Annotation

Что ждет маленькую девочку, которую воспитали в нищете, сможет ли она узнать тайну своего происхождения, или ей предстоит оставаться в неведении? Она верит, что прекрасный принц рано пли поздно освободит её от призраков, которые тревожат ее впечатлительную душу.

- Евгения Марлитт

- Глава I

- Глава II

- Глава III

- Глава IV

- Глава V

- Глава VI

- Глава VII

- Глава VIII

- Глава IX

- Глава X

- Глава XI

- Глава XII

- Глава XIII

- Глава XIV

- Глава XV

- Глава XVI

- Глава XVII

- Глава XVIII

- Глава XIX

- Глава XX

- Глава XXI

- Глава XXII

- Глава XXIII

- Глава XXIV

- Глава XXV

- Глава XXVI

- Глава XXVII

Евгения Марлитт

Тайна старой девы

Глава I

— Скажи мне, ради Бога, куда ты идешь, Гельвиг?

— С твоего разрешения прямо в N! — прозвучал полуупрямый, полунасмешливый ответ.

— Но ведь по дороге туда не было никакого пригорка! Ты не в своем уме, Гельвиг... Остановись, я хочу вылезти! Я вовсе не желаю выпасть из экипажа и сломать себе ноги... Да остановишься ли ты наконец?

— Я опрокину экипаж?.. Ну, это было бы в первый раз за всю мою жизнь, — хотел, по-видимому, сказать правивший, но раздался страшный треск, и экипаж внезапно остановился. Послышалось фырканье лошади, которая изо всех сил старалась подняться на ноги, и когда ей это удалось, она умчалась как ураган.

— Вот-те на! — проворчал первый из говоривших, поднимаясь с мокрой, свежевспаханной земли. — Гельвиг, Бем, вы живы?

— Живы! — отвечал Гельвиг, но в его слабом голосе уже не слышалось ни самонадеянности, ни насмешки.

Маленький экипаж, в котором три приятеля выехали утром из своего родного городка N на охоту, лежал колесами вверх возле злосчастного пригорка. Топот умчавшейся лошади давно затих вдали, и темная ночь великодушно скрыла печальные последствия самоуверенности Гельвига.

— Не оставаться же нам тут ночевать, однако! Тронемся в путь! — воскликнул Гельвиг уже более бодрым голосом.

— Разумеется, — проворчал один из потерпевших, толстяк, — я не намерен ночевать в этом логове, придумай лишь способ выбраться на дорогу... Я не двинусь с места, пока не будет света! Хоть я и наверняка заполучу от этой сырости ревматизм, но все-таки у меня нет желания сломать себе шею в ямах и канавах этой милой местности.

— Не говори глупостей, доктор, — сказал третий собеседник. — Не можешь же ты сидеть тут, пока мы с Гельвигом доберемся до города и пошлем тебе помощь. Я уверен, что мы можем выйти по полю на проезжую дорогу. Идем...

Толстяк проворчал что-то, недовольно переглядываясь с приятелями. Идти было нелегко: тяжелые комья грязи приставали к их охотничьим сапогам, затрудняя и без того утомительный путь. Проезжающие кареты, колеса которых часто попадали в глубокие лужи, обдавали несчастных пешеходов с ног до головы холодной водой. Наконец путники завидели впереди огни проезжей дороги и, собрав последние силы, мужественно двинулись вперед.

Около города они заметили быстро приближавшийся к ним свет, и скоро Гельвиг увидел ярко освещенное лицо своего привратника Генриха.

— Это вы, господин Гельвиг? — воскликнул он. — А хозяйка уже думает, что вы разбились насмерть!

— Откуда же она знает, что с нами случилось несчастье?

— Недавно к гостинице «Лев» подъехала повозка комедиантов, а с ней шла наша лошадь. Хозяин гостиницы сам привел ее к нам. Барыня очень испугалась и послала меня искать вас, а Фридерике велела заварить ромашку.

— Ромашку?.. Ну, мне кажется, стакан глинтвейна или, по крайней мере, горячая похлебка помогли бы скорее.

— Я тоже так думаю, господин Гельвиг.

— Ну, иди вперед с фонарем. Пора нам, наконец, расходиться по домам!

На городской площади товарищи по несчастью молча расстались.

На другое утро на улицах были расклеены красные афиши, объявлявшие о прибытии знаменитого фокусника Орловского, а неизвестная молодая женщина ходила из дома в дом, предлагая билеты на представление. Она была очень красива, но ее лицо было «бледно как смерть», и когда женщина изредка поднимала веки, опушенные золотистыми ресницами, темно-серые глаза принимали трогательное и кроткое выражение.

Она пришла и в дом Гельвига, самый красивый на площади.

— Госпожа, — сказал Генрих, отворяя дверь комнаты нижнего этажа, — пришла жена фокусника.

— Что ей нужно? — строго спросил женский голос.

— Ее муж дает завтра представление, и она хотела бы продать билет.

— Мы истинные христиане, и у нас нет денег на такие глупости. Скажи ей, чтобы она уходила, Генрих.

Парень закрыл дверь и смущенно почесал себе затылок, — жена фокусника наверняка все слышала. Ее бледное лицо вспыхнуло, и тяжелый вздох вырвался из груди...

В это время, выходившее в переднюю маленькое окошечко отворилось, и мужской голос попросил один билет. В руке молодой женщины очутился талер, и прежде чем она успела поднять глаза, окно задернулось зеленой занавеской.

Добродушно улыбающийся Генрих отворил выходную дверь, и бедная женщина побрела дальше.

Привратник вошел в комнату своего хозяина, маленького старого человека с худым, но удивительно добрым лицом.

— Ах, господин Гельвиг, — сказал верный слуга, — как хорошо, что вы купили билет! На бедную женщину было жалко смотреть, хоть ее муж и нечестным трудом зарабатывает себе хлеб... Ну, да ему здесь не повезет, помяните мое слово!

— Почему же, Генрих?

— Потому что наша лошадь пристала к их повозке, когда они въезжали в город. Это не к добру, ведь лошадь прибежала с места несчастного случая.

И, не дождавшись ответа, Генрих вышел, укоризненно качая головой.

Глава II

Зала ратуши уже была полна зрителей, а по лестнице все еще поднимались люди. Генрих пробирался в толпе, усердно работая локтями.

— Боже, если бы госпожа узнала, вот была бы гроза! Барину завтра же пришлось бы идти исповедоваться, — прошептал он своему соседу, показывая на Гельвига, сидевшего со своим другом, доктором Бемом, у боковой стены зала.

Программа обещала разные чудеса, а в ее конце было написано следующее:

«Шесть солдат выстрелят в госпожу Орловскую из заряженных ружей, но она одним взмахом меча рассечет в воздухе все шесть пуль».

Жители городка N. собрались, главным образом, посмотреть на это чудо. Все было забыто, когда на помосте появились шестеро солдат под командой унтер-офицера. Публика заволновалась, затем настала жуткая тишина.

Фокусник подошел к столу и сделал на виду у публики патроны. Он постучал молотком по каждой пуле, чтобы убедить зрителей в их подлинности, затем раздал солдатам патроны и велел заряжать ружья.

Из-за ширмы вышла его жена и встала напротив солдат. В левой руке она держала щит, а в правой — меч. Белая одежда ниспадала на пол широкими складками. Грудь прикрывала сияющая кираса.

Ни один мускул на ее лице не дрогнул, когда раздалась команда офицера в мертвой тишине зала. Послышался залп, меч со свистом рассек воздух — и половинки пуль упали на пол.

Еще одно мгновение была видна высокая неподвижная фигура фокусницы: пороховой дым скрыл ее, затем она вдруг покачнулась, щит и меч со звоном упали на пол, и со стоном: «Боже, я ранена!» — женщина упала на руки подоспевшего мужа. Он унес ее за ширму и как безумный бросился к солдатам. Им было заранее приказано вынуть пули из патронов, раскусить их пополам и держать во рту, чтобы выплюнуть эти половинки тотчас после залпа. В этом, собственно, и состоял весь фокус. Но один из них, неловкий крестьянский парень, совершенно смутился при виде такого количества людей и забыл исполнить приказ: его пуля и поразила несчастную женщину.

В зале произошло смятение. Некоторые дамы попадали в обморок, послышались голоса, зовущие доктора. Но доктор Бем давно уже находился за ширмой у раненой. Он вышел оттуда бледный как полотно и тихо сказал Гельвигу:

— Спасения нет... Смерть близка.

Через час жена фокусника лежала на постели в гостинице «Лев». Ее вынесли из зала на диване, и Генрих помогал нести ее.

— Ну что, господин Гельвиг, разве я не был прав? — спросил он, проходя мимо своего барина, и крупные слезы покатились по его щекам.

Бедная женщина тихо лежала с закрытыми глазами. Ее распущенные золотистые волосы спускались на темный ковер. У постели на коленях стоял фокусник, и рука раненой покоилась на его руке.

— Фея спит? — еле слышно прошептала молодая женщина, с трудом открывая глаза.

— Да, — ответил муж, — дочь хозяина взяла ее к себе в комнату. Нашей дочурке там хорошо... Мета, жизнь моя!

Несчастная со страданием взглянула на мужа.

— Яско, я умираю!

— Мета, Мета, не оставляй меня! — воскликнул он. — Ты — единственный свет на моем темном пути! Как я буду жить, когда не будет этих лучистых глаз и сердца, полного невыразимой любви? Как я буду жить без твоего волшебного голоса, без твоей небесной улыбки? Как мне жить с сознанием, что я увлек тебя за собой и сделал такой несчастной? Боже, Боже!

Он тихо заплакал.

— Я хочу искупить свою вину перед тобой, Мета. Я начну честно работать для тебя в поте лица, киркой и заступом. Мы тихо и мирно поселимся в каком-нибудь глухом уголке... Мета, останься со мной, мы начнем новую жизнь!

Страдальческая улыбка промелькнула на лице умирающей.

— Яско, успокойся, будь мужчиной! — простонала она. — Ты несправедлив к самому себе... Я не была несчастна... Я была так любима, а эти годы любви и счастья стоят целой жизни... Я знала, что отдаю свою руку фокуснику — и спокойно ушла за тобой из родного дома, который отрекся от меня из-за этой любви. Если мое счастье иногда и омрачалось, то в этом виновата я сама — я не рассчитала своих сил и малодушно страдала от твоего жалкого положения... Яско! — продолжала она, понизив голос, — мысль о Фее мучит меня... — Она схватила его за руку и привлекла к себе. — Яско! — продолжала она умоляющим голосом. — Расстанься с Феей, отдай ее простым, хорошим людям, дай ее вырасти среди спокойной, тихой семейной жизни. Обещай мне это, мой любимый!

