Annotation

В книгу вошли детективные произведения известной английской писательницы Джозефин Тэй (1897–1952).

В романах «Поющие пески» и «Дитя времени» расследование ведет инспектор Грант из Скотленд-Ярда. Он успешно использует как общепринятые полицейские методы, так и собственную, предельно обостренную, интуицию.

В «Деле о похищении Бетти Кейн» главный герой — адвокат Роберт Блэр — выступает в роли следователя и должен выяснить, правду ли говорит пятнадцатилетняя школьница, вернувшаяся домой полуодетая и избитая. Цвет глаз девочки — особый оттенок голубого — настораживает адвоката: такие глаза Блэр встречал только у преступников…

- Джозефин Тэй

- Глава I

- Глава II

- Глава III

- Глава IV

- Глава V

- Глава VI

- Глава VII

- Глава VIII

- Глава IX

- Глава X

- Глава XI[7]

- Глава XII

- Глава XIII

- Глава XIV

- Глава XV

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

Джозефин Тэй

ПОЮЩИЕ ПЕСКИ

Глава I

Был март, шесть часов утра, еще темно. Длинный поезд двигался среди рассеянного света вокзала, легко постукивая на стыках рельсов. Он миновал огни сортировочной станции, снова погрузился в темноту между изумрудами и рубинами семафоров и двинулся дальше, к пустому серому пространству перрона под арками.

Лондонский экспресс приближался к цели путешествия.

От вокзала Истон и от вчерашнего вечера его отделяло пятьсот миль погруженного в темноту пути. Пятьсот миль полей и спящих при свете луны деревушек, черных городов и негаснущих металлургических печей, дождя, тумана и инея, метели и ливня, тоннелей и виадуков. Теперь в понуром свете мартовского утра вокруг выросли горы, а он спокойно и равнодушно выезжал на отдых после долгого пути. И только один человек в этом битком набитом поезде не вздохнул с облегчением в этот момент.

А среди тех, кто вздохнул, было по крайней мере двое, которые сделали это с огромнейшим облегчением. Один из них был пассажиром, второй — работником железной дороги. Пассажиром был Алан Грант, железнодорожником — Мурдо Галахер.

Мурдо Галахер — проводник спальных вагонов и наиболее ненавидимое существо между Турсо и Торки. Двадцать лет он был грозой пассажиров, с которых постоянно взымал дань. Точнее — денежную дань, потому что словесная дань была добровольной. Пассажирам первого класса он был широко известен как Джогурт. (О Господи! Опять Джогурт! — вздыхал каждый, завидев на задымленном вокзале его кислую физиономию.) Пассажиры третьего класса называли его по-разному, но откровенно и метко. Как его именовали коллеги, лучше не повторять. Только три пассажира за весь период его карьеры оказались сильнее его: ковбой из Техаса, ротмистр шотландской гвардии Ее Королевского Величества и неизвестная дама из предместья Лондона, которая пригрозила, что разобьет его лысую голову бутылкой из-под лимонада. Ничто не производило впечатления на Галахера — ни должность, ни заслуги; первое пробуждало в нем ненависть, второе зависть, однако он страшно боялся физической боли.

В течение двадцати лет Мурдо Галахер ограничивался в своей работе абсолютным минимумом. Она утомила его еще в первую неделю, но поскольку он понял, что это золотая жила, то остался, чтобы выработать ее до конца. Если он и подал кому-то завтрак, то чай был слабым, печенье размокшим, сахар грязным, поднос забрызганным и не хватало ложечки. Однако когда он возвращался за подносом, то все приготовленные жалобы замирали на устах пассажиров. Случалось иногда, что какой-нибудь адмирал или кто-то еще в этом роде осмеливался заметить, что чай был чертовски плох, остальные же платили с улыбкой. Платили все — покорные, запуганные и забитые — в течение двадцати лет, а Мурдо собирал урожай. Теперь он был владельцем виллы в Дунооне, целой сети рыбокоптилен в Глазго и кругленькой суммы на банковском счету. Он уже давно мог уйти на покой, но не вынес бы мысли о потерянной полной пенсии. Поэтому он и дальше терпел скуку, компенсируя ее тем, что не торопился подавать утром завтрак, пока пассажир сам не напоминал ему, а иногда, когда был очень заспан, вообще забывал о заказе. Он всегда ждал конца пути с чувством заключенного, срок которого подходит к концу.

Алан Грант, который разглядывал через тусклое окно мигающие вокзальные огни и вслушивался в тихое стучание колес, был доволен, что конец путешествия означал конец ночных мучений. Грант боролся с собой всю ночь, чтобы не открыть дверь в коридор. Он лежал не в силах сомкнуть глаз и потел в своей роскошной постели. Потел не из-за того, что было жарко — вентиляция работала отлично, а потому что — что за стыд, унижение, мука! — купе было Тесным Замкнутым Пространством. С нормальной точки зрения это была обычная, аккуратная маленькая комнатка с кроватью, умывальником, зеркалом, полками для багажа, полочками, которые выдвигались и задвигались, маленьким ящичком для ценностей пассажира и крючком для ручных часов. Но для человека посвященного, измученного и преследуемого это было Тесное Замкнутое Пространство.

Переутомление, как сказал врач.

— Надо на какое-то время отключиться и выехать на зеленую травку, — сказал доктор с Вимпол-стрит, элегантно закладывая ногу на ногу и любуясь своей прекрасной позой.

Но Грант был не в состоянии представить себя «отключенным», определение же «зеленая травка» считал отвратительным и унизительным. Зеленая травка. Откорм на убой. Бездушное удовлетворение животного аппетита. Зеленая травка, тоже мне! Даже произнесение вслух этих слов было кошмаром.

— У вас есть какое-нибудь хобби? — спросил доктор, перенося полный восхищения взгляд на свои ботинки.

— Нет, — коротко ответил Грант.

— А что вы делаете в отпуске?

— Ловлю рыбу.

— Ловите рыбу? — произнес психолог, вырванный из своей самовлюбленной задумчивости. — И вы считаете, что это не хобби?

— Конечно, нет.

— Так что же это, по-вашему?

— Что-то среднее между спортом и религией.

На это господин доктор с Вимпол-стрит понимающе улыбнулся и заверил его, что излечение является только вопросом времени. Времени и отдыха.

А сейчас по крайней мере удалось выдержать и не открыть ночью дверь купе. Но победа стоила ему очень дорого. Он чувствовал себя вычерпанным и пришибленным ходячим ничтожеством. «Не боритесь с этим, — сказал врач, — если вы чувствуете потребность в открытом пространстве, выходите на открытое пространство». Но вчера ночью открыть дверь купе означало бы, что он потерпел смертельное поражение, от которого не было бы уже спасения. Оно означало бы полную капитуляцию перед иллюзиями. Поэтому он потел, но не вставал. И дверь осталась закрытой.

Однако теперь в неприветливом сумраке раннего утра, в понурой темноте, он чувствовал себя униженным, словно проиграл.

«Вероятно, так чувствует себя женщина после тяжелых родов», — подумал он о себе, как о постороннем человеке. Эту особенность видеть себя со стороны заметил в нем и похвалил господин доктор с Вимпол-стрит. Но она по крайней мере имеет ребенка, которым может похвалиться, а он что?

Может быть, это гордость? Гордость от того, что не открыл дверь, которую не надо было открывать? О Боже!

Наконец он раскрыл дверь купе, проделав это с некоторым колебанием и сознанием заключенной в этой неуверенности иронии. Может быть, это было нежелание встречи с днем, с жизнью? Желание броситься снова в смятую постель и спать, спать, спать?

Он схватил два чемодана, которыми Джогурт не соизволил заинтересоваться, всунул под мышку пачку непрочитанных газет и вышел в коридор. Тамбур в конце вагона был почти под потолок завален багажом более щедрых в отношении чаевых пассажиров, так что к двери вагона было не пробраться, и Грант перешел в следующий вагон первого класса. Здесь передний тамбур был также заставлен грудой привилегированного багажа, поэтому он прошел в направлении заднего тамбура. В этот самый момент Джогурт вышел из служебного купе в конце вагона, желая удостовериться, что номер «Би-семь» знает о прибытии поезда к цели. «Би-семь», как и любой Номер, имел право покинуть поезд, когда ему понравится, но, конечно, Джогурт не намерен был ждать, пока кто-то выспится, поэтому он громко постучал и вошел в купе «Би-семь».

В этот момент, когда Грант проходил мимо открытой двери, Джогурт как раз дергал за рукав лежащего пассажира и говорил:

— Послушайте, послушайте, мы на месте!

Он глянул в сторону двери, где как раз появилась фигура проходившего Гранта, и бросил с отвращением:

— Пьян в стельку.

Купе было пронизано запахом виски. «Хоть топор вешай», — подумал Грант. Он машинально поднял с пола газету, которую Джогурт сбросил, будя пассажира, и поправил костюм на путешественнике.

— Разве вы не видите, что он мертв? — сказал Грант. Сквозь туман усталости до него доходили собственные слова: разве вы не видите, что он мертв? Как будто ничего не случилось. Разве вы не видите, что это первоцвет? Разве вы не видите, что это Рубенс? Разве вы не видите, что это памятник герцогу Альберту?

— Мертв! — заскулил Джогурт. — Это невозможно! Ведь я же ухожу!

«И это единственное, что имеет значение для чертова Галахера, — снова отстраненно подумал Грант. — Кто-то распрощался с жизнью, с миром тепла и чувств, и перешел в ничто, а для этого прохвоста это означает только лишь то, что он может опоздать домой».

— Что мне теперь делать? — сокрушался Джогурт. — Откуда я мог знать, что кто-то упьется насмерть в моем вагоне! Что же теперь делать?

— Вызвать… полицию, конечно, — произнес Грант и впервые снова почувствовал, что жизнь чего-то стоит. Ему доставила огромное удовольствие мысль о том, что нашла коса на камень — то есть Джогурт нарвался на пассажира, который ушел, не оставив чаевых, и вдобавок принес ему больше хлопот, чем все пассажиры вместе взятые за двадцать лет службы.

Грант еще раз посмотрел на молодое лицо под темными растрепанными волосами и пошел дальше. Умершие не входили в круг его обязанностей. В своей карьере он встречал достаточное количество смертей, и, хотя не избавился от сердечных спазмов, думая о неизбежности смерти, она, однако, давно не вызывала в нем содрогания.

Колеса перестали стучать, раздался звук, сопровождающий въезд поезда на станцию. Грант опустил окно и смотрел на движущуюся вдоль поезда серую ленту перрона. Холодный ветер ударил ему в лицо и вызвал дрожь, которую Грант был не в состоянии унять.

Он поставил чемодан на перрон. Стоял, стуча зубами и мечтая, чтобы можно было на какое-то время умереть. Где-то в его мозгу шевелилась мысль, что дрожь от холода и нервного состояния, ощущаемую на вокзальном перроне в шесть часов утра, следует считать фактом положительным как доказательство того, что ты живешь, но, несмотря на это, как было бы хорошо умереть совсем ненадолго и начать жить позднее, в более подходящее время.

— В гостиницу? Прошу вас, — сказал носильщик.

Грант поднялся по лестнице перехода. Дерево глухо стучало под ногами, густое облако пара клубилось воккруг него, звуки отдавались под потолком, усиленные эхом. «С этим адом явный перебор», — подумал он. Ад — вовсе не уютное, теплое местечко, где человека жарят, ад — это огромная, гудящая от эха пропасть, где нет ни прошлого, ни будущего, Существует только темнота и отчаяние. Ад — это зимнее утро после бессонной ночи, полной отвращения к самому себе.

Он вышел на пустую площадь. Внезапно наступившая тишина подействовала на Гранта успокаивающе. Темнота была холодная, но чистая. Легкий оттенок серости в ее черноте предсказывал наступление утра, а чистая белизна снега говорила о «вершинах гор». Через минуту, когда уже будет светло, за ним в гостиницу придет Томми, и они вместе поедут через бескрайний чистый пейзаж Шотландии, окунутся в глубину обширного, неземного, непретенциозного мира, где люди умирают в своих постелях и где никто не торопится закрывать двери, потому что это слишком хлопотно.

В гостиничной столовой горела только одна лампа, а ряды непокрытых столов, обтянутых сукном, пропадали в сумраке неосвещенной части зала. Гранту пришло в голову, что никогда до этого он не видел таких голых ресторанных столов.

Девушка в черном служебном платье, на которое был наброшен зеленый, вышитый цветочками свитерок, выглянула из-за перегородки, застигнутая врасплох его приходом. Грант спросил, что можно получить на завтрак. Она принесла из шкафа солонку и поставила перед ним с таким выражением лица, словно поднимала театральный занавес.

— Сейчас я пришлю вам Мэри, — сказала девушка любезно и пропала за перегородкой.

Грант подумал, что сегодняшняя обслуга утратила лоск. Распустилась, как говорят хозяйки. Но из-за обещания прислать Мэри ведь можно закрыть глаза на разные там вышитые свитерки и прочее.

Мэри, пухлая и спокойная, несомненно была бы няней, если бы няни уже не вышли из моды. Став предметом ее забот, Грант почувствовал приятное расслабление, словно ребенок, ощущающий опеку доброжелательного взрослого.

«Вот до чего дошло, — подумал он с горечью, — я настолько нуждаюсь в заботе, что даже радуюсь доброжелательности толстой гостиничной официантки».

Он съел то, что она подала, и почувствовал себя лучше. Через минуту официантка вернулась, забрала тарелку с нарезанным хлебом и поставила на это место корзинку свежих булочек.

— Я принесла вам булочки, — сказала она. — Только что привезли. Плохие булки теперь пекут, не то что раньше, просто не во что вонзить зубы. Но это лучше, чем хлеб.

Она подсунула ближе к нему мармелад, проверила, хватит ли молока, и отошла. Грант, который уже не хотел больше есть, намазал маслом булку и протянул руку к одной из непрочитанных вчерашних газет. Это была вечерняя лондонская газета. Он удивленно смотрел на нее, ничего не понимая. Неужели он купил вечернюю газету? Ведь он прочитал ее как обычно, в четыре пополудни. Зачем он стал бы покупать ее в семь вечера? Разве покупка вечерней газеты стала для него столь же автоматическим рефлексом, как чистка зубов? Освещенный киоск — вечерняя газета. Разве именно так это произошло?

Это был «Сигнал» — вечернее издание утреннего «Кларьона». Грант еще раз пробежал глазами знакомые заголовки и подумал, что они те же самые. Газета была вчерашняя, но она могла быть прошлогодней или изданной в прошлом месяце, заголовки были бы такими же, как сегодня: дебаты в парламенте, труп блондина на Майда-Вале, контрабандная афера, нападение на банк, выступления американского актера, уличное происшествие. Он уже отодвинул газету и протянул руку к другой, когда заметил какие-то записи карандашом на полях. Он перевернул газету, чтобы посмотреть, что кто-то там подсчитывал, но оказалось, что это были не торопливые записи результатов забегов, а стихотворение. Тот факт, что писавший наметил точками две отсутствующие строчки, обозначая таким образом число стихотворных стоп, говорили о том, что это оригинальное творчество, а не попытка вспомнить знакомое произведение. Сам Грант часто делал так во времена, когда считался в школе лучшим специалистом по сонетам.

На этот раз это было не его произведение.

И вдруг Грант понял, откуда у него эта газета. Она оказалась в его руках вследствие еще более автоматических действий, чем он предполагал минуту назад: он засунул ее под мышку вместе с собственными газетами, подняв с пола в купе «Би-семь». Все его сознание — по крайней мере столько, сколько в нем осталось после той ночи, — было занято беспорядком в костюме пассажира, которого тормошил Джогурт. Единственным его сознательным действием было поправить костюм на умершем, а для этого ему нужна была свободная рука, поэтому газета оказалась под мышкой вместе с его собственной газетой.

А значит, молодой человек с растрепанными волосами и широкими бровями был поэтом?

Грант с интересом всмотрелся в стихотворные строчки. Автор намеревался написать их восемь, но у него возникли трудности с пятой и шестой. Это выглядело следующим образом:

Пески там поют,

И камни там ходят,

И зверь говорит

У стоящих ручьев,

………………….

…………………

Подстерегая смельчака

На пути к Раю.

Все это было довольно странно. Может быть, начало белой горячки?

Человек с таким необычным лицом мог написать несомненно что-то более оригинальное, чем поэму о розовых мышках. Для человека с такими смелыми бровями сама природа представляла бы набор картинок из калейдоскопа. Что это за Рай, охраняемый какими-то необычайными чудесами? Небытие? Почему его так тянуло в небытие, чтобы признать его Раем? Чтобы — готовиться к преодолению страшных преград, защищающих вход в него?

Грант ел хрустящую свежую булочку, в которую «нельзя было вонзить зубы», и лениво размышлял. Стихотворение было написано неумелой рукой взрослого человека. Почерк наводил на мысль, что этот человек хоть и был взрослым, но так и не вырос и навсегда остался мальчиком с неустоявшимся почерком. Подтверждением этого являлась форма больших букв, написанных в точном соответствии с образцами каллиграфии. Удивительно, что такой необыкновенный молодой человек не чувствовал желания придать индивидуальность своему почерку. В жизни редко происходит, чтобы кто-то не старался приспособить школьную каллиграфию к собственному подсознанию.

Грант всегда интересовался графологией и считал, что итоги многолетних наблюдений очень помогают ему в работе. Временами, конечно, встречались исключения, — оказывалось, например, что почерк закоренелого убийцы, который растворял свои жертвы в кислоте, свидетельствовал о необычайной силы логическом уме, что в конце концов, может быть, и было правильным. В принципе, однако, почерк является отличной визитной карточкой человека. И, как правило, детский характер почерка взрослого человека можно объяснить только двумя причинами: пишущий был или неинтеллигентен, или писал так мало, что его характер не смог проявиться в почерке.

Принимая во внимание уровень интеллигентности, необходимый, чтобы облечь в слова кошмарную опасность «на пути к Раю», мальчишеский характер почерка наверняка не объяснялся недостатком индивидуальности. В каком же направлении развивались интересы умершего?

Он вел, наверное, какую-то бурную деятельность, для которой было достаточно коротких записок в стиле: «Завтра в баре «Кумберлэнд», 9.45, Тони» или записи в корабельном журнале.

Но вместе с тем он был человеком, умеющим сосредоточиться на своих внутренних переживаниях, поскольку сумел проанализировать и облечь в слова тот лунный пейзаж по дороге к Раю, смог взглянуть на него со стороны.

Грант, охваченный приятным теплом, жевал булку и лениво размышлял. Он обратил внимание на «Н» и «М». Лжец? А может, только скрытный человек? Осторожность — черта удивительная у человека с такими бровями. Интересно, как сильно выражение лица зависит от бровей. Достаточно мелкого, легкого изменения их в ту или иную сторону, и вся физиономия сразу же изменяется. Кинорежиссер берет обычную девушку из Бальхама или Мусвель-Хилла, сбривает ей брови, рисует другие, и она моментально преображается в таинственную фигуру из Омска или Томска. Карикатурист Трабб сказал когда-то Гранту, что Эрне Прис потерял шанс стать премьером из-за бровей. — Людям не нравятся его брови, — сказал он, поблескивая глазами из-за кружки пива. — Почему? Не спрашивайте меня. Я только рисую. Может, потому, что они всегда придавали его лицу раздраженное выражение? Люди не любят ворчунов. Не доверяют им. Это из-за бровей получилось, можете мне поверить. Они не понравились людям.

Раздраженные брови, возвышенные брови, спокойные брови, озабоченные брови… Именно брови имеют решающее значение в выражении лица. Очертание бровей на худом бледном лице пассажира в купе спального вагона придавало ему выражение дерзости даже после смерти.

Во всяком случае, можно быть уверенным, что автор писал эти стихи трезвым. Может быть, свойственный пьяницам беспорядок в купе «Би-семь» — запах алкоголя, смятая постель, пустая бутылка, валяющаяся на полу, стакан на полке — был Раем, который он искал. Но тогда, когда он прокладывал свой путь в Рай, он был трезв.

Пески там поют.

Необычно, но звучит притягательно. Поющие пески. Наверное, где-то действительно существуют поющие пески? Откуда он это знал? Поющие пески скрипят под ногами или что-то в этом роде.

Мужская рука в клетчатом рукаве появилась над столом и схватила из корзинки булочку.

— Неплохо тебе тут, как я вижу, — сказал Томми, пододвигая себе стул. Он разрезал булочку и намазал маслом.

— Не во что вонзить зубы. В мое время человек вгрызался в булку и тянул. Шансы были равны: или булка, или зубы. Но если зубы выигрывали, то было что есть. Порядочный мучной дрожжевой кусок, который можно было есть несколько минут. А эти сегодняшние булочки не имеют никакого вкуса, можно такую булку сложить вдвое и целиком запихнуть в рот без опасения, что подавишься.

Грант молчаливо и доброжелательно смотрел на друга. «Кто может сравниться по близости с человеком, с которым ты сидел в начальных классах за одной партой», — подумал он. Они сидели вместе также и в средней школе, но Томми ассоциировался у Гранта всегда лишь с начальными классами. Может, потому, что в основе своей его румяное лицо и круглые, наивные голубые глаза были все теми же глазами мальчика в криво застегнутом коричневом вязаном жилете. В этом был весь Томми. Он не терял времени и энергии на обычные вопросы о здоровье и дороге, впрочем, так же, как и Лаура. Они оба были с ним очень любезны, относились к нему так, словно он постоянно был здесь, как будто вообще не выезжал. Это действовало необычайно успокаивающе.

— Как поживает Лаура?

— Цветет. Немного округлилась. Так по крайней мере она говорит. Я этого не заметил. Я никогда не любил худых.

Когда-то, в определенный период жизни, когда им обоим было по двадцать лет, Грант думал о женитьбе на своей кузине Лауре и был уверен, что она также строила планы замужества. Но прежде чем он сказал что-либо на эту тему, очарование исчезло, и они вернулись к прежним дружеским отношениям. Источником очарования было долгое шотландское лето, горные рассветы, пахнущие сосновыми иглами, долгие закаты, сладкие от запаха клевера. Лаура ассоциировалась у Гранта с беззаботными каникулами. Они вместе росли, плескались в горных ручьях, вместе ловили рыбу. Вместе в первый раз они прошли берегом Ларига и вместе первый раз поднялись на вершину Браэряха. Но лишь в то последнее юношеское лето счастье кристаллизовалось в образе самой Лауры, все лето воплотилось в ней. До сих пор он чувствовал легкое сердцебиение при воспоминании о том лете. В нем, этом лете, существовали идеальная легкость и радужные цвета мыльного пузыря, а благодаря тому, что между ними не было произнесено ни слова, этот пузырь не лопнул. Он был все еще легким, радужным и идеальным, висевшим там, где его оставили. Оба они занялись другими делами, иными людьми. Лаура перебирала парней с веселым равнодушием забавляющегося ребенка. Наконец, когда Грант взял ее на товарищеский бал и представил ей там Томми Ранкина, — это было то, что нужно.

— Что случилось на вокзале? — спросил Томми. — Какое-то движение, «скорая помощь».

— Кто-то умер в поезде. Может быть, поэтому.

— Ага, — коротко констатировал Томми. — Не твои похороны на этот раз, — добавил он, словно произнося поздравление.

— Нет, не мои, слава Богу.

— Им будет не хватать тебя на Эмбаркмент.

— Сомневаюсь.

— Мэри! — позвал Томми. — Ты дала бы мне хорошего, крепкого чая. — Он небрежно ткнул пальцем в корзину с булочками. — И еще пару этих лепешек. — Он глянул в сторону Гранта серьезным взглядом ребенка и добавил: — Они будут по тебе скучать. В конце концов их теперь на одного меньше, не так ли?

Грант прыснул, что первый раз за несколько месяцев было чем-то, похожим на смех. Забота Томми о судьбе Центра напомнила ему реакцию шефа.

— Отпуск по состоянию здоровья, — говорил Брик, измеряя маленькими глазками пышущую здоровьем фигуру Гранта и с неохотой задерживая взгляд на его лице. — До чего дошла полиция! В мое время человек стоял на посту, пока не падал, а рапорты писал до тех пор, пока его не поднимали с пола и не увозили на «скорой помощи».

Гранту нелегко было объяснить Брику предписание врача, а сам Брик вовсе не облегчал ему этой задачи. Брик вообще был лишен нервов. Он был воплощением чистой физической силы, которую оживлял лишь быстрый, но ограниченный ум. Он принял к сведению объяснения Гранта без тени понимания или сочувствия: наоборот, в нем шевелилась тень подозрения, что Грант симулирует. При таком цветущем виде его удивительное нервное переутомление наверняка связано с весенним рыболовным сезоном в Шотландии, Грант, конечно, уже приготовил комплект искусственных мушек еще до визита к врачу.

— Кто тебя заменяет? — спросил Томми.

— Наверное, повысят сержанта Вильямса. Он достаточно долго ждет назначения.

Также трудно было объяснить все происходящее верному Вильямсу. Если подчиненный в течение долгих лет открыто обожает шефа, то предстать перед ним в качестве несчастной жертвы собственных нервов не доставляет удовольствия. Вильямс также был человеком без нервов. Он все воспринимал спокойно и послушно. Поэтому трудно было рассказать обо всем Вильямсу и потом смотреть, как его удивление сменяется озабоченностью. Или жалостью?

— Передай мне мармелад, — сказал Томми.

Глава II

Покой, охвативший Гранта в результате делового приема со стороны Томми, укрепился во время поездки среди гор.

Горы высились вокруг равнодушные, благожелательные и в спокойной тишине смотрели на его возвращение в это раннее еще совсем тихое утро. Кругом было пусто. Чистые серые стены вокруг голых пашен, голые изгороди вдоль чистых рвов. В полном ожидания пейзаже еще ничего не начинало расти, разве что какую-нибудь вербу над потоком оживлял в полутени легкий туман зелени.

Все будет хорошо. Именно это ему было нужно, эта широкая тишина, пространство, покой. Он уже успел забыть, каким благожелательным был этот пейзаж, каким успокоительным. Близкие горы были зелеными, за ними голубели более далекие горы, а над ними на фоне тихого неба вырисовывался последний бастион гор, белый и далекий.

— Мне кажется, что уровень воды снизился, — заметил Грант, когда они въезжали в долину Турлие.

И его начала охватывать паника.

Так было всегда. Он чувствовал себя здоровым, свободным, владеющим собой человеком и вдруг в какую-то минуту становился безвольной жертвой видений. Он стиснул руки, чтобы не поддаться внезапному желанию открыть дверь, и старался слушать, что говорит ему Томми. Что несколько недель не было дождя. Что не шел дождь несколько недель. Нужно подумать о том, что не было дождя. Это очень важно — отсутствие дождя. Плохо для рыб. Он приехал в Клюн ловить рыбу. Если не было дождя, то рыба не пойдет вверх по реке. Слишком мало воды. О Боже, помоги, чтобы я не задержал Томми! Низкая вода. Думать надо о рыбе. Если несколько недель не было дождя, то он должен наконец быть, это ясно. Ведь человек может сказать другу, что хочет выйти, потому что его тошнит? Но не может признаться, что хочет выйти затем, чтобы выбраться из тесного помещения. Смотри на реку. СМОТРИ. Вспоминай все, что знаешь о ней. В этом месте в прошлом году ты поймал лучшую рыбу. Здесь Пат соскользнул с камня, на котором сидел, и повис на брюках, зацепившись о корни дерева.

— Лучшая рыба, о которой только можно мечтать, — говорил Томми.

Уже скоро, летом, шум деревьев будет сопровождать мелодии реки, теперь же деревья выглядели розовыми, тихими клубами над берегом.

Наблюдая состояние реки, Томми также заметил голые ветви деревьев, но ему, как местному, не приходило в голову никаких ассоциаций с летними полуднями.

— Пат открыл в себе способности искателя подземных вод, — сказал он.

Теперь уже лучше. Есть за что зацепить мысли: Пат.

— Весь дом завален прутьями всяких форм и размеров.

— Он что-нибудь уже отыскал? — Если ему удастся сконцентрировать мысли вокруг Пата, то, возможно, он выдержит.

— Он нашел золото под камином в гостиной, труп на первом этаже около ванной и два источника.

— А где источники? — Кажется, осталось уже недалеко, пять миль по долине — и Клюн.

— Один под полом в столовой, а второй в прихожей около кухни.

— Полагаю, ты не пробовал копать под камином в гостиной?

Стекло было опущено, чего же тут бояться? В сущности, это вовсе не замкнутое помещение.

— Нет. Он очень из-за этого на нас дуется. Говорит, что он раз-рожденный.

— Раз-рожденный?

— Да. Новомодное определение.

— Где он раскопал это словечко?

Он выдержит, пока они не доедут до поворота, а там попросит Томми остановиться.

— Не знаю. Скорее всего, услышал от одной теософки, которая как-то осенью делала доклад в женском клубе.

Что случится, если Томми узнает? Нечего стыдиться. Если бы он был парализованным, то без предубеждений принял бы помощь и сочувствие Томми. Почему же надо скрывать от друга, что он обливается потом от страха перед чем-то выдуманным? А может, найти какой-то предлог? Например, попросить Томми, чтобы он остановился на минутку, потому что он хочет посмотреть на панораму гор?

Уже поворот. Хотя бы до сих пор он выдержал.

Он добавит еще кусок дороги вдоль реки. Там у него будет лучший предлог: проверка уровня воды. Намного более правдоподобный, чем любование природой. Водой Томми заинтересуется сразу же. Еще какие-то пятьдесят секунд. Раз, два, три, четыре… Пора.

— Этой зимой две овцы утонули в этом месте, — сказал Томми, делая поворот.

Слишком поздно.

Что еще можно выдумать? Слишком близко Клюн, нелегко найти предлог.

Он не мог даже закурить сигарету, чтобы не выдать себя дрожанием рук.

Возможно, если бы он чем-нибудь занялся, какой-нибудь глупостью…

Он взял в руки пачку газет, лежащую рядом на сиденье, и начал старательно и бесцельно их перекладывать. Заметил, что среди них нет «Сигнала». Он намеревался взять этот номер из-за удивительного стишка на полях. Наверняка газета осталась на столе в ресторане. Ладно, не стоит об этом. Газета сделала свое дело, у него было чем занять мысли за завтраком, а владельцу она уже не нужна. Он достиг своего Рая, своего небытия, если это было его целью. Уже не будет для него удовольствия чувствовать, как дрожат руки и пот выступает на лбу, удовольствия борьбы с демонами. Не для него этот спокойный пейзаж и прекрасный вид гор на фоне неба.

В первый раз Грант задумался о том, что же привело этого молодого человека в Шотландию.

Наверное, не для того он купил спальный билет первого класса, чтобы напиться до бессознательного состояния. Он ехал куда-то с какой-то целью, по делу, с определенными намерениями.

Зачем он ехал на север в такую немодную пору года? Ловить рыбу? В горы? Насколько он помнит, купе производило впечатление пустого. Но может, багаж был под постелью? Или даже в багажном вагоне? А что другое, кроме спорта, может быть? Служебные дела?

Нет, это не такой тип лица.

Актер? Художник? Это уж скорее.

Моряк, возвращающийся на корабль? По пути к какой-нибудь морской базе на Инвернессе? Не исключено. С таким лицом он хорошо бы выглядел на капитанском мостике, на быстром маленьком кораблике.

Что могло привести в Шотландию в начале марта этого худого темноволосого юношу со смелыми бровями и склонностью к алкоголю? А может, при теперешнем ограничении продажи виски он намеревался открыть нелегальное производство?

Это забавная мысль. Интересно, большие трудности были бы у него? Наверное, большие, чем в Ирландии, потому что в Шотландии люди не склонны к нарушению законов, но если бы только удалось, на виски он наверняка много бы заработал. Грант почти жалел, что не может уже подсунуть эту мысль молодому человеку. Могло случиться, что вчера вечером он сидел бы с ним за ужином в вагоне-ресторане и, возможно, увидел бы блеск в глазах молодого человека при мысли о таком нарушении закона. Вообще он охотно бы с ним поговорил, обменялся взглядами, что-нибудь о нем узнал. Если бы кто-нибудь поговорил с молодым человеком вчера ночью, может быть, сегодня он был бы частью утра, этого прекрасного мира, полного даров и обещаний, вместо…

— …И он надел его на посох там внизу, — закончил Томми свой рассказ.

Грант посмотрел на свои руки и удостоверился, что они уже не дрожат.

Его спас тот молодой человек, который для себя не нашел спасения.

Грант поднял глаза и увидел перед собой белый дом, расположенный в зеленом углублении на склоне горы, одинокий на фоне заслоняющей его стены елей, выглядящих как темно-зеленый ковер в голом пейзаже. Голубой дым поднимался из трубы в тихом воздухе. Это была чудная квинтэссенция покоя.

Когда они въезжали наверх, он увидел Лауру, выходящую их встретить. Она помахала им рукой, а потом отбросила со лба прядь волос. Этот знакомый жест разлил теплую волну в его остывшем сердце. Именно так в детские годы она ждала его на маленькой террасе, в Баденохе, тем же самым движением отбрасывала волосы. Ту же самую прядь волос.

— Черт побери! — сказал Томми. — Я забыл бросить письма. Не говори ничего Лауре, разве что спросит.

Лаура поцеловала Гранта в обе щеки, охватила его взглядом и сказала:

— У меня для тебя на завтрак вкусная птица, но мне кажется, что намного больше тебе нужен сон. Поэтому иди наверх и забудь о еде. У нас будет масса времени на разговоры.

Грант подумал, что только Лаура может так приспособить роль хозяйки к потребностям гостя. Никакого приставания со старательно приготовленным завтраком, никакого тайного шантажа. Она не пыталась даже заставлять его пить чай, которого ему не хотелось, не предлагала роскошного горячего купания. Не требовала приветственной болтовни, этого любезного поддержания компании. Без вопросов и не раздумывая она предложила ему единственную вещь, которая, действительно была ему нужна: сон.

Он думал, является ли причиной то, что он выглядит нервноистощенным, или же просто она так хорошо его знает. Гранту пришло в голову, что он не имел бы ничего против, если бы Лаура знала о его страхах. Удивительно, ведь он опасался открыть перед Томми свои слабости, но ему совсем не помешало бы, если бы Лаура узнала о них. А должно быть наоборот.

— На этот раз я поместила тебя в другой комнате, — говорила Лаура, когда он шел за ней по лестнице, — потому что в западной комнате еще чувствуется запах свежей краски.

Действительно, она немного поправилась, но он отметил, что ноги у нее все такие же красивые. И со свойственной себе отстраненностью подумал, что если у него нет желания скрывать от Лауры свои детские приступы страха, то потому, что он уже нисколько в нее не влюблен. Мужская потребность показаться женщине в хорошем свете не требовалась в отношении Лауры.

— Вообще считается, что спальня должна иметь восточное освещение, — говорила она, стоя посреди комнаты и рассматривая ее, как будто никогда тут еще не была. — Словно это достоинство. По-моему, гораздо приятнее смотреть через окно на солнечный пейзаж, а это невозможно, если солнце светит прямо в глаза. — Она всунула палец за пояс, пытаясь его немного ослабить. — Но уже через несколько дней можно будет поселиться в западной комнате, поэтому переедешь, если захочешь. Как там мой любимый сержант Вильямс?

— Румяный и чистенький.

И в эту минуту перед его взором предстал Вильямс, большой и несмелый, в ресторане гостиницы «Вестморленд». Вильямс как раз выходил из зала и, наткнувшись на Лауру и Гранта, согласился выпить с ними чаю. Он произвел на Лауру огромное впечатление.

— Ты знаешь, как только тут у нас происходит что-нибудь плохое, я вспоминаю сержанта Вильямса и сразу чувствую, что все окончится хорошо.

— Полагаю, что я не пробуждаю в тебе такого доверия, — сказал Грант, занятый открыванием чемодана.

— Не так отчетливо. И, во всяком случае, не таким образом. Ты был бы опорой, если бы все должно было ПЛОХО кончиться.

С этим загадочным утверждением она направилась к двери.

— Не сходи вниз, пока не пожелаешь. Можешь вообще не спускаться, если тебе так хочется. Позвони только, как проснешься.

Ее шаги прозвучали в коридоре, и тишина охватила комнату.

Грант разделся и бросился на постель. Через минуту ему пришло в голову: нужно завесить окно, потому что свет не даст уснуть. Он медленно открыл глаза, желая оценить, насколько ярок свет, и увидел, что блеска в окне уже нет. Светло было только на улице. Он поднял голову, удивленный этим феноменом, и понял, что уже позднее послеполуденное время.

Отдохнувший, повеселевший, он повернулся на спину и лежал, вслушиваясь в тишину. Вечную тишину. Он впитывал ее и наслаждался ее чудесным действием. Никакого замкнутого помещения аж до Портленд-Фирт! Нет, дальше: до Северного полюса. Через широкое открытое окно он видел предвечернее небо. Посеревшее, хотя еще слегка осветленное. Такое небо не предвещало дождя, было эхом тишины, обволакивающей этот счастливый, спокойный мир.

Но ничего, если не ловить рыбу, то можно ходить на прогулки, а в крайнем случае поохотиться на кроликов.

Он смотрел, как на фоне неба постепенно темнеют тучи, и думал, на ком Лаура теперь захочет его женить. Удивительно, как все замужние женщины настроены против неженатых мужчин. Если они были счастливы, как Лаура, то считали супружество единственно подходящим положением для взрослого человека, если он не калека или не имеет других серьезных препятствий. Если же их замужество было неудачным, то они злились на всех, кто избежал этого поражения. Сколько раз он приезжал в Клюн, столько раз Лаура подсовывала ему какое-нибудь старательно подобранное женское существо. Конечно, ничего не говорилось о замечательных качествах этого создания, просто ему подсовывали его под нос, чтобы он мог сам оценить все достоинства. Она никогда не дала ему почувствовать, что разочарована его поведением, если он не высказывал особого интереса к кандидатке. Просто в следующий раз у нее была уже новая идея.

Откуда-то издалека доходил приглушенный звук. Это могло быть ленивое кудахтанье курицы или стук фарфора. Он слушал минуту в надежде, что это курица, пока с сожалением не убедился, что это приготовления к полднику. Нужно вставать. Пат уже, наверное, вернулся из школы. Бриджит окончила свой послеобеденный сон. Это похоже на Лауру, она даже не заставляла его восхищаться дочерью, не ожидала от него возгласов удивления, как этот ребенок вырос с прошлого года, какой он умный и красивый. Лаура даже не вспомнила о Бриджит. Ребенок был просто юным созданием вне области внимания, как остальные животные в хозяйстве.

Он встал, пошел выкупаться и через двадцать минут сошел вниз, чувствуя впервые за много месяцев, что голоден.

Семейная сцена, какую он увидел через дверь гостиной, показалась ему сошедшей с картины Зоффани. Гостиная в Клюне занимала почти всю первоначальную поверхность старого дома, составляющего теперь одно крыло нового здания. В ней было больше окон, чем бывает обычно в такой комнате, но толщина ее стен создавала милое чувство безопасности и тепла. Окна выходили на юго-запад, поэтому тут было светлее, чем в других помещениях. Вся домашняя жизнь концентрировалась здесь, как в каком-нибудь средневековом замке. Только обедали и ужинали в другой комнате. Большой круглый стол возле камина служил для завтраков и полдников, остальная же часть комнаты выполняла роль кабинета, салона, музыкальной комнаты, детской и оранжереи. «Йохан не изменил бы тут ни одной детали», — подумал Грант. Тут было все, что нужно, включая пса, ожидавшего под столом вкусный кусок, и Бриджит, игравшую на ковре перед камином.

Бриджит была светловолосым тихим ребенком, проводящим целые дни в неустанном складывании и перекладывании игрушек.

— Сама не знаю: или этот ребенок недоразвит, или гениален, — сказала Лаура.

Но несколько секунд внимания, с которым Бриджит приняла приезд Гранта, убедили его, что шутливый тон Лауры является в этом смысле вполне обоснованным. Ребенок — как называл ее и Патрик — был правильно развит. Пат называл ее так, чтобы подчеркнуть собственную принадлежность к группе взрослых, право на это давало ему шестилетнее старшинство и собственное убеждение.

У Пата были рыжие волосы и холодные, серые глаза. Он был одет в зеленый кильт,[1] серо-голубые носки и старый свитер. Гранта он приветствовал бесцеремонно и по-свойски. Пат охотнее всего употреблял язык, который его мать определяла как диалект графства Пертшир, поскольку его лучшим школьным товарищем был сын пастуха из Киллина. Он мог, конечно, если хотел, говорить на отличном английском, но это был всегда плохой знак. Если он с кем-то ссорился, то это происходило на отличном английском языке.

Во время полдника Грант спросил мальчика, решил ли он уже; кем будет, когда вырастет. С четырех лет Пат отвечал на это так: «Вопрос еще открыт». Это был оборот, заимствованный у отца, который выполнял функции мирового судьи.

— Да, — отвечал Пат, густо намазывая джемом кусок хлеба. — Я уже решил.

— Замечательно! Ну и кем ты будешь?

— Революционером.

— Я надеюсь, что никогда не дойдет до того, чтобы мне пришлось тебя арестовать.

— Не сможешь, — просто ответил Пат.

— Почему?

— Потому что я буду ХОРОШИЙ, — объяснил Пат, еще раз протягивая руку к розетке с джемом.

— Наверное, именно подобное значение придавала этому слому королева Виктория, — бросила Лаура, отбирая у Пата джем.

Именно это он больше всего любил в ней — шутливый тон, скрывающий материнские чувства.

— У меня есть для тебя рыба, — сказал Пат, передвигая весь джем на одну половину куска, чтобы хотя бы таким способом получить нужный толстый слой. — Под скалой в низовье Кудди. Если хочешь, то я одолжу тебе свою мушку.

Поскольку Пат был обладателем целой коробки, полной приманок для рыб, «моя мушка» могло означать только «мушку, которую я сам выдумал».

— Как выглядит мушка Пата? — спросил Грант, когда мальчик встал из-за стола и вышел из комнаты.

— По-моему, это ужасный предмет, — сказала Лаура.

— Он уже поймал что-нибудь на нее?

— Представь себе, что поймал, — ответил Томми. — Думаю, и среди рыб можно встретить простаков.

— Бедные создания просто раскрывают рты от удивления, — сказала Лаура, — а когда закрывают, то уже слишком поздно. Завтра суббота, поэтому ты сам сможешь проверить ее действие. Но мне кажется, что если уровень воды не поднимется, то этот шестифунтовый великан, который сидит в Кудди, не выплывет на поверхность.

И действительно, Лаура оказалась права. Субботнее утро было солнечным и недождливым, шестифунтовый же великан из Кудди был слишком озабочен сложившейся ситуацией и слишком охвачен желанием путешествовать в верховье реки, чтобы его могли прельстить какие-то развлечения на поверхности. Поэтому было предложено, чтобы Грант с Патом пошли с удочкой на озеро. Оно находилось на расстоянии каких-нибудь двух миль. Это был плоский водоем среди понурых вересковых зарослей. Если на Лохан-Ду было ветрено, то порывы ветра вырывали леску из воды и удерживали ее под прямым углом к удочке, так что она была натянута, как телефонный провод. Если было спокойно, то комары съедали человека живьем, а форели выставляли головы над поверхностью воды и открыто смеялись над рыбаком. Но если форель не являлась для Гранта желанной добычей, то для Патрика роль помощника несомненно была вершиной счастья. Радость поплавать по озеру на лодке была обычно для него недоступна; лодка на озере была на замке.

Итак, Грант пошел по дорожке через сухие вересковые заросли, а Пат следовал за ним, отступив на шаг, как хорошо воспитанная охотничья собака. Грант, уходя, чувствовал удивительное внутреннее сопротивление по отношению к этой прогулке и думал о причине своего нежелания.

Может быть, форель и не была для него идеалом рыбы, но ведь довольно приятно провести день с удочкой в руках, даже если ничего не поймаешь. Он был абсолютно счастлив на воздухе, свободный и беззаботный, чувствовал под ногами упругость торфа, а вокруг были горы. Откуда же это подсознательное нежелание? Почему вместо того, чтобы взять лодку и плавать целый день по озеру, он предпочел бы крутиться около дома?

Они прошли больше мили, пока Грант выискал причину в своем подсознании. Он хотел остаться в Клюне, чтобы просмотреть сегодняшнюю газету.

Он хотел найти там известие о «Би-семь».

«Би-семь» исчез вместе со всеми трудностями путешествия и чувством унижения. Его сознание выключило эту тему с момента, когда после приезда он бросился на постель, и до настоящей минуты, на двадцать четыре часа… Однако оказалось, что «Би-семь» его не оставляет.

— Когда вам в Клюн доставляют газеты? — спросил он Пата, который на том же самом расстоянии молча шел за ним.

— Когда Джонни разносит почту, то в двенадцать, а когда Кенни, то иногда около часа, — и добавил, довольный, что разговор также входит в программу экспедиции: — Кенни сворачивает с дороги, чтобы зайти выпить рюмочку в Дальморе. Он влюблен в Кирсти.

«Мир, в котором известия общенародного значения ждали, пока Кенни выпьет рюмочку, является действительно прекрасным миром, — подумал Грант. — Во времена, когда не было радио, он должен был быть почти раем».

«По пути к раю».

Поющие пески.

Пески там поют,

И камни ходят,

Там зверь говорит

У стоящих ручьев…

Что это значит? Действительно ли только плод воображения? На фоне широкого пространства, в этой первобытной стране, слова стихотворения приобретали какой-то смысл, становились менее удивительными. Этим утром можно было поверить в существование мест, где камни ходят. Разве не бывают даже тут, в Шотландии, места, известные места, где среди белого летнего дня одинокий человек вдруг отчетливо чувствует, что за ним подсматривают какие-то невидимые существа, и со страхом в панике убегает? Так бывает и без предыдущих консультаций у господина с Вимпол-стрит. В таких вечных урочищах все возможно. Даже говорящие звери.

Откуда «Би-семь» черпал свои удивительные идеи?

Вместе с Патом они стянули лодку на воду и поплыли по ветру. Было слишком солнечно, но в воздухе чувствовалось легкое дуновение ветра, которое могло превратиться в настолько сильное, чтобы нарушить гладкую поверхность озера. Наблюдая, как Пат собирает удочку и прикрепляет приманку, Грант подумал, что, хотя ему не дано счастье иметь сына, этот маленький рыжеволосый племянник прекрасно ему его заменяет.

— Ты вручал когда-нибудь букет, Алан? — спросил Пат, все еще занятый мушкой.

— Насколько помню, нет, — осторожно ответил Грант. — Почему ты спрашиваешь?

— Они пристали ко мне, чтобы на открытии дома культуры в Дельморе я вручал букет какой-то виконтессе.

— Дом культуры?

— Тот барак на перекрестке, — с горечью ответил Пат. Он помолчал минуту. — Это страшно бабское дело — вручать букет.

— Это большая честь, — дипломатично ответил Грант.

— Вот пусть Ребенок ее и получит.

