Annotation

«Сон в Нефритовом павильоне» — одно из крупнейших произведений старинной корейской прозы начала XVII века (имя автора осталось неизвестным), относится к популярному на Дальнем Востоке жанру романов-снов, близких по сюжету древним мифологическим сказаниям и авантюрным повестям позднего средневековья.

Публикуется на русском языке впервые.

- Сон в Нефритовом павильоне

- Предисловие

- Глава первая

- Глава вторая

- Глава третья

- Глава четвертая

- Глава пятая

- Глава шестая

- Глава седьмая

- Глава восьмая

- Глава девятая

- Глава десятая

- Глава одиннадцатая

- Глава двенадцатая

- Глава тринадцатая

- Глава четырнадцатая

- Глава пятнадцатая

- Глава шестнадцатая

- Глава семнадцатая

- Глава восемнадцатая

- Глава девятнадцатая

- Глава двадцатая

- Глава двадцать первая

- Глава двадцать вторая

- Глава двадцать третья

- Глава двадцать четвертая

- Глава двадцать пятая

- Глава двадцать шестая

- Глава двадцать седьмая

- Глава двадцать восьмая

- Глава двадцать девятая

- Глава тридцатая

- Глава тридцать первая

- Глава тридцать вторая

- Глава тридцать третья

- Глава тридцать четвертая

- Глава тридцать пятая

- Глава тридцать шестая

- Глава тридцать седьмая

- Глава тридцать восьмая

- Глава тридцать девятая

- Глава сороковая

- Глава сорок первая

- Глава сорок вторая

- Глава сорок третья

- Глава сорок четвертая

- Глава сорок пятая

- Глава сорок шестая

- Глава сорок седьмая

- Глава сорок восьмая

- Глава сорок девятая

- Глава пятидесятая

- Глава пятьдесят первая

- Глава пятьдесят вторая

- Глава пятьдесят третья

- Глава пятьдесят четвертая

- Глава пятьдесят пятая

- Глава пятьдесят шестая

- Глава пятьдесят седьмая

- Глава пятьдесят восьмая

- Глава пятьдесят девятая

- Глава шестидесятая

- Глава шестьдесят первая

- Глава шестьдесят вторая

- Глава шестьдесят третья

- Глава шестьдесят четвертая

- Комментарии

- Хронологическая таблица

- Словарь имен

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

- 75

- 76

- 77

- 78

- 79

- 80

- 81

- 82

- 83

- 84

- 85

- 86

- 87

- 88

- 89

- 90

- 91

- 92

- 93

- 94

- 95

- 96

- 97

- 98

- 99

- 100

- 101

- 102

- 103

- 104

- 105

- 106

- 107

- 108

- 109

- 110

- 111

- 112

- 113

- 114

- 115

- 116

- 117

- 118

- 119

- 120

- 121

- 122

- 123

- 124

- 125

- 126

- 127

- 128

- 129

- 130

- 131

- 132

- 133

- 134

- 135

- 136

- 137

- 138

- 139

- 140

- 141

- 142

- 143

- 144

- 145

- 146

- 147

- 148

- 149

- 150

- 151

- 152

- 153

- 154

- 155

- 156

- 157

- 158

- 159

- 160

- 161

- 162

- 163

- 164

- 165

- 166

- 167

- 168

- 169

- 170

- 171

- 172

- 173

- 174

- 175

- 176

- 177

- 178

- 179

- 180

- 181

- 182

- 183

- 184

- 185

- 186

- 187

- 188

- 189

- 190

- 191

- 192

- 193

- 194

- 195

- 196

- 197

- 198

- 199

- 200

- 201

- 202

- 203

- 204

- 205

- 206

- 207

- 208

- 209

- 210

- 211

- 212

- 213

- 214

- 215

- 216

- 217

- 218

- 219

- 220

- 221

- 222

- 223

- 224

- 225

- 226

- 227

- 228

- 229

- 230

- 231

- 232

- 233

- 234

- 235

- 236

- 237

- 238

- 239

- 240

- 241

- 242

- 243

- 244

- 245

- 246

- 247

- 248

- 249

- 250

- 251

- 252

- 253

- 254

- 255

- 256

- 257

- 258

- 259

- 260

- 261

- 262

- 263

- 264

- 265

- 266

- 267

- 268

- 269

- 270

- 271

- 272

- 273

- 274

- 275

- 276

- 277

- 278

- 279

- 280

- 281

- 282

- 283

- 284

- 285

- 286

- 287

- 288

- 289

- 290

- 291

- 292

- 293

- 294

- 295

- 296

- 297

- 298

- 299

- 300

- 301

- 302

- 303

- 304

- 305

- 306

- 307

- 308

- 309

- 310

- 311

- 312

- 313

- 314

- 315

- 316

- 317

- 318

- 319

- 320

- 321

- 322

- 323

- 324

- 325

- 326

- 327

- 328

- 329

- 330

- 331

- 332

- 333

- 334

- 335

- 336

- 337

- 338

- 339

- 340

- 341

- 342

- 343

- 344

- 345

- 346

- 347

- 348

- 349

- 350

- 351

- 352

- 353

- 354

- 355

- 356

- 357

- 358

- 359

- 360

- 361

- 362

- 363

- 364

- 365

- 366

- 367

- 368

- 369

- 370

- 371

- 372

- 373

- 374

- 375

- 376

- 377

- 378

- 379

- 380

- 381

- 382

- 383

- 384

- 385

- 386

- 387

- 388

- 389

- 390

- 391

- 392

- 393

- 394

- 395

- 396

- 397

- 398

- 399

- 400

- 401

- 402

- 403

- 404

- 405

- 406

- 407

- 408

- 409

- 410

- 411

- 412

- 413

- 414

- 415

- 416

- 417

- 418

- 419

- 420

- 421

- 422

- 423

- 424

- 425

- 426

- 427

- 428

- 429

- 430

- 431

- 432

- 433

- 434

- 435

- 436

- 437

- 438

- 439

- 440

- 441

- 442

- 443

- 444

- 445

- 446

- 447

- 448

- 449

- 450

- 451

- 452

- 453

- 454

- 455

- 456

- 457

- 458

- 459

- 460

- 461

- 462

Сон в Нефритовом павильоне

Предисловие

«Сон в Нефритовом павильоне»…

Читателю, уже не в первый раз обращающемуся к литературе стран Дальнего Востока, возможно, сразу же придет на ум название романа корейского классика Ким Ман Чжуна «Облачный сон девяти» или еще более похожее заглавие китайского романа — «Сон в Красном тереме» Цао Сюэ-циня.[1] Уместно напомнить, что все эти три романических полотна созданы примерно в одно время: их разделяет вряд ли более семи десятилетий.

А вот специалист наверняка вспомнит, что «сон» упоминается в заглавиях многих произведений литератур этого региона, причем самых разных жанров. Так, в четырех основных пьесах крупнейшего китайского драматурга XVI–XVII вв. Тан Сянь-цзу мотив «сна» играет настолько важную роль, что они получили общее название «Четыре сна». При этом в основе большинства этих пьес лежат созданные почти за тысячу лет до Тан Сянь-цзу, еще в эпоху Тан, новеллы на старом литературном языке, что указывает на длительность и прочность традиции обращения к «снам» в Китае. Да разве только в Китае? И в Европе начиная с гомеровских времен, с обработок античных мифов сновидения бесчисленное множество раз становились главной пружиной, приводящей в движение сюжет, а порой в них отражались и существенные элементы мироощущения автора. Вспомним хотя бы то, что почти одновременно с Тан Сянь-цзу его великие собратья на Западе, Шекспир и Кальдерой, создали такие непохожие друг на друга, но равно прекрасные пьесы «Сон в летнюю ночь» и «Жизнь есть сон»…

Причины такой популярности мотива сна в литературах древности, средневековья и Ренессанса — не будем здесь касаться последующих эпох литературного развития — были весьма разнообразны. Первая, самая очевидная, — стремление к большей занимательности повествования, желание оправдать в глазах читателя необычные повороты сюжета, появление фантастических, невероятных образов и ситуаций.

Скажем, в одной из пьес китайского драматурга XIII в. У Чаплина знаменитый поэт Су Дун-по засыпает, будучи в гостях у своего друга, буддийского монаха. Во сне ему являются четыре феи — Персик, Бамбук, Тополь и Слива. Начинается веселье, звучит музыка, любовные песни, в грациозных танцах проплывают девы. Но Дух сосны, боясь гнева Верховного государя, уводит красавиц, оставляя поэта в одинокой хижине. Строго говоря, этот эпизод не так уж необходим для развития сюжета пьесы, ведь главное ее содержание состоит в том, что поэт захотел вернуть друга-отшельника на государственную службу, но сам в конце концов возжелал обратиться в буддийскую веру. Художественно же эта сцена вполне уместна, если не необходима. Наслав на героя игривый сон, автор дает возможность зрителям насладиться своего рода песенно-танцевальным дивертисментом, отдохнуть от серьезных разговоров.

Совсем иной эмоциональной атмосферой проникнута пьеса «Сон двух героев» Гуань Хань-цина, созданная в ту же эпоху, что и предыдущая. В одной из сцен полководцу Лю Бэю приснилось, что его навестили души двух побратимов, таких же, как он, храбрых воинов, погибших из-за вероломства и измены. Сделав, благодаря сну, возможным невозможное — встречу Лю Бэя с погибшими героями, драматург усиливает трагизм ситуации, чтобы нагляднее была ощутима и сила объединявшей их при жизни дружбы, и скорбь Лю Бэя о безвременной утрате друзей.

Подобных примеров много, но не меньше и произведений, в которых сны выполняют более сложную сюжетную функцию. Речь идет о снах-предчувствиях, снах-откровениях, которые раскрывают тайны, предсказывают будущее, предостерегая героев или, наоборот, побуждая их к действию. Здесь сны переходят в действительность, они прямо связаны с реальной жизнью — порой настолько, что приснившееся по пробуждении оказывается существующим на самом деле.

У замечательного корейского писателя Ким Си Сыпа (1435–1493) есть новелла «Остров, плавающий в огне». В ней повествуется о том, как студент по имени Пак заснул над канонической «Книгой перемен» и очутился в неведомой стране. Это был остров, окруженный языками пламени, где ничего не растет, где под ногами лишь медь и железо, где охраняемые свирепыми стражами жители днем изнывают от нестерпимой жары, а ночью от пронизывающего ветра. Одним словом, страна эта похожа на ад, и в ней ведут счет добрым и злым деяниям всех людей на земле, но только грешников здесь не подвергают особым наказаниям, зато достойным воздают пышные почести. Вот и Пак, человек добродетельный и ученый, но не нашедший признания в Восточной стране, то есть Корее, пленяет царя неведомой страны своими мудрыми рассуждениями, так что его провожают, как наследника престола, и на прощанье царь говорит, что расстаются они ненадолго. Проснувшись, Пак истолковывает свой сон как предвозвестие близкой кончины. «Прошло несколько месяцев, и юноша занемог. Уверенный, что болезнь неизлечима, он отказался от врачей и знахарей и вскоре умер. В ночь перед кончиной ему приснилось, что некий святой обходит его соседей и говорит каждому: „Ваш сосед Пак станет Ямараджей — Владыкой потустороннего мира“».[2]

В другой новелле Ким Си Сыпа, «На пиру во дворце дракона», молодой ученый по имени Хан во сне попадает в подводную обитель священного дракона, владыки пучины. Насмотревшись там разных чудес и отличившись на поэтическом ристалище, он возвращается домой. Пробудившись, Хан находит за пазухой дары царя-дракона — жемчуг и белоснежный шелк. Значит, открывшийся ему в сновидении волшебный мир действительно существует! Потрясенный таким открытием, Хан оставляет все помыслы о выгоде и славе и становится отшельником.

Авторы подобных произведений верят — или хотят, чтобы читатели поверили, — будто сон и явь не отделены друг от друга глухой стеной. Благодаря сновидениям люди могут на время преодолевать ограниченность земного существования, они способны общаться с обитателями иных миров, познавая высшую мудрость и обретая чудесную силу.

И еще можно использовать мотив «сна» в качестве развернутой метафоры философского содержания. Это идет от древнейших религиозно-философских учений Востока, в частности индуизма, утверждавшего, что окружающий нас мир — иллюзия, «сон Брахмы». Не чуждо это представление — не в догматическом, а скорее эмоциональном плане — и буддизму, распространившемуся в странах Дальнего Востока, включая Корею, в первые века нашей эры. Жизнь, учили буддийские наставники, это случайная и временная комбинация мельчайших частиц — дхарм, это цепь непрерывных страданий, усугубляемых страстями людей, предающихся погоне за иллюзорными ценностями. Жизнь похожа на дурной сон, от которого человек должен освободиться, чтобы достичь истинной цели — растворения в нирване. Сходные настроения культивировались, хотя и на иной философской основе, даосизмом — учением собственно китайским, однако оказавшим большое влияние и на сопредельные государства.

К этой же мысли («жизнь наша с ее взлетами и падениями подобна краткому сну») подводили и реальные «условия человеческого существования» в средние века, — бесконечные междоусобные войны и иноземные нашествия, произвол правителей, эпидемии, вспышки голода — все это укорачивало человеческий век, делало непрочной основу жизни людей, которые, согласно поговорке, «утром не могли ручаться за вечер». И не случайно для семидесятилетнего возраста поэтическим обозначением стало «издревле редкий»!

Классически четким отражением подобных настроений в литературе можно считать новеллу танского автора Шэнь Цзи-цзи (рубеж VIII–IX вв.) «Волшебное изголовье». Святой даос Люй погружает в сон Лу, юношу, мечтающего о богатстве и почестях, вечно жалующегося на непризнание. Во сне тот женится на красавице, богатеет, становится важным сановником, отражает набеги кочевников, по наветам клеветников попадает в ссылку, вновь возвышается и, наконец, умирает… Юноша просыпается и видит: «Он все на том же постоялом дворе, рядом сидит старец Люй, хозяин все так же варит на пару просо. Юноша присел на корточки и удивленно воскликнул: „Неужели то был лишь сон?“ „Таковы мечты человека о славе“, — ответил юноше старец. Долго сидел Лу, смущенный и разочарованный, но наконец с благодарностью молвил: „Только теперь начинаю я постигать пути славы и позора, превратности нищеты и богатства, круговорот потерь и удач, суетность наших земных желаний, всего, к чему я так страстно стремился. Благодарю вас за мудрый урок“».[3]

«Мудрый урок», возможно, помог герою новеллы, но не его бесчисленным товарищам по «заблуждению». Тем не менее литература продолжала обращаться к сходным сюжетам, причем не только в повествовательном жанре, но и в драматургическом. Так, новелла Шэнь Цзи-цзи была переделана в пьесу — в этом участвовал выдающийся юаньский драматург Ма Чжи-юань. Нередко мысль об иллюзорности, преходящем характере земных радостей и горестей сочеталась с буддийским представлением о перерождении одних существ в другие в соответствии с их кармой — той совокупностью добрых и злых дел, которая определяет, кем быть человеку в следующем перерождении: святым архатом, ослом или презренным червем. Действие кармы распространяется не только на простых смертных, но и на небожителей — за греховные поступки или даже помыслы они могут быть обречены на перерождение в облике человека, чтобы «отбыть ссылку» в земной юдоли и, отстрадав свое, вновь вернуться на небеса. Их земной путь предопределен, «запрограммирован» заранее еще в большей степени, чем жизнь обычных существ. О божественном своем происхождении, как правило, не знают ни они сами, ни окружающие. Но оно в чем-то да проявляется — в необыкновенной красоте, храбрости, талантливости («Облачный сон девяти») или же в особо тонкой организации души, делающей их чуждыми миру домостроевских заповедей и сословных перегородок («Сон в Красном тереме»).

Сейчас вряд ли возможно установить, насколько верили создатели названных и подобных им произведений в перерождение и воздаяние. Важно то, что сюжеты о земных приключениях чудесных по своему происхождению героев давали писателям почти безграничные возможности для выбора обстановки действия и характера изображения. Ведь если речь идет о людях, отмеченных печатью сверхъестественного, о материализованном «сне», значит, допустим любой, самый фантастический вымысел, любое преувеличение. Но в то же время это люди, живущие на грешной земле, и, значит, возможны и даже необходимы и достоверные подробности, и бытовые сцены; более того, возможны и отображение реальных проблем жизни общества, и разговор обо всем, что волнует и тревожит мыслящих людей эпохи. Этими широкими возможностями, в разной степени и по-разному, пользовались и создатель «Сна в Красном тереме» Цао Сюэ-цинь, сделавший акцент на социальной, нравоописательной стороне, и автор «Облачного сна девяти» Ким Ман Чжун, выдвинувший на первый план элемент авантюрный, и шедший вслед за ним творец «Сна в Нефритовом павильоне».

Представляя читателю новое для него произведение, полагается прежде всего подробно рассказать о его авторе, о времени и обстоятельствах создания книги. В данном случае это, увы, не в наших силах, обо всем этом почти не сохранилось достоверных сведений. Роман «Сон в Нефритовом павильоне» (по-корейски «Он ну мон») не попал в число книг, пользовавшихся вниманием ученых мужей своего времени (читающая публика явно была о нем иного мнения!). В предисловии к роману, изданному в Пхеньяне в 1958–1960 гг. (серия «Избранные произведения корейской классической литературы»), указывается, что, судя по ряду деталей, роман не мог быть написан ранее XVII в., — скорее всего, он был создан в конце этого или в начале следующего столетия. Автором предположительно считается Нам Ик Хун, имевший высокую ученую степень. Если это так, то можно допустить, что Нам не поставил своего имени на книге из опасения, что столь «легкомысленное» сочинение запятнает его ученую репутацию.

Но есть иные мнения. Английский литературовед У. Скилленд в своей работе «Обзор корейских популярных романов в традиционном стиле» (1968) пишет: «По-видимому, существует общее согласие относительно того, что книга была написана… Оннёнджа, и много спорили о том, кем был он (или она)». Оннёнджа — явное прозвище, означающее «Нефритовый лотос»; очевидно, оно связано с тем, что существует более краткая версия нашего романа под заглавием «Сон в Нефритовом лотосе». Пхеньянские литературоведы сообщают и другой псевдоним этого писателя — Там Чхо («Дровосек, живущий близ водоема»). Если речь действительно идет об одном лице, то второй псевдоним вроде бы указывает на его принадлежность к так называемому сильному полу, но это, конечно, еще не доказательство, тем более что женщины действительно внесли значительный вклад в развитие корейской литературы в эпоху позднего средневековья.[4]

В числе возможных авторов называют также Нам Ен Но и некоего Хона по прозванию Амугэ.

Что касается датировки, то П. Ли утверждает, что роман был написан в годы правления короля Сукчона (1675–1720). Более осторожен У. Скилленд: некоторые, пишет он, относят создание романа к 1700 г., другие — к более позднему времени. Все же первая четверть восемнадцатого столетия, судя по всему, является самой вероятной датой написания книги.[5] Но тут возникает другой вопрос: на каком языке она была первоначально написана? Какой тут может быть вопрос, скажет читатель, — ясно, на корейском — вот и на обложке сказано: «перевод с корейского». Совершенно верно, роман переведен ленинградским корееведом Г. Е. Рачковым с корейского, точнее, старокорейского литературного языка. Все сохранившиеся рукописи и ксилографические издания романа — корейскоязычные. Однако здесь необходимо сделать отступление.

Исторически сложилось так, что из стран Дальнего Востока (каждая из которых обладает длительными историческими и культурными традициями, богатым и самобытным народным творчеством и ярко выраженным национальным колоритом) письменность раньше всего появилась в Китае. Притом письменность эта была иероглифической, то есть она передавала не звуки китайского языка, а понятия, словесные образы, запечатленные в рисунках. В принципе это позволяло читать иероглифический текст «глазами», не умея произнести ни слова по-китайски. Равным образом возможно записать иероглифами иноязычный, некитайский текст, только при этом придется либо пропускать отсутствующие в китайском языке грамматические элементы, либо придумывать для них особые обозначения.

Через иероглифическую письменность Корея, Япония, Вьетнам в первом тысячелетии нашей эры познакомились не только с творениями китайских философов, историков, поэтов, но и с пришедшим из Индии буддизмом, оказавшим наряду с конфуцианством глубокое и длительное влияние на духовную жизнь народов этих стран. Китайская письменность занимала в дальневосточном регионе примерно такое же положение, что и латынь в средневековой Европе, — она стала языком государственных актов и дипломатической переписки, ученых трактатов, высокой поэзии и ритмической прозы. Множество китайских терминов и понятий, героев легенд и исторических личностей стали для образованных людей всего региона столь же привычными, как привычны для нас слова «поэзия» и «геометрия», имена Геракла и Цезаря.

Конечно, в каждой стране была своя специфика. У островной Японии, географически и политически отделенной от остальных государств Дальнего Востока, связи с ними носили главным образом характер культурного обмена, точнее, «импорта» культуры, включая философию и религию. Иное дело — Корея, находившаяся с древних времен в тесном соприкосновении и очень сложных взаимоотношениях с Китаем. Были тяжкие годы войн, непрерывных попыток китайских властителей овладеть «Страной к востоку от моря», были времена, когда корейские государи считались номинальными вассалами царствовавших в Китае династий, были периоды добрососедства, обмена посольствами, взаимопомощи: так, в конце XVI в. китайская армия вместе с корейской отражала японское нашествие, потенциально угрожавшее и Китаю. При всех перипетиях исторической судьбы корейцы стремились отстоять — и отстояли! — свою национальную неповторимость. Но в то же время они немало позаимствовали и у своего соседа — и в сфере идеологии (с IV по XIV в. государственной идеологией в Корее был буддизм, позже стало конфуцианство), и в системе административного устройства, и в области культуры.

«Корейское феодальное государство требовало от чиновника овладения конфуцианской ученостью и приобщения к дальневосточной поэтической традиции. Эта тенденция со временем вылилась в установление государственных экзаменов, на которых умение сочинять стихи приравнивалось к знанию конфуцианских классиков и известных историографических трудов»[6] И вот одним из следствий этого явилось распространение поэзии на ханмуне — кореизированном варианте китайского классического языка вэньянь. Стихи многих корейских поэтов, живших более тысячи лет назад — Чхве Чхи Бона, Ким Ка Ги и других, — признавались настолько совершенными, что были включены в знаменитую китайскую антологию «Цюань Тан ши». На ханмуне написаны и первые дошедшие до нас прозаические сочинения: корейские исторические хроники и жизнеописания буддийских монахов.

Важно, однако, отметить, что и в этот начальный период развития корейской литературы национальный элемент проявлялся не только в использовании материала корейской действительности, но и в обращении к отечественному фольклору, мифам и шаманским легендам. Прозаические и стихотворные произведения записывались способом «иду», в котором использовались то лексические значения иероглифов, то их звучание; способ этот существовал до тех пор, пока в 1444 г. не было изобретено корейское фонетическое письмо. С этого времени поэзия на родном языке — в жанрах сиджо (трехстишия) и каса (поэмы) — получает все большее развитие; славу ей принесли в XVI–XVII вв. пейзажная, «отшельническая» лирика Чон Чхоля и Юн Сон До, патриотические стихи Пак Ин Но.

Проза же продолжала пользоваться ханмуном, хотя в ней происходили важные перемены. От исторических и агиографических сочинений отделилась собственно художественная проза. Поначалу, в XII–XIII вв., то был «пхэсоль» — коротенький занимательный рассказ, взятый главным образом из фольклора, услышанный из уст рассказчика на городской площади, на базаре или на проселке. Сыграли свою роль в развитии сюжетной прозы и так называемые неофициальные истории, авторы которых, не связанные требованиями канона, перемежали изложение исторических фактов новеллистическими эпизодами реально-бытового или фантастического характера.

Следующим шагом — его первым сделал Ким Си Сып, о котором шла речь в начале статьи, — было создание новеллистики, которая «генетически может рассматриваться как некий идейно-художественный синтез письменной исторической и устной фольклорной традиций. Причем конфуцианская историография тяготела к изображению „реального факта“, фольклорная традиция в основе своей буддийско-даосская, — к изображению сверхъестественного».[7] По-видимому, эту характеристику можно распространить и на появившиеся позднее крупные прозаические формы, на роман и повесть.

Повесть на ханмуне, «сосоль», возникла во второй половине XVI в., когда могущество королевской династии Ли стало клониться к упадку и в стране обострились социальные противоречия. Борьба за власть феодальных группировок, паразитизм многочисленного сословия дворян-янбанов, разорение народа, слабость центральной власти и армии, обнаружившаяся во время японского нашествия («имджинской войны» 1592–1598 гг.), равно как и вызванный ею патриотический подъем среди населения, — все это нашло прямое или косвенное отражение в повествовательной литературе.

В блестящих сатирах-аллегориях Лим Чже (Им Джэ, 1549–1587) «Мышь под судом»,[8] «Город печали» и других мы найдем протест против насилия и произвола, против бездушного отношения к простому люду и вместе с этим призыв покарать «мышей», жрущих народное зерно. По-иному выражены сходные настроения в «Повести о Хон Гиль Доне» Хо Гюна (1569–1618). Ее герой, сын аристократа от наложницы, отчаявшись занять достойное место в жизни, образует разбойничью вольницу, с помощью магии одолевает всех врагов, отнимая добро у богачей и раздавая его бедным, а затем уводит свою ватагу в неведомую страну, где все равны и счастливы. Как отмечает Л. Е. Еременко, эта повесть «впервые в корейской литературе не только поднимала вопрос о социальной несправедливости и о необходимости уничтожить ее, но и рисовала идеал — утопическое общество без насилия и угнетения».[9] Героика народной войны с иноземными захватчиками воспета в «Имджинской хронике» неизвестного автора. И рядом с подобными эпическими полотнами существуют повести куда более камерного звучания, раскрывающие внутренний мир героев, такие, как «Унён» Лю Ёна или «История Чу» Квон Пхиля. Обе они рассказывают о любви, о страданиях, которые причиняет невозможность соединения любящих или измена одного из них, и кончаются печально…

При всем разнообразии тематики и способов изображения действительности — от аллегории и фантастики до бытового правдоподобия (говорить о «реализме» было бы, очевидно, преждевременно), — эти произведения конца XVI — начала XVII в. объединены, во-первых, стремлением их авторов к занимательности, обилием приключений, неожиданных зигзагов сюжета и, во-вторых, языком — все они написаны на ханмуне. Должно было пройти еще около века, прежде чем корейский язык утвердился в качестве равноправного, а затем и основного средства выражения в повествовательной литературе.

До недавнего времени первым романом на родном языке считался «Облачный сон девяти» Ким Ман Чжуна. Теперь корейскими учеными установлено, что первоначально роман был написан все-таки на ханмуне, хотя распространение получил уже в корейском переводе. Таким образом, косвенно подтверждается бытовавшее и ранее среди исследователей предположение (оно отражено в книгах П. Ли и У. Скилленда) о том, что и «Сон в Нефритовом павильоне» сначала был написан на ханмуне. Но это все-таки лишь предположение, так как, повторяем, все сохранившиеся рукописные и печатные тексты — корейские.

Почему же создатели романов и повестей так долго не решались обратиться к родной речи, хотя не могли не видеть, что использование иноземной письменности ограничивает круг их потенциальных читателей? По-видимому, в силу вековых традиций и полученного воспитания. Тот, кто в совершенстве владел ханмуном, мог считаться истинно образованным человеком. Только так мог он наглядно продемонстрировать свою ученость, владение всеми богатствами дальневосточной культуры. Создавая роман или повесть — произведения, которые официальный «табель о рангах» относил к жанрам второстепенным, недостаточно «возвышенным», — он как бы приподнимал их, подчеркивал, что предназначает свои произведения для таких же подготовленных знатоков литературы, как он сам, способных оценить и красоты стиля, и рассыпанные в тексте исторические намеки, цитаты, сравнения. А может быть, авторы рассчитывали, что их творения, подобно стихам корейских поэтов-классиков, оценят за пределами страны? Известно, что Ким Ман Чжун находился с посольством в Пекине и, возможно, у него оставались там друзья, которых он мог ознакомить со своими произведениями. Однако дальнейший рост национального самосознания, расширение демократической аудитории вскоре привели к тому, что родной язык окончательно утвердился в повествовательной литературе — настолько, что написанные на ханмуне оригиналы ряда известных произведений были забыты, уступив место чисто корейским версиям.

«Сон в Нефритовом павильоне» возник в сложный период корейской истории и вобрал в себя многообразные литературные и фольклорные традиции, отразил целый комплекс идей и представлений. В 20 — 30-х годах XVII в. Корея дважды подвергалась нашествиям маньчжуров, вскоре после этого завоевавших Китай и установивших там свою династию Цин. Лишь спустя десятилетия стране удалось оправиться от разорений, и наступил медленный подъем: рост городов, расширение торговли и ремесленного производства. Но одновременно росла и тяжесть феодальной эксплуатации крестьян, вынуждавшая их не раз браться за оружие, не прекращались усобицы в лагере аристократов. Наиболее просвещенные из дворян начинали понимать, что традиционная идеология, в основе которой лежат конфуцианские догмы, устарела и не способна вывести страну из кризиса. Так возникло движение «реальные науки» («сирхак»), сторонники которого пропагандировали точные знания в противовес схоластике, указывали на вред самоизоляции Кореи, призывали усваивать достижения других стран. Отразилось это оппозиционное движение и в литературе, но уже в следующем столетии, особенно в творчестве Пак Чи Вона (1737–1805). Однако общий дух недовольства положением в стране нередко сочетаемый с поисками путей его улучшения, запечатлен во многих произведениях этого периода.

В повести Ким Ман Чжуна «Скитания госпожи Са по югу» звучит призыв к нравственному мужеству, личному совершенствованию, которое должно помочь выстоять против разлитого в обществе зла и дождаться торжества справедливости. В «Облачном сне девяти» писатель приходит к буддийскому пониманию пути человека в мире: герой романа, казалось бы добившись всех благ и почестей, осознает тщету человеческих желаний и добровольно ставит им предел, пробуждаясь ото «сна».

Иное дело в нашем романе. Хотя в нем с самого начала участвуют буддийские персонажи — сам Будда, бодисатвы, святые-архаты, — их задача состоит в том, чтобы привести в движение механизм интриги, а в некоторых случаях «подправить» его. Мировоззренческой нагрузки божественные герои не несут. И сам мотив «сна» не истолковывается в духе буддийской аллегории. Названием романа автор хочет сказать читателю: все, о чем будет рассказано, — не истинные события реальной жизни, это лишь видения, приснившиеся подгулявшим небожителям в Нефритовом павильоне. Как во всяком сне, здесь будет много похожего на окружающую нас земную жизнь, но не меньше будет и чудес, волшебства, невероятных подвигов и превращений.

Действие романа (кстати, как и произведений Ким Ман Чжуна) происходит в Китае. Исследователи усматривают в этом своего рода уступку литературной традиции, которая одновременно помогает «замаскировать критику современной писателю действительности».[10] Немаловажно, наверное, и то, что бескрайние просторы Китая предоставляли куда больше места для буйства авторского вымысла, чем сравнительно небольшие и куда лучше известные читателю пределы родной страны. И вообще, так оно спокойнее: речь, мол, идет о другой стране, о чужеземных властителях, об уже сошедшей со сцены династии Мин.

Но нарисованный в романе «Китай» весьма условен. Не будем говорить об изображении окраин страны, которые фантазия автора населила добрыми и злыми великанами, девами-кудесницами и свирепыми варварами, заполнила сказочными реками и горами. Очень вольно обращается он и с географией мест общеизвестных. Так, герой за несколько дней без видимых усилий добирается верхом на осле с нижнего течения Янцзы до минской столицы, между тем расстояние там без малого полторы тысячи километров. В другом случае герои на лодках попадают из реки Цяньтан прямо в знаменитое своей красой озеро Сиху, в действительности же между рекой и озером пролегает цепь холмов. Зато — видимо, в качестве своеобразной компенсации — возле расположенного посреди перерезанной каналами плоской равнины города Сучжоу автор помещает какие-то горы. Но и там, где искажений нет, все равно упоминаемые города и провинции, горы и реки изображены столь в общих словах, настолько лишены специфических примет, что ясно: автор знает о них лишь понаслышке.

Не менее вольно обращаются в романе и с историей. Среди врагов Минской державы, описаниям войн с которыми отведена значительная часть повествования, наряду с реально существовавшими монголами и полумифическими «варварами» — манями (под которыми подразумевались народы, населявшие юго-западные окраины империи и сопредельные районы), вдруг обнаруживаются сюнну, более известные нам под именем гуннов. Но ведь эта некогда могущественная народность растеклась по лику земли, обескровилась в походах и войнах и перестала существовать к VI в., за тысячу лет до минов! Вдобавок предводитель сюнну зовется Елюй, а это имя императора династии Ляо, основанной в X в. совсем иным народом, киданями, и властвовавшей над Северным Китаем и Маньчжурией.

В то же время в романе вовсе не упоминаются истинные соседи минского Китая, с которыми у последнего были постоянные контакты, а порой и столкновения — Вьетнам, Япония и, что особенно примечательно, Корея. Родная страна была слишком хорошо знакома и автору и читателям, чтобы ее можно было изобразить в том же условном ключе, что и другие названные в романе земли. Одним словом, современному читателю не следует слишком буквально воспринимать встречающиеся в книге указания на ту или иную эпоху или годы правления — чаще всего это следствие свойственной ряду дальневосточных литератур манеры «точно» датировать даже самые невероятные события (все же к переводу приложена хронологическая таблица, призванная помочь читателю ориентироваться в долгой веренице упоминаемых в романе династий). Равным образом нет нужды точно подсчитывать прожитые героями романа годы или их возраст, — и здесь автор также допускает изрядные вольности.

В чем создатель романа верен исторической истине, так это в воспроизведении китаецентристских воззрений правителей Срединной империи, их убежденности, подлинной или напускной, что все окружающие народы по природе своей не могут быть никем иным, как подданными или вассалами Сына Неба, который волен казнить их и миловать. Это высокомерие, питавшееся верой в превосходство китайской культуры и государственных установлений над всеми прочими, не могли истребить никакие жестокие уроки истории: ведь в действительности Китай только за последнее тысячелетие пять раз полностью или наполовину завоевывался теми самыми народами, которых официально третировал как «варваров». К чести автора романа, он хоть и отдает словесную дань традиции, по большей части рисует «варваров» достойными противниками, смелыми воинами, а некоторых из них наделяет привлекательными чертами, ставящими их намного выше иных «цивилизаторов».

Здесь, пожалуй, стоит сказать и еще об одной характерной черте романа. С первых страниц действуют вперемежку, а нередко и в тесном содружестве, божества разных пантеонов — даосизма, буддизма, народной синкретической религии. Главный герой, конфуцианец-рационалист по мировоззрению, не гнушается магии и других «суеверий» Многобожие появилось в романе отнюдь не по прихоти писателя: этом отражено реально имевшее место сосуществование и взаимопроникновение нескольких, казалось бы, взаимоисключающих религиозных и философских учений. Невозможно представить себе христианский крест, висящий в мечети. В Китае же, как писал академик В. М. Алексеев, на каждом шагу можно было видеть «смешение в одном и том же храме и даже в одной и той же нише божеств самых разнообразных культов, назначений и происхождений»[11] Прося у неба милости, паломники с равным усердием приносили жертвы и даосскому Яшмовому императору, и всемилостивейшему Будде. И не считалось зазорным, если сановник, официально исповедующий философско-этическое учение Конфуция, «на досуге» увлекался противоположным ему по духу буддизмом.

Говоря о встречающихся в романе исторических и географических несообразностях, мы отнюдь не стараемся «уличить» автора в недостатке знаний или небрежности. Речь идет совсем о другом о методе изображения действительности, в значительной степени связанном с фолъклорно-эпической традицией, возможно, воспринятой не непосредственно, а через демократические жанры повествовательной и сказочной литературы. Уже то, что герой романа Ян Чан-цюй и пять его жен и наложниц представлены как земные воплощения цветка лотоса и пяти жемчужин, низвергнутых с небес, есть отзвук древнего эпического мотива сошествия богатырей с неба в земной мир. Своего рода «цитаты» из сказок и легенд разбросаны по роману всюду, где речь идет о сверхчеловеческих способностях и дарованиях героев, повелевающих не только людьми, но и духами и силами природы. Особенно явственно эта связь с фольклором проявляется в батальных эпизодах, причем не только в гиперболическом и фантастическом изображении, но и в самой ткани повествования, в частых обращениях к устойчивым приемам и оборотам речи, «эпическим штампам».

Вот один из многих примеров: «Начжа с заносчивым видом выступил вперед. Ян оглядел его: девяти чи ростом, десяти обхватов в поясе, над хищными глазами нависли густые брови, нос с кулак, рыжая бородища, лицо круглое, как лепешка, в правой руке у варвара меч, в левой флаг… В стане варваров загрохотали барабаны, и на поле выскочили сразу два воина. А к Лэю присоединился Су Юй-цин, которому не было равных в умении сражаться трезубцем. Двое против двоих, они десять раз сходились, но никто не одолел» (гл. 11).

Сравним с этим следующие отрывки: «Кун-мин взглянул на Хуан Гая и увидел: росту высокого — в восемь чи, лицо как полная луна… густые-прегустые брови, пара тигровых глаз, прямая голова, квадратный рот…»; «Чжан Фэй страшно разгневался, выехал верхом, держа в руках волшебное копье в чжан и восемь чи длиной… Сблизились кони. Тридцать раз съезжались противники, и нельзя было различить, кто побеждает, кто терпит поражение».

Эти два отрывка взяты из сравнительно недавней записи устного сказа и из так называемой «народной книги», созданной на основе подобного же сказа лет семьсот назад. Как видим, все процитированные фрагменты разделены многими столетиями, но характер описаний и даже словарь весьма похожи, что говорит об устойчивости фольклорной традиции в дальневосточной культуре. Вполне вероятно, что подобные же сюжеты, но с иными героями, рассказывали и корейские сказители «квандэ». Разумеется, многое в стилистике и приемах построения образов в романе идет и от чисто литературной традиции — новеллы на классическом языке, городской повести, героическо-авантюрного, фантастического и, в меньшей степени, бытового романа.

Традиционен во всех своих поступках и суждениях и главный герой романа — Ян Чан-цюй. Во множестве произведений самых разных жанров, начиная с историографических трудов и квазиисторических преданий, изображался юноша из небогатой и незнатной семьи, своими талантами и мужеством пробивавший себе путь к вершинам власти и почета. Для Ян Чан-цюя необыкновенно быстрое достижение этих целей в какой-то мере облегчается его чудесным происхождением. Но главное все-таки в том, что все его поведение отвечает идеальным (конфуцианским в своей основе, но в определенной степени сочетающимся с народными) представлениям о достойном человеке и гражданине. Почтительный сын, заботливый и твердый глава семейства, верноподданный, все свои помыслы отдающий благу государства и народа, — таким рисуется на всем долгом пути повествования Ян.

И если в юные годы он и позволяет себе некоторые вольности: влюбляется в гетеру, не хочет жениться на дочери министра, то вскоре полностью входит в роль образцового мужа — храброго воина, мудрого государственного деятеля и доброго семьянина.

Он все знает, все предвидит, владеет всеми науками, включая оккультные, наносит поражение всем врагам, разбивает козни всех интриганов. Его любят жены и наложницы, почитают достойные царедворцы, высоко ценит император. Правда, это не спасает Яна от временных опал, вызванных интригами, от вынужденной ссылки или оставления высокого поста по собственной воле и жизни в глуши, в своем роскошном поместье. Однако тучи рассеиваются, милости возвращаются, император не в состоянии справиться с иноземными врагами и собственными злонамеренными вельможами без помощи нашего героя, и традиционный счастливый финал завершает жизненный путь Яна и его близких.

Читатель, наверное, обратит внимание на то, что Ян, являясь в нескольких войнах верховным командующим минских войск, сам очень редко непосредственно участвует в сражениях. Все воинские труды и опасности берут на себя его подчиненные или же его возлюбленные, девы-воительницы. Не следует думать, будто автор хотел этим как-то принизить своего героя: по тогдашним представлениям, задача истинно великого полководца в том и состояла, чтобы все заранее рассчитать и предвидеть, поручив исполнение своих замыслов другим. Когда это необходимо, Ян проявляет мужество в воинском деле и мудрость в политике.

Много раз на протяжении романа Ян в своих речах и докладах трону выказывает понимание истинного положения дел в стране. Впервые покинув дом, чтобы попытать счастья на государственной службе, он сталкивается с разбойниками. И тут выясняется, что он знает — эти разбойники на самом деле голодные крестьяне, которых толкает на преступление нужда, а не какая-то врожденная порочность. Впервые обращаясь к императору, он пишет о том, что его министры забросили дела страны, чиновники не умеют отличить правду от лжи, местные правители растрачивают казну и не заботятся о нуждах народа. Достается и императору — он, по словам Яна, проводит все время во дворце, судит о положении в стране лишь по донесениям своих чиновников, верит их льстивым речам. И позже он не раз без обиняков говорит государю о неблагополучии в стране, о тяготах жизни простого люда, бездарности и бесчестности сановников, всеобщем падении нравов, укоряет и самого Сына Неба.

Высказывая все это, Ян не выходит за пределы конфуцианских установлений, предписывавших верноподданному сообщать трону о замеченных им неполадках в стране и предлагать свои рецепты их устранения, хотя на практике редкий царедворец решался говорить всю правду. Но к чему же сводятся советы Яна? Увы, они не блещут новизной. Главное для него — это совершенствование системы государственных экзаменов, привлечение к делам правления достойных людей, изучивших классические каноны и способных вести страну по пути идеальных государей древности. Новые веяния, представленные школой «реальных наук», прямого отражения в романе еще не получили.

Тем не менее гражданственная позиция автора не вызывает сомнений. Конечно же, говоря о бедственном положении народа, неспособности правителей, царящих при дворе интригах, он имеет в виду не столько минский Китай, сколько современную ему Корею, тем более что порядки и социальные беды в обеих странах имели много общего. Не случайно так много внимания уделено борьбе придворных партий: существование двух клик аристократов и жестокая борьба между ними были постоянным фактором политической жизни Кореи той эпохи и оказывали пагубное влияние на положение дел в стране. Однако носитель высшей власти, Сын Неба, изображен в романе человеком хотя и незлым, но слабым, недалеким, вечно нуждающимся в поучениях, и вряд ли сам автор рассчитывал, что он и подобные ему правители действительно захотят и смогут сделать что-нибудь реальное для облегчения участи народа.

Немалый интерес представляют женские образы романа. В большинстве своем они обрисованы в самых привлекательных тонах, наделены не только традиционными женскими достоинствами — красотой, чувствительностью, преданностью, но и умом, образованностью, многими талантами. С особенной симпатией изображена Хун — самая близкая подруга героя, не просто возлюбленная, но и опора в ратном деле и в семье. Гетера из зеленого терема, она обнаруживает высокие душевные качества, выказывает и силу чувства, и силу характера. Пройдя науку у даоса Белое Облако, она превращается в бесстрашную и многомудрую воительницу, во многом содействуя победам минского оружия. Мудрю и скромно ведет она себя в семейной жизни, помогает каждому, кто обделен судьбой.

В романе действуют и другие гетеры, и почти все они вызывают доброе отношение. Здесь следует отметить, что в тогдашней Корее гетеры (кисен) занимали своеобразное положение. Официальный статус их был, разумеется, низок, но такая профессия требовала умения вести с гостем тонкую беседу, слагать стихи, петь под собственный аккомпанемент, — словом, предполагала довольно высокий образовательный уровень, недоступный не только простой кореянке, но и большей части девиц из знатных семей. Это влекло к ним мужчин из разных слоев общества, включая самых высокопоставленных, создавало им широкую известность, а порой позволяло войти в качестве наложницы или младшей жены в дом вельможи.

В огромном доме Яна есть и своя возмутительница спокойствия, нарушительница норм семейного уклада. Это фигура, достаточно часто встречающаяся в корейской средневековой повести, но там обычно речь идет о красивой наложнице, злоупотребляющей доверием главы семьи и преследующей жену. Здесь же в этой незавидной роли выступает вторая жена героя, та самая дочь министра Хуана, на которой Ян Чан-цюй не хотел поначалу жениться. А красавица наложница становится жертвой безжалостных преследований, которые направляются матерью госпожи Хуан, еще более злой, коварной, завистливой и корыстолюбивой, чем дочь (примечательно, что присущая последней ревность, которая в наше время могла бы вызвать читательское сочувствие, в романе резко осуждается: в полигамной семье ревности не должно быть места). Правда, в конце повествования Хуан — конечно, не без воздействия потусторонних сил — раскаивается и возвращается на путь благопристойности. И все же следует подчеркнуть: автор избирает отрицательных персонажей главным образом из «высших сфер», отдавая свои симпатии людям скромного и даже «низкого» происхождения.

В заключение о некоторых художественных особенностях «Сна в Нефритовом павильоне». Стремясь, по-видимому, избежать монотонности и однообразия, автор на протяжении внушительного по объему романа много раз меняет темп повествования. То оно, насыщенное динамизмом, как бы несется вскачь, то становится неторопливым, утопая в подробных описаниях или рассуждениях на самые различные темы, или же перемежается стихами различных жанров. Как уже отмечалось, в описаниях внешности героев, битв, походов, гаданий, сновидений часто встречаются идущие от фольклора своеобразные клише, стандартизированные обороты. Они выполняют определенную эстетическую функцию, придавая изложению эпически-сказовый характер. Но есть и явно излишние повторы, необязательные с точки зрения развития действия детали, поэтому в переводе сделаны небольшие сокращения.

Другой характерной чертой романа, свойственной и многим другим произведениям средневековой литературы Дальнего Востока, является обилие упоминаемых в тексте имен исторических и литературных персонажей, буддийских и даосских небожителей, героев мифов и преданий. Предполагалось, что читателю знакомы все эти имена и связанные с ними факты или легенды не хуже, чем автору, и одно лишь упоминание о них вызовет у читателя соответствующие, определенные ассоциации. Иное дело читатель современный, тем более иноземный. Попытка переводчика или комментатора раскрыть все аналоги и намеки, все объяснить, приведет только к разбуханию текста или справочного аппарата. Кроме того, не все упоминаемые имена н названия удается идентифицировать уже потому, что в оригинале отсутствуют их иероглифические обозначения. Впрочем, это касается большей частью уподоблений типа «герой поступил так-то и так-то, как в свое время поступил имярек». Комментарии могут добавить к тому, что уже ясно из самого уподобления, лишь биографические или литературные сведения об этом малоизвестном «имярек», что вовсе несущественно для понимания текста нашими читателями. О действительно же известных персонажах необходимые краткие сведения приводятся в комментариях и словаре имен.

Теперь нам остается лишь пригласить читателя в волшебный «Нефритовый павильон» и выразить надежду, что ему будет интересно познакомиться с этим своеобразным произведением корейской классической литературы, его героями, его миром образов, чувств и представлений.

В. Сорокин

Глава первая

О ТОМ, КАК ЗВЕЗДНЫЙ КНЯЗЬ ВЭНЬ-ЧАН ЛЮБОВАЛСЯ ЛУНОЙ ИЗ НЕФРИТОВОГО ПАВИЛЬОНА И КАК С ВОРОТ ЮЖНОГО НЕБА БОДИСАТВА АВАЛОКИТЕШВАРА БРОСИЛА НА ЗЕМЛЮ ПЯТЬ ЖЕМЧУЖИН

Двенадцать павильонов в Нефритовой столице,[12] и в одном из них, Нефритовом, обитают вознесенные на небо поэты. Из этого чудесной архитектуры павильона вид открывается великолепный: с западной стороны — на Дворец Познания, с восточной — на Дворец Простора и Стужи,[13] и, куда ни глянь, радуют взор совершенством формы и цвета легкие беседки и многоярусные терема. Однажды Нефритовый владыка повелел украсить павильон и устроил в нем пир для своих подданных. Заиграла небесная музыка, запестрели одежды небожителей. Наполнив небесным вином кубок из драгоценного камня, владыка поднес угощенье Великому поэту, Звездному князю Вэнь-чану,[14] и попросил его сложить стих о Нефритовом павильоне. Поклонился Вэнь-чан и, не оторвав кисти от бумаги, начертал:

Когда будто жемчуг роса

И золотится кленов янтарь,

Владыка Неба велел

«Павильон для пира убрать.

«Из радуги яркий наряд…»[15]

Заиграли, как встарь,

Божественный аромат

Усладил пирующих рать.

Туда, где Пурпурный Дворец,

На луане ночью лечу.[16]

Коричного дерева тень

Легла на Нефритовый град.

Ветер при свете звезд

Колышет неба парчу,

Порой с облаков голубых

Слышится грома раскат.

В подарок приняв нефрит,

Зеленый Дракон меня[17]

Уносит на Красный холм[18]

От сонных дворцовых палат.

К бисерной ширме прильну,

Осенней дымкой маня,

Земля далеко внизу

К себе мой притянет взгляд.

Так понравились владыке стихи Вэнь-чана, что он приказал увековечить их на стене павильона и прочитал их вслух раз, и другой, и третий… Но вдруг помрачнел, повернулся к Повелителю Севера Тай-и[19] и говорит:

— Хорошие стихи сочинил Вэнь-чан, но зачем вспомнил он о людях? Такая досада! Огорчил нас сегодня самый молодой и самый любимый подданный!

Тай-и в ответ:

— Видел я, Вэнь-чан разглядывал землю, и лицо его светилось от радости, будто у земного человека, достигшего богатства и знатности. Может, послать его ненадолго в мир людей, чтобы узнал он его и впредь слышать о земле не захотел?

Владыка с улыбкой кивнул и, встав, чтобы удалиться с пира к себе во дворец, молвил Вэнь-чану:

— Сегодня красивая луна, останься в павильоне полюбоваться ею!

Вэнь-чан проводил государя до колесницы и вернулся в павильон. Стояла осень, пора седьмой луны. В золотых листьях клена, украшавших павильон, шелестел ветерок, ярко блестела Серебряная Река,[20] и всего два-три облачка плыли в бескрайнем небе. И тут с северо-востока появилась черная туча, а с нею — громовая колесница, в которой восседал Дракон, хозяин Северного моря.

— Я любуюсь луной, — крикнул Вэнь-чан Дракону, — зачем же ты, старый, закрываешь ее лик от меня своими тучами?

— Сегодня большой праздник, седьмой день седьмой луны,[21] — отозвался Дракон. — В этот день Ткачиха встречается с Волопасом, а драконы четырех морей направляются к Серебряной Реке мыть свои колесницы.

Вэнь-чан не отступился:

— Все равно, немедленно убери свои тучи.

Тотчас посветлело небо, словно умылось прозрачной росой, и там, где Семизвездье, засиял новорожденный месяц. Красота ночи пьянила, а Вэнь-чан, облокотясь о перила, грустил: «Прекрасна Нефритовая столица, только очень уж много в ней порядка, даже скучно. Каково, к примеру, красавице Чан-э — ведь одна-одинешенька стережет Дворец Простора и Стужи.[22][23] Тоска!..» Шум колесницы прервал его раздумья. Появился отрок-небожитель.

— Нефритовая дева, прислужница Нефритового государя! — возгласил он.

Удивился Вэнь-чан: зачем ей сюда, если она почти не выходит из дворца? А дева поднялась в павильон, спросила Вэнь-чана о настроении и села против него.

— Помня о вас, Нефритовый государь прислал шесть небесных персиков и меру небесного вина, дабы еще приятнее было вам наслаждаться луной из Нефритового павильона.

Почтительно приняв дары, Вэнь-чан с любопытством оглядел Нефритовую деву: от нее веяло чистотой, и, несмотря на одежды, усыпанные драгоценностями, и сверкающий головной убор, держалась она просто и была чарующей, как молодая луна.

— Скучно вам, должно быть, целыми днями сидеть во дворце? — обратился к ней с улыбкой Вэнь-чан. — Раз уж вы оказались в этом чудесном уголке столицы, побудьте здесь, отведите душу.

Дева в ответ:

— Я думаю, больше удовольствия доставит вам встреча с общей любимицей, Красной птицей;[24] она отправилась к Ткачихе, узнать час свидания несчастной с Волопасом, и обещала на обратном пути заглянуть сюда. Вы ведь знаете ее, она большая поклонница музыки и сама талантливая поэтесса…

Тут она замолчала, увидев, что с запада плывет к ним многоцветное облако, а на нем — небожительница с белым лотосом в руке. Вэнь-чан, присмотревшись, узнал Фею шести небес и окликнул ее:

— Куда направляешься, Фея?

Та остановила облачную колесницу и говорит:

— Я была на совете будд[25] и слушала проповедь Шакьямуни.[26] Пролетая на обратном пути мимо озера Мохэ, где сейчас весна, сорвала там цветок белого лотоса. А теперь держу путь во Дворец Познания.

Попросил у нее Вэнь-чан:

— Дай мне полюбоваться твоим удивительным цветком.

Фея со смехом подбросила лотос в воздух. Вэнь-чан поймал его, повертел перед глазами, написал на листе цветка четверостишие и перебросил обратно. Фея подхватила лотос и, прочитав стих, подарила Вэнь-чана благодарным взглядом. Вот что там было начертано:

Лотосы в водах Мохэ,

Светлая плещет волна.

Как не сорвать цветок,

Когда его дарит весна?!

Тут с востока подкатила запряженная пестроцветным фениксом[27] колесница, которой правила Звездная красавица. Крикнула небожительница:

— Фея! Зачем уподобляешься ты тем, кто срывает лотосы в Наньпу,[28] заигрывает с мужчинами и одаривает их драгоценностями?

Выхватила из рук Феи цветок, прочитала начертанное на листе и, поджав губы, недовольным тоном сказала:

— Эти стихи и сорванный лотос свидетельствуют о недозволенных на небесах деяниях. Непременно доложу Нефритовому государю.

Фея устыдилась, краска смущения появилась на ее лице. В тот же миг на ступени павильона опустился красный луань, с которого сошла еще одна небожительница в головном уборе, украшенном драгоценными каменьями, в юбке и кофте всех цветов радуги. По умному, необыкновенной красоты лицу все сразу узнали Красную птицу, а она говорит:

— Девы, о чем ваш спор?

Звездная красавица рассказала о беседе Вэнь-чана с Феей шести небес, про стихи Вэнь-чана на лотосе и о том, что все это она расценила как нарушение устоев Верхнего мира.

Улыбнулась Красная птица.

— Слыхала я, что немолодая и добродетельная фея Магу[29] любила заигрывать с Ван Фан-пином, обсыпая его рисом, а благочестивая и достопочтенная Сиванму[30] пела вместе с чжоуским князем Му-ваном[31] песню «Белые облака». Не вижу ничего дурного в том, что Фея бросила Вэнь-чану лотос, а поэт написал на нем стих для нее. Вэнь-чан все-таки Звездный князь, не то что Чжэн Цзяо-фу![32]

Взяв лотос у Звездной красавицы, она воткнула его себе в волосы, потом обняла правой рукой одну небожительницу, левой — другую, подняла голову вверх и сказала:

— Луна сегодня чудо как хороша! Давайте полюбуемся ею вдосталь!

Во главе с Красной птицей небожительницы подошли к Вэнь-чану и сели так, что ближе всех к нему оказалась Нефритовая дева, потом — Звездная красавица, затем — Красная птица и, наконец, — Фея шести небес. Улыбнулся им Вэнь-чан и говорит:

— Луна каждую ночь хороша, но сегодня здесь собрались все небесные девы, и вот это действительно чудо!

Красная птица в ответ:

— Вовсе не чудо, а воля Нефритового государя и ваше везение. А вот мне удачи нет, чуть в беду не попала.

— А что случилось? — спросила Нефритовая дева.

— Поздравила я Ткачиху с предстоящим свиданием и тронулась в обратный путь. Сороки уже навели свой чудесный мост через Серебряную Реку.[33] Я пошла по нему, а в это время загромыхала колесница хозяина Северного моря. Одна сорока испугалась и упала. Еще бы немного — и я за нею!

— Сорочий мост, — заметил Вэнь-чан, — место любовной встречи, потому третий там всегда лишний. Вот Небо и разыграло вас.

Как будто не заметив шутки, сказала Красная птица:

— Днем я повстречала нашу юную звездочку, Персик. Позвала ее с собой прогуляться, но она спешила во Дворец Простора и Стужи. Хотела полюбоваться танцами небожителей. Давайте-ка пригласим ее в наше общество, когда она будет возвращаться к себе.

Не успела она это вымолвить, как подкатила небесная колесница, а в ней — прекрасная звездная дева. Лицо у нее нежное, словно цвет персика весной, на шелковой юбке — облачные узоры. Красная птица радостно воскликнула:

— Что так поздно, Персик? Не хочешь к нам, полюбоваться луной? С нами Нефритовая дева, Звездная красавица, Фея шести небес…

Новая гостья улыбнулась, сошла с колесницы и поднялась наверх. Пять небесных дев и Звездный князь сидели теперь в павильоне.

После недавнего пира, что устроил Нефритовый владыка, голова у Вэнь-чана еще кружилась, и вот он, обмахиваясь веером, усыпанным драгоценными каменьями, говорит:

— Нет красивее павильона в Нефритовой столице, чем этот, нет более благодатной поры в году, чем седьмая осенняя луна. Нефритовый государь пожелал, чтобы я любовался прекрасной ночью, и думалось мне, что в одиночестве пройдет время. Но, на мое счастье, случай подарил мне встречу с такими красавицами, как вы, небесные девы! О чем еще мечтать?! Одно плохо — мало у нас вина.

В ответ ему Красная птица:

— А я слышала от феи Магу, что уже созрело чжуншаньское вино,[34] про которое говорят: «Выпьешь глоток — тысячу дней пьян». Не послать ли за ним?

Нефритовая дева согласно кивнула и тотчас отправила свою служанку в горы Тяньтайшань[35] к фее Магу. Та, увидев служанку с кувшином из нефрита, удивилась:

— Неужели Нефритовая дева, сама добродетель, начала пить вино?

Сказала так, но две меры в кувшин налила, и служанка мигом доставила вино в павильон. А Красная птица говорит:

— Как-то старик Тай-шань захотел пить. Трижды выпил до дна Восточное море, но жажды так и не утолил. А у нас на шестерых всего-навсего один кувшин! Слышала я, что на днях Нефритовый государь наслаждался небесной музыкой, потягивая вино, да захмелел. Но когда ему кто-то рассказал о Звездном гуляке,[36] то протрезвел владыка тут же, отослал Виночерпия и зарекся пить вино. Значит, вина в небесных подвалах — хоть отбавляй. Стоит пожелать только князю…

Вэнь-чан без промедления отрядил отрока — и вот уже Небесный посыльный тащит кувшины с хмельной влагой, Северный Ковш[37] расставляет кубки, на столиках появляются кушанья из мяса дракона и феникса. Трапеза в разгаре, вино льется рекой.

Тут с сияющими глазами указала Красная птица на луну и молвит:

— Всем дает свет луна ночью, и небожителям, и людям. И хотя небожители вечны, а люди смертны, но пройдет десять тысяч лет, и мир небесный и мир земной поменяются местами. Не поверишь, что тогда и у бессмертной Чан-э появится седина на висках. Так не станем тратить время на пустую болтовню, будем наслаждаться — горе тому, кто откажется от чарки вина!

Рассмеялся Вэнь-чан, сам наполнил кубки и поднес небесным девам. Вскоре захмелели все шестеро — и вот уже спят, опершись о перила, и недвижные головы небожителей словно нефритовые изваяния, словно поникшие бутоны цветов. Яркие звезды и луна, повиснув над Серебряной Рекой, освещают спящих, прозрачная роса оседает на их одежды. И вдруг — никого в Нефритовом павильоне, только служанка да отрок стоят у перил, а на ступенях томятся резвые феникс и луань…

А между тем было так, что будда Шакьямуни, восседая на Лотосовом троне, беседовал с учениками, пришедшими на Священную гору. Внезапно явился посланец, прибывший с озера Мохэ с таким известием:

— Десять лотосов, по одному на каждую сторону света, расцвели на озере, и один из них исчез без следа!

Задумался Шакьямуни, помолчал немного и обращается к Авалокитешваре:[38]

— В лотосе согласно соединились Земля и Небо, животворные Луна и Солнце. Ничто во вселенной не может сравниться с его восхитительным ароматом и таинственным цветом. Разыщи пропавший цветок!

Авалокитешвара поклонилась, воссела на облако и отправилась на поиски. Осмотрела все двенадцать небес и три тысячи миров и вдруг заметила чудесное сияние в одном из павильонов Нефритовой столицы. По этому путеводному огню прилетела бодисатва в Нефритовый павильон и что же видит: столики опрокинуты, на полу валяются пустые кувшины и кубки, шесть небожителей погружены в глубокий сон, и у ног их лежит белый лотос. Глянула бодисатва на лица спящих, улыбнулась, подняла лотос и быстро умчала к Священной горе, передала цветок Шакьямуни и рассказала обо всем увиденном в Нефритовом павильоне. Шакьямуни взял лотос, пробежал глазами стихи и начал нараспев читать сутру.[39] И тут двадцать иероглифов, которыми Вэнь-чан записал свой стих, скатились с листа лотоса и превратились в двадцать жемчужин. Будда произнес заклинание и ударил драгоценным веером по своему трону, тут соединились жемчужины парами, и стало их десять, и соединились еще раз, и стало их пять, сверкающих и прекрасных.

Сотворив чудо, Будда погрузился в раздумье. Из этого состояния вывела его Авалокитешвара, предложив оценить только что сложенный ею стих:

Лотос расцвел —

Его мне дарит весна.

Для мудреца

Мудрость цветку равна.

— Великолепно! Достойные строки! А теперь скажи нам проповедь! — сказал Шакьямуни.

Бодисатва дважды поклонилась и, указывая рукою на лотос, заговорила:

— В этот белый цветок, что от природы чист, весна вселила земной дух. И стал он похож на молодого монаха, который исполнен веры, но не в силах отрешиться мыслью от мирского, не умеет управлять своими пятью желаниями и семью чувствами, а значит, грозят ему семь опасностей и десять грехов.[40] Наше учение объемлет все, для постижения связи явлений и истины нам дана сила духа. Душа человека подобна белому лотосу, желания его — как весенний ветер. Без весеннего ветра не зацвести лотосу и без желаний не вызреть чувствам! Значит, всем небожителям и всем людям надлежит обрести силу духа, дабы постигнуть истину, которая обретается там, где от прикосновения ласкового весеннего ветра расцветают белые лотосы. Она и под чистым небом, в пустынных горах, в безмолвных реках.

Остался доволен Шакьямуни.

— Хорошо сказано! А кто сумеет соединить в целое этот лотос и эти жемчужины?

Поднялся со своего места Ананда,[41] поклонился, почтительно сложив ладони, и говорит:

— Я не достиг еще вершин духа, но сумел бы на каждом лепестке этого лотоса записать все до единой четыреста восемьдесят тысяч сутр ради того, чтобы все живое на земле прониклось нашим учением и восприняло его!

Улыбнулся Шакьямуни, но ничего не сказал. Поднялся Кашьяпа,[42] уважительно поклонился и говорит:

— Я невежда еще, но сделал бы из этих жемчужин светильники на высоких каменных столбах — и пусть они, подобно солнцу и луне, высвечивают своим сиянием шесть скверн земного мира[43] и увлекают все живое на широкий и чистый путь праведности!

Опять улыбнулся Шакьямуни и опять промолчал. Поднялась тогда Авалокитешвара, подошла к Лотосовому трону и молвит:

— Только отведав восемь изысканных яств,[44] понимаешь, как невкусны бобы и чумиза. Только облачившись в узорчатые одежды, постигаешь, как невзрачна простая холстина. Я соединила бы этот лотос и эти жемчужины единой судьбой, погрузив их в безвременный сон, — и пусть в этом сне узнают они свою путеводную звезду, постигнут чистоту и безграничность возвышенных помыслов Будды!

Встал Шакьямуни с трона и передал бодисатве лотос и пять жемчужин. Та, сложив ладони, дважды склонилась в глубоком поклоне, подхватила четки, набросила плащ и с жемчужинами в левой руке, а лотосом в правой поднялась на Ворота Южного неба. Вся земля предстала ее взору. В нечистом земном мире, взлетая до самых небес, бушевали трезвые страсти и хмельные сновидения. Усмехнулась бодисатва и разом бросила вниз лотос и жемчужины. Жемчужины раскатились по долам и горам, а лотос долго кружился меж белых облаков и, когда наконец коснулся земли, превратился в белоснежную гору. О том, что еще породила своим чудесным деянием бодисатва, вы узнаете из последующих глав.

Глава вторая

О ТОМ, КАК ГОСПОЖА СЮЙ ПОДНЯЛАСЬ ВЕСНОЙ НА ГОРУ БЕЛЫЙ ЛОТОС И КАК МОЛОДОЙ ЯН ВСТРЕТИЛ НА ДОРОГЕ РАЗБОЙНИКОВ

Рассказывают, будто в южных землях есть необыкновенная гора: цветом как белый нефрит, высотой в восемнадцать тысяч чжанов, а в окружности — пятьсот ли.[45] Издали кажется, что вся гора усеяна белыми лотосами, потому и назвали ее Белый Лотос.

Как-то, не слишком давно, один странствующий даос поднялся на вершину горы, осмотрелся и промолвил:

— Что за удивительная красота! Эта гора похожа на свернувшегося в клубок Дракона или на крыло Феникса.

Такая одухотворенность окрест, что нельзя не догадаться — она из тех гор, которые поставил государь Юй[46] на суше, когда спасал от потопа Девять областей.[47] Будь моя воля, я назвал бы эту гору «Посланницей Индии». Знаю, что не пройдет и трехсот лет, как родится здесь выдающийся человек, и прославится он на всю Поднебесную.

С тех пор минуло несколько веков. Возле горы прижились люди. В одном из селений обитал отставной чиновник Сянь из рода Ян. Вместе с женой, которую звали госпожа Сюй, бродил он по окрестностям, собирал коренья и травы, ловил в реке рыбу. Далеки были супруги от мирской суеты. Только одно печалило их: по сорока лет исполнилось обоим, а детей до сих пор не было им дано.

Однажды, на исходе весны, сидела госпожа Сюй у раскрытого окна и смотрела на ласточек, которые без устали сновали взад-вперед, — под крышей, в гнезде, у них вывелись крохотные птенцы. Вздохнула госпожа Сюй:

— У всех в этом мире есть потомство, все знают радость материнства. Только мне, несчастной, не суждено, видно, нянчить свое чадо. Горькая моя доля!

Заплакала она, и слезы омочили ворот ее кофты. В эту минуту вошел Ян Сянь.

— Зачем так убиваться, жена моя? Взгляни, какой чудесный день! Давай-ка сходим на Белый Лотос, погуляем там, грусть твою развеем. Сколько здесь живем, а на горе ни разу не были!

Обрадовалась госпожа Сюй словам мужа. Взяли супруги бамбуковые посохи и направились к горе. Цветы абрикоса уже поникли, а рододендроны расцвели. Порхали бабочки, жужжали пчелы. Весною пахло вовсю. Приятно было опустить руку в ручей, приятно было посидеть в тени, вытянув ноги. Но все опаснее становилась дорога, все круче подъем. Устала госпожа Сюй, пот на лбу выступил, и присела на камень перевести дух. Муж говорит:

— Не хватит у тебя сил до вершины добраться. Госпожа Сюй в ответ:

— Конечно, трудно мне сейчас любоваться здешней красотой, да ведь и вы устали. Но как не вспомнить Люй Дун-биня,[48] который, оказавшись над озером Дунтин,[49] не мог удержаться от того, чтобы не прочитать стихов. Давайте передохнем немного и пойдем дальше.

Отдышавшись, встали они, прошли несколько ли и оказались как раз на полпути до вершины. Посмотрели вокруг. Все поражало здесь: высота, от которой кружилась голова, бездонные пропасти, зеленые сосны вперемежку с высохшими корявыми стволами, скалы причудливых очертаний. Спокойно разгуливали олени, порхали пестрые бабочки. Госпожа Сюй говорит:

— Страшновато что-то. Не хочется мне идти на самый верх.

Ян не настаивал, и они решили осмотреть окрестности. Глянули в одну сторону, видят: каменная стена уходит чуть не под небо, и над нею — огромная сосна с длинными ветвями. Госпожа Сюй оживилась:

— Там, верно, ущелье. Давайте посмотрим! Прошли по зарослям шагов сто и наткнулись на громадную скалу высотой в несколько десятков чжанов. Госпожа Сюй заметила на камне какое-то изображение, счистила рукой мох и, вглядевшись, распознала Авалокитешвару. Искусный резчик здесь поработал? Священный трепет вызывал высеченный в камне лик, обрамленный плетьми актинидий. Госпожа Сюй позвала мужа:

— Смотрите, какое волшебство: кто-то вырезал лик бодисатвы, а следов человека нигде нет. Наверняка это чудотворное изображение. Давайте попросим бодисатву даровать нам дитя.

Тем временем солнце уже опустилось за гору, на западе быстро надвигались сумерки. Ян взял жену за руку и повел ее вниз. Вокруг не было ни души, в ветвях деревьев шумел ветер, из-под ног вспархивали полусонные птицы. Охваченная неизъяснимым страхом, госпожа Сюй прошептала:

— С детства мы с мужем не делали ничего дурного. А на склоне жизни удалились, как даосские отшельники,[50] от мирской суеты к Белому Лотосу. Будь милосердна, всемогущая бодисатва, пожалей нас!

Ночью увидела госпожа Сюй удивительный сон: сходит с Белого Лотоса бодисатва и протягивает ей цветок. От изумления проснулась госпожа Сюй — в комнате разлит тонкий аромат цветка… Рассказала она свой сон мужу, а тот говорит:

— И я видел необычный сон: будто спустился с небес золотой луч и обернулся прекрасным юношей, и этот юноша сказал мне: «Я звезда с неба и хочу поселиться в твоем доме». Сказал и скользнул в мою грудь, а комнату наполнило благоухание, и вспыхнул яркий свет. От этого я и проснулся. Вот чудеса!

Супруги втайне думали, что сны их благовещие. В самом деле, скоро почувствовала госпожа Сюй дитя под сердцем и через десять лун произвела на свет прекрасного мальчика. Весь тот день и три дня потом на вершине Белого Лотоса раздавалась небесная музыка, а в хижине Ян Сяня был небесный аромат…

Лицо первенца напоминало драгоценный камень нефрит, брови горбатились, словно горные кряжи или излучины реки, глаза сияли, будто луна или солнце. В просветленном облике, в открытом нраве мальчика уже угадывался человек необычайный, герой-полководец.

Через год мальчик научился хорошо говорить, в два года различал между плохим и хорошим, а трех лет от роду умел чертить на земле линии — и получались иероглифы, складывал камешки — и получалась крепость. Как-то остановился возле мальчика неизвестный монах, пристально посмотрел на него и сказал:

— У этого малыша задатки Вэнь-чана и У-цюя.[51][52] Быть ему славным человеком!

Сказал — и исчез. Подивился Ян Сянь словам монаха и дал сыну имя Ян Чан-цюй, соединив вместе имена двух Звездных князей.

Однажды маленький Ян играл с соседскими ребятами в «цветы-травы». Отец подошел и увидел, что на головах всех детей веночки из горных цветов, а у его сына венка нет, и спросил, почему так.

— Я признаю только знаменитые цветы, — ответил мальчик.

— Это какие же?

— Цветы, соединяющие в себе умиротворенность цветка айвы из Павильона Благоуханного Аромата, скромность цветка сливы с озера Сиху и царственность лоянского пиона.[53]

Усмехнулся Ян Сянь, но так и не понял, какой тонкий вкус у его сына.

В пять-шесть лет мальчик уже научился записывать слова и фразы. Однажды в ясную лунную ночь отец и сын гуляли по двору, и, показав рукою на небо, Ян спросил мальчика:

— Можешь сложить стих о луне? Сын без промедления ответил:

Большая звезда

Озаряет весь небосвод,

От малой звезды

Свет неяркий идет.

Как зеркало, в выси,

Едва лишь ночь настает,

Висит над миром луна,

Пока не настанет восход.

Отцу стихи понравились, и он сказал жене:

— Сын наш очень талантлив, не канет в безвестность, как его отец.

Раз, когда Ян Сянь пошел к реке ловить рыбу, мальчик увязался за ним. На берегу отец говорит сыну:

— Однажды танский поэт Ду Фу[54] удил, а его маленький сын, глядя на отца, смастерил из швейной иглы хороший крючок. Ду Фу поведал об этом в стихотворении «Сын смастерил крючок из иглы», которое дошло до нас. Поэт, как и мы, жил в горах. Может, и ты сумеешь вдохновить меня и жизнь моя изменится?

Младший Ян в ответ:

— А кем стал тот мальчик, чего добился в жизни?

— Никем не стал и ни в чем не преуспел!

— Ловить рыбу или рвать цветы могут только праздные люди. Подлинный герой не станет тратить времени на такие пустяки, он обретет призвание в уничтожении врагов и защите своего народа!

Отец порадовался ответу шестилетнего сына, но, чтобы лучше понять его, спросил:

— Стоит ли насмехаться над рыболовами, если Хань Синь,[55] сподвижник основателя династии Хань, в молодости кормился рыбным промыслом, а мудрый Цзян-тайгун[56] до того, как стал советником князя Вэнь-вана,[57] рыбачил на реке Вэйшуй? Одним словом, не от человека зависит, быть ему богатым и знатным или безвестным и бедным.

Мальчик опустился на колени.

— Конечно, Небо решает, победит человек или потерпит поражение, но управлять событиями можно — нужен только талант. Мои герои — Гао-яо,[58] Хоу-цзи,[59] Се-и[60] и Фан Шу[61] с Сяо Хао.[62] Я пойду их путем, и мои деяния прославятся на всю Поднебесную. Поэтому не завидую я ни возвеличившемуся сановнику, ни нищему поэту.

Между тем Ян Чан-цюю исполнилось шестнадцать лет. Он возмужал, поражал своей ученостью людей и превзошел знаниями многих мудрецов. И при этом оставался почтительным сыном.

Как раз в то время взошел на престол новый император. Он разослал по стране гонцов с повелением собрать в столицу всех образованных юношей, дабы устроить им экзамен и взять на службу государству самых способных и талантливых. Узнав об этом, Ян Чан-цюй сказал отцу:

— Мужчина появляется на свет, чтобы с оружием в руках служить государю и народу. Он обязан изучить по книгам великие деяния древности, дабы хорошо знать, как надлежит поступать герою. Хватит мне сидеть дома, я хочу отправиться в столицу, сдать экзамен и добиться славы.

Ян Сянь выслушал сына, взял его за руку и привел к жене. Госпожа Сюй, узнав, в чем дело, сильно опечалилась:

— Долго не было у нас детей, но Небо наконец сжалилось и подарило нам тебя. Остаток своих дней мы намеревались провести, собирая возле Белого Лотоса коренья и травы, ловя в реке рыбу. Ну зачем нам здесь твоя слава, а с нею, верно, богатство и знатность? Ради всего этого не хочу я расставаться с тобой! И лет тебе всего-навсего дважды по восемь, и столица отсюда за три тысячи ли! Страшно мне тебя отпускать!

Но Ян Чан-цюй стоял на своем:

— Пусть нет у меня талантов и знаний Бань Чао,[63] который, отложив кисть, отправился совершать подвиги в битвах с врагом, но ведь время уходит, и я не могу больше ждать. Мой час настал!..

Отец только руками развел.

— Смысл жизни мужчины в сражениях, в постижении мудрости, а все остальное — пустое. Что делать, жена, придется отпустить сына.

Взяла госпожа Сюй сына за руку и говорит:

— Мы с отцом не очень еще старые, поэтому о нас не беспокойся. Но мне тяжело с тобой расставаться, ведь ты для меня так и остался маленьким. А каково ждать твоего возвращения, ждать дни и ночи, ждать неизвестно как долго!

Она говорила, не замечая, что слезы бегут у нее по щекам. Сын с нежностью склонился к матери.

— Матушка, не подумайте, что я дурной сын. И не надо проливать слезы, поберегите себя!

Достала госпожа Сюй из сундука все свои кофты да юбки, вынула из волос шпильку и продала все за несколько десятков лянов серебра.[64] Купила она осла, наняла мальчика-слугу и передала их сыну вместе с оставшимися деньгами. И вот настал час отъезда. Отец с матерью проводили сына до околицы и долго смотрели ему вслед, не проронив ни слова. Только когда сгустились сумерки, вернулись они домой.

А молодой Ян, хоть и не по годам ученый и разумный, все-таки не был старше своих лет: одной рукой погонял он осла, а другой утирал обильные слезы.

Впереди лежал путь в столицу. Весна уже кончалась, и подступало лето. Все вокруг зеленело, пестрели цветы, веял восточный ветерок, монотонно приговаривала кукушка. Успокоившись, Ян стал замечать красоту окрестных мест и вскоре уже громко читал подходящие стихи, почтительно вспоминая при этом отца с матерью. Через десять дней он достиг окрестностей Сучжоу.[65] Тот год выдался неурожайным, и в лесах появились разбойники. Ян принимал меры предосторожности: проделав часть дневного пути утром, путешественники отдыхали днем, а под вечер снова шли вперед, стараясь держаться поближе к селениям, пока не находили подходящего пристанища на ночь. И вот однажды бросилось им в глаза — все реже встречаются путники, все меньше постоялых дворов у дороги. А солнце уже скрылось за холмами, и быстро сгущалась тьма. Выглянула луна. Через несколько ли пришлось путникам остановиться — деревья под самое небо и громадная гора преграждали им путь. А тут еще луна ушла за тучу, ветер закружил под ногами прошлогодние листья и дорога начала петлять, поднимаясь в гору. Мальчик-слуга шел впереди, подгоняя осла. Вдруг он выронил кнут и подбежал к Яну. Тот спросил, что случилось, и мальчик, указывая на заросли, прошептал в ответ:

— Нам ведь говорили про разбойников. Посмотрите, господин, там кто-то стоит…

Ян посмотрел, но увидел только отполированный дождями ствол старого дерева, а за ним гнилой пень, который чуть светился в кустах. Рассмеялся он и пожурил слугу за трусость. Мальчик подобрал кнут, и двинулись путешественники дальше. Но не прошли и десяти шагов, как из зарослей выпрыгнули на дорогу разбойники и, угрожая ножами, подступили к Яну. В нос юноше ударил дурной запах, но он даже в лице не изменился и говорит им:

— Я знаю, что вы крестьяне и что голод довел вас до лиходейства. И все-таки грабить путников грешно, хотя мне не жаль ни денег, ни одежды. Только лишать человека жизни — это уже смертный грех!

Предводитель разбойников расхохотался.

— А ты знаешь, что люди обычно дорожат своими пожитками больше, чем жизнью? Пока не ткнешь ножом такого жадюгу — ничего не отдаст!

Ты прав, — согласился Ян, — а пока отойдите в сторонку, я сам сниму одежду и отдам вам ее вместе со всем, что у меня есть.

Разбойники спрятали ножи и отступили на шаг. Ян велел снять с осла поклажу и сам начал спокойно раздеваться. Остался в одном исподнем и говорит:

— За мое исподнее вы много не выручите, а голым мне идти негоже, так что не обессудьте.

Разбойники вытаращили глаза.

— По вашему поведению не скажешь, что вы нас боитесь, — такого храбреца впервые видим!

Сказали, забрали все и скрылись в лесу. Ян со слугой и ослом спустился с перевала и принялся искать пристанища. Уже миновали третья и четвертая стражи,[66] когда наткнулись наконец путники на постоялый двор. Хозяин оглядел их с недоверием.

— Что угодно господам в столь поздний час?

Тут мальчик рассказал о встрече с разбойниками, и хозяин всплеснул руками.

— На этом перевале уже многих убили — всё путников, которые до захода солнца не успели попасть ко мне. А вам просто повезло — дешево отделались!

— Я слышал, — проговорил Ян, — что Сучжоу — самая большая и могущественная округа в Цзяннани.[67] Неужели вашему начальнику управы не по силам избавить здешних жителей от злодеев?

Ничего не ответил хозяин, только усмехнулся. Приказав слугам приготовить постели и зажечь светильники, он проводил гостей в комнату, а как только слуги вышли, приблизился к Яну и прошептал:

— Управа наша неподалеку, да правитель никуда не годится: у него на уме только вино и красотки, он о деле и слышать не желает. Так что помощи от него не жди.

Видя, что гости устали и проголодались, хозяин пожалел их и пригласил к своему столу. Поднявшись рано утром, Ян погрузился в раздумья: что делать — продолжать путь в столицу или вернуться домой? Хозяин дал Яну бедную одежонку, чтобы прикрыть наготу, и посоветовал подобру-поздорову уносить ноги из Сучжоу.

Вдруг в дом вошли два воина с лицами, исполненными благородства. У каждого на плече лук и колчан со стрелами. Гости кликнули хозяина и велели подать вина. Увидели Яна и спрашивают:

— Кто вы и куда путь держите?

— Иду в столицу, — отвечает Ян.

— Сколько же вам лет? — спрашивают.

— Шестнадцать.

— А почему же вы, юноша благородного происхождения, в таком виде?

— Я беден, а в дороге на меня напали разбойники и отняли одежду и все мое добро. И теперь не знаю, как поступить: то ли вперед идти, то ли назад возвращаться!

Воины говорят:

— Всякое бывает, не вы первый, не вы последний, но по вашему облику мы видим, что вы не робкого десятка. Так, значит, идете в столицу? Экзамен, наверно, сдавать? Получили хорошее образование?

Ян улыбнулся.

— Я вырос в глуши, какое там может быть образование?! Кое-чему я выучился, но иногда самого простого не понимаю.

Один из воинов в ответ:

— Не скромничайте! Хочу предложить вам кое-что. Завтра Хуан Жу-юй, правитель Сучжоу, устраивает пир в Павильоне Умиротворенных Волн. Со всей нашей округи, даже из Ханчжоу,[68] приглашены поэты — они будут состязаться, кто лучше сложит стихи о павильоне. Победителю обещана большая награда. Если у вас есть таланты, можете и выиграть, — тогда на дорогу хватит.

Другой воин добавил:

— Хоть вы и молоды, но все-таки мужчина, потому запомните-ка вот что, — вдруг пригодится. Из всех тридцати шести округов к югу от Янцзы Ханчжоу более всех славится своими гетерами. А в тридцати шести зеленых теремах[69] Ханчжоу самой красивой, самой искусной в песнях, танцах и сочинении стихов слывет знаменитая Хун. И нет гетеры, которая могла бы устоять против правителя Сучжоу, — одна только Хун не сдалась. Такая гордячка: если сама не полюбит, умрет, но не покорится. Ей уже четырнадцать лет, и до сих пор никто не завладел ее сердцем. А правитель Сучжоу — сын первого министра Хуан И-бина! Ему всего тридцать лет, он обожает музыку, вино, любовные утехи, умен, его талант поэта известен даже в столице, красотой же он превосходит всех, кто был до него! Он вознамерился сломить сопротивление Хун и только ради нее устраивает этот пир. Празднество будет великолепным! Мы люди военные, с учеными нам тягаться трудно, а вот вам стоило бы принять участие в состязании. Потупился Ян.

— Куда уж мне с моими талантами!

Молодые воины улыбнулись, развязали шелковые кошельки, расплатились за вино и удалились, а Ян задумался: «Вот вам и правитель! Наместник императора, а дела запустил и погряз в прелюбодействе. Не имел я желания встречаться с этим Хуан Жу-юем, но выхода у меня нет. Последую совету воинов, пойду к нему на пир да заодно проучу негодяя!»

Вслух же Ян произнес:

— В Цзяннани я до сих пор не бывал. Полезно ознакомиться с ее достопримечательностями и людьми. Любопытно взглянуть и на красавицу Хун — верно ли все, что говорят о ней?

Приободрившись, он позвал хозяина.

— Далеко ли отсюда до Павильона Умиротворенных Воли?

— Триста ли будет.

— Я без денег и пока не могу продолжать путь в столицу. Если я отдам тебе осла, не откажешься ли прокормить меры и моего слугу несколько дней?

Хозяин прижал к груди руки:

— Далее простолюдинов, ваша милость, я в беде не бросаю, а уж вам подавно ни в чем не откажу!

Ян поблагодарил добряка и следующие несколько дней до празднества прожил на постоялом дворе. В назначенный день Ян, сказав хозяину, что идет к Павильону Умиротворенных Волн, отправился со слугой на пир. Они шли на восток. Луга, покрытые цветами изумительной красоты, звонкие ручьи и зеленые горы открывались их глазам. Через несколько десятков ли они оказались у широкой реки, над которой плыли голубые облака. «Павильон должен стоять у реки, — подумал Ян, — значит, пойдем по берегу». Через несколько ли путники увидели покрытые лесом горы, а на прибрежных отмелях белых чаек. Ян понял, что павильон близко. Не прошли они двух-трех ли, как порыв ветра донес до них звуки музыки. Еще несколько шагов — и вот он, на холме, величественный павильон, крытый голубой черепицей, смотрящий на реку. Красные столбы его подпирают небо, и спереди надпись: «Павильон, Умиротворенных Волн». Ласково овевает его свежий ветерок. Трепещут шелковые стяги, плывут в выси легкие облачка, ароматная голубая дымка стелется над водной гладью. У подножия холма толпятся люди и экипажи.

— Жди меня здесь, — сказал Ян мальчику и пошел к холму.

Вместе с гостями из Сучжоу и Ханчжоу поднялся Ян в павильон. Расписанный яркими красками, этот павильон, шириной в несколько сот цзяней,[70] — поистине в Цзяннани первый. У перил с восточной стороны восседал в черной шапке и алом халате уже подвыпивший Хуан Жу-юй, а с западной стороны расположился седовласый, с худощавым лицом правитель Ханчжоу по имени Инь Сюн-вэнь. Умудренный жизнью, влиятельный и родовитый сановник, правитель Инь принял приглашение Хуана только из вежливости.

Пиршественную залу заполняли гражданские чиновники. Все в парадных одеяниях, все с приличными на первый взгляд манерами. Едва ли не сотня молодых красавиц оживляла собрание веселым щебетом и смехом. Среди множества прекрасных лиц Ян заметил одно, на котором светились глаза, чистые, как вода в реке осенью. Однако вместо улыбки и радости в этих глазах застыло ожидание. Ян продолжал смотреть: взгляд умный, на длинной шейке — завитки смоляных волос, на щеках не отшумела еще весна, только лицо холодное и безразличное — ни дать ни взять осенняя луна. Словно бы жемчужина, укрывшаяся в своей раковине, словно бы цветок айвы из Павильона Божественного Аромата, — вот какую девушку увидел Ян и подумал: «В древних книгах читал я о красавицах, повергавших царства,[71] а теперь вижу такую воочию! Удивительная красота! Наверняка это та самая Хун, про которую говорили мне два воина».

Вместе с самыми молодыми гостями Ян устроился в конце стола. Хун презрительно разглядывала приглашенных, и ничтожными казались ей их речи и грубыми их манеры. Но вот вдалеке она заметила юношу, по видимости небогатого и чем-то опечаленного. Благородством осанки и мужественным обликом он напоминал морского Дракона, повелителя ветров и дождей. «Он здесь словно Феникс с горы Даньшань[72] среди кур! — подумала Хун. — Многих я видела в зеленом тереме, но такого красавца не довелось мне встречать!» И все чаще взор Хун останавливался на Яне, а взор Яна — на Хун…

Правитель Хуан, убедившись, что гости расселись, обернулся к Хун.

— Нет прекрасней дворца к югу от Янцзы, чем Павильон Умиротворенных Волн! Здесь собрались многие поэты. Так спойте нам песню, вдохновите нас!

Хун опустила глаза.

— Стоит ли досаждать поэтам моей песней? Не лучше ли будет мне спеть стихи победителя нынешнего состязания, как некогда пели стихи Ван Чжи-хуаня?[73]

Гости одобрили предложение, а Хуан подумал: «Ведь сегодняшний пир я устроил из-за Хун. Пусть будет так, как она хочет. А потом — едва ли здесь найдется поэт, равный Ван Чжи-хуаню. Когда все эти юнцы опозорятся перед Хун, я сам сложу стих и заслужу расположение гордой красавицы». И он сказал вслух:

— Госпожа Хун опередила мои мысли. Сделаем так, как она пожелала. Пусть каждый возьмет лист бумаги и сложит стих о Павильоне Умиротворенных Волн.

Склонившись с кистью в руке над бумагой, все принялись сочинять, втайне мечтая о победе. А Хуан встал и вышел во внутренние покои.

Когда наконец доложили, что поэты закончили творить, правитель вернулся и раздраженным голосом произнес:

— В древности Цао Цзы-цзянь[74] сочинял за семь шагов, а вы бились над этим чуть не полдня.

Все это время Хун не переставала наблюдать за молодым Яном и видела, как, выслушав Хуана, юноша улыбнулся, развернул лист бумаги и, не отрывая от него кисти, написал три строфы, после чего небрежно бросил свое сочинение на стол. Прочитав стихи молодых поэтов из Сучжоу и Ханчжоу, Хун убедилась, что, кроме заурядных рифмоплетов, здесь никого нет. Раздосадованная, она в конце концов взяла лист Яна и что же увидела?! Почерк каллиграфов Чжун Яо и Ван Си-чжи![75] Рисунок в манере Янь Чжэнь-цина[76] и Лю Гун-цюаня![77] Вихрь, слепящий глаза; Дракон и Змея, что переплелись в смертельной схватке!.. Она начала читать. Великолепно — ритмы семи славных ханьских поэтов![78] В лучших традициях золотой династии Тан![79] Не слабее, чем у Юй Синя[80] и Бао Чжао![81] Стихи похожи на отражение луны в реке, на образ цветка в зеркале! Вот они:

Высок, будто холм,

В реку глядит павильон;

Голубая вода —

Подспорье красным столбам.

Колокол бьет,

Чайки, услыша звон,

В закатных лучах

Не спеша летят к берегам.

Пустынна река,

Лес окутала мгла;

Дорожка луны

Рассекает речную гладь.

И, словно в сказочном сне,

В тот павильон взошла

С прибрежного плеса

Бессмертных светлая рать.

Когда восьмая луна,

Пахнет травой Цзяннань;

Лотосом алым

Устланы склоны гор.

В птицу стреляя,

Смотри, цветка не порань —

Завянет цветок,

А птицу скроет простор.

Прочитав стихи, подняла Хун свой царственный взор, вынула из волос золотую шпильку, украшенную головой феникса, распечатала ею кувшин, разомкнула алые уста, прополоскала сладким вином нежное горло и запела — словно драгоценная яшма Наньтяня[82] рассыпалась на столах пирующих, словно крик одинокого гуся в голубом небе над чистой рекой донесся до них, и облетела пыльца с цветов, и повеяло свежестью, и цвет дня стал еще прекраснее. Поэты из Сучжоу и Ханчжоу переглядывались, спрашивали друг друга, кто же это сочинил, чьи это стихи.

Окончив петь, Хун взяла лист со стихами Яна и поднесла правителям. Хуан прочитал и сморщился. Инь, отбивая ритм рукой, прочитал раз, и другой, и третий и пожелал узнать имя поэта.

Хун сидела и мечтала: «Я хочу встретить своего суженого и быть возле него всю жизнь. Я пока еще плохо знаю людей, но уверена, что человек с внешностью Пань Юэ способен на такие же подвиги, что Хань Синь или Фу Би,[83] а обладающий талантом Ли Бо[84] и Ду Фу должен уметь любить так же сильно, как Сыма Сян-жу[85] и Чжо Вэнь-цзюнь.[86] Почему бы не оказаться моим избранником этому юноше, что сидит в самом конце стола? Что, если Небо сжалилось над одинокой Хун и подарило ей любовь к красавцу поэту?! Судя по всему, этот юноша не из Сучжоу и не из Ханчжоу. Если открыть его имя, то правитель Хуан из ревности, а чиновники по невежеству погубят незнакомца. Что делать?» Придумала и говорит:

— Стараясь усладить слух ваших гостей, почтенные правители, я спела песню на стихи поэта, который находится в этом павильоне! Но если я назову имя победителя, то все, кто проиграл, опечалятся. Поэтому вы узнаете его только после конца пира, когда зайдет солнце, а пока давайте веселиться!

Оба правителя согласились с нею. А проницательный Ян понял, что Хун обратила на него внимание и оберегает от беды.

Гости принялись за вино и угощения, полились песни и музыка, появились танцовщицы. Столы, ломились от даров земли и моря, гетеры не жалели вина. Молодой Ян, не умевший пить, без конца подставлял свой бокал и быстро захмелел. Хун заметила это, встала и пошла сама обносить гостей вином, а оказавшись возле Яна, как бы невзначай опрокинула его бокал и сделала вид, что огорчена своей неловкостью. Но Ян разгадал ее намек и, прикинувшись пьяным, больше не пил.

Вино продолжало литься рекой, и вскоре церемонности были забыты и языки гостей развязались. Несколько молодых людей подошли к правителям.

— Вы пригласили нас на состязание, и мы приняли в нем участие, но не наши стихи порадовали госпожу Хун. Мы не завистники и хотим знать, кто все-таки победил — поэт из Сучжоу или Ханчжоу. Мы желаем увидеть победителя и сравнить достоинства его стихов с нашими. Позор на наши головы, если госпожа Хун спела песню на слова чужака!

Хун, сидевшая неподалеку, все слышала и встревожилась: «Эти пьяные бездари способны на любую низость. Моему суженому грозит опасность, я должна спасти его!» Выступила она вперед и говорит:

— Всей Поднебесной известно, что поэты из Сучжоу и Ханчжоу — самые искусные поэты. Если им сегодня скучно, то виновата только я. День близится к закату, все гости захмелели, и не стоит, наверно, читать теперь стихи. Лучше я спою вам песню, порадую вас и тем искуплю свою неловкость!

Правитель Инь согласно кивнул. Поводя бровями и отбивая рукой такт, Хун спела песню о Цзяннани:

Юноша, что на реке Цяньтан

Лотосы рвешь при яркой луне!

Не позабудь про коварство реки —

Челнок не спасет на крутой волне.

Дракона ты песнью сейчас усыпил,

Но будь осторожен — он рядом, на дне!

Эй, человек, осла не гони,

Узду натяни и послушай, дружок!

Остерегись постоялых дворов,

Хоть солнце садится и путь далек!

Ждут тебя ливень и ураган —

Гляди, чтобы ты в пути не промок!

С вниманьем Ханчжоу ты осмотри:

Здесь теремов зеленых не счесть!

Но над колодцем при входе в один

Персик и слива пышно цветут;

В тереме этом, на зависть всем,

Красивая башенка сверху есть!

Кликни служанку, и тотчас — к тебе

Лотос и Яшма с крыльца сойдут!..

Песню Хун сочинила строку за строкой сама. Ей нужно было предупредить Яна о мстительности Хуана — она сделала это в первом куплете; посоветовать юноше спасаться, пока не поздно, бегством, — об этом она спела во втором; наконец, объяснить Яну, как найти ее дом, — про него она сказала в третьем.

Сильно захмелевшие гости, да и сами правители не поняли намеков, но сметливый Ян разгадал их тут же. Сказав, что ему нужно облегчиться, он вышел из павильона.

Тем временем солнце закатилось, и слуги зажгли фонари. Настало время объявить победителя поэтического состязания. Правитель Хуан приказал подать ему листок со стихами Яна. Прочитал подпись — Ян Чан-цюй из Жунани[87] — и велел автору подойти к нему, но никто не отозвался.

— Это, наверно, юноша, который сидел в конце стола и недавно ушел! — крикнул кто-то.

Хуан рассвирепел.

— Какой-то молокосос посмеялся над нами: выдал древние стихи за свои и сбежал. Ну и дерзость!

И он приказал разыскать нахала. Поэты Сучжоу и Ханчжоу обступили правителя и, потрясая кулаками, вопили:

— На всю Поднебесную славятся наши округи поэтами, музыкой и вином, и вот какой-то оборванец опозорил нас, испортил прекрасный пир! Стыд и срам! Схватим негодяя и накажем примерно!..

О том, что случилось с Яном дальше, вы узнаете из следующей главы.

Глава третья

О ТОМ, КАК СТАРУХА РАССКАЗАЛА МОЛОДОМУ ЯНУ ПРО ЗЕЛЕНЫЕ ТЕРЕМА ХАНЧЖОУ И КАК МОЛОДОЙ ЯН ПОДЖИДАЛ ХУН НА ПОСТОЯЛОМ ДВОРЕ

Убедившись, что незнакомец покинул павильон, Хун немного успокоилась, но тревога не покидала ее — вдруг юноше станет плохо, ведь по неопытности он мог выпить лишнего, вдруг не сумеет проникнуть в её дом, хотя она рассказала о нем в песне… Ей бы броситься за ушедшим вслед, но, увы, сделать этого она не могла: правитель Хуан продолжал пить бокал за бокалом, гости становились все шумливее и непременно хотели продолжить веселье. «А вдруг эти обуреваемые жаждой мести стихоплеты, — подумала Хун, — погонятся за моим суженым, схватят и, чего доброго, опозорят его?» И красавица обратилась к Хуану:

— Правитель Хуан, ведь это я предложила устроить состязание поэтов, которое так плачевно закончилось. Я виновата и пусть буду наказана тем, что немедленно удалюсь с веселого пира.

Но Хуан пробормотал про себя: «Не ради поэтов устроил я пир! Если Хун уйдет, то все мои надежды пропали!» Усмехнулся правитель и возгласил на весь павильон:

— Этот Ян Чан-цюй — сопляк и невежда! Забудем о нем. Подать еще вина, будем всю ночь читать стихи!

Такого поворота Хун не ожидала. Вот еще напасть! В зеленом тереме ее ожидает Ян, а она должна провести всю ночь в павильоне из-за каприза Хуана! И повода уйти у нее нет. Что же предпринять?

Думала, думала Хун и придумала. Улыбнулась Хуану и говорит:

— Вы так милостивы, что простили меня, и теперь желаете, продлив день, наслаждаться всю ночь, — нет предела вашей доброте! Я слышала, что, когда сочиняют стихи, держатся заданного содержания, а когда пьют вино, держатся меры. Но мне хочется, чтобы сегодня все веселились, забыв о мере!

Мог ли отказать правитель Хуан красавице Хун? С радостью согласился и спрашивает:

— А что, по-вашему, означает веселиться, забыв о мере?

Хун с улыбкой отвечает:

— Сделаем так. Я буду читать прекрасные стихи, сочиненные на этом пиру поэтами Сучжоу и Ханчжоу, и после каждого стиха все должны выпивать по бокалу вина. Я буду читать, и вы будете пить, забыв о мере. И да не умолкнет журчанье стихов и вина!

Услышав такие слова, все поэты попадали на колени перед правителем Хуаном и принялись умолять его:

— Мы опозорены, не сложив стихов, которые захотела бы пропеть госпожа Хун. А сейчас она хочет прочитать их во всеуслышание — разрешите ей это!

Правитель кивнул.

Тогда Хун поднялась, склонила голову и начала голосом прекрасным, как яшма, читать стихи один за другим. Гости были в восторге. И всякий раз, закончив очередное сочинение, Хун предлагала поднять бокалы. Скоро почти все основательно захмелели. Но никто не отказывался от возлияний, ибо каждый дожидался наслаждения услышать свое собственное творение из уст прекрасной Хун. А она прочитала уже чуть не пятьдесят стихотворений. И вынужденные влить в себя много вина гости были уже вдрызг пьяны: кто не мог больше стоять на ногах, кто в муках извергал выпитое обратно, кто бил бокалы об пол. Правитель Хуан так опьянел, что связно выговаривал подряд не больше двух слов:

— Драгоценная Хун! Красавица Хун! Умница Хун! В конце концов, уронив голову на стол, он захрапел.

Правитель Инь поморщился, встал и ушел во внутренние покои, откуда больше не показывался. А Хун под предлогом, что ей надо поправить наряд, без помех выскользнула из павильона и, к счастью, тут же встретила посыльного из управы. Этих посыльных все в округе знали по цвету одежды и называли «зелеными платками». Хун бросилась к нему:

— Мне грозит беда: разливая вино на пиру, я допустила оплошность и прогневала правителя. Спаси меня — дай мне свою одежду!

Она вынула из волос золотую шпильку с головой птицы Феникс и протянула посыльному.

— Эта шпилька — золотая и стоит дорого. Возьми ее и не говори никому, что я пошла в Ханчжоу!

На посыльного можно было положиться, — он был ее земляком и вдобавок получил вознаграждение. Он снял с головы зеленый платок, скинул зеленый халат, стащил соломенную обувку и отдал все это Хун. Та быстро переоделась и вышла на дорогу в Ханчжоу.

Хун прошла с десяток ли, и наступила глубокая ночь. Миновала и третья, и четвертая стража, а гетера все шла в промокшей от росы одежде. Наконец, завидев при свете тусклой луны постоялый двор, она постучала в ворота. Вышел хозяин, впустил ночную гостью и начал расспрашивать — кто, откуда да куда. Хун отвечала.

— Я посыльный из управы Ханчжоу, по государственному делу. Не проходил ли здесь благородный юноша?

Хозяин в ответ:

— Я закрыл ворота совсем недавно, ведь я торгую вином и допоздна принимаю гостей, но такого юношу не видел.

Не пожелав ни обсушиться, ни подкрепиться, Хун попрощалась и двинулась дальше. Пройдя еще десять ли, она встретила путников, шедших ей навстречу. На расспросы о молодом Яне те отвечали, что юноша им на дороге не попадался. Хун остановилась — идти вперед не было смысла. И она повернула назад в Сучжоу.

А молодой Ян, выйдя из павильона кликнул слугу и вернулся на постоялый двор. Прощаясь с хозяином, он сказал:

— Мне уже пора идти, но денег у меня так и нет. Возьми осла в заклад, а на обратном пути я его выкуплю.

Хозяин обиделся:

— Вы мой гость, и я всегда к вашим услугам. Идите себе спокойно и ни о чем не заботьтесь, я подожду с платой.

«Куда же направиться? — задумался Ян. — Красавица гетера Хун недвусмысленно пригласила меня пожаловать к ней — подобает ли мужчине не принять приглашение женщины? Нет! Значит, я должен повидать ее». И он направил осла в сторону Ханчжоу.

Наступил вечер, все меньше путников попадалось Яну на дороге, и почти ничего уже не было видно. Заметив постоялый двор, он подъехал к нему и постучал. Вышедший хозяин внимательно оглядел его и воскликнул:

— Наконец-то!

— Я тебя не знаю, — удивился Ян, — отчего же ты говоришь так, будто ждешь меня?

Хозяин в ответ:

— Недавно здесь был посыльный из управы, который спешил в Ханчжоу, разыскивая вас.

— А он не говорил, зачем я ему понадобился?

— Он так торопился, что я даже спросить его не успел.

Молодой Ян не стал расспрашивать, хлестнул осла и поехал дальше, молчком кляня себя: «Мне же Хун ясно сказала в песне — не останавливайся на постоялом дворе! А я что делаю? Этот посыльный — непременно от Хуана и гонится за мной. Вот было бы дело, столкнись я с ним нос к носу!»

Еще несколько ли проехал Ян на восток. Петухи проснулись, солнце заалело у края земли. И вдруг на дороге показался «зеленый платок»; посыльный быстро шел навстречу Яну. «Это тот самый слуга Хуана, — подумал юноша. — Не нашел меня, теперь возвращается в Сучжоу. Спрячусь-ка я от беды!» Сошел с дороги и скрылся в придорожных кустах. Посыльный торопливо прошагал мимо, Ян покинул укрытие и снова принялся погонять осла. Через несколько десятков ли, когда день уже сиял вовсю, юноша спросил встречного, далеко ли до Ханчжоу, и узнал, что около тридцати ли.

Уже подъезжая к городу, Ян обратил внимание на чудесный пейзаж: в окружении невысоких холмов глубокое озеро, на берегу ивы и уединенная беседка. На двенадцати каменных столбах, сверкающих в лучах солнца, как яшма, далеко в озеро выгнулась дугой дамба, а на ней еще одна беседка. Как не узнать творения Су Дун-по![88] Давным-давно, во времена Сунской династии, знаменитый поэт и правитель Ханчжоу устроил эту красоту над озером Сиху. Когда настают седьмая и восьмая луны и расцветают лотосы, люди гуляют здесь, рвут цветы и любуются озером.

Очарованный увиденным, прошел Ян городские ворота и сразу оказался на большой шумной улице. Народу уйма, кругом суета — не сравнить с Сучжоу! На каждом шагу зеленые терема, и перед каждым алый флаг.[89] Погоняя осла, Ян передвигался от терема к терему, ища тот, перед которым растут персик и слива, но найти такого не мог. Нужно было узнать, где терем, о котором пела Хун. Ян слез возле постоялого двора и, напустив на себя праздный вид, спросил у старухи, торговавшей вином:

— Что это за дом с алым флагом? Старуха засмеялась.

— Молодой барин, видно, впервой здесь. Все дома с флагом — это зеленые терема. У нас в Ханчжоу их больше семидесяти. Тридцать шесть закрытых и столько же открытых. В открытых у нас девки, а в закрытых — девицы.[90] Понимать надо!

— В древних книгах я читал, — улыбнулся Ян, — что девки и девицы — одно и то же. А выходит, есть разница?

Старуха в ответ:

— В других местах, может, и так, а у нас в Ханчжоу — большая. Девки живут в открытых теремах. У кого есть деньги, может с ними развлечься. А вот девицы — те в закрытых, четырехъярусных. На первом ярусе они учатся грамоте, на втором стихи сочинять, на третьем песням да танцам, на четвертом наряжаться да лицо разрисовывать. Посули этим хоть гору золота или шелку, но если ты неуч, в стихах не понимаешь, — тебе их не видать. Зато человека ученого, благородного и без гроша примут с почтением. А ты говоришь, нет разницы!

— А где же закрытые терема, — спрашивает Ян, — и сколько там девиц?

— На этой улице все терема открытые, и девок в них сотни. А тебе, ваша милость, нужно через внутренние Южные ворота попасть на окружную улицу — там все терема закрытые, и в них — всего три десятка девиц. В самом первом тереме живет та, что больше других знает в стихах, песнях, танцах да в нарядах. Во втором — та, что послабее первой во всех этих делах. В третьем — та, что и второй уступит, и так дальше.

— А кто же сейчас хозяйка первого терема?

— Девица по имени Хун. Все говорят, что нету ее ловчее по всей Цзяннани во всех их уменьях! И в грамоте, и в стихах, и в песнях, и в красоте!

Рассмеялся Ян.

— Да, расхвалила ты, старая, свой Ханчжоу! Поеду сам погляжу, вправду ли так.

Нахлестывая осла, он проехал через Южные ворота и попал на окружную улицу. Поехал Ян по ней, разглядывая красивые, ухоженные терема. Вспомнился ему и конец песни Хун:

С вниманьем Ханчжоу ты осмотри —

Чудны зеленые терема:

Синеют их крыши под солнцем,

Алеют решетки перил.

Всюду цветы, плакучие ивы,

Песни на улицах и кутерьма;

Ласково шепчет ветер —

Разве Ханчжоу тебе не мил?..

Тридцать пять теремов осмотрел Ян, а перед тридцать шестым по счету не мог не остановиться — этот был краше всех. Перед высокой оградой изящная беседка, а в нее ведут устланные шелком ступени; бежит прозрачный ручеек, а через него переброшен мостик, напоминающий радугу. Перебравшись по этому мостику через ручей, Ян сразу увидел ветви персика и сливы, свесившиеся над колодцем! Слез с осла, подошел к воротам и прочитал над ними золотые иероглифы — «Первый терем». Между ивами, обращенный на восток, высился многоярусный терем. На его стене шелковые полотнища с четырьмя иероглифами — «Запад», «Озеро», «Ветер» и «Луна».[91] Ян велел мальчику постучать. Вышла молоденькая служанка в красной юбке и зеленой кофте. Ян увидел ее и спрашивает:

— Тебя зовут Лотос и Яшма, значит, Лянь Юй, так ведь?

— Откуда вы и кто вам сказал мое имя? — улыбнулась девушка.

Ян кивнул в сторону двери и говорит:

— Хозяйка, наверно, дома?!

— Нет, вчера уехала в Сучжоу на пир и до сих пор не вернулась. Ее туда правитель Хуан пригласил.

— Я старый знакомый твоей госпожи. Жаль, что не застал ее. А когда она все-таки должна возвратиться?

— Сегодня обещала. Ян покачал головой.

— Без хозяйки в дом входить нехорошо. Подожду ее в харчевне напротив. Когда она вернется, скажи ей обо мне.

Девушка попыталась удержать его.

— Раз уж вы возле дома стоите, зачем идти в харчевню? Моя комната, хотя и недостойна вас, зато уютная. Побудьте в ней, отдохните, а там и госпожа пожалует.

Заколебался Ян: «Что подумают люди, если увидят, как я, юноша, вхожу в зеленый терем?!» Стегнул осла и на ходу крикнул:

— Вернусь, когда придет хозяйка.

И направился в ближайшую харчевню дожидаться возвращения Хун.

А та, усталая и разбитая, еле передвигая ноги, шла тем временем в Сучжоу. Наконец добрела до постоялого двора, где побывала первый раз ночью. Хозяин узнал ее.

— Э, да ведь это тот самый посыльный, что уже проходил здесь!

Хун через силу улыбнулась:

— Ну и память у вас — не забываете даже своих ночных гостей!

Хозяин в ответ:

— Вы спрашивали о благородном юноше — он прошел этой дорогой в Ханчжоу.

— А как он выглядел? — оживилась Хун.

— Дело было ночью, да и видел я его мельком. С ним мальчик и ослик. Одет бедно, но лицо умное и обращение достойное. Как же вы с ним разминулись?!

Чуть не заплакала Хун.

— Ночь была хоть глаз выколи, вот и не заметили один другого. А он в самом деле в Ханчжоу шел?

— Сказал так. Дороги он не знал и несколько раз меня переспросил. Видно, в этих краях впервые.

Задумалась Хун: «Ян шел ко мне. Значит, перехитрил Хуана. Придет в мой дом, а меня нет — обидится и уйдет! Что же делать?» Вдруг раздались крики: «Прочь с дороги! Прочь с дороги!» «Видно, важный чиновник едет!» — промелькнуло в голове гетеры. Посмотрела в щель в изгороди и видит — едет сам правитель Ханчжоу, господин Инь!

А правитель Инь всю ночь провел в Павильоне Умиротворенных Волн и видел, как пьянствовали и бесчинствовали Хуан и его гости, и очень не по душе ему было глядеть на все это. События же на пиру шли своим чередом! Правитель Хуан, проспавшись, узнал, что вслед за неизвестным юношей исчезла и девица Хун, разъярился и приказал изловить беглецов. Разделив своих слуг на два отряда, он приказал первому скакать по дороге в столицу, а второму — догнать и схватить Хун по дороге в Ханчжоу. Загалдели пьяные гости, угрожая расправой Яну и Хун. И тут правитель Инь вмешался.

— Почтенный правитель Хуан, милостью Неба мы с вами удостоились высокой должности наместников государя в славных округах. Вы знаете, что народ здесь мирный и приветливый, чиновники прилежные. Вот мы с вами всю ночь наслаждались стихами, вином и красотой девиц. Это позволено нам потому, что мы помогаем государю править страной. Но первый наш долг — поступать так, чтобы приносить пользу государству, а не вред. Сегодня нет человека в Сучжоу или Ханчжоу, который не знал бы о пире в Павильоне Умиротворенных Волн. Мы с вами — государственные люди! Что скажут, если проведают о вашей страсти к девице из зеленого терема? Что скажут, если узнают, что, позавидовав успеху неизвестного юнца, вы ему отомстили? Начнут ведь кричать: «Правители забросили службу, погрязли в кутежах да интригах!» Как тогда будем оправдываться? Гетера Хун ушла с пира, видимо, не без причин, но она живет в моей округе, и уладить неприятности с нею нетрудно. Однако Ян Чан-цюй — юноша благородного происхождения, он идет в столицу сдавать экзамен, и это дело другое. Он был гостем у вас на пиру, блеснул талантом и превзошел местных поэтов — честь ему и хвала! А вы отряжаете слуг в погоню за ним! Я думаю, что сие не по закону, и мне за вас стыдно.

— Да… вы правы… не подумал я… — залепетал Хуан и тут же приказал гостям разойтись по домам.

Те возмутились было, но правитель Инь прервал их ропот.

— Молодые люди должны думать об ученье, развивать свои таланты, брать пример с самых достойных. А вы ведете себя как бездельники и неучи. В науках я не силен, но знаю — народу нужен правитель, а ученикам — учитель. Если вы не извлекли для себя урока из моих слов, значит, только розги вам помогут!

Правитель Инь собрался было уезжать, но Хуан упросил его зайти на минутку в управу, там принялся потчевать его вином, а потом и говорит:

— Вы уж не судите меня строго. Веря в ваше расположение, могу ли обратиться к вам с просьбой?

Правитель Инь в ответ:

— О чем речь? Не понимаю.

— Мне скоро тридцать, а у всякого мужчины в такие годы есть и жена, и наложница. Я не видел всех женщин мира, но убежден: такие, как Хун, рождаются раз в десять тысяч лет. Ее не с кем сравнить! Не могу завлечь ее — видно, Небо противится. В старину говаривали: «В любви нет богатырей и подвижников!» — и верно говаривали. Но, может быть, вы, почтенный, поможете мне и уговорите Хун полюбить меня?

Правитель Инь улыбнулся.

— Пословица гласит: «Легче заполучить голову героя, чем душу простого смертного». Хун — гетера, но я не властен над ее сердцем. Я могу лишь не мешать ей полюбить вас.

Довольный Хуан угодливо осклабился.

— Благодарю вас! Правда, я не привык ждать удачи и спешу всегда добиваться своего. Задобрю Хун богатыми дарами — золотом, серебром, шелками, а в праздник пятой луны устрою на реке Цяньтан лодочные гонки. Хочу заранее пригласить вас. И Хун приглашу — отказаться она не посмеет. Отъеду с нею подальше — и никуда она от меня не денется!

Правитель Инь слушал Хуана рассеянно, кивнул на прощание и отбыл в Ханчжоу. Ближе к вечеру проезжал он мимо постоялого двора, на котором как раз в это время задержалась Хун, думавшая о том, как ей поступить дальше. Узнав правителя и повинуясь безотчетному порыву, она вышла на дорогу и поклонилась. Инь увидел перед собой посыльного и спрашивает: Ты кто такой?

— Гетера Хун из Ханчжоу.

— А почему ты в мужском платье и почему покинула пир?

Хун опустила голову.

— Я слышала, что при династии Чжоу восемьдесят лет нищенствовал Люй Шан,[92] а Фу Юэ[93] при династии Инь долго работал каменщиком и бедствовал. Ни тот, ни другой не желали служить никчемным правителям и ждали прихода к власти: первый — Вэнь-вана, а второй — Тан-вана.[94][95] Правитель Сучжоу тиранит людей, вот почему я ушла и ничуть не раскаиваюсь. А еще я слышала, что каждый, кто помогает ближнему и дает ему возможность отстаивать свою честь, уподобляется героям древности.

Инь озадаченно помолчал, а потом говорит: — А ведь до Ханчжоу далеко, чего же ты стоишь на полпути?

— Я всю ночь шла, ноги сбила, идти дальше сил нет. Инь улыбнулся.

— Вот видишь, ты сюда пешком дошла, а твой экипаж за тобою следом пустым катил. Садись в него да поезжай домой.

Хун поклонилась Иню, переоделась и последовала за правителем Ханчжоу. В центре города, перед тем, как поехать в управу, он окликнул Хун:

— Правитель Хуан собирается устроить в пятую луну состязание лодок на реке Цяньтан и тебя пригласит на праздник — знай об этом!

Хун ничего не ответила, только потупилась. Правитель все понял и посоветовал ей ехать домой отдыхать. По дороге Хун все время думала о молодом Яне и глядела сквозь щель в занавеске, надеясь увидеть юношу. И вот возле харчевни у Южных ворот она заметила мальчика, чистившего осла, глянула в харчевню, а там сидит Ян Чан-цюй собственной персоной. Обрадовалась Хун, но про себя решила: «Здесь лучше не встречаться. Я знаю о его красоте и таланте, но не знаю, что у него на уме. И если уж я полюбила его навсегда, то зачем торопить события? Сначала постараюсь выведать о его отношении ко мне». И она проехала мимо. Из дома навстречу ей выбежала веселая Лянь Юй. Хун вышла из экипажа.

— Меня никто не спрашивал? Служанка в ответ:

— Спрашивал! Приходил юноша и сказал, что подождет до вашего возвращения в харчевне неподалеку.

— Невежливо оставлять гостя без внимания, даже если хозяйки нет. Быстро возьми вина и фруктов и отнеси все это юноше.

Лянь Юй улыбнулась и отправилась исполнять поручение.

А Ян вот уже полдня скучал в харчевне. Опустились на землю сумерки, зажглись первые звезды в небе, а он все ждал. Вдруг шум на дороге привлек его внимание. Ян спросил, кто это едет, ему ответили, — местный правитель. У юноши появилась надежда: раз уж правитель вернулся с пира, значит, и Хун скоро будет. Он крикнул мальчику, чтобы тот заканчивал свою работу. И тут появилась служанка с кувшином вина и фруктами на подносе. Ян узнал Лянь Юй и бросился к ней:

— Вернулась хозяйка? Лянь Юй потупилась.

— Недавно приехал господин Инь, и я узнала, что госпожа Хун задержалась по просьбе правителя Хуана дней на пять-шесть.

Ян погрустнел и, помолчав, спрашивает:

— А для кого эти вино и фрукты?

— А для вас, чтобы вы здесь не скучали.

Яна тронула ее забота, он даже выпил чарку вина, но веселее не стало.

— Мне надо спешить, — сказал он, — ждать так долго я не могу. Но уже вечер, придется отложить отъезд до утра. В харчевне не отдохнешь; может, ты знаешь какой-нибудь постоялый двор?

Служанка в ответ:

— Знаю, и недалеко отсюда, там светло и чисто, а провести ночь — одно удовольствие.

Ян обрадовался и последовал за Лянь Юй. Дом и в самом деле оказался уютным. Он попросил девушку позаботиться о мальчике и осле, а сам лег отдохнуть. Лянь Юй прибежала к Хун и все ей рассказала.

— Я приготовлю ужин, а ты отнеси ему, — приказала Хун.

Ян съел принесенное и говорит Лянь Юй:

— Неловко мне, что ты так за мною ухаживаешь… Девушка расхохоталась.

— Если в отсутствие хозяйки я накормила вас рисом да супом, это еще не значит, что я влюбилась!

Пожелав Яну спокойной ночи, Лянь Юй ушла и передала все Хун, а та улыбнулась загадочно и подумала: «Судя по всему, Ян Чан-цюй не какой-нибудь зеленый юнец. Но этой ночью я его немного помучаю!»

И говорит служанке: — Сходи-ка на постоялый двор, погляди, как он там.

Лянь Юй понимающе улыбнулась и отправилась на постоялый двор. Приблизившись к бумажному окну, она прислушалась, но ничего не было слышно, даже дыхания спящего. Вдруг внутри забрезжил огонек. Девушка проделала пальцем дырочку и заглянула внутрь. Ян сидел, прислонившись к стене, и, не отрываясь, смотрел на светильник. Лицо печально, в изломе бровей — тоска. Вздохнул, опять лег и как будто заснул. Девушка на цыпочках отошла от окна, и тут ее остановил скрип двери. Это Ян вышел во двор. Лянь Юй шмыгнула за угол и притаилась. Ян прохаживался взад и вперед. В небе висел полукруглый месяц, роса начала выпадать. Дело шло к четвертой страже. Юноша глянул ввысь и стал читать стихи:

Колокол пробил опять,

Звезды в небе зажглись.

При тусклой сидя свече,

Я с цветов лепестки оборвал.

Но ветер подул с небес,

Подхватил и унес их ввысь.

Смотрю на Лунный дворец,[96]

Лик Белой Девы пропал![97]

Лянь Юй многому научилась у Хун, понимала и в поэзии, поэтому без труда запомнила услышанное и, вернувшись в терем, пересказала стихи госпоже. Хун подняла брови:

— А какое лицо у него было при чтении? Лянь Юй засмеялась.

— Очень странное! Если днем своим довольством оно напоминало цветок, ласкаемый весенним ветром, то ночью стало совсем другим и превратилось в увядший лист, который погубила своим холодом осень.

Хун даже нахмурилась.

— Ну и скажешь ты! Лянь Юй обиделась.

— Может, я и несвязно говорю, да зато правду: когда он на кровати лежал, то стонал не переставая, а когда на светильник смотрел, — у меня сердце разрывалось, такой у юноши вид печальный был. А что, если он заболел?

Выслушав служанку, Хун про себя подумала: «Не бывало мужчины, которого не сумела бы обмануть женщина. Но чересчур усердствовать я все-таки не стану».

Подмигнула служанке и говорит:

— Благородный юноша страдает, почему бы не утешить его?

Вынула из сундука мужское платье. А что произошло дальше, о том в следующей главе.

Глава четвертая

О ТОМ, КАК НА ПОДУШКЕ С ИЗОБРАЖЕНИЕМ СЕЛЕЗНЯ И УТОЧКИ ПРОШЛА НОЧЬ ЛЮБВИ И КАК РАЗЛУЧИЛИСЬ ВЛЮБЛЕННЫЕ У ПАВИЛЬОНА ЛАСТОЧКИ И ЦАПЛИ

Итак, красавица Хун вынула из сундука мужское платье, переоделась. Взглянула на себя в зеркало и говорит:

— Когда-то ушаньская фея[98] приняла облик тучки и поливала чуского князя Хуай-вана[99] дождем, чтобы его соблазнить, а сегодня гетера Хун в облике мужчины собралась искусить молодого Ян Чан-цюя. Смешно!

Лянь Юй тоже рассмеялась.

— Стоило вам облачиться в мужской наряд, как лицом и фигурой вы стали похожи на господина Яна. Правда, на щеках у вас пудра!

Хун в ответ:

— А вот у Пань Аня[100] было такое белое лицо, что казалось напудренным. А потом, в городе много белолицых княжеских сынков, да и ночь темная, — никто меня не узнает!

Рассмеялись обе и, негромко разговаривая, вышли из терема.

Тем временем молодой Ян, влюбившийся в Хун на пиру с первого же взгляда, томился на постоялом дворе, не в силах заснуть, читал стихи и мечтал только об одном: встрече с любимой. Но, как известно, на пути к мечте всегда найдется помеха… Вдруг с восточной стороны двора Ян услышал голос, отвечавший ему стихами. Юноша прислушался, но не мог разобрать, мужчина это или женщина. Неизвестный декламировал «Призыв к уединению» Цзо Сы.[101] Голос был печален и нежен — словно осенью кричал гусь, отбившийся от стаи, словно одинокий Феникс с Даньшаньских гор призывал подругу. То был голос необыкновенной красоты!

Удивленный Ян начал читать в ответ «Фею реки Ло» Цао Чжи.[102] И два голоса, один с востока, а другой с запада, слились в один. Тот, что с востока, был чист, как яшма, рассыпанная на подносе, тот, что с запада, звучал мужественно, как звенит меч воина. И один вторил другому, звал его… Вдруг голос с восточной стороны двора замолк, и раздался стук в ворота. Ян снял запоры и увидел при свете луны юношу неземной красоты. Он был белолиц, с сияющим открытым взором — поистине небожитель, спустившийся на землю!

Ян приветливо обратился к незнакомцу:

— На дворе ночь, путники в такую пору редки. Кто же вы, блуждающий под луной?

Юноша в ответ:

— Я из западных краев. Люблю реки и горы. Прослышал, что в Поднебесной нет ничего красивее Сучжоу и Ханчжоу, и приехал сюда. Остановился на соседнем постоялом дворе, вышел погулять и почитать стихи. Услышал ваш голос и пришел, чтобы насладиться беседой с вами, пока сияет луна.

Ян обрадовался обществу и пригласил юношу в комнату, но тот отказался.

— Зачем лишаться этой красоты? Давайте побеседуем здесь.

Ян не возражал.

— Куда вы путь держите?

— Иду в столицу из Жунани, — ответил Ян, — сдавать экзамен на должность. В Ханчжоу живет мой друг, но дома я его не застал, и пришлось остановиться здесь.

Юноша улыбнулся и произнес:

— Как удивительна эта встреча на постоялом дворе! В нашей быстротечной жизни такие приятные случайности — великая удача! Но почему мы сидим грустные, любуясь чудесной луной? У меня есть кое-какие деньги, у вас — мальчик-слуга. Не послать ли нам за хорошим вином?

— Я не любитель вина, в отличие от Ли Бо, а вы не похожи ли на Хэ Чжи-чжана,[103] который готов был отдать за вино все? Однако не откажусь, если вы настаиваете!

Незнакомец отсчитал деньги, кликнул мальчика и велел принести вина. Тот мигом обернулся, и вскоре молодые люди ощутили легкое головокружение.

И тут юноша говорит Яну:

— Я так рад нашей встрече, что хотел бы на память о ней оставить вам стихи. Конечно, я не Ли Бо и не могу во хмелю создавать шедевры, но все же попытаюсь не опростоволоситься. Надеюсь, вы будете снисходительны!

Юноша спросил у Яна веер, достал тушечницу и кисть, пристально посмотрел на луну и начертал на веере вот что:

Заблудиться легко

В тридцати шести теремах —

Дождь и туман

Мешают путь увидать.

Не думай, однако,

Что птица в ветвях мертва —

Изменит голос

И песню начнет опять.

Прочитав, Ян не мог удержаться от похвалы: великолепный язык, глубокое чувство! Но ему почудилось, что в стихе есть еще какой-то смысл. Он прочитал начертанное раз, потом другой и, в свой черед попросив веер у юноши, записал:

Кончается день,

Дурманит трав аромат;

Где персик цветет,

Чей увидел я дом?

В незнакомой Цзяннани,

Встрече с путником рад,

От цветка отвернусь,

К дому стану лицом.

Юноша прочитал стихи про себя, продекламировал вслух и сказал:

— Такого совершенства мне не достичь! А про какой дом говорите вы в последней строке?

Ян смутился.

— Да так, про один.

А Хун размышляла: «Стихи у него прекрасны, хотя это мне уже известно, но как он относится к женщинам, — вот что я до сих пор не знаю». Она разлила остатки вина и предложила:

— Давайте закончим наше пиршество! Я, кстати, слышал, что Ханчжоу славится своими гетерами, — сходим к ним!

Ян покачал головой.

— Негоже таким молодым и благородным юношам посещать злачные места. Что скажут люди? Ведь нам самим потом стыдно будет.

Юноша в ответ:

— Странные слова! А в старину говаривали: не осуждай за вино, не осуждай за любовь! Су У[104] свято хранил верность государю, однако сошелся с иноземкой и подарил Поднебесной Тун-го.[105] Сыма Сян-жу был большим поэтом, но только влюбившись в Чжо Вэнь-цзюнь, создал «Песню Фениксов», свой шедевр! Значит, любовь нужна и героям, и поэтам!

Ян снисходительно улыбнулся.

— Слова ничуть не странные! Ведь Сыма Сян-жу и так был знаменит. С другой стороны, чтобы обмануть привратника и проникнуть в дом Чжо, ему пришлось надеть короткие штаны и торговать вином на улице. И если всем последовать его примеру, то нравственность придет в упадок. Су У был выдающимся деятелем, беспредельно преданным престолу, и его имя гремело вплоть до времен царства Шу.[106] Но если бы не Тун-го, любовная связь могла и не сделать его тем образцом морали, каким он почитается по сей день. Только мы-то с вами не великие поэты и не выдающиеся деятели, потому не будем ссылаться на них.

Выслушав такой ответ, Хун подумала: «Я считала его ветреником, а он, оказывается, праведник!» И сказала:

— Может, вы и правы, но оставим любовь. Когда-то говорили — благородный муж ради дружбы жизни не пожалеет. Что же тогда дружба?

Ян улыбнулся.

— Вы и сами знаете, но хотите слышать мое мнение. Если два человека сблизились и нашли один в другом понимание, это и будет дружбой.

Юноша в ответ:

— А дружба ли, когда я другого понимаю, а он меня нет?

Ян сказал:

— Стоило Бо-я[107] заиграть на цитре, как появился Чжун Цзы-ци.[108] И так во всем: одно качество привлекает другое. Говорят же: Облако следует за Драконом, Ветер — за Тигром,[109] однозвучное сливается, однородное сочетается. Разве не так?

Юноша продолжил:

— Верно, но как много людей злых, как много людей, для которых нет ничего святого! А ведь такие могут обмануть в дружбе. Возьмите Ван-вана — в бедности был он добрым, а разбогатев, стал скрягой. А вы встречали людей, которые оставались верными друзьями в бедности и в богатстве, в безвестности и возвысившись?

— В старину говорили: «В бедности друга не забывай, родную жену не выгоняй». Но ведь это о бедняках. А когда такой бедняк становится богачом, то для него существуют, наверно, другие пословицы.

— Наверно, — ответил со смехом юноша. — Но вот чего я не понимаю. Пословица гласит: «Птица сперва облюбует дерево, а уж потом гнездо на нем вьет». Ясно, что министры предпочитают дружить с монархами, молодые люди благородных сословий — с подобными себе. Но разве нельзя дружить просто потому, что достоинства и убеждения одного нравятся другому, и наоборот? И в то же время найдутся люди, которые дружат из корысти. Что вы об этом думаете?

— Судить о людях непросто, — произнес Ян. — Даже мудрецы иногда попадают впросак. И министры могут быть плохими друзьями, и простые люди. Мне думается, главное в дружбе — это поступать разумно и правильно, следуя лучшим образцам древности. Да и можно ли пренебречь мнением окружающих или забыть устои предков? Нельзя! А нам с вами, которые так далеки еще от совершенства, ничем пока не прославились, тем более. Я, к примеру, как и вы, наверное, только иду в столицу сдавать экзамен.

Юноша поднялся и на прощанье сказал:

— Давайте продолжим нашу дружескую беседу завтра, а сейчас пора спать, уже утро.

Яну не хотелось расставаться с приятным собеседником, он взял его за руку и предложил еще немного полюбоваться луной. Юноша в знак согласия кивнул и прочитал стих:

С блистающих звезд,

С Небесной тусклой реки,

Видишь, падают вниз

Кем-то сорванные лепестки.

Посмотри, как летят

В голубое ночное окно.

Ты не понял, что Белая Дева

В Лунном тереме ждет давно?

Ян хотел было расспросить юношу об этих странных стихах, но тот, помахав рукой, ушел.

Теперь, узнав Яна, Хун поняла, что это и есть ее суженый. Придя к себе, она переоделась, зажгла светильники и велела Лянь Юй привести Яна.

А Ян, оставшись один, предался размышлениям о словах и поступках юноши, и когда дошел до его стихов, то внезапно все понял и рассмеялся:

— Да ведь сама Хун и была незнакомым юношей! Тут под окном вслед за легким покашливанием послышался голос Лянь Юй:

— Хозяйка вернулась и приглашает вас, господин. Ян усмехнулся и последовал за служанкой к дому Хун, которая встретила гостя у ворот. Улыбнулась Яну и говорит:

— Уж вы простите, что заставила вас ждать, меня задержали. Впрочем, скучать вам не пришлось: гуляя под луной, вы обрели нового друга и даже раскрыли перед ним душу!

Ян в ответ:

— Вся наша жизнь, наши встречи и расставанья — сон. Недавно я видел чудесное сновидение: красавицу в Павильоне Умиротворенных Волн, а потом еще одно — нового друга в саду под луной. Но сны кончаются, и чувства, владевшие нами во сне, улетучиваются. Кто может ответить: Чжуан-цзы был бабочкой или бабочка была Чжуан-цзы?[110][111]

Оба посмеялись, но вскоре Хун, став задумчивой, заговорила совсем о другом:

— Я принадлежу к сословию гетер, но не стыжусь этого. Я без смущения приманила вас песней в павильоне и выпытала ваши мысли на постоялом дворе. Да, я гетера, но верю, что и цветок, брошенный равнодушным ветром в грязь, и яшма, упавшая в пыль, остаются цветком и яшмой и не становятся грязью и пылью. Я хочу любить вас и быть вам верной до смерти. Вы только начинаете свое возвышение, и у вас еще все впереди. Всего десять лет я живу в зеленом тереме. Может, нам улыбнется счастье?!

Голос Хун дрогнул, лицо стало печальным. Ян взял девушку за руку.

— Я еще молод, но читал древние книги и понял, в чем состоит любовь. Никогда не уподоблюсь я бабочке, порхающей с цветка на цветок. Чувства любимой для меня священны!

— Вы хотите утешить меня и потому изо всех сил стараетесь уверить меня в своей любви. Стоит ли это делать?

Ян в ответ:

— Я шел из Жунани, где живут мои мать и отец, небогатые и уже немолодые люди. А направлялся в столицу, где собираюсь сдать экзамен и добиться славы. По дороге на меня напали разбойники, отобрали у меня все, и дальше я идти не мог. Застряв на постоялом дворе, я решил полюбоваться Павильоном Умиротворенных Волн. Там увидел вас и сразу же полюбил. А вы откуда родом?

— Я из рода Ши в Цзяннани. Когда мне было три года, в нашу деревню нагрянули разбойники и убили моих родителей. После долгих скитаний я попала в зеленый терем. Я красива и могу выбирать среди гостей. Хотя за десять лет приняла многих, никого не любила. И вот — встретила вас. Вы кажетесь мне самым красивым на свете, и я хочу быть с вами вечно и забыть свое презренное звание.

В сокровенной беседе раскрывались сокровенные чувства, словно мандаринские селезень и уточка с реки Лошуй[112] радовались весеннему ветру, словно фениксы ворковали на горе Тяньшань… И появилось шелковое одеяло, а потом подушка с изображением селезня и уточки, и был «сон о тучке и дожде». Хун сняла шелковую рубашку, — и обнажились ее нефритовое тело и пятнышко «соловьиной крови»,[113] и она легла, — и словно цветы персика под весенним ветром усыпали ложе, а из них, как из белых облаков, проглянуло солнце, что поднялось над бурным морем. И Ян прошептал:

— Я поразился вашему лицу, ничего не зная о вашей душе. Узнав ее, я поразился ее чистоте. А теперь я знаю, что эта душа обитает в прекрасном теле гетеры из зеленого терема.

Писаной красавицей была Хун, очень тонко ощущал красоту Ян, прекрасным стало ложе сладостной их любви. Они заметили легкие звезды и Серебряную Реку и услышали дробь барабанов, отбивающих время, только когда пробило конец пятой стражи…

Тогда, опершись на подушку, Хун сказала:

— Вы достигли совершеннолетия, вы благородного происхождения и, видимо, обручены. Кто ваша невеста?

Ян усмехнулся.

— Мы бедны и живем в глуши. Я пока не помолвлен. Хун потупилась.

— Вы не станете бранить меня, если я дам вам один совет?

— Я отдал тебе свое сердце. Говори, что думаешь. Хун облегченно перевела дух.

— Когда жена и наложница живут в ладу, то в доме нет ссор, а в семье — мир и покой. Если вам достанется хорошая жена, я тоже буду счастлива. И вот мой совет: возьмите в жены дочь нашего правителя, господина Иня — ей шестнадцать лет, она величава, как луна, и красива, как цветок. Она будет хорошей парой для вас, а я ее сосватаю! Я уверена, вы выдержите экзамен и получите высокую должность, поэтому не ищите другой невесты!

Тем временем алая заря уже появилась на востоке. Хун оделась и подошла взглянуть на себя в зеркало. На ее прекрасное лицо, подобное пиону под весенним ветром, минувшая ночь наложила печать счастья. Это счастье и радовало и пугало Хун…

Вздохнув, Ян проговорил:

— Путь мой далек, я не могу оставаться с тобой долго. Завтра надо отправляться в столицу.

Опечалилась Хун.

— Женщина своей любовью не должна отрывать мужчину от его деяний. Я соберу вас в путь, а вы, наверно, сможете побыть со мною до послезавтра?!

Ян и сам не хотел расставаться с Хун. Но быстро пролетели два дня, и час прощания наступил. Хун обратилась к возлюбленному.

— Я хочу сделать вам подарок в дорогу — смену одежды и немного денег, уж простите, я не очень богата. И еще я наняла для вас слугу, он вам понадобится в пути, ведь до столицы больше тысячи ли. Вы разрешите ему следовать за вами?

Ян кивнул, и все вышли из дома. Хун захватила поднос с вином и вместе с Лянь Юй и слугой села в маленький экипаж, чтобы проводить Яна до заставы, где стоял Павильон Ласточки и Цапли. Поэт сказал: «Белая цапля летит на восток, ласточка улетает на запад», и на мосту, напоминавшем своими очертаниями радугу и примыкавшем к павильону, испокон веку прощались с уезжавшими в дальние края. Взявшись за руки, Ян и Хун подошли к павильону и поднялись наверх. Были дни первой четверти четвертой луны. Ивовые заросли звенели от волшебных трелей соловьев, на берегу реки пестрели яркие цветы, зеленела сочная трава… И еще печальнее становилось среди этой красоты, еще больнее терзала грядущая разлука сердца прекрасного юноши и прекрасной гетеры! Они молча стояли и смотрели друг на друга. Лянь Юй принесла вино и разлила по бокалам. Хун подняла свой и, не сводя глаз с Яна, пропела:

Ласточка мчит на запад,

Цапля летит на восток…

Десять тысяч нитей у ивы,

Слаб все равно уток:

Стоит одной порваться —

Исчезнет любовь без следа.

Пою любимому, плачу —

Когда он вернется, когда?..

Влюбленные осушили бокалы, и Ян снова наполнил их, протянул Хун и прочитал стих:

Ласточка мчит на запад,

Цапля летит на восток…

Наши пути сойдутся,

Минет разлуки срок.

В зеленых зарослях ив

Реки Вэйшун не видать…

Ты плачешь, и мне так горько

Любимую покидать…

Хун приняла бокал, протянутый ей Яном, и слезы брызнули у нее из глаз.

— Вы знаете все мои мысли, поэтому я ничего не буду говорить о любви, хотя чувства переполняют меня, как волны — узкий поток в бурю… Мы поклялись встретиться и не расставаться больше… Никто не в силах отменить этого расставанья, и никто не знает, когда назначена нам встреча. И я не знаю, что теперь станется со мною: ведь я подневольная, приписана к управе… Однако молю вас об одном: берегите себя, и да будет ваше странствие благополучным! Верю, вы осуществите задуманное и добьетесь успеха. Не забудьте тогда и обо мне!

Стараясь пересилить горечь разлуки, Ян взял Хун за руку и произнес:

— Все в жизни предопределено, и ничего не может изменить человек. Как была предопределена наша встреча, так предопределена и наша разлука. Как знать, может, мы будем еще наслаждаться знатностью и богатством, любовью и счастьем! Верь, разлука будет недолгой, и не тревожься обо мне.

Они сошли вниз, и на ступенях павильона Хун подозвала слугу:

— Будь верен господину Яну. Вернешься — награжу! Слуга поклонился и отошел. Хун наполнила бокал и повернулась к Яну.

— Когда мы расстанемся, даже закрытые облаками горы и те для меня опустеют, и я начну ждать от вас весточки. Ветреным утром и дождливым вечером, в дороге и на постоялом дворе помните, что я тоскую без вас!

Пригубив вино, Ян сел на осла, кликнул мальчика и слугу и вскоре скрылся из виду. Облокотившись на перила, Хун долго смотрела вслед любимому. В небе зажглись звезды, потемнели горы, туман пополз по полям и равнине. Ничего не стало видно, кроме облаков в вышине, ничего не стало слышно, кроме щебета птиц в ветвях… Хун то и дело вытирала мокрое лицо рукавом, даже не сознавая, что вытирает слезы. Вне себя от горя, села она наконец в экипаж и поехала домой.

Через десять дней Ян достиг столицы[114] и был поражен великолепием императорского дворца и шумной жизнью этого города, сердца страны. Он подыскал постоялый двор по средствам и несколько дней отдыхал с дороги. Потом, решив, что пора отослать весточку в Ханчжоу, вынул бумагу, написал письмо, отдал его слуге и, отсчитав пять лянов серебра, наказал тому быстро возвращаться к хозяйке.

— Слушаю, ваша милость, скоро я доставлю вам ответ госпожи, — сказал слуга и уехал в Ханчжоу.

А Хун, проводив Яна, вернулась в терем и сказалась больной. Ворота заперла, гостей принимать перестала, наряды забросила и смыла с лица румяна и белила. Сидела одна и думала: «Я посоветовала Яну взять в жены дочь правителя Иня, и Ян не забудет этого. А я стану его наложницей, и мне придется всю жизнь делить с нею радости и горе. Нужно подружиться с этой девушкой!» Решившись, Хун надела праздничные кофту и юбку и отправилась в управу. Правитель Инь встретил ее ласково.

— А говорили, ты болеешь! С чем пожаловала? Хун поклонилась.

— Обычно я прихожу, когда меня позовут:[115] я ведь подневольная. Но сегодня осмелилась прийти без приглашения — одна мысль меня одолела.

— Вот и хорошо, — отозвался правитель. — А я свободен и хотел было позвать тебя, чтобы поболтать, да вспомнил, что ты нездорова. Так что ты хотела мне сказать?

— Ваша милость! Последнее время места себе не нахожу, опротивела мне жизнь в зеленом тереме. Нельзя ли поселиться мне при вашей дочери, у вас в доме — поучиться уборке, шитью и другой домашней работе? Может, это избавит меня от хандры.

Правитель, зная, что Хун обладает множеством достоинств, согласился взять ее к себе в дом. Он прошел с ней во внутренние покои и, позвав дочь, сказал:

— Ты у меня все одна да одна. А вот девице Хун надоел ее шумный дом, где вечная суета, и ей хочется пожить возле тебя. Я разрешил это. Ты довольна?

— Как вы решили, так и будет, — ответила послушная дочь.

Хун заговорила с нею:

— В зеленом тереме я смогла постигнуть только секреты любви, но не знаю самых простых домашних дел и обязанностей женщины в семье. Поэтому мне очень хотелось пожить у вас и поучиться всему этому, и за то, что не прогнали меня, спасибо вам от сердца!

Дочь правителя промолчала. Вечером Хун поехала в терем, отдала Лянь Юй нужные распоряжения, а наутро перебралась в управу. Барышня Инь у себя в спальне была погружена в чтение. Хун подошла к столику, за которым та сидела, и спрашивает:

— Что за книгу вы читаете?

— «Повесть о верных женах», — ответила Инь.

— Я знаю, — сказала Хун, — что в этой книге написано: «Тай-сы[116] была первой женой чжоуского Вэнь-вана и такой добродетельной женщиной, что остальные жены слагали стихи в ее честь». Наверно, все жены ладили между собой, потому что Тай-сы хорошо ими управляла. А может, ей было легко управлять как раз потому, что в семье царило согласие. В старину говорили: «Любая женщина, не важно, добрая или злая, становится ревнивой, попав во дворец». О женской ревности известно давно. Но я думаю, что ревность с согласием не уживается.

Дочь правителя взглянула с интересом на Хун и произнесла:

— Говорят, что если источник чист, то и река чиста, и если палка пряма, то и тень от палки прямая. Хороший человек и варвара на ум наставит!

Хун улыбнулась.

— В «Книге перемен» сказано: «Облако следует за Драконом, Ветер следует за Тигром». Даже во времена Яо[117] и Шуня невозможно было обойтись без таких подданных, как Хоу-цзи и Се-и. Даже мудрые Тан-ван и У-ван[118] не сумели бы добиться процветания без таких помощников, как И Инь[119] и Чжоу-гун.[120] Если бы жены Вэнь-вана уподобились злодейкам Бао-сы[121] и Да-цзи,[122] то, несмотря на все добродетели Тай-сы, никакого мира в семье не было бы.

Дочь правителя заметила в свой черед:

— Говорят, доброта — от себя, счастье — от Неба. Муж может оспаривать мои поступки, но волю Неба не оспорить! Значит, если жена плоха — на то воля Неба. Если такая попалась мужу, ничего не поделаешь. Однако добродетели Тай-сы должны служить нам примером.

Очень скоро Хун полюбила дочь правителя за чистоту ее помыслов, а та полюбила Хун за ее ум и знания.

Однажды Хун забежала в свой терем узнать, нет ли весточки от Яна. Ничего не было, и Хун поделилась с Лянь Юй своими тревогами:

— Отчего же нет до сих пор слуги, уехавшего с Яном в столицу? Ведь ему пора уже возвратиться…

С беспокойным сердцем стояла она у перил, смотря на ивы в саду, как вдруг из ветвей выпорхнули две сороки, уселись на перила и застрекотали. Встрепенулась Хун.

— Какая радость ждет меня? Неужели послание от любимого?

Не успела выговорить это, как вошел слуга и подал ей письмо от Яна. Он рассказал, что до столицы добрались без происшествий, молодой господин здоров и живет на постоялом дворе. Хун была вне себя от радости. Распечатав пакет, прочитала она письмо Яна. Вот оно.

«Ян Чан-цюй родом из Жунани шлет привет хозяйке терема Ветер и Луна, что в Цзяннани. Я неоперившийся юнец, выросший в глуши, возле Белого Лотоса, мало у меня знаний и вежества, а Вы писаная красавица из зеленого терема в Ханчжоу. Увы, я вовсе не Ду Му-чжи,[123] и не стоит меня «забрасывать апельсинами»! Небо послало мне разбойников, и Небо же послало мне вас! И наша встреча в Павильоне Умиротворенных Волн, и наша разлука у Павильона Ласточки и Цапли суждены нам Небом во испытание нашей любви. Мы нашли друг друга — и это уже счастье! Но разлука горька, — одинокий, я сижу ночью перед свечой и до рассвета лью слезы. А перед глазами — Ваш терем и все, что связано с ним, и я с надеждой гляжу на небо и тоскую и плачу…

Слуга доставит Вам это послание. Заканчиваю его — разве возможно в нескольких строках излить все, чем полна душа? Об одном молю Вас: берегите себя, думайте о себе и обо мне не горюйте!»

Пока Хун читала, кофта ее намокла от слез. Она прочитала письмо еще и еще раз и без сил опустилась на ступени терема. Потом, собравшись с духом, подозвала слугу, вручила ему десять золотых и велела завтра же отправиться в столицу к Яну. И сама она собралась уже было возвращаться в управу, как вдруг вбежала Лянь Юй с известием, что у ворот посыльный от правителя Хуана из Сучжоу. Страшно побледнела Хун.,

А что произошло дальше, вы узнаете из следующей главы.

Глава пятая

О ТОМ, КАК НА ВОДНОМ ПРАЗДНИКЕ ЗЛОДЕЙ ПРЕСЛЕДОВАЛ ЖЕРТВУ И КАК ПРЕКРАСНЫЙ ЦВЕТОК УПАЛ В РЕКУ ЦЯНЬТАН

Правитель Хуан продолжал досадовать на то, что в Павильоне Умиротворенных Волн ему не удалось осуществить свой гнусный замысел и что Хун ускользнула от него. Страсть правителя не остыла, а сомнений он не ведал. Его еще сильней распаляло, что красавица равнодушна к нему. День и ночь он думал о ней и решил, раз обман не удался, попытаться задобрить красавицу богатыми дарами. Собрал он сто лянов золота, сто кусков шелка и множество драгоценностей и с верным слугой послал все это в зеленый терем Хун. Та поначалу растерялась. «Правитель Хуан сластолюбец — это верно, но не дурак! Его подарки посланы неспроста. Отказаться от них — значит оскорбить и прогневать его. К тому же Сучжоу и Ханчжоу в дружбе, и сановный Хуан может пожаловаться на мою строптивость правителю Иню. Как же быть?»

Подумала, подумала и написала такой ответ:

«Гетера Хун из Ханчжоу выражает свое почтение правителю Сучжоу. Ваша милость! Вот уже много дней я страдаю животом и грудью, и никакие снадобья не помогают. На днях, не уведомив Вас, я покинула из-за этого пиршество, но Вы простили мне эту дерзость и даже прислали мне богатые дары! Я не осмелилась бы их принять, но ведь Сучжоу и Ханчжоу — как братья! И Вы, будто отец, заботитесь обо мне, и меня посчитали бы непочтительной девчонкой, не прими я Ваших подарков, и, может, даже обвинили бы перед людьми».

Хун подозвала слугу правителя Хуана и отдала ему письмо. С неспокойным сердцем она добралась до управы и прошла прямо в комнату подруги. Барышня Инь сидела у окна и вышивала по шелку селезня и уточку. Она была так поглощена работой, что не заметила, как вошла Хун. А Хун тихо стояла и смотрела — вот тонкие девичьи руки продергивают золотую нить, и бабочка превращается в бутоны цветка.

— А в людях вы так же понимаете, как в вышивании? — спросила Хун.

Барышня Инь от неожиданности вздрогнула, но, увидев Хун, просияла.

— Я скучала без тебя, хотела побеседовать, но тебя нигде не было.

Улыбаясь друг другу, подруги принялись рассматривать узор — селезня и уточку среди цветов. Указав рукой на рисунок, Хун с грустью сказала:

— Мандаринские селезни и уточки всегда живут парами, никогда не разлучаются. А люди не могут как птицы, — они не вольны распоряжаться своей любовью. Обидно ведь, не так ли?

Дочь правителя спросила, отчего Хун грустная, и Хун, плача, поведала о домогательствах правителя Сучжоу.

Подруга попыталась утешить Хун:

— Я разделяю твои печали, но неужели ты хочешь прожить жизнь, не допуская никого к себе в сердце?

— Говорят, фениксы не едят ничего, кроме плодов бамбука, — ответила Хун, — а гнезда вьют только на павлонии. Вот и я хочу любить лишь того, кто мне люб. Но для тех, которые предлагают голодному мышь, а лишенному крова — колючие заросли, в моем сердце нет места.

— Не сердись, я не знала, в чем дело. Хотя по твоему лицу сразу заметно, что тебе плохо. Хочешь, я скажу отцу — он поможет!

Благодарная Хун обняла подругу.

Правитель же Хуан, получив ответ Хун, рассвирепел: «Эта девчонка из Ханчжоу вздумала надо мною смеяться. Не на такого напала! Все гетеры одинаковы, все умеют говорить высокие слова, а на деле жадные вымогательницы. Ну а если эта не такая и на нее даже богатство не действует, то ведь у меня сила есть!» И он решил на пятый день пятой луны устроить праздник на реке, как наметил.

Время шло, приближался намеченный день. Сановный Хуан отправил правителю Иню письмо:

«В четвертый день пятой луны я выезжаю к Павильону Умиротворенных Волн, на пятый день рано утром буду на месте празднества. Приглашаю Вас пожаловать туда с девицей Хун и музыкантами».

Правитель Инь позвал Хун и показал ей письмо с приглашением. Дрогнуло сердце Хун. Она молча собралась и без промедления уехала к себе в терем.

Дома она предалась горьким раздумьям: «Правитель Хуан в Павильоне Умиротворенных Волн не старался скрыть своих намерений, но на сей раз мне, видно, убежать не удастся. Может, лучше сразу кинуться в голубые волны и покончить с этим? Смерти я не боюсь, одна печаль только, что не увижу больше своего суженого. Не довелось заветной мечте сбыться! А самое ужасное — не прощусь я с любимым!» Она оттолкнула от себя столик с ужином, поднялась под крышу терема и принялась вглядываться в ночное небо. Высоко вверху рождался молодой месяц, сверкали звезды, переливалась Серебряная Река. Хун подняла руки к небу и пропела куплет из песни Ли Бо о разлуке. Грустно вздохнула: «Этой песне не стать мелодией Гуанлинсань![124]»

Несчастная гетера спустилась в спальню, зажгла светильник, достала бумагу и, вздыхая, начала письмо. Закончив его, она легла, но долго не могла заснуть — сон не шел к ней. На рассвете кликнула слугу, вручила ему письмо, сто лянов серебра и наказала отправляться в столицу да возвращаться как можно скорее, о чем попросила трижды. Хун говорила и плакала. Слуга взялся утешать ее:

— Не печальтесь. Я мигом обернусь и доставлю вам весточку от молодого господина, который наверняка жив и здоров.

Правитель Хуан на четвертый день пятой луны отбыл к Павильону Умиротворенных Волн. Желая поразить людей роскошью и богатством, он снарядил для праздника свыше десятка кораблей. Всех музыкантов разделил на команды, по одной на корабль. Музыканты стояли на палубах и били в барабаны. Раздувались под ветром шелковые паруса. Шум стоял такой, что у здешнего Дракона заложило уши. По берегам толпились зеваки… Узнав о прибытии на празднество сановного Хуана, правитель Инь позвал Хун. Но та сначала прошла к барышне Инь.

Дочь правителя обрадовалась.

— Почему тебя не было так долго? С грустью усмехнулась Хун.

— Кто знает, не последний ли раз мы с вами сегодня видимся!

Барышня Инь с испугом спросила, что случилось, и Хун, опустив голову, ответила:

— Вы очень добры ко мне. Я так хотела бы верностью доказать вам свою благодарность. Но судьба против меня, и этой ночью мы навсегда расстанемся. Скоро вы встретите своего нареченного, и когда будете наслаждаться счастьем, вспомните о несчастной Хун.

Она взяла подругу за руку и разрыдалась. Горе ее было так велико, что, даже не зная его причины, барышня Инь не удержалась и заплакала тоже.

Хун вышла из спальни и вскоре предстала перед правителем Инем. Тот увидел следы слез на ее лице и все понял.

— Мне известно, зачем правитель Хуан устраивает лодочные гонки, но я не могу не принять его приглашения. Прошу тебя, оставь свои страхи и поезжай со мной.

Делать было нечего. Хун поклонилась и отправилась в свой терем переодеваться. В самой потертой юбке, самой помятой кофте, без единого украшения села она в экипаж. Увидела вышедшую проститься с нею Лянь Юй и разрыдалась. Служанка не посмела ни о чем расспрашивать, но и ее охватило предчувствие беды.

Тем временем правитель Инь отослал всех музыкантов, сам же сел в карету и поехал на берег реки Цяньтан, где поджидал его Хуан. Поздоровавшись, тот немедля спросил, когда прибудет Хун. Правитель Инь рассмеялся.

— Приехать-то она приедет, да только последние дни ей неможется, тут уж не до веселья.

— Знаю я ее болезни, — расхохотался Хуан, — это крючок, на который гетеры ловят мужчин! Даже вас, уж на что проницательного человека, она обманула, но меня ей не провести! Сегодня вы сможете в этом убедиться!

Правитель Инь только усмехнулся, но ничего не ответил. Посмотрев вдаль, они разглядели небольшой экипаж, который приближался с севера. Хуан поднялся на террасу и уселся в ожидании. Экипаж остановился у подножия холма, на котором высился павильон, и из него вышла красавица. Это была Хун. Ее волосы перебирал ветер весны, но в лице у нее, подобном луне, затянутой дымкой осени, подобном прекрасному лотосу, покрытому инеем, подобном ветви ивы, потрепанной свирепой бурей, — в лице у нее не было ни кровинки. Хун даже не взглянула в сторону сластолюбца, который похотливыми глазками следил за нею.

Осклабившись, правитель Хуан пригласил гетеру подняться в павильон. Только тут она бросила взгляд на него: на голове черная волосяная шляпа, на плечах халат алого шелку, перехваченный змеевидным поясом. Одной ногой уперся правитель в перила, в руке держит красивый веер. Глаза притуманены хмелем. Так и хочется смыть чем-нибудь этот омерзительный налет бражничанья и похоти!

Хун приблизилась к сановному Хуану, поклонилась и отошла к гетерам из Ханчжоу. Правитель подозвал ее:

— Почему это вы сбежали с пира в Павильоне Умиротворенных Волн? Нечестно так поступать!

Хун поплотнее запахнула ворот кофты.

— Почувствовала себя нездоровой. Надеюсь, мне можно простить это, хотя за мною не одна вина, а целых три: я, подневольная гетера, осмелилась присутствовать на пиру высокородного правителя, затем решилась судить стихи ваших поэтов, наконец, надерзила вам, отстаивая свой взгляд, вместо того чтобы угождать наместнику императора. Я очень виновата перед вами. Но ваше милосердие не знает предела. Как заботливая нянька, печетесь вы о судьбах своих подданных, пробуждаете в них самые благотворные порывы. И меня вы не обошли своей милостью: не наказали, а, напротив, преподнесли мне щедрые дары. Я у вас в неоплатном долгу!

— Забудем о том, что было, — замахал руками Хуан. — Сегодня у нас праздник, будьте с нами весь день и веселитесь от души!

С этими словами он предложил гостям пройти на корабль. Оба правителя, Хун, а за ними музыканты спустились к реке. Ветра нет, на тысячи ли — покой, над водной гладью парят белые чайки, чуть слышно напевает река свою извечную песню. Корабль отплыл на середину реки, и пиршество началось: взметнулись вверх кубки, замелькали палочки для еды. Правитель Хуан, выпив несколько бокалов вина, разгорячился, стукнул кулаком по столику и запел:

На борт красавицу взяв,

Против теченья лечу.

Скоро ль от этих забав

Радость я получу?

Повернувшись к Хун, он велел ей петь тоже. Но Хун запела свое:

По чистой реке

Куда-то плывем, спешим.

Корабль наш велик,

Побольше, чем Чу-страна.[125]

Где-то на берегу

Меж орхидей — она,

Верного друга душа, — [126]

Ее мы найти хотим.

Плывите себе,

Нет нужды кликать ее —

Она блуждает, найдя

В блужданье счастье свое!

Когда песня кончилась, правитель Хуан сказал:

— Вы ведь родом из Цзяннани и, верно, знаете историю праздника на воде?

Хун отвечала так:

— Слыхала я, что некогда у князя Хуай-вана из страны Чу был преданный сановник. Его оклеветали, и князь прогнал несчастного, поверив лжецам, а не честному человеку. Не в силах доказать свою невиновность, чистый душой и благородный помыслами сановник написал прощальное стихотворение и в пятый день пятой луны, взяв в руки огромный камень, бросился в реку. Потомки не забыли примерной его верности и отмечают день гибели, выплывая на середину реки, чтобы «спасать утопленника». А дух Цюй Юаня,[127] этого сановника, до сей поры блуждает по рекам и вопиет о бессердечности этого мира, шатает мачты кораблей сластолюбцев и негодяев, поднимает волну и требует отмщения.

Хуан уже сильно подвыпил и не понял половины того, о чем говорила Хун.

— Я живу при хорошем государе, вокруг меня много красивых девушек, я богат и знатен, мне смешны страдания Цюй Юаня! — расхохотался Хуан. — По левую руку от меня — прекрасные горы и река, по правую — красавица, другой такой не сыскать! Я засмеюсь — зашелестит весенний ветерок, я нахмурюсь — выпадет снег и иней. Для моих желаний нет преград — как захочу, так и будет! С какой же стати слушать мне жалостные слова о каком-то заблудшем духе?

И Хуан приказал музыкантам играть. Звуки музыки поднялись до небес, запестрели яркие наряды танцовщиц, словно вся палуба покрылась цветами. Правитель выпил еще и еще, вино ударило ему в голову, он хлопнул Хун по плечу и со смехом вскричал:

— Наша жизнь течет быстро, как эта река. К чему обременять себя грустными думами и заботами? Хуан Жу-юй — несравненный мужчина, ханчжоуская Хун — писаная красавица, они рядом среди красот природы — само Небо велит им соединиться!

Хун промолчала. Правитель, вконец потеряв власть над собою, приказал слугам спустить на воду маленькую лодку, а сучжоуским гетерам — усадить Хун на сиденье, устланное шелками. Взял красавицу за руку и сказал:

— Любезная Хун! Вы стойки, словно железо, но Хуан Жу-юй горяч, что огонь, — в моем пламени не выдержит ваша стойкость. Сегодня я поступлю, как министр Фань Ли,[128] который взял в лодку прекрасную Си Ши,[129] чтобы увезти ее и на всю жизнь обрести счастье!

Хун ничего не могла сделать, она была бессильна перед мерзкими притязаниями Хуана. Ничем не выдав своего отчаяния, даже не изменившись в лице, она только проговорила:

— Зачем вы, такой знатный вельможа, так открыто домогаетесь моей благосклонности, ведь я всего-навсего гетера, — неловко перед людьми. Не беспокойтесь, разве я осмелюсь отказать вам? Я прошу только об одном, чтобы мне дали цитру, и тогда я спою вам песню, развеселю вас и свою грусть разгоню.

Хуан отпустил руку Хун и радостно проговорил:

— Как не сказать, что вы очаровательнейшая из женщин! И самая красивая! В столице я пригляделся ко всем знаменитым девицам в зеленых теремах, ни одна из тех, кого я желал, от меня не ускользнула. Если бы и на этот раз вы продолжали противиться и не покорились мне, что бы я с вами сделал! Вы поступили мудро, переменившись ко мне. Пусть я не самый богатый вельможа в Поднебесной, но я любимый сын первого министра и пользуюсь неограниченным доверием государя. Значит, могу поселить вас в доме с золотыми украшениями и дать вам беспечальную жизнь.

Взяв цитру, он протянул ее Хун.

— Сыграйте что-нибудь, только повеселее! И направим нашу лодку к озеру Сиху.

Хун улыбнулась и для начала сыграла мелодию, которая словно бы рассказывала о множестве цветов, раскрывшихся в пору третьей луны от прикосновения весеннего ветерка; о девушке из Улина,[130] скачущей на быстроногом скакуне; под эту музыку ивы как будто закивали ветвями на берегу, у подножья холма, а воды реки заколыхались в танце. Правитель был в восторге; придвинувшись к Хун, он огляделся и вытащил из-под сиденья небольшой столик, уставленный винами и яствами. Он уже вожделенно потирал руки. А Хун опять тронула нефритовой рукой струны и повела другую мелодию, медленную и грустную, и показалось, будто струи дождя побежали по крапчатому бамбуку на реках Сяо и Сян,[131] будто холодный ветер принялся стонать над могилой Ван Чжао-цзюнь;[132] даже река Цяньтан стала другой, словно сетью дождя затянуло деревья на берегу, и послышался крик гусей у края неба. И все, кто был на берегу реки, загрустили, а гетеры из Ханчжоу и Сучжоу едва сдерживали слезы.

И тут Хун, сняв руку с малых струн, положила пальцы на большие, и полилась третья мелодия, мелодия горя. Она напоминала о том, как однажды на юге страны Янь музыка породила на заходе солнца слова мести и мститель принялся точить кинжал.[133] Почти у всех, кто слушал эту мелодию, перехватило горло от еле сдерживаемых рыданий.

Хун наконец отложила цитру и с мольбой обратилась к Небу:

— О далекое голубое Небо! Отчего ты сотворило меня презренной гетерой и дало мне душу не такую, как у всех?! В огромном мире нет прибежища для беззащитного человека! Я иду вслед за безвинным Цюй Юанем! Не пытайтесь искать мое тело! Я ухожу в иной мир и, может быть, там обрету долгожданное счастье!

С этими словами Хун пробежала на нос лодки и — о, горе! — бросилась в воду.

А что произошло дальше, о том в следующей главе.

Глава шестая

О ТОМ, КАК ХУН НАШЛА ПРИЮТ У ДАОСА ПО ИМЕНИ БЕЛОЕ ОБЛАКО И КАК ЯН ЧАН-ЦЮЙ УСПЕШНО СДАЛ ЭКЗАМЕН В КРАСНОМ ДВОРЦЕ

Когда Хун бросилась в воду, лодка уже вышла в озеро Сиху. Никто не успел ничего предпринять — шелковая юбка красавицы мелькнула в воздухе и исчезла в волнах. Гетеры из Ханчжоу и Сучжоу плакали навзрыд. Оба правителя приказали корабельщикам искать утопленницу. Те обшарили все озеро, но даже следов погибшей не нашли.

— Утопленники обычно всплывают, — развели руками спасатели, — а мы даже платочка ее не видели.

Правители велели продолжить поиски, но они опять были тщетными. Люди говорили:

— Раз не всплыла, значит, попала в омут и ее затянуло на дно.

Правители в смятении отправились по домам.

Вернемся, однако, к барышне Инь, которая, проводив Хун, задумалась: «Что за печаль гложет Хун? Почему она не хочет больше жить? Странно, мы с ней подруги, а, оказывается, я ничего о пей не знаю. Чем же помочь ей?» В это время вошла старая няня Сюэ. Уроженка Цзинсина, простая преданная женщина, она уже много лет ходила за дочерью правителя и имела в Ханчжоу множество родни. Барышня Инь кинулась к старушке.

— У меня к тебе просьба. Сумеешь помочь мне?

— Ты же знаешь, доченька, — отвечала та, — я за тебя и в огонь, и в воду. Говори, что стряслось!

— Я слыхала, что в здешних краях есть люди, которые могут проплыть под водой десятки ли. Ты не знаешь ли кого?

— Коли поискать, найду, — ответила, поразмыслив, няня.

— Мне нужен такой человек для очень срочного дела. Пришли мне его, время не терпит.

Старушка отвела глаза, словно на дальние горы засмотрелась, помолчала и говорит:

— Не пойму я, зачем тебе с подобными людьми якшаться, ведь ты благородная барышня.

— Ты сначала приведи мне нужного человека, а потом и расспрашивай, — поморщилась девушка.

Няня пошла к двери, а барышня следом, упрашивая ее поспешить. Та кивнула и засеменила куда-то. Очень скоро она вернулась, и не одна, вошла в покои барышни Инь и молвит:

— Мужчину я подходящего не нашла, привела к тебе женщину. Она ныряльщица, промышляет ловлей жемчуга. Может проплыть под водой пятьдесят — шестьдесят ли, за что и прозвали ее Водяным Дьяволом — Сунь Сань.

Барышня Инь подивилась, позвала ныряльщицу и попросила ее подойти поближе. Это была женщина восьми чи ростом,[134] у нее были рыжие волосы и темное лицо. Когда она приблизилась, барышне пришлось зажать нос — очень уж дурно пахло от необычной гостьи. Барышня с недоверием спрашивает:

— Любезная Сунь Сань, верно ли, что ты можешь проплыть под водой несколько ли?

— Судите сами, благородная барышня, — отвечает Сунь Сань, — недавно, добывая жемчуг в устье реки Чжэцзян, я наткнулась на громадную змею. Мы схватились и пропыли под водой больше тридцати ли, но я ее все-таки одолела, взвалила на плечи и оттащила домой. А вечером, когда был прилив, проплавала еще несколько десятков ли. В одиночку пятьдесят, даже шестьдесят ли для меня пустяк. С грузом выдержу поменьше — десяток-другой всего.

— Мне очень нужна твоя помощь! — воскликнула девушка.

— С радостью для вас постараюсь.

Барышня Инь протянула ныряльщице двадцать лянов серебра и говорит:

— Это только задаток. Если сделаешь то, что нужно, получишь еще денег.

Сунь Сань была довольна и спросила, что прикажет госпожа. Та удалила из комнаты всех слуг и говорит:

— Сегодня на реке Цяньтан правители Ханчжоу и Сучжоу устраивают праздник на воде, и одна гетера собирается броситься в реку, чтобы покончить с собой. Притаись где-нибудь и спаси ее. Утащи под воду и доставь на берег, а потом спрячь в укромном месте, только не попадайтесь на глаза жителям Ханчжоу — будет беда. Сделай все, что в твоих силах. Если удастся ее спасти, я тебя щедро отблагодарю.

Ныряльщица отнесла домой полученные деньги и пошла на берег реки. Уселась и принялась наблюдать за кораблями и лодками гуляющих. Все было спокойно до того часа, как солнце скрылось за горами на западе. И тут Сунь Сань увидела, как красивую гетеру увлекают в маленькую лодку. «Это неспроста! — решила она, нырнула в воду, доплыла незамеченной до этой лодки и притаилась под ее днищем. В лодке заиграла музыка, потом кто-то пробежал на нос и бросился в воду. Сунь Сань увидела в воде красавицу, подплыла к ней, схватила и потащила за собой. Только проплыв не то шестьдесят, не то семьдесят ли, она перевела дух. Гетера не подавала признаков жизни. Пора было выбираться на берег. Сунь Сань знала, что людей в этом месте не должно быть, поэтому очень удивилась, заметив невдалеке рыбацкую лодчонку, а в ней двух мужчин, державших остроги и распевавших песни. Сунь Сань окликнула их:

— Помогите, добрые люди!

Оборвав песню, рыбаки налегли на весла и подплыли к ныряльщице. Сунь Сань взобралась в лодку и вытащила из воды бездыханную Хун — волосы растрепаны, лицо бледное. Уложив поудобнее гетеру и отжав на ней одежду, ныряльщица уселась и стала ждать, когда спасенная очнется.

Рыбаки спрашивают:

— Что это за красавица и какая беда с нею приключилась?

— Не знаю, — отвечает Сунь Сань. — Я ныряла за жемчугом и вдруг увидела, как девушка тонет, вот и спасла ее. А вы куда путь держите?

— Мы рыбаки, все наши пути по воде идут. Много мы видели утопленников, но чтобы в таком безлюдном месте — это в первый раз. Поблизости здесь даже жилья никакого нет, что с этой красоткой делать-то?

— Подождем, пока не очнется, — отвечает Сунь Сань, — а там решим.

Она принялась с силой растирать руки и ноги гетеры в надежде привести ее в чувство. Через некоторое время Хун открыла глаза и слабым голосом спрашивает:

— Кто вы, моя спасительница?

— Не говорите лишнего, — шепчет ей на ухо Сунь Сань, — сначала придите в себя.

И ныряльщица обратилась к рыбакам:

— Добрые рыбаки, солнце уже закатилось, жилья не видно. Девушка очень слаба, ей что до жизни, что до смерти одинаково. Уж коли приходится заночевать в лодке, не дадите ли чего, чтобы укрыть красавицу от ветра и росы?

Рыбаки дали женщинам камышовую циновку и бросили якорь. Наступила ночь. Когда рыбаки по видимости уснули, Сунь Сань придвинулась к Хун и тихонько спрашивает ее:

— Вы знаете дочь правителя Ханчжоу, барышню Инь? От удивления Хун даже приподнялась. А после того как Сунь Сань поведала о поручении, которое дала ей дочь правителя, гетера глубоко вздохнула, и слезы ручьем полились по ее щекам.

— Меня зовут Хун, — вымолвила она и подробно рассказала своей спасительнице, как и почему решила распроститься с жизнью. Сунь Сань глаза вытаращила.

— Так вы знаменитая Хун из зеленого терема?

— А что вы про меня знаете? — удивилась в свою очередь Хун.

— У вас есть служанка по имени Лянь Юй? — улыбнулась Сунь Сань.

— Да! — еще больше поразилась Хун. Сунь Сань взяла Хун за руку и говорит:

— Я приемная мать Лянь Юй. Много слышала от нее про вас, а вот вижу впервые. Никогда не смела я зайти в ваш терем, больно уж облик мой безобразен, но почитаю вас за доброе сердце. Видно, Небу было угодно, чтобы только в беде вашей я вас встретила и разглядела!

Хун прониклась благодарностью к Сунь Сань, женщины поутешали друг друга и начали засыпать. А была уже глубокая ночь, и луна скрылась. Вдруг ныряльщица услышала разговор рыбаков. Один шепчет другому:

— Не пойму, что это за женщины, надо их поостеречься.

Второй отвечает первому:

— На днях я ходил в Ханчжоу торговать рыбу, и в одном зеленом тереме видел девицу, ну точь-в-точь наша молодица. А сейчас, подслушав их беседы, не сомневаюсь, что она знаменитая гетера по имени Хун.

Первый рыбак говорит:

— Не помню уж, сколько лет я разбойничаю в этих краях. Так и прожил жизнь бобылем. А эта гетера и вправду красотка что надо. Нельзя упустить случай. Если мы прикончим старую, то вторая, слабосильная девчонка, достанется нам без труда.

Ужаснувшись, Сунь Сань прошептала на ухо Хун:

— Попались мы — из огня да в полымя, как говорят! Но кто мог знать, что эти рыбаки — убийцы?

Хун в ответ:

— Небо отвернулось от меня, нет смысла противиться его воле. Но может, ты придумаешь, как нам спастись?

Сунь Сань говорит:

— Мне по силам справиться только с одним, двоих я не одолею, нужна ваша помощь. Как быть?

Хун помолчала и молвит:

— Мне, видно, все равно умирать время пришло, но ты попробуй спастись. Вот мой план.

И она объяснила Сунь Сань, что той нужно делать. Женщины притворились крепко спящими. Не прошло и минуты, как один из рыбаков дернул за камышовую циновку. Ныряльщица испуганно вскрикнула и бросилась в воду. А рыбак, не найдя под циновкой Хун, заорал:

— Эй вы, ваша жизнь в наших руках! Коли покоритесь, останетесь в живых, не покоритесь — убьем!

А Хун сидит на носу лодки и смеется.

— Слушайте, рыбаки! Хоть и молода я, но в любви опытна. Потому сопротивляться не стану. Только ведь вас двое, а я одна. Пусть кто-то один из вас ко мне подойдет, я согласна.

Один из рыбаков, тот, что был помоложе и поздоровее, шагнул было к ней.

— Я тебя увезу с собой!

Но не успел он договорить, как тот, что остался позади, пронзил его острогой и свалил за борт. Сунь Сань подплыла к убитому, выдернула из его спины острогу, взобралась в лодку и метнула страшное оружие во второго рыбака. Тот камнем пошел на дно. Тогда она перерубила канат якоря и предоставила лодку воле судеб. Занялся рассвет, и свежий ветер погнал лодку к далекому берегу. И вдруг, словно небо раскололось или земля разверзлась, началась буря. Она продолжалась полдня, и когда утихла, а женщины успокоились и посмотрели вокруг, — то увидели только воду, земли ни клочка…

Долго еще плыла по прихоти волн и ветра лодка, пока на горизонте не поднялась зеленая гора. Женщины взялись за весла и направили лодку к ней. К вечеру они добрались до берега. Заросли камыша, за ними домик. Хун и Сунь Сань вытащили лодку на песок и пошли к дому. Постучали в ворота, вышел человек в странном одеянии и с мрачным лицом, на котором прятались под нависшими бровями глаза, и, подозрительно оглядев незнакомок, недружелюбно спросил:

— Кто вы такие и зачем пожаловали?

— Мы из Цзяннани, нас застигла буря и вот прибила сюда. Как называются эти места? — с поклоном ответила Сунь Сань.

— Это южное море Начжа, а страна называется Тото. Отсюда до Цзяннани по суше тридцать тысяч ли, а по воде целых семьдесят тысяч будет, — сказал хозяин домика.

— Мы чудом избежали смерти, дороги домой не знаем. Не позволите ли денек передохнуть у вас? — попросила Сань.

Человек с мрачным лицом повел женщин к дому и показал им место для ночлега на террасе. У дома были каменные стены и камышовая крыша. На террасе лежали травяные циновки, сидеть на которых было непривычно и неудобно. Смеркалось, когда хозяин принес им еду — какую-то кашицу из сушеных плодов, вонючую рыбу и жесткие коренья. Сунь Сань пожевала немного, а Хун отказалась, потому что есть эту пищу было невозможно, и легла спать. Но пережитые волнения не давали обеим заснуть.

— Это из-за меня ты попала в беду, — сказала Хун, — и здесь нам оставаться никак нельзя. Я своей жизнью не дорожу, но нужно что-то придумать, чтобы тебе вернуться домой.

Сунь Сань в ответ:

— Я всю жизнь мечтала о подруге, а теперь, после всего, что с нами приключилось, она у меня есть — это вы. Не печальтесь, половину вашего горя я возьму себе, а половину своей радости отдам вам — ведь у подруг и радость и горе пополам, разве не так? В здешних краях горы высоки, а воды чисты — значит, непременно где-нибудь есть монастырь. Завтра пойдем и поищем его, хорошо?

Ночь подруги провели друг подле друга. Поутру спрашивают хозяина:

— Нет ли в ваших местах монахов, хозяин?

— Монахов у нас отродясь не бывало, — отвечает тот, — а вот отшельники, словно облака, по горам бродят.

Женщины попрощались, взяли посохи и пошли наугад. Через несколько ли наткнулись на глубокое ущелье, а дороги дальше нет. Присели на камень отдохнуть. Тут Хун заметила ручеек, сбегающий с горы. Она вымыла руки, напилась и говорит Сунь Сань:

— Вода в этом ручейке чудо как свежа, давай-ка поищем источник.

Сунь Сань не возражала, и подруги начали подниматься по ручью к вершине. Через несколько сот ли они попали в лощину, заросшую прекрасными деревьями и удивительной красоты цветами, — никогда раньше не доводилось им видывать такие.

— Всего два дня назад мы расстались с родиной, и тоска по ней еще не успела ослабеть, а я уже очарована этим краем, — воскликнула Хун.

Углубившись в лощину, они наткнулись на извилистую речонку, а у берега увидели каменную глыбу, на которой сидел отрок-отшельник и кипятил чай.

Хун окликнула его:

— Мы потеряли дорогу, не поможешь ли нам ее найти?

Отрок в ответ:

— А здесь дорог нет — люди сюда не заходят. Кто вы такие?

Она не успела ответить, как из зарослей появился даос: на щеках румянец, волосы белы, благородный облик, приветливая улыбка, на голове холщовый платок, а в руке веер из белых перьев. Гетера с поклоном приблизилась к старцу.

— Простите, что потревожили ваше уединение, почтеннейший. Мы заблудились и не знаем, как выбраться отсюда. Помогите, прошу вас.

Даос внимательно посмотрел на Хун и, велев отроку проводить странниц, повернулся к ним спиной и исчез в зарослях. Хун и Сунь Сань последовали за своим провожатым и очень скоро оказались возле светлого, чистого домика. В тени сосны спят два белых гуся, по каменистой тропе бродят олени. Множество прекрасных мест видела Хун, но такую волшебную красоту впервые. Душа ее возликовала, сердце возрадовалось, отошли прочь все заботы. Уже знакомый женщинам даос стоял возле домика и пригласил их войти внутрь со словами:

— Не обессудьте, если что не так, я ведь старый отшельник.

Все вошли в дом, и даос говорит:

— По вашему виду, гостьи мои, я сразу понял, что вы из Срединного царства.[135] А здесь безлюдно, здесь царствует природа, и обидеть вас некому. Поживите немного у меня, наберитесь сил, а после подумаем, как вам вернуться к себе на родину.

Хун сердечно поблагодарила хозяина и спросила, как им его называть.

— Я отшельник, — ответил даос, — какое у меня может быть имя? Обычно меня называют даосом Белое Облако.

И остались Хун и Сунь Сань у старца.

Вернемся к тому времени, когда барышня Инь с тревогой ожидала возвращения Сунь Сань. Приехал с реки Цяньтан правитель и рассказал о гибели Хун. Заплакала его дочь.

— Ужасно! Слов нет, до чего же мне жаль бедняжку! Она продолжала ждать весточки от Сунь Сань, но и та пропала. Через несколько дней правитель Инь спросил дочь:

— Как ты думаешь, не могла ли Хун стать духом реки Цяньтан?

Дочь удивилась.

— А разве тела не нашли? Правитель пожал плечами.

— Сегодня мореходы, плавающие в устье реки Чжэцзян, сообщили, что приливом на берег выбросило два трупа, которые так побиты камнями и источены песком, что нет возможности даже понять, мужчины это или женщины, старые люди или молодые. А вечером отлив забрал утопленников с собой. И непонятно, почему трупов два.

Барышня Инь тоже не знала, что и думать.

Прослышав о смерти Хун, Лянь Юй прибежала в слезах к управе и начала просить позволения отыскать останки ее госпожи, чтобы предать их земле.

Правитель Инь отнесся к девушке участливо и дал ей лодку. Десять дней искала Лянь Юй останки своей госпожи, но так и не нашла ничего. Пришла домой, приготовила дары и вернулась на берег реки. Горько плача, девушка кидала в воду платья и драгоценности Хун и призывала душу утопленницы. Случайные прохожие, рыбаки со своих лодок, видя, как убивается Лянь Юй, глотали слезы.

Ни с чем возвратилась Лянь Юй в зеленый терем. Все в доме покрыла пыль, поникла трава у ворот, безмолвная тишина поселилась в саду и в тереме. Служанка заперла ворота, день и ночь проливала слезы и ждала возвращения слуги, посланного госпожой в столицу к Яну.

А Ян Чан-цюй все это время жил одиноко на постоялом дворе и ждал дня экзаменов. Неожиданно столицы достигла весть о нападении врагов на границы империи. Город кипел негодованием. Молодой Ян день и ночь размышлял о том, как помочь родине.

Как-то раз он сидел за столом, погрузившись в думы, такие глубокие, что трудно было отличить в них сон от яви. И привиделось ему, будто стоит он на берегу реки, где цветут лотосы. Он наклонился к воде, протянул руку сорвать цветок — и поднялся ураган, вздыбились волны и сломали лотос, и он упал в воду. Пораженный увиденным, Ян вскрикнул и очнулся. «Не простое это видение!» — с тревогой подумал он. И тут вошел слуга Хун из Ханчжоу и протянул ему письмо от красавицы. Вот что прочитал юноша:

«Я, несчастная с детства, Хун из Цзяннани, выросшая без родительских наставлений и оказавшаяся в зеленом тереме на положении подлой гетеры, которую презирают благородные люди, пишу Вам. Всю жизнь я мечтала встретить милого сердцу друга, чтобы подарить ему яшму с гор Цзиншань,[136] чтобы вместе с ним до истечения дней своих петь песню «Белый снег».[137] И вот появились Вы, мы полюбили друг друга и решили, что я стану Вашей наложницей, а Вы — моим мужем. Вы дали слово, твердое, как скала, а для меня хватает моего желания, глубокого, как море. Но судьба разлучила нас. Правитель Сучжоу, пользуясь моим подневольным положением, начал преследовать меня. То, что не удалось получить ему в Павильоне Умиротворенных Волн, он задумал взять на реке Цяньтан, когда будет водный праздник в пятый день пятой луны. Я словно птица в клетке, словно рыба в сети. Жить мне осталось недолго. Я решила последовать примеру Цюй Юаня, что бросилася в воду ради спасения своей чести. Как Женщина-утес,[138] и я не дождалась своего возлюбленного, но у меня нет сил ждать дольше. Жить опозоренной я не смогу, потому лучше мне умереть. Молю Вас — не горюйте обо мне, берегите себя и свершите все, что задумали. А когда вернетесь в родные края, помяните мою одинокую душу бумажной денежкой.[139] После смерти я уже ничего не сумею знать о Вас, ничего не сумею сказать Вам, но душа моя не исчезнет без следа. И я хочу, чтобы узы, которые так и не скрепили наш союз в этом мире, связали наши души в мире ином. Пожертвуйте сто ляпов серебра на храм — пусть люди в вашем далеком земном мире вспоминают о моей любви! Кисть дрожит у меня в руке, сердце разрывается от рыданий — как горько мне расставаться с Вами!»

Ян изменился в лице, слезы горя побежали по его щекам и увлажнили ворот одеяния.

— Не может быть, чтобы она погибла!

Он снова прочел письмо, вникая в каждое слово, потом спросил слугу, когда тот выехал из Ханчжоу.

— В четвертый день пятой луны.

— А когда ожидали правителя Сучжоу?

— Через день, к открытию водного праздника. Ян побледнел.

— Значит, Хун уже нет в живых!

Ударив кулаком по столу, он разрыдался. Долго плакал Ян, но в конце концов успокоился и принялся размышлять: «Хун не просто красавица, она еще на удивление твердый человек, у нее смелое сердце. Не могу поверить, чтобы она решилась расстаться с жизнью!» Он достал было из ящика тушечницу и бумагу, чтобы ответить на письмо Хун, но кисть сама собою выпала из его руки. «Да, да, она, конечно, погибла! Разве не я сам в Павильоне Умиротворенных Волн предрек ее смерть в строке: „Увянет цветок, птицу скроет простор“? Я напишу, а кто прочитает мое письмо? Но разве можно отпустить слугу ни с чем? Разве можно не высказать, хотя бы бумаге, всего, что у меня в душе?»

И юноша, снова взяв кисть в руку, начертал:

«Ведь ты сказала мне неправду, Хун?! После нашей удивительной встречи ты не могла предпочесть новому свиданию вечную разлуку! Ты не могла так бессердечно разомкнуть объятия, которые были такими жаркими! Ты не могла так легко забыть нашу любовь! Может, все это мне только снится? Не могу поверить, что ты, красивая и живая, решилась погубить себя, что ты, одаренная и умная, надумала искать спасения на дне озера! Милая Хун, скажи, что это — сон или явь? Когда читаю твое письмо, мне кажется — явь. Когда вспоминаю тебя, твое лицо, разум твердит мне, что гибель твоя — сон. У кого мне узнать, у кого спросить? Сам я сейчас не в силах разобрать, где север, где юг, жив ли я или тоже умер, потому что потерял тебя. Ведь если ты позабыла о нашей клятве быть до конца наших дней вместе, значит, ты разлюбила меня. Я плачу, плачу оттого, что смолкла цитра Бо-я! Вручаю письмо твоему слуге. Жива ли ты, Хун? Отзовешься ли?»

Ян передал это письмо слуге и наказал ему без промедления возвращаться с вестями о Хун. Слуга, поклонившись, тотчас пустился в путь.

Все это время верная Лянь Юй ждала в опустевшем тереме вестей от Яна. Однажды вышла она за ворота в тоске и печали, повздыхала и собралась было вернуться в терем, как вдруг увидела слугу, приехавшего с письмом. От волнения ноги у нее подкосились, и она без чувств упала на землю. Слуга поднял ее, привел в себя и принялся расспрашивать о пропавшей Хун. С рыданиями в голосе Лянь Юй рассказала ему все, что знала. Слуга протянул ей письмо.

— Вот ответ господина Яна. Кто же его прочтет?

— У нашей госпожи был только один друг в жизни, — расплакалась Лянь Юй, — этот молодой господин. Как она ждала весточки от него!

Между тем правитель Инь получил приказ прибыть во дворец: за большие заслуги в управлении округой император пожаловал его должностью военного министра. Лянь Юй попросила барышню Инь взять ее и слугу Хун с собой, и та дала согласие. Собрав вещи, все отправились в столицу.

А молодой Ян, изнывая от жажды узнать хоть что-нибудь о Хун, уже решил отправить в Ханчжоу своего мальчика-слугу. И вдруг к нему явилась девушка, вся в белом, и в ней он узнал Лянь Юй. Закрыв лицо руками, она разрыдалась.

— Вижу, ты пришла с дурными вестями, — дрожащим голосом сказал Ян. — Невмочь мне тебя расспрашивать, расскажи все сама.

Плача и запинаясь, Лянь Юй поведала, как, сказавшись больной, Хун после отъезда Яна закрыла терем для гостей, как стала она подругой барышни Инь, как из-за домогательств правителя Хуана кинулась в реку.

— И зачем только я оставил ее, — прошептал Ян, утирая слезы. — Но скажи мне, как оказалась ты в столице?

— Меня и слугу госпожи пожалела барышня Инь и взяла с собою.

Прошло несколько лун. Сын Неба, завершив укрепление границ государства, пригласил наконец студентов. Он самолично предложил всем собравшимся на экзамен предмет сочинения. Вот что сказал император:

— С древности и по сегодня основы управления страной непрерывно изменяются. Император спрашивает вас: почему во времена первых трех великих династий[140] народ благоденствовал и государство процветало, а после правления Хань и Тан страна потонула в раздорах? Мы недавно взошли на престол и хотим знать, как лучше править нашим народом. Вы, кто здесь сейчас, прочитали многие древние сочинения и накопили в памяти большие знания. Ничего не тая, откровенно и правдиво поведайте нам о наших ошибках и дайте полезные советы.

Пав перед троном ниц, Ян Чан-цюй первым вручил императору свое сочинение. Вот что в нем было сказано:

«Издавна повелось, что государь правит страной по законам Неба. В „Книге перемен“ есть слова: „Дождь и ветер сметают пыль, гром внушает страх“ и „Со сменой времен года природа тоже меняется“. Дождем и ветром Небо очищает мир от скверны, громом предостерегает все живое от дурных поступков и тем ограждает от бед — потому-то творения Неба и не погибают. Сама природа — образец небесной гармонии; она оживает весною и летом и увядает на осень и зиму. Мудрый правитель подражает Небу, поэтому деяния его благи, очищают от скверны и ведут к процветанию, притом что его карающая десница уничтожает наличное зло и предотвращает зло грядущее. Вовремя обласкать, вовремя отринуть, вовремя умертвить, вовремя вернуть к жизни — это и есть путь мудрого монарха. На этом пути расцветает Просвещение, укрепляются Могущество и Власть, благоденствуют Милосердие, Закон и Порядок. Безразличие к законам Неба означает нарушение законов природы и гибель творений Неба.

От веку говорится, что государство есть человек: душа его — государь, руки и ноги его — подданные государя. Если душа бездеятельна — немощны руки и ноги, если душа деятельна — оживают руки и ноги. Стало быть, судьба народа во власти правителя. Мудрый, он, по закону Неба, должен творить, посвящая все свои силы и помыслы благу народа, и народ его прославит.

Ваше Императорское Величество сегодня пожелали узнать, как должно управлять страной — и подданные Ваши возрадовались, ибо самые лучшие слова государя о желании служить добру, самые великолепные его планы остаются пустыми звуками, если он с небрежением относится к основам мудрого правления. Так же бывает и тогда, когда государь на словах почитает мудрости Яо и Шуня, а на деле не живет ими; тоже и подданные — признают славные деяния Хоу-цзи и Се-и, но не подражают им. И я уверяю: Вашему Императорскому Величеству в первую голову нужно держаться мудрых основ правления, а лучшие хранители этой мудрости — древние.

При Яо и Шуне процветанию способствовало милосердие государя, после Шан-Иня — благочестие. И это было «правление государя». Династию Цинь создала сила и оберегала сила — и это было «правление силы». При династии Ханъ в большом почете оказался разум, он вместил в себя и основы «правления государя», и основы «правления силы». Династии Цзинь и Тан погибли, потому что в мыслях правителей воцарился хаос. Не долго процветала и великая Сун, ибо попеременно господствовало то «правление государя», то «правление силы», противореча друг другу. Во времена Яо и Шуня народ отличался простодушием, почему достаточно было обходиться милосердием. Эпохи С я и Инь подарили стране просвещение, и стало возможным править на основе благочестия. От «Воюющих царств»[141] до династии Цзинь господствовал повсюду хаос, и государь должен был полагаться на силу. После Хань, Тан и Сун расцвели науки, люди научились различать между простым и сложным, начали понимать в правах и законах, и посему предпочтение государя обратилось к разуму.

Основы «правления государя» зарождались медленно, они в силе и по сию пору. Основы «правления силы» быстро нашли поклонников и быстро их потеряли. За многие века основы «правления государя» достигли высокого совершенства, а «правление силы» превратилось во зло. Неодинаковыми были судьбы разных царств: во времена одних без конца воевали, во времена других не знали бедствии войны. Можно сказать, что «правление государя» подразумевает спокойствие в государстве, а «правление силы» — непрестанную борьбу. Только мудрый правитель способен воссоединить милосердие и силу. Я верю, что отныне и впредь государство может процвести на основах «правления государя и силы»! Не следует отказываться от милосердия в пользу силы, не следует делать и обратного. Нужно сочетать милосердие с силой, и тогда наступит благоденствие, не виданное после Яо и Шуня. Будет по-иному — империя не превзойдет даже династий Тан и Сун!

Ваши вельможи похваляются своими заслугами, ученые — умением опутывать людей ложными мыслями. Ваши министры, на которых Вы возложили громадную ответственность, забросили дела страны, предались праздности и интригам, нимало не заботясь о будущем. Ваши чиновники не умеют отличить правду от лжи, друзей от врагов, дела ведут по старинке, своего мнения не имеют. Ваши правители в округах занимаются пустословием, талантов не поддерживают, растрачивают казну, не слушают о нуждах народа. Юнцы насмешничают над бедными и учеными, уповают не на справедливость, а на удачу; слабые духом сникли, нетерпеливые топчут закон ради своей корысти. Пошатнулись устои семьи, забыты совесть и стыд, роскошь кичится перед нищетой, никто не помышляет о делах государства. Воины и их начальники на рубежах погрязли в разврате, бездельничают, не знают о враге, забыли про порядок в войсках. В Вашей казне пусто, в кладовых нет зерна, народ бедствует. Ваше Императорское Величество все свое время проводит во дворце. Вы образованны и мудры, но о делах страны судите лишь по донесениям Ваших слуг. А они талдычат о всеместном благоденствии да расточают Вам хвалы, и все это во благо себе, а не Вашему народу. Размышляя о благе подданных и государства, Вы не спускаетесь с трона, пока не упадет та капля в водяных часах, которая скажет Вам, что истекла последняя ночная стража. Но наступает рассвет нового дня — и все остается по-старому: порядка как не было, так и нет. И это потому, что приближенные не помогают Вам.

Процветание и счастье народа зависят прежде всего от Вашего Императорского Величества. Зачем же Вам быть столь нерешительными? В главе «Великий закон» из «Книги истории»[142] писано: «Владыка творит страх, владыка творит послушание». Страх и послушание — вот залог порядка в государстве и мудрого правления государя. Нужно опереться на основы и навести порядок — тогда восторжествует Закон и Просвещение. Древние сравнивали управление страной с ловлей рыбы сетью: стянешь поту лее веревку — закроются все ячейки. Такая веревка для государства — императорский двор, для народа — император. Дабы править страной успешно, Вашему Императорскому Величеству потребны надежные основы правления. Если Вы желаете, чтобы народ страны просветился, нужен порядок. Когда полководец направляет в бой стотысячное войско, он поощряет и наказывает воинов в согласии с воинским уложением. В войске тогда порядок, и оно осиливает втрое превосходящего числом врага. Ваше Императорское Величество желает вести ко благу многомиллионный народ и повелевать четырьмя морями, по нерешительны в том, кому жизнь сохранить, у кого ее отобрать, на что смотреть, а чего не видеть. Вот почему нет в государстве порядка. Как же навести порядок, как улучшить нравы, как править народом, как добиться процветания? По правде, с правления основателя этой династии и до сего дня, никто, как должно, о государстве не радеет, чиновники руководятся допотопными установлениями, повсюду благодушество и леность. Чтобы построить дом, нужно камень взять с северной горы, дерево — с южной, продумать устройство жилища, — тогда только дом получится прочным, переживет и детей и внуков строителя. Если же хозяева дома перестают о нем печься и помышляют единственно о развлечениях, то столбы подгнивают. Сначала это не беспокоит, а после может привести к беде, и погибнут люди, живущие в таком доме. Точно так же не устоит дом, если сын или внук забросят начатое отцом или дедом дело. Если Ваше Императорское Величество не проявит немедля заботы о нашем большом общем доме, то я боюсь даже вымолвить, чем все может кончиться. Допустимо ли по тонкому льду переходить на другой берег? Вы просите новых советов. Но единым взмахом кисти всех вопросов не решишь! Если мысли мои покажутся Вашему Императорскому Величеству неубедительными и Вы прикажете мне еще раз обследовать Хранилище небесных писаний[143] и поддержать мои предложения ссылками на древние сочинения — почту за огромное счастье!»

Император внимательно читал представленные сочинения, как одно похожие друг на друга, без единой новой мысли. Глаза государя потускнели. Наконец он добрался до предложений Ян Чан-цюя.

— О, да это поистине ханьский Цзя И[144] или танский Лу Чжи![145] Похоже, среди наших ученых сегодня появился подлинный талант!

Император поставил это сочинение выше всех остальных и приказал позвать подавшего его. Едва Ян почтительно склонился перед троном, как подскочил правитель Хуан И-бин и оттеснил юношу со словами:

— Ян Чан-цюй — мальчишка, не ему рассуждать об управлении государством! Пусть лучше занимается стихоплетством!

И еще один придворный проговорил со своего места:

— Этот Ян Чан-цюй — молокосос и неуч! Как он смеет давать советы Сыну Неба? Его сочинение нужно бросить на свалку!

О том, как поступил император, вы узнаете из следующей главы.

Глава седьмая

О ТОМ, КАК МИНИСТР ИНЬ ВЫДАЛ СВОЮ ДОЧЬ ЗАМУЖ И КАК ЧЛЕН ИМПЕРАТОРСКОЙ АКАДЕМИИ ЯН ОТПРАВИЛСЯ В ССЫЛКУ

Императору так понравилось сочинение Яна, что он назвал его первым среди всех. И тут один из придворных сказал:

— Древние мудрецы говорили: «Государю надобно следовать только заветам Яо и Шуня». А Ян Чан-цюй пишет о силе, что есть первая ошибка. В «Книге истории» упоминаются страх и послушание как основы правления страной, но их должны воцарять министры, а не самолично император, — вот вторая ошибка. Прошу ваше величество вычеркнуть имя этого невежды из списков и установить другого победителя.

Это говорил государственный советник Лу Цзюнь, наследник приемов небезызвестного Лу Ци, вельможа ловкий и хитрый, готовый пресмыкаться перед сильным и обливать презрением слабого, умевший провести самого императора, старый завистник, давно уже искавший занять более высокое положение при дворе и пока утвержденный новым императором на прежнем посту в воздаяние хорошего знакомства с делами минувшего царствования и за преклонный возраст. Он не смог промолчать, потому что похвала, полученная Яном от императора, и ученость этого юноши больно ущемили его самолюбие.

Император выслушал его и промолчал. Заговорил другой вельможа:

— Известно, что Ван Бо[146] в эпоху Тан прославился своими стихами уже в возрасте девяти лет, а Цю Цзюню было всего девятнадцать лет, когда он удивлял императорский двор при династии Сун своими обширными познаниями. Издревле способности и талант не зависят от возраста. Слова почтенного Лу Цзюня несправедливы: император спрашивает нашего совета, и каждый обязан дать его в меру понимания и способностей. Действительно, управлять государством в древности и теперь — не одно и то же. Как не считаться с этим? Но сановник Лу Цзюнь боится нового слова, заступает дорогу молодым, отрицает полезность наук и искусства, искажает истину. К тому же он пристрастен. Я готов утверждать: сочинение Ян Чан-цюя напоминает по духу творения Дун Чжун-шу[147] и Цзя И, не уступает в мудрости словам Хань Ци[148] и Фу Би. Своей откровенностью и проницательностью Ян Чан-цюй схож с достойными Цзи Чан-жу[149] и Вэй Чжэном.[150] Небо подарило вашему величеству умного подданного!

Эти слова принадлежали циньскому князю Шэнь Хуа-цзиню, зятю императора и правнуку одного из соратников основателя династии, Шэнь Хуа-юня. Двадцати лет от роду князь уже не имел себе равных в военном и поэтическом искусстве и был выбран в мужья императорской сестре. Мудрый вельможа сразу распознал в Ян Чан-цюе выдающиеся способности и понял коварство Лу Цзюня.

Лу Цзюнь затаил зло, но спорить не стал, а Ян Чан-цюй простерся перед государем.

— Ваше императорское величество, мудрые сановники, может быть, правы, говоря, что я неуч и моя победа на экзамене незаслуженна. Мне нельзя стать вашим придворным, ибо вдруг я не смогу оправдать ваших надежд. К тому же я оказался непочтительным к монарху, посмев давать советы. Мне стыдно и совестно! Прошу ваше величество вычеркнуть мое имя из списков и наказать меня за непочтительность к государю.

Ян Чан-цюю было только шестнадцать лет, его скромные слова пришлись по душе всем и самому императору.

— Хотя он молод, но уже мудр, — произнес Сын Неба.

Император наградил Яна алым халатом и поясом с нефритовыми украшениями, двумя конями, музыкальными инструментами из придворного театра, пожаловал ему звание члена императорской академии и дом в Запретном городе.[151] Отвесив почтительнейший поклон, Ян подпоясал новый халат, сел на одного коня, на другого навьючил инструменты и поехал в свой новый дом. На улицах толпились люди, желавшие взглянуть на молодого красивого вельможу, слышались возгласы восхищения. У ворот своего дома Ян спешился и прошел в покои, в которых толпились важные гости, уже прибывшие с поздравлениями.

Вдруг раздались почтительные восклицания — пожаловал первый министр Хуан. Ян вышел ему навстречу. После приветствий гость сказал:

— Ваши таланты потрясли всех, государь наградил вас по достоинству. Мы рады видеть при дворе такого способного юношу. У меня множество заслуг перед троном, но уверен, что у вас будет их еще больше!

На следующий день Ян делал ответные посещения. Сначала он отправился к первому министру. Тот радушно принял юношу и разговаривал с ним, как отец. Потом, предложив выпить по чарке вина, подсел к юноше и взял его за руку.

— Хочу сделать вам одно предложение: у меня есть дочь, хорошая пара для вас. Вы еще не женаты, так не желаете ли стать моим зятем?

Ошеломленный неожиданным предложением, Ян не сразу нашелся. «Министр Хуан — могущественный вельможа, хорошо знает жизнь и понимает, что мне будет трудно ему отказать. Но ведь Хун прочила мне в жены барышню Инь». Так подумал Ян, а вслух произнес:

— Я не вправе ответить вам, не посоветовавшись с родителями.

— Это понятно, но я хочу знать, что думаете вы сами. Прошу вас об откровенности, — сказал Хуан.

— Женитьба — важное дело, и я обязан прежде спросить отца с матерью.

Вельможа обиженно промолчал.

Не успел юноша отъехать от ворот дома первого министра, как послышались крики скороходов, извещавших прохожих о приближении экипажа знатного сановника Лу Цзюня. Увидев Яна, тот велел придержать лошадей.

— А я разыскиваю вас, — что за удача! Мой дом отсюда неподалеку, не согласитесь ли зайти ко мне? — воскликнул хитрый вельможа.

Ян без большого желания последовал за ним. Проведя гостя в свои покои, Лу Цзюнь начал с извинений:

— Во дворце я дурно отозвался о вашем сочинении, но теперь понял, что был неправ. Вы уж не обижайтесь на старика — всякое бывает!

Ян пожал плечами.

— Разве достойно молодым обижаться на старших?

— Есть старинный обычай: после успеха на экзамене обзаводиться женой. Я слышал, что вы холосты, верно? — с улыбкой сказал Лу Цзюнь.

— Да.

— А у меня есть сестра, очень милая и добрая женщина. Она стала бы вам хорошей супругой.

— Это уж как скажут мои родители, сам в таких делах я не волен. Как будто они уже подыскали мне невесту.

Лу Цзюнь понял, что говорить о женитьбе нет смысла, и беседа прервалась. Он был раздосадован: сначала ему не удалось опорочить Яна перед императором, теперь, когда он задумал прибрать молодого академика к рукам, женив на своей сестре, сорвалось и это. Расставанье было холодным.

У себя дома Ян задумался: «Лу и Хуан желают породниться со мною. Если не сделать решительного шага, они сумеют окрутить меня. Нужно немедля повидать военного министра Иня и выведать его намерения относительно дочери, а потом навестить родителей и заодно получить их согласие на брак с барышней Инь».

Он тут же отправился к военному министру. Тот принял его радушно и, приветливо улыбаясь, спросил:

— А вы меня помните?

— Как я могу забыть вас, если в Павильоне Умиротворенных Волн вы были так благожелательны к моим стихам?

— Ваше лицо сияет, как полная молодая луна. Похоже, вы собрались жениться! Откройте тайну — на ком? — с веселым смехом произнес министр.

— Я не богат, не родовит, где уж мне жениться! — потупился Ян.

После недолгого молчания министр сказал:

— Вы ведь давно не видели отца с матерью. Когда к ним собираетесь?

— Как только Сын Неба даст разрешение, поеду сразу.

— А вы попросите государя об этом, — посоветовал министр Инь.

Ян, не откладывая, направился во дворец и подал прошение об отпуске. Император вызвал его к себе и сказал:

— Мы только что взяли вас на службу, и нам прискорбно расставаться с вами. Но родители ваши нуждаются в сыновней заботе, придется отпустить вас. Навестите их и через месяц-другой возвращайтесь ко двору. Такова наша воля.

Рано утром следующего дня проститься с Яном заехали и министр Инь, и вельможный Хуан. Оба пробыли недолго и, пожелав Яну благополучия в дороге, стали раскланиваться. Военный министр перед самым уходом шепнул юноше:

— Поговорить по душам так и не удалось. Когда вернетесь, тогда все и обсудим.

Уложившись, Ян велел мальчику-слуге подавать экипаж. Скоро столица осталась позади, но и за ее пределами Ян повсюду слышал:

— Смотрите на него — совсем недавно был бедняком, а сегодня стал важным придворным. Вот что значит судьба!

Ян торопился. Через десять дней путешественники очутились у развилки дорог, одна из которых вела в Сучжоу, другая — в Ханчжоу. Слуга говорит:

— Если ехать через Ханчжоу, дадим крюку пятьдесят ли.

Ян подумал немного и сказал:

— По пути в столицу я останавливался в Ханчжоу. Не годится забывать прошлое, едем туда!

Повернули к Ханчжоу. Чем ближе к городу, тем красивее окрестности, тем приятнее в обращении люди. Вот заблестела водная гладь. На берегу реки, чистой, словно озеро Сиху, высится красивый павильон. Ну, конечно, это Ласточка и Цапля. Как и тогда, поникшие ивы влажны от дождя и снега. Ян, хоть и не был чувствителен, едва удержал слезы… Расположившись на знакомом постоялом дворе, молодой вельможа уселся перед светильником и предался грустным воспоминаниям: «В этом доме я повстречал прекрасного юношу из западных краев и провел с ним за беседой ночь под яркой луной. А теперь некому утешить меня, развеять мою тоску! Если бы Хун была духом, она явилась бы ко мне во сне в облике императрицы Ли[152] и разделила мою печаль».

