настенька не расставалась с ним. Она приходила с Петькой на шахту и сидела у раскомандировки, довольная даже мимолетными встречами.

Она прибрала и украсила раскомандировочную, носила газеты, следила за сушкой и починкой одежды забойщиков.

В ее маленьких, но проворных руках все спорилось.

Она сварила ядреный квас и выдавала шахтерам по две бутылки в смену. По ее требованию Данила поставил около парового котла баню с душем, сделал ящики для платья. Старатели теперь уходили домой чистыми и сухими.

«Сухая» преображалась. К лавам Данила нарезал запасные выходы, вся шахта перешла на гидравлическую отбойку, в коридорах проложили рельсы и стали катать пески в вагонетках.

Наверху, в стороне от старой бутары, устанавливался хитроумный вертящийся барабан для промывки песков. По замыслу Мудроя пески из подъемной бадьи будут подаваться в барабан водою по сложным механизированным колодам. Отмытая галька и эфиля из барабана будут отгружаться в отвалы тоже водою.

Мудрой водил директора и парторга по своей стройке. Усольцев и Свиридова жадно вникали во все подробности. Они всё осматривали, всё ощупывали. Интересная машина захватила их, как любознательных детей, и это ужасно льстило автору. Мудрой суетился, всюду лез сам, дрожал от нетерпения и в увлечении, не замечая, прихвастывал, с мельчайшими подробностями объясняя назначение и работу своего действительно замечательного произведения.

Обозы товаров подходили в Мунгу день и ночь.

Пришли подводы, выделенные артелями старателей; пришел обоз «Золототранса»; подходили с товарами райсоюзовские машины; шли нагруженные Мухориным обозы.

Навстречу обозам с щаплыгинского разреза выбегала Анютка Мартынова — бойкая, отчаянная старательница, внучка Ивана Иннокентьевича. Задорно прищелкивая языком жевательную серу, она лезла на возы, щупала кули, нюхала бочонки солонины, рыбы и масла, читала надписи на ящиках с макаронами, консервами, чаем, обувью, мануфактурой, сгущенным молоком, папиросами и вином и летела обратно докладывать старателям.

В магазинах, кроме яричного печеного хлеба, появились белые румяные булки.

Поступление в кассу вольноприносительского золота увеличилось сразу раз в десять.

Китайцы выкапывали спрятанные в сопках дымчатые аптекарские толстого стекла бутылочки, на глаз отсыпали из них в бумажки щепотки золотого песку и сдавали на крупчатку и соду для пампушек, на рис, солонину и сушеную капусту для поз и на черных, высохших, обезглавленных трепангов.

Приходили и приезжали бог весть откуда старые таежные золотничники-искатели. Отвернувшись у кассы в угол, они доставали из кисетов золото вместе с махорочной пылью и сдавали не «сколь потянет», а сколько хочет старатель.

— Десять граммов прими-ка, паря.

— Тут у тебя от силы восемь. Махорки половина.

— Ну, досыплю, — И старатель лез опять в свой кисет.

Приносили золото и шахтеры и старатели с разрезов. Они отвинчивали пробки с алюминиевых баночек из-под оружейного масла и высыпали в тарелку все содержимое их.

— К зиме завалялось. Да уж, видно, отвалялось.

В Багульне старатели заставили десятника ехать с собою сдавать золото среди недели. Черных сдал золото, вручил старшинке боны и хотел уже уехать, чтобы не попасть на глаза директору, но наткнулся на Свиридову.

— Сколько сдал?

— Полтора без двадцати граммов.

— К выходному еще килограмм привезешь.

Черных молчал, поджав губы. Бывало, за всю неделю кило триста сдавал, а теперь она за три дня хочет килограмм.

— Что молчишь? Выпивать привел их, товарищ командир?

У Черных дрогнули ресницы. Он и сам втайне боялся, как бы старатели не выпили.

— Собери их, и сегодня же в Багульню. Вот записка — десять пар сапог и десять пар ботинок. Проследи лично, чтобы попали ударникам.

— Н-ну, будто маленький! — повеселел Черных. — Вот только насчет килограмма ты загнула. Много вроде.

— Нет, не много. Пятнадцать человек с шахты к тебе пришли? Лошади вернулись? Женщины на работе? Ты что, думал, я считать разучилась? Учти еще: товары пришли, и до слякоти остаются считанные дни...

Промывка перебуторенных в речке отвалов началась одновременно во всем русле. Работали, не просыхая от едкого пота, застуживали в речке до ломоты ноги, хрипели от простуды, но работ не бросали, зная, что предосенние дожди заилят речку и все труды пойдут прахом.

У дедушки Ивана Мартынова отнялась спина. Его водили под руки, но и он неизменно был на работе: выбрасывал из колоды обмытые камни, командовал перестановкой хвоста баксы и постоянно ссорился с цыганом, перешедшим к нему из артели Егорши Бекешкина.

В обеденные перерывы старики отдыхали тут же, на «политическом» отвале. Молча хлебали артельную пшенную кашу с постным маслом и выпивали кружек по восемь карымского чаю, мастерски приготовленного самим дедушкой.

Дедушкин чай — «жеребчик» — славился на всю Мунгу.

Как только, бывало, вода в казане закипит, дедушка ломает в нее кирпич зеленого, прессованного крупноветочного, как торф, чаю, сыплет кружку поджаренной муки, выливает плошку сметаны, подсаливает по вкусу, бросает полфунта сливочного масла и приказывает отставить казан от огня — преть.

Сколько времени должен преть чай, знает один Иван Иннокентьевич.

Пока чай преет, на костре добела накаливается хороший — с кулак — камень-голышок. В это же время собирают на стол — расстилают полога, режут хлеб, колют сахар. Когда все бывало готово, дедушка выливал в чай кринку или две молока, и тут-то наступал самый главный момент: Иван Иннокентьевич брал на лопату раскаленный камень, сдувал с него золу и бросал голышок в чай. Чай бурлил ключом, клокотал, подпрыгивал и фыркал, как молодой жеребчик, и старатели бросались к казану, подставляя под поварешку литровые эмалированные кружки.

Пили до семи потов, распаривались, ослабляя пояса, и снова пили. Отваливались от казана лишь тогда, когда на дне оставался один голыш.

После чая старики ложились на полога отдыхать, закладывали за губы влажные, страшной крепости заедки табаку, пыхтели и охали от ревматизма.

— Цыган-то наш опять в отвале роется.

— Самородку ищет, — сказал старшинка, пристраиваясь поваляться. — Все разбогатеть хочет. Искал и я их тоже... Семьдесят лет искал. Да вот подпоследок-то на ревматизму назвался. Ох, прок-лятая... все жилы вытянула!

Цыган действительно искал самородок. Ходил ли цыган, работал ли, или отдыхал, — он не переставал думать о самородке. Самородок мерещился ему на баксе, в речке, на дороге и даже под нарами общежития.

И в этот раз, пока старики отдыхали, он спустился вниз и ползал по борту отвала, перебирая камешки, царапая их ногтем или разбивая друг о друга. В одном месте, в свежем срезе отвала, цыгана заинтересовала подозрительная черная полоска, уходящая в глубь эфелей. Цыган пощупал ее — в пальцах размялась темная гниль.

— Змея, — решил цыган, брезгливо вытирая пальцы; он поднялся на отвал и рассказал старшинке о задавленной и сгнившей змее.

— Как она лежит? — спросил Мартынов. — Плашмя? Да врешь ты, поди, злыдень. Откуда она тут, змея-то, сроду их не водилось здесь.

— Столбом стоит, — окал цыган. — На попах.

— Не змея это, дурень, — понял? «На попах». Как она тебе на попа-то встанет в земле-то? Галька тут кругом...

Но цыган спорил, тряс кудрями, божился, что змея, аршина в два длиною.

— Ох, прорва тебя возьми, веди!

Дедушку свели под откос. Он осмотрел диковину — словно кто-то углем чиркнул по зеленоватому отвалу сверху вниз, — пощупал, растер гниль в руке и нахмурился.

— Что, дедушка, змея?

— Цыц ты, поганец, со змеей-то своей! Уходи отсель, не топчись.

— Что тут, Иван Иннокентьевич? — спросил его Калистрат.

— Указка — не видишь? Судьба, либо заветы схоронены каторжанские... Ну, марш отсель! Тащи меня, паря, обратно.

На отвале цыган вертелся около старшинки вьюном, свернул ему папироску, подставил уголек.

— А оно, дедушка, судьба, это — что?

— Ась? Судьба-то?.. Какая у каторжанина судьба может быть?.. В Усть-Каре вон много их отрывали, судеб-то. Такой же вот злыдень натакается и долбит, дурень... Больше все скелеты попадались. А один дурак по мерзлу пошел. Две недели по ночам украдкой долбил, чтобы, значит, клад-то не ушел. Ну, выдолбил. Лежит человек — как вчера его безносая подкосила. Серая фуфайка на рыбьем меху на нем, бубновый туз на спине. И руки на груди крестом... От носилок-то отпереть, видно, нечем было или неохота — ручки-то у носилок отломили, да так в цепях и с обрубками носилок и положили его...

Старшинка заплевал и растер пальцами окурок, бросил его за полог, пальцы обтер о шаровары.

Цыган уныло притих. Он отполз от старшинки и тоскливо уставился куда-то в синеющую даль пади.

— А то заветы хоронят, и тоже указку-палку ставят. Либо талисман какой похоронят, либо икону... Остервенеет человек на каторге, сорвет икону и кричит на нее: «За что? Где правда? Где у тебя совесть? Подлец ты! Самый ты жестокий кровопиец! Врешь ты все, змей! Убей меня, если сила в тебе какая есть!..» И... грох ее об землю! И потом глаза выколет и втопчет в отвал... Царей находили. Хари им поцарапают, кровью своей вымажут, и тоже в отвал. На, дескать, соси, изверг!.. А то — письма. Другого человека на всю жизнь заковывали. Прогремит он в железах-то лет двадцать, накопится у него — он и напишет. И такое напишет — ужас охватывает, волосы дыбом встают, и хочется завыть таежным волком...

Мартынов помолчал, прислушиваясь к притихшим артельщикам и пошевеливая нависшими на глаза косматыми бровями.

— Бывает, и самородки находят...

— Самородки? Золото? — оживленно спросил цыган.

— На кабинетной каторге больше. На царском, то есть, на прииске. Это, значит, который понравится прииск царю, он его и заграбастает. Дескать, такой-то прииск будет мой. Ну, и станет прииск царским, кабинетным. Жалованья он, конечно, каторжанам не платил — все равно-де казна должна содержать каторгу. Каторга за счет казны на народные деньги, а золотишко — царю или сродственникам его, как уж он захочет... Ну, тут каторжане-то вовсе озлобились. Попадется золотишко — торфами завалят, самородка выскочит — спрячут. Лет двадцать тому назад на Верхней Шахтоме один дурень раскопал такую спрятанную — пуда на два никак. Ну, раскопать-то раскопал, а куда с ней? Ежели сдавать принести — отберут, да и самого в Акатуй запрячут. Начал, он откусывать от нее помаленьку да продавать скупщикам. Выпивки, конечно, пошли, шаровары плисовые, сапоги лакированные, рубахи шелковые... Один варнак догадался, укараулил и зарезал дурня. Самородку, знамо, прикарманил. А невдолге и сам в пьянку ударился, распахнулся, как приискатель, и ему башку раскололи. И пошла эта самородка кочевать. Народу погубила несть числа... Никак гудок?

Мартынов наставил уши в сторону электростанции, прислушался.

— Ну-ка, ребята, раскачивайся... Шевелись... О-ох, она подлюга, эта спина!..

Седые «ребята» Ивана Иннокентьевича начали помаленьку раскачиваться.

Начались вздохи, оханья, ругательства.

Кое-как сползли в речку, пустили в баксы воду и с пыхтеньем, со стонами и ворчаньем, приноравливаясь встать на камни, начали бросать пески в колоду.

— Иван Иннокентьевич! А ведь убег цыганенок-то.

— Ась?

— Убег, говорю, самородку искать. Вон он роется в отвале.

— Злыдень-то? Пущай его роет, учится. Я в его года тоже рыл... Ты через коленку ее, через коленку. Да не поддевай полну-то. Эх, вот и опрокинул! Лопатку, и ту опрокинул. А я, говорит, стара-а-тель. Из чашки ложкой старатель-то...

— Здорово, дедушка Мартынов! — кричит старшинке Лаврентий Щаплыгин.

Щаплыгин ехал на тощем, сером жеребце, подбоченясь, залихватски свесившись на одну сторону. Видно, жеребцу уже досталось от Щаплыгина в забое или на другой работе: отпрыгался он, шел, уныло опустив голову, спотыкаясь. За Лаврентием ехали на карьке Варвара и еще две старательницы, снаряженные за хлебом и обновками.

— Здорово, — ответил Мартынов. — Кто ты? Не признаю что-то.

— Щаплыгин я.... Смываете?

— Щаплыгин? Это которого?

— Я сын Павла. Тр-р! Знавал Павла-то?

