- Морис Периссе

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

Морис Периссе

Свидание у карусели

Заслонившись ладонью от слепящих лучей закатного солнца, Бертран Абади молча наблюдал за ястребом, парившим в неподвижном небе.

– Облака порозовели, – радуясь неизвестно чему, наконец сообщил он. – Завтра подует мистраль.[1]

Венсан Лардье сдвинул в кучу бумаги на столе и вышел из душного фанерного домика на террасу.

– Мистраль – не так уж скверно. Жара спадет. Лично я еле выдерживаю +35° в тени.

– В таком случае нечего было выбирать профессию инженера-строителя! Сидел бы сейчас чиновником в уютном кабинетике с кондиционером, никаких тебе неудобств! Кстати, заранее огорчу – жара продержится по крайней мере до конца августа. Выпьешь что-нибудь?

– Вот он где у меня, твой Лазурный берег, понял? – Венсан сделал многозначительный жест у подбородка. – Надоело! Разве такое небо способно разразиться дождем?!

– Стройке это не во вред! С таким опозданием, как у нас, дождь обернулся бы катастрофой. Так выпьешь или нет?

Бертран вынес на террасу стаканы, лед, виски, бутылку газировки и разместил все это на уродливом столике из белого пластика с металлической окантовкой.

– Плесни мне воды. Я, кажется, сейчас отдам богу душу!

Прямо за домиком, предоставленным в их полное распоряжение на время строительства в долине Верпо, начиналось бескрайнее поле. Земля уходила легким уклоном к горизонту и там терялась в буйной зелени. Сначала виноградники, фруктовые сады, потом едва различимая из-за оград дорога, и уже за ней ощетинившееся стрелами кранов поле упиралось в берега Верпо – тихого и безобидного большую часть года ручейка, который весной и осенью после ливней превращался в разъяренный поток, выходя из берегов и опустошая плодородные земли. Строителям предстояло расширить и основательно укрепить берега мощными цементными блоками, отлитыми прямо на месте, а по ним навести через реку мост под будущее шоссе.

Развалясь в креслах из такого же белого пластика и пристроив босые ноги на балюстраду, увитую пыльным диким виноградом, оба медленно потягивали питье. Венсан провел запотевшим стаканом по лбу.

– Ну и пекло! Никогда не думал, что в Йере летом все сохнет на корню! А ты еще уверял, что после пяти вечера нас будет освежать морской бриз! Хотел бы я знать, как нам удастся выдержать темп работ по графику.

– Не надоело думать о делах? Давай лучше махнем пообедать в какой-нибудь ресторанчик у моря. В июле здесь всюду гулянье, а я обожаю ходить на танцплощадки.

– С запахом жареной картошки, пережженного сахара и пыли. Нет уж, уволь! Обед на берегу моря… Три человека на квадратный метр по всей длине восемнадцатикилометрового пляжа. Ресторан наверняка придется брать штурмом!

– Только не рассказывай мне, что ты предпочитаешь остаться здесь и трескать замороженные продукты!

– Отстань!

– Дальнейшее известно: я гуляю один, а потом нахожу тебя спящим перед включенным телевизором, хотя все передачи давно уже закончились.

Как всегда, Бертран был прав, но это не могло повлиять на решение Венсана остаться в одиночестве, чтобы без стеснения слоняться полуголым по дому, допоздна сидеть на террасе и вдоволь глазеть в телевизор. То есть вести растительный образ жизни, единственно подходящий его натуре отшельника и совершенно неприемлемый для его компаньона. Пусть Бертран уходит и оставит его одного в этом унылом домишке. Все это суета сует!

– Чур, я первый принимаю душ, – сказал Бертран. – Ты – после меня. Потом оденешься, и пойдем прошвырнемся. Месье изволит?

– Не изволит.

– Не смешно!

Подвижность Бертрана, неиссякаемый мальчишеский азарт, внезапные перепады настроения всегда удивляли более зрелого и сдержанного Венсана, Он покачал головой и поставил свой стакан на столик.

– Я составлю тебе компанию… – он запнулся, – …как-нибудь в другой раз.

– А сегодня?

– Нет.

– Так и быть, пойду один! Но позволю себе заметить: месье не прав!

Лицо Бертрана, двадцатисемилетнего атлета, было усыпано веснушками, что отнюдь не портило его. Спадающие на лоб пшеничные пряди волос, темно-синие глаза, крепкие, ровные зубы, четкий рисунок губ. Бертран не зря выбрал профессию, позволяющую большую часть времени проводить на вольном воздухе и не задаваться дурацкими вопросами о смысле жизни. Как ртуть, вечно в движении, он любил встречаться и разговаривать с людьми, бегал за девушками, но не привязывался ни к одной, считая, что лучший вид благополучия – это свобода. Еще три месяца назад он даже не подозревал о существовании Венсана. Тот приехал с Севера и поступил на стройку прошлой весной. Поначалу их сблизила работа, а потом взаимная симпатия. Приятельские отношения быстро перешли в дружбу. Бертран был примерно одного возраста с Венсаном, но смотрелся на его фоне совсем мальчишкой. Сдержанность и скрытность Венсана он воспринимал как причуды старшего брата и ничуть не смущался этим. Просто Венсан был не столь общителен, и все. Внешне они тоже были разные. Венсан – невысокого роста, с правильным, но не очень приметным лицом, смуглый и темноволосый. Впрочем, о внешности своей он нисколько не заботился.

– Ты окончательно решил, что не пойдешь?

Белые брюки в обтяжку и полосатая тенниска подчеркивали выпуклость мускулов, отличный загар и синеву глаз Бертрана.

– Да! Счастливо повеселиться.

– Смотри не пожалей!

– Сгинь!

На двоих им была выделена одна машина – дешевая «меари» с желтым пластмассовым кузовом, служившая не столько для поездок по делам – для этого стройуправление выделяло отдельный транспорт, – сколько для вечерних прогулок, а точнее, ночных вылазок Бертрана.

– Куда направляешься? – из вежливости спросил Венсан.

– Думаю, сегодня танцульки везде. Например, в Кро. Если там не подвернется симпатичная девушка, рвану еще куда-нибудь. Или вернусь спать.

– Может, перекусишь на дорогу?

Но Бертран уже был на ходу и вопроса не расслышал.

«Меари» умчалась, и за окном сразу же воцарилась тишина, прерываемая лишь короткими порывами ветра. Откуда-то издалека донеслись глухие раскаты грома.

– А Бертран уверял, что завтра подует мистраль!

Улицы Кро пестрели разноцветными фонариками. Подхваченная ветром музыка выплеснулась из узких улочек прямо в лицо Бертрану еще до того, как он припарковал машину. Все, даже случайные стоянки были забиты, и ему пришлось прошагать сотню метров, прежде чем он попал на освещенную площадь – к лоткам с вафлями и яблоками, облитыми немного жутковатой, ярко-красной карамелью, к тирам и каруселям, весело вертевшимся под звуки модных песенок. «Если вы потерялись, встречайтесь у карусели», – время от времени повторял громкоговоритель.

Оттертый к стене подростками, давившимися за сахарной ватой и хлопушками, он протиснулся ближе к церкви, на край площади, где на эстраде, увешанной гирляндами из листьев вперемешку с цветными бумажками, неистовствовали пятеро музыкантов в блестящих желтых рубахах с воланами. Разочарование Бертрана могло сравниться только с его удивлением. Он рассчитывал попасть на деревенское гулянье с трогательной музыкой былых времен и чинной публикой, а узрел весьма унылую картину: муровая, выдохшаяся рок-группа, вовсю орущие динамики, безрадостная толкотня, невыразительные лица. «Вот, значит, как теперь веселятся в деревнях Прованса? Прав был Венсан, оставшись у телевизора. Небось преспокойно смотрит интересный фильм!»

Не обращая внимания на толпу и на пристальные любопытные взгляды девушек, Бертран пробрался к краю площади и уже собирался углубиться в аллею между домами, как неожиданно наткнулся на карусель, встречаться у которой рекомендовал громкоговоритель. Допотопная карусель для маленьких, с деревянными лошадками, так восхищавшими его в детстве. Словно завороженный, он замер на месте, когда зазвучала знакомая старенькая мелодия. Играл музыкальный автомат, установленный в центре аттракциона. Незатейливый мотив перенес Бертрана лет на двадцать назад, и он с умилением глядел на деревянный круг с дырками – сердце музыкального автомата. Такие карусели больше не строят, и место ей было скорее в музее, чем на сельской площади. Но вся прелесть заключалась как раз в ее старомодности. Крашеные деревянные лошадки, гривы из настоящих конских волос, сбруи в золотых заклепках. Бертран искренне удивился, что людей на карусели почти не было. Лишь несколько неулыбчивых мальчишек важно восседали на сновавших вверх-вниз лошадках. Ему на миг почудилось, что карусель выпала из времени и крутится во сне, наперекор реальности. Волна нахлынувших воспоминаний детства заслонила все, кроме этой карусели, не пропуская никаких звуков, кроме этой щемящей сердце музыки.

Видения моментально исчезли, как только он заметил ее. На белой лошади, держась руками за гриву, амазонкой сидела девушка лет двадцати пяти. В длинном бледно-голубом платье. Из-под свободной, распушившейся от ветерка юбки выглядывали босые ноги. Выражение лица у девушки было таким строгим, что Бертран испытал даже неловкость. Красивая? Не просто красивая – необычная! Изящный овал лица, тонкие, будто выписанные искусным художником черты, золотистые каштановые волосы, ниспадавшие длинными прядями на плечи. Глубоко посаженные и словно ничего не видящие, как у слепого, глаза. Наваждение не проходило и в то же время все казалось естественным: непохожая на других, будто неземная, девушка, сидевшая на детской карусели, как бы явилась из прошлого века и застыла, неподвижная, словно скульптурное украшение, вырезанное из дерева специально для карусели.

Почти незаметно лошади замедлили бег и остановились. Снедаемый любопытством, Бертран ждал, когда девушка сойдет, но та продолжала неподвижно сидеть и смотреть на юркого молодого контролера, который, переходя от всадника к всаднику, собирал пластмассовые жетоны – плату за один круг. Когда он приблизился к девушке, она покачала головой, и контролер отправился к кассе, а вернувшись, протянул ей новый жетон. Девушка взяла жетон, засмеялась, откинув голову назад, и дала контролеру другой жетон. При виде этой явной непринужденности в отношениях между девушкой и типом с карусели Бертран внезапно испытал прилив ревности. Теперь они смеялись вместе, и смех этот был немного детским и нарочито заговорщицким. Чем больше Бертран смотрел на молодую, красивую пару, тем больше крепло в нем первое впечатление: все это происходило не в настоящем времени.

Карусель снова завертелась. Застыв на месте, Бертран съедал незнакомку глазами, как только она проплывала мимо все такая же неподвижная и величественная. Его охватило неодолимое желание приблизиться и дотронуться до девушки, вдруг ворвавшейся в его жизнь. Будто раньше была пустота, а теперь впереди – светлое завтра. Законченный прагматик, человек без комплексов, Бертран вдруг осознал, что иррациональные события ему не подвластны. По и оставаться их простым наблюдателем он не желал.

Закончился очередной круг. Девушка вернула контролеру жетон, и все повторилось сначала. Они даже словом не обменялись, но их счастливые улыбки были красноречивее всяких слов. Сколько так он простоял, любуясь странным созданием? Девушка, похоже, не интересовалась ничем другим, кроме деревянных размалеванных коней, вращавшихся в слабом свете фонарей под монотонную мелодию, издаваемую дырявым кругом музыкального автомата. Когда запас жетонов у девушки иссяк, она бросила умоляющий взгляд в сторону контролера, но тот решительно покачал головой, не переставая посылать ей улыбки. В них сквозила такая нежность, что Бертран почувствовал себя уязвленным. Решая, что делать, – то ли предложить девушке новый круг, то ли помочь ей сойти – он ощутил на себе пристальный взгляд контролера и, обернувшись, поразился: во взгляде горели недоумение, страх и враждебность одновременно. Но он уже решил действовать, протягивая девушке руку с таким естественным видом, будто встретил давнюю знакомую, не переставал сам себе удивляться: кто-то овладел его волей, заставляя поступать безрассудно.

Несколько мгновений девушка безучастно смотрела на протянутую руку, и от взгляда ее синих, неподвижных и вопрошающих глаз у него внезапно застрял ком в горле. Но девушка наконец улыбнулась, и Бертран облегченно вздохнул. Он улыбнулся ей в ответ, продолжая восхищаться легкостью и неповторимой грацией ее движений – ну прямо барышня из прошлого века и в то же время естественная и простая, как сегодняшние девушки. Приблизившись, он с ходу предложил: «Потанцуем?»

Боги услышали его. Оркестр, словно по заказу, решив сделать передышку в нескончаемом грохоте ритмов, перешел на слоу – единственный танец, в котором Бертран не рисковал выглядеть неуклюжим. Девушка кивнула в знак согласия, и он неуверенно повел ее, стараясь не прижимать к себе слишком сильно. Глаза его сами закрылись от блаженства, когда щека коснулась волос девушки, пахнущих засохшими цветами. Мягкие, шелковистые пряди, в них хотелось зарыться лицом и потеряться. Губы Бертрана почти ощущали кожу на ее виске, такую нежную, какая бывает только у детей. Девушка явно не была сильна по части дансинга, но точно слушалась партнера и легко улавливала медленный темп танца, кончившегося, к великому сожалению Бертрана, слишком быстро. Не разнимая рук, они еще немного постояли друг против друга.

– Обычно музыканты всегда повторяют, – с надеждой сказал Бертран. И правда, оркестр опять затянул какую-то моднющую мелодию из тех, что летом без конца крутят по радио. В другое время он досадливо поморщился бы, по теперь, в наваждении, думал только о гибком и горячем теле рядом, о свежем и головокружительном аромате духов, об этой новой, неожиданной вспышке чувства, парализовавшего его волю. И это он, тот самый Бертран, легко и беззаботно перебегавший от одной девушки к другой, повторяя, что любовь – это всего лишь придуманная женщинами ловушка для мужчин. Он, поклявшийся никогда не влюбляться, вдруг почувствовал, что теряет голову, что впервые в своей жизни оказался в плену сиюминутного восторженного порыва. Еще четверть часа назад он даже не был знаком с этим волшебным созданием, а теперь его не покидало ощущение, будто эта девушка всегда была частью его мира. Наверное, это и есть любовь с первого взгляда?

Снова грянул рок, идиллия кончилась, и они двинулись прочь от шума. Бертран никак не хотел выпускать руку девушки, а протискиваться в толпе таким образом и не разлучиться стоило больших трудов.

– Хотите выпьем чего-нибудь? – предложил он. Девушка резко вскинула руки к губам:

– Нет, нет, что вы! – Потом добавила уже мягче: – Мне не хочется пить. – И вдруг стала совсем чужой, словно между ними порвалась какая-то ниточка.

– Мне пора домой.

– Уже? Мы только познакомились и…

Бертран понимал, что, настаивая, он лишь подчеркивает неминуемость их разлуки и углубляет обозначившийся разрыв. Вмиг все стало другим – он увидел перед собой испуганного и затравленного зверька. Что ей сказать такого, что не прозвучало бы фальшиво и плоско? В беспомощном отчаянии он попытался снова взять ее руку, но девушка вырвалась с силой.

– Нет! – произнесла она, переходя почти на крик. – Нет!

Сильный порыв ветра поднял с тротуара облако пыли. Одна гирлянда оборвалась и больно хлестнула Бертрана по лицу. Глухая боль тут же прошла, впрочем, он и не обратил на нее внимания. Воздух содрогнулся от ударов грома, заплясали огни фонарей, с глухим ропотом надвинулся и хлынул дождь, частый и прохладный.

– Пошли! – крикнул Бертран, схватив девушку за руку. Она попыталась сопротивляться, потом поддалась, и они побежали по сразу же размокшей земле. Босые ноги девушки шлепали по грязи, она захныкала, но Бертран делал вид, что не слышит. Он буквально втолкнул ее внутрь своей машины, шумно выдохнул и поднял глаза на спутницу. Она дрожала от холода, обхватив плечи руками, и Бертран набросил ей на плечи свой плащ, всегда лежащий на заднем сиденье. Когда с поразительной для него самого нежностью он застегивал плащ у подбородка девушки, его странно поразил ее взгляд, сначала тяжелый и недружелюбный, а затем пустой, словно взгляд слепого. Гроза бушевала вовсю. Дождь с ужасным треском барабанил по пластмассовой крыше «меари». Бертрану хотелось заговорить, но что можно было сказать, кроме банальностей, да еще при такой гиблой погоде?

Он включил зажигание.

– Я отвезу вас домой?

Он почувствовал, как девушка вся сжалась и дернулась к двери, словно боялась, что он схватит ее. Но, помешкав, она ответила надтреснутым, изменившимся голосом:

– Да, если можно.

– Куда?

– Поезжайте прямо по шоссе на Йер. А там я покажу.

Убив уйму времени на то, чтобы выбраться из муравейника разбегавшихся с праздника машин, Бертран в конце концов попал на шоссе. Вскоре они миновали Верпо и домик, где Венсан, судя по мерцанию огня в глубине комнаты, должно быть, продолжал смотреть телевизор.

– Здесь налево, – сказала девушка. Рукой она показала на усаженную пальмами в два ряда длинную аллею, в конце которой смутно маячила темная масса большого здания – нечто среднее между замком и фермой – таких в долине было несколько. Едва он собрался свернуть на эту аллею, как раздался умоляющий возглас девушки:

– Нет, нет, я сойду здесь!

– В такой дождь?! И не думайте!

– Выпустите меня здесь!

Она уже открыла дверцу, и Бертран был вынужден остановиться.

– Возьмите хотя бы мой плащ, – предложил он с вызовом, борясь одновременно с раздражением и с огорчением.

Девушка молча накрылась теплым плащом и собралась уже двинуться в глубь аллеи, но он задержал ее:

– Мы увидимся?

Глаз ее он не видел, донесся только хриплый голос:

– Да!

– Завтра вечером? Думаю, что гулянье продлится еще несколько дней. Глядишь, и погода будет получше.

– Завтра вечером, да-да.

– В то же самое время!

– В то же самое время. Я верну вам плащ.

Как ее удержать? Бертран даже не попытался этого сделать, настолько чувствовал себя робким и зажатым. Несколько секунд он смотрел, как девушка бежала по аллее, потом скрылась в темноте. Он не сразу включил мотор. Если бы не стойкий запах сушеных цветов, он спросил бы себя, не пригрезилось ли ему все это.

Гроза быстро закончилась, и на следующее утро яркое летнее солнце снова залило всю округу.

Бертран поднялся рано и, как обычно, делал зарядку на пустыре между домом и маленьким садом, где согнулись и чахли от жары ирисы.

Сам не зная почему, он уклонился от праздных расспросов Венсана, по привычке справившегося о его давешних победах.

– Ну, как девочки? Что-то ты рано явился? Обычно… Обычно Бертран посмеивался в ответ на неуклюжие шутки друга, пропуская их мимо ушей, тем более что оба знали, какова была доля бравады в этих разговорах. Но в этот раз он поспешно произнес:

– Думаешь, в такую погоду у меня была возможность кого-то подстрелить?

От Венсана не укрылось отсутствие обычной непринужденности в товарище. Он хотел было расспросить понастойчивее, но передумал. Несмотря на внешнюю общительность, Бертран редко исповедовался, и Венсан знал, что приятель должен созреть для этого. Бертран разговорится, когда почувствует в этом потребность, когда не сможет дольше держать свои мысли при себе.

– Что у нас в программе на сегодня? – спросил Венсан.

– Я лично с утра займусь газетами. А после обеда – но знаю. Может быть, пойдем на пляж? Как поет Тренэ: «Деткам скучно в воскресенье!» Воскресенье или праздник 14 июля, не вижу разницы!

И только вечером, когда Бертран сменил джинсы на белые полотняные брюки, а тенниску – на голубую рубашку в полоску – он наряжался так крайне редко, – Венсан решился спросить с самым невинным видом:

– Не боишься новой грозы?

– Грозы?

И тут Бертран выложил все – и про девушку на карусели, и про слоу, и про возвращение под проливным дождем.

– Такой девушки я еще никогда не встречал…

– Скажите на милость! После каждой встречи ты повторяешь одно и то же.

Бертран досадливо отмахнулся:

– Нет, тебе не понять. Она такая, такая…

– Спокойствие! Ты себя стараешься убедить или меня? Короче, у тебя с ней свидание?

– Ага.

– И, конечно, снова великая любовь? Вместо ответа Бертран пожал плечами:

– Я возьму «меари»? Полагаю, тебе она не понадобится?

– А если бы понадобилась, что бы ты делал? Но Бертран уже сидел за рулем.

Девушка – он вдруг поймал себя на мысли, что ровным счетом ничего о ней не знает, даже имени – назначила ему свидание в десять вечера, а протикало только девять, и на улице было еще совсем светло. Взбудораженный и рассеянный Бертран просто не знал, как убить этот час. При дневном свете место вчерашнего праздника потеряло всю свою магическую силу. Площадь напоминала забытую после киносъемки декорацию, а стоявшая без дела карусель, с ее неподвижными деревянными лошадками и прочими фигурами, глазевшими в пустоту, была похожа на огромный музейный экспонат. Когда, почти синхронно, вдруг вспыхнули гирлянды, засветились дома, стенды тиров и карусель, когда из десятков динамиков грянула музыка, Бертрана словно ударило током.

Вчера он едва рассмотрел этот антураж, почти не слышал назойливой музыки – все его внимание было поглощено странной девушкой с невидящим взглядом. Сегодня, без девушки, праздничное убранство, вся эта музыка, усиленные во сто крат звуки показались ему просто невыносимыми.

Толкаясь среди снующих взад-вперед людей с губами, облепленными сахаром от вафель и пончиков, среди девушек и парней, которые мерились способностями с хитроумными игральными автоматами или проверяли свою меткость в тире, Бертран отдался на волю толпы и без конца поглядывал на часы.

В сущности, этот людской муравейник не имел для него никакого значения, вечер мог начаться только тогда, когда снова появится та девушка.

Но время еще не подошло, и Бертран обнаружил, что люди внимательно рассматривают его, переглядываются и, судя по всему, обмениваются мнениями на его счет. Он не сразу догадался, что рабочие со стройки поздоровались с ним, а он даже не заметил. Вернее, изобразил рукой в ответ что-то неопределенное, сознавая всю нелепость своего жеста и своего присутствия здесь на сельском празднике. Рабочие небось терялись в догадках – что это здесь делает в одиночестве праздношатающийся и отрешенный инженер.

В десять часов Бертран вдруг вспомнил, что даже не уточнил у незнакомки места встречи, и обвел застывшим взглядом все прибывающую толпу. А что, если он не найдет девушку в этой толпе, куда больше вчерашней. Без девушки карусель с деревянными лошадками и знакомой музыкой, казалось, вертелась напрасно, хотя детей на этот раз тоже было гораздо больше. Они крепко держались руками за вожжи из красной кожи или за гриву и катили с торжественным видом, немного скованные под внимательными взорами родителей, одобрительно кивавших при каждом их появлении. Бертран следил за нескончаемым круженьем деревянных коней и методическими движениями колеса в музыкальном автомате, пока не запестрело в глазах. Контролер, хотя и был поглощен сбором пластмассовых жетонов, оторвался на секунду и искоса бросил на него удивленный и тревожный взгляд. Бертрану хотелось подойти к нему и заговорить, по о чем? Накануне тот, похоже, разозлился, увидев, что девушка уезжает с ним.

Бертран терпеливо выжидал, прежде чем взглянуть на часы и вернуться к танцплощадке. Одиннадцать часов! Глядя на дергающиеся поврозь пары, он напрасно ждал слоу, как будто это могло как по волшебству вернуть ему вчерашнюю партнершу. Жара стала липкой, шум несносным, воздух пропитался пылью. Бертрану захотелось сразу и пить и есть, так как он, в сущности, не пообедал днем. Его лихорадило, и он уже не чувствовал себя способным внять голосу разума. К полуночи, отчаявшийся и злой, он решил, что ждать больше не будет. Если рассуждать логически, девушка и не должна была появиться. Но о какой логике может идти речь в безрассудной авантюре, которую он затеял со вчерашнего дня?

Он вернулся к карусели почти опустошенный и, больше не раздумывая, обратился к парню, который пересчитывал желтые пластмассовые жетоны возле кассы. От внимания Бертрана не ускользнуло, что контролер инстинктивно отпрянул, в глазах его вспыхнул панический огонек, нижняя губа нервно дернулась.

– Девушка, на карусели, вчера вечером? Нет, не припоминаю. Вы, должно быть, ошиблись. Эта карусель – для детей, а не для взрослых.

– Ну, ей-богу, не приснилось же мне. Вы ведь сами давали ей жетоны. Вспомните, на ней было длинное бледно-голубое платье…

– Уверяю вас, вы ошибаетесь.

Бертран начал нервничать и сдерживался с большим трудом:

– Я понимаю, что вы не можете помнить всех, кто катается на вашей карусели, но это был исключительный случай! Она прокатилась не меньше десяти раз!

Парень продолжал отрицательно мотать головой, и Бертрана охватило желание двинуть кулаком по этому внезапно побледневшему лицу, чтобы в беспокойных светлых глазах наконец вспыхнул взгляд. Но тут же он осознал всю бессмысленность подобного акта. Как можно требовать невероятного?! Спрыгнув на землю, он большими шагами направился к стоянке своей «меари», окруженной со всех сторон машинами.

Долго пришлось маневрировать и даже расталкивать машины, прежде чем он выбрался из ловушки. Вне себя от бешенства и в то же время с горечью он представил, как будет возвращаться домой.

Несясь по шоссе, он спрашивал себя, уж не сошел ли он с ума? Контролер совершенно явно лгал, но с какой целью, не с тем же, чтобы укрыть кого-то?

У пальмовой аллеи, где накануне сошла незнакомка, Бертран затормозил. Он понимал, что это бесполезно, но что-то изнутри подталкивало его пойти взглянуть на дом за деревьями. Аллея вела к поместью Гренуйер – машинально прочел Бертран на эмалевой табличке у входа – просторному участку с расходящимися от него до самого горизонта виноградниками. В центре – огромный квадратный дом с закрытыми ставнями и четырехскатной высокой крышей. Приземистая ограда вокруг дома служила основанием для высокой железной решетки. Ворота из кованого, но обветшавшего железа были заперты, равно как и небольшая калитка слева, тоже железная. Ни единой полоски света не пробивалось сквозь ставни или из-под дверей.

Бертран двинулся было вдоль ограды, как вдруг оцепенел от страха – две незаметно подкравшиеся с той стороны собаки свирепо залаяли, чуть ли не бросаясь на решетку.

– Молчать! – вполголоса приказал он.

Но от его обращения псы – немецкие овчарки – только еще больше рассвирепели. Бертран услышал, как ставни стукнули о стену, но тем не менее ни одно окно на фасаде не открылось. Может быть, сзади? Однако рассмотреть что-либо было невозможно – стена уходила в глубь двора и тянулась до самого леса, служившего естественным пределом поместья.

Собаки продолжали надрываться, и Бертран решил отступить. Все его попытки не имели никакого смысла. Было совершенно очевидно, что девушка не ждет его у окошка…

Через несколько минут он бросился на свою кровать прямо в одежде. Вопреки ожиданиям он с первыми лучами солнца заснул детским, безмятежным сном.

Весь следующий день солнце жарило что есть силы и стройка напоминала настоящее пекло. У Бертрана не нашлось времени поговорить с Венсаном о чем-либо другом, кроме работы. Как только позволили дела, он вернулся домой, принял душ, оделся как накануне и умчался на «меари».

Весь день перед глазами у него маячило лицо незнакомки. Реалист, противник всяких сантиментов, Бертран перестал вдруг замечать все вокруг, кроме этой преграды, возникшей на его пути. Самым важным для него стало найти неуловимую девушку, которой, как уверял тип с карусели, на самом деле не было! Ему хотелось освободить свою душу от необычного груза. Мысль о каком-либо признании в любви вызывала у Бертрана улыбку. Просто ему хотелось во что бы то ни стало найти девушку именно потому, что она исчезла. Прежде чем обнять ее, прижать к себе ее такое нежное тело, он желал узнать, почему она не пришла на свидание, которое сама назначила, и почему какой-то контролер с карусели поломал все его логические построения. Ведь не грезил же он!

Ничего путного ему не приходило в голову, кроме как снова отправиться в поместье Гренуйер, к той аллее, где он накануне высадил девушку.

Залитый золотом вечернего солнца ярко-красный дом с полуприкрытыми ставнями показался Бертрану более приветливым, чем в ту ночь, хотя и вызывал какое-то смутное беспокойство. Возникшее тогда впечатление заброшенности, пустоты этого дома не подтвердилось – сад был ухожен, дорожки посыпаны гравием, пруд почти весь покрыт кувшинками. Железная калитка была распахнута, а собаки, так нашумевшие тогда, не проявляли никаких признаков жизни. Бертран оставил машину на краю дороги и, оглядевшись, с удивлением заметил, что вокруг, ни на виноградниках, ни во дворе, не было ни души.

Дверь дома, широкая, богатая, из темного дуба, вся в заклепках, была приотворена, и Бертран, остановившись на пороге, тщетно поискал звонок. В глубь дома вел длинный темный коридор, пахнувший старым деревом и воском.

Одна стена коридора была занята полками с книгами в строгих переплетах, а другая имела три двери, разделенные резными столиками, служившими подставками для мраморных статуэток.

Секунду поколебавшись, Бертран постучал и откашлялся, но никто не отозвался. Тогда он, повысив голос, позвал:

– Есть кто-нибудь в доме?

Наверху хлопнула дверь, и несколько секунд он прождал на пороге. Затем неизвестно откуда на нижних ступеньках лестницы, ведущей на второй этаж, возник силуэт. Человек был высокого роста, с матовой, натянутой на выдающихся скулах кожей, по всей видимости, араб. Он глядел на пришельца без всякого удивления и любопытства, словно его появление в Гренуйер было совершенно естественным, даже ожидаемым, что сильно смутило Бертрана. Густая шевелюра, спадавшая на лоб и затылок, придавала молодому арабу вид красавца дикаря, и в то же время что-то детское, угловатое проглядывало в его жестах и певучем голосе.

– Если вы хотите видеть господина Делакура, – сказал он, – то его нет дома, и мадам Делакур тоже…

– То есть никого?

– Нет. Дома мадам Дансель, мамаша хозяина. Но я не знаю, сможет ли она…

Держа в одной руке корзинку с фруктами, а в другой – батон белого хлеба, он нерешительно смотрел на Бертрана. Сверху донесся надтреснутый, глуховатый и раздраженный голос:

– Лакдар, что там такое?

– Господина хотят видеть.

Бертран поднял голову. С тросточкой в одной руке, держась другой за перила, по лестнице спускалась пожилая дамп, смеривая Бертрана весьма нелюбезным взглядом. На ней было мышиного цвета платье с воротником, отделанным белым кружевом. Светло-рыжие, явно крашеные, слишком хорошо уложенные волосы оттеняли морщинистое темноватое лицо с опущенными уголками рта. Хотя Бертран был не способен определить возраст старухи, она показалась ему гораздо старше, чем хотела выглядеть. Семьдесят? Восемьдесят? Косметика, хотя и умело нанесенная, старила женщину.

– Добрый день, мадам, – произнес Бертран, – я позволил себе позвать потому, что не нашел звонка.

– Он спрятан от чужих глаз, – с усмешкой ответила женщина. – Если вы желаете видеть моего сына, то он где-то на своих угодьях и вернется поздно вечером. Вы, наверное, уславливались о встрече по телефону? А моя невестка отправилась в Йер за покупками. Что вам угодно?

Бертран заметил, что она придерживает рукой дверь и не намерена его впускать, но любопытство взяло верх.

– Я разыскиваю девушку, которая здесь живет, и… Внезапно выпрямившись, надменно вскинув голову и чуть презрительно поджав губы, женщина растерянно-выжидающе, с нарастающей враждебностью смотрела на него. Под тяжелыми веками в глубине ее темных глаз внезапно вспыхнул злой огонек. Жестом попросив прислугу удалиться, она произнесла севшим голосом:

– Вы, должно быть, ошиблись адресом. Здесь нет никакой девушки. У меня есть только двадцатипятилетний внук, но он сейчас на каникулах в Шотландии.

Сознавая всю неловкость и нелепость своего предположения, Бертран, окончательно смущенный, тем не менее спросил:

– Может быть, среди вашей прислуги…

– У нас только одна горничная, и ей далеко за шестьдесят. Она была бы польщена, услышав, что ее приняли за девушку!

– Тем не менее позавчера вечером я высадил здесь девушку. Как раз, где начинается аллея. И к тому же отдал ей свой плащ, потому что лил дождь.

– Повторяю вам, никакой девушки в Гренуйер нет. Даже среди сезонных работниц. Наш управляющий – вдовец, и никто из прислуги на территории имения не живет.

Понимая, что выглядит все более смешным, Бертран с усилием сдерживал нервозность, а пожилая дама продолжала:

– В грозу немудрено было перепутать дом. В долине есть еще пять-шесть похожих на наш, и ко всем ведут аллеи, платановые или пальмовые.

Но Бертран стоял на своем: – Да нет же, девушка пошла именно по этой аллее. Ночь была не такой уж темной. И гроза ни при чем!