— Она еще слишком маленькая для такого ответственного дела.

— Если она слишком маленькая для такого ответственного дела, то я слишком большой для этого сарая. Пусть поищут другую семью. Впрочем, это и так все липа. Дом открыт полгода назад.

На такую трезвую критику взрослых Грант не знал что и ответить.

Они забрасывали удочки, каждый со своей стороны лодки, в милой мужской атмосфере, Грант с ленивым равнодушием, Пат со свойственным его возрасту оптимизмом. До полудня они рыбачили поблизости от маленького шалаша, затем решили пристать к берегу, чтобы вскипятить воды для чая. Подплывая к нему, Грант заметил, что Пат всматривается во что-то на берегу. Он повернулся, чтобы посмотреть, и увидел приближающуюся фигуру маленького человека, одетого с удивительной фантазией.

— А это кто же? — спросил он Пата.

— Это Маленький Арчи, — ответил мальчик.

Маленький Арчи держал в руке пастушью палку, которую, как позднее заметил Томми, ни один пастух не взял бы в руки. И носил кильт, который шотландец ни за что бы не надел. Палка была на добрые полметра выше Арчи, а висящий на худых бедрах кильт выглядел словно мятая тряпка. Все указывало на то, что Арчи не осознавал своих недостатков. Кричащие цвета его юбки выглядели резким пятном на фоне вересковых зарослей. Маленькую голову украшал светло-голубой шотландский берет с ленточкой в клетку, надетый так, что закрывал всё правое ухо. На ногах у него были ярко-голубые носки, такие косматые, что производили впечатление какого-то необыкновенного волосяного покрова. Шнурки ботинок были завязаны с фантазией, на которую не был бы способен даже шекспировский Мальволио.

— Что он делает в этих местах? — спросил заинтересованный Грант.

— Он живет в Мойморе, на постоялом дворе.

— Ага. А чем он занимается?

— Он революционер.

— Неужели? Речь идет о такой же самой революции, что и твоя?

— Где там! — запротестовал с невыразимым пренебрежением Пат. — Ну, не скажу, что он не пытается делиться своими идеями, но кто будет обращать внимание на такого. Он пишет СТИХИ.

— Наверное, он раз-рожденный.

— Он? Человек, который вообще не рождался. То есть просто ИКРА.

Грант додумался, что словом, которого не хватало Пату, было «амеба», но он, наверное, этого не проходил. Икра была самой низшей формой жизни, которую мальчик знал.

«Икра» приближался к ним по каменистому берегу, радостный с браво развевающейся полой несчастного кильта, что резко контрастировало со спотыкающимся на камнях шагом. Грант заподозрил, что у этого человека должны быть мозоли. Мозоли на худых розовых ступнях со склонностью к чрезмерной потливости. О таких ступнях можно прочитать на страницах популярных еженедельников. (Мыть ежедневно, тщательно вытереть насухо, особенно между пальцами, посыпать тальком и ежедневно менять носки.)

Он поприветствовал их, когда лодка приблизилась на расстояние голоса.

«Случайно ли, — подумал Грант, — что у каждого сумасшедшего всегда такой тонкий, бестелесный голос? Или, может быть, тонкие бестелесные голоса являются результатом невезений и депрессий, а невезения и депрессии порождают, в свою очередь, склонность к уходу из стада?»

Со времени детства он не слышал такого приветствия, а его аффективный характер остудил доброжелательность Гранта, он ответил сухим «добрый день».

— Патрик должен был вам сказать, что сегодня слишком хорошая погода для ловли рыбы, — сказал Арчи, приближаясь к ним.

Грант не мог решить, что его больше отталкивает: отвратительный выговор уроженца Глазго или покровительственный тон.

Веснушки на лице Пата исчезли под волной румянца. Он открыл рот, чтобы что-то сказать.

— Я думаю, что он не хотел лишить меня удовольствия, — ответил Грант и заметил, что с лица мальчика уходит румянец, постепенно заменяясь выражением признания. Пат понял в эту минуту, что есть более эффективные способы против глупцов, чем прямая атака. Мысль была целиком новой, и мальчик наслаждался ею.

— Вы, наверное, сошли на берег, чтобы позавтракать, — сказал, улыбаясь, Арчи. — Я охотно присоединюсь, если вы не имеете ничего против этого.

Они угостили Арчи чаем, холодно и любезно. Арчи вытянул собственные бутерброды и во время еды прочитал им лекцию о славном прекрасном прошлом Шотландии и ее блистательном будущем. Он не спросил у Гранта его фамилию и ошибочно решил по его выговору, что имеет дело с англичанином. Грант с удивлением слушал о подлостях Англии по отношению к бессильной Шотландии, стонущей в неволе. По правде говоря, ему было трудно представить себе что-то менее безоружное и менее подчиненное, чем Шотландия. Англия является, как оказалось, кровопийцей, вампиром, высасывающим благородную кровь слабой и бессильной Шотландии. Шотландия стонала под чужим ярмом, платила дань и продавала свои таланты тирану. Но пришло время сбросить ярмо, разорвать путы, гордый Знак Креста появится снова, как только загорится вереск. Арчи не жалел самых высокопарных фраз.

Грант смотрел на него с интересом, как на какой-то новый экземпляр в коллекции. Он пришел к выводу, что Арчи старше, чем показался сначала, ему, должно быть, самое малое лет сорок пять, а скорее всего он приближается к пятидесяти. Слишком поздно для лечения. Все успехи прошли мимо него, и ничего уже ему не остается, кроме этого достойного жалости маскарада и высокопарных фраз.

Он бросил взгляд на Пата, чтобы увидеть, как действует этот патриотизм на Молодую Шотландию, и с удовольствием заметил, что Молодая Шотландия сидит, отвернувшись в сторону озера, как будто сам вид Арчи было трудно выдержать. Пат что-то грыз с равнодушной миной, а его взгляд напоминал Гранту Флурри Нокса, героя Итса. «Глаза как каменная стена, ощетинившаяся осколками стекла». Революционеры должны будут применить более тяжелую артиллерию, чем Маленький Арчи, чтобы поднять соотечественников.

Чем этот человек может жить? «Стихи» не дадут ему хлеба, случайная журналистика тоже, во всяком случае, не такая, какой можно от него ожидать. Возможно, он сводил бы концы с концами, занимаясь «критикой». Последнее время критики обычно появляются из жизненных неудачников. Существует, конечно, предположение, что его кто-то финансирует, если не какой-то местный брюзга, охваченный стремлением к власти, то чуждые силы, заинтересованные в расширении диверсии. Он принадлежал к хорошо известному контрразведке типу неудачника, больного от жгучей пустоты.

Грант, думающий о полуденной газете, которую Джонни или Кенни должны доставить в Клюн, хотел предложить Пату закончить сегодняшнюю поездку и отказаться от дальнейшей рыбалки, поскольку рыба не испытывала желания попасть на их приманку. Однако тогда они должны были бы возвращаться в обществе Маленького Арчи, а этого он хотел бы избежать. Поэтому Грант начал готовиться к дальнейшему бичеванию воды.

Оказалось, однако, что Арчи хотел присоединиться к компании. Если в лодке найдется место для третьего человека, сказал он, то он с удовольствием им воспользуется.

Пат снова не знал, что ответить.

— Прошу вас, — ответил Грант. — Мы с удовольствием вас возьмем. Вы поможете нам вычерпывать воду.

— Вычерпывать воду? — повторил Спаситель Шотландии, немного побледнев.

— Да, в лодке есть щели и набирается много воды.

На это Арчи ответил, что, подумав, он, пожалуй, отправится (Арчи никогда никуда не шел, а всегда отправлялся) в обратный путь в Моймор. Он ожидает почту, придется заняться корреспонденцией. А после, чтобы они не подумали, что он не знаком с лодкой, рассказал им, какой он замечательный мореход: только благодаря своему исключительному умению он прошлым летом доплыл до берегов Гебридов с четырьмя товарищами. Он говорил со все возраставшим темпераментом, пробуждающим подозрение, что он выдумывает историю по ходу рассказа, а окончив, быстро сменил тему, как будто боясь вопросов, и спросил Гранта, знает ли он острова.

Грант, закрывая шалаш и пряча ключ в карман, ответил, что не знает. На это Арчи щедрым жестом владельца предложил ему селедочную флотилию на Левисе, скалы на Мингулайе, песни на Барра, горы на Харрисе, полевые цветы на Банбекула и пески, бесконечные, прекрасные белые пески, на Бернерейе.

— Я надеюсь, что эти пески не поют, — бросил Грант, кладя конец похвалам. Он сел в лодку и столкнул ее на воду.

— Нет, — ответил Маленький Арчи. — Поющие пески находятся на острове Кладда.

— Что вы сказали? — закричал удивленный Грант.

— Поющие пески. Ну, желаю счастливого улова, но поверьте мне, сегодня нехороший день для ловли рыбы, слишком солнечный.

Произнося эти покровительственные слова, он взял палку и пошел, вдоль берега в направлении Моймора к своим письмам. Грант неподвижно стоял в лодке и смотрел на уходящего. Вдруг, когда Арчи удалился на приличное расстояние, крикнул ему:

— А есть на Кладда ходящие камни?

— Что? — тонко запищал Арчи.

— Есть ли ХОДЯЩИЕ КАМНИ на Кладда?

— Нет, но есть на Левисе.

После чего его фигурка и тонкий голосок пропали в коричневой дали.

Глава III

Они вернулись к полднику с пятью невзрачными форелями и с волчьим аппетитом. Пат оправдывал плохой улов тем, что в такой день, как сегодня, нельзя было ожидать ничего, кроме этого, как он определил, «мусора», потому что уважающая себя рыба имеет достаточно ума, чтобы не дать себя поймать в такую погоду. Последние полмили до Клюна они прошли как возвращающиеся в свою конюшню кони. Пат прыгал как козлик, разговорившись до такой же степени, до какой он молчал по дороге на озеро. Мир и Лондон казались отдаленными на целые световые годы, и Грант не поменялся бы даже местом с королем.

Однако, когда они очищали от грязи ботинки перед порогом дома, Грант осознал, что с нетерпением думает о газете. А так как он ни у кого не одобрял неразумности, а у себя ее просто не выносил, то старательно еще раз очистил обувь.

— Ну и ну, какой ты аккуратный, — сказал Пат, кое-как вытирая свои подошвы.

— Только простак входит в дом в грязной обуви.

— Простак? — повторил Пат, который, как Грант подозревал, считал чистку обуви «бабским» делом.

— Да. Это свидетельствует о неряшливости и незрелости.

— Гм, — буркнул Пат и украдкой очистил ботинки второй раз. — Что случится с домом! Помешают ему эти следы или что! — добавил он, чтобы подчеркнуть свою независимость, и, как буря, влетел в квартиру.

В комнате за столом Томми поливал медом булочку, Лаура наливала чай, Бриджит складывала свои игрушки, а пес крутился вокруг стола. За исключением солнца, которое сейчас освещало комнату, картинка была та же самая, что и вчера вечером. С одной разницей: где-то в этой комнате находилась газета, которая была ему нужна.

Лаура сразу поняла, что Грант что-то ищет, а когда узнала, что речь идет о сегодняшней газете, сказала:

— Газету взяла Белла, кухарка. Если ты хочешь посмотреть, то я возьму у нее после полдника.

Поведение Лауры разозлило Гранта. Она явно была слишком довольна собой, слишком счастлива среди этого изобилия, заставленного стола, со складками жира на талии, со здоровыми детьми, прекрасным мужем и чувством безопасности. Было бы совсем для нее неплохо иногда посопротивляться демонам или повиснуть над бездонным пространством. Абсурд этих претензий отрезвил Гранта. Он понял, что не в этом дело. Счастье Лауры не имело в себе ничего от самодовольства, а Клюн не был бегством от действительности.

Две молодые шотландские овчарки — Тонг и Занг, создавая клубок скачущих тел и хвостов, приветствовали их около ворот.

— Есть, естественно, «Таймс», — сказала Лаура. — Но как обычно вчерашний, наверное, ты уже читал,

— Кто это — Маленький Арчи? — спросил Грант, садясь за стол.

— Ага, значит, ты уже познакомился с Арчи Броуном? — сказал Томми и проглотил полбулки, облизывая капающий мед.

— Его зовут Броун?

— Звали. Но с тех пор, как он объявил, что является борцом за Шотландию, его зовут Гилеасбиг Мак-а-Брюитаин. Во всех гостиницах его терпеть не могут.

— Почему?

— А тебе понравилось бы вписывать в гостиничную книгу такую фамилию?

— Я вообще не хотел бы иметь его под своим кровом. Что он делает в этих местах?

— Как он сам говорит, пишет эпическую поэму на гэльском языке. Еще два года тому назад он не знал ни одного слова на нем, поэтому я не думаю, чтобы он мог создать шедевр, В свое время Арчи был сторонником нижнешотландского диалекта, ты знаешь, о чем идет речь, он довольно долго крутился возле парней из Шотландской низины, но особых достижений в этом диалекте у него не оказалось, слишком большая конкуренция. Поэтому он решил, что нижнешотландский — это просто ничего не стоящий фальшивый английский и что ему не остается ничего другого, как вернуться к «старому языку», к настоящей речи. Так что он «брал уроки» у какого-то служащего в Глазго, потом у какого-то типа из Уиста и немного научился гэльскому. Время от времени он заглядывает к нам через кухонный вход, чтобы поболтать с Беллой, но она говорит, что не понимает ни слова. Она считает, что у этого типа не хватает винтиков в голове.

— У Арчи Броуна все винтики в порядке, — сказала Лаура. — Если бы он не был настолько ловок, чтобы выдумать свою роль, то учил бы детей в каком-нибудь захолустье, и даже школьный инспектор не знал бы его фамилии.

— Во всяком случае, на фоне вересковых зарослей он бросается в глаза.

— На трибуне он еще хуже, совсем как эти кошмарные куклы в региональных нарядах из сувенирных киосков, в них столько же шотландского, как и в нем.

— Разве он не шотландец?

— В нем нет ни капли шотландской крови. Его отец из Ливерпуля, а девичья фамилия матери О'Ханрахан.

— Интересно, что самыми страстными патриотами бывают чужаки, — заметил Грант. — Не думаю, чтобы у него были большие шансы среди таких врагов иностранцев, как шотландцы.

— У него есть еще худший недостаток, — сказала Лаура.

— Какой?

— Акцент уроженца Глазго.

— Это правда, аж уши вянут.

— Я не об этом говорю. Как только Арчи выступает, публика представляет себе, что Глазго может когда-нибудь прийти к власти, а это для них хуже чем смерть.

— Он рассказывал мне о прелестях Островов и вспомнил при этом о каких-то «поющих песках». Ты знаешь что-нибудь об этом?

— Кажется, — ответил Томми без интереса. — Где-то там на Барра или Бернерейе.

— Он сказал, что на Кладда.

— Возможно. Как ты думаешь, наша лодка на Лохан-Ду выдержит еще пару сезонов?

— Могу ли я теперь пойти к Белле и взять «Кларион»? — спросил Пат, быстро и ловко съев четыре булочки и кусок пирога, как овчарка, которой удалось украдкой схватить вкусный кусок.

— Если она ей больше не нужна, — ответила Лаура.

— Ой, она уже давно прочитала! — закричал Пат. — Ведь она читает только отрывки о звездах.

— О звездах кино? — спросил Грант, когда Пат исчез за дверью.

— Нет, — ответила Лаура. — «Большая Медведица и K°».

— Ага, день под знаком Сириуса, Беги и Юпитера.

— Именно. Она говорит, что у них на острове Левис нужно ждать, чтобы появился какой-нибудь ясновидец, поэтому очень удобно — ежедневно получать в газете точно изложенную будущность.

— А что Пат ищет в «Кларионе»?

— Комиксы, конечно. Есть там пара уродцев, Толли и Сниб. Я никак не могу запомнить, утки это или кролики.

Поэтому Гранту пришлось подождать, пока Пат закончит с Толли и Снибом. Лаура вышла в кухню, Томми во двор, он остался один с молчащим ребенком, неустанно перекладывающим свои сокровища на ковре. Грант церемонно принял из рук Пата старательно сложенную газету и, как только мальчик вышел, раскрыл ее, с. трудом сдерживая нетерпение. Это было региональное издание, наполненное провинциальными известиями, среди которых он никак не мог найти упоминания о происшествии в поезде. Он усердно продирался сквозь целые джунгли информации и наконец нашел: внизу колонки, между описанием велосипедной аварии и чьими-то юбилеями была маленькая заметка под заголовком «Смерть в поезде»:

Сегодня утром после прибытия в Скоон экспресса «Летучий шотландец» в одном из вагонов был найден не подающий признаков жизни молодой мужчина, французский гражданин Шарль Мартэн. Вызванный врач подтвердил смерть по естественным причинам, однако же из-за того, что смерть наступила на территории Англии, тело погибшего перевезено в Лондон с целью проведения следствия.

— Француз! — так громко сказал Грант, что даже Бриджит подняла глаза над игрушками.

Француз? Невозможно. Разве невозможно?

Лицо — да, возможно. Лицо — это вполне правдоподобно. Но не этот почерк, типично английский школьный почерк.

Или газета вообще не была собственностью «Би-семь»?

Может, он ее только взял где-то, например, в вокзальном ресторане перед отъездом? На стульях вокзальных ресторанов попадаются оставленные отъезжающими газеты. Он мог взять ее дома, в гостинице, где угодно. Она могла попасть в его руки при самых различных обстоятельствах.

Возможно также, что он был французом, учившимся в английской школе, и отсюда этот почерк округлой каллиграфии.

Тем не менее это было удивительно.

А в случае внезапной смерти каждая мелочь имеет, значение. В тот момент, когда Грант в первый раз столкнулся с «Би-семь», он был так далек от профессиональных дел, так оторван от мира вообще, что среагировал как обычный, отуманенный сном человек. «Би-семь» был для него просто молодым мужчиной, который в насыщенном алкогольными парами купе внезапно умер и которого тормошил разозленный и нетерпеливый проводник. Однако теперь ситуация изменилась: «Би-семь» стал Предметом Следствия. А это уже дело, заключенное в определенные рамки, дело, которое рассматривается серьезно и с соблюдением всех требуемых норм и согласно предписаниям. И ему пришло в голову, что с формальной точки зрения тот факт, что он забрал газету, следует признать нарушением правил. Он сделал это совершенно случайно, тем не менее, если серьезно подойти к делу, это выглядело как устранение вещественного доказательства.

Лаура вернулась в комнату, и Гранту пришлось прервать свои размышления.

— Алан, у меня к тебе просьба, — сказала Лаура.

Она взяла корзинку с рукоделием и села в кресло около него.

— Я к твоим услугам.

— Пат бунтует в одном деле, и я хотела бы, чтобы ты его отговорил. Ты для него идеал, поэтому он наверняка тебя послушает.

— Речь идет о вручении цветов?

— Откуда ты знаешь? Он уже говорил тебе?

— Он вспоминал об этом сегодня утром на озере.

— Ты, надеюсь, не признал, что он прав.

— Чтобы быть против тебя? О нет. Я сказал, что это большая честь.

— Ты убедил его?

— Нет. Он считает, что это все липа.

— Это правда. Неофициально дом культуры работает уже несколько недель. Но люди вложили в это мероприятие столько труда и денег, что следует устроить торжественное открытие.

— Но разве эти цветы должен вручать именно Пат?

— Да, иначе это сделает Вилли Мак-Фаунав.

— Лаура, я возмущен.

— Если бы ты увидел Вилли, то не возмущался бы. Щенок, выглядит как жаба. Кроме того, у него постоянно спадают носки. В принципе это роль для девочки, но во всей окрестности нет девочки подходящего возраста. Поэтому приходится выбирать Пата или Вилли. Кроме того, лучше, если это сделает кто-то из Клюна. И не спрашивай почему, и не говори, что ты возмущен. Постарайся только как-нибудь убедить Пата.

— Я попробую, — ответил с улыбкой Грант. — А что это за виконтесса, о которой говорил Пат?

— Леди Кенталлен.

— Та, старшая?

— Вдова, ты хочешь сказать. До сих пор существует только одна леди Кенталлен. Ее сын еще слишком молод, чтобы иметь жену.

— Откуда ты ее выкопала?

— Мы вместе ходили в школу Святой Людвики.

— Ага, шантаж, тирания.

— Никакой тирании, — ответила Лаура. — Она охотно взялась за эту черную работу. Она очень мила.

— Лучший способ убедить Пата, это каким-нибудь образом сделать ее привлекательной в его глазах.

— Она чертовски привлекательна.

— Я не это имею в виду. Надо, чтобы она чем-нибудь ему понравилась.

— Она замечательная рыбачка, — сказала Лаура с сомнением в голосе. — Но я не знаю, сочтет ли Пат это большой привлекательностью. В его понимании кто-то, кто не умеет пользоваться удочкой, просто ненормальный.

— Я думаю, что трудно было бы приписать ей какие-нибудь революционные склонности?

— Революционные? — рассмеялась Лаура. — Это мысль! Революционерка! У нее всегда были слегка левые склонности, она говорила, что это назло Майлсу и Джорджиане, это ее родители. Она никогда не относилась к политике серьезно, была слишком красива, чтобы заниматься этим. Это хорошо, постараемся сделать из нее революционерку!

К каким штучкам прибегают женщины! — подумал Грант, глядя, как снует игла в руке Лауры, штопающей носок, и вернулся к собственной проблеме, о которой не переставал думать даже потом, когда уже оказался в постели. Прежде чем уснуть, он решил, что утром напишет Брику. Это будет письмо, вроде бы информирующее о прибытии в эти оздоровительные места и выражающее надежду, что пребывание в этой местности вернет ему равновесие раньше, чем предвидел врач, а при случае передаст известие о газете, если бы этим кто-то заинтересовался.

Он проспал всю ночь глубоким, непробудным сном после дня, проведенного на свежем воздухе, а также благодаря спокойной совести и проснулся в необычайной тишине. Тишина была не только за окном, весь дом был погружен в сон. В эту минуту Грант вспомнил, что сегодня воскресенье. А значит, никто не заберет сегодня почту из Клюна. Чтобы отправить письмо, ему придется проделать долгий путь в Скоон.

За завтраком он спросил Томми, можно ли взять машину для поездки в Скоон с важным письмом, и тогда Лаура предложила отвезти его. Поэтому сразу после завтрака Грант вернулся в свою комнату, чтобы написать письмо, и в результате оказался очень доволен своим произведением. Дело «Би-семь» он ввел в содержание письма так изящно, как в художественной мастерской вставляют невидимую латку, подобранную по рисунку ткани. Он написал, что не мог так сразу освободиться от профессиональных дел, потому что уже в самом начале наткнулся в поезде на покойника, которого разозленный проводник грубо дергал, думая, что имеет дело с пьяным. К счастью, это не было его, Гранта, дело. Его роль в этом инциденте ограничилась только тем, что он машинально забрал газету с места происшествия. Заметил это только во время завтрака и даже признал бы ее за свою собственную газету, если бы не то, что на полях были какие-то поспешно записанные стихи. Текст был на английском языке, и почерк английского типа, поэтому не исключено, что автором был не погибший. Как оказалось, расследование должно проходить в Лондоне. Если Брик признает, что дело имеет какое-нибудь значение, то он, Грант, может прислать это вещественное доказательство.

Когда он спустился вниз, воскресная атмосфера была нарушена. В доме разыгралась война. Пат узнал, что кто-то едет в Скоон, который в его глазах даже в воскресенье был прекрасным местом, и он хотел ехать тоже, а мать велела ему, как обычно в воскресенье, идти в воскресную школу.

— Вместо того чтобы роптать, надо радоваться, что мы тебя подвезем, — говорила она.

Грант признал, что «роптать» — это очень слабое определение для того страстного чувства протеста, которое распаляло мальчика, как факел. Он весь клокотал.

— Если бы мы не ехали в Скоон, то тебе пришлось бы как обычно идти в церковь пешком, — напоминала ему Лаура.

— Меня вовсе не нужно подвозить. Нам с Дуггом даже лучше разговаривать на ходу. — Дугги был сыном пастуха. — Я говорю о том, что вынужден терять время в церковной школе, когда мог бы поехать в Скоон. Это несправедливо.

— Пат, ты не должен называть уроки религии потерей времени.

— Я вообще ничего не буду, если так дальше пойдет. Зачахну насмерть.

— По какой это причине?

— От недостатка свежего воздуха.

Лаура разразилась смехом.

— Знаешь, Пат, ты великолепен! — Но не следовало смеяться над Патом. Он относился к своим делам с потрясающей серьезностью.

— Хорошо, смейся, — сказал он с горечью. — Будешь потом каждое воскресенье ходить в церковь, чтобы положить венок на мою могилу. Не будешь ездить в Скоон.

— Мне и в голову не придет подобная экстравагантность. Несколько маргариток время от времени, если буду там проходить, — это все, на что ты можешь рассчитывать. Иди, надень шарфик.

— Шарфик! В марте!

— Холодно. Надень шарфик. Чтобы ты не захирел.

— Очень тебя беспокоит, чтобы я не захирел! Гранты всегда были скрягами. «Несколько маргариток». Нищие скряги. Счастье, что я Ранкин, и очень рад, что не должен носить этот противный красный тартан.[2]

Истертый кильт Пата был зеленого цвета рода Мак-Интир, который больше подходил к его рыжим волосам, чем веселый тартан Грантов. Это был домотканый холст, сотканный матерью Томми, которой, как верному члену рода Мак-Интир, было приятно видеть внука одетым «во что-то порядочное», как она это определяла.

Обиженный мальчик сел на заднее сиденье, внутренне кипя, а ненавистный шарфик небрежно бросил на спинку.

— Язычники не ходят в церковь, — начал он снова, когда машина покатила вниз по дороге.

— Кто же это язычник? — спросила его мать, занятая управлением машиной.

— Я магометанин.

— Поэтому тебя надо тем более послать учиться в церковь, чтобы ты обратился в истинную веру.

— Мне не нужно никакого обращения. Мне хорошо и так, как есть. Я не признаю Библии.

— Значит, ты плохой магометанин.

— А это почему?

— Потому что даже они частично признают Библию.

— Могу поспорить, что без Давида.

— Тебе не нравится Давид?

— Слюнтяй, только танцует и поет, как девушка. Во всей Библии не найдешь такого, что смог бы продать овец на ярмарке.

Он в напряженной позе сидел посередине заднего сиденья, слишком возбужденный, чтобы сесть свободнее, и со злобой в глазах понуро смотрел перед собой. Грант подумал, что другой на его месте дулся бы, зажавшись в угол, и его радовало, что злость племянника была не жалостным стенанием, а внезапным гневом.

Обиженный язычник вышел около церкви, все еще гневный и напряженный, и, даже не оглянувшись, направился в сторону группы детей, собравшихся около бокового входа.

Когда Лаура включила двигатель, Грант спросил:

— Теперь он будет послушным?

— О да. Он любит уроки религии. Ну, а кроме того, там находится Дуглас, его верный Джонатан. День без того, чтобы не покомандовать Дуггом, для Пата потерянный. Он, в, сущности, с самого начала знал, что я не позволю ему ехать в Скоон. Тем не менее сделал попытку, — а вдруг удастся.

— Очень эффектную, надо признать.

— О да. В нем есть что-то от актера.

Они проехали еще мили две, прежде чем тема была исчерпана, и в этот самый момент Грант осознал, что находится в машине, что он ЗАКРЫТ в машине.

Мгновенно он перестал быть взрослым человеком, наблюдающим за капризами ребенка, и сам стал ребенком, страшащимся приближающейся угрозы.

Он открыл окно со своей стороны.

— Скажи, если будет слишком сквозить.

— Ты слишком долго сидишь в Лондоне, — заметила Лаура.

— Как это?

— Только люди из города маньяки свежего воздуха. Деревенские для разнообразия любят иметь время от времени немного приятной духоты…

— Я могу закрыть, если ты хочешь, — сказал он, хотя весь напрягся от усилия воли.

— Нет, нет, оставь, — запротестовала она и начала рассказывать, какую машину они с Томми недавно заказали.

Значит, снова началась старая борьба. Старые аргументы, старые штучки, старые уговоры, обращение внимания на открытое окно, напоминание себе, что это только машина, которую в любую минуту можно остановить, попытки заставить себя думать о чем-то постороннем, втолковывание себе самому, что это и так счастье, что ты вообще живешь. Но волна паники поднималась медленно и неотвратимо. Противная, черная, отвратительная волна. Она достигла уже груди, сжимала в объятиях, мешала дышать. Через минуту она схватит за горло, клещами сдавит трахею.

— Лала, останови!

— Остановить машину? — спросила она удивленная.

— Да!

Они остановились. Грант вышел на дрожащих ногах, оперся о барьер на краю дороги и большими глотками хватал чистый воздух.

— Ты плохо себя чувствуешь? — забеспокоилась Лаура.

— Нет, я просто хотел выйти.

— Ага, — вздохнула она с облегчением. — Только это!

— ТОЛЬКО ЭТО?

— Ну да, клаустрофобия. А я уже думала, что ты болен.

— Ты не называешь это болезнью? — спросил он горько.

— Конечно, нет. Когда-то я чуть не умерла, когда осматривала подземелье в Чеддаре. До этого я никогда не бывала под землей.

Она села на камень у дороги, повернувшись к Гранту.

— За исключением тех кроличьих нор, которые мы в детстве называли подземельями, — она подала ему сигареты, — я никогда до этого не была под землей и не чувствовала никакой боязни перед спуском на глубину. Я шла с охотой, и мне это было интересно. Только через какие-то полмили от входа меня вдруг схватило. Я была вся мокрая от страха. Часто у тебя это бывает?

— Часто.

— Знаешь, ты единственный, кто еще иногда называет меня Лалой. Мы ужасно стареем.

Грант повернул к ней лицо, с которого медленно сходило напряжение.

— Я не думал, что ты боишься чего-то, кроме крыс.

— О, у меня целый набор страхов. Думаю, что у каждого они есть. По крайней мере у всякого, кто не является бездумной куклой. Я сохраняю спокойствие, потому что веду спокойную жизнь. Если бы работала сверх сил, так, как ты, то совершенно сошла бы с ума. Наверняка у меня была бы клаустрофобия, соединенная с агарофобией, и я бы таким образом вошла в историю медицины, что само по себе может доставить огромное удовлетворение, поскольку меня цитировали бы в Ланцете.

Грант сел около Лауры.

— Посмотри, — он показал ей сигарету, дрожащую в его трясущейся руке.

— Бедный Алан.

— Бедный, это правда, — признался он. — Но это произошло не из-за того, что я находился в темноте на глубине полумили под землей, а всего лишь в машине с открытыми окнами, на открытом пространстве, в прекрасное воскресное утро и в свободной стране.

— Ничего подобного.

— Как это?

— Причина — это четыре года интенсивной работы сверх сил и излишнее чувство долга. Ты всегда был титаном работы. Ты мог быть совершенно невыносимым. Что лучше — немного клаустрофобии или паралич?

— Паралич?

— Если заработаешься насмерть, то придется за это чем-то заплатить. Что ты предпочитаешь? Высокое давление или болезнь сердца? Лучше бояться закрытой машины, чем передвигаться в инвалидной коляске. А впрочем, если у тебя нет желания ехать дальше, я могу съездить в Скоон с твоим письмом, а ты подождешь меня здесь.

— Ох, нет. Я поеду.

— Мне кажется, что лучше не бороться с этим.

— А разве ты не пищала, когда забралась на полмили под землю в Чеддаре?

— Нет, но я не была патологическим примером, страдающим из-за переутомления.

Он вдруг улыбнулся.

— Это просто невероятно, как стимулирующе действует, когда кто-то назовет тебя патологическим примером или, точнее, произнесет это подобным тоном.

— А помнишь, как мы были в Варесе и в дождливый день пошли в музей?

— Помню.

— А помнишь, что на обед были фаршированные ягнячьи сердца и ты видел, как их готовили на кухне?

— Лала, дорогая! — закричал он со смехом. — Ты совсем не повзрослела!

— Во всяком случае, мне приятно, что ты еще можешь смеяться, хотя бы надо мной, — сказала она, пойманная на этих детских воспоминаниях. — Как будешь готов ехать, то скажи.

— Мы уже можем двигаться.

— Уже? Ты уверен?

— Вполне. Как только ты назвала меня патологическим примером, я убедился, что все прошло.

— Ну, в следующий раз не жди, пока начнешь задыхаться, — сказала Лаура деловым тоном.

Грант задумался, что же на него подействовало более успокаивающе: то, что Лаура знала, о какой болезни идет речь, или то, что она серьезно и спокойно восприняла его нелепое состояние?

Глава IV

Если Грант представлял себе, что обрадует шефа перспективой быстрого выздоровления или своей щепетильностью в вопросе, связанном с газетой, то ошибался. Брик был скорее антагонистом, чем коллегой, и его ответ был типичным для него, двузначным. Читая письмо, Грант подумал, что только Брик способен так эффектно съесть пирожное и в то же время его сохранить, В первом предложении Брик поругал Гранта за отступление от основных профессиональных принципов, то есть устранение вещественного доказательства с места, где произошла внезапная и необъяснимая смерть. Во втором предложении он выражал удивление, что Грант позволил себе морочить голову ОТДЕЛУ такой мелочью, как взятая им газета. Разве что он лишился рассудка и потерял чувство пропорции в результате отрыва от ежедневной рабочей атмосферы? Этим письмо заканчивалось. Следующих предложений не было.

Глядя на хорошо знакомый тонкий лист служебного бланка, Грант почувствовал себя не столько посаженным на место, сколько выведенным за дверь. В сущности, письмо означало: «Алан Грант, я не понимаю, почему ты морочишь нам голову информацией о себе и почему ты интересуешься нашими делами. Первое нас не интересует, а во второе не вмешивайся». Он был отщепенцем.

Только теперь, держа в руках это письмо, которое закрыло дверь перед его носом, он понял, что в его сознательной потребности оправдаться перед Отделом за то, что он забрал газету, скрывалось желание сохранить контакт с делом «Би-семь». Его письмо было не только оправданием, но и попыткой получить информацию. Уже нельзя было рассчитывать на информацию прессы. «Би-семь» не был сенсацией. Каждый день люди умирают в поездах. В глазах прессы «Би-семь» умер дважды, один раз как человек, второй раз как тема. Однако Грант хотел узнать подробности о «Би-семь» и подсознательно рассчитывал на то, что кто-то из коллег напишет ему что-нибудь об этом.

«Следовало лучше знать Брика», — подумал он, порвав письмо и бросив его в мусорный ящик. Но, слава Богу, остался еще сержант Вильямс, верный Вильямс. Может, он удивится, что кто-то в такой должности и с таким опытом интересуется мимолетно увиденным незнакомым покойником, но объяснит это себе отпускной скукой. Так или иначе Вильямс, наверное, не отделается от него молчанием. Поэтому он написал Вильямсу. Не захочет ли сержант поискать результаты следствия по делу некоего Шарля Мартэна, который в прошлый четверг внезапно умер в ночном экспрессе в Шотландию, а также узнать все, что было открыто в ходе следствия? Поклон госпоже Вильямс и привет Анжел и Леонарду.

Два дня Грант находился в радостно-нетерпеливом ожидании ответа от Вильямса. Он провел подробную инспекцию безрыбной Турли, заделал щель в лодке на озере, походил по горам в сопровождении пастуха Грахама, с Тонгом и Зангом, путавшимися под ногами, выслушал рассуждения Томми на тему устройства собственного поля для гольфа между домом и склоном горы. На третий день во время, когда должны были привезти почту, он крутился около дома с нетерпеливостью, которой, не чувствовал со времени, когда девятнадцатилетним посылал в журналы свои стихи. А когда почта ничего не принесла, его беспомощное недоверие было таким же, как и в те юные годы.

Он упрекал себя за недостаток рассудительности. Отдел не имел ничего общего с этим следствием. Неизвестно даже, кому попало дело. Вильямс должен получить информацию. У Вильямса есть собственная работа, он работает по двадцать четыре часа в сутки, нельзя требовать, чтобы он все бросил только для того, чтобы удовлетворить пустое любопытство коллеги в отпуске.

Он подождал еще два дня и дождался.

Вильямс выражал надежду, что Грант не скучает по работе. Он должен отдыхать, и все они в Отделе («Не все!» — подумал Грант, вспоминая Брика) рассчитывают на то, что он отдыхает и что отпуск поможет ему выздороветь. Им очень не хватает Гранта. Что касается Шарля Мартэна, то тут нет ничего таинственного, — если речь идет о личности и о причине смерти. Падая, он ударился затылком о край фарфорового умывальника и, хотя был еще в состоянии доползти на четвереньках до постели, умер через несколько минут в результате внутреннего кровоизлияния. Причиной падения было большое количество выпитого виски, слишком малое, чтобы вызвать полное помрачение рассудка, но достаточное, чтобы одурманить. Рывок вагона на повороте довершил остальное. Не было также никакой тайны по поводу самой личности погибшего. У него при себе был типичный набор французских документов, а его семья продолжает жить неподалеку от Марселя, где он и родился. Он несколько лет не показывался дома, оставив его после бурного инцидента — в приступе ревности бросился с ножом на девушку, — но родители все-таки прислали деньги, чтобы его не похоронили в общей могиле.

Все эти известия только увеличили аппетит Гранта, вместо того чтобы его удовлетворить.

Он подождал, пока, по его мнению, Вильямс удобно усядется в кресле с трубкой и газетой, его жена займется штопаньем носков, а Анжел и Леонард примутся за уроки, и заказал телефонный разговор. Конечно, существовал риск, что Вильямса не окажется дома, он будет преследовать какого-нибудь преступника, но был также шанс, что Грант застанет сержанта у домашнего очага.

Он застал его.

Поблагодарив за письмо, Грант начал выпытывать:

— Вы написали, что семья послала деньги на похороны. Никто не приехал его идентифицировать?

— Нет, его идентифицировали по фотографии.

— Фотографии, сделанной при жизни?

— Нет, нет. Фотографии умершего.

— Никто из Лондона не обратился, чтобы его идентифицировать? Это удивительно.

— Не так уж, если он был подозрительной личностью. Такие не любят создавать себе хлопоты.

— Разве что-нибудь говорит о том, что он был подозрительной личностью?

— Нет, мне не кажется.

— У него была какая-нибудь профессия?

— Механик.

— Был ли у него паспорт?

— Нет, только обычные документы. И письма.

— Ага, письма?

— Да, два или три, как это обычно бывает. Одно от девушки… Она писала, что будет его ждать. Подождет теперь…

— Письма были написаны по-французски?

— Да.

— Какие деньги были у него при себе?

— Минутку, поищу записи. Гм-гм, двадцать два фунта и десять шиллингов в разных банкнотах, двадцать и полпенса в серебре и меди.

— Все английские?

— Да.

— Не имел паспорта, но имел английские деньги… Следует думать, что он находился в Англии довольно долго. Меня удивляет, почему никто не обратился в полицию по его поводу?

— Могут еще не знать, что он умер. Дело не получило огласки.

— Не найдено ли при нем какого-нибудь английского адреса?

— Нет. Письма были без конвертов, спрятаны в бумажнике. Наверное, кто-нибудь из друзей еще появится.

— Известно ли, куда он ехал? И зачем?

— Нет, кажется, нет.

— Какой у него был багаж?

— Маленький саквояж. Рубашка, носки, пижама и домашние туфли. Никаких меток из прачечной.

— Что? Почему? Это были новые вещи?

— Ах нет, нет. — В голосе Вильямса прозвучала насмешка над такой подозрительностью Гранта. — Сильно поношенные.

— Был ли какой-нибудь фирменный знак на туфлях?

— Нет, это такие кожаные башмаки ручной работы, которых полно на базарах Северной Африки и в средиземноморских портах.

— Что еще?

— В саквояже? Новый Завет на французском и роман, тоже французский. Обе книги довольно старые.

— Три минуты, — сказали на почте.

Грант использовал дальнейшие три минуты, но больше не продвинулся ни на шаг в деле «Би-семь». Он узнал только, что Мартэн не значился в полицейских картотеках ни во Франции, ни в Великобритании и вообще о нем ничего не было известно.

— А кроме того, — сказал Вильямс, — когда я писал письмо, то совсем забыл о вашем постскриптуме.

— Каком постскриптуме? — удивился Грант и только теперь вспомнил, что тогда, подумав, он дописал: «Если у вас не будет никаких других идей, постарайтесь узнать, не интересуется ли контрразведка неким Арчибальдом Броуном, шотландским патриотом. Если вы сошлетесь на меня, то Тед Ханна наверняка предоставит вам информацию».

— А, действительно. Тот патриот. Неужели у вас было на это время? Это совершенно неважно.

— Дело в том, что я наткнулся на вашего друга позавчера в автобусе случайно, он сказал, что не имеет ничего против этой птички, но охотно узнал бы кое-что о воронах. Это что-нибудь вам говорит?

— Да, — ответил Грант, развеселившись. — Постараюсь дать ему ответ. Можете ему передать, что это будет мое отпускное задание.

— Я вас очень прошу держаться подальше от работы и выздороветь, прежде чем наша старая конура разлетится без вас!

— Ботинки на ногах чьего производства?

— На каких ногах? Ага, понимаю. Из Карачи.

— ОТКУДА?

— Из Карачи.

— Мне показалось, что я ослышался! Выглядит так, что этот тип путешествовал по свету. Может, была какая-нибудь надпись на книге?

— Не думаю. Не помню, записал ли я что-нибудь на эту тему. Сейчас проверю. А, записал — ничего не было.

— В реестре пропавших не нашлось никого, кто бы подходил?

— Никого. Даже приблизительно. Никто не заявил, что он пропал.

— Очень мило с вашей стороны, что вы столько потрудились вместо того, чтобы сразу же отослать меня к удочке и рыбам. Я постараюсь не остаться в долгу.

— А как там рыба? Ловится?

— Горные ручьи совершенно высохли, а рыба сидит в самой глубине, если только она где-то осталась. Поэтому я занимаюсь делами, которые не стоят пяти минут таких занятых людей, как вы.

Но он хорошо знал, что это неправда. Не от скуки он заинтересовался пассажиром «Би-семь». У него было удивительное чувство отождествления с личностью «Би-семь». Не в смысле тождества, но идентичности интересов, хотя, принимая во внимание то, что он видел его только раз и ничего о нем не знал, это было совершенно нелепо. Может, потому что «Би-семь» был похож на человека, который также боролся с демонами. Может, именно тут был зародыш личной заинтересованности делом, солидарности с этим молодым человеком?

Грант представлял себе, что «Би-семь» искал свой Рай в алкогольном опьянении. Эту мысль подсказал ему запах виски в купе. Но вот оказывается, что юноша не упился. Он не был даже очень пьян, просто слегка выпил. Падая, ударился затылком о край умывальника. Это могло случиться с каждым. Охраняемый удивительными созданиями, Рай не был местом бегства алкоголика.

Его оторвали от этих мыслей слова Вильямса.

— Что вы сказали?

— Я забыл добавить: по мнению проводника, кто-то провожал Мартэна на вокзале.

— Почему вы только сейчас об этом вспомнили?

— Наверное, потому, что от проводника было не много пользы. Он вел себя так, словно все это дело выдумано специально ему назло. Это сказал мне сержант, который там был.

В этом был весь Джогурт, ни дать ни взять.

— Но что он сказал?

— Он сказал, что, когда еще на вокзале Истон он проходил по коридору, кто-то находился в купе вместе с Мартэном. Какой-то мужчина. Он не разглядел его хорошо, потому что дверь купе была прикрыта, и знает только, что Мартэн разговаривал с каким-то мужчиной. Они шутили, как пара друзей. Говорили об ограблении какой-то гостиницы.

— ЧТО ТАКОЕ?

— Ну, именно так. Проводник дал показания, что он услышал «рубай Кале», а поскольку нельзя «рубать» футбольную команду, то остается только гостиница. Кажется, почти каждая гостиница в Шотландии обязательно называется «Ваверлей» или «Каледониен», то есть в просторечии «Кале». Он еще добавил, что они не говорили этого серьезно.

— Это все, что проводник знал об этом провожающем?

— Да, все.

— Тот человек не обязательно должен был быть провожающим. Им мог быть знакомый, случайно едущий тем же поездом. Он заметил Мартэна, проходя по коридору, или случайно прочитал его фамилию в списке пассажиров.

— Возможно, только в таком случае следовало ожидать, что знакомый утром появится.

— Не обязательно, особенно если у него место далеко от купе Мартэна. Тело было вынесено потихоньку, так что я сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из пассажиров вообще что-то заметил. Прежде чем приехала «скорая помощь», перрон был уже пуст. Я уже заканчивал завтрак в гостинице, когда она появилась.

— Правильно. Проводник, впрочем, объяснил, почему он был уверен, что это был провожающий: тот тип был в плаще и шляпе. Он утверждает, что обычно пассажир снимает шляпу, прежде чем начать крутиться туда-сюда по коридорам. Первое движение, как он говорит, — это бросить шляпу на полку. Конечно, в своем купе.

— А что касается списка пассажиров… Как было произведено бронирование?

— По телефону, но билет он получил лично. Во всяком случае, это сделал какой-то худой брюнет. Бронирование за неделю до поездки.

— Порядок. Скажите еще что-нибудь о Джогурте.

— О ком?

— О проводнике.

— Ага. Ну, значит, он сказал, что, когда через какие-то двадцать минут после отъезда из Истона он начал собирать билеты у пассажиров, Мартэн был в туалете, а его билеты — спальный и проездной в одну сторону — лежали на полочке под зеркалом. Проводник взял билет и отметил его у себя, а проходя мимо туалета, постучал и спросил: «Вы из купе «Би-семь»?» Мартэн сказал, что да, а проводник на это: «Я позволил себе взять ваш билет, благодарю вас. Вы желаете утром чай?» На что Мартэн ответил: «Нет, благодарю, спокойной ночи».

— Значит, у него был обратный билет.

— Да, был у него в бумажнике.

— Ну, действительно, кажется, что все в порядке. Даже тот факт, что никто не искал и не обратился за телом, понятен. Ведь от него не ожидали известий, поскольку он находился в поездке.

— А кроме того, дело почти не получило огласки. Я полагаю, что семья даже не подумала дать некролог в английской прессе, наверное, ограничилась уведомлением в какой-нибудь там своей местной газете, где люди его знали.

— Каков результат его вскрытия?

— Нормальный. Легкая закуска за час до смерти, большое количество виски в желудке и большой процент в крови. Достаточно, чтобы быть навеселе.

— Что-нибудь указывало на то, что он был алкоголиком?

— О нет. Никаких изменений в организме. Травма головы и плеча в прошлом, а так свеж как огурчик, чтобы не сказать здоров как бык.

— Значит, обнаружены какие-то старые травмы?

— Да, но очень давние. Они не имели связи со смертью. У него была когда-то трещина черепа и сломана ключица. Я буду очень невоспитан или бестактен, если спрошу, почему вы интересуетесь таким простым случаем?