— Это Костиного-то парнишку? Видал, как же — сопливый такой варначонок. Ужели ты внук Костин? В Бодайбе мы с Костей-то старались. Как он, Костя-то?

— Дедушка-то Константин еще задолго до революции помер. А отца-то, Павла-то, в двенадцатом году на Бодайбе убили. Расстрел был. Хозяйских старателей расстреливали.

— У меня двух внуков тоже расстреляли. Асламов какой-то. Только это было в девятнадцатом, никак, году.

— Знал я их... Курить-то есть тут у кого, дедушка? Табак, табак, говорю, есть?

— Есть у меня. Только он у цыганенка. Ты крикни его, он на отвале клад роет.

Цыган прибежал к баксам взъерошенный, потный и грязный, но веселый.

— Продай жеребца, — пристал он к Щаплыгину.

— Нельзя, это беглый. Вчера поймал. Он к нашим гуртовщикам у самой границы пристал. Сказывают — будто из Маньчжурии прибежал. Еду регистрировать. Да вот что-то невеселый он сегодня.

Цыган все осматривал жеребца, заглядывал ему в рот, давил глаза, дул в ноздри, ощупывал ноги.

— Шатун у него — сонная болезнь. Шатун-травой объелся. Его надо пускать на сопку, давать отруби в болтушке и через неделю — готов.

— Сдохнет? — засмеялся Щаплыгин. — Ну и шут с ним. Приблудный он.

— Дай вылечу! Не дашь?!. Так чтоб ему шагу не шагнуть, одру твоему! Чтоб он карачун нашел на дороге, леший его возьми!..

Щаплыгин поставил ногу в стремя и легко, пружинисто поднялся. Не сгибая правой ноги, он перенес ее через крестцы жеребца и хотел уже сесть в седло, но жеребец уронил голову и сразу, со всех четырех ног, гулко рухнулся на землю.

Щаплыгин вскочил, дернул за поводья, пнул в бок, но жеребец уже околевал. Страшные судороги то сводили, то распрямляли его ноги. Вся тяжелая туша его вздрагивала, сотрясая Щаплыгина, снимавшего седло.

Цыган, обомлев, не сводил с жеребца глаз.

— Что ж это такое? — растерянно оглядывая старателей, пробормотал Щаплыгин; увидев цыгана, он стиснул кулаки, и в отчаянных глазах его мелькнул недобрый огонек.

Цыган метнулся от речки, прыгнул в кусты и кинулся вниз, к баксе Егорши Бекешкина.

Иван Мартынов, ползая по земле, со всех сторон осмотрел труп жеребца, ощупал его и, заметив, опухоль в заднем правом паху, долго обминал ее, встревоженно бормоча и хмыкая.

— Давай-ка, ребята, кто помоложе, сволочем его туда, в чащу... Да курево надо развести. А ты, Щаплыгин, фершала сюда давай... Тебя самого-то пауты не кусали при жеребце-то?

— Что-то ты, дедушка, пугаешь?

— Ничо не пугаю. Дело тут не шутейское... Язва. Сибирка. Дело это видимое...

Вокруг трупа быстро раскурили костры и поставили охрану.

Старатели в этот день привезли травы, привязали лошадей к таратайкам и всю ночь жгли вокруг них куренья, отгоняя комаров и мошку.

5

В канун выходного работали без перерыва до трех часов.

В три пошабашили совсем.

В остаток дня ходили в бани, чинили одежду и обувь, получали пайки, давно не виданное на прииске мясо, делали покупки обновок и продуктов, заготовляли топливо.

Часов в шесть закончилась приемка золота, а через час Бондаренко со сводкой в руках влетел к Свиридовой. Он закрыл за собою на защелку дверь, побежал и захлопнул оконную форточку и трагическим голосом, сбивающимся на шепот, сказал:

— Готов!..

— Что готов? — отрываясь от бумаг, спросила Свиридова.

— Весь квартал выполнили! — широко раскрывая глаза, кричал Бондаренко; он воровски оглянулся на дверь и, склонившись к директору, дрожа от нетерпения, выпалил: — Триста восемнадцать килограммчиков!..

Бондаренко, выпрямившись и отступив на шаг, посмотрел на обрадованно вспыхнувшую Свиридову, подмигнул ей и вдруг торжествующе захохотал тоненьким, хихикающим смехом, сморщившись и приседая.

Усольцев, Мудрой и Данила пришли на «Сухую» проверить механизм мойки, только что изготовленной по проекту Мудроя.

Еще вчера мойка должна была быть пущенной, но почему-то механизм действовал плохо.

Усольцев увидел у реки Иннокентия Зверева. Уйдя с «Сухой», все это время он где-то пропадал.

Зверев сидел на полене у мойки и курил. Небритый, оборванный, угрюмый, он смущенно поздоровался с Усольцевым. Парторг понял: родная шахта крепко привязала к себе этого сильного, но мятущегося и одинокого человека. Никуда Зверев теперь больше не уйдет с Мунги.

Молча выслушал он Усольцева о мунгинских новостях. Он ничего не спрашивал, но все лицо его, глаза выражали живейший интерес. Когда Усольцев рассказывал о трудностях и неполадках, которые перенесли, Зверев мрачно отвел глаза в сторону. Но когда он услышал о самоотверженности стариков и женщин, полтора месяца без отдыха проработавших на перебуторке отвалов, глаза Зверева мягко затеплились и сухое, обветренное лицо осветилось улыбкой.

Мудрой полез в барабан. Он обмерил рулеткой цилиндрические грохота и решета, пересчитал зубья шестеренок, сверил цифры с записями, бормотал, вслух проверяя расчеты.

Мудрой мучительно искал что-то, что сорвало работу механической мойки. Он провозился с нею вчера до конца работы шахты, но пустить не мог. Вечером он ушел домой, закрылся и до конца ночи просидел над проектами, и тоже ничего не нашел — все расчеты казались верными. Ночью Данила застал Мудроя в том же костюме, в котором он был днем на работе. Инженер сидел у стола, крепко вцепившись руками в густые волосы.

Мудрой вылез из барабана и, пачкаясь в грязи, пополз по полотну транспортной колоды вверх. Он еще раз обмерил колоду, угол падения ее, улавливатели, начал пересчитывать зубья камневыбрасывателя.

— А я думаю: все дело в воде. Пустили струйку, как на американку, — черта ли она проработает? — сказал Данила.

— Хорошо, — согласился Мудрой и приказал подать песок.

Он включил гулко загрохотавшую мойку и пустил воду.

Но пески снова доползли только до грохота с камневыбрасывателем и сгрудились там. Вода пошла через борты колоды.

Инженер бросился к вентилю закрыть воду, но Данила, опередив его, решительно начал вывертывать вентиль, прибавляя воду. Вода ринулась, прорвала скопление песков и с шумом поволокла их в барабаны. Мудрой что-то кричал, топал ногами, но Данила упрямо держался за вентиль, то прибавляя воды, то убавляя, приноравливаясь к подаваемым из бункера пескам. Мойка работала отлично.

Мудрой ходил по мосткам, щупал ползшую по транспортеру породу, заглядывал в карманы, в грохочущий барабан, в хвостовые рукава, в люки.

Зверев влез на мостки и жадно смотрел на работу машины. Он прошел от головки ее до хвостовых рукавов, выплескивавших переработанные эфеля и гальку в отвалы. Хитроумная машина проделывала работу, за сорок старателей и десять лошадей.

Зверев взял в хвостах пробы: промывка их не дала ему ни одного знака. Даже шлихов, железняковых галек, шеелитовых и кварцевых кусков в хвосты не попало.

Мудрой торжествующе подмигнул Звереву и потащил его к карманам, наполняющимся шлихами, кусками золотых и редметовских жил, оловянным камнем и золотом.

Через полчаса двадцать кубометров приготовленных песков были промыты.

Сейчас же сделали съемочную смывку. Сняли из карманов золото и драгоценных спутников его, с испокон веков терявшихся в эфелях и гальке, и подсчитали. Выходило, что только одного золота собрано на тридцать процентов больше обычного. А ценность собранных спутников, по скромным подсчетам, даже в необработанном виде равняется стоимости всего намытого золота.

Данила и Зверев, сидя около добычи, онемело смотрели друг на друга, изумленные успехом.

Мудрой дрожал от волнения, глаза его стали влажными.

Прикусив губу, он вскочил и ушел к барабану.

Его догнал Усольцев, порывисто обнял, взволнованно проговорил:

— Спасибо, Георгий Степанович, хорошо!.. Эх, ч-черт,-хорошо!..

Рано утром первого августа к озеркам Левого Чингарока потянулись из Мунги подводы полевых торговых ларьков, кухонь и клуба.

А к десяти часам там были уже разбиты торговые палатки, стояли клубная сцена и трибуна, дымились костры и на сковородах и противнях шипели закуски.

Настенька Жмаева, ответственный организатор питания на празднике, устроенном в честь выполнения плана приисков, раскрасневшаяся, со сбитым на сторону головным платком, шумная, летала от ларьков к кухням, к столовым, к квасным киоскам, пробовала кушанья, разносила вилки, ножи, стаканы.

Первыми на праздник явились подростки. Они напились квасу, съели по котлете и пирожку, набили карманы пряниками, конфетами и орехами, невзначай уронили на эстрадной сцене декорации и ушли купаться.

Потом стали подъезжать старатели из тайги — таборами со всеми домочадцами. На поднятые оглобли накидывали полога — и вот шатер для ребятишек. Разводили костры, варили чай, похлебку, жарили собранные по дороге грибы. Некоторые, что побойчее и побогаче, разводили стряпню пельменей, благо фарш и тесто можно было купить тут же, у предусмотрительной Настеньки.

С колокольцами и боталами на дугах шумно подкатили багульнинцы. Впереди верхом, подбоченясь, молодецки задрав бороду, гарцевал Черных. Он сидел неестественно прямо. Подъезжая к трибуне, Черных обернулся в седле и, сделав страшные глаза, зашипел:

— Ш-ш-ш!..

Багульнинцы понимающе подмигнули своему десятнику, — всем было видно, что они сильно выпили. Навеселе подъехали и аркинцы.

Артелью, тоже на лошадях, приехали щаплыгинцы. Сам Щаплыгин был в новой синей рубахе, забрюченной в старательские шаровары, в жилетке нараспашку, а ичиги и кожаная бескозырка-фуражка были наново густо смазаны дегтем.

Пришли старики с дедушкой Мартыновым и артель Егорши Бекешкина.

Потом привела своих женщин Булыжиха. За нею — Анна Осиповна впереди своей пестрой колонны. За руки и подолы юбок старательниц держались ребятишки.

Залатинцы со знаменем, портретами и лозунгами шли с песней под гармошку.

Данила с Петькой на руках вел шахтеров «Сухой» тоже в пешем строю. Среди шахтеров шел и Зверев, снова работающий на шахте. В колонне «Сухой» шли жены старателей, подростки и прочие домочадцы. Сзади колонны ехали подводы с детишками, пологами для палаток, посудой, съестными припасами, бочкой артельного кваса и кадушкой соленых груздей.

Праздник начался с митинга. Не выпить же, в самом деле, съехались старатели из тайги? Рабочие люди, полтора месяца без отдыха проработавшие по призыву коммунистической организации, хотели знать, увидеть и услышать на народе, так ли, ладно ли они делали? Что они сработали? И что еще надо делать, чтобы ловчее пошла жизнь?

Конечно, по поводу спасения от смерти четверых товарищей и выполнения программы и выпить не грех.

Свиридова поздравила старателей с выполнением плана и зачитала поздравительную телеграмму краевого комитета партии. Она передала спасибо и низкий товарищеский поклон добровольцам — старикам и женщинам — самоотверженно пришедшим на помощь своему прииску и старателям. И особо благодарила организаторов и старшинок добровольческих бригад — дедушку Ивана Иннокентьевича Мартынова, Клавдию Залетину, Елизаровну, Булыгину, Анну Осиповну и других славных, верных сынов и дочерей советского народа...

При этих словах Иван Иннокентьевич заморгал часто-часто, словно в глаз попала соринка. Шумно запыхтела Булыжиха.

Затем выступил Усольцев. Он пожелал здоровья Даниле, Чи-Фу, Косте и Супоневу. Они стояли у трибуны в новых рубашках с галстуками. Старатели потянулись увидеть их, некоторые полезли на телеги.

— Во всякой буржуазной стране Данила, Чи-Фу, Костя и Супонев давно были бы уже покойниками. Либо они умерли бы с голоду, брошенные на произвол судьбы, потому что буржую проще и дешевле нанять вместо них с биржи труда хоть сто человек. Либо их взорвали бы динамитом вместе со скалою, завалившей проход к золоту.

Зюк густо покраснел.