Ян прилег в надежде уснуть, как вдруг пожаловал здешний правитель с вином и музыкантами и пригласил его на пир. Ян отказался. Тогда правитель приказал одной немолодой гетере наполнить кубок и спеть в честь гостя. Вот что она исполнила:

Персик стоит в цвету,

На закате радует взгляд;

На многие ли окрест

Увидишь такой навряд!

Судьбою повязан с ним,

В Цзяннань поспешаю назад.

Еще сильнее загрустил Ян, слушая песню. Он вспомнил стих, начертанный на веере Хун, и спросил:

— А кто сочинил эту песню?

— Гетера Хун, — ответила певица. — Она была талантливой поэтессой, очень тосковала по настоящей любви и, увидев раз юношу, проезжавшего через город, сложила эту песню.

Ян опустил голову на грудь. Гетера с удивлением взглянула на него. Но тут раздался крик петуха, потускнела Небесная Река — наступил рассвет. Ян велел мальчику приготовить деньги, вино, фрукты для жертвоприношения и отправился на берег реки Цяньтан. В прибрежных селеньях ни души, холодом веет от луны и утренних звезд, над водой стелется туман. Ян возжег благовонные курения и прочитал поминальное слово:

— Член императорской академии Ян Чан-цюй, возвращаясь милостью Неба в родные края, достиг реки Цяньтан в такой-то день такой-то луны и здесь, подняв кубок с вином, воззвал к душе красавицы Хун: «О возлюбленная Хун! Сегодня еще раз говорю тебе, что сердце мое затвердело от горя, как камень. Зачем было мне ехать в Ханчжоу, зачем было мне приходить на берега реки Цяньтан? Мысли мои стремятся к тебе, но ты стала духом реки, а ее воды убегают и исчезают бесследно… Свистит ветер в зарослях крапчатого бамбука, пронизывает тело и душу. О моя Хун! Я потерял тебя, и сегодня только луна, повисшая над горами, отражается в моем бокале с вином. Каждое мое слово к тебе я мог бы написать своими слезами, и не хватает мне слов и слез, чтобы высказать все, что у меня на душе!»

Умолкнув, Ян разрыдался. Заплакали все вокруг: и мальчик-слуга, и сопровождавшие Яна правитель, музыканты, гетеры. Старая певица поняла все и говорит:

— Да, Хун погибла, но мечта ее сбылась!

А Ян бросил приношения в воду и, немного придя в себя, приблизился к старой гетере.

Ты так хорошо пела, возьми у меня немного денег.

— На что они мне? Я рада уже тому, что вы не забыли нашей подруги, — ответила та и отказалась от дара.

К вечеру Ян был уже на постоялом дворе, где провел несколько дней после того, как его ограбили разбойники в лесу. Навстречу знатному вельможе выбежал испуганный хозяин и принялся в пояс кланяться, но, узнав старых постояльцев, радостно заулыбался.

— Я твой должник, за еду, за одежду, — приветливо сказал ему Ян и вручил сто цзиней серебра.[153]

Как ни отказывался хозяин принять деньги, Ян настоял на своем. Утром следующего дня путешественники поднялись на горный перевал.

— Это здесь на нас напали разбойники и обобрали до нитки, помните? Здесь ли они теперь или перебрались куда-нибудь? — проговорил мальчик.

Присмотревшись, Ян узнал знакомое место, правда, дорога стала шире, сушняк вырубили, и на перевале появились постоялые дворы.

Приближались родные края. Не в бедном платье и не верхом на ослике возвращался домой молодой сановник.

Радость предстоящей встречи с родителями подгоняла его: только поздним вечером путешественники остановились на ночлег, чтобы чуть свет снова пуститься в путь. И вот настал день, когда мальчик-слуга, подняв кнутовище, воскликнул:

— Вон он, наш Белый Лотос!

Ян остановился и долго смотрел на родные горы. Потом велел мальчику бежать вперед и сообщить отцу с матерью о своем прибытии. Старый Ян и его жена не могли прийти в себя от счастья. С бамбуковыми посохами они вышли к воротам и обомлели — перед ними стоит вельможа в алом халате с поясом, украшенным нефритом, на шапке у него красуется коричный цветок, знак отличия на государственных экзаменах. И этот господин с величественными манерами, прибывший в легком изящном экипаже, — их собственный сын Чан-цюй! Отец и мать протянули сыну руки.

— Только на пятом десятке мы уверовали, что род Янов не прервется. Нам хотелось думать, что ты прославишься и станешь знатным. Наконец ты вырос, и что мы видим сейчас? Придворного сановника! Верить ли нам своим глазам?

Ян обнял родителей.

— Не сетуйте на меня, дорогие отец и мать! Знаю, как тяжело пришлось вам без моей помощи, ведь на целых полгода я отлучился.

Затем Ян рассказал о милостях, которыми осыпало его Небо: он имеет теперь чин и звание и собственный дом в столице, сам император приглашает родителей прибыть к нему на прием, и этот экипаж послан за ними. Быстро собрали счастливцы свой нехитрый скарб, распрощались с соседями и отбыли с сыном.

А министр Инь, расставшись с юным академиком, вернулся домой и говорит госпоже Шао, своей жене:

— Я давно ищу хорошего мужа для нашей дочери и наконец-то нашел — у меня на примете Ян Чан-цюй, тот, что стал первым на государственных экзаменах. Хотя род его беден и никому не известен, он может стать для нас прекрасным зятем. Скоро он прибудет в столицу вместе с родными. Я хочу послать к нему в дом доверенную женщину — пусть выведает их намерения.

Госпожа Шао в ответ:

— Увы, повывелись хорошие свахи. Разве что послать к Янам мою кормилицу. Она хоть стара и плоховато соображает, но зато предана нам всей душой.

Министр не возражал.

Лянь Юй, стоявшая у окна, слышала разговор от слова до слова. С радостью восприняла она весть, что Ян Чан-цюя прочат в мужья барышне Инь, и подумала: «Если Ян станет супругом моей новой госпожи, дух незабвенной Хун успокоится. Надо поспособствовать этому делу, только как?» И вот однажды, когда служанка ставила на столик светильник в спальне барышни Инь, из ее кофты как бы ненароком выпало письмо. Барышня взяла его в руку, повертела перед глазами и спрашивает: Это письмо выпало из твоей кофты. Кому оно?

Лянь Юй притворилась напуганной и отвечает:

— Это письмо одного юноши к моей покойной хозяйке, госпоже Хун.

— Мы с тобой никогда не обманывали друг друга, а сейчас у тебя что-то на уме, — я это вижу! Что же, не верить тебе больше?

— Простите меня, — расплакалась Лянь Юй. — Я вовсе не хочу вас обманывать, потому выслушайте всю правду. Вы ведь знаете, какой необыкновенной женщиной была моя погибшая хозяйка. Во всей округе не находилось мужчины, достойного ее. Но однажды она повстречала господина Ян Чан-цюя родом из Жунани. Как увидела его в Павильоне Умиротворенных Волн, сразу поклялась твердой, как скала, клятвой быть ему верной до последних дней жизни. Но случилась беда — и все исчезло, как быстротечная весна. Не сбылись мечты госпожи Хун… От нее осталась у меня единственная память, вот это письмо. С ним связаны все надежды на то, что дух моей Хун наконец обретет покой, когда исполнится воля покойной…

Дочь министра принялась утешать Лянь Юй. А та, утерев слезы, уселась перед светильником и вдруг улыбнулась.

— Чему же ты улыбаешься? — удивилась барышня Инь.

Служанка опустила голову и молчит. Госпожа рассмеялась.

— Знаешь что, выкладывай-ка все как есть, хватит таиться!

— На днях я нечаянно услышала возле спальни вашей матушки ее разговор с вашим отцом: вас хотят выдать за академика Яна, который и есть тот самый Ян Чан-цюй! — проговорила Лянь Юй.

— Ах ты, бессовестная! — покраснев, воскликнула барышня Инь. — Как правду открыть, ты вертишь, а как подслушивать — ты тут, наготове, и еще улыбаешься! Служанка обиделась и отвернулась.

— Я улыбаюсь, потому что близится исполнение моей заветной мечты. Вы хотите узнать ее, а сами ругаетесь, лучше уж я тогда промолчу!

— Ну, ладно, ладно, скажи, какая же у тебя мечта? Видя, что Лянь Юй продолжает дуться, барышня Инь пообещала:

— Не буду больше тебя ругать! Говори!

И служанка, всхлипывая, сказала ей:

— Академик Ян — это Ян Чан-цюй, возлюбленный моей погибшей госпожи, она много раз говорила ему о ваших достоинствах и советовала взять вас в жены. Этот юноша всегда соглашался с нею — я своими глазами видела, как он кивал головой. Если вы станете женой академика, я порадуюсь и буду счастлива. Но вы видите у меня на глазах слезы — это потому, что, женившись на вас, он навеки забудет мою Хун!

Что было ответить барышне Инь?!

Тем временем Ян Чан-цюй привез родителей в столицу. Все подряд завидовали счастью старого Яна и его жены. Когда на приеме во дворце отставной чиновник благодарил императора за оказанные его сыну и ему самому почет и милости, Сын Неба вдруг прервал его:

— Я понял, что вы презираете мирскую суету, но вы человек благородный, а такие нам нужны — поступайте-ка вновь на службу!

Старый Ян склонился до самой земли.

— Я не достоин такой чести: у меня нет никаких заслуг перед государством, я слабоват в чиновничьем деле и не сумею оправдать доверие вашего величества.

— Вы подарили стране ученейшего мужа, а говорите, что у вас никаких заслуг, — улыбнулся император. — Нам было бы приятно видеть отца такого человека на государственной службе.

Придя домой, старый Ян написал прошение на высочайшее имя с просьбой освободить его от службы. Но поскольку император уже принял решение, ему пришлось написать не одну такую бумагу, пока в конце концов от старика не отступились, и он занялся в тиши своего дома игрой на цитре и чтением книг.

Однажды, когда Ян был на половине родителей, госпожа Сюй робко взглянула на мужа и проговорила:

— Нашему мальчику уже шестнадцать, он получил и чин и звание. Не пора ли ему обзавестись женой, как вы думаете?

Отец промолчал, а сын сказал:

— Я, конечно, еще молод и глуп, но у меня уже есть суженая.

И он рассказал, как по дороге в столицу на него напали разбойники, благодаря чему он познакомился с Хун и полюбил ее, как она посоветовала ему остановить свой выбор на дочери правителя Иня — а его возлюбленная хорошо разбиралась в людях и не могла советовать случайно, — наконец, как сватался к нему сановный Хуан. Родители очень разволновались.

— Если бы женитьба на этой девушке сладилась, Небо оказало бы нам величайшую милость. Но ведь военный министр Инь — важный вельможа и не захочет породниться с нами, бедными и незнатными людьми.

Сын в ответ:

— Я знаю министра Иня — он не кичится своим положением, в отличие от других придворных, и то, о чем вы говорите, не станет преградой.

Старый Ян с сомнением покачал головой, а госпожа Сюй сказала:

— Нет несчастнее человека, чем тот, который любил и из-за своей любви погиб. Мы должны пожалеть бедняжку Хун и сделать все, чтобы умиротворить ее дух.

Меж тем госпожа Шао, прослышав о прибытии в столицу семьи Яна, вернулась к намерению послать в их дом кормилицу, чтобы та разузнала о видах на брак с молодым академиком. Она позвала старушку и говорит:

— Сумеешь выведать у Янов, кого они метят в жены сыну?

— Я на свете уж семьдесят лет, все мне открыто — любого с одного взгляда распознаю, — усмехнулась та.

— А как вы это сумеете? — рассмеялась стоявшая рядом Лянь Юй.

— А вот как: добрые намерения люди слышат глазами, а плохие чуют носом. Я свои старые глаза протру, в глаза жениху гляну, носом потяну — и, любо-дорого, его мысли узнаю!

Все расхохотались. Госпожа Шао наказывает:

— Теперешние свахи много языком болтают. А ты, когда придешь к Янам, побольше молчи, хорошенько слушай, да смотри не говори, что пожаловала от Иней.

Старушка кивнула.

— А если спросят, от кого я, что отвечать?

— Как о чем-нибудь трудном вопрос встанет, вы притворяйтесь глуховатой! — посоветовала Лянь Юй.

— Смотри, не открывайся чересчур перед ними, в наших делах большая нужна осмотрительность, — строго сказала госпожа Шао.

Старая кормилица опять закивала.

— Знаю, знаю, только, беда, врать не умею!

Она направилась было к двери, но остановилась.

— А о чьей женитьбе речь-то идет?

Госпожа Шао только руками развела, а Лянь Юй расхохоталась.

— У Янов нет невесты, а у Иней — жениха. Сообразите, бабушка!

Кормилица подумала, подумала и молча вышла. Госпожа Шао подмигнула Лянь Юй.

— Ступай за нею следом. Если что напутает, помоги ей выкрутиться.

Девушке наконец представился случай побывать у Яна, о чем она давно мечтала. Госпожа Сюй встретила гостей приветливо.

— Кто вы? По какому делу? Старушка в ответ:

— Я просто так, сваха, но не от Иней.

— Не упоминайте больше имени Иней, — шепнула Лянь Юй.

— Да я уже сказала, что не от Иней, — громко повторила кормилица.

Госпожа Сюй продолжает:

— Вы сказали, что пришли сватать — за кого же? Старушка помолчала немного и говорит:

— Ныне свахи много врут, а я отродясь этого не умею. Вот вам чистая правда: у военного министра Иня есть дочка, и он хочет отдать ее за богатого и знатного человека. Мать барышни меня послала, но не велела открывать, что я от Иней. А я думаю так: женитьба — дело полюбовное, молодым самим свое счастье устраивать.

Я кормилица госпожи Шао, а эта девушка, звать ее Лянь Юй, она служанка нашей барышни. А барышня у нас добрая, красивая, образованная. И в женском рукоделии равных ей нету. В сравнении с нею и Мэн Гуан,[154] и жена Чжугэ Ляна — образины черномазые. Если после свадьбы отыщете в невесте хоть какой изъян, сажайте меня в тюрьму!

Отец и мать Яна изрядно посмеялись. Потом госпожа Сюй говорит:

— А вы настоящая сваха. Но только мы и бедны и незнатны против министра Иня. Сладится ли свадьба?

Кормилица в ответ:

— Главное, чтобы родители молодых были добрые, жених и невеста пригожие. Я вас увидела и теперь знаю, что у нашей барышни будут добрые свекор и свекровь. Чего еще-то надо?

Госпожа Сюй поднесла старушке бокал с вином.

— После свадьбы три бокала вам выпить! Растроганная старушка поклонилась. Тут вышел Ян Чан-цюй и увидел Лянь Юй.

— С каким делом к нам?

Лянь Юй потупилась, а мать шепотом рассказала сыну обо всем. Ян слушал и довольно улыбался.

Когда кормилица вернулась домой, то рассказала госпоже Шао:

— Обычная сваха попусту ходит да ходит, без толку болтает да болтает, а дело ни с места. А я вот один раз побывала в доме жениха — и, любо-дорого, все уладила!

Лянь Юй, улыбаясь, пересказала то, что было у Яна в доме.

Старушка слушала и головой кивала:

— А зачем мне врать, барышне нашей вредить? Появилась невеста. Старушка взяла ее за руки и говорит:

— Все хорошо, милая, будешь счастлива.

— Что ты такое болтаешь? — удивилась та и отняла руки.

— Ладно, пусть болтаю, — обиделась кормилица. — Зато когда вы с Яном и с детками проживете до старости в счастье и благополучии, тогда ты мне за эту болтовню спасибо еще скажешь!

Девушка смутилась, а старушка остановиться не может.

— Видела я твоего академика Яна: глаза у него широкие, лицо красивое, — пылкий, видно, мужчина! И про мать его скажу: добрая, без норову женщина, хорошей свекровью тебе станет!

— А вы, бабуся, говорили, помнится, что глазами слабы. Как же вы все это разглядели? — давясь от смеха, спросила Лянь Юй.

Старушка обиженно покосилась на служанку и продолжала:

— А еще вот что запомни: твой академик больно ласково поглядывал на эту ветреницу, — ты ее подальше от него держи, верней будет!

Невеста улыбнулась и ушла к себе. На другой день министр Инь посетил Янов и после взаимных приветствий сказал:

— Я слышал о вашей семье много лестного, но дела мешали познакомиться с вами лично. Теперь знакомство наконец состоялось, — я очень рад.

Старый Ян в ответ:

— Для меня, жителя глухих мест, высокая честь — знакомство с вами. Ведь я очутился в столице только благодаря милости Неба — оно споспешествовало моему сыну. Сам я по здоровью вынужден отказаться от государевой службы. Однако сын мой часто бывает у его императорского величества на приемах. Не посоветуете ли, как ему себя держать, чтобы не лишиться благосклонности государя?

— Член императорской академии Ян — надежда страны. Обласкан государем, его уважают при дворе. Я же всего-навсего обычный министр, чиновник, — мне ли поучать ученого?

Старому Яну пришлась по душе скромность гостя, а тому в свой черед понравились любезность и прямодушие хозяина. Оба тотчас расположились друг к другу.

— Ваш сын — достойный мужчина, и он вполне созрел для супружества. У меня же есть дочь. Пусть она не так образованна и не имеет таких благородных манер, как ваш сын, но знает место женщины и в семье и на людях, согласна послушать родителей в делах замужества. Предлагаю свою дочь в жены вашему сыну, — что вы на это ответите? — произнес министр.

Старый Ян почтительно запахнул поплотнее халат.

— Глупому юнцу из небогатого рода вы предлагаете такую девушку! О чем тут говорить — это для всех нас счастье! Сын мой и вправду уже взрослый, шестнадцать лет исполнилось, должность хорошую получил. Пора ему остепениться. Давайте выберем благоприятный день для свадьбы![155]

Старый Ян и министр Инь, исполненные самых лучших и добрых чувств один к другому, начали тонкую и приятную беседу. И тут доложили, что прибыл сановный Хуан. Министр Инь откланялся, а хозяин вышел встретить вельможу. Поздоровавшись, тот сразу приступил к делу.

— Я уже говорил с вашим сыном о женитьбе на моей дочери и слышал его ответ. Но решил побеседовать все-таки с вами. К счастью, вы наконец прибыли в столицу. Род мой хоть и не очень знатен, зато не очень беден; дочь моя хоть не достигла высот в образовании и женских искусствах, зато не дурнушка и знает весь придворный этикет. Значит, будет хорошей парой вашему сыну. Мне кажется, все ясно. Не станем попусту тратить время на разговоры — когда сыграем свадьбу?

Старый Ян был человек скромный и деликатный, его покоробило от бесцеремонной чванливости гостя. И к тому же он успел дать слово министру Иню. Поэтому ответил уважительно, но вместе с тем твердо:

— Благодарю ваше превосходительство за лестное для нашей семьи предложение, однако должен сообщить вам, что мы уже дали согласие на брак нашего сына с дочерью господина военного министра Иня. Вы запоздали.

— Как это запоздал, — возмутился вельможа, — если я уже договорился с вашим сыном?

— Мой негодник ничего не сказал мне об этом, — взволнованным голосом произнес старый Ян. — Видно, он сам решил за родителей. Значит, я плохо его воспитал. Раскаиваюсь, но это — моя вина.

Сановник холодно усмехнулся.

— Вы ошибаетесь, ибо отец и сын — одна плоть, и они должны мыслить одинаково. Воспитанные и образованные люди обязаны держать данное слово во всех случаях жизни. Я возмущен донельзя! Имейте в виду: моя дочь состарится, но я не выдам ее ни за кого другого, кроме вашего сына.

Сказав так, он повернулся и ушел. Старый Ян хоть и посмеивался про себя над неудачливым сватом, но на душе у него стало неспокойно.

А министр Инь, вернувшись домой, сообщил жене о согласии семьи Янов на брак с их дочерью. И вот точно в назначенный день все приготовления к брачной церемонии были закончены. Молодой академик в алом халате, украшенном нефритом, подъехал к дому Иней с деревянным гусем в руках.[156] Манеры и внешность Яна привлекали к нему взгляды всех прохожих на улице. Бесчисленные гости поздравляли Иней с прекрасным зятем. Довольный министр улыбался, а госпожа Шао с материнской радостью любовалась красавцем юношей.

Вот и встретились жених и невеста. Блестят украшенные драгоценностями роскошные одеяния, играют на солнце расшитые серебром седла, пестрят цветы, которыми разубран экипаж, трепещут на ветру шелковые занавеси и флаги, слепит сияние позолоченных шнурков и кистей — это свадебное шествие движется от дома Иней к дому Янов. На голове у невесты нарядный убор с лентами, по которым вышиты семь благопожелательных символов долголетия и счастья,[157] одета она в кофту с разноцветными рукавами и юбку с изображениями мандаринских селезня и уточки. Старый Ян со своей супругой, приготовив все, что положено для свадебного пиршества, выходят встретить невесту и принять от нее подарки. А она чиста и прекрасна, как ясная луна в безоблачном небе, как лотос, раскрывший свои лепестки в изумрудных водах реки. Вся она — сочетание девической нежности и женственной томности, поистине воплощение невинности!

Несказанные наслаждения принесла молодым супругам брачная ночь, только воспоминания о Хун печалили обоих.

Сановный же Хуан, прибыв в свой дом, рассказал о своем неудачном сватовстве жене, госпоже Вэй. Та была дочерью советника министра чинов Ли Вэнь-фу и госпожи Ма, племянницы вдовствующей императрицы. Царственная особа любила свою племянницу за кротость и доброту. Госпожа Ма родила дочь далеко не в молодые годы и вскоре после того скончалась. Поэтому императрица взяла на себя заботу о сироте, теперешней супруге Хуана, которая, увы, не отличалась достоинствами своей матери. Выслушав мужа, госпожа Вэй усмехнулась.

— Не нужно так огорчаться — мы выдадим дочь замуж!

— Да я даже не о дочери беспокоюсь, — вздохнул Хуан, — а о себе. При жизни твоих родителей императрица принимала в тебе участие, а от ее милостей и мне перепадало. Но стоило умереть твоей матери, как императрица про нас забыла.

— Тут нужно действовать с умом, — подумав, сказала госпожа Вэй и велела служанке пригласить в гости придворную даму Цзя. Та была приближенной императрицы и подругой покойной госпожи Ма. Получив приглашение, придворная дама решила без промедления разделаться с малоприятным свиданием и тут же отправилась в дом вельможного Хуана.

— Простите мою бесцеремонность, — усадив гостью, начала госпожа Вэй, — но вы совсем нас забыли, перестали делиться с нами новостями двора.

— У меня много дел в последнее время, — улыбнулась придворная дама. — Только из уважения к вам я оставила их и ненадолго покинула дворец.

Госпожа Вэй подала вино и закуски, вздохнула и говорит:

— Я хотела повидать вас по очень важному делу, о котором умоляю вас доложить государыне императрице. Вы знаете, что у меня есть дочь, ей пятнадцать лет, она неглупа и хорошо воспитана. Мы решили выдать ее замуж и получили согласие на брак от члена императорской академии Ян Чан-цюя. Мы даже договорились с ним о дне брачной церемонии, правда не получив согласия из дома жениха. Теперь вдруг узнаем, что Ян Чан-цюй изменил свое решение и женится на дочери военного министра Иня. Каково моей отвергнутой доченьке? Муж от огорчения заболел и слег, дочь от стыда не может в глаза людям смотреть, помышляет убить себя. А мне за что такое горе на старости лет?! Право, я тоже не хочу больше жить! Мне придется просить императрицу, памятуя о ее неизменно милостивом отношении к нашей семье, наказать молодого академика за нарушение данного слова, а министра Иня — за то, что бесцеремонно пренебрег чужим счастьем и принятыми обычаями. Во власти императрицы сделать мою дочь первой женой академика, а дочь этого недостойного Иня — второй. Умоляю вас передать ее величеству, что я буду вечно благодарна ей за прежние и грядущие милости.

Придворная дама Цзя выслушала эту речь и покачала головой.

— Вы затеваете серьезное дело. Хорошо ли вы подумали?

— Если бы жива была моя матушка, — зарыдала госпожа Вэй, — вы без колебаний исполнили бы мою просьбу. На ее могиле еще не успела увянуть трава, а вы уже готовы примириться с тем, что нас втаптывают в грязь! Так и быть, я передам ваши слова императрице, но не знаю, выйдет ли что-нибудь из этого. — Сказав это, придворная дама отправилась к своей госпоже и все рассказала ей. Императрица нахмурилась.

— В память о достойной госпоже Ма я приняла участие в судьбе этой Вэй, но какое мне дело до замужества ее дочери? Жена высокого сановника, а ведет себя, как торговка! Была бы в живых ее мать, я не услышала бы таких просьб!

Придворная дама передала слова императрицы госпоже Вэй. Услышав их, сановный Хуан запричитал:

— Увы нам, императрица отказала в помощи! Все погибло!

— Успокойтесь, — сказала госпожа Вэй, — я знаю, что надо делать.

Со следующего дня вельможа повел себя так, как подсказывала ему жена. Сказался больным, никого не принимал, перестал появляться во дворце на приемах. Император ежедневно справлялся о здоровье своего почтенного подданного и даже посылал ему лекарства. Наконец, по прошествии времени, вызвал больного к себе. Представ перед императором, сановник отвесил глубокий поклон и произнес:

— Подданные моего возраста в былые времена уже уходили на покой, а я, старый и больной, по сю пору верой и правдой служу вашему величеству, хотя силы мои на исходе и в любой час я могу оставить этот мир. Вот почему я перестал бывать при дворе, если уж не говорить о других моих горестях. Прошу вас, государь, освободите меня от службы, позвольте уехать в родные края и умереть там, вдали от мирской суеты.

Император весьма удивился просьбе и спросил, что это за другие горести и не они ли причина прошения об отставке. Роняя слезы на тощую седую бороду, Хуан начал жаловаться:

— В древних книгах сказано: «Государь — отец, подданные — его дети». Могу ли я утаить от отца свое сыновнее горе?! Мне уже семьдесят лет, у меня двое детей. Сын по имени Хуан Жу-юй служит вашему величеству в округе Сучжоу правителем. Дочь же моя была помолвлена с академиком Ян Чан-цюем, но академик нарушил данное мне слово и поспешно вступил в брак с дочерью военного министра Иня. И теперь моя дочь не может от стыда смотреть людям в глаза, помышляет убить себя, жена слегла, встать не в силах. На старости лет такой позор на мою голову, такая беда в доме! Как не мечтать о смерти, как не страдать, не сетовать!

Император, уже слышавший об этом деле от матери, успокоил старого Хуана.

— Это легко поправить, мы сами выдадим вашу дочь за молодого академика.

Он повелел тотчас вызвать молодого Яна с отцом во дворец. Когда те явились, император посуровел.

— Первый министр Хуан пережил двух государей, он верный наш подданный. Нам стало известно, что почтенный вельможа пожелал породниться с вами, но вы предпочли ему министра Иня. Нам ведомо, что с древности не возбранялось мужчине иметь нескольких жен. Потому мы повелеваем нашему подданному Ян Чан-цюю не мешкая взять себе вторую жену.

Молодой Ян низко поклонился императору и сказал:

— Отношения в супружестве входят в число пяти устоев,[158] на которых держится все в мире. Даже последнего простолюдина не годится понуждать жениться против его желания, он вправе сделать свой выбор по доброй воле. Ныне первый министр Хуан И-бин, забыв о своем почтенном возрасте и положении, вмешивается в чужие семейные дела, лживыми речами и притворными слезами добиваясь государевой милости, только чтобы пристроить свою дочь. Я не в силах этого понять! Прошу вас, ваше величество, не неволить меня и переменить ваше высочайшее решение!

Император разгневался.

— Да как смеешь ты, мальчишка, чернить старого вельможу и противоречить нашей воле? В тюрьму — нету у нас для тебя прощения!

Когда отец и сын, поклонившись, ушли, выступил вперед сановник Лу Цзюнь.

— Воистину, дерзость, что Ян Чан-цюй так позорил первого министра Хуана перед троном. Этому юнцу пойдет на пользу ссылка, она послужит назиданием и для других гордецов. А верный слуга двух государей, смею надеяться, найдет у вас утешение!

Император приказал Ян Чан-цюю отправиться в Цзянчжоу и обратился к Хуану с такими словами:

— Мы наказали дерзкого Ян Чан-цюя, который по недомыслию и молодости посмел оскорбить вас. Мы обещали также устроить счастье вашей дочери, и мы сдержим слово, можете быть уверены!

Сын Неба удалился во внутренние покои и рассказал матери о том, что произошло. Та спрашивает:

— Неужели вы так дорожите своим первым министром?

— Да нет, — рассмеялся император, — к старости он совсем оскудел разумом, но просьба его законна, а молодой академик вел себя чересчур заносчиво.

Меж тем Ян Чан-цюй, получив приказ отбыть в ссылку, стал прощаться с родителями.

— Ах, сынок, сынок, — запричитала госпожа Сюй, — не успел ты получить должность, как в наш дом пожаловала беда. Уж лучше бы жить нам всем возле Белого Лотоса да возделывать землю!

— Вины моей в этом деле нет, я скоро вернусь, — утешает сын несчастную мать. — Поберегите себя, а обо мне не тревожьтесь.

— Цзянчжоу местность сырая, недобрая к людям. Но ты не поддавайся тоске, у тебя еще все впереди, — успокоил сына отец.

Низко поклонился Ян отцу с матерью, и тронулся в путь, и через десять дней добрался до назначенного ему места, где поселился в небольшой хижине. Прошло несколько месяцев, в продолжение которых его никто ни разу не побеспокоил. Однажды хозяин спрашивает своего постояльца:

— Отчего вы целыми днями все дома да дома, никуда не ходите, как другие опальные? А ведь в наших краях есть на что посмотреть, — места красивые.

— Я провинился перед государем, до гуляний ли мне? И потом, я не люблю бродить без дела.

А время шло. Миновало лето, подошла осень. Завыли холодные ветры, багряными сделались клены, потянулись к югу стаи гусей, посыпались с ветвей листья. Старикам и тем в такую пору тоскливо, каково же молодому изгнаннику? Загрустил, загоревал академик: «Пусть невиновен я, но мне от этого не легче. Тяжелая у меня доля! Но сдаваться никак нельзя. Нужно отказаться от затворничества, попытаться развеять тоску прогулками, как делают другие изгнанники. Может, красота здешних гор да полей принесет облегчение?!»

Ян обратился к хозяину:

— Ты говорил, что у вас здесь красиво. Скажи, куда мне пойти.

Хозяин в ответ:

— Неподалеку отсюда течет большая река, что зовется Сюньянцзян, а на берегу павильон. Очень красивое место!

Взяв с собой мальчика, Ян поднялся в павильон над рекой. Павильон не отличался изяществом, но был хорошо расположен, и вид с его террасы открывался прекрасный. Наступил вечер, сумрак понемногу окутал окрестные холмы, журчание воды навевало покой…

Яну так понравилось здесь, что он стал приходить в павильон каждый день. В шестнадцатый день восьмой луны Ян вышел на террасу после захода солнца, желая полюбоваться сиянием Небесной красавицы. Осень шуршит в камышах возле берега. Словно далекие звездочки, поблескивают огни рыбацких лодок, кукушка будит печальные воспоминания, тоскливо кричат обезьяны… Опершись о перила, Ян погрузился в невеселые размышления, — и вдруг порыв ветерка донес до него неясный звук. Ян прислушался… А что он услышал, об этом в следующей главе.

Глава восьмая

О ТОМ, КАК НА ГОРЕ ЛАЗОРЕВОГО ГРАДА ЯН ЧАН-ЦЮЙ ЗАСТАВИЛ ЗВУЧАТЬ ЯШМОВУЮ ФЛЕЙТУ И КАК ОН ОБНАРУЖИЛ КРАСНОЕ ПЯТНЫШКО В ЗЕЛЕНОМ ТЕРЕМЕ

Молодой изгнанник размышлял в павильоне на берегу реки Сюньянцзян, как вдруг порыв ветра донес до него какой-то звук.

— Как ты думаешь, что это? — спросил он у мальчика-слуги.

— Кажется, цитра, — ответил тот.

Ян рассмеялся.

— Ты ошибся. Большая струна дает резкий звук, малая — мягкий. Это лютня. В старину здесь отбывал ссылку танский поэт Бо Цзюй-и[159] и повстречал девушку, игравшую на лютне. Наверно, это эхо той лютни!

Они пошли в направлении, откуда неслись звуки, и через несколько ли наткнулись на маленький домик возле бамбуковой рощи. Мальчик постучал в ворота, и вышла молоденькая служанка в зеленой кофте и красной юбке. Ян сказал:

— Я любовался луной в павильоне и пришел сюда, услышав мелодию лютни.

Служанка провела гостя во двор, оградой которому служили сосны и бамбук. У входа в дом росли желтые хризантемы. Красные листья кленов затеняли крышу и перила. На террасе сидела освещенная лунными лучами красавица с лютней на коленях. Она была одета в блестящую кофту и легкую юбку. Ян замедлил шаги и остановился, когда хозяйка встала и пошла навстречу гостю. Приветливо улыбнувшись, она зажгла светильник и пригласила юношу подняться на террасу.

— Кто пожаловал в эту дивную ночь к забытой всеми гетере?

Ян, улыбаясь, разглядывал прелестное лицо женщины, которое напоминало ясную осеннюю луну, яркий, раскрывший все свои лепестки пион. Та тоже втихомолку любовалась Яном: его нефритовым лицом, стройной фигурой, — судя по одежде, перед нею был не простолюдин.

— Я из других краев, изгнанник. Любовался луной и услыхал вашу лютню — и вот я здесь. Не сыграете ли мне что-нибудь еще? — попросил Ян.

Красавица с готовностью взяла лютню в руки, тронула струны, и полилась грустная мелодия. Ян вздохнул.

— Что за чудо! Напоминает лепестки осыпавшихся цветов или яшму, брошенную в пыль. Это не «Тоска по родине» Ван Чжао-цзюнь?

Красавица молча улыбнулась и снова заиграла что-то, терзающее душу печалью.

— Великолепно! — сказал Ян. — Представляется, будто в мрачном ущелье или на берегу хмурой реки разлучаются влюбленные. Не «Любовную тоску» Чжун Цзы-ци вы только что исполнили?

Гетера отложила лютню.

— Нет, ведь вы не играли на цитре, как Бо-я, да и я не Чжун Цзы-ци, хотя в руках у меня лютня. Но кто вы? За что вас сюда сослали?

Ян поведал ей свою историю и свои горести.

— Ну а я родом из Лояна, — сказала хозяйка, — зовут меня Цзя, а здесь прозвали Феей Лазоревого града. С малых лет я лишилась родителей и попала в зеленый терем. Обо мне пошла дурная молва, и я переселилась сюда, чтобы скрыться от злых людей и быть поближе к даосам. Но оленя выдает запах мускуса, а фэнчэнский меч — яркий блеск, потому снова оказалась я в зеленом тереме. А теперь другая беда: нравы здесь суровые, у всех на уме только выгода, даже рыбу ловят и продают без песен. Вот я и грущу в одиночестве.

Ян слушал, вздыхал, а красавица все поглядывала исподтишка на красивого юношу. Закончив свой рассказ, она спросила:

— Какую же должность вы при дворе отправляли? — Я успел только сдать экзамены и получить звание, стал членом императорской академии. До службы государю дело не дошло.

— Простите мою дерзость; можно узнать ваше имя?

— Я из рода Янов, а зовут меня Чан-цюй. Девушка склонилась к лютне.

— Недавно я разучила новую мелодию — не хотите послушать?

Она взяла медиатор и заиграла: страсть и скорбь звучали пронзительно, словно звенели осколки внезапно рухнувшей медной горы, словно стонал медный колокол. Казалось, будто разлилось бескрайнее море, а над ним раскрылось во всю ширь безоглядное небо. Целомудренная юная дева тоскует по милому другу… И вдруг Яна озарило — да ведь это та мелодия, которую сочинила Хун!

А Цзя, окончив играть и выслушав историю Хун, негромко сказала:

— Говорят, что когда вянет орхидея, то и пион клонится к земле, а когда сосна хорошо растет, то и кедр радуется. И людям надо бы так жить — вместе горевать и радоваться. Я не знакома с вашей Хун, но мне жаль, что такая чистая, благородная душа навек поселилась в реке. Я знаю только, что ее часто вспоминают в зеленых теремах. Хун погибла, но живет в памяти людей и прежде всего в вашей. Я слышала от подруг повесть о вашей любви и давно хотела увидеть вас. Наконец это случилось, и я очень рада, что теперь мне есть кому петь и изливать душу, рада, что у меня появился друг. Когда Конфуций[160] начал учиться игре на цитре у Ши Сяна, то, говорят, в первый день он постигал душу своего учителя, во второй — изучал его манеры и поведение, на третий — изумлялся его внешностью. Я вижу вас сегодня впервые, но ваши манеры, душа и внешность кажутся мне давно знакомыми, — наверно, моя лютня рассказала о вас все. И опять Ян глубоко вздохнул.

— Для меня Хун не была такой, как другие гетеры. Она стала мне подругой. Своими речами и тонкостью чувств вы напоминаете мне ее. Мне и радостно и грустно от нашей встречи.

Принесли вино, потекла беседа. Впервые за время изгнания Ян ощутил хмель в крови и волнение в душе. Тонкий вкус и гибкий ум хозяйки казались ему несравненными. Он все больше подпадал под ее очарование.

— Я знаю теперь, как вы играете на лютне. Ваше умение выше всяческих похвал. Вы обладаете и другими талантами? — спросил юноша.

— Вы еще не слышали музыки моей души, — рассмеялась в ответ гетера. — У меня есть яшмовая флейта, правда, не помню, как она ко мне попала. Она парная — один инструмент у меня, а другой — неизвестно у кого. Некогда император Сюань-юань,[161] услышав песни брачной пары Фениксов, объединил голоса самца и самки в одно целое, создав мелодию из двенадцати звуков для бамбуковой флейты. Но моя флейта поет только женскую партию — как бы половину мелодии. Получается песня величественная и широкая, в ней нет ни следа печали. Я сыграю ее вам, но не здесь, а на горе Лазоревого града при свете луны, если вы придете ко мне еще хотя бы раз.

Пообещав заглянуть непременно, Ян простился с гетерой.

К вечеру следующего дня он направился с мальчиком-слугой к дому Феи. Было еще светло, и просторная долина, где стоял зеленый терем, радовала сердце безыскусной красотой.

Гетера вышла навстречу Яну с улыбкой. Словно Фея из нефритовой беседки, сияя чистотой и легко ступая, она появилась перед юношей.

Ян взял хозяйку терема за руку.

— Вас не случайно прозвали здесь Феей. Да и сама долина, не будь в ней вашего терема, похожа на обитель фей.

— Я очень люблю природу, — ответила гетера, — и выбрала эти места, очарованная красотой горы Лазоревого града. К счастью, дурные люди меня здесь не беспокоят. Но одной все-таки тоскливо. Как хорошо, что появились вы, скрасили мое одиночество и развеяли тоску в сердце! Сегодня я ощущаю себя настоящей феей.

Они прошли в дом и начали пить чай. И вот уже на западе, за горой, скрылось солнце, а с востока на небо поднялась луна. Хозяйка приказала двум своим служанкам принести вина и фруктов, взяла яшмовую флейту и вместе с Яном поднялась на вершину горы. Отправив служанок собирать хворост, она устроила ложе из мха и пригласила Яна присесть.

— Гора Лазоревого града — самая красивая в Цзянчжоу, а полнолуние восьмого месяца — самая прекрасная пора. Вы случайно оказались в этих краях, мы случайно встретились и вот любуемся вместе прекрасной горой и прекрасной луной — разве не судьба нас свела?! Отведайте моего вина. Оно не из лучших, но развеет невеселые думы. Потом я сыграю вам, — сказала Фея.

Когда легкое опьянение наполнило истомой обоих, Фея взяла свою флейту, поднесла ее к губам — и от песни, исполненной страсти, раскатилось эхо по долинам, закачались деревья и травы, взлетели в небо спавшие на вершине горы журавли. Второй раз дотронулась Фея до флейты губами — все вокруг потемнело, грянул гром, содрогнулись долины и горы. От третьего прикосновения взметнулся ураган, взвился песок, занавесив тусклой кисеей луну, и стало слышно, как танцуют в неизвестной дали драконы, как ревут тигр и тигрица. Ян перепугался не на шутку, служанки и мальчик приготовились бежать без оглядки. А Фея, изнемогая от напряжения, так что капельки пота выступили на ее челе, наконец отложила инструмент.

— Мне довелось однажды повстречать небожителей, — сказала она. — Они и научили меня этой мелодии. Ее название «Призыв к победе». Император древности Сюань-юань обучал под нее своих воинов, подбадривал робких, подгонял ленивых. Я сыграла вам только часть этой мелодии, всю целиком я ее не помню.

Яна поразила эта музыка. А гетера протянула ему флейту и говорит:

— Попробуйте извлечь из нее звук, хотя в руках простого смертного она не должна заиграть!

Ян улыбнулся, поднес флейту к губам, и раздался красивый чистый звук. Фея вздохнула:

— Теперь я знаю — вы отмечены Небом, вы не земной житель, вы звездный дух. Я занимаюсь музыкой с детства, не уступлю в умении ни Ши Куану,[162] ни Цзи Чжа,[163] но вы видели, каких трудов стоит мне игра на этой флейте. А вы, впервые взяв инструмент в руки, сразу подчинили его себе. Судя по звуку, вам предстоит стать великим воином. Хотите научиться играть на этой флейте? У вас получится, и вы превзойдете всех!

Она преподала ему искусство игры, и талантливый Ян быстро овладел всеми тонкостями. Гетера не могла сдержать восхищения.

— У вас просто поразительный талант! Глубокой ночью, освещенные яркой луной, держась за руки, Фея и Ян возвратились в зеленый терем. С этого времени Ян бывал у гетеры каждодневно. Дружба их крепла, но Яну уже было мало этого, он возмечтал о любви красавицы гетеры, а та делала вид, что не замечает никаких перемен в Яне.

— Мы знакомы уже много недель, но вы не хотите стать моей возлюбленной. Почему? — посетовал как-то Ян.

Фея рассмеялась.

— Говорят, любовь господина безвкусна, как вода, и только любовь милого — сладкое вино. Я хочу быть всю жизнь возле своего суженого, мужчины для развлечения не привлекают меня. Жениться на мне вы все равно не можете, потому будем-ка лучше добрыми друзьями. Да и разве пристало вам миловаться с безродной гетерой?!

Ян выслушал и оставил свои притязания.

Зайдя однажды к Цзя, Ян узнал, что гетера уехала в местную управу, и был очень огорчен. Томясь скукой, он подумал: «Я видел красоты горы Лазоревого града лишь ночью. Почему бы не осмотреть ее при дневном свете?!» Взяв с собой мальчика-слугу, он стал подниматься к вершине. По пути встречались удивительные цветы и деревья, громоздились скалы причудливых очертаний, журчали прозрачные ручейки. Изрядно утомившись, Ян присел на камень отдохнуть и задремал. И в легком полусне увидел он вдруг бодисатву в шелковом наряде и с посохом в руке. Лик ее напоминал драгоценную яшму, глаза лучились светом. Подойдя к Яну, она сложила на груди руки и молвит:

— Здравствуй, Вэнь-чан! Быстро же ты позабыл Хун-лянь — Красную птицу. Теперь, я вижу, ты увлекся Феей, да-да, Феей шести небес. А меня ты не забыл? Я бодисатва Авалокитешвара из Храма Подлунных Волн в Южном море и по приказу Нефритового владыки доставила тебе сочинение У-цюя. Познакомь с ним людей! Бодисатва ударила посохом по камню и сказала в полный голос:

— Проснись! Я ухожу, мне пора.

Ян открыл глаза. Он сидел все на том же камне, но перед ним лежала книга. Вернувшись домой, Ян открыл ее. В самом деле, это были наставления У-цюя по астрологии, военному искусству и магии. К ночи он запомнил все и только собрался лечь спать, как услышал приближающиеся шаги, — это Фея со своими служанками шла в павильон любоваться луной. Ян выглянул в окно: не божественная ли Чан-э шествует к Дворцу Простора и Стужи, не Ткачиха ли разыскивает возле Серебряной Реки своего Волопаса?! Все перепуталось в голове Яна, все мысли перемешались: он перестал понимать, где люди, а где небожители. Но тут Фея вошла к Яну и, видя его растерянность, топнула ногой, желая вернуть его на землю.

— Немного выпадает в жизни прекрасных мгновений — нельзя спать в такую ночь! — весело сказала она. — Смотрите, луна стоит над рекой и зовет нас. Пойдемте-ка в павильон полюбуемся ею, а потом — ко мне в терем!

Ян велел мальчику-слуге присматривать за домом и отправился с Феей на берег. Будто снег, серебрится белый песок, высоко в чистом осеннем небе висит луна, взмывают ввысь испуганные людьми чайки. Красавица гетера идет по искоркам песка у самой воды, рука в руке с Яном, оборачивается к нему и говорит:

— В Цзяннани любят песню о прогулках весенними днями по лугам. Но у нас здесь ночь и луна, и я спою вам другую песню.

Она взмахнула рукавами, вспугнув чаек, и чистым голосом запела:

Белая чайка! Умчать не спеши —

Останься, коль нет обид!

Белая с черного неба луна

Прибрежный песок светлит.

Где черное, белое, сон и явь —

Кто скажет, кто вразумит?

Ян продолжил песню:

Белая чайка, останься со мной,

Не дай вековать в тоске!

Ужели одной приятней смотреть

Лунную тропку в песке?

Изгнанник, я, как и ты, пришел

Красотой любоваться к реке!

Они поднялись в павильон. Только скрип якорных канатов там, где виднелись огоньки рыбацких лодок, нарушал тишину ночи. Опершись о перила, Ян проговорил:

— Река течет на восток, свет луны струится на запад, — как будто жизнь и смерть встречаются в этом павильоне. Сколько людей с древности и до наших дней, поднявшись сюда, видели то же, что мы с вами! И все они без следа исчезли! Одни бабочки в безлюдных горах да кукушка в бамбуковой роще не ведают ни прошлого, ни настоящего, ни жизни, ни смерти. Жалок удел людей!

— Вам грустно сегодня, — помолчав, сказала Фея. — У меня дома несколько мер вина. Давайте сядем у окна, будем смотреть на озаренные луной горные вершины и грустить вместе.

Ян кивнул, и они отправились в терем. И вот от выпитого вина кружится голова, гетера берет лютню и начинает играть мелодию любви, от которой сжимается тоскующее сердце Яна.

Назавтра тучи затянули все небо, и весь день шел мелкий осенний дождь. В одиночестве перечитывая небесную книгу, изгнанник незаметно погрузился в сон, от которого очнулся только глубокой ночью. Выглянул и увидел чистое, словно вымытое дождем, небо и на нем — ясную луну. Он тут же подумал о Фее, встал и, не разбудив мальчика-слугу, отправился к гетере. Вдруг видит: две служанки освещают дорогу шелковыми фонариками красавице в расшитых туфлях. Он узнал гетеру и радостно улыбнулся.

— Мне стало тоскливо одному, и я решил направиться к вам. Но, вижу, вы куда-то собрались…

Цзя отвечала:

— Небо чистое, луна сияет, воздух бодрит. Я подумала, что в такую ночь вы не спите, и мне захотелось светом своего фонарика скрасить ваше одиночество.

Ян взял гостью за руку и ввел ее в дом. Принесли вина, полилась беседа.

Внезапно загрустила Фея, и Ян спрашивает ее:

— О чем вы задумались?

— Десять безрадостных лет провела я в зеленом тереме, а теперь повстречала вас, и развеялась было моя тоска, но наши встречи скоро оборвутся! Все проходит — даже луна меняет свой облик: то она круглая, то похожа на серп.

— Верно, я говорил вам, что сослан не навсегда. Тому назад несколько дней я видела странный сон.

Вы восседали на белом облаке, уплывавшем куда-то на север, смотрели на меня и звали с собой. Вдруг грянул гром, страшная молния ударила прямо мне в голову — и я пробудилась. Этот сон предвещает мне несчастье, а вам — скорое возвращение в столицу и новые почести. Опустив голову, изгнанник задумался.

— В двадцатый день этой луны родился государь. Императрица-мать «выпускает рыбок в озеро»[164] и прощает всех прегрешивших. Ваш сон в самом деле может оказаться вещим.

Гетера в ответ:

— Я очень хотела бы радоваться вашему возвращению в столицу. Но ведь мы расстанемся — и едва ли доведется нам встретиться вновь. Мне остается только уйти в горы к отшельникам-даосам.

Ян улыбнулся.

— Вы хорошо сказали о себе, теперь мой черед сказать так же хорошо о нас. Решено: впредь мы будем вместе делить горе и радость, а луна над горой Лазоревого града будет светить нашей любви и не позволит нам разлучиться.

— Ваши речи — как золото, я запомню их до самой смерти! — радостно воскликнула Фея и, наполнив кубок, поднесла его Яну.

Опьяненный вином и любовью, Ян взял красавицу за руку и сказал:

— Я не Кашьяпа, а вы не бодисатва. С первой нашей встречи мы вели себя невинно, как дети. Но хотя бы в эту ночь соединимся в объятиях!

Гетера с раскрасневшимися щеками в ответ:

— Говорят, даже почтительному Цзэн Цаню[165] не удалось убедить мать в своей неспособности на убийство, даже преданнейший Юэ Фэй[166] был несправедливо обвинен в клевете. Мать не поверила сыну, государь не поверил верному подданному. Сможете ли вы поверить в чистоту моей любви, если тело мое не осталось чистым за десять лет, проведенных в зеленом тереме?!

Ян нежно взял руку гетеры и стал гладить ее. Рукав кофты поднялся, при свете луны показалось красное пятнышко[167] на белоснежной коже, — еще нежнее стала любовь Яна к Фее…

А время шло. Уже не одну луну провел Ян в изгнании. Настал день рождения Сына Неба. На торжественном приеме во дворце император говорит:

— Академик Ян Чан-цюй искупил свою вину. Пора ему возвращаться. Мы прощаем его и жалуем званием советника министра палаты церемоний. Объявите изгнаннику нашу волю.

Ян каждый день проводил с Феей и, казалось, совсем забыл, что у него есть в столице свой дом. Но однажды, взглянув на север, он вдруг затосковал по государю и отцу. И тут в ворота постучали. Мальчик-слуга сообщил, что прибыли гонцы палаты церемоний и привезли академику послание из дворца. Прочитав его, Ян тут же велел мальчику собираться в дорогу. На другой день он пошел проститься с Феей. Та уже все знала.

— Я хотел бы взять тебя с собой немедля, но опальным запрещено заводить наложниц. И потом, тебя еще не знают мои родители. Поэтому сейчас я поеду один, но сразу, как смогу, пришлю за тобой экипаж. Потерпи немного, пусть не точат твоего нефритового личика горькие слезы.

Фея в ответ:

— Музыкой я встретила вас, музыкой и провожу в дорогу!

Она взяла лютню, сделанную из корня шелковицы, и пропела вот что:

Большие плоды

На павлониях густо висят;

Феникс запел,

Другой отвечает в лад.

Туман над рекой,

Путник кормит коня;

О, как я хочу,

Чтобы путник увез меня!

Сжалось горло мое,

И лютни дрожит струна.

На сердце печаль,

Сияет в небе луна.

Фея отложила лютню и молча заплакала. Ян, как умел, утешал ее. Хозяйка терема проводила возлюбленного к воротам и, утирая слезы рукавом, долго смотрела ему вслед.

Придя в свою хижину, Ян приказал подавать экипаж — и отбыл в столицу. Одиннадцатая луна года свершала свой путь по небу. Опустели горы и реки, порывистый холодный ветер нес белые хлопья снега, и они, кружась, покрывали белояшмовой пеленой землю. Только проехав пятьдесят или шестьдесят ли, Ян решил отдохнуть на постоялом дворе. Снег перестал, на темном вечернем небе уже светила луна. Горные пики оделись в белый убор, снег прикрыл опустелые поля, на ветвях деревьев, словно цветы третьей весенней луны, засверкали искристые снежинки. Вдоволь налюбовавшись красотами зимней ночи, Ян вошел в дом и лег перед зажженным светильником. Вдруг отворилась дверь, и вошла девушка в сопровождении двух служанок. Красивая лицом, с приятными манерами, она приблизилась, легко ступая, к ложу академика и нежным голоском спросила, не здесь ли остановился советник министра церемоний. Ян вгляделся в гостью — и узнал Фею. Гетера улыбнулась и села возле него. «В зеленом тереме я так и не узнала, что такое разлука. А это — трудное испытание. Утром я отломила возле дома ветку ивы, спела „Янгуанскую прощальную“ — и на душе у меня стало невыносимо тоскливо. Зная, что вы не могли еще уехать далеко, я решилась отправиться следом за вами, скрасить ваше и мое одиночество. И вот я здесь!» — проговорила она.

Пораженный силою чувства гетеры, Ян ощутил новый прилив любви в своем сердце. Он привлек Фею к себе, обжигаемый огнем страсти.

«Женщины завлекают мужчин разным: одни — умом, другие — пылкой страстью, третьи — красотой. Забыв, что красота женщины часто значит для мужчины больше, чем умные мысли, я вела с вами бесконечные разговоры. Мы разлучились с вами через несколько лун после первой встречи, вы не смогли узнать женщину во мне, а я не принесла в дар вам доказательства своей любви. Но здесь все наконец изменится…» — сказала она.

Ян наклонился к возлюбленной, готовый заключить ее в объятия. Вдруг кто-то закричал. А кем оказался этот кто-то, вы узнаете из следующей главы.

Глава девятая

О ТОМ, КАК СЫН НЕБА ВЫДАЛ ЗАМУЖ БАРЫШНЮ ХУАН И КАК ПОЛКОВОДЕЦ ЯН ОТПРАВИЛСЯ НА ВОЙНУ С ЮЖНЫМИ ВАРВАРАМИ

Так вот, Фея приехала на постоялый двор к Яну, они поговорили при свете светильника, и когда юноша, горя желанием, протянул руки, чтобы заключить возлюбленную в объятия, раздался голос мальчика:

— Что угодно господину? Вы меня звали?

Ян вздрогнул и…проснулся. Увы, он только грезил! Рядом с ним не было никого, руки его обнимали подушку, а уста говорили неизвестно что. Ян спросил о времени. Оказалось, что уже миновала пятая стража. Светильник погас, донеслось пение петуха. Ян задумался: «Цзя неглупая женщина, я хорошо это понял, но не постиг одного — что любви, а не силе она покорится с готовностью. То же и с государем: по молодости и горячности я настаивал и упорствовал — и получил в награду изгнание. Долг верного подданного — любить императора, служить ему, почитать, как отца родного. Вот в чем смысл моего сна!»

Когда совсем рассвело, Ян сел в экипаж и вскоре прибыл в столицу. Полгода не виделся он с родителями и женой. Не описать словами радости семьи, вновь обретшей сына и мужа! Министр Инь, узнав, что Ян вернулся, тотчас прибыл к нему в дом и убедился, что изгнанник в добром здоровье.

— Ну, дорогой зять, что станешь делать, если сановный Хуан снова заговорит о браке с его дочерью? — спросил он.

Чан-цюй молчал. Ответил Ян Сянь:

— Что делать! Наверно, это не против моральных устоев, коль сам Сын Неба настаивал на втором браке. А потом — быть придворным означает повиноваться воле тех, кто поставлен выше тебя.

Министр Инь ничего не сказал на это.

На следующий день Ян Чан-цюя вызвали во дворец, и он предстал перед императором. Тот ласково принял опального придворного.

— Ты долго пробыл в изгнании, достаточно пережил. Но ведь известно: яшма от времени не тускнеет, а меч становится от огня крепче. Забудь обиды, думай о будущем.

Ян поклонился, а император продолжил:

— Мы уже говорили тебе о браке с дочерью первого министра Хуана — не противься более, по установлениям древней морали и придворного этикета допустимо иметь вторую жену.

— Я готов поступить согласно воле вашего императорского величества.

— Поскольку мы сами выступили сватом, — сказал он милостивым тоном, — повелеваем всем чиновникам нанести визиты обеим семьям и присутствовать на свадебном пиршестве!

Довольный император приказал казначею выдать Яну яркие шелка, так что родителям жениха и невесты не пришлось тратиться на праздничные одеяния. Перед назначенным днем к воротам их домов из дворца доставили все нужные наряды.

Барышня Хуан появилась перед свекром и свекровью в головном уборе, напоминавшем феникса и украшенном шпилькой с головой дракона; шелковые одежды невесты изумляли всех своей красотой; прекрасно было и лицо барышни Хуан, но в нем явно угадывались гордыня и высокомерие.

После свадьбы, продолжавшейся три дня, Ян вошел в спальню госпожи Инь, своей первой жены, и нарочито небрежно спросил:

— Ты рассмотрела мою вторую жену? Как она тебе показалась?

Та ничего не ответила. Ян вздохнул.

— Я спрашиваю тебя не как жену, а как доброго друга.

Тогда госпожа Инь ответила:

— Женщина замечает на другой женщине только наряды ее да украшения. Но ей не дано разгадать нрав или тайные помыслы этой другой. Вы, умный мужчина, спрашиваете у глупой женщины, какова ваша вторая жена, — мне это странно, я не понимаю, чего вы от меня ждете?

Еще раз вздохнул Ян.

— Я ведь не по своей воле женился на Хуан. Слыша твои сдержанные, уклончивые слова, я понимаю, что ты не хочешь выдавать своей обиды и, видимо, полагаешь, что вторая жена станет причиной ссор в семье.

Как раз в те дни на южных рубежах государства появились воинственные варвары — мани.[168] Об их нападениях только и было разговоров во дворце. Сын Неба встревожился. Он назначил военного министра Инь Сюн-вэня правым помощником первого министра,[169] а государственного советника Лу Цзюня — главнокомандующим войсками. Ежедневно император призывал обоих и обсуждал с ними положение на юге страны.

И однажды ко двору прибыл Су Юй-цин, правитель округа Ичжоу,[170] с донесением на высочайшее имя. Вот что в нем говорилось:

«На южных рубежах империи бесчинствуют варвары. Они разорили более десяти уездов нашей округи. Полчища их числом до миллиона человек рыщут по горам и долинам, нападают на удаленные селения. Враги коварны и хитры, бороться с ними очень трудно, наши воины гибнут один за другим. Прошу Ваше Императорское Величество направить в округу войско, чтобы разгромить врагов империи».

Сын Неба прочитал донесение, и гнев охватил его. Он вызвал к себе высших сановников Хуана и Иня, главнокомандующего Лу Цзюня и помощника палаты церемоний Ян Чан-цюя и спросил у них совета. Первым говорит сановный Инь:

— Мани — дикий народ, они свирепы, как звери. По-доброму их не уговорить, силой их не взять. Потому я использовал бы войска округов Цзинчжоу и Ичжоу для укрепления обороны тех мест, куда проникают варвары, посулил бы захватчикам мир и прощение, если они согласятся отойти на свои земли, но если будут упорствовать, то послал бы против них большое войско!

Держит слово Ян Чан-цюй:

— Речь правого помощника первого министра выдержана в духе тактики трех династий: Ся, Шан-Инь и Чжоу. В нынешние времена я действовал бы иначе. Известно, что варвары издавна беспокоят наши рубежи, но навсегда разделаться с врагом нелегко. Наше войско давно ни с кем не сражалось, оно не готово сейчас к решительному наступлению. Значит, надо всем уездам привести в порядок военное снаряжение, подготовить ополчение, чтобы повысить готовность страны к отражению варваров.

Держит речь главнокомандующий Лу Цзюнь:

— Ян Чан-цюй в военных делах невежда. Когда в стране неурядицы, нужно покрепче держать в руках народ. Если начать подготовку войска и снаряжения, поднимется паника. Поэтому я бы держал в полной тайне донесение Су Юй-цина и усилил надзор над народом!

Ян Чан-цюй возражает:

— Я думаю, ваши предложения неразумны. Если сидеть сложа руки, варвары вторгнутся в пределы империи, вот тогда начнется паника не только в народе, но и в войске, не готовом к отпору!

Лу Цзюнь возвышает голос:

— Южные варвары — жалкие дикари, вроде мышей или собак! Чего их страшиться? Они не осмелятся напасть на нашу могучую страну. А если и осмелятся — наше войско разобьет их. Вы лучше скажите, уважаемый ученый, как пресечь волнение народа в такое смутное время?

Ян улыбнулся.

— Не стоит, почтеннейший полководец, утром плакать о вечере. А бояться народа — все равно что пугаться собственной тени.

И начался спор. В конце концов Лу Цзюнь закричал: — Мне, а не вам поручил государь защищать страну! По какому праву вы противоречите каждому моему слову, сеете распри при дворе?

Вельможи одобрительно закивали, а император, помолчав и подумав, согласился с предложением Лу Цзюня — приказал хранить в полной тайне полученное с юга донесение и послать кого-либо из придворных наместником в округу Ичжоу для наведения порядка на южных границах.

Попросил слова сановный Инь:

— Даже если мы сохраним в тайне донесение, но пошлем на юг вашего наместника, слухи о неблагополучии разойдутся в народе. Правитель Су Юй-цин — племянник моей жены, я его знаю как искусного в военном ремесле человека, как способного полководца. Его и надо бы назначить наместником Сына Неба. Пусть выведает намерения врага и разделается с ним.

Сын Неба согласился и с этим предложением.

Придя домой, Ян рассказал отцу о кознях южных варваров и близорукости Лу Цзюня.

— Я недавно взглянул на небо и увидел, что Большая белая звезда заслонила Южный Ковш, — как раз в эти дни начались нападения варваров на юге, — добавил он.

Отец отвечал:

— Я понимаю твои тревоги. Но, увы, последнее время люди измельчали. Где выдающиеся поэты и талантливые полководцы? Кто возглавит наше войско, если враги вдруг нападут на нас?

Сын с задумчивым видом улыбнулся и сказал:

— В Цзянчжоу я встретил одну девушку. Она гетера, но хорошо разбирается в музыке, чудесно поет и очень неглупа. Она предрекла, что война начнется скоро, и, к несчастью, оказалась права.

— В глубине души я тоже опасался варваров. Но как зовут эту девушку? Ее прозорливость изумительна! — произнес отец.

— Имя ее — Фея Лазоревого града. Полгода она скрашивала мне одиночество в изгнании, и я полюбил ее, а она полюбила меня. Мы решили никогда не расставаться, и я обещал по прошествии времени привезти ее в столицу. Простите, отец, что не сказал вам об этом сразу, как вернулся.

Отец не стал выговаривать сыну и только заметил:

— Мужчина может покинуть возлюбленную, но уж если дал обещание — выполняй!

Ян рассказал обо всем и матери. Госпожа Сюй без колебаний посоветовала:

— Привози свою Фею, не откладывая. По молодости и легкомыслию мужчины часто обманывают женщин и разбивают им жизнь. Я до сих пор не могу забыть несчастную Хун!

Ян быстро написал письмо и с мальчиком-слугой отправил его в Цзянчжоу.

Между тем Цзя, проводив Яна, заперла ворота и, сказавшись больной, отказывалась принимать гостей. Прошло несколько лун, а весточки от Яна все не было. Днем гетера смотрела на гору Лазоревого града, словно высматривая там милого, ночью сидела у огня и предавалась печальным думам. Душа бедняжки изболелась. И вот однажды ее вызвал к себе местный правитель. Сославшись на недомогание, она не поехала. Но правитель прислал ей снадобья и любезно осведомился через посыльного о ее здоровье. Цзя стало не по себе. «Любезность правителя и молчание Яна, — думала она, — одинаково неожиданны, но понятны. Если одному я нужна, то второй, наверно, просто забыл меня, — о, как печальна и несчастна моя судьба!» Не зная, как унять тревогу и тоску, она оперлась на перила и принялась вздыхать, глядя на далекие горы. И тут появился мальчик с пакетом в руке.

Посыльный вручил Фее письмо и сказал, что экипаж ждет ее у ворот. Гетера прочитала вот что:

«Каждый день после нашей разлуки вижу твое нефритовое личико, как наяву. Прости мне, что с таким запозданием выполняю свое обещание, — я был очень занят по службе. Я рассказал о тебе своим родителям, и они дали мне позволение вычеркнуть твое имя из списков гетер и привезти тебя в наш дом. Исполняя волю родителей и свое желание, посылаю за тобой экипаж. Сгораю от нетерпения, жду того счастливого мгновения, когда мы зажжем фонарик и разложим подушки с изображением уточки и селезня во славу пашей любви».

Фея приказала укладываться и через несколько дней отбыла в столицу.

Тем временем правитель Ичжоу, исполняя императорское повеление, добрался до южных рубежей империи и прислал такое донесение:

«По воле императора, я проник во вражеский стан, где встретился с предводителем варваров и попытался уговорить его добром отказаться от разбоя. Но тот повел себя дерзко и непотребно ругался. Потом он завлек наш небольшой отряд в ловушку и обезглавил моего помощника. Угроза смерти висела и надо мною, но подоспевшие воины в рукопашной схватке спасли Вашего подданного. Это был позор! Можете казнить меня, но я буду утверждать: враг силен ныне, как никогда. Прошу Ваше Величество направить в Ичжоу большое и сильное войско, дабы отразить варваров и тем спасти страну».

Прочитав донесение, Сын Неба созвал своих министров и стал советоваться с ними, как поступить. И в это время принесли послание от правителя Цзинчжоу, в котором говорилось:

«Мани перешли пашу границу. Миновав Медные столбы,[171] они захватили Гуанси. Теперь варвары угоняют скот и убивают мирных жителей на равнинах между Гуйлинем и Хэнъяном. Местные войска оказались неспособными дать отпор. Лишь завидя приближающегося врага, они в панике бегут. Селения к югу от Ичжоу и Цзинчжоу опустели: мани угнали в рабство всех, кого застали в домах. Мы пытаемся сдержать их продвижение, но за долгие годы мира наши воины утратили былую силу, а рассыпавшуюся черепицу сразу не соберешь. Поэтому прошу Ваше Величество без промедления послать на юг могучее войско».

Сын Неба прочитал донесение, и на лицо его легла тень. Он оглядел приближенных и спросил, как избавить страну от опасности.

— Положение трудное, приказами ничего не исправишь, — сказал кто-то. — Полезно собрать всех чиновников, военных и гражданских, для совместного обсуждения.

Император согласился, и вот сошлись все: гражданские по левую руку от императора, военные — по правую. Среди них — первый министр Хуан И-бин, его правый помощник Инь Сюн-вэнь, главнокомандующий Лу Цзюнь, министр двора Хань Ин-дэ, Ян Чан-цюй, который стал советником военного министра, и начальник конницы Лэй Тянь-фэн.

Император обратился к ним:

— С юга на нас напали варвары, что будем делать? Начинает сановный Хуан:

— Что за причина для беспокойства? Какие-то дикари осмелились нарушить рубежи империи, которой благоволит само Небо. Послать против них большое войско и уничтожить всех до единого!

Продолжает главнокомандующий Лу Цзюнь:

— Местные правители не порадели о безопасности наших рубежей, — вот и случилась беда. Надлежит примерно наказать правителей Ичжоу и Цзинчжоу, а потом укрепить крепости, что севернее наших рубежей, дабы держать в них оборону, если станет еще хуже и придется отступить.

Сановный Инь усмехается.

— Чем крепости, что севернее наших рубежей, лучше тех, что южнее? И почему могучая империя должна отдавать врагу свои крепости? Нет, нужно немедля собрать большое, сильное войско и идти на врага.

Сын Неба одобрительно кивнул.

— Кто же возглавит войско, чтобы отстоять империю?

Приближенные переглядываются, молчат и про себя думают: «По всей стране паника. Варвары вот-вот будут в столице. Простолюдины готовятся к самому худшему. Пожалуй, и нам не мешает о себе позаботиться».

Не слыша ответа на свой вопрос, тяжко вздохнул император.

— Мы, государи, плохо правим. Сотни лет варвары угрожают рубежам страны, из-за них нищенствует наш народ, а мы так и не сумели усмирить их. Никто не нашел в себе мужества открыто сказать нам об этом. Вот еще одна наша беда — рядом с нами нет преданных, верных подданных!

И горестная слеза скатилась на его ворот. Но тут один человек поднялся и проговорил:

— Я скромный слуга, хотя Небо и отметило меня своей милостью. Я не мыслю себя вне родины и разделяю скорбь вашего величества. Я готов разбить варваров!

Кто он, этот юноша с нефритовым ликом, мужественными чертами, похожими на звезды глазами, в которых светится смелый и бодрый дух? Кто он, говорящий так уверенно и твердо? Советник военного министра Ян Чан-цюй!

Перепуганный мыслью: «Значит, война! Ян — мой зять. Он уйдет воевать и погибнет, — наша дочь станет вдовой», — спешит сказать слово первый министр Хуан И-бин.

— Ваше величество, Ян Чан-цюй еще молод, у него нет нужных знаний и опыта, ему нельзя поручить войско. Дабы не пострадало общее дело, прошу назначить начальником более мудрого и умелого человека.

Вперед выступает какой-то воин и, сжимая рукоятку меча, громко говорит:

— Вы не правы! Сян Юй[172] в двадцать четыре года возглавил войско в Цзяндуне, Сунь Цэ[173] в семнадцать лет покорил несколько царств, — значит, уменье и отвага полководца зависят от склада и таланта человека, а не от возраста. Чжугэ Лян[174] и Цао Бинь,[175] образованнейшие конфуцианцы, стали знаменитыми военными предводителями. Вот и молодой ученый Ян Чан-цюй желает, как верный сын своей страны, стать грудью на защиту отечества! Он доказал свою смелость, не соглашаясь с мнением некоторых из нас и отстаивая свой взгляд. Я утверждаю: если мы доверим войско Ян Чан-цюю, то убережем и сохраним в целости великую империю Мин!

Кто же этот воин с длинной седой гривой волос, громоподобным голосом-рыком, молнией в очах?! Начальник конницы Лэй Тянь-фэн, потомок танского полководца Лэй Вань-чуня,[176] храбрец, отличившийся на поле брани, а не в Палате чинов.

Главнокомандующий Лу Цзюнь кричит визгливым голосом:

— Ничтожество! Да как ты смеешь влезать в государственные дела? Чего ты понимаешь в военном искусстве? Тебе только разбойников по лесам гонять! Лучше молчи, не то поплатишься головой!

Смеется в ответ Лэй Тянь-фэн.

— Конечно, прослужил я до самых седин, а воинское дело знакомо мне только по казенным харчам! Я и вправду в государственных вопросах не смыслю, но зато я понимаю вот что: варвары, словно крысы, разоряют наши города и деревни, а вельможи да чинуши только разводят руками и чешут языки, — побросали наши южные крепости, а теперь говорят: надо держать оборону в северных. Если случится худшее и враг войдет в столицу, они первыми зададут стрекача. И мало найдется таких, кто хотя бы оглянется на дворец Сына Неба! Пусть я стар, но руки мои держат пока секиру, и сегодня я готов встать рядом с Ян Чан-цюем в первых рядах войска, чтобы назавтра швырнуть головы варваров к трону государя!

Вид у старого воина был решительный и грозный, даже седые волосы поднялись дыбом. Императору, да и многим подданным речь его пришлась по душе. И вот Ян Чан-цюй назначен военным министром и командующим южного войска, ему жалованы особая грамота, секира и лук, алый халат и кольчуга, боевой конь и тысяча золотых. Лэй Тянь-фэн получил должность начальника передового отряда. Император решил самолично проводить войска до Южных ворот столицы. Новый министр поблагодарил государя за оказанные милости и поспешил домой собираться в поход.

Чан-цюй расцеловался с родителями и прошел в спальню второй жены, госпожи Хуан.

— По велению государя я отбываю на войну. Расставаться с тобой мне нелегко, но долг велит. Прошу тебя: береги родителей, живи с ними в согласии и жди моего возвращения.

— Я, к сожалению, не такая ученая, как вы, и не знаю, хватит ли во мне для всего этого добродетелей. К тому же дошло до моих ушей, что вы завели себе какую-то гетеру. Смею надеяться, вы одумаетесь и исправите свою ошибку, — недовольно хмурясь, проговорила Хуан.

Ничего не ответив, Ян вышел из спальни.

На другой день он поднялся на возвышение близ Южных ворот столицы. На восемнадцатилетнем полководце алел красный халат, сияла золотая кольчуга. С большим белым луком через плечо, держа в одной руке золотую секиру, а в другой белое знамя, он отдавал четкие распоряжения, которым беспрекословно подчинялось войско. Проводить защитников родины прибыл сам император. Статный и мужественный Ян спустился с помоста, подошел к карете и отрапортовал:

— Войско приветствует вас, ваше императорское величество!

Сын Неба кивнул, своей рукой наполнил драгоценный кубок и подал его Яну со словами:

— Желаем тебе быть достойным великих героев древности и вернуться с победой!

Государь простился с Яном и отбыл во дворец. Полководец снова поднялся на возвышение, приказал раздать воинам деньги, полученные от императора, велел накормить войско и отправляться в поход. И вот загрохотали барабаны, заревели рожки, заколыхались, затмевая солнечный свет, знамена, и стройными рядами, сотрясая землю и небо, двинулись войска. Молодые, сильные воины выходили из ворот, а старики, которые только и оставались в городе, провожали их восторженным шумом. Слышались возгласы:

— Хорошего начальника выбрал император, вон как вышагивают воины! Нечего нам теперь бояться!

Между тем Фея Лазоревого града, выехав из Цзянчжоу, приближалась к столице. Оставалось около трехсот ли пути. Настала ночь, и гетере пришлось искать ночлега на постоялом дворе. Но ни хозяина, ни слуги на месте не оказалось, — все ушли чинить дорогу и мосты. Фея спросила, что случилось, и услышала в ответ:

— Говорят, сегодня здесь пройдет полководец со своим войском!

— Какой полководец?

— Военный министр Ян Чан-цюй.

Услышав это имя, Фея заволновалась: «Я знала, что Ян уйдет воевать, но так скоро?! Кто же теперь меня приютит? Мне нужно повидать Яна и заодно передать ему мою флейту — ведь она ему может пригодиться. Однако военный стан — это неприступная крепость: постороннего мужчину туда не пропустят, не то что женщину…» И она придумала. Подозвала мальчика и велит:

— Стой у ворот, а как только покажется войско, скажи мне.

Вскоре стали слышны барабаны и рожки. Мальчик бросился к Фее.

— Войско подошло!

— Пойди посмотри, где разбит шатер командующего.

Мальчик бегом туда, бегом обратно и говорит:

— Шатер полководца неподалеку, а в ста шагах от него, у реки, стоит войско.

Глубокой ночью Фея снова позвала мальчика:

— Я хочу взглянуть на шатер полководца, проводи меня.

Взяв с собой яшмовую флейту, Фея в сопровождении мальчика приблизилась к стану. Яркая луна освещала знамена, пики, секиры, стройные ряды шатров. Сразу было видно, что полководец строг и любит порядок.

— Я хочу подняться на гору, — сказала Фея мальчику. Наказав мальчику стоять внизу и ждать, гетера по горной тропе взошла на вершину, села на камень и стала прислушиваться к барабанам, отбивавшим время. Когда пробили третью стражу, Фея взяла в руки флейту и заиграла. Как раз в это время Ян читал у себя в шатре наставления У-цюя. Вдруг ветер донес к нему звук флейты. Отложив книгу, он прислушался. Звук доносился с неба — как будто взывал к улетавшей на запад стае отставший гусь, как будто одинокий журавль призывал подругу. Но то не голос птицы, — то мелодия с горы Лазоревого града. «Ну конечно же, — радостно подумал Ян, — это Фея: она едет мне навстречу в столицу и хочет увидеть меня!» Вызвав начальника отряда, что в середине, он сказал:

— Войско впервые ночует в открытом поле. Хочу проверить охрану и осмотреть, все ли в порядке. Я переоденусь, чтобы не привлекать внимания, а вы оставайтесь в моем шатре и временно возьмите под начало военный стан.

Ян позвал стражника, перебросил через плечо колчан со стрелами и вышел из шатра. Вскоре путь ему преградил дозорный, стоявший у знамени. Ян показал стрелу, которая заменяла разрешение покинуть стан, и скрылся во мраке ночи. Он прошелся вдоль расположения войска, внимательно вслушиваясь во тьму. Флейта пела, как прежде.

— Следуй за мной, — приказал Ян стражнику и направился к горам. У начала тропы, поднимавшейся вверх, он увидел мальчика, который радостно бросился ему навстречу. Ян узнал его и велел стражнику остаться на месте мальчика, который повел полководца на вершину.

Увидев Яна, Фея встала, отложив в сторону флейту.

— У вас, должно быть, мало времени? — вымолвила она.

Ян вздохнул.

— Да, началась война. Если бы знать все наперед, я раньше забрал бы тебя из Цзянчжоу.

— Бедная я, несчастная, никого у меня на свете нет, как я буду в столице без вас? — расплакалась Фея.

Ян взял ее руки в свои и сказал то, что недавно говорил своей второй жене:

— Мне очень жаль расставаться с тобой, но случилась беда. Береги себя и жди моего возвращения.

Фея в ответ:

— Поспешите к своему войску. Полководец не должен отлучаться от него надолго, тем более из-за женщины.

Она протянула ему свою флейту.

— Возьмите от меня. Как знать, может, она пригодится вам на войне.

Ян взял флейту, спрятал ее в рукав халата и, взглянув Фее в глаза, говорит:

— Поезжай к моим старикам, а если придется трудно, обратись к первой моей жене, госпоже Инь: она добрая женщина и обещала позаботиться о тебе, не дать тебя в обиду.

Фея смахнула слезы и поклонилась. А Ян спустился с горы, подозвал стражника и вернулся в свой шатер. Наутро войско двинулось дальше на юг.

Придя на постоялый двор, Фея до утра не могла сомкнуть глаз, на рассвете отправилась в путь и в скором времени была в столице. Найдя дом Яна, послала мальчика доложить о себе. Выйдя навстречу гостье, старый Ян увидел перед собой красивую женщину благородной осанки. В правильных чертах ее лица угадывалась душа скромная, как новорожденная седьмая луна, и чистая, как осенняя льдинка. Старик сразу полюбил Фею, да и госпоже Сюй она пришлась по сердцу. Они пригласили Фею присесть и позвали для знакомства невесток. Пришла только госпожа Инь. Старый Ян спросил:

— А где же госпожа Хуан? Почему ее нет? Тут вошла служанка и сообщила:

— Госпожа Хуан заболела и подняться с постели не может.

Старик, неодобрительно покачав головой, сказал первой невестке:

— Ох уж мне эти болезни! Ты у нас умница и знаешь, что знатному мужчине положено иметь наложниц. С древности так заведено, а ревновать — дело дурное. Не будь, как эти нынешние завистницы, постарайся предупредить ссору в семье.

Старик указал Фее ее комнату. Госпожа Инь велела Лянь Юй проводить гостью, и служанка пошла впереди, то и дело оглядываясь. Вдруг она расплакалась. Фея была в полном недоумении.

— Почему, глядя на меня, ты плачешь?

— Я живу одним заветным желанием, — рыдая, ответила Лянь Юй. — И вот, когда я вас увидела, мне показалось, что оно сбылось. Но это не так, и я не могу сдержать слез.

— Ты в богатом, почетном доме у знатных хозяев, — улыбнулась Фея, — чего же еще можно желать?

— Я родом из Цзяннани. В Ханчжоу погибла моя прежняя госпожа, и только после ее смерти я оказалась в этом доме. А вы очень похожи на ту мою госпожу, которую я не перестаю ждать. И вот мне почудилось, что она вернулась…

— А как звали твою госпожу?

— Ее имя Хун. Она занимала первый зеленый терем в Ханчжоу.

Фея оживилась.

— Так ты и есть преданная служанка знаменитой Хун? Я не была с ней знакома, но много слышала про нее и по рассказам полюбила ее, как сестру. Это хорошо, что ты хранишь память о ней!

Слезы полились из глаз Лянь Юй ручьем.

— Увы, я знаю, что моя госпожа погибла. Но, может быть, она перевоплотилась в вас? Если вы — Хун, то, умоляю, не скрывайте этого от меня. Все говорили, что не было в мире красивее и добрее женщины, чем моя Хун. А вы так же красивы и добры, как она! Нет, наверно, просто Небо сжалилось над моим горем и послало мне вас в утешение!

На другой день Фея постучала в спальню госпожи Инь.

— Мне сказали, что в этом доме две госпожи. Вас я уже знаю, но нельзя ли мне засвидетельствовать свое почтение другой госпоже? Хотя, может быть, я чего-то не понимаю, ведь я выросла в зеленом тереме и не знаю правил поведения в приличных домах.

Инь попросила Лянь Юй показать Цзя спальню Хуан. А та, между прочим, уже выведала у слуг о красавице гетере, что могла. Те в один голос хвалили Фею и особенно ее красоту. Это очень разозлило Хуан, и всю ночь она проворочалась с боку на бок. Рано утром, сидя за туалетом, она посмотрела на себя в зеркало, подвела брови и горестно вздохнула.

— И почему только Небо пожалело красоты для меня, с лихвой наградив ею Инь, а теперь еще и какую-то гетеру?

От злобы и зависти щеки у нее затряслись. И тут говорят, что Фея просит принять ее. Хуан даже позеленела от ненависти. А что случилось дальше, об этом вы узнаете из следующей главы.

Глава десятая

О ТОМ, КАК В ПОКОИ ФЕИ ПРОНИК НЕЗНАКОМЕЦ И КАК ПРОДАВАЛА ВОЛШЕБНОЕ ЗЕЛЬЕ СТАРУХА

Услышав о приходе Феи, Хуан позеленела от ненависти. Но спохватилась, подумав: «Если ловят рыбу — на крючок наживляют завлекательную приманку, если ловят зайца — силки хорошенько укрывают. И я не глупее других: где нужно — посмеюсь, а где нужно — поплачу, но сумею обвести эту певичку. Быть ей у меня в руках!» С приветливым видом госпожа Хуан пригласила Фею к себе. Та первым делом посмотрела на лицо госпожи — оно было странным: белое, но почему-то с зеленоватым оттенком, глаза на нем холодные, как далекие звезды, а губы тонкие! Хуан улыбнулась, даже встала навстречу гостье и говорит:

— Я много слышала о тебе, а теперь вот и вижу. Да, вкус у моего супруга неплохой, ничего не скажешь! Значит, отныне нам с тобой жить одной семьей, а нет лучше, чем жить душа в душу, ничего друг от друга не тая, верно?

— Спасибо вам за доброту, — поклонилась Фея. — Нам, жалким гетерам, не часто доводится слышать любезные, ласковые речи. Я, наверно, и ответить вам не сумею, как надо. Простите мое невежество и мою невоспитанность.

Госпожа Хуан рассмеялась.

— Ты только дурочкой не прикидывайся, я этого не люблю. А на прощанье запомни: если мне кто-нибудь приглянется, ему хорошо будет, а если кто не по сердцу придется, того я возле себя не потерплю.

Фея откланялась и вернулась к себе в раздумье: «Некогда Ли Линь-фу[177] тоже улыбался, а за пазухой нож держал. Так и госпожа Хуан: разговаривала со мной ласково, а в словах ее чудился мне подвох. Нужно быть настороже, чтобы не попасться в ловушку».

На следующий день Хуан сама пожаловала к Фее во флигель. Возле Феи сидели две служанки.

— Кто эти девки? — начала разговор Хуан.

Это служанки, которых я привезла с собою, — ответила Фея.

Хуан внимательно оглядела служанок.

— Похвально, что ты не бросила своих старых слуг. Им повезло. А как их звать?

— Одну Су-цин, ей тринадцать лет, она — умница. Вторую — Цзы-янь, ей одиннадцать, она хорошая девочка, но пока еще мало в чем смыслит.

— И у меня две служанки, Чунь-юэ и Тао-хуа, — рассмеялась госпожа Хуан. — Обе мне преданы, но и глупы обе.

Через несколько дней Фея в сопровождении Су-цин зашла к госпоже Хуан. Та взяла гостью за руки и говорит:

— Как хорошо, что ты пришла, — одной очень тоскливо!

И добавляет, обращаясь к Чунь-юэ:

— Сегодня мы с госпожой Цзя будем беседовать целый день. Во флигеле скучает Цзы-янь, пойди к ней и пригласи ее погулять в саду.

Служанка госпожи Хуан поклонилась и ушла.

— Расскажи мне про гору Лазоревого града и про вашу реку, как она называется? — первым делом спросила служанка у Цзы-янь.

— Гора высокая, вся покрыта густым лесом, а река называется Сюньянцзян. На берегу — павильон. А вокруг очень красиво. Жаль, что ты не видела, — ответила она.

— А чем твоя госпожа занималась в Цзянчжоу?

— Принимала гостей в зеленом тереме, играла в своем домике на лютне. Все веселей, чем здесь.

— А какой домик был у твоей госпожи?

— Обыкновенный: по углам четыре столба, стены из глины и бумагой оклеены, дверь спереди, дверь сзади.

— А наш молодой господин Ян Чан-цюй часто там бывал?

— Чуть не каждый день приходил, а уходил на рассвете.

— А сколько раз он у вас ночевал?

— Откуда мне знать!

— Не ври. Я же тебе подруга, никому не скажу, — хихикнула Чунь-юэ.

— А я и не вру, — обиделась Цзы-янь.

Все так же хихикая, Чунь-юэ приблизила губы к уху Цзы-янь и что-то шепнула ей. Та отстранилась и сказала:

— Что он говорил — не знаю, а что моя госпожа сказала, я слышала. «Считайте меня своим другом!» — вот как она сказала.

Чунь-юэ хотела спросить еще о чем-то, но увидела вышедшую в сад Лянь Юй, сейчас же встала и ушла, бросив на ходу:

— Засиделись мы. Наверно, меня уже хозяйка ищет. Все это время госпожа Хуан беседовала с Феей и играла с нею в «шесть-шесть».[178] Вдруг хозяйка отодвинула доску и говорит:

— Я вижу, ты образованная. Наверно, и каллиграфию знаешь? Покажи, как ты пишешь.

— Гетеры умеют писать только записочки своим возлюбленным, тут не до каллиграфии, — улыбнулась Фея.

Но госпожа Хуан не отступилась и велела служанке принести кисть и тушечницу.

— На днях я сама занялась от нечего делать каллиграфией, — сказала она. — Покажи, как у тебя это получается.

Фея опять отказалась. Хуан криво усмехнулась, взяла кисть, изобразила несколько знаков, поморщилась и говорит:

— Плохо у меня получается, у тебя наверняка лучше выйдет.

Отступив перед такой настойчивостью, Фея начертала строку. Хозяйка посмотрела и похвалила.

— Да ты мастерица этого дела. Напиши-ка еще что-нибудь, только в другом стиле.

Цзя отложила кисть.

— По-другому у меня не получится.

— Ну ладно, — улыбнулась Хуан. — Мы хорошо провели с тобою время. Приходи завтра снова.

Однажды старый Ян позвал вторую невестку к себе.

— Твой отец занемог, и мать захворала — они просят отпустить тебя к ним. Приготовь им лекарства и поезжай, а дня через два-три вернешься.

Молодая Хуан отбыла в отчий дом, к родителям. Сановный Хуан встретил ее словами:

— Мы получили письмо, в котором ты пишешь, что очень больна. Я хотел было забрать тебя, да мать уверяла, что из мужнина дома жену не отпустят. Посоветовала написать, будто мы расхворались, — тогда, мол, не будут препятствовать. Я так и сделал. Что же с тобой? По твоему виду не скажешь, что тебе плохо. Зачем ты вздумала нас пугать?

— У меня страдает душа и не дает мне покою ни днем, ни ночью. От этой болезни нет лекарств. Даже мать с отцом едва ли в силах помочь мне, — печально сказала дочь.

— Да что же это за болезнь такая у тебя? — поразился отец.

— Отец мой! — разрыдалась дочь. — Вы любите меня и хотели найти мне хорошего мужа, но он оказался прелюбодеем и сластолюбцем. Упал Сорочий мост в Серебряную Реку, и никого нет рядом с Чан-э в Лунном дворце, и несчастная, отпевая свою загубленную молодость, поет теперь «Седую голову»![179] Разбита моя жизнь, белый свет не мил!

Хуан совсем растерялся, а дочь продолжала свой рассказ:

— Будучи в Цзянчжоу, в изгнании, муж мой сошелся с какой-то гетерой и привез ее в дом. Теперь эта гнусная тварь путается со всеми, даже старцами не брезгует, всех в доме оскорбляет, слуг подначивает воровать, служанок отклоняет от праведности и чистоты. А мне она так сказала: «Вы, госпожа, у Яна появились после меня — так почему это должна я считать вас выше себя?» Терпению моему пришел конец: либо она, либо я — иначе я жить не хочу и не могу!

— Ах, наглая девка! — разгневался сановный Хуан. — Мою дочь выдал замуж сам император. Этот мальчишка Ян обязан любить и уважать законную жену! А он — подумать только! — гетеру предпочитает! Сейчас еду к Янам и потребую прогнать девку прочь!

— Успокойся, супруг мой, — вмешалась госпожа Вэй. — Пока полководец Ян на войне, они ее не выгонят из дому. Нужно придумать что-нибудь половчее.

Дней через десять дочь Хуана собралась ехать в дом мужа. Со слезами на глазах уселась в экипаж и укатила. Долго не мог успокоиться сановный Хуан — все жалел дочь и выговаривал жене за ее суровость.

Шло время. Минуло уже несколько лун, как Ян отправился на войну. Прошло лето, настала осень, задул холодный ветер, ударили морозы. Фея день за днем проводила в своем флигеле у окна. Дикие гуси полетели на юг, по ночам иней покрывал землю и ясная луна появлялась меж облаков. Фея вздыхала.

— Как жаль, что у меня нет крыльев и я не могу улететь вслед за дикими гусями! Увы мне!

Над женским покоем

Плачет, грустит луна;

В шатер к Фубо[180]

Упала слезинка одна.

И одна и еще одна слезинка скатились из глаз Феи на кофту. Вдруг вбегает Чунь-юэ.

— Госпожа Хуан просит у вас на время Су-цин и Цзы-янь.

Фея обращается к своим служанкам со словами:

— Госпожа часто вас хвалит, поэтому, если даст вам сделать работу, постарайтесь ей угодить.

Служанки поклонились и вышли, а Чунь-юэ подошла к Фее и говорит:

— Всю жизнь вы были на людях, а теперь вот сидите здесь во флигеле одна-одинешенька, потому что наш господин ушел на войну.

Фея улыбнулась и промолчала, а коварная служанка продолжает:

— Я с детства в доме богатых людей, много видела красавиц, но такой, как вы, не встречала. Все в доме говорят, что вы красивее моей госпожи!

— Десять лет я провела в зеленом тереме, — ответила Фея, — образования там не получила, зато в речах научилась разбираться. Тебе меня не провести!

Чунь-юэ смутилась и замолчала. А в это время Су-цин и Цзы-янь вошли в покои госпожи Хуан. Та приветливо улыбнулась им.

— Помогите приготовить окуней. Прислали мне их из родительского дома — должно быть, вкусные, да вот беда: не умеют мои служанки готовить рыбу.

Служанки поклонились и вместе с госпожой отправились на кухню.

Итак, Фея догадалась, что Чунь-юэ льстит ей неспроста, но не понимала зачем. Чунь-юэ помолчала-помолчала и говорит:

— Пойду-ка я посмотрю, куда это ваши Су-цин и Цзы-янь запропастились.

Она ушла, а Фея прилегла, но ей не спалось. Вдруг кто-то испуганно закричал, и в комнату вбежали Су-цин и Цзы-янь. Фея бросилась к окну, потому что крик несся со двора, и увидела: неизвестный мужчина перелезает через ограду, спрыгивает вниз, подбегает к воротам, распахивает их и начинает метаться по двору. Чунь-юэ бегает за незнакомцем и кричит:

— Помогите, во флигель забрался чужой мужчина! Старый Ян дремал, когда послышался этот истошный вопль. Он выглянул в окно, и глазам его представилась такая картина: высокий толстый мужчина в светлой одежде бежит через двор, Чунь-юэ догоняет его и хватает за пояс. Незнакомец вырывается и выскакивает за ворота.

Старик послал было догнать незваного гостя, но того уж и след простыл. Тогда он созвал всех слуг и приказал:

— Никому не спать — охранять дом! Это, наверно, был грабитель.

Ворота крепко-накрепко заперли, и старик снова лег, но слуги, среди которых выделялась Чунь-юэ, шумели вовсю. Кто-то из них громко сказал:

— Из сумки вора пахнет духами. Видно, успел флакончик стащить.

Старый Ян высунулся в окно, обругал болтунов и прогнал. Те отошли в сторонку и открыли сумку. В ней оказалось письмо, написанное на надушенной бумаге с красивыми узорами. Чунь-юэ захихикала:

— А вор-то грамотный, только письмо украл. Пойду покажу его хозяйке.

Она вошла в дом и разыскала госпожу Сюй. Та спросила, из-за чего весь этот шум, и услышала такой рассказ:

— Су-цин и Цзы-янь еще утром ушли к госпоже Хуан и долго оставались у нее. Я пошла позвать их и задержалась на крыльце. Вдруг из флигеля вышел босиком красавец юноша. Наткнувшись на меня, он молчком бросился бежать и пытался перелезть через ограду, но не сумел. Тогда он кинулся к воротам, открыл их и скрылся. Я хотела его поймать, схватила за пояс и сорвала сумку. Вот она, шелковая, дорогая. А в ней мы нашли письмо, — хотите прочесть?!

Госпожа Сюй улыбнулась.

— Вора прогнали, — зачем же мне его вещи? Только она это сказала, как появилась Хуан и недоуменно спрашивает, что случилось.

Госпожа Сюй удивилась в свой черед.

— А ты что не спишь, невестка?

Та пожала плечами и говорит:

— Разве при таком гомоне заснешь? Слуги сказали, будто в вашу спальню забрался вор. Вот я и прибежала сюда.

Госпожа Сюй нахмурилась.

— Ах они, болтуны! Вор забрался во флигель, а не ко мне. А сейчас его прогнали, и он убежал. Успокойся и ступай спать.

Хуан обернулась к Чунь-юэ.

— Странно, во флигеле нет ничего ценного — зачем бы лезть туда вору?

— Бабочка летит к цветку, потому что он издает аромат. Разве одни шелка да драгоценности прельщают мужчин?!

Хуан расхохоталась и спросила:

— А что это у тебя в руке?

Чунь-юэ со смешком протянула ей письмо. Хуан подошла к светильнику, чтобы прочесть написанное, но госпожа Сюй строго сказала:

— Я думаю, молодой женщине из знатной семьи неприлично читать чужие письма.

Хуан смутилась и вернула письмо Чунь-юэ. Из своей спальни как раз в это время вышла госпожа Инь. Чунь-юэ сунулась было со своим письмом к ней, но та резко проговорила:

— Я не желаю брать в руки вещи вора. Сейчас же убери это.

Хуан, видя, что ничего не получается, громко сказала:

— Наверно, наша Фея перепугана происшествием. Пойду успокою ее.

Она прошла во флигель, где Фея со своими служанками сидела возле огня, еще не придя в себя от испуга. Хуан взяла Фею за руку и нежным голосом проворковала:

— С первого дня в этом доме тебя не очень балуют лаской, а тут еще эта беда. Испугалась?

— Я многое повидала в жизни, — улыбнулась Цзя, — всякие невзгоды со мной случались. Мужчин я давно не боюсь. Меня беспокоит только то, что это произошло во флигеле и я стала невольной виновницей тревоги и шума.

Хуан промолчала, не найдя, что ответить. Но тут в разговор встряла нахальная Чунь-юэ.

— Этот вор в самом деле просто баловник. Но в его сумке мы кое-что нашли, а вот это уже не баловство!

— Что же? — поинтересовалась Фея. Чунь-юэ вытащила из сумки письмо. Хуан увидела его и начала махать руками.

— Зачем нам письмо вора? Кому оно нужно? Брось его в огонь, да поскорее!

Но Фея, заподозрив в словах Хуан какой-то подвох, взяла у служанки письмо и прочитала его. На хорошей бумаге с узелком, знаком любовного послания, было красиво написано вот что:

«Не видеть Вас один день — все равно что потерять три года жизни. Мерцает огонек светильника, моим думам о Вас нет конца. Бессердечный воитель Ян Чан-цюй уехал далеко на юг, а в пустом осеннем саду осыпаются последние лепестки с цветов, горит в небе ясная луна, и звук Ваших шагов волнует меня. Полководец Ян не муж мне, а только друг, и я остановилась в его доме, чтобы полюбоваться красотами столицы. Наша клятва на верность глубока, как река Сюньянцзян, и высока, как гора Лазоревого града. Я открою Вам ворота, сыграю на лютне, и под зелеными соснами, бамбуком, красивыми хризантемами и кленами мы снова обретем наше счастье. Жду от Вас признаний в любви, жду новолуния!»

Окончив читать, Фея спокойно сказала:

— Это вовсе не письмо вора, это письмо Феи. Не удивляйтесь, госпожа Хуан, обыкновенное любовное письмо!

Та открыла от изумления рот, постояла молча и ушла.

А Фея легла, но не могла заснуть из-за тягостных дум: «Даже в зеленом тереме никто не был жесток со мной. Теперь злые люди поспешили опозорить меня, и нет спасения от беды. Как я несчастна! Они сумели подделать мой почерк, однако не так удивительно это, как то, что они прознали о горе Лазоревого града и о павильоне у реки Сюньянцзян, где я встречалась с Яном. От кого, откуда? О, на какую подлость способны люди!» Она расплакалась и тут вспомнила: «Уезжая, Ян советовал мне в трудный час обратиться к госпоже Инь. Завтра же пойду к ней, открою свое горе и спрошу совета!»

Едва рассвело, она направилась к Инь. Та встретила гостью ласково.

— Поверь, я не меньше твоего огорчена событиями прошлой ночи.

— Проделав путь в многие тысячи ли, — печально сказала Цзя, — я приехала к господину Яну не ради плотских утех, а из-за своей любви к нему. Но не успела я поселиться в этом доме, как грязные слухи и подозрительные происшествия омрачили чистоту этого дома и взбудоражили благородное семейство. Если бы я не боялась огорчить нашего господина, я уехала бы к себе немедля — оставаться здесь мне просто страшно. Посоветуйте, что делать, госпожа Инь!

— Я не настолько умна, чтобы давать советы. Но говорят, что в беде нужно прежде всего быть самим собой. Успокойся, возьми себя в руки, крепись телом и духом, поступай, как подсказывает тебе твой разум! — ответила та.

Однажды, когда Фея, как обычно, была у себя во флигеле, на дворе появилась старушонка. Фея видела ее впервые.

— Кто вы, бабушка? — спросила она. Торговка, — ответила та, — продаю разный женский вар. Подскочила Цзы-янь и спрашивает:

— А красивые украшения у вас есть?

— Все есть, — заулыбалась старуха, — и светлый, будто ясная луна, жемчуг, и веера в драгоценных камешках, что будто звездочки, и кораллы ярче огня, и серебро, и агат всех цветов. Выбирай на любой вкус!

Она принялась выкладывать свой товар, а Цзы-янь схватила маленький, круглый, как бусинка, ароматный шарик и спрашивает:

— А это что, бабушка?

— Средство от злых духов. Если держать эту горошину при себе, можно даже ночью ходить, где хочешь, — злые духи не пристанут. А если мор начнется, никакая хворь тебя не возьмет. Знатные дамы в это не верят, а служанки, те пользуются моим средством. Купи и ты.

Цзы-янь взяла одну горошину, показала Фее и попросила купить средство от злых духов. Фея открыла кошелек и спросила Су-цин:

— Тебе тоже купить? Та в ответ:

— Если достойно себя ведешь, злые духи не пристанут; если соблюдаешь чистоту, никакие хвори не страшны. Не нужно мне это.

Раз как-то Цзы-янь стояла возле ворот флигеля. К ней подошла Чунь-юэ и со смехом говорит:

— Я слышала, у тебя есть чудодейственное средство от злых духов. Дай посмотреть!

Цзы-янь полезла за пазуху и достала из кофты свою горошину. Чунь-юэ захихикала:

— А зачем ты ее за воротом носишь? Цзы-янь в ответ:

— Так мне старушка посоветовала: если держать горошину на себе, тогда злые духи к тебе не прицепятся и никакая хворь тебя не одолеет.

Поздним вечером в дверь флигеля громко постучали — это с фонарем в руке была Чунь-юэ, просившая впустить ее. Фея поднялась и открыла служанке. Та выпалила:

— Мне госпожа Хуан велела вам передать: «Я неожиданно и тяжело заболела, — может, никогда больше и не увидимся!»

— Что случилось с твоей госпожой? — испугалась Фея.

Чунь-юэ что-то невнятно пробормотала и, поставив на пол фонарь, попыталась разбудить Су-цин и Цзы-янь.

— А зачем им вставать? — спросила Цзя.

— Чтобы отвар целебный приготовить.

— Я сама приготовлю.

Чунь-юэ убежала, а Фея все-таки разбудила Су-цин и велела идти с нею к госпоже Хуан. Служанка стала одеваться, второпях надела не свою кофту, а Цзы-янь, и пошла следом за госпожой. Хуан лежала пластом и стонала. Увидав Фею, она слабо улыбнулась.

— Сейчас мне приятны только самые близкие люди. Я очень рада твоему приходу.

Фея осмотрелась и увидела, что в спальне, кроме хозяйки и их двоих, никого нет; на жаровне стоит котелок, в котором, переливаясь через край, бурлит какое-то снадобье.

— Где же ваши служанки? — удивилась Фея.

— Чунь-юэ я послала известить стариков, а Тао-хуа куда-то запропастилась. Странно, что ни одной до сих пор нет.

Фея помешала в котелке и сказала Хуан, что снадобье как будто готово. Хуан попросила:

— Не хочу тебя утруждать, скажи Су-цин, чтоб налила мне отвару.

Су-цин подошла с чашкой к Хуан, но та вдруг повернулась на бок и принялась на чем свет поносить Тао-хуа. Тут вбежала Чунь-юэ и испуганным голосом закричала:

— Кто наливал вам отвар?

— То ли госпожа Фея, то ли Су-цин, — ответила Хуан.

Чунь-юэ, тоже ругая Тао-хуа, выхватила чашку у Су-цин, подула на снадобье и подала хозяйке. Хуан с трудом приподнялась, понюхала снадобье и вдруг упала навзничь без чувств. Перепугавшиеся служанки и Фея бросились к ней, но она не шевелилась. И тут Чунь-юэ, запрокинув голову, завопила:

— Госпожу Хуан отравили!

Она вытащила из волос серебряную шпильку, окунула ее в отвар, — серебро тотчас позеленело. Чунь-юэ закричала еще громче, призывая Тао-хуа. Когда та появилась, Чунь-юэ принялась бить ее по щекам, приговаривая:

— Где же ты шлялась? Пока тебя не было, наша госпожа попала в руки злодеек, и они ее погубили!

Она подбежала к Су-цин и принялась ощупывать ее одежду. Су-цин, расстегивая кофту, заплакала:

— Если Небо решило покарать госпожу Фею и меня, то разве не может оно обойтись без такого срама?

Она расстегнула последнюю пуговицу, и на пол упала горошина, которую купила у старухи Цзы-янь. Чунь-юэ схватила маленький шарик и всплеснула руками.

— Наша госпожа доверилась этим двум злодейкам, принимала их, как родных, а они ее, невинную, молодую, убили! О всемогущее Небо, как можешь ты терпеть такое! Су-цин и ее хозяйка — убийцы! Держи их, пока я схожу за людьми, — велела она Тао-хуа.

В это время вошла госпожа Сюй, и Чунь-юэ с плачем рассказала ей, что госпожу Хуан отравили, и, размазывая по щекам слезы, продолжала так:

— После ужина госпожа Хуан занемогла. Я и Тао-хуа приготовили две чашки снадобья. Одну чашку я дала ей своими руками, вторую мы оставили на потом, а сами вышли по делам. Неожиданно в спальню заявилась Фея и ее служанка и поднесли госпоже оставшийся отвар. Та была в бреду и, сделав один глоток, тут же упала без чувств. Я опустила в чашку серебряную шпильку, и, видите, она вся позеленела. Тогда я обыскала Су-цин и нашла у нее в кофте яд.

Ошеломленная госпожа Сюй не могла вымолвить ни слова. Она пошла к другой невестке и привела ее в спальню Хуан, потом склонилась над больной.

— Что с тобой, дитя мое?

Хуан в ответ только простонала, притворяясь, что ей совсем худо. Госпожа Сюй не на шутку встревожилась и воскликнула:

— Ну сделайте же что-нибудь, бедняжку надо спасать!

Чунь-юэ бросилась с кулаками на Фею, крича:

— Это она отравила госпожу! Негодная, и еще смеет сидеть здесь, как ни в чем не бывало!

— Веди себя пристойно, служанка! Не распускай руки! Без тебя во всем разберутся. Есть в конце концов наш молодой господин! — заступилась Инь за несчастную Фею.

Умная Инь начинала догадываться, в чем дело. Отослав из комнаты Су-цин и Цзы-янь, она вместе с госпожой Сюй внимательно осмотрела Хуан и увидела, что никакой опасности нет. Улучив момент, когда госпожа Сюй отвернулась, Инь подмигнула Фее, и та, забрав свою служанку, ушла во флигель. Наконец появился старый Ян. Ему рассказали, что произошло. И он, подойдя к Хуан, потрогал ее руку. Затем подозвал Чунь-юэ и Тао-хуа и приказал:

— Будьте неотлучно возле своей хозяйки. Если сболтнете кому-нибудь о том, что здесь было, я вас из дому выгоню!

А оказавшись наедине с женой, он сказал:

— Не верю, что ее отравили. Даже больше: не верю, что она больна. Странные дела творятся в нашем доме!

Вот как коварная Хуан пыталась оклеветать наложницу Цзя! Свекра и свекровь до смерти перепугала, себя не пожалела, только чтобы красивую соперницу извести! Прикинувшись очень больной, она продолжала ждать результатов своей игры. Но никто — ни слуги, ни господа не упрекали ни в чем Фею. Тогда хитрая Хуан послала Чунь-юэ к своим родителям, где служанка припала к ногам вельможи с криком:

— Горе, горе! Нашу госпожу безвинную погубили!

— Что ты говоришь такое? — схватился за голову сановный Хуан. — Как так — погубили? Когда? За что?

И Чунь-юэ пересказала то, что уже говорила госпоже Сюй про две чашки с отваром и пилюлю, найденную у Су-цин, служанки Феи.

Лицо госпожи Вэй исказилось от горя.

— Значит, моя дочь умерла! Но я говорила, что лучше умереть, чем жить опозоренной, как ужасно, мое несравненное дитя загублено подлой гетерой!

Сановный Хуан грохнул кулаком по столу.

— Сейчас собираю слуг и иду в дом Янов покарать убийц!

Госпожа Вэй схватила мужа за руки.

— Вы же слышали рассказ Чунь-юэ. Ясно, что эти Яны и их слуги покрывают злодеек. Они с самого начала были против нашей дочери. Не ходите туда себе на позор!

Но Хуан вырвался и закричал, не помня себя от гнева:

— Женщина, отойди — не твое это дело!

Он кликнул слуг и помчался к Янам. А что произошло в их доме, вы узнаете из следующей главы.

Глава одиннадцатая

О ТОМ, КАК УТИХОМИРИЛСЯ САНОВНЫЙ ХУАН И КАК ПОЛКОВОДЕЦ ЯН ОДЕРЖАЛ ПОБЕДУ У ГОРЫ ЧЕРНОГО ВЕТРА

Итак, сановный Хуан в сопровождении более чем десятка слуг ворвался в дом Янов.

— Я пришел сюда, — закричал он, — чтобы отомстить за погубленную дочь. Выдайте мне злодеек, отравивших ее! Я добрый человек, но этой гетере пощады от меня не будет!

Старый Ян попытался успокоить Хуана.

— Напрасно вы волнуетесь! В моем доме нет убийц. Я не лекарь, однако сделал все, что было нужно, — ваша дочь жива и здорова. Идите себе с миром домой.

Но вельможа продолжает бушевать.

— Я сам разберусь, что к чему! Почему защищаешь ты подлую гетеру и покрываешь ее злодейства? Если не отдашь мне виновных, я пришлю сюда свою старуху, — уж она все у вас тут вверх дном перевернет, а преступниц найдет и в порошок их сотрет!

Хуан даже задыхаться начал от гнева, и старый Ян встревожился.

— Напрасно вы о нас плохо думаете. Я вашу дочь люблю, как родную. Мы к ней относимся не как свекор со свекровью, а как отец с матерью. Ведь она жива да здорова — зачем так буйствовать? Потом, вы же знаете: если женщина выйдет замуж, то ее судьба в руках мужниной семьи. Вижу, вы поверили в чьи-то наговоры, а теперь обвиняете всех нас в смертном грехе!

Только тут усмирился сановный Хуан.

— Так, значит, моя дочь жива?! Покажите мне ее!

Старый Ян проводил вельможу в спальню его дочери. Та лежала, закрыв глаза, как бы в беспамятстве. Сановный Хуан опустился на ложе обманщицы и принялся гладить ее руки.

— Что с тобой, доченька? Это я, твой отец! Ответь мне, открой глаза!

Та застонала, приподняла голову и еле слышно прошептала:

— Я плохая дочь — доставляю вам столько тревог. Простите меня.

— Благодарение Небу, ты жива! Какая радость! — чуть не плакал вельможа. — Но, увы, наказать злодеев я не могу, это право твоей новой семьи, твоих свекра и свекрови!

— Со мной случилась беда, но это — еще не конец, — скорбно улыбнулась дочь. — Сегодня я повидалась с вами, и они мне это припомнят, они мне отомстят за то, что я жаловалась отцу с матерью.

Сановник пошел к старому Яну и попросил его позволения забрать на время дочь. Тот не возражал. Хуан вернулся домой и говорит жене:

— Дочь жива! А эта Чунь-юэ чуть в могилу меня не отправила своим, криком да слезами.

— Вы обеспокоились только известием о том, что дочь умерла, и мыслью о мести убийцам. Но теперь, когда Небо помогло ей остаться в живых, вам и в голову не пришло позаботиться о ней! — холодно прервала его госпожа Вэй.

— Пришло! — облегченно выдохнул сановный Хуан. — Скоро наша доченька будет дома, и мы вместе все обсудим!

Госпожа Вэй, досадуя, что не удался хитрый замысел ее дочери, коварной, как змея, и ревнивой, как злой дух, уже не могла больше сдерживать ненависти к семейству Янов. Войдя в спальню дочери, она подсела к ней и говорит:

— Плохого мужа подыскал тебе отец, на горькие муки тебя обрек. А теперь вдобавок не сумел отомстить твоим недругам и защитить тебя от их козней. Но мы с тобою лучше умрем, чем склонимся перед подлой гетерой!

Обнявшись, мать и дочь прижались друг к другу и зарыдали в голос. Случившаяся тут Чунь-юэ ухватила свою хозяйку за локоть и тоже начала завывать. На шум прибежал сановный Хуан и, увидев эту картину, закричал:

— Эй, вы, перестаньте реветь! А ты, жена моя, давай-ка подумай, как нам спасти дочь. Старый Ян — просто мерзавец, и хватит с ним церемониться! Завтра же доложу обо всем государю — пусть покарает их за все!

Жена одобрила его намерение, и на другой день сановный Хуан предстал перед императором.

— Ваше величество, — начал он, — полководец Ян Чан-цюй мой зять. Не успел он уйти воевать, как в семье его совершилось тяжкое преступление: наложница полководца отравила его законную супругу, мою дочь. Семейные устои потрясены! Но я забочусь не столько о дочери, сколько о преданном вашем подданном Ян Чан-цюе. Сейчас его нет в столице, и его любовница разошлась вовсю. Если ваше величество не покарает отравителей и не наведет порядок в семействе Янов, мне придется сообщить обо всем полководцу.

Сын Неба, выслушав жалобу, взглянул на сановного Иня.

— А вы отчего молчите, вы ведь тоже родственник Ян Чан-цюя?!

— Я все знаю, ваше величество, — ответил тот. — Но думаю, что двор не должен вмешиваться в семейные дела, потому и молчу. Мое же мнение таково: следует дождаться возвращения Ян Чан-цюя и дать ему самому разобраться в своем доме.

Император согласился с Инем, и сановный Хуан вынужден был удалиться ни с чем.

А что же Фея? После отъезда Хуан она перебралась из флигеля в людскую, спала на соломенной циновке вместе с Су-цин и Цзы-янь, никому не показывалась на глаза. И хозяева и слуги в доме старались, как могли, облегчить ее долю. Она же с тревогой думала о том, как теперь сложится ее судьба.

Тем временем Ян Чан-цюй достиг со своим войском приграничных земель. Приказав всем отдыхать, он направил в земли У[181] и Чу гонцов с повелением прислать ему в подмогу местное ополчение и выслал свою конницу разведать, где находится враг.

Начальник передового отряда Лэй Тянь-фэн обратился к Яну:

— Положение наше очень сложное: вот-вот начнется сражение, и, хотя вы распорядились о помощи, мы можем оказаться перед врагами один на один. Почему вы решили ждать подкрепления здесь, а не приказали идти им навстречу?

— В походе наши войска устали, — улыбнулся Ян. — Нужно дать им отдохнуть, накормить их, тут и подмога из земель У и Чу подоспеет. Тогда и займемся делом, а пока не тревожьтесь.

За три дня южные земли собрали людей и коней, сколотили отряд, который и пришел в распоряжение Яна. Наутро полководец выстроил все свои войска под горой Учаншань и провел учение. Начали лучники: их стрелы взлетали до неба и падали на землю, как звезды. Полководец остался доволен. Вдруг подошли к нему два незнакомца, оба молодые воины, и говорят:

— Полководец, если вы решили испытать своих воинов, то велите копьеносцам показать искусство. Лук со стрелой — ничто в сравнении с копьем да секирой!

Ян внимательно оглядел незнакомцев: ростом каждый по восемь чи, сложения богатырского, лица мужественные, манеры решительные. Он спрашивает, кто они такие.

— Мы родом из Сучжоу, — отвечают те. — Один из нас, по имени Ма Да, стал воином чуть ли не с детских лет, все умеет, ко всему привык. С другим, по имени Дун Чу, мало кто сравнится в смелости, такой он сорвиголова да рубака.

И тут Ян узнал их: это же те самые воины, что на постоялом дворе неподалеку от Сучжоу указали ему дорогу к Павильону Умиротворенных Волн!

— А ведь не так давно, — сказал Ян, — вы кутили в зеленых теремах Ханчжоу! Каким ветром вас сюда занесло?

Воины, которые теперь тоже поняли, что знакомы с полководцем, почтительно отвечают:

— Глупы мы тогда были. После нашей встречи на постоялом дворе вы стали знатным человеком, вам вверили целое войско, а мы продолжали бражничать, устраивать потасовки. И вот решили бежать сюда от греха. Занимались здесь охотничьим промыслом, прослышали, что вам нужны искусные воины, и пришли.

Ян усмехнулся, приказал дать им оружие и боевых коней и велел показать, на что они способны. Дун и Ма взяли в руки копья и погнали коней. Ловкие и умелые в защите и в обороне, они прыгали и рычали, как тигры. Все войско смотрело на удалых наездников. Полководец похвалил их и назначил Дун Чу начальником отряда, что слева от середины, Ма Да — начальником отряда, что справа от середины, а затем повел своих воинов на охоту к подножью горы Учаншань. Грохот барабанов потряс землю, пороховой дым застлал небо, от трепетанья знамен и флажков поднялся такой ветер, что закачались деревья и травы, перепугались все звери и птицы. А ночью в лесу разложили костры, жарили все, что подстрелили: тигров, барсов, волков, фазанов, зайцев, лисиц, — так войско запасалось для похода. Рано утром Ян отдал приказ выступать на юг.

В это время предводитель маней Начжа с большим войском приблизился к Центральной долине. Не встречая сопротивления, он захватил Юннань и Танцзин, а потом, миновав округи Цзинчжоу, Ичжоу, Яньчжоу и Ян-чжоу, вышел к Наньцзину, где составил из своих воинов три отряда и направил их по трем дорогам, чтобы окружить город. Узнав, что войско, высланное императором против него, занимается в округе Цзюцзян охотой, Начжа поразился:

— Хоть мое войско и прошло семь тысяч ли, но оно все еще имеет большую силу. У полководца Яна под носом противник, а он развлекается лесным промыслом! Видимо, уверен в себе. Будем менять планы!

Он соединил три отряда в единое войско и отошел от Наньцзина. А Ян вступил в округу Ичжоу. Местный правитель Су Юй-цин встретил полководца и на его расспросы о враге ответил:

— Враг ушел, не попытавшись даже захватить город. Ваши хитроумные действия привели бы в восторг всех прославленных воителей древности! Если бы не эта охота на рубежах нашей округи, разве отошли бы варвары без боя? Сейчас Начжа занял оборону у горы Черного Ветра, но сколько у него войска, исчислить мы не сумели. Когда варвары подступили к городу и применили ветродуйные орудия, на нас с горы Черного Ветра посыпалось столько черного песку, что наши воины не то что двинуться с места, даже глаз открыть не могли! Ополченцы Ичжоу и Цзинчжоу трижды бросались потом вперед, пытаясь отогнать врага, но успеха не достигли. Пришлось обороняться и ждать вашего войска.

Полководец задумался.

— Далеко ли отсюда гора Черного Ветра?

— Около трехсот ли будет.

— Число врагов вернее всего узнаешь в сражении. Не будем медлить, — итак, в наступление!

С этими словами Ян приказал Лэй Тянь-фэну взять под свое начало пять тысяч ополченцев из округи Ичжоу и выступать впереди войска. Основные силы возглавил Су Юй-цин, а начальниками замыкающего отряда стали Дун Чу и Ма Да. Через три дня пути войско Яна расположилось в одном ли от подножия горы. Ян призвал к себе Су Юй-цина и других военачальников и говорит:

— Для начала выведаем подступы к горе Черного Ветра, а потом решим, как будем наступать на врага.

Ночью, дождавшись третьей стражи, Ян вместе с Су Юй-цином, Дун Чу и Ма Да, легко вооруженные, незаметно подобрались к горе в сопровождении нескольких ополченцев, местных жителей. Все, и песок и скалы, на этой горе было черным, напоминая уголь. Изучив особенности горы, Ян поднялся на ее вершину и оттуда оглядел стан маней: с юго-востока в ста шагах от подножья стоят отряды варваров числом по сто, а между ними — грозные ветродуйные орудия. Ян подозвал Су Юй-цина.

— Как тебе кажется это построение?

— Я изучил немало сочинений по военному искусству, — развел руками тот, — но о подобном не слыхивал!

Ян вздохнул:

— Начжа хоть и варвар, но воин умелый. Это построение называется «Небесное Копье»[182] — есть такая звезда. Она тускло светит в северном краю неба, пока на земле царят мир и покой, но едва начинается война, она перемещается в середину неба и начинает ярко сиять. Однако Небесное Копье — роковая звезда: она может предвещать жизнь, а может означать смерть. Скоро она повиснет над головой Начжа, и он потерпит поражение! А пока подождем!

Ян отвел свое войско на три ли от горы и приказал располагаться на отдых. Три ночи подряд он смотрел на небо. На четвертый день он отвел войско от горы Черного Ветра на сто шагов к северо-западу и отдал распоряжение своим военачальникам:

— Начинаем сражение сегодня в час Лошади и заканчиваем его к часу Овцы.[183] Дун Чу с пятитысячным отрядом устраивает засаду на юго-востоке, в десяти шагах от горы Черного Ветра, Ма Да с пятитысячным отрядом встает в укрытие на расстоянии нескольких сот шагов к югу от горы, чтобы преградить путь Начжа, когда он побежит.

Войско разбилось на отряды и приступило к выполнению приказов.

А Начжа, укрепившись возле горы Черного Ветра, ждал наступления минов.[184]

Полководец Ян Чан-цюй в алом халате и золотой кольчуге поднялся на возвышение и обратился к врагу:

— Я хочу говорить с предводителем врагов империи Мин, пусть выйдет ко мне!

Начжа с заносчивым видом выступил вперед. Ян оглядел его: девяти чи ростом, десяти обхватов в поясе, над хищными глазами нависли густые брови, нос с кулак, рыжая бородища, лицо круглое, как лепешка, в правой руке у варвара меч, в левой — флаг. Волчьим голосом он завопил:

— Зачем ты пришел с оружием в руках против своих братьев, маней?

Ян отвечает ему сурово:

— Пока ты сидел в своих южных землях, Сын Неба терпел тебя милостиво. Ты был богат и имел титул князя варваров. Но ты вероломно нарушил рубежи империи Мин и заслуживаешь сурового наказания. Я получил повеление государя выступить против тебя с миллионной армией — и вот я здесь, чтобы заполучить твою голову. Если сдашься на нашу милость, то невзирая на твои преступления я стану просить перед государем, чтобы он сохранил тебе звание предводителя маней. Если окажешь сопротивление, я выставлю твою голову в северном дворце столицы Срединной империи.

— Мир жесток: следуешь своей цели — становишься повелителем, отказываешься от цели — погибаешь, — отвечал с ухмылкой Начжа. — Пятьдесят лет я пестовал свое воинство, мечтая покорить Срединное царство. Наконец-то судьба мира в моих руках: уничтожив империю Мин, я стану непобедим и завоюю Поднебесную! Все решит сегодняшнее сражение! Мой час настал! Советую тебе, полководец Ян, забыть об императорском повелении и подобру-поздорову убраться с моего пути, — только так ты спасешь себе жизнь!

Ян подавил гнев и посмотрел на своих военачальников.

— Кто из вас готов начать сражение? Поигрывая секирой, вперед выступил начальник передового отряда Лэй Тянь-фэн, непревзойденный храбрец, мечтавший сразиться с Начжа. Но вместо того вышел могучий варвар и бросился на Лэй Тянь-фэна. Трижды сходились они, и на третий раз Лэй Тянь-фэн сбил врага с коня. В стане варваров загрохотали барабаны, и на поле выскочили сразу два воина. А к Лэю присоединился Су Юй-цин, которому не было равных в умении сражаться трезубцем. Двое против двоих, они десять раз сходились, но никто не одолел. Тогда рассвирепевший Начжа взмахнул флажком, который держал в левой руке, и подул свирепый ветер, обрушивший черную пыль и черный песок с горы на войско Яна. Поле покрыла черная мгла, воины ничего не могли разглядеть в двух шагах. Но военачальники знали, что Ян выставил перед своим станом два флага с изображением змеи, и в наступившей тьме быстро перестроили войско по плану восьми расположений.[185] Юго-восточные ворота теперь оказались закрытыми, и ураган уже не причинял вреда воинам Яна.

Ян глядел на водяные часы, дожидаясь часа Лошади. Когда он настал, полководец велел открыть ворота и вывести вперед лучников. К наконечнику каждой стрелы были прикреплены горящие фитили. Лучники приготовились.

— Как только поднимется северо-западный ветер — стреляйте! — крикнул Ян.

И вот этот ветер подул. Настоящий ураган, что вырывает из земли дома и деревья, вздымает в воздух песок и камни, обрушился на стан Начжа. Теперь уже в черной мгле оказались варвары. И тогда лучники Яна выпустили огненные стрелы. Они поднялись ввысь, пролетели по ветру, как звезды, и упали на гору Черного Ветра, которая вмиг заполыхала. Черная пыль превратилась в огненную, засыпавшую стан варваров. Начжа развернул свои ветродуи, пытаясь юго-восточным ветром преодолеть северо-западный. Но разве мог ветер, созданный человеком, противостоять ветру, насланному Небом? Начжа бросил ветродуйные орудия, вскочил на коня и бросился бежать, но путь ему преградил всадник. Подняв над головой меч, он грозно крикнул:

— Остановись, князь варваров! Перед тобой начальник отряда войска минов по имени Дун Чу!

Но Начжа совсем не хотел вступать в сражение и погнал было коня на юго-запад. И опять на его пути встал всадник, который, размахивая саблей, воскликнул:

— Стой, крыса! Это я, Ма Да, начальник отряда минского войска, вызываю тебя на бой!

Начжа вне себя от гнева хлестнул коня и бросился вперед. Десять раз сходились богатыри. Но тут сзади послышался грохот, — это подходили основные силы во главе с полководцем Яном. Начжа повернул коня и кинулся на юг. Ян не стал его преследовать. Он отвел свое войско на юг от горы Черного Ветра и в пятидесяти ли от нее велел стать на отдых и готовиться к ночлегу. Су Юй-цин восхищенно сказал Яну:

— Ваше искусство превосходит таланты Чжугэ Ляна. Однако в сражении у горы Черного Ветра я не могу понять вот чего: как вы узнали, когда задует северо-западный ветер, и отчего загорелся песок на горе?

— Какой бы из меня был полководец, — засмеялся Ян, — если бы я не знал астрологии и геомантии? Осматривая гору Черного Ветра, я убедился, что она стоит одна в широкой долине и вокруг нет ни кустика, ни травинки. Значит, эта гора необычная, она — источник огня. Я посмотрел на небо и увидел прямо над головой звезду Небесный Огонь. Все прояснилось окончательно: в горе таится священный огонь, дающий силу всему сущему. Поэтому на горе вместо земли только черные камни да черный песок. Кроме того, неподалеку лежит озеро Куньмин, в котором родится пламя, назначенное испепелять людской мир. А гора вспыхивает, как только ее коснется огонь. Прошлой ночью я изучил небо. Созвездие Совок стояло возле луны, а Северный Ковш был окутан черными облаками. Созвездие это повелевает ветром, направляя его на юг в полдень. Значит, днем надо было ждать ветра после полудня. Ну а Северный Ковш, затянутый облаками, — это знак северо-западного ветра. Вот почти все. Полководец должен знать астрологию и геомантию! Без их помощи не понять мир. Изучив построение Начжа, я в последний раз глянул на небо: Древо было за Воротами смерти, и черная дымка затянула Волопаса и Ткачиху. Начжа должен был потерпеть поражение!

Все пришли в восхищение. Дун Чу и Ма Да говорят:

— Вы знали, что этой ночью Начжа побежит на юг. Стоило вам послать еще один отряд наперехват, предводитель варваров был бы у нас в руках. Но вы так не поступили — почему?

— Я хочу сломить его волю, — улыбнулся Ян. — Сегодня было первое сражение, мы проверили силу Начжа. Вспомните о семи поимках[186] Чжугэ Ляна!

И снова все удивились мудрости молодого полководца.

Преследуя Начжа, Ян повел свое войско дальше на юг. До него дошел слух, что Начжа расположился на отдых в Улюйдуне и собирает десятитысячное войско. Всего у Начжа было пять станов: первый, главный, в Тему-дуне, второй — в Тайидуне, третий — в Хуагодуне, четвертый — в Далюйдуне, пятый — в Улюйдуне. При каждом стане находились спрятанные в укромных местах оружие и съестные припасы.

Ян попросил проводника показать дорогу в Улюйдун.

— Отсюда до Улюйдуна около сотни ли, — ответил тот. — Дорога трудная и опасная — через Долину Змей.

Ян приказал начальнику правого от середины отряда возглавить две тысячи воинов, шедших впереди, и все войско тронулось в путь. Через несколько ли начались плохие места: высятся крутые горы, торчат огромные валуны — кони не могут идти. Ма Да велел рубить деревья, устраивать мосты через ущелья, заваливать глубокие ямы на дороге. Прошли еще несколько ли, и закатилось солнце, наступила тьма. Ма Да приказал остановиться и ждать основные силы. Прибывший вскоре Ян говорит:

— Здесь оставаться на ночь опасно — слишком узкое ущелье. Нужно дождаться луны и пройти вперед еще несколько ли.

Только он это сказал, как поднялся сильный ветер и раздался невообразимый шум. Встревоженный Ян приказал всем оставаться на местах, а сам поднялся на гору и огляделся по сторонам. Ничего не увидев, он спрашивает проводника:

— Где мы находимся?

— В Долине Змей.

Войско Яна прошло еще десять ли, и там, где ущелье стало шире, стало на отдых. Ровно в полночь снова подул сильный ветер и начался страшный шум. Дозоры никого не видели. Ян вызвал Дун Чу и Ма Да и направил посмотреть, что творится за пределами стана. Опять никакой ясности. Тогда Ян приказал всем спать, но быть начеку, а сам сел в своем шатре возле столика и раскрыл книгу. Вдруг к непрекращавшемуся шуму прибавился громкий жалобный стон. Удивленный Ян выбежал из шатра и видит: воины изо всех сил зажимают руками уши, чтобы не слышать ужасных стенаний. Ян поначалу даже растерялся, но быстро собрался с мыслями и спросил проводника:

— В этих местах случались когда-нибудь большие сражения?

— Мы редко сюда заходим, — ответил проводник. — Знаем Долину Змей, а о сражениях в ней не слыхивали. Ян снова задумался.

— В безлюдных горах кто-то стонет, — сказал он, — сильных воинов вдруг начинает терзать страх. Всему этому должна быть причина. Не горные ли балуются духи?

Опять послышался громкий протяжный стон. Лэй Тянь-фэн схватил секиру и крикнул:

— Берусь узнать, откуда идет стон и какова его причина!

Через несколько ли пути храбрый воин попал в глубокое ущелье, где росли деревья, достигавшие неба, меж них как будто и раздавались стоны. Лэй замедлил шаг и попытался доискаться до происхождения странных звуков. Ему показалось, что виноват ветер, играющий в лесу и расщелинах скал. Тогда он срубил секирой все деревья, раскрошил камни, так что гора стала совсем голой, и вернулся в стан.

Но скоро ветер стал сильнее, чем прежде, от жуткого стона воины попадали на землю, и Ян обеспокоился не на шутку. Он подошел к северным воротам стана и принялся расхаживать взад-вперед, придумывая, как спасти войско. А ветер рассвирепел, свист и стоны стали невыносимыми. И тут откуда-то донеслась нежная мелодия цитры. Ян пошел по направлению звуков и через сто шагов увидел маленький старый храм у подножья горы. Рассмотрел его: распахнутые настежь врата увиты зеленью, на высохшем дереве — гнездо журавля, старого, как сама постройка. Ян отворил дверь храма и заглянул внутрь: на столике стоит маленькая глиняная фигурка святого, в облике которого как бы навсегда застыла тысячелетняя мудрая забота о родине. Сомнений нет! Это статуя Чжугэ Ляна, великого Дремлющего Дракона. Ян облегченно вздохнул, вошел в храм, склонился в почтительном поклоне перед статуей и зашептал:

— Ваш потомок, Ян Чан-цюй, прибыл по велению Сына Неба в зги края, которые посетил некогда, в пятую луну, великий воин. Ян Чан-цюй не обладает вашими достоинствами, но долг его не отличается от вашего. Днем и ночью Ян Чан-цюй пребывает в тревоге — справится ли он с порученным делом. Он привел сюда войско против варваров. Если вы не поможете ему, династии Мин придется покориться врагу и узнать стыд и позор поражения. Вы, учитель, отдали свою душу и свое тело ради объединения Трех царств;[187] вам не удалось добиться заветной цели, но мечта ваша не исчезла без следа. О ней помнили в эпохи Хань и Тан, и ныне империя Мин велика, как никогда. Будь вы живы сейчас, вы возвеличили бы империю еще больше и, конечно, покарали бы ее врагов. Но мое войско внезапно слегло, потому что в пустынных горах кто-то страшно стонет. Ян Чан-цюй в растерянности — он не знает этой тайны. Умоляю, учитель, помогите нам выполнить священный долг, избавьте нас от злой напасти!

Ян замолчал и только тут заметил на столике гадательную черепаху. Обрадованный, ибо это был счастливый знак, он поклонился святому и вышел из храма, — тотчас грянул гром, и губительный ветер и страшные стоны прекратились. Ян вернулся в стан и спросил о времени. Оказалось, три доли пятой стражи.[188] Он прошел в свой шатер, сел и задумался. Вдруг, словно легкий ветерок прошелестел, послышались чьи-то шаги. Ян удивился: кто бы это мог быть посреди ночи? Но о том — в следующей главе.

Глава двенадцатая

О ТОМ, КАК, ПОТЕРЯВ ВСЕ СВОИ КРЕПОСТИ, НАЧЖА УДАРИЛСЯ В ЧЕРНУЮ МАГИЮ, И О ТОМ, КАК ОБЛАЧНЫЙ ДРАКОН ВЕРНУЛСЯ В ГОРЫ

Услышав шаги, Ян выглянул из шатра. Перед входом стоял почтенный старец, судя по одеянию, ученый, в руке — веер из белых перьев, лицо гостя открытое, манеры благородные. Это был прославленный Чжугэ Лян — Дремлющий Дракон. Почтительно приветствовав старца, Ян провел его в свой шатер, говоря:

— Я ваш далекий потомок, учитель, но хорошо знаю ваше имя. Счастлив увидеть вас. Многие столетия нас разделяют — мог ли я надеяться на такую встречу! Но что привело вас, почтеннейший, в страну варваров?

Старец в ответ:

— Здесь я с ними сражался и здесь одолел десятитысячное их войско. Местные жители до сих пор не забыли меня: поставили маленький храм, где в мою память всегда курятся благовония. Сюда ко мне приходят и души усопших. Так ты говоришь, что встретился с затруднениями. Спрашивай, я помогу тебе.

Ян начал издалека:

— Скажите, кто стонет в этих безлюдных горах? Мои воины сходят с ума от жалобных криков.

— У врагов, которых я разгромил в этих краях, — ответил Чжугэ Лян, — были тростниковые щиты. Когда небо хмурится или льет дождь, души убитых играют на тростниковых дудочках, и рождается стон, пугающий путников. Его-то и слышал ты. Я уже успокоил несчастных, но если ты подаришь им двух-трех волов или баранов, будет совсем хорошо!

— Предводитель маней, Начжа, укрылся в Улюйдуне. Научите, как мне поступить.

Чжугэ Лян улыбнулся.

— Тебе, способному полководцу, негоже страшиться такого ничтожества. Но для начала напади на Михоудун.

Сказал, поднялся и исчез без слов. А молодой полководец протер глаза — и проснулся. Барабаны и трубы возвестили, что с востока поднялось солнце. Ян вышел из шатра и приказал сообщить о событиях ночи. Дела обстояли неплохо: злой ветер к утру унялся, и воины смогли выспаться. Повеселевший Ян послал Дун Чу и Ма Да соорудить алтарь у входа в Долину Змей и принести жертвы воинам, некогда погибшим здесь. Один из посланцев полководца должен был произнести при этом такие слова:

«В такой-то день такой-то луны такого-то года полководец империи Мин повелел Ма Да, предводителю отряда, что справа от середины, и Дун Чу, начальнику отряда, что слева от середины, созвать души погибших здесь воинов и сказать им:

«Судьба жестоко обошлась с вами. Когда в ваших землях объявилась война, вы, верные подданные своего князя, бросили мотыги и взяли в руки копья. Вы оставили своих жен и детей, вышли на поле битвы и сложили головы. Погибнув, вы стали духами этих безлюдных мест, где некому пожалеть вас, некому угостить вас даже ячменной кашей. Но так устроена жизнь: не люди, а Небо решает, на кого ниспослать пораженье и смерть, кому даровать победу и жизнь. За что же вы гневаетесь на людей, насылаете черный ветер и ужас на моих воинов? По велению государя я привел сюда огромное войско. Каждый в нем силен и свиреп, как барс, как медведь. Прикажу — и мои отряды обратят вспять реки, сровняют с землей горы, выгонят вас из ваших убежищ! Но мне вас жалко: при жизни вы были лишены мирских благ, а в смерти стали „голодными духами“.[189] Я дарю вам несколько мер вина и мясо быков и баранов — утолите жажду и голод! Но не вздумайте мешать мне, я не остановлюсь ни перед чем!»

Прочитав послание Яна, военачальники сложили у построенного ими алтаря вино и мясо. И тут же рассеялись серые облака, стих ветер, и отовсюду на пиршество потянулись вереницы голодных духов с испепеленными волосами и обожженными лбами.

А полководец Ян приказал выступать. Взвились знамена, зашелестела трава под ногами бесчисленных воинов. Вскоре к Яну привели нескольких лазутчиков врага, захваченных в плен. Полководец спросил у них, где прячется Начжа, и получил такой ответ:

— Наш князь пребывает нынче в Улюйдуне.

— А далеко ли отсюда до Михоудуна? — словно не поняв услышанного, вопросил Ян.

— В этих краях нет селения с таким названием! — дружно завопили пленные.

Находившийся тут же проводник накинулся на них.

— Когда ваши соплеменники торгуют на базаре персиками, они всегда кричат: «Покупайте михоудунские персики». Зачем же вы врете и говорите, что нет здесь Михоудуна?

Ян распорядился казнить одного лазутчика, а затем подступил к другому.

— Я-то ведь знаю, где ваш Михоудун стоит, но хочу, чтобы ты отступился от своей лжи и сам мне все рассказал. Будешь молчать — казню.

Пленный повалился в ноги Яну.

— Князь разделил войско на два отряда. С одним засел в Михоудуне. А другой отряд расположил в Улюйдуне, и начальствует над ним богатырь по прозванию Второй после князя. Когда вы подойдете к Улюйдуну и броситесь на Второго, Начжа зайдет сзади, и ваше войско окажется в ловушке. Так наш князь хочет победить вас.

Только тут до Яна дошел совет Чжугэ Ляна. Он подозвал Су Юй-цина и негромко распорядился о чем-то. Су Юй-цин разбил войско на четыре отряда и каждому дал отдельное поручение.

Итак, Начжа с половиной своего войска сидел в Михоудуне и ждал, когда полководец Ян нападет на Улюйдун, где укрепились с другой половиной войска воеводы Темут и Второй после князя. И вот загремели барабаны, запели трубы — с великим шумом Ян пошел на приступ Улюйдуна. Варвары со знаменами Начжа отворили восточные ворота, началась рукопашная схватка. А сам Начжа наблюдал из находившегося восточнее Михоудуна за ходом сражения, выжидая удобного часа, чтобы ударить на Яна сзади. Вдруг у западной стены Михоудуна появился отряд, впереди которого гарцевал полководец Ян, и путь к Улюйдуну оказался перекрытым. Начжа не успел прийти в себя от удивления, как с восточной стороны к его логову приблизился другой отряд, возглавляемый все тем же полководцем Яном. Варвары оказались в окружении. Тогда Темут вывел своих воинов из Улюйдуна и бросился на помощь Начжа. Тот дрался, не щадя сил, но куда ни обращал взоры, всюду перед ним оказывался один из трех отрядов Яна с ним самим во главе. Разум Начжа помутился, дух ослаб — пора было не о победе мечтать, а о спасении. Прорвавшись сквозь ряды минов, Начжа стремглав бросился в Улюйдун, надеясь укрыться в крепости, но перед самым его носом ворота захлопнулись, а над ними появился полководец Ян и кричит:

— Слушай меня, Начжа! Ты, верно, думал, что перехитришь меня, но знать не знал, что я могу быть един в четырех лицах. Улюйдун наш! Сдавайся, пока не поздно!

Ян вытащил из колчана стрелу, натянул тетиву и сбил с головы Начжа красную шапку. Не помня себя от ужаса, варвар хлестнул коня и поскакал на юг. Но и этот путь был закрыт для бегства Лэй Тянь-фэном.

— Давно я тебя поджидаю, — выступил вперед старый воин, — чтобы нацепить твою жалкую душонку на острие моего копья.

Начжа промолчал и с яростью бросился на Лэя. Долго бились они, никто не одолел. Оглянулся Начжа и увидел, что войско его в панике бежит от Яна, поднимая пыль до небес, сотрясая землю. Повернул коня Начжа и кинулся в Далюйдун. Он, конечно, не знал, что Яном, который подошел к Михоудуну с запада, был Ма Да; Яном, который привел отряд с востока, — Дун Чу; Яном, который напал на Улюйдун, — Су Юй-цин и что только над воротами Улюйдуна с ним говорил сам Ян. Начжа дали бежать, а победители захватили боевых коней и склады с оружием и пропитанием.

На другой день Ян с Су Юй-цином поднялись на самый высокий в Улюйдуне холм и осмотрели округу. В десяти ли к юго-западу высилась угрюмая, с редкими кустиками на вершине и отвесными склонами гора. Всю ее окутывала зловещая мгла. У подножья горы простиралось широкое, поросшее тощей травой поле. Сомневаться не приходилось — Начжа укрылся там!

— До чего же здесь мрачно, — проговорил Ян. — Поскорей бы разгромить варваров и вернуться на родину, в столицу.

— При ваших талантах это можно сделать в несколько дней, — отозвался Су.

Полководец вздохнул:

— Север — сумрачный край, но есть там и светлые пятна: простые нравы и безыскусная природа. На юге же — много солнца, но оно сплошь в темных пятнах: нравы здесь жестокие и природа обильная, но чуждая человеку. Может, поэтому всегда было легче сражаться на севере, а не на юге. Много прочитал я сочинений по военному искусству, но как нелегко выполнить волю государя! Рано бить в барабаны и трубить о победе — до нее еще далеко. Далюйдун — крепкий орешек, одной силой здесь не обойтись. Однако на грядущую ночь у меня есть план.

Ян велел привести захваченных в сражении пленников и поставил их на колени.

— Подданные Начжа! — обратился к ним Ян. — Ваш князь послал вас на верную гибель, заставив пойти войной на империю Мин. Если покоритесь мне, прощу ваши прегрешения, жизнь сохраню и возьму под свое начало.

Пленные, понурившись, признали себя побежденными и попросили Яна не лишать их жизни. Тот, довольный, приказал накормить варваров и угостить их вином, а потом говорит:

— Теперь вы в моем войске. Эти края мне плохо знакомы, поэтому вы пойдете впереди и будете указывать мне дорогу.

Варвары согласились, а Ян немедля созвал военачальников и обратился к ним:

— Начжа потерял еще одно логово, но сам, бежав, спасся. Это меня не беспокоит, поэтому выступаем послезавтра, а пока отдыхайте.

Ян приказал выдать всем вина и уселся за шашки с одним из своих приближенных. Воины составили пирамидами копья, сняли тетиву с луков, расседлали коней и думать о войне забыли — спали, кто сколько хотел, гуляли по горам и пели песни. Увидев такое, пленные замыслили побег. К тому же некоторые воины Яна напились допьяна, начали обижать варваров и насмехаться над ними; кое-кто даже порывался их убить.

«Полководец Ян милосерден к нам, — подумали варвары, — но воины его нас изведут. Нечего тут делать — как представится случай, бежим!»

И полдня не прошло, как половина пленных разбежалась — одни ушли в горы, другие направились прямо по дороге. Узнав о бегстве, Ян повелел ударить в барабаны, построить войско, привести в готовность оружие и поднять знамена…

Как раз тогда Начжа держал в Далюйдуне военный совет. Собрал своих военачальников и говорит:

— Полководец Ян воюет не хуже Ма Юаня[190] и Чжугэ Ляна. Предлагайте, как отстоять Далюйдун.

Едва началось обсуждение, как появился один из воинов, бежавших от Яна, и рассказал, что делается в стане минов. Военачальники приободрились.

— Нужно напасть на них без промедления! Задумался Начжа и вдруг расхохотался.

— Этот Ян хитрый воин, не просто так он распустил войско. Здесь кроется какая-то ловушка.

— Я поеду к Улюйдуну и сам выведаю, что там творится, — вызвался Темут.

Начжа охотно согласился. Темут вскочил на коня и поскакал в Улюйдун.

А Ян, наведя порядок в своем стане, в свой черед направил лазутчиков в Далюйдун.

Невдалеке от Улюйдуна Темут поднялся на холм, с которого стан минов был виден как на ладони, и увидел, что всюду, где нужно, выставлена стража, что трепещут на ветру знамена, барабаны отбивают часы и оружие подготовлено к сражению. Не поверив своим глазам, Темут спустился с холма, подкрался к воротам, сначала к западным, потом к южным и под конец к северным, заглянул в щели и убедился, что у всех ворот стоят по нескольку дозорных и по два сотника. Лазутчик вернулся в Далюйдун и рассказал Начжа об увиденном, добавив, что, на его взгляд, лагерь Яна неприступен. Начжа, придя в ярость, велел привести бежавших от Яна пленных и допросить их с пристрастием.

— Если стан полководца Яна так хорошо охраняется, то как же мы смогли бежать? — зашумели те.

И тут вперед выступил богатырь по прозвищу Второй после князя.

— Я пойду в Улюйдун и разберусь, что там делается, — сказал он, взлетел на коня и ускакал.

А Яну сообщают:

— Только что у нашего стана побывал лазутчик варваров и осмотрел наше расположение.

Ян вызвал своих приближенных и приказал:

— Военачальникам Су Юй-цину и Лэй Тянь-фэну взять по пять тысяч воинов и у южных ворот Далюйдуна устроить засаду. Военачальникам Дун Чу и Ма Да взять по пять тысяч воинов и устроить засаду на дороге из Далюйдуна в Улюйдун. Я остаюсь здесь и буду ждать нападения Начжа. Ма и Дун перекроют все дороги, кроме той, что ведет обратно в Далюйдун. Когда Начжа побежит по этой дороге в свое логово, его встретят Су и Лэй. Князь варваров попадет в окружение, но в плен его не брать, дожидаться меня с главными силами.

Отдав распоряжения, Ян обратился к воинам — разрешил снять кольчуги, снять с пояса мечи и отдыхать. По указанию Яна к воротам поставили пожилых воинов.

Лазутчик варваров скрытно подобрался к стану Яна и увидел, что оружие валяется где попало, огни не горят, а воины спят. У северных и южных ворот он увидел одних стариков. Обрадованный, он поспешил к Начжа и рассказал, что противник к сражению не готов.

Начжа опешил: один лазутчик говорит одно, другой — противоположное. Вытащил меч из ножен и объявил:

— Сам пойду смотреть, нет у меня веры вашим словам!

Во главе небольшого отряда Начжа поскакал к Улюйдуну, но через пять или шесть ли остановился, подумав: «Ян не может быть таким беспечным! Темут и Второй — верные подданные, а говорят мне разное. Тут кроется обман!» Он уже собрался было поворотить назад, к Далюйдуну, как вдруг раздался страшный грохот, и перед Начжа, словно из-под земли, вырос всадник.

— Стой, предводитель варваров! Перед тобой Ма Да, начальник правого отряда великого войска Мин!

И снова загрохотало, и еще один всадник появился на дороге.

— Стой, Начжа! Перед тобой Дун Чу, начальник левого отряда великого войска Мин!

Всадники начали наседать на варваров. Начжа решил было вступить в сражение, но тут из Улюйдуна выступил с основными силами Ян, и варвары оказались в прочном кольце. Со всех сторон с шумом и грохотом, от которых дрожали земля и небо, шли воины Яна.

А Темут и Второй ждали тем временем возвращения Начжа. Неожиданно со стороны Улюйдуна донесся страшный шум. Вбежал дозорный и завопил:

— Наш князь попал в окружение! Военачальники вскочили на коней и, оставив Далюйдун под прикрытием всего нескольких сотен воинов, открыли ворота и помчались на выручку Начжа. Но по дороге их перехватил Ма Да. Варварам пришлось вступить в сражение. Вскоре им удалось прорваться к своему князю, и тут Ян приказал прекратить сражение. Начжа в сопровождении остатков своего войска ринулся в Далюйдун, но ворота его оказались закрытыми, а навстречу варварам шел, усмехаясь, Лэй Тянь-фэн.

— Сегодня я еще не пускал в дело оружие. Если вы не трусы, стряхните-ка пыль с моей секиры!

Рассвирепевший Начжа приказал своим воинам разнести ворота крепости, но тут за спиной у него послышалась дробь барабанов — это от Улюйдуна подходили главные силы минов во главе с полководцем Яном. Вдруг ворота распахнулись, и оттуда выступили отряды Лэя и Су. Начжа ничего не оставалось, как бежать на юг.

Потеряв Далюйдун, Начжа засел в третьем своем убежище, под названием Хуагодун, расположенном среди дремучих лесов, на отвесных скалах, — со стотысячным войском нельзя было захватить эту крепость. Начжа собрал своих военачальников и говорит:

— Минский полководец, конечно, воин искусный, но и я хитер. Давайте-ка запремся здесь с небольшим отрядом, а главными силами перекроем дорогу, по которой Яну подвозят пропитание и военные припасы. Когда мины начнут дохнуть от голода, мы вернем Далюйдун.

Варвары заперли все ворота, никого не впускают, никого не выпускают. Узнав об этом от своих лазутчиков, Ян задумался: «Наверняка Начжа хитрит. Но что он замыслил? Непременно надо выведать намерения варваров, а потом уж и принимать решения».

На другой день Ян двинул войско к Хуагодуну и попытался вызвать Начжа на бой, но тот затаился и вызов не принял. Ян приказал нагромоздить деревьев и камней перед южными воротами, чтобы заглянуть в крепость с возвышения, но варвары стрелами и камнеметами помешали минам это сделать. Тогда Ян повелел бить в барабаны и изобразить наступление на Хуагодун, но Начжа продолжал отсиживаться за прочными стенами. С наступлением темноты Ян отвел войско в Далюйдун. Утром он послал в ложное нападение отряды Дуна и Ма, — и на сей раз Начжа носа не высунул из крепости.

На пятый день Ян вызвал к себе Су Юй-цина, велел ему взять пять верблюдов и пятьсот воинов для выполнения тайного распоряжения. Тайные приказы получили Дун Чу и Ма Да с отрядами по три тысячи воинов у каждого.

Убедившись, что Ян не решается пойти на приступ, Начжа возликовал.

— Дней через десять мы увидим, как минское войско начнет подыхать с голоду.

Лазутчики варваров отправились выведать, когда Яну подвозят пропитание. И однажды ночью Начжа сообщили, что к Далюйдуну движутся повозки. С высокого холма Начжа разглядел, что в десяти ли от минского стана мелькают огоньки. Вызвав двух военачальников, он приказал им:

— Возглавьте каждый по тысяче воинов, нападите на обоз и захватите его. Если охранение окажется сильным, понапрасну воинов не теряйте, в сражение не ввязывайтесь и возвращайтесь в Хуагодун.

Вскоре отряды варваров настигли обоз. При свете тусклой луны несколько минских воинов с факелами в руках погоняли лошадей, тащивших повозки. Лошади шли тихо, у каждой на голове был надет мешок, чтобы заглушить в случае чего ржание. «Они пробираются к своим ночью, стараются не шуметь, — значит, боятся нас. Оружия у них при себе нет — захватить обоз будет легко!» — так подумали варвары и преградили минам дорогу. Охрана, бросив повозки, разбежалась. Только начальник обоза попытался противостоять напавшим — он один был вооружен, — но, пока он сражался, варвары уже угнали повозки в Хуагодун. Начжа радовался — задаром получил много чистого отборного зерна. И тут дозорные закричали, что показался еще один обоз. Начжа отрядил тысячу воинов с повелением захватить и его. Выбравшись на дорогу, варвары увидели: человек тридцать — сорок пожилых воинов погоняют несколько верблюдов, запряженных в повозки, и негромко меж собой переговариваются:

— Куда же подевался первый обоз? У них хоть факелы были, а нам в такой тьме и Далюйдуна-то не найти!

Отряд варваров преградил дорогу, охрана бросила повозки и разбежалась. Мани с гиканьем погнали повозки в свой стан. Но не проехали они и трех ли, как раздался такой страшный грохот, что варвары попадали с коней на землю. Это Ма Да и Дун Чу окружили врагов и говорят им:

— Кто нам покорится — будет жить, кто попытается бежать — будет убит.

Поняв, что выхода нет, варвары все до единого сдались, а Ма Да и Дун Чу переодели их в одежду минских воинов, связали каждому руки за спиной и велели вести обоз в Хуагодун. Начжа, увидев повозки, которые он с нетерпением поджидал, облегченно вздохнул и открыт ворота крепости. Едва повозки оказались за стенами ее, раздался громкий крик:

— Эй, Начжа! Минский полководец Ян жалует тебя огнем — поблагодари же его своей головой!

И тут же все повозки запылали. Огонь мгновенно перекинулся на стены и ворота крепости и скоро поднялся до небес. Начжа оторопел, варвары ударились в бегство, а Дун и Ма ворвались в крепость с несколькими тысячами воинов. Вся крепость уже была в огне, пылали даже деревья. Выхватив меч, Начжа вскочил на коня и ринулся на минов, но на его пути встал старый Лэй с секирой в руках.

— Бросай оружие, Начжа! Войско полководца Яна у ворот Хуагодуна!

К Лэю присоединились Дун и Ма, и оказался Начжа в окружении трех славных богатырей. От залпов орудий, громких воинственных кличей сотрясаются земля и небо, все вокруг полыхает — деться некуда. Понурый Начжа выбрался-таки к воротам и столкнулся лицом к лицу с Яном, приведшим к Хуагодуну свои основные силы.

— Говорят, тигр не трогает того, кто лежит на земле, — в отчаянии завопил Начжа. — Отпусти меня, минский полководец, — сегодня я повержен, а завтра давай сразимся в честном бою, тогда и посмотрим, кто кого!

Су Юй-цин не утерпел.

— Ах ты, тебя уже за хвост схватили, а ты еще честного боя хочешь!

— Сегодня вы меня просто перехитрили, — не унимается Начжа, — иначе бы вам меня не одолеть!

Усмехнулся Ян, взмахнул флажком, ворота тотчас открылись — и Начжа был таков.

Осмотрев сожженный Хуагодун, Ян сказал, что делать здесь нечего, и отвел войско на несколько сот шагов к северу от спаленного логова варваров. У подножия горы, на берегу ручья, воины Яна расположились на ночлег.

— Откуда вы знали, что Начжа нападет на обоз? — не удержал любопытства Су Юй-цин.

Пожав плечами, Ян ответил:

— Раз он сидел в своей берлоге и не принимал сражения, значит, чего-то выжидал. А ждать он мог только дня, когда мы повезем в стан зерно. Начжа и в самом деле дождался, а тогда напал. Я ничего особенного не сделал — всего лишь «перехитрил хитреца». Варвары лишились уже трех своих убежищ, но коварный Начжа попытается еще раз испытать судьбу. Нужно быть осторожными и держать оружие наготове.

А Начжа добрался до Тайидуна, большой крепости, построенной посреди поля. Он собрал военный совет, тяжело вздохнул и говорит;

— Наши предки веками отстаивали крепости, а мы за несколько дней целых три отдали минам. Что будем делать — сидеть здесь и, сложа руки, ждать гибели? Или, будь что будет, соберем войско и отправимся на смертный бой?

Поднялся один из варваров.

— Минский полководец не только силен, но еще и хитер, — просто так его не одолеть. Что, если обмануть его, сделать вид, будто мы ему сдаемся, а там…

— Если нет полководцу удачи, он лучше подставит голову под меч, но не станет по-бабьи подолом вертеть! Не сметь говорить мне о сдаче — не пощажу никого! — закричал разозленный Начжа.

Он снова собрал огромное войско и на другой день разбил стан перед Тайидуном. Вскоре туда же подошел и Ян, расположил свое войско и принялся готовиться к решительному сражению. И вот выехал Начжа вперед и кричит:

— Слушай, полководец Ян! Ты сильней меня в хитрости, но я хочу встретиться с тобой в открытом бою — выходи!

Из стана минов выступил Лэй Тянь-фэн.

— Наш полководец направлен сюда Сыном Неба, и негоже ему самому вступать в поединок с варваром, даже с тобой, Начжа! Я, старый воин, готов продырявить твою нечестивую глотку! — проговорил он, схватил секиру и, поигрывая ею, начал наступать на Начжа.

Предводитель варваров набычился, глянул направо, глянул налево — и тотчас возле него появились Темут и Второй после князя, которые и двинулись на Лэя. На подмогу старому воину вышли Дун Чу и Ма Да.

Сошлись пять богатырей, и начался между ними поединок. Начжа недолго сдерживал себя — дернул свою рыжую бороду, сверкнул зелеными глазищами, издал громоподобный рык и ринулся в бой. Ян обратился к Су Юй-цину:

— Смотри, как взъярился Начжа! Живым он сейчас не дастся!

И он тут же перестроил свое войско по плану восьми расположений.

— Без хитрости вы никак не можете со мной совладать, — захохотал Начжа. — Теперь я понимаю, что все вы трусы. Поэтому полководец Ян и не желает со мной сразиться!

Повернув коня, он поскакал в сторону Тайидуна. А Ян призвал к себе Су Юй-цина, Лэй Тянь-фэна, Дун Чу и Ма Да и что-то шепнул им. И вот Лэй берет секиру, выходит вперед и кричит:

— Эй ты, варвар, зачем тебе наш полководец? Хоть я и старик, но с тобой справлюсь! Выходи на бой!

И поскакал на Начжа. Тот потерял голову от ярости, выхватил меч из ножен и помчался навстречу Лэю. Много раз сходились они, никто не мог одолеть, но только Лэй понемногу отступал, словно бы не в силах сдерживать напор варвара.

— Гнусный старик, — завопил Начжа, — да ты хочешь заманить меня в ловушку!

Тут из стана минов выехал Дун Чу и крикнул предводителю варваров:

— Ты только на словах смел, рыжий варвар, — докажи свою храбрость делом. Сразись со мной, а не то мы тебе вставим коровье сердце!

Обозленный Начжа кинулся на Дун Чу. И опять минский богатырь отступает под натиском Начжа.

— Понимаю, понимаю я твой замысел, — вопит Начжа, — но не тебе меня провести!

Теперь выехал вперед Ма Да.

— Слышал я, что южные варвары помнят только своих матерей, а отцов даже не знают, потому что мало биты! Вот я и хочу это исправить.

Он натянул тетиву и сбил с Начжа красную шапку. Этого варвар стерпеть не мог и с ревом погнал коня на Ма Да. А тот, поддаваясь, все отступает да отступает. Наконец появился Су Юй-цин, следом за которым в небольшой колеснице ехал Ян.

— Берегись, Начжа! — крикнул Су. — Наш полководец знает и науку неба, астрологию, и науку земли, геомантию. Ему покорны ветры и облака. Если попытаешься скрыться в своем логове, он сумеет навек запереть тебя на этом клочке земли.

Ян добавил:

— Хоть ты и смел, Начжа, и мечтаешь со мной сразиться, я с тобой силой рук меряться не стану, — ты ведь нечистый варвар — я тебя силой ума одолею!

Увидев, что Ян без охраны, Начжа издал воинственный клич и, словно тигр, бросился к нему. Тот улыбнулся, развернул колесницу и быстро достиг ворот своего стана. Начжа с ходу влетел за ним — смотрит, а Яна нигде нет, и ворота захлопнулись, и тысячи пик уперлись ему в грудь. Вне себя от гнева, Начжа принялся крушить мечом направо и налево, ища выход. А Темут и Второй, увидев, что их предводитель в беде, бросились ему на выручку. Увидев открытые ворота, ворвались в них — и тотчас оказались в окружении леса пик, а сверху на них дождем посыпались стрелы.

Как ни старались Начжа, Темут и Второй вырваться из минского стана, ничего не получалось. Бросятся к восточным воротам — они открываются перед варварами, а дальше еще одни ворота, да только запертые. Кинутся к северным — проскочат их, впереди опять ворота, и так без конца! Целый день носились они по лабиринту шестидесяти ворот, который заготовил для Начжа хитроумный Ян. Разъяренный Начжа метался и прыгал, словно тигр. Вдруг распахнулись центральные ворота, а за ними на возвышении сидит Ян и кричит:

— Ну что, Начжа, ты все еще не сдаешься? Начжа с соратниками кинулся к этим воротам, но Ян взмахнул флажком, и перед носом Начжа ворота закрылись, а в грудь варвара уперлось множество пик. Начжа побежал к южным воротам, те внезапно открылись, но и за ними сидел Ян.

— Ну что, Начжа, не пора ли тебе сдаваться? — крикнул Ян, сделал знак, и перед захлопнувшимися воротами Начжа опять оказался в окружении сотен пик. Еще пять раз Ян предлагал Начжа сдаться, тот отказывался до тех пор, пока не выбился из сил. Рухнув на колени, он обратил взор к небесам.

— Все! Смерти я не страшусь, дрался до последнего вздоха, духи предков не осудят меня!

Он уже готов был навалиться на обнаженный меч, желая убить себя, но Темут и Второй подхватили его под руки и остановили.

— Князь не имеет права подвергать себя такому позору! Полководец Ян — благородный воин. если вы умолите его, он сохранит вам жизнь.

Низко опустив голову, Начжа приблизился к Яну.

— Мы помним, что вы пришли сюда по воле вашего государя и пытались склонить нас к миру. Ослепленные гневом, мы проникли в ваш стан и не смогли выбраться из него. И мы покончили бы с жизнью…

— Я много раз побеждал тебя, Начжа, — прервал Ян, — но ты никак не хотел покориться. Теперь я едва ли прощу тебя.

— Если мы еще раз окажемся побежденными, — вмешался Темут, — делайте с нами все, что хотите, но только живыми мы вам больше не дадимся!

Ян улыбнулся, велел открыть западные ворота и дал варварам уйти.

Вернувшись в Тайидун, Начжа тяжело вздохнул.

— Я сохранил себе жизнь, но запятнал честь — как смыть этот позор?

— Есть человек, который может вмиг вернуть великому князю его владения, — сказал один из подданных Начжа.

Начжа повернул голову — говорил старейшина Мэн Ле, потомок ханьского Мэн Цзе, брата Мэн Хо.[191]

— Кто он? — спросил Начжа.

— В селении Разноцветные Облака, что в уезде Черной Курицы, проживает даос по прозвищу Облачный Дракон, чародей необыкновенный, — он умеет вызывать дождь и ветер, укрощать злых духов и хищных зверей. Если великий князь заручится его поддержкой, то никакое минское войско нам не страшно, — ответил старейшина.

Вместе с Мэн Ле обрадованный Начжа поспешил в горное селение и, разыскав даоса, взмолился:

— Пять южных земель, исконных моих владений, захвачены минским войском. Знаю, что вас не тревожат мирские заботы, но ведь вы тоже житель юга. Помогите, молю вас, вернуть мои земли!

— Как может горный отшельник, — улыбнулся даос, — вернуть то, что потерял доблестный воин?

— Если вы не поможете, — зарыдал Начжа, — я умру на ваших глазах, потому что нельзя мне возвратиться к воинам, не обещав им успеха!

Он выхватил меч, чтобы покончить с собой, но Облачный Дракон остановил его.

— Ну хорошо, я помогу!

Облачившись в даосское одеяние, отшельник верхом на олене последовал за Начжа в Тайидун, а там сказал:

— Пусть великий князь вызовет на поединок минского полководца — я хочу поглядеть, каков он в бою.

На предложение Начжа сразиться один на один Ян ответил:

— Но ведь ты не один, а с войском. Подожди немного, скоро я подойду к твоему стану со своими воинами, а там посмотрим!

Минское войско приблизилось к стенам Тайидуна и заняло позиции. Даос поднялся на возвышение, осмотрел их и вдруг, громко произнеся заклинание, выхватил меч и начал делать выпады на все четыре стороны света. Надвинулась буря, загрохотал гром, бесчисленные демоны и бесы слетелись к лагерю минов и закружились над ним, пытаются осилить Яна и его воинов — и ничего у них не получается!

Опустил Облачный Дракон меч и говорит:

— Этот воитель — не простой человек, он знает законы земли и неба. Тебе не устоять против него, великий князь. Он применил расположение «свет-тьма», придуманное звездным полководцем У-цюем. Он закрыл юго-восточные ворота, — и духи востока заглушили гром, а духи юга остановили ветер. Ты видишь, моя буря утихла. Он водрузил над юго-западными воротами флажок с изображением черепахи и змеи и велел бить в барабан — и мои бесы и демоны лишились сил. Ясно, магией минов не победить!

Услышав это, Начжа снова зарыдал.

— Как же тогда вернуть мне отнятые земли? Научите, что делать, мудрейший!

Замолчал Облачный Дракон, задумался. Начжа не отступается.

— Если вы не поможете мне, войско меня прогонит! Придется мне уйти следом за вами в горы и там похоронить себя!

— Есть у меня один план, — нерешительно проговорил даос, — но если о нем проведают, мне несдобровать, князь.

Всех удалил Начжа и просит даоса открыть тайну.

— В селении Белые Облака, что в Желтом уезде страны Тото, живет мой учитель по прозвищу Белое Облако, — прошептал даос на ухо Начжа. — Лучше его никто не знает, как взаимодействуют «свет» и «тьма». Он же несравненный знаток чудесных качеств неба и земли. Без его помощи минов не победить. Он человек высоких мыслей и чистых устремлений и никогда не покидает своей обители в горах. Вам нужно повидаться с ним и приложить все старания, чтобы уговорить его помочь в борьбе с полководцем Яном.

Даос сел на оленя и уехал к себе домой. А Начжа, приготовив богатые дары старцу, отправился на поиски селения Белые Облака. Что же произошло дальше, вы узнаете из следующей главы.

Глава тринадцатая

О ТОМ, КАК ХУН СПАСЛА ПРЕДВОДИТЕЛЯ ВАРВАРОВ, А ПОЛКОВОДЕЦ ЯН ПОТЕРПЕЛ ПЕРВОЕ ПОРАЖЕНИЕ

Все это время Хун, чудом спасшаяся от гибели и оказавшаяся вдали от родных мест, жила в горах у даоса Белое Облако. Ей было хорошо у отшельника, но ни на час не оставляла ее тоска по родине. Как-то раз даос говорит Хун:

— На твоем лице, стоит мне посмотреть на него, я вижу сияние Счастья и Славы. Я хочу передать тебе мои знания, хотя, конечно, мало что умею.

— Мне с детства твердили, что место женщины на кухне: она должна уметь варить рис, приготавливать вино. Зачем же мне знать еще что-то? — с удивлением спросила Хун.

— Если ты решила отказаться от мира и навсегда остаться здесь, тогда мои знания тебе ни к чему. Но если собираешься вернуться в жизнь, в родные края, они могут очень тебе пригодиться.

Хун дважды поклонилась даосу и в тот же день, надев скромное одеяние послушницы, начала учиться у мудреца. Сначала даос поведал ей об искусстве врачевания с помощью игл, потом ознакомил с тайнами астрологии и геомантии. Хун оказалась способной ученицей: все понимала с полуслова, учиться ей было легко и учить ее было нетрудно.

Даос радовался.

— С тех пор как живу в южных землях, учил я всего двоих. Первый мой ученик, Облачный Дракон из селения Разноцветные Облака, доставлял мне немало забот: плохо постигал науки, да и туповат был. Второй, даос Голубое Облако из Датуна, бывший придворный знаток церемонии чаепития и приготовления чая, был способнее, но зато отличался легкомыслием. Ему нравилось удивлять людей всякими фокусами, и потому ничему основательному он у меня не научился. Ты — другое дело: способная и воля есть. Старайся и дальше, еще пригодятся тебе мои науки!

Вскоре они приступили к изучению искусства военной стратегии.

— Обычно стратегию постигают по двум трудам — «Шесть планов» и «Три тактики».[192] Еще нужно помнить о восьми воротах и девяти дворцах. Выучить все это нетрудно. Но я предпочитаю Книгу древних тайн. Без нее овладеть стратегией войны невозможно. В этой книге, правда, ничего не говорится о том, как избежать трех бедствий[193] и понимать пять отношений, но зато в ней сказано, как повелевать ветрами и облаками и управлять злыми духами. Тот, кто постигнет эти премудрости, — для врага неуязвим.

Хун была добросовестной ученицей и через несколько лун уже не осталось тайн, которых она не познала бы. Даос не скрывал восхищения:

— Да ты настоящий талант, не чета мне! С твоими знаниями ты уже непобедима. Осталось тебе освоить ратное искусство, — сказал даос, начиная учить Хун владению мечом. — Госпожа Сюй, супруга Сунь Цюаня,[194] умела мечом рубить, но не умела владеть им. А госпожа Гунсунь Цяо, наоборот, — умела мечом владеть, а рубить не умела. Я научу тебя тому и другому. Секреты владения мечом я перенял у Звездного воина. Взгляни на этот меч — он разит, как буря, может вызывать тучи и ливень, с ним тебе не страшны многие тысячи врагов. В сундуке у меня лежит еще один меч, парный этому. Имя этому двойному мечу — Лотосовый, он блистает, словно солнце и луна, сверкает, как звезда. Ударишь им по камню — камень расколется, ударишь по железу — железо разлетится на куски. Этот меч славнее знаменитых Лунцюаня, Тайэ, Ганьцзяна и Мосе.[195] Я берег его только для себя, но дарю тебе! Бери это славное оружие, отныне оно твое!

Хун с благодарностью приняла от даоса заветный меч. Теперь ночи напролет они толковали об искусстве владения оружием. Днем Хун отправлялась вместе с Сунь Сань в горы и упражнялась в том, чему учил ее даос. Казалось, она даже забыла и о своем одиночестве, и о своей тоске.

Однажды глубокой ночью даос Белое Облако позвал к себе Хун и начал:

— У человека есть три пути: путь Конфуция, путь Будды и путь Небожителей.[196] Первый требует простоты и честности. Путь Будды и путь Небожителей открываются через волшебство, хотя и их можно постигнуть без помощи магии. Если даос не приобщился к этим двум путям, он будет просто фокусником. Стоит глупца научить хотя бы началам магии, его уже не свернуть с неправильно выбранной дороги. Ты теперь знаешь основные приемы этой науки. Когда придет время, сумеешь ими воспользоваться. Ты от природы старательная и все схватываешь на лету, все понимаешь, как надо, — ничего не могу сказать. И все же будь осторожна: мало кто из людей знаком с тайнами магии, но сведущие в ней, ну, к примеру, познавшие тайну превращений, зачастую причиняют себе же вред!

Хун внимательно выслушала отеческие наставления учителя и ушла к себе. Несмотря на темноту, она заметила у двери какую-то женщину, которая, наверно, подслушивала ее беседу с учителем, а увидев Хун, быстро скрылась во мраке. Хун удивилась и рассказала о случившемся даосу. Тот посмеялся над ее опасениями.

— В здешних горах водятся бесы и оборотни. Скорей всего, ты видела одного из них. Хотя если это был человек и он подслушал наш разговор о «Своде заклинаний», тогда дело хуже, — как бы в будущем беды с тобой не случилось.

Однажды Хун с верной своей подругой отправилась поупражняться. Поработав некоторое время и почувствовав усталость, Хун положила меч на землю и поднялась на холм посмотреть окрест. Облака, плывущие над зелеными горами, цветы и кустарник в лучах яркого солнца, плакучие ивы у ворот обители напомнили милую ее сердцу родину. Слезы выступили у нее на глазах. Она повернулась к Сунь Сань.

— От рождения человек наделен семью страстями: радостью, печалью, гневом, весельем, любовью, ненавистью, желаниями. Они помогают сложиться памяти. Память же крепка, как скала, и ничто, даже железо, не может преградить ей дорогу. Мы с тобой обе из Цзяннани, и до сих пор в моей душе, в моих мыслях живут родные озера и холмы, зеленые терема… Это и есть память. Поэтому здешние горы и реки напоминают мне о покинутых друзьях, — задумчиво произнесла Хун.

Сунь Сань поняла, что подруга вспоминает о молодом Яне, и ей самой тоже стало грустно.

Вернувшись в обитель, Хун прилегла, но сон не шел к ней. И тут ее пригласил к себе даос Белое Облако.

— Тебе уже недолго осталось гостить у меня в горах, — промолвил он, — скоро ты отправишься на родину. Хочу, чтобы ты вспоминала меня добром.

Он вынул из сундука яшмовую флейту, проиграл несколько мелодии и принялся наставлять Хун:

— Ханьский воитель Чжан Цзы-фан[197] когда-то сумел своей игрой на флейте в горах Цзиминшань рассеять войско страны Чу. Постарайся научиться как следует играть на этой флейте, — тебе это пригодится.

Знакомая с основами музыки, Хун быстро выучила все мелодии, которые наиграл ей учитель.

Даос был так доволен ее успехами, что подарил ей флейту со словами:

Эта флейта — тоже одна из пары. Другим таким инструментом обладает Вэнь-чан. Береги флейту, не потеряй ее на своем нелегком пути домой.

Время шло, уже чуть не два года Хун жила в горах у отшельника. Как-то ночью, прогуливаясь с Хун перед домом и любуясь луной, даос поднял посох и указал на далекую звезду.

— Ты знаешь, что это за звезда?

Хун знала — учитель показывал на большую звезду в созвездии Пурпурного Дворца.

— Кажется, это Вэнь-чан.

Даос кивнул и показал посохом на южный склон неба.

— Видишь, Большая белая звезда затмила своим сияньем Южный Ковш — это на юге полыхает война. А Вэнь-чан ослепляет своим блеском, — значит, надежно охраняет Нефритовый дворец, — потому скоро в Срединном царстве на семьдесят лет установится мир!

— Как же можно знать о мире, когда идет война? — удивилась Хун.

— Война сменяет мир, на смену злу приходит добро — таков закон чередования в жизни. Война скоро кончится!

Стояла глубокая ночь, когда Хун вошла к себе, легла и сразу же уснула. И увидела сон: она в чужих местах, все окутано зловещим мраком, свирепствует буря. Внезапно разъяренный зверь бросается на красивого юношу. Приглядевшись к нему, она узнает знакомое милое лицо — да это же Ян Чан-цюй. С мечом в руке она бросается на зверя и убивает его — крик радости рвется у нее из груди… И просыпается от слов Сунь Сань:

— Что это с вами, приснилось что-нибудь?

Хун открыла глаза: над ней участливо склонилась подруга. Хун успокоила ее, а сама задумалась: «С Яном приключилась беда, а я за тысячи ли от него. Нужно помочь ему, но как?» До рассвета не могла она найти места от беспокойства.

Утро началось с беседы о стратегии. Вдруг за воротами раздалось конское ржанье, в дом вбежал растерянный отрок и сообщил:

— К нам пожаловал князь варваров и просит принять его.

Даос взглянул на Хун, улыбнулся и пошел навстречу гостю. Это был Начжа, который дважды поклонился отшельнику и начал:

— Я много наслышан о вашей мудрости, учитель, но только сегодня я, ничтожный, вижу вас своими глазами.

— Зачем великому князю понадобился горный отшельник? — удивился даос.

Начжа поклонился еще два раза и продолжал:

— Минское войско захватило на юге пять наследственных моих владений. Помогите, учитель, вернуть их законному хозяину!

— Я стар, и все, что умею, — это созерцать красоту здешних гор и рек, — с улыбкой отозвался отшельник. Начжа, не сдержавшись, зарыдал.

— Всем ведомо: в стране Юэ[198] птицы садятся только на ветки, обращенные к югу, а кони в стране сюнну[199] любят северный ветер. Учитель, вы ведь, как и я, — южанин, вы живете в южных землях и не можете желать нашему краю беды. Помогите, молю вас, вернуть владения.

— Хорошо, я подумаю, что можно сделать. А вы, князь, пока отдохните.

Обнадеженный Начжа удалился, а даос пригласил Хун, взял ее за руку и печально сказал:

— Вот и подошло время нашего расставания. Мы прожили рядом несколько лет, находя радость и утешение в беседах, ты стала моей ученицей, а я стал твоим учителем. Очень жаль мне разлучаться с тобой.

Хун в одно время и удивилась и обрадовалась. А даос продолжал:

— Открою тебе, что я вовсе не даос Белое Облако, которым ты меня знала. Я бодисатва Манджушри,[200] меня послала на землю Авалокитешвара, чтобы я обучил тебя нашим знаниям. С сегодняшнего дня кончается для тебя пора невзгод и начинается пора удачи: скоро ты обретешь родину и благополучие. Однако не обольщайся чрезмерно. Все еще может быть в твоей жизни: война, болезни, страдания. Помни об этом и береги себя!

— Спасибо, учитель! — расплакалась Хун. — Но ведь я всего лишь слабая женщина и не смогу добраться домой, не зная дороги. Все то, чему я у вас научилась, мне в этом не подмога.

— Не беспокойся ни о чем, — улыбнулся учитель. — Ты не просто женщина, ты звездный дух, ты нареченная невеста Вэнь-чана, сошедшая с небес в мир людей. Ты еще встретишься с ним и вкусишь полное счастье — так судила тебе Авалокитешвара. Так оно и будет! Кстати, Начжа тоже не из мира людей, он дух звезды Небесный Волк. Как раз поэтому ты и должна помочь ему.

Дважды до земли поклонившись учителю, Хун, вся в слезах, проговорила:

— Сегодня мы расстанемся с вами — увидимся ли вновь?

— Встречи, разлуки не загадаешь наперед, — ответил Белое Облако. — У нас с тобой разные пути, но, может статься, лет через семьдесят мы и встретимся на небесах.

Учитель позвал Начжа и говорит ему:

— Сам я уже стар и слаб, но вам вернет ваши владения мой ученик, зовут его Хун Хунь-то.

Начжа поблагодарил и вышел, а Хун, плача, стала прощаться с учителем.

— Я уезжаю с Начжа, а потом отправляюсь на родину. Но как только смогу, обязательно приду к вам еще раз.

— Если даже это случится очень скоро, — улыбнулся отшельник, — ты все равно не застанешь меня здесь, я уже буду на Западе.

Хун продолжала плакать и никак не могла уйти. Учитель утешал ее и торопил — пора, время не ждет. Хун еще раз низко склонилась перед ним, потом простилась с Голубым Облаком и в сопровождении верной Сунь Сань отправилась следом за Начжа.

По пути в Тайидун Начжа терзался: «Я просил дельной помощи, а мне подсунули какого-то зеленого юнца. Осмеют меня мои воины. Но красив парень — любая на такого польстится. Жаль только, что он не девчонка, а то плюнул бы я на свои пять владений и пошел по стопам Фань Ли!»

Скоро Хун и Сунь Сань прибыли в стан варваров, где Начжа представил их своим богатырям как знаменитого молодого полководца Хун Хунь-то и его ординарца по прозвищу Черный Сунь. В сопровождении Начжа Хун внимательно осмотрела позиции варваров. Заметив на востоке небольшое возвышение под названием Лотосовый холм, она поднялась на него, изучила окрестности и, подозвав Начжа, сказала:

— Я должен побывать в стане минов.

Ночью она пробралась к Хуагодуну, собрала нужные сведения, а вернувшись к Начжа, со вздохом промолвила:

— Если бы минский полководец разместил войско за стенами крепости, ни один из его воинов не ушел бы отсюда живым. Но занятую им позицию прямым наскоком не сломать. Все же начнем сражение завтра, а там поглядим, на что способен минский воитель.

Хун велела отправить в минский стан послание такого содержания:

«Повелитель южных маней приветствует командующего минского войска. Мы знаем, что минские полководцы всегда отличались высокими достоинствами, но воины нередко подводили их в бою. Ныне же перед нами бесстрашные и беспощаднее богатыри, их сто тысяч, они хорошо вооружены и всем внушают страх. Мы ждем, что завтра, соблюдая четкий военный порядок, они появятся вблизи от Тайидуна. Желаем им удачи в сражении!»

Прочитав это послание, Ян очень удивился: «Необыкновенное письмо: коротко и точно, без мерзкой варварской спеси, в нем изложена суть дела. Составитель этого послания, без сомнения, приобщен к минской культуре!»

Ответ полководца Яна гласил:

«Минский полководец отвечает предводителю южных маней. Наш император покровительствует всем малым народам и заботится о них, как о собственных детях. Однако южные племена повели себя неуважительно по отношению к Сыну Неба, и он послал сюда могучее войско, чтобы привести непокорных к послушанию. Скоро все будет решено — вы еще раз побежите, сломленные нашей силой. Но государь наш милостив, и если вы одумаетесь, он простит вас, и не будет ненужного кровопролития. Если же завтра утром мое войско встретит сопротивление, то пеняйте на себя!»

Хун прочитала послание Яна и улыбнулась, подумав: «Два года провела я на чужбине, в безлюдных горах, и уж не чаяла увидеть родину. А сейчас получила оскорбительное письмо — и радуюсь, потому что это весточка с родной земли».

Рано утром, приказав своим войскам занять позиции перед Тайидуном, Хун села в небольшую колесницу и выехала на передний край расположения. Полководец Ян тем временем перенес свои позиции на несколько сот шагов вправо от прежнего места. Хун жадно разглядывала минское войско: стучат барабаны, реют знамена, молодой военачальник в красивом алом халате и в блестящей кольчуге сидит на возвышении со стягом в руке, через плечо у него лук, сбоку колчан со стрелами, вокруг теснятся богатыри. Хун велела Сунь Сань крикнуть минскому полководцу:

— Маленькая южная страна, в которой нет ни военных, ни гражданских чиновников, будет сражаться с большой страной не на жизнь, а на смерть. Нападайте первым, полководец!

Ян подивился вежливости этого вызова — так разговаривали с врагом только во времена династий Ся, Инь и Чжоу — и отправился вперед, чтобы ознакомиться с позициями варваров. Он очень удивился, увидев, что во главе маней новый, молодой полководец — он в красивой колеснице, на голове у него шлем, украшенный изображениями звезд, у пояса — Лотосовый меч, на плечах — зеленый халат, простроченный золотой нитью и подхваченный лазоревым поясом, на котором вышиты селезень и уточка. Юноша красив, как ясная осенняя луна, повисшая над безбрежным морем, горделив, как сокол, парящий в прозрачном осеннем небе.

Пораженный увиденным, Ян говорит своим военачальникам:

— Этот новый полководец не южанин и не варвар. Ума не приложу, где Начжа разыскал его!

Он взмахнул флажком, ударили барабаны — и войско стало по плану «шесть на шесть». Усмехнувшись, Хун перестроила варваров в позицию «дважды двенадцать», или «бабочка». Затем она повела свои войска в наступление, велев Сунь Сань прокричать:

— Порядок «шесть на шесть» хорош для парадов и неопытных полководцев. Против нашей «бабочки» вам не устоять. Перестраивайте, пока не поздно, свое войско.

Ян взмахнул флажком, и под гром барабанов его воины заняли позицию «восемь на восемь», или «восьмерка». Хун в ответ велела бить в барабаны, и варвары стали в расположение «пять на одиннадцать», или «пятерка», и бросились на минов — они неожиданно появлялись то в одном месте, то в другом, ударяли то справа, то слева.

Хун опять велела Сунь Сань крикнуть:

— Ханьский воитель Чжугэ Лян соединил «шестерку» и «свет-тьму» в порядок «восемь расположений», у которого ворота называются «жизнь-смерть» и «честность-хитрость», а смотрят они по направлениям «свет» и «тьма». Но с таким расположением против нашей «пятерки» вы не устоите. Перестраивайтесь!

Донельзя удивленный Ян построил войска «крыльями», усилив позиции справа и слева от середины. Но войско Хун стало «змеей», в которой соединились расположения «угол» и «круг», и варвары снова ринулись вперед.

— «Крылья» не выдержат натиска «змеи»! — закричала Сунь Сань. — Перестраивайтесь!

Ян поспешно сделал знак флажком и, объединив правый и левый отряды, так что получилось расположение «журавлиный клюв», двинул войска навстречу «змее».

Теперь Лэй Тянь-фэн кричит по велению Яна:

— Видим, что вы научились перестраивать свои войска, но «змее» не сломать наших «крыльев», потому что в расположении «журавлиный клюв» мы откусим голову вашей «змее»! Чем вы на сей раз ответите?

Хун улыбнулась и под бой барабанов выстроила войска «рыбьей чешуей». Но Ян не устрашился этого опасного для него расположения и, быстро разделив свое войско на десять отрядов, окружил «чешую» со всех сторон.

Теперь Хун расхохоталась.

— Непростительная ошибка! Ваше расположение служит не для нападения, а для обороны. Это знал уже Хань Синь! А чтобы нападать, существует кое-что другое. Глядите!

И войско Хун заняло положение «пять направлений». Если приступить к этой позиции с востока, то оборону держат южный и северный отряды, а остальные нападают; если же противник приступает с севера, то оборону держат западный и восточный отряды, а остальные теснят противника.

— У этого полководца небесный дар! — вздохнул Ян. — Такого расположения я просто никогда не знал. Оно — вершина военной науки. Даже Сунь Бинь[201] и У Ци[202] оказались бы здесь бессильны!

Поняв, что варваров сегодня не одолеть, Ян повелел Лэй Тянь-фэну крикнуть:

— Хватит показывать друг другу искусство менять расположения! Пусть теперь покажут свое умение сражаться лицом к лицу ваши и наши богатыри!

От войска варваров отделился Темут и вызвал на поединок Лэя. Много раз сходились они, ни один не осилил другого. Вперед выбежал ординарец Хун по прозвищу Черный Сунь с криком:

— Ты не смог одолеть нас наукой построений, не одолеешь и в единоборстве!

— Я проучу тебя, безбородый варвар! — вне себя от ярости прорычал Лэй и бросился на Сунь Сань.

Когда на помощь Лэю поспешили Дун Чу и Ма Да, Сунь Сань не выдержала их совместного натиска и повернула коня. Теперь уже Хун бросилась спасать подругу, а Темут прокричал по ее повелению:

— Эй, минский богатырь, не задавайся! Сразись-ка со мной!

Хун натянула тетиву — стрела просвистела в воздухе и ударила в шлем Лэя. Старый воин упал как подкошенный. Разъяренные Дун Чу и Ма Да выхватили из ножен мечи и кинулись на Хун. А та взмахнула своими нефритовыми руками — и сразу две стрелы прянули с тетивы лука и рассекли кольчуги на минских богатырях. Обескураженные Дун Чу и Ма Да хлестнули коней и ускакали в свой стан. Тем временем Лэй пришел в чувство, поднял с земли шлем, выправил вмятину на нем, нахлобучил на голову и, выставив копье, поскакал навстречу Хун с криком:

— Эй, варвар, ты что-то чересчур разошелся! Пора притушить твой пыл!

И вдруг на всем скаку Лэй упал с коня наземь. А что с ним случилось, вы узнаете из следующей главы.

Глава четырнадцатая

О ТОМ, КАК ЯШМОВЫЕ ФЛЕЙТЫ ПЕЛИ МЕЛОДИЮ ЛЮБВИ И КАК НОЧЬ ПОДАРИЛА ВОЗЛЮБЛЕННЫМ РАДОСТЬ ВСТРЕЧИ

Когда старый Лэй поскакал навстречу Хун, та осталась на месте, только покрепче сжала в руке Лотосовый меч. Лэй, взбешенный невозмутимостью нового предводителя варваров, выкрикнул боевой клич и нанес удар секирой, который мог бы разрубить надвое любого богатыря. Но Хун взмахнула мечом, он взмыл ввысь, и секира Лэя рассекла воздух. И тут же на голову минского воина со свистом обрушился меч Хун. Шлем лопнул, Лэй покачнулся и упал с коня. Хун поймала свой меч и спокойно отъехала в сторону — она знала, что меч, брошенный особым способом, разбивает шлем, но не ранит человека. Ошеломленный Лэй тем временем ощупал голову и, убедившись, что она цела, решил больше не рисковать. Он вскарабкался на коня и поскакал к своим. Ян встретил его гневными словами:

— Трое таких рубак не смогли одолеть молокососа! Я сам выйду против него и покажу вам, как надо сражаться!

Вскочив на коня, он поскакал в поле. За ним бросился Су Юй-цин с криком:

— Негоже минскому полководцу вступать в единоборство с варваром! Я доставлю вам его голову!

Молодой, полный боевого задора, он обогнал Яна и с копьем наперевес поскакал навстречу Хун. А та сделала неуловимое движение, и копье Су пронзило воздух. Су Юй-цин повторил нападение, и снова его копье встретило пустоту. Приведя молодого воина в замешательство, Хун отступила шагов на десять и бросила свой меч, который завертелся над головой богатыря. Тот спрыгнул с коня и попытался отразить угрозу копьем. А Хун уже оказалась рядом. Минский воин попробовал было помешать ей завладеть своим оружием, но ничего у него не вышло. Хун подхватила меч левой рукой и, отъехав в сторону, снова метнула свой страшный меч. Су Юй-цин совсем потерял от страха голову.

А Хун, схватив Лотосовый меч обеими руками, вихрем закружилась по полю, словно танцуя на своем коне: казалось, белые порхающие снежинки заполнили воздух, лепестки цветов затрепетали под порывами ветра. Вдруг не стало видно ни людей, ни коней, и голубая дымка заволокла все вокруг. Су Юй-цин хлестнул коня и помчался в восточном направлении, но перед ним замелькали бесчисленные мечи и вынудили его остановиться. Он бросился в западном направлении — там его ожидало то же самое. Он в отчаянии поднял глаза к небу — и небо было усеяно мечами. Он поглядел на землю — и с земли ему угрожали бесчисленные мечи. Спасения не было, и, пав духом, Су Юй-цин произнес:

— Неужели мне суждена бесславная гибель в этих чужих краях?!

Он решил броситься прямо на страшные мечи, но не успел укрепить копье в упор, как откуда-то сверху раздался голос:

— Я не хочу убивать тебя, минский воин. Живи и будь счастлив. Скажи только своему полководцу, чтобы он убирался восвояси с земли маней!

Дымка понемногу разошлась, и Су Юй-цин увидел предводителя варваров, который улыбнулся, вложил чудесный меч в ножны и направил коня в свой стан. Минский воин не осмелился преследовать молодого богатыря, вернулся к себе и удрученно сказал Яну:

— Я не трус, но этот предводитель варваров не человек, а дьявол: он неуловим, как ветер, быстр, как молния, он кружит голову, как туман, и водит за нос почище всех бесов вместе. Хочешь ударить его копьем, попадаешь в пустоту, хочешь от него скрыться, он не дает шагу ступить в сторону. Может быть, моих знаний и умения владеть оружием не достаточно, но я не уклонялся от боя. Этот варвар сильнее меня. Я думаю, что даже Тянь Жан-цзюй,[203] Мэн Бэнь[204] и У Хо[205] не устояли бы перед ним.

Выслушав Су Юй-цина, Ян воскликнул:

— К несчастью, уже близится ночь! Однако завтра я вызову этого молодца на поединок, и клянусь, если не возьму его живым в плен, вы не увидите меня больше!

Начжа, в восторге от первой победы над минским войском, обратился к Хун:

— Ваше умение вести в сражение войско и искусство владения оружием непревзойденны! Само Небо послало мне вас. Когда мы изгоним минские войска из наших краев, я пожалую вам половину моих владений.

Он пригласил Хун к трапезе для избранных, но та отказалась.

— Жители гор любят тишину, а на пирах очень шумно. Если вы отведете мне скромные, тихие покои, я вместе со своим ординарцем буду вполне доволен.

Начжа не настаивал на приглашении и сам проводил Хун и Сунь Сань в поставленный для них шатер. А ночью Хун одолели печальные мысли: «До чего же я глупа! Помогаю дикому варвару сражаться против моей родины! Зачем я здесь? Ведь не для того же, чтобы собственными руками убивать минских богатырей! Нужно покинуть Начжа, а как это сделать, не нарушив воли учителя, ума не приложу!» И все-таки она придумала выход. Растолкала Сунь Сань и говорит ей:

— Сегодня очень красивая луна. Давай поднимемся на Лотосовый холм, полюбуемся ночным небом и заодно осмотрим позиции минского войска.

Поднявшись на вершину холма, Хун вынула из-за пазухи яшмовую флейту, подаренную ей даосом Белое Облако. В минском стане тихо, молчат барабаны и трубы, лишь кое-где мелькают огоньки. Подошла третья стража. Хун поднесла к губам флейту. В этот миг донесшийся откуда-то крик гусей и жалобные вопли обезьян в далеком лесу вновь разбередили в ее сердце тоску по родине.

Под эти звуки тосковали и минские воины. Ясная луна тихо плыла над их станом, капельки холодной росы мерцали на кольчугах. Вдруг ветер донес до них мелодию, которую пела флейта, такую печальную, что под нее, казалось, вот-вот заплачут камни, обратятся вспять реки, рухнут горы. Все войско как зачарованное слушало песню тоски: воины постарше вспоминали оставленные дома семьи, самые юные думали об отцах и матерях. Одни начали громко рыдать, другие в голос вздыхали, третьи бесцельно бродили, не находя себе места. Смутное волнение охватило всех. Начальник конницы уронил хлыст и стоял словно потерянный, начальник стражи, опершись на щит, погрузился в глубокие размышления, забыв обо всем. Только Су Юй-цин сохранил обладание духа. Позвав на подмогу Дун Чу и Ма Да, он попытался призвать воинов к здравомыслию, но его никто не слушал. Тогда он бегом бросился к Яну. А тот, положив под голову трактат по военному искусству, в это время крепко спал и видел чудесный сон: будто он поднимается на небо и хочет войти в Южные ворота, но какой-то бодисатва жезлом из белой яшмы преграждает ему дорогу. Ян выхватывает меч и в гневе перерубает жезл пополам. Половинка, упавшая на землю, превращается в сияющий алый цветок, волшебный аромат которого обволакивает Яна… И тут он проснулся. «Странный сон!» — только и успел подумать Ян, как в шатер ворвался Су Юй-цин и сообщил о том, что творится в минском стане. Встревоженный Ян вышел из шатра и начал вслушиваться в ночные звуки. Время близилось к пятой страже. Стан гудел, как потревоженный улей, бурлил, как вода в котле. Подул ветерок, и порыв его донес мелодию, от которой щемило душу и сердце заходилось от тоски. Ян прислушался — мелодия показалась ему знакомой. Он обратился к Су Юй-цину:

— Давным-давно Чжан Цзы-фан поднялся на гору Цзиминшань, сыграл на флейте и победил войско страны Чу. Интересно, кто в этих диких краях знает его мелодию! Я обучался игре на флейте и кое-что помню до сих пор. Попробую-ка сыграть — вдруг мне удастся развеять тоску, напавшую на моих воинов.

Он вынул из-под кольчуги флейту и заиграл спокойную, величавую, как необъятная ширь, мелодию — и стан мигом затих. Казалось, большая река катит весенние вздувшиеся воды, и подул веселый ветер, овевая усыпанные цветами деревья. От этой музыки рассеивалась без следа печаль, и в душу возвращалось спокойствие. Ян убыстрил ритм и проиграл бурную мелодию — она призвала к оружию. И свершилось чудо! Музыканты ударили в барабаны, воины схватились за мечи и готовы были тотчас же ринуться в бой. Ян удовлетворенно улыбнулся и отложил флейту, а вернувшись в шатер, задумался: «Я достаточно много поездил по стране, повидал многих выдающихся людей. Но мог ли ожидать встретить такой необыкновенный талант в этой глуши?! Наверняка на флейте играл тот красавец варвар, который так опозорил нас вчера. Получается, что он не только искусен в военном ремесле, не только лучший стратег во всей Поднебесной, он еще и непревзойденный мастер играть на флейте. Видно, Небо отказало в поддержке нашей державе, не пожелав даровать нам радость победы, а приняло сторону варваров!» Сон не шел к Яну, он вызвал к себе Су Юй-цина и спросил:

— Ты, наверно, успел вчера разглядеть предводителя варваров. Опиши мне его.

— Я видел его лицо только мельком, но мне его не забыть никогда — оно словно прекрасный цветок среди колючек, словно жемчужина среди простых камешков! Этот юный варвар отважен и дерзок, как великие герои древности, у него гибкий стан и изогнутые дугой, как у женщины, брови, а ума и храбрости в нем больше, чем в любом мужчине. Если он мужчина — то самый выдающийся среди мне известных, если женщина — то первая красавица на свете!

Ян глубоко задумался.

А Хун пребывала в нерешительности: с одной стороны, она обязана помочь Начжа, ибо таков наказ учителя, с другой — она предает интересы своей родины. Она было решила выполнить повеление учителя, обойдясь без пролития крови своих соотечественников. Заиграв на флейте, она рассчитывала, как Чжан Цзы-фан, который обратил вспять войска Сян Юя, победить минов без боя. Но столкнулась с неожиданным противоборством — флейтой, что заиграла в минском стане. Хотя ее мелодия была совсем другой по духу и ритму, что-то неуловимое роднило оба инструмента. Они звучали, и казалось, на заре перекликаются фениксы, влюбленные самец и самка. От удивления Хун прекратила играть, опустила голову и погрузилась в раздумья: «Учитель Белое Облако говорил, что, кроме моей, во всем мире есть еще только одна такая флейта, и она принадлежит Вэнь-чану. Как раз его флейта и должна подать мне знак о том, что пора отправляться на родину. А что, если минский полководец и есть Вэнь-чан! Но зачем Небо опустило на землю две эти флейты? Почему так далеко развело их друг от друга? И почему так долго мешало им найти одна другую? И потом, раз эти флейты парные, значит, тот, кто играет сейчас в минском стане, — мой суженый! Но Небо судило мне в суженые Ян Чан-цюя. Значит, Небу было угодно поставить Яна во главе минского войска, а бодисатва просто исполнила волю Неба! Ян — предводитель минов! Если судить по воинскому искусству и мастерству игры на флейте минского полководца, то он должен быть человеком выдающихся талантов. Во что бы то ни стало мне нужно увидеть его лицо!»

Вернувшись к себе, Хун пригласила Начжа и сказала ему:

— Завтра я хочу сразиться с самим минским полководцем. Мне нужно подготовиться к поединку, поэтому вам вести поутру войско.

Начжа согласился и ушел. И вот настало утро. Хун верхом на белоснежном коне, сопровождаемая Сунь Сань, выехала вперед. Вскоре перед минским станом появился Ян. Войска построились к сражению. С луком через плечо, с колчаном у пояса и обнаженным мечом в руке Хун велела Сунь Сань прокричать:

— Вчера я показал вам только свое умение в обращении с мечом. Не обессудьте, если кого-то из вас немного напугал. Сегодня же я хочу сразиться с достойным противником. Если выйдет слабый, пусть пеняет на себя!

Вне себя от гнева, принимает вызов начальник левого от середины отряда Дун Чу. Сдерживая удилами горячего коня, Хун кричит ему:

— Ты слишком безрассуден в бою, потому не годишься мне в противники. Пусть выйдет кто-нибудь похладнокровнее!

Дун Чу бросился на врага с копьем, но Хун остановила его порыв словами:

— Если ты сейчас же не отступишь, я прострелю султанчик на древке твоего копья. Поверишь тогда, что ты мне не ровня?

Мелькнула стрела — султанчик упал на землю, но ярость Дуна не стихла.

— А сейчас я прострелю твоему коню левый глаз, — крикнула Хун, — надеюсь, что тогда ты наконец одумаешься!

Послышался свист, Дун от страха уткнулся в гриву коня и повернул к своему стану. Все это видел Лэй Тянь-фэн, который тут же схватил секиру и выступил вперед.

— Пожалей себя, старец! — засмеялась Хун. — Я не причиню тебе вреда. Ты только посмотри, как закружится над твоей головою мой меч!

Она подъехала поближе к Лэю — и над ним завертелся обоюдоострый меч. Старому воину почудилось, что меч не один, что их — множество. Не в силах одолеть страха, он пригнулся, вобрал голову в плечи и отступил. Минские богатыри начали совещаться, кому же принять вызов варвара, но никто не мог решиться на поединок. В гневе Ян взлетел на белого скакуна, взял в руку именное копье, перекинул через плечо лук и выехал на поле, наказав Су Юй-цину крикнуть:

— По велению Сына Неба я принял под свое начало войско, от меня теперь зависит честь государя. Я готов вступить в смертельный бой с предводителем варваров и отдать жизнь ради отчизны.

Ян уже имел случай убедиться в необычайном военном умении нового предводителя варваров. Он понимал, что ему придется нелегко, но пыл молодого сердца пересилил все опасения. Он пришпорил коня и поскакал, а Хун с обнаженным мечом — ему навстречу. Но поединок даже не начался — с радостно забившимся сердцем, с глазами, полными счастливых слез, Хун узнала Ян Чан-цюя! Но Ян и подумать не мог, что предводитель варваров — это его Хун. Он отвел назад руку и с силой бросил копье, но не попал — Хун ловко пригнулась. Она бросила наземь свой меч и крикнула Яну:

— Я по нечаянности уронил меч, дайте мне поднять его, а тогда продолжим!

Услышав этот голос вблизи, Ян отпустил поводья и впился глазами в лицо противника. А Хун спрыгнула с коня, подобрала меч и, вновь оказавшись в седле, тихо проговорила:

— Вы еще не забыли свою наложницу Хун? Я буду счастлива присоединиться к вам, но волею Неба мне поручено возглавлять войско варваров. Давайте встретимся ночью, когда пробьют третью стражу.

Она хлестнула коня и ускакала в стан Начжа. Ян, онемевший от изумления, застыл на месте, смотря ей вослед. Когда наконец он вернулся к своему войску, Су Юй-цин удивленно спросил:

— Что случилось с этим молодцом? Почему он не принял боя?

Ян ничего не ответил, оставил войско и уехал в Хуагодун. В шатре он бросился ничком на постель, одолеваемый вихрем мыслей: «Если это действительно Хун, первая моя любовь, с ее помощью я быстро и без труда разделаюсь с варварами. Но мог ли я после всего надеяться, что Хун жива, что я снова увижу ее! Даже во сне не снилось мне такое счастье! А что, если это не Хун, а бесприютная душа утопленницы? В южных землях всегда было полно неприкаянных душ. А вдруг душа Хун сдружилась с духом Цюй Юаня или с феями крапчатого бамбука[206] рек Сяо и Сян? Что, если они бродят вместе и несут людям беды? И душа Хун, узнав, что я в этих краях, явилась мне, чтобы потребовать исполнения своих заветных желаний?»

Он зажег светильник, сел к столику и стал ждать, слушая бой барабанов, отбивающих время…

А Хун, вернувшись к себе, поведала Сунь Сань, что встретила наконец своего суженого и обещала ночью, в третью стражу, прийти к нему на встречу.

Когда в шатер заглянул Начжа, Хун сказала ему:

— Сегодня мне не удалось пленить минского полководца — я чувствую какое-то недомогание. Не тревожьте меня ночью, я хорошо отдохну, а наутро сражусь с нашим главным врагом снова.

— Если вам плохо, я прикажу хоть из-под земли достать для вас любые снадобья, — заволновался Начжа.

— Пусть великий князь не беспокоится, я обойдусь своими средствами.

Пробило третью стражу. Ян удалил своих приближенных и стал с нетерпением ждать. Вот полог шатра заколебался под порывом ветра, дрогнуло пламя свечи, внутрь ворвалась струя свежего ночного воздуха. Ян поднял голову — перед ним стоял молодой воин с мечом в руке. С удивлением Ян разглядывал гостя: конечно, это Хун, та самая Хун, с которой он так давно расстался, но забыть не мог. Он поднялся и долго стоял, не в силах вымолвить слова. Наконец воскликнул:

— Хун, ты ли это? Или твоя неприкаянная душа? Мне сказали, что ты погибла, но я не терял надежды на то, что этого не случилось на самом деле!

И Хун от волнения не могла сначала ничего сказать, но справившись с собой, прошептала:

— Ваша любовь спасла меня от гибели, и душа осталась у меня в груди. Я тоже не могу поверить, что так далеко от родины встретила вас. Все слова, которые я хотела сказать при встрече с вами, вылетели у меня из головы…

Ян взял руку Хун, влюбленные сели и, не стыдясь, заплакали. Нежно поглаживая руку Яна, Хун проговорила:

— Вам кажется чудом, что я осталась жива, а мне кажется чудом, что я снова встретила вас.

— В этом одеянии тебя не просто узнать, — с глубоким вздохом произнес Ян. — Кто бы мог подумать, что ты, хрупкая, нежная женщина, выдержишь все обрушившиеся на тебя несчастья, попадешь в эту глушь и даже станешь во главе войска варваров?!

Хун рассказала ему, какая приключилась с нею беда, и Ян рассказал обо всем, что произошло с последней их встречи. Невозможно описать, сколько они пережили в ту ночь!

При свете свечи Ян хорошо разглядел лицо Хун: с тонких бровей и нежных щек красавицы словно бы устранилось все суетное и мирское, и от этого облик Хун стал возвышенным. Любовь Яна к Хун вспыхнула с новой силой, — они распустили пояса и легли. Пока барабаны и трубы не возвестили зорю, влюбленные не разжимали объятий, предаваясь ласкам.

А на рассвете Хун быстро поднялась, оделась и, улыбнувшись, сказала:

— Когда мы встретились с вами в Ханчжоу, я была в наряде студента, а сегодня на мне одежды воина. Прошу вас забыть о вчерашнем поражении. Больше я не буду помогать варварам, и вы их легко одолеете. Теперь же я должна уйти.

— Но без тебя я зачахну с тоски, проиграю все сражения. Неужели ты забыла, что поклялась быть возле меня вечно? — взмолился Ян.

— Если вы хотите видеть меня в рядах вашего войска, — улыбнулась Хун, — обещайте выполнить три условия: до возвращения на родину не приближаться ко мне, сохранить тайну с моим переодеванием от ваших приближенных и не упустить Начжа, когда вы разобьете его войско.

Ян облегченно вздохнул.

— Второе и третье условия я выполню без труда, но первое условие невыполнимо!

— Вы же хотите видеть меня вашим воином. Поэтому, если ночами я буду приходить к вам как Хун, то не смогу остаться воином, — ответила Хун. И добавила: — Я благодарна вам за эту ночь счастья. Я ухожу, иначе меня могут застать у вас. Я вернусь к Начжа и сделаю то-то и то-то, а вы должны поступить так-то и так-то.

Она взяла меч и вышла. А в чем заключался их план, вы узнаете из следующей главы.

Глава пятнадцатая

О ТОМ, КАК ХУН ЛЮБОВАЛАСЬ ЛУНОЙ С ЛОТОСОВОГО ХОЛМА И КАК СУНЬ САНЬ ПРОНИКЛА НОЧЬЮ В ТАЙИДУН

Проводив Хун, Ян вызвал к себе Су Юй-цина и сказал ему:

— Предводитель варваров Хун Хунь-то происходит из империи Мин. Я выяснил, что ему противна служба у Начжа и он решил перейти на нашу сторону. Отправляйся на Лотосовый холм, с которого молодой воин любуется сейчас луной, и проведи его в наш стан.