— Ба, если бы я сам знал. Думаю, что наверняка впадаю в детство.

— Это, наверное, потому, что вам скучно, — с пониманием ответил Вильямс. — Я вырос в деревне, но никогда не интересовался, как растет трава. Деревня — это разрекламированное место. Увидите, как только начнутся дожди, вы забудете о Мартэне. Здесь льет как из ведра, значит, и там скоро дождетесь дождя.

Дождь, правда, не пошел в эту ночь в долине Турли, но случилось что-то другое. Холодную, спокойную погоду нарушил легкий порыв ветра, мягкий и теплый. Между первым и вторым порывами воздух был неподвижным, влажным и тяжелым. Земля размягчилась и сделалась скользкой, а с гор потекли воды тающих снегов, наполняя реку до берегов. И тогда рыба пошла вверх по течению, блестя серебром в прыжках через скальные пороги. Пат вынул свою ценную мушку из коробки, где для нее имелось специальное отделение, и передал Гранту с торжественностью директора школы, вручающего ученику свидетельство.

— Будь с ней осторожен, хорошо? — сказал он. — Она стоила мне много труда.

Лаура была права, это был действительно грозный предмет. Он напоминал скорее украшение для дамской шляпы, но Грант отдавал себе отчет, что он один среди всех удостоился такой чести, поэтому принял его с благодарностью. Он поместил мушку в безопасном месте в коробке, рассчитывая на то, что Пат не будет контролировать его действия до такой степени, чтобы заставить ею пользоваться. Тем не менее каждый раз, когда он брал в руки коробку, вид страшной приманки согревал ему сердце мыслями об уважении, которым он пользовался у мальчика.

Грант, легкий и беззаботный, целые дни проводил над Турли, над ее темной бурлящей водой. Она имела цвет пива и, как пиво, была пенистой. Вода наполняла уши музыкой, а время блаженством. Влажный мягкий воздух оседал нежной росой на шерсти его костюма, а с ветвей деревьев капало ему за воротник.

Почти всю неделю он думал исключительно о рыбе, говорил о рыбе и ел рыбу.

И вдруг однажды в послеполуденное время над любимой глубиной под висячим мостом случилось что-то, что вырвало его из этого блаженства. Он увидел в воде человеческое лицо.

Прежде чем его сердце начало биться сильнее, он понял, что это лицо появилось не на поверхности воды, а только на дне его собственных глаз. Это было лицо умершего, бледное лицо с дерзкими бровями. Он выругался и забросил удочку так сильно, что леска даже засвистела. Конец с «Би-семь». Он заинтересовался им из-за ошибочных предположений. Думал, что «Би-семь» также преследуем демонами. Он построил себе совершенно ложный образ «Би-семь». Пьяный Рай в спальном купе — это только опрокинутая бутылка виски. Его больше не интересовал «Би-семь». Он оказался совершенно обычным молодым человеком, даже неприлично здоровым, который слишком много выпил во время ночного путешествия и довольно жалко закончил жизнь, разбив себе голову о край умывальника.

— Но это он написал то стихотворение о Рае, — отозвался внутренний голос.

— Вовсе нет, — ответил он голосу. — Для этого нет никаких доказательств.

— А его лицо? Это не было обычное лицо. Именно лицо сначала тебя заинтересовало, задолго до того, как ты начал вообще думать о его Рае.

— Ничто меня не привлекло, — сказал он. — В моей профессии подобный интерес является рефлективным.

— Да? Значит, если бы пассажир этого насыщенного алкоголем купе был толстым коммивояжером с усами, как щетка, и лицом, как пудинг, ты так же бы заинтересовался?

— Может быть.

— Ты лжец. Ты стал на сторону «Би-семь» сразу же, как только увидел его лицо и заметил, как Джогурт его треплет. Ты вырвал его из лап Джогурта и поправил на нем костюм, как заботливая мама, завязывающая ребенку шарфик.

— Замолчи.

— Он возбудил твой интерес не потому, что произошедшее с ним показалось тебе подозрительным, а потому, что просто хотел подробнее узнать о нем. Он был молодой и мертвый, а когда-то был полон жизни и энергии. Ты хотел что-нибудь узнать о его легкомысленной жизни.

— Ладно. Ты хотел что-то узнать. Ты также хотел бы узнать, какой конь победит на ближайших бегах, каковы сегодня биржевые новости, будет ли удачным следующий фильм Джюн Кайе… Но это не лишает тебя сна.

— Нет. Но ты тоже не видишь в воде лицо Джюн Кайе.

— У меня нет желания видеть отражение чьего бы то ни было лица на поверхности воды. Ничто не заслонит от меня вида реки. Я приехал сюда ловить рыбу и не позволю испортить себе удовольствие.

— «Би-семь» ехал на север с какой-то целью. Интересно, какой?

— Откуда я могу знать?

— Во всяком случае, наверняка не ловить рыбу.

— Почему нет?

— Если кто-то едет целую ночь для того, чтобы рыбачить, то не отправляется ведь с пустыми руками. Если он был рыбаком, то должен иметь при себе хотя бы любимые крючки, даже если предположить, что он намеревался пользоваться чужой удочкой.

— Это правда.

— Может, его раем был Тир-нан-Ог, знаешь, этот кельтский рай. Очень похоже.

— Это почему же?

— Тир-нан-Ог находится далеко на западе, за самыми дальними островами. Край молодости. Кельтский рай является краем вечной молодости. А что «подстерегает смельчака»? Наверное, острова с поющими песками. Острова за скалами, которые выглядят как движущиеся человеческие фигуры.

— А говорящие звери? Ты тоже найдешь их на Далеких островах?

— Да, найду.

— Неужели? Что же это за звери?

— Тюлени.

— Ах, отстань и успокойся. Я занят. Ловлю рыбу.

— Возможно, ты и ловишь рыбу, но не поймаешь даже жабу. Можешь заткнуть свой крючок за ленту шляпы. А теперь послушай меня.

— Я не БУДУ тебя слушать. Ну ХОРОШО, буду. Есть поющие пески на острове. Хорошо, есть говорящие тюлени. Но это все меня не касается. А кроме того, я не вижу связи с «Би-семь».

— Нет? А зачем он ехал на север?

— Чтобы похоронить тетку, чтобы переспать с девушкой, чтобы лазить по горам. Откуда я могу знать? И что мне за дело до этого?

— Он должен был остановиться где-то в гостинице «Каледониен».

— Вовсе нет.

— А откуда ты знаешь, где он должен был остановиться?

— Я не знаю. Никто не знает.

— Почему один из них шутил на тему «ограбления Кале», если бы он должен был остановиться в «Ваверлей»?

— Если он собирался на Кладда, — а я могу поспорить, что не существует на этом острове никакого постоялого двора под таким названием, как «Каледониен», — если собирался на Кладда, то ехал бы через Глазго и Обан.

— Не обязательно. Также быстро и удобно можно добраться через Скоон. Скорее всего он не выносил Глазго. Это часто случается. Ты можешь позвонить вечером в «Каледониен» в Скооне и узнать, не забронирован ли у них номер.

— Я не сделаю ничего подобного.

— Если ты будешь так хлестать по воде, распугаешь всех рыб в реке.

Он вернулся домой на ужин в плохом настроении. Ничего не поймал, а потерял душевный покой.

В сонной тишине, которая наполнила комнату вечером, когда дети пошли спать, он поймал себя на том, что постоянно смотрит на телефон в другом конце комнаты. Телефон стоял на столе Томми и провоцировал неограниченными возможностями, искушал тайным обещанием, дремлющим в его немом присутствии. Достаточно поднять трубку, чтобы соединиться с кем-то на западном побережье Америки, с кем-то в центре Атлантики, с кем-то на высоте двух миль над землей.

Или с гостиницей «Каледониен» в Скооне.

Целый час с нарастающим отвращением он боролся с искушением. Наконец Лаура вышла, Томми пошел выпустить собак, и тогда Грант подбежал к телефону одним прыжком, более подходящим на поле для игры в регби, чем в комнате.

Он поднял трубку, прежде чем понял, что не знает номера. Отложил трубку с чувством, что спасен. Сделал уже шаг в направлении брошенной книги, но изменил намерение и достал список телефонов. Он знал, что не получит покоя, пока не поговорит с гостиницей «Каледониен» в Скооне, наверное, такая маленькая слабость не была высокой ценой за душевное спокойствие.

— Скоон четырнадцать-шестьдесят… Гостиница «Каледониен»? Вы могли бы меня проинформировать, не забронировал ли у вас на этих днях номер господин Шарль Мартэн?.. Да, благодарю, подожду… Нет? Никого с такой фамилией… Ага… Большое спасибо. Извините за хлопоты.

«Ну и все, — подумал он, кладя трубку. — Это был конец дела «Би-семь», по крайней мере если речь идет обо мне».

Он выпил рюмочку и пошел спать. Лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. Потом погасил свет и применил собственное средство от бессонницы: старался не заснуть. Он выдумал этот метод уже давно на основе простого принципа, что человеческая натура непокорна, и до сих пор метод его не подвел. Достаточно было только подумать, что ему нельзя спать, а глаза уже сами закрывались. Это притворство сразу преодолевало важнейшее препятствие, каким служила боязнь бессонницы, и таким образом очищало поле действия для приходящего сна.

Сейчас также его глаза склеились как обычно, но в голове крутилось стихотворение:

Пески там поют,

И камни там ходят,

И зверь говорит

У стоящих ручьев

…………………..

Что означали стоящие ручьи? Существовало ли что-то такое на Островах? Во всяком случае, не замерзшие ручьи, на Островах зимы слишком мягкие. Значит — что? Ручьи, которые уходили в песок и таким образом переставали течь. Нет. Стоящие ручьи. Стоячие ручьи?

Может, библиотекарь будет что-нибудь знать? Наверное, есть какая-нибудь приличная библиотека в Скооне?

— Мне казалось, что это тебя уже не интересует? — отозвался голос.

— Иди к черту.

Механик. Что бы это могло значить? Механик. За этим словом скрывались неограниченные возможности.

Чем бы он ни занимался, успех способствовал ему, у него были средства на первый класс британского экспресса, что в настоящее время практически доступно только миллионеру. И вдобавок, судя по содержимому саквояжа, он потратил такие деньги на короткий визит.

— Может, девушка? Девушка, которая обещала ждать? Но она была француженкой.

Женщина? Ради женщины ни один англичанин не решится на пятисотмильную поездку, другое дело француз, который бросился с ножом на девушку за то, что она стреляла по сторонам глазами.

И зверь говорит.

У стоящих ручьев.

О Боже! Снова то же самое. Нужно удержать воображение, если человека охватывает желание перенести на бумагу плоды своей фантазии. Человек, наделенный живым воображением, может довести себя до такого состояния, что попадает в плен идеи, которая потом перерождается в идею фикс. Он может так полюбить очаровательные очертания святыни, что будет трудиться годы, чтобы заработать деньги и отправиться в путешествие к ней. В крайних случаях идея становится насилием, и тогда человек бросает все ради этой единственной вещи: горной вершины, головы из зеленого камня в каком-нибудь музее, неисследованной реки, кусочка парусного полотна.

В какой степени «Би-семь» был одержим этим видением? Настолько ли, чтобы отправиться на его поиски? Или только в той степени, чтобы выразить его словами?

Ведь он НАПИСАЛ эти слова.

Конечно, он их написал.

Они были его, как и его брови. Как этот его детский почерк.

— Это АНГЛИЙСКИЙ почерк? — задал провокационный вопрос голос.

— Да, это АНГЛИЙСКИЙ почерк.

— Но он из Марселя.

— Он мог ходить в школу в Англии.

— Скоро ты скажешь, что он вообще не был французом.

— Возможно, что я так и скажу.

Но это уже угрожало завести в дебри фантазии. А ведь «Би-семь» вовсе не был загадкой. Были установлены его личность, дом и семья, девушка, которая его ждала. Доказано, что он был французом, а факт записи английских рифм по-английски был совершенно несущественным.

— Скорее всего, он ходил в школу в Клэфэме, — ответил он голосу и заснул.

Глава V

Утром Грант проснулся с ревматической болью в правом плече. Он лежал, обдумывая это со спокойной улыбкой. Чего только не устроит подсознание в союзе с человеческим организмом! Понадобится — предоставит необходимое алиби. Он знал мужчин, у которых поднималась температура и появлялись признаки гриппа, когда жена готовилась навестить родителей. Он знал женщин, мужественных настолько, что они, не моргнув глазом, наблюдали драку на ножах, но падали в обморок, когда им задавали трудный вопрос. (Правда ли, что обвиняемая была так измучена следствием, что упала в обморок, длившийся пятнадцать минут? — Она действительно потеряла сознание. — Не было подозрения в симуляции, не правда ли? — Врач дал показания, что ему с трудом удалось привести ее в сознание. Обморок был непосредственным результатом перекрестного огня вопросов, которые задавала ей полиция… — и т. д.) Да. Совместная деятельность подсознания и организма не имела границ. Сегодня они подготовили ему предлог, позволяющий отказаться от поездки на рыбалку. Подсознательно Грант хотел сегодня же пойти в Скоон и поговорить с библиотекарем в публичной библиотеке. Его подсознание, кроме того, помнило, что сегодня базарный день, а значит, Томми поедет в Скоон на машине. Поэтому подсознание взялось за дело вместе с неизменно услужливым организмом и совместными усилиями превратили уставшую мышцу в совершенно неспособное к труду плечо.

Чистая работа.

Грант встал, оделся, ощущая боль при каждом движении плечом, и попросил Томми подвезти его в Скоон. Томми был искренне огорчен из-за боли, которую чувствовал Грант, но обрадовался, что они поедут вместе. У них обоих поднялось настроение, а Грант так эмоционально переживал удовольствие, которое ему всегда приносил поиск информации, что они оказались на улицах Скоона прежде, чем он осознал, что сидит в машине.

Это принесло ему огромное удовлетворение.

Он договорился с Томми встретиться на обеде в «Каледониен» и пошел искать публичную библиотеку. Уже через несколько шагов ему пришла в голову другая мысль: «Летучий шотландец», постукивая по рельсам, прибыл в Скоон несколько часов тому назад. Он каждые двадцать четыре часа проделывал этот ночной маршрут. Обычно одни и те же люди обслуживали трассу в оба конца, поэтому существовала вероятность, что в бригаде сегодняшнего экспресса окажется Мурдо Галахер.

Грант изменил направление и пошел на вокзал.

— Вы были сегодня на перроне в то время, когда прибыл лондонский экспресс? — спросил он носильщика.

— Нет, но Лаши наверняка был, — ответил носильщик. Он растянул губы в узкую линию и издал такой свист, которого не устыдился бы локомотив, движением головы подозвал коллегу и вернулся к изучению спортивных новостей в газете.

Грант задал Лаши тот же самый вопрос.

Да, Лаши был во время прибытия экспресса.

— А вы можете сказать, был ли Мурдо Галахер сегодня на службе.

Лаши ответил, что видел Кислую Морду.

Может ли Лаши сказать, где теперь можно найти Кислую Морду?

Лаши посмотрел на вокзальные часы. Было начало двенадцатого.

— Да, Лаши может сказать, где его можно найти. Его можно найти в баре «Под орлом», ожидающим, что кто-то поставит ему выпивку.

Грант пошел в бар «Под орлом», находившийся около вокзала, и убедился, что Лаши сказал правду. Джогурт действительно был там и сидел, задумавшись над кружкой пива. Грант заказал себе виски и заметил, что проводник насторожился.

— Добрый день, — любезно обратился к нему Грант. — Я поймал несколько неплохих рыб со времени, когда мы виделись.

— Это меня радует, уважаемый господин, — ответил Джогурт, делая вид, что узнает Гранта. — На Тайе?

— Нет, на Турли. А кстати, от чего умер ваш молодой пассажир? Тот, которого вы пробовали разбудить?

Выражение услужливой любезности моментально исчезло с лица Джогурта.

— Может, выпьете со мной? — предложил Грант. — Стаканчик виски?

Джогурт снова повеселел.

Потом пошло уже легче. Джогурт был все еще расстроен хлопотами, которые возникли у него в связи с этим делом. Ему пришлось даже свое свободное время посвящать участию в следствии.

Потянуть Джогурта за язык было по-детски просто. Достаточно было его легонько подтолкнуть, а он уже шел в нужном направлении.

Джогурт злился не только из-за того, что ему пришлось принять участие в следствии. Он злился на само следствие, злился на каждого, кто имел хоть какую-то связь со следствием. Из-за этой злости, усиленной двумя стаканчиками виски, он дал подробный отчет обо всем и обо всех. Это было вообще самое лучшее дело, которое когда-нибудь удалось провернуть Гранту за такие деньги. Джогурт был участником событий от начала до самого конца, с минуты появления «Би-семь» на вокзале в Лондоне до судебного решения. Как источник информации он был абсолютно «первой рукой», а кроме того, он говорил охотно и много.

— Встречали ли вы его когда-нибудь раньше в своем поезде? — спросил Грант.

Нет, Джогурт никогда до этого его не видел и радуется, что никогда уже не увидит.

В этот момент чувство удовлетворения Гранта перешло в отвращение. Еще полминуты с Джогуртом, и ему станет плохо.

Он вышел из бара и направился на поиски публичной библиотеки.

Библиотека размещалась в неслыханно некрасивом здании, но после Джогурта оно казалось вершиной хорошего вкуса. Девушки, помощники библиотекаря, были очаровательны, а сам библиотекарь оказался маленьким человеком, одетым с еле уловимой элегантностью, в галстуке таком же узком, как и ленточка его пенсне, и представлял собой явный антипод Галахера.

Маленький господин Таллискер был шотландцем из Оркнея — это, как он сам подчеркнул, означало, что он вообще не был шотландцем, — а его интерес к Островам был равен знаниям о них. Он знал все о поющих песках на острове Кладда. Существовали также другие поющие пески (каждый остров хотел иметь то, что и соседи, шла ли речь о волнорезе или о легенде), но те на Кладда — настоящие. Они расположены, как и большинство пляжей на Островах, по атлантической стороне, открытые широкому океану и Тир-нан-Ог, что, как, возможно, господину Гранту известно, на кельтском языке означает небо. Край вечной молодости. Интересно, не правда ли, как это каждый народ создает себе собственное представление о небе. Одни видят его раем, полным самыми прекрасными девушками, другие — краем забвения, кто-то — как вечную музыку и полное безделье или как край, идеальный для охоты. По мнению господина Таллискера, для кельтов небо: край молодости.

— А что это за поющие пески? — прервал Грант сравнительный анализ счастья.

— Это дискуссионный вопрос, — ответил Таллискер. Объяснить можно по-разному. Он сам когда-то пешком пересек эти километры чистого, белого песка вдоль мерцающего моря: они «поют» под ступнями идущего, но он назвал бы это скорее скрипом. Но, когда дует сильный, постоянный ветер, а такие дни не являются на Островах редкостью, возникает явление журчащего передвижения тоненького, почти незаметного слоя на поверхности песка, что действительно создает впечатление пения.

От песков Грант незаметно перешел к тюленям. Оказалось, что на Островах существует множество легенд о тюленях, превращенных в людей, и о людях, превращенных в тюленей. Если принимать их всерьез, то половина жителей Островов должна иметь в себе немного тюленьей крови. Потом они начали говорить о ходящих камнях, и господин Таллискер и тут мог представить интересную информацию. Однако же в отношении ручьев он был беспомощен. Ручьи были на острове Кладда, наверное, единственным элементом природы, соответствующим норме. Может, они слишком охотно разливались в маленькие озера или исчезали в болотах, но были просто ручьями, водой, стремящейся к горизонтальному положению.

«В определенном смысле, — подумал Грант, идя на встречу с Томми, — в этом можно заметить «стояние». Ручей, который превращается в стоячую воду или в болото. Возможно, «Би-семь» употребил это слово только ради рифмы».

Он слушал одним ухом разговор друга с двумя фермерами, которых Томми привел на обед, и завидовал их невозмутимому спокойствию и абсолютной свободе. Этих спокойных людей ничего не преследовало. В действительности время от времени на их стада сваливалось какое-нибудь природное бедствие, обильные снега или внезапная эпидемия, но сами они сохраняли спокойствие — и здоровье, как горы, среди которых жили. Это были мужчины массивного телосложения, медлительные, любящие пошутить. Грант отдавал себе отчет, что его интерес к пассажиру «Би-семь» был неразумным, ненормальным, что имел связь с его болезнью, что в нормальном состоянии духа он и двух раз не подумал бы о «Би-семь». Он чувствовал отвращение к этой мании и вместе с тем держался за нее. Она была одновременно его гибелью и спасением.

Но он возвращался с Томми домой в более приподнятом настроении, чем утром. Практически он знал абсолютно все о следствии по делу смерти механика Шарля Мартэна. Это было уже кое-что. Это было много.

После ужина он отложил книгу о европейской политике, чтению которой ему мешал вчера интерес к телефонному справочнику, и начал искать на полках что-нибудь об Островах.

— Ты ищешь что-то конкретное, Алан? — спросила Лаура, поднимая глаза от страницы «Таймса».

— Я ищу что-нибудь об Островах.

— О Гебридах?

— Да. Думаю, что у вас должна быть какая-нибудь книжка на эту тему.

— Ха! — закричала Лаура, развеселившись. — Должна быть! Да у нас есть вся литература, мой дорогой. В Шотландии исключением является тот, кто НЕ НАПИСАЛ ничего о Гебридах.

— И у вас есть что-то из этого?

— Практически все. Каждый, кто нас навещал, всегда привозил что-то на эту тему.

— Почему же они не забирали книг обратно?

— Поймешь, когда посмотришь. Поищи сам. Ты найдешь целый ряд на нижней полке.

Грант начал просматривать книги быстрым, опытным взглядом.

— Откуда этот внезапный интерес к Гебридам? — спросила Лаура.

— Мне запомнились поющие пески, о которых говорил Маленький Арчи.

— Наверное, в первый раз случается, что кому-то запомнились слова Маленького Арчи.

— Кажется, Тир-нан-Ог расположен к западу от поющих песков.

— А также Америка, — сказала Лаура, — которая, впрочем, в глазах местных жителей гораздо больше соответствует представлениям о рае, чем Тир-нан-Ог.

Повторяя мнение господина Таллискера, Грант заметил, что кельты — единственный народ, представляющий себе небо как край вечной молодости, и это весьма трогательно.

— Они являются единственным известным народом, не знающим в своем языке слова «нет», — сказала Лаура. — Эта черта намного более выразительна, чем их понятия о бессмертии.

Грант вернулся к камину с целым ворохом книг и начал их лениво, без спешки просматривать.

— Трудно представить себе склад ума, который не смог выдумать слово «нет», — добавила, подумав, Лаура и вернулась к чтению «Таймса».

Тематика книг была разнообразной: от научных до сентиментальных и фантастических. И темы — от методики сушки торфа до житий святых и биографий национальных героев, от описаний повадок птиц до исследований, посвященных переселению душ. Были книги замечательные, но скучные, а имелись и просто вздорные. Наверное, никто, кто когда-нибудь побывал на Островах, не мог удержаться, чтобы не написать чего-то на эту тему. В одном только все авторы были согласны: Острова полны очарования. Острова являлись последним бастионом цивилизации в этом сумасшедшем мире, Острова были несказанно прекрасны, покрытые ковром диких цветов и омываемые морем, разбивающим свои сапфирные волны на серебристых песках. Они были краем лучистого солнца, замечательных людей и берущей за сердце музыки, первобытной и чудесной, дошедшей с тех времен, когда боги были молоды.

Книги развлекали Гранта весь вечер. Выпивая рюмочку перед сном, он сказал:

— Я хотел бы посетить Острова.

— Запланируй это на будущий год, — сказал Томми. — На Левисе неплохие рыбные места.

— Нет, я хотел бы теперь.

— Теперь! — закричала Лаура. — Никогда в жизни я не слышала ничего нелепее!

— Почему? Я не могу ходить ловить рыбу, пока у меня болит плечо, значит, в это время могу отправиться на открытие Гебридов.

— Я вылечу твое плечо в течение двух дней.

— Как можно попасть на Кладда?

— Я думаю, что из Обана, — сказал Томми.

— Алан, будь разумным. Если ты два дня не можешь держать удочку, то найдешь себе сто других занятий, вместо того чтобы в мартовские штормы плыть на какой-по посудине через Минх.

— Кажется, на Островах весна начинается раньше.

— Не в теснине, можешь мне верить.

— Конечно, ты можешь полететь самолетом, — заметил Томми, как всегда с трезвой благожелательностью рассматривая дело. — Ты мог бы полетать и вернуться на следующий день, если захочешь: Воздушное сообщение достаточно хорошее.

Вдруг воцарилось молчание. Грант обменялся взглядом с кузиной. Она понимала, что самолет исключался, и знала почему.

— Успокойся, Алан, — произнесла она мягко. — Действительно, есть более приятные развлечения, чем болтаться в проливе Минх в марте. Если ты хочешь просто покинуть Клюн на некоторое время, то можно взять напрократ машину — в Скооне вполне приличный гараж — и поездишь себе неделю по суше. Теперь, когда уже потеплело, на западе будет совсем по-весеннему.

— Речь не о том, чтобы выехать из Клюна, совсем наоборот, если бы я только мог, то забрал бы его с собой. Дело в том, что меня интересует эта история с песками.

Он заметил, что Лаура начинает смотреть на дело с новой точки зрения, и без труда догадался о ходе ее мыслей. Если его больной разум требовал какого-то путешествия, то не следовало сопротивляться. Интерес к неизвестной местности мог оказаться идеальным средством против психического недомогания.

— Ну хорошо, тогда тебе будет нужно расписание поездов. Оно есть в доме, но мы употребляем его чаще всего в качестве ступеньки, чтобы добраться до верхней полки. Как ты догадываешься, оно довольно старое.

— Что касается сообщения с Гебридами, то дата не имеет значения, — произнес Томми. — Расписание поездов Мак-Брайна незыблемо, как законы персов. Как справедливо заметил кто-то, оно имеет шанс продержаться дольше, чем само время.

Грант взял расписание и пошел спать.

Утром он попросил у Томми маленький несессер и упаковал в него все необходимое для недельной поездки. Он всегда любил путешествовать с минимальным багажом и предпочитал поездки в одиночестве путешествиям в обществе даже самых близких ему людей — черта, которая в большой степени способствовала тому, что он все еще оставался неженатым. Грант поймал себя на том, что посвистывает при укладывании вещей в чемодан. А это не случалось с ним с того времени, как он стал пленником своей мании.

Он снова будет на свободе. На свободе! Это была прекрасная мысль.

Лаура обещала отвезти его в Скоон, чтобы он мог сесть на поезд в Обан, но Грахам, который поехал на машине в Моймор, опоздал так, что успеть на поезд было весьма проблематично. Они приехали на вокзал за полминуты до отправления. Задыхающаяся Лаура бросила Гранту пачку газет через окно двинувшегося вагона и закричала:

— Развлекайся получше, дорогой! Морская болезнь отлично влияет на печень.

Грант сидел один в пустом купе в приятном ошеломлении и даже не заметил газет, лежащих рядом.

Он смотрел на пустой, голый пейзаж за окнами, зеленевший по мере приближения к западу. Грант не имел понятия, зачем он едет на Кладда. Со всей определенностью не для того, чтобы найти сведения о «Би-семь». Это было все, что он мог выразить словами. Ему хотелось увидеть эти места, так напоминающие пейзаж из стихотворения. Охваченный сонным блаженством, он думал, рассказал ли «Би-семь» кому-нибудь о своем Рае. Он вспомнил почерк молодого человека и подумал, что, наверное, нет. Таких узких «М» и «Н» человек болтливый написать не мог. Так или иначе, не имело значения, скольким людям он доверил свои дела, поскольку не было возможности связаться с ними. Не может же он дать объявление в газету: «прочитай и откликнись, если тебе это о чем-то говорит».

А почему не может?

Сонливость покинула Гранта, как только он начал рассматривать вопрос с новой точки зрения.

Он думал об этом всю дорогу в Обан.

В Обане он нашел гостиницу, где от собственного имени написал во все лондонские газеты одинаковый текст, объявления, прилагая чек к каждому письму.

Содержание объявления было следующее:

«Пески там поют, и камни ходят, там зверь говорит у стоящих ручьев…» Кто узнает стихотворение, возможно, захочет написать по адресу: А. Грант, до востребования, Моймор, Комришир.

Он не написал только в «Кларион» и «Таймс». Не хотел, чтобы в Клюне подумали, что он уже полностью сошел с ума.

Идя через мол в направлении судна, на котором он должен был переправиться через бурный Минх, Грант подумал:

«Если мне кто-нибудь ответит, что это одна из наиболее известных строк Колриджа, и назовет меня недоучкой, то будет хорошо».

Глава VI

Тяжелые розы, вьющиеся по решетке на бледном фоне ее узора, были тем более внушительны, что обои не только отставали от стены, но вдобавок шевелились под влиянием сквозняка. Неизвестно, откуда брался сквозняк, потому что небольшое окно было плотно закрыто и, вне всякого сомнения, не открывалось с момента строительства здания гостиницы где-то в начале этого века. Подвижное зеркало над туалетным столиком лишь частично выполняло свою роль, хотя оно и поворачивалось на все триста шестьдесят градусов, но в нем почти ничего нельзя было разглядеть. Прошлогодний календарь, сложенный вчетверо, более-менее удерживал зеркало от вращения, но, к сожалению, никак не улучшал его отражающих качеств.

Из четырех ящиков комода открывались только два, третьего нельзя было вытянуть, потому что у него не было ручки, четвертый же просто не хотел открываться. Над черным железным камином висела картина, представляющая полуодетую Венеру, утирающую слезы полураздетому Купидону. «Если бы холод не пробирал меня до мозга костей, то это успешно сделала бы эта картина», — подумал Грант.

Он выглянул через окошко, увидел маленький порт и несколько рыбачьих лодок, серое море, бьющееся о волнорез, густой дождь и вздохнул, вспомнив камин в Клюне. Грант подумал, не спрятаться ли от холода под одеяло, но одного взгляда на постель оказалось достаточно, чтобы отбросить подобную мысль. Матрас был тонкий как блин, а жалкое белое ажурное покрывало только подчеркивало хилость постели. В ногах лежало мастерски сложенное красное хлопчатобумажное одеяло, похожее на мешок для куклы. Самый безвкусный набор медных набалдашников, который Гранту приходилось когда-либо видеть, дополнял убранство кровати.

Гостиница на Кладда. Ворота в Тир-нан-Ог.

Грант опустился на корточки и начал разгребать дымящиеся угли в камине. Но его усилия оказались не слишком эффективными. Грант, охваченный отчаянной злостью, начал изо всей силы дергать шнур звонка. Где-то в стене что-то забренчало, но звонок молчал. Грант вышел в холл, где был слышен свист ветра в щелях дверей, и закричал. Никогда, даже в лучшей своей форме на стадионе, он не пользовался голосом с такой страстью и с таким эффектом. Какое-то молодое женское существо высунулось из внутренних комнат и уставилось на Гранта. У существа было лицо Мадонны и немного короткие ноги.

— Это вы кричали? — спросила она.

— Нет, не кричал. То, что вы слышали, был стук зубов. В моей стране огонь в камине служит для обогревания комнаты, а не для сожжения кухонных отходов.

Она смотрела на него еще с минуту, как бы переводя его слова на более понятный язык, а потом подошла к камину.

— Ох, батюшки, — сказала она. — Ничего из этого не выйдет, подождите, сейчас я принесу немного углей.

Она вернулась через минуту, неся в совке, наверное, весь огонь из кухни, и бросила его в камин.

— Я приготовлю вам горячий чай. Господин Тодд пошел в порт посмотреть, что привезли, скоро он будет здесь.

Она сказала это утешительным тоном, как будто уже само присутствие владельца должно стать чем-то согревающим. Грант принял ее слова как форму извинения за отсутствие официального приема со стороны хозяина гостиницы.

Он сел и смотрел, как кухонный огонь медленно затухает. Он уже намеревался одеться и пойти пройтись — прогулка в дождь может быть тоже удовольствием, — но мысль о горячем чае задержала его в гостинице.

Прошел час, проведенный у камина, а чая все еще не было. Зато вернулся из порта Тодд. Появился также мальчик в синем свитере, толкающий перед собой тачку, заполненную картонными коробками. Владелец вошел в салон и поздоровался с Грантом, объясняя, что в эту пору года не бывает ни одного клиента. Когда он увидел Гранта, сходящего с корабля, то подумал, что тот приехал в гости к кому-то из местных, к кому-то, кто собирает песни или что-нибудь в этом роде. В тоне, которым хозяин сказал «собирает песни», чувствовалась какая-то равнодушная нотка с оттенком насмешки, и это утвердило Гранта в предположении, что хозяин не местный.

Грант спросил об этом у Тодда, и оказалось, что он действительно был не отсюда. Раньше у него была маленькая гостиница в Шотландской низине, но здесь ему нравится больше. Видя удивление на лице гостя, Тодд добавил:

— Говоря правду, господин Грант, мне просто надоело, когда стучат по стойке. Знаете, бывают такие гости, что не могут и минутки подождать. Здесь же никому не приходит в голову стучать по стойке. Для местного жителя сегодня, завтра или через неделю — это все равно. Иногда это раздражает, особенно когда нужно что-то устроить, но в общем здесь мило и спокойно. Давление у меня снизилось. — Он посмотрел в сторону камина. — Я вижу, что Кэти-Энн плохо натопила. Прошу вас перейти в мой кабинет и немного согреться.

В этот момент Кэти-Энн выглянула из-за двери и сказала, что кипячение воды продолжалось так долго, потому что огонь на кухне погас, и не считает ли господин Грант, что он мог бы выпить чай во время ужина. Грант признал это хорошей идеей, а когда девушка пошла заваривать чай, попросил у хозяина рюмочку чего-нибудь более крепкого.

— Местная власть отобрала у моего предшественника право на продажу алкоголя в розлив, а я сам еще не позаботился о получении новой концессии и получу ее только на следующем заседании комиссии, а ресторана на острове нет. Однако же, если вы захотите пройти в мой кабинет, мне будет приятно вас угостить.

Кабинет оказался маленькой комнаткой, нагретой до температуры тропиков. Грант с благодарностью воспринял тепло и выпил залпом неразведенного виски, сел на указанный ему стул и вытянул ноги в направлении огня.

— Значит, скорее всего, вы не знаток дел острова, — начал он.

Тодд усмехнулся.

— В определенном смысле — знаток, — сказал он. — Но, наверное, не в тех делах, которые вы имеете в виду.

— К кому бы я мог обратиться, чтобы узнать об этом?

— Тут только два авторитета: ксендз Хеслоп и пастор Мак-Кэй. Я считаю, что к ксендзу Хеслопу обратиться было бы лучше.

— По-вашему, он знает больше?

— Нет, знания обоих на одном уровне. Но две трети жителей — это католики. Если вы обратитесь к ксендзу, то восстановите против себя лишь одну треть жителей вместо двух третей. Конечно, пресвитерианская часть населения намного более твердый противник, но, если речь идет о количестве, лучше выбрать ксендза Хеслопа. Так или иначе вам нужно его навестить. Я лично неверующий, поэтому не принадлежу ни к одной, ни к другой группе, но ксендз за концессию, а пастор против. — Он снова улыбнулся и налил Гранту второй стаканчик.

— Я думаю, что ксендз предпочитает, чтобы люди пили легально, а не по углам.

— Вот именно.

— Жил ли у вас когда-нибудь некий Шарль Мартэн?

— Мартэн? Нет, по крайней мере при мне. Но если хотите, то просмотрите книгу записей гостей на столе администратора.

— Если кто-то из приезжих не живет у вас в гостинице, то где он может остановиться? Снять комнату?

— Нет, на острове никто не сдает комнат. Здесь дома слишком маленькие. Он жил бы у ксендза или у пастора.

Когда наконец Кэти-Энн пришла сказать, что чай подан, в промерзшем теле Гранта кровь начала вращаться живей, и, кроме того, он почувствовал, что голоден. Он радовался при мысли о первой еде в этом «маленьком оазисе цивилизации среди варварского мира» (смотри: «Острова Мечтаний», X. Г. Ф.) Пинх-Максвел, изд. Беал энд Баттер, цена 15 ш. 5 п.). Грант надеялся, что не подадут лосося, которым он беспрерывно питался в течение последних восьми или девяти дней, в крайнем случае он не отказался бы от морского лосося со свежим местным маслом, но рассчитывал на омаров — остров славился омарами, — а если нет, то на филе из свежей сельди — прямо с пристани, панированного в овсяных хлопьях.

Первая еда на этом острове роскоши состояла из двух ярко-оранжевых сельдей горячего копчения из Абердина, хлеба из Глазго, овсяных сухариков из Эдинбурга, джема из Лунда и канадского масла. Единственным местным продуктом была горка мясной массы, без вкуса и аромата.

В свете лампы без абажура ресторан был еще менее привлекателен, чем в послеполуденном свете, поэтому Грант убежал в свою холодную комнату. Он потребовал два кувшина с горячей водой и предложил Кэти-Энн снять одеяла со всех кроватей в гостинице и отдать ему, поскольку он был тут единственным жильцом. Девушка сделала это с врожденной кельтской готовностью ко всяким запрещенным вещам и со смехом бросила на кровать целый ворох одеял.

Грант лежал под пятью жалкими слоями одеял, на которые набросил собственное пальто, и убеждал себя, что это отличная английская перина. Постепенно согреваясь, он начал чувствовать холодную духоту в комнате. Это была уже вершина всего. И вдруг его охватил смех. Он смеялся до слез, смеялся до полного изнеможения и в конце концов ощутил себя истощенным, очищенным, счастливым под этим удивительным набором одеял.

«Смех наверняка имеет какое-то благотворное действие на железы внутренней секреции, — подумал он, чувствуя, как его пронизывает живительная волна удовольствия. — Особенно, если человек смеется над самим собой, над чудесной, прекрасной абсурдностью собственного отношения к миру. Отправиться к воротам Тир-нан-Ог, а приземлиться в гостинице «Кладда» — это было действительно удивительно комично. Если бы Острова не смогли ему больше ничего предложить, то и этого оказалось бы достаточно».

Гранта перестало волновать, что комната была не проветрена, а тепла недостаточно. Лежа он смотрел на тяжелые от роз обои и вдруг подумал, что хотел бы показать их Лауре. Он вспомнил при этом, что она не перевела его до сих пор в отремонтированную комнату, в которой он всегда жил. Может, Лаура ожидала другого гостя? Не имела ли она намерения поместить под этим же кровом новую кандидатку в жены для него? Пока он был счастливо свободным от женского общества, вечера в Клюне проходили спокойно и по-семейному. Может, Лаура только затаилась, ожидая, пока Грант станет обращать внимание на окружающих? Лаура была подозрительно огорчена, что его не будет на открытии дома культуры в Мойморе, хотя в нормальных условиях наверняка не ожидала бы от него участия в этой церемонии. Возможно, она ожидала гостя в связи с этим мероприятием? Комната наверняка не была предназначена для леди Кенталлен, потому что она приедет из Ангуса и вечером вернется домой. Кого же ждала отремонтированная комната? Во время этих размышлений Грант уснул и только утром понял, что окно нервировало его не потому, что было закрыто, а потому, что в комнате стало душно. Он умылся прохладной водой, которую ему принесла Кэти-Энн, и в прекрасном настроении спустился вниз. Он чувствовал себя замечательно. Ел хлеб из Глазго, эдинбургские сухарики, джем из Данди и канадское масло, а также сосиски из Англии, и ел все это с аппетитом. Отказываясь от ожидаемых прелестей примитивности, он готов был примириться с примитивным существованием.

Грант с удовольствием убедился, что, несмотря на холодный ветер, влажность, тонкое одеяло и твердую кровать, его ревматизм совершенно прошел, видимо, он не был уже нужен подсознанию ни для какого искусственного алиби. Ветер все еще выл в камине, но дождь перестал. Грант надел непромокаемый плащ и пошел в порт. Поблизости от порта было только два места, где собиралось общество: почта и магазин. Они обеспечивали остров всем необходимым для жизни. Почтовая контора доставляла также прессу, а магазин продавал съестное, химические и текстильные товары, обувь, посуду и корабельное оборудование. Яркие хлопковые ткани на занавески и платья лежали на полках рядом с коробками печенья и ветчиной. В этот день, как заметил Грант, в продаже были также и бутылочки по два пенса, привезенные, судя по надписи на упаковке, из Обана. Они были помятые, как будто долго находились в одной из картонных коробок, необходимых реквизитов жизни на острове, но Грант подумал, что они немного разнообразят его меню.

В магазине делали покупки несколько рыбаков из порта и кругленький маленький человечек в непромокаемом плаще, который не мог быть не кем иным, как ксендзом. Это была счастливая встреча. Даже пресвитерианская одна треть островитян не могла иметь к Гранту претензий из-за случайной встречи в общественном месте. Он подошел поближе к ксендзу и ждал вместе с ним, пока продавец обслужит рыбаков. Потом уже пошло гладко. Ксендз первый заговорил с ним, у Гранта было этому пять свидетелей. Более того, ксендз Хеслоп умело втянул в разговор хозяина магазина Дункана Тавиша, а поскольку он обращался к нему «господин Тавиш», а не по имени, Грант сделал вывод, что хозяин не принадлежит к прихожанам костела. Таким образом Грант между булками и маргарином разделил уважение к жителям острова, благодаря чему исчезла опасность гражданской войны из-за его личности.

Вместе с ксендзом Хеслопом они вышли на сильный ветер, или скорее, вместе сопротивлялись ветру, борясь за каждый сделанный шаг и стараясь перекричать оглушающий шум собственных плащей. У Гранта было преимущество — он пришел без шляпы, а ксендз Хеслоп был не только меньше ростом, но и фигуру имел обтекаемую, идеально приспособленную к ураганным ветрам, абсолютно лишенную каких-либо углов.

Было приятно прямо с холодного ветра войти в тепло и тишину.

— Мораг! — закричал ксендз Хеслоп в глубину квартиры. — У меня гость, будь так добра, подай нам чай и, возможно, отыщется скон.[3]

Мораг, как и Кэти-Энн, ничего не пекла, поэтому подала печенье, немного размякшее на влажном воздухе. Но чай был замечательный.

Зная, что для ксендза, как и для всего острова, он является предметом интереса, Грант объяснил, что приехал ловить рыбу к родственникам в Шотландии, но пришлось сделать перерыв из-за боли в плече, а поскольку он забил себе голову Гебридами, а особенно поющими песками на Кладда, то решил их увидеть, пользуясь случаем, который может больше не представиться. Наверное, ксендз хорошо знает поющие пески?

Конечно, ксендз знает их отлично. Он живет на острове пятнадцать лет. Пески находятся на западном берегу острова со стороны Атлантики, это недалеко, достаточно пройти через центр острова. Грант может сходить туда пешком еще сегодня после обеда.

— Я хотел бы подождать хорошей погоды. Думаю, что они лучше выглядят в солнечный день?

— В это время года можно неделями ждать солнца.

— Я слышал, что весна рано приходит на Острова?

— По-моему, это только в воображении тех, кто пишет книги о Гебридах. Это моя шестнадцатая весна на Кладда, и я до сих пор не видел, чтобы она пришла раньше времени. Весна также любит поспать, — добавил ксендз с легкой улыбкой.

Он говорил о погоде, зимних бурях (по сравнению с которыми сегодняшняя была легким ветерком), о пронзительной влажности и о случающихся время от времени идиллических летних днях.

Грант удивлялся, почему местность с таким ничтожным количеством привлекательных качеств так сильно воздействует на человеческое воображение.

Наверное, потому, что Острова посещаются только в разгар лета, а кроме того, никто не любит признаваться самому себе или друзьям в разочаровании. Ищут тогда утешения в фантазии. Ксендз Хеслоп, однако, имел собственную теорию на эту тему. По его мнению, приезжие бессознательно ищут тут покоя и находят то, что ожидали. В их глазах Острова прекрасны.

Грант подумал об этом с минуту, а потом спросил ксендза, не знает ли он некоего Шарля Мартэна, который интересовался поющими песками.

Нет, ксендз Хеслоп не помнит, чтобы когда-нибудь он сталкивался с Шарлем Мартэном. Он приезжал на Кладда?

Этого Грант не знал.

Он вышел на сумасшедший ветер, который сопровождал его до гостиницы. В пустом холле съел какую-то неопределенную теплую еду. Ветер со свистом проникал внутрь через щели в дверях, но в камине в салоне горел яркий огонь.

Под завывание ветра, свистящего в коридоре, и ветра, воющего в камине, Грант ел говядину из Южной Америки, консервированную морковь из Линкольншира, картофель из Морея, молочный пудинг из Лондона и консервированный компот из Эвешема. Теперь, уже избавившись от иллюзий, он с удовольствием ел то, что ему подавали. Кладда не давал ему духовных наслаждений, но зато наделил его хорошим, здоровым аппетитом.

— Ты никогда не печешь сконы, Кэти-Энн? — спросил Грант, когда договаривался с девушкой о времени ужина.

— Вы хотите лепешек? — удивилась она. — Ну, конечно, я спеку вам. Но у нас есть для вас тесто из пекарни и печенье. Вы предпочитаете сконы?

Грант с энтузиазмом подтвердил, что предпочитает.

— Ну, хорошо, — сказала она любезно. — Конечно, я испеку вам сконы.

Целый час он шел по плоской, серой дороге, пролегающей через плоскую, серую пустошь. С правой стороны, в туманной дали, виднелся холм, единственное здесь возвышение. Весь пейзаж имел в себе столько же очарования, сколько и болото в мокрый январский день. Время от времени внезапный порыв ветра с левой стороны атаковывал Гранта резким ударом так, что он, раздраженный, должен был бороться, чтобы не дать спихнуть себя с дороги. Вдали виднелись разбросанные одинокие домики, прижавшиеся к земле, слепые и пустые. Камни, свисающие на шнурках, защищали крыши от срыва. Ни один домик не имел забора, сада или даже куста. Там жили совершенно первобытно, в четырех стенах, все под палубой, люки закрыты.

И, вот Грант почувствовал, что ветер имеет вкус соли, а через неполные полчаса пути через мокрый луг, летом, наверное, усыпанный цветами, вдруг безо всякого предупреждения увидел океан. Ему казалось, что широкий пустырь никогда не кончится, что по этому бесконечному торфяному болоту можно дойти до линии горизонта. Внезапное открытие, что горизонт находится где-то далеко в море, стало для него полной неожиданностью. Перед глазами Гранта расстилался Атлантический океан, если не прекрасный, то, во всяком случае, впечатляющий простотой и бесконечностью. Грязная зеленая вода обрушивалась на берег грязными волнами и разливалась в блеске озлобленной вспененной белизны. Во всю даль влево и вправо были видны только длинные гребни волн и светлые дюны. Весь мир состоял исключительно из зеленых вспененных волн и песка.