– А я говорю вам, что здесь нет девушки…

Не желая признавать свое поражение, Бертран решил все выложить женщине. Он подробно описал девушку, рассказал, как она поразила его на карусели и как потом он доставил ее под дождем к дому в долине Верпо.

В тот момент, когда, совершенно обессилев, он собрался уходить, его поразила и почти испугала внезапная перемена в поведении женщины. Она выпустила дверь и, закрыв лицо руками, плакала, всхлипывая по-детски, отчего ее плечи дергались. Бертран ожидал всего – что его обругают, захлопнут перед носом дверь, но это необъяснимое отчаяние обезоружило его. Не решаясь распрощаться и вообще что-то сказать, он стоял, неподвижный и недоумевающий. Через некоторое время, показавшееся ему вечностью, женщина перестала плакать, вытерла слезы, и взгляд ее испугал Бертрана – жесткий, безжалостный, словно она испытала внезапный прилив острой ненависти.

– Я вас не знаю, – произнесла она наконец отрывисто, глухим голосом, – но с вашей стороны очень дурно являться в дом, чтобы воскрешать самые ужасные воспоминания в моей жизни. Так, значит, вы были знакомы в Алжире с моей внучкой Анжелиной? Вы ведь описали именно ее, не правда ли?

Ничего не понимая, он переспросил:

– Девушка, которую я встретил на празднике в Кро, – ваша внучка?

Женщина перешла почти на крик:

– Да нет же! Вы не могли ее повстречать на днях по той простой причине, что она умерла пятнадцать лет назад! Погибла, вы слышите! Упала с обрыва и разбилась, в Алжире!

– Мадам, а я вам говорю, что это невероятно – она каталась на карусели, и я танцевал с нею…

– Замолчите! Не знаю, в какую игру вы играете, но должна сказать вам, что это слишком жестоко. Помимо того, что я вообще не в силах представить свою внучку на карусели, я повторяю еще раз: Анжелина погибла в Алжире пятнадцать лет тому назад! Когда мы покинули Алжир и приехали во Францию после так называемой независимости, то перевезли и ее тело!

Сильный порыв ветра с треском захлопнул дверь где-то в доме. Из глаз женщины вновь полились слезы, растекаясь блестящими струйками по глубоким морщинам. Повернув заплаканное лицо к Бертрану, женщина с жаром произнесла:

– Вы мне не верите? Так извольте сходить на кладбище в Кро. Аллея В, в глубине, налево, участок 38, там наш фамильный склеп, и в нем покоится наша Анжелина! Есть там и ее изображение на медальоне. Вы поймете, что заблуждаетесь! Я бы отдала все на свете, чтобы моя внученька была жива-здорова! А теперь прощайте!

Не успел Бертран подыскать слова извинения, как дверь перед ним захлопнулась. Оглушенный, он несколько секунд собирался с мыслями, прежде чем направиться к своей «меари». Данные, которые ему сообщила женщина, чтобы не забыть, он старательно записал на бумажке: Аллея В, в глубине, налево, участок 38. Так и не собравшись с мыслями, он завел машину и помчался к кладбищу. Ворота кладбища оказались заперты, а на деревянной табличке он прочел: «Открыто с 8 до 18 часов». Его часы показывали уже восемь вечера!

Ночью Бертран спал скверно, а наутро, ровно в 8 часов, уже стоял у открытых ворот кладбища. Других посетителей не было. Он вытащил из кармана бумажку и перечитал написанное. Склеп из черного мрамора, явно перегруженный бронзовыми цепями и прочими украшениями, поразил его своей помпезностью, роскошью, выставленной напоказ. На кресте золотыми буквами были выгравированы пять имен:

Сиприан Дансель 1885-1950

Каролина Беа, в замужестве Дансель 1875—1935

Женевъева Брет, в замужестве Дансель 1908—1945

Жиль Дансель 1906—1949

Анжелина Дансель 1940—1956

На постаменте у входа в склеп было установлено мраморное изображение раскрытой книги с надписью: «Моей дорогой внучке». И небольшой медальон из эмали. Бертран даже не удивился, увидев на нем портрет девушки, с которой он танцевал два дня назад. Улыбающаяся, милая, такая же загадочная. Он невольно поднес руку ко рту, когда на белой мраморной плите у подножия склепа обнаружил аккуратно сложенный плащ! Свой плащ! От изумления он даже застонал, решив, что сходит с ума. Ошеломленный, Бертран не услышал шуршания кустарника и приближающихся шагов у себя за спиной. Не успел осознать и страшного удара в затылок. Голова его глухо стукнулась о край склепа. Рука, судорожно сжимавшая плащ, несколько мгновений медленно скользила по гладкой поверхности, потом неподвижно застыла.

Венсан ничего не видел перед собой, кроме большого тела, распростертого в луже грязной воды, словно распятого вверх ногами и напоминавшего не то мертвую птицу, не то причудливую толстую ветку. Листья, набившиеся в волосы, образовывали что-то вроде шевелящейся короны.

Когда утром он не обнаружил приятеля – обычно тот уже ждал его с поджаренным к завтраку хлебом, сваренными яичками и нарезанной толстыми ломтиками ветчиной, – то удивился: Бертран был воплощением пунктуальности. Понимающе покачав головой, Венсан подумал, что тот, видимо, под утро вернулся с галантного рандеву. Так случалось не раз. Поэтому он позавтракал один, давая возможность товарищу поспать вволю, и лишь потом решился его разбудить.

Вид пустой комнаты Бертрана и отсутствие машины у дома привели его в полное недоумение. Не в привычках Бертрана было уезжать одному, предоставив Венсану добираться на работу пешком, хотя до стройки всего полкилометра от дома.

На полпути к стройке Венсан заметил «меари» на обочине шоссе; еще большее беспокойство вызвало у него смятение среди рабочих. Уже на взводе, он бросился бегом, предчувствуя недоброе, но не самое худшее: он был готов увидеть рухнувшие пролеты моста, упавший в реку подъемный кран, но только не Бертрана, лежащего по пояс в воде, уткнувшись лицом в ил. Изо всех сил Венсан рванулся к полоске воды, чтобы схватить товарища и перевернуть, но в самый последний момент остановился. Кто-то, взяв его за руку, произнес совсем рядом:

– Бесполезно.

Венсан машинально вырвал руку и спросил сдавленным голосом:

– Полицию предупредили?

Баллан, прораб, которого он только теперь узнал, не успел ответить: к стройке подкатила машина, и из нее вы шел. человек в штатском.

Комиссар Жардэ – Венсан вспомнил, что их недавно знакомили на открытии выставки местной живописи и что они даже обменялись какими-то банальностями с этим полицейским – любителем искусства. Но тот, казалось, не признал Венсана, направился прямо к трупу, внимательно осмотрел его, но ничего не сказал. С минуту задумчиво поиграв губами, он наконец обернулся к своему помощнику, инспектору Бакконье, и спросил:

– Надеюсь, судебную экспертизу известили? – И сразу добавил, меряя взглядом уровень воды в реке: – Когда, значит, обнаружили труп?

Поникший человек отделился от толпы рабочих.

– Это я его нашел, – сказал он. – Не далее как четверть часа.

– Разве вы не раньше начинаете работать?

– Раньше, это верно, – ответил за рабочего Баллан, – но не здесь, а выше по течению. Здесь работы начнутся со следующей недели. Этим утром, когда мы приступили к работе, «меари» уже стояла на дороге, но никто не придал этому значения. Господина Абади нашли немного погодя, случайно.

– Случайно?

– Вот именно. У нас тут неувязка вышла с подъемным крапом. Обычно инженеры приходят на стройку в восемь-полдевятого. Фернан пошел за господином Абади и в аккурат заметил «меари». Он подумал, что инженер спустился искупаться в реке.

– Это при глубине в полметра-то?

– Здесь полно глубоких воронок, а под ними, говорят, подземные ключи. Так вот, Фернан перешел дорогу и…

– Никто ни к чему не прикасался?

– Нет.

Судебный медик подтвердил смерть, но воздержался от каких-либо комментариев. Лишь произнес:

– В таких речках не тонут. Разве что при желании.

– Вскрытие срочное? – спросил Жардэ.

– Да. Рапорт получите в кратчайший срок.

Вслед за комиссаром прибыла дежурная машина полиции и «скорая помощь». Из нее выскочили люди и, вытащив носилки, стали ждать приказаний. Под присмотром немногословного Жардэ полицейские хлопотали, мерили расстояние, обшаривали землю вокруг, внимательно рассматривали выступавшие со дна реки камни.

Рабочие растерянно и смущенно толпились поодаль.

– Что нам-то делать? – спросил Венсан у комиссара.

– Пусть все возвращаются на рабочие места, кроме того, кто обнаружил труп. Нам статисты не нужны для рутинной процедуры осмотра места происшествия. – Про себя Жардэ подумал, что ничего особенного этот осмотр не даст. Это подсказывали ему чутье и навык – какие, спрашивается, следы могут остаться на гладких, как мрамор, валунах, уже с утра раскаленных на солнце? Если, судя по всему, Бертран Абади был убит, то, вероятнее всего, это случилось не здесь, в нескольких шагах от весьма наезженной дороги, где кто угодно мог стать свидетелем убийства. Вынули ли его из «меари» и отнесли на руках к этой узкой полоске воды или же тащили по земле – это будет установлено в результате тщательного осмотра почвы. Но все это существенно не изменит исходных данных к задаче: кто и почему? В лучшем случае, если повезет, на берегу удастся найти какие-нибудь следы. Инспектор Бакконье пришел к такому же заключению. По его указанию люди из следственной бригады с великой предосторожностью заливали землю вокруг трупа жидким гипсом.

Каким-то вторичным зрением Венсан созерцал картину, которую привык видеть только в детективных фильмах. Действительность же разительно отличалась от выдумки: контуры тела, очерченные мелом, порошок для выявления отпечатков пальцев. Все это не вязалось с данным случаем. У него было впечатление, что он присутствует при важном и в то же время нереальном действе, при неблагодарном, малополезном, хотя и необходимом деле. В работу включился фотограф – он словно танцевал вокруг трупа, стараясь отснять его во всех ракурсах.

Через некоторое время Жардэ сделал знак санитарам. Без трупа, на который они набросили одеяло перед погрузкой в машину, пейзаж вокруг ожил и снова стал таким же девственно диким, как прежде. Солнце понемногу раскаляло воздух, и стрекозы, садясь на воду, прочерчивали на поверхности тонкие поблескивающие полоски.

Только Венсан собрался пойти сказать комиссару, что в инсценировке, сделанной убийцей, чего-то недостает, как тот сам подошел к нему:

– Вы сказали, что жили вместе с Бертраном Абади?

– Да.

– В маленьком домике, которые стройуправление обычно предоставляет инженерам?

– Совершенно верно.

– Когда вы видели его в последний раз?

– Вчера, на стройке. Чтобы сразу внести ясность, хочу уточнить, что он ездил на праздник в Кро 13 июля и вернулся на следующий день утром.

– Один?

– Да, один.

– Вы не ездили с ним?

– Нет. Я не люблю большие сборища.

– В последнюю ночь он отлучался?

– Да. Я хочу сказать, что он покинул стройку сразу, как закончился рабочий день. Мне показалось, что он спешил, но мне ничего не сказал. Вчера вечером я пришел поздно и не слышал, как он уходил утром. И вот, пожалуйста, Бертран мертв.

– Значит, вчера вечером он с вами не ужинал?

– Нет.

– А вы уверены, что он вообще возвращался домой?

– Да, потому что, когда я вернулся с работы, машина стояла на своем месте, а утром ее уже не было. И еще деталь – он не стал завтракать.

– Следовательно, он вышел по срочному делу?

– Возможно.

– Это было свойственно ему?

– Совершенно нет. Мы всегда завтракаем… – Венсан запнулся и покраснел, к горлу подкатил комок, – завтракали вместе.

– Он был вашим другом или просто коллегой по работе?

– Другом.

– Легкий характер, радовался жизни, к самоубийству не склонный?..

Венсан недоверчиво взглянул на комиссара, не понимая, куда тот клонит, и ответил с невольным сарказмом:

– В полуметре воды случайно или даже по своей воле утонуть трудно. Разве только ваше имя, как свидетельствует история, не Луи Второй Баварский!

Комиссар внимательно посмотрел на Венсана. История была его страстью. Он не удержался и спросил так же сурово, как и начал расследование:

– А вы не верите в самоубийство Луи Второго?

– Нет. Слишком много людей было заинтересовано в его смерти. Ох уж эти государственные интересы! Его самоубийство всех устраивало!

– Мы возобновим этот разговор позже, а сейчас вернемся к вашему другу. Были ли у него враги?

– Откуда? Вы знаете, мы не вмешивались ни в чью жизнь ни в Йере, ни в Кро. Довольствовались обществом друг друга.

– А интимные связи?

– Мы жили бок о бок. Но Бертран был очень скрытен по части своих сердечных дел и увлечений, впрочем, всегда мимолетных. Встреча на пляже, здрасте – до свидания… Сколь-нибудь продолжительных знакомств у него, насколько мне известно, не было. Это покажется вам странным, но, чтобы возникла душевная привязанность, нужно располагать временем. Мы же, как я вам уже говорил, должны были закончить работы в долине Верпо к 15 августа, а из-за дождей в последнюю неделю сильно выбились из графика. Так что за этими хлопотами некогда было думать о чем-то другом.

– Вы закончили, Бакконье? – спросил Жардэ инспектора.

Узкая тропинка вела от ручья к дороге и, проходя мимо «меари», Венсан неожиданно для себя воскликнул:

– Плащ Бертрана!

– Плащ, ну и что?

– У меня совсем выпала из памяти эта история. На празднике в Кро накануне 14 июля Бертран познакомился с девушкой. Она каталась на карусели и показалась ему очень красивой и немного странной. Потом они танцевали. Началась гроза, и он повез девушку домой. На прощанье дал ей свой плащ, а она обещала вернуть его на следующий день, то есть 14 июля, если быть точным. Но 15 июля, то есть вчера, плаща в машине не было.

– Все, что вы рассказываете, очень важно. В котором часу ваш друг пришел домой вечером 14 июля?

– Но помню, я не смотрел на часы. Во всяком случае не поздно, так как я еще не ложился.

– Значит, ваш друг не провел ночь с этой девушкой?

– Нет.

– И в этот вечер она плаща ему не отдавала?

– Я не знаю, когда она ему отдала плащ, но, повторяю, вчера его в машине не было.

– Вам еще что-нибудь известно об этой девушке? Венсан рассказал комиссару все, что запомнил из скупых откровений Бертрана, особенно о странном, неестественном поведении девушки.

– Он сказал, что она живет где-то в долине Верпо?

– По крайней мере, он ее высадил у пальмовой аллеи, ведущей к большому дому.

– В округе всего пять или шесть владений с похожими аллеями. Так что это не составит труда… А более точными сведениями вы не располагаете?

– Нет.

– Убийство, если это подтвердится, могло быть совершено на почве ревности. Банальная история с ревнивым мужем или возлюбленным? Правда, здесь такие случаи редки.

– Потому что обманутые мужья и возлюбленные здесь меньше ревнивы, чем где-либо?

– Нет, просто-напросто нравы меняются, а здесь, на Лазурном берегу, любовным историям не придают большого значения.

Продолжая говорить, комиссар пошарил в карманах плаща и вытащил записку, сложенную вчетверо. Он прочитал вслух: «В четверг вечером, в то же время». Почерк был мелкий, буквы теснились друг к другу, с наклоном то в одну, то в другую сторону. Такой почерк – находка для психиатра или графолога, – подумал Жардэ, но вслух этого высказывать не стал.

– В четверг вечером, – произнес он, – то есть сегодня. Сегодня, но где? Видимо, на празднике в Кро… Вам неизвестно, во сколько у вашего друга было назначено свидание 14 июля?

– В десять часов, кажется.

– Что ж! Сегодня вечером в десять отправимся на праздник в Кро. Но кто поручится, что записка написана той самой девушкой. У меня привычка не пренебрегать ни одной версией, даже если я считаю, что есть всего один шанс из тысячи выйти на что-то конкретное.

– А если это та самая девушка, то как ее узнать?

– Взрослые на детской карусели – это случается не так уж часто… Пойдемте, я хочу осмотреть комнату вашего друга. У вас есть время?

– Мне нужно только забежать на стройку, отдать кой-какие распоряжения…

Вместе с инспектором Бакконье комиссар обошел «меари».

– Можно отвозить, – сказал он. – Пусть криминалисты осмотрят каждый сантиметр.

– А как же инженер?

– У них на стройке есть еще машины.

Венсан промолчал, когда узнал о решении комиссара.

В комнате Бертрана все было как обычно, если не считать разобранной кровати. Именно это удивило Венсана, потому что Бертран был очень аккуратен и никогда не уходил, не убрав постель. Венсан обратил на это внимание комиссара.

– Это может означать, что он очень торопился.

– Насколько мне известно, со стройки за ним никто не приходил. Да и потом меня бы тоже предупредили, что есть срочная работа.

Жардэ отметил про себя, что комната убитого похожа на все другие холостяцкие жилища, какие ему доводилось видеть. Комната, обитатель которой больше времени проводит вне дома, а сюда является лишь ночевать. Будничная и безликая комната с транзистором и стопкой книг на полке. Одежда, развешанная на плечиках за толстой парусиновой занавеской, белье в деревянной тумбочке, письма, которые комиссар быстро пробежал глазами.

– Письма от его дяди, – подсказал Венсан, – парализованный старик, живет в Монпелье, откуда Бертран родом.

Он испытал резкий прилив боли при мысли о том, как старик встретит страшное известие.

Жардэ молча вложил каждое письмо в свой конверт. Если он и ожидал что-нибудь найти в этой комнате, что могло бы получше охарактеризовать ее обитателя, то ему пришлось разочароваться. Он даже не задержался у стоявшей на камине фотографии молоденькой светловолосой девушки с четко очерченным, улыбчивым ртом.

– Сестра Бертрана, – сказал Венсан. – Погибла несколько лет назад в автомобильной аварии, может, помните, автобус в горах, полный детей… – Комиссар кивнул: «Конечно».

Здесь делать было больше нечего, и он сказал Венсану, что заедет за ним вечером, по дороге на праздник в Кро.

– В любом случае вам надо будет зайти завтра в комиссариат на улице Галлиени оставить ваши показания.

Часам к пяти вечера принесли заключение судмедэкспертизы. Смерть инженера наступила в результате разрыва затылочного позвонка от удара тупым орудием. На коже затылка остался кровоподтек. Желудок жертвы был пуст, ни воды в легких, ни алкоголя в крови не обнаружено. Смерть наступила между семью и восемью часами утра.

Озадаченный Жардэ бросил листки на стол. С самого начала в этом деле ничего не было ясно, хотя все было налицо. Он опасался в очередной раз заняться банальным расследованием, которое никуда не приведет. Тревожило больше всего то, что имевшиеся зацепки казались незначительными. Стоило ли направить расследование по линии этой непонятной девушки, как подсказывал Венсан Лардье, или же вся история с ней – выдумка чистой воды, родившаяся в голове фантазера и пижона, который любит похвастаться своими «блестящими победами»? Но при чем тогда здесь плащ и записка, найденная в кармане?

Ровно в девять вечера Венсан уже ждал комиссара на краю дороги, ведущей в Кро. Хотя это и было против правил, тот рассказал ему о результатах вскрытия.

– Меня грызет одна мысль, – признался Венсан. – Зачем было бросать тело в ручей глубиной в полметра, когда чуть дальше есть глубокие воронки?

– Я думал над этим и не вижу иного ответа: тому, кто хотел избавиться от тела Бертрана, помешали. Его бросили на полдороге – задуманная инсценировка не получилась.

В Кро их ждало разочарование. Праздник закончился, площадь опустела, ярмарочных балаганчиков и карусели не было. Несколько игроков в петанк[2] заканчивали партию. Никакой девушки они не встретили ни в десять вечера, ни позже. В полночь они решили вернуться в Йер.

Растянувшись на диване, заложа руки за голову, Рафаэль – сын комиссара Жардэ, следил по телевизору за перипетиями конкурса «Цифры и буквы». Увидев отца, он поднялся:

– Они ни на что не годятся, эти типы! – сообщил он.

– А ты бы взял да и вызвался поучаствовать…

– Да ну, там говорят, кандидатов маринуют по два-три года, а то и больше. А у меня, ты знаешь, терпение…

Высокий, стройный, с лохматой светлой головой, Рафаэль в 19 лет унаследовал от матери, умершей десять лет назад, тонкие черты лица, а мощную фактуру – от отца, который не стал вторично жениться, чтобы не навязывать мачехи тому ранимому, непокладистому и исключительному, как все считали, мальчику.

Рафаэль был признателен отцу, но ни за что на свете не захотел бы сознаться в этом. Его равномерно развитая благодаря теннису мускулатура излучала спокойную силу. Свою целомудренную привязанность к отцу он тщательно прикрывал панибратским обращением с ним.

– Обедать будем дома? – спросил он. – Я открыл банку кассуле[3] и купил фруктовый кефир. А заодно и бутылочку белого эльзасского. Охлаждается.

– По какому случаю?

– Просто так. Для удовольствия. А потом я намерен смотреть по второй программе фильм Кокто.[4] Идет?

– В котором часу фильм?

– Кажется, без четверти одиннадцать.

– Тогда идет.

– Хочешь, послушаем региональную программу?

У журналистов из Марселя наверняка еще не было времени подготовить репортаж о преступлении в долине Верпо. Впрочем, никто к Жардэ за справками по этому поводу пока и не обращался.

– Не стоит, – поморщился он, – чем раньше сядем за стол, тем лучше.

Легкий на контакт, доступный людям, комиссар умел, однако, тщательно ограждать свою личную жизнь от досужего любопытства, объектом которого в маленьком провинциальном городке неизбежно становится одинокий, привлекательный мужчина – ему едва перевалило за сорок, – к тому же необычной профессии. Конечно, ни для кого не было секретом, что живет он в верхней части Йера в старом двухэтажном доме, окруженном со всех сторон, как броней, зарослями широколистного южного кустарника, что есть у него девятнадцатилетний сын, студент юрфака в Ла Гарде – небольшом городке между Йером и Тулоном. Однако никому, даже Бакконье, его ближайшему сотруднику, ничего не было известно о личной жизни комиссара. Вне службы Жардэ словно переставал существовать. Деловые встречи он назначал или у себя в комиссариате на улице Галлиени или в каком-нибудь баре, в городе, но никогда – в своем доме, где жил с сыном с момента приезда в Йер, после смерти жены. Кухня, ванная, кабинет, две комнаты внизу и две комнатушки наверху, заставленные этажерками с книгами по праву, истории, несколькими романами и книгами о путешествиях. Этот домосед предпочитал совершать невероятные путешествия в своем воображении. Работа, увлекавшая и заполнявшая его как и в молодые годы, давала возможность переживать достаточно приключений и сталкиваться с самыми разнообразными людьми. Конечно, в таком тихом городке, как Йер, еще только приближавшемся к пятидесяти тысячам жителей, его деятельность сводилась все больше к расследованиям незначительных краж и дорожных происшествий, к бесконечным разбирательствам со всевозможными мелкими жуликами. Но именно эта будничная, повседневная работа вооружила его умением разбираться в людях, понимать их слабости, несчастья, а иногда – геройство. Эта способность не только не сделала его сухарем, а наоборот, научила подходить к людям философски, быть снисходительным. Человек ясного ума, Жардэ мечтал о непогрешимости правосудия, но разве сам он был безгрешен?

Если с сотрудниками он никогда не говорил о своих домашних делах, то в общении с сыном никогда не касался тем служебных. Поэтому Рафаэль удивился, когда отец вдруг сказал:

– Надо пораньше поужинать, возможно, нам придется кое-куда съездить вдвоем.

– Съездить? Я же тебе сказал, что хочу смотреть передачу!

– Мы вернемся к этому времени, успокойся. Ты вот дома часто по вечерам отсутствуешь, просвети, устраивают ли какие-нибудь гулянья в окрестных городках, помимо 14 и 15 июля.

– Гулянья? Не думаю. Захотелось фейерверк посмотреть? В здешних краях это жалкое зрелище!

– Другое. Я ищу карусель с деревянными лошадками, вроде тех, что существовали лет пятьдесят-шестьдесят назад. С эдакими великолепными конями, музыкальным автоматом и прочее…

– Их давно посдавали старьевщикам, и те распродают коней поштучно! Уж не собрался ли ты покататься на карусели?

– Мне жизнь не надоела, – без улыбки ответил. Жардэ. – Плесни-ка мне чуточку минеральной воды. И каплю вина.

Рафаэль сидел прямо на ковре, поджав ноги, и смотрел на отца. Жардэ с минуту звенел кусочками льда в стакане, а потом вдруг рассказал об убийстве в долине Верпо, конечно, в пределах того, что можно будет завтра прочитать и местных газетах. Объяснил он и то, зачем ему понадобилось найти карусель.

– Сомневаюсь, – вздохнул Рафаэль. – Может быть, эту карусель установят где-нибудь на площади в Лонде или Каркеранне, а, может, вообще повезут в Италию или Голландию. Тут не угадаешь! Погоди, а вдруг ее в Луна-парке установили, возле порта, среди других каруселей. Там их штук десять. Ручаюсь, ты об этом не вспомнил, а деревянные твои лошадки, возможно, как раз там.

– Тогда в путь!

– Ишь какой быстрый, я есть хочу!

Они спешно поужинали на веранде, защищенной от ветра и солнца невысокой стеклянной перегородкой. Веранда была вся во вьюнах, росших как попало, потому что у комиссара никогда не находилось ни времени, ни охоты ухаживать за ними.

Охлажденное эльзасское вино оказалось не таким уж прохладным, а кассуле чересчур горячим для летней поры, зато фруктовый кефир был ледяным, и комиссар это оценил.

– Поедем на моей таратайке, – предложил Рафаэль. – Наверняка выиграем время. Предупреждаю, я не намерен пропускать передачу.

– Согласен, – ответил Жардэ, которому так не хотелось делать пируэты на узкой улице, чтобы вывести свою громоздкую машину из гаража.

Несмотря на поздний час, по шоссе тянулась нескончаемая вереница машин, возвращавшихся с пляжа. В Луна-парке народ штурмовал колесо обозрения, «адскую горку» и нестареющие толкающиеся электромобильчики. Рафаэль не без труда нашел место, чтобы поставить свою малышку машину, предварительно побуксовав в грязных лужицах, оставшихся от позапрошлой грозы.

Комиссар сразу окунулся в атмосферу, которую не выносил, – запах картошки, кипящей в масле, сахарной пудры, пыли, грохот балаганной музыки, нескольких оркестров и радио, слившихся воедино и старавшихся перекрыть друг друга. Но здесь было и то, что он любил – толпа, человеческий муравейник, куда он не раз нырял, охотясь за разным жульем, карманниками, хулиганами и просто драчунами, сводившими счеты.

– Пять франков за одну поездку на поезде или один круг на карусели! Не слабо небось заколачивают эти артисты, – сказал Рафаэль.

Шумливые подростки сгрудились у силового аппарата – они охотно разбили бы себе в кровь кулаки, лишь бы заставить стрелку подпрыгнуть повыше.

– На первый взгляд, – осматриваясь, произнес Рафаэль, – твоей карусели здесь нет.

Но карусель была здесь, чуть на отшибе, на противоположной входу стороне, сверкающая всеми гирляндами в такт размеренной музыке, напомнившей комиссару милое, далекое детство. Он подошел вплотную к старой карусели и с удовольствием стал смотреть, как она вертится, как шевелят гривами кони, величественно поднимаясь и опускаясь на медленном ходу.

– Такая карусель, поди, стоит целое состояние, – предположил Рафаэль. – Сомневаюсь, чтобы она приносила доход. На лошадках почти никого нет.

Действительно, несколько оторопелых ребятишек под присмотром родителей, развлекающих своих чад, явно томились на этих чересчур красивых, но слишком медленных деревянных тварях, с завистью посматривая на площадку с электромобильчиками, откуда доносились крики и смех.

Жардэ обошел карусель и увидел, что обслуживают ее всего два человека – пожилой мужчина и проворный парень, собиравший у пассажиров жетоны перед каждым новым кругом. И еще, в будочке по соседству, за стеклянной перегородкой с дыркой, через которую протягивали жетоны, восседала и, судя по всему, дремала женщина неопределенного возраста и неприметной внешности.

– Глянь-ка на тетеньку! – показал Рафаэль. – Похожа на лошадку со своей карусели!

Первоначальным желанием Жардэ было подойти к женщине, но направился он почему-то к мужчине. Показывать удостоверение не было нужды. Тот охотно стал отвечать на вопросы:

– Были ли мы в Кро на днях? Еще бы! Мы собрали там весьма неплохую выручку! Я вам скажу, что как раз в маленьких городках – самый большой спрос на мою карусель! Не то что здесь! За этими нынешними каруселями, все более мудреными, разве угонишься? Подумать только, от ребятишек отбоя нет на том большом колесе, или на той штуке в виде сигары, на них они способны по полчаса крутиться вверх тормашками. Некоторых потом аж выворачивает, жалко смотреть! Если так и дальше пойдет – придется продавать карусель. Причем, заметьте, предлагают кругленькую сумму.

Жардэ хотелось прервать старика, но он знал по опыту, что тактически это было бы неверно – собеседник может, как устрица, захлопнуться в своей ракушке, и тогда из него слова не вытянешь.

Когда старик кончил поносить новомодные карусели, технический прогресс и современную жизнь вообще, комиссар спросил:

– А случается ли взрослым кататься на вашей карусели?

Несколько секунд человек с подозрением смотрел на него, но потом с некоторыми колебаниями произнес:

– Отчего же! Как правило, это родители, которые садятся рядом со своими малышами. Потому как некоторые мальцы по первому разу такой крик поднимают!

– Понятное дело. А, может быть, есть такие взрослые, кто катается для своего собственного удовольствия? Которые, ну, как говорится, хотят вспомнить молодость?

– Бывает. Но не часто. Люди боятся выглядеть смешными.

– В Кро вы не заметили на карусели девушку, которая каталась много кругов подряд?

– Знаете ли, я на клиентов внимания не обращаю. Спросите лучше Жюльена, моего работника, того, что собирает жетоны.

Чтобы заговорить с контролером, Жардэ дождался, пока начнется новый круг. Это был парень лет двадцати пяти – тридцати, с пышной, беспорядочной шевелюрой и уже немного помятым лицом, живым, но неуловимым взглядом. Ему не очень шли узкие джинсы и желтая майка с голубой рекламной надписью. Жюльен явно тянул, медлил с ответами, что сразу насторожило комиссара – парень хочет выиграть время.

– Девушка? Какого примерно возраста?

– Вашего. Очень красивая, но странноватая. Не современная, если вы понимаете, что я хочу сказать. Одетая так, как девушки одевались лет десять-пятнадцать назад. Не в джинсах в не в облегающей майке.

– Не помню. Знаете, если обращать внимание на всех, кто бывает на этой карусели…

Жардэ хотелось расспросить понастойчивее, но он понимал, что это ничего не даст. Парень явно не желал вспоминать, хотя хорошо все помнил.

Без воодушевления комиссар все же спросил:

– На карусели катаются дети, не взрослые. Поэтому, если взрослый делает несколько кругов подряд за один и тот же вечер, это должно запомниться, особенно в поселке. Вы уверены, что не помните этой девушки в голубом платье?

В поведении парня произошла какая-то перемена, и Жардэ пожалел, что полез напролом. В усталых чертах и смышленых глазах контролера он прочитал такую настороженность, что захотелось выругаться. Можно было сколько угодно демонстрировать свою власть, потребовать документы и даже вызвать парня в комиссариат – это ни к чему бы не привело, и Жардэ предпочел вернуться к хозяину карусели, складывавшему жетоны в сильно потрепанную кожаную коробку.

– Я полагаю, вы останетесь в Луна-парке до конца сезона?

– Да, я уплатил вперед за полтора месяца. Надеюсь, туристов в августе будет больше, чем в июле. Сегодня, например, выручка жидковата!

Жардэ не нашел ничего умнее, чем сказать:

– Это позволит вам лечь пораньше спать.

– Обычно в одиннадцать мы опускаем брезент. Карусель – вещь хрупкая, и на ночь приходится всегда надевать на нее чехол. Через несколько минут, если народ не подойдет, мы закроем. В будние дни, впрочем, всегда меньше посетителей.

– Вы живете здесь же?

– Да. Место для наших фургончиков специально выделено на том конце стоянки. В одном – мы с женой, в другом – Жюльен.

– Провал по всем линиям, – сообщил Жардэ сыну, который ожидал его поодаль, покусывая сахарную вату, оставлявшую розовые усы на губах. – Я действовал как жалкий дебютант. Но кое-что требует проверки. Сколько времени осталось до твоей передачи?

Рафаэль взглянул на часы:

– Еще почти сорок пять минут, не дергайся. Если надо подождать, я подожду. Посмотрю в другой раз, в конце концов. Куда поедем?

– Подождем в машине. Чтобы попасть к фургончикам, они должны обязательно пройти мимо нашей машины. Поведение контролера мне не правится. Я почти уверен, что он знает девушку, катавшуюся на карусели в Кро. Но не хочет мне сказать, кто она. Если это как-нибудь связано с вчерашним убийством, он наверняка отправится кого-то предупредить. Вот мы и посмотрим, куда он пойдет.

