Annotation

Главный персонаж комедии Ф. Марсо – мелкий служащий Эмиль Мажис. Он страдает поначалу от своего унизительного положения в обществе, не знает, как добиться успеха в этом гладком, внешне отполированном, как поверхность яйца, буржуазном мире, в который он хочет войти и не знает как. Он чувствует себя как бы «вне игры» и решает, чтобы войти в эту «игру», «разбить яйцо», то есть преступить моральные нормы и принципы Автор использует форму сатирического, гротескного фарса. Это фактически традиционная история о «воспитании чувств», введенная в рамки драматического действия.

- Фелисьен Марсо

- Декорация

- АКТ ПЕРВЫЙ

- Занавес

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

Фелисьен Марсо

Яйцо

Декорация

Задник и кулисы серого цвета, того особенного серого, который так типичен для Парижа.

Справа над кафе вырисовывается фасад здания (окна и прочее). В глубине – дверь и два входа, один – слева, другой – справа.

Справа – кафе (складывающаяся, как жалюзи, дверь и две пары ставень).

В глубине справа – маленький буфет, используемый при необходимости как перегородка.

В правой кулисе – откидная кровать, она появится по ходу действия.

Кроме того, справа стоят парковая скамейка и указатель-остановка автобуса.

Слева, на авансцене – кассовый аппарат. Чуть дальше, в глубине – довольно большой стол.

Впереди, на авансцене, в центре – маленький столик с радиоприемником. Перед занавесом – вешалка для пальто. На крючке висит шляпа.

Автор предлагает определенную декорацию. Это только предложение. Вполне возможны и другие сценические решения. В театре «Ателье», например, в спектакле Андре Барсака использовалась целая система из трех крутящихся сцен, на которых последовательно выезжали нужные декорации и актеры.

АКТ ПЕРВЫЙ

Когда поднимается занавес, на авансцене – Mажис. Кроме него, никого нет. Он чинит радиоприемник. Что-то напевает, почесывается, гримасничает. Большая пауза.

Mажис (зрителям). Руки у меня золотые. (Снова принимается за приемник. Пауза.) Это я по воскресеньям, само собой…

Внезапно радиоприемник разражается громкими звуками. Музыка должна быть насколько возможно современной. Мажис вздрагивает, затем слушает. Приемник так же внезапно замолкает.

(Разводит руками и вновь принимается за починку.) И, однако здесь тоже все дело в том, чтобы найти систему. Как и в жизни… (Говорит медленно, делая довольно большие паузы между фразами, как человек, разговаривающий сам с собой. Мало-помалу речь его становится более связной.) Но систему в радиоприемнике можно увидеть-потрогать… Лампы, провода… (Ударяет кулаком по приемнику.)

Звучит музыка.

Она строго научна… А вот в жизни… Знаете, как я обнаружил однажды эту систему? Благодаря одной фразе, послушайте-ка: «Он проснулся свежим и бодрым». Трудно поверить, да? Маленькая такая фразочка. И однако же, в этой фразе заключена вся ложь… Им поверить, так все они просыпаются свежими и бодрыми. Люди, газеты, радио… Все. Или по крайней мере, раз уж они так часто об этом говорят, такое с ними случается. Ну вот, а я никогда не просыпался свежим и бодрым. Никогда. Мир передо мной – как яйцо – гладкий, закрытый, неприступный. А что внутри? Свежие и бодрые люди. Все, только не я. Одинокий. Изгнанный. Не такой. Исключение. Ужасный тип. Преступный… В конце концов я забеспокоился и пошел к врачу, к специалисту… (Берет шляпу и идет к доктору, вышедшему из правой кулисы в белом халате.)

Врач (достает фонендоскоп). Вы, конечно, не атлет, но здоровье у вас железное. Сто лет можете прожить.

Мажис. А как же симптомы?

Врач. Что, собственно, вас беспокоит?

Мажис. О, ничего серьезного, но по утрам я точно свинцом налит, во рту нехорошо, какая-то скованность во всем теле, будто я заржавел весь, в лопатку отдает, ноги тянет, все нутро выворачивает…

Врач. Да ну, у меня то же самое. Это пустяки.

Мажис. А как же другие?

Врач. Какие такие другие?

Мажис (подходя к рампе). Способный ведь человек, серьезный, специалист хороший, орден Почетного легиона у него. И тоже не просыпается свежим и бодрым. Я отправился в министерство…

Врач выходит через правую кулису. Слева входят Барбедар и Тансон – двое служащих министерства. Они усаживаются за большим столом. Барбедар открывает папку. Тансон помоложе, Барбедар постарше.

Мажис. Барбедар, вы как встаете по утрам?

Барбедар. В семь, Мажис, как все порядочные люди.

Мажис. Да, но как?

Барбедар. Сразу! Три, четыре! (Имитирует горн.) Тара-рара-тата!

Мажис. Ну тогда вам нечем гордиться.

Барбедар. Нечем гордиться, простите? Тут есть один нюанс. Все дело в дисциплине, у меня ведь нога дает себя знать, правая. С войны подарочек. Ночью туго приходится.

Тансон (с глуповатым видом). У вас вот нога. А меня больше горло мучает. По утрам у меня всегда горло болит, я бы сказал, сводит его. Выпиваю кофе, и фьюить – ничего нет, будто и не было. Это, похоже, нервное.

Мажис подходит к рампе. Барбедар и Тансон выходят, унося свои папки.

Mажис. Ну и ну! Врач, Барбедар, Тансон и я – вот уже четверо не просыпаются свежими и бодрыми. И это первые четыре человека, которым я задал этот вопрос. А как же тогда с фразой? С системой? С яйцом? Это как со мной. В девятнадцать лет я еще не расстался с невинностью. Это становилось совершенно нелепым. В мастерской ребята… Однажды я сказал себе: «Ну все, хватит, так дальше невозможно». Я тогда работал у Дюфике, на улице Фонтэн. Домой, на улицу Боррего, я возвращался бульварами Клиши и Рошешуар. Подходящий райончик, а? Невинная пташка, вроде меня, в здешних уголках долго не прогуляет. Я не говорю о профессионалках, разумеется. Во-первых, они мне были не по карману, во-вторых, мне хотелось иметь настоящий роман. В моем возрасте… Я слушал рассказы приятелей. «Вчера вечером, старик, представь себе, приглядел я куколку. – Ну так что? – спрашиваю. – О'кей, – говорит она мне». Казалось, все это легче легкого, прямо для детей. И вот однажды, в Анверском сквере…

Входит первая женщина и садится на лавочку. Она молода и вполне хороша собой.

Ага!… Подхожу… (Тоже садится, поглядывает искоса на женщину.)

Первая женщина. Простите, мсье, вы не скажете, который теперь час?

Mажис (делает многозначительный жест в публику). Классический прием, не правда ли? (Женщине.) Половина седьмого, мадам.

Первая женщина. Спасибо.

Mажис (снова делает жест в сторону зала, затем обращается к женщине). Может, прогуляемся куда-нибудь… вместе.

Первая женщина (удивленно). Вместе, зачем это?

Mажис (поднимаясь со скамейки, разъяренный). Вот тебе и на! Вот оно как! Женщина в сквере на скамейке, это же ясно. Очевидно. Думает, конечно, о любви… И в довершение всего спрашивает, который час. Не попытаться было бы смешно. И пожалуйста, ничего не вышло. Она, оказывается, о любви и не помышляла. А как же система? Стало быть, случаются женщины, которые на самом деле хотят знать, сколько времени?… Другая женщина…

Первая женщина уходит. Появляется вторая, она стоит на остановке автобуса, явно проявляя признаки нетерпения. Она не так молода и не так красива, как первая.

(Невнятно.) Может, пройдемся?

Вторая женщина (беря его за подбородок). Поглядите-ка! А ведь у малыша вполне приличный вид… На улице-то как хорошо. Пошел бы и проветрился. И прыти бы поубавилось, и цвет лица стал бы получше.

Мажис (возвращаясь на авансцену, в зал). Цвет лица! Какое мне дело было до цвета лица! А в душу мне наплевали? А зов плоти? А желание, которое, согласно системе, нас терзает? Ее оно не терзало, уверяю вас. Еще одна, на станции метро Шатле…

Вторая женщина уходит, появляется третья, вылитая мать семейства.

Может, пройдемся?

Третья женщина (вздрогнув, испуганно). Что вам надо?

Mажис (с раздражением). Не пройтись ли нам куда-нибудь?

Третья женщина (злобно). Что-что? Еще чего! В моем возрасте! Я – мать семейства. За кого вы меня принимаете? За проститутку?

Mажис (взбешенный). Да о деньгах и речи не было!

Третья женщина (преследуя его и потрясая зонтиком). Грязный тип! Бессовестный! В метро! Этого еще не хватало! (Уходит.)

Mажис (прячется за радиоприемником). Если положиться на систему, так по ней выходит, что женщинам ухаживание должно льстить. Даже когда они отказывают. Видели, как эта была польщена?! (Постукивает ладонью по приемнику.) Слышится простенький мотивчик.

Еще одна…

Появляется девушка. Мажис берет ее за руку. Они изображают какие-то балетные па.

Продавщица. Из «Галери Лафайет» [1]. Побрякушки-безделушки. Это было совсем из другой оперы. Требовалось найти подход и не торопиться. Я и не торопился. Одно свидание… Два… Три… Роман. Гуляли рука об руку… «Дай мне свою ручонку…». И вот однажды я решаю рискнуть. (Девушке.) А вон там – гостиница…

Девушка. Гостиница?

Мажис. Может, зайдем туда, на минутку?…

Девушка (разочарованно). Ах вот вы, значит, какой?

Мажис. Хм, а вы чего бы хотели?

Девушка. Есть гнусные женщины, которые пойдут с вами за пятьсот франков. (Уходит в глубь сцены.)

Мажис. Спасибо за информацию. А как же система? Ну, скажем, пристань я к Мишель Морган, так тут ничего не скажешь. С Мишель Морган неудачу можно предвидеть. Система допускает это. Но вы ведь видели? Я пытался и с некрасивыми, с неказистыми, с совсем безнадежными. А толку? Как же тогда у других получалось? И пока я не понял, что такое система, ужаснейший это был для меня вопрос – как поступают другие, что они делают? «О'кей, – говорит она мне». Без сучка, без задоринки. Кино, радио, мюзик-холл. (Поет.)

«И вот однажды ввечеру

Я оказался на скверу,

И мне малышка говорит:

«Иди скорей, ну что за вид!

Я передам тебе привет от кенгуру».

Кругом все то же! Неизбежно! Будто бы небо больше не небо, а огромная задница, зависшая над миром, и она медленно опускается. И ведь каждый как-то устраивается. Все, кроме меня. У каждого свой способ. У всех, кроме меня. Хотите знать, сколько я проканителился со своей невинностью? Три года. Точнехонько три. А вы-то! Невероятно? Почему? Почему три года менее вероятно, чем три минуты? Стоит только чуть-чуть призадуматься, попытаться понять, в чем дело. Учитывая теорию вероятности. И всякое прочее… Достаточно раскинуть мозгами, только мы не раскидываем… И начинаем лгать… Как-то утром, у Дюфике (потягивается) говорю: «Старички, сегодня на Эмиля Мажиса особо не рассчитывайте. Я вчера здорово устал». И так до того дня, пока я себе не сказал: «Раз вру я, то почему не врут остальные?» «О'кей, – говорит она». Может, и не говорила. Вот в чем разгадка системы. Она заставляет лгать, и каждая ложь ее укрепляет. Я тоже лгал. В свою очередь. Из тщеславия? Пффф. От отчаянья. Чтобы быть с ними. Потому что я остался бы в одиночестве, если бы не лгал. Пожалуй, это даже было из скромности. Да-да, вот я, кажется, и догадался. Система – это наша скромность. Женщина, скамейка, сквер, мужчина. Общий итог: восторги упоения. И поскольку итог этот у меня никак не подводился, я винил в этом себя, не понимая, что все дело в принципе. Вот она, система. Заставить вас поверить в то, что есть принцип, и если у вас не все идет как полагается, если вы не просыпаетесь свежим и бодрым, если вы никак не можете пристроить свою невинность, – вы сами виноваты, вы – больны, вы – исключение. И вот вы по уши завязли в одиночестве. (Вешает шляпу.) Ну а это не так. Нет никакого принципа. Либо все получается, либо нет. По воле случая… Все остальное – вздор. Вот, на пример, кража. Считается, что кража ведет на эшафот Это – самовнушение. Я вот однажды украл. Один только раз, единственный. (Агрессивно.) Как и все, подумаешь… (Извиняясь.) Не знаю, что на меня нашло…

Слева входит мадемуазель Дюван. Она садится за кассу, звенит звоночек. Мажис подходит к большому столу, придвигает его к кассе, начинает что-то заворачивать в бумагу. Входит клиент.

Мадемуазель Дюван (протягивая ему сверток). Все вместе семь тысяч франков.

Клиент (доставая бумажник). Вот десять.

Мсье Дюфике (входя справа, с купюрой в руке). Мадемуазель Дюван, вы не разменяете тысячу франков?

Мадемуазель Дюван (услужливо). Пожалуйста, мсье Дюфике. Вот тысяча франков. (Очень возбужденная, кладет банкнот клиента на стол Мажиса, идет к Дюфике, отдает ему деньги.)

Мажис кладет сверток на банкнот.

Mадемуазель Дюван (вернувшись за кассу и отдавая клиенту сдачу). Восемь, девять, десять. Десять тысяч, спасибо, мсье.

Клиент. Всего хорошего. (Выходит.)

Мадемуазель Дюван провожает его глазами. Воспользовавшись этим моментом, Мажис кладет к себе в карман банкнот клиента.

Mажис (зрителям). Я кладу в карман деньги. Проходит время… Без четверти шесть она снимает кассу.

Мадемуазель Дюван начинает выказывать беспокойство.

Мадемуазель Дюван (очень встревоженным голосом). Эмиль!

Мажис (с видом простачка). Что такое, мадемуазель Дюван?

Мадемуазель Дюван (трагическим голосом). У меня не хватает десяти тысяч франков.

Мажис. Ну, быть такого не может. Поищите как следует.

Мадемуазель Дюван. Я ищу. (Снова переворачивает все у себя за кассой, ищет на полу.)

Мажис (выходя из-за стола, обращается к зрительному залу). Десять тысяч? Я был ошеломлен. А три тысячи сдачи? Должно недоставать тринадцати, разве нет? (К мадемуазель Дюван.) Ну что?

Мадемуазель Дюван. Ничего не нахожу. Эмиль, как я скажу это мсье Дюфике? За двадцать четыре года службы здесь такого со мной никогда не случалось. Он взбесится.

Мажис. Ну что вы волнуетесь… из-за десяти тысяч… Да если надо, мы соберем…

Мадемуазель Дюван (растроганно). О, Эмиль!

Мажис. Хотите меня послушать, мадемуазель Дюван? Помните того клиента, что был час назад? Который платил десятитысячным банкнотом? Я вот вроде не помню, видел ли я эти десять тысяч…

Мадемуазель Дюван (возбужденно). Да, да. Так оно и есть. Вот теперь, когда вы это сказали, я тоже не могу припомнить.

Мажис. Жуликоватый вид был у того типа.

Мадемуазель Дюван. По всей вероятности, он. Но я его никогда раньше не видела. Как же его найти?