Он стоял, всматриваясь в океан, и вдруг осознал, что ближайшей сушей перед ним является Америка. Такого необыкновенного чувства ничтожества, порожденного контактом с пространством без границ, он не знал с минуты, когда очень давно стоял на краю пустыни в Северной Африке.

Море появилось так неожиданно, а его громадность и неистовство были так ошеломляющи, что прошло много времени, прежде чем Грант осознал, что именно здесь находятся эти пески, которые привели его в марте на западный конец земли, эти поющие пески.

В тот день здесь ничего не пело, кроме ветра и океана. Вместе они создавали вагнеровский шум, действующий на человека просто физически. Мир был единым великим хаосом бурой зелени, белизны и дикого шума.

По белому мелкому песку он сошел на самый берег среди шума стихий, бушующих вокруг. Вблизи все ему показалось удивительно бессмысленным и нарушало неприятное впечатление от собственного ничтожества, возвращало чувство человечности и высоты. Грант повернулся спиной к океану, почти пренебрежительно, как будто имел дело с капризным ребенком. Его охватило чувство тепла и жизни, он осознал себя существом, владеющим собой и очень разумным. Грант отправился в обратный путь, абсурдно и экстравагантно счастливый оттого, что является человеком и живет. Когда он повернулся спиной к соленому ветру, воздух с суши пахнул мягко и тепло. Это было как открытие двери дома. Грант пошел через поросшую травой равнину даже не оглянувшись. Порывы ветра гнали его вдоль раскинувшихся болот, но они уже не веяли ему в лицо и не были солеными. Ноздри были полны родного запаха влажной земли, запаха растений. Грант был счастлив.

Когда он наконец сошел вниз к порту и посмотрел на холм, скрытый во мгле, то решил пойти туда завтра.

Грант вернулся в гостиницу голодный как волк. На ужин он получил два блюда местного изготовления. Одним была тарелка сконов Кэти-Энн, а вторым — лакомство, известное ему с детства, — жареные ломтики картофеля, которые решительно улучшили вкус холодной говядины, главного блюда ужина. Когда он ел первое блюдо, то все время чувствовал какой-то запах, еще более связанный с воспоминанием детства, проведенного в Стратспейе, чем картофель, запах слабый и вместе с тем выразительный, дразнящий память. Только когда он разрезал один из блинов Кэти-Энн, то понял: блин был желтым от соды и совсем невкусным. С чувством благодарности к Кэти-Энн за пробуждение воспоминаний (кучи желтых содовых блинов на столе в кухне на ферме о. Тир-нан-Ог!) он закопал два блина в пепле камина и протянул руку за хлебом из Глазго.

В эту ночь он заснул, не глядя на обои и не думая о закрытом окне.

Глава VII

На следующее утро Грант столкнулся на почте с пастором Мак-Кеем и убедился, что ему удается очень счастливо разделять симпатии. Пастор Мак-Кей как раз шел в порт, чтобы узнать, захочет ли команда шведского рыболовного судна, которое недавно прибыло, участвовать в воскресной службе. В порту также был, как его проинформировали, какой-то голландский корабль, не исключено, что экипаж его также пресвитерианского вероисповедания. Если бы они были склонны прийти, то он прочитал бы для них проповедь на английском. Пастор выразил Гранту сочувствие по поводу погоды. Пора была немного ранняя для Островов, но, конечно, нужно брать отпуск тогда, когда дают.

— Вы, наверное, учитель, господин Грант?

— Нет, я — государственный служащий.

Это был его постоянный ответ на вопросы, касающиеся профессии. Как правило, люди готовы признать государственного служащего человеческим существом, но полицейского — никогда. Полицейский-это только некоторое существо с серебряными пуговицами и блокнотом.

— Вы тут впервые, поэтому и представить не можете, как прекрасны Гебриды в июне. День за днем небо без единой тучки, воздух так нагрет, что мир просто танцует перед глазами, а миражи такие же удивительные, как в пустыне.

— Вы были в Северной Африке?

— О да, в Шотландской дивизии. Но тут, поверьте, я видел через окно приходского дома больше удивительных явлений, чем там, между Аламейном и Триполи. Я видел, что этот морской маяк просто висел в воздухе высоко над землей. Видел, как та гора принимала форму громадного гриба, а уж приморские скалы, о, эти высокие скальные столбы могут быть такими легкими и прозрачными, словно они двигаются в танце.

Заинтересованный тем, что услышал, Грант слушал дальнейшие выводы пастора. Когда они расставались около «Анни Лоефгист» из Гетеборга, пастор выразил надежду, что увидит Гранта вечером на кеилид. Весь остров придет, и можно будет послушать прекрасное пение.

Когда Грант спросил хозяина гостиницы, в чем заключается кеилид и где он будет проходить, господин Тодд объяснил, что это будет, как обычно, смесь пения и декламации, а в конце танцы. Проходит это обычно в единственном приспособленном для подобных целей месте, в Перегрин-холл.

— Почему Перегрин?

— По фамилии основательницы. Госпожа Перегрин всегда приезжала сюда на лето, а поскольку она была страстной пропагандисткой народных промыслов острова и теории самообеспечения жителей, то построила большой, прекрасный зал с огромными окнами и верхним освещением, чтобы у людей было где ткать домашнее полотно, не портя себе зрения в темных каморках. Она объясняла людям, что им следует объединиться и популяризировать твиды Кладда, чтобы они стали известны так же, как, например, твиды Харрис. Бедняжка, ей следовало бы пожалеть сил и денег. Ни один житель острова не сделает даже шагу из дома, хотя бы ему грозило ослепнуть в своей каморке. Но зал оказался очень подходящим для собраний. Может, вы туда заглянете вечером?

Грант обещал, что придет, и остаток дня посвятил покорению единственной местной вершины.

Туман исчез, хоть ветер был еще очень влажный. По мере того, как Грант поднимался, внизу перед ним открывалось море. Тут и там одинокой чертой, неестественно прямой в этом естественном пейзаже, вырисовывался след корабля.

Когда он дошел до вершины, то весь мир Гебридов оказался у его ног. Он сел и охватил взглядом эту водную пустыню. Она показалась ему абсолютом безнадежности, миром, наполовину выступающим из хаоса, бесформенным и пустым. Когда он смотрел на Кладда сверху, трудно было решить, что это: земля, полная озер, или же море, полное островов, так перемешались между собой суша и вода. Это был край, созданный исключительно для диких гусей и тюленей.

Но все же ему было хорошо там наверху. Он наблюдал изменяющуюся игру фиолетового, серого и зеленого цветов на поверхности океана, морских птиц, беспокойно крутившихся над его головой. Он думал о миражах пастора и о танцующих скалах. Он думал о «Би-семь» потому что, в сущности, мысль о нем не покидала его ни на минуту. Этот мир и принадлежал «Би-семь»: поющие пески, говорящие звери, ходящие камни, ручьи, которые не текли. Зачем «Би-семь» сюда собирался? Просто чтобы увидеть, как и Грант?

Короткое путешествие с маленьким чемоданчиком… С какой целью? Или чтобы с КЕМ-ТО увидеться или чтобы ЧТО-ТО увидеть? Раз до сих пор никто его не искал, то возможность встречи отпадает. Значит, он ехал сюда, чтобы что-то увидеть. Можно осматривать разные вещи, но если кто-то пишет стихи в дороге, то это стихотворение наверняка является каким-то указателем.

Что связывало «Би-семь» с этим понурым краем? Может, он прочитал слишком много книг Х.Г.Ф. Пинх-Максвела и ему подобных? Или он забыл, что серебристые пески, полевые цветы, сапфировое море были сезонным явлением?

С единственной вершины на Кладда Грант послал вздох благодарности пассажиру «Би-семь». Если бы не этот человек, то он не сидел бы тут счастливый как король, возрожденный и полностью владеющий собой. Он чувствовал себя кем-то более значительным, чём союзником «Би-семь» — он чувствовал себя его должником.

Когда Грант поднялся с тихого места, которое отысскал, на него внезапно налетел порыв ветра.

— Как долго может продолжаться такая буря? — спросил он хозяина гостиницы, когда вечером после ужина они вместе шли на кеилид, борясь в темноте с ветром.

— Самое меньшее три дня, — ответил Тодд. — Но обычно дольше. Прошлую зиму бушевало целый месяц подряд. Человек так привыкает к буре, что, когда она временами утихает, чувствует себя внезапно оглохшим. Назад я советовал бы вам лететь самолетом. Не стоит переплывать пролив в такую погоду. Все теперь больше летают, даже старики, которые никогда не видели поезда. А самолеты они считают нормальной вещью.

Грант в душе признавал его правоту. Если бы он подождал еще несколько дней, оставил себе немного времени, чтобы привыкнуть к вернувшемуся равновесию, то мог бы рассматривать путешествие на самолете как своеобразный тест. Это будет очень трудный тест, самый трудный из всех. Для каждого, страдающего клаустрофобией, перспектива оказаться закрытым в тесной коробке и поднятым в воздух является кошмаром. Если он пройдет это испытание успешно, то может считать себя вылечившимся. Он снова будет человеком. Но нужно немного подождать, еще слишком рано для такой трудной проверки.

Когда они дошли до Перегрин-холл, выступления шли уже минут двадцать. Они стали около входа рядом с островитянами. Женщины и старики занимали сидячие места. За исключением первого ряда, где сидели важные персоны — Дункан Тавиш, купец и некоронованный король Кладда, обе Церкви и несколько менее знатных людей, мужская половина населения подпирала стены и толкалась при входе. Публика была необычайно космополитична, как заметил Грант. Шведы и голландцы пришли все, а тут и там был слышен абердинский диалект.

Какая-то девушка пела нежным сопрано. Голос у нее был милый и сердечный, но без выражения, звучал как мелодия, исполняемая на флейте. После нее выступил очень уверенный в себе юноша, встреченный овацией, которую он принял так гордо, что просто смех брал, надувался, как павлин. Он был, наверное, любимцем шотландцев и, по-видимому, чаще выступал на эстраде, чем работал на собственном заброшенном дворе. Он пел суровым тенором бодрую песенку, и ему громко аплодировали.

Потом выступила еще одна певица и исполнила очередную песню бесцветным контральто, а после нее какой-то мужчина рассказал юмореску. Грант не знал гэльского и за исключением пары слов, которым он научился в детстве от стариков в Стратспейе, понимал не больше, чем если бы слушал итальянский или тамильский. Выступления очень понравились публике, в то время как Грант скучал. Если песни, которые он слышал, были «собираемы» любителями народного искусства Гебридов, то, наверное, этот труд был напрасным. Немногие настоящие песни полетели в мир на собственных крыльях, как любое оригинальное произведение искусства, эти же жалкие имитации лучше бы умерли собственной смертью.

В течение всего концерта в глубине зала продолжалось беспрестанное движение, мужчины входили и выходили, и Грант принимал это как незаметный аккомпанемент до минуты, когда кто-то взял его за плечо и шепнул на ухо: «Может, вы хотите выпить глоток?» Он понял, что остров желает угостить его продуктом, который труднее всего достать, Нельзя было отказать, он поблагодарил своего благожелателя и вышел за ним в темноту. С подветренной стороны дома представительное мужское меньшинство острова стояло у стены в блаженном молчании… Кто-то вложил Гранту в руку плоскую поллитровку.

— Ваше здоровье! — сказал он и выпил. Чья-то рука отобрала у него бутылку, а голос выразил ему взаимное пожелание здоровья, после чего Грант вместе с незнакомым другом вернулся в освещенный зал. Вскоре он увидел, что кто-то украдкой толкает Тодда и он также выходит в темноту. «Подобное не может произойти нигде больше, — подумал Грант. — Разве что в Штатах во время сухого закона. Ничего удивительного, что при воспоминании о виски у шотландца появляется глупая и немного фальшивая улыбка. (За исключением Стратспея, где виски гонят. Там ставят бутылку в центр стола так же естественно, как в Англии, только, может, с легкой гордостью.) Ничего удивительного, что они считают стаканчик виски вполне мужским, если не дерзким поступком. Это понимающее прищуривание глаз, с которым почти каждый шотландец говорит о виски, является следствием наследственного обременения традициями запрета, церковного или государственного».

Разогретый глотком из плоской бутылки Грант снисходительно слушал выступление Дункана Тавиша по-гэльски. Тот объявил о выступлении гостя, прибывшего издалека, чтобы с ними встретиться, гостя, который не нуждается ни в какой рекомендации и заслуги которого говорят сами за себя (несмотря на это, Дункан говорил о них очень много). Грант недослышал гэльской фамилии гостя, но заметил, что мужчины начали пробиваться внутрь, услышав аплодисменты. Возможно, объявленный выступающий был главным событием вечера, или же просто закончилось виски.

Грант с ленивым интересом наблюдал, как из первого ряда поднимается небольшая фигура, взбирается на эстраду и становится посередине.

Это был Маленький Арчи.

Здесь, на Кладда, Маленький Арчи выглядел еще чуднее, чем в вересковых зарослях в Клюне, его фигура была тут значительно более не на месте, а попугаичьи цвета еще более ярки. На острове не носили кильтов. Среди мужчин, одетых в костюмы из грубой домотканой материи скромных цветов, Арчи напоминал национальную куклу. Без лихого берета он казался неодетым, как полицейский без шлема. Редкие волосы тоненькими прядями мастерски прикрывали большую лысину.

Тем не менее публика приветствовала его так, что за исключением королевской семьи никто, наверное, не мог рассчитывать на такой же горячий прием. Даже если принять во внимание эффект выпивки в темноте, этот факт удивлял, потому что после первых же слов Арчи сразу же воцарилось одобрительное молчание. Грант с интересом присматривался к слушателям. Он помнил, что Белла, родом с Левиса, не хотела иметь дела с этим прозелитом, входящим через кухонную дверь, а мнение Пата Ранкина о нем не пропустила бы цензура. Но что же думали об Арчи эти островитяне, отрезанные от мира, — невинные, смелые и эгоистичные? Ничто не в состоянии перетянуть их на сторону другой власти, потому что никто, в сущности, ими по-настоящему никогда не управлял. По их понятиям, государство существует для того, чтобы иметь от него пользу и выкручиваться от обязанностей. Однако же их сепаратизм можно легко использовать для пропагандирования враждебных настроений, а их оппортунизм привлекать, искушая выгодами. Маленький Арчи не казался жалким нулем, как на Лохан-Ду. На Кладда он являлся потенциальной силой. На Кладда и соседних островах были базы для подводных лодок, контактные пункты, аэродромы, патрульные базы. Что островитяне думали о Гилеасбиге Мак-а-Брюитаине и его идеях? Грант много бы дал, чтобы увидеть теперь их лица.

Целые полчаса Маленький Арчи говорил тоненьким, гневным голосом, со страстью и без перерыва, а публика слушала в молчании. Наконец Грант, бросив взгляд на ряды стульев перед собой, почувствовал, что они как будто менее заполнены, чем в начале вечера, и это показалось ему так неправдоподобно, что он переключил свое внимание с Арчи на зал. В переходе между пятым и шестым рядом Грант заметил небольшое движение и, следуя за ним взглядом, дошел до конца ряда. Тут движение остановилось и материализовалось в фигуре Кэти-Энн. Не вызывая замешательства и не спуская внимательных глаз с оратора, Кэти-Энн пробралась между мужчинами и исчезла за дверью.

Грант наблюдал за залом дальше и через минуту убедился, что процесс исхода не прекратился, охватывая не только сидящую публику, но и мужчин, стоящих у стен. Зрители незаметно уходили под самым носом у Арчи. Это было так удивительно — деревенская публика выдерживает всегда до самого конца, как бы ей ни было скучно, — что Грант спросил шепотом Тодда:

— Почему они выходят?

— Они идут на балет.

— НА БАЛЕТ?

— По телевизору. Это самое большое удовольствие для них. Все остальное, что показывают по телевизору, им известно — театр, пение и так далее. Но балет — это что-то такое, чего они никогда еще не видели. От этого они не откажутся ни за что… Что вы видите в этом забавного?

Не страсть островитян к балету вызвала улыбку Гранта. Его обрадовало пренебрежение к Арчи. Бедный Арчи. Бедный.

Арчи, побежденный при помощи антраша и плиэ.

— Уже не вернутся?

— Вернутся на танцы.

И действительно, вернулись все до одного. Весь остров без исключения участвовал в танцах: старшие сидели вдоль стен, молодые танцевали и покрикивали так, что трясся весь дом. Это был танец менее темпераментный, менее очаровательный, чем те, что Грант видел на материке. Для горных танцев нужен был кильт и мягкие ботинки на деревянной подошве, в которых танцор пляшет как пламя среди мечей. Островные танцы очень походили на ирландские, на их грустную неподвижность, из которой исключены только ноги. В них нет тех спонтанных радостей жизни, наполняющих танцора до самых кончиков пальцев поднятых рук. Но даже если этим танцам не хватало очарования и радости, то было в их фигурах и притоптывании какое-то здоровое, искреннее веселье. В зале могло поместиться одновременно несколько групп по четыре пары, и вскоре все, включая шведов и голландцев, были втянуты в эту оргию плясок. «Тут бы пригодился военный оркестр», — думал Грант, отдавая Кэти-Энн в объятья восхищенного шведа. Ветер свистел за окнами, танцоры покрикивали, пианист стучал по клавиатуре, и все чудесно веселились. Включая Алана Гранта.

На обратном пути он боролся с безжалостным вихрем, хлещущим ледяным дождем, а дома упал на кровать, пьяный от движения и свежего воздуха. Это был чудесный день.

Это был также полезный день. Он нашел «воронов» Арчи Броуна, у него будет ответ для Теда Ханны, когда он вернется в Лондон.

В этот вечер Грант не почувствовал беспокойства от вида закрытого окна. Он вообще о нем забыл, был просто доволен, что окно закрыто, поскольку думал так, как и все жители острова — окно должно защищать от непогоды.

Грант завернулся в свое стеганое гнездо, безопасное убежище от ветра и дождя, и заснул глубоким сном без сновидений.

Глава VIII

Арчи выехал на следующее утро «первым же кораблем», чтобы нести свет в другие темные уголки архипелага. Оказалось, что он пользовался гостеприимством пастора Мак-Кея. Грант размышлял, что сказал бы этот безупречный капеллан шотландского полка, если бы знал, кого он принимает под своей крышей. Разве что и преподобный Мак-Кей страдал той же самой болезнью, что и Арчи Броун.

Поразмыслив, Грант решил, что вряд ли. Пастор обладал всей возможной властью, о какой только может мечтать смертный человек. Каждое воскресное утро служило удовлетворению его тщеславия; он объездил значительную часть мира, знал, что такое жизнь, и смерть, и человеческая душа перед лицом потустороннего мира. Скорее всего стремление к тайным почестям было ему чуждым. Он просто оказал гостеприимство шотландской знаменитости. Ибо в такой небольшой стране, как Шотландия, Арчи числился в знаменитостях, и пастор, несомненно, был рад, что может принять его у себя.

Так что Грант имел этот остров в полном своем распоряжении и в сопровождении буйствующего ветра обошел вдоль и поперек свое угрюмое королевство. Это несколько напоминало прогулку с непослушным псом, который сшибает хозяина с ног, бегая за ним по узкой тропинке, чуть ли не опрокидывает его, прыгая ему на плечи в экстазе радости, и все время сбивает его с выбранного направления. Вечера он проводил у камина, слушая воспоминания Тодда о тех временах, когда тот был хозяином трактира в Нижней Шотландии. У него был волчий аппетит, он заметно прибавил в весе, засыпал тотчас же, как только его голова касалась подушки, и не просыпался до самого утра. Под конец пятого дня он готов был скорее вынести сто перелетов на самолете, чем оставаться еще двенадцать часов на острове.

Так что на шестое утро он оказался на белом пляже, ожидая самолет, который должен был забрать его по дороге в Сторноуэй. Легкое беспокойство где-то в глубине души вместо того мучительного страха, которого он ожидал, не портило ему настроения. Вместе с Тоддом, чемоданом, стоящим между ними на песке, и автомобилем отеля, оставленным выше, на лугу, где кончалась дорога, — единственным автомобилем на острове и единственным в своем роде во всем мире — они представляли собой четыре маленьких пятнышка в светлом пространстве.

Гранту пришло в голову, что его полет на большой птице, которая случайно сядет на этот пляж на краю света, будет, наверное, ближе всего первобытному представлению человека о полете.

Большая птица села на песок и покатилась к ожидающим. На мгновенье Гранта охватила паника. Самолет был как-никак гробом, тесной, закрытой мышеловкой. Но непривычная обстановка быстро разрядила напряжение. В больничной чистоте аэропорта, где человека ведут и подгоняют, паника могла бы взять верх, но здесь открытое пространство пляжа, пилот, непринужденно треплющий языком с Тоддом, стоя на самой верхней ступени трапа, крик чаек и запах моря все вместе создавали атмосферу совершенной свободы, лишенной какого-либо принуждения. Так что, когда пришел миг отлета, он встал на последнюю ступень трапа лишь с легким ускорением пульса и, прежде чем смог проанализировать свою реакцию на закрытие двери, его внимание привлекло кое-что более интересное: перед ним, напротив от выхода, сидел Малютка Арчи.

Малютка Арчи выглядел так, будто его только что вытащили из постели, причем в изрядной спешке. Беспорядок в его одежде еще более подчеркивал маскарадное впечатление. Он поприветствовал Гранта, как старого приятеля, любезно поговорил с ним на тему его незнания Островов, порекомендовал ему гэльский в качестве языка, который стоит выучить, и наконец устроился подремать. Грант искоса приглядывался к нему.

— Что за каналья, — думал он. — Что за подлая, наглая каналья.

Арчи спал с открытым ртом. Пряди темных волос уже не закрывали лысины, колени под мохнатыми яркими гетрами напоминали анатомические препараты. Это были не колени, а «коленные суставы». Особенно интересным было очертание большой берцовой кости.

Наглый, высокомерный подонок. У него была профессия, которая приносила ему кусок хлеба, профессия, которая обеспечивала ему какое-то положение в обществе, доставляла удовлетворение. Но этого было слишком мало. Ему хотелось света юпитеров. Безразлично, кто за него платит, лишь бы он мог в нем нежиться.

Грант все еще размышлял о главной роли тщеславия в качестве причины многих преступлений, когда внизу показался геометрический узор, как японский цветок, распускающийся в воде. Ради него он бросил свои психологические размышления и тогда понял, что самолет уже описывает круг над аэродромом на твердой земле. Он даже не заметил, как путешествие кончилось.

Он стоял на взлетном поле, представляя, что бы случилось, если бы в эту минуту он на радостях сплясал военный танец. Ему хотелось петь и скакать вокруг аэропорта, как ребенку, получившему первую в своей жизни лошадку на колесиках. Мгновенье спустя он остыл, подошел к телефонной будке и позвонил Томми, чтобы тот приехал за ним, если может, часа через два в отель «Каледониен» в Скооне. Томми ответил, что может и что приедет. Еда в ресторане аэропорта нравилась ему, как никогда. За соседним столиком кто-то громко жаловался на паршивую кухню, но, разумеется, тот человек не родился заново после пяти месяцев ада и семи дней стряпни Кэти-Энн.

Когда Томми вошел в холл отеля «Каледониен», его небольшое круглое лицо казалось еще симпатичнее и круглее, чем обыкновенно.

Ветра не было, даже ни малейшего дуновения.

Мир был прекрасен.

— Было бы ужасно, — подумал Грант, — если бы в машине Томми оказалось, что прежние страхи вернулись. Быть может, они только ждут, жадно облизываясь, чтобы на него наброситься.

Но ничего подобного не случилось. Просто они с Томми ехали на машине в обычной, приятной, спокойной обстановке. Окрестности были гораздо более зеленые, чем девять дней назад, а свет послеполуденного солнца положил на спокойные поля свои длинные, золотые пальцы.

— Как прошли торжества в Мойморе? — спросил Грант. — Что с букетом?

— Господи Иисусе! — сказал Томми, делая вид, что вытирает пот со лба.

— Разве он его не вручил?

— Если тот факт, что он позволил ей его взять, ты назовешь вручением, то с технической точки зрения можно сказать, что вручил. Он подал ей букет вместе с небольшой речью, которую сам составил.

— Что он сказал?

— Думаю, он приготовил для себя эту увертку, когда нам удалось внушить ему, что Зоя Кенталлен — это что-то вроде бунтовщицы. Что, впрочем, было идеей Лоры, а не моей. Во всяком случае, когда она наклонилась, чтобы взять у него этот букетик гвоздик, — она очень высока ростом, — он отвел букет в сторону от ее руки и сказал решительным тоном: «Я даю вам эти цветы лишь потому, что вы тоже революционерка». Она приняла это не моргнув глазом и сказала: «Да, конечно, спасибо тебе большое», хотя и не имела ни малейшего представления, о чем идет речь. Кстати говоря, она всецело завладела его сердцем.

— Каким образом?

— Старым, безотказным, женским. Парень пал жертвой первой любви.

Грант подумал, что стоило бы посмотреть на этот феномен.

Клюн тихо лежало в своем зеленом гнезде, а Грант возвращался с триумфом, как после победной битвы. В прошлый раз он ехал по этой песчаной дороге, как невольник. Он поехал искать «Би-семь», а нашел себя.

Лора вышла на порог дома, чтобы их поприветствовать.

— Алан, ты не подрабатываешь на стороне букмекерством? — спросила она.

— Нет, а что такое?

— Ты не автор справочника для влюбленных?

— Нет.

— А то госпожа Мэр говорила, что тебя ждет целый мешок писем.

— Ох! Откуда госпожа Мэр знает, что это для меня?

— Она сказала, что ты единственный А. Грант во всем округе. Надеюсь, это не связано с брачным объявлением?

— Нет, речь идет о кое-какой незначительной информации, — объяснил он, направляясь с нею в гостиную.

В ранних сумерках комната была полна отблесками огня и движеньем теней. Грант, убежденный, что комната пуста, лишь через секунду заметил, что кто-то сидит в большом кресле возле камина. Это была женщина, такая стройная и хрупкая, что она производила впечатление такое же смутное, как и тени. Ему даже пришлось приглядеться повнимательнее, чтобы убедиться, что зрение не обманывает его.

— Это леди Кенталлен, — услышал он за собой голос Лоры. — Зоя приехала к нам на пару дней на рыбалку.

Леди Кенталлен наклонилась вперед, подав Гранту руку. Она показалась ему молодой девушкой.

— Добрый вечер, — сказала она. — Лора утверждает, что вы не любите, когда к вам обращаются «инспектор».

— Да, разумеется. «Инспектор» в частной жизни звучит мрачно.

— И немного нереально, — прибавила она своим нежным голосом. — Как в детективных романах.

— Вот именно. Каждый ждет, что сейчас его спросят, где он был в критический момент вечером такого-то дня.

Возможно ли, что эта девчушка может быть матерью трёх сыновей, один из которых уже кончил школу?

— У вас уже были какие-нибудь успехи на поприще рыболовства?

— Сегодня я поймала прекрасного лосося-одногодка. Вы его получите на ужин.

Она обладала тем типом красоты, что позволяет гладко причесывать волосы, с пробором посередине. Небольшая, темноволосая голова на длинной, прелестной шее.

Внезапно ему припомнилась свежепокрашенная комната. Так, значит, ее выкрасили для Зои Кенталлен, а не для свежей кандидатки в его жены. Что за облегчение! Принимать парад избранниц Лоры было достаточно обременительно, а если бы одной из них довелось поселиться под той же самой крышей, то это, мягко говоря, уже было бы слишком большим счастьем.

— Поезд из Обана, как видно, наконец-то один раз пришел вовремя, — сказала Лора, комментируя раннее возвращение Гранта.

— Алан вернулся на самолете, — сказал мимоходом Томми, вкладывая в огонь еще одно полено и не осознавая важность этой информации.

Грант посмотрел на Лору и увидал, как ее лицо радостно проясняется. Она повернула голову, ища его среди теней, встретила его взгляд и улыбнулась. Значит, она приняла это так близко к сердцу. Любимая Куколка. Любимая, добрая и заботливая Куколка.

Они начали разговор об Островах. Томми рассказал анекдот о человеке, у которого ветер сдул шляпу, когда он садился на корабль на острове Барра, и который нашел свой головной убор уже поджидающим его на пирсе Маллейга. Лора шутила на тему невозможности договориться на языке, в котором нет ни одного слова старше чем в двести лет, и составила рапорт о дорожно-транспортном происшествии (бла-бла велосипед бла-бла вираж бла-бла тормоза бла-бла грузовик бла-бла скорая помощь бла-бла носилки бла-бла укол бла-бла больница бла-бла термометр бла-бла хризантемы, фрезии, герберы, нарциссы, гвоздики…). Зоя провела детство на Островах и умела интересно рассказать о браконьерской ловле лососей. Это искусство, которому научил ее местный талант под самым носом инспекции.

Грант с удовольствием убедился, что присутствие гостьи ничем не нарушает семейную атмосферу Клюн. Казалось, что Зоя совершенно не осознает своей красоты и не ждет никаких почестей. Гранта совершенно не удивляло, что она «всецело завладела сердцем» Пата.

Когда он оказался в своей комнате и закрыл дверь, то вспомнил про мешок писем, ждущих его на почте в Мойморе. Целый мешок. Что ж, в конце концов в этом не было ничего удивительного. Благодаря работе в Отделе расследования уголовных преступлений он познакомился с особым сортом людей, таких, что полностью отдают свои силы исключительно письмам: в газеты, незнакомцам, писателям, в муниципальный совет, в полицию. Семь восьмых мешка окажется продукцией любителей писать письма.

Но остается еще одна восьмая.

Что она принесет?

На следующее утро он увидел подругу Лоры, когда она готовила свое снаряжение к вылазке на реку. Его мучило искушение пойти вместе с ней. И все же победило любопытство: что же содержит мешок с письмами? Леди Кенталлен исчезла, не доставив хлопот, спокойная, самостоятельная, ненавязчивая, и Грант, глядя на ее удаляющуюся фигуру, подумал, что она скорее производит впечатление подрастающего мальчишки, чем будущей бабушки. На ней были очень элегантные брюки и очень потрепанная старая ветровка. Грант поделился с Томми наблюдением, что Зоя — это одна из немногих женщин, что на самом деле хорошо выглядят в брюках.

— Это единственная в мире женщина, — добавил Томми, — которая хорошо выглядит в водерах.

Так что Грант направился на почту в Моймор.

Госпожа Мэр выразила надежду, что у Гранта есть секретарша, и пожертвовала ему нож для разрезания конвертов. Это был тоненький серебряный предметик, очень потертый, с аметистовым цветком чертополоха.

Грант отказывался принять нож, утверждал, что ему неловко принимать подарки от незнакомых дам, но дама сказала:

— Прошу вас, этот нож у меня уже двадцать пять лет. В те времена люди еще умели читать. Теперь они только смотрят и слушают. Вы первый человек, которому необходим нож для разрезания конвертов. Мне даже кажется, что когда вы откроете все письма из этого мешка, то вам понадобится нечто большее, чем нож для разрезания бумаги. Так или иначе, мне в первый раз попадается целый мешок писем, адресованных одному человеку, и мне хотелось бы как-нибудь отметить этот случай. Поэтому примите эту мелочь.

Он принял нож с выражениями благодарности, забросил мешок в машину и тронулся в обратный путь до Клюн.

— Мешок — это собственность почты! — крикнула вслед ему госпожа Мэр. — Не забудьте привезти его назад!

Он занес мешок в свою комнату и вычистил ножик просто-таки до блеска, потом высыпал содержимое мешка на пол и всунул нож в первый попавшийся конверт. Женщина, написавшая первое письмо, возмущалась, что Грант осмелился опубликовать вышедшие из глубины ее сердца стихи, которые она весной 1911 года собственноручно написала, вдохновленная сопровождающим ее духом, Азулем. Видя, что ее бесценные стихи так грубо выставлены на публичное обозрение, она чувствует себя так, будто с нее сорвали одежду на глазах у толпы. Тринадцать следующих авторов признавались в авторстве уже без вдохновения, ниспосланного духом, и спрашивали, сколько они за это получат. Пять человек прислало пять разных дополнений к этим стихам, кое-что говорящих о личностях авторов. Три письма обвиняли Гранта в кощунстве, а семь признали в этих стихах плагиат из Апокалипсиса. Кто-то написал: «Старик, спасибо тебе за то, что ты скрасил мне вечер, как там клюет на Турли в этом году?» В одном из писем его отсылали к апокрифам, в других — к сказкам из «Тысячи и одной ночи», к Райдеру Хаггарду, к теософии, к Большому Каньону, а пять человек — к различным местам Центральной и Южной Америки. Еще он получил девять разных советов для алкоголиков и двадцать две листовки на тему каких-то тайных культов. Два автора предлагали ему подписку на литературные журналы, а один предлагал дать Гранту урок писания стихов, приносящих доход. Кто-то написал: «Если вы тот А. Грант, с которым я пересидел сезон муссонов в Бишампуре, то даю свой нынешний адрес». Какая-то дама писала без обиняков: «Если ты тот А. Грант, с которым я провела ночь в отеле в Амалфи, то сердечно тебя поздравляю. Мне хотелось бы, чтобы мой муж был такой же симпатичный». Было также одно письмо с информацией на тему товарищества Клана Грантов, девять писем непристойных, три неразборчивых. Всего сто семнадцать писем. Больше всего удовольствия доставил ему следующий текст: «Я расшифровал тебя, ты проклятый предатель, я сейчас же посылаю донос в контрразведку».

Ни одно из этих писем не представляло для него ценности.

По существу, он был готов к этому. Он стрелял вслепую.

По крайней мере он немного позабавился. Теперь, до самого конца отпуска, он уже сможет спокойно заняться удочкой. Интересно, как долго Зоя Кенталлен останется в Клюн?

Зоя взяла с собой бутерброды и не вернулась на ленч, но пополудни Грант пошел с удочкой вниз по реке. Зоя, должно быть, прошла уже всю трассу вдоль течения Клюн, но, может быть, она не знала его столь хорошо, как он. Быть может, ей пригодится деликатный совет. Разумеется, он не пошел вниз по реке исключительно для того, чтобы встретить Зою, он просто хотел немного поудить, но ведь прежде следовало бы узнать, какие воды Зоя уже опустошила. А если уж он ее встретит, то ведь будет неприлично, если он просто помашет ей рукой И пойдет себе дальше.

Разумеется, он не пошел дальше. Он сидел на берегу и смотрел, как Зоя забрасывает следующую приманку для большого лосося, которого она уже час как пыталась различными способами приманить.

— Он просто издевается надо мной, — сказала она. — Это уже личные счеты между нами. — Она управлялась с удочкой с непринужденностью человека, с детства ходящего на рыбалку, почти что рассеянно, как Лора. Грант наблюдал за ней с удовольствием. Через час он острогой помог ей вытащить рыбу. Теперь они сидели вместе на траве и ели бутерброды. Она расспрашивала о его работе, не относясь к ней как к чему-то сенсационному. Точно так же она разговаривала бы с архитектором или машинистом железной дороги. Она рассказывала о своих трех мальчишках и о их планах на будущее. Ее простота была абсолютно искренней, а непринужденность — совершенна детской.

— Найджел заболеет от зависти, когда узнает, что я была на Турли с удочкой. — Она сказала это так, как говорит девочка о своем брате. Это служило иллюстрацией к ее отношениям с сыновьями.

Впереди у них было еще несколько долгих часов дня, но никого из них рыбалка больше не интересовала. Они сидели, смотрели на темную воду и разговаривали. Грант старался припомнить, был ли он знаком с кем-нибудь, похожим на Зою, но безрезультатно. Ни в одной из красивых женщин, с которыми он был когда-то знаком, не было ничего похожего на заколдованную принцессу, на ее манеру держаться и на ее вечную молодость. «Как если бы она случайно попала сюда из Тир-нан-Ог, — подумал он. — Трудно поверить, что она, наверное, в том же возрасте, что и Лора».

— Вы хорошо были знакомы с Лорой в школе?

— Мы не были сердечными подругами. Я питала к ней огромное почтение.

— Почтение? К Лоре?

— Да. Знаете, она была очень умна, а я не могла сосчитать до трех.

Поскольку контраст между внешностью феи из сказки Андерсена и здравым смыслом составлял в глазах Гранта одну из составляющих очарования Зои, он пришел к выводу, что Зоя преувеличивает.

— Мы все можем считать, что нам очень посчастливилось, вам, Лоре и мне, что наше детство прошло в шотландских горах, — сказала она, когда они вели разговор о ее рыболовном опыте. — Это, по моему мнению, что-то такое, что должно быть у каждого ребенка: прекрасная страна его детских лет. После смерти Дэвида, моего мужа, меня уговаривали, чтобы я продала Кенталлен. У нас никогда не было слишком много денег, а налог на наследство поглотил те средства, что еще позволяли кое-как содержать этот дом. Но я хотела сохранить его, по крайней мере на тот срок, пока Найджел, Тимми и Чарлз не вырастут. Им будет тяжело расстаться с Кенталленом, но им по крайней мере останутся воспоминания о счастливом детстве в прекрасной Шотландии.

Грант наблюдал, как Зоя со старательностью любящего порядок ребенка ловко укладывает снаряжение, и подумал, что повторный брак наверняка был бы для нее хорошим выходом. Взять хотя бы Вест-Энд, так хорошо ему знакомый и так и кишащий элегантными мужчинами в сверкающих автомобилях, для которых содержать Кенталлен было бы столь же легко, как заботиться о японском садике в одной из комнат своей квартиры. Сложность была, скорее всего, в том, что в мире Зои Кенталлен деньги не были ни рекомендацией, ни отпущением грехов.

Весеннее солнце заходило. Небо стало прозрачным. Горы ушли и легли спать, как когда-то сказала Лора, еще будучи ребенком, выразив в нескольких простых словах все настроение погожего вечера, предрекающего, что завтра будет такой же замечательный день.

— Должно быть, уже пора идти, — сказала Зоя.

Собирая свое и ее снаряжение, Грант подумал, что в сегодняшнем дне на Турли было больше очарования и волшебства, чем на всех так широко разрекламированных островах Атлантики.

— Вы любите свою работу, правда? — спросила она, когда они шли в гору, к Клюн. — Лора мне говорила, что если бы вы захотели, то уже давно могли бы уйти на пенсию.

— Да, — ответил он, несколько застигнутый врасплох. — Должно быть, и в самом деле мог бы. Сестра моей матери оставила мне наследство. Она вышла замуж за кого-то такого, кто сделал себе состояние в Австралии, а своих детей у нее не было.

— Чем бы вы занялись, если бы ушли на пенсию?

— Не знаю. Я никогда не думал об этом.

Глава IX

И все же, ложась спать, он задумался об этом. Он не относился к этой мысли серьезно и делал это лишь для развлечения. Как бы это выглядело: уйти на пенсию? Уйти на пенсию, в то же время будучи достаточно молодым, чтобы начать что-то новое. А если что-то новое, то что, например? Быть может, завести овечью ферму, как Томми? Это бы было неплохо. Однако смогло ли бы чисто деревенское существование доставить ему удовольствие? Сомнительно. А если так, то чем еще мог бы он заняться?

Он забавлялся этой приятной мыслью, как новой игрушкой, пока не заснул. А утром следующего дня он взял ее с собой на реку. Наибольшее удовольствие в этой игре доставляла ему мысль о физиономии Брайса, читающего его рапорт об отставке. Как бы тот среагировал на известие, что он навсегда теряет своего лучшего сотрудника? Это была прекрасная мысль.

Он рыбачил в своем излюбленном месте, ниже висячего мостика, и вел разговор с Брайсом. Потому что это, разумеется, был разговор. Он не отказал бы себе в этом неописуемом удовольствии положить письменный рапорт на стол, перед самым носом Брайса; он положил бы его сам, собственноручно. Позднее началась бы беседа, доставляющая истинно великое удовлетворение, и наконец он вышел бы на улицу как свободный человек. Свободный… и что потом?

Потом быть собой, не ждать, пока кто-то тебе кивнет или тебя вызовет; делать вещи, которые он всегда хотел делать, но не обладал для этого временем. Например, он мог бы поднять парус и поплыть куда-нибудь далеко.

А может быть, жениться? У него было бы достаточно времени, чтобы делить с кем-нибудь жизнь. Чтобы любить и быть любимым.

В блаженном настроении он размышлял об этом еще час.

Ближе к полудню он почувствовал, что не один. Грант поднял глаза и увидел, что на мосту стоит мужчина и наблюдает за ним. Тот стоял в нескольких ярдах от берега и, поскольку мост не качался, должно быть, стоял там уже какое-то время. Мост был сплетен из канатов и выложен деревянными дощечками; он был такой легкий, что даже ветер мог шевельнуть его. Грант был благодарен пришельцу за то, что тот не пошел на середину моста и не принялся раскачивать его, распугивая рыбу по соседству.

Он с признательностью кивнул мужчине головой.

— Ваша фамилия Грант? — спросил мужчина.

После туманных высказываний людей с интеллектом, столь сложно организованным, что в их языке не было слова «нет», приятно было услыхать прямой вопрос, высказанный простым языком.

— Да, — ответил он и на мгновенье заколебался. Мужчина производил впечатление американца.

— Это вы тот тип, что дал объявление в газету?

Теперь уже не было сомнения, откуда взялся пришелец.

— Да.

Мужчина сдвинул шляпу на затылок и сказал с апатией в голосе:

— Ну ладно. Я думаю, что я тоже чокнутый, потому что иначе меня бы здесь не было.

Грант начал сматывать удочку.

— Не хотите ли спуститься сюда, вниз, господин?..

Мужчина сошел с моста и направился по берегу в его сторону. Он был довольно-таки молод, хорошо одет и производил неплохое впечатление.

— Меня зовут Каллен, — сказал он. — Тэд Каллен. Я пилот. Летаю по фрахту в ОКЭЛ. Знаете: Ориентал Коммершал Эйрлайнз Лимитед.

Говорят, что для того, чтобы летать в ОКЭЛ, достаточно свидетельства о рождении и отсутствия следов проказы. Но это преувеличение. Собственно говоря, это ложь. Чтобы летать в ОКЭЛ, надо быть хорошим пилотом. Когда сотрудник больших авиакомпаний совершает ошибку, он получает выговор. Когда он совершает ошибку в ОКЭЛ, вылетает на улицу. У ОКЭЛ неограниченные источники набора персонала. ОКЭЛ не интересуется образованием, цветом кожи, происхождением, манерами, национальностью или внешним видом, лишь бы только ты умел летать. Непременно умел летать. Грант посмотрел на Каллена с удвоенным интересом.

— Я прошу вас меня выслушать, господин Грант. Я знаю, что те слова в газете… я знаю, что они — это просто какая-то цитата, и вы хотите найти источник или что-то в этом роде. И я, разумеется, не могу этого сделать. Я никогда не был силен в литературе. Я вам ни в чем не пригожусь. Думаю, что как раз наоборот. Однако я очень обеспокоен. Я подумал, что даже такой выстрел вслепую стоит попробовать. Видите ли, именно эти слова в одну прекрасную ночь сказал Билл, когда был немного под газом, — Билл, это мой друг — и я подумал, что это, быть может, относится к какому-то месту. То есть что это описание какого-то места. Даже если это цитата. Боюсь, я неясно выражаюсь…

Грант улыбнулся и сказал, что действительно пока не очень понятно, но, может быть, они сядут рядом и все друг другу объяснят.

— Следует ли понимать, что вы приехали сюда, чтобы меня найти?

— Да. Я приехал вчера вечером. Но почта в Мойморе уже была закрыта, так что я пошел спать в трактир. А сегодня утром пошел на почту и спросил, где можно найти того господина Гранта, что получил множество писем. Видите ли, я был уверен, что после этого объявления вы получили массу писем. Мне ответили: о да, если мне нужен этот господин Грант, то я найду его где-нибудь на берегу реки. Ну, я и пришел посмотреть, а поскольку здесь на берегу есть еще только какая-то дама, то я догадался, что это должны быть вы. Видите ли, мне не было смысла писать, потому что у меня на самом деле нет ничего такого, что стоило бы изложить на бумаге. То есть мною управляет что-то вроде дурацкой надежды. Во всяком случае, я обременил бы вас обязанностью отвечать на письмо, даже если бы оно вас совершенно не касалось — в этом все дело. — На мгновенье он замолчал, после чего добавил голосом, в котором звучали отчасти надежда и отчасти беззаботность: — Это не ночное заведение, ведь так?

— Что? — спросил удивленный Грант.

— То место с болтающими зверями при входе. И эта странная обстановка. Что-то вроде луна-парка. Знаете, такое место, где плывешь на лодке в темноте по туннелям и внезапно видишь смешные и пугающие вещи. Но Билл ничем таким не интересовался. Потому я и подумал о ночном заведении. Знаете, об одном из тех, где полно диковинок, чтобы произвести на гостей впечатление. Это было бы более похоже на Билла. Особенно в Париже. Потому что я должен был встретиться с ним именно в Париже.

В первый раз забрезжил луч света.

— Вы хотите сказать, что у вас была договоренность с этим Биллом? И он не явился на встречу?

— Он вообще не появился. И это очень непохоже на Билла. Когда Билл говорит, что он что-то сделает или где-то будет, или что он будет о чем-то помнить, то, прошу мне поверить, он сдержит слово. Поэтому я так обеспокоен. И даже ни слова, чтобы объяснить. Никакой весточки из отеля, вообще ничего. Конечно, сообщение могли потерять, как это бывает в отелях. Но даже если бы они его потеряли, то что-нибудь произошло бы. То есть если бы я не подал голоса, то Билл бы опять позвонил и сказал: «Куда ты подевался, ты, так тебя перетак, ты что, не получил от меня весточку?» Но ничего подобного не случилось. Странно, правда, что он забронировал номер, а потом не показался и не прислал ни единого слова объяснения.

— Действительно очень странно. Особенно поскольку вы говорите, что ваш друг надежен. Но почему вас заинтересовало мое объявление? То есть как это может быть связано с Биллом? Биллом… Кстати, как его фамилия?

— Билл Кенрик. Он пилот, как и я. В ОКЭЛ. Мы дружили уже год или два. Скажу прямо: это лучший друг, какой у меня когда-либо был. Знаете, это было так: когда он не явился и не было похоже на то, что кто-нибудь что-нибудь о нем знает или с ним говорил, а у него в Англии не было никого, кому бы он мог написать, то я подумал, как мне связаться с ним каким-нибудь другим способом. Другим, чем телефоны, письма и телеграммы или что-то в подобном роде. И я подумал о небольших объявлениях. Знаете, в газетах. А потому я взял парижский выпуск «Клэрьона», всю подшивку, и просмотрел его, но там я ничего не нашел. Ну, я попробовал «Таймс», и там тоже ничего не было. Это уже было, конечно, через какое-то время, а потому мне пришлось обратиться к старым номерам, но из этого ничего не вышло. Я собирался бросить это дело, потому что подумал, что это уже все английские газеты, которые постоянно выходят в Париже. Однако мне кто-то сказал, чтобы я попробовал «Морнинг Ньюз». Ну, я пошел, но там не было ничего похожего на сообщение от Билла. Однако я нашел это ваше объявление, которое вызвало у меня некоторые ассоциации. Если бы Билл не исчез, то не думаю, чтобы я об этом задумался. Однако поскольку Билл когда-то прочитал что-то вроде этих стихов, то я их заметил и ими заинтересовался. Усекаете? — как говорит Билл.