Рафаэль недоверчиво взглянул на отца. Изображать Джеймса Бонда он не считал лучшим средством, чтобы распутать запутанные нити. Но в конце концов сыщик – его отец, а не он.

– Пойдем по аллее, но так, чтобы не очень привлекать к себе внимание, – предложил Жардэ, – и постараться не упустить из виду парня с карусели.

– В таком случае, нам лучше разделиться. Где мы встретимся, в случае чего?

– Вон у той штуки, на которой людей сначала трясут, а потом крутят вверх ногами. Не скучно будет глядеть, как они выползают из этой сигары.

Ждать пришлось недолго.

– Карусель накрыли брезентом, – сообщил, задыхаясь, Рафаэль. – И свет погасили. Идем?

Шагая в сильно поредевшей толпе, комиссар без труда засек контролера с карусели, покидавшего Луна-парк вместе со своими хозяевами. Недалеко от машины, где сидели Жардэ и Рафаэль, парень остановился и сел в свою «рено».

– За ним? – спросил Рафаэль.

– За ним.

Движение еще было оживленным, хотя машин заметно поубавилось. Стараясь не обнаружить себя, Рафаэль сел на хвост «рено», водитель которой явно спешил. Они удивились, увидев, что тот выехал на шоссе, ведущее в Ниццу. Но на мосту через Верпо «рено» резко подала влево, и Рафаэль вскрикнул от неожиданности:

– Он свернул в Кро!

Пока они разворачивались и меняли направление, ценные минуты были упущены.

– Скорее! – подгонял Жардэ без особенного убеждения. «Рено», помигав фарами на поворотах, где-то далеко впереди исчезла. Рафаэль проехал на всякий случай до Йера и вернулся к Кро, когда стало ясно, что это бесполезно.

– Больше всего огорчает, – вздохнул Жардэ, – что парень, судя по всему, почувствовал слежку. А это скверно, ой как скверно.

– Не понимаю одного, – удивился Рафаэль. – Зачем так рисковать, когда есть телефон?

– Объяснение может быть самым простым – телефонных кабин на пляже мало, телефон в них всегда испорчен, а звонить из кафе не с руки – лишние уши…

Рафаэль застал лишь конец телевизионной передачи. Чтобы утешить себя, он заявил отцу, что никакого интереса она не представляет, так как в области кинотрюков все открытия были сделаны еще в двадцатые годы.

Месье Сенешаль, владелец карусели, просыпался рано каждое утро, даже если накануне огни Луна-парка гасли за полночь или комары долго мешали уснуть. Хотя он разъезжал с каруселью шесть месяцев в году, ему никогда не удавалось как следует поспать в прицепных фургончиках, будь они самые комфортабельные. Он кряхтя слез со своей кушетки и стал подогревать кофе, уронив по нечаянности крышку кофейника. Супруга его при этом даже не шелохнулась, и он хмыкнул. Вот кто умел взять ото сна все! Сенешаль бросил сердитый взгляд на спящую, выпил чашку кофе, совершил некое подобие утреннего туалета и собрался идти к порту купить хлеба, булочек и свою газету. Насколько можно было судить по лучам, пробивавшимся сквозь шторы, солнце уже светило вовсю, и он отметил про себя, что сегодня стоило бы прокатиться с Жюльеном по морю на катере. Сенешаль открыл дверь фургончика и несколько секунд постоял, ослепленный ярким светом. Сойдя на землю, он издал возглас неудовольствия:

– Вот-те на! Он что, спятил? Поставить здесь машину!

«Рено» Жюльена стояла на аллее, загораживая въезд на стоянку, что противоречило всяким правилам. В принципе, на площадках, где селились люди с ярмарки, положено было находиться только фургончикам. Для машин была отведена специальная стоянка. Месье Сенешаль сделал несколько шагов и уже поднял руку, чтобы постучать в дверь к Жюльену, как вдруг невольно вскрикнул:

– Батюшки-светы!

В промежутке менаду «рено» и фургончиком лицом к земле он увидел распростертое тело. Месье Сенешаля прошиб холодный пот, и на всякий случай он нагнулся: перед ним действительно был труп. Руки вытянуты вдоль тела, голова неестественно подогнута. На виске убитого струйка запекшейся, уже застывшей крови. Пораженный увиденным, месье Сенешаль дотронулся до холодной руки убитого и прошептал:

– Жюльен!

Потом криком позвал жену:

– Жюльена убили! Вставай!

Та появилась в узком дверном проеме, держа в руках свое домашнее платье, совершенно оторопевшая, с всклокоченными волосами, силясь впопыхах развязать тесемки и тщетно пытаясь надеть очки.

– Ты что такое говоришь? Ou не дал ей приблизиться.

– Нет, я не хочу, чтоб ты видела это! Жюльен с пробитым виском лежит вон там! Пойду сообщу в полицию!

– Не оставляй меня одну!

– Но ведь надо сообщить!

– Ты уверен, что он мертвый?

– Он уже совсем застыл! Принеси-ка одеяло!

Месье Сенешаль не мог точно сказать, правильно ли он поступает, накрывая одеялом труп, над которым уже роились мухи. Но в конце концов одеяло не должно было ни помешать расследованию, ни повредить следы. Гораздо важнее было поскорее скрыть труп от возможных любопытных взоров и вызвать полицию. Дальше этого его инициатива не распространялась.

Он засеменил к ближайшей телефонной будке и, обнаружив, что телефон в ней, естественно, испорчен, проворчал»

– Не иначе как вандалы и здесь побывали!

И устремился к кафе, где с удивлением встретили загнанного человека, который срывающимся голосом вызвал полицию. Бросив в трубку несколько несвязных слов, он потрусил назад к неподвижной массе, накрытой одеялом, и стал ждать полицию.

К счастью, было еще довольно рано, а ярмарочный люд имел обыкновение вставать гораздо позже, чем месье Сенешаль.

Удивляло, однако, что его крики никого не разбудили и ничье внимание не привлекли. Правда, на площадке в фургончиках жили лишь владельцы маленьких каруселей. Прочий, «зажиточный» народ, как он их про себя называл, занимал домики чуть поодаль, ближе к пляжу.

Комиссар Жардэ и инспектор Бакконье прибыли на место происшествия вслед за полицейской машиной с мигалкой. На комиссаре был светлый костюм, голубая рубашка с распахнутым воротом, темные очки, так что месье Сенешаль не сразу узнал в нем человека, который накануне расспрашивал, не видел ли он в Кро странную девушку, катавшуюся на карусели несколько кругов подряд.

– А-а, это вы, – произнес он с ненатуральной любезностью. – Вчера, когда вы допрашивали меня, я не знал, что имею дело с полицией. Почему было не сказать мне об этом?

– Это как-нибудь изменило бы ваши ответы?

– Нет.

– Я – комиссар Жардэ, а это – инспектор Бакконье. Месье Сенешаль быстро изложил суть дела.

– Я накрыл труп одеялом, – сказал он в заключение. – Не знаю, правильно ли я поступил, но вы понимаете, эти мухи… И потом я опасался любопытных. Впрочем, еще пи один человек не подходил!

– Вы все сделали правильно, – успокоил его Жардэ, приподнимая край одеяла.

Он наклонился и покачал головой:

– Бакконье, пусть скорее сделают все необходимое! И затем, повернувшись к Сенешалю, спросил:

– Мы можем где-нибудь здесь поговорить с глазу на глаз?

– В моем фургончике. Но жена…

– Что жена?

– Она только что узнала ужасную новость и, должно быть, еще пребывает в шоке.

– Я постараюсь вам не докучать. Пойдемте!

Судорожно комкая в руках носовой платок, мадам Сенешаль сидела на табурете, но не плакала. Уже причесанная, она куталась в свой цветастый халат, прижимая воротник к шее, словно ей было зябко, и оцепенело смотрела на стоящую перед ней нетронутую чашку с кофе.

– Подвинься-ка, – сказал ей муж. – Дай сесть комиссару и сделай ему чашку кофе.

– Спасибо, не надо, я уже завтракал. Жардэ достал из кармана блокнот и ручку.

– Итак, вы обнаружили тело вашего служащего в…

– Двадцать – двадцать пять минут назад. Пока будил жену, пока бегал звонить… Вы быстро приехали… Вначале я заметил «рено», что меня удивило.

– Это почему же?

– Для фургончиков у нас специальная площадка, а для машин – отдельная стоянка, и Жюльен всегда ставил свою машину где положено.

– Когда вы видели своего контролера в последний раз?

– Вчера вечером. Мы вместе накрыли брезентом карусель и отправились к себе, сюда.

– Он пошел спать одновременно с вами?

– Нет. Он сказал, что прогуляется, потому что еще слишком рано. Молодой человек, холостяк…

– Итак, вы остались в своем фургончике. Вы сразу легли спать?

– Почти. По обыкновению я читаю перед сном, но тут не очень-то почитаешь из-за комаров. Бесполезно закупориваться – все равно проникают в помещение… Я же, если заслышу комара, не могу заснуть!

– Вы слышали, как ваш служащий вернулся?

Месье Сенешаль посмотрел на Жардэ с упреком и даже с сочувствием:

– Так ведь он и не возвращался, господин комиссар! Я же вам сказал, что Жюльен всегда ставил свою машину на стоянке!

– И какой вы делаете из этого вывод?

– Что он был убит в другом месте и кто-то привез его сюда на его собственной «рено»!

– Тогда я изменю вопрос: «Вы ничего не слышали?»

– Ничего. Ни стука дверцы, ни шагов. При этом сон у меня, как я говорил, весьма некрепкий.

– Однако его надо было извлечь из машины, протащить…

Несколько секунд висела давящая тишина, оба собеседника сосредоточенно размышляли, мадам Сенешаль пила маленькими глотками свой кофе, по щекам у нее текли слезы, но она их, казалось, не замечала.

– Ваш контролер, – прервал тишину Жардэ, – давно работал у вас?

– Скоро год. И нанял я его как раз в Йере.

– Что вы говорите!

– Знаете, молодые люди, особенно безработные, любят навещать Луна-парк. Даже если у них нет денег покататься на чем-нибудь или выпить кружку пива, музыка, шум отвлекают их от забот. Когда сидишь без работы, стараешься убить время как умеешь. Жюльен заинтересовался моей каруселью, ее устройством. Задавал тысячу вопросов. Моего предыдущего работника забрали в армию, я предложил место Жюльену, и он охотно согласился. Все произошло совершенно естественно.

– Вы были им довольны?

– Абсолютно. О, знаете ли, работа на карусели не из самых тяжелых. Следить за чистотой, за механикой, наводить порядок, собирать жетоны, гонять «зайцев»… Конечно, это не светская жизнь, но Жюльен не чувствовал себя несчастным у нас…

– Расскажите немного о его личной жизни. Это был серьезный парень?

– Что касается работы, пожаловаться не могу. А остальное…

– А остальное?

– Что мне до его личной жизни?

– Он часто отсутствовал по вечерам?

– Не очень. Раз в неделю Луна-парк закрывался, карусели отдыхали. Вот тогда он принаряжался и исчезал. Мне никогда не сообщал, куда идет, а я и не интересовался. Поздно он никогда не возвращался. Не пил, не курил…

– В общем, все добродетели. И несмотря на это он лежит на земле недалеко от нас, с пробитой головой. Вам не кажется, что это противоречит той картине, которую вы мне нарисовали?

– Противоречит?

– Безупречный парень, размеренный образ жизни, и тем не менее его убили.

– А может, это несчастный случай?

– Несчастный случай? Вы хотите сказать, например, что его сбили на дороге? Потом погрузили на ого машину, доставили к вашим дверям и бросили на землю? Как минимум, тот, другой водитель, должен был знать, где живет Жюльен.

– Верпо, это неправдоподобно.

С улицы донеслись хлопанье автомобильных дверей и возгласы. Комиссар поднялся.

– Если вы не возражаете, мы продолжим этот разговор чуть позже.

Вокруг фургончиков и «рено» уже кипела обычная работа правосудия – криминалисты, санитары, фотографы. Доктор Перле закончил осмотр трупа и процедил:

– Не хилая рука у убийцы – висок просто проломлен.

– Чем?

– Вам известна формулировка – тупым орудием. До вскрытия большего сказать не могу, но причина смерти сомнений не вызывает.

– Меня очень интересует время смерти.

В голосе Жардэ прозвучала особая серьезность. Врач даже поднял голову и посмотрел на комиссара:

– Что, уже есть ниточка?

Но тот не ответил и отстранил врача рукой, чтобы освободить место фотографу, уже начавшему исполнять вокруг убитого свой ритуальный танец.

Санитары выжидали, вытирая пот со лба и отдуваясь, потому что жара, несмотря на ранний час, уже становилась удушливой. Оставшись наедине с Бакконье, Жардэ просто произнес, скорее констатируя очевидное, нежели задавая вопрос:

– Разумеется, орудия убийства вы не нашли?!

– Нет. Положение трупа, следы, оставленные на сухой земле, вернее, в пыли – все заставляет думать, что парень был уже мертв, когда его сюда привезли. Его вынули из машины, должно быть, пронесли немного, а потом тащили по земле метр-два.

– Что означает – один человек вполне мог справиться с этим делом?

– Возможно. Несколько человек его не стали бы тащить по земле. Кстати, и одежда убитого вся перепачкана пылью.

– Вы сняли все показатели?

– Да.

Жардэ кивнул: «Рутина есть рутина», – подумал он. Одно и то же – очерченное мелом положение трупа, безрезультатно обшаренная до сантиметра земля. Он вполголоса приказал:

– Забирайте «рено» и тщательно осмотрите. Пойдем посмотрим жилище.

Дверь фургончика, где жил Жюльен, не была заперта на ключ, и это удивило Жардэ. Прежде чем открыть дверь, он обернул ручку носовым платком и распорядился взять с нее отпечатки. Затем повернулся к стоявшему вблизи Сенешалю:

– Разве ваш служащий не закрывал дверь на время своего отсутствия?

– Конечно, закрывал. При нынешнем-то воровстве! Войдя внутрь, Жардэ невольно издал возглас удивления.

Все ящики маленького комода были выдвинуты, а их содержимое вывалено на пол. Чехол на матрасе разорван по всей длине, а простыни и одеяла скомканы и брошены в угол. Все что можно в комнате было сдвинуто с места. Комиссар повернулся к Сенешалю, замершему на пороге.

– И вы ничего не слышали? – спросил он скептически. – Это невероятно! Подобная перетряска должна была сопровождаться шумом.

Красный от негодования месье Сенешаль бросил:

– Уж не подозреваете ли вы нас с женой?!

Инспектор Бакконье методично, но ни к чему не прикасаясь, осмотрел валявшиеся на полу предметы: расческа, электробритва, белье, непристойные журналы, несколько книг. К своему полному удивлению, он не нашел ни листка бумаги с записями, ни одного письма.

– Пусть все это внимательно посмотрят, – сказал Жардэ, – как и «рено», лучше даже два раза.

Одно его удивляло. Какой смысл было убийце тащить труп сюда и переворачивать все вверх дном в фургончике. Спрятав труп, он выиграл бы время. Хотя, конечно, откуда убийце знать, что они с сыном пытались накануне следить за Жюльеном, который, сам того не подозревая, ринулся навстречу своей судьбе.

Комиссар предоставил Бакконье заканчивать осмотр и обратился к Сенешалю:

– У меня есть к вам еще несколько вопросов. Что, собственно, представлял собой Жюльен, как его полное имя?

– Жюльен Комбрэ.

– Чем он занимался до того, как стал работать у вас?

– Сидел без работы, я вам говорил.

– Но специальность какая-нибудь у него была?

– По правде говоря, никакой! Нанимался в деревне собирать черешню или клубнику и все такое прочее. Платят хорошо, если не лениться и выполнять норму.

– Но ведь это сезонная, не очень-то надежная работа? Месье Сенешаль, явно нервничая, ответил упавшим тоном:

– Лучше это, чем ничего! Среди безработных многие охотно согласились бы на сезонную, чем баклуши бить! Само собой, у меня Жюльен получил стабильную работу, и есть все основания считать, что был ею доволен. Выпить ничего не Желаете?

Жардэ хотел было сказать «нет», но согласно кивнул, потому что Бакконье бросил на него умоляющий взгляд. Вместе они вернулись к фургончику Сенешаля.

– Пастис?[5] – спросил тот.

Но комиссар уже продолжал расспрашивать:

– На прошлой неделе вы были в Кро, а здесь останетесь до конца августа. Расскажите мне немного о вашем обычном маршруте.

– Вопреки тому, что вы могли бы подумать, мы разъезжаем почти круглый год, в основном на юге. А раз в два года мы отправляемся в Бельгию, Швейцарию или Италию. После Йера поедем в Ниццу, где пробудем до осени, если, конечно, я подыщу нового работника, потому как одному мне уже не справиться. Должен отметить, что куда бы мы ни приезжали, городские власти и праздничные оргкомитеты нас хорошо принимают.

– А вне Йера как себя вел Жюльен Комбрэ?

– Я никогда не обращал внимания. Это был домосед. Осенью, а осенью мы всегда уезжаем из Йера, он чаще отлучался по вечерам, потому что карусель работала только днем.

– Забыл спросить, что вам известно о его происхождении?

– Происхождении? Вы хотите сказать, где он родился и откуда приехал? Из Алжира. Его родители—пьенуары,[6] не знаю, живы они или умерли. Мари, достань-ка мне папку из левого ящика стола!

Мадам Сенешаль, выдававшая свое присутствие лишь кивками головы и короткими всхлипами и тихонько продолжавшая заниматься домашними делами, протянула мужу зеленую папку. Тот раскрыл ее перед комиссаром.

– Вот, здесь бумаги, которые каждый работодатель обязан… Страховка, пенсионный сбор, короче, все, что специально придумано, чтобы морочить людям голову и мешать им нанимать служащих!

Жардэ вытащил свой блокнот, ручку и, перелистав папку, сделал кое-какие пометки. Он быстро прикинул: «Жюльену Комбрэ было, наверное, пятнадцать лет, когда он прибыл во Францию. Его. предыдущим местом жительства значилась Тулуза, 1962 год, то есть десять лет назад. Поди узнай, живы ли еще его родители?»

Как бы размышляя вслух, он спросил:

– Жюльен рассказывал вам о своих родителях?

– Я же сказал, что нет. Может быть, всего один раз, поначалу, по я не помню, что именно. Он, знаете ли, не разговорчив был и помимо работы не очень-то с нами общался. По двум причинам: мы – старые и мы – хозяева.

– Что не мешало ему исправно трудиться и быть любезным с нами, – вставила Мари Сенешаль, желая смягчить слишком категоричные, по ее мнению, слова мужа.

Прежде чем вернуться в Йер, комиссар захотел еще раз осмотреть фургон, где жил Жюльен. Полиция уже взяла его на прицеп.

– Вам вернут фургон в ближайшее время, – успокоил он Сенешаля.

На выходе под ноги ему попалась книга карманного формата. Комиссар поднял ее, полистал и с удивлением обнаружил, что это стихи Рембо. Из книги выпали две стандартные фотокарточки. С них глядели два милых, юных девичьих личика.

Жардэ еще раз перечитал оба протокола о вскрытии, подготовленные доктором Перле с разрывом в несколько часов. В них. излагалась печальная очевидность фактов, облеченных в слова и формулировки. Стандартные фразы – жалкий ритуал! Бертран Абади и Жюльен Комбрэ были убиты одинаковым способом и, возможно, одним и тем же орудием. В первом случае пробит затылок, в другом – висок. Убийца не бросался на свои жертвы, ему достаточно было нанести всего лишь один удар.

На лбу у Жардэ заблестели капли пота – несмотря на все потуги вентилятора разогнать воздух, в комнате стояла удушливая жара. Когда вошел Бакконье, комиссар раздраженно бросил на стол протоколы вскрытия.

– Пройдемся еще раз, – сказал он. – Экспертиза считает, что смерть Бертрана Абади наступила между семью и восемью часами утра. Это совпадает с показаниями инженера со стройки Венсана Лардье. В желудке ничего не обнаружено, и Лардье тоже подтвердил, что Абади не завтракал. Смерть Жюльена Комбрэ наступила между половиной двенадцатого и полночью. Это означает, что он был убит вскоре после того, как мы с сыном пошли по его следу. На сей раз в крови – сильная доза алкоголя. И более того, мне кажется, хотя полицейскому и не должно «казаться», что обе жертвы были убиты в одном секторе, если не в том же самом месте.

– Но ведь тело одного из них было найдено в реке, а другого – на стоянке возле Луна-парка, в десяти километрах.

– Это наверняка инсценировка, хотя и скверная. В обоих случаях убийца хотел поскорее избавиться от жертвы, причем – и это однозначно – сделал это по месту их работы.

– Ваше заключение?

– Никаких заключений, всего лишь размышления вслух. Оба убийства связаны, это очевидно. И даже более того – второе, возможно, является следствием первого. Вы вызвали Венсана Лардье?

– Да, он ждет уже несколько минут в приемной.

– Пригласите.

В облике вошедшего комиссар уловил нечто большее, чем подавленность – огромную печаль и усталость. По всему было видно, что молодой инженер трудно перенес шок, вызванный смертью друга.

– Господин Лардье, я попросил вас зайти к нам, чтобы попытаться вместе прояснить некоторые детали, касающиеся убийства. Первый вопрос: уверены ли вы, что место, куда Абади отправился утром в день своей смерти, находится в долине Верпо?

– Вечером 13 июля он вышел из дома, чтобы поехать в Кро, на праздник и, следовательно, не покидал долину. Девушка, которую, по его рассказу, он провожал, сошла между Кро и нашим домом.

– Вы разговаривали об этом в тот вечер, когда он рано, по вашим словам, вернулся домой?

– Нет. И это меня удивило. Обычно, когда в моей комнате еще горел свет, он заходил сказать «спокойной ночи» и немного поболтать. Я слышал, как он ходил по комнате, прежде, чем лечь. Весь следующий день был трудным, куча работы, а вечером я должен был ехать в Йер, встречать в аэропорту нового сотрудника из Парижа. Мы поужинали с ним в ресторане, а когда я вернулся домой, Бертран уже спал. Наутро он ушел очень рано.

– Откуда вам известно, что он провел ночь дома и ушел спозаранку?

– У нас одна «меари» на двоих, вы знаете, так вот, накануне мне пришлось взять машину со стройки, чтобы ехать в аэропорт. Вернувшись, я нашел «меари» на прежнем месте у дома. А на следующее утро машины у дома не было. По все это я вам уже рассказывал, – сказал Лардье севшим голосом.

– Эксперты обшарили всю вашу «меари». У меня есть точный рапорт. Никаких следов крови внутри, что мало удивляет меня, и ни одного отпечатка пальцев на руле. Значит, руль тщательно вытерт, скорее всего тем, кто доставил труп к реке. Дальше же все усложняется. Зачем понадобилась эта неумелая инсценировка, если прямо-таки бросается в глаза, что ваш друг не был убит там, где найдено его тело? К чему этот риск – перевозить труп в другое место?

– Я тоже поначалу так рассуждал. Но потом понял, что в этом был, видимо, свой расчет.

– Но ведь рабочие стройки могли случайно увидеть то, что происходило…

– Не обязательно. Бригада до конца недели работает по ту сторону строящегося моста, там, где Верпо как раз делает большой поворот. Оттуда не видно места, где было брошено тело Бертрана.

– А не думаете ли вы, что кто-то из вашей бригады?..

– Мог убить Бертрана? С какой стати? У него не было врагов и потом, если бы его хотел убить кто-то со стройки, проще было бы устроить «несчастный случай на производстве» или симулировать таковой.

Жардэ обтер лицо носовым платком и распустил узел галстука.

– Прошу прощения, – сказал он. – Жуткая жара.

Он поискал нужную папку в груде бумаг, положил ее на стол, прижав рукой, но не раскрыл.

– Хочу еще раз обратиться к вашей памяти. Описывал ли вам Абади девушку, с которой познакомился на празднике в Кро? Знаю, что этот вопрос я уже задавал, но прошу сделать усилие, это важно. Малейшая деталь…

– Нет. Он говорил о ней восторженно, повторял, что девушка красивая, странная, не похожая на современных девиц. И это все. Знаете ли, Бертран часто увлекался разными девушками, и каждый раз находил их исключительными. Увлечения его прогорали как солома. Честно говоря, я никогда не придавал значения этим рассказам. Кто мог предвидеть…

Его голос дрогнул, и несколько секунд собеседники молчали. Затем Жардэ открыл папку, вынул две фотографии, найденные в фургоне Жюльена Комбрэ, и протянул их Венсану.

– Вы видели когда-нибудь этих девушек?

– Среди них есть та, что Бертран встретил в Кро?

– Не знаю. Но снова спрашиваю вас: «Вы знаете их?»

– Нет.

Сказав это, Венсан тем не менее внимательно посмотрел фотографии.

– Никогда не встречал, – подтвердил он. – Кроме того, сии ни слишком красивые, ни особенно загадочные. Правда, на такой фотографии красоту не передашь…

Комиссар закрыл папку и спросил:

– Вы ходите на праздники в деревню, господин Лардье?

– Нет, что вы. Терпеть этого не могу!

– Полагаю, что и Луна-парк вы тоже не посещаете?

– Луна-парк?

– Ну да, аттракционы, которые работают два месяца в году возле пляжа, недалеко от аэропорта.

– Ах, ну да. Огромное колесо видно издалека. Но я никогда туда Не заглядывал. А что? Это как-то связано со смертью Бертрана? Знаете, если бы я интересовался подобными развлечениями, это значило бы, что я уже состарился. Думаю, что и Бертран туда никогда не наведывался.

Инженера не покидало ощущение, что комиссар играет с ним в «кошки-мышки», и это ему совершенно не нравилось. Возникшее между ними напряжение несколько спало, когда Жардэ спросил:

– Кто займется похоронами вашего друга?

– Я. У него не было близких, кроме какого-то дяди-инвалида в Монпелье. Тот настаивает, чтобы Бертрана похоронили в семейном склепе. Сегодня утром он мне сообщил это по телефону. Я могу уже связаться с похоронным бюро?

– Конечно. Разрешение на похороны получено.

– Рабочие со стройки очень хотят, чтобы панихида состоялась здесь.

Жардэ задумался на секунду, потом спросил:

– Местные газеты много говорят о смерти вашего друга и даже опубликовали его фотографии. Это вы им дали?

– Когда начиналась стройка в Верпо, журналист приходил делать небольшой репортаж. Он снимал нас с Бертраном. В газетах воспроизведен увеличенный портрет Бертрана с этого снимка.

– Вот что надо сделать. Как только вы договоритесь обо всем с похоронным бюро, дайте в местную газету объявление о панихиде.

– Вы надеетесь, что убийца захочет поприсутствовать? Жардэ не обратил внимания на невольную иронию вопроса.

– Нет, – ответил он, – не убийца. Но, возможно, девушка… один шанс из тысячи, а вдруг… В конце концов, она не обязательно должна быть причастна к делу. Если девушка придет, это сильно подтолкнет расследование. Успокойтесь, я не наивный мечтатель. И последний вопрос. Вы повезете семье личные вещи вашего друга?

– Меня пока что не просили об этом. Вы сами видели, там и вещей-то немного. Я сложу их в чемодан и пока что оставлю в его комнате. До приезда нового инженера.

Похороны Бертрана были назначены на послезавтра, на девять часов утра. Отдать последний долг инженеру из Парижа приехало несколько профсоюзных руководителей, и часовня оказалась чересчур маленькой, чтобы вместить всех собравшихся. Часть людей осталась во дворе, а двери часовни широко распахнули. Священник произнес несколько слов, которые никто не разобрал – такой слабый у него был голос. Он проводил гроб до катафалка и после короткой молитвы благословил умершего в последний путь.

Венсан ощущал себя роботом, который ходит и раскланивается вместо него. Никого из полиции он не заметил и поэтому все время оборачивался, чтобы увидеть, не появилась ли загадочная красавица, но кругом были одни только знакомые скорбные лица. Когда люди в сером с полным отсутствием каких-либо чувств проносили гроб мимо, Венсану захотелось раздвинуть светлые дубовые доски, чтобы в последний раз протянуть руку своему другу. Бесполезный, абсурдный жест, как абсурдной была и сама смерть человека в расцвете лет, который так радовался жизни и теперь никогда больше не скажет «люблю» девушке.

Еще накануне Венсан решил сопровождать гроб до Монпелье. Голос дяди Бертрана по телефону показался ему совсем горестным. Несмотря на ранний час, жара уже нависла над платанами вдоль улицы Риондэ и, он, задыхаясь в своем черном костюме и галстуке, чувствовал себя паршиво, как никогда. И поэтому раздраженно бросил подошедшему комиссару:

– А вы все караулите прекрасную таинственную незнакомку?

– Мне сказали, что вы едете в Монпелье? – вместо ответа спросил Жардэ.

– Да. Мне дают машину со стройки, не в катафалке же плестись.

– Когда рассчитываете вернуться?

– Как можно скорее. Видимо, завтра. Комиссар, помедлив, сказал:

– Я хотел бы встретиться с вами за пределами моего кабинета. И не о расследовании поговорить, а о Бертране. Никак не могу составить себе представление о нем, понять, каким он был в действительности.

Помолчав, он дружелюбно добавил:

– Вы ведь любили его, не так ли? – И направился к инспектору Бакконье, ходившему взад-вперед по двору больницы. Они дождались, пока выйдут собравшиеся и отъедет катафалк, и только тогда покинули двор.

По улице привычно для этой летней поры неслись потоком машины, туристские фургончики и мотоциклы.

Еще до того, как тронулась процессия, Венсан узнал в бюро ритуальных услуг, что похороны состоятся не завтра, как первоначально предполагалось, а в этот же день, в 15 часов. Это даже обрадовало его. Можно выехать сразу же после похорон и вернуться в Йер к ночи. Дела на стройке не ждут!

Несколько часов до Монпелье он проехал с тем же странным ощущением, что и в больнице, – будто вместо него действует автомат без рефлексов, без мыслей и чувств. Перед самым носом маячил фиолетовый катафалк с дурацким длинным ящиком, куда поместили то, что осталось от его друга. Венсан ехал сзади и проклинал палящее солнце.

Дядя Бертрана позаботился о том, чтобы попышнее обставить похороны: при вносе гроба и во время службы в церкви играл орган, бросалось в глаза изобилие гладиолусов и роз. Вот только слова и жесты остались такими же обыденными. Народу собралось больше, чем предполагал Венсан: друзья Виктора Абади, бывшего директора местного лицея, решили быть рядом с ним в тяжелую минуту.

В маленькой машине, за рулем которой сидела чопорная седовласая дама, худой старик в черном костюме при виде Венсана дал волю чувствам – теплыми, сухими руками он долго сжимал руки инженера, и Венсана снова охватило чувство безысходной тоски, которое он упорно отгонял с того самого момента, как у излучины Верпо увидел неподвижного Бертрана с проломленным затылком. Судорожным движением Венсан проглотил подкативший к горлу комок – ему еще предстояло нести гроб и опускать его в могилу.

На кладбище он дождался, пока каменщик заделает щели вокруг надгробной плиты из светлого мрамора, и только тогда тронулся в обратный путь по автодороге, которую по радио называли «веселой дорогой летних каникул». Добраться до Йера удалось довольно быстро, и Венсан решил заглянуть на стройку, где всегда дежурил сторож. Тот и на сей раз был на месте – читал детективный роман при включенном транзисторе, откуда раздавалась плавная музыка.

– А, это вы, господин Лардье, а мы вас ждали только завтра. Я так и ответил по телефону только что…

– Кто-то меня спрашивал? Назвал себя?

– Нет. Сказали, что это не срочно и что перезвонят.

– Других новостей нет?

– Нет. А вернее, есть. Послезавтра приезжает новый инженер. Из Парижа. Поди, возьмутся теперь парижан к нам засылать.

Прежде чем поехать домой, Венсан зашел в бар перекусить, захотелось съесть кусок копченой рыбы и фруктов. Он не завтракал, не обедал и поэтому внезапно почувствовал голод. Терпеливо дождавшись своей очереди, чудом нашел свободное место, а когда вышел на улицу, еще не было двух часов. Он оставил машину под навесом на стройке и пешком вернулся домой. С закрытыми ставнями дом казался необитаемым. Изо всех сил Венсан старался прогнать чувство горечи, не думать о Бертране. Поймают ли когда-нибудь его убийцу? Усталость буквально пронзила его. Не было сил ни раздеться, ни принять душ, хотя с самого утра день выдался жаркий. Пришлось заставить себя сделать и то и другое, и, уже растянувшись на кровати и начав было проваливаться в сон, Венсан услышал легкий треск снаружи: похоже, кто-то пытался открыть ставни в комнате Бертрана. Он вскочил, проскользнул в коридор и стал выжидать. Дом старой постройки оборудован был ставнями, запирающимися на крючок. Поддеть его и отпереть ставни снаружи никакого труда не составляло. И действительно, крючки стукнули о стену, а потом скрипнули открываемые ставни. Оружия у Венсана не было, и он растерянно спрашивал себя, что делать? Совершенно явственно он различал шаги в комнате, из-под двери выбился луч света – вор шарил фонариком по комнате. Несколько раз щелкнули замки чемоданов Бертрана – их, видимо, попросту взломали. Венсан лихорадочно размышлял: неизвестный полагает, что в доме никого нет, и не торопится. Удастся ли справиться с ним без оружия? Он решил, что единственный разумный шаг – это выйти на улицу и засечь номер машины незнакомца, если тот, конечно, приехал на машине… Но для этого надо было выйти в коридор, спуститься вниз по деревянной лестнице, каждая ступенька которой гулко отзывалась в пустоте. В тот момент, когда он меньше всего этого ожидал, дверь резко распахнулась перед самым его носом. Свет фонаря ослепил его, какой-то человек, выругавшись, бросился к окну. Венсан инстинктивно рванулся вслед, но человек уже исчез в кустах.