— А советская власть не может поступать так. Советские люди — это ведь и есть старатели, организованные старатели без буржуев и без помещиков. Старателя-труженика нельзя расценивать как кусок железа или полено дров. Он выше всякой цены. Он творец и хозяин денег, всего золота и всех сокровищ государства... Все деревни, все села и города, все фабрики, заводы и шахты построены трудом рабочего человека. Он построил железные дороги и поезда, пароходы и самолеты, автомобили и тракторы; он пашет землю, молотит, стряпает и печет хлеб; он ткет ситец, выделывает кожи, шьет костюмы и сапоги. Все богатства созданы его трудом, трудом старателя, трудящегося человека...

Старатели жадно слушали.

Для большинства таежных искателей эти простые слова звучали как откровение. Пораженные великим значением своей простой жизни, они напряженно примолкли, стараясь запомнить каждое мудрое слово парторга.

— Помещики и капиталисты давно поняли, что источником богатств является труд рабочего человека. Они схватили рабочего, заковали в цепи и отбирали от него все, что он произведет. Они приставили к старателям надзирателей и полицию.

У Иннокентия Зверева широко раздулись ноздри, он сдавил железными пальцами коробку папирос.

— Они заставили старателей строить тюрьмы и каторги и бросали в них непокорных...

— Верно! — с глубоким вздохом вырвалось у Педорина.

— Старатель строил большие дома, — продолжал Усольцев, рукою показывая на прииск. — Он возводил мраморные дворцы с паркетными полами, лепными потолками и люстрами. Он творил и любовался своим прекрасным творением и был полон радостной гордости! Он строил огромные океанские теплоходы с ресторанами и даже садами, с ваннами и каютами, убранными бархатом и коврами, а сам ездил в трюмах на дне парохода. Он создавал санатории и курорты, а сам подыхал от чахотки и ревматизма...

Усольцев встретился с широко открытыми глазами Зверева и, захлестнутый передавшимся ему волнением, побледнел сам и цепко схватился за перила трибуны.

— Варвары! — крикнул он в тяжелую тишину. — Они снова точат ножи и вяжут петли на наши шеи! Они засылают к нам шпионов и убийц!

Георгий Степанович, уныло стоявший в задних рядах старателей, вдруг вздрогнул и попятился, озираясь.

— Кр-руш-ши и-их! — вдруг выбросив кулаки и потрясая ими, на всю долину вне себя закричал Зверев.

Через час, взволнованные речами и пением «Интернационала», старатели разошлись по своим артелям, бригадам и столам.

На полянах и столах развернулись полога и скатерти с закусками и бутылками, убранными зеленью и цветами.

Но пира никто не начинал. Старатели послали своих старшинок за директором и парторгом и без них не хотели ни наливать в стаканы, ни закусывать.

Наталью Захаровну, Усольцева и Терентия Семеновича окружили человек пятьдесят старательских старшинок и наперебой зазывали в свои артели, хвастаясь своими героями-старателями и ударной работой. Не обладая особенным красноречием, Булыжиха кричала простуженным голосом:

— Ну, айдате!.. Не слушайте их, хвастунов. Я вот турну их отсюда...

От коллектива «Сухой» пришли звать четверо — Данила, Костя, Чи-Фу и Афанас.

Но тут старшинок растолкал дедушка Мартынов. Он сам пробрался к Свиридовой и Усольцеву, молча по очереди обнял и поцеловал в губы. Потом он взял у подскочившего цыгана бутылку сладкого вина, налил в стаканы и подал.

— Вот вам от всех старателей... Пейте...

Наталья Захаровна взяла стакан и, наклонившись, растроганно поцеловала дедушкину руку, сухую, морщинистую и скрюченную от ревматизма.

У дедушки защекотало в носу, он засопел и, отвернувшись, взялся за плечо цыгана и ушел с ним к своей артели.

Свиридова, Усольцев и Терентий Семенович поднялись на трибуну.

Старшинки сейчас же поспешно разошлись по своим артелям.

И все старательские кружки наполнились вином.

И когда Свиридова, подойдя к перилам, подняла стакан над головою, все старатели встали с кружками и чашками в руках.

— За советскую власть! — громко крикнула Свиридова.

— Ур-ра-а! — взмахивая руками, закричали старатели.

И начался пир.

Свиридова, Усольцев и Терентий Семенович прошли к коллективу «Сухой». Старатели-жмаевцы ожидали их. Настенька встревоженно и ревниво следила за ними, поджидая, когда они взглянут на стол и какое произведет он впечатление на них.

На столах стояли бутылки — кагор, портвейн, коньяк, спирт и всевозможные домашние наливки и настойки. На тарелках лежали жаренные в сметане маслята, свежепросольные и Маринованные грузди, зажаренные, зачесноченные стегна диких коз, котлеты, пирожки с брусникой, брусника моченая с сахаром, черника и голубика, заквашенный лук. Стояли кринки с топленым молоком, ушаты знаменитого Настенькиного ядреного кваса.

Данила усадил Свиридову, Усольцева и Терентия Семеновича. Афанас Педорин передал Петьку Елизаровне и поднялся.

Афанас был в новой сатиновой рубахе, выбрит, а волосы смазаны топленым маслом. Он сегодня, как старейший, должен был открыть пирушку.

Он мигнул Матвею Сверкунову, и оба старика, хитро улыбаясь, потому что было это сюрпризом, слаженно запели старинную старательдкую застольную:

Добрая хозяйка,

Ты у нас в чести,

Время пришло уж

Гостям поднести.

Мы уж больше часу

Не пили квасу,

Больно мы устали,

Шибко отощали,

Наливай скорей,

Будет веселей!..

Закончив, они важно раскланялись сначала с Настенькой, потом с гостями и затем со всеми старателями.

Настенька вскочила с места, взяла бутылку вина и налила гостям. Афанас, Сверкунов и Данила налили остальным. Весело зазвенели стаканы, и «Сухая» тоже вступила в пир.

Через полчаса в Чингароке стоял несусветный галдеж.

Старатели артелями ходили друг к другу в гости, угощались, говорили тосты, речи, и все смеялись, хвастались, что они киты, на которых стоит мир.

Щаплыгин с рюмкой в руке вертелся возле женщин и, покачиваясь, блаженно улыбаясь, тоненько выводил, прищуривая свои голубые масляные глазки, все одну и ту же песню:

Ах, зачем ты меня целовала,

Ж-жар безумный в грудях затая.

— Вот жена-то тебя опять поцелует! — кричали, смеясь, старатели.

А он, блаженно улыбаясь, заломил свою бескозырку набекрень и, расплескивая из рюмки, тянул:

Я тво-я-а-а...

На берегу озерка, в широком кругу женщин и старателей, под неистовый рев гармошки плясала Булыжиха. Трамбуя землю новыми ичигами, она сделала несколько кругов и вдруг по-мужски, разбойничьи свистнула, подхватила широкие юбки и пошла вприсядку. Обстриженные по-городски кудри ее взлетали вверх, из-под ичигов летели комья земли.

Старатели восторженно ухали, хлопали в ладоши, и сами нетерпеливо приплясывали, а она, резко, отрывисто подсвистывая, не поднимаясь, шла вприсядку уже второй круг.

Пробегавшая мимо и остановленная гамом и пляской, влетела в круг Настенька. Она хлопнула в ладоши, поиграла плечами и пустила такие колена, что даже Булыжиха сдалась и устало шлепнулась на землю.

Настенька прошла круг, повернулась и, выделывая ногами немыслимые вензеля и притопывая, приблизилась к Анне Осиповне. Настенька сплясала перед нею вступную и медленно, боком отходя от Анны Осиповны, задорно смеясь бровями, бойкими глазами и всей своей маленькой пляшущей фигурой, начала зазывать ее в круг.

Анна Осиповна, смеясь и отрицательно качая головою, пятилась за старателей.

— Анька! — простуженным басом закричала на нее Булыжиха. — Душа с тебя вон, пляши!

Анну Осиповну, подталкивая сзади, вытеснили в круг. Она смутилась было, но, взглянув на Настеньку, дрогнула, выдернула из рукава жакета платок и, размахивая им, плавно пошла за Настенькой.

Старатели, чтобы лучше увидеть, что она выделывает ногами, полезли друг другу на плечи.

Анна Осиповна заложила левую руку на затылок, поджала правое плечо к щеке и, улыбаясь, шла за Настенькой, не отставая. На середине круга Настенька повернулась к Анне Осиповне, сплясала перед нею и, притопывая и опять зазывно глядя на нее, запела плясовую:

А я у тополя потопаю,

У кедра попляшу... И-их!..

— Ну, тут ей каюк, инженерше-то, — прогудел Илья Глотов, стоявший за Булыжихой.

— Анька! Давай! Давай! — закричала сидевшая на земле Булыжиха.

Анна Осиповна повернулась к Настеньке и, притопывая на месте, ответила:

Про винтовку и окопы

Комиссара расспрошу... Э-эх!

— Вот! — крикнула Булыжиха. — Знай наших!

Свиридова и Усольцев, улыбаясь, ходили от одной группы к другой. Усольцев подтягивал поющим, плясал.

В кружке главбуха Бондаренко их втянули в круг взявшихся за руки.

Бондаренко стоял в середине. С клетчатым платком в руке он тоненьким голосом, по-церковному тянул приступ:

В одном городе был монастырь,

В нем монахов было множество.

Раз монахи взбунтовалися:

— Не хотим заутреннюю петь!

Не хотим вина красного,

А хотим вина белого...

Вышли все и встали на паперти,

И запели на восьмый глас...

Тут круг бешено сорвался с места. Топая, ухая, присвистывая, все понеслись вокруг Бондаренко с плясовыми наговорами.

Молодежь около эстрадной стены развлекалась на аттракционах. С завязанными глазами ходили бить палками гончарные черепки и кринки.

В бригаде старшинки Ивана Мартынова старики с присоединившимися к ним Черных и Терентием Семеновичем пели старую, как они сами, песню; тут же сидел Иннокентий Зверев и, уронив голову, угрюмо слушал:

Глухой, неведомой тайгою,

Сибирской дальней стороной,

Бежал бродяга с Сахалина

Звериной узкою тропой...

— Здесь шумно. Пойдемте к озёркам, — сказала Свиридова.

Усольцев покорно пошел за ней. Они углубились в заросли, и, когда шум праздника замер в отдалении, Свиридова опустилась на землю под лиственницей. Усольцев сел рядом.

Они долго молчали, радуясь тишине уединения...

6

...Накануне вечером Усольцев перечитывал газеты, полистал книгу, сел писать письма. Но у него ничего не клеилось. Он долго барабанил по столу пальцами. Потом встал, умылся, и тщательно причесал волосы. Зеркало было в чемодане. Усольцев полез под кровать и достал его.

Он достал новый носовой платок и флакон одеколона. Подумал и торопливо вынул новый костюм.

Усольцев вытряс его, на коленке расправил складки и быстро переоделся.

Ему долго не удавалось завязать галстук. Почему-то вдруг ясно вспомнилось улыбающееся лицо Свиридовой. Усольцев прислонился к стене и закрыл глаза, мысленно лаская ее, и беззвучно, одними губами произнося те простые, хорошие слова, от которых человеку становится радостно жить.

— Я по делу к ней зайду, а не так просто... Насчет оружия посоветую ей... Что в самом деле? Обо всех забочусь, а директора, коммуниста, бросил.

«А галстук-то зачем надел? Собираешься про оружие говорить, а сам шелковый галстук надел», — посмеивался он над собой.

— Галстук-то?.. А ты не лезь под руку, товарищ парторг.

Солнце уже скрылось за Чингароком. Быстро вечерело. Начинали попискивать комары; внизу, в кустарниках Мунги, накапливался туман.

Около директорского дома Усольцева вдруг обуял страх. Он в замешательстве смотрел на окна, не смея шагнуть к дому, повернулся и быстро зашагал к тайге.

Свиридова накануне пришла домой рано. Пока она снимала жакет и туфли, чистила щеткой юбку, Григорьевна стояла в двери на кухню, глядела мимо Свиридовой и то командовала своею племянницей, то ворчливо, беззлобно, сплетничала:

— Вот тебе и праздник! Людям праздник, а нам, грешным, весь день рабочий. Я говорю, как все одно проклятые... Сними юбку-то — выхлопаю я ее. Да чего ты втираешь пыль-то в нее? Снимай! Ноги-то вымой... Брошку-то с камнем приколи — чего же она будет у тебя лежать... А этот... ничего этот, — она лукаво посмотрела на Свиридову, глядевшую в зеркало. — Перво-наперво — молодой и серьезный мужчина. Партийный, образованный, непьющий, бойкий... Горяч вот только. И угрюмый что-то.

— Тут будешь угрюмым, — не замечая насмешливой улыбки Григорьевны, сказала Свиридова.

— И сердитый, кажется.

— Сердитый? С чего ты взяла?

— Ну вот видишь? — едва сдерживая смех, проговорила Григорьевна. — И красивый, приятный такой. А это тоже что-нибудь значит.

— Григорьевна! — вспыхнув, рассерженно сказала Свиридова.

— Молчу, молчу. Шутила ж я, Наташенька.

За столом Свиридова крошила хлеб, размешивала в тарелке, но ничего не ела.

Григорьевна шумно вздыхала, хмурилась, ходила, раскачивая в стороны полное тело.