— Еще как. Говорите дальше, когда и при каких обстоятельствах Билл говорил об этой странной местности?

— Он вообще о ней не говорил. Он просто нес какой-то бред однажды вечером, когда мы были немного пьяны. Билл не пьет, господин Грант. Я хотел бы, чтобы вы это правильно поняли. То есть у него нет обыкновения пить. Некоторые парни у нас пьют — это я признаю, — но такие в ОКЭЛ долго не задерживаются. Они вообще долго не протягивают. Поэтому ОКЭЛ от них избавляется. Не в том дело, что люди гробятся, дело в том, что расходы растут. Время от времени у нас есть свободный вечер, как у других людей. И как раз в один из таких свободных вечеров Билл и разошелся. Все мы были немного в подпитии, так что я не помню никаких подробностей. Я знаю, что мы уже забыли, о чем вели разговор. И по очереди придумывали какие-то необычные тосты. Знаете, что-то вроде: «за третью дочку бургомистра Багдада» или «за мизинчик левой ноги Джун Кей». А Билл сказал: «За рай!» и потом пробормотал этот отрывок насчет говорящих зверей, поющих песков и чего-то такого еще.

— Никто его не спросил об этом его рае?

— Нет! Следующий только ждал, чтобы взять слово. Никто ни на что не обращал внимания. Они просто считали, что тост Билла ужасно скучен. Я бы и сам его не вспомнил, если бы, думая о Билле, не наткнулся на эти слова в газете.

— И он уже никогда об этом не упоминал? Никогда не говорил ни о чем таком, когда был трезв?

— Нет. Билл никогда не любил болтать.

— А как вы думаете? Если бы его что-то очень интересовало, то он придержал бы это для себя?

— О да, он себя так ведет, именно так. Он, знаете ли, не скрытен, только немного замкнут. По-своему он самый открытый субъект, какого только можно себе представить. Он щедр и не заботится о себе. Но в некоторых делах… в делах личных, если вы понимаете, что я имею в виду, он просто замыкается в себе.

— У него была девушка?

— Как и у всякого. Но что-то в этом есть. Все мы, когда у нас свободное время, подхватываем первую попавшуюся. Только Билл может один поехать в другой район города и найти что-то такое, что более в его вкусе.

— Какого города?

— Безразлично какого, это зависит от того, куда мы попадем. Кувейт, Маскат, Кватиф, Мукалла. Где угодно между Аденом и Карачи, если уж об этом речь. Мы большей частью летаем на постоянных линиях, но некоторые летают на трамповых.

— Где летал… летает Билл?

— Везде. Но в последнее время — между Персидским заливом и Южным побережьем.

— То есть над Аравией.

— Да. Это ужасно скучная трасса, но Биллу она нравилась. Что до меня, то я считаю, что он был на ней чересчур долго. Когда ты долго на одной трассе, то тебя охватывает скука.

— Почему вы считаете, что он был на ней слишком долго? Он как-нибудь изменился?

Каллен заколебался.

— Не совсем. Он просто был тем же стариной Биллом, непосредственным и симпатичным. Но он стал таким, что не мог от этого оторваться.

— Вы имеете в виду: оторваться от работы?

— Да. Большинство из нас… собственно говоря, все мы забываем о работе, когда отдаем машину наземному персоналу. И мы не вспоминаем о ней, пока не скажем «привет» дежурному механику на утро следующего дня. Но с Биллом случилось что-то такое, что он стал подолгу просиживать над картами трассы, как будто никогда там не летал.

— Как по-вашему, откуда этот интерес к трассе?

— Я думал, что он ищет способ обойти районы плохой погоды. Этот интерес к картам начался внезапно… Он тогда вернулся очень поздно, потому что его снесло с трассы одним из тех ужасных ураганов, что в той стране приходят неизвестно откуда. Тогда мы почти что уже поставили на нем крест.

— Разве нельзя летать над бурями?

— На длинной трассе, конечно, да. Но когда ты летишь по фрахту, то приходится спускаться вниз в самых неожиданных местах. Так что всегда, в большей или меньшей степени, ты отдаешься на волю погоды.

— Понимаю. И вы думаете, что Билл изменился после того случая?

— Ну, я думаю, что это оставило в нем какой-то след. Я был там, когда он прибыл. То есть приземлился. Я ждал его на поле. Он мне показался чем-то потрясенным.

— Он пережил потрясение?

— Да. Он все еще был там, если вы понимаете, что я имею в виду. Он не слушал, что ему говорили.

— И это именно тогда он начал изучать карты. Чтобы планировать трассу…

— Да. Начиная с того момента, он носил это в себе, вместо того чтобы забыть об этом сразу же, как только сбросил комбинезон. Он даже приобрел привычку опаздывать. Так, будто он отклонялся от курса, чтобы поискать более легкую трассу, — Каллен сделал паузу и после торопливо добавил обеспокоенным голосом: — Я прошу вас понять, господин Грант, я не говорю, что Билл перестал владеть собой.

— Нет, разумеется, нет.

— Когда человек перестает владеть собой, то это не выглядит подобным образом, прошу мне поверить. Тогда человек вообще не хочет и думать о полетах. Он становится нетерпелив, пьет слишком много и в слишком раннее время. Он пытается выклянчить себе короткие рейсы. Он чувствует себя больным, хотя с ним все в порядке. Мы знаем, как это выглядит, когда человек теряет контроль над собой, господин Грант. Такой случай узнаешь сразу, как название фирмы на шторах магазина. Ничего подобного с Биллом не происходило… и мне не кажется, чтобы когда-нибудь могло произойти. Он всего лишь не мог от этого оторваться.

— Это сделалось его манией?

— Что-то в этом роде, как я полагаю.

— У него были какие-нибудь другие интересы?

— Он читал книги, — сказал Каллен огорченно, как бы извиняясь за чудачества друга. — Даже здесь это проявлялось.

— Как это проявлялось?

— Вместо обычных книжек с рассказами у него были, должно быть, только книги об Аравии.

— Да, — сказал задумчиво Грант. С той минуты, когда незнакомец впервые упомянул Аравию, Грант со всем вниманием все «усекал». Аравия для всего мира означала одно: песок. И более того, он осознал, что, когда в то утро в отеле в Скооне у него появилось чувство, будто поющие пески на самом деле где-то существуют, он должен был ассоциировать их именно с Аравией. Где-то в Аравии были пески, которые, может быть, пели.

— А потому я был доволен, когда Билл взял отпуск раньше, чем намеревался, — говорил Тэд Каллен. — Мы планировали в отпуск поехать вместе в Париж, Но он раздумал и сказал, что сперва хотел бы на неделю или, две заскочить в Лондон. Потому что он, знаете ли, англичанин. Так что мы договорилась о встрече в отеле «Сен-Жак» в Париже. Он должен был встретиться там со мной четвертого марта.

— Когда? — спросил Грант и тут же замолчал. Он застыл, как охотник, в поле зрения у которого появилась птица.

— Четвертого марта. А в чем дело?

Поющими песками мог интересоваться любой. Таких, что летают в ОКЭЛ, полным-полно. Но растянутая, туманная история Билла Кенрика, который маниакально интересовался Южной Аравией и не явился на встречу в Париже, внезапно свелась к одной точке, к дате!

Именно 4 марта, когда Билл Кенрик должен был появиться в Париже, лондонский экспресс прибыл в Скоон с мертвым телом молодого мужчины, который интересовался поющими песками. Молодого мужчины с дерзкими бровями. Молодого мужчины, который, судя по внешности, мог быть летчиком. Грант помнил, что он пытался представить его на мостике корабля где-нибудь в бескрайнем море. Он идеально подходил к этому. Но столь же хорошо он выглядел бы и за штурвалом самолета.

— Почему Билл выбрал Париж?

— А почему выбирают Париж?

— Не потому, что Билл француз?

— Билл? Нет, Билл англичанин. Стопроцентный англичанин.

— Вы когда-нибудь видели его паспорт?

— Может быть, но не припоминаю. А в чем дело?

— Вы не думали, что он мог быть французом по происхождению?

Это бы все равно не подходило. Того француза звали Мартэн. Разве что он так поддался влиянию английского воспитания, что пожелал принять также и английскую фамилию?

— У вас случайно нет фотографии друга?

Но внимание Каллена было отвлечено чем-то другим. Грант оглянулся и увидел, что берегом реки к ним идет Зоя. Он посмотрел на часы.

— Черт возьми, — сказал он, — а я обещал, что разожгу плитку.

Он открыл сумку и выхватил из нее примус.

— Это ваша жена? — спросил Каллен с обескураживающей прямотой. На Островах эту информацию извлекли бы из него только через пять минут разговора.

— Нет. Это леди Кенталлен.

— Леди? Это титул?

— Да, — ответил Грант, занятый плиткой. — Это виконтесса Кенталлен.

Некоторое время Каллен молчал, размышляя о чем-то.

— Я так понял, что это какая-то разорившаяся графиня.

— Нет, совсем наоборот. Собственно говоря, это маркиза. Послушайте, господин Каллен, давайте на минуту отложим дело вашего друга. Это тема, которая интересует меня больше, чем я могу это выразить, но…

— Да, разумеется, я уже иду. Когда у меня будет возможность опять с вами об этом поговорить?

— Разумеется, вы никуда не пойдете. Вы останетесь и откушаете вместе с нами.

— Я должен познакомиться с этой маркизой, этой, как бишь ее, виконтессой?

— Почему бы и нет? Это очень симпатичная особа. Одна из самых симпатичных из всех, кого я знаю.

— Да? — Каллен с интересом посмотрел на приближающуюся Зою. — Во всяком случае, на нее приятно посмотреть. Я не знал, что они такие. Я воображал, что у всех аристократов крючковатые носы.

— Приспособленные специально для того, чтобы надменно смотреть сверху вниз, так вам кажется?

— Что-то в этом роде.

— Не знаю, как далеко надо уйти в глубь истории Англии, чтобы найти высокомерный аристократический нос. Сомневаюсь, чтобы такой вообще нашелся. Может быть, в предместьях среди мелких мещан.

Судя по виду Каллена, тот был сбит с толку.

— Но аристократы держатся вместе и смотрят на других сверху вниз, разве не так?

— В Англии ни один класс никогда не был в состоянии держаться вместе, как вы выражаетесь. Классы смешивались между собой на всех уровнях на протяжении двух тысяч лет. Класса аристократов в том смысле, который вы имеете в виду, никогда и не было.

— Я полагаю, что это сейчас классовые границы стираются, — предположил Каллен с некоторым недоверием.

— Вовсе нет. Они всегда были нечеткими. Возьмем хотя бы королевскую семью. Елизавета I была правнучкой бургомистра. И вы убедились бы, что близкие друзья королевской семьи вообще не имеют титулов — я имею в виду тех людей, которые бывают в Букингемском дворце. В то же время может оказаться, что какой-нибудь лысый, мрачный барон, который сядет рядом с вами в изысканном ресторане, начинал как механик на железной дороге. Если речь идет о классах, то в Англии никто ни с кем особо не держится. Это невозможно. Это возможно только для госпожи Джонс, которая задирает нос перед своей соседкой, госпожой Смит, потому что господин Джонс зарабатывает в неделю на два фунта больше, чем господин Смит.

Он отвернулся от растерянного американца, чтобы поприветствовать Зою.

— Извините. Я разжег плитку слишком поздно и еще не готов. У нас был очень интересный разговор. Это господин Каллен, который летает по фрахту в ОКЭЛ.

Зоя подала ему руку и спросила, на каком типе самолетов он летает. По интонации, с которой ей отвечал Каллен, Грант сделал вывод: Каллен подозревает, что Зоя проявляет интерес лишь из вежливости. Снисходительность — вот что он приписывал «аристократке».

— Ими тяжело управлять, правда? — с пониманием заметила Зоя. — Мой брат обычно летал на таких, когда работал на австралийской линии. И вечно ругался по их поводу.

Она начала распаковывать провизию.

— Но теперь, с тех пор как он работает в конторе в Сиднее, у него есть собственный маленький самолет — «Бимиш восемь». Это что-то замечательное. Я летала на нем, когда он его купил, — еще до того, как он забрал его в Австралию. Мы с мужем тоже мечтали о таком, но никогда не могли себе этого дозволить.

— Но ведь «Бимиш восемь» стоит всего лишь четыре сотни, — вырвалось у Каллена.

Зоя облизала пальцы, липкие от раздавленного пирожка с яблоками, и сказала:

— Да, знаю, но у нас никогда не было лишних четырех сотен.

Каллен смутился.

— Я не должен вас так объедать, — сказал он. — Меня накормят в отеле, когда я туда вернусь. Я действительно должен возвращаться.

— Ах, не ходите вы никуда, — сказала Зоя с такой естественной простотой, что пробила оборону Каллена. — Здесь хватит на целый взвод.

Так что, к радости Гранта, Каллен остался. А Зоя, не сознающая, что снабжает Соединенные Штаты новой точкой зрения на английскую аристократию, ела, как голодный школьник, и своим мягким голосом говорила с незнакомцем так, будто знала его всю свою жизнь На стадии яблочного пирога настороженность оставила Каллена. В ту минуту, когда они делили шоколад Лоры, он совершенно сдался.

Они сидели вместе на весеннем солнце, сытые и довольные. Зоя опиралась спиной на травянистый берег. Она подставляла лицо солнцу; Грант думал о «Би-семь» и анализировал информацию, которую сообщил ему Тэд Каллен. А Каллен сел на скалу и смотрел вниз по реке, в сторону зеленой, обитаемой долины, где кончались вересковые пустоши и начинались поля.

— До чего симпатичная эта страна, — сказал он. — Она мне нравится. Если вы когда-нибудь решите сражаться за освобождение, то имейте меня в виду.

— За освобождение? — спросила Зоя, широко открывая глаза. — Освобождение от кого или от чего?

— От Англии, разумеется.

У Зои было беспомощное лицо, но Грант начал смеяться.

— Должно быть, у вас был случай поговорить с маленьким черным человечком в шотландской юбке.

— Да, он был в юбке, но это не был цветной, — ответил Каллен.

— Нет, я имею в виду: черноволосый. Вы говорили с Арчи Броуном.

— Кто это, Арчи Броун? — спросила Зоя.

— Это самозваный освободитель кельтов и наш будущий монарх, комиссар, президент или кем он там будет, когда Шотландия освободится из-под мучительного ярма английской неволи.

— Ах, да. Это тот, — мягко сказала Зоя, мысленно выделяя Арчи из числа людей, которых она помнила. — Он, должно быть, немного чокнутый, правда? Он живет где-то здесь?

— Я думаю, он остановился в отеле в Мойморе. И, должно быть, пытался обратить в свою веру господина Каллена.

— Вот именно! — Каллен улыбнулся, несколько сбитый с толку. — Я размышлял над тем, не перебарщивает ли он немного. Я знавал пару шотландцев и мне не кажется, что они могли бы вытерпеть то обращение, которое описывает господин Броун. Извините, господин Грант, но, по моему мнению, они всегда были похожи на тех людей, что смогут взять себе самое лучшее.

— Ты когда-нибудь слышала лучшее определение Унии? — обратился Грант к Зое.

— Я никогда ничего не знала об Унии, — сказала Зоя без смущения, — кроме того, что ее заключили в 1707 году.

— Была тогда битва? — спросил Каллен.

— Нет, — сказал Грант. — Шотландия с признательностью вошла в Унию с Англией и получила свою долю всех проистекающих от этого выгод. Колонии, Шекспир, мыло, платежеспособность и так далее.

— Я надеюсь, что господин Броун не ездит с лекциями по Штатам, — сонно сказала Зоя.

— Национальные меньшинства ездят с лекциями по Штатам.

— От этого у них возникает неправильное понимание, — мягко сказала Зоя. Грант подумал о том, как мудрено выразила бы эту же самую мысль Лора. — У них странные взгляды. Когда мы были там с Дэвидом, за год до того, как он погиб, нас все время спрашивали, почему мы перестали взимать налоги с Канады. Когда мы сказали, что мы никогда не взимали налогов с Канады, на нас смотрели так, будто мы врем. Причем врем неуклюже.

По выражению лица Каллена Грант сделал вывод, что у того тоже «странные взгляды» насчет налогообложения Канады, но глаза Зои были закрыты. Гранту было любопытно, отдает ли Каллен себе отчет в том, что Зоя совершенно не осознает его американского происхождения, что ей не пришло в голову заинтересоваться его акцентом, национальностью или чертами характера. Он был просто летчиком, как и ее брат. Он был кем-то, кто появился как раз, чтобы принять участие в их пикнике, кем-то, кто симпатичен и с кем интересно поговорить. Она не пыталась причислить его к какой-то определенной категории. Если бы до ее сознания дошли все его закрытые «а», то она наверняка приняла бы его за сельского жителя с севера.

Грант посмотрел на нее, полуспящую на солнце, и удивлялся, до чего она красива. Он посмотрел в другую сторону, на Каллена, и заметил, что он тоже смотрит на Зою Кенталлен и думает о том, какая она красивая. Их взгляды встретились и убежали друг от друга.

Однако Грант, который в прошлую ночь не мог себе представить большего счастья, чем возможность смотреть на Зою Кенталлен, дал себе отчет в каком-то своем раздражении, связанном с ней, и это так его потрясло, что, по обыкновению, он начал исследовать это явление. Какой же изъян мог появиться в этом божестве? Какое несовершенство в этой сказочной принцессе?

— Ты прекрасно знаешь, что случилось, — сказал в нем этот лишенный почтения голос. — Ты хочешь, чтобы она убиралась отсюда к чертовой матери, чтобы ты мог расследовать дело «Би-семь».

В этот раз он даже не попытался возразить голосу. Это был неумолимый факт. Он хотел, чтобы Зоя «убиралась отсюда к чертовой матери». Та Зоя, присутствие которой создало магию вчерашнего полудня, была теперь помехой. Очаровательная, прямодушная, божественная Зоя, пошевеливайся! Предмет моего восхищения и принцесса моих снов, уходи.

Мысленно он уже искал слова, извещающие о его уходе, когда она по-детски наполовину вздохнула, наполовину зевнула и сказала:

— Ну, в затоне возле Кадди есть семифунтовый лосось, который, наверное, очень без меня скучает.

А потом, как всегда без суматохи и болтовни, взяла свои вещи и ушла в глубину весеннего полудня.

Каллен смотрел ей вслед с одобрением, и Грант ждал его комментариев. Но, как оказалось, Каллен тоже ждал, когда его «разорившаяся графиня» уйдет. Когда она оказалась за гранью слышимости, он тотчас сказал:

— Господин Грант, почему вы спросили, есть ли у меня фотография Билла? Означает ли это, что вы можете быть с ним знакомы?

— Нет, нет. Но это поможет нам исключить тех, кто не может им быть.

— Ах, так. У меня нет фотографии с собой, но она у меня в чемодане в отеле. Она не очень хорошая, но даст вам какое-то общее представление. Могу я ее вам потом принести?

— Нет, я сейчас пойду с вами в Моймор.

— Правда? Это очень любезно с вашей стороны, господин Грант. Вы думаете, что напали на какой-то след? Вы мне не сказали, что это были за слова, это цитата или как это называется. Как раз об этом я и хотел вас спросить. Например, та часть о болтающих зверях? Если это место, которым он интересовался, то знаете что? Он мог поехать туда. Поэтому я мог бы сейчас туда заскочить и таким образом напасть на его след.

— Вы очень любите этого Билла, правда?

— Ну, мы держались вместе уже довольно долго и, хотя у нас разный взгляд на большинство вещей, мы прекрасно друг друга понимаем. Просто прекрасно. Я не хотел бы, чтобы с Биллом что-нибудь случилось.

Грант изменил тему и спровоцировал Каллена на рассказ о своей жизни. Когда они шли по долине в Моймор, он выслушал историю о чистом маленьком городке далеко в Штатах и о том, каким скучным местом он казался мальчишке, который умел летать, и каким замечательным казался Восток издали, и каким малопривлекательным он оказался вблизи.

— Просто главная улица, а все остальное — трущобы, — сказал Каллен.

— Что вы делали в Париже, когда так долго ожидали Билла?

— Да так, ничего. Немного пошлялся. Без Билла это было совершенно неинтересно. Встретил двух приятелей, которых знал по Индии, и мы шлялись вместе, но я все время высматривал Билла. Вскоре я их оставил и начал посещать те места, что указаны в туристических буклетах. Некоторые из этих старых зданий довольно-таки красивы. Один такой замок был построен прямо над водой, на каменных арках, так что под ним протекала река. Это было замечательно. В самый раз для графини. Она живет в чем-то таком?

— Нет, — сказал Грант, думая о разнице между Шенонсо и Кенталленом. — Она живет в мрачном, самом обыкновенном доме с маленькими окошками. Комнаты скверные, лестницы узкие, а парадная дверь столь же привлекательна, как окошко для грязного белья. У этого дома есть еще две маленькие башенки на уровне третьего этажа, и в Шотландии это поднимает его в звании до замка.

— Это похоже на тюрьму! Почему она там живет?

— Тюрьма! Да ни одно управление тюрем не позарилось бы на этот дом. В парламент моментально поступил бы запрос по поводу отсутствия света, отопления, санузла, надлежащего сочетания цветов, эстетики и так далее. Она там живет, потому что любит это место. Однако я сомневаюсь, сможет ли она жить там теперь. Налог на наследство так велик, что ей придется продать дом.

— Разве это кто-нибудь купит?

— Не затем, чтобы там жить. Его может купить какой-нибудь спекулянт. Он вырубит деревья и снимет крышу. Должно быть, чего-то он стоит. Крышу им придется снять так или иначе, чтобы избежать уплаты налогов на дом.

— Ха, все разлетается в прах, — заметил Каллен. — А нет там, случайно, рва?

— Нет. А в чем дело?

— Я должен увидеть ров, прежде чем вернусь в ОКЭЛ. — После недолгого молчания он добавил: — Я на самом деле очень беспокоюсь за Билла, господин Грант.

— Да, я вас понимаю.

— Это было очень любезно с вашей стороны, — неожиданно сказал Каллен.

— Что именно?

— То, что вы не сказали: «Не беспокойся, он найдется, живой и здоровый». У меня просто-таки руки чешутся, когда кто-нибудь говорит: «не беспокойся, он найдется». Такого я мог бы и задушить.

Отель в Мойморе был миниатюрной версией Кенталлена, но без башенок. Однако он был чистый прямо-таки до блеска и веселый, а на деревьях, что росли за ним, появлялись листья. В небольшом, выложенном каменными плитами холле при входе Каллен заколебался.

— Я заметил, что в Великобритании люди не приглашают гостей наверх, в свои номера. Может быть, вы хотели бы подождать в салоне?

— Ах, нет. Я пойду наверх. Этот обычай идет просто от того, что салоны в наших отелях находятся так близко от номеров, что нет необходимости подниматься наверх.

Номер Каллена был с фасада, с видом на поля, реку и холмы позади них. Профессиональным взглядом Грант заметил поленья, сложенные в готовности у камина, и желтые нарциссы на окне. Да, у Моймора был такой уровень. Но, несмотря на это, сознание Гранта было всецело поглощено Калленом. Парень прервал свой отпуск и приехал в глухомань Каледонии, чтобы отыскать друга, который столько для него значил. Дурное предчувствие, от которого Грант не мог избавиться, росло в нем с каждым их шагом по пути в Моймор и теперь переполняло его просто-таки до омерзения.

Каллен вытащил из чемодана шкатулку для писем, поставил ее на туалетный столик и открыл. В ней было все что угодно, за исключением того, что необходимо для писания писем. Среди стопки бумаги, карт и буклетов туристических бюро были два кожаных предмета: записная книжка с адресами и бумажник. Из этого бумажника он вытащил фотографии и стал просматривать портреты улыбающихся женщин, пока не нашел того, что искал.

— Вот, пожалуйста. Я боюсь, что она скверная. Знаете, это просто любительский снимок. Сделанный, когда мы всей толпой были на пляже.

Грант взял фотографию почти что с неприязнью.

— Вот это… — начал Тэд Каллен, показывая рукой.

— Нет, минуточку! — сказал Грант, удержав его. — Разрешите, может быть, я кого-нибудь узнаю.

Он внимательно пригляделся к дюжине молодых мужчин, сфотографированных на веранде какого-то пляжного павильона. Они стояли, сгрудившись вокруг лестницы с поломанными перилами, в разных стадиях обнаженности. Грант быстрым взглядом окинул их смеющиеся лица и ощутил огромное облегчение. Никого из них он никогда…

И тогда он увидел мужчину на самой нижней ступеньке.

Он сидел, с ногами, вытянутыми на песке, с закрытыми глазами, обращенными к солнцу, и с несколько отведенным подбородком, как если бы он как раз оборачивался к товарищу, чтобы что-то ему сказать. Точно так же он выглядел в купе «Би-семь» утром 4 марта.

— Так что?

— Вот это ваш друг? — спросил Грант, показывая на мужчину на нижней ступеньке.

— Да, это Билл. Откуда вы знаете? Так вы его где-то встречали?

— Гм… Я… Мне кажется, что да. Но, конечно, на основании этой фотографии я не мог бы подтвердить это под присягой.

— Мне не нужно от вас никакой присяги. Расскажите мне вкратце, когда и где вы его видели, а уж я его разыщу, можете быть за это спокойны. Вы помните, где его встретили?

— О да. Помню. Я видел его в спальном купе лондонского экспресса, который въезжал на станцию в Скооне ранним утром четвертого марта. Это был поезд, на котором я приехал сюда на север.

— Вы хотите сказать, что Билл приехал сюда? В Шотландию? Зачем?

— Не знаю.

— Он не сказал вам? Вы с ним не разговаривали?

— Нет, я не мог.

— Почему?

Грант протянул руку и легко толкнул Каллена назад, так что тот сел в кресло, что находилось за ним.

— Не мог, потому что он был мертв.

Наступила минута тишины.

— Мне на самом деле очень жаль, господин Каллен. Мне хотелось бы изображать перед вами, что это, возможно, был не Билл, но, исключая показания под присягой, я готов утверждать, что это был он.

После долгого молчания Каллен спросил:

— Почему он умер? Что с ним случилось?

— Перед этим он выпил большую дозу виски и упал навзничь на массивный фарфоровый умывальник. Он разбил себе об него череп.

— Кто все это установил?

— Таково было решение следователя. В Лондоне.

— В Лондоне? Почему в Лондоне?

— Согласно результатам вскрытия он умер вскоре после того, как поезд отъехал от станции Юстон. А английское законодательство требует, чтобы обстоятельства внезапной смерти были расследованы следователем и судом.

— Но ведь все это… просто предположения, — со злостью сказал Каллен, обретя душевное равновесие. — Если он был один, то каким образом кто-то может узнать, что с ним случилось?

— Английские полицейские как наиболее старательные, так и наиболее подозрительные.

— Полицейские? В это была замешана полиция?

— Ну конечно. Полиция проводит следствие и публично представляет его результаты следователю в суде. В данном случае расследование было особенно тщательным. В конце концов стало известно с точностью почти что до одного глотка, сколько он выпил чистого виски и за сколько часов перед… смертью.

— А это падение навзничь… Откуда они могли знать об этом?

— В результате исследований под микроскопом. На краю умывальника остались следы от удара. Очертания раны на черепе также на это указывали.

Каллен притих, однако выглядел озадаченным.

— Откуда вы все это знаете? — спросил он неуверенно, а после — с растущей подозрительностью: — И, во всяком случае, почему вы у него были?

— Когда я выходил из вагона, я наткнулся на проводника, который пытался его разбудить. Он думал, что пассажир просто спит после попойки, потому что бутылка из-под виски валялась на полу, а в купе стоял такой запах, будто пассажир развлекался до утра.

Это не удовлетворило Каллена.

— Это означает, что вы видели его всего лишь минуту в тот единственный раз? Вы видели его лежащего… мертвым… И вы можете узнать его через пару недель на этом случайном и скверном снимке?

— Да, я был под впечатлением его лица. Лица — это моя профессия, в некотором смысле и мое хобби. Меня заинтересовал тот факт, что косая линия бровей придает лицу выражение дерзости, даже… даже в таком неестественном состоянии. Потом этот интерес возрос совершенно случайным образом.

— То есть? — Каллен по-прежнему не отступал.

— Когда я завтракал в «Дворцовом отеле» в Скооне, то увидел газету… Это была газета, которую я случайно поднял с пола купе, когда проводник пытался разбудить пассажира. И вот на ее полях я прочитал пару строф, кем-то написанных: «Пески там поют и камни там ходят, и зверь говорит, у стоящих ручьев…» Потом две пустые строчки и: «подстерегая смельчака на пути к Раю».

— То, что было в вашем объявлении, — сказал Каллен, и его лицо внезапно потемнело. — Какое это имело для вас значение? Почему вы задали себе столько труда, давая объявление?

— Я хотел знать, откуда эти строфы, если они были цитатой. А если это было начало какого-то стихотворения, то я хотел знать, о чем они говорят.

— Почему? Как это могло вас касаться?

— Это было сильнее меня. Эти слова все время сидели у меня в голове. Вы знаете кого-нибудь по имени Шарль Мартэн?

— Нет, не знаю. И прошу вас не менять тему.

— Представьте себе, что я совершенно ее не меняю. Прошу вас оказать мне любезность и минуту подумать… Не слыхали ли вы когда-нибудь о Шарле Мартэне, или не были ли вы когда-нибудь с ним знакомы?

— Я вам уже сказал, что нет! Мне не надо думать. И, конечно, вы меняете тему! Что общего может с этим иметь Шарль Мартэн?

— Согласно версии полиции мертвый мужчина в купе «Би-семь» был французом, механиком. Его звали Шарль Мартэн.

Помедлив, Каллен сказал:

— Послушайте, господин Грант. Быть может, я не очень сообразителен, но все это бессмыслица. Сперва вы говорите, что вы видели Билла Кенрика мертвым, лежащим в купе. Но вот теперь оказывается, что это был вовсе не Билл Кенрик, а субъект по фамилии Мартэн.

— Нет, это полиция утверждает, что умершего звали Мартэн.

— Я полагаю, что у них есть основания так утверждать.

— Прекрасные основания. У него при себе были письма и документы, удостоверяющие личность. Даже более того, семья его опознала.

— Ничего себе! Так что же вы пудрите мне мозги? Ничто не свидетельствует о том, что это был Билл. Если полиция удовлетворена тем, что это был француз по фамилии Мартэн, то почему, черт возьми, вы должны решать, что это был не Мартэн, а Билл Кенрик!

— Потому что я единственный человек в мире, который видел как мужчину из «Би-семь», так и этот снимок. — Грант движением головы показал на фотографию, лежащую на туалетном столике.

Каллен какое-то время размышлял. Потом он сказал:

— Но это плохая фотография. Тот, кто не видел Билла, может ошибаться.

— Это, может быть, плохая фотография в том смысле, что это посредственный любительский снимок, но, однако, сходство очень большое.

— Да, — медленно сказал Каллен. — Действительно.

— Прошу вас принять во внимание три вещи. Три факта. Первый: семья Шарля Мартэна не видела его много лет, а после им показали только мертвое лицо на снимке. Если кому-то сказать, что умер его сын, и никто не подвергнет сомнению его личность, то этот кто-то увидит на снимке то лицо, увидеть которое он ожидал. Второй факт: мужчину, опознанного как Шарль Мартэн, находят мертвым в поезде в тот самый день, в который Билл Кенрик должен был встретиться с вами в Париже. Третий: в его купе находились эти стихи о болтающих зверях и поющих песках, то есть стихи на ту тему, которая, как вы сами утверждаете, интересовала Билла Кенрика.

— А вы сказали полиции об этой газете?

— Попытался. Их это не интересовало. Знаете ли, не было никаких неясностей. Они знали, кто такой был этот мужчина и как он умер, и ничто, кроме этого, их не касалось.

— Их могло бы заинтересовать, что он написал эти стихи по-английски.

— Ну, нет. Нет никаких доказательств того, что он что-то писал или что вообще газета принадлежала ему. Он мог ее где-нибудь взять.

— Все это безумие, — сказал Каллен, злой и потерянный.

— Все это ужасно. Однако в самом центре этого похожего на водоворот абсурда находится одна стабильная точка.

— Разве?

— Да. Есть одна такая стабильная точка, которая дает возможность разобраться в ситуации.

— То есть?

— Ваш друг Билл Кенрик исчез. А из толпы незнакомых лиц я выбрал именно Билла Кенрика. Я выбрал кого-то, кого я видел мертвым в спальном купе в Скооне утром 4 марта.

Каллен обдумал это.

— Да, — сказал он угрюмо. — Это разумно. Я предполагаю, что это скорее всего Билл. У меня такое впечатление, что я знал все это время, что что-то… что случилось что-то страшное. Он никогда не бросил бы меня, не сказав ничего. Он бы или написал, или позвонил, или сделал бы что-то такое, чтобы сказать, почему он не явился в условленное место. Но что он делал в поезде, едущем в Шотландию? И вообще, что он делал в поезде?

— Как это: вообще?

— Если бы Билл захотел куда-то попасть, то он полетел бы на самолете. Он бы не поехал на поезде.

— Многие люди пользуются ночным поездом, потому что таким образом они сберегают время. Ты спишь и одновременно едешь. Вот только вопрос: почему в качестве Шарля Мартэна?

— Я думаю, это дело для Скотленд-Ярда.

— Не думаю, что Скотленд-Ярд сказал бы нам за него спасибо.

— Я не жду от них благодарности, — огрызнулся Каллен. — Я им поручаю раскрыть, что случилось с моим другом.

— Я считаю, что их это не заинтересует.

— Лучше пускай заинтересует!

— У вас нет никаких доказательств в пользу того, что Билл Кенрик не смылся умышленно, что он не развлекается теперь в одиночестве, пока не наступит пора возвращаться в ОКЭЛ.

— Но ведь вы нашли его мертвым в железнодорожном купе! — оглушительно рявкнул Каллен.

— Ну нет. Это был Шарль Мартэн. Насчет этого нет никаких неясностей.

— Но вы можете опознать в Мартэне Кенрика!

— Разумеется. Я могу сказать, что, по моему мнению, лицо на фотографии — это то лицо, которое я видел в купе «Би-семь» утром 4 марта. В Скотленд-Ярде скажут, что я имею право так считать, но, несомненно, меня ввело в заблуждение сходство, ибо человек из купе «Би-семь» — это Шарль Мартэн, механик, уроженец Марселя, там в предместье все еще живут его родители.

— Вы чувствуете себя свободно в роли детектива из Скотленд-Ярда, не так ли? Все равно…

— Разумеется. Я там работаю дольше, чем у меня самого хватает смелости об этом подумать. Я возвращаюсь туда через неделю после понедельника, как только закончится мой отпуск.

— Это означает, что вы — это Скотленд-Ярд?

— Не весь Скотленд-Ярд. Я один из его кирпичиков. У меня нет с собой удостоверения, но если вы пойдете со мной в дом моего друга, то он удостоверит мою личность.

— О, нет, нет. Я, разумеется, верю вам, господин…

— Инспектор. Но ограничимся «господином», коль скоро я не на службе.

— Извините, если я был слишком дерзок. Мне просто не пришло в голову… Знаете, никто не ожидает встретить человека из Скотленд-Ярда в повседневной жизни. Никто не подозревает, что они… они…

— Ходят на рыбалку.

— Вот именно. Так бывает только в книжках.

— Ну, если вы верите, что я говорю правду и что моя версия о реакции Скотленд-Ярда не только точна, но и исходит из первых рук, то что в таком случае мы должны делать дальше?

Глава X

Когда на следующее утро Лора услыхала, что Грант, вместо того чтобы провести день на реке, намеревается ехать в Скоон, она возмутилась.

— Но ведь я как раз приготовила замечательный ленч для тебя и для Зои, — сказала она.

Гранту показалось, что ее недовольство имеет иной источник, что дело не в ленче, однако его сознание было слишком занято важными делами, чтобы анализировать пустяки.

— В Мойморе живет молодой американец, который приехал попросить меня о помощи в одном деле. Я подумал, что он мог бы занять мое место на реке, если никто ничего не имеет против этого. Он говорил мне, что много рыбачил. Быть может, Пат объяснил бы ему кое-какие таинства этого искусства.

Пат пришел на завтрак такой сияющий, что это сияние можно было без труда ощутить через стол. Был первый день пасхальных каникул. Он с интересом поднял голову, когда услыхал предложение кузена. В жизни было не много вещей, которые нравились ему больше, чем что-нибудь кому-нибудь объяснять.

— Как его зовут? — спросил он.

— Тэд Каллен.

— Что это за имя «Тэд»?

— Не знаю. Может быть, уменьшительное от Теодора.

— М… м… м… — с сомнением пробурчал Пат.

— Он летчик.

— Ого, — сказал Пат, просветлев. — Судя по фамилии, я думал, что это, должно быть, профессор.

— Нет. Он летает туда и сюда над Аравией.

— Над Аравией! — сказал Пат, выговаривая «р» с таким рокотом, что огромный шотландский стол с завтраком разыскрился отблесками роскошного Востока. Да, Пат с удовольствием ему «объяснит».

— Разумеется, Зоя первая выберет место для рыбалки, — сказал Пат.

Если Грант воображал, что страсть Пата проявится внезапным румянцем и телячьим восторгом, то, он ошибался. Единственным проявлением любви Пата было то, что он непрерывно вставлял в каждое высказывание «я и Зоя». Также можно было заметить, что личное местоимение неизменно оказывалось на первом месте.

Грант одолжил после завтрака автомобиль и поехал в Моймор, чтобы сказать Каллену, что маленький рыжеволосый мальчик в зеленой юбке будет ждать его со всеми аксессуарами и надлежащей обувью возле висячего моста над Турли. Сам он надеется, что быстро вернется из Скоона и успеет прийти к ним на реку после полудня.

— Я хотел бы поехать с вами, господин Грант, — сказал Каллен. — У вас уже есть какая-нибудь идея? Это поэтому вы едете с утра в Скоон?

— Нет. Я еду, чтобы только искать идею. Для вас в настоящий момент нет никакой работы, так что вы вполне можете провести день на реке.

— Хорошо, господин Грант. Вы шеф. Как зовут этого вашего маленького друга?

— Пат Рэнкин, — ответил Грант.

Большую часть предыдущей ночи он провел лежа, не в состоянии заснуть, с глазами, уставленными в потолок. Он апатично созерцал картины, которые появлялись в его сознании, кружились и стирались, как в фильме с комбинированными съемками. Он лежал на спине и разрешал им совершать этот медленный танец. Он не принимал в этом никакого участия. Мыслями он был от них далеко, как если бы это было северное сияние. Таким образом его разум работал лучше всего.

Он по-прежнему не понимал, почему Билл Кенрик поехал на север Шотландии, в то время как он должен был ехать в Париж, чтобы встретиться с другом. И почему он путешествовал с чужими документами. Постепенно он начинал догадываться, почему Билл Кенрик так внезапно заинтересовался Аравией. Каллен, типичный летчик, думал, что его друг интересуется просто воздушными трассами. Однако Грант был уверен, что источник этого интереса заключался в другом. Из рассказа самого Каллена следовало, что Кенрик не проявлял признаков, свидетельствовавших о нервном напряжении. Было малоправдоподобным, чтобы зацикленность на трассе, по которой он летал, имела что-либо общее с погодой. Где-то когда-то во время одного из полетов на этой «чертовски скучной трассе» Кенрик нашел нечто такое, что заинтересовало его. Этот интерес зародился тогда, когда его сбила с курса одна из песчаных бурь, что навещают Аравию. После этого происшествия он вернулся «потрясенный». Он не слушал, что ему говорили. «Он все еще был там».

Поэтому в это утро Грант ехал в Скоон, чтобы узнать, что могло заинтересовать Билла Кенрика в глубине этого негостеприимного, пустынного, бесконечного пространства, каковым является Аравия. И с этим он, конечно, шел к господину Тэллискеру. К господину Тэллискеру ходили по всем мудреным делам, о которых надо было обрести знание; шла ли речь о стоимости домика, с которой надлежит платить налог, или же о составе вулканической лавы.

Публичная библиотека в Скооне в такой ранний час была безлюдна, и Грант застал господина Тэллискера за чашкой кофе с пончиком. Грант расценил пончик как трогательное детское чудачество, ибо господин Тэллискер выглядел так, будто питался исключительно вафлями и китайским чаем с лимоном. То, что он видит Гранта, привело Тэллискера в восторг. Он спросил, как продвигается его изучение Гебридов, с интересом выслушал еретические выводы Гранта на тему этого рая и был готов помочь ему в новых поисках. Аравия? О да, у них есть целая полка книг об этой стране. Почти ровно столько же людей написало книги об Аравии, что и о Гебридах. Здесь также, если можно так выразиться, проявляется та же самая тенденция идеализации темы ее энтузиастами.

— Вы считаете, что, сводя все к простым фактам, и первое и второе — это всего лишь продуваемые ветрами пустоши?

— О нет. Не только. Это бы было несколько… чересчур обобщающе.

Однако тенденция оценки простых людей может быть та же самая в обоих случаях. А вот и полка с книгами на эту тему. Теперь он оставит господина Гранта, чтобы тот мог без спешки все изучить.

Дверь закрылась, и Грант остался один на один со своей темой. В зале справочной литературы не было других читателей. Он просматривал книги, пробегая их страницы опытным взглядом точно так же, как он делал это в гостиной в Клюне с книгами о Гебридах. Масштаб охвата здесь был такой же, как и в тех книгах. Единственной разницей было то, что некоторые книги принадлежали к классике, поскольку тема была классическая.

Если у Гранта еще были какие-то сомнения насчет того, был ли мужчина из «Би-семь» Биллом Кенриком, то они покинули его, когда он открыл, что пустынная юго-восточная часть Аравийского полуострова называлась Руб аль-Хали.

Вот чем было это «рубай Кале»!

С этой минуты он посвятил свое время пустыне Руб аль-Хали; он брал поочередно книги с полки, листал главу об этом районе и ставил книгу обратно, чтобы перейти к следующей. Вскоре его глаза задержались на одной фразе. «Населенный обезьянами».

— Обезьянами, — механически повторил он. Болтающие звери.

Он вернулся на одну страницу, чтобы увидеть, чего касается этот фрагмент.

Он касался Вабара.

Вабар был как бы Атлантидой Аравийского полуострова. Легендарный город Ад-ибн-Кинада. Когда-то давным-давно он был уничтожен огнем за свои грехи, потому что он был богат и грешен до такой степени, что и описать невозможно. В его дворцах жили самые прекрасные наложницы, а в его конюшнях — самые совершенные в мире кони. Он был в стране столь плодородной, что достаточно было протянуть руку, чтобы сорвать плод. У людей здесь было достаточно свободного времени, чтобы совершать старые грехи и изобретать новые. А потому на город обрушилась кара. Обрушилась ночью, вместе с очищающим огнем. И теперь легендарный город Вабар был грудой руин, охраняемых движущимися песками, грядами скал, которые все время меняли свое место и облик. Населяли их обезьяны и злые духи. Вход в это место закрыт был для всех, ибо духи дышали песчаными бурями в лица тех, кто его искал.

Это был Вабар.

И, как следует понимать, никто не нашел этих руин, хотя все исследователи Аравии их искали, явно или тайно. По существу, не было двух таких исследователей, которые бы соглашались друг с другом насчет того, к какой части полуострова относится эта легенда. Грант заново просмотрел разные тома, применяя волшебный ключ: слово Вабар. И открыл, что у каждого авторитета есть своя собственная излюбленная теория. Разные предполагаемые места, где должен находиться этот город, были далеки друг от друга так же, как Оман от Йемена. Он заметил, что никто из авторов не пытался пренебречь этой легендой или ее оспорить, чтобы оправдать свою неудачу. Эта легенда на Аравийском полуострове была повсюду известна и неизменна в своем облике. Как сентименталисты, так и ученые верили, что источник ее находится в фактах. Мечтой каждого исследователя было стать первооткрывателем Вабара, но пески, духи и миражи хорошо его охраняли.

«Очень вероятно, — писал один из известнейших авторов, — что когда легендарный город в конце концов будет открыт, то произойдет это не благодаря чьим-то усилиям, а благодаря случайности».

Благодаря случайности.

Его откроет летчик, которого собьет с курса песчаная буря?

Что увидел Билл, когда выбрался из большой коричневой тучи песка? Пустые дворцы в пустыне? Чего он искал, удлиняя дорогу, когда «приобрел привычку опаздывать»?

Он не оказал ничего после первого открытия. Потому что если то, что он видел, было городом в песках, то понятно, почему он молчал. Над ним бы стали смеяться. Дразнили бы его по поводу миражей, говорили бы, что у него крыша поехала. Даже если кто-то из сотрудников ОКЭЛ когда-нибудь слышал об этой легенде — а это было маловероятно в таком беспокойном и непоседливом обществе, — то все равно ему бы надоедали, по поводу каких-то бредовых идей. А потому Билл, который писал сомкнуто «м» и «н» и был «немного замкнут в себе», не оказал ничего, а вернулся посмотреть еще раз. Он возвращался опять и опять. Или потому, что хотел найти место, которое один раз увидел, или же, если он уже определил его местоположение, чтобы опять на него поглядеть.

Он изучал карты. Читал книги об Аравии. А потом?..

Потом он решил ехать в Англию.

Он организовал путешествие в Париж с Тэдом Калленом. И внезапно изменил свое намерение, решил провести немного времени в одиночестве в Англии. В Англии у него не было родственников. Он не был в Англии много лет и, по рассказу Каллена, никогда не ощущал ностальгии и не поддерживал там ни с кем постоянной переписки. После смерти родителей его воспитала тетка, и она сейчас тоже была мертва. И все же ему захотелось вернуться в Англию.

Грант сел, и его окружила тишина. Он слышал чуть ли не шорох оседающей пыли. Год за годом спокойно оседающей пыли. Как в Вабаре.

Билл Кенрик приехал в Англию. А через три недели, когда он должен был встретиться со своим другом в Париже, он появляется в Шотландии как Шарль Мартэн.

Грант был в состоянии понять, почему Кенрику захотелось приехать в Англию, но зачем весь этот маскарад? И эта внезапная поездка на север?

Кого он хотел посетить в качестве Шарля Мартэна?

Впрочем, он мог посетить этого кого-то и позднее встретиться с другом в Париже в условленный день, если бы с ним по пьяному делу не случилось этого несчастья. Он мог повидаться с кем-то в Шотландии, а потом полететь на самолете из Скоона прямо на ужин с другом в отеле «Сен-Жак».

Но почему в качестве Шарля Мартэна?

