Annotation

Гамсун родился 4 августа 1859 года в приходе Веге в долине Гудбрандсдален. Он был четвёртым ребёнком в семье деревенского портного Педера Педерсена. Жил в бедности, с девяти лет работал в конторе у своего дяди, затем начались годы странствий (с 1873 года), в течение которых он сменил множество занятий. Писать начал с 17 лет. Первая книга (Den Gaadefulde. En kjærlighedshistorie fra Nordland) появилась в 1877 году. В молодости много путешествовал, побывав, в частности, в Америке. После 1888 года обосновался в Копенгагене. В 1890 году у Гамсуна выходит новаторский психологический роман «Голод» (норв. Sult), принёсший ему славу. В 1890-е годы и особенно в 1900-е Гамсун был одним из самых популярных в мире писателей и драматургов модернизма, неоднократно переводился и был очень известен в России.

- На улице

На улице

Страница из дневника

Я хожу взад и вперёд по своей комнате и всё думаю об этом случае с разносчиком газет. В сущности, мне до него нет никакого дела, я не так уж гадко поступил с ним, да и он не имел ничего против этого. А я теперь потратил два часа, чтобы отыскать его и загладить сделанное.

Это вышло так: я шёл по улице Карла-Юхана. Было холодно и темно, но, главное, темно, а было часов семь, вероятно. Я иду и смотрю вдоль улицы.

Вот на углу, у кондитерской Гюнтера, стоит мальчик, разносчик газет, и выкрикивает «Викинга». Он всё повторяет одни и те же слова:

— Купите «Викинг»!

Я не сразу заметил это; только когда я отошёл на несколько шагов, его слова дошли до моего сознания. Я оглянулся, посмотрел на него и подумал: ты вполне мог бы дать ему десять эре, от этого ты не станешь ещё беднее.

И я опустил руку в карман, чтобы достать монету. Я отмечаю, что моим первым побуждением было действительно дать мальчику десять эре. Но в то время как я опускаю руку в карман, меня одолевает благоразумие и я говорю сам себе: какая же это помощь — дать человеку десять эре; ведь даже десять крон не могут помочь сколько-нибудь заметно; это только ухудшит положение вещей, только развратит и так далее. Я пошёл своей дорогой, предоставив мальчику стоять.

Я дошёл до самого университета и той же дорогой вернулся назад. У окна книжного магазина Каммермейера я останавливаюсь и смотрю на выставленные книги, и в то время как я стою так, повернувшись спиной к улице, я опять слышу голос газетчика. Он был как раз позади меня. Он спорит с двумя пьяными матросами в фуражках из-за номера «Викинга», который они случайно порвали. Матросы не хотели платить за порванный номер, а мальчик заплакал или притворился, что плачет.

Я подхожу к ним и узнаю, в чём дело; затем я строго говорю матросам, что, конечно, их долг — заплатить мальчику. Но это не помогло, они посмеялись надо мной и сказали:

— Послушайте-ка его!

Это ужасно меня рассердило, и я стиснул зубы.

А я когда-то получил в подарок большую круглую булавку для галстука, похожую на что угодно; она так велика, что может сойти за полицейский жетон или за какой-нибудь тайный значок, и эту булавку я всегда ношу на левой стороне груда, под пальто. И вот теперь, когда эти пьяные матросы забавляются разорванным номером «Викинга» и отказываются за него платить, мне вдруг приходит в голову дерзкая мысль: я поворачиваюсь к шутникам, распахиваю пальто и показываю им мою странную булавку. Мы смотрим с минуту друг на друга; затем я говорю холодно и твёрдо:

— Заплатите или следуйте за мной!

Это помогло. За «Викинг» было заплачено, и мы, четверо, спорившие из-за газеты, пошли всякий своей дорогой. Мальчик вытер глаза и пошёл по Карла-Юхана в одну сторону, я — в другую. Матросы, пошатываясь, побрели в сторону Тиволи.

У почты я повернул и снова пошёл по улице. Мои мысли всё ещё были заняты газетчиком. Я думал: ты помог мальчишке получить свои деньги, он тебе, конечно, благодарен за это и не станет тебя больше окликать, если ты его встретишь; у него есть чувство такта, может быть, он получил хорошее воспитание.

Около «Гранда» я увидел его опять. Он стоит под самым фонарём, так что я ясно вижу его, и говорю себе, приближаясь к нему, что как только он заметит меня, он замолчит как убитый, пока я не пройду мимо. Я прохожу как можно ближе к фонарю, чтобы дать ему возможность узнать меня.

Я ошибся в расчёте. Он не сделал никакой разницы между мной и любым другим, он протянул мне газету и сказал, что я должен купить «Викинг».

Я прошёл мимо него молча и обиженно. Я горько ошибся в нём; это был, конечно, всего лишь мальчишка из Вики жалкий уличный мальчишка, который уже курит табак и «теряет» свою тетрадь с отметками, когда там стоят плохие баллы. Одним словом, я имел дело с настоящим маленьким мошенником. Я очень досадовал на него, когда пошёл дальше, и почувствовал в душе, что поступил с ним по заслугам, не дав ему тех десяти эре.

Теперь не хватало только, чтобы он окликнул меня в третий раз! Он был способен на это, ведь я имел дело с нахальным мальчишкой. И всё же — только этого не хватало!