Мажис. Одного только я не могу понять. Положим, он свой банкнот так и не отдал. Но ведь он к тому же прикарманил и три тысячи, которые вы ему дали. Значит, должно не хватать тринадцати тысяч.

Мадемуазель Дюван. Да нет, послушайте, если он не отдал десяти тысяч франков, значит он эти десять и украл.

Мажис. А куда же у вас деваются три тысячи?

Мадемуазель Дюван. Но не хватает-то у меня десяти.

Мажис. Вы уверены?

Мадемуазель Дюван. Я десять раз все пересчитала.

Мажис. Хм. Чудеса в решете, мадемуазель Дюван, да и только. Давайте-ка разберемся, в чем тут дело. Обождите-ка. (В зал.) И это было так, словно я дважды украл! Ну и ощущение, доложу я вам! (Наклонившись над столом, отрывает кусочки оберточной бумаги, пишет на ней цифры.) Пожалуйста! Вот – десятитысячная купюра, вот – три бумажки по одной тысяче. Я – клиент. Сначала посчитайте, сколько у вас всего денег.

Мадемуазель Дюван. Пятьдесят шесть тысяч.

Мажис. Присчитайте эти три. Пятьдесят девять. Я накупаю на семь тысяч. Вы учли?

Мадемуазель Дюван. Да, у меня должно быть шестьдесят шесть тысяч.

Мажис. Так. Я прячу эти десять тысяч. (Кладет бумажку в карман.) Вы мне даете три тысячи сдачи.

Мадемуазель Дюван протягивает ему три бумажки по тысяче.

Мажис. Сколько у вас теперь?

Мадемуазель Дюван. Те же пятьдесят шесть. Десяти не хватает.

Мажис (все более возбужденно). Но это невероятно. У меня же в кармане тринадцать. Это неверно! Значит, даже цифры… Ну-ка… С одной стороны, десять…

Мадемуазель Дюван (изменившимся голосом). Эмиль, почему вы так озабочены моими делами?

Мажис (все его возбуждение как рукой сняло, ошарашенно). Ну, это же естественно, эти деньги, которые вдруг куда-то подевались…

Мадемуазель Дюван. Вы так раскраснелись, разволновались…

Мажис. Ну, мадемуазель Дюван.

Мадемуазель Дюван. Из-за меня. Так все принимаете близко к сердцу… Нет, Эмиль, это невозможно. С тех пор, как вы здесь, рядом со мной… Я даже ничего не подозревала…

Мажис (отступая). О, мадемуазель Дюван…

Мадемуазель Дюван. Но это же безумство, Эмиль. Может, и милое безумство, но все же безумство… В моем возрасте… Я частенько видела, что вы на меня поглядываете. Но нет, нет, я брежу… Вот что значит жить одной… Доходит до того, что только о себе и думаешь… Уже шесть часов. Вас, конечно, подружка ждет…

Мажис. О, у меня нет никакой подружки, мадемуазель Дюван.

Мадемуазель Дюван (совсем смешавшись). Эмиль…

Мажис (в зал). Вот так оно и бывает. А еще хотят, чтобы ты поверил, будто во всем этом есть какой-то смысл, логика. Я украл десять тысяч франков. Результат – кончилось тем, что я стал спать с мадемуазель Дюван. Да, с мадемуазель Дюван, которая (у него смущенный вид, ходит взад-вперед по сцене)… которая была… (решаясь) на тридцать два года старше меня. (Разводя руками.) На тридцать два, да!

Мадемуазель Дюван (отступив назад, стоя возле левой кулисы, нежно.) Эмиль…

Мажис (делает ей ручкой). Мадемуазель Дюван.

Она уходит.

(Напевая и танцуя.) Я – цветок наслажденья, я – цветок наслажденья… (Обернувшись, оказывается нос к носу с мсье Дюфике, появившимся из правой кулисы.) Мсье Дюфике!

Дюфике. Мажис. Мажис! Я тут узнал… Узнал, что… У меня прямо руки опустились.

Мажис смотрит на руки Дюфике.

Что вы – любовник мадемуазель Дюван. О боже мой, я знаю, ваша личная жизнь меня не касается. Согласен, совершенно согласен. Но Мажис… В вашем-то возрасте… Мадемуазель Дюван ведь… и вы могли, вы могли с ней переспать, в общем, извиняюсь за выражение, но… (С нажимом.) В общем, это меня очень пугает, Мажис. Меня это пугает. Если вы останетесь здесь, я ведь всегда буду думать, на что вы еще способны, не удавите ли вы меня… Берите расчет. (Собирается уходить, но возвращается.) Все-таки, Мажис. (Качает головой, не в силах понять, выходит.)

Мажис (в зал). Надо же, он боялся меня… Почему? Будь это его жена, он ведь не испугался бы. Или миллионерша. Вот каковы люди. Жалкий лепет. Но пока что я остался без работы. Да, это уже совсем другая беда. Без женщины мужчине одиноко, ничего не скажешь, на душе тоскливо. Но что в вашей жизни на самом деле значит женщина? Так, фиоритура. А вот начальник… Да, уверяю вас, совсем другая беда. Неизбывная, назойливая. Без работы чувствуешь себя чудовищно, ты – ничто, запятая, даже еще меньше, мусор, старый носок под старой кроватью. Мать и сестра мне это прекрасно давали понять.

На последних словах из глубины сцены появляются мать и Жюстина. В руках у матери кастрюля, она подходит к столу. Жюстина закалывает волосы шпильками.

Жюстина. В кино бы вечером сходить, а?

Мажис. Я видел афишу. Там Гэри Купер. Не очень-то он талантливый.

Жюстина. Как же, как же. Ты вот попробуй заработать половину того, что он зарабатывает.

Пауза. Мажис постукивает ладонью по приемнику. Слышится мотив: «На персидском рынке…»

Мать. Я получила открытку от Альфонса.

Мажис. А, дядя Альфонс. Он все бездельничает?

Жюстина. Тебе бы только болтать. В двадцать два года даже работы найти не способен.

Мать. Чем-то ты все-таки не угодил Дюфике. Наверно, нагрубил ему, я уверена. Характерец у тебя!

Мажис (в зал). Вот она, система! Я ведь, скорее, на тряпку похож. Правда? Но для матери сын – всегда гангстер (затягивает пояс), гангстер, грубиян, ненасытный.

Мать. Я, пожалуй, сама с ним поговорю, с мсье Дюфике.

Мажис. Это бесполезно, мусик.

Мать. Почему? Я при всем при том – твоя мать. Я думала, ты серьезный человек. Ну, связь у тебя, что же в ней дурного? Ты видела, Жюстина? Мадемуазель Дюван связала ему еще три пары носок.

Жюстина. А что ей еще делать? Она ж одной ногой в могиле. Лучше бы она тебе место нашла. А Гюставу, ты думаешь, приятно иметь безработного зятя? Он ведь такой способный, на таком хорошем счету, эдак ты мне семью развалишь.

Мажис. Старушка, ты ведь еще не замужем.

Жюстина. Завистник! Мерзкий завистник! (Включает радио.)

Мажис (в зал). Еще хорошо, что сестрица умерла молодой. Со своими задатками она стала бы эпилептичкой.

Звонок.

Жюстина. Это Гюстав. (Еще минуту занимается своей прической, затем идет в глубь сцены, к двери.)

Мажис (в зал). Жених. Служащий Национального банка. Славный парень, душевный. (Потирает руки, имитируя Гюстава.)

Входит Гюстав, потирая руки. Это славный, жизнерадостный парень внушительного вида.

Гюстав. Здравствуйте, мама. Мм, как хорошо пахнет ваша стряпня. (Мажису.) Ну что, Эмиль, как дела?

Мажис. Как тебе сказать…

Гюстав. Сейчас мы их подправим. (Прогуливается по сцене, затем торжественно.) Эмиль, я нашел тебе работу.

Мажис. Да ну?

Жюстина. Не может быть.

Мать (роняя кастрюлю). Господи Иисусе.

Гюстав. Именно так! У Риве, фирма обоев. Там у меня приятель. Лепре, бухгалтером работает. Я с ним говорил о тебе. А сегодня утром он мне свистнул, что у них там вакансия образовалась. Я тут же за это ухватился, сам понимаешь. И все. In the pocket [2]. Завтра тебя там ждут.

Мать. О, мсье Гюстав, как это замечательно. Эмиль, благодари же мсье Гюстава.

Гюстав. Да, дело было нелегкое. Пришлось расстараться. Но я сдюжил.

Жюстина. О, Гюстав! (Подошла совсем близко к Гюставу и смотрит на него с гордостью.)

Мать уходит в глубь сцены.

Гюстав. Но ты уж сделай одолжение, Эмиль. Я ведь кого попало не рекомендую. Это большая ответственность.

Жюстина. Будь спокоен. Я за этим прослежу.

Мать возвращается с подносом, на котором бутылка и рюмки.

Мать. За хорошую новость.

Гюстав. О!

Мать наливает вино.

Ого! Доброе вино у вас, мамаша. (Шутя толкает в бок Мажиса.) Раз так, ты уж постарайся вылететь побыстрее оттуда, чтобы я нашел тебе новое место и нам бы открыли еще бутылочку. Мать. Мсье Гюстав!

Гюстав. Это шутка, мамаша. Повезло еще, что я вовремя…

Если бы не я…

Мажис. Еще бы!

Гюстав (Жюстине). Ну, что, толстуха, двинем в киношку?

Жюстина (воркуя). С удовольствием, раз тебе этого хочется, Гюстав. Там фильм с Гэри Купером.

Мажис (посматривая на Жюстину). Не очень-то он и хорош.

Жюстина не реагирует.

(Прикрывая рот рукой, говорит в зал.) Глядите, сейчас это мне позволяется.

Гюстав. Ты так считаешь? (Садится.) Иди сюда, Жюстина.

Она подходит к нему.

(Обнимает ее за талию.) А мне Гэри Купер очень нравится. Решительный он человек. Ох, люблю решительность. А как он им наподдает… (Тычет кулаками в воздух.) А потом он честный. Всегда честный. (Грозит пальцем Мажису.) Фирма серьезная, ты ведь знаешь Риве. Они первого встречного не наймут.

Мажис (утвердительно). Ясное дело! (Выходит вперед.)

Мизансцена меняется: Гюстав уходит, мать возвращается к своим кастрюлям, Жюстина причесывается.

Итак, меня взяли к Риве. Приличное заведение. На улице Баллю. Однажды в воскресенье я вышел прогуляться. И что же я обнаруживаю, вернувшись?

На авансцене мать поставила две чашки кофе на маленький столик. Обе женщины сидят за столиком. Они в отчаянии.

(Останавливается при виде этого зрелища.) Слезы! Я сматываюсь. (Делает выразительный жест.) Пардон!

Жюстина. Эмиль!

Мажис. Да.

Жюстина. Иди сюда. Возьми стул.

Мажис садится.

Мажис. В чем дело?

Жюстина. Ты знаешь, как он со мной поступил!

Мажис. Кто?

Жюстина. Гюстав.

Мажис. Гюстав?

Жюстина. Он меня бросает.

Мажис. Гюстав! Ничего себе дела.

Жюстина. Сегодня вечером мы должны были идти в кино. Вместо этого он ведет меня в сквер, в сквер Вайян, даже не в кафе, бессовестный, и объявляет, что вот, мол, только не надо сцены устраивать, что лучше сейчас, чем потом, что он ошибся, что он любит другую, что он хочет на ней жениться, что сердцу не прикажешь, что он тысячу раз сожалеет, что я должна понять. Тут, сам понимаешь, я расхныкалась, а потом принялась на все лады его честить. Знаешь, как он со мной поступил?

Мажис. Нет, но, видимо, сейчас узнаю.

Жюстина. Он смылся. Просто так. Не предупредив. Пока я говорила, он встал, я думала, он хочет мне ответить. Как бы не так. Его и след простыл.

Мать (замогильным голосом). Как корова языком слизнула.

Жюстина (Мажису). Смешно? У меня несчастье, а ты?

Мажис. Я-то тут при чем? Другого найдешь.

Жюстина. Ты, Эмиль, бессердечный.

Мажис. Но если этот парень…

Мать и Жюстина (вместе, свирепо). Еще чего! Он обещал. Должен сдержать.

Жюстина. Обещал он или нет?

Мать. Проходимец.

Мажис. Правильно! Зачем тебе выходить за проходимца?

Жюстина. За какого проходимца?

Мажис. Ну в конце концов, что за счастье тебя ждет с человеком, который…

Жюстина. Плевала я на счастье. Я хочу, чтоб он на мне женился.

Мажис. Хорошо. (Встает.)

Жюстина толкает его обратно на место.

Жюстина. Ты мужчина или нет?

Мажис. Хм.

Жюстина. Значит, должен заставить уважать свою сестру.

Мажис. Так ведь он же тебя не оскорбил?

Мать. Ах не оскорбил? Тебе, значит, этого мало?

Мажис. Какое же это оскорбление?

Мать. О, если бы жив был твой отец!

Мажис. Ну и что бы он сделал, мой папаша?

Мать. Он бы притащил его сюда за шиворот.

Жюстина. Ты – мужчина в семье. Ты его найдешь. Он обещал. Ты должен потребовать, чтобы он сдержал свое обещание.

Мажис. А если он не хочет?

Жюстина. Тебе придется его заставить.

Мажис. Как?

Жюстина. Эта размазня еще делает вид, что он мужчина.

Мажис. Ты свои идиотские намеки оставь при себе. Не снимать же мне штаны в конце концов!

Жюстина. Хамло!

Мажис. Кто? Я?… А если он тебя потом обманет?

Жюстина. Сама разберусь.

Мажис. Это уж точно.

Жюстина. Завтра, слышишь меня? С завтрашнего дня ты будешь караулить его у выхода из банка.

Мажис. Хорошо. (Хочет встать.)

Жюстина опять сажает его на стул.

Жюстина. Обещаешь?

Мажис. Обещаю. (Встает, поворачиваясь к залу и беспомощно разводя руками. Потом, озаренный спасительной идеей, оборачивается.) Но ведь он выходит из банка на Итальянском бульваре в шесть часов, а я кончаю в шесть на улице Баллю. Как же мне его поймать?

Жюстина. Отпросишься и выйдешь пораньше.

Мажис (в зал). У нее на все ответ найдется, ничего не скажешь.

Обе женщины выходят. Мажис прогуливается взад и вперед по сцене, демонстрируя свою беспомощность и раздражение. Появляется Гюстав, держа в руках шляпу и портфель.

Ба, кого я вижу?! Гюстав!

Гюстав. Надо же! Здравствуй, Эмиль. Как дела? Все хорошо? А у Риве?

Мажис. Все нормально.

Гюстав. По-моему, приличная работа.

Мажис. Ну конечно.

Гюстав. Ты извини, я бы с удовольствием пригласил тебя куда-нибудь, но сейчас я очень спешу.

Мажис. Понимаешь, мне с тобой надо поговорить.

Гюстав. Вон что! (Пауза.) Это тебя Жюстина подослала?

Мажис. Да.

Гюстав. Хм… Понимаешь, меня ждут. Идем со мной, а? Ты все поймешь. (Берет Мажиса под руку и увлекает его в кафе.)

Тут же к ним подходит гарсон.

Гюстав (гарсону). Привет, Жюль! Как дела?

Гарсон. День добрый, господа! (Выкатывает круглый столик.)

Гюстав, потирая руки, садится. Мажис тоже присаживается.