Опоясавшись мечом, Су Юй-цин поскакал к Лотосовому холму.

Хун тем временем нашла поджидавшую ее Сунь Сань, они вместе вернулись в свой шатер, где Хун рассказала о встрече с Яном в минском стане и о договоре между ними. Подруги быстро сложили свои пожитки и отправились опять на Лотосовый холм. Когда туда добрался Су Юй-цин, луны уже почти не было видно, в небе тускло догорали последние звезды. Он огляделся и увидел какого-то варвара, прогуливающегося бок о бок со своим слугой. Он понял, что это и есть Хун Хунь-то, подъехал ближе, поклонился и сказал:

— Совсем недавно я сражался с вами на поле боя, а теперь вижу, как славный богатырь любуется луной!

— Кто вы? — ответив на поклон и сжав рукоять меча, спросила Хун.

— Я посланец минского полководца, переодевшийся, как и вы. Некогда Ян Шу-цзы и Ду Юй[207] сбросили доспехи, чтобы поговорить. Давайте последуем их примеру!

— С приятным человеком приятно и побеседовать, — улыбнулась Хун. — Я вижу, что вы прибыли сюда с благими намерениями, и не причиню вам зла. Кроме того, мне кажется, вы добры, как Ян Шу-цзы, и красноречивы, как Куай Чэ.[208]

На это Су Юй-цин ответил:

— Куай Чэ — пустомеля. Переманив к себе Хань Синя, он только испортил ему жизнь. Я же прибыл сюда, как в свое время Ли Лин[209] — к сюнну. Разве можно презирать Ли Лина лишь за то, что он запахивал халат на левую сторону, как делали они?

Хун холодно улыбнулась на эти слова и сказала:

— Вчера я встретился с вашим полководцем в бою. Он хоть и молод, но воин искусный.

Су Юй-цин подхватил:

— Действительно, наш полководец, по велению которого я прибыл на встречу с вами, — славный воин. Отправляя меня, он просил передать вам такие слова: «Предводитель Хун Хунь-то — человек слова и долга. Если он будет с нами, я ничего не пожалею, чтобы отблагодарить его». А сам я добавлю, что наш полководец внимателен к каждому воину и военачальнику, как был внимателен к своим гостям Чжоу-гун. И еще он любит ученых людей, как любили ученых Мэнчанцзюнь[210] и Пинъюаньцзюнь.[211]

Выслушав эти слова, Хун сделала вид, что глубоко задумалась, затем неожиданно выхватила меч и ударила по камню — и камень разлетелся на две части.

— Мужчина не должен знать сомнений! — воскликнула она. — Едем!

Су Юй-цин провел перебежчиков в минский стан, попросил их подождать у шатра Яна, а сам вошел внутрь и сообщил о выполнении поручения.

— Хун Хунь-то — человек в высшей степени достойный, — произнес обрадованный Ян, — и надо оказать ему почетный прием.

Ян сбросил доспехи, переоделся в гражданское платье, надел шляпу, вышел из шатра, протянул Хун руки и приветливо сказал:

— Говорят, необъятна земля и необъятно небо, укрывающее необъятную землю. Говорят, беспределен мир, ибо он состоит из необъятных земли и неба. Как мне не радоваться, если всего двадцать лет живу я в этом безграничном мире, а судьба уже свела меня с таким несравненным героем!

Хун в ответ:

— Воин из войска варваров не смеет предложить вам дружбу. Скажу лишь, что вы не пожалеете, если примете меня под свое начало.

Пожав друг другу руки, они направились в расположение минского войска. По пути Хун указала на Сунь Сань со словами:

— Это мой ординарец, зовут его Черный Сунь. Он неплохо владеет оружием. Прошу вас позволить ему остаться при мне.

Конечно, Ян не стал возражать. Собрав своих военачальников, он представил им Хун, сказав:

— Хун Хунь-то родился в империи Мин, но судьба забросила его на юг. Отныне, к моему счастью, он будет вместе с нами делить все радости и невзгоды похода. Прошу вас принять его, как друга.

Сделав шаг вперед, Лэй Тянь-фэн заговорил:

— Я не сомневался в силе своей секиры, самолично дважды «дергал тигра за бороду», но остался жив только по вашей милости. Стоит мне вспомнить, как над головой моей мелькали мечи, — сразу хватаюсь за нее, чтобы проверить, цела ли она.

Все рассмеялись, а Су Юй-цин дотронулся до меча Хун.

— А сколько у вас на самом деле мечей?

— Два, — ответила Хун.

— А мне вчера показалось, что их тысячи. До сих пор волосы стоят дыбом!

Под веселый смех Ян сделал новые назначения: Су Юй-цин получил под начало левый отряд, Хун — правый отряд, штурмовую команду — Черный Сунь. Ян был счастлив: в его войске появился талантливый воин, к нему вернулась его любимая, с которой отныне он уже никогда не разлучится.

В то самое время, когда Хун знакомилась с приближенными Яна, Начжа явился справиться о здоровье Хун Хунь-то.

Караульный сообщил, что ночью полководец со своим ординарцем ушел на Лотосовый холм, а зачем, он не посмел спросить.

Поняв, что лишился опоры, Начжа в первую минуту растерялся, а затем пришел в ярость.

— Я принял этого негодяя с таким почетом, а он сбежал, даже слова мне не сказав! Небось презирает меня! Я отправляюсь сейчас же в селение Белые Облака, разыщу того даоса и убью его. А помощь найдется и в другом месте.

И тут кто-то из его приближенных говорит:

— Я могу посоветовать вам одного чародея. Это Огненный князь, который живет в селении Огонь, что в провинции Юньнань. Он необычайно искусен в магии, и у него есть дочь, которая так умело бьется двойным мечом, что ни один мужчина не может ей противостоять. Одна беда: Огненный князь падок на подношения и подарки. Задаром он ничего не сделает.

Начжа приказал собрать дары — двести штук холста, двести жемчужин, шелку разных расцветок — и отослать все Огненному князю. Вызвав Темута и Второго, он сказал им:

— Я уезжаю к Огненному князю. Пока не вернусь, держите все ворота крепости на запоре, тогда минское войско сюда не проникнет.

Как-то, через день или два после отъезда Начжа, Хун обратилась к Яну:

— Уже несколько дней в стане варваров никакого движения — наверно, Начжа уехал искать новой помощи. Надо воспользоваться его отлучкой и захватить Тайидун.

Ян в ответ:

— Варвары строят свои крепости так, что на каждого, кто у них держит ворота на запоре, нам нужно иметь десять человек, да и то едва ли удастся открыть ворота. Может быть, ты придумала что-нибудь хитроумное?

— Я хорошо знаю приближенных Начжа, — негромко проговорила Хун, — им не хватает смекалки. Поэтому обмануть их не составит труда. У меня есть план, как это сделать.

— Я уже устал от военных дел, — улыбнулся Ян, — а ты вполне можешь заменить меня. С сегодняшнего дня полководец Ян будет валяться на постели, вкушая блаженный покой!

Хун только улыбнулась в ответ. Она встретилась с Сунь Сань и долго с ней о чем-то совещалась.

На другой день Ян созвал военный совет. Слово попросила Хун:

— Варвары по природе своей хитры и коварны, доверять им никак нельзя. А мы слишком долго держим у себя пленных. Что, если им удастся бежать и раскрыть врагу наши военные тайны?! Я считаю, что самое правильное казнить всех пленных и тем обезопасить себя от беды.

Черный Сунь возражает:

— В воинском уставе говорится, что пленных не убивают. Если мы казним пленных, варвары перестанут сдаваться нам, а это будет их предводителю только на руку!

— Как смеешь ты перебивать меня и перечить мне?! — нахмурилась Хун.

— Я не знаю, что у вас на уме, но ведь варвары — тоже дети нашего государя. Разве можно предавать их смерти просто так?!

Хун притворилась разъяренной.

— Ты защищаешь варваров, потому что ты лазутчик Начжа! Надо казнить и тебя вместе с пленными!

— Мы жили с вами вместе в горах, вместе прибыли в эти края, чтобы помочь Начжа, — с упреком говорит Черный Сунь. — Отчего же вы так жестоки ко мне? К тому же я стар, у меня седина в волосах, а вы меня оскорбляете! Вам не стыдно?

Хун пришла в страшный гнев, широко раскрыла свои похожие на звезды глаза, грозно нахмурила брови и, схватив меч, закричала:

— Да где у тебя почтение? Ты всего-навсего мой слуга, в отшельничестве ты подметал двор и колол дрова. Да и за мной ты последовал, повинуясь повелению учителя. Не смей так со мной разговаривать!

Черный Сунь в ответ:

— Если вы взялись выполнять поручение учителя, то почему же бросили варваров и переметнулись к их врагам? Я родом из племени маней, а оказался под началом бесстыжего минского предателя!

При этих словах Хун в ярости замахнулась мечом на Черного Суня, но все военачальники и даже сам Ян бросились защищать его и вытолкали из шатра. А Хун еще долго изображала страшный гнев.

Сунь Сань всю ночь ходила под луной, тяжко вздыхая. Проходя мимо загона, в котором держали пленных, она услышала обращенные к ней слова благодарности:

— Спасибо вам, господин, что заступились за нас. Научите, как нам быть дальше.

— Мы все земляки, — прошептала Сунь Сань, — и нечего нам таиться друг от друга. Вы уже знаете, как поступил со мной этот Хун Хунь-то. Хватит с меня, я хочу вернуться на родину, и вы следуйте моему примеру.

С этими словами Сунь Сань вынула нож и перерезала веревки, которыми были связаны пленные.

— Ступайте дорогой, которая проходит в стороне от крепости, — сказала она, — а я сейчас раздобуду коня и тоже сбегу отсюда.

Она поехала по дороге, залитой ярким светом луны, и на расстоянии нескольких ли от Хуагодуна навстречу ей выбежали недавние пленные.

— Наконец-то и вам удалось спастись, господин!

— Почему вы здесь и где остальные?

— Сойдите с коня и выслушайте нас, — ответили варвары, — Мы хотим отблагодарить вас за то, что вы спасли нам жизнь. Некоторые из нас отправились в Тайидун и рассказали начальнику Темуту о вашем подвиге. Мы здесь, чтобы проводить вас в нашу крепость, где вы обретете славу и богатство.

Сунь Сань рассмеялась.

— Ни к чему мне все это. Я старался ради своих соотечественников, исполнение долга не стоит никакой благодарности. Возвращайтесь скорее в крепость, чтобы вас не настигла погоня. А я поеду по древней дороге, ведущей в горы, и буду до конца своих дней охотиться там на оленей да зайцев.

Она хлестнула коня, но варвары удержали ее и принялись уговаривать.

С тех пор как уехал Начжа, Темут и Второй сидели в крепости, не высовывая из нее носа. Однажды ночью у ворот раздались крики:

— Нас приговорили к смерти, и если бы не великодушный господин Сунь — нас давно уже не было бы на этом свете! — Это кричали пленные, бежавшие из минского стана.

Темут подробно расспросил их, и беглецы рассказали, как Черный Сунь спас их всех от смерти.

— А вы уверены, что это не ловушка? — помолчав, спросил Темут.

— Мы видели все своими глазами, слышали своими ушами. Разве, когда обманывают, вздыхают так горестно и льют слезы, как это делал господин Сунь? А он еще проклинал Хуна и говорил о своей ненависти к нему.

— А где сейчас почтенный Сунь? — вмешался в разговор Второй.

Как раз в эту минуту подбежали еще несколько варваров и закричали:

— Господин Сунь сейчас проезжает мимо нашей крепости. Мы пытались удержать его и привести сюда, но он и слушать нас не захотел.

— У нашего войска мало богатырей, — вступил в разговор Второй, — а почтенный Сунь многому научился у даоса. Если бы он выступил на нашей стороне, это очень помогло бы нам в борьбе с минами. Думаю, этому человеку можно довериться, — он южанин и не станет нас обманывать.

Темут заколебался. Второй взял копье и сказал:

— Поеду к почтенному Суню и поговорю с ним. В сопровождении нескольких воинов он поскакал за Сунь Сань, которая, делая вид, что не замечает ничего вокруг, погоняла коня на юг.

— Господин Сунь, подождите! — догнав наконец всадника, закричал Второй. — Остановитесь ненадолго, мне нужно с вами переговорить.

Сунь Сань натянула поводья и повернула коня навстречу Второму.

— Вы совершили немало подвигов и познали вкус военных побед, — начал Второй. — Что за причина именно теперь стать горным отшельником?

— Жизнь человека — как капелька росы на конце былинки, а заслуги и слава человека — как проплывающие по небу облака, — улыбнулась Сунь Сань. — Мужчине, дожившему до седых волос, ни к чему вверять свою судьбу в чужие руки. Южные горы и реки — мой дом, я с радостью буду пить воду из ручьев, охотиться на зверей, не зная ни голода, ни жажды.

— Вы решили оставить военное поприще и уйти в горы, — продолжал уговаривать Второй, — значит, вы теперь свободный человек, и никто не заподозрит вас в измене. Так погостите у нас один вечерок и поезжайте себе дальше.

Второй схватил Сунь Сань за руку и так горячо ее убеждал, что та сдалась и поехала в Тайидун. Темут при виде гостя не проявил особого удовольствия.

Второй же принялся нахваливать Сунь Сань:

— Почтенный Сунь сегодня стал совсем другим для нас человеком, чем был вчера. До минувшей ночи мы знали его как храброго воина, теперь он наш соотечественник. Так почему бы нам не поговорить по душам?

— Я плохо разбираюсь в людях, — заговорил Темут, — но должен отказать господину Суню по двум причинам. Во-первых, господин Сунь пришел в эти края вместе с Хун Хунь-то, теперь поссорился с ним и уезжает, хотя они вместе прожили не один год. Во-вторых, своим добрым именем господин Сунь обязан воинскому таланту и ратным подвигам Хун Хунь-то. Господина Суня ценили не только потому, что он хорошо владеет копьем, но и за то, что он близок к выдающемуся полководцу. И его возвысили в минском войске, а он из-за пустяка впал в гнев и бросил дело. Если бы он, как это недавно случилось, предал меня одного, я бы простил ему измену и принял бы в ряды нашего войска. Но теперь он предал всех минов, поступил, как капризная женщина. Поэтому нет у меня доверия к господину Суню!

Сунь Сань тяжело вздохнула и промолчала. Потом, обращаясь только к Второму, проговорила:

— Я последовал за вами, поддавшись на ваши уговоры. Вижу, что не надо было приходить сюда. Прощайте, желаю вам обоим успехов.

— Погодите! — остановил Второй. — Давайте выпьем хоть по чарке вина!

— И верно, — добавил Темут, — выпить немного можно, а заодно и побеседуем, как земляки. Зеленые горы и белые облака за это время никуда от вас не денутся.

Сунь Сань усадили, принесли вина. Сделав вид, что захмелела, она вскоре начала вздыхать, а потом и того хуже — плакать.

— Что вас опечалило? — удивился Второй. — Мы не сражаемся, а сидим и пируем в свое удовольствие. А вы, видно, вспомнили о каких-то неприятностях. Выговоритесь — станет легче.

Сунь Сань заскрежетала зубами и, погрозив куда-то кулаком, злобным голосом выкрикнула:

— Двуличный мальчишка! Южанин, а стал предателем! Посмотрю я, как ты без меня обойдешься!

— Вы не Хун Хунь-то проклинаете? — спросил Второй.

— Коль разговор у нас по душам, — вздохнула Сунь Сань, — не стану ничего от вас утаивать. Когда даос Белое Облако отправлял к вам этого Хун Хунь-то, он, зная о его молодости и легкомыслии, поручил мне опекать его. Я, семидесятилетний старик, сил не жалел, был всегда рядом с ним, делил вместе с ним опасности и невзгоды. А он, мало того, что стал перебежчиком, еще и обошелся со мной, как негодяй: если бы не минский полководец и его свита, он убил бы меня. Как же мне не печалиться! Я научился у даоса всему тому же, что постиг он, если не большему, и после этого — такой позор на мои седины, такие оскорбительные слова и поступки! Разве можно вытерпеть все это без слез?! Богатырь Темут только что говорил, почему не доверяет мне. А для меня все проще: Хун меня хотел убить — да разве могу я теперь быть с ним заодно?! Ну вот, выпил вина и выложил самое сокровенное! Но не смейтесь над несчастьями старика!

Выслушав исповедь Сунь Сань, Темут заколебался в своем решении. «А что, если попробовать воспользоваться его ненавистью к предателю Хуну?» — подумал он, подлил Сунь Сань вина и сказал:

— Да, с вашими талантами вы могли бы совершить большие дела! А стать затворником в безлюдных горах — скучное занятие для настоящего мужчины!

— Я понял, к чему вы клоните, — хитро улыбнулась Сунь Сань, — вы хотите, чтобы я остался у вас. Но не пристало мне, старику, совершать поступки, в которых потом приходится раскаиваться. А мне пришлось раскаяться уже дважды.

— Что же это за поступки? — спросил Темут.

— По велению учителя я прибыл сюда, чтобы помочь вашему предводителю, но бессовестный Хун Хунь-то обманул меня и заставил переметнуться на сторону минов. Вот первое, в чем я раскаиваюсь. Вернуться к вам мешает мне стыд. Вы теперь знаете, почему я почти готов снова выступить на вашей стороне, но что скажет великий князь, когда вернется? Наверно, мне придется раскаиваться во второй раз, если я останусь с вами. Нет, лучше я проведу остаток своих дней в горах: стану охотиться, упражняться в метании копья, строить игрушечные крепости из камешков, повторяя науку стратегии и тактики.

Темут взял руку Сунь Сань и произнес:

— Вы напрасно опасаетесь: великий князь Начжа ценит таланты и умеет прощать. Он лишен легкомыслия Хун Хунь-то и ограниченности полководца Яна, которые не удержали при себе такого человека, как вы. В нашем племени — ведь вы из маней — вас может ждать богатство и знатность! Разве не об этом вы мечтаете?

Сунь Сань внимательно выслушала Темута и вдруг говорит:

— А что, если я обманул вас: пришел к вам по распоряжению Хун Хунь-то?

— Вы читаете мысли, — рассмеялся Темут. — Я и в самом деле поначалу подумал, не минский ли вы лазутчик. Не будем больше так шутить!

— Вы так великодушны, — благодарно ответила Сунь Сань, — что мне просто неловко. Давайте остановимся вот на чем: дождемся приезда великого князя, а тогда я дам окончательный ответ.

Снова полилось вино, потекла дружеская беседа. Миновали четвертая и пятая стражи, опустел верхний сосуд в водяных часах, на востоке показались утренние звезды.

Захмелевшие Темут и Второй сбросили доспехи и задремали. Внезапно возле северных ворот раздался страшный грохот. Богатыри вскочили, поспешно снарядились и побежали было с большим отрядом туда, где раздавался непонятный шум, но Сунь Сань остановила их.

— Не волнуйтесь понапрасну: это Хун Хунь-то готовится к штурму южных ворот, а делает вид, что нападает на северные.

Темут не поверил, но едва он со своим отрядом подошел к северным воротам, как загрохотало у западных ворот. Темуту пришлось отправить часть отряда туда.

— Это еще один обман Хун Хунь-то, — сказала Сунь Сань. — Наверняка он собирается напасть на восточные ворота.

Темут с сомнением покачал головой и решил все-таки защищать северные и западные ворота основными силами. Но скоро перед ним все стихло, а минское войско пошло на приступ у южных и восточных ворот. От грома орудий сотрясались земля и небо, в ворота ударялись ядра величиной со скалу. Темут и Второй поверили, что Черный Сунь не обманывает, отвели воинов от северных и западных ворот и поставили их на оборону южных и восточных ворот. И тут Сунь Сань вскочила на коня и, издав боевой клич, стрелой полетела к северным воротам. Заколов нескольких стражей, оставленных там Темутом на всякий случай, она распахнула ворота настежь — и минское войско с победными криками ворвалось в крепость, а впереди старый воин с секирой в руках, и он рычит, как лев:

— Это я — начальник передового отряда минского войска Лэй Тянь-фэн. Открывай южные ворота, Темут, — сопротивление бесполезно!

Следом за передовым в крепость вошел отряд в несколько тысяч воинов во главе с Су Юй-цином. Сунь Сань в это время открыла западные ворота, и в них верхами ворвались Дун Чу и Ма Да со своими отрядами. А обстрел восточных и южных ворот продолжался. Темут и Второй с ужасом поняли, что им не удержать Тайидун. С пиками наперевес они бросились на минских богатырей, но тех было четверо — не одолеть! Сунь Сань, улыбаясь, подъехала с опущенным копьем к южным воротам и сказала:

— Темут, следуй за мной — я открою южные ворота и дам тебе удрать.

Темут с пылающими от ненависти глазами закричал в ответ:

— Старый безбородый разбойник! Ты гнусно обманул меня, но сейчас поплатишься за все!

Он бросился с копьем на Сунь Сань, но она ловко уклонилась и захохотала.

— Напрасно ты гневишься, Темут! Сам не дал мне уехать в горы — теперь пеняй на себя!

Она поскакала к воротам, открыла их — и в крепость под предводительством Яна и Хун вошли новые минские отряды. Стотысячное войско с семью славными богатырями окружило варваров. Шум победы возносился к небесам и разлетался по земле. Темут и Второй не были трусами, но ничего не могли поделать. А что случилось с ними дальше, вы узнаете из следующей главы.

Глава шестнадцатая

О ТОМ, КАК ОГНЕННЫЙ КНЯЗЬ ПРИЗВАЛ НА ПОМОЩЬ БЕСОВ И ДЕМОНОВ И КАК ХУН ПЕРЕСТРОИЛА ВОЙСКА И РАЗБИЛА ВАРВАРОВ

Когда Темут и Второй хотели бежать, то повсюду перед ними оказывались минские отряды; когда кидались они в бой, то противник перед ними отступал. Стоило им броситься на восток, минские отряды отходили на запад, стоило им податься к югу, минские отряды отступали на север. Варвары готовы были погибнуть в бою, но с ними не хотели драться. Что оставалось делать? Очутившись наконец рядом с восточными воротами, они вспомнили, что только эти ворота не успел открыть Черный Сунь, и кинулись к ним.

Сунь Сань помахала им рукой.

— Торопись, Темут! Я не успел открыть восточные ворота, сделай это сам. Завтра по дороге в горы я загляну к тебе допить оставшееся вино!

Ненависть с новой силой вспыхнула в душе Темута, он с криком бросился к Сунь Сань, но та хлестнула коня и ускакала к Яну. Богатыри варваров бежали через восточные ворота и добрались до Темудуна. От войска осталась половина.

Взглянув на Темута, Второй тяжело вздохнул.

— Я виноват в нашем поражении. Я не послушался ваших слов и позволил этому старому разбойнику заманить нас в западню. Мы разбиты! С какими глазами предстану я перед великим князем?!

Он выхватил меч, намереваясь покончить с собой, но Темут удержал его.

— Мы вместе обороняли крепость по велению Начжа, вместе и ответ держать будем. Если бы мы победили, нас обоих ожидали бы слава и богатство, но побеждены мы оба, — значит, и вину будем делить поровну. Вы доверились Черному Суню, но хотели только блага для родины. Что поделаешь, если у негодяя не оказалось ни на волосок совести. Только женщина способна убить себя из-за измены возлюбленного. Я никогда бы так не поступил.

С этими словами он отнял у Второго меч и бросил его на землю.

— Благодарю! Я вижу, что вы любите меня и понимаете, как Бао Шу-я.[212]

Тем временем Ян расположил свои войска в Тайидуне. Су Юй-цин подошел к Хун и сказал:

— Сегодня вы проявили себя мудрым тактиком. Я знал вас до сих пор как молодого воина, прекрасно владеющего мечом. Но мог ли предположить, что вы обладаете еще и этими талантами?!

— Тайидунская победа — дело моих рук, — засмеялась Сунь Сань. — Ведь я таскался на коне с тяжелым копьем в руке по дорогам, залитым лунным светом, лил притворные слезы, тяжело вздыхал, разыгрывая роль перебежчика. Но Темут — проницательный человек, он сразу почуял неладное. Каково, по-вашему, скрежетать зубами, изображая злобу и ненависть к нашему славному Хун Хунь-то?! Но разве я плохо сыграл свою роль?

Пока происходили эти события, Начжа добрался до тех мест, где обитал даос по прозвищу Белое Облако, однако того и след простыл. Только белые облака плыли над зелеными горами. Начжа пошумел там, но делать было нечего, и он направил путь к Огненному князю. Селение Огонь приютилось среди высоких гор, в которых выли волки и шакалы, рыскали тигры и барсы. Не одну широкую реку и глубокую долину пришлось преодолеть Начжа, прежде чем он предстал перед Огненным князем. Это был богатырь ростом в девять чи с зелеными глазами, с тигриной гривой и медвежьим станом. Обменявшись приветствиями, Начжа выложил шелка, жемчуга и драгоценности и попросил о помощи.

— Как не помочь соседу в беде, — отозвался довольный дарами чародей.

Он кликнул трех богатырей: одного звали Чжудотун Молния, и он держал трезубец, второго — Темур Сокрушитель Гор, и он сжимал в руках секиру, третьего — Кадар Оборотень, и он размахивал саблей. Храбрости в каждом было на тысячу воинов.

Начжа говорит:

— Дошло до меня, что у вас есть дочь-воительница, которой нет равных. Мне бы очень хотелось, чтобы она вместе с вами повела моих воинов в бой. Подумав, князь отвечает:

— Дочь моя еще молода, да и ратные дела не любит.

Начжа прибавил к своим подношениям двести штук холста и двести жемчужин и принялся уговаривать князя. Тот не устоял. Тринадцатилетняя дочь князя была красавицей, тонко понимала военное искусство, слыла большой умницей, имела доброе сердце и мечтала побывать в далекой стране Мин. Звали девушку Лотос. Девичьи занятия ее не прельщали, поэтому она днем грустила, а вечером любила посмотреть на Северный Ковш. Выслушав просьбу Начжа, она взяла двойной меч и последовала за отцом.

На обратном пути Начжа узнал, что Тайидун сдан, и отправился прямо в Темудун.

Его встретили в крепости и говорят:

— Темут и Второй ждут наказания за воротами. Начжа велел их позвать. Оба сбросили шлемы, отставили секиры и повалились в ноги своему предводителю, винясь в упущениях.

— Мы не исполнили повеления великого князя, не удержали Тайидун. Нет нам прощения. Просим великого князя в назидание другим отрубить нам головы!

Тяжело вздохнув, Начжа приказал им встать и говорит:

— Видно, это моя судьба, а не ваша вина.

Он расспросил их о последних событиях. Темут и Второй подробно рассказали о мудрости и талантах перебежчика Хун Хунь-то, превзошедшего в военном деле самого полководца Яна.

Огненный князь слушал их, слушал и вдруг воскликнул:

— Не пройдет и дня, как я верну маням потерянные владения! Завтра же отправляемся в поход!

Как раз в эти дни Хун неожиданно занемогла. Вызвал ее Ян в свой шатер обсудить дела, увидел ее усталое лицо и очень встревожился.

— Это я тебя измучил, наверно! Тебе нужно как следует отдохнуть и набраться сил.

— Если уж я стала вашим воином, — улыбнулась Хун, — то нечего меня жалеть.

Ян ласково погладил ее персиковые щеки.

— Твое ясное личико и алые губы опалил злой ветер войны. До чего бессердечный я муж!

Хун нахмурилась, отодвинулась от Яна и говорит:

— Воин идет в поход, чтобы драться. Или вы забыли наш уговор? К тому же я вижу, что сюда направляется Су Юй-цин.

Хун ушла к себе, а ночью к Яну прибежала встревоженная Сунь Сань и сказала, что Хун совсем плохо, у нее начался сильный озноб. Ян поспешил к возлюбленной: она лежала при свете маленькой свечи, на осунувшихся щеках проступил нездоровый румянец, с губ срывались тяжелые стоны. Ян взял Хун за руку, нашел пульс и произнес:

— Ничего опасного — обыкновенная лихорадка. Своими руками он расстегнул на Хун пояс и укрыл больную потеплее.

— Здесь не зеленый терем, — прошептала Хун. — На вас смотрят глаза ваших воинов, вас слушают их уши. Уходите!

— Зря я согласился не раскрывать твою тайну, — на прощание сказал Ян. — Если ты и дома не оставишь эти воинские замашки, не знаю, на что будут похожи наши ночи любви.

Хун слабо улыбнулась. Ян велел ей не вставать несколько дней и забыть о воинских делах. Трижды повторил свое приказание и удалился.

На другой день Начжа прислал гонца, через которого передал Яну вызов. Ян позвал Су Юй-цина.

— Хун Хунь-то тяжело болен. Несколько дней он пролежит в постели. Войско поведем мы вдвоем.

— Начжа получил в подкрепление наемных воинов, — сказал Су Юй-цин, — но думаю, это ему не поможет!

Ян кивнул, сел на коня и поскакал во главе своего войска к Темудуну. Выбрав место, он приказал готовиться к сражению. Тысяча воинов под черным стягом заняла позиции с северной стороны, две тысячи с красным стягом, разделившись на два отряда, — с южной стороны, три тысячи — три отряда по тысяче воинов в каждом — под зеленым стягом стали с восточной стороны. Шесть тысяч воинов в шести равных отрядах под черным стягом заняли позиции с северной стороны, семь отрядов по тысяче воинов стали с южной стороны под красным стягом, восемь тысяч воинов под зеленым стягом, разбившись на восемь отрядов, прикрывали войско с восточной стороны. С запада Ян поставил девять отрядов под белым стягом, в каждом отряде по тысяче воинов. В центре под желтым стягом разместилось пять тысяч воинов, тоже разбитых на пять отрядов. Получилось расположение «света» и «тьмы» по десяти направлениям.

Построив войска, Ян повелел начальнику передового отряда Лэй Тянь-фэну выйти вперед и объявить врагу о готовности начать сражение. Тотчас из ворот Темудуна выехал на слоне Огненный князь. В руке у него алый флаг, на голове — алая повязка, на плечах — медные доспехи. Войско варваров шло за ним вразброд, не соблюдая никакого порядка.

— Я прочитал множество книг по военному искусству, — сказал удивленный Ян, обращаясь к Су Юй-цину, — но такого построения нигде не встречал.

Тут из рядов варваров выехал воин с трезубцем и крикнул:

— Меня зовут Чжудотун Молния. Кто желает схватиться со мной — выходи! Вот мой трезубец, он разит, как молния.

От рядов минского войска отделился седовласый воин с секирой и, поехав навстречу варвару, прокричал:

— Меня зовут Лэй Тянь-фэн, я возглавляю передовой отряд минского войска. Ты грозишься молнией, но молнии предшествует гром. Вот моя секира, она ударяет, как гром! Отведай-ка ее удар!

И начался поединок. Более десяти раз сходились богатыри, но ни один не одолел. Тогда из стана варваров выехал воин с секирой.

— Меня зовут Темур Сокрушитель Гор! А горы я крушу вот этой секирой. Хоть твоя голова, старик, и не гора, но могу попробовать на ней силу своего оружия!

Навстречу ему из минского стана вышел с копьем наперевес Дун Чу и воскликнул:

— Меня зовут Дун Чу! Под моим началом отряд, левый от середины. Вот мое копье. Давно я не приносил ему жертв, твоя кровь ему подойдет!

Как тигры, как медведи, бросились в схватку четверо богатырей. Более двадцати раз сходились они. И вдруг Лэй спрыгнул с коня и побежал. Чжудотун погнался за ним. А Лэй вдруг остановился, обернулся, издав боевой клич, ударил секирой и рассек голову коню, тот упал; увлекая за собой Чжудотуна.

В этот момент на поле, поигрывая саблей, вылетел еще один варвар могучего сложения и закричал:

— Меня зовут Кадар, богатырь Оборотень! Вот моя сабля, она сейчас перережет вам обоим глотки!

Разъяренный Кадар бросился на Черного Суня и начал жестокий поединок. Много раз сходились они — никто не берет верх. Тогда Кадар сунул саблю под мышку, перевернулся через голову и обернулся огромным седоглавым тигром. Лэй кинулся на помощь. А седоглавый тигр перевернулся через голову и обернулся двумя огромными тиграми, которые с ревом напали на минских богатырей.

Ян, следивший за поединками с возвышения, был поражен.

— С этим оборотнем нам не совладать!

Ударив в гонг, он дал знак своим воинам отступать. А Огненный князь взмахнул флажком, произнес заклинание, и тотчас все пространство, от гор и долин до багровых облаков, заполнилось варварами, изрыгавшими изо рта огонь и издававшими мерзостный запах. Ян велел запереть все ворота и занять оборону, соблюдая полный порядок. Воины Огненного князя окружили стан минов, но прорваться внутрь не смогли. Чародей произнес новое заклинание и простер руки в направлении севера: тотчас потемнели земля и небо, задул ужасный ветер, который швырял в минов песок и камни. Однако и это не сломило минов — в стане сохранился образцовый порядок. Расположение, выбранное Яном для этого сражения, обеспечивало надежную защиту. Убедившись, что магией ничего не удается добиться, обескураженный Огненный князь приказал своему войску отойти в Темудун:

— Минский полководец знает все расположения, но не обучен магии. Завтра, когда начнется новый бой, я призову на подмогу бесов и демонов и захвачу вашего врага в плен! — сказал он Начжа.

А Ян призвал к себе Су Юй-цина и говорит:

— У варваров появилось много новых богатырей и в придачу чародей. Туго нам завтра придется. Что будем делать?

Су Юй-цин в ответ:

— Наш Хун Хунь-то учился военному искусству у даоса. Может, он и с магией знаком? Надо бы пригласить его на совет.

— Но Хун Хунь-то сильно болен, я не велел ему вставать с постели. Навести его и спроси только совета. Вдруг он придумает что-нибудь.

Весь день Хун лежала и старалась не думать о сражениях и воинских тяготах. Перед приходом Су Юй-цина она поднялась и присела к столику. Вид у нее был изнуренный, на лице печать усталости, щеки опалены нездоровым румянцем, дыхание тяжелое, голос еле слышен. Су Юй-цин удивился и подумал: «А мне-то всегда казалось, что Хун Хунь-то — железный воин! Сейчас он больше похож на слабую женщину — то ли на скорбную Си Ши, то ли на сонную Ян-гуйфэй».[213]

— Как вы себя чувствуете? — обратился он к Хун.

— Сносно. Моя болезнь не опасна, душа моя страдает, — ответила Хун. — Что нового?

Гость рассказал об Огненном князе и передал просьбу Яна.

— В шатре много не придумаешь, — ответила Хун. — Нужно посмотреть на этого чародея.

Она приказала принести меч и доспехи, оделась и вместе с Су Юй-цином явилась к Яну.

— Вы же больны, — встревожился Ян, — зачем вы встали?

— Не тревожьтесь, я чувствую себя лучше. Мне надо своими глазами увидеть нового врага, — а пока вы расскажите о нем.

— Начжа привел наемные войска, — начал Ян, — воинов Огненного князя, среди которых несколько могучих богатырей, а сам князь искусен в магии. За все время, что я сражаюсь на юге, передо мною впервые такие грозные противники. Я велел закрыть ворота, но нет уверенности, что завтра мы выдержим натиск варваров. Можете ли вы что-нибудь предложить?

— Я внимательно изучил расположение, выбранное вами, — сказал Хун. — Оно хорошо для обороны, но для победы не годится. Предлагаю перестроить войска на основе расположения «император» и напасть на варваров. Дайте мне ваш флажок, я сам займусь этим.

Ян одобрил предложение Хун. Та немедля отправилась в минский стан и принялась перестраивать войска. С южной и восточной сторон она оставила все, как было. Отряды с северной стороны она переместила на северо-восток, отряды с западной стороны — на юго-восток, с южной стороны — на юго-запад. Войска юго-запада получили красный стяг, войска северо-востока — черный. Закончив построение, Хун обратилась к воинам:

— Когда ударят барабаны и я подниму красный флажок, должны откликаться воины центра, когда подниму черный флажок — все остальные.

Полководец Ян оглядел с возвышения расположение, выбранное Хун, и подумал: «Сколько же достоинств у моей Хун — она и красавица, и умница, и несравненный стратег!»

А Хун пригласила на совет военачальников, условилась с ними о всех маневрах предстоящего сражения и направилась сообщить о своих намерениях Яну.

— Война не исключает хитрости. Я научилась у даоса Белое Облако искусству магии и перевоплощения и умею повелевать духами. Я подготовлюсь к завтрашнему сражению — Огненный князь будет сломлен! — уверенно сказала она и удалилась к себе.

Ночью, когда пробило третью стражу, Хун вымылась, зажгла пять, по числу направлений, светильников, взяла в руки меч и начала творить заклинания. Никто не присутствовал при этом, — таково было условие Хун.

Утром Огненный князь вывел свои войска из крепости и построил их в боевой порядок. Он выбрал расположение с двенадцатью сторонами, расставил на поле голубой, желтый, красный, белый и черный флаги и дал сигнал о готовности к наступлению. Хун с усмешкой осмотрела расположение варваров и послала Лэй Тянь-фэна возвестить о готовности минского войска к началу сражения. Вместе с ним из стана минов выехали вперед Дун Чу и Ма Да и закричали:

— Сегодня мы захватим голову Огненного князя. Темур, тащи ее сюда!

Из рядов варваров выступили разъяренные Темур, Чжудотун и Кадар. Шесть богатырей начали сражение. Много раз они сходились. Понемногу минские богатыри начали отступать.

Начжа встревожился и говорит Огненному князю:

— Минские богатыри отходят, но это неспроста. Наверно, их полководец замыслил что-то недоброе. Сделайте, князь, чтобы три ваших богатыря не попали в ловушку и не погибли.

— Не бойся, Начжа! Пока не захвачу в плен этого минского выскочку, я не уйду отсюда! — прорычал тот.

Взмахнув флажком, он произнес заклинание — и поднялся страшный ветер, набежали черные тучи, и отовсюду на поле боя хлынули толпы злых духов, один другого ужаснее, и они присоединились к трем богатырям-варварам и начали теснить минов. Скоро три минских богатыря оказались в окружении, однако, как ни старалась нечисть, оставались невредимыми. И тут Хун взмахнула всеми флажками: загрохотали барабаны, все ворота распахнулись и минские воины ринулись на подмогу к своим богатырям. Закипела битва. Хун взмахнула черным флажком — ударили в барабаны, и все ворота враз закрылись. Трое варваров вместе со "своей нечистью и не заметили, что очутились в минском стане. Хун подняла двойной меч и произнесла заклинания: тотчас поднялся свежий ветер и разогнал и тучи, и злых духов. Нечисть превратилась в пожухлые листья, которые закружились в воздухе, словно осенний снег. Чжудотун, Кадар и Темур, оставшись без поддержки, испуганно заметались, ища выхода. А Хун поднялась на помост, села и указала мечом на юг — и до самого неба поднялось пламя, указала на север — и широкие реки образовали огромное море. Хун указала мечом на восток и на запад — и загрохотал в небесах гром, и хлынул ливень, и невесть откуда разлилось большое озеро. Богатыри варваров пали духом. Кадар попытался было прибегнуть к магии, но Хун указала на него острием меча, и тотчас ветер пригнул богатырю-оборотню голову к холке коня. Оборотень даже заклинания не смог произнести и в конце концов рухнул с коня на землю. Чжудотун и Темур пытались покончить с собой, но Хун велела Сунь Сань крикнуть:

— Слушайте, варвары! Мы не станем вас убивать. Возвращайтесь в свой стан и передайте Огненному князю, чтобы он явился сюда и сдался мне в плен. Если же не придет, путь пеняет на себя!

Хун приказала открыть ворота и выпустить неудачливых воинов, и они уехали, тихие, словно мыши. Представ перед Огненным князем, принялись уговаривать:

— Вам лучше покориться без боя этому Хун Хунь-то. Минский полководец — необыкновенный маг и волшебник! Вам его не осилить.

Князь разгневался и прогнал богатырей. Потом взял меч, сделал выпады по двенадцати направлениям и произнес заклинание. Грянул взрыв, потрясший небеса, и повеяло смертью, и с четырех сторон и восьми направлений набежали тучи демонов и бесов, набросившихся, словно ураган, на минское войско. Казалось, само небо рухнуло на минов, а земля уходит у них из-под ног. Хун высоко подняла свой флажок и крикнула:

— Всем воинам и отрядам следить за моими знаками! Невнимание означает гибель!

Все замерли, обратив взоры к Хун. Хун повелела бить в барабаны. Под их размеренную дробь пять тысяч воинов заняли позицию в середине. Затем она взмахнула красным флажком, — распахнулись северные, южные, восточные и западные ворота, и минские воины набросились на врага. Тогда Огненный князь повелел бесам и демонам прорвать строй минов и пробиться через ворота. Хун снова взмахнула флажком — тотчас забили барабаны, и ворота закрылись. А Хун указала острием меча в пяти направлениях — и со всех сторон поползли разноцветные облака и закрыли минов от взора. Теперь ничего не было видно. Только звон мечей да цокот копыт слышались в тумане.

Хун опять велела бить в барабаны, — и началась рукопашная схватка. Девятьсот минских воинов западной стороны в построении «металл сильнее дерева» бросились на варваров восточной позиции, три тысячи воинов восточной стороны в построении «дерево сильнее земли» подступили к расположению варваров посередине, семь тысяч воинов южной стороны в построении «огонь сильнее металла» кинулись на варваров западной позиции, семь тысяч воинов северной стороны в построении «вода сильнее огня» теснили варваров южной позиции, пять тысяч воинов середины в построении «земля сильнее воды» одолевали варваров северной позиции. Земля и небо дрожали, словно рушились горы или клокотал океан. Хун снова ударила в барабаны и взмахнула черным флажком, — тотчас открылись все ворота, и, не выдержав натиска всесильной Хун, бесы и демоны кинулись прочь из минского стана, давя и тесня друг друга. Огненный князь, обозленный неудачей, произнес новое заклинание и подбросил вверх свой меч.

А что он задумал, вы узнаете из следующей главы.

Глава семнадцатая

О ТОМ, КАК КРАСАВИЦА ЛОТОС СРАЖАЛАСЬ С БОГАТЫРЯМИ И КАК ОГНЕННЫЙ КНЯЗЬ ОСТАВИЛ НАЧЖА

И тут разгневанный Огненный князь подбросил в небо свой меч, — и вдруг тот удлинился с трех чи до ста. Князь задрожал всем телом и превратился в исполина ростом в сто чжанов. Он схватил огромный меч и двинулся на минов. Увидев великана, Хун только улыбнулась, сошла с возвышения и удалилась в Тайидун, откуда некоторое время не доносилось ни звука. Потом над крепостью появилась белая пелена, которая заполнила пространство между землей и небом. Когда эта завеса достигла высоты ста чжанов, из нее вдруг вышагнул Хун Хунь-то исполинского роста с мечом в руке и пошел навстречу Огненному князю. Князь опять задрожал огромным телом и уменьшился до величины бобового зернышка, а меч его стал похож на кончик иглы. Тогда и Хун уменьшилась до размеров пылинки, а меч ее напоминал ворсинку. Князь взмахнул мечом, но ворсинка Хун отразила удар, ничуть не пострадав и даже затвердев от соприкосновения. Нежданно-негаданно князь вдруг исчез, только черная дымка появилась в небе. Но тут же рядом возникла голубая дымка. Из маленьких облачков до земли доносился лишь лязг мечей. Черная дымка спустилась к земле, и из нее выскочила белая обезьяна. А из голубой дымки выкатилось большое ядро, которое погналось за обезьяной. Обезьяна обернулась змеей, и змея уползла в расщелину скалы. Но ядро превратилось в молнию, и та разбила скалу. Тогда змея изрыгнула черный дым и скрылась в нем. А молния стала ветром и рассеяла дым, очистив небо и землю.

Хун вернулась в стан. К ней тут же приступили с расспросами.

— Куда же делся Огненный князь? Как вам удалось победить его?

Хун начала объяснять:

— Вся магия зиждется на пяти элементах — металле, дереве, воде, огне и земле. Понять их совместную гармонию совсем не трудно: глаза человека связаны с деревом, душа — с огнем. Поэтому когда смотришь глазами, то тратишь энергию дерева, а когда изливается энергия дерева, то рождается огонь. Когда же расходуется энергия огня, душа слабеет. А когда изливается энергия души, то огонь разгорается. Разгоревшись, огонь закаляет металл, поэтому энергия металла — стойкая энергия. Если в складе человека нет металла — в голове его плодятся вздорные мысли. Видите, как все просто! Я не мог не восхититься магией и овладел ею. Сегодня я использовал взаимосвязь пяти элементов и соединил воедино глаза, уши и души всех наших воинов, — без этого не добиться бы нам победы. Что же касается превращений, то сделать огромный меч из маленького просто, а сделать из малого меча меньший трудно. Черная пелена — это волшебство, а голубая дымка — магия. Превращение в белую обезьяну — изобретение танского чародея Юань-чуна, ядро — прием ханьского Вэя, превращение в змею разработал еще Тао Хун-цзин, туман и ветер — это совсем просто. У меченосца есть три дороги на выбор: использовать меч для грабежа и злодейства, использовать меч во вред добрым людям и использовать меч для защиты от врага. Огненный же князь пользуется мечом для забав, поэтому я и не стал убивать его и не собираюсь причинить ему зла. Несмотря на все свое искусство, он дважды терпел от меня поражения, потому что, кроме магии, другого оружия у него нет.

А Огненный князь вернулся в стан варваров совершенно подавленный и попытался покончить с собой. Лотос схватила отца за руку и воскликнула:

— Я не на прогулку приехала сюда вместе с вами и войском. Настал мой черед. Я выхожу на бой. Успокойтесь и ждите моего возвращения с победой.

— Что ты мелешь, девчонка? — осерчал князь. — Минский полководец владеет мечом и магией, как небожитель! Куда тебе до него?

Лотос молча вскочила на коня и выехала из стана варваров. В это время Хун двинула свое войско вперед, но услышав, что ее вызывает на бой женщина, она приостановила наступление, чтобы взглянуть на нового соперника. В самом деле, вызов исходил от молоденькой девушки в красной шелковой шляпе, в расшитом зеленом одеянии. Всадница скачет на ферганском скакуне, у нее белое лицо и яркий румянец, щеки напоминают персики. Ее юности очень идут крылатые брови, лучистый взгляд ласковых глаз, белые зубы, алые уста, блестящие волосы. Откуда же взялась такая красавица в этих краях?! Хун подивилась и велела Сунь Сань сразиться с дочерью Огненного князя.

— Наверняка чародей волшебством раздобыл эту красотку. Не могла у варвара родиться такая дочь, — сказала Сунь Сань и ринулась в бой.

Дважды сходились соперницы, а кончилось тем, что Лотос взяла Сунь Сань в плен. Пораженная Хун обратилась к своей свите:

— Кто из вас проучит эту девчонку, захватит ее и освободит Черного Суня?

Вызвался Лэй Тянь-фэн.

Он вскочил на коня и поскакал к Лотос, которая, вложив меч в ножны, прогуливалась по полю и размышляла: «Сегодня я впервые увидела минов и теперь знаю, что их предводители храбрые, талантливые люди. Как жаль, что уроженцы наших краев подобны лягушкам, что живут на дне колодца, — ничего не знают о мире, который вокруг! Страна Мин не отказывала в своем покровительстве маням, а великий князь Начжа с оружием в руках попирает гордость и честь императора, ровно жук богомол, пытающийся остановить колесницу. Теперь я знаю, что минский полководец пытался убедить маней прекратить кровопролитие и вернуть мир в южные земли. Он не хочет бесцельной гибели людей. Я должна что-то сделать и спасти отца от наказания, которое неизбежно обрушится на него, когда Сын Неба узнает о его злодеяниях здесь…»

Увидев приближающегося к ней Лэя, Лотос обнажила меч и пришпорила коня. Левой рукой она отбила секиру, а правой, сделав обманное движение, попыталась нанести удар, — острое лезвие просвистело над ухом Лэя, но вреда ему не причинило. Лэй, поняв, что потерпел неудачу, поначалу опешил, но быстро собрался с духом и со всех сил ударил секирой, — и тут Лотос подпрыгнула куда-то вверх и оттуда нанесла по шлему минского богатыря сильный удар. Лэй пошатнулся и вывалился из седла.

— Возвращайся-ка обратно, вояка, — засмеялась Лотос, — да позови сюда того из ваших, который будет посильнее тебя.

Лэй, уверовавший в силу соперницы, вернулся в свой стан и рассказал Хун, как ловка в бою эта девушка-южанка. Хун обратилась к Яну:

— Я хорошо знаю нрав южных варваров — если они в гневе, их нелегко остановить. Разрешите мне выйти на бой. Когда я одолею эту девицу, мне сразу станет лучше.

Скрепя сердце Ян вынужден был согласиться: соратники могли заподозрить неладное, поняв, что он чрезмерно оберегает и опекает Хун. А Хун, направляясь к сопернице, думала: «Лотос отлично владеет мечом и не пользуется никакой магией, я последую ее примеру, будем биться в открытую!» Она выхватила мечи и, вращая их, прыгнула на южанку, отскочила, и так несколько раз, — это был прием «дракон играет с жемчужиной». Лотос поняла, что перед ней достойный противник, и, подняв мечи и словно бы поигрывая ими, начала наступать на Хун. Она применила прием «осенний сокол слетает с горы». Хун ответила приемом «бабочка летит на цветок» — один меч подбросила в воздух, а другим пыталась нанести удар, на всем скаку промчавшись рядом с девушкой. Та правой рукой отбила падавший с неба меч, а левой нацелилась поразить Хун, использовав прием «обезьяна ворует плоды». Хун пригнулась к холке коня, и меч не задел ее. Теперь Хун зашвырнула в небо оба меча и, повернув коня, поскакала безоружной к противнице. На этот прием под названием «тигр поджимает хвост» Лотос ответила приемом «шакал гонится за оленем», — она приподнялась на стременах, отбила оба падавших на нее меча и погналась за Хун. Та снова повернула, поймала оба меча в воздухе и тут же сделала вид, что правой рукой собирается бросить меч вверх, а левой пыталась нанести удар, — это был прием «лев кидается на зайца». Тогда Лотос применила прием «паук затягивает бабочку», — она направила оба меча остриями на восток, а сама начала отступать на запад, потом остановилась и пошла в наступление с запада на восток, и так многократно. И вдруг четыре меча закружились в каком-то вихре, смешались, переплелись, — это соперницы одновременно воспользовались приемом «вихрь кружит снежинки». А затем и сражающиеся и мечи исчезли, а в небе возникли два голубых облачка, которые вступили в единоборство: южанка и Хун применили магический прием «ящерицы карабкаются на небо». Наконец обе стали зримыми, вновь появившись на поле, — и тут Лотос подбросила свои мечи и погнала коня, пытаясь ускользнуть от противницы — этот прием называется «испуганный гусь взлетает в небо». Тогда Хун ударила коня и, зажав мечи под мышкой, устремилась в погоню, чтобы догнать противницу, коснуться ее рукой и взять в плен. Ей удалось это, и Лотос безропотно покорилась противнице, победившей ее в честном поединке. Хун по достоинству оценила таланты Лотос и, когда они оказались в минском стане, взяла обе руки южанки в свои и сказала:

— Я победил вас сегодня, а наградой мне станет наша дружба, и это — дар Неба!

— Как можете вы говорить о дружбе, ведь я ваша пленница, — удивилась Лотос. — Но если вы так милосердны, возьмите меня под свое начало!

Хун в ответ:

— Я в самом деле предлагаю вам дружбу. Если вы не против, вот вам моя рука!

И тут Лотос разрыдалась:

— Я пришла сюда за отцом, который никогда прежде не выступал против великой страны Мин и не нарушал ее законов; он только по-соседски оказал помощь предводителю маней, но тем самым оскорбил Сына Неба. Можем ли мы рассчитывать на снисхождение?! Если вы и ваш полководец простите нас и сохраните нам жизнь, я отплачу вам верной службой, буду «вязать вам травы».[214]

— Я доложу обо всем нашему полководцу, — сказала Хун и отвела пленницу к Яну.

— Огненный князь не питает привязанности к Начжа, — шепнула она ему, — но и не предаст его. Нам нужно сообщить князю, что он может рассчитывать на прощение императора, и этим предотвратить его действия против нас.

Ян взглянул на Лотос и, помолчав, словно в раздумье, сказал:

— Государь желает привести варваров к повиновению миром, а не силой. Если Огненный князь покается в своих прегрешениях, он может получить прощение.

Лотос смогла только низко поклониться, слезы мешали ей говорить. Ян внимательно посмотрел на красавицу и отпустил ее к своим.

А Огненный князь, узнав, что его дочь попала в плен, решил было покинуть Начжа, но не успел — вернувшаяся невредимой Лотос передала ему слова полководца и богатыря, одолевшего ее в поединке. Тогда князь призвал к себе Чжудотуна, Кадара и Темура и, прихватив плененную ранее Сунь Сань, явился в минский стан. Ян приветливо встретил бывших врагов. Огненный князь, по натуре человек простодушный и не подлый, встретя такое обращение, растрогался до слез и, закусив до крови палец, проговорил:

— Хотя живу я в глуши, мое сердце не каменное и не деревянное, ведомы ему все семь страстей.[215] Никогда не забуду милосердия вашего, детям и внукам накажу о нем помнить!

Ян был доволен, приказал разбить шатры для пленников и проводить на отдых князя, его дочь и трех богатырей.

Лотос, обосновавшись в шатре вместе с отцом, задумалась: «Мой победитель и лицом и обхождением — само благородство, говорит умно, но уж больно нежен у него взгляд, когда он смотрит на меня. Если я ему приглянусь, как я буду служить под его началом? Только сдается мне, что богатырь Хун — женщина, чутье не может меня обмануть! Ради кого тогда пришла она в такую даль, да еще на войну? Если же это женщина, а женщины ревнивы, то почему она предлагает мне дружбу?» Не в силах ответить на все эти вопросы и сгорая от любопытства, Лотос направилась в шатер Хун и говорит:

— Вы сохранили мне жизнь, и я хотела бы служить у вас под началом, чтобы отблагодарить вас. Но подумала, что женщина в войске — это даже в древние времена диковина. Если на вашу сторону перешел мой отец со своими богатырями, то, может быть, этого достаточно?!

— Ваши слова удивляют меня, — улыбнулась Хун. — Когда-то Му-лань[216] заменила своего отца в войске, и никто ее не упрекнул за это.

Лотос в ответ:

— Я с рожденья живу в глуши, правил этикета не изучала, но знаю, как говорят мудрецы: мужчина и женщина не могут быть равными. Разве к ратному делу это не относится? Мне думается, что Му-лань была почтительной и преданной дочерью, но вела себя не как женщина, значит, уже поступала неверно.

Внимательно все выслушав, Хун подняла глаза и посмотрела на Лотос.

«Она хочет раскрыть мою тайну», — подумала Хун и, вздохнув, сказала:

— В мире не так уж мало женщин, которые поступали и поступают против предписанных правил. Причиной может быть и горе и любовь, да и можно ли мерить всех одной меркой?

Лотос поклонилась и вышла. «Моя догадка верна, — думала она, идя к себе. — Я пока не знаю, что за женщина Хун, но ко мне, судя по всему, она относится хорошо. Я могла бы поехать за нею в страну Мин!»

— Я знаю, что прегрешение можно искупить подвигом, — сказал дочери Огненный князь на утро другого дня. — Если полководец Ян начнет осаду Темудуна, я помогу ему и удостоюсь прощения.

— Нельзя этого делать! — ответила Лотос. — Вы прибыли сюда по зову соседа о помощи, и постыдно обратить теперь оружие против него. Самое верное — отправиться тайком к Начжа и уговорить его сдаться минам.

Князь прислушался к совету дочери и отправился в Темудун, где, узнавший о бегстве князя и его богатырей, бушевал Начжа.

— Дважды я обращался за помощью, дважды ее получал, и оба раза меня стерегла измена!

Военачальники князя ему в ответ:

— Великий Начжа, вы же видели, что ни Огненный князь, ни Лотос ничего не смогли поделать с минским войском. Полководец Ян и богатырь Хун оказались сильнее — надо покориться и сдаться на милость этих непревзойденных воинов.

Начжа выхватил меч и одним ударом развалил стол пополам.

— У меня в Темудуну зерна хватит на десять лет осады, — завопил он. — Если запереть все ворота и усердно их охранять, сюда и птица не пролетит, не то что минское войско. Если услышу еще одно слово о сдаче, разрублю, как вот этот стол!

Он приказал крепко-накрепко запереть ворота и поставить к ним усиленную стражу: он боялся не только за крепость, последнюю у него, но и за свои драгоценности и семью, которые находились здесь.

Начжа сам обошел крепость, проверяя надежность запоров на воротах и бдительность стражи. Вдруг в южные ворота постучал Огненный князь и попросил впустить его в крепость. Взбешенный Начжа закричал ему:

— Голубоглазые, красноликие мани никому больше не доверяют! Вот только доберусь до тебя, голову отрублю и тебе и всем предателям!

Он выстрелил в Огненного князя из лука, стрела попала в нагрудник и отскочила, а князь выхватил меч и крикнул в страшном гневе:

— Бабочка, летящая в огонь, не понимает, что жизнь ее на волоске, — так и ты!

Он ускакал в минский стан и обратился к Яну: — Дайте мне пять тысяч воинов, и я разнесу в щепки Темудун и вас избавлю от хлопот. Ян согласился, а Лотос говорит отцу:

— Начжа больше не на что рассчитывать, но он не покорится и будет драться не на жизнь, а на смерть. Не думайте, отец, что вам будет просто его осилить!

Огненный князь отмахнулся и повел на Темудун пять тысяч воинов во главе с тремя своими богатырями. Три дня и три ночи продолжался приступ, но крепость устояла. Темудун имел в окружности свыше ста ли, стены возвышались на несколько десятков чжанов. Сложенные из камня и скрепленные поверху медью, эти стены были неприступными. Вдобавок ко всему, за главными, наружными, стенами находились еще девять стен, и каждая могла выдержать длительную осаду. С одной силой далеко не уедешь! Но Огненный князь был горяч, как огонь, — выжидать и хитрить он не умел и потому слал в бой всё новые и новые силы. Однако Темудун стоял, словно горы Тайшань! Князь велел воинам зажечь факелы и подпалить крепость сразу со всех сторон — Начжа ветродуями сбил пламя. Князь направил в крепость реку — Начжа успел выкопать в крепости глубокие канавы, и река растеклась по ним. Пришлось Огненному князю вернуться в минский стан ни с чем и сказать:

Это неприступная крепость, человек перед нею бессилен!

— Пусть князь идет отдыхать, — произнес Ян, — а я подумаю над его словами.

Ночью Ян пригласил к себе Хун и говорит:

— Начжа крепко сидит в Темудуне — как нам его оттуда выбить, ума не приложу!

— Я тоже об этом думала, — отвечает Хун, — но ничего в голову не приходит. Правда, у Начжа зерна всего на десять лет. Если вы продержите осаду столько времени, он волей-неволей сдастся.

— Это невозможно по двум причинам, — ответил Ян. — Во-первых, государь не позволит держать здесь войско так долго. Во-вторых, и я не могу сидеть тут десять лет, не видеть отца с матерью, которые меня уже заждались. Нужно придумать что-нибудь получше.

— А кто сильнее, по-вашему, — улыбнулась Хун, — вы или Огненный князь?

— Пожалуй, не уступлю я ему.

— Значит, нельзя, как делал князь, три дня и три ночи пытаться взять крепость. Этим вы, как и он, ничего не добьетесь! Может, есть у вас все-таки какой-то план?

— Нет! И выходит, что я привел войско за три тысячи ли напрасно. Три года все мы терпели лишения, а должны будем возвратиться на родину без окончательной победы.

И тут Хун улыбнулась.

— Остается только одно — не знаю, согласитесь ли вы со мной?!

А что предложила Хун, об этом в следующей главе.

Глава восемнадцатая

О ТОМ, КАК ХУН СРЕЗАЛА СО ШЛЕМА КОРАЛЛОВЫЙ ШАРИК И КАК ПОЛКОВОДЕЦ ЯН, ЗАВЕРШИВ С ПОБЕДОЙ ПОХОД, НАПИСАЛ ДОНЕСЕНИЕ ИМПЕРАТОРУ

Когда Ян спросил совета и помощи у Хун, то услышал в ответ:

— Некогда У Ци убил свою жену и благодаря этому стал большим военачальником, а Чжан Сюнь[217] накормил любимой наложницей осажденное войско. Почему бы и вам не обменять голову возлюбленной и наложницы на предводителя варваров?

Ян не нашелся что сказать, только в изумлении смотрел на Хун, которая продолжала:

— Не один день я думала о том, как овладеть Темудуном, — и вот мой план. Сегодня, после третьей стражи, я проникну в крепость, изменив при помощи магии свой облик, сделаю все, что нужно, и еще сниму со шлема Начжа украшение — в точности как танская Хун Сянь.[218] Если же план мой не удастся, то мне не вернуться к вам живой, и я погибну, как Цзин Кэ.[219] Вот о каком обмене я говорю.

— Убить жену ради карьеры — это подлость, а скормить наложницу воинам — бесчеловечная жестокость! С миллионным войском я не смог покорить варваров — это в самом деле позор, но ни под каким видом я не стану подражать ни У Ци, ни Чжан Сюню. Если ты шутишь, то шутишь зло!

— Я вас поняла, — улыбнулась Хун. — Конечно, я пошутила. Но согласитесь, что проникнуть в Темудун и принести оттуда голову Начжа не так-то просто. В свое время Цзин Кэ рискнул на подобный подвиг, и нет ничего удивительного в том, что, одолев под ледяным ветром реку Ишуй,[220] он не смог уже одолеть врага и потому не вернулся обратно к своим.

После долгих раздумий Ян наконец произнес:

— Я знаю, что ты искусно владеешь мечом, но до сих пор не оправилась от болезни и пока еще слаба. Сделаем так: завтра я сам поведу на Темудун войско. Если приступ не удастся, попробуем что-нибудь другое.

Наутро Ян во главе своего войска двинулся на Темудун. Он приказал приставить к стенам лестницы и по ним пробраться в крепость. Он приказал навалить у стен горы камней и деревьев, чтобы с них ворваться внутрь. Но Начжа поставил к бойницам лучников и велел стрелять отравленными стрелами, он ввел в сражение стрелометы — и минскому войску пришлось отступить. Ян приказал подвезти пушки и начать обстрел крепости железными ядрами величиной со скалу. Горы и реки, земля и небо дрожали от грохота пушек и ударов ядер. На десять ли в каждую сторону исчезли все до единой птицы и звери. Полдня продолжалась пальба, но крепость стояла. Ян приказал сделать подкопы и по подземным ходам проникнуть в Темудун. Воины прошли под землей несколько десятков чжанов и наткнулись на железную ограду, разрушить которую не смогли.

Хун говорит:

— С древних времен поступали так: если враг опирался на силу, отвечали хитростью, если же враг опирался на хитрость, отвечали силой. Начжа надеется на силу, значит, нам нужно положиться на хитрость.

Она выехала вперед и прокричала:

— Минский военачальник желает переговорить с предводителем варваров, пусть он выйдет на стену крепости!

Появился Начжа. Он сложил на груди руки и знаком показал, что готов слушать.

— Ты уже потерял все свои владения, — закричала Хун, — и защищаешь теперь свой последний оплот. Ты напоминаешь рыбешку, которая пляшет в кипящем котле. Наш полководец предлагает тебе по-доброму сложить оружие, он жалеет твоих подданных и потому до сих пор щадил и тебя, хотя не раз мог отобрать у всех вас жизнь. Ты не оценил, его милосердия, не покорился и теперь обрекаешь на смерть своих воинов. Я не стану добиваться твоей головы силой, я возьму ее хитростью. Поразмысли об этом, пока она у тебя на плечах!

С этими словами Хун повернула коня и ускакала. Ночью она пригласила к себе Огненного князя.

— Вы порвали с Начжа навсегда, — начала она, — поэтому, живой, он будет смертельным вашим врагом. Почему бы вам не убить Начжа — этим подвигом вы наверняка заслужите прощение императора.

Князь испугался и забормотал: — Да разве я сумею? У меня мало знаний и опыта, и эту крепость мне не захватить, я ведь уже пробовал. Если бы вы подсказали, как сделать то, что вы предлагаете, я бы тогда и в огонь и в воду.

— Я видела, как вы владеете оружием, — продолжает Хун. — Проберитесь в крепость и убейте Начжа.

— Значит, крепость брать не нужно, — облегченно рассмеялся князь. — Тогда все проще! Я готов поступить так, как вы хотите.

— Вы уже доказали своими делами, что не враждебны империи Мин, но подвиг оправдает вас перед любым судом. Наш полководец не сумел поставить Начжа на колени силой, поэтому остается одно — пойти на хитрость. Однако сейчас голова Начжа не самое важное. Его нужно даже не убить, а испугать. Поэтому ночью, после третьей стражи вы должны пробраться во дворец Начжа и срезать коралловый шарик с боевого шлема, который висит у его изголовья, да еще сделать мечом отметину на шлеме предводителя варваров.

Князь обещал сделать все, как сказано, и отправился в Темудун.

На вопрос Яна, что поручено князю, Хун ответила:

— Я отправила его в крепость попугать Начжа. Огненный князь неважно владеет мечом и потому убить варвара не сумеет.

— Другими словами — ты решила «щелкнуть по носу спящего тигра»? Опасно и бесполезно!

— Но в этом и состоит моя хитрость, — улыбнулась Хун.

К рассвету в шатер Хун ввалился Огненный князь, обессиленный, бледный, перепуганный.

— Я не знал себе равных в бою, с тех пор как десять лет назад взял в руки меч. Но Темудун — это капкан, и я мог остаться без ног, как Цзин Кэ в Сяньяне.[221]

Хун попросила его поведать, что произошло в крепости, и князь рассказал:

— Подойдя к Темудуну, я поставил меч торчком и перелез через стену. Караульные не дремали: кто сидел, кто стоял, но их было много. Тогда я обернулся ветром и, перелетев все девять стен, достиг срединной крепости — стены ее оплетены железной нитью, поверху — метательные орудия. Я перебрался и через эту стену, а за ней была равнина, а на равнине еще одна стена, наверно, до неба, за которой стоит дворец, где скрывается Начжа. В окружности убежище имеет шесть или семь ли, а куда уходит ввысь, я не разузнал. Попытался я проникнуть сквозь эту стену, но даже крохотной щелки не нашел. Сам дворец крыт медью, а через нее не проберешься. Стал искать ворота, и вдруг со страшным ревом — один справа, другой слева — выбежали откуда-то два зверя, похожие на собак, только ростом в десяток чи. Они взмыли в воздух и набросились на меня сверху. К тому же Начжа проснулся и напустил на меня воинов из засады, что возле дворца, — и вот я здесь. Нет, невозможно человеку проникнуть в убежище Начжа!

Хун вспомнила, что когда-то предводитель варваров в самом деле достал двух щенков от тупорылой охотничьей собаки и льва и сделал их сторожевыми псами у себя во дворце. Эти звери настолько свирепы, что не боятся напасть на тигра и слона.

— Что же, ничего не поделаешь, — улыбнулась Хун. — Идите отдыхать, князь. Завтра все прояснится.

Проводив князя, Хун пришла к Яну и говорит:

— Я посылала Огненного князя вперед, чтобы Начжа насторожился и потерял покой. Теперь я иду сама и добуду коралловый шарик с его шлема. Ждите меня, я скоро вернусь!

— Ты просто безрассудна! И зачем понадобилось тебе пугать Начжа и заставлять его усиливать охрану, если ты заранее знала, что Огненный князь ничего не сделает, а за ним следом придется идти тебе? И неужели ты не боишься этих свирепых псов?

— Кто хорошо владеет мечом, не устрашится даже демона, не то что собаки. А Огненный князь рубака неважный. Охрана же крепости меня просто не волнует: я заставлю Начжа убедиться во всемогуществе моих мечей!

Ян подогрел на жаровне вино и предложил Хун бокал.

— Ночь холодна, выпей на дорогу.

— Это вино остыть не успеет, как я вернусь, — улыбнулась Хун и исчезла.

Когда она с мечом в каждой руке пролетала над стенами крепости, было уже за полночь, и в небе сияла луна. Стражников стало еще больше, — это Начжа усилил охрану, — они разожгли костры и внимательно вглядывались в ночную тьму, сжимая в руках пики и копья. Миновав девять стен, Хун попала во внутреннюю крепость, оглядела ворота: они крепко-накрепко заперты, а справа и слева от них лежат похожие на тигров голубые псы — жуть берет от одного взгляда их глаз, сверкающих, подобно звездам.

Хун обернулась розовой дымкой и через крохотную щель проникла в логово варваров. А там в это время их предводитель собрал военный совет. Все залито светом во дворце, толпятся воины, сверкают кольчуги. Во главе сидит Начжа, опершись на меч. И вдруг дрогнуло пламя светильников, и над головой Начжа пронеслось что-то, только свист раздался. Испуганный варвар вскочил и давай размахивать мечом, рубить вслепую воздух. Воины бросились искать во дворце чужих, но никого не нашли. И тут за воротами дворца загрохотало, и все вокруг затряслись от ужаса. Начжа выбежал во двор и увидел своих сторожевых псов мертвыми. На трупах страшных зверей свежие следы меча.

— Известно еще с древних времен, убийцы — народ отчаянный, но здесь видна рука не человека, а демона! — со страхом в голосе проговорил Начжа.

Тем временем Ян в волнении ждал возвращения Хун. Он-то думал, что она все еще ищет способа проникнуть во дворец Начжа, как вдруг раздвинулась занавесь перед входом в шатер, и вошла Хун. Ян бросился к ней.

— На тебе лица нет, ты же совсем больна. Как я терзался, что разрешил тебе эту вылазку!

Хун расстегнула пояс и села, тяжело дыша.

— Эти псы все-таки на меня набросились, пришлось спасать свою жизнь.

— Не покусали тебя?

— Нет, но напугали изрядно, — до сих пор не отдышусь! Сейчас только выпью бокал теплого вина и снова в путь: принесу коралловый шарик со шлема Начжа. Не успокоюсь, пока он не будет в моих руках!

Увидев, что все обошлось, Ян успокоился, поздравил Хун со славным подвигом и принялся отговаривать ее от второй вылазки в Темудун.

Хун рассмеялась и вынула из-за пазухи украшение со шлема князя варваров.

— Я добыла, что хотела добыть, так что идти второй раз уже нет надобности.

Ян поднял бокал, пригубил вино, — оно было теплым! Хун вкратце рассказала, как ей удалось заполучить коралловый шарик Начжа:

— Конечно, Огненному князю не по силам было справиться с Начжа. У меня все получилось просто: сначала я решила только незаметно срезать этот шарик, но потом подумала: покажу-ка ему, что значит настоящее владение мечом! Взмахнула мечом над самым его ухом, выбралась к воротам, а там прикончила его псов. Этой ночью Начжа спать не будет: ему теперь всюду мерещатся бесы да демоны! А утром мы отправим ему письмо вместе с украшением с его шлема, — и увидите, как он придет просить пощады!

Ян помог Хун составить письмо, вложил его в пакет вместе с шариком и привязал к стреле, которую пустили через стену в Темудун.

А Начжа, трясясь от ужаса, обратился к приближенным:

— Первый, кто пришел к нам ночью в крепость, пришел без шума, робко и меня совсем не испугал, а вот второй — этот был не человек! И стража, которую я усилил, не спала, и во дворце было светло, как днем, а он проник незамеченным и ушел нераскрытым. Словно Цзин Кэ или Не Чжэн![222] Но самое странное вот что: во дворце он никого не убил, не ранил, а псов, свирепых, как тигры, прикончил у ворот, — вы все видели следы меча. Наверно, это был дьявол!

Он велел всем во дворце собраться в одной зале и бодрствовать до конца ночи.

На рассвете начальник дворцовой охраны предстал перед Начжа со словами:

— В крепость влетела стрела, к которой прикреплено послание от минского полководца. Вот оно!

Начжа взял у него кусок шелка, расшитого желтыми драконами, и прочитал:

«Минский полководец никому ничего не приказывал, не брал приступом стен Темудуна, а отдыхал в своем шатре, когда ему доставили украшение с твоего шлема. Минскому полководцу оно ни к чему, поэтому он отсылает его хозяину. Можешь сделать охрану крепости еще сильнее, но знай — как мы добыли коралловый шарик, точно так добудем и твою голову!»

Начжа сунул руку в пакет и нащупал коралловый шарик, так хорошо ему знакомый. Он схватился за голову, но на шлеме шарика не оказалось. Руки и ноги Начжа затряслись, душа перебежала в пятки. Он стащил шлем — на нем явственно была видна царапина, сделанная лезвием меча. Он услышал, как гром загрохотал у него в затылке, и ощутил, как за пазухой появился кусок льда — и Начжа сразу сник, съежился, и кровь в жилах его застыла. Еще раз ощупав голову, он спросил:

— Как моя голова?

— А что тревожит доблестного князя? — заволновались приближенные.

— Я был жив и не спал, а у меня со шлема срезали мечом коралловый шарик, да так, что я и не почувствовал. Смогу ли я уберечь свою голову?

— Известно: когда не грозит опасность, царствуют покой и однообразие, а когда появляются тревоги, вместе с ними приходит и радость, — стали успокаивать его приближенные. — Стоит ли беспокоиться о жизни и лишать себя радостей?

Долго молчал Начжа, размышляя, наконец проговорил:

— Я знаю: кто не повинуется воле Неба, тот погибает, а кто повинуется Небу, тот процветает. Я потерял уже пять своих владений, а теперь защищаю последнее.

Я много раз вступал в сражение, но ни разу не испытал радости полной победы, — разве не видна в этом воля Неба? Значит, если я буду обороняться дальше, Небо разгневается на меня за непокорность. И тогда минский полководец пришлет за моей головой, как прислал за коралловым шариком со шлема. Если я объявлю о сдаче крепости и мне сохранят жизнь, то я останусь на земле человеком, удостоившимся милосердия императора, а если не сдамся и погибну, то стану безголовым духом! Сегодня же сдаю крепость!

Он велел вывесить на стене белый флаг, а сам сел в белую колесницу, запряженную белыми конями, повесил на шею личную печать и направился в минский стан. Ян встретил его как положено, сидя на высоком помосте перед строем своих войск, в алом халате и золотых доспехах, с колчаном у пояса и луком за плечом. Слева от него находился начальник левого отряда Су Юй-цин, справа — начальник правого отряда Хун Хунь-то, тут же были начальник передового отряда Лэй Тянь-фэн, богатыри Дун Чу, Ма Да, Черный Сунь и другие военачальники ниже чином, которые стояли по ранжиру с востока на запад. Реют знамена, грохочут барабаны, трубят трубы, земля содрогается от клича победы. Начжа опустился на колени, склонил голову на грудь. Темут, Второй после князя и другие военачальники варваров сорвали шлемы и распростерлись перед полководцем Яном.

И тот говорит:

— Ты пошел против Сына Неба и поднял мятеж на юге нашей страны. Ты не хотел слушать уговоров и покорился только потому, что понял: твоя гибель неминуема. По воле императора я согласен принять тебя в плен и должен отправить в столицу на суд государя. Но если в тебе осталась еще злоба, можешь биться до последнего воина.

Не поднимая головы, Начжа отвечает:

— Начжа до сих пор жив — это свидетельство высочайшей милости государя и безграничного великодушия полководца Яна! Начжа — дикий варвар, но ему ведомы семь страстей, и он обладает, как все люди, пятью кладовыми тела.[223] Поэтому в благодарность за милости императора и полководца минского войска он покоряется им душой. Начжа вырос в дикой окраинной стране, не знал доброго к себе отношения, не получил воспитания и образования, потому и нарушил закон. Если вырвать все волосы с головы Начжа и пересчитать по ним число преступлений, совершенных им, то всех волос не хватит! Ян в ответ:

— Сын Неба мудро правит народом и войском. Он всемогущ и милосерден, он на зло отвечает добром: даже травы и деревья, птицы и звери испытывают на себе его благодеяния. Если ты в самом деле покорился, можешь рассчитывать на прощение императора. Я сообщу о тебе государю, а он решит твою судьбу.

Начжа поклонился и прошептал:

— Начжа уже мертв духом. Пусть небо необъятно и море не имеет пределов, — Начжа не на что больше надеяться!

Ян приказал увести Начжа и пригласил своих военачальников в Темудун. Он велел разместить войско в крепости, накормить воинов, приказал музыкантам играть, а сам сел писать послание императору, в котором сообщал об одержанной победе. Закончив донесение, он принялся за письмо домой. Сидевшая рядом Хун погрустнела и говорит:

— Своей жизнью я обязана госпоже Инь, век не забуду этого. Вы позволите мне известить ее, что я жива, и поблагодарить ее?

Ян не возражал. Затем пригласил к себе Дун Чу и сказал:

— Возьми эти послания, срочно доставь их по назначению и быстро возвращайся обратно, чтобы не задерживать понапрасну войско вдали от родины.

В тот же день Дун Чу отбыл в столицу.

Все это время император не знал покоя и ждал вестей от своего полководца. Наконец гонец прибыл. Император вышел навстречу Дун Чу, сел, подозвал его поближе и попросил огласить послание Яна.

«Командующий Южного войска Ян Чан-цюй, всеподданнейше сложив ладони, многократно кланяется Вашему Величеству и шлет это донесение. Почтительно сообщаю: вот уже полгода я нахожусь на юге по высочайшему повелению. До сих пор из-за скудости моего ума и недостатка талантов я держу здесь Ваше войско, за что со страхом ожидаю Вашего гнева. Такого-то дня такой-то луны предводитель варваров Начжа сдался в крепости Темудун на милость победителей, о чем спешу известить. Я поведу войско на родину, как только получу повеление Вашего Величества. Южные области империи находятся в плохом состоянии, — люди здесь отсталые, нравы дикие, нищета угнетающая. Надо держать варваров в повиновении, но для этого потребна не сила, а добро и ласка. Предводитель варваров Начжа совершил против Вашего Величества страшные преступления, но раскаялся. Прошу Ваше Величество простить ему его прегрешения и оставить ему титул великого князя, дабы возбудить в нем чувство благодарности и мысль о смирении, тем более что управлять южными племенами способен только он один».

Выслушав послание, император преисполнился радости. Он призвал к себе сановных Хуана и Иня и других придворных и объявил:

— Таланты Ян Чан-цюя не уступают доблестям Чжугэ Ляна, он оплот нашего государства!

Затем он пригласил подойти к трону Дун Чу и спрашивает:

— Откуда ты родом?

— Из Сучжоу, — ответил Дун. — Узнав, что полководец Ян набирает войско, я сам пришел к нему.

Император оглядел богатыря с ног до головы и одобрительно кивнул:

— А теперь поведай о своей службе под началом Ян Чан-цюя и о деяниях нашего полководца.

Дун Чу подробно обо всем рассказал, и тогда Сын Неба с удивлением вопросил:

— Мы знаем, что Ян Чан-цюй талантливый полководец, но кто такой Хун Хунь-то, этот выдающийся воин? Он слуга полководца?

— Хун Хунь-то — уроженец империи Мин, но долго жил на юге, изучая в безлюдных горах магию. Ему шестнадцать лет, он умен и благороден, а внешностью и обхождением напоминает Чжан Цзы-фана.

Император трижды похвалил Дун Чу и отпустил его, и тут принесли послание от правителя Цзяочжи,[224] в котором говорилось:

«В тысяче ли от округи Цзяочжи лежит страна Хунду. Долгие годы она мирно соседствовала с нами, не нападала и на другие государства. Однако сейчас войско этой страны скопилось у наших рубежей и намерено захватить Цзяочжи. Я собрал из местных жителей ополчение и трижды пытался отбить врага, но каждый раз терпел поражение. Своими силами нам не совладать с захватчиками. Прошу Ваше Величество направить нам в помощь сильное войско».

Обеспокоенный Сын Неба обратился за советом к сановникам Хуану и Иню. Первым высказался Хуан: — Положение угрожающее, возглавить войско должен мудрый полководец. Я предлагаю написать Ян Чан-цюю, чтобы он разделил свое войско пополам и одну половину направил бы с Хун Хунь-то во главе на усмирение страны Хунду. А сам Ян, поскольку он уже одержал победу, пусть возвращается домой с другой половиной войска. Незачем держать такое количество воинов в далеких краях.

Рассудительный Инь говорит свое мнение:

— Мы много лестного услышали о Хун Хунь-то: его таланты проявились в трудных обстоятельствах. Он наверняка жаждет прославить свое имя новыми победами. Если ваше величество не предоставит ему этой возможности, он может решить, что его не оценили, и обидится.

Император одобрил предложения сановников и тотчас составил послание Ян Чан-цюю. Затем вызвал Дун Чу, пожаловал его высоким воинским званием и повелел этой же ночью отправляться в войско.

А старый Ян и вся семья ждали не могли дождаться вести о победе сына и его возвращении. Дун посетил их и передал письмо Яна. Старик распечатал пакет, в котором, кроме письма к отцу и матери, находилась еще записка, а на ней было начертано: «Моей супруге Инь». Тут же послали за госпожой Инь, она вскрыла письмо и узнала руку Хун! В письме говорилось:

«Хун, родившейся в Цзяннани, выпала удивительная судьба: благодаря Вашим милостивейшим заботам она не утонула и, спасшись, поселилась в далеких горах. Небу угодно было впоследствии, чтобы она, переодетая мужчиной, стала военачальником минского войска и чтобы ее прежняя любовь вновь ожила в шатре военного стана. Теперь ей можно забыть о своем дурном прошлом — в новом качестве ею дорожат, как драгоценностью. Однако и во сне и наяву она мечтает лишь об одном — прожить свою жизнь до последнего дня среди честных лиц и благородных речей. О, как была бы она тогда счастлива!»

До сих пор жизнь оберегала госпожу Инь от потрясений, поэтому, когда она прочитала письмо Хун, все в голове у нее смешалось, и она крикнула:

— Слушай, Хун! Лянь Юй жива!

Лянь Юй, которая стояла рядом, ничего не поняла, но Инь спохватилась.

— Я не то хотела сказать! Слушай, Лянь Юй! Твоя госпожа жива! Я получила от Хун весточку! Разве это не чудо?

Лянь Юй была вне себя от радости, она бросилась к госпоже Инь и со слезами на глазах попросила повторить сказанное.

— Жизнь и смерть — в руках судьбы, горе и радость — во власти Неба, — ласково проговорила Инь. — Какое счастье, что Хун не стала духом реки! Ты понимаешь? Она жива!

И она протянула письмо Лянь Юй. Та, пораженная услышанным, читала и перечитывала строки письма, плача и улыбаясь.

— Мы разлучились три года назад, скоро ли встретимся?

— Вернется наш господин, а с ним приедет и Хун, — отвечала Инь.

На другой день Сын Неба огласил новое повеление:

— Поскольку положение на границе складывается очень напряженное, мы меняем свое прежнее решение. Усмирить мятежную страну Хунду половиной нашего войска будет непросто! Пусть полководец Ян приведет ослушников к покорности всею мощью наших сил на юге.

Новое послание на имя Ян Чан-цюя гласило:

«Вы проявили себя, как чжоуские Фан Шу и Сяо Хао, как сунские Хань Ци и Фу Би. Ваши победы над южными варварами порадовали наших подданных и укрепили наше могущество на окраинах государства, — отныне мы спокойны. Однако только что мы получили известие о мятежном государстве Хунду, что по соседству с округой Цзяочжи. Положение на рубежах в том краю тревожное. Потому приказываем Вам не возвращаться на родину, а идти походом на мятежников, разгромить их и только с победой повернуть войско домой. Мысленно мы разделяем с Вами все тяготы Ваших ратных трудов: жару и холод, неудобства и тоску по близким. Когда мы смотрим в сторону юга, сердце наше сжимается от боли. За все Ваши подвиги жалуем Вас званием Верховного инспектора Юга. Советник Хун Хунь-то остается при Вас. Предводителя маней мы прощаем, сохраняем за ним титул князя и оставляем его властителем южных земель».

А Хун Хунь-то император направил отдельное послание. О чем в нем говорилось, вы узнаете из следующей главы.

Глава девятнадцатая

О ТОМ, КАК СТАРУХА ОСЫПАЛА БРАНЬЮ ГОСПОЖУ ХУАН И КАК КРАСАВИЦУ ФЕЮ ОТПРАВИЛИ В ЦЗЯНЧЖОУ

Сын Неба собственноручно составил послание к Хун. Вот что в нем говорилось:

«Вот уже четыре года мы восседаем на троне и всякий раз, узнав про гибель талантливого человека, горюем о потере его

для государства, а когда посещаем отдаленные провинции, где то и дело встречаем людей, достойных самых высоких государственных должностей, проливаем горькие слезы. Ведь речь идет о людях, которых мы должны были отыскать и использовать на благо отчизны, но нам не хватило мудрости это намерение выполнить. То лее с тобой — мы не знали о твоих талантах, слава твоя только сейчас дошла до нашего дворца. Небо на сей раз оказалось милостивым к нам, мы нашли тебя, словно крючок на берегу Вэйшуй,[225] словно раздобыли спасительный меч победы. Небо даровало нам в твоем лице падежную опору! Ты уже совершил множество подвигов, вписал свое имя в историю нашей страны. Случилось непредвиденное: мятежное государство Хунду нарушило покой на наших рубежах, и нам нужна твоя помощь. Жалую тебя должностью советника военного министра и приказываю отправиться вместе с Верховным инспектором Юга Ян Чан-цюем и всем войском в провинцию Цзяочжи на новые подвиги. Посылаю тебе в дар военные доспехи, лук со стрелами, секиру и нефритовую дщицу, а также личную печать. Служи достойно!»

Император велел отправить гонца с посланием в ту же ночь.

Тем временем, печальная, как осенняя луна, оклеветанная, не в силах доказать свою невиновность, Фея вот уже полгода жила в семье Яна затворницей. Она не выходила на улицу, ночи напролет проводила без сна, глядя на огонек свечи, пряталась ото всех днем и все время плакала. Силы ее подходили к концу. Казалось, Небо забыло ее. Горе бедняжки было беспредельным, — участь хуже трудно представить!

А враги ее, госпожа Вэй с дочерью, продолжали придумывать, как бы извести Фею. Однажды госпожа Вэй сказала дочери:

— Скоро вернется Ян, а это опасно! Что-то надо делать, пока не поздно, ведь наложница наверняка затаила против тебя злобу. Когда приедет твой муж, она тебе отомстит!

Дочь опустила голову и промолчала.

— Всем известно, — влезла в разговор Чунь-юэ, — рано или поздно весну сменяет осень, а грехи сменяет раскаяние. Покайтесь! Скажите инспектору, что вы по неразумию совершили зло. Он вас простит!

Госпожа Вэй перебила ее:

— Что ты мелешь о своей госпоже, Чунь-юэ? Наша барышня —.доброе и слабое создание! Чем болтать попусту, предложи дельный выход.

Служанка в ответ:

— Есть такая поговорка: сорную траву рви с корнем.

— Как же надо рвать, чтобы корней не осталось? — спросила хитрая госпожа Вэй, взяв служанку за руку.

Чунь-юэ пожала плечами.

— Все, что мы делали до сих пор, оказалось без проку, — Фея цела и невредима. Вот если бы вы, госпожа, не пожалели ста золотых для Янь Цзюнь-пина,[226] то я обошла бы всю столицу, а нашла бы карающий меч для Феи, и тогда не повторились бы страсти, которые кипели восемь лет после убийства чуского князя.

Хуан подумала и проговорила:

— Но это опасно и невозможно по двум причинам. Нам, вельможам, не подобает звать в дом наемного убийцу. И все понимают, что я не терплю Фею за красоту и ревную ее к мужу. Значит, если ее убьют, все догадаются, что тут замешана я, — от чужих глаз и ушей не скрыться. Нет уж, придумай что-нибудь другое.

— Я вас не узнаю, — возразила служанка. — Если вы так страшитесь молвы, то зачем засылали во флигель наложницы чужого мужчину и пытались ее опорочить? Я понимаю так: Фея не признала себя виновной, но с горя живет затворницей и ждет возвращения инспектора. Когда он разберется, что к чему, у него заболит душа, он места себе не найдет, пока не отплатит за унижение своей любимой наложницы. И вам придется вертеться, как бусинкам на гладком столе!

И тут Хуан сквозь зубы пробормотала:

— Ты права: или умрет эта девка, или я лишу себя жизни! На тебе сто золотых, и сделай все как можно скорее!

Переодевшись, Чунь-юэ отправилась в город на поиски наемного убийцы. Вскоре она привела в дом старушонку: ростом всего пяти чи, глаза налиты злобой, седые волосы растрепаны по плечам.

— Как вас зовут и сколько вам от роду? — спрашивает госпожа Вэй.

Та в ответ:

— Годков этак семьдесят я прожила, а имени моего знать вам не обязательно. Занимаюсь я тем, что всю жизнь людей спасаю: как услышу, что где-то беда, так и несусь со всех ног туда. Вот и про вашу беду от госпожи Чунь-юэ услышала и пришла помочь вам от чистого сердца. Убийство из мести — штука непростая, поэтому если на самом-то деле причина здесь другая и вы меня, значит, обманываете, тогда поберегитесь, — как бы вам потом худо не было.

Госпожа Вэй вздохнула.

— Я вижу в вас благородную женщину и обманывать не стану. Да и кто же по пустяку решится на такое дело?!

Она велела принести вина и закусок и принялась потчевать гостью да изливать перед нею свою душу.

— Женская ревность — частая гостья в этом мире. Над ревнивыми женами можно посмеяться, можно им посочувствовать, но месть из ревности — это вещь недопустимая! Однако наше дело совсем особенное, даже неслыханное. Дочь моя, выйдя замуж, стала жертвой козней одной гнусной твари, которая пыталась ее отравить. Коли вы, как и я, за справедливость, возьмите большой нож и отомстите за поруганную добродетель, спасите дочь, а я уж не поскуплюсь. Кончите дело ладно, тогда я вас тысячей золотых отблагодарю!

Старушонка покосилась на госпожу Вэй и с усмешкой говорит:

— Ну, ежели добродетель теперь такая дорогая, то воля ваша! Госпожа Чунь-юэ мне все разъяснила. Ждите меня с весточкой через несколько дней.

На другой день старуха с ножом явилась в дом Хуанов, о чем-то перемолвилась с госпожой Вэй и ее дочерью, а как настала ночь, направилась к Янам. Чунь-юэ проводила убийцу до ворот, объяснила, как устроен сад и где искать нужный флигель, и вернулась к хозяевам.

Стояла последняя треть третьей луны. Воздух был свеж, лунный свет струился с неба. Старуха перелезла через забор и огляделась. Сад, куда она попала, был прекрасен: облетели последние лепестки с абрикосовых деревьев, зато персиковые в полном цвету, на камнях изумрудный мох, журавли парами дремлют меж стволов, вьется залитая призрачным светом дорожка. Флигели справа и слева, на воротах крепкие засовы. Старушонка направилась к западному флигелю, перебралась через внутреннюю ограду и вошла во дворик, — направо и налево находились помещения для прислуги. Помня наставления Чунь-юэ, старуха подкралась к ближайшему дому, где рядом с дверью через маленькое оконце пробивался неяркий свет. Она заглянула внутрь: две служанки спят, а какая-то красавица сидит возле светильника, подперев рукой щеку. Вид у нее измученный, лицо изнуренное, но ничего прекраснее этого лица старушонка в жизни не видывала. Верно, весенний день сморил красавицу или одолели ее горькие думы, — уж конечно, ей не снится Сян-ван[227][228] с облаком и дождем, нет, — в аромате пахучих цзяннаньских трав ее терзает печаль Цюй Юаня! Удивленная старушонка подумала: «Глаза у меня старые, но суть человека они распознают с одного взгляда. Здесь горе!» Она проделала дырочку в бумаге, чтобы лучше видеть, и прильнула к ней. Красавица вздохнула, вскинула нефритовые руки, сжав лоб ладонями, и склонилась над столом. Старуха горящими глазами осмотрела всю комнату. Взор ее снова упал на руки сидящей, и при свете свечи на белой, как снег, коже старуха увидела красное пятнышко, будто небесный журавль оставил свою отметину, будто душа покойного императора пролила каплю крови. Дело ясное: это не простая отметина, а «соловьиная кровь»! Старуха похолодела от ужаса, ноги у нее подкосились. Она вынула нож и подумала: «От веку жены ревнуют, а наложницы через то погибают. Мой удел — вызволять из беды Цзэн Цаня и Сяо-цзи. Всю жизнь я мечтаю о справедливости, и если бы не я, кто бы таких красавиц спасал?!» Она отворила дверь, вошла и остановилась на пороге. Девушка открыла глаза и окликнула служанок. Старуха с усмешкой бросила нож и говорит:

— Не беспокойтесь, госпожа. Разве вы не знаете, что два убийцы одолеют одного Юань Шао?

— Кто вы, бабушка? — спрашивает красавица.

— Убийца, которую наняли в доме сановного Хуана.

— Раз вы пришли за моей головой, отчего же не берете, чтобы отнести вашим хозяевам?

— Вы знаете, кто я, теперь откройтесь, кто вы. — Если вы пришли сюда убивать, — улыбнулась Фея, — то зачем вести долгие разговоры? Я преступница, что вы еще хотите услышать?

— Не много вы о себе сказали. Теперь послушайте обо мне. Родом я из Лояна, молодость провела в зеленых теремах, там и состарилась, любовники меня бросили, поклонники поостыли. Тогда я озлилась на весь белый свет и принялась убивать и мстить за обманутых женщин. К Хуанам я пришла как спасительница.

Фея оживилась.

— Я тоже жила в зеленом тереме Лояна, да занесла меня судьба сначала в Цзянчжоу, а потом сюда. Из-за того, что я была «придорожной ивой и подзаборным цветком»,[229] не хранила верности своему господину да еще пыталась отравить его законную супругу, я и несу наказание.

Старуха с испугом спрашивает:

— Не Фея ли Лазоревого града ваше имя?

— Да! А откуда вы его знаете?

Старуха взяла Цзя за руки и залилась слезами.

— Ваше имя для меня что гром средь ясного неба, а ваши мысли, чистые, как первый снег, — зеркало моих собственных мыслей. И такую чистоту жена сановного Хуана оклеветала! Ну ладно, нож мой остер! Он обагрится кровью этой гнусной твари и ее мерзкой дочки, он еще порадует бесов!

Разъяренная, она собралась уходить, но Фея удержала ее, схватив за рукав.

— Вы не правы! Отношения между женой и наложницей — все равно что между государем и подданным, а разве стали бы вы вредить государю в пользу подданного? Только Небо может судить в таких делах. Если же вы со мной не согласны, то лучше моей кровью омочите свой нож!

Глаза Феи сверкали, как иней осенью, как ясное солнце летом.

— Вы слишком благородная женщина, — вздохнула старушка. — Так и быть, не стану пачкать нож кровью этих Хуанов. Хоть в этом и нет справедливости, но я покоряюсь вашей просьбе. Будьте счастливы!

Старушонка подняла нож с полу и повернулась к двери.

— Запомните! — крикнула ей вслед Цзя. — Если вы причините Хуанам вред, я этого не вынесу!

— Мне два раза повторять не нужно, — проворчала ночная гостья и выскользнула в дверь.

Когда старушонка подошла к дому Хуанов, восток уже заалел. Хуан и Чунь-юэ с нетерпением ожидали ее возвращения. Завидев убийцу в окно, служанка выбежала ей навстречу.

— Что так долго? А где голова негодной?

В ответ старуха схватила левой рукой Чунь-юэ за волосы, а правой выхватила нож и, указывая на госпожу Вэй, закричала с горящими от гнева глазами:

— Подлая! Встав на сторону своей ревнивой дочки, ты оклеветала благороднейшую и красивейшую женщину. Мне следовало бы отрубить тебе голову, но добрейшая госпожа Фея велела мне простить тебя. Да узнает Небо о ее благородстве и великодушии! Вы только подумайте, — избранница Неба, у которой алое пятнышко на руке, пробыла десять лет в зеленом тереме! Если вы только посмеете обидеть госпожу Фею, я вас отыщу хоть за тысячу ли отсюда и покараю вот этим ножом!

Сказала и, накрутив косы Чунь-юэ себе на руку, двинулась прочь, уводя служанку. Госпожа Вэй, опомнившись от потрясения, послала слуг схватить старуху. Но та обернулась к посланным и проговорила: — Если тронете меня, убью вашу хозяйку!

Слуги убрались восвояси, а старуха выволокла Чунь-юэ на людную улицу и принялась голосить:

— Пусть услышит мои слова всяк, в ком есть хоть капля совести и справедливости. Я наемная убийца. Жена превосходительного Хуана, подлая Вэй, прислала за мной служанку Чунь-юэ, вот эту, которую я держу, чтобы для ублажения ее гнусной, ревнивой дочки я принесла им за тысячу золотых голову госпожи Феи, наложницы инспектора Яна. Я отправилась в дом господина Яна и, только взглянула на госпожу Фею, сразу все поняла. Бедняжка лежала, печальная и изнуренная, одетая в какие-то лохмотья. Я до сих пор дрожу — ведь чуть не убила благороднейшую женщину, у которой на руке алое пятнышко «соловьиной крови»! Если узнаю, что другой убийца соблазнится тысячей золотых, которые сулит за убийство госпожи Феи эта подлая Вэй, тут же предстану перед ним, и да охранит его Небо! Тут старуха обернулась к Чунь-юэ.

— Про тебя не скажешь, что ты животное: с виду у тебя все на месте — и пять страстей, и шесть кладовых.[230] Ты чуть не погубила достойнейшую госпожу Фею. Я готова убить тебя! Но тогда не останется свидетеля преступлений старухи Вэй. Поэтому я оставляю тебе твою подлую жизнь. Не забывай об этом!

С этими словами она взмахнула ножом, Чунь-юэ упала на землю, а старушонка исчезла. Пораженные прохожие кинулись к упавшей служанке и увидели: нет у нее носа и обоих ушей и все лицо несчастной залито кровью. Слух о происшествии быстро разнесся по столице, и про невиновность Феи и злодейство жены сановного Хуана узнали все.

Слуги, которые держались неподалеку, подняли Чунь-юэ и внесли ее в дом. Увидев, что сделалось со служанкой, госпожа Вэй и ее дочь затряслись от ужаса. Но госпоже Вэй урок этот не пошел впрок! Уложив Чунь-юэ в своей спальне, она села поджидать мужа.

Вернувшийся со службы Хуан, увидев удрученными и жену и дочь, спросил:

— Что у вас опять тут случилось?

— Право же, вы словно глухой и слепой, — скривившись, запричитала госпожа Вэй. — Не знаете, что в вашем собственном доме творится!

— Да в чем дело? Говори же поскорее! Госпожа Вэй указала на Чунь-юэ.

— Взгляните на эту несчастную!

Хуан раскрыл пошире подслеповатые глаза: какая-то женщина, вся в крови, без носа и без ушей, — смотреть страшно!

— Кто это?

— Наша служанка, бедная Чунь-юэ.

Хуан побелел и спросил, как это произошло.

— Прошлой ночью, когда пробило третью стражу, в наш дом забралась убийца и утащила Чунь-юэ. Нам удалось спастись, а бедняжке пришлось сами видите каково. Неслыханное варварство! До сих пор от страха дрожу, а виновница всего — Фея!

— А как вы догадались, что убийцу подослала Фея? — опешил Хуан.

— И догадываться не пришлось! Убегая, убийца сказала: «Я пришла за госпожой Хуан. Шла к Янам убить госпожу Фею, но, убедившись в ее чистоте, явилась сюда наказать жену и дочь превосходительного Хуана». Ясно ведь, что навела убийцу подлая наложница!

Выслушав жену, сановный Хуан разгневался и тут же решил отдать повеление по судебному ведомству о розыске убийцы, а государя просить о наказании Феи. Но госпожа Вэй покачала головой.

— Это не годится: в прошлый раз вы ведь тоже докладывали государю о Фее, но, кроме позора, ничего не добились. Пригласите лучше моего племянника, он ведь служит советником у государя. Скажите ему, что дело идет о подлежащем суду нарушении устоев морали, а долг племянника — как раз и заниматься такими вопросами.

Сановный Хуан согласился с женой, тотчас послал за племянником госпожи Вэй, которого звали Ван Суй-чаном, и пересказал ему все, что услышал от женщин. Ван Суй-чан был человеком недалеким и без труда дал убедить себя в правоте семьи Хуанов. Он обещал начать дело против наложницы.

Тем временем госпожа Вэй потихоньку от мужа пригласила придворную даму Цзя.

— Давно мы не виделись с вами, но я постоянно вспоминаю о вас. А сегодня решилась просить вас посетить наш дом, чтобы заручиться вашей поддержкой в одном непростом деле.

Указав на Чунь-юэ, она сказала:

— Эта бедная девушка — служанка моей дочери. С ней случилось несчастье: пострадала от ножа убийцы вместо госпожи. Она жива, но осталась на всю жизнь калекой. Муж говорит, что ее можно вылечить снадобьем из крови ящерицы. Однако это лекарство — большая редкость, и я не могу его раздобыть. Говорят, оно имеется у дворцовых лекарей. Не сможете ли вы облегчить судьбу бедняжки?

— В вашем доме большая беда! — воскликнула гостья. — Почему же вы не схватили убийцу, не привлекли к ответу негодницу, которая подослала, не наказали обеих?

— Такова уж судьба моей доченьки, — вздохнула госпожа Вэй, — а от судьбы никуда не денешься. К тому же муж мой стар и немощен, семейными делами заниматься не желает. Вот у меня и нет другой опоры, кроме вас!

Дама Цзя распростилась и ушла и вскоре прислала нужное снадобье. Затем она отправилась к императрице и пересказала ей историю, изложенную женой Хуана, от себя добавив:

— Дочь Хуана ужасно ревнива, но мне думается, что и эта Фея Лазоревого града не без греха. А госпожа Вэй оказалась меж ними, как меж двух огней. Надо бы ей помочь!

— Не верь ни единому ее слову, — улыбнулась императрица.

На другой день на приеме у Сына Неба советник Ван Суй-чан представил на высочайшее имя доклад, в котором говорилось:

«Законы морали и нравственности — устои государства. Наложница Верховного инспектора Юга Ян Чан-цюя по прозвищу Фея Лазоревого града вознамерилась погубить законную супругу Ян Чан-цюя: сначала травила ее ядом, а недавно подослала к ней наемного убийцу. Об этом невозможно без содрогания ни рассказывать, ни слушать! Не почитать старшую жену — тягчайший грех против устоев, подстрекать к убийству — деяние, подлежащее наказанию через суд. Прошу Ваше Величество передать это дело в судебную палату, дабы схватить убийцу и наказать наложницу Ян Чан-цюя и тем самым укрепить порядок и нравы».

Император гневно взглянул на сановного Хуана и вопросил, отчего тот молчит, ведь речь идет о делах его семьи. Сложив почтительно ладони, Хуан говорит:

— Я ничего не смею сказать вашему величеству, ибо стар и все мое время уходит на верноподданную службу, так что мне недосуг заниматься семейными делами.

Император помолчал, подумал и произнес:

— Вторжение убийцы в дом, даже если бы речь шла о жилище простого горожанина, — вещь из ряда вон выходящая, тем более ужасно, что насилие произошло в доме заслуженного вельможи. Но любой убийца осторожен, его трудно поймать, поэтому надо начать с выяснения — кто его подослал.

Сановный Хуан низко поклонился.

— Я уже докладывал вашему величеству о Фее Лазоревого града, но мои заключения были подвергнуты тогда сомнению. Больше я не осмеливался оскорблять слух вашего величества тем, что можно почесть пустыми женскими дрязгами и сплетнями. Однако эта Фея — женщина неслыханного коварства, она и подослала убийцу, тут даже и расследовать-то нечего. Сам убийца назвал ее имя, об этом все в столице знают!

Сын Неба вскипел.

— Зависть и ревность свойственны людям, но разве допустимо по этой причине покушаться на жизнь человека? Повелеваем схватить убийцу, а Фею Лазоревого града выслать туда, откуда она прибыла в столицу!

— Мы не знаем, откуда она прибыла, — вставил слово советник Ван Суй-чан. — Может быть, лучше заключить ее в тюрьму?

— Мы подумаем об этом, — ответил император. — Пока оставьте саму Фею и займитесь поимкой убийцы.

После приема государь отправился в покои императрицы и в беседе рассказал ей, помимо прочего, о деле Феи и принятых им мерах. Императрица улыбнулась.

— Я тоже слышала об этом. Думаю, что все это подстроено из ревности, и незачем двору вмешиваться в семейные дрязги. Жаль только, что невинный человек может поплатиться жизнью за свою доверчивость.

— Вы совершенно правы, — ответил Сын Неба, — но у меня есть один план, который я приведу в исполнение, как только вернется в столицу инспектор Ян Чан-цюй.

— Что же это за план?

— Для начала я временно вышлю Фею из столицы.

— Это разумно, — кивнула императрица, — по крайней мере, хоть все успокоятся. Обе стороны должны быть довольны.

— Вечно у этого Хуана что-то не ладится, а нам заботы да хлопоты, — нахмурился император.

— Да, и я соглашаюсь сейчас с твоим планом только ради тебя. Я-то знаю, что госпожа Вэй и ее дочь готовы на любой обман, знаю, что они творят зло, надеясь, что я их по давней памяти выручу.

Вызвав наутро сановных Хуана и Иня, государь сказал:

— Мы решили следующее. Поскольку каждый из вас доводится Ян Чан-цюю тестем, то вы должны помогать один другому в беде и действовать заодно. Сейчас вы отправитесь к Ян Сяню и передадите ему мое повеление относительно Феи Лазоревого града — она должна отбыть туда, откуда приехала в столицу. Семейные же раздоры должны быть немедленно прекращены! Окончательное решение мы примем после возвращения Ян Чан-цюя из похода!

Сановный Инь неплохо знал нрав Хуана и его жены, но подумал, что пока и в самом деле самое лучшее — отъезд Феи в Цзянчжоу.

— Ваше величество рассудили мудро, — сказал он. — Мы немедленно едем к Ян Сяню и объявим ему вашу волю.

Когда они вышли из дворца, сановный Хуан задумался: «Не все удачно сложилось в жизни моей дочери, но Фея уедет, и тогда в доме Янов воцарится покой. Поспешу-ка я к ним».

А что случилось потом с Феей, об этом в следующей главе.

Глава двадцатая

О ТОМ, КАК, НАДЕВ ХАЛАТ ОТШЕЛЬНИКА, ЧУНЬ-ЮЭ ПРИЕХАЛА В МОНАСТЫРЬ ГОРНЫЙ ЦВЕТОК И КАК ЮЙ СИ ПИЛ ВИНО И БОЛТАЛ С ПРИЯТЕЛЕМ НА ПЕРЕКРЕСТКЕ

Сановный Хуан, опередив Иня, примчался к Янам и объявил волю императора.

— Таков приказ государя, — добавил он, — и я удалюсь только после выдворения этой девки из вашего дома.

Тут появился и сановный Инь.

— Приказ отдан императором для восстановления мира в вашей семье, — сказал он. — Поэтому лучше всего выполнить его безотлагательно.

Сановный Инь уехал, а старый Ян позвал Фею и говорит ей:

— Я стал совсем глухим и слепым — и вот оно, наказание за то, что не справляюсь с домашними делами. Из-за этих бесконечных раздоров придется тебе на время уехать в Цзянчжоу и там дождаться возвращения Чан-цюя.

Не смея от стыда поднять глаз на стариков, Фея горько заплакала. Старик разжалобился и принялся ее утешать, а потом помог ей собраться в путь. Слуги сложили в небольшой экипаж пожитки Феи и ее служанки Су-цин. Фея простилась с госпожой Инь и вышла из дому. Слезы катились по ее щекам. Она села в экипаж, который покатил по дороге в Цзянчжоу. Столица с каждым часом удалялась все дальше. Начались горы. Фея с грустью глядела на холмы и реки, словно надеялась найти у них утешение. Подул ветер, начался дождь, окрестности затянула мутная пелена, дорогу можно было различить с большим трудом. Пришлось остановиться на постоялом дворе, находившемся в тридцати — сорока ли от столицы. Цзя и служанка уселись у светильника, который зажег предупредительный хозяин. Фея задумалась: «Удивительна все-таки моя судьба!.. В раннем детстве я потеряла родителей, претерпела столько горя и лишений, наконец встретила академика Яна, и наши души слились в едином порыве, и у меня появилась надежда, огромная, как гора Тайшань. А что же сегодня со мною сталось? Куда я еду? В Цзянчжоу у меня ни одного близкого человека, — кто меня там приютит? Года не прошло, как я уехала из этой глуши, а теперь возвращаюсь, словно преступница. Стыд! За что со мной так несправедливо поступили? Если я нарушила законы, почему двор не объявил об этом вслух? Если я плохая жена, то судьбу мою должен был решать только муж, и никто другой! Лучше всего мне, бесприютной, не мучиться и расстаться с жизнью прямо здесь, посреди дороги, ведущей в изгнание!» Она разрыдалась. Су-цин, как могла, попыталась успокоить ее.

— Небу ведомо, что у вас чистая, словно снег или лед, душа. Солнце светит вам, как и всем. Если вам совсем невмоготу, уйдите в монастырь и скройтесь за его стенами, чем так убиваться!

— Уж если не повезет в жизни, — вздохнула Цзя, — то это надолго. Чего мне теперь ждать, на что надеяться?

Су-цин продолжает свои увещания:

— Говорят, достойный человек если и погибает, то во имя достойной цели. А когда наш господин, который находится за тридевять земель отсюда и знать ничего не знает о том, что здесь творится, прослышит вдруг о вашей гибели, каково ему будет? Вспомните видение госпожи Ли ночью за занавеской! Если даже вас грызет безысходная тоска, вы должны собрать все силы и верить в свою любовь, — рано или поздно вы обретете счастье!

— Ты меня убедила, Су-цин, — вытерев слезы, промолвила Фея, — я верю твоим словам.

Узнав о местоположении ближайшего монастыря, Фея велела собираться в путь. Монастырь был расположен в чудесном уголке, в нем проживало с десяток монахинь, в храме высились статуи трех святых. Всюду — сияние, цветы, удивительное шитье и шелковые сумы, в воздухе стоит чудесный аромат. Монахини приветливо приняли гостью, захлопотали вокруг нее, предложили чаю.

Вечером, после трапезы, Фея потихоньку позвала к себе настоятельницу и говорит ей:

— Я родом из Лояна, покинула столицу из-за распрей в семье и хочу попросить у вас приюта на несколько месяцев. Какова будет воля Будды?

Монахиня в ответ:

— Будда милосерден. Вас доняла беда, вы нуждаетесь в покое, мы будем рады принять вас здесь.

А сановный Хуан пришел домой и говорит жене и дочери:

— Сегодня наконец я отомстил нашим врагам! Когда же он рассказал о высылке Феи в Цзянчжоу, госпожа Вэй охладила его пыл ледяной усмешкой.

— Если ядовитую змею или дикого зверя только пугают, а не убивают, — сказала она, — то они становятся еще опаснее.

Опешивший Хуан не знал, что и ответить. Когда он ушел, госпожа Вэй поспешила к несчастной Чунь-юэ. За прошедший месяц раны на лице служанки зарубцевались, но она осталась совершенно обезображенной, — прежнюю Чунь-юэ просто невозможно было узнать в этой уродине. Она взглянула на себя в зеркало и заскрежетала зубами.

— Если прежде Фея Лазоревого града была врагом только моей госпожи, то теперь она и мой враг! Я отплачу ей за все!

— Фея теперь далеко отсюда, — вздохнула госпожа Вэй, — живет себе припеваючи в Цзянчжоу да ждет приезда инспектора Яна. А что-то будет тогда и с моей доченькой, и со мной?!

— Не беспокойтесь, госпожа, — усмехнулась Чунь-юэ. — Я выведаю, где она живет, и отомщу ей!

В пятнадцатый день первой луны императрица пригласила к себе придворную даму Цзя и говорит ей:

— Каждый год в этот день я еду в монастырь помолиться за сына, а сегодня занемогла. Возьми благовония и фрукты, поезжай в Горный Цветок и помолись вместо меня.

Дама Цзя почтительно поклонилась и без промедления отбыла в Горный Цветок, где принесла жертвоприношения и сотворила молитвы. В монастыре повсюду красовались узорчатые занавеси и пестрые флаги, трепетавшие на ветру, который срывался вниз с гор. Звуки барабанов и слова молитв наполняли храм. Пожелав государю десять тысяч лет жизни и испросив у Неба счастья для императора, придворная дама пожелала осмотреть монастырь. В восточном флигеле ее заинтересовала одна комната. Придворная дама подумала, что там никого нет, и взялась было за ручку, как вдруг услышала слова Сопровождавшей ее монахини:

— Это комната для гостей. Недавно в ней поселилась одна молодая женщина. В ее доме произошло несчастье, и она не хочет никого видеть.

— Если бы я была мужчиной, — улыбнулась дама Цзя, — я бы не подошла к этой комнатке. Но на женщину ваша гостья, надеюсь, не обидится!

Она открыла дверь и увидела печальную красавицу, которая тихо сидела у столика.

Дама Цзя подошла к ней поближе и спрашивает:

— Отчего это вы, такая красавица, заперли себя в далеком монастыре?

Фея подняла глаза и мелодичным голосом ответила:

— Я здесь случайно, проездом. Мне стало нехорошо, постоялого двора поблизости не оказалось, вот я и попросила приюта.

Слушая красавицу, придворная дама разглядывала ее и вдруг почувствовала к ней расположение. Она присела и говорит:

— Я приехала сюда помолиться. Зовут меня Цзя. Ваше прекрасное лицо, ваши приятные речи расположили меня к вам. Я уже полюбила вас, — сама не пойму, как это случилось! Сколько же вам лет и как вас зовут?

— Меня тоже зовут Цзя, — ответила Фея, — а лет мне шестнадцать.

— Смотрите-ка, мы с вами вроде как родственницы. Сегодня я не поеду обратно, хочу провести ночь в монастыре, рядом с вами.

Она велела принести свои вещи в комнату Феи. Та после долгого одиночества обрадовалась и знакомству с дамой Цзя, и ее участию. Скоро Фее начало казаться, что они давным-давно знакомы и даже связаны общими узами, как листья одного дерева. Умалчивая о своих тревогах, Фея вела с дамой Цзя приятную для обеих беседу. Придворная дама поняла, что красавица — образованная девушка.

— Мы с вами чуть ли не родственники, — вдруг сказала она, — отчего же вы не откровенны со мной? Судя по вашим манерам, вы не монахиня. Почему вы здесь оказались? Расскажите мне, не таясь.

— Я родом из Лояна, у меня нет близких. В доме, где я жила, со мной произошло несчастье. Я не знала, куда мне деться на этом свете, и вот приехала сюда, чтобы покоем и тишиной залечить свои раны.

Кончив говорить, она закрыла лицо руками. Дама Цзя поняла, что девушке трудно рассказывать о своем горе, и не стала больше расспрашивать.

— Я не знаю, что у вас на душе, — начала она утешать Фею, — но только уверена в том, что будущее ваше лучезарно. Зачем же отрекаться от жизни из-за случайного невезения? Я езжу в этот храм, как к себе домой, все монахини рады оказать мне услугу, поэтому о вас здесь будут хорошо заботиться. Но прошу вас — доверяйте мне, вам будет легче!

Фея поблагодарила придворную даму за добрые слова. А та, наутро собравшись в обратный путь, взяла Фею за руки и долго не отпускала, не в силах расстаться с красавицей.

В столице дама Цзя доложила о своей поездке императрице и отправилась к себе. Помня о Фее, она велела отвезти в Горный Цветок несколько лянов серебра и куль снеди. Служанка собралась и уехала.

Тем временем Чунь-юэ, задумав отправиться на розыски Феи, начала собираться в путь. Свою обезображенную голову она закрыла зеленым платком и приделала себе нос из воска.

Перед уходом она сказала:

— Некогда Юй Жан[231] раскрасил себя под прокаженного, чтобы отомстить Чжао Сян-цзы,[232] и добился своего. Ныне Чунь-юэ меняет свой облик, чтобы отомстить Фее! Но только ли за себя?

— Если ты сделаешь, что порешила, — с улыбкой напутствовала ее госпожа Вэй, — получишь от меня тысячу золотых и до конца дней не будешь знать забот.

Чунь-юэ ушла с мыслью: «Из колодца рыбу пустили в море — поди найди ее! Говорят, у моста Ваньсуй живет некий господин Чжан, самый искусный в столице гадатель. Попробую у него разузнать, где скрывается Фея». Она взяла несколько ляпов серебра и пришла к гадателю.

— Мне нужно узнать, где скрылся один преступник. Помогите, прошу вас!

Чжан подумал, потом бросил кости и говорит:

— Мудрецы гадают, чтобы помочь людям избавиться от зла и обрести успокоение. По костям вижу: вам в этом году не повезло, поэтому будьте осторожны, ни с кем не враждуйте. И еще помните: даже преступник может оказаться благонравным человеком!

— Вы мне зубы не заговаривайте, — засмеялась Чунь-юэ. — Вы мне откройте, куда спрятался преступник.

С этими словами она протянула серебро, а гадатель произнес:

— Ваш преступник сначала двинулся на юг, а потом внезапно повернул обратно, на север. Если он не скрывается в горах, то уже умер.

По пути домой она встретила Юнь Сянь, служанку дамы Цзя. С этой девицей она несколько раз болтала, когда придворная дама наносила визиты госпоже Вэй. Чунь-юэ окликнула ее:

— Куда путь держишь, Юнь Сянь?

Та ничего не ответила, растерявшись при виде незнакомого мужчины, — ведь Чунь-юэ была одета в мужское платье, да и лица ее было не узнать.

— Да это я, Чунь-юэ. Недавно я перенесла очень тяжелую болезнь, и у меня изменилось лицо. Понятно, почему ты меня не узнала. А мне сказали, что у моста Ваньсуй живет искусный врачеватель, вот я и пошла к нему. Во время болезни я, чтобы не простыть, одевалась в мужское платье, а теперь так к нему привыкла, что и снимать не хочу. Так что не удивляйся.

— В тебе ничего не осталось от прежней Чунь-юэ! — говорит Юнь Сянь. — Что же за болезнь тебя поразила?

Поглаживая свой восковой нос, Чунь-юэ со вздохом проговорила:

— Называется «преображение». Хорошо еще, что жива осталась!

— А я иду по приказанию госпожи в монастырь Горный Цветок.

— По какому делу?

— На днях моя госпожа ездила туда помолиться и повстречала там девушку, которую тоже зовут Цзя. С ней хозяйка очень сдружилась. Вот и велела отнести ей еды да серебра.

Чутье у Чунь-юэ было как у собаки. Услышав имя Цзя, она решила выведать все, что можно. Притворно засмеялась и говорит:

— Брось меня обманывать, Юнь Сянь. Я сама недавно была в Горном Цветке, никакой девушки там не встречала. Когда, ты говоришь, она там появилась?

— Это ты кого хочешь обманешь, а я врать не умею. Монашки говорят, что девица появилась у них в полнолуние. Она со своей служанкой живет в комнате для гостей и, кажется, кого-то поджидает. Говорят, нелюдима, но очень красива: стройная, как цветок, а лицом что молодая луна. Моя госпожа ее до сих пор забыть не может. Истинная правда!

Чунь-юэ ликовала — нашлась Фея! Она тут же простилась с Юнь Сянь и поспешила к Хуанам, где и рассказала обо всем госпоже Вэй и ее дочери.

— Но если об этом известно госпоже Цзя, значит, известно и императрице, а от нее — самому государю, — заметила осторожная госпожа Вэй.

— Не тревожьтесь, госпожа, — засмеялась Чунь-юэ, — я-то знаю, что Фея, человек скрытный, не доверится с первого знакомства неизвестному человеку. Я отправлюсь в монастырь, погляжу, как там она, и на месте придумаю, что делать.

На другой день, переодетая отшельником, Чунь-юэ пустилась в путь и к вечеру добралась до Горного Цветка, где и попросилась переночевать. Монахини приняли странника. Глубокой ночью Чунь-юэ выбралась во двор, обошла главное здание и пристройки, прислушиваясь у каждой двери, — всюду читали молитвы и сутры. Оставалась одна комнатка в восточной части здания, в ней горел тусклый огонек, но не раздавалось ни звука. Чунь-юэ проделала в бумаге дырочку и заглянула внутрь: красавица Фея лежала у стены, а возле светильника сидела ее служанка Су-цин. Чунь-юэ вернулась к себе, чуть свет поднялась, наспех простилась с монахинями, помчалась домой к Хуанам и обо всем увиденном рассказала.

— Ты уверена, что это была именно Фея? — спросила госпожа Вэй.

— Когда я впервые увидела Фею в доме Янов, я сразу поняла, что она писаная красавица и что ее ни с кем не спутаешь. А нынче в Горном Цветке я ее рассмотрела вблизи и без помех и скажу, что она не из мира людей. Если и не небожительница, то уж наверняка фея Нефритовой столицы, спустившаяся на землю. Будь инспектор Ян тверд, как железо или камень, он против ее чар не устоит! Как только она снова окажется в доме Янов, нашей молодой госпоже придется туго!

Госпожа Вэй взяла служанку за руку.

— Чунь-юэ! Счастье моей дочери — это и твое счастье. Если все устроится так, как хочет она, то и ты будешь довольна. Если ей будет плохо, то и ты намаешься. Говори, что намерена делать!

Чунь-юэ попросила всех удалить из комнаты и начала:

— Мой старший брат Чунь-чэн водится со всяким столичным отребьем, приятели у него везде. Одного из них зовут Юй Си, он непутевый малый, ничего святого за душой нет, любит только вино да женщин. Стоит его поддеть, поддразнить, он, как бабочка весной, полетит к цветку, не удержится. Если получится, как я задумала, то распрекрасная Фея окажется вымазана в самой грязной грязи и тогда слова не посмеет никому сказать. Если не получится, он ее и прикончит! Так ли, иначе, но занозу, которая мучает нашу госпожу, мы выдернем!

Госпожа Вэй стала торопить Чунь-юэ, и та побежала к брату.

Юй Си и в самом деле был отъявленным негодяем, много раз нарушал он законы, семью бросил, имя свое сменил и жил в свое удовольствие. Как-то раз, когда он с приятелями стоял на перекрестке, подошел Чунь-чэн. Все вместе они направились в винную лавку.

— Есть на примете у меня красотка, да только не по моим зубам. Досада берет! — выпив, начал вздыхать Чунь-чэн.

Юй Си тут же оживился.

— Кто такая?

Чунь-чэн усмехнулся и ничего не ответил. Однако Юй Си не отставал. Тогда Чунь-чэн процедил сквозь зубы:

— Всем этого знать не нужно. Приходи вечерком ко мне, расскажу.

В сумерках Юй Си пришел к приятелю. Тот усадил его возле себя и с улыбочкой сказал:

— Хочу сосватать тебе одну красивую девчонку, да боюсь, что своей неотесанностью ты ее отпугнешь и ничего у тебя не выйдет.

— Говори толком! — потребовал Юй Си.

— Слышал я, что в зеленом тереме в Цзянчжоу, — начал Чунь-чэн, — есть одна знаменитая гетера, женщина красоты невиданной, искусница в песнях, и танцах, и любви. Нахмурится — и Си Ши из страны Юэ устыдится своей холодности, улыбнется — Ян-гуйфэй, та что была у Мин-хуана,[233][234] сгорит от ревности. Вот какая женщина, не чета тебе!

Юй Си выдернул руку из руки приятеля и ударил его по щеке.

— Слушай, ты! Пусть я прелюбодей и преступник, но тебе, хоть сестра твоя у вельможного Хуана в услужении, оскорблять себя не позволю! Далеко ли отсюда до Цзянчжоу?

Чунь-чэн сделал вид, что обиделся.

— Верно говорят: плохое сватовство кончается тремя затрещинами. А только правды о себе никто знать не желает и поступает вопреки самому себе. Больше ничего тебе не скажу.

— Да ладно тебе! — засмеялся Юй Си. — Рассказывай! Три чарки за мной.

Он примирительно взял руку Чунь-чэна в свою. Эта красотка сейчас в столице?

— Была в столице, заболела и уехала в монастырь Горный Цветок, пока там живет. Так что поторопись!

Юй Си хмыкнул и встал со словами:

— Отправляюсь туда немедленно!

— Имей в виду, — с усмешкой сказал Чунь-чэн, — эта девица о себе высокого мнения, мыслей держится благородных, справиться с ней нелегко.

— Не бойся! Не таких обламывал! И Юй Си ушел.

А Ян все это время ждал из столицы Дун Чу, надеясь, что тот привезет приказ о возвращении домой. Но Дун Чу привез повеление, в котором говорилось, что Хун Хунь-то с десятью тысячами воинов надлежит идти походом на мятежное государство Хунду, а инспектору Яну — возвращаться с остальным войском домой. Ян не скрывал своей досады, вызвал к себе Хун и подал ей приказ. Хун даже в лице переменилась:

— Почему государь возложил на меня такую непосильную задачу?

Инспектор задумался. Когда стемнело, он проводил своих военачальников на отдых, пригласил в шатер Хун, зажег светильник и подошел к возлюбленной со словами:

— Я делил с тобой все радости и горести нашего похода и надеялся в одном экипаже с тобой прибыть в столицу. Но приказ императора лишает нас этого счастья — пока наши пути разойдутся: завтра я с половиной войска иду на родину, ты с другой половиной — в провинцию Цзяочжи. Желаю тебе победы и скорого возвращения!

Выслушав это, Хун пристально посмотрела на Яна, — и слезы побежали по ее щекам. Она не сказала ни слова, а инспектор продолжал:

— Жизнь сурова! Ян Чан-цюй не имеет права устраивать свое личное счастье в ущерб государственным делам. Иди, собирайся в поход.

Утерев слезы, Хун говорит:

— Я, слабая женщина, должна, забыв стыд, рубить мечом и колоть пикой, жить среди воинов-мужчин. И это вместо того, чтобы думать о возлюбленном! А я живу только вами, всю себя посвятила вам. И вы сейчас опять меня бросите и уедете, а я останусь одна. Если я ваша наложница и не потеряла своих достоинств и вы по моем возвращении встретите меня, как полагается встречать жену важного сановника, то зачем вы говорите мне сейчас такие жестокие, неласковые слова? Хоть я и из зеленого терема, но душа моя чиста, как лед, и светла, как яшма. По мне теперь лучше пойти под меч палача, чем жить с чувством, что я для вас обуза.

Сказала и опечалилась, и вновь по нефритовым щекам заструились горькие слезы.

— Сын Неба не знает, что Хун Хунь-то так слезлив, — улыбнулся Ян, — а то не доверил бы ему такого важного поручения!

Хун смутилась и ничего не ответила. А что было дальше, об этом вы узнаете из следующей главы.

Глава двадцать первая

О ТОМ, КАК МА ДА ОБРАТИЛ РАЗБОЙНИКОВ В БЕГСТВО И СПАС ФЕЮ, КОТОРАЯ ПОСЕЛИЛАСЬ В ДАОССКОМ МОНАСТЫРЕ И НАШЛА ТАМ ПОКОЙ

А на далеком юге инспектор Ян собрал военачальников, подозвал Су Юй-цина и говорит ему:

— Приказ государя теперь всем нам известен. Мы его обсудили, и я хочу послать ответ, записывай за мной. Вот что было в письме Яна императору:

«Верховный инспектор Юга Ян Чан-цюй смиренно кланяется Вашему Величеству и имеет честь сообщить следующее. Во все времена государь, посылая военачальника на рубежи империи, лично провожал его, одаривал луком, секирой и барабаном, — и этого было довольно, чтобы военачальник, вдохновленный на подвиги, приводил к повиновению непокорных и укреплял тем самым мощь государства и власть императора. Однако ныне южные варвары стали другими: они не хотят верить в милосердие и добрую волю государя, они завели у себя дикие порядки и даже начали покушаться на наши границы. Мало выказать им доброту императора, мало устрашить их немногими силами, — нужно заставить их покориться, а для этого требуется большое, могучее войско. Ваше Величество приказали Хун Хунь-то с отрядом в несколько тысяч пойти войной на государство Хунду, но мне этот приказ не понятен. Вашему Величеству неизвестны силы государства Хунду и военные таланты Хун Хунь-то, а от похода на непокорных варваров может зависеть судьба трона и государства. Я опасаюсь, что новая война может кончиться нашим посрамлением. Прошу Ваше Величество задержать исполнение приказа и вновь обсудить положение, дабы по недоразумению не нанесен был ущерб стране».

Инспектор Ян подписал послание, вручил его Ма Да и сказал:

— Время дорого, возвращайся скорее!

С десятком воинов Ма Да полетел в столицу. По дороге он встретил императорского гонца, который вез второе послание Сына Неба, но о содержании этого послания узнать он не мог, поэтому продолжил путь во дворец императора, а гонец проследовал дальше на юг. Приняв из рук Ма Да письмо Яна, император с удивлением взглянул на случившихся поблизости сановников Хуана и Иня.

— Преданность Ян Чан-цюя государству нам доподлинно известна. Видно, что-то опять случилось и обеспокоило его, если он пишет нам!

Сын Неба трижды перечитал послание Яна, пожаловал Ма Да высоким званием и приказал возвращаться обратно. Ма Да низко склонился перед государем и отбыл на юг.

Тем временем Цзя, по прозвищу Фея Лазоревого града, жила в монастыре Горный Цветок. Очень редко покидала она свою келейку. Днем читала с монахинями сутры, ночью жгла свечи перед статуей Будды. Так шла ее жизнь. Одухотворенная чистыми, благими помыслами, она пыталась забыть Яна, но не могла, хотела не думать о нем, но не в силах была побороть свои чувства. Она думала о смелом воине, заброшенном на край земли, думала непрестанно, днем и ночью. Задремав однажды возле окна, она увидела, как по небу летит яшмовый дракон, а на нем сидит Ян Чан-цюй, который кричит ей:

— Я направляюсь на юг, чтобы схватить и уничтожить злое чудище!

Фея попросила взять ее с собой, и Ян спустил коралловый шнур, она схватилась за него, начала было карабкаться вверх, но вдруг руки ее ослабли, она сорвалась — и проснулась! Донельзя огорченная, Фея пришла к монахиням и сказала:

— Я только что видела дурной сон, хочу не откладывая возжечь благовония и помолиться Будде.

Монахини в ответ:

— Будда и три бодисатвы ведают только милосердными делами, а судьбами людей распоряжаются Десять Духов,[235] потому вам нужно прийти с молитвой к ним!

Фея и ее служанка вымылись, почистили одежды и отправились к алтарю Десяти Духов, что находился недалеко от монастыря, на холме. Там Фея разожгла курения и прошептала:

— Я, Фея Лазоревого града, в своей прошлой жизни не была добродетельна, и поэтому терплю сейчас всевозможные несчастья. Супруг мой Ян — отпрыск благородного рода, Небо не должно обойти его счастьем. По приказу государя он находится ныне далеко-далеко от меня. Вот о чем вас прошу, всесильные Духи: будьте милостивы к нему, сделайте так, чтобы пища его и сон всегда были обильны, чтобы не знал он неудачи в своих делах. Уберите все преграды с его пути!

Кончив молитву, Фея поклонилась несколько раз, вздохнула печально и вернулась к себе. Перед кельей встретила ее монахиня и говорит:

— Сегодня будет ясная луна, поднимитесь на гору за монастырем, и тоска ваша развеется!

Фея вняла совету и ночью вместе с монахинями и Су-цин взошла на соседнюю гору. Одна монахиня обратилась к Фее:

— Эта гора невысока, но в ясный день и с нее можно разглядеть Лоян и Цзиньшань.

А Фея, глотая слезы, смотрела на юг.

— Что это вы так печалитесь да смотрите только в ту сторону? — спросила монахиня.

— Тоскую по родным краям, ведь я южанка, — ответила Фея.

Только она это сказала, как у ворот монастыря запылали факелы, и вооруженные люди ворвались в монастырь. Послышались крики монахинь и настоятельницы:

— Разбойники! Разбойники!

Пришельцы принялись обшаривать монастырь. Один из них злобно допытывался, где живет девица Цзя. Фея взглянула на служанку и говорит:

— Денег у нас с тобой всего ничего, можно не опасаться разбойников.

Но Су-цин прижалась к госпоже и заплакала.

— Разбойники — всегда разбойники. Если они вас ищут, значит, оставаться здесь — искать своей погибели! Нужно спасаться!

— Мы слабые женщины, далеко не убежим! Ведь они кинутся за нами в погоню, схватят и все равно погубят! — вздохнула Фея.

— Не медлите, дорого каждое мгновение! — решительно воскликнула служанка, схватила Фею за руку и потащила прочь от монастыря. Луна светила ярко, но горная тропа пряталась в тени деревьев. Женщины спотыкались, падали, ударяясь о камни, потеряли в густых зарослях туфли, порвали одежду о колючки.

Наконец Фея без сил опустилась на землю и, задыхаясь, проговорила:

— Не могу больше, лучше умру! Ты беги, а труп мой спрячь, и когда возвратится инспектор Ян, расскажи ему обо всем. Меня похорони и на надгробном камне сделай надпись: «Верная жена».

С этими словами она вытащила из-за пазухи нож и хотела оборвать свою жизнь. Но Су-цин выхватила у Феи оружие и взмолилась:

— Не убивайте себя, госпожа! Если с вами случится беда, то и мне не жить.

Они осмотрелись. Под горой виднелась большая дорога. Передохнув, они начали было спускаться, но тут вся гора запылала — это разбойники подожгли лес. Женщины заметались. Ища спасения от падающих деревьев, забирались в расщелины скал. В конце концов им удалось пробиться через стену огня и выбраться на дорогу, но не успели они сделать и десятка шагов, как сзади появились разбойники и с воплями бросились в погоню. Су-цин обняла Фею и взмолилась:

— О голубое всесильное Небо! Почему не сжалишься над нами?!

И тут на дороге послышался стук копыт, и прогремел наводящий ужас голос:

— Стойте, негодяи!

Женщины открыли глаза: при свете луны на разбойников мчался верхом на сильном коне богатырь в доспехах, с копьем наперевес, а с ним еще несколько вооруженных всадников. Один разбойник бросился на богатыря с палкой, но тот, не останавливаясь, пронзил его копьем и погнался за остальными. Разбойники в страхе разбежались, а богатырь подъехал к беглянкам, которые дрожали всем телом.

— Кто вы и почему одни оказались на пустынной дороге ночью? — спросил всадник, — И что за люди напали на вас?

Су-цин была так напугана, что не могла вымолвить ни слова. Незнакомец ободряюще улыбнулся.

— Я еду из столицы, куда меня направил с донесением мой начальник, а теперь возвращаюсь к нему. Я узнаю, кто ваши обидчики, и отомщу им, поэтому не бойтесь меня и будьте откровенны.

Фея, которая понемногу пришла в себя, отвечает:

— Мы путницы. С нами чуть было не случилась беда. Спасибо, что выручили слабых женщин. Но кто вы?

— Я служу под началом инспектора Юга Ян Чан-цюя. Мое имя Ма Да. А вас как звать?

Услышав про Яна, Фея и Су-цин даже в лице изменились, радостно бросились в объятья друг друга, не знали, что сказать, что сделать от счастья.

А Ма Да стал допытываться:

— Чему вы обрадовались, услышав, кто я и куда еду? Теперь уже Фея не могла от волнения говорить, и за нее отвечала служанка:

— Моя госпожа — наложница инспектора Яна.

Ма Да сошел с коня, отступил на два шага и говорит:

— Коли так, подойди-ка, служанка, поближе и расскажи все как есть.

Оправившись от неожиданности, Фея попросила Су-цин сказать так:

— Вы спасли мне жизнь и охранили мою честь, хотя до этого дня ничего не знали о нас. Но поскольку вы приближенный инспектора Яна, то для меня почти родственник, и поэтому я ничего не стану от вас утаивать. После того как господин Ян отправился на войну, на меня в его доме обрушились несчастья. По слабости своей я не покончила с жизнью, и судьба в конце концов привела меня сюда. Я собиралась сообщить господину Яну о своих бедах, да не успела, а теперь и нужда в этом отпала — вы вернетесь к нему и расскажете обо всем. Главное же, передайте, что, если я даже умру, моя душа всегда будет светить для него, как эта ясная луна!

Ма Да поклонился и говорит Су-цин:

— Служанка, передай своей госпоже вот что. Я, военачальник у инспектора Ян Чан-цюя, обязан свято блюсти интересы и честь нашего полководца и не могу бросить вас в бедственном положении. Я подыщу для вас подходящее жилье и, вернувшись к инспектору, расскажу, где вас найти по возвращении.

Фея поклонилась Ма Да.

— Стою ли я, несчастная, забот славного воина?

— Я сожалею, что не могу сделать для вас большего, — ответил Ма Да, — ибо должен спешить. Но я не продолжу пути, пока не устрою вас в безопасности и удобстве. Давайте поторопимся!

— Куда намерены вы вести меня? Я готова, — проговорила Фея.

С копьем в руке Ма Да пошел впереди. Через несколько ли они встретились с посланными прежде воинами, которые раздобыли на постоялом дворе паланкин.

Ма Да усадил в паланкин Фею вместе со служанкой, вскочил на коня и воскликнул:

— Вот что пришло мне в голову! Разбойники могли спрятаться где-нибудь поблизости. Если вы, госпожа, остановитесь в этих краях, они разыщут вас и исполнят свой гнусный план. Поэтому следуйте-ка за мной, пока я не найду уединенный даосский приют. Там я вас оставлю, а сам со спокойной душой поеду дальше.

Через несколько сот ли путники достигли постоялого двора.

— Не знаешь ли ты неподалеку монастыря или жилища даоса? — обратился Ма Да к хозяину.

— Если сойти с большой дороги и проехать с десяток ли на восток, будет знаменитая гора Юмашань, а у ее подножья живут даосы.

Путники скоро достигли красивой горы, возле которой среди полного безлюдья стоял небольшой монастырь под названием Нетленный Огонь. Его населяли монахини числом около сотни, радушные и приветливые. Ма Да переговорил с настоятельницей и снял маленький домик неподалеку, где поселилась Фея со своей служанкой. Он приставил к женщинам для охраны двух воинов и стал прощаться.

— Я должен спешить. Инспектор получил повеление императора вести войско в Цзяочжи, и мне нужно возглавить свой отряд. Вам же здесь, в этом уединенном месте, ничто не будет грозить, я уверен.

Фея передала записку для Яна и простилась с Ма Да, чуть не плача.

— Я даже не успела как следует поблагодарить вас. Желаю вам вместе с моим супругом больших побед и скорейшего возвращения домой!

Ма Да отозвал Су-цин и сказал ей:

— Оберегай госпожу как следует. Как вернусь из похода, познакомлюсь с тобой поближе, а пока жди меня!

У смущенной Су-цин заалели щеки, а воин улыбнулся, взял в руку копье и вскочил на коня.

После своей неудачи Юй Си вернулся к Чунь-чэну и рассказал ему обо всем. Тому ничего в голову больше не приходило, и он только сидел и тяжело вздыхал. Когда о случившемся сообщили Чунь-юэ, она опустила голову и надолго задумалась. Наконец расхохоталась и говорит:

— В мирное время в доспехах да еще по ночам разгуливают только атаманы разбойничьих шаек. Значит, разбойники, вышедшие на свой промысел, и перехватили у вас Фею. Вот смешно-то! Эта чистюля и недотрога стала подругой разбойника! Не знаю, что с ней будет дальше, но понимаю одно — для госпожи Хуан она уже опасности не представляет.

— Так-то оно, может, и так, — отвечал Чунь-чэн, — да только нашей заслуги в этом никакой, значит, и денег не будет.

— Не печалься, братец, — проворковала Чунь-юэ. — Есть у меня план, как тебе и твоим дружкам получить причитающееся. Дай срок!

Она взяла подобранные в лесу туфли Феи и пришла с ними к Хуанам. Выложила их перед матерью с дочкой и говорит:

— Вам эти туфельки не знакомы ли?

Хуан схватила туфельки, повертела их перед глазами и накинулась на служанку с бранью:

— Кому нужны башмаки этой девки? Зачем их сюда притащила?

Чунь-юэ со смехом в ответ:

— Вам разве не жаль бедняжки Феи? В этих туфельках отшагала она тысячу ли из Цзянчжоу в столицу, а каждый шаг — золотой лотос![236] Но время творит чудеса: могла ли она подумать, что, мало, счастья ей здесь не будет, так она после смерти станет босым духом?!

— Что ты такое городишь? — оторопела Хуан. Сложив, как на молитве, ладони, Чунь-юэ подсела к матери с дочкой и рассказала:

— Ваша верная Чунь-юэ подговорила своего брата Чунь-чэна послать в Горный Цветок насильника Юй Си, чтобы тот обесчестил Фею. Однако Фея и ему не покорилась. Тогда Юй Си выхватил нож и лишил строптивую жизни. Снял с убитой туфли и принес их мне в подтверждение ее смерти. Отныне вы не встретите Фею в этом мире, наша молодая госпожа может жить спокойно. А заслуга целиком моя, вашей служанки, да еще Чунь-чэна и Юй Си. Как вы отблагодарите их всех?

Госпожа Вэй, выслушав служанку, положила перед ней десять штук шелка и сто лянов серебра и наказала еще вознаградить за хорошую работу Чунь-чэна и Юй Си. Но Чунь-юэ недовольно сказала:

— Напрасно вы, госпожа, скупитесь: вам же будет хуже. Когда Чунь-чэн подбивал на разбой Юй Си, он ему обмолвился о тысяче золотых. А ведь Юй Си взял с собой десяток отъявленных негодяев. Если они сочтут вас недостаточно щедрой, как знать, не расскажут ли они, кто послал их на преступное дело?!

Госпожа Вэй тотчас выложила тысячу золотых.

Тем временем инспектор Ян дожидался возвращения Ма Да от императора. Но вместо него прибыл гонец от Сына Неба и привез повеление Яну выступать на север. Инспектор собрал военный совет. Хун в алом халате и золотой кольчуге подошла со своим личным флагом и подаренной секирой к инспектору Юга, чтобы приветствовать его. Ян ответил на приветствие и говорит:

— Милости его величества безграничны! Император пожаловал вам, Хун Хунь-то, белый халат. Чем вы ответите государю?

Хун в ответ:

— Мой начальник — вы, так что я могу только бить в барабан, поднять знамя в наступление да отдать свою жизнь за императора.

Ян ласково улыбнулся возлюбленной, а она ушла к себе, сложила в шатре дары императора и вернулась на военный совет для обсуждения плана предстоящего похода. И тут в шатер вошел Ма Да и протянул Яну пакет от государя и небольшую записку отдельно. Ян начал с записки и вот что прочитал в ней:

«Фея Лазоревого града до встречи с Вами вела беспутную жизнь, ей не по силам оказалось овладеть правилами приличной жизни в хорошей семье, покой которой она нарушила. Поэтому ей пришлось пуститься в скитания по монастырям да постоялым дворам, и она едва не попала под нож убийцы. И снова спасли меня Вы, — Ваш храбрый воин по имени Ма Да пришел ко мне на помощь и поселил в даосском монастыре. Видно, я настолько глупа, что никак не могу понять устоев жизни. Прошу Вас, наставьте меня, просветите мой разум! Я знаю, что Ваше войско уходит в страну Хунду, дальше на юг, и опять мне жить, не имея от Вас вестей! Я гляжу на южный скат неба, и кисть бессильна описать мою тоску».

Ян подивился прочитанному, опечалился и говорит Хун:

— То, что я узнал из записки, — непременно дело рук дочери Хуана. Как мне жаль бедную Фею! Но что я могу поделать, находясь здесь, за тысячи ли от нее? Очень горестно, что такие вести приходят из моего дома.

На рассвете нового дня Ян пригласил к себе начальников трех главных своих отрядов, велел привести Начжа, поставил его на колени, зачитал императорский указ, потом приказал предводителю варваров подняться и сказал так:

— Великий князь удостоился прощения от Сына Неба и получил в дар жизнь. Если великий князь будет верен нашему государю, его потомки, как и он сам, будут пользоваться богатством и выгодами своего положения, а государь будет благоволить к ним.

Сглотнув слезы, Начжа проговорил:

— Нарушив веления Неба, я творил разбой, но по милосердию Сына Неба и великодушию инспектора Ян Чан-цюя у меня остались жизнь и положение, — чем мне воздать моим благодетелям?!

Начжа повернулся к Хун:

— Из-за меня вам пришлось покинуть горы, где вы обучались высокой мудрости у даоса, и начать воевать. Правда, на поле боя вы совершили выдающиеся подвиги!

— Великому князю вернули все его пять крепостей, он по-прежнему остается предводителем маней и находится в милости у императора. Хун Хунь-то не отвергает великого князя, — улыбнувшись, ответила Хун.

На другой день Ян двинул войско в Цзяочжи. Несколько десятков ли Начжа сопровождал Яна с обозом продовольствия, запасами вина и стадом скота. С Начжа находились до поры Огненный князь и дочь его Лотос.

И тут Ян сказал Начжа:

— Нам нужны проводники. Выделите отряд своих воинов, пусть указывают нам дорогу.

Начжа послушно кивнул и послал вперед Темута с тремя тысячами.

— Я слышал, будто великий князь питает неприязнь к Огненному князю, — сказала случившаяся поблизости Хун, — даже смотреть на соседа не желает. Это никуда не годится. Вы оба теперь — воины Минской державы, и нужно вам помириться.

Начжа и Огненный князь встали, поклонились один другому, переломили стрелу и поклялись питать взаимно только дружеские чувства. Потом оба подошли к Яну.

— Вы несете на юг милосердие и величие, совсем как ханьские полководцы Ма Юань и Чжугэ Лян. Благодаря вам народы юга будут отныне жить в благоденствии и справедливости!

— Благодарите за это Сына Неба, — ответил Ян. Начжа и Огненный князь подошли к Хун.

— Мы выросли в глуши, люди темные, и благодарим судьбу за встречу с вами, — это вы дали нам познать радость жизни. Здесь, среди мрачных гор, мы скоро расстанемся с вами, но счастливы будем снова увидеть вас, если нам когда-либо случится, прибыв в столицу, поднести императору белого фазана из страны Юэ!

— Враждовать — так насмерть, дружить — так на всю жизнь, — ответила Хун. — Не от нас зависит, встретимся ли мы, расставшись, и где это произойдет, — на севере или на юге. Я желаю вам одного: берегите себя и никогда не переходите дорогу таким, как Хун Хунь-то!

Начжа и Огненный князь рассмеялись, а Лотос обратилась к Хун со словами:

— Я готова следовать за вами как слуга куда угодно, да, наверно, не подойду вам. Так или иначе, но я тоже хотела бы еще раз встретиться с вами.

А Ян торопил войско. Во главе его шел трехтысячный отряд Темута, за ним двигался с пятью тысячами воинов Лэй Тянь-фэн, замыкающим отрядом из пяти тысяч командовал Су Юй-цин, а Дун Чу и Ма Да возглавляли отряды справа и слева от середины, где с основными силами находились Хун и инспектор Ян.

Войско шло походом в Цзяочжи. Была только третья весенняя луна, но на юге другой счет времени, — стояла страшная жара, все равно как на севере летом. Горы были голые — солнце иссушило всякую зелень. По левую руку лежало безбрежное море, над которым гулял влажный ветер, по правую — на многие сотни ли простиралась безлюдная равнина.

Правитель Цзяочжи с небольшим отрядом вышел к границе встретить войско инспектора. На расспросы Яна он ответил, что Тосе, правитель государства Хунду, — варвар жестокого нрава, свергнувший с престола своего отца. Жена преступника, по имени Маленькая бодисатва, не менее коварна, чем ее муж. Сейчас она находится в Пятиречье. Жители Хунду даже среди южных племен выделяются своим беспутством, хвастливостью, а силой напоминают диких зверей.

— Далеко ли отсюда до Пятиречья? — спросил Ян.

— Около пятисот ли. Но на пути туда пять рек: Желтая, Железная, Персиковая, Глухонемая и Кипящая. Если вступить в воды Желтой, тело пожелтеет и покроется язвами. Все, что ни попадает в реку Железную, превращается в расплавленное железо. Вода Персиковой в третью луну краснеет и становится ядовитой. Если попить воды из Глухонемой, то пропадет слух и язык откажется повиноваться. В реке Кипящей вода всегда кипит, и человеку ступить в нее невозможно. Любой воин перед этими реками бессилен.

Выслушав правителя, Ян задумался, но решил до времени не высказываться вслух. Следуя за отрядом правителя Цзяочжи численностью в пять тысяч воинов, Ян с войском приблизился к Пятиречью. Отыскав ровное поле, Ян велел войскам располагаться на отдых. Когда наступили сумерки и в небе показалась луна, Ян вместе с Хун вышел из стана погулять и полюбоваться ночным небом. Вдруг ветер донес до них звуки колокола. От местного жителя они узнали, что неподалеку, за ближайшей горой, стоит храм Покорителя волн Ма Юаня.

— Ма Юань — знаменитый полководец династии Хань, — сказала Хун. — Он оставил по себе добрую память, хорошо бы нам посетить его могилу и возжечь на ней благовония.

Ян кивнул в знак согласия, они отправились к храму и помянули славного воителя. Внутри храма увидели черепаху и по панцирю ее решили погадать. Оказалось, что их ждет удача. Когда они вышли из храма, была уже глубокая ночь, черный туман затянул все вокруг, даже луна скрылась из глаз.

Ян повернулся к Хун.

— Этот туман ядовит. Если надышаться им, можно заболеть. Говорят, Ма Юань жевал здесь целебную траву и этим спасался. Ты не боишься заболеть?

— Я теперь сама как варвар, — улыбнулась Хун. — Никакому туману меня не одолеть.

Они вернулись в стан и улеглись спать. Через некоторое время у Хун пошла горлом кровь. Перепуганный Ян, которому сообщили об этом, прибежал в шатер Хун и, как умел, помог больной.

— Что поделаешь, эти места издавна пользуются дурной славой. Тебе придется отлежаться в обозе. Мне будет без твоей помощи трудно, но я справлюсь и разгромлю непокорных. Ты же должна беречь себя. Выздоравливай, береги себя! — сказал он.

На другой день Хун продолжала путь в экипаже, двигавшемся в замыкающем отряде. Ян, как прежде, вел основные силы. Войско прошло несколько ли, как вдруг местный воин воскликнул:

— Впереди Желтая река!

Ян посмотрел вперед: высоко вздымаясь ввысь, шумят желтые волны — словно с небес, низвергается Желтая. Переправы нет и в помине, течение стремительное, ширь неоглядная. Ян приказал воинам валить деревья и наводить мост. Когда он достиг середины реки, волны смыли бревна, и несколько воинов упали в реку. Их вытащили, но вскоре кожа у них стала желтеть и покрылась страшными язвами. Ян велел снова строить мост. Трижды воины пытались выполнить приказ полководца, и трижды волны сносили переправу. Все обессилели. Надвигалась ночь. На берегу столпились люди, кони, повозки. Какая-то лошадь оборвала узду, подскакала к реке и напилась. Ее оттащили, но ядовитая вода успела попасть внутрь — лошадь легла и подняться уже не смогла. Ян молчал, раздумывая, что делать, но ни одна стоящая мысль не пришла ему в голову. Он приказал войску отойти от реки и заночевать на холме, а сам с Су Юй-цином спустился к реке. Желтый туман плыл над водой и мутной пеленой расползался окрест.

— Я прочитал много разных книг, изучил геомантию, — начал Ян, — но и представить не мог, что есть на свете такое. Ни хитрость, ни ум против этой реки не годятся. Небо отвернулось от нас и смеется над нами!

Су Юй-цин в ответ:

— Может, Хун Хунь-то что-нибудь придумает!

— Он болен, да и что может человек, хотя бы и такой, как Хун?! — проговорил Ян и удалился к себе в шатер, где принялся искать выход из трудного положения. В мыслях его царило смятение: «Вот я во главе огромного войска пришел на край земли, чтобы совершить еще один подвиг, — и на тебе: коварная река преградила мне путь, я не могу с ней справиться, а ко всему еще болезнь Хун. Из какой ревности мстит мне Небо?»

К утру среди воинов появилось множество больных, в стане раздавались крики: «Воды! Воды!»

С возгласом: «Беда!» — Ян ударил кулаком по столу и потерял сознание. Все забегали, засуетились, кто-то бросился к Хун. Когда до больной дошла скорбная весть, она нашла в себе силы подняться и прибежать к Яну, который лежал без движения и, казалось, мирно спал. Хун нашла пульс, он был очень частым и неровным. Она взяла Яна за руку и проговорила:

— Инспектор Ян, это я, Хун Хунь-то! Очнитесь же! Расскажите, что с вами случилось.

— У меня очень болит голова, — с трудом вымолвил Ян.

Хун позвала Су Юй-цина, вместе они приготовили снадобье, натерли больному тело и решили было сделать прижигание. Но внезапно Яну стало хуже, от боли он начал стонать и метаться. Какая жалость: молодой, полный сил, Ян Чан-цюй мог сотрясти горы, снять с неба гроздья звезд Ковша и Вола, умел найти выход из любых трудностей, но вот не удалось ему одолеть Желтую реку, и неудача смутила его разум и поразила душу. Она была причиной странной болезни Яна. Огонь пылал у него в голове. Время шло, и нужно было спешить. Хун созвала совет, велела успокоить войско, выслала к реке лазутчиков и приказала подать экипаж к шатру инспектора. Войдя к больному, Хун увидела, что Ян, наморщив лоб и раздирая грудь ногтями, хочет что-то сказать. Она склонилась к нему:

— Как вы себя чувствуете? Не ослабла ли головная боль?

В ответ Ян показал, что не может говорить. Хун тотчас подала ему кисть и бумагу. Опершись на подушку, Ян написал несколько строк:

«Меня подстерегла беда. Далеко от родины и в то время, когда государь милостиво повысил меня в должности, я тяжело заболел. Мои страдания — не проделка злых духов, а насмешка судьбы! Язык перестал повиноваться мне, голова кружится. Видно, не осуществить мне свои заветные мечты. Поэтому сейчас я обращаюсь к тебе с просьбой. Ты необыкновенно талантливая женщина. Прийдя в мужской мир из женских покоев, ты достигла высокого положения, удостоилась чина при дворе императора. Тебе придется заменить меня на посту командующего войском, победить врага и вернуться с победой домой, доставив радость Сыну Неба и утешив этим моих родных. Во имя нашей вечной любви и дружбы ты искупишь мои прегрешения перед ними. Не печалься обо мне — таков удел человека. А наша любовь продолжится в иной жизни!»

Ян отложил кисть, взял Хун за руку, пристально посмотрел на возлюбленную, тяжко вздохнул и потерял сознание. Горе! Неужели он оставил жизнь, не одержав последней победы? Что же делать?! Железные богатыри Яна плакали навзрыд — такова, значит, воля Неба, и теперь им самим предстоит решать судьбу государства.

Мир померк для Хун, она сидела без движения, терзаемая скорбными мыслями: «Я только женщина, у которой нет родных, и свою жизнь я целиком посвятила Яну. Если до сих пор я одолевала все опасности, грозившие мне порой смертью, то делала это ради него. Если, не жалея себя, я сражалась с врагами, то не во имя славы, а для Яна. Как же теперь, когда случилась такая беда, смогу я управляться с государственными делами, вести в сражение войско? Лучше бы мне умереть, чем ему!» Она приблизилась к Яну:

— Услышьте меня, господин, внемлите моим словам!

Но Ян молчал. «Я ведь изучала медицину, — напряженно думала Хун. — Я хорошо понимаю в магии и гаданье. Неужели не впрок пошли мне все эти знания?!» Она пыталась гадать, но триграммы[237] мешались у нее в голове, она никак не могла разобрать, что выпадает, — удача или несчастье. Она нашла пульс у больного и стала вспоминать подходящие к случаю снадобья, но смятенный ум не давал ей нужного совета. Она пришла в отчаяние.

— Всю жизнь мне доставались трудные задачи, и я справлялась с ними не лучшим образом — это знак того, что Небо не наделило меня высоким разумом и не подарило мне везенья!

Она выбежала из шатра.

Луна шла на убыль, на небо высыпали утренние звезды, водяные часы показывали пятую стражу. На берегу Желтой реки Хун опустилась на колени и взмолилась:

— О далекое голубое Небо! Если ты определило мне жить, то зачем так жестоко поступаешь с Яном? Я выросла в зеленом тереме и при всех своих талантах не была добродетельна. Я вошла в благородную семью, но принесла ей не радость, а одно горе, и теперь еще, вдалеке от родины, ты так терзаешь моего любимого! Я, только я одна во всем повинна! Ян почтительный сын и верный подданный, нет за ним ни одного греха. Он молод, у него все впереди! Молю: возьми мою жизнь взамен его жизни, обезвредь мною воды Желтой реки! Спаси Яна!

Она встала и хотела уже броситься в волны, как вдруг услышала за спиной постукивание посоха и голос:

— Хун! Здравствуй!

Она испуганно обернулась, — перед нею стоял даос Белое Облако и улыбался. Удивленная и обрадованная, Хун подбежала к старцу, поклонилась и спросила, еле сдерживая слезы:

— Откуда вы, святой отец, и как попали в эти края?

— Я вместе с Авалокитешварой находился у Южных ворот, когда услышал твою мольбу, и вот я здесь, чтобы помочь тебе!

Хун вне себя от радости воскликнула:

— После того как вы ушли на запад, я не надеялась уже встретиться с вами. Само Небо послало вас ко мне!

— Я поспешил сюда, чтобы узнать, какая болезнь одолела Ян Чан-цюя.

Хун проводила даоса в шатер Яна, который по-прежнему лежал без сознания. Старец взглянул на больного, вынул из мешочка три пилюли и протянул их Хун.

— Заставь его проглотить это, и он исцелится. Сказал, повернулся и вышел. Хун — за ним.

— Подскажите, мудрейший, что нам делать, ведь болезнь инспектора из-за Желтой реки!

Даос улыбнулся и ответил стихами:

Волну одолеет землицы комок,

Спасет от железа тебя огонек.

Алеет река — это персик в цвету,

Останешься жив с лепесточком во рту.

Напейся два раза из Глухонемой,

Кипящей не бойся полночной порой.

Старец замолчал, посмотрел на Хун и проговорил:

— До сих пор тебя преследовали несчастья, отныне ожидают богатство и знатность!

Он протянул ей четки со ста восемью бусинками.

— Это те самые четки, которые перебирал будда Шакьямуни, излагая свое учение. Усвоишь прилежно мудрость будды — никакие напасти не будут страшны, а четки тебе помогут!

С этими словами даос исчез, словно его унес порыв ветра. Обратив взор к небу, Хун произнесла слова благодарности и поспешила в шатер Яна. Она растолкла одну пилюлю и вложила больному в рот, — Ян проявил признаки жизни. После второй к нему вернулось сознание, а после третьей дух его обрел былую бодрость. Воистину, это снадобье было небесным!

Радостная Хун поведала Яну о появлении даоса Белое Облако. Инспектор захотел увидеть его, но с сожалением узнал, что тот уже ушел. Хун прочитала стихи старца, Ян все понял и преисполнился благодарного восхищения.

Можно было продолжать поход. Хун вышла к войску и сказала:

— Возьмите каждый по горстке земли и переправляйтесь через Желтую реку. Если захотите пить, положите сначала на язык землю и пейте сколько хочется.

Выполнив указания Хун, воины благополучно переправились и без всякого вреда для себя пили из страшной реки. Крики радости сотрясали воздух.

На другой день войско подошло к Железной реке. Вода в ней была густого синего цвета, как бывает с наступлением холодов. Кто-то уронил в реку меч, и он тут же растаял, слившись с мрачным потоком.

— Реку переходить с огнем в руке! — приказала Хун. Воины скрутили из сухой травы небольшие факелы, подожгли их и начали переправу. В воде замерцали мириады огоньков. Те, у кого факелы оказались неяркими, слегка обморозили ноги. Для остальных все сошло как нельзя лучше.

Вскоре дорогу преградила Персиковая река. Стояла пора третьей луны. Под весенним южным солнцем персиковые деревья покрылись цветами, лепестки падали в воду и плыли по волнам, окрашивая реку в алый цвет и отравляя ее ядом. Самые молодые и легкомысленные поспешили к реке, чтобы, зачерпнув воды руками, попробовать ее на вкус. Тотчас у воинов началась рвота, а руки стали пухнуть.

— Всем подняться на холм, нарвать цветов персика и натереть ими ноги себе и коням, взять каждому в рот по лепестку и, ничего не опасаясь, перебираться на другой берег! — отдала приказ Хун.

Вскоре на ближайшем холме не осталось ни единого лепестка. Ударили в барабаны, и войско начало переправу. Ян и Хун плыли верхами бок о бок.

— Говорят, что река Цяньтан в Цзяннани похожа на лотос с лепестками в десятки ли длиной. Но эта река еще красивее! — улыбнулась Хун.

После Персиковой реки настал черед Глухонемой.

— Пейте из этой реки как можно больше! — велела Хун.

Воины колебались. Тогда вперед вышла Сунь Сань со словами:

— Чего вы боитесь? Наш командующий знает, что говорит!

Она взяла черпак, вошла в реку и напилась, обернулась к Лэй Тянь-фэну и хотела сказать, что, все, мол, в порядке, но тут почувствовала, что язык ее одеревенел и не может даже звука произнести. Она отбросила черпак и принялась бить себя в грудь, заливаясь горькими слезами и мыча что-то невразумительное. Хун знаками показала — пей, пей еще. Сунь зачерпнула воды еще раза два-три и — о, чудо! — снова стала слышать и радостно крикнула послушным языком:

— Когда в Ханчжоу я тащила вас на себе, мне тоже пришлось хлебнуть водицы, но эта куда вкуснее той.

Хун нахмурила брови и косо взглянула на своего ординарца.

— Я велел тебе пить воду, а не нести всякую ерунду! Сунь Сань спохватилась, что сболтнула лишнее, и быстро ушла. Воины как следует напились из опасной реки и благополучно переправились на другой берег. Никто не заболел, наоборот, многие ощутили в себе прилив новых сил.

Скоро войско подошло к Кипящей реке: вода в ней искрилась под лучами яркого солнца и бурлила, как кипяток. Над рекой клубился пар, даже приближаться к ней было страшно. Хун велела разбить стан и дождаться ночи. Когда стемнело, она вышла на берег и стала ждать. Вот водяные часы показали полночь — и река затихла и тут же покрылась льдом. Хун приказала не мешкая переходить реку.

Войско наконец одолело последнюю из пяти коварных рек! Все поздравляли друг друга с удачным исходом дела, прославляли мудрость полководца Хун Хунь-то. Но тайну удачи поняла одна Хун. Она знала, что Желтая река была сутью Воды, а Воду побеждает Земля. Железная река являла суть Железа, но Железо плавится под действием Огня. Персиковая река несла персиковый яд, а яд изгоняют ядом. Глухонемая река походила на игру судьбы: раз напьешься из нее — заболеешь, другой раз напьешься — исцелишься. Кипящая же река олицетворяла южный огонь, владыку дня; в полночь реку наполняли воды севера и на время покоряли воды юга. Лед заменял огонь, и реку можно было перейти, не замочив ног.

Тем временем Тосе, правитель страны Хунду, и его жена Маленькая бодисатва, прослышав, что на них движется многотысячное минское воинство, перепугались и обратились за подмогой к князю Босе, правителю земли Шаотай.

— Войско минов движется к Пятиречью. Как будем обороняться?

Босе, подняв сжатый кулак, в ответ:

— Чтоб их одолеть, мне одного кулака хватит! О какой обороне вы думаете?

— Глупости болтаешь! — прикрикнул Тосе. — Даю тебе три тысячи воинов, укрепи крепость Турачи и останови минов.

Босе кивнул и ушел.

Между тем войско Яна шло дальше и дальше. Однажды инспектор заметил высокую гору: деревья с вершины дотягивались до самого неба, а на маковке горы — одинокая крепость. Хун подозвала проводника узнать, что там такое. Проводник в ответ:

— Я здесь не бывал. Слышал только, что главная дорога идет мимо крепости под названием Турачи.

Хун обращается к Яну:

— Если Тосе расположил здесь засаду, то он сможет ударить нашему войску в тыл, поэтому, я считаю, мы должны сначала взять эту крепость.

— А как будем брать ее? — спрашивает Ян. — Станем у подножья горы на ночлег, а Ма Да и Дун Чу с пятитысячным отрядом пошлем на север от крепости. С рассветом, когда выйдем основными силами в путь, Тосе попытается напасть на нас сзади и застать врасплох. Крепость останется без охраны, и Ма Да и Дун Чу захватят ее.

Ян одобрил план. Войско расположилось привалом у горы, Ма Да и Дун Чу ушли со своим отрядом в засаду. Поутру загремели барабаны, и войско выступило в поход. Босе открыл ворота и поскакал по склону горы, крича:

— Эй, жалкий крысенок Ян! Ты осмелился приблизиться к пасти тигра! Сейчас поглядим, какой ты храбрый!

Хлестнув коня, он помчался вдогонку за войском минов. Хун без промедления перестроила отряд: передовой стал замыкающим, замыкающий — передовым, воины повернули коней и бросились навстречу варварам. Ян с начальниками отрядов наблюдал за сражением с возвышения. Босе своим черным лицом, тигриными глазами, медвежьим станом и всей повадкой напоминал необузданного дикого зверя ростом в десять чи. Держа в каждой руке по железной булаве, он с воплями мчался на минов.

— Да это не люди, а настоящие дьяволы! — проговорил Ян и приказал Лэй Тянь-фэну выйти на поединок с варваром. Подняв секиру, Лэй попытался нанести удар, но Босе, зажав булавы под мышкой, схватил ее левой рукой и начал оттягивать в сторону. Рассвирепевший Лэй, напрягаясь изо всех сил, потянул секиру к себе, но тут варвар отнял руку, и Лэй, потеряв равновесие, свалился с коня на землю.

— Ну и герой! — захохотал Босе. — На тебе мою булаву, попытай силенки еще раз!

И он швырнул булаву Лэю, — страшная дубина наполовину ушла в землю. Лэй ухватился за ручку и потащил, с огромным трудом выдернул булаву из земли, приподнял и тут же уронил — она весила много тысяч цзиней. Вконец раздосадованный, минский богатырь вскочил на коня и ускакал.

— Это не человек, — пробурчал Лэй, представ перед Яном, — он как тот легендарный герой, что опрокинул гору Шушань, или как знаменитый потомок чуского бавана,[238] что поднял зараз девять котлов!

А Босе кричит во все горло:

— Твои богатыри мне нипочем! Веди сюда хоть все свое государство во главе с самим императором, я и тогда вас не убоюсь!

— Ну и наглец! — осерчал Ян. — Клянусь не вернуться живым, если не добуду его голову!

— Позвольте для начала сразиться с ним мне, ничтожному! — улыбнулась Хун.

Ян промолчал, а Хун продолжает:

— Я не возьму с собой мои любимые мечи, жаль пачкать их грязной кровью. У меня в колчане пять стрел — этого хватит, чтобы проучить негодяя. Если не попаду в него с трех раз, можете меня разжаловать!

Хун сняла с пояса мечи и, отдав их Сунь Сань, вскочила на коня. Она показала Босе чудеса ловкости, все время держа его на некотором удалении от себя. Воины обеих сторон наблюдали за схваткой, инспектор поднялся на возвышение, чтобы лучше видеть. Он был готов двинуть вперед все войско, если Хун будет грозить опасность. А чем окончился поединок, вы узнаете из следующей главы.

Глава двадцать вторая

О ТОМ, КАК ИНСПЕКТОР ЯН ПИЛ ВИНО И СЛУШАЛ ПЕНИЕ ЛЕСНЫХ КУРОПАТОК И КАК ХУН ПРИСЛАЛА ЯНУ ЛИСЬЮ ШУБУ

Когда князь Босе, правитель земли Шаотай, размахивая булавами, ринулся навстречу минским воинам, осыпая их грубой бранью, против него верхом на горячем скакуне выехал юноша в блестящем шлеме и шелковом халате с луком через плечо и колчаном у пояса. Глаза прекрасного юноши сияли, как звезды, белое лицо напоминало нефрит, искрились драгоценные украшения на оружии. Увидев его, Босе захохотал.

— Дряхлый старик убрался восвояси, теперь мне прислали смазливую девицу! Что ж, я не прочь с нею поразвлечься!

Бахвалясь своей силой, он зашвырнул под небеса булаву и закричал:

— Судя по лицу, ты либо бесовка, лицо первая красавица вашей страны. Я это узнаю, когда возьму тебя живой!

Зажав булаву под мышкой, он помчался к юноше. Хун с улыбкой повернула коня, подняла лук — и стрела пронзила левый глаз варвара. Изрыгая проклятия, Босе выдернул стрелу, в ярости скинул с себя кольчугу, поднял булаву и заорал:

— Веришь в свои таланты? Ладно, попробуй-ка еще разок, — целься мне прямо в грудь!

Скрежеща зубами, он бросился на Хун, но та повернула коня и присвистнула, изображая звук летящей мимо стрелы.

Повеселевший Босе выпятил живот и крикнул:

— Я приму твою стрелу пузом, а ты прими мою булаву своей башкой!

Он поднял булаву и швырнул ее, целясь в голову Хун. Она увернулась, повела белыми руками, — просвистела стрела и впилась прямо в изрыгающий проклятья язык варвара. Тот вырвал ее, выплюнул кровь. В уцелевшем глазу клокотала ярость. Босе спрыгнул с коня и, словно тигр, начал подбираться к Хун. Прыгнул, а она стегнула скакуна плетью, и Босе схватил руками воздух.

— У тебя были оба глаза, но ты не разглядел ими величия Неба, — сказала Хун, — тогда я выстрелил первый раз. У тебя был язык, но на нем рождалась только непотребная ругань, — тогда я выстрелил второй раз. Тебя это ничему не научило. Следующая моя стрела продырявит твое гнусное сердце!

В воздухе раздался свист. Босе, хоть и был разъярен, успел прикрыться, но тут же сообразил, что его опять провел этот юный воин — стрела осталась на тетиве. Как взбешенный тигр, он начал снова прыжками приближаться к Хун. Та прищурила глаз, и стрела пронзила грудь варвара насквозь. Вскрикнув, он свалился наземь. Вытащив кинжал, Хун срезала с Босе шлем и, вернувшись к минам, вручила его Яну. Тот был в восторге и перед всем войском расхвалил искусство и мужество Хун Хунь-то.

Между тем, дождавшись, когда Босе открыл ворота и вышел из крепости со своим отрядом, Ма и Дун ворвались внутрь, не встретив сопротивления. Ян вступил в крепость, которая оказалась прямо-таки сокровищницей: в амбарах полно хлеба и мяса, а на складах — оружия, пригодного даже для морского сражения.

Ян нахмурился.

— Наши войска не обучены сражению на воде. Что мы станем делать, если Тосе навяжет его нам?

— Я хоть и не большой знаток морского дела, — улыбнулась Хун, — но когда-то изучала его, так что если бы даже ожили Чжоу Юй[239] и Чжугэ Лян, я им не много бы уступила!

Инспектор распорядился досыта накормить воинов, определил каждому отряду место для постоя. Потом взошел на высокую площадку в восточной стороне крепости, откуда открывался великолепный вид на окрестности, и сказал, обращаясь к Хун:

— Наши дни проходят в тревогах и ратных делах, мы совсем забыли об отдыхе — взгляни, какая вокруг красота! Давай возьмем вина и посидим здесь за мирной беседой!

Хун улыбнулась, попросила позволения ненадолго отлучиться, спустилась к себе, переоделась и, взяв с собой Сунь Сань, снова поднялась к Яну. Закат окрасил горы печальным багрянцем, высоко по краям неба толпились округлые облака, с земли доносилось грустное щебетание куропаток. Инспектор приказал налить вина, все трое выпили. И неожиданно Хун, опустив голову, закручинилась. Ян взял ее за руку.

— Отчего ты загрустила?

— Я слышала, — вздохнула Хун, — что рыба тоскует по своей заводи, а человек — по своей родине. Пение куропаток я знаю еще с Цзяннани, мне хорошо знакомы их голоса. Помнится, тогда они радовали меня, а сейчас печалят. Вы спрашиваете — отчего? Я губила свою жизнь в зеленом тереме, но мне посчастливилось — я встретила вас. Кажется, чего мне еще не хватает? Однако женщины устроены так, что им всегда мало того, что у них есть, им еще нужны слезы Цзингуна и вздохи Ян Шу-цзы. Я немногое понимаю в обязанностях замужней женщины, все свои помыслы я не один год отдавала поэзии, песням и танцам, поэтому часто вздыхаю о быстротечности жизни, горюю о недолговечности счастья. Прислушайтесь к пению здешних птиц! На горе полно цветов, зеленеют листья, весна в самом разгаре, куропатки парами перелетают с ветки на ветку и поют друг для друга. Их песни так радостны, что даже ивы на берегу ручья пританцовывают и травы на лугу немеют от восхищения. Пропоют — и юноша-воин придержит своего скакуна, пропоют еще раз — и девушка, только что бездумно хохотавшая в зеленом тереме, задумается и предастся мечтам. А когда кончится весна, пролетит лето, опадут листья и задует осенний ветер, то пение куропаток станет печальным. Пропоют они — и дрогнет душа смелого воина, пропоют еще раз — и. одежду красавицы омочат слезы. У птиц нет души, но они хорошо поют, а человек все слышит душой! Я соединилась с вами узами любви в далекой Цзяннани, мы снова встретились здесь, на юге, где край земли. Ни мечи Начжа и Огненного князя, ни стрелы и камни не сломили нашу любовь — мы снова сидим рядом. Но меня огорчает вот что: побелеют наши волосы, сойдет красота с лица, а пение куропаток будет все так же длиться и все так же радовать или навевать печаль! Как знать, где будут наши души через сто лет?!

— Отчего тебя одолевают такие мысли? — улыбнулся Ян. — Здесь мы оказались по воле случая и пение куропаток услышали по воле того же случая. И живем мы, и связаны любовью по прихоти судьбы, умрем мы — и ничего не останется. Если проживем в благополучии сто лет, узнаем сто лет счастья; если только один день подарит нам восторг и умиротворение, и счастье будет однодневным. Проводить солнце на запад и встретить ясную луну с востока, — разве это не огромное счастье?! Если есть еще вино, давайте его сюда! Выпьем и развеем твои грустные думы!

До глубокой ночи они беседовали и пили вино. Наступило утро, и роса увлажнила их одеяния.

— Вы ведь ведете войско, — проговорила Хун наконец, — на вас ответственности больше, чем на всех других военачальниках вместе. Ночь подошла к концу, а вино пьянит. Пора заканчивать утехи, время вернуться к себе.

— Я так давно не пил вина, — рассмеялся Ян, — что даже соскучился по нему. Сегодня слышать не желаю о ратных делах, хочу только любоваться красотой мира. Налей-ка мне еще бокал! Пусть будет целиком нашей эта ночь вдали от родины!

— Наши воины, не выпуская из рук оружия, проводят ночи в беспокойстве, — покачала головой Хун. — Разве вас это не заботит? Вы забыли о них, и это моя вина. Отныне я не уединюсь с вами до конца похода.

— Смотрю я на тебя ныне и удивляюсь, — начал сердиться Ян. — Упрямство в тебе поселилось, меня не слушаешь, всем недовольна!

Опустив голову, Хун промолчала, подогрела вино и поднесла инспектору, почтительно поклонившись.

— Я хоть и неученая, но понимаю, что супругу перечить нельзя, а нужно ему во всем угождать и всегда повиноваться. Да и кого же мне слушаться, как не вас? Вы старше меня, знаете свои силы, ночь напролет пьете вино. Жаль только, что вы не вспомнили о своих престарелых родителях, которые все время думают о вас.

Инспектор выслушал эти слова, нахмурился, отстранил бокал и удалился в свой шатер.

Хун пришла к себе опечаленная. Странно устроена жизнь. Вот она, Хун, любит Яна, верит ему, и он, Ян, тоже любит Хун, — так что, казалось бы, ему гневаться, а ей обижаться? Но таковы люди: пока томятся друг по другу, встречам всегда радуются, а когда становятся друг другу близкими, тут и начинают ссориться. Умом и знаниями Хун уступала Яну, но когда ему было весело, веселилась и Хун, когда его одолевала печаль, и ей становилось грустно. Его неласковость больно поразила ее, она впервые поняла, что не все может быть гладко между мужем и женой. Не будь женщина нежной, она перестала бы быть женщиной, а с другой стороны, и чрезмерная нежность к добру не ведет. Есть о чем подумать!

Припоминая упреки Хун, Ян в душе восхищался своей наложницей: «Создавая человека, природа обычно обделяет красивых хорошим нравом, а талантливых — красотой. Но вот уже несколько лет, как я знаю Хун, и не могу упрекнуть ее ни в каком недостатке. Если бы я был разумнее, то больше заботился бы о ней. Яшма разбивается от легкого удара, самые красивые цветы увядают быстрее других! Завтра, когда начнется бой, Хун снова придет мне на помощь, а ведь она все последние дни покоя не ведала. Пусть я обижу ее, но сделаю вид, что рассердился, и запрещу ей покидать шатер. Ей надо отдохнуть!» И через Сунь Сань он приказал Хун оставаться в шатре до его распоряжения.

И вот когда совсем рассвело, вошла Сунь Сань и сообщила, что Ян собирается напасть на варваров Пятиречья. Хун подумала-подумала, встала и отправилась к Яну. Тот читал военный трактат.

— Вчера я совершила оплошность, — проговорила Хун, — вы можете казнить меня за нее, мне станет легче. Но я никак не ждала, что вы отстраните меня от участия в сражении. Босе был силен, но Тосе не слабее его. Пятиречье — опасный край, а сегодняшний бой у нас первый. Мы неважно знаем обстановку, правильное решение принять будет трудно. И разве могу я находиться в стороне, зная, что ваша жизнь подвергается опасности? До сих пор я всюду была рядом с вами! Сейчас я хочу одного: пойти возле вас в сражение и разделить с вами ратные тяготы.

— Вы, может быть, думаете, что без вас мы не справимся с врагом? — холодно спросил Ян. — Однако исход сражения зависит от умения верховного командующего. Предстоящую битву проведет сам инспектор Юга, поэтому можете не беспокоиться.

Обиженная и взволнованная Хун ушла, а вскоре Сунь Сань объявила приказ инспектора: военачальнику Хун Хунь-то оставаться с трехтысячным отрядом в крепости Турачи, остальным войскам на рассвете выступать против варваров.

Потом к Хун забежал Су Юй-цин и сказал:

— Нам предстоит трудный бой. Наверно, поэтому инспектор решил возглавить войско сам и не подвергать вас опасности. Он очень заботится о вас!

— Вы неправильно поняли действия инспектора Яна, — ответила Хун. — Верно, что Хун Хунь-то умело владеет копьем, хорошо дерется мечом и может взять приступом крепость, но даже десяток таких, как Хун Хунь-то, не сравнятся с инспектором в искусстве военных построений и сплочении всех сил для разгрома врага. Я просто нездоров и не могу следовать за войском. Ступайте к своему отряду, а если произойдет что-либо непредвиденное, немедля дайте мне знать, чтобы сообща мы одолели беду.

На рассвете Ян поднял войско. От Турачей до Пятиречья предстояло пройти около двадцати ли. Инспектор разделил войско: первый отряд возглавил Лэй Тянь-фэн, второй — Дун Чу, начальник отряда, что слева от середины, третий — Ма Да, начальник отряда, что справа от середины, четвертый — храбрый Су Юй-цин, а пятый, основной, — сам Ян.

Войско построилось недалеко от Пятиречья. Конница стала с востока и с запада, колесницы и пешие воины — посередине. Такое расположение казалось настолько уязвимым, что Су Юй-цин даже подумал: «Варвары любят наскакивать внезапно. Если они пойдут на середину, то отряды с боков окажутся ослабленными». Он без промедления послал гонца к Хун, обрисовав положение перед началом сражения и спрашивая ее совета.

Тем временем Ян, завершив подготовку к битве, составил послание и пустил его со стрелой в стан варваров. Вот что там говорилось:

«По велению императора я прибыл сюда, чтобы склонить южные народы к покорности. Я буду драться честно, не прибегая к хитростям и уловкам. Выходи, предводитель варваров, померяемся — кто сильней!»

Незадолго перед тем коварный Тосе поднялся на крепостную стену у ворот, осмотрел боевые порядки войск Яна и сказал:

— Минский воитель построил войско в линию. Говорят, кто силен серединой, тот не может похвастать краями. Если бросить конницу вперед, она разрежет их построение надвое, и мы отпразднуем победу.

— Я вижу порядки минов, — проговорила Маленькая бодисатва, — их позиция кажется мне крепкой, а колесницы и кони у них хорошие. Этого нельзя не учитывать!

И тут у их ног упала стрела с посланием. Прочитав его, Тосе расхохотался.

— Вот бы никогда не подумал, что минский полководец так глуп! Если он взялся рассуждать о честности, то я непременно возьму его в плен живым!

Он отворил восточные ворота и во главе шести тысяч войска ринулся, как ураган, на минов. Ян взмахнул флажком — загрохотали барабаны, правый и левый отряды двинулись навстречу один другому и сомкнулись, образовав кольцо. Тосе, оказавшись в ловушке, поднял копье, чтобы пробиваться из окружения. Варвар был страшен: ростом свыше десяти чи, зеленого цвета лицо, глаза выпученные, бородища как у тигра. Оглядев своих богатырей, Ян спросил, кто сумеет схватить предводителя варваров. Вперед вышел Лэй Тянь-фэн. Разъяренный Тосе издал боевой клич, засверкал своими глазищами-плошками, дернул себя за бороду и ринулся на Лэя — вот-вот раздавит его. Даже конь минского воина в испуге отпрянул. Но Ма Да и Дун Чу обнажили мечи и кинулись на подмогу. Варвар не дрогнул и начал наскакивать на троих минов то справа, то слева. Поединок завязался тяжелый. Су Юй-цин обратился к Яну:

— Если стараться взять Тосе живым, будет много жертв. Что, если вызвать лучников и подстрелить варвара?

— В наставлении по военному делу говорится, что не следует добивать врага, оказавшегося в трудном положении, — улыбнулся Ян. — Если сумеет выбраться, пусть уходит!

— Тосе свиреп, как тигр. И если выпустить тигра из ловушки, он может наделать немало бед! — возразил Су Юй-цин.

Это убедило Яна. Кликнули лучников, те окружили варвара, сотни стрел взвились в воздух. Учуяв опасность, Тосе успел спрыгнуть с коня и выхватить меч, чтобы отбить стрелы. Все же несколько десятков их вонзились в него. Хлынула кровь, Тосе было упал, но тут же вскочил и с громоподобным рыком вырвался из кольца.

Ян повернул назад, сделав вид, что отступает. А в это время Маленькая бодисатва с остатком войска вышла из крепости на помощь своему мужу. Но едва она появилась за воротами, как наткнулась на отряды Яна, и закипела рукопашная схватка. Гром битвы сотрясал небо и землю, горы трупов закрыли поле сражения. Увидя раненого Тосе, Маленькая бодисатва подхватила его и увела в крепость, закрыв за собой ворота. День уже склонился к вечеру, и Ян приказал отходить в Турачи. Неожиданно верхом на коне появилась Сунь Сань. Инспектор спросил у нее, как дела в крепости.

— Я привез письмо Су Юй-цину от Хун Хунь-то, — ответила та.

Спросив у Су Юй-цина, что за письмо прислала Хун Хунь-то, Ян услышал в ответ:

— Я сомневался в правильности нашего построения и спросил совета.

Инспектор развернул письмо и прочитал:

«Я взглянул на присланный Вами план расположения наших войск. Построение называется „змея“. Если ударить змею по голове, она отвечает ударом хвоста, если ударить по хвосту, она нападает всем телом, если ударить по телу, она бьет головой и хвостом. Такие змеи водятся в горах Чаншанъ. Это расположение необычное. Глупые военачальники обычно нападают в этом случае посередине и терпят поражение».

Навстречу Яну из ворот крепости Турачи вышла Хун и помогла разместить войско на отдых. Смеркалось, дозорные зажгли фонари. Инспектор сидел у себя в шатре, а Хун, хмурая, словно тень, стояла молча рядом. Яркий румянец горел на ее персиковых щеках. Ян бросал на нее косые взгляды и, наконец, не выдержав молчания, притворно вздохнул.

— Что же делать? Передо мною сильный противник, а у меня нет хорошего военачальника!

Он оперся о столик, а Хун, поймав взгляд Яна, неожиданно спросила:

— Как сложилось сражение? Инспектор снова вздохнул.

— Какая досада, что мне не хватает знаний, мало, видно, прочитал я военных трактатов. Но, к счастью, через Су Юй-цина я узнал от Хун Хунь-то, что порядок, в котором я расположил войска, называется «змеей».

Хун опустила голову и улыбнулась, а Ян взял ее за руку, усадил рядом и проговорил:

— Легче быть командующим миллионного войска, чем мужем неугомонной жены. Перед сегодняшним сражением я поступил с тобой нехорошо, отстранил от дел, правда, ради того, чтобы ты отдохнула. Я был груб, обидел тебя, но теперь, не завершив сражения полной победой, понял, что нет у меня более искусного воина, нежели ты.

Хун потупилась от смущения, а Ян продолжал:

— По сравнению с тобой я мальчишка. Все эти тревоги за тысячи ли от родины, тоска по дому, усталость от дел доконали меня, вот я и сорвался. А что касается положения дел, оно кажется мне более сложным, чем в борьбе с Начжа. Тосе — это просто свирепый зверь, но Маленькая бодисатва — умная бестия, с нею справиться нелегко.

— А я, хоть и нет у меня особых талантов, осилю ее. Вы же одолейте Тосе. Согласны так поделить врагов? — улыбнулась Хун.

Ян кивнул в ответ и задержал Хун у себя в шатре.

— Мы условились с тобой о скромности, но это было до победы над Начжа. Давай проведем эту ночь вместе, возродим нашу старую любовь!

Он позвал Сунь Сань и приказал:

— Нам с Хун нужно обсудить военные дела, она задержится у меня до утра, поэтому стой у шатра дозором и охраняй наш покой.

Сунь Сань ушла, посмеиваясь и бормоча:

— Вот теперь мне стало совсем ясно: если муж любит жену, то после нежных объятий следует ссора, а после ссоры следуют нежные объятия. Иначе кто бы мог подумать, что мудрый инспектор и сдержанная воительница так быстро помирятся после размолвки?!

Забыли обо всем на свете и предались любви Ян и Хун. Задремав только к исходу ночи, они и не заметили, как наступил рассвет. Ян очнулся первым. Вода в часах уже перелилась из верхней чаши в нижнюю, над западной горой угасала бледная луна. В зеленоватом свете утра Ян залюбовался Хун: ее яшмовая кожа блестела, пышные волосы разметались по подушке. Однако дыхание ее было неровным, во сне она то пылала от жара, то дрожала от озноба, временами негромко стонала. Поглаживая руки Хун, Ян думал: «Такая слабая, она воюет бок о бок со мной, носит оружие и сражается наравне с другими. Я бываю слишком несправедлив к ней!»

Тут Хун проснулась, быстро поднялась и оделась.

— Мне не нравится твое состояние, — проговорил Ян, — похоже, у тебя жар. Ты и сегодня не примешь участия в сражении, тебе необходимо отлежаться.

Хун подумала: «Он опять в плохом настроении и поэтому не пускает меня в бой». Она промолчала, а Ян продолжал:

— Я изучил Пятиречье: оно расположено в низине, перед ним протекает большая река. Если мне не удастся овладеть крепостью и сегодня, то завтра я направлю через стены воду. Что скажешь о моем плане?

— Я бы посоветовала вам еще раз осмотреть местность, — ответила Хун.

На заре инспектор подошел с войском к Пятиречью и разбил стан. Подозвал Су Юй-цина и говорит:

— Ты видишь у варваров в крепости какой-то странный дым? Похоже, что Маленькая бодисатва замыслила что-то недоброе против нас. Возьми сколько нужно воинов и попытайся выведать ее намерения.

А Хун, простившись с Яном, поднялась на крепостную стену и стала наблюдать за тем, что делается возле Пятиречья. Неожиданно она бегом вернулась к себе и подозвала Сунь Сань:

— Будет сильный западный ветер! Скорее отнеси Яну лисью шубу.

Она передала верной рыбачке узел, завернутый в красный платок, и добавила:

— Здесь шуба и письмо. Поторопись!

Сунь Сань вскочила на коня и помчалась к Пятиречью.

Тем временем Ян, построив войска, начал приступ. Тосе не высунул носа наружу. И тут появилась Сунь Сань и передала инспектору шубу. Удивленный Ян спрашивает:

— Зачем мне шуба в теплый день?

— Вам, наверно, надо прочитать письмо! Ян раскрыл пакет.

«Когда войско ушло, я поднялась на степу крепости и, всмотревшись в направлении юго-востока, разглядела черный дым. Во всех наставлениях по военному искусству говорится, что это предвещает опасность. Я слышала, что Маленькая бодисатва горазда на всякие хитрости. Если она призовет на подмогу злого Мара,[240] повелителя бесов, то справиться с нею будет очень трудно. Я знаю одно расположение, которое носит название «ловушка бесам», и оно позволяет противостоять самому Мара. Используйте его при надобности. Маленькая бодисатва и всемогущий Мара могут напустить ледяной ветер, моя шуба защитит Вас от мороза».

К письму был приложен план построения.

— Возвращайся немедля к Хун, — сказал Ян Сунь Сань, — и передай мою благодарность. Скажи, что хотя день теплый, но из Пятиречья задул пронзительный ветер и шуба пришлась ко времени.

Отослав Сунь Сань, Ян присел к столику и принялся изучать план. Вдруг раздался крик, возвещавший о том, что Маленькая бодисатва предприняла наступление. А чем оно кончилось, об этом в следующей главе.

Глава двадцать третья

О ТОМ, КАК МАЛЕНЬКАЯ БОДИСАТВА ВЫЗВАЛА ЗАКЛИНАНИЯМИ ЗЛОГО МАРА И КАК ХУН, НЕ ЩАДЯ СЕБЯ, СПАСЛА ИНСПЕКТОРА ЯНА

Проиграв первое сражение, раненый Тосе сел с женой обдумывать план разгрома минского войска.

— Великий князь мужественно сражался весь день, — начала Маленькая бодисатва, — и не смог одолеть этого молокососа. Я намерена отомстить за великого князя.

Она приказала открыть ворота крепости и сама повела свое войско в наступление. Ян наблюдал за началом боя с возвышения. Он видел: выехала Маленькая бодисатва, на голове у нее красный тюрбан, на плечах — пестрые одеянья, в правой руке она сжимает меч, в левой — колокольчик. Вид ее способен устрашить кого угодно, да и свирепости ей не занимать. Она подняла меч к небу, зазвонила в колокольчик — и в выси появились разноцветные облака, окутавшие все вокруг, а из них возникли бесчисленные бесы во главе с Мара. Страшные и свирепые, сидя кто на слоне, кто на тигре, кто на барсе, тридцать шесть демонов и семьдесят два злых духа повели бесов против минов. Сам Мара восседал верхом на льве, плечи предводителя нечисти украшало золотое одеяние с изображениями солнца и луны, на голове у Мара — Семизвездье, на груди — знаки двадцати восьми созвездий, сверкающие на все десять сторон света. Изо рта Мара пышет пламя, никто не осмеливается приблизиться к нему. Ян тотчас перестроил войско, расположив его по плану «ловушка бесам»: пятьсот воинов, разувшись и скинув шлемы, стали с севера и начали хором читать заклинания; тысяча воинов с пиками наперевес стали с юго-востока, еще тысяча с мечами — с юго-запада и по тысяче с барабанами и гонгами — по четырем направлениям. Ни военачальники, ни воины не поняли смысла перестроения, но послушно исполнили приказ.

Все четыреста восемьдесят тысяч сутр Будды — это учение о душе. Сам Будда — душа, а Мара — жадность. Если очистить душу — исчезает жадность. Поэтому одолеть Мара может один Будда. Учение об очищении и избавлении от страданий — это учение о душе и жадности. Душа подобна воде, а жадность — огню. Если стать прямо на север, то огонь жадности погибнет и родится вода души. Чтобы собрать все силы души воедино, нужно сотворить заклинания. Успокоить воды души и означает очистить душу, погасить в ней огонь жадности, избавить ее от страданий. Порядок «ловушка бесам», предложенный Хун, позволял, повернувшись на север, очистить душу и укротить ненасытную жадность Мара.

Тем временем Мара с воинством бесов наступал. Оглядев минский стан, он увидел перед собой пятьсот приверженцев Будды и две тысячи его последователей с обнаженными мечами. Обойти их справа, слева, где угодно, не было никакой возможности. Даже сияние Мара померкло, и он заметался в поисках выхода.

А Ян, заметив растерянность врага, повелел идти навстречу неприятелю. Пораженная Маленькая бодисатва тотчас увела своих воинов за крепостные стены и подбежала к Тосе.

— Минский полководец не только мудрый воитель, он еще умелый маг. Прикажи закрыть ворота. Будем ждать удобного случая!

Ян призвал к себе Су Юй-цина и говорит:

— Маленькая бодисатва закрывает ворота и намерена отсиживаться в крепости. Завтра тебе предстоит направить воды реки, что бежит перед Пятиречьем, за крепостные стены. Возьми с собой Ма Да и Дун Чу и поезжай изучить местность с севера.

Тосе вместе с Маленькой бодисатвой продолжал строить планы новых сражений, как вдруг дозорный доложил:

— Три вражеских лазутчика появились с северной стороны крепости и осматривают местность.

— Подать сюда кольчугу и коня! — разъярился Тосе. — Еду за их головами!

— Оставьте, великий князь, — улыбнулась Маленькая бодисатва, — на что вам эти три головы? Мудрые люди не стремятся хватать все подряд. Если пришли лазутчики, значит, нужно ожидать нападения на крепость ночью. До темноты еще далеко, есть время подготовить ловушку врагу. Сделаем так: вы с пятью тысячами воинов сядете в ночную засаду на востоке, а я с таким же отрядом буду встречать минов на севере. Когда они пойдут на приступ, мы неожиданно нападем сзади, из Пятиречья выбегут остальные наши воины — и конец минской славе! А полководца их возьмем живьем!

Тосе одобрил план жены.

Разведав подступы к крепости, минские лазутчики вернулись к своим и рассказали об увиденном Яну, который остался недоволен, потому что каждый из троих увидел разное.

— Я понял, что вы небрежно выполнили мой приказ. Ночью, как встанет луна, сам пойду осмотреть местность.

Опустилась глубокая ночь. Вместе с Лэй Тянь-фэном, Ма Да и Дун Чу, в сопровождении сотни воинов Ян незаметно подобрался к Пятиречью и вгляделся: сама крепость в самом деле стоит в низине, зато стены выстроены на холме, — значит, затопить Пятиречье непросто. Ян уже собрался повернуть в свой стан, как вдруг раздался страшный шум: это пятитысячный отряд Маленькой бодисатвы преградил ему путь на север, с востока надвигался Тосе с пятью тысячами, а из крепости выскочил десятитысячный отряд. Малочисленная рать минов оказалась в кольце. Ян с сотней латников занял оборону, а минские богатыри смело выехали вперед и начали неравный бой. Поле покрылось трупами варваров, но врагов было слишком много. Ян прорывался на восток — его обкладывали с запада; он пробивался на запад — на него наседали с юга. Все пути были закрыты. Грохот сражения сотрясал небо и землю, камни и стрелы дождем сыпались на головы минов. Размахивая секирой, Лэй Тянь-фэн прокричал Яну:

— Мы в беде! Я попытаюсь прорвать кольцо и проложить вам дорогу к спасению. Следуйте за мной.

— Со дня моего прибытия на юг я не потерпел ни одного поражения, — грустно улыбнулся Ян. — Наше окружение — следствие моей неосторожности. Злая судьба нас подстерегла. Но я не могу всех бросить и бежать, — это позор! Я буду стоять здесь насмерть и дожидаться подмоги от основных наших сил.

Натянув поводья, Ян придержал своего коня. Дун Чу и Ма Да разили наседавших варваров копьями. Под оглушительный грохот враги все туже стягивали кольцо.

Су Юй-цин, оставшийся в минском стане, уже поднял основные силы по тревоге и повел их на выручку Яна, догадавшись, что инспектору грозит страшная беда. Не терялась и Маленькая бодисатва: она подзуживала своих воинов поскорее покончить с крохотным отрядом минов. Развязка приближалась!

Тем временем Хун дремала в своем шатре. Вдруг в прорезь, заменявшую окно, влетели две куропатки и принялись тревожно кричать. Хун очнулась, подозвала Сунь Сань и спрашивает:

— Скоро ли кончится ночь?

— Пробило вторую стражу.

— Почему же до сих пор не вернулся инспектор? Встревоженная Хун вышла из шатра и стала бродить под луной, всматриваясь в чистое небо, на котором сверкали звезды. Вдруг одна большая яркая звезда померкла, ее окутала дымка. Хун узнала ее, — это звезда Вэнь-чан!

— Инспектора все нет, и звезда его потускнела, — проговорила Хун. — Определенно, с ним случилось что-то дурное.

Она схватила гадательную книгу и начала гадать на знак «муж». Сначала она получила ответ «Дракон раскаивается», а следом — «Дракон сражается в чистом поле, но ему преграждают путь».

«Что же такое могло случиться, — подумала Хун, — что Ян раскаивается? Может, он попал в беду?! Я должна сама все узнать!»

Она приказала Сунь Сань подать доспехи и два меча, взлетела на коня и помчалась в сторону Пятиречья с отрядом в сотню воинов. Чем ближе к расположению варваров подъезжала Хун, тем слышнее становился грохот, от которого содрогались земля и небо. Хун мчалась теперь во весь опор. Вдруг видит — навстречу ей скачет всадник и, поравнявшись с ней, кричит:

— Инспектор окружен варварами! Не знаю, жив ли он сейчас!

Стиснув зубы, Хун полетела стрелой и вскоре догнала Су Юй-цина, который вел войско спасать Яна. Еще издали распознав Хун, он прокричал:

— Остановитесь!

— Где инспектор? — выдохнула Хун, на всем скаку сдержав коня.

— Знаю только, что он окружен, но где он, не знаю! Хун молча хлестнула коня и помчалась дальше. Скоро она оказалась в гуще вражеских воинов. Их были многие тысячи, найти в этом море Яна было почти невозможно. Пробиваясь сквозь ряды варваров, Хун пустила в дело оба меча, их лезвия сверкали и разили, как молнии. Маленькая бодисатва приказала схватить одинокого всадника, но ничего не получилось. Она послала было одного богатыря, но откуда-то с востока сам собою налетел страшный меч — и голова богатыря полетела на землю. Вдруг, как по волшебству, одна за другой посыпались под ноги лошадей головы варваров на западе. Минского удальца хотят прижать на юге — а его уже там нет, он на севере; варвары идут на него в лоб — а он разит их с тыла. Всадник летал, словно ветер, поражал, словно молния. Едва враги успевали увидеть тень его коня, как уже оставались без голов. Поймать его никак не удавалось. Тогда Маленькая бодисатва приказала принести отравленные стрелы. Лучники стали наизготовку и, как только разглядели минского воина на востоке, выстрелили. А всадник уже был на западе! Выстрелили туда, а он разил на юге! Ничто не помогало. Горы трупов росли.

— Этого молодца надо поймать во что бы то ни стало, иначе он всех уложит! Оставить полководца Яна, схватить всадника! — вскричала разъяренная Маленькая бодисатва.

Воины, нападавшие на Яна, бросились за Хун, чтобы окружить ее и пленить. Ян же с тремя богатырями и горсткой воинов уже изнемог от усталости. Неожиданно враги куда-то исчезли — это они умчались в западном направлении в погоню за неизвестным всадником. Ян тронул коня, тот с трудом находил землю копытом — все поле было устлано телами варваров. Изумленный Ян поехал дальше и скоро увидел спешившего на помощь Су Юй-цина. Он понял, что опасность наконец миновала.

— Много ли у вас раненых? — тревожным голосом спросил Су Юй-цин.

— К счастью, ни одного!

— А где же Хун Хунь-то?

— Разве он не в Турачах? — удивился Ян.

— Я только что повстречал его, он мчался спасать вас.

— Тогда он, скорее всего, погиб, — сдерживая слезы, проговорил Ян. — Войско Тосе очень сильно, воинов без счета. Хун Хунь-то храбр, но молод ведь и сил у него не так уж много. Вот поехал меня выручать да пропал, бедняга!

Ян тяжело вздохнул и продолжал:

— Он был давним моим другом, многие годы мы делили с ним горести и радости, а теперь он из-за меня погиб! Как мне жить дальше? Древние говорили: «На уважение отвечай уважением». В моей жизни не было у меня друга ближе и преданнее. Умру, если не отыщу его!

Инспектор схватил копье и хлестнул коня, намереваясь броситься в толпы варваров. Но минские богатыри удержали Яна.

— Пусть мы не такие удальцы, но и мы сумеем разыскать Хун Хунь-то. Вы же оставайтесь при войске.

Конечно, в одиночку Ян ничего не сумел бы сделать для спасения Хун и горячился по молодости, но он от чистого сердца желал видеть живой и невредимой свою возлюбленную, с которой его связало столь многое. Душа Яна страдала без Хун. Неистовый, словно огонь, он ворвался в гущу варваров, кося их, как траву. Он мчал по полю, отпустив поводья и размахивая сеющим смерть мечом. Лэй Тянь-фэн, Ма Да и Дун Чу скакали рядом с ним. Где проезжали четыре богатыря, оставалась просека, усеянная мертвыми телами. Военачальники были поражены бесстрашием и ратным искусством своего полководца.

Между тем Хун из последних сил отбивалась от подступавших все ближе врагов. Она искала глазами возлюбленного и не находила. Тоска сжала ей грудь, слезы затуманили прекрасные глаза, но она еще не потеряла надежды. Маленькая бодисатва, продолжавшая наблюдать за неравным боем, говорит своим приближенным:

— Слышала я, что в сражении при Данъяне[241] никто не мог одолеть Чжао Цзы-луна,[242] но, думаю, ему не сравниться с этим удальцом. Как же нам его осилить?!

Она понаблюдала еще, что-то заметила и продолжает:

— Судя по тому, как этот герой мечется с севера на юг, с запада на восток, ищет он кого-то. Уж не своего ли полководца?! Давайте выставим напоказ голову убитого воина и выдадим ее за голову их Яна. Богатырь тогда опешит — и схватим мы его голыми руками.

Она приказала сделать то, что придумала, и кричит:

— Эй, молодец, понапрасну стараешься! Не ищи больше своего начальника — вот, смотри, его голова!

Глаза у Хун были зоркие, но разве разглядишь при луне черты лица у мертвеца?! Она верила в счастливую судьбу Яна, доверяла своей проницательности и ни за что не поддалась бы на обман, если бы… Когда человек торопится, разум его тоже поспешает, а когда разум поспешает, глаза человека и кусты на горе Багуншань примут за врага. В те мгновения Хун думала только о Яне. Услышав из вражеского стана голос, как гром с ясного неба принесший страшную весть, она поначалу растерялась, а потом ярость огнем вспыхнула у нее в сердце. Теперь все было ей нипочем.

— Мечи мои, вы всегда были со мной: я лелеяла вас, вы оберегали меня, — прошептала она. — Сегодня решается моя судьба. Вы — самое ценное, что у меня осталось. Сослужите же мне добрую службу — спойте как следует свою песню!

Произнесла — и мечи зазвенели ей в ответ. А Хун обратилась к коню:

— Хоть ты и не человек, но всегда меня понимал с полуслова. Если хочешь спасти меня, собери и напряги все силы — сейчас решится моя судьба!

Конь согласно ударил копытом и протяжно заржал. Хун подняла вверх оба меча и полетела на врага. В руках у нее сверкали молнии.

Между тем Маленькая бодисатва и Тосе перестроили свои войска. По правую и по левую руку от предводителей стояли могучие богатыри с огромными копьями. Вдруг над их головами послышался свист мечей, ветер принес откуда-то звук, похожий на цокот копыт, и что-то вроде снежинки сверкнуло в голубоватой лунной дымке. Варвары всполошились, ухватились за мечи, да все впустую — несколько голов покатилось на землю. Перепуганный Тосе закричал, схватил в охапку жену и взмыл с нею в воздух. Хун погналась за ними. Плохо пришлось бы обоим, если бы не взмолилась Маленькая бодисатва:

— За что вы безжалостно преследуете нас, минский богатырь? Не причинили мы никакого вреда вашему полководцу, просто попытались вас обхитрить. Не за что мстить нам!

Хун облегченно вздохнула, но промолчала и подняла страшные свои мечи, намереваясь разделаться с врагами. Тосе ссадил жену, развернулся и поскакал навстречу Хун. Много раз сходились они, и не уберегся бы в одиночку Тосе от оружия минской воительницы. Но прибежали ему на подмогу десятки воинов, окружили Хун и начали теснить ее, наскакивая справа и слева, спереди и сзади. Хун была искуснее любого врага, но силы ее уже были на исходе, а врагов не убывало, а только прибавлялось. Они спасали своего князя и дрались отчаянно. Опасность нависла над головой Хун. Вдруг что-то загремело, и при свете луны появился юноша-воин с копьем наперевес, который стремительно мчался на резвом скакуне. Быстротой и обликом напоминал богатырь дракона, рассекающего волны бурного моря, свирепого тигра, одолевающего тугой встречный ветер. Вихрем поднялась пыль к небесам, грозно заржал могучий конь. Хун почудилось, что это конь Яна. Она поскакала навстречу всаднику, всматриваясь в его лицо. Несмотря на мрак ночи, узнала его и радостно прокричала:

— Вы куда мчитесь, инспектор? Это я — Хун!

