Annotation

Более тысячи лет сквозь чёрно-звёздный океан Вселенной несётся Корабль, построенный людьми. Уже сорок поколений сменилось на Корабле. Люди давно забыли свою цель и создали Миф о единственно надёжном и неподвижном мире – Корабле, вокруг которого текут и рассыпаются звёзды. Корабль стал для его обитателей примерно тем же, чем была Земля для древних вавилонян, – твердью в центре Вселенной, вокруг которой движутся звёзды, освещающие и согревающие её. Но рано или поздно любое путешествие заканчивается.

- Клиффоpд Саймак

- * * *

- Знание-Сила

Клиффоpд Саймак

Поколение, достигшее цели

* * *

Тишина царила много поколений. Потом тишина кончилась. Рано утром раздался Грохот. Разбуженные люди прислушивались к Грохоту, затаившись в своих постелях. Они знали, что когда-нибудь он раздастся. И что этот Грохот будет началом Конца.

Проснулся и Джон Хофф, и Мэри Хофф, его жена. Их было только двое в каютке: они ещё не получили разрешения иметь ребёнка. Чтобы иметь ребёнка, нужно было, чтобы для него освободилось место; нужно было, чтобы умер старый Джошуа, и, зная это, они ждали его смерти. Чувствуя свою вину перед ним, они всё же про себя молились, чтобы он поскорее умер, и тогда они смогут иметь ребёнка.

Грохот прокатился по всему Кораблю. Потом кровать, в которой, затаив дыхание, лежали Джон и Мэри, поднялась с пола и привалилась к стене, прижав их к гудящему металлу. Вся остальная мебель – стол, стулья, шкаф – обрушилась с пола на ту же стену и там осталась, как будто стена стала полом, а пол – стеной. Священная Картина свесилась с потолка, который только что тоже был стеной, повисела, раскачиваясь в воздухе, и рухнула вниз.

В этот момент Грохот прекратился и снова наступила тишина. Но уже не та тишина, что раньше: хотя нельзя было явственно различить звуки, но если не слухом, то чутьём можно было уловить, как нарастает мощь машин, вновь пробудившихся к жизни после долгого сна.

Джон Хофф наполовину выполз из-под кровати, упёрся руками, приподнял её спиной и дал выползти жене. Под ногами у них была теперь стена, которая стала полом, а на ней – обломки мебели. Это была не только их мебель: ею пользовались до них многие поколения.

Ибо здесь ничто не пропадало, ничто не выбрасывалось. Таков был закон, один из многих законов: здесь никто не имел права расточать, не имел права выбрасывать. Всё, что было, использовалось до последней возможности. Здесь ели необходимое количество пищи – не больше и не меньше; пили необходимое количество воды – не больше и не меньше; одним и тем же воздухом дышали снова и снова. Все отбросы шли в конвертор, где превращались во что-нибудь полезное. Даже покойников – и тех использовали. А за многие поколения, прошедшие с Начала Начал, покойников было немало. Через некоторое время, может быть скоро, покойником станет и Джошуа. Он отдаст своё тело конвертору на пользу товарищам, сполна вернёт всё, что взял от общества, заплатит свой последний долг – даст право Джону и Мэри иметь ребёнка.

«А нам нужно иметь ребёнка, – думал Джон, стоя среди обломков, – нам нужно иметь ребёнка, которого я научу Читать и которому передам Письмо».

О Чтении тоже был закон. Читать воспрещалось, потому что Чтение было злом. Это зло существовало ещё с Начала Начал. Но люди давным-давно, ещё во времена Великого Пробуждения, уничтожили его, как и многое другое, и решили, что оно не должно существовать.

Зло он должен передать своему сыну. Так завещал его давно умерший отец, которому он поклялся и теперь должен сдержать клятву. И ещё одно завещал ему отец – беспокойное ощущение того, что закон несправедлив.

Хотя законы всегда были справедливыми. Ибо все они имели какое-то основание. Имел смысл и Корабль, и те, кто населял его, и их образ жизни.

Впрочем, если на то пошло, может быть, ему и не придётся никому передавать Письмо. Он сам может оказаться тем, кто должен его вскрыть, потому что на конверте написано: «ВСКРЫТЬ В СЛУЧАЕ КРАЙНЕЙ НЕОБХОДИМОСТИ». А это, возможно, и есть крайняя необходимость, сказал себе Джон Хофф. И Грохот, нарушивший тишину, и стена, ставшая полом, и пол, ставший стеной.

Из других кают доносились голоса: испуганные крики, вопли ужаса, тонкий плач детей.

– Джон, – сказала Мэри, – это был Грохот. Теперь скоро Конец.

– Не знаю, – ответил Джон. – Поживём – увидим. Мы ведь не знаем, что такое Конец.

– Говорят… – начала Мэри, и Джон подумал, что так было всегда.

Говорят, говорят, говорят…

Всё только говорилось; никто ничего не читал, не писал…

И он снова услышал слова, давным-давно сказанные отцом:

– Мозг и память ненадёжны; память может перепутать или забыть. Но написанное слово вечно и неизменно. Оно не забывает и не меняет своего значения. На него можно положиться.

– Говорят, – продолжала Мэри, – что Конец наступит вскоре после Грохота. Звёзды перестанут кружиться и остановятся в чёрном небе, и это будет верным признаком того, что Конец близок.

«Конец чего? – подумал Джон. – Нас? Или Корабля? Или самих звёзд? А может быть, Конец всего – Корабля, и звёзд, и великой тьмы, в которой кружат звёзды?»

Он содрогнулся, когда представил Конец Корабля или людей, – не столько из-за них самих, сколько из-за того, что тогда конец и замечательному, так хорошо придуманному, такому размеренному порядку, в котором они жили. Просто удивительно, ведь людям всегда всего хватало, и никогда не было ничего лишнего. Ни воды, ни воздуха, ни самих людей, потому что никто не мог иметь ребёнка, прежде чем кто-нибудь не умрёт и не освободит для него место.

В коридоре послышались торопливые шаги, возбуждённые голоса, и кто-то забарабанил в дверь, крича:

– Джон! Джон! Звёзды остановились!

– Я так и знала! – воскликнула Мэри. – Я же говорила, Джон. Всё так, как было предсказано.

Кто-то стучал в дверь.

И дверь была там, где она должна была быть, там, где ей полагалось быть, чтобы через неё можно было выйти прямо в коридор, вместо того чтобы подниматься по лестнице, теперь бесцельно висящей на стене, которая раньше была полом.

Почему я не подумал об этом раньше, спросил он себя. Почему я не видел, что это глупо: подниматься к двери, которая открывается в потолке? А может быть, подумал он, так и должно было быть всегда? Может быть, то, что было до сих пор, было неправильно? Но, значит, и законы могли быть неправильными…

– Иду, Джо, – сказал Джон.

Он шагнул к двери, открыл её и увидел: то, что было раньше стеной коридора, стало полом; двери выходили туда прямо из кают, и взад и вперёд по коридору бегали люди. И он подумал: теперь можно снять лестницы, раз они не нужны. Можно спустить их в конвертор, и у нас будет такой запас, какого ещё никогда не было.

Джо схватил его за руку и сказал:

– Пойдём.

Они пошли в наблюдательную рубку. Звёзды стояли на месте.

Всё было так, как предсказано. Звёзды были неподвижны.

Это пугало, потому что теперь было видно, что звёзды – не просто кружащиеся огни, которые движутся на фоне гладкого чёрного занавеса. Теперь было видно, что они висят в пустоте; от этого дух захватывало, начинало сосать под ложечкой. Хотелось крепче схватиться за поручни, чтобы удержаться в равновесии на краю головокружительной бездны.

В этот день не было игр, не было прогулок, не было шумного веселья в зале для развлечений. Везде собирались кучки возбуждённых, напуганных людей. Люди молились в церкви, где висела самая большая Священная Картина, изображавшая Дерево, и Цветы, и Реку, и Дом вдалеке, и Небо с Облаками, и Ветер, которого не было видно, но который чувствовался. Люди убирали и приводили в порядок на ночь каюты, вешали на место Священные Картины – самое дорогое достояние каждой семьи, – снимали лестницы.

Мэри Хофф вытащила Священную Картину из кучи обломков на полу. Джон, стоя на стуле, прилаживал её к стене, которая раньше была полом, и размышлял, как это получилось, что каждая Священная Картина немного отличается от других. Это впервые пришло ему в голову.

На Священной Картине Хоффов тоже было Дерево, и ещё были Овцы под Деревом, и Изгородь, и Ручей, а в углу – несколько крохотных Цветов. Ну и, конечно, Трава, уходившая вдаль до самого Неба.

Когда Джон повесил Картину, а Мэри ушла в соседнюю каюту посудачить с другими перепуганными женщинами, он пошёл по коридору, стараясь, чтобы его походка казалась беззаботной, чтобы никто не заметил, как он спешит.

А он спешил: неожиданная для него самого торопливость, как сильная рука, толкала его вперёд.

Он старательно притворялся, будто ничего не делает, просто убивает время. И это было легко, потому что он только это и делал всю жизнь; и никто ничего другого не делал. За исключением тех счастливцев или неудачников, у которых была работа, переданная по наследству: уход за скотом, за птицей или за гидропонными оранжереями.

Но большинство из них, думал Джон, медленно шагая вперёд, всю жизнь только и делали, что искусно убивали время. Как они с Джо с их нескончаемыми шахматными партиями и аккуратной записью каждого хода и каждой партии. Многие часы они проводили, анализируя свою игру по этим записям, тщательно комментируя каждый решающий ход. А почему бы и нет, спросил он себя. Почему не записывать и не комментировать игру? Что ещё делать? Что ещё?

В коридоре уже никого не было и стало темнее, потому что здесь горели только редкие лампочки. В течение многих лет лампочки из коридоров перемещали в каюты, и теперь их здесь почти не осталось.

Он подошёл к наблюдательной рубке, нырнул в неё и притаился, внимательно осматривая коридор. Он ждал: а вдруг кто-нибудь станет следить за ним, хотя и знал, что никто не станет; но всё-таки вдруг кто-то появится, – рисковать он не мог.

Однако позади никого не было, и он пошёл дальше, к сломанному эскалатору, который вёл на центральные этажи. И здесь тоже было что-то новое. Раньше, поднимаясь с этажа на этаж, он всё время терял вес, двигаться становилось всё легче, он скорее плыл, чем шёл, к центру Корабля. На этот раз потери веса не было, плыть не удавалось. Он тащился, преодолевая один неподвижный эскалатор за другим, пока не миновал все шестнадцать палуб.

Теперь он шёл в темноте, потому что здесь все лампочки были вывернуты или перегорели за эти долгие годы. Он поднимался на ощупь, держась за перила. Наконец он добрался до нужного этажа. Это была аптека; у одной из стен стоял шкаф для медикаментов. Он отыскал нужный ящик, открыл его, сунул туда руку и вытащил три вещи, которые, как он знал, были там: Письмо, Книгу и лампочку. Он провёл рукой по стене, вставил в патрон лампочку; в крохотной комнате зажёгся свет и осветил пыль, покрывавшую пол, умывальник с тазом и пустые шкафы с открытыми дверцами.

Он повернул Письмо к свету и прочёл слова, напечатанные на конверте прописными буквами: «ВСКРЫТЬ В СЛУЧАЕ КРАЙНЕЙ НЕОБХОДИМОСТИ».

Некоторое время он стоял в раздумье. Раздался Грохот. Звёзды остановились. Да, это и есть тот случай, подумал он, случай крайней необходимости. Ведь было предсказано: когда раздастся Грохот и звёзды остановятся, значит, Конец близок. А когда Конец близок, это и есть крайний случай.

Он держал Письмо в руке, он колебался. Если он вскроет его, всё будет кончено. Больше не будут передаваться от отца к сыну ни Письмо, ни Чтение. Вот она – минута, ради которой Письмо прошло через руки многих поколений.

Он медленно перевернул Письмо и провёл ногтем по запечатанному краю. Высохший воск треснул, и конверт открылся.

Он вынул Письмо, развернул его на столике под лампочкой и стал читать, шевеля губами и шёпотом произнося слова, как человек, с трудом отыскивающий их значение по древнему словарю.

«Моему далёкому потомку.

Тебе уже сказали – и ты, наверное, веришь, что Корабль – это жизнь, что началом его был Миф, а концом будет Легенда, что это и есть единственная реальность, в которой не нужно искать ни смысла, ни цели.

Я не стану пытаться рассказывать тебе о смысле и назначении Корабля, потому что это бесполезно: хотя мои слова и будут правдивыми, но сами по себе они бессильны против извращения истины, которое к тому времени, когда ты это прочтёшь, может уже стать религией.

Но у Корабля есть какая-то цель, хотя уже сейчас, когда я пишу, цель эта потеряна, а по мере того как Корабль будет двигаться своим путём, она окажется не только потерянной, но и похороненной под грузом всевозможных разъяснений.

Когда ты будешь это читать, существование Корабля и людей в нём будет объяснено, но эти объяснения не будут основаны на знании.

Чтобы Корабль выполнил своё назначение, нужны знания. И эти знания могут быть получены. Я, который буду уже мёртв, чьё тело превратится в давно съеденное растение, в давно сношенный кусок ткани, в молекулу кислорода, в щепотку удобрения, – я сохранил эти знания для тебя. На втором листке Письма ты найдёшь указание, как их приобрести.

Я завещаю тебе овладеть этими знаниями и использовать их, чтобы жизнь и мысль людей, отправивших Корабль, и тех, кто управлял им и кто сейчас живёт в его стенах, не пропали зря, чтобы мечта человека не умерла где-то среди далёких звёзд.

В то время когда ты это прочтёшь, ты будешь знать ещё лучше меня: ничто не должно пропасть, ничто не должно быть истрачено зря, все запасы нужно беречь и хранить на случай будущей нужды. А если Корабль не выполнит своего назначения, не достигнет цели, то это будет огромное, невообразимое расточительство. Это будет означать, что зря потрачены тысячи жизней, пропали знания и надежды.

Ты не узнаешь моего имени, потому что к тому времени, когда ты это прочтёшь, оно исчезнет вместе с рукой, что сейчас держит перо. Но мои слова будут жить, а в них – мои знания и мой завет.

Твой предок».

Подписи Джон разобрать не смог. Он уронил Письмо на пыльный столик. Слова Письма, как молот, оглушили его.

Корабль, началом которого был Миф, а концом будет Легенда. Но письмо говорило, что это ложь. Была цель, было назначение.

Назначение… Что это такое? Книга, вспомнил он. Книга скажет, что такое назначение.

Дрожащими руками он вытащил книгу из ящика, открыл её на букве «н» и неверным пальцем провёл по столбцам: «Наземный… назидание… назначить… назначение…»

«Назначение (сущ.) – место, куда что-л. посылается, направляется; предполагаемая цель путешествия».

Значит, Корабль имеет назначение. Корабль куда-то направляется. Придёт день, когда он достигнет цели. И конечно, это и будет Конец.

Корабль куда-то направляется. Но как? Неужели он движется?

Джон недоверчиво покачал головой. Этому невозможно поверить. Ведь движется не Корабль, а звёзды. Должно быть какое-то другое объяснение, подумал он.

Он поднял второй листок Письма и прочёл его, но понял плохо: он устал и в голове у него всё путалось. Он положил Письмо, Книгу и лампочку обратно в ящик.

Потом закрыл ящик и выбежал из комнаты.

На нижнем этаже не заметили его отсутствия, и он ходил среди людей, стараясь снова стать одним из них, спрятать свою неожиданную наготу под личиной доброго товарищества, но таким, как они, он уже не был.

И всё это было результатом знания – ужасного знания того, что Корабль имеет цель и назначение, что он откуда-то вылетел и куда-то направляется, и когда он туда прибудет, это будет Конец, но не людей, не Корабля, а просто путешествия.

Он вышел в зал и остановился в дверях. Джо играл в шахматы с Питом, и Джон внезапно загорелся гневом при мысли, что Джо играет с кем-то ещё, потому что Джо уже много-много лет играл только с ним. Но гнев быстро остыл, Джон посмотрел на фигурки и в первый раз увидел их по-настоящему – увидел, что это просто резные кусочки дерева и что им нет места в его новом мире Письма и цели.

Джордж сидел один и играл в солитёр. Кое-кто играл в покер на металлические кружочки, которые все звали деньгами, хотя почему именно деньгами – никто сказать не мог. Говорили, что это просто их название, как Корабль было название Корабля, а звёзды назывались звёздами. Луиза и Ирма сидели в углу и слушали старую, почти совсем заигранную пластинку. Резкий, сдавленный женский голос пел на весь зал:

Мой любимый к звёздам уплыл,

Он не скоро вернётся назад…

Джон вошёл, и Джордж поднял глаза от доски. – Мы тебя искали. – Я ходил гулять, – ответил Джон. – Далеко – на центральные этажи. Там всё наоборот. Теперь они наверху, а не внутри. Всю дорогу приходится подниматься.

– Звёзды весь день не двигались, – заметил Джордж.

Джо повернулся к нему и сказал:

– Они больше не будут двигаться. Так сказано. Это – начало Конца.

– А что такое Конец? – спросил Джон.

– Не знаю, – ответил Джо и вернулся к игре.

Конец, подумал Джон. И никто из них не знает, что такое Конец, так же как они не знают, что такое Корабль, или деньги, или звёзды.

– Сегодня мы собираемся, – сказал Джордж.

Джон кивнул. Он так и думал, что все соберутся. Соберутся, чтобы почувствовать облегчение, уют и безопасность. Будут снова рассказывать Миф и молиться перед Картиной. «А я? – спросил он себя. – А я?»

Он резко повернулся и вышел в коридор. Лучше бы не было никакого Письма и никакой Книги, потому что тогда он был бы одним из них, а не одиночкой, мучительно думающим, где же правда – в Мифе или в Письме?

