Annotation

В эту книгу вошли не слишком известные широкому читателю поэмы в русских переводах Золотого и Серебряного века. «Венера и Адонис» и «Лукреция» считаются, бесспорно, шекспировскими поэмами, что же касается поэм «Страстный пилигрим», «Феникс и голубка», «Жалоба влюбленной», тут авторство Шекспира сомнительно, хотя и отрицать его с полной уверенностью нельзя.

- Шекспир Уильям

- Феникс и голубка

- Венера и Адонис

- Лукреция

- Жалобы влюбленной

- Страстный пилигрим

- Песни для музыки

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

Шекспир Уильям

Поэмы

Феникс и голубка

Перевод В.ЛЕВИКА

Птица с голосом как гром,

Житель важный пальм пустынных,

Сбор труби для птиц невинных,

Чистых сердцем и крылом!

Ты же, хриплый нелюдим,

Злобных демонов наместник,

Смерти сумрачный предвестник,

Прочь! не приближайся к ним!

Кровопийца нам не брат,

Хищных птиц сюда не нужно,

Лишь орла мы просим дружны

На торжественный обряд.

Тот, кто знает свой черед,

Час кончины неизбежной,

Дьякон в ризе белоснежной,

Лебедь песню нам споет.

Ты, чей трижды длинен путь,

Чье дыханье — смерть надежде,

Борон в траурной одежде,

Плачь и плакальщиком будь.

Возглашаем антифон:

Все — и страсть и верность — хрупко!

Где ты, феникс, где голубка?

Их огонь огнем спален.

Так слились одна с другим,

Душу так душа любила,

Что любовь число убила

Двое сделались одним.

Всюду врозь, но вместе всюду,

Меж двоих исчез просвет.

Не срослись, но щели нет,

Все дивились им, как чуду.

Так сроднились их черты,

Что себе себя же вскоре

Он открыл в любимом взоре,

«Ты» — как «я», и «я» — как «ты».

И смешались их права:

Стало тождеством различье,

Тот же лик в двойном обличье,

Не один, а все ж не два!

Ум с ума сходил на том,

Что «не то» на деле — «то же»,

Сходно все и все несхоже,

Сложность явлена в простом.

Стало ясно: если два

В единицу превратилось,

Если разность совместилась,

Ум неправ, любовь права.

Славь же, смертный, и зови

Две звезды с небес любви,

Скорбно плача у гробницы

Феникса и голубицы.

ПЛАЧ

Юность, верность, красота,

Прелесть сердца, чистота

Здесь лежат, сомкнув уста.

Феникс умер, и она

Отошла, ему верна,

В царство вечности и сна.

Не бесплоден был, о нет,

Брак, бездетный столько лет,

То невинности обет.

Если верность иль — увы!

Красоту найдете вы

То обман, они мертвы.

Ты, кто верен и любим,

Помолись на благо им

Перед камнем гробовым.

ПРИМЕЧАНИЯ К ТЕКСТУ «ФЕНИКСА И ГОЛУБКИ»

Поэма напечатана впервые в сборнике «Жертва любви, или Жалоба Розалинды» (1601) Роберта Честера. За поэмой Честера в книге следовали 14 стихотворений других поэтов: Вена Джонсона, Марстона, Чепмена. Шекспира и несколько анонимных произведений. Поэма Шекспира напечатана без названия, но на титульном листе книги говорится, что ее тема — «аллегорическое изображение подлинной любви, иллюстрируемое судьбой Феникса и Голубки», а разделу, где была напечатана поэма Шекспира, предшествовал шмуцтитул: «Далее следуют разные поэтические опыты на обозначенную ранее тему, то есть Феникс и Голубка…» Поэма Шекспира напечатана пятой среди стихотворений цикла.

Мнения об авторстве и достоинствах поэмы расходятся. В пользу авторства Шекспира говорит то, что книга печаталась в типографии его земляка Р. Филда, который издал также две большие поэмы Шекспира. С другой стороны, форма поэмы не похожа на другие его произведения в поэтическом роде, но в языке находят много общего с обычной поэтической фразеологией Шекспира. Сближает эту поэму с другими также единство платонического взгляда на любовь.

Возглашаем антифон. — Антифон (греч.) — церковное пение, когда хор разбивается на два попеременно поющих полухория.

Венера и Адонис

Перевод Б.ТОМАШЕВСКОГО

Vilia miretur vulgus; mihi flavus Apollo

Pocula Casialia plena ministret aqua.

[Ovid., I. Am., XV, 35][1]

Его милости ГЕНРИ РАЙОТСЛИ,

герцогу СОУТЕМПТОНУ,

барону ТИЧФИЛДУ

Ваша милость,

я сознаю, что поступаю весьма дерзновенно, посвящая мои слабые строки вашей милости, и что свет осудит меня за избрание столь сильной опоры, когда моя ноша столь легковесна; но, если ваша милость удостоит меня своим благоволением, я сочту это высочайшей наградой и клянусь посвятить все свое свободное время и неустанно работать до тех пор, пока не создам в честь вашей милости какое-нибудь более серьезное творение. Но если этот первенец моей фантазии окажется уродом, я буду сокрушаться о том, что у него такой благородный крестный отец, и никогда более не буду возделывать столь неплодородную почву, опасаясь снова собрать такой плохой урожай. Я предоставляю свое детище на рассмотрение вашей милости и желаю вашей милости исполнения всех ваших желаний на благо мира, возлагающего на вас свои надежды.

Покорный слуга вашей милости

Уильям Шекспир

Как только диска солнечного

Швырнул в пространство плачущий восход,

Уже Адонис на охоте с псами…

Увлекшись ловлей, он любовь клянет.

Его Венера мрачная догнала

И, словно дерзкий жалобщик, пристала.

«О ты, кто для меня всего милей,

Цветок полей и воплощенье грезы,

Ты лучше нимф, ты краше всех людей,

Белее голубка, алее розы!

Ты одарен такою красотой,

Что мир погибнет, разлучась с тобой.

Сойди с седла, мой милый, поскорее

К стволу уздою привяжи коня!

Меня порадуй милостью своею

И сотни тайн узнаешь от меня.

Приди и сядь, здесь не таятся змеи…

Я докажу, как целовать умею!

Пусть губ нам пресыщенье не замкнет,

Пусть голодом томятся в изобилье…

В них бледность или алость расцветет,

Чтоб счет мы поцелуям позабыли…

И летний день мелькнет, как быстрый час,

В забавах упоительных для нас!»

Она хватает потные ладони

Веселого и крепкого юнца

И эти руки в исступленном стоне

Бальзамом именует без конца…

Такая вдруг в ней объявилась сила,

Что прочь с коня она его стащила.

Уже в одной руке у ней узда,

Другою сжато юноши дыханье…

Он покраснел, сгорая от стыда,

Но в нем молчит свинцовое желанье.

Она, как уголь в пламени, цветет,

Он красен от стыда, но в страсти — лед!

Уздечку пеструю на куст колючий

Она швырнула… Как любовь быстра!

Привязан конь, и вот удобный случай:

Ей всадника теперь сковать пора…

Ей хочется его отдаться власти,

Но он не разделяет пылкой страсти.

На локти и колени опершись,

Она тотчас же рядом с ним ложится…

Он в гневе, но она ему: «Не злись!»

И так и не дает ему сердиться.

Целуя, говорит она ему:

«Браниться станешь — рот тебе зажму!»

Он от стыда горит… Она слезами

Спешит залить невинный пламень щек.

И в вихре вздохов над его щеками

Волос струится золотой поток.

Он тщетно к скромности ее сзывает,

Но поцелуй моленье заглушает.

И, как орел голодный, кости, жир,

И даже перья клювом все терзает

И до тех пор, пока не кончит пир,

Крылами бьет и жертву пожирает,

Так и она целует в лоб и в рот

И, чуть закончит, сызнова начнет.

Но все ж, под гнетом силы непослушный,

Лежит в жару он, тяжело дыша,

Ей мил его дыханья воздух душный,

Небесной влаги ждет ее душа…

Ей хочется, чтоб щеки стали садом,

Чтоб дождь росы на них излился градом.

Взгляни на птицу, пойманную в сеть!

Так юноша в объятьях стиснут ею…

И стыд и гнев в нем начинают тлеть,

Но делают его еще милее.

Так дождь, из туч пролившись над рекой,

Вскипает в ней бушующей волной.

И вновь Венера нежно умоляет,

Чтоб в слух ему вошел любви напев…

Но он угрюм, досада в нем пылает,

В нем бьются алый стыд и бледный гнев.

Он, алый, мил ей — но ей щеки эти

И бледные милей всего на свете.

Любовь — ей всё, ему же все равно…

Она своим бессмертием клянется,

Что вместе быть им вечно суждено…

Когда ж ее слезам он улыбнется?

Они струятся, щеки затопив,

Но им отвергнут пламенный порыв.

Услышав это, взор он поднимает…

И как, из волн мелькнув на миг, нырок,

Замеченный, обратно вглубь ныряет,

Так он готов ей дать любви залог…

Она у губ его губами бродит,

Но он, зажмурясь, губы вновь отводит.

Нет, никогда и путник в летний зной

Так не искал воды, томясь в пустыне…

Спасенье есть, но путь к нему крутой:

Она в воде, но пламя жжет богиню.

«О, сжалься, мальчик с сердцем, как кремень!

Ужель тебе и целоваться лень?

Меня молил, как ныне я взываю,

Сам бог войны суровый о любви…

Он был могуч… Над битвами летая,

Он побеждал, весь в прахе и крови…

Мой раб, он умолял самозабвенно

О том, что я отдам тебе мгновенно.

На мой алтарь копье повесил он,

И крепкий щит, и шлем непобедимый,

И стал учиться, мною покорен,

Играть, резвиться и шутить с любимой.

В объятьях обретя желанный бой,

Расстался он с гремящею войной.

Так властелин склонился предо мною,

На цепи розовой он взят в полон…

Покорствует ему копье стальное,

Но пал перед моим презреньем он.

О, не гордись, не хвастай тайной силой,

Владея той, кто бога битв пленила.

Губами влажными коснись моих,

Мои не так милы, но все же алы,

Пусть пламя поцелуев вспыхнет в них…

Зачем же никнет голова устало?

Взгляни в глаза, в них блеск красы твоей,

И губы, как глаза, с губами слей.

Стыдишься целовать? Сомкни ресницы,

И вместо дня настанет в мире ночь…

Для двух в любви чудесное таится!

Мы здесь одни, отбрось же робость прочь.

Фиалки ни нарочно, ни случайно

Не разгласят по свету нашей тайны.

Над милыми губами нежный пух

Еще незрел! Но ждут тебя услады…

Не упускай мгновенья, милый друг,

Нет, красоты своей губить не надо.

Ведь если роз в расцвете не сорвут,

Они в саду увянут и сгниют.

Вот если бы старухою была я:

Сухая, хриплая, с кривой спиной,

Морщинистая, мерзкая, больная,

Костлявая, с седою годовой,

Там ты бы мог и не искать блаженства,

Но ты ведь ненавидишь совершенство!

На лбу белейшем ни морщинки нет,

Глаза лукавым огоньком блистают,

Здесь красота не знает грозных бед,

А тело нежное, как в зное, тает,

И влажная рука — попробуй тронь!

Расплавится, скользя в твою ладонь.

Лишь попроси, я слух твой очарую,

Как фея, я порхаю по траве,

Иль, словно нимфа, на песке танцую

Неслышно, с вихрем кос на голове…

Любовь взлетает в воздух, словно пламя,

Она стремится слиться с небесами!

Взгляни на берег — он похож на сад…

Лежу — цветы не мнутся подо мною.

Два голубя меня по небу мчат,

И жизнь моя весь день полна игрою…

Мой милый, мне любовь легка, светла,

Ужель тебе она так тяжела?

Но любит ли одна рука другую?

Ты разве сам пленен своим лицом?

Ну что ж, блаженство у себя воруя,

Люби себя в безумии пустом!

Так к Нарцисс погиб в одно мгновенье,

В ручье свое целуя отраженье.

Для блеска создан факел и алмаз,

А девы юные — чтоб их любили,

Настой из трав — чтоб хворь прогнать от нас.

Как жалки только для себя усилья!

Рождать — вот долг зерна и красоты,

Ты был рожден, теперь рождай и ты!

Но как ты смеешь брать блага земные,

Не одарив ничем земли взамен?

Нужны природе существа живые,

Они переживут твой прах и тлен.

Ты, бросив смерти вызов, будешь вечно

В потомстве воскресать и жить, конечно».

Они уже лежали не в тени…

Царица, упоенная, вспотела.

Заметив, где скрываются они,

Сам бог Титан, от зноя разомлелый,

Мечтал отдать Адонису коней,

А сам к Венере — и улечься с ней.

Адонис ленью тягостной томится,

В его глазах унынье, мрак, тоска…

И ясный взор в нем постепенно тмится,

Так небо застилают облака.

Он молвил ей: «Довольно препираться!

Лицо пылает, время отправляться!»

Она в ответ: «Так юн и так жесток!

Что скажешь ты, скрываясь, в оправданье?

Небесных вздохов нежный ветерок

Пусть охладит нам зноя колыханье.

Из кос густых я тень тебе создам,

А если вспыхнут — волю дам слезам!

Не так силен палящий отблеск зноя,

Ведь я меж солнцем и тобой лежу,

Ничуть не тяготясь такой жарою,

Но в пламень глаз твоих с тоской гляжу.

Будь смертной я, погибла б рядом с милым

Меж солнцем в небе и земным светилом.

Ты крепок как кремень, ты тверд как сталь,

Нет, даже крепче: камни дождь смягчает.

Ты женщины ли сын? Тебе не жаль

Смотреть, как женщину любовь сжигает?

О, если б мать твоя такой была,

Она б тогда бездетной умерла.

За что меня надменно презираешь?

Ужель опасность здесь тебе грозит?

Ну что от поцелуя ты теряешь?

Ответь нежней, иль пусть язык молчит.

Дай поцелуй, и вновь его верну я

С процентами второго поцелуя.

О идол размалеванный, тупой,

О мертвый лик, холодный камень ада,

Не женщиной рожден на свет земной,

Как статуя, ты лишь для глаз услада!

Нет, на мужчину вряд ли ты похож,

У них ведь поцелуй всегда найдешь!»

Но страсть ей не дает сказать ни слова,

Сковало нетерпенье ей язык,

Румянец щек и пламень глаз ей снова

Наносят вред, который столь велик:

То плачет, то безмолвием томится,

То снова слезы начинают литься.

То головой тряхнет, то руку жмет,

То на него косится, то на землю,

И хоть рукой, как лентой, обовьет,

Он рвет объятья, жалобам не внемля.

Но вырваться не может — сплетена

Кругом лилейных пальцев белизна.

«О милый, говорит, прилег ты ныне

Там, где белей слоновой кости грудь…

Пасись где хочешь — на горах, в долине,

Я буду рощей, ты оленем будь.

И вновь с холмов бесплодных, безотрадных

Спустись попить в источниках прохладных.

Почаще в тайных уголках броди,

Цветущая долина мхом увита…

Холмы крутые, чаща впереди

Здесь все от бурь и от дождей укрыто.

Оленем стань и в роще здесь гуляй,

Сюда не долетит собачий лай».

Адонис усмехается с презреньем,

Две ямочки мелькнули на щеках…

Любовь их перед гибельным мгновеньем

Изваяла, чтоб победить свой страх.

Теперь она спокойна, твердо зная,

Что не грозит ей гибель никакая.

Отверзли зев, любви ее грозя.

Заветные, волшебные пещеры.

Убитого сразить уже нельзя…

Что вымолвит безумная Венера?

Что может для царицы быть страшней:

Любить того, кто равнодушен к ней!

Но страсть ей не дает сказать ни слова,

Слов больше нет, все жгуче ярость мук…

Его не удержать, уходит время,

Он вырывается из цепких рук.

Венера стонет: «Дай мне насладиться!»

Но он, вскочив, к коню стрелою мчится.

И вдруг откуда-то из-за кустов

Кобыла молодая, в гордой неге

Почуяв жеребца, под звон подков

Храпит и ржет в неукротимом беге.

И к ней рванувшись, дикий жеребец,

Сорвав узду, умчался наконец.

Он скачет, ржет и яростно играет,

Подпругу тканую в куски крошит,

Копытом, раня землю, ударяет,

И будто гром из гулких недр звучит…

Мундштук железный он грызет зубами:

То, что гнетет, должны мы свергнуть сами!

Он уши навострил, и волны льет

По шее пышная, густая грива,

Как горн, он грозным жаром обдает,

Он воздух пьет ноздрями горделиво.

А взор его, как пламень, затаил

В себе неистовство, отвагу, пыл.

То рысью мчится, поступь ускоряя,

С изящной, скромной, гордой простотой,

То встанет на дыбы, в прыжках играя,

Как бы твердя: «Вот я какой лихой!

Пусть удаль молодецкая пленяет

Лошадку, что за мною наблюдает».

Да что ему гнев всадника, укор

И льстивое: «Да ну же!» иль «Куда ты?»

Что удила, что ярость острых шпор,

Седло, и сбруя, и чепрак богатый?

Он видит только цель своих услад,

И больше ничего не видит взгляд.

Когда художник превзойти стремится

Природу, в красках написав коня,

Он как бы с ней пытается сразиться,

Живое мертвым дерзко заменя…

Но конь живой — чудесное созданье!

В нем все прекрасно: сила, пыл, дерзанье.

С широкой грудью, с тонкой головой,

С копытом круглым, с жаркими глазами,

С густым хвостом, с волнистою спиной,

С крутым крестцом, с упругими ногами

Был конь прекрасен! Нет изъянов в нем…

Но где же всадник, властный над конем?

Он вздрогнет, если перышко взлетает,

Порой отпрянет он, порой замрет,

Куда он бросится — никто не знает,

И, с ветром споря, мчится он вперед.

И ветер свищет над хвостом и гривой,

Как веер, шерсть взметая торопливо.

Он тянется к лошадке, звонко ржет,

И, все поняв, ответно ржет кобыла,

И, хоть приятен ей такой подход,

Она упрямится — не тут-то было!

И отвергает яростный порыв,

Копытами наскоки отразив.

И вот уж недовольный, безотрадный,

Хлеща по бедрам яростно хвостом,

Чтоб жаркий круп укрыть в тени прохладной,

Он бьет копытом, мух кусая ртом.

Увидя гнев, кобылка молодая

Спешит к нему, всю ярость в нем смиряя.

Его взнуздать идет Адонис злой…

Но вдруг лошадка дикая в испуге,

Как от погони, прочь летит стрелой,

А конь, забыв Адониса, — к подруге,

И мчатся вдаль, а рядом с двух сторон

Несется стая вспугнутых ворон.

Уселся в ярости Адонис, мрачный,

Кляня проделки буйного коня…

Миг выпал для любви теперь удачный:

Вновь обольщать, мольбой его маня.

Нет горя, что сильнее сердце гложет,

Когда и речь любви помочь не может.

Печь замкнутая яростней горит,

Река в плотине яростней вскипает…

О скрытом горе так молва твердит:

Потоки слез огонь любви смиряют.

Но раз у сердца адвокат немой,

Тогда истец процесс погубит свой.

Ее вблизи он видит и пылает:

Под пеплом угли вихрь вздувает вновь.

На лоб он в гневе шапку надвигает,

Уставясь в землю, мрачно хмуря бровь,

Как будто замечать ее не смея…

Но искоса-то он следит за нею.

И любопытно видеть, как она

К мальчишке своенравному крадется,

Как на лице в смятенье белизна

Румянца алым светом вдруг зальется…

То бледен облик щек ее, а вот,

Как молния с небес, он вдруг сверкнет.

И вот она, склоняясь, поникает

Любовницей смиренной перед ним…

Одной рукою шапку поправляет

И льнет к щекам движением хмельным,

Нежнейший след на коже не изгладя,

Как легкий след в недавнем снегопаде.

Меж ними дело кончится войной!

Ее глаза к нему бегут с прошеньем,

Но он не тронут горестной мольбой:

Все жалобы встречает он с презреньем.

То, что неясно в пьесе до сих пор,

Расскажут слезы, как античный хор.

Она дарит его пожатьем нежным…

Как лилия, зарытая в снега,

Иль мрамор в алебастре белоснежном,

Так белый друг взял белого врага.

И бой двух рук — огня со льдом искристым

Двум голубкам подобен серебристым.

Глашатай мысли речь ведет опять:

«Венец творенья в этом мире бренном,

О, если бы мужчиною мне стать,

То, слив сердца в желанье дерзновенном,

Тебя я кинулась бы исцелить,

И даже с риском жизнью заплатить».

Он говорит: «Оставь в покое руки!»

«Отдай мне сердце! — был ее ответ.

Отдай его, в нем лишь металла звуки,

А нежных вздохов в нем давно уж нет.

Теперь меня смутит любовь едва ли,

Ты виноват, что сердце тверже стали».

А он: «Стыдись! Уйди иль дай уйти!