Ян остановил коня:

— Я уж не надеялся найти тебя живой. Откуда ты здесь?

— Я искала вас. Тосе и Маленькая бодисатва бежали за стены крепости, но варваров еще полно на поле боя. Ударим на них!

Они повернули коней и снова ринулись в сражение. Всюду валялись обезглавленные трупы. Оставшиеся в живых варвары толпились в полной растерянности, а увидев двух скакавших на них богатырей, бросились в бегство, тщетно прикрывая руками головы. Тут с радостными кличами: «Победа! Победа!» — подоспели Лэй Тянь-фэн, Ма Да и Дун Чу. Теперь можно было и отдышаться.

Вернувшись в Турачи, Ян и Хун вместе спешились возле шатра инспектора. И вдруг Хун повалилась на землю, потеряв сознание. Перепуганный Ян зажег светильник и увидел на халате Хун кровь. Он решил, что она ранена. Снял с нее халат и осмотрел тело. Раны он не нашел, только вся одежда Хун пропиталась потом. Тут подошел конюх и сообщил:

— Конь Хун Хунь-то и седло — в крови!

Ян держал Хун за руку, проверяя пульс, просил принести то одно, то другое снадобье, гладил возлюбленную и никак не мог успокоиться. Наконец Хун пришла в себя, приподнялась на локте и проговорила:

— Как вы можете, пренебрегая опасностью, безрассудно лезть в пасть врагу?! Это, конечно, моя вина! Но разве могла я предположить, что вы, и так истомленный заботами, пойдете в сражение сами? Разве могла я подумать, что — мало этого — вы еще будете рисковать жизнью, бросаясь в самые опасные места? Я знаю, что жена обязана следовать за мужем. Зачем же вы последовали за мною да еще на поле битвы? Известно, что неученые жены чувствительны и привязчивы, но когда их ученые мужья насмехаются над этими их свойствами, то жены оставляют таких мужей на произвол судьбы или заставляют их краснеть своим поведением. К счастью, вы не такой муж, да и я не такая жена!

— Золотые ты говоришь слова! — ответил Ян. — Я отношусь к тебе не просто как к жене. Ты же еще и мой друг! Я не мог не броситься спасать тебя. Кроме нашей любви, есть еще и благодарность — ведь сколько раз ты спасала меня, рисковала жизнью! Я люблю тебя, будь же осторожней, береги себя!

Хун растроганно кивнула и, поглаживая свои мечи, заговорила о другом:

— Маленькая бодисатва кричала из крепости таким дурным голосом, пугая наших воинов, что до сих пор душа моя леденеет. Но теперь пора нам самим ее попугать! Этой ночью я затоплю Пятиречье и возьму Тосе с его женой в плен голыми руками!

— Как ты это сделаешь, — улыбнулся Ян, — если бочки с водой еще не привезли?

— За те несколько дней, что я отлынивала от ратных дел в Турачах, я все успела подготовить.

Хун позвала Ма Да и послала его за водой. Вскоре тот пригнал громадную колесницу с огромным сосудом. Сосуд этот был не простой, скорее просто чудесный. Судите сами: высота горла составляла шесть чи — и в горле помещалась влага севера; длина сосуда равнялась двенадцати чи девяти цуням и шести фэням[243] — и сюда наливали воду тех сторон света, куда уходят и откуда выходят солнце и луна. В окружности сосуда было один вэй и два и. Запаса воды на двенадцать часов. Внизу есть потайная камера, и в нее входит воды на тысячу дней, а вытекает она оттуда через особое отверстие. Прежде чем вытечь, вода делает триста шестьдесят поворотов согласно с тремястами шестьюдесятью делениями небесного круга. Если сосуд поставить торчком, он будет как терем в пять ярусов, и воды в нем хватит на пять лет. Сосуд можно вытянуть на сорок девять чи и напоить всех гостей на большом пиру. Можно сократить сосуд до четырех чи и четырех цуней — всего четыре часа гости будут пить воду из такого сосуда. По виду сосуд напоминает существо с головой дракона, рыбьим хвостом, черепашьей спиной и китовым брюхом!

Ян оглядел диковинное сооружение и сказал:

— Эта выдумка Хун не уступит, пожалуй, деревянным быкам и самодвижущимся коням Чжугэ Ляна!

А Хун отобрала четыреста воинов посильнее из расчета двадцать человек на каждые десять чи длины колесницы, и они покатили ее. И вот уже потоки воды обрушились на Пятиречье — словно из берегов вышло море, словно Серебряная Река хлынула с небес, заревели громадные волны, брызги поднялись до звезд! Проводив колесницу, Хун вернулась в Турачи и приказала Лэй Тянь-фэну взять две тысячи воинов и сесть в засаду у северных ворот крепости, Дун Чу с двумя тысячами — у западных, Ма Да с двумя тысячами — у восточных, дабы помешать бегству Тосе, а Су Юй-цину велела с тысячью воинов охранять чудесный сосуд. Сама Хун с Яном и остальными воинами устроила ловушку у южных ворот, предполагая, что варвары через них совершат вылазку. Тем временем Тосе и Маленькая бодисатва собрали всех воинов, оставшихся в крепости, — теперь их было на десять тысяч меньше, чем перед ночным сражением. Потрясая мечом, Тосе обратился к войску:

— Минский полководец и его богатыри — щенки. Завтра я самолично расправлюсь со всеми.

— Однако тот, что бился с нами двумя мечами, очень искусен, — вмешалась Маленькая бодисатва, — и в сухопутном сражении его не победить. Завтра надо бы устроить морской бой. Думаю, тогда мы осилим минов.

— Речи твои мудры, — усмехнулся Тосе, — но все необходимое для битвы на море осталось в Турачах! Как нам туда попасть?

Маленькая бодисатва подумала-подумала и говорит:

— В селении Большой Дракон у нас проживает чуть не десять тысяч умелых мореходов, и при них есть почти сто судов. Зачем нам Турачи?

Вдруг вбежал дозорный и закричал:

— Великий князь, беда! Спасайтесь, пока не поздно! А в чем было дело, вы узнаете из следующей главы.

Глава двадцать четвертая

О ТОМ, КАК ИНСПЕКТОР ЯН ПОВЕЛ СВОЕ ВОЙСКО НА СЕВЕР И КАК ИСКУСНЫЙ ВОИН ХУН ХУНЬ-ТО НАПУГАЛ КРАСАВИЦУ ФЕЮ

Перепуганный Тосе, услышав сообщение дозорного, поднялся вместе с женой на возвышение и увидел, что откуда-то сверху на Пятиречье потоками хлещет вода, — словно небо раскололось и в небесные щели пролилось море. Скоро внутри крепости образовалось большое озеро.

— Мины льют к нам воду из громадного сосуда! — закричал Тосе. — Стены крепости мешают ей стекать, и нас вот-вот затопит. Бежим через северные ворота, иначе опоздаем!

Маленькая бодисатва возражает:

— Невозможно! Враги наверняка устроили у всех ворот засады и закрыли пути для отступления. Правильней будет перелезть через крепостные стены и разбрестись кто куда, держась подальше от больших дорог.

Бросив войско, Тосе и Маленькая бодисатва в сопровождении нескольких воинов с пиками перебрались через стену и направились в селение Большой Дракон.

А Хун и инспектор Ян поджидали врага у южных ворот. Вот вода мутными желтоватыми потоками начала переливаться через стены крепости, а Тосе все нет.

— Если Пятиречье затоплено, а предводитель варваров не показывается, значит, сумел бежать, — сказала Хун.

Она дала знак приостановить подачу воды, взобралась на крепостную стену и заглянула внутрь. В огромном озере плавали лошади, собаки, куры.

— Некогда Чжугэ Лян сжег воинов в ратановых латах,[244] а потом сокрушался о погубленных жизнях, — вздохнула Хун. — А я, затопив Пятиречье, должна пожалеть только несчастных животных. Нет добра без худа!

Рассвело, когда со своими отрядами подошли Лэй Тянь-фэн, Ма Да и Дун Чу. Ян обратился ко всем со словами:

— Пятиречье превратилось в море, делать здесь больше нечего. Пора возвращаться в Турачи и составлять план действий на будущее.

Соединив войска, Ян повел их в крепость, а самого ловкого лазутчика отправил по следам Тосе. Вскоре тот вернулся и доложил:

— Предводитель варваров и Маленькая бодисатва обосновались в селении Большой Дракон, что в тридцати ли отсюда. Там протекает широкая река с таким же названием. На реке флот, в нем более ста судов под флагами. Значит, предводитель варваров готовится к сражению на воде.

Ян повернулся к Хун.

— Все случилось, как я предполагал. Вам поручается провести сражение с варварами на реке.

Тотчас же Хун вызвала Дун Чу и Ма Да и приказала: — Возьмите отряд в тысячу человек, отправьтесь к устью реки Большой Дракон и захватите все суда, которые на реке застанете.

Хун призвала Лэй Тянь-фэна и велела ему: — Возьмите три тысячи воинов, поднимитесь в горы и нарубите побольше деревьев. Валите все подряд — и хорошие, и плохие — и сложите их в устье реки. Последним Хун пригласила Су Юй-цина.

— У нас нет военных судов, — сказала она, — поэтому придется несколько штук построить. Но они будут необычными. Вот вам рисунок. Разыщите корабельных мастеров, пусть приступят к работе без промедления.

Хун передала Су Юй-цину рисунок, на котором был изображен корабль в виде морской черепахи. С четырех сторон у него «ноги», а внутри — особая машина. Стоит ее запустить, и корабль-черепаха поплывет против течения. Если поднимет «голову», взберется на любую волну. Скорость у него как у ветра. Внутри основного, большого корабля еще один, маленький. Тот, что снаружи, может качаться на волнах, а тот, что внутри, всегда в покое, и как раз во внутреннем корабле прячутся воины и хранится оружие. Су Юй-цин изучил план постройки и приступил к работе, о ходе которой Хун справлялась каждодневно да еще помогала разумными советами.

На другой день вернулись Ма Да и Дун Чу. Им удалось захватить несколько десятков рыбацких лодок и около десяти судов покрупнее. Хун позвала Сунь Сань и Темута, передала им захваченные суда и отослала куда-то. Явился Лэй Тянь-фэн и доложил, что срубленные им деревья свалены в устье реки Большой Дракон. Хун дала ему тысячу воинов и велела вязать плоты.

Тем временем Тосе и Маленькая бодисатва осматривали свои суда. Командующий флотом сообщает:

— Корабельные орудия остались в Турачах, да и кораблей у нас маловато. Как будем сражаться?

Маленькая бодисатва слегка встревожилась. Неожиданно на реке появилось несколько рыбацких лодок. Жена Тосе велела окликнуть рыбаков, но те, ничего не ответив, повернули и поплыли обратно. Она приказала догнать лодки.

— Кто такие, почему не откликаетесь? — спрашивает рыбаков погоня.

— Рыболовы мы. На днях у Турачей нас задержали два воина и отняли десять лодок. Потому мы и вас испугались.

Маленькая бодисатва кричит:

— Вы здесь все или кто отстал?

— Не все, — отвечают рыбаки, — другие сзади, поджидают попутного ветра.

Маленькая бодисатва тотчас отправила сотню воинов захватить и привести к ней отставшие лодки. Вскоре они прибыли вместе с рыбаками. Люди все в зеленых накидках, лица черные, у каждого острога, волосы желтые, сразу видно мореходов.

— Вы южане, — начала жена Тосе, — значит, наши воины. Мое вам повеление — стройте корабли!

Один из чернолицых рыбаков выступил вперед и говорит:

— Я на воде родился и в воде себя понимаю лучше, чем на земле. Если великий князь Тосе возьмет меня на службу, все для него сделаю, что ни велит!

— Для начала покажи, как ты плаваешь, — улыбнулась Маленькая бодисатва.

Рыбак схватил острогу, нырнул и поплыл, словно кит, рассекая волны, — ни дать, ни взять по земле пошел. Все зацокали от восхищения.

Подготовив свой флот, предводители варваров решились начать сражение. Тем временем Хун, отдав в распоряжение Су Юй-цина две тысячи воинов, приказала ему спустить на воду корабль-черепаху. Затем она вызвала Ма Да и Дун Чу, поручила каждому по три тысячи воинов и отдала тайные приказы. С оставшимися воинами Хун погрузилась на плоты и стала подниматься вверх по реке. Был пятнадцатый день четвертой луны, дул южный ветер. Тосе и Маленькая бодисатва подняли паруса на своих судах, повелели бить в барабаны и наступать. Только достигли они середины реки, как вдруг что-то громыхнуло, и на нескольких судах варваров вспыхнул пожар. А чернолицые рыбаки с криками погнали свои лодки к минскому лагерю. Этими рыбаками были Сунь Сань и Темут с отрядом воинов. Они заложили на построенных для варваров судах порох и селитру и по условному сигналу — выстрелу пушки — подожгли их и поплыли к своим. Ветер раздул пламя, и вскоре огонь охватил все суда варваров числом свыше сотни. Тосе, орудуя копьем, сумел сбить пламя с одного судна и вознамерился бежать на нем вместе с женой и несколькими приближенными. Но тут в стане минов ударили барабаны, десятки кораблей-черепах выползли на берег и быстрее ветра помчались по земле, не давая Тосе улизнуть и обстреливая его из пушек. Пробежав с десяток шагов, минские чудо-корабли снова вошли в воду и, продолжая пальбу по кораблю Тосе, порвали на нем паруса и в нескольких местах продырявили борта. Тут предводители варваров увидели, что к ним приближается еще один корабль-черепаха. Он опустил «голову», нырнул и, выплыв под самым бортом вражеского корабля, протаранил его. Все оказались в воде. Умелый пловец, Тосе посадил себе на спину жену и рванулся к берегу. Подоспевший воин на крохотном суденышке подхватил Тосе с Маленькой бодисатвой и вытащил их обоих из реки. Но появилась еще одна «черепаха». Маленькая бодисатва от отчаяния прибегла к магии. Очертила круг и произнесла заклинание. Однако это не помогло — «черепаха», нырнув, подцепила их суденышко и потащила на своей спине, а чуть погодя снова ушла под воду, и Тосе во второй раз оказался с Маленькой бодисатвой в воде. Сражение было проиграно: почти весь флот варваров сгорел, свыше половины воинов и мореходов погибло в волнах и огне. Оставшиеся в живых подплыли на лодках, подняли своего князя и его жену из реки и решили было пробиваться на юг. Но Хун со своим отрядом на плотах преградила и этот путь для бегства. Неожиданно она увидела большие корабли под парусами, которые догоняли ее.

— Неужели подмога Тосе? — встревожилась Хун. На нос головного судна, размахивая двумя мечами, вышел молодой воин и прокричал:

— Стойте, варвары! Перед вами воины и корабли минского полководца! Сдавайтесь, пока живы!

Тосе говорит жене:

— Мы могли бы попросить помощи у соседних стран, но нам в какой раз мешают уйти. Что делать? Давай выберемся на берег и там подумаем.

Так они и сделали и, добравшись до суши, побежали в селение Большой Дракон.

Между тем корабль под парусом приблизился к минам. Юноша с двумя мечами сошел на берег, подошел к Хун и говорит:

— Теперь вы довольны нами, Хун Хунь-то?

Хун всмотрелась в знакомое лицо — да это же Лотос! Обрадованная, она бросилась навстречу девушке.

— После сражения под Темудуном наши пути разошлись: вы отправились на родину, а я — на юг продолжать ратные дела. Ожидал ли я такой встречи?

— Разве могла я расстаться с вами надолго? — улыбнулась Лотос. — Я ведь обещала, что мы встретимся, так и случилось!

Взяв девушку за руку, Хун подвела ее к Яну.

— Вы оказали неоценимую услугу империи Мин — преградили дорогу бунтовщику Тосе! — поблагодарил ее Ян.

Тут появился и сам Огненный князь. Он поклонился Яну и сказал:

— Сразу после Темудуна мы решили отправиться по вашим стопам, но нам пришло в голову, что в государстве Хунду по реке расположено больше сотни селений, и если их наперед не усмирить, то они могут напасть на вас с тыла. Вот мы с дочерью и прокатились по реке с надеждой помочь вам. Теперь все варвары на реке покорны.

Ян благодарно кивнул и приказал войску высаживаться на берег и идти к селению Большой Дракон.

Тем временем Тосе и Маленькая бодисатва собрали остатки войска, и вскоре отряд варваров приблизился к Большому Дракону. Вдруг на восточных воротах селения взвился флаг, рядом с ним появился богатырь и кричит:

— Я командующий отрядом, что слева от середины в минском войске, зовут меня Дун Чу. Селение Большой Дракон в моих руках. Бежать тебе, Тосе, некуда. Сдавайся!

Предводитель повернулся к жене:

— Войско мы потеряли, главные крепости сдали. Нет выхода, надо пробиваться на юг, за море, и там искать у кого-нибудь подмоги. А уж потом и о мести думать.

Варвары повернули на юг. Вдруг какой-то богатырь преградил им дорогу и громким голосом крикнул:

— Меня зовут Ма Да, я командую отрядом, что справа от середины в минском войске. Наконец я вас дождался, Тосе и Маленькая бодисатва!

В ярости Тосе кинулся на богатыря. Много раз сходились они, никто не одолел. И тут сзади грянул пушечный выстрел, загрохотали барабаны, запели трубы, затрепетали на ветру знамена, — это подходил отряд во главе с инспектором Яном. Тосе хлестнул коня, намереваясь спастись бегством, но бежать было некуда, минские воины окружили варваров плотным кольцом. Тосе с последней сотней воинов сражался яростно. Прикрывая, как мог, жену, он поднял копье и крикнул в отчаянии:

— Небо против меня, но дайте мне померяться силой с самим инспектором Яном!

Навстречу ему выступил Огненный князь, поднял меч и обругал варвара:

— Инспектор возглавляет войско по велению самого Сына Неба! С какой такой стати станет он меряться удалью с изменником? Я, Огненный князь из южных земель, хочу отобрать у тебя дурную твою голову. Выходи на бой!

— Твое княжество подчиненное, и ты потому такой смелый, что царишь на клочке земли милостью своего соседа, — рассмеялся Тосе.

Огненный князь рассвирепел.

— Если правитель человеколюбив, то любой сосед живет с ним в ладу и мире, но если он нарушает волю Неба, все будут с таким в ссоре. Я ведь тебе ^сосед, но мне противны твои преступления! Сжигаемый жаждой власти и богатства, ты согнал с престола собственного отца, нарушил закон сыновней почтительности. Ты опирался на насилие, творил беззакония, — к югу от Цзяочжи не стало даже птиц и зверей, все от тебя попрятались, страну ты превратил в пустыню. Ты нарушил священные обычаи. Я намерен порубить тебя в куски, разметать твое царство и этим смыть позор с южных земель!

В гневе Тосе кинулся на обидчика, и начался бой. Свыше ста раз сходились они. Огненный князь прыгал, словно тигр, Тосе наваливался на князя, как медведь. Сотрясались холмы и горы, грохотали земля и небеса. Инспектор не выдержал:

— Ярость и сила Тосе не имеют предела, в одиночку его никому не одолеть, нужно направить против него все войско!

Лэй Тянь-фэн, Сунь Сань, Дун Чу и Ма Да — слева, Чжудотун, Темур и Кадар — справа, ударив в барабаны, разом двинули свои отряды на Тосе и обложили его. Варвар сопротивлялся отчаянно, разил копьем во все стороны, но скоро его сбили с коня, и он свалился на землю. На него навалились, связали и оттащили в минский стан. Маленькая бодисатва, увидев, что муж ее в плену, затряслась всем телом, выкрикнула заклинание, ударилась о землю — и налетел ураган, засыпая все вокруг камнями и песком, и появились без числа разные гады, которые набросились на минов. Огненный князь заскрежетал зубами:

— Ах, ты так!

Он вызвал пять или шесть демонов, они напустились на гадов, и те мигом исчезли, будто их и не было. А колдовской вихрь не стихает, взметывает сухую листву, разнося ее по четырем сторонам и восьми направлениям, и хохочет во все горло:

— Напрасно стараешься, Огненный князь! Никому не схватить меня среди зеленых дерев и высоких гор!

Тут не выдержала Хун:

— Если сегодня не изловить эту гадину, потом будем жалеть!

Она взяла свой меч, подняла его и произнесла заклинание — тотчас посыпались наземь сухие листья, которые превратились в Маленькую бодисатву. Она бросилась бежать, но отряды минов опередили ее и отрезали все пути к спасению. Тогда она снова ударилась оземь и превратилась в сто восемь Маленьких бодисатв, как капли воды похожих одна на другую. Воины не понимают, кого хватать. Тогда Хун достала четки, подаренные ей даосом Белое Облако, и подбросила их в небо — и они превратились в железную сеть, которая накрыла всех бодисатв. И вот нет уже ста восьми бодисатв, а есть одна Маленькая бодисатва, которая, понурив голову, просит на коленях о пощаде. Хун приказывает умертвить злодейку, а та подползает к ней и говорит:

— Богатырь, разве вы не узнаете женщину, что подслушивала ваши разговоры со старцем-даосом в селении Белые Облака? Смилуйтесь, оставьте мне жизнь, и я навсегда уйду от людей и не появлюсь среди них больше.

— Для чего же ты, лисья твоя душа, помогала изменнику Тосе и возмущала южные области?

— Так мне написано на роду, такова моя судьба. Я выучилась магии тайно и употребила свое умение на преступления, но с нынешнего дня кончила творить зло!

Помолчав и подумав, Хун взяла в руку четки, подняла меч и плашмя ударила им по голове Маленькой бодисатвы со словами:

— Прочь, негодяйка! Если еще раз попадешься на моем пути, пощады тебе не будет!

Маленькая бодисатва низко поклонилась, ударилась о землю, обернулась рыжей лисой и исчезла. Все, кто стоял вокруг, изумились.

— Зачем вы отпустили восвояси эту коварную женщину, Хун Хунь-то? Не боитесь, что она будет и дальше вредить нам?

Хун улыбнулась, рассказала, что произошло в свое время в селении Белые Облака, и закончила так:

— Издавна поведение лис зависит от людей. Если в государстве все благополучно и жители благонравны, то лисьи проделки не страшны. Только когда воцаряется хаос и падают нравы, по глухим горам и долинам появляется множество лис, которые начинают пакостить людям. А мы принесли сюда порядок!

Оставив войско, Ян Чан-цюй перебрался в селение Большой Дракон и расположился на отдых. Спустились сумерки. Хун пришла в шатер к Яну и говорит:

— Что вы думаете об Огненном князе? Он явился сюда издалека и храбро сражался!

— Хочу для начала послушать, что скажешь ты, а потом выскажу свое мнение.

— Огненный князь небескорыстен. Хунду — самая обширная страна на юге. Он жаждет овладеть этими землями.

— Я думаю так же, как ты, — улыбнулся Ян. — Если мы казним Тосе, то некому будет возглавить страну, и Огненный князь беспрепятственно выполнит свои желания.

На рассвете следующего дня Ян построил войска у селения Большой Дракон, велел привести Тосе и поставить его на колени. Строптивый бунтовщик отказался.

— Я сам повелитель огромной страны, она не меньше, чем у минского императора, — с какой стати мне становиться на колени перед его наместником?

— Глупый зверь, — рассмеялся Ян, — я не могу даже ругать тебя, ибо ты не постиг всемогущества Неба, хотя являешься законной частью природы, обладаешь пятью кладовыми и семью страстями и как будто должен был бы сознавать, что такое грех. Без верности нет человека. Но ты сверг отца, — значит, не понимаешь сыновней верности. Ты предал своего государя, значит, не ведаешь верности родине. Волею императора мне дарована власть казнить и миловать, но я не милую таких, как ты!

Дергая свою бородищу и тараща глаза, Тосе заорал:

— Жажда власти и стремление к богатству — вот что основа человека! При чем тут верность! Я один могу одолеть тысячи, у меня хватит силы сотрясти и небо и землю. Мне просто не повезло, поэтому ты и унижаешь меня. Чего стоят твои бредни, твой сахарный голосок? Со зверей нужно брать пример! У них сильные пожирают слабых, этим же занимаются и люди. Твои слова — пустая болтовня. Слушать тебя противно!

Ян вздохнул и развел руками.

— Вот образец невежества! Приходится убивать таких в назидание другим.

И он приказал палачу исполнить свой долг, после чего пригласил к себе Огненного князя.

— Великий князь сделал империи Мин очень много, — начал инспектор. — Вернувшись в столицу, я доложу государю о подвигах князя и испрошу для него награды. Случилось так, что некому принять правление в стране Хунду, поэтому я прошу вас стать здесь властелином, вершить добрые дела и наставлять народ на путь истины.

Дважды поклонившись, Огненный князь отвечает:

— Великий император великодушно простил мои прегрешения, а теперь оказывает мне еще большее доверие, поручая править страной Хунду. Чем могу я отплатить за эти бесконечные милости? Начну с того, что накажу детям и внукам своим вечно помнить о доброте инспектора Ян Чан-цюя!

Довольный своим решением, Ян приказал досыта накормить войско перед выступлением на родину, призвал к себе местных жителей, пожурил за нарушение верности императору, а потом и обласкал. Люди кланялись и благодарили за прощение и ласку.

Через несколько дней войско тронулось в обратный путь. Огненный князь с отрядом богатырей проводил Яна до большой дороги, а когда все начали прощаться, обратился к Хун:

— Хоть я и темный человек, но, как все люди, люблю свое дитя. Дочь моя Лотос от природы очень любознательна, она давно мечтает побывать в империи Мин. Едва увидев, она полюбила вас и решила оставить старика отца, только бы находиться рядом с вами. Прошу вас, возьмите ее с собой!

Хун кивнула, а князь взял дочь за руку:

— Женщина всегда ищет свое счастье вдали от родителей, братьев да сестер. Славный воин Хун Хунь-то берет тебя, обрети с ним свое счастье. Если судьба будет милостива, мы с тобой еще свидимся.

Ян поторапливал войско, в котором было шесть отрядов: первый под началом Лэй Тянь-фэна, предводителя передового отряда, второй — под началом Дун Чу, предводителя отряда, что слева от середины, третий — под началом Ма Да, предводителя отряда, что справа от середины, четвертый, срединный, вел сам Ян Чан-цюй, пятый возглавляла Сунь Сань по прозвищу Черный Сунь, шестой отряд, замыкающий, вел доблестный Су Юй-цин. Темут, которому вверили под начало местные войска, распрощался с Яном. Инспектор подарил ему серебра и шелку, пожаловал должность предводителя местного ополчения и наградил.

Путь лежал на север. Воины ликовали, гремела музыка. Вскоре пошли знакомые места.

— Видите зеленую гору вдали? — закричал кто-то. — Это Юмашань! А возле горы монастырь Нетленный Огонь.

Смеркалось. Инспектор приказал располагаться на ночь у подножия горы.

— Госпожа Фея не знает меня, — обратилась Хун к Яну, — а я отношусь к ней как к родной сестре. Хочу воспользоваться случаем, навестить и познакомиться, — вы разрешите?

Ян не возражал. Хун опоясалась мечом, вскочила на белоснежного скакуна и помчалась к монастырю.

Фея Лазоревого града по-прежнему жила затворницей. Днем молилась вместе с монахинями, по ночам сидела у окна, любовалась сумраком, посеребренным луной, и размышляла, тоскуя: «Беззащитная женщина, я живу в глуши одна, без родных и близких, на что мне надеяться? Ясная луна в далеком небе, передашь ли весть о моей тоске возлюбленному? Может статься, он сегодня любуется этой же луной и вспоминает меня?» Так было и в эту ночь. Вдруг зашевелились тени деревьев, раздались шаги, и перед окном появился юный воин с мечом в руке. Перепуганная Фея кинулась будить Су-цин, а юноша рассмеялся и говорит:

— Не пугайтесь! Я вор, но пришел не за вашим добром. И имя ваше не стану спрашивать, оно мне известно. Разузнав, что вы скрываетесь здесь, я потерял сон и поспешил к вам, как безумный мотылек летит к цветку. Я здесь, чтобы украсть вас, освободить вас от одиночества. Забудьте о своей тоске, красавица, пойдемте со мной. Станете моей женой, насладитесь знатностью и богатством!

Фея перевидала на своем веку множество бед и несчастий, но с такой наглостью никогда не сталкивалась. Между тем юноша вошел в келью и продолжает:

— Вам никуда от меня не деться, вы в полной моей власти! Я довольно знаю о вас: десять лет провели вы в зеленом тереме, на руке у вас есть красная отметина. Когда-то это вас радовало, а теперь огорчает: если вы захотите умереть, вам не удастся, захотите убежать, не получится! Самое лучшее для вас сейчас последовать за мной. Послушаетесь меня — будете знатной дамой, не послушаетесь — погибнете!

Фея наконец преодолела свою растерянность и разгневалась. Ни за что она не покорится! Шагнула к столику и протянула руку за кинжалом, но юноша со смехом остановил ее и взял за руку.

— Не упрямьтесь! Век человеческий — что один день. Когда ваше румяное личико укроет могильная земля, кто узнает о вашей стойкости?

Фея вырвала руку.

— Почему ты так со мной разговариваешь, подлый насильник? Убирайся вон — никогда твои грязные губы не прикоснутся ко мне!

Она кипела гневом, а юноша спокойно проговорил:

— Напрасно вы гневитесь; сейчас сюда явится еще один воин, он идет мне на подмогу, а уж ему-то вам придется покориться!

Только смолкли эти слова, как под окном послышался шум, и в келью вошел представительный воин в сопровождении двух военачальников чином пониже и нескольких копьеносцев.

— Горе мне! — расплакалась Фея. — Могла ли я подумать, что выберусь из стольких несчастий, чтобы погибнуть от рук врагов? Мне не дают бежать, отрезав все пути для бегства. Мне не дают даже умереть! За что такая немилость судьбы?

Тут важный воин отослал всех, кроме Хун, из кельи и стал перед Феей. Та вгляделась в его лицо, побледнела от испуга и чуть не лишилась чувств — перед ней был Ян Чан-цюй!

Инспектор сел, а бедная Фея все не могла прийти в себя, не могла выдавить из себя слова.

— Ты в самом деле много претерпела на своем веку, — улыбнулся Ян, — а теперь еще этот наглец, который хотел тебя опозорить!

— За все время пребывания в монастыре, — плача, сказала Фея, — я не получила от вас ни единой весточки, и вдруг вы передо мной! Не могу поверить своим глазам! Но кто этот молодой воин?

— Твоя подруга Хун! И она же — военачальник Хун Хунь-то, прославившийся в моем войске.

При этих словах Хун взяла Фею за обе руки:

— Вы некогда жили в Цзянчжоу, я — в Цзяннани, мы были далеко друг от друга, но души наши находились рядом. Мы давно мечтали встретиться друг с другом, но судьба не благоволила к нам. Сегодня наконец после всего пережитого мы встретились!

— От этих чудесных неожиданностей я чувствую себя как птица в силке, — проговорила Фея. — Как горевала я, узнав, что госпожа Хун утонула! А сейчас вижу славного воина, покорителя варваров, которым она стала!

Ян кивнул и сказал:

— Да, верно говорят, что слухами земля полнится. Но перейдем к делу: по распоряжению императора ты не вправе вернуться в столицу до моего возвращения. Здесь спокойно, все тебя любят, поэтому оставайся в монастыре и жди, когда я разберусь во всем дома. Потом пришлю за тобой.

Фея поклонилась, а Хун говорит:

— Как вас напугал вор! Давайте же выпьем вина, чтобы все страхи прошли!

Между тем Сын Неба, узнав о приближении войска инспектора Яна к столице, решил поручить встречу победителей вельможному Хуан Жу-юю. Роковое происшествие на реке Цяньтан заставило в свое время молодого Хуана задуматься о своей жизни: «Я распутничаю, из-за меня погибла талантливая гетера, разве это не преступление перед императором?! Древние говаривали, что ошибки случаются у всех. Главное же вовремя их исправить! Пора раскаяться в своих прегрешениях. Если не искуплю содеянного зла, перестану считать себя мужчиной».

После этих размышлений он прекратил распутство, занялся делом, и уже через несколько лун Сучжоу стал процветающим краем. Расширились поля и пашни, появились новые жилища, стали лучше дороги, исчезли сорные кустарники, выросли новые поселения. Из соседних уездов сюда повалил народ. Самой благодатной округой на свете стал Сучжоу. Император узнал об этом и вызвал Хуана к себе. Родные и близкие перепугались, не зная, что и подумать.

А Сын Неба приказал Хуану приблизиться к трону и говорит:

— Нам принесли весть, что инспектор Ян Чан-цюй и советник Хун Хунь-то на подходе к столице. Повелеваем тебе выехать к ним и устроить торжественную встречу.

Хуан без промедления отправился исполнять повеление императора. Войско Яна находилось уже в ста ли от столицы. В парадных одеждах прибыл Хуан в стан инспектора. Тот распахнул ворота и выехал ему навстречу. После взаимных приветствий Ян пристально посмотрел на шурина: перед ним стоял не прежний Хуан, что разгульничал некогда в Павильоне Умиротворенных Волн, а деловитый и прилежный чиновник. Подивившись перемене, Ян отклонился назад и, улыбаясь, проговорил:

— Я несколько лет женат на вашей сестре, но за это время встретился с вами впервые. Вы не забыли юношу Яна, что был однажды на пиру в Павильоне Умиротворенных Волн?

— Я виноват перед вами, — поклонился Хуан, — доставил вам столько огорчений тогда. Прошу вас не сердиться на меня за прошлое.

Инспектор, рассмеявшись, заверил, что не помнит зла. Хуан пожелал познакомиться с советником Хун Хунь-то, однако Ян колебался, опасаясь, что тайна Хун раскроется. Вельможа настаивал, и знакомство состоялось. Когда посланец императора вошел в шатер Хун, то оторопел: перед ним был красавец воин — тонкие брови, алые губы, округлое румяное лицо, белые зубы — глаз не отвести. В своем парадном одеянии советник выглядел даже величественно.

Оправившись от изумления, Хуан вымолвил:

— Небо даровало нашей стране выдающегося деятеля. Ваше имя, непобедимый воин, разносится повсюду, словно гром в грозу. Я мечтал познакомиться с вами. Волею государя я удостоился счастья купаться в лучах вашей славы. Это большая честь для меня!

Хун бросила на Хуана испытующий взгляд: да, это не прежний правитель Сучжоу Хуан Жу-юй! Поклонившись, она отвечает:

— Хун Хунь-то обитал среди варваров, но благодаря беспредельной милости Сына Неба получил разрешение носить минское платье. Вот и вся его слава!

Услышав голос героя, Хуан подумал, что так звучит яшма под легкими ударами — до того нежными были звуки речи! Опять подивившись, он подумал: «Видимо, советник — дальний родственник цзяннаньской Хун. В мире много людей, чем-то похожих друг на друга, но такие, как Хун, не похожи ни на кого. Она была несравненная красавица, и другой такой быть не может. Как этот голос и это лицо напоминают Хун!» Он спросил:

— А сколько вам лет?

— Двадцать пять.

— Зачем вы меня обманываете? — улыбнулся Хуан. — Если вам больше двадцати, отчего вы так молодо выглядите?

Он потихоньку посчитал что-то на пальцах, снова улыбнулся и продолжал:

— По вашему лицу не скажешь, что вам больше семнадцати.

Хун насторожилась, подумав: «Конечно, Хуан Жу-юй изменился, но, похоже, не забыл меня и пытается выведать, кто же я на самом деле. Это опасно!»

— Зачем мне обманывать вас? — ответила она. — Просто я не отрекаюсь от веселья и земных радостей — вот и сохранил молодость. Не думаю, что достоин за это презрения или насмешки.

Хуан извинился и пожалел, что затеял эти расспросы. Он поднялся и отправился в шатер инспектора, которому сказал так:

— В южном походе вы обрели великолепного помощника. Я познакомился с ним и понял, что столько говорят о нем не понапрасну. Одно только удивительно — очень уж он похож на женщину!

— Ханьский полководец Чжан Цзы-фан покорил три царства, — рассмеялся Ян, — и был похож на женщину, но это не умалило его заслуг. То же справедливо и в отношении Хун Хунь-то.

Ян проводил гостя на отдых, вызвал Хун и говорит:

— Ну, рада была снова встретить правителя Хуана?

— За эти годы я перезабыла и милости и злодеяния всех моих врагов, — вздохнула Хун, — поэтому не осталось во мне ни радости от встречи с ними, ни ненависти к ним.

— А ведь он — твой благодетель, — улыбнулся Ян. — Если бы не происшествие на реке Цяньтан, ты не стала бы славным советником Хун Хунь-то.

Хун в ответ:

— Любопытно было смотреть, как он пытался угадать, кто я: цзяннаньская Хун или воин Хун Хунь-то. Удивительно, что он превратился в другого человека. Странно теперь и вспоминать, какой злобой горел он к юноше по имени Ян в Павильоне Умиротворенных Волн.

Наутро Ян приказал выступать, и вскоре войско достигло южных предместий столицы. Сын Неба повелел выслать навстречу победителям императорский экипаж и воздвигнуть трехъярусный помост, дабы подобающим образом встретить победоносные войска. Сопровождаемый военными и гражданскими чинами, он поднялся на возвышение и сел. И вот в розоватой от солнца пыли показался всадник, который на всем скаку подлетел к помосту, — то был начальник передового отряда Лэй Тянь-фэн. В ста шагах от возвышения он построил отряд. Вот подошло и все войско. Оно построилось для парада: трепетали развернутые знамена, блестели наконечники пик и копий, гром барабанов сотрясал небо и землю. У городских стен собрались огромные толпы любопытных — на десятки ли, словно облака по небу, разлились людские толпы. Инспектор и военачальники, все в алых халатах и блестящих кольчугах, с луками и колчанами через плечо, с флажками в руках возглавляли отряды. Под бой барабанов войска перестроились трижды и образовали четырехугольник. Грянула музыка, полилась победная песнь, воины пустились в пляс. Казалось, заодно с ними торжествовали и радовались горы и моря.

Один военачальник с флагом инспектора стал на первой линии, второй с трезубцем в руке — на второй слева, третий с секирой — на второй справа, на третьей линии стоял богатырь с копьем, на острие которого торчала голова Тосе, четвертую линию представлял сам инспектор с луком и колчаном и в кольчуге, в пятой линии стоял богатырь с флажком советника Хун Хунь-то, в шестой линии снова были слева военачальник с трезубцем, а справа — с секирой, на седьмой линии красовалась сама Хун с луком и колчаном и в кольчуге, далее стояли в ряд богатыри Лэй Тянь-фэн, Су Юй-цин, Ма Да, Дун Чу, Сунь Сань и многие другие. Опять грянула музыка, все военачальники взошли на второй ярус, те, что были чином пониже и держали кто секиру или трезубец, кто флажок, разместились по сторонам. Инспектор, держа голову Тосе в руках, поднялся на третий ярус, положил голову перед троном, отступил на три шага и по-военному приветствовал императора. Сын Неба поднялся и ответил поклоном со сложенными на груди руками. То было выражение благодарности героям.

Доложив государю, инспектор и военачальники сошли к простым воинам, устроили для них праздничную трапезу, велели музыкантам играть военные марши. Вино текло рекой, бряцало оружие, гремели, словно раскаты грома, радостные возгласы. Наконец возле шатра инспектора ударили в гонг — это было сигналом к завершению торжества. Воины поспешили по домам. Их и так уже тянули за руки, за рукава отцы и матери, жены и дети — одни смеясь, другие плача от радости, — заждавшиеся своих детей, мужей, отцов. Ни один воин из миллионного войска императора не погиб! Повсюду раздавалось: «Милость нашего государя и таланты инспектора Яна несравненны!»

Император с улыбкой оглядел восторженную толпу, он был доволен. Взглянув на сановных Хуана и Иня, промолвил:

— Наш Ян Чан-цюй превзошел ханьского Чжоу Я-фу![245]

Сын Неба сел в экипаж и отправился во дворец. А Ян вместе с советником Хун Хунь-то направился к себе домой. Хун шепчет Яну:

— Мне неловко входить в дом в мужском платье.

— Перед государем тебе не было неловко, — улыбнулся Ян. — Разве мои домашние выше государя?

В сопровождении сотни воинов они вместе с Лотос и Сунь Сань въехали в столицу.

Тем временем в доме Янов готовились к торжественной встрече. Старик отец велел хорошенько вымыть пол в зале и приготовить богатое угощение. Госпожа Сюй сидела у ворот, поджидая сына, госпожа Инь хлопотала над вином и закусками, слуги сбились с ног.

Экипаж, в котором ехали Ян и Хун, остановился перед домом. Ян приказал слуге проводить Хун Хунь-то в его комнату, а сам вошел в дом и первым делом обнял отца. Старик всю свою жизнь отличался строгостью и сдержанностью, но сегодня не мог скрыть радости. Он повел сына внутрь, задыхаясь от счастья, возбужденный, даже не заметив, как с головы его слетела шляпа. А навстречу инспектору шла мать, она взяла его руки в свои и, заливаясь слезами, припала к его груди, прошептав:

— Сколько времени, сынок, провел ты на войне, а лицо у тебя круглое, вид довольный, мне даже странно видеть тебя таким.

И тут старик Ян говорит:

— От невестки Инь я слышал, что Хун осталась жива. Тот воин, что прибыл с тобой, не госпожа ли Хун?

Ян широко улыбнулся.

— Она! В походе Хун жила под другим именем — так было нужно для успеха дела. Она не поздоровалась пока с вами, потому что стесняется мужского наряда.

Старый Ян засуетился.

— Дитя для отца — все равно что подданный для государя. Раз уж государь привечал ее как воина, то и я приму ее в этом обличье. Зови ее скорее.

Хун сидела в своей комнате, все еще словно оставаясь в строю: ведь за воротами стояла дозором стража, охраняя своего военачальника и отгоняя зевак.

Тем временем возле дома, мучаясь сомнениями, бродила Лянь Юй, верившая и не верившая, что вернулась ее госпожа.

Хун позвала Сунь Сань и приказала:

— Я в своей семье, поэтому передай охране мое разрешение разойтись по домам.

Около Хун осталась только Сунь Сань. Тут из залы прибежала служанка сообщить, что инспектор ожидает советника Хун Хунь-то, и столкнулась в дверях с Лянь Юй. Вместе они подошли к комнате Хун. Их встретил пожилой зеленоглазый воин в алом халате с луком и колчаном на плече. Лицо у него было почти черное. Перепуганная служанка попятилась, а Лянь Юй сразу узнала Сунь Сань, обрадовалась, схватила за руки и расплакалась. И рыбачка не могла сдержать слез.

— Советник в комнате, — наконец выговорила она, — не тревожь его, сначала зайду я.

Сунь Сань заглянула внутрь и позвала Лянь Юй. Та, оставив служанку возле двери, прошла в комнату и увидела Хун, живую, ту самую, с которой так давно разлучилась, по которой до сих пор тосковала. Она бросилась к ней и зарыдала. Как ни закалили несчастья Хун, но и она уронила слезинку.

Тут вошла служанка, посланная Яном, бросила пристальный взгляд на незнакомку и пробормотала:

— Я-то думала, что нет на свете никого красивее госпожи Инь и госпожи Феи, так на тебе — вот тут какая красавица!

— Чья же ты служанка? — спросила Хун.

— Старой госпожи.

— А где сейчас инспектор, куда он меня зовет?

— Господин инспектор Ян прошли в опочивальню госпожи Инь, а вас просят пожаловать в опочивальню госпожи Сюй.

Хун сняла с плеча лук и колчан и отдала их Сунь Сань, затем сложила шлем и военный халат и пошла к матери Яна.

Десятки служанок, работавших в доме, увидев Хун, пошли за ней следом, без стеснения таращили глаза и восхищенно перешептывались:

— Это наложница молодого господина. Они вместе воевали, а ее знает сам император. Славен дом наших хозяев!

Из толпы служанок отделилась одна, что жила теперь в доме Иней, а приехала она в свое время из Ханчжоу. Хун приостановилась и осведомилась у нее о здоровье сановного Иня и госпожи Шао. Затем к ней подбежали мальчик из Ханчжоу и «зеленый платок», что когда-то выручил ее своим нарядом посыльного. Хун и их приветила.

Возле самой опочивальни Хун замедлила шаг и послала вперед служанку сообщить о своем приходе. Госпожа Сюй и старый Ян пригласили ее войти. Она остановилась на пороге, поклонилась почтительно. Старый Ян предложил ей присесть рядом с ним и ласково проговорил:

— Обычно родители не слишком бывают довольны, когда их сын обзаводится сразу несколькими женами, но среди всех ты послана нам Небом. Будешь для нас не наложница, а дочь, и постарайся увидеть в нас приемных отца с матерью.

Госпожа Сюй подхватила:

— Я слышала про твою гибель и печалилась так, словно родную дочь потеряла. По милости Неба ты снова с нами как наша невестка. Сегодня у нас большая радость!

Сказав это, она дотронулась до рукава платья Хун и спрашивает:

— Сколько же тебе лет?

— Семнадцать.

— Просто не верится, что такая молодая, хрупкая женщина перенесла тяготы военного похода.

Хун решила, что задерживаться у стариков дальше неудобно, встала, попрощалась и вышла.

— Красивые редко бывают счастливыми, — сказал старый Ян жене, — так уж ведется исстари. Но госпожа Хун и необыкновенная красавица, и слава у нее есть, и удача. Храбро сражаясь, она достигла высоких воинских званий, значит, смелая. К тому же, видно, судьба ей посылает везенье. Такая женщина — счастье для семьи!

Тем временем госпожа Инь, Лянь Юй и все другие служанки, узнав, что Хун уже покинула спальню старой госпожи, радостные бросились ей навстречу. А чему они радовались, вы узнаете из следующей главы.

Глава двадцать пятая

О ТОМ, КАК ИНСПЕКТОРУ ЯНУ ЗА РАТНЫЕ ЗАСЛУГИ ПОЖАЛОВАЛИ КНЯЖЕСКИЙ ТИТУЛ, А ДУН ХУНУ ЗА ИГРУ НА СВИРЕЛИ — ЗВАНИЕ ПЕРВОГО МУЗЫКАНТА

И вот, когда Хун оказалась возле опочивальни госпожи Инь, та выбежала ей навстречу со словами:

— Милая Хун, какое счастье, что ты жива и снова с нами!

Вся в слезах, Хун, держа Инь за руки, говорит:

— Я ведь почти умерла, но вы спасли мне жизнь. Породили меня отец и мать, а возродили — вы!

Обнявшись, две красавицы прошли в опочивальню и долго беседовали о том, что случилось с каждой после разлуки, смеялись радостно и плакали горько.

— А что сталось с той ныряльщицей по имени Сунь Сань?

— Она здесь, вместе со мной.

Пораженная госпожа Инь велела Лянь Юй позвать бывшую рыбачку. Та немедля явилась и почтительно приветствовала госпожу, которая несказанно удивилась.

— Да вас просто не узнать. Совершая свой первый подвиг, вы чуть не стали духом реки, а теперь прославлены как мужественный и стойкий воин. Сунь Сань поклонилась.

— Это все благодаря вам и госпоже Хун.

Ян Чан-цюй отвел Хун небольшой домик в восточной стороне двора, где Хун и провела ночь вместе с Лотос, Супь Сань и Лянь Юй. Ян до рассвета разговаривал с родителями. Те слушали его жадно и под конец вспомнили о судьбе несчастной Феи.

— Твой отец уже плохо видит и плохо слышит, — начал старый Ян. — В своих семейных делах можешь разобраться только ты.

— Я сильно виноват перед вами, — отвечал Чан-цюй почтительно. — Завел себе чересчур много жен и наложниц. Я раскаиваюсь в этом, но сделанного не поправишь. Знаю, что жизнь нашего дома обеспокоила самого императора, и постараюсь теперь все уладить.

На другой день Сын Неба собирал всех гражданских и военных чинов, чтобы обсудить с ними положение в стране после победы инспектора Яна. Надев парадные одежды, Ян уже готов был отправиться во дворец, как его остановила Хун.

— Используя хитрость, — начала она, — я стала немалым чином в вашем войске и добыла голову врага для государя. Меня еще не лишили звания, однако идти на совет, где будут говорить и о моих заслугах, а узнав правду, могут и развенчать, я не могу. Лучше напишу доклад на высочайшее имя и покаюсь.

— Ты права, — кивнул инспектор. — Я сам хотел тебе посоветовать это.

Сказав так, Ян вместе с Лэй Тянь-фэном, Су Юй-цином, Ма Да и Дун Чу отбыл к императору. Тот удивился, увидев, что среди прибывших нет богатыря Хун Хунь-то, и спросил, что с ним произошло. И тут чиновник подал государю пакет.

— Письмо от советника Хун Хунь-то.

Сын Неба велел читать. Послание начиналось так:

«Я, Хун Хунь-то, гетера из Цзяннани…»

Услышав такое, император обомлел и, растерянно оглядев присутствующих, протянул:

— Что? Что такое? А ну дальше!

«…умоляю Ваше Величество выслушать вот что. Судьба оказалась сурова ко мне: насылала пронзительные ветры беды, захлестывала солеными волнами несчастья. Не один раз я готова была расстаться с жизнью, но находила в себе силы не сделать этого. Несколько лет назад я попала в далекие южные края, откуда не могла вернуться на родину. Там тосковала я в обители даоса, пока на юг не пришла война. Тогда я пошла сражаться простым воином — за отчизну, а не ради наград или почестей. Так имя мое стало известно при дворе, я удостоилась высокого чина и бросила к ногам государя голову непокорного варвара Тосе. Я виновата в том, что скрыла доподлинное свое имя. Это и есть причина моего отсутствия на сегодняшнем приеме во дворце. Умоляю Ваше Величество, как умоляла бы родного отца, лишить меня за обман чина и должности, но простить и тем самым снять тяжесть прегрешения с моей души!»

Пораженный Сын Неба повернулся к Яну. Это все правда?

— Прошу простить и меня за непочтительность к государю: я скрыл это от него, — сложив ладони, склонился Ян.

— Это не назовешь обманом, — милостиво улыбнулся император, — если все делалось во славу государя. Но мы хотим знать все в подробности.

И Ян рассказал, как по дороге в столицу на государственные экзамены для получения должности он повстречался с гетерой Хун, как до него дошла весть о ее гибели в реке Цяньтан, как он неожиданно вновь встретил ее в южных землях, какую помощь она оказала войску своими умениями и ратным искусством. Сын Неба в восторге ударил себя по коленям:

— Удивительная история! Необычайная история! Вот так военачальник! А мы ни о чем и не догадывались!

Он продиктовал ответ, в котором говорилось:

«Ваша история потрясла нас. Среди десяти героев династии Чжоу была одна женщина,[246][247] из чего следует, что государству важнее всего таланты и усердие. Прошу Вас не отказываться от чина и должности и проявить себя еще более на государственной службе. Будьте надеждой своей страны и гордостью Вашей семьи!»

Ян со всеми знаками почтения выказал несогласие:

— Хун делила с войском все трудности похода, но все это делала она ради меня, ее супруга, поэтому ее судьба — отражение моей судьбы. И потом: женщина такого происхождения не может находиться на государственной службе.

— Вы хотите лишить нас преданного и талантливого человека, — улыбнулся император, — это не к лицу вам. Нужно было бы вызвать военачальника Хун Хунь-то во дворец, но поскольку она — ваша наложница, то по этикету сделать этого мы не имеем права. Однако и прошение ее удовлетворить не желаем!

Затем Сын Неба возвестил о наградах всем отличившимся на войне с варварами: инспектору Яну пожаловать титул Яньского князя и должность правого министра, военачальнику Хун Хунь-то — титул удельного управителя Города луаней и должность военного министра, Су Юй-цину — должность министра судебной палаты и имперского ревизора, военачальнику Лэй Тянь-фэну — звание первого богатыря императорского войска, Дун Чу и Ма Да — звания правого и левого начальников войск на походе, богатырю Черному Суню — звание командира передового отряда, все прочие военачальники тоже получили повышение в званиях.

И тут Ян говорит:

— Ваше императорское величество! Богатырь Черный Сунь — тоже женщина, она землячка Хун и родом из Цзяннани. Она заслужила похвалы, но жаловать такой высокий чин простолюдинке — уместно ли?!

— Долг государя, — прервал его император, — наградить за верную службу!

Он повелел выдать Сунь Сань наградную грамоту и приложил к ней от себя тысячу лянов золотом. Ян продолжал:

— Южный варвар по имени Огненный князь во время войны со страной Хунду совершил подвиг. Более того: не приди он к нам на помощь, мы не одолели бы бунтовщика Тосе. Поэтому я оставил его наместником в стране Хунду. Прошу вас подтвердить мое решение и пожаловать Огненному князю титул князя Хунду.

Сын Неба согласно кивнул и на прощанье сказал новоиспеченному Яньскому князю:

— Удельная правительница Хун не имеет в столице своего дома. Поэтому мы отдаем повеление казначейству выстроить для нее жилище рядом с вашим домом, определяем ей сто слуг и сто служанок и награждаем тремя тысячами лянов золота и тремя тысячами штук шелка. Раз после приема во дворце император негромко говорит Яну:

— Пока вы пребывали на южной границе, у вас в семье произошел разлад, по причине которого нам пришлось отправить вашу наложницу в Цзянчжоу. Сейчас вы вправе поступить с нею по своему усмотрению.

Ян поклонился и поведал императору о судьбе Феи Лазоревого града. Государь выслушал и милостиво улыбнулся.

— В любой семье случаются раздоры. Уладьте все по справедливости.

Ян почтительно поблагодарил и по дороге домой заехал к превосходительному Иню. Гостя приветливо встретила госпожа Шао, поздравила с победой и самолично поднесла ему кубок с вином. Изъявлениям радости и приветливым речам не было конца.

— Хоть вы и молоды, — проговорила госпожа Шао, — но уже удостоены такого высокого звания, стали знатным вельможей! Мы теперь принимаем вас не только как любимого зятя, но еще и как почетного гостя. Мы всегда рады вам несказанно, заезжайте всякий раз, когда найдется свободное время.

Ян с улыбкой осушил кубок и обещал не забывать родителей своей старшей жены.

— Мы давно не видели свою дочь, — продолжала хозяйка. — Она теперь княгиня, и мы рады за нее, но для отца с матерью дочь — всегда дитя, почему мы и беспокоимся о ней. До нас дошло, что вы обходите ее своей любовью и своим вниманием, справедливо ли вы поступаете?

Ян ответил на вопрос вопросом:

— Вы помните Хун из Цзяннани?

— Да, я встречала ее в Ханчжоу и до сих пор храню о ней добрые воспоминания.

— На юге я нашел ее и приласкал. Вашей дочери, а моей жене, это не понравилось, вот почему и получается, что я, по-вашему, невнимателен к госпоже Инь.

— Вы говорите неправду, — прервала хозяйка. — Моя дочь и цзяннаньская Хун — подруги и ревновать друг друга не могут.

— Любовь к дочери мешает вам увидеть все в правильном свете, — улыбнулся Ян. — Прежде Хун и госпожа Инь в самом деле дружили, теперь же враждуют и цепляются друг к другу. Таковы все женщины! Ничего не могу с этим поделать.

Госпожа Шао, опечаленная, опустила голову, стыдясь того, что услышала о своей дочери. Она молчала, а Ян, пообещав при случае заглянуть, отправился к дому. По пути он заехал к сановному Хуану. Встретившая его госпожа Вэй поздоровалась неласково и сердито сказала:

— Мы безмерно рады, что вы вернулись домой с победой. Но нашему счастью мешает то, что наша дочь тяжело заболела в вашем доме. Она вне себя от горя, и нам осталось только надеяться на милость Неба.

— Здоровье и болезнь, счастье и беда — все это от человека, а Небо ни при чем, — холодно ответил Ян и, поспешно откланявшись, отбыл.

Госпожа Инь, дочь сановного Иня, несколько лет уже бывшая женой Яна, вела себя так, будто только что вошла в дом супруга, будто свадьбу сыграли всего три дня назад: почитала родителей мужа, во всем подчинялась своему господину — никто не мог ни в чем ее упрекнуть. Как-то ее кормилица, престарелая Сюэ, подала Инь письмо от матери. Вот что в нем говорилось:

«Я воспитала тебя, как умела, и, выдав замуж, не рассчитывала на горячие похвалы тебе, но не предполагала услышать и неприятные слова о твоем поведении. И вот узнаю, что ты живешь недостойно, что о тебе идет худая молва. Мне горько слышать это, горько старухе матери краснеть за дочь! Тебе должно быть известно, что ревность — самая тяжкая из гордынь. Если ты будешь вести себя, как должно, то сколько бы ни было в доме мужа других жен и наложниц, ты останешься всегда первой. Если же поведешь себя неладно, твой муж:, даже не имея никого, кроме тебя, утратит былую привязанность, некогда связавшую вас. За долгую свою жизнь я не встречала счастливых ревнивиц. Неужели и тебя ждет такая судьба?!»

Прочитав письмо, Инь помолчала и спрашивает у кормилицы:

— А что сказала матушка, передавая тебе это?

— Да ничего особенного. Только все твердила про какую-то там ревность, все тревожилась, что ты стала ревнивой женой.

Инь улыбнулась, а старушка вопрошает:

— Скажи ты мне, что это такое — ревность?

— Зачем тебе знать? Ревность — это вроде как послеобеденный сон!

Старушка опешила.

— Видно, твоя мать умом ослабела. Я ведь, выходит, в старости стала ужас какой ревнивой — каждый день после обеда сплю, да только чья же я жена-то?!

Инь с трудом сдержалась, чтобы не рассмеяться. Тут пришла Хун, и Инь показала ей послание матери.

Вечером Ян навестил Хун. Она сидела, погруженная в размышления, у светильника.

— Что гнетет тебя? — спросил удивленный Ян. Хун помолчала и говорит:

Только что я побывала у госпожи Инь и прочитала письмо ее матери. Из него я поняла, что меня подозревают в каких-то кознях. Я никогда ничего по-настоящему не боялась, а теперь просто не знаю, как быть, — холодный пот по спине бежит от такого обвинения. Не подозревала, что так трудно быть наложницей.

— Ты мрачно смотришь на мир, — улыбнулся Ян. — Госпожа Инь — умная женщина и не станет тебя подозревать в подобном.

— Как знать! Известно: в плохом всегда обвиняют наложницу, а все добродетели достаются законной жене.

Она горестно понурилась, а Ян взял ее руку в свою и признался:

Это я все запутал, сам виноват — мне и разбираться. Сейчас же иду к госпоже Инь и объяснюсь с ней.

— Что за письмо принесла тебе сегодня кормилица? — начал Ян, появившись в опочивальне госпожи Инь, и, увидев на столике письмо, улыбнувшись, добавил:

— Надеюсь, в нем ничего тайного нет?

Инь промолчала. Тогда Ян подошел к светильнику, прочитал письмо вслух и рассмеялся.

— Не сердись и перестань меня ревновать. Или ты действуешь по поговорке: «Нет огня, так откуда дыму взяться?» И твоя мать куда как проницательна: что слышит, то и повторяет!

— Родители мои живут уединенно и слухов не распускают, — обиделась Инь.

— Тогда откуда же эти слухи взялись?

— Говорят, дружба большого человека безвкусна, что вода, а дружба маленького человека сладка, что вино. Я тоже так считала, и, как видно, не напрасно. Наверно, то, что я живу с открытой душой, показалось вам дерзким, и вы решили назвать это ревностью!

— Я пошутил, — сказал он. — Вчера виделся с твоей матерью, она намекнула, что следовало бы уделять тебе побольше внимания, вот я и решил разыграть тебя.

Инь промолчала, с трудом удерживаясь от смеха, поскольку под окном раздалось многозначительное покашливание и в комнату вошла Хун. Она улыбнулась и говорит:

— В сражениях с бесчисленными врагами, князь, вы ни разу не потерпели поражения, а против жены оказались бессильны, не так ли?

Только теперь Ян понял хитрость Хун и расхохотался.

— Я спасовал не перед женой, а перед коварством южного варвара по имени Хун Хунь-то!

Когда все отсмеялись, Ян вздохнул и проговорил:

— Да, я пошутил, но со смыслом. Когда бы не Хун, не признался бы в своих намерениях. С давних пор ревность считают самым постыдным из семи пороков женщины.[248] Если бы в моем доме, к несчастью, завелась ревнивица, пошли бы сплетни, наговоры, о которых мог проведать сам государь, а что из этого получается, вы и сами уже знаете, примером тому Фея. Непросто отделить яшму от простого камня. Я не хочу, чтобы мои семейные дела обсуждали при дворе, где всегда полно любителей испортить другому жизнь.

Во дворце было множество срочных дел, и Яну приходилось чуть не каждый день задерживаться до глубокой ночи. На небе уже сияла луна, когда однажды князь вернулся домой и, заглянув к родителям, вышел на террасу, где застал Хун, которая любовалась луной, облокотившись на перила.

— Не напоминает ли тебе, Хун, эта луна ту, что сияла над Лотосовым пиком?

— Воспоминания о прошлом — это как весенний сон. А сегодняшняя луна потешается над задумавшейся Хун.

Ян улыбнулся и взял Хун за руку. Они спустились с террасы и начали прогуливаться под луной. На небе не было ни облачка, звезды напоминали жемчуг, рассыпанный по огромному синему блюду. Но пятнадцать звезд Пурпурного Дворца и восемь звезд Трех Братьев в северной части неба затянула черная дымка.

— Ты не знаешь, что это за черный туман? — спросил Ян.

Хун вгляделась.

— Мне ли судить о делах небесных? Правда, я слышала от даоса Белое Облако, что, если созвездия Пурпурного Дворца и Трех Братьев скроются в черном тумане, изменники предадут государя и посеют в стране смуту. Если так, то меня это беспокоит!

— Я тоже предчувствую беду, — вздохнул Ян. — С древности известно: когда государь каждодневно вникает в нужды и тяготы народа, мир и покой в стране обеспечены. Наш император следует этим путем, и в государстве пока, к счастью, порядок. Однако приближенные государя невежественны, занимаются только тем, что превозносят его добродетели, льстят без меры, но не напоминают ему о заветах Яо и Шуня. Двор знать не хочет, чем на самом деле живет страна. И нет рядом с государем человека, который заботился бы об отчизне с открытой душой, от чистого сердца волновался бы за ее судьбу. Это тревожит меня. Теперь вдобавок дурные приметы! Что же нам делать?

Хун в ответ:

— Мне ли судить о делах государственных? Вам еще нет тридцати, а вы достигли высокого положения, имеете большую власть. Многие вам завидуют, поэтому, прошу вас, не вмешивайтесь в течение придворной жизни, не докладывайте государю о неполадках, считайте, что нет у вас ни власти, ни влияния.

Ян отпустил руку Хун.

— Я думал, что ты умная и рассудительная, как мужчина, но ты говоришь сейчас, словно невежественная женщина. Я, сын мелкого чиновника из провинции, только милостью государя удостоился высокого положения при дворе. Сегодня — если бы нужно было для блага государства и императора — я бы тысячу раз дал себя убить, но не отрекся бы от служения тому и другому. Не стану я заботиться о своем покое, хотя бы грозили мне ссылка или смерть!

Хун почтительно говорит:

— Ваши речи светлы, как луна в небесах, и я не стала бы предостерегать вас. Но, говорят, даже время завидует совершенству, даже круглое колесо превращается в бесформенные обломки, даже полный сосуд опрокидывается Помните об этом и будьте осторожны!

Ян промолчал, и разговор на этом закончился.

Шло время, и понемногу дела в империи и в самом деле пошли все хуже и хуже. Издавна ведомо: если руки-ноги ленятся, то в теле слабеет дух, уходит из него сила, подступают хвори. Поэтому-то мудрые Яо и Шунь[249] без устали просвещали своих подданных, заботясь о нравах. Но разве Гао-яо, Хоу-цзи и Се-и не предупреждали, что наследие Яо и Шуня не вечно, что его истачивает время? После того как порядок на южной границе был восстановлен, двор вконец разленился, министры забросили дела управления страной, придворные увлеклись разведением цветов да ловлей рыбы. У бедных копились заботы, у богатых — развлечения. Яна это чрезвычайно удручало, но он так и не решался открыто сказать о своих мыслях государю. Успокаивал себя тем, что его собственная преданность трону незыблема, как гора Тай-шань, и чиста, как Семизвездье. Казалось, он ждал, когда станет совсем плохо. Ко всему другому, ему мешала вера в то, что монарх и подданный — словно ветер и туча, словно вода и рыба, они так неразрывно связаны, что одному нет нужды убеждать другого в чем бы то ни было.

Наступила весна, все сильнее пригревавшее солнце принесло лето, а с ним и жару. Сын Неба частенько удалялся в сад, ища прохлады. Однажды вечером, когда император в окружении придворных любовался луной, ветер донес откуда-то звуки семнадцатиствольной свирели, жалобно прозвеневшие в воздухе. Государь был сведущ в музыке, ему понравилась чистота тона, и он попросил:

— Узнайте, где это играют.

Слуга пошел на звук и в горах Благотворной Весны нашел юношу, который смотрел на луну и чудесно играл. Слуга привел музыканта во дворец.

Сын Неба улыбнулся.

— Мы же хотели узнать, где играют, а не того, кто играет!

Тем не менее он велел юноше приблизиться и оглядел его: приятное лицо, живые черты чем-то напоминают девушку.

— Кто ты и как тебя зовут?

— Происхожу из рода Дун, зовут меня Хун. Живу в столице.

— Покажи мне свой инструмент.

Дун Хун вынул из сумки свирель и, держа ее двумя руками, подал приближенным. Император отметил воспитанность юноши и, взяв инструмент, осмотрел его, а потом произнес:

— Нам скучно. Раз уж ты оказался здесь, сыграй что-нибудь.

Дун Хун почтительно принял из рук государя свою свирель и, обратив взор к луне, сыграл нежную мелодию. Император похвалил его и спросил:

— А еще на чем ты умеешь играть?

— Учился на всех инструментах, — поклонился Дун Хун, — и хотя играю не так, как достойно вашего величества, готов исполнить любое ваше пожелание.

Император заинтересовался, велел принести разные инструменты, после чего принялся испытывать юношу. Тот старался вовсю и выказал недюжинный талант. Государь наградил его и, отпуская, сказал:

— Приходи поиграть мне еще.

Известно, что враги государства от времени до времени пытаются поколебать трон государя, а Небо, словно проверяя его крепость, не скупится предоставить для этого случай. Поэтому правитель должен быть всегда настороже.

Вельможный Лу Цзюнь, потерпев неудачу в своих намерениях навязать Яну в жены свою родственницу, замыслил обманом и предательством устроить свои дела. Лу Цзюнь скрежетал зубами от зависти, когда слышал о Яньском князе, который благодаря своим талантам и преданности добился расположения императора. Он не забыл, как опозорил его Ян Чан-цюй на пиру после государственных экзаменов. Зависть его превратилась уже в болезнь, он начал мечтать о мести, а пока заглушал тоску вином и предавался разврату. Однажды вельможе рассказали о новом любимце государя, музыканте по имени Дун Хун. Лу Цзюнь уже слышал об этом, но притворился несведущим.

— Положение я занимаю высокое, знаю всех замечательных людей при дворе, но про музыканта не слышал. Может, ты сочиняешь? — сказал он приятелю, принесшему эту весть.

— Я сам был с Дун Хуном, когда император прислал за ним своего слугу, — обиделся рассказчик. — Я хорошо знаю этого музыканта, много раз наслаждался его искусством. Зачем мне выдумывать?

— Это дело касается государя, поэтому зря никому не болтай, — строгим голосом сказал Лу Цзюнь.

Оставшись один, Лу Цзюнь на три дня и три ночи закрылся у себя в спальне, где и пролежал молча лицом к стене, велев всем говорить, что обдумывает государственные дела. Только когда приятель привел с собой красивого молодого музыканта, Лу Цзюнь поднялся, запер двери и приблизился к гостям.

— Тебя зовут Дун Хуном?

— Да, — помявшись, ответил музыкант. — Но Дун Хун — маленький человек и недостоин вашего внимания.

— Ты ведь родом из Мэйшань?

— Из Мэйшань!

— Мэйшаньские Дуны — знатный род, — оживился Лу Цзюнь. — Он коренится в древности, я хорошо его знаю, потому радушен с его отпрыском. Вань Тянь-дао тоже был родовитым человеком, но играл для вельмож на цитре. Я хочу ознакомиться с твоими талантами.

Дун Хун почтительно поблагодарил, вынул из рукава маленькую флейту и исполнил несколько мелодий. Вельможа похвалил его и, будучи в самом деле ценителем, задержал Дун Хуна в доме, поместив его пока в библиотеке.

Однажды за Дун Хуном прибыл из дворца гонец, и Лу Цзюню пришлось отпустить музыканта.

Когда Дун Хун явился к императору, был поздний час. Сын Неба отдыхал на своей половине в кругу самых близких придворных. Он приказал Дун Хуну подойти, внимательно его оглядел: одет со вкусом, лицом пригож. Улыбнувшись, государь велел музыканту играть.

— Я хочу взять тебя во дворец, — произнес император, довольный Дуном, — а чего хотел бы ты?

Дун Хун сложил ладони на груди:

— Я, ныне худородный юнец, удостоился быть приближенным к трону — мне радостно и страшно. Не знаю, как благодарить за такую милость… А желания — ну, какие у меня могут быть желания?

Сын Неба улыбнулся и трижды повторил свой вопрос, пока наконец Дун Хун не собрался с духом:

— Вы так добры ко мне, ваше величество, что я открою свое заветное желание. В давние времена мои предки занимали высокое положение, но в эпоху Хань, после мятежа Дун Чжо,[250] наш род подвергся опале и захирел. Я хотел бы своей преданностью доказать вам, что с прежними грехами покончено, и возродить былую славу рода.

Государь нашел почтительными эти слова и обратился к придворным:

— Милость правителя распространяется на пять поколений, тоже в пяти поколениях сохраняется благодарность подданного. Преступления Дун Чжо давно канули в прошлое, так почему его потомок должен нести их бремя?

Государь поразмыслил о чем-то и спрашивает Дун Хуна:

— А в грамоте ты понимаешь?

— Немного учился, — потупился тот.

Государь взял первую попавшуюся книгу и велел ему читать вслух. Дун сделал это, опустившись на колени. Словно яшма, звучал юный голос. Опустив ладони на стол, император дал знак прекратить чтение, затем повернулся к придворным и спрашивает:

— Если юноша знатного рода хорошо сумел прочесть из древней книги, разве не означает это, что он выдержал экзамен?

Приближенные поняли намек и согласно закивали. Сын Неба приказал тут же выдать Дуну грамоту об успешной сдаче государственного экзамена и пожаловал его званием придворного музыканта.

Лу Цзюню, явившемуся вскоре, император повелел выстроить для Дун Хуна дом возле дворца. Некоторые придворные не одобрили чересчур милостивого отношения государя к музыканту. На другой день имперский ревизор Су Юй-цин подал Сыну Неба записку, в которой говорилось вот что:

«Объявлять время от времени государственные экзамены и отличать за успехи самых достойных молодых людей — основа внутренней политики государства. Такие экзамены нужно проводить открыто и гласно, никак не тайком или с пристрастностью. Ваше Величество не имеет оснований для суждения о способностях Дун Хуна. Тем не менее Вы пожаловали его грамотой о сдаче государственного экзамена. Многие этим недовольны! Когда во дворце собирают ищущих должности со всей страны и проверяют их знания в присутствии множества придворных и прислушиваясь к мнению народа, недовольных не бывает. Зачем же было ночью решать такой важный вопрос да еще без строгого публичного испытания? Какая досада для небогатых родителей, полуголодных отцов, матерей, чьи дети корпят над древними книгами в нищенских домишках, стоящих в лесной глуши или у подножия унылых холмов! В горле у этих юношей сухо, в желудке пусто, дух их ослаб, мысль замутилась, волосы потеряли свой природный блеск, ибо надежды почти нет, а они продолжают утешать родителей, жен и малых своих отпрысков словами: „Сын Неба там, на троне, оценит мое усердие, не оставит нас своей милостью!“ Если бы они только узнали, как легко Вы облагодетельствовали Дун Хуна, они тотчас захлопнули бы толстые книги и, обливаясь слезами, проговорили: „Нет проку в мудрости и учености! Книгами не набьешь голодный желудок, и если даже выучишь назубок все, что в них написано, тебя не перестанут считать невеждой. Что проку десятки лет корпеть над книгами, если избавление от бедности все равно не придет? Не лучше ли, сыграв мелодию на флейте, обрести разом и богатство и знатность?“ Тогда понапрасну будут пылиться незаполненные экзаменационные свитки, некому будет высказать дельную мысль на благо государства. Экзамены, как средство отбора наиболее достойных, потеряют значение. Вот почему прошу Ваше Величество отменить решение касательно Дун Хуна и восстановить принцип: „Награда — лучшему“.

Возле императора в это время находились все придворные. Прочитав записку ревизора, государь выразил свое неудовольствие:

— Разве нас лишили прав главы государства? Разве своей волей мы не смеем назначить кого-либо на должность?

Вельможный Лу Цзюнь громко вознегодовал:

— Дун Хун — потомок очень знатного рода. Ваше величество, изволив отметить юношу, совершили правильное дело. Мы единодушно одобряем ваше решение. Возражает один Су Юй-цин, но кто понимает суть его возражения?

Слово берет сановный Инь:

— Доселе государственные экзамены никогда не проводили без участия всех придворных. А без гласности существует опасность злоупотреблений — вот против чего возражает ревизор.

Лу Цзюнь разозлился.

— В каждом знатном и богатом доме есть люди, живущие милостью хозяев, что же, выходит, в доме государя им находиться нельзя? Я слышал, как Дун Хун читал священную книгу, — разве этого недостаточно для получения должности? Император кричит:

— Лишить Су Юй-цина должности имперского ревизора!

Здесь вперед выходит Яньский князь.

— Ревизор — глаза и уши государства. Лишая страну ревизора, ваше величество лишает себя глаз и ушей. Больно думать об этом! Согласен, что записка Су Юй-цина немного дерзка, но вашему величеству следовало бы проявить терпимость и не усердствовать излишне в строгости наказания. Вы спрашиваете: смеете ли своей волей отличить достойного? Но разве мы получили свои должности не по заслугам, разве мы, что служим вам, глупцы? За что вы изгоняете своего верного слугу — неужели только за то, что он осмелился сказать слово? Вам следует исправить содеянное, иначе выходит, что мы совершали подвиги в корыстных целях. Если вы уверены, что это так, тогда мы повинны в тяжком прегрешении. Ревизор высказал осуждение потому, что, не посчитавшись с нашим мнением, вы выдали случайному человеку грамоту о сдаче экзамена, а это деяние в чьих корыстных целях? Государством правите вы, а мы, ваши чиновники, помогаем вам в этом. Пусть мы неумны, пусть не достойны вашей благосклонности, но мы не нахлебники, мы стараемся в работе, потому не заслуживаем вашего неуважения. Если вы перестанете считаться с нами и нашим мнением, кто тогда будет управлять вашим государством, вашими службами? Я не защищаю Су Юй-цина, не противлюсь вашим действиям в отношении Дун Хуна, но думаю, что вы проявите несправедливость к подданным, если отстраните от должности Су Юй-цина. Тем самым вы дадите нам понять, что не желаете слушать нас. Трудно с этим примириться!

Ян говорил пылко, но почтительно. Лу Цзюнь от злости чуть не поперхнулся словами возражения, но так и не смог их выговорить. Негодяя трясло, холодный пот струился у него по спине. А император, выслушав князя, улыбнулся.

— Если уж увещевать государя, то это надо делать именно так! Вы, князь, сказали золотые слова. Но что поделать: Дун Хун в самом деле нам полюбился, и мы выдали ему свидетельство об успешной сдаче экзамена, не отбирать же теперь у него эту бумагу! Что касается Су Юй-цина, то мы прощаем его и повелеваем восстановить в должности.

Когда придворные разошлись, император подозвал князя, предложил сесть и с улыбкой сказал:

— Мы имеем слабость судить о людях по их внешности. Дун Хун — красивый юноша, вдобавок выходец из знатной семьи, вот мы и пожалели его. Не сетуйте, князь, но мы решили поручить его вашим заботам, чтобы вы сделали из него достойного слугу императора.

Князь почтительно сложил ладони со словами:

— Помилуйте, ваше величество, могу ли я не любить человека, которого вы обласкали? Меня тревожит другое: не опасно ли судить о человеке только по внешности, отличать его за хорошую игру на цитре и жаловать должностью, не узнав его сути? Не пришлось бы потом раскаиваться в поспешности.

— Нам показалось, что у Дун Хуна светлая голова, — возразил император.

Князь отбыл к себе и дома рассказал о случившемся, закончив словами:

— Я еще не видел этого Дун Хуна, но уже испытываю к нему неприязнь, — подозрительно, что за него горой стоит Лу Цзюнь.

Тут вошел слуга и доложил, что Дун Хун ожидает приема у дверей дома. Ян велел проводить гостя в свою опочивальню. Тот держался очень почтительно. Князь внимательно оглядел юношу — красивое лицо с персиковым румянцем, брови вразлет, вишневые губы — и спрашивает:

— Сколько же тебе лет?

— Девятнадцать.

— Государь был милостив к тебе и, не скупясь, наградил. Чем ты собираешься благодарить императора за щедроты?

Дун Хун поднял глаза, пристально посмотрел на Яна и говорит:

— Я человек неученый, хотел бы услышать ваш совет.

— Ну что я могу посоветовать, — улыбнулся Ян. — Самое главное, пожалуй, — не зазнаваться.

Юноша промолчал, а князь продолжил:

— Поясню, чтобы ты лучше понял: если дитя растет непочтительным к своим родителям, то из него вырастает непочтительный подданный. Даже при наличии талантов такой подданный может плохо кончить.

Дун Хун покраснел, но опять промолчал. В доме у Лу Цзюня он сказал:

— Князь — очень не простой человек: каждое слово его нагоняет такого страху, что до сих пор на спине у меня пот не просох.

И он передал содержание своего разговора с Яном.

— Не исчислить верных подданных. Преданнейшими из преданных были Цюй Юань в государстве Чу и У Цзы-сюй[251] в государстве У, но и их кости сгнили в брюхе рыбы, а души их стали голодными духами речных вод. Такая судьба ждет всех ученых дураков, — холодно проговорил Лу Цзюнь и простился с Дун Хуном.

Видя, что император благоволит к Дун Хуну, вельможа порешил сделать его мужем своей сестры. На другой день он пригласил к себе Дуна и говорит:

— С таким красивым лицом, как у тебя, можно было бы добиться при дворе многого, но тебе мешает бедность. Есть у меня сестра — красотой не многим уступит. Бери ее в жены, породнишься со мной, избавишься от нищеты, с моей помощью — я ведь в чинах, человек влиятельный — далеко пойдешь.

Дун Хун не посмел отказаться и поблагодарил за высокую честь.

Довольный Лу Цзюнь улыбнулся.

— Нынче ведь смотрят первым делом на лицо, а не на родословную. Если ты красив, можешь выбиться в люди, если уродлив, никакая знатность не поможет, так и будешь прозябать в бедности да безвестности.

Он тут же определил счастливый для бракосочетания день. Узнав о намеченной свадьбе, император прислал в подарок Дуну сто штук шелка и пожаловал его званием Первого музыканта Красного дворца. Почти все придворные присутствовали на пиру в доме Лу Цзюня. Не приехали только Яньский князь, сановный Инь, имперский ревизор Су Юй-цин, Хуан Жу-юй, Лэй Тянь-фэн и еще человек десять. Это как бы означало неодобрение действий императора. С того пира бескорыстные, честные подданные, презиравшие Лу Цзюня за лицемерие и коварство, сплотились вокруг Яньского князя и образовали Чистую партию. А завистники и прилипалы, ненавидевшие Яна за смелость и могущество, примкнули к Лу Цзюню и Дун Хуну, возглавившим Мутную партию. Про себя Сын Неба склонялся на сторону Чистой партии, но, как известно, несоленые бобы кажутся пресными, без острого трудно жить и никто не любит наряды из простой холстины. Государь уважительно беседовал со сторонниками Чистой, но не отказывал во внимании и членам Мутной.

Итак, по прошествии нескольких лун был выстроен дом для Дун Хуна, как повелел император. Дун Хун разместил в доме свою немолодую жену. Он ежедневно бывал теперь во дворце, любовь государя к музыканту росла день ото дня. Дун Хун вел себя осторожно: свои поступки соразмерял с желаниями императора, не говорил лишнего, носил всегда скромное платье, как Дэн Тун,[252] приближенный ханьского государя Вэнь-ди.[253] Однажды Сын Неба устроил для приближенных ночной пир. Слева и справа от Дун Хуна сверкали, как звезды, придворные красавицы, но юноша ни разу даже не поднял на них глаза. Видя это, придворные начали, переглядываясь, шептаться: «Музыкант Дун Хун — женщина среди мужчин!» Но государя восхитила скромность любимца, и он щедро одарил Дуна. Тот же раздавал получаемые дары нищим, которые стекались к его дому со всех концов страны и в благодарность за милостыню рассказывали всем о его щедрости. Музыкант по ночам приходил к императору с самыми свежими вестями, текли нескончаемые беседы — ни дать ни взять отца сыном. Дун Хун сообщал государю то, о чем придворные узнавали гораздо позднее. Сын Неба ценил музыканта, полностью доверял ему и даже обсуждал с ним новые назначения на должности. К дому Дун Хуна с утра вереницей подъезжали теперь экипажи: многие министры и знатные вельможи считали честью для себя побывать в гостях у него.

Как-то император спрашивает его:

— Кого ты считаешь самым выдающимся человеком при дворе?

— Никто не знает подданных лучше, чем государь, — отвечает Дун Хун, сложив ладони. — Разве Сын Неба, чья проницательность высвечивает человека, как зеркало, в ком-либо сомневается?

— Я просто хочу послушать тебя, — улыбнулся император, — говори откровенно.

Дун Хун поклонился и начал:

— Правитель использует своих подданных, как плотник — лес: большие деревья пускает на столбы и балки, из небольших и тонких вяжет перегородки, красивые отделывает под стрехи, из прямых мастерит рамы для окон. Яньский князь Ян Чан-цюй равным образом талантлив в военных делах и в гражданских, красотой и умом превосходит многих великих людей прошлого. Он самый выдающийся ваш подданный. Но есть еще вельможа Лу Цзюнь, прекрасный знаток литературы, мудрый государственный муж, притом человек влиятельный и талантливый, — он второй после князя.

Император похвалил музыканта за проницательность, и тот продолжил:

— Яньский князь молод и полон сил, обладает многообразными талантами, они проявляются у него и на военной, и на гражданской службе. Нет ему равных в Поднебесной. Последнее время, ваше величество, вы сдерживаете его порывы, подавляете его силы, не напрасно ли?! Но как бы там ни было, рядом с вами всегда будет вельможа Лу, человек податливый и покорный, бесполезный в дни войны и смуты, ибо он погружен в древность и его призвание — изучение музыки и этикета!

Государю пришлась по душе речь Дуна. На другой день он пожаловал Лу Цзюня должностью имперского советника по вопросам искусства и начал каждодневно приглашать его к себе.

Однажды Сын Неба спрашивает у Лу Цзюня:

— Дошло до меня, что мои придворные разделились на две партии, Чистую и Мутную, которые враждуют между собой. Что это за партии?

Лу Цзюнь отвечает:

— Известно, что царедворцы вечно соперничают друг с другом, хотя подобные распри всегда во вред государству. Вот и теперь при дворе произошел раскол, и люди, преданные государю, сплотились в Мутной партии, а краснобаи и изменники назвали себя Чистой партией.

— Кто же во главе этих партий?

— Двор назвал главой Мутной партии вашего верноподданного слугу. Я, в свою очередь, зная, что ваше величество принимает участие в судьбе обедневшего, но знатного музыканта Дун Хуна, приблизил его к себе и отдал за него свою сестру. Дун Хун — правая моя рука в партии. Главой Чистой партии провозгласили Яньского князя, он подавляет двор дерзкими речами, у него громкая слава, дом его стоит крепко, никому не сломить могущества князя.

Государь выслушал, ничего не сказал, только нахмурился. А что случилось потом, вы узнаете из следующей главы.

Глава двадцать шестая

О ТОМ, КАК ПРЕСТУПНЫМИ РЕЧАМИ О МУЗЫКЕ И ЭТИКЕТЕ ЛУ ЦЗЮНЬ НАНЕС БОЛЬШОЙ ВРЕД ГОСУДАРСТВУ И КАК ВОЗМУЩЕННЫЙ ЯНЬСКИЙ КНЯЗЬ СОСТАВИЛ ПОСЛАНИЕ НА ВЫСОЧАЙШЕЕ ИМЯ

Выслушав Лу Цзюня, государь нахмурился. На другой день, после обычного приема во дворце, Сын Неба подозвал Яна и начал так:

— До нас дошло, что при дворе сложились две враждующие партии — Чистая и Мутная. Почему это случилось?

Ян почтительно ответил:

— В «Книге истории» сказано: «Если власть императора сильна, в стране нет партий». Поэтому я не понимаю вас, ваше величество. При дворе сейчас подданные соперничают только за должности и в этом соперничестве могут искать союзников. Партии нужны для борьбы за власть, но разве кто-либо посягает на власть вашего величества?! Мне об этом не известно. Только вы можете приближать к себе хороших чиновников и изгонять плохих.

Государь улыбнулся и взял князя за руку.

— Мы верим в вашу преданность и не сомневаемся в вашей непричастности к этим распрям. Но мы узнали, что некоторых из наших любимых подданных причисляют к Мутной партии, а других — к Чистой, и нам это не нравится!

— Внушать такое вашему величеству, — поклонился Ян, — значит наносить вред государству. Так поступают люди, которые хотят сбить вас с толку и посеять раздоры. Я бы посоветовал вам удалить этих людей от себя.

Сын Неба помолчал и говорит:

— Мы поняли вас, а вы, надеюсь, поняли наши тревоги. Сделайте так, чтобы распри при дворе кончились.

Князь сложил ладони, поклонился и отбыл домой. Увидев его озабоченным, Хун спрашивает:

— Последнее время вы невеселы — что случилось?

— Государь расспрашивал меня о каких-то партиях и вражде между ними, — вздохнул Ян. — Я в этом деле не участвую, поэтому ничего не мог толком ответить государю, однако чудится мне, что на меня клевещут, завидуя славе и должности. Как же быть?! Если я в чем-либо противостою воле государя, приношу стране вред, значит, мне нужно оставить свой пост. Если же исповедаю верность и честность, значит, клевета достигла ушей государя и заставила его усомниться во мне. Все плохо! Думается мне, что козни Дун Хуна и Лу Цзюня — вот источник сплетен и раздоров при дворе. Но я не стану, словно ничтожный чиновник, заниматься интригами.

Хун выслушала и говорит:

— Хотя не к лицу женщине высказываться о государственных делах, я все же скажу. Не обращайте внимания на эти козни: ваши заслуги и слава столь велики, что вы можете спокойно отстраниться от этой грязи.

Шло время. Частенько, выкроив посреди государственных забот час-другой для отдыха, Сын Неба уединялся с министрами и советниками, чтобы послушать игру Дун Хуна. Обычно в этом обществе находился и Лу Цзюнь.

— Как вы относитесь к своим делам в должности? — улыбаясь, спросил его император.

— С превеликим усердием, — ответил почтительно тот, — ибо они воспитывают дух.

— Как понимать «воспитывают дух»?

— Наша страна обширна, дел много, но благо и зло зависят от государя. Однако если государь захотел бы все увидеть и услышать самолично, ко всему прикоснуться собственными руками, исходить необъятные просторы империи собственными ногами, он не смог бы осуществить все это, будь он даже мудр, как Яо и Шунь, благосклонен, как Вэнь-ван и У-ван. Издавна говорится: «Подданные трудятся — государство процветает». Это означает, что слепые да глухие не годятся в министры, им по плечу не государственные дела вершить, а разве что семьей править. Сын Неба защищает свой народ телом, а просвещает — духом, поэтому дух государя всегда должен быть бодр. Государю нужен иной раз совет от своих министров, потому и министры должны обладать бодрым духом.

Император вздохнул.

— Вот мы занимаем трон, носим роскошные одеянья, едим изысканные кушанья, наслаждаемся прекрасной музыкой — сколько прегрешений против простоты! Порой задумаемся о народе, прозябающем в голоде и холоде, и радость покидает наш дух, скорбь одолевает его. Что же делать?

Лу Цзюнь в ответ:

— Все меняется, нравы тоже. Случается, человек, который жил в глиняной хижине со ступеньками, поросшими мхом, перебирается в хоромы, но скоро и этого ему мало. Так и с народом: было время, он довольствовался жилищами из глины и скромными плодами земли, а теперь познакомился с благородством этикета, с красотой одежды, музыки, стал грамотен, и трудно править таким народом. У государя есть два пути. Можно опираться в правлении на силу, но говорят, что так немногого достигнешь, можно* искать мудрости в душе, тогда правитель добивается большего. В то же время править по совести проще, чем по закону. Ваше величество! Мой вам совет — управляйте с душой, насаждайте благо!

— Поясните, что значит править с душой и по совести.

— Древние мудрецы высоко ставили этикет и музыку, через их посредство они добились больших успехов в правлении страной и в просвещении народа. Этикет — гармония земли, музыка — гармония неба. К такому правлению люди быстро привыкли, как к своей тени. Но после династий Хань и Тан и музыка и этикет утратили прежнее значение. Стали поговаривать о пользе закона. Но не закона добра, как при Яо и Шуне, а закона силы. Помните, на государственных экзаменах Яньский князь, тогда просто Ян Чан-цюй, рассуждал даже о военной силе. Я его опроверг в ту пору. И, наверно, не зря: все эти выскочки начинают с того, что пробиваются из грязи в князи, потом переходят к насмешкам над государем, а кончают призывами к возврату славных времен Ся, Инь и Чжоу, приводя в примеры циского Хуань-гуна[254] да цзиньского Вэнь-гуна.[255] С того дня, как вы, ваше величество, взошли на престол, страна процветает благодаря вашим добродетелям и мудрости, а народ, тот просто благоденствует: старики сыты и поют песни, молодые играют да хороводы водят. Только вы зачем-то грустите. Все потому, что подчиненные ваши твердят о трудностях да законах, донимают вас ложными тревогами. Я бы предложил возродить музыку и этикет в прежней их силе, следовать возвышенным велениям Неба и порывам вашей души, во весь голос воспевать мир и благодать, — только так мы достигнем величественной гармонии в государстве. Воцарятся в нем довольство и счастье, империя расцветет еще краше, чем в достославные времена минувших столетий!

Сколь печально пересказывать такие речи: хитрый чиновник увещевает государя, обманом и лестью пытается достигнуть для себя выгод, поэтому и разглагольствует о счастье, музыке да этикете, — ну как устоять, не разомлеть от ложного блаженства?!

Довольный Сын Неба, выслушав речи Лу Цзюня, улыбнулся поощрительно.

— Нас не хватает даже на беседы о музыке и этикете, но мы поняли ваши мысли. Нынче мы устали, поэтому государственными делами заниматься не станем, — нам лень, и мысли наши растекаются, никак их не собрать. Давайте-ка развлечемся — послушаем музыку. Кстати, нам нужен наставник для придворных музыкантов.

— Ваше величество, Дун Хун — непревзойденный знаток музыки, — вкрадчиво проговорил Лу Цзюнь, — он вполне справится с этой должностью.

Сын Неба кивнул, и на другой день стало известно о новом назначении Дун Хуна, который теперь дневал и ночевал во дворце, расслабляя разум государя прекрасными мелодиями. Но никаких слухов о том, что государь, забросив дела, слушает музыку, за пределы дворца не выходило.

В те времена по городам и селам бродило множество музыкантов. Сын Неба вполне мог бы собрать из них хороший оркестр. Но император стремился сохранить свое увлечение в тайне. Поэтому он приказал поставить в дворцовом саду большой павильон в несколько сот цзяней, назвал его Феникс и приказал каждый вечер устраивать там музицирование с обязательным участием Дун Хуна и Лу Цзюня. Об этом узнал имперский ревизор Су Юй-цин и высказал Сыну Неба свое неодобрение таким времяпрепровождением в особой записке. Император не ответил. Су Юй-цин вместе с другими честными чиновниками подавал записки трижды, пока император не разгневался и не повелел отстранить их всех от должности. Затем он поставил ревизором Хань Ин-вэня, входившего в Мутную партию и состоявшего в родстве с Лу Цзюнем. Хань Ин-вэнь первым делом предложил судить Су Юй-цина, и тогда Мутная партия принялась всем скопом травить бывшего ревизора.

Однажды Ян встретился с сановным Инем и говорит:

— Удивительные вещи происходят во дворце — ни один верный слуга отечества не может оставаться долее равнодушным. Если вас это не возмущает, то я молчать не намерен.

Инь вздыхает.

— Как не возмущает? Я просто надеялся, что император проявит мудрость. Су Юй-цин был прав в своих опасениях, ибо всегда думал только о благе государства. Я хочу высказать свои мысли государю.

На другой день государь получил послание, в котором говорилось вот что:

«Беспокоит меня, что едва в стране воцарились мир и покой, как Вы, Ваше Величество, предались наслаждению музыкой, словно бы проникнувшись мелодиями Яо и Девятью призывами Шуня. Народ еще не достиг высот просвещения, Вам приходится до сих пор применять суровые наказания, а Вы заняты одной только музыкой, Вашу душу тревожат лишь напевы музыкальных инструментов. Я не сомневаюсь, Ваше Величество, в Вашей мудрости и дальновидности, но ведь народ может сказать. „Взойдя на престол, Сын Неба не правит, а развлекается“. Это может стать причиной недовольства и ропота, а отсюда недалеко до тяжелых бедствий. Винюсь в том, что осмелился открыто обращаться к Вам по этому делу, но прошу Вас исправить свою ошибку, без промедления приказать убрать все расслабляющие Ваш дух инструменты, ибо беда часто начинается с того, что нам кажется пустяком».

Государь наслаждался музыкой в Фениксе, когда ему подали послание Иня. Сын Неба прочитал и возмутился.

— Мы вкушаем высшие радости, а дерзкий слуга нас осуждает!

Лу Цзюнь подхватил:

— Циньский князь обожал музыку, а Мэн-цзы[256] сказал: «Когда правитель любит музыку, он хорошо правит государством», и еще: «В любой музыке сохраняется аромат древности». Известно, что Мэн-цзы, человек многих достоинств, даже исполняя должность советника и будучи в преклонном возрасте, разговаривал с правителем робко и почтительно. Левый министр захватил почти всю власть в стране и, считая, что ваше величество молоды, обращается к вам без должного почтения. Гнать нужно таких слуг! А что касается ревизора Су Юй-цина, то ведь он — племянник жены Иня. Вы правильно сделали, ваше величество, что отстранили его от должности!

Сын Неба подумал и говорит:

— Конечно, мы молоды и неопытны, но бесцеремонность подданных все равно недопустима. Благодарим вас за удовольствие, доставленное нам вашими заботами о процветании музыкального искусства при дворе.

Сановный Инь, узнав, что государь досадовал на послание, с тревогой ожидал решения своей судьбы. Тем временем Лу Цзюнь вместе с новым ревизором Хань Ин-вэнем и другими чиновниками написал императору донос на Иня. Вот что в нем говорилось:

«Ваше Величество наслаждается музыкой, завершив дневные труды. Однако нашелся чиновник, которому музыка не по душе, и он разболтал все, что доселе хранилось в тайне. Речь идет о левом министре Инь Сюн-вэне, который, возомнив себя единственным праведником в государстве, встревожился и решил кое с кем поделиться своими опасениями. Мы ни в коем случае не разделяем его опасений! Этот Инь говорит о преданности государю, совершенно не имея добрых намерений, и сыплет угрозами. Он сеет при дворе распри и, потеряв совесть, нарушает законы. Мы умоляем Ваше Величество осудить Инь Сюн-вэня по законам империи, дабы восстановить при дворе мир и почтение к государю!»

Прочитав послание, император сказал написавшим.

— Вы несправедливы в своем осуждении и действуете не на благо страны.

Лу Цзюнь, однако, не унимался и предложил своим сторонникам составить еще один донос на сановного Иня, а заодно и на Су Юй-цина. Мутная партия поддержала его. Император не ответил ничего на второй донос.

Тогда на приеме во дворце Лу Цзюнь воззвал:

— Высшие чиновники, ваше величество, — это глаза и уши двора, а здесь сейчас царит непорядок. Чтобы покончить с распрями, нужно немедленно отстранить от должности Инь Сюн-вэня и отправить в ссылку Су Юй-цина!

Недолго поколебавшись, государь согласился. Многие придворные впали в уныние, но возразить не посмел никто.

Когда происходили эти события, Яньский князь из-за недомогания не показывался во дворце. Однажды придворные, собравшись в приемной государя, поджидали Лу Цзюня, который находился у императора. Когда вельможа вышел в приемную, то сказал только, что с Инем и Су покончено, и не захотел отвечать на вопросы.

— Весь двор ждал вашего возвращения от государя, а вы молчите! — вспылил сановный Хуан. — По милости Сына Неба все мы занимаем высокие должности и трудимся на благо государства. Так нужно ли было добиваться принятия государем крутых мер против двух человек? Будучи главой Мутной партии, вы могли бы сами покончить с раздорами!

Лу Цзюнь холодно улыбнулся и процедил:

— Верно, что все мы верные подданные императора, других мнений быть не может! Однако кое-кто не понял, что такое Мутная партия, — им же хуже. Всякий осуждающий решения государя будет рассматриваться нами как изменник. Мы уничтожим таких, и раздоры прекратятся сами собой.

Глянув на Хань Ин-вэна и других своих сообщников, он продолжал:

— Вы, высшее чиновничество страны, поступаете правильно, осуждая изменников, но делаете это чересчур нерешительно, прячетесь от ответственности, будто крысы в норе. Это ли ваша преданность государю?

Вельможный Хуан Жу-юй, пылая гневом, вскочил и хотел было возразить наглецу, но сановный Хуан удержал сына, негромко сказав:

— Ты же видишь, этот Лу Цзюнь способен на все стоит ему шепнуть словечко государю, и кости твоего отца будут гнить в чужой земле! Не смей с ним связываться!

Хуан Жу-юй вынужден был покориться отцу и подавить готовые слететь с языка гневные слова. Однако, выйдя из дворца, он направился к Яньскому князю и рассказал о кознях Лу Цзюня. Князь разгневался.

— Лу Цзюнь — подлый мерзавец! Это было мне понятно и раньше. Но я верю в государя, верю в то, что его мудрость рассеет туман, которым его окутали, и прогонит тьму обмана. Я должен говорить с государем! Он велел принести парадное одеяние. Хуан Жу-юй попытался остановить Яна.

— Князь, вам не следует ехать во дворец. Лучше изложите свои мысли в послании императору.

— Все происходящее очень опасно, — вздохнул Ян, — ибо интриги вредят государству. Честный подданный не имеет права сидеть спокойно дома и писать письма.

Надев придворное платье, он сказал родителям:

— Я у вас плохой сын: в юности не мог прокормить вас, обрабатывая крохотное поле у подножья Белого Лотоса, позднее покинул вас, чтобы сдать государственные экзамены, наконец, получил должность, но надолго оставил вас без сыновней поддержки. Служа отечеству, не мог найти свободного дня, чтобы провести его у родительских колен: сначала меня сослали в Цзяннань, потом направили в южные края воевать с варварами. Вот и сейчас я могу нарушить ваш покой, но не в силах оставаться равнодушным, зная, что государь совершает прискорбную оплошность. Если императору не понравятся мои слова сегодня, он сможет и дважды и трижды наказать меня и лишить всех благ. Но я предан государю и не стану молчать!

Старый отец Яна удивился.

— А разве слова «предан» и «подданный» не означают одного и того же?

— При дворе воцарились интриги да козни, не осталось ни одного честного министра, — ответил Ян. — Если молчать и не попытаться открыть государю глаза на происходящее, то лучше и мне, и моим соратникам подать в отставку. Обласканный монаршей милостью, я не могу промолчать!

С этими словами он распахнул двери и вышел. Госпожа Инь, Хун, Сунь Сань, родители остались стоять в растерянности. Князь ушел, ни разу не оглянувшись. Когда он прибыл во дворец, был полдень. В приемной Ян кликнул писца, велел принести принадлежности и записывать:

«Я, правый министр Ян Чан-цюй, почтительнейше докладываю. Управляя страной, государь не вправе легко относиться к своим словам и деяниям, ибо от них зависит судьба государства, радость и горе его подданных. Великие правители древности устанавливали столб с флагом или сажали дерево, с тем чтобы на них подданные записывали свои мнения и суждения, — этим правители привлекали к служению стране мудрых и добрых людей. Они рассылали по стране своих слуг, чтобы те собирали сведения о неполадках, вникали в жизнь народа и тем способствовали процветанию отчизны. Кто не любит красивые шелка и сладкие яства? Но мудрецы находили красоту в узоре нитей простой холстины и радовались пересоленной похлебке. Известно ведь: глазам и ушам всего мало, удовлетворить все желания невозможно. Спрашивается, как может государь осчастливить один огромную страну, возлюбить миллионы своих подданных, как своих детей, когда уверения в преданности так легко проскакивают мимо ушей, зато льстивые слова ложатся прямо на сердце, когда горькое лекарство правды так неприятно на вкус, хотя нет ничего полезнее его для обманутого? Вы сегодня радуетесь один, но, может быть, стоит оглянуться на ошибки далекого прошлого?!

Ваше Величество! Вы были строги и взыскательны. Вы начали с взращивания разумного и благого, стремясь к процветанию страны. Народ ловил каждое Ваше слово, всматривался в каждый Ваш шаг, жил ожиданием, мысля: «Какие милости дарует нам Сын Неба с высокого своего трона?!» Он ждал Ваших благих деяний, как жаждущий — воды, как дитя — материнской груди! Неужели надежды были тщетны и Вы теперь готовы безразлично смотреть, как гибнет вера в Вас?

Вы любите музыку. В «Записках о музыке»[257] сказано: «Настоящая музыка находится в гармонии с небом и землей», а еще: «Громче всего звучит беззвучная музыка». Когда правитель добродетелен, проявляет усердие в государственных делах, распространяет просвещение, а народ благоденствует и в стране царит мир, то старики и молодежь поют песни на дорогах, в любом селении можно услышать мелодии, звучащие в лад и земле и небу. Это и есть настоящая музыка, а барабаны, дудки, цитры и все другие инструменты только подыгрывают ей. Значит, «музыка хорошего государя» беззвучна. В недавние времена правители не могли похвалиться добродетелями, они пренебрегали делами, крестьяне роптали и жаловались, и тогда во дворцах обосновалась распущенность, в моду вошли мелодии танского Мин-хуана и чэньского Хоу-чжу.[258] И совсем не в лад с этими мелодиями разгорались войны и погибали целые страны. Пока заблудшие правители династий Чэнь и Тан слушали веселую музыку, пока министры восхваляли их мудрость и нашептывали льстивые слова обмана, вроде: «Все в империи спокойно», или: «Скромные развлечения — не помеха выдающимся достоинствам», или: «И древние мудрецы наслаждались музыкой», в стране воцарился хаос. Глупые чиновники в такие времена радовались отсутствию забот, двуличные вслух одобряли правителя, а про себя поносили его, честные оказывались в изгнании в Мавэе,[259] или погибали, или замыкались в своих семьях. Хотя Мин-хуан и Хоу-чжу позже раскаялись в упущениях и схватились было за дела, поправить ничего уже не удалось. Значит, правителям нужно знать правду наперед, и долг подданных — не дожидаться запоздалого раскаяния. Я склоняюсь перед Вашим Величеством в надежде, что благоразумие возьмет в Вас верх, что, как при Яо и Шуне, снова зазвучат речи таких же верных подданных, какими были Гао-яо, Хоу-цзи и Се-и, что, как при Тан-ване и У-ване, снова станут нужными предупреждения, такие, что исходили в свое время от И Мня, Фу Юэ, Чжоу-гуна, ибо благополучие государства следует беречь, как зеницу ока! Я слышал, что Ваше Величество увлеклись постройкой музыкального павильона в дворцовом саду, выбором наставника для придворных музыкантов, что государственные дела заброшены и что Вы погрузились в наслаждение музыкой. Хорошо бы подумать, кто толкнул Вас на этот путь! Наши предки знали, что согласные сочетания цветов и звуков развращают душу. В нее проникает плохое, как вода в губку. То, что сегодня — развлечение, завтра может превратиться в привычку, а послезавтра станет первейшим государственным занятием. Другими словами, музыка заменит все, и от скромного музицирования Вы перейдете сначала к пению птиц, а потом и хаосу звуков. Не верю, что Вам в самом деле по душе музыка тайского Мин-хуана и чэньского Хоу-чжу. Если предположить это, уже можно впасть в отчаяние, — и тогда лучше разбить голову о каменные ступени дворца!

Если музыка для Вас только развлечение, то разве не найдете Вы сил отказаться от забав, осудить развратителей, отстранить их от дел, заставить замолчать их покровителей? Разве допустимо страшиться правды в устах преданного подданного? Жизнь и радости Ваших слуг зависят от Вас, их судьбы — в Ваших руках. Почему бы Вам не выслушать горькие слова правды и не принять необходимых мер? Ведь когда в стране благо, тогда каждый благоденствует; когда в стране непорядок, тогда каждый страдает. Задумайтесь, как это верно! Сейчас Вы поглощены одними удовольствиями, Вас не заботят дела. Если Вы не прислушаетесь к словам предостережения, то как сумеете Вы прекратить распри при дворе, как установите вновь порядок? Я, сын простого небогатого чиновника, удостоенный Ваших милостей, занял высокую должность, приобрел богатство и знатность. Даже такие ничтожные существа, как собака и лошадь, любят того, кто их кормит, даже такие глупые существа, как свинья и рыба, способ}1ы на веру и надежду, — так говорит пословица. Я Ваш слуга и люблю своего господина и верю в него: мой господин кормит, одевает меня и одаривает своим вниманием. Видя его оплошности, которые гибельны для государства, я, даже под страхом смерти, не могу молчать, иначе я окажусь ниже безгласных существ!

Умоляю Ваше Величество наказать тех, кто столкнул Вас на путь заблуждений, отрубить им головы в назидание потомкам, оставить легкомысленные музыкальные наслаждения, задуматься о благе подданных и осчастливить их вновь Вашими бесценными милостями!»

Как принял это послание государь, об этом в следующей главе.

Глава двадцать седьмая

О ТОМ, КАК СЫН НЕБА НАСЛАЖДАЛСЯ МУЗЫКОЙ В ФЕНИКСЕ И КАК ХУН ОТРАВИЛАСЬ ЯДОМ В СТЕПНОЙ ХИЖИНЕ

Император наслаждался музыкой в Фениксе, когда ему принесли послание Яна. Сын Неба выслушал его и с обидой в голосе обратился к Лу Цзюню:

— Может, мы и допустили некоторые просчеты, но почему он утверждает, что, подобно Мин-хуану и Хоу-чжу, мы довели страну чуть не до гибели?

Лу Цзюнь в ответ:

— Всему причиной действия Чистой партии. Вольности, допущенные в отношении вас Су Юй-цином, угрозы Инь Сюн-вэня, наскоки Яньского князя — все одно к одному. У кого не бывает просчетов? Но зачем же их преувеличивать, зачем угрожать государю и жалить его, подобно змее? Я, старый вельможа, облагодетельствованный вами, не могу, как и возглавляемая мною Мутная партия, оставаться в стороне. Ян Чан-цюй молод, он прибрал к рукам всю власть в военном ведомстве, достиг высокого положения и потому считает себя вправе дерзить самому Сыну Неба. Припомните, ваше величество, что Инь Сюн-вэнь — его тесть, а Су Юй-цин — его сообщник. Яньский князь, узнав об опале сановного Иня и ревизора Су, бесцеремонно добивается их восстановления. Если не наказать их всех, как должно, наскокам не будет конца.

Государь промолчал, перечитал сам послание Яна, и лицо его приняло гневное выражение. Он ударил кулаком по столику и вскричал:

— Себя, значит, он сравнивает с Гао-яо, Ци, Хоу-цзи, Се-и, И Инем, Фу Юэ и Чжоу-гуном, а нас — с танским Мин-хуаном и чэньским Хоу-чжу?! Так ли поступают преданные слуги?!

Государь помолчал и снова возвысил голос, в котором звенела яшма.

— Пусть явятся сюда все музыканты и пусть играют. Мы желаем весь вечер слушать музыку!

Дун Хун и музыканты разобрали инструменты и приготовились играть, но Лу Цзюнь остановил их:

— Ваше величество, за что вы хотите навлечь гибель на не повинного ни в чем Дун Хуна? Сегодня во дворце не вы хозяин, здесь властвует Яньский князь, — ведь в его руках сосредоточены бразды правления страной! Или вы запамятовали, как ханьский полководец Цао Цао[260] убил Дун Чэна?[261] На днях вы велели Дун Хуну посетить Яньского князя, и тот сказал нашему таланту: «Ты недолго будешь пользоваться своим положением!» Это можно понять, как желание князя убрать со своего пути всех ваших любимцев и занять при дворе особое место. Он давно вынашивает мечту избавиться от Дун Хуна, ему не дают покоя милости, которыми вы осыпали музыканта. Если сейчас вы поступите вопреки воле Яньского князя, то Дун Хуну не сносить головы!

Сын Неба разгневался теперь не на шутку и приказал оркестру начинать. Музыканты играли чудесные мелодии, а Ян ждал в приемной ответа на свое послание.

Никто не появлялся из внутренних покоев, только звуки музыки сотрясали стены. Поняв, что упреки в забвении дел не тронули императора и что милости ждать нечего, Ян передал со слугой второе послание, написанное тут же, у дверей Феникса. Сын Неба не стал даже слушать, что пишет Ян.

— Мы отрубим голову тому, кто доставит еще одно послание Яньского князя! — воскликнул император.

Слуга вышел к Яну и сообщил о решении Сына Неба. Ян поднялся и печально произнес:

— Если я уйду без ответа, то кто же поможет нашему государю?

Он смело шагнул к дверям, ведущим внутрь. Тем временем Лу Цзюнь отдал распоряжение закрыть все входы и не пускать князя. Ян сказал себе: «Мне, конечно, далеко до преданности Фань Куая,[262] но я преодолею все преграды и скажу государю правду».

Пройдя через сад, он оказался перед дверями Феникса. Охрана и слуги не сделали даже попытки удержать его. Он ступил на порог и столкнулся с новым ревизором Хань Ин-вэнем, который во все горло кричал:

— Император приказал не пускать Яньского князя! Изменившись в лице от гнева, Ян вопросил:

— Может быть, вы — единственный верный слуга нашего государя?

Глаза Яна сверкали, брови сошлись на переносице дугой, — ревизор сник и отступил в сторону. Князь приблизился к императору и поклонился.

— Я не могу понять ваше величество! Еще совсем недавно вы осыпали меня милостями как героя, в любое время были рады видеть меня. Я помню ваше доброе лицо, ваш мягкий голос, когда вы говорили: «Мы молоды, только вступили на престол и еще не научились управлять страной, вы, князь, наша опора, помогайте нам избегать ошибок!» Теперь вы наслаждаетесь музыкой, запустив и забросив государственные дела, и даже не пускаете меня к себе.

Ян говорил, и слезы катились из его глаз и падали на ворот халата. Приближенные императора были потрясены смелостью Яна, многие плакали.

Сын Неба обиженно произнес:

— Пусть вы хороши, как Гао-яо, Ци, Хоу-цзи и Се-и, но почему сравниваете нас с императорами Мин-хуаном и Хоу-чжу, погубившими свои царства?

Князь отвечает:

— А почему под наплывом минутного гнева вы отвергаете своих верных подданных? Император Шунь был добр, но Гао-яо открыл ему глаза на происки Дань Чжу.[263] Гао-цзу[264] был мудр, но смелые речи Суй Чана помогли ему разоблачить козни Цзе[265] и Чжоу.[266] Я не равняю себя с такими преданными слугами, как Гао-яо и Сун Чан, но почему бы вам не сравниться с Шунем и Гао-цзу и не выслушать меня?

Сын Неба продолжает свое:

— Не понимаем, что содеяли мы, чтобы нас можно было сравнить с Мин-хуаном и Хоу-чжу?

— Если правитель творит добро, он поступает, как Я о, Шунь, У-ван и Тан-ван, если же он не творит добра, он становится похож на Мин-хуана и Хоу-чжу. Все в руках правителя! Я поступил недостойно, приравняв ваше величество к двум плохим государям, но кто мешает вам проявить достоинства хороших? Я не могу льстиво ставить вас в один ряд с Яо, Шунем, У-ваном и Тан-ваном, если ваши ошибки напоминают мне о Мин-хуане и Хоу-чжу. Умоляю ваше величество вершить добрые дела и прогнать от себя льстецов!

Все время, пока Ян говорил, император ерзал, сжимал и разжимал пальцы, наконец, оттолкнул от себя столик и выкрикнул:

— Придворные разделились на партии, между ними разгорелась распря. Вы считаете нужным, чтобы я разогнал Мутную партию?

Князь сложил на груди ладони и поклонился.

— Напрасно вы полагаете, что преданный подданный может оказаться в противном вашим интересам лагере, иначе — осмелится участвовать в действиях партии, выступающей против государя, или решится оспаривать власть государя. Причина ваших сомнений — клевета на честных подданных! Прошу вас уничтожить клеветников и восстановить мир и порядок в стране и при дворе!

Император ударил кулаком по подлокотнику трона и грозным голосом вопросил, кого князь называет клеветниками.

Ян ответил:

— Вы назначили меня на высокую должность, и я не вправе скрытничать! Ваш враг — это сановник Лу Цзюнь! Он был обласкан прежним государем, не обошли его милостью и вы, он достиг почтенного возраста и почетного положения, но всего этого ему мало. Вот почему он беззастенчиво льстит, пытается музыкой отвлечь вас от важнейших занятий, распускает слухи о том, что вы готовы возглавить Мутную партию, хочет, прикрываясь вашим именем, прибрать к рукам весь двор. Если вы не устраните этого лицемера, скоро ни один достойный муж не согласится служить вам.

Говоря свою речь, князь с гневом поглядывал на Лу Цзюня, сидевшего неподалеку. Хотя хитрый придворный был не из трусливых, от страха его пробирала дрожь, и спина покрылась холодным потом. Он не выдержал и, умоляюще сложив ладони, начал просить государя быть справедливым.

— Итак, вы угрожаете? — сурово спросил император Яна. — Чего вы добиваетесь своими речами?

Голос Сына Неба напоминал раскаты грома — павильон задрожал, будто бумажный домик. Чиновники пугливо переглянулись — сейчас на князя обрушится страшный гнев государя! Князь поклонился и спокойно ответил:

— Я никогда не посмел бы угрожать вам. Это не угрозы — это слезы отчаяния! Говорят, если рядом с отцом нет любящего, честного сына, он легко становится несправедливым, а если у юноши нет заступника, то его жизни угрожает опасность. Вы обольщаетесь мыслью об отсутствии у вас врагов и предаетесь изнеживающим развлечениям в Фениксе. Но у меня такой склад, что я не могу уйти, не доделав намеченного. Я люблю жизнь, не хочу умереть, но если я уйду, не высказав до конца своих предостережений, то все начнут смеяться надо мной и говорить: «Позор Яньскому князю! Вроде смелый, умный человек, а смерти испугался и решил от страха смотреть на упущения государя так, как жители государства Юэ смотрели на страну Цинь». Выйду на улицу, а прохожие начнут показывать на меня пальцами и говорить: «Сын Неба совершил оплошность, а его приближенный не осмелился сказать ему об этом. А если из-за этой трусости произойдет беда, разве сможет государь в будущем верить своим слугам?» Вернусь домой, меня встретят скорбные родители, опечаленные тем, что я плохо служу своему государю. Явлюсь во дворец, а чиновники будут избегать смотреть на меня, потому что я не исполнил своего долга, хотя и занимал высокое положение возле императора. Почему ваше величество относится сейчас ко мне чуть ли не как к разбойнику? Стоит вам проявить мудрость, покинуть музыкальный павильон и вновь приступить к государственным делам, разогнать музыкантов и строго наказать хитрых корыстолюбцев — в стране воцарится радость, все жители в один голос скажут: «Мудр наш государь! Солнце и луна рассеяли облака на небесах, вновь сияют их лучи над миром! Добр наш император! Да будет с ним милость Неба, да укрепит его мощь!» Вы снова станете для подданных хорошим правителем, ум ваш прославит вся страна, разумными и честными благодаря вам станут и ваши министры. На что направлены мои угрозы, как не на это? Чего еще я могу добиться?

Ян говорил, не замечая, что по щекам его бегут слезы. А Сын Неба вскочил и молча выбежал во внутренние покои павильона. Придворные в ужасе последовали за ним.

Делать было нечего! Князь встал с колен и вышел в приемную. А в это время император собственноручно начертал указ:

«Мы правим бездарно, мы ведем страну к гибели, мы совершили большие ошибки — на этом настаивает Яньский князь, утверждая одновременно, что предан престолу. Сослать правого министра Ян Чан-цюя в Юньнань».

Кто-то из присутствующих говорит:

— Но ведь сперва по закону требуется лишить опального вельможу всех чинов и званий.

— Не обязательно бездарному правителю действовать по закону. Я приказываю сослать князя! Имперскому ревизору Хань Ин-вэню повелеваю отправить его в ссылку! — кричит, не помня себя от гнева, император.

Вдруг раздается мужественный голос:

— Князь Ян Чан-цюй — преданнейший из преданных! Можно ли, ваше величество, наказывать так верного слугу?

Все головы повернулись к говорившему — кто же набрался духу возразить Сыну Неба? Это — храбрый воин Лэй Тянь-фэн.

— Какой наглец посмел перечить мне? — опешил император. — Гнать его из дворца!

Стража схватила старого воина и поволокла к выходу, но тот двумя руками ухватился за перила и продолжал кричать:

— Яньский князь — опора государства! Ваше величество собирается управлять страной, лишив ее опоры! Это погибельно для отчизны!

Не помня себя от ярости, император схватил какую-то тяжелую безделушку и швырнул ее с воплем:

— Рубите ему голову!

Безделушка угодила прямо в лоб Лэй Тянь-фэну, кровь залила ему лицо, но старый воин не замолчал.

— Изрежьте меня на части, переломайте все кости — лучше умереть, чем допустить расправу с Яньским князем! Он молод, но самый преданный слуга трона, умнейший деятель государства. Он сама честность, само бескорыстие! В глухой Юньнани он погибнет без пользы! Не удаляйте его от себя, вы не простите себе этой ошибки!

Сын Неба опять закричал, чтобы ослушнику отрубили голову. Стража навалилась, перила рухнули, воин не умолкал.

— Я сохранил голову в тяжких сражениях, но с радостью сложу ее за Яньского князя! Казните меня, но не трогайте князя, я готов отдать за него жизнь!

Ревизор с подручными вытащил наконец Лэй Тянь-фэна из дворца. Император крикнул вдогонку, чтобы казнь совершилась немедленно, но потом передумал, заменив казнь ссылкой.

А князь, узнав решение императора, пришел домой и предстал перед родителями. Стоит ли рассказывать, как он был удручен и печален?!

— Надеюсь, что государь недолго будет пылать несправедливым гневом, — сказал он с грустью, — скоро он поймет все! Вам вместе с семьей лучше всего безотлагательно покинуть столицу и пережить это смутное время где-нибудь вдали от нее.

— Я тоже так считаю, — вздохнул отец Яна, — да только куда же нам деться?

— У сановного Иня под городом есть поместье, — ответил князь, — оно расположено в чудесном месте: горы, река, лес. Там вы будете в безопасности. Поспешите в дорогу!

Старик отец согласно кивнул, а Ян попрощался с женами и пришел к Хун. Он увидел, что на лице Хун нет грима и она в простом одеянии. Поняв, что это означает, князь усмехнулся.

— Тебя пока не лишили должности, зачем же ты собралась куда-то ехать?

Хун отвечает:

— Юньнань — ужасное место. Вы можете там погибнуть. Разве могу я спокойно отпустить вас туда одного? Отправляясь в изгнание, вы же имеете право взять с собой нескольких слуг? Возьмите и меня слугой, не откажите в просьбе. Пусть меня осудит за это двор, я не обижусь!

Князь не мог запретить ей поехать с ним и велел начать сборы. Он приказал мальчику-слуге и пяти «зеленым платкам» готовить экипаж. Ревизор Хань Ин-вэнь, который должен был сопровождать Яна, не знал Хун в лицо и потому принял ее за одного из слуг, отметив про себя только, что мальчик очень красив.

А яд ненависти все глубже проникал в душу Лу Цзюня, который не перестал опасаться князя, даже удаленного в ссылку. Да и мог ли он спать спокойно, если его смертельный враг жив?! Он послал вместе с ревизором своих слуг и дал им тайные указания. За экипажем Яна следовали пять-шесть доверенных людей Лу Цзюня и один наемный убийца, выжидавшие удобного случая, чтобы выполнить гнусные замыслы вельможи. Не было предела порочности Лу Цзюня!

Между тем, узнав об опале и ссылке Яна, два преданных ему воина, Ма Да и Дун Чу, загрустили.

— Яньский князь щедро одарил нас своими милостями, через него получили мы богатство и знатность, он спас нас когда-то от беды. Теперь он отправился в дальний путь один, без верных людей рядом. Нужно ехать следом, разделить с ним все тяготы и невзгоды изгнания, уберечь его от возможной беды.

И они немедля подали в отставку под предлогом нездоровья.

Лу Цзюнь пытался их отговорить, но понял, что оба воина не станут служить ему, и отпустил их. Довольные, они вскочили на коней и помчались на юг вслед за Яном.

— Этот сподобившийся власти Лу Цзюнь коварен, и у него грязные руки! Разозлится — и нас сошлет подальше. И зачем только мы едем за князем? — весело прокричал Дун Чу.

— Да, тебя, пожалуй, напугаешь словами! — рассмеялся Ма Да. — Так же и подлого человека словами не уймешь!

Они расхохотались. Дун Чу продолжает:

— Если мы приблизимся к князю, он будет недоволен нашими опасениями. Поэтому надо держаться поодаль и смотреть, чтобы ничего плохого с ним не вышло.

И дальше они изображали из себя двух любителей верховых прогулок, любителей пострелять зверя да птицу в лесу или в поле.

Ревизор Хань, помня наставления Лу Цзюня, строго надзирал за князем и его слугами. Но через пять или шесть дней его начали одолевать сомнения: где бы ни останавливались путники, хозяева постоялых дворов, узнав, что едет Яньский князь, всплескивали руками и восклицали:

— Не так давно господин Ян проезжал здесь во главе войска. Никому он не сделал ничего дурного, до сих пор его помнят у нас с благодарностью. Какое же преступление совершил он, этот военачальник, которому, как говорят, равных не было и нет?!

Все эти люди старались услужить князю, подносили лучшие блюда, лучшие вина. Князь благодарил и отказывался от даровых угощений. Люди шли к ревизору и, проливая слезы, говорили:

— Сколько мы живем у дороги, учим: деды — отцов, отцы — сыновей, мол, помни, проедет вельможа, и не останется в доме ни курицы, ни собаки. Когда же едет полководец Ян, нас тревожит только шум его экипажа — даже на глоток вина в подношение не тратимся. Потому люди и говорят: «Побольше бы таких вельмож — лучше бы и народу жилось!» За какие же грехи везут полководца в ссылку?

Ревизор Хань обрывал эти разговоры, но все чаще, когда путники останавливались на ночлег, он вступал с князем в беседы. Ян отвечал любезно, непринужденно рассуждал о литературе. Скоро ревизор понял, какими талантами наградило Небо князя, какие знания сумел приобрести этот выдающийся человек.

Преданная супружескому долгу Хун, не страшась тягот долгого пути, ехала с Яном в платье мальчика-слуги, и никто не подозревал, что этот мальчик — женщина. Она неотлучно находилась при князе: днем сама готовила ему пищу, ночью чинила ему одежду. Она следовала за ним, как тень, не отходя ни на шаг. Он выпивал глоток воды — она делала то же. Прошел уже месяц со дня отъезда из столицы. Подул пронзительный ветер, в небе послышалось курлыканье журавлей, улетающих в теплые края, землю покрыли падающие с деревьев листья. Грусть и тоска — такие, о которых изливался Ди-гун, когда смотрел на осенние облака, и Ду Фу, очарованный Семизвездьем, — охватили Яна и Хун. Они подъехали к постоялому двору, отстоявшему уже на четыре тысячи ли от столицы. Этот двор назывался Степная хижина. К юго-западу лежала земля Цзяочжи, к юго-востоку — Юньнань. Ян устал в дороге, прилег возле светильника, но сон не шел к нему.

Подошла Хун и говорит:

— Вы почему-то не можете заснуть? Может, вам нездоровится?

— Да нет, просто тоскливо в душе, потому что разлучился с родителями, потому что осень наступила… Не до радости.

Хун налила бокал вина и попыталась ласковыми словами развеять грусть Яна. Князь отпил немного и попросил:

— Хорошо бы достать рыбы, как дома!

— Я только что видела, что у ворот постоялого двора кто-то торговал рыбой. Схожу узнаю.

Она вышла и спросила у хозяина, нет ли у него какой-нибудь рыбы. Тот принес пару рыбин. Обрадованная Хун решила сварить уху. Пошла на кухню, набрала щепок, разожгла огонь. Велев слуге поддерживать огонь и доваривать кушанье, она ушла в комнату, подсела к князю и начала с ним беседовать. Выйдя на кухню через некоторое время, она увидела готовую уху. Сняла ее с огня и стала ждать, когда рыба остынет. Князь, у которого разыгрался аппетит, спустился вниз и, увидев котелок, захотел попробовать уху, но Хун отстранила его.

— Говорят: мотыжить землю поручай рабу, а ткать одежду — рабыне. Пробовать пищу женское дело. Значит, мое!

Она сделала глоток и упала, успев крикнуть:

— Не прикасайтесь к еде!

Тело, лицо, губы ее позеленели, из горла пошла кровь. Она лишилась чувств. А что произошло потом, вы узнаете из следующей главы.

Глава двадцать восьмая

О ТОМ, КАК ЯНЬСКИЙ КНЯЗЬ СПАССЯ ОТ ПОЖАРА И КАК ХУН ИЗЛОВИЛА УБИЙЦУ

Ян быстро достал из дорожной сумки лекарство, влил его в рот Хун и стал ждать. На крик о помощи прибежал ревизор.

— Что случилось? Отравили мальчика, но кто?

— Ничего не могу понять! Видимо, какой-то негодяй хотел отравить меня, а мальчик попробовал рыбу первым.

— На юге вас почитают как героя, разве здесь Найдётся человек, который покусился бы на вашу жизнь? Это — заговор!

Ревизор велел своим людям привести слугу, который заходил в кухню, когда Хун стряпала. Но оказалось, что слуги след простыл. Ревизор разгневался, приказал поймать беглеца и доставить к нему.

— Не тревожьтесь, — обратился Хань к Яну, — отныне охранять вас буду я сам. Когда я собирался в путь с вами, вельможный Лу Цзюнь предложил мне для услуг одного человека. Я согласился, не предполагая, что это нужно ему для недобрых целей. Этот негодяй слуга пытается скрыться, но мы его изловим и сурово накажем.

А Дун Чу и Ма Да ехали по следам князя. В горах они частенько охотились. Как-то им повстречалась косуля, и они, выхватив мечи, бросились за ней в погоню. Но косуля быстро исчезла в чаще. Воины слезли с коней и отправились дальше пешком. В густых зарослях они пробирались несколько ли и неожиданно очутились в долине. Косули нигде не было видно, зато они наткнулись на старика, который дремал, сидя на камне. Друзья спрашивают:

— Скажи-ка, отец, не пробегала здесь косуля? Старик улыбнулся и ничего не ответил. Ма Да рассердился и с обнаженным мечом подскочил к незнакомцу.

— Ты почему не хочешь нам отвечать?

— Не за косулей гонитесь, — рассмеялся старик, — а за человеком!

Воины поняли, что перед ними не простой человек. Они убрали мечи, подошли к старцу поближе и принялись расспрашивать его.

— А что это за человек, о котором вы говорите? Старец протянул им какое-то снадобье и говорит:

— Возьмите вот это, перевалите вон ту гору, пройдите несколько ли, там и отыщете нужного вам человека.

Сказал — и исчез. Ма и Дун переглянулись, однако совета старца послушались. Перевалили гору и двинулись на юг. Настала ночь, в быстро сгущавшейся тьме они прошли несколько ли, как вдруг увидели человека, который бросился от них наутек. Дун Чу и Ма Да, не сговариваясь, хлестнули коней.

— Подозрительный малый! Остановим и спросим, кто и откуда.

Они быстро нагнали человека, судя по одежде — слугу.

— Ты кто такой и куда идешь ночью? — спрашивает Дун Чу. — Почему удирал от нас?

Тот, дрожа от страха, отвечает:

— Я посыльный из столицы, выполнил поручение, а теперь иду обратно. Испугался вас в темноте, вот и побежал.

— А чей ты посыльный и с каким поручением ходил на юг? И куда именно? — не отстает от него Дун Чу.

— Я очень спешу, — твердит тот, — прошу вас не задерживать меня.

Неожиданно он рванулся и попытался убежать, но Ма Да только усмехнулся да покрепче стиснул руку на запястье подозрительного посыльного.

— Мы здесь охотимся, — проговорил он. — Говорят, в горах объявились лисы-оборотни. Может, и ты такая лиса? Пошли на постоялый двор, там кликнем собаку и сразу узнаем, посыльный ты или оборотень.

Он снял уздечку, чтобы связать незнакомца, но тут во тьме засияли факелы и на дороге показались шесть или семь слуг.

Посыльный взмолился:

— Пустите! Эти люди ненавидят меня и хотят убить! Пустите!

Слуги подошли поближе, Ма Да и Дун Чу разглядели их лица, которые оказались неожиданно знакомыми.

— Уж не слуги ли вы Яньского князя, направляющегося в Юньнань?

— Да, — отвечают те, изумленные, — а вы, господа военные, как здесь очутились?

Слуги рассказали, что произошло на постоялом дворе Степная хижина. Тогда Дун Чу и Ма Да указали на подозрительного посыльного. Слуги осветили его лицо и закричали в один голос:

— Попался, мерзавец!

Они бросились на беглеца и крепко связали. По пути к постоялому двору слуги сообщили, что один из приближенных князя отравился рыбой и надежды на спасение нет. Ма и Дун переглянулись.

— Поспешимте! Старец, повстречавшийся нам, неспроста дал снадобье! Он что-то знал, и лекарство, наверное, волшебное!

Они хлестнули коней и помчались в Степную хижину.

А там Ян, воин с железным сердцем, едва сдерживался, чтобы не разрыдаться, потому что у него на глазах умирала его любимая Хун. Она последовала за ним в ссылку и, оберегая его от врагов, отравилась погибельным ядом. Ян поднял глаза к небу и взмолился:

— За что судьба так жестока к нам?! С той поры, что я встретил тебя, мы пережили бок о бок столько волнений и бед, я потерял тебя и нашел, мы вместе сражались с врагами, вынесли такие лишения, мечтали, что обретем в конце концов богатство и знатность. Разве справедливо, что ты погибаешь теперь в этой дыре?

Откинув покрывало, Ян осмотрел умирающую: она оставалась чиста и прекрасна, но тело начало остывать, черты лица заострились и краски жизни почти оставили ее щеки. Ян застонал:

— Все кончено! И зачем я позволил тебе ехать со мной? Нет ничего печальнее яшмы, зарытой в земле, жемчуга, брошенного в глубокую реку. Небо отнимает у меня руки и ноги, лишает меня лучшего друга! Только тот, кто ничего не понимает, скажет, что я тоскую по возлюбленной, только мудрый поймет, что музыканту сначала нужна Чжун Цзи-ци и только потом — инструмент!

Слезы капали на ворот его халата. Вдруг послышался стук копыт у ворот, и во двор вошли два молодых воина. Всмотревшись, Ян узнал в них верных Ма Да и Дун Чу.

— Откуда вы? — спросил Ян.

— Мы приехали, чтобы и здесь служить вам верой и правдой. Но время дорого — что с нашим Хун Хунь-то?

Не стыдясь своих слез, Ян отвечает:

— Беда! Вы, которые, как и я, делили с Хун все тяготы военных лет, скорбите! Прекрасный цветок увял нынешней ночью! Помогите мне предать ее земле!

Тут Дун Чу достал снадобье и протянул Яну, в двух словах рассказав о чудесном старце. Едва веря в удачу, Ян растолок лекарство и всыпал его в побелевший рот Хун. Не прошло и четверти дня, как из горла Хун пролилась красная вода, больная вздохнула и повернулась на другой бок. Ян не мот слова от радости вымолвить. Он бросился к Дун Чу и Ма Да.

— Я вечный ваш должник — вы спасли мою Хун! Молодцы, что не поехали вместе со мной, иначе вас тоже оклеветали бы и постарались убить.

Те поклонились князю.

— Мы понимаем, что вы имеете в виду, князь! Теперь, когда жизнь Хун вне опасности, мы прощаемся с вами и отправляемся дальше на юг, чтобы загодя предотвратить беды, которые могут вам грозить.

— И я понял вас, — улыбнулся Ян. — Но жизнь наша и смерть — в руках Неба. Спасибо за все, и возвращайтесь домой!

Вскоре привели беглого слугу. Князь подошел к нему.

— Я не сделал тебе ничего плохого, почему же ты вознамерился убить меня?

Слуга поначалу упирался, но вскоре признал свою вину и открылся:

— Меня подослал министр Лу Цзюнь! По приказу моего господина я сопровождал имперского ревизора Ханя и должен был при удобном случае отравить вас ядом, который хранил при себе.

Князь усмехнулся и передал преступника ревизору Ханю, попросив поступить с негодяем по всей строгости закона. Ревизор посадил слугу в острог, наказал строго его стеречь и дожидаться распоряжений государя.

Тем временем Хун наконец пришла в себя, и жизнь вернулась к ней. Ян рассказал возлюбленной о появлении Ма Да и Дун Чу, об их встрече с чудесным старцем.

— Это, конечно же, был мой учитель и наставник — даос Белое Облако!

Повернувшись лицом на запад, она несколько раз поклонилась, благодаря своего спасителя. Слезы радости текли у нее по лицу.

На другой день путники продолжали колесить по дорогам и через несколько десятков ли прибыли в землю Гуйлинь. До столицы было отсюда шесть тысяч ли. На здешних горах ничего не росло, жилища попадались редко, сотни ли разделяли постоялые дворы один от другого. Наконец им посчастливилось наткнуться на один, где они и расположились на отдых. Вокруг дома со всех сторон громоздились большие копны сена. Князь спросил хозяина, зачем ему столько сена, и услышал в ответ:

— Сено у нас на вес золота. Неподалеку живут варвары. Время от времени они совершают разбойничьи набеги, поэтому мы, местные жители, заранее готовим корм для конницы нашего войска.

Вечером Хун негромко говорит Яну:

— Не нравится мне это сено — так легко устроить здесь пожар! Нужен-то всего один негодяй с факелом. Прикажите слугам не распаковывать вещи и не распрягать лошадей. И пусть все время освещают двор.

Она вышла, обошла все строения кругом, но причин для тревоги не было. Недалеко от постоялого двора высилась небольшая, совсем лысая гора, ни травинки не росло на ней. Успокоенная всем увиденным, Хун вернулась и присела возле князя, который лег спать, не раздеваясь. Прошла четвертая стража, наступила пятая. Все в доме спали, стояла мертвая тишина. Хун разбудила Яна и говорит:

— Наступил самый опасный час. Нам нужно подняться на холм неподалеку и оттуда посмотреть, что будет дальше.

— Неужели ты трусишь? — рассмеялся князь.

— Лучше ошибиться в своих подозрениях, — ответила Хун, — чем проглядеть беду!

Она приказала слугам без шума взять из дома вещи и нести их на ближнюю гору. Никто из находившихся в доме ничего не заметил. Прошло немного времени — и вдруг запылали копны сена, и огонь вмиг охватил все строения. Люди выскочили во двор, пытаясь погасить пожар, да куда там! Ревизор Хань, едва не задохнувшись от дыма, прорвался сквозь пламя и прибежал полураздетый к Яну и Хун.

— Как вы угадали, что будет пожар? — спросил ревизор.

Князь усмехнулся.

— Разве может человек знать, что с ним случится? Жизнь и смерть его в руках Неба! Человек бессилен, только Небо может ему помочь! — Едва он это сказал, как под горой послышался шум и крики, и появились неизвестные вооруженные люди.

— Мы разбойники! — вопили они. — Если хотите жить, отдавайте добро!

Они с гамом полезли на гору. Хун выхватила свои мечи и уже приготовилась сразиться с негодяями. Но — тут из огня и дыма возникли два могучих всадника, которые с пиками наперевес ринулись на разбойников.

— Эй вы, подлые убийцы! Мало вам пожара, теперь вы хотите пролить человеческую кровь! Берегитесь!

Их голоса звучали как гром. Вот уже трое или четверо негодяев корчатся, проткнутые насквозь, а остальные удирают сломя голову. Воины скачут следом, нанося им страшные удары, и убивают главаря. Потом кричат:

— Мы охотники! Увидели, как эти негодяи подожгли дом, и решили вас спасти. Теперь едем домой!

Прокричали, и поскакали на юг, и вскоре исчезли с глаз. Теперь можно было вернуться на постоялый двор, но от него мало что осталось. К тому же в огне погибли многие невинные постояльцы.

Ревизор приказал привести к нему схваченных слугами раненых разбойников. В живых остались двое. В гневе Хань накинулся на них.

— По какому праву вы занимаетесь разбоем, нападаете на путников, поджигаете дома?

Разбойники, понурившись, молчали. Тогда ревизор приказал слугам допросить их с батогами. Негодяи испугались и заговорили:

— Надеяться нам не на что, поэтому всё скажем. Мы слуги министра Лу Цзюня, отправленные сюда с тайным поручением. Всех нас министр разделил на три отряда и приказал во что бы то ни стало погубить князя. В первом отряде были слуги господина Ханя, во втором — десять человек, из которых остались мы двое. Нам поручили поджечь дом, в котором остановится князь, потом под личиной разбойников напасть на него.

Ревизор молча выслушал признание и спрашивает:

— Где же третий отряд?

— Третий отряд составлен из убийц, но они пошли другой дорогой, и мы не знаем куда.

Следующие шесть или семь дней путники провели в дороге, поскольку им не попалось ни одного постоялого двора. Наконец, достигнув границ Юньнани, они нашли один и остановились на ночлег. Светила ясная луна, было прохладно. Князь прошел к себе в комнату и стал любоваться звездным небом у окна. В густых зарослях бамбука куковала кукушка да кричали обезьяны. Сон не шел к князю. Он взял за руку Хун и предложил прогуляться под луной. Внезапно порыв холодного ветра поднял и закружил в воздухе палые листья. Хун в испуге отпрянула от окна и, схватив мечи, стала перед Яном. В тот же миг какой-то человек перемахнул изгородь и впрыгнул в комнату. Хун преградила ему путь. При неясном свете луны замелькали клинки, посыпались, словно снежинки, искры. В конце концов Хун повергла негодяя на пол, и убийца запросил пощады.

Разгневанный князь говорит:

— Кто такой? По чьему приказу хотел убить меня? Тут подоспели ревизор Хань и слуги. Зажгли свет.

Убийца поглядел на князя и спрашивает:

— Простите, господин, мое любопытство: не вы ли лет семь-восемь назад ехали через Сучжоу сдавать экзамен на должность?

— Откуда ты обо мне знаешь? — удивился князь. Разбойник вздохнул.

— Вот ведь есть у меня глаза, а дважды меня подвели — второй раз нападаю на достойного человека! Помните разбойников, что ограбили вас в лесу неподалеку от Сучжоу?

Ян покачал головой.

— Сколько лет прошло, а ты не бросил своего гнусного ремесла! Все бродишь по дорогам, убиваешь людей! Хоть ты и старый мой знакомец, но я тебя не помилую.

Разбойник взмолился:

— Погодите убивать меня! Меня уже раз наказали мечом, да так, что я на всю жизнь остался калекой. В живых мне все равно оставаться нельзя — прослыву глупцом, который соблазнился посулом министра Лу Цзюня ценою в тысячу золотых, да не получил награды. И мертвым от меча быть нельзя — останусь навек подлым убийцей. Пенять надо на себя! С этими словами он выхватил нож и вонзил себе в сердце. Князь с сожалением взглянул на мертвого, достал несколько лянов серебра и попросил хозяина постоялого двора похоронить наемного убийцу.

Дней через пять или шесть добрались до места ссылки Яньского князя. Навстречу им вышел правитель Юньнани, он представился и предложил князю выбрать для жительства дом вблизи управы.

Ян прервал его:

— Разве государственным преступникам положено жить при управе?

Он нашел небольшой домик за городской стеной и велел прибраться в нем. Ревизор, выполнивший приказ императора и доставивший князя на место, начал прощаться.

— Прошу вас быть осторожней! Помните, что было в дороге, не выходите без охраны за ворота. Вернувшись в столицу, я подробно доложу его величеству обо всем, чему был свидетелем, и потребую наказать государственного преступника Лу Цзюня.

Князь удивился.

— Странно вы говорите! За время нашего путешествия таких слов я от вас не слыхал. Могу ли я верить вам сейчас?

— Я убедился, что вы верны родине. Уверен, что в скором времени государь все поймет и возвратит вам свою милость.

— Злая воля Лу Цзюня свела нас в этой беде. Теперь все позади. Желаю вам счастливого пути! Верю, что если останемся живы и встретимся, то станем друзьями, — тепло раскланялся Ян с Ханем.

Тем временем Лу Цзюнь, которому больше не мешал Яньский князь, совсем распустился. Изгнал всех неугодных ему чиновников, заменил их своими родственниками и друзьями. Коварством и обманом, подкупом и силой он подчинил себе весь двор. Безмерной лестью он добился того, что император все больше доверял ему и поручал самые важные дела. Злобный и бездушный, властный и наглый, Лу Цзюнь страшился только одного — возвращения Яньского князя из ссылки. Он с нетерпением ждал вестей из Юньнани. Наконец прибыл один из его уцелевших слуг, и привез он вести, которые удручали. Рассвирепевший Лу Цзюнь приказал сурово наказать слугу и задумался: «Если я сохраню расположение государя, то, будь Яньский князь верен престолу, как Гао-яо, Хоу-цзи, Се-и, Гуань Лун-пан[267] или Би Гань,[268] обладай он всеми талантами, ему не вырваться из ссылки!» В голове его созрел коварный план. Он вызвал Дун Хуна и поделился с ним своими мыслями. А что это были — за мысли, об этом в следующей главе.

Глава двадцать девятая

О ТОМ, КАК ЛУ ЦЗЮНЬ ПРИВЕТСТВОВАЛ ДАОСА В ПРИЮТЕ НЕБОЖИТЕЛЕЙ, А СЫН НЕБА ПРИНИМАЛ ПОВЕЛИТЕЛЬНИЦУ ЗАПАДА ВО ДВОРЦЕ БЕЗУПРЕЧНОЙ ЧЕСТНОСТИ

С давних времен известно, что многие несчастья страны происходят из-за людей, которых одолевает тщеславие или жажда богатства и знатности. Но слава и положение недолго радуют тех, кто обманывает государя и направляет его по ложному пути. Итак, Лу Цзюнь пригласил к себе Дун Хуна, отослал из покоев слуг и, взяв гостя за руку, говорит:

— Увы, скоро придет конец нашим встречам и беседам!

— Не понимаю, о чем вы, — удивился Дун Хун.

— Ты ведь знаешь, — тяжело вздохнул Лу Цзюнь, — Яньский князь — мой заклятый враг. По слухам, скоро он снова будет в чести у императора, и тогда меня ждут немилость и опала. Пока не поздно, лучше бросить службу да уехать в родные края, чтобы лечь в могилу рядом с предками!

— Не беспокойтесь понапрасну, — успокаивает Дун Хун. — Дни и ночи провожу я подле государя. Он принимает меня как сына, и мне известны все его сокровенные мысли. Император уважает вас, о Яньском князе и думать забыл.

Лу Цзюнь криво усмехнулся.

— Ты молод, еще не знаешь превратностей жизни. А я на государственной службе уже более сорока лет, при дворе поседел и всякого навидался. Все познал: победы и поражения, славу и позор. Мне ли не понимать, как дальше будет. Недаром говорится: «Старый конь сам дорогу знает». Государь любит, конечно, своих приближенных, но они для него что наложницы для мужа: одной всегда мало, потому что новенькое манит. Ты сейчас пока один в сердце господина: услаждаешь слух его музыкой и целиком владеешь его помыслами. Сын Неба тебя обласкал, должность тебе почетную пожаловал, но смотри, всего несколько лун миновало, а двор уже завидует тебе и ждет твоего падения. Любая красотка приедается, ее песни и танцы теряют прежнюю прелесть — и печальная участь грозит ей. Я ведь люблю тебя, потому и помогаю: если тебе хорошо — и мне хорошо, тебе плохо — и мне плохо. Видишь, я не так о себе даже беспокоюсь, как о тебе!

— Я очень ценю вашу заботу, — дважды поклонился Дун Хун, — и готов «вязать для вас травы». Запомню ваши советы: буду еще осторожнее, постараюсь поменьше попадаться на глаза придворным и все сделаю, чтобы не потерять милости государя.

— Ты правильно говоришь, — засмеялся Лу Цзюнь, — да только едва ли все это поможет. Знаешь пословицу: «Тигр, выбравшийся из западни, злее, чем тигр, в западню не попавший»? Для нас с тобой этот тигр — Яньский князь. И будь ты в три раза осторожнее, он, как вернется, найдет, в чем тебя уличить да обвинить.

Опустив голову, Дун Хун задумался, а потом говорит:

— Я еще несмышлён, мало что понимаю в жизни. Научите, как быть. За вами я готов в огонь и в воду!

Лу Цзюнь остался доволен ответом. Пригласил гостя отобедать у него в доме, увел его в потайную комнату, и там они беседовали до утра, и в юную душу вливался яд предательства. А между тем Сын Неба ничего не ведает, не подозревает, что благополучие могучей еще недавно державы висит на волоске: словно плоская глыба с горы Тайшань, вот-вот рухнут ее устои!

Однажды император в обществе Лу Цзюня и Дун Хуна наслаждался музыкой, что было заведено теперь каждый день. Мать-императрица, по обычаю выпустив в пруд рыбок, велела освободить из тюрем заключенных и пришла к сыну.

— Яньский князь был непочтителен с тобой, наговорил лишнего, но в сущности он — один из самых преданных наших слуг. Ты наказал его за дерзость изгнанием, но, я думаю, настала пора простить его и вернуть в столицу.

— Поверьте, матушка, — улыбнулся император, — я высоко ценю преданность Ян Чан-цюя: я возвел его в чин министра, отметил наградами его военные и гражданские заслуги. Однако он переусердствовал и злоупотребил данной ему властью, и я решил немного наказать его. Пока не пришло известие о его прибытии к месту ссылки, рано говорить о прощении. Пусть пройдет несколько лун, тогда я и призову его назад.

— Ты все же был чрезмерно суров, — покачала головой императрица, — не кажется ли тебе, что ты допустил ошибку?

Весь следующий день император принимал подданных, а вечером, сняв парадные одежды, удалился в свои покои. С востока светила полная луна, в небесах замигали первые звезды. Миновало уже одиннадцать лун года, а осень, казалось, все еще продолжается. Позвав к себе Лу Цзюня и Дун Хуна, император повелел подготовиться к развлечениям в Павильоне Феникс. Сын Неба пожелал пригласить туда членов императорской семьи с женами и наложницами, и когда все собрались, приказал Дун Хуну играть, а придворным дамам танцевать. Зазвучала музыка, закружились красавицы в красных и зеленых одеяниях, полилось вино. Лицо государя осветилось радостной улыбкой, он взял в руки цитру и самолично исполнил несколько мелодий. Гости в восторге провозгласили многие лета Сыну Неба. Император указал на семнадцатиствольную свирель и повелел Дун Хуну:

— Сыграй-ка нам древнее сочинение Ван Цзы-цзиня,[269] развей пыль будничных забот!

Дун Хун взял свирель и мастерски исполнил сочинение.

— Эта мелодия печальна и нагоняет грусть, — улыбнулся император, — недаром в древних стихах говорится: «Отчего же свирель так тоскует по иве?» Потому мелодию и назвали «Ивой». А теперь успокой нашу душу!

Дун Хун сыграл другое. Император похвалил его:

— Хорошо! Чистая, покойная мелодия, она смягчает сердце, недаром в древних стихах сказано: «Лунной ночью иду по дороге в Янчжоу».[270] Отсюда и название ее «Янчжоу». Теперь исполни что-нибудь легкое и красивое!

Дун Хун переменил лад. Император слушал с явным удовольствием, а когда музыка кончилась, улыбнулся, хлопнул яшмовой ладонью по столику и воскликнул:

— Какое наслаждение приносит прекрасная музыка! Она пьянит душу, наполняет разум смятением. Это ведь «Цветы среди деревьев в саду императора»!

Дун Хун продолжал играть. Сын Неба в восторге оглядел присутствующих.

— Что за чудо! Кажется, будто мы с Ян-гуйфэй в Павильоне Орлиного Древа слушаем, как играют на лютнях красивые девушки, а подпевают им маленькие девочки! Эта мелодия даже прекраснее тех, что сочинял Ли Сань-лан![271] Она прекраснее той, которою этот выдающийся музыкант заставил цветы быстрее распускаться. Ли Сань-лана после смерти поносили, имя его надолго предали забвению, но разве же одними делами измеряются заслуги правителя? Вот мы сейчас наслаждаемся его несравненной музыкой — кто осудит это? Особенно когда в присутствии придворных дам и наших приближенных ее исполняет императорский музыкант Дун Хун, таланты которого не уступят умению Ли Сань-лана! Мы думаем, все простят нам это увлечение!

Кончив говорить, Сын Неба велел подать вина и один за другим осушил несколько бокалов. На лице его появился персиковый румянец. Все гости пили за процветание молодого императора, а Дун Хун взял свирель и начал грустную мелодию: полились тоскливые, жалобные звуки, и поднялся ветерок, который долго и уныло витал по павильону, пока водяные часы не возвестили о наступлении утра и не ушли с небес луна и звезды. А ветерок стал колючим и сердитым, и в мысли гостей прокралась тревога, но тут Сын Неба поднял руку и дал знак Дун Хуну прекратить играть. Император долго молчал, потом обратился к Лу Цзюню:

— Знакома вам эта мелодия? Помните ли вы стихи: «День уходит на запад — река течет на восток, славу и честь мою уносят с собой облака»? Это же «Северные горы» У-ди![272] В старину говаривали: «Кончается веселье — приходит печаль, кончается радость — приходит горе». Так и теперь: кончилось наше веселье, кончились наши радости. Как грустно, что проходит молодость, грустно, что волосы человека утром черны как смоль, а к вечеру серебрятся сединой. И никому, даже Сыну Неба, не избежать заката! Вы прочитали много древних книг, немало знаете о делах минувшего, скажите же: существует ли путь к вечной гармонии, к долгой и беззаботной жизни? К жизни, в которой есть одни радости и нет печалей, в которой только рождаются, но не умирают, в которой человек может полностью слиться с природой и пребывать в этом слиянии вечно?

— Говорят, — начал Лу Цзюнь, — что три великих императора древности правили по законам природы вместе восемнадцать тысяч лет, пять знаменитых могущественных правителей[273] сочинили законы, сотворили музыку и этим прогнали злых духов и даровали стране покой и процветание. Из них Хуан-ди[274] правил сто, прожил сто десять лет, Шао-хао[275] правил девяносто, прожил сто сорок лет, Ди-цзюнь[276] пробыл на престоле восемьдесят лет, а в жизни — девяносто восемь, Ди-ку[277] был властелином семьдесят, а жил сто пятьдесят лет, Яо царствовал девяносто восемь лет, а прожил сто восемнадцать, на правление Шуня пришлось пятьдесят лет из ста десяти его жизни, чжоускому князю Му-вану Небо подарило для правления сто лет, для жизни — сто семьдесят. Я не самый большой знаток древних сочинений, и мой ответ вашему величеству не будет, может быть, точным, но, по-моему, только в зрелости человек познает гармонию природы и прикасается к вечному блаженству.

— Говорят, могила императора Хуан-ди находится в горах Цяошань, — с улыбкой проговорил Сын Неба, — циньский Ши-хуан[278] погребен в горах Лишань, а ханьский У-ди покоится на горе Маолин. Все они — герои древности, и все умерли! Значит, нет на свете бессмертия?!

— Ши-хуан и У-ди, — отвечал Лу Цзюнь, — всю свою жизнь опирались на силу и покоряли соседние народы, они были рабами своих желаний и потому не удостоились бессмертия. Император Хуан-ди, который улучшил правление страной, семь дней очищался от скверны прежних нравов на горе Кундуншань, а когда повстречался с Гуан Чэн-цзы,[279] то вознесся на небо — в горах Цяошань погребены только его лук и меч, но не прах. Когда на престол взошли ваше величество, в стране воцарилось человеколюбие, смягчились нравы, народ обрел покой и благополучие и теперь прославляет ваши добродетели и возносит вам хвалы. Стоит вам подняться на гору Тайшань, вы обретете бессмертие и к вам спустится Дракон озера Динху, чтобы вознеслись вы, как некогда Хуан-ди, на небо, где вас будет ждать восьмиглавый скакун с Яочи.[280] Но если вы станете в бездеятельности проводить свои дни здесь, разве узнаете вы тайну полета Сянь Мэня[281] или Ань Ци-шэна,[282] разве откроется вам состав эликсира бессмертия с горы Фанчжан или Пэнлай?![283]

Государю понравился ответ Лу Цзюня, и он пожаловал ему звание первого секретаря императорской академии и должность начальника церемоний при палате астрологии, повелел собрать все сведения о небожителях и их деяниях. Лу Цзюнь призвал на помощь знатоков священных книг и прославленных магов: великое множество их съехалось ко двору из княжеств Янь и Ци. Вельможа выстроил в Запретном городе дом и назвал его Дворцом Безупречной Честности. Пышностью форм, изяществом перил и опор дворец превосходил многие знаменитые строения династии Хань. Государь лично начертал указ о создании Академии Безупречной Честности и о присвоении Лу Цзюню звания первого ее члена.

Как-то один из магов, приглашенных во дворец, обратился к Лу Цзюню:

— Ваша светлость желает познать тайны трех великих императоров и пяти могущественных правителей древности, а также небожителей Сянь Мэня и Ань Ци-шэна. Нужно найти умудренного знаниями даоса, принести жертвы Небу и вымолить эти тайны.

Лу Цзюнь кивнул.

— Мне известен этот путь, но у нас нет такого даоса. Если у тебя есть кто-нибудь на примете, скажи!

— Мир велик, и даосов в нем много, — ответил маг. — Я знаком с одним по имени Голубое Облако. Он сведущ в учении Дао, обладает без счету талантами, иногда его можно встретить и в Срединном царстве. Если его попросить как следует, он, думаю, не откажется помочь.

— Я выполняю повеление государя сделать страну счастливой, — усмехнулся Лу Цзюнь, — и ничего не пожалею ради этого!

Семь дней собирал он в дорогу магов, готовил дары для даоса. Перед отбытием те говорят Лу Цзюню:

— Даос Голубое Облако имеет обыкновение нежданно-негаданно появляться то в одном уезде, то в другом, так что, ваша светлость, будьте готовы к его приходу в любой час.

Даос Голубое Облако жил когда-то у своего учителя, даоса Белое Облако. Расставшись с Хун, Белое Облако решил улететь в Индию. Он призвал к себе ученика и сказал ему:

— Ты не до конца еще постиг учение, поэтому я не беру тебя с собой. Оставайся в нашей обители и совершенствуй свои знания! Способности у тебя немалые, но лень и беспечность — твои враги. Не вздумай до времени появляться среди людей и показывать им то, чему ты успел у меня научиться.

Голубое Облако почтительно поклонился учителю и остался один. Недолго соблюдал он запрет. Подумал он однажды: «Скучно проводить всю жизнь в обители, не испытать свое умение. Поброжу-ка я по миру, погляжу, чем он живет!» — и отправился в путь. Сначала пошел на запад, куда уходит вечером солнце, потом — на восток, откуда восходит солнце, покинув свой дом за горами Гуаньсяншань, потом — на север, где взобрался на гору Хэнтянъ и полюбовался деревьями, ветки которых тянутся на тысячи ли. Осмотрев эти края, он горестно вздохнул: «А еще говорят, мир велик! Да он весь не больше моей ладони! Стоит ли ради него замыкаться в далекой обители?!» И остался в северных краях, стал бродить среди людей, похваляться перед ними своими знаниями. Скоро слава о даосе Голубое Облако разнеслась по всем северным землям. «Север скучное место, не с кем даже поговорить», — подумал однажды даос и устремил свои взоры в направлении столицы. «Вот где образованные и подлинно просвещенные люди! Наверно, здесь можно встретить и настоящие таланты!»

Голубое Облако принял облик нищего и вошел в столицу, где стал ко всем внимательно приглядываться. Как раз в это время происходили известные нам события: доившись ссылки Яньского князя, власть в стране захватил Лу Цзюнь, который наводнил императорский дворец угодными ему людьми. Прослышав обо всем этом, даос не без радости подумал: «Давно известно, что в Срединной области, первой среди девяти областей Поднебесной,[284] всегда полно беспорядка и суеты, — вот где я смогу развернуться!» Он принял облик мага, смешался с толпой тех, которые прибыли в Академию Безупречной Честности по приглашению Лу Цзюня, и стал ждать. Тут Лу Цзюнь задался целью разыскать даоса Голубое Облако. Узнав об этом, даос вышел из столицы с намерением перехватить посланцев Лу Цзюня, отправившихся на поиски прославленного мудреца. Через несколько дней он увидел магов с шелками и конями, предназначенными ему в подарок. Маги направились на юг, а даос незаметно пристроился к ним и не отставал ни на шаг. Как-то он услышал разговор посланцев Лу Цзюня.

— Много мы слышали о даосе Голубое Облако, но никогда не видели его в лицо, как же мы разыщем его?! — сказал один.

— Я слышал, ч±о этот даос способен только на фокусы, — сказал другой, — подлинных знаний у него нет. На что такой Лу Цзюню? Не отправиться ли нам в даосский храм и не пригласить ли настоящего мудреца, которого можно будет выдать за Голубое Облако?

Первый хлопнул в ладоши и рассмеялся.

— Прекрасная мысль! Если нам это удастся, то мы сможем разделить дары между собой!

Все согласились с предложенным планом и бодро зашагали дальше. Голубое Облако, который слышал разговор до последнего слова, пошел за посланцами, на ходу творя заклинания. Маги шли быстро, но когда миновало полдня, они вдруг заметили, что остаются там, откуда утром начали путь. Они оглянулись и увидели убогого нищего, который, припадая на одну ногу, подошел к ним и со смехом проговорил:

— Да вы не умеете управляться с конями, которых куда-то гоните! Дайте-ка я покажу, как это делается!

Он схватил кнут и начал хлестать коней. Те понеслись вскачь. Некоторое время маги с трудом за ними поспевали, но вскоре отстали безнадежно. А нищий оглянулся на них, осклабился и растворился в воздухе. Посланцы растерялись, они били себя в грудь и причитали:

— Этот бродяга увел наших коней! Как нам теперь быть? Ведь мы не выполним повеление Сына Неба!

И тогда откуда-то сзади раздались слова:

— Вот они, ваши кони, забирайте их! Изумленные маги обернулись — за спиной у них нищий с лошадьми. Тут они поняли, что бродяга не простой человек, пали перед ним ниц и взмолились:

— Простите нашу дерзость, почтеннейший, откройтесь нам!

Нищий усмехнулся, обернулся ветерком, который взмыл кверху, и крикнул:

— Не ходите в южные края, возвращайтесь в столицу и ждите. В такой-то день и в такой-то час даос Голубое Облако сам прибудет в Академию Безупречной Честности!

Крикнул — и исчез без следа. Маги только теперь поняли, что над ними подшутил сам даос Голубое Облако. Они возвратились в столицу и рассказали Лу Цзюню, что с ними приключилось и что обещал им на прощанье даос. Обрадованный вельможа велел выстроить к северу от Академии Безупречной Честности беседку в несколько ярусов, которую назвали Приютом Небожителей, и стал ожидать назначенного даосом дня. Для гостя приготовили благовония и чистейшую воду, сам Сын Неба приехал в Академию к часу прибытия даоса. Спустились сумерки, пробили третью стражу. На юге появилась голубоватая тучка, она медленно подплыла к беседке и окутала ее.

— Это лестница, по которой даос спустится на землю, — пронесся среди магов шепот восхищения.

В воздухе разлился волшебный аромат, и вскоре показалось разноцветное облако, а на нем восседал даос. Возле беседки облако остановилось, и гость спустился вниз, в приготовленное для него жилище. Голубые брови, белояшмовое лицо, отрешенный от земного взор, чистый, благородный облик — истинный небожитель! Одет он в даосское платье, в руках держит веер, украшенный драгоценными каменьями. Даос предстал перед государем и почтительно склонился. Государь вежливо ответил на приветствие и молвил:

— Мы обитаем в пыли земного мира, вы — в чистоте мира небесного! Счастливый случай свел нас здесь.

— Мы бороздим небеса, словно облака, — улыбнулся даос, — но ваше величество пожелало повидать меня — я перед вами. Знаю, что вы ищете путь к вечной гармонии, но не ведаю, для какой это надобности.

Сын Неба горестно вздохнул.

— Жизнь человеческая ничтожна, словно капля росы на острие травинки. Богатство и знатность человека преходящи, что облака. Мы желаем с вашей помощью добыть эликсир долголетия с Десяти островов и Трех гор и, заручившись поддержкой доброжелателей в Нефритовой столице, хотим творить благо по примеру Сюань-юаня и чжоуского Му-вана!

Даос проницательно посмотрел на императора и расплылся в улыбке.

— Вы, ваше величество, не простой смертный, вы небожитель, на время сошедший на землю, и раз вы пожелали ступить на путь Дао, я окажу вам посильную помощь — попрошу своих небесных друзей доставить этот эликсир.

Император обрадовался, приказал показать даосу Дворец Безупречной Честности и отбыл в свои покои. Даос обратился к Лу Цзюню:

— Сын Неба желает получить от небожителей эликсир долголетия, дабы он мог творить на земле благодеяния, подобно Му-вану и Сиванму. Но обитателям неба неприятен пыльный земной мир, да и ваш Дворец Безупречной Честности слишком мал, чтобы можно было принять таких высоких гостей. Требуется высокий, просторный павильон, куда не проникала бы грязь этого мира, только тогда я смогу обратиться к небожителям с приглашением.

Лу Цзюнь угодливо выслушал даоса и приказал немедленно начать строительство павильона. Когда работу закончили, глазам всех предстало величественное сооружение: яшмовые перила, двери с украшениями из жемчуга, множество окон в рамах зеленого и красного цвета, в залах — коралловые подвески, редкостные цветы и травы, словно шелковый ковер весны в третью луну.

Как только Голубое Облако завершил приготовления к приему небожителей, император прибыл в расположенный рядом Дворец Безупречной Честности. Вместе с Сыном Неба к трехдневному очищению души и тела приступили маги и высшие придворные чины. Это было необходимо для общения с обитателями мира чистоты. На четвертый день император показался в дверях дворца: на нем были парадный головной убор и алый шелковый халат, в руке — нефритовая дщица для записи повелений. Он поднялся в новый павильон и расположился на возвышении лицом к востоку. Голубое Облако — в даосской шляпе и халате из листьев лотоса, с драгоценным веером в руке — сел на второе место, тоже лицом на восток. Затем в одеждах из птичьих перьев расселись на свои места маги, а за ними, справа и слева, расположились Лу Цзюнь, Дун Хун и другие вельможи.

Когда спустился вечер, Голубое Облако встал, поклонился, обратив взор к северу, затем вместе с магами пал ниц, поднялся и приблизился к Сыну Неба:

— Сегодня ночью Нефритовый владыка устраивает пир у себя во дворце, все небожители будут гостями, среди них Сиванму, Чисун-цзы[285] и Ань Ци-шэн. В третью долю четвертой стражи они сойдут к нам, но в пятую долю пятой стражи вновь поднимутся на небо. Прикажите возжечь благовония и ожидайте гостей!

Сын Неба взглянул на Лу Цзюня — тот расставил повсюду огромные курильницы и зажег ароматные травы. Волшебные запахи наполнили павильон.

И вот в небе засверкали огни Семизвездья, по водяным часам наступила четвертая стража. На западе появились две синие птицы, небесные существа медленно подлетели к павильону и опустились на перила. Голубое Облако воскликнул:

— Прибывает Повелительница Запада богиня Сиванму!

Послышалась небесная музыка, и к павильону на луанях приблизились две феи — в их волосах семь драгоценных каменьев, на них многоцветные юбки, подхваченные поясами с жемчужными подвесками. Феи сошли с луаней и направились к императору. Он встал и приготовился к приветствиям, но феи проговорили:

— Мы служанки Повелительницы Запада, а наша госпожа — вот она!

Сын Неба посмотрел, куда указали феи: там небо затянула тончайшая дымка, появилось пестроцветное облако, на котором восседала Сиванму — в головном уборе, напоминавшем очертаниями птицу феникс и усыпанном драгоценностями, — в сопровождении десяти небесных дев с пышными веерами и великолепными стягами, и спутниц богини Запада несли на себе луани и фениксы. Ослепительное сияние и неземные ароматы исходили от небесной процессии.

Голубое Облако вместе с магами спустился к подножию павильона, чтобы приветствовать гостью и проводить ее в залу. Сын Неба, сложив на груди ладони, склонился перед Сиванму и пересел на второе место, обратившись теперь лицом на запад. Десять небесных дев расположились возле своей госпожи. Только теперь император поднял глаза на Повелительницу Запада: молодое красивое лицо, безыскусные манеры, вся она что прекрасный цветок, волосы отливают изумрудом, глаза светлые и чистые, будто осенняя река.

Сын Неба обратился к небесной гостье:

— Тысячу лет назад вы вместе с чжоуским князем напевали «Белые облака», но ваше лицо и сегодня молодо и прекрасно. Поведайте нам о радостях жизни в Небесной столице!

Улыбнулась Сиванму.

— Как странно: небесный конь не успел выщипать траву, что растет возле моего жилища под Персиковым древом, а в мире людей пролетела уже тысяча лет!

Сын Неба подивился ее словам и вдруг заметил, что в павильоне появились неизвестный юноша верхом на олене и старец с корзиной, наполненной травой. Повелительница Запада молвит:

— Этот юноша — мой сосед Ань Ци-шэн, а старца зовут Чисун-цзы, он собирает травы под горой Тайшань. Оба тоже ваши гости сегодня.

Сын Неба приветствовал прибывших и усадил их на третье место и на четвертое место. Сиванму обратилась к ним:

— Что же принесли вы в подарок повелителю великой Минской империи? Чем отличите вы его за добродетели?

Ань Ци-шэн с улыбкой вынул из рукава красный плод и протянул императору.

— Это небесный жужуб.[286] Стоит вкусить его, — вы забудете о чувстве голода и проживете пятьсот лет.

За ним к Сыну Неба подходит старец Чисун-цзы.

— Я житель гор, меня убаюкивает свист ветра в сосновых ветвях, питаюсь я сосновыми иглами, потому никогда не хвораю и сохранил бодрость и живость до старости, ведь мне как-никак пятнадцать тысяч лет. В корзине у меня сосновые иголки, дарю их вам.

Он передал императору свою корзину, а Сиванму улыбнулась и вымолвила:

— В саду у себя я вырастила персиковые деревья, да озорник Дунфан Шо[287] утащил их плоды. Осталось всего пять персиков, их я принесла вам в дар. Стоит съесть их простому смертному — он проживет пять тысяч лет!

Она приказала служанкам преподнести плоды Сыну Неба. Те положили персики на подносы, украшенные драгоценными каменьями, и выполнили повеление госпожи. Император с поклоном принял подарок и спрашивает Повелительницу Запада:

— Многим ли людям удалось обрести бессмертие, к которому они издавна так стремятся?

Усмехнулась Сиванму.

— К небожителям ведут три пути: первый недоступен смертным, второй — через мудрость, третий — через святость!

— Почему же ханьский У-ди и циньский Ши-хуан не удостоились бессмертия, если всю жизнь свою они посвятили отысканию путей к нему?

Сиванму вопросительно глянула на Ань Ци-шэна.

— Кто такие эти У-ди и Ши-хуан?

— Ханьский У-ди — это Лю Чэ, циньский Ши-хуан — это люйский Чжэн.[288]

— Оба они были и остались смертными, — проговорила Сиванму. — Глупый Лю Чэ, чтобы привлечь внимание небожителей, собирал в медные подносы росу, но на берегах Фэньшуй вовремя одумался, потому в памяти людей он слывет великим. Люйский Чжэн, тот спалил лучами солнца пятьсот невинных юношей и девушек и закопал живыми в горах Лишань мудрейших людей своего государства — только глупец может после этого мечтать о бессмертии! Этот люйский Чжэн,[289] ваш циньский Ши-хуан, — злодей, каких и вообразить трудно!

Сын Неба в сомнении покачал головой.

— А нам говорили, будто вы посетили ханьского У-ди в его Дворце Увядших Цветов и подарили ему семь небесных персиков, — значит, это неправда?

Нахмурилась Сиванму.

— Выдумка! Если бы У-ди получил от меня чудодейственные плоды,[290] осенний ветер не завывал бы над его могилой.

— Почему же нас вы удостоили этого подарка? — спросил Сын Неба.

Сиванму уважительно отвечает:

— Вы родились не в пыльном земном мире, а в небесах, куда и вернетесь в свой срок, чтобы занять свое место среди обитателей Нефритовой столицы.

Довольный Сын Неба повелел, улыбаясь, принести чай. Однако гости не прикоснулись к угощению. Тогда император воскликнул:

— Начать песни и танцы!

Тотчас в сопровождении лютни зазвучала песня «Облачные ворота», запела флейта Цзы Юань, заиграла свирель Ван Цзы-цзиня, начались танцы, замелькали зеленые рукава женских нарядов, чарующие звуки музыки поплыли в небеса. Сын Неба ликовал, упиваясь зрелищем, ласкавшим его глаза и уши. Неожиданно ему доложили: наступила пятая доля пятой стражи, и Сиванму, Чисун-цзы и Ань Ци-шэн заторопились в обратный путь. Трижды император пытался удержать их, но они были непреклонны: сели на пестроцветные облака и уплыли на них, подгоняемых свежим ветром, в голубую даль. Долго в высях продолжала звучать небесная музыка, и слышались хвалы императору.

Государь стоял, глядя вослед небожителям, задумчивый и опечаленный. С этого дня он окончательно забросил дела и погрузился в изучение магии: с раннего утра закрывался во Дворце Безупречной Честности, проводя время за чтением древних книг. Даосу Голубое Облако он пожаловал звание академика и повелел министрам и всем прочим сановникам оказывать даосу высшие почести.

Тем временем при дворе началось брожение: те, кто были поумнее и пообразованнее, вспоминали добрым словом Яньского князя и сожалели об его отсутствии, простаки и невежды старались приспособиться к новым веяниям и предавались мечтам о бессмертии. А казна пустела, росли налоги и поборы, народ роптал. Император же требовал денег, ибо его занятия в Академии Безупречной Честности обходились недешево. Лу Цзюнь беспрекословно выполнял все желания государя, и однажды ему в голову пришла мысль: «Я слишком робко иду к намеченной цели — безраздельной власти в стране! Император полностью доверяет мне, но ведь есть у меня и враги, настал момент избавиться от них навсегда». Он придумал хитрый план, позвал даоса Голубое Облако и говорит ему:

— Самое трудное в нашей державе — это просветить народ. Сын Неба пригласил вас, чтобы вы помогли ему выбрать верный путь. Но невежественная толпа не признает вашего учения, не слушает вас и твердит: «Сын Неба доверился обманщику-даосу!» Это очень огорчает меня, ибо позорит нашу страну. Я прошу вас приложить все свое умение и утихомирить народ, положить конец его сомнениям и неверию, вернуть толпу к покорности и смирению.

— Это проще простого, — улыбнулся даос. — Я отлично знаю астрологию, медицину и гадание — мне ничего не стоит сделать людей счастливыми и избавить их от мучений, дабы они могли полностью отдать себя служению государю.

Обрадованный Лу Цзюнь тут же распорядился расклеить в Запретном городе и за его пределами обращение к народу. А что говорилось в нем — об этом в следующей главе.

Глава тридцатая

О ТОМ, КАК СЫН НЕБА ВОЗНОСИЛ МОЛИТВУ НА ГОРЕ ТАЙШАНЬ И КАК В ЗАГОРОДНОМ ДВОРЦЕ ФЕЯ ЛАЗОРЕВОГО ГРАДА ИГРАЛА НА ФЛЕЙТЕ

Итак, Лу Цзюнь повелел развесить в Запретном городе и за пределами его обращение к народу, в котором говорилось:

«Небо порешило спасти нашу страну и ниспослало народу Академика Безупречной Честности. Каждый, кто хочет обрести избавиться от бедствий и лишений и познать тайны бытия, может явиться во Дворец Безупречной Честности и получить наставления от Академика!»

Читая обращение, жители столицы с сомнением качали головой, — ни один не рискнул пойти к даосу. Тогда Лу Цзюнь послал к нему свою жену и наложницу, наказав им вымолить у него детей для себя и знатности и богатства для мужа. Последовав его примеру, многие вельможи и сановники начали посылать своих жен и наложниц с просьбами о богатстве и славе. И поползли по столице слухи о том, что во Дворце Безупречной Честности творятся подозрительные дела…

Тем временем, получив приказ о высылке из столицы, Су Юй-цин отправился к Южному морю. Министр Инь, прочитав указ об отставке, отбыл вместе с семьей в родные края. При дворе остались лишь верные Лу Цзюню сановники. Хотел покинуть свой пост и Лэй Тянь-фэн, обеспокоенный событиями в столице и возмущенный ссылкой Яна, однако император задержал старого воина.

Как-то Лэй поднял глаза к небу и взмолился:

— О вечно голубое небо! Почему ты оставило своими заботами Минскую державу? Отчего верные подданные государя томятся в изгнании, а двор заполнили предатели и корыстолюбцы? Семьдесят лет над нашей страной простиралось твое благоволение, а ныне отчизна неудержимо идет к гибели. Я не могу смириться с этим!

Он схватил секиру, прошел в дворцовую приемную, пал ниц перед Сыном Неба и, не стыдясь своих слез, проговорил:

— Основатель нашей державы, великий Тай-цзу,[291] дал своим потомкам возможность сотни лет править страной в мире и благополучии. Ныне же государство попало в руки предателей, которые ведут его в пропасть. Ваше величество не замечает, к несчастью, что творится вокруг него, поэтому прошу вас: позвольте мне этой секирой срубить голову шарлатану-даосу и изменникам-вельможам, дабы народ снова обрел счастье!

Император гневно сдвинул брови.

— Да как ты смеешь предлагать мне такое? Или забыл воинский устав?

Стоявший возле трона Лу Цзюнь накинулся на Лэя:

— Ты за кого, бессовестный? Наверно, за Яньского князя, а не за своего государя?!

Лэй вспыхнул, кинул на изменника испепеляющий взгляд и крикнул:

— Слушай, Лу Цзюнь! Ты разогнал всех преданных слуг государя и заполонил двор проходимцами, чтобы тебе одному достались ласка и доверие Сына Неба. Но куда денешься ты, когда настанет час гибели государства?

Лицо Лу Цзюня пошло красными пятнами. Он наклонился к императору.

— Этот нахал — верный пес Яньского князя, он готов служить только дерзкому ссыльному и пренебрегает вами. За оскорбление вашего величества должно лишить его всех наград и званий и выгнать вон из столицы!

Сын Неба кивнул и подписал указ о высылке Лэй Тянь-фэна на север, в земли Дуньхуан.[292] Глотая в бессильной ярости слезы, Лэй процедил сквозь зубы:

— Хорошо, пусть я грубый вояка! Я ухожу, не покарав предателей и оставляя войско в их грязных руках. Не знаю, что будет со мной, но верю: настанет день, и мы встретимся в преисподней!

Император обомлел от такой дерзости и велел Лэю немедленно убираться из дворца. Тот поклонился, поднял глаза к небу и вздохнул.

— Я слишком стар и не увижу, как вернется сюда Яньский князь, как полетят тогда головы предателей. А жаль!

Он выбежал из дворца, вскочил в седло и поскакал в Дуньхуан.

Теперь, после изгнания Лэя, Лу Цзюнь прибрал к рукам всю власть при дворе. Одно беспокоило его — народ продолжал выражать недовольство. Вельможа вновь призвал к себе даоса Голубое Облако:

— Глупый народ отвергает ваше учение, не желает следовать вашим наставлениям, используйте же свою магию, чтобы положить конец разброду в мыслях!

— И это не составит труда, — усмехнулся даос.

Он произнес заклинание, сорвал несколько травинок и подбросил их в воздух, они превратились в бесов, которые тотчас разбежались по столице и начали хватать всех недовольных деяниями властей и загонять их в темницы. Скоро жители впали в уныние, все недовольные смолкли, ибо каждый боялся теперь открыть рот.

Лу Цзюнь торжествовал. Он разослал во все концы страны гонцов собирать сведения о всеобщем счастье. Местные власти выдумывали вовсю: одни говорили, что видели пляшущих фениксов, другие утверждали, что объявился Единорог, третьи клялись, что стала прозрачной Желтая река. Лу Цзюнь велел составить опись доказательств счастья и преподнес свиток императору.

— Небо одарило нас своей милостью, указав верный путь к благоденствию! Вашему величеству следует вознести молитву со священной горы и принести в дар Небу драгоценные каменья, зарыв их на вершине, а затем очистить дух и тело от земной скверны и отправиться на берег моря, где встретиться с небожителями вторично и добиться исполнения всех своих желаний.

Обрадованный император справился об удачном дне и, когда он настал, отправился к горе Тайшань, наказав вельможам и чиновникам не оставлять государственных дел в его отсутствие. Сына Неба сопровождали в паломничестве Лу Цзюнь, Дун Хун и десять самых верных приближенных. С процессией шли более ста военных и гражданских чинов, тысяча телохранителей, десять тысяч воинов с военачальниками, даос Голубое Облако и маги. На сотни ли растянулось шествие с конями, экипажами, повозками, носильщиками. Императора от границы до границы каждого уезда провожали еще местные управители. Была третья, весенняя, луна. Крестьян понуждали бросать полевые работы и расчищать дороги для величественного шествия. По дворам переловили всех кур и даже собак — нужно было кормить воинов, у народа отобрали всех лошадей и волов — нужно было везти императорскую поклажу. Народ негодовал и роптал.

Процессия наконец достигла царства Лу.[293] Сын Неба пожертвовал на алтарь Конфуция вола, барана и свинью. Проезжая мимо Цюели, родного селения Совершенного мужа, император посетовал, что не слышно ни музыки, ни чтения стихов, и обратился к Лу Цзюню:

— Известно, что Совершенный муж был величайшим мудрецом. Что сказал бы он, проведав о цели нашего путешествия?

— Великий мудрец и сам возносил небесам молитвы, — ответил Лу Цзюнь, — это делали также прославленные правители древности Яо и Шунь. Будь они живы, непременно порадовались бы деяниям вашего величества!

Император удовлетворенно улыбнулся.

Когда шествие достигло наконец горы Тайшань, государь выбрал подходящее место, вознес небесам молитву и зарыл недалеко от вершины куски драгоценной яшмы, предназначенные в дар небожителям. Затем он начал спускаться вниз и, пройдя половину пути от вершины, оглянулся: над горой появилось белое облако и из него донеслись слова благодарности.

Во дворце, отведенном императору и свите, был устроен для приближенных роскошный пир. Лу Цзюнь и другие вельможи без конца поднимали кубки за здоровье императора, славили его мудрость и добродетели. Когда все, утомившись, уснули и была уже глубокая ночь, возле опочивальни императора вдруг появилась дымка, протянувшаяся с самого неба. Голубое Облако разбудил Лу Цзюня, воскликнув:

— Ищите послание, которое передает на землю Небо! Видите эту дымку?!

Лу Цзюнь растолкал слуг и велел отыскать небесное письмо. Вскоре слуги обнаружили пакет, на котором изящными знаками было что-то начертано, но, увы, никто не мог понять этих знаков. Вскрыли пакет, достали лист бумаги, испещренный неведомыми письменами, но и их прочесть не смогли.

— Это древние головастиковые письмена[294] — их может прочесть только один очень ученый человек, — сказал Лу Цзюнь, повертел письмо перед глазами и важно промямлил: — Я не все здесь разбираю, но понимаю, что Небо желает нашему государю долгих лет жизни.

Утром следующего дня процессия двинулась дальше и вскоре достигла берега Восточного моря. Полюбовавшись солнцем в час восхода, император подозвал даоса Голубое Облако.

— Говорят, в этом море плавают Три горы.[295] Кто-нибудь из смертных побывал на них?

Даос в ответ:

— Чтобы добраться до Трех гор, нужно преодолеть десятки тысяч ли, миновать Сяньло, Лана, Фусан и другие страны. Три горы находятся в самой середине. Восточного моря. Первая гора зовется Пэнлай, вторая — Фанчжан, третья — Инчжоу. Со времен Цинь и Хань никто не пытался добраться до них, но если ваше величество желает, я готов быть проводником.

Дождавшись ночи, даос повел императора на берег. Луны не было, небо и море слились в сплошную тьму, тускло мерцали звезды.

— Сейчас я призову на небосклон луну, и она осветит берег, — проговорил даос, — потом переброшу через море радужный мост, и по нему вы достигнете Трех гор.

Сын Неба кивнул, а Голубое Облако потряс рукавами, произнес заклинание — и тотчас из облаков выплыла луна, осветив землю на тысячи ли вокруг. Даос снова потряс рукавами, снова произнес заклинание — в небе появилась радуга, которая уперлась одним концом в берег, а другим в море.

— Мост готов, ваше величество, извольте начать путешествие к середине моря.

Император заколебался, не решаясь ступить на радужный мост. Даос улыбнулся, тряхнул рукавами — и с неба спустились красные облака, подхватили императора и даоса, подняли ввысь.

— Ваше величество, посмотрите туда!

Император с опаской глянул вниз, в направлении восточного края неба: там клубились кучевые облака, а над ними возвышались, словно вырастая из моря, три вершины, покрытые диковинными цветами и травами. Он различил ажурные, будто парящие в воздухе, беседки и павильоны, фениксов, парами резвящихся в зелени, небожителей в одеждах из птичьих перьев, фей в пестро-цветных радужных юбках.

— Это, наверно, и есть небесный рай последователей Будды? — спросил император.

— Нет, это столица фей Нижнего мира, — улыбнулся даос. — Вам просто не приходилось еще видеть Нефритовую столицу, особенно те ее уединенные уголки, где обитают небожители наивысших достоинств!

Сын Неба помолчал и молвит:

— Мы хотели бы побывать в столице фей и повидаться с Чисун-цзы и Ань Ци-шэном.

— О ваше величество, не подумайте, что до нее так близко, как кажется, — воскликнул даос, — отсюда восемьдесят тысяч ли. К тому же на море, над которым свирепствует буйный ветер, вздымаются громадные волны. Да и добраться туда может лишь тот, кто достиг совершенства, полностью очистился от скверны и отрешился от всего мирского!

Сказав так, Голубое Облако указал на северо-запад. — Теперь, ваше величество, взгляните туда!

Сын Неба посмотрел: все то же безбрежное море, а вдалеке — островок, чуть больше ладони, окутанный дымом и пылью.

— Что это? — удивился император.

— Страна Мин, которой вы правите, ваше величество!

Сын Неба устыдился своей недогадливости, опустил голову. Голубое Облако потряс рукавами, произнес заклинание — и они оказались на берегу. Император окончательно решил положиться на необычайные дарования даоса и заявил, что желает еще раз встретиться с небожителями.

Как несчастна страна, в которой светлая мудрость и высокое благородство попраны недоучками, вроде этого даоса, в руках которых находятся судьбы народа и будущее державы!

Возмечтав о встрече с небожителями, император повелел выстроить на берегу моря дворец и мост, по которому можно было бы отправиться в странствие по следам Му-вана и Ши-хуана.[296] Однажды приснилось ему, будто в этом дворце он слушает мелодию «Ровное небо» в обществе прославленных владык древности, неожиданно споткнувшись, падает и какой-то небожитель помогает ему подняться, и небожитель этот, по виду девушка, держит в руках флейту. Когда наутро Сын Неба рассказал о своем странном сне Лу Цзюню, тот истолковал его так:

— В давние времена чжоуский князь Му-ван тоже услышал во сне мелодию «Ровное небо», а после этого одержал победу над врагами отчизны. Значит, ваш сон — предвестник большой для вас радости. Что касается небожителя, то он напоминает мне Дун Хуна, ведь как раз его музыку ваше величество предпочло любой другой. И не он ли поддержал вас в трудные времена сомнений? Одно бесспорно — это вещий сон!

Услышав о Дун Хуне, император решил отметить его заслуги перед страной и присвоил ему звание академика Павильона Феникс и назначил начальником музыкальной Школы Ровное Небо, которая раньше называлась Грушевый Сад.[297] Он поручил новому академику собрать во дворец самых миловидных юных музыкантов, дабы они услаждали слух императора любимыми мелодиями. Дун Хун повелел своим слугам хватать всякого, мало-мальски сведущего в музыке, однако юных музыкантов найти нигде не удалось.

А между тем Фея Лазоревого града томилась в обители Нетленный Огонь, изнывая от тоски по возлюбленному, и каждый проведенный в разлуке день казался ей тремя годами. С утра она садилась к окну и смотрела на север, надеясь, что уж сегодня-то непременно приедет за нею Ян. Она не знала, что Ян в ссылке, далеко отсюда, что не может дать знать о себе. Фея подолгу размышляла над своей судьбой, часто плакала, отказывалась от еды, день и ночь предаваясь мечтам о встрече с любимым. Как-то ей пришло в голову: «А что, если мой господин поверил в клевету, которую обо мне распространили, и не хочет видеть меня?! Зачем тогда оставаться мне здесь и напрасно мучиться ожиданием? Лучше уехать подальше отсюда, в какой-нибудь монастырь неподалеку от Юньнани, и отрешиться от мира!» Она раздобыла у монахинь ослика, переоделась в мужское платье и в сопровождении верной Су-цин, изображавшей при ней мальчика-ученика, отправилась на юг. Через несколько дней они достигли земли Чжунчжоу. Какие-то люди взглянули на Фею и остановили ее:

— Далеко ли путь держите, уважаемый?

— Путешествую просто так, — без всякой робости ответила Фея.

Незнакомцы подмигнули ей.

— Лицо у вас приятное, сразу видно человека грамотного. Вы, наверно, и музыке обучены? Мы ведь бродячие музыканты, флейты у нас в рукавах.[298] Видите постоялый двор? Зайдемте-ка туда, познакомимся поближе!

Фея подумала: «Похоже, они догадываются, что я не та, за кого себя выдаю. Надо держать ухо востро и играть роль до конца».

— Я бедный студент, — улыбнувшись, ответила она, — до музыки ли мне! Но если мое общество вам приятно, не откажусь спеть с вами песню дровосека и сыграть на пастушьей дудке!.

Один из незнакомцев вытащил флейту и сыграл несложную песенку, после чего протянул инструмент Фее, которая исполнила несколько мелодий и вернула флейту со словами:

— Музыке я не учился, сыграл вам, как мог, просто чтобы поддержать знакомство, вы уж не обессудьте.

А незнакомец, чему-то необычайно обрадовавшись, побежал к постоялому двору, где стоял невероятный гам и какие-то люди метались возле небольшой повозки. Незнакомец крикнул им:

— Мы нашли того, о ком говорится в императорском указе!

Незнакомые люди схватили Фею, швырнули ее в повозку — и она понеслась, как ветер, неизвестно куда. Бедная Фея не успела даже слова вымолвить и, уж конечно, не понимала, зачем ее увозят. Наклонившись к Су-цин, которая и здесь оказалась рядом со своей госпожой, она воскликнула:

— За что судьба так немилостива ко мне, за что меня преследуют одни только невзгоды?

— Будьте внимательны, — прошептала служанка, — постарайтесь запомнить все, что увидите!

Фея сидела в повозке, безучастная ко всему, готовая безропотно принять даже смерть. Они ехали целый день. Наконец повозка остановилась возле большого дома. В нем полным-полно молодых людей, недоумевающих, почему их собрали. Фея подошла к ним, присела и погрузилась в скорбные раздумья. Появился слуга и поставил перед Феей поднос с едой, сказав:

— Не тревожьтесь, утолите голод. Вы находитесь в Шаньдуне, а мы — люди министра Лу Цзюня. Государь ныне пребывает на берегу моря и ждет, когда господа Лу Цзюнь и Дун Хун приведут к нему талантливых молодых музыкантов. Завтра вас будут проверять, вы уж играйте на совесть! Кто сумеет угодить императору, тому большое счастье привалит!

Теперь Фея все поняла: «Итак, это затея двух врагов Яна. Если я откроюсь им, они могут использовать это против любимого. Если хорошо сыграю свою роль и смогу доказать, что музыкант я никудышный, они меня отпустят с миром!» На другой день к дому подкатило несколько экипажей, всех музыкантов усадили в них и повезли куда-то. Вскоре они очутились возле величественного строения, обнесенного высокой стеной. Это был загородный дворец императора. Дун Хун докладывает Лу Цзюню:

— Выполняя повеление государя, я собрал со всей страны молодых музыкантов, умеющих играть на разных инструментах. Они здесь, пусть император послушает их игру и отберет самых умелых.

— Ни в коем случае! — возразил Лу Цзюнь. — Или ты забыл, что человек — самое коварное на земле существо? Сегодня этих молокососов, которых ты даже в лицо не помнишь, представишь государю, а завтра они забудут, что ты их благодетель, и отплатят тебе злом. Тут нужно действовать осторожно!

— Умные речи — как ясный свет, — поклонился Дун Хун, — я бы никогда об этом не подумал!

Лу Цзюнь продолжил:

— Отбирать таланты — это, конечно, право императора, но мы сделаем так: сегодня ночью собери этих молодцов где-нибудь и послушай, что они могут. Найди самого способного, внуши ему, что он должен слушаться только тебя одного, и отправляй тогда его к государю!

Он распорядился, чтобы Дун Хуну предоставили залу для занятий с вновь прибывшими музыкантами. Фея вместе со всеми вошла в просторное помещение: под потолком, как звезды, горели жемчужные светильники, раскачивались хрустальные подвески. Ни дать ни взять — павильон небожителей. Осмотревшись, она увидела в углу тучного вельможу с зеленоватым лицом. Это был сам Лу Цзюнь, одетый в шелковый халат, охваченный поясом с нефритовыми украшениями. Вельможа сидел, обратившись на восток. Еще один сановник, молодой, с приятным лицом, сидел в другом углу лицом на запад. Это был Дун Хун, одетый в алый халат с поясом в виде змеи. Рядом с ним лежали всякие инструменты. Когда музыканты расселись, Лу Цзюнь заговорил с ними:

— Мы не знаем, кто вы такие, для нас важно, что вы — подданные императора. Наш государь готовится к встрече с небожителями на горе Тайшань, ему нужны умелые музыканты. Думаю, вы понимаете всю важность предстоящего события. Поэтому каждый из вас должен показать все, на что способен, дабы мы могли выбрать среди вас лучшего и представить его Сыну Неба, а уж он не обделит вас милостью!

Фея поднялась и проговорила:

— Я изучал всю жизнь творения Конфуция, а в музыке ничего не смыслю, вряд ли окажусь вам полезным.

— Не скромничай, — улыбнулся Лу Цзюнь. — Речь ведь идет о служении государю! Стать придворным музыкантом великая честь, ради нее стоит постараться!

Сказав так, он предложил молодым музыкантам несколько мелодий, велел играть их поочередно и вложить в исполнение все свое умение.

Как раз в это время император со своей свитой прогуливался по берегу моря, любуясь луной. Вдруг ветер донес до его ушей звуки музыки. Он остановился.

— Что это?

— Наверно, академики Лу Цзюнь и Дун Хун проверяют будущих придворных музыкантов, — отвечали из свиты.

— Мы желаем их послушать, — воодушевился Сын Неба, — но сделаем так, чтобы молодые господа нас не признали!

Юноши уже играли один за другим, когда распахнулись двери, и в залу вошел вельможа в сопровождении нескольких человек. Фея с любопытством поглядела на гостя: благородная осанка, красивое лицо, крупный нос, высокий лоб — облик Дракона и Феникса! Это был не простой смертный, от него исходило какое-то удивительное сияние. Вельможа с улыбкой обратился к Лу Цзюню:

— У вас гости, но мы услышали звуки музыки и явились на них, — надеемся, мы не станем вам помехой?

Молодые музыканты смутились, многие заподозрили в этом вельможе императора, но ни по одежде, ни по поведению в нем нельзя было признать Сына Неба.

Вельможа между тем продолжал:

— Хозяин этого дома — господин Дун Хун. Не сыграет ли он для нас первым?

Дун Хун тотчас поднялся, взял флейту и исполнил несколько мелодий. Фея слушала внимательно: игра была отвратительной, инструмент звучал гнусаво, казалось, будто в гнезде верещат птенцы ласточек или булькает вода в котле, где варят мясо. Фея посмеялась в душе над незадачливым музыкантом. Неизвестный же вельможа улыбнулся и сказал:

— Ваша флейта фальшивит, исполнение вам не удалось. Принесите свирель Ли Сань-лана, я покажу, как следует играть этот напев.

Ему подали свирель: играл вельможа неплохо, но подлинного мастерства ему не хватало, в простенькой мелодии он старался добиться только силы звучания — чудилось, будто священный Дракон силится подняться с поверхности моря к облакам, но никак не может достигнуть неба… Фея присмотрелась к незнакомцу и поняла — перед нею сам император, пожелавший остаться неузнанным. Она подумала: «Пусть я не самая догадливая женщина в мире, но по манере игры, по звуку, который человек извлекает из инструмента, я все же могу определить его характер и, может быть, даже его судьбу. У нашего государя широкая натура и многообразные таланты. Он проницателен, и мне, по-видимому, не скрыть от него своей тайны, как никому не остановить плывущие в небе облака. К тому же я не вправе обманывать императора, ведь я верная его подданная. А что, если воспользоваться удобным случаем, высказать государю свои мысли и этим помочь Яну?!» И, приняв решение, она стала дожидаться своей очереди играть. Тем временем император уже отложил свирель и слушал музыкантов, доставленных во дворец слугами Лу Цзюня и Дун Хуна. Настала очередь Феи. Она смело вышла вперед, взяла бамбуковую дудку и начала играть.

— Какое удивительное исполнение! — обратился к Дун Хуну император. — А какова мелодия? Представляется, словно Фениксы, самец и самка, поют на рассвете песню любви, и чистые их голоса летят выше облаков, и тот, кто слышит эту песню, пробуждается от сна, и другие птицы кажутся ему безголосыми! Это не «Светлая песня Фениксов»?

Фея убедилась, что Сын Неба тонко понимает музыку и настоящий ее ценитель. Она отложила дудку, взяла цитру, тронула яшмовыми пальцами струны… Когда замер последний звук, император радостно улыбнулся.

— Изумительно! Как будто по тихим водам реки плывут лепестки цветов — забываешь о всем мелком и суетном! Мы назвали бы эту мелодию «Лепестки на тихой воде». Впервые мы слышим такое искусство, такой чистый звук!

Фея заиграла другой напев, печальный и бередящий душу. Император всплеснул руками.

— Великолепно! Мы видели, как падают с неба снежинки, ковром покрывая землю, — о, как мы грустили по ушедшей без возврата весне! Это песня инского гостя Ши Куана под названием «Белый снег». Мало кто ее теперь знает, а жаль!

А Фея играла новую мелодию: начало ее было мощным, бравурным, а завершение — негромким и грустным. Слушая, Сын Неба то оживлялся, то впадал в глубокую печаль и, когда игра окончилась, проговорил:

— Несравненная мелодия! Она как весенний сон. Нам представились зеленые ивы на берегу Бяньшуй,[299] пестрые цветы во дворце, радость чередовалась в музыке с грустью. Это не напев под названием «Ивы», который исполнял суйский Ян-ди?[300] Подобные мелодии — лучшее лекарство от тоски!

Фея отложила цитру и взяла в руки двадцатипятиструнную арфу, зажала малые и оставила свободными большие струны и заиграла.

Сын Неба остановил ее.

— Отчего столько тревоги, столько мрака в этой мелодии? Словно поднялся ураган и погнал над морем тучи, словно появился знак грозной опасности и раздался призыв: «Возвращайся домой!» Да, это сочинение ханьского Тай-цзу под названием «Большой ветер». Но в нем он поведал о том, как великий герой древности своими руками создал новую державу, откуда же здесь эта тревога?!

Фея отвечает:

— Ханьский Тай-цзу, будучи начальником заставы в Пэйшуй, своим мечом длиной три чи отражал нападения разбойников восемь лет подряд. Ему нелегко пришлось! Этого не понимали его дети и внуки, и тогда он сложил песню, в которой напомнил о нуждах страны, призвал к бдительности и осторожности ее правителя. Вот почему слышна тревога в этой песне.

Император промолчал. А Фея вновь тронула струны, но теперь она заставила вести мелодию — легкую и звонкую — средние струны, зажав большие: казалось, капельки росы падают на поднос, осенний ветер поет в Улине.

— А это что за мелодия? — спросил император.

— Она написана на стихи танского Ли Чан-цзи[301] «Думаю о стране Хань». Сразу после восшествия на престол ханьский У-ди, правитель мудрый и талантливый, начал подбирать себе достойных помощников и советников, но возле него оказались люди, подобные Гунсунь Хуну[302] и Чжан Тану,[303] которые без устали восхваляли мудрость, славили и превозносили доброту У-ди, и он перестал верить[304] в Драконовых лошадей и Синих птиц, разочаровался в Хоучэне и красных туфлях. И когда страна пришла в полный упадок, потомки сложили песню, в которой оплакали У-ди и его доверчивость.

И опять промолчал император. А Фея взяла плектр и начала мелодию легкую и приятную, поначалу показавшуюся даже пустой, но неожиданно ставшую тоскливой: почудилось, что на чистое небо набежали белые облака и ветер застонал в ветвях деревьев…

— Что это? — спрашивает император.

— Песня о Му-ване под названием «Желтый бамбук». Ее сложили, когда Му-ван, оседлав восьмиглавого скакуна, умчался в Яочи, встретил там Повелительницу Запада и остался у нее, забыв о возвращении на родину. Подданные напомнили этой мелодией князю об отчизне, которая во время его отсутствия едва не погибла из-за предательства сюйского наместника. Но позвольте мне исполнить еще кое-что.

Фея заиграла: первая часть своей звонкостью подражала ударам молота по металлу, вторая своей свободой — необъятному, вольному, безбрежному морю, а конец напева звучал, как гимн победы. Все, кто находился в зале, были потрясены. Цзя протянула яшмовые руки, в последний раз пальцы пробежали по струнам, смолк последний звук, и все стихло. Слушатели молчали, не осмеливаясь заговорить. Ошеломленный император, с трудом придя в себя, вопросил:

— Как же называется эта мелодия? Фея в ответ:

— «Верность»! Некогда чуский Сян-ван, пробью на троне три года, забросил государственные дела и весь отдался музыке. Советник Сяо Цзун[305] сказал ему: «В нашей стране появилась удивительная птица: три года она не поет, три года не улетает». Князь ответил: «Три года она не поет, но когда запоет, то изумит всех. Три года не улетает, но когда полетит, то пронзит небо!» Он ухватил левой рукой рукав платья Сяо Цзуна, а правой сломал барабан, одумался и вернулся к достойным правителя делам. И через несколько лет в стране Чу снова было процветание, и она стала первой среди пяти царств!

Надолго задумался император. Лу Цзюнь, недовольный тем, что какой-то молокосос пытался обхитрить его, скрыв свои таланты, решил отомстить. Предложив Фее сесть на свое место, он спрашивает:

— Когда же появилась в мире музыка? Вы хорошо играли, но я хочу проверить ваши знания.

— Я не так образован, — улыбнулась Фея, — чтобы знать все, что ведомо вам, но от учителя своего слышал, что музыка родилась вместе с миром.

— А как называется самая первая мелодия?

— Судя по вопросу, вы называете музыкой только то, что имеет название, и не признаете музыки безымянной, считаете музыкой только то, что воспринимает слух, и не признаете музыку беззвучную. Любовь к родителям, дружба, преданность и верность — это тоже музыка, только без звуков. Радость, досада, тоска и веселье — и это музыка, только без имени. Когда человек не переживает больших радостей и печалей, он спокоен, когда его любят и верят ему, он счастлив и на душе у него спокойно, и тогда что бы он ни делал, в нем играет беззвучная музыка.

— Ваши слова далеки от истины, — усмехнулся Лу Цзюнь. — Жизнь мира и чувства людей в разные времена не одинаковы, поэтому музыка в наши дни и в дни давно минувшие — разная!

Фея в ответ:

— Не совсем так! У человека есть прошлое и настоящее, а мир вечен, и у чувств человеческих есть прошлое и настоящее. Но в музыке живет вечный мир чувств.[306] У камня звук чистый, у железа — звонкий, духовые инструменты звучат звонко, а струнные — чисто. Во все времена рожок и цитра звучали так, как сегодня. Я слышал, что «Облака над Сяньчи» — это мелодия Хуан-ди, «Девять призывов» — мелодия Яо и Шуня, «Ливень в стране Ся» и «Слоновьи слезы» в стране Чжоу — мелодии незапамятной старины, «Местечко Санцзань» и «Владение Пушань» — мелодии страны Чжэн и страны Вэй, «Знамена и мечи» — мелодия варваров племени маней. Говорят также, что музыка династий Хань и Тан близка и понятна нам, живущим сегодня. Но если бы ожили Яо и Шунь, еще раз свершили свои добрые деяния и захотели бы создать новую музыку, то, по-вашему, они взялись бы за переделку ханьских и танских мелодий? Разве прибавили бы они этим славы великим государям былых династий? Разве заставили бы белоголовых старцев пуститься в пляс от радости?

Лу Цзюнь от злости даже позеленел. Он решил во что бы то ни стало подловить Фею на какой-нибудь оплошности, касающейся императора, или заставить дать неправильный ответ.

— Древние мудрецы, — начал он, — создавая музыку, стремились с ее помощью наставить народ на путь истины, воспитать в нем добродетели, приблизить к пониманию природы, а также ставили целью передать свои знания потомкам. Небо даровало нам великого императора, воплотившего в себе лучшие черты Яо и Шуня, вобравшего мудрость Вэнь-вана и У-вана. Государь не желает больше растрачивать свои добродетели на благо народа, который сейчас и так пребывает в довольстве и счастье, не виданных со времен великих династий Ся, Инь и Шан. По указу Сына Неба я призван создать новую музыку для страны Мин, дабы прославить величие нашего императора и его державы. Что вы об этом думаете?

Как ответила Фея Лазоревого града Лу Цзюню, об этом в следующей главе.

Глава тридцать первая

О ТОМ, КАК ВАРВАРЫ ПОДОШЛИ К СТОЛИЦЕ И КАК МАТЬ-ИМПЕРАТРИЦА СПАСАЛАСЬ В ГОРНОМ МОНАСТЫРЕ

Неожиданно оказавшись перед государем, Фея, воспитанная в поклонении добродетелям Сына Неба, преисполнилась чувством искренней преданности к нему и с горечью отметила про себя, что император благоволит ничтожным людям, Лу Цзюню и Дун Хуну. И когда мастерски исполнила несколько старинных мелодий на разных инструментах, то заинтересовала двух могущественных сановников, хотя и пробудила в них одновременно подозрения.

Выслушав вопрос Лу Цзюня, Фея нахмурила брови и, теребя ворот халата, отвечала так:

— Я отношусь к этому одобрительно, ибо в таком деянии проявляется глубокая ваша преданность отечеству. Вы внушили государю уверенность во всесилии магии, в этом я вижу вашу истинную мудрость. Вы отправили в ссылку многих честных слуг государя, затеяли при дворе козни, приписали ложные прегрешения добросовестным чиновникам, а теперь беспрепятственно злоупотребляете дарованной вам властью — этим вы, без сомнения, выказали умение устраивать свои дела. Вы убедили государя отправиться к далекому Восточному морю и забросить важные дела страны, в то время как народ ропщет, недовольный своей беспросветной жизнью, — здесь очевидна ваша расчетливость. Народ обманут, его держат в неведении, о чем вам хорошо известно, — именно этого вы и добиваетесь. О, вы необыкновенно предусмотрительный человек! Теперь вы затеяли создать новую музыку, вам потребовались талантливые музыканты, и вы занялись разбоем, — всех нас, кто присутствует здесь сейчас, вытащили из домов, захватили на дорогах. Об этом уже говорят с возмущением и страхом. Простолюдины на улицах и благородные мужи в своих покоях равно вздыхают: «Как мог наш мудрый император допустить такое?!» Тревожится мать-императрица, замерла в ожидании беды огромная страна, но вы думаете только о собственном благе и наслаждаетесь своей силой, — в этом сказывается вся ваша мораль. Чего же хотите вы от меня? Когда иссякает источник, река высыхает, когда подрубают корень, дерево умирает. Государство — источник жизни народа, государь — корень жизни его подданных, но вам это безразлично — знатность и богатство, а не страна и государь у вас на уме. Но только помните: река без источника и древо без корней живут недолго!