Свиридова долго смотрела на растворяющиеся в сумерках щетинистые седловинки Чингарокского хребта.

Из поселка доносились приглушенные звуки уходящего дня. Где-то жалобно мычала корова, уныло лаяли собаки, где-то рубили дрова, устало вздыхала электростанция.

Григорьевна прижалась к Свиридовой и погладила ее плечо.

Свиридова нетерпеливо надела макинтош, взяла какую-то газету и, целуя Григорьевну, сказала, отводя от нее глаза:

— Я до клуба...

Свиридова прошла мимо клуба, даже не взглянув, на него. Она спустилась по поселку ниже к пади и, уже у квартиры Усольцева, встретила Серафимку Булыгину со Степкой Загайновым.

Увидя Свиридову, Серафимка расплылась в улыбке. Она бойко кивнула Наталье Захаровне головою и, не выпуская из рук своего кавалера, сконфуженно потянувшегося было наутек, выпалила:

— Вы к Усольцеву?

— Что? — Свиридова даже остановилась, изумленная вопросом. — С чего ты взяла?

— Замок у него. Куда-то убежал, Наталья Захаровна, — затрещала Серафимка, — смешной о-он... Чесс слово! В тройке, брюки навыпуск, а пиджак измятый. Бежит, кепка на затылке, и все за галстук хватается. Жмет, видно.

Свиридова, не слушая болтовню Серафимки, быстро прошла мимо дома Усольцева. Она вернулась домой, сбросила макинтош и торопливо оделась в шаровары, сапоги и кожаную куртку. Она прицепила к поясу охотничий нож, в карман положила горсть патронов и коробку спичек, взяла со стены карабин и ушла.

Григорьевна не успела еще опомниться, а Свиридова уже верхом крупной рысью пролетела мимо дома, вверх, к Чингароку.

Без дороги, прямиком, Свиридова проехала к лесу и скрылась в нем.

Григорьевна постояла, потом проворно накинула платок и, шумно дыша, побежала в поселок. Усольцева она нашла в общежитии китайцев.

— Наташа уехала, — сказала она, вызвав Усольцева за дверь. — В тайгу.

— Какая Наташа? — глядя на разбегающиеся глаза Григорьевны, спросил Усольцев. — Вы кто такая?

— Свиридова. А я тетка ей.

Усольцев схватил Григорьевну за рукав.

— Зачем она поехала?

— Вот и спроси ее, взбалмошную. Ночь, а она штаны надела, ружье за плечо — и нет ее. Сроду такая. Чуть что — и в лес. Сядет где-нибудь в хребте и до утра будет сидеть, как медведиха. Страху-то, видно, наберется там, охолонет — и опять человек человеком.

— Может, она в Листвянку уехала?

— Какая там Листвянка! — рассердилась Григорьевна. — В Листвянку влево, а она прямо в хребет...

Усольцев выехал уже в темь, без дороги, по направлению, показанному Григорьевной.

Чувствуя нетерпение седока, Чалка торопливо лез в хребет.

Перед крутыми взлобками Чалка останавливался и оглядывался, ожидая, когда Усольцев спешится, и потом боком; цепляясь острыми подковами за каждый выступ, зубами хватаясь за багульник, все-таки лез вперед. Усольцев, бросив поводья, карабкался рядом с Чалкой. На вершину они взобрались уже в полночь.

Усольцев долго неподвижно стоял, оглядываясь во все стороны, и, притаив дыхание, вслушивался в таежные ночные шорохи.

Тайга спала, притаившись. Лишь изредка, по-старушечьи шепелявя, ворчали на озорной ветерок березы, шикали сосны и что-то бормотали впросонках глухари. И снова все стихало.

Куда ехать?..

Усольцев сел в седло и опустил поводья — Чалка скорее сам набредет на своего гнедого друга.

Свиридова проехала этими же местами.

Она пробралась по хребту к седловине, привязала коня к дереву, ослабила подпруги и ушла на западный склон, к известной ей поляне.

На опушке поляны Свиридова вгляделась в кроны деревьев, нашла в одной из них замаскированные охотничьи полати и влезла на них по приставленной сучковатой вершинке лиственницы. Она осторожно ощупала полати, убедилась, что никто на них, по крайней мере нынче, еще не бывал, и легла, направив карабин на поляну.

На поляне, чуть-чуть освещенной звездным небом, темнели среди травы черные пятна взрыхленной земли — это козы приходили сюда лизать круто посоленный чернозем. Свиридова пригляделась, побелила мелом мушку карабина, прицелилась в пятна, устроилась удобнее и примолкла.

Кругом было тихо.

Тайга спала.

И горы и гололобые азиатские сопки беспробудно спали, потонув в покойном мраке забайкальской ночи. И только небо — бездонный и бескрайний океан — жило своей загадочной жизнью. Миллионы золотинок горели на нем, мерцали ослепительным блеском бриллиантов, вспыхивали и угасали, иногда, сорвавшись, стремительно падали, огненной чертою разрезая ночь. И все эти звезды медленно, предопределенно и безмолвно плыли куда-то в темно-сиреневом забайкальском небе...

Перед рассветом еле слышно прошелестела внизу трава, и сейчас же между стволами деревьев появилось темное пятно. Оно замерло на месте, как бы прислушиваясь, и затем, часто останавливаясь, на кромку поляны неслышно вышел рослый и стройный гуран.

Он осторожно царапнул по земле копытом, отпрыгнул в сторону, прислушался и снова, уже уверенно, вышел к солонцам.

Свиридова дождалась, когда он начнет лизать соленую землю, и потом взяла его на мушку. Гуран был не далее пятнадцати-двадцати шагов. Свиридова прицелилась ему в плечо и вдруг представила себе, как пуля пробьет лопатку, разорвет сердце, и сильное, полное жизни, красивое животное забьется в конвульсиях...

Нет! Нет! Пусть живет!.. Пусть живет!

Она осторожно сняла палец со спускового крючка и положила его на предохранительную скобку.

Гуран порывисто поднял голову, прислушался, но кругом было тихо, и он опять стал лизать землю. Он вскапывал ее, выбирал губами наиболее соленые кусочки чернозема, но вдруг испуганно вздрогнули, гулко рявкнув, прыгнул в кусты.

Свиридова слышала, как раза два далеко хрупнули сучки, и снова все замерло.

С рассветом, как всегда, длинно и хрипло прогудел гудок Мунгинской электростанции. В скалах Чингарока, бесконечно повторяясь, откликнулось эхо.

Это эхо разбудило дремавшего в ложбине старого гурана. Он испуганно вскочил, рявкнул и размашисто отпрыгнул в сторону. Высоко подняв голову, нервный, готовый мгновенно ответить на подстерегающую его опасность, гуран тревожно огляделся, увидел поднимающуюся в стороне козу с двумя рыжеватыми однолетками и успокоился.

Он шумно вздохнул и, неслышно, часто оглядываясь на пошедших за ним коз, пошел на восток, навстречу солнцу.

Козы встретят солнце на гребне хребта. Они приветственно хошкнут ему, восторженно взроют острыми копытцами землю, повернут обратно и, поедая влажную, росистую траву, тихо пойдут по кромке уходящей на северо-запад тени.

Тайга просыпалась. Снизу, всю ночь зря продежуривший около конного старательского табуна, поднялся волк. В ложбине хребта волк наткнулся на теплое еще, остро пахнущее козье лежбище, жадно потянул носом и наметом пошел по следу.

След был свеж; волк бежал, с мучительным нетерпением клацая зубами. Он исхлестал себе росистой травою поджарое брюхо, выполоскал в росе далеко выпавший жаркий язык и на хребте с бега ударился о нестерпимый блеск солнца. Ослепнув, он споткнулся и растерянно закружился, потеряв след. Потом он трусливо повернул назад и покорно, боясь обернуться, поджав хвост, побрел обратно.

С дерева, презрительно и злобно прищуриваясь, следила за ним рысь, поджидавшая беспечного козленка.

С сосен смотрели глухари, отяжелевшие от ягод. Склонив головы набок и глядя на волка одним глазом, они насмешливо что-то пробормотали.

От этого ворчанья вспорхнула с соседнего сучка пташка; она метнулась вверх и стрелою нырнула в листву березы.

Этот шум разбудил бурундучка. Он выглянул из старого дупла, увидел золотое утро, изумленно свистнул.

Его вспугнула проходившая Свиридова. Он стремительно вскочил на дерево, втиснулся в трещину коры и на секунду замер. Подождав, он осторожно выглянул из-за ствола дерева и стал следить.

Свиридова отвязала от дерева сдержанно заржавшего коня, подтянула подпруги, села и скрылась в ельнике. Она спускалась с хребта, зигзагами пересекая лог.

За нею долго следили глаза Усольцева, порывавшегося окликнуть, догнать ее...

И вот теперь они были вместе, одни.

Свиридова впервые была так близко, рядом с Усольцевым; ее плечу было жарко. Она видела смуглую, чисто выбритую щеку, мелкие морщинки на виске и нетерпеливые глаза.

У Свиридовой кружилась голова. Хотелось прижаться, любить его — открытого, честного, родного. И вся жизнь будет как этот праздник. Ей хотелось смеяться, она не помнит уже, когда смеялась...

Свиридова не заметила, как она склонилась к Усольцеву.

Он обернулся и посмотрел на нее. Лицо его медленно бледнело.

Он смотрел на нее широко открытыми глазами долго, не мигая.

Что-то происходило между ними — непонятное, но смутно-желанное и радостное.

7

Перед концом праздника Костя Корнев и Степка Загайнов бегом облетали весь старательский лагерь и с трудом нашли директора и парторга уже за озерками, среди золотничников-китайцев, варивших черных, сушеных трепангов.

Костя отозвал Усольцева в сторону и, глотая слова, напуганно сказал:

— Язва! За речкой в мясном гурте бык пал. Кобыла у гуртоправа сдохла; все пить к реке пробиралась, да так и не дошла... Сивка Егорши Бекешкина вроде тоже сам не свой...

— Народ видел?.. Дохлых-то?

— Нет. Мы там ребят оставили, караулить.

— Ветеринара Кириллова не встречали?

— Черт его встретит. Он с вечера в карты у Вознесенского играет.

— Идите сейчас же туда, к дохлым. Чащей их завалите. А около, с наветренной стороны — дымовики...

— Черт его дернул, этого Щаплыгина, связаться с жеребцом-то. Где — так он шибко бдительный, свояку не доверяет, а тут — не мог догадаться, что все это подделано.

— Подделано? С чего ты взял?

— Спросите гуртоправов, они расскажут. Жеребца-то они на границе видели. Пограничники говорили, что он с той стороны пришел.

Свиридова вызвала Терентия Семеновича. За ним на рысях съездил цыган, очень довольный расторопностью распоряжений.

— Свертывай потихоньку, — сказала Терентию Семеновичу Свиридова. — Пускай разъезжаются засветло.

— Что такое? — тревожно спросил Терентий Семенович.

— Две лошади и бык сдохли.

— Язва? — трезвея, спросил Терентий Семенович.

— Человек семь из бойгруппы на посты давай... Пусть идут на электростанцию... Шевели их поскорее! — уже вдогонку крикнул Усольцев.

Усольцев вскочил в качалку к Свиридовой, сел рядом, часто дыша.

Цыган подобрал вожжи; оборачиваясь, зыркая черными глазами, спросил:

— Куда? Аллюр?

— На Унду.

Цыган свистнул, хлопнул по коням вожжами, гаркнул и, падая, в нитку вытягиваясь вперед, дал повод.

Ветер ударил в лица.

Навстречу им с «Сухой» во весь опор скакал Гриша Фофанов.

— Мойка взорвана! — крикнул он.

— Мойка?! — судорожно хватая Фофанова за гимнастерку, спросил Усольцев. — Там в карауле коммунист Чан Чен-дун!..

— У Чан Чен-дуна распорот живот и перерезано горло.

— Шахта, шахта?! — крикнула, бледнея, Свиридова.

— В шахте не был. Я встретил Улыбина, он бежал по отвалам за диверсантом. Прочесали все кусты — как в воду канул. Ружья, говорит Куприяныч, не было, я б, говорит, положил его. По пятам, говорит, гнался.

Усольцев вскочил на облучок, взял у цыгана вожжи, кусая губы, коротко оглянулся.

— Это все те же.

На «Сухой» Усольцев объехал вокруг раскомандировки, осаживая, остановился против дверей. Кони, чуя кровь, встревоженно всхрапывали.

Чан Чен-дун лежал около копра «Сухой», закрытый ветками березы.

Свиридова на ходу взглянула на труп, прошла к мойке.

Деревянный настил мостков был сорван, исщеплен и отброшен на отвалы, толстые бревна костровой клетки под барабаном обгрызаны и задымлены, клеть деформировалась, и барабан накренился набок.

— Под барабан положил бы, тогда... Не рассчитал, — сказал Улыбин.

— Кто? — глянув в упор, спросила Свиридова.

Улыбин вздрогнул, бледнея, отшатнулся от нее.