Гюстав. Послушай…

Но слева входит Жоржетта, очаровательная юная особа с гордым выражением лица. Гюстав ей навстречу привстает.

Дорогая, это один из моих друзей, Эмиль. Мадемуазель Блоссар. Жоржетта… Жюль! Жюль! Живенько! Что ты будешь, дорогая?

Гюстав и Жоржетта садятся. Гюстав не сводит с нее глаз. Гладит ее руки. Мажис выходит к рампе.

Мажис (в зал). «Ты все поймешь». Как не понять. Я думал о Жюстине. И смотрел на эту Жоржетту. Я понимал, все понимал. И неожиданно открывал для себя массу вещей. Существуют на свете, стало быть, такие девушки, чистые, как прозрачный графин. (Взглянув на Гюстава.) Но посмотрите только на этого юношу, он ведь так был похож на телка…

Гюстав (Жоржетте). Много работы сегодня было, – да, дорогая? У тебя утомленный вид. Нет? Или мне так кажется?

Мажис. Какой заботливый, у него прямо на лбу это написано. (Садится рядом с ним.)

Гюстав (Мажису, восхищенно). Она живет в Курбевуа, представляешь?

Мажис. Это замечательно.

Гюстав. А работает в «Труа Картье». В их рекламном агентстве.

Мажис. Чудесно.

Гюстав (вставая). Ну, дорогой Эмиль, очень рад был тебя повидать.

Мажис. Но мне надо было тебе кое-что сказать.

Гюстав. Понимаешь, я должен проводить Жоржетту. В Курбевуа.

Жоржетта. Ничего, ничего. Раз твоему другу надо с тобой поговорить… У меня еще есть тут одно дело. Я зайду за тобой. Через десять минут. Вы управитесь?

Мажис (галантно). О, мадемуазель.

Гюстав. Я тебя слушаю.

Жоржетта уходит.

Мажис. Прежде всего, старик, рад тебя поздравить. Она оча-ро-ва-тель-на.

Гюстав (гордо). Ты заметил, да?

Мажис. Я тебя понимаю. Я тебя прекрасно понимаю… Но есть Жюстина.

Гюстав. Тут уж, Эмиль, я ничем помочь не могу.

Мажис. Ты же обещал.

Гюстав. Увы, обещал. Ну и что теперь? Даю тебе слово, я был совершенно искренен. Я думал, что люблю Жюстину. То, что я к ней испытывал, я принял за любовь. Но теперь, когда я понял, какое чувство мне внушила Жоржетта, мне стало ясно – то была не любовь. Вот в чем моя беда.

Мажис. Понятно. Это совершенно очевидно. Тут и говорить не о чем… Видишь ли, только вот Жюстину страшно мучает, что она так ужасно с тобой рассталась, поссорилась.

Гюстав (делая великодушный жест рукой, торжественно). О, я не сержусь на нее.

Мажис. Она сама ужасно на себя сердится. Знаешь ведь, какая она. Тактичная, деликатная…

Гюстав (удивленно). Жюстина?

Мажис. Ну конечно. Ты же ее не знаешь. В общем, попробуй это понять. Поставь себя на ее место. Нет-нет, ты обязательно должен зайти к нам в один из ближайших вечеров. Вы с ней поговорите по-хорошему. Ты не считаешь, что так было бы красивее?

Гюстав. Конечно, так красивее. (Вытягивает рукава рубашки, показывая манжеты.) Но как это сделать? Каждый вечер я провожаю Жоржетту до Курбевуа. Потом я там обедаю. Она очень гордая, знаешь. Ревнивая… Ты себе представить не можешь. «Гюстав, если ты солжешь мне хотя бы раз…». Она мне это часто повторяет. Так она представляет себе жизнь. Глаза в глаза. Она мне никогда не простит.

Мажис. Ну, один только вечер… Завтра, после службы… Только на минутку… Ты же успеешь с ней встретиться, с Жоржеттой. Просто скажешь, что у тебя сверхурочная работа, надо задержаться в банке до семи, что шеф тебя попросил. Такое ведь бывает.

Гюстав. Ты, пожалуй, прав, Эмиль. Я приду завтра. Но это в первый и последний раз, Эмиль. Чтобы объясниться. По-человечески…

Из глубины сцены появляется Жоржетта. Гюстав быстро встает и идет к ней. Они уходят.

Мажис. Когда я вам расскажу, что произошло дальше, вы, уж конечно, решите, что я строил козни, подстраивал ловушку. Вовсе нет. Мне было совершенно наплевать на сестру. Там, в кафе, я думал только об одном: избежать сцены по возвращении. Этим двум кровожадным женщинам надо было что-нибудь кинуть в пасть. Я нес им ломтик Гюстава. Пусть сами все улаживают!… Нет, что меня мучило, так это фраза Гюстава: «Я думал, что люблю ее». Он думал, что любит Жюстину. Искренне думал. Телки редко бывают неискренними. До того дня, пока… Значит, если бы он никогда не встретил свою Жоржетту, он дожил бы до ста лет, веря, что то чувство, которое он испытывает к Жюстине, и есть любовь. Счастливый. Довольный. Уверенный в чувстве, которого на самом деле не испытывал. Ведь с этой своей Жоржеттой он как познакомился? Случайно. Он ведь мог ее и не встретить. И, само собой разумеется, есть такие, полно таких людей, которые своей Жоржетты так и не встретили. Которые рассуждают, и решают, и рубят сплеча. Одни говорят: любовь. Другие отвечают: любовь. И все – о разном. Один имеет в виду Жюстину, другой – Жоржетту… А потом, ну вот, Жоржетта, хорошо, очень хорошо, отлично, но если завтра он встретит другую, а потом третью, Адель, Люси, Зоэ… Значит, это и есть любовь? Лестница в темноте, когда не знаешь, сколько ступенек еще осталось, лифт, про который неизвестно, на каком он этаже. Где же то, что всерьез? Где гарантия? Я говорю о любви. И с желанием то же самое. Говорят: с Леа это замечательно. Но что значит это «замечательно»? Все весьма относительно. Вы скажете мне: любовь-то чувствуешь. Лихорадку тоже чувствуешь. Даже без термометра. Тридцать семь и пять – это не тридцать девять и восемь. Вот я и думаю… Как можно узнать про любовь? «Замечательно»… Но замечательно на тридцать семь и пять или на тридцать девять и восемь? Чума, она и есть чума. Рак – это рак. А с любовью как быть? Жоржетта скорее имеет к ней отношение, чем Жюстина, хорошо, согласен. Но это же не мерка. Никакого резона тут нет. Существенного, серьезного. Конечно, когда пытаешься вникнуть в суть. А что за Жоржеттой? После Жоржетты?… Значит, все время надо проверять? Со всеми женщинами? А если все это просто шутка, чудовищная шутка… Хм, если любовь – это только внушение, самовнушение… никогда же не знаешь наверняка. И вот чувство, которое движет миром. Потому что есть люди, ради любви совершающие невероятные вещи. Переезжают, меняют профессию. А все из-за чего? Из-за лихорадки, про которую точно не знают: это тридцать семь и пять или тридцать девять и восемь. Вас от этого мороз по коже не подирает? Жоржетта – хорошо, ничего против не имею. Но я хотел знать, проверить. Подобная любовь, если уж она такая прочная, должна ведь она выдержать маленькое испытание. Малюсенькое. Это была с моей стороны даже своего рода услуга, которую им надо было оказать. Наутро я позвонил. (Делает вид, будто держит в руках телефонную трубку.) Алло, «Труа Картье»? Мадемуазель Жоржетту Блоссар, пожалуйста… Это не личные дела, это от ее матери звонят… У нее только одна мать, мсье. (В зал.) Личные разговоры запрещены. Ну и нравы. (В телефонную трубку.) Алло (зажимая нос, меняя голос), алло, красавица… Не беспокойтесь, это – друг. По поводу Гюстава, он вам сказал, будто его задержали в банке. Позвоните ему туда, не называясь, около половины седьмого, сами убедитесь. В это время ваш Гюстав будет у одной дамочки на улице Боррего. Не прощаюсь, красавица. (Делает вид, что кладет трубку.) Кроме шуток, я надеялся, что их любовь выстоит. На сестру-то мне было плевать, ей-богу. Мной руководил чисто научный интерес. Но они оба здорово меня разочаровали. Гюстав возвратился на улицу Боррего, поначалу, правда, с побитым видом. Взгляд у него часто отсутствовал. Потом, мало-помалу… (Потирая руки, изображает Гюстава.) Однажды я его спросил: «А как же Жоржетта?» – «Слишком это было красиво,» – ответил он. Они поженились, сестрица моя и Гюстав. (Прогуливаясь по сцене, роняет фразы одну за другой.) Они в свое свадебное путешествие отправились в Фонтенбло… Им там понравилось. Вы знаете Фонтенбло? Я там никогда не был… Мне эта природа…

Слева входит Роза. Это толстая флегматичная женщина лет сорока.

Мажис. А вот и Роза. (Нежно, с распростертыми объятиями.)

Роза. Роза. Роза.

Роза. Ну?

Мажис (подходя к ней). Я бежал. В метро толпа была.

Роза (расстегивая блузку, невозмутимо). И что же?

Мажис. Видел китайского попика. Можно было сдохнуть со смеху.

Роза. Посмотри на мою спину. Боюсь, у меня там прыщик.

Мажис (смотря). Нет, ничего такого нет. (Снимает пиджак.)

Роза подходит к правой кулисе и вытягивает раскладную кровать. Устраивает ложе.

Что нового в газете? Ты ее видела?

Роза. На черта она мне нужна.

Мажис. Там холодает.

Роза не отвечает.

Ты не находишь?

Роза. Что?

Мажис. Я сказал, что стало холодать.

Роза. Где это?

Мажис. Да вообще. In the street [3].

Роза. Не заметила.

Мажис (в зал). Ну и характер, доложу вам… (Розе, придвигаясь к ней). Ты за своего Эмильчика очень держишься?

Роза. Так тебе и скажи? (Изучая свой бюст.) Посмотри на мою грудь.

Мажис (льстиво). Ммм.

Роза. Вот какие груди. Многие женщины, между прочим, отдали бы десять лет жизни за такой бюст.

Мажис. Еще бы.

Роза вытягивается на кровати.

(Идет к рампе, снимая галстук, расстегивая рубашку и почесываясь.) Так и соединялись. Поневоле. Когда мужчина и женщина одни в комнате, какое-то ощущение одиночества, от которого никуда не деться, кидает их друг другу в объятия. А если ничего не делать, то вообще перестанешь существовать, растаешь. (Садится, чтобы снять туфли.) И потом, зачем тогда мы здесь? Чтобы разговаривать? Ей это было ни к чему. Иногда я все-таки рассказывал ей что-нибудь. В ответ раздавалось…

Роза (лежа на кровати, поглаживая грудь). Уж лучше тебя слушать, чем быть глухой.

Мажис. Это было восхитительно! Не женщина – пустыня. Ни деревца, ни тени. Это Розе я обязан тем, что сделал открытие: на самом деле в жизни нет ни резонов, ни движущих сил, ничего… И я переехал…

Роза (все еще в кровати, мечтательно). Знаешь, в моем доме свободна одна комната на седьмом этаже. Ты бы снял ее. Мне так будет удобнее.

Мажис. Это было на улице Монторгей. В некотором смысле меня это даже устраивало. Жюстина вышла замуж, я ее стеснял. Она уже убедила мать переехать к сестре, в Mo… Воздух там хороший… Ну и потом – Роза, гостиница дважды в неделю, да еще чаевые, я говорил себе: не по средствам тебе так развлекаться, Эмиль. И разве были какие-то на то причины? Да никаких. Почему я спал с Розой? Потому что меня с ней познакомил приятель, мы с ним работали у Риве. А почему я оказался у Риве? Because [4] Гюстав меня туда устроил. Почему Гюстав? Потому что однажды в метро моей сестрице дверью защемило пальто, а он ей помог. И вот каждый раз, когда я спал с Розой, мне приходилось думать, что меня бы здесь не было, если бы служащий метро не свистнул в свисток. Пошловато, жалко? Убого… А ведь можно было и на этом не останавливаться. Почему тот служащий так заторопился? Почему Гюстав оказался в метро? Он ведь родился в Ньевре. Мог там и оставаться. Вы считаете это причинами, резонами. Эту бредятину, расплывающуюся до бесконечности. Спасибо большое, ешьте сами.

Роза. Ты кончил, Виктор Гюго?

Мажис. Иду, Розочка… (Укладывается рядом с Розой.)

Свет гаснет. Через минуту из темноты слышится голос Розы.

Роза. Скажи-ка, чтобы ехать в Европу, я должна пересесть в Реамюре или в Страсбурге-сен-Дени?

Свет не зажигается. В темноте кровать увозит Розу и Mажиса за кулисы. Вскоре сцена вновь освещается, она пуста, из глубины ее появляется Мажис. За время последующих реплик он наденет туфли, галстук и пиджак.

Мажис. Я жил на своем уровне. Это-то и было замечательно. Я жил своей правдой, тогда еще уверенный, что система – перед нами. (Грозя пальцем.) А на самом деле вовсе нет. Система – над нами… Как сеть. Сеть, натянутая над нами… Нечто похожее на перголу, знаете, беседка из виноградных лоз… И вот она цепляет нас… И мы уже не на своем уровне… Система вытаскивает нас на подмостки. Ну, а на сцене уже все неправда. Мы хорохоримся, ломаемся… И начинаем лгать… по разным причинам. Но именно потому и попадаем в сеть. А иначе оказались бы один на один с самим собой. На это никто из нас не осмелится. Боимся. Потому что там, на дне себя самого – пещера, провал… И вот, цепляемся – и застреваем в сети. А Роза меня увлекла даже под эту сцену. Ни резонов, ни причин больше не было, вообще ничего… Пустыня. Но я тогда был глуп. Своего счастья не понимал. Знаете, что меня погубило? Нипочем не угадаете. То, что я хорошо играл в карты… Нелепо, да… Я же был сущей мокрицей, счастлив был, как мокрица. И вот, позволил себе в шляпу вставить перо. И погиб. Мокрица с перышком… Так еще получилось из-за Эжена, мужа Розы.

Из глубины сцены появляются Эжен и Роза. У нее в руках кастрюля, с которой она не расстанется до конца эпизода. Эжен – грузный пятидесятилетний мужчина.

Эжен. Ну что, Эмиль? Город Париж, приедешь – угоришь?

Мажис (снисходительно смеется). Добрый вечер, Эжен… Добрый вечер, Роза. Как поживаете?

Роза даже не поднимает глаз.

Эжен (хлопая Мажиса по спине). Ох, Мажис, ох, зараза! Ты меня, того гляди, уморишь…

Мажис. Чем это?

Эжен. Да своей манерой обхождения… с Розой. А как насчет доверия, его больше нет?

Mажис (в зал, пока Эжен отворачивается, раскуривая трубку).

Знал он или нет? Мне никак не удавалось понять. (Розе.)

Он знает или нет?

Роза. Про что?

Mажис. Ну, про нас с тобой…

Роза. Тебе-то что? Оставь Эжена в покое.

Mажис. Да я только…

Эжен. Пошли в «Улитку»? В картишки перекинемся.

Mажис. Пошли.

Мажис и Эжен идут в кафе. Их обгоняют гарсон и два клиента. Через некоторое время Роза уходит.

Первый клиент. О, вот и наш чемпион!