Фея раскраснелась от негодования, в ее светлых глазах застыла скорбь. Лу Цзюнь молчал, язык его прилип к гортани. Сокрушенный смелой речью Феи, вельможа сидел, опустив голову на грудь. Император, казавшийся крайне взволнованным, пожелал узнать, кто осмелился произнести такие резкие слова.

— Что дозволено государю, не дозволено подданному. Мы — император страны Мин, а кто ты такой?

Фея пала ниц.

— Я пренебрегла почтительностью государю, позволила себе дерзкие речи, — нет мне прощения до самой смерти!

— Так ты женщина? — воскликнул ошеломленный император. — Как тебя зовут?

Фея встала и низко поклонилась.

— Меня зовут Фея Лазоревого града, я наложница сосланного в Юньнань Яньского князя.

Император помолчал, словно припоминая что-то, и спрашивает:

— Фея? Не та ли, что породила раздоры в его семье? И не тебе ли мы приказали удалиться в Цзянчжоу?

— Она самая, ваше величество!

— Следуй за нами!

Фея вместе с Су-цин пошла за государем во внутренние покои. Пробило пятую стражу. Император приказал слугам зажечь светильники, велел Фее приблизиться к трону, внимательно поглядел на нее и сказал:

— Невероятно! Без сомнения, само Небо послало нам тебя! Твое лицо мы видели в недавнем сне — и вот ты здесь!

Сын Неба рассказал Фее свой сон, еще раз оглядел ее — Фея понравилась ему.

— Знаешь ли грамоте? — ласково вопросил он.

— Немного, — скромно ответила Цзя.

Император дал ей бумагу, кисть и велел записывать:

«Мы поступали последнее время неразумно: от верных подданных отворачивались, верили ничего не стоящей болтовне, повторяли бездарные ошибки циньского Хуан-ди и ханьского У-ди. Наложница Яньского князя по прозвищу Фея Лазоревого града, женщина благородная духом и чистая помыслами, пришла к нам за тысячи ли с трехструнной цитрой, тронула струны белояшмовыми перстами — и запели струны, как свежий ветер, и рассеялись тучи в небе, и новым светом засияла древняя мудрость. Подобного не знала Поднебесная, не слышал никто из живших на земле!

На днях мы видели сон: наша нога споткнулась, и мы упали, но какой-то небожитель подхватил нас и спас от позора и гибели. Посмотрев в лицо Феи, мы убедились: это она поддержала нас в час опасности. Само Небо послало ее нам. Мы припомнили наши деяния последних дней, и мороз пробежал по коже: ведь если бы не Фея, мы могли бы погибнуть и сегодня нас уже не было бы среди живых. За преданность трону мы жалуем Фею Лазоревого града должностью Главного имперского ревизора, повелеваем вернуть из ссылки Яньского князя и просим его вновь исполнять должность правого министра, дарим прощение Инь Сюнь-вэну и Су Юй-цину и с завтрашнего дня ожидаем их прибытия во дворец».

Император взял из рук Феи исписанный лист, просмотрел и сказал:

— Мы намеренно поручили записать все это тебе, ибо мы желаем, чтобы все в нашем государстве узнали о твоей прямоте и честности.

Сын Неба самолично начертал на красной бумаге[307] шесть иероглифов, которые означали: «Главный имперский ревизор Фея Лазоревого града», и вручил грамоту Фее.

— Завтра мы выезжаем в столицу, — улыбнулся император, — отправляйся за нами, ступай в дом своего мужа и жди его возвращения.

— В мужском платье не подобает мне сопровождать ваше величество — это могут расценить как нарушение этикета. Со мною служанка, позвольте нам добираться до столицы самим.

Император горько жалел о своих заблуждениях, поэтому очень торопился вернуться к государственным делам. Лу Цзюнь и Дун Хун задыхались от бессильной ярости — власть уплывала у них из рук. Говорят, раненый зверь бросается на человека, схваченный за руку вор способен на убийство. Так и здесь: разоблаченные смелыми речами Феи, эти негодяи и не подумали раскаяться в своих преступлениях, наоборот, замыслили новые. Нужен был только подходящий случай, чтобы приступить к злодейскому делу. Неожиданно к императорскому дворцу подскакал вестовой, который доставил послание шаньдунского правителя. Вот что в нем говорилось:

«Предводитель северных сюнну со стотысячным войском движется из Яньмыня через земли Тайюань к границам Янчжоу. Силы его огромны, наступление стремительно, вскоре он будет в провинции Шаньдун. Умоляю Ваше Величество выслать на подмогу большое войско!»

Прочитав, Сын Неба обратился к свите: — Видимо, сюнну узнали, что наши укрепления на севере пришли в упадок, потому им и удалось так быстро достигнуть рубежей Шаньдуна. К несчастью, мы далеко от столицы, вести доходят к нам с большим опозданием, и не с кем обсудить прискорбные события! Кто-то из свиты выкрикивает:

— Дело не терпит отлагательства, нужно пригласить сановного Лу Цзюня.

Тем временем вероломный вельможа, поняв, что вышел из милости у императора, сказался больным и скрылся в своих покоях. Услышав о нападении сюнну, он просиял от радости, уселся на постели и стал размышлять: «Само Небо пришло ко мне на помощь! Посылает удобный случай, чтобы я возродил свое былое могущество при дворе. Лучше всего попроситься сейчас в войско, покрыть себя славой на полях сражений — и Сын Неба простит меня и вернет мне свое расположение. Ну а если судьба окажется против меня, то, что делать, запахну халат на левую сторону[308] и буду служить сюнну, у них получу и княжеский титул, и богатство!» Он поспешил к императору, пал перед ним ниц и смиренно вымолвил:

— Велика вина моя перед вашим величеством! Я готов положить голову на плаху, дабы искупить свои прегрешения. Но теперь, перед лицом ужасной опасности, надвинувшейся на страну, я не стану молить о прощении, а попрошу вашего позволения делом искупить свои заблуждения. Враги перекрыли дорогу в столицу, а в свите вашего величества ни одного военачальника, — позвольте же мне возглавить охраняющий вас отряд, призвать к оружию местное население и вместе с даосом Голубое Облако выступить на врага, бросить к ногам вашего величества голову презренного хана сюнну и этим завоевать вашу милость снова!

Император задумался, но другого выхода не было. Он взял Лу Цзюня за руку и со вздохом проговорил:

— Не вы одни повинны в том, что случилось, — и самого себя казним мы за заблуждения прошлого. Потому сегодня и государь, и его подданный должны быть заодно. Забудь все, докажи нам свою преданность в трудный час, помоги нам!

Лу Цзюнь припал к руке государя, обливая ее слезами. — Доброта вашего величества не знает предела! Я готов приложить все силы и доказать, что потрачена она не впустую!

Император тут же назначил Лу Цзюня командующим войска из семи тысяч стражников и пяти тысяч ополчения Цинчжоу и приказал немедленно выступать против сюнну. Лу Цзюнь вызвал к себе даоса Голубое Облако:

— Государство в опасности; северные сюнну подошли к рубежам провинции Шаньдун. Император поручил мне разгромить врага, но я не знаю, как это сделать. Помогите!

— Я житель заоблачных высот, отрешен от мирской суеты. Я могу для вас слетать в Нефритовую столицу и передать любую весть на Три горы, но судьбы страны и исход войны не в моей власти.

— Значит, вы отворачиваетесь от меня в трудный час? — размазывая по щекам слезы, закричал Лу Цзюнь. — Разве не я разыскал вас, возвысил перед государем и приблизил к нему? Вы же знаете: кто завязал узелок, тот и развяжет! Подумайте еще раз, не покидайте в беде!

— Ладно уж, — осклабился даос, — будем считать, что вы меня уговорили. Придется помочь, беда-то нешуточная!

Обрадованный Лу Цзюнь тотчас доложил Сыну Неба, что готов выступать, и скоро вместе с даосом вел войско к Шаньдуну.

Известно, что среди северных сюнну самое воинственное племя — мохэ.[309] Ханьский Тай-цзу семь дней отбивался от них под Бодэном, даже У-ди, умелый полководец, и тот не преуспел в сражениях с ними. После династии Тан и Сун племя стало еще более могущественным. Его предводитель, хан Елюй,[310] обладал такой силой, что мог голыми руками рвать железо. Хитростью и коварством он отнял власть над племенем у собственного отца, вырастил своих воинов в лютой ненависти к жителям равнины и, прознав о том, что страной Мин заправляют изменники и обманщики, а Яньский князь удален от дел и выслан из столицы, возликовал.

— Небо дарит нам империю Мин — в ней сейчас и страшиться-то некого!

Он разделил свое войско: один отряд, числом двадцать тысяч воинов под началом богатыря Тобара, направился через Иньшань и Ханьян в монгольские степи, дальше мимо Цзеши к минской столице. Другой отряд, числом тридцать тысяч воинов, вел сам хан. Он собирался соединиться с конницей монголов и напасть на Шаньдун, преградить минам путь к отступлению и вынудить их сложить оружие.

Тобар шел, как ему указал хан, и не встречал никакого сопротивления. Местные власти тщетно пытались противостоять нашествию, приказывали закрыть ворота крепостей, а воинам сражаться, но воины в ужасе перед сюнну разбегались кто куда, чиновники думали только о спасении своих семей. В столице воцарилась неразбериха. Мать-императрица отдавала какие-то приказы, наказывала военных и гражданских почем зря, но все было бесполезно. И как-то ночью отряды сюнну подошли к столице и начали ломиться в Северные ворота. Императрица вывела из дворца супругу и наложниц государя, собрала всех придворных дам и, не найдя экипажей, приказала бежать верхами через Южные ворота. В сопровождении десятка слуг женщины выехали из города.

Проскакав несколько ли, императрица оглянулась: над столицей поднялось пламя!

Один из богатырей захватчиков бросился в погоню за небольшим отрядом и начал бой с малочисленной охраной. Телохранители императрицы сражались самоотверженно, но силы были неравны. Самой матери государя и даме Цзя удалось скрыться от преследователей. Когда они замедлили бег своих коней, то увидели, что их сопровождают несколько оставшихся в живых телохранителей и пять или шесть придворных дам.

— Варвары вот-вот окружат нас, — воскликнула дама Цзя, — не лучше ли скрыться в горах, а поутру поискать какое-нибудь прибежище?

Императрица согласилась, и всадники направились в горы. Луна была тусклой, с трудом удавалось различить тропу. Все впали в отчаяние, слышались рыдания и стоны, однако императрица сумела успокоить людей. Через несколько ли дама Цзя и ее госпожа почувствовали, что очень устали от скачки, спешились и отдали коней. Императрица в изнеможении опустилась прямо на землю.

— Где мы? У меня пересохло в горле, нельзя ли достать хоть каплю воды?

И тут ветер донес до них звон колокола. — Это же монастырский колокол! — обрадовалась Цзя.

Они поехали на звук и вскоре увидели обитель. Придворная дама узнала монастырь.

— Горный Цветок! Тот самый монастырь, куда я ездила по вашему повелению!

Ночные путницы поспешили к воротам, которые оказались запертыми. На стук вышла монахиня, узнала даму Цзя и приветливо пригласила гостей расположиться на отдых в монастыре. Императрица наконец немного пришла в себя.

— Судьба наша в руках Будды, — проговорила она. — Кто бы мог подумать, что мне придется искать спасения в горном монастыре? Каждый год я приезжала сюда, чтобы молиться за здоровье императора, моего сына, а сейчас я — здесь, он — за тысячи ли от столицы, и никто не знает, что станет со всеми нами. Будем надеяться, все обойдется, и пожелаем ему долгой жизни.

Императрица зажгла ароматные травы, поклонилась Будде и вознесла молитву, испросив спасения страны от нашествия варваров.

Придворная дама, как могла, успокаивала свою госпожу, повела ее по монастырю, желая отыскать для ночлега помещение, подходящее для сана императрицы. Вдруг в одной из келий они услышали стоны. Распахнули дверь и увидели в помещении юношу и мальчика. Дама Цзя взглянула в лицо юноши и вскрикнула от удивления. А что ее поразило, вы узнаете из следующей главы.

Глава тридцать вторая

О ТОМ, КАК ФЕЯ ЛАЗОРЕВОГО ГРАДА ПЕРЕХИТРИЛА ВАРВАРОВ И КАК СТАРЫЙ ЯН ПОДНЯЛ НА ВРАГА ОПОЛЧЕНИЕ

Незадолго до описанных событий Фея села на своего ослика и вместе с Су-цин отбыла из загородного дворца. Отъехав несколько ли, она подумала: «Сын Неба решил вернуть из ссылки Яньского князя, так зачем же мне ехать к нему? Поспешу в столицу!» Путницы повернули на север и вскоре достигли рубежей провинции Шаньдун. Здесь жители приграничных селений сообщили о нападении сюнну и посоветовали поскорее бежать из этих краев. Фею страшная весть поразила, однако она не свернула с пути, день и ночь погоняла ослика, спеша домой. Примерно в ста ли от столицы она решила передохнуть в монастыре Нетленный Огонь, но в нем не было ни души — все монахини без следа исчезли. Тогда она со служанкой добралась до Горного Цветка, но и там нашли только одну монахиню. Женщины так устали, что заночевали в монастыре, забравшись в самую отдаленную келью, — там и обнаружили их императрица и дама Цзя. Узнав друг друга, Фея и придворная дама обмерли от радости и молчали, не в силах вымолвить слова. Дама шепотом сказала Фее, что ее спутница — императрица-мать. Фея подошла к государыне и почтительно приветствовала ее.

— Кто этот вежливый юноша? — спросила императрица.

— Это девушка, и зовут ее, как меня, Цзя!

И придворная дама рассказала своей госпоже, как встретилась с Феей в этом монастыре, а потом надолго потеряла бедную девушку из виду, и добавила, что счастлива видеть Фею снова.

Императрица взяла Фею за руку и ласково погладила ее. Весь следующий день женщины провели в монастыре. С утра до вечера к даосской обители стекались люди — жители окрестных селений и городов, которые бежали от сюнну. И вот вокруг монастыря, на окрестных холмах и горах появились костры — лишенные крова люди собрались возле своей императрицы.

Сюнну заметили в ночи свет и однажды в третью стражу окружили монастырь, наполнив окрестности злобными криками. Императрица и придворные дамы сбились в угол, не зная, что предпринять.

Один из вражеских воинов прокричал:

— Мы знаем: среди вас — минская императрица! Нам обещана большая награда, когда мы доставим ее к хану. Если ее не получим, всех перебьем!

Враги подступали все ближе. Императрица обратилась к даме Цзя:

— Древние мудрецы говорили: лучше умереть чистой, чем жить опозоренной. Я слабая женщина, но я — мать Сына Неба и не стану вымаливать жизнь у варваров. Спасайте жену и наложниц моего сына, проберитесь к нему и передайте мои прощальные слова: «Жизнь и смерть — во власти людей, судьбы державы — во власти Неба, и никакие силы человеческие здесь не помогут. Любая мать, независимо от звания и положения, любит своих детей, потому и я скорблю бесконечно, ибо нахожусь на краю гибели и не надеюсь больше увидеть свое дитя в этом мире. Умоляю тебя, сын: не тоскуй обо мне, береги себя! Прогони Лу Цзюня, верни Яньского князя, и он сумеет разгромить сюнну и отомстить за меня!» Сказав это, императрица хотела было покончить с собой, но супруга и наложницы Сына Неба схватили свою госпожу за руки и, рыдая, остановили ее.

— Мы знаем: у вас доброе сердце, — со слезами проговорила дама Цзя, — почему же вы оставляете нас сейчас? Если вам не жаль нас, ваших верных слуг, подумайте хотя бы о вашем сыне, императоре, который страдает в неведении за тысячи ли отсюда. Вы мудрая женщина и знаете, что не навек воцарилась ночь над нашей страной. Когда Сын Неба разобьет врага и вернется в столицу, что скажет он о поступке, который вы замыслили?

— Я все понимаю, — отвечала, плача, мать государя, — но положение наше безвыходно! Как ни ищи спасения — его нет!

И тут из толпы выходит какой-то юноша и обращается к императрице с такими словами:

— Вы правы, положение в самом деле тяжелое, но я, даже и не обладая мужественным сердцем Цзи Синя,[311] все же хочу попытаться перехитрить варваров. Предлагаю такой план: вы наденете мой халат и незаметно выскользнете из монастыря, а я отправлюсь к хану вместо вас.

Юноша сбросил свой простой халат и отдал его императрице. На незнакомца устремились все взоры — кто такой? Да это Фея Лазоревого града! Императрица ласково улыбнулась ей.

— У тебя смелое сердце, девочка. Но я уже стара и не соглашусь купить себе жизнь ценой твоей жизни! К тому же я не терплю обмана.

— Вы забываете о вашем сыне, нашем государе, — настаивала Фея. — А считать обманом военную хитрость неправильно! Ханьский Тай-цзу семь дней терпел позор поражения под Бодэном, пока не пересилил ложный стыд, не прибег к хитрости, которая и спасла его от беды. Так неужели государь не извинит нам обман ради спасения вашей жизни?!

Затем она приказала Су-цин поменяться нарядами с супругой императора. Пока та с помощью дамы Цзя и наложниц переодевалась, Фея и Су-цин наложили мужской грим двум знатнейшим женщинам государства. Когда приготовления к бегству были закончены, Фея обратилась к даме Цзя:

— Будьте рядом с нашими первыми дамами и берегите их, как зеницу ока. Будем живы — непременно встретимся!

Когда сюнну начали выламывать ворота, Фея закрыла лицо платком и прокричала врагам:

— Я согласна стать вашей пленницей, но при условии, что вы будете почтительны со мною!

Предводитель отряда в ответ:

— Выходите, мы не причиним вам вреда!

Фею и Су-цин усадили в два небольших экипажа и повезли в столицу, где в это время Тобар со своими воинами, убивая без разбору городских жителей, разыскивал императрицу и ее придворных дам. Когда к нему привезли двух женщин, он страшно обрадовался и велел держать их под крепкой охраной как заложниц.

— Не один раз мы с тобой смотрели смерти в лицо, — сказала Фея служанке, — но до сих пор она щадила нас. Сегодня мы умрем за отечество! Пусть я гетера, а ты моя служанка, мы умрем как мать и супруга императора. Нам это славы не даст, но врагам мы покажем, как умеют умирать верные минские женщины! Давай выскажем этим сюнну все, что мы о них думаем!

И Фея закричала:

— Бездушные варвары, вам неведомо величие Неба! Я императрица, мать всемогущего Сына Неба, вы не смеете держать меня взаперти.

— Я придворная дама Цзя, приближенная императрицы, — подхватила Су-цин. — Можете убить меня, если это ваше намерение, только убивайте поскорее!

Вскоре, однако, сюнну узнали от предателя, что захваченные ими пленницы не те, за кого себя выдают. Тобар прорычал:

— Слышали мы, что жители страны Мин славятся вежливым обращением — оно и верно. Только посмотрите, как изысканно ругаются эти обманщицы, пока своего не получили!

Он приказал до поры не трогать их, но глаз не спускать.

К этому времени императрица была уже почти в безопасности. Но однажды путь им неожиданно преградил отряд врага. Небо сотряслось от крика сюнну, от лязга мечей и пик. Мужчины и женщины, старики и дети, которые шли за своей императрицей, попадали ниц и зарыдали, моля Небо о спасении, — казалось, померк белый свет и содрогнулась от жалости земля! Императрица тоже подняла глаза к небу.

— Наши жизни в твоей власти! Я стара и не страшусь умереть, но супруга и наложницы императора, мои придворные дамы такие молодые, красивые, — что будет с ними?

Императрица в изнеможении опустилась на землю, дамы, плача навзрыд, окружили ее. Пути для спасения не было! И вдруг сюнну простыл и след — откуда ни возьмись появился юный воин, он налетел на врагов, размахивая двумя мечами и круша всех подряд…

А дело было так: после отъезда Яньского князя в ссылку отец его, старый Ян, принял приглашение сановного Иня перебраться к нему на жительство вместе с семьей в загородное поместье. Здесь и застала его весть о нападении сюнну. Тотчас он пришел к Иню и, глотая горькие слезы, сказал:

— Враги — на нашей земле, государь — за тысячу ли от столицы! Мы не можем сидеть сложа руки и ждать, когда варвары схватят императрицу! Нужно поднимать народ и собирать ополчение!

Сановный Инь встал.

— Дорогой брат! Я мыслю так же, как и вы. Не будем терять времени — за дело!

Только он это проговорил, как из столицы примчался посыльный с письмом, в котором было вот что:

«В третью стражу минувшей ночи сюнну подошли к воротам столицы. Матери и супруге нашего императора удалось скрыться, но где они сейчас, неизвестно».

Сановный Инь затопал ногами в гневе на предателей, доведших страну до бедственного положения. Старый Ян попытался успокоить его.

— Мы разыщем императрицу и хотя бы ценой своей жизни спасем ее! Отечество в опасности, и мы, верные слуги государя, должны сделать все, что в наших силах! Соберитесь с духом и пишите приказ о наборе в ополчение местных жителей!

Когда все, кто мог носить оружие, сошлись к дому Иня, их набралось всего пять или шесть сотен.

Старый Ян пригласил к себе Лотос и Сунь Сань, объяснил положение и пригласил в ополчение — те тут же пошли доставать из сундуков мечи, седлать боевых коней, натягивать тетиву и заострять стрелы. Когда все были готовы, маленький отряд выступил к столице. Узнать, где находятся мать и супруга императора, было не у кого — все местные жители разбежались или попрятались. Но однажды минские воины увидели, как на нескольких женщин — их было пять или шесть, по виду придворные дамы, — изготовились напасть враги. Женщины плакали и взывали о помощи.

— А что, если среди них и мать государя? — обратилась Сунь Сань к Лотос.

Дочь Огненного князя выхватила из ножен два меча и бросилась на врага. Один из них, попытавшись остановить ее, подставил под удар меча свою пику, но разве могло это сдержать бесстрашную девушку?! В конце концов варвар бросил поводья и обратился в бегство. Лотос поскакала в погоню, но вдруг услыхала крик:

— Остановись! Здесь мать и супруга императора! Помоги их спасти!

Лотос повернула коня и поскакала к старому Яну. И вот спасители уже подходят к императрице и отвешивают ей почтительный поклон, а она спрашивает:

— Кто вы?

Вперед выступает сановный Инь.

— Я бывший левый министр Инь Сюн-вэнь, а этот почтенный старец — отец Яньского князя. Мы узнали, что вы в опасности, и поспешили на помощь, чтобы спасти вас от позора и смерти.

Императрица тяжело вздохнула.

— Мне стыдно, что я невольно вынудила вас рисковать жизнью и помогать мне, в то время как в помощи нуждается наша страна. Ведь к власти пробрались предатели и корыстолюбцы, а сын мой, император великой Мин, уехал за тысячи ли от столицы! Как печальна наша участь!

Она помолчала и спрашивает:

— Кто этот смелый юноша, что бросился на варваров?

Старый Ян отвечает:

— То дочь Огненного князя, зовут ее Лотос. Когда мой сын Чан-цюй воевал с южными варварами, он взял ее отца в плен, потом узнал о талантах этой девушки и привез ее с собой.

Подивившись рассказу старика, императрица подозвала к себе Лотос, протянула ей руку и сказала, обращаясь к стоявшим рядом:

— Она не только отважный воин, она еще и красавица!

Она спросила девушку, сколько ей лет, где сейчас ее отец, затем притронулась к ее мечам и ласково проговорила:

— Мне пришлось бежать из столицы, скитаться по горам и лесам, не имея места приклонить свою старую голову, но в самый страшный час Небо послало тебя, и ты спасла мне жизнь. Отныне нам не страшны никакие варвары!

— Вам следует уходить отсюда, враги со всех сторон! — напомнил императрице сановный Инь.

— Куда же мне идти?

— Варвары уже захватили Дунбэй, поэтому мы можем отойти к югу, чтобы закрепиться в Чжэньнани.

Государыня согласилась и отправилась в этот небольшой городок, расположенный в нескольких ли от столицы. Он стоял на холме и был защищен высокой крепостной стеной, а потому неприступен для врага.

Сунь Сань возглавляла передовой отряд, императрица с придворными дамами находилась в середине под охраной Лотос, сановный Инь и старый Ян замыкали маленькое войско.

На другой день они вошли в Чжэньнань. Императрица назначила сановного Иня командующим крепости, под начало которого вместе с местными войсками попали теперь уже шесть-семь тысяч воинов. Старый Ян стал первым помощником Иня, Лотос — начальником основного отряда и стражем Дворца Долгой Осени, Сунь Сань возглавила замыкающий отряд.

Тем временем Сын Неба, оставшись без Лу Цзюня, скучал в одиночестве, предаваясь печальным думам. Как-то под вечер император позвал слугу и поднялся в павильон посмотреть на море. До самого неба вздымались волны. Они с ревом накатывали на берег, и не было видно им конца. Море бурлило, словно в нем насмерть бились киты или водные чудища. И вот, осветив последним лучом лик бушующего моря, закатилось на запад алое солнце и исчезло в волнах, а из моря восстал многоярусный павильон, ослепительно многоцветный, радующий глаз причудливостью форм… Но налетел с запада сильный ветер, и павильон пропал, будто его не бывало. Только неизменные волны морщили поверхность моря. Сын Неба в изумлении воскликнул:

— Что это было? Слуга в ответ:

— Это же Призрачный павильон![312]

Император помолчал и молвил:

— Как жаль, что в жизни человека нечасты такие видения! Знай мы их сущность, мы не доверились бы легковесным посулам мага и не покинули бы нашу столицу, влекомые призрачным ветром и призрачными тенями! Ах, если бы рядом был Яньский князь! Он не дал бы нам сделать такой опрометчивый шаг!

Сын Неба устремил взгляд на юг, вспомнив о ссыльном князе. И вдруг увидел: с юга во весь опор скачут к дворцу два всадника. А кто они были, об этом в следующей главе.

Глава тридцать третья

О ТОМ, КАК ЛУ ЦЗЮНЬ ПРЕДАЛ РОДИНУ И КАК СЮННУ НАПАЛИ НА ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ

Между тем Ян, прибыв на место ссылки, затосковал: дел никаких, до родных мест далеко, время течет медленно, нет рядом любимого государя, нет рядом дорогого отца. Дни проходили, складывались в месяцы, тоска не унималась. Вернулся посланный в столицу слуга, привез письма и придворные новости: Ян узнал, что император отбыл к берегам Восточного моря. Изменившись в лице, он ударил ладонью по столику.

— Неспроста я подозревал Лу Цзюня в предательстве! И как только мог государь довериться ему?

Ян тяжело вздохнул и с этого дня перестал есть и пить, целыми днями сидел у окна и смотрел на север, не замечая катившихся по щекам слез.

Хун пыталась его утешать.

— Издревле императоры ездили к морю для молении, и не один придворный, воспользовавшись отсутствием государя, пробирался к власти, — стоит ли так огорчаться?

— Мне это известно не хуже, чем тебе, — говорил Ян. — Но императоры древности, прежде чем отлучиться, наводили в стране порядок, укрепляли войско и границы, запасали на случай беды продовольствие, чтобы враги не могли застать родину врасплох. А посмотри, что делается теперь: порядка никакого, власть принадлежит проходимцам, народ ропщет — гибнет страна, рушится! Император ради пустых забав отправился за тысячи ли от столицы, в стране начались беспорядки, этим воспользовались изменники, которым нет дела до народных судеб. Держава в опасности! В семь лет я выучился грамоте, в десять уже помогал родителям прокормиться, в шестнадцать предстал перед государем, которого считал воплощением добродетели Яо и Шуня, талантов Тан-вана и У-вана. И по сей день я привязан к императору, как туча к ветру, как рыба к воде, но я вдали от него и ничем не могу ему помочь, — можно ли пребывать в спокойствии?!

И тут распахнулись двери, и в дом вошли два молодых воина. Ян с радостью узнал в них Дун Чу и Ма Да.

— Когда я видел вас последний раз, вы обещали вернуться домой, — откуда же вы здесь?

— Возвращаться мы не собирались. Продолжали следовать за вами, любовались прекрасными южными землями, охотились по пути на косуль да зайцев, ждали, когда вас призовут к трону. Тем более что мы узнали об отъезде государя к горе Тайшань и вспомнили древний обычай: когда император отбывает на моления, государственным преступникам объявляют помилование. Вот мы и пришли узнать, не собираетесь ли вы в столицу. Может быть, вы решили подать прошение о снисхождении к вам?

— Лучше умру на чужбине, но такого прошения не подам, — вздохнул тяжело Ян. — А с другой стороны, пусть государь и обошелся со мной как с преступником, молчать не стану и в этот грозный для страны час выскажу все, что у меня на душе! Надеюсь, вы доставите мое послание государю?!

Дун Чу и Ма Да согласно кивнули, и князь тут же составил письмо на высочайшее имя, запечатал его и вручил своим соратникам, трижды наказав:

— Берегите его, как самих себя! Это послание — дело государственной важности!

Воины поклонились, вскочили на коней и помчались на север. Они скакали день и ночь, пока не достигли берега Восточного моря. Им сообщили, что государь во дворце, а Лу Цзюнь назначен командующим войском и отправился сражаться с варварами. Посланцы бросились искать императора. Как раз в это время государь любовался Призрачным павильоном и, заметив всадников, спросил:

— Почему они так спешат? Наверно, у них срочное дело, зовите их сюда.

Телохранители императора кричат:

— Эй вы, на конях! Спешивайтесь и назовите ваши имена!

Воины сошли на землю и подошли к охране.

— Вы что, не узнаете военачальников императорского войска?

Те в ответ:

— Мы выполняем приказ! Куда изволите следовать? Дун Чу и Ма Да сказали, что везут письмо его величеству государю от князя Ян Чан-цюя, и попросили срочно доложить императору.

Охранники заплакали от радости.

— Какое счастье! Государь заждался этого письма. Все знают, что враги оклеветали князя и страна находится на краю гибели. Теперь мы спасены!

Они побежали докладывать Сыну Неба о приезде посланцев Яньского князя. Обрадованный император велел звать их без промедления; Дун Чу и Ма Да с поклоном вручили Сыну Неба пакет. Государь распечатал его и прочитал:

«Юньнаньский узник Ян Чан-цюй готов умереть, дабы искупить свои прегрешения перед Вашим Величеством. Дерзкими речами он оскорбил его священную особу и не сумел доказать свою преданность ему и делу защиты отчизны. Однако Сын Неба не оставил Ян Чан-цюя своими милостями: он простил дерзкому слуге его речи и сохранил ему жизнь. Ян Чан-цюй смиренно благодарит государя!

С детских лет мне известно, что любовь подданного к государю и сына к отцу — основа Пяти отношений: отец рождает и растит сына, государь воспитывает и наставляет его на путь истины; отец может отругать сына и прогнать из дому, но даже если отец ослеплен гневом, сын обязан повиноваться отцу и почитать его!

Сегодня я не страшусь признаться Вашему Величеству, что готов впасть в новое прегрешение, дабы остаться до конца человеком честным и прямым, достойным видеть над головой небо, а под ногами землю. Находясь в ссылке, я продолжал получать из столицы вести о жизни страны. Одна из них потрясла меня: я узнал, что Ваше Величество отправились к Восточному морю! Не стану много говорить о том, что маги, окружающие Вас, — это просто шарлатаны, что отправиться на моление к морю уговорили Ваше Величество злонамеренные люди! Напомню лишь Вашему Величеству о запоздалом раскаянии ханьского У-ди! Этого правителя заботили всерьез только шалости незаконного его сына, чуского князя.

Любое государство крепко человеколюбием и порядком. С недавних пор наши законы устарели и не способствуют высоким проявлениям преданности. Воцарился беспорядок, государство пришло в упадок, нравы портятся. Ваше Величество прилагаете все силы, чтобы спасти отчизну, взываете к совести министров и сановников, пытаетесь успокоить народ, но негодяи разрушают хорошие начинания, и все идет прахом, и растет недовольство простого люда, и разбойники поднимают головы!

Поверив хитрому магу, Ваше Величество уехали за тысячи ли и долго отсутствуете. Всякий скажет, что это на руку врагам отчизны! На протяжении трех последних династий нас тревожат северные и южные варвары, причем северные границы государства очень близки к столице. Хотя мы выстроили Великую стену,[313] есть путь через Ляодун и Гуаннин к сердцу державы, и это до крайности беспокоит меня. Поэтому прошу Ваше Величество повернуть коней и поспешить в обратный путь, дабы оградить отчизну от опасности. Хорошо, если мои предостережения пойдут на благо государству. Как жаль, что государь и его верный подданный далеки друг от друга, словно страны Цинь и Юэ! Молю Ваше Величество не посчитать мое послание за новую дерзость!»

Окончив чтение, император стукнул яшмовой ладонью по подлокотнику трона.

— И такого подданного мы решились отправить в изгнание! Как без него нам спасти державу?!

Сын Неба поднял глаза на Дун Чу и Ма Да. — А что скажете вы, храбрые воины?

— Мы верные слуги вашему величеству и Яньскому князю и намерены разделить с отчизной все радости и горести!

Тяжело вздохнул император.

— Яньский князь — образец преданности и самоотверженности, его ниспослало нам само Небо! Мы раскаялись в своих ошибках, но от этого легче пока не стало: варвары близко, и никто не знает, чем кончится поход нашего войска под началом Лу Цзюня. Возвращаем вам прежние должности и звания, вы остаетесь при нас и помогаете нам против сюнну!

Император взял бумагу и кисть и собственноручно начертал вот что:

«Мы прочитали Ваше послание и устыдились. Вы доказали нам свою преданность, и мы раскаялись в своем отношении к Вам — поспешите на помощь! Варвары подошли к столице, мы отрезаны от нее и находимся сейчас на берегу моря. Только Ваша мудрость и таланты Хун могут спасти нас и страну!»

Он призвал к себе самого искусного наездника из своих телохранителей, вручил ему послание и приказал без остановок скакать в Юньнань. Тот вскочил на коня и помчался на юг.

Тем временем Лу Цзюнь вел свое войско к Шаньдуну. Внезапно налетел сильный ветер и сломал древко желтого знамени командующего. Лу Цзюнь счел это плохим предзнаменованием, позвал даоса Голубое Облако и спросил, чем, по его предположению, завершится поход. Даос помолчал и говорит:

— Желтое знамя — это направление на середину. Видимо, в душе вашей поселились сомнения.

— А что означает сломанное древко? — испуганным голосом спрашивает вельможа.

— Раздвоение мыслей, — засмеялся даос, — ибо вы решили служить хану варваров, если не сможете послужить императору!

Лу Цзюнь покраснел и больше уже ни о чем даоса не спрашивал.

У границ Шаньдуна войско расположилось станом. Хан Елюй сидел в крепости, но, узнав, что подошел большой отряд минов, пошел в наступление, десять раз сходились враги, никто не одолел. Тогда Голубое Облако поднялся на возвышение, произнес заклинание: тотчас подул злой ветер, зарядил черный дождь, песок и камни посыпались с неба на сюнну, откуда ни возьмись появились бесы и демоны, которые ринулись на варваров и окружили их со всех сторон. Разъяренный хан успел увести войско в крепость и послал гонца за Тобаром. Тот оставил часть войска в столице, а с другой частью поспешил на выручку Елюя. Выслушав рассказ хана о сражении, он сказал:

— Думаю, в стане минов есть маг, который и напустил на нас нечисть. Надо действовать хитростью.

— А как? — спросил хан.

— В столице мне удалось захватить семьи некоторых минских сановников, — ответил Тобар, — среди них жена и дети Лу Цзюня. С их помощью мы и заставим его сдаться. Он ведь не из тех, кто беззаветно предан своему императору!

Елюй одобрил план и приказал доставить из столицы семьи минских вельмож.

Между тем циньский князь Шэнь Хуа-цзинь, который уже много лет не бывал в столице, узнав о нападении варваров, забеспокоился и пригласил к себе супругу, сестру Сына Неба.

— Мне стало известно, что император уехал за тысячи ли от столицы, власть при дворе захватил коварный Лу Цзюнь, северные сюнну воспользовались этим, они уже в столице, а мать и супруга императора скрылись неизвестно куда. Я не могу оставаться в бездействии. Надобно собрать войско и идти на помощь царственным особам!

Принцесса запричитала:

— Какой позор матушке-императрице на старости лет! О Небо, как ты могло допустить это? Я готова последовать за великим князем и отдать жизнь ради спасения трона!

— В вашем участии пока нет надобности. Я сам сделаю все, чтобы найти вашу мать и привезти ее сюда!

Князь собрал семитысячное войско и звездной ночью двинулся на поиски. По дороге он наткнулся на длинный обоз, в котором сюнну везли женщин. Почти все пленницы плакали, но были и такие, которые весело переговаривались и смеялись, разодетые в яркие кофты.

— Потаскушки! — крикнул князь. — Этих не спасать! Князь отбил у варваров несколько телег, подошел освобожденным и начал расспрашивать, кто они и откуда. Две женщины особенно заинтересовали его — они совсем не походили на простолюдинок. На расспросы одна из женщин ответила:

— Я приближенная императрицы, зовут меня Цзя. А эта девушка — моя служанка.

Это были Фея Лазоревого града и Су-цин, не рискнувшие назваться своими именами. Князь начал спрашивать об императрице и, узнав, что она в безопасности, полюбопытствовал:

— А кто были те блудницы, что укатили с сюнну?

— Родственницы Лу Цзюня, — ответила Су-цин. Князь с трудом удержался, чтобы не выругаться.

Успокоившись, он сказал Фее:

— Я должен двигаться с войском дальше, а вы отправляйтесь в мое княжество Цинь и будьте возле принцессы. Кончится война, тогда вернетесь в столицу.

Фея подчинилась. Князь отрядил ей в охрану десяток воинов, а сам двинулся в путь.

Тем временем сюнну привезли пленных женщин в Шаньдун и доложили хану, что по дороге на них напали воины княжества Цинь и отбили несколько экипажей с пленницами. Эта весть не обеспокоила Елюя, ибо ему были нужны только близкие Лу Цзюня. Хан поднялся на крепостную стену вместе с вельможными дамами и крикнул Лу Цзюню:

— Эй, начальник Лу! Сдавайся! Я захватил твоих женщин! Если сложишь оружие, пощажу их, не сдашься — казню!

Лу Цзюнь посмотрел и обмер: жена его и наложницы стоят возле хана и обливаются слезами в три ручья. Не выдержал вельможа такого зрелища, пал духом и вернулся в стан. «Некогда У Ци, убив свою жену, стал большим военачальником, — думал он. — Если я одолею хана, то погублю свою семью. Зато Яньский князь мне уже не страшен будет: государь вернет мне богатство и знатность, а я наберу себе в жены красавиц, каких захочу! Пожалуй, нет проку спасать надоевших подруг и лишаться славы!» Но минуты не прошло, как он уже думал иначе: «А что, если, несмотря на мои подвиги, император не простит?! Тогда я этих жен лишусь и других не приобрету!» Никак не мог он решить, как поступить. Долго сидел, обхватив голову руками, даже задремал, и то ли во сне, то ли наяву явился перед ним небожитель в алом одеянии: одной рукой достает он до кеба, другой сжимает семизвездный меч. Лу Цзюнь в испуге вскочил.

Холодный пот прошиб вельможу. И тут мигнул светильник, возле шатра послышалось покашливание, и вошел дозорный со словами:

— Только что из стана варваров прилетела стрела, а к ней привязан кусок шелка — вот он!

Лу Цзюнь развернул послание и прочитал:

«Я, слуга великого хана, богатырь Товар, шлю это послание командующему минского войска. Всем известно, что умный живет ради выгоды, а преданный — ради покорности. Будь у Вас сто тысяч воинов, знамя с белым хвостом и золотая секира, Вы против этого не возразили бы. Но Вам прекрасно известно, кто оклеветал преданных слуг императора, кто посеял при дворе смуту и водил за нос Сына Неба, кто прибрал к рукам власть в стране Мин, вызвав недовольство народа, кто, наконец, ослабил войско и поставил под угрозу безопасность государства. Все, что произошло с Вашей страной сегодня, — дело Ваших рук. Будете Вы сражаться с нами и дальше или не будете, император Вас не простит, а народ не полюбит. Несмотря на все Ваши таланты и подвиги, не снимут с Вас прежних грехов. А когда Вы проиграете сражение, не пощадят и Ваших близких. Нам жаль Вас!

Ваш народ говорит: вот вернет император Яньского князя — и страна будет спасена. Я не многое знаю о Вашей стране, но одно понимаю ясно — возвращение Яньского князя не принесет Вам счастья! Не пора ли Вам вспомнить ханьского Ли Сяо-цина:[314] он происходил из знатного рода, тоже воевал с сюнну, попал в плен, но проявил благоразумие, за что и был пожалован титулом Левого князя при хане, обрел богатство и знатность. Зачем же Вам хранить верность минскому трону — для своей погибели? С Вашими знаниями и способностями Вы на службе у хана получите много больше, чем у императора. Когда мы завоюем страну Мин, Вы получите удел и станете князем! Если нам не повезет, Вы уйдете с нами на север и безбедно доживете свои дни в звании Левого князя при хане. Что лучше: жить со своими близкими, радуясь богатству да знатности, или же лишиться всего? Разум подскажет Вам, что для Вас выгоднее, в чем Ваше счастье!

Последнее, что скажу: кто долго колеблется, принимая решение, — тот скоро кается, кто долго думает — тот теряет время. А времени вернуть нельзя!»

Лу Цзюнь прочитал и снова крепко задумался. Полдня думал, перечитывая строка за строкой письмо Тобара, закрыв глаза и бессильно опершись на столик. Вдруг он вскочил и трахнул кулаком по столику.

— Недаром дурной сон мне был! Может, стоит все-таки остаться живым да благоденствовать?!

Схватил кисть, начал было писать ответ варварам, но вдруг опомнился: «Я-то сдамся, а как поведет себя даос?» И опять он задумался на полдня. Наконец хлопнул себя по колену и рассмеялся.

— А какое кому дело?

Он вызвал к себе даоса и говорит:

— Вы знаете новую песенку?

— Какую песенку? — удивился Голубое Облако.

— А вот какую:

Ласточка в небо взовьется —

Исчезнут все облака!

Свет в небесах разольется —

Ясного света река!

— Как же это понимать? — улыбнулся даос.

— Ласточка — Яньский князь, — вздохнул Лу Цзюнь, — облака — это о вас. «Свет в небесах разольется» — значит, что Яньский князь осилит всех врагов.

Даос рассмеялся.

— А я ведь и есть как облако: сегодня здесь, завтра там. Судьбы государства меня не трогают!

— Я виноват перед вами, — притворно вздохнул опять Лу Цзюнь. — А песенку сочинили сообщники Яньского князя, когда вы прибыли ко двору императора и покорили его своим искусством. Да, если Яньский князь вернется, вам придется убираться подобру-поздорову! А вдруг это и вправду сбудется? Тогда уж не видать вам больше зеленых лесов да гор! И меня, несчастного, тоже не пожалеют!

— Я сам по себе, — холодно проговорил даос, — Яньский князь сам по себе.

Лу Цзюнь достал послание варваров и протянул его даосу со словами:

— Я родился в империи Мин и вырос здесь, разве я покинул бы свою родину и склонился перед сюнну, если бы у нас царил порядок, если бы не раздирали двор распри, если бы по заслугам ценил император достойных людей?! Кто, например, сейчас я? Не преступник, но на подозрении, не трус, но героем мне не быть, в славе не купаться. Древние мудрецы говорили: «Кто умеет хорошо говорить да понимает в хорошем обращении, тот и с дикарями уживется!» Давайте подумаем о вас: земля и небо — вам дом, моря и океаны — братья, всё вы знаете, всё умеете, зачем же вам скитаться год за годом в этой стране, терпеть здесь лишения? Не лучше ли будет перебраться в другие места? Я принял решение уйти в северные края, приглашаю и вас последовать со мною. Мы переходим на сторону сюнну, и с их войском вы даете бой Яньскому князю, вас ждет великая слава, меня — месть за все унижения!

Даос Голубое Облако твердостью духа не отличался и легко согласился с предложением Лу Цзюня. Тот, просияв, тут же написал Тобару, что готов служить хану и принимает его условия. Тобар доложил об этом своему повелителю и добавил:

— Лу Цзюнь — высокий сановник в стране Мин. Хотя он и глуповат, но его следовало бы принять с почестями и, чтобы утешить его душу, пожаловать ему звание Левого князя при хане.

Елюй не возражал, и Тобар сообщил Лу Цзюню, что к его встрече все готово. На другой день, дождавшись третьей ночной стражи, предатель вместе с Голубым Облаком и одним из своих приближенных покинул стан минов, пришел к крепостной стене и постучал в ворота. Навстречу изменнику вышел Тобар в сопровождении нескольких воинов. Варвар протянул Лу Цзюню руку и проговорил:

— Я ценю ваши способности и ученость, высокие, как Тайшань, и яркие, как Семизвездье. Сегодня я убедился еще, что вы благоразумны!

Лу Цзюнь покраснел.

— Я нарушил воинский долг и поступился честью, мне стыдно слушать ваши похвалы.

Тобар успокоил его и повел к хану. Тот встретил предателя усмешкой.

— Вы высокий сановник, и я не стану принимать вас как пленника. Будем считать, что я хозяин, а вы мой гость. Если пообещаете верой служить мне, пожалую вам землю и не поскуплюсь на подарки.

Лу Цзюнь поклонился.

— Сказать по чести, мне не везло у минов, меня все время притесняли, потому я и решил служить вам.

Хан принялся утешать его и сказал, что с нынешнего дня он будет называться Левым благородным князем. Лу Цзюнь представил хану даоса Голубое Облако:

— Этот чародей бродит по земле, как облако по небу, и сегодня он пожелал встретиться с вами, великий хан.

Предводитель варваров взглянул на даоса и радостно вопросил:

— Уж не знаменитый ли это даос Голубое Облако?

— Он самый, — ответил Лу Цзюнь. Почтительно приветствовав даоса, хан воскликнул:

— Ваша слава гремит по всему свету, давно мечтал я свидеться с вами и рад принимать вас у себя!

Даосу оказали большие почести, и он загордился необычайно.

Лу Цзюнь заговорил:

— Минское войско стоит у стен города. Если мы просто рассеем его, это будет только на руку императору: он сохранит воинов. Нужно загнать врага на север, без военачальника войско становится безголовым стадом, и его можно уничтожить так, как это сделал Бай Ци,[315] когда захватил пленных из страны Чжао под Чанпином. Тогда откроется путь на загородный дворец императора, а там нас ожидает победа!

Хан согласился с Лу Цзюнем, велел открыть ворота крепости, и против минов выступил сильный отряд. С криками и шумом бросились варвары на врага. А в минском стане царила неразбериха: исчез полководец! Внезапное нападение принесло варварам полную победу.

Вскоре хан повел основные силы на восток, намереваясь, по подсказке предателя Лу Цзюня, захватить императора. Как печально: Небо сотворило всех людей одинаково, наделив всех и каждого пятью кладовыми и шестью страстями, — таким же с виду был и Лу Цзюнь, но одолевала его только страсть к власти и богатству да неуемная зависть к Яньскому князю — вот он и стал изменником.

Между тем обманутый Лу Цзюнем император по-прежнему оставался в своем загородном дворце, не имея из столицы никаких вестей, кроме одной: столица захвачена варварами, мать и супруга государя бежали в направлении Чжэньнани. Император схватился за голову.

— Мог ли подумать я, что вековая держава рассыплется, попав в мои руки?!

Он расспросил прибывшего из-под столицы гонца о дальнейшей судьбе его близких и о спасителях его семьи, а потом тяжело вздохнул.

— Мы знали сановного Иня как нашего верного подданного, но кто вызывает наш восторг, так это старый отец Яньского князя и девушка по имени Лотос! С такой отвагой бросились на врага, чтобы выручить из беды нашу мать и нашу супругу, — подобные услуги неоценимы! Чем сможем мы отблагодарить наших верных слуг?!

И тут возле дворца показались воины, спасшиеся от разгрома под Шаньдуном, которые и сообщили императору об измене Лу Цзюня. Император побледнел и долго не мог вымолвить слова. Придя в себя, он приказал привести Дун Хуна, но его и след простыл: музыкант сбежал вместе со своими близкими и единомышленниками. Сын Неба совсем пал духом.

— Теперь мы погибли! Все нас бросили, некому нас защитить!

Он взглянул на Дун Чу и Ма Да и зарыдал. Воины не вынесли этого скорбного зрелища, подошли к трону и опустились на колени.

— Мы простые слуги вашего величества, но сделаем все, что в наших силах, чтобы исправить положение. Нужно создать ополчение из жителей прибрежного края.

Однако император не успел ничего предпринять: с севера загрохотали барабаны, надвинулась туча пыли, вихрем подскакали к дворцу полчища варваров. А удалось ли спастись императору, об этом вы узнаете из следующей главы.

Глава тридцать четвертая

О ТОМ, КАК СЫН НЕБА БЕЖАЛ НА ЮГ И КАК ХРАБРЫЙ ДУН ЧУ СРАЖАЛСЯ С ПОЛЧИЩАМИ СЮННУ

Когда император увидел приближающихся варваров, он всплеснул руками и вскричал:

— Даже будь у нас скакуны чжоуского Му-вана и Небо в помощь, то и тогда нам едва ли удалось бы спастись!

Дун Чу повернулся к Ма Да.

— Медлить нельзя! Спасай государя, я попытаюсь задержать врага!

Он пересчитал телохранителей императора: их набралось две тысячи человек. Тысячу он отдал Ма Да для защиты государя в пути, с другой тысячей выступил навстречу сюнну. Он сам подвел Сыну Неба коня, помог ему сесть в седло и сказал:

— Положение очень трудное, всем нам придется туго. Ваше величество, следуйте за Ма Да на юг, Небо да поможет вам избежать гибели! Берегите себя, будьте осторожны. Видно, мы плохие ваши подданные, если понуждаем вас спасаться бегством, хотя, увы, силы сейчас не равные, врага нам не одолеть. Но дайте срок: мы соберем войско — и тогда хан от нас не уйдет!

Император принял предложение Дун Чу и в сопровождении Ма Да и тысячи воинов охраны поскакал на юг. Дун Чу вытер рукавом слезы и вошел во дворец, где обратился к оставшимся воинам:

— Всем нам выпала великая честь доказать свою преданность государю делом, не посрамим же его веры в нас! Если нужно будет, умрем, исполняя священный долг перед родиной! Тот, кто боится посвятить себя предстоящему подвигу, может уйти! Даже если я останусь один, не пожалею себя ради отечества!

Взволнованные воины кричат:

— Пусть мы люди необразованные, но и у нас есть сердца, они принадлежат вам, и с вами мы в огонь и в воду!

Только один воин отказался идти в бой: это был слуга Лу Цзюня. Не раздумывая, Дун Чу выхватил меч и отсек трусу голову.

Варвары приблизились на сто шагов к дворцу. Не зная плана его защитников, хан решил подождать и посмотреть, что будет дальше. А Дун Чу выставил перед дворцом императорское знамя, построил своих воинов в линию, велел бить в барабаны и проводить учения, будто никаких вражеских войск поблизости и не существует. Очень удивился хан такому обороту дела.

— Не раз мне говорили, что мины хитры необычайно! Думаю, что и на сей раз они что-то замыслили и хотят нас провести!

Полдня выжидал хан, не рискуя напасть первым, ибо возле него не было советников, знающих приемы минского войска, ведь Лу Цзюнь и Тобар остались в Шаньдуне.

Когда солнце скрылось за горами на западе, Дун Чу снова вывел воинов за ограду дворца, приказал им воткнуть в землю побольше знамен, мечей и пик, а на них повесить фонарики и зажечь их. И внезапно стало светло, как днем, от яркого света, и хану почудилось, что у минов огромное войско. А Дун Чу разделил свою тысячу на десять отрядов, которые расположились вокруг дворца, и каждому было приказано с криком бросаться на врага, как только раздастся условный сигнал.

Закончив эти приготовления, Дун вывесил над крышей флаг императора, словно бы во дворце находился государь, взял пику и поднялся на холм, чтобы вести с него наблюдение. Хан тем временем советовался со своими богатырями.

— Отчего это император минов такой смелый? Видно, надеется на стойкость своих воинов и не понимает, что его ждет. У меня ведь сто тысяч воинов! А ну-ка, нападем первыми!

Елюй издал боевой клич, и варвары ворвались во дворец, не встречая сопротивления. Внутри сюнну не обнаружили ни одного человека, только наверху развевался стяг да в залах мерцали светильники, готовые вот-вот погаснуть. Обескураженный хан сообразил, что его провели, и приказал отступить. В этот момент с холма к северу от дворца прозвучал громовой голос:

— Хан Елюй, сдавайся!

И содрогнулись земля и небо, в воздухе запахло порохом, вершины гор сотряслись от великого шума — варвары смешали ряды и бросились удирать врассыпную. Дун Чу подал условный сигнал, и его воины кинулись преследовать врага. Вконец растерявшийся хан собрал военный совет.

— Куда исчез император минов и кто набросился на нас сзади? Судя по крикам и грохоту пушек, у императора огромное войско. Почему же Лу Цзюнь уверял нас, будто император во дворце чуть ли не один?!

Хан немедля послал нарочного за Лу Цзюнем в Шаньдун и наказал подробно расспросить его обо всем.

А Дун Чу собрал своих воинов, и небольшой отряд вернулся во дворец.

— Вот как надо воевать — не числом, а умением! Дун Чу выставил флажки в промежутке между северным холмом и рощами к западу и к востоку от дворца и послал отряд в сто воинов устраивать завалы из деревьев. Затем, приказав семи сотням воинов держать оборону дворца, сам он с тремя сотнями ринулся на стан варваров. Завязался длительный упорный бой. Наконец Дун Чу сделал вид, что отступает под напором сюнну, и те бросились было вдогонку, но хан удержал их:

— Он завлекает нас в ловушку!

Варвары остановились. Дун Чу всеми силами старался заставить их возобновить погоню: размахивал пикой, ругал хана почем зря, подъезжал к стану сюнну чуть ли не вплотную, а то удалялся к ограде дворца. Но все было напрасно! Хан ничего не понимал в этой игре и не рискнул повести воинов вперед.

На другой день к хану прибыл Лу Цзюнь. Елюй рассказал ему о событиях минувшего дня и спросил, что предпринять.

— Вас обманули, великий хан, — усмехнулся Лу Цзюнь. — Минский император, узнав о приближении вашего войска, бежал из дворца, оставив для обороны своего военачальника, который и провел вас. Поэтому ведите войско вперед без всякой опаски: даю голову на отсечение, вас ожидает победа!

Хан сомневался, однако ночью предпринял вылазку против минов, оборонявших дворец. Не успели его воины построиться в боевой порядок, как он неожиданно остановил их и, обратившись к Лу Цзюню, указал на холм к северу от дворца.

— Взгляните туда! Не думаете вы, что там засада минов?

— Это всего лишь небольшой заслон, — рассмеялся Лу Цзюнь, — видите, пыль-то стоит столбом, а флаги даже не колышутся! Вас снова хотят обмануть! Смело наступайте!

Хан пошел на приступ. Оценив положение, Дун Чу дал своим воинам знак приготовиться к сражению и ждать. Варвары наскакивали со всех сторон, потрясая мечами и пиками. Дун взлетел на коня и крикнул:

— Не бойтесь смерти! Судьба каждого из нас предопределена Небом! Умереть за родину — значит совершить благое дело!

С этими словами он ринулся на восток, и головы варваров покатились на землю, потом повернул на запад, и тела варваров примяли траву на его пути. Пика Дун Чу свистела, как ветер, конь летал, словно молния, и не находилось никого, кто мог бы остановить лихого богатыря. Хан был потрясен.

— Ну и рубака! Ну и храбрец! — он повернулся к Лу Цзюню. — Кто этот смельчак?

Лу Цзюнь вгляделся в минского всадника и поднял брови от удивления: «Да ведь это Дун Чу, а он вместе с Ма Да отправился за Яньским князем в изгнание, откуда же он здесь взялся? Если и князь с ними, нам несдобровать!»

Однако вслух он сказал только:

— Это военачальник Дун Чу, молодой, горячий, — такого бояться не стоит!

Хан послушал Лу Цзюня и дал сигнал продолжать наступление. И сразу Дун Чу попал в тяжелое положение: от тысячи его воинов осталась едва половина, сам он был ранен и истекал кровью.

— Как чувствуешь себя, Дун Чу? — прокричал Лу Цзюнь. — Тебе не повезло: скоро придет твой конец, и ты уже ничего не сделаешь больше для империи Мин. А вообще такой империи уже нет! Если будешь благоразумен и сдашься на милость победителя, хан обещает сохранить тебе жизнь, щедро наградить и пожаловать звание Левого сподвижника!

Дун Чу узнал предателя Лу Цзюня! Ненависть заклокотала в его груди, он поднялся в стременах, выхватил меч и крикнул:

— Подлый изменник Лу Цзюнь! Ты дожил до седых волос, достиг высокого положения при дворе императора, а теперь отрекся от родины, чтобы служить ее врагам! Ты хуже собаки — та никогда хозяина не укусит! Нет больше над тобою благословения Неба! Нет тебе больше места на земле! Я радостно приму смерть за отчизну, а тебе и умирать не за что!

Лу Цзюнь стиснул в злобе зубы, но овладел собой и посоветовал хану кончать поскорее с горсткой минов. Но тут Дун Чу поднял меч и ринулся в гущу врагов — трое богатырей и пять рядовых воинов остались у его ног.

Испугался хан и отдал приказ:

— Прекратить наступление! Этот богатырь такой смелый и сильный, что перебьет мне все войско!

Варвары отступили, а Дун Чу собрал оставшихся воинов и объявил короткий отдых.

На другой день хан собрал военный совет.

— Минский военачальник будет драться до последнего, и нам будет трудно взять его живым. Нужно окружить его со всех сторон и дружно на него навалиться!

Хан отобрал самых крепких богатырей и поручил им пленить Дуна. Те вышли вперед и закричали:

— Эй, минский богатырь! Тебе для жизни останется только нынешний день, если вздумаешь сопротивляться. Хочешь быть живым, слезай с коня и сдавайся. Хочешь смерти, подставляй шею!

Забили барабаны в стане сюнну, взметнулись вверх пики и мечи, и началась битва. Дун отражал удары врагов, пока не упал с коня и не получил несколько ранении. Но духом он оставался крепок и сражался отчаянно, не один богатырь испытал на себе его силу. И вдруг в стане варваров произошло замешательство, причиной его был всадник, который мчался на сюнну с юго-запада, размахивая мечом и крича:

— Немедля отпустите минского героя!

Кто был этот всадник, вы узнаете из следующей главы.

Глава тридцать пятая

О ТОМ, КАК ЯНЬСКИЙ КНЯЗЬ СОБРАЛ ВОЙСКО И КАК ХАН ЕЛЮЙ ОБРАТИЛСЯ ЗА ПОМОЩЬЮ К ДАОСУ

Между тем Сын Неба в сопровождении Ма Да и тысячи воинов пробирался на юг. Однажды, тяжко вздохнув, он говорит Ма Да:

— Смелый Дун Чу, наверное, погибает, не выстоять ему с его тысячью против статысячного полчища хана!

То и дело император натягивал поводья, останавливал коня и смотрел на север, где сражался преданный военачальник. И вдруг на дороге поднялась пыль до небес, и из ее завесы появился всадник.

— Кто это? — в страхе вскрикнул император. Ма Да присмотрелся:

— Как будто не варвар. Может, какой-нибудь ваш подданный?

А всадник подъехал ближе, соскочил с коня и распростерся у ног императора.

— Кто вы? — спрашивает изумленный государь. Неизвестный поднял голову.

— Я государственный преступник Су Юй-цин, сосланный в Наньхай. Будучи в изгнании, узнал о грозящей стране опасности и, нарушив волю вашего величества, собрал ополчение из местных жителей и выступил на спасение трона. Прошу простить за то, что самовольно оставил места ссылки и возглавил отряд. Я готов понести любое наказание!

Император приказал поднять Су Юй-цина, протянул ему руку и сказал:

— С нами случилась беда, и все потому, что мы не вняли вашим правдивым речам. Не покидайте вашего государя в этот страшный час, ибо страна, как никогда, нуждается в вашей помощи. Само Небо послало вас, и нам стыдно за свои поступки!

Обласкав Су Юй-цина, император тут же назначил его военным министром, присвоив ему высокое воинское звание. Су почтительно поклонился, еще раз просил простить его, но государь не хотел его слушать и только спросил:

— Сколько у вас ополченцев?

— Всего пять тысяч, — отвечал Су Юй-цин. Император повернулся к Ма Да.

— Мы не вправе покинуть в беде того, кто спасает нас. Министр Су Юй-цин привел с собой немалое войско, возьмите у него две тысячи воинов и поспешите на подмогу храброму Дун Чу!

Ма Да выслушал приказ и во главе двухтысячного отряда помчался к загородному дворцу. С гиканьем и свистом налетел он с юго-запада на позиции варваров, сметая все на своем пути. Подоспел он вовремя: силы Дуна были на исходе и гибель его казалась неотвратимой. Но, увидев друга, он воспрянул духом, начал валить врагов направо и налево, и те в ужасе бросились бежать.

Тем временем император и Су Юй-цин прибыли в Сучжоу. Город был укреплен слабо, зато в нем находились большие склады продовольствия и оружия. Сын Неба хотел здесь пополнить войско местным ополчением и дать бой варварам. Когда в город прискакали богатыри. Дун Чу и Ма Да, государь пригласил обоих, обласкал, а затем продиктовал указ о присвоении Дун Чу высокого воинского звания и пожаловал его личным знаменем.

Теперь в распоряжении императора находилось уже восемь тысяч воинов, и с ним были военачальники Су Юй-цин, Дун Чу и Ма Да. Тем не менее Сын Неба пребывал в тоске, каждый день он подолгу смотрел на север, ожидая вестей из Чжэньнани.

Однажды императору докладывают:

— На подмогу вашему величеству прибыли три тысячи воинов из княжества Цинь и доставили послание князя Шэнь Хуа-цзиня.

А с циньским князем случилось вот что: по пути к столице он узнал, что мать и супруга императора находятся в Чжэньнани, и тут же повернул к городу свой отряд. Увидев князя, императрица обрадованно протянула ему руки и, заливаясь слезами, проговорила:

— Я уж и не думала когда-нибудь увидеться с вами! Как рада я встрече! Но меня не покидает тревога за сына, ведь он один и за тысячи ли отсюда! Что с ним сейчас и что будет дальше?

Князь в ответ:

— Я могу послать Сыну Неба три тысячи воинов и сообщить с ними о вас.

Отряд немедленно выступил к берегу Восточного моря и скоро прибыл в распоряжение императора, который радостно принял воинов князя и сразу же стал читать его послание:

«Циньский князь Шэнь Хуа-цзинь сообщает: северные варвары превосходящими силами заставили отступить войско Вашего Величества и заняли столицу — позор нам, всем подданным империи! Мое княжество далеко от столицы, я слишком поздно узнал о нападении. К тому же мне доставили невероятную весть о том, что императрица-мать бежала на юг. Как верный подданный императора, я не мог остаться безразличным к ужасным событиям, хотя и не успел прийти на помощь своевременно, в чем великий мой грех! Я оставил три тысячи воинов для охраны государыни, а три тысячи воинов послал Вам на помощь, только не знаю, правильно ли я поступил. Я слышал, что князь Ян Чан-цюй — самый талантливый, самый преданный слуга Вашего Величества — находится в изгнании. Я давно не бывал при дворе, не знаком с Яньским князем, но уверен, что только он может спасти отчизну. Простите, Ваше Величество, его прегрешения и срочно верните его из ссылки, дабы предотвратить нависшую над страной страшную угрозу!»

Прочитав, Сын Неба созвал приближенных.

— Циньский князь — талантливый правитель и способный военачальник, он любезный зять императрицы, поэтому мы возлагаем на него защиту нашей матери и нашей супруги!

Он приказал трем тысячам воинов князя возвращаться обратно и беречь пуще глаза высочайшее семейство.

Между тем, узнав, что Дун Чу и Ма Да вырвались из окружения и благополучно скрылись, хан пришел в неописуемую ярость.

— Стотысячное войско не смогло одолеть двух богатырей, — как же мы думаем осилить страну Мин?!

Он решил было послать отряд в погоню за смельчаками, но Лу Цзюнь отсоветовал.

— Большой человек не должен растрачиваться на мелочи! Лучше призвать из Шаньдуна Тобара и даоса Голубое Облако и соединенными силами попытаться схватить императора!

— Да ведь Шаньдун нельзя ослаблять — это наша опора!

— Столица пала, поэтому севернее Шаньдуна ни одного минского воина не сыскать, — засмеялся Лу Цзюнь. — Для обороны крепости хватит двух-трех богатырей да нескольких тысяч воинов.

Между тем император вместе с Дун Чу и Ма Да изучал особенности города Сучжоу, обходя его кругом. Бойницы в крепостной стене были узкими, ворота обветшали, оборону держать было бы трудно. Но к востоку от города возвышалась гора, на вершине которой притулилась небольшая крепость, напоминавшая гнездо ласточки, — ее и называли издавна Ласточкино гнездо. Крепость была прочной, но в ней не держали ни продовольствия, ни оружия, да и войска большого разместить в ней было нельзя из-за малых ее размеров. Император принялся обсуждать с военачальниками план обороны, как вдруг подул сильный северный ветер и раздался чей-то испуганный крик. Была глубокая ночь. Удивленный Су Юй-цин вышел на крепостную стену и всмотрелся во тьму: бесчисленные полчища сюнну скакали по равнинам. Он понял, что хан решил взять город с наскока и захватить Сына Неба в плен. Тотчас он приказал запереть ворота и бить тревогу. Враги окружили город со всех сторон и пошли на приступ. Военный министр сам возглавил оборону и, стоя на крепостной стене, отдавал приказы. Но как ни старались мины отбить варваров, те были сильнее, дрались отчаянно, ядра все чаще пробивали ветхие стены, и не было числа наседавшим сюнну.

Решили открыть восточные ворота и пробиться в Ласточкино гнездо. Так и сделали. А варвары уже ворвались в город и рыскали повсюду. Дун Чу и Ма Да удалось благополучно провести императора в горную крепость, запереть ворота и занять оборону. Но от сюнну не укрылись действия минов, и один из их отрядов окружил их прибежище.

А тем временем Ян ожидал ответа на свое послание. Однажды ночью, прогуливаясь с Хун в саду при ясной луне, он посмотрел на небо: черная дымка окутала созвездие Пурпурного Дворца, свет его померк. Это был зловещий знак! Какой-то человек принес в Юньнань весть о падении столицы — Ян обратил взор на север и застыл в молчании. Хун пыталась утешить его, отвлечь от скорбных мыслей, но Ян не слышал возлюбленную. Он отказался от еды и питья, все время находился на дворе и смотрел неотрывно на север. Хун не выдержала.

— Думая о стране, мы не должны забывать и о себе самих: если вы не будете есть и пить, то заболеете и не сможете помочь ни родине, ни своим родным!

Ян тяжело вздохнул.

— Столица в руках варваров, государь и родители неизвестно где. Могу ли я есть и пить? К тому же я до сих пор — государственный преступник и не имею права поступить, как надлежит в этих обстоятельствах. Нет, не приходилось бывать мне в положении худшем, чем это.

Вдруг в ворота постучали: прибыл гонец с посланием императора. Прочитав письмо и расспросив посыльного о последних событиях, князь произнес:

— Ян Чан-цюй в опале, но в грозные для отчизны времена он нужен для защиты трона!

Он позвал Хун:

— Я отправляюсь поднимать ополчение, а ты собирай слуг и готовься выступать на север!

Он поспешил в управу, где собственноручно написал обращение к жителям всех южных уездов. Вот что в нем говорилось:

«Ян Чан-цюй, князь Яньский, извещает всех жителей округи о нападении на нашу страну северных варваров. Столица пала под их натиском. Государь вынужден скрываться, великая беда пришла на нашу землю! Издавна наши сограждане славятся преданностью своему государю. Если жив дух верности в ваших сердцах — и в сердце правителя, и в сердце простолюдина, — наша страна не погибнет. В этот день и в этот час я зову вас прийти в ополчение и встать на защиту трона».

Ян написал обращение, не оторвав кисти от бумаги, приказал разослать его по всем уездам, вскочил на коня и вместе с Хун и слугами помчался на север.

Между тем вот уже семь дней император томился в Ласточкином гнезде, обложенном варварами. На восьмой день Су Юй-цин говорит ему:

— Мы не знаем, сколь велико войско хана, знаем только, что оно сильно выучкой и справиться с ним будет непросто. Самое правильное сейчас: сидеть в крепости и ждать подхода Яньского князя.

А хан каждодневно подходил к стенам крепости и осыпал минов руганью, но те не обращали на него никакого внимания. Тогда хан приказал возглавить приступ Лу Цзюню. Увидев среди наступающих предателя, Ма Да не выдержал и, вскочив в седло, открыл ворота и помчался на Лу Цзюня, намереваясь схватить его живым. Но тот усмехнулся, хлестнул коня — и был таков! Взбешенный Ма Да бросился в погоню. Но тут загрохотали барабаны, вышел со своим отрядом Тобар и попытался окружить минского богатыря. Су Юй-цин дал Ма Да знак немедленно возвращаться в крепость и с этого дня запретил всякие вылазки. Небольшие запасы продовольствия в крепости иссякли, воины голодали, кони объедали друг у друга хвосты. Когда однажды императору не принесли завтрак, он с удивлением узнал, что все его приближенные питаются лишь сосновыми иглами. Потребовав подать ему то же, что и всем, Сын Неба пожевал скудную пищу и, улыбнувшись, сказал:

— Некогда Чжун-цзы в Юйлине был вынужден кормиться гнилыми сливами и изрек, что одно дело — слышать, а другое — видеть. Это не пустые слова: сегодня мы попробовали сосновых игл и поняли, что иногда и ими можно обмануть голод!

Приближенные со слезами в глазах смотрели на своего императора, Дун Чу и Ма Да без стеснения рыдали. Сын Неба тоже опечалился, и вдруг ему докладывают:

— С юга появился конный отряд, он напал на варваров и громит их!

Император поднялся на крепостную стену и пристально посмотрел на юг: в самом деле, небольшой отряд всадников, возглавляемый двумя храбрецами, пробивается сквозь строй сюнну.

— Кто же эти смельчаки? — вопросил Сын Неба. Дун Чу и Ма Да пригляделись.

— Да это Яньский князь, он слева в черной шляпе и алом халате, а справа — в военном облачении и с двумя мечами в руках — наша славная Хун!

На лице императора засияла радостная улыбка, все оживились, послышались восторженные восклицания.

А вот что было с Яном: выехав из Юньнани, он быстро достиг земель Цзюцзяна[316] и здесь обратился к императорскому гонцу, который следовал вместе с небольшим отрядом князя:

— Нас мало, этими силами врага не одолеть, а земля Цзюцзян издавна славится стойкостью своих воинов, надо бы пополнить ими наш отряд!

Отыскав местного правителя, он попросил часть сил, находящихся в его распоряжении. Правитель, который оказался родственником Лу Цзюня, наотрез отказал:

— Без указа государя не имею права!

— Вы получаете содержание от государства, — вспылил Ян, — но пальцем не хотите пошевелить для его спасения, когда оно в опасности? Со мной императорский посланник, какой вам еще особый приказ! Если вы отказываетесь дать воинов под мое начало, тогда ведите их в бой сами!

— Миллионное войско сюнну уже захватило половину империи, неужели вы думаете, что несколько тысяч моих воинов что-то могут изменить? — усмехнулся правитель.

Ян стиснул зубы.

— Указом императора мне пожалована должность инспектора Юга! В этой должности я пребываю поныне. Значит, вы отказываетесь выполнять мои распоряжения? Приговор мой короток!

С этими словами Ян выхватил меч и отрубил негодяю голову. Затем приказал собрать всех местных воинов с оружием и конями, всего набралось три тысячи. Князь велел открыть склады и раздать воинам флаги, мечи и копья. Он повел свой отряд на север и не останавливался ни днем, ни ночью, пока не оказался в десяти ли от Сучжоу. К этому времени под его началом находилось уже на семь или восемь тысяч человек больше, чем перед началом похода.

В пути князь узнал, что император окружен в крепости Ласточкино гнездо, и это встревожило Яна невероятно: «Ведь крепость расположена на вершине горы, запасов пищи мало, долго там не продержаться! Нужно спешить на помощь государю и отогнать хана как можно скорее!»

Выстроив свое войско в линию к югу от стана сюнну, Ян разделил четыре тысячи воинов, что стояли с юга, на четыре отряда по тысяче человек и приказал:

— Когда сегодня ночью в третью стражу мы возьмем в кольцо варваров с четырех сторон и я подам первый сигнал, первый отряд нападет на стан врага с запада, но только ошеломит сюнну и тут же займет прежние свои позиции. По второму сигналу вторая тысяча наступает на варваров с востока, пугает врага и тоже отходит на исходные рубежи. Третий сигнал означает начало наступления третьей тысячи на врага вновь с востока. Четвертый сигнал я подам для четвертого отряда, который нападет на варваров снова с запада. И третий и четвертый отряды только ошеломляют врага и без промедления возвращаются в изначальное положение. Ни одному отряду в стан врагов не врываться!

Затем Ян отдал распоряжения отряду в семь тысяч воинов, который возглавляла Хун. Воины должны были стать в порядок «змея» — ратники и копьеносцы впереди, лучники и пушкари сзади — и наступать по удару в барабан. Назад ни шагу, кто оглянется, тому голову с плеч!

Спустилась ночь. Готовые к наступлению воины стояли так тихо, что казалось, будто они спят.

Между тем хан уверял своих приближенных:

— Скоро в Ласточкином гнезде иссякнет пища, и не пройдет десяти дней, как минский император сдастся на милость победителей!

И тут дозорные донесли, что с юга приближается какой-то отряд, который движется медленно, словно прогуливается, а не нападает.

— Это не воины, а сонные мухи! — рассмеялся хан. — Они просто решили поглазеть на нас. Как подойдет третья стража, мы их и уничтожим!

Доложили, что по водяным часам настала третья стража. Внезапно со стороны минов раздался громогласный клич, и конный отряд бросился на стан сюнну с запада. Хан разъярился и сам повел воинов навстречу неприятелю. Вторично грянул боевой клич, и второй отряд верхами наскочил на варваров с востока. По третьему кличу еще один отряд налетел на стан сюнну опять с востока, по четвертому — с запада. Хан заметался: все планы его рушились, войском невозможно управлять. Вдруг грянул барабан, и еще один отряд двинулся на стан сюнну посередине и ворвался в расположение варваров. Сверкали мечи и пики, грохотали барабаны, минские воины, ровно змеи, прыгали на варваров и отскакивали назад. В рядах сюнну начался переполох, все смешалось!

Лу Цзюнь предлагает хану:

— Лучше прикажите временно отступить. Узнаю это войско, его ведет Ян Чан-цюй!

Только он это сказал, как из Ласточкиного гнезда раздался пушечный выстрел, и храбрые Дун Чу и Ма Да повели в наступление свой отряд, крича на всем скаку:

— Стой, хан Елюй! Перед тобой военачальники Дун Чу и Ма Да! Может, сразишься с нами?!

Воодушевленные появлением Яна, они, словно тигры, накинулись на варваров, увлекая за собой три тысячи воинов циньского князя. Ворвались в стан сюнну и соединились там с отрядами Яна. Хан бросил остатки войска и бежал с поля боя.

Император, наблюдавший за ходом сражения из крепости, обращается к военному министру Су Юй-цину:

— Яньского князя нам ниспослало само Небо! Своими воинскими талантами и преданностью он не уступит Чжугэ Ляну! Услышав дробь его барабанов, мы ожили, словно рыба, брошенная с берега в воду. Яньский князь — вот кто спаситель трона и государства! Мы желаем выйти из крепости, чтобы лично приветствовать героя!

Когда император выступил из ворот, воины Яна уже были построены для торжественной встречи. Князь пал ниц перед государем, прося прощения за свои прегрешения и дерзкие речи, и слезы ручьями бежали по его щекам.

Император долго молчал, не в силах справиться с волнением, потом взял Яна за руку.

— История знала многих недальновидных правителей, но такой, как мы, встретился ей впервые, ибо мы не сумели оценить вашу преданность и вверились коварному Лу Цзюню! Мы не смогли отличить драгоценную яшму от простого камня, белое от черного! Небо обошло нас мудростью, и вот мы довели страну до страшной беды, едва не погубив ее. Стоит нам вспомнить недавнее прошлое — стыдно смотреть вам в глаза, и нет слов для оправданий!

Ян сложил ладони.

— Во всем виновен только я, ваш непочтительный слуга: без вашей мудрости все оставалось бы как до недавнего времени и вы не подарили бы меня снова своим доверием!

Император улыбнулся.

— Как прискорбно, что мы не предвидели предательства Лу Цзюня, — изменник оплел нас льстивыми речами! Ныне мы вновь рядом, просим забыть причиненные нами обиды и впредь говорить нам правду в лицо, как вы делали это раньше!

Растроганный князь утирает слезы.

— Ваше величество так добры ко мне, у меня нет слов! Но я знаю, что если сегодня задуматься о грядущем, то прошлое станет хорошим назиданием, и ваше величество обязательно отыщет выход из трудного положения, в котором очутилась держава!

Император тяжело вздохнул и повернулся к министру Су Юй-цину.

— Долгое время мы жили словно в каком-то сне, и только встретившись с Яньским князем, обрели покой и уверенность, будто услышали пение фениксов на заре!

Ян решился напомнить императору о насущных делах:

— Ваше величество, столица захвачена варварами, ваши мать и супруга скрываются в Чжэньнани. Город этот хорошо укреплен и обеспечен пропитанием, но мысль о бедственном положении высочайших особ не дает мне покоя, тем более что во всем случившемся повинны мы, ваши слуги!

— Императрица-матушка давно уже советовала нам вернуть вас из ссылки, — расчувствовался император. — Она верила вам и надеялась на вас, как на гору Тайшань, но мы оказались непочтительным сыном и не вняли ее советам! И вот к чему это привело: нам пришлось прятаться в жалкой крепости, вдали от матери, оставленной на произвол судьбы! Какой тяжкий сыновний грех! Только благодаря вашему отцу, сановному Иню и храброй девушке Лотос наша мать теперь в безопасности! Как мы сумеем вознаградить их всех за такую верность и самоотверженность?!

Ян поразился, услышав об этом. Почувствовав состояние князя, Сын Неба проговорил:

— Ваш отец далеко не молод, но, как видно, крепок и телом и духом! За такого старца можно не волноваться!

Сложив ладони, Ян поклонился.

— Напротив, отец мой нездоров и не отличается сильной волей. Последнее время, отойдя от дел, он часто хворал. И вот в такие нелегкие для себя дни он взвалил на свои плечи тяжкий груз ответственности за жизнь матери и супруги государя! Я, который не уберег своего императора от бедствий, еще и плохой сын: не оградил старика отца от тягот войны! Так стыдно, что лучше умереть с горя!

Сын Неба говорит сочувственно:

— Это плоды наших упущений и ошибок — мы должны каяться!

Успокоив князя, император велел позвать Хун и, когда та склонилась перед троном, сказал:

— Мы давно знаем о вашей преданности и мужестве и сожалеем, что по нашей вине вам пришлось ехать за своим господином в изгнание, переодетой в платье мальчика-слуги, и терпеть всяческие лишения!

— Я женщина, — почтительно отвечает Хун, — и поехала в Юньнань, чтобы быть полезной своему господину, ради него же терпела лишения. А когда настала тяжелая пора для отечества, я не смогла отсиживаться дома, потому и стою сейчас перед вашим величеством. Не сочтите нескромными мои слова!

Государь улыбнулся и вновь обратился к Яну:

— Прекрасно, что в мире есть женщины, подобные вашей Хун, мужественным Лотос и Фее Лазоревого града, их деяния войдут в историю нашей империи!

Сын Неба поведал Яну, как смело и открыто говорила с ним Фея, как Лотос спасла императрицу.

Пораженный рассказом, князь сложил ладони и отвечал:

— Фея Лазоревого града — моя наложница, у нее мягкий и послушный нрав. Не представляю, откуда набралась она храбрости для беседы с вашим величеством! Верно, по доброте вашей, вы просто приукрасили ее поступок?! Что касается Лотос, то ее привезла с юга Хун. Женщины стали очень дружны, обе непревзойденны во владении мечом и похожи одна на другую живостью. И все же удивителен подвиг Лотос!

Император еще и еще раз похвалил Хун, Лотос и Фею и перешел к обсуждению военных дел. Затем он объявил о присвоении Яну звания Верховного полководца империи, а Хун — Первого воителя имперских войск.

Хун вежливо поклонилась.

— Прежде я не смела отказываться от воинских званий, ибо скрывала, что я женщина, и носила мужское одеяние. Ныне же я перед вашим величеством в своем истинном облике, все видят во мне слабое существо! Разве мало при дворе вашем достойных воинов? Или земля Мин оскудела талантами настолько, что войско нужно поручить женщине? Мало того что это обидно вашим военачальникам, это может показаться оскорбительным даже для северных варваров!

Император рассмеялся.

— Когда мы призвали к себе Яньского князя, мы знали, что с ним придете и вы, будучи уверены, что в трудный для страны час и вы не откажете в поддержке трону.

— Я ведь из подлого сословия обитательниц зеленых теремов, и мне очень непросто отказаться от великой чести начальствовать в войске, сжимая в руке острый меч. Но в древних книгах писано: «Запоет курица петухом — быть беде!» Войско — опора государства, полководец-опора войска! И если даже я сброшу розовую юбку и облачусь в доспехи, сотру с лица пудру и румяна и возьму в руки знамя и барабан, нахмурю брови или с улыбкой поведу войско в наступление — кто же меня устрашится? И еще я слышала: «Воину должно быть мужественным!» — а откуда взяться мужественности у женщины? Если ваше величество желает, чтобы я принесла пользу державе, пусть я пойду на войну вслед за своим господином как верный его помощник и друг, как преданный слуга!

Император подумал и согласился принять ее отказ. Первым воителем императорских войск он назначил Су Юй-цина, а Хун пожаловал для нынешней войны личное знамя.

Тем временем, собрав остатки своего войска, хан разбил стан в нескольких ли от Сучжоу, призвал Тобара и Лу Цзюня.

— Воинские таланты Яньского князя, как видно, таковы, что нам против него не выстоять! — сказал он. — Что будем делать?

Лу Цзюнь криво усмехнулся.

— Один только даос Голубое Облако без труда справится с князем. Уговорите его помочь, и тогда никакие таланты не помогут минскому князю!

Хан обратился к даосу:

— У нас было стотысячное войско, мы завоевали уже половину империи Мин, а теперь встретились с Яньским князем и оказались против него бессильны. Выручите нас!

— А что вы знаете об этом Яньском князе? — вопрошает даос.

— На севере я много о нем слышал: мол, Ян Чан-цюй, по-другому Яньский князь, самый необыкновенный человек нашего времени: и в астрологии сведущ, и в геомантии, умеет наслать дождь и ветер, досконально изучил «Шесть планов», «Три тактики» и все, что есть, военные книги. Говорят, что нет для него достойного противника, так он в себе уверен! Я посмотрел его в бою: в самом деле, он появляется и исчезает, ровно дух, ни поймать его, ни остановить нет возможности!

— Великий хан желает, чтобы это сделал я? — рассмеялся Голубое Облако.

Хитрый хан закатил глаза и вздохнул.

— Прав был благородный князь Лу Цзюнь!

— В чем? — опешил даос.

— Он сказал, что Голубое Облако — обыкновенный даос: не сможет он потягаться с таким талантом, как Яньский князь, да и побоится вступить с ним в единоборство!

Даоса проняло.

— Десять долгих лет провел я в горах, изучая искусство войны, потому можете смело положиться на мое умение. Наступайте на минов, а в нужный час я приду вам на помощь!

Обрадованный хан встал, дважды поклонился даосу и, оставив половину войска в стане, с другой двинулся к Ласточкину гнезду, где и изготовился к сражению. Как оно происходило и чем кончилось, об этом вы узнаете из следующей главы.

Глава тридцать шестая

О ТОМ, КАК ХУН ПОСТРОИЛА ГРОМ-ПУШКУ И КАК ВЕРХОВНЫЙ ПОЛКОВОДЕЦ ИМПЕРИИ ЯН ОБВИНИЛ ЛУ ЦЗЮНЯ В ПЯТНАДЦАТИ ГРЕХАХ

Когда, в согласии с приказом Сына Неба, Яньский князь собрал под свое знамя всех воинов, готовых к сражению, — их оказалось семнадцать тысяч, — он разбил у подножья горы стан и, убедившись, что и хан приготовился к сражению, в сопровождении Хун поднялся на возвышение, чтобы осмотреть укрепления сюнну.

— С кем, по-твоему, труднее воевать — с южными или северными варварами? — спросил Верховный полководец.

Хун в ответ:

— Свирепостью и жестокостью северяне не уступят южанам, но южане более умелы в выборе правильных расположений и поддержании порядка в войске.

Ян кивнул.

— Как раз это меня и тревожит. Сюнну похожи на лесных зверей: то собьются в стаи, то разбегутся кто куда. Их замыслы наперед не разгадаешь, придется вести бой по обстановке.

Он приказал воинам крикнуть:

— Минский Верховный полководец желает побеседовать с ханом, пусть хан выйдет из своего стана!

Елюй выступил вперед, по левую руку от него Лу Цзюнь, по правую богатырь Тобар. Росту в хане восемь чи, видом грозен, в правой руке громадное копье.

Ян обрушился на него:

— Презренный варвар! Ты вероломно напал на страну Мин, погубил без числа мирных жителей, не будет тебе прощения!

Хан усмехнулся и отвечает:

— Живя на севере, часто слышал я, будто страна Мин обильна сокровищами, вот мне и захотелось овладеть ими!

— Наш император мудр и добр и в самом деле обладает несметными сокровищами, но он не пожалеет ни золота, ни жемчуга для того, чтобы уничтожить тебя! — гневно воскликнул Ян.

Хан помотал головой и расхохотался.

— На что мне ваши драгоценности! Пусть отдаст мне император Нефритовую печать страны Мин, сейчас поверну коней на север!

От этой наглости Ян пришел в неописуемую ярость и приказал Дун Чу и Ма Да наступать с отрядом в три тысячи воинов. А хан вернулся в свой стан, сделал условленный знак, и тотчас десятки тысяч его воинов разбежались кто куда: одни попрятались в горах, другие рассеялись по равнинам. Прицелиться в них из лука было трудно: проворные, как ветер, они были почти неуловимы. Верховный полководец ударил в гонг, призывая прекратить приступ, и варвары тут же собрались толпой и кинулись на минов.

— Эй, полководец Ян! Знаю про твои таланты, да только сегодня тебе несдобровать! Взгляни, каковы мы на конях! — прокричал, взвеселившись, хан.

Он вскинул копье и хлестнул скакуна: молнией полетел конь, а всадник ложился на него, садился, поднимался в стременах и начинал приплясывать и еще многое в таком роде. Из стана сюнну выехал какой-то богатырь и помчался следом за ханом — тот обернулся, изогнулся всем телом и перескочил к богатырю в седло. Некоторое время они скакали вдвоем, а потом хан опять махнул на своего коня, который несся в десяти шагах сзади. Тут от рядов варваров отделились еще два всадника с двумя конями в поводу, разлетелись, отпустили коней без седоков и принялись перепрыгивать с коня на конь, все проделывая с быстротой вихря! Наконец целая толпа сюнну понеслась перед рядами минов: одни лежат поперек седла, другие спрыгнут на землю и взлетят в седло на всем скаку, третьи пустят коня в галоп и начинают пролезать у него под брюхом, четвертые пляшут на паре коней сразу. Ян долго смотрел на эти их проделки и говорит Хун:

— Ловкие они наездники, ничего не скажешь, не вышло бы от этого беды!

Хун улыбнулась.

— А мне думается, это детские забавы, — на войне они ни к чему. Я могу доказать вам, что умение сюнну годится только для охоты на тигра или барса, но не для борьбы с нами!

Ян спросил, как она намеревается поступить, и получил такой ответ:

— Даос Белое Облако научил меня одной хитрости, называется она Гром-пушка. В землю по всем двенадцати направлениям нужно зарыть большие котлы, наполнить их порохом и ядрами и закрыть крышками. Потом проделать в крышках по два отверстия, выкопать в земле канавки для шнуров, а в десяти шагах от каждого котла расположить в земле большие чаны с водой, но так, чтобы вода при работе Гром-пушки не гасила огонь, а направляла в нужную сторону. Наконец, в десяти шагах от каждого чана отрыть по землянке — для устройства засады из нескольких сотен воинов. Спрятанные воины в нужный час поджигают шнуры, протянутые от каждого котла. Это устройство мало кто знает, и можно применить его сегодня, чтобы застигнуть врасплох сюнну. Когда варвары снова разбегутся при нашем наступлении, нужно войти в их стан и устроить в нем несколько Гром-пушек — сюнну придут назад и попадут в страшную ловушку! Прикажите подготовить побольше ядер и пороха.

Ян велел открыть склады, в них нашлось с сотню ядер и несколько тысяч цзиней пороха. Вполне удовлетворенный, он вызвал Дун Чу и Ма Да, дал каждому отряд в три тысячи воинов и объяснил, что нужно делать. Затем Верховный полководец вместе с Су Юй-цином и Хун предприняли наступление на стан варваров, те не приняли боя и разбежались в разные стороны. Видя, что неприятель устраивается в брошенном стане, хан даже обрадовался.

— Хитрость минского полководца разгадать не трудно: он решил попользоваться готовым местом для ночлега, думая, что раз мы разбежались, то и не вернемся. А мы дождемся ночи и захватим минов врасплох!

Хан собрал своих воинов и стал ждать. Тем временем Ян и Хун устроили несколько Гром-пушек, показали воинам в засаде, как нужно запалить их, приказали всем отложить оружие и принять беспечный вид. — Хан потирает руки.

— Наше войско ни разу за последние дни в наступление не ходило, значит, сохранило свои силы. Неприятель же себя измотал приступами и скоро свалится с ног от усталости, тогда мы их всех перережем!

Отобрав семь тысяч лучших воинов, хан разделил их на два отряда и глубокой ночью, в третью стражу, повел на минов. Ян выступил навстречу, но только для виду и вскоре, якобы под давлением врага, отступил на прежние свои позиции. Тобар кинулся в погоню, но хан остановил его.

— Не нужно забывать, что они хитрецы. Вернемся-ка лучше к себе, в старый стан, и поглядим, что они теперь предпримут.

Хан приказал воинам устраиваться поудобнее и ждать ответных действий неприятеля. И вдруг под землей раздался страшный взрыв — огромный столб пламени взметнулся ввысь, словно со всех двенадцати сторон света загрохотали пушки, из жерл которых, сотрясая землю и небо, полетели по всем направлениям раскаленные ядра. Множество воинов и коней полегло в стане сюнну, мало кому удалось выбраться из моря огня живым, — только тысяча варваров ушла и сам хан. Он вскочил на коня и бросился бежать, но ядро поразило под ним скакуна. Хан отнял коня у какого-то воина и помчался куда глаза глядят. Он уже был недалеко от гор, когда путь ему преградил всадник.

— Стой, хан! Начальник отряда минского войска Дун Чу давно поджидает тебя здесь!

Хан не имел никакого желания вступать в схватку, потому попытался объехать всадника стороной, но откуда-то сбоку появился еще один всадник, и хан услышал грозный оклик:

— Стой, Елюй! Это я, начальник другого отряда минского войска, по имени Ма Да!

Хан обмер от страха. Однако на помощь ему подоспел Тобар с несколькими сотнями воинов, и хану удалось уйти от погони. Оказавшись в безопасности, хан вызвал к себе даоса Голубое Облако и рассказал, как было дело.

— Ничего удивительного, — улыбнулся даос, — это Гром-пушка. Непонятно только, откуда минский полководец дознался о ней. В этой западне все ваше войско могло погибнуть. Но пушку можно обезвредить или направить против минов.

Хан никак не успокоится.

— Мы проиграли сражение, потому что вы не пришли к нам на помощь. Этот Яньский князь оказался хитрее, чем я ожидал. Если и теперь вы не научите, как против него бороться, мне останется бросить все и бежать на север от смерти!

— Завтра мы с вами осмотрим расположение минов, и я скажу, что делать, — уверил даос. — Не волнуйтесь! Мы разобьем их!

На другой день хан при поддержке даоса повел своих воинов на штурм Ласточкина гнезда.

А Хун, довольная работой Гром-пушки, вернулась в крепость и стала ждать, что же теперь предпримут варвары. С рассветом, когда вся вода вытекла из верхней чаши весов в нижнюю, утомленная Хун задремала, опершись о столик. И явился ей во сне старец в камышовой шапке и с веером из белых перьев в руке, подошел и отвесил поклон до земли. Хун вгляделась и узнала даоса Белое Облако! Она почтительно склонилась перед учителем:

— Опять не разгадала я часа вашего прихода! Даос взял ее за руку, а в глазах его стоят слезы, и говорит:

— Вспомни, чему я учил тебя три года назад в горах!

Сказал — и исчез, будто его и не бывало. Хун с тоской окликнула его и проснулась. Небо с востока уже заалело. На душе у Хун было так тяжело, что она рассказала Яну о появлении даоса во сне и добавила грустно:

— Учитель и раньше приходил в мои сны, но всегда с радостным лицом, а сегодня он был печален и чуть не плакал — это не к добру! Затворите все ворота крепости и не вступайте пока в сражение с ханом!

Ян улыбнулся и обещал исполнить ее просьбу. А дозорные докладывают:

— Хан изготовился к приступу, у него снова огромное войско!

Верховный полководец приказал укрепить стены, накрепко запереть все ворота и не предпринимать никаких действий против врага.

Прошло время. Храбрые Дун Чу и Ма Да докладывают:

— Хан подступал к крепости неоднократно, но, видя, что мы не отвечаем, послал вперед отряд под началом Лу Цзюня.

— Я убью предателя, — не сдержался Ян, — а потом расправлюсь и с варварами!

Он поднялся на крепостную стену и оглядел подступы к Ласточкину гнезду. Лу Цзюнь как раз подъехал к подножию холма, остановил коня и крикнул:

— Слушай, что я скажу, Яньский князь! В древних книгах писано: «Подстрелив птицу — не бросай лук, затравив зайца — не поедай собак!» Издавна империя Мин славится своей недалекостью: не ценит настоящих талантов, отдает первенство молодецкому наскоку, воюет без конца то с южными, то с северными соседями, не задумываясь над судьбой У Цзы-сюя, которого сразил Гравированный меч! А жаль! Можешь считать меня глупцом, но я последовал примеру ханьского Ли Сяоцина, чтобы добиться богатства и славы у других. Когда в скором будущем ты окажешься в шкуре циньского Ли Сы,[317] то поймешь, что я поступил правильно! Я предупреждаю тебя, а я — твой старый друг!

Кровь бросилась в голову Яну, и он закричал в ответ:

— Слушай меня, предатель Лу Цзюнь! Хоть и подлая у тебя душа, но до сей поры Небо еще не покарало изменника, — наверно, ждет, когда ты осознаешь свои преступления! Твой предок Лу Цзи[318] предал отечество при династии Тан, а его потомки как раз в тебя вложили всю его гнусность, и ты предал своего государя и отдал врагу на поругание свою родину! Наш преисполненный добродетелей Яо и Шуня император приблизил тебя к трону, пожаловал тебя высокими чинами и званиями, ты был обязан, хотя бы за это, верно служить ему и оберегать от бедствий. Но вместо того ты чинил государству один вред, покинул государя в беде, стал на колени перед его врагами, совершил предательство, — это первый твой грех, которому нет прощения! Создавая человека, Небо определило для него Пять отношений, дабы он отличался от зверей, и главные — это отношения подданного к государю и сына к отцу. Ты же презрел мудрость Неба и посмеялся над нею: бросил государя на берегу моря за тысячи ли от столицы, переметнулся к врагам его и даже поднял на него руку, — это второй грех, которому не будет прощения! Могилы твоих предков здесь, на земле Мин, но ты ушел от них в страну варваров, и теперь они зарастут травой и скроются под ветвями ивы. Старики и дети будут указывать в заросли пальцами и говорить: «Здесь могилы предков предателя Лу Цзюня!» — и они срубят ивы и пустят на могилы скот, чтобы не осталось ни следа, ни памяти о предателе. А в День холодной пищи[319] духи твоих предков будут бродить неприкаянными и рыдать и просить у потомков накормить их! А потомки будут без стыда наслаждаться богатством и знатностью в стане врага, — это твой третий страшный грех! Ты возмечтал о славе и чести, чинах и сокровищах, прикидывался благородным государственным мужем, а сам завидовал чужим талантам, рвался к власти, попирал закон и зажимал недовольным рты. Если уж на твоей бывшей родине на тебя показывали пальцем, как на недруга отечества, то неужели ты думаешь, что предателя уважат сюнну?! Измена и выступление против закона — четвертый твой грех, и нет ему прощения! Издавна преступники, признавшись в своих гнусностях, каялись и просили простить их, а тех, кто упорствовал в грехе, просто казнили. Ты читал когда-то мудрые книги, слушал речи умных людей, сам надевал к случаю шляпу и халат ученого мужа, потому не можешь не понимать, кто верный слуга государю, а кто корыстолюбец. Ты не можешь не знать, что на пользу стране, что ей во вред, значит, ты сознательно нанес родине страшный ущерб, — вот твой пятый великий грех!

Обласканный государем, к которому втерся в доверие, ты приблизил ко двору Дун Хуна, чтобы музыкой давно минувших дней отвлечь Сына Неба от государственных забот. Наконец, уговорил его уехать за тысячи ли на моления, когда в стране царил хаос. Про себя ты над всем этим потешался, а внешне угодничал! Лицемерие — это твой шестой грех. Во время музицирований в Павильоне Феникс ты ухитрился оболгать всех преданных государю слуг, добился их отстранения от дел и оставил при государе одних лишь своих приспешников, которые пособничали тебе в твоих черных делах и довели отчизну до полного запустения, — это седьмой твой ужасный грех! Дун Хун, верный твой пес, которому ты покровительствовал, своим пустомыслием испортил весь двор, что было к твоей выгоде, — это твой восьмой грех! Когда пала столица, ты обманул государя своими обещаниями, палец о палец не ударил для спасения матери и супруги твоего господина, — вот твой девятый грех! Когда твои планы захвата власти в стране начали рушиться, ты замыслил предательство и увел от государя войско, оставив его врагам на растерзание, — это твой десятый непростительный грех! Если кто наплевал на свою честь и сдался врагу, он обычно не кричит на каждом углу о своем позоре, потому что хоть капля совести у него остается. А ты, дожив до седых волос, лижешь пятки предводителю варваров, науськиваешь на прежнюю родину ее врагов. Бесстыдство — вот твой одиннадцатый грех! Нет пользы увещать заклятого врага, да еще с кривой душой, — помню, как на государственном экзамене ты рассуждал о долге и верности! Ты лгал государю, потому что завидовал истинным талантам, лгал, желая обрести его любовь. Лживость — твой двенадцатый грех! Когда я успешно выдержал экзамен и получил должность, ты захотел выдать за меня свою сестру, но ничего из этого не вышло, и ты возненавидел меня, решил возвысить Дун Хуна, происходящего из нечестивого рода. Его ты оженил на родственнице, ввел во дворец, чем нарушил законы морали и нравственности, — вот твой тринадцатый грех! Когда я отправился в ссылку, страдая от разлуки с государем и домом, ты подослал ко мне наемного негодяя, наказав ему любым способом совершить против меня черное дело убийства, — это твой четырнадцатый грех! Пусть я не самый лучший слуга государя, но я не прощу тебе твоих мерзких речей, которыми ты пытался оболгать и устрашить меня. Эти гнусные речи — твой пятнадцатый грех! Над всеми нами голубое Небо, даровавшее людям жизнь. Когда его законы нарушает глупец, рука не поднимается казнить его, но на твоей пакостной совести пятнадцать смертных грехов! Неужели ты надеешься остаться в живых?! Когда молодой Ян Чан-цюй пришел из далеких краев в столицу, ты уже был почтенным чиновником, доверенным лицом императора, почитаемым при дворе сановником. Ныне ты ханский прихвостень, смотреть на твою рожу просто противно! Ступай к своему хозяину и передай ему, что как ни глупы варвары, но и у них на севере есть небо, есть земля, есть родители и дети, есть предводитель и подданные, только у тебя ничего этого больше нет! Недолго осталось тебе носить голову на плечах!

Князь кончил свою гневную речь — Лу Цзюнь, уничтоженный этими обвинениями, что-то пробормотал и свалился с коня. Придя в себя, он поднял глаза к небу и поклялся:

— Не жить мне на этой земле, пока не прикончу Ян Чан-цюя!

Затем он отправился к хану и Голубому Облаку, которым сообщил вот что:

— Наглый минский военачальник на чем свет стоит ругал вас обоих и обещал снести голову с плеч и «дикому варвару», и «даосу-проходимцу»! Нет прощения его оскорбительным словам!

— Пусть благородный князь не печалится, — ухмыльнулся даос, — я готов называться проходимцем, пока не проучу этого вояку!

Голубое Облако поднялся на возвышение, ударил в барабан, приказал ханским войскам расположиться четырехугольником, в центре которого он воткнул в землю черный флаг, и начал творить заклинания. Увидев перестроения в стане варваров, Хун встревожилась и говорит Яну:

— Войско хана неожиданно расположилось по всем законам военного искусства! Похоже, хан заполучил в помощь знающего воина. Я вижу черный флаг: кто-то намеревается использовать магию, чтобы погубить нас!

Вперед выступил Дун Чу.

— Я слышал, что Лу Цзюнь привел к императору даоса по прозвищу Голубое Облако, искусного мага. Он смог призвать к Сыну Неба небожителей, а когда народ возроптал в ответ на утеснения Лу Цзюня, напустил на людей бесов и демонов. Не он ли сейчас помогает хану?

Услышав это, Хун ужаснулась и подумала: «Неужели это тот самый Голубое Облако, что жил с учителем в горах?»

Тут в стане сюнну загремели барабаны: появились воины в голубых одеждах, которые — а было их великое множество — наступали парами, держа в руках по маленькому кувшину с узким горлом. Вот они подбросили кувшины в воздух, и те превратились в бесчисленные сгустки голубого дыма, которые стали мечами и пиками и понеслись в направлении минского стана. Хун улыбнулась, ударила в барабан, приказала воинам построиться кругом, воткнула в середине красный флаг, взмахнула своими мечами и подняла их остриями к небу: тотчас ввысь с мечей заструилась серебристая дымка, она обволокла падавшие с неба мечи и пики и понесла их на варваров. Тогда мечи и пики враз превратились в зеленые листья, медленно летевшие к земле. Хун произнесла заклинание, и поднялся ветер, который принес эти листья к ее ногам, — они оказались остриями мечей! Она отправила листья в стан варваров, Голубое Облако попытался отклонить их с пути, но у него ничего не выходило, и он заметался в ужасе.

— Десять лет изучал я магию в горах, и не было никого в мире, кто мог бы одолеть меня. Что же происходит?!

Вдруг он увидел, что из минского стана по воздуху летит письмо. Он поймал его, раскрыл, а там травинки в виде острых мечей! Он перепугался: «Кто способен противостоять мне? Только учитель! Значит, он сошел с небес, чтобы помочь императору минов. Сегодня же нужно прокрасться в их стан и увериться в этом своими глазами!» Подумав так, он сказал хану:

— Сегодня на небесах моления, я должен быть там! Вернусь завтра.

И даос Голубое Облако отправился в минский стан. Что он там делал, об этом в следующей главе.

Глава тридцать седьмая

О ТОМ, КАК ДАОС ГОЛУБОЕ ОБЛАКО ВЕРНУЛСЯ В ГОРЫ И КАК ХАН ЕЛЮЙ СПАСАЛСЯ БЕГСТВОМ

Ночью, когда настала третья стража, даос проник в стан минов. Хун сидела одна в своем шатре, опершись о столик. Неожиданно повеял ветерок, заколебалось пламя свечи, и в шатер вползла голубая дымка. Хун ударила ладонью о столик и воскликнула:

— Голубое Облако, что ты делаешь? Испуганный даос поспешил принять свой земной облик, подошел к Хун, взял ее за руку и залился слезами.

— Как оказались вы здесь, сестра? — Восемь лет назад мы расстались, все это время я помнил и искал вас, но ни на севере, ни на юге не попадались мне ваши следы. Мог ли я думать о встрече с вами в этих краях?

Хун в ответ:

— Когда учитель улетал в Индию, он предупреждал тебя: не появляйся в мире людей! Он знал, что ты хвастун и любишь вытворять пустые чудеса ради собственной славы. Но ты пренебрег наставлениями учителя, нанес непоправимый вред императору великой страны Мин! Могу ли я по-прежнему звать тебя братом и простить твои прегрешения?! Видишь мои два меча: отрублю тебе голову и отдам ее учителю! Голубое Облако пал к ее ногам.

— Сестра! Да разве замышлял я зло? Умоляю: смените гнев на милость, выслушайте меня! Когда вы спустились с гор к южным варварам, а учитель отправился в Индию, я остался в горах совсем один, не с кем душу отвести было! Опали цветы в зеленых горах, угасло пламя в курильницах, и, не снеся тоски, я решил побродить по свету, посмотреть море на востоке, из-за которого всходит солнце, повидать волшебное древо на западе, полюбоваться просторами севера. И вот оказался я в стране Мин: удивительная страна и чудной в ней народ! Нет ни одного государственного мужа, ни одного военного таланта в этой державе, который сравнился бы с вами, сестра! По молодости и недомыслию решил я поразвлечь здешний люд незатейливыми чудесами, и судьба привела меня сюда. Само Небо ниспослало мне вас в назидание, простите меня, сестра, за прегрешения!

Хун была женщиной с добрым сердцем, она взяла даоса за руку и заплакала:

— Всю свою жизнь я была лишена любви отца с матерью и забот брата, потому, живя в горах, почитала учителя за отца, а тебя за брата. Скитаясь по землям юга и севера, я надеялась встретить тебя когда-нибудь в Индии. Как же мог ты забыть заветы учителя и принести столько зла в мир людей? Прошлой ночью учитель явился мне во сне: он ничего не сказал о тебе, только со слезами попросил вспомнить все, чему научил меня в южных горах. Этим он напомнил мне о тебе! Да разве могу я простить тебя после всего? Отправляйся, не медля, обратно в горы, очистись от земной скверны и займись науками!

Голубое Облако улыбнулся.

— С кем вы здесь, сестра? Что делаете?

— Я тоже не познала всего, как и ты, — смутилась Хун, — но моя жизнь принадлежит теперь моему мужу и господину.

— Кто же он?

— Яньский князь, Верховный полководец империи, Ян Чан-цюй.

— Князь — несравненный воин, и еще недавно я мечтал помериться с ним силами, — улыбнулся даос. — А теперь я хотел бы с ним подружиться.

Хун промолчала. Голубое Облако обернулся мухой и полетел к Яну. Вскоре он вернулся и сказал со вздохом:

— Не получилось знакомства, сестра! Верховный полководец Ян не простой смертный, он Звездный князь Вэнь-чан! Когда я проник в его шатер, он читал за столиком военный трактат. Я опустился на стол, он покосился на меня, и я заметил такой необыкновенный свет в его глазах, что душа моя содрогнулась от восторга, и я поспешил улететь оттуда.

— Ты видел только его внешний облик, — улыбнулась Хун, — и не можешь судить о душе. А она велика, как гора Тайшань, глубока, как океан, в ней оставили след все двадцать восемь созвездий и запечатлены все трактаты по военному искусству. Понимаешь ли, с кем собирался тягаться?

— Ради вас, сестра, и во искупление ошибок я полечу сейчас в стан варваров, — снова вздохнул даос, — и доставлю вам голову хана!

— Не нужно этого делать, — ответила Хун. — По приказу императора Верховный полководец ведет на хана миллионное войско, поэтому судьба хана и так предрешена. А потом, чтобы уничтожить хана, хватит и двух моих мечей. Твои услуги мне не понадобятся, поэтому отправляйся-ка быстрее в горы!

Даос покорно склонил голову.

— Ухожу! Но когда же мы свидимся, сестра? Хун, плача, взяла Голубое Облако за руку.

— Когда ты в совершенстве познаешь Дао, то попадешь в Нефритовую столицу и вместе с учителем будешь наслаждаться на небесах бесконечным блаженством! Там произойдет наша встреча!

Утирая слезы, даос отправился в путь, трижды оглянулся и исчез из виду. Хун вновь села перед светильником и погрузилась в печальные думы.

Вернувшись в стан сюнну, Голубое Облако задумался: «Если я сейчас просто уйду, то совсем не приму участия в наказании Лу Цзюня и хана. Сделаем иначе!» Он сорвал травинку, подбросил ее в воздух, произнес заклинание — тотчас травинка превратилась в двойника Голубого Облака, а настоящий даос усмехнулся, взмыл в небо, обернулся ветром и отправился в горное селение Белые Облака.

На рассвете следующего дня хан решил побеседовать с Голубым Облаком, но на его оклик даос не ответил. Тогда Елюй отодвинул полог шатра, вошел внутрь и увидел, что Голубое Облако сидит удрученный и ко всему безучастный.

— Как провели ночь, мудрейший? — спросил хан. — Слушали Будду?

Даос молчит, словно глухой, а хан не отступается:

— Как думаете вести бой сегодня?

Опять ни слова. Растерянный хан присел рядом, подождал ответа, не дождался и пошел к Лу Цзюню и Тобару. Но даос не отвечал и на их вопросы. Тогда Тобар выхватил меч и подступил к даосу.

— Говорят, что если настоящему магу отрубить голову, то с ним ничего не будет, вот я и проверю это!

Он поднял меч и со всей силы опустил на даоса — вмиг Голубое Облако растаял в воздухе, а на пол упала перерубленная надвое травинка.

Прибежавший на шум хан даже задохнулся от ярости и приказал немедленно доставить к нему Лу Цзюня.

— Старый разбойник! Предатель! Ты вздумал провести меня? Отвечай, куда делся твой даос?

Лу Цзюнь упал на колени.

— Он обманул меня! Поверьте, великий хан, не виноват я перед вами!

— Коли ты говоришь правду, окажи мне одну услугу, тогда снова будешь у меня в чести.

Лу Цзюнь с готовностью закивал и выслушал просьбу хана.

— Я посмотрел минского полководца в бою — силой нам не одолеть его, нужна хитрость. Говорят, минский император очень любит свою мать, он нежный и почтительный сын. Попробуем пойти по стопам чуского властелина, который, чтобы заставить сдаться Гао-цзу, не пощадил его отца!

Лу Цзюнь воспрянул духом, но тут же сник.

— План превосходный, но ведь императрица-то, по слухам, в Чжэньнани!

— Тот не полководец, кто не найдет выхода из безвыходного положения, — рассмеялся хан и прошептал на ухо Лу Цзюню: — Мы покажем ему поддельную императрицу!

— Вы необыкновенного ума человек, — всплеснул руками предатель, — кто еще мог бы додуматься до этого, кроме вас, великий хан?!

Он раздобыл подходящие одеяния и украшения, собрал в шатре своих жен и наложниц и всех угнанных варварами женщин. А хан тем временем составил послание Сыну Неба и отправил его со стрелой в Ласточкино гнездо. Вот что говорилось в послании:

«Я захватил Чжэньнань и взял в плен императрицу вместе с ее придворными дамами! Если император страны Мин покорится мне, я отпущу пленниц, если откажется, пусть пеняет на себя!»

Император прочитал и затопал ногами в бессильном гневе. Тут же призвал к себе Верховного полководца и сообщил об условии хана.

— Это обычная уловка сюнну, — ответил Ян. — Чжэньнань хорошо укреплен, и хан не мог его взять. К тому же вашу матушку охраняют умелые воины — циньский князь, преданная вам Лотос и верный ваш подданный Инь, они ни за что не отдали бы императрицу врагу. Хан пытается обмануть нас. Прошу ваше величество позволить мне наказать обманщика за наглость и бросить к трону его голову!

Император пригласил Верховного полководца и других военачальников подняться на крепостную стену и посмотреть в стан сюнну. Они увидели, что тьма-тьмущая кровожадных варваров столпилась возле горстки пленных женщин! Некоторые были одеты как придворные дамы. Нефритовый лик Сына Неба исказился от страдания. Император взял Яна за руку и зарыдал.

— Предки не простят нам, если мы не спасем матушку, — ее гибель будет позором для нас! Пусть даже ценой державы мы должны освободить ее!

И Сын Неба приказал готовиться к сдаче крепости. Ян поднял на императора глаза.

— Пусть я плохой слуга вашему величеству, но не стал бы рисковать страной, когда все так неясно! Я не призываю вас последовать примеру Гао-цзу, который пальцем не пошевелил, чтобы спасти своего отца. Я просто убежден, что хан лжет и только и ждет, чтобы мы поверили ему и сдали Ласточкино гнездо. Коварство сюнну известно давно, и вашему величеству не следует принимать поспешных решений — мы непременно что-нибудь придумаем!

Но император даже не слушал, он рыдал в голос.

— Ханьский Гао-цзу был выдающимся правителем древности, но когда мы читали у Сыма Цяня,[320] как обошелся он с родителями, нам хотелось захлопнуть книгу и больше никогда не открывать ее, так неприглядно его отношение к отцу с матерью! Кто не чтит отца, тот не чтит предков, кто не чтит предков, тот недостоин трона!

Император приказал подать экипаж, чтобы ехать в стан варваров, как вдруг к нему подбежал какой-то молодой военачальник.

— Ваше величество! Мне удалось заметить: на женщинах, что в стане варваров, одежды вовсе не те, которые носят при дворе. На них — ткани, сметанные на живую нитку! Если вы не верите, дайте мне немного времени, я поскачу к врагам и доставлю вам подтверждения своей правоты. Если же ваши матушка и супруга в руках врага, я спасу их ценой собственной жизни! А если хан обманул, я доставлю вашему величеству его голову!

Сын Неба поднял глаза и узнал Хун. Осушив слезы, он взял ее за руку.

— Ваша преданность согревает нам сердце, но ведь вы — только женщина! Как справитесь вы одна с таким трудным делом?!

— Я слышала, что в древних книгах сказано: «Если император оскорблен — подданный должен своей кровью искупить обиду!» — почтительно ответила Хун. — Вы знаете, как верен вам мой супруг и господин, Яньский князь, и если ваше величество решится все-таки сесть в экипаж и отправиться в стан врага, князь не простит себе этого позора и покончит с собой! И я не переживу ни вашего позора, ни смерти супруга, потому готова на любой подвиг! Я всего только девица из зеленого терема, и жизнь моя не стоит гроша! Умоляю ваше величество: покиньте экипаж и подождите моего возвращения!

Между тем, послав письмо минскому императору, хан приказал войскам приготовиться и ждать, что будет дальше. Неожиданно из осажденной крепости выехал какой-то воин, остановил коня и крикнул:

— Доложите хану, что по приказу Сына Неба прибыл минский военачальник! Император желает удостовериться в добром здравии его матери и супруги!

Хан вышел и приблизился к минскому всаднику: на голове у того шлем в виде звезды, на плечах военный халат. Росту в воине пять чи, талия тонкая, голос серебристый, глаза горят, словно небесные звезды, брови красиво круглятся. Хан подозвал Лу Цзюня:

— Знаете, кто это?

— Это полководец Хун Хунь-то, отличившийся в войне на юге, самый знаменитый воитель страны Мин. Он же — девица Хун, любимая наложница Яньского князя! Если нам удастся схватить ее, мы вырвем у императора самый крепкий зуб, лишим Яньского князя правого крыла! Как ни силен Ян, без своей Хун он жить не может — не ест, не пьет, не спит! — прошептал предатель.

Хан кивнул, кликнул десять самых славных богатырей, те вскинули мечи и пики, незаметно подобрались к Хун, окружили ее, заманили в стан и мигом затворили ворота. Хун не испугалась, даже внимания не обратила на свою свиту, выехала на середину и спросила хана, где же мать и супруга императора.

— Откуда им здесь взяться? — скривился Елюй. — Обманул я минского императора, а тебе теперь несдобровать!

Хун улыбнулась и говорит:

— Да ведь и мне удалось перехитрить тебя, хан! Государь приказал принести твою голову, потому несдобровать-то тебе!

Взбешенный хан подал знак, и десять богатырей бросились на Хун. Она даже с места не двинулась, выхватила свои мечи и принялась правой рукой разить врагов, а левой отбиваться. Мечи мелькали с такой быстротой, что острия их задымились. Богатыри старались вовсю, но ни одной царапины не появилось на теле Хун, словно сделана она была из камня или железа. Зато очень скоро позатупились мечи и пики варваров. Хан приказал лучникам окружить Хун и стрелять всем вместе. Но она взмахнула мечами и исчезла, растворилась в воздухе, будто ее и не бывало. В стане сюнну поднялся переполох, никто ничего не понимал! И тут Хун объявилась и обрушилась на варваров с востока, потом — с запада, потом — с севера, потом — с юга. Она была всюду и нигде. Мечи без числа сверкали над головами варваров. Десять богатырей вытаращили глаза, пытаясь уследить за перемещениями Хун, но добились только, что головы у них закружились. С трудом опомнившись, богатыри бросились врассыпную.

— Да это же человек, не оборотень! — закричал хан. — Эх вы, вояки! Вас здесь сотни тысяч, и не можете сладить с одной слабосильной бабенкой! Если она одолеет нас, как же вернемся мы домой? Сам иду на бой с ней!

Он приказал подать ему коня и копье. Вскочил в седло и поднял свое страшное оружие, которое весило полторы тысячи цзиней. Копьем хан владел искусно: на расстоянии в несколько сот шагов мог пронзить насквозь человека, да не одного, а сразу десятерых! Уверенный о себе, он выехал навстречу Хун и вскричал:

— Эй, воин! Не руби голов не повинным ни в чем моим подданным! Сразись-ка лучше со мной!

Хун опустила мечи и стала как вкопанная, а хан выкатил глазища, издал громоподобный рык и швырнул свое копье. Горы содрогнулись, небо чуть не треснуло от свиста копья, но оно поразило воздух и впилось глубоко в землю, потому что Хун исчезла без следа, только звон мечей донесся откуда-то сверху. Разъяренный хан хлестнул коня, на всем скаку вырвал копье из земли, обернулся, а Хун скачет следом и смеется:

— Не торопись, хан! Подставляй-ка по-доброму шею, — вот они, мои мечи! Ты ведь в ловушке, никуда не уйдешь!

Хан снова метнул копье, и снова растаяла в воздухе Хун, только звон мечей остался. Выдернул хан копье из земли, обернулся — Хун у него за спиной. Отвел он глаза и глянул вперед — и там Хун! Повернул голову направо, налево — всюду Хун! Он завертел головой, не зная, куда швырять копье! Изготовился бросить направо — Хун там нет, налево — и там ее нет, и нигде ее больше не видно, только откуда ни возьмись повалил хлопьями снег, а в небе заклубились грозовые тучи и засверкали молнии.

Обескураженный хан бросил копье на землю.

— Никому еще не удавалось уберечься от моего копья, да только никогда я не сражался с нечистой силой!

А с неба в ответ голос Хун:

— Сдаешься, хан?

Хан услышал, подхватил копье и кричит:

— Ты ведь не можешь выйти против меня в честном поединке, сражаешься колдовством! Не признаю себя побежденным!

Хун расхохоталась.

— Глупый ты варвар! Что хвастаешь своим копьем — у меня ведь и мечи есть! Давай договоримся так: сходимся трижды, и если мои мечи три раза пролетят над твоей головой, значит, я сильнее, если твое копье хоть раз рядом со мной пролетит, — победил ты!

Приготовились, и бой начался. Трижды сходились противники. Хан метался, ровно тигр, попавший в сети, а Хун подражала фениксу, лакомящемуся побегами бамбука: делала шаг вперед, потом шаг назад. Вдруг хан соскочил с коня и бросился со всех ног наутек, ибо мечи Хун уже три или четыре раза свистели над его головой. Хун погналась было за ним, но ее остановил громкий оклик:

— Остановись! — Это вскричал Верховный полководец Ян, который во главе огромного войска вышел из крепости.

Хун вложила мечи в ножны и поскакала навстречу Яну, В тот день победа была полной, и несметное число варваров полегло на поле битвы. Десять ли преследовало врага минское войско, потом повернуло в обратный путь. Император сошел с крепостной стены и взял Хун за руку.

— Кто мог подумать, что вы в одиночку способны обезглавить десять тысяч варваров! Ваша преданность государю и родине объясняет ваш подвиг. Вы совершили его и избавили государя от позора, теперь ему не нужно, распустив волосы, запахивать халат на левую сторону.

Хун почтительно ответила:

— Я оказалась неважным воином, ибо не доставила вашему величеству головы хана, как обещала!

— Пусть хан сохранил сегодня свою голову, — улыбнулся император, — зато вы сломили боевой дух врага. Это поважнее одной глупой головы!

Хун поклонилась Сыну Неба и подошла к Яну.

— Зачем вы подняли такое огромное войско? Ведь это не входило в ваши планы.

— Я испугался, что ты долго не выдержишь, — проговорил Ян, — как-никак ты все-таки только женщина! Не понимаю я вот чего: трижды или четырежды твои мечи пролетали над головой хана, но не задели его, почему так?

— На то была воля Неба, — вздохнула Хун. — Искусство владения мечом требует не просто убить противника, а сначала сломить его дух и доказать свое превосходство. Если бы вы чуточку повременили, хан от страха умер бы сам.

Между тем хан, проскакав десять ли и убедившись, что погоня повернула назад, сполз с коня и без сил свалился у края дороги. С ним были Тобар, Лу Цзюнь и шесть или семь тысяч воинов, — все, что осталось от его статысячного войска.

— Всегда я верил, — простонал хан, — что против меня никто не устоит, но эта Хун со своими волшебными мечами оказалась сильнее меня. Будем пробираться в Шаньдун и попытаемся задержать неприятеля там.

Проходя через города и селения, хан грабил народ, забирал скот, опустошал склады и конюшни, разгонял чиновников. Люди возненавидели хана лютой ненавистью и скоро начали уничтожать на пути варваров все, что могли, не оставляя даже пучка травы. Приблизившись к Шаньдуну, хан остановился, ибо на крепостной стене развевался минский флаг. Рядом стоял человек благородной наружности, который прокричал:

— Я циньский князь! По велению императрицы я обороняю Шаньдун, нет тебе сюда пути, крысоголовый варвар!

Ошеломленный всем этим, хан растерялся. Вдруг за его спиной раздался страшный грохот, — это подходило войско Яна, с которым ехал сам Сын Неба. Хан призвал к себе Тобара и Лу Цзюня.

— Небо против меня! Я потерял Шаньдун, впереди циньский князь, позади полководец Ян! Что делать?

Тобар предлагает:

— Не теряя времени, следует пробиваться на север, постаравшись обойти войско полководца Яна стороной.

Хан решил последовать совету и повел своих воинов в обход Шаньдуна. Вдруг из порохового дыма ему навстречу выехал всадник, преградил хану путь и крикнул:

— Стой, хан! Я давно поджидаю тебя здесь! Ни с места!

В сумерках хан не смог разглядеть лица всадника, ужас поразил его, он мешком свалился с коня, успев только вскричать:

— Горе мне! Неужели пришел мой конец?!

Что произошло дальше, и о том, кто был этот всадник, — в следующей главе.

Глава тридцать восьмая

О ТОМ, КАК ЦИНЬСКИЙ КНЯЗЬ ОСВОБОДИЛ ШАНЬДУН И КАК ИМПЕРАТОР ВЕЛ ВОЙСКО ПРОТИВ СЮННУ

Когда хан упал, Тобар кинулся поднимать его.

— Что с вами, великий хан? Чего вы так испугались?

Хан тяжело вздохнул.

— Да разве мне выдержать еще одну встречу с этой Хун? Ведь впереди — она!

— Великий хан, посмотрите внимательнее, это не Хун! — прошептал Тобар.

То была Лотос. По приказу императрицы она примкнула к отряду циньского князя, помогла отбить у врага Шаньдун и теперь преградила путь Елюю. В сумерках хан обознался и принял ее два копья за два меча, которыми дралась Хун. Поняв, что перед ним кто-то другой, хан взбодрился и ринулся на Лотос. Долго бились они. Не под силу было хану одолеть Лотос, а она подняла свои копья и метнула их во врага, — одно из них проткнуло ему ногу, и хан грохнулся с коня, но тут же вскочил и, прихрамывая, побежал с поля боя. Видя, что хан ранен, Тобар приказал войску сойти с дороги и пробираться на север кружным путем. Лотос пустилась вдогонку за варварами и многих уложила.

Тем временем император вступил в Шаньдун. У городских ворот его встретил циньский князь, который сразу же сообщил государю о его матери и супруге. Выслушав князя, император спрашивает:

— Как же вы оказались в Шаньдуне? Князь в ответ:

— Основные силы варваров ушли на юг, поэтому Шаньдун остался почти без прикрытия. Я доложил об этом императрице, и ее величество разрешили нам с Лотос напасть на Шаньдун и отбить его у врага. Захватив город, мы собирались двинуться на юг, чтобы поддержать ваше величество.

— Нам досадно, — вздохнул император, — что из-за нас вы приняли на себя столько хлопот, простите великодушно!

Подозвав Верховного полководца, Сын Неба указал на циньского князя и говорит:

— Представляем вам нашего зятя, он удельный князь в земле Цинь. Обладает многими талантами и за свои заслуги отмечен высокими чинами и званиями, к тому же он ваш ровесник.

Ян поднял глаза: перед ним красивый молодой воин с умным лицом, на котором выделяются изящно очерченные брови и глаза феникса. Князь поклонился полководцу первым.

— Я наслышан о вашей преданности государю и вашем литературном даровании. Давно мечтал познакомиться с вами, но, к сожалению, княжество Цинь далеко от столицы, вдобавок дела не позволяли мне отлучаться последние десять лет.

Ян уважительно отвечал:

— Уроженец юга, я милостью государя дослужился до высокого чина, хотя способностей я обычных, а знания мои невелики. Досадую, что мне не довелось встретиться с вами раньше и при более приятных обстоятельствах.

Циньскому князю понравились искренность и скромность Верховного полководца, а Ян был покорен благородством и образованностью нового знакомого. Они полюбились друг другу с первой встречи.

— Лотос оказала неоценимую услугу трону, — обратился император к Яну. — Мы хотим лично выразить ей свою благодарность. Позовите ее!

Представ перед Сыном Неба, девушка склонилась в глубоком поклоне.

Император подошел к ней и взял за руку.

— Ты одинока, и у тебя нет никакого положения при дворе. За самоотверженность, проявленную при спасении их величеств, мы хотим наградить тебя. Скажи сама, чего бы ты хотела?

Лотос растерялась и от смущения не могла даже слова вымолвить.

— Гляжу я на эту девушку, — улыбнулся циньский князь, — и удивляюсь, как она великолепно управляет конем, как искусно владеет копьем, а в бою не уступит богатырю-мужчине! И все мы забываем, что она, подобно другим девушкам ее возраста, ждет весны, когда опадают лепестки сливы и покрываются листьями плакучие ивы! Мне почему-то кажется, что лучшую награду Лотос может дать Лунный старец, которого подошлете девушке вы, ваше величество. С вашей помощью она обретет и счастье, и знатность, и богатство!

Император бросил испытующий взгляд на Яна, а затем позвал Хун и представил ее циньскому князю.

— Это один из наших славных воинов! Она в одиночку разогнала чуть не стотысячное войско варваров и спасла нас от гибели. Прошу любить и жаловать Хун, военачальника с личным знаменем!

Циньский князь внимательно посмотрел на Хун.

— Мне рассказывали о вас как о преданной и образованнейшей возлюбленной Яньского князя и о том, как вы встретились с ним во время южного похода против маней.

Император улыбнулся.

— Не забывайте, что госпожа Хун — не просто красивая женщина и возлюбленная Верховного полководца. Она еще и наш преданный слуга! Видите, сколько достоинств в одном человеке?!

Циньский князь, не отводя от Хун восхищенного взгляда, говорит:

— Из древних книг нам известно, что Пань Ань пудрился, а Чжан Лян[321] походил на женщину, — видимо, Небу было угодно отметить их неповторимость как раз таким образом!

Император рассмеялся, а Ян напомнил, что время обсудить государственные дела, и начал:

— Сюнну потерпели поражение и отступили, но они все еще на нашей земле, а ваше величество и члены вашего семейства пребываете вдалеке от столицы. Если вы изволите в сопровождении и под охраной циньского князя проследовать в Запретный город, то я за время вашего пути постараюсь изгнать врага за пределы империи.

Циньский князь добавил:

— Наше княжество граничит с землями варваров, и мне хорошо известно, что все они — и монголы, и туфани, и чжурчжэни[322] — давно и с вожделением поглядывают на наши плодоносные равнины. Это не может не беспокоить нас, и было бы правильно, если бы ваше величество по возвращении в столицу собрали большое войско и направили его в подкрепление силам Верховного полководца, с тем чтобы можно было начать поход против северных варваров и как следует устрашить их.

Император одобрил предложенный план и приказал готовиться к выступлению на Чжэньнань. А Ян вместе с Первым воителем императорских войск Су Юй-цином, военачальником с личным знаменем Хун, мужественной Лотос и храбрецами Дун Чу и Ма Да повел свое войско на север завершать разгром сюнну.

Между тем императрица, отправив циньского князя освобождать Шаньдун, тосковала в Чжэньнани и, не получая никаких вестей о сыне, впала в беспокойство. Но в один прекрасный день она услышала гром барабанов и звонкую песню труб, а вскоре увидела императора, который в сопровождении циньского князя вошел в город. Выстроив свой отряд, сановный Инь и старый Ян поспешили навстречу государю. Тот ласково поздоровался с Инем и взял за руку Ян Сяня.

— Мы не забыли, как, приехав в столицу, вы отказались от славы, чинов и званий, удалились от мирской суеты и решили посвятить себя книгам и музыке. Но когда наступили трудные для страны времена, вы отложили книгу и цитру, оставили дом и, невзирая на почтенный возраст, приняли на свои плечи тяготы войны! Мы сохраним ваше имя для потомков на страницах исторической летописи империи. И поверьте, это лишь ничтожная доля того, что заслужили вы своей долгой жизнью!

Старый Ян почтительно поклонился.

— У меня нет особых достоинств и заслуг: просто когда я узнал, что вашему величеству угрожает опасность, я решил не пожалеть жизни ради трона и отечества.

Император обласкал старика и вошел во дворец, где встретился со своей матерью, обнял ее и зарыдал, омочив слезами ворот халата.

На другой день Сын Неба с матерью и супругой, придворными дамами и приближенными начал готовиться к отъезду в столицу.

Вскоре император вновь обосновался во дворце, который ничуть не пострадал от нашествия. Но город опустел, только редкие прохожие попадались на улицах, во дворах не слышно было пения петухов и лая собак. Император составил обращение, призывавшее жителей столицы вернуться в свои дома. Государь самолично встречал всех, кто проходил в городские ворота, и вскоре вернулись все те, кто бежал от врага, вернулись женщины, старики, молодые и дети. Десять дней подряд текли в столицу людские толпы.

Циньский князь обратился к императору:

— Варвары всегда отличались жестокостью, но ныне их разбой беспримерен, и смириться с ним недопустимо. Вашему величеству надлежит как следует наказать негодяев, тем более что для этого сложились благоприятные условия: столица освобождена, население успокоилось и можно собрать большое войско.

— Да, мы не забыли унижений, — ответствовал император, — которому варвары подвергли нас, но народ устал от войны, и его непросто будет поднять на новый поход. Мы назначаем вас Левым императорским ревизором и поручаем все крупные и мелкие дела, связанные с жизнью жителей нашей страны. Сами же мы возглавим войско против сюнну!

Циньский князь незамедлительно приступил к набору нового войска из жителей столицы и ближайших уездов и вскоре доложил государю, что сто тысяч воинов готовы к выступлению на врага. В благоприятный день государь принес на могилы своих предков богатые жертвы, надел походное платье и вместе с циньским князем повел войска на север: грохотали барабаны, звенели трубы, твердая поступь воинов сотрясала небо и землю, сверкали в лучах солнца мечи и пики. Дух был бодрым, дисциплина — железной.

Всюду, где можно, император говорил с народом, выслушивал жалобы, заботился о благе простых людей, которые передавали из уст в уста:

— Когда напали враги и страна оказалась в беде, мы думали, что пришел конец всем нам, но теперь видим — с нами Сын Неба! И сердца наши ликуют!

Народ встречал войско рисом и соей.

Достигнув земли Тайюань, император пополнил войско тридцатью тысячами воинов с гор и направил Верховному полководцу послание с приказом ожидать его на земле Яньмынь. На землях Май и Шофан остались следы жестоких сражений: поля были усеяны костями, над которыми выли шакалы и кружилось воронье. Император вызвал местных правителей, и те рассказали, что здесь недавно произошло.

— Придя в наши края, хан дождался подмоги и вступил в бой с полководцем Яном. Три дня и три ночи длилась битва. В конце концов варвары были разбиты наголову, удалось спастись лишь нескольким сотням.

Когда Сын Неба достиг Яньмыня, его встречал Ян, который предоставил свои войска в распоряжение государя. Тот назначил Яна главнокомандующим, циньскому князю присвоил звание Левого полководца, Хун — Правого командующего, Су Юй-цину — Левого командующего, Дун Чу и Ма Да — командующих правым и левым от середины отрядами. Собрав ополчение в окрестных землях, император довел численность войска до пятисот тысяч. На походе оно растянулось на двести ли — сверкали мечи и копья, развевались по ветру знамена, боевой дух находился на небывалой в истории высоте!

Когда войско проходило мимо Дуньхуана, ветер донес откуда-то звуки флейты. Мелодия была скорбной, но не напоминала ни «Безысходную тоску почтительного сына из Фэншу», ни «Плач жены Ци Ляна»[323] — она лилась торжественно и величаво, и в ней слышались гнев и печаль. Император остановил экипаж, подозвал местного правителя и спросил, кто это играет.

Правитель низко поклонился:

— Неподалеку от дороги тюрьма, а в ней государственный преступник. Это он играет.

Император почувствовал глубокое сострадание, вышел из экипажа и приблизился к тюрьме. Его взору предстал узник с железной цепью на шее и колодками на ногах. Седые волосы веером закрывали плечи несчастного, на бледном лице виднелись следы горьких слез. Он был одет в грязные лохмотья и походил скорее на блуждающего духа, чем на человека. Но в руке он сжимал древко секиры. Узник пал ниц перед государем и зарыдал. Удивленный император ласково спросил беднягу, кто он и как здесь оказался.

— Я бывший военачальник Лэй Тянь-фэн, — ответил тот.

Пораженный Сын Неба повернулся к свите.

— Разве мы приказывали так обращаться со ссыльными?!

Правитель робко заметил:

— Министр Лу Цзюнь от имени государя приказал нам содержать этого человека в строгости.

— Лу Цзюня давно нет при дворе, — вспылил император. — Почему же не отменили его приказа?

И он повелел тут же казнить тупоумного правителя. Ян обратился к государю с просьбой:

— Пощадите этого беднягу, ваше величество: он всего лишь чиновник, исполнявший приказания свыше!

Император повелел освободить Лэя от оков, одеть и накормить, а когда тот вновь предстал перед ним, сказал:

— Мы повинны в том, что вы претерпели столько незаслуженных мучений, нам стыдно посмотреть вам в глаза!

Утирая слезы, Лэй отвечал:

— Никогда я не думал, что на семидесятом году жизни буду терпеть такие унижения, а после всего этого снова увижу на свободе небо и солнце! Меня поддерживала в тюрьме мечта: выйти отсюда, убить Лу Цзюня и поведать вашему величеству всю правду об этом негодяе! Вот почему ни на час я не расставался со своей секирой. Сегодня вы подарили меня милостью, и теперь я умру со спокойной совестью.

— Лу Цзюнь предал нас и переметнулся к врагу, — проговорил император. — Мы ведем на сюнну огромное войско, чтобы изгнать их с нашей земли и примерно наказать. Мы были бы рады видеть вас в наших рядах, но вы так ослабли, что, наверно, не сможете снова встать в строй.

Лэй продолжал плакать.

— Здесь я узнал о нападении сюнну и просил освободить меня, дабы я мог кровью и жизнью доказать свою преданность императору, но меня не выпустили из железной клетки! День и ночь я требовал разрешения пойти на войну, отказывался от еды и питья, тогда Лу Цзюнь велел кормить меня насильно. Я ослаб в заточении, но стоит меня хорошенько покормить, и я стану прежним Лэй Тянь-фэном, богатырем, перед которым никто не устоит!

Он вскинул над головой секиру и завертел ею в воздухе.

— Есть еще силенки у старика! Не сносить башки предателю Лу!

Император улыбнулся, похвалил Лэя за мужество и пожаловал ему меру вина и свинью для подкрепления сил. Лэй мигом все это съел и выпил.

— Может, еще? — рассмеялся император.

— Хоть и стар я, но не откажусь от доу вина[324] и десяти цзиней мяса! — бодро воскликнул Лэй.

Государь приказал принести еще вина и мяса. Как только Лэй обрел прежнюю силу, император пожаловал ему боевого коня, лук со стрелами и возвел в чин начальника передового отряда.

И тут Ян докладывает:

— Лазутчики донесли, что хан засел в горах Хэланьшань. Места здесь опасные: на северо-востоке монголы, на юго-западе туфани, на западе — логово сюнну. Нам нельзя оставаться здесь долго. Предлагаю при поддержке войск из земель Лунси, Лаовань, Дуньхуань и Цзиньчэн окружить горы и взять хана живым в плен!

Циньский князь добавляет:

— Раз уж вы привели сюда войско, ваше величество, следует добить сюнну, хотя бы в назидание всем остальным четырем племенам и восьми народностям варваров. Призываю вас прислушаться к совету Яньского князя!

Сын Неба согласился и велел строить войска. Возле гор Хэланьшань Ян приказал устроить стан и разделил войско на триста шестьдесят отрядов, которые в свою очередь расставил по двенадцати направлениям: на каждом направлении по триста малых команд, с тем чтобы при полностью развернутом построении справа и слева от центра получалось расположение «распростертые крыла», а при сомкнутом к середине построении — «рыбья чешуя».

Завершив построение, Ян предупредил всех:

— Как только я ударю в барабан — расходитесь вправо и влево от середины и наступайте по всем двенадцати направлениям, а когда я ударю в гонг, сходитесь к середине и держите оборону! Это маневр «небесный свод».

Затем Ян отвел в сторону небольшой отряд и наказал ему охранять государя. Осмотрел построение войск: получилось не слишком красиво, зато надежно!

А Елюй, взобравшись на вершину Хэланьшань, оглядел минский стан и ухмыльнулся.

— Император расположился в чистом поле, на открытом месте, — быть ему битым!

Он призвал на подмогу монгольскую конницу и приказал ей напасть на минов ночью, в третью стражу. Но не успели всадники выбраться на равнину, как раздался бой барабана, и тут же триста шестьдесят минских отрядов стали по двенадцати направлениям и, образовав расположение «распростертые крыла», пошли в наступление. Монголы мигом попали в окружение. А ничего не понявший хан бросил свои войска вперед. Что же было дальше, вы узнаете из следующей главы.

Глава тридцать девятая

О ТОМ, КАК ВЕРХОВНЫЙ ПОЛКОВОДЕЦ ЯН ОКРУЖИЛ СЮННУ НА ГОРЕ ХЭЛАНЬШАНЬ И КАК СЛОЖИЛ ГОЛОВУ ХАН ЕЛЮЙ

Соединив свое войско с отрядами монгольских конников, хан решил напасть на стан императора, но мины стали в позицию «созвездие дворца» — никакому воителю ее не сломить, не то что предводителю сюнну! Словно стены неприступной крепости, высятся сверкающие ряды мечей и копий, щитов и повозок. И на рассвете хан понял, что не наступать ему придется, а обороняться: войска его оказались окруженными со всех сторон. Он приказал прорвать кольцо минов тысяче монгольских тигроловов — отчаянным воинам, которые голыми руками могут задушить тигра.

— Монголы — стойкие воины, — обратилась Хун к Яну. — Нужно перестроить войска в положение «восемь врат».

Ян согласился, войска стали в позицию «восемь врат», закрыв четверо ворот, а четверо других оставив открытыми. Монголы, слыхом о таком не слыхавшие, кинулись в отворенные ворота, но едва попали в середину минского стана, как все ворота захлопнулись и всадники оказались перед частоколом мечей и копий. Тут распахнулись восточные ворота, монголы бросились к ним, а ворота перед самым их носом захлопнулись. Тогда открылись западные ворота, монголы — к ним, а те уже на запоре. Огляделись — северные ворота распахнуты, побежали туда — и те захлопнулись. Все пути отрезаны! Заметались, подняли крик монголы.

— Колдовство! Когда мы охотились на тигров, то никогда не теряли горной тропы, а здесь — куда ни пойдем, всюду ворота!

Вдруг откуда-то сверху послышался грозный голос:

— Вы в западне, монгольские воины! Будь у вас даже крылья, вам не выбраться! Император страны Мин обещает сохранить вам жизнь, если вы доставите ему голову преступного хана Елюя!

Голос умолк — и тотчас раскрылись южные ворота. Скоро тигроловы были уже за пределами стана минов, а когда явились к хану, принялись вопить:

— Полководец минского войска получает подмогу от самого Неба, нам его не осилить! Сдавайтесь, великий хан!

И тут из стана минов донесся пушечный выстрел, и воины Яна бросились на сюнну со всех двенадцати направлений.

Хан подозвал Лу Цзюня и Тобара.

— Опять мы попали в трудное положение, — проговорил он. — Надо пробиваться!

Схватив копье, Елюй вскочил на коня, велел воинам следовать за ним, но не успели они сделать и шагу, как сзади появился седовласый воин с секирой.

— Стой, хан! — крикнул он. — Перед тобой командующий передовым отрядом минского войска Лэй Тянь-фэн!

Хан поворотил коня и ринулся на Лэя. Начался поединок, но неожиданно появился какой-то всадник и прокричал:

— Великий хан! Брось этого старика — у тебя за спиной искусница Хун!

Лэй Тянь-фэн успел-таки разглядеть верхового: то был изменник Лу Цзюнь. Лэй издал яростный вопль и бросился за ним в погоню.

— Остановись, подлый Лу Цзюнь! — прокричал Лэй на всем скаку. — По тебе давно уже тоскует моя секира, чтобы отсечь тебе пять частей тела,[325] чтобы вспороть твое брюхо и поглядеть, все ли шесть внутренностей у тебя человечьи!

— Забываешься, каторжник, — обернувшись, прошипел предатель.

Но Лэй, сверкая глазами, взметнул секиру над головой и обрушил ее на негодяя — и развалился Лу Цзюнь на две половины от макушки до самого седла. Грянулось тело о землю, и подлые замыслы гнусной душонки Лу Цзюня разлетелись по свету, не найдя себе приюта возле мертвеца. Зачем только ты, высокое Небо, позволило им остаться на земле?!

Лэй Тянь-фэн повернул коня и приготовился продолжить схватку с ханом, но в это время в стане минов загрохотали разом многие барабаны, и вперед выступил отряд под началом славной Хун. Перепуганный хан попытался бежать на северо-восток, но и там были его враги. Подошли отряды Дун Чу, Ма Да и Су Юй-цина, и сюнну оказались в железном кольце. Хан подозвал Тобара.

— Нас окружили, и я должен спастись, чтобы потом отплатить врагам за поражение! Потому заботься о себе сам — мне сейчас не до тебя!

— Я слышал, будто противящийся Небу погибает, — нахмурился Тобар, — а покорствующий Небу благоденствует. С давних пор мечтали мы захватить страну Мин, но ни разу нам не способствовала удача. Вот и сегодня мы терпим поражение, значит, если не склонимся перед минами, то нарушим волю Неба! Не будет ли верней, великий хан, подчиниться всесильному Небу, сложить оружие и спасти тем свой народ?!

Хан поднял копье, в гневе готовясь ударить строптивого Тобара, но тот успел отскочить в сторону. Хан издал боевой клич, встал на коня, подпрыгнул и, дважды перевернувшись в воздухе, оказался за спиной обступивших его минских воинов, подхватился и побежал к горе Хэланьшань. А Тобар, тяжело вздохнув, сдался. Император, узнав о захвате Тобара, решил самолично допросить его:

— Глупый варвар, ты помогал своему господину грабить великую державу Мин, был ему первым помощником! Почему же теперь отдал себя в наши руки?

Опустив голову, не скрывая слез, Тобар отвечал:

— Пусть я глупый варвар, но во мне течет ханьская кровь: ведь я потомок Цай Вэнь-цзи,[326] дочери ханьского князя Цая. Хотя родился я на земле варваров, не чужая мне страна Мин. Я давно в ссоре с ханом, давно противны моим ушам его мерзкие речи. Да, я совершил огромное прегрешение, убивал минов, оказался заодно с преступным ханом, пренебрег славной кровью предков! Я предатель — казните меня!

Выслушав исповедь пленного, император проговорил:

— Поклянись, что от чистого сердца признаешь себя побежденным, и тогда мы сохраним тебе жизнь!

Заливаясь горькими слезами, Тобар поднял глаза к небу, произнес слова клятвы, потом прокусил себе палец и собственной кровью начертал эти слова.

Император с улыбкой взглянул на Яна.

— Не может человек заглушить в себе голос крови! Взгляните-ка, этот Тобар ни речами, ни повадками не похож на сюнну!

Сын Неба повелел развязать пленника и определить его в минский отряд.

— Хан остался теперь в одиночестве, — обратился к императору Ян. — На горе Хэланьшань он словно рыба в сетях или птица в силке. Я думаю, надо обложить его и взять живым!

Император кивнул. Ян приказал со всех сторон окружить гору, устроить засады на каждой горной тропе, зажечь факелы и обшарить всю гору до последней расщелины. Страшный грохот сотряс землю и небо, пороховым дымом заволокло гору, на десять ли убежали от горы Хэланьшань все звери, улетели все птицы!

Воины наконец достигли главного пика, где бушевал свирепый ветер, который вырывал с корнем деревья, швырялся камнями, засыпал глаза песком. Ядовитый пар поднимался из расщелин. Обеспокоенный Ян подозвал Хун.

— Здесь обитают злые духи! Что будем делать? Хун подумала и говорит:

— Давайте порасспросим Тобара. Вызвали Тобара, и он рассказал:

— Я мало что знаю о здешних местах. Гора эта называется Хэланьшань в честь древнего правителя сюнну по имени Хэлань, которому посвящен храм на вершине. Восемь, не то девять лет назад в храме вдруг объявились злые духи и всякая нечисть. И была там одна тварь с красивым женским лицом, называвшая себя Малой бодисатвой, и она-то вскружила голову хану. Тот погубил собственную жену, желая сочетаться с Малой бодисатвой. С той поры ее одну только слушает и все ее гнусные планы приводит в исполнение. А Малая бодисатва никогда не спускается с горы, не выходит из храма, только дразнит своею красотой хана и подбивает его творить зло в северных землях. Когда хан замыслил напасть на страну Мин, он хотел взять в поход жену, но та отказалась последовать за ним. Мне думается, вся гора находится во власти злых чар Малой бодисатвы.

Ян взглянул на Хун.

— Уж не та ли это Маленькая бодисатва, что натравила на нас страну Хунду? Напрасно ты ее тогда отпустила!

— Ученье Будды гласит: травы и деревья, звери и птицы, всё, что хоть раз бывает наказано человеком, зарекается творить зло, — с сомнением покачав головой, отвечала Хун. — Маленькая бодисатва еще в селении Белые Облака приобщилась к мудрости Будды, а в стране Хунду была наказана человеком. Нет, она теперь в стороне от зла. Если же она нарушила заповеди Будды, то у меня есть четки и оружие, подаренные учителем, — с ними я одолею нечестивую!

Хун вынула из ножен свои мечи и вместе с Дун Чу, Ма Да и Тобаром взошла на главную вершину горы. Буйный ветер и ядовитый пар преградили им путь. Хун взмахнула мечами и произнесла заклинание, но в ответ поднялся ураган и засыпал ее песком и листьями. В гневе Хун устремила мечи к небу, дважды взмахнула ими, прошептала заклинание — и ветер сразу стих. Однако тут же откуда ни возьмись поналетели злые духи с мечами в руках, и среди них выделялась Маленькая бодисатва, красивая, в пятицветных одеждах. Она бросилась на Хун, и начался поединок. Много раз сходились они, пока Хун, изловчившись, не нанесла сопернице такой удар, что та разлетелась на сотни тысяч Маленьких бодисатв.

— Теперь берегитесь! — крикнула Хун, взмахнула своим чудесным оружием — и сотни тысяч мечей закружились над головами крохотных бодисатв.

И вдруг с неба послышался голос:

— Не спеши, славная Хун, убери свои мечи! Я пришла по велению учителя и накажу злых духов!

Все подняли глаза к небу: с тыквенным кувшином в руках спускалась неизвестная женщина. Оказавшись на земле, она приблизилась к Хун, поклонилась и сказала:

— Я вижу, вы не узнаете меня! У вас неважная память, великая воительница!

Хун присмотрелась: да это же Маленькая бодисатва!

— Ты еще смеешь насмехаться надо мной! — воскликнула Хун, выхватила заветные четки и подняла их вверх.

Маленькая бодисатва улыбнулась.

— Не надо гневаться! Сейчас я изловлю духов!

Она подпрыгнула и превратилась в голубую лису. Лиса уселась на камне, свистнула — и налетел свирепый ураган, осыпавший всех песком, слетелись отовсюду злые духи, которые покорно ткнулись головами в камень.

— Примите свой облик, глупые твари! — приказала Маленькая бодисатва.

Духи подскочили, обернулись лисами, что послушно вертели хвостами, перебирали лапами.

Маленькая бодисатва наклонила кувшин и приказала:

— А теперь полезайте сюда, глупые твари!

И лисы со слезами на глазах безропотно скрылись в кувшине. Их госпожа поставила кувшин на землю, подошла к Хун и поклонилась.

— Когда в стране Хунду вы отпустили меня с миром, я поняла свои прегрешения, очистилась от скверны и отправилась в Индию, а там, освободившись от звериного облика, по сей день наслаждалась покоем и счастьем. Своим нынешним блаженством я обязана одной только вам: разве могла я помыслить снова явиться в мир людей и творить зло, тем более против вас?! Те негодные твари, которых я загнала в кувшин, — мои сородичи. Улетая в Индию, я наказала им вести себя смирно, хранить верность заветам Будды и не творить безобразий, они же не послушались и, назвавшись моим именем, сеяли на земле беды. Мне стыдно за них! И я в самом деле прибыла сюда по велению учителя, чтобы наказать этих негодных. Льщу себя надеждой, что, после того как вы совершите на земле все свои подвиги, отрешитесь от мирских забот и вернетесь в края Запада,[327] мы еще встретимся с вами!

Сказала и исчезла без следа. Дун Чу и Ма Да стояли ошеломленные, а Хун улыбалась. Наконец, очнувшись от чар воспоминаний, она приказала воинам подвигаться вперед, ибо Ян уже выказал недовольство:

— Тысячи воинов никак не схватят одного разбойника — что за позор!

В сопровождении циньского князя и других военачальников Ян приблизился к горе, приказал бить в барабаны и поднять флаги. Ломая деревья и сокрушая скалы, забрасывая гору стрелами и копьями, войско пошло вперед, и казалось, гром загрохотал над вершиной — так сотрясались склоны от топота ног.

Сломленный духом и телом хан бессильно рычал, притаившись в укрытии, сжимая дрожащими пальцами копье. Он приготовился к последней схватке, горя ненавистью и злобой. Когда враги его подошли совсем близко, он, собрав последние силы, встал во весь рост и, словно тигр, бросился на них.

— Небо отвернулось от меня, но у меня хватит сил сразиться один на один с вашим полководцем!

Лэй Тянь-фэн в ответ:

— Не станет наш Верховный полководец биться с тобой, грязный варвар! Отведай-ка лучше моей секиры!

С этими словами Лэй шагнул навстречу хану. Тот, сверкнув глазами, метнул свое кованое копье. Лэй успел только подставить секиру, защищая себе грудь. Копье, просвистев, перерубило древко секиры и рухнуло на голову коня Лэя. Ноги коня подогнулись, он упал на землю, а Лэй вылетел из седла. Хан с громогласным рыком кинулся на минского храбреца. Мертвой хваткой вцепились они один в другого и принялись молотить кулаками. Хан дрался отчаянно, словно голодная лиса с тигром, а Лэй бился расчетливо, будто лев со слоном. Вопли и проклятия дерущихся потрясли воздух. Ян в окружении циньского князя и своих военачальников стоял неподалеку, наблюдая за схваткой, готовый в любую минуту прийти на помощь Лэю. Хун подозвала Лотос.

— Ты молодая, глаза у тебя зоркие: взгляни туда! Храбрый Лэй Тянь-фэн стар, и сил в его руках уже маловато. Как бы хан его не одолел! Он помоложе, да и разъярен очень. Как только хан начнет душить Лэя, прострели ему руку, не дай погибнуть старику!

Лотос с сомнением покачала головой.

— Я боюсь промахнуться и угодить в храброго Лэя.

Хун улыбнулась, вытащила стрелу из колчана, яшмовой рукой натянула тетиву, и, словно падучая звезда, сверкнула стрела и впилась в руку хана. Вскрикнув, хан отпустил Лэя и попробовал выдернуть стрелу, а Хун натянула тетиву еще раз — и стрела пронзила другую руку хана. Все, кто это видел, зацокали от восторга. Завывая от боли, хан прыгал и вертелся на месте, стараясь вытащить стрелы. Лэй поднял секиру и со всей силы обрушил ее на голову Елюя. Не будь хан ранен, он, верно, успел бы поднять свое копье, оградиться от опасности, но этого не случилось — удар был нанесен точно, и хан с последним воплем пал наземь.

Ян приказал доставить ему голову предводителя сюнну, привязал ее к седлу и поскакал к императору доложить о победе. Сын Неба в алом халате, золотом головном уборе опоясался мечом, навесил лук и колчан со стрелами, поднялся на возвышение и, швырнув голову Елюя себе под ноги, велел записать обращение ко всем северным народам. Вот что в нем говорилось:

«Народы сюнну, туфани, монголы, чжурчжэни! Не понимая воли Неба, вы с жадностью посматриваете в сторону великой Минской державы. Вы забываете, что мы обладаем миллионным войском, что каждый наш воин силен, как медведь, и храбр, как тигр. Всюду, где ступает наше могучее войско, врагов охватывает ужас, сотрясаются земля и небо, поднимается неистовый ветер, и горы рушатся, и разбегаются наши враги кто куда, спасая жизнь. Мы снесли голову непокорному хану Елюю, и она валяется сейчас под нашими ногами. Если кто из ваших предводителей замыслит собрать войско и напасть на нас, его постигнет такая же участь. Кто не хочет для себя такого конца, пусть приходит к нам с миром, и мы простим все его прегрешения и пожалуем титулом князя».

Туфани и все другие народы севера, получив послание, затряслись от страха и тут же послали своих правителей на поклон к Сыну Неба.

После того как слетела голова с плеч хана Елюя, а монголы, туфани и чжурчжэни поклялись хранить мир, и в других, более отдаленных странах севера, нашлось немало правителей, которые сочли за благо прибыть на поклон к императору страны Мин. Среди них были и те, которые царствовали в странах Дапэн, Дицзин, Дажу, Цзюша, Шэли и Куанъе.[328] Более чем от десяти государств приехали правители с богатыми дарами — драгоценными каменьями, стадами волов, овец, верблюдов — и обещали жить со страной Мин в мире и дружбе. Император встречал гостей, сидя на возвышении в военных доспехах, окруженный большой свитой из военачальников. Императорский шатер возвышался до самых небес, под лучами солнца сияли мечи и пики, трепетали на ветру знамена и флажки. В руках у Сына Неба — знаки императорской власти и могущества: знамя с белым султаном и золотой топорик. Сам государь воплощает силу и мужество: крупный нос, высокое чело, лик дракона, осанка феникса! Рядом с ним сидит красивый вельможа тоже со знаменем в руке. На чистых щеках его играет румянец, дугой изогнулись брови, сияет взор феникса, отличают его гордая осанка и благородные манеры. Он нахмурится — снег засыплет землю, он зарыдает — налетит ветер весны. В облике его сияет луна, во взоре его притаился Дракон Синего моря. Это — Верховный полководец Ян Чан-цюй, Яньский князь! По левую руку от вельможи сидит молодой воин с прекрасным лицом, умным взглядом и царственным станом — это начальник левого отряда минского войска, князь Шэнь Хуа-цзинь. Неподалеку, опершись на два меча, стоит красавица с персиковым румянцем, брови ее — что бабочки, глаза — что сияющие звезды, она — сама нежность, смелость, стройность и легкость, на ней шлем и воинские доспехи. Это Хун — Первый воитель императорских войск. Возле нее, держа два копья, стоит белозубая девушка с алым ртом, в ней и скромность и дерзость уживаются рядом — это бесстрашная Лотос! Возле нее стоит воин с открытым гордым ликом и осанистой фигурой — это военный министр по имени Су Юй-цин. Рядом с ним сжимает древко секиры немолодой, но еще крепкий командующий передового отряда. Росту в нем восемь чи, вид его грозен, длинная белая борода украшает мужественный лик — это герой по имени Лэй Тянь-фэн! Сбоку от него стоят бравые молодые воины — начальник отряда, что слева от середины, Ма Да и начальник отряда, что справа от середины, Дун Чу. Каждый одну руку положил на рукоять меча, другою держит могучее копье. За ними теснятся военачальники чином пониже, на каждом звенит кольчуга, у каждого лук с колчаном, наполненным стрелами. Солнце играет на щитах и доспехах, развеваются шелковые знамена, лица воинов внушают страх и почтение.

Верховный полководец Ян ударил в барабан, поднял флажок — и войска заняли положение «пять направлений»: под красным стягом звезды Южная птица — южный отряд, под черным стягом звезды Северный след — северный, под голубым стягом звезды Левый голубой дракон — восточный, под белым стягом звезды Правый белый тигр — западный, а под желтым знаменем срединного направления построился отряд, охраняющий Сына Неба. Верховный полководец водрузил у помоста императора знамя Желтого дракона и бросил на настил голову хана Елюя. Стройными рядами, нескончаемыми, словно морские волны, стояли, храня суровое молчание, воины. По сигналу выстрелила пушка, распахнулись ворота стана, и один за другим к помосту государя пошли правители стран севера. Было их более десяти. А зачем они пожаловали, вы узнаете из следующей главы.

Глава сороковая

О ТОМ, КАК ИМПЕРАТОР ПРИГЛАСИЛ ПРАВИТЕЛЕЙ СЕВЕРНЫХ СТРАН НА ОХОТУ И КАК ХУН УБИЛА ЛЕТАЮЩЕГО ТИГРА

Когда в распахнутые ворота стана вошли правители северных стран, император обратился к ним с такими словами:

— Нарушивший волю Неба хан Елюй обезглавлен, страна сюнну осталась без правителя. Богатырь Тобар происходит из благородного рода, имеет талант управлять государством и повелевать народом, он поклялся хранить мир с нами и быть нам преданным — да будет он правителем сюнну вместо Елюя!

Сложив ладони, Тобар поклонился и поблагодарил за великую милость. Подали знак, и правители начали подходить к императору, отдавая ему воинские почести: первым шел Тобар, правитель сюнну, за ним по очереди правители монголов, туфаней, чжурчжэней, стран Дапэн, Дицзин, Цзюша, Шэли, Дажу, Куанъе и многих других. По окончании церемонии гости расположились по правую и левую сторону от трона, Сын Неба велел музыкантам играть победные марши, а воинам петь победные песни.

Полилась музыка, грянул хор, и казалось, ветер пронесся над станом, в безоблачном небе раскатился гром, задрожали земля и небо, и откликнулись эхом горы и реки! Император восседал на троне строгий и торжественный, опираясь на меч Тайэ. Оглядев прибывших на поклон правителей, он приказал накрыть столы для пиршества воинов всех чинов и званий и проговорил: — Сегодня мы принимаем вас как военачальников и сопредельных владык, а назавтра желаем видеть вас гостями на императорской охоте у подножья горы Хэланьшань!

Гости низко поклонились.

Утром другого дня государь облачился в военные доспехи, сел на ферганского скакуна и направился к горе, возле которой Верховный полководец сделал уже все необходимые для охоты приготовления и расставил войска. Император расположился на возвышении, пригласил правителей северных стран занять места рядом с ним и приветливо проговорил:

— Сегодня мы проведем вместе целый день, чтобы получше узнать друг друга.

Поднялся правитель монголов и с поклоном подошел к трону.

— Все мы, кто ныне здесь, жители далеких северных стран, и нам не доводилось прежде видеть великих людей империи Мин, хотя и до нас дошло, будто князь Ян и удельная правительница Хун — самые знаменитые: говорят, южные варвары до сей поры покрываются ледяным потом, только услышат имя воительницы Хун. Ваше величество, простите нам наше любопытство, но можно ли полюбоваться на искусство и умение в ратном деле князя Яна и правительницы Хун?

Император улыбнулся и подозвал к себе Яна и Хун. Ян поклонился гостям и молвил:

— Верховный полководец Ян Чан-цюй особыми талантами не блещет, в нашей стране таких, как он, полным-полно, а южные варвары боятся меня да еще Хун потому только, что с другими не сталкивались. Наш мудрейший государь взрастил талантливых людей без числа, и они постигли гармонию природы и человека, много знают о нравственности и морали, сильны в делах государства, как Гао-яо, Хоу-цзи и Се-и, умеют наставить народ на путь блага и воспитать его нравы не хуже Гун Шэна,[329] правителя Хуана, Ду Ши[330] или наместника Шао, в грамоте они не уступят Бань Гу[331] и Сыма Цяню, в речах — Су Циню[332] и Чжан И,[333] в мудрости — Мэн-цзы и Конфуцию, в проницательности — Хань Ци и Фу Би, в военном ремесле — Сунь У,[334] У Ци и Тянь Жан-цзюю, в изворотливости ума — Чжоу Юю и Чжугэ Ляну, в храбрости — Мэн Бэню и У Хо, и каждый из них непобедим, словно великие Вэй Цин,[335] Хо Цюй-бин[336][337] и Чэн Буши.[338] А Ян Чан-цюй только и умеет, что размахивать флажками да бить в барабан, — о нем и говорить-то не стоит!

— Я впервые в вашей великой стране, — робко начал правитель монголов, — мне бы хоть глазком взглянуть, как вы, князь, управляетесь с войсками!

Ян с улыбкой подозвал Хун, вручил ей флажок и стрелу командующего и попросил показать некоторые расположения. Хун поднялась на возвышение, ударила в барабан и несколько раз перестраивала войска, пока гости не удовлетворили свое любопытство.

— Мы показали вам самые простые построения, — сказал Ян, — в них ничего необычного нет! Говорят, что северяне — непревзойденные охотники. Не угодно ли вам со своими воинами подтвердить ваше высокое искусство в этом деле, порадовать им Сына Неба?!

Гости с радостью согласились и начали готовиться к охоте. Ян вместе с циньским князем занялся войсками, а император отправился прогуляться по равнине.

Тем временем Ян приказал Хун, Лэй Тянь-фэну, Лотос, Дун Чу и Ма Да с отрядом в три тысячи расположиться справа от середины, циньскому князю с тремя тысячами слева от середины, правителей северных земель он пригласил стать от него по правую и по левую руку, а Тобару велел окружить гору Хэланьшань и загонять зверей к стану. Зазвенели мечи и копья, от громких криков птицы и звери в ужасе ринулись вниз, в долину. Неожиданно высоко в небе показалась пара белых лебедей. Дун Чу говорит гостям:

— Мне рассказывали, что люди севера метче всего бьют перелетную птицу, так ли это?

Монгольский хан усмехнулся, ударил плетью коня, на всем скаку поднял лук, натянул тетиву — но стрела просвистела мимо. А лебеди поднялись выше и вскоре скрылись в облаках.

— Я-то стрельнул хорошо, да только лебеди слишком быстро летели, — произнес раздосадованный хан.

Хун повела своими прекрасными очами, оглядела небеса, вынула из колчана стрелу с белым оперением, яшмовой рукой потянула к себе тетиву — и белый лебедь рухнул к ее ногам. Правители северян и их воины заахали от восторга.

— Мы с младенчества и до старости бьем птицу, но из таких высей добывать ее не умеем! Правитель Хун стреляет из лука лучше, чем сам Ян Ю-цзи!

Хун погнала коня и на всем скаку пустила в небо еще одну стрелу — но ни стрела не вернулась, ни птица не упала на землю.

— Стреляете вы, конечно, прекрасно, — ухмыльнулся хан, — но на сей раз дали промах!

Хун не успела ответить, как подлетел всадник и подает ей белого лебедя со словами:

— Я был в горах, гнал зверей на равнину. Вижу, падает птица, а в хвосте у нее стрела. Поднял, посмотрел, узнал стрелу, вот и принес добычу вам!

— Глаза у меня не больно зоркие, — улыбнулась Хун, — да и лебедь залетел высоко. Пришлось стрелять наугад, сами видите, что не в крыло попала, а в хвост.

Гости были поражены. Вдруг в небе появились ласточки, — послушные упругому ветру, носились они взад и вперед высоко над землей. Правитель монголов о чем-то пошептался с другими гостями и обратился к Хун:

— Стрелок вы несравненный, но вот сможете ли вы подстрелить этих пташек?

Хун посмотрела ввысь: шесть и семь ласточек резвились там — то поднимутся так высоко, что их и не видно, то слетят чуть не до земли, то закружатся на одном месте, то разлетятся в разные стороны. Только она вынула стрелу и приготовилась стрелять, как монгол хитро улыбнулся и тронул ее за рукав.

— Предлагаю на спор: подстрелите ласточку — отдаю вам ферганского скакуна, что подо мною, промахнетесь — отдаете мне свои мечи.

Хун на мгновение задумалась и кивнула. Взяла стальной лук, вложила стальную стрелу, прицелилась — а глаз ее сиял, как звезда, — повела яшмовой рукой, и ласточка упала к ногам ее коня. И шесть и семь раз натягивала она тетиву — и шесть и семь ласточек упали на землю. Потрясенный хан не в силах был вымолвить слова.

— Да вы не смертный, — произнес он наконец, — вы из небожителей. Ведь эти ласточки не простые, они живут в Ласточкиной скале, что на берегу Северного моря, и мы называем их каменными, взгляните!

Он протянул Хун птичку, и та увидела, что ласточка в самом деле твердая, словно камень, а наконечник стрелы согнулся.

Трижды поклонился монгольский правитель и продолжает:

— Сказывают, некогда ханьский Ли Гуан[339] охотился в северных землях и однажды, по нечаянности приняв за тигра лежавший в зарослях большой камень, отпустил тетиву — и стрела так глубоко вошла в камень, что поныне торчит в нем. Великий охотник был Ли Гуан! Но вы, почтенная Хун, превзошли его в десять раз: ведь одно дело пронзить камень лежащий, а другое — летящий!

Он слез с коня и подвел его к Хун. Та улыбнулась.

— Я не так богата и знатна, как вы, великий хан, но в моей конюшне стоят десять ферганских скакунов, еще одного мне, пожалуй, не надо!

Между тем воины согнали зверей с горы Хэланьшань в долину — даже зайца наверху не осталось.

— С гор могут спуститься волки и барсы — не застанут они нас врасплох? — спросил вдруг хан.

Только он это выговорил, как с вершины горы налетел ураганный ветер, и на равнину с рыком — словно небо раскололось в грозу — выскочил огромный белый тигр! Белый, как снег, с желтыми глазищами, что горели, ровно факелы, с алой, будто в крови, пастью, он пронесся громадными прыжками над равниной скорее молнии. Гости схватились за луки, стрельнули наугад и бросились врассыпную, а тигр с диким ревом исчез, словно его и не бывало. Правители опомнились и переглянулись.

— Уж не тот ли это тигр, что глотал железные копья хана Елюя? Великая напасть в наших краях этот зверь! Никому не под силу с ним справиться! На северо-восток от Хэланьшаня стоит мрачная Тьма-гора, а на ней, по преданию, вот уже четыре тысячи лет обретается этот свирепый тигр. В свое время хан Елюй, уверовав в свою силу, пошел на страшного зверя, да ничего у него не вышло. Трижды ходил хан, трижды метал в тигра железные копья — и трижды тигр их заглатывал! А ведь в каждом копье весу было побольше тысячи цзиней! Не сосчитать, скольких охотников и воинов погубил этот зверь! Потому жители северных стран построили на Тьма-горе жертвенник и каждую весну да осень доставляют на алтарь быков и баранов. Если не принести ему жертвы, зверь сходит с горы и поедает людей, многие тысячи уже убил! Никто не охотится в тех местах с давних пор, все его страшатся! А сегодня он, видно, услыхал барабаны да выстрелы, вот и прибежал сюда!

— Сколько на севере богатырей, — засмеялась Хун, — и по сю пору не сладили с одним тигром!

Монгольский хан вздохнул.

— Не простой он тигр, а «Летающий» — так его прозвали! Метнешь в него копье — он его проглотит, опалишь огнем — огонь на нем погаснет. Скор он, словно ветер, разит, как молния, откуда и когда вдруг явится, никому не ведомо!

Император все это выслушал и говорит:

— Народы северных стран такие же наши дети, как мины. Неужели мы допустим, чтобы их разорял этот лютый зверь?! Мы задержимся с возвращением в столицу, пока наше войско не изловит убийцу!

Получив от Сына Неба указания, Верховный полководец Ян собрал военачальников, пригласил на совет правителей северных стран и начал обсуждать, как изловить тигра. Вдруг с вершины горы Хэланьшань посыпались камни, воины в ужасе побежали, а великий хан крикнул:

— Это — Белый тигр! Он опять рядом! Воины-северяне вскочили на коней, и через мгновенье и след их простыл.

Хун подозвала Лотос и говорит:

— Ты умело владеешь копьем, я — мечом, разве будем мы с тобой сидеть спокойно и ждать, когда зверь уйдет, чтобы приняться за свои убийства? Неужели не осилим его вдвоем?!

— Я боюсь даже зайцев, разве я вам подмога?! Вы — это дело другое! — отвечает Лотос.

Хун улыбнулась и повернулась к Яну.

— Этот тигр — не такой, как все тигры! Одолеть его будет не просто. Однако если вы отведете с равнины войско, гостей и государя, то мы с Лотос попробуем — рискнем на него выйти!

— Что ты такое задумала? — обеспокоился Ян.

— Не тревожьтесь, — рассмеялась Хун, — тигр уже в моих руках!

Хун ударила в гонг — воины вернулись в стан. Она приказала закрыть все ворота и никого не выпускать, а Яна, циньского князя, северных правителей, Ма Да и Дун Чу и государя пригласила подняться на помост, с которого ни в каком случае вниз не сходить. В середине же стана попросила устроить пустое место, без единого человека.

Затем она сказала Лотос:

— Теперь бери копье, садись на коня и постарайся заманить тигра в стан!

Сказала, поднялась тоже на возвышение и принялась наблюдать за действиями Лотос. Та объехала стан снаружи раз, другой, третий — и вдруг, хлестнув коня, полетела к горе Хэланьшань. Все вскрикнули и обмерли от страха, даже в лице переменились: с горы донесся такой рев, что казалось, раскалывается надвое небо и сама гора рушится. А Лотос с копьями наперевес теперь объезжала вокруг горы, выманивая зверя. Наконец он не выдержал, выскочил на равнину — белый, ровно снег, а рычит, будто гром рокочет. Поднялся на задние лапы и оказался с гору величиной, отбил громадной лапой копье, нацеленное ему в грудь, и начал отступать к горе, надеясь, что за ним последует Лотос. Девушка же старалась привести его в стан. Тигр делает шаг назад — Лотос шаг вперед, Лотос делает шаг назад — тигр шаг вперед. Никто не мог равнодушно смотреть на этот танец. В конце концов удалось Лотос приманить зверя поближе к стану, и тогда Хун с помоста крикнула:

— Скорее к нам, Лотос!

Девушка бросила копье и мигом оказалась на возвышении, зато Хун теперь куда-то исчезла. Подул ледяной ветер, повалил снег, вся равнина скрылась под белым покровом. Тигру стало не по себе, он замерз, метнулся было на восток, оттуда — на запад, ринулся с ревом на юг, оттуда — на север, Вдруг окутала равнину голубая дымка, и из нее послышался звон мечей. А тигр оглушительно заревел и принялся быстро-быстро рыть в земле яму. Когда глубина ее достигла роста трех человек, зверь забился в это логово и затих. И тут с возвышения раздался громкий крик:

— Несите сюда Белого тигра!

Все головы повернулись к кричавшему — да это Хун вернулась! Ошеломленные гости кинулись к ней.

— Где же вы пропадали? Мы ничего не понимаем — тигр сейчас улегся в яме и не показывается!

— Я отлучалась по делу, — улыбнулась Хун, — а тигр, как я думаю, давно уж дух испустил, тащите его поскорее к нам.

Правители северных стран с сомнением покачали головами, но воинов своих кликнули и приказали им вытащить из ямы тигра. Однако ни один не отважился даже близко к тигру подойти. Приказание повторили грозным тоном. Тогда несколько десятков смельчаков с опаской приблизились к тигру и попытались его приподнять, но зверь был тяжел, как гора Тайшань, с места его не сдвинуть. Только с помощью еще шести семи десятков людей удалось тигра вынуть из ямы и дотащить до возвышения. Все спустились посмотреть на легендарного тигра. Даже мертвый он был страшен: шерсть колючая — кто ее тронул, поранил руку — бока обросли диким каменным мясом. Вот он каков — Летающий тигр!

Правители северных стран все вместе низко поклонились Хун.

— Вы самый храбрый и самый искусный в мире воин, нам не хватает слов, чтобы выразить свое восхищение. Но чем можем мы отблагодарить вас за великое благодеяние, ведь вы избавили народы севера от вековечной беды?!

Хун даже смутилась.

— Моей заслуги в этом никакой, — на ваше счастье, такова оказалась воля Неба!

Между тем день склонился к вечеру, и Сын Неба объявил охоту законченной. Он приказал войску готовиться к выступлению домой и пригласил гостей подняться на помост и воздать должное винам и кушаньям. Радостный и бодрый, император спросил северных правителей:

— Вы видели наших воинов в ратном деле, как вы их оцените?

Гости, сложив на груди ладони, низко поклонились.

— Мы живем далеко от великой страны Мин и не имели ранее возможности убедиться в ее могуществе. Теперь мы знаем, сколь высоко над вами голубое небо! Знаем, что снег и дожди, роса и иней, все подвластно воле вашего величества!

Довольный император милостиво улыбнулся:

— Циньский Ши-хуан был бездарный правитель! Зачем ему понадобилось разделить север и юг своей Великой стеной, из-за которой и погода у нас теперь разная, и нравы, из-за чего мы часто враждуем да вредим своим народам?! Мы горько сожалеем об этом упущении Ши-хуана и хотим пожелать вам мира и счастья на долгие годы!

Правители северных стран еще раз склонились до земли, а монгольский хан приблизился к императору и говорит:

— Ваше величество изволили самолично прибыть в северные земли во главе своего войска, и мы, предводители здешних народов, счастливы лицезреть вас. Все мы решили построить в память об этой встрече алтарь с изображением ныне здравствующих и самых великих мужей страны Мин! Мы не рискуем запечатлеть в алтаре облик вашего величества, но просим позволить написать портреты Верховного полководца Яна и храброй воительницы Хун, пусть их изображения стоят в алтаре, а мы окружим их сосудами с благовонными курениями и тем самым воздадим должное их небывалым подвигам!

Император разрешил. Гости сообщили о решении императора Яну и Хун и, несмотря на нежелание тех позировать живописцам, вызвали десяток своих мастеров, которые тут же приступили к рисованию. Начали они с изображения Яна, а потом приступили к портрету Хун. Трижды пытались живописцы запечатлеть на бумаге ее облик — трижды ничего у них не выходило. Бросили они кисти и пришли к правителям севера.

— Нас считают хорошими мастерами, но портрет воительницы Хун никак у нас не получается!

Правители рассердились было и решили отрубить живописцам головы, но тогда один из неудачников говорит:

— Осмелюсь назвать вам одного мастера, прославленного во всем мире: ему более ста лет, и он с одного взгляда способен понять нрав и судьбу любого человека!

Монгольский хан приказал привести живописца. И вот появился старец с косматыми седыми бровями и ясным лицом, и он никак не походил на простого мастера.

Взглянул старец на Хун и вздохнул.

— Жаль мне вас: если бы вы родились женщиной, вас в этой жизни ожидали бы слава и знатность. К несчастью, вы мужчина, да к тому же очень молодой!

Хун не удержалась от улыбки.

— Вы ведь живописец, откуда же вам ведома физиогномика?

— Я родился в вашей стране и являюсь потомком ханьского Хань Инь-шу.[340] В молодости меня угнали в плен, и с тех пор живу на севере и не могу вернуться на родину. Живописцами были у нас все в роду: и дед, и отец, они-то и обучили меня ремеслу, которое по сей день меня кормит. Передо мной прошло неисчислимое множество всяких людей, вот почему я научился читать по лицам их нравы и судьбы.

— Вы говорите, что, родись я женщиной, меня ждали бы слава и знатность. А что же мне делать, коль я мужчина?!

Живописец на минуту задумался.

— Будь вы женщиной, то стать вам императрицей и дожить до девяноста девяти лет, чтобы принести в этот мир семерых сыновей, одного достойнее другого. Да только вы мужчина! Хотя и достигли вы уже немалого, но погибнете, когда вам и сорока еще не исполнится!

Тогда Хун взяла портрет Яна и показала его старцу, попросив предсказать судьбу полководца. Старец отступил на несколько шагов, вгляделся в изображение и говорит:

— Это лик небожителя, не простого смертного! Человек этот проживет девяносто девять лет и станет в Поднебесной вторым после императора!

Тут подошли Дун Чу, Ма Да и Лэй Тянь-фэн с просьбой и им предсказать будущее.

— Всех вас ждет богатство и знатность! — произнес старец.

Подбежала и Лотос. Увидев ее, старый мастер оживился.

— А вы удивительно напоминаете мне воителя Хун, только щеки у вас порозовее и похожи на цветы персика! Вижу, что слава ваша не уступит его славе!

Монгольский хан повелел живописцу изобразить Хун. Тот улыбнулся и молвил:

— Вы не умеете смотреть! Все вы выросли на севере — так неужели лицо Хун вам незнакомо? К чему тратить тушь и бумагу, когда портрет воителя давно уже находится в северных краях?!

Никто ничего не понял, и тогда старец объяснил, что он имеет в виду. Но об этом в следующей главе.

Глава сорок первая

О ТОМ, КАК ХУН ВОЗРОДИЛА ХРАМ ВЕРНОЙ ЖЕНЫ И КАК ГОСПОЖА ВЭЙ ПЕРЕСЕЛИЛАСЬ В ЦЮЦЗЫ

И тут старый живописец объяснил:

— На север от столицы вашей страны, среди зеленых трав, стоит древний храм, посвященный Верной жене, а в нем — изображение Ван Чжао-цзюнь. Лицо воителя Хун, словно две капли воды, похоже на это изображение, только у Ван на переносице складочка, да в глазах ее меньше света, а на устах не играет улыбка.

Правитель монголов не поверил было старцу — и приказал немедленно доставить ему портрет из храма. Он повесил его на стену и попросил Хун стать возле изображения Ван. Сходство оказалось удивительным: словно два бутона распустились весной, и не поймешь, какой из двух краше! Правители северных земель взглянули на портрет и живую Хун с восточной стороны — и показалось им, будто два цветка лотоса раскрылись в Наньпу в восьмую луну. Посмотрели с западной стороны — увидели два божественных цветка в водах озера Сиху, две чашечки лотосов. Оба равно прекрасны, да только судьбы их разные. Умершая была первой женой императора и всю жизнь провела во дворце, а живой герой — только начинает жизнь, и что его ждет, никому не ведомо!

Добрая, отзывчивая Хун не выдержала и расплакалась: она вспомнила печальную историю Ван Чжао-цзюнь.

— Ван была женщиной, я — мужчина, — сказала она циньскому князю, — но родились мы на одной земле, потому я не могу быть безучастной, когда вспомню ее судьбу. Необыкновенную красавицу, любящую жену, ее принудили покинуть императорский дворец и поселиться на чужбине, в пустыне Белый Дракон. Там она и умерла, на прощание послав любимому привет, исполненный на лютне. Взгляните, князь, на ее изображение, неужели вам ее не жалко?

— Нет, мне не жалко Ван, — улыбнулся циньский князь, — мне жалко только, что вы родились мужчиной. Будь вы женщиной, князь Ян поставил бы для вас золотой дворец и поселил бы вас в нем, дабы никто не имел возможности смотреть на вашу красоту! Помните историю цзиньского Хань Шоу?[341]

Он рассмеялся, не удержал улыбки и Ян.

Тем временем правители северных земель велели старому живописцу сделать копию с портрета Ван Чжао-цзюнь и поместить ее в алтаре выдающихся деятелей империи Мин. Хун подарила старцу серебра и шелку и наказала употребить все это на украшение храма Верной жены.

На другой день, поднявшись в горы и водрузив на вершине каменный обелиск с надписью о победе над ханом Елюем, император приказал войскам выступать к столице. Северные правители проводили Сына Неба до Дуньхуана. При прощании не было конца слезам и обещаниям о дружбе! Император спешил и без конца торопил Яна и циньского князя. В земле Шанцзюнь он повелел поставить отряд северных воинов, в земле Давань — воинов горных краев. Всюду, где проходило войско, император милостиво обещал народу мир и благоденствие. В столицу государь вступил с южным войском и сразу же направил во все края своей империи указ об освобождении населения от налогов и принудительных работ. В опустошенной варварами стране люди несказанно радовались вестям из столицы.

В первый же день по возвращении император вознес Небу благодарственные молитвы и совершил обряд жертвоприношения предкам в честь победы над жестоким врагом. Потом он щедро наградил участников похода. А вечером государь устроил в Красном дворце торжественный прием для всех подданных, совершивших на войне подвиги во славу родины и императора, и повелел кистью белого конского волоса вписать имена героев в Красные книги и Железные скрижали. Сын Неба приказал также переименовать Академию Безупречной Честности в Павильон Туч и Ветров[342] и развесить по его стенам изображения князя Яна и других героев, дабы в памяти потомков сохранились благородные лица этих людей. Над входом в павильон государь самолично начертал знаки «Туча» и «Ветер».

На следующий день император собрал на пиршество всех придворных и первым поднял бокал за их здоровье и процветание, тогда все встали и возгласили здравицу Сыну Неба. Государь окинул взором приближенных и молвил:

— Вековая держава наша едва не погибла по причине легковерия вашего императора, но теперь все позади — благодаря вашей преданности она вновь прочна, как горы Тайшань! Ваш подвиг под стать деяниям чжоуского Сюань-вана[343] и ханьского Сюань-ди![344] И сегодня мы видим, что никакие человеческие силы не могут сломить нашу державу: не ведавшие воли Неба варвары вернулись к себе домой, да еще голову своего предводителя нам оставили — это ли не хорошо?!

Гости бурно восславили императора и поздравили друг друга с победой.

Вторым поднял кубок Верховный полководец Ян Чан-цюй.

— В древних книгах сказано: «Трудно постичь волю Неба, а еще труднее нести бремя власти!» Мало одной веры во всемогущество Неба, требуются еще и добродетели! Мудрые правители былых времен знали: не бывает мира без войны, войны без мира, поэтому даже в годы покоя и благоденствия не забывали о войне. Я призываю ваше величество всегда помнить о днях, проведенных в крепости Ласточкино гнездо, и о ваших слугах, которые сегодня сидят за этим столом!

Император отвечал так:

— Слова ваши, князь, — бальзам на больное сердце! Мы никогда их не забудем!

С бокалом в руке поднялся Су Юй-цин.

— Ныне при дворе нашего государя царит всеобщее единодушие, приспешники предателя Лу Цзюня получили по заслугам. Но их еще немало осталось на государственных должностях, а это значит, что они могут всегда плести интриги при дворе. Призываю ваше величество лишить таких места и званий!

Яньский князь снова взял слово.

— Как я уже говорил однажды, «принцип правителя» означает единовластие: никаких союзов, никаких партий. Вы, ваше величество, стремитесь опереться на хороших подданных и отстранить от себя плохих. Но как отличить одних от других? Это трудное дело, и потому правителю следует уподобиться умелому плотнику: у того всякая щепочка в дело идет! Ваше величество приближает к себе подданного только после того, как тот проявит себя преданным государю и империи вроде Хоу-цзи и Се-и, мудрым вроде Конфуция и Мэн-цзы, бескорыстным вроде Бо-и[345] и Шу-ци,[346] долготерпеливым вроде Вэй Шэна.[347] А надобно поощрять всякого за любой талант, забывая лишь вовсе бездарных. Есть у подданного хоть малые способности, испытайте его на военной или гражданской службе, дайте должность по его предназначению или же прогоните со двора. И меньше будет тогда промахов и ошибок! Вспомните негодяя Лу Цзюня, как прибрал он к рукам всю власть. Слабые перед ним трепетали, способные к нему подлаживались, лишенные богатства и знатности старались заручиться его расположением. Разве в этом единомыслие, верность и честь подданных? Прошу ваше величество забыть о придворных распрях, не вникать, кто был близок к предателю, кто далек от него, а взываю рассмотреть в каждом вашем слуге его таланты и добродетели!

Император согласился с доводами князя и приказал простить всех тех, кто некогда был близок к Лу Цзюню, но позднее отошел от него, не желая соучаствовать в преступлениях.

Затем государь подозвал к себе Яна и спрашивает:

— А что слышно о судьбе вашей наложницы Цзя по прозвищу Фея Лазоревого града? Мы простились с нею во дворце у моря и с той поры ничего о ней не знаем. Но до сего дня помним ее красоту и преданность!

— В дни войны я не имел возможности свидеться с нею и не знаю, где она теперь, жива ли, — отвечал Ян.

— Верность этой женщины забыть невозможно, — вздохнул император, — она из людей, неспособных на преступление и измену. В свое время мы были неразумны: поверили наветам Ван Суй-чана и отправили бедняжку в горы. Мучительно вспоминать об этом! В ближайшие дни мы непременно займемся ее судьбой, со всем тщанием расследуем все, в чем ее обвиняли, и восстановим ее доброе имя!

И государь повелел доставить к нему Ван Суй-чана. Узнав об этом, тот в страхе прибежал к госпоже Вэй и сообщил, что над их головами сгущаются тучи. Госпожа Вэй бросилась к Чунь-юэ.

— Ты клялась мне, что Фея убита, а она оказалась живой и здоровой! Мы теперь погибнем! Что делать, что делать?!

— Разное бывает в жизни, — усмехнулась Чунь-юэ. — Случается, мертвые оживают, а случается, ожившие умирают во второй раз!

Она жарко зашептала прямо в ухо своей госпоже:

— Государь не жалует убийц — это нам на руку. Если вы не пожалеете еще тысячи золотых, мы сделаем то-то и то-то — и тогда Фея, будь она хоть сто раз жива, не посмеет рта раскрыть!

— Фея пришлась государю по душе, — вздохнула госпожа Вэй. — Боюсь, что и тысяча золотых не спасет нас от наказания!

— Если обман раскроется, — усмехнулась Чунь-юэ, — то виновной окажусь прежде всех я, а за меня вы не беспокойтесь, как-нибудь выкручусь!

Госпожа Вэй вручила служанке тысячу золотых, и та удалилась.

Однажды Ван Суй-чан докладывает императору:

— По велению вашего величества я вылавливаю в столице разбойников и убийц, а они ведь умеют заметать следы своих преступлении. Но не далее как вчера на постоялом дворе за Восточными воротами Запретного города задержали мы одну подозрительную женщину: ведет себя как заправская разбойница и видом страшна. Устроили ей допрос — она даже имени своего не назвала. Спросили, знает ли что об исчезнувшей Фее, ответила, что не ведает такой. Я было подумал: хоть и странна, но прямых улик против нее нет, может, и впрямь ни в чем не замешана. Решил вызвать Чунь-юэ, служанку из дома сановного Хуана, а та узнала разбойницу, это она когда-то заявилась к ним в дом с ножом в руках! Хочу еще допросить эту негодяйку с пристрастием и добиться от нее правдивых показаний!

Император нахмурился.

— Дело это не государственной важности, однако связано с нарушением законов морали и затрагивает семью нашего родственника по материнской линии, сановного Хуана. Не годится простому чиновнику разбирать такое дело, потому перевести задержанную в дворцовую тюрьму, мы сами ее испытаем!

Император велел приготовить все необходимое для допроса и направился к схваченной женщине. Под пыткой та показала:

— Я из рода Чжан, имя У, всю жизнь промышляла в столице грабежом и разбоем. Однажды явилась ко мне госпожа Фея, наложница Яньского князя, выложила тысячу золотых и просила меня прокрасться в дом сановного Хуана и убить его жену и дочь. Я согласилась. Ночью пробралась в женские покои, но наткнулась на их служанку Чунь-юэ и вынуждена была бежать. Жадность меня погубила, польстилась я на золотые монеты! Можете меня убить, но я сказала чистую правду!

Император осерчал и хотел подвергнуть негодяйку новым пыткам, но Ван Суй-чан удержал его.

— К чему, ваше величество? Ведь ее показания совпадают с моим докладом по этому делу.

Только он это сказал, как у ворот дворца раздались крики. Вошел часовой и сообщил:

— Явилась какая-то старуха с девицей и говорит, что имеет важные сведения по данному делу.

Император приказал впустить женщин. К нему подошла седая старуха пяти чи ростом и со свирепым лицом, она держала за руку безносую девицу. Старуха поклонилась государю и говорит:

— Я убийца по найму, всю жизнь казню дурных людей, помогая хорошим от них избавиться, потому что люблю справедливость. Вот как было дело! — И она рассказала, как некогда чуть не погубила безвинную Фею, а рассказав, воскликнула: — И что же узнаю я на днях! Горемычную Фею обвиняют в страшном грехе, — да разве это можно?! Как услышала про это, сразу сюда, да негодяйку Чунь-юэ с собой прихватила, пусть правду мою подтвердит. А теперь судите меня, — я в вашей воле!

И тут старуха увидела женщину, которую перед тем пытали.

— Э, да это же Юй И, сестрица бандита Юй Си! За тысячу золотых, что посулила ей госпожа Вэй, решила эта мерзавка самого государя обмануть! — закричала она.

Все, кто находился рядом, были ошеломлены. Разгневанный император приказал строго-настрого наказать Чунь-юэ и Юй И, дабы неповадно им было впредь вводить правосудие в заблуждение, после чего милостиво возгласил:

— Старуха честно призналась в своих прегрешениях и самовольстве, но они были направлены на благо, посему повелеваем отпустить ее с миром!

Клеветниц Юй И и Чунь-юэ отправили в судебную палату для допроса с пристрастием и примерного наказания. Чиновники приняли волю государя к исполнению, и вскоре был объявлен приговор: преступников Чунь-юэ и Юй Си казнить публично, лжесвидетельницу Юй И сослать на необитаемый остров, Ван Суй-чана сместить с должности и изгнать из столицы.

Между тем император пригласил во дворец Яна и сказал ему с грустью:

— Древняя поговорка гласит: «Коли жена захочет, в мае снег выпадет!» Как мы скорбим, что в свое время оказались несправедливы к Фее, принудили ее покинуть столицу и жить в далеких горах. Как жаль, что мы тогда не распознали ее преданности и честности. А сегодня кто знает, жива ли она, здорова ли, — мы себе места от тревоги не находим! Тем более что она делом доказала свою преданность родине, а мы не можем вознаградить ее за это. У нас сжимается сердце, когда мы подумаем: вдруг она совсем одна и нуждается в помощи, вдруг попала в беду и ей грозит погибель! А повинна во всем дочь сановного Хуана!

Лицо императора омрачилось, тяжкие думы терзали его.

Вернувшись домой, Ян сообщил родителям:

— Государь признал вторую мою жену Хуан виновной в преступном замысле. Поскольку она нарушила семь заповедей,[348] я решил изгнать ее из дому!

Ян тут же объявил о своем решении Хуан. Для нее оно было словно гром среди ясного неба! Когда изгнанная явилась в отчий дом и рассказала о происшедшем, госпожа Вэй даже позеленела от злости, затряслась вся и заголосила:

— Доченька моя стала вдовой при живом муже! Вот какого супруга выбрал тебе отец, куда только его глаза смотрели?! Что теперь делать, кому жаловаться?

На эти вопли прибежал сановный Хуан.

— Ищите своему дитяти нового мужа! — указала госпожа Вэй на зареванную дочь.

— Что ты мелешь, жена? — опешил сановник.

— Так исстари заведено, — со слезами в голосе расхохоталась госпожа Вэй, — брошенная жена ищет другого муженька! Если вы своей дочери начало жизни испортили, так подумайте, как остаток дней ее скрасить!

Хуан растерялся, слова не вымолвит. А госпожа Вэй ногами топает, кричит в голос:

— Или моя дочь уродина? Или плохо мы ее воспитали? Или роду незнатного? Это вы ей жизнь загубили! Что проку от ваших должностей, знатности да богатства? Лучше нас обеих прикончите разом, хоть от позора избавите!

Вельможа удалился, так ничего и не сказав.

Обхватив голову обеими руками, скрипя зубами от ненависти, госпожа Вэй бросилась ничком на постель и отвернулась к стене. Но не прошло минуты — вскочила с криком:

— Еду к императрице, добьюсь у нее защиты!

Она собралась, села в экипаж и поехала во дворец, где тем временем государь рассказывал матери о преступлении, направленном против Феи.

— Конечно, главные виновники в этом деле — это сама Хуан, жена Яньского князя, да ее мать. Я наказал некоторых исполнителей злой воли, но настоящие преступницы пока на свободе не потому только, что Хуан — супруга высокого вельможи при моем дворе, но и по той причине, что вы, матушка, покровительствуете госпоже Вэй. Очень прошу вас: разберитесь с ними сами и воздайте негодным по заслугам!

Императрицу не слишком порадовала просьба. А тут входит придворная дама Цзя и докладывает:

— Прибыла госпожа Вэй и просит принять ее. Государыня приказала впустить Вэй, и та от двери бросилась ей в ноги. Но императрица недовольным тоном начала выговаривать гостье:

— Я была дружна с твоей матерью потому и к тебе относилась как к собственной дочери. И вот узнаю, что на старости лет ты презрела честь и доброе имя семьи и замышляла преступление! Чего же ты от меня ждешь теперь? Неужели тебе не известно, что ревность — самое постыдное чувство для женщины, а ты разжигала ее в сердце дочери!

Госпожа Вэй со слезами отвечает:

— Дворец государев за высокими стенами, и в него не проникают извне стоны, да только есть еще голубое небо и ясное солнце — им-то ведомо, что мы с дочерью чисты, как роса на траве! Жизнь моя нелегко сложилась: в раннем детстве потеряла я родную матушку, и вы, ваше величество, заменили мне ее. Ныне же вы безразлично от меня отворачиваетесь, обвиняете в страшных прегрешениях! У кого же искать сироте защиты, на кого надеяться?

Она вытащила из волос шпильку, распустила волосы и забилась на полу, размазывая по щекам слезы.

— Ты обманываешь меня, — возвысила голос императрица, — зачем вдобавок лжешь духам неба и земли? Неужели тебе не совестно?! Не этого я от тебя ждала: думала, честно во всем покаешься, попросишь простить. Теперь вижу: ты способна на все! Была бы твоя мать, госпожа Ма, жива, она пожалела бы наверняка, что на свет тебя явила такою! — И она приказала: — Отправить Вэй с дочерью в Цюцзы, где захоронена госпожа Ма, — пусть у ее могилы подумают о своих дурных делах!

Императрица вытерла набежавшие слезы, вызвала даму Цзя и повелела ей не откладывая отвезти Вэй и Хуан к месту изгнания. Ругаясь и всхлипывая, Вэй пришла в свой дом в сопровождении придворной дамы и других служанок императрицы, которые торопили преступниц с отъездом. Те вынуждены были быстро собраться, взяли с собой служанку Тао-хуа и уселись в коляску. Вместе с ними отбывал и министр Хуан Жу-юй. А сановный Хуан совсем растерялся, бросился к жене и дочери, схватил их за руки и залепетал:

— Это я во всем виноват, но все образуется! Главное, поберегите себя, не заболейте от тоски!

— Что образуется? Что? — холодно отвечала ему госпожа Вэй. — Знаю одно: я, жена государственного сановника, мать министра, терплю такой позор из-за подлой гетеры, по вине которой меня объявили преступницей. Лучше умереть и стать «голодным духом»![349]

С этими словами она уехала. По прибытии в Цюцзы притворно порыдала на могиле матери и начала искать пристанища. Вокруг — ни одного жилища, куда ни глянь, только зеленые горы, поросшие соснами, а в ветвях их свистит ветер. Сообща соорудили под горой домишко из глины, пробили с четырех сторон оконца, поставили ограду из колючек, спрятались от лучей солнца в своем убежище. Выполняя волю императрицы, слуги заколотили дверь, чтобы никто посторонний не мог войти к изгнанницам. Заливаясь слезами, мать с дочерью и служанкой обошли комнатушки — на полу только мокрые циновки, даже присесть не на что. В конце концов госпожа Вэй немного успокоилась, приказала Тао-хуа устроить постели, принести шелка и бросить на пол вышитые подушки. Уселась и улыбнулась.

— Хватит слезы лить: нарушение Пяти правил и Трех устоев — это не государственное преступление! Но вот уж очень мы привыкли к роскоши да белому рису, как без всего этого будем обходиться?

Дочь ничего не ответила, плача отпихнула подушку и села прямо на грязную циновку. Госпожа Вэй на нее набросилась:

— Если будешь хныкать, легче не станет, да к тому же проживешь жизнь без мужа.

Между тем Фея Лазоревого града спокойно жила в краю Цинь. Принцесса, супруга циньского князя, сразу полюбила ее за красоту и скромность.

— Как же вы попали в плен? — спросила она однажды. — Мне сказали, что вы придворная дама императрицы, а вы, оказывается, при дворе даже не бывали! Фее теперь не нужно было таиться, и она поведала госпоже всю правду.

— Я в самом деле не придворная дама, а наложница Яньского князя, и имя мое Фея Лазоревого града. Так получилось, что мне пришлось покинуть дом моего мужа и скитаться в горах, пока не набрела я на монастырь где меня приютили. Как раз туда прибыла императрица спасаясь от варваров, вместе с супругой государя. Когда сюнну окружили монастырь и над августейшими особами нависла опасность, я сказалась императрицей, и меня увезли. Я думала, что никогда не увижу больше родной земли, но небо сжалилось надо мной: ваш супруг спас меня, и вот я здесь. Конечно, я совершила прегрешение — пошла на обман, но обманывала я врагов, принцесса! Вот как было дело.

Принцесса растрогалась до слез, взяла Фею за руку и воскликнула:

— Как мне вас благодарить, ведь вы спасли моих родных!

Она подробно расспросила Фею об императрице и с того дня еще сильнее привязалась к наложнице Яна. И Фее полюбилась благонравная образованная принцесса. Однажды та говорит Фее:

— Смотрю я на вас, и мне все время кажется, что на душе у вас какая-то тяжесть! Что вас гнетет? Вы необыкновенно скромная женщина, что же побудило вас оставить мужнин дом?

Фея смутилась, низко опустила голову и промолчала. В другой раз во время игры в «шесть-шесть» случился спор, принцесса, смеясь, отвела руку Феи от доски, рукав кофты приподнялся — и глазам принцессы открылось пятнышко «соловьиной крови». Ей захотелось узнать, что это такое. Она вызвала Су-цин, и та не стала лгать, а рассказала историю ненависти Хуанов к госпоже. Выслушав горестное повествование, принцесса прониклась к бедной Фее состраданием и с той поры слышать не могла имен Хуана и госпожи Вэй.

Узнав, что Сын Неба одержал над врагами победу и возвратился домой, принцесса решила повидаться с императрицей и направилась в столицу, взяв с собой Фею. Когда путешественницы въехали в город, Фея проговорила:

— Спасибо вам за то, что приютили меня в трудные дни, что помогли приехать домой, но теперь прощайте, я должна отправиться в дом своего господина.

— Много лет скитаясь в горах, вы как будто не очень-то думали об этом доме, — рассмеялась принцесса. — Почему же сегодня вы так спешите? Когда императрица узнает, что вы в столице, она непременно пожелает вас видеть, поэтому едемте-ка со мной во дворец, я представлю вас государыне и государю, а потом отправляйтесь, куда вам заблагорассудится.

Фея послушалась принцессу. Едва императрица увидела свою спасительницу, она, даже не обняв дочери, залилась слезами, взяла Фею за руки и воскликнула:

— Бедная моя, несчастная Фея! На моих глазах тебя увели враги, сердце мое кровью обливалось от тревоги, сможешь ли ты спастись. И вот ты здесь! Как я рада видеть тебя: ведь я осталась в живых только благодаря тебе!

Супруга императора, придворные дамы, и среди них дама Цзя, подошли к Фее, брали ее за руки, говорили слова благодарности и восхищения. Прослышав о прибытии принцессы, явился государь, а с ним циньский князь. Едва Сын Неба вошел в зал, как сразу узнал Фею.

— Позвольте, позвольте, разве это не Фея Лазоревого града, наложница Яньского князя?! — опешил он.

— Ваше величество, а откуда вы знаете наложниц своих вельмож? Наложницы никогда не покидают своих комнат! — засмеялась принцесса.

Император не ответил на шутку и продолжал со всей серьезностью:

— Эта женщина — спасительница отечества, преданнейший наш друг и слуга. Мы познакомились с нею раньше, чем вы, сестра. Но как она оказалась у вас?

Тогда циньский князь рассказал императору о встрече с Феей и о ее жизни в его удельных землях.

— А почему нам об этом до сих пор ничего не было известно?! — рассердился государь.

Циньский князь улыбнулся.

— Мы полагали, что она — придворная дама императрицы, и знать не знали, что Фея — наложница князя Яна.

— Госпожа Фея оказала нашей семье неоценимую услугу, — повернулся император к сестре. — Чем отблагодарим мы спасительницу родины?

И Сын Неба поведал императрице и всем окружающим о сне, который привиделся ему в загородном дворце у моря, и о тех искренних благородных мыслях, что высказала тогда Фея по поводу Лу Цзюня. Императрица тяжело вздохнула.

— Такая хрупкая девушка, одна, без всякой помощи, спасла и государя, и его мать! Такого я не встречала ни и одном историческом сочинении.

Фея низко поклонилась императрице.

— Послушная своей покровительнице, принцессе, я осмелилась явиться во дворец, миновав дом своего господина. Позвольте мне, ваше величество, исправить оплошность и известить супруга о возвращении!

Циньский князь улыбнулся и говорит:

— До сих пор у меня не было друзей, но в дни войны мне пришлось делить все трудности и невзгоды с князем Яном, и я подружился с ним, хотя пока не довелось нам ни разу выпить по бокалу вина на дружеской встрече, — всё дела да заботы! Теперь, когда беды позади и я возвращаю князю его возлюбленную, мне хотелось бы немного пошутить и повеселить всех вас!

— Чем же? — спрашивает императрица.

— Вы только не отпускайте госпожу Фею из дворца и пригласите полководца Яна немедленно прибыть сюда!

Императрица кивнула, а циньский князь обратился к жене:

— Вы, принцесса, приготовьте вино и бокалы, госпожу Фею спрячьте до времени неподалеку и делайте, как я вам скажу.

Принцесса выслушала, что прошептал ей муж, и побежала за угощеньем.

Князь Ян скоро прибыл во дворец и предстал в первую очередь перед императором. Государь приветливо ему улыбнулся и промолвил:

— Матушка моя любит вас, как родного сына. Она пригласила вас и еще циньского князя, доставьте ей радость вашей дружбой.

Сложив на груди ладони, Ян поклонился. Тут появились придворные дамы, которые взяли Яна под руки и повели во Дворец Вечной Весны. А что случилось там, об этом в следующей главе.

Глава сорок вторая

О ТОМ, КАК КНЯГИНЮ ХУАН ИЗГНАЛИ ИЗ ДВОРЦА БЛАГОЧЕСТИЯ И КАК ГОСПОЖА ВЭЙ ОЧИСТИЛАСЬ ОТ СКВЕРНЫ

Придворные дамы проводили Яна во Дворец Вечной Весны. Циньский князь сидел в зале возле ширмы. Императрица велела подвести к ней гостя и говорит:

— Я знаю вас лучше, чем других придворных, и всегда рада видеть вас у себя. Жаль, что нам редко приходится встречаться. Сегодня мой зять говорил о вас, и я решила пригласить вас немедленно, чтобы порадовать свое сердце. Простите мне, старой женщине, такую бесцеремонность, но сейчас вы близко, а что будет завтра — неизвестно. Ведь вы все время в разъездах: то спешите с войском на юг, то едете в ссылку, то отправляетесь воевать на север. Скажите, вы никого не потеряли из близких за последние бурные годы?

Ян поклонился.