Около университета я опять повернул. Теперь я начал рассчитывать, где я, вероятнее всего, встречу мальчишку. Я хотел устроить так, чтобы встретиться с ним на ярко освещённой части улицы, чтобы дать ему ещё раз возможность узнать меня. Может быть, он не рассмотрел меня по-настоящему около «Гранда», я не» мог быть в этом уверен. Я так долго иду и размышляю по этому поводу, что я, должен к стыду своему сознаться, совсем разнервничался и стал волноваться глупейшими предположениями. А вдруг, думал я, мальчик просто ушёл домой! В таком случае я напрасно ломал голову над всеми своими расчётами. Бог знает, не повернул ли он и не идёт ли он впереди меня, вместо того чтобы идти мне навстречу.

И представить только: я, старый человек, зашагал быстрее, прямо-таки заспешил, единственно для того, чтобы дать случай несчастному газетчику предложить мне «Викинг» ещё раз, если он осмелится на это.

Около магазина Блумквиста я нахожу его преспокойно стоящим на решётке перед окном, озябшего, с поднятыми плечами и руками, засунутыми в карманы панталон. Изредка он выкрикивает «Викинг», обращаясь к проходящим мимо.

Он уже не вынимает рук из карманов и не протягивает газет.

Я подхожу, я прохожу мимо него как можно ближе, между нами не больше двух локтей, и он видит меня совершенно ясно в свете фонаря диорамы, И немедленно он выпрямляется, смотрит мне прямо в лицо, поднимает вверх свою пачку газет и говорит, как будто между нами ничего не произошло:

— Купите «Викинг»!

Я остановился. Я так напряжённо ждал развязки этого испытания, что сердце моё сильно забилось, когда он произнёс эти слова.

И тут мне пришла в голову глупейшая мысль. Мальчишка совершенно хладнокровно насмеялся надо мной и три раза подряд предложил мне «Викинг»; я был поражён и обозлен и в самых суровых выражениях, какие только мог найти, стал упрекать его в том, что он не оставляет людей в покое. Он не отвечал, но продолжал по-прежнему пристально смотреть на меня; это уже было похоже на ожесточение. Тут-то и пришла мне в голову эта мысль: я вынул из кармана монету в полкроны, подержал её перед самым носом мальчишки и уронил между прутьев железной решётки, на которой он стоял. Едва сделав это, я вынул из кармана ещё полкроны, показал ему и спустил туда же.

— Пожалуйста, — сказал я злорадно, — достань-ка их теперь оттуда, чертенок, и оставь меня в покое.

Решётка сильно обмёрзла, и я чувствовал удовлетворение при виде того, как мой мучитель возился с прутьями, чтобы добраться до денег. Временами его пальцы пристывали к мёрзлому железу. Я видел также, что он поранил себе запястье, но он с тем же рвением трудился, чтобы достать эти две монеты. Он не хочет отступать, он засучивает рукав и протискивает руку между решёткой и стеной. Рука у него была слабая и худенькая.

Наконец ему удалось схватить одну из монет.

— Вот, одну достал, — говорит он радостно.

Вытаскивая руку, он сдирает о стену кожу с суставов. Он смотрит на меня, серьёзно ли я хочу оставить ему эти деньги, все эти деньги, и так как я ничего не говорю, он оставляет их себе и принимается доставать вторую монету. Он снова протискивает руку в щель и тянется пальцами к этому великому сокровищу. Его усердие великолепно, он водит рукой туда и сюда вдоль щели, он даже высовывает в своей беспомощности язык, как будто это может помочь.

— Была бы у меня только щепка, я бы её подвинул к себе, — говорит он. И одновременно с этим он поднимает голову и смотрит на меня.

Не ждал ли он от меня помощи? Не думал ли этот хитрый мальчишка, что я принесу ему щепку для этого?

— Я принесу тебе щепку, — говорю я. — Но не для того чтобы помочь тебе, так и знай. Я принесу тебе такую короткую щепку, что ты ею всё равно ничего не сделаешь. Подожди немного, я сейчас.

— Нет, не стоит, — отвечает он вдруг.

Он роется у себя в кармане и вытаскивает заржавленный складной нож, которым и начинает орудовать. Он держит его двумя пальцами и дотягивается им до монеты. Медленно и осторожно подвигает он монету всё ближе к стене, к щели.

Он сумеет достать монету таким образом, этот маленький плут раньше не успокоится. Я с большим неудовольствием видел, что ему действительно удалось пододвинуть монету достаточно близко, и я слышал, как он сказал:

— Ну, теперь недолго осталось.

Я оглянулся. Целая толпа стояла вокруг и наблюдала за мальчиком и за мной. Тогда я резко повернулся на каблуках и пошёл своей дорогой.

Но через час я снова бродил по улице Карла-Юхана и разыскивал того же мальчишку. Его нигде не было видно. Я держал в руке датскую монету в две кроны и долго искал его, я хотел помириться с ним и дать ему немного денег на рукавицы. Ну да он, может быть, купил бы на эти деньги табаку, а то даже и пропил бы их; было бы просто грешно давать ему что-либо. С этими мыслями я вернулся домой.

Это было вчера вечером.

Но сегодня, как уже было сказано, я снова хожу и думаю о газетчике. Я вспоминаю его жалкую руку и несколько капель крови на суставах пальцев. И я вижу перед собой всю фигурку этого маленького мошенника, когда он лежал животом на железной решётке и, высунув язык, тянулся пальцами за двумя серебряными монетами.

Table of Contents

На улице