Стараясь сохранять бесстрастный вид, комиссар Жардэ внимательно рассматривал женщину, сидевшую напротив. Он с удовлетворением отметил ее замешательство – руки машинально теребили «молнию» пестрой холщовой сумки на коленях, жемчужные капли пота на подбородке слегка подпортили макияж цвета загара, глаза прятались за дымчатыми в белой оправе очками-иллюминаторами. С трудом верилось, что перед ним сидела мать Жюльена Комбрэ. Жардэ оценил тот факт, что она не изображала чрезмерной скорби. Ничто не подавляло его больше, чем громкие сцены отчаяния, которым, пусть и вполне искренне, зачастую подвергали его матери или жены.

Маленькая, пышная, в облегающем белом платье, перетянутом блестящим поясом с золоченой пряжкой, коротко стриженные и выкрашенные плохой краской волосы. Сколько ей лет? Далеко за пятьдесят? Комиссару ничего не стоило бы спросить об этом, но ему всегда хотелось прежде самому составить впечатление о собеседниках, и он с потаенным смакованием отмечал, что первое суждение часто оказывалось верным. Эта дамочка, подумал он, выложит все и даже сама того не заметит. Уже через минуту он признал, что ошибся по всем параметрам, отчего еще больше вошел в азарт.

Из кучи бумаг, громоздившейся на столе, Жардэ вытащил папку, положил ее перед собой, развязал тесемки, но открывать не стал. Как всегда, неуклюже он собрался пробормотать общепринятые, такие фальшивые в подобных случаях слова соболезнования, но собеседница, все больше нервничая, если судить по рукам, теребившим «молнию», опередила его:

– Я приехала всего полчаса назад. Скажите мне, господин комиссар, что же произошло. И, прежде всего, как вы узнали мой адрес?

– Это не я, мадам, а уголовная полиция в Марселе.

– В Марселе? Но я ведь живу в пригороде, в Кассисе! От такой наивности Жардэ стало смешно.

– Согласитесь, это не так уж далеко от Марселя. Мы обратились туда с просьбой о розыске.

– То есть как?

– Это долю объяснять.

– За десять лет я не помню, сколько раз меняла адрес, не смогу даже перечислить.

– Значит, полиция знает свое дело.

Шум вентилятора, месившего теплый воздух в комнате, стал вдвойне заметнее в тишине, воцарившейся на несколько минут. Капелек пота на подбородке у женщины прибавилось, и комиссара подмывало протянуть ей салфетку и попросить вытереть лицо, все больше приобретавшее клоунские черты. Но женщина спокойно произнесла:

– Стало быть, Жюльен умер.

Опережая вполне возможный взрыв плача, Жардэ спросил:

– Когда вы его видели в последний раз?

– Когда я его видела… Пожалуй, прошло уже несколько лет. Он был еще мальчишкой, а думал лишь об одном – о совершеннолетии. То есть о своей свободе. И как только ее обрел, он меня бросил. Вот и все. Совсем просто.

– И с тех пор вестей от него вы не получали?

– Нет.

– Размолвка, видимо, была крупной?

– Как посмотреть. Во всем виновата эта алжирская война, господин комиссар, мальчику такое довелось увидеть – трупы на улицах, преследования, муки людей, взрывающиеся дома – как вы хотите после этого, чтобы он вел себя нормально? После смерти моего мужа-коммерсанта, оптовая торговля вином в Оране, я держала винную лавочку. О, большим состоянием это не назовешь, но хватало на жизнь и на пристойное воспитание мальчика. А потом произошли все эти ужасы, которые называют «кровавым днем всех святых» в Оресе и в Большой Кабилии, и все прочее. До тех пор я неплохо ладила с алжирцами и осталась бы там, где родилась, но, согласитесь, какой смысл было продолжать торговать вином в мусульманской стране, когда все другие черноногие бежали. И я тоже решила уехать. Продала, а практически отдала лавочку одному арабу, который давно к ней присматривался, и вскоре оказалась в Марселе с несколькими чемоданами и самой малостью денег. Ассоциация помощи беженцам выделила мне жилье, и я стала зарабатывать на жизнь горничной. Жюльена отдала в школу, но у него уже начался трудный возраст. Он стал скрытным… Короче, в семнадцать лет он решил, что все знает, и нанялся рабочим на стройку. Тогда много строили! Это продолжалось недолго, потом его уволили, потому что он все время скандалил с мастером. Дома я его видела все реже и реже. Хотя он и бросил работу, деньги у него водились. В общем, я спину гнула по чужим домам, а он таскался незнамо где. Ах, господин комиссар, бог покарал меня сегодня, за то, что я тогда закрывала на все глаза. Но вы-то понимаете меня? Одинокая женщина, столько забот, жизнь дорожает без конца. Проявила малодушие. Меня где-то устраивало, что денег сын не просит.

Зазвонил телефон, и инспектор Бакконье, усердно отбивавший на машинке показания мадам Комбрэ, стараясь уплотнить чересчур длинные фразы, снял трубку. Послушав, он многозначительно взглянул на Жардэ. Тот встал и перешел в соседнюю комнату.

– А, это вы, Лардье? Вернулись? Что? Кто-то рылся в вещах Абади? Сейчас приехать не могу. Я перезвоню.

Прежде чем вернуться на свое место, комиссар вышел в коридор к питьевому автомату, подождал, пока сработает, и большими глотками выпил стакан теплой кока-колы.

– Опять барахлит чертово устройство! – проворчал он.

Он вдруг с удивлением подумал о поведении мадам Комбрэ, до этого казавшемся ему естественным. Она подробно распространялась о своих размолвках с сыном в пору его юношества и совсем не коснулась его гибели, как если бы это преступление и вообще все, что произошло с Жюльеном после их разлуки, совсем не интересовало ее.

Комиссар не хотел перебивать собеседницу, хотя и находил все рассказанное ею малополезным – опыт подсказывал, что какая-нибудь одна необычная деталь, не связанная на первый взгляд с жестокой реальностью, может пролить свет на происшедшее. Дать ниточку, которую хватают на лету и тянут, тянут…

Он распорядился, чтобы инспектор Люка сменил Бакконье, которому он передал свой разговор с Лардье:

– Явно охотятся за документами. В этом деле, где бы ни убивали, везде потом обшаривают квартиру. Поезжайте посмотреть и доложите. Лардье был достаточно близок с Абади, чтобы сказать, что пропало из вещей.

Он вернулся в кабинет. Нервной рукой мадам Комбрэ все так же теребила сумку. Было заметно, что она вытирала лицо, но неудачно: под глазами остались темные подтеки краски. В другой ситуации такая карнавальная маска вызвала бы улыбку. Жардэ подождал, пока Люка усядется за машинку и пробежит то, что успел настрочить Бакконье. Потом продолжил:

– Итак, ваш сын, которому вскоре должно было исполниться двадцать лет, не просит у вас денег и живет, на ваш взгляд, непонятно как. Правильно?

Она заколебалась с ответом:

– Правильно. И потом наступило его совершеннолетие. Ах, господин комиссар, я все помню, словно это было вчера. «Мать, – сказал он мне, словно у него язык отсох бы сказать «мама», – мать, я сегодня стал взрослым. Ты должна отдать то, что мне причитается от отца». У меня сердце остановилось. Заметьте, он всего-то ничего попросил, но это потрясло меня, потому что до сих пор, когда я заговаривала об этом, он отвечал: «Разве я у тебя что-нибудь прошу? Нет? Тогда, в чем дело?» А потом вдруг, раз! И на тебе… Короче, эти деньги, о, сущая ерунда, были вложены. Злость меня тогда взяла, и слов я не пожалела. Пошла к нотариусу, тот оформил бумаги, и я все отдала сыну, даже свою долю, а я на нее полное право имела. Но так меня задело… Все отдала, вам говорю, сама не знала, что делаю, как сумасшедшая! Как если бы он побил меня или в лицо плюнул. А после, ни слова не говоря, собрала его вещи, сложила в чемодан и сказала: «Теперь все кончено, уезжай. Не желаю тебя больше видеть. Получил денежки своего папаши и мои в придачу. Это гораздо больше, чем у меня и у отца было в твоем возрасте, мы, когда поженились, ничего не имели. Будь здоров и попутного ветра!»

– Как он среагировал?

– Никак, господин комиссар, бровью не повел! Она стукнула ногтями по зубам и продолжала:

– Сделал небрежный вид, пересчитал ассигнации, дважды, чтобы поважничать, сунул в карман и булавкой заколол. Потом ушел. Это меня просто скосило. Села и сидела, не помню сколько, не двигаясь, как тупое животное.

– Сколько было денег?

– Миллион.[7] Старыми, конечно. Думаю, что на эти деньги он и купил себе подержанную машину.

– Как вы узнали об этом, если давно не получали от пего вестей?

– От одного из его приятелей. Время от времени, но все реже, я встречала сына в нашем квартале. А в один прекрасный день – все, исчез. Скоро уж лет десять, не меньше… время для меня теперь, сами понимаете…

– А вы? Как вам жилось?

– Я продолжала убирать в квартирах. Но иллюзии кончились. Раньше никто не делал мне замечаний по работе, все говорили: «Мария, вы – золото!» Теперь же некоторые хозяйки говорят, что я ленива, и я понимаю, что это означает. И потом, все эти современные машины – для мойки посуды, для стирки, пылесосы – я их боюсь. С ними только время теряешь, сказать по правде! Убираться у чужих не бог весть какое увлекательное занятие. Я знаю, что старею, и скоро люди откажутся от моих услуг. А после…

В первый раз за всю беседу в ее облике прорезалось что-то человеческое, и она показалась Жардэ способной на искренность, как ни странно только в тот момент, когда она сама себя стала жалеть. Ему хотелось утешить ее, и в то же время не подобало соглашаться на плохую игру при заведомо ложном раскладе.

– Насколько известно, правительство старалось возместить потери коммерсантам, разоренным в Алжире? – сочувственно спросил он.

– Если бы я уехала, бросив свою торговлю, то да, думаю, это стало бы возможным. Но я продала свою лавку. Почти за так, ей-богу, но продала. Одни говорят, что, по идее, мне ничего не полагается, другие – что у меня есть право кое на что.

Жардэ подумал, что ему не пристало выступать в роли юрисконсульта, но он пообещал себе дать ей адрес учреждения, которое занимается такого рода проблемами. Иллюзий он не строил, но кто знает…

Любитель эффектных ходов, комиссар вдруг распахнул серую папку, которую машинально тискал в руках уже несколько минут, и стал листать ее. Из подшитого к делу конверта он вытащил тонкую сберкнижку красного цвета.

– Вот здесь вам будет чем скрасить трудные дни. Мы нашли это в вещах вашего сына.

– Сберкнижка, у него?

– Да. Откройте.

Она заколебалась, как будто опасалась ловушки.

– Не бойтесь, книжка настоящая и счет доподлинный. А так как у вашего сына, судя по всему, нет других наследников… Я ведь даже не спросил, были ли у него двоюродные братья или сестры?

– Нет. У моего брата не было детей. А у мужа только сестра и та умерла незамужней.

– Значит, я прав – вы единственная наследница вашего сына.

– И… И сколько же на книжке?

– Пять миллионов. Старыми, как вы говорите.

Она замерла, не в силах осознать то, что ей сообщил комиссар.

– Пять миллионов![8] Это неслыханно! Где он мог взять такие деньги?

Комиссар задал себе этот же вопрос, когда обнаружил красную сберкнижку, но абсолютно не в состоянии был на него ответить. Пять миллионов, меньше чем за год, в два приема. Первый взнос в июле прошлого года, второй, три миллиона, – в июле текущего. Сберкасса в Йере. Эти деньги ничего общего, конечно, не имевшие с его зарплатой, были внесены в Йере. В Йере, видимо, он их и получил. В Йере его и убили или… Жардэ быстро размышлял. Шантаж? Эта гипотеза казалась самой правдоподобной. А что, если убийца искал именно эту сберкнижку, перерыв весь фургон Жюльена? Зря старался – книжка была в другом месте. Но зачем было ею овладевать? Чтобы замести какой-то след? Слабенький след, который никуда не ведет? Но ведь только Жюльен мог получить по книжке деньги. По меньшей мере при жизни. Как бы опасаясь того, что и произошло, Жюльен спрятал книжку в конверт и отдал на хранение Сенешалю. «Подержите у себя, – попросил он, – это ценность». Г-н Сенешаль вложил конверт в страховую книжку Жюльена, где комиссар ее и обнаружил. Другая странность – кроме вклада в два плюс три миллиона франков, Жюльен больше ничего не клал и не брал с книжки. Как если бы это был предел.

– Пять миллионов, – завороженно повторила мадам Комбрэ. – И я смогу их получить?

– Сравнительно быстро, я полагаю. Вам надо будет связаться с нотариусом. Так как вы единственная наследница, а у Жюльена пет ни законных, ни внебрачных детей, это не составит проблемы. Если только речь не идет об украденных деньгах. Но я не думаю, что в этом случае вага сын стал бы класть деньги на сберкнижку.

Она засуетилась на стуле, провела платком по лицу уже без тени кокетства, как будто обрела человеческие черты, платок стал из белого кирпично-красным. Сглотнула слюну и сказала:

– Эти деньги… Сдается мне, что они не честно заработаны… Слишком много. И так сразу.

– Может быть, он выиграл на скачках, – сказал комиссар, стараясь не выдать иронию.

Очнувшись и словно цепляясь за эту благопристойную подсказку, мадам Комбрэ спросила с надеждой:

– На скачках? И правда, это как в лото, можно выиграть бешеные деньги, как уверяет реклама. В таком случае в Йере ему повезло, здесь ему дважды привалила крупная сумма!

Наивность или верх стяжательства? Комиссара так и подмывало добавить, что в Йере же удача изменила Жюльену – здесь его и убили.

Жардэ выложил вторую карту:

– Вам знакомы эти лица?

Он протянул ей фотографии двух девочек, которые, по его расчетам, должны были подтолкнуть расследование, если бы кто-то их опознал.

Мадам Комбрэ взяла фотографии, взглянула на вытянутой руке и положила на стол.

– Разрешите?

Вытащив из сумки обычные, самые заурядные очки, она снова взяла фотографии и молча стала рассматривать. Комиссар внимательно следил за ее реакцией. Выражение ее лица изменилось, но она быстро взяла себя в руки. В момент, когда Жардэ сказал себе, что она наконец нашла ответ на его вопрос, он понял, что она ничего не скажет и что его маленькое представление закончится ничем.

– Нет, – сказала она наконец. Затем, окончательно взяв себя в руки:

– А фото не первой свежести!

– С чего вы взяли?

– Посмотрите, как причесаны и одеты девочки, жалко, фото не очень разборчиво. Вряд ли сегодня какая-то девочка согласится носить подобные воротнички!

– А что с воротничками?

Она недоуменно взглянула на него.

– Кружевные воротнички ручной вязки! Лет десять назад это еще сгодилось бы. Но теперь!

Потом обеспокоенно:

– А почему вы мне их показываете?

– Их нашли в вещах вашего сына.

– Можно еще посмотрю?

Он снова протянул фотографии.

– Нет, эти лица мне решительно ничего не говорят. Перевернув фотографии, она продолжала:

– Это не любительские карточки, а профессионалы обычно ставят штамп со своим именем и адресом. На этих – ничего. Но не думаю, что ошибаюсь, эти фото сделаны в Алжире, в Мостаганеме, у Шарли. Представьте себе, у него мы снимали всех наших. Погодите, у меня с собой должна быть карточка Жюльена, маленького.

Она порылась в сумке, вытащила чехол из потертой черной кожи и протянула комиссару фотографию довольно милого ребенка с прилежными кудряшками. Ошибки быть не могло – та же бумага, та же зернистость, такое же освещение и та же манера запечатлевать пустые взгляды. У Жардэ не было ощущения, что он добыл капитальное свидетельство. Он решил осторожно развить сюжет на следующей встрече, потому что теперь чувствовал, как мать Жюльена становится все более настороженной. Он забрал фотографии и положил назад в папку.

– Вот так, – произнес он, – вы уже распорядились насчет похорон сына?

Она взглянула на него ошарашенно, пораженная очевидностью, которую не осознала до конца:

– Совсем потеряла голову. Извините меня. Конечно же, я должна заняться этим. Полагаю, тело уже в морге? Я могу его увидеть?

Жардэ показалось, что она спрашивает в надежде, что ей откажут. Нет, уж ей придется играть роль матери до конца, хотя таковой она себя совсем мало ощущает.

– Вы можете его увидеть. Держите меня в курсе ваших дел и сообщите о времени похорон. Где вы хотели бы его похоронить?

Внезапно, без видимых прелюдий, мадам Комбрэ разразилась рыданиями. Слезы оставляли светлые дорожки на ее лице, смывая остатки косметики. И на этом лице вдруг проступило такое отчаяние, что Жардэ стало жаль ее.

– Я попрошу, чтобы кто-то из служащих помог вам с формальностями.

Ее заискивающий взгляд поразил его. «Поистине, – сказал он себе, – люди весьма странные животные».

Венсану было ужасно неловко входить в комнату Бертрана. Вещи друга, собранные уже в два больших чемодана, подчеркивали нежилой, безликий вид этого помещения, где лишь останавливаются ненадолго. Тем не менее даже ему, сердившемуся, если его называли сентиментальным, не верилось, что Бертран навсегда покинул эти стены. Он прямо-таки маячил в глазах на фоне постеров с изображениями любимых джазистов, перед своим проигрывателем, всегда готовым к действию.

Присутствие комиссара Жардэ не комкало воспоминаний о Бертране. Беспорядок, в котором ночной визитер оставил два чемодана, как бы подчеркивал присутствие хозяина комнаты.

– Я ничего не касался, как вы просили, – сказал Венсан. – Вор ничего не успел взять, у него было мало времени.

– То есть?

– Пять-шесть минут… Знаете, когда ты на грани, минуты кажутся смертельно длинными.

– Зачем, по-вашему, порывшись в чемодане, он открыл дверь, за которой прятались вы?

– Откуда мне знать?

– Могли бы вы обрисовать мне нападавшего?

– Термин не совсем точен, потому что он меня не тронул. Но, в общем-то, мог. Есть все основания думать, что он считал дом пустым. В принципе я должен был вернуться из Монпелье только на следующий день.

– Свидетельство того, что человек был в курсе ваших передвижений.

– Вы не отказались от поисков на стройке, комиссар, если я верно понимаю?

– Мы не отказались от любых поисков.

– Боюсь, там вы идете по ложному следу. Вернемся к вашему вопросу: я ничего не видел, потому что меня ослепили фонарем. Насколько могу судить, человек был мощный, массивный. Именно массивный. В некоем роде гигант, вы понимаете, что я хочу сказать.

– Как раз не понимаю…

– Некто больше и шире в плечах, чем средний человек.

– Вы посмотрели, недостает ли чего в чемоданах?

– Инспектор Бакконье просил дождаться вас. На первый взгляд все на месте. Пойди узнай! Я, в общем-то, инвентаризации вещей Бертрана не делал. Хотите, посмотрим вместе?

Привыкший ничего не отдавать на волю случая Жардэ просил криминалистов снять отпечатки пальцев, оставленные ночным посетителем на оконной раме, ставнях, на ручках и замках чемоданов – поэтому почти повсюду был виден налет серебристой пудры.

Венсан методично вытаскивал содержимое чемодана – туфли, транзистор и прочие предметы, которые человек неизбежно накапливает вокруг себя в местах обитания, даже там, где не задерживается подолгу. Жардэ внимательно изучил содержимое бумажника Бертрана при первом обыске, поэтому лишь бросил на него беглый взгляд. Так же лишь для порядка, он пролистал книги, почти целиком заполнившие второй чемодан: фотографий в них не было.

– Ничего, – сказал он, – или гость нашел то, что искал, или этого здесь не оказалось. Нет ли каких-нибудь вещей, которые вы не уложили в чемодан?

– Нет, – ответил Венсан после секундной заминки. – Пардон, есть! Вам покажется это глупым, дядя Бертрана по телефону попросил меня привезти для похорон самый красивый костюм племянника. Я знаю, что во многих семьях еще придают большое значение убранству гроба. И поэтому привез в морг темно-синий костюм Бертрана, почти ненадеванный…

– А что вы сделали с одеждой, которая была на убитом?

– В морге мне не хотели ее отдавать. Надо было предъявить доверенность.

– Ох уж эти административные выверты! Поехали со мной!

Через четверть часа автомобиль комиссара с обычным номером вполз во двор морга. Жардэ показал свою карточку, подписал накладную и забрал пластиковый пакет у сонного служащего: прежде чем получить мешок, пришлось вытерпеть монотонное составление описи. Венсан смотрел на Жардэ и не узнавал его: возбужденный, как зверь, почуявший наживу, комиссар казался помолодевшим и, как ни странно, более человечным.

– Идем в мой кабинет, хорошо? Это в двух шагах!

В сопровождении Венсана он поднялся, прыгая через ступеньки, и вывалил содержимое мешка на стол.

– Если ваш гость искал эту одежду, – приговаривал он, – значит, он рассчитывал что-то найти. Карманы, обыскать карманы!

Маленькую, сложенную вчетверо бумажку обнаружил Венсан. В куртке из белой ткани. Не разворачивая, он протянул находку комиссару.

– «Аллея В, в глубине, налево, участок 38». Это почерк вашего друга?

– Да, – подтвердил Венсан, пытаясь разобрать грубо начерченный план с короткими пояснениями. – Художник из него – никакой!

– Какого черта ваш друг мог искать на кладбище?

Для порядка он обшарил другие карманы одежды Бертрана, но ничего там не нашел, кроме мелочи, нескольких мятых франков, носового платка и расчески.

– Едем на кладбище, – решил Жардэ. В машине Венсан сказал:

– Я тоже гадаю: что Бертран мог делать на кладбище? Мы работаем здесь всего три месяца, никого не знаем в городе и сомнительно, чтобы кто-то назначил ему любовное свидание на кладбище. И притом в восемь утра – ведь он умер между половиной восьмого и восьмью утра. Когда же еще он мог сюда наведаться?

– Чистое предположение, господин инженер. Опыт учит, что надо все проверять до самых мелочей, даже если они кажутся абсурдными или маловажными.

Местное кладбище, вытянутое в форме ножа, белело на солнце светлыми плитами могил. Двум посетителям не пришлось прибегать к услугам сторожа, чтобы найти аллею В и номера захоронений, выгравированных на каменных и мраморных надгробиях. Кроме того, что аллея В находилась сразу у входа, а не в глубине, нумерация ее заканчивалась на цифре 27.

– Я так и думал, – сказал Венсан. – Мы ошиблись кладбищем. А нет ли кладбища в Кро?

– Есть. При выезде из города в сторону Соллиеса.

– Которое примыкает к шоссейке?

– Оно самое. Поехали? В машине Венсан сказал:

– Мои рассуждения, возможно, абсурдны, но столько абсурда во. всем этом кошмаре! Вопрос: усадьбы, расположенные в долине Верно, относятся к коммуне Йера или Кро?

– Южные к Йеру, северные – к Кро.

– Предположим, что усадьба, куда Бертран провожал девушку, входит в Кро…

– Ну и что?

– При ее странностях девушка вполне могла назначить свидание на кладбище в Кро…

– Маловероятно. Но ваш друг Бертран мог получить сведения, приведшие его на это кладбище. Остается узнать, что это за сведения. И действительно ли речь идет о кладбище в Кро. Надеюсь, нам не придется посещать все кладбища в округе.

– До чего красива эта долина, – вместо ответа произнес Венсан.

Он не решился задать один-единственный мучивший его сейчас вопрос: попадут ли, как он надеялся, в поле зрения полиции те, кто затаился во всех этих бастидах,[9] усадьбах, виллах, скрытых густыми грядами деревьев и связанных с шоссе лишь узкими длинными аллеями из пальм и каштанов? В его голове вертелась одна и та же мысль: если верить Бертрану, то где-то именно здесь, возле одной из аллей, в ночь 13 июля, в грозу, он высадил девушку… Словно угадав его мысли, комиссар сказал:

– Вы представляете, сколько известных, знаменитых людей живет в этой долине? Здесь вот много лет подряд жил генерал, который был адъютантом крупного военачальника.

– И поэтому, – агрессивно бросил Венсан, – полиция должна надевать перчатки, когда приходится вести расследование здесь?

– Скажем точнее: должна работать умело, негромко и терпеливо.

Он не счел нужным сообщать Венсану о том, что его службы уже начали составлять списки всех домов в долине, от которых к шоссе ведет аллея, равно как списки их обитателей. После этого, и только после этого, он начнет расследование на месте. Со всеми подобающими предосторожностями. Но до этого еще…

Кладбище в Кро оказалось практически пустынным, когда они через некоторое время прибыли туда. Жардэ перечитал записку Бертрана с корявым планом и без труда нашел аллею В в глубине и могилу № 38. Независимо от того, что кладбище на сей раз оказалось искомым, комиссара не покидало чувство, что часть того, что они искали, находится здесь, даже если в головоломке не хватало кусков.

Прежде чем вытащить блокнот, Жардэ внимательно осмотрел мраморный склеп – очень красивый, шелковистый на ощупь мрамор. На кресте золотыми буквами выведены пять имен под одной фамилией, пять неизвестных ему имен. Свежие цветы – гладиолусы и розы, возлежавшие на белом мраморном надгробии, стойко сопротивлялись нараставшей тяжелой и липкой жаре.

– Ну вот, – сказал Венсан. – Нашли ниточку, потянули, а она привела в никуда.

– Откуда вы знаете?

Продолжая пристально рассматривать склеп, Жардэ заметил на поверхности темноватое пятно и показал Венсану:

– Смотрите, здесь было то, что многие семьи оставляют на могилах, – вазы, подставки, мраморные книги с надписью «Моей любимой дочке», часто с фотографиями на эмали. След совсем свежий: большой прямоугольник сантиметров пятьдесят в длину и двадцать в ширину. Но это еще ни о чем не говорит: здесь просто лежал кусок мрамора, а теперь его нет, вот и все.

В конце аллеи появилась старушка, толкающая перед собой тележку с лейкой и тяпкой. Типичная жительница Прованса, обгоревшая на солнце, в широкой цветной юбке и треугольной косынке, завязанной узлом на груди. Поравнявшись с мужчинами, она остановилась и с любопытством посмотрела на них.

– Припекает, а? Небось к вечеру опять жди грозы. А вы не сродственники им приходитесь – Данселям?

– Нет.

– Оно и не диво, меж нами будет сказано.

– Это почему?

– Потому как не знают Данселей в округе. Родом-то они, видно, из здешних мест, коль на последний покой сюда пожаловали, под южное солнышко. И впрямь красиво наше кладбище, а? А скажите-ка, не вы ли портрет малышки сорвали?

– Малышки?

– Ну да. На прошлой неделе… Я каждую неделю являюсь сюда прибирать могилку мужа и сыночка. Скажу вам, что кладбище это знаю вдоль и поперек, как говорится. Так вот, верьте – не верьте, а всякий раз, проходя мимо покойных Данселей, я любовалась малышкой – красива ангельски, царство ей небесное.

– Ангельски красива?

– Да уж! Если верить фотокарточке, что была здесь вделана в мраморной раскрытой книге. С одного боку надпись – «моей любимой внучке», а с другого – ее портрет эмалевый. До того мила, до того живая, что, сдавалось мне, будто хочет со мной заговорить. Короче, привыкла я видеть ее в каждый свой приход.

– И теперь, вы говорите, эта книга исчезла?

– А разве не вы ее сняли?

– Да нет же!

– Погодите, я в толк не возьму. Выходит, кто-то повадился могилы разорять! Проклятье падет на наши головы и небеса разверзнутся, вот что я скажу! Покуситься… на кладбище… Видно, мальчишки приходят и балуют среди могил! Ничего не чтит нынешняя молодежь, креста на ней нет! Но, скажите на милость, кому же по силам такое дело – поди, тяжел кусок мрамора? И заметьте, сколько хожу сюда, никогда не видела, чтобы кто-то ухаживал за могилой. Никогда.

– А цветы? Откуда?

– Это цветочник. Ему поручено освежать цветы каждую неделю, так люди говорят. И плачено ему за это изрядно. Ладно, господа, заболталась я с вами, солнце уж припекать стало вовсю.

– Вам помочь с тележкой? – спросил Венсан.

– Нет, не надобно, вы слишком любезны, моя могилка неподалеку.

Но он все же взял у нее тележку под горячие слова благодарности.

Тем временем Жардэ в последний раз осмотрел могилу. Взгляд его остановился на правом углу, но он не стал делиться своими догадками с Венсаном, вернувшимся со словами:

– Вы идете спрашивать у сторожа про цветочника, который ухаживает за могилой Данселей?

– Нет еще. Сначала я хочу узнать, что нарыли два моих инспектора – не был ли кто-либо из владельцев здешних усадеб женат на барышне из рода Данселей. В этом случае члены ее семьи могли быть похоронены здесь. И племянница тоже. Единственная очевидная вещь – это то, что склеп слишком новенький, чтобы пять Данселей были здесь похоронены непосредственно. Должно быть, их эксгумировали в другом месте и перевезли сюда.

– Это верно, посмотрите, каменщик поставил внизу дату окончания работ.

На узкой бронзовой табличке значилось: Франсуа Шамбон – 1966.

Только вот что, – сказал Венсан, – мы ведь не знаем, почему в кармане у Бертрана оказался этот клочок бумаги с указанием расположения могилы. Эх, если бы он мне это рассказал!

– И почему эмаль с фотографией девушки была сорвана с могилы? Как если бы она могла выдать кого-то?

Неожиданно Жардэ хлопнул себя по лбу:

– Я сейчас!

И устремился к аллее, где скрылась старушка с тележкой. Он нашел ее в нескольких метрах поодаль, деятельно половшую редкую траву на площадке, посыпанной гравием.

– Мадам, – сказал он, стараясь удержать голос и неотразимую улыбку из серии Жардэ в ударе, – вы могли бы опознать фотографию девушки, о которой сейчас говорили?

– А то как же! Я же сказала, сколько лет ею любовалась!

– Тогда дайте мне ваш адрес.

Фамилию он уже запомнил по надписи на могильном камне, но старушка без колебаний сообщила:

– Меня зовут Марта Манье. Проживаю в Кро, улица Адриен, 8. Не ошибетесь, первая улица после площади у церкви. Второй этаж.

– Благодарю, мадам. Если позволите, наведаюсь к вам на днях. Когда предпочтительнее – утром или вечером?

– Часов около пяти пополудни было бы хорошо. Потому как сразу после обеда я частенько отдыхаю. А после пяти, случается, иду за покупками или навестить больную подружку.

За все время обратного пути комиссар не проронил ни слова. Как нередко бывало в ходе расследования, ему казалось, что все составные ответов на вопросы присутствуют, но сами ответы ведут в тупик. Главный вопрос застрял где-то внутри этого клубка, который он силился размотать уже несколько дней: убиты два человека одним и тем же способом, может быть, одним и тем же лицом и по тем же причинам, эти люди не были знакомы, и потом эта странная девушка, играющая в привидения, то появится, то исчезнет. Но где же главный вопрос? И в чем причины всей этой неразберихи? Несвязанные друг с другом события влекут за собой каскад несчастий, словно рушится карточный домик.

– Всего один звонок в ваше отсутствие, – доложил Бакконье. – Кто-то срочно хочет поговорить с вами по поводу смерти Жюльена Комбрэ.

– Фамилия? Номер телефона?

– Женщина – а это была женщина – не захотела оставить ни то, ни другое. Сказала, что перезвонит.

Если у Жардэ и оставались небольшие сомнения, то г-жа Марта Манье доказательно подтвердила, что смерть Бертрана Абади и смерть Жюльена Комбрэ взаимосвязаны. Разложив перед собой фотографии двух девочек, найденные в книжке Рембо, она не колебалась ни минуты:

– Конечно же, это она! Однако снимок на эмали, видно, был сделан гораздо позже. Здесь она совсем еще девочка. А вот вторая карточка мне ничего не говорит.

– Это неважно. – сказал Жардэ. – Первая нас интересует больше всего.

Он вдвойне оценил любезность разговорчивой старушки, не выказавшей ни недоверия, ни любопытства и, казалось, ничуть не смутившейся его присутствием и вопросами. Похоже, ей было все равно, кто он. Просто собеседник. А при ее одиночестве хочется с кем-то поговорить, и все тут. Чтобы окончательно заручиться его доверием, она вспомнила о своем девичестве, о совместной жизни с мужем – виноделом из Кро, где тот производил славное доброе винцо, о своем сыне, двадцати лет от роду разбившемся на мотоцикле.