Грант положил книги на полку, на прощание с одобрением похлопывая по ним, чего он не делал с книгами о Гебридах, и пошел навестить господина Тэллискера в его небольшой конторе. У него уже была по крайней мере какая-то идея по делу Кенрика. Он знал, где искать его следы.

— Кто, по вашему мнению, является сейчас в Англии самым большим авторитетом по Аравии? — спросил он господина Тэллискера.

Господин Тэллискер пренебрежительно махнул очками. Наследников Томаса и Филби развелись целые своры, но он полагает, что только Хирон Ллойд является действительно большим авторитетом. Он, господин Тэллискер, благожелательно настроен по отношению к Ллойду, ибо Ллойд — это единственный из всей этой компании, кто может писать, как литератор, однако правдой является также и то, что, независимо от его писательского таланта, это человек большого калибра, человек благородный и с прекрасной репутаций. О его экспедициях много говорилось; Ллойд пользовался уважением также и у арабов.

Грант поблагодарил господина Тэллискера и пошел заглянуть еще и в «Кто есть кто». Он искал адрес Хирона Ллойда.

Потом он вышел в город. И, вместо того чтобы направиться в изысканный ресторан «Каледониен», поддался непонятному импульсу и пошел на другой конец города, чтобы подкрепиться там, где он завтракал с тенью «Би-семь» в угрюмое утро всего лишь пару недель назад.

Сегодня зал не был погружен во мрак. Все было накрахмалено и блестело: серебро, стекло, лен. Была также и Мэри — тихая, мягкая и пухлая. Такая же, как в то утро. Он помнил, что тогда он нуждался в утешении, в возвращении веры в себя и едва мог поверить, что это именно он был тем существом с истощенными нервами.

Он сел за тот же стол возле зеркала, напротив двери для персонала. Мэри подошла, чтобы принять заказ, и спросила, как прошла рыбалка на Турли.

— Откуда вы знаете, что я рыбачил на Турли?

— Вы завтракали с господином Рэнкином. Вы пришли прямо с поезда.

Да, он вышел из поезда после ночи, полной метания и страданий. Это была отвратительная ночь. Он вышел из поезда, попрощавшись в нем с «Би-семь» случайным взглядом и мимолетной секундой жалости. Однако «Би-семь» стократно заплатил за это мгновенье легкого сочувствия. Потому что с того момента он сопровождал его и в конце концов его вылечил. Ведь это именно «Би-семь» послал его на Гебриды, на эти безумные, холодные и продуваемые ветром бесплодные пески. В этой ужасной бездне абсурда Грант делал все то, чего при иных обстоятельствах он бы делать не стал: он смеялся до слез, плясал, позволял вихрю швырять его как листок, пел, а также молча сидел и смотрел. Потом он вернулся оттуда нормальным человеком. Он задолжал пассажиру из Би-семь больше, чем был в состоянии ему заплатить.

Во время ленча он думал о Кенрике. Молодой человек, у которого не было семьи. Чувствовал ли он себя одиноким, или же просто свободным? А если свободным, то была это свобода ласточки или свобода орла? Метание в поисках солнца или высоко парящее достоинство?

У Кенрика была по крайней мере одна черта, которая во всех странах и во все времена была настолько же редкой, насколько и вызывающей к нему расположение. Он был человеком дела и одновременно обладал интуицией поэта. Именно этим он отличался от толпы беззаботных сотрудников ОКЭЛ, что сновали столь же бездумно, как москиты, по замечательным трассам над континентами. Именно этим он отличался от плотной толпы на лондской железнодорожной станции в пять часов пополудни, для которой проезд за полкроны был приключением. Если мертвый парень из «Би-семь» не был Сиднеем[4] или Гренфеллом,[5] то по крайней мере он обладал общими с ними чертами.

И за это Грант любил его.

— Если ты не будешь осторожен, то вскоре выстроишь себе целую философию на тему Билла Кенрика, — заговорил голос рассудка.

— Я уже это сделал, — сказал он весело, и голос, побежденный, отступил в тишину.

Он оставил Мэри изрядные чаевые и пошел забронировать два билета на утренний самолет в Лондон. Впереди у него все еще было больше недели отпуска и Турли, изобилующая рыбой, но после вчерашнего полудня его интересовало только одно дело: Билл Кенрик.

Он купил для Пата столько сладостей, что мальчик мог бы проболеть после них три месяца, и направился в сторону холмов. Он боялся, что сладости чересчур изысканны, чтобы полностью задобрить Патрика, потому что ведь, как тот сам признался, его любимым лакомством были какие-то «Глаза ОГО-ПОГО» с витрины госпожи Мэр. Во всяком случае, Лора наверняка будет снабжать его этими сладостями.

Он остановил машину на берегу реки, на полпути между Моймором и Скооном, и пошел через вересковую пустошь на поиски Тэда Каллена. После полудня времени прошло немного, и Каллен наверняка еще не закончил второго тура рыбалки.

Оказалось, что Каллен даже и не начинал. Когда Грант дошел до конца пустоши и посмотрел с обрыва в долину реки, то ниже он увидел группку из трех человек, неподвижных, отдыхающих на берегу. Зоя, в своей излюбленной позе, опиралась о скалу, а по обеим ее сторонам, внимательно в нее вглядываясь, сидели остальные: Пат Рэнкин и Тэд Каллен. Наблюдая за ними, довольными и покорными, Грант уяснил себе, что Билл Кенрик оказал ему еще одну услугу, которой Грант не заслужил. Билл Кенрик спас его от любви к Зое Кенталлен.

Еще несколько часов, проведенных в ее компании, и он увяз бы раз и навсегда. Билл Кенрик вмешался как нельзя вовремя.

Первым его увидел Пат. Он вышел ему навстречу и проводил его к остальным так, как это делают дети и собаки по отношению к людям, которых они уважают. Зоя повернула голову, чтобы на него посмотреть, и сказала:

— Ты ничего не потерял, Алан. Ни у кого из нас не клевало весь день. Быть может, ты хотел бы взять на минутку мою удочку? А вдруг клюнет?

Грант ответил, что охотно это сделает, потому что время его рыбалки приближается к концу.

— У тебя еще неделя, этого достаточно, чтобы выловить все, что есть в реке, — сказала она.

Гранту было любопытно, откуда она это знает.

— К сожалению, я возвращаюсь в Лондон завтра утром, — поправил он ее.

Огорчение, появившееся на ее лице, было столь же ярким, как и у Пата. Но в отличие от Пата Зоя сразу же взяла себя в руки. Своим любезным, мягким голосом она сказала, что сожалеет по этому поводу, но ее лицо уже не выражало никаких эмоций. Это опять было лицо с иллюстраций к сказкам Ганса Андерсена.

Прежде чем он успел обдумать этот феномен, вмешался Тэд Каллен:

— Могу ли и вернуться с вами, господин Грант? В Лондон.

— Я уже об этом подумал. И забронировал два билета на утренний самолет.

Грант взял удочку, которой пользовался Тэд Каллен, и теперь они могли пойти куда-нибудь вместе вдоль реки и поговорить.

— С меня уже достаточно, — сказала Зоя, разбирая свою удочку. — Я, должно быть, вернусь в Клюн и напишу пару писем.

Пат стоял в нерешительности, как собака, которая хочет быть верной двум хозяевам сразу, но наконец сказал:

— Я возвращаюсь с Зоей.

Со скалы, на которую он сел вместе с Калленом, чтобы сообщить ему новости, Грант наблюдал за двумя фигурками, уменьшающимися далеко на вересковой пустоши, и размышлял над тем, каковы были причины внезапного возвращения Зои и ее огорчения. Она была похожа на ребенка, который устал и неожиданно хочет вернуться домой. Быть может, так подействовали на нее воспоминания о муже. Вот так это бывает с печалью: она покидает тебя на целые месяцы, а после без предупреждения сваливается на человека.

— Но этого было маловато, чтобы так волноваться, не так ли? — говорил Тэд Каллен.

— От чего именно?

— Ну, от этого древнего города, о котором вы говорите. Разве ж кто-нибудь был бы так от этого возбужден? Руины в мире сейчас ничего не стоят.

— Не эти. Эти стоят, — оказал Грант, забыв о Зое, — Человек, который откроет Вабар, войдет в историю.

— Когда вы сказали, что он нашел что-то важное, то я подумал, что это, может быть, оружейный завод в пустыне или что-нибудь в этом роде.

— Ну, вот это как раз ничего не стоит!

— Что?

— Секретные оружейные заводы. Никто из тех, кто открыл бы нечто такое, не смог бы прославиться.

Тэд навострил уши.

— Прославиться? Вы имеете в виду, что человек, который откроет это место, прославится?

— Я уже это сказал.

-: Нет. Вы сказали, что он войдет в историю.

— Правда. Истинная правда, — сказал Грант. — Эти понятия уже не синонимы. Да, он прославится. Гробница Тутанхамона будет уже ничто.

— И вы считаете, что Билл пошел к этому типу, к этому Ллойду?

— Если не к нему, то к какому-то другому специалисту в этой области. Он хотел говорить с кем-то таким, кто бы воспринял серьезно то, что он был должен сказать, кто бы его не высмеял. Он хотел встретиться с тем, кто был бы лично заинтересован в его сведениях. В такой ситуации он должен был сделать именно то, что сделал я. Пойти в музей, в библиотеку или, может быть, даже в отдел информации в каком-нибудь из больших универмагов и узнать, кто является самым известным английским исследователем Аравии. Вероятно, ему дали из чего выбирать, ибо библиотекари и хранители музеев — это педанты, а отделы информации могут нарваться на процесс о компрометации имени. Однако Ллойд выше других на целую голову, поскольку он столь же хороший писатель, как и ученый. Короче говоря, он наиболее популярен. Ну, и, почти наверняка, Билл выбрал Ллойда.

— Ну, так мы узнаем, когда и где он встретился с Ллойдом, и с этого места возьмем след.

. — Да. Мы также узнаем, посетил ли он Ллойда как Шарль Мартэн или же под своей собственной фамилией.

— Зачем бы ему понадобилось идти к нему под именем Шарля Мартэна?

— Кто знает? Вы сказали, что он был немного замкнут. Быть может, он хотел скрыть свою связь с ОКЭЛ? В ОКЭЛ точно соблюдают маршрут и график? Быть может, дело просто в этом?

Какое-то время Каллен сидел молча, рисуя на земле какую-то фигуру концом удочки. Потом он сказал:

— Господин Грант, прошу вас не думать, что я драматизирую или… начитался детективов, или что я дурак, но не кажется ли вам, что Билла могли убрать?

— Разумеется, да. Убийства случаются. Ловкие убийства тоже. Однако очень многое свидетельствует о том, что этого не было.

— Почему?

— Прежде всего проведено полицейское расследование. Вопреки всем детективным романам у Отдела расследований уголовных преступлений есть несомненные достижения. Это наиболее эффективно действующее учреждение из всех, что в настоящее время существуют в стране, и даже, если вы согласитесь с моим несколько предвзятым мнением, в любой другой стране.

— Но ведь полиция уже сделала ошибку в одной вещи.

— Вы имеете в виду личность убитого. Да, но, должно быть, их нельзя за это винить.

— Потому что все было идеально разыграно? Что-то еще, о чем мы не знаем, тоже может быть идеально разыграно.

— Разумеется. Как я сказал, случаются ловкие убийства. Однако гораздо проще выдать убитого за другого, чем совершить убийство. Как вы себе представляете само совершение убийства? Кто-то вошел и врезал ему, когда поезд отъехал от Юстона, а потом разложил все так, чтобы это выглядело как падение?

— Да.

— Но никто не заходил к «Би-семь» после отъезда поезда из Юстона. Пассажирка из «Би-восемь» слышала, как он вернулся вскоре после того, как ушел проводник, и позже закрыл дверь. Потом не было никаких разговоров.

— Для того чтобы треснуть кого-то по затылку, разговора не требуется.

— Да, но требуется возможность. Шанс на то, чтобы открыть дверь и застать пассажира, стоящего в подходящем для удара положении, ничтожен. Спальное купе — это не очень подходящее место для совершения убийства, даже если выбран подходящий момент. Кто-то, у кого было бы намерение убить, должен бы был сначала войти в купе, потому что он ведь не мог совершить убийство из коридора. Он также не мог этого сделать, когда жертва была в постели, или же тогда, когда она стояла лицо в лицо с убийцей. В свою очередь, жертва не поворачивалась бы спиной, если бы сознавала, что в купе кто-то есть. Поэтому ясно, что это можно было совершить только после вступительной беседы. В то же время «Би-восемь» говорит, что в «Би-семь» никто не разговаривал и что никто туда не входил. «Би-восемь» принадлежит к тому типу женщин, которые «не могут спать в поезде». Ей мешает каждый, даже слабый, отзвук, скрежет или стук. Около половины третьего она обычно спит как сурок и храпит. Но Билл Кенрик был уже мертв задолго до этого.

— Она слышала, как он упал?

— Она слышала «грохот» и подумала, что он стаскивает вниз чемодан. Разумеется, у него не было никакого чемодана, ничего такого, что могло бы вызвать грохот. Кстати, говорил ли Билл по-французски?

— Настолько, чтобы можно объясниться.

— Avec moi.

— Да, что-то в этом роде. А почему вы спрашиваете?

— Просто мне стало интересно. Такое впечатление, что он хотел где-нибудь провести ночь.

— Вы думаете, что в Шотландии?

— Да. «Новый Завет» и французский роман. А ведь он не знал французского.

— Должно быть, его знакомые шотландцы тоже его не знали.

— Резонно. Шотландцы обычно не знают французского. Но если он хотел провести где-нибудь ночь, то он не смог бы в тот день встретиться с вами в Париже.

— А, Билла не смутил бы один день опоздания. Он мог мне послать телеграмму 4 марта.

— Ну, да… Мне бы хотелось открыть причину, по которой он так основательно замаскировался.

— Замаскировался?

— Разумеется, так старательно подбирая подробности. Почему он решил выдавать себя за француза?

— Мне не приходит в голову, зачем кому-то могло захотеться выдавать себя за француза, — сказал Каллен. — Какие у вас подозрения насчет этого Ллойда?

— Я подозреваю, что это Ллойд провожал его до Юстона. Они разговаривали о Руб аль-Хали, прошу вас об этом помнить. В ушах старика Джогурта это прозвучало, как «рубай Кале».

— Этот Ллойд живет в Лондоне?

— Да, в Челси.

— Надеюсь, что он дома.

— Я тоже надеюсь. Теперь я хотел бы провести последний час с рекой Турли, а потом, если у вас хватит терпения немного здесь посидеть и подумать о нашем деле, то мы могли бы пойти на ужин в Клюн. Вы познакомились бы с семьей Рэнкинов.

— Замечательно, — сказал Тэд. — Я еще не попрощался с графиней. Что касается графинь, то вы меня переубедили. Господин Грант, по вашему мнению, графиня это типичная представительница вашей аристократии?

— Она типична в том смысле, что обладает всеми достоинствами этого сорта людей, — сказал Грант, направляясь с берега в сторону воды.

Он рыбачил, пока косые лучи солнца не известили его, что уже вечер. Однако он ничего не поймал. Такой результат не удивил его и не разочаровал. В мыслях он был далеко отсюда. Он уже не видел мертвого лица Билла Кенрика в беспокойной воде. Теперь тем, что владело его мыслями, была личность Билла Кенрика.

Он последний раз свернул удочку и вздохнул, но не по причине расставания с Турли, а потому, что он по-прежнему не знал, почему Билл Кенрик так замаскировался.

— Я рад, что у меня был случай увидеть этот остров, — сказал Тэд, когда они шли в Клюн. — Он совершенно другой, чем я его себе представлял.

По выражению его голоса Грант сделал вывод, что Каллен представлял его себе чем-то вроде Вабара: населенный обезьянами и духами.

— Я бы предпочел, чтобы вы его посетили при других, счастливых обстоятельствах, — сказал он. — Вы должны когда-нибудь приехать сюда специально на рыбалку.

Тэд смущенно улыбнулся и провел рукой по растрепанным волосам.

— Я, наверное, всегда буду предпочитать Париж или Венецию. Когда проводишь жизнь в маленьких медвежьих углах, то с тоской высматриваешь большие огни.

— В Лондоне тоже много огней.

— Ну, да. Быть может, в следующий раз я приеду в Лондон. Если речь идет о Лондоне, то я ничего не имею против него.

Они пришли в Клюн и наткнулись прямо на Лору; она стояла в дверях.

— Алан, что это значит… — начала она. И внезапно заметила его товарища. — Ах, вы, разумеется, Тэд Каллен. Пат говорит, что вы не верите, что в Турли водится рыба. Приветствую вас. Я так рада, что вы зашли. Прошу вас войти. Пат вам покажет, где можно умыться, а потом прошу вас прийти к нам и чего-нибудь выпить перед ужином.

Она позвала Пата, который где-то шатался, и отдала гостя под его опеку, одновременно надежно преградив дорогу своему кузену. Когда она избавилась от присутствия Каллена, то опять повернулась к Гранту.

— Алан, ты завтра возвращаешься домой?

— Я уже выздоровел, Куколка, — сказал он, думая. что именно это ее обеспокоило.

— Ну и что из того? У тебя все еще есть больше недели отпуска, и Турли кишит рыбой. Ты не можешь от этого отказаться только ради того, чтобы вытащить какого-то молодого человека из ямы, в которую он сам попал.

— Тэд Каллен не попадал ни в какую яму. И я не впадаю в донкихотство, если ты это имеешь в виду. Я еду завтра, потому что хочу этим заняться.

Он хотел добавить: «И просто-таки не могу дождаться минуты отъезда», но эти слова могли быть неправильно поняты даже таким близким человеком, как Лора.

— Очень жаль. Мы все так счастливы и все так… — внезапно она замолчала, — Ой, ладно, что бы я ни сказала, это не изменит твоего решения. Мне пора бы это знать. Еще ничто никогда не заставляло тебя хотя бы на волосок отойти от той линии, которую ты для себя начертил. Ты всегда был ужасным Джуггернаутом.[6]

— Ужасно мудреная метафора, — ответил он. — Ты не могла бы придумать или сделать для меня что-нибудь такое же точное, но менее деструктивное?

Она дружески взяла его под руку.

— Но ведь ты сам деструктивен, мой дорогой, — а когда он начал протестовать, довершила: — И это в тебе ужасно симпатично и вместе с тем убийственно. Иди что-нибудь выпей. Ты выглядишь так, будто тебе этого хочется.

Глава XI[7]

Даже у безупречного Гранта были свои минуты колебания.

— Ты дурак! — заговорил внутренний голос, когда в Скооне Грант входил в самолет до Лондона. — Где это видано, чтобы кто-нибудь тратил хоть один день драгоценного отпуска на погоню за каким-то призраком?

— Я не гонюсь ни за каким призраком. Я только хочу знать, что случилось с Биллом Кенриком.

— Кто для тебя Билл Кенрик, что ты тратишь на него хотя бы час драгоценного времени?

— Он мне интересен. Если ты хочешь знать, то он мне нравится.

— Ты ничего не знаешь о нем. Ты сотворил себе из него кумира, по своему подобию, и теперь тебе приходится на него молиться.

— Я знаю о нем достаточно много. Каллен мне о нем рассказал.

— Пристрастный свидетель.

— Симпатичный парень, а это самое важное. У Каллена был большой выбор друзей в таком учреждении, как ОКЭЛ, а он выбрал Билла Кенрика.

— Многие симпатичные парни выбирают себе в друзей преступников.

— Если уж речь зашла об этом, то я знавал и пару симпатичных преступников.

— Ах так? Сколько? И сколько минут своего отпуска ты бы пожертвовал ради преступника?

— Не пожертвовал бы даже и тридцати секунд. Но Кенрик не преступник.

— Чужие документы, найденные в его кармане, не свидетельствуют в его пользу.

— Скоро я узнаю что-нибудь побольше. А пока заткнись и оставь меня в покое.

— Ага! Ты не знаешь, что сказать, правда?

— Уматывай.

— В твоем возрасте рисковать шкурой ради незнакомого парня!

— Это кто рискует шкурой?

— Тебе было вовсе не обязательно совершать это путешествие на самолете. Ты мог бы вернуться на поезде или на машине. Но нет, ты так устроил, что тебя запрут в гроб. В гроб без открывающихся окон и дверей. В гроб, из которого ты не сможешь убежать. В тесный, глухой, запертый, непроницаемый…

— Заткнись!

— Ага! У тебя уже перехватило дыхание. Через какие-то десять минут это наверняка возьмет тебя за горло. Алан Грант, ты обязательно должен был пройти обследование.

— В моем черепе есть такое приспособление, которое все еще функционирует замечательно.

— Что именно?

— Мои зубы.

— Ты собираешься что-то жевать?

— Нет, Я собираюсь ими скрежетать.

То ли оттого, что он показал сатане нос, то ли оттого, что Билл Кенрик всю дорогу стоял у него перед глазами, Грант перенес это путешествие спокойно. Тэд Каллен сел в кресло перед ним и тотчас заснул. Грант закрыл глаза и позволил своему сознанию свободно создавать картины, которые после расплывались, бледнели и опять возникали заново.

Почему Билл Кенрик так основательно замаскировался?

Кого он пытался провести?

Почему ему надо было кого-то провести?

Когда они заходили на посадку, Тэд проснулся и, не глянув в окно, принялся поправлять галстук и приглаживать волосы. Несомненно, в мозгу летчика есть какое-то дополнительное чувство, которое ведет запись скорости, расстояния и положения, даже если человек не бодрствует.

— Ну, — сказал Тэд. — Опять огни Лондона и старый добрый отель «Вестморленд».

— Вам незачем возвращаться в свой отель, — сказал Грант. — Вы можете спать у меня.

— Это очень мило с вашей стороны, господин Грант. Я вам весьма благодарен, но я не хотел бы доставлять вашей жене… или кому там…

— Моей хозяйке…

— Я не хотел бы доставлять хлопот вашей хозяйке. — Он похлопал себя по карману. — Я набит деньгами.

— Даже после… двух недель в Париже? Я вас поздравляю.

— Чего там. Я считаю, что Париж это уже не то, что было раньше. А может быть, я просто скучал без Билла. Во всяком случае, мне незачем кого-то обременять приготовлением для меня постели. Тем не менее я очень вам благодарен. Кроме того, вы будете заняты, и, должно быть, будет лучше, если я не буду вертеться под ногами. Но вы ведь не отстраните меня от этого дела, ведь так? Я хотел бы это все усекать, как говорит Билл. То есть говорил.

— Разумеется, не отстраню, Тэд. В отеле в Обане я наживил мушку на удочку и выловил вас из всего населения земного шара. Я, разумеется, не намерен бросать вас обратно в воду.

Тэд улыбнулся.

— Я, наверное, понимаю, что вы имеете в виду. Когда вы пойдете к этому Ллойду?

— Сегодня вечером, если он будет дома. С исследователями никогда ничего не известно. Если они не ведут исследований, то читают лекции. Так что, он может быть где-нибудь между Китаем и Перу. Чего вы испугались?

— Откуда вы знаете, что я испугался?

— Дорогой мой, ваше живое и открытое лицо не создано ни для покера, ни для дипломатии.

— Это потому, что вы выбрали те два места, которые всегда выбирал Билл. Он часто так говорил: от Китая до Перу.

— Правда? Похоже на то, что он знал Джонсона.

— Джонсона?

— Да. Самюэля Джонсона. Это цитата.

— Ах, да. Понимаю. — Тэд был в легком замешательстве,

— Если у вас все еще есть сомнения, господин Каллен, то лучше ступайте со мной на Эмбэнкмент и разрешите моим коллегам за меня поручиться.

Светлое лицо Каллена сделалось темно-красным.

— Извините. Я только на мгновенье… Это прозвучало так, будто вы были знакомы с Биллом. Простите мне мою подозрительность, господин Грант. Знаете, я — как потерпевший кораблекрушение в море. Я не знаю в этой стране ни единой живой души. Мне приходится просто принимать людей такими, какими я их вижу. Оценивать их по выражению лица. Разумеется, насчет вас у меня нет сомнений. Я вам слишком благодарен, чтобы выразить это словами. Вы должны мне поверить.

— Разумеется, я вам верю. Я только подшутил над вами, не имея на это права. Это было бы опрометчиво с вашей стороны — не быть подозрительным. Вот мой адрес и телефон. Я позвоню вам, как только увижусь с Ллойдом.

— Вы не считаете, что я тоже должен туда пойти?

— Нет. Я думаю, что делегации из двух человек было бы слишком много для такого незначительного дела. Во сколько вы будете сегодня вечером в «Вестморленде», чтобы вам позвонить?

— Господин Грант, я буду сидеть у телефона, пока вы не позвоните.

— Лучше перекусите в это время. Я позвоню вам в половине девятого.

— О'кей, в половине девятого.

Лондон был тускло-серым с красноватыми оттенками, и Грант смотрел на него с любовью. В мундирах военных санитарок тоже было это сочетание. Соединение изящества и силы, достоинства и доброты, скрытых под внешним равнодушием. Он посмотрел на красные автобусы, делающие серый день прекрасным, и благословил их. Как они замечательны. В Шотландии автобусы были выкрашены в самый жалкий из всех цветов: голубой. Цвет настолько унылый, что почти что является синонимом депрессии. Однако англичане, храни их Господь, были горазды на более веселые выдумки.

Он застал госпожу Тинкер за генеральной уборкой гостиной. Правда, для этого не было ни малейшего повода, но госпожа Тинкер, видимо, находила столько же удовольствия в приведении всего в порядок, сколько другие находят в сложной симфонии, в победе на турнире по игре в гольф или в заплыве через Ла-Манш. Она принадлежала к тому типу женщин, о которых Лора говорила, что они «моют порог перед дверью каждый день, а собственную голову — раз в шесть недель».

Услышав звук открывающейся двери, она встала на пороге гостиной и сказала:

— Ничего себе! А в доме ни крошки. Почему вы не известили меня, что возвращаетесь из-за границы прежде времени?

— Ничего, Тинк. Я не буду ничего есть. Я зашел только, чтобы оставить багаж. Купи что-нибудь и оставь в кухне, чтобы у меня было что поесть сегодня вечером.

Госпожа Тинкер каждый вечер шла домой, отчасти потому, что должна была поужинать кое с кем, кого она называла «Тинкер», и отчасти потому, что Грант по вечерам любил иметь квартиру в полном своем распоряжении. Грант никогда не видел Тинкера и не очень понимал, что с ним связывало госпожу Тинкер. Ее настоящая жизнь и интересы были сосредоточены на Тенби Корт, С. В. 1.

— Кто-нибудь звонил? — спросил Грант, листая записную книжку с телефонами.

— Госпожа Хэллард звонила, чтобы сказать вам, чтобы вы ей позвонили и договорились пообедать вместе, как только вернетесь.

— Ага. Новая пьеса имела успех? Какие были рецензии?

— Паршивые.

— Все?

— Ну, все, которые я видела.

В те времена, когда она была свободна, еще до Тинкера, госпожа Тинкер была гардеробщицей в театре. По правде говоря, если бы не этот ритуал вечернего принятия пищи, то она скорее всего и сейчас бы каждый вечер кого-нибудь одевала в В. 1[8] или в В. К. 2, вместо того чтобы проводить генеральную уборку гостиных в С. В. 1. Однако ее увлечение театром было столь же живым, как у новичка.

— Ты видела эту пьесу?

— Я нет. Это, знаете ли, одна из тех пьес, которые означают что-то другое. Она держит фарфоровую собачку на камине, но это вовсе не фарфоровая собачка, это ее бывший муж, он разбивает эту собачку, то есть, это делает ее новый друг, и она делается безумной. Ну, знаете, не сходит с ума, а только делается безумной. Но я думаю, что если ты хочешь быть дамой, то надо играть в интеллектуальных пьесах. Что вы решили получить на ужин?

— Ничего не решил.

— Я могла бы оставить на пару порядочный кусок вареной рыбы.

— Только не рыбы, если ты меня любишь. Я съел столько рыбы в этот месяц, что мне хватит на всю жизнь.

— Гм, сейчас слишком поздно, чтобы купить почки у госпожи Бриджес, но я посмотрю, что можно сделать. У вас был хороший отпуск?

— Чудесный, чудесный отпуск.

— Это хорошо. Приятно увидеть, что вы немного прибавили в весе. И незачем с сомнением хлопать себя по животу. Небольшая полнота еще никому не повредила. Вам незачем быть тонким, как железнодорожный рельс. У вас теперь есть резервы.

Пока Грант переодевался в свой лучший городской костюм, она крутилась по дому и рассказывала сплетни и истории, которые приходили ей в голову. Наконец он уговорил ее заняться ее любимым делом — уборкой, а сам принялся за мелкие дела, скопившиеся за время его отсутствия. Потом он вышел в тишину раннего апрельского вечера. Зашел в гараж, ответил на пару вопросов насчет его отпуска, выслушал три рыбацкие истории, которые уже слышал месяц назад, до отъезда в Шотландию, и в конце концов отыскал свою маленькую двухместную машину, которой пользовался для личных нужд.

Номер 5 на Бритт Лейн не пришлось долго искать. Он был одним из группы старых домов, которые все время подвергались каким-то переделкам и перестройкам. Конюшни превращались в домики, кухонные пристройки — в виллы, а чердаки — в квартиры. Казалось, что номер 5 на Бритт Лейн — всего лишь цифра на калитке. Калитка была в кирпичной стене, и ее обитое железом дубовое дерево показалось Гранту несколько претенциозным в столь заурядной оправе, как лондонский кирпич. Однако калитка была прочной и легко открывалась нажатием руки. Через нее можно было попасть в то место, что было когда-то кухонным двориком, когда номер 5 был всего лишь флигелем дома, стоящего на следующей улице. Теперь дворик был небольшой, выложенной каменными плитами площадью с фонтаном посредине, а бывший флигель — маленьким, трехэтажным домом с плоской крышей, украшенным лепниной и покрашенным в кремовый цвет.

Проходя через двор, Грант заметил, что некоторые из каменных плит — старинные и очень красивы. Он мысленно поприветствовал то, что Хирон Ллойд не заменил обычный лондонский электрический звонок каким-нибудь более мудреным устройством. Это указывало на хороший вкус, единственным отклонением от которого была эта претенциозная дубовая калитка.

Внутренность дома также отличалась арабской суровостью и достаточностью пространства, однако она не создавала такого впечатления, что хоть одна частица Востока была перевезена в Лондон. За спиной слуги, открывшего дверь, Грант увидел голые стены и роскошный ковер — стилизация, а не привозной экземпляр. Его уважение к Хирону Ллойду возросло.

Слуга оказался арабом, арабом городским, полноватым, с живыми глазами и безукоризненными манерами. Он выслушал Гранта и мягко спросил на чрезмерно правильном английском языке, назначена ли ему встреча. Грант ответил, что нет, но он побеспокоит господина Ллойда не дольше, чем на пару минут. Господин Ллойд оказал бы ему большую помощь, если бы дал ему некоторую информацию, связанную с Аравией.

— Если вам угодно войти и минутку подождать, то я спрошу.

Он проводил Гранта в небольшую комнату сразу за парадным входом, которая, судя по ограниченному пространству и скромной мебели, служила именно в качестве комнаты ожидания. Грант предполагал, что кто-то вроде Хирона Ллойда наверняка привык к тому, что в его дом являются незнакомые люди, рассчитывающие заинтересовать его или получить помощь. И наверняка многие просили автограф. Осознание этого позволило Гранту лучше перенести чувство неудобства от вторжения в этот дом.

Ллойд, видимо, недолго размышлял над обоснованностью визита, ибо слуга вернулся через пару минут.

— Извольте войти. Господин Ллойд с радостью вас примет.

Формальность, но насколько приятная формальность. «Насколько хорошие манеры облегчают жизнь», — думал Грант, следуя за мужчиной по узкой лестнице в большую комнату, что занимала весь второй этаж.

— Господин Грант, хаджи, — сказал мужчина, отступая в сторону и позволяя ему войти. Грант уловил это слово и подумал: первая фальшивая нота. Англичане уж наверняка не совершают паломничеств в Мекку.

Глядя на Хирона Ллойда во время обмена приветствиями, Грант размышлял, заинтересовался ли Ллойд пустыней потому, что он выглядел как араб пустыни, или же он стал выглядеть как араб после многих лет, проведенных в пустынной Аравии. Ллойд был идеальным арабом пустыни, Черные глаза, продолговатое бронзовое лицо, белые зубы, гибкое тело, мягкие руки, движения, полные очарования. Одним словом, все как на семнадцатой странице «Мисс Тилли Тэлли» в последнем издании (тираж двести пятьдесят четыре тысячи, следующее издание через неделю). Гранту пришлось мысленно упрекнуть себя, что нельзя судить по внешнему виду.

Этот человек совершил путешествия, которые вошли в историю открытий, и описал их языком, который, хотя и немного сочный (Грант купил новый экземпляр вчера пополудни в Скоон), был, несмотря ни на что, языком литературным.

Хирон Ллойд не был салонным шейхом. Он носил обыкновенную лондонскую одежду и вел себя так, как надлежит себя вести в подобной одежде. Кто-то, о нем не слыхавший, принял бы его за лондонца из хорошо обеспеченного класса свободных профессий. Может быть, из более ярких профессий — например, за актера. Но его профессия могла быть и самой обыкновенной.

— Господин Грант, — сказал он, протягивая ему руку, — Махмуд говорит, что я могу вам чем-то помочь.

Его голос поразил Гранта. У него была ворчливая интонация, и он был лишен силы. С низкого столика для кофе Ллойд взял коробку сигарет и угостил Гранта. Сам он, как он сказал, не курит, ибо за время своей долгой жизни на Востоке перенял магометанские привычки, однако он может порекомендовать эти сигареты, если Грант хотел бы попробовать нечто такое, что имеет несколько непривычный вкус.

Грант с интересом взял сигарету и извинился за свое вторжение. Он хотел бы знать, не появлялся ли когда-нибудь здесь в течение приблизительно последнего года молодой человек по имени Шарль Мартэн, собирающий информацию об Аравии.

— Шарль Мартэн? Нет. Не думаю. Сюда многие приходят с вопросами о том и о сем. И я не всегда потом могу сохранить в памяти их фамилии. Однако я думаю, что я должен был бы запомнить кого-то с такой простой фамилией. Как вы находите этот табак? Я знаю каждую пядь земли, на которой его выращивают. Прекрасная страна, которая нисколько не изменилась с тех времен, когда через нее проходил Александр Македонский. — Он улыбнулся и добавил: — Не изменилась, за исключением того, что ее жители научились выращивать этот табак. Я думаю, что к нему очень подходит не очень выдержанное шерри. Это следующая из тех больших слабостей, которых я избегаю. Но для компании я возьму себе фруктовый сок.

Грант подумал, что присущая пустыне традиция гостеприимства по отношению к незнакомцу должна обходиться несколько дороговато в Лондоне, где ты являешься знаменитостью и где каждый без исключения имеет право нанести визит. Он обратил внимание на этикетку на бутылке. Как видно, Ллойд не нищий и склонен делать широкие жесты.

— Шарль Мартэн был также известен под именем Билла Кенрика, — сказал Грант.

Ллойд опустил стакан, который он как раз собирался наполнить, и сказал:

— Кенрик! Ведь он был здесь совсем недавно. Скажем: совсем недавно, я имею в виду, пару недель назад. Во всяком случае, в последний раз. Зачем ему понадобилась вторая фамилия?

— Этого я и сам не знаю. Я веду розыски от имени его друга. Он должен был встретиться с ним в Париже в начале марта. Точнее говоря, четвертого. Однако Кенрик не появился. Мы выяснили, что он погиб вследствие несчастного случая в тот самый день, когда должен был появиться в Париже.

Ллойд медленно поставил стакан на стол.

— Так, значит, поэтому он не вернулся, — сказал он все тем же своим тоном, который был ворчлив помимо его воли. — Бедный парень, бедный парень.

— Вы с ним условились о следующей встрече?

— Да. Он мне показался полным очарования и очень умным. Он был помешан на пустыне… но, может быть, вы об этом знаете. У него были различные идеи насчет исследований. У многих молодых людей все время появляются такие идеи. По-прежнему существуют искатели приключений даже в этом осторожном мире. Это должно нас радовать. Что случилось с Кенриком? Автомобильная катастрофа?

— Нет. Он упал в поезде и разбил себе череп.

— Бедняга. Бедняга. Жаль. Завистливым богам я мог бы предложить людей более бесполезных, чем он. Жестокое слово: бесполезный. Оно выражает ту идею, которую раньше нельзя было даже представить. Вот как далеко мы зашли в направлении окончательного варварства. Почему вас интересует, посетил ли меня Кенрик?

— Мы хотели найти его следы. Когда он погиб, то был замаскирован под Шарля Мартэна и снабжен комплектом документов Шарля Мартэна. Мы хотим знать, в какой момент он начал быть Шарлем Мартэном. Мы были почти что уверены, что, помешанный на пустыне, он мог посетить в Лондоне знатоков этой темы, а поскольку вы наибольший авторитет, то мы начали с вас.

— Понимаю. Значит, так, он пришел ко мне с визитом в качестве Билла Кенрика. Темноволосый, молодой мужчина, очень красивый. А также упрямый. Хорошие манеры, маскирующие неизвестные возможности. Я решил, что он замечателен.

— Он пришел к вам с какими-то конкретными планами? То есть с определенным предложением?

Ллойд слегка усмехнулся.

— Он пришел ко мне с одним из зауряднейших предложений. Экспедиция в Вабар. Вы слышали о Вабаре? Легендарный город Аравии. Это арабский «город плача». Как часто этот мотив повторяется в легендах! Человеческая раса чувствует себя бесконечно виноватой тогда, когда она счастлива. Мы даже не можем сказать о своем хорошем здоровье без того, чтобы не постучать по дереву, перекреститься или каким-нибудь другим образом отвести Божий гнев от бренного счастья. Так что, у Аравии есть свой Вабар: город был уничтожен огнем за свои богатства и свои грехи.

— И Кенрик думал, что он открыл этот город.

— Он был в этом уверен. Бедный парень, надеюсь, я не говорил с ним слишком бесцеремонно.

— Следовательно, вы считаете, что он ошибался.

— Господин Грант. Легенда о Вабаре распространена по всему Аравийскому полуострову, от Красного моря до Персидского залива, и в разных местах этого пространства предполагаемое местонахождение этого города определяется по-разному.

— А вы не верите, что кто-нибудь мог бы наткнуться на него случайно?

— Случайно?

— Кенрик был летчиком. Возможно, он попал в это место, когда сбился с курса.

— Так он рассказывал об этом другу?

— Нет. Ни с кем, насколько мне известно, он на эту тему не разговаривал. Это мой собственный вывод. Что мешает совершить открытие таким образом?

— Разумеется, ничего. Ничего — если это место вообще существует. Я уже сказал: эта легенда распространена почти что по всему миру. Но когда мы начинаем проверять истории о руинах, то «руины» всегда оказываются чем-то другим. Природной формой скал, миражом, даже скоплением туч. Я считаю, что то, что видел этот бедняга Кенрик, было метеоритным кратером. Я сам видел это место. Мой предшественник открыл его во время поисков Вабара. Оно как две капли воды было похоже на творение человеческих рук. Выброшенная земля создает башенки и изломанные, похожие на руины холмы. Думаю, у меня где-то есть снимок. Может быть, вы хотите посмотреть: это что-то исключительное. Он встал и отодвинул часть деревянной панели, открывая полки с книгами, занимающими всю стену от пола до потолка.

— Наверное, это счастье, что метеорит подобных размеров не каждый день падает на землю.

С одной из нижних полок он взял альбом с фотографиями и пошел назад через комнату, ища соответствующее место. И Грант, без какой-либо причины, ощутил странное чувство, что что-то ему знакомо, что где-то он встречал Ллойда до этого.

Он посмотрел на снимок, который Ллойд положил перед ним. Он был потрясающ. Почти что издевательская подделка, подражающая творению человеческих рук. Однако его сознание было охвачено тем странным чувством, которое он ощутил за мгновение до этого.

Быть может, он просто видел где-то фотографию Хирона Ллойда? Но если это так, если он видел лицо Ллойда только как дополнение к какому-нибудь описанию его свершений, то ощущение узнавания появилось бы сразу, как только он вошел в комнату и увидел его. А это было не столько узнавание, сколько чувство, что он уже откуда-то знает Ллойда, что он видел его при каких-то других обстоятельствах.

— Видите ли, — говорил Ллойд, — даже когда ты смотришь на это с земли, то нужно туда забраться, чтобы убедиться, что это вовсе не скопление человеческих жилищ. Насколько же более обманчивым это должно выглядеть с воздуха.

— Да, — согласился Грант, но он не верил в это. Сверху кратер был четко виден. Это бы выглядело, несомненно, тем, что оно есть: круглым углублением, окруженным выброшенной землей. Но он не собирался делиться этим с Ллойдом. Пускай Ллойд говорит. Ллойд интересовал его все больше и больше.

— Это район, находящийся очень близко от трассы Кенрика через пустыню. Он описал мне трассу, и я думаю, что он должен был видеть именно это.

— Кенрик установил координаты?

— Не знаю. Я его не спрашивал. Но я склонен полагать, что да. У меня было такое впечатление, что это очень способный и умный человек.

— Вы его не расспрашивали о подробностях?

— Господин Грант, если бы вам кто-то сказал, что он открыл священное дерево, растущее посреди Пикадилли, сразу напротив пивной, то вас бы это заинтересовало? Или подумали бы вы, что следует проявлять терпение по отношению к такому человеку? Я знаю Руб аль-Хали так же хорошо, как вы знаете Пикадилли.

— Да, разумеется. Так это не вы провожали его на вокзал?

— Господин Грант, я никогда не провожаю никого. Это достойное сожаления соединение мазохизма с садизмом. Однако куда же направился Кенрик после разговора со мной?

— В Скоон.

— В Шотландию? Я знал, что ему надо было развеяться. Почему, однако, он ехал в Шотландию?

— Мы не знаем. Это одна из тех вещей, которая нас больше всего беспокоит. Вы не сказали ему ничего такого, что могло бы направить его туда?

— Нет. Он только упомянул, что будет искать поддержку у кого-то другого. Я оказался бесчувственным слюнтяем. Быть может, он нашел покровителя или рассчитывал на то, что кого-то найдет там. Правда, так сразу никто не приходит мне в голову. Разумеется, есть Кинси-Хеуит. Он связан с Шотландией. Но, думаю, сейчас он в Аравии.

Следовательно, Ллойд дал по крайней мере первое разумное объяснение внезапной поездке Кенрика на север. Он поехал туда, чтобы поговорить с возможным покровителем. В последнюю секунду, когда он уже должен был встретиться в Париже с Тэдом Калленом, он нашел покровителя, а следовательно, понесся на север, чтобы с ним встретиться. Это подходит идеально. Они продвигаются вперед. Но почему в качестве Шарля Мартэна?

Ллойд, будто угадав его мысли, сказал:

— Кстати, если Кенрик путешествовал под именем Шарля Мартэна, то каким образом в нем опознали Билла Кенрика?

— Я ехал на том же поезде в Скоон. Я видел его мертвым и заинтересовался одним стихотворением, которое он написал.

— Написал? На чем?

— На полях дневной газеты, — сказал Грант, размышляя, какое может иметь значение, на чем писал Кенрик.

— Ага.

— Я был в отпуске, мне больше нечего было делать, а потому это дело меня развлекало.

— Вы играли в детектива?

— Вот именно.

— Кто вы по профессии, господин Грант?

— Я государственный служащий.

— Ага. Я думал, что вы связаны с армией. — Он слегка улыбнулся и взял стакан Гранта, чтобы снова его наполнить. — В соответствующем звании, разумеется.

— Например, офицер Генерального штаба?

— Нет, скорее атташе. Или кто-нибудь из разведки.

— Я немного работал в разведке во время моей службы в армии.

— Так, значит, это там вы выработали в себе чутье на такие вещи. Позволю себе сказать… замечательную интуицию.

— Спасибо.

— Только ваш необычайный талант сделал возможным опознать в Шарле Мартэне Билла Кенрика. Или, быть может, у Кенрика было при себе что-то такое, что облегчило опознание?

— Нет. Его похоронили как Шарля Мартэна.

Ллойд сделал паузу, когда ставил наполненный стакан, а после сказал:

— Это пренебрежение фактом внезапной смерти типично для шотландского сознания. Они всегда бывают ужасно горды скромными результатами своего следствия. Мне кажется, что Шотландия — идеальное место для совершения убийства. Если у меня когда-нибудь будут такие намерения, то я заманю свою жертву на север.

— Как всегда, было проведено следствие. Несчастный случай произошел вскоре после отъезда поезда из Юстона.

Какое-то время Ллойд размышлял.

— Не считаете ли вы, — сказал он, — что следует сообщить об этом полиции? Уведомить ее, что похоронили кого-то не под той фамилией.

Грант хотел объяснить, что единственным доказательством того, что мертвый Шарль Мартэн — это Билл Кенрик, является его опознание на не слишком хорошем любительском снимке, однако что-то его удержало. Вместо этого он сказал:

— Сперва мы хотели бы знать, почему у него при себе были документы Шарля Мартэна.

— Ну да, понимаю. Это дело совершенно загадочное. Никто не добывает документы другого человека без некоторых… предварительных действий. Кто-нибудь знает, кто такой есть Шарль Мартэн… или скорее был?

— Да, у полиции нет никаких сомнений.

— Единственное, что неясно, это способ, которым Билл Кенрик раздобыл эти документы. Я понимаю, почему вы с неприязнью относитесь к официальным источникам. Что с тем человеком, что провожал его на Юстон? Мог это быть Шарль Мартэн?

— Предполагаю, что да.

— Документы могли быть только одолжены. Кенрик не произвел на меня впечатления… ну, скажем, преступника.

— Да. В свете всех фактов, он не был преступником.

— Все это вместе взятое очень странное дело. Этот несчастный случай, который с ним произошел, как вы сказали. Я полагаю, что не было сомнений, что это был несчастный случай? Ничто не указывает на то, что произошла какая-нибудь ссора?

— Нет, это было просто падение, которое могло случиться с каждым.

— Печально. Как я сказал, в настоящее время у молодых людей слишком редко встречается этот сплав отваги и ума. Многие приходят ко мне и даже приезжают издалека, чтобы меня посетить…

Он говорил дальше, а Грант смотрел на него и слушал.

Действительно ли так много людей приходит сюда? Ллойд казался очень довольным возможностью поговорить с незнакомцем. Ничто не указывало на то, что у него была договоренность с кем-то на вечер или что на ужин должны были прийти гости. Он сидел и говорил тонким ворчливым голосом, любуясь своими ладонями, лежавшими на коленях. Он непрерывно менял положение рук не в форме жеста, подчеркивающего сказанное, а будто переставлял на новое место какое-то украшение. Гранту эта самовлюбленная озабоченность показалась очаровательной. Он вслушался в тишину этого дома, отделенного от города и городской суеты. В биографии из «Кто есть кто» не было упоминания ни о жене, ни о детях. Значит, здесь жил только Ллойд и прислуга. Достаточно ли ему было его занятия, чтобы возместить отсутствие общества близких людей?