Он отыскал свою каюту и вошёл. Мэри лежала на кровати, подложив под голову подушки; тускло светила лампа.

– Наконец-то, – произнесла она.

– Я прогуливался, – сказал Джон.

– Ты прогулял обед, – заметила Мэри. – Вот он.

Он увидел обед на столе, придвинул стул и сел.

– Спасибо.

Мэри зевнула.

– День был утомительный, – сказала она. – Все так возбуждены. Сегодня собираемся.

На обед были протеиновые дрожжи, шпинат с горохом, толстый кусок хлеба и миска супа с грибами и травами. И бутылочка воды, строго отмеренной. Наклонившись над миской, он хлебал суп.

– Ты совсем не волнуешься, дорогой. Не так, как все.

Он поднял голову и посмотрел на неё. Вдруг он подумал: а что, если сказать ей? Но тут же отогнал эту мысль, боясь, что в своём стремлении поделиться с кем-нибудь он в конце концов расскажет ей всё. Нужно следить за собой, подумал он. Если он расскажет, то это будет объявлено ересью, отрицанием Мифа и Легенды. И тогда она, как и другие, отшатнётся от него и он увидит в её глазах отвращение.

Сам он – дело другое: почти всю жизнь он прожил на грани ереси, с того самого дня, как отец сказал ему про Книгу. Потому что сама Книга уже была ересью.

– Я думаю, – сказал он, и она спросила:

– О чём тут думать?

И конечно, это была правда. Думать было не о чём. Всё объяснено, всё в порядке. Миф говорил о Начале Начал и о Начале Конца. И думать не о чём, абсолютно не о чём.

Когда-то был хаос, и вот из него родился порядок в образе Корабля, а снаружи остался хаос. Только внутри Корабля был и порядок, и закон, вернее, много законов: не расточай, не возжелай и все остальные. Когда-нибудь настанет Конец, но каков будет этот Конец, остаётся тайной, хотя ещё есть надежда, потому что на Корабле есть Священные Картины и они – символ этой надежды. Ведь на картинах запечатлены символические образы иных мест, где царит порядок (наверное, ещё больших кораблей), и все эти символические образы снабжены названиями: Дерево, Ручей, Небо, Облака и всё остальное, чего никогда не видишь, но чувствуешь, например Ветер и Солнечный Свет.

Начало Начал было давным-давно, так много поколений назад, что рассказы и легенды о могущественных людях тех далёких эпох были вытеснены из памяти другими людьми, тени которых всё ещё смутно рисовались где-то позади.

– Я сначала испугалась, – сказала Мэри, – но теперь я больше не боюсь. Всё происходит так, как было сказано, и мы ничего не можем сделать. Мы только знаем, что это всё – к лучшему.

Джон продолжал есть, прислушиваясь к шагам и голосам в коридоре. Теперь эти шаги уже не были такими поспешными, а в голосах не звучал ужас. «Немного же им понадобилось, – думал он, – чтобы привыкнуть. Их Корабль перевернулся вверх дном – и всё же это к лучшему».

А вдруг в конце концов правы они, а Письмо лжёт?

С какой радостью он подошёл бы к двери, окликнул кого-нибудь из проходивших мимо и поговорил бы об этом! Но на всём Корабле не было никого, с кем он мог бы поговорить. Даже с Мэри не мог. Разве что с Джошуа.

Он продолжал есть, думая о том, как Джошуа возится со своими растениями в гидропонных оранжереях.

Ещё мальчишкой он ходил туда вместе с другими ребятами: Джо, и Джордж, и Херб, и все остальные. Джошуа был тогда человеком средних лет, у него всегда была в запасе интересная история или умный совет, а то и тайно сорванный помидор или редиска для голодного мальчишки. Джон помнил, что Джошуа всегда говорил мягким, добрым голосом и глаза у него были честные, а его чуточку грубоватое дружелюбие внушало симпатию.

Джон подумал, что уже давно не видел Джошуа. Может быть, потому, что чувствовал себя виноватым перед ним…

Но Джошуа мог понять и простить вину.

Однажды он понял. Они с Джо как-то прокрались в оранжерею за помидорами, а Джошуа поймал их и долго говорил с ними. Они с Джо дружили с пелёнок. Они всегда были вместе. Если случалась какая-нибудь шалость, они обязательно были в неё замешаны.

Может быть, Джо… Джон покачал головой. Только не Джо. Пусть он его лучший друг, пусть они друзья детства и остались друзьями, когда поженились, пусть они больше двадцати лет играют друг с другом в шахматы, – всё-таки Джо не такой человек, которому можно это рассказать.

– Ты всё ещё думаешь, дорогой? – сказала Мэри.

– Конечно, – ответил Джон. – Теперь расскажи мне, что ты сегодня делала.

Она поведала ему, что сказала Луиза, и что сказала Джейн, и какие глупости говорила Молли. И какие ходили странные слухи, и как все боялись, и как понемногу успокоились, когда вспомнили, что всё к лучшему.

– Наша Вера, – сказала она, – большое утешение в такое время.

– Да, – сказал Джон, – действительно большое утешение.

Она встала с кровати.

– Пойду к Луизе. Ты остаёшься здесь?

Она наклонилась и поцеловала его.

– Я погуляю до собрания, – сказал Джон.

Он кончил есть, медленно выпил воду, смакуя каждую каплю, и вышел.

Он направился к оранжереям. Джошуа был там. Он немного постарел, немного поседел, чуть больше хромал, но вокруг его глаз были те же добрые морщины, а на лице – та же неспешная улыбка. И встретил он Джона той же старой шуткой:

– Опять пришёл помидоры воровать?

– На этот раз нет.

– Ты тогда был с другом.

– Его звали Джо.

– Да, теперь я вспомнил. Я иногда забываю. Старею и начинаю забывать. – Он спокойно улыбнулся. – Немного мне теперь осталось. Вам с Мэри не придётся долго ждать.

– Сейчас это не так уж важно, – сказал Джон.

– А я боялся, что ты ко мне теперь уже не придёшь.

– Но таков закон, – сказал Джон. – Ни я, ни вы, ни Мэри тут ни при чём. Закон справедлив. Мы не можем его изменить.

Джошуа дотронулся до руки Джона.

– Посмотри на мои новые помидоры. Лучшие из всех, что я вырастил. Уже совсем поспели.

Он сорвал один, самый спелый и красный, и протянул Джону. Джон взял его в руки и почувствовал гладкую, тёплую кожицу и под ней – переливающийся сок.

– Они вкуснее всего прямо с куста. Попробуй.

Джон поднёс помидор ко рту, вонзил в него зубы и проглотил сочную мякоть.

– Ты что-то хотел сказать?

Джон помотал головой.

– Ты так и не был у меня, с тех пор как узнал, – сказал Джошуа. – Это потому, что ты считал себя виноватым: ведь я должен умереть, чтобы вы могли иметь ребёнка. Да, это тяжело – и для вас тяжелее, чем для меня. И ты бы не пришёл, если бы не произошло что-то важное.

Джон не ответил.

– А сегодня ты вспомнил, что можешь поговорить со мной. Ты часто приходил поговорить со мной, потому что помнил наш первый разговор, когда ты был ещё мальчишкой.

– Я тогда нарушил закон, – сказал Джон, – я пришёл воровать помидоры. И вы поймали нас с Джо.

– А я нарушил закон сейчас, – сказал Джошуа, – когда дал тебе этот помидор. Это не мой помидор и не твой. Я не должен был его давать, а ты не должен был его брать. Но я нарушил закон потому, что закон основан на разуме, а от одного помидора разум не пострадает. Каждый закон должен иметь разумный смысл, иначе он не нужен. Если смысла нет, то закон не прав.

– Но нарушать закон нельзя.

– Послушай, – сказал Джошуа. – Помнишь сегодняшнее утро?

– Конечно.

– Посмотри на эти рельсы – рельсы, идущие по стене.

Джон посмотрел и увидел рельсы.

– Эта стена до сегодняшнего утра была полом.

– А как же стеллажи? Ведь они…

– Вот именно. Так я и подумал. Это первое, о чём я подумал, когда меня выбросило из постели. Мои стеллажи! Мои чудные стеллажи, висящие там, на стене, прикреплённые к полу! Ведь вода выльется из них, и растения вывалятся, и все химикаты зря пропадут! Но так не случилось.

Он протянул руку и ткнул Джона пальцем в грудь.

– Так не случилось, и не из-за какого-нибудь определённого закона, а по разумной причине. Посмотри под ноги, на пол.

Джон посмотрел на пол и увидел там рельсы – продолжение тех, что шли по стене.

– Стеллажи прикреплены к этим рельсам, – продолжал Джошуа. – А внутри у них – ролики. И, когда пол стал стеной, стеллажи скатились по рельсам на стену, ставшую полом, и всё было в порядке. Пролилось немного воды, и пострадало несколько растений, но очень мало.

– Так было задумано, – сказал Джон. – Корабль…

– Чтобы закон был справедлив, – продолжал Джошуа, – он должен иметь разумное основание. Здесь было основание и был закон. Но закон – это только напоминание, что не нужно идти против разума. Если бы было только основание, мы бы могли его забыть, или отрицать, или сказать, что оно устарело. Но закон имеет власть, и мы подчиняемся закону там, где могли бы не подчиниться разуму. Закон говорил, что рельсы на стене – то есть на бывшей стене – нужно чистить и смазывать. Иногда я думал, зачем это, и казалось, что этот закон не нужен. Но это был закон – и мы слепо ему подчинялись. А когда раздался Грохот, рельсы были начищены и смазаны и стеллажи скатились по ним. Им ничто не помешало, а могло бы помешать, если бы мы не следовали закону. Потому что, следуя закону, мы следовали разуму, а главное – разум, а не закон.

– Вы хотите мне этим что-то доказать, – сказал Джон.

– Я хочу тебе доказать, что мы должны слепо следовать закону, до тех пор пока не узнаем его основание. А когда узнаем – если мы когда-нибудь узнаем – его основание и цель, тогда мы должны решить, насколько они справедливы. И если они окажутся плохими, мы так и должны смело сказать. Потому что если плоха цель, то плох и закон: ведь закон – это всего-навсего правило, помогающее достигнуть какой-то цели.

– Цели?

– Конечно, цели. Должна же быть какая-то цель. Такая хорошо придуманная вещь, как Корабль, должна иметь цель.

– Сам Корабль? Вы думаете, Корабль имеет цель? Но говорят…

– Я знаю, что говорят. «Всё, что ни случается, к лучшему». – Он покачал головой. – Цель должна быть даже у Корабля. Когда-то давно, наверное, эта цель была простой и ясной. Но мы забыли её. Должны быть какие-то факты, знания…

– Знания были в книгах, – сказал Джон. – Но книги сожгли.

– Кое-что в них было неверно, – сказал старик. – Или казалось неверным. Но мы не можем судить, что верно, а что неверно, если у нас нет фактов, а я сомневаюсь, что эти факты были. Там были другие причины, другие обстоятельства. Я одинокий человек. У меня есть работа, а заходят сюда редко. Меня не отвлекают сплетни, которыми полон Корабль. И я думаю. Я много передумал. Я думал о нас и о Корабле. И о законах, и о цели всего этого. Я размышлял о том, почему растут растения и почему для этого нужны вода и удобрения. Я думал, зачем мы должны включать свет на столько-то часов, – разве в лампах есть что-то такое, что нужно растениям? Но, если не включать их, растение погибает. Значит, растениям необходимы не только вода и удобрения, но и лампы. Я думал, почему помидоры всегда растут на одних кустах, а огурцы – на других. На огурце никогда не вырастет помидор, и этому должна быть какая-то причина. Даже для такого простого дела, как выращивание помидоров, нужно знать массу фактов. А мы их не знаем. Мы лишены знания. Я думал: почему загораются лампы, когда повернёшь выключатель. И что происходит в нашем теле с пищей? Как твоё тело использует помидор, который ты только что съел? Почему нужно есть, чтобы жить? Зачем нужно спать? Как мы учимся говорить?

– Я никогда обо всём этом не думал, – сказал Джон.

– А ты вообще никогда не думал, – ответил Джошуа. – Во всяком случае, почти никогда.

– Никто не думает, – сказал Джон.

– В том-то и беда, – сказал старик. – Никто никогда не думает. Все просто убивают время. Они не ищут причин. Они даже ни о чём не задумываются. Что бы ни случилось – всё к лучшему, и этого с них хватает.

– Я только что начал думать, – сказал Джон.

– Ты что-то хотел у меня спросить, – сказал старик. – Зачем-то ты всё же ко мне пришёл.

– Теперь это неважно, – сказал Джон. – Вы мне уже ответили.

Он пошёл обратно между стеллажами, ощущая аромат тянущихся вверх растений, слыша журчание воды в насосах. Он шёл длинными коридорами, где в окнах наблюдательных рубок светили неподвижные звёзды.

Основание, сказал Джошуа. Есть и основание, и цель. Так говорилось в Письме – основание и цель. И кроме правды есть ещё неправда, и, чтобы их различить, нужно кое-что знать.

Он расправил плечи и зашагал вперёд.

Когда он подошёл к церкви, собрание давно уже было в разгаре; он тихо скользнул в дверь, нашёл Мэри и встал рядом с ней. Она взяла его за руку и улыбнулась.

– Ты опоздал, – прошептала она.

– Виноват, – отвечал он шёпотом. Они стояли рядом, взявшись за руки, глядя, как мерцают две большие свечи по бокам огромной Священной Картины.

Джон подумал, что раньше она никогда не была так хорошо видна; он знал, что свечи зажигают только по случаю важных событий.

Он узнал людей, которые сидели под Картиной, – своего друга Джо Грега и Фрэнка. И он был горд тем, что Джо, его друг, был одним из троих, кто сидел под Картиной, потому что для этого нужно было быть набожным и примерным.

Они только что прочли о Начале Начал, и Джо встал и повёл рассказ про Конец.

«Мы движемся к Концу. Мы увидим знаки, которые будут предвещать Конец, но о самом Конце никто не может знать, ибо он скрыт…»

Джон почувствовал, как Мэри пожала ему руку, и ответил тем же. В этом пожатии он почувствовал утешение, которое дают жена, и Вера, и ощущение Братства всех людей.

Когда он ел обед, оставленный для него Мэри, она сказала, что Вера – большое утешение. И это было правда. Вера была утешением. Она говорила, что всё хорошо, что всё к лучшему. Что даже Конец – тоже к лучшему.

А им нужно утешение, подумал он. Больше всего на свете им нужно утешение. Они так одиноки, особенно теперь, когда звёзды остановились и сквозь окна видна пустота, окружающая их. Они ещё более одиноки, потому что не знают цели, не знают ничего, хотя и утешаются знанием того, что всё к лучшему.

«…Раздастся Грохот, и звёзды прекратят своё движение и будут висеть, одинокие и яркие, в глубине тьмы, той вечной тьмы, которая охватывает всё, кроме людей в Корабле…»

Вот оно, подумал Джон. Вот оговорка, которая их утешает. Сознание того, что только они одни укрыты и защищены от вечной ночи. А впрочем, откуда взялось это сознание? Из какого источника? Из какого откровения? И он выругал себя за эти мысли, которые не должны появляться во время собрания в церкви.

Он как Джошуа, сказал он себе. Он сомневается во всём. Думает о таких вещах, которые всю жизнь принимал на веру, которые принимали на веру все поколения.

Он поднял голову и посмотрел на Священную Картину – на Дерево, и на Цветы, и на Реку, и на Дом вдалеке, и на Небо с Облаками; Ветра не было видно, но он чувствовался.

Это было красиво. На Картине он видел такие цвета, каких нигде не видел, кроме как на Священных Картинах. Где же такое место, подумал он. А может, это только символ, только воплощение того лучшего, что заключено в людях, только изображение мечты всех запертых в Корабле?

Запертых в Корабле! Он даже задохнулся от такой мысли. Запертых! Они ведь не заперты, а защищены, укрыты от всяких бед, от всего, что таится во тьме вечной ночи. Он склонил голову в молитве, сокрушаясь и раскаиваясь. Как это ему только могло прийти в голову!

Он почувствовал руку Мэри в своей и подумал о ребёнке, которого они смогут иметь, когда Джошуа умрёт. Он подумал о шахматах, в которые он всегда играл с Джо. О долгих тёмных ночах, когда рядом с ним была Мэри.

Он подумал о своём отце, и снова слова давно умершего застучали у него в голове. И он вспомнил о Письме, в котором говорилось о знаниях, о назначении, о цели.

Что же мне делать, спросил он себя. По какой дороге идти? Что значит Конец?

Считая двери, он нашёл нужную и вошёл. В комнате лежал толстый слой пыли, но лампочка ещё горела. На противоположной стене была дверь, о которой говорилось в Письме: дверь с циферблатом посередине. «Сейф», – было сказано в Письме.

Он подошёл к двери, оставляя следы в пыли, и встал перед ней на колени. Стёр рукавом пыль и увидел цифры. Он положил Письмо на пол и взялся за стрелку. «Поверни стрелку сначала на 6 потом на 15, обратно на 8, потом на 22 и, наконец, на 3». Он аккуратно всё выполнил и, повернув ручку в последний раз, услышал слабый щелчок открывающегося замка.

Он взялся за ручку и потянул. Дверь медленно открылась: она оказалась очень тяжёлой. Войдя внутрь, он включил свет. Всё было так, как говорило Письмо. Там стояла кровать, рядом с ней – машина, а в углу – большой стальной ящик.

Воздух был спёртый, но не пыльный: комната не соединялась с системой кондиционирования воздуха, которая в течение веков разнесла пыль по всем другим комнатам.