Приглушенным слезами голосом муж поклялся в этом умирающей. Наступила ужасная ночь — борьба жизни со смертью длилась бесконечно. Но когда заря заглянула в окно, ее розовые лучи упали на прекрасную покойницу, с лица которой уже сошли последние следы тяжелых страданий.

На третий день к вечеру жену фокусника похоронили. Сострадательные граждане усыпали ее гроб цветами, и в числе многих провожавших покойницу был и Гельвиг… Когда первые комья земли упали на гроб, фокусник покачнулся, но Гельвиг, стоявший рядом с ним, поддержал его, затем отвез в гостиницу и несколько часов оставался с несчастным, пытавшимся даже наложить на себя руки.

Глава III

Наступил вечер. Резкий ноябрьский ветер гулял по улицам, первые снежные хлопья падали на крыши, на мостовые и на свежий могильный холм.

Госпожа Гельвиг сидела в столовой за маленьким столиком и вязала длинный шерстяной чулок. Это была высокая широкоплечая женщина лет сорока. Может быть, ее лицо и было красиво когда-то, но прелестной ее едва ли можно было назвать даже в молодости. В ее лице было что-то окаменевшее, а серые ледяные глаза смотрели холодно. Головной убор и черное платье простого фасона с белыми манжетами придавали госпоже Гельвиг вид пуританки.

По временам боковая дверь отворялась, и в просвете появлялось морщинистое лицо кухарки.

— Еще нет, Фридерика! — монотонно говорила каждый раз госпожа Гельвиг, не поднимая головы.

Наконец в прихожей послышался звон колокольчика и раздался детский голосок: «Ах, какой милый звоночек!»

Госпожа Гельвиг положила вязанье в корзиночку и встала. Недоумение сменило на ее лице выражение нетерпения. Муж подошел к ней слегка неуверенным шагом, неся на руках маленькую девочку лет четырех.

— Я принес тебе, Бригитта, — начал было он просящим голосом, но замолк, встретив взгляд жены.

— Ну? — спросила она, не шевелясь.

— Я принес тебе бедную девочку...

— Чью? — сухо прервала она.

— Несчастного фокусника, потерявшего жену таким ужасным образом... Милая Бригитта, прими девочку ласково!

— Разумеется, только на одну ночь?

— Нет... я поклялся отцу, что ребенок вырастет в моем доме.

Белое лицо госпожи Гельвиг покраснело.

— Боюсь, что ты не здоров, Гельвиг, — сказала она холодно. — Я стараюсь, чтобы мой дом был храмом Господним, а ты приносишь мне дочь комедианта... Это более чем глупо!

Гельвиг вздрогнул, и его всегда добродушные глаза блеснули.

— Я не пущу в мой дом это дитя греха, дитя пропащей женщины, которую постигла кара Божья!

— Ты так думаешь, Бригитта? Так скажи, пожалуйста, за какие грехи был наказан твой брат, застреленный на охоте неосторожным стрелком?

Вся кровь отлила от лица госпожи Гельвиг. Она замолчала и удивленно посмотрела на своего мужа, проявившего вдруг такую решительность.

Между тем девчурка, которую Гельвиг поставил на пол, сняла свой розовый капор, прикрывавший прелестную головку, покрытую каштановыми локонами, и принялась бродить по комнате, разглядывая новую для нее обстановку. На ней было надето светло-голубое шерстяное платьице, украшенное вышивкой, может быть, последней работой успокоившихся материнских рук.

Но именно это нарядное платьице, свободно ниспадающие на лобик и шейку локоны и грациозные движения ребенка возмутили суровую госпожу Гельвиг.

— Я бы и часу не потерпела ее около себя, — сказала она вдруг. — Это маленькое существо с растрепанными волосами совсем не подходит к нашему строгому домашнему укладу. Взять ее — значило бы впустить легкомыслие и распущенность... Ты, конечно, позаботишься, Гельвиг, чтобы девочку доставили куда следует...

Она позвала кухарку и приказала ей:

— Одень ребенка, Фридерика!

— Отправляйся сейчас же в кухню! — сердито приказал Гельвиг.

Фридерика ушла в смущении.

— Ты доводишь меня до крайности своей черствостью и жестокостью, Бригитта! — воскликнул раздраженный муж. — Будь благодарна своим предрассудкам, если я наговорю тебе теперь таких вещей, каких в ином случае никогда бы не сказал... Кому принадлежит дом, который ты хочешь превратить в храм Господень?.. Мне... Ты вошла в этот дом бедной сиротой, но потом забыла об этом, и чем больше ты говорила о Боге, о христианской любви и смирении, тем более гордой и жестокосердой ты становилась... Этот дом — мой дом, и за хлеб, который мы едим, плачу я. И я решительно объявляю, что ребенок останется тут... Но если твое сердце слишком сухо и черство для того, чтобы почувствовать материнскую любовь к бедной сиротке, то я требую от моей жены, чтобы она, по крайней мере, позаботилась о ребенке как женщина... Если ты не желаешь потерять авторитет у прислуги, то сейчас же отдай нужные распоряжения насчет приема ребенка, иначе это сделаю я сам.

Ни одного слова не произнесла в ответ побелевшая госпожа Гельвиг. Любая другая женщина в такую минуту употребила бы последнее средство — слезы, но эти глаза не знали слез. Она молча взяла связку ключей и вышла.

С глубоким вздохом Гельвиг поднял малютку на руки и стал ходить с ней по комнате. Он выдержал страшную борьбу, чтобы обеспечить приют этому покинутому созданию. Он смертельно обидел свою жену, он знал, что она никогда не простит ему горьких слов, которые он сказал. Его жена была крайне злопамятна.

Глава IV

С улицы позвонили, и Генрих ввел в комнату мальчика лет семи.

— Добрый вечер, папа! — сказал тот. Гельвиг нежно поцеловал сына в лоб.

— Добрый вечер. Натанаэль, посмотри-ка на эту маленькую девочку, ее зовут Феей.

— Глупости! Как ее могут звать Феей, когда нет такого имени?

— Так звала ее мама, — мягко сказал Гельвиг. — Ее настоящее имя — Фелисита... Это бедное маленькое создание... Ее маму сегодня похоронили. Она будет жить у нас, и ты станешь любить ее как сестренку, не правда ли?

— Нет, папа, я не хочу сестренку!

Мальчик был живым портретом матери. Время от времени он злобно поглядывал па девочку. Когда та приблизилась, было к нему и радостно схватилась за игрушечную саблю, висевшую у него на поясе, мальчик сердито оттолкнул девочку и побежал к вошедшей матери.

— Не надо мне никакой сестры, — повторил он плаксиво. Мама, прогони эту гадкую девочку. Я хочу быть один у тебя и у папы!

Госпожа Гельвиг молча пожала плечами и встала около накрытого стола.

— Молись, Натанаэль! — приказала она. Мальчик, как и мать, сложил руки и прочел длинную предобеденную молитву. При настоящих обстоятельствах эта молитва была отвратительной профанацией прекрасного христианского обычая.

Малютка кушала с аппетитом. Конфеты, которые Гельвиг положил около ее тарелки, она деловито спрятала себе в кармашек.

— Это для мамы, — доверчиво сказала она, — она так любит конфеты. Папа всегда приносит ей большие кульки.

— У тебя вовсе нет мамы! — враждебно крикнул Натанаэль.

— Ну, этого-то ты не знаешь! — взволнованно возразила малютка. — У меня мама гораздо лучше, чем у тебя!

Гельвиг испуганно и робко посмотрел на жену.

— Ты позаботилась о постельке, Бригитта? — торопливо спросил он кротким, просящим голосом.

— Да.

— Где же девочка будет спать?

— У Фридерики.

— Разве в нашей спальне ей не нашлось бы места, хотя бы па первое время?

— Если ты вынесешь постель Натанаэля, то найдется.

Возмущенный Гельвиг отвернулся и позвал прислугу.

— Фридерика, — сказал он, — эта малютка будет ночью спать под твоим присмотром, будь добра и ласкова с ней. Эта бедная сиротка привыкла к ласкам доброй матери.

— Я не сделаю ничего дурного ребенку, господин Гельвиг, но я дочь честных родителей, и мне за всю жизнь не приходилось иметь дела с комедиантами. Неизвестно ведь, были ли эти люди обвенчаны...

— Это уж слишком! — гневно воскликнул Гельвиг. — Сегодня я убедился, что во всем моем доме нет места ни состраданию, ни милосердию. И ты думаешь, Фридерика, что можешь быть безжалостна потому, что дочь честных родителей? Успокойся, эти люди жили в законном браке. Предупреждаю тебя, что буду очень строг, если только замечу, что ты обижаешь ребенка.

Он встал и отнес девочку в комнату кухарки. Она послушно дала себя уложить и скоро заснула, помолившись за папу, маму и доброго дядю, который отведет ее завтра к маме, и за «большую женщину со злым лицом».

Фридерика пришла спать поздно ночью. Она была раздражена тем, что ей пришлось так долго работать, и сильно шумела в комнатке. Маленькая Фелисита проснулась, села в постельке, отбросив локоны со лба, и стала испуганно озираться па закопченные стены и жалкую мебель узкой, слабо освещенной каморки.

— Мама, мама! — громко позвала она.

— Молчи, нет тут твоей матери. Спи! — ворчливо сказала раздевавшаяся кухарка.

Девчурка испуганно посмотрела на нее и тихонько заплакала.

— Ну, заревела... Только этого еще не хватало! Спи, комедиантское отродье! — И Фридерика угрожающе замахнулась. Малютка испуганно спряталась под одеяло.

— Ах, мама, милая мама, — прошептала она, — где же ты? Возьми меня к себе, я так боюсь... Я буду послушной и сейчас же засну... Я для тебя кое-что спрятала, я не все скушала... Или дай мне хоть твою руку, тогда я останусь в своей постельке и...

— Замолчишь ли ты, наконец! — закричала Фридерика и яростно бросилась к постели ребенка...