Мой день погублен, конь удрал куда-то,

Из-за тебя его мне не найти,

Оставь меня и уходи одна ты.

Лишь вот о чем сейчас веду я речь:

Как от кобылы жеребца отвлечь».

Она в ответ: «Твой жеребец, палимый

Желаньем ярым, верный путь избрал…

Туши пожар любви неодолимый,

Чтоб уголь сердце не воспламенял.

Пределы морю есть, но нет — для страсти!

Так диво ли, что конь у ней во власти?

Смирившись перед кожаной уздой,

У дерева томился он покорно…

Но, милую почуяв, конь лихой,

Ремень непрочный свой рванув проворно,

Мгновенно ухитрился прочь стянуть,

Освободив и голову и грудь.

Кто, видя милую нагой в постели,

Блеснувшую меж простынь белизной,

Допустит, чтоб в нем чувства онемели

Там, где глаза пресыщены едой?

Кто не дерзнет и хилою рукою

Вздуть пламя в печке зимнею порою?

Позволь коня мне, мальчик мой, простить!

Вот у кого бы надо поучиться

Бездумно наслаждения ловить,

Он нам теперь в наставники годится!

Учись любить, не труден ведь урок,

Усвоенный, тебе пойдет он впрок».

Он говорит: «Любви ловить не буду,

Она не вепрь, чтоб гнаться мне за ней…

Мой долг велик, но брать не стану ссуду,

Держаться дальше от любви — верней!

Я слышал, что она лишь дух бесплотный,

И смех, и слезы — все в ней мимолетно.

Кто в платье неготовом выйти б мог?

Кто нерасцветший лепесток срывает?

Лишь тронь неосторожно — и росток,

Едва взошедший, быстро увядает.

И если жеребенок запряжен,

То быстро в клячу превратится он.

Ты же мне руку вывихнешь… Не надо!

Расстанемся — не время для бесед…

Сними же с сердца моего осаду

И знай: надежды на победу нет!

Брось клятвы, лесть, притворные печали,

Там не пробьешь, где сердце тверже стали».

Она в ответ: «Ты смеешь возражать?

О, лучше б ты был нем иль я глухая…

Сирены голос губит нас опять,

Терзалась я, теперь изнемогаю.

Нестройных звуков полный, твой хорал

Для сердца жгучей раной прозвучал.

Будь я слепой, то уши бы пленялись

Невидимой и скрытой красотой,

Будь я глухой, все атомы бы рвались

К тебе, к тебе, к слиянию с тобой…

Без глаз, ушей, без слуха и без зренья,

Я радость бы нашла в прикосновенье.

А если бы я даже не могла

Ни видеть, ни внимать, ни трогать нежно,

То я бы в обонянии нашла

Возможность волю дать любви безбрежной…

Твой облик излучает аромат,

В нем как бы вновь огни любви горят,

Но вкусу пир ты дал бы бесконечный,

Ты, четырех главнейших чувств исток!

Они тогда бы наслаждались вечно,

Поставив Подозренье на порог,

Чтоб Ревности угрюмой появленье

Не портило бы пир и наслажденье».

Открылся вновь рубиновый портал,

Чтоб нежно речь струилась, а не с гневом,

Но пурпур зорь извечно предвещал

Крушенье — моряку, грозу — посевам,

Скорбь — пастухам, беду — для малых птиц,

Для стада — вихрь и отблески зарниц.

Зловещий этот знак ее печалит:

Так ветер вдруг замрет перед грозой,

Так волк, рычать готовый, зубы скалит,

Так брызнет сок из ягоды тугой,

Как из ружья полет смертельной пули,

Слова непрозвучавшие резнули.

Ее сражает сразу грозный взгляд,

Он и убьет любовь и воскрешает:

Улыбке каждый после гнева рад,

И нищего любовь обогащает.

А глупый мальчуган ей щеки трет,

Вот-вот опять румянец в них мелькнет,

И он уже забыл все то, что было,

Забыл, что собирался укорять…

Любовь уловкой горе отдалила:

Как ум хитер — в беде ее спасать!

Она в траве недвижно замирает

Пусть он ей жизнь дыханьем возвращает!

Он жмет ей нос, и ловит сердца звук,

Сгибает пальцы, видя: плохо дело!

На губы дышит ей… Как нежный друг,

Исправить вред готов, и вдруг он смело

Ее целует! Ей теперь не встать,

Она согласна вечно так лежать.

Ночь грустную теперь заря сменяет,

Два голубых окна открыты в день…

Так солнце утром землю оживляет,

Приветным взором разгоняя тень,

Деля сиянье славы с небесами,

Так и лицо озарено глазами.

Лицо его, как пламя, жгут лучи,

Как будто там сияющими стали.

Не будь нахмурен он, тогда в ночи

Четыре факела бы заблистали,

А взор ее хрустальною слезой

Мерцает, как луна в волне ночной.

Она твердит: «В огне иль в океане

Я гибну, в небесах иль на земле?

Что мне отныне — жизнь иль смерть желанней?

Который час? Рассвет иль ночь во мгле?

Была жива — и жизнь, как смерть, томила,

Теперь мертва — и смерть мне стала милой.

Убил уж раз меня! Убей же вновь!

Ведь злое сердце взор твой научило

С презреньем оттолкнуть мою любовь

И сердце бедное мое убило.

В мои глаза вошла бы темнота,

Когда б твои не сжалились уста.

Пусть поцелуй целебный долго длится!

Пусть пурпур губ не блекнет никогда!

Пусть свежесть в них навеки сохранится,

Чтоб гибель им не принесли года!

Пусть скажет звездочет, нам смерть вешая:

Твоим дыханьем сдута язва злая.

О, чистых губ мне наложи печать!

Какую сделку заключить должна я?

Себя теперь готова я продать,

А ты внесешь мне плату, покупая.

И чтоб покупку увенчать верней,

Печатью мне уста замкни скорей.

Пусть щедрым ливнем льются поцелуи,

Плати по одному, не торопясь.

Ведь десять сотен только и прошу я,

Они мелькнут, быстрее слов промчась.

Смотри, за неуплату долг удвою,

И двадцать сотен для тебя — пустое!»

«Царица, — он промолвил, — объясни

Незрелостью все ухищренья эти.

Я юн, меня к познанью не мани,

Рыбак мальков швыряет прочь из сети.

Созрев, сорвется слива; но она

Кисла на вкус, покуда зелена.

Взгляни: целитель мира, утомленный,

На западе кончает путь дневной.

Кричит сова, предвестник ночи сонной,

В загоне — овцы, в гнездах — пташек рой.

Слой черных туч, окутав небо тьмою,

Зовет и нас к разлуке и покою.

Давай друг другу мы шепнем: „Прощай!“

Скажи — и ты дождешься поцелуя!»

Она, сказав, как будто входит в рай

И платы ждет, мечтая и ликуя…

И обняла любимого потом,

Прильнув к лицу пылающим лицом,

Пока он, ослабев, не отрывает

Небесной влагой напоенный рот…

Он сладостью ей губы обжигает,

Но жажда их все яростнее жжет.

Они, друзья и недруги желанья,

Вновь падают на землю без дыханья.

Теперь желанье, жертвой завладев,

Ее, как хищник, жадно пожирает…

Ее уста — как воин, впавший в гнев,

Его уста — как пленник, замирают.

Она их пьет как коршун, груб и дик,

Пока не осушает весь родник.

Она в слепом неистовстве бушует,

Вдруг ощутив всю сладость грабежа,

В ней страсть с безумством ярости ликует,

Лицо горит, вся кровь кипит… Дрожа,

Она в забвенье отшвырнула разум,

И стыд, и честь — все умолкает разом.

В объятьях цепких, слаб и распален,

Как ставшая ручною в клетке птица,

Иль как олень, что бегом утомлен,

Иль как дитя, что ласке покорится,

Он ей сдается, не вступая в бой,

А ей желанен счастья миг любой!

Малейшему давленью уступает

Застывший воск, когда огнем нагрет,

Отвага никаких преград не знает,

Особенно в любви границ ей нет…

И страсть не отступает боязливо,

Чем цель трудней, тем яростней порывы.

Ей не пришлось бы нектар губ впивать,

Смутись она его суровым взором…

С шипами вместе розу надо рвать,

Влюбленный должен быть глухим к укорам.

Будь красота под тысячей замков,

Любовь пробьется к ней в конце концов.

Ей жалость отпустить его внушает,

Несчастный молит дать ему уйти…

И вот она его освобождает

И даже говорит ему: «Прости!»

Хоть луком Купидона и клянется,

Что он над сердцем властен остается.

«Мой милый, эту ночь я проведу

В бессонной, — говорит она, — печали…

Скажи мне, где и как тебя найду?

На завтра встречу мы не назначали?»

А он ей: завтра встреча не нужна,

С друзьями он идет на кабана.

«Кабан!» — Вдруг бледность щеки покрывает,

Как будто бы над розой полотно…

Хоть ею тайный страх овладевает,

Она к нему прильнула все равно.

Упали оба — тут и он забылся

И прямо на живот к ней повалился.

Для жаркой схватки на коне боец,

Теперь любви арена перед нею…

Когда же в бой он вступит наконец?

Но тают жалкие мечты, тускнея;

Таких и сам Тантал не ведал бед:

В Элизиум вошла — а счастья нет!

Вот птицы видят гроздья на картине,

Их так пленяет этот виноград,

Что ягоды клюют и на холстине…

Так и ее желания томят.

Желаний пыл невспыхнувший царица

Зажечь в нем поцелуями стремится.

Напрасен труд, царица красоты,

Испробовано все, что достижимо…

Иных наград заслуживаешь ты:

Сама Любовь… в любви… и нелюбима!

«Стыдись, — он говорит, — ты жмешь, пусти,

И эти приставанья прекрати!»

«Когда б о вепре ты не заикнулся,

Давно бы ты ушел, — в ответ она, —

А вдруг метнул копье да промахнулся?

Ну где же осторожность тут видна?

Опасен хищник острыми клыками,

Так мясники орудуют ножами.

Щетину игл — угрозу для врагов

Он тащит на спине горбатой, взрытой,

Он мордой рыть могилы всем готов,

Глаза, как светляки, блестят сердито…

Он в ярости сметает всё с пути,

И трудно от клыков его уйти.

Его бока защищены щетиной,

И надо их сперва пронзить копьем…

А к толстой шее путь для лезвий длинный,

Он в бешенстве сразится и со львом.

Пред ним кустарник в страхе сторонится,

Когда стремглав он через дебри мчится.

Тебя ему сгубить совсем не жаль,

И облик твой, моей любви блаженство,

И нежность рук, и губ, и глаз хрусталь

Все изумительное совершенство!

Но, одолев тебя (вот ужас в чем!),

Как луг, всю прелесть взроет он потом.

Пусть в мерзостной берлоге он таится…

Что делать красоте с врагом лихим?

К опасностям не должно нам стремиться,

Здесь друга нам совет необходим.

Во мне — чуть уши это услыхали

От страха все поджилки задрожали.

Ты видел, как в глазах зажегся страх?

Заметил, как лицо мое бледнеет?

Ты лег на грудь мне, ты в моих руках,

И я без чувств, и все во мне немеет…

Но сердца беспокойный, шаткий бой

Как гул землетрясенья под тобой.

Там, где царит Любовь, там Ревность злая

Стоит, как верный часовой, пред ней,

Тревогу бьет, мятеж подозревая,

И в мирный час зовет: „Убей! Убей!“

Она любовь от страсти отвлекает,

Так ветер и вода огонь сбивают.

Червяк, любви грызущий вешний цвет,

Лазутчик этот всюду тайно вьется,

Мешая правду счастья с ложью бед…

Он Ревностью уж издавна зовется.

Стучит он в сердце, в ухо шепчет мне.

Что смерть любимого страшна вдвойне.

Он страшный облик вепря представляет

Разительно испуганным глазам,

И, весь в крови, твой образ возникает,

Поверженный, как жертва злым клыкам.

К цветов подножью кровь твоя струится,

И грустно ряд стеблей к земле ложится.

А что со мною станется тогда,

Раз и теперь дрожу я от волненья?

Одна лишь мысль для сердца уж беда,

А страх ему внушает дар прозренья.

Знай, что тебе погибель суждена,

Когда ты завтра встретишь кабана.

Уж если так увлекся ты охотой,

За робким быстрым зайцем устремись,

Иль за лисою в чащи и болота,

Иль за пугливой ланью ты помчись!

Но там трави одних лишь кротких тварей

Со сворой псов в охотничьем угаре.

Заметь, когда, спасаясь от беды,

Мелькают ушки зайчика косого,

То он, запутывая все следы,

Быстрее ветра мчится прочь, и снова

В любые норки он юркнуть готов,

Как в лабиринт, чтоб обмануть врагов.

Порой в толпу овец он ускользает,

Их запахом обманывая псов,

Порою в норку кролика влетает,

Чтоб смолкнул гул собачьих голосов,

Иль спрячется в стадах оленьих ловко:

Для всяких бедствий есть своя уловка.

Собак разгоряченных он смутит

Там, где с другими запах свой смешает,

Но вскоре вновь его обман открыт,

Их звонкий лай на миг лишь замолкает.

Завоют псы, а эхо им в ответ:

Как бы и в небе ловят зверя след.

Стоит зайчонок бедный у пригорка

На задних лапках, обратившись в слух,

Он за врагами наблюдает зорко,

К заливчатому лаю он не глух.

В тоске больного он напоминает,

Что звону похоронному внимает.

Ты видишь, он, запутывая путь,

Зигзагами летит, в росе купаясь,

Царапая себе шипами грудь,

Любых теней и шорохов пугаясь.

Топтать смиренных ведь готов любой,

А кто поможет справиться с бедой?

Лежи спокойно и послушай дало…

Не рвись, ведь все равно тебе не встать!

Я от охоты отучу едва ли,

Хоть мне пришлось мораль тебе читать.

Легко найду я нужные сравненья,

Чтоб как-то дать страданьям объясненье.

Что я сказать хотела?» — «Все равно, —

Прервал он, — все давно об этом знают.

Уж ночь, темно…». — «Так что же, что темно?»

«Меня друзья давно уж ожидают,

И я, бредя во тьме, могу упасть».

В ответ она: «Во тьме лишь зорче страсть.

А упадешь, то знай: земля, наверно,

К тебе в любви пытается прильнуть…

Сокровища на всех влияют скверно,

Влекут и честных на преступный путь.

От губ твоих спешит Диана скрыться,

Чтоб поцелуем ей не соблазниться.

Теперь причина темноты ясна:

Стыдясь, луна свои лучи застлала,

Пока природа не осуждена

За то, что красоту с небес украла

И воплотила в облике твоем,

Чтоб в ночь затмить луну и солнце — днем.

Луна Судьбу лукаво подкупает,

Прося труды природы истребить…

Судьба с уродством красоту сливает,

Чтоб в хаосе гармонию сгубить,

А красоту подвергнуть страшной власти

Тиранства, злополучья и несчастья.

Горячка, бред, чумы смертельный яд,

Безумие, шальные лихорадки,

Болезнь костей, когда в крови горят,

Как пламя, сумасшествия припадки,

Отчаянье, печаль, весь гнет земной

Природе смертью мстят за облик твой.

А из недугов этих ведь любые

В мгновенной схватке прелесть сокрушат,

И молодости краски огневые,

Недавно так пленявшие наш взгляд,

Все быстро блекнет, вянет, исчезает…

Так снег в горах под солнцем в полдень тает.

Ты девственность бесплодную отбрось

Весталок хмурых и монахинь нудных…

Им дай лишь власть — пожалуй бы пришлось

Увидеть век людей бездетных, скудных.

Будь щедр! Чтоб факел в темноте не гас,

Ты масла не жалей хоть в этот раз.

Вот это тело — жадная могила,

Свое потомство в ней хоронишь ты…

Ему родиться время предрешило,

Но ты не спас его от темноты.

Весь мир взглянул бы на тебя с презреньем,

Узнав, что ты запятнан преступленьем!

Себя ты губишь скупостью своей…

Так и в гражданских войнах не бывает!

Самоубийцы даже ты гнусней,

Отца, который сына убивает.

Зарытый клад ржавеет и гниет,

А в обороте — золото растет!»

«Ты скучной теме предаешься страстно

В который раз, — Адонис ей сказал,

Но борешься с теченьем ты напрасно,

И я тебя напрасно целовал.

Клянусь я ночью, нянькой наслажденья,

Мне речь твоя внушает омерзенье!

Хоть двадцать тысяч языков имей,

И каждый будь из них еще страстнее,

И будь он пения сирен нежней

Я все равно понять их не сумею.

Бронею сердце вооружено,

Не будет слушать песен лжи оно,

Чтоб обольщающий напев не вкрался

В нетронутый тайник груди моей

И там смутить бы сердце не старался,

Не дав потом спокойно спать ночей…

Нет, госпожа, его терзать не стоит,

Пускай никто его не беспокоит.

На лесть твою легко рукой махнуть,

Ведь гладок путь, ведущий к обольщенью…

Не от любви хочу я увильнуть,

Я к похоти питаю отвращенье.

А ты, чтоб в плен потомством заманить,

Свой разум в сводню хочешь превратить.

Любовь давно уже за облаками,

Владеет похоть потная землей

Под маскою любви — и перед нами

Вся прелесть блекнет, вянет, как зимой.

Тиран ее пятнает и терзает:

Так червь листы расцветшие глодает.

Любовь, как солнце после гроз, целит,

А похоть — ураган за ясным светом,

Любовь весной безудержно царит,

А похоти зима дохнет и летом…

Любовь скромна, а похоть все сожрет,

Любовь правдива, похоть нагло лжет.

Я больше бы сказал, да не дерзаю,

Предмет уж стар, оратор же незрел…

Итак, тебя с досадой покидаю,

Стыд на лице, и в сердце гнев вскипел,

А уши, что речам хмельным внимали,

Горят румянцем — так их оскорбляли».

От нежных рук, державших на груди,

Уходит он, из сладостных объятий

Он вырвался. Венера впереди

Лишь горе чует, плача об утрате.

Как в небе метеор, мелькнув, погас,

Так он скрывается во мраке с глаз.

Она за ним следит… Так мы порою

Глядим на отплывающих друзей,

Когда корабль уже закрыт волною,

До туч взлетевшей в ярости своей,

И тьма, как необъятная могила,

Уже любимый облик поглотила.

Смущенная, как тот, кто вдруг в поток

Алмаз бесценный уронил случайно,

Как путник, чей погаснул огонек,

Бредет в ночном лесу тропинкой тайной,

Так и она лежала в темноте,

Утратив путь к сияющей мечте.

Бьет в грудь она себя, и сердце стонет,

А ближние пещеры, как бы злясь,

Назад к богине эти стоны гонят,

Как будто бы усилить боль стремясь.

Она раз двадцать всхлипнет: «Горе, горе!»

И плачут двадцать эхо, стонам вторя.

О том, как дерзких юношей в рабов

Любовь в безумстве мудром обращает,

Как губит в детство впавших стариков,

Она уныло песню начинает…

Заканчивает скорбный гимн печаль,

А эхо все уносит гулко вдаль.

Всю ночь звучат мотивы скучной песни,

Часы влюбленных молнией летят…

Что им всего на свете интересней,

То, думают, любой услышать рад.

Но часто их подробные рассказы

Охоту слушать отбивают сразу.

Но с кем ей провести придется ночь?

Ведь звуки эхо льстить бы ей сумели…

Их слушать, как буфетчиков, невмочь

В дыму таверны, за бутылкой эля.

Им скажешь: «Да!» — они ответят: «Да!»

И «Нет!» на «Нет!» услышишь ты всегда.

Вот жаворонок нежный! В час рассвета

Он ввысь из влажных зарослей вспорхнет,

И встанет утро. Прославляя лето,

Величьем дышит солнечный восход

И мир таким сияньем озаряет,

Что холм и кедры золотом пылают.

Венера солнцу тихо шлет привет:

«О ясный бог и покровитель света!

Свет факелов и звезд далекий свет,

Весь этот блеск — твое созданье это…

Но сын, рожденный матерью земной,

Затмить сумеет свет небесный твой».

И к роще миртовой Венера мчится,

Волнуясь, что уж полдень недалек,

А весть о милом в тишине таится…

Где лай собак и где гремящий рог?

Но вдруг возникли отклики в долине,

И вновь на звуки понеслась богиня.

Она бежит, а на пути кусты,

Ловя за шею и лицо целуя,

У бедер заплетаются в жгуты…

Она летит, объятья их минуя.

Так лань, томясь от груза молока.

Спешит кормить ягненка-сосунка.

Но, услыхав, что псы визжат в тревоге,

Она дрожит, как тот, кто вдруг змею

Зловещей лентой встретив на дороге,

Замрет и в страхе жмется на краю…

Так вой собак, звучащий за спиною,

Всю душу наполняет ей тоскою.

И ясно ей, что здесь идет со львом,

С медведем или вепрем бой кровавый…

И там, где в кучу сбились псы кругом,

Ей слышен визг и вой орды легавой.