— Что вы, так... — растерянно проговорил он. — Испугали меня... Китаец тот, ладно, говорю, под барабан не подложил.

— Чем это?

— Аммоналом.

— Почему вы знаете?

— Пахло же.

— Как вы сюда попали?

— Я дежурный по охране. Я второй раз здесь. Иду от байкалов, смотрю...

— Один был?

— Что вы, товарищ директор?

— Я спрашиваю.

— Конечно, один. Смотрю...

— Не уходи отсюда, пока не сменят.

Усольцев уже снял ветки и повернул Чан Чен-дуна на бок.

— В спину, — сказал он подошедшей Свиридовой, — ножом...

Усольцев стоял, подавленно опустив руки.

— Щека прорезана, грудь... Ладони исколоты... Боролся, — прошептал Усольцев. — До последнего вздоха, как подобает коммунисту.

Усольцев вдруг быстро поднялся. Он схватил вздрогнувшего и задохнувшегося от неожиданности Улыбина за плечо и, показывая на убитого, крикнул:

— Запомни!.. Слышишь?

— Слышу, — невнятно сказал Улыбин, отступая от Усольцева.

8

На всех участках прииска, во дворах поселков, вокруг гуртов скота и табунов лошадей задымились костры. Тучи едкого дыма сплошной пеленой заволокли поселок, скот и работавших старателей. Задыхающиеся пауты взвивались вверх и улетали в тайгу.

Скот весь день стоял под дымом.

Рабочим лошадям косили траву; днем кормили, ночью, когда нет овода, работали.

Подозрительных на язву выделили в изоляторы, организованные в отработанных котлованах разрезов, и непрерывно клали на пораженные, слегка припухшие места ледяные компрессы.

Подвоз товаров прекратился. Обозы стали в карантине на дорогах.

Приисковый радист слышал из эфира тревожные радиограммы о падеже скота в Козлове, Бырке, Алексзаводе, Шахтоме и Балее.

Через неделю сибирка била скот уже в одиннадцати районах.

Далеко за поскотинами больших и малых поселков, деревень и сел все дороги перегородили заставы.

Многие старатели и хозяйские рабочие из боязни заразы отказывались работать на лошадях. На участках кто-то говорил, что язва от коллективизации. Илья Глотов, гнусавя, сулил старателям страшную чуму, ежели-де народ не образумится. Чтобы рассеять эти слухи, коммунисты разошлись по участкам для разъяснительной работы.

Прошли слухи также о смерти в больнице старшинки Мунгинского разреза — Лаврентия Щаплыгина.

Из Листвянки сообщили о болезни старателей; в Каменушке пал конь; в Золотинке дымовые костры подожгли старательский барак.

Врач Вознесенский выехал в Листвянку, Кириллов — в Каменушку, сам Усольцев ускакал в Аркию.

Свиридова дочитывала тревожную сводку.

Инженер Мудрой сидел, сгорбившись в кресле. На всех совещаниях он сидел истуканом и никого не слушал, занятый своими неотступными мыслями.

— Как ваша драга, Георгий Степанович? — спросила Свиридова, уголком глаз приглядываясь к унылому лицу инженера.

— Спасибо, — безотчетно сказал он и, спохватившись, что сказал невпопад, смутился.

Свиридова отложила сводку:

— У вас очень усталый вид, Георгий Степанович. Вам нездоровится?

— Нет, ничего. Спасибо. Очевидно, я немного переутомлен.

— Вы, пожалуйста, не скромничайте: вам надо отпуск?

Инженер промолчал, насупившись, и отвернулся от Свиридовой.

— Напишите в трест. Я поддержу. У Терентия есть путевки в Крым.

У Мудроя дрогнуло лицо. Он с болью взглянул на Свиридову и тихо сказал:

— Если бы вы знали, как мне хочется работать!

Свиридова встала и, желая ободрить Георгия Степановича, истомленного, очевидно, творческими исканиями, притронулась к его плечу рукою:

— Я уверена, что вы будете хорошо работать. Отдохните, продумайте свою драгу и давайте ее. Помните: мы ожидаем ее с нетерпением. Вы удивлены: откуда я знаю о вашей драге? Анна Осиповна выдала мне вашу тайну.

Георгий Степанович поднялся, не глядя на Свиридову.

— А язва эта — пусть она вас не устрашает, Георгий Степанович... Поднимите голову. Вы главный инженер советского предприятия, что́ вас может устрашить? Смотрите смелее и уверенней. Ничего не бойтесь. И десятников не просите, а приказывайте им.

Мудрой сам желал, чтобы его ничто не устрашало, чтобы драга действительно делалась, чтобы его не душил страх перед японским агентом, ему хотелось, чтобы он был свободен, чтобы совесть его была чиста. Сейчас он так страстно хотел всего этого, что ему стало казаться все это возможным и легко исполнимым. Он пустит драгу!

И, решив это, он почувствовал себя хорошо.

И за то, что твердо решил поступить именно так, смело, он умилился самим собою.

— Вы видели кварцевые гальки на мойке? — спросила его Свиридова, довольная, что инженер посветлел и ободрился. — Они совсем неокатанные, многие из них с видимыми знаками золота. Я прошу вас обстоятельно познакомиться с ними. Кварцевые гальки — осколки где-то близко лежащей золотоносной жилы. Надо ее разыскать, пока мы в шахте и находимся на материке.

— Это верно. Золото «Сухой» меня давно интересует. Оно крупное и почти неокатанное. Где-то в районе «Сухой», безусловно, есть жила. Я разыщу ее.

— Хорошо... Это было бы хорошо, — сказала с мечтательной улыбкой Свиридова. — Вы — чай пить?

Они вышли вместе.

Тянуло ночной прохладой и гарью дымовых костров. В пади мелькали огоньки фонарей. Слышались всплески воды, шум бакс и грохот галечных решет.

За домом Мудроя к Свиридовой подлетел цыган. Не слезая со своего коня, он накинул гнедому поводья и ловко подвернул его левым боком к директору. Они поехали на «Сухую».

На разрезах — ни разговоров, ни смеха, ни песен. Старатели были истомлены ночными работами и мрачны. Многие из них весь день дежурили у лошадей и коров, некоторые работали на баксах, а вечером, не отдохнув, все вышли на разрезы.

Клонило ко сну. Работали молча, угрюмо. Подростки засыпали в таратайках, пока лошади шли с бутары в забои.

Свиридова вернула цыгана с лошадью в поселок и, скользя по грязи, спустилась в разрез к забойщикам...

Старшинка Мунгинского разреза Лаврентий Щаплыгин был положен в спешно открытый язвенный изолятор — старую баню.

Врач Вознесенский, срочно выехавший в Листвянку, не успел осмотреть Щаплыгина. Наблюдение за старшинкой он поручил фельдшеру Лоншакову, огромному детине. Несмотря на то, что Лоншаков видал виды, ему все-таки было немного не по себе. Поэтому, собираясь к Щаплыгину, Лоншаков выпил чистого спирту и пришел в баню в том настроении, когда начинает казаться, что не так уж плохо на нашей планете.

Нестор Лоншаков осмотрел и ощупал раздетого догола Щаплыгина. Лоншаков долго мял ему чирий на загривке и, когда уже Щаплыгин совсем посинел от холода, постучал старшинке казанком в позвоночник и велел одеваться.

— Что? — с тревогой спросил Щаплыгин, надевая шаровары.

Лоншаков развел руками, к переносице сдвинул навесистые брови и вздохнул. От этого вздоха Щаплыгин зябко поежился.

— Что ж, будем лечить, — фельдшер хлопнул себя по коленке. — Ты только не кисни раньше времени. Во всякой болезни в первую голову играет настроение. Настроишься в ящик — сыграешь в ящик. Нет — нет. Чуешь?

— Язва, она, подлюга, как тут ни старайся, — все равно язва, — сквозь зубы процедил Щаплыгин.

— А на всякую язву у нас свой тезис, — самоуверенно начал Лоншаков. — Ты садись пока... Первый тезис у нас — лед. Ужас, как ненавидит эта язва холод. — Как только упадет температура ниже графика — тут ей и карачун, язве-то. Второй тезис — это спирти-вини ректификата, а по-вашему, по-старательски, — спирт... М-м... — плотоядно пошевелил Нестор Якимыч пышными усами. — Я бы, пожалуй, этот тезис даже первым поставил, во главу, так сказать, угла. В-великое дело спирти-вини! Недаром половина лекарств составлена на спирти-вини. Он разбивает кровь, он заставляет бегать эту кровь вприсядку, как на свадьбе, — этот-то первый тезис, по-моему, и есть... И второй — настроение. Ежели другой в ящик сыграть настроится — что тогда?.. Тут, брат, никакие светилы не помогут. Сыграет, и все тут. И вот тут-то, против этого, настроения-то, и приходит на помощь медицина.

Он достал из санитарной сумки бутылку и булькнул из нее в стопочку. Подняв стопочку с капельницей, Нестор Якимыч одним глазом прицелился сквозь нее на огонь лампы и разом выплеснул из стопочки себе в рот. Он выпучил глаза, поводил ими по бане и медленно выпустил из легких воздух.

Налил снова, опять посмотрел сквозь мензурку на свет и протянул Щаплыгину.

— Что тут такое? — старшинка покосился, шевеля ноздрями. — Вино, что ли?..

Однако рука его сама потянулась к стаканчику и цепко захватила его. Щаплыгин запрокинул назад и по-лоншаковски выплеснул из стаканчика себе в рот.

Пока старшинка мигал заслезившимися глазами, Нестор Якимыч достал из сумки зачесноченную поджаренную козью ногу, соленые грузди в газетке и расторопно развернул перед Щаплыгиным.

— Свежие. Как закуска — первый тезис. Рыжика лови, — потчевал он старшинку. — А говоришь — доктора... Балда. Доктор — он в миокардитах, в туберкулезах, в ангинах, в гриппах — тут он мастер. А в язве он ни черта не смыслит. Теория ему тут все карты смешала... А я тебя, дуролома, на ноги поставлю. Чуешь? Афоньку спроси Педорина, он те расскажет, кто такой есть Нестор Якимыч Лоншаков.

Он еще выпил; моргая, поймал на газетке скользкий груздик, проглотил его и только потом выдохнул себе в нос.

Затем он налил Щаплыгину.

— Четыре язвы ликвидировал, это пятая. Ильку Глотова знаешь? Из мертвых воскресил. Подготовь себе энтова вон рыженькова...

Щаплыгин пальцем подвинул груздь поближе, пошевелил носом и, косясь на мензурку, сказал Лоншакову:

— Пока мы, Нестор Якимыч, в себе, ты бы дал мне лекарства-то. Все-таки ведь язва.

— Учи ученого! — рассердился Нестор Якимыч. — Ложись на лавку животом... Начнем сейчас.

Лоншаков принес из угла бани ведро со льдом, засучил рукава, обмял на лопатке старшинки красноватый прыщ, набросил на него марлю и тщательно обложил льдом.

— Ты, тише! Чирий-то!

— Тут — язва, а не чирий. Чуешь? Сейчас мы ее в кольцо взяли. Ото льда-то она внутрь вдарится, а там ее спирти-вини в штыки. Она обратно на лед, да тут и примерзнет. Вот тебе и весь тезис. Чуешь? А ты говоришь...

Нестор налил себе, выпил, проглотил кусочек льду и принялся за козлятину, выковыривая из нее запекшуюся черемшу. За дверью бани начался шум. Кто-то сдержанно переругивался. Лоншаков посмотрел на Щаплыгина, спрятал окорочок в сумку.

— Кто там? Обухов, что там такое?

Охромевший в бригаде Бекешкина Обухов, крепко придавливая дверь бани спиною, ответил:

— Баба Щаплыгина. Посмотреть порывается.

— Я вот ей посмотрю. «Порывается». Ты вот что: направь-ка ее ко мне на квартиру. Пусть она принесет брусники моченой туесок, гуранины там лопатка есть еще и пятьсот граммов спирти-вини ректификати. Чуешь?

— Чую. Спирту, значит.

— Спирти-вини, а не спирт! — рявкнул Лоншаков.

— Ну-ну...

Но за дверью не переставали переругиваться. Напуганная смертью Труфанова, Варвара не хотела никуда уходить, пока не увидит мужа.

Щаплыгин услышал ее и, не поднимая от скамейки головы, крикнул:

— Варвара! Иди. Слушайся его, черта. Слышишь? Иди, исполняй.

Варвара ушла, а продрогший под льдом старшинка постучал об лавку ногой, сказал Лоншакову:

— Замерз я к черту.

— Замерз? Ну, ладно, вставай, погреемся.

Когда Варвара возвратилась с заказанными лоншаковскими «медикаментами», в изоляторе шумели уже, как на именинах.

Пьяненьким, басовитым голосом старшинка бубнил:

— Нестор Якимыч, Нестор Якимыч! Ежели ты на пельмени не придешь — последняя тогда ты скотина.

— Что это они там? — изумленно спросила Варвара у Обухова.

— Лечатся!