Девочка больше не шевелилась, только время от времени из-под одеяла слышалось еле сдерживаемое всхлипывание.

Старая кухарка давно спала мирным сном, а бедный ребенок все еще плакал по умершей матери.

Глава V

Гельвиг был купцом. Унаследовав значительное состояние, он еще более увеличил его, участвуя в различных промышленных предприятиях. Но по болезни он довольно рано оставил деловой мир и зажил в своем родном городке, где его имя пользовалось большим уважением. Прекрасный сад за городом и дом на площади давно уже принадлежали семье Гельвиг. В двух верхних этажах дома окна были постоянно задернуты белыми гардинами, исчезавшими только три раза в год, перед большими праздниками, когда все чистилось и проветривалось. Эти комнаты пустовали: в семье Гельвигов никогда не сдавали в аренду хотя бы часть дома.

Госпожа Гельвиг вступила в этот дом двенадцатилетним ребенком. Когда ее родители умерли, почти один за другим, и оставили детей без всяких средств, Гельвиги, ее ближайшие родственники, взяли девочку к себе. Молодой девушке было нелегко жить у старой тетки, женщины строгой и гордой. Гельвиг, единственный сын хозяйки, сначала жалел ее, а затем это чувство перешло в любовь. Его мать была против этого выбора, но после многих неприятностей влюбленный настоял на своем и женился. Он принял угрюмую молчаливость любимой девушки за девичью робость, холодность — за нравственную строгость, упрямство — за характер и, женившись, совершенно разочаровался. Очень скоро этот добродушный человек почувствовал железную власть деспотической души и там, где он надеялся встретить благодарную преданность, увидел лишь грубый эгоизм.

У Гельвигов было двое детей: Иоганн и маленький Натанаэль, который на восемь лет был моложе своего брата.

Еще одиннадцатилетним ребенком Гельвиг отвез Иоганна к жившему на Рейне родственнику, директору мужского пансиона.

Таково было семейное положение Гельвига, когда он взял в свой дом дочь фокусника. Ужасное происшествие, свидетелем которого он стал, глубоко потрясло его. Он не мог забыть умоляющего взгляда несчастной матери, когда она стояла, униженная, в его прихожей, принимая талер. Его мягкое сердце страдало от мысли, что, может быть, именно здесь бедная женщина в последний раз почувствовала горечь своего положения. Потому-то, когда фокусник сказал ему о последней просьбе покойной, он сразу же предложил взять к себе девочку. Только выйдя с ребенком на улицу, Гельвиг подумал об ожидающем его противодействии, но он полагался на миловидность ребенка и на то, что у них самих не было девочки, — несмотря на горький жизненный опыт, он еще не вполне понимал характер своей жены.

В доме все шло по-прежнему. Госпожа Гельвиг несколько раз в день обходила все комнаты, осматривая, нет ли где-нибудь пылинки или соринки. По-прежнему все вместе молились и вместе обедали, а по воскресеньям супруги ходили в церковь. Но злопамятная женщина с железным постоянством избегала разговаривать с мужем. Она отклоняла все его попытки к сближению. Так же мало замечала она существование нового маленького члена семьи. В памятный бурный вечер она раз и навсегда приказала кухарке готовить лишнюю порцию и бросила в комнату девочке несколько штук постельного белья. Маленький сундучок с имуществом Фелиситы принесли из гостиницы «Лев», и Фридерика должна была отворить его при хозяйке и показать маленькие платьица. Этим и ограничилась навязанная госпоже Гельвиг забота о «дочери комедианта». Только еще раз проявила она заботу о девочке. В то время, как портниха шила Фелисите из темной материи два платьица совершенно такого же строгого покроя, какой носила сама хозяйка дома, госпожа Гельвиг прижала девочку к своим коленям и до тех пор действовала щеткой, гребнем и помадой, пока ей не удалось заплести чудные локоны Фелиситы в две уродливые косички. Отвращение этой женщины ко всякой миловидности пересилило ее упрямство и твердое намерение совершенно игнорировать присутствие ребенка.

Но было еще горячее сердце, у которого сиротка могла искать утешения, — сам Гельвиг любил девочку как своих родных детей. Правда, он не смел выражать это открыто, исчерпав весь запас своей энергии в тот знаменательный вечер, но он постоянно заботился о Фелисите. Как и Натанаэль, она имела свой уголок в комнате приемного отца. Там никто не мешал ей ласкать своих кукол и убаюкивать их песнями, которым ее научила покойная мать. Когда Фелисите минул шестой год, она так же, как Натанаэль, стала брать уроки у учителей. Как только начинал таять снег, и на клумбах появлялись крокусы и подснежники, Гельвиг ежедневно отправлялся с детьми в свой загородный сад. Там дети учились и играли, возвращаясь домой только к обеду.

Госпожа Гельвиг редко ходила в сад, который один из предков Гельвига устроил в старофранцузском стиле. Из зелени выглядывали бронзовые статуи в натуральную величину. Эти светлые фигуры резко выделялись на темном фоне тисовых деревьев, и прелестные обнаженные формы Флоры и Прозерпины, как и мускулистая нагота похитителя последней, тотчас же привлекали внимание входившего в сад, и приводили в ужас госпожу Гельвиг. Сначала она властно требовала, чтобы муж удалил «греховные изображения человеческого тела», но Гельвиг спас своих любимцев, показав завещание отца, категорически воспрещающее перемещение статуй. Тогда госпожа Гельвиг поторопилась окружить скульптуры целым лесом вьющихся растений. В один прекрасный день Генрих, по приказанию хозяина, с восторгом вырвал всю эту зелень, и с тех пор госпожа Гельвиг избегала посещать сад, опасаясь погубить свою душу и не желая видеть насмешливо улыбающихся бронзовых свидетелей ее поражения. Именно поэтому сад и стал любимым местом пребывания Фелиситы. За стеной из тисов находился большой луг, который пересекал шумящий мельничный ручей. По его берегам росли густые кусты орешника, а маленькая плотина покрывалась весной полевыми цветами.

Фелисита училась неутомимо, но когда Гельвиг наконец объявлял, что на сегодня учение окончено, она вся преображалась. Девочка без конца могла бегать по лугу, с быстротой молнии влезала на деревья, а через минуту уже лежала внизу у ручья. Заложив руки за голову, она задумчиво смотрела на зеленый ковер ореховых листьев и мечтала.

По небу проносились белые облака. Глядя на них, девочка вспоминала свое загадочное прошлое. Такое же белое и блестящее было платье ее матери, все усыпанное цветами. Фелисита до сих пор удивлялась, что мать не дала ей ни одного цветка. Она раздумывала над тем, почему ей тогда не позволили разбудить маму поцелуями, как она делала это каждое утро. Она не знала, что мать, всегда обращавшаяся с ней так нежно, давно умерла. Гельвиг не решался сказать ей правду. Хотя она, по прошествии пяти лет, уже не плакала так горько и не просила с таким жаром отвести ее обратно к родителям, но всегда говорила о них с трогательной нежностью и несокрушимо верила в двусмысленное обещание приемного отца, что она когда-нибудь снова увидит их. О профессии своего отца она тоже ничего не знала. Он сам не захотел этого, и Гельвиг строго следил за тем, чтобы никто в доме не говорил с Фелиситой о прошлом. Но он не подумал о том, что давно сторожившая его смерть откроет эту тайну. Он давно был неизлечимо болен, но, как и все легочные больные, надеялся на долгую жизнь. В любимый сад его уже вывозили в кресле, но он списывал это на временную слабость и строил планы обширных построек и путешествий. Однажды вечером доктор Бем вошел в комнату Гельвига. Больной сидел за письменным столом и усердно писал, окруженный со всех сторон подушками.

— Что за выдумки? — воскликнул доктор, грозя тростью. — Черт возьми, кто позволил тебе, писать? Изволь сейчас же положить перо!

Гельвиг повернулся к нему с веселой улыбкой.

— Вот тебе еще один пример, — сказал он насмешливо. — Я всегда говорю, что между доктором и смертью существует неразрывная связь... Я пишу Иоганну о маленькой Фее и меньше всего думаю теперь о смерти, но вдруг, во время твоего прихода в дом, у меня вышла из-под пера такая фраза...

Доктор наклонился и прочел вслух: «Я высокого мнения о твоем характере, Иоганн, и поэтому безусловно поручил бы тебе заботиться о вверенном мне ребенке, если бы я умер раньше, чем...»

— Баста, сегодня больше ни слова! — сказал врач, выдвигая ящик письменного стола и кладя туда неоконченное письмо. Затем он сосчитал пульс больного и украдкой взглянул на два красных пятна, горевших на резко выступающих скулах Гельвига.

— Ты точно ребенок, Гельвиг! — проворчал Бем. — Стоит мне отвернуться, как ты сейчас же делаешь глупости.

— Ты постоянно мучаешь меня... Вот подожди, в мае я удеру отсюда, и тогда можешь искать меня в Швейцарии.

На следующий день окна комнаты больного в доме Гельвигов были открыты настежь. Сильный запах мускуса вырывался на улицу, а по городу расхаживал человек в траурном платье, извещая по поручению городских властей о том, что господин Гельвиг скончался час тому назад.

Глава VI

У задернутого зеленой занавеской окна, выходившего в прихожую, стоял роскошный гроб с останками Гельвига. Массивные серебряные ручки гроба блестели, голова покойного лежала на белой атласной подушке. Рядом благоухали только что срезанные цветы.

Фелисита сидела в темном уголке за кадками с олеандрами и померанцевыми деревьями. Два дня она не видела своего приемного отца, а комната покойного была заперта. Но теперь она стояла, преклонив колени, на холодном каменном полу и неподвижно смотрела в это чужое лицо, с которого смерть стерла выражение безграничного добродушия. Девочка присутствовала при последних минутах Гельвига, но не поняла, что с волной крови, хлынувшей у него из горла, все кончилось. Он посмотрел на нее с непередаваемым выражением, когда ее вывели из комнаты. Озабоченная и взволнованная, ходила Фелисита мимо открытых настежь окон комнаты больного. Она знала, как остерегался он каждого дуновения ветерка, а теперь с ним так обращались! Она удивилась, что вечером не затопили камин, и попросила позволения отнести больному лампу и чай. Фридерика сердито крикнула ей: «Да что ты, не в своем уме или не понимаешь по-немецки? Он умер, умер!» Теперь Фелисита увидела его изменившимся до неузнаваемости и начала, наконец, понимать, что такое смерть.