Второй клиент (пожимая руку Мажису). Ну-ка, Мажис, приоткройте нам свои козыри. Что у вас там в рукавах?

Первый клиент. Он опять нас общиплет.

Эжен. Ох и зараза, этот Мажис! Он здесь просто ренту собирает.

Мажис явно польщен. Гарсон выкатывает один из столиков на авансцену. Игроки усаживаются. Появляется мсье Бертулле. Его встречают так же горячо, как и Мажиса, но с большим почтением. Бертулле сорок пять лет, он очень жизнерадостен, но ведет себя с достоинством. Приветствую вас, мсье Бертулле.

Второй клиент. Мсье Бертулле.

Бертулле (пожимая руки). Добрый день, господа! Дорогой Мажис! Не беспокойтесь. Я на минутку. Хочу посмотреть, как играет Мажис. (Встает за спиной Мажиса.) Да. У этого молодца свой почерк в игре.

Первый клиент. О, мсье Бертулле знает толк в этом деле.

Бертулле. Знаю, господа. Перед Мажисом я снимаю шляпу. (Мажису, который сделал ход.) Именно так, старик. Ловко.

Второй клиент (первому). Ну что, скоро раскачаешься!

Первый клиент (колеблясь). Подожди, папа. (Решаясь.) Была не была. Баба! (Открывает карту.)

Мажис открывает свою.

Второй клиент (восхищенно). Ну и ну…

Эжен. В гробу он видал чужую даму, у него своя есть, нашел, чем испугать.

Некоторое время играют молча.

Первый клиент. Мсье Бертулле, о чем говорят в министерстве?

Бертулле. Ждут выборов.

Гарсон (одобряя Мажиса). Красиво!

Второй клиент. А эти Объединенные Нации, между нами говоря, что вы о них думаете?

Бертулле. Есть свои «за» и «против».

Второй клиент. Именно так я и думал.

Мажис (торжествуя). А напоследок – получите десятку.

Эжен. Ах, зараза, опять все забирает.

Бертулле. Да, Мажис – это человек!

Игроки фыркают. Пока они расплачиваются с гарсоном, Мажис выходит к рампе.

Мажис (зрителям). И я, как полный кретин, не видел опасности. «Мажис – это человек». Я надувался от гордости. Считал, что вот теперь начинаю жить. А ведь это была угроза. Бедствие. Все хорошо в меру. Только раз позволь себе зайти чуть дальше, и уже не знаешь, где остановишься. Вспомните Наполеона.

Бертулле (подходя к Мажису, беря его под руку). Дорогой Мажис…

Мажис. Да, мсье Бертулле.

Бертулле. У меня сейчас гостит дядя, фининспектор из Монтобана. Он любит карты, но терпеть не может играть в кафе. Старый домосед. Не любит суеты. Вот и приходите завтра играть к нам. Да, да, я настаиваю. Доставите удовольствие мадам Бертулле.

Во время этой беседы Эжен и двое игроков уходят. Гарсон убирает со стола и тоже удаляется. Бертулле поворачивается к столу, кладет карты, расставляет стулья. Мажис в задумчивости стоит на авансцене. Пока он будет говорить, последовательно появятся мадам Бертулле, дядюшка и три дочери Бертулле: Гортензия, Люси и Шарлотта. Мсье, мадам Бертулле и дядюшка устраиваются за первым столом, берут свои карты и собираются с мыслями. Спиной к зрителям сидит мадам Бертулле. Три девицы устраиваются за другим столом, чуть подальше. Гортензия кладет колоду.

Мажис. Я иду туда. Здорово польщенный, надо сказать. Их в квартале знали. Мадам Бертулле и ее выводок. (Называет девиц по мере того, как они рассаживаются за столом.) Гортензия, Люси, Шарлотта. (Садится за первый стол.)

Игра тут же начинается.

Гортензия (за вторым столом). Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Важная новость.

Дядюшка (в нерешительности). С чего бы мне пойти?

Гортензия. Пять, шесть, семь. Брюнетка…

Бертулле. Ну так что, дядя?

Дядюшка (сварливо). Тише! Нечего меня дергать! Если я пойду так, а у него валет? (Мажису, подозрительно.) У вас нету валета?

Мажис. Хе-хе. Это смотря по обстоятельствам…

Дядюшка (зло). Это, знаете, не ответ. Но у вас его не может быть. (Открывает карту.)

Мажис (открывает свою). Валет!

Дядюшка. Господи боже мой! Но у вас не могло его быть на руках.

Мажис разводит руками, как бы извиняясь.

Это ненормально. Нет, так не играют. Я беру назад свою карту…

Мажис. Простите…

Дядюшка. Надеюсь, вы не станете учить меня правилам. Я уже тридцать два года служу в Управлении…

Бертулле делает знак Мажису смириться. Мажис соглашается.

Мажис (в зал). Однако… Интересно же они играют у себя в Монтобане.

Гортензия. Четыре, пять, шесть, семь. Ты встречаешься с красивым юным блондином.

Дядюшка (зло). Но женится он на другой! (Открывает карту.) Моя взятка.

Мажис встает, игра за обоими столиками продолжается. Из правой кулисы появляется Роза. Когда Мажис подходит к ней, она уже у двери.

Мажис (Розе). Нет, сегодня вечером я никак не могу. Иду к Бертулле.

Роза (безразлично). Опять? Ах, козел, это ты из-за трех курочек туда идешь? Как бы тебя там на части не разорвали. У тебя все пуговицы на месте? Покажись-ка. (Тянет за одну пуговицу пиджака, она отрывается.) Ну-ка, Жак, скидавай пиджак.

Мажис снимает пиджак. Роза пришивает пуговицу.

Мажис. Вот у Розы нет резонов. А у Бертулле они по всем углам шастают. Я созрел для приключений. Но стоит только задуматься о резонах, тотчас же тебя тоска охватит, и – конец приключениям. Вот счастлив человек, но когда он ищет резоны этого своего счастья, то понимает, что они не состоятельны. Я ведь мог заболеть, потерять место, а сбережений – никаких. Страшно. Начинаешь хлопотать, ищешь чего-то другого – приключений… Даже когда попадаешь в систему, задумываешься, надолго ли? И опять страшно. Я говорил себе: ну вот, Роза, хорошо, согласен, самая красивая задница в квартале, безусловно, у нее, но ведь это тянется уже два года, хватит, так дальше оставаться не может… Но где написано, что не может? Эйфелева-то башня остается, не так ли? (Идет к Розе, она протягивает ему пиджак.) Хм, а булыжник, интересно, останется?

Роза (безмятежно). Какой булыжник?

Мажис (возвращаясь к столу у Бертулле, ворчит). А булыжник-то… (Усаживается, продолжает игру.)

Дядюшка. Пики, взятка моя.

Мажис. Бубны, моя.

Из глубины сцены появляется мсье Раффар; он импозантен, сдержан, красив.

Мадам Бертулле (первая увидела его). Мсье Раффар! Бертулле (поднимается, очень взволнованно). Мсье Раффар!

(Мажису, быстро.) Мой начальник отдела… (Раффару.)

Вот это сюрприз, так сюрприз.

Раффар. Хороший, надеюсь?

Бертулле.– Восхитительный, мсье Раффар. Восхитительный, да и только!

Раффар. Мадам Бертулле, мое почтение. Цветете, как вешняя роза.

Мадам Бертулле (смущенно). Мсье Раффар!

Раффар. Я был неподалеку. И подумал, что надо бы слегка поухаживать за очаровательной мадам Бертулле.

Бертулле с супругой (хором, восторженно). Мсье Раффар!

Раффар. Знаете, Бертулле, вам надо себя вести безукоризненно. Если вы когда-нибудь будете невнимательны к этой прелестной милой женщине – я начеку.

Мадам Бертулле. Ах, мсье Раффар, вам палец в рот не клади.

Раффар. У вас игра. Я не хочу мешать.

Бертулле. Да что вы! А… может, и вы? Я знаю, что вы большой любитель.

Раффар (.грозя пальцем). Вижу, вижу, Бертулле, знаете мои слабые струнки…

Бертулле. У нас как раз гостит наш дядя из Монтобана,

фининспектор.

Дядюшка. Очень польщен, мсье.

Раффар. Нет, это я польщен.

Бертулле. Наш друг Мажис…

Раффар (покровительственно). Мсье…

Бертулле. У нас подобрались четыре довольно сильных игрока. Партия обещает быть интересной.

Раффар. А мадам Бертулле? О, я хотел бы видеть ее с картами в руках.

Мадам Бертулле. Но я так плохо играю.

Раффар (хитро поглядывая на нее). Красивая женщина всегда слишком хорошо играет. Она смотрит на вас. Вы в смятении, рассеянны, млеете. И забываете о своих картах. Не решаетесь играть на скромных трефах, играете на червах, сердцами играете, чтобы ей понравиться…

Дядюшка. Это непорядок, такая система.

Раффар. У меня такая система. Удовольствия – это по мне, восторги упоенья – по мне… горячая голова… Правда, мадам Бертулле?

Мадам Бертулле (которую Раффар начинает раздражать).

Если угодно, мсье Раффар.

Гортензия (Мажису). Да оставьте их, мсье Мажис. Идите к нам. Молодежь составит рами.

Мажис с загоревшимся лицом встает, Раффар занимает его место и сдает карты.

Мажис. «Молодежь составит рами…» Я и правда был их ровесником… Только мне это в голову не приходило… «Молодежь составит рами…» (Не знает, радоваться или плакать.) Как в старом заброшенном саду, за высокими стенами… В самой глубине – родник… Маленький такой источник… Будто дверь распахнулась… Молодость… Молодые… «Молодежь составит рами…» (Поворачивается, идет к девушкам. Садится.)

Гортензия раздает карты.

(Оживляется.) Ай-ай-ай! Пиковый король!

Девушки смеются.

Бертулле (из-за другого стола). Ну что, порядок в младших классах?

Мажис (приподнимаясь и балаганя). Порядок. (Садится.) И трефовая дама! Пусть бы она мне досталась. Иди ко мне, моя холёсяя куколка.

Девушки хохочут.

У меня как яз коелек, к котоему ей хочется. (Поет.) Если ты хочешь, чтоб я был счастлив, та-та-та-та-та-та-та-та-та!

Гортензия (удивлена и смеется). Мсье Мажис!

Мажис (очень увлеченный). Мадемуазель Шарлотта, вы знаете анекдот про овернца? Ну, гуляют два овернца, и вот один из них видит машину, на номере которой написано: «СШ». Он спрашивает своего друга: пошлушай, ШеШе, это што жначит? А друг ему: шумашедший, это Шоединенные Штаты.

Девушки смеются, Мажис смеется как безумный и не может остановиться. В наступившей тишине слышен только его смех. На него глядят из-за другого столика.

Мадам Бертулле (Раффару, извиняясь). Они такие шумные.

Раффар. Оставьте их, мадам Бертулле. Возраст у них такой. Скоро им будет не до забав. (Мажису.) Браво, юноша! Вы – весельчак. Мне это нравится. Мне нравится, когда молодежь веселится. Грустный молодой человек, скажу я вам, это больной молодой человек. (К мадам Бертулле.)

О, были времена, когда я редкий вечер обходился без смокинга. И поверьте, я пользовался успехом. Мне улыбались прекрасные женщины, мадам Бертулле. (К Бертулле, конфиденциально.) Скажите, Бертулле, этот молодой человек, он компетентен?

Бертулле. О, очень компетентен, мсье Раффар. Очень серьезный молодой человек.

Раффар. Вы ведь знаете, что Жоливе совсем плох. Я был у него в больнице в прошлое воскресенье. Да, сказал я себе, через две-три недели у меня будет вакансия. Можем предложить этого молодого человека. Он мне нравится.

Бертулле (поднимается, он очень взволнован). Мажис!

(Раффару.) Вы разрешите?

Раффар (галантен, как Людовик XIV). Ну разумеется…

Бертулле. Дорогой Мажис, вы слышите… Мсье Раффар берет вас под свое крылышко, он представит вашу кандидатуру в министерстве.

Мадам Бертулле. Уважение… пенсия… Надо это отметить… Шарлотта, сходи-ка за анисовой!

Шарлотта идет к буфету.

Шарлотта (издалека). Мсье Мажис, помогите мне принести рюмки!

Мажис подходит к ней. Шарлотта смотрит на него, улыбается. Он обнимает ее, целует в губы.

Занавес

АКТ ВТОРОЙ

Декорация та же.

Кассовый аппарат убран. Большой стол остался на сцене. Поставлены кресла для Председателя суда и Прокурора. Справа исчезло кафе. Правая часть сцены сейчас представляет собой мещанский интерьер. Кресла, стулья, довольно большой комод. Начало коридора, наискось – входная дверь и вешалка. На правой стене – вид Константинополя. Когда поднимается занавес, Мажис сидит в кресле на авансцене. Он в домашних туфлях, читает газету. Гортензия сидит поодаль и вяжет. Через некоторое время Мажис складывает газету, встает.

Мажис (в зал). Я оказался женатым. На Шарлотте?… Да нет, скорее, на Гортензии, самой старшей, женился вроде как по старшинству… Родители ведь всегда проницательны… Инстинкт, само собой, работает… Супруги Бертулле правильно сообразили, что меня интересует одна из их дочерей. Только вот порядковым номером они ошиблись… Поговорили с Гортензией. Она сказала «да». Подите-ка выпутайтесь тут. Да ведь в конце концов… Шарлотта или Гортензия… Мне надо было проникнуть в их мир, однажды для меня приоткрывшийся… Проникнуть. И устроиться там навсегда… Какая разница, с кем это выйдет, с Шарлоттой или Гортензией… Любая дверь хороша… Я и в министерство устроился. Совсем другой мир, но тоже мне понравился. Не скажу, что работа этих министерств ни к черту не нужна, нет, нет, конечно, нужна, но кому и зачем она нужна, непонятно. И это здорово успокаивает. Никакой ответственности… Хозяина нет. То есть, не ясно, кто это, кто именно, даже приблизительно… Ну Раффар, положим. Но ведь платит-то не он. Улавливаете нюанс? На мой взгляд, было бы гораздо лучше, если бы все-все были государственными служащими. Вы скажете: кто же будет работать? Но ведь люди не работы ищут, им нужна должность, положение, наконец, место, куда можно приходить по утрам… Можно было бы просто давать им что-нибудь переписывать… Итак, министерство, женитьба, свадебное путешествие в Монтлоньон (департамент Уаза, адресок дал Раффар), новая квартира. О, как мне все это надоело. Все, о чем мне еще придется вам рассказать. Я ведь о душе своей собирался поговорить. А закопался в квартирных перипетиях. Плевать я хотел на эту квартиру. Впрочем, что я за околесицу несу? Квартира была на Провансальской улице. Четвертый этаж… Без лифта… А вот и семейство пожаловало…

Из глубины сцены появляются Бертулле, мадам Бертулле, дядя из Монтобана, Шарлотта, Люси и Жозеф.

Все толпятся, поздравляют и целуют друг друга. Следующие фразы они произносят одновременно.

Бертулле. Ну как, голубки?

Мадам Бертулле. Здравствуй, Эмиль.

Мажис. Здравствуйте, тестюшка, здравствуйте, тещенька…

Гортензия. Дай мне шляпу…

Шарлотта. Ах, ты все-таки купила желтые занавески…

Люси. Знаешь, Жозефа повысили.

Гортензия. Не может быть?!