Он, Алан Грант, тоже жил в одиночестве. Однако его жизнь была настолько наполнена людьми, что возвращение в пустую квартиру было роскошью, пиром для души. Доставлял ли такой одинокий образ жизни удовольствие Ллойду?

Или же этот истинный Нарцисс никогда не нуждался ни в чьем обществе, кроме своего собственного?

Гранту было интересно, сколько же лет Ллойду. Он наверняка старше, чем выглядит. Это ветеран среди исследователей Аравии. Ему лет пятьдесят или даже больше того. В своей биографии он не указал дату рождения, так что скорее всего ему под шестьдесят. У него впереди оставалось не так уж много лет, которые он бы мог посвятить утомительным экспедициям, даже если принять во внимание его хорошую физическую форму и здоровье. Что он будет делать в оставшиеся годы? Проведет их в любовании собственными руками?

— Единственная в настоящее время истинная демократия на земле, — говорил Ллойд, — и она уничтожается тем, что мы называем цивилизацией.

И опять Грант ощутил беспокойство, будто столкнулся с чем-то знакомым, с чем-то, что вызвало смутные ассоциации. Неужто он уже встречал Ллойда раньше? Или же Ллойд кого-то ему напомнил?

Если да, то кого?

Он должен выбраться отсюда и все обдумать. Все равно уже время прощаться.

— Сказал ли вам Кенрик, где остановился? — спросил Грант, собираясь уходить.

— Нет. Мы не обозначили точно дату следующей встречи. Я попросил его, чтобы он еще раз зашел ко мне, прежде чем покинет Лондон. Когда он ушел, я был убежден, что он обиделся, что он, может быть, зол, по причине отсутствия у меня… скажем так, понимания.

— Да, это должно было быть для него ударом. Извините, что я отнял у вас много времени. Вы проявили большое терпение. Я ужасно вам благодарен.

— А я ужасно рад, что мог вам чем-то помочь. Боюсь только, что эта помощь немногого стоила. Если будет еще что-то такое, что я мог бы сделать в этом деле, то рассчитываю на то, что вы без колебаний придете ко мне.

— Разумеется, это так, но вы были настолько любезны, что я боюсь попросить вас еще кое о чем. Полагаю, что эта просьба будет несколько неуместна.

— В чем же дело?

— Не могли бы вы одолжить мне эту фотографию?

— Фотографию?

— Фотографию метеоритного кратера. Я заметил, что фото прикреплено к альбому, а не приклеено. Я очень хотел бы показать это другу Кенрика. Торжественно обещаю его отдать. И в идеальном…

— Ну конечно, вы можете взять эту фотографию. И прошу вас не утруждать себя ее возвращением. Я сделал этот снимок сам, и негатив лежит в соответствующем месте. Я легко могу сделать новые отпечатки.

Он вытащил снимок из альбома и вручил его Гранту. Вместе с ним он сошел вниз, проводил до дверей, немного поговорил на тему дворика, выслушав похвалы Гранта, и, прежде чем закрыть дверь, вежливо подождал, пока Грант дойдет до машины.

Грант взял дневную газету, которая лежала на сиденье автомобиля, и осторожно вложил снимок между ее страницами. Потом он поехал к реке, на Эмбэнкмент.

Он подумал, что старое здание, как всегда, похоже на ужасный сеновал, виднеющийся в полумраке. Так же выглядел и отдел дактилоскопии, когда он до него добрался. Картрайт как раз погасил сигарету на блюдечке чашки с недопитым холодным чаем и любовался своей последней работой: полным набором отпечатков левой руки.

— Замечательно, гм? — сказал он, подняв голову, когда тень Гранта упала на него. — Они приведут Пинки Мейсона на виселицу.

— Разве он не догадался воспользоваться перчатками?

— Ого! Пинки мог бы купить концерн «Дентс». Этот маленький ловкий субъект Пинки просто не мог поверить, что полиции когда-нибудь придет в голову что-то другое, кроме самоубийства. Перчатки существуют для мелких взломщиков и им подобных. Но не для интеллектуальных светил вроде Пинки. Ты уезжал?

— Да. Был на рыбалке в Шотландии. Если ты не очень занят, то не смог бы быстренько для меня кое-что сделать?

— Сейчас?

— Да нет. Можно и завтра.

Картрайт посмотрел на часы.

— Сейчас мне нечего делать. Потом я должен встретиться с женой в театре. Мы идем на новую пьесу Марты Хэллард. Я могу сделать это сейчас, если хочешь. Это что-нибудь сложное?

— Нет. Ужасно просто. Вот здесь, в нижнем правом углу этой фотографии есть замечательный отпечаток большого пальца. А на обратной стороне, как я думаю, ты найдешь хорошенький набор отпечатков остальных пальцев. Я хотел бы проверить их в картотеке.

— Нормально. Подождешь?

— Сейчас я иду в библиотеку. Я еще сюда приду.

В библиотеке он взял «Кто есть кто» и поискал Кинси-Хеуита. Упоминание о нем было очень скромным по сравнению с половиной колонки, посвященной Хирону Ллойду. Из написанного следовало, что он был гораздо моложе Ллойда, имел жену и двоих детей. Адрес был лондонский. Это «связан с Шотландией», как говорил Ллойд, похоже, заключалось в том, что он был младшим сыном какого-то Кинси-Хеуита, имеющего имение в Файфшире.

Так что есть возможность, что он сейчас находится или находился недавно в Шотландии. Грант пошел к телефону и набрал лондонский номер. Женщина с приятным голосом сказала, что мужа нет дома. Нет, его не будет долгое время. Он в Аравии с ноября, и не следует ожидать его раньше, чем в мае. Грант поблагодарил и положил трубку. Билл Кенрик ехал не к Кинси-Хеуиту. Завтра ему придется обойти разных знатоков Аравии, одного за другим, и расспросить их о Кенрике.

Поговорив с друзьями, с которыми он столкнулся в отделе, он вернулся к Картрайту.

— Ты уже сделал, или я пришел слишком рано?

— Не только сделал, но и проверил их для тебя. Ответ звучит: нет.

— Ну да, собственно говоря, я тоже ничего не ожидал. Только расчищал подступы. И все же большое тебе спасибо. Снимок я возьму с собой. Я слышал, что рецензии на новую пьесу Марты Хэллард ужасны.

— Действительно? Я никогда не читаю рецензий. Берил тоже не читает. Она просто любит Марту Хэллард. Я тоже, если уж об этом зашла речь. Чудесные, длинные ноги. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, и еще раз спасибо.

Глава XII

— Мне кажется, этот тип не очень-то вас восхищает, — сказал Тэд Каллен, когда Грант закончил по телефону свой рассказ.

— Разве? Ну, может быть, он не принадлежит к числу тех людей, от которых я без ума. Слушай, Тэд: ты совершенно уверен, что в закутках твоего мозга не засветится мысль, где Билл мог остановиться?

— У меня в мозгу нет никаких закутков. У меня только есть под черепом немного места, где я держу все, что мне нужно. Немного телефонных номеров и пара молитв.

— Ну, хорошо. Я хотел бы, чтобы ты завтра обошел, если хочешь, те места, которые тебе кажутся само собой разумеющимися.

— Да, разумеется. Я все сделаю. Все, что вы говорите.

— Порядок. У тебя есть ручка? Я продиктую тебе список.

Грант дал ему названия двенадцати отелей, которые он отобрал. При этом он исходил из той предпосылки, что молодой человек, приехавший из страны открытых пространств и небольших городков, будет искать отель, который был бы одновременно большой и веселый и при этом не очень дорогой. На всякий случай он добавил пару адресов наиболее известных дорогих отелей. Молодой человек с двухмесячной зарплатой временами способен на экстравагантные поступки.

— Я не думаю, что нам надо забивать себе голову чем-то еще, — сказал он.

— А есть что-то еще?

— Если Билл не останавливался ни в одном из этих отелей, то мы пропали, потому что тогда нам придется искать его во всех лондонских отелях, не говоря уже о пансионах.

— О'кей. Начну с самого утра. Господин Грант, я хотел бы сказать вам, как я вам благодарен за то, что вы для меня делаете. Вы жертвуете свое время на нечто такое, чего никто другой не захотел бы делать. То есть то, за что не взялась бы полиция. Если бы не вы…

— Послушай, Тэд. Я не оказываю тебе любезности. Я делаю это по собственному желанию. Такой уж я дотошный, и еще это меня развлекает, потому что это мое хобби. Если бы не это, то, можешь мне поверить, я не был бы сейчас в Лондоне. Я ложился бы сейчас спать в Клюне. Так что спокойной ночи, и спи спокойно. Мы сами распутаем это дело.

Он положил трубку и пошел посмотреть, что госпожа Тинк оставила для него на кухне. Это была какая-то запеканка с мясом. Он отнес ее в гостиную и ел, не ощущая вкуса, ибо его голова была занята Ллойдом.

— Что в этом Ллойде было такого знакомого?

В памяти он вернулся к тем минутам, что предшествовали впечатлению, что он уже с ним знаком. Что Ллойд тогда делал? Открывал нишу с книжками. Открывал ее движением сознательно элегантным, несколько выставляя себя напоказ. Что было в этом такого, что могло вызвать какие-то ассоциации?

Было и еще нечто странное.

Почему Ллойд спросил «на чем?», когда Грант упомянул о записях Кенрика?

Это, несомненно, было необычайно странной реакцией.

Что именно он сказал Ллойду? Он сказал, что заинтересовался Кенриком из-за кое-каких стихов, которые тот написал. Нормальной реакцией был бы, разумеется, вопрос: «стихи?» Главным словом в этой фразе было «стихи». Сам факт написания гораздо менее важен. И то, что реакцией на эту информацию был вопрос «на чем?», просто-напросто необъяснимо.

При том, что каждая человеческая реакция объяснима.

По опыту Грант знал, что именно слова, оторванные от темы и необдуманные, наиболее важны в высказываниях.

Почему Ллойд сказал «на чем?»?

Он взял эту проблему с собой в постель и с нею заснул.

Утром он начал обходить исследователей Аравии и вовсе не был удивлен отсутствием результатов. У людей, относящихся к исследованию Аравии, как к хобби, очень редко есть деньги, чтобы что-нибудь финансировать. Как раз наоборот, они сами обычно рассчитывают на чью-либо поддержку. Единственной надеждой было то, что кто-нибудь из них мог интересоваться этой темой до такой степени, что был бы готов поделиться собственными субсидиями. Однако ни один из них никогда не слыхал ни о Шарле Мартэне, ни о Билле Кенрике.

Пока он управился с этим делом, наступило время ленча. Грант стоял у окна, ожидая звонка от Тэда, и размышлял, пойти ли куда-нибудь на ленч или же попросить госпожу Тинкер, чтобы она сделала ему омлет. Был очередной серый день, однако дул легкий ветерок, а запах влажной земли вызывал у него воспоминания о провинции. «Прекрасный день для рыбалки», — подумал Грант. На мгновенье ему представилось, что он спускается по вересковой пустоши к реке, вместо того чтобы бороться с лондонской телефонной сетью. Это даже не обязательно должна быть рыбалка. Он поплыл бы после полудня к Лохан Ду в протекающей лодке, в компании Пата.

Грант вернулся к письменному столу и начал приводить в порядок утреннюю почту. Он остановился на полпути перед тем, как выкинуть порванные листы и пустые конверты в корзину, ибо внезапно кое-что себе уяснил.

Он уже знал, кого напоминал ему Хирон Ллойд. Малютку Арчи.

Это было до того неожиданно и до того забавно, что он сел на стул возле стола и начал смеяться.

Что связывает Малютку Арчи с этим элегантным и лощеным Хироном Ллойдом?

Неудовлетворенность? Наверняка нет. Тот факт, что он чужой для страны, которой он себя посвятил? Нет, это сходство чересчур отдаленное. Это было что-то более близкое.

Теперь у него уже не было никаких сомнений. Он ощущал неповторимое чувство облегчения, как всегда, когда вспоминается имя, выпавшее из памяти.

Да, это был Малютка Арчи.

Но почему?

Что общего имеет между собой эта нелепая пара?

Жесты? Нет. Телосложение? Нет. Голос? Не в этом ли было дело?

— Тщеславие, дурак! — сказал внутренний голос.

Да, дело было в этом. Тщеславие, просто патологическое тщеславие.

Он сидел в тишине, размышляя.

Тщеславие. Первый, неотъемлемый элемент преступления, существенная черта сознания преступника.

Но при том условии, что…

Телефон возле его локтя внезапно зазвонил.

Это был Тэд. Он дошел до восемнадцатого номера и стал уже старым усталым человеком, но в его жилах течет кровь пионеров, а потому он ведет поиски дальше.

— Оставь это на минуту и пойдем куда-нибудь перекусить.

— О, у меня уже был ленч. Я взял два банана и молочный коктейль на Лесестер Сквер.

— Боже милостивый! — сказал Грант.

— Что в этом плохого?

— Крахмал, всего-навсего.

— Когда ты изможден, то пригодится и немного крахмала. Вам повезло?

— Не особенно. Если Билл поехал на север к покровителю, то это мог быть только какой-нибудь любитель, у которого есть деньги. Не кто-то такой, кто бы активно участвовал в аравийских экспедициях.

— Ага. Хорошо. Теперь я буду делать свое дело. Когда мне вам опять позвонить?

— Как только дойдешь до конца списка. Я подожду дома твоего звонка.

Грант решил съесть омлет и, пока госпожа Тинкер хлопотала на кухне, ходил по гостиной, размышляя о тщеславии и его последствиях.

Если бы только у них была какая-то зацепка. Что будет, если Тэд дойдет до конца списка и ничего не найдет? Его возвращение на работу это всего лишь вопрос дней. Грант начал подсчитывать, сколько времени займет у Тэда проверка остальных четырех отелей.

Однако прежде чем он съел половину омлета, явился Тэд собственной персоной. Раскрасневшийся и торжествующий.

— Не понимаю, как вам могло прийти в голову, что эта скучная, маленькая конура могла иметь что-то общее с Биллом, — сказал он, — но вы были правы. Именно там он и остановился.

— Что это за скучная, маленькая конура?

— «Пентленд». Почему вы о нем подумали?

— У него прекрасная репутация.

— У этого отеля?

— Некоторые англичане останавливаются в нем из поколения в поколение.

— Именно! Похоже на то!

— Так, значит, Билл остановился там. Знаешь, он мне все больше нравится.

— Да-а, — тихо сказал Тэд. Торжествующий румянец исчез с его лица. — Жаль, что вы не были знакомы с Биллом. Другого такого вам не найти.

— Сядь и выпей кофе, это нейтрализует твои молочный коктейль. Или ты предпочел бы что-нибудь покрепче?

— Нет, спасибо. Я выпью кофе. Ого, действительно это пахнет, как кофе, — добавил он с изумлением в голосе. — Билл выехал третьего. Третьего марта.

— Ты опросил его про его багаж?

— Разумеется. Сначала они совершенно не хотели этим заняться, но в конце концов достали реестр и сказали, что господин Кенрик ничего не оставлял ни в камере хранения, ни в сейфе.

— То есть он оставил багаж в камере хранения на вокзале, чтобы иметь его под рукой, когда вернется из Шотландии. Если он намеревался дальше лететь на самолете, то он оставил бы его на Юстоне, чтобы забрать по дороге в аэропорт. Если он намеревался переправиться морем, то мог отвезти его на вокзал Виктория, прежде чем поехать на Юстон. Он любит море?

— Вот именно! Он не был на этом помешан, но его манией были паромы.

— Паромы?

— Да. Должно быть, это началось тогда, когда он ребенком был в таком городе: Помпеи… Вы знаете, где это находится? — Грант кивнул головой. — И он все время провел там на пароме за один пенс.

— Это стоило полпенса.

— Ну, все одно.

— Ты думаешь, что железнодорожный паром мог бы его интересовать. Хорошо. Мы можем попробовать. Но если он боялся опоздать на встречу с тобой, то, наверное, должен был лететь на самолете. Ты узнал бы его чемоданы, если бы их увидел?

— О да. Мы вместе с Биллом жили в служебном домике. Я помогал ему собирать чемоданы. Собственно говоря, один из его чемоданов — мой, если уж об этом речь. Он просто взял оба чемодана. Он сказал, что если мы купим много вещей, то сможем купить себе новый чемодан, чтобы… — голос Тэда внезапно сломался; он укрыл лицо в чашке с кофе. Это была большая плоская чашка с розовым китайским узором. Марта Хэллард привезла Гранту целый такой сервиз из Швеции, ибо Грант любил пить кофе из больших чашек. А теперь оказалось, что они еще являются и прекрасным укрытием, чтобы прятать в них чувства.

— Видишь ли, у нас нет квитанции, чтобы их получить. А я не могу выступить официально. Однако я знаком с большинством сотрудников, служащих на больших вокзалах, а потому мы скорее всего чего-то добьемся. Твоим заданием будет показать чемоданы. Билл любил наклейки?

— Я думаю, он бы пометил свои вещи, если бы собирался их так оставить. Кстати, вам не кажется, что квитанция камеры хранения была у него в бумажнике?

— Кто-то другой мог сдать за него эти чемоданы. Например, человек, который провожал его на Юстон.

— Тот Мартэн?

— Возможно. Если Кенрик одолжил документы для этого странного маскарада, то он должен бы был их вернуть. Быть может, Мартэн намеревался приехать к нему с его чемоданами, в аэропорт или на вокзал Виктория, или куда-то, откуда Кенрик собирался выехать из Англии? Тогда он мог бы получить свои документы назад.

— Да, это бы было удобно. Может, нам поискать этого Мартэна? Дадим объявление в разделе пропавших.

— Не думаю, чтобы Мартэн поспешил отозваться, поскольку он знает, что одолжил документы для какого-то обмана, а сам остался без документов, удостоверяющих личность.

— Да. Может быть, вы правы. Во всяком случае, он не останавливался в отеле.

— Откуда ты знаешь? — в изумлении спросил Грант.

— Я просмотрел реестр, когда проверял подпись Билла.

— Ты закапываешь свой талант в ОКЭЛ, Тэд. Ты должен перейти к нам.

Однако Тэд не слушал.

— Вы не представляете, что это было за странное чувство — увидеть так внезапно почерк Билла между всеми этими чужими фамилиями. У меня просто дыхание перехватило.

Грант взял снимок «руин» в кратере и бросил его на стол.

— Вот что видел Билл, по мнению Хирона Ллойда.

Тэд с интересом посмотрел на снимок.

— Это, конечно, странно, правда? Как руины небоскребов. Знаете, до того как я увидел Аравию, я думал, что это в Соединенных Штатах придумали небоскребы. Но в некоторых из этих старых арабских городов временами можно найти Эмпайр Стэйт Билдинг, только меньших размеров. По вашему мнению, Билл видел что-то другое?

— Да. Сверху легко понять, что это кратер.

— Вы это сказали Ллойду?

— Нет. Я просто дал возможность ему говорить.

— Почему вы так не любите этого типа?

— Я не сказал, что я его не люблю.

— Вам и незачем говорить.

Грант заколебался, анализируя свои чувства.

— Я обнаружил в нем тщеславие. Я лично ощущаю отвращение к тщеславным людям, а как полицейский, я им не доверяю.

— Тщеславие — безвредный вид слабости, — сказал Тэд, снисходительно пожав плечами.

— И в этом ты как раз ошибаешься. Это совершенно губительная черта. Когда ты говоришь «тщеславие», то имеешь в виду человека, который любуется на себя в зеркале и покупает себе тряпки, чтобы вырядиться. Но это всего лишь бахвальство. Настоящее тщеславие это что-то совершенно другое. Дело здесь не в человеке, а в личности. Тщеславный говорит: «Я должен это иметь, потому что Я этого хочу». Это ужасно, потому что неизлечимо. Тщеславного человека никогда нельзя убедить, что кто-то другой чего-то стоит. Он просто не понимает того, что ему говорят. Он скорее убьет человека, чем будет пару месяцев переносить его обременительное присутствие.

— Но ведь это душевная болезнь.

— Не в понимании тщеславного. И, разумеется, не в медицинском смысле этого слова. Просто тщеславный поступает логически. Как я уже сказал, это ужасная черта. Одна из основных черт личности преступников. Преступник, настоящий преступник — это противоположность маленькому человеку, который, оказавшись в нужде, подделывает счета, или мужчине, который убивает свою жену, найдя ее в постели с любовником. Настоящие преступники отличаются друг от друга внешностью, привязанностями, умом и методами точно так же, как и остальные люди, однако у всех у них есть одна неизменная общая черта: патологическое тщеславие.

Тэд выглядел так, будто он слушал это одним ухом, а полученную информацию использовал для каких-то собственных выводов.

— Послушайте, господин Грант. Вы хотите сказать, что этому Ллойду нельзя доверять?

Грант обдумал этот вопрос.

— Хотел бы я это знать, — сказал он. — Хотел бы я это знать.

— Ну, ну! — сказал Тэд. — Это, конечно, представляет все в ином свете, не так ли?

— Сегодня утром я долго размышлял над тем, что я, может быть, уже навидался столько тщеславия у преступников, что у меня появилась замешанная на этом мания и что я сделался чересчур подозрителен. С виду Хирон Ллойд безупречен. Даже более того: он достоин восхищения. Он пользуется прекрасной репутацией, у него замечательный вкус, что означает природное чувство меры. И, уж конечно, он достиг столького, что достаточно для удовлетворения наиболее эгоистичной души.

— Но вы думаете… что, однако, что-то не так.

— Ты помнишь того человека в отеле в Мойморе, который пытался обратить тебя в свою веру?

— Угнетенная Шотландия! Маленький субъект в юбке.

— В килте, — машинально сказал Грант. — Так вот, по какой-то причине Ллойд производит на меня такое же впечатление, что и Арчи Броун. Оно нелепое, но необычайно сильное. У них тот же… — он подыскивал подходящее слово.

— Запах.

— Да. Что-то в этом роде. У них одинаковый запах.

После долгого молчания Тэд сказал:

— Господин Грант, вы все еще полагаете, что то, что случилось с Биллом, было несчастным случаем?

— Да, потому что нет ни единого намека на какие-нибудь обстоятельства, что свидетельствовали бы против этого. Однако я полностью готов к тому, чтобы не считать это несчастным случаем, если только для этого будут веские доводы. Ты умеешь мыть окна?

— Умею ли я что?

— Мыть окна.

— Должно быть, я мог бы попробовать, если бы на самом деле пришлось, — сказал Тэд, вытаращив глаза. — А в чем дело?

— Быть может, тебе придется этим заняться, прежде чем мы кончим. Идем заберем эти чемоданы. Надеюсь, в них будет информация, которая нам нужна. Я как раз вспомнил, что Билл забронировал спальное купе до Скоона за неделю.

— Быть может, его покровитель в Шотландии не мог с ним увидеться до четвертого.

— Возможно. Во всяком случае, все его документы и личные вещи будут в одном из этих чемоданов, и я надеюсь, что там будет и дневник.

— Билл не вел дневника!

— Я не имею в виду дневник, я имею в виду что-то вроде: «встреча — Джек-13.15 — навестить — Хоупсов — 19.30».

— Ах, да. Он, наверное, делал записи. В таком случае он записал бы и фамилию возможного покровителя в Лондоне. Друг мой! Может быть, это все, что нам нужно!

— Это будет все, что нам нужно. Если оно там.

Но там ничего не было.

Вообще ничего.

Они начали поиски, ощущая крылья за спиной, с наиболее очевидных мест: с Юстона, аэропорта, Виктории,

— Здравствуйте, инспектор. Чем я могу вам сегодня служить?

— Вы можете помочь моему другу из Америки.

— Да? Билет на поезд в три тридцать?

— Нет, это нам не нужно. Он хотел бы знать, не оставил ли здесь его друг свои чемоданы. Разрешите нам посмотреть. Мы не собираемся ничего трогать. Только посмотрим.

— Ну, смотреть в этой стране пока еще разрешается, господин инспектор, независимо от того, верите ли вы в такую возможность или нет. Очень прошу вас войти.

Так что они входили. Каждый раз они входили. И каждый раз ряды уложенного багажа смотрели на них пренебрежительно и отстранение. Они были такими отстраненными, какими могут быть лишь чужие вещи.

Из мест, где находка наиболее вероятна, они, растратившие свой пыл и обеспокоенные, перешли к местам, в которых чемоданы вряд ли могли быть. Они рассчитывали на дневник, на какие-то записи. Теперь Гранта удовлетворил бы и один только вид чемоданов Кенрика.

Однако их не было ни на одной из полок.

Этот факт так изумил Тэда, что Грант с трудом вытащил его из последней камеры хранения. Он все ходил вокруг заставленных полок в полном недоверия ослеплении.

— Они здесь должны быть, — говорил он. — Они должны быть здесь.

Но их не было.

Когда в подавленном настроении, исчерпав все возможности, они вышли на улицу, Тэд сказал:

— Господин инспектор, господин Грант, где еще можно оставить багаж после отъезда из отеля? Есть ли здесь такие отдельные, запирающиеся тайники?

— Только на ограниченное время. Для людей, которые хотят оставить чемоданы на пару часов, когда сами они должны что-то уладить.

— Так где же вещи Билла? Почему их нет ни в одном из этих мест?

— Не знаю. Они могут быть, например, у его девушки.

— Какой девушки?

— Не знаю. Он был молод, красив и одинок. У него мог быть действительно большой выбор.

— Да, конечно. Вы правы. Это мне кое-что напомнило. — С его лица сошло выражение потерянности и беспомощности. Он посмотрел на часы. Уже было почти что время ужина. — Я договорился с этой девушкой из молочного бара. — Он посмотрел на Гранта и слегка смешался. — Но я ее оставлю, если вы считаете, что я могу пригодиться.

Грант послал его на свидание с чувством облегчения. Все это немного напоминало прогулку с потерянным псом. Грант решил поужинать сегодня позднее и сперва навестить коллег из полиции.

Он зашел в комиссариат на Эствик-стрит, и его приветствовали той же самой фразой, которую он выслушивал весь этот день и вечер:

— Здравствуйте, инспектор, чем мы вам можем сегодня служить?

Грант хотел знать, у кого сейчас район улицы Бритт Лейн.

Участковым является постовой Байзел, номер 30. И если инспектор желает с ним увидеться, то как раз сейчас он сидит в столовой и уплетает колбасу с картошкой.

Грант нашел номер 30 сидящим за столом в дальнем углу зала. Перед ним была французская грамматика. Глядя на него, сидящего в забытьи, Грант подумал, как сильно изменилось сознание лондонского полицейского за последнюю четверть века. Он сам был примером отклонения от нормы; впрочем, этим фактом он мог воспользоваться в разных ситуациях. Постовой Байзел был темноволосым, маленьким пареньком из графства Даун, с матовым бледным лицом и медленным, тщательным произношением. Французская грамматика и тщательное произношение обещали постовому Байзелу большое будущее.

Паренек поднялся для приветствия, но Грант усадил его и сказал:

— Есть одна мелочь, которую ты мог бы для меня сделать. Я хотел бы знать, кто моет окна на Бритт Лейн, номер 5. Ты мог бы произвести небольшую разведку…

— Дом господина Ллойда? — спросил паренек. — Это делает Ричардс.

Да, да, постового Байзела ждет большое будущее. Надо иметь в виду постового Байзела.

— Откуда ты это знаешь?

— Я провожу с ним немного времени, когда совершаю обход. Он держит свою тележку с барахлом в этих бывших конюшнях немного подальше на Бритт Лейн.

Грант поблагодарил будущего надинспектора и пошел поискать Ричардса. Это был отставной солдат, неженатый, и одна нога у него была короче другой. Он держал кошку, коллекцию фарфоровых кружек и был охвачен страстью к игре в стрелки. А от этой игры был уже только шаг до небольшого тет-а-тет с Ричардсом.

Однако этот шаг отнял у Гранта почти что два часа. Но в конце концов он получил Ричардса в свое распоряжение, в уголке пивной, с кружкой пива. Он размышлял, показать ли ему свое удостоверение, что означало применить официальные средства для неофициального дела, или же отнестись к этому, как к небольшой услуге, оказанной ему ветераном, когда Ричардс неожиданно сказал:

— Вы, уважаемый, совершенно не потолстели за столько лет.

— Я вас где-то встречал? — спросил Грант, несколько обеспокоенный тем, что чье-то лицо вылетело у него из памяти.

— В Кэмберли. Так давно, что просто жутко делается. И вам незачем огорчаться, что вы меня не помните, — добавил он, — потому что я сомневаюсь, что вы меня когда-нибудь видели. Я был поваром. Вы все еще в армии?

— Нет, я полицейский.

— Без шуток! Ну, ну. Я бы сказал, что вы были верным кандидатом на пост начальника Генерального штаба Британской империи. Теперь уж я знаю, почему вы так из кожи вон лезли, чтобы оказаться со мной в этом углу. А я-то думал, что это мой способ кидать стрелки завоевал вас!

Грант рассмеялся.

— Да, я хотел бы, чтобы вы кое-что для меня сделали, но это дело вовсе не официальное. Не могли бы вы взять на завтра ученика за небольшую плату?

— Мытье каких-нибудь особенных окон? — спросил Ричардс, немного подумав.

— Бритт Лейн, номер 5.

— Ого! — сказал Ричардс. — Я бы и сам охотно заплатил за мытье этих окон.

— Почему?

— Потому что этот подонок никогда не бывает доволен. Но в этом нет никаких фокусов-покусов, не так ли?

— Ни фокусов, ни покусов. Ничто не будет ни взято из дома, ни даже сдвинуто с места. Я за это ручаюсь. Более того, я могу составить письменный договор, если это вас успокоит.

— Мне достаточно вашего слова. А у вашего человека пускай будет привилегия мытья окон господина Неженки Ллойда задарма. — Он поднял свою кружку. — Итак, за старый зоркий глаз. В какое время завтра придет этот ваш ученик?

— В десять вас устраивает?

— Скажем, в половине одиннадцатого. Ваша пассия выходит из дому чаще всего около одиннадцати.

— Вы очень предусмотрительны.

— Я сделаю свою работу раньше и жду его у себя, Бритт Мьюз, номер 3, в половине одиннадцатого.

Не было смысла повторно звонить Тэду Каллену в этот вечер, так что Грант оставил для него записку в «Вестморленде» с просьбой, чтобы тот пришел к нему на квартиру сразу после завтрака.

Потом он наконец поужинал и с удовольствием пошел спать. Когда он погружался в сон, внезапно заговорил голос:

— Потому что он знал, что писать не на чем.

— Что? — спросил он, проснувшись. — Кто знал?

— Ллойд.

— Он сказал это, потому что был потрясен.

— Это скорее выглядело, как изумление.

— Он был изумлен, потому что знал, что у Кенрика не было на чем писать.

Грант лежал, думая об этом до тех пор, пока не заснул.

Глава XIII

Тэд пришел, необычайно опрятный и блестящий, прежде чем Грант кончил завтракать. Однако он был озабочен, и Гранту пришлось очень постараться, чтобы вывести его из огорченного настроения («Господин Грант, у меня такое чувство, что я бросил вас в самый разгар сражения»), прежде чем тот снова стал на что-то пригоден. В конце концов он просветлел, когда узнал, что на этот день есть конкретные планы.

— Это означает, что вы это говорили серьезно насчет мытья окон? Я думал, что это всего лишь… что-то вроде метафоры. Как говорится: «Придется жить торговлей спичками, если так пойдет дальше». Почему я должен мыть окна у Ллойда?

— Потому что это единственный честный способ, чтобы попасть в этот дом. Мои коллеги могут тебя обвинить, что ты не имеешь права снимать показания с газового счетчика или проверять электроприборы или телефон. Однако им придется признать, что ты занимаешься мытьем окон и что ты делаешь эту работу легально. Ричардс, твой шеф на сегодня, утверждает, что Ллойд почти что каждый день выходит из дому около одиннадцати, и он тебя туда возьмет, как только уйдет Ллойд. Разумеется, Ричардс тоже будет там и будет работать с тобой. Он тебя представит как своего помощника, который учится профессии. Таким образом, тебя впустят без подозрений, а после оставят одного.

— Итак, меня оставят одного, а дальше…

— На письменном столе в большой комнате, занимающей почти весь второй этаж, лежит журнал. Такой большой, очень дорогой предмет в красной коже. Этот стол не закрывается и стоит напротив среднего окна.

— И?

— Я хочу знать записи Ллойда на третье и четвертое марта.

— Вы думаете, что он, возможно, ехал на этом поезде, да?

— Так или иначе, я бы хотел быть уверенным, что не ехал. Когда я буду знать, какие встречи он запланировал, я очень легко смогу установить, состоялись они или нет.

— О'кей. Это совсем просто. Я рад мытью окон. Я всегда размышлял, чем бы мог заниматься, когда буду слишком стар для того, чтобы летать. Я вполне успешно смогу мыть окна или хотя бы в них заглядывать.

Он ушел в радостном настроении и, по всей видимости, уже забыл о том, что полчаса назад он чувствовал себя «хуже, чем червяк в грязи». Грант же начал искать в памяти каких-нибудь знакомых, которые также могли быть знакомы с Ллойдом. Он вспомнил, что еще не позвонил Марте Хэллард, чтобы сказать ей, что он уже вернулся в Лондон. Быть может, еще было слишком рано, он мог разбудить ее, но он решил рискнуть.

— Ах нет, — сказала Марта, — ты вовсе не разбудил меня. У меня сейчас разгар завтрака, и я поглощаю ежедневную порцию новостей. Я каждый день обещаю себе, что больше никогда не прочитаю ни одной газеты, и каждое утро эта кошмарная вещь лежит и ждет, когда ее откроют, и каждое утро я ее открываю. Это плохо действует на мои пищеварительные соки, закупоривает артерии, а косметика ценой в пять гиней с шорохом опадает с моего лица. Однако я вынуждена каждый день отравлять себя снова. Как твое здоровье, дорогой? Ты чувствуешь себя лучше?

Она выслушала его ответ, не прерывая его. Одной из наиболее очаровательных черт Марты была ее способность слушать. У большинства ее подружек тишина означала, что они как раз готовят следующую речь и только ждут подходящего момента, чтобы произнести ее.

— Поужинай сегодня со мной. Я буду одна, — сказала она, когда услыхала о Клюне и о том, что он восстановил здоровье.

— Давай отложим это на начало следующей недели, хорошо? Как дела с твоей пьесой?

— Что там, дорогой, дела бы были гораздо лучше, если бы Ронни на сцене иногда говорил со мной, вместо того чтобы обращаться к публике. Он утверждает, что это подчеркивает отчужденность персонажа. Он просто влезает на рампу и позволяет первым рядам считать его ресницы. Однако я лично считаю, что это просто похмелье от мюзиклов.

Они немного поговорили о Ронни и о пьесе, а потом Грант спросил:

— Да, кстати, не знакома ли ты случайно с Хироном Ллойдом?

— С этим специалистом по Аравии? Трудно сказать, что знакома. Скорее нет. Но, как мне кажется, он почти такой же пройдоха, как и Ронни.

— Как это?

— Рори, мой племянник, помешался на теме экспедиций в Аравию, хотя я не могу представить, зачем кому-то может захотеться ехать в Аравию: пыль и куча старья. Во всяком случае, Рори хотел поехать с Хироном Ллойдом, но, по всей видимости, Хирон Ллойд путешествует только с арабами. Рори, этот милый ребенок, говорит, что это потому, что Ллойд более араб, чем любой шейх. Однако я лично считаю — будучи существом примитивным, шельмой и бездельницей — что он просто-напросто страдает тем же самым недугом, что и Ронни, и хочет забрать себе всю сцену.

— Что теперь поделывает Рори? — спросил Грант, оставляя тему Хирона Ллойда.

— Ах, он в Аравии. Его взял кое-кто другой. Кинси-Хеуит. Рори не даст так легко утереть себе нос. Вторник тебе подходит? Я имею в виду этот ужин.

Да, вторник ему подходит. Пока придет вторник, он уже будет на работе, а дело Билла Кенрика, который приехал в Англию, зачарованный Аравией, и умер как Шарль Мартэн в поезде, едущем в Шотландию, придется отложить в сторону. Ему оставалось всего лишь несколько дней.

Он пошел в парикмахерскую, чтобы поразмышлять в этой расслабляющей и гипнотизирующей обстановке, не прозевали ли они чего-нибудь. Тэд Каллен был на ленче со своим шефом. «Ричардс ничего за это не возьмет, — сказал он Тэду, — а потому пригласи его куда-нибудь на ленч, накорми по-королевски, а я за это заплачу».

«Я возьму его, угощу как следует, и мне будет очень приятно, — сказал Тэд, — но черт бы меня побрал, если я вам позволю за это платить. Билл Кенрик был моим приятелем, а не вашим».

Грант погрузился в теплую, ароматную атмосферу парикмахерской и пытался придумать, что еще могли бы они сделать, чтобы отыскать чемоданы Билла Кенрика. Но именно Тэд, когда вернулся, представил конкретное предложение.

— Почему бы нам, — сказал Тэд, — не поискать эту девушку при помощи объявления?

— Какую девушку?

— Ту девушку, у которой его багаж. У нее нет причины скрываться, если только она не воспользовалась содержимым чемоданов, что тоже случается. Однако у Билла на это слишком наметанный глаз… вернее, был. Почему бы не написать большими буквами: БИЛЛ КЕНРИК, чтобы бросалось в глаза. Вы усекаете? А потом просто: «Друг пусть позвонит по такому-то номеру». Что-нибудь мешает так сделать?

Нет, Грант не видел ничего, что бы мешало так сделать, однако его взгляд уже был прикован к листку бумаги, который Тэд доставал из кармана.

— Ты нашел журнал?

— Ну, да. Было достаточно лишь наклониться и переписать. Кажется, этому типу совершенно нечего делать. Это самый скучный список занятий, какой только есть под солнцем, если не считать тюремного распорядка. Ничего интересного от начала до конца. И в конце концов для нас тоже ничего хорошего.

— Ничего хорошего?

— Кажется, он был занят. Написать мне это объявление в газеты?

— Да, напиши. На письменном столе лежит бумага.

— В какие газеты мы это пошлем?

— Напиши шесть раз, а адресовать мы можем потом.

Он посмотрел на записи в журнале Ллойда, которые Тэд переписал своим детским почерком. Записи на третье и четвертое марта. Когда он читал их, вся абсурдность его подозрений стала ему ясна. Неужели его сознание все еще было болезненным сознанием больного человека? Как вообще он мог когда-нибудь вообразить, что что-то могло толкнуть Хирона Ллойда на убийство? Потому что именно это он подозревал. Что каким-то образом, понять который они не могли, Ллойд был ответственен за смерть Кенрика.

Он посмотрел на не возбуждающие сомнений записи и подумал, что даже если бы было доказано, что Ллойд не явился на какую-нибудь из этих встреч, то никто не придавал бы этой недобросовестности большего значения, чем следовало: Ллойд мог просто плохо себя почувствовать или передумать. Вечером третьего он был на ужине. «Общество покорителей», «Нормандия», 19.15, так звучала запись. На следующее утро в 9.30 должна была прийти съемочная группа «Магазин Патэ» и снять что-то там для их сериала «Знаменитости в домашней тишине». Казалось, что Хирон Ллойд был озабочен более важными вещами, чем занятие незнакомым летчиком, который настаивал, что он видел руины в песках Аравии.

— Но он спросил «на чем?», — заговорил голос.

— Ничего особенного. Он сказал «на чем». Хорошо бы получалось, если бы стали судить на основании любого неосторожного высказывания.

Комиссар когда-то сказал ему: «Вы обладаете наиболее ценным в нашей профессии достоинством, а именно интуицией. Однако не дайте ей завоевать вас. Не дайте воображению завладеть вами. Пускай оно будет вашим слугой».

Ему угрожало то, что его интуиция всецело подчинит его себе. Он должен держать себя в руках.

Он вернулся к тому, с чего начал. Обратно в компанию Билла Кенрика. От безумного воображения обратно к фактам. К основательным, голым и бескомпромиссным фактам.

Он посмотрел на Тэда, который, уставив нос в бумагу, следовал им за пером, которым водил по бумаге, подобно тому, как терьер вынюхивает следы паука, ползущего по полу.

— Как твоя красотка из молочного бара?

— О, она замечательна, замечательна, — рассеянно сказал Тэд, не отрывая глаз от своей работы.

— Ты еще с нею встретишься?

— Уу-гу. Встречаюсь с ней сегодня вечером.

— Думаешь, что это знакомство надолго?

— Возможно, — сказал Тэд, а потом, когда этот необычный интерес дошел до его сознания, поднял глаза и спросил: — А это зачем нужно?

— Я думаю покинуть тебя на несколько дней и хотел бы быть уверен, что ты не будешь скучать, когда останешься один.

— Ах, нет. Я прекрасно управлюсь. Я думаю, вам уже пора сделать перерыв и заняться собственными делами. Вы и так уже сделали слишком много.

— Я не делаю никакого перерыва. Я собираюсь полететь на встречу с родственниками Шарля Мартэна.

— С родственниками?

— С его семьей. Они живут под Марселем.

Лицо Тэда, которое мгновенье назад напоминало лицо заблудившегося ребенка, снова оживилось.

— Что вы ожидаете от них услышать?

— Ничего не ожидаю. Я просто начинаю с другого конца. С Биллом Кенриком мы зашли в тупик, разве что эта его гипотетическая девушка ответит на объявление, а это будет самое раннее, через два дня, так что мы попробуем со стороны Шарля Мартэна и посмотрим, что это нам даст.

— Замечательно. А может быть, мне поехать с вами?

— Нет, Тэд. Я думаю, что будет лучше, если ты посидишь здесь и примешь на себя верховное командование над прессой. Ты проверишь, все ли объявления напечатаны, и будешь собирать ответы.

— Вы шеф, — сказал Тэд с апатией в голосе. — Но я бы так хотел увидеть Марсель.

— Он совсем не такой, каким ты его себе представляешь, — сказал Грант.

— Откуда вы знаете, каким я его себе представляю?

— Я могу догадаться.

— Ну, ладно. В конце концов я могу сидеть в баре и смотреть на Дафн. Что за смешные имена у девушек в этой стране. В баре сквозняк, но зато я могу подсчитать, сколько раз люди говорят «спасибо», когда обслуживают других людей.

— Если ты ищешь несправедливости, то на Лесестер-сквер ты найдешь ее столько же, сколько и на Каннебьер.

— Возможно, но я хотел бы, чтобы в этой несправедливости было немного о-ля-ля.

— Разве у Дафн этого нет?

— Дафн немного тю-тю-тю. У меня есть ужасное подозрение, что она носит шерстяные панталоны.

— Поскольку сейчас апрель, то в молочном баре на Лесестер-сквер она наверняка вынуждена их носить. Она выглядит симпатичной девушкой.

— Ах, она замечательна. Но не сидите там слишком долго, потому что иначе во мне проснется лев, и я сяду на первый же самолет в Марсель, чтобы к вам присоединиться. Когда вы собираетесь ехать?

— Завтра утром, если достану билет. Подвинься, чтобы я мог дотянуться до телефона. Если мне удастся попасть на самолет рано утром, то, если повезет, я смогу вернуться послезавтра. Если же нет, то, самое позднее, в пятницу. Как у вас пошло с Ричардом?

— О, это прекрасный приятель. Но я немного разочарован.

— Чем?

— Возможностями этой профессии.

— Разве это не доходно?

— Если речь идет о заработке, то, может быть, и доходно. Но, можете мне поверить, все, что видно с другой стороны окна, это собственное отражение на стекле. Как называются те газеты, в которые вы хотите послать объявление?

Грант дал ему названия шести газет с самым большим тиражом и отправил его с пожеланиями, чтобы он проводил время так, как хочет, прежде чем они снова увидятся.

— Я действительно хотел бы с вами поехать, — выходя, еще раз сказал Тэд, и Грант задумался, что более абсурдно: представлять себе юг Франци как большую малину или как нежную мимозу. Потому что именно этим Марсель был для Гранта.

— Франция! — сказала госпожа Тинкер. — И это когда вы только что вернулись из-за границы!

— Может быть, Шотландия это и заграница, но юг Франции это всего лишь продолжение Англии.

— Я слыхала, что это очень дорогостоящее продолжение. Разорительное. Когда вы планируете вернуться? Я купила для вас у Кэрри замечательного цыпленка.

— Надеюсь, что послезавтра. Самое позднее, в пятницу.

— Ага, тогда он не испортится. Вы не хотели бы, чтобы в таком случае я пришла сюда завтра пораньше?

— Думаю, я уйду до того, как ты придешь. Так что завтра ты можешь встать позже.

— Тинкеру это не понравится, ой, не понравится. Но я управлюсь с покупками до того, как прийти. Так что, будьте осторожны, следите за собой и не переутомляйтесь. Чтобы после вашего возвращения вы не выглядели хуже, чем тогда, когда вы уезжали в Шотландию. Надеюсь, вам будет сопутствовать прекрасная погода.

«На самом деле, прекрасная», — подумал Грант на следующее утро, глядя на панораму Франции. С этой высоты, в это хрустальное утро она выглядела, как украшенная бриллиантами мозаика, обрамленная лазуритом моря. Совсем как произведение Фаберже.[9] Ничего удивительного, что у летчиков в общем-то равнодушное отношение к миру. Что общего имеет мир — его литература, музыка, философия или история — с человеком, который каждый день видит этот мир таким, какой он есть на самом деле: частицей абсурда, сделанного Фаберже?

Вблизи Марсель не был похож на произведение ювелира. Это был обыкновенный, шумный и суетливый город, наполненный нетерпеливыми гудками такси и запахом тухлого кофе. Однако светило солнце, полосатые тенты слегка трепетали под ветром, дующим со Средиземного моря, и мимозы в расточительном количестве демонстрировали свою бледную и драгоценную желтизну. Он считал, что эта картина идеально гармонировала с серо-красными сочетаниями Лондона. Если бы он когда-нибудь разбогател, то он заказал бы одному из самых лучших на свете художников написать для него два полотна: на одном было бы къяроскуро[10] Лондона, а на другом — яркий, решительный блеск Марселя. Или, может быть, это должны были бы сделать два художника. Тот, кто смог бы передать образ Лондона в серый апрельский день, был бы не в состоянии изобразить Марсель в весенний полдень.

Однако он перестал думать о художниках, и в кем погасло всякое желание видеть Марсель, яркий и сверкающий, когда он узнал, что семья Мартэн покинула свой пригород всего лишь неделю назад и уехала в неизвестном направлении. То есть неизвестном для соседей. Прежде чем он с помощью местных властей открыл, что «неизвестное направление» означало всего лишь Тулон, он потерял массу ценного времени. Еще больше времени он потратил на поездку в Тулон и на поиски Мартэнов в людском муравейнике.