Как только прихожая заполнялась новыми любопытными, Фридерика появлялась из кухни, вытирала глаза уголком передника и начинала восхвалять добродетели покойного.

Прихожая постепенно опустела. Вдруг маленькая Фелисита испуганно посмотрела на стеклянную дверь, которая вела во двор. На пороге появилась старая невысокая дама, лицо которой поразительно походило на Гельвига. Она была одета в старомодное черное платье из тяжелой шелковой материи, без всяких складок. Над лбом вились белоснежные локоны, поверх которых была накинута черная кружевная косынка, завязанная под подбородком.

Старушка не заметила ребенка, неподвижно смотревшего на нее, затаив дыхание, и подошла к гробу. Увидев лицо покойного, она невольно отшатнулась, и левая рука ее непроизвольно уронила на грудь покойного букет прелестных цветов. На мгновение она закрыла лицо платком, а затем торжественно положила правую руку на холодный лоб мертвеца.

— Знаешь ли ты теперь, как все это случилось, Фриц? — прошептала она. — Да, ты теперь знаешь это, как твои отец и мать!.. Я тебе все простила, Фриц, ты ведь не знал, что поступал несправедливо! Спи мирным сном!

Она хотела удалиться так же тихо, как и пришла, но в это время дверь столовой отворилась — и появилась госпожа Гельвиг. Она держала в руках грубый венок из георгинов, очевидно, собираясь возложить его на гроб как последний «дар любви».

Взгляды обеих женщин встретились. В глазах вдовы вспыхнул зловещий огонек, и ее лицо запылало неугасимой жаждой мести. Лицо старушки также выразило ее глубокое волнение. Казалось, что она боролась с невыразимым отвращением, и, наконец, победив это чувство, кротко протянула руку госпоже Гельвиг.

— Что вам здесь нужно, тетя? — сухо спросила вдова, игнорируя дружеский жест старушки. — Благословение неверующей не имеет силы.

— Для вечной мудрости и любви Божьей жалкая форма не имеет значения. Бог слышит благословение, если оно исходит от чистого сердца.

— И от души, отягченной преступлением! — закончила госпожа Гельвиг с язвительной усмешкой.

Старушка выпрямилась.

— Не судите, — начала было она, торжественно поднимая руку. — Нет... ни одно слово не нарушит больше его покой... Прощай, Фриц!

Она медленно вышла во двор и исчезла за дверью, которую Фелисита всегда находила запертой.

— Дерзкая старая дева! — прошипела Фридерика, наблюдавшая это столкновение через кухонную дверь.

Госпожа Гельвиг молча пожала плечами и положила венок к ногам покойника. Она еще не овладела собой: кто видел хоть раз в такие минуты злую улыбку на ее губах, тот больше не доверял спокойствию этого лица. Она нагнулась над покойником, очевидно, желая что-то поправить, и ее рука толкнула при этом букет старой дамы. Он скатился вниз и упал к ногам Фелиситы.

Где-то пробило три часа. Несколько церковнослужителей в облачении вышли в прихожую. Из комнат появилось несколько знакомых покойного, а за ними Натанаэль с высоким худощавым юношей. Вдова телеграфировала Иоганну о смерти отца, и он приехал утром, чтобы присутствовать при погребении. Маленькая Фелисита забыла на минуту свое горе и стала с любопытством рассматривать его. При взгляде на умершего, он закрыл глаза худой холеной рукой, но не пролил ни одной слезы, и неопытный глаз ребенка не мог заметить на этом серьезном лице никакого выражения горя, кроме необычайной бледности.

Натанаэль стоял рядом с ним. Он много плакал, но горе не помешало ему толкнуть брата и что-то тихо прошептать ему, когда он заметил Фелиситу в ее уголке. В первый раз эти глаза остановились на лице ребенка. То были страшные глаза, в которых не светились ни доброжелательство, ни внутренняя теплота.

— Уйди, дитя, ты мешаешься, — приказал он строго, видя, что собираются закрыть гроб. Сконфуженная и испуганная Фелисита покинула свой угол и, никем не замеченная, проскользнула в комнату приемного отца.

Она горько заплакала… Отцу она никогда не мешала! Она чувствовала его горячую руку на своей голове и слышала его добрый слабый голос, тихо шептавший в последние дни: «Иди сюда, Фея, дитя мое, я так люблю, когда ты стоишь около меня...»

Но что это за стук? Он так странно звучал там, где люди едва осмеливались говорить шепотом. Фелисита тихонько подняла зеленую занавеску и выглянула в прихожую... О, ужас! Черная крышка закрывала милое лицо отца, и какой-то человек колотил по ней, чтобы удостовериться, крепко ли она прибита и не может ли сбросить ее рука заключенного в узком ящике, где так темно и так страшно лежать одному...

Ребенок громко вскрикнул от ужаса.

Все удивленно посмотрели на окно, но Фелисита видела только большие серые глаза, строго взглянувшие на нее. Она отошла от окна и спряталась за большую темную драпировку, разделявшую комнату на две половины. Девочка села на пол, со страхом глядя на дверь, ожидая, что сейчас войдет Иоганн и с бранью выведет ее.

Она не видела, как люди подняли гроб и как ее приемный отец навсегда покинул свой дом; не видела длинного траурного шествия, провожавшего покойника. На углу порыв ветра высоко поднял белые атласные ленты гроба. Был ли это последний привет усопшего покинутому ребенку, которого нежная любовь матери вытащила из болота отцовской профессии, чтобы нечаянно бросить на пустынный, негостеприимный берег?

Глава VII

Голоса в прихожей замолкли, наступила тишина. Фелисита слышала, как заперли входную дверь, но не знала, что этим все закончилось, и не посмела выйти из своего уголка. Мысли с лихорадочной быстротой проносились в ее головке. Девочка думала о маленькой старушке, букет которой лежал теперь на каменном полу и был, вероятно, растоптан. Так вот какова «старая дева», одиноко живущая под крышей заднего дома, из-за которой постоянно ссорились Генрих и Фридерика! Кухарка уверяла, что старая дева стала причиной смерти своего отца. Эти рассказы всегда внушали маленькой Фелисите страх, но теперь все прошло. Маленькая старушка с добрым лицом и кроткими глазами, полными слез, не могла быть отцеубийцей. Конечно, Генрих был прав, глубокомысленно утверждая, что тут что-то неладно.

Прежде старая дева тоже жила в доме, но ее никак нельзя было убедить не играть в воскресенье вечером светских песен и веселых мелодий — это рассказывала кухарка, всякий раз возмущаясь. Госпожа Гельвиг тщетно грозила ей небом и адом, пока это не стало для всех невыносимым, и Гельвиг уступил жене, а старой деве пришлось переселиться. Должно быть, Гельвиг очень сердился на старую деву, так как никогда не говорил о ней, а между тем она была сестрой его отца, и сам он очень походил на нее. При мысли об этом сходстве Фелисите страстно захотелось подняться к старой деве, но она со страхом подумала о мрачном Иоганне, да и старая дева жила всегда взаперти.

В конце длинного коридора, у самой лестницы, ведущей в нижний этаж, находилась дверь. Натанаэль сказал как-то Фелисите: «Вот здесь она живет! — и закричал, стуча кулаками в дверь: — Вылезай, старая ведьма!» — бросившись затем стремительно бежать вниз по лестнице. Как забилось от страха сердечко маленькой Фелиситы! Она ни минуты не сомневалась в том, что из дверей выскочит ужасная женщина с большим ножом в руках и схватит ее за волосы.

Начинало смеркаться. Дверь из комнат в прихожую отворилась, и послышались уверенные шаги. Фелисита боязливо спряталась за занавеску: к комнате ее приемного отца подходила госпожа Гельвиг. При его жизни она никогда не переступала порога этой комнаты. Она вошла необычайно скоро и заперла дверь. С торжеством оглядывала эта женщина комнату, которую так давно избегала.

Над письменным столом Гельвига висели два прекрасных портрета, написанные масляными красками, — мужской и женский. На последнем было изображено гордое лицо с умными и веселыми глазами. Короткий лиф из белого шелка с красным, затканным золотом кушаком, едва прикрывал пышную грудь и руки. Это была мать Гельвига.

Перед этим портретом и остановилась вдова. Постояв немного, она встала на стул, сняла портрет и вынесла его из комнаты. Фелисита напряженно прислушивалась к ее шагам. Она поднималась по лестнице все выше и выше, вероятно, на самый чердак.

В дверях появилось испуганное лицо Генриха.

— Так и есть, Фридерика! — сказал он, обернувшись в прихожую. — Это был портрет покойной матери господина Гельвига!

Старая кухарка заглянула в комнату.

— Ах ты, Боже мой, правда! — воскликнула она, всплеснув руками. — Если бы узнала про это гордая покойница — в гробу перевернулась бы, а покойный барин! Положим, она была ужасно одета, совсем голая, всякому христианину стыдно и взглянуть!

— Ты думаешь? — спросил Генрих, хитро подмигнув. — Но, во-первых, наша хозяйка не может простить свекрови, что та не хотела допустить их брака. Во-вторых, покойница была веселая женщина, охотно принимала участие в развлечениях и очень любила танцы; а в-третьих, она назвала как-то нашу хозяйку «бессердечной ханжой»... Понимаешь?

Во время этого разговора Фелисита вышла из своего убежища. Она инстинктивно почувствовала, что отныне этот грубый, но добродушный старый слуга будет ее единственной защитой в доме. Он ее очень любил, и, главным образом благодаря его заботливому надзору, ребенок оставался до сих пор в счастливом неведении относительно своего прошлого.

— Вот ты где, Феечка! — ласково сказал он и взял ее ручонку в свою мозолистую руку. — А я-то везде искал тебя... Пойдем в людскую. Тебя уж не будут сюда пускать больше, бедняжка!.. Если старые портреты уносят, то...

Он вздохнул и запер дверь. Фелисита робко оглянулась в прихожей. Она была пуста. Там, где стоял гроб, лежали растоптанные цветы и листья.

— Где папа? — спросила она шепотом.

— Его унесли. Но ты ведь знаешь, детка: он теперь на небе, там ему хорошо, лучше, чем на земле, — грустно ответил Генрих и ушел исполнять поручение хозяйки.