Стоя там в одиночестве, при ярком свете лампы, освещавшей кровать, и машину, и стальной ящик, он почувствовал ужас, леденящий ужас, от которого вздрогнул, хотя и старался стоять прямо и уверенно, – остаток страха, унаследованного от многих поколений, закосневших в невежестве и безразличии.

Знания боялись, потому что это было зло. Много лет назад так решили те, кто решал за людей, и они придумали закон против Чтения и сожгли книги.

А Письмо говорило, что знания необходимы.

И Джошуа, стоя у стеллажа с помидорами, среди других стеллажей с тянущимися вверх растениями, сказал, что должно быть основание и что знания раскроют его.

Но их было только двое. Письмо и Джошуа, против всех остальных, против решения, принятого много поколений назад.

Нет, возразил он сам себе, не только двое, а ещё мой отец, и его отец, и отец его отца, и все отцы перед ним, которые передавали друг другу Письмо, Книгу и искусство Чтения. И он знал, что он сам, если бы он имел ребёнка, передал бы ему Письмо и Книгу и научил бы его читать. Он представил себе эту картину: они вдвоём, притаившись в каком-нибудь углу, при тусклом свете лампы разбираются в том, как из букв складываются слова, нарушая закон, продолжая еретическую цепь, протянувшуюся через многие поколения.

И вот, наконец, результат: кровать, машина и большой стальной ящик. Вот, наконец, то, к чему всё это привело.

Он осторожно подошёл к кровати, как будто там могла быть ловушка. Он пощупал её – это была обычная кровать.

Повернувшись к машине, он внимательно осмотрел её, проверил все контакты, как было сказано в Письме, отыскал шлем, нашёл выключатель. Обнаружив два отошедших контакта, он поджал их. Наконец после некоторого колебания включил первый тумблер, как было сказано в инструкции, и загорелась красная лампочка.

Итак, он готов.

Он сел на кровать, взял шлем и плотно надел его на голову. Потом лёг, протянул руку, включил второй тумблер – и услышал колыбельную.

Колыбельную песню, мелодию, зазвучавшую у него в голове, – и он почувствовал лёгкое покачивание и подступающую дремоту.

Джон Хофф уснул.

Он проснулся и ощутил в себе знания.

Он медленно оглядывался, с трудом узнавая комнату, стену без Священной Картины, незнакомую машину, незнакомую толстую дверь, шлем на голове.

Он снял шлем и, держа его в руке, наконец-то понял, что это такое. Понемногу, с трудом он вспомнил всё: как нашёл комнату, как открыл её, как проверил машину и лёг на кровать в шлеме.

Он знал, где он и почему он здесь. И многое другое. Знал то, чего не знал раньше. И то, что он теперь знал, напугало его.

Он уронил шлем на колени и сел, вцепившись в края кровати.

Космос! Пустота. Огромная пустота с рассеянными в ней сверкающими солнцами, которые назывались звёздами. И через это пространство, сквозь расстояния, такие безмерно великие, что их нельзя было мерить милями, а только световыми годами, неслась вещь, которая называлась корабль – не Корабль с большой буквы, а просто корабль, один из многих.

Корабль с планеты Земля – не с самого солнца, не со звезды, а с одной из многих планет, кружившихся вокруг звезды.

Не может быть, сказал он себе. Этого просто не может быть. Ведь Корабль не двигается. Не может быть космоса. Не может быть пустоты. Мы не можем быть крохотной точкой, странствующей пылинкой, затерянной в огромной пустоте, почти невидимой рядом со звёздами, сверкающими в окнах.

Потому что если это так, то мы ничего не значим. Мы просто случайный факт во Вселенной. Меньше, чем случайный факт. Меньше, чем ничто. Шальная капелька странствующей жизни, затерянная среди бесчисленных звёзд.

Он спустил ноги с кровати и сел, уставившись на машину.

Знания хранятся там, подумал он. Так было сказано в Письме, знания, записанные на мотках плёнки, знания, которые вбиваются, внушаются, внедряются в мозг спящего человека.

И это только начало, только первый урок. Это только первые крупицы старых, мёртвых знаний, собранных давным-давно, знаний, хранившихся на чёрный день, спрятанных от людей. И эти знания – его. Они здесь, на плёнке, в шлеме. Они принадлежат ему – бери и пользуйся. А для чего? Ведь знания были бы ненужными, если бы не имели цели.

И истинны ли они? Вот в чём вопрос. Истинны ли эти знания? А как узнать истину? Как распознать ложь?

Конечно, узнать нельзя. Пока нельзя. Знания проверяются другими знаниями. А он знает пока ещё очень мало. Больше, чем кто бы то ни было на Корабле за долгие годы, но всё же так мало. Ведь он знает, что где-то должно быть объяснение звёзд, и планет, кружащихся вокруг звёзд, и пространства, в котором находятся звёзды, и Корабля, который несётся среди этих звёзд.

Письмо говорило о цели и назначении, и он должен это узнать – цель и назначение.

Он положил шлем на место, вышел из комнаты, запер за собой дверь и зашагал чуть более уверенно, но всё же чувствуя на себе гнетущую вину. Потому что теперь он нарушил не только дух, но и букву закона – и нарушил во имя цели, которая, как он подозревал, уничтожит закон.

Он спустился по длинным эскалаторам на нижний этаж. В зале он нашёл Джо, сидевшего перед доской с расставленными фигурами.

– Где ты был? – спросил Джо. – Я тебя ждал.

– Так, гулял, – сказал Джон.

– Ты уже три дня «так, гуляешь», – сказал Джо и насмешливо посмотрел на него. – Помнишь, какие штуки мы в детстве выкидывали? Воровали и всё такое…

– Помню, Джо.

– У тебя всегда перед этим бывал такой чудной вид. И сейчас у тебя тот же чудной вид.

– Я ничего не собираюсь выкидывать, – сказал Джон. – Я ничего не ворую.

– Мы много лет были друзьями, – сказал Джо. – У тебя есть что-то на душе.

Джон посмотрел на него и попытался увидеть мальчишку, с которым они когда-то играли. Но мальчишки не было. Был человек, который сидел под Картиной во время собраний, который читал про Конец, – человек набожный, примерный.

Он покачал головой.

– Нет, Джо, ничего.

– Я только хотел помочь.

Но, если бы он узнал, подумал Джон, он бы не захотел помочь. Он посмотрел бы на меня с ужасом, донёс бы на меня в церкви, первый закричал бы о ереси. Ведь это и есть ересь, сомнений быть не может. Это значило отрицать Миф, отнять у людей спокойствие незнания, опровергнуть веру в то, что всё к лучшему; это значило, что они больше не должны сидеть сложа руки и полагаться на Корабль.

– Давай сыграем, – решительно сказал он.

– Значит, так, Джон? – спросил Джо.

– Да, так.

– Ну, твой ход.

Джон пошёл с ферзевой пешки. Джо уставился на него.

– Ты же всегда ходишь с королевской.

– Я передумал. Мне кажется, что такой дебют лучше.

– Как хочешь, – сказал Джо.

Они сыграли, и Джо без труда выиграл.

Целые дни Джон проводил на кровати со шлемом на голове: убаюканный колыбельной, он пробуждался с новыми знаниями. Наконец он узнал всё.

Он узнал о Земле и о том, как земляне построили Корабль и послали его к звёздам, и понял то стремление к звёздам, которое заставило людей построить такой Корабль.

Он узнал, как подбирали и готовили экипаж, узнал о тщательном отборе предков будущих колонистов и о биологических исследованиях, которые определили их спаривание, с тем чтобы сороковое поколение, которому предстояло достигнуть звёзд, было отважной расой, готовой встретить все трудности.

Он узнал и об обучении, о книгах, которые должны были сохранить знания, и получил некоторое представление о психологической стороне всего проекта.

Но что-то оказалось неладно. И не с Кораблём, а с людьми.

Книги спустили в конвертор. Земля была забыта, и появился Миф, знания были утеряны и заменены Легендой. На протяжении сорока поколений план был потерян, цель – забыта, и люди всю жизнь жили в твёрдой уверенности, что они – это всё, что Корабль – Начало и Конец, что Корабль и люди на нём созданы каким-то божественным планом, по которому всё идёт к лучшему.

Они играли в шахматы, в карты, слушали старую музыку, никогда не задаваясь вопросом, кто изобрёл карты и шахматы, кто написал музыку, подолгу сплетничали, рассказывали старые анекдоты и сказки, переданные предыдущими поколениями, и убивали на это не просто часы, а целые жизни. У них не было истории, они ни о чём не задумывались и не заглядывали в будущее, они были уверены: что ни произошло, всё к лучшему.

Из года в год они не знали ничего, кроме Корабля. Ещё при жизни первого поколения Земля стала туманным воспоминанием, оставшимся далеко позади, и не только во времени и пространстве, но и в памяти. В них не было преданности Земле, которая не давала бы им о ней забыть. В них не было и преданности Кораблю, потому что Корабль в ней не нуждался.

Корабль был для них матерью, которая давала им приют. Корабль кормил их, укрывал и оберегал от опасности.

Им было некуда идти, нечего делать, не о чём думать. И они приспособились к этому.

Младенцы, подумал Джон. Младенцы, прижимающиеся к матери. Младенцы, бормочущие старые детские стишки. И некоторые стишки правдивее, чем они думают.

Было сказано: когда раздастся Грохот и звёзды остановятся в своём движении, то это значит, что скоро придёт Конец.

И это правда. Звёзды двигались потому, что Корабль вращался вокруг продольной оси, создавая искусственную силу тяжести. Но, когда Корабль приблизится к месту назначения, он должен будет автоматически прекратить вращение и перейти в нормальный полёт, а сила тяжести тогда будет создана гравитаторами. Корабль уже падал вниз, к той звезде, к той солнечной системе, к которой он направлялся. Падал на неё, если – Джон Хофф покрылся холодным потом при этой мысли, – если он уже не промахнулся.

Потому что люди могли измениться. Но Корабль не мог. Он не приспосабливался. Он всё помнил, даже если его пассажиры обо всём забыли. Верный записанным на плёнку указаниям, которые были заданы больше тысячи лет назад, он держался своего курса, сохранил свою цель, не потерял из виду точку, куда был направлен, и сейчас приближался к ней.

Автоматическое управление, но не полностью.

Корабль мог выйти на орбиту вокруг планеты без помощи человеческого мозга, без помощи человеческих рук. Целую тысячу лет он обходился без человека, но в последний момент человек понадобится ему, чтобы достигнуть цели.

И я, сказал себе Джон Хофф, я и есть этот человек.

Один человек. А сможет ли один человек это сделать?

Он думал о других людях. О Джо, и Хербе, и Джордже, и обо всех остальных, – и среди них не было такого, на кого он мог бы положиться, к кому он мог бы пойти и рассказать о том, что сделал.

Он держал весь Корабль в голове. Он знал, как Корабль устроен и как управляется. Но, может быть, этого мало. Может быть, нужно более близкое знакомство и тренировка. Может быть, человек должен сжиться с Кораблём, чтобы управлять им. А у него нет на это времени.

Он стоял рядом с машиной, которая дала ему знания. Теперь вся плёнка была прокручена и цель машины достигнута, так же как цель Письма, так же как будет достигнута цель Человечества и Корабля, если голова Джона будет ясной, а рука – твёрдой. И если его знаний хватит.

В углу ещё стоял ящик. Он откроет его – и это будет всё. Тогда будет сделано всё, что для него могли сделать, а остальное будет зависеть от него самого.

Он медленно встал на колени перед ящиком и открыл крышку. Там были свёрнутые листы бумаги, много листов, а под ними – книги, десятки книг, и в одном из углов – стеклянная капсула, заключавшая в себе какой-то механизм. Он знал, что это не что иное, как пистолет, хотя никогда ещё не видел пистолета. Он поднял капсулу, и под ней был конверт с надписью: «КЛЮЧИ». Он разорвал конверт. Там было два ключа. На одном было написано: «Рубка управления», на другом: «Машинное отделение».

Он сунул ключи в карман и взялся за капсулу. Быстрым движением он разломил её пополам. Раздался слабый хлопок: в капсулу ворвался воздух. В руках Джона был пистолет.

Он был не тяжёлый, но достаточно увесистый, чтобы почувствовать его власть. Он показался Джону сильным, мрачным и жестоким. Джон взял его за рукоятку, поднял, прицелился и почувствовал прилив древней недоброй силы – силы человека, который может убивать, – и ему стало стыдно.

Он положил пистолет назад в ящик и вынул один из свёрнутых листов. Осторожно разворачивая его, он услышал слабое протестующее потрескивание.

Это был какой-то чертёж, и Джон склонился над ним, пытаясь понять, что бы это могло быть, разобрать слова, написанные печатными буквами вдоль линий.

Он так ничего и не понял и положил чертёж, и тот сразу же свернулся в трубу, как живой.

Он взял другой чертёж, развернул его. Это был план одной из секций Корабля. Ещё и ещё один – это тоже были секции Корабля, с коридорами и эскалаторами, рубками и каютами.

Наконец он нашёл чертёж, который изображал весь Корабль в разрезе, со всеми каютами и гидропонными оранжереями. В переднем его конце была рубка управления, в заднем – машинное отделение.

Он расправил чертёж, вгляделся и увидел, что там что-то неправильно. Но потом он сообразил, что если отбросить рубку и машинное отделение, то всё правильно. И он подумал, что так и должно было быть, что много лет назад кто-то запер рубку и машинное отделение, чтобы уберечь их от вреда, – специально для этого дня. Для людей на Корабле ни рубки, ни машинного отделения просто не существовало, и поэтому чертёж казался неправильным.

Он дал чертежу свернуться и взял другой. Это было машинное отделение. Он изучал его, наморщив лоб, пытаясь сообразить, что там изображено, и хотя о назначении некоторых устройств он догадывался, но были и такие, которых он вообще не понимал. Джон нашёл конвертор и удивился, как он мог быть в запертом помещении, ведь все эти годы им пользовались. Но потом он увидел, что конвертор имел два выхода: один в самом машинном отделении, а другой – за гидропонными оранжереями.

Он отпустил чертёж, и тот свернулся в трубку, так же как и остальные. Он продолжал сидеть на корточках около ящика, чуть покачиваясь взад и вперёд и глядя на чертежи, и думал: если мне были нужны ещё доказательства, то вот они.

Планы и чертежи Корабля. Планы, созданные и вычерченные людьми. Мечты о звёздах, воплощённые в листах бумаги. Никакого божественного вмешательства. Никакого Мифа. Просто обычное человеческое планирование.

Он подумал о Священных Картинах: а что они такое? Может быть, они тоже были ложью, как и Миф? Жаль, если это так. Потому что они были утешением. И Вера тоже. Она тоже была утешением.

Сидя на корточках над свитками чертежей в этой маленькой комнате с машиной, кроватью и ящиком, он съёжился и обхватил себя руками, чувствуя почти жалость к себе.

Как бы он хотел, чтобы ничего не начиналось. Чтобы не было Письма. Чтобы он по-прежнему был невеждой, уверенным в своей безопасности. Чтобы он по-прежнему продолжал играть с Джо в шахматы.

Из двери раздался голос Джо:

– Так вот где ты прячешься!

Он увидел ноги Джо, прочно стоящие на полу, поднял глаза и увидел его лицо, на котором застыла полуулыбка.

– Книги! – сказал Джо.

Это слово было неприличным. И Джо произнёс его, как неприличное слово. Как будто человека поймали за каким-то постыдным делом, уличили в грязных мыслях.

– Джо… – сказал Джон.

– Ты не хотел мне сказать, – сказал Джо. – Ты не хотел моей помощи. Ещё бы!

– Джо, послушай…

– Прятался и читал книги!

– Послушай, Джо! Всё ложь. Корабль сделали такие же люди, как мы. Он куда-то направляется. Я знаю теперь, что такое Конец.

Удивление и ужас исчезли с лица Джо. Теперь это было суровое лицо. Лицо судьи. Оно возвышалось над ним, и в нём не было пощады. В нём не было даже жалости.

– Джо!

Джо резко повернулся и бросился к двери.

– Джо! Постой, Джо!

Но он ушёл.

Джон услышал звук его шагов по коридору, к эскалатору, который приведёт его на жилые этажи.

Он побежал, чтобы созвать толпу. Послать её по всему Кораблю охотиться за Джоном Хоффом. И когда они поймают Джона Хоффа…

Когда они поймают Джона Хоффа, это будет настоящий Конец. Тот самый неизвестный Конец, о котором говорят в церкви. Потому что уже не будет никого – никого, кто знал бы цель, основание и назначение.

И получится, что тысячи людей умерли зря. Получится, что труд, и гений, и мечты тех, кто построил Корабль, пропали зря.

Это было бы огромное расточительство. А расточать – преступление. Нельзя расточать. Нельзя выбрасывать. И не только пищу и воду, но и человеческие жизни и мечты.

Рука Джона потянулась к ящику и схватила пистолет. Его пальцы сжали рукоятку, а ярость всё росла в нём, ярость отчаяния, последней надежды, моментальная, слепая ярость человека, у которого намеренно отнимают жизнь.

Впрочем, это не только его жизнь, а жизнь всех других: Мэри, и Херба, и Луизы, и Джошуа.

Он бросился бежать, выскочил в дверь и поскользнулся, поворачивая направо по коридору. Он помчался к эскалатору. В темноте неожиданно наткнулся на ступеньки и подумал: как хорошо, что он много раз бывал здесь, нащупывая дорогу в темноте. Теперь он чувствовал себя как дома, и в этом было его преимущество перед Джо.

Он пронёсся по лестницам, чуть не упав, свернул в коридор, нашёл следующий пролёт – и впереди услышал торопливые, неверные шаги того, за кем гнался.

Он знал, что в следующем коридоре только одна тусклая лампочка в самом конце. Если бы поспеть вовремя…

Он катился вниз по лестнице, держась одной рукой за перила, едва касаясь ногами ступеней.