Мадам Бертулле. У тети Элен фиброма. В ее возрасте.

Бертулле. Вот и со мной то же самое. Утром думал, что заболел-таки гриппом.

Мажис. Жозеф! Какой радостный сюрприз!

Гортензия. Да, у нас в квартале грипп.

Мажис. Дядюшка! Поцелуемся…

Дядюшка (он в плохом настроении). Привет, привет!

Бертулле. Я сказал ему: хотите знать, как я отношусь к вашим угрозам? Я смеюсь над ними, мсье, смеюсь. Ха-ха-ха!

Мажис. Ну и отшили вы его!

Мадам Бертулле. Живем-то один раз… в конце концов.

Гортензия. Нет, я купила их в «Бон Марше».

Мажис (отделяясь ото всех и показывая на Жозефа). Жених Люси, Жозеф. Служит в Железнодорожном ведомстве.

Бертулле (тоже отделяется, гордо). Семья государственных служащих! Мы – семья государственных служащих! (Напевает.) Где может быть лучше, где может быть лучше, где может быть лучше, чем в министерстве…

Мадам Бертулле. Ох этот четвертый этаж! Где силы взять…

Мажис (переобуваясь). Возьмите, тещенька, возьмите. Только не все забирайте.

Дядюшка (он сел за стол и ковыряется в тарелке с печеньем). Чего?

Мажис. Это я не вам, дядюшка.

В глубине сцены женщины усаживаются за стол. Гортензия разливает кофе.

Жозеф (подходит к гравюре, висящей на стене справа).

Смотри-ка. Это у тебя вид Константинополя? Босфор…

Мажис. Тебе он знаком?

Жозеф. Еще бы! Я чуть там не родился. Мой отец нашел работу в Константинополе. Незадолго до моего рождения. Потом из этого ничего не вышло. Пустяк какой-то помешал, а то был бы турком…

Мажис. Ну-ну…

Жозеф. Я часто жалел об этом. Мне бы очень там понравилось. А теперь все кончено. Ататюрк много вреда наделал. Никакой экзотики. Шиш-кебаба и то не найдешь.

Мажис (насмешливо). Бабы не найдешь? А что же они там делают по воскресеньям, после обеда?

Бертулле (подойдя к ним). Чертов Эмиль, он за словом в карман не полезет.

Жозеф (настырно). Ты меня не так понял, Эмиль. Шиш-кебаб – это блюдо у них такое, турецкое. А ты знаешь, что теперь надо говорить «Истамбул»? Скажи только «Константинополь», и тебя тут же расстреляют.

Мажис. Да ну?

Жозеф (серьезно). Да. У них там крутой нрав.

Дядюшка. Ну так что? Сыграем партию?

Мажис (оживляясь). А как же! Затем и собрались. (Идет за картами к комоду, расставляет стулья вокруг первого стола.) Вот это для вашего виста… (Идет ко второму столику, кладет колоду карт и говорит, немного изменяя голос.) А молодежь составит рами…

Шарлотта (оживляясь). Да, да. Рами.

Бертулле (Мажису). Вот так, Эмиль. Сюда, мой мальчик! Надеюсь, вы не собираетесь растрачивать свои таланты на рами?

Мажис. Но молодежь…

Бертулле. Предоставьте молодежь молодежи.

За первым столом уже устроились мадам Бертулле, Бертулле и дядюшка.

Дядюшка. Ну, начали, что ли?

Мажис. Пусть Жозеф с вами сыграет.

Дядюшка. Жозеф. А разве он умеет играть? С ним так только, карты бросать можно.

Шарлотта. А для рами он вполне подойдет.

Мажис растерян, подходит к первому столу, садится.

Бертулле. Давайте начнем. Покажите-ка нам, на что вы способны.

Мажис (делая последнюю попытку). Гортензия, ты не хочешь играть?

Гортензия. О, рами, это мне не по возрасту.

Мажис (взбешенный). Я тебя не о рами спрашиваю.

Начинается игра за обоими столами. За вторым столом смеются. Мажис оборачивается, с тоской смотрит на них.

Дядюшка (делает ход). Беру!

Бертулле (Мажису). Будьте внимательны. Он все забирает.

Мажис (в зал). Это справедливо? (Возмущенно.) Нет, справедливо это? Зачем я женился? (Взглянув на второй столик.) Чтобы забраться туда, в это яйцо. Молодежь… Рами… Но яйцо уже недоступно. А я снаружи. Исключенный. Отвергнутый. Женатый и теперь никому больше не интересный. Заброшенный за шкаф… Вместе с дядюшкой… (Зло.) Теперь настала очередь Жозефа…

Шарлотта (за вторым столом). Фант, Жозеф! Вы мне должны один фант. Что же мне его заставить сделать?… Поцелуйте меня в лобик.

Жозеф целует. Шарлотта и Люси смеются.

Мажис (встает). Впрочем, я сделал еще одну попытку…

Вдалеке слышны фанфары. Шарлотта идет к двери. Фанфары звучат громче.

Шарлотта. Там кортеж…

Дядюшка. Закрой дверь. Это меня отвлекает.

Повернувшись, Шарлотта оказывается нос к носу с Мажисом, подошедшим к ней.

Мажис. Поцелуй меня.

Шарлотта. Что это с тобой?

Мажис. Ты что, не можешь меня поцеловать?

Шарлотта колеблется, потом быстро целует его в щеку.

(Жалобно.) Не так… Шарлотта… Как раньше… (Хочет обнять ее.)

Шарлотта (пытаясь высвободиться, сдержанно). Оставь меня… Оставь меня… Тебе не стыдно? Вот скажу Гортензии.

Мажис. Дай мне твой платок…

Шарлотта (удивленно). Мой платок? Зачем тебе?

Мажис. На память.

Шарлотта (помолчав). Ты мне противен.

Мажис. Дай мне его. (Ему удается завладеть ее платком.) Шарлотта (вгрызаясь, очень громко). Отдай мне этот платок!

Бертулле (издали, весело). Ссорятся.

Шарлотта (подходя к семейству). Он отнял у меня платок.

Бертулле. Ну и что? Это шутка. Он тебе его отдаст. Ты что думаешь, платков у него нет? А, Эмиль?

Шарлотта (все еще вне себя). Ему не платок нужен. Он хочет, чтоб у него было что-нибудь мое. Он сам это сказал.

Гортензия (сваливаясь с небес на землю). А почему именно платок?

Шарлотта. Он все время меня мучает. Подлавливает. Гнусные предложения делает.

Мадам Бертулле (вставая). Предложения?…

Бертулле. Ну и дела, этого уж я вынести не могу.

Дядюшка (продолжая игру). Моя взятка.

Жозеф. Платок? Как не стыдно!

Люси. Не вмешивайся, болван.

Мадам Бертулле (с горячностью). Я же тебе говорила, Гастон, надо было навести справки. Прежде чем отдавать свою дочь…

Мажис. И все это из-за платка. Какая пошлость!

Дядюшка достает платок, сморкается. Все смотрят на него.

Бертулле. Да ладно, Эмиль. Отдайте платок, и не будем больше об этом.

Мадам Бертулле. Ну уж нет. Я и минуты не останусь в этом доме. Моя дочь! Предложения. Бедная Гортензия, иди ко мне, моя девочка…

Гортензия. Да что ты, мамочка. Ты же знаешь, какая у нас Шарлотта. Вечно она что-то воображает.

Шарлотта. Я воображаю?

Мадам Бертулле. Конечно. Ты к нему приставала, я уверена.

Шарлотта. Он хотел поцеловать меня…

Дядюшка (протестуя). Нет, это не игра.

Мадам Бертулле. Пойдемте, дядюшка.

Гортензия (выходя с матерью). Мама, это же смешно…

Семейство уходит. Бертулле, прежде чем уйти, оборачивается к Мажису, разводя руками. С этим же самым жестом Мажис подходит к рампе.

Мажис (зрителям). Вот так!… Думаете, Гортензия хоть раз со мной об этом заговорила? Устроила мне хоть одну сцену из тех, что так нравилось устраивать моей бедной матушке? Ничего подобного… Молчание… Гробовое… Это у них так принято было, у Бертулле. К неприятному больше не возвращались. А я на стенку лез от тоски. Да-да, именно от тоски… Хотя она мне нравилась, Гортензия… Красивая женщина… Но ее будто не существовало. Она, мебель, салфеточки… Полено, бревно… Ну, пустое место… Часть моего сна… У меня коллега был в министерстве, так его на службе сон разбирал. Только к шести часам он начинал оживляться. А я – наоборот. (Берет шляпу, идет в глубь сцены.) И вот я вернулся к Розе. Почему? (Делает неопределенный жест.) Откуда я знаю.

На последних словах слева входят Роза и Эжен. У Розы в руках – блузка и утюг. Она располагается за столом на втором плане. Эжен, на руке у него – пиджак, берет газету, оставленную Мажисом и разворачивает ее.

Тьфу, черт, там же был Эжен. Это я совсем упустил из виду…

Эжен (поворачиваясь к Мажису). Мажис!

Мажис. Здравствуйте!

Роза (продолжая гладить). Здравствуй!

Эжен. Да входи же. (Начинает смеяться.) Чертов Мажис! Уже? (Смеется, потом замолкает.)

Роза, склонившись над утюгом, смотрит на Мажиса.

Мажис. Так мы и смотрели друг на друга. Все трое. А между нами была какая-то яма, откуда поднималось ощущение собственного ничтожества, стыда…

Эжен (машинально повторяя). Чертов Мажис…

Роза отставляет утюг. Смотрит на блузку, держа ее на вытянутых руках.

Роза (Эжену). Ты собирался прогуляться?

Эжен. Раз надо… (Медленно надевает пиджак.)

Роза поскребывает в углу рта. Мажис смотрит в сторону.

Но куда же мне пойти? В «Улитке» в этот час обычно никого нет.

Роза (раздраженно). Ну и что. (Смягчаясь.) Я же не говорю,

чтобы ты шатался часами.

Эжен (делает шаг, потом Мажису). Привет! Если не увидимся.

Мажис. Привет!

Эжен (у двери). Так я ухожу?

Роза (Мажису, подумав). В следующий раз пойдем в гостиницу. Эжен любит удобства. Не стоит его беспокоить. (Подходит к двери слева.) Ты идешь или нет?

Мажис (догоняя ее). Розочка…

Они уходят в левую дверь. Мажис на ходу снимает пиджак, но почти сразу же возвращается.

(Очень непринужденно.) На этот счет, кстати, я кое-что усек. Если верить системе, то любовь – это чувство неуправляемое. И желание тоже. Что такое желание? Фестон. Пена. Вьюшка. Оно приходит и уходит. Это дело такое, очень капризное. Вот сегодня вечером, вернувшись со своей дамой, вы будете заниматься любовью? Не обязательно. То есть, это как выйдет… Во всяком случае, вам в голову не придет себе командовать. Тьфу черт (смотрит на часы), уже двадцать минут первого, пора… Комиссар полиции вас будет заставлять, так вы и то воспротивитесь. Ведь правда? Вы скажете ему: «Минуточку! Желание приказам не подчиняется». Нет? Я думаю, приступом это не берется. Так! Тогда, пожалуйста, попробуйте мне объяснить, как это получалось, что Роза говорила: «В четверг, полседьмого…», и в четверг, в шесть тридцать, ну, в шесть сорок, бах! мы занимались любовью. По заказу! Как будто на этот раз подчинялись комиссару полиции. Как в коммерческих делах: вы мне доставите товар к шести тридцати в четверг. По заказу, тут другого слова не подберешь. И со всеми так. Я расспрашивал. Если у вас с женщиной вся жизнь впереди или хотя бы две недели, вы не торопитесь. А вот если у вас – полчаса, так и пожалуйста. Вы скажете, да ну, это же очень легко объясняется, это случай, а случая не упускают. Не возражаю. Но что такое случай? Веленье судьбы. Приказ. Предписание. И желание тут как тут, подчиняется. А как же аксиома? Желание-то ведь неуправляемо. Управляемо, и еще как. Да хоть в Париже, каждый день это видно на каждом шагу. (Поворачивается, смотрит в глубь сцены.)

Там появляется Гортензия. Она выкатывает кроватку с младенцем.

Потом у нас с Гортензией появился ребенок… Девочка… Беатриса… Беатриса! Ну и имечко. Теще так заблагорассудилось… Хотя семья благодаря этому со мной помирилась… (Замученным голосом, пока те, кого он перечисляет, входят.) Папа, мама, Люси и Жозеф, теперь женатые… Нет, Шарлотты не было. Она больше не приходила.

Мадам Бертулле. Дорогой Эмиль!

Мажис (хмуро). Здравствуйте, мама.

Бертулле. Привет, старик!

Семейство тут же склоняется над кроваткой.

Мажис. Видели? Без слов, без объяснений. Платочек-то зарыт. Так боялись о нем вспоминать, что просто забыли.

Бертулле (склонясь над кроваткой). Агу-агу-агу.

Мадам Бертулле. Она улыбается совсем, как Эмиль.

Бертулле. Ату! Агу! Идет коза рогатая за малыми…

Люси. Папа, ты ее разгуляешь.

Жозеф (подходит к гравюре и говорит тоном сведущего человека). Ах, Константинополь…

Мажис (угрюмо). Да, Константинополь…

Жозеф (поглядев на жену, берет под руку Мажиса). Знаешь, чего бы мне хотелось хоть разочек? Переспать с турчанкой. О, это должно быть сногсшибательно. (С несчастным видом.) Только вот случая не представилось.

Мажис. Еще успеешь…

Жозеф (снова поглядев на жену). О, теперь…

Семейство Бертулле собирается уходить.

Мажис (подходя к ним). Как? Вы уже уходите?

Мадам Бертулле. Зять, который задерживает тещу, где это записать?

Мажис. Такую тещу, как вы, мама…

Гортензия. До воскресенья… (Уходит, увозя кроватку.)

Семейство Бертулле уходит в другую сторону.

Мажис. Затем однажды, когда я вернулся из министерства… Гортензия (входя). Угадай, кто приходил сегодня? Не угадаешь. Виктор Дюгомье.

Мажис. Дюгомье?

Гортензия. Сын Дюгомье, ну, ты знаешь. Я тебе о них говорила. Наши бывшие соседи. Отец потом умер, а Виктор уехал в Индокитай. Вот он вернулся… Представляешь, как я удивилась. (Рассказывая об этом, она волнуется несколько больше, чем следует.)

Мажис. Ах ты! Из Индокитая приехал? Пари держу, что он малость пожелтел…

Гортензия. Почему пожелтел?

Мажис. Да все, кто был там, известное дело, оттуда желтыми возвращаются.

Гортензия. Но он вовсе не желтый.

Мажис. Ладно. Я просто хотел сказать… (Выходит на авансцену, садится, стаскивает туфли, надевает тапочки, снимает галстук.)

В это время входит Дюгомье. Он вешает свою шляпу на вешалку, готовится вступить в разговор.

(Поднимаясь.) И вот, в следующее воскресенье… (Присоединяется к Дюгомье и Гортензии.)

Дюгомье. О, как тяжело было уезжать, отрываться от родных мест. (Энергично.) Но это было необходимо. Здесь я не мог найти хорошей работы, здесь не было применения моим способностям. Метрополия этим не богата. Дела мелки, барыши невелики, размаха нет. Там все совсем по-другому… И все равно, когда я увидел, как французский берег постепенно исчезает за горизонтом… (Бросает взгляд на Гортензию.) Когда я подумал обо всем, что оставляю, – семью, привязанности, самые для меня дорогие…

Мажис. Но, мсье Виктор, разве вы мне не говорили, что отплывали из Генуи…

Дюгомье. Да… А почему вы об этом спрашиваете?