Уж очень страшен псам свирепый враг:

Кому начать — им не решить никак.

Ей в уши проникает визг унылый,

Оттуда к сердцу подступает он,

И в страхе кровь от сердца рвется с силой

И каждый атом в ней оледенен…

Так, офицера потеряв, солдаты

Бегут позорно, ужасом объяты.

Потрясена картиною такой,

Она застыла в трепетном волненье,

Пока себе не говорит самой,

Что это — лишь пустое наважденье,

Что успокоиться она должна,

И вдруг под елью видит кабана.

Все в алых сгустках, в белой пене рыло,

Как будто с молоком смешалась кровь…

Ей снова страх оледеняет жилы,

И мчится прочь она в безумстве вновь.

Вперед, назад — блуждает и плутает,

И кабана в убийстве обвиняет.

Меняя в горе тысячи путей,

Она по ним же пробегает снова.

То медлит, то опять летит быстрей…

Так пьяный ум, бессвязный, бестолковый,

Все видит, ничего не уловив,

За все берясь и тотчас вновь забыв.

Вот в чаще утомленный пес ютится,

И где хозяин — он сказать бы рад,

Другой все раны зализать стремится:

Прекрасный способ, если в ране яд!

А вот и третий, изнуренный боем…

Она к нему, но он встречает воем.

Когда замолк его зловещий вой,

Бредет еще один, угрюмый, черный,

Терзает душу визг его глухой…

А с ним другие, кончив бой упорный,

Пушистые хвосты влачат в пыли:

Почти все псы уж кровью истекли.

Всегда и всюду смертные страшатся

Любых видений, знамений, чудес…

В них как бы откровения таятся,

В них узнают пророчества небес.

Так в ней от страха сердце замирает,

И к Смерти жалобно она взывает.

«О злой тиран, — так Смерть она зовет,

Любви разлучник, мерзостный и тощий!

Зачем ты душишь красоты восход,

Угрюмый призрак, ненавистной мощью?

Всю красоту свою, пока дышал,

Он розе и фиалке отдавал.

Ужель умрет он? Чтобы ты сразила

Такую красоту? Не может быть…

А впрочем, что же? С той же страшной силой

Ты наугад, вслепую можешь бить!

Ты в старость метишь, но стрелою звонкой

Ты мимо цели в грудь разишь ребенка.

Заране это зная, словом он

Отбил бы натиск беспощадной силы,

Враг людям с незапамятных времен,

Ты не сорняк, а ты цветок сгубила.

Он с золотой стрелой Любви шутил,

Но Смерти черный лук его сразил.

Ужель ты слезы пьешь, властитель горя?

Что даст тебе окаменелый стон?

Зачем же вечный сон застыл во взоре,

Хоть все глаза учил прозренью он?

Что скажешь ты Природе в оправданье,

Исторгнув лучшее ее созданье?»

Она теперь отчаянья полна…

Как шлюзы, веки падают, скрывая

Хрусталь ручьев, и по щекам волна

На грудь струится, серебром сверкая.

Но дождь серебряный, сквозь шлюзы вмиг

Прорвавшись, на свободу вновь проник.

О, как глаза и слезы в дружбе слиты!

В слезах — глаза, а слезы — в них видны!

И хоть со щек они дыханьем смыты,

Друг в друге хрустали отражены…

Как в бурный день, где вихри дождь сменяют,

Вздох сушит щеки, слезы — увлажняют.

Столь разны чувства, но беда одна…

Кто может лучшим в горести считаться?

Какое главным назовет она?

В борьбе за первенство они теснятся…

Нет, все равны. И вот они толпой

Сошлись, как облака перед грозой.

Вдруг крик охотника ей слух пронзает:

Так няньки песня малышу мила!

И груз тревог, что ум отягощает,

Надежда прочь на время отвела,

И радость повторяет ей упорно,

Что это клич Адониса бесспорно.

И в путь обратный слез поток течет,

В плену у глаз, как в хрустале алмазы…

Слезинка вдруг случайно соскользнет,

И на щеке она растает сразу;

С лица земли не смоет грязь она

Земля-неряха вечно чуть пьяна.

Как недоверчива любовь! Как странно

В ней вера с недоверьем сплетена!

В ней радость с горем бьются беспрестанно,

В надежде и в тоске она смешна:

Одна — обманом хочет подольститься,

Другая — правдой погубить стремится.

Но, ткань соткав, ее Венера рвет:

Адонис жив, и Смерть бранить не надо…

Теперь ее богиня не клянет,

А ей сулит триумфы и награды.

Царем могил, могилой для царей

Зовет она владычицу теней.

«Нет, дорогая Смерть, я пошутила, —

Она твердит, — прости мне ужас мой,

Когда кабан кровавый, тупорылый

Мне встретился, безжалостный и злой…

Я признаюсь, что гневалась напрасно,

Мне гибель милого была ужасна.

Кабан виной моих речей и слез.

Отмети ж ему, невидимый властитель!

Он, злая тварь, обиды все нанес,

Не я, а он всех жалоб вдохновитель.

Скорбь двуязычна; чтобы сладить с ней,

В сто раз должна быть женщина умней».

Она спешит рассеять подозренья,

Надеясь, что Адонис будет жить

И так цвести, что просто загляденье…

Теперь она готова Смерти льстить

И речь вести о славе, мавзолеях,

О подвигах, триумфах и трофеях.

Она твердит: «Как слабости ума

Я поддалась безумно и нелепо!

Пока жива вселенная сама,

Я знаю, что и он далек от склепа!

Погибнет он — и красота умрет

И в черный хаос мир опять вернет.

Стыдись, любовь! Как схваченный ворами

В пути богач, ты ужаса полна…

Еще неуловимая глазами,

Для сердца малость всякая страшна».

И вдруг, заслышав звук веселый рога,

Она вскочила, вмиг забыв тревогу.

И вот летит, как сокол на манок,

Травы не приминая в легком беге…

И видит вдруг, несчастная, у ног

В крови того, о ком мечтала в неге…

Лежит, сражен… При зрелище таком

Глаза померкли, словно звезды днем.

Коснись рожков улитки, И — о диво!

Укрывшись в тесный домик свой от бед,

Она во тьме таится терпеливо,

Боясь обратно выползти на свет.

Так зрелищем кровавым пьяны, сыты,

Глаза уходят в темные орбиты.

И там, служить отказываясь, свет

Скорее просят удалить в изгнанье,

А мозг им с тьмой дружить дает совет

И взором сердцу не вершить страданья.

А сердце, как низверженный король,

В щемящих стонах изливает боль.

И подданные все его страшатся…

Так вихри, замкнутые под землей,

Колебля землю, вырваться стремятся,

Оледеняя страхом ум людской.

И эти вихри тело так шатают,

Что ложе темное глаза бросают…

И, вновь открывшись, свет невольно льют

На рану, что кабан нанес жестокий,

И на лилейно-белый бок текут

Из раны слез кровавые потоки…

А рядом травы и цветы толпой

Пьют кровь, захлестнуты ее волной.

Заметив их сочувствие, Венера

К плечу склоняет голову с тоской…

Немая страсть безумствует без меры,

Ей кажется — он жив, лежит живой!

В ней замер голос, ноги затекают,

И слезы в ней безумье пробуждают.

На рану пристально она глядит,

И взор померкший три увидел раны,

И жалобно теперь она корит

Свои глаза, прибегшие к обману:

В нем два лица, и все двоится в нем,

Обманут взор больным ее умом.

«И об одном печаль неистребима, —

Она твердит, — но два здесь мертвеца!

Нет слез уже, промчались вздохи мимо,

Глаза — огонь, а сердце — ком свинца.

Свинец сердечный, плавься непрестанно!

В разгаре мук мне только смерть желанна!

О бедный мир, ты свой утратил клад!

Но кто теперь восторг в тебе пробудит?

Чей голос прозвучит? И чем прельстят

Нас из того, что было и что будет?

Цветы милы, так свежи их цвета,

Но с ним навек погибла красота!

Зачем теперь и шляпы и вуали?

Ни вихрь, ни солнце не целуют вас…

Боитесь прелесть потерять? Едва ли!

Вам свищет вихрь и солнца блеск погас.

Но красоты Адониса частицу

Любой из них себе украсть стремится.

Когда на лоб он шапку надвигал,

То солнце под нее взглянуть хотело,

А вихрь, сдувая прочь ее, играл

Волной волос… Адонис то и дело

Сердился, он заплакать даже мог,

Тогда они сушили слез поток.

За изгородью где-нибудь таился,

Чтоб красоту его увидеть, лев,

Послушать пенье рядом тигр ложился,

Ручной и тихий, мигом присмирев,

А волки о добыче забывали

И овцы в этот день не пропадали.

Когда в ручье его мелькала тень,

Ее ловили рыбки золотые…

Им птицы любовались целый день:

Одни звенели песней, а другие

Ему натаскивали вишен, слив…

Адонис ведь и вправду был красив!

И этот злой кабан с колючим рылом,

Чей взор угрюмый ищет лишь могил,

Он, покоренный обаяньем милым,

Его бы никогда не погубил.

Да, вепрь, его увидев, так скажу я,

Случайно только мог убить, целуя.

Вот так убит Адонис нежный был:

На кабана с копьем он быстро мчался,

А тот свои клыки оборотил,

Но не губить, а целовать собрался…

Кабан влюбленный к юноше приник

И вдруг вонзил случайно острый клык.

Будь я с клыками, то, должна признаться,

Ускорила бы смерти я приход!

Мне в жизни не пришлось им наслаждаться,

Зловещая судьба меня гнетет!»

И тут богиня, рухнув к изголовью,

Лицо измазала застывшей кровью.

Глядит на губы — но они бледны,

Берет за руку — все оледенело…

И жалобы ему уж не слышны,

Ведь мертвому до них уже нет дела!

Она приподнимает веки глаз,

Но свет двух звезд навеки там угас!

Два зеркала, где часто отраженье

Ее мелькало, стынут в тусклой мгле…

В них больше нет ни света, ни движенья,

Нет красоты отныне на земле!

Она твердит: «Нет места и надежде!

Адонис мертв, но ясен день, как прежде

Но раз он мертв, вот прорицанье вам:

Отныне пусть печаль в любви таится,

Пусть ревность рыщет рядом по углам,

Начало в блеске, а конец затмится!

Да, пусть конец не будет светлым в ней,

Пусть горе будет радости сильней!

Пусть будет бренной, ложной и обманной,

Пускай в расцвете вихрь ее сомнет,

Пусть яд на дне, а верх благоуханный

Влюбленных пусть к изменам увлечет.

Пусть в теле слабость силу побеждает,

Пусть мудрый смолкнет, а глупец болтает.

Пусть будет расточительно-скупой,

Плясать беззубых старцев заставляя,

Пускай злодея усмирит разбой,

Богатых грабя, бедных одаряя…

Дика в безумстве и глупа на вид,

Пусть юных старит, дряхлых молодит.

Пусть беспричинно всех подозревает,

Там не боясь, где повод к страхам есть,

Пусть жалость и жестокость сочетает,

Пусть в истину внесет обман и лесть,

Пусть искренность позорно извратится,

Пускай дрожит герой, а трус храбрится.

Пусть явится причиной войн и смут,

Отца и сына перессорив в доме…

Раздоры в ней рожденье обретут:

Так пламени источник скрыт в соломе.

Раз губит Смерть моей любви расцвет,

Пускай любви не ведает весь свет!»

Но тут внезапно юноша убитый

Растаял, как туман, и скрылся вмиг…

Из капель крови, по земле разлитой,

Пурпурный с белизной цветок возник,

Ей бледность щек его напоминая,

Где кровь уже застыла, не стекая.

Она, склонившись, нюхает цветок

И ловит в нем Адониса дыханье:

Ей хочется, чтоб он на грудь ей лег,

Как о погибшем знак воспоминанья.

Она срывает стебель — и в глаза

Зеленый сок ей брызнул, как слеза.

«Цветок мой бедный, — так она сказала,

Прелестный сын прекрасного отца!

Любая грусть в нем слезы вызывала,

Собою он остался до конца.

Здесь на груди увять тебе придется,

А не в земле, где кровь струею льется.

Здесь на груди была отца постель…

Наследник ты, владей по праву его!

Ложись спокойно в эту колыбель,

Я сердца теплотой тебя согрею

И каждый миг и каждый час опять

Цветок любимый буду целовать».

Назад к своим голубкам серебристым

От мира страшного она спешит…

Их запрягает, и в полете быстром

Ее по небу колесница мчит,

Держа свой путь на Пафос — там царица

Навек от всех решила затвориться.

ПРИМЕЧАНИЯ К ТЕКСТУ «ВЕНЕРЫ И АДОНИСА»

Миф об Адонисе принадлежит к числу древнейших фольклорных сказаний. Возникнув у сирийцев, он затем был воспринят египтянами, а от них перешел на Кипр к грекам, где получил то оформление, в котором это предание распространилось среди европейских народов. В древнейшем варианте Адонис (Адонид) был сыном ассирийского царя Фии, у греков — сыном Феникса и Алфесибеи, дочери кипрского царя. Красивый юноша полюбился Афродите (Венере), которая доверила его царице подземного царства Персефоне. Персефона сама полюбила Адониса и не захотела возвращать его Афродите. Их спор решил Зевс, повелевший, чтобы треть года Адонис жил в подземном царстве, другую треть — у Афродиты, а остальное время сам распоряжался собой. Адонис воспользовался этим, чтобы увеличить срок своего пребывания у Афродиты. Возмужав, он стал охотником и погиб, смертельно раненный вепрем.

Согласно принятому толкованию мифов Адонис символизировал пробуждение природы весной и увядание осенью (уход в подземное царство). Праздник в честь него был распространен в древности на Ближнем Востоке и в Египте. Древний ритуал содержал два разных обряда: в первый день праздновалось возвращение из подземного царства к Афродите, что сопровождалось весельем; второй день, когда отмечался уход Адониса к Персефоне, был траурным. Следы ритуала сохранились в древ- негреческой поэзии. Пятнадцатая идиллия Феокрита воспевает первый день, первая идиллия Биона («Эпитафия Адониса») оплакивает смерть прекрасного юноши.

В поэзии древних римлян миф об Адонисе уже утратил прежнее религиозно-ритуальное значение, обретя более непосредственный эротический характер. В таком виде предстает это предание в обработке «певца любви» Овидия Назона (43 г. до н. э. — 17 г. н. э.) в его собрании поэтических рассказов «Метаморфозы» (10-я книга).

Обработка сюжета Шекспиром не представляет собой рабского копирования Овидия. Мотивы древнего предания изложены английским поэтом вольно, в соответствии с его замыслом в духе философской проблематики эпохи Возрождения.

Она хватает потные ладони… — Влажная рука считалась признаком телесного полнокровия и свидетельствовала о силе чувственных влечений. В том же смысле об этом говорится у Шекспира в «Отелло» (III, 4) и «Антонии и Клеопатре» (1, 2).

Так и Нарцисс погиб… — По древнегреческому мифу, о котором Шекспир мог прочитать в тех же «Метаморфозах» Овидия (3-я книга), Нарцисс прекрасный юноша, презиравший женскую любовь и влюбившийся в свое отражение в ручье; будучи не в состоянии оторваться от созерцания собственной красоты и склоняясь все ниже, он упал в воду и утонул, после чего превратился в цветок.

Сам бог Титан, от зноя разомлелый… — Следуя Овидию, Шекспир называет солнце Титаном, хотя в древнегреческой мифологии это имя имело другой смысл, обозначая племя древних божеств, восставших против богов Олимпа.

…расскажут слезы, как античный хор. — В подлиннике речь идет о пантомиме (dumb show), которая в театре эпохи Шекспира предшествовала спектаклю и представляла собой мимическое, бессловесное изображение сюжета пьесы. См. «Гамлет» (III, 2), где спектаклю бродячей труппы предшествует такая пантомима.

Сирены голос губит нас опять… — Сирены (греч. миф.) — фантастические существа, верхняя половина которых была подобна прекрасному женскому телу, тогда как нижняя напоминала большой рыбий хвост. Они будто бы зачаровывали моряков пением, и те, слушая их, забывали обо всем, вследствие чего умирали от голода. Своим распространением в европейской литературе этот миф обязан «Одиссее» (книга XII).

Пусть скажет звездочет… — Во времена Шекспира была распространена вера в то, что по звездам можно предсказывать судьбу людей.

Хоть луком Купидона… — В римской мифологии — юный бог любви, сын Венеры и Меркурия, обладатель священного лука, которым он пускал стрелы не целясь, так как был с завязанными глазами; попав в жертву, эти стрелы возбуждали чувство любви, которое было слепым по отношению к существу, на которое любовь была обращена.

Таких и сам Тантал не ведал бед. — Тантал — фригийский царь, согласно Гомеру, был осужден на муки в аду, где, стоя среди воды, под ветвью с плодами, он был лишен возможности удовлетворить жажду и насытиться.

В Элизиум вошла… — Элизиум — в античной мифологии рай.

Вот птицы видят гроздья на картине. — Имеется в виду предание о древнегреческом живописце Зевкисе, который столь точно изобразил на картине виноградные лозы, что птицы слетались клевать полотно.

Рассказ о кабане, убившем Адониса, восходит к древнейшим вариантам легенды.

От губ твоих спешит Диана скрыться… — Диана — у римлян богиня целомудрия. Венера хочет сказать, что даже Диана не устояла бы перед красотой Адониса и вынуждена была бы обратиться в бегство, чтобы избежать соблазна. Диана считалась также богиней луны, что объясняет следующие строфы, где говорится о луне.

Весталок хмурых и монахинь нудных… — Весталки в Древнем Риме девственницы, хранительницы священного огня на Форуме; жрица, нарушившая обет целомудрия, подвергалась погребению заживо. Упоминание о монахинях является типичным анахронизмом для Шекспира, часто допускавшего в своей трактовке античных сюжетов подобные нарушения хронологии.

Он с золотой стрелой Любви шутил, но Смерти черный лук его сразил. Адониса должен был поразить стрелой бог любви, а вместо этого в него попала стрела бога смерти (объяснение Э.Мелона).

Зачем теперь и шляпы и вуали? — Анахронизм, перенесение в древний миф современной Шекспиру моды.

Пурпурный с белизной цветок возник… — В древнем мифе на месте гибели Адониса вырос цветок. Поэт Бион называет «цветком Адониса» розу, Плиний анемону, другие — мак и, наконец, цветок, называемый «павлиньи глазки» (по-французски gout-de-sang — цветок, вспоенный кровью убитого охотника).

…держа свой путь на Пафос… — Пафос — город на Кипре, недалеко от которого, согласно мифу, Афродита родилась из морской пены.

А.Аникст

Лукреция

Перевод В. ТОМАШЕВСКОГО

Его милости ГЕНРИ РАЙОТСЛИ,

герцогу СОУТЕМПТОНУ,

барону ТИЧФИЛДУ

Любовь, которую я питаю к вашей светлости, беспредельна, и это скромное произведение без начала выражает лишь ничтожную часть ее. Только доказательства вашего лестного расположения ко мне, а не достоинства моих неумелых стихов дают мне уверенность в том, что мое посвящение будет принято вами. То, что я создал, принадлежит вам, то, что мне предстоит создать, тоже ваше, как часть того целого, которое безраздельно отдано вам. Если бы мои достоинства были значительнее, то и выражения моей преданности были бы значимее. Но каково бы ни было мое творение, все мои силы посвящены вашей светлости, кому я желаю долгой жизни, еще более продленной совершенным счастьем.

Вашей светлости покорный слуга

Уильям Шекспир

Из лагеря Ардеи осажденной

На черных крыльях похоти хмельной

В Колладиум Тарквиний распаленный

Несет едва горящий пламень свой,

Чтоб дерзко брызнуть пепельной золой

И тлением огня на взор невинный

Лукреции, супруги Коллатина.

Верна супругу! — Вот что в нем зажгло

Настойчивое, острое желанье…

Ведь Коллатину вдруг на ум пришло

Расписывать супруги обаянье,

Румянец щек и белизны сиянье,

И прелесть звезд, горящих на земле,

Как свет небесных звезд в полночной мгле.

В шатре Тарквиния он прошлой ночью

Поведал о сокровище своем

И как богатств бесценных средоточье

Он отыскал по воле неба в нем…

А дальше он упомянул о том,

Что хоть цари у всех слывут в почете,

Но жен таких у них вы не найдете.

Минута счастья озаряет нас

И, отблистав, мгновенно исчезает…

Так серебро росы в рассветный час

Под золотым величьем солнца тает.

Едва родившись, сразу умирает!

Честь и краса, к несчастью, не всегда

Защищены судьбою от вреда.

Сама собою прелесть убеждает

Без красноречия глаза людей.

Ужель необходимость возникает

То восхвалять, что нам всего ценней?

Зачем же Коллатин в пылу речей

Обмолвился о камне драгоценном?

Иной раз быть не стоит откровенным!

Быть может, хвастовство красой жены

Тарквиния порыв воспламенило…

Порой сердца ушами смущены!