На следующий день возвратившийся из Листвянки Вознесенский нашел в изоляторе и Щаплыгина, и Лоншакова, и Обухова мертвецки пьяными.

А еще через день врач выпустил Щаплыгина, не найдя у него никаких признаков язвы.

Так бы, может, и забыл старшинка про свою язву, но на месте прыща, замороженного Лоншаковым, на лопатке Щаплыгина начал расти новый фурункул и через неделю вызрел с порядочную луковицу. Этот фурункул совсем сковал старшинку и выбил его с работы почти до слякоти.

9

Анна Осиповна уже три вечера сидела, за книгами. Начала она с азов, легко пробежала дроби и проценты, полистала старый учебник геометрии, нашла равенство углов, определила площадь треугольника, в уме решила десяток задач и взялась за физику.

Здесь было сложнее, надо было крепко думать. Но и физика ее не устрашила.

Она отложила учебник, заглянула в «Геологию», в «Химию», в «Драги» и тут запуталась. Сложные вычисления, незнакомые условные знаки, фигуры, формулы запрыгали перед нею в непонятной головокружительной сумятице.

Анна Осиповна собрала учебники, тетрадку и пошла к мужу просить его составить программу и план ее занятий. Георгий Степанович был в своем кабинете.

В последние дни он находился там безвыходно. Анна Осиповна иногда подходила к двери, прислушивалась к тяжелым вздохам мужа и на цыпочках уходила к себе. Георгий делает новую универсальную драгу для россыпей с вечной мерзлотой. И если Анна Осиповна не может даже читать старый учебник старой драги, то каких же знаний, и умственного напряжения требует драга Георгия!

Анна Осиповна относилась к занятиям мужа с почтительным уважением. И в этот раз, собираясь беспокоить мужа своим нужным, правда, но мелким делом в сравнении с его работой, она долго не решалась войти к нему в кабинет.

На следующий день Анна Осиповна переоделась в костюм, выбранный еще вместе с Георгием Степановичем, приколола к берету слоника, печально улыбнулась себе в зеркало и вышла в поселок. В поселковой путанице домиков, балаганов и землянок Анна Осиповна отыскала домик Жмаева.

Жмаевы собирались куда-то, Анна Осиповна спросила, Настеньку:

— Вы куда идете-то?

— В школу. Пойдемте вместе.

— Что там сегодня? Собрание?

— В школе-то? — переспросила Настенька. — Да мы уже вторую неделю ходим. Учимся: Смешно ка-ак, чисто маленькие. Я-то еще ничего, а вот вы бы на Даню посмотрели. Ногу втолкал в парту — и ни туда, ни сюда, ни сесть не может и обратно вытащить не может. Хоть отрубай... Из дома табуретку принесли, он теперь с боку парты сидит на ней.

— А что там? Чему вы учитесь-то? — чрезвычайно заинтересованная, спросила Анна Осиповна.

— А все равно как в школе: русский язык, арифметика и политграмота. Всех партийных заставили учиться.

— Вы партийная?

— Нет, я беспартийная. Даня у меня партийный, а я еще нет.

— Принимают в школу-то?

— А я не просилась. Пришла, села да и учусь.

— Погодите, — Анна Осиповна запнулась. — Возьмите меня с собой...

— Вот хорошо-то. Посмотрите, а потом Даня проводит вас.

В школе было уже много старателей. Было действительно странно видеть, что в детской школе ходят такие большие, усатые и лысые люди. Они, нагнувшись к низкой вешалке, вешали на колышки большие брезентовые плащи, пиджаки, шляпы и фуражки и, обдергивая рубахи, поправляя старательские пояса, расходились по своим группам.

Настенька потащила Анну Осиповну в класс.

— Здесь на горных техников учатся, — показала она мимоходом в раскрытую дверь. — Вон табуретка-то Данина. Вон у стены-то, рядом с Костей Корневым, — видишь?.. Ну пойдем, сейчас звонок.

— Анька! Откуда? — загремела Булыжиха, бросаясь к Анне Осиповне. — Здорово! К нам? Учительницей?

— Нет, какая я учительница, сама учиться хочу.

— Но-но, говори.

— Серьезно.

— Стешка! — гаркнула Булыжиха в дальний угол класса. — Освободи квартиру — Анна Осиповна сядет со мной... Тетрадку принесла?

Булыжиха легко повернула Анну Осиповну за плечи и, подталкивая ее, увела в угол к столу, за которым сидела на скамейке, так как тоже, как и Данила Жмаев, не вмещалась за партой.

— Мысль, выраженную словами, знаешь? — проверяла она Анну Осиповну. — А таблицу умножения взад-вперед? Ну... дважды два — четыре, дважды три — шесть, это знаешь? А если взад? Ну, восемью десять — восемьдесят, а вот если восемью... семь — сколько будет? А девятью шесть? Знаешь... Все-то ты знаешь, — с завистью сказала Булыжиха.

— Вы партийная? — спросила Анна Осиповна.

— Нет еще. Выучиться сначала надо! Я еще ни одной дроби не знаю... И вообще, знаешь, — загудела Булыжиха над ухом Анны Осиповны, — посмотрела я здесь, подумала, и до того-то, смотрю, я дура, до того темная, что слезы берут. Ну, прямо, так бы башку свою разбила...

— Усольцев коммунистов тут гонял, — продолжала рассказывать Булыжиха. — Неграмотный, говорит, коммунист — полкоммуниста. Другой, говорит, по своей темной безграмотности не помогать, а тормозить нас может. Вот как! Черных распалился было на Усольцева: всех, дескать, шапками закидаем! А Свиридова взяла его да из техгруппы-то к нам сюда и перевела. Что тут только было! Он ведь полком в партизанскую-то командовал. Японцы его боялись, господином полковником величали, а тут — вот... Но зато уж учится. Старостой в нашей группе. На сорок человек группы их только двое, коммунистов-то, — Черных да Клавдия Залетина.

— Учительница! — шепотом предупредил дежуривший у двери старатель, бросаясь к парте.

— Вста-ать! — гаркнул Черных.

Он вышел из-за парты, выбросил руки по швам и гулко затопал к двери, чтобы отдать рапорт учителю о готовности группы к занятиям. Но, не дойдя до двери, он в крайнем изумлении остановился, растерянно моргая: в дверях класса с тетрадями и книгами стояла Надя Левицкая, красная и до слез смущенная.

От растерянности Черных проглотил подготовленный молодецкий рапорт и лишь молча посмотрел на проскользнувшую мимо него Надю.

— Вот так самородка! — изумленно воскликнула Булыжиха.

— Садитесь, — сказала оправившаяся от смущения учительница.

Старатели скоро забыли, что перед ними «зеленая девчонка», и жадно слушали и изумленно крякали, впервые открывая части света и свое собственное государство — огромное, занимающее одну шестую часть всей земли и омываемое пятью морями и двумя океанами...

Анна Осиповна прошла с Данилой в группу «А» и осталась там на уроке. В этот же вечер она записалась в техгруппу курсанткой.

Георгий Степанович Мудрой все вечера и ночи безвыходно проводил дома, в своем кабинете. Он и раньше был замкнутым и робким, а теперь жил уже в постоянном страхе.

«Инспектор» Самохвалов не предупреждал его ни о времени, ни о месте встречи. Он всегда появлялся внезапно перед инженером: то на работах, то в поселке, а однажды даже в шурфе, в котором Мудрой осматривал породу. Самохвалов требовал прекращения механизации, требовал немедленной вербовки Зюка, грубо, оскорбительно ругал Мудроя за нерадивость и угрожал.

Ничего не бояться — это говорила и Свиридова. А Мудрой, скованный нерешительностью, думал и думал без конца. Он хотел строить драгу — а его заставляли разрушить даже те ничтожные машины, которые уже были на прииске. Он хотел облегчить труд старателя — а ему приказывали сделать его еще тяжелей.

Ему казалось, что кто-то всегда ходит за ним, чьи-то острые, холодные и страшные глаза никогда не спускают с него подстерегающего взора. Дома он боялся лечь и уснуть, а невзначай задремав, шумно вздрагивал, вскакивал и в смятении оглядывался.

Мудрой пришел к Зюку после продолжительного и мучительного раздумья. Зюк вышел к Георгию Степановичу с намыленными щеками и подсученными по локти рукавами.

— Я вам помешал? — спросил Мудрой..

— О, да. То есть нет, нет.

... Георгий Степанович молча присел к столу.

Зюк подвинул к себе кожаный чемоданчик. В чемоданчике была полная образцовая парикмахерская; разной формы зеркала, чашечки, тарелки, стаканы, кисточки, разные бритвы, остроумная машинка для точки ножей, пилочки, ножницы, щипцы, машинки для завивки кудрей, электрический вентилятор, грелка, одеколоны, духи, мыло, разные кремы и вазелины, фиксатуары, йод, салфеточки и еще много чего-то, чему ни названий, ни назначения Мудрой даже не знал.

На другом столике стояла деревянная модель драги. Это была-та самая модель, о которой думал Георгий Степанович и говорил однажды Анне Осиповне. В то время он так часто думал, мечтал о ней, и ему оставалось лишь набросать расчеты, сделать чертежи рабочих частей — и драга была бы готова.

В первый момент Георгий Степанович даже не удивился при виде модели, словно он уже давно и неоднократно видел ее. Но потом его вдруг бросило в жар.

«Украли! — с горькой тоской подумал он; — И здесь у меня украли...»

Зюк все время что-то говорил. Но что́ именно, Мудрой, хотя и слышал, понять не мог.

Зажглись голубые огоньки спиртовки. Поставленный на нее кофейник вскоре засвистел с шипом и торопливыми прихлебываниями, как Мунгинская электростанция.

Зюк размалывал кофе, звенел посудой, и вот перед Мудроем уже печенье, сливки, сахар, коньяк и дымящаяся чашка горячего кофе.

— Вы что же, — вдруг спросил Георгий Степанович, — нашли здесь обетованную землю?

— Как это? — переспросил Зюк. — А, да! да! Это будет моя, наша Россия. Я давно ожидаль, что ви придеть ко мне. Ви тоже хороший прохвост, — и он протянул руку Мудрою. — Я давно хотейль вас агитировать.

— Почему же... прохвост?! — пробормотал Георгий Степанович.

— Усольцев хотейль ругать меня и сказал: «Ви, Зюк, есть прохвост». Мне ошень нравился это слово! — Зюк самодовольно улыбнулся. — Германия должен спешить. Япония может скорей сюда приходить. Мы должен обгонять Японию. И ви будете хорошо помогать мне. Ви есть хороший прохвост!

Георгий Степанович ущипнул хлеб, размял его и начал скатывать шарик. Ни говорить, ни слушать он больше не мог. В ужасе от сознания своей подлости, согнувшись, Георгий Степанович пошел домой.

Уже за дверью его догнал Зюк и подал ему забытую кепку.

Воздух был напоен дымом костров.

Внизу, на разрезах и шахтах, мерцали огоньки фонарей и приглушенно звякали кайлы старателей. Там выполнялись все конные работы; старатели, напуганные язвенными паутами, всё еще работали на лошадях только ночью.

Вглядываясь сквозь темноту и прислушиваясь к звукам, Георгий Степанович поочередно обошел все шахты и разрез Щаплыгина. На разрезе шумела бутара. Старатели разреза, надрываясь, промывали пустые породы и, по распоряжению Зюка, заваливали золотоносные пески отвалами эфелей и отмытой гальки.

Георгий Степанович уже остановился, чтобы вернуться вниз, в падь. И пошел бы туда, но тут увидел, как от противоположного дома отделились две темные фигуры, и в нерешительности замялся.

Одна из этих фигур, крадучись в тени порядка, пошла к Георгию Степановичу, другая — сгорбленная, с длинными, как у орангутанга, руками, — спускалась к дому Зюка.

Георгий Степанович поспешно повернул домой. И темная фигура тоже повернула и пошла за ним.

«Он. Это он», — оглядываясь и спеша, подумал Георгий Степанович об Асламове.

В свете между домов Мудрой успел увидеть человека с козлиной бородкой, в полушубке, зимней шапке и тяжелую палку, которую тот нес на плече.

«Нет, это не он», — в страхе отметил Георгий Степанович и побежал.

И человек с палкой тоже побежал за ним.

Георгий Степанович, рукою придерживая мечущееся в груди сердце, бежал уже во всю силу и с ужасом слышал и чувствовал, что человек настигает его, глухо топая ичигами и сопя. У Георгия Степановича в ожидании удара замозжило в затылке.

Уже около дома, оглянувшись, Георгий Степанович споткнулся о камень. Падая, он ударился коленкой о пень, ушиб локоть и зажмурился, ожидая удара по голове дубиной.

Подбежавший человек тяжко, со свистом дышал в самую голову инженера. И это хриплое дыхание его и бездействие были невыносимо мучительными для Георгия Степановича.

— Бей! — вне себя крикнул Георгий Степанович, не двигаясь и еще крепче зажмуриваясь.

Но человек не ударил. Он склонился над инженером и, хрипло дыша, спросил:

— Упал, что ли? Фу-у... Уморил ты меня... Чисто зашелся я... Ах ты оказия какая!