— Вы очень добры ко мне, ваше величество, ваши заботы безбрежны, словно океан. Благодарю вас, у меня все в порядке.

Циньский князь с улыбкой вмешался в разговор:

— Друг мой, знаете ли вы, что именно беспокоит императрицу?! Она тяжело переживает гибель вашей наложницы Цзя, которую звали еще Феей Лазоревого града, ведь она спасла в дни войны и государыню, и супругу императора. Императрица не может себе простить, что из-за нее вы лишились такой прекрасной возлюбленной. Она предлагает вам выбрать любую из присутствующих здесь дам взамен пропавшей Феи и ввести ее в свой дом. Только тогда сердце государыни успокоится!

Князь Ян улыбнулся и отвечал так:

— Милость ее величества не имеет границ, но я не могу принять это предложение по двум причинам. Во-первых, никакая красавица, как бы ни была она предана мне и родине, не заменит той, что я потерял, хотя я и так не одинок, — у меня есть и жена, и наложница. С другой стороны, не все еще вернулись в родные места после войны. Как знать, а вдруг среди них окажется и моя Фея?! Что я скажу ей, если она вернется и найдет рядом со мной другую?

Тогда циньский князь обратился к императрице:

— Яньский князь отказывается, но, думаю, он просто боится, что ему подсунут кого попало. Давайте все-таки покажем ему ту, какую мы для него выбрали!

С этими словами он подвел Яна к принцессе, что сидела возле императрицы, и попросил ее привести невесту. Принцесса удалилась и скоро ввела Фею в зал.

Улыбающаяся государыня обратилась к Яну:

— Князь, если я сама взялась устроить ваше счастье, если мой зять согласился быть сватом, то можете не тревожиться — дурнушку мы вам не предложим! Смотрите на нее сами. Я вашу невесту люблю, как родную дочь, горжусь ею и не сомневаюсь, что она придется вам по сердцу.

Князь поднял глаза, и душа его затрепетала: перед ним стояла Фея — та самая Фея, о которой он тосковал так долго! Однако он сделал вид, что ничуть не удивлен, улыбнулся и сказал циньскому князю:

— Дорогой друг! Вы обещали сыграть роль Лунного старца и соединить меня красным шнурком[350] с неведомой мне красавицей, но вместо этого соединили разбитое зеркало Сюй Дэ-яня![351] Ваш подарок оказался даже лучше того, что вы задумали!

Циньский князь весело рассмеялся и оглядел присутствующих.

— И день сегодня на славу, и встреча на славу, так не пригубить ли нам хорошего вина по такому случаю?!

Он распорядился принести угощение, принцесса взглянула на служанок, — и те тотчас внесли столики, уставленные кувшинами с вином, блюдами с изысканными яствами. Циньский князь наполнил большой кубок и обратился к императрице:

— Сегодня Яньский князь не в ладах со своим словом — вот уж на него непохоже! Сначала отказался от вашего предложения, а потом радостно его принял. Теперь он, верно, опасается: а что, если вы возьмете свои слова обратно! Как бы то ни было, он проявил непочтительность к вашему высочеству, и его нужно наказать вот этим кубком!

Ян осушил протянутый кубок, заново наполнил его и произнес:

— Благодарю ваше высочество за столь щедрый подарок! Но должен сказать, что циньский князь провинился не меньше моего — он похвалялся своими заслугами в роли свата! Накажем и его тогда!

Теперь циньский князь опрокинул кубок. Вино полилось рекой, и вскоре оба друга изрядно захмелели. Вдруг в зале произошло замешательство: вошел император. Он приблизился к императрице и сел по левую от нее руку. Императрица рассказала о шутке, которую сыграли с Яном, и, вздохнув, добавила:

— Истории известны многие женщины-героини, но ни одну не сравнить с Феей. Я помню, как нас окружили варвары, даже у богатыря дух перехватило бы, руки и ноги затряслись бы, а Фея, слабая женщина, совсем не растерялась. Сказала нам, как следует поступать, и вышла навстречу стотысячному войску сюнну, готовая принести себя в жертву ради нашего спасения! Этому трудно поверить, но именно так было! Некогда ханьский Цзи Синь ценой собственной жизни спас Хань-вана,[352] но то был государственный муж и выполнял он гражданский долг. А Фея — всего только женщина, и у нее нет никаких обязанностей в государстве. Только верность трону послужила ей опорой! «Ищи преданного слугу в почтительном сыне!» — так говорит поговорка. Наша Фея — почтительная наложница своего супруга, а ведь он — наш преданный слуга, князь Ян!

Выслушав такие слова и одобрив их, император обратился к циньскому князю:

— Фея замечательная женщина: она прекрасно играет на цитре, она смело выступила против предателя Лу Цзюня. К этому нельзя не добавить, что Фея — писаная красавица, и брови ее подобны бабочке в полете. Стоит взглянуть на нее, исчезают дурные мысли, в душе рождаются высокие устремления! Несравненной музыкой она сумела устыдить и наставить на правильный путь своего государя, а ведь даже преданнейшему князю Яну это в ту пору не удалось! Мы свидетельствуем: подобной необыкновенной женщины не знала история!

Циньский князь поклоном выказал согласие с мнением Сына Неба.

Наступил вечер. Гости начали собираться чтобы разъехаться по домам. Императрица приказала придворным дамам проводить всех до дверей, а Фею пошла проводить сама. Мать государя, его супруга и придворные дамы прощались с князьями так тепло и долго, словно те отбывали неведомо куда.

Ян и Фея прибыли домой вместе, родители и слуги радостно встретили обоих, обнимали, ахали, не скрывая радости от того, что видят Фею живой и невредимой. Посыльный — «зеленый платок» и служанка Феи рассказали о своей поездке в Цзянчжоу и о тяготах, выпавших на их долю.

Между тем время шло. Минул месяц с тех пор, как Хуан, вторая жена Яна, обосновалась в Цюцзы. Она отказывалась от еды и питья, плакала день и ночь, так что платье ее не просыхало от слез. Красота ее блекла не по дням, а по часам. Госпожу Вэй это несказанно раздражало.

— Что ты без конца ревешь? — говорила она. — Подумаешь, из мужниного дома ее выгнали! Преступницей обозвали! Решила умереть — умирай, только поскорей, а то всю душу истерзала.

Дочь не отвечала, заливаясь слезами еще пуще.

Однажды ночью подул холодный ветер, все небо заволокли черные тучи, тоскливо куковала в безлюдных горах кукушка, под крышей хижины мигали светлячки. Мать и служанка давно спали, а Хуан сидела у светильника, уставившись на огонек невидящим взором, не в силах уснуть. Думала о прошлом и горестно вздыхала. И вдруг — то ли наяву, то ли во сне — три души ее разума и семь душ ее тела[353] вознеслись ввысь, и Хуан очутилась в незнакомом красивом месте: до неба высится прекрасный павильон, перед ним разбит обширный сад, в котором парами на луанях и фениксах летают небесные девы.

Хуан приблизилась к одной из них и спрашивает:

— Куда это я попала? И чей это дворец? Дева отвечает:

— Вы в Нефритовой столице, а перед вами — Дворец Благочестия, обитает в нем Благочестивая супруга.

— А кто она такая? — недоумевает Хуан.

— Вы не знаете, кто такая Благочестивая супруга? — удивилась дева. — Это же Тай-сы, жена чжоуского князя Вэнь-вана. Нефритовый владыка назначил ее наставницей небесных дев.

Хуан задумалась: «Когда-то мне, помнится, говорили, что Тай-сы — самая добродетельная женщина в мире, образцовая супруга. Хорошо бы с ней повидаться!» Она подошла к дворцу и попросила позволения пройти внутрь. Служанка взялась проводить ее. Миновав двенадцать дверей с бисерными занавесями, они оказались в зале, где три тысячи небесных дев перебирали звенящие бусинки. На яшмовом возвышении восседала величавая женщина строгого вида. Одета она была скромно, в руке держала веер с изображением феникса и облачный флажок. Хуан робко приблизилась к Благочестивой супруге, и та спрашивает:

— Кто вы?

— Я вторая жена Яньского князя, мое имя Хуан. Величавая хозяйка поднялась и подошла к Хуан.

— У нас здесь все как в мире людей. Поскольку на земле вы — княгиня, вы женщина высокого сана и среди нас. Что привело вас сюда?

Благочестивая супруга пригласила Хуан присесть. Та села и начала так:

— Я много слышала о ваших добродетелях и пришла к вам поучиться.

— Стоит ли говорить о моих добродетелях? — рассмеялась хозяйка. — Вы, дама из именитой семьи, супруга князя, значит, не меньше моего знаете о женском достоинстве и обязанностях жены. Не скромничайте!

Хуан в ответ:

— Но меня занимает вот что. Когда вы обитали на земле, то сложили стихи о семейном согласии. В них вы восславили женские добродетели и перечислили все чувства, свойственные женщине, но забыли упомянуть ревность! А если говорить откровенно, ревность сродни всем другим чувствам, которых семь!

— Ревность? Не знаю, что это такое! — растерялась Благочестивая супруга.

— Известно, что жена полностью принадлежит своему мужу, — пояснила Хуан, — но когда, кроме жены, муж берет себе еще и наложницу да переносит на нее всю любовь, тогда жена начинает преследовать наложницу. Это и есть ревность жены!

Услышав такие слова, Благочестивая супруга даже в лице изменилась. Она встала и приказала небесным девам схватить гостью и поставить ее на колени, после чего гневно воскликнула:

— Как смела ты донести до моих ушей подобную мерзость?! Я прожила на земле девяносто лет, но ни разу не слышала этого пакостного слова. Ты нагло заявилась сюда и обнажила свою грязную душонку, пытаясь запачкать меня своими непотребными речами! Таким, как ты, не место в Нефритовой столице! Убирайся обратно на землю и передай там всем женщинам: им нужно держаться скромно и не помышлять ни о какой ревности, иначе мужьям они станут не нужны. Если бы меня когда-нибудь обвинили в ревности, я такого не пережила бы!

С этими словами Тай-сы приказала небесным девам вытолкать Хуан из Нефритовой столицы. Злая и донельзя раздосадованная, пустилась Хуан в обратный путь. Вскоре она оказалась в холодных сырых местах. Откуда-то доносились печальные женские голоса. Она пошла на них и набрела на грязное, зловонное болото. Множество женщин бросались в топь — одни исчезали в ней навсегда, другие показывались на поверхности, кричали, размахивали руками и горько рыдали.

Хуан зажала рукой нос и, не рискуя подойти ближе, крикнула издали:

— Кто вы такие и почему лезете в это болото? Одна из женщин с рыданием в голосе отвечает ей:

— Меня зовут Люй-хоу,[354] я была супругой императора Гао-цзу, из ревности убила наложницу Ци и отравила ее сына Жу-и[355] — за это и терплю теперь невыносимые муки!

Горько плача, другая женщина говорит:

— А я жена цзиньского Ван Дао,[356] звать меня Ма. В своей прошлой жизни я приревновала к наложнице мужа, опозорила его семью, теперь расплачиваюсь за прегрешения!

Еще одна жалуется:

— Я из рода Ван, была супругой цзиньского князя Цзя Чуна.[357] Из ревности отравила его детей — и вот кара Неба настигла меня!

И тут многие женщины заговорили разом:

— Все мы из благородных знатных семей, и все оказались в этом болоте потому, что нарушили своей неуемной ревностью устои семьи и брака.

Выслушав их рассказы, Хуан испугалась не на шутку: руки и ноги у нее затряслись, язык прилип к гортани. Размазывая по щекам слезы, она бросилась прочь от страшного места, а женщины кричат ей вслед:

— Куда ты, жена князя, не убегай! Раздели с нами ужасные муки — ты ведь такая же, как и мы!

Они помчались за ней, забросали комьями грязи и чуть было не догнали. От страха Хуан громко закричала — и проснулась: то был только сон! Она дрожала от холодного пота, даже одеяло и подушка пропитались насквозь. Ей было и стыдно и страшно. Она долго ворочалась, пытаясь уснуть, но не могла. Ее терзали мысли: «Что же я такое? Чем я хуже Благочестивой супруги? Как она, я из благородной, знатной семьи, у меня такие же, как у нее, рот и нос, глаза и уши, те же шесть внутренностей и пять частей тела! Но ее почитают, доверяют ей воспитание небесных дев, а меня обрекли на изгнание и позор! Но самое обидное вот что: женщины, которые бросались в болото, посчитали меня такою же, как они сами, а все наше сходство только в том, что с детства я тоже жила в богатом, всеми уважаемом доме, хотя он и стал для меня вроде тюрьмы». От этих раздумий Хуан задрожала, как лист на ветру.

Неожиданно налетел холодный ветер, ворвался в окно и задул светильник, в последнем блике от которого на улице мелькнула чья-то тень. Хуан вскрикнула и упала без чувств. Миновала уже четвертая стража, началась пятая, луна вышла из-за западных гор и заглянула в комнату. А там, разбуженные громким криком, госпожа Вэй и служанка бросились к постели Хуан, начали ее тормошить и расспрашивать, что случилось. Едва придя в себя, Хуан прошептала:

— Мама, я видела за окном старуху!

— Какую старуху? Что ты городишь?! — отшатнулась госпожа Вэй.

Дочь ничего не ответила, она снова впала в беспамятство, повторяя в бреду:

— Матушка, Фея ни в чем не виновна! Не убивайте ее! Прогоните старуху!

Госпожа Вэй зажгла светильник и наклонилась к дочери.

— Доченька, проснись, приди в себя! Это я, твоя мать! Нет здесь никакой старухи!

С той ночи так и пошло: во сне Хуан чего-то пугалась и кричала, а когда ее будили, заливалась горькими слезами. Она исхудала и выглядела тяжело больной. Однажды подозвала мать и сказала:

— Наверно, я умру, матушка. Но этого я не страшусь: жаль только расставаться с вами, родителями, да уходить из жизни опозоренной и виновной перед супругом. Умоляю вас: забудьте обо мне, недостойной, берегите себя и отца. Я была плохой дочерью, не жалела вас, за что не будет мне нигде покоя!

Проговорила, вскрикнула и снова потеряла сознание. Заливаясь слезами, мать схватила Хуан за руки.

— Ты у меня родилась поздно, всю жизнь мечтала я видеть тебя знатной, богатой и счастливой, чем же виновата я, что попался тебе дурной муж и довел до гибели? Лучше бы мне умереть вместо тебя и не видеть твоих страданий!

Дочь открыла глаза, пристально посмотрела на мать, сдвинула брови, горестно вздохнула, застонала и умолкла. Сурово обошлась жизнь с несчастной: все годы была Хуан коварной и злобной, мечтала убрать всех со своего пути и только перед смертью отбросила дурные помыслы, стряхнула с себя грязь ревности и обрела благочестие. Печальный конец, но разве не заслужено возмездие Неба?!

Решив, что дочь умерла, госпожа Вэй ударила себя в грудь, зарыдала и лишилась чувств. И то ли в беспамятстве, то ли въяве видит вдруг женщину, которая кричит ей:

— Подними голову, негодная, да посмотри на меня! Госпожа Вэй послушалась и что же видит: перед нею стоит почтенная Ма, ее давно умершая мать.

— Матушка! — воскликнула госпожа Вэй в радостном изумлении. — Вы ли это?! Вот уже сорок лет я живу без вас, но образ ваш всегда у меня перед глазами. Как вы здесь оказались?

Сказала, и слезы хлынули у нее из глаз.

— Значит, ты еще не забыла меня? — холодно вопросила госпожа Ма.

У дочери даже голос задрожал.

— Как же могу я забыть вас: вы меня родили, вырастили, воспитали, всю жизнь заботились обо мне!

— За какие-то прегрешения, — прервала ее госпожа Ма, — у меня в прошлой жизни долго не было детей, но наконец появилась ты. Я ходила за тобой, как нянька: на третьем году жизни научила тебя правильно говорить, на четвертом и пятом — шить, на десятом — почитать будущего мужа и его родителей. Все ночи я проводила возле тебя, не жалея сил и надеясь, что, когда ты выйдешь замуж, люди скажут: «У госпожи Ма не было сына, зато выросла хорошая дочь — она принесет счастье в семью мужа!» Если бы так случилось, душа моя была бы сейчас спокойна и всем довольна. Но сегодня я думаю иначе: напрасно я родила тебя, на горе людям! И нет покоя душе моей, не могу не думать об этом, не могу забыть! Горе мне, горе! Мало того что ты, супруга высокого сановника и дочь благородных родителей, сама вела себя недостойно, ты же вдобавок искалечила жизнь своей дочери, причинила зло семье ее мужа! Если тебе в самом деле дорога мать, зачем позоришь ее? Если тебе в самом деле дорога дочь, зачем ее губишь?

Вэй хотела было что-то сказать в свое оправдание, но госпожа Ма возвысила голос: «Бездушная тварь, ты всю свою жизнь обманывала Небо, а теперь задумала и мать обмануть!»

Она подняла с земли палку и несколько раз ударила дочь. Почувствовав боль, госпожа Вэй вскрикнула и очнулась. Глядит: она — на постели, рядом заплаканная служанка, а дочь не подает признаков жизни.

Госпожа Вэй ощупала себя: все тело болит, словно и в самом деле ее избили. И очень стыдно ей стало! Она подумала: «Удивительный сон! Если все последние сорок лет дух матушки знал о моих бедствиях, почему же не получила я помощи? Почему не полегчало мне в часы страданий? Потому, видно, что сама была слаба волей, ни одного дела до конца не довела!» Мысли путались у нее в голове, она закрыла глаза — и тут же снова увидела мать. Госпожа Ма на сей раз явилась в сопровождении старца в белых одеждах. Указав ему на дочь, она произнесла:

— Вот она, моя неразумная дочь. Нрав у нее злобный. Мои заботы и воспитание не пошли ей на пользу. Прошу вас, учитель, сделайте ее сердце добрым, а нрав мягким!

Старец пристально посмотрел на Вэй, вынул из-за пояса какое-то снадобье и подал ей — она проглотила пилюлю и тотчас ощутила в груди невыносимую боль, словно ее ножом резали. Из горла госпожи Вэй хлынула кровь, и все шесть внутренностей вышли из ее тела. От ужаса и боли она закричала, умоляя спасти ее, не дать умереть.

Тогда старец достал из рукава сосуд с родниковой водой, промыл ее внутренности, поместил их на места в ее утробе и говорит: «Злоба засела у тебя не только во внутренностях, но и в костях! Теперь их надо очистить от скверны!»

С этими словами он вынул нож, срезал плоть и начал скрести кости несчастной. Вэй закричала, призывая на помощь мать, — и проснулась. С той ночи госпожа Вэй стала совсем другой: пыталась что-нибудь делать — ее охватывал страх за содеянное, вспоминала прошлое — с трудом верила, что все это было с ней. Что ж, человек рано или поздно, но может осознать свои заблуждения. Только слабый духом не в силах их исправить, только себялюбец не желает их исправлять. Есть, конечно, и такие, кто ловко скрывает свою суть, кто упорствует в своих заблуждениях. Но, попав в трудное положение, такие люди обычно ведут себя лучше, и нельзя отказывать им в снисхождении.

Когда весть о раскаянии госпожи Вэй дошла до императрицы, она тотчас послала придворную даму Цзя удостовериться в том, что это правда. Прибыв в Цюцзы, дама увидела у подножия горы одинокую глиняную хижину, открытую всем ветрам, изгородь из колючего кустарника, в котором успели свить гнезда птицы. На стрехе лачуги висит паутина, даже не верится, что тут кто-то живет. Она вошла в дом — на постели стонет госпожа Вэй, рядом, запрокинув голову, мечется в беспамятстве ее дочь. У дамы Цзя было жалостливое сердце, она всплакнула, подсела к Вэй и Хуан и взяла их за руки со словами:

— Поняли ли вы, за что посланы вам эти страдания?

— Это я во всем виновата, — всхлипнула госпожа Вэй. — Я замышляла убийство, и вот оно — возмездие! Когда я думаю о прошлом, оно кажется мне сном, и я не могу сама в себе разобраться. Вы пришли к нам и спрашиваете меня, но это доставляет мне мучения еще более сильные!

— Вижу, что вы раскаялись в своих дурных делах, — утешила ее дама Цзя. — Небо зачтет вам это, верьте мне и не убивайтесь так! Но что у вас здесь произошло? Что за болезнь вас поразила?

Госпожа Вэй поведала о своих снах и снова заплакала, потирая ноющее тело.

— Обычно раны со временем затягиваются, — проговорила дама Цзя, — но следы кары небесной остаются навсегда. Вот вам целебное средство, оно снимет боль!

Все это время Хуан лежала, отвернувшись к стене, закрыв лицо одеялом, и не произнесла ни словечка.

— Дочь моя страдает какой-то непонятной болезнью, — снова заговорила госпожа Вэй, — и сны она видит какие-то странные. Если поблизости есть буддийский храм, я бы очень хотела вознести молитвы о ее выздоровлении, может, недуг и покинет ее?!

— В десятке ли отсюда, — улыбнулась дама Цзя, — находится монастырь Горный Цветок, в нем есть изображение Трех святых, а возле монастыря стоит Храм Десяти Бодисатв. Там вы сможете помолиться.

Получив разрешение, госпожа Вэй воспрянула духом, собрала бумажные деньги, положила в сумку ароматные курения, украшения и шелка и велела служанке загодя отнести все это в дар монастырю.

А дама Цзя, вернувшись в столицу, рассказала обо всем увиденном императрице и заверила ее, что и Вэй и Хуан в самом деле стали другими людьми, сказала, что обе тяжело переживают прежние свои прегрешения, и попросила государыню простить обеих, разрешить им возвратиться домой и излечить болезни, одолевшие их в изгнании.

— Я не менее тебя рада за Вэй и ее дочь, — улыбнулась императрица, — рада, что они раскаялись. Но ума не приложу, что делать с Хуан, ведь Яньский князь выгнал ее из дому! Надо постараться убедить князя простить ее.

Дама Цзя согласно кивнула. А удалось ли убедить князя, вы узнаете из следующей главы.

Глава сорок третья

О ТОМ, КАК ФЕЯ ВОЗНОСИЛА МОЛИТВЫ В МОНАСТЫРЕ ГОРНЫЙ ЦВЕТОК И КАК ХУН ОТКРЫЛА ЕЙ ТАЙНУ ГЛУБИННОГО ДЫХАНИЯ

Скромница Фея, вернувшая себе доброе имя и обласканная государем, вновь вошла в дом мужа. Все были безмерно рады ей и встретили ее с неподдельной любовью. Одно огорчало Фею — болезнь Хуан.

Как-то, придя домой поздно вечером, уставший от дел Ян облачился в домашнее платье, вышел на террасу, прихватив кувшинчик вина. Он выпил бокал и залюбовался луной. Появилась Хун. Она была чем-то раздосадована и явно не в духе. Князь спросил, что случилось, и услышал в ответ:

— Меня смущает ваше отношение к Фее: вот уже несколько лет она ваша наложница. Все это время вы высоко ценили ее нрав и красоту, дарили ее своей любовью. И вдруг вы остываете, даже вспоминаете о ней только изредка. В чем причина такой перемены?

— Когда Фея вновь появилась в моем доме, — вздохнул Ян, — меня одолели всякие служебные заботы. Я не мог выкроить минуты, чтобы провести ее с ней. Мне было не до любовных утех, хотя я и знал, что она меня каждый день ждет. Сегодня первый день, когда я свободен от дел и готов последовать твоему совету, — напомнить Фее о нашей теперь уж десятилетней любви!

Повеселевшая Хун кликнула Лянь Юй и велела ей постелить господину, после чего вместе с Яном отправилась в покои Феи. Та встретила их почтительно и, покраснев, сказала Хун:

— В древности, говоря о друзьях, люди вспоминали «родство душ». Что это такое?

Хун пожала плечами.

— Родство душ — это, наверное, когда люди понимают друг друга с полуслова.

— Если это так, — удивилась Фея, — то почему же друзья хватают друг друга за руку, хлопают по плечу, а в разговоре мелют глупости? Разве им мало единства душ? Мне говорили, супружеская любовь похожа на дружбу, но я не верю, что радость супружеской любви ограничивается одними беседами.

— Об этом стоит подумать, — улыбнулась Хун. — Не знаю, что ответила бы на это Хуан, но вам, судя по всему, достаточно одного общения душ. Нет, это не по мне: не могу оставаться спокойной, если сегодня супруг со мной, а завтра уже нет его и он далеко, если за долгие годы он узнал одно лишь имя мое! Так только Будда общается с бодисатвами!

Все рассмеялись. Ян привлек к себе Хун правой рукой, левой взял за руку Фею и поднялся с ними на верхнюю террасу. Стояла прекрасная пора: в горах уже распустились цветы, ветер доносил их волшебный запах, по восточным холмам пролегла дорожка лунного света, в лесу вскрикивали полусонные птицы, тени от деревьев трепетали на ступенях крыльца. Ян оперся на перила, любуясь красотой ночи. Неожиданно послышался звон подвесок, и во дворе появилась госпожа Инь. Она остановилась перед цветочной клумбой и о чем-то глубоко задумалась. Хун спустилась к ней. Госпожа Инь молвила:

— Мне стало скучно, и я вышла полюбоваться светом луны. Не знала, что господин наш не спит.

— И ты тоже скучала? — рассмеялся Ян. — А мы как раз сожалели, что не с кем разделить радость этой прекрасной ночи, когда ясно светит луна и ветерок разносит чудесные запахи цветов. Присоединяйся к нам!

Три женщины, усевшись рядом, залюбовались луной, казалось, будто распустился лотос с тремя лепестками. Госпожа Инь была среди них самой умной и образованной; Хун — самой безыскусной, самой красивой, она напоминала цветок айвы с каплями росы на лепестках; скромная Фея с румянцем цвета персика на щеках — самой застенчивой* самой робкой и милой, подобно иве под весенним ветром. В ночном безмолвии струился лунный свет, окрашивая головки цветов в необыкновенные тона. Ян проговорил:

— Многих героев древности обвиняли в прегрешениях, но ни один из них не испытал того, что выпало на долю нашей Феи. Когда я впервые встретил ее в Цзянчжоу, узнал белоснежную чистоту ее души и ума, я полюбил ее, однако не стал торопить свое чувство. Я считался с тем, что она десять лет провела в зеленом тереме и на руке у нее красное пятнышко. Но разве могу я сегодня посчитать «соловьиную кровь» знаком ее неверности?

Хун, вздохнув, взяла Фею за руку, подняла рукав ее кофты и указала на красную точечку со словами:

— Много стало таких красных пятнышек, у кого их теперь нет? А мужчины только их и видят, не умея прочесть в душе и сердце женщины. Наша Фея — человек необыкновенной преданности, но если бы не «соловьиная кровь» на ее руке, наш господин не уподобился бы матери Цзэн Цаня!

Фея смутилась и опустила рукав.

— Я старалась блюсти себя и никому это не показывала, кроме супруга. Право, мне стыдно. Да и незачем об этом говорить!

Госпожа Инь похвалила Фею за откровенность, и началось общее веселье. До глубокой ночи развлекались они, воздавая должное вину и яствам. Когда, наконец, Инь и Хун ушли к себе, Ян сошел в покои Феи, погасил светильник и предался любви со своей красавицей наложницей, и были влюбленные как уточка и селезень с реки Лошуй, как Сянь-ван и ушаньская фея на горе Янтай! И не слышал Ян, как пробили барабаны зорю, не видел, как заалел восток! Фея очнулась ото сна первой. Одеваясь, она взглянула на свою руку — красное пятнышко исчезло! Она удивилась, и почему-то ей стало грустно.

Тут под окном раздался негромкий кашель: это Лянь Юй принесла Фее записочку. Та развернула листок и прочитала:

Над широкой рекой Цзыюй —

Лазоревая луна.

Вот ты и в мире людей —

Прекрасна ли здесь весна?

Фея улыбнулась, взяла кисть и начертала в ответ:

Спасибо, Красная птица,

Спасшая мост сорок!

Нет слов, как весна прекрасна, —

Узнай об этом меж строк!

Фея отложила кисть, и тут проснулся Ян.

— Что ты там пишешь?

Фея смутилась и хотела спрятать записку, но Ян с улыбкой взял ее и прочитал оба стиха, которые показались ему совершенными.

— Значит, весна настолько прекрасна, что об этом нужно читать между строк?! — весело проговорил он.

Фея покраснела, опустила голову и ничего не ответила. Тогда Ян в свою очередь берет кисть и приписывает на листке вот что:

Прошлой ночью луна

Над Серебряной встала Рекой.

Отчего на террасе гость

Потерял на всю ночь покой?

Ян вручил записку Лянь Юй и велел отнести тому, кто ее прислал. Но тут послышались шаги, и в комнату вошла улыбающаяся Хун. Ян отвернулся к стене, делая вид, что спит. Хун взяла свою записку со столика и начала обсуждать с Феей написанные стихи:

— Я не сильна в стихосложении, но попробуем разобраться вместе. Мое сочинение не похоже на творение простого смертного, в нем есть что-то небесное. В твоем видны недюжинный талант и хороший поэтический вкус, и по стилю оно напоминает стихи эпохи Тан. А вот сочинение нашего господина написано, конечно, в насмешку над моим, и видно, что его создал человек заурядный, не слишком образованный, мужчина, и к тому же мало привлекательный!

Обе весело засмеялись, а Ян не выдержал, повернулся к женщинам и сказал:

— Болтаете тут всякий вздор, мешаете спать. Да и о чем говорить?! Наша Хун — воительница, ей ли рассуждать о поэзии? Давайте я выскажу вам свое мнение. Стихи Хун по форме красивы, но в них сквозит чисто женская зависть или ревность. Стихи Феи изящны, но в них много недосказанного, и это лишает их очарования. В моем же сочинении проступают широта духа и любовь к моим возлюбленным! Что, разве я не прав?

Теперь расхохотались все трое.

Несмотря на то что Ян находился в расцвете сил и талантов, жизненные невзгоды, ссылки и военные походы не могли не сказаться на его здоровье: беспрерывная смена холода и жары, нескончаемые переезды сделали свое дело, и он тяжело заболел. День ото дня ему становилось все хуже, родные и слуги сбились с ног. И однажды в дом, непрестанно поминая Десятерых Духов, зашла старуха с корзиной благовонных трав. Она сказала, что надо принести жертвы Будде и помолиться за выздоровление князя. Хун и Фея пригласили ее к себе.

— Судя по всему, бабушка, вы умеете предсказывать судьбу. Погадайте же нам!

Старуха вынула из корзины кости и гадательную книгу и проговорила:

— Нынче этому дому выпало счастье, но вместе с ним прокралась и беда!

— Как же нам от нее избавиться? — испуганно спросила Фея.

Старуха в ответ:

— Долголетия и счастья нужно просить у Семизвездного князя,[358] а защиты от зла и лиха — у Десяти Духов! Принесите жертвы Десяти Духам, получите избавление от напасти!

Фея щедро вознаградила гадалку и проводила ее до ворот, вернулась и говорит свекрови:

— Может, и не стоит верить гадалкам да чародейкам, но ведь князь сильно заболел, а искренняя молитва всегда доходит до Неба. В монастыре Горный Цветок, где я жила когда-то и где ежегодно молится сама императрица, — милосердный Будда обладает чудодейственной силой. Завтра же отправлюсь в монастырь и вознесу молитву об исцелении супруга!

Госпожа Сюй воспрянула духом.

— Когда я ждала сына, я молилась одной Авалокитешваре. О Будде, конечно, помнила, но не решалась к нему обратиться. У тебя добрая душа, девочка, поезжай и попроси Будду даровать выздоровление моему сыну и счастье для всех нас.

Наутро Фея в сопровождении Су-цин и Лянь Юй выехала в Горный Цветок, взяв с собой ароматные травы, бумажные деньги и свечи. По дороге она любовалась зелеными горами и с грустью вспоминала прошлое. Оставив экипаж за воротами, она вошла в монастырь. Навстречу ей выбежали обрадованные монахини. Фея поздоровалась с ними, затем умылась и прошла к алтарю Десяти Духов, где воскурила благовония и помолилась. Завершив обряд, она подняла голову: статуя Будды утопала в цветах, словно была изваяна из живых лотосов. Сверху изливался небесный аромат. И тут ей показалось, что кто-то был здесь совсем недавно. Потом Фея приблизилась к алтарю Авалокитешвары и помолилась возле него. И этот алтарь не был забыт неизвестным посетителем: бесконечные шелка окутывали бодисатву. На одном из полотнищ Фея увидела листок бумаги. Взяла его и прочитала. Вот что было написано на нем:

«Недостойная Хуан совершила в этой жизни слишком много дурного, зло поразило все ее шесть органов и пять чувств. И даже если удастся ей очиститься от скверны, даже если она во искупление прегрешений возведет башню из драгоценностей, которая достигнет Лотосового трона, все равно не будет прощения ее злодействам! Поэтому она решила порвать с суетным миром и остаток жизни посвятить служению Будде. О всемогущий Будда, о всемилостивые бодисатвы! Сжальтесь надо мной, избавьте от невыносимых страданий!»

Читая эти слова, Фея узнала почерк и поняла, что несчастная Хуан страдает. Она перечитала написанное раз и еще раз и обернулась к монахиням.

— Кто это писал?

Те сложили ладони и заплакали.

— О, как еще много страдающих в этом мире! В захудалое селение Цюцзы, что в десяти ли к югу от нашего монастыря, несколько лун назад из столицы прибыли две дамы со служанкой и поселились в глиняной хибарке под горой. Обе они были злы и неприветливы, видно, за грехи свои получили по заслугам. Но вскоре пожилая дама переменилась до неузнаваемости: подобрела, сделалась радушной, поразила нас умом и образованностью. А молодая изгнанница, удивлявшая нас красотой и знаниями, вскоре занемогла и даже пыталась уйти из жизни, только мы не знаем причин, побудивших ее совершить такое. Пожилая дама сказала нам, что она и ее дочь сотворили в своей жизни много зла другим людям, за что и терпят ныне тяжкие муки. Обещала сделать все, чтобы заслужить прощение от Будды. Молодая молчала и только плакала. Наш Будда милостив, он от души готов простить всех раскаявшихся грешников. Поэтому они приходили к нам еще и долго, истово молились.

Фею поразило услышанное.

— Уж не наша ли то Хуан? Я, кажется, узнаю ее почерк, да и, судя по словам монахинь, видно, что это она, хотя такое поведение на нее не похоже. Неужели она так изменилась за это время? Если все и в самом деле так, я должна помочь несчастной, ведь свои злодеяния она совершила только из-за меня!

Вернувшись домой, Фея поведала свекрови о посещении монастыря, и — о радость! — Ян начал поправляться! А Фея уединилась в своей комнате и стала думать о том, как помочь несчастной Хуан.

Тем временем Хуан, понявшая, как сильно она была неправа в своих прошлых поступках, не находила себе места, страдая и вспоминая прошлое. Как и прежде, она отказывалась есть и пить, не разговаривала ни с матерью, ни со служанкой, таяла на глазах, то и дело лишалась сознания и однажды, почувствовав себя совсем плохо, позвала мать:

— Я многое передумала о своей жизни и не нашла себе оправданий. Одно желание у меня осталось — умереть! А вы живите сто лет и не поминайте дочь дурным словом!

Сказала — и испустила дух. Вне себя от горя, госпожа Вэй выплакала все слезы. В тот же день отправила послание мужу и сыну. В нем говорилось кратко:

«Поник и увял наш благоуханный цветок, разбилась драгоценная яшма — уже не склеить ее!»

Исполняя последнюю волю дочери, госпожа Вэй послала служанку в Горный Цветок за монахинями, чтобы предать тело покойной сожжению. Узнав о смерти молодой страдалицы, монахини поспешили в Цюцзы, но не забыли сообщить Фее скорбную весть. Фея поплакала — жаль ей было бедную Хуан — и подумала: «Она была такой талантливой, такой образованной! Страдала, конечно, обуреваемая ревностью, но если бы не я, ничего такого с нею не случилось бы! И хоть не совершила я в своей жизни ни одного недостойного поступка, однако госпожа Хуан погибла по моей вине — не будет отныне душе моей покоя. А ведь Хуан стала совсем другой, раскаялась в своих прегрешениях — и такой ужасный конец! Смерть ее — на моей совести! О, зачем в мире столько горя?» Она стала вспоминать, как играла с Хуан в «шесть-шесть», как они, хоть и не поверяли друг другу своих потаенных мыслей, случалось, мирно беседовали. Фея вспоминала лицо и манеры Хуан и горько рыдала, скорбя об умершей. Ей пришли на память трудные годы войны, когда Ян был в походах, и она заплакала еще горше. Зачем, казалось бы, рыдать — только посмешищем быть в глазах глупцов — но она не могла сдержать потока слез. Неожиданно в комнату вошла Хун, и Фея сказала ей о смерти Хуан:

— Я оплакиваю не столько смерть госпожи Хуан, сколько несправедливости, что преследуют в жизни Фею Лазоревого града! Люди — что мотыльки, летящие на огонь, а радость, гнев, слава, позор — всего лишь сон в их скоротечной жизни! И вот одни покидают землю, не изведав счастья, тогда как другие незаслуженно наслаждаются всеми благами. Но люди не деревья и не камни, все они одинаково страшатся одиночества, проводят многие дни в тоске и печали. И я это испытала на себе. Коли есть такая несправедливость в мире, лучше уйти от людей и отказаться от еды и питья, как это сделал Чжан Цзы-фан, или отрешиться насовсем от земных дел и последовать за Чисун-цзы!

Помолчав, Хун ответила со вздохом:

— Я, кажется, догадываюсь, отчего умерла Хуан. Когда я была в учении у даоса Белое Облако, он открыл мне одну тайну — тайну дыхания. Известно, что в небе семь стихий: ветер, облака, дождь, роса, иней, снег и туман, а в человеке семь страстей — радость, гнев, печаль, страх, любовь, ненависть и жажда. И если семь небесных стихий сталкиваются меж собой, то сотрясается небо и изменяется погода. Если же сталкиваются друг с другом семь человеческих чувств, то человек заболевает, и дыхание покидает его, уходя в глубь тела. Думаю, что с Хуан произошло как раз такое. И если это так, то можно еще спасти ее.

Фея бросилась к Хун и схватила ее за руки.

— Госпожа моя! Если человек ценит дружбу, он готов делить с другом и радость и горе, ведь так?! Я согласна умереть вместо Хуан, но не могу этого сделать. Так приложите, молю вас, все ваше умение, спасите жизнь одного человека на радость двоим!

— Сделать это, пожалуй, нетрудно, — улыбнулась ласково Хун, — но если об этом узнает наш господин, он может остаться нами недоволен: разве можно шутить с жизнью и смертью!

А как поступила Хун, вы узнаете из следующей главы.

Глава сорок четвертая

О ТОМ, КАК ФЕЯ ЛАЗОРЕВОГО ГРАДА ПОСЛАЛА ПИСЬМО НА ВЫСОЧАЙШЕЕ ИМЯ И КАК КНЯГИНЯ ХУАН УЕДИНИЛАСЬ В ПАВИЛЬОНЕ СЛИВЫ И СНЕГА

Выслушав Хун, Фея сложила ладони и зарыдала:

— Вспомните, что сказал Гуань Чжун:[359] «Только Бао Шу-я меня понимает, только Бао Шу-я меня любит!» Если госпожа Хуан умрет, я уйду к горе Цзишань и реке Иншуй,[360] дабы искупить свою вину. Помогите мне, госпожа моя! Спасите жизнь одного человека на радость двоим!

— Я постараюсь сделать это не только ради тебя, — отвечала Хун. — Господин наш в молодости не жаловал Хуан своей любовью, поэтому он будет недоволен, если свои обиды на него Хуан унесет в могилу. Однако прежде я должна осмотреть несчастную, только тогда скажу, могу ли чем помочь ей. Ты поспеши в Горный Цветок и договорись с монахинями о том-то и том-то… — И она изложила Фее свой план.

Прошло уже два дня, как дыхание Хуан оборвалось, и рухнули все надежды на ее выздоровление. Однако лицо ее ничуть не изменилось: оно оставалось таким же, как при жизни, и казалось, Хуан просто забылась во сне. Госпожа Вэй не обрядила тела дочери и не положила его в гроб. День и ночь сидела она без движения, в своем горе забыв обо всем на свете. Однажды поздно вечером пришла монахиня из Горного Цветка и говорит негромко:

— Госпожа, в наш монастырь сегодня пожаловали два даоса, люди необычайных талантов. Они сказали, что человека, умершего неестественной смертью, можно оживить в течение семи дней. Я привела их с собой, разрешите им, госпожа, попытаться спасти вашу дочь!

— Мертвого не вернуть к жизни, — тяжко вздохнула госпожа Вэй. — Если они в самом деле совершат такое чудо, я буду благодарна им по гроб жизни. Но это пустые надежды! Впрочем, почему бы не попытаться?

— Вот и хорошо! — оживилась монахиня. — Забыла сказать вам, что даосы — женщины, очень стеснительные, поэтому просят отойти от умершей подальше.

— Это не трудно, — проговорила госпожа Вэй и отошла в глубь комнаты.

Монахиня ввела двух даосок. При тусклом свете фонаря госпожа Вэй пыталась разглядеть их; одна была чиста лицом, казалась скромной и почтительной, напоминала только что распустившийся цветок; другая находилась в расцвете красоты — брови бабочкой, глаза горят, ровно звезды, и в них светится острый, проницательный ум. Две женщины похожи не на простых смертных, а на людей, «повергающих в прах города и царства». Госпожа Вэй поклонилась даоскам со страхом и почтением.

— Не знаю, как благодарить вас за то, что не погнушались посетить наше жалкое жилище!

Даоски молча улыбнулись. Первая, что была чиста лицом и застенчива, подошла к умершей, взглянула на нее, и глубокая скорбь отразилась на ее лице, и слезы полились из глаз.

— Кто вы, почтеннейшая? — изумилась госпожа Вэй. — Отчего плачете, глядя на мою несчастную доченьку?

Ответила вторая даоска:

— Сестра моя жалостлива сердцем и любит людей. Она оплакивает всех умерших, даже если не была с ними знакома при их жизни!

Сказав так, она отстранила подругу, села возле бездыханной Хуан и взяла ее руку. Затем откинула одеяло, тщательно ощупала тело и впилась пронзительным взглядом в лицо умершей. Наконец, встала и протянула три пилюли госпоже Вэй со словами:

— Ничего не скажу вам до поры, — проговорила она, — но попробуйте сделать так: растолките пилюли, всыпьте порошок в рот вашей дочери и посмотрите, что будет дальше.

И даоски вышли. Не зная, можно ли верить этому совету, госпожа Вэй все же сделала так, как ей посоветовали: всыпала в рот Хуан первый порошок — ничего не изменилось! Всыпала второй — и тело дочери стало чуть теплым, всыпала третий — грудь Хуан поднялась, несчастная вздохнула и повернулась на бок!

Вне себя от изумления и счастья, госпожа Вэй позвала служанку.

— Беги скорее в Горный Цветок! Если даоски там, скажи, что дочь моя ожила, и попроси еще чудесного снадобья!

Тао-хуа рассмеялась.

— Вас обманули, госпожа! Вовсе эти девицы не даоски!

— Кто же? — опешила госпожа Вэй.

— Я все видела в щелку: одна — это Фея Лазоревого града, другая — Хун.

Госпожа Вэй не знала, что и сказать.

А Хун, вернувшись домой, вздохнула и говорит:

— Я хоть и не провидица, но убеждена, что Хуан ждет долгая и счастливая жизнь. Долго она терзалась и мучилась, но теперь словно родилась заново, стала другим человеком. Может, и принесет еще счастье нашему господину!

— Чем же она все-таки болела? — спросила госпожа Инь.

— Она вовсе не болела, в ней происходило то, что называют обновлением человеческой души.[361] Пять внутренностей и шесть органов любого человека складываются из сущностей неба и земли, другими словами — света и тьмы. Если в сочетании преобладает тьма, то душа человека оказывается злой, если преобладает свет, то душа человека будет доброй. Когда доброе начало побеждает злое, человек обретает счастье. Доброе начало души Хуан как раз сейчас старается одолеть злую часть, которая погибает, а может, уже и погибла, но добрая сущность еще не сложилась. Это и есть обновление нутра. Дыхание уже вернулось к Хуан, но все пять внутренностей, кости и мясо пока еще не изменились, как должно. Поэтому я и дала ей способствующее обновлению снадобье. Надеюсь, все с ней будет хорошо.

— Да вы как настоящие даосы, — улыбнулась госпожа Инь, — творите подлинные чудеса!

— Верно! Только один даос чуть не захлебнулся собственными слезами! — ответила Хун.

Она рассказала, как Фея расплакалась над телом Хуан. Фея смутилась, и слезы снова навернулись у нее на глаза.

— Мне было ее очень жаль. Наверно, долгая вражда тоже сближает людей. Я вдруг подумала, что она не скажет больше ни словечка, что у нее отныне не будет никаких желаний… Разве вы не заплакали бы, увидев такое?

— Я тоже могу плакать, — возразила Хун, — но свое дело все равно сделаю.

Тем временем родители Яна узнали, что Хуан пошла на поправку, и обратились к нему:

— Когда барышня Хуан вошла в наш дом, она была почтительна, проявляла расторопность и сообразительность, этого нельзя забывать. Мы думаем, она раскаялась сейчас в своих былых грехах. Может, настало время простить тебе ее? Хорошо ли столь долго помнить зло?

Спокойно и мягко князь отвечает:

— Жизнь и смерть каждого человека в воле Неба. Иной раз лучше умереть, раскаявшись в прегрешениях, чем продолжать жить, упорствуя в них, — это относится и к Хуан.

Только он так сказал, как в дверях показалась красивая женщина. Распустила вышитый узорчатый пояс, вынула из волос шпильку и бросилась к ногам Яна. То была Фея Лазоревого града. Сложив ладони и проливая горькие слезы, она говорит:

— Я безродная гетера из зеленого терема, нет мне места в порядочном доме, ведь это из-за меня начались в вашей семье раздоры, я повинна во всем! Почему же вы наказываете одну только Хуан? Ныне она очистилась от зла, стала другим человеком, после всех своих переживаний тяжко болела, да и теперь жизнь ее висит на волоске. Неужели вам не жалко ее? Я не смею вмешиваться в ваши дела, хочу лишь напомнить вам, что Хуан страдает по моей вине. Даже если бы она не раскаялась, я все равно не находила бы места от сознания своей вины перед нею! В такой час не допустите ее гибели! Если вы, господин мой, не простите ее, я должна буду уйти в монастырь, чтобы замолить свою вину перед нею!

Старый Ян и госпожа Сюй, слыша это, прослезились.

— Какое счастье, что у нас такие невестки!

Старик обратился к сыну:

— Древние никогда не отвергали раскаявшихся грешников. Ты обязан облегчить душу страдалицы!

Ян помолчал и ответил:

— Не верю, что Хуаны — и мать и дочь — вот так сразу отрешились от своих гнусных замыслов и исправились.

— Отец твой темный человек, — вспылил старик, — но, поверь, плохому учить он тебя не станет. Молодые обычно добры и великодушны, отчего же ты у нас уродился таким недоверчивым и недоброжелательным?

Ян опустил голову и сказал, что завтра поедет в Цюцзы.

Придя к себе в комнату, Фея подумала: «Князь и его родители снова приняли меня в семью. Теперь кто-то должен рассказать о Хуан императрице. В свое время государыня приняла во мне участие, отнеслась, как к родной дочери. Наверно, не будет ничего плохого, если это сделаю я?» Подумала так и написала письмо на высочайшее имя. Придворная дама Цзя вручила императрице послание. Вот что в нем говорилось:

«Фея Лазоревого града почтительно склоняется перед Вашим Величеством и осмеливается просить у Вас милости выслушать ее просьбу. Я слышала, что мудрые правители не отвергают кающихся грешников. Супруга Верховного полководца Яна, госпожа Хуан, женщина умная и образованная, была наказана как разрушительница семейного очага. Однако госпожа Хуан не нарушила Пяти правил и Трех устоев, а совершила ошибку, обычную для женщины: она ревновала. И в ревности ее была повинна только я. Госпожа Хуан раскаялась в своих заблуждениях и стала другим человеком, но после этого тяжко заболела, и сейчас жизнь ее находится в опасности. Прошу Ваше Величество спасти ее, — только Вы можете это совершить! Хотя мне самой долгое время не везло в жизни, но тревожусь я сегодня не о себе: меня до глубины сердца волнует судьба госпожи Хуан, страдавшей из-за меня! Беспокоит меня и отношение к несчастной двора Вашего Величества, который был к ней безжалостен. Простите мою дерзость: недостойная гетера смеет надеяться на Вашу доброту к ней и потому обращается к Вам за помощью!»

Прочитав послание, императрица сказала своей дочери:

— Судя по этому письму, госпожа Вэй и ее дочь в самом деле заслуживают снисхождения. С другой стороны, они ведь сами повинны в том, что оказались в столь жалком положении!

Принцесса кивнула в ответ, императрица пригласила придворную даму Цзя.

— Я не могу отказать в просьбе Фее Лазоревого града! Возьмите ее письмо, поезжайте в Цюцзы и передайте госпоже Вэй и ее дочери от меня: «Вы пытались погубить добродетельную и великодушную женщину, и все же Небо сохранило вам жизнь, послав лишь те испытания и муки, которые вы перенесли в изгнании. Простить дам ваши преступления я не в силах, но, уступая просьбам Феи, разрешаю вам вернуться в столицу, дабы здесь вы могли доказать нам, что осознали свои прегрешения и искупили их. Пусть то, что случилось с вами, послужит вам уроком на будущее!»

Дама Цзя уехала в тот же день.

Тем временем Хуан, спасенная стараниями Хун и Феи, понемногу ожила и начала набираться сил. Госпожа Вэй постоянно плакала и повторяла:

— Знаешь ли ты, кто тебя спас от смерти? Те, кого мы с тобой считали злейшими врагами!

И она поведала дочери, как сюда явились Фея и Хун, переодетые даосками, как дали ей целебное снадобье. Хуан изумлялась, вздыхала, но по-прежнему продолжала молчать. Когда же приехала дама Цзя, показала письмо Феи и передала слова императрицы, госпожа Вэй разрыдалась.

— Мы готовы на любые испытания, чтобы искупить наши тяжкие прегрешения! Ах, лучше бы нам умереть! — И она рассказала даме Цзя, как спасли ее дочь Фея и Хун, явившиеся в обличье даосов, и продолжала: — Откуда только берутся в мире такие великодушные люди, как Фея, и такие злобные, какими мы были?! Я, одна я во всем виновата! Не родилась же дочь моя злодейкой, просто ей досталась плохая мать. Передайте, молю вас, императрице, что мы до самой смерти будем помнить свои грехи и постараемся искупить их, что мы никогда не забудем ее милости и великодушия.

Не успела она закончить, как за дверью послышался шум шагов, и вошел Яньский князь в сопровождении Хуан И-бина и Хуан Жу-юя. Мать и дочь застыли в изумлении. Ян прошел в комнату, огляделся: обшарпанные глиняные стены, смятые грязные постели, заплаканные женщины. Он приблизился к ним и вежливо поклонился. Госпожа Вэй только опустила голову, не в силах выговорить слова.

— Весьма сожалею, — начал Ян, — что поступил с вами сурово и вынудил свою жену и вас терпеть такие лишения!

При этих словах лицо госпожи Вэй озарилось радостью и засияло, как огонь в потухшей было жаровне. С трудом подбирая слова, она проговорила:

— Велика милость Неба, простившего нас!..

— Не будем вспоминать прошлое! Горе и радость не перестают чередоваться в жизни человека. Вы пережили большие невзгоды, значит, впереди вас ждут большие радости! Мне сообщили, что дочь ваша тяжело больна, не стало ли ей лучше?

— Это я чуть не сгубила ее! О, как вас благодарить за заботу о ней!

Князь взглянул на Хуан и поразился: до чего исхудала несчастная, до чего изменилась, хотя и осталась по-прежнему красивой. Уловив ее неровное дыхание, князь взял Хуан за белую руку, стараясь найти пульс. И тут из глаз страдалицы брызнули слезы.

— Небо не наделило меня благоразумием, — проговорил растроганным голосом Ян, — но я читал древние книги, слышал речи умудренных жизнью старцев, которые научили меня великодушию. Нет проку вспоминать былое, нужно создавать будущее! Я счастлив, что вы нашли в себе силы раскаяться! Сегодня вас ждут в родном доме и в доме мужа. О вас позаботятся. Ни о чем не тревожьтесь, выздоравливайте!

Хуан продолжала беззвучно плакать. Князь подошел к министру Хуану.

— Вашей сестре никак нельзя оставаться здесь дольше, — нужно попросить императрицу о разрешении перевезти ее в столицу, там она быстро поправится.

Министр в ответ:

— Мы только что получили такое разрешение, и я намерен немедленно забрать отсюда мать и сестру!

Госпожа Вэй подошла к ним и говорит:

— Этим мы обязаны госпоже Цзя, Фее Лазоревого града, так она отплатила нам: добром за зло!

В тот же день сановный Хуан перевез жену с дочерью в столицу. Госпожа Хуан скоро поправилась совсем, но видеть никого не хотела и все дни проводила в полном одиночестве. Отец выстроил для нее Павильон Сливы и Снега[362] в глубине своего сада, куда не проникали взоры посторонних, — там и поселилась она с несколькими служанками, намереваясь прожить в уединении оставшиеся ей годы, отказавшись от румян и пудры, забыв о мирской суете и читая только жизнеописания верных жен. А что было потом, вы узнаете из следующей главы.

Глава сорок пятая

О ТОМ, КАК В САДУ ОЧАРОВАНИЕ ВЕСНЫ ГОСПОЖА СЮЙ ЗАВЕЛА РЕЧЬ О ЦВЕТАХ И КАК ЛОТОС ПЕЛА ПОД ЛЮТНЮ ПЕСНИ ЮЖНЫХ ВАРВАРОВ

Узнав, что госпожа Вэй с дочерью прибыла в столицу, Ян поспешил в дом сановного Хуана. Госпожа Вэй встретила князя как самого желанного гостя, не знала, куда усадить, чем потчевать. Яна порадовала происшедшая перемена. Он выпил вина, поблагодарил хозяйку и с улыбкой сказал:

— Я пришел узнать о здоровье вашей дочери. Как она?

Госпожа Вэй почтительно наклонила голову.

— После болезни она переменилась, никого не хочет видеть, уединилась в садовом павильоне и пребывает там безвыходно.

Она велела служанке проводить князя в павильон. Миновав несколько оград, Ян вошел в сад, утопавший в цветах, которые росли здесь высокие и пышные, словно деревья в лесу, — даже журавли находили под ними тень. Через несколько шагов ему преградила дорогу живая изгородь из зеленого бамбука и стройных сосен. Под ногами стелился зеленый и красный мох, ветерок шевелил листья деревьев и разносил по саду пение птиц. Было тихо и грустно: казалось, этот волшебный уголок предназначен не для людей. Ян постучал в калитку, вышла служанка и провела его к павильону: на террасе разложены камышовые циновки, три ступеньки, ведущие вверх, поросли мхом, воздух напоен ароматом. Вокруг павильона сомкнулись кроны сливовых деревьев.

Ян поднялся по ступенькам и открыл дверь опочивальни — навстречу ему встала изумленная Хуан. Ян оглядел почти пустую комнату, в которой стоял только крохотный столик, а на нем курильница с благовониями и раскрытая книга. Хуан, как и прежде, была красавицей, только лицо чуть осунулось после болезни, и поникли крылышки бровей-бабочек, и померкли блестящие глаза. Совсем как бодисатва, стряхнувшая с себя мирской прах, или Фея Яшмовой беседки![363]

Князь присел.

— Я пришел справиться о вашем здоровье, да, видно, сбился с пути и попал в монастырскую келью!

Хуан промолчала, тогда Ян взял ее за яшмовую руку и вздохнул.

— Сегодня вы уже не прежняя Хуан, но и я не прежний, беззаботный Ян Чан-цюй! Я вижу, какой образ жизни вы предпочли, и прочел ваши мысли, но женщине не подобает такое затворничество. Вы знаете, подданный принадлежит государю, как жена принадлежит мужу и должна делить с ним горе и радость, должна жить его мыслями и делами. Знаю, что вы раскаялись в прошлом и стыдитесь его, но теперь вы делаете новую ошибку, решив отгородиться от мира! Вы избегаете меня и моих родных, изнуряете себя одиночеством — такую жизнь осуждают даже даосы и буддийские монахи! Вы умная женщина, и вам следует отказаться от одиночества, пусть не ради меня, так для собственного блага. Стыдясь быть моей женой, вы не только не способствуете забвению вашего прошлого, но напоминаете о нем.

Глотая слезы, Хуан отвечает:

— Я не бездушное существо, у меня и в мыслях не было приносить вам огорчения, напоминая о прошлом. Просто после болезни я поняла, что не так легко стать достойным человеком. Прошу вас простить глупые мои суждения, позволить отойти от мирских занятии и дать мне возможность уединиться здесь, дабы навсегда избавиться от стыда перед людьми!

Ян сурово нахмурился.

— Я-то, глупец, думал, что вы и в самом деле стали другой! Теперь вижу: нет, вы не изменились! Родители холили и лелеяли вас долгие годы, поэтому вы привыкли думать только о себе, считаться лишь с собственными желаниями и поступать всегда, как вам заблагорассудится. Я не могу одобрить вашего поведения!

Хуан молчала, низко опустив голову. Князь поднялся и проговорил на прощанье:

— Если продолжаете считать меня своим супругом, вы должны вернуться в наш дом, успокоить свекра и свекровь и помириться со всеми!

Между тем весна приближалась к концу. В стране царил мир, народ благоденствовал, столица процветала, на южных холмах и в восточных крепостях распустились цветы, зазеленели ивы. Повсюду покой и достаток радовали сердца людей. Однажды, вернувшись из дворца, Ян заглянул к матери:

— Матушка, отчего вы сидите дома? В саду прекрасно: раскрылись цветы, благоухают травы. Почему бы вам не пойти в сад, не полюбоваться роскошью природы?

Госпожа Сюй ласково улыбнулась сыну.

— Я уж подумывала, что пора в самом деле прогуляться. Завтра пойду в сад вместе с невестками. А ты приведи-ка нашу Хуан.

На другой день Ян отрядил нескольких слуг с богато разубранным паланкином в дом сановного Хуана и наказал им передать княгине пожелание свекрови. Хуан не решилась отклонить приглашения: нарядилась в новое платье, украсила его драгоценностями и отправилась в дом мужа. В этой скромной, почтительной женщине нельзя было узнать прежнюю вздорную Хуан! Свекор и свекровь встретили ее радостно и сердечно, слуги не переставали удивляться перемене и восторгаться происшедшим преображением.

Свекровь взяла невестку за руку.

— Небо снизошло к нам, и мы снова видим вас в нашем доме. Хотя нам кажется, что только сегодня вы пришли к нам в первый раз!

Старый Ян добавил:

— Совершив ошибку, человек обязан задуматься о будущем, и ты, невестушка, подумай о своем женском долге!

Выслушав приветствия и наставления, Хуан удалилась в свою опочивальню. Вскоре туда пожаловали Хун и Фея. В первый миг Хуан смутилась, но быстро овладела собой и подошла к Фее.

— Мне стыдно смотреть вам в глаза, потому что я причинила вам столько горя и сознаю себя преступницей. Особенно в этом доме, где пыталась очернить вас!

— Не говорите так, — отвечала Фея, — и я тоже виновата, за что казню себя.

Каждая старалась взять вину на себя, и госпожа Инь, которая вошла в комнату последней, в конце концов не выдержала.

— Прошлое, как весенний сон, давно осталось позади, стоит ли его вспоминать?! Будем считать, что госпожа Хуан появилась в этом доме впервые, — вот давайте и поздороваемся для начала!

Как раз в этот момент вошел Ян и обратился к женам и наложницам с просьбой сопровождать свекровь во время прогулки по саду, на что все охотно согласились, после чего добавил:

— В доме нет ничего вкусного, вы бы приготовили что-нибудь, показали свое искусство стряпать!

Женщины тотчас отправились на кухню.

За домом был сад, называвшийся Очарование Весны, красивей его не было во всей столице: в нем росли редкостные цветы и травы, жили диковинные птицы, повсюду лежали огромные камни самых причудливых очертаний. В саду стоял терем Сонм Благоуханий, в нем жила дочь Огненного князя — Лотос. В этом павильоне Ян и собрал всех жен и наложниц, пригласил госпожу Сюй и устроил пиршество. Сам князь — в алом халате и шляпе с зубчатой тульей — уселся у ног матери, которая восседала на самом почетном месте. Госпожа Инь и госпожа Хуан заняли места слева от князя, а Фея и Хун — справа. Лотос, как незамужняя девушка, постеснялась расположиться рядом и устроилась поодаль ото всех. Кормилица Сюэ, Сунь Сань, Лянь Юй, Су-цин, Цзы-янь и Тао-хуа расположились по правую или по левую руку от своих хозяек. Павильон был украшен множеством цветов, их благоухание наполняло пиршественный зал. Госпожа Сюй оглядела невесток и проговорила:

— Прекрасны все цветы в мире, но у каждого человека есть свой, самый любимый цветок. Скажите же, невестушки, каждая, кто какой цветок любит, только отвечайте без утайки!

Первой нарушила молчание госпожа Инь:

— Я люблю лотос — он скромен и незатейлив. Потом сказала Хуан:

— Я предпочитаю пион, это настоящий царь цветов — яркий и пышный.

Раздался голос Хун:

— Я выбираю из всех цветок красной сливы: он не только красив, но и расцветает раньше других, и пахнет необыкновенно!

Настал черед Феи:

— Мой любимый цветок — нарцисс: его небесный чистый аромат развеивает мрачные думы и вселяет радость.

Госпожа Сюй улыбнулась и повернулась к Лотос.

— Скажите и вы о своем любимом цветке.

Лотос потупилась. Госпожа Сюй еще и еще раз спрашивала ее, а та только смущенно улыбалась, но, наконец, ответила:

— Я выросла на юге, где много персиковых деревьев, поэтому их цветы я люблю больше других.

Вмешалась Хун.

— В «Книге песен»[364] говорится:

Персик прекрасен и нежен весной —

Ярко сверкают, сверкают цветы.

Девушка, в дом ты вступаешь женой —

Дом убираешь и горницу ты[365]

Наша милая Лотос имела в виду эти строки, когда говорила о персике, не так ли?!

Все рассмеялись, а Лотос, вконец смутившись, убежала в свою комнатку.

Госпожа Сюй продолжала спрашивать:

— Ну а тебе какой цветок нравится, Лянь Юй?

— Цветок абрикоса, — ответила та.

— А почему?

— Он чудо как красив, если на него любоваться издали.

— Однако, вижу, ты находчива, — проговорила госпожа Сюй, — легко тебе будет жить! А ты, Су-цин, что предпочитаешь?

— Цветы вишни.

— За что?

— В них цвет весны, который потом переходит в ее плоды и становится духом весны.

Госпожа Сюй похвалила служанку.

— Очень хороший ответ, достойный того, чтобы его запомнить! А что нравится Цзы-янь?

— Мне нравятся цветы бальзамина, — ответила та, — а почему, сама не понимаю.

— Мысли у тебя неглубокие, — улыбнулась госпожа Сюй, — зато жизнь твоя будет спокойной, без тревог и волнении.

И она повернулась к Тао-хуа.

— А ты какие цветы любишь?

— Гортензию!

— Почему?

— Потому что на одной веточке у нее все цветы разные.

— Ты дала изящный ответ — и в жизни твоей будет много красивого.

Настала очередь Сунь Сань, которая на вопрос госпожи Сюй ответила так:

— Я ведь рыбачка из Цзяннани, потому и люблю больше всех цветы камыша.

— В этом нет ничего удивительного, — улыбнулась госпожа Сюй, — ведь камыш славится как «поющая трава»!

Наконец, госпожа Сюй обратилась к кормилице:

— Какие цветы вы любите, бабушка?

— А кого мне любить на старости лет? — замотала старушка головой. — Старость не радость!

— Да мы не о людях, а о цветах, бабуся! — прыснула Лянь Юй.

— Молода еще учить меня! — отвечала кормилица. — Известно, худая слава — что болезнь: нынче на мне, а завтра на тебя перекинется.

Зажав рот руками, чтобы не расхохотаться, Лянь Юй отошла в сторонку, а старушка не может остановиться:

— Что, не любишь правду-то?!

Все так и залились веселым смехом. А госпожа Сюй наклонилась к сыну.

— Ну а ты что скажешь, сынок? Князь улыбнулся и говорит:

— Я люблю все цветы, ведь они словно бабочки по весне. Не любить их и не любоваться ими невозможно. Но все они разные, каждый на свой лад. Лотос — цветок чистый и нежный, он символ женственности. Пион — яркий и пышный, он к лицу дочери или жене знатного вельможи. Цветок красной сливы первый приносит благоухание весны, он красив и наряден, он заглядывает к нам в окна с низких ветвей и просит полюбоваться им, а с высоких ветвей перевешивается за ограду сада и кружит прохожим голову своим ароматом. Нарцисс благороден и чист, отличается тонким запахом. Я люблю чистоту нарцисса и равнодушен к кичливой красоте цветов сливы!

— Когда подует весенний ветерок, — улыбнулась Хун, — распустятся цветы и зазеленеют травы, все они являют нам свою красоту, о которой позаботилась природа. Так почему же непритязательный нарцисс вы считаете самым лучшим?

Госпожа Сюй вмешалась.

— Чан-цюй просто пошутил. Я-то хорошо помню, что он говорил о цветах в далеком детстве, когда мы жили у подножия горы Белый Лотос. Сыну было тогда лет шесть или семь. Он играл со своими сверстниками и сказал им: «Я признаю только знаменитые цветы: скромную чистоту сливы с берегов озера Сиху и царственность лоянского пиона». Но ведь эти слова относятся и к красной сливе! Выходит, что сын мой всю жизнь любил как раз красную сливу!

Князь и все женщины рассмеялись. Тут за оградой послышался стук посоха, и вскоре на террасу поднялся старый Ян.

— Значит, без меня веселитесь? Почему же так?

Он сел и спросил, о чем идет беседа. Когда госпожа Сюй пересказала ему спор о красоте цветов, старик усмехнулся.

— Я вижу, все были откровенны, и ответ каждого был прекрасен. Может, и ты откроешь свой любимый цветок?!

— Я родилась в провинции, — начала госпожа Сюй, — и прожила в глуши чуть не всю жизнь. У нас было заведено сажать возле плетня тыквы, вот мы и любовались их цветами, ну а потом, конечно, лакомились плодами, наверно, поэтому больше всего я люблю цветы тыквы.

— Сразу видно глупую женщину, — расхохотался старый Ян. — Правда, цветок тыквы сидит на длинном стебельке, значит, и счастье твое тоже долгим будет!

— А вы, муженек, что нам скажете, — лукаво спросила госпожа Сюй, — каков ваш вкус?!

— На склоне лет, старуха, мы с тобой обрели счастье и славу: ты посмотри только на сына и невесток! Вот они — мои любимые цветы, и других мне не надо!

И началось пиршество. Князь улыбнулся и сказал наложницам:

— Слышал я, будто самые искусные кулинары живут в Цзяннани! Может, вы сумеете подтвердить их славу, приготовите нам что-нибудь необычное, на свой вкус, и поддержите цзяннаньские традиции?!

Не успел он закончить, как Фея мигнула Су-цин — и та внесла и поставила на стол яшмовое блюдо с речным окунем: белая сырая рыба нарезана тонкими ровными ломтиками — хочешь не хочешь, а попробуешь!

— Это вам не угощение на каждый день! — повеселел Ян. — Серебристое рагу — так, кажется, этому кушанью прозвание? Мне говорили, что больше нигде на земле его не готовят, кроме как в империи Мин, ведь нужны окуни с реки Сунцзян[366] и нож «Лотосовый лист» из Бинчжоу! Вот уж не думал, что наша Фея такая искусница!

Хун не понравились похвалы Яна и, наклонившись к Инь и Хуан, она прошептала:

— Вот и верь после этого заверениям в дружбе! Всегда считала Фею лучшей подругой, ведь обе мы из зеленого терема и не должны друг другу каверзы строить. Но не пойму, чего она вздумала хвастаться своим уменьем готовить, — не затем ли, чтобы князю угодить, а наши таланты принизить?!

Ян заметил недовольное лицо Хун и проговорил:

— Стоит ли принимать такие пустяки близко к сердцу, Хун?

Хун вспыхнула.

— Конечно, у меня не такие ловкие руки, как у вас, Фея, да к тому же я не сообразила заранее спросить у князя, чего он желает. Но у меня как будто завалялась рисовая лепешка, вот ее и могу я предложить нашему господину. Вы уж не обессудьте, князь, лишена я талантов циньского Ди Я![367]

Она сделала знак Лянь Юй, та улыбнулась, выбежала из залы и вскоре вошла с зеленым блюдом, на котором в виде листа лотоса были разложены сотни лепестков этого цветка. Лепестки казались живыми, и не выразить словами, с каким искусством их разложили.

— Это напоминает цзяннаньские лепешки из «лотосового риса», — обратилась Инь к госпоже Сюй. — Мне доводилось их пробовать, когда я с отцом ездила в Ханчжоу. Но то, что приготовила госпожа Хун, не идет с тем блюдом ни в какое сравнение!

Госпожа Сюй спросила Хун о рецепте приготовления чудесных лепешек.

— Их делают из стеблей лотоса, — начала Хун. — Сперва стебли измельчают, полученную муку замешивают на сахарной воде и гранатовом соке, потом месят тесто и делают из него лепешки в форме лотоса, а их бросают на сито, чтобы стек сок лотосовых стеблей. Под конец лепешки нужно пропитать еще раз гранатовым соком и погрузить их в сахарную воду. Вот и весь рецепт.

Госпожа Сюй отведала лепешки и похвалила Хун:

— Молодец! Теперь пусть попробует князь!

Она передала блюдо сыну. Хуан и Инь угостили изысканным яством своих служанок, те затараторили от удовольствия и разбежались кто куда по саду. Словно наступила восьмая луна[368] и девушки из У и Юэ принялись собирать лотосы в Наньпу!

Госпожа Инь обратилась к Яну:

— Вы хотели подшутить над Хун, а выходит, она над вами подшутила!

— Вы, князь, умело ведете за собой тысячное войско, но в хитростях я сильнее вас, здесь вам меня не одолеть! — проговорила Хун, и князь весело рассмеялся.

— Сегодня за нашим столом все радуются, — обратился он к Фее, — и хозяева, и слуги. Но кое-кто избегает нашего общества, почему бы это?!

Фея поднялась, вышла из павильона, но скоро вернулась, ведя за руку смущенную Лотос. Усадила ее рядом с собой и говорит:

— Вы проявили такое мужество в годы войны, завоевали себе стольких друзей, а нас почему-то робеете и ведете себя не по-дружески! Если вы относитесь ко мне хорошо, выпейте, прошу вас, вина с нами!

Лотос отказалась принять бокал — стеснялась присутствия князя.

— Что вас смущает? — спросила Фея. — Здесь собрались только свои, никого чужого! Или вам не нравится, что я сижу подле вас?

— Я ведь чужестранка, — проговорила Лотос, — мои родные и близкие далеко отсюда. Как же мне не робеть?!

— Ну что вы говорите! — воскликнула Фея. — Посмотрите-ка! На самом почетном месте — госпожа Сюй, она уже в таком преклонном возрасте, что относится ко всем молодым женщинам доброжелательно, разве можно робеть перед нею?! Рядом с князем сидят его жены: вы уже давно в этом доме, но ни одна из них ни разу не обидела вас — не их же вам страшиться?! С госпожой Хун вы дружны много лет, поэтому о ней говорить не стоит. У ног госпожи Сюй — сам князь: с ним вы познакомились еще на полях сражений. Только меня вы знаете плохо — наверно, меня вы и смущаетесь? Хорошо, не стану вас смущать и уйду.

Лотос застенчиво улыбнулась, взяла из рук Феи бокал и осушила его.

Теперь заговорила Хун:

— Да, верна старая пословица: «Старых друзей не замечают — случайных гостей, как родных, привечают!» Мы с вами знакомы давным-давно, вместе терпели военные невзгоды, — неужели откажетесь выпить со мной бокал вина?!

Лотос виновато улыбнулась.

— За что вы меня осуждаете, ведь вы даже не предлагали мне осушить кубок с вами!

Хун хитро улыбнулась, наполнила огромный кубок и поднесла девушке, — та осушила его, не моргнув глазом: никто не знал, что вино почти не действовало на нее. Князь подивился и обратился к женам:

— Послушайте, хозяюшки, почему бы и вам не угостить добрым вином нашу дорогую гостью?

Инь и Хуан тут же наполнили бокалы и предложили их Лотос — та опорожнила оба. Вскоре девушка оживилась, как трава под весенним солнцем, как цветок персика, увлажненный вечерним дождем. Увидев такую перемену, Фея обрадовалась, взяла девушку за руку и с улыбкой сказала:

— Друзья ничего не таят друг от друга. Вы не первый день в нашем доме, но еще ни разу ни с кем не откровенничали. А ведь если человек никому не открывает своих мыслей, то и с ним никто не делится сокровенным! Лотос робко ответила:

— Нрав у меня такой, стеснительный, и я не умею раскрывать душу в словах. Но сегодня у меня на сердце так хорошо, и я всех вас так люблю, поэтому хочу спеть вам — порадовать музыкой госпожу Сюй и поведать вам свои мысли!

Фея не знала, что Лотос умеет играть и петь, и очень обрадовалась, услышав ее слова.

— А какие песни вы любите?

— Ну какие песни могут быть у варваров? — ответила Лотос. — Я знаю всего двадцать пять мелодий, а играю на лютне супруги императора Шуня, которая утонула в реке Сян. Эту лютню как-то вынесла на наш берег волна реки Луцзян, которая через озеро Дунтин связана с реками Сяо и Сян.

Фея велела Су-цин принести лютню. Лотос склонила голову, тронула яшмовой рукой струны и запела:

Не растет трава по земле,

Ходят в море высокие волны —

То под сводом огненных туч

Бьются чудища насмерть.

С края неба Серебряный Ковш,

Там живет государь-владыка:

Впереди Ковша — Красный Барс,

Сзади — Белый Дракон.

Кончив первую песню, Лотос тут же начала вторую:

На охоте Огненный князь,

Кони варваров ржут.

Но не весело мне —

Сердце мучает страх.

Третья ее песня звучала так:

Вот и ветер осенний подул,

В путь далекий пустился гусь.

Полететь бы в Большую страну,

Да родителей жаль!

Не забыть им свое дитя,

Но дитя не вернется к ним —

Станет где-то жить-поживать!

Лотос кончила петь свои тревожные и печальные песни, которые тронули всех.

Сдерживая рыдания, Фея взяла девушку за руку.

— Парча в западных землях прекраснее шелка, павлин в южных краях — первая птица. Так и ваши песни! Как научились вы трогать своим искусством сердца?!

Она попросила служанок принести цитру и сыграла для Лотос мелодию «Дар», сочиненную Чжун Цзы-ци. Музыка была такой веселой, что все отвлеклись от грустных мыслей и забыли о мирских заботах. Тут Хун взяла яшмовую флейту и заиграла задорную песню «Плыву на лодочке в море», все подхватили, и скоро даже тени печали не осталось на лицах пирующих. До заката, пока солнце не скрылось на западе за горами и не опустилась на цветы тень, князь и его подруги услаждали себя вином и музыкой. На нефритовом лице князя расцвела весна, луноликие девы своей красотой превзошли цветы, чистые звуки флейты лились согласно со звонкими аккордами лютни!

Но пришла ночь, и кончился пир. Госпожа Сюй поблагодарила невесток:

— Вы доставили мне сегодня огромное удовольствие!

Когда все разошлись по своим комнатам, госпожа Сюй обратилась к сыну:

— Наконец-то я рассмотрела как следует барышню Лотос: она обладает не только военным талантом, как ты рассказывал, она вдобавок неглупа и жизнерадостна! Прелестная девушка, и чем-то похожа на госпожу Хун! На каких же правах она будет жить в нашем доме?

— Я привез ее с далекого юга, — улыбнулся Ян, — не отдавать же ее чужому! Однако иметь трех наложниц, наверно, не очень пристойно, надо будет посоветоваться с отцом!

Мать возразила:

— А я уже говорила с ним об этом, и он сказал мне так: «Родители всегда против того, чтобы сын их брал в наложницы молоденькую девушку, но разве можем мы отказать ей от дома? Нужно поразмыслить, как сделать долю Лотос счастливой!» Вот и думай, сынок, как тебе поступить!

Ян неторопливо направился к спальне Хун, но на пороге его встретила Лянь Юй.

— Госпожа Хун ушла к барышне Лотос в терем Сонм Благоуханий.

Ян зашел к Фее, та дремала, облокотившись на столик.

— В тебе еще не кончил бродить хмель? — спросил князь.

Фея испуганно вскочила.

— Как тебе понравился наш пир? — продолжал Ян. Фея потупилась и проговорила:

— Все люди отличаются друг от друга — и мыслят и живут каждый по-своему: одни при виде цветов смеются, другие плачут. А вам не бросилось в глаза, что один из гостей грустил на вашем пиру, когда все другие веселились вовсю?

— Кто же это? — удивился Ян.

А что ответила ему Фея, вы узнаете из следующей главы.

Глава сорок шестая

О ТОМ, КАК КНЯЗЬ СПРАВИЛ СВАДЬБУ В ТЕРЕМЕ СОНМ БЛАГОУХАНИЙ, А ПОД СЕНЬЮ СЛИВОВЫХ ДЕРЕВ НАЛОЖНИЦЫ СВЯЗАЛИ СЕБЯ КЛЯТВОЙ

И тогда Фея спросила князя:

— Как вы полагаете: хорошо, если некто относится ко мне с пониманием, а я его не замечаю?

— Плохо! — ответил князь.

— А хорошо ли, когда правитель выбирает министров по происхождению, а не по их способностям?

— Тоже плохо!

— Лотос — необыкновенная девушка и к тому же несравненная красавица! Бросив отца и мать на далекой родине, она приехала сюда только ради вас, поверила в ваше благородство и в ваше расположение к ней! Вот уже несколько лет она живет у вас в доме, и вы до сих пор не знаете, как составить ей счастье! Может, она для вас все еще чужая, дикарка, дочь варвара? Тогда вы как тот император, что выбирает министров не по способностям, а по происхождению, или как человек, совсем не понимающий другого! Сегодня на пиру я заметила: все веселились, и только Лотос почти весь вечер была печальна. А вы не видели этого?

— Лотос приехала сюда вовсе не ради меня, — усмехнулся Ян. — Она думала, что Хун — мужчина!

— Трудно в этом мире понять людей, — вздохнула Фея. — Вот вы — умный человек, но не в силах постичь душу Лотос! Она ведь не настолько глупа, чтобы не отличить мужчину от женщины, и, я уверена, знала, кто такая Хун, со дня их знакомства. Бы помните те три песни, что спела на пиру Лотос? В них она открыла нам свои думы. В первой излила тоску по совершенному миру, во второй открыла душу вам» в третьей поведала о своей печали. Мне захотелось утешить ее, и я сыграла ей мелодию «Дар», а госпожа Хун, чтобы заставить девушку забыть о печалях, запела «Плыву на лодочке в море». Мы обе старались ради нее, позаботьтесь же и вы, князь!

Ян ничего не ответил, только ласково улыбнулся Фее.

Между тем Хун пришла в терем Сонм Благоуханий. Над восточными холмами поднялась луна и залила серебристым сиянием террасу терема и цветы. Лотос спала, опершись на перила. Хун смогла как следует рассмотреть девушку: на персиковых щеках — весенний румянец, брови — как крылышки бабочек. Рукав кофты намок от слез, следы их остались на лице девушки.

Хун улыбнулась и воскликнула:

— Лотос! Ну не стыдно ли спать в такую дивную ночь!

Девушка встрепенулась, испуганно прикрыла ладонью мокрый рукав и пролепетала:

— Стыдно! Наверно, я захмелела! Но я еще так молода и не могла отказать дамам, угощавшим меня!

— Век человеческий — что капля росы на кончике былинки, — рассмеялась Хун, — зачем же отказываться от вина?!

Они облокотились на перила и стали любоваться луной и цветами, посеребренными лунным светом.

— Скажи, какую луну — когда она серпом или когда круглая — ты любишь больше? — неожиданно спросила Хун. — А еще: какие цветы — утренние, которые приоткрыты для росы, или вечерние, которые распахнуты солнцу?

Лотос улыбнулась.

— Луну люблю серпом, а цветы — приоткрытые для росы.

— Все так отвечают, — сказала Хун. — Но ведь луна не всегда серп, а цветы не всегда полуоткрыты. Так и человек: быстро пролетят молодые годы — и глядишь, уже седина в волосах заблестела! Скажи, почему поселилась ты в этом безлюдном саду, ведь здесь можно от тоски зачахнуть!

Смущенная Лотос не знала, что и ответить. Тогда Хун взяла девушку за руку и проговорила:

— Я-то понимаю, зачем ты оставила родину, своих друзей и родных и приехала сюда. Сегодняшняя ночь — для тебя: воспользуйся случаем, претвори свою мечту, не терзай понапрасну свою душу!

Щеки девушки стали пунцовыми, она опустила голову и после долгого молчания прошептала:

— Вы говорите, что понимаете меня, зачем же даете такой совет?

— Понимаю, понимаю! — рассмеялась Хун. — Хочешь, я сама все скажу князю?

Лотос еще сильней смутилась, но промолчала.

— Не обижайся, глупенькая! — продолжала Хун. — Замужество — важное событие в жизни женщины, с семьей связаны ее радости и горести. Ты здесь лишена поддержки близких, отчего же не хочешь послушаться доброго совета?

Лотос отвечала простодушно:

— Я хочу того же, что и вы. Верно, я покинула родину только ради того, чтобы быть с князем всю жизнь, делить с ним радость и горе. Других желаний у меня нет и не было. Я готова последовать вашему совету, но с тремя условиями. Я хочу, чтобы князь понимал мои чувства, понимал меня, а не просто оказался бы ослепленным моей красотой, чтобы он согласился взять меня в наложницы не из жалости, а по своей доброй воле и, наконец, чтобы он дал мне слово не по чьему-то совету, пусть даже доброму. Если же окажется нарушенным хоть одно из моих условий, я тотчас омочу уши водой из реки Инчуань[369] и убегу к Восточному морю, чтобы избежать позора!

Хун вздохнула и отправилась в спальню госпожи Инь, там она застала князя и Фею. Ян встретил Хун словами:

— Последнее время ты очень уж хлопотливая, оживленная, на месте никак не усидишь. Что принесла нам сейчас — не добрые ли вести?!

Хун в ответ:

— Добрые для меня, значит, и для вас тоже добрые, и таить их не стану. Древние, помнится, говорили: «Бывает, что и сокровище в грязь кидают, что и цветы под ноги швыряют». Все последние дни я присматривалась к Лотос — вот истинное сокровище и прекрасный цветок! Вы ведь знаете, почему она оставила родину и родителей и прибыла сюда, — меня не может не тревожить ее судьба. Женитесь на ней, князь, и скоро вы убедитесь, что она — самая лучшая ваша жена!

Князь с улыбкой повернулся к госпоже Инь.

— Когда жена ревнует — это нехорошо, но когда она сама приводит мужу молоденькую девушку — это, наверно, не намного лучше? А я-то считал Хун добродетельной супругой!

— Пусть я неразумна, — нахмурилась Хун, — но поверьте, я не хочу оскорблять вашу нравственность: если вы не желаете этого союза, то и Лотос не пожелает!

— Почему же?

— Потому что она сказала мне так: «Если князь не понимает моих чувств и только любуется моей красотой — я не согласна на брак, если он просто жалеет меня — я не согласна на брак, если он возьмет меня в наложницы против собственной воли, по чьему-то совету, — я не согласна на брак».

— Все это красиво сказано, — рассмеялся Ян. — Только много ли найдется в мире людей, способных понять другого? Не скажу, что я равнодушен к женщинам, и раз уж я привез из далекой страны «повергающую царства», зачем отказываться от нее? Я разговаривал с отцом и получил его согласие. Ну а тебе, Хун, раз уж ты взялась за сватовство, придется быть и Лунным старцем!

Весть о предстоящей женитьбе Яньского князя на девице Лотос широко разнеслась по столице и скоро достигла ушей Сына Неба и императрицы. Высокие особы отослали молодоженам в дар шелка и драгоценности, а сотни придворных направились в дом князя, торопясь принести хозяину поздравления и пожелания счастья.

В назначенный день гости собрались в тереме Сонм Благоухании на свадебный пир. Появились молодые: князь Ян в алом халате и шляпе с зубчатой тульей, рядом с ним Лотос — в кофте с пестроцветными рукавами, в волосах — цветы. Сад Очарование Весны заполнила толпа приглашенных, за оградой толпилось множество слуг знатнейших семейств столицы, любопытные и зеваки. Императрицу на торжестве представляла дама Цзя с десятью придворными барышнями.

Хун подняла бокал и обратилась к Яну:

— В этот чудесный весенний день мы приветствуем новобрачных! Примите, князь, бокал вина и осушите его до дна за то, чтобы вы и ваша супруга были счастливы до последних дней жизни, чтобы неотлучно находились при вас богатство и знатность, чтобы новые чувства не уступали старым, а старые — новым!

Князь осушил бокал и ответил с улыбкой:

— Я вижу, госпожа Хун, что вы умеете радоваться счастью других, как своему собственному!

Гости одобрительно зашумели, а Хун снова наполнила бокал и поднесла его невесте:

— Выпейте это вино, госпожа Лотос, и будьте счастливы со своим супругом до самой старости, оставайтесь всегда молодой, дабы супруг не вздумал шутить над вами так, как только что шутил надо мной!

Гости рассмеялись, и начался пир.

По окончании свадебной церемонии князь попросил своих жен Инь и Хуан подвести молодую невестку к свекру и свекрови. Старый Ян и госпожа Сюй усадили Лотос рядом с собой, любуясь ее красотой и скромным поведением. Когда же на землю спустился вечер, Ян велел зажечь в тереме Сонм Благоухании свечи и, оставив новобрачную на попечение наложниц, пошел проводить родителей.

Оставшись наедине с Феей и Хун, Лотос неожиданно разрыдалась.

— Что с тобой? Отчего ты плачешь? — удивилась Хун.

Девушка сквозь слезы прошептала:

— Из далекой страны южных варваров приехала я сюда и теперь навсегда останусь здесь, в доме супруга. Я очень счастлива, поверьте, поскольку все мечты мои исполнились. Но меня тревожит, что давно уже нет вестей от моего отца, да и я сама даже о замужестве своем не смогла дать ему знать!

Хун ласково взяла Лотос за руку.

— И я, и Фея — мы выросли без родителей, так что все трое обижены судьбой. Но раз уж отдали свои сердца на веки вечные одному человеку, то давайте будем вместе делить все радости и горести, все удачи и заботы. Допьем же оставшееся вино и поклянемся под ясной луной всю жизнь быть заодно, как Лю Бэй,[370] Гуань Юй[371] и Чжан Фэй![372]

Лотос и Фея радостно согласились, наполнили вином бокалы, уселись в кружок и, подняв глаза к небу, в один голос произнесли слова клятвы:

«Я, цзяннаньская Хун, двадцати восьми лет, родом из Ханчжоу, и я, Фея Лазоревого града, двадцати семи лет, родом из Цзянчжоу, и я, Лотос, двадцати пяти лет, родом из южных земель, все трое мы обращаемся к миротворной Луне. Мы собрались в этом доме из разных краев, мы разные по нраву женщины, но служим одному человеку, готовы разделить с ним жизнь и смерть, горе и радость, в чем и хотим поклясться. Если хоть одна из нас нарушит данную нами клятву, отрази, Луна, на своем лике, словно в зеркале, образ отступницы!»

Они осушили разом бокалы и, взявшись за руки, вернулись в терем.

— Никогда не забывайте клятву, — обратилась к Фее и Лотос верная Хун, — даже когда окончится наша земная жизнь и все мы встретимся в Нефритовой столице!

Луна манила своей красотой, и подруги снова вышли в сад. Вдруг за кустами раздался девичий смех. Хун остановилась и прислушалась: возле цветочной клумбы сидели и разговаривали Су-цин и Лянь Юй.

— Взгляни-ка, Су-цин, на луну, что освещает цветы, — как прекрасна она, какой дивный свет льет на весеннюю землю! Почему-то прежде, глядя на луну, я всегда радовалась, а теперь грущу, словно расстаюсь с милым. Отчего так?

Су-цин помолчала немного и проговорила:

— А я никак не могу уснуть в лунные ночи, все печалюсь о чем-то. Может, это в нас закралась болезнь?

— Говорят, после смерти начинается новая жизнь. Чего бы хотела ты в той жизни? Стать женой вельможного князя? Или оказаться единовластной хозяйкой зеленого терема, самой выбрать себе красавца юношу и миловаться с ним, сколько душе угодно? Не скрывай, скажи!

— Сначала ты скажи, — рассмеялась Су-цин, — а то меня все еще гложет зависть к счастливой судьбе барышни Лотос.

Лянь Юй начала мечтательным голосом:

— Ну вот, увидела ты сегодня свадьбу и позавидовала Лотос, а я тебе скажу, что далеко ей до моей госпожи. Дождаться Шести церемоний[373] и стать чьей-то женой — это не так уж трудно. А моя хозяйка, когда встретилась с молодым господином Яном, сначала его помучила, поиграла с ним в любовь: помню, на пиру в Павильоне Умиротворенных Волн спела ему песню, полную любовных намеков, потом переоделась мужчиной, прочитала ему свои стихи и так пылала, что огонь ее сердца зажег бы самого скромного и стойкого юношу! Вот это любовь! Я хотела бы в другой жизни походить на свою госпожу! Быть как она мечтает каждая девушка — любой юноша попадет под ее чары!

Служанки переглянулись и расхохотались, а Хун сказала Фее:

— Су-цин и Лянь Юй рассуждают очень легкомысленно! Видно, и на них весна действует!

Фея улыбнулась и поведала Хун о том, как прощался Ма Да с Су-цин после сражения с негодяями, хотевшими опозорить Фею. Вспомнила и слова Дун Чу, которые тот сказал Лянь Юй, подстрелив фазана. Хун слушала и качала головой.

Проводив родителей, Ян вернулся в терем и никого там не нашел. Он спустился в сад. Лунный свет заливал землю и медленно сдвигал тени цветов, упоительные запахи кружили голову, при каждом шаге позвякивали нефритовые подвески на шляпе князя. Он остановился и огляделся: среди цветов сидят и о чем-то оживленно разговаривают, переплетя нефритовые руки, три его наложницы. Завидя, что к ним кто-то подходит, они в испуге разомкнули руки, но тут же узнали своего господина и облегченно рассмеялись.

— Луна сегодня светит только для вас! — проговорил Ян.

— Мы заговорились о своих делах, — почтительно ответила Хун.

Князь подсел к наложницам и приказал Су-цин и Лянь Юй принести вина. Все выпили, и князь попросил Лотос еще раз наполнить бокалы.

— Человек любит все новое, — вздохнув, промолвила Хун, — цветы, которые только что распустились, луну, которая только что народилась. А нам, старым, остается только горевать, ибо муж наш больше нас не любит!

Лотос смутилась, покраснела и отставила свой бокал.

— Хун, зачем ты смеешься над Лотос?! — улыбнулся Ян.

Между тем наступила глубокая ночь, все изрядно захмелели.

— Новобрачной досадно, что свадебное пиршество закончилось так быстро. Не пойти ли нам в дом, не продолжить ли там наши беседы?! — поднявшись, произнес Ян.

Хун покачала головой.

— Уже поздно, да и выпили мы предостаточно. Ну а молодым пора спать.

Когда Хун и Фея ушли, Ян взял Лотос за руку, привел девушку в терем, опустил занавеси на окнах, зажег светильники, обнял свою новую жену и прошептал ей ласково:

— Ты дочь южного варвара, а я бедный студент из Жунани, оба мы вдали от родины, но здесь свела нас судьба. Теперь я хочу узнать, ради кого приехала ты в нашу страну?

Лотос потупилась от смущения и ответила так:

— Вы спрашиваете о заветных моих желаниях, и я не стану таиться от вас. Я седьмая дочь Огненного князя. Некогда отец мой, охотясь, встретил на берегу Северного моря девушку, стиравшую белье, — ее звали Ели. Увлеченный ее красотой, он добился ответной любви. Вскоре родилась я, и когда мне исполнилось пять лет, мать усадила меня за спину и отправилась разыскивать отца, который бросил мать еще до моего рождения. Она нашла его, он пожалел нас и приказал отвести нам комнату в помещении, где жили его наложницы и их дети. Однако мать моя отказалась от этой милости и сказала: «Однажды вы уже пренебрегли мною и бросили свое дитя. Теперь я пришла не за подаянием для себя — моей дочери нужно законное положение и титул!» С этими словами она оставила меня князю и ушла неизвестно куда. Говорили, что она скиталась в горах и стала даосской монахиней, однако никаких вестей о себе не подавала. Я росла при дворе отца и терпела всяческие унижения от его жены. Когда мне минуло десять лет, я решила отыскать свою мать. Облазила все окрестные горы, но даже следа ее не обнаружила. В горах я встретила даоса, который научил меня владеть двумя копьями. С детства я отличалась от своих подруг любознательностью: не хотела окончить свои дни на землях варваров и мечтала побывать в вашей стране, хоть одним глазком взглянуть на нее. И когда я увидела в вашем стане молодого красавца воина — то была Хун, — я намеренно уступила ему в бою и сдалась в плен. Скоро узнала, что Хун — женщина, но назад пути уже не было. А потом увидела вас, поняла, что встретила того, о ком тосковала всю жизнь. Забыв про девичью скромность, я уехала за вами в страну Мин. Вы не заметили тогда меня, ибо человек обычно не замечает сразу душевных порывов другого, — как раз об этом поется в песне «Дар», и по этой причине печалится Феникс в песне Сыма Сян-жу! День ото дня я чувствовала себя все более одинокой и начала чахнуть от тоски: не раз ночью я обнажала кинжал, помышляя о смерти. Наконец, вы снизошли до меня, но до сих пор я не знаю, тронула ли вас моя горькая участь, или вы в самом деле поняли меня и полюбили?

Князь глубоко вздохнул.

— Чаще всего мужчинам достаточно одной красоты, но я всегда ценил в женщинах щедрость души. И я не мог не заметить и не полюбить тебя, потому что в душе твоей я нашел стойкость и верность. Однако после возвращения с юга на меня навалилось столько дел при дворе, потом началась война с сюнну. Вот почему так поздно состоялась наша свадьба!

Лотос благодарно поклонилась князю.

Три дня праздновал Ян свадьбу, а когда торжества завершились, он заметил, что дом его стал для семьи тесен, и принялся за его расширение. В середине усадьбы он выстроил терем Священный Родник для своей матери, госпожи Сюй, на востоке — флигель Кедровый Орех для госпожи Инь, на западе — флигель Белая Березка для госпожи Хуан, в саду терем Застольные Встречи для Хун, рядом терем Лазоревое Облако для Феи, а Лотос осталась жить в тереме Сонм Благоуханий.

Миновала весна, наступило лето: поднялись ароматные травы, раскидистыми стали тени деревьев. Столичная молодежь зачастила в места, где можно было погулять и выпить как следует. Как-то после приема во дворце к одному такому месту подъехали верхами храбрые воины Дун Чу и Ма Да и соскочили с коней.

— Когда-то мы не вылезали из зеленых теремов Цзяннани, — сказал Дун Чу, — а теперь слава и знатность стесняют нас, не дают разгуляться молодецкой удали, разве это дело? День сегодня чудесный, мы свободны, не заглянуть ли нам в трактир да не пропустить ли по чарочке доброго винца за холостяцкую жизнь?!

Они скинули халаты и шляпы, привязали коней и твердым шагом военных вошли в трактир. Выпив вина, посетили два-три зеленых терема, насладились песнями и танцами, полюбовались окрестными красотами и, переполненные впечатлениями от увиденного и услышанного, собрались было по домам.

— Хорошо, конечно, в столице, но у нас в Цзяннани лучше, — вздохнул вдруг Дун Чу. — Плохо воину, когда нет войны, — от скуки помереть можно. Так и растратим впустую молодость? Может, подыскать нам девиц по вкусу да поразвлечься с ними?

Ма Да усмехнулся.

— Мы с тобой только что из зеленого терема — ни одна мне по душе не пришлась!.. А тебе?

Дун Чу рассмеялся.

— У каждого свой вкус. Кто мечтает о семейном благополучии, тот ищет девушек скромных и добродетельных; человеку хозяйственному нужна такая, которая умела бы ткать, воду носить и зерно молоть, по ночам бы не спала, днем бы не хворала; кто мечтает о большом потомстве, тот выбирает себе бойкую да крепкую, болтушку да хохотушку. Ну а повесам, вроде меня, такие скромницы ни к чему, им подавай красотку поядреней да попроворней, чтоб и собой была хороша, словно луна или цветок, чтоб дом у нее был полной чашей!

Ма Да расхохотался.

— Все бабники мечтают о чем-то необыкновенном! А хочешь, я тебя познакомлю с одной девчонкой, как раз по тебе?

Дун Чу сложил ладони.

— Да разве есть у тебя глаза и уши — ты ведь как увидишь на дороге трактир или нарумяненную старуху, так и голову теряешь. Нет уж, кому угодно, только не тебе быть моим сватом!

— Не доверяешь моему вкусу, не надо, — ответил Ма Да. — Только имей в виду: я тебе эту девчонку предложил, а ты отказался, потому и не злись, когда она моей станет!

— Да про кого ты говоришь? — встрепенулся Дун Чу. Ма Да начал издалека:

— Она — как яшма в горах, как нераскрывшийся цветок. Кто отыщет эту яшму, кто окропит этот цветок росой, тот будет обладать сокровищем!

Дун Чу не вытерпел, схватил Ма Да за рукав и принялся выпытывать. Наконец Ма заговорил:

— Да это не одна, а целых две очаровательных девчонки: одну зовут Лянь Юй, и она в услужении у славной Хун, а другую звать Су-цин, и она служанка Феи Лазоревого града. Обе не знатные дамы, но кто понимает толк в женщинах, тот не пройдет мимо их молодости и красоты. Ну, что ты на это скажешь?

Дун Чу ударил себя по коленям и рассмеялся.

— Ах ты, обманщик! Да я прежде тебя приметил этих милашек, только не знал, как отнесутся к нашим притязаниям Хун и Фея. Ты первый вспомнил о девушках, ты и скажи, какая тебе больше по душе.

Ма Да рассказал другу, как, поспешая в столицу с вестью о победе над южными варварами, он спас от негодяев Фею и ее служанку и как Су-цин сразу ему понравилась.

— А ты греховодник, как я вижу, — улыбнулся Дун Чу. — Ты не столько хозяйку спасал, сколько служанку ее в сеть залавливал! Но перед тем как к ним поехать, нужно выпить еще для храбрости. Пошли-ка!

Весело подтрунивая друг над другом, они снова вошли в трактир, выпили несколько бокалов крепкого вина и изрядно захмелели.

И тут Дун Чу наклонился к Ма Да.

— Настоящий мужчина должен действовать решительно и быстро. Едем не откладывая к Яньскому князю и все ему расскажем!

Ма Да с сомнением покачал головой.

— Неловко вроде, уж очень мы с тобой пьяны! Дун Чу расхохотался.

— Князь Ян строгий начальник, но ведь он тоже мужчина и тоже молод, знает толк в вине и насчет девчонок поймет нас.

Они вскочили в седла и помчались к Яну. А что было потом, вы узнаете из следующей главы.

Глава сорок седьмая

О ТОМ, КАК ДУН ЧУ И МА ДА ЖЕНИЛИСЬ НА СУ-ЦИН И ЛЯНЬ ЮЙ И КАК ВО ДВОРЦЕ ВЕЧНОЙ ВЕСНЫ ПИРОВАЛИ КНЯЗЬ ЯНЬСКИЙ И КНЯЗЬ ЦИНЬСКИЙ

Когда Дун Чу и Ма Да спешились у дома Яна и попросили доложить о себе, хозяин гулял с наложницами в саду. Едва сообщили о приезде закадычных приятелей, Ян радостно улыбнулся.

— Старые боевые друзья! Ма Да ведь спаситель нашей Феи!

Принять их как самых почетных гостей: распахнуть ворота и проводить в сад!

Гости вошли, остановились среди прекрасных цветов и причудливых камней и отвесили князю почтительный поклон. Ян созвал всех, кто был дома, и представил друзей:

— Вы видите перед собой прославленных военачальников нашей страны, моих боевых соратников. Как хорошо, что сегодня у меня нет дел, да и гости наши, видно, тоже не обременены службой! Мы славно побеседуем в саду!

Дун Чу и Ма Да чувствовали себя поначалу не очень ловко, но успокоились, когда наложницы Яна усадили их на почетные места, а Лянь Юй и Су-цин по знаку князя принесли вина и хозяин выпил с гостями. Наконец Дун Чу набрался храбрости и обратился к Яну:

— Князь! У нас с Ма Да есть заветное желание. Веря в неизменное ваше расположение, мы осмелились обратиться к вам с просьбой.

— Какой же? — улыбнулся Ян.

— Когда-то мы слыли отчаянными гуляками и в самом деле не вылезали из зеленых теремов, но благодаря милости Неба и вашему, князь, доверию удостоились высоких чинов, богатства и знатности. Ни славой, ни почестями мы не обижены, но мучаемся одиночеством — ни к кому до сих пор не прилепились душой! Потому готовы расстаться со свободой и обменять своих скакунов на хороших женушек. Ни одна из тех, которые пудрят щеки и подводят себе брови, нам не по нраву. Помыслы наши отданы Лянь Юй и Су-цин. Их мы мечтаем выкупить за тысячу золотых каждую, построить им золотые дома и до скончания жизни разделить с ними все, чем владеем!

— Вы и в самом деле богаты и знатны, прославлены в войнах! За вас с радостью пойдет любая девушка. Отчего же вы предпочли простолюдинок?! — удивился Ян.

— Что до еды или женщин, — улыбнулись гости, — то здесь у каждого свой вкус: кому подавай мясной суп, а кому с кореньями! Небо одарило наших избранниц миловидными личиками и добрым нравом, хватит им быть служанками!

Князь с улыбкой повернулся к Хун и Фее.

— Вот их госпожи, слово за ними!

— Когда-то вы, Ма Да, — проговорила Фея, — спасли меня от гибели, и до сего дня ничем не могла я вас отблагодарить. Неужели я откажу в вашей просьбе сегодня?!

Дун Чу обратился к Хун:

— Всегда у нас с Ма Да всего было поровну, а теперь он получил Су-цин, а я — ничего. Это несправедливо!

— Ма Да как-никак — спаситель Феи, — улыбнулась Хун, — потому ей и возразить нечего. А Лянь Юй — любимая моя служанка, она служит мне много лет. И вдруг отдавай ее вам по первому слову!

— Считайте меня нескромным, — отвечал Дун Чу, — но ведь и я оказал вам однажды немалую услугу. Много лет назад, когда молодой Ян Чан-цюй шел в столицу сдавать экзамен и повстречался на дороге с разбойниками, обобравшими его до нитки, кто посоветовал ему пойти на пир к правителю Сучжоу?! Если бы не я, вы никогда не увидели бы друг друга! Выходит, в вашем счастье есть и моя доля.

— Вы оказались весьма находчивыми, — улыбнулась Хун, — и я не в силах отказать вам. Однако вы должны знать вот что. Лянь Юй одинока — нет у нее ни отца, ни матери, ни родных, ни близких. Хотя все считают, что я хозяйка, а она моя служанка, на деле мы с ней как две сестры. Я всегда мечтала выкупить ее и выдать за знатного вельможу, в богатый дом. Если она и вправду вам по сердцу, значит, ей повезло найти свое счастье. Но все равно я отдам ее вам, только если вы согласитесь с двумя моими условиями.

— Хоть с десятью! — обрадовался Дун Чу.

— Лянь Юй родилась подневольной,[374] — продолжала Хун, — но я уже выкупила ее. Мое первое условие: вы никогда не напомните ей о ее происхождении. Вы можете взять себе вторую жену, но никогда не бросите Лянь Юй и не заставите ее петь «Седую голову». Это мое второе условие! Подумайте, если они вас устраивают, то мы выберем благоприятный день и отпразднуем свадьбу.

Дун Чу расплылся в улыбке.

— Да я со всем согласен, о чем еще говорить?! Однако Хун продолжала:

— Лянь Юй — ваша землячка, вы должны держаться друг за друга, быть верными и в любви и в дружбе. Я уже говорила, что Лянь Юй не просто моя служанка. Я никогда не оставлю ее в беде. Вы понимаете, что мне трудно расстаться с нею, тяжело не видеть рядом сестры. Поэтому я так настойчиво прошу вас любить и беречь ее, а она, девушка умная и добрая, непременно станет вам хорошей женой!

Дун Чу в ответ:

— Ваши слова способны растрогать камень. Если забуду их, считайте меня последним негодяем. Если не сумею оценить достоинства Лянь Юй, буду последним глупцом!

Выпив еще вина, гости пошли к выходу, и хозяева с почетом их проводили.

Очутившись за воротами дома, Дун Чу обратился к другу:

— Ты слышал, что сказала нам Хун? Мы обязаны сделать все, чтобы выполнить ее волю!

На другой день Хун пригласила Сунь Сань, рассказала ей о просьбе Дун Чу и Ма Да и попросила выбрать благоприятный день для свадьбы. Тем временем женихи прислали невестам в подарок драгоценности и шелка. А Хун вместе с Феей стали готовить дом к свадебной церемонии: они развесили шелковые занавеси, положили на постели покрывала с изображением уточки и селезня, нарядили невест в алые кофты и зеленые юбки. В назначенный день служанки с фонариками в руках стояли парами вдоль тропинки, ведущей к дому: в самых богатых и знатных домах не могли встретить женихов торжественнее! Хозяйки самолично обрядили невест: Хун — Лянь Юй, Фея — Су-цин. Те гляделись одна краше другой: прически напоминают цветы сливы, брови похожи на молодую луну, волосы перехвачены алыми лентами, на голове и на поясе у каждой сверкают драгоценности, шелковые юбки расшиты причудливыми узорами. Лянь Юй подобна окропленному росой цветку пиона, Су-цин — припорошенному снегом цветку сливы!

Вскоре начали съезжаться гости. В сопровождении нескольких воинов прибыл Лэй Тянь-фэн, за ним — другие прославленные участники южного похода. Экипажи запрудили улицу, играл военный оркестр, на всех воротах горели разноцветные фонарики. Люди, толпившиеся у дома, восхищенно перешептывались:

— Такой свадьбы мы в жизни своей не видывали!

Наконец появились женихи Дун Чу и Ма Да: в военных доспехах, верхом на ферганских скакунах. Они пробрались сквозь густую толпу зевак, спешились и прошли на отведенные им места. Внезапно за воротами послышался шум, и во дворе показались обильно нарумяненные и пышно разодетые гетеры из зеленых теремов: прослышав о том, что их бывшие обожатели женятся на служанках, они пришли убедиться в этом своими глазами. Плотным кольцом окружив невест, они принялись осматривать их, переглядываться и приговаривать:

— Да это неземные красавицы — куда нам до них!

Хун попросила двух гетер выполнить обряд подношения: те наполнили сладким вином два огромных кубка и стали обносить гостей, любезно всем улыбаясь, занимая всех цветистыми речами и легкими шутками. Женихи были в восторге.

Когда провозгласили, что Дун Чу и Лянь Юй, Ма Да и Су-цин вступили в брак, молодые жены удалились во внутренние покои дома, а молодые мужья остались беседовать с гостями во дворе до начала свадебного пиршества.

Наконец, Хун пригласила всех в залу. Заиграла веселая музыка, рекой полилось вино. Гости восторгались умением Хун всех обласкать, всем сказать приятное слово.

Но кончился пир, и молодые стали собираться по домам. Хун проводила верную Лянь Юй до порога, сердечно простилась с нею и опустила занавески паланкина.

Ставшие супругами знатных господ, Лянь Юй и Су-цин продолжали бывать в доме князя и напоминали своим поведением прежних служанок — в любую минуту каждому готовы были прийти на помощь. Домашние князя очень любили этих женщин и называли Лянь Юй госпожой Юй, а Су-цин — госпожой Цин. Как-то князь спрашивает Хун:

— Зачем ты устроила такую пышную свадьбу для служанок?

— Они из простонародья, — усмехнулась Хун, — как и я, к тому же им труднее было пробиться в жизни. А потом — у меня самой свадьбы не было, вот и решила я хоть им такую радость доставить.

Ян промолчал, только улыбнулся. Между тем приближался пятнадцатый день восьмой луны,[375] день рождения императрицы. Сын Неба по этому случаю вознамерился устроить большой пир при дворе, на который принцесса, супруга циньского князя, должна была прислать своих музыкантов. Мать-императрица поздно обрела дочь, очень любила и баловала ее, и та выросла взбалмошной девицей с мальчишескими ухватками. Принцесса часто повторяла, что женская ревность портит мужчину, и сама подыскивала мужу жен, среди которых были и дочери знатных вельмож, и подбирала наложниц, умевших ездить верхом и стрелять из лука. Особо выделяла она за эти таланты госпожу Бань, госпожу Го и госпожу Те. Вместе с музыкантами она привезла их во дворец, чтобы устроить веселые игры. Узнав об этом, Сын Неба сказал с улыбкой:

— А ты, сестра, все такая же проказница, ничуть не изменилась!

Принцесса в ответ:

— Я хочу повеселить матушку, как некогда чуский Лао Лай.[376]

— Ты с детства способная и умная девочка, — рассмеялась императрица. — Покойный отец очень тебя любил, частенько усаживал на колени и показывал тебе иероглифы. Но ты любила пошалить: то убежишь музыкантов уличных слушать, то оседлаешь горячего скакуна, то увлечешься стрельбой из лука. Смотри, тебе уже двадцать, а ты все еще ведешь себя, как девчонка!

— Когда супруг мой вернулся из столицы после войны с сюнну, — ответила принцесса, — он с восторгом рассказывал о наложницах Яньского князя, которых зовут Хун и Лотос. Что, они в самом деле так красивы и искусны в бою?

Императрица кивнула.

— Да, они удивительные женщины: образованные, красавицы, танцуют и поют прекрасно, оружием искусно владеют! Наложницам твоего супруга до них далеко.

Принцесса нахмурилась и промолчала, только с еще большим нетерпением стала ожидать пятнадцатого дня восьмой луны.

Как-то раз, по окончании обычного приема, государь попросил задержаться Яна и циньского князя для беседы и говорит князьям:

— Каждому из вас двадцать один год, вы всего на четыре года моложе нас. Мы вполне можем считать вас младшими братьями. Разрешаем вам забыть про этикет, и давайте посидим за этим столом, не как государь с подданными, а как братья! Поговорим по душам!

Князья, сложив ладони, почтительно поклонились, а Сын Неба продолжал:

— Завтра императрица празднует день своего рождения. У нашей матушки двое детей: мы и наша сестра, супруга циньского князя. Но княжество Цинь далеко от столицы, и принцесса редко радует нас своими посещениями. На предстоящий пир она приехала и привезла с собой музыкантов, чтобы по примеру Лао Лай выразить матушке дочернюю любовь. Завтра состоится празднество, и мы приглашаем на пир всех членов императорской семьи, нашего зятя, циньского князя Шэнь Хуа-цзиня, выдающихся вельмож и сановников и, конечно, вас, князь Ян. Матушка любит вас и князя Шэня, относится к вам, как к родным. Прошу вас: почтите завтра ее своим вниманием и пожалуйте на пир со всеми вашими женами.

Ян почтительно поклонился и заверил государя, что исполнит его волю. Князь Шэнь с улыбкой обращается к императору:

— Говорят, что у князя Яна лучшие в столице музыканты, — вот бы послушать их на пиру завтра!

Император рассмеялся.

— После того как мы покинули Павильон Феникс, нам еще не доводилось слушать музыку. Придворные музыканты нам не по вкусу, и мы с удовольствием послушали бы прелестниц князя, пусть они тоже прибудут во дворец!

Ян поклонился и отправился домой. В тот же день к госпоже Сюй явилась по велению императрицы придворная дама Цзя.

— Императрица просит вас пожаловать во дворец на дружескую беседу с нею, — сказала она.

Госпожа Сюй покорно склонила голову. А Ян поспешил тем временем в терем Застольные Встречи и сообщил Хун и Фее:

— Государь требует вас назавтра во дворец с музыкальными инструментами, об отказе не может быть речи.

Хун улыбнулась.

— Я только что присутствовала при разговоре вашей матушки с придворной дамой Цзя и узнала, что сестра государя привезла из княжества Цинь музыкантов и трех наложниц князя Шэня, известных своими талантами. Она хочет устроить состязание между музыкантами. Вы слышали об этом?

Ян пересказал наложницам слова циньского князя и добавил:

— Все зависит от вас. Когда-то вы были самыми знаменитыми хозяйками зеленых теремов и прославились своими музыкальными и поэтическими талантами. Вам остается только победить наложниц князя Шэня!

Хун тут же узнала в местной управе о самых способных гетерах, вызвала их к себе и ушла с ними в Павильон Феникс готовиться к завтрашнему дню.

— Музыка — это ведь развлечение, — подивилась Фея. — Как же можно устраивать музыкальные состязания?

— Раз ты так молода, — улыбнулась Хун, — что не понимаешь того, о чем говоришь, то и не вмешивайся! Я не стремлюсь всегда и во всем одерживать победу, но и уступать никому не люблю!

Настал день пира. Император прибыл во Дворец Вечной Весны, чтобы поздравить мать-императрицу. Наполнив яшмовый кубок вином из кувшина с изображением дракона, он провозгласил здравицу в честь государыни. Тотчас придворные дамы подхватили его слова, и вместе со звуками торжественной музыки звонкие голоса взмыли к небу. Государь поднялся на возвышение и сел рядом с матерью, обратившись лицом на восток. Затем императрицу поздравил циньский князь Шэнь — на нем были одежды, расшитые изображениями драконов, на голове красовалась черная снаружи и красная внутри шляпа, а к ней были прикреплены цветы. Едва произнес он последние слова поздравления, как циньские музыканты взялись за инструменты и заиграли мелодии княжества Цинь. Заздравный кубок поднял князь Ян — на нем алый халат придворного, пояс украшен пластинами из рога буйвола, в волосах цветы. По окончании его речи музыканты Хун заиграли мелодии княжества Янь. Оба князя поднялись на возвышение в другом конце залы и стали лицом на запад. Военные и гражданские чиновники переместились в южную часть залы, отвесили церемонный поклон государю и государыне, стали лицом на север, возгласили здравицу в честь императрицы и распростерлись перед троном. Возвестив о начале праздничных торжеств, император приказал слугам обнести гостей вином и дал знак музыкантам играть. Чиновники быстро удалились, а государыня, придворные дамы и супруги вельмож и сановников уселись в ряд и стали слушать музыку. Почему все было сделано так, вы узнаете из следующей главы.

Глава сорок восьмая

О ТОМ, КАК КНЯЗЬЯ ПИЛИ ВИНО И СОСТЯЗАЛИСЬ В МУЗЫКАЛЬНОМ ИСКУССТВЕ И КАК НАЛОЖНИЦЫ ЗАЖГЛИ ФОНАРИКИ И СОСТЯЗАЛИСЬ В СЛОЖЕНИИ СТИХОВ

Императрица в одеждах, украшенных изображениями цветов, с прической, в которой сверкали драгоценные каменья, сошла с возвышения и расположилась в восточном углу залы. Принцесса в головном уборе с изображениями фениксов и в зеленом одеянии, украшенном шитыми золотом бабочками, прошла в западный угол залы. Гости с бокалами в руках поздравляли государыню, желали ей долгой жизни. Играла музыка, позвякивали драгоценности, витал в воздухе волшебный аромат.

Императрица предложила всем женщинам подняться на возвышение, и тут придворная дама Цзя шепнула ей: — Госпожа Сюй, мать Яньского князя, еще не представлена вам!

Императрица попросила подвести к ней госпожу Сюй, та подошла и засвидетельствовала государыне свое почтение. Когда все гости расселись по местам, императрица с улыбкой обратилась к госпоже Сюй:

— Жизнь моя близится к закату, как солнце под вечер, — жаль, что мы встретились с вами только сегодня, ведь я так много о вас слышала!

Госпожа Сюй отвечала почтительно:

— Я провела почти всю жизнь далеко от столицы, кормилась сбором кореньев возле горы Белый Лотос. И вот на старости лет удостоилась высочайшей милости — вашего приглашения ко двору, и я не знаю, как мне благодарить вас!

Государыня подозвала к себе Хун, Фею и Лотос, ласково поздоровалась с каждой и сказала:

— Госпожу Цзя и госпожу Лотос я хорошо знаю по дням войны, но госпожу Хун вижу сегодня впервые, хотя много слышала о ее славных подвигах!

Принцесса встрепенулась.

— Кто же здесь Хун?

— Ты давно сокрушалась, что не знакома с госпожой Хун, — улыбнулась императрица. — Попробуй узнай ее сама!

Принцесса присмотрелась и указала на Хун.

— Это она, по-моему!

— Ты угадала, — улыбнулась императрица. — Теперь вы можете и познакомиться.

Хун бросила на принцессу испытующий взгляд: красивое лицо с четко очерченными бровями напоминает ясную луну, в глазах светится ум — это лицо достойно особы такого высокого сана. Хун поднялась и подошла к принцессе, которая была возле своей матери. Принцесса пригласила ее присесть и сказала ласковым тоном.

— Ваше имя известно всей стране, и славу свою вы действительно заслужили!

Затем принцесса поздоровалась с Лотос и представила наложницам Яна трех наложниц своего мужа.

— Прослышав о необыкновенных ваших достоинствах, эти дамы проделали далекий путь, чтобы познакомиться с вами. Прошу вас любить друг друга и жаловать.

Хун оглядела циньских дам, из которых наложницы Бань и Го выделялись поразительной красотой, а Те — ростом, превосходящим восемь чи, и статной фигурой, заключавшей, вероятно, мужскую силу и ловкость.

Между тем императрица улыбнулась Фее и поискала глазами знакомую ей служанку Су-цин, но тут придворная дама Цзя обращается к государыне со словами:

— Су-цин нет больше в числе служанок князя Яна, она стала супругой военачальника Ма Да!

Удивленная императрица спросила, когда и как это произошло, и дама Цзя подробно ей все рассказала, добавив под конец:

— Я слышала, что госпожа Хун и госпожа Фея устроили своим служанкам роскошную свадьбу, какой в наших краях не видывали!

— Это чудесно, — проговорила императрица, — но почему нет на нашем пиру славных Дун Чу и Ма Да? Позвать их немедленно!

Вскоре те прибыли с женами. Лянь Юй и Су-цин вошли в залу, где государыня оглядела их и выразила свое недовольство:

— Теперь вы — супруги высокопоставленных вельмож! Почему же на вас простые платья?!

Лянь Юй почтительно ответила:

— Разве вправе мы в присутствии вашего величества, принцессы и многих знатных дам забывать о своем прошлом?

Императрицу ответ не удовлетворил, но как раз в это время в зале появился Сын Неба, обнимавший левой рукой циньского князя, а правой — Яна.

Сын Неба приказал служанкам принести инкрустированную и украшенную драгоценностями ширму. Императрица с придворными дамами удалилась за ширму, а государь уселся перед ней, усадив князя Шэня по левую от себя руку, а князя Яна — по правую.

— Мне известно, — заговорил князь Шэнь, обращаясь к Яну, — что принцесса привезла трех моих наложниц: две из них бывшие гетеры из Чанъани, третья — дочь простолюдина. Все они несравненно поют и танцуют, сочиняют стихи, ездят верхом и стреляют из лука. Думаю, они не уступят вашим наложницам, князь! Не хотите устроить меж ними состязание?

Ян отказался, и тогда князь Шэнь с улыбкой произнес:

— По слухам, князь Ян вот уже многие годы пользуется славой выдающегося полководца и государственного деятеля, к тому же тонкого знатока музыки. Но, судя по его отказу, он лишен духа соперничества и музыку не любит!

Император рассмеялся.

— Мы усадили вас по левую и по правую руку потому, что в государственных делах вы опора трона. Однако вне делового поприща вы должны быть друзьями и братьями. И мы хотим сегодня насладиться музыкой, поэтому просим вас, князь Ян, не отказываться от вызова князя Шэня!

Князь Шэнь кликнул своих наложниц, те тотчас вышли из-за ширмы и предстали перед тремя гостями.

— Ваших красавиц я уже видел, но только мельком, — снова обратился князь Шэнь к Яну. — Почему бы вам не представить их нам?

Тот дал знак — Хун, Фея и Лотос появились из-за ширмы. Оглядев всех троих, князь Шэнь молвил:

— Ваши наложницы, князь, прелестны, но им далеко до знаменитой нашей Те — она у нас первая красавица! И никто лучше нее не умеет бросать меч и скакать верхом! Кого из ваших дев сравните вы с нею?

— Очень уж вы ее расхваливаете, — ответил Ян, — словно боитесь, что она не оправдает ваших надежд.

Князь Шэнь усмехнулся, а Сын Неба подозвал поближе всех шестерых женщин и сказал им:

— Мы слабо разбираемся в музыкальных ладах и ритмах, однако быть судьей в этом деле сможем. Сыграйте нам что-нибудь, а мы решим, кто из вас делает это лучше. Того князя, чьи музыкантши проиграют, мы накажем полным кубком вина.

Князья поклонились. Тогда император приказал циньским наложницам показать старинный танец «Убор из перьев» — те исполнили его в сопровождении нескольких инструментов. Полилась прозрачная мелодия, плавно поплыли в воздухе широкие рукава кофт. Император остался доволен.

— Циньские музыканты и танцовщицы не уступят столичным!

Он повелел исполнить тот же танец наложницам князя Яна. Всем известно, что «Убор из перьев» — спокойный, медленный танец, поэтому показать в нем свои таланты исполнителям очень трудно. Наложницы вместе с приглашенными гетерами оправили одежды и выступили вперед, разделившись на две партии. Они начали танцевать под мелодию «Шаги тигра», которую сменил напев «Кручина», — император был само внимание. И вот плавно и ритмично закружились танцовщицы — одна партия напротив другой. Рукава кофт колыхались и развевались в такт красивой музыке — казалось, Лунная фея взмывает ввысь или из Дворца Простора и Стужи спускаются небесные девы! Император в упоении отбивал такт рукой. Незадолго до конца танцовщицы вдруг ударили по струнам и запели «Прощание со столицей» — и зарыдали флейты, и заметались пестроцветные рукава. Танец и музыка слились воедино. Придворные дамы, сами того не замечая, начали пританцовывать на месте. Государь в восторге спрашивает:

— А почему вы исполнили «Кручину», когда мы приказали играть «Убор из перьев»?

Танцовщицы в ответ:

— Танец «Убор из перьев» создан на музыку, которую написал танский Мин-хуан: осенней ночью он отправился вместе с Ян Тай-чжэнь[377] через Радужный мост полюбоваться Дворцом Простора и Стужи и там увидел танец Нефритовой девы, но не смог из-за холода досмотреть его до конца и вернулся обратно. Мелодия «Кручина» сочинена до того, как Мин-хуан и Ян Тай-чжэнь ступили на Радужный мост, а «Убор из перьев» возник, когда показался Дворец Простора и Стужи. Сочинение не завершено, поскольку они не досмотрели танец Нефритовой девы. Зато, вернувшись к себе во дворец, Мин-хуан сочинил «Прощание со столицей», и в этой песне говорится, что у небожителей хорошо, но на земле лучше.

Сын Неба похвалил их:

— И музыка и танец прекрасны, и вы исполнили все с большим чувством. Сразу видно, что у вас был хороший наставник!

Он с улыбкой поглядел на Хун и приказал подать вина. Наполнив кубок проигравшего, государь протянул его князю Шэню, а другой — Яну:[378]

— Раз есть побежденный, должен быть и победитель — это ваша награда, князь Ян!

Затем император угостил всех участниц музыкального состязания.

— Мое княжество расположено далеко на севере, — начал князь Шэнь, — нравы у нас суровые, и потому наши мальчишки поют о богатырях, ушедших воевать, а простые женщины вторят им песнями о Великой стене. Нам часто не до красоты, поэтому и песни, вроде «Дружбы», у нас не в ходу. Давайте попросим госпожу Бань и госпожу Го, а также госпожу Хун и госпожу Фею пропеть нам одно и то же, чтобы можно было сравнить их таланты по справедливости.

Император кивнул, и князь Шэнь обратился к своим наложницам:

— В девятнадцать лет я сражался с туфанями и разгромил их, с тех пор ни перед кем и ни разу я не склонял головы. И вот князь Ян меня одолел — это ваша вина! Проявите же все свое умение, чтобы смыть с меня позор поражения!

Госпожа Го говорит с улыбкой:

— Одна я ничего не сделаю, только вместе с подругами, да и то если у нас будет мудрый наставник: ведь победа или поражение определяется не воинами, а полководцем!

Между тем спустились сумерки, с востока на чистое холодное небо взошла ясная осенняя луна. Император предложил всем перейти в сад, разбить там шатер из голубого шелка, чтобы наслаждаться красотой лунной ночи и музыкой в одно время. Все согласились. Князь Шэнь взял семиструнную лютню и самолично исполнил замысловатую мелодию, но живую и веселую, так что настроение у всех поднялось. Государь улыбнулся и произнес:

— Это музыка знатных вельмож — очень уж она вычурна, ей недостает простоты!

Ни слова не говоря, князь Шэнь протянул инструмент Яну и попросил его сыграть что-нибудь. Тот пожал плечами.

— В музыке я невежда, боюсь, не сумею вам угодить! Князь Шэнь приказал наполнить огромный кубок и обратился к императору:

— Ваше величество, видите, что князь Ян притворяется неумелым, не желая развлечь нас, — он должен выпить кубок побежденного!

Император с улыбкой кивнул: Ян двумя руками поднял кубок, осушил его до дна, после чего в свой черед наполнил до краев и сказал:

— Князю Шэню придется пострадать за нарушение этикета: ведь, исполнив витиеватую мелодию, он оскорбил изысканный слух Сына Неба.

Император рассмеялся и согласился с правотой Яна, после чего объявил:

— Мои младшие братья угостили друг друга, совсем забыв о своем старшем брате! Наказание за эго прегрешение — полный кубок каждому!

Пришлось князьям пить. Тут с бокалом в руке подошла к трону Хун.

— Луна не греет ваше величество в эту холодную ночь, вино исправит оплошность светила.

Император поднял бокал и произнес:

— Вы искупили промах вашего супруга! Теперь очередь за циньскими дамами!

Наполнила кубок и поднесла его государю госпожа Го. Шуточная игра продолжалась, перед императором и князьями росли горы счетных палочек,[379] и вскоре они изрядно захмелели. Сын Неба приказал начать музыку. Госпожа Бань и госпожа Го взяли лютню и исполнили красивую мелодию: малые струны звенели, большие вторили им низкими голосами. Казалось, горсть жемчужин раскатилась по яшмовому подносу, или в третью стражу застучал по окну мелкий дождь, или девушка, сидя возле окна, изливала кому-то свою тоску и печаль. Играли циньские дамы слаженно и чисто, такое исполнение не часто услышишь. Император похвалил их, Хун и Фея слушали как завороженные. Князь Шэнь с видом превосходства взглянул на Яна, видно было, что он горд своими музыкантами.

Настала очередь Хун и Феи: они взяли яшмовые флейты и, обратившись лицом к луне, заиграли неизвестную мелодию — наполнили воздух глубокие низкие звуки, словно припали к земле, а высокие взмыли к небесам: казалось, разноцветные фениксы, самец и самка, перекликаются в горах Даньшань, или жалобно кричит в облаках одинокий белый гусь, или под ясной холодной луной уныло рыдает ветер. Слушатели опечалились. Тогда Хун и Фея сдвинули брови, сжали губы и повели в полном согласии и единстве новую мелодию: высокие и низкие звуки слились, музыка стала чистой и прозрачной: казалось, сплелись в объятиях реки и горы, ветры и облака, или с неба донесся волшебный голос флейты Лун-юй[380] или свирели Цзы-цзиня, или протяжно закричали журавли, которые внезапно пробудились, и слетели на землю, и, хлопая крыльями, начали свой чудесный танец.

Музыка кончилась, но завороженный игрой император еще долго молчал, прежде чем со вздохом сказал:

— Под вашу музыку мы перенеслись за тысячи ли отсюда. Она настолько неземная, что нам показалось, будто мы обрели за спиною крылья, взлетели в небо и достигли Нефритовой столицы, где нас поджидали небожители.

Хун и Фея давно отложили флейты, но звуки сыгранной ими мелодии еще долго витали в воздухе, словно продолжая перекликаться сами с собою.

Император обратился к наложницам Яна:

— Нет спору, музыка циньских дам красива, однако из древних книг нам ведомо, что фениксы начинают танцевать только после «Десяти призывов»[381] Шуня, а если музыка не тронет небожителей, то фениксы танцевать не станут! Мы не можем сказать, какая из наложниц Яньского князя играла искуснее, но мы явственно видели, как под их мелодию плясали белые журавли! Выходит, очередной кубок пить князю Шэню!

Князь Шэнь принял кубок со словами:

— Если я не смогу хоть в чем-то победить князя Яна, не знаю, как вернусь на родину. Признаю: в музыкальном состязании он взял верх. Но теперь пусть наши наложницы померяются талантами в сложении стихов.

Император одобрил это предложение, и тогда Ян говорит:

— Осенняя луна холодна, а ночь глубока — не стоит ли нам вновь перейти во дворец?

Сын Неба с гостями вернулся во Дворец Вечной Весны. Князь Шэнь, которому уже дважды пришлось осушить кубок проигравшего, забыл, что поначалу предложил устроить состязание между наложницами как развлечение. Теперь он испытывал легкое раздражение и думал: «Красавица Хун — женщина талантливая, но прежде всего она прославилась на полях сражений — не может же она оказаться сильнее и в стихах!» Но на всякий случай он придумал маленькую хитрость: подозвал Бань и Го и тихонько шепнул им:

— Сейчас государь прикажет вам и госпожам Хун и Цзя сочинять стихи. Заранее сложите их и постарайтесь не осрамить меня еще раз.

— Как же мы можем сочинять загодя, если не знаем темы? — удивились наложницы.

— Я думаю, вас попросят сочинить о светильнике «Золотой лотос» и сделать это за семь шагов,[382] — ответил князь Шэнь.

Между тем император пригласил участниц состязания, вручил каждой лист бумаги, кисть и тушечницу и приказал сочинить стих. Наложницы спросили о теме, и тут государя опередил князь Шэнь:

— Музыкальные состязания закончились уже при зажженных светильниках. Что, если темой стихов будет висящий возле трона светильник «Золотой лотос»?!

Император одобрил тему, а князь Шэнь прибавил:

— Раз уж мы желаем знать, кто из наложниц талантливее и расторопнее в непростом деле, пусть они слагают стихи за семь шагов!

И опять император согласился. Договорились поступить так: поместить у трона барабан — с первым ударом каждая участница делает первый шаг, а с седьмым кладет на столик готовый стих.

Сделав шесть шагов, госпожа Го сочинила вот что:

В пятую стражу

Всегда сияет луна;

Не опадают цветы,

Когда на земле весна.

Изо дня в день

В «Золотой луань» прихожу —

К ученым мужам

Причислить тщетно прошу!

Госпожа Бань за семь шагов сложила такой стих:

Как бездонное море,

Ночь во дворец вошла;

На красной бумаге

Я душу свою излила.

Кончен мой стих,

Вдоволь времени у меня —

До пятой стражи еще

Труд завершила я.

Хун сделала всего шесть шагов, и у нее получилось вот что:

Ночь глубока,

На красной бумаге стих;

Луна, уходя,

Озаряет пестрый шатер.

Бесконечная нить

Золотится в пальцах моих:

На государевом платье

Вышиваю прекрасный узор.

Фея за семь шагов сумела сочинить такой стих:

Мускусом пахнет,

Мерцает в часах вода,

Подул ветерок,

Мелькнула в небе звезда.

Вблизи государь —

Оттого и ночь хороша,

На красной бумаге

Излита моя душа.

Каждая подписала на оборотной стороне листа свое сочинение и положила его на столик, стоящий перед императором. Сын Неба прочитал — все стихи были хороши, но один понравился ему больше других. Он запомнил его и передал листки князьям, наказав им вынести свое суждение. Сначала читал князь Шэнь: один из стихов выделялся красотой слога, глубиной и изяществом мысли, да к тому же был сложен за шесть шагов. «Наверное, это стихи моей Го», — подумал он и говорит Яну:

— На мой непросвещенный взгляд, вот лучший стих!

Ян прочитал его: в самом деле, стихи прекрасны по форме и необычны по содержанию, — видно, это сочинение Хун. «Мои наложницы уже два раза побеждали циньских, нужно уступить князю Шэню!» — подумал он и с улыбкой проговорил:

— Стих неплох, но тот, в котором сказано о «Золотом луане», мне, непосвященному, кажется гораздо лучше. Вслушайтесь:

Изо дня в день

В «Золотой луань» прихожу —

К ученым Мужам

Причислить тщетно прошу!

Князь Шэнь заподозрил неладное: «Непонятно, почему он считает лучшим это стихотворение, — видимо, догадался, что написано оно не его наложницами, и хочет надо мной подшутить!» Подумал так и с улыбкой ответил:

— Поэты всех времен избегают повторять чужие образы и стремятся создавать необычные. А в этом стихе сказано:

К ученым мужам

Причислить тщетно прошу!

Что же в этих строках свежего? Да и думают об этом скорее старики, а не молодые женщины!

Спор продолжался, пока император не приказал подать ему оба сочинения. Прочитав и сравнив их, Сын Неба вынес решение:

— Князь Шэнь безусловно прав: стихи, кончающиеся строками:

На государевом платье

Вышиваю прекрасный узор, —

лучшие!

С этими словами он пометил стих своей подписью, затем перевернул листок и прочитал имя автора — это была Хун! Князь Шэнь посмотрел на обратную сторону листка с последними строками:

К ученым мужам

Причислить тщетно прошу!

Там стояла подпись его наложницы Го. Князья и государь рассмеялись. Подали вина, князь Шэнь взял кубок и объявил:

— Это вино не рассеет моей досады!

Он осушил кубок и рассказал государю о предварительном сговоре с наложницей Го. Император весело посмеялся над неудачей циньских наложниц.

Между тем перелилась вода в часах, к востоку склонился Северный Ковш, небо стало голубым, и Сын Неба возгласил, что пир окончен.

— Трижды устраивали мы сегодня состязания, — произнес князь Шэнь, — и трижды терпел я поражение. Предлагаю устроить завтра игру в мяч, — может, на сей раз мне повезет и я смогу одержать победу!

Император согласился и приказал всем не покидать дворца. А что произошло наутро, вы узнаете из следующей главы.

Глава сорок девятая

О ТОМ, КАК СОПЕРНИЦЫ СОСТЯЗАЛИСЬ В СЕРЕБРЯНОЙ РОЩЕ, ИГРАЯ В МЯЧ, И КАК НАПУГАЛА ПАВЛИНОВ ХУН, КОГДА СТАЛА ФЕХТОВАТЬ МЕЧАМИ

Потерпев поражение в трех состязаниях, раздосадованный князь Шэнь пришел к императрице и говорит:

— Я предложил устроить состязания в музыке и сложении стихов не для того, чтобы торжествовать победу, а только ради поддержания общего веселья и ради удовольствия вашего величества. Но мои дамы трижды проиграли, и мне стало обидно. На завтра мы договорились устроить игру в мяч верхами. Не одолжите ли вы мне десять ваших служанок, умеющих хорошо держаться в седле? Императрица улыбнулась.

— Боюсь, мои служанки окажутся неважными игроками.

— Но в нашем княжестве эта игра в большом почете, — отвечал князь, — и лучшим игроком слывет госпожа Те. Она быстро обучит ваших служанок!

Императрица обещала исполнить просьбу князя. На другой день во дворцовом парке Серебряная Роща расчистили большую площадку для игры. Сын Неба в сопровождении матери-императрицы, своей супруги и князя Шэня поднялся на возвышение для почетных зрителей. Придворные дамы, супруги вельмож и сановников разместились под шелковыми зонтами за красивыми ширмами. Площадку заполнило множество девушек в богатых одеяниях, которые приготовили все необходимое для игры; казалось, земля покрылась цветами или многоцветными облаками, сверкающими под лучами утреннего солнца. Чистые голоса напоминали пение птиц. Затем игроки заняли свои места: госпожа Те вместе с госпожами Бань и Го и другими членами своей партии проехала в западный угол площадки, Хун со своей партией — в восточный.

Государь спустился с возвышения и подошел к Яну.

— Не расскажете ли нам, князь, когда и как возникла игра в мяч верхами?

Ян отвечал так:

— В южных краях водится зверь, что зовется львом; шею зверя украшает клубок густой шерсти, его-то и называют мячом. Когда молодых львят учат кидаться на добычу, они играют с мячом. Поэтому лев вырастает не только самым свирепым зверем, но самым ловким и самым сильным. У львов научились игре в мяч люди. Если мяч пинают ногами, игра называется «ножной мяч», если мяч бросают руками, игра называется «ручной мяч». Эти игры весьма полезны тому, кто учится владеть мечом и копьем. В эпоху Тан даже министры и важные сановники частенько состязались друг с другом в подобных играх! Правда, случалось, что мяч попадал игроку в лицо или в глаз, иногда мячом убивали нерасторопного игрока, но обычно соперники, независимо от их положения, соблюдали установленные правила игры и получали от нее одну только пользу.

Император с любопытством выслушал пояснения Яна и приказал показать ему принадлежности для игры: принесли деревянный мяч, обшитый узорчатым шелком, и резные биты, выкрашенные в желтый, зеленый, красный и голубой цвета. На конце каждой биты приделана была для красоты пестрая кисточка. Игроки одной партии, скажем, восточной, ударяли по мячу битой в сторону противника, скажем, западной партии. Если игрокам западной партии не удавалось отбить мяч и тот падал на землю, выигрывала восточная партия. Поскольку игроки перемещались по площадке на лошадях, то от них требовались особые ловкость и умение.

— Вы умеете играть в это? — негромко спросила Лотос у Хун.

— Правила знаю, но никогда не играла, — ответила Хун.

Лотос улыбнулась.

— Хотя игра возникла в южных землях, но меня ей не учили. Придется, видно, нам уступить первенство госпоже Те с ее партией!

— Нет, я не согласна! — возразила Хун. — Нельзя настраиваться на поражение, иначе не добьемся победы!

Обе развеселились.

— Над чем вы смеетесь? — полюбопытствовала госпожа Го.

Хун в ответ:

— Да вот моя подруга Лотос спросила, как мы будем играть. Я объяснила ей правила, а она ничего не поняла!

Туг в разговор вмешалась госпожа Те.

— Не поверю, чтобы женщина, которая может сражаться двумя копьями разом, не умела бы играть в мяч. Нет уж, госпожа Хун, кого другого, а меня вам не провести!

С возвышения ударили в барабан, игроки вскочили на коней и заняли места на восточной и западной сторонах площадки. Раздался второй удар барабана, и наездница из циньской партии пустила коня вскачь, подкинула мяч вверх и ударила по нему битой, после чего повернула коня и с быстротой ветра помчалась обратно. Хун улыбнулась, отвела коня на два шага назад, а одна из наездниц ее партии сделала два шага вперед и сильно отбила мяч.

— Правильно я подумала, что вы хотите меня провести, госпожа Хун, притворяясь, что не умеете играть! — воскликнула госпожа Те.

А мяч просвистел над головой госпожи Го и был отбит наездницей, стоящей позади. Удары бит напоминали дробь барабанов, мяч мелькал, словно падающая звезда. Госпожа Те до поры не вступала в игру, наблюдая и распаляясь все сильнее. Наконец, пустила коня вскачь, схватила вторую биту и начала жонглировать двумя битами: подкинет мяч левой битой — отобьет правой, подкинет правой битой — отобьет левой.

Теперь Лотос хлестнула коня и на всем скаку высоко подбросила свою биту, та в воздухе ударила по мячу, который взмыл в самые облака. Пораженные игроки вскрикнули от восторга — это удар Плывущая звезда! Госпожа Те, не на шутку осерчав, бьет плетью коня и посылает мяч двумя битами на восток, скачет к востоку и оттуда отбивает мяч на запад, мчится туда и снова отбивает мяч к востоку, вновь успевает к мячу, взмахивает двумя битами и сильным ударом направляет мяч прямо в Хун — это удар Гром! Не дрогнув и не тронувшись с места, Хун высоко подняла биту и с быстротой молнии ударила по мячу, направив его под ноги коня, — мяч отскочил и поднялся ввысь на два человеческих роста, и тогда Хун ударила еще раз, загнав мяч в небо, — это удар Весенний ветер! Убедившись в умении Хун и Лотос, госпожа Те усмехнулась, взяла еще один мяч, подбросила оба в воздух, а следом за ними швырнула две биты, которые направили мячи в Хун — один над землей, а другой с неба, откуда он начал стремительно падать вниз. Хун улыбнулась, выхватила у соседки биту и одним ударом вогнала оба мяча глубоко в землю. Зрители пришли в восторг.

— И как только сумели вы отбить такие трудные мячи?!

Госпожа Те бросила биты и подскакала к Хун.

— Вы играете не лучше меня, но ваши помощницы умелее моих, потому я и не смогла победить вас. Давайте сыграем один на один — посмотрим, кто кого!

Хун согласилась, и соперницы, взяв по две биты каждая, выехали на площадку и пустили коней вскачь, желая показать все, на что способны. Хун гарцевала легко и непринужденно, казалось, бабочка порхает над цветами. Те носилась из конца в конец площадки быстрее ветра. Мячи то взлетали в небо, напоминая солнце на восходе, то стремительно падали вниз, словно луна под утро. Соперницы боролись отчаянно, и нельзя было понять, кто же победил и кто проиграл. Император и князья не отрывали глаз от поединка и без конца восхищались умением обеих противниц. Неожиданно в игре произошел перелом: госпожа Те стала двигаться медленнее и отбивать мячи не с прежней силой, а Хун прибавила в точности ударов. Все было просто: госпожа Те умела только играть в мяч, а Хун могла фехтовать двумя мечами сразу, и игра в мяч казалась ей детской забавой. И тут Хун бросила на землю биты и воскликнула:

— Силы мои на исходе, умение исчерпано — мне вас не одолеть! Я проиграла и отказываюсь от продолжения поединка!

Госпожа Те улыбнулась в ответ.

— Ваши таланты несравненны, и уступаете вы мне только потому, что не хотите огорчить меня еще раз! Я все понимаю!

А князь Шэнь быстро наполнил вином громадный кубок и протянул его Яну.

— Наконец-то я удовлетворен, а вы, князь, проиграли!

Подъехала госпожа Те и проговорила:

— Мне думается, вам радоваться нечему, ибо госпожа Хун только притворилась проигравшей! Князь Шэнь расхохотался.

— По своей воле или по чужой, но поражение — всегда поражение! То же касается и победы!

Циньская партия заиграла победный марш. Принцесса пригласила всех участниц состязания на пир во дворец. Потом громко отругала наложниц Те, Бань и Го:

— Какие же вы бездарные! Проиграли все состязания, и теперь мне остается только «взять двойной меч и пройти с ним под стрелами и камнями врагов», чтобы искупить позор!

Затем она приказала принести принадлежности для игры в «шесть-шесть» и предложила госпоже Инь сыграть партию. Та взяла себе в помощницы Хун, Фею и Лотос. Принцесса довольствовалась наложницами своего супруга и сказала:

— Если побеждает госпожа Инь, она подносит мне кубок, если побеждаю я, то кубок наполняет наша сторона.

Все улыбнулись. Первой по жребию бросила кости принцесса — и госпожа Те «вскочила на коня». Когда кости бросила госпожа Инь, право «сесть на коня» получила Хун. Все шестеро по очереди кидали кости, и счастье улыбалось то одной, то другой стороне. Наконец принцессе особенно повезло — и тотчас госпожа Те издала боевой клич и «помчалась вперед», словно ветер. Но госпожа Инь не отстала, и теперь Хун крикнула:

— Берегитесь, госпожа Те! Наложница Верховного полководца и гроза южных варваров не уступит вам победу без боя!

С грозным кличем она тоже «помчалась вперед». Зрители громкими восклицаниями подбадривали обеих «всадниц». Госпожа Те схватила кости и с угрозой произнесла:

— Берегитесь, госпожа Хун!

У нее выпала большая цифра. Теперь исход игры для госпожи Инь зависел от броска Хун. Та метнула на противницу пронзительный взгляд и улыбнулась.

— Небо вело воительницу Хун во всех сражениях, Небо не бросит ее в беде и сегодня!

Она подняла яшмовую руку, собралась с духом и бросила кости — цифра оказалась больше! Это была победа!

Хун наполнила кубок, сделанный в виде попугая, и протянула его госпоже Те.

— Принцесса — член императорской семьи, и я не смею предложить ей выпить чашу поражения, придется это сделать вам! Вы проиграли, потому что плохо «скакали верхом».

Принцесса рассмеялась.

— Прекрасная шутка! Нет, проиграла я и потому осушу этот кубок!

Принцесса начала вторую партию. Бросила кости и получила право «сесть на коня». Хун воскликнула:

— Принесите мне двойной меч и приведите белоснежного скакуна, только тогда я спасу вас, госпожа Инь!

Она бросила — и положение принцессы стало хуже. Принцесса взяла кости из рук госпожи Бань и произнесла:

— Когда государству грозила опасность, сам император, мой брат, выступил против врага. Настал мой черед повести за собою войско и добиться победы!

Она подбросила кости, выпала большая цифра. Принцесса радостно схватила кубок и протянула его госпоже Инь.

— Я не умею и не люблю пить вино, — сказала та.

— Кто рискует играть, должен уметь и пить! — ответила принцесса. — У меня до сих пор голова кружится. Отступать некуда, пейте до дна!

Госпожа Инь пригубила вино и передала кубок Хун.

— А я при чем? — притворно возмутилась Хун. — Разве я проиграла?!

Вдруг госпожа Те взяла доску для игры и предложила Хун:

— Я, конечно, играю плохо, но готова сразиться с вами в двух партиях!

Хун была настроена воинственно.

— Ваши условия!

— Если проиграю я, то исполняю любое ваше желание. Если проиграете вы, то покажете нам свое искусство владения двумя мечами!

— А что же потребую я, если не знаю ваших талантов?

— Я лучше всех в княжестве Цинь пою песню «Прощаясь со столицей».

Соперницы начали. Те была напористой, Хун — осмотрительной; игра напоминала войну между царствами Чу и Хань. Вокруг толпились любопытные зрители, которые порицали Те за горячность, а Хун хвалили за тонкий расчет.

Неожиданно Хун бросила кости и воскликнула:

— Пойте вашу песню, госпожа Те!

Та посмотрела на доску — поражение! Она улыбнулась и сказала:

— Хорошо, первая партия за вами! Но впереди вторая, потому приготовьтесь показать нам свое умение в фехтовании.

Она бросила кости, и партия началась. С самого начала положение Хун оказалось лучше, однако принцесса, придворные дамы и все зрители были теперь на стороне Те, ибо мечтали полюбоваться на искусство Хун. Та бросила кости в свой черед, — выпала большая цифра. Бань и Го даже руками начали колотить по доске с досады.

— Госпожа Хун, хватит выигрывать, покажите нам лучше ваше искусство!

Бросила Те — и выиграла партию.

— Сообща и Небо одолеть можно! — рассмеялась Хун. — А мне пришлось сражаться в одиночку!

Госпожа Те велела принести большой барабан, закатала рукава кофты, ударила палочкой по туго натянутой коже, отступила на шаг и запела песню «Прощаясь со столицей». Под звучное сопровождение барабана мелодия лилась широко и величаво, а говорилось в песне вот что:

Вытянулась стена

На десять тысяч ли,

Выпали из стены

Камни и глина давно,

Хуанхэ запрудив,

Но морю Пэнлай не смогли

Они преградою стать —

Так широко оно.

Лодочка уплыла,

Юноши, девушки в ней,

Не вернулся никто,

Незачем думать о них.

Их не найти теперь

Между валов крутых;

Скоро забудут их —

Время смерти сильней!

Стою на стене,

Мяч округлый держу;

Ужели стена одна —

Деянии древности след?

На дома под стеной,

На шелковицы гляжу,

Разве на тех и других

Отсвета вечности нет?

Красавица, чье лицо

Холодный студит ветерок!

Когда на верблюда ты

Сядешь, чтоб к свадьбе гнать

Стадо овец,

Повторю опять и опять:

Даже Ван Чжао-цзюнь

Позавидовать я бы не смог!

Кончив петь, госпожа Те отложила палочку и сказала:

— Эту песню циньские девушки поют обычно, когда обрывают с шелковицы листья, — я ведь родилась в деревне и по сей день помню все, чем занималась в детстве. Ну вот, я вас развлекла, а теперь хочу посмотреть, как вы играете мечами, госпожа Хун. Покажите же свои таланты!

— Сегодня очень красивая луна, — обратилась Хун к принцессе, — давайте выйдем в сад и там продолжим наши развлечения.

Вышли в сад: на небе сияет полная луна, поблескивает роса на листьях деревьев, осенний ветерок освежает душу и бодрит тело. Принесли мечи — все были поражены их видом: рукояти украшены золотом и нефритом, на лезвиях какие-то надписи, весу в мечах почти нет и длиной они всего в три чи. Хун подняла мечи над головой — и блеск металла затмил свет луны.

— Удивительное сокровище подарило Небо госпоже Хун, — с завистью вздохнула принцесса. — Эти мечи сверкают, как таланты госпожи Хун, они совершенны, как она сама!

Госпожа Те тоже любовалась мечами, видно было, как ей хочется подержать их.

— Зачем ты смотришь на них с такой жадностью, — рассмеялась госпожи Го, — ведь они тебе не по плечу! К чему они тебе?

— С этими мечами я покорила бы всех южных варваров, срубила головы всем сюнну — и мое имя вписали бы в Красную книгу и в Железные скрижали, а мне пожаловали бы титул уездного правителя!

Наконец Хун отошла на шаг от всех, подняла мечи, закружилась на месте и вдруг исчезла из виду, только легкая дымка взвилась над тем местом, где она стояла. А с неба донесся звон мечей. Все подняли головы и видят: голубая дымка опустилась к земле и окутала деревья в саду. И тут листья начали падать вниз, неведомо откуда налетел ветер, подхватил их и закружил. От этого очнулись спавшие в кустах павлины, самец и самка, в испуге стали размахивать крыльями и топтаться на месте, не зная, куда спрятаться от пронзительного звона. Птицы к востоку — звон раздается на востоке, птицы на запад — и там звенят мечи; и на севере и на юге звенят мечи и мелькают над землей острые клинки. Жалобно кричат и хлопают крыльями, мечутся павлины. Наконец бросились искать спасения к людям, и госпожа Те скрыла их под своей накидкой. Тут же над ее головой раздался свист и лязг: вне себя от страха, она оставила павлинов и подбежала к принцессе.

— Что это вы, всегда такая храбрая, испугались, словно павлин? — смеясь, спросила принцесса.

Однако никто не поддержал шутки: всем стало страшно. И вот неожиданно Хун сошла на землю. Все смотрели на яньскую деву с ужасом, не смея произнести слова.

— Госпожа Те, снимите с головы цветы! — с улыбкой проговорила Хун.

Пораженная увиденным, госпожа Те подняла яшмовую руку, сняла с головы украшение из цветов и увидела, что каждый лепесток вырезан в форме рукоятки меча! А Хун предложила посмотреть на листья, что осыпались с деревьев, пока она играла мечами. И все увидели, что листья имели такую же форму, как и лепестки!

Госпожа Те взяла Хун за руку.

— До сих пор я считала вас всего лишь красавицей, «повергающей царства», но теперь теряюсь в догадках: либо вы небожительница из Нефритовой столицы, познавшая гармонию составных частей земли и неба, либо вы наследница Бодисатвы Южного моря!

Принцесса улыбнулась.

— Я слышала, что есть в мире люди, необычайно ловкие во владении мечами, но видеть их мне не приходилось до нынешней ночи. Теперь я знаю, что одно дело поразить мечом великое множество врагов, но совсем другое за один миг вырезать узоры на великом множестве листьев! Я видела, как летело что-то в воздухе, непрерывно мелькало перед глазами так, что и уследить за этим было нельзя, и гадала: обман ли то зрения или колдовство! Пусть госпожа Хун объяснит нам это чудо!

А что ответила Хун, вы узнаете из следующей главы.

Глава пятидесятая

О ТОМ, КАК В САДУ ОЧАРОВАНИЕ ВЕСНЫ ХРИЗАНТЕМЫ И КРАСНЫЕ КЛЕНЫ СКРАСИЛИ ВСТРЕЧУ ДРУЗЕЙ И КАК ЗИМНИЙ ГРОМ ПРОБУДИЛ ЗАГОВОРЩИКОВ В КРАСНОМ ДВОРЦЕ

Хун отвечала принцессе:

— Один древний поэт сказал: «Все сущее создано из света и тьмы, лишь Дух божественный от них свободен!» Невозможно объяснить слова тайны Удивительного мироздания, но существуют пути их познания, и это — три Учения: Конфуция, Дао и Будды.

Путь Конфуция прямой и открытый всем, он построен на праведном поведении человека. Пути Дао и Будды ведут нас к необычному. На пути Дао можно обрести познания в волшебном. Когда у человека все ладится в жизни, ему лучше избрать прямой путь Конфуция и стать Совершенным человеком, на пути этом волшебство ни к чему. В моей жизни было так много перемен, что я не смогла пойти ясным путем и потому обратила ум и дух свой на познание необычного и волшебного. Вот и все, что я могу вам сказать!

Принцесса была в восторге от красавицы Хун. Стояла уже глубокая ночь, пришла пора расставаться. Женщины, оживленно переговариваясь, вышли за ворота дворца. Не успели они сделать и двух шагов, как послышались крики: «Дорогу! Дорогу!» В ярком свете фонарей показались экипажи, в которых сидели князья Шэнь и Ян. Женщины простились друг с другом и заняли свои места. Князья поклонились друг другу и условились вскоре встретиться для дружеской беседы.

Через несколько дней госпожа Те обратилась к своему господину:

— Госпожа Хун стала мне подругой. Я обещала навестить ее, позвольте мне с Бань и Го выполнить свое обещание.

— Ты хочешь проведать госпожу Хун, — улыбнулся князь Шэнь, — а я скучаю по князю Яну. Я имею высокий титул, я являюсь зятем самого государя, но до сих пор был лишен сердечного друга. Всю жизнь мечтал о таком, и вот Небо сжалилось и подарило мне встречу с князем Яном. Он близок мне по духу, он человек талантливый, верный и умный, слава его гремит по всей империи. С ним я хочу связать себя узами дружбы, прочными, как железо или камень. Мне говорили, что у князя прекрасный сад, и я собираюсь осмотреть его в праздник девятого дня луны, когда созреет Луньшаньское вино. Потерпи до этого дня, тогда и повидаешь госпожу Хун. Шло время. Источая поздний аромат, распустились хризантемы, оделись в золотой наряд клены. Настал девятый день девятой луны.[383] Когда князь Ян зашел в терем Застольные Встречи, Хун обратилась к нему со словами:

— Я собираюсь приготовить две-три меры вина с лепестками хризантем к празднику, да жаль, гости не едут к нам, не с кем даже попировать!

— У меня не было друзей с той поры, как юнцом я сдавал государственные экзамены, — ответил Ян. — Но недавно я обрел друга, и мы сговорились встретиться с ним как раз сегодня. Готовь вино и прочее угощение!

— Приятно слышать об этом, — проговорила Хун. — Вот уж несколько лет живу я в вашем доме, но доселе не видела, чтобы вы принимали у себя друзей. Могу я узнать, кого вы ждете?

— Это циньский князь Шэнь Хуа-цзинь! С первого взгляда князь может показаться беспечным и легкомысленным, но стоит с ним поговорить, и понимаешь, как рассудителен и спокоен он, не чета мне! Я очень полюбил его и мечтаю стать его другом.

И тут докладывают: прибыл циньский князь Шэнь. Ян тотчас вышел навстречу гостю.

— Сегодня девятый день девятой луны, — начал князь Шэнь, — так скучно одному тянуть вино в праздник! Я вспомнил о вас и решил провести этот день с вами.

Князь Ян улыбнулся.

— Я настолько рассеян, что даже забыл, какой сегодня день. Однако моя наложница приготовила вино с лепестками хризантем, и я сразу вспомнил о вас! Будьте же нашим желанным гостем!

Отдав распоряжения Хун, Ян взял гостя за руку и провел в сад. Багряные клены в лучах утреннего солнца напоминали шелковые занавеси, полураскрывшиеся желтые хризантемы благоухали. Князья поднялись на холм и осмотрели округу: видны окрестности столицы и зеленые горы. Затем сели друг против друга, и началась беседа, перемежавшаяся веселыми шутками и смехом. В это время Те, Бань и Го в сопровождении нескольких служанок направились к терему Застольные Встречи, где их приветствовали Хун, Фея и Лотос. За беседой в тереме последовали пир в саду, игра в «шесть-шесть» и состязание по метанию стрел в кувшин,[384] песни и танцы, игра на свирели.

А разговор князей после нескольких бокалов вина принял серьезный оборот. Слегка захмелевший князь Шэнь говорит:

— Дорогой брат мой Ян! Мудрецы древности любили праздник девятого дня девятой луны, они считали, что в этот день торжествуют животворные силы, которые питают все сущее на земле. Они говаривали: чтобы познать во всей глубине природу и ее законы, нужно накапливать в себе эти силы и учиться пользоваться ими. Изучая славные деяния настоящего и минувшего времени, проникая в тайны побед и поражений, мы должны верой и правдой служить государю, приносить благо народу и умело править страной. Так делали Гао-яо, Хоу-цзи и Се-и, Мне повезло в жизни: только сдал государственные экзамены, как стал зятем императора, обрел богатство и знатность. А было тогда мне шестнадцать лет. Однако законы нашей страны таковы, что, независимо от заслуг, члену императорской семьи достаются только высокие титулы и звания, а приложить свое умение и свои знания он не может. Древние говорили: «Поевший похлебки может любые дела вершить!» Но в нашей стране забыли про похлебку, а шелковые одежды да сладкие яства лишь портят людей, делают их толстыми и ленивыми! Разве это не печально?! Известно, что сунский Ван Цзинь-цзинь был необычайно талантлив и образован, но когда стал зятем императора, отошел от государственных дел и предался бездумным развлечениям. Невежды благосклонно смотрят на забавы высокопоставленных особ, но люди умные их осуждают. Я не обладаю талантами Ван Цзинь-цзиня, но нахожусь в том же положении: государственными делами не занимаюсь, императрица из-за принцессы не отпускает меня в княжество Цинь. Что же мне делать? Я окружен заботами, осыпан милостями, но позволено мне только развлекаться! Вы — совсем другое дело: вами руководят высокие мысли и устремления, на вас возложены большие государственные дела. Вам не до развлечений. Наверно, вы смеетесь надо мной?!

Ян улыбнулся и отвечал:

— Будь я даже мудрецом, никогда не назвал бы я вас легкомысленным человеком. Единственное мое пожелание вам — жить радостями и горестями нашей державы, хотя опыта в этих делах у вас пока что нет. Находясь вблизи государя, вы вполне можете помогать ему советом или добрым словом и стать, таким образом, более полезным, чем многие его советники. Нет, вы напрасно жалуетесь на свою участь!

Князь Шэнь поблагодарил:

— Слова ваши — что золото! Я запомню их! И все же целыми днями я болтаюсь по дворцу в обществе придворных дам, ничего не смыслю в делах — какая же польза от меня? К тому же государь наш мудр, народ благоденствует, в стране царит мир и порядок — кажется, что и делать-то нечего!

Ян вздохнул.

— Вы, брат мой, так мудры, что мне далеко до вас! Я, провинциальный неуч, достиг того, что имею, одною милостью Неба, потому меня угнетают мои чины и звания. Скромные познания и способности свои я не знаю, как приложить к делу, всю жизнь дрожу от страха и ступаю по земле, словно по тонкому льду. Я думаю, что пора подать прошение об отставке, забрать своих стариков и уехать на родину, чтобы вздыхать о солнце, которое уже закатилось, и о луне, которая стала круглой и полной!

Князь Шэнь взял Яна за руку.

— Древние говорили: «Если дорожишь другом, говори ему только правду!» Вот я и хочу сказать вам, что вы себя недооцениваете: вам еще и тридцати нет, а вы уже, как в пословице, «входите министром, выходите полководцем»! Ваши заслуги перед отечеством, ваша слава известны всюду и всем, а вы хотите удалиться на покой! Это не дело!

С трудом справившись с волнением, Ян отвечал так:

— Много лет со мною рядом не было друга, и вот явились вы, снизошли до меня, тупоумного и невежественного! Ваши слова мне словно бальзам, на всю жизнь их запомню!

Вечернее солнце бросило последний луч на верхушки желто-красных кленов, и кончился этот чудесный девятый день девятой луны! Друзья выпили еще по бокалу и распрощались.

С этого дня князь Ян еще полней оценил преданность и открытость князя Шэня, а тот в свой черед еще сильнее полюбил князя Яна за прямоту и скромность, и стали они задушевными друзьями.

А время шло: наступил десятый год правления нового императора. В день зимнего солнцестояния одиннадцатой луны Сын Неба принимал чиновников в Красном дворце. Когда приглашенные начали покидать приемную государя, неожиданно раздались раскаты грома.

— Гром зимой! Не к беде ли это? — воскликнул встревоженный император.

— В день зимнего солнцестояния рождается элемент «свет», и потому гром предвещает не бедствие, а радостное событие! — ответил ему кто-то из стоявших вокруг сановников.

Но тут выступил Ян и почтительно проговорил:

— Верный слуга вашего величества слышал, что мудрые правители прошлого, желая задобрить Небо и прослыть добродетельными, расспрашивали придворных только о несчастьях, совсем не уделяя внимания событиям радостным. Недаром в «Книге песен» сказано: «Никто не шутит и не веселится, страшась гнева небесного!» Вспомните тутовые дерева династии Инь[385] — зловещие предвестники беды! Однако со временем потомки прежних правителей перестали пугаться невзгод, а раболепствующие вельможи принялись по любому случаю благовестить одни счастливые события. Именно как счастье объясняли они появление единорога Цилиня[386] в эпоху Хань, а также таинственные знамения в эпоху Тан. Может, и не желая зла, но чересчур усердные слуги наносили вред государству и монарху. Когда я читал исторические хроники, то всегда, дойдя до подобного места, захлопывал книгу и горько вздыхал, сожалея о неразумности таких предсказателей. И сегодня душа моя холодеет от неведомого страха, ибо кажется мне, что мир наш разваливается на глазах! Быть ему счастливым или несчастным, зависит единственно от воли вашего величества: если, обдумав все, вы решитесь ниспослать благодеяния народам вашей империи, то даже ураганы обернутся благом для людей. Если же вы не сделаете правильного шага, то пусть взойдет на небе Звезда Счастья и появится Облако Благовестия, а земля наполнится Единорогами и Фениксами, счастью на земле не бывать! И нет сомнения, что зимний гром — знак несчастья! Не верьте льстивым царедворцам, они хотят ввести вас в заблуждение! Мне неведомы законы сочетания элементов «света» и «тьмы», но я знаю законы Неба и законы людей. По законам Неба в день зимнего солнцестояния одиннадцатой луны иссякает энергия «тьмы.», и земля сливается с небом, и все живое прячется в норы. Поэтому в «Книге перемен» сказано: «Земной гром возвращается к своим истокам». А если истоки грома на земле, то как же может он звучать с неба? Судя по лунному календарю в «Книге обрядов»,[387] гром впервые гремит лишь после третьей луны. А сейчас у нас — одиннадцатая! Значит, быть беде!

И еще хочу напомнить вашему величеству: гром — это глас Неба и Земли, он пробуждает природу и все сущее в ней. И глас этот прозвучал сегодня не случайно, ибо народ бедствует и с надеждой взирает на вас, недаром Небо призвало ваше величество положить конец безобразиям, приложить ваши таланты и мудрость к избавлению народа от страданий. Умоляю ваше величество безотлагательно заняться делами государства, дабы внять предупреждению Неба! Что же касается меня, то я полностью сознаю свои прегрешения: я плохо исполнял свою службу и невольно способствовал воцарению бедствий в стране. Меня следует уволить и заменить более радетельным слугою!

Выслушав князя, император глубоко вздохнул.

— Все правильно! Мы слышали слова верного слуги и преданного государству мужа! Ваша забота об императоре и державе достойна восхищения! Мы примем к сведению все ваши пожелания! Кроме вашей просьбы об отставке! Мы вас не отпустим, и вы должны помочь нам исправить ошибки!

И Сын Неба тут же приказал снять с должности и отправить в ссылку тех придворных, которые объявили зимний гром счастливым предзнаменованием. Таких оказалось более десяти человек.

Как ни странно, Мутная партия продолжала существовать при дворе, однако после смерти Лу Цзюня приверженцы ее затаились, только изредка собирались, чтобы сговориться о новых кознях. А дело было в том, что перед этой речью Яна император неожиданно объявил о помиловании прежних сторонников предателя и решил вернуть их на должности при дворе. Какое горе для честных слуг государя! Обрадованные милостью Сына Неба кознодеи снова начали замышлять свои черные дела. Однажды министр церемоний Хань Ин-дэ, придворный советник Юй Суй-чун и еще несколько десятков высокопоставленных сановников собрались на тайную встречу.

Хань Ин-дэ начал так:

— Государь даровал нам прощение, но мы остаемся верны заветам нашей партии. Если мы безразличны к возвращенным нам должностям и мечтаем остаток дней прожить под белыми облаками среди зеленых гор — это одно, но если хотим оставаться на своих высоких постах, наслаждаясь богатством и знатностью, тогда мы должны позаботиться о себе сами!

Министр тяжело вздохнул и продолжал:

— Может, я ошибаюсь, но, по-моему, все сторонники Чистой партии — трусы, один только князь Ян по уму и талантам не уступает незабвенному Лу Цзюню. Если мы не уберем этого князя с дороги, то лучше нам сразу повиниться перед государем во второй раз и навсегда отказаться от наших замыслов!

Теперь вздохнул Юй Суй-чун.

— Боюсь, это невозможно: князь Ян — крепкий орешек, хоть и молод, а велик, как гора Тайшань его одолеть не просто! Я слышал, что в древности говаривали: «Заручись доверием государя — и делай свое дело». Поэтому следует начать с завоевания доверия и расположения императора. Это можно делать честным путем и нечестным. Нам с вами не до совести и честности, потому остается только путь обмана!

Заговорщики придвинулись один к другому и зашептали:

— Надо действовать, как Лу Цзюнь, и тогда мы дождемся своего часа и одержим победу!

Они разошлись и с того дня принялись засылать своих людей во все щели и закоулки дворца, наказав им подслушивать и вынюхивать дворцовые тайны. Небо не осталось безучастным к тому, что творилось на земле: громом среди зимы оно предупредило о надвигающейся беде! Недалекие люди не поняли беспокойства добродетельного, как Яо и Шунь, императора и преданного трону, как Хоу и Се, князя Яна, однако прочитайте следующую главу и убедитесь, что Небо в конце концов дарит своими милостями только честных и не прощает предателей.

Глава пятьдесят первая

О ТОМ, КАК ИМПЕРАТОР ОТПРАВИЛ В ИЗГНАНИЕ ЗАГОВОРЩИКОВ И КАК КНЯЗЬ ЯН ПОДАЛ ПРОШЕНИЕ ОБ ОТСТАВКЕ

Прощенные государем сообщники Лу Цзюня во главе с Хань Ин-дэ и Юй Суй-чуном попытались лживыми речами исказить предупреждение Неба о грозящей стране опасности и выдать его за счастливое предзнаменование. Но как не суждено ничтожному облаку затмить сияние солнца и луны, так не суждено было свершиться их коварному плану. Князь Ян открыто разоблачил негодяев перед императором и оградил страну от гнусного обмана. Однако заговорщики не сдались: тигрята еще мечтали неуклюжими лапами задержать колесницу, светлячки еще надеялись своим мерцанием соперничать со светом! Хань Ин-дэ и Юй Суй-чун составили обращение к императору, в котором говорилось следующее:

«Министр церемоний Хань Ин-дэ и его единомышленники напоминают Вашему Величеству, что после того, как были сотворены Земля и Небо, появились элементы их под названием „свет“ и „тьма“, и люди возмечтали обуздать тьму и завладеть силой света. В день прихода одиннадцатой луны, ровно в полночь, рождается первый всплеск света, потому-то во времена Шао Юна[388] говорили: «Среди ночи вдруг грохочет в небе гром — и все двери в домах внезапно распахиваются настежь». Считалось, что их раскрывает содержащаяся в громе мощь света. Поэтому никак нельзя считать зимний гром предвестником беды! Так нас учит история. И мы умоляем Ваше Величество проявить присущую Вам мудрость и доброту, дабы озарить новым сияньем принципы Яо и Шуня — тогда благодатными станут дожди и благовейными ветры, тогда уродятся на славу хлеба и зацветет вся земля, исчезнут все беды, а радости возвратятся! Поверьте Вашим преданным слугам: гром среди зимы — предвестник света, который сметет все дурное и принесет мир и покой! Яньский князь Ян Чан-цюй вводит Вас в заблуждение, желая оболгать нас и обмануть Ваше Величество, и для этих целей извращает законы Неба! Мы никак не можем понять, зачем Вы держите при себе этого властолюбивого, коварного и лживого сановника! Мы слышали, что все варвары и жители нашей страны признают якобы одного князя Яна и ни во что не ставят Ваше Императорское Величество! Это ли не позор для нашей державы?!»

Дойдя до этого места, чиновник, читавший государю послание заговорщиков, принужден был остановиться, ибо яшмовый лик Сына Неба исказился.

— Довольно! Это еще что такое?!

Государь обвел взглядом придворных, но все молчали. Тут из-за ширмы появился циньский князь Шэнь, и государь обратился к нему:

— Ты что скажешь о послании Хань Ин-дэ? Князь в ответ:

— Ваше величество, не смею ответить на ваш вопрос, ибо светлый ваш ум сам определит, кто вам предан, а кто вас предал. Гнусные людишки дошли уже до того, что клевещут на самых верных вам сановников, обманывают вас и пытаются возродить смуту при дворе, ссылаясь при этом на писания древних! Их наглость и коварство напоминают преступления подлого Лу Цзюня!

Гнев овладел Сыном Неба.

— На днях мы простили прегрешения сподвижников Лу Цзюня и сделали это единственно ради того, чтобы использовать самых способных из них на государственной службе в помощь князю Яну. Но, видно, нет среди них честных людей! Повелеваем: сегодня же прогнать всех единомышленников Лу Цзюня с занимаемых ими должностей и до самой их смерти не допускать ко двору. А Хань Ин-дэ и Юй Су-чуна заключить в тюрьму, где и содержать в примерной строгости!

Затем император повелел безотлагательно и срочно послать гонца за князем Яном. Но найти его не удалось. Сын Неба опечалился.

— Ах, князь, князь, откуда у вас такое к нам недоверие? Почему такое непонимание наших намерений?

Он приказал подать экипаж и дорожное одеяние — император желает самолично разыскать князя и побеседовать с ним по душам! Но Яну стало известно о плане государя, он решил вернуться в столицу и поспел вовремя — император уже садился в экипаж.

Ян смиренно испросил прощения за своевольный отъезд, после чего Сын Неба взял князя за руку и говорит:

— Нам не за что прощать вас — мы прекрасно вас понимаем! Жаль только не встречать понимания с вашей стороны!

Князь в ответ:

— Ваше величество вправе гневаться на своего слугу: предсказав вам беду, я забыл о своем долге и бежал из столицы. Теперь я обязан открыть, почему я решил покинуть свою должность.

Император улыбнулся.

— В народе говорят: «Не отвечай за то, в чем тебя не обвиняют». Мы, кстати, уже приняли строгое решение, о наказании оклеветавших вас приспешников Лу Цзюня.

— Мудрость вашего величества безгранична, — продолжал Ян, — и потому я хочу о многом вам поведать. Когда негодяй обидит своего соседа, тот проглотит обиду и скроется у себя дома, не желая ни с кем встречаться. Я же не простой смертный, а государственный чиновник. И вот меня оклеветали. Я могу не появляться при дворе, чтоб не указывали на меня пальцем и смеялись. Свой-то позор я переживу, но каково вашему величеству? Прошу отставки у вашего величества, я недостоин служить вам.

Император взялся утешать князя, однако тот был непреклонен.

В конце концов император сказал:

— Не будем ни к чему понуждать один другого, ведь цели наши едины. Кончим миром. Будьте таким, какой вы есть и на службе, и в семье, и в горе, и в радости!

Ян почтительно сложил ладони и отбыл домой. Государь же пригласил к себе князя Шэня.

— Князь Ян упорно говорит об отставке, как ты думаешь почему?

Князь Шэнь в ответ:

— Он давно подумывает удалиться от дел, и теперь все решила клевета, возведенная на него. Вы должны проявить терпение и мудрость, чтобы удержать его от такого шага. Если князь покинет дворец, восторжествуют рано или поздно последователи Лу Цзюня. А этого допустить нельзя!

— Ох, нелегко править государством! — вздохнул император. — Верные слуги хотят нас покинуть, на кого же обопремся мы в трудное время?!

Через несколько дней Ян подал государю прошение об отставке. В нем говорилось:

«Ваше Величество в свое время изволили отметить мои жалкие способности и одарили меня безграничной милостью, пожаловав высокими титулами и должностями, знатностью и богатством, и всегда принимали участие в моей судьбе — не знаю, какими делами, какими словами смогу я отблагодарить за все это. Родом я с юга, происхожу из бедной чиновной семьи. Чтобы выбиться в люди, отправился я некогда в столицу искать должность. Я мечтал преданно служить своему государю и народу. Но если заботиться лишь о продвижении вверх, можно легко лишиться доверия государя и навлечь на себя беду. Так позвольте мне, Ваше Величество, вернуться на родину и отдохнуть от дел, пока я не полностью утратил Ваше доверие и не стал в Ваших глазах преступником. Мне уже скоро тридцать лет, здоровье мое подорвано, у меня на руках старики родители и большая семья. Я обязан исполнить свой долг перед ними. Вы всем нам — как отец и должны понять меня. Явите милость, Ваше Величество, разрешите мне уехать!»

Прочитав прошение, император воскликнул:

— Мы надеялись управлять страной, опираясь на князя Яна, а он просит отставки! И тут же написал Яну ответ:

«Мы уже имели с Вами беседу, но нам, как видно, не удалось разубедить Вас в Вашем стремлении. Мы внимательно прочитали Ваше послание, и в душе пашей словно оборвалось что-то! Не стыдно ли Вам, нашему верному слуге, бросить нас в трудную минуту?! Одумайтесь, пока не поздно, не лишайте нас опоры!»

Вскоре от Яна поступило второе прошение:

«Известно, что когда государь отечески радеет о подданном, то и подданный благодарит государя сыновней любовью. Но проявлять ее — это не значит лишь падать ниц перед правителями, лишь кланяться и от всего отказываться. Это значит: во всех случаях жизни не ронять своего достоинства. Если тебе только строго приказывают или ласково тебя понукают и ты стараешься изо всех сил, работаешь, не имея ни минуты отдыха, то ты превращаешься в простого раба или мальчика на побегушках. Сейчас я ничем не отличаюсь от такого раба или мальчика! И если и дальше Вы будете только приказывать мне, то положение мое станет еще хуже, а слова — еще более почтительными. Не надо сожалеть обо мне, Ваше Величество!»

Император опять отказал Яну. Делать нечего: князь занялся государственными делами. Однако прошло несколько лун, и он снова начал просить об отставке: одно прошение следовало за другим, и скоро число их достигло ста. Наконец император сменил гнев на милость и призвал к себе Яна. Тот подошел к трону, низко поклонился и почтительно произнес:

— Я плохой слуга своему государю, но могу оценить его доброту: история почти не знает чиновников, которые добивались бы ухода со службы, сохранив милость правителя. Хотя я моложе многих достойных сановников древности, я прошу ваше величество предоставить мне десятилетний отдых и позволить уехать в свое поместье, я должен прийти в себя.

Император отвечал недовольно:

— Мы не обладаем добродетелями правителей древности, но нам несвойственна и жестокость Юэ-вана.[389] И все же, почему вы хотите уединиться, как Фань Ли?

Ян сложил ладони.

— Некогда суньский Тай-цзу, государь мудрый и справедливый, внял просьбам Ши Шоу-синя и других подданных и благосклонно отпустил их на покой — вот образец любви правителя к своим слугам! Когда подданный потерял веру в свои силы, не правильнее ли отпустить его с миром?

Император вздохнул.

— Где расположено ваше поместье?

— В ста ли от города, в селении под названием Звездная Обитель.

— Видно, Небо разгневалось на нашу страну: вы упорствуете и мы ничего не можем с вами поделать, — продолжал император. — Мы отпускаем вас, но ставим три условия. Первое: ровно через десять лет мы призываем вас ко двору, и вы возвращаетесь, не переча. Второе: мы выплачиваем вам содержание в продолжение всей вашей отставки, чтобы вы не вздумали поступить на службу к кому-нибудь, кроме нас. Третье: мелкие дела вы решаете в семье, крупные — при дворе. Поместье ваше от столицы неподалеку, вы молоды, и вам не составит труда седеть верхом на коня, взять слугу и навестить нас. Мы встретим вас как дорогого гостя, как друга и брата, и это скрасит нам десятилетнюю разлуку! Сегодня мы отпускаем вас, и душа наша разрывается, ведь вы для нас не просто чиновник. На кого нам теперь опереться в делах государства, с кем обсудить трудные вопросы, кто подскажет нам правильное решение? Князь поклонился.

— С шестнадцати лет служу я вашему величеству, и я осыпан милостями с головы до пят. Каждая тварь — даже собака и вол — любит своего хозяина, и я не покинул бы вас, если бы не чувствовал, что бесполезен на службе в последнее время. Понимаю, что долг призывает меня находиться при дворе, и мне стыдно, но я ничего не могу с собою поделать. Ведь и любящий сын когда-нибудь оставляет свою мать и уходит в жизнь! Я обещаю вам выполнить все три условия, хотя меня смущает ваше предложение относительно сохранения мне жалования, прошу вас освободить меня от этой щедрости, будет лучше, если я останусь бедняком, каким явился во дворец!

Император усмехнулся.

— Нет, мы разрешаем вам уйти с должности правого канцлера, но запрещаем отказываться от содержания.

Яну ничего не оставалось, как согласиться. И, получив отставку, он вместе с родителями, женами и наложницами стал готовиться к отъезду из столицы. Добившись исполнения своей просьбы, на которой так настаивал, он не мог забыть расположения Сына Неба и направил своему государю такое послание:

«Неразумный слуга Вашего Величества Ян Чан-цюй, невзирая на милости, которыми Вы осыпали его столь долго, покидает Вас и уезжает из столицы. Я отправляюсь на восток, но сердце мое остается у Вас во дворце — как выразить Вам мое волнение перед разлукой? Ваша мудрость и доброта не уступают добродетелям Яо и Шуня, достоинствам Чэн Тана[390] и У-ди, и все же за десять лет пребывания на троне Вы не добились полного процветания страны и благоденствия народа только потому, что мы, Ваши слуги, были недостаточно преданы Вам и проявили мало усердия. Говорят, у хорошего плотника не бывает лишней щепки, у хорошего полководца — плохих воинов. В «Книге истории» сказано: «Если правитель мудр, то и министры у него хороши, если правитель легкомыслен, то и министры у него ленивые». Мой совет Вашему Величеству: ищите талантливых людей. Конечно, в былые времена и ныне цена человеку не одна, но, порождая человека, Небо предназначает его для полезного дела. В эпоху «Воюющих царств» люди не помышляли о покое, который познали они во времена Яо и Шуня, однако уже тогда были гармония и порядок. Но не от одних талантов людей зависит судьба государства! Досадно, когда способный юноша прозябает в провинции, дожидаясь своего часа и с надеждой взирая на далекий дворец, а там и знать не знают о несчастном. Государь проводит день, внимая лишь сплетням ничтожных слуг да болтовне придворных девок. Откуда же ждать процветания и благоденствия? Чтобы достойно управлять государством, надобно прежде всего выправить обычаи и нравы, установить строгие законы, бережливо расходовать казну, заботиться о народе, для чего уменьшить подати, улучшить судейское дело, запретить чрезмерную роскошь, искоренить подкуп, — это Вам скажет всякий! Сие очень важно, но есть кое-что и поважнее. Древние говорили: «Ученый — оплот государства!» Начав с воспитания подданных, надо потом выбрать среди них наиболее ученых и с ними обсуждать государственные дела. Но в нашей стране науками пренебрегают, никто не радеет о них — разве не должно такое заботить Вас? После династий Ся, Инь и Чжоу сложился порядок сдачи государственных экзаменов для получения должности. В эпоху Чжоу появились «шесть добродетелей, шесть правил поведения и шесть искусств», в эпоху Хань разработали порядок «выбора и назначения». Посредством этих установлений воспитывали и отбирали полезных для государства людей. Но прошло время, и этот порядок устарел: сдаст человек однажды экзамен — и теряет живость ума, сдаст успешно второй раз — и совсем разленится. Бедный не выдерживает тягот подготовки, закрывает книгу и думает, как бы заработать на пропитание. Богатый посмеется над неудачником и ждет для себя счастливого случая или пробирается на должность окольными путями. Так распространяются глупые взгляды и грубые нравы, воцаряется бесстыдство — и это все как чума для народа. Сегодня, как никогда прежде, нужно развивать науки, поощрять стихотворчество, сочинение жизнеописаний, ученых трактатов и книг — сколько бы при этом ни воспитали мы ученых мужей, все они будут стране на пользу. А разве не осталось более людей, которые болеют за судьбы отчизны? Пора снова ввести практику государственных экзаменов не только в столице, но и на местах. По всем уездам оповестить об отборе раз в три года лучших на государственную службу: из крупных земель — по десять и более человек, из малых — по пять-шесть. Испытать каждого на знание древних книг и умение справляться с государственными делами, для чего прикрепить их на время к Палате церемоний, а самых талантливых принять ко двору, еще раз подвергнув их экзамену. На таком испытании государю следует присутствовать самолично и самому проверять сочинения — только государь должен отбирать наиболее достойных и определять каждому должность.

Сегодня я покидаю столицу и отбываю в свое поместье и, хотя я уже свободен от государственных дел, не могу не высказать всего, что накопилось у меня на душе, всего, что меня тревожит. Мудрые правители прошлого придавали первостепенное значение отбору и взращиванию талантов, и я думаю, что в наше время судьба государства также зависит от достоинств Ваших слуг и советников. Прошу Вас, Ваше Величество, благосклонно принять мои размышления».

Император прочитал и воскликнул:

— Редкостной преданности человек наш князь Ян! При дворе ли он, у себя ли в поместье, равным образом радеет о государстве и о народном благе!

Ответ Яну гласил:

«Вы уезжаете из столицы, но душа Ваша по-прежнему остается рядом с нами. Мы знаем и видим, что Вы нас любите, и сожалеем, что не удалось нам убедить Вас остаться, — как мы печалимся из-за этого! Если бы не Вы, то кто указал бы нам на важность покровительства наукам? Вернитесь, князь, споспешествуйте нам в делах управления страной!»

При последней встрече во дворце император сказал Яну:

— В назначенный день мы лично прибудем к Восточным воротам, чтобы проститься с вами. Сообщите нам день отъезда.

А что было в этот день, вы узнаете из следующей главы.

Глава пятьдесят вторая

О ТОМ, КАК СЫН НЕБА ПРОЩАЛСЯ С ЯНОМ У ВОСТОЧНЫХ ВОРОТ И КАК В ЗВЕЗДНОЙ ОБИТЕЛИ КНЯЗЬ ЯН ПРАЗДНОВАЛ РОЖДЕНИЕ СЫНОВЕЙ

Император провожал Яна до восточных окраин столицы. К Восточным воротам съехались чуть ли не все высокопоставленные сановники, близлежащие улицы оказались запружены экипажами. Государь подошел к князю и взял его за руку.

— Нам всегда недоставало общения с вами, хотя мы и виделись почти каждый день. Сегодня вы уезжаете насовсем — как перенесем мы разлуку с вами?

Князь прослезился и отвечал:

— Никогда не забуду я десяти лет, которые провел возле вашего величества, никогда не покинет мою память ваш нефритовый лик. Я счастлив, что в этот день вы рядом со мной!

Император приказал позвать Хун: та тотчас явилась и пала ниц перед Сыном Неба. Государь наполнил своей рукой кубок и поднес его Яну со словами:

— Когда устроите родителей на новом месте, навестите нас — нам нужен ваш совет.

Император наполнил до краев еще один кубок и протянул его Хун.

— Выпейте это вино, чтобы жить вам с князем сто лет в радости и согласии и не забывать нас!

Ян и Хун с глубоким поклоном приняли из рук императора кубки и осушили их до дна. День приближался к закату, и государь стал собираться во дворец. Напоследок он приказал придворным:

— Выдайте князю десять тысяч золотых, в дороге ему предстоят немалые расходы!

Император сел в экипаж и уехал, но по дороге трижды оборачивался, и всякий раз в глазах у него стояли слезы.

Прощаясь с князем Шэнем, Ян дружески обнял его и сказал:

— Уверен, на праздники вы навестите меня! Князь Шэнь в ответ:

— Да, я люблю только природу и друзей. Мне говорили, что ваше поместье расположено в прекрасном уголке. Конечно, я не премину принять ваше приглашение, чтобы полюбоваться пейзажами гор Эмэй[391] и насладиться беседами с другом, талантливым, как Су Цзы-чжань.

Ян начал поторапливать слуг: настало время ехать. Лянь Юй и Су-цин долго смотрели вслед веренице экипажей, утирая рукавом слезы. Дама Цзя утешала их, как могла, и наконец они все вместе покатили в столицу.

Ян покидал императорский двор, будучи совсем еще молодым, в расцвете славы и сил, но он не мог противостоять обуревавшей его жажде покоя, желанию пожить среди зеленых гор под белыми облаками. В дороге он не останавливался ни разу, но все, кто видел его, говорили с восхищением:

— Вот едет знаменитый князь Ян — это он помог государю воцарить мир в стране и теперь, отказавшись от почестей и наград, направляется в свое поместье. Так поступили и ханьский Шу Гуан, и танский У Цяо!

Селение Звездная Обитель находилось на юго-востоке от столицы: с севера оно примыкало к горе Красный Зонт, а с юга его омывала река Алмазная. Селение было небольшое — несколько десятков домов, — но славилось красотой окрестностей не меньше, чем горы Гуанлишань. Люди начали жить здесь давно: расчистили у подножья горы место, поставили дома и завели тихие, скромные обычаи, не помышляя о роскоши. В середине усадьбы стоял Лотосовый павильон, в одном из залов которого жила тысячелетняя черепаха, ползавшая среди лотосовых листьев, — этот павильон отвели госпоже Сюй. Во флигеле Мужнина Услада обосновалась госпожа Инь, во флигеле Мужнина Утеха — госпожа Хуан. Отдельный домик Весенний Блеск предназначен был для старого Яна, рядом с ним высился павильон Блаженный Покой, в котором стал жить сам князь. Всюду радовали взор многочисленные беседки и павильоны, высокий забор окружал двор от любопытных взоров.

Когда Ян с семейством прибыл в усадьбу, навстречу ему выбежали все жители селения, радостно приветствуя своего господина. Князь вышел из экипажа, определил родителей и жен на жительство, после чего подозвал наложниц:

— Сад в моем поместье тянется на несколько десятков ли: под горой Красный Зонт вы найдете терема Багряное Облако и Облако над Рекой, а на берегу Алмазной реки — павильоны Звезда Тай-и и Песчаный Берег, есть здесь и множество других — выбирайте каждая по вкусу: Журавлиное Гнездо, Рыбная Заводь, Соперник Луны, Роза Ветров, Прибежище Волн, Малый Камень, Райский Уголок, Волшебный Утес. Через несколько дней Ян призвал наложниц.

— Вы осмотрели все поместье, теперь каждая может выбрать себе место по сердцу.

Хун отвечала с улыбкой:

— Нет лучше, чем жить среди природы. В павильоне Песчаный Берег, что у самой реки, хорошо жить торговке или старой рыбачке. Павильон Волшебный Утес, что высоко на горе, предназначен для уединения даоса-отшельника. А вот терем Багряное Облако, он и от горы и от реки недалеко, и построен ни чересчур по-новому, ни чересчур по-старому! Могу ли я поселиться в нем?

Заговорила Лотос:

— Горам и рекам радуются люди, уже пожившие, а молодые любят ловить рыбу и собирать травы. Я, например, люблю заниматься разведением шелкопрядов, собирать тутовые листья, делать вино и варить рис. Позвольте мне жить в тереме Роза Ветров!

— А ты почему молчишь? — обратился Ян к Фее.

— Потому что у меня очень скромное желание: разрешите мне обосноваться в Райском Уголке, вдали от шума, чтобы насладиться тишиной и покоем.

Князь охотно позволил наложницам занять выбранные ими жилища.

Миновало несколько лун, и пришло время всем трем наложницам праздновать рождение сыновей. Князь явился на пир в терем Багряное Облако в сопровождении родителей и жен. Весна была в разгаре: повсюду пестрели цветы, склонялись к воде ивы, причудливых очертаний скалы, усыпанные брызгами, сверкали под лучами солнца на берегу реки. Слуга вел гостей к терему горной тропинкой. Старый Ян с радостью оглядывал окрестности: на юге высятся горы в шапках белых облаков, далеко вперед уходит, блестя, как шелк или зеркало, широкая река, к подножью Красного Зонта и соседней горы Небесное Око лепятся сотни домишек.

— Как же здесь хорошо! — не удержал восторга старик. — И какое счастье, что госпожа Хун первой празднует рождение сына!

Ян прошел во двор и не успел сделать нескольких шагов, как навстречу выступила Хун с ребенком на руках, сопровождаемая служанками. Хозяйка провела гостей в терем — на окнах изящные переплеты, стены крашены в белый, столбы в красный цвет, на дверях шелковые занавеси, в комнатах украшенные жемчугом ширмы. Богатый дом! Вокруг терема растут персиковые и сливовые деревья, зеленые травы, в которых порхают бабочки, — здесь приятно наслаждаться весной; с запада стоит Павильон Живой Природы, заросший кленами и громадными хризантемами, порхают птицы, бродят красавцы олени, на шесте сидит пара кривоклювых соколов — здесь чудесно по осени; с юга высится Павильон Легкого Ветерка, густая зелень поднялась под его крышу, возле каменной стены бежит ручеек с небольшим водопадом, у входа в павильон лотосовый пруд с резвящимися в нем рыбками и дружными селезнем и уточкой — летом нет уголка краше; с севера виден Павильон Белой Яшмы, поднялся среди зеленых сосен и бамбука; белые аисты и журавли бродят в густых зарослях, у горизонта неровная линия холмов, рассеченных долинами, — сказочно хорошо здесь зимой! Ян внимательно осмотрел все и направился к Багряному Облаку, где уже были накрыты пиршественные столы. Заиграла музыка, полилось вино, жители селения, приглашенные на праздник, завели песни и танцы — все были сыты, хмельны и довольны.

На другой день князь с родными отправился в павильон Райский Уголок. Они шли по извилистой горной тропе, на душе у всех было светло, свежий ветерок шелестел в ветвях сосен, нежно журчал ручей, заставляя забыть мирские тревоги. Из просеки в зарослях кустарника появились две служанки и повели гостей к павильону — из решетчатого окна им улыбается красавица Фея, радостная и оживленная. Она выбежала навстречу и провела гостей в павильон, приказав служанкам подавать чай. Легкие, нежные ароматы витали в воздухе, и дышалось всем так легко и свободно, словно земные заботы, все до единой, остались за спиной, в другом, нежели этот, мире. Пришедшие огляделись: белоснежные стены радуют глаз чистотой, комнаты украшают каменные кувшины и курильницы, на столике лежит цитра, из узкогорлой вазы торчит мухобойка. Из окна, что на север, видны каменные ступени и перила павильона, а дальше поле, поросшее удивительными цветами и диковинными травами, в зарослях бамбука дремлют белые журавли. Куда ни глянь, все радует и ласкает душу! Вдруг порыв ветра донес до слуха гостей звон колокола. Старый Ян поднял голову, прислушался.

— Где это звонят?

— На восточном склоне горы, там стоит небольшой домик, — ответила Фея.

Она повела гостей туда: с узкой, усыпанной камнями лесной тропинки их глазам открылся крохотный чистый домик. Над его крышей висят белые облака, за невысокой изгородью видны зеленые холмы, тишь да благодать кругом! Открыли дверь, вошли — на столике книга, на стене яшмовый футляр для кистей. Больше похоже жилище на приют даоса, чем на обиталище обычного смертного!

А в павильоне всех уже поджидали накрытые столики, — гостям предложили вареный ячмень с бобовым супом, лесные и полевые овощи. Долго продолжался пир в честь рождения сына у Феи. Вот и солнце скрылось за холмами на западе, с востока взошла луна, прохладный ветер поиграл ветвями сосен и ворвался в комнаты, неся с собой горные запахи. Хун взяла со стола цитру и начала играть. Фея на яшмовой флейте поддержала ее: чистые нежные звуки поплыли в серебристом свете луны. Подняли головы журавли, протяжно закричали, подлетели к окну и начали вытанцовывать на лужайке. Старый Ян не может отвести от них умиротворенного взгляда, рада его душа! Он поворачивается к сыну и невесткам.

— Циньский Ши-хуан и ханьский У-ди искали небожителей Сянь Мэня и Ань Ци-шэн на берегу моря, но если бы они побывали этой ночью здесь, они поняли бы, что не стоило ехать в такую даль!

Настал новый день, и все отправились в павильон Роза Ветров. Дорога утопала в цветах, над нею склонялись ветви ив и софор, зеленых сосен и бамбука. Ближе к павильону огородные гряды и стук крупорушек напоминали о вольной сельской жизни. У обочины девушки рвали тутовые ягоды, молодые парни рубили на холме хворост, откуда-то доносились звуки свирели, — сразу видно, что люди живут здесь мирно и в достатке. Навстречу желанным гостям выходит Лотос, нарумяненная и напудренная, веселая и довольная, на руках у нее сын. Мать отдает его служанке, а сама показывает путь женам и наложницам князя. Она распахивает окна, поднимает занавеси, чтобы можно было полюбоваться окрестностями, затем ведет в комнаты: у окна стоит ткацкий стан, точь-в-точь как у матери Мэн-цзы, и сразу ясно, что хозяйка — женщина трудолюбивая. Столы уже накрыты для пира, громоздятся яства одно другого вкуснее, и каждое приготовлено по наставлениям госпожи Ван, супруги сунского поэта Су Ши,[392] а блюда расставлены по образцам Ши Гань-ши, — хоть государя сажай за стол, не стыдно! Гости знали, что домашними делами заправляла одна Лотос, а слуги только помогали ей, и потому не переставали воздавать ей и как умелой хозяйке, и как красавице матери.

Заговорила Хун:

— Я слышала, что Лотос по примеру чэньской Ло-фу[393] разводит тутового шелкопряда и собирает тутовые ягоды, нельзя ли посмотреть на это хозяйство?

Князь повел жен и наложниц к небольшому строению, где на полках ровными рядами лежали коробки с шелкопрядами: одни еще прячутся в листьях шелковицы, другие ползают среди белоснежных коконов. Госпожа Хуан со вздохом сказала:

— Я тоже женщина, но меня научили только наряжаться, а к настоящему делу, увы, так и не приспособили!

Все отправились в сад. Там стоял небольшой домик, чистый и уютный, с занавесками на окнах, лакированными столбиками и перилами. Гости вошли внутрь и увидели: на постели покрывало, расшитое лотосами, на сундуке — рукоделье, в углу ширма с шелковыми драпировками, а на них изображены шитьем фениксы. Все здесь свидетельствовало о талантах хозяйки, ее вкусе и умении. Гости без устали нахваливали Лотос, разглядывали ее вышивки.

— Я по натуре домоседка, — начала с улыбкой Лотос, — люблю стряпать, шить, полоть. Но князь приучил меня к праздной жизни, ему не по душе разговоры о Мэн Гуан. Потому-то он и поселил меня в отдельном домике, чтобы там я могла «изводить себя, как Дун Ши».[394] Когда ко мне приходит князь, я быстренько утираю пот, пудрюсь и хватаюсь за рукоделие руками, которые только что сжимали мотыгу, но все у меня не ладится, все получается не так!

Явилась служанка и сказала, что ужин готов. Гости пошли в Розу Ветров. Лотос сама спустилась в кухню, попробовала кушанья и приказала подавать их на столы. Служанки принесли «гостевой рис», салат из зелени, только что срезанную тыкву, барашка. Лотос перед началом трапезы прочитала «Песнь о земледельческом годе»[395] из «Книги песен». Затем подали вино в тыквенных чашах, полных до краев, и свежевыловленную рыбу на нефритовых подносах.

Старый Ян был доволен.

— На славу отпраздновали день рождения внука! Затем старик обратился к Инь и Хуан:

— Наложницы принесли нам деток. Почему бы и вам, невестушки, не сделать то же самое? Давайте-ка завтра соберемся обсудить эти дела в Лотосовом павильоне, потом в Мужниной Усладе, потом в Мужниной Утехе, потом в Весеннем Блеске и Блаженном Покое!

Жены князя согласились. Между тем землю окутали сумерки, гости заторопились домой. Лотос проводила их до ворот, и на прощанье госпожа Сюй говорит ей:

— На восточной окраине селения живет старушка, очень она скучает одна и хочет познакомиться с тобой да заодно помочь тебе в делах. Ты не против?

Лотос промолчала, а госпожа Сюй усмехнулась.

— Правда, угодить этой старушке трудно, но ты уж постарайся!

Лотос поняла, о чем речь, и ответила:

— Дней через пять-шесть я собираю крестьян пропалывать гряды. Если хочет, пусть приходит помочь.

Госпожа Сюй удовлетворенно кивнула и ушла.

На другой день наложницы князя отправились пировать в Лотосовый павильон, пригласив с собой и деревенских старушек, которых собралось великое множество, седых, согнутых в три погибели, бедно одетых, простоватых. Старушки восхищались красотой и достатком дома, хвалили красоту хозяек, тараторили без умолку. Гостей принимали Фея и Лотос: потчевали их вином и всякой снедью, развлекали веселыми прибаутками. Старушки были счастливы, без конца славили гостеприимных хозяек:

— Жить вам тысячу лет в радости и благополучии! Назавтра пировали в Мужниной Усладе и Мужниной Утехе и пригласили всех женщин селения. Еще через день настал черед Весеннего Блеска и Блаженного Покоя, куда сошлись сельские старцы и жители соседних селений. Старый Ян в простой крестьянской одежде встречал гостей, а князь в алом халате сидел рядом с отцом и занимал прибывших на пир изысканными речами и изъявлениями дружбы.

Так проходили дни в Звездной Обители. Однажды, в первую десятидневку четвертой луны, моросил мелкий дождь и куролесил южный ветер. Ян пошел в Лотосовый павильон проведать матушку. Однако двери ее опочивальни оказались закрытыми, и служанка сказала князю, что хозяйка отправилась в Розу Ветров.

— Как же она пошла по дождю? — удивился Ян.

— Госпожа Лотос принесла ей накидку, — отвечала служанка.

Усмехнувшись, Ян отправился в Розу Ветров. Дорога вела князя мимо величественных горных склонов и зеленых рощ; качались, ссыпая с листьев капли дождя, вековые деревья, жалобно кричала кукушка, призывая поскорей лето, и как бы в ответ ей ветер приносил откуда-то песню царства Бинь — о седьмой луне, крестьяне пропалывали свои поля, прославляя добродетели государя, — казалось, вернулись славные времена правителей Гэ Тяня[396] и У Хуая![397]

Ян шел неспешным шагом, любуясь окрестностями, и вдруг среди деревьев увидел нескольких людей в соломенных шляпах и простых накидках. Он вгляделся в них и узнал матушку и своих наложниц со служанками. Они стояли невдалеке от поля и беседовали. Завидя князя, Лотос пошла ему навстречу со словами:

— Слава ученого призрачна, как весенний сон. Однако едет ли он в шелковом халате с поясом, изукрашенным нефритом, на прием к императору, шагает ли в соломенной шляпе и серой накидке к павильону Роза Ветров, он погружен в свои ученые мысли и не замечает ничего вокруг!

Ян посмеялся и спрашивает у госпожи Сюй:

— Отчего это вы ушли без меня, матушка?

— В деревне старухам некогда бездельничать да болтать с сыновьями, — улыбнулась та. — Не мешай нам, видишь, мы заняты!

Князь присмотрелся и увидел, что его наложницы держат в руках небольшие лопаты и оживленно переговариваются, показывая то на деревья, то на траву.

Князь обратился к ним:

— Некогда Пан Дэ-гун[398] поселился на земле Санъян, сам обрабатывал поля, а жена его готовила простую пищу, и были они счастливы. Я, конечно, не похож на Пан Дэ-гуна, зато каждая из вас напоминает мне его супругу!

Хун отшутилась:

— В жизни человека так мало радостей, а время летит так быстро: сто лет — как порыв весеннего ветерка! Зачем же нам превращаться в жён горного отшельника, одетых в холщовые юбки, да закалывать волосы колючками?

Женщины развеселились и, как заправские селяне, ударили в барабан, подняли флажок и, став в ряд, заработали лопатами, громко распевая крестьянскую песню:

Много в горах цветов —

Будет хороший год;

Много травы на полях —

Веселится народ.

Много в горах цветов,

Ночь уступает дню.

Радость и бог наш, рис,

Уже стоит на корню!

Крестьянин не балует рук,

Души своей — государь;

Любит заботу рис

И нынче, как встарь!

Дослушав песню до конца, Ян спросил Хун:

— Не ты ли это сочинила?! Улыбнувшись, Хун отвечала:

— Мне ведомы одни сочетания звуков, но душа музыки от меня скрыта. Попробую все же объяснить вам эту песню. Среди трехсот сочинений, помещенных в «Книгу песен», немало крестьянских: жизнелюбивые напевы царства Вэй,[399] шутки и прибаутки царства Ци, душевные мелодии царства Тан, трудовые песни царства Бинь, безыскусные мотивы царств Чжоу и Шао и стран к югу от них, игривые куплеты царства Чжэн и много других, и все они разные, спутать их друг с другом невозможно. После гибели империи Хань и царства Вэй слагать песни разучились: поэты ударились в славословия и в излияния своих переживаний, принялись в пятисложных или семисложных строках рисовать свои радости и горести, желания и надежды, заботясь прежде всего о внешней красоте стиха, а не о том, чтобы их сочинения полюбились народу. Но крестьянские песни все же сохранились, их можно услышать даже в наше время: мелодии их невеселые и монотонные, ритм быстрый и сложный, в них много недосказанного и мало открытого всем. По ним можно было бы изучать обычаи и нравы простых людей, но очень уж они немногословны; в них прославляются верность и долг, хотя и бывают кое-какие вольности. Они напоминают песни иных веков, к примеру, конца эпохи западного царства Чжоу.

Князь с довольным видом слушал пояснения Хун и кивал головой.

Скоро служанки принесли обед: курицу, вино, горные и полевые овощи. После трапезы ополоснули кувшины в ручье и поставили в них цветы. А потом далеко за полдень потянулись рассказы и разные истории, которыми все развлекали друг друга. Наконец, поднялись и стали собираться домой. И вдруг прибегает служанка из Мужниной Услады и кричит:

— Госпоже Инь очень плохо, поспешите ей на помощь!

А что случилось с госпожой Инь, вы узнаете из следующей главы.

Глава пятьдесят третья

О ТОМ, КАК ВО ФЛИГЕЛЕ МУЖНИНА УСЛАДА ШУТИЛИ ЖЕНЫ КНЯЗЯ И КАК НАЛОЖНИЦЫ КНЯЗЯ ОТПРАВИЛИСЬ НА ЛОДКЕ К ПАВИЛЬОНУ СОПЕРНИК ЛУНЫ

Услышав, что с госпожой Инь что-то случилось, свекровь поспешила к флигелю Мужнина Услада.

Хун успокаивает ее:

— Не тревожьтесь, госпожа Сюй! Наша Инь дохаживает десятую луну, — видимо, начались схватки!

Госпожа Сюй всплеснула руками.

— Как же я не догадалась — она всегда была худенькой, а в последнее время так располнела. А мне и в голову не пришло, что она ждет ребеночка! Почему же вы мне раньше-то ничего не сказали?

Хун улыбнулась.

— Она сама никому в этом не признавалась, — я стала подозревать о происходящем с нею всего несколько лун назад.

Как только женщины подошли к Мужниной Усладе, им навстречу заковыляла кормилица госпожи Инь, старая Сюэ. Она схватила Хун за руку и залилась слезами.

— С ума схожу, что делается! Барышня наша как родилась, так до вчерашнего дня никаких болезней не знала, а с вечера сама не своя стала: мечется, места себе не находит, руки и ноги словно ледышки! Как же быть-то?!

Хун говорит:

— Успокойтесь, бабушка, ничего плохого не происходит!

Она вошла в комнату госпожи Инь — та разметалась на постели, волосы растрепаны, лицо в поту. Увидев Хун, заплакала и тихо просит:

— Спаси меня, Хун!