Пригнувшись, он наконец влетел в коридор и там, впереди, при тусклом свете лампочки увидел бегущую тёмную фигуру. Он поднял пистолет и нажал кнопку; пистолет дёрнулся у него в руке, и коридор осветила яркая вспышка.

Свет на секунду ослепил его. Он сидел на полу, скорчившись, и в голове у него билась мысль: я убил Джо, своего друга.

Но это был не Джо. Это был не мальчишка, с которым он вырос. Это был не человек, сидевший против него по ту сторону шахматной доски. Это был не Джо – его друг. Это был кто-то другой – человек с лицом судьи, человек, побежавший созвать толпу, человек, который всех обрекал на неведомый Конец.

Джон чувствовал, что прав, но всё же дрожал.

Минутное ослепление прошло, и он увидел на полу тёмную массу.

Его руки тряслись, он сидел неподвижно и ощущал тошноту и слабость во всём теле.

Не расточай! Не выбрасывай! Эти неписанные законы известны всем. Но были и такие законы, о которых даже никогда не упоминалось, потому что в этом не было необходимости. Не говорили, что нельзя украсть чужую жену, что нельзя лжесвидетельствовать, что нельзя убивать, потому что эти преступления исчезли задолго до того, как звёздный Корабль оторвался от Земли.

Это были законы благопристойности, законы хорошего поведения. И он нарушил один из них. Он убил человека. Убил своего друга.

Правда, сказал он себе, он не был мне другом. Он был врагом – врагом всем нам.

Джон Хофф выпрямился и напряг всё тело, чтобы остановить дрожь. Он сунул пистолет за пояс и на негнущихся ногах пошёл по коридору к тёмной массе на полу.

В полумраке ему было легче, потому что он плохо видел, что там лежит. Тело лежало ничком, и лица не было видно. Было бы хуже, если б лицо было обращено вверх, к нему.

Он стоял и думал. Вот-вот люди хватятся Джо и начнут его искать. А они не должны его найти. Не должны узнать, что произошло. Самоё понятие убийства давно исчезло, и оно не должно появиться вновь. Потому что если убил один человек – неважно, почему и зачем, – то могут найтись и другие, которые будут убивать. Если согрешил один, его грех должен быть скрыт, потому что один грех приведёт к другому греху, а когда они достигнут нового мира, новой планеты (если они её достигнут), им понадобится вся внутренняя сила, вся сила товарищества, на которую они способны.

Он не мог спрятать тело, потому что не было такого места, где бы его не нашли. И не мог спустить его в конвертор, потому что для этого нужно было пройти через гидропонные оранжереи.

Впрочем, нет, зачем? Ведь есть другой путь к конвертору – через машинное отделение.

Он похлопал себя по карману. Ключи были там. Он наклонился, дотронувшись до ещё тёплого тела. Он отступил к металлической стене. Его опять затошнило, и в голове непрестанно билась мысль о том, что он виновен.

Но он подумал о своём старом отце с суровым лицом, и о том давно умершем человеке, который написал Письмо, и обо всех других, кто передавал его, совершая преступление ради истины, ради знания и спасения.

Сколько мужества, подвигов и дерзаний, сколько одиноких ночей, проведённых в мучительных раздумьях! Нельзя, чтобы всё это пропало из-за его нерешительности или сознания вины.

Он оторвался от стены, поднял тело Джо и взвалил его на плечи. Оно безжизненно повисло. Раздалось бульканье. И что-то тёплое и мокрое потекло по его спине.

Он стиснул зубы, чтобы не стучали, и, пошатываясь, побрёл по мёртвым эскалаторам, по тёмным коридорам к машинному отделению.

Наконец он добрался до двери и положил свою ношу на пол, чтобы достать ключи. Он нашёл нужный ключ и повернул в замке, налёг на дверь, и она медленно отворилась. В лицо ему пахнул порыв тёплого воздуха. Ярко горели огни, и раздавалось жужжание и повизгивание вращающегося металла.

Он поднял Джо, внёс его, запер дверь и встал, разглядывая огромные машины. Одна из них вертелась, и он узнал её: гироскоп-стабилизатор тихо жужжал, подвешенный на шарнирах.

Сколько времени понадобится ему, чтобы понять все эти массивные, сложные машины? Насколько люди отстали от знаний тысячелетней давности?

А ноша давила ему на плечи, и он слышал, как на пол падают редкие, тёплые, липкие капли.

Ликуя и содрогаясь от ужаса, он возвращался в прошлое. Назад, сквозь тысячу лет, к знанию, которое могло создавать такие машины. Даже ещё дальше – к неуравновешенности чувств, которая могла заставить людей убивать друг друга.

Я должен от него избавиться, с горечью подумал Джон Хофф. Но это невозможно. Даже когда он исчезнет, станет чем-то совсем другим, когда вещества, из которых он состоит, превратятся во что-то ещё, – даже тогда я не смогу от него избавиться. Никогда!

Джон нашёл люк конвертора, упёрся ногами в пол. Люк заело. Джон дёрнул, и он открылся. Перед ним зияло жерло, достаточно большое, чтобы бросить туда человеческое тело. Из глубины слышался рёв механизмов, и ему показалось, что он уловил адский отблеск бушующего огня. Он осторожно дал телу соскользнуть с плеча, подтолкнул его в последний раз, закрыл люк и всей тяжестью навалился на педаль.

Дело было сделано.

Он отшатнулся от конвертора и вытер лоб. Наконец-то он избавился от своей ноши. Но тяжкое бремя всё равно оставалось навсегда, подумал он. Навсегда.

Он услышал шаги, но не обернулся. Он знал, чьи это шаги – призрачные шаги, которые будут преследовать его всю жизнь, шаги угрызений совести в его душе.

Послышался голос:

– Что ты сделал, малый?

– Я убил человека. Я убил своего друга.

И он обернулся, потому что ни шаги, ни голос не принадлежали привидению.

Говорил Джошуа.

– Было ли у тебя основание?

– Да. Основание и цель.

– Тебе нужен друг, – сказал Джошуа. – Тебе нужен друг, мой мальчик.

Джон кивнул.

– Я узнал цель Корабля. И назначение. Он застал меня. Он хотел донести. Я… я…

– Ты убил его.

– Я подумал: одна жизнь или все? И я взял только одну жизнь. Он бы взял все.

Они долго стояли, глядя друг на друга.

Старик сказал:

– Это неправильно – взять жизнь. Неправильно, недостойно.

Коренастый и спокойный, он стоял на фоне машин, но в нём было что-то живое, какая-то движущая сила, как и в машинах.

– Так же неправильно обрекать людей на судьбу, для которой они не предназначались. Неправильно забывать цель из-за незнания и невежества, – ответил Джон.

– Цель Корабля? А это хорошая цель?

– Не знаю, – ответил Джон. – Я не уверен. Но это по крайней мере цель. А цель, какая бы она ни была, лучше, чем отсутствие цели.

Джон поднял голову и отбросил назад волосы, прилипшие ко лбу.

– Ладно, – сказал он. – Я иду с тобой. Я взял одну жизнь и больше не возьму.

Джошуа медленно, мягко произнёс:

– Нет, Джон. Это я иду с тобой.

Видеть бесконечную пустоту, в которой звёзды сверкают, как вечные крохотные сигнальные огоньки, было неприятно даже из наблюдательной рубки. Но видеть это из рубки управления, большое стеклянное окно которой открывалось прямо в пасть пространства, было ещё хуже: внизу не видно дна, вверху не видно границ. То чудилось, что к звезде можно протянуть руку и сорвать её, то она казалась такой далёкой, что от одной мысли об этом начинала кружиться голова.

Звёзды были далеко. Все, кроме одной. А эта одна сверкала сияющим солнцем совсем рядом слева.

Джон Хофф взглянул на Джошуа. На лице старика застыло выражение недоверия, страха, почти ужаса.

А ведь я знал, подумал Джон. Я знал, как это может выглядеть. Я имел какое-то представление. А он не имел никакого.

Он отвёл глаза от окна, увидел ряды приборов и почувствовал, что сердце его упало и руки одеревенели.

Уже некогда сживаться с Кораблём. Некогда узнать его поближе. Всё, что нужно сделать, он должен сделать, только следуя своему разуму и отрывочным знаниям, которые получил от машины его мозг, неподготовленный и нетренированный.

– Что мы должны делать? – прошептал Джошуа. – Парень, что нам делать?

И Джон Хофф тоже подумал: а что мы должны делать?

Он медленно поднялся по ступенькам к креслу, на спинке которого было написано: «Пилот». Медленно забрался в кресло, и ему показалось, что он сидит на краю пропасти, откуда в любой момент может соскользнуть вниз, в пустоту.

Осторожно опустив руки на подлокотники кресла и вцепившись в них, он попробовал ориентироваться, свыкнуться с мыслью, что сидит на месте пилота, а перед ним – ручки и кнопки, которые он может поворачивать или нажимать и посылать сигналы работающим машинам.

– Звезда, – сказал Джошуа. – Вот эта, большая, налево, которая горит…

– Все звёзды горят.

– Нет, вот – большая…

– Это та звезда, к которой мы стремились тысячи лет, – ответил Джон. И он надеялся, что не ошибся. Как он хотел бы быть в этом уверенным!

И тут он почувствовал страшную тревогу. Что-то было неладно. И очень неладно.

Джон попытался думать, но космос мешал, он был слишком близко. Он был слишком огромен и пуст, и думать было бесполезно. Нельзя перехитрить космос. Нельзя с ним бороться. Космос слишком велик и жесток. Космосу всё равно. В нём нет милосердия. Ему всё равно, что станется с Кораблём и с людьми на нём.

Единственными, кому было не всё равно, были те люди на Земле, что запустили Корабль, и – некоторое время – те, кто управлял им в начале пути. А теперь – только он да старик. Только им не всё равно.

– Она больше других, – сказал Джошуа. – Мы ближе к ней.

Вот в чём дело! Вот что вызвало эту необъяснимую тревогу. Звезда слишком близко – она не должна быть так близко!

Он с трудом оторвал взгляд от пустоты за окном и посмотрел на пульт управления. И увидел только бессмысленную массу ручек и рычагов, вереницы кнопок, циферблатов…

Он смотрел на пульт и понемногу начинал разбираться в нём. Знания, которые вдолбила в него машина, пробуждались. Он смотрел на показания стрелок и уже кое-что понимал. Он нашёл несколько ручек, о которых должен был что-то знать. В его мозгу в кошмарной пляске закружились сведения по математике, которой он никогда не знал.

Бесполезно, сказал он себе. Это была хорошая идея, но она не сработала. Машина не может обучить человека. Она не может вбить в него достаточно знаний, чтобы управлять Кораблём.

– Я не сумею это сделать, Джошуа, – простонал он. – Это невозможно.

Где же планеты? Как ему найти их? И когда он их найдёт (если найдёт), что тогда делать?

Корабль падал на солнце.

Джон не знал, где искать планеты. И Корабль двигался слишком быстро – намного быстрее, чем нужно. Джон вспотел. Пот выступил каплями на лбу, потёк по лицу, по телу.

– Спокойнее, парень. Спокойнее.

Он попробовал успокоиться, но не мог. Он протянул руку и открыл маленький ящичек под пультом. Там была бумага и карандаши. Он взял лист бумаги и карандаш и набросал основные показания приборов: абсолютную скорость, ускорение, расстояние до звезды, угол падения на звезду.

Были ещё и другие показания, но эти – самые главные, и с ними нужно считаться.

В его мозгу пробудилась мысль, которую много раз внушала ему машина. «Управлять Кораблём – это не значит направлять его в какую-то точку, а знать, где он будет в любой данный момент в ближайшем будущем».

Он принялся за вычисления. Математика с трудом проникала в его сознание. Он сделал расчёт, набросал график и на два деления передвинул рычаг управления, надеясь, что сделал правильно.

– Разбираешься? – спросил Джошуа.

Джон покачал головой.

– Посмотрим. Узнаем через час.

Немного увеличить скорость, чтобы избежать падения на солнце. Проскочить мимо солнца, потом повернуть обратно под действием его притяжения – сделать широкую петлю в пространстве и снова вернуться к солнцу. Вот как это делается, по крайней мере он надеялся, что именно так. Об этом рассказывала ему машина.

Он сидел весь обмякший, думая об этой удивительной машине, размышляя, насколько можно доверять бегущей плёнке и шлему на голове.

– Мы долго здесь пробудем, – сказал Джошуа.

Джон кивнул.

– Да, пожалуй. Это займёт много времени.

– Тогда, – сказал старик, – я пойду и раздобуду чего-нибудь поесть.

Он пошёл к двери, потом остановился.

– А Мэри? – спросил он.

Джон покачал головой.

– Пока не надо. Оставим их в покое. Если у нас ничего не выйдет…

– У нас всё выйдет.

Джон резко оборвал его:

– Если у нас ничего не выйдет, лучше, чтобы они ничего не знали.

– Пожалуй, ты прав, – сказал старик. – Я пойду принесу поесть.

Два часа спустя Джон уже знал, что Корабль не упадёт на солнце. Он пройдёт близко – слишком близко, всего в несколько миллионах километров, но скорость его будет такова, что он проскочит мимо и снова вылетит в пространство, притягиваемый солнцем, рвущийся прочь от этого притяжения, теряя скорость в этой борьбе.

Траектория его полёта изменится под действием солнца, и он будет летать по орбите – по очень опасной орбите, потому что если оставить её неизменной, то при следующем обороте Корабль всё-таки упадёт на солнце. Пока Корабль не повернёт обратно к солнцу, Джон должен добиться контроля над ним, но самое главное – он выиграл время. Он был уверен: если бы он не прибавил скорость на два деления, то Корабль или врезался бы в солнце сразу, или начал бы вращаться вокруг него по всё более суживающейся орбите, вырвать с которой его не могла бы даже фантастическая сила могучих машин.

Он имел время, он кое-что знал. И Джошуа пошёл за едой. Времени было немного, и он должен использовать его. Надо разбудить знания, притаившиеся где-то в мозгу, внедрённые туда, и он должен употребить их для той цели, для которой они предназначались.

Теперь он был спокойнее и чуть больше уверен в себе. Думая о своей неловкости, он удивлялся, как это люди, запустившие Корабль с Земли, и те, кто управлял им до того воцарения Невежества, могли так точно направить его. Наверное, это случайность, потому что невозможно так пустить снаряд в маленькую мишень, чтобы он летел тысячу лет и попал в неё. Или возможно?

«Автоматически… Автоматически…» – звенело у него в голове одно-единственное слово. Корабль был автоматическим. Он сам летел, сам производил ремонт, сам обслуживал себя, сам двигался к цели. Мозг и рука человека должны были только сказать ему, что делать. Сделай это, говорили мозг и рука, и Корабль делал. Только это и было нужно – дать задание.

Весь секрет и был в том, как же приказать Кораблю. Что ему приказать и как это сделать. Вот что его беспокоило.

Он слез с кресла и обошёл рубку. Всё покрывал тонкий слой пыли, но когда Джон протёр металл рукавом, он заблестел так же ярко, как и в день постройки Корабля.

Он нашёл всякие вещи, некоторые знакомые, а некоторые незнакомые. Но самое главное – он нашёл телескоп и после нескольких неудачных попыток вспомнил, как с ним обращаться. Теперь он знал, как искать планеты, – если это нужная звезда и у неё есть планеты.

Прошло три часа. Джошуа не возвращался. Слишком долго, чтобы достать еду. Джон зашагал по помещению, борясь со страхом. Наверное, со стариком что-то случилось.

Он вернулся к телескопу и начал разыскивать планеты. Сначала это было трудно, но понемногу, привыкая к обращению с телескопом, он начал припоминать всё новые и новые данные.

Он отыскал одну планету и услышал стук. Он оторвался от телескопа и шагнул к двери.

Коридор был полон людей. Они все кричали на него, кричали с ненавистью, и в этом рёве были гнев и осуждение; от сделал шаг назад.

Впереди были Херб и Джордж, а за ними остальные – мужчины и женщины. Он поискал глазами Мэри, но не нашёл.

Толпа рвалась вперёд. На их лицах была злоба и отвращение, и Джон почувствовал, как волна страха, исходившая от них, окутала его.

Его рука опустилась к поясу, нащупала рукоятку пистолета и вытащила его. Он направил пистолет вниз и нажал кнопку. Только один раз. Вспышка осветила дверь, и толпа отшатнулась. Дверь почернела, запахло горелой краской.

Джон Хофф спокойно проговорил:

– Это пистолет. Из него я могу вас убить. Я вас убью, если вы будете вмешиваться. Уйдите. Вернитесь туда, откуда вы пришли.

Херб сделал шаг вперёд и остановился.

– Это ты вмешиваешься, а не мы.

Он сделал ещё шаг.

Джон поднял пистолет и направил на него.

– Я уже убил человека. И убью ещё.

«Как легко, – подумал он, – говорить об убийстве, о смерти. И как легко сделать это теперь, когда я уже один раз убил».

– Джо пропал, – сказал Херб. – Мы ищем его.

– Можете больше не искать.

– Но Джо был твоим другом.

– И ты тоже. Но цель выше дружбы. Ты или со мной, или против меня. Середины нет.

– Мы отлучим тебя от церкви.

– Отлучите меня от церкви, – насмешливо повторил Джон.

– Мы сошлём тебя в центр Корабля.

– Мы были ссыльными всю нашу жизнь, – сказал Джон, – в течение многих поколений. Мы даже не знали этого. Я говорю вам – мы этого не знали. И, не зная этого, придумали красивую сказку. Мы убедили себя в том, что это правда, и жили ею. Но вот теперь я могу доказать вам, что это всего только красивая сказка, выдуманная специально для нас, а вы уже готовы отлучить меня от церкви и сослать. Это не выход, Херб. Это не выход.