Мажис. Хм, в Генуе – и берега Франции.

Дюгомье. Ну, просто так говорится.

Мажис. Ясно… (Снова подходит к рампе, жестом призывая публику обратить внимание на нелепость объяснений Дюгомье.)

За его спиной Гортензия наливает кофе Дюгомье. Они смотрят друг на друга.

(В зал.) Нет, сначала у меня не было подозрений. Никаких. Может, это и глупо, но их не было. Ну, конечно, я догадался, что он когда-то, еще до Индокитая, был влюблен в Гортензию. И она в него, разумеется. Они, должно быть (паясничая) амменялись посэлуями. Мне так даже понятнее стало, почему она пошла за меня. Вероятно, отчаялась ждать, решила, что этот желтенький никогда не вернется. Она, конечно, теперь жалела. Я был совсем не в ее духе. Ну, а потом, ясное дело, – этот Дюгомье со своей любовью вбил себе в голову черт знает что насчет Гортензии. Мадонна, куколка, венец творенья… Меня он держал за олуха, это было очевидно… Видеть, что твоя куколка – первый сорт – замужем за олухом, наверно, ему было больно, не сомневаюсь, поставьте себя на его место… Тоска. А счастье было так возможно… Я развлекался, дразня их. (Поворачивается к Дюгомье и Гортензии.)

Дюгомье (светски). О, как я люблю ампир.

Мажис (насмешливо). Дело вкуса. А я больше люблю вампиров. Хе-хе-хе.

Дюгомье и Гортензия обмениваются взглядами.

Гортензия (смущенно). Вот, Виктор, видишь… Эмиль у нас за словом в карман не лезет.

Мажис (смотря на маленький пакетик). Хм, а это что за кулечек?

Дюгомье. Засахаренные каштаны. Я не забыл, что они очень нравились Гортензии.

Мажис. О, как это деликатно. Сама деликатность. Прямо-таки деликатес. Засахаренные каштаны. (Берет один и кладет себе в рот.) М-м-м! Люди скромного достатка очень любят каштаны в сахаре. Недешево стоит, а? Да, вы можете себе это позволить, мсье Виктор.

Дюгомье едва сдерживается.

Так рассказывайте же, мсье Виктор, рассказы о путешествиях редко бывают неинтересными.

Дюгомье (любезно). О чем бы вы хотели услышать?

Мажис. Как там, в Индокитае, насчет кралечек, а? Вы-то уж без них не обходились, я уверен.

Дюгомье (как ошпаренный). Что вы, вовсе нет…

Мажис. Ну! В такой ситуации приходится брать то, что под руку попадается. Разве нет, мсье Виктор?

Дюгомье. Уверяю вас…

Мажис. А у желтых женщин кожа не сальная? (Опять берет один засахаренный каштан, потом хватает еще несколько штук. В зал.) А то я еще деревенщину корчил. Вот что его из себя выводило. (К Дюгомье.) Елки-палки, никак я своей трубки не найду. Ох, трубчонка моя! Ой, да не ерзайте в кресле, мсье Виктор. Ей-же-ей, хорошая трубочка…

(Берет еще один каштан, потом, обернувшись к Гортензии.) Ты будешь дуться на меня, моя козочка. Я все слопал. Правда, их и было-то не густо. О, это не упрек, мсье Виктор…

Дюгомье (вне себя). Зовите меня хотя бы Виктор!

Мажис. Что вы, как можно, мсье Виктор…

В отчаянье Дюгомье опускается в кресло.

Мажис (выходит к рампе, в публику). Не то чтоб у меня были подозрения… (Продолжая говорить, он надевает туфли, галстук, берет шляпу.) Я, конечно, заметил, что время от времени он заходил, этот Дюгомье, и в мое отсутствие тоже, под вечер. По вторникам он задерживался у себя на службе и потому в пятницу, после обеда был свободен. Мне казалось, что у них дело не заходит дальше сантиментов. Признанья, сожаленья, фантазии там всякие. Роза меня заставила серьезно задуматься. Однажды она сказала: «А этот твой Дюгомье, он еще спит с Гортензией?» У Розы, как всегда, все просто. Ну-ну, сказал я себе. И вот в пятницу, под предлогом зубной боли, я ухожу из министерства в три часа и возвращаюсь… (Оборачивается и на цыпочках идет к двери. На полдороге прижимает палец к губам, показывая публике на шляпу Дюгомье.) Шляпа! Безобидная шляпа. (Поднимает указательный палец вверх.) А под ней адюльтер! (Смотрит в замочную скважину.)

Дюгомье с чашкой кофе в руках, Гортензия штопает носки.

Дюгомье. Мать меня тревожит. Слаба она стала.

Гортензия. Возраст такой. Мама тоже жалуется.

Дюгомье. Наверно, мне надо отправить ее в Швейцарию. Она часто о тебе расспрашивает… Ты ей нравишься.

Гортензия. Я обязательно к ней зайду на днях.

Дюгомье. Ей будет приятно…

Мажис оборачивается к залу, жестом показывает: да нет же, ничего не происходит.

Бедная мама… Ее мечта была, чтобы мы поженились. Гортензия. Не надо об этом говорить.

Дюгомье (оживляясь). Почему? Пора наконец и поговорить. Твое замужество было ошибкой.

Гортензия. Быть может. Но она совершена.

Дюгомье. Не можешь же ты оставаться с этим типом. Он – сама тупость и грубость.

Гортензия. Ты его не знаешь.

Мажис пожимает плечами, подходит к рампе.

Мажис. И больше ничего… Как я и думал. Пенки. Всплески… Ну и забавные встречаются на земле экземпляры… Через три недели я все-таки, для очистки совести, еще раз проверил.

Дюгомье подошел к Гортензии, держит ее за руки. Мажис возвращается к замочной скважине.

Дюгомье. Но я люблю тебя. Я не переставал тебя любить. Там, в Индокитае, твой образ не покидал меня.

Заинтересованный, Мажис, не оборачиваясь, подтаскивает табурет и устраивается на нем у замочной скважины.

Гортензия. И я тебя люблю.

Дюгомье. Почему же ты меня недождалась?

Гортензия. Я думала, что ты забыл меня.

Дюгомье. Забыть тебя!

Дюгомье уводит Гортензию к нише в правой кулисе, в которую вделана кровать. Он опускает ее. Гортензия садится. Дюгомье встает перед ней на колени, берет ее лицо в свои ладони.

Дорогая моя…

Гортензия вытягивается на кровати. Дюгомье склоняется над ней, целует. Пауза.

Мажис (возвращаясь к рампе, в публику). Поначалу мне было интересно… Да… Я думал, что почувствую себя задетым… Вовсе нет… Только с течением времени… И то только из-за безмятежности, написанной на их физиономиях. Счастливые, довольные. Гортензия даже толстела на радостях, по-моему… Это раздражало меня. Поставьте себя на мое место. За версту было видно, что она без меня прекрасно обходится… А за их непроницаемыми физиономиями… Тогда я решил, что настала моя очередь. (Поворачивается к Дюгомье и Гортензии, которые уже сидят в креслах.) Вам пора жениться, мсье Виктор. Разве это жизнь? Я еще вчера Гортензии это сказал, когда мы спатеньки легли. Правда, Гортензия?

Дюгомье (уязвлен, но иронизирует). Слишком вы участливы, Эмиль.

Мажис. Возьмите, к примеру, меня. Каждый вечер, ложась в постель, что я там обнаруживаю? Прелестного цыпленочка, мою Гортензию. Разве не приятно?

Дюгомье (с отчаяньем поглядев на Гортензию). О, не сомневаюсь.

Мажис. Предположим, во мне пробудилось желание. Пожалуйста. И без хлопот.

Дюгомье. Умоляю вас, без подробностей! (Спохватываясь.) Вы же говорите с холостяком…

Мажис. А так-то что остается? Идти, несчастному, среди ночи одевшись, вылавливать на панели дамочку, у которой еще дурную болезнь подцепишь.

Гортензия с беспокойством смотрит на Дюгомье.

Дюгомье. Позвольте! Дамочка с панели, как вы изволили элегантно выразиться, это не для меня.

Мажис (заинтересованно). Ах вот как, у вас есть адресок.

Дюгомье (вконец раздраженный). Нету у меня никакого адреса.

Мажис. А как же вы обходитесь? Может, вам женщины вообще ни к чему? Говорят, есть и такие мужчины. Которым не нужно.

Гортензия. Эмиль!

Дюгомье (вымученно смеется). Дорогой Эмиль, вы становитесь нескромным.

Мажис. Ну чего там, среди своих. Это же вопрос темперамента! Не надо стыдиться. Какой есть, такой есть… А впрочем, знаете, я все понял, мсье Виктор. Я очень хорошо понял.

Гортензия и Дюгомье обмениваются взглядами, они сражены наповал.

(Растягивая удовольствие.) Хм, куда ж это опять моя трубка подевалась?

Гортензия (с усилием, дрожащим голосом). Что ты понял, Эмиль?

Мажис. Э, похоже, что когда случится иметь дело с цветной женщиной, другие тебе уже ни к чему. Преснятина какая-то, что-то вроде суррогата.

Дюгомье (приободрившись). Я никогда не имел дела с цветными женщинами.

Мажис (в зал.) И так до того дня, пока я не почувствовал, что из-за них меня гложет тоска какая-то, да, тоска. У себя, на своей собственной табуретке, я был одинок. Еще один раз отринут. Выброшен… В воскресенье, после обеда был Дюгомье, была Гортензия, был я. Я и они. Я, замешавшийся среди них. И между нами – маленький, но поток. Любовь. Я не имею в виду любовь Гортензия – Дюгомье. До этих пакостей мне дела не было. Я говорю о том, что билось между нами, Дюгомье с его россказнями, Гортензией с ее вязаньем и мною, пожиравшим засахаренные каштаны. В общем, о том, что объединяло нас… Ладно. А по пятницам что они оба делали? Они отшвыривали меня. Они захватывали все. Все – себе… Как воры, оставляя меня совсем одиноким, – я был для них меньше майского жука, меньше тли. Будто меня и вовсе не было. Значит, брак – это ничто?… А жизнь вдвоем?… Все, о чем говорится… Мне необходимо было прорваться к ним… В некотором смысле…

Во время этого монолога Дюгомье обнимает Гортензию, ведет ее к кровати. Гортензия ложится. Дюгомье снимает пиджак, аккуратно вешает его на спинку стула. Укладывается на постель. Мажис на цыпочках идет в глубь сцены. Проходя мимо вешалки, показывает на шляпу Дюгомье. Смотрит в замочную скважину, распрямляется, открывает дверь.

Гортензия (в кровати). О! (Прижимается к Дюгомье, который обнимает ее, как бы защищая.)

Мажис (идет вперед, улыбаясь). Браво! Браво! (Делает вид, что аплодирует.) Поздравляю, Гортензия. С каждым разом все удачнее получается.

Гортензия. Эмиль, клянусь тебе…

Мажис подходит к стулу, вытаскивает бумажник у Дюгомье из пиджака.

Дюгомье (лепечет). Что вы делаете?

Взяв бумажник, Мажис немедленно отскакивает.

Мажис. Да вот, мсье Виктор, беру ваш бумажник… Дюгомье (оторопев). Чтобы что?

Мажис. Чтобы взять контрибуцию, мсье Виктор. Вы, должно быть, догадываетесь, что моих скромных доходов недостаточно, чтобы обеспечить нам некоторые удобства.

Гортензия и Дюгомье смотрят друг на друга. Гортензия потрясена. Дюгомье начинает испытывать омерзение.

Гортензия. Эмиль…

Мажис (кладет бумажник себе в карман, развязно). Я все беру, не так ли?

Дюгомье (кричит). Но это мое месячное жалованье…

Мажис. Именно потому Гортензия и посоветовала мне дождаться сегодняшнего дня.

Дюгомье. Гортензия?

Гортензия. Это неправда! Не слушай его!

Мажис. О-о-о, мсье Виктор, как вы нас удивляете… Честно! Вы – первый столько шума поднимаете.

Дюгомье. Первый? (Отталкивает Гортензию, пытается встать.)

Мажис (выскальзывая из комнаты). О, не беспокойтесь! Не беспокойтесь. (Уходит в глубь сцены.)

Гортензия делает попытку задержать Дюгомье, но он в большом раздражении отталкивает ее, надевает пиджак и выходит. Гортензия падает у кровати на колени, обхватив голову руками. Слева возвращается Мажис. Он шарит в бумажнике, достает и прячет в карман деньги, рассматривает бумажки, которые там лежат, выразительно реагируя на каждую. Улыбается, качает головой, хлопает себя по ляжкам, смотрит на фотокарточку.

Mажис. Бедная мать… (И кладет бумажник обратно в карман.)

Гортензия (набрасываясь на него). Негодяй! Ты доволен, да?

Mажис. Я? Ничего себе вопрос… Кто тут рогоносец?

Гортензия. Ты хотел запятнать мою любовь. Можешь быть доволен. У тебя это получилось. Ты обесчестил меня.

Мажис. Вот это красиво! Ты мне изменила, но это я тебя обесчестил. Оригинально!

Гортензия. А деньги! Деньги, которые ты украл, да, украл.

Мажис. А он?

Гортензия. Что он?

Мажис. Он у меня жену не украл? Он крадет у меня, я у него – мы квиты. Да еще кто из нас больше крадет? Ты себя оцениваешь всего в шестьдесят две тысячи франков! Да, старуха, шестьдесят две тысячи. Он-то нам говорил, что восемьдесят получает. Еще и хвастался.

Гортензия. Он оскорбил меня.

Мажис. Женщина, обманывающая своего мужа, заслуживает оскорблений. (В зал.) Хм, думаю, что… Безупречно!

Гортензия. Он меня за воровку принимает, за шлюху. Он меня наводчицей назвал… Но зачем ты так поступил? Эмиль, так нельзя.

Мажис (мрачно). Мужчина, у которого отнимают жену, жену, которую он любит, этот мужчина имеет право на все, лишь бы вернуть ее.

Гортензия (смотрит на него, потрясенная). Но, Эмиль… Мажис. Что?

Гортензия. Я думала, что больше не нужна тебе.

Мажис. Ты ошибалась.

Гортензия отворачивается, не отрывая рук от лица. Затем поворачивается к Мажису.

Гортензия. Прости меня за то зло, которое я тебе причинила.

Мажис (берет ее за плечи). Бедная моя Гортензия! Да, мы с тобой очень несчастны. Может быть, это и моя вина… Да-да, я отдаю себе в этом отчет… Я не уделял тебе достаточно внимания, но, знаешь, я ведь могу кое-что понять. У тебя был срыв. Так бывает. (Поднимает глаза к небу, стоя за спиной Гортензии.)

Гортензия (взволнованно). Эмиль… (Пауза.) А эти деньги?

Мажис (отстраняясь). Что, эти деньги?

Гортензия. Это ведь только урок, правда? Ты их отдашь ему?

Мажис (срываясь на крик). Никогда в жизни!

Гортензия (пораженная). А что ты с ними собираешься сделать?

Мажис (твердо). Я их отдал.

Гортензия (совершенно остолбенев). Кому?