– И, видите, в семьдесят два года живу одна-одинешенька, не калека и дом еще могу содержать в исправности.

Действительно, занавески в красную и белую клетку, чистая скатерть на столе, простая, навощенная мебель. Г-жа Манье была похожа на свой дом – умиротворенная, простая, приветливая. Словно только что сойдя со страниц романа «бель эпок»,[10] она протянула ему стакан ореховой настойки собственного изготовления:

– Отведайте, уверяю, понравится!

Вино оказалось нежным, немного горьковатым на вкус. У Жардэ вдруг вырвалось:

– Вы ведь каждую неделю ходите на кладбище… не замечали чего-нибудь необычного в последнее время?

– Разве что мальчишек, которые шалят среди могил… А вообще-то, погодите, теперь, поразмыслив, припоминаю – однажды утром, ни свет ни заря, автомобиль стоял у аллеи В, как раз против могилы Данселей. Не легковой, как в былые времена, а современный, с пластиковым верхом, вроде как у американцев, когда они высадились в день освобождения.

– Марки «меари»?

– Дьявол его разбери какой марки!

– И эта машина, по-вашему, что делала на кладбище?

– Я и сама себя спрашиваю. Какой-то мужчина сел за руль, когда меня увидел с тележкой. И так быстро поехал, что, не посторонись я вовремя, зашиб бы.

– Он был один?

– Один вроде бы. Эта… «меари», как вы говорите, была обтянута брезентом, словно по зиме, а что внутри – не разобрать. То-то я диву давалась. Не считая катафалков и грузовиков с каменщиками, такие машины не больно на кладбище увидишь. Да еще желтого цвета. И какого! На выходе я у сторожа переспросила: тот ничего не видел. И неудивительно – чудак он, отец Бенжамин. В полвосьмого – в восемь откроет кладбище и отправляется за своей газетой и чашкой кофе в Кро. Там-сям покалякает, раньше девяти его на кладбище не жди, разве что когда похороны. Да и впрямь какая работа-то сторожу на кладбище – мертвые, поди, сами себя сторожат!

Жардэ взглянул на часы. Он назначил время встречи судебной экспертизе за пять минут до закрытия кладбища, чтобы не привлекать внимания, и прозевать экспертов, не распрощавшись поскорее с говорливой, хотя и полезной старушкой. Пришлось, чтобы ее не обидеть, еще выпить ореховой настойки и пообещать прийти снова.

Экспертиза ждала его недалеко от склепа Данселей. Жардэ показал им на подозрительное пятно в правом углу.

– Взять отпечатки будет не просто, – сказал один из прибывших после краткого осмотра, – но не невозможно.

Они вытащили инструменты, необходимые для деликатной операции, и быстро сделали свое дело.

– Это кровь. Лаборатория наверняка подтвердит без труда.

Комиссар Жардэ направился к будке сторожа на случай, если тот уже запирал решетки на воротах – было уже шесть вечера, но будка оказалась пустой, а ворота открытыми.

Инспектор Бакконье поджидал Жардэ. Какие-то бумаги на столе и вид, говорящий о том, что дело на мази: блеск в глазах и улыбка на губах. Протягивая бумаги комиссару, он сказал:

– Хотя у нас еще нет всех элементов, позволяющих трубить победу, ребята сильно продвинулись. Причем по многим направлениям. Сперва одна деталь, даже если она пока никуда не ведет: деньги, которые Жюльен Комбрэ дважды клал на книжку, были в купюрах, а не в чеках.

– Скорее негатив, а?

– И да, и нет. Это подтверждает, что эти деньги – не результат какой-нибудь торговой сделки, иначе он получил бы чеки. Наши службы тем временем тщательно порылись в его вещах. Ничего особо интересного, разве что экземпляр газеты «Эхо Алжира» от 8 августа 1956 года. Одна статья вырезана, одна страница вырвана. Что в них – сказать будет трудно, не думаю, что во Франции где-нибудь сохранилась подшивка этой газеты.

– Может быть, в Национальной библиотеке?

– Я звонил в отдел периодики. Похоже, что старых алжирских газет там нет.

– Значит, надо искать в другом месте. Что еще?

– Еще… список всех жителей долины Верно, включая девичьи фамилии женщин. Для этого понадобилось время – пришлось смотреть избирательные списки по Йеру и Кро.

– Ну и?

Бакконье не ответил, и Жардэ быстро пробежал списки, занявшие несколько машинописных листов, отпечатанных, кстати, кое-как. Его палец удовлетворенно задержался на одной строке и он прочел:

Поместье Гренуйер

Владелец: Пьер Алэн Делакур, род. в Алжире 22 сентября 1907 г.

Домочадцы: Эвелина Моника Дансель, супруга Делакура, род. в Париже 5 января 1922 г. Бенуата Мария Гранвиль, вдова Дансель, род. в Париже 12 октября 1892 г. Жардэ не стал продолжать чтение и, как это всегда случалось, когда внезапно он находил капитальный элемент в своем расследовании, испытал скорее великое умиротворение, нежели великое воодушевление.

– Ну вот, – произнес он. – Склеп на кладбище в Кро, где похоронены пять Данселей, принадлежит семейству Делакур, но ни один Делакур там не похоронен. И потом склеп воздвигнут в 1966 году. Значит, нужно справиться, когда Делакур приобрел поместье Гренуйер, где ранее были похоронены Дансели.

Он продолжил чтение списка жителей поместья. Бернар Франсуа Делакур, род. в Алжире 5 июля 1947 г. Жардэ снова остановился:

– Остальные имена, наверно, принадлежат прислуге?

– Вероятно. Мы проверяем.

Зазвонил телефон. Бакконье снял трубку, попросил не вешать и протянул ее Жардэ.

– Вас, – объяснил он. – Женщина, которая доискивалась вас вчера.

– Комиссар Жардэ слушает. А, это вы, мадам Сенешаль.

Он легко вспомнил незаметную, тихую женщину за кассой на карусели с деревянными конями, почти не раскрывшую рта, пока он пытался выяснить личность Жюльена Комбрэ.

– Конечно, – произнес он. – Через полчаса, договорились.

Он задумчиво положил трубку на место и сказал изменившимся голосом:

– Г-жа Сенешаль хочет поговорить со мной, судя по всему, без ведома мужа. Надеюсь, не для того, чтобы сообщить, что была Любовницей Комбрэ!

Хмыкнув, Бакконье провел ладонью по своей пишущей машинке, словно желая смахнуть пыль.

– Если это и было так, не вижу, что меняется в нашем случае. Разве только речь не идет о преступлении на любовной почве. И уж, конечно, не она оттащила тело своего работника к каравану! И вообще она ему в матери годится!

– Ну и что с того! Кому, как не нам, знать, что многие как раз ищут в любовницах именно матерей. Это альфа и омега любовных преступлений.

46

Жардэ, удивленный, привстал, когда мадам Сенешаль появилась в его кабинете. Строгий белый костюм в серую крапинку подчеркнуто стройнил ее, а едва различимый макияж придавал моложавое выражение лицу, тронутому морщинами только в уголках глаз и губ. Во всяком случае морщин было гораздо меньше, чем в то утро, спросонья. Тогда комиссар не заметил необычной красоты глаз, выделявшихся своей синевой на смуглом лице. Ему вдруг показалась не такой уж глупой давешняя шутка. И даже возникло сиюминутное впечатление, что перед ним другая женщина, совсем не похожая на ту, которую он встретил в автокемпинге.

Мадам Сенешаль открыла свою сумочку и, помедлив, протянула комиссару фотографию:

– Я не к тому, что ваши люди недоглядели, комиссар, но в фургоне Жюльена они забыли осмотреть некоторые места, например, за зеркалом в туалете. Вчера я прибиралась там и нашла вот эту фотографию.

На пожелтевшем куске бумаги четверо ребят замерли перед объективом. Немного скованные, но все равно более естественные, чем обычно на таких фотографиях бывают взрослые. Жардэ внимательно рассмотрел паренька слева и, уже решив отправить снимок на экспертизу, без труда обнаружил сходство между стриженым улыбающимся мальчишкой и молодым мужчиной по имени Жюльен. На обратной стороне карточки он прочел надпись – 6 июля 1956 года – и четыре имени, выведенных корявым почерком: Жюльен, Анжелина, Клара, Бернар.

– Занятно, – сказал Жардэ, – даже очень занятно. По-вашему, тот факт, что Жюльен прятал эту фотографию за зеркалом, имеет особое значение?

– Конечно, но какое? Жюльен был очень сдержанный, даже скрытный, и мне частенько казалось, что он стоит гораздо большего, чем убогое существование посыльного при карусели. Что-то, видно, случилось у него в детстве или в отрочестве, от чего лопнула внутренняя перемычка. Но что именно?

– У вас есть какие-нибудь соображения на этот счет?

– Ни малейших. Мне не хотелось беседовать при муже… он говорит, что я немного тронутая и что у меня разыгралось воображение дамочки, которая начиталась романов. Но, право, иногда по ночам через стенку я слышала, как Жюльен вскрикивал во сне, что-то бессвязно бормотал, как будто его мучили кошмары. О, я знаю, что людей, которые разговаривают во сне, больше, чем многие думают, но Жюльен – другое дело, фразы у него почти всегда были одни и те же: «Нет, не делай этого!» или еще: «Осторожно, обрыв, осторожно!» Однажды утром, после того как ночью он вскрикивал больше обычного, я заговорила с ним, но он отделался шуткой. Сказал: «Это вам приснилось, мадам Сенешаль!» Но видно было, что он смутился. В тот же день он ходил в город к доктору и выписал снотворное.

– Он сам вам об этом сказал?

– Нет, я видела рецепт у него на тумбочке.

– Ну и какой вывод вы из всего этого делаете?

– Я много думала. Знаю, что легко выступать в роли психиатра, но, думаю, Жюльен мог быть свидетелем чего-то, что сильно травмировало его.

– Его детство и отрочество пришлись на время войны в Алжире, не надо забывать. А там в ту пору происходили страшные вещи.

– Конечно. Но то, что повлияло на него, имело, как мне кажется, скорее личный характер. В своих рассказах об Алжире он никогда не упоминал войну. Говорил о другом, непохожем укладе жизни, о маленьких арабах – своих приятелях, чем шокировал многих.

Она теребила «молнию» на сумочке, явно нервничая, совсем как мадам Комбрэ. Жардэ угадал ее состояние.

– Еще что-нибудь?

– Да. Когда вы нас с мужем допрашивали первый раз, вы спросили, не замечали ли мы на нашей карусели во время праздника в Кро одинокой девушки, уже довольно взрослой, совсем барышни. И тогда с чистой совестью мы ответили – нет. По двум причинам. Во-первых, потому что мы не разглядываем людей, катающихся на деревянных лошадях, во-вторых, потому, что взрослых катается больше, чем думают, наверно, просто затем, чтобы вспомнить детство. Однако, после смерти Жюльена мы с мужем не перестаем задаваться вопросами, пытаемся вспомнить. И впрямь, в первый вечер нашей работы в Кро, какая-то немного странная девушка уселась эдакой амазонкой на лошадь. Жюльен выглядел озадаченным и оглядывался, словно виноватый, который таится. Не знаю, как это вернее сказать, но, пока крутилась карусель, он все продолжал поглядывать вокруг, как если бы опасался чьего-либо появления. И лишь когда девушка сошла, вроде бы успокоился и занялся другими клиентами, как обычно.

– Удивительно, что вы не вспомнили об этом, обнаружив тело Комбрэ…

– И тем не менее это так. Мы растерялись, плохо соображали. Эта смерть поселила в нас страх. И теперь всякий раз, заговаривая об этом, мы с мужем вспоминаем новые подробности. И прежде всего эти. Девушка явилась довольно поздно, перед самым окончанием гулянья. Когда карусель опустела, Жюльен сказал, что ему надо срочно отлучиться и что он займется каруселью по возвращении, что он «ненадолго». Муж разрешил, мы видели, как он сел в свою машину, чтобы быстрее обернуться. Выглядел он озабоченно. На следующий день я ничего особенного не заметила – он работал как всегда.

– А на следующий день девушка опять пришла?

– Совершенно верно, ага, но на сей раз гораздо раньше и сделала много кругов. Жюльен был более раскован, чем накануне, но все же беспокойно поглядывал вокруг. Немного поболтал с ней, а потом что-то произошло: когда девушка спустилась на землю, ее уже ждал какой-то парень, и они ушли вместе.

– Что за парень?

– Лет тридцати, солидный, я не очень его разглядела. Но Жюльен, казалось, был возмущен, даже раздражен. Потом, уж и не помню толком, началась сильная гроза, и нам пришлось поспешно останавливать карусель. Нас ведь было всего трое – этого мало. А такая карусель, скажу я вам, требует бережного обхождения. В общем, думали только о том, чтобы уберечь ее от грозы и, когда, наконец крепко увязали все веревки, то вымокли, как говорится, до нитки.

– И после этого Комбрэ снова поехал прокатиться на машине?

– Не думаю. Не помню. Нам с мужем было не до того, скорее бы обсохнуть. Вот я все болтаю-болтаю, а сама думаю, вам-то какой интерес это слушать.

– Большой. Жаль только, вы не сказали мне об этом в день смерти Комбрэ. Был бы выигрыш во времени.

Жардэ произнес это мягко, в форме дружеского упрека, и она смутилась, зарделась, отреагировав в итоге гораздо острее, чем если бы ее сухо отчитали, как это, по ее представлениям, принято в полиции.

– Нас словно парализовало. Надеюсь, вы мне верите, когда я говорю, что все эти подробности всплыли в моей памяти позже. Мы ничего не собирались утаивать. И в доказательство я пришла сама рассказать обо всем. И потом, вы ведь знаете, мы принадлежим к кругу людей, для которых слова «свидетель», «полиция» означают массу осложнений. Меньше говоришь – меньше хлопот!

Она быстро поднесла ладонь ко рту в знак того, что невольно сболтнула глупость. Жардэ улыбнулся и продолжил:

– На следующий день был праздник 14 июля, если не ошибаюсь?

– Да, это было четырнадцатого. Гроза ничуть не убавила жару. Я еще сказала мужу: «До пяти небось никого не будет!» Но карусель брали штурмом с самого утра. Мой муж и Жюльен прямо сбились с ног!

– А вечером девушка снова пришла?

– Нет.

– Вы в этом уверены?

– Совершенно уверена. Я еще сказала мужу: «Парень, который ее провожал, снова пришел и, похоже, ждет кого-то, конечно же, ее». Потом он ушел.

– А как вел себя Жюльен в этот момент?

– Не уверена, заметил ли он происходящее, потому что собирал жетоны, и муж даже был вынужден помочь ему.

– На следующий день вы перебрались в Луна-парк, так?

– Да.

У Жардэ было странное чувство, будто он медленно продвигается, хотя и в темноте, и узнает то, о чем уже догадывался. Все, что рассказывала ему мадам Сенешаль, напоминало что-то вроде электронных рисунков, которые недавно ввели на телевидении – цветные квадратики мельтешат, вроде калейдоскопа, но, соединяясь, в конце концов образуют нужное изображение.

– И еще хочу добавить, – спохватилась мадам Сенешаль. – Скорее впечатление, чем уверенность: в Йере Жюльен виделся с людьми, которых, кажется, хорошо знал. M поддерживал с ними не такие отношения, как со случайными встречными, например с ярмарочными.

– Что заставляет вас так думать?

– Так, отрывочные признания… Вообще-то Жюльен был не из разговорчивых.

– То есть?

– Однажды ему предстояли крупные расходы по машине… починить чего-то… Я знала, что денег у него не много. Но он заявил мне, сияя: «Не беспокойтесь!» Спустя два дня машина была исправлена, хотя аванса он у меня не попросил.

– На похороны приехала его мать.

Жардэ краешком глаз внимательно следил за мадам Сенешаль и не был удивлен ее реакцией:

– Его мать? Признаться, он никогда о ней не говорил. Наверное, порвал с ней всякие отношения?

– Именно так. Достигнув совершеннолетия, покинул родной дом, где они вместе жили. А на деньги, оставшиеся в наследство от отца, купил себе подержанную машину.

Жардэ ожидал вопросов, но их не последовало. Мадам Сенешаль лишь спросила задрожавшим вдруг голосом:

– Когда хоронят Жюльена?

– Не знаю. Похоронами занимается его мать. Я предупрежу вас, как только нас известят.

Вставая, она немного поколебалась, прежде чем пробормотать:

– Не говорите мужу о моем визите, ладно? Все равно он скажет, что я болтунья и заставила вас напрасно терять ваше драгоценное время.

Солнце нещадно палило, несмотря на ранний час, когда комиссар Жардэ прибыл на кладбище в Йере, где должны были хоронить Жюльена. Больше наблюдатель, чем участник, он не захотел смешиваться с теми, кто явился сюда, чтобы проводить несчастного пария в последний путь. Комиссар отметил про себя, что народу собралось негусто.

– Почти никого нет, – тихо сообщил он, обращаясь к Бакконье, которого, сам не зная зачем, попросил сопровождать его.

Кроме мадам Комбрэ, уже без косметики, одетой в то же самое платье, что и накануне, а волосы покрыты черной креповой косынкой, и, кроме мадам Сенешаль, за простым гробом шло не более полутора десятка людей, весьма безразличной наружности, переговаривавшихся промеж собой и вытиравших потные лбы.

– Знаете, – сказала ему чуть позже мадам Сенешаль, – не надо думать, что люди с каруселей не любили Жюльена. Просто вчера все поздно легли спать, а похороны так рано…

Так решила мадам Сенешаль, и комиссару оставалось лишь с ней согласиться. На что рассчитывал он, идя на кладбище? Что убийца последует за телом своей жертвы? Да и кого он знал, кроме мадам Комбрэ и Сенешалей?

– Пошли? – спросил он Бакконье, и они тронулись вслед за кортежем, чуть на расстоянии.

Общее кладбище. Неглубокие, вырытые по мерке могилы, откуда иной раз извлекали совсем еще крепкие гробы, даже после пяти лет, проведенных в земле. Так требовал регламент. Гробы, которые могильщикам часто приходилось рубить топором, чтобы извлечь останки, иногда совершенно истлевшие. Рассыпающиеся кости перекочевывали прямо в пластиковые пакеты… Гроб Жюльена спустили в яму. Тонкая доска и всего несколько сантиметров земли отделяли его от ближайших захоронений.

Жардэ ненавидел себя за собственное безучастие к этому жалкому зрелищу, к этому пучку роз, брошенных на крышку крашеного гроба, к этой женщине, прислонившейся к его груди с горьким вздохом:

– Мадам Сенешаль, ну же, мадам Сенешаль, – глупо повторял он, гладя ее по плечу.

Потом гроб быстро засыпали землей двое рабочих, поодаль ожидавших этого момента, в майках на обожженных солнцем телах, с лопатами в руках. После чего на кладбище вновь воцарились неподвижность, ослепительный белый свет и тягостная тишина, лишь изредка нарушаемая чириканьем пташек.

Полицейские распрощались с Сенешалями и подождали мадам Комбрэ.

– Я виделась вчера с хозяевами моего сына, – первая начала та. – Они обещали прислать мне его вещи, как только будут сняты пломбы. Я оставила им свой адрес. Встречалась я и с нотариусом – он сделает необходимое, чтобы я смогла получить деньги по сберкнижке сына. Разумеется, если мне это полагается по закону. Впрочем, не важно, я не нуждаюсь в этих деньгах, еще на прошлой неделе я даже не знала об их существовании!

– Вы возвращаетесь в Кассис?

– Вечерний поезд отправляется прямо из Йера, удобно…

– Не могли бы вы сейчас зайти в комиссариат подписать ваши показания?

– Сейчас?

– Мы вас подвезем, – удачно вставил Бакконье.

Жардэ опять оценил то, что она и не пыталась изображать боль, которую не испытывала, и вновь стала практичной женщиной, которую, видимо, можно отнести к разряду одержимых навязчивой тягой к деньгам, коих им вечно недостает.

– Общее кладбище, догадываюсь, вас шокировало, – произнесла она. – Я справлялась о ценах на участок в вечное пользование или на тридцать лет. И отказалась, так как не располагаю нужной суммой. Знаю, вы скажете, – а пять миллионов старыми на сберкнижке. Нотариус объяснил, что я не смогу получить этих денег, если докажут, что они заработаны нечестным путем. И потом тридцать лет, пятнадцать, пять – какая разница? В конечном счете то, что останется…

Короче, по ее нехитрой логике, проще было" предать тело сына земле безымянным. Охапка красных гладиолусов наверняка была оплачена Сенешалями. Мадам Комбрэ присела на стул перед Жардэ, развязала шарф и чуть тряхнула головой, чтобы распушить волосы. Бакконье рылся в ящике, разыскивая бумагу для записи показаний.

Жардэ немного поиграл линейкой, прежде чем спросить:

– Мадам Комбрэ, фамилия Делакур вам что-нибудь говорит? И еще Дансель?

Конечно. Люди с этой фамилией владели в Алжире, близ Мостаганема, одним из самых больших сельскохозяйственных угодий.

– Вы их лично знали?

– И да, и нет.

– Как это понимать?

– Мой брат долгое время работал на них.

– Сельскохозяйственным рабочим?

– Нет, управляющим. Сельхозрабочие в Алжире были чернома… одни арабы.

– Вам неизвестно, что стало с Делакурами после того, как Алжир получил независимость?

– Нет. Думаю, что их репатриировали, как всех нас. То есть, я хочу сказать, что во Франции они небось вернули себе примерно то, что имели там.

Бакконье отстукивал показания одним пальцем каждой руки, и стук клавиш пугал ее – эта черная машина казалась страшной, потому что навсегда затверждала ее слова.

– А какие отношения с Делакурами были у вашего сына?

– Да никаких! Разве что в последний год, в каникулы, он как-то на целый месяц ездил к дяде. Да-да, именно, целый месяц провел в доме у дяди, на территории имения. Вернулся – писаный красавец, мой малыш, загар и все прочее! Ужасно рад был, что побывал на уборке винограда. Там-то, наверное, он точно мог общаться с Делакурами. Знаете, черноногие известны своей открытостью, гостеприимством, нос не задирали, хотя эти Делакуры и были птицами высокого полета, владели несметным числом гектаров, вы меня понимаете. Они вполне могли полюбопытствовать, кто такой Жюльен, этот белый красивый мальчик, который собирает виноград вместе с рабочими-алжирцами. Могли переброситься с ним парой слов. Но не больше!

– У Делакуров была племянница – примерно ровесница вашего сына, не так ли?

– Вполне возможно… Точно сказать не могу. Давно это все было! А вот мой брат мог бы вам что-нибудь сообщить, потому как должен хорошо помнить те времена.

– Где живет ваш брат?

– Недалеко от Монтелимара. Профессия у него та же, разница лишь в том, что теперь он на десять лет постарел и занимается фруктовыми деревьями, а не виноградниками. Работает в угодии размером гектаров в пятьдесят.

– У вас с ним хорошие отношения?

– И да, и нет. Мы немного потеряли друг друга из виду. Писем он писать не любит, я тоже. И потом, с его женой мы не очень ладим. И на слова друг для друга не скупимся.

– Вы их известили о смерти сына?

– Нет. Золовка снова заныла бы, что это по моей вине, что я плохо воспитала Жюльена. Все это она уже говорила, когда мы жили в Алжире. Помню, когда привезли мне малыша после каникул, все похвалялась: «Вот, возвращаем тебе твоего сынка в лучшем виде! Как окреп, а! А какой славный, какой послушный! Твой брат умеет заставить слушаться! Ясное дело, одинокой женщине это не по силам. А у тебя и подавно авторитета никогда не было!» Вот что мне твердила тогда золовка!

– У вас есть адрес брата?

Она открыла сумочку, вынула маленькую книжицу в черной обложке и перелистала ее.

– Вот, запишите…

Мадам Комбрэ ткнула пальцем в линованную страницу, где прилежным почерком было написано:

Эрнест Гланэ, имение Эскюриаль, деревня Террайон, округ Монтелимар, департамент Дром.

– А телефона у него нет?

– Нет. Можно звонить в имение, если по срочному делу, но ему это не нравится. Говорит, что хозяева не любят, когда их беспокоят.

– Вы собираетесь ему написать теперь, после похорон?

– По правде говоря, не знаю. Наверное, должна была бы.

– Вряд ли он будет рад узнать об этом из газет. Задетая, она встрепенулась:

– А что? Газеты напишут об этом?

– Два журналиста из парижской полицейской хроники уже прибыли и просят встречи.

– И вы их примете?

– Это решит прокурор в надлежащий момент. Но независимо от того, приму я их или нет, они вольны, если захотят, что-нибудь сообщить об этом происшествии. Если вас это утешит, я их не видел на кладбище… равно как не было и фотографа возле могилы.

– Я смотрела местные газеты. Сообщения довольно скудные.

– Я рекомендовал газетчикам пока что проявлять сдержанность.

Она хотела было спросить почему, но не осмелилась.

– Все это… – начала она упавшим голосом.

Потом вдруг совсем бодро, словно освободившись от гнетущего присутствия двух полицейских, закончила:

– Надеюсь, я вам больше не нужна?

Бакконье зачитал показания, записанные с ее слов. Женщина подтвердила общий смысл, оговорив лишь некоторые выражения, и подписала бумагу.

Жардэ чувствовал, что момент действовать близок и что время работает на него. Смутное, ничем не оправданное ощущение, но рапорт судебной экспертизы, прибывший минутой позже, заставил его поторопить события. Тянуть дальше было бессмысленно, даже если риск оставался велик.

Кровь, снятая накануне с надгробия Данселей, была той же группы, что и кровь Бертрана Абади. Более того, при всей осторожности, свойственной Жардэ, рапорт прямо указывал, что кровь, вероятнее всего, принадлежит жертве. Комиссар, однако, не решался сделать окончательный выбор. Значило ли это, что Бертрана Абади ударили прямо на надгробии и, если верить показаниям мадам Манье, потом перевезли в его собственной «меари» к мосту через Верпо?

Жардэ внезапно почувствовал в себе прилив спокойствия, решительности, какое-то особо ясное сознание, или, другими словами, готовность встретиться лицом к лицу с семейством Делакур. А точнее, с кланом Делакур, как говорили в светских кругах Йера, где принять у себя любого из членов клана считалось честью, которой знали цену. Жардэ не упускал из виду, что это богатейшее семейство пьенуаров владело имением в 120 гектаров плодородной земли, где выращивали ранние овощи, цветы в оранжереях и виноград.

Обширное хозяйство велось исправно и приносило огромный доход, как утверждали специалисты. Верно ли, что в имение приезжал проводить инкогнито свой отпуск некий бывший министр, что сюда наведывались также некоторые лица, питавшие ностальгию по французскому Алжиру? Контрразведка отказалась подтвердить неофициальный запрос на сей счет, а тот, кому звонил Жардэ, посоветовал:

– Продвигайся с предельной осторожностью. Действуй только наверняка. Надеюсь, ты не хочешь, чтобы тебя отстранили и засунули в какую-нибудь дыру на долгие годы? А ведь именно это тебя ждет, если допустишь промах!

Жардэ ответил, что ему наплевать, и, ей-богу, не покривил душой. Какое значение все это имеет, в конце концов? В то же время, он понимал, что, по крайней мере, на данном этапе он не способен обосновать свои подозрения. Каким образом один из крупных землевладельцев богатой долины Верно мог оказаться причастным к убийству инженера-строителя и мелкого служащего карусели?

– Эта публика не убивает тупым предметом, – без всякой иронии заметил Бакконье, словно читая мысли шефа.

Правда, от других комментариев инспектор воздержался. Однако он признавал, что смелости комиссару было не занимать. Никто его не прикроет в случае хотя бы малейшего прокола.

– Вот оно, – внятно произнес сидевший за рулем Бакконье. – Поместье Гренуйер. Я ожидал увидеть пальмовую аллею куда длиннее. И подрезать эти пальмы не помешало бы. Вон сколько мертвых листьев…

Он словно размышлял вслух, но Жардэ не откликался.

Кованые ворота были приоткрыты. Выскочившая из будки огромная немецкая овчарка бросилась им навстречу, едва сдерживаемая цепью.

– Сидеть, Сики! – приказал чей-то голос.

Полицейские увидели высокого мужчину. Лицо его, исчерченное глубокими выразительными морщинами, почти сливалось с густой копной седых волос. Повелительный взгляд темно-зеленых, пронзительных глаз, обветренная кожа, непритязательные, стираные джинсы, ковбойка в белую и синюю клетку, широко распахнутая на загорелой груди. «Недурно для своих шестидесяти пяти лет», – невольно подумал Жардэ.

– Чем обязан?..

– Я комиссар Жардэ, а это – мой коллега, инспектор Бакконье. Мы желали бы переговорить с господином Пьером Делакуром.

Если мужчина и удивился, то ничем не выдал этого и просто ответил:

– Это я. Пожалуйста, проходите…

За тяжелой, в медных нашлепках дверью из темного дуба оказалась такая же темная, широкая прихожая с полом, вымощенным черно-белым мрамором. Стены между тремя приоткрытыми дверями были заняты полками, провисшими от избытка книг. Жардэ отметил про себя довольно опрятный вид прихожей и бросил на Бакконье выразительный взгляд.

Хозяин впустил их в одну из просторных комнат с окном, упиравшимся прямо, в буйный неоглядный виноградник. Здесь тоже было опрятно. Запах старого дерева и воска смешивался с чуть уловимым запахом дорогого табака. Большой книжный шкаф из светлого, почти серого орехового дерева соседствовал с широченным письменным столом. Жардэ с удивлением отметил абсолютно голую поверхность стола. Ни бумаги, ни папки, пи каких-либо принадлежностей для письма. Г-н Делакур предложил им сесть в довольно неудобные кресла с высокими спинками, обтянутые полотном в серую и бордовую полоску. Сам он сел к ним лицом, но не за стол, а возле печки голландки. Тиканье ходиков в коридоре как бы завершало этот патриархальный антураж, чересчур строгий, слишком определенный и торжественный, вопреки тому, что за глаза представлял себе Жардэ. И он снова спросил себя, какая связь может быть между этим холодным, притворно непринужденным человеком – живым воплощением зажиточной земельной буржуазии, – и совершенно мерзкими убийствами, которые ему поручено расследовать.

– Итак, господа, – начал Делакур, разводя руками.

Жардэ, посчитавший, что для этого визита следовало надеть галстук и пиджак, хотя бы легкий, исходил потом. Он порылся в карманах и не без труда вытащил фотографию девочки, служившую Жюльену Комбрэ закладкой для книги стихов Рембо. Собираясь поговорить о Бертране Абади, комиссар в последний момент передумал, почувствовав вдруг, что располагает большей свободой маневра… Не может быть, чтобы в Мостаганеме или Йере Жюльен Комбрэ не соприкасался с кем-то из Делакуров или Данселей.

Бакконье удивился про себя, увидев, что шеф вытащил только эту фотографию, и подумал, что комиссар держит другую про запас, для дальнейшего расследования.

– Месье, – церемонно обратился Жардэ к Делакуру, – не изволите ли взглянуть на эту фотографию.

Тот поискал рукой очки на маленьком столике («Хочет выиграть время», – подумал Жардэ), не торопясь надел их и внимательно стал разглядывать фото.

– Это моя племянница Анжелина, – произнес Делакур ровным голосом. – Моя племянница Анжелина, погибшая в Алжире пятнадцать лет назад. Можно ли узнать, как этот снимок оказался у вас?

Жардэ не ответил и протянул ему другую фотографию – Анжелина с друзьями.

– Это опять она, моя племянница, с ребятами, но этот снимок, должно быть, сделан несколько раньше. Впрочем, если смотреть вблизи, то толком и не поймешь. И вы хотели видеть меня только для того, чтобы показать мне эти, в общем-то, милые фотокарточки? Признаться, не нахожу в них особого интереса.

Жардэ пропустил иронию мимо ушей и спросил:

– Пожалуйста, посмотрите внимательнее второе фото и скажите, не узнаете ли вы кого-нибудь на нем.

– Когда-то, безусловно, я мог бы назвать имя любого из этих лиц, но сегодня, право… Куда вы клоните?

«Голос чуть повысился, – отметил про себя Бакконье. – Сейчас он рассерчает и начнет грубить».

– Прошу вас рассказать мне все, что вам известно об этом мальчике на фотографии, крайнем слева, который жил у вас в имении, в Алжире, в 1956 году. Скажите мне также, не встречали ли вы его с тех пор.

Выражение лица Делакура слегка изменилось. Призыв к памяти он воспринял с явным облегчением:

– Ага, значит, вы хотите поговорить о племяннике моего бывшего управляющего! Отчего было не спросить об этом прямо? Значит, это он изображен на этом фото? Ни за что бы его не узнал. Покажите-ка фотографию еще раз. Да-да, верно. Воспитанный мальчик, ловкий, как обезьяна… ухитрялся собирать столько же винограда, как и взрослые арабы, работавшие у меня по найму. Вы скажете мне, что арабы… Он приезжал на каникулы к моему управляющему… Великолепный, кстати, был управляющий, жаль, не смог удержать его после нашего переезда во Францию.

– Вы не ответили на вторую часть моего вопроса.

– Ах, да… встречал ли я парнишку?.. Он объявился в Гренуйер два года назад. Искал работу. Я не помнил его, но он рассказал мне о своем дяде, и я нанял его на весь уборочный сезон. Потом на сбор роз. А следующей весной на клубнику и черешню.