Он похлопал рукой по пистолету.

– Вот выход, – сказал он.

– Джон, ты сумасшедший.

– А ты дурак, – сказал Джон.

Сначала он испугался, потом рассердился. А теперь он чувствовал только презрение к этим людям, столпившимся в коридоре, выкрикивающим пустые угрозы.

– Что вы сделали с Джошуа? – спросил он.

– Мы связали его, – ответил Херб.

– Вернитесь и развяжите его. И пришлите мне еды.

Они заколебались. Он сделал угрожающее движение пистолетом:

– Идите!

Они побежали.

Он захлопнул дверь и вернулся к телескопу.

Он нашёл шесть планет, из них две имели атмосферу – вторая и пятая. Он посмотрел на часы: прошло много часов. Джошуа ещё не появлялся. В дверь не стучали. Не было ни пищи, ни воды. Он снова уселся в кресло пилота.

Звезда была далеко позади. Скорость уменьшилась, но была ещё слишком велика. Он подвинул рычаг назад и следил за тем, как ползёт назад стрелка указателя скорости. Теперь это было безопасно, по крайней мере он надеялся, что безопасно. Корабль оказался в 54 миллионах километров от звезды, и можно было уменьшить скорость.

Он снова уставился на пульт управления, и всё было уже яснее, понятнее, он знал о нём немного больше. В конце концов это не так уж трудно. И будет не так трудно. Главное – есть время. Много времени. Нужно будет ещё думать и рассчитывать, но для этого есть время.

Разглядывая пульт, он нашёл вычислительную машину, которой не заметил раньше, – вот как давали приказания Кораблю! Вот чего ему не хватало, вот над чем он бился – как приказывать Кораблю. А это делалось так: нужно отдать приказ маленькому мозгу.

Его преследовало одно слово – «автоматический». Он нашёл кнопку с надписью «телескоп», и ещё – с надписью «орбита», и ещё – «приземление».

Наконец-то, подумал он. После всех волнений и страха – это так просто. Именно таким эти люди там, на Земле, и должны были сделать Корабль. Просто. Невероятно просто. Так просто, что каждый дурак может посадить Корабль. Каждый, кто ткнёт пальцем кнопку. Ведь они, наверное, догадывались, что может произойти на Корабле через несколько поколений. Они знали, что Земля будет забыта и что люди создадут новую культуру, приспособленную к условиям в Корабле. Догадывались – или планировали? Может быть, культура Корабля была частью общего плана? Разве могли бы люди жить тысячу лет на Корабле, если бы знали его цель и назначение?

Конечно, не могли бы. Они бы чувствовали себя ограбленными и обманутыми, они бы сошли с ума от мысли, что они всего только переносчики жизни, что их жизни и жизни многих поколений будут просто зачёркнуты, чтобы их потомки могли прибыть на далёкую планету.

Был только один способ бороться с этим – забвение. К нему и прибегли, и это было к лучшему.

После смены нескольких поколений люди проводили свои маленькие жизни в условиях доморощенной культуры, и этого им было достаточно. Тысячи лет как будто и не было, потому что никто не знал про эту тысячу.

И всё это время Корабль ввинчивался в пространство, направляясь к цели, прямо и точно. Джон Хофф подошёл к телескопу, поймал в фокус пятую планету и включил радары, которые держали бы её в поле зрения. Потом он вернулся к вычислительной машине и нажал кнопку с надписью «телескоп» и другую, с надписью «орбита».

Потом он сел ждать. Делать было больше нечего.

На пятой планете не было жизни.

Анализатор рассказал всё. Атмосфера состояла в основном из метана, сила тяжести была в тридцать раз больше земной, давление под кипящими метановыми облаками близко к тысячи атмосфер. Были и другие факторы, но любого из этих трёх было достаточно.

Джон Хофф вывел Корабль с орбиты и направил его к солнцу. Снова сев за телескоп, он поймал в фокус вторую планету, включил вычислительную машину и опять уселся ждать.

Ещё один шанс – и кончено. Потому что из всех планет только на двух была атмосфера. Или вторая планета, или ничего.

А если и вторая планета окажется мёртвой, что тогда?

На это был только один ответ. Другого не могло быть. Повернуть Корабль ещё к какой-нибудь звезде, прибавить скорость и надеяться – надеяться, что через несколько поколений люди найдут планету, на которой смогут жить.

У него начались голодные спазмы. В здешней системе водяного охлаждения ещё оставалось несколько стаканов жидкости, но он выпил их уже два дня назад.

Джошуа не вернулся. Люди не появлялись. Дважды он открывал дверь и выходил в коридор, готовый сделать вылазку за пищей и водой, но каждый раз, подумав, возвращался. Нельзя было рисковать. Рисковать тем, что его увидят, поймают и не пустят обратно в рубку.

Но скоро ему придётся рискнуть, придётся сделать вылазку. Ещё через день он будет слишком слаб, чтобы сделать это. А до второй планеты им лететь ещё долго.

Придёт время, когда у него не будет выбора. Он не выдержит. Если он не добудет воды и пищи, он превратится в никчёмное, еле ползающее существо, и вся его сила иссякнет к тому времени, когда они достигнут планеты.

Он ещё раз осмотрел пульт управления. Как будто всё в порядке. Корабль ещё набирал скорость. Сигнальная лампочка вычислительной машины горела синим светом, и машина тихо пощёлкивала, как бы говоря: «Всё в порядке. Всё в порядке».

Потом он перешёл от пульта в тот угол, где спал. Он лёг и свернулся клубком, пытаясь сжать желудок, чтобы тот не мучил его. Он закрыл глаза и попробовал заснуть.

Лёжа на металле, он слышал, как далеко позади работают машины, слышал их мощное пение, наполнявшее весь Корабль. Ему вспомнилось, как он думал, что нужно сжиться с Кораблём, чтобы управлять им. Оказалось, что это не так, хотя он уже понимал, как можно сжиться с Кораблём, как Корабль может стать частью человека.

Он задремал, проснулся, снова задремал – и тут вдруг услышал чей-то крик и отчаянный стук в дверь.

Он сразу вскочил, бросился к двери, вытянув вперёд руку с ключом. Рванул дверь, отпер – и, споткнувшись на пороге, в рубку упала Мэри. В одной руке у неё был бак, в другой – мешок. А по коридору к двери бежала толпа, размахивая палками и дико крича.

Джон втащил Мэри внутрь, захлопнул дверь и запер её. Он слышал, как бегущие ударились в дверь и как в неё заколотили палками и заорали.

Джон нагнулся над женой.

– Мэри, – сказал он. Горло его сжалось, он задыхался. – Мэри.

– Я должна была прийти, – сказала она, плача. – Должна, что бы ты там ни сделал.

– То, что я сделал, – к лучшему, – ответил он. – Это была часть плана, Мэри. Я убеждён в этом. Часть общего плана. Люди на Земле всё предусмотрели. И я как раз оказался тем, кто…

– Ты еретик, – сказала она. – Ты уничтожил нашу Веру. Из-за тебя все перегрызлись. Ты…

– Я знаю правду. Я знаю цель Корабля.

Она подняла руки, охватила его лицо, нагнула и прижала к себе его голову.

– Мне всё равно, – сказала она. – Всё равно. Теперь. Раньше я боялась. Я была сердита на тебя, Джон. Мне было стыдно за тебя. Я чуть не умерла со стыда. Но когда они убили Джошуа…

– Что такое?!

– Они убили Джошуа. Они забили его до смерти. И не его одного. Были и другие. Они хотели идти помогать тебе. Их было очень мало. Их тоже убили. На Корабле – сплошные убийства. Ненависть, подозрения. И всякие нехорошие слухи. Никогда ещё так не было, пока ты не отнял у них Веру.

Культура разбилась вдребезги, подумал он. За какие-то часы. А Вера исчезла за долю секунды. Сумасшествие, убийства… Конечно, так оно и должно было быть.

– Они боятся, – сказал он. – Они больше не чувствуют себя в безопасности.

– Я пыталась прийти раньше, – сказала Мэри. – Я знала, что ты голоден, и боялась, что тут нет воды. Но мне пришлось ждать, пока за мной перестанут следить.

Он крепко прижал её к себе. В глазах у него всё расплылось и потеряло очертания.

– Вот еда, – сказала она, – и питьё. Я притащила всё, что могла.

– Жена моя, – сказал он. – Моя дорогая жена…

– Вот еда, Джон. Почему ты не ешь?

Он встал и помог ей подняться.

– Сейчас, – сказал он. – Сейчас буду есть. Я хочу тебе сначала кое-что показать. Я хочу показать тебе Истину.

Он поднялся с ней по ступенькам.

– Смотри. Вот куда мы летим. Вот где мы летим. Что бы мы себе ни говорили, вот она – Истина.

Вторая планета была ожившей Священной Картиной. Там были и Ручьи, и Деревья, и Трава, и Цветы, Небо и Облака, Ветер и Солнечный Свет.

Мэри и Джон стояли у кресла пилота и смотрели в окно.

Анализатор после недолгого журчания выплюнул свой доклад.

«Для людей безопасно», – было напечатано на листочке бумаги. К этому было прибавлено много данных о составе атмосферы, о количестве бактерий, об ультрафиолетовом излучении и разных других вещах. Но этого было уже достаточно. «Для людей безопасно».

Джон протянул руку к центральному переключателю на пульте.

– Вот оно, – сказал он. – Тысяча лет кончилась.

Он повернул выключатель, и все стрелки прыгнули на нуль. Песня машин умолкла, и на Корабле наступила тишина, как тогда, когда звёзды ещё вращались, а стены были полом.

И тогда они услышали плач – человеческий плач, похожий на звериный вой.

– Они боятся, – сказала Мэри. – Они смертельно испуганы. Они не уйдут с Корабля.

Она права, подумал он. Об этом он не подумал – что они не уйдут с Корабля.

Они были привязаны к нему на протяжении многих поколений. Они искали в нём крова и защиты. Для них огромность внешнего мира, бесконечное небо, отсутствие всяких пределов будут ужасны.

Но как-то нужно их выгнать с Корабля – именно выгнать и запереть Корабль, чтобы они не ворвались обратно. Потому что Корабль означал невежество и убежище для трусов; это была скорлупа, из которой они уже выросли; это было материнское лоно; выйдя из него, человечество должно обрести второе рождение.

Мэри спросила:

– Что они сделают с нами? Я об этом ещё не думала. Мы не сможем спрятаться от них.

– Ничего, – ответил Джон. – Они нам ничего не сделают. По крайней мере пока у меня есть вот эта штука.

Он похлопал по пистолету, заткнутому за пояс.

– Но, Джон, эти убийства…

– Убийств не будет. Они испугаются, и страх заставит их сделать то, что нужно. Потом, может быть не очень скоро, они придут в себя, и тогда страха больше не будет. Но, чтобы начать, нужно… – Он вспомнил наконец это слово, внушённое ему удивительной машиной. – Нужно руководство. Вот что им надо – чтобы кто-нибудь руководил ими, говорил им, что делать, объединил их.

«Я надеялся, что всё кончилось, – подумал он с горечью, – а ничего ещё не кончилось. Посадить Корабль, оказывается недостаточно. Нужно продолжать. И, что бы я ни сделал, Конца так и не будет, пока я жив».

Нужно будет устраиваться и учиться заново. Тот ящик больше чем наполовину набит книгами. Наверное, самыми главными. Книгами, которые понадобятся, чтобы начать.

И где-то должны быть инструкции. Указания, оставленные вместе с книгами, чтобы он прочёл их и выполнил.

«Инструкция. Выполнить после посадки». Так будет написано на конверте или что-нибудь в этом роде. Он вскроет конверт, и там будут сложенные листки бумаги.

Так же как и в том, первом Письме.

Ещё одно Письмо? Конечно, должно быть ещё одно Письмо.

– Это было предусмотрено на Земле, – сказал он. – Каждый шаг был предусмотрен. Они предусмотрели состояние невежества – только так люди могли перенести полёт. Они предусмотрели ересь, чтобы сохранить знания. Они сделали Корабль таким простым, что любой может им управлять – любой. Они смотрели в будущее и предвидели всё, что должно случиться. Их расчёт в любой момент опережал события.

Он поглядел в окно, на широкие просторы новой Земли, на Деревья, Траву, Небо.

– И я не удивлюсь, если они придумали, как выгнать нас с Корабля.

Вдруг пробудился громкоговоритель и загремел на весь Корабль.

– Слушайте все! – сказал он, чуть потрескивая, как старая пластинка. – Слушайте все! Вы должны покинуть Корабль в течение двенадцати часов! Когда этот срок истечёт, будет выпущен ядовитый газ!

Джон взял Мэри за руку.

– Я был прав. Они предусмотрели всё, до последнего действия. Они опять на один шаг впереди нас.

Они стояли вдвоём, думая о тех людях, которые так хорошо всё предвидели, которые заглянули в такое далёкое будущее, догадались обо всех трудностях и предусмотрели, как их преодолеть.

– Ну, идём, – сказал Джон.

– Джон…

– Да?

– А теперь мы сможем иметь детей?

– Да, – ответил Джон. – Мы теперь сможем иметь детей. Каждый, кто захочет. На Корабле нас было так много. На этой планете нас будет мало.

– Место есть, – сказала Мэри. – Много места.

Он отпер дверь рубки. Они пошли по тёмным коридорам.

Громкоговоритель снова заговорил: «Слушайте все! Слушайте все! Вы должны покинуть Корабль!..»

Мэри прижалась к Джону, и он почувствовал, как она дрожит.

– Джон, мы сейчас выйдем? Мы выйдем?

Испугалась. Конечно, испугалась. И он испугался. Страх многих поколений нельзя стряхнуть сразу, даже при свете Истины.

– Постой, – сказал он. – Я должен кое-что найти.

Наступает время, когда они должны покинуть Корабль, выйти на пугающий простор планеты – обнажённые, испуганные, лишённые защиты.

Но, когда наступит этот миг, он будет знать, что делать.

Он наверняка будет знать, что делать.

Потому что если люди с Земли всё так хорошо предусмотрели, то они не могли упустить самого важного и не оставить где-нибудь Письма с указаниями, как жить дальше.

Знание-Сила

Клиффорд САЙМАК

ПОКОЛЕНИЕ, ДОСТИГШЕЕ ЦЕЛИ

Люди проснулись и слушали Грохот, притаившись в своих постелях. Они знали, что Грохот когда-нибудь должен был прозвучать. И что этот Грохот будет началом Конца.

Проснулись и Джон Хофф, и Мери Хофф, его жена. Они ещё не получили разрешения иметь ребёнка. Чтобы иметь ребёнка, нужно было, чтобы освободилось место для него; нужно было, чтобы умер старый Джошуа, и они ждали его смерти. Чувствуя свою вину перед ним, они всё же про себя ждали его смерти, чтобы иметь ребёнка.

Грохот прокатился по всему Кораблю. Потом кровать, в которой лежали Джон и Мери, поднялась с пола и привалилась к стене, прижав их к гудящему металлу. Вся остальная мебель – стол, стулья, шкаф – обрушилась с пола на ту же стену и там осталась, как будто стена стала полом, а пол – стеной. Священная Картина свесилась с потолка, который минутой раньше был стеной, повисела так, раскачиваясь в воздухе, и обрушилась вниз.

В этот момент Грохот прекратился, и снова наступила тишина.

Джон Хофф выполз из-под кровати, приподнял её и дал вылезти жене. Они стояли на стене, которая стала полом и смотрели на обломки мебели. Это была не только их мебель. Она использовалась уже многими поколениями людей.

Ибо здесь ничто не пропадало, ничто не выбрасывалось. Таков был закон. Всё, что было здесь, использовалось до последней возможности. Здесь ели необходимое количество пищи – не больше и не меньше; пили необходимое количество воды – не больше и не меньше; одним и тем же воздухом дышали снова и снова. Все отбросы шли в конвертор, где превращались во что-нибудь полезное. Даже покойники – и тех использовали. Через некоторое время, может быть, скоро, и Джошуа станет покойником, отдаст своё тело конвертору на пользу своим товарищам, окончательно вернёт всё, что он взял от общества, заплатит свой последний долг – и даст Джону и Мери право иметь ребёнка.

А нам нужно иметь ребёнка, думал Джон, стоя среди обломков, – нам нужно иметь ребёнка, которого я научу читать и которому передам Письмо.

О чтении тоже был закон. Читать воспрещалось, потому что чтение было злом. Это зло было в Начале. Но люди давным-давно решили, что оно не должно существовать.

Так что он должен передать своему сыну зло. Но он получил от своего давно умершего отца поручение и дал ему клятву, которую должен исполнить. И ещё кое-что он получил от отца – беспокойное ощущение, что закон не прав.

Хотя закон ещё никогда не был неправ. Все законы имели смысл. Имели смысл и их образ жизни, и Корабль.

Впрочем, может случиться, что ему не придётся передавать Письмо. Он мог оказаться тем, кто должен вскрыть его, потому что на конверте было написано:

«ВСКРЫТЬ В СЛУЧАЕ КРАЙНЕЙ НЕОБХОДИМОСТИ».

А ведь это и было случаем крайней необходимости, – сказал себе Джон Хофф. Этот Грохот, и стена, ставшая полом, и пол, ставший стеной.

Из других кают слышались голоса: испуганные крики, вопли ужаса, тонкий плач детей.

– Джон, – сказала Мери, – это был Грохот. Теперь скоро Конец.

– Не знаю, ответил Джон. – Подождём, посмотрим. Мы ведь не знаем, что такое Конец.

– Предсказано, что Конец придёт вскоре после Грохота, – сказала Мери. – Что звёзды перестанут кружиться и остановятся в черноте неба, и это будет верным признаком того, что Конец близко.