— Кто ты? — спросил Георгий Степанович, немного успокоенный домашним, мирным видом старика.

— Сверкунов я, Матвей... Ух ты, боже мой!.. С «Сухой».

— Убить хочешь? — спросил Георгий Степанович. — Кто тебя подослал ко мне?

— Что вы, Георгий Степанович? — обиделся Сверкунов. — Какой же я убивец? Караульщик я при вас. Василий Алексеевич приставил меня... Вы ничего не бойтесь, Георгий Степанович, — успокаивал его Сверкунов. — Я тут с вечера при вас. Такую в случае чего гвалту подниму — покойники встанут.

— Караульщик... Шпион, что ли, ты при мне?

— Видишь ли, — усаживаясь на пятки, охотно начал разъяснять Матвей Сверкунов. — Раз об этом дело зашло, тут вот как, когда Ли Чан-чу и Чан Чен-дуна прирезали, у нас сразу сумление об вас встало. Уж раз, думаем, начали коммунистов резать, вас они не обойдут. Выбьют, думаем, самых нужных людей, а потом бери нас голыми руками. Нет уж, инженеров-то, думаем, мы вам не дадим!.. И вот решили мы...

— Кто это «мы»? — спросил Георгий Степанович, поднимаясь.

— Партия, правительство... Ну, решили, значит, мы взять под охрану в первую очередь вас, — словоохотливо рассказывал Сверкунов; он удобнее уселся около инженера, калачиком, видимо, надолго, сложил ноги и рядом положил свою дубину. — Сижу я при вас уже вторую неделю. Сдается мне, будто какой-то варнак подбирался к вашей квартире, да отстал. И вот уже с неделю, как ни одна душа не появляется. Скушно, конечно, не дай бог. Другой раз тяпнул бы наперсточек — нельзя: раз партия, правительство доверили пост, сиди и не рыпайся, надо оправдать.

— Они меня... днем могут, — с дрожью сказал Мудрой.

— Могут. Они, конешно, могут и днем, — согласился Сверкунов. — Мало ли. На то они и буржуазия.

Матвей помог инженеру подняться и, следуя за ним, сочувственно глядя на согнувшуюся, одряхлевшую фигуру его, сердито бормотал:

— Сат-таны проклятые, черт их за ногу!..

У дверей дома Георгия Степановича, пока тот искал в карманах ключ, старик ласково сказал:

— Главное дело — не бойся. Не бойся, пожалуйста. Случится, встретишься днем с ним, смотри ему прямо в зенки.

Через день Георгий Степанович встретил «инспектора» у лужи за верхним байкалом. Самохвалов сидел на корточках и умело мутил пески в лотке.

Мудрой понял сейчас, что ему, как всегда при встречах с Самохваловым, надо информировать о событиях на руднике. Но почему-то сейчас он не чувствовал обычного страха. Чувства гадливости и презрения к шпиону были так велики, что заглушили в нем обычное сознание своего бессилия перед властью этого человека.

И Мудрой начал говорить спокойно, даже независимо.

— Дела на руднике идут отлично. Уход старателей в ночь, дымные костры, изоляторы, дружные усилия всего коллектива скрутили язву — падеж прекратился.

«Сухая» работает полной нагрузкой. Программа перевыполняется. Начали работать технические курсы и старательские школы. Учатся все коммунисты, комсомольцы и десятники, половина старшинок и около ста человек старателей.

Я познакомился с техгруппой. Через год можно будет послать их на испытания на право ответственного ведения горных работ...

Самохвалов уже перестал мутить пески и слушал, втянув голову в плечи, уши его покраснели. Он вытащил лоток на берег и, повернувшись, медленно, тяжко поднялся.

— Что т-ты говоришь мне?! — крикнул он, хватая Георгия Степановича за грудь.

— ...Я не могу, — твердо проговорил Мудрой. — Я не могу больше быть полезным вам. Освободите меня, или, или...

Самохвалов утомленно расстегнул воротник старой грязной спецовки, повел головой вправо, влево и, перебивая Мудрого, сказал:

— Не дури, болван, рассказывай, что у вас там еще есть... Мунга... Как Мунга?

Георгий Степанович рассказал о предполагавшейся жиле в районе «Сухой» и о том, что он уже получил задание от Свиридовой разыскать эту жилу.

— Ну? Нашел? Сколько она предложила вам?

— На разведки, с согласия директора, я могу истратить до десяти тысяч рублей. Это мой фонд, которым я могу рискнуть.

— Я спрашиваю о вашем гонораре. Что вы мне голову морочите? — закричал Самохвалов.

— У нас это не практикуется, — объяснил Георгий Степанович. — Я, как всякий служащий, работаю на окладе.

— Ха! — презрительно фыркнул «инспектор».

— У нас все сыты, — с гордостью ответил Мудрой и, взглянув в глаза Самохвалова, вдруг вспомнил: «Ты ему прямо в зенки гляди. Не, бойся».

— И во всей стране у нас нет ни одного безработного и ни одного голодного... И капиталистов нет и помещиков! — злорадно. закричал он, наслаждаясь собственной смелостью. — И ни одного дармоеда-бездельника!

— Балда!.. Дурак...

— И не будет! — с отчаянной решимостью кричал Мудрой, чувствуя, как во всем теле его вспухает сладостная ненависть к Самохвалову.

— И никто никогда нас не разорвет! — захлебываясь от счастья мужества, кричал Георгий Степанович, не спуская с ненавистного Самохвалова помутневших, заслезившихся глаз.

— Во всем мире нет силы такой... разорвать Советскую Россию... Выродок ты... выродок!.. Стреляй, не боюсь! Ненавижу! Стреляй, убийца! — хрипел Георгий Степанович, выпрямившись и наступая на Самохвалова.

«Инспектор» быстро сунул руку в карман.

У Георгия Степановича по всему телу холодной и липкой испариной выступил пот.

«Ну вот и конец», — облегченно подумал смертельно уставший Георгий Степанович.

Он смутно слышал сухой треск выстрела, словно обломился источенный червями сосновый сук.

10

Второго сентября нежданно упал снег. Всю ночь он медленно валил густыми, мокрыми хлопьями. Белые тяжелые шапки нарастали на домах и деревьях, обрывали не успевшие облететь листья, ломали сучья, до земли пригибали кустарники.

В полночь снегу было уже выше колен. Он потушил бутовые и дымовые костры и заглушил ручьи. Мунга распухла, ползла медленно густой желтоватой кашей. На перекатах эта каша липла к камням, вырастала в плотину и запруживала Мунгу, байкалы вылезали из берегов, начали просачиваться к старательским разрезам и угрожали шахтам.

В час ночи тревожно завыл гудок.

Старатели с пешнями, с лопатами и кайлами, увязая в мокрых сплошных сугробах, из-за снежного ливня не видя ничего, наугад прорывались к речке. Их облепило снегом, и через десять минут они промокли, словно на них пролили бочки воды.

— На речку! Ребята, на речку! — хрипел дедушка Мартынов, увязнувший в снегу у самого своего дома. — На пороги идите! Ход воде разгребайте, все спасенье в этом!

Дедушку подхватили под руки и поволокли в дом. Он вспахивал волочившимися ногами глубокие борозды в снегу и все кричал старателям, чтобы они разгребали речку.

— Это ты, сынок? — узнал он Усольцева. — На речку их направляй. Разбредутся по шахтам — затопит нас. На пороги станови их и разгребайте! — кричал он Усольцеву. — Давайте воде ход! Ход ей давайте!

А снег все валил, и казалось, нет ему конца.

На пути к речке Чалка набрел на живую копну снега. Эта копна пошевелилась, сверху рухнул снег, и на Чалку уставилась рогатая коровья морда. Всхрапнув, Чалка отпрянул в сторону.

«Табуны, скот», — с тревогой подумал Усольцев, ежась от набившегося за воротник снега. Усольцев ударил Чалку и поспешно поехал к речке.

На перекате, около конного брода через Мунгу, огромной плотиной вырос вал сгрудившегося грязного, напитанного водою снега. Этот вал запрудил речку. Мунга пошла через берега, угрожая шахтерам. Об этом-то и кричал дедушка Мартынов. Этого же боялась и Свиридова, по целику, через топкое снежное болото проезжавшая к перекату.

Брод уже распух от снега. За ним стонало и шипело снежное озеро.

На перекате кричали старатели. Свиридова услышала голос Усольцева, ударила гнедого и галопом поехала на голос.

У конного брода Свиридова очутилась перед высокой снежной плотиной. По валу ее, утопая до репицы хвоста, лезла лошадь. Свиридова увидела прижавшегося к шее лошади всадника, и затем и конь, и всадник провалились в вязкий, набухший водою снег.

Гнедой Свиридовой стал. Всхрапывая, он бил по снежной грязи ногою; чуя недоброе, лез от вала в сторону.

Свиридова стегнула его плетью — гнедой присел и, храпя, попятился назад.

Справа от Свиридовой медленно полезла снежная каша. Через несколько метров эта каша, подпираемая сзади запруженным озером воды, будет на вершине берега, разорвется и потоком ринется на шахты и разрезы. Надо было немедленно прорвать вал; хоть бы грудью коня, но прорвать и пропустить Мунгу по своему руслу.

Свиридова с размаху стегнула гнедого. Он содрогнулся от удара, охнул, сильным рывком выдернул из ее рук поводья и прыжками полез на вал.

Сзади кричали старатели.

Гнедой яростно всхрапывал. Он с головою окунался в снег, вставал свечкой, бил передними ногами по стене снега и лез, оставляя за собою глубокую траншею.

Рядом со Свиридовой в грязном валу снега на секунду вынырнула лошадиная голова, фыркнула и снова исчезла в сугробе.

«Усольцев!» — догадалась Свиридова. Значит, Усольцев тоже ломает вал, надеясь пустить Мунгу в русло, пока она не пролилась в падь на шахты.

Из сугроба снова вынырнула голова лошади. Это был Чалка. Он встал на дыбы, застонал и рывком выбился из снега в пробитую Свиридовой траншею.

Чалка остановился там. У него, как перебитые, подкашивались ноги и мелко дрожали. От него повалил густой пар. Он устало повернул мокрую голову и, жарко дыша, ткнулся мордой в грудь висевшего у него на гриве мокрого и тоже трясущегося Усольцева.

Впереди, около гнедого Свиридовой, со всхлипом вырвалась из-под снега вода. Усольцев поспешно влез в седло. Он едва успел разобрать поводья, как весь вал снега пошевелился, хлынувшая заснеженная вода опрокинула гнедого вместе со Свиридовой и поволокла их.

Усольцев схватился за Гриву Чалки, обмотал ею кулак и соскочил в мокрый, с шипящим скрежетом ползущий сугроб. Он схватил за руку Свиридову и вытащил ее из снежной топи, держась свободной рукой за гриву Чалки.

Чалка, разбивая грудью сугроб, полез на берег...

К речке уже пробрались старатели.

Данила Жмаев шел к перекату траншеей. Он пешней крушил перед собою сугроб и шел вперед, как экскаватор.

В траншею к нему пробрался Костя, Афанас и Зверев Иннокентий. Они расширили окоп и набросились на снежную плотину.

Мимо них, с испуганным криком, ныряя в сугроб с головою, прорывался к Усольцеву Чи-Фу. Он увидел прыгавшего из сугроба подседланного Чалку и, рыча, с безумными глазами кинулся навстречу.

Усольцев с Чи-Фу подняли Свиридову на седло. Густой пар валил от ее мокрой, прилипнувшей к телу одежды; лицо и руки посинели, и все тело билось в мелкой дрожи.

Лоншаков стащил Свиридову с Чалки и помог ей встать на ноги. Из алюминиевой фляжки, висевшей у него сбоку, Нестор налил полный стаканчик.

— Пей! Одним духом пей! Первый тезис. Смерть не люблю, когда тянут... Не дыши! Не дыши! Глотай скорее.

Свиридова проглотила глоток спирту и с трудом передохнула.

— Спирти-вини есть первая помощь при сильном охлаждении крови. Закусывай салом... Ну! — командовал Нестор Якимыч, подавая Свиридовой кусок сала.

Нестор налил из фляжки еще стаканчик. По привычке он поднял его к глазам, но из-за темноты и густо падавшего снега ничего не увидел и выплеснул из стаканчика в свой усатый рот. Крякнул и подышал себе в усы.

— Пусти-ка, я пойду, — стуча зубами, сказала Свиридова.

На Мунге с шипением лезла в прорву вода. На пороге ухали старатели, по пояс стоя в заснеженной воде.

Усольцев принес снятый с Афанаса полушубок и укутал им Свиридову.

— На Чалку? — спросил он Свиридову, наклоняясь и заглядывая в ее глаза.

Он поднял Свиридову и сильным взмахом посадил в седло.

Оглядываясь на Усольцева, Чалка осторожно приседая на пружинящих ногах, мелким шагом пошел по снегу в поселок. Усольцев повернулся и, греясь, побежал к старателям, расчищавшим Мунге русло.