А может быть, ему завидно было,

Иль вот какая колкость уязвила,

Что, скажем, он владеет, Коллатин,

Тем, чем владеть не может властелин.

Что б ни было — но все же размышленье

Его вперед, волнуя сердце, мчит…

Дела и честь, друзья и положенье

Забыто все! Он задушить спешит

Глухой огонь, что в печени горит.

О ложный жар, ты — лед на самом деле,

В твоей весне еще шумят метели.

Когда проник в Коллациум злодей,

Он принят был Лукрецией самою…

Он схватку видит на лице у ней

Меж добродетелью и красотою.

То прелесть побеждалась чистотою,

То красота выигрывала бой,

Весь блеск невинности затмив собой.

Но красота, венчаясь белизною,

Зовет на помощь белых голубей,

А добродетель в споре с красотою

Румянец хочет отобрать у ней…

В век золотой уж был он у людей

И в наши дни, как встарь, порой бывает,

Что белизну румянец защищает.

Так на лице геральдика ясна;

Румянец с белизной вступил в сраженье…

Две королевы, каждая сильна,

И обе трона жаждут в исступленье.

В них честолюбье разжигает рвенье,

Но каждой, так могущественна власть,

Что ни одной им не придется пасть.

Война лилей и роз идет безмолвно,

За ней Тарквиний пристально следит,

И взор его — разведчик хладнокровный…

Но все ж, боясь, чтоб не был взор убит,

Как трус, позорно сдаться он спешит

Обеим армиям. Ему пощаду

Они даруют, им побед не надо.

И он решил, что мужа скуп язык,

Хоть ей похвал он расточал довольно,

Муж попросту унизил этот лик,

А впрочем, сделал это он невольно,

От неуменья. И в мечте крамольной

Тарквиний перед римлянкой застыл

И глаз с нее влюбленных не сводил.

Но дьявола пленившая святая

Не ведает, что перед ней злодей…

Живут же праведники, зла не зная,

Живут же птицы, не боясь сетей.

И, покорив любезностью своей,

Она царя приветливо встречает,

И взор его ей страха не внушает.

Но он таил под мантией порок,

Его своим величьем прикрывая…

Весьма достойным он казаться мог,

Хоть огонек, в его глазах играя,

Мерцал желаньем без конца и края…

В богатстве нищий, так был жаден он,

Что вряд ли мог быть удовлетворен.

Но, не привыкшая с людьми встречаться,

Она мерцанья глаз не поняла

И в книге взоров, надобно признаться,

Уловок хитроумных не прочла.

Неведома приманка ей была,

И взор его безгрешным ей казался:

Гость просто днем прекрасным восхищался!

Он ей о славе мужа говорит,

Что на полях Италии добыта,

Хваля его, все время он твердит,

Что лавром подвиги его увиты,

Что все враги в сражениях разбиты.

Она, воздев ладони к небесам,

Безмолвно благодарность шлет богам.

Но, свой коварный замысел скрывая,

Прощенья просит он, что помешал.

В нем не клубилась туча грозовая,

В нем ураган еще не бушевал.

Час Ужасов и Страха наступал,

И ночь простерла темень без границы

И день замкнула в сводчатой темнице.

Тогда отправился Тарквиний спать…

Он сделал вид, что утомлен ужасно,

Хоть он успел и вечером опять

Поговорить с Лукрецией прекрасной.

Свинцовый сон враждует с негой страстной!

А мир вокруг спокойствием объят,

Лишь воры и развратники не спят.

Один из них Тарквиний. Он не дремлет,

Обдумывая свой опасный план…

Решимость твердая его объемлет.

Хоть совесть запрещает нам обман,

Но тот, кто яростью желанья пьян,

Тот в поисках сокровища, поверьте,

Не убоится даже лютой смерти.

Кто алчно жаждет чем-то обладать,

Тот все готов отдать, чем он владеет,

Готов он все растратить, проиграть…

А луч надежды меркнет и слабеет.

Пусть счастья ветерок тебя обвеет,

По день зловещий быстро настает,

Весть принося о том, что ты — банкрот!

Мы все мечтаем в старости туманной

Найти почет, богатство и покой

И к этой цели рвемся неустанно…

Но жертвовать приходится порой

То жизнью ради чести, выйдя в бой,

То честью ради денег, и к могиле

Столь многих эти деньги приводили.

Рискуя, мы порой перестаем

Собою быть в плену метаморфозы,

И часто путь, которым мы идем,

Шипы нам устилают, а не розы…

В мир волшебства стремясь уйти от прозы,

Мы презираем все, что есть у нас,

И все теряем в злополучный час.

Рискует и Тарквиний увлеченный,

За наслажденье отдает он честь,

Себе он изменяет, ослепленный…

Да разве в этом мире правда есть?

Хоть с дальних звезд о ней возможна ль весть,

Когда себя готов предать он скоро

И клевете и шумному позору?

Вот ужасам полночным путь открыт,

Глубоким сном забыться все готовы,

Ни звездочки на небе не блестит,

Лишь волки воют да зловеще совы

Заухали, ягнят пугая снова…

Все праведные души мирно спят,

Не дремлют лишь убийство да разврат.

Тогда поднялся с ложа царь развратный,

К плащу на ощупь тянется рука…

Желанье вдаль влечет, а страх — обратно,

Одно — манит, другой — грозит пока…

Хоть страха власть довольно велика

И он назад Тарквиния толкает,

Но вожделенье все же побеждает.

Он чиркнул о кремень своим мечом,

И вмиг из камня искры полетели…

Он факел восковой зажег потом,

Звездой Полярной ставший в мерзком деле.

Затем слова зловеще прогремели:

«Огонь из камня я извлечь могу,

Ужель ее любовью не зажгу?»

Но медлит он, от страха вновь бледнея,

Обдумывая план опасный свой,

Он в мыслях спорит с совестью своею,

Готовится ли месть ему судьбой…

Он презирает с полной прямотой

Столь грубо вспыхнувшее вожделенье,

И речь себе он держит в осужденье:

«Угасни, факел, не рождай огня

Затмить ее, чей свет еще яснее!

Останьтесь, злые мысли, у меня,

Я не хочу делиться вами с нею,

Я просто перед ней благоговею…

И пусть осудят люди навсегда

Мой замысел, не знающий стыда!

Позор мечам патрициев блестящим!

Позор и стыд холмам родных могил!

Безбожным делом, все сердца разящим,

Себя в раба ты, воин, превратил!

Ты уваженье к доблести убил!

За омерзительное преступленье

На лбу твоем блеснет клеймо презренья!.

И смерть мою позор переживет…

На герб червонный наложу бельмо я!

Кривой чертой мой герб перечеркнет

Геральдик, чтоб отметить дело злое.

Потомство не гордиться будет мною,

А клясть мой прах, и детские сердца

Отвергнут имя гнусного отца!

Что получу, когда добьюсь победы?

Мечту, иль вздох, иль счастья краткий взлет?

Кто этот миг берет в обмен на беды?

Кто вечность за мгновенье отдает?

Кто ради грозди всю лозу встряхнет?

Какой бедняк, чтоб тронуть лишь корону,

Согласен рухнуть, скипетром сраженный?

О, если б муж увидел хоть во сне,

Что ей грозит, то мигом бы примчался

Сюда к жене, чтоб встать преградой мне,

Он с ложа снять осаду бы старался,

Убить порок, что тайно в дом прокрался…

Он ринулся бы в гневе смыть позор,

Веков грядущих грозный приговор.

Какое подберу я оправданье,

Когда меня в бесстыдстве уличат?

Немой, во власти дрожи и терзанья.

С померкшим взором, я рванусь назад,

Но, страхом и смятением объят,

Утрачу дерзость, мужество и силу,

А там — сойду безропотно в могилу.

Когда б убил он моего отца,

Иль мне готовил смертную засаду,

Иль не был верным другом до конца,

Мне оправданий бы тогда не надо:

Его несчастьям было б сердце радо…

Но он — мой родич, мой любимый друг,

А я — исток его тягчайших мук!

„Позор и стыд!“ „Лишь если все узнают!“

„Как мерзко!“ „Но в любви не скрыто зла!“

„Любовь жена с супругом разделяет!“

„Ну что ж, а мне бы отказать могла!“

Нет, сила воли разум прочь смела!

Тот, кто морали прописной страшится,

И пугала боялся бы, как птица!»

Так спор бесстыдный меж собой вели

Лед совести с пылающею волей…

Но прочь все мысли светлые ушли,

А черный замысел наглел все боле,

Став палачом добра, и в этой роли

Так далеко в нем мастерство зашло,

Что в добродетель превратилось зло.

Он молвил: «Руку нежно мне сжимая,

Она тревожный устремила взор,

Как если бы в глазах моих читая

Судьбе супруга грозный приговор,

Ее румянец, скрытый до сих пор,

Был розами на полотне сначала,

Потом лицо белее ткани стало.

Затрепетала тонкая рука,

Как будто мне свой страх передавала…

И ей взгрустнулось, кажется, слегка…

Но вот, что муж здоров, она узнала,

И радость так в улыбке заблистала,

Что, если бы Нарцисс гостил у ней,

Пожалуй, не упал бы он в ручей.

Но для чего ищу я оправданье?

Немеет в мире все пред красотой…

Волнуют робких мелкие дерзанья,

В пугливом сердце — тина и застой?

Любовь — мой вождь, любовь — властитель мой!

Когда развернуты ее знамена,

И трус рванется в первые колонны.

Прочь, детский страх! Сомненья, прочь от нас!

Морщинам, седине приличен разум!

Отныне сердце в грозной власти глаз…

Пусть мудрость смотрит осторожным глазом.

А я предамся юности проказам:

Цель — красота, страсть — у руля, и в путь!

И кто здесь побоится утонуть?»

Как сорняками глушится пшеница,

Так вожделенье заглушает страх…

Прислушиваясь, он вперед стремится

С надеждой и сомнением в глазах.

Но он совсем запутался в речах

Двух этих спутников и в самом деле:

То вдруг замрет, то снова рвется к цели.

Ее небесный облик перед ним,

Но рядом с ней он видит Коллатина…

Взгляд на нее — и вновь он одержим,

Взгляд на него — и вновь душа невинна,

И нет о вожделенье и помина,

Добру внимает сердце, хоть оно

Пороком все-таки заражено.

Но снова силы гнусные храбрятся,

Им по сердцу его веселый пыл…

Как из минут часы и дни родятся,

Так их поток в нем ум заполонил

И лестью подлой голову вскружил.

Подхлестнутый безумством и гордыней,

К Лукреции отправился Тарквиний!

Опочивальню сторожат замки!

Но взломаны они его рукою…

И вот, замками встреченный в штыки,

Крадется вор, не ведая покоя.

Скрежещет в двери что-то там такое,

И хищно в темноте визжит хорек,

И трус не слышит под собою ног.

Все двери с неохотой уступают,

А ветер в щелях воет перед ним

И факел поминутно задувает,

Тарквинию в лицо бросая дым

И путь окутав облаком густым.

Но в сердце тлеет жгучее желанье,

Вновь разжигая факел от дыханья.

Лукреции перчатку на полу

Он при неверном свете замечает

И, с тростника схватив ее, иглу

Под ноготь неожиданно вонзает…

Игла как будто бы предупреждает:

«Шутить со мной нельзя! Ступай назад!

Здесь даже вещи честь ее хранят!»

Препятствия злодея не смущают,

Им даже смысл он придает иной:

Дверь, ветер и перчатку он считает

Лишь испытаньем, посланным судьбой,

Иль гирями, которые порой

Ход стрелок тормозят на циферблате,

Ведя минуты медленно к расплате.

«Ну что ж, — он мыслит, — эта цепь преград

Как в дни весны последние морозы…

Они сильней о радости твердят,

И птицы звонче свищут в эти грозы.

Борьба за клад всегда таит угрозы:

Пираты, скалы, мели, ураган

Все в океане встретит капитан».

Он к двери спальни медленно подходит,

За нею скрыт блаженства рай земной…

Он от задвижки взора не отводит

Преграды между злом и красотой.

Почти кощунствует безумец мой:

Он начинает небесам молиться,

Чтоб помогли они греху свершиться.

Но вдруг молитву дерзкую прервав

(В которой он просил благие силы

Ему помочь, блаженством увенчав,

И чтобы все благополучно было),

Опомнился: «Ну как ты глуп, мой милый!

Твою мольбу отбросит небо прочь…

Нет, не захочет мне оно помочь!

Любовь, Удача — будьте мне богами!

Решимость закаляет волю мне…

Ведь мысль, не подкрепленная делами,

Мелькнув, растает дымкой в тишине.

Так тает страха лед в любви огне…

Луна зашла, туманы и затменья

Позор мой скроют после наслажденья».

Рукой преступной он рванул замок

И в дверь ногой ударил дерзновенно…

Сова близка, голубки сон глубок,

Предательством здесь пахнет и изменой!

От змей мы удираем прочь мгновенно…

Но спит она, и страх неведом ей,

Безгрешной жертве яростных страстей.

И, крадучись, он в комнату вступает

И видит белоснежную постель…

Но занавес Лукрецию скрывает.

Глаза горят — злодей приметил цель,

А сердце, словно в нем бушует хмель,

Дает рукам тотчас же приказанье:

Снять облако, открыв луны сиянье.

Как огненное солнце иногда,

Прорвав туман, нам взоры ослепляет,

Так и его глаза, взглянув туда,

Где высший свет властительно сияет,

То жмурятся, то без конца мигают…

Виной тут свет, а может быть, и стыд,

Но взор еще ресницами прикрыт.

Томились бы глаза его в темнице.

Тогда б они не причинили зла,

Тогда бы с мужем счастьем насладиться

Лукреция невинная могла…

Но их в плену недолго держит мгла,

И губит взгляд зловещий вожделенья

И жизнь и счастье ей в одно мгновенье.

Румянец щек над белою рукой…

Подушка тоже жаждет поцелуя.

И, с двух сторон ее обняв собой,

Она в тиши блаженствует, ликуя…

Лукреция лежит, не протестуя;

Как символ добродетели, она

Во власть глазам бесстыдным отдана.

Как маргаритка на траве в апреле,

Над пеленой зеленых покрывал

Ее рука откинута с постели:

Алмазный пот на белизне сверкал.

Но свет в глазах у спящей не играл,

И, как цветы, во тьме они дремали

И утреннего солнца ожидали.

Сплелось с дыханьем золото волос,

Так скромность с озорством в плутовке слиты…

Ликует жизнь над пеленою слез,

Хоть дымкой смерти жизни все обвиты…

Но здесь, во сне, все это было скрыто,

И здесь, друг к другу злобы не тая,

И жизнь и смерть предстали как друзья.

Два полушария слоновой кости,

Никем не покоренные миры,

Не зная власти никакого гостя,

Лишь мужу отдавали все дары…

Тарквиний входит вновь в азарт игры:

Теперь, как узурпатор разъяренный,

Он свергнуть хочет властелина с трона.

Все наблюдая, примечая вмиг,

Он вновь и вновь желаньем загорался…

Томился тем, что счастья не достиг,

Но все-таки покуда не сдавался

И с негой бесконечной любовался

Под нежной кожей жилок синевой,

Кораллом губ и шеи белизной.

Как лев играет с жертвою в пустыне

И не спешит терзать добычу он,

Так медлит нерешительный Тарквиний,

Как будто пыл глазами утолен.

Он совершенно, впрочем, не смирен

И вздох желанья подавить не в силах…

И снова кровь неистовствует в жилах.

Как яростных наемников орда

Злодейски грабит мирное селенье,

Насилует и губит иногда

Детей и матерей без сожаленья,

Так рвется кровь злодея в наступленье,

А сердце гул тревоги захлестнул,

Оно войска толкает на разгул.

И сердце будит взоры барабаном,

А взоры отдают руке приказ,

И дерзкая рука за талисманом

В атаку устремляется тотчас

На грудь, открытую для жадных глаз…

И кровь ушла сквозь жилки голубые,

И побледнели башенки пустые.

Кровь хлынула в таинственный покой,

Где госпожа властительная дремлет,

Напомнить об осаде роковой:

И вот уж сердце тайный страх объемлет,

Открыв глаза, она с тревогой внемлет,

Встречает, взор беду со всех сторон:

Он факелом чадящим ослеплен.

Бывает так, что женщина кошмаром

Во тьме ночной от снов пробуждена:

Ей призраки почудились, недаром

Трепещет от волнения она…

О ужас беспредельный! Так полна

Лукреция и страха и печали:

Пред ней живые призраки предстали.

Она дрожит, вся с головы до ног,

От страха, как подстреленная птица…

Видений фантастических поток

Пред ней в тумане пенится и мчится:

Он лишь в уме расстроенном родится!

Непослушаньем глаз ум разъярен,

И тайный ужас в них вселяет он.

Уже рука на грудь белее снега

Легла, как разрушительный таран,

И сердце, утомленное от бега,

Уже на грани гибели от ран…

Злодей готовит штурма ураган:

Не жалость в нем, а яростное пламя…

Прорвался враг, и город взят войсками!

Сперва язык трубою громовой

Противника зовет к переговорам,

Но бледный лик над простынь белизной

Ответствует презреньем и укором…

Молчит Тарквиний, он не склонен к спорам!

Она упорствует: «Как он посмел?

И в чем источник этих страшных дел?»

Он отвечает: «Твой румянец алый!

Ведь даже лилия пред ним бледна

И роза от досады запылала…

Лишь в нем и заключается вина!

Моя душа решимости полна

Взять замок твой! Сама ты виновата,

Что предали тебя твои солдаты!

Но ты меня напрасно не кляни:

Здесь красота расставила капканы…

Тебя во власть мае отдали они,

Чтоб мог я наслаждаться невозбранно.

Я к цели шел с могуществом титана:

Хоть разум вожделенье сжег дотла,

Но вновь желанье красота зажгла!

Я знаю, что меня подстерегает,

Я знаю, что шипы — защита роз,

Что пчелы жалом мед свой охраняют…

И без сравнений ясен тут вопрос.

Но я горю, я не боюсь угроз.

Желанье жжет — подобно всем влюбленным,

Оно не повинуется законам!

Я в глубине души уже постиг

То зло, тот стыд, ту скорбь, где я виною,

Но зов любви всевластен и велик,

Желанье к цели ринулось стрелою…

Пусть слезы взор мне застилают мглою.

Пусть ждут меня презренье и вражда

Я сам стремлюсь туда, где ждет беда!»

И вот уж меч в руках его блистает…

Так сокол, совершающий полет,

Малютку птичку тенью крыл пугает,

И клюв искривленный добычи ждет.

Разящий меч Лукрецию гнетет

Она угроз Тарквиния страшится;

Так бубенцом пугает сокол птицу.

«Ты нынче в ночь моею стать должна!

Сопротивленье одолеет сила…

А нет — убью! Скажу — во время сна,

Узнав, что ложе ты с рабом делила.

И честь твою с тобою ждет могила!

Убив раба, в постель к тебе швырну,

Чтоб людям доказать твою вину!

А муж твой будет жить, узнав презренье,

Всем светом заклейменный с этих пор…

Твоих друзей постигнет униженье,

Твоих детей — безвестность и позор,

А ты, потомству горестный укор,

В поэме будешь на века воспета:

И не забудется поэма эта!

Но уступи — и я союзник твой!

Ведь тайный грех похож на мысль без дела!

И ради цели высшей и благой

Проступок мелкий мы свершаем смело.

В крупицах яд не гибелен для тела…

В искусной смеси он, наоборот,

Нередко исцеленье нам дает.

Хоть ради собственных детей и мужа

Отдайся мне… Семье не завещай

Стыд, коего на свете нету хуже,

На отчий край позор не навлекай!

Страшнее рабства он, не забывай,

Ужаснее уродства от рожденья:

Там — грех природы, здесь — грехопаденье!»

И взор смертельный василиска он

На жертву устремил и замолкает…

В ней символ благочестья отражен:

Она, как бы в пустыне, умоляет,

Как лань, которую орел терзает…

Но хищник и не слышит этих слов,

И он на все от голода готов.

Когда долинам угрожают тучи,

Вершины гор в туманной дымке скрыв,

Из недр земли взметнется вихрь летучий,

И тучи прочь влечет его порыв:

Он сдержит ливень, облака разбив…

Так голос нежный удержал злодея:

Ведь сам Плутон внимал игре Орфея.

Но это лишь игра. Как хищный кот,

Он хочет с бедной мышкой порезвиться…

Вид жертвы будит в нем водоворот

Страстей, которым не угомониться,

Не хочет сердце на мольбу склониться…

Ведь даже мрамор рушит ярость гроз,

А похоть распаляется от слез.

Ее глаза с печальною мольбою

На грозные черты устремлены…

Ее слова, исполнены тоскою,

Текут, очарования полны…

Но иногда, — невнятны и темны,

Они в смятенье вдруг прервутся сразу,

И снова начинать ей надо фразу.