В людской было темно. Со времени ухода Генриха Фелисита смотрела, не отрываясь, на клочок темного неба, видневшегося над высокими крышами узкого переулка. Там должен был быть теперь отец. Она испуганно вздрогнула, когда вошла Фридерика с лампой и поставила на стол тарелку с бутербродом.

— Иди, дитя, и кушай, вот твой ужин! — сказала она.

Девочка послушно приблизилась, но не прикоснулась к еде. Она взяла свою аспидную доску и принялась писать. Вдруг в кухне раздались быстрые шаги и в дверь заглянула белокурая голова Натанаэля. Фелисита вздрогнула: он всегда обижал ее.

— Вот где сидит наша Фея, — сказал он. — Слушай, дрянная девчонка, где ты пропадала все это время?

— В зеленой комнате, — ответила девочка.

— Попробуй только войти туда еще раз! — пригрозил он. — Там тебе не место, так сказала мама... Что ты пишешь?

— Урок, заданный господином Рихтером.

— Господином Рихтером? — повторил Натанаэль и быстрым движением стер все написанное. — Так ты воображаешь, что мама будет платить за твои уроки? Она сказала, что всему этому пришел конец. Ты можешь вернуться туда, откуда пришла, а потом ты станешь тем, чем была твоя мать, и с тобой сделают то же самое, что и с ней! — Он сделал жест, будто стреляет.

Девочка смотрела на него, широко раскрыв глаза. Он говорил о ее мамочке, чего никогда не случалось прежде, и то, что он сказал, было так непонятно.

— Ты ничего не знаешь о моей маме, — сказала она дрожащим голосом.

— Гораздо больше, чем ты! — возразил мальчик и, немного помолчав, добавил коварно: — Ты ведь даже не знаешь, кто были твои родители?

Девочка покачала головкой, испуганно и умоляюще посмотрев на Натанаэля. Она слишком хорошо знала его, чтобы не понимать, что сейчас он скажет что-нибудь плохое.

— Они были комедиантами! — крикнул мальчик. — Такими же, каких мы видели на ярмарке. Они кувыркаются, делают фокусы, а потом ходят с тарелкой и просят милостыню!

Аспидная доска полетела на пол и разбилась вдребезги. Фелисита вскочила и как безумная бросилась мимо озадаченного мальчика на кухню.

— Он ведь лжет, он лжет, Фридерика? — лепетала она, хватая за руку кухарку.

— Он преувеличивает, — ответила Фридерика. Взволнованный вид ребенка тронул даже ее черствое сердце. — Милостыню они не просили, но комедиантами они были, это верно...

— И делали очень нехорошие фокусы! — закончил Натанаэль, подходя к плите и заглядывая Фелисите в лицо: она ведь еще не плакала. — Твоя мать никогда не попадет на небо!

— Она еще не умерла! — воскликнула Фелисита. Ее бледные губки лихорадочно дрожали, а рука судорожно сжимала платье кухарки.

— Ну конечно давно умерла... Покойный папа только не рассказывал об этом... Солдаты застрелили ее в зале ратуши, во время неудачного фокуса.

Измученный ребенок вскрикнул: Фридерика подтвердила последние слова Натанаэля кивком головы. Значит, он не солгал.

В это время вернулся Генрих. Натанаэль мгновенно исчез, как только на пороге появилась широкоплечая фигура дворника... У кухарки тоже заговорила совесть, и она усердно занялась чем-то около плиты.

Фелисита не кричала больше. Она прижалась лбом к стене и горько всхлипывала.

Генрих слышал пронзительный крик ребенка, видел, как Натанаэль исчез за дверью, и сразу понял, что произошло что-то нехорошее. Не говоря ни слова, он повернул к себе девочку и заглянул в ее личико. Увидев Генриха, Фея снова громко заплакала и сказала: «Они застрелили мою бедную мамочку, мою милую, добрую маму!»

Широкое добродушное лицо Генриха побледнело от гнева. Он пробормотал какое-то бранное слово.

— Кто же сказал тебе это? — спросил он, угрожающе посмотрев на Фридерику.

Девочка молчала, а кухарка принялась рассказывать о происшедшем, стараясь не смотреть на Генриха.

— Я тоже думаю, что Натанаэлю не следовало говорить ей об этом сегодня, — закончила она наконец, — но все равно, завтра или послезавтра госпожа с ней поговорит и безо всякой жалости. В этом можешь быть уверен.

Генрих отвел Фелиситу в людскую, сел рядом с ней на скамейку и постарался успокоить ее. Он осторожно рассказал ей о страшном происшествии в зале ратуши и утешил девочку тем, что, конечно, ее мама, про которую и тогда уже говорили, что она похожа на ангела, теперь на небе и каждую минуту может видеть свою маленькую Фею. Потом он нежно погладил ее по головке.

Глава VIII

На следующее утро над городом раздался торжественный колокольный звон. По узкой крутой улице богомольцы шли к стоящей на горе францисканской церкви. Из красивого углового дома на площади вышла маленькая девочка, закутанная в черное. Никто бы не узнал под этим большим платком тонкой, грациозной фигурки Фелиситы. Фридерика накинула девочке на плечи этот платок и сказала, что госпожа Гельвиг дарит ей его по случаю траура. Затем она отворила двери и строго приказала выходившей Фелисите не садиться, как прежде, на церковную скамью семьи Гельвиг, что ее место теперь — на скамьях для школьников.

Девочка взяла молитвенник и быстро обошла угол. Но тут она замедлила шаги, увидев впереди госпожу Гельвиг со своими сыновьями. Все прохожие низко и почтительно кланялись ей. Правда, у нее почти ни для кого не находилось доброго взгляда и она часто бессердечно обращалась с теми, кто просил о помощи, а ее младший сын бил нищих детей, осмеливавшихся войти в их дом, постоянно лгал. Но все это ничего не значило. Вот они придут в церковь, сядут там на отдельную скамейку, и будут молиться Богу и, конечно, попадут к Нему на небо, потому что они ведь не комедианты...

Гельвиги исчезли за церковными дверями. Фелисита проводила их боязливым взглядом и проскользнула мимо открытых дверей, из которых лились звуки органа. Сегодня она не могла молиться Богу: Он ведь не хотел ничего знать о ее бедной мамочке, Он не хотел взять ее к себе на небо — она лежала одиноко на кладбище и ждала свою дочку.

Фелисита вышла из города и пошла по густой липовой аллее. Как тут было тихо! Девочка испугалась звука собственных шагов — она ведь шла запрещенным путем. Фелисита побежала и остановилась, наконец, глубоко переводя дыхание, перед кладбищенскими воротами.

Фелисита никогда еще не бывала в этом тихом месте. Два больших куста бузины, росшие рядом с черной железной решеткой ворот, протягивали свои ветки, отягощенные гроздьями блестящих ягод, а в стороне виднелись серые мрачные стены старой церкви.

— Кого это ты хочешь навестить, девочка? — спросил человек, который стоял, прислонившись к двери покойницкой.

— Мою маму, — ответила торопливо Фелисита.

— Она уже здесь разве? А кто она была?

— Жена фокусника.

— Ах, это погибшая лет пять тому назад в ратуше?.. Она лежит вон там, около угла церкви.

Маленькая покинутая девочка стояла у могильной насыпи, покрывавшей ту, о которой она всегда вспоминала. Могилы кругом были ухожены. Большинство из них пестрело разноцветными астрами. Только узкая полоса у ног ребенка поросла сухой, выжженной травой и пышно разросшимся пыреем, а неосторожные люди протоптали через нее тропинку. Земля осела, а вместе с ней осел и простой белый камень в ногах запущенной могилы, на котором большими черными буквами было написано: «Мета Орловская». У этого камня и села Фелисита.

— Милая мама, — шептала она, — ты не можешь меня видеть, а я тут, у тебя! И хотя Бог не хочет тебя знать, Он тебе не подарил ни одного цветочка и никто не заботится о тебе, я тебя люблю, и всегда буду приходить сюда! Я хочу любить только тебя одну, даже Бога не хочу любить, потому что Он так строг и не добр к тебе!

Это была первая молитва ребенка на могиле умершей матери. Подул легкий ветерок, и астры начали кивать своими нежными головками грустному ребенку, а в сухой траве раздался тихий шепот.

Фелисита не знала, сколько времени просидела она в задумчивости на кладбище. Когда девочка вернулась домой, входная дверь еще не была заперта. Она проскользнула в прихожую, но тотчас же испуганно остановилась, так как дверь в комнату дяди была широко открыта, и оттуда доносился голос Иоганна.

Страх перед этим резким голосом и неумолимыми серыми глазами приковал Фелиситу к полу — она не могла пройти мимо двери.

— Ты совершенно права, мама, — говорил Иоганн, — лучше всего было бы пристроить это маленькое несносное существо в какую-нибудь порядочную семью ремесленника. Но папа пишет в этом неоконченном письме, что он ни за что не отпустит ребенка из своего дома и поручает мне заботы о нем. Я не хочу критиковать образ действий моего отца, но если бы он знал, как мне невыразимо противен тот класс людей, из которого происходит ребенок, он избавил бы меня от этого опекунства.

— Ты не знаешь, чего ты от меня требуешь, Иоганн! — с досадой возразила вдова. — В течение пяти долгих лет я была вынуждена молча терпеть около себя это покинутое Богом создание. Я больше не могу!

— Тогда нам не остается другого выхода, как искать отца ребенка с помощью объявлений.

— Много это даст! — с сарказмом заметила госпожа Гельвиг. — Он благодарит Бога, что отделался от лишнего рта! Доктор Бем сказал мне, что, насколько ему известно, этот человек писал сюда только один раз, и то давно. Неужели ты хочешь, чтобы мы продолжали еще столько лет платить за это совершенно чужое нам существо? Она берет уроки французского языка, рисования...

— Нет, этого мне и в голову не приходило! — живо прервал ее Иоганн. — Современное женское воспитание приводит меня в ужас... Таких женщин, как ты, — настоящих христианок, никогда не переступающих поставленных им границ, скоро уже не будет... Приучи девчонку к домашней работе и заставь ее слушаться. Я рассчитываю на тебя. С твоей сильной волей...

В это время дверь комнаты отворилась еще шире и оттуда выскочил Натанаэль, вероятно, соскучившийся во время этого разговора. Фелисита прижалась к стене, но он увидел ее и бросился к ней, как хищная птица.