Мажис. Бедным.

Гортензия смотрит на него. Она не осмеливается ни поверить, ни уличить его во лжи.

Гортензия. Нищим? Шестьдесят две тысячи франков нищим?

Мажис. А меньше шестидесяти двух тысяч раздавать неинтересно. Ты что думаешь, достаточно давать по двадцать франков время от времени, как делает твоя матушка? Удивительные нравы у вас!

Гортензия. Но деньги-то ворованные.

Мажис. У вора ворованные…

Гортензия. А что Виктор подумает?

Мажис. Плевать, что он подумает.

Гортензия. Он решит, что мы соучастники.

Мажис. Какое это имеет значение? Ты ведь не собираешься встречаться с ним, я надеюсь… (Как будто на него накатила волна ревности.) Ты больше не увидишь его! Поклянись мне, что больше не будешь с ним видеться!

Гортензия. Нет-нет, клянусь. Но ты ведь не можешь так поступить. Как он будет жить целый месяц?… А его бедная мать?

Мажис (гневно). Мне дела нет до его матери. Это уж, право, слишком. Какой-то проходимец крадет у меня жену, а я должен думать о судьбе его бедной матери… Ну и люди!

Гортензия уходит.

(В зал.) Это действительно так… Когда задумаешься… Бедная его мать… Это неслыханно, что иногда приходится выслушивать… А знаете, что сделала Гортензия? В жизни не угадаете… Она во всем призналась своей мамочке. Почему? Почем я знаю… Разоткровенничалась. И во всем открылась… Кроме эпизода с бумажником, впрочем. Этого она ей не рассказала. Она сама не поняла, должно быть, в чем дело… Бедная Гортензия! Голова – это у нее не самое сильное место… В результате…

Входят мсье и мадам Бертулле.

Мадам Бертулле (обнимая Мажиса). Мой дорогой Эмиль. (Держит его за плечи и не отпускает.) Бедный мой Эмиль! О, я была к вам несправедлива…

Мажис. Да, мама.

Бертулле (пожимая руку Мажису, левую руку кладет ему на плечо). Вы, Эмиль, заслужили мое глубокое уважение. От имени семьи благодарю вас. Вы хорошо поступили, благородно. Иначе мы погибли бы. Благодаря вам…

Мадам Бертулле (Гортензии). Знаешь, тебе есть за что сказать ему спасибо. Так тебя простить. Немного таких, которые на это способны… Этот Дюгомье, как только я подумаю…

Бертулле. Шшш! Не будем больше об этом ничтожестве. Сыграем в карты, Эмиль? Это отвлечет вас.

Мажис (удрученно). Если хотите…

Мадам Бертулле. Как это грустно. Юноша, который был так весел.

Бертулле. Давайте, ну же, Эмиль. Не надо так драматизировать события. Перевернем страничку. Знаете анекдот про говорящую лошадь? (Заранее хохочет.)

Мадам Бертулле (сердито). Гастон!

Мажис. Оставьте, мама. Я уже забыл. (Подергивает подбородком.) Я хочу забыть.

Мадам Бертулле (с энтузиазмом). О, это великодушно,

Эмиль. Это прекрасно! (Строго.) Видишь, Гортензия?

Гортензия. Да, мама.

Мажис подходит к рампе. Семейство Бертулле уходит вместе с Гортензией.

Мажис (в зал). Только спустя некоторое время я заметил, что все началось сначала. Я имею в виду Гортензию и Дюгомье. Как ей это удалось? Не знаю. То ли она убедила его, что непричастна к истории с бумажником. То ли Дюгомье примирился со своей участью. Отвратительно, до чего иногда может довести любовь. Никакого достоинства, вообще ничего не остается. А я тем временем снова был отвергнут, меня и в грош не ставили… Совсем одинок, затерян во мраке. И все-таки я не мог без них, без Гортензии и Дюгомье. Они держали меня на расстоянии, а я не мог этого вынести. Может, это они и есть – узы брака… (Садясь на кровать). Мне казалось, что на истории с бумажником все должно было кончиться. Как бы не так. Пришлось все начинать заново. Чтобы они не могли выкинуть меня из головы, забыть обо мне. Что еще оставалось? Себя жалеть? Не особенно-то это достойное занятие. Пугнуть его? Дюгомье был куда сильнее меня. (Встает, озаренный какой-то идеей.) Тогда как отнимая у него деньги, я попадал в его самое больное место. Дюгомье-то был скупердяй. Экономный. Приносил засахаренные каштаны, но не больше двухсот граммов… И я решился… (Берет шляпу.) Пошел к нему, на улицу Жюльетт Додю. Вот так.

Мажис ждет со шляпой в руках. Справа в домашней куртке появляется Дюгомье.

Дюгомье. Вы?

Мажис (работая под простачка). По всей очевидности, мсье Виктор…

Дюгомье. Вы последний негодяй…

Мажис. Ах, мсье Виктор, как мало в вас уважения к собственной любовнице, вы не уважаете даже её мужа.

Дюгомье (сдаваясь). Вы правы.

Мажис (смотрит на него, пожимает плечами). Тем более, что я пришел сюда из-за нее. По ее поручению.

Дюгомье. Объяснитесь.

Мажис (снова работая под простачка). В каком-то смысле, мсье Виктор, вы пользуетесь услугами моей жены…

Дюгомье (у него захватило дух). Я?

Мажис. А что, кто-нибудь еще?

Дюгомье (он раздавлен). Возьмите хотя бы другой тон… Мажис. Уж какой беру, такой беру, мсье Виктор. У меня скромные доходы… (Пауза.) И большие расходы…

Дюгомье. У меня тоже. Мать на руках.

Мажис. Знаете, это ваше замечание просто дурацкое. У меня тоже есть бедная мать… Но у меня – Гортензия. Вы как считаете, это что – честно, справедливо пользоваться услугами женщины, которую содержит другой?

Дюгомье (с достоинством). Мсье!

Мажис. Отчего вы не зовете меня больше Эмилем, мсье Виктор? Я все разузнал. Не то чтобы у меня самого были такие привычки, я у сослуживцев спрашивал, они иногда прибегают к услугам профессионалок. Какая ни попади и то запросто сдерет не меньше тысячи франков. А ведь вам какая попало не подойдет, я уверен. С вашими-то замашками… Гостиница, обслуга, так у вас, глядишь, две тысячи и наберется. Каждый раз…

Дюгомье. Но о чем вы говорите?

Мажис. Хм, я говорю о том, сколько вы экономите благодаря Гортензии.

Дюгомье в ужасе. До сих пор он держал руки в карманах, сейчас он испуганно вытягивает их вперед.

(В зал.) Уж тут он должен был разозлиться. (Возвращается к Дюгомье). Экономия-то у вас выходит за мой счет, мсье Виктор. На мне экономите или на Гортензии, если вам так больше нравится. Хм, на Гортензии… Она ведь ничего, а? Ай-яй-яй! Да еще восемь или девять раз в месяц… Нет, это слишком? До этого не доходит? Пять раз?… Но Гортензия-то лучше… Никакого риска… Иллюзия, что вы любимы… Это тоже учитывается… Короче, я считаю, что если попрошу у вас пятнадцать бумажек по тысяче…

Дюгомье. Пятнадцать тысяч франков?

Мажис. Ради удобства нашей дорогой Гортензии. Я как раз собирался купить ей тапочки. Красивые тапочки…

Дюгомье (напуган). Тапочки, конечно…

Мажис (наступая). Это замечательная мысль, очень мило…

Дюгомье. Но пятнадцать тысяч франков… За простые домашние тапочки…

Мажис. О, нужно и много всего другого тоже. Гортензии необходим пеньюар. Мне бы хорошо купить домашнюю курточку. Вроде вашей… (Подходит еще ближе, щупает ткань, из которой сшита куртка.)

Дюгомье совсем сжался в комок.

У этой вполне приличный вид. Где вы такую нашли?… И вы могли бы ее надевать, когда будете приходить… Моя жена, моя кровать, моя курточка – прямо братство… Пятнадцать тысяч, мсье Виктор…

Дюгомье (стал совсем ватным). Да, конечно, Эмиль. Охотно. Вы правы…

Мажис. Я тоже думаю, что прав. (Показывая на голову.) Котелок-то этот варит.

Дюгомье. Но у меня при себе нет…

Мажис. А если поискать хорошенько, мсье Виктор…

Дюгомье. Уверяю вас…

Мажис. Сегодня только четвертое. Не скажете же вы, что истратили уже свои шестьдесят две тысячи? Разве можно быть таким транжирой…

Дюгомье (все еще испуган). Мне надо было расплатиться кое за что.

Мажис. И это кое-что важнее нас? Важнее любви? Бедная Гортензия! Она будет очень разочарована, если я вернусь с пустыми руками…

Дюгомье (взбунтовавшись). Послушайте, вы! Может, не будете так далеко заходить?

Мажис (кричит). Я далеко захожу!

Дюгомье вздрагивает и отступает.

Маленькое усилие, мсье Виктор… Конечно, вам этот разговор очень неприятен… (Ласково.) Хорошо, вышлите…

Вконец запуганный Дюгомье, не отводя глаз от Mажиса, дает ему деньги, провожает до правой кулисы, выходит вместе с ним. Мажис возвращается слева.

(В зал.) Теперь я существовал. Три тысячи франков за визит – обо мне уже было трудно забыть. На деньги я плевать хотел. Даже не знал, на что их и потратить. А вот Дюгомье эти пятнадцать тысяч ой-ой-ой как чувствовал. Со своей бедной матерью. У него образовалась брешь. И этой брешью, этой пустотой был я. Лишения, и каждое из них – я. Можно жить даже пустотой. Возьмите, к примеру, пылесос. Но вот усилий, которые я прилагал, чтобы быть с ними, быть все-таки рядом, я им простить не мог. Они эти мои старания презирали, считали идиотскими, смешными, смехотворными. Потому что однажды я понял: они считают меня сумасшедшим. Сумасшедшим. Меня! Меня, к ним взывавшего! Меня, простиравшего к ним руки! Меня, призывавшего их к здравомыслию! Сумасшедший! И все разъяснялось. Их взгляды, их любезность. Почему Дюгомье терпеливо выслушивал меня. Представьте, однажды я просидел у него три часа с четвертью. Издеваясь над ним. Думаете, он рассердился? Ничего подобного. «Да, Эмиль. Вы правы, Эмиль». И Гортензия точно так же: «Да, Эмиль. Ты прав, Эмиль». Я был словно в вате. Как младенец, как больной, как пьяница. Страх будто туманом окутывал их, и этот туман вставал между ними и мной.

Гортензия выходит вперед и, не видя Мажиса, идет к комоду.

Гортензия…

Гортензия (вздрогнула). Ой, ты здесь. Напугал меня.

Мажис (в зал). Напугал? Почему я внушал ей страх? Я вытаскивал нож… (Достает нож.) Маленький ведь ножик, перочинный.

Гортензия с ужасом смотрит на него и отступает.

Посмотрите на нее. Она дрожит.

Гортензия уходит обратно.

Разве я заслужил такое? Разве я заслужил такое? Разве заслужил я, чтобы меня выставили на поругание, все во мне подавили… Они меня презирали, пусть так. Но разве стоило бояться меня. Вот из-за этого-то… Однажды мне понадобился носовой платок… (Идет к комоду, хочет открыть третий ящик, он не поддается, тогда Мажис вынимает второй ящик, ставит его на пол, запускает руку в третий и достает предмет, на который смотрит с ужасом. Подходит к рампе.) Револьвер… В ящике Гортензии… (Осторожно расстегивает кобуру.) Оружейный мастер Юрлюво, Сайгон… Сайгон… Револьвер Дюгомье… Все прояснялось… Их страх, их взгляды… (Изображая Гортензию.) «Ты знаешь, Виктор, я его боюсь. Он сумасшедший…». Тогда Дюгомье дает ей свой револьвер. «Если у него будет припадок… С сумасшедшим надо быть готовой ко всему…». Револьвер… На меня с револьвером. (Почти плача). На меня. Как на зверя… (Подводя итог.) Да, он менял все, этот револьвер. Еще минуту назад я был всего лишь обманутым мужем, рогоносцем, как и многие другие. А вот теперь, когда был револьвер, я становился человеком, которого травят, которому угрожает опасность, который должен был позаботиться о том, чтобы защитить себя… Защититься… И этот человек понял, как это можно сделать… Потому что револьвер ведь еще был доступен… Нет? (Задумчиво.) И тут я понял, как буду действовать. (Идет к комоду, кладет револьвер в ящик.)

Из средней двери в глубине сцены появляется Гортензия. Она в шляпке.

Мажис (агрессивно). Где ты была?

Гортензия испуганно отступает.

(Хватает ее за запястья.) Отвечай! Ты виделась с Дюгомье, не так ли! Ты пришла со свидания!

Гортензия. Эмиль, клянусь тебе…

Мажис. Не клянись. Я все знаю. Ты опять с ним встречаешься. А я-то тебя простил. Ну и сволочь же он! Моя жена! Да, я все знаю.

Гортензия. Эмиль, умоляю тебя, поверь. Я была у мамы. Можешь ее спросить.

Мажис. Не такой я кретин. Она, конечно, в курсе дела. Матери кое на что тоже годятся. Да, я могу ее спросить. И уж если спрошу, она мне даже в деталях все расскажет, и про кино, и про «Галери Лафайет». А ты в это время валялась в постели с Дюгомье…

Гортензия. Это неправда!

Мажис. Не сегодня, так вчера. Один из моих сослуживцев видел тебя. Ты выходила из гостиницы на улице Тронше.

Гортензия (осмелев). Неправда. Я никогда не была на улице Тронше.

Мажис. Никогда?

Гортензия (не скрывая облегчения: она никогда не была на улице Тронше). Никогда, уверяю тебя…

Мажис (спокойнее). Я хочу еще раз тебе поверить. Но мне требуется доказательство. Ты напишешь ему письмо об окончательном разрыве.

Гортензия. Но я ведь больше не вижусь с ним. Давно.

Мажис. Тем более. Твое письмо только подтвердит это.

Гортензия (поводя плечами). Пожалуйста…

Мажис с сияющим лицом подскакивает к буфету, достает пачку бумаги для писем, ручку, чернильницу, располагает все это на столе у авансцены.

Мажис. Устраивайся. Я буду диктовать тебе.

Гортензия. Но…

Мажис. Диктую.

Гортензия смотрит на него, опять пожимает плечами, снимает шляпку, кладет ее на комод, садится за стол.

(В зал.) Да, Эмиль. Если хочешь, Эмиль. Страх, смешанный с презрением. Сумасшедший, правда?… Его боятся, но даже не стараются скрывать от него свои мысли. Все свои куцые мыслишки, видимые невооруженным глазом. Уже думает о том, как она ему позвонит. «Не обращай внимания на письмо, Виктор. У него был припадок. Я написала, чтобы он успокоился». (Гортензии.) Сначала начерно. Это дело серьезное, письмо о разрыве. Нужно взвешивать слова. (Диктует.) «Мсье…». Нет, сначала число. И поставь лучше «Виктор». Так естественней. «Виктор, запятая, с новой строчки, вот уже четыре месяца, запятая, как я объявила вам…».

Гортензия. Вообще-то, я ему говорю «ты».

Мажис. В таком письме на «ты» не обращаются. (Диктует.) «Я объявила вам, запятая, что не желаю вас больше видеть. Несмотря на это, вы не отстали от меня со своими гнусными предложениями. Пора с этим покончить. Вы принесли слишком много зла семье, запятая, которая до вашего появления была счастливой и дружной».