Конец чего? – подумал Джон? – Нас? Или Корабля? Или звёзд? А может быть, Конец всего – и Корабля, и звёзд, и темноты, в которой кружатся звёзды?

Он содрогнулся, когда подумал о конце людей или Корабля, не столько потому, что ему было их жалко, сколько потому, что тогда придёт конец и замечательному, так хорошо придуманному, такому уравновешенному порядку, в котором они жили. Это было так замечательно – то, что людям всегда всего хватало, и не было ничего лишнего. Ни воды, ни воздуха, ни людей, потому что нельзя было иметь ребёнка прежде, чем кто-нибудь умрёт, и освободится место.

В коридоре послышались торопливые шаги, возбуждённые голоса, и кто-то забарабанил в дверь, крича:

– Джон! Джон! Звёзды стоят на месте!

И дверь была там, где она должна быть, там, где ей полагалось быть, чтобы через неё можно было выйти прямо в норидор, вместо того, чтобы подниматься по лестнице, теперь бесцельно висящей на стене, которая раньше была полом.

Почему я не подумал об этом раньше? – спросил он себя. – Почему я не видел, что это глупо: подниматься к двери, которая открывается в потолке?

А может быть, – подумал он, – так и должно было быть всё время? Может быть то, что было до сих пор, было неправильно? Но тогда и законы могли быть неправильными…

– Иду, Джо, – сказал Джон.

Он подошёл к двери, открыл её и увидел: то, что было раньше стеной коридора, стало полом и двери выходили в коридор прямо из кают, и взад и вперёд по коридору бегали люди. И он подумал: теперь можно снять лестницы, раз они не нужны. Можно их спустить в конвертор, и у нас будет такой запас, какого ещё никогда не было.

Джо взял его за руку и сказал:

– Пойдём.

Они пошли в наблюдательную рубку. Звёзды стояли на месте.

Всё было так, как предсказано. Звёзды были неподвижны.

Это пугало, теперь было видно, что звёзды – не просто кружащиеся огни, движущиеся на фоне гладного чёрного занавеса. Теперь было видно, что они висят в пустоте, от которой начинало сосать под ложечкой. Глядя на эту непонятную пустоту, хотелось крепче схватиться за поручни, чтобы удержаться в равновесии на краю головокружительной бездны.

В этот день не было игр, не было прогулок, не было шумного веселья в зале для развлечений. Везде разговаривали кучки напуганных людей. Люди молились в церкви, где висела самая большая Священная Картина, изображавшая Дерево, и Цветы, и Реку, и Дом вдалеке, и Небо с Облаками, и Ветер, которого не было видно, но который там чувствовался. Люди убирали и приводили в порядок на ночь каюты, вешали на место Священные Картины – самое дорогое достояние каждой семьи, снимали лестницы.

Мери Хофф вытащила Священную Картину из кучи обломков на полу, и Джон, стоя на стуле, прилаживал её на стену, которая раньше была полом, и размышлял, как это получилось, что каждая Священная Картина отличалась от других. Это впервые пришло ему в голову.

А когда Мери ушла в соседнюю каюту поговорить с другими перепуганными женщинами, он пошёл по коридору, стараясь, чтобы его походка казалась беззаботной, чтобы никто не заметил, как он спешит.

Он старался выглядеть так, будто ничего не делает, просто убивает время. И это было легко, потому что только это он и делал всю жизнь, и все только это и делали. За исключением некоторых – счастливых или несчастных, – у которых была работа, переданная им по наследству: уход за скотом, или за птицей, или за гидропоническими оранжереями. Но большинство из них, думал Джон, медленно шагая вперёд, всю жизнь только и делали, что убивали время.

В коридоре уже никого не было, и стало темнее, потому что лампочки становились всё реже. В течение многих лет лампочки из коридоров переставляли в каюты.

Он подошёл к наблюдательной рубке и притаился в ней. Он боялся, что за ним следят, хотя и знал, что бояться, собственно, нечего, но рисковать он не имел права.

Позади не было никого и он пошёл дальше, по сломанному эскалатору, который вёл в центральную часть Корабля. Раньше, когда он поднимался с этажа на этаж, он всё время терял вес, двигаться становилось всё легче, он скорее плыл, чем шёл к центру Корабля. На этот раз потери веса не было, не было и ощущения плавания. Он тащился, преодолевая один эскалатор за другим, пока не миновал все шестнадцать палуб.

Теперь он шёл в темноте, потому что здесь лампочек совсем не было: все они были вывернуты или перегорели за долгие-долгие годы. Он поднимался наощупь, держась за перила, пробираясь сквозь путаницу коридоров. Наконец, добрался до аптеки. У одной из её стен стоял шкаф для медикаментов. Он нашёл нужный ящик, открыл его, засунул туда руку и обнаружил три вещи, которые, как он знал, были там: письмо, книгу и лампочку. Он нащупал патрон на стене, вставил туда лампочку и она осветила маленькую комнату, пыльный пол, умывальник и пустые шкафы с открытыми дверцами.

Он поднял письмо к свету и прочёл на конверте: «Вскрыть в случае крайней необходимости».

Некоторое время он стоял в раздумье. Он вспомнил про Грохот, про остановившиеся звёзды.

Да, это и есть тот случай – случай крайней необходимости. Вот момент, ради которого письмо прошло через руки стольких поколений. Когда он вскроет письмо, всё будет кончено. Больше не будет передаваться от отца к сыну ни письмо, ни чтение.

Он медленно перевернул письмо и провёл ногтем по запечатанному краю. Давно высохший воск со слабым треском разломился.

Он вынул лист бумаги, развернул его на столике под лампочкой и начал читать, шевеля губами:

«Моему далёкому потомку.

Тебе уже сказали, и ты, наверное, веришь, что Корабль – это Жизнь, что это и есть единственная реальность, которая не имеет ни смысла, ни цели.

Я не буду пытаться сообщить тебе смысл и цель Корабля, потому что это бесполезно: хотя эти слова и будут правдой, они сами по себе будут бессильны против лжи, которая к тому времени, когда ты прочтёшь моё письмо, станет религией.

Но Корабль имеет цель, хотя уже сейчас, когда я пишу, цель потеряна, и пока Корабль движется по своему пути, она останется не только потерянной, но и похороненной под грузом очевидных объяснений.

Когда ты будешь это читать, существование Корабля и людей в нём будет объяснено, но в этом объяснении не будет истины.

Чтобы привести Корабль к месту назначения, нужно знание. И знание может быть получено. На втором листке письма ты найдёшь указания, как его приобрести.

Я наказываю тебе получить знание и использовать его, чтобы жизнь и мысль людей, отправивших Корабль, управлявших им и живших в его стенах, не пропали зря, чтобы мечта человека не умерла где-то среди далёких звёзд.

К тому времени, когда ты это прочтёшь, ты будешь знать даже в большей степени, чем я, что ничто не должно пропасть, ничто не должно быть истрачено зря. А если Корабль не выполнит своего назначения, не достигнет своей цели, то это будет огромное расточение – потеря тысяч жизней, потеря знания и надежды.

Ты не узнаешь моего имени, Потому что к тому времени, когда ты прочтёшь письмо, оно исчезнет вместе с рукой, которая его пишет. Но мои слова будут жить, а в них – моё знание и мой наказ.

Твой предок».

И здесь была подпись, которую Джон не разобрал. Он уронил письмо на пыльный столик. Слова письма молотом бились в его голове.

Значит Корабль куда-то направлялся. Но как? Неужели он двигался?

Он недоверчиво покачал головой. Этому было невозможно поверить. Двигался ведь не Корабль, а звёзды. Должно быть какое-то другое объяснение, подумал он.

Он поднял второй листок и прочёл его, но понял не всё: его мозг, не привыкший думать, устал от такого напряжения. Он положил письмо, книгу и лампочку обратно в ящик, закрыл его и выбежал из комнаты.

* * *

На родном этаже не заметили его отсутствия, и он ходил среди людей, стараясь снова стать одним из них, но не мог.

И это был результат знания – ужасного знания того, что Корабль имеет цель и назначение, что он откуда-то отправился и куда-то направляется, и когда он туда придёт, то это будет конец – но не людей, не Корабля, а просто путешествия.

Джордж окликнул его:

– Мы тебя искали.

– Я прогуливался, – ответил Джон. – Был на центральных этажах. Там всё наоборот. Теперь они вверху, а не внизу. Всю дорогу приходится подниматься.

– Звёзды весь день не двигались, – заметил Джордж.

Джо повернул голову и сказал:

– Они больше не будут двигаться. Так предсказано. – Это – начало Конца.

– А что такое Конец? – спросил Джон.

– Не знаю, – ответил Джо, и вернулся к игре.

Конец, подумал Джон. И никто из них не знает, что такое Конец, так же, как не знают, что такое Корабль или звёзды.

– Сегодня мы собираемся, – сказал Джордж.

Джон кивнул. Он так и думал, что все соберутся. Соберутся, чтобы почувствовать облегчение. Кто-нибудь снова расскажет Миф, и все будут молиться перед Картиной. А я?

Он резко повернулся и вышел в коридор, думая, что было бы лучше, если бы не было никакого письма и никакой книги, потому что тогда он был бы одним из них, а теперь он – одиночка, чужой для всех, мучительно думающий, кто же прав – Миф или Письмо?

Он вошёл в свою каюту.

На обед были протеиновые дрожжи, шпинат с горохом, хлеб и миска супа с грибами и травами. И бутылочка воды, строго отмеренной. Он наклонился над супом.

– Ты такой спокойный, дорогой, – сказала Мери. – Не так, как другие.

Он поднял голову и посмотрел на неё. Вдруг он подумал: а что, если сказать ей? Но он тут же отогнал эту мысль, боясь, что в своём стремлении поделиться с кем-нибудь он, в конце концов, всё ей расскажет. Нужно следить за собой, подумал он. Если он расскажет, всё будет объявлено ересью, отрицанием Мифа и Легенды. И если она это услышит, она, как и другие, отшатнётся от него, и он увидит в её глазах отвращение.

Сам он – дело другое, потому что он всю жизнь прожил на грани ереси, – с того самого дня, как его отец сказал ему про Книгу. Потому что сама Книга была ересью.

– Я задумался, – сказал он, и она спросила:

– О чём тут думать?

И правда. Думать было не о чём. Всё объяснено, всё в порядке. Миф говорил о Начале и Конце. И думать было не о чём, абсолютно не о чём. Когда-то был хаос, и вот из него родился порядок в образе Корабля, а снаружи Корабля остался хаос. Только внутри Корабля есть и порядок, и Закон. Когда-нибудь будет Конец, но наков он будет – никому неизвестно. Правда, была ещё надежда, и Священные Картины были символом этой надежды.

– Я сначала испугалась, – сказала Мери, – но теперь я больше не боюсь. Всё произошло так, кан было Сказано, и мы ничего не можем сделать. Мы знаем, что всё – к лучшему.

Джон продолжал есть, прислушиваясь к голосам в коридоре. Теперь они уже не были криками ужаса. Немного же нам понадобилось, думал он, чтобы привыкнуть. Корабль перевернулся вверх ногами – и всё же это к лучшему.

А вдруг, в конце концов, правы они, а Письмо неправо?

С какой радостью он окликнул бы кого-нибудь из них и поговорил бы с ним обо всём! Но на всём Корабле не было никого, с кем бы он мог поговорить. Даже Мери.

* * *

Когда он подошёл к церкви, собрание уже началось и он тихо скользнул в дверь и встал рядом с Мери. Она взяла его под руку и улыбнулась.

– Ты опоздал, – прошептала она.

– Виноват, – отвечал Джон шёпотом. Так они стояли рядом, взявшись за руки, перед большой Священной Картиной.

Он узнал людей, которые сидели под Картиной – Джо, Грега и Фрэнка. И он гордился, что Джо, его друг, был одним из троих, сидевших под Картиной, потому, что для этого нужно быть набожным и примерным.

Они только что прочли о Начале, и Джо встал и начал читать про Конец.

«Мы движемся к Концу. Мы увидим знаки, которые будут предвещать Конец, но о самом Конце никто не может знать, ибо он скрыт…»

Джон почувствовал, как Мери пожала ему руку, и ответил тем же. В пожатии он почувствовал утешение и участие, которое даёт жена, её близость, безопасность и вера.

Мери говорит, что вера – большое утешение. Да, вера была утешением. Она говорила, что всё хорошо, что всё – к лучшему. Что даже Конец – тоже к лучшему.

А им нужно утешение, подумал он. Больше всего им нужно утешение. Они так одиноки, особенно теперь, когда звёзды остановились, и сквозь окна видна пустота. Они ещё более одиноки, чем он, потому что не знают цели, не знают ничего, кроме того, что всё – к лучшему.

«…придёт Грохот, и звёзды прекратят своё движение и будут висеть, одинокие и яркие, в глубине темноты, той темноты, которая охватывает всё, кроме Людей в Корабле»…

Вот оно, подумал Джон. Вот что утешало их. Сознание того, что они защищены от вечной ночи. А впрочем, откуда взялось это сознание? Из какого источника знания оно появилось?

Он поднял голову и посмотрел на Священную Картину – на Дерево, и на Цветы, и на Реку, и на Дом вдалеке.

Это было красиво. На Картине он видел предметы и цвета, которых никогда не встречал. Где может быть такое место? – подумал он. А может быть это – только символ, только изображение мечты всех запертых в Корабле?

Запертых в Корабле! Он даже задохнулся от такой мысли. Запертых! Но ведь не запертых, а защищённых, укрытых от всяких бед, которые таились в вечной ночи. Он склонил голову в молитве, сокрушаясь и раскаиваясь. Подумать такую вещь!

Он почувствовал руку Мери в своей и подумал о ребёнке, которого они смогут иметь, когда Джошуа умрёт. Он подумал о шахматах, в которые он всегда играл с Джо. Он подумал о долгих, тёмных ночах, когда рядом с ним была Мери.

Он подумал о своём отце, и снова давно умершие слова застучали у него в голове. И он вспомнил о письме, в котором говорилось о знании, о назначении, о цели.

Что же мне делать? – спросил он себя. – По какой дороге идти? Что же значит Конец?

* * *

Он посчитал двери, нашёл нужную и вошёл. На полу лежал толстый слой пыли, но лампочка ещё горела. В противоположной стене была дверь, о которой говорилось в письме: дверь с циферблатом посередине.

Он подошёл к двери, оставляя глубокие следы в пыли, и нагнулся над циферблатом. Он стёр рукавом пыль, увидел цифры, положил письмо на пол и взялся за ручку. «Поверни ручку сначала на 6, потом на 15, обратно на 8, потом на 22 и, наконец, на 3». Он аккуратно всё выполнил и, повернув ручку в последний раз, услышал слабый щелчок открывающегося замка.

Он потянул за ручку и с трудом открыл тяжёлую дверь. Войдя внутрь, включил свет. Всё было так, как говорило письмо. Там стояла кровать, рядом с ней машина, а в углу – большой стальной ящик.

Воздух был спёртый, но пыли не было, потому что комната не была соединена с системой кондиционирования воздуха, ноторая в течение веков разнесла пыль по всем другим комнатам.

Стоя там в одиночестве, при ярком свете лампы, освещавшей кровать и машину, и стальной ящик, он почувствовал ужас, леденящий ужас, и почувствовал, что дрожит, хотя и старался стоять прямо и уверенно.

Здесь было знание – знание, которого боялись, потому что это было зло. Много лет назад так решили те, кто решал за Людей, они придумали закон против чтения и сожгли книги.

А письмо говорило, что знание необходимо.

Он осторожно подошёл к кровати, как будто там могла быть ловушка. Он пощупал её – это была обычная кровать.

Повернувшись к машине, он внимательно осмотрел её, проверил все контакты, как было сказано в письме, нашёл шлем, нашёл выключатель. Он обнаружил два плохих контакта и поджал их. Наконец, после некоторого колебания, он включил первый выключатель, как было сказано в инструкции, н загорелась красная лампочка.

Итак, всё было готово.

Он сел на кровать, взял шлем и плотно надел его на голову. Потом лёг, протянул руку, включил второй выключатель, – и услышал колыбельную.

Колыбельную песню, мелодию, зазвучавшую у него в голове.

Джон Хофф уснул.

* * *

Он проснулся и почувствовал в себе знание. Он медленно оглядывался, с трудом узнавая комнату, стену без Священной Картины, незнакомую машину, толстую дверь, чувствуя шлем на голове.

Он снял шлем и, держа его в руке, постепенно понял, что это такое. Понемногу, с трудом он вспомнил всё: как нашёл комнату, как открыл её, включил машину и лёг на кровать в шлеме.

Он знал, где он и почему он здесь. И он знал больше. Знал то, чего не знал раньше. И то, что он теперь знал, напугало его.

Он уронил шлем и сел, вцепившись в края кровати.

Космос! Пустота. Огромная пустота, с рассеянными в ней сверкающими солнцами, которые называются «звёзды». И через пространство, сквозь расстояния, которые были так велики, что их нельзя мерять милями, а только световыми годами, несётся то, что называется кораблём, – не Кораблём с большой буквы, а просто кораблём, одним из многих.

Корабль с планеты Земля – не с солнца, не со звезды, а с одной из многих планет, кружившихся вокруг звезды.

Не может быть, сказал он себе. Просто не может быть. Ведь Корабль не двигается. Не может быть космоса. Не может быть пустоты. Мы не можем быть крохотной точкой, странствующей пылинкой, затерянной в огромной пустоте, почти невидимой рядом со звёздами, сверкающими в окнах.

Потому что если это так, то мы ничего не значим. Мы – просто случайный факт во Вселенной. Меньше, чем случайный факт. Меньше, чем ничего. Шальная капелька странствующей жизни, затерянная среди бесчисленных звёзд.