– То есть он работал у вас в поместье неполное время?

– Конечно же, нет. Он пробыл здесь, должно быть, месяцев пять-шесть, не припомню, может, чуть больше. А потом, как говорится, обменялся любезностями с моим нынешним управляющим, и я попросил, чтобы его рассчитали.

– Вы только что сказали, что он сослался на дядю?

– Сослался… Во всяком случае намекнул на него, чтобы освежить память. Странный парень, в конечном счете. Но вы знаете, кроме дня, когда я его нанимал, контактов между нами больше не было. Мой управляющий может подтвердить вам причины этого… скажем, увольнения. Он сейчас в поле. В общем, мы увиделись с парнишкой уже после того, как он получил расчет. А что он натворил? Какую-нибудь глупость? Я не несу ответственности за дела, творимые моими рабочими в свободное время. И тем более, когда они вот уже два года, как уволены!

«Намеренно валяет дурака, – решил Бакконье, – но с каким вдохновением!»

Между тем господин Делакур продолжал нарочито актерским голосом:

– Вы знаете, в период больших работ у меня более полсотни сезонников. Если бы мне пришлось с каждым из них вступать в личные отношения, что бы со мной было?

«Набирает уверенности», – думал Бакконье, которого не покидало впечатление, что он присутствует на каком-то состязании. В данный момент он не дал бы преимуществ ни той, ни другой стороне.

– Господин Делакур, – сказал Жардэ, – я не успел ответить на ваш предыдущий вопрос. Фотография вашей племянницы найдена у Жюльена Комбрэ.

– Что вы такое говорите?! Поскольку исключено, чтобы Анжелина сама дала ему фотографию, интересно, где смог достать ее этот парень?

– Именно это я и пытаюсь установить.

– Установить? Зачем?

Прекрасно владея собой и держась чуть высокомерно, ровно настолько, чтобы чуть-чуть обозначить свое превосходство над полицейским, владелец Гренуйер совершенно явно исполнял превосходный театральный номер. Бакконье поставил бы всю свою карьеру на то, чтобы узнать, что прячется за этим высоким лбом, благородно морщившимся в нужный момент, за этими веками, приподнимавшимися лишь затем, чтобы пропустить внимательный взгляд при малейшей неточности в словах собеседника, взгляд, полный бесконечной иронии и самоуверенности. Но одновременно восхищал и Жардэ, не давший себя провести и невозмутимый до крайности. Недаром считалось, что комиссар похож на некоторых собак, которые впиваются клыками в кость и предпочитают сдохнуть, но не выпустить добычу.

– Месье, – произнес Жардэ твердым голосом, хотя Бакконье уловил в нем крайнее напряжение, – случается ли вам читать местные газеты?

– Местные газеты? Никогда! Если это может вас заинтересовать, скажу, что подписан на «Монд» и «Фигаро», дабы иметь объективное представление о вещах. У меня нет лишнего времени на то, чтобы читать хвалебные отзывы о соревнованиях по булям или о разведении роз! У вас есть еще что-нибудь ко мне? Сожалею, господа, но до уборки осталось всего несколько дней, земля не может ждать, особенно после давешнего ненастья.

Встав, он показался огромным. Жардэ нарочно остался сидеть, чтобы произнести:

– Так вот, месье, если бы вы читали местные газеты, вы узнали бы, что Жюльен Комбрэ был убит несколько дней тому назад в Йере. А если точнее, то свидетели, заслуживающие доверия, показали, что видели его неподалеку от ваших владений в вечер накануне его смерти. Господина Делакура передернуло.

– Не вижу, каким образом это меня касается, господа. Я нахожу весьма прискорбным тот факт, что один из моих бывших работников был убит, но позвольте усомниться в упомянутых вами показаниях. Надеюсь, вы мне окажете честь, поверив, что этот Жюльен… как его, ах да, Жюльен Комбрэ, не был вхож в мой дом. И я не вижу интереса, который заставил бы моего управляющего встречаться с работником, уволенным два года назад. Не помню, чтобы они когда-либо поддерживали приятельские отношения. Добавлю также, что дорога, которая проходит перед усадьбой, летом весьма оживлена, и не в моей власти, увы, запретить ходить по ней кому бы то ни было.

Театральный тон господина Делакура не произвел никакого впечатления на Жардэ. Он произнес спокойным, решительным голосом:

– Ну что же, месье, это будет отражено в протоколе ваших показаний, которые я попрошу вас оформить в моем кабинете, в комиссариате на улице Галлиени, скажем, завтра утром, часов в одиннадцать. Инспектор Бакконье пометил фамилию вашего управляющего. Его мы вызовем позже.

Он не дал вымолвить изумленному владельцу Гренуйер ни слова и быстро распрощался.

– Что на вас напало, шеф, вы не в себе? Уйти в момент, когда настало самое интересное!

– К черту! Мы так бы и продолжали ходить кругами. Если Делакур как-то связан с убийством Жюльена Комбрэ, теперь он зашевелится. А для нас главное – не терять его из виду и продолжать расследование. Оно продвигается, Бакконье, и быстрее, чем вы предполагаете! По крайней мере в моей голове! Дьявольски опасен этот владелец Гренуйер!

В это особенно знойное лето почти ежедневно на долину Роны обрушивались грозы. Вдруг налетал неимоверный ливень, а минуту спустя снова припекало солнце.

В один из таких жарких послеполуденных часов деятельность комиссариата полиции в Монтелимаре нельзя было назвать бурной: доставка паспортов и удостоверений личности, несколько путаных заявлений о краже, одним словом, бодяга. Следственное поручение коллег из соседнего департамента комиссару Лебрелю передали как раз в момент, когда он возвращался в свой кабинет из кабинета мэра города, где провозился битый час с проблемами уличного движения. С нетерпением повесив пиджак на вешалку, пошире расстегнув воротник рубашки и вытирая пот со лба, он вздохнул: жара просто невыносима в этих помещениях без кондиционера. Почти в изнеможении он прочел: «Мы, Сильвэн Фонтено, следственный судья Верховного суда г. Тулона, ввиду необходимости дополнительной информации для расследования по делу об умышленном убийстве, поручаем г-ну комиссару, Начальнику уголовной полиции г. Монтелимара, произвести следующие действия: заслушать в качестве свидетеля г-на Гланэ Эрнеста Себастьяна, проживающего в округе Монтелимар, имение Эскюриаль, деревня Террайон, улица Тейль, относительно пребывания его племянника Комбрэ Жюльена в Алжире, имении, принадлежавшем Делакуру Пьеру Алэну, в 1956 году».

Комиссар Лебрель не стал продолжать чтение официального документа и вызвал Пату. Молодой инспектор моментально просунул голову в приоткрытую дверь:

– В чем дело, патрон? Снова на выезд?

– Поедешь со мной. Улица Тейль, имение Эскюриаль.

– Обокрали имение?

– Нет. Поручение из Тулона. Коллегам в Йере нужны свидетельские показания. Сегодня утром мне звонил комиссар Жардэ. Не рассчитывай на сенсацию! Фильма «Инспектор ведет расследование» не будет.

Недавно поступивший на службу инспектор Пату находил невыносимо занудными мелкие повседневные задания и мечтал о схватке с великими злоумышленниками. Со временем, видно, он смог бы уяснить себе точную роль полиции в таком городке, как Монтелимар, с населением менее 30 тысяч жителей, находившемся явно не в эпицентре криминальной жизни. Пату изнывал от скуки всякий раз, когда комиссар, не склонный, впрочем, к пышным фразам, втолковывал ему «высокий смысл» задания, тем более ответственного, чем незначительнее оно было на самом деле.

– Нужно пройти огонь и воду, уметь пролезть в игольное ушко, не пасовать ни перед чем, чтобы стать настоящим полицейским. У всякого хорошего журналиста на счету есть задавленные собаки. В полиции-то то же самое!

Пату вел машину быстро и уверенно, но движение на бульваре Мар-Демарэ в этот отпускной период было таким, что им понадобилось больше четверти часа, чтобы добраться по проселочной дороге до входа в имение, где тот, кого они собирались допрашивать, скорее всего, не возрадуется их приезду. Частые грозы сильно подрезали фронт уборочных работ, а временно наступившее затишье позволило начать уборку персиков. В этом случае все люди, должно быть, брошены к складам на упаковку фруктов. И, действительно, комиссар Лебрель, немного знакомый с местностью, нашел Эрнеста Гланэ в гуще галдевших рабочих, устанавливавших ряд за рядом пирамиды картонных коробок с едва созревшими персиками. Смесь приторного запаха фруктов с влажной духотой показалась комиссару отвратительной.

– Гланэ, мы по вашу душу, – коротко бросил он.

Узнав о причине визита, управляющий не стал скрывать неудовольствия.

– Делать мне больше нечего, как рассказывать вам про каникулы племянника многолетней давности! Неужели полицию интересует то, что делал мой племянник сто лет назад на каникулах в Алжире! Его же убили и его же родственников допрашивают! Интересно, а виновных вы с таким же рвением ищете?

Комиссар попытался объяснить, что путь к правде пролегает, может быть, и через его показания, но управляющий совсем разошелся и ничего не хотел слушать.

– Как вам будет угодно, – нахмурился Лебрель. – Если вы предпочитаете, чтобы вас вызвали в комиссариат – это проще простого, но вы потеряете гораздо больше времени с тем же результатом.

– Ну ладно, – сразу сдался управляющий. – Сиприен, подмени меня, я ненадолго. Но смотрите тут, не сачковать! Нужно, чтобы все персики были упакованы к пяти. Грузовик ждать не станет!

Не глядя на полицейских, он направился большими шагами к домику, расположенному у входа в имение, окруженному кольцом кипарисов и каштановых деревьев. На пороге он оглянулся:

– Не корите за вспышку. С этими грозами теряешь бездну времени, столько фруктов портится, впору вообще голову потерять. Ладно, значит, вы приехали потолковать о моем племяннике. И что же вы хотите, чтобы я вам сказал? Я его не видел, почитай, лет десять. И надо же, такая беда, дать убить себя вот так, ударом в висок… – Он потряс газетой, раскрытой на странице происшествий, где под обычной для таких известий броской шапкой, с фотографиями, сообщалось об убийстве. – Вы удачно приехали – жены нет дома, отправилась за покупками в город. Она слов не находит для моей сестры – «не сумела воспитать сына!». Напрасно я ей твержу, что Жюльен – жертва, а не преступник, ничего не желает слушать! Присаживайтесь. Выпить чего-нибудь хотите?

На столе, покрытом клеенкой в желто-голубую клетку в тон занавескам на окнах, возвышалась огромная ваза, наполненная персиками. На полках – деревенская посуда, ляповато раскрашенные тарелки, выстроившиеся как на парад.

– Розового домашнего винца?

– Нет-нет, – сказал комиссар. – На службе не употребляю!

Эта фраза произвела впечатление на управляющего – он умолк и сосредоточился. Лебрель откашлялся.

– Сперва расскажите, пожалуйста, о вашей работе в, Алжире, в имении, говорят, огромном, принадлежавшем семейству Делакур. Что производили? В основном вино, наверное?

– Вино, точно. Целыми цистернами на пароходах отправляли в метрополию. То были времена изобилия, их не вернуть, но, это уже к делу не относится. Занимался я, знаете ли, примерно тем же, что и здесь, но масштабы… Только вот рабочая сила там обходилась в три раза дешевле. Здесь же… Две большие разницы, как говорится!

– Проблем с вашим хозяином, господином Делакуром, у вас не возникало?

– Никаких проблем, нет, не возникало. В тех местах, знаете ли, он был вроде властелина. На всех свысока смотрел. Впрочем, это не его вина. Так воспитали. Но как хозяин – хороший, во всяком случае для меня. У меня был свой дом, похожий на этот, но только гораздо больше. Вот потому-то однажды летом мне и пришла в голову мысль пригласить своего племянника Жюльена. Это был славный мальчик – открытый и не лентяй. Ему едва стукнуло четырнадцать или пятнадцать, уже не помню. То все по улицам шатался и вдруг угодил прямо в рай! Как же он был рад, как был рад! Сам додумался работать на уборке. Не поверите, наполнял корзины наравне со взрослыми. Господин его очень любил, даже деньги то и дело ему совал – никогда малыш таким богачом не был!

– У Делакура была племянница примерно в возрасте вашего племянника?

– Племянница, да, мадемуазель Анжелина. Жила она не в самом имении, а в домике со своей матерью, в другом конце парка, довольно далеко от главного здания. Знаете ли, в Алжире мы пространства не мерили.

– Вы можете обрисовать эту девушку?

В ту же секунду Лебрель уловил, как собеседник насторожился и напрягся:

– Знаете ли, я ее не очень-то разглядывал. Да и приезжала она только на каникулы, а в остальное время жила в столице, в Алжире, там и училась.

– Ваш племянник знал ее?

– Еще бы. Они даже дружбу водили. А жена моя звала их голубками.

– Несмотря на такую разницу в положении?

– Сразу видно, что вы не жили в Алжире! Это верно, что Делакуры богачи, а мы – бедняки. Но Жюльен был единственный маленький француз во всем имении, не считая, конечно, сына хозяина. И маленькой барышне пришлось бы одной находиться среди арабчат, не появись Жюльен. Ясное дело, потому они с Жюльеном и поладили. То бишь поначалу. Потом же, когда Жюльен стал ходить с нами на уборочные работы, Анжелина немного оказалась брошенной. Примерно в это самое время из Франции прибыла девочка, ее ровесница, Клара. Нам сказали, что это дочка подруги мадам. Личиком удалась, а шустростью и хитростью – сущий мальчишка, эта Клара. Но она недолго пробыла. Скучала, и родители ее затребовали. Анжелина немного ревновала, потому как Жюльен с Кларой тоже хорошо ладил. Должен сказать, что здоровьем племянница хозяина не вышла, в Алжире ее лечили по нервной части. Заметьте, мне неведомо, было ли депрессией то, что по тем временам именовали неврастенией. Дело в том… Короче, Клара быстро отбыла назад во Францию. Сама мадам Делакур ее отвезла.

– Когда именно?

– Не могу сказать точно. Я отлучался несколько раз – ездил по району собирать рабочую силу, эпидемия дизентерии валила наших рабочих. Прибываю с новой партией и узнаю о несчастье – Анжелина погибла! Лакдар, слуга господина Делакура, обнаружил ее тело в овраге, уже наполовину обглоданное шакалами. Можно сказать, что смерть Анжелины означала для всех нас начало конца. Вскоре и повсюду началась смута. Поначалу волнения нас обходили. Но потом наступила пора великих страхов для всех белых, как вам известно. Нападения, засады против французских войск. Мы репатриировались одними из первых. Помню еще, как грузили гробы с останками Анжелины, ее деда и бабки, чтобы захоронить во Франции, где господин Делакур приобрел новое владение.

– То самое, которое у него теперь в Йере?

– Именно.

– Почему вы не остались служить у него?

– Потому что в новом поместье он сохранил прежний персонал. Не хотел рисковать, увольняя их: пришельцев из Алжира, черноногих, и так не шибко здесь жаловали в то время. Представляете, сколько бы шуму это наделало! А потом, признаться, мне было боязно иметь дело с шестьюдесятью французскими рабочими в имении площадью больше ста гектаров. Я предпочел поискать работу в хозяйстве поменьше, где и ответственность не такая. Впрочем, хозяин это правильно понял. Выправил мне хорошие документы. Благодаря его связям мне и пособие по репатриации назначили без заминки, и по максимуму.

– А что сталось с Жюльеном Комбрэ?

– Ему тоже пришлось пройти все это. Их с матерью репатриировали через несколько месяцев после нас. Мы попытались жить вместе, но это оказалось невозможным: моя жена и моя сестра никогда не могли выносить друг друга. Жюльен стал немного странным, должно быть, из-за смерти Анжелины. Говорливый прежде, он часами сидел молча. Куда-то пропала вся его живость. А как он мне отвечал, надо было посмотреть! Что ж, за те несколько недель, что он провел у нас, они так и не нашли общего языка с моей женой, которая, прямо скажем, сердца своего в него не вкладывала. Поди разбери этих баб: ревновала, что ли, меня к мальчишке?!

Пату, с самого начала беседы прилежно выстукивавший показания на машинке, на секунду прервался. Управляющий бросил на него равнодушный взгляд, словно спрашивая, как тот истолкует его слова, потом дернул головой и продолжил:

– Постараюсь пояснить свою главную мысль: все бы хорошо сложилось у Жюльена, сумей мы пристроить его на учебу. Вот только деньгами не располагали, а потом эта чертова война в Алжире грянула! Сколько мыслей дельных было в голове у мальчика! А до чего изящные стихи писал! Не возьму в толк, откуда набрался он всей этой красоты. За то недолгое время, что он у нас провел, исписал две тетрадки! Вечерами сочинял, пока жена посуду мыла, а я счета в порядок приводил. Полагаю, если хорошенько поискать, то отыщутся у меня где-то эти тетради. Он их среди других вещей в сундучок уложил, и, когда мы покидали Алжир, жена по ошибке его прихватила, думала, ценные вещи в сундуке, хотела во что бы то ни стало все увезти. А когда разглядела потом, скандал закатила, короче, я сундучок все хотел Жюльену вернуть, но он сюда так никогда и не выбрался. И, видно, считал его потерянным. Пойду поищу на чердаке. Вы бы передали его моей сестре, это обрадует ее, я уверен. Пусть жена говорит, что хочет, но моя сестра любила своего мальчика!

Лебрель и Пату на некоторое время остались вдвоем, и комиссар тихо сказал:

– У меня впечатление, что я забыл все свои вопросы. Немного мы от него узнали. Во всяком случае ничего такого, что хотя бы приблизительно проясняло два убийства в Йере.

– А разве их два?

– Объясню позже. Да и связаны ли они? Поди узнай!

Пату двумя пальцами вставил новый лист в каретку своей портативной машинки и приготовился продолжать запись показаний Эрнеста Гланэ.

– Тебе надо пройти курсы скорописи по методу Пижье! – агрессивно, сам не понимая почему, бросил Лебрель.

Появление полной женщины в цветастом платье с пятнами пота под мышками несколько разрядило атмосферу. Запыхавшаяся, взмокшая, она замерла на пороге и стала разглядывать двух мужчин, которые встали и представились. Женщина хохотнула и, наполнив стакан водой из-под крана, процедила:

– Что, уже сюда докатилось расследование преступлений в Йере? Во дает полиция! Но ошибается в свидетелях! Жюльена мы лет десять как не видели и, ясное дело, ничего не знаем!

– Это нам уже сказал ваш муж, – терпеливо произнес Лебрель. – Я выполняю приказ. Правосудие в Йере интересуется пребыванием вашего племянника в имении Делакуров в Алжире.

– Ах, вот оно что! Те несколько недель, что он провел у нас? В то время Жюльен на бандита никак не походил. По крайней мере, еще не походил!

– На данной стадии расследования, мадам, ничто не говорит о том, что он им стал. Пока не будет доказано обратное, он-то как раз – жертва!

– Порядочных людей не убивают!

Комиссара покоробило от такого наивного злопыхательства, по виду он не показал. Женщина налила себе еще один стакан воды, которая тут же превратилась в струйки пота, растекшегося по ее круглому лицу, полным, розовым до красноты щекам.

– Если бы мне приспичило говорить, уж я бы порассказала на этот счет. Да только этим мальчика к жизни не вернешь! Эх, вместе с двумя девчонками из имения это была дьявольская троица! Ох и резвились они на своих огромных угодьях… И без конца хохотали, так нормальные не смеются!

У Лебреля возникло желание приказать ей заткнуться – столько недоброжелательности, даже злобы, сквозило в словах женщины.

– Чем вам не угодил этот ребенок, – спросил комиссар очень мягко, еле слышно, чтобы заставить собеседницу прислушаться, – что он вам сделал?

Он не решился добавить – «что столько лет спустя, даже после его смерти, вы вспоминаете о нем с такой лютой ненавистью?».

– Ребенок? Какой ребенок?

– Ваш племянник Жюльен!

– Ребенок, говорите? В пятнадцать лет, примерно столько было ему в ту пору – он уже был выше меня на добрых десять сантиметров! Я, конечно, не каланча, но все же. Это уже был маленький мужичок, вот где правда! Который пялил глаза на обеих девчонок и не терялся в их обществе. Развратный он был, вот какой! Так и кончил!

Комиссар уже собрался прервать этот мерзкий монолог, хотя все равно придется отражать его в рапорте, когда Эрнест Гланэ, неслышно спустившийся с чердака, поставил перед ним сундучок, точно такой же, как был у него самого в годы лицея, в Лилле.

– Вот вещи Жюльена, которые мы вывезли из Алжира, – сказал управляющий. – Ценности большой не составляют, однако, повторяю, сестра моя была бы рада…

Жена резко перебила его:

– Эта? Она никогда не интересовалась сыном, даже при его жизни-то. Что ей теперь эти пустячные мальчишеские сокровища! Выбросит в мусор, и все! Что и нам следовало бы сделать давным-давно. Где ты ее откопал, эту рухлядь? Лебрель не дал Эрнесту Гланэ ответить:

– Этот ящик весьма интересует полицию в Йере, мадам. Возможно, его содержимое не представляет никакого интереса, но кто знает… Обязанность полиции – все проверить. – Сам того не желая, он произнес эту фразу чересчур торжественно. Женщина открыла было рот, чтобы возразить, но не нашлась и промолчала.

Эрнест Гланэ нацепил очки и внимательно прочел свои показания, отпечатанные инспектором Пату. Потом с важным видом вытащил из кармана шариковую ручку и расписался.

– Извините, господа, проводить не смогу: работа ждет. Могу ли быть еще чем-нибудь полезен?.. Держите меня в курсе, если что.

– Не преминем. Разве что для нужд расследования, придется просить вас уточнить некоторые детали.

Управляющий хотел было что-то сказать, но передумал и долго смотрел вслед удаляющейся полицейской машине.

– В конце концов, – рассудил он, – за то им и деньги платят!

Полиция из Монтелимара проявила оперативность, и сундучок, в котором Жюльен Комбрэ хранил свои отроческие сокровища, был быстро доставлен в комиссариат Йера. В двойной крышке сундучка, хитроумно оборудованной, по всей видимости, самим владельцем, инспектор Бакконье обнаружил второй экземпляр газеты «Эхо Алжира» от 8 августа 1956 года. Он неимоверно обрадовался, потому что все его усилия найти хотя бы следы подшивки алжирской ежедневки оказались тщетными. В хранилище Национальной библиотеки таковой не значилось, равно как и во всех других крупных библиотеках. Комиссар Жардэ еще не прибыл, и Бакконье с предосторожностью развернул пожелтевшую газету, истлевшую на изгибах. На третьей странице он нашел репортаж в две колонки с фотографией: «Сокрушительное несчастье повергло в траур семейство Делакур. Мы уже сообщали в нашем выпуске от 7 августа о гибели Анжелины Дансель, племянницы г-на Пьера Алэна Делакура, землевладельца, широко известного в наших краях. В день своего рождения девочка не вернулась домой с прогулки, которую, по словам надежных очевидцев, она совершала после обеда в окрестностях имения. Поиски, предпринятые в течение вечера и всей ночи, результатов не дали – несчастную найти не удалось.

При нынешних неспокойных временах г-н Делакур поначалу опасался, что преступление совершено повстанцами, нападающими обычно на военных или на своих соплеменников. Наш район, однако, до сих пор слыл относительно спокойным – вылазок здесь давно не отмечалось. И вот вчера молодой приказчик г-на Делакура обнаружил тело Анжелины Дансель, частично изъеденное ночными хищниками, в овраге, являющемся естественной границей между владениями г-на Делакура и почти недоступной грядой острых скал. Тело было опознано г-ном Делакуром, и, хотя в данный момент все подробности дела еще не выяснены, полиция пришла к заключению, что Анжелина погибла в результате несчастного случая. Учитывая обстоятельства смерти, похороны состоялись в узком кругу близких на кладбище в Мостагенеме. «Эхо Алжира» приносит г-ну Делакуру и всей его скорбящей семье свои глубокие соболезнования».

На иллюстрировавшей рассказ, довольно нерезкой фотографии, тем не менее можно было различить крутой обрыв. Кроме этого, Бакконье рассмотрел еще какие-то кусты, а в самом низу этого хаотического пейзажа – какую-то расплывчатую массу, похожую на скалы. Подпись гласила: «Место драмы».

Комиссар Жардэ появился в кабинете Бакконье как раз, когда тот заканчивал чтение репортажа. Без комментариев инспектор протянул газету шефу.

– Ребята из Монтелимара быстро сработали – сундук Жюльена Комбрэ уже у пас! – доложил он.

Жардэ прочитал сообщение, отложил газету и потер переносицу:

– Тебе не кажется странным, что Комбрэ сохранил несколько экземпляров алжирского «Эха» от 8 августа? Не сам по себе факт, а то, что он придавал такое значение несчастному случаю, стоившему жизни племяннице Делакура. В общем, эта статья не сообщает нам ровно ничего такого, что бы мы еще не знали. Во всяком случае, ничего сенсационного! Но тогда почему тот, кто рылся в фургончике Комбрэ, вырвал страницу с этой статьей?

– Видимо, она что-то содержит.

_ Что именно? То, что ускользает от нашего внимания?

Боюсь, тогда мы так и будем крутиться на месте. Если начать допрашивать обитателей Гренуйер – ты видел, как Делакур задирает нос, – то наткнемся на непреодолимые препятствия. Кстати, где сегодня могут находиться полицейские архивы Мостагенема 50-х годов?

И снова, как уже не раз с ним бывало в подобных запутанных ситуациях, Жардэ испытал ощущение, будто многие элементы, способные подсказать решение загадки, находятся у него в руках, а главная ниточка ускользает. Где искать эту ниточку? В сундучке Комбрэ? Что ж, его коллегам из Монтелимара в результативности не откажешь. Когда он оформлял запрос у следственного судьи в Тулоне, он и представить себе не мог, что, кроме показаний Эрнеста Гланэ и подробного рапорта, получит ящик со всякой мурой, собранной на каникулах романтическим, сентиментальным и нежным мальчиком-фантазером… Полная противоположность тому впечатлению, которое за глаза складывалось о нем. Мальчик, безусловно, стоит гораздо больше, чем считает его дядя из Монтелимара, его мать и тем паче его тетка. У Жюльена Комбрэ никогда не было настоящей семьи, кроме Сенешалей, да и они появились слишком поздно и уже ничего не могли изменить в его жизни.

С меланхолическим любопытством Жардэ вытащил из сундучка несколько довольно потрепанных приключенческих романов – верный признак того, что их читали и перечитывали, мешочек с шариками, свисток и кучу разных бесполезных на первый взгляд предметов. И только на дне он обнаружил две тетрадки, бережно обернутые в черную клеенку, загнутую и приклеенную изнутри. В первой были стихи, не только из тех, что можно найти в любом французском сборнике, тщательно переписанные неуверенным почерком, но и строки без имени автора, местами неумелые, скорее всего принадлежащие перу самого Жюльена, подумал комиссар. Его растрогали эти незатейливые рифмы, исполненные глубокой нежности. Пролистав вторую тетрадь, он удовлетворенно буркнул: «Это куда интереснее». Собственно, это был даже не дневник – просто мальчик заносил туда некоторые примечательные события своей жизни на каникулах. Жардэ нашел целую вереницу персонажей, интересовавших его сейчас, но увиденных как бы в ретроспекции тогда еще свежим взглядом, много лет тому назад.

– Пока не закончу читать тетрадку, меня нет ни для кого, – предупредил он Бакконье.

Жардэ с жадностью принялся глотать страницу за страницей. Характеры обитателей имения не ускользнули от цепкого взора наблюдательного подростка, старавшегося быть беспристрастным свидетелем происходившего. Если г-н Делакур, в частности, представал не в лучшем свете – накануне Жардэ смог сам составить впечатление об этом человеке, давно привыкшем изображать всемогущего повелителя, – то Анжелина, напротив, была вылеплена рельефно – выдумщица, взбалмошная, собственница, избалованная до невозможности девчонка, у которой ничто и никто не должен стоять на пути. Она сделала из Жюльена, по всей видимости не осознававшего это, своего мальчика для битья. В дневнике сквозила не просто бессознательная юношеская любовь, а что-то вроде обожествления. Нищий и принцесса. Персонажи сказки… Но никакая фея не превратила Нищего в Прекрасного Принца. И десять лет спустя Прекрасный Принц закончил свое недолгое существование на ярмарочной площади, с проломленным виском.

Обращал на себя внимание в тетрадке и другой интересный персонаж, оттенявший характер Анжелины, – Клара Мерсье, подружка из Франции. Тоже разновидность козла отпущения, на свой манер, даже при том, что в отличие от Жюльена она-то, судя по всему, находилась в «своем кругу». Кто она такая и откуда взялась? В дневнике Жюльена об этом ничего не говорилось, видимо, потому что скорее всего мальчик и сам этого не знал. Вот кого надо бы разыскать в первую очередь, но как, если известны только ее имя и фамилия? Где она родилась? Откуда приехала? Без этих данных невозможно объявить розыск. Даже если бы Делакуры захотели помочь, на поиски ушли бы месяцы, а то и годы. А скорее всего можно затеряться в непролазных административных лабиринтах.

– Странно, – сказал Жардэ, – в тетрадке недостает последних страниц. Их не вырвали, а аккуратно вырезали…

Он положил тетрадь на стол перед собой. Бакконье что-то говорил, но он не слышал. Недоумение комиссара еще больше возросло, когда он вгляделся в черную обложку. Клеенка – и как же он раньше не заметил! – показалась ему необычно вздутой.

– Черт возьми! – пробормотал он. – Не в детективном же я фильме 30-х годов и не в романе Агаты Кристи!

Жардэ раскрыл тетрадь и содрал черную клеенку с обложки – сделать это оказалось труднее, чем он предполагал, видимо, Жюльен пользовался сильным клеем, – и в конце концов вытащил школьное удостоверение, спрятанное между клеенкой и обложкой. Не переставая изумляться, он развернул книжицу – вырванных из тетради страниц там не оказалось, зато змейкой блеснула золотая цепочка, а на ней медальон с изображением Девы. Жардэ перевернул пластинку и прочел: Клара, 2 июля 1940 года. Что это? Медальон для крещения? Так и есть – если сравнить дату на пластинке с аттестатом:

Фамилия: Мерсье

Имя: Клара Эмилия

Родилась: 7 июня 1940 в Париже

Домашний адрес: ул. Бомарше, 56, Фонтенбло

Учебное заведение: школа-интернат св. Женевьевы для сирот, Фонтенбло.

Он лихорадочно вытащил из досье вторую фотографию, найденную в фургончике Жюльена Комбрэ: та же самая девочка, только старше на несколько лет. Жардэ перевел взгляд с фотографии на удостоверение, с медальона на название школы: Клара Мерсье была сиротой! Как же она могла очутиться в Мостагенеме, в имении богача Пьера Алэна Делакура?

Жардэ не испытал никакой надобности вскрикивать, как комиссар Буррель в телефильме «Последние пять минут». Ах уж эти фильмы, такие не похожие на всамделишное расследование. Вырвалось лишь невольное: «Черт побери, вот оно!» Но приоткрывшаяся правда показалась такой невероятной, такой потрясающей, что мелькнула глупая мысль – не пора ли писать романы. Он протянул аттестат Бакконье:

– Немедленно объявить розыск! По-видимому, сейчас же! Когда сделаете необходимое, отправимся в Гренуйер. И пусть на сей раз Делакур выложит нам все. Его дешевый номер самодеятельности больше не пройдет!

В машине Жардэ был скуп на комментарии.

– Не понимаю, – говорил Бакконье. – Как могли попасть к Жюльену Комбрэ удостоверение и тем более медальон девочки?

– Сразу отбросим идею мальчишеского розыгрыша, иначе он отдал бы ей вещи перед отъездом. Раз он потрудился так хорошенько запрятать их под обложку, выходит, придавал этому большое значение.

Жардэ стал рассуждать вслух:

– В то время Алжир был французским департаментом. Стало быть, никакой нужды в паспорте для поездки из Франции в Алжир. Но, когда начались события, проверку личности часто устраивали на авиационных и морских линиях. Когда Клара Мерсье вернулась во Францию, ей понадобились и школьное и родительское удостоверения. Откуда сироте взять родительское удостоверение? То, что я нашел в тетради, – обычное школьное удостоверение, а школьное – это не официальное.

Небо затягивалось тучами, набежавшими с восточным ветром. Этот ветер, временами очень сильный, мощными струями ерошил верхушки пальм, опасно клоня их к земле. Когда Жардэ затормозил у ворот Гренуйер, ему показалось, что порывы ветра ослабли. Может быть, потому, что здания выстроились полукругом, образуя естественную преграду? Главное строение и впрямь смотрелось надежным щитом.

– Мой сын в Париже по делам. На аудиенции у министра сельского хозяйства. Вернется не раньше, чем дня через два.

Надменная старуха, стоявшая перед Жардэ, смерила его таким презрительным взглядом, что комиссару захотелось ее осадить, сбить с нее спесь.

– Я комиссар Жардэ, а это мой коллега, инспектор Бакконье. Мы ведем расследование о причинах смерти вашего бывшего работника Жюльена Комбрэ.