— Не тревожьтесь, госпожа Инь, — улыбнулась ласково Хун. — Это обычное женское дело. Немного потерпите, и все пройдет!

Хун расстелила шелковое одеяло и занялась роженицей. И вот раздался крик. Он рвался из крохотной груди мальчика с такой силой, что казалось, будто священный дракон взмывает в небо из синего моря. Все радовались, глядя на новорожденного, а свекор и свекровь были просто вне себя от счастья. Только теперь кормилица улыбнулась.

— Вы, барышня, как-то не так рожаете. Я двенадцатерых произвела, словно двенадцать раз сплюнула. Если бы мне довелось так мучиться, я бы от страха больше к мужу в постель не пошла!

Все от души посмеялись. А через три дня старый Ян и госпожа Сюй зашли посмотреть на новорожденного. Мальчик оказался смышленым, как отец, и красивым, как мать, — истинно дитя Единорога и Феникса!

— Еще одно радостное событие произошло в Звездной Обители, — проговорил старый Ян, — Давайте поэтому назовем малыша Цин-син, что означает Звезда Радости!

Шло время. Однажды Ян сидел у себя в комнате и дремал. Неожиданно дверь распахнулась и вошел красивый юноша со словами:

— Меня зовут Небесный Жемчуг, третья звезда Семизвездья. За прегрешения меня изгнал в мир людей Нефритовый владыка. Я пришел к вам, помня о нашей прежней близости.

Сказал и вдруг превратился в золотой луч, который проник князю в самое сердце. В изумлении встрепенулся князь… и проснулся! То был сон. Долго размышлял Ян над смыслом приснившегося ему. И тут вбежала служанка из Райского Уголка:

— Ой, помогите, князь! Госпожа наша со вчерашнего дня сильно занемогла!

Ян сразу понял, что ему снова предстоит стать отцом, и поспешил в Райский Уголок, где возле роженицы уже хлопотали Хун и Лотос.

— Радуйтесь, князь! Родился сын! — воскликнула Хун.

Лотос и Хун на все лады расхваливали князю красоту очередного сына, и тогда он вспомнил свой недавний сон: «Может, и впрямь сон был вещим, ведь Небесный Жемчуг славится своей красотой даже среди небожителей».

На третий день старый Ян, госпожа Сюй, княгини Инь и Хуан, а с ними Лотос и Хун пришли полюбоваться на младенца. Ребенок был чудо как хорош: высокий чистый лоб, блестящие щеки с персиковым румянцем, тонкие брови, словно лучи утренней звезды, алые губы, словно напитанные вишневым соком. Лицом он походил на мать, Фею Лазоревого града, а нравом и статью на отца, князя Яна.

Жены князя переглянулись.

— История знает много красивых женщин, но мы никогда не слышали о «повергающей царства» мужской красоте! Когда мальчик вырастет, он затмит самого Пань Юэ, и его тоже забросают мандаринами!

Старый Ян внимательно оглядел внука и промолвил:

— Слышал я, что самая яркая звезда Семизвездья — Тяньцзи, что значит Небесный Жемчуг. И поскольку мальчуган обещает вырасти красавцем и умницей, назовем-ка мы его Цзи-син, то есть Жемчужной Звездой!

Тут вбежала служанка из павильона Мужнина Утеха и сообщила госпоже Хуан:

— Из столицы прибыл «зеленый платок» и привез вам кое-что от родителей.

Хуан взяла сверток, развернула: там были письмо сановного Хуана и госпожи Вэй и корзина с фруктами.

— Неужели одна будешь лакомиться? — пошутил Ян.

Он взял у Хуан корзину и заглянул внутрь — фрукты оказались незрелыми.

— Любимой доченьке от вельможного папеньки! — расхохотался Ян. — Не заморские ли какие-нибудь плоды? Ну а теперь послушаем, что пишут нам тесть и теща!

Ян взял письмо, распечатал и прочитал. Хуан стояла, низко опустив голову. Ян передал письмо наложницам.

— Можете прочесть и вы, ничего тайного в нем нет. Неожиданно Хуан протянула руку, схватила письмо и спрятала в складках платья. Князь повернулся к Хун:

— Чудеса какие-то! Молодая женщина отказывается от лакомств, которых у нас здесь полно, и набрасывается на незрелые фрукты!

— Это бывает с каждой женщиной! — ответила Хун.

Все промолчали, а Хуан вдруг упала без чувств на подушки. Ян бросился к ней: лоб княгини покрылся испариной, дыхание участилось, судороги свели руки и ноги. Испуганный Ян приказал немедленно приготовить нужные снадобья и заставил Хуан их принять. И с этого дня стал неустанно заботиться о своей второй жене и беречь ее.

Шло время. Однажды, в шестнадцатый день седьмой луны Ян направился к павильону Мужнина Услада. Госпожа Инь с двумя служанками гуляла в саду, любуясь луной, — ее прекрасное лицо сияло ярче, чем небесная красавица, а осанке позавидовала бы сама Хэн Э. Князь подошел к жене.

— Я вижу, ты не скучаешь! Госпожа Инь улыбнулась.

— В старину говорили: «Весенняя луна прекраснее осенней». Но так говорили лишь затворницы, а передо мною сейчас чистое небо, сияет Серебряная Река, ярким светом озарен весь мир. И этот свет — вы, князь! Луна бывает круглая, потом как серп, потом опять круглая, и нет конца полнолуниям и новолуниям, их чередование происходит вечно. Так же и счастье, которым вы одаряете! Никогда луна не утратит своего чудесного сияния! На небе ни облачка, оно прозрачно, как обычно бывает осенью. Нет на свете человека, который не глядел бы сейчас в небо и не восторгался бы этой луной! Я лишена, к сожалению, добродетелей госпожи Ван, супруги Су Дун-по, зато у меня есть мера доброго вина, не хватает только Чжао Дэ-линя[400] и Чжан Хуэй-миня![401]

— Ты говоришь как истинный поэт, — отвечал князь. — В тебе соединились волшебным образом душа Хун, красота Феи и таланты Лотос! Неси вино, будем веселиться при луне!

Госпожа Инь велела служанкам принести вина, а потом вместе с князем пошла в терем Багряное Облако. По дороге зашли в Розу Ветров проведать Лотос, но оказалось, что она направилась в Райский Уголок. Ян и Инь поспешили туда, но и там никого не застали. Служанка поведала, что все ушли в Багряное Облако.

— Они веселятся без нас, — сказал Ян. — Повеселимся и мы без них!

Они быстро достигли Весеннего Аромата, вошли в павильон и взяли лежавшую на столе флейту. Спрятав ее в рукав, Ян говорит:

— Пойдем не в Багряное Облако, а в Соперник Луны. Госпожа Инь в ответ:

— Павильон Соперник Луны стоит недалеко от селения, туда трудно проникнуть незамеченными.

Князь отмахнулся.

— Уже ночь! Никто нас не увидит!

Возле павильона не было ни души. Вода в реке блестела, как зеркало, небо было прозрачным, дул теплый ветерок. Ян оперся на перила, достал флейту и заиграл.

А в это время, вспомнив о полнолунии седьмой луны, Хун приготовилась встречать князя: достала вино, пригласила Фею и Лотос, поиграла им на цитре, прочитала несколько стихов о луне. Ночь наступила, а князя все не было. Обеспокоенная, она послала служанку на дорогу, наказав подать знак, когда покажется Ян.

— Мы с вами знаем, что князь не большой любитель музыки, — пришел бы к нам хоть ради луны! — обратилась Хун к Фее.

Фея в ответ:

— Может, он не в духе? Или ему нездоровится? Пойдем к нему и узнаем!

Лотос размышляла долго, прежде чем проговорила:

— Нет, если бы ему нездоровилось, он бы нам передал, а если бы у него были неприятности, он обязательно пришел бы сюда, чтобы забыть о них. Просто он решил подшутить над нами!

Неожиданно ветер донес печальные звуки флейты. Усмехнувшись, Хун поднялась на ноги.

— В самом деле, наш князь не болен, — Лотос права!

Они вышли во двор и прислушались: где играют на флейте? Наконец прибежала служанка, посланная Хун на дорогу.

— Я узнала, что князь и госпожа Инь в павильоне Соперник Луны. Кто-то из них играет сейчас на флейте.

Фея начала торопить подруг.

— Пойдемте же скорее туда, ведь князь наверняка ждет нас!

— Нет уж, князь обманул нас, — проговорила Хун, — стерпим его шутку и порадуем его тем же самым. У павильона Малый Камень привязана небольшая лодка. Давайте попросим Сунь Сань погрузить в нее цитру и вино и поплывем к Сопернику Луны.

Фея и Лотос одобрили план и тотчас спустились к реке, над которой ярко светила луна. Сунь Сань села за весла, Хун заиграла на флейте, Фея тронула струны цитры, Лотос начала читать стихи о луне.

А князь между тем играл одну мелодию за другой. Вдруг ветерок донес с реки неясные звуки. Ян отложил флейту и вгляделся в даль: легкая дымка стлалась над рекой, тихо несшей свои воды, кружились в воздухе чайки, плыла по течению лодка, в которой кто-то согласно играл на флейте и цитре, и чистый женский голос пел о луне. Госпожа Инь говорит Яну:

— Поверьте, это не Ли Бо, пытавшийся достать луну из вод реки Разноцветной Скалы,[402] и не Су Дун-по, катавшийся по реке под Красной стеной,[403] — скорее, это играют феи из Наньпу, что пугают владыку Восточного моря, или ушаньская дева, обманувшая чуского Сян-вана!

Князь приказал служанке окликнуть тех, кто в лодке. Тогда Хун, Фея и Лотос пристали к берегу и поднялись в павильон.

— Луна сегодня сияет для вас, — встретил их Ян, — а нам с госпожой Инь достались только крохи ее великолепия. Спасибо, что приехали и привезли луну с собой!

Хун отвечала так:

— А мы-то верили, что вы нас любите, ждали, что придете к нам! Но вам не захотелось смотреть на прекрасную луну в обществе немилых наложниц, и вы решили наслаждаться без нас! Вот и мы решили развлекаться одни: сели в лодку, стали играть и петь. Если бы вы нас не окликнули, нас бы здесь не было.

Все рассмеялись. Хун велела служанке принести из лодки вино и снедь, и начался веселый пир: любовались луной, пели и шутили. Кружились головы, все вольнее делались языки. Госпожа Инь обращается к Хун:

— Я слышала, что ваша флейта и флейта Феи звучат заодно. Не порадуете ли нас древней мелодией Лазоревого града и напевами Лотосового пика?!

Хун и Фея переглянулись и начали играть. Фея взяла на себя мужскую тему: холодный ветер завыл вокруг павильона, густые облака нависли над рекой, старик дракон вспенил воды, всех охватил необъяснимый страх… Тогда Хун приложила к губам свою флейту и начала женскую тему: стих ветер, рассеялись облака, превратившись в легкую голубую дымку, на берегу появились гуси и чайки и пустились в пляс. Затем мужская тема и женская слились и зазвучали вместе: высокие звуки поднялись до неба, низкие растеклись по холмам и рекам: услышит мелодию веселый человек и начнет пританцовывать, услышит печальный — зарыдает в тоске еще горшей!

Тем временем госпожа Хуан ощутила, что роды приближаются, и послала служанку за князем. Вместе с госпожой Инь, Хун, Феей и Лотос он поспешил к павильону Мужнина Утеха, но опоздал: госпожа Хуан успела разрешиться от бремени и произвела на свет сына. Все подбежали к новорожденному: цветущий, прелестный младенец, и родился в шелковой рубашке! Поглядеть на внука пришли и родители князя. Старый Ян говорит:

— Младенец в рубашке — счастье для дома, бесценный дар Неба. И потому назовем мы его Ши-син, что означает Звездный Дар!

Князь, улыбаясь, обращается к госпоже Хуан:

— Мальчик резвый, весь в деда! Значит, долгий будет у него век!

А Сын Неба, расставшись с Яньским князем, каждый день справлялся у князя Шэня, нет ли вестей из Звездной Обители. Кончилось лето, наступила осень, прохладный ветер закружил в воздухе красные листья кленов, затрещали цикады, тоскуя по Люй Цзу-цяню.[404] Распустились цзяндунские лотосы, пытаясь развеять печаль Чжан Ханя.

Князь Шэнь предложил императору совершить прогулку по горам и рекам, чтобы отвлечься от мрачных дум. А что из этого вышло, вы узнаете из следующей главы.

Глава пятьдесят четвертая

О ТОМ, КАК, ПОКИНУВ ДВОРЕЦ, КНЯЗЬ ШЭНЬ НАВЕСТИЛ ДРУГА И КАК КНЯЗЬ ЯН СЛОЖИЛ СТИХИ ДЛЯ СЫНА НЕБА

Выслушав предложение князя Шэня, император сказал:

— Матушка наша слишком стара и не хочет отпускать от себя детей надолго. По этому мы не можем ехать с тобой далеко. А самое правильное — совсем никуда не уезжать. У нас в саду есть и холмы и ручьи, а в середине пруда мы выстроили даже Три горы.

Мы просто погуляем с тобой возле дворца!

Князь Шэнь почтительно отвечал:

— Чувствуя себя не слишком хорошо все последнее время, я возмечтал об отдыхе среди природы. Меня давно приглашает к себе князь Ян. В его поместье под названием Звездная Обитель высится красивая гора Красный Зонт, есть там и много другого любопытного. Было бы чудесно съездить туда, навестить друга и отдохнуть от забот.

Император улыбнулся.

— Выслушали мы тебя, и нам тоже захотелось развеяться среди зеленых дерев на горных склонах. Но монарх не волен поступать по своему желанию, и потому мы отпускаем тебя одного.

Князь не откладывая вызвал наложниц и говорит им:

— До недавних пор я не имел друга и потому все дни проводил с вами, слушая музыку или гуляя по горам и по берегам рек. Однако теперь друг у меня появился, и я еду к нему в Звездную Обитель, чтобы полюбоваться красотой горы Красный Зонт и насладиться приятной беседой! Князь Ян мне что родной брат, и я хочу взять вас с собой, чтобы проводить время как Се Ань[405] в Дуншани или незабвенный Ми Фэй![406]

Принцесса узнала, что супруг собирается уехать, и напутствовала его такими словами:

— Скоро пятнадцатый день восьмой луны, полнолуние. Ночью в небо выйдет круглая луна и будет светить ярче, чем когда-либо. Почему бы вам не проделать свое путешествие к другу по реке?! Сядьте в лодку, возьмите с собой вина и флейту и плывите в Звездную Обитель под полной луной. Погостите у князя Яна и приглашайте его к нам! Вспомните, как в подобном случае поступил Чжан Сянь![407]

Между тем Ян, который днем пребывал у себя в покоях, а вечерами прогуливался с наложницами по окрестностям, зашел как-то в павильон Багряное Облако и, застав там Хун, Фею и Лотос, говорит им:

— Завтра шестнадцатый день восьмой луны — некогда в ночь перед этим днем танский Мин-хуан и Ян-гуйфэй поднялись во Дворец Простора и Стужи, чтобы насладиться пением фей в радужных юбках и нарядах из перьев. Хотя мне далеко до Ли Сань-лана, а Звездную Обитель не сравнить с Дворцом Простора и Стужи, я все же хочу спустить на воду лодку и полюбоваться осенней полной луной!

Вечером все собрались у павильона Соперник Луны, где уже стояла лодка. Сели в нее и выплыли на середину реки, которая была запружена суденышками рыбаков. Река была спокойна, в небе висела круглая луна, по берегу бродили чайки. Ян попросил у рыбаков свежей рыбы для пира, и тут с дуновением ветерка прилетел негромкий звук. Князь вопросительно глянул на своих спутниц.

— Что это?

Лотос наклонила голову, прислушалась и говорит:

— Звук очень чистый и высокий. Думаю, это свирель рыбака.

— Нет, — возразила Хун, — неужели ты думаешь, что в такую тихую, безветренную ночь только мы одни любуемся луной?! Играет на свирели тот, кто, как мы, наслаждается красотой этой ночи!

Улыбнувшись, заговорила Фея:

— Я думаю, ни то, ни другое! Зеленые горы в этих краях высоки, зеленые леса густы — тоскливо одному, хочется видеть рядом друга! Играет не свирель, а флейта, и не простой смертный извлекает из нее такие нежные, проникновенные звуки! Некогда похоже играл Ван Си-чжи, ехавший снежной ночью к своему другу Дай Ань-дао[408] в Шаньинь, так играла Лун-юй, подавая весть о себе своему отцу, циньскому князю Му-гуну![409]

Ян вздохнул.

— Увы, нет теперь таких талантов, как Ван Си-чжи, некому навестить одинокого Дай Ань-дао и сыграть ему на свирели!

И при этих словах явственно послышалась песня:

Лодку светом луны

Наполнил и вниз отбыл.

Вот гора Красный Зонт —

В Звездной Обители я!

К вам, рыбаки на реке,

Будет просьба моя:

Проплывая, где Яна дом,

Крикните: «Друг приплыл!»

Вне себя от радости, Ян закричал: — Это же князь Шэнь приехал навестить меня!

Хун и Фея достали свои флейты и начали играть. Гость сразу узнал мелодию, слышанную им когда-то в саду под луной. Он вышел на нос лодки и, улыбаясь, сказал:

— Как поживаете, брат мой Ян? Вижу, что вы уже очнулись от «просяного сна»[410] и теперь способны наслаждаться музыкой и красотами природы!

Ян в ответ:

— Брат Хуа-цзинь! Я знал, что вы прекрасный музыкант, но не думал, что и свирель в ваших руках умеет звучать, как флейта!

Лодки сблизились, и друзья, взявшись за руки, сели рядом и повели беседу, любуясь луной. Циньские наложницы радостно бросились к Хун, Фее и Лотос, заговорили, затараторили все разом.

Лодки плыли по самой середине реки. Хун и Фея вновь взяли флейты и заиграли. Госпожа Го поддержала их, госпожа Бань читала стихи о луне. Чистые нежные звуки музыки взмывали к небу и сливались там с осенним гомоном природы, мысли друзей туманились, теряли очертания — обоим казалось уже, что у них за спиной появляются крылья, а они поднимаются ввысь, туда, где обитают небожители…

Князь Шэнь распахнул выходящее на запад оконце и выглянул: вдоль берега тянулись селения рыбаков, там и сям виднелись словно повисшие над водой красивые павильоны. Белые шапки облаков венчали макушки зеленых гор. Вот на севере показалась красивая, как лотос, гора Красный Зонт, вот осталась позади Звездная Обитель.

Князь Шэнь вздохнул.

— Брат Ян! Вы человек необыкновенный! Слава о ваших подвигах и вашей учености разнеслась по всему миру. К тому же вы обладатель этого чудного уголка и можете бродить по красивым полям, отдыхать среди зеленых лесов и ярких цветов. Простому человеку не под силу получить такие блага, видно, безгранична милость, уделенная вам всемогущим Небом! Ну как вам не позавидовать?!

Вдруг на берегу появились какие-то люди и подняли крик. Ян приказал слуге узнать, в чем дело. Оказалось, что из столицы от государя прибыл гонец: для князя Яна он привез послание и угощение из дворцовых подвалов, а для князя Шэня — кувшин с вином от принцессы.

Став лицом на север, Ян четырежды поклонился и вскрыл письмо, в котором оказалось стихотворение, написанное государем:

По далекой реке

Две лодки плывут рядком —

В них небожителя два

Песнью тешат сердца и вином.

Павильоны и терема,

Жемчуг, яшма — по берегам;

Так красивы, как будто их

Амитаба построил сам![411]

Держа листок бумаги двумя руками, князь трижды перечитал стихи: внимание государя очень тронуло его. Гонец передал Яну слова, что велел при этом сказать Сын Неба:

«Помните ли вы о нас, гуляя чудной ночью при ясной луне со своим другом? Мы шлем вам вина из наших подвалов, поднимите бокал за вашу встречу с князем Шэнем!»

Ян молча поклонился, слезы мешали ему говорить. Он смотрел на север, и тоска сжимала ему сердце.

Разлив вино по бокалам, князь Шэнь сказал:

— Вино прислал сам государь, поэтому выпьем его немедленно, как бы хмельны мы ни были! За встречу!

Между тем Хун обратилась к циньским дамам:

— Все мы умеем играть и петь! Так пусть каждая из нас споет свою любимую песню!

Циньские дамы дружно подхватили предложение Хун. А та продолжала:

— Князьям могут не понравиться наши песни, потому давайте отъедем подальше и развлечемся вволю одни!

— А что делать мне? — посетовала госпожа Те. — Все вы обучались музыке и пению с детства и можете плести голосом такие узоры, что и по шелку не вышить! Я же выросла в крестьянском доме, умею только рис есть да спать!

— И я не из княжеских палат, — рассмеялась Хун. — А рыбацкие или сельские песни тоже совсем не плохи. Но знайте, отказываться нельзя!

Услышав веселые женские голоса в отдалении, князь Шэнь говорит:

— Наши дамы покинули нас — любопытно, зачем? Давайте подберемся к ним поближе и выясним их тайну!

Так и сделали: подкрались, перебрались на нос лодки, где были женщины, и видят — окна плотно задернуты занавесками, из-за них доносятся шумные разговоры и дружный смех. Вдруг послышались ритмичные удары ладони по кувшину, и Хун запела:

Как пустыня, река пуста.

Эй, сорока, что мчишь на юг!

Что тебя испугало, скажи —

Лунный свет или флейты звук?

Праздник осени впереди,

Жду-пожду я луны восьмой,

Будем весело пировать,

Только суженый где же мой?

Юный друг, говорят, пора

На Дунтин поспешить давно:

Ну-ка чаще маши веслом —

Ждет чжуншаньское нас вино!

Как бы продолжая, затянула госпожа Бань:

От столицы нашей вдали,

Там, где пыль клубами встает,

Песнью, танцем, луной

Упиваемся мы допьяна.

На горе Гусушань турачи[412]

Возгласили — пришла весна!

Юный друг, вот бокалы тебе —

Разливай остатки вина!

И уйдем с дорожки луны,

Засиявшей на глади вод!

Хун похвалила:

— Хорошая песня — раздольная, широкая, необычная, и поете вы прекрасно!

Настал черед Феи:

Поднялись облака

Над горой Лазоревый град

И на наш Красный Зонт

Проливным упали дождем.

По Алмазной реке

Мой бумажный кораблик мчит,

Вместе с феей Хэн-э[413]

Наслаждаюсь я ветерком!

В мире нет никого,

Кто, как я, был бы жизни рад!

Женщины подхватили песню Феи, звучавшую так изящно и нежно. Бань и Го взяли Фею за руки и говорят:

— Мы знаем, что вы с детства томились в зеленом тереме. Но это не помешало вам стать подлинной феей!

Свою песню исполнила госпожа Го:

Ветру парус вручив,

По реке я плыву;

Лес и горы кругом

Так прекрасны сейчас!

Эй, луна! В небесах

Всем поведай молву:

Что Ткачиху нашел

На земле Волопас!

Когда кончилась и эта песня, госпожа Го обратилась к Лотос:

— Госпожа Лотос, вы наша хозяйка, и, хотя вы моложе всех гостей, вам петь впереди нас!

Лотос спорить не стала и запела:

Мне речная вода

Заместо вина,

А светильником мне —

Светоч неба, луна;

Не приду, не вернусь,

Коль не буду пьяна!

Эй, гора! Не пускай —

Хочет скрыться луна.

К другу еду, везу

Остатки вина!

Госпожи Бань и Го отдали должное Лотос.

— В песнях и музыке вам просто нет равных! Чудесно! У вас большой талант!

Затем спела госпожа Те.

В лес и горы иду,

И в руках моих — гусь,

Буйный ветер меня

К другу-месяцу мчит!

Кто остался внизу.

Мной навек позабыт.

Я с небесных высот

Красотой наслажусь!

От удовольствия Хун ударила рукой по кувшину и воскликнула:

— Ваша песня напомнила мне танское сочинение «Ветви бамбука».[414] Она совсем не похожа на наши напевы, заученные в зеленых теремах! Ну, а теперь послушаем Сунь Сань!

Та рассмеялась:

— Я ведь рыбачка из Цзяннани и знаю одни рыбацкие песни, но что делать, потешу вас!

Она запела, постукивая по борту лодки:

Облетели цветы камыша,

Появилась луна над рекой —

Веселей поднимай весло!

Мы найдем, где цветет абрикос,

Рыб сребристых наловим с тобой —

Веселей поднимай весло!

Перед нами гора Фучуньшань —

Не Улин, где персик расцвел!

Человек у реки Инчуань,[415]

Ты, с которым красавец вол!

Не хвались, что вол твой хорош, —

Это Яо и Шуня труды!

Веселей поднимай весло!

Эй, девица, груду белья

Опустившая в струи воды!

Не хвались своей красотой —

Вся твоя красота от весны!

Не олень ли стоит наверху,

На площадке Полной Луны?

Веселей поднимай весло!

Что случилось с Алмазной рекой —

Не Серебряной стала ль она?

Глянь, гора Красный Зонт

Фей небесных полна!

В мире места красивее нет,

Чем Обители Звездной край!

Нужно к берегу плыть скорей —

Веселей весло поднимай!

Лотос-меч возьми, оглядись:

Здесь красив и талантлив народ,

Среди женщин Небо лишь мне

Красоты никак не дает!

Длинная песня Сунь Сань пришлась всем по вкусу. Наслушавшись, князья перебрались на свою лодку и поплыли к берегу. Когда они поднялись в павильон Соперник Луны, им сообщили, что императорский гонец должен отбывать в столицу. Ян тотчас зажег светильник, отыскал узорную бумагу и начертал:

Лодку с берега в воду столкнул

При мерцающей в дымке луне.

К небожителям снова душа

Улетела в прекрасном сне!

Пью вино, драгоценный дар,

Пью, чтоб цвел-процветал наш юг,

И Серебряной плеск Реки

С неба слышится вдруг!

Князь Шэнь приписал на листке несколько строк от себя. Поклонившись четырежды в сторону севера, Ян наказал, чтобы гонец по возвращении передал Сыну Неба такие слова:

«Миновало несколько лун с той поры, как Ваш верный слуга покинул Вас, и вот получил я Ваше бесценное послание и Ваш опьяняющий сердце дар! Чем смогу я ответить на Вашу доброту? Те жалкие стихи, что я посылаю в ответ Вашему Величеству, говорят лишь о моей беспредельной верности Вам и благодарности!»

Гонец поклонился князьям и отбыл в столицу. Женщины ушли к себе, а друзья отправились в павильон Блаженный Покой. Как провели они грядущий день, вы узнаете из следующей главы.

Глава пятьдесят пятая

О ТОМ, КАК КНЯЗЬ ШЭНЬ ОСМАТРИВАЛ ЗВЕЗДНУЮ ОБИТЕЛЬ И КАК ХУН ОБРЯЖАЛА «НЕБОЖИТЕЛЕЙ»

Ян согласился исполнить просьбу гостя и показать ему свое поместье. Условившись обо всем с наложницами, он сказал князю Шэню:

— Каждая моя наложница живет в своем доме и устраивает его и сад по своему вкусу. Не угодно ли начать осмотр с павильонов?

Князь Шэнь согласился с радостью, и они двинулись в путь. Первым их принимал Райский Уголок.

— Я хотел всего лишь видеть, куда вы поселили своих красавиц, — сказал гость, замедлив шаг, — а вы привели меня если не в Сюцзиньцунь, то уж наверняка в терем Белого Журавля,[416] что под горой Улуфэн! Честно признаться, не ждал я увидеть такое — здесь впору устраивать музыкальные празднества!

Ян с улыбкой пригласил гостя подняться в павильон. Их уже поджидали три наложницы Яна и три циньские дамы. В красиво убранной комнате Фея, Бань и Го о чем-то спорили, и перед ними лежала на столике книга пояснений к сочинениям древних мудрецов. Хун и Те играли на цитрах. При появлении своих мужей женщины встали и почтительно приветствовали их. Усевшись, князь Шэнь огляделся: над курильницами вьется легкий дымок, на красиво разложенных покрывалах ни пылинки. Гость выглянул в окно: у ступеней павильона танцует пара белых журавлей, и кажется, что попал не в жилище человека, а в даосский храм! Гостям подали чай, полевые и горные овощи, кувшин вина, все было вкусно приготовлено, красиво разложено на блюдах и расставлено на столиках.

Князь Ян говорит:

— Брат Хуа-цзинь, вы проницательный человек, скажите-ка, кто хозяйка этого дома!

Гость пристальным взглядом обвел трех наложниц и проговорил после некоторого раздумья:

— Я не вижу ни пылинки, как на дорогах Нефритовой столицы. Можно подумать, что это жилище феи. Угадать трудно, ибо любая из ваших наложниц может быть здесь хозяйкой.

Ян предложил отправиться дальше, в павильон Багряное Облако. Наложницы обоих князей последовали за ними. Недалеко от павильона князь Шэнь осмотрелся и улыбнулся. На вопрос Яна, чему он смеется, князь ответил:

— Я почти догадался, кто здесь живет!

— Кто же?

— Еще чуть подумаю и скажу!

Гость поднялся в павильон, осмотрел со ступенек окрестности, снова спустился вниз, обошел терема Весенний Аромат, Легкий Ветерок, Белая Яшма и присел передохнуть в тереме Живая Природа.

— Я слишком рано пришел сюда, — вздохнул он. — Должно быть, здесь красивее всего, когда наступает девятая луна.

И тут с высокого шеста, что стоял возле павильона, поднялись в небо два сокола. Проводив их взглядом, князь Шэнь произнес:

— Ну, теперь-то я знаю хозяйку павильона Багряное Облако! Раз уж над ним веют золотые осенние ветры, а в высокое чистое небо взлетают соколы, чьи глаза за сто ли видят тонкий волосок, кружат среди луаней и фениксов, презирая всех прочих птиц, значит, как раз здесь обретается душа госпожи Хун! Цзи Сян-жэнь любил коней, Ван Си-чжи обожал гусей, а госпожа Хун должна предпочитать соколов — у каждого свой вкус!

Ян посмеялся и позвал хозяйку павильона. Неся на подносе вино и фрукты, явилась Хун. Подошла к гостю и говорит:

— Вы правы, Багряное Облако — мой дом. С него по ночам луна видна гораздо лучше, чем из прибрежного павильона Соперник Луны, Приглашаю вас, князь, сегодня вечером убедиться в этом!

— Я прибыл сюда незваным гостем, — отвечал князь Шэнь, — но мне так все здесь нравится, что не хочется уезжать. И раз уж вы почувствовали мое заветное желание и так любезно меня приглашаете, то не откажусь.

— Пойдемте теперь смотреть терем Роза Ветров, — предложил Ян.

Едва гости подошли к воротам павильона, как они словно бы сами собой распахнулись, и тут же пропел свою вечернюю песню петух, восседавший на заборе. Поднялись в павильон и, когда уселись на разложенные заранее чистые циновки, Ян обратился к гостю:

— Вот вы пришли в крестьянский дом, отчего же не назовете хозяйку?

Князь Шэнь помолчал, прислушиваясь к женским голосам на дворе, и спросил, где собрались женщины.

— Здесь за домом есть небольшой флигелек! — улыбнулся Ян.

Гость взял Яна за руку.

— Не могу догадаться, кто хозяйка, но думаю, что разгадка таится в этом флигельке.

Он поднялся, неспешно ступая, обошел павильон кругом, увидел флигель и заглянул внутрь: на окнах висят занавески, за яшмовым столиком сидят женщины и оживленно беседуют.

— Простите мою бесцеремонность, — извинился князь Шэнь, — ведь я без разрешения вторгся во владения Огненной Принцессы!

Все весело рассмеялись, а гость продолжал:

— Брат мой Ян оставил императорскую службу, махнул рукой на придворные чины и роскошь и уехал прочь из столицы. Почему он так поступил? Испугался, как бы счастье его не обернулось бедой! Но не будь у него стройного павильона Роза Ветров и прелестного павильона Райский Уголок, разве решился бы он на этот шаг? Теперь дальше: к чему привело решение князя Яна? Взять хоть госпожу Хун: она необыкновенная, неземная женщина, ей бы жить среди обожания и славы, а пришлось стать здесь затворницей! Госпожа Фея и госпожа Лотос были наложницами важного вельможи, могли делать то, что заблагорассудится, смотреть на то, что им нравится, слушать то, что им по сердцу, но вынуждены теперь обитать в крестьянских хижинах и чуть ли не в даосских приютах! Неужели это все радует моего брата Яна? Когда я впервые увидел госпожу Лотос в Чжэньнани, она показалась мне достойной неземной жизни, здесь же она довольствуется тихими сельскими радостями! Она хозяйка павильона, и я понял это до того, как вошел сюда.

Ян обратился к Лотос.

— Разве позволительно так угощать высокого гостя, приехавшего в нашу глушь! Убери-ка свой луковый суп и попотчуй дорогого друга чем-нибудь послаще!

Князь Шэнь улыбнулся.

— Я ведь в гостях не у вельможного Яна, а у отставного сановника, сельского жителя, — зачем же принимать меня, как во дворце? Напротив, угостите меня крестьянской пищей!

Лотос повернулась к наложницам князя.

— А что любит ваш господин?

— Поставьте перед ним на столе восемь знаменитых яств, — проговорила госпожа Те, — и он едва ли к чему-нибудь притронется. На нашего супруга не угодишь!

Усмехнувшись, Лотос подоткнула юбку и пошла на кухню: вычистила котел и начала стряпать. Попробовав приготовленное кушанье, она нарвала на восточном склоне салата, сняла с плетня тыкву-горлянку и наполнила ее отварным ячменем. Каждое зернышко благоухало и напоминало крупинку яшмы. Лотос положила все на поднос и почтительно поднесла кушанье сначала своему господину, а затем попросила служанку передать поднос гостю. Князь Шэнь в два счета опорожнил тыкву и воскликнул, обращаясь к своим наложницам:

— Живя во дворце, я обходился на день горсточкой риса, а сейчас съел целую тыкву! И чуть язык не проглотил — до того вкусно!

Между тем наступил вечер. Хозяева и гости вышли в сад: в небе тускло мерцала луна, под ногами покачивались тени деревьев. Откуда-то появились слуги с фонариками: их послала Хун освещать гостям дорогу. Все отправились в Багряное Облако. Хозяйка встречала гостей у входа. Князь Шэнь поднял голову и стал рассматривать крышу терема: на углах ее, словно звездочки, покачивались маленькие фонарики, между всеми двенадцатью столбами свисали хрустальные занавеси, их сиянье слепило глаза. На миг князю показалось, что стоит он возле Дворца Простора и Стужи! Он поднялся по ступеням и осмотрелся: на полу узорные циновки, белояшмовые сиденья застелены красными покрывалами, на столиках посуда из стекла и хрусталя, все чисто, все сверкает, отражая неяркий лунный свет, льющийся в комнаты.

И вдруг произошло чудо! Десять прекрасных девушек с пышными, сродни облакам, прическами, в зеленых шелковых юбках и белых носочках запели песню о ясной луне, закружились, взмахивая гибкими руками, в танце. Потом они запели «Из радуги яркий наряд» и протанцевали «Убор из перьев», — чистая мелодия лилась откуда-то с неба вместе с лунным сиянием. Оба князя с восторгом следили за сказочным зрелищем, от которого дрожь пробегала по телу. Хун, заметив это, улыбнулась и приказала служанкам принести лисьи шубы и предложила их гостям. Потом распорядилась разжечь бошаньские жаровни и подать вина. Князь Шэнь поглядел на Яна и вздохнул.

— Много раз уже видел я танец «Убор из перьев», а сегодня словно погостил у фей на луне, во Дворце Простора и Стужи. Мне даже кажется, что минувшие десять лет жизни провел я в дурном сне и только сейчас обрел ясность мысли и духа!

Хун приказала разжечь еще сотню жаровень, принести побольше вина и сказала:

— Вы побывали на небесном празднестве, а теперь попируем на земле! Согревайтесь, гости, добрым вином!

Все принялись за мясо и вино и вскоре перестали ощущать холод, разогрелись и повеселели. Князья скинули лисьи шубы и сидели румяные от выпитого. Три циньские дамы с весенним блеском на лотосовых щеках радостно смеялись и играли кто на лютне, кто на цитре. Когда же настала глубокая ночь, Ян встал, давая понять, что пиршество окончено, и сказал своим наложницам.

— С тех пор как я здесь поселился, ни разу не побывал на горе Красный Зонт. Князь Шэнь и его подруги уговаривают меня пойти на вершину!

С этими словами он удалился в сопровождении князя Шэня. Женщины тоже собрались было разойтись, когда Хун неожиданно остановила их.

— Завтра нас непременно попросят сопровождать князей. А что, если пойти на гору отдельно и подшутить над ними?

Госпожа Те улыбнулась.

— Я и сама об этом подумала, да не знаю, как это лучше устроить. Мы же не знакомы с местом. Может, нам пойти правее, если они направятся левой стороной?!

Хун улыбнулась, что-то пошептала подругам, и все они радостно расхохотались.

На другой день князья объявили, что идут в горы, и приказали приготовить все необходимое для путешествия.

И тут госпожа Го говорит:

— Боюсь, прогулка доставит вам мало удовольствия! Оба удивились, почему бы это, а госпожа Го поясняет:

— Госпожи Хун, Фея и Бань вчера простудились, всю ночь стонали, а сегодня совсем занемогли и не могут сопровождать вас.

Ян позвал Хун и Фею и спросил, в самом ли деле дело обстоит так, как поведала госпожа Го. Хун в ответ:

— Я слышала, что гора Красный Зонт — настоящий рай на земле. Здесь любили отдыхать Чисун-цзы, Ань Ци-шэн, Шуань-чэн[417] и Фэй-цюн.[418] Но, увы, мы столь слабы, что не в силах пойти с вами.

— Если вы не идете, — говорит госпожа Те, — и я остаюсь дома.

Ей вторит госпожа Го:

— Не подумайте, что это упрямство: ходить по горам, где много опасных круч, нелегко не то что больной, даже здоровой женщине!

Снова заговорила Хун:

— Наша Фея никогда по доброй воле не откажется полюбоваться прекрасными видами. Она могла бы, наверно, пойти с вами и больная, но оказалась бы лишь обузой. Лотос и две циньские дамы с удовольствием составят вам общество, но я, госпожи Бань и Фея вынуждены остаться дома и лечиться.

Как ни грустно было князьям, пришлось отправиться в путешествие только в сопровождении Лотос, Те и Го. Счет дней восьмой луны пошел на второй десяток. Дул свежий ветер, кружились в воздухе красные листья кленов, на ветвях деревьев поблескивал иней, под лучами солнца цвели хризантемы, землю устлала палая листва. Впереди в простых крестьянских одеждах ехали на осликах оба князя, за ними поспешали две циньские дамы и Лотос, позади тащились пять или шесть мальчиков, нагруженных всякой снедью и музыкальными инструментами. Попадавшиеся навстречу путники не узнавали князей, только удивлялись красоте и благородной осанке наездников.

Тем временем Хун, Фея и Бань тоже спешно собирались в путь. Хун нарядилась небожительницей и взяла в руку мухобойку, Фея и Бань, разряженные под даосов, взяли с собой веера из белых перьев. Недоставало только отроков-небожителей, слуг неземных дев. Вдруг вбежала служанка и сообщила, что в роскошных паланкинах прибыли две важные госпожи. Хун вышла встретить их: это были Лянь Юй и Су-цин, да не одни, а в обществе двух придворных дам! Бывшие служанки бросились к Хун.

— Мы приехали проведать вас и встретили по дороге этих придворных дам, которые едут к наложницам князя Шэня. Вот нас и оказалось четверо!

Хун приветливо приняла гостей и, улыбаясь, сказала:

— Само Небо посылает нам отроков-небожителей, теперь наш план удастся на славу!

Она наскоро посвятила их в свой замысел и прибавила:

— Князья уже в дороге, медлить нельзя!

Лянь Юй и Су-цин тут же облачились в одеяния небожителей, каждая взяла по кувшину с вином — настоящие слуги небесных фей. А придворных дам Хун обрядила иначе: одну даосом и попросила ее играть на флейте или свирели, другую же одела в алый халат и дала в руки веер в виде рогов оленя. Хун переодела еще нескольких служанок, и процессия двинулась в горы.

Хун знала, что, если подняться к вершине по главной дороге, путь займет пять-шесть ли. Если идти чуть приметной тропой мимо селения, всего два ли. Достигнув окраины поместья, женщины пересели из паланкинов на осликов и со смехом и шутками направились в горы. А что случилось потом, вы узнаете из следующей главы.

Глава пятьдесят шестая

О ТОМ, КАК НА СКАЛЕ ПЯТИ ДУХОВ НАЛОЖНИЦЫ ВЫВЕЛИ НА ЧИСТУЮ ВОДУ «НЕБОЖИТЕЛЕЙ» И КАК КНЯЗЬЯ ЛЮБОВАЛИСЬ ВОСХОДОМ СОЛНЦА С ВЕРШИНЫ ГОРЫ КРАСНЫЙ ЗОНТ

Гора Красный Зонт известна не меньше, чем горы Лишань. У подножья гора не более двухсот ли в окружности и издали кажется не очень высокой, однако с вершины ее можно увидеть чуть не всю страну. На склонах горы почти тридцать даосских обителей, ее оживляют причудливые скалы и множество горных речушек. Не удивительно, что весной и осенью сюда приходят полюбоваться красотами природы люди, которые дали имя едва ли не каждому камню на ней.

Князья не спеша двигались к горе, с любопытством разглядывая все вокруг и порой даже немного приотставая от процессии, чтобы получше рассмотреть какую-нибудь диковину. Солнце уже садилось, и надвинулись сумерки, когда путники достигли восточного склона. Неожиданно им навстречу вышел из кустов старый монах.

Ян почтительно приветствовал старца и спросил:

— Мы путешественники, ночь застала нас в дороге, не поможете ли нам, почтеннейший, найти приют до утра?

Монах поклонился.

— Жилище мое убогое, но комната для гостей чистая и светлая — милости прошу отдохнуть в ней.

Князья поблагодарили старца и последовали за монахом. После ужина Ян спрашивает даоса:

— Сколько же отсюда до Звездной Обители и до вершины горы?

— До Звездной Обители двадцать ли, — отвечал монах. — А сколько до вершины — точно не знаю. Думаю, не меньше сорока.

Ян с изумлением посмотрел на князя Шэня.

— Шли целый день, а одолели, выходит, всего двадцать ли!

Даос продолжал:

— Вы, господин, верно, шли большой дорогой, а по ней до вершины шестьдесят ли. Но есть еще малая дорога, там ходу не больше двадцати. А вообще путей и тропинок здесь много, выбирайте любую. Моя обитель — первое пристанище на главной дороге.

В разговор вступила Лотос:

— Скажите, почтеннейший, много ли странников в горах?

— Нет пока, ведь сезон красных кленов только начинается.

— Вы, дедушка, давно здесь живете и многое знаете, скажите, почему гора называется Красный Зонт, — спросила госпожа Те.

Монах отвечал:

— Сам я родом с гор Лишань и здешние места знаю не очень хорошо. Люди говорят, что некогда сюда спустился небесный дух, и тотчас красное облако, как зонтом, накрыло гору, и зазвучала неземная музыка, и разлился божественный аромат. Отсюда и название горы. А на ее вершине по сю пору стоит приют Божественный Аромат.

Госпожа Те рассмеялась.

— А вдруг тот дух и сейчас еще живет на горе, хорошо бы его увидеть!

Лотос возразила:

— Все это выдумки! Небожители не сходят на землю! Слышавшие этот разговор князья молча улыбнулись.

Утром следующего дня путешественники, простившись с даосом, пошли дальше и через несколько ли увидели чудесную картину: скалу, и с нее сбегает прозрачный ручей, справа и слева от ручья высятся громадные сосны с длинными ветвями, а неподалеку сложены из камней ворота, на которых красными иероглифами написано: «Селение Яшмовый Поток». Князья спешились со словами:

— Красивое место, остановимся отдохнуть! Усевшись на камни возле ручья, они приказали слугам разжечь костер и приготовить чай. Госпожа Го указала на ворота.

— На каждом шагу здесь какие-то надписи, красивые названия! Видимо, много выдающихся людей побывало в этих местах, и они оставили после себя след. Пойдемте посмотрим, может, увидим что-нибудь необычное!

Женщины взялись за руки и подошли к воротам, нараспев читая стихи; князья последовали за ними. Оказавшись вблизи, они подняли головы и на самом верху увидели ясные, будто только что высеченные строки:

Тысячу лет назад

На луане и журавле

Летел и увидел

Яшмовый этот поток.

Слышу свирель,

Но не вижу людей на земле,

Только в ветвях сосны

Шелестит ветерок.

Князь Шэнь прочитал стихотворение раз, и другой, и третий.

— Это сделал не простой прохожий, видна рука небожителя!

— Недаром говорят, что здесь бродят духи, — промолвила госпожа Те. — Но разве не мог сочинить эти стихи Ли Бо или Люй Дун-бинь?

Лотос снова выразила свои сомнения:

— Какой-нибудь праздный гуляка подделался под небожителей, чтобы посмеяться над несведущими, вот и все! Не верю, чтобы здесь обитали небожители!

Князья промолчали, снова сели на осликов и двинулись дальше. Через несколько ли остановились. Словно яшма, звенит ручей, по берегам его лежат причудливых очертаний камни, покрытые мхом, — волшебный, неземной уголок. Над ручьем высятся до небес скалы, — того и гляди, обрушатся на голову. Пришлось спешиться и двинуться вдоль ручья, ведя осликов за уздечку. Путникам стало страшно: сделают шаг — оглянутся, сделают другой — постоят. Но скоро ущелье расширилось, и вот уже князья с наложницами пьют вино в кленовой роще и играют на цитре. Вдруг в ручье появились красные листья. Лотос взглянула на них и прочитала стихи Ли Бо:

Кружатся, плывут

Персика лепестки —

В мире людей не сыскать

Кружащей цветы реки, —

и продолжала: — Но эти листья красного клена я не променяю даже на первые цветы второй луны! К счастью, в горах никто не вылавливает сетью цветы персикового дерева, потому будем искать дорогу к Персиковому источнику!

И тут Го воскликнула:

— Госпожа Лотос, вы только посмотрите, это не простые листья!

— Верно, на них что-то написано, — поддержала госпожа Те.

Она велела мальчику-слуге выловить листья и разложить их на камне. Женщины попытались разобрать знаки на листьях.

— Почерк очень изящный: видно, что написано не простым смертным! Только как их разложить, чтобы прочесть?

Подошли князья.

— О чем вы тут беседуете?

Госпожа Го собрала листья и протянула их своему господину.

— Взгляните, князь, не рука ли небожителя в этом? Князь Шэнь повертел листья перед глазами, разложил их в определенном порядке и прочитал незавершенное восьмистишие:

Зачем ручейку

Так стремительно мчать?

Что заставляет его

Подобно ….. бежать?

На пестроцветные облака

С веселым смехом гляжу,

Меж Фениксов белых я,

Их обгоняя, скольжу!

Он улыбнулся и подозвал Яна.

— Странные строки! Наши дамы и не заметили, что в первом полустишии недостает двух иероглифов! Не хотите их подобрать?

Женщины загрустили.

— Небо пожелало порадовать нас совершенным стихом и позволило бездушной воде унести два листочка!

Лотос равнодушно проговорила:

— Некогда Люй Дунь-бинь спустился с неба к людям и начертал стихи на кожуре граната, они сохранились по сей день. Но кто из небожителей выбрал бы для своих бессмертных творений полусгнившие кленовые листья? Все это обман — проделка дровосека или пастуха!

Князь Шэнь рассмеялся.

— Насчет небожителей вы, конечно, правы. Но с другой стороны, разве эти строки похожи на шутку простолюдина? Может быть, бродил по горам благородный муж, смотрел на опадающие листья, вслушивался в журчание ручья — и вот начертал стихи!

— Если это сделал земной человек, он должен быть где-то неподалеку, — вставила госпожа Те. — Давайте пойдем по ручью дальше и поищем незнакомого поэта!

Все согласились, но не сделали и десятка шагов, как глазам их предстал водопад, низвергавшийся с высокой скалы и рассеивавший вокруг белые, словно снежинки, брызги. Внизу же лежал плоский широкий камень со следами огня, очевидно, недавно здесь побывали люди.

Госпожа Го повернулась к Лотос.

— И это, по-вашему, проделки дровосека? Не поверю! Костер, на котором кипятили чай, почти уже остыл, а в воздухе до сих пор витает неземной аромат, разве вы не чувствуете? Я думаю, это следы небожителей. На обратном пути к Трем горам они пересели с журавлей на оленей и заехали сюда полюбоваться красотами Красного Зонта!

Лотос не могла сдержать улыбки.

— В самом деле, все это выглядит необычно: надпись на воротах исчезнувшего селения, кленовые листья со стихами в ручье… Если это шутки, то очень странные. Видно, придется поверить, что в наш пыльный земной мир пожаловали небожители и избрали для себя местом пребывания гору Красный Зонт!

Едва она кончила говорить, как мальчик-слуга подал ей два кленовых листа с надписями: один иероглиф означал «человек», другой — «дело». Все были поражены. Вдруг с восточного холма донеслась песня, путники прислушались и разобрали вот что:

Мелькают шляпки грибов,

Их можно собрать и съесть.

В небе плывут облака;

Люди! А вы тут есть?!

— Что это? — спросила изумленная госпожа Го. Ей не успели ответить; из рощи появился человек в даосской шляпе и в даосском халате, в руках веер из белых перьев, на плече плетеная корзина. Все бросились было к нему, желая спросить о здешних чудесах, но он исчез так же внезапно, как и объявился.

— Го, ты видела его? Лотос, кто это был? — затараторила госпожа Те. — Почему у него на плечах корзина? Зачем ему веер из белых перьев? Мы ведь знаем, что другой дороги к вершине нет, мы его нигде не встретили раньше, откуда же он взялся и куда исчез? Давайте искать его!

Взявшись за руки, женщины поднялись на холм и осмотрелись: как прежде, шелестел в ветвях ветер, в небе плыли белые облака, вокруг одни деревья да заросли высоких трав — где тут отыскать человека?!

Князья улыбнулись.

— Вы хотите найти небожителя?! Надо подняться повыше: приют Божественный Аромат уже близко, там мы, наверно, и сможем узнать что-нибудь о Чисун-цзы и Ань Ци-шэне!

Путешественники сделали еще несколько шагов и услышали звук свирели, но откуда он шел, понять было невозможно. Лотос приставила ладонь к глазам, вгляделась в даль и вдруг воскликнула:

— Посмотрите скорее наверх!

Все подняли головы: на вершине горы под сосной стояли два небожителя в алых одеждах с венцами вокруг чела, — один держал веер, другой играл на свирели. Различить их лица было невозможно, но никто не сомневался, что так прекрасны могут быть только обитатели неземного мира.

Князь Шэнь со вздохом произнес, обращаясь к другу:

— Брат мой Ян! Вы и сами теперь видите, что здесь обитают небожители, сошедшие на землю из Нефритовой столицы! Душа моя смущена, и мысли мои в смятении: что наши слава и богатства, все наши земные заботы — не более чем облака, которые исчезают от порыва ветра!

— А разве люди не могут быть небожителями? — отвечал Ян. — Ведь тот, кто гоняется за богатством и славой, барахтается в море тщеты, и нас может принять за небожителей, ибо смертный — это человек, поглощенный суетными мыслями и отягощенный хлопотами, а небожителю свойственны благородные думы и беззаботность! Взять хоть нас с вами: от дел устранились, живем среди прекрасной природы — чем не небожители, поселившиеся у горы Красный Зонт?!

В конце концов путники добрались до приюта Божественный Аромат. Это была скромная хижина, прилепившаяся к скале, светлая и опрятная. Из нее навстречу гостям вышел монах в черной шляпе из конского волоса, приветливо поклонился и предложил чаю.

Поблагодарив, Ян спрашивает:

— Далеко ли отсюда до вершины горы? Монах в ответ:

— Шесть или семь ли. Немного не дойдя до вершины, увидите большой камень — это скала Пяти Духов: некогда пятеро небожителей отдыхали там, и следы их пребывания сохранились по сю пору. Под скалой хижина, называется Приют Небожителей, там небесные гости приготовляли свой волшебный эликсир.

Ян улыбнулся.

— И откуда здесь столько небожителей?

Только завершили путники вечернюю трапезу, как солнце ушло за гору, и в небе появилась ясная луна, заблистали звезды — они были так близко, что их, казалось, можно тронуть рукой? Протяжно запел в сосновых ветвях ветер, отчего-то стало грустно. Путешественники решили побродить неподалеку, полюбоваться красотой ночи.

Госпожа Те обратилась к Лотос:

— До чего ярка луна в горах! Жаль, что не видят ее отсюда наши подруги Хун, Бань и Фея!

Тут к ним подошел монах и говорит:

— Вы ничего не слышите?

Женщины обратились в слух и различили песню свирели, то замиравшую, то вновь набиравшую силу. Госпожа Те всплеснула руками.

— Да это та самая свирель, которую мы слышали днем!

Лотос сделала вид, что ничего не слышит.

— Это ветер свистит в соснах. В горах никого нет, кому здесь играть?

Князь Шэнь улыбнулся.

— У ветра голос тонкий, а у свирели нежный, неужели вы не слышите разницы? Я узнаю мелодию: давным-давно ее сочинил Ван Цзы-цзинь! Преподобный отец, где это играют?

Монах взобрался на скалу, к которой лепилась его хижина, прислушался и говорит:

— Похоже, что у Пяти Духов, но ветер так шумит, что не могу быть уверен.

Ян взял князя Шэня за руку.

— Вам не кажется, что кто-то обманывает нас? Пойдемте на звуки и отыщем того, кто их извлекает.

Он попросил монаха показать дорогу к скале Пяти Духов, и все тронулись в путь. Порыв ветра пронесся над горами и снова принес пение свирели. Князь Шэнь повернулся к своим наложницам.

— Чудодейственные звуки: они возбуждают желание обрести крылья и устремиться в небо! Нет, не дано так играть простым смертным!

Госпожа Го вздохнула.

— Мы плохо разбираемся в музыке, сюда бы Хун и Фею! Они бы сразу сказали, человек это или небожитель играет!

Между тем, следуя за монахом, они почти достигли вершины. Вдруг монах поднял руку и, указав вперед, негромко проговорил:

— Видите огромный камень в зарослях бамбука? Это и есть скала Пяти Духов!

При свете луны путники увидели большую глыбу, на которой сидели и стояли люди, но ни обликом, ни осанкой они не походили на земных людей. На голове того, что сидел впереди, возлежал венец, плечи окутывали легкие одежды, в руках он держал веер. Сидевшие вторым и третьим по порядку были в даосском платье, на поясе у них висели небольшие кувшины, и они не походили на смертных. Четвертым был еще один даос, в руке его колыхался веер из белых перьев; в облике отшельника поражали благородство и изящество, не свойственные простым людям земли. Перед таинственными незнакомцами стояла небольшая жаровня, на которой кипел чай, и чудесный аромат его сразу ощутили и князья, и их спутницы. Они были потрясены так, как если бы в горах Пэнлай или Инчжоу встретились лицом к лицу с обитателями неба. Теперь уже никто не сомневался, что видит гостей из Нефритовой столицы. «Это небожители, и все, что я вижу, похоже на волшебную сказку, — подумал князь Шэнь, — не могут же иметь такой вид люди земли!» Он стоял и молча смотрел. Но тут двое, сидевшие на скале впереди других, достали из рукавов свирели, подняли глаза к луне и заиграли.

— Вам не знакома эта мелодия? — спросил удивленный князь Шэнь госпожу Те. — Мне она напоминает ту, какую мы слышали недавно в саду князя Яна!

Женщины промолчали. Князь Шэнь пребывал теперь в полной растерянности.

Решили послать вперед монаха: пусть подкрадется поближе и выяснит, кто играет на скале.

Скоро монах вернулся и говорит:

— Много лет провел я в этих горах, ни разу небожителей не встречал, но сегодня увидел!

— Как же они выглядят? — нетерпеливо спросила Логос.

— Пошел я по горной тропке, незаметно подобрался к скале, — начал рассказ монах, — и принялся смотреть во все глаза. Правда, луна как раз потускнела, и лиц их я не различил как следует. Увидел же вот что: у двоих лики словно белый нефрит, на головах венцы, на плечах алые халаты, первый держит в руке мухобойку, второй играет на свирели. У третьего — он в камышовой шляпе и в камышовой накидке — красивые брови и румяные щеки. Четвертый одет даосом, лик красоты удивительной, а по правую от него и по левую руку юные прислужники в зеленых одеяниях, волосы собраны на затылке в пучок, держат в руках кто кувшин из белого нефрита, кто поднос из зеленой яшмы, и у всех лица белее снега! Никогда ничего чудеснее не видывал! Они кипятили чай на жаровне, от его аромата у меня голова закружилась. Играли на свирелях. Я приблизился к ним, поклонился, первый небожитель свирель отложил и спрашивает:

— Ты кто такой? Я ему:

— Монах из приюта Божественный Аромат, пришел послушать вашу неземную музыку.

А он усмехнулся и говорит:

— Понимаю! Возьми-ка вот этот кувшин с вином и отнеси его Вэнь-чану!

И подал мне небольшой кувшин из белою нефрита, вот он.

Лотос недоверчиво взяла кувшин и обратилась к Яну:

— Князь, рискнете ли вы отведать это вино! Ян осушил предложенный ему бокал и сказал:

— Узнаю вино тысячелетней выдержки, оно похоже на то, что делала Хун по рецептам цзяннаньской Чунь.

Лотос попробовала.

— Не ошибаетесь ли вы, князь? Вино на самом деле молодое, но очень ароматное, совсем не напоминает земное!

Ян улыбнулся и взял Лотос за руку.

— Есть тут небожители или нет, какое нам дело? Луна сегодня удивительно хороша, пойдем-ка лучше погуляем вдвоем!

— Нет уж, — засмеялась Лотос, — я ведь простая смертная! Увидят меня небожители с вами, со света сживут!

Ян приказал монаху вести их дальше. Не успели они сделать десятка шагов, как два небожителя сошли со скалы и оказались двумя юными девами со свирелями в руках и с венчиками на головах.

— Как себя чувствуете, Звездный князь Вэнь-чан? — спросили они. — Мы прибыли на гору Красный Зонт по велению Нефритового владыки, чтобы развлечь вас во время вашей прогулки!

Князь Шэнь расхохотался.

— А я простой смертный и прибыл сюда по собственному желанию: навестить друга и полюбоваться красотами здешней природы! Как же быть мне? И долго ли вы еще будете нас дурачить?

Хун с поклоном отвечала:

— Вы не вправе сердиться: сами не взяли нас с собой, хотя недомогание наше было пустячным. Нам стало скучно, вот и надумали мы устроить эту месть. Мы верим, что вы нас любите и не станете гневаться на нашу безобидную шутку!

Князь Шэнь улыбнулся.

— Одного не могу понять: как вам удалось опередить нас, ведь вы, не в пример небожителям, не пользовались ни луанями, ни фениксами!

— Небожители трижды побывали в Башне Горного Солнца, и никто не узнал об этом, — сказала Хун. — Мы просто последовали их примеру.

В разговор вступил Ян:

— Я знаю, что небожители способны на чудеса, но только не на такие, как письмена на воротах и кленовых листьях, — вот что вас выдало!

Он заметил, что друг его выглядит обескураженным.

— Я вижу, вы никак не придете в себя, брат мой! От вина или от женских проделок?!

— Погодите смеяться! Когда заиграла свирель и даосы запели про грибы с красными шляпками, вы сами-то неужели не поверили в небожителей?! Нет, мы с вами квиты!

Оба расхохотались, а госпожа Те привлекла к себе Сунь Сань.

— А вот и даос, который выскочил из бамбуковой рощи и тут же исчез! Как тебя звать, любезный, и куда ты подевал свою корзину?!

Вдоволь повеселившись, они уселись на камни и принялись любоваться красотами гор при ярком лунном свете. Неожиданно сверху подул холодный ветер и выпал иней. Все мигом промокли и озябли и немедля вернулись в приют Божественный Аромат. Там переоделись и предались развлечениям.

В небе блестела Серебряная Река, шумел пронзительный ветер, голубая дымка заволокла горы.

На рассвете путники двинулись к вершине горы и вскоре были у цели. Здесь царил непроницаемый мрак, в двух шагах ничего не видно. Но вот над океаном показалось солнце: первые его лучи позолотили гребни волн и осветили все вокруг.

Князь Шэнь поднял руку и указал в сторону восхода.

Этот круглый диск только что прятался в океане, а теперь он уже сияет в облаках. Для мира столетие — это одно мгновение, потому от румянца на щеках до седины в волосах еще меньше времени! Только сейчас я понял, почему циский Цзин-гун оплакивал заход солнца в горах Юйшань!

Ян улыбнулся.

— Этот алый диск обегает всю землю и освещает три тысячи земных миров,[419] он не почитает это за труд, ибо так предопределено свыше. Он заглядывает в самые мрачные закоулки, в самые темные жилища, от его лучей не укроются даже бесы! Одни облака в силах преградить ему путь; они плавают в небе и порой мешают солнечным лучам пробиться к земле и излить на нее животворное тепло. Я хотел бы стать ураганом и разогнать облака на всех девяти небесах![420]

Меж тем небо посветлело, рассеялся утренний туман, и стало так светло, что за сто ли можно было различить волосок, лежащий на земле. Указав на вершины, видневшиеся далеко на юге, Лотос проговорила:

— Это южные отроги гор Цзиншань: их снежные пики заслоняют от моего взора земли моих родных. Жаль, что я не дикий гусь, который осенью улетает в те края!

Хун подняла кубок с вином и сказала:

— Древние мудрецы утверждали, что с вершины горы Тайшань мир кажется крошечным. В самом деле, если смотреть на все с такой высоты, то и четыре моря — капля воды, и каждая из шести сторон света — клочок суши. Взгляните на землю — отсюда она не больше моей ладони: с давних времен на ней рождались герои и кумиры, гении и красавицы, рождались и умирали. Давайте же не будем, милые подруги, приземлять горькими слезами и жалобами эти вечные горы и реки, вечный ветер и вечную луну!

Она опорожнила кубок, взяла в руки флейту и начала играть: полились чистые, нежные звуки, и подхватил их осенний ветер, промчал по всем трем небесным мирам и вознес на двенадцатое небо.

Князь Шэнь вымолвил:

— У вас такая необъятная душа, и в вас так много силы, госпожа Хун! Нам, мужчинам, не сравниться с вами!

Утром следующего дня князь Шэнь говорит монаху:

— На вершине мы побывали. Если есть здесь еще какие-то примечательные места, не сочтите за труд показать их нам!

Монах перечислил даосские храмы, назвал самые красивые в этих местах уголки и добавил:

— Самый знаменитый здесь — храм Пяти Сутр, а самое известное место — скала Приют Будды!

Князья сначала отправились к скале: огромные валуны громоздились там друг на друга, образуя неодолимую преграду. Под скалой бежит прозрачный ручей, на берегах его растут прекраснейшие деревья — ни дать ни взять Приют Фей в Нефритовой столице! Путешественники устроились на широком гладком камне, заварили чай, приготовили рис.

Хун осмотрелась и говорит:

— Взгляните, на камне имена разных людей. Выходит, это место привлекало многих. Давайте и мы оставим память о себе и о нашей прогулке!

Ян нахмурился.

— За всю свою жизнь я ни разу не осквернил надписью ни одного красивого уголка. Не понимаю, кому нужны здесь имена!

Хун возразила Яну:

— Я говорила не об именах. Пусть каждый напишет стих — если не лучше, чем на Каменном барабанев Цзи-ян, то и не хуже, чем на Каменной плите в Сяньшань![421]

Князь Шэнь поддержал предложение Хун, попросил принести кисть, и каждый сочинил восьмистишие. У Яна получилось оно таким:

Спустились на Красный Зонт

Небожители на заре —

Хотели видеть они,

Как солнце из моря встает.

Старый монах показал

Тропу на зеленой горе,

Сказал: «Где Будды Приют,

Там и будет восток и восход!»

Хун начертала вот что:

Безбрежен моря простор,

Луна кругла, холодна;

Прячу я Лотос-меч,

Верхом на луаня сажусь;

Туда, где стоят Три горы,

Стрелой на рассвете мчусь;

В небе, уже голубом,

Песня свирели слышна.

Фея сочинила такой стих:

Набежал ветерок.

Зазвенел подвесок нефрит;

До часа, когда закат,

Со скалой вода говорит.

Бьется она о скалу, —

Ах, ничего-то нет

За бокалом вина

Приятней мирных бесед!

Лотос запечатлела на камне такое сочинение:

Много в реке проток,

Шумят водопады в ней;

Гремя, как гром иль метель,

Пугает она людей

И в море без берегов

Вливается наконец,

Но где же пять облаков,

Небесный моря венец?!

Начертали свои стихи и князь Шэнь и его наложницы, после чего монаха попросили пройтись по надписям резцом.

Фея взяла цитру, провела пальцами по струнам и запела:

Убегает на запад день,

Река бежит на восток. —

С песней легко живу

Мне отведенный срок!

Выслушав песню, князья Опечалились, а тем временем в небо вышла луна, подул прохладный ветер, птицы попрятались в зарослях, — грусть вдруг охватила всех и стала невыносимой.

Взяв за руку Хун, Ян тяжело вздохнул.

— Мне еще нет тридцати, а я обладаю славой, молодыми и красивыми наложницами. Я счастлив и мечтал бы прожить вдали от столицы до ста лет. Но скоро дела снова потребуют меня во дворец, и я не смогу отказаться. Тогда уже не решусь я предсказать, будет ли еще когда-нибудь у меня прогулка в горы, подобная нынешней!

Хун улыбнулась.

— Видите, князь, реку и луну? Воды реки катятся быстро, но не выходят из берегов; луна бывает круглой, бывает похожей на серп, но сияние ее всегда ровно, во все времена года, на протяжении многих столетий, — и река, и луна остаются вечно самими собой. Так пусть и душа ваша будет всегда ясной, как эта луна, а мысль стремительной, как эта река. Покоритесь судьбе и отрешитесь от тревог!

На другой день Ян спрашивает монаха:

— Вы говорили, что в здешних местах много буддийских храмов, и самый знаменитый из них храм Пяти Сутр. Как пройти к нему?

— Это в двадцати ли отсюда, — отвечал монах. — Неподалеку от храма, в горах, живет отшельник, страстный подвижник по прозвищу Пастырь Отечества.

Ян выразил желание осмотреть храм и встретиться с отшельником. А что из этого вышло, вы узнаете из следующей главы.

Глава пятьдесят седьмая

О ТОМ, КАК У СКАЛЫ ПРИЮТ БУДДЫ КНЯЗЬ ШЭНЬ ПРОСТИЛСЯ С ДРУГОМ И КАК ФЕЯ НАШЛА ОТЦА В ХРАМЕ ПЯТИ СУТР

Между тем прошло уже почти полгода, как князь Шэнь уехал из столицы. Императрица день и ночь думала о нем, император скучал без верного подданного, и вот князю был послан приказ немедленно возвращаться.

Тем временем, совершенно забыв о делах, князь Шэнь бродил с другом по горам, хотя мысли о дворе все чаще приходили ему в голову. Но однажды прибыл гонец императора и вручил князю повеление государя. Князь обратил взор на север, четырежды поклонился и начал собираться в дорогу. В душе его воцарилась скорбь, как некогда у тех, кто расставался с друзьями под облаками Яньгуани и на берегах Вэйшуй.[422] Но что поделаешь: белая цапля улетает, камыш остается! А когда прощаются ласточки с журавлями, когда разлучаются друзья, то нет ничего лучше янгуаньской прощальной песни!

Опечаленный близкой разлукой, князь Шэнь говорит Яну:

— Брат мой Ян, счастливая судьба свела нас с вами, мы стали как два рога на голове одного вола, и помыслы наши явственны, словно яшма, разбросанная на льду. Мы связали себя узами дружбы и поклялись помогать один другому, а теперь провели столько времени вместе в этих прекрасных горах! Гуляя по вашему поместью, любуясь горой Красный Зонт, я забывал о мирских волнениях, о том, что меня ждут при дворе. И вот настал час проститься! Меня утешает лишь то, что скоро и вы, брат мой, будете во дворце, где возобновятся наши дружеские встречи и беседы!

Князь Ян отвечал с грустью:

— Дружба — одно из Пяти отношений, и если говорить откровенно, то друг так же близок сердцу, как брат. Может, я глуп, но мне понятны движения души Гуань Чжуна и Бао Шу-я, Юань Чжэня[423] и Бо Цзюй-и! Случайные встречи не влекут за собой печаль разлуки, но когда из жизни ушел Чжун Цзы-ци, то Юй Бо-я[424] никогда больше не прикасался к семи струнам, чтобы играть мелодию «Высокие горы и быстрые реки»! Настоящие друзья не вынесут разлуки, как же нам быть?!

Он достал вино и бокалы и прочитал начало прославленного стихотворения: «Выйдешь ты из Яньгуани, и останусь я один!» Даже листья на ветвях деревьев, даже облака в небе не желают расставаться друг с другом! Но вот уже три циньские дамы берут за руки наложниц Яна и льют слезы перед разлукой…

Проводив князя, Ян и три его подруги сели на осликов и с монахом впереди, указывающим путь, направились к храму Пяти Сутр. Им попадались деревья, которые упирались верхушками в небо, хрустальные ручьи, которые журчали среди сосен, камни, которые покрывала роса, — словом, удивительные, райские места! Через шесть-семь ли пути монах говорит:

— В десятке шагов на восток есть здесь чудесный уголок, не хотите посмотреть?!

Путники свернули с дороги и скоро через узкий проход вышли к селению, с четырех сторон окруженному каменной стеной, которая напоминала восьмистворчатую ширму из белого нефрита. Вдоль стены протекала чистая река, и в одном месте на огромной глыбе виднелась надпись: «Селение Белая Ширма». Из небольшой рощицы вздымались ввысь три громадные скалы, белые, как драгоценная яшма, и высотой они были не меньше пяти или шести чжанов. На вершине каждой рос красный рододендрон. Монах указал на скалы и проговорил:

— Эти скалы называют Яшмовым Лотосом, а напротив них, взгляните, — скала Лужайка Фей. Есть предание: когда в стране воцаряются мир и благодать, на вершине Яшмового Лотоса расцветают рододендроны. Эти цветы распускаются уже десять лет подряд, а в третью и четвертую луну красная тень от них ложится на воды реки!

Князь и женщины продолжали глядеть и вдруг посредине реки заметили многоярусный каменный терем.

— Что это такое?

Это молельня, сюда раз в году приходит Пастырь Отечества,[425] — объяснил монах.

Передохнув, путешественники продолжили путь и вскоре приблизились к храму Пяти Сутр. Народу здесь оказалось видимо-невидимо: паломники, монахи, монахини. Ян спросил у своего проводника:

— Зачем пришли сюда эти люди? Тот отвечал:

— Сегодня Пастырь Отечества будет читать проповедь!

— Мы хотели только осмотреть храм, но с удовольствием послушаем Пастыря, — проговорила Хун, — тем более что полезно очиститься от суетных мыслей!

Они приблизились к храму. Им навстречу вышли два монаха.

— Сегодня мы празднуем день обретения нирваны буддой Шакьямуни. К нам приходят люди со всех десяти сторон света, и мы разъясняем им учение Будды. Однако желающих послушать очень много, а Пастырь Отечества стар и не в силах принять всех, вы уж простите ему!

Ян говорит:

— Мы путешественники и приехали, чтобы осмотреть ваш храм.

Монахи улыбнулись и повели князя и его спутниц к башне над воротами храма; на втором ярусе башни написано: «Первый храм Пяти Сутр Восточного Неба». Строение в узорах желтого и голубого цвета, красные столбы поднимаются чуть не до неба, крыша сделана из голубой черепицы по зеленому мху, такая выдержит любое испытание временем.

С башни спустился молодой монах и начал рассказ о местных красотах:

— На востоке скала Белый Лотос, на юге пик Десяти Бодисатв, но сейчас еще не разошелся утренний туман, и их плохо видно. На западе — гора Бровь Красавицы, на севере — Красный Зонт, ее вершину можно различить только в ясную погоду — так высока она, что ее часто скрывают облака.

Ян поднялся на башню, полюбовался окрестностями и отправился осматривать храм. Миновав длинный проход, он попал в помещение, где читают сутры, затем прошел на террасу — здесь к каждому столбу были прикреплены буддийские поучения, а с потолка свисали колокольцы. Из келий слышалось бормотание монахов. Завидев гостей, они поспешно набрасывали на плечи шелковые накидки и приветствовали их, старые — спокойно и бесстрастно, молодые — почтительно и скромно, как и полагается служителям веры в знаменитом храме. Побывав в Павильоне Архатов и башне Семи Сокровищ, Ян и его спутницы по каменным ступеням взошли на площадку Будды, где стояли Часы-колокол.[426] В центре залы третьего яруса возвышалась статуя Бодисатвы милосердия, а справа и слева от нее — статуи седобородых старцев. Зала была напоена священным ароматом, повсюду стояли голубые знамена с изображением алого лотоса. Молодой монах пояснил настенные изображения.

— На первом месте сидит будда Шакьямуни, слева от него бодисатва Авалокитешвара, справа — бодисатва Кшитигарба.[427] На восточной стене изображено подземное царство и его владыка Ямараджа[428] — к нему после жизни отправятся грешники, на западной стене вы видите рай, куда пойдут праведники.

Монах повел их дальше: за молитвенным павильоном стоял небольшой храм Высших Истин, из дверей его навстречу гостям, опираясь на посох и помахивая четками из ста восьми бусин, вышел настоятель с длинными седыми бровями и бледным изнуренным лицом, которое говорило о твердости его духа и подвижническом нраве. Настоятель сложил ладони и поклонился, после чего проводил гостей к себе в келью.

— Сколько же лет вам, отец? — спросил Ян, усаживаясь.

— Семьдесят девять.

— А как вас зовут?

— Какое может быть у меня имя?! Называют Пастырем Отечества.

— А давно ли выстроен этот храм?

— Его поставили еще в эпоху Тан, а основатель нашей династии его подправил: выходит, лет ему — одна тысяча и сто, и после восстановления — более ста.

— Мы гуляли в горах и случайно узнали, что сегодня вы читаете проповедь, нельзя ли и нам присоединиться к мирянам?

Настоятель усмехнулся.

— Конфуцианцы осуждают буддийские проповеди, поэтому их читают не часто. Отчего-то стали стыдиться приносить жертвы на алтарь предков!

Меж тем возле храма собралось множество народу. Все хотели услышать старца. Монахи с шелковыми накидками через плечо установили возвышение, разожгли курильницы и распахнули двери: перед алтарем мерцали небесные огоньки, бледное сияние, исходившее от статуи Будды, озаряло помост. С башни Семи Сокровищ свесили шелковое полотенце с изображением лотоса. Пастырь Отечества в желтой накидке и парадном головном уборе взял в руки мухобойку и поднялся на Лотосовую площадку. Князь и наложницы смешались с толпой и приготовились слушать. Настоятель начал с «Образцовой лотосовой сутры», голос его звучал громко, разносился по всем десяти сторонам света и возвещал об истинных и ложных путях к Спасению, Монахи и послушники со сложенными ладонями сходили с площадки вниз, поднимали вверх курильницы и возглашали:

— Зримый мир — пустота! Он бесформен: нет у него ни длины, ни ширины, ни высоты!

Люди безмолвствовали. Вдруг один юноша улыбнулся и бросил:

— Мир без длины, ширины и высоты не имеет формы — пусть так, но тогда его нельзя увидеть!

Услышав это, пораженный Пастырь Отечества спустился с Лотосовой площадки и, сложив ладони, склонился перед юношей.

— Мудрые слова! Нам явился живой Будда! И я, ничтожный, готов смиренно выслушать его наставления!

Глаза всех устремились к юноше: лицо у него как цветок, окропленный росой, глаза сияют, словно пятнадцать утренних звезд, облик благородный, голос сладкозвучный и проникает в самое сердце. Это не кто иной, как знаменитая воительница Хун в наряде небожителя!

Скромно улыбнувшись, она говорит:

— Стоит ли считать откровением речи случайного прохожего?

Настоятель в ответ:

— В ваших словах, господин, — все четыреста восемьдесят тысяч сутр! Прошу вас, поднимитесь на Лотосовую площадку и скажите людям что-либо, они жаждут послушать вас!

Хун вежливо отказалась. Тогда настоятель приказал монахам расчистить место перед площадкой и пригласил Хун сказать свои слова оттуда. Хун, как была в венце и алом одеянии, прошла вперед и чинно уселась. Окинув гостя проницательным взором, настоятель взошел на Лотосовую площадку и обратился к людям с такими словами:

— Приблизьтесь же к нам все, кто постиг три равенства и три всеобщности,[429] и слушайте! — Он взмахнул мухобойкой и продолжал: — Учение наше не говорит о том, что существует форма и не существует пустоты и что Лотос — это бесформенная пустота. Оно проповедует совсем иное!

Хун встала.

— Пустота приобретает форму, а форма превращается в пустоту, и если бы не было Лотоса, не существовало бы и нашего учения!

Настоятель вопросил:

— Если бы не было нашего учения, кто бы тогда назвал его учением? Если бы не существовало Лотоса, кто назвал бы этот цветок лотосом?

Хун ответила:

— Нет другого чуда, кроме нашего учения, нет другого цветка, кроме Лотоса!

Настоятель отложил мухобойку, соединил ладони и произнес:

— Именно так говорил бодисатва мудрости Манджушри по прибытии в нашу страну, но до сих пор никто не мог постигнуть сущности его слов. Наверно, вы, господин, если не сами бодисатва, то его ученик!

Настоятель предложил Хун чаю и фруктов, а потом пригласил Яна вместе с наложницами в храм, зажег жир в чашах и повел с Хун беседу о буддийских догматах. Хун без труда отвечала на все его вопросы. Настоятель был поражен. Между тем все объяснялось просто: у даоса Белое Облако, который и был бодисатвой Манджушри, Хун переняла все свои знания о буддийском учении. Однако никогда прежде ей не приходилось заниматься его толкованием. Теперь она вступила в разговор, поскольку увидела в настоятеле достойного собеседника. Подивившись ее знаниям, настоятель сложил ладони и молвил:

— Скажите же мне, ничтожному, кто вы и откуда в наших краях?

Хун отвечает:

— Я из уезда Ханчжоу, что в Цзяннани, а зовут меня Хун.

Теперь к настоятелю обратился Ян:

— Во время проповеди я смотрел на вас, поражался вашей мудрости и учености и думал: почему вы, такой талантливый, такой верующий человек, поселились в глуши?

Настоятель немного помолчал и заговорил с грустью:

— Слава и позор, забвение и успех — все от судьбы: один становится монахом, другой преуспевает в свете. Я вижу, что вы спрашиваете не из простого любопытства, потому отвечу вам без утайки. Родом я из Лояна, вырос в зажиточной семье, увлекался музыкой и полюбил знаменитую лоянскую гетеру У, родственницу Ду Цю. Я выкупил эту женщину за тысячу золотых, и она подарила мне дочь, писаную красавицу и необыкновенную умницу, которую я без памяти обожал. Как раз в Шаньдуне объявились разбойники, и я ушел воевать против них. Через несколько лун разбойников усмирили, и я вернулся, но дома никого не нашел, и никто не мог мне сказать ничего о моей семье: одни говорили, что и жену и дочь разбойники убили, другие уверяли, что видели, как их обеих они увели с собой. Несносной сделалась моя жизнь, я удалился в горы, вскоре постригся в монахи и начал служить бодисатве Манджушри в горах Лишань. Единственным моим желанием стало посвятить себя учению Будды, единственной надеждой — когда-нибудь отыскать жену и дочь. В сутрах я нашел утешение и уже давно живу с чистой душой и безгрешными мыслями. Хотя изредка нападает на меня тоска по утерянной любви. Но к чему мне земные радости, если я посвятил себя служению вере?

Выслушав эту исповедь, Фея вдруг разрыдалась. Настоятель взглянул на нее и спрашивает:

— Кто вы?

— Я тоже родом из Лояна. Услышала, что вы мой земляк, и разволновалась! А как ваша фамилия, преподобный отец?

— Я из семьи Цзя.

— Вы говорите, что часто вспоминаете дочь, а как вы узнали бы ее, если бы вдруг встретили? Настоятель отвечал:

— Когда ей было три года, я не сомневался, что она уродилась в мать: такая же умница, уже понимала в музыке, играла на цитре и хорошо различала между высокими и низкими звуками. Если бы она осталась жива, то непременно прославилась бы музыкальными талантами, как Ши Куан и Цзи Чжа!

При этих словах Фея вздрогнула и замерла, только видно было, как часто она дышит. Настоятель всмотрелся в лицо Феи и спросил:

— А сколько вам лет?

— Восемнадцать.

— В мире много похожих на кого-то людей, — продолжал настоятель, — но чем дольше я смотрю на вас, тем больше нахожу сходства с женой моей, госпожой У.

И по возрасту вы ровесница моей дочери. Душа моя трепещет…

— А чем именно эта женщина напоминает вам госпожу У?

Опустив голову, настоятель долго молчал и, наконец, выговорил:

— Не следовало бы мне, монаху, в этом признаваться, но уж коль речь зашла о самом сокровенном, не стану таиться. Дело в том, что, уйдя воевать, я взял с собой портрет жены, который храню до сего дня. Вот, взгляните!

Он достал из сундука небольшой свиток, развернул его и повесил на стену. На свитке была изображена немолодая женщина, похожая на Фею, как две капли воды. Едва увидев портрет, Фея схватила его в руки и зарыдала в голос.

— Все совпадает: и возраст мой, и фамилия, и черты лица, и судьба! Нет сомнений: на портрете — моя мать, а перед нами — мой отец!

Успокоив ее, Ян обратился к настоятелю:

— Не станем поддаваться первому впечатлению. Есть ли у вас еще какие-нибудь подтверждения?

Настоятель взволнованно заговорил:

— У меня под мышками родинки, никто не знает о них, кроме утраченной мною жены, а она не раз говорила: «У твоей дочери точно такие же родинки».

Ян знал о них, а осмотрев настоятеля, убедился, что эта примета совпадает.

Тогда Фея подошла к отцу и поклонилась ему.

— Видно, согрешила я в прошлой жизни перед духами Неба и Земли, если трех лет от роду потеряла любимую матушку и, оставшись без крова, была продана в зеленый терем. Я знала лишь, что родителей моих нет в живых и что я из рода Цзя. Могла ли я подумать, что настанет день встречи с отцом?!

Тут разрыдался и настоятель:

— Увидев тебя в мужском платье, я решил, что ты юноша, потому не придал поначалу значения твоим словам. Какое счастье, что почти через двадцать лет я нашел тебя! Но не помнишь ли ты, что сталось тогда с твоей матерью и моей супругой?

— Когда разбойники пришли, чтобы ее увести, она прижала меня к себе и побежала. Они погнались за ней, тогда она, видя, что спастись не удастся, положила меня у дороги, а сама бросилась в колодец.

Слезы текли по щекам настоятеля.

— Мне скоро восемьдесят, я монах, и пора, казалось бы, забыть о жене и о любви. Но не могу: твоя мать происходила из низкого сословия гетер, но я всегда почитал ее как Авалокитешвару. Не забыть, какая она была красивая и благородная женщина! Но почему ты расхаживаешь по горам в мужском одеянии?

Фея начала свой рассказ о первой встрече с Яном, а завершила его историей о том, как они устроили представление на горе Красный Зонт. Настоятель выслушал, встал, поклонился князю и, сложив ладони, сказал:

— Простите, князь, мою неучтивость, я не догадался сразу, кто вы!

Ян улыбнулся.

— Не беспокойтесь, преподобный отец: вы старше меня, и скорее от меня требуется высшая почтительность.

Настоятель подсел к Яну и внимательно вгляделся в его лицо; с каждым мгновением он проникался к мужу своей дочери все большим уважением и любовью. Ян, в свою очередь, отнесся к настоятелю с должным почтением.

Оправившись от пережитого, настоятель подошел к Хун и Лотос и учтиво приветствовал их.

Хун в ответ проговорила:

— Я мечтаю расстаться с мирскими страстями и улететь за небесным посланцем в Западные края, — научите, как это сделать, отец!

Настоятель молвил:

— Вы красивы, вас ожидают пять счастий, зачем вам иной мир, где вы будете одиноки? Я другое дело: уже очень стар, и ничего меня здесь больше не ждет. Я нашел дочь, и больше мне нечего желать. Тело мое принадлежит отныне полностью храму, помыслы — Будде, мирские дела больше меня не касаются. Об одном лишь прошу вас: десять лет я молился о дочери в Белой Ширме, так пусть до скончания своих дней моя дочь будет с князем и с вами! В этом ее счастье! А я останусь у вас в неоплатном долгу!

Хун и Лотос низко поклонились настоятелю.

Два дня провел Ян в храме Пяти Сутр, дав возможность Фее и ее отцу наговориться, а на третий день начал собираться в обратный путь. Опираясь на посох, настоятель проводил гостей до дороги и на прощанье сказал:

— Законы буддийской веры осуждают проявление любых чувств, но, надеюсь, мне простите, ведь я не только монах, я еще и отец! Не забывайте же, князь, и вы, прекрасные девы, о тех слезах, которые я лью сегодня перед вами!

Он взял Фею за руку.

— Дочь моя, люби мужа и будь счастлива!

Фея рыдала, расставаясь с отцом. Настоятель взглянул на дочь в последний раз и побрел к храму.

Дома Ян сразу же приказал отослать Пастырю Отечества тысячу и серебром[430] на нужды храма Пяти Сутр и письмо. Фея добавила от себя к этому дару одежду и блюдо с овощами и фруктами.

Меж тем прошло уже семь лет с той поры, как Ян покинул столицу. Однажды на приеме во дворце по случаю пожалования наследнику престола титула князя император получил от Яна поздравление. Сын Неба отблагодарил верного слугу шелковым халатом с поясом, украшенным нефритом, и написал ответ, где сообщал, что призывает из отставки всех военных и гражданских. А почему это сделал император, вы узнаете из следующей главы.

Глава пятьдесят восьмая

О ТОМ, КАК СТУДЕНТ ЯН ЧЖАН-СИН ПОЛУЧИЛ ДИПЛОМ СО ЗНАКОМ ДРАКОНА И КАК ВЕРХОВНЫЙ ПОЛКОВОДЕЦ ЯН ЧЖАН-СИН ПОВЕЛ ВОЙСКО НА ПОМОЩЬ ЧУСКОМУ КНЯЗЮ

Старшему сыну князя Яна, Чжан-сину, матерью которого была Хун, исполнилось уже тринадцать, а среднему, Цин-сину, произведенному на свет госпожой Инь, двенадцать лет. Однажды в Лотосовом павильоне госпожа Сюй говорит Чан-цюю:

— Твои сыновья надумали ехать во дворец сдавать государственный экзамен на должность, что ты на это скажешь?

Князь приказал позвать сыновей, и когда те явились, сурово выговорил им:

— Вы еще молоды и слишком мало смыслите во всем, рано вам помышлять об экзамене. Идите-ка еще поучитесь!

На другой день госпожа Сюй снова заговорила о внуках:

— Когда ты вчера велел им идти заниматься наукой, Чжан-син молча кивнул, а Цин-син остался безучастным. Чем ты объяснишь это?

Князь говорит:

— Каждый из них пошел в мать: первый такой же скрытный, второй такой же покорный.

Госпожа Сюй вздохнула.

— Они у тебя уже большие, а я, увы, очень стара, но так хочу дожить до того дня, когда они приедут из столицы, сдав экзамен!

Князь улыбнулся.

— Я чувствую, вы поддались на уговоры Чжан-сина! Госпожа Сюй рассмеялась, а князь отправился в Багряное Облако поговорить с сыном. Там его встретила веселая Хун.

— Целыми днями ребенок твердит одно: отпустите меня сдавать экзамен, даже есть перестал! А сейчас убежал к деду, — сказала она.

— Верно говорит пословица: «Сначала воспитай жену, а уж потом сына!» — начал князь. — В нашей семье у Чжан-сина самый необузданный нрав. Трудно придется ему на экзамене!

Хун в ответ:

— Я слышала, будто на экзамен допускают всех, кому исполнилось пятнадцать, и даже тех, кто из глуши. И думаю, что Чжан-син рвется к славе вовсе не из необузданности, просто он весь в отца!

Князь усмехнулся и ничего не ответил.

Когда вечером он пришел в павильон Весенний Блеск, госпожа Сюй встретила его такими словами:

— Чжан-син опять просил отпустить его на экзамен. Когда я сказала, что он еще молод и слабоват знаниями, он ответил: «Гань Ло[431] сдал государственный экзамен девяти лет от роду — все решает талант, а не возраст! Пусть я еще не слишком силен в науках, зато, взгляните, бабушка, какие стихи я могу сложить за семь шагов! Разве они хуже, чем у Цао Цзы-цзяня?!» Я посмотрела ему в глаза и сказала, что, будь моя воля, я бы его отпустила. Пусть они вместе с Цин-сином едут!

Делать нечего, пришлось князю отпустить сыновей. Госпожа Инь не отходила от своего любимца, гладила его, просила быть в пути осторожным, но ни слова не говорила об экзамене.

Зато Хун, собрав сына в дорогу, напутствовала его так:

— Сын мой! Выдержишь испытание или нет, непременно возвратись домой и честно обо всем расскажи. Это тебе мой наказ, будь удачлив, прощай!

Сыновья почтительно откланялись родителям и пустились в путь.

Вскоре Чжан-син и Цин-син прибыли в столицу и остановились в доме сановного Иня. Родные встретили их радушно, усадили подле себя, не могли на них наглядеться. Сановный Инь взял Чжан-сина за руку.

— Ну, расскажи, чем занята твоя матушка в поместье?

Чжан-син почтительно отвечал:

— Заботится об отце, развлекается музыкой. Сановный Инь вздохнул.

— Ничего не может быть лучше! Твоя мать не наша дочь, не мы ее родили, не мы вырастили, но всегда любили ее, как родную. Смотрю сейчас на тебя и будто ее вижу: очень ты на нее похож. Жаль только, что стар я: удастся ли ее хоть раз еще встретить?!

Затем он повернулся к Цин-сину.

— Тебе исполнилось всего двенадцать! Не знаю, как твои успехи в науках, но смелости тебе, видно, не занимать. Как это ты решился ехать в столицу?

Цин-син признался:

— Отец нам не разрешал, это бабушка его уговорила. Чжан-син добавил:

— Мы хотим попасть во дворец и служить государю. Хватит корпеть над книгами!

Через несколько дней Сын Неба повелел собрать в Павильоне Усердия всех молодых людей, пожелавших поступить на военную и гражданскую службу. Среди испытующихся были и Чжан-син и Цин-син. Сочинения свои они написали единым духом, не отрывая кисти от бумаги. Прочитав их, император остался доволен: Чжан-сина пожаловал первой степенью отличия, Цин-сина — второй. Глашатай громко объявляет:

— Экзамен на государственные должности окончен. Кто желает участвовать в военных испытаниях, берите луки и стрелы!

Чжан-син сделал шаг вперед. Император удивился:

— Тебе же всего тринадцать лет, неужели ты владеешь и оружием? Любопытно посмотреть на твое умение!

Он повелел вручить юноше императорский лук и стрелу с белым оперением, все придворные устремили взоры на стрелка. Чжан-син закатал рукава рубахи, обнажив белые, словно нефрит, руки, натянул тетиву и пустил стрелу — как звезда, блеснув в воздухе, она попала точно в цель. Раздались громкие возгласы одобрения. Чжан-син выпустил еще пять стрел, и ни одна не пролетела мимо. Император похвалил его:

— Ты наша гордость: литературным талантом — весь в отца, военным — в матушку!

Сын Неба присудил юноше первое место в стрельбе, после чего объявил окончательные результаты испытаний. По разряду гражданских наук первое место и диплом со знаком Дракона получает Ян Чжан-син, второго места удостаивается Ян Цин-син, третьего — Су Гуан-чунь, сын Су Юй-цина. По разряду военных наук первое место и диплом со знаком Тигра присуждается Ян Чжан-сину, второе Лэй Вэнь-цину, первому внуку Лэй Тянь-фэна, третье — Хань Би-ляню, сыну Хань Ин-вэня.

Сановный Хуан говорит:

— Хань Ин-вэнь выслан из столицы как заговорщик и в своих преступлениях не раскаялся, позволительно ли его сыну занимать государственную должность?

Император не жаловал заговорщиков и вычеркнул имя Хань Би-ляня из списков, оставив в обоих всего четыре имени, после этого объявил о назначениях: Ян Чжан-син получил звание академика и должность начальника отряда Крылатых императорской конницы, Ян Цин-син и Су Гуан-чунь — должности инспекторов государственных экзаменов, Лэй Вэнь-цин — должность начальника отряда Тигров конницы императора. Всем отличившимся были вручены цветы корицы, вышитые по шелку, алые халаты и змеевидные пояса. Ян Чжан-син удостоился еще и коня из дворцовой конюшни и прекрасной сбруи. Приказав Ян Чжан-сину с братом приблизиться к трону, Сын Неба молвил:

— Ваш отец, князь Ян, — наша опора и надежда. Будет очень хорошо, если вы станете служить наследнику престола верой и правдой, как он некогда служил нам.

Государь подозвал сына и, указав на братьев, сказал:

— Вот верные твои подданные, запомни хорошенько наши слова!

Узнав, что Ян Чжан-син заслужил на экзаменах дипломы с Тигром и Драконом, императрица воскликнула: Это же будущий супруг для моей внучки! Доложите государю, что я желаю видеть этого юношу!

Говоря так, императрица имела в виду брак Чжан-сина с Чу-юй, дочерью циньского князя Шэня от его наложницы Го. Сын Неба приказал Чжан-сину немедленно явиться во Дворец Вечной Весны.

Пригласив Чжан-сина подойти поближе, императрица проговорила:

— Не в моих обычаях принимать у себя чиновников государя, но для тебя я сделала исключение, не только как для будущего супруга моей внучки, но и потому, что я очень люблю твою мать, люблю, как родную дочь. Ты ведь недавно из дому, все ли у вас там хорошо?

Чжан-син отвечал с поклоном:

— Благодаря вашим милостям все здоровы и счастливы!

А князь Шэнь, получивший тем временем титул чуского удельного правителя, уехал с принцессой и тремя своими наложницами в свое княжество.

Император подарил братьям тысячу золотых и музыкальные инструменты, чтобы они могли достойно отпраздновать радостное в их жизни событие, и приказал правителям Лояна и других городов оказывать по дороге высокие почести двум талантливым юношам, зачисленным на государственную службу. Прибыв домой, молодые чиновники в алых халатах, подпоясанных змеевидными поясами, прежде всего показали деду и отцу свои дипломы и награды. Дед взял их за руки и отвел в павильон, где они попали прямо в объятия бабушки и матерей. Усадив внуков по правую и по левую от себя руку, старый Ян говорит:

— Мой сын родился, когда я и ваша бабушка были уже немолодыми, и я не думал, что доживу до того дня, когда он прославится. А вот сегодня у нас пиршество по случаю успехов внуков! Мог ли я мечтать о таком?!

Однажды, когда князь зашел в павильон Мужнина Услада, госпожа Инь обратилась к мужу:

— Цин-син добился успеха на экзамене, но он еще так молод, да и не постиг всех премудростей. Попросите государя дать ему отсрочку от службы на десять лет. Пусть поживет с нами и еще поучится!

Князь в ответ:

— Если он и сам хочет того же, завтра напишу обо всем государю.

Затем князь зашел в Багряное Облако и видит: Хун читает с сыном какую-то книгу.

— Напрасно ты учишь его Шести планам и Трем тактикам, — усмехнулся князь, — ведь он намерен стать гражданским чиновником!

Хун в ответ:

— Позаботишься о настоящем, не обретешь хлопот в будущем! Раз уж ему служить при дворе, неужели ему достанет только учения Конфуция и литературы? Пусть знает и астрологию, и геомантию, и гармонию ветра и облаков, и превращения мыслей и чувств!

Меж тем минуло уже пятнадцать лет с того дня, как Сын Неба взошел на престол. В стране царил мир, народ благоденствовал, императорский двор пребывал в безмятежности. Одно только тревожило приближенных государя: дела политики и литературы пришли в упадок, начальники этих ведомств, не вникая в подлежащие их ответственности вопросы, ограничивались разговорами да отписками. Как-то после приема в Павильоне Усердия император вышел с придворными в сад, чтобы полюбоваться цветами, половить на удочку рыбу, почитать стихи. Неожиданно ему подают послание от чуского удельного князя. Государь вызывает чтеца и приказывает ему читать вслух. Вот что говорится в послании:

«Чуский князь Шэнь Хуа-цзинь почтительно приветствует Ваше Величество и имеет честь донести о следующем. Земли, что в трех тысячах ли от княжества Чу, давным-давно не платят нам дани, считают нас дикарями и даже порой совершают на нас набеги. Несколько лет назад варвары оттуда приплыли к нашим берегам, но буря разбила их лодки, и, казалось, они забыли думать о том, чтобы тревожить нас. Однако по весне свыше десяти тысяч их суденышек, оснащенных не виданным доселе оружием, пристали к нашим берегам, за одну ночь разгромили семь уездов и захватили более сотни наших селений. Хотя варвары еще далеко, в нескольких тысячах ли от княжества Чу, мы должны уже сейчас позаботиться о будущем и разработать планы. Следует немедля привести в готовность все крепости и укрепления, собрать конное и пешее войско для отражения и разгрома варваров. Положение опасное! Прошу простить за недобрые вести!»

Император тут же подозвал сановного Иня и показал ему послание. Верный царедворец говорит:

— Снова южные варвары вероломно напали на наши земли! Не думает ли ваше величество, что пора не мешкая вызвать в столицу Ян Чан-цюя и посоветоваться с ним!

Сын Неба принял это предложение. Но не успел он направить с гонцом письмо, как к нему с поклоном подошел государственный ревизор Дун Хун.

— В империи сейчас все спокойно, ваше величество, народ вкушает мир и покой! Если проявить беспокойство из-за набега дикарей, другие страны расценят это как нашу слабость. Я слышал такие разговоры: «Чуть что в стране случится, сейчас зовут князя Яна!» Если ваше величество снова вызовете его, люди встревожатся!

Император заколебался. С Дун Хуном нельзя было не считаться: родом из Чанъани, он в последнее время завоевал расположение государя своим умением хорошо ездить верхом и играть в конную лапту. Вес его при дворе был немалый, с ним не могли потягаться и вельможи постарше. Лишь одного человека он побаивался, князя Яна. И, вняв уговорам Дун Хуна, император решил было не посылать гонца, а подождать, что будет. Но через несколько дней от чуского князя пришло новое послание. Император с испугом взял его в руки и стал читать сам.

«Чуский князь доносит Вашему Величеству следующее. За два или три дня варвары захватили еще пять уездов, и положение стало угрожающим, отрядам Ч у не остановить нашествия! Скорее шлите на подмогу сильное войско. Мои лазутчики сообщают: варваров ведет Есянь,[432] хитрый и умный полководец, с ним даос по прозвищу Голубое Облако, весьма сведущий в магии, а еще — множество богатырей».

Это послание напугало императора не на шутку, и он тотчас вызвал к себе сановного Иня и приказал ему слать гонца за князем Яном.

А между тем князь сидел за письмом к государю по поводу своего сына Цин-сина, исполняя просьбу госпожи Инь. Вдруг появился императорский гонец и вручил ему послание государя. Обратив взор на север, князь поклонился и вскрыл пакет: рукой Сына Неба были начертаны всего три строки:

«Державе нашей грозит опасность! Только Вы можете ее отвести от нас. Гонцу дан приказ привезти Вас и славную Хун в столицу!»

Утром следующего дня князь вместе с Хун и Чжан-сином отбыл в столицу, где император с нетерпением ожидал их. Остальные члены семьи должны были ехать следом. Когда гонец доложил, что князь у ворот дворца, государь обрадовался и приказал немедленно звать его. Спустившись с трона и взяв князя за руку, он проговорил:

— Мы не видели вас семь или восемь лет, но государственные дела заставили нас прервать ваш отдых.

Князь почтительно поклонился.

— Я ничего не знал о нападении варваров, потому и не прибыл ко двору раньше. Ваше величество приказали мне явиться, и вот я перед вами. Чем могу служить?

Император положил на столик послание из чуского княжества. Князь Ян внимательно прочитал его и подумал: «Эти южные варвары лихо дерутся, если всего за несколько дней захватили пять уездов. А ведь княжество Чу не из слабейших! Да, видно, положение чрезвычайно опасное!»

Вслух же он сказал так:

— Княжеству Чу угрожает большая беда, и мы должны прийти ему на помощь. Следует сегодня же собрать всех военных и гражданских чиновников и разработать план действий!

Император кивнул и тут же вызвал во дворец отставного советника Хуан И-бина, сановного Инь Сюн-вэня, военного министра Су Юй-цина, министра церемоний Хуан Жу-юя, академика Ян Чжан-сина, военачальника Лэй Тянь-фэна, начальника отряда Тигров Лэй Вэнь-цина и многих других и сказал им:

— Южные варвары напали на княжество Чу, местное войско терпит поражение за поражением. Слушаем ваши предложения!

Начал сановный Хуан:

— Страна этих варваров невелика, но вредит нам изрядно! Надобно послать туда сильное войско и проучить негодяев!

Продолжил сановный Инь:

— Необходимо найти при дворе талантливого полководца и поручить ему разгромить врага!

Слово взял князь Ян:

— Издавна княжество Чу славилось своей неприступностью, так что сколько-то времени оно еще продержится. Необходимо собрать чуское ополчение и помочь местным отрядам пятью-шестью тысячами постоянного войска. Совместными усилиями мы разобьем захватчиков!

Заговорил военный министр Су Юй-цин:

— Сообщение чуского князя пришло несколько дней назад, следует поспешить с отправкой туда войск.

Не утерпел Лэй Тянь-фэн:

— Если вашему величеству нужен талантливый полководец, то не сыскать никого талантливее князя Яна!

Император вздохнул.

— Князь Ян уже сражался и против южных и против северных варваров, вправе ли мы еще раз подвергать его суровым лишениям?!

Су Юй-цин предложил:

— Пусть князь поедет вместе с госпожой Хун. В случае надобности она поможет ему, хотя едва ли это потребуется такому многоопытному полководцу. Нельзя забывать, что южные варвары — очень опасные враги!

Лэй Тянь-фэн произнес:

— Военный министр прав: если за дело не возьмутся князь Ян и госпожа Хун, мы потеряем княжество Чу. Я же в свой черед, хоть и стар, но секиру держать могу и готов возглавить передовой отряд, чтобы швырнуть к ногам вашего величества головы двух-трех богатырей из стана варваров!

Голос старого воина звучал грозно, волосы поднялись дыбом, словно пики. Лик императора просветлел.

— Я всегда был уверен в тебе, славный Лэй!

Государь вопросительно взглянул на Яна. Но тот не успел даже слова сказать, как вперед шагнул юноша и заявил:

— Я еще молод, но готов повести за собой войско и вернуться с победой!

Все взоры обратились на юношу: у него белое, как бесценная яшма, лицо, выразительные глаза, тонкие брови, и это — академик Ян Чжан-син!

Пораженный император обратился к князю:

— Князь, ваш сын еще очень молод, но рвется в бой, что вы на это скажете? Известно, никто лучше отца не знает своего сына!

Князь в ответ:

— Да он глупый мальчишка! Ему вскружили голову ваши похвалы, вот он и пытается оправдать их, хотя у самого еще молоко на губах не обсохло! Если ваше величество доверите ему войско, это будет неосмотрительно.

Тут входит вестовой и подает государю пакет.

— От кого? — спрашивает Сын Неба.

— Послание удельной правительницы Города луаней госпожи Хун!

Император оживился.

— Любопытно, что пишет нам госпожа Хун!

Он приказал инспектору Су Гуан-чуню читать. Вот что сообщала Хун:

«Удельная правительница Хун почтительно приветствует Ваше Величество и имеет честь заявить, что настало время, когда каждый верный государю подданный обязан положить все силы на разгром варваров, вероломно напавших на нашу страну и ввергнувших ее в пучину бедствий. История сохранила для нас предание о том, как танский Ди Жэнь-цзе[433] и сунский Цао Бинь отправили воевать своих сыновей, и потомки оправдали их, ибо дело касалось судьбы державы. Я, в прошлом недостойная гетера, обласкана Вашими милостями, живу в богатстве и знатности, пользуюсь всеми мирскими благами, и пусть я ничтожна, как муравей или блоха, пусть глупа, как свинья или рыба, а все равно готова умереть на поле брани, чтобы доказать Вам свою преданность. Жаль будет только, если Вы не найдете более достойного человека при дворе: если я вновь поведу войско, чужестранцы станут смеяться и скажут, что в стране Мин перевелись храбрые мужчины! Потому я по примеру древних предлагаю Вашему Величеству доверить войско моему сыну. Его зовут Ян Чжан-син, он отважен, как его отец, осмотрителен, как его мать. Я готова пожертвовать всем, что имею, дабы отплатить Вашему Величеству за безграничные милости. Еще хочу сказать, что сверстник сына по имени Лэй Вэнь-цин, внук славного воина Лэй Тянь-фэна, обучен мною искусству владения мечом и выстоит перед любым богатырем. Юноши могут сражаться бок о бок, и вместе стоят многого!»

Письмо Хун порадовало императора, и он приказал:

— Назначить академика Ян Чжан-сина на должность помощника военного министра, возвести его в звание Верховного полководца, вручить ему шелковый халат, золотую кольчугу, жезл с белым султаном и позлащенную секиру и через три дня направить в войско!

Князь Ян почтительно говорит:

— Ваше величество! Вместе с моим сыном государственный экзамен по разряду военных наук готовился держать Хань Би-лянь, юноша храбрый и в военном искусстве сведущий. Позвольте и ему присоединиться к войску!

Император в ответ:

— Мы слышали о достоинствах этого юноши, но дело в том, что его отец Хань Ин-вэнь оказался в свое время в числе заговорщиков, потому мы вычеркнули имя Хань Би-ляня из списков. Но раз вы просите за него, князь, мы готовы уступить вам. Жалуем Хань Би-ляню звание и разрешаем ему идти в поход.

Прием закончился, сановники разошлись. Верховный полководец Чжан-син отправился домой.

Наутро он зашел к Хун проститься.

— Завтра я уезжаю, матушка! Что скажете мне в напутствие?

Хун улыбнулась.

— Зачем спрашиваешь? Теперь ты и сам большой человек, мать тебе не указ!

Сложив ладони, Чжан-син поклонился.

— Я еще глуп, и советы ваши для меня превыше всего!

Хун со смехом обратилась к князю:

— Сегодня луна диво как хороша, не хотите ли, князь, прогуляться с сыном по саду?

Понимающе кивнув, князь взял сына за руку и вышел с ним в сад. Стояла поздняя весна, ясная круглая луна освещала распустившиеся цветы и деревья, отбрасывая на землю их ветвистые тени.

— Принеси мой двойной меч! — приказала Хун служанке.

Та убежала и вскоре вернулась с мечами. Хун взяла их, вышла в сад, сделала, играя мечами в лунном свете, несколько шагов вперед, потом назад — и вдруг без следа исчезла, только белая дымка появилась в воздухе, повеяло холодком, да с деревьев попадали листья.

Отец говорит сыну:

— Не разучилась еще твоя мать владеть оружием!

Только он это сказал, как в небе сверкнул Лотосовый меч и со свистом рассек белую дымку — испуганно вспорхнули с ветки два турача и помчались к востоку. В небе появился второй меч — он преградил путь птицам, и те повернули на запад. Но и там их встретил меч — с жалобным криком одна птаха повернула на северо-восток, другая — на юго-запад. А в небе засверкали тысячи мечей, со всех сторон света, и, не зная, куда им деться, бедные турачи подлетели к князю. Улыбнувшись, князь засучил рукава и схватил мечущихся птиц. И тут с неба спустилась на землю Хун и проговорила:

— Из-за этих варваров пришлось напугать бедных птах!

Потом повернулась к сыну.

— Подбери-ка опавшие листья да погляди на них! Чжан-син взял несколько листьев и на всех увидел отпечатки меча.

Хун пояснила:

Этот прием называется «Феникс клюет плоды», им пользуются в бою против многотысячного войска, когда нужно уничтожить всех без остатка. Есть и другой прием: «Паук опутывает бабочку» — в этом случае меч настигает врага, даже если он взлетит под облака или зароется в землю. Много лет училась я искусству владения мечом, но никогда своим умением не злоупотребляла и понапрасну крови не проливала, отец твой хорошо знает это. А у тебя еще нет опыта в ратном деле, потому запомни: если ты поддашься злобе или обиде и начнешь убивать людей с ненужной жестокостью, то тебя станут страшиться даже твои собственные воины, а это на руку врагам!

Верховный полководец дважды поклонился матери, благодаря за науку.

На третий день Чжан-син выехал в войско, император проводил его до южных окраин столицы и самолично подтолкнул его экипаж, сказав на прощание:

— Мы вручаем вам судьбу страны, возвращайтесь с победой!

Тем временем чуский князь Шэнь Хуа-цзинь, отправив два послания на высочайшее имя, ожидал подхода войска из столицы, но его все не было и не было. Правитель южных уездов доложил, что минувшей ночью в третью стражу более десяти тысяч варваров перешли рубежи княжества и окружили уездный город, так что положение сложилось крайне опасное. Князь велел немедленно созвать на совет всех приближенных.

— Южные уезды — сердце нашего княжества, — начал он, — и если мы не остановим врага сейчас, то под угрозой окажется и столица!

Однако на другой день князю докладывают снова:

— Варвары движутся к столице княжества!

Князь Шэнь побледнел.

— Враг на пороге, а у нас до сих пор нет даже командующего войском, кто возглавит оборону столицы?

Приближенные в ответ:

— Такой большой город, как нашу столицу, нам не удержать, но в крепости Колючей мы вполне сможем отсидеться, дожидаясь подхода больших сил из внутренних земель страны.

Крепость Колючая была расположена на горе Фан-суншань, что на берегу реки Ханьшуй,[434] и окружена зарослями колючих деревьев, от которых и пошло название укрепления. Она считалась вполне надежной, и только одно смущало князя Шэня — ее малые размеры и ограниченное количество оружия и пропитания на ее складах.

Меж тем наступила ночь, и тут вдруг раздался страшный шум: это полчища варваров начали ломиться в южные ворота города. Князь Шэнь не растерялся и вместе с принцессой, тремя наложницами, дочерью Чу-юй и несколькими тысячами воинов покинул столицу через северные ворота и скрылся в крепости Колючей. А варвары ворвались в город, разграбили его подчистую и обложили крепость. Три дня и три ночи отбивались чуские воины от врагов, князь сам стрелял из лука и швырял вниз камни. Но вскоре варвары притащили высокие лестницы, приставили их к стенам и начали карабкаться вверх, пытаясь проникнуть в крепость. Им это не удалось, но они разузнали, что у осажденных нет ни пропитания для воинов, ни корма для лошадей, что оружия очень мало, и сжали крепость железным кольцом. Они рассчитывали сломить минов голодом. Поняв намерения врага, князь Шэнь тяжело вздохнул.

— Видно, Небо определило нам смерть как раз здесь! Он вскочил на коня, решив принять смерть в бою, но дочь с плачем вцепилась в рукав его халата:

— Государь пришлет нам подмогу, подождите немного, отец, хотя бы несколько дней!

Вняв ее мольбе, князь Шэнь приказал накрепко запереть все ворота и никого не впускать в крепость.

Тем временем Верховный полководец Ян Чжан-син спешил на помощь: всюду, где проходило его войско, враги сдавались без боя! Возле рубежей княжества Чу минские воины увидели следы кровавых злодеяний варваров: в селеньях не осталось ни петуха, ни собаки! Ночью, между третьей и четвертой стражами, войско минов приблизилось к столице княжества. Тускло светила луна, ворота распахнуты настежь, варвары жгут смрадные костры. Верховный полководец отвел войско на несколько ли назад, велел воинам устраиваться на отдых, затем вызвал одного из военачальников и приказал:

— Подберись незаметно к окраинам города, и если встретишь кого-нибудь из местных жителей, приведи ко мне!

Вскоре к Чжан-сину доставили трех стариков. Верховный полководец спрашивает у них:

— Где ваш князь? Старики отвечают:

— Укрылся в крепости Колючей, но не может оттуда выйти — варвары окружили его.

— А сколько там варваров и где их предводитель?

— Сколько, не ведаем, а предводитель и богатыри варваров все у крепости.

Чжан-син отпустил старцев с миром и подозвал Лэй Вэнь-цина:

— Возьмите с собой несколько тысяч воинов, снимите с коней удила и тихо подойдите к городу. У самых стен поднимайте страшный шум, будто нападаете. В город не входите, молчком ловите всех варваров, которые кинутся бежать из города.

Лэй Вэнь-цин сделал так, как ему приказали. Подобравшись поближе, он увидел, что ворота распахнуты, варвары греются у костров, дозорные по трое — пятеро стоят и болтают. Лэй дал воинам знак, те подняли ужасающий грохот. Варвары в ужасе бросились к воротам и крепко-накрепко заперли их, затем поднялись на стены и начали осыпать стрелами отряд минов. Тогда Лэй предпринял ложное наступление на город, захватил в плен нескольких дозорных и с ними вернулся в стан.

Верховный полководец отдал ему новый приказ:

— Чуский князь окружен в крепости Колючей, его жизни грозит опасность. Поэтому сегодня ночью вы нападете на врагов у крепости, а завтра мы всеми силами пойдем на столицу княжества!

Отпустив пленных, Чжан-син приказал бить в барабаны и стрелять из пушек, а воинам — кричать как можно громче, чтобы дрожали земля и небо, сотрясались горы и реки. Отпущенные на свободу пленные побежали сломя голову и, прибежав к своему предводителю, рассказали о хитрых передвижениях минского войска. Предводитель тотчас отозвал почти все свои отряды из столицы и приказал готовиться к обороне.

Между тем Чжан-син вызвал Лэй Вэнь-цина, изложил ему план и приказал немедленно действовать.

Велев заткнуть воинам рты деревянными кляпами, чтобы они не могли случайно звука проронить, Ян Чжан-син под покровом ночи подошел со своим войском к южным воротам города и ворвался в него — внутри оказались только больные да старики.

Заняв столицу княжества, Чжан-син приказал запереть ворота, расседлать коней и всем принять беззаботный вид. Оставшиеся в городе варвары переглянулись.

— Самое время бежать отсюда!

Они незаметно перелезли через стену, добрались до своих и рассказали предводителю, что происходит в городе. Тот решил проверить правдивость их слов: поднялся на холм и оглядел город. Тускло свети! луна, огни в домах погашены, изредка звонит колокол, отмечающий смену страж, и, по всем признакам, минская сила спит крепким сном. Довольный, он говорит:

— Их войско проделало длинный путь, и, конечно, все свалились с ног от усталости! А мы воспользуемся этим и снова заберем у них город!

Он разделил свое войско на две части: одну оставил у стен крепости Колючей, другую повел на приступ. Неожиданно у него за спиной послышалась пальба. Он оглянулся и увидел: прямо на него несется с тысячью воинов минский военачальник, размахивает мечом и кричит на всем скаку:

— Командир минского войска Лэй Вэнь-цин давно ждет тебя, предводитель варваров! Отведай-ка моего меча!

Мины напали на врага с востока и с запада. Предводитель варваров растерялся. И тут распахнулись северные ворота города, и из них выступил еще один минский военачальник с длинным копьем наперевес и кричит громовым голосом:

— Это я, командующий войском на походе Хань Би-лянь! Поберегись, предводитель!

Минское войско оказалось и спереди, и сзади, и с боков. Предводитель варваров не принял боя, хлестнул коня и ускакал без оглядки. Конница преследовала его и у стен крепости Колючей дала варварам сражение. Военачальники минов были полны юношеского задора, горели желанием отличиться после только что успешно сданных государственных экзаменов. Их мечи и пики сверкали, как молнии, каждый снес головы тысячам варваров. Бой еще не закончился, когда все увидели, что луна уже скрылась за западными горами, а с востока поднимается солнце. Между тем на окрестных холмах и полях кишмя кишели варвары, сжимая железное кольцо вокруг юношей все туже и туже. Лэй и Хань переглянулись:

— Мы слишком увлеклись преследованием и оторвались от своих, надо выбираться из окружения!

Тут к ним подскакали два богатыря из вражеского стана и, держа пики наперевес, закричали:

— Вы окружены, бежать вам некуда, сдавайтесь!

Лэй и Хань ринулись вперед: десять раз сходились с врагом, но никто не одолел. Богатыри были прославленными воинами в стране варваров: одного звали Темур, он искусно владел топором, имя другого было Байань, и он умело сражался мечом. У Темура было черное лицо, рост его превышал десять чи. Богатырь обладал страшной силой и мог голыми руками задушить дикого зверя. Краснолицый Байань был необъятен телом и умел взлетать в воздух на высоту в несколько десятков чжанов. Как говорится, с такими лучше не связываться. Но Лэй и Хань не дрогнули: мелькали мечи и пики, белыми снежинками сыпались искры, от боевых кличей дрожали земля и небо.

А князь Шэнь, увидев близ крепости минских воинов, поднялся на башню над южными воротами и стал наблюдать за сражением. Увидев, что варвары теснят минских храбрецов, князь громко воскликнул:

— От исхода этого боя зависит наша жизнь!

А что произошло потом, вы узнаете из следующей главы.

Глава пятьдесят девятая

О ТОМ, КАК, ИГРАЯ В МЯЧ ВЕРХАМИ, МИНИСТР ЯН ЧЖАН-СИН УБИЛ ДУН ХУНА И КАК ПОЧТЕННЫЙ СУНЬ, ПРИЕХАВ В СТОЛИЦУ, ВЫДАЛ ЗАМУЖ СВОЮ ДОЧЬ

Битва четырех богатырей продолжалась. Внезапно Темур издал грозный клич, отшвырнул секиру и, соскочив с коня, пошел на минов с голыми руками. Уже свыше тридцати раз сходились бойцы: шлемы их были расколоты, кольчуги порваны. Воины то кидались на запад, то отступали на восток, от тяжелого дыхания их сотрясались земля и небо. Со стены крепости Колючей следили за схваткой, затаив дыхание. Неожиданно тучи стрел из стана варваров полетели в минских храбрецов, одна стрела угодила в руку Хань Би-ляня. Он продолжал драться одной рукой и, улучив мгновенье, зубами вырвал стрелу — кровь из раны струей полилась на землю. Увидя это, Лэй Вэнь-цин оставил своего противника и кинулся на Темура, но тот умело отбил его наскоки. Лэй на миг растерялся и начал махать мечом наугад.

Князь Шэнь испуганно воскликнул:

— Не устоять храбрецу против варвара! Как ему помочь?!

И тут стоявшая рядом Го просияла, указав на север.

— Взгляните-ка, князь, кто там скачет! Это же госпожа Хун!

Все, кто был на стене, повернулись: в самом деле, с севера, размахивая лотосовыми мечами, во весь опор несся всадник в алом халате и золотой кольчуге, глаза воина как звезды, лик белей драгоценной яшмы!

Чуский князь возликовал:

— Небо вернуло нам жизнь! Если уж на поле битвы появилась госпожа Хун, варварам конец!

Чу-юй, которая тоже внимательно следила за всадником, вдруг прошептала на ухо госпоже Го:

— Матушка, присмотритесь как следует: этот всадник походит на госпожу Хун, но это кто-то другой — и лицо у него крупнее, и в поясе он широк, как мужчина. Нет, это не госпожа Хун!

В самом деле, это был Чжан-син. Отослав Лэя и Ханя за городские стены, он внимательно следил за их действиями, и когда увидел, что им приходится туго, выехал из ворот и крикнул:

— Остановитесь и следите за мной!

Он выхватил из ножен два своих лотосовых меча, несколько раз взмахнул ими над головой — и вот уже один меч взвился в воздух и полетел прямо в Байаня. Варвар подпрыгнул, пытаясь отразить меч, но не сумел и упал мертвым с пробитой головой. И тогда Темур оставил раненого Хань Би-ляня и устремился на Чжан-сина. Но юноша успел подхватить меч, сразивший Байаня, ударил плетью коня и поскакал прочь от богатыря варваров. Темур погнался за Верховным полководцем с криком:

— Эй, погоди, минец! Дай сразиться с тобой и отомстить за смерть моего собрата!

Чжан-син оглянулся и расхохотался.

— Не храбрись, варвар! Хоть ты и нарушил волю Неба, я по доброте душевной готов сохранить тебе жизнь! Сдавайся, пока не поздно.

С этими словами он дал знак своим лучникам. На Темура посыпались дождем стрелы, одна из них угодила ему в грудь, он покачнулся и упал с коня. Подбежали минские воины и связали его. Варвары растерялись. Воспользовавшись их замешательством, Лэй и Хань ринулись вперед: на поле брани росли горы трупов, рекой лилась кровь, варвары потеряли более половины своего войска.

Стоя на стене крепости Колючей, князь Шэнь тем временем говорил госпоже Го:

— Чжан-син молод, но отважен и умен. Кто бы мог ожидать такого от юноши?! Весь в мать пошел.

Князь приказал открыть ворота и с тысячей воинов спустился в долину, чтобы встретить Верховного полководца. Чжан-син спешился, сложил ладони и почтительно проговорил:

— Простите, великий князь, мою неучтивость: в кольчуге и шлеме не могу отвесить достойный вас поклон!

Князь в ответ:

— Восемь или девять лет я не видел тебя и не могу узнать, — каким же ты стал молодцом! Рад встрече! Варвары теперь далеко, пойдем побеседуем!

Полководец принял приглашение и отдал приказ Лэю и Ханю:

— Отправляйтесь в столицу княжества и наведите там порядок. Да стерегите как следует Темура!

Князь с Чжан-сином вошли в крепость. Молодому полководцу отвели почетное место, тот отказался сесть на него. Тогда князь говорит:

— Жизнь моя висела на волоске, ты спас меня и княжество Чу! Спасибо государю за помощь, спасибо тебе за подвиг! Никогда этого не забуду!

Чжан-син в ответ:

— Моей заслуги в этом никакой, я лишь исполнил повеление императора.

Князь улыбнулся и взял юношу за руку.

— Твой отец правильно сделал, что вышел в отставку. А вот я снова вернулся на государственную службу. Твой отец в расцвете лет и славы, теперь и сын стал достойным отца! Однако враг еще силен, как думаешь покончить с ним?

— Пословица гласит: «Рвешь сорняки — вырывай с корнем, бьешь врага — бей до смерти!» Я не вернусь в столицу, пока не захвачу самого предводителя варваров!

Князь Шэнь одобрительно кивнул.

На другой день Верховный полководец приказал привести к нему Темура и, когда того поставили на колени, сказал ему:

— Отправляя меня в поход, государь повелел покорить врага не силой, а милосердием. Памятуя о семи благородных деяниях Чжугэ Ляна, отпускаю тебя. Возвращайся и передай своему предводителю, что если он хочет воевать со мною, пусть ведет сюда свое войско!

Он велел развязать пленника, накормить и напоить и отпустить на все четыре стороны. Поклонившись, Темур удалился. Минские военачальники недоумевают:

— Темур свиреп, как зверь, а вы его отпустили. Это все равно что захватить тигра, а потом, распустив сети, дать уйти ему в горы!

Чжан-син посмеялся.

— Варвары силе не покорятся, потому я хочу умиротворить их добром. От вас же потребуется мне помощь!

Между тем, собрав остатки своего войска, предводитель Есянь обратился за советом к даосу Голубое Облако и спросил, как ему одолеть минов. Когда из плена вернулся Темур, Есянь очень ему обрадовался и на другой же день вместе с ним отправился к столице княжества, чтобы взять ее приступом.

Чжан-син позвал Лэя и Ханя на совет.

— Говорят, в стране варваров живет какой-то знаменитый даос. Сегодня он непременно прибегнет к магии, поэтому нам следует укрепить боевые порядки и действовать по обстоятельствам!

И тут вдруг в стане варваров загремели барабаны, и на равнину выбежали кони, украшенные голубыми флажками и попонами, — они везли экипаж, в котором восседал даос: лицо у него белое, как нефрит, брови голубые, на плечах роскошные одежды. И всем стало ясно, что это не простой смертный.

Минский полководец удивленно спросил:

— И как горный отшельник с такой внешностью мог оказаться среди варваров?

Тем временем даос произнес заклинание, поднял меч, указал в сторону минского стана, и тотчас в небе заклубились голубые облака, а поля и холмы заполнили бесы. Чжан-син велел накрепко запереть ворота и носа не высовывать наружу. Даос послал бесов на приступ со всех четырех сторон, но ничего из этого не получилось. Придя в ярость, он хотел было сотворить новое заклинание, но тут его окликнул со стены Чжан-син:

— Остановись, даос, и выслушай меня!

Услышав юный голос, даос подумал: «Судя по всему, этот минский полководец — совсем мальчишка! Тем проще будет обмануть его и взять в плен!» Он направил свою упряжку к стенам города. Верховный полководец ждал его возле знамени, опершись на два меча.

Когда даос приблизился, Чжан-син сказал:

— Ты используешь магию, нарушая волю Сына Неба. Я сражаюсь честно, не прибегая к обману. Если умеешь владеть мечом, выходи на поединок!

Даос, конечно, согласился. А Чжан-син, вспомнив уроки матери, подбросил мечи в небо, и два меча превратились в сто тысяч, которые закружились над головой даоса, наведя на него смертельный ужас.

Пораженный даос воскликнул:

— Погодите, полководец! Назовите мне ваше почтенное имя!

Юноша повторил вызов:

— Если ты не трус, даос, вынимай меч! А имя мое знать тебе ни к чему!

Даос сошел с экипажа, произнес заклинание и, превратившись в отрока, подошел к Чжан-сину:

— Разве вы не узнаете меня, сестра?

Но минский воин только рассердился и закричал:

— Негодяй! Ты еще смеешь называть меня женщиной?!

Даос оторопел:

— Простите, почтеннейшая, но ведь вы госпожа Хун, ученица даоса Белое Облако!

Чжан-син покосился на него подозрительно.

— А ты кто таков?

— Меня зовут Голубое Облако. Ваше лицо и ваше умение обращаться с мечами напомнили мне мою сестру по вере, госпожу Хун, вот почему я пожелал узнать ваше имя.

Поняв, что даос говорит правду, юноша отвечал:

— Я Верховный полководец минского войска Ян Чжан-син. Мне говорили о даосе Белое Облако. Но если вы вправду его ученик, то как оказались на службе у варваров, нарушивших рубежи нашей великой империи?!

Опустив голову, даос проговорил:

— Некогда вместе с сестрицей Хун я учился у даоса Белое Облако, но она вскоре ушла воевать против предводителя южных варваров Начжа, а учитель улетел в Западные края. Я остался один, долго бродил по горам, собирая лекарственные травы, и вот хан Есянь[435] пригласил меня на службу. Без особой радости я согласился. Сейчас хочу снова вернуться в горы. Однако почему ваше лицо и ваше изумительное искусство владения мечами так напоминает мне сестрицу Хун?!

Чжан-син был любящим сыном — как было ему не растрогаться, встретив старинного приятеля его матушки? И он заговорил с даосом вполне дружелюбно:

— Моя мать много рассказывала о даосе Белое Облако и про годы своего ученья у него. А вы, выходит, старый ее знакомый! Садитесь, прошу вас!

Взволнованный даос берет Чжан-сина за руку и со слезами на глазах молвит:

— Матушке вашей пришлось долго бедствовать, но талантов в ней было не перечесть, как в вас! Должно быть, она наконец обрела покой и счастье! Жаль только, что не доведется с ней встретиться больше!

Юноша в ответ:

— Если вы в самом деле решили отойти от хана Есяня, то научите, как умиротворить варваров!

Даос усмехнулся.

— Вредить тому, кто тебя кормил, недостойно порядочного человека. Нет, я уйду, не сделав ему дурного. А с вашими талантами вам ничего не стоит и без моей помощи одолеть врага. Когда же вернетесь с победой домой, передайте матушке, что виделись с Голубым Облаком, который варил ей чай во времена пребывания ее у учителя!

Сказал и превратился в белого журавля, взмыл в небо и скрылся за облаками. Чжан-син долго стоял опечаленный и смотрел даосу вслед. Наконец встряхнулся, приказал перестроить войско в порядок «восемь врат» и идти на варваров. Лэй Вэнь-цин и Хань Би-лянь стремительно налетели на Есяня и завязали с ним бой. Множество раз сходились, но никто не мог осилить. Тогда Лэй и Хань прибегли к хитрости: сделали вид, будто, испугавшись, отступают. Есянь, по нраву боец решительный и храбрый, бросился без колебания вдогонку и даже не заметил, как оказался в самой середине минского стана. Чжан-син тотчас приказал захлопнуть Ворота жизни и распахнуть Ворота смерти, и хан оказался в ловушке. Тогда Темур решил прийти ему на помощь: подняв над головой секиру, он устремился на минов. Все ворота закрылись перед ним, кроме одних. С грозным кличем он влетел в них, не подозревая даже, что и это тоже Ворота смерти: едва богатырь очутился внутри стана, как целый лес пик и мечей уперся ему в грудь. Разгневанный, он сделал отчаянную попытку вырваться из железного кольца, но конь его неожиданно оступился, и Темур оказался в плену. Есянь целый день пытался выбраться то через одни, то через другие ворота, а всего их было в минском стане шестьдесят четыре, но его старания не увенчались успехом.

Поняв, что выхода из западни нет, хан соскочил с коня и перерезал себе горло. Приторочив голову варвара к седлу, Чжан-син перестроил свое войско и двинул его на врага. Чжан-син запретил убивать тех, кто сдастся в плен, потому, вернувшись после боя в стан, он велел привести Темура и обратился к нему:

— Есянь перерезал себе глотку, но его воины еще продолжают сражаться. Будешь ли и ты продолжать разбой?

Темур опустил голову.

— Вы дважды сохранили мне жизнь, минский полководец, и я благодарен вам. Даю слово хранить вам верность, как пес!

С этими словами он откусил себе палец. Подивившись такому обычаю подтверждать клятву, Чжан-син приказал собрать всех пленных и сказал им так:

— Все вы — подданные страны Мин, вас вверг в ужасный грех преступник Есянь! Отныне вы снова мирные люди, возвращайтесь к своим семьям и не помышляйте более о войне!

Варвары покаялись в прегрешениях и скоро все разбежались по домам. А минское войско с победными песнями вступило в столицу княжества Чу, откуда Чжан-син немедленно отправил послание Сыну Неба с извещением о полном разгроме врага. Князь Шэнь и госпожа Го встретили юношу как самого почетного гостя и без конца славословили его подвиги. Чжан-син с удовольствием принял приглашение погостить у радушных хозяев на правах будущего зятя. Он вволю насладился музыкой и другими забавами, но однажды призадумался: «Счастливый случай привел меня в дом, где живет моя нареченная невеста. Уехать, не повидав ее, недостойно мужчины!» И он обратился к госпоже Го с такими словами:

— Помните, — вы говорили с моей матушкой обо мне как о своем будущем зяте? Могу ли я надеяться увидеть ныне ту, которая предназначена мне в жены? Я слышал, что девушки вашего княжества прекрасно стреляют из лука и искусные наездницы! Наверняка и при вашем дворе найдутся такие! Я очень хотел бы полюбоваться их состязаниями!

Госпожа Го отвечала:

— Я сама люблю эти занятия и обучила многих придворных дам. Устроить подобный праздник не составит труда!

На другой день госпожа Го отобрала несколько сот дев, наиболее искусных в стрельбе и верховой езде, велела им с оружием собраться в дворцовом парке. Вскоре туда на ферганском скакуне прибыл Верховный минский полководец в алом халате, красивом головном уборе, с луком и колчаном у пояса. Наслышанные о ратных подвигах Чжан-сина, дамы старались вовсю: сначала искусно фехтовали мечами, высекая белые, как снежинки, искры, а потом послали в небо тысячи стрел, которые замелькали в воздухе, словно утренние звезды. Чжан-син был в восторге.

Неожиданно в небе появились две голубые сороки, все дамы выстрелили и промахнулись. Зрители неодобрительно зашумели. Выглянула из терема и княжна Чу-юй, которая сидела у окна и наблюдала за состязаниями из-за занавеси. Выглянула и увидела, что ее будущий жених стоит совсем рядом. Чжан-син заметил княжну, снял с пояса лук, сделал вид, что будет стрелять в птиц, а сам пустил стрелу в растворенное окно. Стрела срезала бисерную занавесь и влетела в комнату. Княжна испуганно отпрянула от окна, но любопытство пересилило, и она тут же выглянула снова. Девушка была прекрасна: словно ясная луна выплыла из облаков, словно дикий гусь, влекомый попутным ветром, выпорхнул в небо! Юноша улыбнулся и говорит госпоже Го:

— Простите меня: я плохой стрелок и нечаянно сбил занавесь в окне.

Госпожа Го рассмеялась.

— Ничего зазорного не вижу: в древности, чтобы привлечь внимание возлюбленной, стреляли даже в изображение павлина на ширме! А стрелок-то вы отменный, это я знаю!

Тем временем император с нетерпением ожидал победного донесения. И вот прибыл посланец Верховного полководца и вручил государю послание. Император прочитал, и лик его озарился радостью. Придворные бросились поздравлять государя с победой, а он подозвал к себе князя Яна и говорит:

— Сначала вы, а теперь ваш сын совершили великие подвиги на благо государства. Нечасты в истории примеры подобной преемственности! Мы назначаем Чжан-сина военным министром, а вам, князь, и госпоже Хун жалуем пять тысяч дворов!

Князь трижды пытался отказаться от богатого дара, но император не внял его словам.

Прослышав о победах Чжан-сина, императрица говорит сыну:

— Чжан-син находится сейчас в княжестве Чу, хорошо бы не откладывая женить его на Чу-юй, ведь ей уже тринадцать лет!

Император одобрил эту мысль и, назначив князя Яна временным управляющим освобожденных земель, приказал ему ехать в княжество Чу, помочь людям в устройстве жизни и заодно обручить сына с княжной Чу-юй.

Через несколько дней князь отбыл в дальний путь, нагруженный подарками от государя для молодых — золотом, серебром и шелками.

После торжественного приема во дворце чуского князя Ян сообщил про наказ государя, сделал необходимые распоряжения об улучшении жизни народа и, оставшись наедине с другом, сказал ему:

— Сыну моему всего четырнадцать лет, не стоило бы спешить с женитьбой. Однако государь непреклонен, и мы обязаны не мешкая исполнить его волю, дабы не задерживать здесь войско.

В тот же день князья пригласили прорицателя и приказали ему определить благоприятный для свадьбы день. Затем князь Шэнь велел госпоже Го начать подготовку к церемонии. Он ежедневно теперь повторял другу:

— Как я рад, что мы снова встретились. Помните наши беседы у горы Красный Зонт? Это было как чудесный сон!

Настал наконец назначенный день. Верховный полководец надел алый халат, подхватил его поясом, украшенным нефритовыми подвесками, и взял в руку выточенного из дерева гуся. Княжна Чу-юй облачилась в шелковые одеяния и приколола к волосам венок в виде феникса. Князь Шэнь отвел дочь во дворец под слезы и плач принцессы и наложниц, обнимавших молодую невесту.

После свадьбы войско выступило в обратный путь. Впереди ехал Верховный полководец Ян Чжан-син. Замыкали процессию князь Ян и князь Шэнь.

На десятый день прибыли в столицу. Сын Неба выехал встречать победителей. Едва завиделся экипаж государя, ударили барабаны, запели трубы, взметнулись ввысь знамена, и, отдав императору воинские почести, Верховный полководец вручил государю голову Есяня. Поднявшись на возвышение, император поблагодарил войско за проявленную в сражениях доблесть, распорядился досыта накормить и допьяна напоить всех воинов и только после этого вернулся во дворец. Чжан-син дал музыкантам знак играть отбой, объявил о роспуске войска и поехал домой. У ворот его уже поджидала радостная Хун, держа в руке шелковые носки.

Князь Ян увидел это и рассмеялся.

— Когда-то ты точно так же стояла и ждала меня, помнишь?

На другой день Сын Неба устроил во дворце пир для победителей и достойно наградил всех участников похода. Затем император сказал:

— Княжна Чу-юй — наша племянница. Сегодня мы сами отвезем молодую жену в дом ее супруга, да будет известно об этом всем!

Услышав об этом, Ян заспешил домой. Император рассмеялся.

— Знаю, знаю! Едете готовиться к встрече высокого гостя! Смотрите, не переварите зелень и рис для свадебного стола!

Князь сложил ладони и поклонился. Дома он известил родителей о предстоящем посещении, а затем прошел к Хун:

— Скоро к нам пожалует государь, проследи, чтобы все было как полагается в подобных случаях!

Хун улыбнулась.

— Сегодня я должна исполнять обязанности свекрови, так освободите меня по крайней мере от хлопот по хозяйству!

Она позвала Фею и Лотос и говорит:

— Мы всегда и радость и горе делили вместе, так разделите сегодня со мною хлопоты по встрече царственных гостей и невестки. Возьмите на себя заботы и готовьтесь к пиршеству!

Сделав нужные указания на кухне, Хун вышла за ворота: к дому уже приближались император, князь и княжна Шэнь, запестрели нарядные одеяния придворных, двор заполнили гости. В просторной зале, где были накрыты пиршественные столы, было торжественно и празднично: казалось, в горах Даньшань шествовали фениксы со своими птенцами. И вот в роскошной карете прибыла новобрачная: на ней расшитое золотой нитью платье, волосы украшены драгоценными каменьями, ее сопровождают десять придворных дам из княжества Чу и десять служанок из княжества Янь. Отвесив восемь поклонов старому Яну и госпоже Сюй, она столько же раз поклонилась князю Яну и его женам, четырежды склонилась перед Хун и по два раза перед Феей и Лотос. Наложницы князя встали и приветствовали невесту.

А государь попросил князя Яна представить гостям молодого супруга. Ян так и сделал. Император улыбнулся и говорит:

— Мы хотим поздравить и госпожу Хун, позовите ее!

Хун тотчас явилась и готова была пасть ниц перед государем, но тот остановил ее, пригласил подойти поближе и сказал:

— Вы подарили стране хорошего сына! В этом ваша заслуга, за которую мы почитаем вас и благодарны на веки вечные. Мы посетили вас, чтобы поднять бокал в честь вас и вашего сына, угостите же нас!

И начался свадебный пир — столы ломились от плодов гор и морей, гостей потчевали обильно и радушно. Император проговорил:

— Сегодняшнее торжество — дело рук госпожи Хун. И хотя пиршество готовилось в спешке, все ей удалось на славу — получился подлинный праздник!

Весь день государь пробыл в доме Яна, отечески беседуя с самим князем, его сыном и его гостями, и отбыл во дворец только поздно вечером. Проводив гостей, Ян зашел в Священный Родник и долго с любовью и нежностью разговаривал с матерью, женами, наложницами и своей первой невесткой.

Матери он сказал:

— Вот и кончилось свадебное пиршество Чжан-сина. А Цин-сину, хоть и он у нас повзрослел, пока надо подождать с женитьбой!

Госпожа Инь говорит:

— Батюшка мне сообщил на днях, что у министра Су Юй-цина подрастает дочь, сейчас ей одиннадцать, она талантлива и добродетельна. Министр мечтает выдать ее за достойного человека, — может, у вас есть такой на примете?

Ян рассмеялся.

— Я и не знал, что у Су Юй-цина есть дочь! Ты сама ее видела?

— И не один раз, — ответила госпожа Инь. — Не знаю, насколько она хорошо образованна, но красота ее меня поразила.

Князь молча кивнул и удалился. На другой день в гости к князю прибыл министр Су Юй-цин. После взаимных приветствий князь говорит:

— Как вы полагаете, что главное в дружбе? Хорошо ли, когда от друзей что-нибудь утаивают?

— Плохо! — ответил министр.

— Так почему же вы в таком случае не говорите мне ничего?

— О чем? — удивился министр.

— Мне сказали, что у вас есть дочь, почти уже взрослая девушка, и что вы желаете найти ей богатого и знатного мужа.

Министр удивился.

— Вы ошибаетесь, князь, я не ищу ни богатства, ни знатности.

Князь Ян отвечал на это:

— Я выходец из незнатной жунаньской семьи, а славы и знатности добился совсем недавно, поэтому старшего сына я хотел женить на девушке из незнатного рода, да за него сосватали дочь чуского князя. Не буду лукавить перед вами: как вы смотрите на то, чтобы поженить моего второго сына на вашей дочери?

— Вы все сказали так, как я думаю, — ничего не имею возразить!

Обрадованный Ян завел с боевым соратником дружескую беседу, и тут ему доложили, что прибыл князь Шэнь. Ян поспешил навстречу новому гостю, а Су Юй-цин скромно удалился в соседнюю комнату.

Князь Шэнь начал так:

— У ворот я заметил коляску с охраной — у вас какой-нибудь высокий гость?

— Министр Су Юй-цин! Услышал о вашем приходе и удалился в другую комнату, чтобы не мешать нам.

— Позовите его, — попросил князь Шэнь.

Ян пригласил министра, тот вошел и отвесил новому гостю почтительный поклон. Ответив на приветствие, князь Шэнь сказал:

— Живу я далеко от столицы и не часто вижу вельмож нашего двора. Но о вас, министр, я слышал много лестных слов и давно мечтал познакомиться с вами. Однако вы меня избегаете, почему?

Су Юй-цин смутился.

— Простите, но я не хотел беспокоить вас своим присутствием. Примите, кстати, мои поздравления по случаю вчерашнего бракосочетания вашей дочери!

Ян обратился к другу:

— Сегодня мы с министром решили поженить моего второго сына и его дочь. Не желаете ли, князь, быть нашим сватом?

Князь Шэнь улыбнулся.

— Выходит, я не зря приехал!

Ян попросил Чжан-сина позвать брата. Когда тот пришел, князь Шэнь говорит Яну:

— Зовите уж и трех остальных, я хочу на них посмотреть.

Пришли и эти: Жэнь-син десяти лет от роду, Цзи-син девяти лет и Ши-син семи лет. Князь Шэнь внимательно оглядел всех и сказал:

— Прекрасные мальчуганы: дети цилиня, потомки феникса, благоуханные цветы! Они принесут счастье в ваш дом, князь! Особенно мне по сердцу неулыбчивый Жэнь-син, — поверьте, он станет большим человеком!

Прошло несколько дней, и князь Шэнь снова навестил друга. Видно было, что он встревожен. Обращаясь к Яну, он вдруг произнес:

— Вы знаете, брат мой, несмотря на титул князя, я тем не менее не принимаю участия в государственных делах и почти не бываю при дворе. Однако последнее время я гостил у государя и, будучи наблюдательным человеком, увидел много неблагополучного: устои державы расшатаны, государственные дела находятся в запущенном состоянии, выходец из недостойного рода Дун Хун увлек государя на путь пустых развлечений! Он соорудил в дворцовом парке площадку для игры в мяч и подобрал полсотни ловких молодцов. Эти сорвиголовы целыми днями играют, а в городе безобразничают, и Дун Хун их защищает! Боюсь, все это плохо кончится. Я пробовал поговорить об этом с императором, но он и слушать не желает. Прошу вас, князь, сделайте что-нибудь ради отечества!

Ян вздохнул.

— Мне уже рассказывали о Дун Хуне. Беда, да и только: не успели усмирить варваров, уже пора утихомиривать негодяя у себя дома! Попытаюсь образумить государя письмом.

Князь Шэнь помолчал и говорит:

— Помните Лу Цзюня? Тот был просто предателем! А вот Дун Хун — это умный негодяй, будьте с ним осторожнее!

На другой день, простившись с дочерью и посетив перед отъездом государя, князь Шэнь покинул столицу. Проводив его, князь Ян с сыном возвращались домой, вдруг на перекрестке дорогу им преградил экипаж какого-то вельможи, окруженный стражниками. Князь вежливо попросил дать ему проехать, но вельможа не только не уступил дорогу, но даже вознамерился заставить князя следовать позади себя.

Не на шутку разгневанный князь вскричал:

— Придворные его величества так не ведут себя! Немедленно освободите дорогу!

Только после этого вельможа велел слуге сойти с коня и отвести экипаж в сторону. Князь успел разглядеть наглеца — это был Дун Хун! На следующий день князь со старшим сыном сидел в приемной, ожидая вызова императора, когда вошел Дун Хун. Все вскочили со своих мест и раболепно склонились перед ним. Дун Хун ограничился кивком и встал прямо у дверей, ведущих в покои государя. Князь спросил у охранника:

— В чем дело? Почему этот господин хочет пройти к императору раньше тех, кто ждет здесь уже давно?

Охранник в ответ:

— Ревизор Дун Хун имеет право входить в покои его величества без промедления.

Князь возмутился.

— Покои государя — святыня, а придворный этикет — это все равно что воинский устав! Если же находится чиновник, нарушающий этикет, следует призвать такого к порядку!

Охранник, вняв Яну, преградил дорогу Дун Хуну, и тот вынужден был отступить.

Вскоре Чжан-син вошел к императору, который встретил его словами:

— Пройди к императрице, она хочет видеть тебя! Чжан-син задержался во дворце, а Ян вернулся домой. Государь сам отвел Чжан-сина в покои матери, где уже находились несколько приближенных, десяток придворных дам и ревизор Дун Хун. Государь взял Чжан-сина за руку и, улыбаясь, проговорил:

— Матушка пожелала погулять с вами по саду и потому просила вас остаться до вечера.

Император наполнил вином кубок, поднес его молодому министру, а потом вместе с ним вышел в сад. Вскоре они подошли к высокому павильону, перед которым находилась большая лужайка — несколько сот шагов с запада на восток и свыше тысячи с севера на юг.

— Это излюбленное нами место отдыха, — вымолвил император. — Со времен династии Тан, как вы знаете, в моду вошла игра в мяч верхами. В свое время ею увлекались знатные вельможи. Говорят, что монарху якобы негоже развлекаться, но мы очень любим эту игру и вот на поле, которое вы видите, иногда забавляемся. Весьма искусен в игре ревизор Дун Хун. Мы наслышаны о вашей ловкости и смелости и хотели бы убедиться в них во время состязания!

Подумав немного, Чжан-син ответил:

— Меня не учили этой игре, боюсь, не сумею угодить вашему величеству.

Император рассмеялся.

— Она похожа на фехтование мечом. Мы сейчас сами покажем вам, как нужно играть, а вы учитесь!

Государь велел позвать. Дун Хуна, и тот немедля явился в сопровождении пятидесяти своих игроков. Император взобрался в седло и выехал на площадку. Дун Хун хлестнул коня, вылетел вперед и сильным ударом загнал мяч высоко в небо. Император скакал то на восток, то на запад, дабы успеть отбить пущенный Дун Хуном мяч, — это напоминало шалости двух драконов с жемчужиной, что висит у них под подбородком. Они играли полдня, но ни один не добился победы. Неожиданно Дун Хун подпрыгнул в седле и так сильно послал мяч вверх, что тот стал маленьким и далеким, словно звезда в небе. Государь погнал коня и попытался отбить падавший мяч, но промахнулся, и мяч шлепнулся на землю. Дун Хун ударил в барабан, возвещая о победе, император нахмурился. Чжан-син был поражен: «Как мерзок этот Дун Хун, он ведет себя хуже, чем Цао Цао в Сюйтяне.[436] А жаль, что в свое время Гуань Юй не убил негодяя Цао Цао!» Юноша обратился к императору:

— Ради вашего величества я готов сыграть с ревизором Дуном. Но играть я хочу по правилам войны: проигравшему придется покинуть поле сражения и признать себя побежденным навсегда!

Государь кивнул, а Дун Хун обрадовался: «В ратном деле я слабее, но в этой игре равных мне нет, — поглядим, как запоет этот мальчишка, когда проиграет!» А Чжан-син сел в седло и заявил Дун Хуну:

— Битой пользоваться я не умею, буду играть мечом.

Дун Хун не возражал и подумал только: «Мечом-то действовать труднее, юнец проиграет с первой же подачи!» Он размахнулся и послал мяч высоко в небо. Чжан-син не растерялся и ловким ударом отбил мяч Дун Хуну. Тот поднял биту и что было силы ударил: мяч достиг облаков и камнем начал падать вниз, прямо на голову Чжан-сина. Юноша вновь отбил. Видя, как ловко владеет военный министр мечом, Дун Хун почувствовал, что игра пошла всерьез и он должен добиться победы любой ценой. Призвав на помощь все свое умение, он раскрутил биту над головой и страшным ударом направил мяч в сторону юноши. Но меч Чжан-сина сверкнул в воздухе, и мяч взмыл почти на сто чжанов. Дун приготовился принять мяч на биту, но Чжан-син усмехнулся и вслед за мячом метнул свой меч, который с лету ударил по мячу и загнал его еще выше в небо. Дун остановил коня и стал ждать, когда мяч вернется с неба, но Чжан-син, продолжая подбрасывать то один, то другой меч, забивал мяч все выше под облака. Дун Хун в полной растерянности не знал, что и предпринять. Вдруг мяч просвистел возле головы его коня и упал на землю. Ревизор даже биту не успел поднять. Чжан-син рассмеялся и сказал:

— Воины слов на ветер не бросают!

Сказал — и голова Дун Хуна покатилась с плеч. Зрители побледнели от ужаса. А Чжан-син отшвырнул меч и приблизился к государю.

— Ваше величество! Вы в расцвете лет и талантов, вы можете сами вершить все государственные дела, так зачем же вы приблизили к себе столь низкого человека, который пятнает вашу честь, зачем вызвали замешательство верных вам людей?! Властолюбие и распутство Дун Хуна пагубно отразилось на ваших придворных. Если этому не положить конец, в стране снова начнется смута! Вот почему я убил негодяя, убил в честном поединке. Прошу ваше величество отменить эти игры при дворе, они отрывают вас и ваших подданных от государственных забот!

— Мы ценим твою преданность, — помолчав, сказал император, — но смерть Дун Хуна может иметь роковые последствия!

Чжан-син в ответ:

— Жалеть о смерти негодяя — значит не думать о благе державы! А что для вас важнее?

Император смягчился.

— Ты наш спаситель: если мы и впредь допустим подобную ошибку, смело поправляй нас.

Шло время, минул уже пятый год, как князь Ян вернулся в столицу. Его второму сыну Цин-сину исполнилось семнадцать лет. Определив благоприятный день, князь Ян и министр Су Юй-цин справили свадьбу своих детей — не описать словами это пышное торжество. Новобрачная оказалась такой же скромной и добродетельной супругой, как и княжна Чу-юй. Князь Ян полной мерой вкушал счастье: рядом с ним жили мать и отец, сыновья ладили со своими женами, мир и благополучие царили в его большой семье. Однако вскоре князь начал испытывать смутное беспокойство и подумывал уже, не уехать ли ему снова в свое поместье. Тот год на земле Цзянси выдался неурожайным: в народе начались волнения, люди покидали насиженные места в поисках пропитания. Озабоченный император подыскивал сановника, достойного занять место правителя этого края, но все придворные под разными предлогами отказывались от такой чести. Однажды, вернувшись домой, Цин-син обратился к отцу с такими словами:

— В старину сказывали: «Пока не наткнешься на сплетенные корни, не узнаешь, остер ли твой топор». Государь осыпал меня милостями, и я намерен отблагодарить его верной службой: скажу, что согласен ехать правителем в Цзянси!

Князь поднял на него глаза.

— И что ты станешь там делать?

— Мягкостью можно одолеть твердость, словом победить меч! Измученный голодом народ разбрелся по лесам и рекам и взялся за оружие, надеясь с его помощью спасти себе жизнь, а я верю, что смогу по-доброму умиротворить людей и добыть для них пропитание.

Князь похвалил сына и написал о его желании государю. Тот немедля назначил его правителем Цзянси.

В те времена любой чиновник, назначенный на должность в Цзянси, приезжал туда непременно с оружием в руках и с отрядом воинов, так как народа все боялись до смерти. У границ Цзянси такой чиновник облачался в кольчугу и в каждом встречном готов был видеть разбойника: все это только еще больше озлобляло людей. Ян Цин-син поступил не так: с полпути он вернул в столицу посланный с ним воинский отряд и отправил назад все свои вещи, кроме самых необходимых. Затем разослал по уездам извещение:

«Жители Цзянси! К вам обращается новый правитель Ян Цин-син. Ныне ваша округа пользуется дурной славой, и жителей ее называют разбойниками. Почему так получилось? Да потому, что родители ваши голодают, жены и дети разбрелись кто куда в поисках пропитания, и вы были вынуждены взяться за оружие, чтобы спастись от голодной смерти. Однако повинны во всем не вы, а местные власти. Государь назначил меня правителем Цзянси, и хотя я не обладаю достоинствами Су Фу и Ду Мяо, я приложу все силы, чтобы облегчить вашу участь. Первый мой приказ: приостановить аресты и выпустить из острогов всех заключенных! Ждите меня, скоро я прибуду в ваши земли!»

Страшную картину застал Ян Цин-син в этом краю: селенья пустые, даже пения петуха или лая собаки не слышно, по дорогам бродят толпы одичавших людей, в лесах шныряют вооруженные грабители и нападают на мирных путников. Прослышав, что новый правитель на подходе, чиновники местной управы, страшась наказания за свое бездействие, уселись вместе и стали думать, как бы приукрасить положение дел. Но когда стало известно, что правитель едет верхом и без охраны, их обуял стыд: чиновники поважнее начали каяться, а те, что поменьше чином, стали порядочными людьми. Прибыв в управу, Ян Цин-син первым делом отобрал десяток самых умелых и надежных людей и назначил их в уезды, затем пригласил к себе предводителей разбойничьих шаек — таких набралось свыше ста — и заявил им:

— Все вы — дети нашего государя, но погрязли в грехах. Посылая меня сюда, Сын Неба наказывал отнестись к вам по-доброму и простить ваши прегрешения, если вы вступите на правильный путь, снова станете мирными людьми и вернетесь к семьям. Если же не изменитесь и будете упорствовать в зле, я соберу войско и разделаюсь с вами, как с дикими зверями! Решайте сами, что вам подходит больше: прощение и благополучие или война и смертная участь!

Сложив ладони, разбойники низко поклонились.

— У каждого из нас есть мать, а вы, правитель, как родной отец, спасаете нам жизнь, — к чему нам, мирным жителям, заниматься грабежом?! Говорите, что надобно делать!

Похвалив их за благоразумие, Цин-син тут же распорядился открыть государственные амбары и раздать жителям округи хранившееся там на случай зерно. Люди вернулись на поля, а через год созрел невиданный урожай, и перестали бродить нищие по дорогам, прекратились раздоры и судебные тяжбы, жители Цзянси зажили богато и счастливо. Узнав об этом, император назначил Ян Цин-сина советником министра церемоний.

По приезде в столицу молодой советник Цин-син устроил государственный экзамен для молодых людей, желающих поступить на службу, отобрал из них самых достойных и обратился к государю с таким посланием:

«Я, советник министра церемоний Ян Цин-син, имею честь напомнить Вашему Величеству: молодые ученые — оплот государства, а государственный экзамен — ворота, через которые талантливые люди приходят на службу. От этого зависят судьбы державы. Однако нынешний порядок государственных экзаменов устарел и пришел в негодность: те, кто принимает экзамен, руководятся только своими расположениями или неприязнями. Способные студенты вынуждены рассчитывать лишь на счастливый случай, потому при неудаче скрывают в душе невысказанную обиду и даже зло, все1 друг друга боятся, подсиживают и берут взятки. Вот причина, почему на государственную службу попадают люди низкого сословия, всякие проходимцы, глупцы и невежды, почему такие далее бумагу написать не умеют и просят других помочь, почему умные бедствуют, а негодяи торжествуют, почему одаренные юноши из провинции не хотят больше сидеть над древними книгами и, понимая бесцельность подобных экзаменов, указывают пальцами на тех, кто сохраняет надежды и мечтает посвятить себя служению государю, и называют их дураками. Мыслимо ли терпеть дальше такое положение?!

Прошу Ваше Величество приказать всем провинциям и уездам ежегодно созывать молодых способных людей, отбирать из них лучших и направлять в министерство церемоний, с тем чтобы здесь раз в три года устраивать письменную проверку их разумения в делах управления страной, а также требовать от них изложения собственных взглядов на сей счет, после чего пусть они отвечают на вопросы самого государя. Если окажутся среди них такие, которые не выдержат экзамена, следует наказывать их самих и их начальников, дабы никому не повадно было наносить державе вред своей глупостью».

Прочитав послание, государь с удовлетворением начертал:

«Дельное предложение! Прекрасный пример заботы о будущем страны. Принять к исполнению!»

Через несколько дней он издал указ:

«Советник министра церемоний Ян Цин-син представил нам предложения по преобразованию порядка государственных экзаменов. Эти предложения достойны Гун Суя[437] и Хуан Ба,[438] в них сочетается мудрость Хоу и Се. Повелеваем: назначить Ян Цин-сина министром двора и отдать в его ведение казну».

А было министру в ту пору всего дважды по девять лет. Обласканный государем, он преданно служил ему, не щадя себя, государь же любил его и ценил с каждым днем все больше. И вот по прошествии времени Цин-син снова доложил императору о неполадках в управлении страной:

«Я, министр двора Ян Цин-син, малый слуга Вашего Величества, милостью Вашей назначенный ведать государственной казною, утверждаю: казна — оплот державы! Когда она полна, народ бедствует, ибо у него все отобрано; когда она пуста, государство бедствует, ибо у него ничего нет. Еще до династий Ся, Инь и Чжоу были установлены размеры отчислений в казну — одна десятая дохода каждого. Ранее этого хватало вполне, и государство богатело. Позднее при том же размере сборов государство начало беднеть. В чем тут дело? Когда мудрецы древности размышляли об управлении страной, они обыкновенно говорили: „Бережливость — вот забота о благе народа!“ Растрачивать государственные средства означает не заботиться о народе. Подумайте, Ваше Величество, откуда берутся громадные усадьбы, изысканные яства, шитые золотом одеяния, и Вы поймете, что все это создает непосильным трудом Ваш несчастный народ. Когда Вы поймете это, то станете сдержаннее и в нарядах и в пище. Тогда народу достанется то, что он сможет обратить себе на благо. Вот почему я утверждаю, что сытость и радость стариков у дороги начинается от глинобитной хижины императора Яо, а богатство государственной казны от скромного платья У-ди! Я осведомлен, Ваше Величество, что, наследовав престол, Вы не ввели принудительных работ, не увлеклись шелками для нарядов, — Вы, напротив, подражали Яо и У-ди. И все же на дорогах не слышно песен, а в амбарах не видно зерна. Почему так? Давайте взглянем глазами простого человека. Если он небогат, если каждая монета или зернышко достается ему большими трудами, если ест он скудную пищу и довольствуется дешевой одеждой, то он будет беречь свой доход и тщательно считать расход, чтобы у него накапливалось то, что он сможет оставить детям и внукам. Если же нужды он не знает, ибо доход его велик, то рано или поздно ему все равно начнет не хватать, таков уж закон жизни. Нужно поэтому добиться, чтобы простые люди сохраняли нажитое и старались приумножить богатства. Пусть они знают, что если устроят себе роскошный дом с богатой утварью, откажутся от простого одеяния и скромной пищи, то потеряют все, накопленное их предками. Если же будут бережливы, то сохранят и умножат. Я думаю о наших знатных вельможах: их дома утопают в роскоши, их обитатели кичатся своим богатством, тогда как скромные государственные чиновники едва наскребают на самое необходимое, — как же таким не лихоимствовать, не домогаться незаконных подношений? Пока существует подкуп, народ будет бедствовать. Как только исчезнут лихоимцы, народ наестся досыта, и в конюшнях появятся откормленные лошади. Вот и получается, что соблюдать бережливость означает радеть о своем народе! Ваше Величество поручили мне казну, то есть золото и зерно. До недавнего времени в ней было пусто, и случись неурожайный год, народ пострадал бы от голода, ибо мы не берегли наш доход, не откладывали каждый лишний грош, каждое лишнее зернышко. Итак, в первую голову следует отстранить от дел лишних чиновников, прекратить расточительство, отказаться от необязательного, без чего можно обойтись, — только тогда послышатся песни на дорогах, и амбары наполнятся зерном! Сам я, обласканный Вашими милостями, вырос у родительских колен и не ведал нужды, которую впервые узрел в Цзянси, прибыв туда по назначению. Я увидел и горе народа! Бедный, несчастный люд! Весь год он усердно трудится, волосы у него выгорают добела, руки и ноги отваливаются от усталости, и все равно он мается от голода и холода. Собранный по зернышку урожай крестьянин несет в управу, где на него возьмут да и наденут колодки, отберут за недоимки котел и горшки, — и вот дети и старики остаются без опоры, а молодые идут попрошайничать на улицу. Когда я слышу стенания простых людей, вижу их жалкие отрепья, рис застревает у меня в горле. Ваше Величество, Вы должны быть для этих бедняков отцом родным и позаботиться о них! Да разве может преданный слуга трона поощрять роскошь и сдирать с народа последнюю шкуру?! Прошу Ваше Величество подать всем пример бережливости и разумности, устранить лишних чиновников, запретить роскошество, — пусть народ запоет, а амбары наши наполнятся доверху!»

Дочитав до конца, император во всеуслышание объявил:

— Вот послание, достойное кисти ханьского Цзя И и танского Лу Чжи!

Однажды после приема у императора князь Ян, вернувшись домой, собрал своих жен, наложниц и детей, сказал им, что снова подумывает об отставке, и спросил, каково их мнение об этом.

Заговорил Жэнь-син:

— В древних книгах я прочитал: «Если есть у тебя способности, иди служить и служи до сорока лет!» Наши предки были люди осмотрительные и потому зря не подвергали себя опасности опалы. Старшие мои братья, спору нет, талантливы и образованны, но в предусмотрительности уступают праотцам; им нет еще двадцати, а они уже достигли высших чинов и званий, и теперь, служи они хоть всю жизнь, им не долго быть примером для подражания! И еще я подумал вот о чем: ваши заслуги, отец, огромны, ваша слава гремит по берегам всех четырех морей, государь считается с вами и ставит в пример другим, народ вас любит и готов вверить вам свою судьбу. Однако есть и такие, кто считает, что вам просто повезло, что лишь счастливый случай вознес вас и ваших сыновей на высшие ступени власти. Боюсь, государю может разонравиться человек, который не умеет вовремя сдержаться и остановиться в своем продвижении вверх. А что касается народа, то после полнолуния он любит полюбоваться луной на ущербе!

Выслушав сына, князь взял его за руку и вздохнул: — Сорок лет прожил я на свете, но лишь сейчас уразумел, что в моей семье вырос большой талант и сильный ум!

С того дня он стал обсуждать с Жэнь-сином все важные дела, доверяясь ему не меньше, чем старшим сыновьям. А Жэнь-сину в ту пору шел лишь пятнадцатый год!

Однажды он говорит отцу:

— Конфуций обошел пешком всю Поднебесную — невежды утверждают, что он искал себе места управителя, но я знаю, что великий муж стремился пополнить знания и укрепить свои достоинства. Потому-то он учился этикету у Лао-цзы,[439] музыке у Се Юня и дружил с Цзюй Ванем и Янь Юанем.[440] Я еще мал и глуп, но тоже мечтаю побродить меж княжествами Ци и Лу,[441] собирая крупицы мудрости и изучая наследие великих людей прошлого, мечтаю найти себе умного друга и развить свои задатки!

Князь уступил желанию сына и отпустил его. Простившись с отцом и матерью, Жэнь-син сел на ослика, кликнул мальчика-слугу и покинул отчий дом. Достигнув Шаньдуна, он разыскал деревушку Цюели и поклонился могиле Конфуция, после чего отправился в Цзянтан, где предстал перед тамошним наставником молодых людей. Поговорив с Жэнь-сином и подивившись его разумности, наставник пожелал выяснить, в чем он сведущ, и был поражен: любознательности юноши не было пределов, на все он смотрел своими глазами и отвечал на вопросы, как Чжоу Дунь-и,[442] Чэн Хао[443] и его брат Чэн И,[444] Чжан Цзай[445] и Чжу Си![446] Скрестив руки на груди, наставник низко поклонился Жэнь-сину.

— Вы знаете гораздо больше меня и сами можете быть моим учителем. Но я знаком с одним мудрецом, прославленным даосом, — вот с кем вам полезно было бы встретиться, а живет он неподалеку отсюда.

— Где мне его найти? — спросил Жэнь-син.

— Возле горы Тайшань, звать его Почтенный Сунь, и он потомок сунского Сунь Мин-фу.[447] Тридцать лет этот даос, лишенный мирских благ, но светлый духом, обитает в горах, и со всех концов света тянутся к нему ученые люди, чтобы постичь его мудрость. Почтенный Сунь очень скромен, живет уединенно и все свое время посвящает чтению древних книг.

Поблагодарив наставника и простившись с ним, Жэнь-син отправился к подножию горы Тайшань и вскоре разыскал обиталище Почтенного Суня: из ветхой хижины, открытой всем дождям и ветрам, доносился голос человека, читавшего вслух. Жэнь-син постучал, на пороге появился отрок и спросил, что нужно гостю.

Жэнь-син говорит:

— Доложи своему господину, что я пришел из столицы, прослышав о его великой мудрости.

Через короткое время отрок вышел снова и пригласил юношу в хижину. Жэнь-син вошел и огляделся: глиняные стены, на одной цитра, на другой — полка с книгами. Возле столика сидит сам Почтенный Сунь в ветхой хламиде и дырявой шляпе, лик светел, спина прямая, — настоящий даосский отшельник! Предложив гостю присесть, хозяин спросил:

— С чем пожаловал юноша к горному монаху?

Почтительно приподнявшись, Жэнь-син отвечал:

— Я вырос в богатой семье, знания мои ничтожны, способности скромны, вот и решил я побродить между княжествами Ци и Лу, где некогда обитал великий Конфуций, да набраться ума-разума у мудрецов.

Даос пристально посмотрел на гостя.

— Как же зовут вас и сколько вам лет?

— Имя мое Жэнь-син, а лет мне четырнадцать. Почтенный Сунь продолжал:

— Я всего лишь бедный горный отшельник и знаю не больше других. По чертам вашего лица я вижу, что вас ожидает блестящее будущее, и потому не мне быть вашим наставником.

Сказав так, даос побеседовал с юношей о литературе, потом перешел на обычаи и нравы. Слова его были возвышенны и умны: как говорится, услышишь мало — поймешь много, постигнешь прошлое — распознаешь грядущее! Жэнь-син остался у отшельника, и каждый день Почтенный Сунь одарял его новыми знаниями. Чем дальше, тем сильнее старый даос привязывался к юноше, а тот — к учителю.

У Почтенного Суня была дочь, которую он мечтал выдать за достойного человека. Когда прошло несколько лун, даос заговорил об этом с Жэнь-сином:

— Знаешь, у меня есть дочь, она уже не маленькая, хотя пока что глупа еще. Я хотел бы выдать ее замуж за умного и доброго человека, вроде тебя, и вот думаю: твои родители богаты, а я беден — пожелают ли они породниться со мной?

Жэнь-син в ответ:

— Брак — большое событие в жизни каждого, и люди должны думать прежде всего не о богатстве или бедности, а о душевных достоинствах жениха и невесты.

Даос промолчал.

Прошло уже немало времени, как Жэнь-син покинул родной дом, и вот настал день, когда он попросил Почтенного Суня отпустить его. Прощаясь с ним, даос молвил:

— Пожалуй, мы с тобой не увидимся больше, я ведь поселился здесь на всю жизнь и никуда уже не уйду отсюда.

Дважды до земли поклонившись, Жэнь-син проговорил:

— Я непременно выберу время, чтобы еще раз навестить вас, учитель!

Явившись домой, Жэнь-син прежде всего предстал перед отцом.

Князь спрашивает:

— Что же увидел ты в Шаньдуне?

— Ничего заслуживающего восхищения, — начал сын, — нравы там не отличаются благородством, никто не играет там на цитре и не воспевает добродетелей государя. Одного лишь достойного человека я встретил — даоса по имени Почтенный Сунь, что живет в горах Тайшань: он такой же мудрый и стойкий, как сунский Чжоу Дунь-и, только не в пример тому беден.

Князь вздохнул.

— Наша беда, что многие мудрецы предпочитают скрываться в горах. Я сейчас еду во дворец, не нужно ли замолвить слово за этого достойного человека?

Подумав, Жэнь-син ответил:

— При прощании учитель открыл мне свое заветное желание…

И Жэнь-син рассказал отцу о дочери даоса. Князь обрадовался.

— Это желание выполнимо; я никогда в жизни ничего не жалел для своих детей, могу взять в дом и бедную невестку.

Жэнь-син продолжал:

— Почтенный Сунь человек высоких достоинств, и я думаю, он будет рад, если мы пригласим его к себе.

Князь одобрительно кивнул.

Тем временем во дворце царило волнение: нужно было срочно подыскать наставника для сына государя. Воспользовавшись этим, Ян пригласил Почтенного Суня. Делать нечего, пришлось старому даосу подчиниться высочайшему повелению и покинуть родные горы. У ворот столицы его встретил Жэнь-син. Старец подошел к нему.

— Мало радостей было у меня в жизни, но сегодня я счастлив, ибо снова вижу тебя! Сейчас меня вызывают во дворец, а потом давай увидимся где-нибудь, коль ты не против.

Жэнь-син расплылся в улыбке.

— Как можете вы так думать, учитель? Я почитаю вас за ваши знания, ваши добродетели и готов всегда быть возле вас!

Император принял даоса в Павильоне Усердия и милостиво с ним побеседовал в присутствии самых высоких вельмож. Потом старец уселся на свое место и принялся разглядывать приближенных государя. На глаза ему попался князь Ян, и отшельник подумал: «Любопытно, кто этот сановник, — такой молодой, а лицо умудренное жизнью и благородное!» Только в Академии Высокого Учения, которую учредил государь, во время церемонии вступления в нее наследника престола, узнал он, что этот вельможа — отец Жэнь-сина. После церемонии даос вернулся на постоялый двор. Здесь-то и навестил его князь Ян.

Долго и с удовольствием беседовали они, и, наконец, князь молвил:

— Сын говорил мне, что у вас есть дочь и вы хотели бы отдать ее за него. Если вы согласны на этот брак, то, я думаю, ваша дочь станет украшением нашей ничем не примечательной семьи.

Почтенный Сунь усмехнулся.

— Да, у меня есть дочь, добродетельная, как Мэн Гуан, хотя и не такая красавица, как Чжуан-цзян. Если вы согласны взять ее в невестки, я буду счастлив, ибо люблю вашего сына, как родного!

Князя порадовал такой ответ, он тут же отправился к родителям и все им рассказал. Старый Ян посетил Почтенного Суня и пригласил его побывать у них в доме. Даос остался чрезвычайно доволен царившим там порядком и благочестием.

Завершив свои обязанности по введению наследника престола в Академию Высокого Учения, Почтенный Сунь заторопился домой. Император уговаривал его хоть ненадолго задержаться в столице, но даос был непреклонен, и государь отпустил старца, наказав выдать ему на дорогу тысячу золотых и велев ежемесячно высылать зерна и мяса.

Приехав к себе в горы, Почтенный Сунь определил благоприятное число и сообщил письмом князю Яну о дне свадьбы. Вскоре князь с сыном прибыли к горе Тайшань, где скромно отпраздновали бракосочетание. При расставании даос обратился к Яну:

— Вы еще молоды, князь, и вам не трудно перенести разлуку с сыном. Пусть он переберется ко мне, поживет здесь несколько лет, и я постараюсь научить его всему, чему еще не успел научить.

Ян обещал исполнить эту просьбу.

У себя дома князь решил собрать гостей и устроить пир по случаю приезда в дом невестки. Между тем Лотос пришла к сыну, взяла его за руку и спрашивает:

— Скажи, по сердцу ли тебе жена?

Жэнь-син кивнул, а когда появился князь, Лотос обратилась к нему:

— А вам, князь, понравилась новая невестка? Князь улыбнулся.

— Я хотел бы сначала тебя послушать: как ты считаешь, хороша ли она собой, скромна ли, благочестива?

Лотос нахмурилась.

— Я вас поняла: вы хотите сказать, что нельзя судить о человеке по внешности.

И вот прибыл паланкин новобрачной. Служанки распахнули дверцу, заглянули внутрь и пораженные бросились к Хун.

— Барышня Сунь — вылитая Сунь Сань, уж не ее ли родственница?!

Хун накинулась на них.

— Да как вы смеете говорить такое про свою новую хозяйку?!

Когда же молодая появилась на пороге, все даже в лице изменились и заерзали на своих местах, только Лотос оставалась спокойной, и глаза ее светились радостью.

Вечером князь зашел к госпоже Инь.

— Ну, как тебе понравилась молодая?

— Жена Чжугэ Ляна была некрасива, умна и талантлива. И наша невестка скорее похожа на мужчину, чем на женщину. Если бы не желание Жэнь-сина, я бы сказала, что не пара она ему!

Ян задал такой же вопрос Хун и услышал в ответ:

— Мне бы не хотелось говорить о ее внешности: конечно, она не красавица, но, наверно, есть у нее свои достоинства.

Через три дня невестка Сунь сменила шелковые одежды на простые, с раннего утра уже стояла на пороге своего жилища и ждала, когда ее позовет свекровь. Воду носила сама, убирала сама, к старшим относилась с почтением, весь день что-нибудь да делала, ни минутки не сидела сложа руки. Что бы ни говорила ей Лотос, все она беспрекословно выполняла. Скоро князь полюбил ее за скромность и послушание, и все в доме оценили ее усердие и трудолюбие, приветливость и благочестие.

Прошло несколько лун, и князь отправил Жэнь-сина в горы к Почтенному Суню набираться ума-разума. После того как юноша постиг все науки и учение Дао, ему было дано имя Новый Утес. Прослышав о его мудрости, к нему каждый день теперь приходили ученые мужи из Шаньдуна, принося связки сушеной рыбы.[448] Они жадно слушали речи юного мудреца.

Уже трое сыновей Яна обзавелись семьями, только Цзи-син и Ши-син оставались еще неженатыми. Из двоих князь больше любил Цзи-сина, мальчика резвого и любознательного. А что с ним случилось, об этом вы узнаете из следующей главы.

Глава шестидесятая

О ТОМ, КАК СЛИВА-В-СНЕГУ УСТРОИЛА СОСТЯЗАНИЕ ПОЭТОВ НА ПРАЗДНИКЕ ПРОВОДОВ ВЕСНЫ И КАК МИНИСТР ХО СОБРАЛ ШАЙКУ ГОЛОВОРЕЗОВ В ПРИДОРОЖНОМ ТРАКТИРЕ

Цзи-син был самым красивым из пяти сыновей князя Яна: каждый, кто видел юношу, не мог отвести взора от его лица. Старый Ян и госпожа Сюй души в нем не чаяли, а Хун любила его ничуть не меньше, чем собственного сына. Как-то Хун приказала слуге привести ее боевого белоснежного скакуна — пора было почистить его и выгулять. Тут во двор вышел Цзи-син, увидел красавца коня и попросил разрешения прокатиться на нем.

Хун кивнула и помогла Цзи-сину сесть в седло.

— Ну, куда бы ты хотел прокатиться на этом коне? — спросила она.

Юноша отвечал так:

— Я хотел бы побывать там, где тропы обсажены зелеными ивами, а поля вдоль дороги покрыты цветами; я хотел бы скакать в алых одеждах, держа в руке золотую табличку, скакать по опавшим цветам, напевая «Плакучую иву»; я хотел бы полюбоваться изящными павильонами в императорском саду, навестить Сына Неба в его дворце и отведать вина из его подвалов!

Хун только головой покачала — озадачил ее ответ Цзи-сина, которому недавно исполнилось всего тринадцать лет.

Шло время. В стране царили покой и благополучие, дел при дворе было немного, и князь Ян вновь заговорил с государем об отставке и о желании уехать в свое поместье.

Сын Неба выслушал просьбу и сказал:

— Мы еще молоды, но судьбы нашей державы скоро возьмет в свои руки наследник престола, и от того, каким он вырастет, зависит все. Поэтому вам надлежит заниматься его воспитанием!

Князь Ян остался наставником наследника, два сына князя, Чжан-син и Цин-син, тоже были среди учителей принца. Ежедневно все трое бывали во дворце и возвращались домой поздно вечером.

Однажды, когда князь со старшими сыновьями ушел, Цзи-син обратился к деду:

— Дни стоят ясные, весна в разгаре, я хочу съездить с приятелями в горы Благотворной Весны и полюбоваться там на цветы и ивы.

Дед отпустил внука, тот сел на ослика, кликнул мальчика-слугу и вместе с двумя приятелями потрусил в горы. Дорога вела через поля, усыпанные цветами, легкий ветерок кружил в воздухе нежную пыльцу; то и дело по дороге проезжали столичные юноши на белых конях, спешившие в зеленые терема или в винные лавки. Через несколько ли Цзи-син огляделся вокруг: вдоль дороги покачиваются плакучие ивы, за ними — белая ограда и цветущие кусты, справа и слева высятся многоцветные павильоны и терема с бисерными занавесями на окнах.

— Куда это мы заехали? — спрашивает Цзи-син.

— К зеленым теремам, — отвечает один из приятелей, — а в них обитают гетеры.

Цзи-син широко раскрыл глаза.

— О зеленых теремах я только в книгах читал, а видеть их до сих пор мне не приходилось. Давайте зайдем и посмотрим!

Приятели замахали руками.

— Молодому человеку из приличной семьи там не место! Поехали дальше, в горы Благотворной Весны!

Цзи-син усмехнулся, ударил ослика, и вскоре друзья были у места. Цзи-син ехал, любуясь пышным ковром цветов, вслушиваясь в пение птиц, полной грудью вдыхая свежий воздух весны. Вдруг за поворотом дороги он увидел нарядные экипажи с красными колесами и зеленым верхом, резвых скакунов под украшенными серебром седлами. Среди ив мелькали черные шляпы юношей, зеленые кофты и розовые юбки женщин, как бы дополнявших волшебную картину весны.

— Кто эти люди? — обернулся Цзи-син к приятелям.

— Столичные юноши и гетеры из зеленых теремов, они каждый день приезжают сюда развлекаться!

Решив размять ноги, Цзи-син соскочил с ослика и прошелся взад-вперед, На глаза ему попался колеблемый ветром красный флажок, и мальчик, улыбнувшись, сказал:

— Помните строки древнего поэта: «Вот и вечер на землю спустился, над харчевней трепещет флажок»? Это же винная лавка! Зайдемте, выпьем по бокалу доброго вина!

Приятели нахмурились.

— Таскаться по винным лавкам да зеленым теремам пристало одним развратникам — вы и сами это отлично знаете, зачем же вводите нас в грех?

Цзи-син на это:

— Сам великий Ли Бо не гнушался вина! Что же зазорного в том, что я выпью бокал?

И он зашел в лавку, а на обратном пути, когда друзья проезжали мимо зеленых теремов, придержал ослика. Вечернее солнце обагрило белые стены нарядных строений, у ворот которых вереницей стояли роскошные экипажи и скакуны под седлами с серебряными бляхами. Цзи-син с любопытством озирался по сторонам. Неожиданно с востока донеслись звуки цитры, разбудившие его воображение и растревожившие его чувства, ведь благодаря матери он неплохо разбирался в музыке.

Он повернулся к приятелям.

— Хмель до сих пор туманит мне голову, в таком виде я не могу явиться домой. Зайду-ка ненадолго в терем, послушаю музыку.

Друзья пришли в ужас.

— Вы с ума сошли! В тереме полно сластолюбцев, они совратят вас, и вы не оберетесь позора! Не смейте даже думать об этом!

Цзи-син усмехнулся.

— Вступая в мир, мужчина должен познать и добро и зло, только тогда он сможет судить о них здраво. Поезжайте домой, а я буду скоро за вами.

Он спешился, дослушал мелодию и решительно пошел к терему.

В те времена в столичных зеленых теремах жили сотни гетер, но одна выделялась среди них необыкновенными талантами: ее называли Слива-в-снегу, и была она прекрасная танцовщица и певица, умела не только принять гостей, но и выпроводить их, и мало кому дарила свою любовь.

Слива-в-снегу обитала в первом тереме, и за ней волочился министр Хо, младший брат зятя императора. Это был богатый вельможа тридцати одного года, с ранней юности привыкший к сомнительным развлечениям и бывший кумиром столичной молодежи. В тот день министр ездил в горы Благотворной Весны любоваться весенними цветами, а вечером собирался поужинать и развлечься музыкой у своей возлюбленной. Приготовив все необходимое для ужина, гетера решила поиграть на цитре. И вдруг в терем вошел незнакомый ей юноша в бирюзовом халате, прекрасный, как ясная луна над четырьмя морями, прелестный, как весенний бутон, окропленный росой. Совсем еще молодой; но уже уверенный в себе и решительный, он улыбнулся, сел и сказал:

— Проходя мимо вашего терема, я услышал звуки цитры, и мне захотелось узнать, кто это играет. Как вас зовут?

Он говорил, а сам не спускал глаз с гетеры, любуясь ее смуглым лицом, длинными узкими глазами, ярко-алыми губами, бровями, похожими на бабочек, и зубами как свежий снег.

Красавица отвечала соловьиным голосом:

— Меня зовут Слива-в-снегу.

— А меня Ян, и я большой охотник до всяких развлечений; не сыграете ли еще что-нибудь на вашей цитре?

Неожиданно появился посыльный и подал хозяйке письмо; она прочитала и проводила посыльного к выходу. Цзи-син взял письмо, которое лежало на столике, и пробежал его глазами:

«Сегодня меня вызывают во дворец, поэтому свидание вечером не состоится, наш весенний пир переносится на послезавтра».

Вернулась гетера, приказала служанке принести вина и говорит Цзи-сину:

— Если вы в самом деле любите развлечения и зашли ко мне, чтобы послушать музыку, то должны отведать и моего вина. Прошу вас, юный — господин!

Цзи-син улыбнулся, и они начали подливать друг другу в бокалы. Когда же солнце скрылось за горами на западе, юноша испуганно вскочил.

— Уже смеркается, а я обещал отцу и братьям, что скоро вернусь с прогулки! Нужно спешить. Ждите меня завтра!

Гетера проводила его, но ничего не ответила. Едва Цзи-син вышел за ворота, как к нему бросились поджидавшие его друзья.

— Вы что, забыли о своем доме? Ведь на дворе уже ночь!

Когда Цзи-син вернулся домой, старый Ян проворчал:

— Отчего так поздно?

— Увлекся красотой гор, не заметил, как стемнело, — бросил юноша на ходу.

— Был бы отец дома, он бы тебя наказал, — недовольным голосом произнесла Фея. — Ты об этом не подумал?

— Уж очень красива природа на закате, — улыбнулся Цзи-син.

Когда же вернулся из дворца князь, старый Ян обратился к нему:

— Весна и на меня подействовала — хочу погулять по берегам рек и озер, полюбоваться цветами. Завтра соберу своих друзей и поеду с ними на денек-другой в Звездную Обитель!

Князь не рискнул отпустить отца одного. Он пригласил наложниц и сказал им:

— Отец желает на несколько дней поехать в наше поместье. Я не могу положиться только на слуг, придется кому-то из вас проводить старика. Хун в ответ:

— Лотос на сносях, Фея приболела, поэтому поеду я!

Князь согласился и сообщил отцу, что собирается послать ему в поддержку одну из наложниц. Старый Ян помолчал и ответил:

— Может, ты их всех троих отправишь со мной? Только к чему это — я ведь всего на несколько дней уезжаю.

Но князь стоял на своем:

— Нет, одному вам ехать опасно, пусть возле вас будет Хун.

— У нее и так немало забот, — ответил старик. — Уж лучше тогда я возьму с собой Фею!

Князь кивнул и сказал:

— Советую вам взять, кроме моих наложниц и слуг, кого-нибудь из внуков, так будет надежнее, а со мною останется Хун.

Старый Ян отвечал:

— Пусть поедет Жэнь-син, ему полезно повидать свет и людей, а то он слишком замкнут.

На другой день процессия двинулась в путь. Князь с сыновьями проводил путешественников до окраины и покатил во дворец. Цзи-син вернулся домой и загрустил. И тут появилась Хун, увидела его печальное лицо и стала утешать:

— У Багряного Облака я посадила когда-то несколько ив, и теперь, когда мне становится грустно, я вспоминаю их и будто въяве вижу, какие красивые они выросли, — и печаль проходит!

Цзи-син улыбнулся.

— А я увидел вас, услышал ваши речи, и стало на душе легче, словно я побыл возле матушки!

Князь со старшими сыновьями вернулся домой поздно и сразу лег спать. К Цзи-сину сон не шел, юноша зажег свечу и решил почитать. И вдруг в памяти всплыло все, что произошло с ним во время поездки в горы. Он захлопнул книгу и тяжело вздохнул.

— Мне скоро четырнадцать, пора познать любовь женщины! Лицом я не хуже Ду Му-чжи,[449] так пусть Слива-в-снегу забросает меня апельсинами, как красотки Янчжоу поступили когда-то!

Долго он еще ворочался, наконец не выдержал и встал. Облик красавицы гетеры неотступно маячил перед ним. Он позвал мальчика-слугу и вышел из дома.

Тем временем гетера тоже неотрывно думала о юноше Яне: увидев его всего раз, она уже не могла его забыть, и в мыслях ее царило смятение: «За все годы, что прожиты в зеленом тереме, знала я многих мужей, повидала немало и юнцов из богатых семей, но такого, как молодой Ян, встретила впервые. Но едва судьба свела нас, как тут же пришлось нам расстаться! Ах, если бы он знал, как я тоскую без него, непременно пришел бы снова!» Когда же настала глубокая ночь и поднялась в небо полная луна, она увидела на пороге своего терема юношу в бирюзовом халате… Да это же Ян! Радостная, она выбежала ему навстречу. Ян ласково взял ее за руки и говорит:

— Вспоминали ли вы того, кто слушал вашу игру на цитре?

Слива-в-снегу отвечала смущенно:

— Как могла я забыть его, если запал он мне в душу?!

У Цзи-сина даже голова закружилась, он был словно во сне, да это и понятно: когда женщина признается в любви, слова ее источают сладкий дурман! Усевшись возле гетеры, Ян долго любовался дорогими его сердцу чертами: нежные линии лица, изящно изогнутые брови, пылающие глаза, что напоминают жаровню, в которую бросили горсть снега! Встав, гетера подала юноше вина и всякие яства, Цзи-син снял со стены цитру и заиграл, а хозяйка негромко ему подпевала. Цзи-син был молод, кровь в нем кипела, и он не стал противиться ее зову: сбросив с постели одеяло, на котором были вышиты мандаринские селезень и уточка, он подвел возлюбленную к ложу любви и погрузился в забвение, которое испытал некогда Хуай-ван в объятиях ушаньской феи. Обессиленная и опьяненная его ласками, Слива-в-снегу очнулась только на рассвете. Она поднялась, оделась и погрузилась в раздумья: «При первой встрече Ян поразил меня своей красотой. Могла ли я подумать, что он так щедр в любви? По сравнению с ним министр Хо и ему подобные — просто грязные развратники!» И полным нежности голосом она спрашивает юношу:

— Когда же придете ко мне снова? Цзи-син улыбнулся.

— Как только представится случай! Слива-в-снегу говорит:

— Завтра столичные юноши и гетеры из зеленых теремов собираются в горах на праздник Проводов Весны, приходите и вы — я смогу хоть издали увидеть вас!

Обещав исполнить ее просьбу, Цзи-син распростился с возлюбленной и поспешил домой.

На другой день рано поутру князь Ян обратился к госпоже Сюй:

— Сегодня праздник Проводы Весны, и государь собирает у себя в саду всех придворных, поэтому я уезжаю сейчас и вернусь поздно ночью.

А Цзи-син подошел к Хун.

— Я тоже хочу съездить погулять в горы, позвольте мне взять вашего коня!

Хун разрешила, догадавшись, зачем вдруг понадобился юноше резвый конь, ведь она была женщиной проницательной! Она приказала слуге привести коня, достала резное седло, золоченую уздечку, кнут с коралловой рукоятью и позвала Цзи-сина — тот был в восторге.

Тем временем знаменитая гетера безмерно тосковала по своему возлюбленному, все мысли ее вертелись только вокруг молодого Яна — и вдруг слуга подает ей письмо, в котором она прочитала вот что:

«Сегодня государь приглашает всех придворных в дворцовый сад на Проводы Весны. Тех, кто пренебрежет приглашением, ждет суровое наказание. Посылаю Вам сто ляпов сладостей: отпразднуйте с подругами и ждите меня послезавтра вечером. Министр Хо».

Дочитав, Слива-в-снегу выпроводила слугу и подошла к зеркалу: нарумянилась, напудрилась, подвела брови, подрисовала на лбу желтую точечку, накрасила губы, воткнула в волосы шпильку, украшенную драгоценными каменьями, прикрепила золотую цепочку к плечам, уложила на висках колечки-локоны и стала похожа на супругу Чжан Суня! Приготовилась и приказала служанке:

— Выйди к воротам, и если появится мой возлюбленный, что был здесь вчера, дай знать немедленно.

Очень скоро служанка вбежала с криком:

— Едет!

Радостная гетера бросилась к воротам, но увидела не юного Яна, а министра Хо! Ввалившись в терем с пятью или шестью собутыльниками, уже полупьяный, он захохотал.

— Оказывается, император собирает сегодня одних только членов своей Академии, вот почему я у вас! Получили от меня сласти?

Гетера в ответ:

— Спасибо, получила. Но вы написали, что едете во дворец, поэтому я собралась на Проводы Весны в горы.

Министр Хо ухмыльнулся и бросил своим приятелям:

— Ступайте к воротам. Когда прибудут военачальник Ли, советник Люй, инспектор Ван и цензор Юйвэнь, позовите меня! А мне нужно поговорить с госпожой хозяйкой.

Приятели вышли, а министр взял за руку гетеру, заглянул ей в глаза, обвил рукой ее тонкий стан и потянулся к ее нарумяненной щечке, — Слива ни словом, ни жестом не отвечала ему. Неожиданно она кликнула служанку и говорит:

— Мне пора, готовы ли паланкин и носильщики? Министр нахмурился.

— Гость на порог, а хозяйка из дома! Разве так можно?

Слива отвечала:

— Да ведь мы с вами знакомы не один год, стоит ли разводить церемонии?

Она вышла и переоделась: теперь на ней была зеленая в узорах кофта и поясок с изображениями уточки и селезня, поверх кофты — зеленая шелковая безрукавка, расшитая золотой нитью, и еще один пояс, к которому были подвешены драгоценности. Она надела шелковые носки и нарядные туфли, оглядела себя со всех сторон в зеркале и осталась довольна!

Министр Хо, увидев гетеру, чуть не ахнул: «Сколько лет ее знаю, но ни разу она так не разряжалась! Что бы все это могло значить? Впрочем, напрасно я тревожусь, просто ей хочется выглядеть на празднике лучше других».

Министр встал и, пообещав Сливе встретиться с нею напразднике в горах, вышел к своим собутыльникам.

Появились подруги. Гетера подозвала служанку, шепотом наказала, что передать Яну, когда тот придет, и в обществе своих подруг отправилась в горы. Едва ее экипаж скрылся за поворотом, к терему на взмыленном коне подскакал молодой Ян, предвкушая встречу с возлюбленной, но ему навстречу вышла служанка, которая протянула записку на красной бумаге. Там было вот что:

«Я ждала тебя, надеясь вместе с тобой, любимый, отправиться на Проводы Весны, но не дождалась, и мне пришлось уехать одной».

Ян хлестнул коня и помчался в горы. В столице издавна был обычай: провожать весну всем вместе — и знатным вельможам, и простолюдинам, поэтому в горах были и княжеские экипажи, и рысаки из конюшен вельмож и сановников, и повозки бедных крестьян. Цзи-син несся, как ветер, его белоснежный конь обгонял всех, из-под копыт летели снопами искры, громкое ржанье скакуна заставляло всех уступать дорогу всаднику. Казалось, будто небожитель летит на Нефритовом драконе! Глядя на наездника, вздыхали и девушки и юноши.

— Ни дать ни взять, богатырь из древних сказаний!

Вскоре Цзи-син был уже в горах Благотворной Весны: буйно цвели повсюду цветы и травы, в ветвях ивы заливались голосистые соловьи, словно бы звали полюбоваться красками весны. По дорожкам на каурых и игреневых жеребцах гарцевали стройные юноши, в богатых экипажах разъезжали разнаряженные красавицы.

Приятели говорят Яну:

— Такого большого праздника давно не было, очень много сошлось народу! Не спуститься ли нам на равнину?

— А где это?

— В четырех-пяти ли отсюда.

Добравшись до места, они увидели: бежит светлый ручей меж холмов, усаженных ивами, через ручей перекинут легкий изящный мостик. Друзья перешли по мостику на другой берег и очутились на площадке для танцев и песен, охваченной красными лаковыми перилами. У края площадки был воздвигнут помост, расцвеченный шелковыми полотнищами и узорчатыми флажками. Там восседали гражданские и военные чиновники, приехавшие посмотреть на красивое зрелище. Кроме юношей и девушек столицы, а их было великое множество, праздник почтили и пожилые знатные господа, прибывшие с чадами и домочадцами. Первую половину дня молодежь пела и танцевала. Вечером девушки опускались к ручью, снимали с себя веночки из цветов и бросали их в воду, что означало прощанье с весной. Так бывало в старину, так все выглядело и нынче, только менее торжественно, ибо теперь гуляющие приносили с собой вино и еду, поили и угощали приглянувшихся им девиц, которые, ища новых поклонников, охотно завязывали знакомства.

И вот грянула музыка, зазвучали песни, девушки закружились в танце, Слива то и дело поглядывала на помост, надеясь увидеть там молодого Яна, но на глаза ей попадались только министр Хо, советник Люй и их дружки. Яна нигде не было, и праздник потерял для нее привлекательность. Заметив, что красавица гетера загрустила, юноши стали предлагать ей вино и угощения, рассказывать смешные истории, только бы развеселить ее. Но красавица ко всему оставалась безучастной. И вдруг подбежала служанка, что-то шепнула ей на ухо — и мигом печали как не бывало!

Как раз в это время Ян с друзьями поднялся на возвышение и осмотрелся: сколько красивых лиц, какие великолепные наряды — кажется, будто площадка усыпана цветами персика и сливы, пурпурными пионами, украшена драгоценными каменьями! А среди танцующих особенно хороша одна: гибкий стан, черные брови, изысканное одеяние — и, конечно, это Слива-в-снегу! И гетера увидела Яна: как он красив в бирюзовом халате, как нежно ей улыбается! Но если откроется, что она с ним знакома, министр Хо начнет ревновать и мстить юноше. Сделав вид, что на юбке развязалась тесьма, она убежала в павильон для переодевания, наполнила вином большой кувшин, положила на поднос фрукты и говорит служанке:

— Отнеси это слуге моего Яна и скажи, что это угощение для молодого господина.

И она вернулась на площадку. А служанка пошла разыскивать мальчика-слугу. Найдя его у коновязи, она передала ему вино и фрукты для молодого господина. Смекнув, в чем дело, мальчик подлетел к Яну и вручил ему поднос. Ян обрадовался, тотчас предложил друзьям выпить по бокалу вина и отведать фруктов. Когда поднос опустел, Ян увидел на нем записку:

«Здесь много любопытных глаз, и нам не следует показывать, что мы знаем друг друга. За горой есть небольшой водопад, приходите к нему, когда кончатся песни и танцы».

Ян спрятал записку в рукав и вновь обратил все внимание на площадку. Слива была там. Взглянув на Яна, она поняла, что он не отверг ее даров, и, ощутив новый прилив сил, взмахнула рукавами и начала порхать по площадке, как Быстрокрылая ласточка Чжао,[450] как Хэн-э из Лунного дворца, что, танцуя, размахивает мечами в такт барабану. От ее танца поднялся ветерок, раскачивавший ветви ив, и благоуханный аромат наполнил воздух.

Министр Хо пригласил Сливу на помост. Она поднялась туда, бросила взгляд на то место, где еще недавно сидел Ян, но его уже не было. Гетера подумала: «Наверно, он ушел к водопаду. Как же избавиться теперь от назойливого поклонника?» Она притворно поморщилась, вытащила из кармана, что был у нее на поясе, платок и приложила его к виску, давая понять, что у нее разболелась голова. Потом поднесла министру бокал вина и сказала:

— Я не могу остаться с вами: у меня разболелась голова. Пойду отдохну немного в павильоне для переодевания.

А Ян, когда Слива кончила танцевать, сказал друзьям:

— Говорят, поблизости есть водопад. Хочу поглядеть на него.

Пройдя несколько шагов по тропинке, он увидел высокую скалу, с которой низвергалась вода. Недалеко от места ее падения лежал большой камень, на котором вполне могли поместиться несколько десятков человек. Какие-то люди жгли здесь мох и варили чай. Увидев подходящего Яна, они встали и пригласили его присесть, чему юноша очень удивился.

— А кто вы такие?

— Мы слуги госпожи Сливы-в-снегу, что из зеленого терема.

Только они это сказали, как появилась сама Слива, расположилась на камне и залюбовалась водопадом, и душа гетеры преисполнилась покоем и любовью. Ни она, ни Ян не заметили, как опустились сумерки.

Тут слуги объявили, что кушать подано, но Цзи-син покачал головой.

— С меня хватит и бокала вина, я сыт одной красотой!

Слива настаивала:

— Прошу вас, отведайте моих кушаний, ведь я пришла сюда ради вас, сказалась больной для других, мечтала увидеть и угостить вас!

Ян принялся за еду, которая оказалась необыкновенно вкусной. Потом он взял свою подругу за руку и подвел к водопаду; плечи возлюбленных соприкасаются, они шепчут друг другу сокровенные слова любви. Мысли Сливы в смятении: «Я, недостойная гетера, полюбила княжеского сына, но пока не отделаюсь от министра Хо, могу видеться с любимым только тайком. Сейчас же узнаю, силен ли Ян в сочинении стихов, а на вечернем пиру помогу ему одержать победу над министром в стихосложении и опозорю Хо!» И она проговорила:

— Мне пришли на ум строки об этой красоте:

Опадают цветы —

Это плачет гора;

В ручейке звон камней

Раздается с утра.

Ян без долгих раздумий подхватил:

По весне эти слезы —

Слишком краток ей срок;

И мечтает стать морем

Простой ручеек!

Слива порадовалась, услышав сложенные им строки. Отбивая веером такт, она пропела только что родившееся стихотворение, и голос-ее слился с шелестом ветерка и журчаньем воды.

Тем временем министр Хо и гетеры сбились с ног, разыскивая Сливу. Она появилась совершенно неожиданно, когда все уже отчаялись найти ее: пришла хмельная, в помятой одежде, с немного сбитой набок прической. Гетеры, конечно, сразу поняли, в чем дело, но они не знали, с кем она весело провела время. Улыбнулись и начали дознание:

— Где это вы пропадали, госпожа Слива?

— Сегодня ведь у нас Проводы Весны, — улыбнулась та, — вот я и провожала ее!

Гетеры захихикали, а министр Хо заволновался.

— Как вы себя чувствуете?

— Неважно!

Министр много лет посещал зеленые терема и не мог не понять, что все это неспроста: красавица гетера явно изменилась.

Вскоре, однако, волнение, вызванное возвращением Сливы, рассеялось, и гетеры, напевая, отправились к мосту Прощания с Весной; следом потянулись молодые люди и министр со своими друзьями. Солнце уже садилось, веял легкий ветерок, журчал под мостом ручей, шелестели в руках у гетер красные флажки, тихую и печальную мелодию наигрывали свирели и флейты. Взойдя на мост, гетеры сняли с голов венки и закружились в плавном танце. Вдруг Слива говорит:

— В старое время был такой обычай: мужчины слагали стихи о весне, женщины перекладывали их на музыку и песней провожали весну. Что, если нам возродить сегодня этот обычай?

Министр Хо вздохнул.

— Прекрасная мысль, госпожа Слива. Но только день-то уже на исходе, праздник подходит к концу, успеем ли мы сочинить песню?

Слива в ответ:

— Цао Чжи сочинял прекрасные стихи за семь шагов! Попробуйте и вы сделать то же. Сейчас я сделаю семь шагов, а вы призовите на помощь все свои таланты.

После этого гетера подобрала красную шелковую юбку, сделала семь шагов и остановилась прямо перед министром Хо. Тот даже покраснел.

— Я сдал государственный экзамен много лет назад и уже разучился слагать стихи, не ждите их от меня!

Слива обошла всех почтенных мужей в поисках хотя бы одного обладающего поэтическим даром — но не нашлось среди них ни одного, которого можно было бы сравнить с Юань Ху. Министр не смог скрыть своей радости от того, что не он один такой бесталанный.

— Что ж, раз здесь нет Ли Бо, незачем и Ян-гуйфэй держать тушечницу! — рассмеялась Слива.

Она обвела взглядом стоящих перед нею юношей, делая вид, будто вспоминает, всем ли она сделала предложение, а затем неспешно направилась к одному из них, в бирюзовом халате и черной шляпе, с румяным лицом, которое подобно лотосу, окропленному росой. Юноша смотрит в воду, опершись на перила моста, и как будто не видит приближающейся к нему красавицы.

А та подошла к нему и звонким голосом спрашивает:

— А что скажете вы, молодой господин?

Тот поднял голову и с недоумением посмотрел на Сливу, а она продолжает:

— Сложите нам, прошу вас, стих, посвященный Проводам Весны!

Юноша улыбнулся, взял кисть, обмакнул ее в тушь и мигом написал что-то на красной юбке гетеры: он сделал это так быстро, что молния не успела бы сверкнуть, так изящно, что ему позавидовали бы взлетающий Дракон или танцующий Феникс! Министр Хо попросил ее показать сочинение, она подошла к нему, и он прочитал:

Красную пыль красных холмов

Не успеваю с лица вытирать.

Весну проводили, но, знаю,

Она повернула вспять.

Весна не ушла — осталась,

Сказать наверно могу!

С нами она, взгляните

На Сливы-цветок-в-снегу!

Министр Хо прочитал и изменился в лице от досады. А юноша был, конечно, молодой Цзи-син. Восхищенные его поэтическими талантами и очарованные его наружностью, обитательницы зеленых теремов обступили его, наперебой подставляя ему свои юбки и умоляя написать на память хоть что-нибудь. Ян, бормоча что-то себе под нос, исписывал стихами шелка. Больше семидесяти стихов записал он на нарядах гетер и тут заметил, что одна гетера сидит ко всему безучастная.

Удивленный, он подозвал ее и спрашивает:

— А вы разве не любите стихи?

Опустив голову, гетера молчала. Ян внимательно ее оглядел: легкие пушистые волосы, красивое чистое лицо, она похожа на белоснежный лотос в голубой озерной воде, на пахучий полевой цветок. Но одета буднично, и юбка ее не очень годится для письма.

Ян улыбнулся.

— «Старому халату не пристало водиться с шерстяной накидкой!» — эту поговорку вы вспоминаете? Не беспокойтесь, у меня есть стихотворение и для вашей юбки!

Незнакомка вдруг заплакала.

— Это не моя юбка!

Ян поначалу опешил, а потом спросил, как ее зовут.

— Называют Ледышкой!

— А лет вам сколько?

— Четырнадцать.

Ян подумал: «Она очень красива, но у нее нет покровителя. Почему бы это?!» Онподнял кисть и на мгновение задумался.

Гетеры зашептались:

— Вечно эта Ледышка корчит из себя недотрогу да вертится под ногами у гостей. А сегодня на нее просто смотреть противно!

Разобрав их слова, Ян стащил с себя рубаху, велел Ледышке подержать ее и на белом полотне начертал, не отрывая кисти:

Скромно лотос-цветок

Распустился в горах;

Безуханный, росой не омыт,

До чего ж он красив!

Жаль, уходит весна,

А ведь лотос в мечтах

Поравняться хотел

С красотой вешних слив!

— У тебя нет своей юбки, дарю тебе рубаху со стихами. А ты чем меня отблагодаришь? — спросил он.

Бросив на юношу смущенный взгляд, гетера отвечала:

— Вы сложили стихи, а я спою на них песню!

Она подняла голову и запела: звук, чистый и звонкий, задрожал в воздухе, словно натянутая струна под пальцами музыканта. Все замолкли, завороженные. А Ледышка допела последнюю строку, и тотчас все наперебой принялись ее хвалить:

— Это просто чудо, как вы поете!

А Слива заторопила подруг: пора заканчивать праздник. Гетеры бросили в ручей свои веночки, и растекся по воде благоуханный аромат, словно на берегах ручья расцвели Персиковые сады Улина,[451][452] словно с горы Пэнлай приплыли сюда пятицветные облака небожителей. Гетеры запели обрядовую песню, Мелодия ее взмыла в небо и полетела над ручьем, не видимая никому, несущая прощальный привет уходящей весне. Затем все разбежались кто куда, распевая «Ароматные травы», и начали собирать цветы — кто найдет цветок, которого не окажется ни у кого другого, тому честь и хвала. Эта игра называется Встреча с Летом. Только Ледышка не участвовала в развлечениях, робко сидела и молчала.

Яну стало жаль ее. Он подошел к ней и говорит:

— Проводы Весны и Встреча с Летом — хорошие праздники. Отчего же ты сторонишься подруг, не веселишься вместе со всеми?

Ледышка в ответ:

— Мы провожаем весну, но не знаем, куда она уходит. Мы встречаем лето, но не знаем, откуда оно является. Мы не задумываемся над тем, куда девается все старое и откуда берется все новое. Мы проводили весну и здесь же встречаем лето, только что грустили и вот уже веселимся. А мне так тяжко на душе!