И заклинает вновь его она

Юпитером всесильным, честью, славой

И дружбой, что обетом скреплена,

Законами страны, и мыслью здравой,

И всей вселенной властью величавой,

Чтоб в комнату свою вернулся он,

Рассудку, а не страсти покорен!

И говорит: «Такой ценой позорной

За хлеб и соль ты другу не плати

И не мути источник благотворный,

Не оскверняй священные пути…

Лук опусти и жертву отпусти:

Стрелку не к чести это дело злое

В запретный месяц лань разить стрелою!

Мой муж — твой друг! Меня ты пощади!

Ты так могуч — уйди, себя спасая.

И птицу из сетей освободи!

Ведь ты не лжец, зачем же ложь такая?

О, если б вздохом сдуть тебя могла я!

Не чуждо горе женское мужам:

Ужель ты глух к моленьям и слезам?

И стоны, словно волны океана,

Бьют прямо в сердце — в скалы и гранит,

Его смягчить стараясь неустанно:

Волна и камень в капли превратит!

О, если ты бронею скал покрыт,

То пусть гранит слезами растворится,

Пусть жалость вступит в медные бойницы!

Ты, как Тарквиний, мною принят был!

Но облик царский предал ты позору…

Я умоляю сонмы высших сил

Тебя сурово покарать, как вора!

Ведь ты не то, чем кажешься, коль скоро

Ты кажешься не тем, что есть — царем!

Царь должен бой, как бог, вести со злом!

Какими в старости блеснешь делами,

Когда полна злодействами весна?

И, возмущаясь царскими сынами,

Что ж может от монарха ждать страна?

Запомни — даже подданных вина

Хранится долго в памяти народа,

А деспот царь — неизгладим на годы!

И лишь насильно будешь ты любим,

Владык же добрых любят и страшатся…

Ты все простишь преступникам любым,

Раз мог в злодействах с ними поравняться!

Не лучше ль будет с ними не сближаться?

Цари — зерцало и наука нам,

А мы стремимся подражать царям!

Ужели ты в тенетах вожделенья?

Одумайся — ведь ждет тебя позор!

Ужель ты зеркало, где отраженье

В грехах погрязшей власти видит взор?

Бесчестным прослывешь ты с этих пор,

Позор ты вместо славы избираешь,

Развратом имя доброе пятнаешь.

Будь тверд душой! Богами я молю:

Пусть сердце чистое уймет желанья…

Меч для добра дарован королю,

Ты должен в гидре зла убить дыханье!

Ты выдержал ли это испытанье,

Коль, вслед плетясь, бормочет гнусный Грех,

Что ты открыл порочный путь для всех?

Ты содрогнулся бы от мерзкой сцены,

Когда другой бы это совершил.

Себе прощаем все — вины, измены,

Себя карать кому достанет сил?

А брата б ты за тот же грех казнил!

Тот в мантию порока облачится,

Кто на свои злодейства лишь косится!

К тебе, к тебе мольба воздетых рук!

Не поддавайся похоти безмерной,

Из бездны вознесись в надзвездный круг,

Отбросив мысль, исполненную скверны,

И пламень мутный усмиришь, наверно…

Туман сметая с ослепленных глаз,

Ты пощади меня на этот раз!»

«Довольно, — он прервал, — потоки страсти

Лишь пуще свирепеют от преград,

Задуть свечу у вихря хватит власти,

Но с ним пожары яростней горят.

Пусть вносят в океан ручьи свой вклад

И пресных вод становится все боле,

Но в нем они не убавляют соли».

Она в ответ: «Ты — властный океан,

Но в ширь твою безбрежную впадают

Бесчестье, похоть, ярость и обман,

Они всю кровь владыки оскверняют

И в зло добра громады превращают.

Не ты потоки грязи растворил,

А захлестнул твои просторы ил.

Ты станешь их рабом, они — царями,

Ты канешь вниз, они взметнутся ввысь,

Тебя пожрет их яростное пламя,

Чьи языки надменно вознеслись.

Нет, натиск мелочей разбей, крепись:

Кедр не склоняется перед кустами,

А душит их могучими корнями.

Восстанье дум подвластных усмири…»

«Молчи! — взревел он. — Больше не внимаю!

Мне покорись, а нет — тогда смотри!

Сопротивленье силой я сломаю!

А после сразу же швырну тебя я

В постель, туда, где раб презренный спит,

И пусть падут на вас позор и стыд!»

Он смолк и факел погасил ногою:

Всегда разврату ненавистен свет,

Злодеи дружат с темнотой ночною,

Чем гуще тьма, тем жди страшнее бед!

Волк разъярен — овце спасенья нет!

Ей рот рукой он плотно зажимает,

И вопль в устах безгласно замирает.

Волнующейся пеленой белья

Он заглушает жалкие рыданья,

Не охлаждает чистых слез струя

Тарквиния палящее дыханье.

Неужто же свершится поруганье?

О, если б святость слез ее спасла,

Она бы слезы целый век лила!

Утраченное жизни ей дороже,

А он и рад бы все отдать назад…

Покоя не нашел злодей на ложе,

За миг блаженства мстит нам долгий ад!

Оцепенелые желанья спят,

Ограблена Невинность беспощадно,

Но нищ и чести похититель жадный.

От крови пьяный ястреб, сытый пес,

Утратив нюх и быстроту движенья,

На землю бросит жертву ту, что нес

В когтях, в зубах, дрожа от наслажденья.

Вот так бредет Тарквиний в пресыщенье…

Вкус, насладившись и уже без сил,

Всю волю к обладанью поглотил.

Греховной бездны этой пониманье

В каких глубинах мысли ты найдешь?

Уснет в блевоте пьяное Желанье,

И нет в нем покаянья ни на грош.

Бушующую Похоть не уймешь!

Она, как в скачке, рьяно к цели рвется

И лишь в бессилье клячей поплетется.

Но бледность впалых щек, и хмурый взгляд,

И сонные глаза, и шаг усталый

Все это значит, что бредет назад

Желанье, что все ставки проиграло.

В пылу оно с Пощадой в бой вступало,

Но плоти яростный порыв поник,

И просит сам пощады бунтовщик.

Так было ныне и с владыкой Рима,

Кто предавался пламенным мечтам:

Он приговор себе неотвратимый

Сам произнес: бесчестье, вечный срам!

Низвергнут в прах души прекрасный храм…

В развалинах толпа забот собралась,

Им любопытно, что с душою сталось.

Она в ответ им: «Мой народ восстал,

Мятеж разрушил здание святыни,

Сиявший свет бессмертья отблистал,

Я в рабство смерти отдана отныне

И жизнь свою должна влачить в унынье!»

Все бедствия предвидела она.

Но власть над ними ей не суждена.

Так размышляя, он во тьме крадется

Победный пленник, приз свой потеряв…

Неисцелимой рана остается!

А жертва, что он бросил, истерзав,

Лежит в слезах, лишенная всех прав…

Он ей оставил сладострастья бремя,

Сам ощущая гнет вины все время.

Он прочь, как вороватый пес, бредет,

Она, как в чаще лань, изнемогает,

Он свой поступок и себя клянет,

Она в тоске ногтями грудь терзает,

Он, весь от страха потный, уползает,

Она осталась, проклиная ночь,

Он, свой восторг кляня, уходит прочь.

Уходит он, сторонник веры новой,

Она одна — надежды больше нет,

Он жаждет, чтоб рассвет блеснул багровый,

Она — чтобы померк навеки свет.

«День озарит всю глубь полночных бед, —

Она твердит, — невмочь глазам правдивым

Скрывать позор свой под обманом лживым.

Мне кажется теперь, что каждый взгляд

Увидит то, что вы уже видали…

Пусть будет взор мой долгой тьмой объят,

Чтоб о грехе глаза не рассказали.

В слезах вину возможно скрыть едва ли,

И на щеках, как влага гложет медь,

Неизгладимо будет стыд гореть».

Она покой и отдых отвергает

И просит взор глаза во тьму замкнуть,

Бьет в грудь себя, и сердце пробуждает,

И просит вырваться оттоль и — в путь,

Чтоб к чистоте в иной груди прильнуть.

А далее в неистовой печали

Такие речи к Ночи прозвучали:

«Ты образ ада, Ночь, убийца снов!

Позора летописец равнодушный!

Арена для трагедий и грехов!

Их в темноте сокрывший, Хаос душный!

Слепая сводня! Зла слуга послушный!

Пещера, где таится смерти тлен!

Сообщница насилий и измен!

Ты, Ночь туманная, мне ненавистна!

В грехе моем виню тебя одну.

Зарю окутай пеленою мглистой,

С полетом времени начни войну!

А если ты позволишь в вышину

Подняться солнцу, сразу облаками

Затми зловеще золотое пламя.

Дохни гниеньем в утра аромат!

Пусть это нездоровое дыханье

Вольет в сиянье солнца страшный яд

В часы его полдневного скитанья.

Пусть испаренья, гнили излиянья

Задушат свет, лучи отбросят прочь,

Пусть в полдень властвуют закат и ночь.

Будь гость мой Ночью, а не сыном Ночи,

Царицу серебра бы он затмил,

Ее мерцающих служанок очи

Закрылись бы размахом черных крыл.

Тогда бы круг друзей со мною был,

Так легче сладить с горем несмиримым:

В беседах путь короче пилигримам.

Никто со мной не вспыхнет от стыда,

Ломая руки, как вот я ломаю,

И не взгрустнет, когда придет беда…

Одна, одна — сижу я и страдаю,

И ливнем, слез я землю орошаю…

С рыданьем речь, с тоскою слился стон,

Здесь памятник печали вознесен.

О Ночь, ты — горн, где едки клубы дыма!

Пусть не настигнет зорким оком день

Лица, что под плащом твоим незримо,

Над коим властвует бесчестья тень!

Ты мглой и мраком землю всю одень,

Чтоб козни все твои могли сокрыться

Навек в тени полночной, как в гробнице.

Не делай ты меня молвою Дня!

Едва заря из мрака заалеет,

Клеймо на лбу увидят у меня

И факел Гименея потускнеет…

Ведь и неграмотный, кто не умеет

Все воспринять, что скрыто в недрах книг,

В моих глазах бы мой позор постиг.

Расскажет нянька обо мне, пугая

Тарквинием своих озорников,

Оратор, красноречием блистая,

О нас немало молвит горьких слов,

Певцы поведают в часы пиров:

С Тарквинием достойны мы друг друга:

Он оскорбил меня, а я — супруга.

Пусть имя доброе мое и честь

Для Коллатина в чистоте сияют!

Ужели здесь для спора повод есть?

Ведь так и новый корень загнивает…

Стыд незаслуженно того пятнает,

Кому стыда страшиться нет причин.

Была чиста я, чист и Коллатин.

О тайный стыд! Позор, никем не зримый!

О незаметный и не жгучий шрам!

Клеймо на лбу горит неотразимо,

Приметно лишь Тарквиния глазам…

Не в дни войны, в дни мира горе нам!

Увы, как часто нас корят делами,

О коих и не ведаем мы сами.

Супруг, ты горд был чистотой моей!

Ее насилье ярое отъяло.

Нет, не пчела, а трутень я скорей,

Во мне отныне лето отблистало,

Ограблен дом, добра осталось мало!

Оса в твой улей залететь смогла,

И вот весь мед утратила пчела.

Но разве я в утрате виновата?

Тебя же ради мной был принят он…

Он от тебя — так, значит, все в нем свято!

Не мог твой гость быть мною оскорблен.

А он-то, жалуясь, что утомлен,

О добродетели распространялся…

Как ловко дьявол маской прикрывался!

Зачем червяк вгрызается в цветок?

Иль воробьев из гнезд кукушки гонят?

Иль ядом жабы осквернен поток?

Иль девы грудь под игом страсти стонет?

Иль царь бесчестьем титул свой уронит?

Да, совершенства в этом мире нет,

Во всем чистейшем есть нечистый след!

Вот старый скряга у ларца с деньгами:

Подагра, судорога ног и рук,

Чуть видит он потухшими глазами…

Но, как Тантал, под игом страшных мук,

Он проклинает горький свой недуг.

Он знает, что и золото не в силах

Заставить вспыхнуть кровь в иссохших жилах.

Владеет им, увы, без пользы он,

И все, что скаредность за жизнь скопила,

Все — сыновьям, никто не обделен!

Отец был слаб, но в них бушует сила,

И вмиг проклятое блаженство сплыло!

Как часто схватишь сладость, а во рту

Почувствуешь нежданно кислоту!

Над нежною весною вихрь кружится,

С бутонами в корнях сплетен сорняк,

Шипит змея там, где щебечет птица,

Зло — добродетели смертельный враг!

Ничто своим не назовешь никак,

Все предает враждебный людям Случай

Иль бедствиям, иль смерти неминучей.

О Случай, как тяжка твоя вина!

Предателя склоняешь ты к измене,

Тобою лань к волкам завлечена,

Ты предрешаешь миг для преступленья,

Закон и разум руша в ослепленье!

В пещере сумрачной, незрим для всех,

Таится, души уловляя, Грех!

Ты на разврат весталок соблазняешь,

Ты разжигаешь пламенную страсть,

Ты честность и доверье убиваешь,

Ты дев невинных подстрекаешь пасть,

Хула ль, хвала — твоя всесильна власть!

Вор и насильник, с хитростью во взоре,

В желчь превращаешь мед, блаженство — в горе!

Твой скрытый пыл сменил открытый стыд,

Твой тайный пир всеобщий пост сменяет,

Твой блеск любезный меркнет в мрак обид,

Твой мед в устах полынью отзывает,

Твое тщеславье, промелькнув, растает…

О мерзкий Случай, отвечай, зачем,

Столь ненавистный, ты желанен всем?

Когда просителю ты станешь другом,

Его прошеньям дав законный ход?

Когда покончишь ты с войны недугом,

Избавив душу от цепей забот?

Когда больным вольешь лекарство в рот?

Бедняк, хромой, слепой — ползут, взывают,

Но часто ль на пути тебя встречают?

Умрет больной, покуда врач храпит,

Сиротка плачет, враг ее ликует,

Пирует суд, вдова в слезах молчит,

На травле граф, а в селах мор лютует…

Тебя не благо общее волнует!

Измены, зависть, зло, насилье, гнев

Ты всем им служишь, в злобе озверев.

Добро и Правда лишь к тебе стремятся,

Но тысячи преград ты ставишь им

Пусть платят деньги! А Греху, признаться,

Платить не надо — ты же в дружбе с ним,

Влиянием его ты одержим!

Ждала супруга я, но не случайно

Пришел Тарквиний — твой любимец тайный.

Твоя вина — убийство, воровство,

Твоя вина — грех клятвопреступленья,

Твоя вина — измена, плутовство,

Твоя вина — позор кровосмешенья!

Ты спутник всех грехов без исключенья,

В прошедшем, в будущем, везде, всегда,

От хаоса до страшного суда.

О Время, с Ночью схожее отчасти,

Гонец и вестник пагубных забот,

Враг юности и раб преступной, страсти,

Конь, на котором Грех летит вперед,

Рождает все и губит твой полет!

О Время, в жизни ты играло мною,

Так стань же гибели моей виною!

Зачем же Случай, верный твой холоп,

Меня настиг, когда я отдыхала?

Разбив мне жизнь, его рука по гроб

Меня к несчастьям ныне приковала.

Врагов мирить тебе бы надлежало

И ложность мнений исправлять — вот цель!

А не вторгаться в брачную постель.

Твой долг — кончать все распри меж царями,

Ложь обличать, возвысив правды свет,

Прижать печать на и прошлыми веками,

Будить рассвет, ночной сметая вред,

Злодеев исправлять годами бед

И всюду разрушать земные зданья,

Темня их башен золотых блистанье.

В добычу храмы отдавать червям,

Все меркнущее в пасть швырять забвенью,

Вскрыть новый смысл в старинных книгах нам,

У ворона раздергать оперенье,

Не ветхость славить, а весны цветенье,

Отжившее, как молотом, дробить

И вихрем колесо судьбы кружить.

Дать внучек старым дамам, обращая

Младенца в мужа, старика в дитя,

Убить убийцу-тигра, укрощая

Единорога или льва, шутя,

Разить плута, его же плутней мстя,

Рождать крестьянам урожай огромный

И скал громады рушить каплей скромной.

Зачем лишь зло творишь, свершая бег,

Раз для добра не можешь ты вернуться?

Отдай хотя б минуту нам за век

И тысячи вокруг тебя сомкнутся,

Они умно с долгами разочтутся…

Один лишь час бы я вернуть могла,

И я бы отразила натиск зла.

О Время, вечности лакей бессменный!

Обвей бедой Тарквиния уход,

Измысли ужас необыкновенный…

Пусть ночь преступную он проклянет,

Пусть призраков над ним витает гнет…

Чтоб всюду грех в его сознанье плавал,

Пусть каждый куст грозит ему, как дьявол!

Пусть он спокойного не знает сна,

Пусть ночью он стенает исступленно,

Пусть без конца томит его вина,

Пусть он годами испускает стоны,

Сердцами каменными окруженный…

Пусть он не видит нежных женских лиц,

А только пасти яростных тигриц!

Пусть волосы он рвет, тоской терзаясь,

Пусть сам себя проклятьями клеймит

И, помощь от тебя обресть отчаясь,

Пусть жизнь раба презренного влачит,

Пусть с завистью на нищих он глядит,

Пусть, наконец, злодею в наказанье

Откажет даже нищий в подаянье.

Пускай врагами станут все друзья,

Пусть весело шуты над ним глумятся,

Пусть видит, как в печалях бытия

Медлительно часы и дни струятся

И как они в безумствах жизни мчатся,

Пусть за свое деянье от стыда

Не знает он покоя никогда!

Ты, Время, — злым и добрым откровенье!

О, как должна злодея я проклясть?

Пусть леденеет пред своею тенью,

Пусть от своей руки мечтает пасть,

Ей кровь презренную отдав во власть…

О, кто на роль столь мерзкую польстится

Стать палачом мерзавца согласится?

А то, что он из рода королей,

Усугубляет замысел кровавый!

Чем выше смертный, тем шумят сильней

Вокруг него и ненависть и слава…

Да, высших высший ждет позор по праву!

Лишь тучей затмевается луна,

А россыпь звезд всегда едва видна.

Ворона грязью перемажет крылья

Никто и не заметит все равно,

А лебедь, несмотря на все усилья,

Отмыть не сможет с белизны пятно…

Светло жить королям, рабам — темно!

Комар летит — его и не найдете,

Но всем очам открыт орел в полете!

Прочь, праздные слова, рабы шутов!

Бесплодные и немощные звуки!

Лишь в школах место для бесцельных слов,

Иль в дебрях схоластической науки,

Или в суде, где ждет проситель в муке…

А мне не нужно доводов в суде

Законы не помогут мне в беде!

Напрасно Время я кляну и Случай,

Тарквиния и сумрачную Ночь,

Напрасно, свой позор оплакав жгучий,

Я отогнать его мечтаю прочь…

Нет, плесень слов не может тут помочь!

Мне лишь одно спасенье остается

Пусть кровь моя нечистая прольется!

Таков мой рок. Зачем дрожишь, рука?

Ведь это честь — избавить от позора!

Умру — со славой ты войдешь в века,

Останусь жить — ты стыд познаешь скоро,

Ты не могла спасти меня от вора,

Страшилась схватки с яростным врагом…

Убей меня — и мы умрем вдвоем!»

Она встает с растерзанной постели,

Найти орудье смерти надо ей…

Но это же не бойня, в самом деле,

Не сыщешь тут кинжалов и ножей…

В ее устах дыханье все слабей

Так тает в небе дым из жерла Этны.

Так дым обстрела меркнет неприметно.

«Живу напрасно, — говорит она, —

Но средства кончить жизнь не нахожу я…

Смерть от меча его была страшна,

Теперь для той же цели нож ищу я!

Но мужу верность я храню былую

И ныне… Нет, теперь уж я не та —

Тарквинием вся святость отнята!

Исчезло то, чем жизнь была желанна…

К чему теперь страшиться смерти мне?

На смятой тоге — славы знак туманный…

Сотру ли смертью память о пятне?

Позор живет, а жизнь — в могильном сне!

Раз нет сокровища, то пользы мало

Разбить шкатулку, где оно лежало.

Да, милый Коллатин, тебе не след

Изведать горечь веры оскверненной,

Твоей любви не омрачу я свет

Бесчестной клятвой, ложью заклейменной.

Нет, не родится отпрыск обреченный!

Не дам злодею хвастаться потом,

Что ты его отродью стал отцом.

Не дам злодею втайне ухмыляться,

В кругу друзей смеяться над тобой…

До твоего добра он смог добраться

Не золотом, а хваткой воровской.

Сама я властна над своей судьбой!

Не в силах жить под гнетом оскорбленья,

Я смертью смою это оскверненье!

Бесчестьем я тебя не отравлю,

Не скрою зло сплетеньем оправданий,

Я краской черный грех не побелю,

Чтоб спрятать правду страшных испытаний.

Все выскажу, открыв врата страданий,

И хлынет, как поток в долину с гор,

Чистейший ключ, смывая мой позор».