– Я знаю. Сын говорил мне об этом. Полагаю, он вам все сказал, то есть то немногое, что нам известно. Если бы нам пришлось быть в курсе дел всех тех, кто здесь бывает за год!.. Сезонные рабочие приходят и уходят десятками!

– С той лишь разницей, что Жюльен Комбрэ не был простым сезонником, как все прочие.

Из-под тяжелых век мадам Дансель сверкнул цепкий взгляд:

– Что вы хотите этим сказать?

– Комбрэ пробыл некоторое время в имении вашего сына в Алжире, лет десять назад. И в ту пору дружил с вашей внучкой, которой не пристало играть с арабами, не так ли?

– Если смотреть под этим углом зрения, то я допускаю…

– Хорошо. Расскажите мне теперь о Кларе Мерсье. Настороженность старой дамы несколько ослабла, но Жардэ чувствовал, что она начеку и готова защищать что-то уязвимое – он еще не знал, что именно. Оставалось лишь выждать, пока она допустит оплошность… Он почувствовал, как старуха снова напряглась, к ней вернулась враждебность.

– А что вам, собственно, эта Клара Мерсье? Как приехала к нам, так и уехала… Сын не собирался брать на себя ответственность за нее в тех условиях. Уже начались стычки, дороги стали небезопасными. Было бы опрометчиво…

– Как вы с ней познакомились?

– О, это очень просто. Моя дочь Жермэн жила в Париже, впрочем, и сейчас там живет. Она незамужняя, профессии не имеет и когда-то занималась сиротским домом для девиц, в Фонтенбло, – одних пристраивала на работу, других на учебу. Внучке Анжелине было почти шестнадцать, и на каникулах она скучала без компании… Короче, моя дочь подумала, что подружка-однолетка развлечет ее. Клара только что лишилась обоих родителей – погибли в автомобильной катастрофе. Она была глубоко травмирована. И моя дочь решила, что поездка в Алжир девочке тоже пойдет на пользу. В общем, мы с радостью согласились принять Клару на каникулы. Но тут разразились алжирские события, и дочери вскоре пришлось отвезти девочку обратно.

– С тех пор вы о ней не получали вестей?

– Вестей? Признаться, я об этом не думала. Примерно в то же самое время погибла моя внучка, и все остальное потеряло для меня значение.

– А ваша дочь?

– Моя дочь по-прежнему живет в Париже.

– Она продолжала заботиться о Кларе?

– Полагаю, что да. Знаете, с того момента вся наша жизнь пошла наперекос, так что о Кларе Мерсье я не думала. Участились нападения на французов, и мой сын, реалист по натуре, сообразил вовремя уехать. Не стоило цепляться за землю, которая уходила из-под ног.

Она явно испытала удовольствие от найденного оборота и повторила:

– Вот именно, уходила из-под ног! У моего сына уже были вложения во Франции, в частности, поместье, где мы сейчас живем. А вскоре Гренуйер совсем перешло в его собственность. О, жизнь не обходится без потерь, без слез, но, что поделаешь, нужно уметь стоически перевернуть страницу, даже когда становишься старой, как я. Этот дом благоустроен, и живется мне в нем хорошо. Климат Йера напоминает алжирский, летом, пожалуй, даже менее жарко. А былое… Все связи отрезаны, да мы и не из тех, кто мучается ностальгией. Мы первыми перевезли останки своих близких и перезахоронили их в склепе на здешнем кладбище, в Кро. Тогда кое-кто говорил, что это безумие, но мы так не считаем. Знаете, что арабы сотворили с нашими кладбищами в Алжире? Все разорили, разграбили могилы…

Бакконье не удержался, чтобы возразить, и тут же пожалел – к старухе моментально вернулась подозрительность и враждебность.

– Вы меня удивляете. Я провел в Алжире два последних отпуска. В столице и в других городах я видел европейские кладбища, действительно закрытые, ворота на замке, но не разоренные и не разграбленные.

Он пожалел еще больше о своей реплике, когда Жардэ бросил на него неодобрительный взгляд:

– Поскольку вашего сына нет дома, мне придется, мадам, задать вам еще два вопроса. Первый: можете ли вы сообщить нам адрес вашей дочери в Париже?

Несколько секунд старая дама смотрела на комиссара нахмурив брови, всем своим видом как бы говоря: «По какому праву?», но Жардэ выдержал ее взгляд, и она капитулировала:

– Пойду поищу, – голос ее звучал глухо.

Старуха вернулась довольно быстро и, не говоря ни слова, протянула комиссару листок, на котором вычурным почерком, явно претендующим на элегантность, были написаны адрес и номер телефона дочери.

– Вот, – сказала она. – Только предупреждаю – в данный момент моя дочь находится в Лондоне и вернется не ранее, чем через пару недель.

Голос хозяйки звучал подчеркнуто сухо, выпроваживающе, и у Жардэ на секунду возникло искушение таким же точно тоном пригласить ее явиться завтра в комиссариат для дачи показаний. Но он передумал, сказав себе, что теперь крепко держит в руках нити расследования и что осталось уже немного.

– Мой второй вопрос, мадам. Кто постоянно проживает в Гренуйер?

Снова удивленный, еще более гневный взгляд, снова молчаливый афронт. Но вслух, нехотя, она произнесла:

– Кроме моего сына и меня, моя внучка Эвелина и, по стечению обстоятельств, мой внук Бернар, студент, будущий врач. Еще управляющий Дидье Корес. И, конечно, Лакдар, которого мой сын, в сущности, вырастил. Лакдар Гариб. Да, я забыла служанку: Бенуату Жирар.

Полицейские распрощались, а старая дама в знак своего неудовольствия и вопреки правилам приличия, которые, по идее, должна была свято блюсти, не стала провожать их до дверей и не вызвала для этого служанку.

Во дворе поместья среди залитых солнцем столетних платанов неохватной толщины они немного переждали, задыхаясь от раскаленного воздуха. Уже подходя к машине, они обратили внимание на человека, который, держа под мышкой папку для бумаг, собирался войти в один из примыкающих домов. Это был огромный мускулистый парень в облегающей футболке, на которой спереди, в такт движению, вздымалось и словно приплясывало изображение полногрудой красотки. Косая сажень в плечах, красноватая, медного отлива кожа на лице, выразительные складки на выступающей челюсти и скулах, густые, коротко стриженные волосы.

– Какой экземпляр! – восхищенно заметил Жардэ. – С таким телохранителем Делакур должен чувствовать себя в безопасности.

– Это, наверное, управляющий?

– Заскочим в Кро, – вместо ответа сказал комиссар. – Надо снова повидать мадам Манье, навести кое-какие справки.

Бакконье промолчал и немного нервно вывел машину на дорогу, довольно перегруженную в этот отпускной период, несмотря на второразрядное качество. Зеленая долина манила туристов.

В Кро они напрасно стучали в дверь мадам Манье. На стук выглянула соседка:

– Вам нужна мадам Манье? Ее нет дома. В последние дни она немного хворала, но я видела, как она только что выходила из дома с букетом в руках. Вы наверняка найдете ее на кладбище.

Действительно, на дороге, ведущей к кладбищу, легко можно было различить маленький силуэт. Когда они поравнялись, Жардэ попросил инспектора затормозить.

– Вас подвезти?

Старушка удивленно вздернула брови, не сразу признав Жардэ.

– А, это вы, господин комиссар, было бы неразумно с моей стороны отказаться. Но что подумают соседи, увидев, как я выхожу из полицейской машины!

Она лукаво улыбнулась и уселась рядом с Бакконье, любезно распахнувшим дверцу.

– Мадам Манье, – начал Жардэ, – мне хотелось бы еще раз прибегнуть к услугам вашей памяти. Вот о чем речь. Утром, когда вы заметили желтую «меари» у склепа Данселей, удалось ли вам рассмотреть водителя? Постарайтесь вспомнить, это очень важно.

– Водителя? Дайте подумать. Припоминаю, он сел в машину, как только меня увидел. И быстро проехал мимо, да, очень быстро, я даже испугалась, что он заденет чью-нибудь могилу. Насколько я помню, это был крупный, широкоплечий мужчина. Но я вам уже говорила, что машина была зачехлена. Что меня и удивило. Но это я вам тоже говорила.

– Смогли бы вы узнать этого водителя? – О, нет, что вы!

По возвращении комиссар нашел у себя на столе новый рапорт. Некоторые отпечатки пальцев, обнаруженные на дверцах «меари» и «рено», совпадали. Однако человек с такими отпечатками в картотеке не значился.

Человек действия, готовый полностью выложиться в схватке с конкретными фактами, Жардэ порой чувствовал неодолимую потребность в передышке. И он давал себе несколько часов на размышление, прежде чем перейти в решающее наступление. С тех пор как Венсан Лардье прервал визит любопытного незнакомца, рывшегося в вещах Бертрана Абади, комиссар больше ничего не слышал об инженере и не считал уместным выходить на него, хотя бы потому, что ничего конкретного сообщить ему не мог. Теперь же он испытал потребность встретиться с ним, чтобы сообща подвести кое-какие итоги. Ближе к вечеру он один отправился к Лардье прямо на работу.

На стройке у Верпо жизнь, должно быть, возобновила свой прежний бег, наверняка вместо Абади прибыл новый инженер, и Венсан, видимо, уже с этим свыкся.

Комиссару понадобилось некоторое время, чтобы найти его в каком-то сарае, крытом покоробившейся толью. Инженер разглядывал чертежи, разложенные на огромном столе. Лардье, похоже, обрадовался приходу комиссара, и тот с облегчением вздохнул: непонятно почему он боялся, что между ними возникнет какая-то неловкость. Для многих своих собеседников он ведь оставался просто «шпиком» со всеми вытекающими Отсюда комплексами ложной вины, совершенно неоправданным смущением, зажатостью. И вроде причин для этого не было, но ничего поделать, увы, он не мог.

Жардэ было приятно, что Лардье с открытой улыбкой шагнул ему навстречу, хотя чувствовалось, что в этом застенчивом парно многое изменилось. Смерть друга, вероятно, глубоко ранила его, задев помимо его воли что-то сокровенное.

– Вам возвратили вашу «меари», – сообщил комиссар. – Думаю, вам не безразлично будет узнать, что на дверцах машины нашли отпечатки пальцев, причем в точности такие же, как на кузове малолитражки того парня, погибшего при сходных обстоятельствах, что и ваш друг. Любопытно, что в обоих случаях тщательно вытерт был только руль.

– Что подтверждает вашу первую версию: оба убийства связаны?

– Похоже на то.

А я все же не пойму. Мы никого здесь не знали, не связаны ни с кем из жителей ни в городе, ни в долине…

– Жюльен Комбрэ, вторая жертва, тоже вроде бы не был связан. Правда, его случай особый.

– Есть подозрения?

– Скорее ощущения. Которые исчезают по мере продвижения расследования. Оно ведь продвигается… хотя это и не означает близкой развязки. Но я стараюсь все для этого делать…

– Выпьем по стаканчику у меня, комиссар? Новый инженер приехал, но предпочел поселиться в городе – дом в моем полном распоряжении.

– Не говорите мне, что это вам не нравится!

– Не буду…

Держа в руке бокал виски с содовой и кусочками льда, Жардэ мягко продолжал:

– Если место, где ваш друг подвергся нападению, известно, то все еще не ясны мотивы этого нападения. Наступит момент, и вы получите сюрприз. А может быть, и мы тоже.

По долине гулял легкий ветерок, разнося смешанный запах кошеного сена, полевых цветов и диких вьющихся роз, росших неподалеку и вздрагивавших пучками своих маленьких красных чашечек.

– Идите сюда, на террасу, – позвал Венсан. Комиссар поставил свой бокал на подставку из терракоты. Откинувшись на спинке кресла, он сказал:

– Когда мы виделись в последний раз, вы уточнили, что человек, залезший в дом, был высокого роста, широкоплечий. Подумайте хорошенько. Вы не забыли еще какой-нибудь подробности?

– Вроде бы нет. Или вот что: наверное, он хорошо физически тренирован. Судя по тому, как он спрыгнул с террасы на землю и так быстро убежал. Будто испарился.

– Смогли бы вы его узнать?

– Нет, конечно. Я же вам говорил, что он меня ослепил фонарем, и все произошло в считанные секунды.

– В старых добрых детективных романах или фильмах в подобном случае вы непременно обнаружили бы на полу террасы какую-нибудь улику, позволяющую опознать преступника – пряжку от ремня, пуговицу или там, не знаю, железнодорожный билет!

Венсан усмехнулся:

– Не поверите, но на следующее утро, видимо под влиянием романов или фильмов, я таки все обшарил, ища улики!

– Еще вопрос: за время вашей работы на Верпо, приходилось ли вам бывать в поместье Гренуйер?

– Мы миновали его несколько дней назад. А точнее, Верпо в этой части проходит понизу и с боков.

– Далеко от поместья?

– Нет.

– То есть с берега реки можно догадаться о расположении строений?

– Конечно. Признаться, я об этом не задумывался.

– Рабочие, которые трудятся в поместье, живут там же?

– Не похоже. Большинство из них иммигранты и каждый вечер они разъезжаются на велосипедах или мопедах. Мне удалось узнать один любопытный факт. Мне рассказали, что раньше, еще до начала работ, господин Делакур часто принимал гостей. Однажды состоялось даже нечто вроде торжественного раута прямо под платанами с участием чуть ли не всей местной знати. Одних машин было штук тридцать.

– И что потом? – спросил Жардэ с явным интересом.

– И потом вдруг все прекратилось. Теперь Гренуйер оживает только по утрам с прибытием рабочих и в конце дня, когда они уходят с работы. Да и то лишь в той части, где сосредоточены виноградники, к северу от усадьбы.

– Вам случалось встречать господина Делакура?

– Да, всего один раз, в самом начале стройки. Кстати, решение о ней принималось на самом высоком уровне: департаментским управлением землеустройства и муниципалитетом. После того как планы были утверждены региональным советом и генеральным советом департамента, – причем каждый выделил под это крупные субсидии, – владельцы здешних имений уже не могут вмешиваться, да они, должен сказать, и не возражают. Уступив один-два метра берега за символический, говоря на административном жаргоне, франк, они страшно рады были избавиться от паводков, частых на этой реке, которая сулит беду, как вам известно, после трех дождливых дней.

Старательно скрывая свой интерес, Жардэ после секундных колебаний спросил:

– А Дидье Кореса, управляющего, вы знаете?

– У меня нет никаких дел с управляющими.

Хотя это и не отвечало его прямым обязанностям – полицейскому не пристало играть в догонялки с фактами и событиями – Жардэ предложил Венсану прогуляться до Гренуйер со стороны долины Верпо. В конце концов, ничто не мешает инженеру показать ему стройку, как ничто не мешает и полицейскому, как бы невзначай, мимоходом бросить взгляд на обширные владения некоего безраздельно властвующего здесь господина. У полиции ведь тоже свои маленькие хлопоты с расследованием.

Поместье Гренуйер являлось своего рода империей. Одна швейцарская фирма вложила сюда свой капитал, и, как узнал Жардэ, Делакур по прибытии во Францию подписался на крупные займы. Молодец Бакконье – навел справки и за несколько часов до того вручил ему подробный рапорт на сей счет.

– Обосновавшись в долине, Делакур действовал простым способом. Таким же, впрочем, как и в Алжире, но, конечно, не с такой легкостью. Нечто вроде прогрессирующего обжорства, навязчивой мании иметь все больше и больше земли. Прибыв во Францию, он занял порядочно денег, а спустя несколько лет брали взаймы уже у него. Не без помощи некоторых иностранных банков.

– Каков же его метод?

– Крайне прост. Укрепив свои владения, он наводил справки о близлежащих и выяснял, какие из них испытывали затруднения в средствах. Со своими новенькими денежками Делакур тут как тут, готовый дать взаймы любому, пользуясь старым испытанным способом: первый займ под умеренные проценты, а все последующие – по возрастающей, пока должник не начнет занимать только затем, чтобы оплатить хотя бы проценты. Тогда ловушка захлопывается. И Делакуру остается лишь выкупить задолжавшее имение либо самому, либо через подставных лиц. Владелец, загнанный в угол, вынужден идти на уступки. Когда Делакур приехал во Францию, площадь Гренуйер не превышала 80 гектаров. Теперь она достигает 120 гектаров.

– Тем самым он, наверное, нажил себе и немало врагов?

– Не обязательно. Когда это было возможно, он оставлял разорившихся владельцев в качестве своих служащих или даже компаньонов. В этом вся хитрость: он обирал людей, а те чувствовали себя еще и обязанными ему! Вот так и образовалась империя Делакур. Перед вами человек, который избрал себе роль могущественного вельможи и в конце концов стал таковым. И, чувствуется, что он готов на все, чтобы сохранить свою империю.

– Даже ценой преступления?

Бакконье долго смотрел на Жардэ, произнесшего эту фразу, не повысив голоса, без претензий на многозначительность, как очевидную истину. Отчего инспектора потянуло на сентенции:

– Жажда власти не имеет границ, это хорошо известно. Впрочем, разные преступления, разные люди – есть и такие, кто умеет не запачкать рук, даже роясь в помойке.

Жардэ всегда говорил, взвешивая свои слова, и Бакконье знал по опыту, что аналитические способности комиссара почти всегда обеспечивают ему попадание в точку, даже если сведения, добытые в результате муравьиного упорства и долготерпения, не желают складываться в картину. То, что Бакконье сообщил ему о деятельности Делакура, несомненно, позволяло по-новому взглянуть на различные обстоятельства двух параллельных дел. Если поначалу это не было очевидным, то постепенно все увязывалось, переплеталось в сложную, многозначную мозаику.

Конечно, многих деталей к мозаике комиссару еще не хватало, но он уже перестал сомневаться, что узнает, почему и как были убиты Бертран Абади и Жюльен Комбрэ и почему этих двух людей, которые даже не были знакомы и которым скорее всего не суждено было встретиться, постигла одна и та же участь. Конечно, может случиться и так, что нити запутаются и эти два абсурдных убийства так и останутся безнаказанными, как и многие другие во Франции и во всем мире.

Держа в руке пустой, но все еще заиндевевший бокал, Венсан почтительно старался не прерывать размышлений комиссара. Хотя на террасу уже давно надвинулась тень, воздух оставался душным от того, что керамическая плитка на полу, разогретая солнцем за день, продолжала источать тепло.

– Ну, так как? – спросил Жардэ. – Вы покажете мне свою стройку?

Венсан с готовностью встал. Вот уже несколько недель, как Верпо совершенно иссохла, а над редкими лужицами, где застоялась вода, роились мелкие стайки комаров. Жардэ оставил пиджак и галстук на спинке кресла на террасе и в своей голубой рубашке с закатанными рукавами сразу стал мало похож на чиновника. Стараясь употреблять как можно меньше технических терминов, инженер объяснил комиссару, в чем суть гигантских работ, в результате которых уже через месяц должна быть укрощена река, склонная к внезапным и разрушительным паводкам. Огромные железобетонные блоки, отлитые на месте и ощетинившиеся мощными крючьями, были навалены как попало, образуя панцирь, неподвластный даже самой буйной воде. Большая часть блоков со стороны Гренуйер уже разместилась в положенном месте. Оставалось лишь скрепить их особым цементом.

– Вы не боитесь, что потоки воды быстро расправятся с цементом и потащат блоки в реку, а может, даже в поля? Такое случалось, правда, с блоками поменьше.

– В этом месте мы отрабатывали свою технику. Здесь риск, в сущности, исключен, потому что Верпо, даже невероятно разбухшая, остается практически прямой и не имеет препятствий на своем пути. За исключением, пожалуй, зоны Гренуйер, где, как вы понимаете, невозможно было выправить изгиб. Пойдемте, увидите сами.

Когда они достигли цели, Венсан продолжил:

– Вот здесь, видите, мы укрепили дамбу. И навалили блоков не только по берегам, но и на дне. Метод себя оправдал в других местах. Так что Верпо придется подчиниться и стать послушной как овечка!

– Гренуйер находится там? – Жардэ ткнул пальцем перед собой.

– Да.

С этого места скопление домов, домишек и сараев, образовывавших усадьбу, выглядело разбросанным. Но у главного входа, наоборот, ряды строений образовывали строгий ансамбль с помпезным центральным зданием – массивным, по самую крышу утонувшим в пышной зелени кубом из красного камня – и двумя гармонично примыкающими флигелями. Совершенно очевидно, что остальные здания строились вразброс, без всякого плана, по мере надобности. Решетка, высоко взметнувшаяся перед фасадом и надежно защищающая владение, менее внушительно выглядела с боков. Незарешеченные окна зданий выходили прямо на виноградники, огороды и теплицы. Чтобы полностью обнести изгородью такое поместье, наверно, понадобилось бы целое состояние.

– Что удивляет, – прервал молчание Жардэ, – так это то, что часть зданий, похоже, пустует.

– Наверно, когда-то там жили наемные сельхозрабочие, теперь же рабочая сила приходит со стороны.

– И так во всех хозяйствах?

– Это зависит. Но мне говорили, что с момента приезда во Францию Делакур не пожелал, чтобы работники жили в усадьбе.

Комиссар, не выдавая неожиданного прилива интереса, продолжал разглядывать унылые дома, поражаясь обветшалости некоторых из них – изъеденные солнцем ставни давно лишились всяких следов краски. Многие строения, запертые двери и ставни обросли мохом и дикой травой. Из этого набора явно выпадал маленький домик – шале, недавней постройки, окруженный клумбами цветущих роз.

– Странно, – прищурился Жардэ, – мне редко доводилось испытывать подобное чувство запустения. Никаких признаков жизни в этой части Гренуйер!

– Я же вам говорил, мне это тоже бросилось в глаза, хотя и недавно. Однако хозяин поместья – здесь, я видел его не далее как сегодня утром среди виноградников.

– Вернемся, – предложил Жардэ.

Держась течения Верпо, они не спеша вернулись к дому Венсана.

– Не исключено, что на днях я вызову вас в комиссариат, – сказал, прощаясь, Жардэ. – Вы не собираетесь взять несколько дней отдыха в ближайшее время?

– Отдыха? Когда предстоит столько доделать? Надо бы вдвое увеличить бригады, чтобы поспеть в срок! А почему вы спрашиваете?

В ответ Жардэ только улыбнулся. Он направился прямо к себе домой, не заезжая в комиссариат. Рафаэль, с ног до головы вымазанный в масле, ковырялся в моторе своей малолитражки.

– Звонил Бакконье, – сообщил он. – Просил срочно с ним связаться.

Жардэ закрылся в кабинете и набрал номер комиссариата. В трубке раздался громовой голос с неповторимым певучим акцентом Бакконье.

– Я не глухой, – вздохнул в трубку Жардэ и, сразу умолкнув, стал слушать, кивая время от времени головой, но не перебивая инспектора. А когда Бакконье закончил, просто сказал:

– Выезжаю. Будем готовить большое наступление.

Он повесил трубку, явно взбудораженный услышанным. Завтрашний денек обещал быть трудным.

Мэтр[11] Сильвэн Фонтэно сидел, обхватив ладонями подлокотники своего рабочего кресла. Совещаться с комиссаром Жардэ по итогам расследования – дело не из легких. Вот и сегодня собеседник явно не собирался облегчить ему жизнь. Впрочем, удивляться не приходилось: методы Жардэ были не всегда ортодоксальными, зато часто, надо это признать, чертовски эффективными. Однако на сей раз ему казалось, что комиссар вознамерился идти чересчур быстро и слишком далеко.

– Я не уверен, что вы полностью отдаете себе отчет в том, что вас ожидает. Тот, кто поднимет руку на империю Делакур, рискует своими перышками. Хочу, чтобы между нами была ясность: я не утверждаю, что ваши умозаключения ошибочны. Увы, может статься, вы даже правы! Но вам известно лучше, чем кому-либо, что презумпция не есть доказательство вины. А никакими доказательствами вы не располагаете! Я имею в виду подлинными, солидными, неопровержимыми уликами!

– Например, признанием?

Судья не отреагировал на нарочитую иронию комиссара:

– Вот-вот, признанием! Во всяком случае улики и признание позволили бы вам избежать крупного риска. Думаю, что вы меня плохо поняли, поэтому повторю: я не утверждаю, что вы заблуждаетесь или идете по ложному следу, но представим на мгновение, что маленькая песчинка попадет в отлаженный механизм, которому вы во что бы то ни стало хотите дать ход: что станется тогда с комиссаром Жардэ? Конец продвижению, конец прекрасной карьере! Захолустье до скончания ваших дней, зачуханный городишко на севере, где никогда ничего не происходит и где взыскать штраф за нарушение уличного движения – целое событие!

– Вам давно уже известно, господин судья, мое мнение на этот счет. Я уверен в том, что делаю, уверен, что правда о смерти Бертрана Абади и Жюльена Комбрэ находится там, где я вам сказал. Нельзя забывать: погибли двое молодых людей, а их убийца или убийцы все еще на свободе. Мое сознание протестует при мысли об их безнаказанности. Бездействовать сейчас равносильно прекращению дела.

– Не пойму, то ли вы вдруг стали слишком пессимистичны, то ли проявляете чрезмерную скромность. Если я правильно понял, вы желаете, чтобы я дал вам зеленый свет и даже на первых порах закрыл глаза? Не очень-то красиво получается. Скажу прямо, на нынешней стадии расследования я не прикрою вас, если будет хоть малейшая задоринка. И вообще мой вам совет: не выходите за пределы своих обязанностей… С учетом сказанного, каков ваш план?

Беглая, заговорщическая улыбка объединила двух стражей закона. Комиссар набрался вдохновения и подробно объяснил судье, как он собирается действовать, чтобы попытаться поколебать надменное величие обитателей Гренуйера, служившее им удобным прикрытием. Да, он поставит на это свою карьеру, но такое в его жизни уже случалось. Силу свою он видел как раз в том, что не маялся честолюбием и ничего для себя не ждал от повышений, разве что для Рафаэля. А посему осознанно готов был идти на любой риск.

– Предупреждаю вас, – снова заговорил судья, – у Делакура связи в самых высших сферах. Он президент не знаю скольких обществ, вхож в весьма влиятельные круги. Ему ничего не стоит в своем положении прибегнуть к помощи своих знакомых.

– Господин судья, некоторые недавние скандалы показали, что и высокопоставленных людей бросают друзья, а иногда даже убивают!

– Ну ладно, Жардэ, коль уж вы так в себе уверены, действуйте… Но я вам повторяю…

Комиссар остановил его жестом руки:

– Знаю, знаю… зачуханный городишко на севере, бараки, минус двадцать…

Он направился прямо в комиссариат, где его поджидал Бакконье:

– Вы всех, кого надо, пригласили ко мне к трем часам?

– Так точно. Кроме Лакдара Гариба. Он вроде бы уехал повидать своих родных в Алжир.

– Я это уже слышал. А других?

– Все другие придут. Признаться, это вызвало некоторый переполох!

Днем Рафаэль всегда обедал неподалеку от своего института, в котором штудировал право, а Жардэ не хотелось одному идти перекусывать в маленькую пиццерию на улице Гамбетты, где в иное время он любил засиживаться на террасе. Зайдя домой, он выплеснул пару яиц на сковородку вместе с шампиньонами, кое-как все это поджарил, оставил половину своего подгоревшего омлета в тарелке и наспех проглотил несколько персиков, оказавшихся прокисшими, потому что накануне он забыл положить их в холодильник. Свой шикарный обед он запил большим стаканом воды. Нужно было в буквальном смысле убить время до тех самых трех часов, когда, как он надеялся, все должно решиться. Вернувшись в комиссариат, Жардэ отдал последние распоряжения. В первую очередь – заполучить отпечатки пальцев управляющего Дидье Кореса. Жардэ не желал знать, как его людям удастся сделать это. Надо, и все! Не привлекая внимания, что уже само по себе было проблематично – подстроить так, чтобы управляющий оставил на чем-нибудь четкий след! Какое-то время, конечно, понадобится, чтобы сравнить эти следы со следами, обнаруженными на дверцах машин Бертрана Абади и Жюльена Комбрэ, но зато потом все прояснится. Чтобы исключить всякие неожиданности, Бакконье и его люди должны ровно обращаться со всеми членами семейства Делакур, включая старую даму. Задумав свою маленькую комбинацию, Жардэ понимал, что немного перестраховывается, но сколько преступлений было бы раскрыто, если бы полицейские не боялись перетрудиться! Он усадил инспектора-новичка за новенькую пишущую машинку и велел вызвать Дидье Кореса.

Управляющий вполне соответствовал идеальному, хотя и довольно расплывчатому портрету предполагаемого убийцы, обрисованному мадам Манье и Венсаном Лардье: громадный, широкоплечий, с мощными бицепсами. Силы природы в чистом виде! Кулаки-кувалды. Допрос этого, как оказалось, дремучего субъекта разочаровал Жардэ. То ли непорочная чистота невинного, то ли верх притворства – допрашиваемый отвечал односложно, набычившись, не переставая разглядывать носки своих ботинок. Он уже состоял на службе у предыдущего владельца Гренуйер, с семьей Делакур контактировал мало, кроме, разумеется, патрона и, конечно же, не в состоянии точно подтвердить свое местопребывание в те утро и ночь, когда были убиты Бертран Абади и Жюльен Комбрэ.

– Я, знаете ли, с понедельника до воскресенья нахожусь на службе, а работы как раз в эту пору – несть конца! Встаешь в шесть, завтракаешь. Первым на участок приходишь – ждешь рабочих. Работу распределять не просто и повсюду надобно поспеть, чтобы отдача была. Пообедаешь на скорую руку и снова за дело – до восьми-девяти вечера, а то и позже. Так что для меня, вы понимаете, кино, концерты откладываются до зимы. А как иначе? Когда есть время, это случается не часто, смотрю телевизор. Зимой, по воскресеньям, хожу на охоту.

– Расскажите мне о Жюльене Комбрэ.

– Жюльен Комбрэ? Кто такой?

Жардэ терпеливо освежил память собеседника.

– Ах да! Работал у нас месяцев шесть, что-то вроде того. Кажись, он приходился племянником бывшему управляющему патрона, в Алжире.

– Что вы о нем думаете?

– Рабочий как рабочий. Не лучше, не хуже других. Не шибко выкладывался на работе, но был в этом не одинок.

– Скажите, почему господин Делакур его уволил? У вас были недоразумения с Жюльеном Комбрэ?

Веки под густыми бровями шевельнулись. Всего на мгновение комиссар уловил во взгляде управляющего иное выражение, чем простодушная хитринка, – нечто вроде упрека, и это удивило его:

– Вам патрон так сказал?

– Он сказал, что у вас с Комбрэ случались перебранки.

– Ну раз он вам так сказал, выходит, так оно и было. Я, однако, такого не припоминаю.

– Что же еще?

На этот раз взгляд Дидье Кореса стал вопросительным.

– Что, по вашему мнению, – продолжал комиссар, – заставило господина Делакура расстаться с Жюльеном Комбрэ?

Воцарилась тишина, прерываемая лишь тихим жужжанием электрической пишущей машинки, потом телефонным звонком. Жардэ снял трубку.

– Да, – просто ответил он. – Вот как! Вы уверены? Благодарю.

Он бросил на управляющего изменившийся взгляд. Баккопье сообщил ему, что отпечатки следов, оставленных возле тела Бертрана Абади на берегу Верпо, ничего общего не имели со следами Дидье Кореса. Нога управляющего была маленькой, не под стать росту.

Корес еще не ответил на первый вопрос, а Жардэ уже задавал следующий:

– Какие отношения были у Делакура с Комбрэ?

– Не понимаю.

– Господин Делакур знал Жюльена Комбрэ еще за десять лет до того, в Алжире…

– О, патрон ничем не выделял его из других сезонников. То есть каких-то отношений у него с ним, как и с другими, почти не существовало. Здоровались, обменивались парой фраз. Припоминаю, однако: Комбрэ два или три раза просил господина Делакура принять его.

– И господин Делакур его принял? – Да. После работы.

– Беседа длилась долго?

– Не знаю. У меня других забот полно, чем под дверями слушать! Однажды, помнится, Комбрэ задержался у патрона, и я услышал резкие возгласы. Голос повышал господин Делакур, чего за ним обычно не водилось. Но длилось это недолго. На другой день господин Делакур попросил меня рассчитать Жюльена.

– Вам известно, что произошло?

– Нет. Это не редкость, когда увольняют рабочего, который не справляется со своим делом. Недостатка в рабочей силе нет.

– Расскажите мне о Лакдаре Гарибе.

– Мне он не подчиняется.

– То есть?

Жардэ уловил внезапное замешательство в собеседнике, но тот поспешно ответил:

– В имении он занимается всем и ничем, но землю не обрабатывает, разве что ухаживает за своим личным садиком.

– У него есть комната в имении?

– В его полном распоряжении целый домик.

– Вы не знаете, почему он пользуется таким особым расположением?

– Не знаю. Месье привез его с собой из Алжира, после провозглашения независимости. Это все, что мне известно. Бенуата, экономка, говорит, что это разновидность сторожевого пса. Должен вам сообщить также, что еду себе он готовит сам. Свинину не ест, вы понимаете, вина не пьет… Но исправно приходит на кухню за всем необходимым.

Жардэ отметил про себя, что забыл вызвать экономку, и поднялся из-за стола:

– Благодарю вас. На сегодня хватит. Подпишите, пожалуйста, ваши показания.