В конце концов он их отыскал и выслушал то, что они могли сказать, хотя этого было и немного. Шарль был «плохим мальчиком», — говорили они со всей предубежденностью французов по отношению к тому, кто отрекся от самого главного французского бога: Семьи, которой они поклоняются, как идолу. Он всегда был непослушным и упрямым субъектом, и еще он был (преступление из преступлений во французском понимании) ленив. Совершенно ленив. Он уехал пять лет назад из-за неприятностей с одной девушкой — нет, нет, он всего-навсего пырнул ее ножом — и не потрудился потом им написать. Все эти годы они не получали от него никаких известий, с тем лишь единственным исключением, что каких-нибудь три года назад один приятель наткнулся на него в Порт-Саиде. Этот приятель сказал, что Шарль занимается нелегальной торговлей подержанными автомобилями. Он покупал хлам, немного его подправлял и после его продавал. Он был очень хорошим механиком, он мог бы наладить неплохое дело. У него мог бы быть собственный гараж с рабочими, если бы он не был так ленив. Совершенно ленив. Его лень похожа была на болезнь. О нем больше ничего не было слышно вплоть до того времени, когда их попросили опознать труп.

Грант спросил, нет ли у них фотографии Шарля.

Да, у них есть несколько фотографий, но, разумеется, это старые снимки, в то время он был гораздо моложе.

Ему показали фотографии, и Грант понял, почему на снимке мертвого Билла Кенрика семья узнала Шарля Мартэна. Худой, темноволосый мужчина с четко прорисованными бровями, впалыми щеками и прямыми темными волосами был похож на другого молодого человека в ту минуту, когда вместе с жизнью угасла его личность. По правде говоря, они отличались даже цветом глаз. Ну, что ж, отец Мартэна получает сообщение: ваш сын умер в результате несчастного случая. Очень прошу вас подтвердить его личность. Безутешному отцу показывают бумаги и вещи умершего сына и просят их опознать. Отец воспринимает то, что он видит, а видит он то, что ожидает увидеть. Ему в голову не может прийти вопрос: у того человека были голубые глаза или карие?

В свою очередь, Грант подвергся допросу. Семья Мартэна выпытывала у него, почему он интересуется Шарлем? Может быть, Шарль, несмотря ни на что, оставил какие-нибудь деньги? Может быть, Грант ищет законных наследников?

Нет, Грант хотел найти Шарля, потому что его просил об этом друг Шарля, который был с ним знаком по побережью Персидского залива. Нет, он не знает, чего хочет этот друг. Он думает, что речь шла о каком-то предложении будущей совместной работы.

Согласно мнению, выраженному семьей Мартэна, этому другу повезло, если не дошло до этой совместной работы.

Его угостили арманьяком, кофе и маленькими пирожными с кристалликами сахара сверху и пригласили зайти к ним, когда он опять будет в Тулоне.

Уходя, он спросил, нет ли у них каких-нибудь бумаг сына. Они сказали, что только личные: его письма. По поводу официальных документов никто их не беспокоил. Несомненно, они все еще были у марсельской полиции, которая первая с ними связалась, когда произошел этот несчастный случай.

Грант потерял еще немного времени, чтобы подружиться с сотрудниками марсельской полиции. Он показал им свое удостоверение и попросил одолжить ему документы. Он выпил стаканчик сока и подписал расписку. После этого в пятницу после полудня он сел на самолет в Лондон.

У него еще было два дня. А точнее, один день и воскресенье.

Когда он летел над Францией, она все еще была мозаикой из драгоценных камней. Но Великобритания совершенно исчезла. Кроме знакомых очертаний побережья Западной Европы, не существовало ничего, лишь океан тумана. Земля без знакомого очертания этого уникального острова выглядела очень странно и незавершенно. Допустим, что этого острова никогда и не было — насколько иной выглядела бы тогда история мира. Это было захватывающее размышление. Америка — целиком испанская, как можно предполагать. Французская Индия. Голландская Южная Африка, управляемая фанатичной Церковью. А Австралия? Кто бы открыл и колонизовал Австралию? Голландцы из Южной Африки или испанцы из Америки?

Они погрузились в океан туч, и через секунду Грант опять отыскал Великобританию. Очень грязное и заурядное место для страны, которая изменила историю мира. Непрерывно моросящий дождь капал на эту страну и на ее жителей. Лондон был акварелью, написанной всеми оттенками серого с пятнышками киновари в местах, где отекающие водой автобусы ныряли в туман.

В отделе дактилоскопии все огни были зажжены, хотя еще было светло. А Картрайт сидел именно так, как Грант его видел в последний раз — как он всегда его видел, — с недопитой чашкой холодного чая возле локтя и с блюдечком, полным окурков.

— Могу ли я сослужить тебе какую-нибудь службу в этот прекрасный весенний день? — спросил Картрайт.

— Да. Есть одна вещь, которую я бы очень хотел знать. Ты когда-нибудь выпил вторую половину чашки чая?

Картрайт задумался над этим.

— По правде говоря, не знаю… Берил обычно забирает у меня чашку и наполняет опять. Какие-нибудь новые отпечатки? Или же это дружеский визит?

— Это кое-что новенькое. В понедельник тебе придется работать для меня, а потому не поддавайся своему желанию услужить. — Он положил на стол документы Шарля Мартэна. — Когда ты сможешь это для меня сделать?

— Что это? Французское удостоверение личности. Во что ты влезаешь… А может быть, ты хочешь это придержать для себя?

— Я еще раз ставлю на лошадь, называемую интуицией. Когда все выяснится, то я тебе расскажу. Я заберу отпечатки завтра утром.

Он посмотрел на часы и решил, что если Тэд Каллен «выбирается» вечером с Дафн или с каким-нибудь другим существом женского пола, то, должно быть, в эту минуту он как раз наряжается у себя в номере. Грант покинул Картрайта и пошел к телефону, что был в том месте, где никто не мог его слышать.

— Оо-го! — весело крикнул Тэд, когда услыхал голос Гранта. — Откуда вы говорите? Вы уже вернулись?

— Да, вернулся. Я в Лондоне. Послушай, Тэд. Ты говоришь, что ты никогда не знал никого по имени Шарль Мартэн. Но не мог ли ты его знать под другой фамилией? Не был ли ты знаком с очень хорошим механиком, спецом по автомобилям, который был французом и был немного похож на Билла?

Тэд задумался.

— Не думаю, чтобы я был знаком с каким-нибудь механиком французом. Я знавал механика шведа и механика грека, но ни один из них нисколько не был похож на Билла. А в чем дело?

— Так вот, Мартэн работал на Ближнем Востоке. И не исключено, что Билл получил от него эти документы еще до того, как приехал в Англию. Впрочем, Мартэн мог их продать. Он был… есть, ибо, возможно, он жив, очень ленив и, наверное, часто на мели. Там, где никто особо не заботится о рекомендациях, он мог попытаться обратить эти документы в деньги.

— Да, мог. Чужие документы там обычно стоят больше, чем собственные. Но почему именно Биллу понадобилось бы их покупать? Билл не проворачивал никаких левых дел.

— Может быть, потому, что он был немного похож на Мартэна. Не знаю. Во всяком случае, ты не натыкался на Ближнем Востоке на кого-то такого, как Мартэн?

— Нет, никогда. Что вы узнали у Мартэнов? Это хотя бы стоило свеч?

— Боюсь, что нет. Они показали мне фотографию. Мертвый Кенрик действительно был похож на Мартэна. Но это мы уже знали. А кроме того, я узнал, что он поехал на Восток. Кто-нибудь ответил на объявление?

— Пятеро.

— Пятеро?

— Все это типы по имени Билл Кенрик.

— Они спрашивали, есть ли для них известия.

— Угадали.

— И ни слова от кого-то, кто с ним был знаком?

— Ни мур-мур. И от Шарля Мартэна тоже ничего, как видно. Мы утонули, правда?

— Ну-у, скажем, насквозь промокли. Нам осталась одна вещь.

— Да? Что это?

— Время. У нас еще сорок восемь часов.

— Господин Грант, вы оптимист.

— Мне приходится им быть по профессии, — сказал Грант, однако чувствовал себя не слишком-то хорошо. Он устал и хотел спать. Еще немного, и он будет жалеть, что когда-либо услышал о Билле Кенрике, что он не прошел по коридору поезда в Скооне на десять секунд позднее. Через десять секунд Джогурт сообразил бы, что пассажир мертв, закрыл бы дверь и пошел за помощью. А он, Грант, сошел бы на платформу, не зная о том, что когда-либо существовал молодой человек по фамилии Кенрик. Он не знал бы, что кто-то умер в поезде. Он поехал бы с Томми в направлении холмов, и ни одно слово о поющих песках не потревожило бы его отпуск. Он спокойно ловил бы рыбу и спокойно дожидался бы конца отпуска. Однако, быть может, этого спокойствия было бы слишком много? Слишком много размышлений о себе и о своих страданиях, вплоть до безумия. Слишком много времени для зондирования состояния своего сознания и души.

Нет, разумеется, его не огорчало то, что он услышал о Билле Кенрике. Он должник Билла Кенрика до тех пор, пока он жив, и даже если бы ему пришлось заниматься этим до конца жизни, он наконец откроет, почему Билл стал Шарлем Мартэном. Лишь бы только ему успеть управиться с этим делом, пока его не завалят обязанностями, ожидающими в понедельник.

Он спросил, как поживает Дафн, и Тэд ответил, что она имеет небывалое преимущество перед любой другой девушкой: она удовлетворяется чем попало. Если ей даешь букетик фиалок, то она радуется им так, как другие девушки радуются орхидеям. Тэд был совершенно уверен, что она никогда не слыхала об орхидеях, а он лично не собирается ее просвещать насчет этого.

— Похоже, что она домоседка. Будь осторожен, Тэд, а то она еще поедет с тобой на Ближний Восток.

— Пока я в здравом рассудке, то нет. Ни одна женщина не поедет со мной на Восток. Ни одна сладенькая хозяюшка не будет вертеться по нашему домику. То есть по моему домику… — голос его погас.

Разговор прервался, и Грант обещал позвонить, как только у него будет какое-нибудь известие или идея, чтобы ее обдумать.

Он вышел во влажный туман, купил дневную газету и поймал такси, чтобы ехать домой. Этой газетой был «Сигнал». Вид знакомого названия заставил его погрузиться в воспоминание о том завтраке, четыре недели назад. Он снова подумал, как неизменны заголовки. Правительственный кризис, труп блондинки в Майда Вейл, таможенные нарушения, ограбление, приезд американского актера, уличное происшествие. Даже заголовок «Авиакатастрофа в Альпах» был достаточно зауряден, чтобы получить статус неизменности.

«Вчера вечером жители горных лугов у Шамони увидели, как на ледяной вершине Монблана вспыхнул сноп огня…»

Стиль «Сигнала» тоже был неизменен.

Единственное, что ждало его на Тенби Корт 19, было письмо от Пата:

Дорогой Алан, говорят, что надо делать паля, но я думаю, что паля это ерунда, это ни к чему, это мушка, которую я для тебя сделал, она не была готова до твоего отъезда, она может быть не хороша для этих английских рек но все равно лучше ее сохрани твой любящий кузен Патрик.

Это произведение Пата очень развеселило Гранта. Во время обеда он анализировал бережливое построение письма: отсутствие заглавных букв и полей. Он осмотрел приложенную мушку. Она была еще более необычна, чем та, которую ему одолжили в Клюне. Он решил, что воспользуется ею на реке Северн в такой день, когда рыба будет клевать даже на кусок резины от грелки, а потом он напишет Пату, что мушка Рэнкина одержала большую победу.

Типичная шотландская косность, которая проявилась в словах насчет «этих английских рек», пробудила в нем мысль, что Лора должна, не мешкая, послать Пата в английскую школу. Черта «шотландскости» была необычайно концентрированной эссенцией и неизменно должна быть разбавлена. Как составляющее она была замечательна; в чистом же состоянии — отвратительна, как аммиак.

Он приколол мушку к календарю, стоящему на письменном столе, чтобы она постоянно радовала глаз успехами Пата и согревала теплом искреннего чувства. Потом он с облегчением переоделся в пижаму и халат. По крайней мере от пребывания в городе во время отпуска было одно утешение: он мог переодеться в халат и опереть ноги о камин в совершенной уверенности, что ни один телефон из Уайтхолла 1212[11] не помешает его отдыху.

Однако он не держал своих ног на камине даже в течение двадцати минут, когда Уайтхолл 1212 уже был на линии.

Звонил Картрайт.

— Хорошо ли я тебя понял, что ты поставил на свою интуицию?

— Да. А в чем дело?

— Я ничего об этом не знаю, но у меня такое впечатление, что твоя лошадь выиграла, — сказал Картрайт. Потом он прибавил бархатным и сладким голосом: «Спокойной вам ночи», — и положил трубку.

— Эй! — крикнул Грант, ударяя по клавишам телефона. — Эй!

Но разговор был окончен. Дозваниваться до него в этот вечер не имело смысла. Этот симпатичный эпизод был реваншем Картрайта, платой, которую он взимал за дармовую работу.

Грант вернулся к своему Реньону, но уже не мог сосредоточить внимание на личности судьи Генри Г. Блейка. Проклятый Картрайт и его шуточки. С самого утра надо будет пойти в Скотленд-Ярд.

Но утром он вообще забыл о Картрайте.

Утро началось так, как начиналось обычно, звоном фарфора и голосом госпожи Тинкер, вносящей утренний чай. Это было вступление к четырем прекрасным минутам, во время которых он еще мог лежать, пребывая более во сне, чем наяву, и ждать, пока чай немного остынет. В связи с этим голос госпожи Тинкер добирался до него как из туннеля, который, правда, вел к жизни и дневному свету, но вступать в него еще было незачем.

— Нет, вы только послушайте, — говорил голос госпожи Тинкер, по всей видимости комментирующей непрерывный стук дождя. — Льет как из ведра, будто в небе появилась дырка. Должно быть, нашли Шангри-ла. На сегодня мне хватило бы открытия Шангри-ла.

Это слово вращалось в его сонном разуме, как водоросль в ленивой воде. Шангри-ла. Как это усыпляюще. Шангри-ла. Как из романа или из фильма. Какой-то первобытный Эдем. Отделенный от всего мира.

— Из того, что пишут в газете, видно, что у них там никогда нет дождя.

— Где? — спросил он, чтобы показать, что он не спит.

— В Аравии, должно быть.

Он услыхал, как закрылась дверь. Он погрузился глубже под поверхность материального мира, чтобы насладиться этими четырьмя минутами. Аравия. Аравия. Тоже усыпляюще. Открыли Шангри-ла в Аравии. Открыли…

Аравия!

Он внезапно вырвался из-под спутанных одеял и схватил газету. «Кларион» первый попался ему в руки, ибо как раз заголовки из «Клариона» составляли ежедневную дозу чтения госпожи Тинкер.

Ему не пришлось искать. Это был самый лучший материал для первой полосы из всех, которые были у газет со времен Криппена.[12]

«ШАНГРИ-ЛА ДЕЙСТВИТЕЛЬНО СУЩЕСТВУЕТ. СЕНСАЦИОННОЕ ОТКРЫТИЕ. ИСТОРИЧЕСКАЯ НАХОДКА В АРАВИИ».

Он скользнул взглядом по истерически возбужденным колонкам и с нетерпением отбросил газету, предпочтя более достойную доверия — «Морнинг Ньюз». Однако «Морнинг Ньюз» проявляла почти что такое же возбуждение, что и «Кларион». «КИНСИ-ХЕУИТ СОВЕРШАЕТ ВЕЛИКОЕ ОТКРЫТИЕ, — сообщала «Морнинг Ньюз». — СЕНСАЦИОННЫЕ ИЗВЕСТИЯ В АРАВИИ».

«С большой гордостью мы публикуем телеграмму нашего корреспондента Пола Кинси-Хеуита. Как убедятся наши читатели, его открытие было подтверждено тремя самолетами британских ВВС, которые после прибытия господина Кинси-Хеуита в Мукалли были посланы с целью установить местоположение открытого места».

Перед этим «Морнинг Ньюз» заключила контракт с Кинси-Хеуитом на серию статей о его путешествии в Аравию, и теперь газета несла какой-то бред на тему своего нежданного счастья.

Он пропустил похвальные гимны, которые «Морнинг Ньюз» пела в свою честь, и перешел к намного более трезвой прозе, автором которой был победоносный исследователь.

«Мы были в Руб аль-Хали с научными целями… в наши головы не приходила мысль о исследовании следов цивилизации в облике фактов или легенд… хорошо исследованная страна… обнаженные горы… на которые никто не осмеливался взбираться… потерей времени в дороге между одним колодцем и следующим… в стране, где вода решает вопрос о жизни и смерти, никто не отклоняется от дороги, чтобы взбираться на высокие вершины… внимание привлек самолет, который прилетал два раза в течение пяти дней и некоторое время кружил низко над горами… нам пришло в голову, что авиакатастрофа… возможная помощь… совещание. Рори Хэллард и я отправились на поиски, в то время как Дауд пошел к источнику в Зарубе за новым запасом воды… не было видно никакого входа… стены, как в Гар Куар… сдаемся… Рори… тропинку, ступить на которую не решился бы даже козел… в два часа до вершины… долину удивительной красоты… зелень потрясающа… вроде тамариска… архитектура больше напоминает Грецию, чем Аравию… колоннады… светлокожие, персидского типа, с большими глазами… с врожденным обаянием и стройным телосложением… очень дружески настроены… чрезвычайно возбуждены появлением самолета, который скорее всего они приняли за какую-то птицу… мощеные площади и улицы… удивительно похоже на столицу… изоляция, причина которой не в трудности пути через горы, а в отсутствии животных для транспортировки воды… пустыню без этого перейти невозможно… в положении маленького островка в океане пустыни… так же не имеющие представления о том, что находится за пустыней или как далеко она простирается, как древние не имели понятия о том, что находится за Атлантическим океаном… традиция уничтожения… языковые трудности… это предположение, сделанное скорее на основании жестикуляции… террасовые поля… обезьяний бог из камня… Вабар… взрыв вулкана… Вабар… Вабар…»

В «Морнинг Ньюз» была помещена подробная контурная карта Аравии с крестиками в соответствующем месте.

Грант лежал и смотрел на нее.

Так, значит, именно это видел Билл Кенрик.

Он выбрался из взбесившегося сердца урагана, из бушующего песка, из темноты и увидел зеленую обитаемую долину, лежащую между скал. Нечего удивляться, что после возвращения он выглядел, как «потрясенный», как если бы он «все еще был там». Он сам до конца в это не верил. Он возвращался на поиски, чтобы найти, а потом, чтобы посмотреть на это место, которого не было ни на одной карте. Это… это… было его Раем.

Об этом он написал на полях дневной газеты.

Именно поэтому он приехал в Англию, чтобы…

К Хирону Ллойду, чтобы…

К Хирону Ллойду!

Он отбросил газету и выпрыгнул из постели.

— Тинк! — крикнул он, открывая воду в ванной. — К черту завтрак! Дай мне немного кофе.

— Но вы не можете выходить с самого утра всего лишь после чашки…

— Не возражай! Дай мне немного кофе!

Вода гудела в ванной. Лжец. Проклятый, лощеный, безжалостный, подлый лжец! Тщеславный, подлый убийца и лжец. Как он это сделал?

Ей-Богу, его повесят за это!

— На основании каких доказательств? — любезно спросил его внутренний голос.

— Заткнись! Я найду доказательства, даже если бы мне пришлось открыть с этой целью целый новый континент! «Бедняга, бедняга!» — так говорил этот подонок Ллойд о несчастном Кенрике. Боже милостивый, я, наверное, сам повешусь, если не смогу как-нибудь убить его.

— Спокойно, спокойно. Это не совсем подходящее настроение для допроса подозреваемого.

— Я не буду допрашивать никакого подозреваемого, пошел ты к черту со своей полицейской башкой. Я пойду сказать Хирону Ллойду то, что я о нем думаю. А потом я могу уже и не быть офицером полиции.

— Ты не можешь избить шестидесятилетнего человека.

— Я не собираюсь его избивать. Я собираюсь почти что его убить. Правила избиения или неизбиения здесь ни при чем.

— Быть может, он достоин, чтобы его повесили, но он недостоин того, чтобы из-за него тебе пришлось подавать рапорт об отставке.

— Он сказал: «я решил, что он замечателен», — любезно и покровительственно. Подонок. Лощеный, тщеславный подонок-убийца. Этот…

Из глубин своего опыта он извлекал необходимые слова, но бешенство все еще пожирало его, как огонь.

Он выскочил из дома, съев три гренки и выпив три глотка кофе. Почти бегом он ворвался в гараж. Было слишком рано, чтобы рассчитывать на такси: будет быстрее всего, если он поедет на собственной машине.

Прочитал ли уже Ллойд газеты?

Если он, как правило, выходит из дому до одиннадцати, то завтракает он наверняка не раньше, чем в девять. Грант очень хотел бы быть на Бритт Лейн 5 до того, как Ллойд откроет утреннюю газету. Это было бы наслаждение, утешающее наслаждение, приятное наслаждение — наблюдать, как Ллойд получает это известие. Он убил, чтобы придержать тайну для себя, чтобы быть уверенным, что слава будет принадлежать ему, а теперь эта тайна была известием с первой полосы, а слава досталась его сопернику. О Боже милосердный, не позволь, чтобы он это уже прочитал.

Он дважды звонил в дверь дома на Бритт Лейн 5, прежде чем ему открыли. Но открыл ему не симпатичный Махмуд, а полная женщина в войлочных туфлях.

— Господин Ллойд дома? — спросил он.

— Ох, господин Ллойд уехал в графство Камберленд на пару дней.

— В Камберленд! Когда он уехал?

— В четверг после полудня.

— Когда вы ожидаете его возвращения?

— Они поехали только на пару дней.

— Поехали? И Махмуд тоже?

— Разумеется, что и Махмуд тоже. Господин Ллойд никуда не ездит без Махмуда.

— Понимаю. Не могли бы вы дать мне его адрес?

— Я бы охотно его дала, если бы он у меня был. Но они не нуждаются в пересылке почты, когда уезжают всего лишь на пару дней. Может быть, от вас что-нибудь передать? Или, может быть, вы придете еще?

Нет, ничего не надо передавать. Он еще сюда вернется. Его фамилия не имеет значения.

Он чувствовал себя, как некто, слишком резко затормозивший и слетевший с трассы. Когда он шел к машине, то вспомнил, что через несколько минут Тэд Каллен прочитает об этой истории. Если только уже не прочитал. Он вернулся в свою квартиру и в прихожей был с облегчением встречен госпожой Тинкер.

— Слава Богу, что вы уже вернулись. Этот американский паренек висит на телефоне и намеревается сделать что-то ужасное. Я не могу понять ничего из того, что он хочет сказать. Он совершенно спятил. Я говорю: господин Грант вам позвонит, как только придет, но он не хочет оставить трубку в покое. Он просто кладет ее и сразу же поднимает. Я бегаю туда и обратно между кухонной раковиной и телефоном, как… — зазвонил телефон. — Вот видите! Это опять он!

Грант поднял трубку. Это действительно был Тэд и действительно вне себя от ярости.

— Он же врал! — кричал он. — Этот тип врал. Разумеется, Билл ему все это сказал!

— Разумеется, он лгал. Послушай, Тэд… Послушай. Нет, ты не можешь пойти и сделать из него желе… Да, ты, разумеется, можешь пойти к нему домой, я в этом не сомневаюсь, но… Послушай, Тэд!.. Я был у него… Да, и даже только что. Я читаю газеты раньше, чем ты… Нет, я не прибил его. Я не мог… Нет, не потому, что я трус, а потому, что он в Камберленде… Да, с четверга… Не знаю. Я должен об этом подумать. Дай мне время до ленча. Ты мне доверяешь? Ну, тогда ты должен доверять мне и сейчас. Мне нужно время для размышления… Чтобы придумать какое-то обоснование… Таковы правила… Разумеется, я расскажу всю историю в Скотленд-Ярде, не бойся, мне поверят. Я имею в виду историю о визите Билла к Ллойду и о том, как Ллойд мне солгал. Однако доказать, что Шарль Мартэн — это был Билл Кенрик, это совершенно другое дело. До ленча я буду писать донесение в Ярд. Приходи около часа, поедим вместе. После полудня я должен все это дело передать властям.

Эта мысль была для него невыносима. Это была его личная борьба. С самого начала это была его личная борьба. С той минуты, когда он посмотрел через открытую дверь купе на мертвое лицо незнакомого парня. Со времени встречи с Ллойдом борьба была в тысячу раз более личной.

Он уже начал писать, когда вспомнил, что не получил документы от Картрайта. Он поднял трубку, набрал номер и попросил добавочный. Не мог бы Картрайт найти какого-нибудь посыльного и прислать ему эти документы? Он, Грант, ужасно занят. Сейчас суббота, так что он приводит в порядок свои дела перед тем, как пойти на работу в понедельник. Он будет очень благодарен.

Он вернулся к своей работе, и это так его поглотило, что он лишь туманно уловил то, что госпожа Тинкер принесла вторую почту: дневную. И когда он оторвал глаза от бумаги, мысленно подыскивая подходящее слово, его взгляд упал на конверт, лежащий возле него на столе. Это был элегантный конверт, толстый от содержимого, надписанный узким, наклоненным, неразборчивым почерком, который был одновременно щегольским и узорчатым.

Грант никогда не видел почерка Хирона Ллойда, но узнал его тотчас же.

Он отложил перо осторожно, будто незнакомое письмо было бомбой и каждое неосторожное движение могло вызвать взрыв.

Он вытер руки о штанины жестом, вспомнившимся со времен детства, жестом маленького мальчика, который принимает вызов судьбы. Он положил руку на конверт.

Письмо было послано из Лондона в четверг утром.

Глава XIV

«Дорогой господин Грант!

Или, может быть, я должен говорить «инспектор»? О да, я знаю об этом. Мне не понадобилось много времени, чтобы это открыть. Мой великолепный Махмуд как детектив превосходит любого из ваших многообещающих любителей с Эмбэнкмент. Однако я не буду обращаться к вам официально, ибо это частное письмо. Я пишу вам, как некто исключительный другому исключительному человеку, равно достойному внимания. По правде говоря, я предоставляю эти факты вам, а не прессе, ибо вы являетесь единственным англичанином, который на какое-то время привел меня в восхищение.

И, разумеется, потому, что я уверен в вашей заинтересованности.

Сегодня утром я получил письмо от моего коллеги Пола Кинси-Хеуита, извещающее о его открытии в Аравии. Письмо было послано из редакции «Морнинг Ньюз» по его просьбе. Оно должно было предшествовать публикации этого известия в завтрашнем выпуске. Жест вежливости, за который я ему благодарен. По иронии судьбы молодой Кенрик намеревался рассказать о существовании долины также и ему. Я часто виделся с молодым Кенриком во время его пребывания в Лондоне и не мог увидеть в нем чего-либо, предвещающего столь великое будущее. Он был очень заурядным молодым человеком. Он проводил дни в бездумных полетах на механическом приспособлении над пустынями, которые люди покоряли исключительно дорогой мужества и мучений. Голова у него была полна планов: я должен был обеспечить ему транспорт, а он бы повел меня к этой своей находке. Разумеется, это был абсурд. Я прожил жизнь и стяжал славу в пустыне не для того, чтобы меня вел к открытию какой-то наблюдатель за приборами родом из плимутских переулков, которому я вдобавок должен был обеспечить транспорт и нанимать верблюдов. Этот юнец, который благодаря капризу климата, благодаря географической случайности наткнулся на одно из величайших открытий в мире, не должен был питать иллюзий насчет того, что он увенчает себя лаврами за счет тех людей, которые посвятили исследованиям свою жизнь.

Настолько, насколько я мог его оценить, единственным достоинством этого молодого человека (почему Вы посвящаете столько внимания столь неинтересному случаю массового человеческого производства?) была огромная сдержанность. Разумеется, в разговоре. Я прошу вас хорошо меня понять. А с моей точки зрения это было важно, чтобы он и впредь не распускал язык, который он до того держал за зубами.

Поскольку он договорился о встрече с другим таким же, как он, четвертого в Париже (бедная, прекрасная Лютеция,[13] по-прежнему насилуемая варварами), у меня было менее двух недель, чтобы все организовать. Собственно говоря, мне даже не надо было двух недель. В случае необходимости я мог достичь своей цели за два дня.

Когда-то, когда я ехал на ночном поезде в Шотландию, то не лег спать, потому что хотел написать несколько писем и отослать их в Кру, где поезд делает первую остановку. Отослав письма и глядя на платформу, я подумал, до чего легко было бы незаметно покинуть поезд. Проводник принял новых пассажиров, а после вернулся к своим делам. Поезд стоял у совершенно пустой платформы, пока загружали багаж в очень отдаленные вагоны. Некто, кому бы удалось доехать столь далеко незамеченным, мог бы выйти из поезда, и никто никогда бы не узнал, что он в нем был.

Воспоминание об этом было одной из двух основ моей идеи.

Второй основой были бумаги Шарля Мартэна, имевшиеся в моем распоряжении.

Шарль Мартэн был моим механиком. Он был единственным европейцем и единственным техником (как это слово тоскливо-подходяще), которого я когда-либо брал к себе на работу. Я нанял его для моей наименее удачной, наполовину механизированной экспедиции, ибо мои арабы (к сожалению, несмотря на то, что они могут всему научиться молниеносно!) не обладали техническими способностями. Мартэн — это отвратительное создание. Его интересовало лишь внутреннее сгорание. Он увиливал от обязанностей по лагерю. Поэтому я не сожалел, когда он умер в самом сердце пустыни. Тем временем машины оказались более помехой, чем помощью, и мы решили их бросить. Мартэн все равно уже ни на что не годился. (Нет, я не связан с его смертью; в этом случае Небо само сделало свое дело.) Никто не спросил о его бумагах, и, поскольку маршрут экспедиции вел от побережья к побережью, я уже не вернулся в тот город, в котором его нанял. Его бумаги лежали в моем багаже, как нечто, не интересующее ни меня, ни кого-либо другого, и вернулись со мною в Англию.

Я вспомнил о них, когда понадобилось заткнуть рот молодому Кенрику. Кенрик был очень похож на Шарля Мартэна.

Кенрик составил такой план, что он выступит в роли Картера и Патерсона Востока, а после я к нему присоединюсь, и мы вместе организуем нашу экспедицию. Он часто приходил ко мне на Бритт Лейн, чтобы обсуждать маршруты и упиваться перспективой ожидающего его будущего. Меня забавляло, когда он болтал эту свою ерунду, в то время как я уготовил для него совершенно иную дорогу к бессмертию.

Он запланировал отъезд в Париж на ночном пароме, третьего. Как мне показалось, он «коллекционировал» паромы. Он готов был прибавить много миль пути, чтобы переправиться через ручей, через который мог бы перейти по мосту, стоящему в двух шагах от него. Я думаю, что паром до Дувра был его двухсотым. Когда он сказал мне, что забронировал койку на железнодорожном пароме, я тотчас же после его ухода забронировал на этот же вечер спальное купе до Скоона на фамилию Шарля Мартэна.

Во время следующей нашей встречи я сказал, что уезжаю в Шотландию в тот же самый вечер, в который он уезжает в Париж, и предложил, чтобы он оставил свой багаж (у него было всего лишь два чемодана) в камере хранения на вокзале Виктория, поужинал со мной на Бритт Лейн и после проводил меня на Юстон.

Ему всегда доставляло большое удовольствие выполнить какую-нибудь мою просьбу. На ужин у нас было блюдо из риса, котлет и абрикосов. Махмуд научил госпожу Люкас, как делать нечто такое (нужно все это вместе долго тушить, чтобы все блюдо пропиталось запахом абрикосов). Потом Махмуд отвез нас на Юстон. На вокзале я послал Кенрика получить мой билет в спальный вагон, а сам пошел отыскать свое купе. Потом я стоял на платформе и ждал Кенрика. Если бы случайно Кенрик удивился, почему я еду под именем Шарля Мартэна, то я мог ему объяснить, что мне приходится непременно ехать инкогнито, что при моей популярности было вполне понятно. Но он не упомянул об этом.

Я почувствовал, что боги на моей стороне, когда увидел, что проводник — это Старик Джогурт. Вы не знаете Старика Джогурта. Он никогда за все время своей карьеры не удостоил своим интересом ни одного пассажира, пусть даже и самого важного. Когда он на службе, его единственная цель заключается в том, чтобы закрыться в своем купе в первый подходящий для этого момент и лечь спать.

У нас было менее пяти минут до отхода поезда. Некоторое время мы разговаривали, стоя у наполовину открытой двери купе, причем Кенрик стоял лицом к коридору. Вскоре он сказал, что будет лучше, если он уже выйдет, потому что иначе его отвезут в Шотландию. Я показал ему на свой маленький несессер, который лежал на сиденье, и сказал: «Когда ты откроешь этот чемодан, то найдешь кое-что для себя. На память до следующей встречи».

Он наклонился с почти что детским прилежанием, чтобы расстегнуть оба замка. Положение было идеальным. Я вытащил из кармана самое совершенное оружие из всех, что когда-либо были изобретены человеком для обезвреживания ничего не подозревающего противника. У первобытного человека в пустынных странах не было ни ножа, ни ружья, однако он сделал своим слугой песок. Достаточно тряпки и пары горстей песка, и череп трескается, как яичная скорлупа. Трескается очень пристойно, без крови и других следов. Он только кашлянул и упал вперед, на чемодан. Я закрыл дверь и запер ее. Потом я проверил, не идет ли у него носом кровь. Не шла. Я стащил его с постели и запихал под нее. Это была моя единственная ошибка. Только половина пространства под постелью была свободна, вторая же половина была занята какими-то устройствами, и, несмотря на то, что Кенрик был худой и маленький, я не мог убрать его ноги из поля зрения. Поэтому я снял свой плащ и бросил его так, чтобы он свисал вниз и закрывал ноги. Потом я уложил складки плаща так, чтобы они выглядели естественно, и тогда услыхал свисток. Я положил билет в одну сторону вместе со спальным билетом на маленькую полочку под зеркалом, где мог их увидеть Джогурт, и по коридору перешел в туалет. Ничто никого не интересовало, кроме самого отъезда. Я заперся в туалете и ждал.

Где-то минут через двадцать я услышал стук поочередно закрываемых дверей, что означало, что Джогурт совершает свой обход. Когда я услышал его в смежном с туалетом купе, я начал шумно мыться. Немного позже он постучал в дверь и спросил, не я ли пассажир из «Би-семь». Я оказал, что да. Он объявил, что он нашел мои билеты и что он взял их. Я услышал, как он перешел в следующий вагон и начал этот свой стук дверьми там. Тогда я пошел в «Би-семь» и заперся.

У меня еще было целых три часа, чтобы довести все до совершенства.

Бели Вам когда-нибудь захочется быть уверенным в том, что никто не нарушит вашего спокойствия, дорогой господин Грант, то купите спальный билет на север Шотландии. Нигде в мире невозможно так оградить себя от чьего бы то ни было вторжения, как в спальном купе, когда проводник уже сделает свой обход. Даже в большей степени, чем в пустыне.

Я вытянул Кенрика из-под кровати, потер его головой о край умывальника и положил на кровать. Задание мне облегчал еще и его космополитизм в области одежды. Его белье выглядело как стираное в реке Ганг, костюм был сшит в Гонконге, а ботинки — в Карачи. Часы Кенрика были дешевые, металлические, без имени и без инициалов. Я опустошил его карманы и вложил в один из них бумажник Мартына со всем его содержимым.

Он все еще был жив, но перестал дышать, когда мы проезжали станцию в Рэгби.

Начиная с этого момента я совершенствовал декорации. И мне не кажется, чтобы я что-нибудь прозевал, не так ли, господин Грант? Подробности были доведены до совершенства, я имею в виду также волосы на умывальнике и пыль на руках. В несессере, который я оставил, была моя старая одежда, ношеная и стираная, похожая на ту, которую он привык носить; там был еще и французский реквизит, которым я мог снабдить его из собственных запасов: роман и Новый Завет. Разумеется, в несессере была и совершенно необходимая для такого случая бутылка.

У Кенрика была необычайно крепкая голова. Разумеется, я имею в виду насчет выпивки. Во время обеда я вливал в него виски, а потом угостил его посошком такой величины, что любой бы содрогнулся от одного его вида. По правде говоря, он посмотрел на эти полстакана чистого виски с некоторым колебанием, но. как я уже сказал, он всегда охотно мне подчинялся, а потому выпил до дна без единого возражения. Он был по-прежнему трезвый. Однако виски переполнило как его кровь, так и желудок.

Когда уже начали мигать огни Кру, я совершил последнее действие. Я положил полупустую бутылку на пол и пустил ее кататься по полу туда и обратно. Когда поезд замедлил ход, я отпер дверь, закрыл ее за собой и пошел через поезд, оставляя за собой несколько вагонов. Я остановился, глядя с притворным интересом на суету на станции, небрежно сошел на платформу и удалился. Я не был похож на пассажира, и никто не обратил на меня внимания.

Я вернулся в Лондон на поезде, который отходил в полночь. На Юстон я прибыл в половине четвертого. Я был так возбужден, что всю дорогу домой прошел пешком. Я чувствовал себя так, будто за спиной у меня выросли крылья. Я сам открыл себе дверь и в половине восьмого уже спокойно спал, когда Махмуд пришел ко мне и напомнил, что в половине десятого утра я должен принимать представителей журнала «Патэ».

Пока вы не нанесли мне визит, я ничего не знал о тех словах, что были написаны на газете, которая находилась в кармане его плаща. Признаюсь, что на какой-то миг я испугался, что я что-то вообще проглядел, но меня тотчас же успокоило ничтожное значение этого недосмотра. Он ни в малейшей степени не уменьшал значения моего уникального достижения. Я оставил этот жалкий бульварный листок как элемент декорации. И даже если оказалось, что на нем были слова, написанные рукой Кенрика, то это все равно не изменит того факта, что власти приняли молодого человека за Шарля Мартэна.

На следующий вечер, в час пик, я поехал на вокзал Виктория и забрал оба чемодана Кенрика из камеры хранения. Я взял их домой, удалил фабричные этикетки и другие предметы, по которым их можно было бы опознать. Я запаковал оба чемодана в мешок и послал их вместе с содержимым в организацию беженцев на Ближнем Востоке. Если Вам когда-нибудь захочется от чего-то избавиться, дорогой господин Грант, то не надо это сжигать. Пошлите это на далекий остров в южных морях.

Уверившись теперь, что отменно сдержанный язык молодого Кенрика останется сдержанным навсегда, я заранее наслаждался плодами моих трудов. По правде говоря, я уже вчера получил заверение, что мне предоставят соответствующие фонды для моей экспедиции. Я планировал вылететь на будущей неделе. Сегодняшнее утреннее письмо от Кинси-Хеуита, разумеется, меняет все. Плоды моих трудов у меня отняты. Но никто не в силах отобрать у меня сути моего достижения. Если я не могу прославиться как открыватель Вабара, то я буду известен как автор единственного идеального убийства из всех, что когда-либо были совершены.

Я не способен держать факел при триумфальном въезде Кинси-Хеуита. И я слишком стар, чтобы еще достигнуть собственного триумфа. Однако я могу разжечь пламя, перед которым померкнут факелы, горящие на алтаре Кинси-Хеуита. Мой погребальный костер будет маяком, который осветит всю Европу, а мое идеальное убийство — приливной волной, которая сметет Кинси-Хеуита и Вабар в корзины для бумаг прессы всего мира.

Этим вечером в сумерках я разожгу свой собственный костер на вершине высочайшей горы в Европе. Махмуд об этом не знает. Он думает, что мы полетим в Афины. Однако он был со мной столько лет, что без меня он чувствовал бы себя очень несчастным. Поэтому я беру его с собой.

Прощайте, дорогой господин Грант. Мне очень жаль, что некто, обладающий таким умом, как Вы, растрачивает попусту свой талант в этом довольно-таки дурацком учреждении на Эмбэнкмент. Ваше открытие, что Шарль Мартэн не был Шарлем Мартэном, а был кем-то по фамилии Кенрик, свидетельствует о большом уме. И за это мое к Вам почтение. Но Вам не хватило хитрости, чтобы открыть, что он вовсе не умер вследствие несчастного случая. А то, чего вообще никто не в состоянии открыть, это тот факт, что я являюсь тем человеком, который его убил.

Прошу Вас принять это письмо как выражение моего к вам уважения и pour prendre conge.[14] Госпожа Люкас пошлет его в пятницу утром.

X. К… Хирон Ллойд».

Грант осознал, что госпожа Тинкер проводит в комнату Каллена и что она уже, должно быть, перед этим незаметно сюда входила, ибо на столе перед ним лежал конверт из Ярда.

— Ну? — спросил Тэд, с лицом, все еще пылающим. — Что мы теперь будем делать?

Грант подвинул к нему листы письма Ллойда.

— Что это?

— Прочитай.

Тэд с колебаниями взял их, взглянул на подпись и углубился в текст. Грант воткнул большой палец в конверт, присланный от Картрайта, и разорвал его.

Тэд кончил читать, поднял голову и оцепенело смотрел на Гранта.

— Это все липко от грязи, — наконец выдавил он из себя.

— Да. Омерзительно.

— Ходячее тщеславие.

— Да.

— Во вчерашних дневных газетах писали о катастрофе. Охваченный пламенем самолет на Монблане. Это он.

— Да.

— Он бы как-нибудь выкрутился, несмотря ни на что.

— Нет.

— Нет? Он предусмотрел все, разве не так?

— Они никогда не могут предусмотреть всего.

— Они?

— Убийцы. Ллойд забыл о такой очевидной вещи, как отпечатки пальцев.

— Что вы имеете в виду? Что он действовал без перчаток? Я в это не верю!

— Разумеется, он делал это в перчатках. Ни на чем из того, до чего он дотрагивался в купе, не было его отпечатков пальцев. Он забыл о том, что в купе было кое-что такое, с чем он имел дело раньше.

— Что это было?

— Документы Шарля Мартэна. — Грант ткнул пальцами в документы, лежащие на столе. — Они покрыты отпечатками Ллойда. Они никогда не могут предусмотреть всего.

Глава XV

— Совсем как жених, — с удовольствием сказал сержант Вильямс, торжественно и помпезно приветствуя Гранта в понедельник утром.

— Ага, сейчас меня, наверное, забросают рисом. Как сегодня ревматизм старика?

— О, кажется, совсем неплохо.

— Что он курит? Трубку? Или сигареты?

— Трубку.

— Ну, так я сейчас войду, пока барометр указывает хорошую погоду.

В коридоре он встретил Теда Ханну.

— Как ты наткнулся на Арчи Броуна? — спросил Ханна, когда Грант поздоровался с ним.

— Я наткнулся на него в той округе, где я жил. Он писал эпос по-гэльски. А эти его «вороны», кстати говоря, это иностранные рыбацкие катера.

— Неужто? — сказал Ханна, замерев под впечатлением от услышанного. — Откуда ты это знаешь?

— Они встречаются на праздниках. Это старый метод: «хочешь — сигарету — нет — нет — возьми — всю — пачку».

— Ты уверен, что это были не сигареты?

— Совершенно уверен. Я обчистил его карман во время одной Большой Цепи и наполнил этим же во время следующей.

— Ты еще скажешь, что ты плясал на деревенском празднике!

— Да чего я там только не делал! Ты бы удивился. Я и сам несколько ошарашен.

— Что это был за товар?

— Комплект замечательнейших картинок из серии «особо вульгарных».

— Да? — сказал Ханна, задумавшись. — Кто-то переводит ужасно много денег.

— Да. Овечка в волчьей шкуре. И взглянуть бы тебе на эту шкуру! — сказал Грант, направляясь в сторону двери Шефа.

— Должно быть, отпуск хорошо на тебя подействовал, — сказал Ханна. — Ты смотришь свысока на весь мир. Просто-таки мурлычешь от удовольствия.

— Как говорят на далеком севере, я не поменялся бы даже с королем, — сказал Грант и действительно думал так.

Он был счастлив не потому, что собирался вручить Брайсу рапорт, даже не потому, что он опять был собой. Он был счастлив из-за того, что молодой Каллен сказал ему сегодня утром в аэропорту.

— Господин Грант, — сказал Тэд, прямой и торжественный, произнося небольшую официальную прощальную речь, как хорошо воспитанный американец. — Я хочу, чтобы вы знали, что я никогда не забуду того, что вы сделали для меня и для Билла. Вы не можете вернуть мне Билла, но вы сделали нечто намного более замечательное: вы сделали его бессмертным.

По существу, он сделал именно это. Пока будут писаться книги, пока будут читать историю — Билл Кенрик будет жить. И это именно он, Алан Грант, совершил это. Кенрика похоронили на глубине шести футов, в забвении, но он, Алан Грант, выкопал его обратно и поставил его на причитающееся ему место первооткрывателя Вабара.

Он заплатил свой долг мертвому парню из «Би-семь».

Брайс встретил его любезно, сказал, что он хорошо выглядит (что не имело значения, ибо это он уже говорил во время их последней встречи), и предложил Гранту поехать в Хэмпшир по вызову тамошней полиции, который как раз пришел.

— Если для вас это не имеет разницы, то я сперва хотел бы избавиться от убийцы Кенрика.

— Избавиться от чего?

— Вот мой письменный рапорт по этому делу, — сказал он, кладя перед Брайсом порядочную пачку листов большого формата, которые были продуктом воскресенья, проведенного дома.

И в этот момент он вспомнил, туманно и с изумлением, что перед этим он собирался положить перед Брайсом рапорт о своей отставке.

Какие странные мысли приходят человеку в голову, когда он в отпуске!

Он собирался уйти на пенсию, заняться разведением овец или чем-то таким и жениться.

Что за нелепая идея! Совершенно нелепая идея!

notes

Примечания

1

Кильт — шотландская мужская юбка.

2

Тартан — домотканая материя в клетку в цветах, различных для каждого шотландского клана.

3

Скон — лепешка.

4

Лорд Филипп Сидней (1554-1586) — государственный деятель, ученый, поэт и писатель эпохи английского ренессанса.

5

Джордж Гренфелл (1849-1906) — английский миссионер и исследователь областей Конго и Камеруна.

6

Джуггернаут (Джаганнат) — прозвище индийского бога Вишну.

7

Заголовок отсутствовал в книге, восстановлен Молчаливым Глюком по английскому изданию (sem14).

8

В.1, В. К.2, С. В.1 — обозначение районов Лондона.

9

Карл Густавович Фаберже (1846–1920) — русский ювелир, известный своими необычайно причудливыми произведениями.

10

Къяроскуро — техника живописи, светотень.

11

Уайтхолл 1212 — телефонный номер Скотленд-Ярда.

12

Речь идет о сенсационном процессе отравителя Хоули X. Криппена, состоявшемся в 1910 году.

13

Лютеция — латинское название Парижа.

14

Pour prendre conge (фр.) — на прощание.

Table of Contents

Джозефин Тэй ПОЮЩИЕ ПЕСКИ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI[7]

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14