Услышав ее слова, Слива усмехнулась и подняла только что сорванную орхидею.

— Цветы весны и цветы осени прекрасны всегда! Да и что делать в праздники, если не развлекаться, не гулять и не веселиться?!

Ян улыбнулся, ведь каждая по-своему была права, однако ему в душу почему-то запали слова Ледышки.

Наступил уже вечер, и все стали собираться по домам. Среди столичных юношей, принимавших участие в развлечениях, были два удальца — Лэй Вэнь-цин, внук прославленного воина Лэй Тянь-фэна, и Ма Дэн, сын храбреца Ма Да. Оба — отчаянные гуляки, завсегдатаи зеленых теремов, ставших для них вторым домом. Их, как и прочих, поразил талант Цзи-сина, а когда вечером они увидели его верхом на белоснежном скакуне, восхищение их превзошло все границы.

Лэй Вэнь-цин говорит Ма Дэну:

— Это конь госпожи Хун, наложницы князя Яна. Значит, этот парень не кто иной, как Цзи-син, четвертый сын князя. Отец мой давно уже расхваливает его, ставит мне в пример. Да он и в самом деле молодец!

Проезжая мимо терема Сливы-в-снегу, они окликнули хозяйку:

— Госпожа Слива! Вы не знаете случайно того парня, который сочинял стихи на мосту Прощание с Весной?

Гетера деланно улыбнулась.

— Откуда мне, скромной, знать такого достойного господина?

Лэй Вэнь-цин тогда говорит:

— По-моему, это Цзи-син, четвертый сын князя Яна! А разве вам, самой знаменитой гетере в столице, не хочется познакомиться с таким талантом?

И тут к ним присоединился один беспутный малый по имени Чжан Фэн, которого в зеленых теремах звали обычно Чжан Ветер, и он громко произнес:

— После нынешнего праздника министр Хо перестал доверять Сливе. Он подозвал меня к себе и все попросил выведать о том молодце, который повадился к ней ходить. Быть буре: министр шуток не любит!

Испуганная Слива подумала: «Министр Хо человек безжалостный: если он выследит Яна, тому несдобровать!» И она решила открыть Лею и Ма всю правду.

— Хорошо, не стану вас обманывать: я знаю юношу, который сочинял стихи на мосту, его зовут господин Ян. Мы познакомились с ним недавно; но уже успели подружиться, а теперь я боюсь, что министр Хо узнает обо всем и сживет меня и его со свету.

Лэй Вэнь-цин рассмеялся.

— А я догадался, что вы знакомы с Яном! Но не бойтесь, мы вас в обиду не дадим!

Повеселевшая Слива угостила их вином и рассказала, как Ян впервые пришел к ней и как они полюбили друг друга.

А Цзи-син, вкусивший однажды сладость любви, теперь дня не мог прожить без красавицы Сливы: едва отец уезжал во дворец, как молодой Ян устремлялся к своей возлюбленной, желая снова видеть ее, слушать ее песни, любоваться ее танцами. Не удивительно, что по столице поползли слухи о греховной любви. Они докатились и до министра Хо. Тогда он пригласил к себе Чжан Фэна и других, таких же гуляк и бездельников, угостил их на славу, одарил щедро золотом и серебром и доверительно заговорил:

— Все мы любители поразвлечься в зеленых теремах и потому должны беречь нашу дружбу и помогать один другому в беде. Вы знаете, что с тех пор как я впервые переступил порог терема Сливы-в-снегу, состояние мое начало таять день ото дня — эта гетера меня почти разорила. И вдруг появился какой-то молокосос, щенок, ради которого она меня бросила! Не возмутительно ли это, посудите сами?! Слива — моя, и вы должны помочь мне заставить этого молокососа отступиться от нее.

Чжан Ветер сказал:

— Всякое заклинание обращено к Небу, всякая молитва — к Будде! Нет в столице зеленого терема, где бы не знали меня, Чжана по прозвищу Ветер! Поручите это дело мне!

Министр радостно согласился. С этого дня посетителей в тереме Сливы становилось все меньше и меньше, пока он совсем не пришел в запустение от царившего в нем уныния.

Между тем подошел день рождения наследника престола. Князь с Чжан-сином с утра пировали во дворце. А Цзи-син, лишь опустились на землю сумерки и выглянула лупа, поспешил к возлюбленной и застал ее неумытой и непричесанной. Слива лежала на неубранной постели с грустным лицом, которое печаль сделала еще прекраснее. Ян подошел к ней и взял за руку.

— Тебе нездоровится?

Гетера не ответила. Она тяжело поднялась, обняла Яна, спрятала лицо у него на груди и заплакала:

— Вы ведь меня совсем не любите!

— С чего ты решила?

Слива молчала, только слезы катились и катились по ее щекам. Она разжала объятья и снова легла, вздыхая и плача. Ян до тех пор приставал к ней с расспросами, пока она не завела такую речь:

— Чжо Вэнь-цзюнь полюбила Сыма Сян-жу, а он обманул ее и бросил, и тогда она сложила поэму о седых волосах и ушла от него навсегда. Я похожа на нее: нарушив все запреты, осмелилась полюбить вас. И хотя вы не бросили меня, я решила порвать отношения с вами. Мне не легко это сделать, но иначе я поступить не могу!

Ошеломленный юноша не мог ничего понять и молчал, подавленный ее словами. А Слива продолжала:

— Долгое время я была на содержании у министра Хо. Я не любила его, но, будучи гетерой, не смела противиться желаниям знатного вельможи. Потом я встретила и полюбила вас. Верила, что мы можем быть счастливы вместе. Увы, это невозможно: министр узнал о нашей любви и воспылал ревностью. Он запретил своим друзьям и знакомым посещать меня, и я нахожусь теперь словно бы в опале. Я не столько страшусь мести министра, сколько боюсь, что он навлечет беды на вас. Забудьте меня, подумайте о своей чести и спасите ее, пока не поздно!

Ян взял Сливу за руку, улыбнулся и проговорил:

— Цветы персика и сливы на восточном склоне горы прощаются с весной, ивы на берегу ручья зеленеют в тени — не хмурь брови, милая! Никто не владыка в зеленом тереме, и даже сам министр Хо! Подай-ка лучше вина!

Он привлек к себе растерянную гетеру, взял со столика цитру, — и снова в тереме радость и любовь!

Как раз в этот вечер министр Хо, возвращаясь в день рождения престолонаследника из дворца, проезжал сильно захмелевший мимо терема Сливы-в-снегу. Вдруг из придорожной винной лавки выбежал Чжан Ветер и шепнул ему на ухо:

— У госпожи Сливы в гостях какой-то парень!

Вне себя от ярости, Хо вышел из экипажа, собрал в винной лавке своих головорезов и велел им дождаться глубокой ночи, а потом разнести в щепки терем Сливы. Чжан вызвался возглавить банду. Хо не возражал и принялся угощать негодяев вином. Когда стало совсем темно, они взяли топоры и мотыги и подкрались к терему. А что было дальше, вы узнаете из следующей главы.

Глава шестьдесят первая

О ТОМ, КАК ЖЭНЬ-СИН ОСТЕРЕГАЛ ЦЗИ-СИНА ПРОТИВ РАСПУТСТВА И КАК ЛЕДЫШКА ПРИГЛАСИЛА СЛИВУ-В-СНЕГУ НА НОВОСЕЛЬЕ

Чжан Ветер повел своих приятелей к терему Сливы как раз в те часы, когда по улице слонялось множество молодых людей и зевак, всегда толкущихся возле злачных мест. Среди них были также Лэй и Ма, поклявшиеся выручить Цзи-сина из любой беды. Ян и Слива безмятежно услаждали друг друга игрой на цитре при свете фонарика. Вдруг за воротами послышался страшный шум — это Чжан и его банда ломились в терем.

Насмерть перепуганная Слива схватила Яна за руку.

— Спасайтесь — беда!

Ян рассмеялся.

— С какой стати?! Я люблю женщину, люблю выпить, но я не трус!

И он продолжал перебирать струны. Тут в комнату ворвался Чжан Ветер, поднял дубину, которую сжимал в руках, и уже готов был обрушить ее на голову Яна, когда у него за спиной раздался вдруг громкий крик и кто-то, схватив негодяя за шиворот и наградив увесистым тумаком, спустил пинком с лестницы. А там еще один разъяренный тигр — другой молодец — расшвыривает головорезов. Вдвоем они быстро расправились с бандитами и вытолкали их за ворота. Пришлось Чжану и его прихлебателям уносить ноги. Кто же эти богатыри? Это Лэй Вэнь-цин и Ма Дэн. Цзи-син пригласил их, предложил им вина и с улыбкой сказал:

— В зеленых теремах нередки такие побоища. Спасибо вам за помощь — только в несчастье узнаешь друга! Жаль, что, послушные воле министра Хо, столичные юноши стали избегать терем госпожи Сливы! Но уж совсем не годится государственному мужу громить из ревности жилище слабой женщины!

Тем временем министр Хо, узнав, что затея провалилась, на чем свет ругал Чжана и его дружков:

— Трусы! Дармоеды! Десять лет пьете за мой счет, а в трудный час не сумели за меня постоять! Чтоб духу вашего здесь не было!

Чжан Ветер решил с горя напиться, — что ему еще оставалось? Пошарил по карманам — ни гроша! Вдруг слышит, кто-то его окликает, оглянулся и увидел старого собутыльника Ли.

— Эй, Чжан, куда собираешься?

— Куда-куда! Конечно, в винную лавку!

— И не стыдно тебе, что не смог выслужиться перед министром Хо?

Чжан Ветер в первый раз рассмеялся.

— Так ему и надо, старому развратнику. Я успел разглядеть парня, что был у Сливы, — настоящий красавец, орел! Будь я на месте гетеры, без раздумий променял бы старого дурака Хо на этого молодца!

Ли хлопнул приятеля по плечу.

— Это ты верно сказал. Так вот, этот красавец и орел послал меня за тобой, приглашает на чарку вина. Пошли!

Чжан не знал, радоваться ему или печалиться.

— Так прямо и сказал — приглашаю, мол?

Ли кивнул и повел Чжана к терему Сливы. Цзи-син встал, подошел к Чжану и взял его за руку.

— В зеленом тереме мужчина должен чувствовать себя хозяином: он нахмурится — грянет буря, он улыбнется — зашелестит весенний ветерок. Сегодня здесь собрались завсегдатаи зеленых теремов, и господину Чжану среди них почетное место!

Все расхохотались, а Чжан поднял руку и произнес:

— Пусть зовут меня за легкомыслие Ветер, но знайте: десять лет хожу по гетерам, а вида приличного не теряю, правда, иногда кидаюсь на людей с дубиной, но совесть сохраняю!

Ян наполнил бокал и передал его Сливе, сделав знак угостить Чжана. Гетера подняла бокал и с улыбкой говорит:

— Давно уже выветрился из зеленых теремов высокий дух древности, но сегодня он обитает здесь: приятно видеть лучших молодых людей, красивых и веселых, приятно слышать их смех, а ведь всем этим мы обязаны господину Чжан Фэну!

И с этого дня Чжан Ветер стал правой рукой, верным человеком Цзи-сина, слава которого разнеслась по всей столице, и под его покровительство запросились все молодые люди Чанъани. Но самыми близкими его друзьями были Лэй, Ма и Чжан: с ними он обычно бражничал, слушал песни гетер, наслаждался их танцами и игрой на цитре. Однажды он вспомнил о Ледышке, которую повстречал на празднике Проводов Весны, и решил навестить ее, да вот беда, не знал, где она живет. Позвал Чжана и спрашивает:

— Знаешь терем Ледышки?

— Да на что тебе эта замарашка? — засмеялся Чжан.

— Не твое дело.

Чжан почесал в затылке.

— Кажется, в западной части города, и терем ее похож на разрушенную молельню.

Цзи-син разыскал терем по описанию Чжана. Постучал, вышла какая-то старуха и на вопрос Яна о тереме Ледышки указала ему на соседний домишко. Ян подошел к нему и осмотрел: остатки черепицы на прогоревшей крыше, один угол покосился, другой уже рухнул, двор и даже крыльцо заросли травой, словно никто здесь и не живет. Он привязал коня и кликнул хозяев: вышла служанка в рваной и грязной юбке, едва прикрывавшей наготу.

— Здесь живет госпожа Ледышка? — спросил Ян.

— Здесь, ваша милость, — смутилась служанка.

— Я хочу видеть твою хозяйку.

Служанка скрылась за дверью, быстро появилась снова и пригласила Яна войти. Ледышка встретила его на пороге своей комнаты. Волосы гетеры растрепаны, лицо грустное, одета в тряпье.

Ян взял ее за руку и говорит:

— Вы не припоминаете меня? Меня зовут Ян, и мы с вами встречались на мосту Прощание с Весной!

Ледышка в ответ:

— Говорят, что старых знакомых принимают, как случайных встречных, а первых встречных — как лучших друзей. Пока не узнаешь души человека, можешь хоть всю жизнь с ним прожить, а все равно будешь далек от него, как царство Чу от царства Юэ.[453] Но если познал его душу, то кости сгниют, а чувства все равно сохранятся! Или не помните историю с Чжэн Цзяо-фу? Но я тронута вашим вниманием и благодарю за посещение.

Послушав Ледышку, Ян лишний раз убедился, что не так она проста, какой кажется на первый взгляд.

Он присел рядом с ней и вздохнул.

— Странно: вы такая красивая, такая умная, а живете в бедности. Почему бы не быть вам как другие, — румяниться, краситься, наряжаться в красивые одежды?

Ледышка усмехнулась.

— Вы откровенны, я отвечу вам тем же. Я гетера потомственная: мать моя, госпожа Вэй У, была в свое время первой гетерой столицы. Она завещала мне возродить древние обычаи зеленых теремов, и я верна ее завету. Мне тоже хочется быть любимой, но грубость молодых людей не по душе мне. Недавно на мосту Прощание с Весной встретила я чудного юношу, он запал мне в память и разбередил сердце. Сегодня он вновь передо мной, за один день возле него я отдам год своей жизни!

Выслушав эту исповедь, Ян понял, как умна и чиста помыслами отшельница-гетера.

Ян протянул служанке кнут с коралловой рукоятью и сказал:

— Прикажи заложить эту вещицу и принести нам вина!

Вскоре служанка вернулась с кувшином вина, гость и хозяйка выпили по бокалу, по второму, по третьему, и вот уже Ян повеселел и заговорил так:

— В Павильоне Затаенного Аромата наслаждались любовью танский Мин-хуан и Ян-гуйфэй, в Беседке Бесконечной Весны пировали чэньский Хоу-чжу и Чжан Ли-хуа,[454] но даже от этих роскошных строений ныне следа не осталось, что уж говорить о родовом тереме госпожи Вэй У? Я намерен восстановить твое жилище, и, пожалуйста, не отказывайся!

Дома Цзи-син задумался: «Судьба улыбнулась мне: мог ли я подумать, что в зеленых теремах можно встретить такую необыкновенную женщину? Столичные юнцы слепы: они проходят мимо неподдельных сокровищ! Но они мне еще позавидуют!» С этой мыслью он отправился к одному из богачей по имени Ван Цзи-пин, который был вхож в дом князя Яна и считался там своим человеком.

— Я попал в крайнюю нужду, — начал юноша. — Не могли бы вы ссудить мне десять тысяч лянов серебра и сто кусков шелку?

Богач на мгновение опешил.

— На что вам столько добра? Вы что-то собираетесь предпринять?

Цзи-син в ответ:

— Поверьте, я не собираюсь пускать ваши средства на ветер.

— Я и не думаю об этом. Но если ваш батюшка узнает, боюсь, он будет недоволен.

Цзи-син улыбнулся.

— Вы правы. Но вам нечего страшиться: всю вину я возьму на себя!

Тогда Ван Цзи-пин согласился выполнить его просьбу.

На другой день, дождавшись ночи, Цзи-син с мальчиком-слугой вышли из дома. В небе появилась ясная луна, пробили третью стражу.

Ледышка ждала с нетерпением: заняла денег и приготовила угощение. Когда в своей неизменной черной шляпе и зеленой рубахе юноша возник в лунном свете на дворе, она выбежала ему навстречу — взявшись за руки, они уселись на ступенях терема и подняли глаза к небу, любуясь прекрасной луной. Оба молодые, красивые, они притихли в сумраке ночи.

Потом служанка принесла вино и угощение, Ледышка спела застольные песни: сначала грустную «Весенний белый снег», что о разлуке с любимым, потом веселую «Высокие горы и быстрые реки», что о встрече возлюбленных.

Цзи-син был очарован кротостью и красотой гетеры, любовное томление овладело им. Когда было уже далеко за полночь, он привлек к себе драгоценную яшму и сорвал ароматный цветок — и была радость любовных игр, и было упоение красотой, и была сладость нежных объятий, пока не запели петухи и не наступило утро.

В тот же день Ян прислал Ледышке пять тысяч лянов серебра. Гетера тотчас пригласила плотников, и закипела работа.

Прошел уже месяц с тех пор, как Цзи-син расстался с матерью. Получив разрешение князя навестить ее, он быстро собрался и выехал в Звездную Обитель. По приезде наспех поклонился деду и ринулся в опочивальню Феи, которая уже знала о его прибытии, выбежала ему навстречу, обняла и залилась счастливыми слезами. Цзи-син был любящим сыном, он от души радовался встрече с матушкой, не хотел ничем ее огорчать, и потому на вопрос, отчего он так похудел, отвечал:

— Просто в дороге устал.

Прибежал Жэнь-син: братья обнялись, сели рядом и начали обмениваться новостями, радуясь встрече.

Назавтра Цзи-син отправился с дедом на прогулку к Павильону Одинокого Камня, вернулся через два дня и, придя к Фее, сказал:

— Весенний воздух пробудил во мне жажду: угостите меня, матушка, вином!

Фея оторопела.

— Ты очень изменился за время, что мы не виделись. А знаешь ли ты, что пить вино вредно? Дедушка твой капли в рот не берет, и мы не держим вина в доме.

Она позвала служанку.

— Говорят, у наших соседей, Ванов, хорошее вино. Купи у них кувшин.

Служанка быстро принесла вино. Обрадованный Цзи-син распечатал кувшин, выпил бокал, и другой, и третий. Фея сначала не могла прийти в себя от изумления, потом отобрала вино у сына и спрятала, высказав свое недовольство. Цзи-син усмехнулся и отправился к брату. Жэнь-син сидел за книгой, строгий и задумчивый.

Увидев брата, Жэнь-син улыбнулся.

— Ну, чем занимался сегодня?

— Немного почитал, потом гулял среди цветов и ив, теперь пришел к тебе.

— Гулять весной — прекрасное занятие, — ответил Жэнь-син. — А успел с кем-нибудь подружиться?

— Говорят, с кем судьба сведет, с тем и дружи: и добрый человек, и злой чему-нибудь да научат. По мне одинаковы и умные, и глупые, и чистые, и грязные!

Жэнь-син пристально посмотрел на брата: несет какую-то околесицу, и лицо в красных пятнах. Неодобрительно покачал головой и говорит:

— Мудрецы древности давали совет: вина остерегайся, друзей выбирай, не торопясь. Они звали к жизни нравственной, добродетельной и трезвой. А ныне что? Всяк норовит облобызаться с первым встречным, с утра пораньше испить отравного зелья. Потому, видимо, даже самые талантливые и разумные люди начинают городить невесть что или вовсе теряют разум. Сегодня такой — в своем уме, завтра — уже полоумный, а послезавтра — и вовсе без ума, творит безумства. Тут ему ничем не поможешь: все равно ничего не поймет, на своем стоять будет. А время быстро бежит — за безумствами он и не заметит, как до седых волос доживет. Ты не задумывался над этим?

Цзи-син кивнул и отвечал брату так:

— Мудрые речи надо бы записывать на вороте халата! Я слышал, что все живое в мире происходит от любви. Корпеть над книгами да выискивать в них крупицы мысли — это ли занятие для здорового мужчины? Из первозданного хаоса возникли и земля, и небо, они породили солнце, луну, звезды, планеты и живых существ. Мудрецы увидели в этом пример для подражания, ибо здесь одно связано с другим, другое с третьим и так далее. Когда появляется на свет человек, у него только и есть что душа — первозданный хаос. Человек вырастает, начинает задумываться над всем, что видит и слышит, постигает Пять отношений и Семь чувств, все радости и горести жизни. А после того как душа и тело окрепнут, как разум осмыслит мир, начинается зрелость: к тридцати годам человек становится самостоятельным, к сорока обретает непоколебимость и душевный покой, а затем уж ясность ума и великодушие. Но люди-то разные, и души у них разные, а потому одни стараются навязать другим свои мысли и чувства. И тогда слабые поддаются и теряют собственное лицо, сильные противятся и превращаются в хитрецов, скрытных обманщиков. Посмотришь, послушаешь такого — вроде и видом приличен, и говорит правильно, а нет ему веры: видно, что учился многому, а ничего не постиг. Нет, очень разнятся люди, одной меркой всех не измеришь!

На другой день Цзи-син простился с матерью и дедом и уехал.

Между тем плотники закончили работу в тереме Ледышки. Он совершенно преобразился: в комнатах великолепные окна и двери, на дворе редкостные цветы и травы — самым красивым стал этот терем в столице.

И вот Цзи-син подошел и оторопел: перед ним прекрасный терем с крышей, опирающейся на красные столбы. На террасе лакированные перила, в окнах бисерные занавески, повсюду цветы и коралловые украшения.

Он проговорил:

— Судьбы домов напоминают судьбы людей. Еще вчера я видел на этом месте покосившиеся столбы и битую черепицу, и вдруг такая перемена! Так и человек: сначала румянец во всю щеку, потом седина и снова румянец, да только другой. Хорошо, что все меняется и нет этому конца!

Ледышка ответила так:

— И я слышала, что нет ни расцвета, ни увядания, ни радости, ни печали: то, что сегодня цветет, завтра приходит в упадок, печаль сменяется радостью, радость — печалью, румяное лицо не всегда радует, седые волосы не всегда печалят. Странен человек: он любит, связывает свою судьбу с судьбой другого, но никому не избежать бесконечной череды изменений!

Ян согласился с нею, про себя дивясь глубине ее мыслей. А Ледышка продолжала:

— Вы всегда навещаете меня ночью. Когда же смогу я встретить вас так, как полагается принимать почетного гостя?

— В пятый день этой луны государь едет в Юаньлин,[455] вот тогда я и приду к тебе как почетный гость.

А Ян на другой день, как стемнело, отправился к Сливе и застал ее на берегу пруда, где она любовалась плавающими утками. Он подошел к ней незамеченным и негромко сказал:

— Вы очень любите природу, госпожа Слива?

Она испуганно оглянулась, Ян взял ее за руку и говорит:

— Пятого дня этой луны Ледышка устраивает пир по случаю новоселья и приглашает всех обитательниц зеленых теремов. Ты будешь у нее?

— Конечно!

А как прошло пиршество и что было дальше, вы узнаете из следующей главы.

Глава шестьдесят вторая

О ТОМ, КАК ЦЗИ-СИН СДАВАЛ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ЭКЗАМЕН И КАК СЫН НЕБА ВОЗГЛАВИЛ ВОЙСКО ПРОТИВ СЮННУ

Тем временем Сын Неба, выбрав благоприятный день, отправился на могилу предков: в его свите был и князь Ян с сыновьями-министрами. И этот день совпал с днем пира у Ледышки.

Сказав бабушке, что пойдет взглянуть на императорский поезд, Цзи-син поспешил к Сливе, где его уже поджидали Ма Дэн и Лэй Вэнь-цин. Ян отослал их к Ледышке, наказав помочь в устройстве празднества. Когда Ян и Слива вошли в терем, там уже было полно гостей: столичные юноши и гетеры сидели на резных скамьях и пестрых подушках, образуя две партии, восточную и западную. Нарядные одеяния так красивы, что вошедшему сюда кажется, будто он попал в цветник, — от множества ярких красок пестрит в глазах. Просторная терраса увешана расшитыми занавесками и уставлена красивыми ширмами. Обитые шелком сиденья утопают в цветах, на двенадцати узорчатых крюках висят нефритовые подвески, в золотых, инкрустированных драгоценными каменьями курильницах дымятся благовония, на коралловом столике разложены кисти и тушечницы, цитры и свирели. И вот уже полилось рекою вино, зазвучала музыка, зазвенели песни.

Ян попросил Сливу и Ледышку исполнить танец. Все стали в круг, дали знак музыкантам — и начали: в такт барабанам замелькали рукава узорчатых кофт, заколыхались полы халатов, кажется, будто журавли в небе машут крыльями. Следующая часть танца — Шаг лотоса: замелькали зеленые рукава, зашуршали шелковые красные юбки Сливы и Ледышки, которые вошли в круг. Потом настал черед Шага волны: кажется, будто весенние бабочки слетаются на цветы, будто фениксы клюют корм. Музыка стала быстрее — изгибаются гибкие станы, словно ивы под напором ветра, поднимаются вверх яшмовые руки и трепещут, словно ласточкины крылья в облаках. Танцующие сходятся, потом, повинуясь ритму, расходятся, коснувшись друг друга кончиками пальцев. Наконец круг разомкнулся, и все замерли в восторге, восхищенные красотой и талантами хозяйки терема.

Когда гости покончили с вином и всяческой снедью, Ледышка вышла вперед и сказала, обращаясь к Яну и к другим юношам:

— Сегодня я праздную возрождение нашего старого терема. Благодарю всех вас за то, что пришли на мой праздник. Давайте же каждый год собираться в этот день у меня и отмечать славное событие.

Один из друзей Цзи-сина вскочил и закричал:

— Господин Ян — герой этого пиршества. Да будет всем известно, что он самый талантливый поэт среди нас! Ради него я готов, по примеру Гао Ли-ши,[456] снять туфлю — госпожа хозяйка пусть бросит в нее тушь, госпожа Слива пусть разведет ее, гетеры Иволга и Милашка расстелят узорчатую бумагу, Фея и Облачко посветят фонарем, а господин Ян пусть напишет нам стихи!

Опираясь левой рукой на столик, Цзи-син берет в руку кисть. Гетеры разводят тушь под названием Аромат дракона, расправляют тонкую, словно изготовленную руками Сюэ Тао,[457] бумагу, и Ян, не отрывая кисти, пишет, приговаривая:

— Коли сочинять стихи, пусть они будут такими:

Красная пыль на красных холмах —

Значит, весну встречать;

Синь черепицы, багрянец столбов —

Терем ожил опять.

Крыша изогнута, словно крыла,

Ласточки мирно сидят.

Хозяйка — наследница той, что слыла

Жрицей зеленых палат!

Древние танцы и песни хранит

Дочь достославной Вэй У,

Красавица наша держит сама

Честь родовую свою!

Тронула цитры струны она —

Ответа от юноши нет,

Пришлось ей надеть на себя старье —

Верности свят обет!

Тряпьем красивый прежде наряд

Под ветром стал и дождем,

Упала ограда, терем осел,

Щели зияют в нем.

Нехотя выйдет она на крыльцо,

В изгибе бровей — тоска,

Нет экипажей возле ворот,

Даже их тень далека,

Персик и слива увяли в саду —

Нету на ветках ни лепестка!

Цзи-син продолжал:

Пусть пробежит олень по траве —

Трава сохранит аромат,

Пусть молчаливо стоят цветы —

Бабочки к ним летят.

Горы и реки, луна и скала —

Верен и вечен их круг,

Только озера, где лотос растет,

Исчезнут и явятся вдруг.

Вот и сошлись ее красота

И юноши дар наконец,

Слушают весело радости песнь

Реки, и горы, и лес;

В золоте белые стены блестят —

Терем опять воскрес,

Он даже лучше прежнего стал:

Не терем — почти дворец!

Вот он стоит, устремленный ввысь,

Нет счету кораллам, шелкам,

Жемчугом светлым украшен зал,

В двери резные войду:

Парами фениксы сидят на крыльце,

Селезень с уткой в пруду;

Люди луне подобны в ночи,

А кони их — облакам!

Если однажды узнала ты,

Что кровные узы есть,

Обязана ты до смерти хранить

Старинного рода честь —

Этот обычай древен, как мир,

Лет его жизни не счесть!

Если ты хочешь прославленной быть,

Какой была твоя мать,

Не уставай же в память ее

Петь, играть, танцевать!

Вот перед вами картин моих шесть —

В дар их прошу принять!

Когда Ян писал, один иероглиф соединялся с другим, и казалось, будто змея или дракон переползает со строки на строку. Окончив, он сказал гетерам:

— Больше не могу, голова кругом идет. Теперь ваш черед.

Начала Слива-в-снегу:

Эх, бросаю взор на восток!

Багровеет луна.

Перед зеркалом встав,

Навожу красоту —

Крашу губы, брови черню

И, собой довольна сполна,

Надеваю яркий наряд,

В нем по цветам иду.

Прочитала свои стихи Ледышка:

Эх, на запад бросаю взор!

Опустилась ко мне

Ночь за пиром вослед,

Расстилаю постель,

Рядом с милым ложусь,

В голове моей хмель,

Вижу тени дерев

В растворенном окне.

Настала очередь гетеры по прозвищу Облачко:

Эх, на юг я бросаю взор!

Сажусь и смотрю

На вершины зеленых гор,

Скоро к ущелью У,

К Южным горам помчусь,

Чтобы маревом стать,

Чтобы там из тучки — дождем

Любви поливать.

Прочитала свое сочинение Фея-на-журавле:

Эх, на север бросаю взор!

Тянет ночь холодком,

А рубашка моя тонка;

Не румяным лицом,

Не богатством своим хвались —

Лучше песню одну,

«Покидаю крепость», сыграй,

Коль привадишь струну!

Предпоследней была гетера Иволга:

Эх, взор я бросаю вверх!

Хорошо в небесах,

Но зачем так свежо

Дыханье земли?

Треплет ветер весны

Занавески в дверях,

Резво ласточки мчат,

Кричат журавли.

Заканчивала гетера Милашка:

Эх, взор я бросаю вниз!

На подушках моих шелка,

А поверх — тело к телу — мы;

Я достала из сундука

Красную юбку, в нее

Свой стан облекла;

Чтобы милый был рад —

Для него же юбку сняла!

Последние строки начертал Цзи-син:

Падаю ниц, дорогих гостей

Приглашаю подняться в дом,

Привязав к столбу каурых коней

У ворот, где ива по-над ручьем.

Зеркала пусть видят людей

Всегда с румяным лицом!

Отложив кисть, Ян сказал:

— Право, обитательницы зеленых теремов очень искусны в стихосложении. Сочинения ваши прекрасны, давайте сделаем из них песни!

Слива улыбнулась:

— Когда «бросают взор», то стихи читают все по очереди. Предлагаю сделать так: мы запеваем, наши гости нам подпевают!

Все согласились, и гетеры согласно затянули хором красивую мелодию.

Пир закончился, только когда настала глубокая ночь.

Но вот однажды Цзи-син взял со стола зеркало и принялся рассматривать свое отражение: до чего же он исхудал, как ввалились глаза и запали щеки! Он сел на постели и тяжело вздохнул.

— Все потому, что весь свой пыл трачу я не на помощь отцу и братьям, а на любовь! Нет, мужчина должен заниматься делом: служить государю, заботиться о народе и совершать подвиги, дабы прославить свое имя в веках. Я же дни и ночи пропадаю в зеленых теремах, бражничаю, обманываю родных, совращаю друзей, забываю отца с матерью, которые любят меня и верят мне! А ведь красотки — что лакомство, — одного яства вкусишь, и хочется уже другого. В полгода узнал я самых знаменитых гетер, и если теперь же не покончить с этой разгульной жизнью, то меня ждет бездна разврата. Пора наконец образумиться!

С этого дня он забыл в зеленые терема дорогу, сел за книги и принялся готовиться к экзамену, который император устраивал теперь раз в три года для юношей, желающих поступить на государственную службу. Цзи-син сказал отцу о своем намерении участвовать в испытаниях, но тот решительно отказал сыну.

— Я вышел из скромной, бедной семьи, добился высокого положения упорным трудом. Вот и ты позанимайся-ка подольше да поусерднее, а там посмотрим! Разве можно в этом деле спешить?

Цзи-син покорно ушел к себе, а Хун говорит:

— Если вы любите Цзи-сина, позвольте ему сдавать экзамен!

— Это еще почему? — удивился князь.

Хун помолчала и ответила так:

— У Цзи-сина очень живая душа; если закрыть перед нею дорогу добра, она ступит на дорогу зла!

Князь не мог не прислушаться к совету Хун. Опустил голову, задумался, потом велел позвать Цзи-сина и объявил, что разрешает отправиться на экзамен. Обрадованный Цзи-син начал собираться. Вечером, когда небо прояснилось и явилась круглая луна, он вышел во двор и стал расхаживать, разговаривая сам с собой:

— В зеленых теремах у меня много подруг, и, каждую по-своему, всех я их люблю, и мне нелегко с ними так сразу расстаться, но если я попаду в списки экзаменующихся, то уже не смогу навещать их. Схожу-ка я к ним и расскажу, что мне предстоит в скором будущем!

Он зашел к Сливе и вместе с нею отправился к Ледышке. Обе гетеры были удивлены таким поздним посещением.

— Последнее время вы не заходите к нам, и мы уже подумали было, что наскучили вам. Почему же сегодня вы пришли, но избрали такой поздний час?

Ян взял подруг за руки.

— Долго не решался я выйти в самостоятельную жизнь, а на днях понял, что пора мне сдавать государственный экзамен. Если судьба будет милостива и я выдержу испытания, то не скоро окажусь у вас снова. Вот я и пришел проститься!

Загрустив, гетеры молчали. Тогда Ян велел принести вина, и все осушили по бокалу, по другому и по третьему. Слива подняла голову и запела:

Каждому ведомо, что мотылек

Летит от цветка к цветку.

Даже весне приходит конец,

И радость рождает тоску!

Выпьем за то, чтоб короче стал

Обратный путь мотыльку!

Ледышка подхватила:

Если увидел — не надо ломать,

Если сломал — не бросай на пути!

А ты увидел, сломал и забыл —

Ивой ли мне придорожной расти?!

Кончив петь, Ледышка стала совсем печальной, а Слива, наоборот, улыбнулась и говорит:

— Издавна молодые люди ославляют нас ради службы, — что ж, мужчина должен совершать большие дела, а не прятаться за юбку возлюбленной. Вы покидаете нас, но хотя бы не забывайте!

Цзи-син похвалил Сливу за бодрость духа и здравомыслие и вскоре, распростившись с подругами, ушел.

Через несколько дней он уже держал экзамен и оказался среди тех, кто хорошо ответил на все вопросы. Просмотрев сочинения, император с восторгом произнес:

— «Верного слугу ищи в преданном сыне!» — так гласит поговорка, и мы полагаем, что нашей опорой вполне может стать очередной сын Яньского князя!

Государь приказал огласить имена отличившихся на экзамене: первый диплом со знаком Дракона получил Ян Цзи-син, четвертый сын Ян Чан-цюя, Яньского князя, второй такой диплом достался Хуан Шэн-луну, сыну министра Хуан Жу-юя; первый диплом со знаком Тигра получил Лэй Вэнь-цин, второй внук старого воина Лэй Тянь-фэна, второй такой диплом вручили Ма Дэну, сыну храбреца Ма Да. Каждый из награжденных подошел к трону и принял из рук государя коричный цветок и грамоту на выдачу халата и экипажа. Ян Цзи-син удостоен был также звания академика и награжден музыкальными инструментами из придворного хранилища. Накинув на плечи алый халат и подхватив его поясом, украшенным нефритовыми подвесками, академик Ян сел на коня из императорской конюшни, взял инструменты и отбыл в родительский дом. Отец с братьями ехали с ним по улицам столицы, запруженным молодыми людьми, желавшими хоть одним глазком взглянуть на юного академика и выразить ему свое восхищение. Во всех зеленых теремах, мимо которых они проезжали, сдвигались в сторону занавески, и в окошках показывались красавицы, живо обсуждавшие взлет молодого Яна и предрекавшие счастье Сливе и Ледышке. Академик смотрел на недавних подруг чистыми, как осенние воды, глазами, в которых светились радость и любовь. Рядом с Яном ехали юные Лэй и Ма в сопровождении славных воинов Лэй Тянь-фэна и Ма Да. Юноши играли на трубах, а обитательницы зеленых теремов бросали им фрукты и отпускали веселые шуточки. Лэй Тянь-фэн сказал внуку:

— Когда мне было девятнадцать лет и я проезжал после сдачи экзамена мимо зеленых теремов, девицы забрасывали меня цветами. Я рад, что моего внука приветствуют сегодня точно так же!

Дома Цзи-сина радостно встретили дед и бабка, а счастью Феи не было предела.

Как раз в эту пору дочери Сына Неба, принцессе Шу-вань, исполнилось тринадцать лет, и она еще ни за кого не была просватана. Однажды супруга государя говорит ему:

— Вчера мы с придворными дамами обсуждали тех, кто отличился на последних государственных экзаменах: четвертый сын князя Яна кажется нам более красивым, чем его старший брат Чжан-син. Теперь, когда я вижу Чжан-сина во дворце, мне на ум сразу приходит Цзи-син. Но у князя как будто есть и пятый сын, хорошо было бы выдать нашу дочь за него!

Император улыбнулся:

— Я и сам подумывал об этом. Надо будет поговорить с князем.

На другой день государь пригласил к себе князя для беседы и между прочим спросил:

— Мы слышали, ваш пятый сын уже подрос. Сколько же ему сейчас лет?

— Тринадцать, ваше величество!

— А у нас растет дочь, ей тоже тринадцать. Не хотите ли, князь, скрепить нашу с вами дружбу родственными узами?

Сложив ладони, князь низко поклонился. Император продолжал:

— Старший ваш сын, Чжан-син, — муж нашей племянницы, пусть теперь и наша дочь станет вашей невесткой! Это великолепно!

Сын Неба тут же вызвал гадателя и приказал определить благоприятный день. Вскоре была сыграна и свадьба: жених и невеста поразили всех присутствовавших красотой и пышными нарядами. Принцесса оказалась кроткой, ласковой к мужу и послушной родителям. Гости без стеснения завидовали счастью князя Яна.

В эту пору Сын Неба был в расцвете лет и сил — ежедневно вникал во все государственные дела и просматривал исторические хроники.

И однажды ему принесли послание от правителя Шанцзюня. В нем говорилось вот что:

«Северные сюнну и другие племена варваров объединили свои силы и движутся к нашим укреплениям на севере. Только что я получил письмо от их предводителя, — язык не поворачивается передать его содержание. Не смея, однако, скрыть его от Вашего Величества, привожу текст полностью: „Судьба переменчива, и настал час гибели страны Мин. Я взял на себя заботу о народах севера и решил вести их к югу, дабы даровать им все земли среди четырех морей. Кто следует велениям Неба, остается жить, кто им противится, тот погибает! Не спорь же с судьбой — сдавай свои владения!“

Прочитав это, император впал в великий гнев и приказал собрать всех вельмож и сановников и объявить им, что он сам поведет войско против варваров. Князь Ян попросил государя выслушать его.

— Северные сюнну совсем не то, что южные варвары: нравом свирепы, появляются и исчезают неожиданно, как истые звери. Мечтая завоевать страну Мин, они нападают на наши приграничные селенья, грабят крестьян, угоняют скот, а потом убегают в свои логова. Поэтому мудрые правители древности не поднимали на них оружия и пытались умиротворить их подачками. Ханьский Гао-цзу двинул на них лучшие свои войска, и все же под Бодэном ему пришлось семь дней пробиваться из окружения! Ханьский У-ди вел с ними нескончаемые войны, но так и не смог отомстить за своего великого предка. Вы, ваше величество, в порыве справедливого гнева решили самолично возглавить войско, но это опасно, ибо сюнну могут узнать вас и попытаются убить. Разумнее было бы назначить кого-либо из наших прославленных военачальников и поручить ему навести порядок на рубежах империи!

Однако император даже слушать князя не стал, и тот понял, что государя не переубедишь. Сын Неба приказал князю охранять наследника престола и вести все государственные дела, возвел военного министра Ян Чжан-сина в звание помощника верховного командующего, назначил старого Лэй Тянь-фэна начальником передового отряда. Командующим отрядом, что слева от середины, стал Лэй Вэнь-цин, отрядом, что справа от середины, — Хань Би-лянь, левым тысяцким — Дун Чу, правым тысяцким — Ма Да, начальником замыкающего отряда — Су Юй-цин. Миллионное войско, ведомое лучшими военачальниками, выступило в поход: знамена и флажки отгородили твердь от неба, трубы и барабаны сотрясали окрестности, земля ходила ходуном от топота ног и копыт, свет солнца и луны померкнул. Всюду, где шло войско, народ ликовал, предвкушая скорую победу, люди свято верили в непогрешимость молодого и полного сил императора.

На двадцатый день войско достигло земель Шаньси,[458] что в двух тысячах ли от столицы. Отдохнув несколько времени, пополнив припасы, войско двинулось дальше и подошло к землям Яньмынь, где объединилось с местным ополчением. Вскоре южнее Тяньшаня и севернее Чанчэна не могла уже ни птица пролететь, ни мышь проскользнуть незамеченной. Надев латы и накинув поверх алый халат, Сын Неба поднялся на возвышение и огласил послание предводителю сюнну:

«Презрев величие Сына Неба, ты осмелился напасть на необоримую державу. Мы не можем бесстрастно смотреть на муки нашего народа и потому привели с собой миллионное войско. Хочешь драться — выходи на бой, не хочешь — складывай оружие!»

Прочитав это, сюнну мгновенно собрали все свои отряды воедино и исчезли без следа, только их и видели. Государь привел войско к подножию гор Чилэшань и внимательно оглядел видневшуюся на севере крепость Хуванчэн: стоит она одиноко, и на тысячи ли кругом ни единой живой души! Воины возликовали, послышались здравицы государю. Император усмехнулся и велел Ян Чжан-сину с десятитысячным отрядом отправиться к монгольским степям и проверить, нет ли там врага. Дун Чу и Ма Да он приказал взять каждому по десять тысяч войска, обследовать местность к западу от гор Тяньшань и узнать, не скрылись ли варвары на подступах к заставе Яшмовых ворот. И тут десятки тысяч монгольских всадников, которых сюнну оставили в засаде, внезапно выскочили из укрытия и окружили императора с остатками минского войска, а вскоре на подмогу подошли миллионы чжурчжэней. Три дня и три ночи сжимали они кольцо, многие тысячи минских воинов полегли в неравной схватке. Командующие Лэй и Хань сражались самоотверженно, но положение становилось что ни час все опаснее: войску грозила голодная смерть. Вдруг с востока послышался конский топот, и все увидели скачущего всадника. А кто это был, вы узнаете из следующей главы.

Глава шестьдесят третья

О ТОМ, КАК ВЕРХОВНЫЙ ПОЛКОВОДЕЦ ЯН ЧЖАН-СИН ПОЛУЧИЛ ТИТУЛ ЦИНЬСКОГО КНЯЗЯ И КАК ОГНЕННЫЙ КНЯЗЬ ВНОВЬ ВСТРЕТИЛСЯ С ДОЧЕРЬЮ

Итак, Ян Чжан-син с десятью тысячами подошел к монгольским степям, что восточнее гор Хэланьшань, но сюнну не обнаружил, хотя следы их видел часто. Он хотел уже двинуться дальше, когда привели пленного, — он вез послание к монгольскому хану с просьбой о подмоге конницей. Ян приказал допросить посыльного с пристрастием и узнал, что сюнну окружили минского императора у горы Чилэшань и ждут только монголов, чтобы завершить разгром минского войска.

Ян вскочил в седло, ударил плетью коня и стрелой помчался на выручку государю. Увидев, что государь на самом деле в бедственном положении, полководец пришел в ярость. Он построил свой отряд «змеей» и послал в самую гущу врагов, сам выхватил Лотосовые мечи и снес головы десятку вражеских богатырей. Воодушевленные воины бросились на варваров и начали валить их направо и налево. В рядах сюнну поднялся переполох. Однако их предводитель быстро опомнился, разделил войско на два больших отряда и окружил Ян Чжан-сина. Воспользовавшись этим, император вместе с Су Юй-цином и Лэй Тянь-фэном разорвал кольцо и стремительно пошел к югу, в направлении Дуньхуана.

— Хорошо, что кто-то — если не Дун или Ма, то Ян Чжан-син — отвлек врагов на себя, — проговорил государь, обращаясь к Лэю и Ханю. — Но теперь наш спаситель сам попал в окружение!

Военачальники в ответ:

— Мы слышали грохот наступления с северо-запада, — должно быть, это был министр Ян. Мы со своими отрядами хотим пойти ему на выручку!

Император разрешил им действовать по усмотрению.

Тем временем Яна не оставляли мысли о государе.

— Мы не знаем, где сейчас Сын Неба, — обратился он к воинам, — но искать его нужно возле Дуньхуана. Соберите силы и пробивайтесь за мной к югу. Кто не поспеет за нами, пусть выбирается в одиночку.

Сказав так, он вскочил на коня, высоко поднял мечи, сокрушил семь десятков богатырей, вырвался из окружения и оглянулся, а за ним — всего сотня минских воинов.

Ян тяжело вздохнул.

— Я потерял почти весь свой отряд, как мне теперь жить, с каким лицом предстать перед государем?

Он поднял мечи и вновь устремился на варваров — одним махом разил он десятки богатырей. Увидев это, предводитель сюнну в гневе закричал;

— Позор — миллионы воинов не могут справиться с одним молокососом!

Он отобрал из монголов пять тысяч самых стойких и сильных и повел их в бой. Предводитель был очень храбр и искусен во владении копьем, а оно имело на конце зубцы и весило несколько сот цзиней. Если пронзить таким оружием человека или зверя, то можно потом тащить его за собой, куда угодно.

Размахивая копьем, варвар кинулся на Яна. Трижды сходились они, и трижды Яну удавалось уклониться от удара. Вдруг за спиной предводителя сюнну послышались крики — это пришла помощь Яну.

— Здесь начальник левого отряда Лэй Вэнь-цин и начальник правого отряда Хань Би-лянь! Бросай оружие, варвар! — крикнули минские богатыри.

Ян воспрянул духом и начал теснить предводителя. Варвар поднял копье и метнул его в Хань Би-ляня, тот приподнялся в стременах, и копье вонзилось в коня. Пытаясь вытащить его, варвар засуетился, забыл об осторожности, и тут над ним свистнул меч. Сюнну спрыгнул с коня и побежал, но меч настиг его, и голова шаром покатилась по земле. Ян подхватил ее, приторочил к седлу и вместе с Лэем и Ханем бросился в сражение. Увидев, что хан погиб, сюнну разбежались кто куда.

Минские богатыри вернулись в Дуньхуан и предстали перед императором.

— Простите меня, ваше величество, — начал Ян Чжан-син. — Это я, ничтожный, повинен в том, что варвары вынудили вас самого взяться за оружие! Но вот искупление моей вины!

И он швырнул к ногам Сына Неба голову предводителя сюнну. Император был доволен, повелел дать воинам отдых и вдоволь их накормить. На другой день государь взошел на возвышение, выставил на всеобщее обозрение свое знамя и голову поверженного врага, после чего велел записать послание предводителям монголов, чжурчжэней и туфаней. Вот что в нем говорилось:

«Мы выставили на шесте голову предводителя сюнну, и если в течение десяти дней вы не заявите о своей покорности, то мы двинем вперед наше непобедимое войско, дойдем до самого Северного моря и сровняем с землей ваши города и селения!»

Прочитав такое, все трое задрожали от страха и тотчас явились к Сыну Неба с повинной: понурив головы, покаялись в своих злодеяниях и преподнесли для войска императора дары.

На другой день Сын Неба взошел на гору Чилэшань, чтобы водрузить там каменную плиту и записать на ней повествование о подвигах воинов страны Мин в боях с северными варварами. А правители пришли к Яну проститься перед отъездом домой. Ян взял их за руки и говорит:

— На войне мы были врагами, но расстанемся друзьями! Увы, встретились мы в несчастливые для наших стран времена, но мне будет жаль, если мы с вами не увидимся больше!

Правители даже прослезились: не только сила и храбрость полководца покорили их, но его великодушие и сердечность. Они тепло распрощались с молодым полководцем и поклялись, что накажут детям и внукам жить в мире со страной Мин.

Возвратившись в столицу, государь повелел наградить участников похода: министру Ян Чжан-сину пожаловал титул циньского князя, начальнику передового отряда Лэй Тянь-фэну — поместье в двадцать тысяч дворов, начальнику отряда, что слева от середины, Ма Да, начальнику отряда, что справа от середины, Дун Чу левому тысяцкому Лэй Вэнь-цину и правому тысяцкому Хань Би-ляню — всем очередное воинское звание и по поместью в пять тысяч дворов. Начальник замыкающего отряда Су Юй-цин получил поместье в двадцать тысяч дворов. Выделив заслуги Ян Чжан-сина, император объявил о возвышении его матери Хун в сан циньской княгини. А князю Яну сказал:

— Ваш сын, князь, очень много сделал для нашей державы и спас нам жизнь. Мы пожаловали Чжан-сина титулом циньского князя, потому что княжество Цинь лежит на севере, и сын ваш сумеет надежно охранить рубежи империи от набегов варваров. Мы объявили также о возведении госпожи Хун в сан циньской княгини за ее великие заслуги в воспитании такого сына!

Итак, южные и северные варвары были разбиты и приведены к покорности, ничто не угрожало более стране Мин. И вот однажды предводители южных народов Начжа и Огненный князь попросили Сына Неба принять их. Император встретил их любезно, поблагодарил за принесенные дары. Низко поклонившись, оба приняли из его руки кубки, наполненные до краев, и провозгласили здравицу в честь Сына Неба.

Император улыбнулся.

— В стране Мин у вас нет знакомых, но князя Яна вы, кажется, знаете?

Начжа почтительно отвечал:

— Некогда презрел я священный долг правителя небольшого народа и совершил немало преступлений против вашего величества. Если бы не ваше милосердие и не великодушие князя Яна и госпожи Хун, я не сохранил бы ни своей жизни, ни своего титула. И потому чувства мои к стране Мин огромны, как небо, тверды, как скалы, широки, как река, и глубоки, как море! Я хотел бы ныне посетить князя и высказать ему благодарность за все, что он для меня сделал, однако чужестранцу не позволено бывать в частных домах в столице, потому я прошу кого-нибудь передать князю мои слова.

Император проговорил:

— Нам известно, что дочь Огненного князя стала наложницей князя Яна. Пусть он навестит ее, а вы получаете от нас разрешение сопровождать его.

Появился князь Ян, и оба варвара бросились к нему.

— Здравствуйте, князь! Давненько вас не видели! Да и понятное дело: живем в разных концах земли — вы на севере, мы на юге. И у вас и у нас дел полно, но мы всегда вас помним. Через горы и моря с великими тяготами добрались сюда, чтобы склониться перед Сыном Неба и повидаться с вами, уж простите нашу бесцеремонность.

Князь в ответ:

— И вам спасибо за то, что хорошо управляете своими народами и исправно платите дань, — это наилучшее исполнение воли Неба!

Заговорил Огненный князь:

— Мы только что от государя: он разрешил нам побывать в вашем доме, а мне — повидаться с дочерью, которую я не видел уже много лет.

На другой день Начжа и Огненный князь были в гостях у князя Яна, который принял их с подобающими почестями и представил сыновей.

Первым подошел Жэнь-син. Огненный князь спрашивает:

— Кто это?

— Мой третий сын, ваш внук.

Огненный князь взял юношу за руку и со слезами в глазах говорит:

— Ты родился в стране Мин, в семье могущественного и знатного вельможи, не постыдишься ли признать своего варвара-деда?

Жэнь-син в ответ:

— Мне стыдно только, что я прожил на свете уже более десяти лет, но из страха перед высокими горами и широкими реками до сего дня не собрался навестить вас.

Огненный князь, гладя руки внука, обратился к хозяину дома:

— У вас светлая и чистая душа, князь: вы приблизили к себе дочь варвара, никогда не обижали ее, позволили ей быть такой, какая она есть. Она подарила мне внука, и у меня нет слов от счастья!

Узнав о приезде отца, Лотос пришла в неописуемую радость. Хун и Фея разделяли ее восторг. Князь Ян велел Жэнь-сину проводить Огненного князя к Лотос, та бросилась к отцу в объятия и разрыдалась в голос, да и старый чародей не мог сдержать слез.

— После твоего отъезда одна радость у меня осталась — смотреть в сторону севера. Наконец я увидел тебя и теперь знаю, что живешь ты не хуже своего отца, правителя страны Хунду. Я так счастлив за тебя!

Лотос рассказала отцу, что и как было с ней после приезда в империю Мин, описала, как ее опекала Хун, и старик совсем растрогался.

— Великая воительница Хун — еще и великодушнейшая из женщин, по гроб жизни обязаны мы чтить и благодарить ее! Жаль, что я не могу увидеть ее!

Лотос пригласила отца отобедать, и Жэнь-син повел деда — вместе с Начжа к столам.

Заговорил Начжа:

— Раз уж я в стране Мин, то очень хотел бы посмотреть на славного Хун Хунь-то! Огненный князь здесь наполовину свой, я — все тот же чужой усмиренный варвар! Можно ли рассчитывать, что мне будет позволена эта встреча?

Князь Ян рассмеялся.

— Если вы так хотите, то обещаю устроить ее до вашего отъезда.

Между тем при дворе давно уже находился по государственным делам князь чуский Шэнь Хуа-цзинь. Однажды государь пригласил его и князя Яна к себе, чтобы по-родственному побеседовать о том-другом.

Князь Шэнь заговорил с князем Яном.

— Вы счастливый человек, князь, и везет вам, как Го Фэньяну:[459] родители ваши в добром здравии, сыновья преуспели на государственной службе и породнились с императорским семейством, дом у вас — полная чаша, вы жалованы высокими титулами и должностями, государь любит вас, словно брата! Но есть за вами грех: скуповаты — ни разу не пригласили ни меня, ни других почтенных людей столицы на дружескую пирушку! Князь Ян промолчал, а император улыбнулся:

— А мы и не знали, что князь Шэнь такой любитель попировать да повеселиться. Что ж, поводов для празднества в доме князя Яна предостаточно: Чжан-син стал князем, Цзи-син с блеском выдержал государственный экзамен, Ши-син обручился! Кроме того, прибыл в столицу князь Шэнь, приехал правитель страны Хунду, второй тесть князя Яна. Нужно отметить такие события пиршеством! Мы готовы помочь князю!

Князь Ян отвечал:

— Государь желает, чтобы я по-дружески принял вас, князь Шэнь, — прошу на днях пожаловать в мое скромное жилище и отобедать у нас, в семейном кругу!

На другой день император приказал казначею отослать в дом князя Яна тысячу лянов золота, несколько десятков голов скота, направить на пир музыкантов и гетер: пусть князь достойно примет гостей. Приглашения были посланы князю Шэню, Начжа и Огненному князю, сановным Хуану и Иню, а также славным военачальникам Лэй Тянь-фэну, Су Юй-цину и многим другим.

Князь Ян позвал своих жен и наложниц и объявил:

— Через пять дней в нашем доме назначен большой пир по случаю возвышения моих сыновей. Государь присылает к нам музыкантов и гетер — посмотрим, чем славны те и другие в столице!

Хун тотчас подумала о Цзи-сине: «Наверняка у него есть возлюбленная среди обитательниц зеленых теремов! Любопытно будет взглянуть на нее!»

Вечером, когда Цзи-син зашел к ней, она сказала ему:

— Государь посылает на наш пир музыкантов из дворца и гетер из зеленых теремов. Что можешь сказать о гетерах?

— Вы спрашиваете меня, как знатная дама! — ответил Цзи-син. — Разве могут девицы из зеленых теремов сравниться красотой с циньской княгиней?!

Хун рассмеялась и продолжала:

— В таком случае я охотно взгляну на них. Кто пользуется наибольшей известностью в столице?

— Говорят, что нет никого искусней в песнях и танцах, чем гетера по прозвищу Слива-в-снегу, нет никого умнее и скромнее, чем гетера по прозвищу Ледышка.

— А их пригласили?

— Раз государь присылает музыкантов, значит, будут и они.

Хун пристально посмотрела на юношу. Цзи-син понял, о чем она думает, улыбнулся и ушел.

С того дня, как Цзи-син занялся делом, он редко навещал Сливу и Ледышку, хотя изредка писал им. И вот однажды они получили письмо от своего возлюбленного. О чем в нем говорилось, вы узнаете из следующей главы.

Глава шестьдесят четвертая

О ТОМ, КАК НАЧЖА ИСПРАШИВАЛ РАЗРЕШЕНИЯ СВИДЕТЬСЯ С ХУН В ЕЕ ПОМЕСТЬЕ И КАК БОДИСАТВА РАСКРЫЛА ТАЙНУ СНА В НЕФРИТОВОМ ПАВИЛЬОНЕ

Слива и Ледышка схватили письмо, принесенное слугой от Яна. В нем говорилось:

«Синяя птица с Яшмового пруда принесла весть, что рухнул Сорочий мост, — и омрачился яшмовый лик влюбленного, и потерял звонкость соловьиный голос, и печальные думы нарушают покой. По велению государя послезавтра в нашем доме быть большому пиру, на него приедут музыканты из дворца и обитательницы зеленых теремов. Надеюсь, что и вы не оставите нас своим вниманием!»

Слива и Ледышка тотчас занялись нарядами, желая блеснуть на празднике.

Настал назначенный день: широко распахнулись ворота и двери в доме князя Яна, а в нем — залы вымыты, павильоны и лотосовые пруды вычищены, всюду висят шелковые занавеси, стоят украшенные драгоценными каменьями ширмы, лежат шелковые подушки. В придворном наряде, подхваченном поясом с нефритовыми подвесками, князь Ян сидит в середине, по правую и по левую руку от него располагаются Ян Чжан-син и Ян Цин-син. Жэнь-син в бирюзовом халате и шляпе ученого встречает гостей, Цзи-син и зять императора Го Юй-цзинь следят за порядком.

Прибыли гости и заняли места сообразно своим титулам и званиям. Явился посланец императора, доставивший подарок, — вино из дворцовых подвалов, а следом за ним прибыли наконец гетеры и музыканты. Князь Ян начал знакомиться с гостьями: Слива-в-снегу, Ледышка, Облачко, Фея-на-журавле, Иволга, Милашка!

Сияющий князь говорит гетерам:

— Давно уже не видел я красавиц из зеленых теремов, — спасибо его величеству, что он прислал вас ко мне!

И тут князь Шэнь просит Сливу подойти к нему, берет ее за руку и подводит к князю Яну:

— Княжество Чу славно прелестными девушками, но всем им далеко до этой красавицы. Позвольте мне увезти с собой госпожу Сливу!

Академик Ян Цзи-син и министр Хо, сидевшие неподалеку, слышали эти слова: академик взглянул на Сливу и улыбнулся, а министр позеленел от злости.

Хозяин дома попросил музыкантов играть, а гетер петь и танцевать. Слива и Ледышка взмахнули пестрыми рукавами, поплыли в танце и запели чистыми, звонкими голосами. Гости были в восторге и не скупились на похвалы, а князья Ян и Шэнь обратились к правителям варваров:

— Что вы скажете о наших песнях и танцах?

Оба воскликнули разом:

— Да разве можно сравнивать наши дикие пляски с божественными танцами и песнями?!

Довольный князь Ян дал знак музыкантам и гетерам отдыхать. Гости занялись кто чем: одни беседовали на террасе, другие сели играть в шахматы, третьи начали метать стрелы в узкогорлые кувшины.

Затем гостей пригласили к столу и подали обезьяньи губы, верблюжатину, ароматное вино «Яшмовый сок» и жидкую сою под названием «Роса». Когда все кувшины опустели, а палочки для еды были отложены, князь Ян предложил гетерам погулять по саду и развлечь гостей. Слива и Ледышка тут же отправились на розыски Хун, о которой много слышали от своего возлюбленного.

А князь Ян заговорил с князем Шэнем:

— Я родился в Жунани, вышел из бедной семьи, сейчас же, благодаря милости Неба и государя, живу в знатности и богатстве. Но то и дело со страхом думаю: вот играет музыка и танцуют красавицы, вот идет горой пир, а я словно иду по тонкому льду…

Князь Шэнь в ответ:

— Золотые мысли, брат мой! Но счастье бывает разное: одно даруется Небом, другое человек добывает своими руками. То, что от Неба, — это на всю жизнь, то, что создано человеком, изменчиво и непостоянно. Вам, князь, нечего задумываться о проделках судьбы, ведь вы наверняка сошли на землю с неба, ибо талантливы и добродетельны выше всякой меры!

Слышавший эти слова Лэй Тянь-фэн вставил:

— Может, я покажусь вам глупым, но хочу сказать вот что. Я старый воин. Прочитал на своем веку немало древних книг и понял, что все великие полководцы прошлых веков страдали чрезмерной жестокостью: Бай Ци закопал живьем четыреста тысяч воинов страны Чжао,[460] Ли Гуан стрелял из лука в плененных сюнну. Вы можете сказать, их заставляла так поступать судьба, а я скажу, что они совершали великое зло. Теперь возьмем князя Яна: он возглавлял миллионное войско за тысячи ли от дома, годы провел под стрелами и камнями жестоких врагов, но ни разу не убил просто так, ни за что, ни про что. Такого героя не знали доселе люди! Вы правы, князь Шэнь, — ему помогают духи земли и неба.

Между тем Слива и Ледышка бродили по дому в поисках Хун. В одной из комнат увидели они старую женщину с добрым лицом и счастливой улыбкой на устах, в ней они без труда узнали госпожу Сюй, мать князя Яна. Слева от нее сидела величавая спокойная дама, и это была госпожа Инь, первая жена князя, справа — красивая дама с царственной осанкой, и это была вторая жена князя, госпожа Хуан. Одна женщина распоряжалась служанками и накрывала на столы, двигалась ловко и быстро, лицо ее было красиво, глаза ясны, и на щеках играл румянец. «Наверно, это и есть госпожа Хун!» — подумала Слива. Еще одна, скромная и тихая, раскладывала на блюда вместе с двумя служанками уже приготовленные кушанья. Ее лицо как две капли воды напоминало лицо молодого Ян Цзи-сина. Гетеры сразу догадались, что это его мать — Фея Лазоревого града. Они посмотрели вокруг и увидели еще одну женщину, шестую: она стояла на террасе, опершись на перила, и, как девочка, дразнила попугая — то, конечно, была Лотос. Гетеры отвесили всем шестерым дамам церемонный поклон и, повинуясь приглашению старой госпожи, поднялись на террасу. Здесь они и увидели Хун: на ней старая кофта и старая юбка, волосы растрепаны, ничем не примечательное лицо! Гетеры даже огорчились, ибо совсем не такой представлялась им знаменитая княгиня.

И вдруг Хун обратилась к ним:

— Кто же из вас Слива-в-снегу, а кто Ледышка?

Гетеры обмерли: откуда известны их имена?

— Сливой зовут меня, а Ледышкой мою подругу! Хун улыбнулась, показав белые, как снег, зубы.

— Ваши имена на устах у всей столицы, и, видимо, не случайно!

Хун попросила Фею позвать Цзи-сина и, когда он явился, обратилась к нему:

— Пригласи музыкантов, мы хотим посмотреть на искусство Сливы и Ледышки!

Цзи-син улыбнулся.

— А зачем нам музыканты, ведь подруги сами умеют играть на чем угодно. Нужны только инструменты!

Другие гетеры пришли и начали играть, а Слива и Ледышка встали друг против друга и приготовились. Их волновало только одно — не ударить лицом в грязь перед Хун и Феей, ведь того, кто видел море, не удивишь рекой! Сообразуя позы и движения с древними правилами, гетеры исполнили «Из радуги яркий наряд, из сверкающих перьев убор», «Поклоны ханьских придворных дам» и «Танец с мечами» Гунсунь Данян,[461] и казалось, налетевший вихрь закружил облака снежных хлопьев.

— Вы обе прекрасно танцуете, не могу сказать, кто лучше! — сказала Хун. — Танец госпожи Сливы волнует огнем и страстностью, госпожа Ледышка поражает знанием строгих старинных правил, сразу видно, что ею занимался хороший учитель!

Слива улыбнулась.

— Я училась танцевать в Музыкальной академии, а моя подруга переняла мастерство у своей матери, знаменитой танцовщицы Вэй У!

Услышав это имя, Фея встрепенулась.

— Живя в зеленом тереме, я училась искусству пения и движения у госпожи Вэй Сань, старшей сестры вашей матушки, госпожа Ледышка! Выходит, мы с вами прошли одну школу!

Расспросив гетер об их прошлом и настоящем, Фея и Хун прониклись к красавицам добрым чувством.

Хун подозвала Цзи-сина и сказала:

— Почтительный сын должен любить тех, кого любят его родители. Твоей матушке пришлась по сердцу госпожа Ледышка, полюби и ты ее!

Гетера смутилась при этих словах, а Цзи-син смолчал, только усмехнулся.

Щедро одарив музыкантов и танцовщиц, князь Ян отпустил их и пришел к Хун.

— Завтра князь Шэнь снова приедет. Он хочет поздравить тебя с саном циньской княгини. Распорядись, чтобы все было готово к приему дорогого гостя!

— Он будет один?

— Нет, видимо, пожалуют еще Начжа, Огненный князь, Лэй Тянь-фэн и наши с тобой соратники по боевым походам, все они хотят видеть тебя в этот день.

Хун засмеялась.

— Князья, может, и хотят, а вот Начжа едва ли!

— Если ты не выйдешь к нему, — улыбнулся князь Ян, — он обидится: ведь получится, что ты презираешь его как варвара или не уважаешь как гостя. А кроме того, я уже обещал ему встречу с тобой.

Хун решила не устраивать роскошного, пиршества, а обойтись хорошим вином и четырьмя-пятью холодными блюдами. Но гости остались вполне довольны угощением. После трапезы Начжа и Огненный князь встали и подошли к князю Яну.

— Мы скоро уезжаем на родину, неужели нам так и не удастся повидать госпожу Хун?!

Князь в ответ:

— Сегодня все смогут увидеть княгиню!

Он подозвал Чжан-сина и сказал ему, что гости хотят приветствовать его мать. Хун тотчас привела себя в порядок и надела лучший свой наряд с драгоценностями.

В сопровождении Сунь Сань и служанок Хун вышла в залу и приветствовала каждого гостя, начав с князя Шэня, который сказал ей так:

— Небо милостиво к вам: сын ваш удостоился титула циньского князя, сами вы — циньская княгиня! От души поздравляю вас с высокой наградой.

Хун низко поклонилась.

— Мой сын, возможно, еще не заслужил титула князя, но в одном я ручаюсь: он так же предан государю, как я.

Старый воин Лэй Тянь-фэн не выдержал.

— Мне уже далеко за семьдесят. Я видел Чжан-сина в бою: он такой же необыкновенный герой, как его мать! Когда он дрался с богатырями варваров и с предводителем северных сюнну, я все время вспоминал Лотосовые мечи нашей княгини!

Заговорил Су Юй-цин:

— В одном из боев сюнну окружили Сына Неба, прорваться было невозможно, но Чжан-син нашел выход. Он достойный сын своей матери, хотя и неизвестно, нашла бы она выход или нет!

Хун потупила глаза и улыбнулась.

— Ну разве могла бы я придумать что-нибудь дельное, ведь я всего лишь женщина. На войне бывает так: глаза не боятся — сердце дрожит, глаза боятся — сердце как камень. Сюнну перед нападением на империю Мин заключили союз с чжурчжэнями и туфанями — можно ли было надеяться, что, завидев войско минского императора, они побросают оружие и побегут? Тут-то и пригодился человек, у которого глаза боятся, зато сердце как камень. Мы не выставили своевременно заслонов на северных рубежах, потому и оказались в трудном положении! Дальновидный военачальник загодя заботится об обороне. А придумать что-либо, попав в окружение, не смог бы и сам Тянь Жан-цзюй, не то что полководец Хун Хунь-то!

Тут к Хун подошли Начжа и Огненный князь. Начжа начал так:

— Прошло уже десять лет с той поры, как мы с вами расстались, и все эти годы я мечтал вновь увидеть ваше мужественное, доброе лицо. Мне повезло: государь допустил меня в столицу. И я решил, что не вернусь домой, не повидав вас, потому и явился сегодня в ваш дом.

Затем заговорил Огненный князь:

— Я доверил вам свою дочь, и вы отнеслись к ней, как к родной. Никогда мне не расплатиться с вами за ваши безграничные милости!

Хун отвечала обоим так:

— Узнав, что великие князья прибыли в столицу, я сразу же вспомнила далекие суровые годы, и мне снова захотелось увидеть вас. Однако сегодняшняя Хун — не та, которую вы знали когда-то, и я смущена. Начжа засмеялся.

— А я до сих пор вспоминаю с досадой, как вы, слова мне не сказав, убежали с Лотосового пика в минский стан! Я тогда крепко осерчал и ринулся к даосу Белое Облако, чтобы излить на него весь свой гнев, но его и след простыл. Вы не знаете, где он теперь?

Хун отвечала:

— О даосе я больше ничего не слышала. Я ведь пошла за вами только потому, что не видела другого пути вернуться на родину. Неужели вы могли подумать, что Хун согласилась бы остаться в стане варваров?!

Начжа продолжал:

— И о чем я еще до сих пор жалею, так это о двух псах львиной породы. У вас сохранился тот меч, каким вы их убили? И нельзя ли на него взглянуть?

Хун попросила Сунь Сань принести мечи и показать их Начжа. Князь Шэнь, слышавший разговор, полюбопытничал узнать, что это были за псы.

Начжа потрогал Двойной меч, вздохнул и заговорил:

— Эти страшные звери охраняли мой дворец. Происходят они от льва, который водится у нас на юге, и охотничьей собаки, потому и называются львиными псами. Достать их было невероятно трудно, но мне удалось заполучить пару: они оказались такими свирепыми, что с ними можно было охотиться на волков, шакалов, тигров и барсов, такими чуткими, что слышали запах человека за сотню шагов, а шкура у них была железной — не проткнуть ни копьем, ни мечом. Однако госпожа Хун беспрепятственно прокралась ночью во дворец, срезала коралловый шарик с моего шлема и убила обоих псов, изрубив их тела на мелкие кусочки. До сих пор вспоминаю о той ночи с содроганием!

Князь Шэнь и другие гости раскрыли от удивления глаза. Но настало время расставаться. Хун подошла к Начжа и Огненному князю и тепло с ними простилась. Оба не в силах сдержать слез, оба говорят разом:

— Мы варвары, но нам грустно: мы никогда уже не увидим вас! Сердца наши обливаются кровью!

Когда Хун вернулась к остальным гостям, заговорила госпожа Шао:

— Я люблю Хун, словно родную, и не столько за красоту или ум, сколько за великодушие. Впервые оказавшись в Ханчжоу, я сразу поняла, что это самый красивый город Цзяннани, а жители его даже превосходят столичных! Хун тоже из тех краев и щедро одаряет нас богатствами своей души. Небо выбрало ее достойнейшей супругой князю Яну, а теперь она на веки вечные стала подругой нашей юной дочери. Наша славная Хун — настоящий образец для подражания!

Госпожа Сюй вздохнула.

— Я выросла в глуши, там же родила своего единственного сына. Мечтала всегда об одном — чтобы женился он на девушке, пусть бедной, но доброй. Вы знаете всех жен и наложниц моего сына, но полное счастье, мир и благоденствие воцарились в нашей большой семье, когда в нее вошла Хун!

К похвалам присоединилась и госпожа Вэй:

— Бывая у нас, дочь без конца нахваливает госпожу Хун: мол, и красавица она первая, и любви достойна больше всех других. А меня убеждать не требуется, я и сама это знаю!

Появился князь Ян, и госпожа Шао со смехом обратилась к нему:

— Как это вы, такой благовоспитанный юноша, который угождает старшим, как некогда своим родителям Лао Лай, и отличается скромностью, что была у Ван Си-чжи в отношениях с его будущей тещей, как это вы оказались в зеленом тереме госпожи Хун в свое время?

Князь улыбнулся.

— Говорят, что в любви героев нет. Посмотрите на красавицу Хун: разве не верны эти слова вдвойне и разве найдется мужчина, который устоит перед ее чарами?!

Хун взглянула на князя и сказала Фее:

— Совсем молодым князь отправился в столицу держать экзамен на должность, по дороге на него напали разбойники и обобрали дочиста. Он и пришел-то ко мне не из любви, а потому, что ему деваться было некуда!

Фея посмеялась, но возразила:

— Не шути так! Я ведь знаю, что в Павильоне Умиротворенных Волн князь сложил вдохновенные стихи и в них воспел цзяннаньскую Хун, а потом Хун предстала пред ним отроком, — разве это было не от любви?!

Вмешался князь Ян:

— В те дни я еще не потерял головы из-за нее, а она, выходит, уже завлекла меня в свои сети! Кто тут говорил, что госпожа Хун скромница?

Улыбнулась и Хун.

— Да и про вас говорили, что вы человек благовоспитанный, не какой-то повеса, — зачем же вы расспрашивали торговку вином о зеленых теремах, когда искали меня? Хорошенькое занятие для юноши, направляющегося на экзамен!

Фея подсела к Хун.

— Скажи, а что тебя покорило в юноше, который оказался в Павильоне Умиротворенных Волн?

— А чем тебя привлек ночной гость, что печально бродил в горах Лазоревого града?

Фея в ответ:

— Среди изгнанников всегда было много поэтов и музыкантов,[462] взять хоть Су Дун-по с его, по словам старушки, «весенним сном» или Бо Цзюй-и с его воспоминаниями о девушках, играющих на лютне. Этих людей можно было полюбить за красоту, но труднее было полюбить их души, ведь они бродили в рубище и питались объедками с чужих богатых столов. Мне это удалось!

Хун подхватила:

— Да, и Ян был в рубище, но всех поразил своим поэтическим талантом, нимало ни перед кем не смущаясь. Но я еще слышала, что Фея Лазоревого града как-то глубокой ночью играла на лютне и приворожила случайного прохожего. Правда, потом ее охватило раскаяние, и она долго отказывалась соединиться с ним в объятиях любви, хоть и вздыхала по нему все это время!

Заговорила и госпожа Вэй:

— Я хочу сказать несколько слов о Фее. Если бы не ее родимое пятнышко, разве избавилась бы она от невзгод, что год за годом преследовали ее? И это же пятнышко сделало меня и мою дочь людьми!

Князь обратился к Лотос:

— Ну, а ты что молчишь?

— Все мы говорили о вас не слишком почтительно, — вместо Лотос ответила Хун, — но не стоит на нас обижаться! Зато Лотос всегда вела себя достойно, никогда этикет не нарушала, потому и сейчас сидит себе да молчит и, наверно, посмеивается над нашей с Феей невоспитанностью!

Лотос улыбнулась.

— В дальних южных землях, госпожа Хун, я приняла вас за мужчину и поехала за вами в страну Мин, — о каком достоинстве можно говорить, о каком этикете?! А молчу просто потому, что мне до сих пор стыдно!

Князь Ян посмеялся и приказал принести еще вина. Через короткое время все разошлись по своим спальням.

Присев к столику, задремала и Хун в своих покоях. Вдруг душа ее затрепетала, по телу пробежала дрожь, — она увидела себя в незнакомом месте: мрачные горы и холмы, уступы суровых скал, равнина, усеянная белыми лотосами. Хун поднялась на самую высокую вершину, чтобы осмотреться, и увидела там женщину с голубыми бровями на белояшмовом лике. В руке у женщины посох, на плечах шелковая накидка, и незнакомка спрашивает:

— Ну как, хороши ли земные радости, Красная птица?

Хун растерялась.

— Кто вы? И что называете земными радостями?

Женщина усмехнулась, бросила вниз свой посох, и он тотчас превратился в радугу, соединившую землю с небом. Теперь Хун поняла, что рядом с нею бодисатва. А бодисатва взяла Хун за руку и повела в выси. Скоро подошли они к воротам, окутанным пестроцветными облаками.

— Куда мы пришли? — вырвалось у Хун.

Бодисатва в ответ:

— Это Врата Южного неба, взойди на них и оглядись!

Хун поднялась по ступеням и замерла от восторга: ярко сияют луна и солнце, озаряя прекрасный павильон, ослепительно блистают перила белого нефрита и хрустальные столбы, у подножия павильона летают парами синие луани и красные фениксы, и на них восседают небожители, юноши и девушки в ярких одеждах. На террасе спят, словно бы охмелевшие от вина, пять небесных дев и один небожитель-юноша.

— Как называется этот павильон и кто эти небожители? — спросила пораженная Хун.

Бодисатва улыбнулась.

— Нефритовый павильон, а небожители, что спят, опершись о перила, — Звездный князь Вэнь-чан, Нефритовая дева, Фея шести небес, Красная птица, Звездная красавица и Персик. Красная птица — это ты сама!

Безмерно удивилась Хун.

— Но почему спят все шестеро?

Тогда бодисатва повернулась лицом на запад и прочитала:

Однажды родившись, любовь

Узы кует в сердцах;

От этих сердечных уз

Становится крепче любовь.

Стоит любви умереть —

Узы рассыплются в прах,

Тотчас в пустой сосуд

Душа превратится вновь!

И Хун поняла все.

— Я была звездой, связанной узами любви со Звездным князем Вэнь-чаном! И меня отпустили в мир людей!

Она спросила бодисатву:

— А когда проснутся небожители?

Бодисатва подняла посох и указала им на небо.

— Взгляни!

Хун посмотрела: десять больших звезд заливали своим сиянием Нефритовый павильон.

— Что это за звезды и почему свет их направлен сюда?

— Самая большая из десяти — звезда Речной Вожак, рядом с нею созвездие Трех Братьев, Звезда Радости, Небесный Жемчуг и Звезда Счастья, и они уже отправлены в мир людей. Другие тоже скоро будут посланы на землю, и тогда проснутся небожители.

Восхищенная Хун помолчала, посмотрела на южный скат неба и увидела две неяркие звездочки.

— А это что? — спросила она.

— Ты видишь там звезды Небесный Волк и Дух Огня. Некогда они были твои враги, а теперь стали тебе друзьями. Так было предопределено.

— Значит, и моя жизнь предопределена? — проговорила Хун. — И я никогда больше не вернусь на землю?

Бодисатва улыбнулась.

— Ты права: человек не волен изменить предопределение Неба. Но твоя земная жизнь еще не окончена, ты должна возвратиться к ней. Ровно через сорок лет ты предстанешь перед Нефритовым владыкой и снова будешь вкушать счастье жизни небесной!

— Кто же вы? — снова спросила Хун.

— Я бодисатва одной из скал Южного моря и явилась к тебе по велению самого Будды!

Сказав так, бодисатва подбросила в воздух посох. Вновь перекинулся с неба на землю радужный мост, раздался громоподобный окрик — и Хун проснулась. Как и прежде, сидит она у себя, опершись на столик. Она идет к князю, его женам и наложницам и рассказывает свой удивительный сон. И оказывается, что минувшей ночью все они видели точно такой же!

Госпожа Сюй говорит Хун:

— Когда мы жили в деревне и у нас все никак не появлялись дети, мы однажды помолились бодисатве, высеченной в скале на Белом Лотосе, и тогда родился Ян Чан-цюй! А изображена была Авалокитешвара! По гроб жизни мы благодарны ей! Твой сон тоже навеян этой милосердной богиней, и она поведала тебе о твоем будущем. Отец нашей Феи, даос по прозвищу Пастырь Отечества, обитает у горы Красный Зонт в храме Пяти Сутр, проповедуя мудрость Будды. Я буду просить его устроить алтарь в честь Каменной бодисатвы, что явилась нам на Белом Лотосе, и хочу сто дней поститься в храме Пяти Сутр, дабы возблагодарить Авалокитешвару за ее беспредельные милости!

Построив алтарь бодисатве Авалокитешваре, все они прожили еще сорок лет, не ведая ни нужды, ни горя. Старый Ян и госпожа Сюй покинули мир восьмидесяти лет от роду. Князь Ян Чан-цюй до восьмидесяти лет служил государю верой и правдой. Госпожа Инь дожила до семидесяти лет, родив князю трех сыновей и двух дочерей. Госпожа Хуан произвела на свет двух сыновей и дочь и прожила более шестидесяти лет. У Хун родилось пятеро сыновей и три дочери, и она достигла восьмидесяти лет перед кончиной. Фея и Лотос родили каждая по три сына и по две дочери и дожили до семидесяти лет. Все шестнадцать сыновей князя завоевали для себя славу, богатство и знатность. Десять дочерей князя стали вельможными дамами, и у каждой было множество детей. Никто из них не сожалел о своем земном прошлом!

Комментарии

Хронологическая таблица

Словарь имен

Амитаба — один из будд; в дальневосточной версии буддизма — владыка «чистой земли Запада», то есть рая.

Ананда — ближайший ученик будды Шакьямуни; запомнив все проповеди учителя, он впоследствии записал их в виде сутр.

Ань Ци-шэн (III в. до н. э.) — даос, занимавшийся торговлей снадобьями и пользовавшийся славой кудесника, у которого Цинь Ши-хуан пытался выведать тайну бессмертия.

Бай Ци — полководец царства Цинь в период «Воюющих царств». Захватил более семидесяти городов, проявляя при этом исключительную жестокость к пленным. Впоследствии из-за придворных распрей был уволен от должности и «пожалован смертью».

Бань Гу (32–92 гг.) — знаменитый историограф, создатель «Хань-шу» («Истории Хань»).

Бань Чао — младший брат Бань Гу, военачальник эпохи Хань, завоевавший обширные территории в Центральной Азии (вскоре они вновь обрели самостоятельность).

Бао-сы — любимая наложница чжоуского царя Ю-вана (правил в 781–770 гг. до н. э.). Традиционная историография приписывает ей крайне отрицательное влияние на правителя.

Бао Чжао (ок. 414–466) — знаменитый поэт; известен его цикл «Тяготы пути», в котором звучат гражданственные мотивы.

Бао Шу-я — сановник царства Ци в эпоху Чжоу; зная таланты своего друга Гуань Чжуна, помогал ему и прощал его недостатки.

Би Гань — сановник последнего государя Инь, тирана Чжоу Синя; смело укорял его и был за то казнен.

Бо-и — сын правителя небольшого владения Гучжу (XI в. до н. э.). Когда чжоуские войска покорили государство Инь, Бо-и вместе с братом Шу-ци удалились на гору Шоуян и умерли там от голода.

Бо Цзюй-и (772–846) — один из величайших поэтов Танской эпохи, автор поэм «Вечная печаль», «Лютня» («Пипа») и нескольких тысяч стихотворений.

Бо-я — знаменитый музыкант эпохи Чжоу. Когда его друг Чжун Цзы-ци умер, Бо-я разбил свой цинь, полагая, что больше никто не в состоянии оценить его игру.

Ван Бо (650–675) — литератор, один из «четырех талантов ранней Тан». Особенно прославился прозопоэмой «Дворец князя Тэн».

Ван Дао (267–330) — сановник, занимавший высшие посты при трех государях династии Цзинь.

Ван Си-чжи (321–379) — племянник Ван Дао, военачальник. Один из самых прославленных каллиграфов Китая.

Ван Цзы-цзинь — сын чжоуского царя Лин-вана, мастер игры на многоствольной свирели шэн, автор пьесы «Пение феникса». Согласно легенде, улетел на небо на журавле.

Ван Чжао-цзюнь (Ван Цян) — наложница ханского императора Юань-ди (правил в 48–33 гг. до н. э.). Была отдана в жены правителю сюнну, чтобы предотвратить нападение кочевников на столицу. По одной версии, по дороге к сюнну бросилась в реку; над ее могилой в степи был возведен Зеленый курган.

Ван Чжи-хуань (688–742) — поэт эпохи Тан.

Вэй Цин — полководец армии ханьского императора У-ди (правил в 140 — 86 гг. до н. э.), прославился в войнах с сюнну.

Вэй Чжэн (580–643) — ближайший сподвижник основателя Танской династии Тай-цзуна, автор исторических трудов.

Вэй Шэн — согласно легенде, приводимой Чжуан-цзы (см.), юноша, ожидавший свою возлюбленную под мостом и погибший в результате наводнения, так и не дождавшись ее прихода.

Вэнь-ван (XI в. до н. э.) — основатель династии Чжоу, в традиционной историографии — один из идеальных правителей.

Вэнь-гун — государь царства Цзинь, один из «пяти гегемонов» эпохи Чжоу (VII в. до н. э.).

Вэнь-ди — император династии Хань, правил в 179–156 гг. до н. э.

Гань Ло — талантливый отрок, начавший правительственную службу в 11 лет; жил в царстве Цинь в период «Воюющих царств».

Гао Ли-ши (683–762) — евнух, приближенный Сюань-цзуна. По преданию, Ли Бо во хмелю заставлял его снимать с себя туфли.

Гао-цзу — посмертное имя основателей ряда династий; обычно имеется в виду ханьский Гао-цзу — Лю Бан (правил в 206–194 гг. до н. э.).

Гао-яо — мудрый сановник, отправлявший правосудие при мифических государях Яо и Шуне.

Го Фэньян — Го Цзы-и (698–781), танский полководец, одержавший ряд побед над внутренними и внешними врагами империи.

Гуан Чэн-цзы — легендарный отшельник, у которого Хуан-ди постигал высшую мудрость.

Гуань Лун-пан (XVI в. до н. э.) — сановник при тиране Цзе, последнем правителе Ся; пытался усовещивать его, но был казнен.

Гуань Чжун (VII в. до н. э.) — сановник, друг Бао Шу-я (см.).

Гуань Юй (?-219) — сподвижник Лю Бэя; идеал воинской доблести и верности долгу. Впоследствии был обожествлен в качестве бога войны.

Гун Суй — при ханьском Сюань-ди (I в. до н. э.) был правителем области Бохай, где свирепствовали разбойники; убедил их продать оружие, купить рабочий скот и заняться землепашеством.

Гун Шэн (68 г. до н. э. — 11 г. н. э.) — сановник, известный своей честностью и справедливостью. Когда узурпатор трона Ван Ман хотел привлечь его на службу, отказался от пищи и умер.

Гунсунь Данян — знаменитая танцовщица эпохи Тан.

Гунсунь Хун (200–127 гг. до н. э.) — сановник ханьского императора У-ди. Изображал из себя бессребреника и покровителя бедных ученых, но втайне подталкивал государя на недобрые дела.

Гэ Тянь — легендарный правитель древности, при котором все жили в покое и довольстве.

Дай Ань-дао (Дай Куй; IV в.) — художник, каллиграф и музыкант.

Да-цзи — наложница последнего иньского государя Чжоу Синя, участвовавшая во многих его бесчинствах.

Дань Чжу — недостойный сын легендарного правителя Яо, который уступил свое место не ему, а Шуню.

Ди Жэнь-цзе (Ди-гун, 630–700) — первый министр при танской императрице У-хоу, отправивший на войну двух сыновей.

Ди-ку — легендарный правитель самых далеких времен, отец Яо.

Ди-цзюнь — первоначально то же, что Ди-ку, затем стал божеством-покровителем иньцев.

Ди Я — он же И Я, уроженец древнего царства Ци, отменный кулинар. Согласно другой версии, Ди и Я — два человека, из коих первый готовил вино, а второй был при нем дегустатором.

Ду Му-чжи — Ду My (803–853), один из последних выдающихся лириков эпохи Тан.

Ду Фу (712–770) — один из величайших поэтов Китая. Прожил жизнь, полную невзгод и лишений.

Ду Ши — военачальник и правитель области в I в. н. э. Навел порядок в армии и облагодетельствовал вверенный ему край.

Ду Юй (222–284) — военачальник и ученый, служивший династии Цзинь. Покорил У — последнее из самостоятельных государств Троецарствия.

Дун Чжо (II в.) — всесильный временщик эпохи упадка династии Хань. Убил вдовствующую императрицу и поставил на трон малолетнего императора, за что историография считала его «мятежником».

Дун Чжун-шу (ок. 179–104 гг. до н. э.) — виднейший философ; по его настоянию конфуцианство стало официальной идеологией.

Дунфан Шо (II в. до н. э.) — литератор, своего рода привилегированный шут при ханьском императоре У-ди. Впоследствии стал героем многочисленных преданий.

Дун Чэн (II в.) — ханьский царедворец, интриговавший против Цао Цао (см.) и казненный им.

Дэн Тун (II в. до н. э.) — ханьский сановник. Получив от императора Вэнь-ди разрешение чеканить собственную монету, приобрел несметные богатства, но одевался подчеркнуто бедно.

Есянь (правильно — Эсен) — монгольский хан, полководец, разбивший минскую армию и пленивший императора в битве при Туму (1449 г.). В романе его именем назван предводитель южных варваров.

Жу-и — сын Гао-цзу (основателя династии Хань) от наложницы. Был убит вдовствующей императрицей Люй-хоу.

И Инь — мудрый сановник Тан-вана, основателя династии Шан-Инь, родом из простых землепашцев.

Кашьяпа — ученик Шакьямуни, первый патриарх буддизма.

Конфуций (551–479 гг. до н. э.) — латинизированная форма имени Кун Цю (Кун-цзы), основоположника одного из главных течений китайской философско-этической мысли.

Куай Чэ (Куай Тун) — сановник конца III — начала II в. до н. э., хитроумный и искусный в речах.

Кшитигарба (кит. — Дицзан) — бодисатва, обладающий властью спасать живые существа от грозящего им ада.

Лао Лай (Лай-цзы) — образец сыновней почтительности, по конфуцианским понятиям: чтобы не напоминать родителям об их старости, играл в детские игры и носил короткие штаны.

Лао-цзы (Ли Дань) — философ, которому приписывается авторство даосского канона «Дао дэ цзин». Предположительно жил в VI в. до н. э.

Ли — императрица, супруга ханьского У-ди. Умерла совсем молодой.

Ли Бо (701–762) — самый прославленный из китайских поэтов, прозванный «небожителем, сосланным на землю».

Ли Гуан (II в. до н. э.) — ханьский полководец, многократно побеждавший сюнну.

Ли Лин (1 — 14 г. до н. э.) — внук Ли Гуана, тоже полководец. Окруженный превосходящими силами сюнну, попал в плен; при дворе был пущен слух, будто он перешел на сторону врага, вследствие чего ему пришлось оставаться у сюнну до конца своих дней.

Ли Линь-фу (VIII в.) — первый министр при танском императоре Сюань-цзуне; его деспотическое правление и корыстолюбие вызвали широкое недовольство, вылившееся в мятеж.

Ли Сань-лан — танский император Сюань-цзун (см.).

Ли Сы (III в. до н. э.) — первый министр и инициатор многих реформ Цинь Ши-хуана; после смерти императора был оклеветан и казнен.

Ли Сяо-цин — ханьский полководец, попавший в плен к сюнну и оставшийся служить им.

Ли Чан-цзи — поэт эпохи Тан, более известен под именем Ли Хэ (790–816).

Ло-фу — героиня древней народной песни; в то время как она собирала туты, с ней стал заигрывать проезжий вельможа, однако получил отпор.

Лу Цзи — первый министр при танском императоре Дэ-цзуне (правил в 780–804 гг.), отличался безобразной внешностью, коварством и красноречием.

Лу Чжи (754–805) — сановник и ученый эпохи Тан. Его доклады трону, отмеченные прямотой суждений, считались образцовыми.

Лун-юй — дочь циньского царя Му-гуна (VII в. до н. э.), жена музыканта Сяо Ши. Согласно легенде, когда они вместе играли на свирелях, плененные игрой фениксы унесли их на небо.

Лэй Вань-чунь (VIII в.) — полководец, участвовал в борьбе с мятежниками. Однажды, когда он со стены крепости пытался увещевать бунтовщиков, шесть стрел вонзились в его лицо, но отважный воин даже не пошевелился.

Лю Бэй (161–223) — основатель Шу, одного из государств периода Троецарствия. Как потомок одного из ханьских императоров, он также назвал свою династию Хань.

Лю Гун-цюань (конец VII — начало VIII в.) — видный ученый и прославленный каллиграф эпохи Тан.

Люй Дун-бинь — один из даосских «восьми бессмертных». По преданию, жил в эпоху Тан, получил ученую степень цзиньши, но затем стал отшельником и был причислен к святым.

Люй-хоу — супруга основателя династии Хань, Гао-цзу. После его кончины и последовавшей через семь лет смерти их сына Хуэй-ди умертвила законного наследника Жу-и и сама взошла на престол (правила в 187–180 гг. до н. э.). Традиционная историография рисует ее образ самыми черными красками.

Люй Цзу-цянь (1137–1187) — один из известнейших ученых эпохи Сун, выступал за изучение древних канонов, сообразуясь с нуждами практики. Что имеет в виду автор, говоря о «цикадах, грустящих по Люй Цзу-цяню», не ясно.

Люй Шан, он же Цзян-тайгун (XI в. до н. э.) — мудрый сановник основателя государства Чжоу, Вэнь-вана. Когда ван впервые встретил его на берегу реки Вэйшуй, за его плечами уже было 80 лет, прожитых в бедности.

Магу — «Тетушка-конопля», персонаж даосских легенд, в которых она обычно помогает страждущим.

Манджушри (кит. — Вэньшу) — в буддизме один из бодисатв, воплощение мудрости.

Ма Юань (14 г. до н. э. — 49 г. н. э.) — полководец эпохи Хань, совершил завоевательный поход на Индокитайский полуостров.

Ми Фэй (1051–1107) — известный художник, литератор и коллекционер, прославившийся своим экстравагантным поведением.

Мин-хуан — см.: Сюань-цзун.

Му-ван — царь Чжоу (правил в X в. до н. э.). Согласно легенде, посетил горы Куньлунь и встретился там с богиней Сиванму.

Му-гун — царь Цинь, правил в 659–621 гг. до н. э.

Му-лань — древняя воительница, воспетая в народной поэзии. Переодевшись юношей, ушла в поход вместо престарелого отца и вернулась лишь через двенадцать лет.

Мэн Бэнь — древний силач; по преданию, вырвал у быка рога из головы.

Мэн Гуан (I в.) — часто упоминаемая в литературе почтительная жена; подавая супругу еду, она всякий раз в знак уважения высоко поднимала столик.

Мэн Хо (III в.) — предводитель одного из народов на нынешней территории Юго-Западного Китая, с которым воевал Чжугэ Лян.

Мэн-цзы (Мэн Кэ, 372–291 гг. до н. э.) — философ, виднейший из последователей Конфуция, развивший его учение.

Мэнчанцзюнь («Правитель Мэнчана») — Тянь Вэнь (III в. до н. э.), аристократ из царства Ци. Славился хлебосольством: у него собиралось до трех тысяч гостей, в том числе ученые и литераторы.

Не Чжэн — наемный убийца периода «Воюющих царств», умертвивший первого министра царства Хань.

Пан Дэ-гун (II–III вв.) — землепашец, друг Чжугэ Ляна. Его не раз приглашали на службу, но он предпочел уйти в горы и заняться сбором лекарственных трав.

Пань Ань (правильнее — Пань Ань-жэнь, он же Пань Юэ, 247–300) — литератор, отличавшийся необыкновенной красотой. Когда он ехал по улице, женщины бросали в его повозку апельсины, чтобы обратить на себя внимание.

Пинъюаньцзюнь («Владетель Пинъюаня») — сын Улин-вана, царя Чжао (период «Воюющих царств»), прославленный меценат.

СеАнь (320–385) — видный государственный деятель и полководец; молодые годы провел на лоне природы в общении с талантливыми друзьями.

Се-и (правильно — Се) — легендарный помощник идеального правителя Шуня, считался прародителем племени шан-инь.

Сиванму («Мать-царица Запада») — одно из древних божеств, первоначально изображалась звероподобным существом, позднее приняла облик красавицы. Правительница Запада — страны мертвых.

Си Ши — древняя красавица. Когда Гоу-цзянь, царь Юэ, потерпел в 496 г. до н. э. поражение от Фу Ча, правителя царства У, он подарил победителю Си Ши. Фу Ча увлекся красавицей, забросил дела, а тем временем царство Юэ восстановило свои силы и разгромило войска У.

Су Дун-по — прозвание поэта Су Ши (см.).

Су У — ханьский военачальник, попавший в плен к сюнну и долгие годы пасший овец неподалеку от Северного моря (Байкала). По преданию, ему удалось с перелетным гусем послать о себе весточку домой, после чего он был вызволен из плена.

Су Цинь (IV в. до н. э.) — искусный дипломат эпохи «Воюющих царств», сумел объединить шесть государств против чрезмерно усилившегося царства Цинь.

Су Ши (1036–1101), он же Су Цзы-чжань и Су Дун-по — разносторонне одаренный литератор и государственный деятель, одна из самых ярких фигур эпохи Сун.

Сунь Бинь — полководец эпохи «Воюющих царств», потомок Сунь У. «Бинь» — прозвище, означающее «безногий», так как обе ноги у него были отрублены в результате козней завистника.

Сунь Мин-фу (Сунь Фу, 992 — 1057) — ученый и государственный деятель, занимался исследованием древних исторических памятников.

Сунь У (VI в. до н. э.) — полководец и теоретик военного искусства, автор знаменитого трактата «Сунь-цзы».

Сунь Цэ (175–200) — военачальник периода распада империи Хань, старший брат Сунь Цюаня.

Сунь Цюань (182–252) — основатель царства У, одного из государств периода Троецарствия.

Сыма Сян-жу (179–118 гг. до н. э.) — видный поэт эпохи Хань. В литературе часто упоминается романтическая история его любви к Чжо Вэнь-цзюнь (см.).

Сыма Цянь (145 — ок. 90 гг. до н. э.) — величайший историк Китая, создатель монументального труда «Ши цзи» («Исторические записки»), охватывающего историю Китая с легендарных времен до начала династии Хань.

Сюань-ван (правил в 827–782 гг. до н. э.) — царь Чжоу.

Сюань-ди (правил в 73–49 гг. до н. э.) — посмертное имя одного из ханьских императоров.

Сюань-цзун (он же Мин-хуан и Ли Сань-лан, правил в 712–756 гг.) — танский император. Покровительствовал искусствам и, по преданию, сам выступал на сцене. Увлекшись красавицей Ян-гуйфэй, бросил государственные дела, что вызвало военный мятеж. Вынужден был бежать из столицы и отречься от трона.

Сюань-юань — прозвание Хуан-ди (см.).

Сюэ Тао — знаменитая гетера Танской эпохи, одаренная поэтесса. С ее именем связано появление особого сорта тонкой бумаги для поздравительных посланий.

Сян-ван (IV в. до н. э.) — царь Чу.

Сян Юй — один из полководцев, выдвинувшихся после падения империи Цинь (конец III в. до н. э.). Провозгласил себя «властелином Западного Чу», боролся за власть над всем Китаем с Лю Баном (см. Гао-цзу), но был разбит и покончил с собой.

Сянь Мэнь — даосский кудесник, у которого Цинь Ши-хуан надеялся узнать секрет бессмертия.

Сяо Хао — полководец эпохи Чжоу.

Сяо Цзун — советник чуского царя Сян-вана.

Тай-и — божество Северного полюса.

Тай-сы — добродетельная жена Вэнь-вана, родоначальника династии Чжоу.

Тай-цзу — посмертное имя основателей ряда династий; в их числе и Чжу Юань-чжан, один из предводителей восстания против монголов, основатель династии Мин (правил в 1368–1398 гг.).

Тан-ван (Чэнтан) — создатель государства Шан-Инь, считался образцовым правителем.

Тао Юань-мин (365–427) — великий поэт, автор утопии «Персиковый источник».

Тун-го — сын Су У (см.); его мать была из племени сюнну.

Тянь Жан-цзюй (VI в. до н. э.) — выдающийся полководец древнего царства Ци.

У-ван (XI в. до н. э.) — сын Вэнь-вана, разгромивший войска Шан-Инь, стал первым фактическим правителем государства Чжоу.

У-ди (правил в 140 — 87 гг. до н. э.) — император династии Западная Хань, в период расцвета ее могущества.

У Хо — богатырь эпохи «Воюющих царств», упоминаемый в трактате философа Мэн-цзы.

У Хуай (букв.: «Не знающий забот») — мифический государь древности, при котором царил «золотой век».

У Цзы-сюй (VI–V вв. до н. э.) — государственный деятель, помог царству У победить свое родное царство Чу (ван которого убил отца и брага У Цзы-сюя). Однако позднее царь У перестал слушать его советы и, поверив клевете, казнил У Цзы-сюя.

У Ци (440? — 381 гг. до н. э.) — знаменитый стратег, автор трактата о воинском искусстве («У-цзы»),

У-цюй — дух одной из звезд; по некоторым источникам — покровитель воинского искусства.

Фан Шу (IX–VIII вв. до н. э.) — сановник чжоуского царя Сюань-вана; совершил успешный поход против южных племен.

Фань Куай (III–II вв. до н. э.) — верный помощник Гао-цзу, первого ханьского императора.

Фань Ли — министр Гоу-цзяня, царя Юэ. По его совету царь подослал своему врагу, царю У, красавицу Си Ши (см.). Когда царство У пало, Фань Ли, опасаясь, что теперь он будет лишь мешать Гоу-цзяню, тайком покинул Юэ вместе с Си Ши.

Фу Би (1004–1083) — деятель эпохи Сун, несколько раз был первым министром, вел переговоры с киданями. Уволен в отставку, так как выступал против реформ, проводившихся в то время.

Фу Юэ — мудрый сановник иньского правителя Гао-цзуна (в тексте ошибочно назван Тан-ваном). Долго жил в бедности в горах.

Фэй-цюн — небесная дева, прислужница богини Сиванму.

Хань-ван — титул Лю Бана до того, как он провозгласил себя императором Хань (см. Гао-цзу).

Хань Инь-шу — царедворец при ханьском императоре Сюань-ди.

Хань Синь — ближайший сподвижник ханьского Гао-цзу (см.), победивший его главного соперника Сян Юя и оказавший другие неоценимые услуги. Тем не менее Гао-цзу заподозрил его в изменнических помыслах и предал казни.

Хань Ци (1008–1075) — первый министр при сунском императоре Жэнь-цзуне, совершил опустошительный поход против тангутского государства Си Ся.

Хань Шоу (III в.) — молодой красавец, тайно проникший к дочери министра, которую отец вынужден был отдать ему в жены.

Хо Гуан (II–I вв. до н. э.) — приближенный ханьского императора У-ди и фактический правитель при трех его преемниках.

Хо Цюй-бин — старший брат предыдущего, прославился в битвах с сюнну.

Хоу-цзи («Государь-Просо») — мифический первопредок племени Чжоу, ведал земледелием во времена Шуня.

Хоу-чжу («Последний властитель») — прозвание ряда императоров, вместе с которыми закончились их династии. В литературе чаще всего упоминается «последний правитель» эфемерной южнокитайской династии Чэнь (правил в 583–589 гг.). Увлекаясь вином, развлечениями и женщинами, довел государственные дела до полного упадка; земли Чэнь были присоединены к империи Суй.

Хуай-ван — царь Чу (см. коммент. выше).

Хуан Ба (Н — I вв. до н. э.) — ханьский сановник, прославившийся своей государственной мудростью и справедливостью.

Хуан-ди («Желтый государь») — один из мифических первопредков китайцев, изобрел много полезных вещей, научил людей строить дома и повозки, рыть колодцы, шить платье и т. д.

Хуань-гун (VII в. до н. э.) — царь Ци, один из «пяти гегемонов» эпохи Чжоу.

Хун Сянь — девушка-волшебница, героиня одноименной новеллы ханского писателя Юань Цзяо (IX в.).

Хэ Чжи-чжан (659–744) — сановник и литератор; отличался необузданным нравом и пристрастился к вину, в старости стал даосом.

Хэн-э — см. Чан-э.

Цай Вэнь-цзи (Дай Янь, 177 —?) — дочь государственного деятеля и литератора Цай Юна, поэтесса. Попала в плен к южным сюнну и пробыла там двенадцать лет, родив за это время двух детей.

Цао Бинь (931–999) — сподвижник Чжао Куан-иня, основателя династии Сун. Сочетал ученость и воинский талант, славился гуманностью и справедливостью.

Цао Цао (155–220) — государственный деятель, полководец и поэт периода гибели династии Хань, основавший государство Вэй. В литературе и театре изображается коварным тираном.

Цао Цзы-цзянь — второе имя Цао Чжи.

Цао Чжи (192–232) — один из сыновей Цао Цао, выдающийся поэт-лирик, автор поэмы «Фея реки Ло».

Цзе (XVI в. до н. э.) — последний правитель периода Ся; его имя стало синонимом жестокости.

Цзи Синь (III в. до н. э.) — верный сподвижник Гао-цзу (см.). Когда Сян Юй окружил войска последнего, Цзи Синь ценой собственной жизни дал Гао-цзу возможность спастись.

Цзи Чан-жу — советник императора У-ди (см.).

Цзи Чжа — сын царя У в эпоху Чжоу, имевший репутацию мудреца и тонкого ценителя музыки.

Цзин Кэ (III в. до н. э.) — тираноборец, совершивший неудачную попытку убить Цинь Ши-хуана.

Цзо Сы (250? — 305?) — поэт; незнатное происхождение помешало ему продвинуться по службе, и он стал отшельником.

Цзэн Цань (правильнее — Цзэн Шэнь) — добродетельный ученик Конфуция. Когда по ошибке его обвинили в убийстве, мать долго верила в его невиновность, но потом усомнилась в сыне.

Цзя И (200–168 гг. до н. э.) — литератор; был воспитателем наследника престола, но впал в немилость и умер в ссылке.

Цзя Чун (III в.) — вельможа империи Цзинь.

Цзян-тайгун — см.: Люй Шан.

Цинь Ши-хуан (259–210 гг. до н. э., с 246 г. — царь Цинь, с 222 г. — император) — основатель первой объединявшей весь Китай империи Цинь, реформатор, строитель Великой стены. Правил деспотическими методами, истреблял недовольных ученых, вследствие чего стал олицетворением тирании.

Цюй Юань (между 343 и 278 гг. до н. э.) — великий поэт и государственный деятель царства Чу. Видя, что неумные правители ведут страну к гибели, покончил с собой, бросившись в реку Мило. В народе принято в пятый день пятой луны приносить его духу жертвы на реках и озерах.

Чан-э — олицетворение Луны. См. коммент. выше.

Чжан И (IV в. до н. э.) — знаменитый дипломат, отстаивал интересы царства Цинь. Однако его планы в конечном счете не осуществились, и ему пришлось вернуться в родное царство Вэй.

Чжан Ли-хуа (VI в.) — наложница последнего государя династии Чэнь (см.: Хоу-чжу). Погибла вместе с ним.

Чжан Лян (ум. в 189 г. до н. э.) — полководец и государственный деятель, сподвижник ханьского Гао-цзу.

Чжан Сюнь (VIII в.) — танский военачальник. Окруженный мятежниками в крепости Суйян, он убил свою наложницу, чтобы спасти солдат от голода; однако крепость пала и Чжан Сюнь был убит.

Чжан Сянь (990 — 1078) — поэт, известный своей песенной лирикой; до глубокой старости вел разгульный образ жизни.

Чжан Тан — сановник времен ханьского У-ди, отличавшийся жестокостью при разборе судебных дел.

Чжан Фэй (ум. в 221 г.) — сподвижник Лю Бэя, бесстрашный воин, один из главных персонажей эпопеи «Троецарствие».

Чжан Хуэй-минь (XII в.) — литератор, друг Су Ши.

Чжан Цзай (1020–1077) — видный представитель конфуцианской философии эпохи Сун.

Чжан Цзы-фан — второе имя Чжан Ляна.

Чжао-ди — ханьский император, правил в 86–74 гг. до н. э.

Чжао Дэ-линь (Чжао Лин-чжи) — член сунской императорской фамилии, литератор, был близок к Су Ши, за что и пострадал.

Чжао Летящая ласточка (Чжао Фэй-янь) — наложница, а затем супруга ханьского императора Чэн-ди (правил в 32 — 6 гг. до н. э.), славилась умением петь и танцевать (с чем и связано ее прозвище). При воцарении Пин-ди покончила с собой.

Чжао Пу (921–991) — главный министр при первых двух императорах династии Сун.

Чжао Сян-цзы — сановник в царстве Цзинь (эпоха Чжоу). Главный министр царства, Чжи Бо, хотел погубить его, но Чжао Сян-цзы сумел одержать верх.

Чжао Цзы-лун (Чжао Юнь, ум. в 229 г.) — полководец царства Шу в период Троецарствия.

Чжо Вэнь-цзюнь (II в. до н. э.) — жена поэта Сыма Сян-жу. О романтической истории любви дочери вельможи и талантливого бедняка, ставшего потом знаменитым, в китайской литературе говорилось бессчетное множество раз.

Чжоу (XI в. до н. э.) — Чжоу Синь, последний правитель династии Шан-Инь, известен своим распутством и жестокостью.

Чжоу-гун (XI в. до н. э.) — брат первого чжоуского царя У-вана и регент при его сыне. Считался образцом государственного мужа.

Чжоу Дунь-и (1017–1073) — основатель сунской философской школы.

Чжоу Юй (175–210) — полководец периода распада Ханьской империи; служил Сунь Цюаню, основателю царства У.

Чжоу Я-фу (II в. до н. э.) — ханьский военачальник, отличившийся при усмирении мятежа в областях У и Чу.

Чжуан-цзы (Чжуан Чжоу, IV в. до н. э.) — выдающийся мыслитель, один из столпов даосской философии.

Чжугэ Лян (181–234) — главный министр Шу в период Троецарствия, образец государственной мудрости, дальновидности и хитроумия, военный стратег и дипломат. Молва приписывала ему сверхъестественные способности.

Чжун Цзы-ци — знаток музыки (см.: Бо-я).

Чжунли Чунь — супруга и мудрая советчица Сюань-вана, царя Ци (период «Воюющих царств»); обладала безобразной внешностью.

Чжу Си (1130–1200) — виднейший сунский философ, глава неоконфуцианства.

Чисун-цзы — святой отшельник древних легенд.

Чэн Бу-ши (II в. до н. э.) — ханьский полководец, сражавшийся с сюнну. Поддерживал строжайшую дисциплину в войсках.

Чэн И (1033–1107) — видный сунский философ, комментатор канонических книг.

Чэн Тан — то же, что Тан-ван (см.).

Чэн Хао (Чэн Мин-дао, 1032–1085) — сунский мыслитель, брат Чэн И. В его взглядах конфуцианство сочеталось с элементами буддизма и даосизма.

Шакьямуни — имя Будды. См. коммент. выше.

Шао-хао — мифический правитель древности, преемник Хуан-ди.

Шао Юн (1011–1077) — автор комментариев к древней «Книге перемен» и других философских сочинений.

Ши Куан — прославленный музыкант древности.

Ши-хуан — см.: Цинь Ши-хуан.

Шу-ци — брат Бо-и (см.).

Шуань-чэн — легендарный персонаж из свиты богини Сиванму.

Шунь — один из наиболее почитавшихся конфуцианцами легендарных древних правителей Китая, идеал государственной мудрости и сыновнего благочестия.

Юань Чжэнь (779–831)-видный поэт, друг Бо Цзюй-и (см.).

Юй — легендарный правитель, усмиривший воды во время потопа.

Юй Бо-я — см.: Бо-я.

Юй Жан — приближенный Чжи Бо, министра царства Цзинь (эпоха Чжоу). Когда Чжи Бо был убит, Юй Жан стал изображать из себя опасно больного, чтобы притупить бдительность обидчиков и отомстить за своего патрона.

Юй Синь (513–581) — известный поэт; наиболее сильной стороной его творчества была пейзажная лирика.

Юэ Фэй (1103–1141) — полководец империи Сун; вел победоносную борьбу с чжурчжэнями, однако капитулянтская партия во главе с Цинь Гуем добилась того, что Юэ Фэй был по ложному навету арестован и умерщвлен в темнице; олицетворение мужества и верности долгу.

Юэ-ван — царь Юэ (Восточный Китай). Говоря о «жестоком Юэ-ване», автор скорее всего имеет в виду Гоу-цзяня (см.: Си Ши).

Ямараджа (кит. — Янь-ван) — в буддийской мифологии владыка ада.

Ян-гуйфэй (719–756) — любимая наложница танского императора Сюань-цзуна. Собственное ее имя Ян Сяо-хуань, а гуйфэй — придворный титул. Увлекшись своей наложницей, император забросил государственные дела, что привело к мятежу, во время которого Ян-гуйфэй погибла. История любви Ян-гуйфэй и императора многократно изображалась в литературе.

Ян-ди(580–618) — император династии Суй (правил в 604–618 гг.). Отличаясь расточительством, довел страну до разорения и был убит.

Ян Тай-чжэнь — даосское имя Ян-гуйфэй (см.).

Янь Цзюнь-пин — знаменитый прорицатель, жил в эпоху Хань.

Янь Чжэнь-цин (708–784) — государственный деятель эпохи Тан, искусный каллиграф.

Янь Юань — ученик Конфуция, славился умом и скромностью.

Яо — первый из легендарных совершенномудрых государей, время правления которых конфуцианцы изображали как «золотой век».

notes

Примечания

1

Ким Ман Чжун. Облачный сон девяти. М. — Л., Гослитиздат, 1961; Цао Сю э-цинь. Сон в Красном тереме. М., Гослитиздат, 1958.

2

Ким Си Сып. Новые рассказы, услышанные на горе Золотой Черепахи. М., «Худож. лит.», 1972.

3

«Гуляка и волшебник». Танская новелла VII–IX вв. М., «Худож. лит.», 1970, с. 32.

4

Об этом см. в кн. А. Ф. Троцевич «Корейская средневековая повесть». М., «Наука», 1975, с. 13.

5

В «Истории корейской литературы. Древность и средние века» (Институт литературы Академии общественных наук КНДР, Пхеньян, 1977) говорится, что социальные фон и идейное содержание романа позволяют отнести его ко второй половине XVIII или началу XIX в., однако эта точка зрения детально не аргументирована.

6

М. И. Никитина, А. Ф. Троцевич. Очерки истории корейской литературы до XIV в. М., «Наука», 1969, с. 11–12.

7

Д. Д. Елисеев. Новелла корейского средневековья. М., «Наука», 1977, с. 19.

8

Лим Чже. Мышь под судом. Повесть. М., «Худож. лит.», 1964.

9

Л. Е. Л. Еременко, В. Иванова. Корейская литература. Краткий очерк. М., «Наука», 1964, с. 43.

10

См. предисл. М. Никитиной и А. Троцевич. — Ким Ман Чжун. Облачный сон девяти, с. 18.

11

В. Алексеев. Китайская народная картина. М., «Наука», 1966, с. 157

12

Нефритовая столица — по даосским верованиям, местопребывание верховного божества, называемого ниже Нефритовым владыкой (Юй Хуаном). Нефрит, так же как лотос и жемчуг, — символ чистоты и непорочности.

13

Дворец Познания — образ, пришедший в даосизм из буддийской мифологии: место, где пребывают существа, познавшие суетность земных желаний. Дворец Простора и Стужи — одно из названии Луны.

14

Вэнь-чан — божество одноименного созвездия, составляющего часть нашей Большой Медведицы. По даосским представлениям, все звезды и созвездия, а также стороны света, вершины гор, моря, озера, реки и т. д. являются олицетворением соответствующих божеств, каждое из которых наделено определенными функциями. Так, Вэнь-чан покровительствует литературе и ученым.

15

«Из радуги яркий наряд…» — название мелодии песни и танца, по легенде услышанной императором Сюань-цзуном в Лунном дворце.

16

Луань — волшебная птица с разноцветными (по другой версии — красными) перьями, на которой летают небожители.

17

Зеленый дракон — божество, правитель Востока.

18

Красный холм — блаженный остров, на котором не заходит солнце; его обитатели не знают смерти.

19

Тай-и — божество Северного полюса.

20

Серебряная Река — Млечный Путь.

21

Седьмой день седьмой луны. — Согласно легенде, небесная Ткачиха, жившая к востоку от Млечного Пути, круглый год ткала облака. Отец пожалел ее и отдал в жены Волопасу, который жил к западу от Млечного Пути. Но она, выйдя замуж, перестала ткать. Тогда отец повелел, чтобы впредь она встречалась с мужем лишь раз в году — в седьмой день седьмой луны по традиционному дальневосточному календарю, в котором год делится на двенадцать или тринадцать лун.

22

Чан-э — красавица, жена легендарного стрелка И. Выпив украдкой эликсир бессмертия, она бежала на Луну, но в наказание была обречена на одиночество.

23

Чан-э — олицетворение Луны. См. коммент. выше.

24

Красная птица — благовещее существо, упоминаемое в легенде о Ткачихе и Волопасе; в романе — одна из главных героинь.

25

Будды — согласно буддийскому учению, существа, достигшие наивысшей святости, которых великое множество, поскольку существует великое множество миров, возникающих и погибающих. Буддой нашего мира и настоящего времени является Шакьямуни (в миру — Гаутама), согласно традиции, основавший приблизительно в VI в. до н. э. буддийскую религию. Когда «Будда» употребляется в единственном числе, обычно имеется в виду Шакьямуни.

26

Шакьямуни — имя Будды. См. коммент. выше.

27

Феникс — условное наименование «фэнхуана», благовещей птицы китайской мифологии.

28

Наньпу — букв.: «Южный берег», название ряда местностей в Центральном и Южном Китае.

29

Магу — «Тетушка-конопля», персонаж даосских легенд, в которых она обычно помогает страждущим.

30

Сиванму («Мать-царица Запада») — одно из древних божеств, первоначально изображалась звероподобным существом, позднее приняла облик красавицы. Правительница Запада — страны мертвых.

31

Му-ван — царь Чжоу (правил в X в. до н. э.). Согласно легенде, посетил горы Куньлунь и встретился там с богиней Сиванму.

32

Чжэн Цзяо-фу — человек, получивший подарок от двух речных фей, но когда феи исчезли, не стало и подарка. Красная птица хочет сказать, что небожители порой оказывают знаки внимания простым смертным.

33

Сороки уже навели свой… мост… (Сорочий мост). — Согласно легенде о Ткачихе и Волопасе сороки образуют мост через Серебряную Реку в день свидания супругов.

34

Чжуншаньское вино. — В преданиях рассказывается о некоем Лю, который испил на постоялом дворе в горах Чжуншань вина и был после этого пьян в течение тысячи дней.

35

Тяньтайшань — горы в Восточном Китае, считавшиеся священными.

36

Звездный гуляка — божество одной из звезд; захмелев, вел себя неблагопристойно, за что и был наказан.

37

Северный Ковш — Большая Медведица.

38

Авалокитешвара — в буддийском учении одна из бодисатв. Первоначально представлялась в мужском облике. В Китае, где именовалась Гуаньинь, трансформировалась в богиню милосердия и чадоподательницу. Бодисатва (бодхисаттва) — в буддизме существо, приобретшее право стать буддой, но добровольно оставшееся в мире людей, чтобы помогать им достичь спасения.

39

Сутра — составная часть буддийского канона.

40

Пять желаний — стремление к богатству, к противоположному полу, к еде и питью, к славе и желание спать. Семь чувств — виды эмоций: удовольствие, гнев, печаль, радость, любовь, ненависть, влечение. Семь опасностей — согласно одному из толкований: мор, нашествие, мятеж, неблагоприятное расположение звезд, затмение, слишком раннее или позднее начало муссонных дождей. Десять грехов — убийство, воровство, прелюбодеяние, ложь, коварство, грубости, непристойности, алчность, гнев, извращенность.

41

Ананда — ближайший ученик будды Шакьямуни; запомнив все проповеди учителя, он впоследствии записал их в виде сутр.

42

Кашьяпа — ученик Шакьямуни, первый патриарх буддизма.

43

Шесть скверн — лживость, льстивость, высокомерие, раздражительность, ненависть, злонамеренность.

44

Восемь изысканных яств. — В разные времена в это число включали: печень дракона, мозг феникса, губы обезьяны, лапу медведя и другие фантастические или экзотические блюда.

45

Чжан — мера длины, более З м. Ли — ок. полукилометра.

46

Юй — легендарный правитель, усмиривший воды во время потопа.

47

Девять областей — одно из древних названий Китая.

48

Люй Дун-бинь — один из даосских «восьми бессмертных». По преданию, жил в эпоху Тан, получил ученую степень цзиньши, но затем стал отшельником и был причислен к святым.

49

Дунтин — озеро в центральной части бассейна реки Янцзы.

50

Даосские отшельники — последователи даосизма, одной из главных религий в Китае, которая возникла в начале первого тысячелетия нашей эры, вобрав в себя элементы даосской философии (трактат «Лао-цзы») народных верований, алхимии. Главной целью даосских отшельников было достижение долголетия («бессмертия»). В народе многих даосов почитали магами и кудесниками.

51

…задатки Вэнь-чана и У-цюя… — То есть обладает литературными и полководческими талантами.

52

У-цюй — дух одной из звезд; по некоторым источникам — покровитель воинского искусства.

53

Павильон Благоуханного Аромата — находился в одном из императорских дворцов в Чанъани (нынешний Сиань). Озеро Сиху — прославленное своей красотой, расположено в городе Ханчжоу. Лоян — одна из древних столиц Китая.

54

Ду Фу (712–770) — один из величайших поэтов Китая. Прожил жизнь, полную невзгод и лишений.

55

Хань Синь — ближайший сподвижник ханьского Гао-цзу (см.), победивший его главного соперника Сян Юя и оказавший другие неоценимые услуги. Тем не менее Гао-цзу заподозрил его в изменнических помыслах и предал казни.

56

Цзян-тайгун — см.: Люй Шан.

57

Вэнь-ван (XI в. до н. э.) — основатель династии Чжоу, в традиционной историографии — один из идеальных правителей.

58

Гао-яо — мудрый сановник, отправлявший правосудие при мифических государях Яо и Шуне.

59

Хоу-цзи («Государь-Просо») — мифический первопредок племени Чжоу, ведал земледелием во времена Шуня.

60

Се-и (правильно — Се) — легендарный помощник идеального правителя Шуня, считался прародителем племени шан-инь.

61

Фан Шу (IX–VIII вв. до н. э.) — сановник чжоуского царя Сюань-вана; совершил успешный поход против южных племен.

62

Сяо Хао — полководец эпохи Чжоу.

63

Бань Чао — младший брат Бань Гу, военачальник эпохи Хань, завоевавший обширные территории в Центральной Азии (вскоре они вновь обрели самостоятельность).

64

Лян — мера веса и соответственно денежная единица (слиток серебра, равный примерно 35 г.).

65

Сучжоу — богатый торгово-ремесленный центр вблизи устья Янцзы; прославлен прелестью своих женщин и роскошью парков.

66

Стражи. — Время с 7 часов вечера до 5 часов утра в старину делилось на стражи продолжительностью по два часа каждая.

67

Цзяннань (букв.: «к югу от реки») — густонаселенный район Восточного Китая между нижним течением Янцзы, горами и морем, с благодатным климатом и богатой растительностью.

68

Ханчжоу — крупнейший город Цзяннани, в устье реки Цяньтан. Одно время был столицей Южного Китая, когда север захватили иноземные племена.

69

Зеленые терема («цин лоу») — «веселые дома», где обитали гетеры, певички, музыкантши. Название получили от цвета покрывавшей дома черепицы; впрочем, каким именно был этот цвет, сейчас сказать трудно, ибо «цин» обозначает и темно-зеленый, и темно-синий.

70

Цзянь — мера площади для жилых помещений, имевшая неодинаковый размер в разные эпохи.

71

Повергающая царство — поэтический эпитет, прилагаемый к необыкновенным красавицам. Впервые так сказал в эпоху Хань брат императрицы, Ли Янь-нян, о своей сестре: «Взглянет раз — сокрушит город, взглянет второй раз — повергнет царство».

72

Даньшань — горы в Центральном Китае; согласно легенде, там обитали фениксы, на которых летали небесные феи.

73

Ван Чжи-хуань (688–742) — поэт эпохи Тан.

74

Цао Цзы-цзянь — второе имя Цао Чжи.

75

Ван Си-чжи (321–379) — племянник Ван Дао, военачальник. Один из самых прославленных каллиграфов Китая.

76

Янь Чжэнь-цин (708–784) — государственный деятель эпохи Тан, искусный каллиграф.

77

Лю Гун-цюань (конец VII — начало VIII в.) — видный ученый и прославленный каллиграф эпохи Тан.

78

Семь славных ханьских поэтов — группа именитых литераторов, начало III в., в которую входили Кун Жун, Ван Цань, Чэнь Линь и др.

79

В лучших традициях золотой династии Тан! — Эпоха Тан считалась золотым веком китайской литературы.

80

Юй Синь (513–581) — известный поэт; наиболее сильной стороной его творчества была пейзажная лирика.

81

Бао Чжао (ок. 414–466) — знаменитый поэт; известен его цикл «Тяготы пути», в котором звучат гражданственные мотивы.

82

Наньтянь — гористая местность на юго-восточном побережье Китая.

83

Фу Би (1004–1083) — деятель эпохи Сун, несколько раз был первым министром, вел переговоры с киданями. Уволен в отставку, так как выступал против реформ, проводившихся в то время.

84

Ли Бо (701–762) — самый прославленный из китайских поэтов, прозванный «небожителем, сосланным на землю».

85

Сыма Сян-жу (179–118 гг. до н. э.) — видный поэт эпохи Хань. В литературе часто упоминается романтическая история его любви к Чжо Вэнь-цзюнь (см.).

86

Чжо Вэнь-цзюнь (II в. до н. э.) — жена поэта Сыма Сян-жу. О романтической истории любви дочери вельможи и талантливого бедняка, ставшего потом знаменитым, в китайской литературе говорилось бессчетное множество раз.

87

Жунань — область в центральной части страны (нынешняя пров. Хэнань). Между тем ранее говорилось, что Ян родился в «южных краях».

88

Су Дун-по — прозвание поэта Су Ши (см.).

89

На каждом шагу зеленые терема, и перед каждым алый флаг. — На увеселительных заведениях, кабачках, постоялых дворах вывешивались, в качестве своего рода вывесок, флаги разных цветов.

90

Открытые терема предназначались для посетителей разных сословий, закрытые для чиновников и знати, то есть «образованных».

91

…шелковые полотнища с четырьмя иероглифами… — Эти иероглифы обозначают «Ветер и луна над озером Сиху».

92

Люй Шан, он же Цзян-тайгун (XI в. до н. э.) — мудрый сановник основателя государства Чжоу, Вэнь-вана. Когда ван впервые встретил его на берегу реки Вэйшуй, за его плечами уже было 80 лет, прожитых в бедности.

93

Фу Юэ — мудрый сановник иньского правителя Гао-цзуна (в тексте ошибочно назван Тан-ваном). Долго жил в бедности в горах.

94

Тан-ван назван здесь по ошибке; на самом деле Фу Юэ стал служить другому правителю царства Инь, Гао-цзуну.

95

Тан-ван (Чэнтан) — создатель государства Шан-Инь, считался образцовым правителем.

96

Лунный дворец — то же, что Дворец Простора и Стужи (см. коммент. выше).

97

Белая дева (Су-э) — другое имя Чан-э (см. коммент. выше).

98

Когда-то ушаньская фея… — Имеется в виду легенда о том, как правителю царства Чу, Хуай-вану, в горах Ушань посчастливилось встретиться с феей. Утром она являлась в виде тучки, ночью проливалась дождем. Поэтому тучка и дождь — метафора любовного свидания.

99

Хуай-ван — царь Чу (см. коммент. выше).

100

Пань Ань (правильнее — Пань Ань-жэнь, он же Пань Юэ, 247–300) — литератор, отличавшийся необыкновенной красотой. Когда он ехал по улице, женщины бросали в его повозку апельсины, чтобы обратить на себя внимание.

101

Цзо Сы (250? — 305?) — поэт; незнатное происхождение помешало ему продвинуться по службе, и он стал отшельником.

102

Цао Чжи (192–232) — один из сыновей Цао Цао, выдающийся поэт-лирик, автор поэмы «Фея реки Ло».

103

Хэ Чжи-чжан (659–744) — сановник и литератор; отличался необузданным нравом и пристрастился к вину, в старости стал даосом.

104

Су У — ханьский военачальник, попавший в плен к сюнну и долгие годы пасший овец неподалеку от Северного моря (Байкала). По преданию, ему удалось с перелетным гусем послать о себе весточку домой, после чего он был вызволен из плена.

105

Тун-го — сын Су У (см.); его мать была из племени сюнну.

106

Шу — одно из государств эпохи Троецарствия (III в.).

107

Бо-я — знаменитый музыкант эпохи Чжоу. Когда его друг Чжун Цзы-ци умер, Бо-я разбил свой цинь, полагая, что больше никто не в состоянии оценить его игру.

108

Чжун Цзы-ци — знаток музыки (см.: Бо-я).

109

Облако следует за Драконом, Ветер — за Тигром… — Выражение из древней «Книги перемен» («И цзин»). По тогдашним верованиям, дракон может порождать облака, а тигр — ветер. Общий смысл выражения: причина и следствие, главное и производное неразрывно связаны между собой.

110

Чжуан-цзы был бабочкой… — В одной из притч Чжуан-цзы говорится, что ему приснилось, будто он превратился в бабочку. Проснувшись, мудрец не мог решить: был ли он бабочкой во сне, или это сейчас бабочке снится, что он Чжуан-цзы.

111

Чжуан-цзы (Чжуан Чжоу, IV в. до н. э.) — выдающийся мыслитель, один из столпов даосской философии.

112

Лошуй — река, чье название весьма популярно в литературе. Так, в поэме Цао Чжи «Фея реки Ло» рассказывается, что на ее берегах поэт встретил прекрасную фею. Мандаринские селезень и уточка — символ неразлучной пары.

113

«Соловьиная кровь» — согласно поверью, символизирует непорочность девушки. Однако в романе встречаются и другие интерпретации (см. гл. 43).

114

Через десять дней Ян достиг столицы… — В действительности это расстояние составляет около трех тысяч ли.

115

Обычно я прихожу, когда меня позовут… — Часть гетер, именовавшаяся «гуань цзи» («чиновничьи гетеры»), была обязана развлекать официальных лиц и их гостей.

116

Тай-сы — добродетельная жена Вэнь-вана, родоначальника династии Чжоу.

117

Яо — первый из легендарных совершенномудрых государей, время правления которых конфуцианцы изображали как «золотой век».

118

У-ван (XI в. до н. э.) — сын Вэнь-вана, разгромивший войска Шан-Инь, стал первым фактическим правителем государства Чжоу.

119

И Инь — мудрый сановник Тан-вана, основателя династии Шан-Инь, родом из простых землепашцев.

120

Чжоу-гун (XI в. до н. э.) — брат первого чжоуского царя У-вана и регент при его сыне. Считался образцом государственного мужа.

121

Бао-сы — любимая наложница чжоуского царя Ю-вана (правил в 781–770 гг. до н. э.). Традиционная историография приписывает ей крайне отрицательное влияние на правителя.

122

Да-цзи — наложница последнего иньского государя Чжоу Синя, участвовавшая во многих его бесчинствах.

123

Ду Му-чжи — Ду My (803–853), один из последних выдающихся лириков эпохи Тан.

124

Мелодия «Гуанлинсань» (букв.: «Поражение под Гуанлином») — отличалась необычайной красотой. Последним, кто ее умел исполнять, был видный литератор эпохи Троецарствия Цзи Кан. Когда узурпатор трона казнил Цзи Кана, мелодия умерла вместе с ним.

125

Побольше, чем Чу-страна. — Чу — царство Древнего Китая, расположенное в среднем течении реки Янцзы. Впоследствии эта область иногда по-прежнему называлась Чу.

126

Верного друга душа… — Речь идет об обряде «поисков души» покончившего с собой поэта и сановника Цюй Юаня; о происхождении обряда рассказывается далее в тексте.

127

Цюй Юань (между 343 и 278 гг. до н. э.) — великий поэт и государственный деятель царства Чу. Видя, что неумные правители ведут страну к гибели, покончил с собой, бросившись в реку Мило. В народе принято в пятый день пятой луны приносить его духу жертвы на реках и озерах.

128

Фань Ли — министр Гоу-цзяня, царя Юэ. По его совету царь подослал своему врагу, царю У, красавицу Си Ши (см.). Когда царство У пало, Фань Ли, опасаясь, что теперь он будет лишь мешать Гоу-цзяню, тайком покинул Юэ вместе с Си Ши.

129

Си Ши — древняя красавица. Когда Гоу-цзянь, царь Юэ, потерпел в 496 г. до н. э. поражение от Фу Ча, правителя царства У, он подарил победителю Си Ши. Фу Ча увлекся красавицей, забросил дела, а тем временем царство Юэ восстановило свои силы и разгромило войска У.

130

Улин — северный, аристократический район Чанъани, древней столицы Китая.

131

…будто струи дождя побежали по крапчатому бамбуку на реках Сяо и Сян… — Сяо и Сян — сливающиеся реки в Центральном Китае. Навевающий печаль дождь на реках Сяо и Сян — частый образ в классической поэзии. Крапчатый бамбук — разновидность бамбука, произрастающая в области Чу; легенда утверждает, что пятна на нем образовались от слез двух вдов легендарного правителя Шуня.

132

Ван Чжао-цзюнь (Ван Цян) — наложница ханского императора Юань-ди (правил в 48–33 гг. до н. э.). Была отдана в жены правителю сюнну, чтобы предотвратить нападение кочевников на столицу. По одной версии, по дороге к сюнну бросилась в реку; над ее могилой в степи был возведен Зеленый курган.

133

…как однажды на юге страны Янь… — Имеется в виду неудачная попытка Цзин Кэ убить тирана Цинь Ши-хуана, присоединившего к своим владениям северокитайское княжество Янь и унизившего его властителя Даня. Прощаясь с Данем на южной границе княжества, Цзин Кэ запел: «Ветер суров, вода в Ишуй холодна. Храбрец уйдет и не вернется вовек…»; предчувствие не обмануло мстителя.

134

Чи — мера длины, ок. 30 см.

135

Срединное царство — буквальное значение слова «Чжунго», Китай.

136

Цзиншань — горы в царстве Чу. Некто Бянь Хэ добыл там яшму и преподнес царю, но тот счел ее простым камнем и велел отрезать дарителю ступню. Так же жестоко поступил и его преемник. Только третий царь понял, что это яшма. Хун хочет сказать, что она дожидалась человека, способного оценить ее.

137

«Белый снег солнечной весной» — древняя мелодия, считавшаяся изысканной и возвышенной.

138

Женщина-утес. — По преданию, жена, проводившая мужа в поход, так долго сидела недвижно, что окаменела.

139

…помяните мою одинокую душу бумажной денежкой. — Обычай требовал сжигать на похоронах или поминках особые «деньги» из бумаги, имитирующие настоящие.

140

…времена первых трех великих династий… — Ся (легендарная), Шан-Инь и Чжоу.

141

«Воюющие царства» — один из периодов правления династий Чжоу, когда страна разделилась на много соперничавших друг с другом владений; продолжался с конца V в. по середину III в. до н. э.

142

«Книга истории» («Шу цзин») — одна из составных частей конфуцианского канона.

143

Хранилище небесных писаний — императорский архив.

144

Цзя И (200–168 гг. до н. э.) — литератор; был воспитателем наследника престола, но впал в немилость и умер в ссылке.

145

Лу Чжи (754–805) — сановник и ученый эпохи Тан. Его доклады трону, отмеченные прямотой суждений, считались образцовыми.

146

Ван Бо (650–675) — литератор, один из «четырех талантов ранней Тан». Особенно прославился прозопоэмой «Дворец князя Тэн».

147

Дун Чжун-шу (ок. 179–104 гг. до н. э.) — виднейший философ; по его настоянию конфуцианство стало официальной идеологией.

148

Хань Ци (1008–1075) — первый министр при сунском императоре Жэнь-цзуне, совершил опустошительный поход против тангутского государства Си Ся.

149

Цзи Чан-жу — советник императора У-ди (см.).

150

Вэй Чжэн (580–643) — ближайший сподвижник основателя Танской династии Тай-цзуна, автор исторических трудов.

151

Запретный город — окруженный стенами и рвами район Пекина, где помещались дворцы императора, его жен и наложниц.

152

Ли — императрица, супруга ханьского У-ди. Умерла совсем молодой.

153

Цзинь — мера веса, равная 16 лянам, примерно 500 г.

154

Мэн Гуан (I в.) — часто упоминаемая в литературе почтительная жена; подавая супругу еду, она всякий раз в знак уважения высоко поднимала столик.

155

…выберем благоприятный день для свадьбы! — Согласно обычаям, родители новобрачных обращались к хироманту, чтобы тот определил «благоприятный» для свадьбы день.

156

…с деревянным гусем в руках. — Гусь — традиционный подарок жениха родителям невесты.

157

…семь… символов долголетия и счастья — изображения животных, растений и других предметов, чьи названия напоминают слова «долголетие» («шоу») или «счастье» («фу»).

158

Пять устоев (или пять отношений). — Конфуцианское понятие об отношениях между государем и подданными, родителями и детьми, супругами, старшими и младшими братьями, друзьями составляло основу государственных, общественных и семейных норм.

159

Бо Цзюй-и (772–846) — один из величайших поэтов Танской эпохи, автор поэм «Вечная печаль», «Лютня» («Пипа») и нескольких тысяч стихотворений.

160

Конфуций (551–479 гг. до н. э.) — латинизированная форма имени Кун Цю (Кун-цзы), основоположника одного из главных течений китайской философско-этической мысли.

161

Сюань-юань — прозвание Хуан-ди (см.).

162

Ши Куан — прославленный музыкант древности.

163

Цзи Чжа — сын царя У в эпоху Чжоу, имевший репутацию мудреца и тонкого ценителя музыки.

164

…«выпускает рыбок в озеро».-У буддистов существует обычай по определенным дням «отпускать живых тварей»: рыб — в водоемы, птичек — на волю, совершая тем самым акт милосердия.

165

Цзэн Цань (правильнее — Цзэн Шэнь) — добродетельный ученик Конфуция. Когда по ошибке его обвинили в убийстве, мать долго верила в его невиновность, но потом усомнилась в сыне.

166

Юэ Фэй (1103–1141) — полководец империи Сун; вел победоносную борьбу с чжурчжэнями, однако капитулянтская партия во главе с Цинь Гуем добилась того, что Юэ Фэй был по ложному навету арестован и умерщвлен в темнице; олицетворение мужества и верности долгу.

167

Красное пятнышко — то есть «соловьиная кровь» (см. коммент. выше).

168

Мани («грубые», «неотесанные») — бытовавшее в старом Китае пренебрежительное наименование многочисленных и разнообразных по этническому составу народностей и племен, населявших обширные районы на юге и юго-западе нынешней территории страны; однако часть этих народов стояла на достаточно высокой ступени цивилизации и создавала государственные и племенные объединения, долгое время противостоявшие китайской колонизации, что и нашло своеобразное отражение в романе.

169

…назначил… правым помощником… — Одна из специфических черт китайской административной системы состояла в том, что многие должности как бы дублировались. Так, были левый министр и правый министр, левый и правый помощник и т. п.

170

Округ Ичжоу — находился на юго-западе, а упоминаемый ниже Цзинчжоу — в центральной части страны, на месте бывшего царства Чу. До сравнительно недавнего времени эти области были заселены главным образом некитайскими народностями.

171

Медные столбы — были установлены полководцем династии Хань, Ма Юанем, на хребте Фэньмаолин, недалеко от нынешней границы между провинциями Гуандун и Гуанси

172

Сян Юй — один из полководцев, выдвинувшихся после падения империи Цинь (конец III в. до н. э.). Провозгласил себя «властелином Западного Чу», боролся за власть над всем Китаем с Лю Баном (см. Гао-цзу), но был разбит и покончил с собой.

173

Сунь Цэ (175–200) — военачальник периода распада империи Хань, старший брат Сунь Цюаня.

174

Чжугэ Лян (181–234) — главный министр Шу в период Троецарствия, образец государственной мудрости, дальновидности и хитроумия, военный стратег и дипломат. Молва приписывала ему сверхъестественные способности.

175

Цао Бинь (931–999) — сподвижник Чжао Куан-иня, основателя династии Сун. Сочетал ученость и воинский талант, славился гуманностью и справедливостью.

176

Лэй Вань-чунь (VIII в.) — полководец, участвовал в борьбе с мятежниками. Однажды, когда он со стены крепости пытался увещевать бунтовщиков, шесть стрел вонзились в его лицо, но отважный воин даже не пошевелился.

177

Ли Линь-фу (VIII в.) — первый министр при танском императоре Сюань-цзуне; его деспотическое правление и корыстолюбие вызвали широкое недовольство, вылившееся в мятеж.

178

«Шесть-шесть» («шуанлу») — игра, отдаленно напоминающая нарды. Каждый из двух играющих получал по шесть фишек, которые надо было провести на другую сторону доски в соответствии с количеством выпавших очков; возникающие при этом комбинации имели определенные названия.

179

«Седая голова» — древняя песня, в которой постаревшая жена жалуется на охлаждение супруга.

180

Фубо («Усмиритель воен») — в эпоху Хань титул полководцев, отправлявшихся в завоевательные походы на Юг.

181

У — область в Восточном Китае, в нижнем течении реки Янцзы, где в древности находилось царство У.

182

Это построение называется «Небесное Копье», — В старинных китайских книгах о военном искусстве излагалось множество способов расположения войск во время сражений, каждый из которых имел свое название. В теории опытный полководец, увидев расположение войск противника, должен был уже заранее предвидеть исход битвы. На практике, конечно, все складывалось куда как сложнее.

183

…час Лошади… час Овцы. — Каждый отрезок суток протяженностью в два часа, как и каждый календарный год, обозначался одним из животных двенадцатеричного цикла.

184

Мин — китайская династия, пришедшая к власти в 1368 г., после изгнания монгольской династии Юань; в 1644 г. пала в результате народного восстания и вторжения маньчжурских войск.

185

Флаги с изображением змеи — личные стяги главнокомандующего. План восьми расположений — хитроумный способ размещения войск, якобы изобретенный первопредком китайцев Хуан-ди. Каждое из восьми расположений имело свое название: «небо», «земля», «ветер», «тучи», «дракон», «тигр», «птица» и «змея».

186

Семь поимок. — Как рассказывается в романе «Троецарствие», полководец Чжугэ Лян, воевавший с манями, семь раз брал в плен и отпускал на свободу их предводителя Мэн Хо, после чего тот признал превосходство Чжугэ и прекратил борьбу.

187

…ради объединения Трех царств… — То есть Шу, Вэй и У. Великий полководец Чжугэ Лян был первым министром Лю Бэя, государя царства Шу, считавшего себя легитимным преемником династии Хань, и пытался объединить под властью своего императора все три царства, на которые распалось ханьское государство.

188

Три доли. — Каждая стража делилась на пять долей.

189

Голодные духи. — Считалось, что души умерших голодают, если им никто не приносит жертв. Ян хочет сказать, что он истребит врагов до последнего человека.

190

Ма Юань (14 г. до н. э. — 49 г. н. э.) — полководец эпохи Хань, совершил завоевательный поход на Индокитайский полуостров.

191

Мэн Хо (III в.) — предводитель одного из народов на нынешней территории Юго-Западного Китая, с которым воевал Чжугэ Лян.

192

«Шесть планов» и «Три тактики» — трактаты по военному искусству; считалось, что они созданы мудрецами глубокой древности.

193

Три бедствия. — В буддизме различаются три больших бедствия (наводнение, пожар, ураган) и три малых (война, голод, эпидемия).

194

Сунь Цюань (182–252) — основатель царства У, одного из государств периода Троецарствия.

195

Этот меч славнее знаменитых Лунцюаня, Тайэ… — В древности мечи, обладающие особо выдающимися качествами, имели имена собственные, скажем, как пушки на Руси.

196

Путь Конфуция, путь Будды и путь небожителей — три учения, распространенные в Китае: конфуцианство, буддизм и даосизм.

197

Чжан Цзы-фан — второе имя Чжан Ляна.

198

Страна Юэ — Вьетнам.

199

Сюнну — народность, кочевавшая в древности на территории от Приуралья до современной Монголии. Большая часть ее ушла в Европу в конце IV в., где была известна под именем гуннов, остальная растворилась среди других народов. Делая сюнну соседями империи Мин, автор допускает анахронизм (см. предисловие).

200

Манджушри (кит. — Вэньшу) — в буддизме один из бодисатв, воплощение мудрости.

201

Сунь Бинь — полководец эпохи «Воюющих царств», потомок Сунь У. «Бинь» — прозвище, означающее «безногий», так как обе ноги у него были отрублены в результате козней завистника.

202

У Ци (440? — 381 гг. до н. э.) — знаменитый стратег, автор трактата о воинском искусстве («У-цзы»),

203

Тянь Жан-цзюй (VI в. до н. э.) — выдающийся полководец древнего царства Ци.

204

Мэн Бэнь — древний силач; по преданию, вырвал у быка рога из головы.

205

У Хо — богатырь эпохи «Воюющих царств», упоминаемый в трактате философа Мэн-цзы.

206

Феи крапчатого бамбука — вдовы Шуня, от слез которых появились пятна на бамбуке (см. коммент. выше).

207

Ду Юй (222–284) — военачальник и ученый, служивший династии Цзинь. Покорил У — последнее из самостоятельных государств Троецарствия.

208

Куай Чэ (Куай Тун) — сановник конца III — начала II в. до н. э., хитроумный и искусный в речах.

209

Ли Лин (1 — 14 г. до н. э.) — внук Ли Гуана, тоже полководец. Окруженный превосходящими силами сюнну, попал в плен; при дворе был пущен слух, будто он перешел на сторону врага, вследствие чего ему пришлось оставаться у сюнну до конца своих дней.

210

Мэнчанцзюнь («Правитель Мэнчана») — Тянь Вэнь (III в. до н. э.), аристократ из царства Ци. Славился хлебосольством: у него собиралось до трех тысяч гостей, в том числе ученые и литераторы.

211

Пинъюаньцзюнь («Владетель Пинъюаня») — сын Улин-вана, царя Чжао (период «Воюющих царств»), прославленный меценат.

212

Бао Шу-я — сановник царства Ци в эпоху Чжоу; зная таланты своего друга Гуань Чжуна, помогал ему и прощал его недостатки.

213

Ян-гуйфэй (719–756) — любимая наложница танского императора Сюань-цзуна. Собственное ее имя Ян Сяо-хуань, а гуйфэй — придворный титул. Увлекшись своей наложницей, император забросил государственные дела, что привело к мятежу, во время которого Ян-гуйфэй погибла. История любви Ян-гуйфэй и императора многократно изображалась в литературе.

214

…буду «вязать вам травы». — То есть отплатить добром за добро. В древней исторической книге «Цзо чжуань» рассказывается, как некий старик отблагодарил военачальника, облагодетельствовавшего его дочь: он связывал травы в пучки, тем самым помог сбросить с коня врага и взять его в плен.

215

Семь страстей — то же, что семь чувств (см. коммент. выше).

216

Му-лань — древняя воительница, воспетая в народной поэзии. Переодевшись юношей, ушла в поход вместо престарелого отца и вернулась лишь через двенадцать лет.

217

Чжан Сюнь (VIII в.) — танский военачальник. Окруженный мятежниками в крепости Суйян, он убил свою наложницу, чтобы спасти солдат от голода; однако крепость пала и Чжан Сюнь был убит.

218

Хун Сянь — девушка-волшебница, героиня одноименной новеллы ханского писателя Юань Цзяо (IX в.).

219

Цзин Кэ (III в. до н. э.) — тираноборец, совершивший неудачную попытку убить Цинь Ши-хуана.

220

Ишуй — река, протекавшая по южной границе княжества Янь (см. коммент. выше).

221

…как Цзин Кэ в Сяньяне. — Сяньян — столица царства Цинь; речь идет о попытке Цзин Кэ убить Цинь Ши-хуана.

222

Не Чжэн — наемный убийца периода «Воюющих царств», умертвивший первого министра царства Хань.

223

Пять кладовых (внутренностей) тела — сердце, печень, селезенка, легкие и почки.

224

Цзяочжи — северная часть современного Вьетнама, в древности завоевывавшаяся китайцами.

225

…крючок на берегу Вэйшуй… — намек на предание о том, как основатель династии Чжоу нашел себе мудрого помощника, Цзян-тайгуна, в то время, когда тот ловил рыбу.

226

Янь Цзюнь-пин — знаменитый прорицатель, жил в эпоху Хань.

227

Сян-ван. — Здесь автор повторяет распространенную ошибку: в легенде о фее, приходившей к царю в виде «облака и дождя» (см. коммент. выше), речь идет не о Сян-ване, а о Хуай-ване.

228

Сян-ван (IV в. до н. э.) — царь Чу.

229

Придорожная ива и подзаборный цветок — гетера.

230

Шесть кладовых — то же, что пять кладовых тела (см. коммент. выше), только каждая из почек считается отдельно.

231

Юй Жан — приближенный Чжи Бо, министра царства Цзинь (эпоха Чжоу). Когда Чжи Бо был убит, Юй Жан стал изображать из себя опасно больного, чтобы притупить бдительность обидчиков и отомстить за своего патрона.

232

Чжао Сян-цзы — сановник в царстве Цзинь (эпоха Чжоу). Главный министр царства, Чжи Бо, хотел погубить его, но Чжао Сян-цзы сумел одержать верх.

233

Мин-хуан — см.: Сюань-цзун.

234

Сюань-цзун (он же Мин-хуан и Ли Сань-лан, правил в 712–756 гг.) — танский император. Покровительствовал искусствам и, по преданию, сам выступал на сцене. Увлекшись красавицей Ян-гуйфэй, бросил государственные дела, что вызвало военный мятеж. Вынужден был бежать из столицы и отречься от трона.

235

Десять Духов — божества народного пантеона, хранители людских судеб.

236

…каждый шаг — золотой лотос! — С лотосом сравнивали миниатюрные ножки женщин, которые начинали бинтовать девочкам еще в раннем возрасте.

237

Триграммы — комбинации длинных и коротких черт (первоначально на панцире черепахи), которым приписывалось магическо-философское значение. По таким линиям и осуществлялось гадание.

238

Потомок чуского бавана — то есть правителя царства Чу; здесь имеется в виду Сян Юй, прославленный силач.

239

Чжоу Юй (175–210) — полководец периода распада Ханьской империи; служил Сунь Цюаню, основателю царства У.

240

Мара — персонаж индийской мифологии, сродни дьяволу.

241

…в сражении при Данъяне… — Один из эпизодов истории борьбы Трех Царств. Во время битвы Чжао Цзы-луну (Чжао Юню) удалось спасти от превосходящих войск противника наследника престола Шу, А-доу.

242

Чжао Цзы-лун (Чжао Юнь, ум. в 229 г.) — полководец царства Шу в период Троецарствия.

243

Цунь — десятая часть чи (см. коммент. выше), фэнь — десятая часть цуня. Вэй — старинная мера в один обхват.

244

Некогда Чжугэ Лян сжег воинов в ратановых латах… — Речь идет об эпизоде из романа «Троецарствие», когда Чжугэ Лян заманил в узкую долину отряд маньских воинов, облаченных в доспехи из промасленного ратана (вьющегося растения), а затем приказал метать в них огненные стрелы, и все мани сгорели.

245

Чжоу Я-фу (II в. до н. э.) — ханьский военачальник, отличившийся при усмирении мятежа в областях У и Чу.

246

…была одна женщина… — Видимо, имеется в виду Чжунли Чунь (см.).

247

Чжунли Чунь — супруга и мудрая советчица Сюань-вана, царя Ци (период «Воюющих царств»); обладала безобразной внешностью.

248

Семь пороков женщины (или семь поводов для развода) — бездетность, распутство, непочтительность к отцу и матери мужа, болтливость, воровство, ревность, болезненность.

249

Шунь — один из наиболее почитавшихся конфуцианцами легендарных древних правителей Китая, идеал государственной мудрости и сыновнего благочестия.

250

Дун Чжо (II в.) — всесильный временщик эпохи упадка династии Хань. Убил вдовствующую императрицу и поставил на трон малолетнего императора, за что историография считала его «мятежником».

251

У Цзы-сюй (VI–V вв. до н. э.) — государственный деятель, помог царству У победить свое родное царство Чу (ван которого убил отца и брага У Цзы-сюя). Однако позднее царь У перестал слушать его советы и, поверив клевете, казнил У Цзы-сюя.

252

Дэн Тун (II в. до н. э.) — ханьский сановник. Получив от императора Вэнь-ди разрешение чеканить собственную монету, приобрел несметные богатства, но одевался подчеркнуто бедно.

253

Вэнь-ди — император династии Хань, правил в 179–156 гг. до н. э.

254

Хуань-гун (VII в. до н. э.) — царь Ци, один из «пяти гегемонов» эпохи Чжоу.

255

Вэнь-гун — государь царства Цзинь, один из «пяти гегемонов» эпохи Чжоу (VII в. до н. э.).

256

Мэн-цзы (Мэн Кэ, 372–291 гг. до н. э.) — философ, виднейший из последователей Конфуция, развивший его учение.

257

«Записки о музыке» — одна из частей «Книги установлений» («Ли цзи»), входящей в состав конфуцианского канона.

258

Хоу-чжу («Последний властитель») — прозвание ряда императоров, вместе с которыми закончились их династии. В литературе чаще всего упоминается «последний правитель» эфемерной южнокитайской династии Чэнь (правил в 583–589 гг.). Увлекаясь вином, развлечениями и женщинами, довел государственные дела до полного упадка; земли Чэнь были присоединены к империи Суй.

259

Мавэй — городок, через который проезжал танский Мин-хуан, изгнанный из столицы бунтовщиками.

260

Цао Цао (155–220) — государственный деятель, полководец и поэт периода гибели династии Хань, основавший государство Вэй. В литературе и театре изображается коварным тираном.

261

Дун Чэн (II в.) — ханьский царедворец, интриговавший против Цао Цао (см.) и казненный им.

262

Фань Куай (III–II вв. до н. э.) — верный помощник Гао-цзу, первого ханьского императора.

263

Дань Чжу — недостойный сын легендарного правителя Яо, который уступил свое место не ему, а Шуню.

264

Гао-цзу — посмертное имя основателей ряда династий; обычно имеется в виду ханьский Гао-цзу — Лю Бан (правил в 206–194 гг. до н. э.).

265

Цзе (XVI в. до н. э.) — последний правитель периода Ся; его имя стало синонимом жестокости.

266

Чжоу (XI в. до н. э.) — Чжоу Синь, последний правитель династии Шан-Инь, известен своим распутством и жестокостью.

267

Гуань Лун-пан (XVI в. до н. э.) — сановник при тиране Цзе, последнем правителе Ся; пытался усовещивать его, но был казнен.

268

Би Гань — сановник последнего государя Инь, тирана Чжоу Синя; смело укорял его и был за то казнен.

269

Ван Цзы-цзинь — сын чжоуского царя Лин-вана, мастер игры на многоствольной свирели шэн, автор пьесы «Пение феникса». Согласно легенде, улетел на небо на журавле.

270

Янчжоу — процветавший в свое время город в нижнем течении Янцзы.

271

Ли Сань-лан — танский император Сюань-цзун (см.).

272

У-ди (правил в 140 — 87 гг. до н. э.) — император династии Западная Хань, в период расцвета ее могущества.

273

…три великих императора древности… пять знаменитых могущественных правителей… — легендарные государи, имена которых в большинстве названы ниже, в тексте романа.

274

Хуан-ди («Желтый государь») — один из мифических первопредков китайцев, изобрел много полезных вещей, научил людей строить дома и повозки, рыть колодцы, шить платье и т. д.

275

Шао-хао — мифический правитель древности, преемник Хуан-ди.

276

Ди-цзюнь — первоначально то же, что Ди-ку, затем стал божеством-покровителем иньцев.

277

Ди-ку — легендарный правитель самых далеких времен, отец Яо.

278

Цинь Ши-хуан (259–210 гг. до н. э., с 246 г. — царь Цинь, с 222 г. — император) — основатель первой объединявшей весь Китай империи Цинь, реформатор, строитель Великой стены. Правил деспотическими методами, истреблял недовольных ученых, вследствие чего стал олицетворением тирании.

279

Гуан Чэн-цзы — легендарный отшельник, у которого Хуан-ди постигал высшую мудрость.

280

Яочи — Яшмовый пруд, по даосским поверьям находящийся на небесах.

281

Сянь Мэнь — даосский кудесник, у которого Цинь Ши-хуан надеялся узнать секрет бессмертия.

282

Ань Ци-шэн (III в. до н. э.) — даос, занимавшийся торговлей снадобьями и пользовавшийся славой кудесника, у которого Цинь Ши-хуан пытался выведать тайну бессмертия.

283

Фанчжан и Пэнлай — по даосским легендам, горы, плавающие в океане, на которых обитают бессмертные.

284

…в Срединной области, первой среди девяти областей Поднебесной… — В древности Поднебесная, то есть тогдашняя территория Китая, делилась на девять частей.

285

Чисун-цзы — святой отшельник древних легенд.

286

Жужуб — китайский финик.

287

Дунфан Шо (II в. до н. э.) — литератор, своего рода привилегированный шут при ханьском императоре У-ди. Впоследствии стал героем многочисленных преданий.

288

Лю Чэ и Чжэн — собственные имена ханьского императора У-ди и циньского Ши-хуана; называя их личными, а не храмовыми (под которыми эти деятели вошли в историю) именами, небожитель демонстрирует свое к ним пренебрежение.

289

…этот люйский Чжэн… — злодей… — В числе преступлении Цинь Ши-хуана, собственное имя которого — Ин Чжэн, вменявшихся ему в вину позднейшими историками, особенно часто фигурирует то, что он сжег конфуцианские книги и закопал живыми в землю свыше четырехсот находившихся в оппозиции к нему ученых. Называя Цинь Ши-хуана «люйским», Сиванму указывает на его «незаконнорожденность» (подлинным отцом его считается сановник Люй Бу-вэй).

290

Если бы У-ди получил от меня чудодейственные плоды… — Согласно преданиям, У-ди искал эликсира бессмертия, окружал себя даосскими магами, но к концу жизни понял тщету своих мечтаний.

291

Тай-цзу — посмертное имя основателей ряда династий; в их числе и Чжу Юань-чжан, один из предводителей восстания против монголов, основатель династии Мин (правил в 1368–1398 гг.).

292

Дуньхуан — район на крайнем северо-западе Китая.

293

Лу — в древности небольшое царство на территории нынешней провинции Шаньдун, родина Конфуция, впоследствии прозванного Совершенным мужем. Там находился храм, где приносились жертвы в честь Конфуция.

294

Головастиковые письмена — древняя форма начертания китайских иероглифов, многие знаки которой действительно напоминали головастиков.

295

Говорят, в этом море плавают Три горы. — Е даосских преданиях обиталища бессмертных находились на уже упоминавшихся горах Пэнлай и Фанчжан, а также на Инчжоу. Хотя при описании пути автор упоминает Сяньло (Сиам) и Фусан (Японию), все описание, конечно, носит фантастический характер.

296

Ши-хуан — см.: Цинь Ши-хуан.

297

Грушевый сад. — Так при танском Мин-хуане именовалась школа, готовившая придворных музыкантов и актеров.

298

…флейты у нас в рукавах. — В традиционных китайских халатах очень длинные и широкие рукава служили как бы карманами.

299

Бяньшуй — река, на которой стоит Кайфэн, одна из старинных столиц Китая.

300

Ян-ди (580–618) — император династии Суй (правил в 604–618 гг.). Отличаясь расточительством, довел страну до разорения и был убит.

301

Ли Чан-цзи — поэт эпохи Тан, более известен под именем Ли Хэ (790–816).

302

Гунсунь Хун (200–127 гг. до н. э.) — сановник ханьского императора У-ди. Изображал из себя бессребреника и покровителя бедных ученых, но втайне подталкивал государя на недобрые дела.

303

Чжан Тан — сановник времен ханьского У-ди, отличавшийся жестокостью при разборе судебных дел.

304

У-ди перестал верить… — Автор хочет сказать, что император У-ди (см.) перестал мечтать о бессмертии и славе.

305

Сяо Цзун — советник чуского царя Сян-вана.

306

Но в музыке живет вечный мир чувств. — Далее перечислены как действительно существовавшие, так и известные лишь по преданиям мелодии и песни.

307

На красной бумаге писались особо важные документы, а также пожелания долголетия и счастия.

308

…запахну халат на левую сторону… — Так запахивали халат варвары, то есть некитайцы.

309

…среди северных сюнну самое воинственное племя — мохэ. — Мохэ — народ тунгусского происхождения, обитавший в районе рек Сунгари и Уссури, к сюнну не имел никакого отношения.

310

Елюй — родовое имя правителей киданей, другого народа, населявшего территории нынешней Внутренней Монголии и МНР. В X в. кидане завоевали созданное мохэ государство Бохай.

311

Цзи Синь (III в. до н. э.) — верный сподвижник Гао-цзу (см.). Когда Сян Юй окружил войска последнего, Цзи Синь ценой собственной жизни дал Гао-цзу возможность спастись.

312

Призрачный павильон — морской мираж.

313

Великая стена — грандиознейшее фортификационное сооружение, тянущееся на несколько тысяч километров от Цзяюйгуаня в провинции Ганьсу до побережья Желтого моря. Строилась и перестраивалась в течение многих столетий, особенно при Цинь Ши-хуане в конце III в. до н. э. Стена должна была оградить собственно китайские земли от вторжения северных народов, но выполнить эту роль полностью не могла.

314

Ли Сяо-цин — ханьский полководец, попавший в плен к сюнну и оставшийся служить им.

315

Бай Ци — полководец царства Цинь в период «Воюющих царств». Захватил более семидесяти городов, проявляя при этом исключительную жестокость к пленным. Впоследствии из-за придворных распрей был уволен от должности и «пожалован смертью».

316

Цзюцзян — местность в среднем течении Янцзы, отстоит от Юньнани (крайний юго-запад Китая) на расстояние нескольких тысяч километров пути по труднопроходимой местности.

317

Ли Сы (III в. до н. э.) — первый министр и инициатор многих реформ Цинь Ши-хуана; после смерти императора был оклеветан и казнен.

318

Лу Цзи — первый министр при танском императоре Дэ-цзуне (правил в 780–804 гг.), отличался безобразной внешностью, коварством и красноречием.

319

День холодной пищи. — Весной в течение трех дней запрещалось разводить огонь в очагах. О происхождении и смысле этого обычая существуют разноречивые мнения

320

Сыма Цянь (145 — ок. 90 гг. до н. э.) — величайший историк Китая, создатель монументального труда «Ши цзи» («Исторические записки»), охватывающего историю Китая с легендарных времен до начала династии Хань.

321

Чжан Лян (ум. в 189 г. до н. э.) — полководец и государственный деятель, сподвижник ханьского Гао-цзу.

322

Туфани — тибетцы; чжурчжэни — предки маньчжур.

323

«Плач жены Ци Ляна». — Согласно преданию, Мэн Цзян-нюй, жена угнанного на строительство Великой стены Ци Ляна, узнав о смерти мужа, плакала так горько, что стена обрушилась.

324

Доу — мера объема, свыше 10 литров.

325

Пять частей тела — туловище, руки и ноги.

326

Цай Вэнь-цзи (Дай Янь, 177 —?) — дочь государственного деятеля и литератора Цай Юна, поэтесса. Попала в плен к южным сюнну и пробыла там двенадцать лет, родив за это время двух детей.

327

Края Запада — местонахождение рая у буддистов.

328

Дапэн и другие названия — вымышленные страны.

329

Гун Шэн (68 г. до н. э. — 11 г. н. э.) — сановник, известный своей честностью и справедливостью. Когда узурпатор трона Ван Ман хотел привлечь его на службу, отказался от пищи и умер.

330

Ду Ши — военачальник и правитель области в I в. н. э. Навел порядок в армии и облагодетельствовал вверенный ему край.

331

Бань Гу (32–92 гг.) — знаменитый историограф, создатель «Хань-шу» («Истории Хань»).

332

Су Цинь (IV в. до н. э.) — искусный дипломат эпохи «Воюющих царств», сумел объединить шесть государств против чрезмерно усилившегося царства Цинь.

333

Чжан И (IV в. до н. э.) — знаменитый дипломат, отстаивал интересы царства Цинь. Однако его планы в конечном счете не осуществились, и ему пришлось вернуться в родное царство Вэй.

334

Сунь У (VI в. до н. э.) — полководец и теоретик военного искусства, автор знаменитого трактата «Сунь-цзы».

335

Вэй Цин — полководец армии ханьского императора У-ди (правил в 140 — 86 гг. до н. э.), прославился в войнах с сюнну.

336

Хо Цюй-бин — старший брат Хо Гуана, прославился в битвах с сюнну.

337

Хо Гуан (II–I вв. до н. э.) — приближенный ханьского императора У-ди и фактический правитель при трех его преемниках.

338

Чэн Бу-ши (II в. до н. э.) — ханьский полководец, сражавшийся с сюнну. Поддерживал строжайшую дисциплину в войсках.

339

Ли Гуан (II в. до н. э.) — ханьский полководец, многократно побеждавший сюнну.

340

Хань Инь-шу — царедворец при ханьском императоре Сюань-ди.

341

Хань Шоу (III в.) — молодой красавец, тайно проникший к дочери министра, которую отец вынужден был отдать ему в жены.

342

…переименовать Академию Безупречной Честности в Павильон Туч и Ветров… — Тем самым император превратил учреждение, распространявшее гражданские доблести, в зал воинской славы.

343

Сюань-ван (правил в 827–782 гг. до н. э.) — царь Чжоу.

344

Сюань-ди (правил в 73–49 гг. до н. э.) — посмертное имя одного из ханьских императоров.

345

Бо-и — сын правителя небольшого владения Гучжу (XI в. до н. э.). Когда чжоуские войска покорили государство Инь, Бо-и вместе с братом Шу-ци удалились на гору Шоуян и умерли там от голода.

346

Шу-ци — брат Бо-и (см.).

347

Вэй Шэн — согласно легенде, приводимой Чжуан-цзы (см.), юноша, ожидавший свою возлюбленную под мостом и погибший в результате наводнения, так и не дождавшись ее прихода.

348

Семь заповедей. — Очевидно, имеются в виду упоминаемые в древнеконфуцианской «Книге обрядов» семь правил, регулирующие отношения между отцом и сыном, мужем и женой и так далее.

349

…стать «голодным духом». — То есть быть забытым после смерти и не получать жертвоприношений.

350

Красный шнур. — Согласно поверью, Лунный старец связывает волшебным красным шнуром ноги будущих супругов.

351

…разбитое зеркало Сюй Дэ-яня! — Намек на популярный рассказ о любви Сюй Дэ-яня, придворного царства Чэнь, и принцессы Лэчан; когда царству угрожала гибель и влюбленные страшились, что судьба их разлучит, они разломили на две половинки зеркало, а потом, после многих приключений, нашли друг друга. Выражение «соединить разбитое зеркало» означает встречу разлученных возлюбленных.

352

Хань-ван — титул Лю Бана до того, как он провозгласил себя императором Хань (см. Гао-цзу).

353

…Три души разума и семь душ её тела… — Согласно даосским представлениям, у человека имеется десять душ: три «ментальных», улетающих после смерти человека на небо, и семь «физических», остающихся на земле.

354

Люй-хоу — супруга основателя династии Хань, Гао-цзу. После его кончины и последовавшей через семь лет смерти их сына Хуэй-ди умертвила законного наследника Жу-и и сама взошла на престол (правила в 187–180 гг. до н. э.). Традиционная историография рисует ее образ самыми черными красками.

355

Жу-и — сын Гао-цзу (основателя династии Хань) от наложницы. Был убит вдовствующей императрицей Люй-хоу.

356

Ван Дао (267–330) — сановник, занимавший высшие посты при трех государях династии Цзинь.

357

Цзя Чун (III в.) — вельможа империи Цзинь.

358

Семизвездный князь — божество Большой Медведицы.

359

Гуань Чжун (VII в. до н. э.) — сановник, друг Бао Шу-я (см.).

360

…уйду к горе Цзишань и реке Иншуй… — То есть удалюсь в дальние края и стану отшельницей.

361

…что называют обновлением человеческой души. — Ниже излагаются медицинские представления даосов, неразрывно связанные с космогонией.

362

Павильон Сливы и Снега. — Название павильона должно символизировать стойкость духа хозяйки, готовность ее снести все невзгоды, подобно дикой сливе, расцветающей в конце зимы.

363

Яшмовые беседки — места обитания бессмертных красавиц.

364

«Книга песен» («Шицзин») — древнейшее и знаменитейшее собрание китайской поэзии, в котором представлено свыше трехсот образцов народных песен, храмовых гимнов и произведений придворных поэтов первой половины первого тысячелетия до н. э. По преданию, составлено Конфуцием.

365

Перевод А. Штукина.

366

Река Сунцзян — очевидно, Сунгари. Бинчжоу — область в Северном Китае; изготовлявшиеся там ножи и ножницы славились своей остротой.

367

Ди Я — он же И Я, уроженец древнего царства Ци, отменный кулинар. Согласно другой версии, Ди и Я — два человека, из коих первый готовил вино, а второй был при нем дегустатором.

368

Восьмая луна — начало осени, самое приятное время года, когда спадает жара. У и Юэ — области на востоке Китая.

369

…омочу уши водой из реки Инчуань… — Перестану внимать суетным речам, стану отшельницей.

370

Лю Бэй (161–223) — основатель Шу, одного из государств периода Троецарствия. Как потомок одного из ханьских императоров, он также назвал свою династию Хань.

371

Гуань Юй (?-219) — сподвижник Лю Бэя; идеал воинской доблести и верности долгу. Впоследствии был обожествлен в качестве бога войны.

372

Чжан Фэй (ум. в 221 г.) — сподвижник Лю Бэя, бесстрашный воин, один из главных персонажей эпопеи «Троецарствие».

373

Шесть церемоний — обряды, совершаемые во время сватовства (помолвка, выбор «счастливого» дня для свадьбы и т. д.).

374

…родилась подневольной… — Хотя в Китае и не существовало крепостного права, во все эпохи были определенные категории лично несвободных людей — рабов, слуг, «казенных» гетер и т. д. Чтобы обрести свободу, надо было выплатить выкуп казне или частному владельцу.

375

Пятнадцатый день восьмой луны — праздник Середины осени.

376

Лао Лай (Лай-цзы) — образец сыновней почтительности, по конфуцианским понятиям: чтобы не напоминать родителям об их старости, играл в детские игры и носил короткие штаны.

377

Ян Тай-чжэнь — даосское имя Ян-гуйфэй (см.).

378

На пирах и разного рода состязаниях в Китае вино пили, как правило, проигравшие.

379

Счетные палочки — разновидность фишек.

380

Лун-юй — дочь циньского царя Му-гуна (VII в. до н. э.), жена музыканта Сяо Ши. Согласно легенде, когда они вместе играли на свирелях, плененные игрой фениксы унесли их на небо.

381

«Десять призывов» — древняя мелодия, приписываемая легендарному императору Шуню.

382

…за семь шагов… — Однажды вэйский император Вэнь-ди разгневался на младшего брата, знаменитого поэта Цао Чжи, и пригрозил казнить его, если он за семь шагов не сочинит стихотворения. Цао Чжи сложил аллегорические стихи о том, как пагубна вражда между родственниками. Император сменил гнев на милость.

383

Настал девятый день девятой луны. — Осенний праздник, Чунъян, когда принято было подниматься в горы и пить вино, настоянное на лепестках хризантем, отвращавшее, по преданиям, злых духов, а также устраивать пирушки и шуточные состязания.

384

Состязание по метанию стрел в кувшин — популярное развлечение на пирушках.

385

Вспомните тутовые деревья династии Инь… — В тутовом лесу, Санлинь, находился главный алтарь иньцев, где совершались моления, приносились жертвы и «узнавалась воля Неба». Герой хочет сказать, что в те времена придавалось особое значение зловещим предзнаменованиям, чтобы вразумить правителей, тогда как позднее «знамения» истолковывались в благоприятном для властителей духе.

386

Цилинь — сказочное животное, единорог с туловищем оленя и мордой дракона. Весть о его появлении обычно принималась как благое предзнаменование.

387

«Книга обрядов» («Ли цзи») — одна из частей «Пятикнижья»; в ней изложены воззрения Конфуция по вопросам этики, философии и обрядности, записанные его учениками.

388

Шао Юн (1011–1077) — автор комментариев к древней «Книге перемен» и других философских сочинений.

389

Юэ-ван — царь Юэ (Восточный Китай). Говоря о «жестоком Юэ-ване», автор скорее всего имеет в виду Гоу-цзяня (см.: Си Ши).

390

Чэн Тан — то же, что Тан-ван (см.).

391

Эмэй — славящиеся своей красотой горы в провинции Сычуань. Здесь имеется в виду просто любование горами.

392

Су Ши (1036–1101), он же Су Цзы-чжань и Су Дун-по — разносторонне одаренный литератор и государственный деятель, одна из самых ярких фигур эпохи Сун.

393

Ло-фу — героиня древней народной песни; в то время как она собирала туты, с ней стал заигрывать проезжий вельможа, однако получил отпор.

394

…«изводить себя, как Дун Ши». — Выражение, относящееся к некрасивой девице, которая пытается подражать красавице.

395

«Песнь о земледельческом годе» — одно из стихотворений «Книги песен» (раздел «Песни царства Бинь»), повествующее о трудах и радостях землепашцев. Поскольку оно начинается со слов «В седьмую луну», называется также «Песнь о седьмой луне».

396

Гэ Тянь — легендарный правитель древности, при котором все жили в покое и довольстве.

397

У Хуай (букв.: «Не знающий забот») — мифический государь древности, при котором царил «золотой век».

398

Пан Дэ-гун (II–III вв.) — землепашец, друг Чжугэ Ляна. Его не раз приглашали на службу, но он предпочел уйти в горы и заняться сбором лекарственных трав.

399

Вэй, Ци и т. д. — названия царств в эпоху Чжоу; народные песни этих царств составляют первую из четырех частей «Книги песен». Царство Вэй следует отличать от династии Вэй, правившей частью Китая тысячу лет спустя.

400

Чжао Дэ-линь (Чжао Лин-чжи) — член сунской императорской фамилии, литератор, был близок к Су Ши, за что и пострадал.

401

Чжан Хуэй-минь (XII в.) — литератор, друг Су Ши.

402

…Ли Бо, пытавшийся достать луну… — Согласно преданию, великий поэт Ли Бо утонул в Янцзы, когда во хмелю пытался поймать отражение луны в воде; произошло это якобы возле Разноцветной скалы (Цайшицзи) под Нанкином.

403

Красная стена (Чиби) — гора на берегу Янцзы в среднем течении реки, место знаменитого сражения эпохи Троецарствия. Ценители изящного считали эту местность особенно красивой лунной ночью.

404

Люй Цзу-цянь (1137–1187) — один из известнейших ученых эпохи Сун, выступал за изучение древних канонов, сообразуясь с нуждами практики. Что имеет в виду автор, говоря о «цикадах, грустящих по Люй Цзу-цяню», не ясно.

405

СеАнь (320–385) — видный государственный деятель и полководец; молодые годы провел на лоне природы в общении с талантливыми друзьями.

406

Ми Фэй (1051–1107) — известный художник, литератор и коллекционер, прославившийся своим экстравагантным поведением.

407

Чжан Сянь (990 — 1078) — поэт, известный своей песенной лирикой; до глубокой старости вел разгульный образ жизни.

408

Дай Ань-дао (Дай Куй; IV в.) — художник, каллиграф и музыкант.

409

Му-гун — царь Цинь, правил в 659–621 гг. до н. э.

410

«Просяной сон», — Имеется в виду история юноши Лу, см. предисловие.

411

Амитаба — один из будд; в дальневосточной версии буддизма — владыка «чистой земли Запада», то есть рая.

412

Гусушань — гора в Цзяннани, излюбленное место для прогулок.

413

Хэн-э — см. Чан-э.

414

«Ветви бамбука» — старинная народная песня Западного Китая, исполнявшаяся под флейту и барабан. Ей подражали Бо Цзюй-и и многие другие поэты.

415

Фучуньшань, Улин, Инчуань — места, связанные с отшельничеством. Упоминая ниже о «трудах Яо и Шуня», Сунь Сань подчеркивает, что отшельник не должен забывать о заслугах первопредков.

416

Сюцзиньцунь и терем Белого Журавля — места обитания праведников, отринувших мирские помыслы.

417

Шуань-чэн — легендарный персонаж из свиты богини Сиванму.

418

Фэй-цюн — небесная дева, прислужница богини Сиванму.

419

Три тысячи миров. — Согласно буддийской космогонии, вселенная состоит из тысячи «больших миров», каждый из которых вмещает тысячу «средних миров», в свою очередь объемлющих по тысяче «малых миров»; все они создаются и гибнут одновременно.

420

Девять небес — срединное, восточное, юго-восточное и т. д.

421

Каменные барабаны — каменные тумбы полусферической формы, на которых вырезаны, видимо в IV в. до н. э., стихи, по форме напоминающие «Книгу песен». Каменных плит с вырезанными на них стихами в Китае великое множество, поэтому, какую именно имеет в виду автор, сказать невозможно.

422

Яньгуань — древняя застава на пути из Китая в Центральную Азию. Вэйшуй — река, протекающая неподалеку от Сиани, древней Чанъани; уезжавших в дальние края путников жители столицы обычно провожали до моста через реку.

423

Юань Чжэнь (779–831)-видный поэт, друг Бо Цзюй-и (см.).

424

Юй Бо-я — см.: Бо-я.

425

Пастырь Отечества (Го ши) — почетный титул, присваивавшийся некоторым буддийским священнослужителям.

426

Часы-колокол. — По ночам время отмечалось ударами в колокол.

427

Кшитигарба (кит. — Дицзан) — бодисатва, обладающий властью спасать живые существа от грозящего им ада.

428

Ямараджа (кит. — Янь-ван) — в буддийской мифологии владыка ада.

429

Три равенства — в буддизме тождества телесного облика человека, его речей и мыслей. Три всеобщности — общность мышления у будд, людей и остальных живых существ.

430

…тысячу и серебром… — И — старинная мера веса, равная 20 лянам (см. коммент. выше).

431

Гань Ло — талантливый отрок, начавший правительственную службу в 11 лет; жил в царстве Цинь в период «Воюющих царств».

432

Есянь (правильно — Эсен) — монгольский хан, полководец, разбивший минскую армию и пленивший императора в битве при Туму (1449 г.). В романе его именем назван предводитель южных варваров.

433

Ди Жэнь-цзе (Ди-гун, 630–700) — первый министр при танской императрице У-хоу, отправивший на войну двух сыновей.

434

Ханьшуй — река в Центральном Китае, приток Янцзы.

435

Хан — почетный титул у ряда северных соседей Китая; здесь же автор наделяет им предводителя южных народов.

436

…он ведет себя хуже, чем Цао Цао в Сюйтяне. — Как рассказывается в «Троецарствии», во время охоты в Сюйтяне Цао Цао позволил себе принимать адресованные императору поздравления и забрал его лук, что вызвало негодование других сановников.

437

Гун Суй — при ханьском Сюань-ди (I в. до н. э.) был правителем области Бохай, где свирепствовали разбойники; убедил их продать оружие, купить рабочий скот и заняться землепашеством.

438

Хуан Ба (Н — I вв. до н. э.) — ханьский сановник, прославившийся своей государственной мудростью и справедливостью.

439

Лао-цзы (Ли Дань) — философ, которому приписывается авторство даосского канона «Дао дэ цзин». Предположительно жил в VI в. до н. э.

440

Янь Юань — ученик Конфуция, славился умом и скромностью.

441

Княжества Ци и Лу — местности, где жил и излагал свое учение Конфуций.

442

Чжоу Дунь-и (1017–1073) — основатель сунской философской школы.

443

Чэн Хао (Чэн Мин-дао, 1032–1085) — сунский мыслитель, брат Чэн И. В его взглядах конфуцианство сочеталось с элементами буддизма и даосизма.

444

Чэн И (1033–1107) — видный сунский философ, комментатор канонических книг.

445

Чжан Цзай (1020–1077) — видный представитель конфуцианской философии эпохи Сун.

446

Чжу Си (1130–1200) — виднейший сунский философ, глава неоконфуцианства.

447

Сунь Мин-фу (Сунь Фу, 992 — 1057) — ученый и государственный деятель, занимался исследованием древних исторических памятников.

448

…принося связки сушеной рыбы… — Согласно даосским уложениям, отшельнику не полагалось питаться мясом или рыбой.

449

Лицом я не хуже Ду Му-чжи… — В молодости поэт (см. словарь) славился необыкновенной красотой.

450

Чжао Летящая ласточка (Чжао Фэй-янь) — наложница, а затем супруга ханьского императора Чэн-ди (правил в 32 — 6 гг. до н. э.), славилась умением петь и танцевать (с чем и связано ее прозвище). При воцарении Пин-ди покончила с собой.

451

…словно на берегах ручья расцвели Персиковые сады Улина… — В «Персиковом источнике» Тао Юань-мина рассказывается, как некий рыбак из Улина попал в рощу цветущих персиковых деревьев, за которой пролегал путь в чудесную страну, где жители не знали ни забот, ни печалей.

452

Тао Юань-мин (365–427) — великий поэт, автор утопии «Персиковый источник».

453

…как царство Чу от царства Юэ. — Царство Чу находилось в Центральном Китае, а Юэ — на юго-востоке страны.

454

Чжан Ли-хуа (VI в.) — наложница последнего государя династии Чэнь (см.: Хоу-чжу). Погибла вместе с ним.

455

Юаньлин — место погребения императорских предков.

456

Гао Ли-ши (683–762) — евнух, приближенный Сюань-цзуна. По преданию, Ли Бо во хмелю заставлял его снимать с себя туфли.

457

Сюэ Тао — знаменитая гетера Танской эпохи, одаренная поэтесса. С ее именем связано появление особого сорта тонкой бумаги для поздравительных посланий.

458

Шаньси и другие упоминаемые здесь географические пункты расположены на севере Китая. Чанчэн — Великая китайская стена.

459

Го Фэньян — Го Цзы-и (698–781), танский полководец, одержавший ряд побед над внутренними и внешними врагами империи.

460

Чжао — одно из царств Древнего Китая; упомянутый в тексте трагический эпизод произошел во время войны Чжао с войсками царства Цинь под водительством Бай Ци.

461

Гунсунь Данян — знаменитая танцовщица эпохи Тан.

462

Среди изгнанников всегда было много поэтов… — Великие поэты Су Дун-по и Бо Цзюй-и за свою прямоту и честность не раз отправлялись в изгнание. Однако и там они продолжали исполнять чиновничьи обязанности, так что упоминание о «рубище» и «объедках» — художественное преувеличение. В ссылке оба поэта создали немало замечательных произведений.

Table of Contents

Сон в Нефритовом павильоне

Предисловие

Глава первая О ТОМ, КАК ЗВЕЗДНЫЙ КНЯЗЬ ВЭНЬ-ЧАН ЛЮБОВАЛСЯ ЛУНОЙ ИЗ НЕФРИТОВОГО ПАВИЛЬОНА И КАК С ВОРОТ ЮЖНОГО НЕБА БОДИСАТВА АВАЛОКИТЕШВАРА БРОСИЛА НА ЗЕМЛЮ ПЯТЬ ЖЕМЧУЖИН

Глава вторая О ТОМ, КАК ГОСПОЖА СЮЙ ПОДНЯЛАСЬ ВЕСНОЙ НА ГОРУ БЕЛЫЙ ЛОТОС И КАК МОЛОДОЙ ЯН ВСТРЕТИЛ НА ДОРОГЕ РАЗБОЙНИКОВ

Глава третья О ТОМ, КАК СТАРУХА РАССКАЗАЛА МОЛОДОМУ ЯНУ ПРО ЗЕЛЕНЫЕ ТЕРЕМА ХАНЧЖОУ И КАК МОЛОДОЙ ЯН ПОДЖИДАЛ ХУН НА ПОСТОЯЛОМ ДВОРЕ

Глава четвертая О ТОМ, КАК НА ПОДУШКЕ С ИЗОБРАЖЕНИЕМ СЕЛЕЗНЯ И УТОЧКИ ПРОШЛА НОЧЬ ЛЮБВИ И КАК РАЗЛУЧИЛИСЬ ВЛЮБЛЕННЫЕ У ПАВИЛЬОНА ЛАСТОЧКИ И ЦАПЛИ

Глава пятая О ТОМ, КАК НА ВОДНОМ ПРАЗДНИКЕ ЗЛОДЕЙ ПРЕСЛЕДОВАЛ ЖЕРТВУ И КАК ПРЕКРАСНЫЙ ЦВЕТОК УПАЛ В РЕКУ ЦЯНЬТАН

Глава шестая О ТОМ, КАК ХУН НАШЛА ПРИЮТ У ДАОСА ПО ИМЕНИ БЕЛОЕ ОБЛАКО И КАК ЯН ЧАН-ЦЮЙ УСПЕШНО СДАЛ ЭКЗАМЕН В КРАСНОМ ДВОРЦЕ

Глава седьмая О ТОМ, КАК МИНИСТР ИНЬ ВЫДАЛ СВОЮ ДОЧЬ ЗАМУЖ И КАК ЧЛЕН ИМПЕРАТОРСКОЙ АКАДЕМИИ ЯН ОТПРАВИЛСЯ В ССЫЛКУ

Глава восьмая О ТОМ, КАК НА ГОРЕ ЛАЗОРЕВОГО ГРАДА ЯН ЧАН-ЦЮЙ ЗАСТАВИЛ ЗВУЧАТЬ ЯШМОВУЮ ФЛЕЙТУ И КАК ОН ОБНАРУЖИЛ КРАСНОЕ ПЯТНЫШКО В ЗЕЛЕНОМ ТЕРЕМЕ

Глава девятая О ТОМ, КАК СЫН НЕБА ВЫДАЛ ЗАМУЖ БАРЫШНЮ ХУАН И КАК ПОЛКОВОДЕЦ ЯН ОТПРАВИЛСЯ НА ВОЙНУ С ЮЖНЫМИ ВАРВАРАМИ

Глава десятая О ТОМ, КАК В ПОКОИ ФЕИ ПРОНИК НЕЗНАКОМЕЦ И КАК ПРОДАВАЛА ВОЛШЕБНОЕ ЗЕЛЬЕ СТАРУХА

Глава одиннадцатая О ТОМ, КАК УТИХОМИРИЛСЯ САНОВНЫЙ ХУАН И КАК ПОЛКОВОДЕЦ ЯН ОДЕРЖАЛ ПОБЕДУ У ГОРЫ ЧЕРНОГО ВЕТРА

Глава двенадцатая О ТОМ, КАК, ПОТЕРЯВ ВСЕ СВОИ КРЕПОСТИ, НАЧЖА УДАРИЛСЯ В ЧЕРНУЮ МАГИЮ, И О ТОМ, КАК ОБЛАЧНЫЙ ДРАКОН ВЕРНУЛСЯ В ГОРЫ

Глава тринадцатая О ТОМ, КАК ХУН СПАСЛА ПРЕДВОДИТЕЛЯ ВАРВАРОВ, А ПОЛКОВОДЕЦ ЯН ПОТЕРПЕЛ ПЕРВОЕ ПОРАЖЕНИЕ

Глава четырнадцатая О ТОМ, КАК ЯШМОВЫЕ ФЛЕЙТЫ ПЕЛИ МЕЛОДИЮ ЛЮБВИ И КАК НОЧЬ ПОДАРИЛА ВОЗЛЮБЛЕННЫМ РАДОСТЬ ВСТРЕЧИ

Глава пятнадцатая О ТОМ, КАК ХУН ЛЮБОВАЛАСЬ ЛУНОЙ С ЛОТОСОВОГО ХОЛМА И КАК СУНЬ САНЬ ПРОНИКЛА НОЧЬЮ В ТАЙИДУН

Глава шестнадцатая О ТОМ, КАК ОГНЕННЫЙ КНЯЗЬ ПРИЗВАЛ НА ПОМОЩЬ БЕСОВ И ДЕМОНОВ И КАК ХУН ПЕРЕСТРОИЛА ВОЙСКА И РАЗБИЛА ВАРВАРОВ

Глава семнадцатая О ТОМ, КАК КРАСАВИЦА ЛОТОС СРАЖАЛАСЬ С БОГАТЫРЯМИ И КАК ОГНЕННЫЙ КНЯЗЬ ОСТАВИЛ НАЧЖА

Глава восемнадцатая О ТОМ, КАК ХУН СРЕЗАЛА СО ШЛЕМА КОРАЛЛОВЫЙ ШАРИК И КАК ПОЛКОВОДЕЦ ЯН, ЗАВЕРШИВ С ПОБЕДОЙ ПОХОД, НАПИСАЛ ДОНЕСЕНИЕ ИМПЕРАТОРУ

Глава девятнадцатая О ТОМ, КАК СТАРУХА ОСЫПАЛА БРАНЬЮ ГОСПОЖУ ХУАН И КАК КРАСАВИЦУ ФЕЮ ОТПРАВИЛИ В ЦЗЯНЧЖОУ

Глава двадцатая О ТОМ, КАК, НАДЕВ ХАЛАТ ОТШЕЛЬНИКА, ЧУНЬ-ЮЭ ПРИЕХАЛА В МОНАСТЫРЬ ГОРНЫЙ ЦВЕТОК И КАК ЮЙ СИ ПИЛ ВИНО И БОЛТАЛ С ПРИЯТЕЛЕМ НА ПЕРЕКРЕСТКЕ

Глава двадцать первая О ТОМ, КАК МА ДА ОБРАТИЛ РАЗБОЙНИКОВ В БЕГСТВО И СПАС ФЕЮ, КОТОРАЯ ПОСЕЛИЛАСЬ В ДАОССКОМ МОНАСТЫРЕ И НАШЛА ТАМ ПОКОЙ

Глава двадцать вторая О ТОМ, КАК ИНСПЕКТОР ЯН ПИЛ ВИНО И СЛУШАЛ ПЕНИЕ ЛЕСНЫХ КУРОПАТОК И КАК ХУН ПРИСЛАЛА ЯНУ ЛИСЬЮ ШУБУ

Глава двадцать третья О ТОМ, КАК МАЛЕНЬКАЯ БОДИСАТВА ВЫЗВАЛА ЗАКЛИНАНИЯМИ ЗЛОГО МАРА И КАК ХУН, НЕ ЩАДЯ СЕБЯ, СПАСЛА ИНСПЕКТОРА ЯНА

Глава двадцать четвертая О ТОМ, КАК ИНСПЕКТОР ЯН ПОВЕЛ СВОЕ ВОЙСКО НА СЕВЕР И КАК ИСКУСНЫЙ ВОИН ХУН ХУНЬ-ТО НАПУГАЛ КРАСАВИЦУ ФЕЮ

Глава двадцать пятая О ТОМ, КАК ИНСПЕКТОРУ ЯНУ ЗА РАТНЫЕ ЗАСЛУГИ ПОЖАЛОВАЛИ КНЯЖЕСКИЙ ТИТУЛ, А ДУН ХУНУ ЗА ИГРУ НА СВИРЕЛИ — ЗВАНИЕ ПЕРВОГО МУЗЫКАНТА

Глава двадцать шестая О ТОМ, КАК ПРЕСТУПНЫМИ РЕЧАМИ О МУЗЫКЕ И ЭТИКЕТЕ ЛУ ЦЗЮНЬ НАНЕС БОЛЬШОЙ ВРЕД ГОСУДАРСТВУ И КАК ВОЗМУЩЕННЫЙ ЯНЬСКИЙ КНЯЗЬ СОСТАВИЛ ПОСЛАНИЕ НА ВЫСОЧАЙШЕЕ ИМЯ

Глава двадцать седьмая О ТОМ, КАК СЫН НЕБА НАСЛАЖДАЛСЯ МУЗЫКОЙ В ФЕНИКСЕ И КАК ХУН ОТРАВИЛАСЬ ЯДОМ В СТЕПНОЙ ХИЖИНЕ

Глава двадцать восьмая О ТОМ, КАК ЯНЬСКИЙ КНЯЗЬ СПАССЯ ОТ ПОЖАРА И КАК ХУН ИЗЛОВИЛА УБИЙЦУ

Глава двадцать девятая О ТОМ, КАК ЛУ ЦЗЮНЬ ПРИВЕТСТВОВАЛ ДАОСА В ПРИЮТЕ НЕБОЖИТЕЛЕЙ, А СЫН НЕБА ПРИНИМАЛ ПОВЕЛИТЕЛЬНИЦУ ЗАПАДА ВО ДВОРЦЕ БЕЗУПРЕЧНОЙ ЧЕСТНОСТИ

Глава тридцатая О ТОМ, КАК СЫН НЕБА ВОЗНОСИЛ МОЛИТВУ НА ГОРЕ ТАЙШАНЬ И КАК В ЗАГОРОДНОМ ДВОРЦЕ ФЕЯ ЛАЗОРЕВОГО ГРАДА ИГРАЛА НА ФЛЕЙТЕ

Глава тридцать первая О ТОМ, КАК ВАРВАРЫ ПОДОШЛИ К СТОЛИЦЕ И КАК МАТЬ-ИМПЕРАТРИЦА СПАСАЛАСЬ В ГОРНОМ МОНАСТЫРЕ

Глава тридцать вторая О ТОМ, КАК ФЕЯ ЛАЗОРЕВОГО ГРАДА ПЕРЕХИТРИЛА ВАРВАРОВ И КАК СТАРЫЙ ЯН ПОДНЯЛ НА ВРАГА ОПОЛЧЕНИЕ

Глава тридцать третья О ТОМ, КАК ЛУ ЦЗЮНЬ ПРЕДАЛ РОДИНУ И КАК СЮННУ НАПАЛИ НА ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ

Глава тридцать четвертая О ТОМ, КАК СЫН НЕБА БЕЖАЛ НА ЮГ И КАК ХРАБРЫЙ ДУН ЧУ СРАЖАЛСЯ С ПОЛЧИЩАМИ СЮННУ

Глава тридцать пятая О ТОМ, КАК ЯНЬСКИЙ КНЯЗЬ СОБРАЛ ВОЙСКО И КАК ХАН ЕЛЮЙ ОБРАТИЛСЯ ЗА ПОМОЩЬЮ К ДАОСУ

Глава тридцать шестая О ТОМ, КАК ХУН ПОСТРОИЛА ГРОМ-ПУШКУ И КАК ВЕРХОВНЫЙ ПОЛКОВОДЕЦ ИМПЕРИИ ЯН ОБВИНИЛ ЛУ ЦЗЮНЯ В ПЯТНАДЦАТИ ГРЕХАХ

Глава тридцать седьмая О ТОМ, КАК ДАОС ГОЛУБОЕ ОБЛАКО ВЕРНУЛСЯ В ГОРЫ И КАК ХАН ЕЛЮЙ СПАСАЛСЯ БЕГСТВОМ

Глава тридцать восьмая О ТОМ, КАК ЦИНЬСКИЙ КНЯЗЬ ОСВОБОДИЛ ШАНЬДУН И КАК ИМПЕРАТОР ВЕЛ ВОЙСКО ПРОТИВ СЮННУ

Глава тридцать девятая О ТОМ, КАК ВЕРХОВНЫЙ ПОЛКОВОДЕЦ ЯН ОКРУЖИЛ СЮННУ НА ГОРЕ ХЭЛАНЬШАНЬ И КАК СЛОЖИЛ ГОЛОВУ ХАН ЕЛЮЙ

Глава сороковая О ТОМ, КАК ИМПЕРАТОР ПРИГЛАСИЛ ПРАВИТЕЛЕЙ СЕВЕРНЫХ СТРАН НА ОХОТУ И КАК ХУН УБИЛА ЛЕТАЮЩЕГО ТИГРА

Глава сорок первая О ТОМ, КАК ХУН ВОЗРОДИЛА ХРАМ ВЕРНОЙ ЖЕНЫ И КАК ГОСПОЖА ВЭЙ ПЕРЕСЕЛИЛАСЬ В ЦЮЦЗЫ

Глава сорок вторая О ТОМ, КАК КНЯГИНЮ ХУАН ИЗГНАЛИ ИЗ ДВОРЦА БЛАГОЧЕСТИЯ И КАК ГОСПОЖА ВЭЙ ОЧИСТИЛАСЬ ОТ СКВЕРНЫ

Глава сорок третья О ТОМ, КАК ФЕЯ ВОЗНОСИЛА МОЛИТВЫ В МОНАСТЫРЕ ГОРНЫЙ ЦВЕТОК И КАК ХУН ОТКРЫЛА ЕЙ ТАЙНУ ГЛУБИННОГО ДЫХАНИЯ

Глава сорок четвертая О ТОМ, КАК ФЕЯ ЛАЗОРЕВОГО ГРАДА ПОСЛАЛА ПИСЬМО НА ВЫСОЧАЙШЕЕ ИМЯ И КАК КНЯГИНЯ ХУАН УЕДИНИЛАСЬ В ПАВИЛЬОНЕ СЛИВЫ И СНЕГА

Глава сорок пятая О ТОМ, КАК В САДУ ОЧАРОВАНИЕ ВЕСНЫ ГОСПОЖА СЮЙ ЗАВЕЛА РЕЧЬ О ЦВЕТАХ И КАК ЛОТОС ПЕЛА ПОД ЛЮТНЮ ПЕСНИ ЮЖНЫХ ВАРВАРОВ

Глава сорок шестая О ТОМ, КАК КНЯЗЬ СПРАВИЛ СВАДЬБУ В ТЕРЕМЕ СОНМ БЛАГОУХАНИЙ, А ПОД СЕНЬЮ СЛИВОВЫХ ДЕРЕВ НАЛОЖНИЦЫ СВЯЗАЛИ СЕБЯ КЛЯТВОЙ

Глава сорок седьмая О ТОМ, КАК ДУН ЧУ И МА ДА ЖЕНИЛИСЬ НА СУ-ЦИН И ЛЯНЬ ЮЙ И КАК ВО ДВОРЦЕ ВЕЧНОЙ ВЕСНЫ ПИРОВАЛИ КНЯЗЬ ЯНЬСКИЙ И КНЯЗЬ ЦИНЬСКИЙ

Глава сорок восьмая О ТОМ, КАК КНЯЗЬЯ ПИЛИ ВИНО И СОСТЯЗАЛИСЬ В МУЗЫКАЛЬНОМ ИСКУССТВЕ И КАК НАЛОЖНИЦЫ ЗАЖГЛИ ФОНАРИКИ И СОСТЯЗАЛИСЬ В СЛОЖЕНИИ СТИХОВ

Глава сорок девятая О ТОМ, КАК СОПЕРНИЦЫ СОСТЯЗАЛИСЬ В СЕРЕБРЯНОЙ РОЩЕ, ИГРАЯ В МЯЧ, И КАК НАПУГАЛА ПАВЛИНОВ ХУН, КОГДА СТАЛА ФЕХТОВАТЬ МЕЧАМИ

Глава пятидесятая О ТОМ, КАК В САДУ ОЧАРОВАНИЕ ВЕСНЫ ХРИЗАНТЕМЫ И КРАСНЫЕ КЛЕНЫ СКРАСИЛИ ВСТРЕЧУ ДРУЗЕЙ И КАК ЗИМНИЙ ГРОМ ПРОБУДИЛ ЗАГОВОРЩИКОВ В КРАСНОМ ДВОРЦЕ

Глава пятьдесят первая О ТОМ, КАК ИМПЕРАТОР ОТПРАВИЛ В ИЗГНАНИЕ ЗАГОВОРЩИКОВ И КАК КНЯЗЬ ЯН ПОДАЛ ПРОШЕНИЕ ОБ ОТСТАВКЕ

Глава пятьдесят вторая О ТОМ, КАК СЫН НЕБА ПРОЩАЛСЯ С ЯНОМ У ВОСТОЧНЫХ ВОРОТ И КАК В ЗВЕЗДНОЙ ОБИТЕЛИ КНЯЗЬ ЯН ПРАЗДНОВАЛ РОЖДЕНИЕ СЫНОВЕЙ

Глава пятьдесят третья О ТОМ, КАК ВО ФЛИГЕЛЕ МУЖНИНА УСЛАДА ШУТИЛИ ЖЕНЫ КНЯЗЯ И КАК НАЛОЖНИЦЫ КНЯЗЯ ОТПРАВИЛИСЬ НА ЛОДКЕ К ПАВИЛЬОНУ СОПЕРНИК ЛУНЫ

Глава пятьдесят четвертая О ТОМ, КАК, ПОКИНУВ ДВОРЕЦ, КНЯЗЬ ШЭНЬ НАВЕСТИЛ ДРУГА И КАК КНЯЗЬ ЯН СЛОЖИЛ СТИХИ ДЛЯ СЫНА НЕБА

Глава пятьдесят пятая О ТОМ, КАК КНЯЗЬ ШЭНЬ ОСМАТРИВАЛ ЗВЕЗДНУЮ ОБИТЕЛЬ И КАК ХУН ОБРЯЖАЛА «НЕБОЖИТЕЛЕЙ»

Глава пятьдесят шестая О ТОМ, КАК НА СКАЛЕ ПЯТИ ДУХОВ НАЛОЖНИЦЫ ВЫВЕЛИ НА ЧИСТУЮ ВОДУ «НЕБОЖИТЕЛЕЙ» И КАК КНЯЗЬЯ ЛЮБОВАЛИСЬ ВОСХОДОМ СОЛНЦА С ВЕРШИНЫ ГОРЫ КРАСНЫЙ ЗОНТ

Глава пятьдесят седьмая О ТОМ, КАК У СКАЛЫ ПРИЮТ БУДДЫ КНЯЗЬ ШЭНЬ ПРОСТИЛСЯ С ДРУГОМ И КАК ФЕЯ НАШЛА ОТЦА В ХРАМЕ ПЯТИ СУТР

Глава пятьдесят восьмая О ТОМ, КАК СТУДЕНТ ЯН ЧЖАН-СИН ПОЛУЧИЛ ДИПЛОМ СО ЗНАКОМ ДРАКОНА И КАК ВЕРХОВНЫЙ ПОЛКОВОДЕЦ ЯН ЧЖАН-СИН ПОВЕЛ ВОЙСКО НА ПОМОЩЬ ЧУСКОМУ КНЯЗЮ

Глава пятьдесят девятая О ТОМ, КАК, ИГРАЯ В МЯЧ ВЕРХАМИ, МИНИСТР ЯН ЧЖАН-СИН УБИЛ ДУН ХУНА И КАК ПОЧТЕННЫЙ СУНЬ, ПРИЕХАВ В СТОЛИЦУ, ВЫДАЛ ЗАМУЖ СВОЮ ДОЧЬ

Глава шестидесятая О ТОМ, КАК СЛИВА-В-СНЕГУ УСТРОИЛА СОСТЯЗАНИЕ ПОЭТОВ НА ПРАЗДНИКЕ ПРОВОДОВ ВЕСНЫ И КАК МИНИСТР ХО СОБРАЛ ШАЙКУ ГОЛОВОРЕЗОВ В ПРИДОРОЖНОМ ТРАКТИРЕ

Глава шестьдесят первая О ТОМ, КАК ЖЭНЬ-СИН ОСТЕРЕГАЛ ЦЗИ-СИНА ПРОТИВ РАСПУТСТВА И КАК ЛЕДЫШКА ПРИГЛАСИЛА СЛИВУ-В-СНЕГУ НА НОВОСЕЛЬЕ

Глава шестьдесят вторая О ТОМ, КАК ЦЗИ-СИН СДАВАЛ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ЭКЗАМЕН И КАК СЫН НЕБА ВОЗГЛАВИЛ ВОЙСКО ПРОТИВ СЮННУ

Глава шестьдесят третья О ТОМ, КАК ВЕРХОВНЫЙ ПОЛКОВОДЕЦ ЯН ЧЖАН-СИН ПОЛУЧИЛ ТИТУЛ ЦИНЬСКОГО КНЯЗЯ И КАК ОГНЕННЫЙ КНЯЗЬ ВНОВЬ ВСТРЕТИЛСЯ С ДОЧЕРЬЮ

Глава шестьдесят четвертая О ТОМ, КАК НАЧЖА ИСПРАШИВАЛ РАЗРЕШЕНИЯ СВИДЕТЬСЯ С ХУН В ЕЕ ПОМЕСТЬЕ И КАК БОДИСАТВА РАСКРЫЛА ТАЙНУ СНА В НЕФРИТОВОМ ПАВИЛЬОНЕ

Комментарии

Хронологическая таблица

Словарь имен

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

187

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

205

206

207

208

209

210

211

212

213

214

215

216

217

218

219

220

221

222

223

224

225

226

227

228

229

230

231

232

233

234

235

236

237

238

239

240

241

242

243

244

245

246

247

248

249

250

251

252

253

254

255

256

257

258

259

260

261

262

263

264

265

266

267

268

269

270

271

272

273

274

275

276

277

278

279

280

281

282

283

284

285

286

287

288

289

290

291

292

293

294

295

296

297

298

299

300

301

302

303

304

305

306

307

308

309

310

311

312

313

314

315

316

317

318

319

320

321

322

323

324

325

326

327

328

329

330

331

332

333

334

335

336

337

338

339

340

341

342

343

344

345

346

347

348

349

350

351

352

353

354

355

356

357

358

359

360

361

362

363

364

365

366

367

368

369

370

371

372

373

374

375

376

377

378

379

380

381

382

383

384

385

386

387

388

389

390

391

392

393

394

395

396

397

398

399

400

401

402

403

404

405

406

407

408

409

410

411

412

413

414

415

416

417

418

419

420

421

422

423

424

425

426

427

428

429

430

431

432

433

434

435

436

437

438

439

440

441

442

443

444

445

446

447

448

449

450

451

452

453

454

455

456

457

458

459

460

461

462