Он спустил ноги с кровати и сидел, уставившись на машину.

Знание хранится там, подумал он. Так было сказано в письме. Знание, записанное на мотках плёнки, знание, которое вбивается, внушается, пересаживается в мозг спящего человека.

И это было только начало, только первый урок. Только первые крупинки старого мёртвого знания, собранного так давно, знания, хранившегося в запасе, спрятанного от людей. И он обладал этим знанием. Оно принадлежало ему – чтобы взять и пользоваться. А для чего? Ведь знание было бы ненужным, если бы оно не имело цели.

И было ли оно истинно? Вот в чём вопрос. А как узнать истину? Как распознать неправду?

Конечно, узнать нельзя. Пока нельзя. Знание проверяется другим знанием. А он знал пока ещё очень мало. Больше, чем кто бы то ни было на Корабле, но всё же так мало. Потому что он знал, что где-то должно быть объяснение звёзд, и планет, кружившихся вокруг звёзд, и пространства, в котором находились звёзды, и Корабля, который нёсся среди этих звёзд.

Он положил шлем на место, вышел из комнаты, запер за собой дверь и зашагал чуть более уверенно, но всё же чувствуя гнетущую вину за собой. Потому что теперь он нарушил не только букву, но и дух закона – и нарушил во имя цели, которая, как он чувствовал, должна уничтожить закон.

Он спустился по длинным эскалаторам на нижний этаж. В зале он нашёл Джо, сидевшего перед доской с расставленными фигурами.

– Где ты был? – спросил Джо. – Я тебя ждал.

– Так, гулял, – сказал Джон.

– Ты уже три дня «так гуляешь», – сказал Джо и насмешливо посмотрел на него. – Помнишь, какие штуки мы в детстве выкидывали? Воровали и всё такое…

– Помню.

– У тебя всегда перед этим бывал такой чудной вид. И сейчас у тебя чудной вид.

– Я ничего не собираюсь выкидывать, – сказал Джон. – Я ничего не ворую.

– Мы всегда были друзьями, – сказал Джо. – У тебя есть что-то на душе.

Джон посмотрел на него и попытался увидеть мальчишку, с которым они когда-то играли. Но мальчишки не было. Был человек, который сидел под Картиной во время собраний, который читал про Конец – набожный, примерный.

Он покачал головой.

– Нет, Джон, ничего.

– Я тебе хотел помочь.

Но если бы он узнал, подумал Джон, он бы не захотел помочь. Он посмотрел бы на меня с ужасом, донёс бы на меня в церкви, первый закричал бы о ереси. Потому что это и была ересь. Это было отрицание Мифа, опровержение веры в то, что всё – к лучшему, это значило, что они больше не должны сидеть сложа руки и полагаться на Корабль.

– Давай сыграем, – решительно сказал он.

– Ты хочешь так, Джон? – спросил Джо.

– Да, я хочу так.

– Ну, твой ход.

Джон пошёл с ферзевой пешки. Джо уставился на него:

– Ты же всегда ходишь с королевской.

– Я передумал. Мне кажется, что так лучше.

– Как хочешь, – сказал Джо.

Они сыграли, и Джо без труда выиграл.

Джон Хофф уснул.

* * *

Наконец, после того, как Джон целые дни проводил на кровати со шлемом на голове, убаюканный колыбельной, – наконец, он узнал всё.

Он узнал о Земле, и как люди построили Корабль и послали его к звёздам.

Он узнал, как подбирали и готовили экипаж, чтобы сороковое поколение, которое должно было достигнуть звёзд, стало отважным, готовым встретить любые трудности.

Он узнал и об обучении, о книгах, которые должны были сохранить знание, и о знании психики человека, которое лежало в основе всего проекта.

Но что-то было, видно, неладно. И не с Кораблём, а с людьми.

Книги спустили в конвертор. Земля была забыта, и появился Миф, Знание было утеряно и заменено легендой. В течение сорока поколений план был потерян, цель – забыта, и Люди жили в твёрдой уверенности, что они – сами по себе, что Корабль был и Началом, и Концом, что Корабль и Люди на нём созданы каним-то божественным вмешательством, и что вся их жизнь направлялась хорошо разработанным божественным планом, по которому всё – к лучшему.

Они играли в шахматы, в карты, слушали музыку, никогда не задаваясь вопросом, кто изобрёл карты и шахматы, кто написал музыку. Они убивали так не просто часы, а целые жизни. У них не было истории, они не думали и не заглядывали в будущее – потому что всё, что бы ни произошло, к лучшему.

Из года в год они не знали ничего, кроме Корабля. Ещё при жизни первого поколения Земля стала туманным предметом, оставшимся далеко позади, и не только во времени и пространстве, но и в памяти. В них не было преданности Земле, которая напоминала бы им о ней. В них не было и преданности Кораблю, потому что Корабль в ней не нуждался.

Корабль кормил их, укрывал и оберегал от опасности.

Им было некуда идти, нечего делать, не о чём думать. И они привыкли к этому.

Дети, подумал Джон. Дети, которые прижимаются н матери. Дети, которые напевают старые детские песенки. И некоторые песенки правдивее, чем они думают.

Предсказано, что когда прозвучит Грохот и звёзды остановятся в своём движении, то придёт Конец.

И это правда. Звёзды двигались потому, что Коралбь вращался вокруг продольной оси. Но когда Корабль приближается к месту назначения, он должен прекратить своё вращение и перейти в нормальный полёт. И сейчас Корабль падает вниз, к звезде, в которую он нацелен. Падает на неё, если, – Джон Хофф покрылся холодным потом, – если он не промахнулся.

И если люди могли измениться, то Корабль не мог. Он не приспосабливался. Он всё помнил даже тогда, когда его пассажиры всё забыли. Верный записанным на плёнку указаниям, которыми он был заряжён больше тысячи лет назад, он держался своего курса, сохранил свою цель, и сейчас приближается к ней.

Автоматически, но не полностью.

Он не может выйти на орбиту вокруг нужной планеты без помощи человеческого мозга, без помощи человеческих рук. Целую тысячу лет он обходился без человека, но, в конце нонцов, человек нужен ему, чтобы достигнуть цели.

И я, сказал себе Джон Хофф, я и есть этот человек.

Один человек. А сможет ли один человек это сделать?

Он подумал о других людях. О Джоне, и Хербе, и Джордже, и обо всех остальных, – и среди них не было никого, на кого он мог бы положиться, к кому он мог бы пойти и рассказать обо всём.

Он знает Корабль, знает, как тот устроен и как управляется. Но, может быть, этого мало. Может быть, нужно более близкое знакомство и тренировка. Может быть, человек должен сжиться с Кораблём, чтобы управлять им. А у него нет на это времени.

* * *

Он стоял рядом с машиной, которая дала ему знание. Теперь вся плёнка израсходована, и цель машины достигнута, так же, как цель письма, так же, как будет достигнута цель Человечества и Корабля, если голова Джона будет ясной, а рука – твёрдой. И если его знаний хватит.

В углу ещё стоял ящик. Он откроет его – и это будет всё. Всё, что для него могли сделать, тогда будет сделано, а остальное зависит от него.

Он нагнулся над ящиком и открыл его. Там были свёрнутые в трубку листы бумаги, много листов, а под ними – книги, десятки книг, и в одном из углов – закрытая стеклянная трубка, заключавшая в себе механизм, который, как он знал, мог быть только пистолетом. Он поднял трубку, под ней оказался конверт с надписью:

«Ключи».

Он разорвал конверт. Там лежали два ключа. На одном было написано: «Рубка управления», на другом – «Машинное отделение».

Он сунул ключи в карман, взялся за трубку, разломил её пополам. Раздался слабый хлопок: в трубку ворвался воздух. В руках Джона был пистолет.

Он был не тяжёл, но достаточно увесист, чтобы почувствовать власть. Он выглядел сильным, мрачным и жестоким. Джон взял его за рукоятку, поднял, прицелился и почувствовал прилив древней недоброй мощи – мощи человека, который может убивать, – и ему стало стыдно. Он положил пистолет на место и вынул один из свёрнутых листов. Это был какой-то чертёж, и Джон склонился над ним, пытаясь разобраться, что это такое, но не смог и отпустил лист, а тот сразу же свернулся в трубку, как живой.

Он взял другой лист, развернул его и увидел план части Корабля. Ещё и ещё один – это тоже были части Корабля, с коридорами и эскалаторами, рубками и каютами.

Наконец, он нашёл чертёж, изображавший весь Корабль в разрезе.

Он расправил его, вгляделся и увидел, что там что-то неправильно. Но потом он сообразил, что если отбросить рубку впереди и машинное отделение позади, то всё правильно. И подумал, что так и должно быть, что много лет назад кто-то запер рубку и машинное отделение, чтобы уберечь их от вреда – специально для этого дня. Для людей на Корабле ни рубки, ни машинного отделения просто не существовало, и поэтому чертёж казался неправильным.

Он отпустил чертёж, и тот свернулся в трубку так же, как и остальные. Он продолжал сидеть на корточках около ящика, чуть покачиваясь взад и вперёд и глядя на чертежи, и думал: если мне были нужны ещё доказательства, то вот они.

Планы и чертежи всего Корабля. Планы, придуманные и вычерченные людьми. Мечты о звёздах, воплощённые в листах бумаги. Никакого божественного вмешательства. Просто обычное человеческое планирование.

Он подумал о Священных Картинах: а что они такое? Может быть, они тоже ошибка, как и Миф? Жаль, если так. Потому что они такое утешение. И вера тоже. Она тоже утешение.

Он съёжился и охватил колени руками, чувствуя к себе жалость.

Как бы он хотел, чтобы ничего не было. Чтобы не было письма. Чтобы он по-прежнему был невежественен и уверен в своей безопасности. Чтобы он по-прежнему продолжал играть с Джо в шахматы.

Из двери раздался голос Джо:

– Так вот ты где прячешься!

Он увидел ноги Джо, поднял глаза и увидел его лицо, на котором застыла улыбка.

– Книги! – сказал Джо.

Это слово было неприличным. Джо и произнёс его, как неприличное. Как будто человека поймали за каким-то безобразным делом.

– Джо… – сказал Джон.

– Прятался и читал книги!

– Послушай, Джо! Корабль сделали такие же люди, наи мы. Он куда-то направляется. Я знаю теперь, что такое Конец…

Удивление и ужас исчезли с лица Джо. Теперь это было суровое лицо. Лицо судьи. В нём не было пощады. В нём не было даже жалости.

– Джо!

Джо резко повернулся и быстро направился н двери.

– Джо! Постой, Джо!

Но он ушёл. Нет, побежал! К эскалатору, который приведёт его в жилые этажи.

Джо побежал, чтобы созвать толпу. Послать её по всему Кораблю охотиться за Джоном Хоффом. И когда они поймают Джона Хоффа…

Когда они поймают Джона Хоффа, придёт конец всему. Это и будет тот неизвестный Конец, о котором говорят в церкви. Потому что уже не будет никого – никого, кто знал бы цель. Смысл и Назначение. И получится, что тысячи людей умерли зря. Получится, что труд, и гений, и мечты людей, построивших Корабль, пропали зря.

Это было бы огромным расточением. А расточать – это преступление.

Рука Джона потянулась к ящику и схватила пистолет. А ярость всё росла в нём, ярость отчаяния, ярость человека, у которого отнимают жизнь.

И не только его жизнь, но и жизнь всех других: Мери, и Херба, и Луизы, и Джошуа.

Он уже бежал – через двери, за угол, к эскалатору. Он бывал здесь много раз, чувствовал себя, как дома. Как хорошо, что он много раз бывал здесь, и в этом было его преимущество перед Джо.

Он пронёсся по лестницам, свернул в коридор, чуть не упав при этом, и помчался к следующему пролёту лестницы. Впереди он уже слышал торопливые, неверные шаги того, за кем гнался.

Джон знал, что в следующем коридоре лишь одна лампочка. Если бы только поспеть туда во-время…

Он нёсся по лестнице, едва касаясь ногами ступеней.

Наконец, добежал, присел, прижавшись к стене, и там, впереди, в тусклом свете лампочки, увидел бегущую тёмную фигуру. Он поднял пистолет и нажал на кнопку. Пистолет дёрнулся у него в руке, и коридор наполнился пламенем.

Свет на секунду ослепил Джона. Он сидел, прижавшись к стене, и в его голове билась мысль: я убил Джо, своего друга.

Но это не был Джо. Это не был мальчишка, с которым он вырос. Это не был человек, так часто сидевший по другую сторону шахматной доски. Это не был Джо, его друг. Это был кто-то другой – человек с лицом судьи, человек, побежавший сзывать толпу, человек, который приговорил бы их всех к неведомому Концу.

Он чувствовал, что прав, но всё же дрожал.

Он убил человека. Он убил своего друга.

Правда, сказал он себе, он не был мне другом. Он был врагом – врагом всех нас.

…Он стоял и думал. Вот-вот люди хватятся Джо и начнут его искать. А они не должны его найти. Они не должны узнать, что произошло. Самоё понятие убийства давно исчезло; и он не должен напомнить о нём. Потому, что если убил один человек – неважно, почему и зачем, – могут найтись и другие люди, которые будут убивать. Если согрешил один человек, его грех должен быть скрыт, потому что один грех вызовет другой, а когда они достигнут нового мира (если они его достигнут), им понадобится вся сила товарищества, на которую они способны.

Он не мог спрятать тело, потому что не было такого места, где бы его не нашли.

Но он мог спустить его в конвертор.

Он нагнулся и взялся за тело, но тут же отшатнулся при первом прикосновении к ещё тёплой плоти. Он отступил к стене. Его опять затошнило. И это сознание вины…

Но он подумал о своём отце – старом человеке с каменным лицом, – и о том давно умершем человеке, который написал письмо, и о всех других, кто передавал письмо, совершая ересь ради истины, ради знания и спасения.

Слишком много было в прошлом отваги, подвигов и дерзаний, слишком много одиноких ночей было проведено в мучительных размышлениях, чтобы всё это пропало из-за тошноты или сознания вины.

Он оторвался от стены, взялся за тело и взвалил его на плечи. Что-то тёплое и мокрое потекло по его спине.

Он скрипнул зубами, чтобы они не стучали, и, пошатываясь, побрёл по мёртвым эскалаторам, по тёмным коридорам…

Джон нашёл люк конвертора, открыл его, осторожно дал телу соскользнуть в провал, закрыл люк и нажал на кнопку.

Дело было сделано.

Он отшатнулся от конвертора и вытер лоб. Он, наконец, избавился от груза. Но груз остался на его совести. И остался навсегда, подумал он. Навсегда.

* * *

Видеть огромную глубину пустоты, в которой звёзды сверкали, как далёкие сигнальные огни, было неприятно даже из наблюдательной рубки. Но видеть это из рубки управления, большое стеклянное окно которой открывалось прямо в пространство, было ещё неприятнее. Внизу не было дна, и не было конца вверху. То казалось, что вот к этой звезде можно протянуть руку и сорвать её, то она представлялась такой далёкой, что от одной мысли об этом расстоянии начинала кружиться голова.

Звёзды были далеко. Все, кроме одной. А эта одна сверкала, нак сияющее солнце, совсем рядом, слева.

Он отвёл глаза от окна, увидел ряды приборов и почувствовал себя неловким и совершенно беспомощным.

Некогда, сказал он себе, сживаться с Кораблём. Некогда узнать его поближе. Всё, что нужно сделать, он должен сделать только следуя разуму и отрывочным знаниям, ноторые получил от машины его мозг, неподготовленный и нетренированный.

Он медленно поднялся по ступенькам к креслу, на спинке которого было написано: «Пилот». Сел в кресло, и ему показалось, что он сидит на краю пропасти, откуда в любой момент может соскользнуть вниз, в пустоту.

Вцепившись в подлокотники кресла, он попробовал ориентироваться. Перед ним были ручки и кнопни, которые он мог поворачивать или нажимать, и этими поворотами и нажатиями посылать сигналы работающим машинам.

Он попытался думать, но космос был слишком близко. Он был слишком большим и пустым, и думать было бесполезно. Он не мог перехитрить космос. Он не мог с ним бороться. Космосу было всё равно, что станет с Кораблём и с людьми на нём.

Единственными, кому было не всё равно, были люди, запустившие Корабль, и, некоторое время, те, кто управлял им в начале пути. А теперь – только он. Только ему было не всё равно.

Он почувствовал необъяснимую тревогу. Звезда слишком близко – она не должна быть так близко!

Он с трудом оторвал взгляд от пустоты за окном и посмотрел на пульт управления. Он увидел только бессмысленную массу ручек и рычагов, вереницы кнопок, ряды циферблатов.

Он смотрел на пульт и понемногу начинал разбираться в нём. Знания, которые вдолбила в него машина, пробуждались. Он смотрел на показания стрелок и кое-что понимал. В его мозгу в дикой плясне закружилась математика, которой он никогда не знал.

Бесполезно, сказал он себе. Это была хорошая идея, но она не сработала. Машина не может обучить человека. Она не может вбить в него достаточно знаний, чтобы управлять Кораблём.

Где могут быть планеты? Как ему найти их? И когда он их найдёт (если он их найдёт), что тогда делать?

Корабль падал по направлению к Солнцу.

Он не знал, где искать планеты. И Корабль двигался слишком быстро – намного быстрее, чем было нужно. Всё его тело покрылось обильным потом.

Он открыл маленький ящичек под пультом. Там лежали бумага и карандаши. Джон набросал основные показания приборов. Скорость. Ускорение. Расстояние до звезды. Угол падения на звезду.

Он сделал расчёт, набросал график н после этого передвинул рычаг управления на два деления, надеясь, что он сделал это правильно.