Он повернулся к молодому инспектору, закладывавшему чистый лист бумаги в машинку:

– Пригласите мадам Делакур, – попросил он.

Дидье Корес, совершенно очевидно, не был тем, кого искал Жардэ. Но его рассказ, хотя и не продвинул расследование, помог выяснить, что господин Делакур лгал, утверждая, будто не имел никаких контактов с Жюльеном Комбрэ в течение шести месяцев, что тот работал в Гренуйер. «Очная ставка может получиться забавной! – подумал комиссар. – Если, конечно, дело дойдет до очной ставки».

Высокая, красивая, еще стройная дама в костюме из легкой белой ткани, простого покроя, слишком элегантном для этого случая, как бы напоказ, светло-каштановые недлинные волосы, безукоризненно уложенные наверняка одним из лучших парикмахеров города, мадам Делакур была к тому же обладательницей длинных ухоженных рук и рассеянно-близоруких глаз. «Ей бы надо носить очки, чтобы не оступиться!» – подумал Жардэ, стараясь расслабиться.

– Мадам, – обратился он к вошедшей, – мне хотелось бы услышать от вас о Кларе Мерсье.

– О Кларе Мерсье?

– Именно. О девочке, которая проводила каникулы у вас в имении в Алжире более десяти лет назад.

Она заколебалась, показывая, что вспомнить стоит ей усилий.

– Мы не видели ее более десяти лет, это все, что я могу вам сказать. И не имели о ней никаких известий.

– Но ведь это вы отвозили ее обратно во Францию после прерванных каникул, если мои данные верны?

– Да, действительно я.

– И вы вернули девочку ее семье?

– У Клары не было семьи. Она жила в сиротском доме в Фонтенбло, которым занималась сестра мужа. И та взяла на себя все дальнейшие хлопоты о девочке, когда мы переехали во Францию.

– Позвольте мне, мадам, выразить свое удивление… скажем, вашим некоторым безразличием по отношению к ней. Девочка-подросток, примерно одного возраста с вашей племянницей, проводит несколько недель в ваших алжирских владениях, вы отвозите ее обратно и потом…

Дама выпрямилась, и комиссару показалось, что глаза ее потемнели, а голос стал суше:

– Потом, господин комиссар, были беспорядки, убийства, смертоносная война, каждодневная тревога, расставание с имением и переезд во Францию. Переселялись в спешке. Конечно, тому, кто не пережил этого, трудно представить…

Жардэ уловил легкую слабинку в великолепии этой женщины, превосходно владевшей своими нервами и разыгрывавшей на удивление комедию точно такую же, как ее муж несколько дней назад, но в ином регистре. Тот выступал в образе эдакого благородного отца семейства, популярном в парижском театре «Одеон» в 20-е годы, она – в роли наивной стареющей инженю. Комиссар испытал бешеное желание выложить на стол свою козырную карту, чтобы окончательно смутить даму, но сдержался: финальный акт пьесы будет разыгран труппой в полном составе всего через несколько часов.

– Разумеется, мадам, разумеется. Полагаю, что сведения, которые я желал бы получить о Кларе Мерсье, мне сможет предоставить ваша золовка?

– Понятия не имею, комиссар. Вот уже много лет, как она больше не занимается этим сиротским домом. Впрочем, его уже закрыли. Золовка сейчас в Великобритании и известила нас, что продлит свое пребывание там еще на неделю.

– Вы говорите, что ничего не слышали о Кларе Мерсье, и тем не менее знаете, что ее сиротский дом закрыт.

«Какая актриса!» – восхищенно подумал Жардэ, когда дама ответила ему, улыбнувшись, с точно рассчитанной долей иронии:

– Моя золовка занимается теперь торговлей древностями. И сообщила мне как-то, что сиротский дом святой Женевьевы закрылся. Вот и все.

– И вы не поинтересовались в этот момент, что сталось с Кларой Мерсье?

– Нет. Не в большой степени меня занимает, куда идут суммы, которые я ежегодно вношу на различные благотворительные цели.

– То есть приезд Клары Мерсье к вам в имение, в Алжир, означал для вас благотворительное деяние?

– Нечто в этом роде, да.

Комиссару стоило невероятных усилий сдерживать закипавшую в нем глухую ярость.

– Благодарю вас. Последний вопрос: какие отношения были у вашей племянницы Анжелины с Лакдаром Гарибом?

Лишь легкое подрагивание рук свидетельствовало о том, что вопрос привел женщину в замешательство:

– Он был предан ей как сторожевой пес. Лакдар родился в имении, он же обнаружил тело моей племянницы после нелепого несчастного случая, стоившего ей жизни.

Он умолял нас забрать его с собой, когда мы покидали Алжир. Это вызвало кое-какие проблемы с администрацией, но мой муж сумел все уладить.

– И что же с тех пор?

– С тех пор он в доме – человек на все случаи. Думаю, что он любит нас.

Жардэ отметил про себя, что она не добавила: «И мы его тоже любим». Он встал, перечитал показания, протянутые молодым инспектором, и дал подписать мадам Делакур.

Отпрянув, она было открыла рот, по ничего не сказала. «И впрямь ей надо бы носить очки», – снова подумал Жардэ, когда женщина склонилась над бумагой. Роспись ее – похожий на вензель росчерк – тоже претендовала на элегантность.

Приглашенный несколько минут спустя хозяин Гренуйер прежде всего отказался сесть и обратился к Жардэ, правда, не так уверенно, как во время предыдущей встречи:

– Господин комиссар, должен вам заявить решительный протест. Вот уже несколько дней, как моя семья и я подвергаемся настоящему преследованию с вашей стороны и со стороны ваших служб. Ни с того, ни с сего вы врываетесь в мой дом, устраиваете моей матери, пожилой женщине, допрос – именно допрос, не возражайте! – и притом весьма неприятного свойства, заставляете ее пребывать в ожидании вашего благоволения в этом неуютном помещении, и все это по совершенно непонятным для меня причинам. Каждый гражданин имеет право на уважение его свободы, и, если понадобится, я напомню вам об этом надлежащим образом!

– Прошу вас присесть, – предложил Жардэ, понизив тон больше обычного. – И ответить на мои вопросы. Чем быстрее вы На них ответите, тем быстрее покинете это помещение, где служащие исполняют свои обязанности по восемь часов в день, не жалуясь на отсутствие комфорта!

Растянув тонкие губы в некое подобие улыбки, Делакур сел. В своем голубом полотняном костюме в белую полоску, вязаном темно-синем галстуке и с платком в нагрудном кармане, он все еще смотрелся щеголем, хотя его элегантность, усиленно выдаваемая за естественную, несколько пожухла. Слитком франтовато он выглядел на фоне повседневной одежды полицейских: расстегнутые воротнички рубашек, закатанные рукава.

– Мы вызывали Лакдара Гариба, – осторожно продолжил комиссар, – но мне сказали, что его нет в поместье.

– Вызов пришел уже после того, как он уехал к своим родным в Алжир на пару недель.

– К родным?

– Да. У него братья в Тизи-Узу.

– И когда он вернется?

– Если не пропустил пароход, то должен был прибыть сегодня утром в Марсель.

– В чем конкретно состоят его обязанности в вашем доме?

– Я узнал Лакдара, когда он был еще ребенком, его отец работал в нашем имении. Не могу считать его приятелем моей племянницы, ибо какая дружба может быть между девочкой вроде Анжелины и неграмотным крестьянским мальчишкой, к тому же арабом. Это было нечто другое, трудно поддающееся определению. Товарищ по играм, хотя они вовсе и не играли вместе, мальчик для битья, если не вкладывать в это выражение унизительный смысл. Постоянное присутствие, абсолютная преданность, к которым моя племянница – девочка трудного характера – была чувствительна. Когда она пропала, именно он без устали вел поиски и в конце концов обнаружил ее растерзанное тело в овраге неподалеку от имения.

– Как произошел этот несчастный, случай?

– Вы заставляете меня вспоминать события, причиняющие мне большую боль, господин комиссар. Моя племянница только что отпраздновала свой день рождения и после полудня пребывала в веселом расположения духа. Мне сказали, что Анжелина ушла гулять одна, как это с ней уже случалось, – покладистой ее нельзя было назвать. Мы всполошились только к вечеру, когда девочка не явилась к ужину. Я отправил часть моих людей на розыски. Безрезультатно. Лишь на следующее утро Лакдар нашел ее, растерзанную, в овраге. Горе мальчика было таким же большим, как и наше. Он чувствовал за собой вину, что не сопровождал ее хотя бы на расстоянии. После этого он еще больше привязался к нам, почему мы и взяли его с собой во Францию. Более преданного существа я не знаю.

– Я спрашивал, в чем конкретно заключаются его обязанности в доме?

– Если бы это слово не имело уничижительного оттенка, я назвал бы его человеком на все случаи в Гренуйер. Он занимается цветами в саду, бассейном, сопровождает мою жену, когда она ездит за покупками в Тулон или Йер, отвозит меня, когда нужно, в аэропорт – профессиональные обязанности вынуждают меня часто разъезжать, помогает на кухне, когда мы принимаем гостей. Я абсолютно доверяю ему.

– Опишите его наружность.

Делакур ничем не выдал своего удивления:

– Высокий, мощный, даже огромный, лицо свирепое, что, впрочем, не мешает ему быть красивым.

– Наподобие вашего управляющего?

– Покрупнее, чуть шире в плечах, но гораздо стройнее!

Зазвонил телефон, и Жардэ снял трубку. Лицо его не выразило никаких чувств, но по едва уловимому дрожанию голоса опытный наблюдатель мог бы догадаться, что произошло нечто важное:

– Хорошо, иду. Господин Делакур, прошу прощения, но я должен ненадолго отлучиться.

Бакконье ждал его в своем кабинете, держа в руках два листка бумаги, исписанные корявым почерком.

– Недостающие страницы из тетрадки Жюльена Комбрэ, – сообщил он.

– Где вы их нашли?

– В сундучке Жюльена, в одной из книжек – единственное место, куда я раньше не заглядывал, хотя обшарил весь сундучок.

– Ну и?

– Здесь описано то, что произошло в день рождения Анжелины. Читайте! – Пока шеф читал, Бакконье не отрываясь смотрел, как дрожат листки в руке комиссара. Через минуту Жардэ бережно положил бумажки на стол Бакконье.

– Лакдар Гариб должен был сегодня прибыть пароходом в Марсель. Надо непременно перехватить его по дороге в Гренуйер.

– Что будем делать с кланом Делакур?

– Продолжайте собирать показания как ни в чем не бывало, чтобы никого но спугнуть. Хорошенько допросите старую даму, пусть не думает, что ее пригласили зря. Поговорите с ней о Лакдаре, о его работе в Гренуйер. Постарайтесь выиграть время, это главное. Я помчался к судье!

Не прошло и часа, как мэтр Фонтэно дал комиссару добро, а неприметная патрульная машина уже разместилась неподалеку от Гренуйер.

– Только, ради бога, не привлекайте к себе внимания! – напутствовал Бакконье своих людей. – Пусть ваше наблюдение выглядит как обычный патруль.

Машины у Лакдара Гариба не было, так что прибыть в Йер он мог только вечерним поездом, в 19.15 или автобусом из Тулона. Незадача состояла в том – во всяком случае для караулившего его полицейского, – что автобусы на линии Тулон – Йер шли через Кро каждые сорок минут, и никто не мог знать, где сойдет Лакдар, тем более что вблизи Гренуйер остановки не было.

Один в своем кабинете Жардэ, уставившись в телефон, с трудом сдерживал тормоза. Что-то ведь должно было происходить… Но что? Когда Бакконье возобновил допросы, Делакур должен был догадаться, что произошли какие-то события – слишком умен, чтобы не ощутить перемену ветра. От него наверняка не ускользнуло, что Жардэ получил какие-то важные улики. То ли он пренебрег сообщением инспектора и потому остался спокойным, то ли, наоборот, реалистически оценил их истинное значение и тогда – жди худшего. Худшего. Жардэ вспоминал потом, что с того момента, как ему стало известно содержание двух недостающих листков из тетради, он знал, что надо ждать худшего. И он к нему приготовился – нервы на пределе, но внешне – спокойствие.

В 19.17 поступило донесение из «скорой помощи»: неизвестный водитель только что сбил какого-то араба по дороге на Кро. Пострадавший находится в тяжелом состоянии. Больница предупреждена.

– Еду! – крикнул Жардэ. – Надеюсь, Бакконье уже там?

Рискуя столкновением на каждом перекрестке, он через несколько минут прибыл на место происшествия. Санитары уже занимались своим делом.

– Проходите! Проходите! – раздраженно крикнул он начавшим скапливаться любопытным.

В человеке, распростертом на обочине, Жардэ сразу узнал Лакдара. Рядом валялся его потертый, раскрывшийся при падении чемодан. По виску гиганта медленной струйкой стекала кровь, губы попытались изобразить какой-то звук, похожий на вздох или детский всхлип. Смуглое неподвижное скуластое лицо с закрытыми глазами почти сливалось с травой, пучки которой кто-то успел подложить ему под голову. Возле раненого хлопотал врач, санитары раскладывали носилки. Подоспевшего на всех парах Бакконье Жардэ встретил вопросами.

– Разумеется, никаких следов ни машины, ни водителя? Немедленно удостоверьтесь, все ли обитатели Гренуйер вернулись домой, и, если потребуется, осмотрите бамперы и кузова всех машин в поместье!

– Вы полагаете, что…

– Я не полагаю, а проверяю! И лечу в больницу в Йере, чтобы послушать раненого, как только он сможет говорить, если сможет!

Пострадавший прямиком был доставлен в реанимационное отделение и через час уже прооперирован. Жардэ подождал хирурга у выхода из операционной:

– Ваш прогноз?

– Скорее пессимистический. Пациент, конечно, крепок, но, кроме переломов голени и бедра, сильно поврежден череп, поэтому ничего с уверенностью сказать не могу.

В состоянии ли он ответить на мои вопросы?

– Это исключено, во всяком случае в данный момент.

– Доктор, поймите, это имеет решающее значение для следствия. В Йере и наверняка где-то еще совершены преступления, и я уверен, что раненый может дать нам ключ хотя бы к двум из них. Даже если нельзя поговорить, не разрешите ли мне его увидеть?

– Только на несколько секунд. Я пойду с вами. Но, признаться, я не понимаю…

На этот раз смуглое лицо Лакдара резко выделялось на белоснежной простыне. Огромная повязка вокруг головы, походившая на тюрбан, напомнила комиссару мавританских воинов из сказок его детства. Но в отличие от сказок этот воин-мавр неподвижно распростерся на больничной кровати. Лишь хрипловатое дыхание и едва заметные движения простыни вверх-вниз свидетельствовали о том, что он еще жив. В сказках воин-мавр в конце концов одолевал врагов. Было непохоже, что так случится и на этот раз. Хирург сделал знак, и Жардэ последовал за ним в соседний кабинет.

– Очень хотелось бы вам помочь, комиссар, но не вижу, что я мог бы сделать.

– Главное для меня быть здесь, когда он очнется. Мне приходится сейчас соревноваться со временем, поверьте на слово. Наготове целый механизм, который включится, если только больной заговорит и расскажет то, что знает. Если же он ничего не скажет, то мне, возможно, придется все начинать сначала, почти с пуля.

– Ну ладно, комиссар, не вижу иного выхода, кроме как освободить вам свой кабинет и просить дежурных предупредить вас, если больной окажется в состоянии говорить. Располагайтесь.

– Разрешите позвонить?

Жардэ связался с комиссариатом, где пока еще не получали никаких сведений касательно Гренуйер. Ему сообщили, однако, что Бакконье сделал срочный запрос на предмет опознания личности.

– Я в больнице, в кабинете доктора Галлибера… если понадоблюсь…

Жардэ устроился на длинном узеньком диване, стоявшем у стены напротив стола. Им овладело странное оцепенение – никаких мыслей, никаких реакций, как в шоке. Он подложил под спину еще одну подушку и вытянул ноги. Почти в ту же секунду раздался длинный телефонный звонок, и ему потребовалось усилие, чтобы выйти из нахлынувшей некстати сонливости. Звонок не смолкал, и Жардэ решил снять трубку. Безликий женский голос произнес:

– Вы комиссар Жардэ? Ждите у телефона.

Он не сразу узнал приглушенный голос инспектора.

– Бакконье, – пробормотал комиссар, приходя в себя, – откуда вы?

– Из кафе. Все тихо. Черный лимузин Делакура видели на дороге в Кро за несколько минут до несчастного случая. Машина направлялась в Кро. Свидетель подтвердил, что за рулем сидел сам Делакур.

– Он вернулся домой?

– В том-то и дело, что нет. И это меня беспокоит. Мы только что обнаружили, что в поместье есть два других выхода.

– Далеко он не может уйти, ясное дело. И потом, это на него не похоже. Гордыня этого человека безмерна. Даже низринуться с высоты он предпочтет эффектно.

Жардэ сообщил инспектору о состоянии Лакдара.

– Мы топчемся на месте! – добавил он. – А время идет. Законное время для обыска истекло, придется ждать до утра. А за ночь столько можно успеть…

Жардэ задумчиво повесил трубку. Цель так близка на этот раз, неужели именно закону суждено быть помехой на его пути?

Понемногу он снова стал проваливаться в сон и решил, что снится кошмар, когда чья-то рука растормошила его:

– Комиссар, раненый приходит в себя. Но он невероятно слаб. Даю вам всего несколько минут.

Жардэ, наверно, никогда не забудет устремленного на него взгляда Лакдара – взгляда затравленного ребенка. Чернющие, глубоко посаженные глаза, выдвинутый подбородок, вздувшаяся вена на лбу под повязкой, чуть ожившее лицо. Жардэ почувствовал на верхней губе капельку пота – никогда ему не было так не по себе. Пришлось наклониться, чтобы лучше расслышать слова раненого.

– Почему господин Делакур хотел меня задавить? Почему господин Делакур…

Не найдя другого ответа, Жардэ глупо пробормотал:

– Да нет же, это просто несчастный случай…

– Нет! Он видел, что я иду по краю дороги, и поехал прямо на меня. Где Анжелина? Что она наделала в мое отсутствие? Опять убежала?

– Убежала?

– Да. Уже убегала два раза. А ее никто не должен был видеть никогда! Зачем ты убегала, Анжелина?

В Жардэ снова взял верх профессионал, и он спросил, повысив тон:

– Где сейчас Анжелина?

– В шале, в домике за грядой кипарисов. Но она опять убежит, если я не вернусь сторожить ее… Анжелина, мне больно…

Глаза Лакдара прикрылись, лицо сморщилось, но быстро расправились. Комиссар испугался и позвал дежурного врача.

– Пульс очень слабый, – предупредил врач. – Большая потеря крови. Сейчас надо оставить его в покое. Пойдемте.

Жардэ заколебался, словно собираясь что-то сказать. Но передумал и пошел вслед за врачом.

– Поезжайте, комиссар. Думаю, что раненый теперь не скоро сможет снова говорить с вами. Если вообще сможет.

Жардэ вернулся в комиссариат, где его ждал Бакконье. Еще под впечатлением услышанного комиссар передвигался как лунатик, в голове было пусто. Однако, заговорив, он сразу обрел свой четкий командный тон:

– Начинаем завтра утром в положенное время. Вы достаточно полицейских оставили на месте?

– Да. Дежурная машина патрулирует всю ночь дорогу в Кро и прилегающие пути. В Гренуйер никакой паники не отмечалось. Долго горел свет в кабинете, где Делакур нас принимал. Подозрительных перемещений замечено не было.

Жардэ пересказал все, что ему сообщил Лакдар, и резко оборвал восклицания инспектора:

– Эх, если бы мы могли сейчас окружить этот домик в кипарисах!

– Араб бредил, это очевидно!

– Я в этом не так уверен.

Ровно в шесть утра полицейские, дежурившие всю ночь в машине, выбрались на свежий воздух и заняли позицию с двух сторон поместья. Немецкие овчарки за оградой встретили их исступленным лаем и не утихали, пока чей-то голос не приказал им молчать. Сразу присмирев, собаки вернулись к своим конурам, а на пороге дома появился Делакур.

– Господа, – обратился он к Жардэ и Бакконье, – я вас ждал.

Неторопливо приблизившись, он отпер ворота. Несмотря на ранний час, хозяин Гренуйер был тщательно выбрит, видимо, в последний раз желая выступить в роли помещика-джентльмена, на зависть врагам: светлые полотняные брюки, куртка из грубой кожи, накинутая поверх бежевой шелковой рубашки, небрежно повязанный шарф цвета табака.

«Чересчур много шика!» – едва не выкрикнул возмущенный Бакконье.

Неожиданно для себя смутившись, полицейские проследовали за помещиком в его кабинет, широко распахнутые окна которого выходили в сад, прямо на пышный островок ярко-красных гладиолусов. Сидя в кресле и нервно прикладывая к сухим глазам носовой платок, мадам Делакур исподлобья наблюдала за приближением Жардэ и Бакконье. Как ни странно, но именно в ее взгляде они прочитали ненависть.

Делакур остановился у камина и снова удивил Жардэ:

– Господа, – начал он, – я был бы вам крайне признателен, если бы вы соизволили, насколько возможно, держать мою матушку за пределами вашего расследования. Она не имеет никакого касательства к делу, интересующему вас, равно как и экономка, и управляющий.

Комиссар покачал головой и ничего не ответил. Эти замашки знатного вельможи, все это рисованное великодушие изрядно раздражали его. Чтобы снять впечатление наигранности этой сцены, он сухо произнес:

– Сегодняшнюю ночь я провел в йерской больнице. Лакдар Гариб не умер и говорил со мной.

Никакой реакции со стороны Делакура не последовало, он лишь спросил:

– Надеюсь, комиссар, это не блеф?

– Повторяю, что в три часа Лакдар Гариб был еще жив.

Из соседней рощи донеслись приглушенные возгласы. Делакур взглянул в окно, но Жардэ упредил его вопрос:

– Мои люди разыскивают маленькое шале – домик, спрятанный в кипарисах…

– Ну, вы титан, комиссар, настоящий титан. В отношении вас я допустил одну-единственную ошибку, но крупную: недооценил ваши возможности. Как недооценил и Лакдара. Недоразумения, если их сразу не рассеять, нередко перерастают в трагедии. А бегство от самого себя, к сожалению, я понял это только теперь с большим опозданием, – худшее из бегств.

– Господин Делакур, как мне стало известно в результате расследования, ваша племянница Анжелина не похоронена на кладбище в Кро, Клара Мерсье никогда официально не возвращалась во Францию и столь же официально пропала без вести в Алжире, а из-за всей этой невероятной путаницы в Йере погибли два человека: Бертран Абади и Жюльен Комбрэ. Ваш друг, мэтр Фонтэно намерен предъявить вам обвинение в попытке умышленного убийства, соучастии в умышленном убийстве и прочих правонарушениях, впрочем, менее тяжких. Желаете ли вы, чтобы я вас допросил, изложил свои доказательства, чтобы мы поиграли в кошки-мышки или же, для экономии времени, вы предпочтете рассказать мне сами о том, что произошло в вашем имении в Алжире, в августе месяце 1956 года?

Делакур провел ладонью по лбу. Лицо его лишь слегка побледнело, и руки, вцепившиеся в спинку кресла, больше не дрожали.

– В тот день моя племянница Анжелина столкнула с обрыва Клару Мерсье – сиротку, которую сестра привезла с собой из Франции. Миловидная, бойкая, славная Клара. Если бы в тот день я решился сказать правду, результат был бы один: Анжелина по сей день находилась бы в сумасшедшем доме или, если угодно, в психиатрической клинике. Моя племянница действовала в припадке безумия, вот и все. Кочуя из депрессии в депрессию, она все больше впадала в состояние прострации и становилась несносной. Маленькую француженку она ненавидела за то, что та предпочитала ее компанию обществу юного Жюльена Комбрэ. В день ее рождения произошла сильная ссора, свидетелем которой был Лакдар. Анжелина совсем не владела собой, толкнула Клару с обрыва, и несчастная разбилась о скалы. Лакдар, с детства боготворивший мою племянницу, сразу сообщил мне о случившемся, и в тот же вечер моя жена покинула Алжир на самолете вместе с Анжелиной.

– А как же пограничный контроль в аэропорту?

– При всех событиях тех лет на девочку пятнадцати лет, тем более в сопровождении взрослых, контроль не очень распространялся. У моей племянницы остался билет и удостоверение Клары. Между ними было некоторое сходство. Не возникло никаких проблем. Лакдар, слепо выполнявший мои указания, выждал два дня, прежде чем официально «обнаружить» тело погибшей в овраге. Труп Анжелины опознал я. Никто не усомнился в показаниях могущественного Пьера Алэна Делакура, и мы похоронили Клару Мерсье под именем Анжелины Дансель.

– Не подумав о том, что Жюльен Комбрэ знал о подлинной личности убитой: с ее шеи он снял именной медальон, а из кармана взял школьное удостоверение. Почему он тогда ничего не сказал, остается для меня загадкой, не сказал даже своему дяде, которого на днях допрашивала полиция в Монтелимаре. Он лишь занес это в свою тетрадь, которая сейчас находится в моем распоряжении. И ждал целых десять лет, чтобы начать вас шантажировать. Так ведь? И за это поплатился жизнью?

– Да.

– А что сталось с Анжелиной с тех пор?

– Моя жена разъезжала с ней по Франции, пока мы не приобрели Гренуйер и не спрятали ее там. Поместье огромно и открывает для этого превосходные возможности, вы даже не представляете какие. Шале стоит на отшибе, прикрыто кипарисами, и в этой части поместья никаких работ не ведется. Знаю, комиссар, вы думаете, что в этой безумной истории главный безумец – это я. Вам неведомо, что такое упоение властью, гораздо более сильное, чем богатством. Я был Пьером Алэном Делакуром – одним из самых известных землевладельцев в Алжире. В то время меня влекла политическая карьера. Все складывалось блестяще, и я уже видел себя депутатом, а может быть, и министром. Гибель этой девочки рушила все мои надежды. Это означало скандал, после которого едва ли можно подняться. После которого я бы уже ничего из себя не представлял. Не скрою, потерял голову и выбрал наихудшее решение.

– И даже не задумались над тем, как отныне повернется жизнь вашей племянницы?

– Жизнь в изоляции в глухой деревне или в психлечебнице… Повторяю, что после этого убийства ее пожизненно упрятали бы за решетку – психиатрия в ту пору была не то, что теперь. Вот когда Лакдар особенно пригодился. Анжелина была для него всем. Более преданного, ревностного и более надежного телохранителя для нее нельзя было придумать. Он знал, что ей грозило. И был готов дни напролет охранять и защищать свое божество. Правда, сегодня я могу оценить, каким адом была жизнь его. И раем в то же время.

– Но как вы объяснили исчезновение Клары Мерсье в сиротском доме в Фонтенбло? Я получил результаты розыска и поражен: Клара Мерсье значится исчезнувшей в Алжире в 1957 году. То есть год спустя после своей смерти!

– Моя сестра много сил отдавала приюту святой Женевьевы. И добилась, чтобы ей разрешили удочерить Клару, которую она любила всей душой. Сестра рассчитывала забрать девочку к себе, когда та вернется из Алжира. Никаких препятствий на этом пути не возникало, разве что долгий срок оформления. Преступление Анжелины потрясло и возмутило сестру, но она смирилась. И только через год заявила об исчезновении Клары Мерсье. До этого считалось, что Клара живет с ней в Алжире. Приют святой Женевьевы – частное заведение, и моя сестра была в числе его попечителей, поэтому у дирекции не возникло никаких подозрений.

– Почему было не выдать гибель Клары за несчастный случай? Тогда ничего бы не произошло.

– Повторяю вам, я совсем потерял голову. Началось бы расследование, и я опасался, что Лакдар не выдержит и признается.

– Однако через год…

– Ситуация изменилась. В алжирском захолустье, где мы жили, в 1956 году все было тихо. А через год – совсем наоборот: убийства, взрывы, нападения, поджоги. На этом фоне исчезновение Клары не вызывало подозрений. Следствие по этому делу было быстро прекращено. И снова мои показания возымели решающее действие. У местной полиции никаких сомнений и быть не могло в том, что я говорил.

– Итак, прошло десять лет…

– Все бы продолжалось и дальше в том же духе – скрытый кошмар, – если бы не оплошность Лакдара. Бдительность его ослабла. И вот однажды вечером Анжелина утащила у него ключ и сбежала в деревню, в Кро. Там-то на карусели с деревянными лошадками ее и повстречал инженер. Позвольте одно отступление: периоды просветления у Анжелины иногда длились довольно долго, и тогда она вела себя на удивление логично. Лакдар вышел пройтись, а когда вернулся в шале, ее уже и след простыл. Дальнейшее вам известно. Лакдар пришел в ужас, узнав, что инженер разыскивает Анжелину и хочет ее видеть снова. Здесь и болезненная ревность, и страх. В тот вечер, когда бедняга постучался в дверь к моей матушке, Лакдар слышал все, о чем они говорили: мать сообщила инженеру, в какой части кладбища расположен наш фамильный склеп. Моя мать никогда ничего не знала и не хотела знать. Короче, Лакдар подстерег инженера на кладбище, ударил его и по наивности отвез тело к месту его работы, рассчитывая запутать следы!

– А плащ?

– Это своего рода вызов, позерство. Плащ врага, которого надлежало презреть и заинтриговать. Поэтому он положил плащ к подножию могилы. Инженер наклонился, чтобы его поднять, и… Если бы инженер не явился на кладбище, Лакдар нашел бы способ передать ему плащ, для чего и положил записку в карман с указанием места встречи, на этой встрече он все равно подстерег и убил бы Абади.

– А Жюльена Комбрэ?

– Лакдар знал, что тот меня шантажировал. Когда Жюльен встретил мою племянницу на карусели, Лакдар немедленно предупредил меня. Для Жюльена это была настоящая находка, и он не преминул воспользоваться ею, чтобы требовать у меня денег. Стоит единожды уступить шантажу, и завязнешь надолго. Лакдар подкараулил его у выхода из моего кабинета…

– Но зачем понадобилось рыться потом в комнате Абади и в фургончике Комбрэ?

– Чтобы уничтожить малейшие улики, способные навести полицию на след.

– Какое образование получил Лакдар?

– Вы полагаете, что его руку направлял я? Заблуждаетесь, комиссар, я не дергал веревочек из тени. Лакдар – самоучка, и способности у него выше среднего.

– И тем не менее этого умного, преданного слугу, вашего сообщника во всех делах в течение последних десяти лет, вы попытались вчера убрать.

– У меня был свой прилив безумия. Тот же страх, что и пятнадцать лет назад: над империей Делакур снова нависла угроза. Только на сей раз скандал был бы громче. Колебаний я не испытывал. И ни в чем не раскаиваюсь.

– Как я уже вам сказал, судья Фонтэно готовится предъявить вам обвинение. И вся империя Делакур, как вы говорите, рухнет, увлекая за собой ваших близких.

Тем временем полиция уже обнаружила окруженный пышными клумбами роз и практически незаметный со стороны шоссе маленький шале, где Лакдар с упорством верного пса сторожил свою Анжелину, составлявшую весь смысл его жизни.

Дверь была раскрыта, и давящая тишина казалась странной на фоне изящного, элегантного убранства комнат, обоев и занавесок пастельных тонов, дорогой мебели и ценных картин. Сидевшая в кресле девушка, бледная и неподвижная, безучастно смотрела на шагающих к ней мужчин в странной одежде.

– Где Лакдар? – спросила она.

– Пойдемте с нами, вы увидите его.

После полудня мэтр Фонтэно официально предъявил обвинения Пьеру Алэну Делакуру и ненадолго отпустил хозяина Гренуйер домой собрать вещи и прочие необходимые принадлежности. Не дождавшись его к вечеру, судья спохватился слишком поздно, когда снаружи донеслись тревожные крики.

Разносимое мощными порывами мистраля, огромное пламя уже охватило весь первый этаж поместья. Три команды пожарников не смогли погасить огонь, но все-таки помешали ему распространиться и опустошить долину. На следующий день среди еще дымящихся развалин были обнаружены три обгоревших трупа, которые никто не смог опознать. Примерно в тот же самый час в йерской больнице скончался Лакдар Гариб, а в одной из палат психиатрической лечебницы в Пьерфо тихая девушка доверительно шептала медсестре, что собирается вскорости убежать отсюда, чтобы покататься на карусели с деревянными лошадками. И что возле карусели ее ждет очень красивый молодой человек.

notes

Примечания

1

Так на юге Франции называют сильный сухой ветер.

2

Популярная на юге Франции игра, смысл которой состоит в том, чтобы метко бросить металлические шары (були) к установленному кону.

3

Традиционное французское блюдо из фасоли и копченой грудинки.

4

Известный французский драматург, сценарист и кинорежиссер.

5

Ходовой на юге Франции алкогольный напиток на анисе. Разбавляется водой и пьется со льдом.

6

Пьенуары, или черноногие – прозвище французов, родившихся и живущих в странах Северной Африки.

7

10 тысяч новых франков.

8

50 тысяч новых франков.

9

Характерный для юга Франции тип дома.

10

Популярные серии сентиментального романа начала XX века во Франции.

11

Во Франции так принято называть служителей правосудия.

Table of Contents

Морис Периссе Свидание у карусели

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11