— Не прячься, это не поможет! — крикнул он и так сильно сжал ей руку, что она вскрикнула. — Ты пойдешь сейчас к маме и расскажешь ей проповедь! Что, не можешь? Ты не была на скамьях для школьников, я нарочно смотрел... А какой у тебя вид! Мама, посмотри-ка на ее платье!

Он потащил упиравшуюся девочку к двери.

— Войди, дитя! — приказал Иоганн, который стоял посреди комнаты и еще держал в руках письмо отца.

Фелисита нерешительно переступила порог. На изысканном черном костюме юноши не было ни пылинки. Белье сияло ослепительной свежестью. Он постоянно приглаживал рукой волосы, и без того аккуратно лежавшие.

— Где ты так запачкалась? — спросил он, с отвращением показывая на платье девочки.

Фелисита робко опустила глаза. Действительно, ее платье было сильно запачкано. Став на колени у могилы, она не обратила внимания на росу и не подумала о том, что на черном платье останутся заметные следы... Девочка стояла молча.

— Что же, ответа нет? По твоему лицу видно, что твоя совесть не чиста, ты не была в церкви?

— Нет, — откровенно призналась Фелисита.

— Где же ты была?

Но девочка молчала. Она охотнее дала бы убить себя, чем произнесла имя матери перед этими людьми.

— Я тебе скажу, Иоганн, — ответил за девочку Натанаэль, — она была в нашем саду и ела там фрукты, паршивка всегда так делает.

Фелисита бросила на него гневный взгляд, но ничего не сказала.

— Отвечай! — приказал Иоганн. — Натанаэль прав?

— Нет, он солгал, он всегда лжет! — твердо ответила девочка.

Разъяренный Натанаэль хотел броситься на свою обвинительницу, но Иоганн спокойно остановил его.

— Не тронь ее, Натанаэль! — сказала, поднимаясь, госпожа Гельвиг, молча сидевшая до сих пор у окна.

— Ты мне, конечно, поверишь, — обратилась она к сыну, — если я тебе скажу, что Натанаэль никогда не лжет. Он благочестив и воспитан в страхе Божьем; достаточно сказать, что я руководила им... Недоставало только еще, чтобы эта негодная девчонка встала между братьями, как она встала между родителями... Разве можно простить, что она слонялась где-то, вместо того чтобы идти в церковь? Где бы она ни была, мне все равно.

Ее глаза холодно скользнули по маленькой фигурке.

— А куда делся новый платок, который ты получила сегодня утром? — внезапно спросила она.

Фелисита испуганно схватилась руками за плечи. Платок исчез — он, наверное, лежал на кладбище! Она была пристыжена. Ее опущенные глаза наполнились слезами, и просьба о прощении готова была сорваться с ее губ.

— Что ты скажешь на это, Иоганн? — резко спросила госпожа Гельвиг. — Я подарила ей платок несколько часов тому назад, а его уже потеряли... Я хотела бы узнать, сколько стоил ее гардероб твоему отцу?.. Откажись от нее. Все твои труды пропадут даром: ты никогда не сможешь искоренить того, что она унаследовала от легкомысленной и дурной матери!

Фелисита вспыхнула. Ее темные глаза, все еще наполненные слезами раскаяния, гневно сверкнули. Робость перед этой женщиной, пять лет тяготевшая над маленьким сердечком, теперь исчезла. Она была вне себя.

— Не говорите так о моей бедной мамочке, я этого не потерплю! — крикнула Фелисита звенящим голосом. — Она не сделала вам ничего дурного! Отец всегда говорил, что мы не должны говорить дурно о мертвых, так как они не могут защищаться, а вы делаете это...

— Видишь маленькую фурию, Иоганн? — насмешливо спросила госпожа Гельвиг. — Вот результаты либерального воспитания твоего отца! Нечего сказать, хорошо это «очаровательное создание», как он называет девочку в письме.

— Она права, защищая свою мать, — сказал серьезно Иоганн, — но она слишком дерзка. Как ты смеешь таким неприличным тоном разговаривать с этой дамой? — обратился он к Фелисите. — Разве ты не знаешь, что умрешь с голоду, если она не даст тебе хлеба, а мостовая станет тебе постелью, если она выгонит тебя из дому?

— Мне не нужен ее хлеб, — ответил ребенок. — Она злая, злая женщина, у нее такие ужасные глаза... Я не хочу оставаться в вашем доме, где лгут и где целый день всех боишься. Я охотнее лягу в темную могилу к моей матери, я охотнее умру с голода...

Она не могла продолжать: Иоганн крепко схватил ее, и его худые пальцы впились в хрупкую детскую ручку как железные клещи. Он несколько раз подряд яростно встряхнул ребенка.

— Приди в себя, опомнись, отвратительное создание! — воскликнул он. — Стыдись, ты — девочка, и так необузданна! При непростительной склонности к легкомыслию и беспорядочности у тебя есть еще и вспыльчивость! Я вижу, что тут сделано много промахов, — обратился он к своей матери, — но при твоем воспитании, мама, все изменится.

Он не выпустил руки Фелиситы и грубо повел ее в людскую.

— Отныне я буду распоряжаться тобой. Запомни это! — сурово сказал он. — Хотя я и буду далеко, но сумею примерно наказать тебя, если только узнаю, что ты беспрекословно не слушаешься мою мать. За твое сегодняшнее поведение ты просидишь некоторое время дома, тем более что ты не умеешь пользоваться свободой. Не смей больше ходить в сад без особого разрешения моей матери, а также и гулять по улицам. Ты будешь ходить только в городское училище. Ты станешь проводить весь день здесь, в людской, пока не научишься лучше вести себя. Поняла?

Девочка молча отвернулась, и Иоганн вышел из комнаты.

Глава IX

После обеда вся семья пила кофе в саду. Фридерика оделась по-праздничному и отправилась сначала в церковь, а затем в гости к куме. Фелисита и Генрих остались одни в большом доме. Генрих давно уже тайком сходил на кладбище и принес злосчастный платок.

Он слышал и отчасти видел утреннюю сцену, и ему очень хотелось выскочить и так же встряхнуть Иоганна, как он встряхнул Фелиситу. Теперь Генрих сидел в людской и украдкой поглядывал на молчавшую девочку. Ее личико совершенно изменилось. Она сидела тихо, как пойманная птичка, с ненавистью думая о руках, связавших ее... У нее на коленях лежал «Робинзон», которого Генрих взял для нее на свой страх с книжной полки Натанаэля, но она не читала.

Одинокому моряку было хорошо на его острове, там не было злых людей, которые называли бы его мать легкомысленной и дурной женщиной. Сияющее солнце играло там на зеленых волнах луговой травы, сюда же, через окна с решетками, проникал лишь слабый свет, и ни один зеленый листок не радовал взор внутри дома. Правда, в комнате рос ласточник — единственный цветок, который признавала госпожа Гельвиг, но Фелисита не выносила этих правильных, точно сделанных из фарфора соцветий, этих неподвижных твердых листьев.

Девочка вдруг вскочила. Ей пришло в голову, что с чердака, наверное, открывается прекрасный вид, там было солнце и свежий воздух... Как тень проскользнула она вверх по каменной лестнице.

Старый купеческий дом, в некотором роде, разжаловали. В прежние времена он был дворянским гнездом. В его внешности сохранялось еще что-то честолюбивое, но голубая кровь, заставлявшая биться сердца прежних благородных обитателей дома, давно иссякла.

Передний фасад дома, выходивший на площадь, несколько изменился, но задние строения, три больших флигеля, остались нетронутыми. Там были еще длинные гулкие коридоры с покосившимися стенами и вытоптанным глиняным полом, где даже в полдень стоял полумрак. В конце коридоров неожиданно появлялись скрипучие лестницы, которые приводили к какой-нибудь таинственной двери, запертой на несколько запоров. Существовали еще глухие, как будто бесполезные уголки с одним окном, оправленные в свинцовый переплет, через которые на кирпичный пол падал тусклый свет. Везде, где только можно было, находился герб основателя дома — рыцаря фон Гиршпрунг. На каменных оконных и дверных наличниках, даже на некоторых плитах пола был изображен величественный олень, готовящийся к прыжку через пропасть. В одной из парадных зал в главном доме были изображены сам основатель и его супруга — вытянутые фигуры в берете и чепце.

Фелисита с удивлением смотрела на полуоткрытую дверь, которую она до тех пор всегда находила запертой... Как сильно поглотило чувство мести аккуратную хозяйку, если она забыла о замках и запорах! За дверью находился коридор, в который выходили другие двери. Одна из них была открыта, и за ней виднелась кладовая, заваленная старым хламом. В углу, около кресла в стиле рококо, виднелся стоящий портрет покойной матери Гельвига. Девочке стало жутко от взгляда этих больших выразительных глаз, и она отвернулась, но в ту же минуту ее сердечко затрепетало: сундучок, обтянутый тюленьей кожей, который стоял на полу, был так хорошо знаком маленькой Фелисите! Робко открыла она крышку — наверху лежало голубое шерстяное платьице. Как-то вечером Фридерика сняла с нее этот наряд, и затем он исчез, а Фелисита должна была надеть отвратительное темное платье.

Чего только не было в этом сундучке, и какая буря поднялась в душе ребенка при виде знакомых вещей! Они были так нарядны, как будто предназначались для маленькой принцессы, и, кроме того, их держала в руках покойница-мать. С мучительной остротой вспомнила Фелисита то приятное чувство, которое она испытывала, когда мама одевала ее, прикасаясь к ней своими нежными, мягкими руками... Вот и кошечка, вышитая на маленькой сумочке, составлявшей когда-то гордость ребенка. В сумочке было что-то, но не игрушка, как подумала сначала девочка, а хорошенькая агатовая печатка, на серебряной пластинке которой был вырезан тот же величественный олень, который изображался везде в доме Гельвига. Под гербом было написано: «М. ф. Г.». Эта печать, наверное, принадлежала маме, и девочка взяла ее.

Воспоминания нахлынули на Фелиситу, и многое стало ей ясно. Она понимала теперь те минуты, когда, проснувшись, видела у своей кроватки отца в куртке, расшитой золотыми блестками, и мать с распущенными белокурыми волосами. Они возвращались с представления, во время которого всякий раз стреляли в бедную маму а она, ничего не подозревая, смотрела на смертельно бледное лицо матери, которая страстно прижимала ее к сердцу...