Нестор Якимыч Лоншаков был. уже там. Он лазил по сугробам к продрогшим старателям и подавал им «первую помощь».

Старатели выпивали, крякали, заедали снегом и снова лезли в студеную воду.

На рассвете поднялся ветер. Он покорежил огрузшие от снега крайние в тайге деревья, сорвал белые шапки с лиственниц, на клочки изорвал застрявшую в хребтах тучу и к утру очистил небо.

Взошло яркое и теплое забайкальское солнце.

Ослепительным блеском засверкал снег. Он быстро таял на солнце и грозными лавами пополз в падь и к речке.

Ожидалась большая вода, поэтому наскоро закрепляли приисковые дамбы и заградительные валы.

Старатели пили чай около Мунги. Они поочередно сушились у костров и согревались на работе. Снизу от речки старатели увидели на сопке старого лиса. Он высокими прыжками пробирался через сугробы на быстро обсыхающую зеленую лысину.

— Гуси! — срываясь с места, крикнул Степка Загайнов. — Гуся треплет! Костя, отберем?!

Лис действительно напал на гусей. Вчера вечером буря застигла гусей еще в полете. Они хотели укрыться от нее в падях между хребтами, но попали здесь под снег и вынуждены были сесть на первую попавшуюся сопку. Мокрого, не очень холодного снега они не боялись, но предутренний ветер обледенил им крылья и сковал их.

Напавший на них матерый лис придушил трех гусей и, вероятно, порвал бы весь караван, если бы не Степка и Костя.

Увидев старателей, лис утащил гуся за сопку, в сугробы. Там он спрятал его и вернулся обратно, надеясь схватить другого, но старатели уже предупредили его.

Костя, сидя на живом гусе верхом, опояской вязал ему крылья, а снизу лез на сопку еще один старатель.

Гуси подняли гогот. Они рвались взлететь, но обледеневшие крылья бессильно обвисли к земле.

Это приключение с лисом развеселило старателей. Они тут же, на Мунге, ощипали гусей, сварили их в бадьях и, обступив фельдшера Лоншакова, упросили его оказать им еще раз «первую помощь».

Вода с хребтов прибыла вечером. Мунга поднялась, вспенилась, разорвала застрявшие в кустарниках сугробы и двое суток бесновалась, с шумом и ревом несясь на пади.

Под Гураньими Солонцами Мунга левым боком ударилась в щаплыгинские отвалы торфов, размочила их и, растворив в воде в жидкую грязь, унесла в кустарники Чингарока. Разрез затопило и заилило эфелями. Старатели едва успели верхами волоком вытащить снасть.

Щаплыгин под отвалом достал пробу. Золото было ошеломляюще богатым, и артель, вернувшись после наводнения на свое место, до праздников успела еще очень неплохо поправить свои домашние делишки.

Редкостно ранний глубокий снег окончательно прихлопнул оводов. Мухи померзли. Ручьями воды начисто промыло старательские дворы, и совсем прекратились заболевания.

Из города пришла радостная весть: бежавших Сидорова и Бена поймали. В Сидорове легко опознали белогвардейца Асламова. Бен оказался матерым японским шпионом, действующим заодно с Асламовым.

Наступила теплая, ясная забайкальская осень. На сопках вторично зазеленела травка, започковался и начал цвести багульник. Старатели ободрились и с новой жадностью принялись за работу.

На 14-й шахте Залетин, назначенный начальником ее, пустил механическую мойку. У Данилы Жмаева на «Сухой» забойщики-гидравлисты Зверев Иннокентий и Афанас Педорин наткнулись на богатейшую уходящую в сопку с видимым золотом кварцевую жилу. Это сулило изменить все лицо Мунги.

Механический цех досрочно закончил монтаж новой драги «Гном». «Гном» на гусеницах от старого трактора сам выполз из двора мехцеха и, фыркая, лязгая сталью, спустился в воду старого затопленного разреза. Это была универсальная драга, работавшая на местном топливе, вездеходная, с парогидравлическими установками для оттаивания мерзлоты и с улавливателями, как на мойке.

Свиридова и Усольцев шли по старательской тропинке.

С кустарника падали последние одиночки-листья — золотистые, с темными, обмороженными жилками. Слева на крутых боках приисковых отвалов, обманутая теплой лаской солнечной осени, нежной щетинкой зазеленела молодая травка. Справа, в каменистом русле, тихо бормотала Мунга.

Усольцев шел вслед за Свиридовой. Он видел тонкие колечки позолоченных солнцем волос; на маленьких, вероятно очень мягких мочках ушей темнели проколы для сережек, и, словно чувствуя, что Усольцев смотрит ей в затылок, Свиридова неожиданно остановилась. Усольцев, вздрогнув и отступая, с отчаянной решимостью схватил ее за рукав жакета и прошептал:

— Погодите!..

Свиридова опустила глаза, приготовясь слушать о старателях, о машинах, о социализме.

— Я хотел вам сказать, Наташа... Наталья Захаровна. Я люблю вас... Наташа, люблю, — бормотал он, думая, что теперь ему уж все равно. — Я не виноват. Я не мог не сказать. Пожалуйста, извините меня...

Она взяла его сухую, горячую руку:

— Не надо здесь... Хороший мой...

Григорьевна, увидев Наташу вместе с Усольцевым, оторопела. Она схватила Наталью в объятия и звучно поцеловала. Потом подошла к Усольцеву и крепко обняла его.

11

Прииск готовился к зиме. Утеплялись бутары и мойки, чтобы вести промывку круглый год; в отработанных шахтах накапливалась вода.

В разрезе всю осень плавала драга «Гном» и, деловито позванивая ковшами, перемывала не только золотоносный пласт песков, но и отвалы эфелей и гальки, вылавливая из них снесенное со старательских бутар золото. Драга давала самое дешевое золото во всем приисковом управлении. Приказом по управлению начальником драги была назначена Анна Осиповна. Сменными мастерами встали Константин Корнев, Степан Загайнов и Степанида Куприяновна Булыгина.

На участке «Сухой» Данила заложил, в открытую жилу разведочную штольню; начальником ее стал Иннокентий Зверев.

Зима в тот год явилась рано. В середине октября замерзли Мунга и байкалы, а в конце месяца морозы сковали голую, бесснежную землю.

Усольцев верхом ехал в Синяху, где искали золото старики во главе с Иваном Мартыновым: он надеялся засветло добраться до них и заночевать там. У Чистых ключей его застиг ветер, исколол уши и обжег лицо.

В глубокой щели извилистого Скалистого лога было тихо. С боков нависали разрушенные каменистые стены страшной высоты. В логу лишь кое-где у подошвы северной стены торчали уродливые, окоченевшие лиственницы да высоко-высоко на солнцепеке цеплялись за расщелины редкие кустики багульника. Почти в упор сошедшиеся гигантские хребты синяхинского водораздела стояли голыми, без леса, в неприступной броне изломанных гранитов.

Скалистый лог тянулся километра на два и внезапно оборвался, распахнулся широкой падью. На просторе пади Чалка повеселел, навострил уши: вдали завиднелось зимовье.

В зимовье было безлюдно и холодно. На нарах, покрытых примятым сеном, валялись дохи, козьи унты и пожелтевшая от старости бурятская кошма. Усольцев принес хвороста и развел огонь.

Пришел Калистрат, оторвал с усов ледяные сосульки и тогда только сказал:

— Ну, здравствуй. Замерз? Сбрось полушубок-то... Чай сварим.

Калистрат принес мешок со льдом и, наколов его, набросал в чайник.

Вскоре пришли остальные старики. Они поздоровались с Усольцевым, кряхтя переобулись в сухие портянки и унты, и в ожидании обеда завалились на нары.

Калистрат расстелил на нарах полог, нарезал оттаявшего хлеба и поставил на середину стола бадейку с пельменями.

— Садись, Василий Алексеевич, хлебать с нами, — сказал старшинка.

Ели молча. Только за густым и жирным карымским чаем старики отмякли, повеселели.

Чай они пили очень долго. И когда выпили весь, стали варить еще.

Усольцев смотрел, как Калистрат сушил на железном совке золото. Желтая щепотка золота, и отдельно, как жевок серы, лежал самородок.

— Иван! — Калистрат плечом толкнул дедушку Мартынова.

— А? Чтой-то? — проснулся Мартынов.

Калистрат поднес совок и посветил горящей щепкой.

— Грамм четырнадцать, будет? — спросил он, завертывая теплый песок золота в аптекарский пакетик.

— У тебя сроду двоит, — сердито проворчал Мартынов. — Девять будет... Ась?

Мартынов, нахмурив густые брови, сказал Усольцеву:

— Завтра принимай от нас, новое золото, Василий Алексеевич. От стариков советской власти к празднику. Россыпь открыли. Сдаем безвозмездно... Пусть она пользуется, держава наша. А нас запиши в протокол каждого: и годов сколько, и как звать, величать и фамилию. И зачитай перед народом... Понял?

— Понял. Спасибо, дедушка, сделаю.

— А про меня поясни: золото, мол, он моет больше семидесяти годов. Всю, мол, жизнь старатель. Умею промораживать талики, знаю колеса делать, строил карбаза, гонял караваны в Бодайбу и за свой век спас от смерти жизнь трем старателям... И еще скажи, два моих внука за старательское дело геройски погибли от руки белого гвардейца Асламова. Понял? А остальные всяк за себя завтра зарегистрируют... Ну, а теперь спать давайте.

Мартынов расстелил доху и лег. Усольцев, устраиваясь на неровных нарах, растроганно сказал:

— Хороший ты, дедушка, человек!..

С объезда приисков Усольцев возвратился в Мунгу пятого ноября, к вечеру. Еще с Чингарока, спускаясь к Мунге, увидел жаркий дымок из трубы своей квартиры и, проезжая мимо дома, не утерпел, отпустил Чалку одного, а сам, разминая иззябшие ноги, побежал домой. В квартире его по-хозяйски распоряжалась Григорьевна. Обжитым теплом и уютом повеяла на Усольцева празднично убранная квартира.

— Что не здороваешься? — густым басом встретила его Григорьевна; она стояла в дверях комнаты, целиком загородив собою проход.

— Замерз я, — с трудом шевеля губами, проговорил Усольцев.

— На пол брось полушубок-то. И шапку на пол. Еще не знаю, что в них есть... Я говорю: ни дня, ни ночи не знают... Валенки-то тоже снимай. И брюки снимай. А те вон, на гвозде-то которые, их надень. Снимай, я отвернусь.

Григорьевна ушла в комнату и, звякая' там посудой, опять заговорила:

— Обеда тебе тут нету. Пей сейчас чай и пойдешь в баню. Понял? Белье я тебе тут выгладила.

Она помолчала, послушала и, не дождавшись ответа, снова заговорила:

— Я с кем говорю-то? Я с печкой, что ли, говорю-то? Понял, что ли?

— Понял, — смеясь ответил Усольцев.

Ему хотелось спросить про Наташу, но он стеснялся и не умел.

Пока Усольцев пил чай с моченой брусникой и ел сдобные булочки, принесенные Григорьевной, она все говорила своим грубоватым, ворчливым голосом.

— На карточке-то это кто снятый? — спросила она, кивком головы указывая на снимок, приколотый к стене.

— Родители, братья и сестры.

— С бородой-то отец?

— Отец.

— Роду-то, видать, вроде рабочего?

— Старательского.

Григорьевна подула в свое блюдце, но пить не стала. Она нащупала пуговицу на кофте и начала вертеть ее.

— Спросить хотела, — пробасила она, косясь на окна. — Насчет, словом... Ну... вы сами-то женаты?

— Нет, Григорьевна, не женат я еще.

— Почему так долго? В ваши годы все бывают женаты.

— Некогда было, — с улыбкой ответил он. — Я солдат, боец. Я всю революцию по нарядам хожу. Где плохо — там и я. А работы везде — захлебнуться! И я не могу... Не могу, чтобы у нас было плохо! — остановившись посреди комнаты, он с удивлением посмотрел на неизвестно как попавшую ему в руки подушку. Он осмотрел подушку и, не вспомнив, как и зачем она у него в руках, положил ее на кровать.

— И что вы за люди... не понимаю я, — тихо сказала Григорьевна, неожиданно сердечно-мягким голосом.

Усольцев вышел на крыльцо.

Внизу, над электростанцией, над шахтами и драгой, бледными заревами стояли широкие столбы света. Там все уже притихло. А в поселке, у освещенных и распахнутых настежь дымящихся паром дверей магазинов, все еще сновали старатели, готовясь к празднику.

notes

Примечания

1

Строительный камень.

2

Гуран — козел.

3

Прииски царской фамилии.

4

Ярица — яровая рожь.

5

Измельченная руда, смешанная с кислотными растворами.

6

Глухари — пустые, без золота шурфы.

7

Байкал — глубокий пруд.

8

Маркшейдер — занимающийся геодезическими съемками.

9

Вага — рычаг для поднятия тяжести.

Table of Contents

Василий Петрович Ганибесов Старатели

Предисловие

Старатели

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9