Гортензия не может сдержать улыбки.

(В зал.) Видели улыбочку? Попробуй только захотеть простить эти создания. Они сами тебе помешают это сделать. (Продолжая диктовать.) «… счастливой и дружной. Я настоятельно прошу вас не искать со мной встреч. Впрочем, это и бесполезно, ибо во мне осталось лишь презренье и к вашим слезам, и к вашим угрозам…».

Гортензия (возражая). Он мне никогда не угрожал.

Мажис. Кто диктует, я или ты? (Наклоняется, чтобы удостовериться в соответствии текста.) «Вашим угрозам». (Отходит и продолжает диктовать.) «Желая поступать в высшей степени лояльно по отношению к своему мужу, я показываю ему это письмо, как покажу и то, которое жду от вас. В нем, я надеюсь, вы дадите слово, что не будете более искать встреч со мной». Ну вот… Переписывай… (В зал.) Она переписала. Я сохранил черновик. Двумя днями позже она показала ответ Дюгомье. В том роде, какой требовался. Обещая, что… клянясь, что… уверяя, что он питает ко мне лишь уважение. Несмотря на то, что ему это стоило… Они, должно быть, здорово издевались! Терпение… Я делал вид, что доволен. Чтобы отпраздновать это, я даже повел Гортензию обедать… В ресторан… На деньги Дюгомье… Я подождал две недели. Дал им успокоиться… Потом в четверг отправился к врачу. Разжалобил его. Он дал мне освобождение от работы. На шесть дней. Вернувшись, говорю Гортензии…

Закончив переписывать письмо, Гортензия ушла с авансцены.

…с завтрашнего дня у меня бюллетень.

Гортензия. С завтрашнего?

Мажис. Да, с пятницы. (Уставился на Гортензию, улыбаясь краями губ, простодушно.) Я хочу съездить в Mo, к матери. Я старушку тысячу лет не видел, бедную. С похорон Жюстины.

Гортензия (с облегчением). Прекрасная мысль.

Мажис. У меня поезд только в два двенадцать. Я, наверно, вернусь поздно.

Гортензия. Не торопись. Уж раз ты собрался к матери. (Уходит.)

Мажис (подходя к рампе). И я не торопился. Утром, около полудня, я шатался по дому. Остановился поболтать с консьержкой.

Консьержка, подметая, появляется из левой двери.

Консьержка. Вы сегодня, стало быть, не в министерстве, мсье Мажис?

Мажис. Я на бюллетене, тетушка Набюр. Иногда надо дать организму передохнуть.

Консьержка. Очень даже надо, мсье Мажис.

Консьержка уходит к себе.

Мажис. Я достаю револьвер. (Идет к комоду, берет револьвер, рассматривает его осторожно, положив на ладонь носовой платок.) Заряжен! Вот сволочи! (Кладет револьвер в карман.)

Возвращается Гортензия.

(Беря шляпу.) Ну что ж, пора отчаливать. (Целует Гортензию.) До вечера…

Гортензия. Хорошенько поцелуй маму за меня…

Мажис (выходит к рампе, зрителям). Я сделал кой-какие дела. У себя в квартале. Зашел в мастерскую, починил часы. Зашел в писчебумажную лавку, купил карандаш. Всюду торговался, обращал на себя внимание. Говорил про бюллетень… Леденцы для малышки… Потом иду в кафе, что напротив моего дома… Жду… Появляется Дюгомье. Он входит, я иду следом. Поднимаюсь по лестнице…

Из глубины сцены появляется Дюгомье. Гортензия бросается к нему в объятия. Мажис надевает перчатки. Подходит к двери, наклоняется, смотрит в замочную скважину, открывает дверь. Гортензия отступает на шаг от Дюгомье и застывает в неподвижности, закусив палец. Дюгомье окаменел.

Не бойтесь, мсье Виктор, Вас ждет другое… (Стреляет.) Гортензия падает.

(Бросает револьвер к ногам Дюгомье и бежит к левой кулисе с криком.) На помощь! Убийца! (Снимает перчатки, кладет их в карман.) На помощь! Он убил мою жену! Он убьет меня! На помощь!

Дюгомье будто прирос к месту. Он стоит, окаменев, с протянутыми вперед руками. В левой двери появляется с метлой в руках консьержка.

Консьержка (кричит безумным голосом). Мсье Мажис! Мсье Мажис!

Громко звучат фанфары. Играет сигнал «Выход гладиаторов». Цирковой выход председателя суда, заместителя прокурора и адвоката. Они появляются одновременно из всех трех дверей в роскошных облачениях. Председатель суда и заместитель прокурора бегут к своим креслам и выкатывают их вперед. В этой суматохе, на полпути к своим креслам, судьи останавливаются, обвиняюще нацеливают указательный палец на Дюгомье и произносят свои реплики. Тем временем два санитара бесшумно уносят на носилках тело Гортензии. Мажис усаживается слева, насколько возможно близко к зрителям.

Товарищ прокурора. Вы убийца, Дюгомье!

Председатель суда. Убили вы, сомнений нет!

Товарищ прокурора. Не надо лгать напрасно.

Председатель суда. Суду и так все ясно.

Товарищ прокурора (возвышаясь за спинкой своего кресла). Просто, ясно, логично, очевидно. Отвергнутый любовницей, Дюгомье продолжает приставать к ней с мольбами и угрозами. Угрозами, господа, термин дважды повторяется в письме, оставленном нам жертвой как неопровержимый обвинительный документ. Обезумев от страсти, Дюгомье снова упорно преследует несчастную. Полагая, что мужа нет дома, отправляется к ней. Жертва не склоняется к его мольбам и не отступает перед его угрозами. Входит муж. Дюгомье теряет голову. Он стреляет.

Дюгомье (выходя наконец из оцепенения). Но это неправда! Это неправда!

Товарищ прокурора. Что же здесь неправда?

Дюгомье. Все неправда. Ни одного слова правды.

Товарищ прокурора. Да, господа, Дюгомье все отрицает, даже очевидное. Так проще.

Дюгомье. Убийца – Мажис!

Товарищ прокурора. Зачем бы ему убивать жену, раз она отказалась от свиданий с вами?

Дюгомье. Она не отказалась.

Товарищ прокурора. Браво. Вы еще и пятнаете честь своей жертвы.

Дюгомье. Я люблю ее. Мы любили друг друга.

Товарищ прокурора. Из двух писем, имеющихся в деле, причем одно из них написано вами, явствует со всей очевидностью, что связь была порвана.

Дюгомье. Эти письма были неискренними. Мы притворялись.

Товарищ прокурора. Это вы так утверждаете. Но зачем вы тогда явились к ней домой?

Дюгомье. Я не сам явился. Она мне назначила свидание.

Товарищ прокурора. У себя дома. Замужняя женщина.

Дюгомье. Она не могла выйти из дому. Из-за малышки. Мы думали, что Мажис больше ничего не подозревает. Он целый день в министерстве.

Товарищ прокурора (резко наклонясь вперед). Только не в тот день! Как же вы надеетесь заставить нас поверить, будто жертва назначила вам свидание дома, когда у ее мужа бюллетень и он мог в любой момент прийти домой.

Дюгомье. Она, конечно, не знала, что у него бюллетень.

Товарищ прокурора. Весь дом знал, соседи знали, лавочники. У нас есть свидетельства часовщика, хозяина писчебумажной лавки, консьержки. Каким образом жертва могла не знать, что у ее мужа бюллетень?

Адвокат. Есть, однако, нечто подозрительное в этом больничном листе, учитывая, что Мажис не был болен и гулял.

Товарищ прокурора. Боже мой, ваша честь, если бы все больничные листы выдавались только по болезни…

Дюгомье (в отчаянии). Но стрелял ведь Мажис!

Товарищ прокурора. Из вашего револьвера. Купленного в Сайгоне. Или вы будете утверждать, что Мажис съездил в Сайгон за этой покупкой?

Дюгомье. Это я дал его Гортензии.

Товарищ прокурора. Зачем? Странный подарок женщине.

Дюгомье. Она боялась, что Мажис нападет на нее.

Товарищ прокурора. Почему она должна была этого бояться? С вами она порвала. Мажис ее простил. С чего бы жене в этих обстоятельствах опасаться, что муж нападет на нее?. Нападет! Господа, вы видели Мажиса. Вы слышали, что сказал его начальник отдела: Мажис – весельчак. Вы слышали его тестя: любимое занятие Мажиса – игра в карты. Вы слышали, что сказала консьержка: он заходил поболтать с ней. Таков человек, которого выдают здесь за грубого скота, от кого надо было защищаться с оружием в руках.

Дюгомье. Вы не знаете, каков Мажис. Это такой человек… Это ужасный человек.

Товарищ прокурора. Однако в своем письме вы уверяете его в совершеннейшем вашем почтении.

Дюгомье. Это делалось, чтобы его успокоить.

Товарищ прокурора. Значит, вы лгали.

Дюгомье. Да, если угодно.

Товарищ прокурора. Но если вы так ловко лгали в своих письмах, кто поручится нам, что вы не лжете еще больше здесь, перед судом.

Дюгомье. Мажис – сумасшедший.

Товарищ прокурора. Сумасшедший человек или грубая скотина?

Дюгомье. Сумасшедший, способный на все что угодно.

Товарищ прокурора. Преданный своей женой, что он делает? Прощает ее, получив обещание прогнать соблазнителя. Преданный во второй раз, он отправляется к Дюгомье, чтобы просить на этот раз его разорвать связь…

Дюгомье. Вовсе нет.

Товарищ прокурора жестом заставляет его замолчать и продолжает.

Товарищ прокурора. Мы, господа, можем относиться к этим поступкам как нам угодно, как кому позволяет темперамент. Но они, эти поступки, вполне согласуются со свидетельствами очевидцев и дают довольно точное представление о личности Мажиса. Это простодушный мечтатель, скромный служащий, безоружный перед жизнью, и уж, во всяком случае, человек, которому чужда всякая мысль о насилии.

Дюгомье. Он пришел ко мне, чтобы потребовать деньги.

Товарищ прокурора. Считаю своим долгом предупредить вас в ваших же интересах, Дюгомье, что ничто не отягчит вашей участи так, как система защиты, которую вы избрали, пытаясь шаг за шагом очернить и вашу жертву, и несчастного вдовца. Оплачиваемые визиты! История с бумажником! Вы слышали, господа, про историю с бумажником! Проделки в духе Пале-Рояля, никакой Мажис на это не способен. Более связно надо было клеветать, Дюгомье. Если действительно Мажис был таким подлым мужем, что наживался на своем бесчестье, значит, он с ним смирился, значит, он к вашей связи относился спокойно. Зачем тогда ему понадобилось бы убивать? Зачем истощать эту золотую жилу? И, с другой стороны, если он на этом наживался, зачем понадобились письма? Зачем изображать разрыв? Вот только минуту назад вы сказали: мы думали, что у Мажиса больше нет подозрений. Так почему вы терпели шантаж? Почему соглашались платить?

Дюгомье (он раздавлен). Я боялся его…

Товарищ прокурора. Посмотрите на Дюгомье, господа. Посмотрите на Мажиса.

Мажис скромно разводит руками.

Кто кого должен бояться? (К Дюгомье.) Вы же вдвое сильнее его.

Мажис (в зал). Вот и его черед настал, Дюгомье. Теперь его очередь увидеть перед собой яйцо. Яйцо, неприступное со всех сторон. А я спрятался внутри, весь, ничего не оставив на поверхности.

Товарищ прокурора. Впрочем, предположим на минуту, что Мажис и впрямь такая скотина и сумасшедший. Все это тем не менее не объясняет того факта, что у него мог быть ваш револьвер. Ваш револьвер, Дюгомье.

Дюгомье. Он мог найти его.

Товарищ прокурора. Мог. Простая гипотеза. И где же он мог найти его?

Дюгомье. Там, где он лежал у Гортензии.

Товарищ прокурора. Если предположить, что вы его дали Гортензии. Еще одна ничем не подкрепляемая гипотеза. Притом револьвер, прошедший через столько рук, хранит только ваши отпечатки. Эксперты на этот счет категоричны.

Дюгомье. Конечно. Он ведь был в кобуре.

Товарищ прокурора. Ах да! Кобура! Пресловутая кобура, которой никто никогда не видел. И где же она, эта кобура?

Мажис (в зал). В Сене… Около Нового моста… в двух шагах…

Товарищ прокурора. А Мажис стрелял, не вынимая револьвера из кобуры. Хотел бы я на это посмотреть.

Дюгомье. Он был в перчатках.

Товарищ прокурора. В перчатках, оставлявших ваши отпечатки. Забавно.

Дюгомье. Так это же был мой револьвер.

Товарищ прокурора. Значит, вы признаете.

Дюгомье. Я никогда не отрицал.

Товарищ прокурора. Слышите, господа? Он никогда не отрицал.

Дюгомье. На этом револьвере отпечатки моих пальцев потому, что он принадлежал мне. На нем нет отпечатков Мажиса потому, что Мажис был в перчатках.

Товарищ прокурора. Опять перчатки! Вас очень занимает этот предмет туалета. К сожалению, свидетельство консьержки по этому поводу весьма определенно: Мажис в тот день был без перчаток. Она даже добавила, что он их никогда не носил. Мажис – скромный служащий. У него есть пара перчаток для свадеб и похорон. Не тот он человек, чтобы, выходя неподалеку за покупками, надевать перчатки. Да еще в разгар мая.

Дюгомье. Он мог специально их надеть, преднамеренно.

Товарищ прокурора. Разумеется, мог. Но с каким намерением?

Дюгомье. Убить нас.

Товарищ прокурора. Вы забываете, что по вашему собственному признанию, Мажис считал вашу связь разорванной. Как же в таком случае он мог рассчитывать найти вас у себя дома, к тому же именно в тот день, когда из-за бюллетеня это свидание было невозможно? Или надо предположить, что жена позволила, чтобы ее застигли. Позволила убить себя. Убить себя, Дюгомье. Вы ведь сказали: нас убить. Вы забываете одну деталь: вы живы.

Дюгомье (совершенно раздавлен). Я не знаю. Я больше ничего не знаю. Но я не убивал, клянусь, я не убивал.

Товарищ прокурора. С одной стороны, гипотезы, предположения, полное неправдоподобие. И налицо – факты, оружие, отпечатки пальцев, письма, компрометирующая путаница в показаниях, мотив, резоны. Господа присяжные разберутся.

Мажис (выходя вперед). Да уж разобраться-то они разобрались.

Председатель суда (поднимается со своего кресла, в руках у него бумаги. Бормочет какие-то слова, из которых выплывает фраза)…Дюгомье, Виктор Жюль Амедей приговаривается к двадцати годам каторжных работ.

Председатель суда, заместитель прокурора, адвокат и Дюгомье застывают на своих местах, а Мажис делает рукой жест, означающий, что все прошло как по маслу.

Мажис. Система…

Занавес

notes

Примечания

1

«Галери Лафайет» – крупный универсальный магазин в центре Парижа.

2

Место у нас в кармане (англ.).

3

На улице (англ.).

4

Потому что (англ.).

Table of Contents

Фелисьен Марсо Яйцо

Декорация

АКТ ПЕРВЫЙ

Занавес АКТ ВТОРОЙ

Примечания

1

2

3

4