А в это время смолкла Филомела,

Утих прелестный, жалобный напев,

И ночь торжественная улетела

В зловещий ад. Восток, порозовев,

Льет ясный свет в глаза юнцов и дев…

Лукреции отнюдь не до веселья,

Ей хочется замкнуться в Ночи келье.

Сквозь щели стен лучи за ней следят,

Как ореол над героиней в драме.

Она в слезах твердит: «О зоркий взгляд!

Зачем в мое окно ты мечешь пламя?

Лишь очи спящих щекочи лучами…

Пусть не клеймит мне лба твой жгучий свет,

У дня от века с ночью дружбы нет».

Все омерзенье ей кругом внушает…

Грусть, как ребенок, в буйности шальной

То расхохочется, то зарыдает.

Мир старых горестей уже ручной,

А вот у новых пыл совсем иной,

Но так пловец неопытный, в волненье,

Усталый, тонет лишь от неуменья.

Так, погрузившись в бедствий океан,

Она вступает в спор с любым предметом…

Все, все застлал ее тоски туман,

Она лишь горе видит в мире этом,

Тьму горестей, не тронутую светом…

Порой печаль нема — ни слова нет,

Порой сойдет с ума, впадая в бред!

Встречают утро ликованьем птицы,

Но радость их у ней рождает стон.

Тоску веселье облегчить стремится,

Но лишь острее грустный им пронзен,

Себе в друзья лишь грустных ищет он!

Тогда казались легче нам печали,

Когда участье скорбных мы встречали.

Двойная смерть — у берега тонуть!

Пред грудой яств — лютей в сто раз голодный,

Взгляни на мазь — сильней заноет грудь,

Грусть может стать от ласки безысходной…

Печаль течет рекою полноводной,

Но стоит путь плотиной перекрыть,

И ярость волн уж не остановить!

«Насмешницы! — твердит она, — в пернатой

Груди похороните песен лад,

Пусть смолкнет хор ваш, немотой объятый,

Печаль не терпит никаких преград,

В тоске гостям веселым ты не рад…

Прочь! Услаждайте слух беспечной девы,

А слезы любят скорбные наклевы.

Слети ко мне и вспомни — уж давно

Ты пела о насилье, Филомела!

Земное лоно ночью слез полно…

Пой так, чтоб грусть во мне не охладела,

Чтоб слезы, вздохи длились без предела.

Тарквиния проклясть — досталось мне,

Ты проклинай Терея в тишине!

Ты, в грудь себе шипы от роз вонзая,

Уснуть терзаньям острым не даешь,

А я, твоим — порывам подражая,

Я к сердцу приставляю острый нож…

О Смерть, ты жертву жалкую влечешь!

От этих мук сердца уже устали,

Настроены их струны в лад печали.

Раз ты молчишь, бедняжка-птичка, днем,

Боясь с людскими взорами встречаться,

Давай в пустыню дальнюю уйдем,

Где нет нужды ни зноя опасаться,

Ни льдов… Там скорби можем мы предаться,

Там песней усмирится хищный зверь…

Раз люди звери, только зверю верь!»

Как лань затравленная, озираясь,

На свору псов бросает дикий взгляд

Иль тот, кто, в лабиринте пробираясь.

Блуждает по тропинкам наугад,

Так у нее в душе царит разлад:

Что лучше — умереть иль жить на свете,

Когда жизнь — ад и смерть уж ловит в сети.

«Убить себя, — волнуется она, —

Не значит ли сгубить и душу с телом?

Утрата половины не страшна,

Куда страшнее нам расстаться с целым.

Та мать прославится злодейским делом,

Кто, потеряв одну из дочерей,

Сама убьет вторую вслед за ней.

Но что дороже мне — душа иль тело?

Причастность к небесам иль чистота?

Нет, обе дороги мне, вот в чем дело!

Для мужа и небес — и та и та.

Увы! Когда кора с ольхи снята,

Поблекнут листья и увянут почки,

Так и душа, лишившись оболочки.

Нарушен навсегда ее покой,

Ее дворец разрушен в прах врагами,

Запятнан и поруган храм святой,

На нем водружено бесчестья знамя…

Ужель кощунство — посудите сами!

Коль крепости врата раскрою я,

Чтоб прочь в тоске ушла душа моя?

Но не умру, покуда Коллатину

Причину смерти не скажу… О нет!

Чтоб он поклялся мстить, ему картину

Открою глубины постигших бед.

Запятнанную кровь — вот мой завет!

Тарквинию отдать! Ведь он виною,

Что кровь нечистая прольется мною.

Теперь ножу свою вверяю честь

Пусть в тело оскверненное вонзится!

Ведь смерть позору должно предпочесть,

Пусть честь живет, а жизнь пускай затмится,

Из пепла, грязи слава возродится!

Когда убью своею смертью стыд,

Из пепла честь, как феникс, воспарит.

Властителю утраченного клада,

Что завещать тебе теперь должна?

Моя решимость — вот твоя отрада,

Ты отомстишь за мой позор сполна.

Тарквиний да погибнет! Цель ясна:

Я, друг и враг, себя низрину в Лету,

Но ты отмети Тарквинию за это!

Еще раз волю вкратце повторю;

Для неба и земли — душа и тело,

Решимость я, супруг, тебе дарю,

А честь свою ножу вручаю смело,

Мой стыд — задумавшему злое дело,

А славу — в память тем в родной стране,

Кто не помыслит худо обо мне.

Ты, Коллатин, вершитель завещанья,

Смотри, как поступил со мною враг!

Я смою кровью тяжесть поруганья,

И светом смерти вспыхнет жизни мрак.

Бесстрашен сердца клич: да будет так!

Своей рукою одолею беды

И гибелью достигну я победы!»

Итак, ей смерть — единственный исход!

Она, из глаз жемчужины роняя,

Служанку хриплым голосом зовет,

И та летит, минуты не теряя…

Покорна долгу дева молодая!

На щеки госпожи глядит она

Там словно тает снега пелена.

Она ей утра доброго желает,

А дальше скромно приказаний ждет…

Ей видно — госпожу тоска терзает,

Ей ясно — горе госпожу гнетет!

Но все ж спросить покуда не дерзнет

Как, почему два солнца вдруг затмились,

А щеки роз и свежести лишились.

В закатный час как бы в слезах поля

И все цветы увлажнены росою:

Так всхлипывает дева, скорбь деля

Столь щедро со своею госпожою.

Ей жаль — два солнца гаснут, скрыты тьмою,

И падают в соленый океан,

И ей самой в глаза упал туман.

Застыв, стоят прелестные созданья,

Как у фонтана статуи наяд…

Но непритворны госпожи рыданья,

И лишь сочувствие — служанки взгляд.

Ведь женщины чуть что — заголосят!

Всегда с любым готовы плакать вместе,

Глаза, как говорят, на мокром месте!

Мужчины — мрамор, женщины — лишь воск!

Как мрамор хочет, так он воск ваяет!

Созданьям слабым впечатленья в мозг

Мужская сила, ловкость ложь врезает…

Виновны ль жены в том, что так страдают?

На воске с мордой дьявольской печать

Возможно ль воск за это порицать?

Ведь женщина — открытая равнина,

Приметен тут и крохотный червяк…

Походит на дремучий лес мужчина,

Где залегло все зло в пещерный мрак.

В хрустальных гранях виден и светляк!

Порок мужчин под сталью глаз таится,

А женщин выдают во всем их лица!

Никто цветок увядший не корит,

А все бранят разгул зимы морозной.

На жертву ль должен пасть позор и стыд?

Нет, на злодея. Не карайте грозно

Ошибки женщин. Рано или поздно,

Все зло исходит от владык мужчин,

Винить подвластных женщин нет причин.

Так и с Лукрецией происходило:

Беда ее настигла в час ночной…

Угроза смерти и стыда — вот сила,

Которая сломила стойкость той,

Кто славилась святейшей чистотой.

Ей тайный страх сознанье застилает,

Что стыд и после смерти ожидает.

Лукреция спокойно говорит

Служанке, соучастнице терзанья:

«Зачем же слезы и печальный вид?

Здесь бесполезны эти излиянья…

Ведь если плачешь ты из состраданья,

Знай, будь в слезах спасение от зла,

Тогда б сама себе я помогла.

Скажи, когда… — и сразу замолчала,

Потом со стоном: — отбыл гость ночной?»

А та в ответ: «Да раньше, чем я встала!

Моя небрежность, видно, тут виной…

Но смилуйтесь, молю вас, надо мной:

Сегодня поднялась я до рассвета,

Хватилась, глядь… Тарквиния уж нету!

Но, госпожа, осмелюсь ли узнать,

Что нынче вас терзает и тревожит?»

«Молчи! — в ответ Лукреция. — Сказать

Все можно, только это не поможет,

Не выразить тоски, что сердце гложет…

Одно названье этой пытке — ад!

Где слов уж нет, там попросту молчат!

Поди достань перо, чернил, бумагу…

Ах нет, не надо… Все нашла я вдруг…

Что я сказать хотела? Я не лягу…

Письмо супругу я пошлю, мой друг!

Скажи скорей кому-нибудь из слуг:

Пусть будет в путь готов без промедленья,

Сейчас терять не должно ни мгновенья!»

Ушла служанка. Госпожа берет

Перо, но в воздухе оно застыло…

Меж разумом и горем бой идет,

Ум полон дум, но воля все убила,

Все чувства вмиг сковала злая сила.

Подобно шумным толпам у дверей,

Теснятся мысли в голове у ней.

Но вот начало: «Мой супруг достойный!

Шлет недостойная жена привет!

Здоровым будь! Но дома неспокойно,

И, чтоб успеть спасти меня от бед,

Спеши сюда немедленно, мой свет!

Письмо из дома с грустью посылаю,

О страшном горе кратко извещаю!»

Сложив письмо, она берет печать

Замкнуть печали смутные картины…

Теперь о горе сможет муж узнать,

Но как узнает он его причины?

Она боится, все-таки мужчины

Вдруг он иначе как-то все поймет…

Нет, кровью смыть позор — один исход!

Все, что у ней на сердце накипело,

Супругу все поведает она…

Не только здесь в слезах и вздохах дело,

Нет, подозренья смыть она должна

И доказать, что не на ней вина.

Тут не к чему пестрить письмо словами,

Тут можно оправдаться лишь делами!

Страшней вид горя, чем о нем рассказ!

Как часто слуху мы не доверяли!

Сильней, чем ухо, нас волнует глаз,

Хоть оба о беде повествовали.

Услышать можно только часть печали:

Так мель всегда шумней, чем глубина,

И в вихре слов скорбь схлынет, как волна.

Сургуч, печать, и надпись вот такая:

«В Ардею, мужу. Спешно передать!»

Она письмо вручает, умоляя

Посланца ни мгновенья не терять,

Лететь стрелой и птиц перегонять…

Любая скорость медленной ей мнится,

Ведь крайность вечно к крайностям стремится!

Слуга отвесил госпоже поклон,

В глаза ей пристально взглянул, краснея…

Затем посланье взял и вышел он

Безмолвно, ни о чем спросить не смея.

Виновный ловит взор любой, бледнея:

Ей кажется, затем он покраснел,

Что все о ней уже узнать успел.

Куда ему! Ей-богу, не хватало

Посланцу ни дерзанья, ни ума;

Он дело делал, а болтал он мало

Не то что те, в ком самохвальства — тьма,

А в деле-то медлительны весьма!

Он образцом был времени былого:

Долг выполнял свой честно и — ни слова!

В ней подозренье это и зажгло.

Двумя пожарами горят их лица…

Узнал ли он, что с ней произошло,

Все время разгадать она стремится.

А он смущен — ну как тут не смутиться?

Чем ярче он румянцем распален,

Тем ей ясней — во все он посвящен!

Ей кажется — остановилось время,

Хоть минуло лишь несколько минут…

Ей времени невыносимо бремя.

Вздыхать и плакать — пользы мало тут;

Стенанья, слезы — самый тяжкий труд.

Хоть бы забыть о жалобах и плаче!

Грустить теперь ей хочется иначе.

Вдруг вспомнила… картина на стене

Прекрасное изображенье Трои,

И рати греков — в яростной войне

За стыд Елены мстящие герои.

Вознесся к тучам Илион главою…

Здесь создал мастер просто чудеса:

Склонились нежно к башням небеса.

Назло природе, миру горькой прозы

Искусством жизнь застывшая дана:

Засохшей краски капли — это слезы,

Их об убитом муже льет жена…

Дымится крови алая волна

И умирающих мерцают очи,

Как угли, меркнущие в мрачной ночи.

Вот воин — роет он подкоп сейчас,

Покрыт он пылью, пот с него струится…

А с башен Трои смотрят сотни глаз

На греков через узкие бойницы.

Совсем не веселы троянцев лица:

Так тонко это мастер воплотил,

Что каждый взор как будто грусть таил.

Величественность и благоволенье

Открыто в облике вождей царят,

А в юношах — стремительность и рвенье…

А вот и бледных трусов целый ряд

Смятением любой из них объят,

Они в постыдном ужасе и дрожи

С крестьянами запуганными схожи.

А вот Аякс и Одиссей вдвоем…

Как вдохновенна здесь искусства сила!

По облику мы сущность познаем

Так мастерски их кисть изобразила.

Лицо Аякса гневным, грозным было,

А вкрадчивый и хитрый Одиссей

Почти пленял улыбкою своей.

А дальше — старец Нестор перед вами.

Он греков воодушевлял на бой.

В размахе рук рождал он пыл речами

И как бы властвовал над всей толпой.

Своей серебряною бородой

Потряхивал он, словно в назиданье,

И к небесам неслось его дыханье.

Вокруг него — разнообразье лиц…

Внимая Нестору, они застыли,

Как будто пением волшебных птиц

Их жадный слух сирены покорили.

Одни внизу — другие выше были…

То тут, то там мелькала голова,

В такой толпе заметная едва.

Один застыл над головой другого,

А тот его почти что заслонил,

Тот сжат толпой, от злобы весь багровый,

А тот бранится, выбившись из сил,

Во всех бушуют ярость, гнев и пыл…

Но Нестор их заворожил речами,

И некогда им действовать мечами.

Воображенье властно здесь царит:

Обманчив облик, но в нем блеск и сила.

Ахилла нет, он где-то сзади скрыт,

Но здесь копье героя заменило.

Пред взором мысленным все ясно было

В руке, ноге иль голове порой

Угадывался целиком герой.

Со стен отвесных осажденной Трои

Смотрели матери, как вышел в бой

Отважный Гектор, а за ним герои

Блистали юной силой и красой.

Но материнский взор был тронут мглой,

Была со страхом смешана их радость

Вкус горечи порой примешан в сладость!

Там, где шел бой, с Дарданских берегов

До Симоиса, кровь текла струями…

В реке, как в битве, бешенство валов

Взлетало ввысь и падало, как пламя.

Громады волн сшибались с камышами

И вновь, отхлынув, мчались на врага,

Швыряя мутной пеной в берега.

Лукреция к картине подступила,

Ища лицо, где горю нет конца…

Есть много лиц, на коих скорбь застыла,

Но с горем беспредельным нет лица.

Лишь скорбь Гекубы тяжелей свинца:

Приам пред нею кровью истекает,

А Пирр его пятою попирает.

В ней прояснил художник власть времен,

Смерть красоты и бед нагроможденье…

Морщинами весь лик преображен,

Что было и чем стала — нет сравненья!

Была красавица, а стала тенью:

Кровь в жилах каплет медленным ручьем,

Жизнь в дряхлом теле как бы под замком.

Лукреция на тень глядит в смятенье

Моя тоска иль беды там страшней?

Как вопль желанен был бы этой тени,

Проклятий град на греческих вождей!

Не бог художник, слов он не дал ей…

«Как он неправ, — Лукреция решает,

Страданья дав, он слов ее лишает!

Немая лютня, голос дать хочу

Твоим терзаньям жалобой своею:

Бальзамом я Приама излечу,

Швырну проклятья Пирру, как злодею,

Слезами погасить пожар сумею

И выщерблю глаза своим ножом

Всем грекам, всем, кто стал твоим врагом!

О, где блудница, кто всему виною,

Чтоб ей лицо ногтями растерзать?

Парис, ты похотью разрушил Трою,

Заставил стены древние пылать,

Твоим глазам пришлось пожаром стать…

Здесь в Трое гибнут, за тебя в ответе,

Везде отцы, и матери, и дети.

Ах, наслажденье одного зачем

Чумой для сотен и для тысяч стало?

За чей-то грех ужель казниться всем?

Пусть божество его бы и карало,

Чтоб зло судьбу невинных миновало.

Зачем грешит один, а смерть для всех

Расплату принесет за этот грех?

Гекуба плачет, смерть у глаз Приама,

Чуть дышит Гектор, ранен и Троил…

Друзья в крови, сражаются упрямо,

Друзья от ран уже почти без сил…

Один влюбленный стольких погубил!

Будь к сыну строг Приам, то Троя, право,

Не пламенем блистала бы, а славой».

И вздох и стон картина будит в ней…

Ведь скорбь гудит, как колокол пудовый

В трезвона час от тяжести своей,

Рождая гул унылый и суровый.

Она ведет рассказ печальный снова…

Для бедствий в красках и карандаше,

Как дар, слова слагаются в душе.

Картину вновь она обводит взглядом,

О тех печалясь, кто судьбе не рад…

Вдруг видит — пленный грек бредет, а рядом

Конвой — фригийских пастухов отряд.

Грек хмур, но он и радостью объят,

И на лице смирение святое…

Свой путь вся эта группа держит к Трое.

Художник мастерски изобразил,

Как грек обман свой затаил умело:

Брел он спокойно, взор спокоен был,

Он словно рад был, что так худо дело…

Лицо ни вспыхивало, ни бледнело

Румянец не твердил здесь о грехах,

А бледность — что таится в сердце страх.

Но, дьявол убежденный и отпетый,

Он принял облик светлой доброты,

Так затаив все зло в глубинах где-то,

Что трудно было распознать черты

Предательства, коварства, клеветы…

Безоблачность — не признак урагана,

И мы не ждем от святости обмана.

Столь кроткий образ мастер создал нам,

Изобразив предателя Синона!

Ему доверясь, пал старик Приам,

Его слова лавиной раскаленной

Сожгли дворцы и башни Илиона,

И в небе рой мерцающих светил

О зеркале низвергнутом грустил.

Она картину ясно разглядела

И мастера за мастерство корит…

Синона образ ложен — в этом дело:

Дух зла не может быть в прекрасном скрыт!

Она опять все пристальней глядит,

И, видя, что лицо его правдиво,

Она решает, что картина лжива.

«Не может быть, — шепнула, — столько зла

В таком… — и тут запнулась, — в кротком взоре».

Вдруг тень Тарквиния пред ней прошла,

И ожило пред ней воочью горе.

И, помня о неслыханном позоре,

Она твердит: «Поверить нету сил,

Чтоб этот облик зло в себе таил!

Как здесь изображен Синон лукавый

И грустен он, и кроток, и устал,

Как бы от бедствий еле жив он, право,

Так предо мной Тарквиний и предстал.

Что он злодей — искусно он скрывал…

И, как Приам, так приняла его я,

С приветом, — и моя погибла Троя!

Смотри, как вздрогнул сам Приам седой,

Увидев слезы лживые Синона!

Приам, ты стар, но где же разум твой?

В любой слезе — троянцев кровь и стоны,

Не влага в них, а пламень раскаленный…

Ты сжалился, но эти жемчуга

Сжигают Трою, как огонь врага.

Подобный дьявол вдохновился адом:

Весь в пламени, дрожит, как вмерзший в лед,

Здесь лед и пламень обитают рядом…

В противоречьях здесь единства взлет

Безумцам это льстит и их влечет:

Такая жалость вспыхнула в Приаме,

Что Трою сжечь сумел Синон слезами».

Теперь же злоба и ее берет…

Она, теряя всякое терпенье,

Синона яростно ногтями рвет,

С тем гостем злым ища ему сравненье,

Кто к ней самой внушил ей отвращенье…

Но вдруг опомнилась — а мстит кому?

«Вот глупая! Не больно же ему!»

Отхлынет скорбь и снова приливает…

Как тягостна ей времени река!

То ночь мила, то день ее пленяет,

Но долог день и ночь не коротка…

Как время тянется, когда тоска!

Свинцово горе, но ему не спится,

В бессонной ночи время лишь влачится.

Итак, все это время провела

Лукреция, картину созерцая…

От собственных несчастий отвлекла

На краткий срок ее беда чужая,

Она следит, о горе забывая…

Мысль о страданьях ближних, может быть,

Способна облегчить… А излечить?

И вот уж снова здесь гонец проворный,

Со свитой мужа он привел домой.

Лукреция стоит в одежде черной,

Глаза повиты синею каймой,

Как полукругом радуги цветной…

И слез озера в синеве туманной

Не снова ль предвещают ураганы?