Одну за другой вынимала и ласково гладила девочка эти вещи, а потом заботливо клала их назад в сундучок, а когда крышка снова закрылась, ребенок обнял руками маленький старый ящик и положил на него свою головку: они были старыми друзьями и так одиноки в этом мире, где для дочери фокусника не нашлось ни пяди родной земли... Через открытое окно проникла струя теплого воздуха и принесла с собой удивительное благоухание... Откуда мог взяться этот аромат? И что это за звуки неслись издали? Фелисита открыла глаза, села и прислушалась. Это был не орган францисканской церкви — богослужение давно окончилось. Более знакомому с музыкой человеку не пришла бы в голову и мысль об органе. Кто-то мастерски играл на рояле увертюру к «Дон Жуану».

Фелисита придвинула к окну стол и влезла па него. Четыре крыши образовывали замкнутый квадрат. Противоположная крыша была выше остальных и поэтому закрывала вид, о котором так мечтала девочка. Высокая, слегка покатая боковая сторона этой крыши была покрыта цветами, которые дружно качали разноцветными головками. Насколько могла достать человеческая рука с устроенной у нижнего края галереи, были посажены цветы, а выше, до самого конька, вился дикий виноград, ветви которого ползли даже на соседние дома. Галерея шла во всю длину крыши и казалась удивительно легкой, а между тем на ее перилах стояли тяжелые ящики с землей, в которых росли пышные кустики резеды и прекрасные розы.

Белый, довольно грубый садовый стул, придвинутый к круглому столику, на котором стоял фарфоровый кофейный прибор, указывал, что здесь кто-то живет. Стены были все покрыты плющом, по которому вились настурции. Их огненные цветы раскачивались и над стеклянной дверью, которая была слегка приоткрыта, и именно из этой комнаты неслись звуки, привлекшие ребенка к окну.

Взгляд вниз заставил Фелиситу догадаться, в чем дело. Там находился птичий двор. Фелисита никогда его не видела, так как ключ от него Фридерика всегда носила в кармане. Но она часто приходила на кухню и сердито говорила Генриху: «Старуха наверху опять поливает свою негодную траву так, что из всех желобов ручьем течет!..» Негодной травой назывались тысячи прелестных цветов, за которыми ухаживала старая дева, в это воскресенье игравшая светскую и веселую музыку!..

Едва успели промелькнуть эти мысли в детской головке, как маленькие ножки уже стояли на подоконнике. В этом сказалась вся гибкость детской души, которая в увлечении чем-нибудь новым способна забыть в одно мгновение все страдание и горе. Фелисита лазала как кошка, а прогулка по крышам была для нее пустым делом. Правда, оба желоба на крыше поросли мхом и казались довольно ветхими, но они, во всяком случае, не могли сломаться, и их нельзя было и сравнивать с тем топким канатом, на котором, как это видела Фелисита, танцевала девочка, гораздо моложе ее. Ребенок выскользнул из окна и, сделав два шага по крыше, стоял уже на желобе, трещавшем под ногами. Затем девочка влезла на более высокую крышу, перескочила через перила и с горящими щеками и блестящими глазами очутилась среди цветов.

Фелисита робко посмотрела через стеклянную дверь, может быть, еще никогда не отражавшую детского лица. Плющ пробрался через крышу и вился в большой комнате. Обоев совсем не было видно, но в маленьких оконных нишах выступали кронштейны, на которых стояли большие гипсовые бюсты — целая галерея серьезных, неподвижных лиц, резко выделявшихся на темпом зеленом фоне. Ветви плюща ласково обвивали эти бюсты и зеленым облаком окутывали окна, через которые виднелся вдали пестрый осенний хребет горы и желтовато-серые полосы сжатых полей.

Под окнами стоял рояль, за которым сидела старушка, одетая совершенно так же, как и вчера, и ее нежные руки с силой ударяли по клавишам. Маленькая Фелисита тихо вошла. Почувствовала ли старушка присутствие незнакомого, или просто услышала шорох, но она внезапно перестала играть, и ее большие глаза взглянули поверх очков на ребенка. Легкий крик сорвался с ее губ, она сняла дрожащей рукой очки и поднялась, опираясь на рояль.

— Как ты попала сюда, дитя? — спросила она неуверенным голосом.

— Через крышу, — ответила струсившая девочка.

— Через крышу? Это невозможно! Пойди, покажи мне, как ты шла.

Она взяла ребенка за руку и вышла с ним на галерею. Фелисита указала на слуховое окно. Старушка в ужасе закрыла лицо руками.

— Ах, не пугайтесь! — сказала Фелисита своим милым, невинным голоском. — Право же, это было нетрудно. Я лазаю как мальчик, а доктор Бем говорит, что я легка как перышко и что у меня нет костей.

Старая дева опустила руки и ласково улыбнулась. Она привела девочку назад в комнату и села в кресло.

— Ведь ты маленькая Фея, да? — спросила она, притянув Фелиситу к своим коленям. — Твой старый друг Генрих рассказывал мне сегодня о тебе.

При имени Генриха девочка вспомнила о своем горе. Ее щеки покрылись ярким румянцем. Ненависть и скорбь провели вокруг маленького рта резкие черточки, которые совершенно изменили выражение детского лица. Эта внезапная перемена не укрылась от старой девы. Она ласково посмотрела в лицо девочки.

— Видишь, деточка, — продолжала она, — Генрих уже много лет поднимается ко мне каждое воскресенье, чтобы получить распоряжения... Он не смеет говорить со мной о том, что творится в вашем доме, и до сих пор он никогда не нарушал этого запрета. Как же должен он любить маленькую Фею, если вдруг решился нарушить мой строгий приказ!

— Да, он меня любит, но больше никто, — ответила Фелисита, и ее голос прервался.

— Больше никто? — повторила старушка, и кроткие глаза серьезно посмотрели на ребенка. — Разве ты не знаешь, что есть Некто, Который всегда будет любить Фелиситу, даже если все люди отвернутся от тебя?.. Бог...

— О, Он совсем не хочет знать меня, потому что я — дитя комедианта! — резко прервала ее Фелисита. — Госпожа Гельвиг сказала мне сегодня утром, что моя душа все равно потеряна, и все в доме говорят, что Он отвернулся от моей бедной мамы, что она не у Него на небе. Я Его больше не люблю и не хочу попасть к Нему, когда умру... Зачем мне жить там, где нет моей бедной мамы?

— Боже правый, что сделали с тобой, бедное дитя, эти жестокие люди с их так называемой христианской религией!

Старушка поспешно встала и отворила дверь в соседнюю комнату. Над кроватью, над дверями и окнами висели белые кисейные занавеси, между которыми виднелись узкие полоски бледно-зеленой стены. Как разителен был контраст между этой маленькой комнаткой, такой свежей и безупречно чистой, и мрачным будуаром, в котором госпожа Гельвиг молилась по утрам, стоя на коленях!

На ночном столике, около кровати, лежала большая, очевидно часто употреблявшаяся Библия. Старушка уверенно открыла ее и громко прочитала взволнованным голосом:

— Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая, или кимвал звучащий. — Она продолжала чтение дальше и закончила словами: — Любовь никогда не умрет, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится. И эта любовь исходит от Него, и Он Сам есть эта любовь, — сказала она, обняв ребенка. — Твоя мать — Его дитя так же, как и все мы, и Он взял ее к Себе, так как «любовь никогда не умрет». Можешь быть уверена, что она там, на небесах, и если ты посмотришь ночью на звездное небо, то поверь, что рядом с таким небом нет ада... Теперь ты станешь любить Его от всего сердца, моя маленькая Фея?

Ребенок ничего не ответил, по страстно обнял свою кроткую утешительницу, и горячие слезы потекли по лицу.

Через два дня после этого у дома Гельвигов остановился экипаж. В него села вдова со своими двумя сыновьями, чтобы проводить их до ближайшего города. Иоганн отправлялся в Бонн изучать медицину и должен был доставить Натанаэля в тот пансион, в котором он сам раньше воспитывался.

Генрих стоял рядом с Фридерикой у открытой двери и смотрел вслед удалявшемуся экипажу. Он слегка присвистнул, что всегда служило у него выражением хорошего настроения.

— Несколько годиков пройдет, пока кто-нибудь из них вернется домой, — довольным голосом сказал он Фридерике, считавшей своей обязанностью вытирать передником глаза.

— А ты и рад! — огрызнулась она. — Хорошая благодарность за деньги, которые ты получил от молодого барина на водку!

— Пойди на кухню, они лежат на плите, я их не трону! Можешь себе купить на них, если хочешь, красную юбку и желтые башмаки.

— Ах ты бессовестный! Красную юбку и желтые башмаки, как у канатной плясуньи! — рассердилась старая кухарка. — Знаю, чего ты злишься: молодой барин хорошо тебе втер нос сегодня утром!

— Ты, я вижу, много знаешь! — равнодушно сказал дворник. Он засунул руки в карманы, поднял плечи и принял еще более непринужденную позу.

— Человек, который получает двадцать талеров жалованья и у которого лежит в сберегательной кассе всего пятьдесят монет, — продолжала она ядовито, — изображает перед своими господами Великого Могола и заявляет: «Отдайте мне чужого ребенка, я помещу его у своей сестры, и он не будет стоить вам ни гроша».

— А молодой барин, — закончил Генрих, — ответил на это: «Дитя в хороших руках, Генрих, и останется в доме до восемнадцати лет, и ты не посмеешь заступаться за нее, если она будет противиться воле моей матери. А если ты еще раз застанешь старую кухонную ведьму подслушивающей у дверей, отколоти ее без всякого милосердия». Что бы ты сказала, Фридерика, если бы я сейчас...

Он замахнулся, а старая кухарка, ругаясь, убежала па кухню.

Глава X

Прошло девять лет. Но ни на крепких, как железо, стенах домов на площади, ни на женском профиле у хорошо знакомого окна время не оставило следов разрушения. И все же старый дом принял необычайный вид: шторы в большой комнате второго этажа были подняты уже в продолжении нескольких недель, и на подоконниках стояли горшки с цветами. Прохожие по-прежнему смотрели сначала на окно с кустом ласточника и почтительно кланялись госпоже Гельвиг, но затем их взоры украдкой поднимались к заветной комнате. Там часто показывалось очаровательное женское личико с пепельными локонами и синими глазами, которые почти по-детски удивленно смотрели на Божий свет. Иногда в окне появлялась страшно обезображенная золотухой головка ребенка, с любопытством выглядывавшего па площадь. Под старательно завитыми жидкими светлыми волосами серое одутловатое личико ребенка казалось еще уродливее. Но при всем при том это были мать и дочь.