Немного увеличить скорость, Чтобы избежать падения на Солнце. Проскочить мимо Солнца, потом повернуть обратно под действием его притяжения, – сделать широкую петлю в пространстве и потом вернуться к Солнцу. Вот что он сделал – вот что хотел сделать. Вот что приказала ему сделать машина.

Он сидел усталый, думая об удивительной машине, размышляя, насколько можно полагаться на мотки плёнки.

Через два часа Джон знал, что Корабль не упадёт на Солнце. Он пройдёт близко – слишком близно, всего в паре миллионов километров, но скорость его такова, что Корабль проскочит мимо. А когда снова повернёт к Солнцу, то полетит по очень опасной орбите, потому что, если оставить её неизменной, Корабль при следующем обороте упадёт на Солнце. Если бы Джон сейчас не увеличил скорость на два деления, то Корабль или врезался бы в Солнце сразу, или начал бы вращаться вокруг него по близкой, всё более суживающейся орбите, и освободить его не могла бы даже фантастическая сила мощных машин.

У него ещё было немного времени, и он должен использовать его. У него были знания, притаившиеся где-то в мозгу, и он должен разбудить их.

Теперь он был чуть больше уверен в себе. Вспоминая свою неловкость, он удивлялся, как это люди, запустившие Корабль с Земли, и люди, которые управляли им до того, как пришло невежество, могли так точно направить его.

«Автоматически… Автоматически…» – повторял он про себя. Корабль был автоматическим. Он сам летел, сам производил ремонт, сам обслуживал себя, сам двигался н цели. Мозг и рука человека должны были только сказать ему, что делать. Сделай это, говорили мозг и рука, и Корабль делал. Нужно было только дать задание.

Весь секрет и был в том, как приказать Кораблю. Что ему приказать и как.

Он слез с кресла и обошёл рубку. Он нашёл ещё приборы, знакомые и незнакомые ему. Самым главным из всего был телескоп, и после нескольких неудачных попыток он вспомнил, как с ним обращаться. Теперь он знал, как найти планеты – если это была нужная звезда и у неё были планеты.

Едва Джон успел отыскать одну планету, как услышал стук. Он оторвался от телескопа и открыл дверь.

Коридор был полон людей. Все кричали на него, кричали с ненавистью, и в рёве их голосов были гнев и осуждение. Он отступил на шаг.

Впереди стояли Херб и Джордж, а за ними все остальные – мужчины и женщины. Он поискал глазами Мери, но не нашёл.

Толпа двинулась вперёд, и Джон почувствовал, как волна страха окутала его.

Его рука нащупала рукоятку пистолета. Он направил ствол вниз и нажал кнопку. Только один раз. Вспышка осветила коридор, и толпа отшатнулась. Запахло горелой краской.

Джон спокойно проговорил:

– Это пистолет. Им я могу убивать. Я убью вас, если вы будете вмешиваться. Уйдите. Вернитесь туда, откуда пришли.

Херб сделал шаг вперёд.

– Это ты вмешиваешься, а не мы.

Он сделал ещё шаг. Джон поднял пистолет и направил на него.

– Я уже убил человека. И я убью ещё, если будет нужно.

Как легко, подумал он, говорить об убийстве, о смерти. И как легко сделать это теперь, когда я уже убил однажды.

– Джо пропал, – сказал Херб. – Мы ищем его.

– Можете больше не искать.

– Но Джо был твоим другом.

– И ты тоже. Но цель больше дружбы. Ты – или со мной, или против меня. Середины нет.

– Джон, ты сумасшедший…

– А ты дурак, – сказал Джон.

Сначала он испугался, потом рассердился. А теперь он чувствовал только презрение к этим людям, столпившимся в коридоре, выкрикивающим нестрашные угрозы.

– Идите и пришлите мне еды, – сказал он.

Они заколебались. Он сделал угрожающее движение пистолетом.

– Идите!

Они побежали.

Он захлопнул дверь и вернулся к телескопу.

Джон нашёл шесть планет, из них две имели атмосферу № 2 и № 5. Он посмотрел на часы – прошло много часов. В дверь не стучали. Не было ни пищи, ни воды. Он снова поднялся в кресло пилота.

Звезда была далеко позади. Скорость уменьшилась, но была ещё слишком велика. Джон подвинул рычаг назад и следил за тем, как ползёт назад стрелка указателя скорости. Теперь это безопасно, по крайней мере, он надеялся, что это безопасно. Корабль был на расстоянии 54 миллионов километров от звезды, и можно было уменьшить скорость.

Он снова уставился на пульт управления, и тот был уже яснее, понятнее, он знал о нём немного больше. В конце концов, всё это не так уж трудно. Главное – что есть время. Много времени. Нужно будет ещё думать и рассчитывать, но для этого есть время.

Он нажал кнопку с надписью «телескоп» и ещё – с надписью «орбита», и ещё – «приземление».

Наконец-то, подумал он. После всего беспокойства, заботы и страха – это так просто. Вот как люди на Земле сделали Корабль. Просто. Невероятно просто. Так просто, что каждый дурак может посадить его. Каждый, кто может ткнуть пальцем кнопку. Ведь они, наверное, догадывались, что произойдёт на Корабле через несколько поколений. Они, наверное, знали, что Земля будет забыта и что люди привыкнут н Кораблю. Догадывались – или планировали? Может быть, всё это было частью общего плана? Разве могли бы люди жить тысячу лет на Корабле, если бы они знали его цель и назначение?

Конечно, не могли бы. Они бы чувствовали себя ограбленными и обманутыми, они бы сошли с ума от мысли, что они – всего только переносчики жизни, что их жизни и жизни многих поколений после них будут просто зачёркнуты, чтобы далёкие потомки могли прибыть на далёкую планету.

И был тольно один способ бороться с этим – забыть, в чём дело.

После первых нескольких поколений люди жили в тесном кружке своей маленькой цивилизации и этого им было достаточно. Тысяча лет потеряла своё значение, потому что никто не знал про тысячу лет.

И всё время Корабль ввинчивался в пространство, направляясь к цели, прямо и точно.

Джон Хофф подошёл к телескопу, поймал планету пять, потом вернулся к вычислительной машине и нажал кнопку с надписью «телескоп» и другую с надписью «орбита».

Потом он сел ждать. Делать было больше нечего.

Планета пять была мертва.

Анализатор доложил, что атмосфера состоит, в основном, из метана, сила тяжести в тридцать раз больше, чем в Корабле, давление под кипящими облаками метана близко к тысяче атмосфер.

Джон Хофф вывел Корабль с околопланетной орбиты и направил его к Солнцу. Он поймал в поле зрения телескопа планету два, включил вычислительную машину и опять уселся ждать.

Ещё один шанс. Потому что из всех планет только на двух была атмосфера. Или планета два, или – ничего.

А если и вторая планета окажется мёртвой, что тогда?

На это был только один ответ. Другого не могло быть. Повернуть Корабль к другой звезде, прибавить скорость и надеяться – надеяться, что ещё через несколько поколений люди найдут планету, на которой смогут жить.

Он был голоден. Вода из системы водяного охлаждения была выпита уже два дня назад.

Люди не появлялись. Дважды он открывал дверь и выходил в коридор, чтобы сделать вылазку за пищей и водой, но каждый раз передумывал и возвращался. Нельзя было рисковать. Рисковать тем, что его увидят, поймают и не пустят обратно в рубку.

Но очень скоро ему придётся рискнуть, придётся сделать вылазку. Ещё через день он будет слишком слаб, чтобы сделать это. А до планеты два лететь ещё много дней.

Он ещё раз посмотрел на пульт управления. Как будто всё в порядке. Корабль всё ещё набирал скорость. Сигнальная лампочка вычислительной машины горела синим светом, и машина тихо пощёлкивала, как бы говоря: «Всё в порядке. Всё в порядке».

Потом он спустился в тот угол, где спал, лёг и свернулся клубном, закрыл глаза и попробовал заснуть.

Лёжа ухом на металле, он слышал, как далеко позади работают машины, слышал их мощное пение, наполнявшее весь Корабль.

Задремал, проснулся, снова задремал – и внезапно услышал крики и отчаянный стук в дверь.

Он сразу вскочил, бросился н двери и отпер её одним движением руки. Споткнувшись на пороге, в рубку упала Мери… В одной руке у неё был большой бак, в другой – огромный мешок. А по коридору к двери бежала толпа, размахивая палками и дико крича.

Джон втащил Мери внутрь и захлопнул дверь. Он услышал, как бегущие тела ударились в неё, как в дверь заколотили палками и заорали.

Джон нагнулся над женой.

– Мери, – сказал он. Горло его сжалось, он задыхался: – Мери!

– Я должна была прийти, – сказала она, плача. – Должна, что бы ты там ни сделал.

– То, что я сделал, – ответил он, – к лучшему. Это была часть плана. Мери, я убеждён в этом. Часть общего плана. Люди там на Земле всё предусмотрели. И я как раз оказался тем, кто…

– Ты еретик, – сказала она. – Ты уничтожил нашу веру. Из-за тебя все перегрызлись. Ты…

– Я знаю правду. Я знаю цель Корабля.

Она подняла руки, охватила его голову, нагнула и прижала н себе.

– Мне всё равно, – сказала она. – Всё равно. Теперь.

Он прижал её к себе. В глазах у него всё расплылось.

– Вот еда, – сказала она, – и вода. Я притащила всё, что могла.

– Жена моя, – сказал он. – Моя дорогая жена…

– Вот еда, Джон. Почему ты не ешь?

Он встал и поднял её.

– Сейчас, – сказал он. – Сейчас буду есть. Я хочу тебе сначала кое-что показать. Я хочу показать тебе Истину.

Он подвёл её к окну.

– Смотри. Вот куда мы летим. Вот зачем мы летим. Что бы мы себе ни говорили, вот она – Истина.

Планета два – это была ожившая Священная Картина. Там были и Ручьи, и Деревья, и Трава, и Цветы, Небо и Облака, Ветер и Солнечный Свет.

Мери и Джон стояли у кресла пилота и смотрели в окно.

Анализатор после недолгого журчанья выплюнул свои доклад.

«Для людей безопасно», – было напечатано на листочке бумаги. Было прибавлено много данных о составе атмосферы, о количестве бактерий, об ультрафиолетовом излучении и разных других вещах. Но этого было уже достаточно. «Для людей безопасно».

Джон протянул руку к центральному переключателю на пульте.

– Вот оно, – сназал он. – Тысяча лет кончилась.

Он повернул выключатель, и все стрелки прыгнули на нуль. Песня машин умолкла, и на Корабле наступила тишина, как тогда, когда звёзды ещё вращались, а стены были полом.

И тогда они услышали плач – человеческий плач, похожий на звериный вой.

– Они боятся, – сказала Мери. – Они смертельно испуганы. Они не уйдут с Корабля.

Люди были привязаны к нему много поколений. Они искали в нём крова и защиты. Для них огромность наружного мира, бесконечное небо, отсутствие всяких пределов будут ужасны.

Но как-то их нужно выгнать с Корабля – именно выгнать и запереть Корабль, чтобы они не ворвались обратно.

Мери спросила:

– Что они сделают с нами? Я об этом ещё не думала. Мы не сможем спрятаться от них.

– Ничего, – ответил Джон. – Они нам ничего не сделают. По крайней мере, пока у меня есть вот эта штуна.

Он похлопал по пистолету, заткнутому за пояс.

– Но, Джон, эти убийства…

– Убийств не будет. Они испугаются, и страх заставит их сделать то, что нужно. Потом, может быть, не очень скоро, они придут в себя, и тогда страха больше не будет. Но чтобы начать, нужно… – Он вспомнил нужное слово – слово, внушённое ему удивительной машиной. – Нужно руководство. Вот что им нужно – чтобы кто-нибудь руководил ими, говорил им, что делать, объединил бы их.

«Я думал, что всё кончилось, – подумал он с горечью, – а ничего ещё не кончилось. Посадить Корабль, оказывается, недостаточно. Нужно продолжать. И что бы я ни сделал – конца так и не будет».

Нужно будет устраиваться и учиться заново. В ящике, вспомнил он, было много нниг – больше половины ящика. Наверное, самые основные. Книги, которые понадобятся, чтобы начать.

И где-то должны быть инструкции. Указания, оставленные вместе с книгами, чтобы он прочёл их и выполнил.

«Инструкция. Выполнить после посадки».

Так будет написано на конверте, или что-нибудь в этом роде. Он вскроет конверт, и там будут сложенные листки бумаги. Так же, как и в том, первом письме.

– Это было предусмотрено на Земле, – сказал он. – Каждый шаг был предусмотрен. Они предусмотрели невежество, как единственный способ для людей перенести полёт. Они предусмотрели ересь, которая передавала знание. Они сделали Корабль таким простым, что любой мог управлять им – любой. Они заглядывали в будущее и видели, что должно случиться. Их планы в любой момент опережали нас.

Он поглядел в окно, на широкие просторы новой Земли, на Деревья, Траву, Небо.

– И я не удивлюсь, если они придумали, как выгнать нас из Корабля.

Вдруг пробудился громкоговоритель и заговорил на весь Корабль:

– Слушайте все, – сказал он, чуть потрескивая, как старая пластинка. – Слушайте все. Вы должны покинуть Корабль в течение двенадцати часов. Когда этот срок истечёт, в Корабле будет выпущен ядовитый газ.

Джон взял Мери за руку.

– Я был прав. Они предусмотрели всё до конца. Они всё время на один шаг впереди нас.

Они стояли вдвоём, думая о тех людях, которые так хорошо всё задумали, которые заглянули в такое далёкое будущее, которые видели все трудности и предусмотрели, как их преодолеть.

– Ну, идём, – сказал Джон.

– Джон…

– Да?

– А теперь мы сможем иметь детей?

– Да, – ответил Джон. – Мы теперь можем иметь детей. Каждый, кто хочет и сколько хочет. На Корабле нас было так много. На этой планете нас будет так мало.

– Место есть, – сказала Мери. – Много места.

Он отпер дверь рубки, они вышли, и он аккуратно запер дверь за собой.

Громкоговоритель снова заговорил: «Слушайте все. Слушайте все. Вы должны покинуть Корабль…»

Мэри прижалась к нему, и он почувствовал, как она дрожит.

– Джон, мы сейчас выйдем? Мы выйдем?

Испугалась. Конечно, испугалась. И он испугался. Страх многих поколений не проходит сразу, даже при свете Истины.

– Не сразу. Я должен кое-что найти.

Но придёт время, и им придётся покинуть Корабль, выйти на пугающий простор планеты – обнажёнными, испуганными, лишёнными безопасности, которая окружала их в Корабле.

Но когда придёт это время, он будет знать, что делать.

Он наверное будет знать, что делать.

Потому что, если люди с Земли всё так хорошо предусмотрели, то они не могли упустить такой важный момент и оставили где-нибудь письмо с указаниями, как жить дальше.

Сокращённый перевод с английского

Как видите, мы продолжаем знакомить наших читателей с интереснейшими произведениями зарубежной научной фантастики. Имя Клиффорда Саймака уже знакомо старым подписчикам журнала по рассказу «Однажды на Меркурии», опубликованному в 1957 году. Совсем в другом стиле написано «Поколение, достигшее цели».

Начало рассказа может показаться проникнутым мистикой. Эти туманные рассуждения о Конце, о предвещающем его Грохоте, о хаосе, из которого возник Корабль…

Но таинственный Конец оказывается всего-навсего концом… путешествия. Вселяющий ужас Грохот – не что иное, как грохот включённых двигателей Корабля. И сам Корабль – уже не Корабль с большой буквы, а просто корабль, один из тех, которые люди с Земли послали к звёздам.

Знание, которое несёт герой рассказа – знание причин и смысла, цели и назначения, – вдребезги расбивает своеобразную религию обитателей Корабля, за которую они прячутся от неведомой реальности. И вместе с верой разлетается вдребезги маленький, душный мирок бесцельного существования этих людей.

Хотя Джон Хофф действует в рассказе один, но он не одинок. Он – не сверхчеловек, чья миссия – вести за собой безликую массу. Он играет роль революционера лишь потому, что в его руках – революционное знание о мире. Рядом с Джоном – другие, готовые принять это новое звание. А главное – за ним стоят те могучие, мудрые люди, которые построили замечательный Корабль-автомат, и те, кто из поколения в поколение передавал тайное знание, спасая его от мрака религиозного невежества.

Знание против Веры – это противоборство лежит в основе рассказа. И если видеть в нём аллегорию, то смысл её – в победе Знания.

Но не слишком ли дорогой ценой приходится героям рассказа платить за это обретённое Знание, за достижение цели?

Мы знаем, что невообразимая огромность космических расстояний ставит на пути к звёздам трудно преодолимое препятствие – «барьер времени». Даже свет проходит эти расстояния за десятки, сотни, тысячи лет. Как же добраться до дальних звёзд человеку, чей срок жизни не бесконечен?

К. Саймак предлагает нам выход. Тридцать поколений, сменяющиеся на Корабле за время полёта, позволяют перенести слабую искорку жизни к звёздам, так же как первобытные люди переносили вечно горящий огонь от одной стоянки к другой. Но сам рассказ свидетельствует о том, что этот путь – не наилучший. Слишком уж велики те жертвы, которых он неизбежно требует.

Уже сейчас наука открывает перед межзвёздными путешествиями новые горизонты. Фантасты давно взяли на вооружение анабиоз – глубокий сон охлаждённого организма, при котором резко замедляются процессы жизни, а значит, и старение. Может быть – и даже наверное – наука будущего найдёт и другие возможности преодолеть «барьер времени», о которы пока не догадываются даже фантасты. Потому что человек, вооружённый Знанием, действительно могуч, и мощь его беспредельна.

Table of Contents

Клиффоpд Саймак Поколение, достигшее цели

* * *

Клиффорд САЙМАК ПОКОЛЕНИЕ, ДОСТИГШЕЕ ЦЕЛИ