Все это видит горестный супруг,

Жене в лицо глядит он с изумленьем:

Ее глаза красны от слез и мук,

Их ясный свет как будто скрыт затменьем…

Объяты оба страхом и смятеньем

Так, в дальних странах друга встретя вдруг,

Ему в глаза глядит с тревогой друг.

Он взял ее безжизненную руку

И говорит: «Какая же беда

Обрушилась и обрекла на муку?

Румянец где? Ведь он блистал всегда!

Исчезло и веселье без следа…

Поведай, милая, свои печали,

Чтобы мы вместе прочь их отогнали!»

Вздохнула трижды в горести она

В несчастье трудно вымолвить и слово…

Но наконец она начать должна,

И вот поведать им она готова,

Что честь ее в плену у вора злого…

А Коллатин и все его друзья

Рассказа ждут, волненье затая.

И лебедь бледный скорбно начинает

Последний перед смертью свой рассказ:

«Беда, где уж ничто не помогает,

Понятней станет в двух словах для вас.

Не слов, а слез во мне велик запас,

И если б все сказать я пожелала б,

То где найти предел потоку жалоб?

Ответь, язык, затверженный урок!

Супруг, тебе узнать пора настала:

Пришел наглец и на подушку лег,

Где ты склонялся головой усталой.

По этого злодею было мало

Он совершил насилье надо мной…

Я верной перестала быть женой!

Он в полночи ужасные мгновенья

С блистающим мечом вошел ко мне

И с факелом… Дрожа от вожделенья,

Он молвил: „Римлянка, забудь о сне!

Отдайся мне, я весь горю в огне!

Но, яростно отвергнутый тобою,

Навек позором я тебя покрою!

Да, если мне не покоришься ты,

Презренного раба убью мгновенно,

Убью тебя, скажу, что вы — скоты,

Предавшиеся похоти растленной,

Скажу — застав, убил самозабвенно…

В веках я этим стану знаменит,

А ты пожнешь позор и вечный стыд!“

Тут начала я плакать и метаться…

Тогда он к сердцу мне приставил меч,

Сказав, что нечего сопротивляться:

Решай сама — молчать иль мертвой лечь!

И о позоре вновь завел он речь:

„Весь Рим запомнит на твоей могиле

В объятиях раба тебя убили!“

Был грозен враг мой, беззащитна я,

От страха стала я еще слабее…

Молчать кровавый повелел судья,

Я видела, что умолять не смею.

К несчастью, скромной красотой своею

Похитила я похотливый взгляд…

А судей обворуй — тебя казнят!

Скажи, уместно ль быть здесь извиненьям?

Иль хоть утешь таким путем мой слух:

Пусть кровь моя покрыта оскверненьем,

Но безупречно непорочен дух!

Он тверд, в нем факел света не потух,

Не сдавшись гнету, чистый, он томится

В своей грехом отравленной темнице».

А муж, как разорившийся купец,

Стоял, поникнув в горе и молчанье…

Но вот, ломая руки, наконец

Он речь повел… И с бледных уст дыханье

Струится так, что речь как бы в тумане:

Пытается несчастный дать ответ,

Но только дышит он, а слов-то нет.

Под аркой моста так бурлит теченье,

За ним угнаться неспособен глаз.

В водоворотах ярое стремленье

Его обратно увлечет подчас,

И ярость волн захватывает нас…

Страданье рвется вздохами наружу,

Но выразить его так трудно мужу.

Она следит за горестью немой

И новую в нем ярость пробуждает:

«О милый мой, сильней скорблю с тобой!

Ведь от дождей поток не утихает.

Мне сердце боль твоя острей терзает…

Но ты не плачь! Чтоб горе все залить,

Одних моих слез хватит, может быть.

Ради меня, тебя я заклинаю,

Ради своей Лукреции — отмсти!

Его врагом всеобщим я считаю…

От бед уже минувших защити!

Пусть поздно и к спасенью нет пути,

Но все же пусть умрет злодей жестокий

Мы поощряем жалостью пороки!

Но прежде чем открою имя вам, —

Она сказала свите Коллатина, —

Во храме поклянитесь всем богам

Отметить обиды женщины невинной.

Ведь это долг и доблесть паладина

Поднять свой меч на легион обид…

За горе женщин верный рыцарь мстит!»

И, благородством пламенным объяты,

Все воины помочь желают ей:

Готов любой взять меч, облечься в латы,

Все жаждут знать скорее — кто злодей…

Но, все тая покуда от друзей,

«Ответьте, — молвит, не подъемля взора, —

Как мне с себя стереть клеймо позора?

Как расценить свой жребий я должна

Судьбы зловещей страшное вторженье?

Совместны ли невинность и вина?

Возможно ль честь спасти от оскверненья?

И есть ли вообще теперь спасенье?

Брось яд в ручей — он будет чист опять…

А мне — как снова непорочной стать?»

Тут все наперебой заговорили:

Пусть в теле червь, но дух не осквернен!

Лицо ее с улыбкою бессилья

Как карта грозных судеб и времен,

Где каждый знак слезами окаймлен.

«Пусть бед таких, — она им отвечает, —

В грядущем ни одна из нас не знает!»

Тут словно сердце разорвал ей вздох…

Тарквиния хотела молвить имя,

Но только «он!» язык несчастной мог

Пролепетать усильями своими.

И наконец устами неживыми

Она сказала: «Он, мои друзья,

Лишь он виной, что умираю я!»

В грудь беззащитную она вонзает

Зловещий нож, души кончая плен…

Удар ножа все узы разрешает

В темнице плоти, имя коей — тлен.

Крылатый дух взлетел, благословен…

И вот из вен струится жизнь немая,

Трагедию достойно завершая.

А Коллатин стоял окаменев,

И рядом вся толпа оцепенела,

И лишь отец, смертельно побледнев,

Упал на землю, обнимая тело…

А Брут из раны нож извлек умело,

И вот за лезвием потоком вновь

Как бы в погоню устремилась кровь.

А из груди струями вытекая,

На две реки расхлынулась она,

И, с двух сторон все тело огибая,

Змеилась вниз зловещая волна…

Все тело — остров, где прошла война!

Часть крови оставалась чистой, алой,

Но черной опозоренная стала.

И в ней царили траур и мороз,

И словно бы вода смешалась с нею,

Как о злодейском деле горечь слез…

С тех пор, как бы Лукрецию жалея,

Нечистой крови цвет всегда бледнее.

Кровь чистая свой цвет хранит всегда,

За мутную краснея от стыда.

«О дочь! — Лукреций старый восклицает. —

Ведь эта жизнь принадлежала мне!

Портрет отца младенец воскрешает…

В ком буду жить, раз ты в могильном сне?

Зачем ты смолкла в смертной тишине?

Увы, смешалось все на этом свете:

Живут родители, в могиле — дети!

Разбито зеркало, где свой портрет

В твоем подобье я ловил, бывало,

Но ныне затуманен этот свет,

Во мраке смерть костлявая предстала…

Все узы ты меж нами разорвала.

Ты навсегда рассталась с красотой,

И с ней затмился прежний облик мой!

О Время, прекрати свое движенье,

Раз умирает то, что жить должно,

И входит доблесть в смертные владенья,

А жить ничтожным только суждено.

Пчел юных много, старых — нет давно!

Живи, моя Лукреция, ликуя,

Ты хорони меня, когда умру я!»

Тут Коллатин, очнувшись, как от сна,

Отца ее умолкнуть умоляет

И, рухнув там, где вся в крови она,

Свой бледный лик он кровью обагряет,

Как будто с ней он умереть желает…

Но вновь в него вдыхает силу стыд,

Он хочет жить, он мщением горит!

Глубокое душевное волненье

Ему сковало тяжестью язык…

Но, испытав в безмолвии томленье

(Ведь каждый горе изливать привык!),

Он речь повел. И полилась в тот миг

Волна бессвязных слов, неясных, хилых,

Которых смысл понять никто не в силах.

Но вдруг «Тарквиний!» слышалось ясней,

Сквозь зубы, словно грыз он это имя…

Так ветер перед яростью дождей

Взметается порывами шальными,

Но хлынет дождь — и ветра нет в помине!

Так скорбь в слезах их спор решить должна,

Кто им дороже — дочь или жена.

Тот и другой зовут ее своею,

Но их старанья тщетны, как ни жаль…

Отец кричит: «Моя!» — «Была моею, —

Твердит супруг, — оставьте мне печаль!

Я разрешу кому-нибудь едва ль

Оплакивать Лукреций кончину,

Пристало это только Коллатину!»

Лукреций стонет: «Мною жизнь дана

Той, кто так рано скрылась в тень могилы!»

«О горе! — стонет Коллатин, — жена,

Моя жена, она мое убила!»

«Дочь» и «жена» — все жалостью томило,

И воздуха расколота волна

Звенящим: «Дочь моя!», «Моя жена!»

А Брут, извлекший раньше нож из раны,

Увидев схватку этих скорбных сил,

Обрел теперь величие титана,

Он блажь былую в ране схоронил.

Ведь Рим его невысоко ценил:

Так короли шутов не уважают

За то, что часто вздор они болтают.

Он шутовской наряд отбросил прочь

(Была здесь хитрость — вот и вся причина!),

И ум блеснул, чтоб в горести помочь,

Чтоб успокоить слезы Коллатина.

«Встань! — он сказал, — ты в ранге властелина!

Позволь же мне, кто слыл глупцом у вас,

Дать мудрому совет на этот раз!

Мой друг, ужели горем лечат горе?

Да разве раны исцелят от ран?

Ужель себе ты будешь мстить в позоре

За кровь жены, за подлость, за обман?

Ребячество, безволия туман!

Вот так твоя жена и поступила:

Себя, а не врага она убила.

О римлянин, ты сердцу не давай

Потоком жалоб горестных излиться!

Склонись над алтарем, к богам взывай,

Чтоб грозным гневом вспыхнули их лица,

Чтоб мести помогли они свершиться!

Недрогнувшей рукой наш славный Рим

От мерзкой грязи мы освободим!

Клянемся Капитолием священным,

Чистейшей кровью, пролитой сейчас,

Сияньем солнечным благословенным,

Правами римлян, вечными для нас,

Душой Лукреции, чей взор угас,

Ножом кровавые этим — мы едины!

Мы отомстим за смерть жены невинной!»

Умолкнув, он ударил в грудь рукой,

Целуя нож, повинный в преступленье…

Всех, кто там был, увлек он за собой

Порывом доблестным в одно мгновенье,

И вся толпа упала на колени,

И снова клятва прозвучала тут,

Та самая, что дал впервые Брут.

Когда и остальные клятву дали,

Они Лукреции кровавый прах

Всем римлянам с помоста показали,

Как повесть о Тарквиния грехах.

И вынесло злодеям всем на страх

Свой приговор народное собранье:

Тарквинию навек уйти в изгнанье!

ПРИМЕЧАНИЯ К ТЕКСТУ «ЛУКРЕЦИИ»

Сюжет, заимствованный Шекспиром из «Фаст» («Месяцеслова») Овидия (кн. II), был обработав им близко к подлиннику. Важнейшие из отступлений относятся к началу и к концу поэмы. У Овидия Коллатин сам показывает Сексту Тарквинию свою жену, когда она ночью прядет; у Шекспира дело ограничивается только тем, что Коллатин рассказывает о красоте и целомудрии Лукреции. У Овидия повествование завершается предсказанием о том, что Секст Тарквиний потеряет свое царство. У Шекспира дано краткое изображение восстания, приведшего к изгнанию Тарквиния из Рима. Лирические отступления также являются шекспировскими и не навеяны непосредственно поэмой Овидия. Обрисовка характеров и описание переживаний Тарквиния и Лукреции — плод творческого воображения Шекспира.

Из лагеря Ардеи осажденной… — Ардея — столица племени Рутулов в восемнадцати милях от Рима.

Коллациум (точнее — Коллация) — город в пяти милях от Рима, место жительства Коллатина.

На герб червонный наложу бельмо я… — Согласно правилам рыцарской чести и геральдики, за нарушение достоинства полагалось закрашивать красным цветом изображение на гербе.

И, с тростника схватив ее… — В английских домах времен Шекспира пол устилался камышом.

Ведь сам Плутон внимал игре Орфея. — В древнегреческом мифе фракийский певец Орфей спустился в ад, чтобы вывести оттуда свою жену Эвридику. Своим пением он так полюбился царю преисподней Плутону, что тот отпустил Эвридику.

Арена для трагедии… — В том, что ночь ассоциируется в поэме с трагедией, видят намек на обычай английского театра эпохи Шекспира вывешивать черный навес над сценой во время представления трагедий (Э.Мелон).

…себя низрину в Лету… — В древнегреческой мифологии Лета — река забвения, воды которой души умерших должны испить перед вступлением в загробный мир для того, чтобы забыть обо всем, что было с ними при жизни.

…как у фонтана статуи наяд. — Наяды в античных мифах — фантастические существа, обитавшие в воде, в частности в водах фонтанов.

Прекрасное изображенье Трои… — Лукреция разглядывает картину, изображающую события, связанные с легендой о Троянской войне, составившей содержание поэмы Гомера «Илиада».

И лебедь бледный… — Намек на древнее поверье о том, что — лебедь перед смертью поет.

Брут — Юний Брут, первый из семьи Юниев получил прозвище — Брут (животное), так как, спасая свою жизнь от подозрительного дяди, царя Тарквиния, притворялся безумным, на что есть намек в поэме: «он блажь былую в ране [Лукреции] схоронил», то есть смерть Лукреции заставила его сбросить маску безумия.

А.Аникст

Жалобы влюбленной

Перевод В. Левика

Я, размышляя, на холме лежал

И вдруг услышал горьких жалоб звуки.

Покатый склон, удвоив, отражал

В лазурный купол этот голос муки.

То бурно плача, то ломая руки,

Шла девушка по берегу реки

И все рвала какие-то листки.

Соломенная шляпка затеняла

Ее лицо. Хранили все черты

Печать уже разрушенной немало,

Но все еще приметной красоты.

Был облик полон юной чистоты,

Но юность от безвременной кручины

Уже оделась в частые морщины.

Она пыталась, комкая платок,

Замысловатым вышитый узором,

Соленой влаги осушить поток,

Из глаз гонимый болью и позором,

На вышивку глядела влажным взором,

И горький стон или надрывный крик

Долину оглашал в подобный миг.

То взор ее, горящий исступленно,

Казалось, небо вызывал на бой,

То в землю устремлялся с небосклона,

То в горизонт вперялся голубой,

То вновь блуждал по сторонам с мольбой

И ни на чем не мог остановиться,

Готовый лишь безумью покориться.

Ее рука волос не убрала,

Забыв кокетства милые повадки.

От полурасплетенного узла

Вдоль бледных щек вились две тонких прядки.

Другие ниспадали в беспорядке,

Но меж собой еще хранили связь,

Кой-как под сеткой нитяной держась.

Она швыряла вглубь янтарь, кораллы,

Браслеты — все, что ей дарил он встарь,

И слезы в воду светлую роняла.

Так скаред грош кидает в полный ларь,

Так шлет подарки тароватый царь

Не в то жилье, что скудно и убого,

Но в изобилье пышного чертога.

Брала из сумки новые листки

Записки, письма нежные, — читала,

Задумывалась, полная тоски,

Читала вновь и, разорвав, кидала.

Из пачки, в шелк обернутой, достала

Другие — те, что для любимых глаз

Писались кровью в незабвенный час,

И, оросив слезами эти строки

Поблекшие, сама как смерть бледна,

Она вскричала: «Лицемер жестокий!

Так ложью кровь твоя заражена,

Что как чернила черной быть должна!»

И в гневе, разжигаемом любовью,

Она рвала написанное кровью.

Там стадо пас почтенный, человек.

Гуляка в прошлом, знал он двор блестящий

И шумный город, где провел свой век,

И знал, что боль пройдет, как час летящий.

Он слышал вопли девушки скорбящей,

Приблизился — и теплые слова

К ней обратил по праву старшинства.

На палку опираясь, он садится

Не рядом, но как вежливость велит

И молвит ей: «Откройся мне, девица,

О чем, скажи, душа твоя болит?

Зачем ты плачешь, от каких обид?

Поведай старцу!» — Добрый от природы,

Не стал он черствым, несмотря на годы.

Она в ответ: «Отец мой, если вы

По мне прочли, как жизнь играла мною,

Не думайте, что я стара, — увы!

Не бремя лет, лишь горе в том виною.

И я цвела б, как розмарин весною,

Поверьте мне, когда б одну себя

Могла любить, другого не любя.

Но слишком рано я вняла, к несчастью,

Мужской мольбе — недаром было в нем

Все то, что женщин зажигает страстью.

Любовь, ища себе надежный дом,

Отвергла все, что видела кругом,

И в нем нашла свой храм живой и зримый,

Чтобы навеки стать боготворимой.

Еще он бритвой не касался щек,

Едва пушком пробилась возмужалость,

И был нежнее кожи тот пушок.

Любовью подстрекаемая шалость

Решить неоднократно покушалась,

Как лучше он — с пушком иль без пушка;

Задача оказалась нелегка!

А волосы! Подкравшись от реки,

Любил зефир в тиши ночного сада

К его губам прижать их завитки.

Сердца спешат, когда их ждет отрада;

В него влюблялись с первого же взгляда,

И рая весь восторг и волшебство

Сулил плененным томный взор его.

Прекрасен был и дух его, как тело.

Девичья речь, но сколько силы в ней!

Мужчинам в спорах он перечил смело

И, ласковый, как ветер майских дней,

Являлся вихря зимнего страшней.

Считали правом юности строптивость,

А лжи служила маскою правдивость.

Каким красавцем на коне он был!

Казалось, конь гордится господином

И от него заимствует свой пыл.

Они скакали существом единым,

Загадку задавая всем мужчинам:

Седок ли счастлив на коне таком,

Иль счастлив конь под этим седоком.

Но каждый спор кончался на решенье,

Что меркнет все пред красотой его;

Он украшал любое украшенье

И сам был совершеннее всего.

Могло ль украсить что-нибудь его,

Когда сама прекраснее казалась

Та красота, что с ним соприкасалась!

Во всех вопросах рано искушен,

Владея даром слова превосходно,

Изведал все глубины знанья он,

Мог убедить кого и в чем угодно,

Веселье в грусть преображал свободно,

А горе в смех и, сам еще дитя,

Всех силой слова подчинял шутя.

Так властелином стал он над сердцами,

Мужчин и женщин обольстив равно,

И все служить ему тянулись сами,

Во всем, везде с ним были заодно.

И не казалось стыдно иль смешно

Ловить, предупреждать его желанья,

Не дожидаясь просьб иль приказанья.

Все жаждали иметь его портрет

И каждый день и час им любоваться.

Так празднолюбец, видевший весь свет,

Запомнить хочет виллу, парк, палаццо,

Чтобы чужим богатством наслаждаться

Хоть мысленно, хотя б на миг забыв,

Что сам богач, подагрик старый, жив.

И слова с ним не молвила иная,

А думала, что он в нее влюблен.

Так я сама пошла в силки, не зная,

Как был искусен, хоть и молод он,

Какой волшебной силой наделен.

Отдав ему цветок, едва созревший,

Осталась я как стебель пожелтевший.

Но я не уподобилась другим,

Его не домогалась я нимало.

Нет, защищая честь свою пред ним,

Я долго расстоянье соблюдала.

Твердил мне опыт: ты не раз видала,

Что у него для женщин два лица,

Что скуки ради губит он сердца.

Ах, но кого чужое учит горе,

Кому подскажет боль чужих обид,

Что сам он должен испытать их вскоре,

И кто грядущий день предотвратит?

Чью кровь совет хороший охладит?

Ему на миг желанье покорится,

Но тем сильнее снова разгорится.

Легко ли той, кто страстью сожжена,

Учиться в школе опыта чужого,

Любить не так, как хочет, — как должна.

Пускай рассудка дружеское слово

На пропасть указует ей сурово,

Пускай грозит бесчестьем горьким ей —

Что проку! Сердце разума сильней.

Я знала, что жесток он от природы,

Что слезы женщин радуют его,

Что любит он извилистые ходы,

Я видела довольный смех его,

Тщеславия мужского торжество,

И в письмах, в клятвах с самого начала

Я ложь и лицемерье различала.

И твердость я хранила много дней,

Но все молил он: „Сжалься, дорогая!

Внемли страданьям юности моей

И не готовь мне гибель, отвергая.

Верь, клятв моих не слышала другая,

На пир любви я зван был не одной,

Но хоть одна приглашена ли мной?

Я изменял, но не суди меня.

Тому лишь плоть, но не душа виною.

Где нет в сердцах взаимного огня,

Там быть не может верности. Не скрою,

Иных вела к позору связь со мною,

Но только тех, которым льстил позор,

И не меня, пусть их язвит укор.

Я многих знал, но не обрел подруги,

Искал — и не нашел у них тепла,

Я отдал не одной свои досуги,

Но ни одна мне сердце не зажгла.

Оно отвергло всех — им нет числа,

И над собою, чуждо мукам страстным,

Осталось господином полновластным.

Взгляни сюда: вот огненный рубин,

Вот бледный перл, и оба — дар любовный.

В них сходства нет, но их язык один

Отвергнутых причуд язык условный.

Цвет, полный крови, или цвет бескровный.

Они молчат, но как безмолвный взгляд

О всем, что скрыто в сердце, говорят.

Верь, все сердца, чей стон слился в моем,

Сочувствуя моей глубокой муке,

О дорогая, молят об одном:

Как друг, навстречу протяни мне руки

И без презренья, без холодной скуки

К мольбам и клятвам слух свой приклони:

Одну лишь правду говорят они“.

Так он сказал, и взор его поник,

К моим глазам прикованный дотоле,

А по щекам катился слез родник,

Свидетельство терзавшей сердце боли,

И рдели розы щек в его рассоле,

И, как роса, слезы живой кристалл

Их преломленным пламенем блистал.

О мой отец! Какая сила скрыта

В прозрачной капле, льющейся из глаз!

Пред ней смягчится сердце из гранита

И лед в груди растает тот же час.

Она двоякий отклик будит в нас:

Палящий гнев остынет и утихнет,

А холод сердца жаркой страстью вспыхнет.

Он знал, когда моих коснуться рук:

От слез мое сознанье помутилось,

Упал покров невинности, и вдруг

Стыд, робость, твердость — все куда-то скрылось.

Я вместе с ним слезами разразилась,

Но яд к своим он приметал слезам,

А сам в моих пил жизненный бальзам.

Да, он коварством отточил искусство,

Он мог в лице меняться как хотел,

Умел изображать любое чувство,

То вдруг краснел, то, побледнев как мел.

Молил и плакал и я слезах немел,

То дерзкий был, то робкий и покорный,

И даже падал в обморок притворный.

И сердца нет, которое могло бы

Сопротивляться красоте того,

Чья доброта была лишь маской злобы,

В чьих пораженьях крылось торжество,

Кто первый отрекался от всего,

Что восхвалял, и, похотью пылая,

На вид безгрешен был, как житель рая.

Так дьявола одел он наготу

Покровом красоты необоримым.

Неопытность он вовлекал в беду,

Невинности являлся херувимом,

Чтоб назвала она его любимым.

Увы, я пала! Но свидетель бог:

Меня бы вновь он одурачить мог!

О лицемерных слез его потоки!

О лживых слов неотвратимый яд!

О сладострастье, красившее щеки!

О гибельный для простодушья взгляд!

О скрытый целомудрием разврат!

У вас ни честь, ни скромность не в почете,

Вы в грех само раскаянье влечете!»

А.Аникст. Примечание к тексту «Жалоб влюбленной»

Поэма впервые напечатана в конце издания «Сонетов» (1609). Э.-К.Чемберс считает авторство Шекспира сомнительным и допускает вероятность предположения Дж. Робертсона о принадлежности поэмы Дж. Чепмену. Исследователь поэзии Шекспира Джордж Райлендс пишет: «Стиль этого мало оцененного елизаветинского шедевра „Жалобы влюбленной“ свидетельствует о шаге вперед по сравнению с лирической „Венерой и Адонисом“ и риторической „Лукрецией“».

Страстный пилигрим

Перевод В. ЛЕВИКА

1

Когда клянешься мне, что вся ты сплошь

Служить достойна правды образцом,

Я верю, хоть и вижу, как ты лжешь,

Вообразив меня слепым юнцом.

Польщенный тем, что я еще могу

Казаться юным правде вопреки,

Я сам себе в своем тщеславье лгу,

И оба мы от правды далеки.

Не скажешь ты, что солгала мне вновь,

И мне признать свой возраст смысла нет.

Доверьем мнимым держится любовь,

А старость, полюбив, стыдится лет.

Я лгу тебе, ты лжешь невольно мне,

И, кажется, довольны мы вполне![2]

2

На радость и печаль, по воле рока,

Два друга, две любви владеют мной:

Мужчина светлокудрый, светлоокий

И женщина, в чьих взорах мрак ночной.

Чтобы меня низвергнуть в ад кромешный,

Стремится демон ангела прельстить,

Увлечь его своей красою грешной

И в дьявола соблазном превратить.

Не знаю я, следя за их борьбою,

Кто победит, но доброго не жду.

Мои друзья — друзья между собою,

И я боюсь, что ангел мой в аду.

Но там ли он, — об этом знать я буду,

Когда извергнут будет он оттуда.[3]

3

Хоть ты смогла риторикой очей,

Кто с ней, небесной, спорить в состоянье?

Меня от клятвы отвратить моей,

Я не страшусь за это наказанья.

Нет, не презрел я клятву.

Ты — богиня, А я от женщин отрекался лишь

И получу помилованье ныне,

Коль милостью меня ты подаришь.

Обет — дыханье, а дыханье — пар.

Впивай его, как солнце в вышине,

Не отвергая мой смиренный дар.

Хоть я виновен, нет вины на мне:

Какой глупец откажется от рая,

Земной обет нарушить не желая?[4]

4

Адониса Киприда обольщала:

Тревожа мир невинной чистоты,

Глазами все блаженства обещала,

Доступные богине красоты.

Подсев к нему, то слуху нежно льстила,

То взор пыталась наготой привлечь,

То, зная, в чем прикосновенья сила,

Рукой касалась — и теряла речь.

Но для игры лукавой слишком молод,

Не понимал ни взглядов он, ни слов

И в сеть любви, храня сердечный холод,

Не дался желторотый птицелов.

Тут на спину упала Цитерея.

Глупец бежал, поднять глаза не смея.

5

Как клясться мне в любви? Я клятву преступил.

Ах, лишь одной красе мы верность соблюдаем.

Но, изменив себе, тебе я верен был.

Мой дух, сей дуб, тобой, как ветвь лозы, сгибаем.

В тебе наука вся. Твои глаза — родник,

Где можно почерпнуть все радости ученья.

Тот, кто познал тебя, познания достиг;

Тот мудр, чей ум сумел тебе воздать хваленья.

Лишь неуч не придет в восторг перед тобой.

Коль горд я смею быть, горжусь, что обожаю

И пламя глаз твоих, и голос гневный твой,

Который музыкой небесной почитаю.

О неземная, я простить меня молю

За то, что языком земным тебя хвалю.[5]

6

Как только влага высохла ночная,

И стало жечь, и в тень ушли стада,

Киприда, в жажде томной изнывая,

Пришла искать Адониса туда,

Где у ручья, под темными ветвями

Любил он охлаждать печаль свою.

Был жарок день, но жарче было пламя

Любви, что привела ее к ручью.

Вот он! Пришел, склонился над потоком

И, сбросив плащ, нагой шагнул вперед.

Глядит на землю солнце жгучим оком,

Но взор богини жарче солнца жжет.

Он вздрогнул… прыгнул в воду…

«Ах, обида! Зачем я не ручей!» — грустит Киприда.

7

Она хитрей змеи, хотя скромней голубки,

Чиста как херувим, как сатана лукава,

Податлива как воск, но как железо ржава,

Прозрачна как стекло, но чувства так же хрупки.

Бела как лилия, как лилия нежна,

Во всем пленительна и фальши вся полна.

Казалось, что в любви она была правдива:

За поцелуем вслед клялась до поцелуя

И вновь клялась, мой слух игрою слов чаруя,

Но все же и любви боялась и разрыва.

Я клятвам и слезам так верил, видит бог,

Но злой насмешкой был и каждый взгляд и вздох.

Ее сжигала страсть, как жжет огонь солому,

И, как солому, страсть она в себе сжигала.

Дарила только миг, хоть вечность предлагала,

В любви сулила все — и все свела к пустому.

Она была со мной ни шлюха, ни святая,

Средь лучших — худшая, средь худших — никакая.

8

Коль музыка поэзии близка

И как с сестрою с ней соединима,

Любовь меж нами будет велика:

Одна тобой, другая мной любима.

Тебя пленяет Дауленд, чья струна

Чарует слух мелодиями рая,

Мне Спенсер мил, чьей мысли глубина

Все превосходит, разум покоряя.

Ты любишь слушать, как звенит с высот

Кифара Феба, музыки царица,

А я люблю, когда он сам поет,

И голос Феба в сердце мне струится.

Двух муз он бог, любимы обе мной,

Обеих славлю, но в тебе одной.

9

От горя став бледней голубки белой,

В прекрасный день царица красоты

Надменного Адониса хотела

Остановить у гибельной черты.

Вот скачет он, разгорячен охотой,

Сдержал коня, молящий видя взор.

Она с великой нежностью, с заботой

Велит ему не углубляться в бор.

«Я здесь однажды юношу спасала,

В бедро был ранен лютым вепрем он,

Как раз сюда — смотри», — она сказала

И подняла над ляжками хитон.

Он, вместо ран узрев совсем иное,

Смутясь, бежал в безмолвие лесное.

10

О роза нежная, мой сладостный цветок,

Еще не распустясь, как рано ты увяла!

Жемчужина, какой не видел и Восток,

Твои пресекло дни холодной смерти жало.

Так дерево не в срок прощается с листвой,

Под ветром северным убор теряя свой.

Я плачу о тебе, я все тебе простил,

Хоть ты не вспомнила меня и пред могилой.

Но ты оставила мне больше, чем просил,

Затем что ничего я не просил у милой.

Увы, мой нежный друг, у гробовой черты

Одну лишь неприязнь мне подарила ты.

11

Адониса учила Цитерея:

Чтобы, как Марс, пленять он женщин мог,

Она с мальчишкой, страстью пламенея,

Все делала, что с ней проделал бог.

«Так — молвила — он влек меня в объятья»

И привлекла Адониса на грудь.

«Так — молвила — он снял застежку с платья».

А тот не смел и руку протянуть.

«Так — молвила — он целовал мне губы»

И в рот ему впилась губами вдруг.

Он вырвался, еще по-детски грубый,

Когда она переводила дух.

Целуй меня, ласкай, я все позволю!

Продли мой плен, пока не рвусь на волю!

12

Юноша и старец противоположны,

Старость — час печалей, юность — миг услад.

Юноши отважны, старцы осторожны.

Юность — май цветущий, старость — листопад.

Юный полон сил, старый хмур и хил,

Юный черен, старый сед,

Юный бодр и волен, старый вял и болен,

Старость — мрак, а юность — свет.

Юность, ты мила мне, старость, ты страшна мне,

Юноша пленил мои мечты!

Старый, убирайся! Мой пастух, решайся,

Слишком долго медлишь ты.

13

Богатство ль красота? Богатство, но на миг.

Словили бабочку — и сразу меркнет чудо.

Дохнуло холодом — и розмарин поник.

Один толчок — и нет хрустального сосуда.

Богатство, бабочка, стекло ли, розмарин,

Растратил, застудил, разбил — конец один.

Богатство потеряв, едва ль вернешь его.

Померкшей бабочке не возвратятся краски.

Морозом схвачено, растение мертво.

Хрусталь разбит — забудь, не подберешь замазки.

Так мертвой красоты вовеки не вернут

Ни грим обманчивый, ни золото, ни труд.

14

«Спокойной ночи, спи!» — шепнула мне она

И унесла покой, мне пожелав покоя.

Один в пустом дому я мучаюсь без сна,

В сомненьях тягостных лежу, догадки строя.

Сказала: «Будь здоров и завтра приходи!»

Но как здоровым быть с отчаяньем в груди?

Когда я уходил — кто женщину поймет?

Она кивнула мне и улыбнулась мило.

Обрадовал ее печальный мой уход,

Иль то, что завтра я вернусь, ее смешило?

«Иди» — и я иду, иду, как в тяжком сне.

Но где ж конец пути, и где награда мне?

15

Мой жадный взор к Востоку устремлен!

Кляну часы. Светает. Утро встало.

Все чувства темный стряхивают сон.

Глазам светлей, но сердцу света мало.

Волнуюсь, жду — и в пенье соловьев

Услышать силюсь жаворонка зов.

Ведь это он приветствует восход

И гонит мрак в его глухую нору.

Свиданье близко! Новый день идет

Утешить сердце, дать отраду взору.

Я радуюсь, но радость чуть грустна:

Вздохнув, «до завтра!» вновь шепнет она.

Как с нею ночь была бы коротка,

Как без нее часы ползут уныло!

Да что часы — минуты как века!

Не светишь мне — цветам сияй, светило!

Пусть ночь уйдет, что нынче толку в ней,

Но завтра, день, дай ночи стать длинней!

Примечания к тексту «Страстного пилигрима»

Впервые напечатано в 1599 году издателем У. Джаггардом, который включил в сборник стихи разных авторов. Следуя авторитетным научным изданиям, мы выделили из сборника особый цикл, печатаемый ниже как «Песни для музыки». Что касается отдельных стихотворений этого сборника, то авторство их распределяется следующим образом:

1. Шекспир. Сонет 138.

2. Шекспир. Сонет 144.

3. Шекспир. Сонет Лонгвиля из «Бесплодных усилий любви» (IV, 3).

4. Автор не установлен.

5. Шекспир. Сонет Бирона Розалинде из «Бесплодных усилий любви» (IV, 2).

6. Автор не установлен.

7. Автор не установлен.

8. Ричард Барнфилд (1574–1627).

9. Автор не установлен.

10. Автор не установлен.

11. Бартоломью Гриффин, автор цикла сонетов «Фидесса» (1596). Данное стихотворение — третье в этом цикле.

12. По-видимому, принадлежит перу Томаса Делони (1540–1600?), автора романов о жизни ремесленников («Томас из Ридинга», «Джек из Ньюбери», «Благородное ремесло») и книги стихов «Венок доброй воли», часть III. Но так как установлено, что в этой книге не все стихи принадлежат Делони, то нет уверенности в принадлежности ему и данных строк.

13. Автор не установлен.

14. Автор не установлен.

Адониса Киприда обольщала… — Киприда — одно из имен богини любви Афродиты, которая родилась близ Кипра, где вышла из пены морской. Вариант темы «Венеры и Адониса» Шекспира.

Дауленд Джон (1563–1626) — композитор и музыкант, славившийся игрой на лютне.

Спенсер Эдмунд (1552–1599) — английский поэт эпохи Возрождения, автор «Пастушеского календаря», «Королевы фей» и многих других поэм. Его произведения отличались глубокой морально-философской тематикой.

Кифара — струнный щипковый музыкальный инструмент у древних греков.

Песни для музыки

Перевод В.ЛЕВИКА

1

Три дочери у лорда были, всех девушек милей,

И был любим учитель старый одной из дочерей,

Пока красавец англичанин не повстречался ей

И не смутил ей душу.

Любовь с любовью в спор жестокий вступила тот же час;

Учитель строгий или рыцарь с горячим блеском глаз?

Обоих оттолкнуть сурово, двоим послать отказ

Ей, глупой, не хотелось.

Но что ни говори, а лишним тут был один из них,

Нельзя в мужья одновременно заполучить двоих,

И оскорблен ее отказом был молодой жених.

А чем ему поможешь!

Искусство нанесло оружью неслыханный удар:

Учитель всю свою науку принес ей в брачный дар

И взял — бай, бай! — красотку в жены, хоть был, признаться, стар.

На том я кончил песню.

2

Раз весной — увы, весь год

Для любви весна цветет.

Розу я увидел вдруг.

Ветер тихо дул на луг

И, резвясь, лобзал слегка

Венчик бархатный цветка.

Я, ревнуя к ветерку

И томясь, сказал цветку:

— Если б этих нежных щек

Я, как он, коснуться мог!

Но тебя мне рвать не след:

Руки мне связал обет.

Ах, он тяжек молодым:

Розы рвать в охоту им.

Не сочти за грех, молю,

Что его я преступлю.

Если б Зевс тебя нашел,

Он жену б арапкой счел,

О бессмертье позабыл

И тебя одну любил![6]

3

Пропал мой хлеб, мой труд,

Бараны, овцы мрут,

Приплода не дают

И не тучнеют летом,

И, сердцу нет тепла,

И жизнь мне не мила,

Моя любовь ушла,

И горе только в этом.

Мне скучно петь, плясать еще скучней,

Ты видишь, боже, я не нужен ей

Конец ее любви и завереньям,

Она встречает пастуха презреньем.

Отвергла напрямик,

Судьбу сломала вмиг,

Куда мне деться от лихой кручины!

Я стал умней:

Я верил ей,

Но женщина изменчивей мужчины.

Печален, нелюдим,

Живу, дышу одним.

Я больше не любим,

Но разлюбить — нет силы.

Надел я черный цвет,

В душе надежды нет,

Постыл мне белый свет,

И жду могилы.

Молчит моя свирель.

Печально, сердцу в лад,

На овцах колокольчики звенят,

Мой пес не носится, не лает, как когда-то,

Но хвост поджал и смотрит виновато,

Лишь визгнет раз, другой,

Когда мой вздох глухой

Из сердца рвется, полон тяжкой боли,

И, отдаваясь от земли,

Теряется вдали,

Как стоны павших на кровавом поле.

Деревья не цветут

И тени не дают,

И птицы не поют,

И вянут всходы.

Ягнят веселых нет,

А нимф пропал и след,

И лес полураздет,

И стынут воды.

Все, что послал творец в утеху пастухам:

Вечерних игр веселый шум и гам,

Борьба, разгорячающая кровь,

Все так мертво, когда мертва Любовь!

Прости ж, голубка, навсегда!

Верь, вся моя беда

В том, что на чувство нет в твоей груди ответа,

И бедный Коридон

Навеки обречен

Жить в одиночестве, без ласки, без привета.

4

Когда красотку выбрал ты

И овладеть задумал ею,

Рассудку дай взнуздать мечты

И вверь ему свою затею.

Откройся другу, если он

Не юн, не холост и умен.

Что хочешь, ей ты можешь петь,

Но избегай цветистой речи,

Не то она почует сеть

Волк видит волка издалече.

Скажи впрямую, что, любя,

Готов отдать всего себя.

Пусть разозлится — не беда!

Мирись до ночи с миной строгой:

Она раскается тогда,

Что притворялась недотрогой,

И дважды сдастся, и к утру

Попросит повторить игру.

Пусть в ней бушует лютый гнев,

Пусть оскорбились разум, чувства,

Бедняжка молвит, ослабев

Пред силой твоего искусства:

«Будь женщина, как вы, сильна,

Вовек бы не сдалась она».

Не бойся и кривых путей,

Будь щедр, особенно сначала,

Чтобы о щедрости твоей

Молва ей уши прожужжала.

Любую башню, крепость, вал

Дождь золотых кружочков брал.

Чтоб одолеть наверняка,

Служи, как рыцарь без упрека.

Не уходи к другой, пока

Не отыскал в своей порока,

И в подходящий миг на риск

Иди, какой бы ни был визг.

А.Аникст. Примечания к тексту «Песен для музыки»

Этот раздел обязан своим появлением тому, что, печатая «Страстного пилигрима», Джаггард перед этой группой стихотворений поместил титульный лист с заглавием «Песни для музыки», что мы и воспроизводим, как это принято в современных научных изданиях. Об авторстве стихотворений цикла данные таковы:

1. Автор не установлен. Может быть, Роберт Грип (1560?-1592).

2. Шекспир. Песня Дюмена из «Бесплодных усилий любви» (IV, 3).

3. Автор неизвестен. До появления в данном сборнике стихотворение было напечатано в собрании «мадригалов» Томаса Уилкса (1597), однако Уилкс был не поэтом, а композитором, имя же поэта в том издании не было названо.

4. Автор не установлен.

5. Кристофер Марло (1564–1593), поэт, драматург, автор трагедии «Тамерлан», «Трагическая история доктора Фауста», «Мальтийский еврей», «Эдуард II». «Ответ», заключающий стихотворение, написан другим автором, вероятно Уолтером Рэли (1552?-1618), государственным деятелем, полководцем, мореплавателем, историком и поэтом. «Ответ» существует в более полных вариантах.

6. Ричард Барифилд. Это стихотворение напечатано в его книге «Стихотворения в разных настроениях» (1598).

notes

Примечания

1

Дешевка изумляет толпу; пусть же мне рыжеволосый Аполлон доставит чаши, полные кастальской воды. Овидий, 1. О любви, XV, 351.

2

Сонет 138 — перевод С. Маршака.

3

Сонет 144 — перевод С. Маршака.

4

Стихи Лонгвиля из комедии «Бесплодные усилия любви» (IV, 3) — перевод Ю.Корнеева.

5

Песня Натаниэля из комедии «Бесплодные усилия любви» (IV. 2) перевод Ю. Корнеева.

6

Песня Дюпена из комедии «Бесплодные усилия любви» (IV, 3) — перевод Ю. Корнеева.

Table of Contents

Шекспир Уильям Поэмы

Феникс и голубка Перевод В.ЛЕВИКА

Венера и Адонис Перевод Б.ТОМАШЕВСКОГО

Лукреция Перевод В. ТОМАШЕВСКОГО

Жалобы влюбленной Перевод В. Левика

Страстный пилигрим Перевод В. ЛЕВИКА

Песни для музыки Перевод В.ЛЕВИКА

Примечания

1

2

3

4

5

6