За истекшие девять лет один инженер открыл недалеко от городка N целебный источник. Горожане устроили у источника ванны, которые вместе с прославленным тюрингенским воздухом очень скоро стали привлекать множество больных. Молодая женщина приехала сюда из-за ребенка, которому профессор Иоганн Гельвиг посоветовал брать в N целебные ванны.

Несмотря на всю свою известность, профессору вряд ли удалось бы поместить какого-нибудь пациента в комнате, которую так берегла его мать, если бы эти пациенты не были дочерью и внучкой того самого родственника на Рейне, о котором госпожа Гельвиг высоко отзывалась. Кроме того, молодая женщина была вдовой советника правления. Очень недурно было бы иметь в семье советницу, так как покойный Гельвиг всегда упрямо отказывался дать своей жене этот титул.

Госпожа Гельвиг сидела у окна. Можно было подумать, что время миновало черное шерстяное платье, воротничок и манжеты: все выглядело так же, как и девять лег назад. Ее большие белые руки с вязаньем лежали на коленях: их хозяйка была занята другим. У дверей стоял человек в потертой одежде. Он часто машинально поднимал свою мозолистую руку и говорил тихо и запинаясь. Строгая женщина не сказала ни слова, и он, наконец, замолчал, вытирая платком вспотевший лоб.

— Вы обратились не туда, куда следует, Тинеман, — холодно сказала госпожа Гельвиг. — Я не делю свой капитал на такие маленькие части.

— Ах, госпожа Гельвиг, я об этом и не думал, — живо возразил проситель, делая шаг вперед. — Вы ведь каждый год собираете деньги для бедных... и в газете часто говорится о вашем участии в лотереях... Вот я и хотел попросить дать мне из денег, собранных на бедных, в долг на полгода двадцать пять талеров...

Госпожа Гельвиг улыбнулась. Бедняк не догадывался, что это был смертный приговор его надежде.

— Право, можно подумать, что вы не в своем уме, — язвительно сказала она. — Из трехсот талеров, которые находятся теперь в моем распоряжении, ни один геллер не останется в городе. Они собраны для нужд миссии и предназначены на богоугодные дела, а не для поддержки людей, которые еще могут работать.

— Трудолюбия у меня достаточно, — сказал мастер глухим голосом. — Это болезнь довела меня до нужды... Боже мой, когда у меня было свободное время, я делал по вечерам разные мелочи и жертвовал их на ваши лотереи, думая, что они принесут пользу нашим бедным. И вот оказывается, что деньги уходят далеко, а у нас ведь много своих бедных, не имеющих ни сапог, ни вязанки дров зимой.

— Прошу не читать мне наставлений! Мы делаем добро, но, мастер Тинеман... Те люди, которые слушают в ремесленном обществе речи, исполненные ложных учений, конечно, ничего не получат. Лучше было бы, если бы вы тихо стояли у своего верстака, а не спорили о Священном Писании. Подобные богохульственные речи доходят до нас, и мы запоминаем, кто их говорит. Вы теперь знаете мои взгляды и потому не можете надеяться на мою помощь.

Госпожа Гельвиг отвернулась и стала смотреть в окно.

— Боже мой, что только должен выслушивать нуждающийся человек! — вздохнул бедняк.

Он посмотрел еще раз на советницу, сидевшую у окна напротив госпожи Гельвиг, и вышел. Это цветущее создание в легком белом платье было способно внушить надежду ищущим помощи, но эта ангельская головка произвела бы на внимательного наблюдателя неприятное впечатление, так как веселая улыбка не покидала его и в то время, когда проситель взволнованно говорил о своем горе.

— Ты ведь не рассердилась, тетечка? — спросила советница ласковым голосом. — Мой покойный муж тоже всегда был в очень натянутых отношениях с этими прогрессистами, и союзы внушали ему ужас... Ах, вот и Каролина.

Через кухонную дверь еще во время беседы с Тинеманом неслышно вошла молодая девушка. Кто видел четырнадцать лет тому назад красивую молодую жену фокусника, тот испугался бы, увидев ее воскресшей. Это были те же правильные линии с перламутрово-белым узким лбом и опущенными углами рта, придававшими лицу выражение тихой грусти. Только блестящие карие глаза свидетельствовали о сильной и непокорной воле.

Фелисита вынуждена была откликаться на мещанское имя Каролины, так как ее «комедиантское имя» было выведено из употребления госпожой Гельвиг тотчас же после смерти мужа. Фелисита подошла к хозяйке дома и положила на ее рабочий столик превосходно вышитый батистовый носовой платок. Советница быстро схватила его.

— Это тоже будет отдано в пользу бедных? — спросила она, разглядывая вышивку.

— Конечно, — ответила госпожа Гельвиг, — для этого Каролина и вышивала его, она достаточно долго просидела над ним. Я думаю, талера три можно будет за него выручить.

— Может быть, — сказала советница, пожимая плечами. — Но откуда ты взяла рисунок, дитя?

Фелисита слегка покраснела.

— Я сама придумала его, — тихо ответила она.

Молодая вдова быстро взглянула на нее. Ее голубые глаза стали почти зелеными.

— Сама придумала? — медленно повторила она. — Не сердись на меня, деточка, но твоей смелости я при всем желании не могу понять. Как можно было решиться на это, не имея нужных знаний! Ведь это настоящий батист, этот кусок стоил тете не менее талера, и все испорчено плохим рисунком.

Госпожа Гельвиг быстро вскочила.

— Ах, не сердись на Каролину, милая тетя, она, наверное, хотела сделать как лучше, — попросила кротким голосом молодая женщина. — Может быть, его все-таки можно будет продать... Видишь ли, милое дитя, я принципиально никогда не занималась рисованием, мне противен карандаш в женской руке, но, тем не менее, я отлично вижу, что рисунок плох... Что это за чудовищный лист!

Она указала на продолговатый листик с завернувшимся копчиком, который был так хорош, что его можно было принять за настоящий. Фелисита ничего не ответила, но еще крепче сжала губы и твердо посмотрела советнице в лицо... Та быстро отвернулась.

— Ах, милое дитя, опять этот пронизывающий взгляд! — сказала она жалобно. — Право, молодой девушке вашего положения нельзя так вызывающе смотреть. Вспомните, что вам всегда говорит ваш истинный друг, наш добрейший секретарь Вельнер: «Покорность, покорность, милая Каролина!» Опять у вас появилось это презрительное выражение, право, можно рассердиться! Неужели вы непременно хотите отклонить предложение этого честного человека, потому что вы его не любите?.. Смешно! Видно, Иоганну придется, в конце концов, приказать вам!

Как хорошо молодая девушка владела собой! При последних словах она выпрямилась и посмотрела на дам с непередаваемым выражением ненависти и презрения. Но минуту спустя она ответила спокойно и холодно:

— Посмотрим, что из этого выйдет.

— Сколько раз я просила тебя, Адель, не касаться этого неприятного вопроса, — сказала с раздражением госпожа Гельвиг. — Неужели ты воображаешь, что можешь за несколько недель переделать эту упрямицу, над которой я бьюсь девять лет? Все это кончится, как только Иоганн приедет, и я трижды перекрещусь с благодарностью. Поди принеси мне шляпу и накидку, — приказала она Фелисите. — Я надеюсь, что эта скверная работа, — она презрительно отбросила носовой платок, — будет последней.

Фелисита молча вышла. Вскоре после этого госпожа Гельвиг и ее гостья показались на площади. Молодая мать нежно вела за руку свое больное дитя. Ее горничная Роза и старая Фридерика следовали за ними с корзинами: дамы собирались ужинать в загородном саду, а затем плести венки и гирлянды. Завтра должен был вернуться в родительский дом после девятилетнего отсутствия молодой профессор, и советница собиралась нарядно украсить его комнату, несмотря на ворчание госпожи Гельвиг.

Глава XI

Генрих запер дверь, и Фелисита поднялась по лестнице. Узкий коридор с его спертым воздухом показался молодой девушке милым и родным. Дойдя до двери, Фелисита вынула из кармана ключ и отперла дверь, за которой оказалась узенькая темная лестница, поднимавшаяся на мансарду.

Только один раз пришла она сюда по крышам, и с тех пор вход в одинокую келью старой девы был для нее свободен. Первое время она поднималась наверх вместе с Генрихом лишь по воскресеньям. Но вскоре старая дева дала ей ключ, и с тех пор она пользовалась каждой свободной минуткой, чтобы проскользнуть наверх. Весь мрак нижнего этажа оставался позади, как только Фелисита поднималась по узкой темной лестнице. Внизу она гладила и стряпала, а время своего так называемого отдыха должна была заполнять вышиваниями, доход от которых шел на благотворительные нужды. Всякое чтение, кроме Библии и молитвенника, было ей строго запрещено. Но в мансарде ей открывались чудеса человеческой мысли. Она училась с жадностью, а познания загадочной отшельницы служили для нее неисчерпаемым источником. Кроме Генриха, никто в доме не подозревал об этом знакомстве, малейшее подозрение госпожи Гельвиг положило бы всему конец. Несмотря на это, старая дева всегда внушала ребенку, что нужно будет сказать правду, если ее когда-нибудь спросят об этом. Но Генрих соблюдал осторожность.

Фелисита остановилась у одной двери, отодвинула маленький засов и заглянула с улыбкой в комнату, из которой раздавались пение, писк и крик. Посредине возвышались две елки, а вдоль стен в кадках росли кустики, на ветвях которых сидели птицы.

Фелисита отворила вторую дверь в комнату, обвитую плющом, с галереей гипсовых бюстов и больших, переплетенных в красный сафьян книг, лежащих за стеклом в старинном шкафу. Великие композиторы разных времен скрашивали одиночество старой девы. Она одинаково охотно играла и староитальянскую, и немецкую музыку. Но старинный шкаф таил в себе и другие сокровища. В особых папках хранились рукописи и автографы великих людей. Эту коллекцию составили в прежние годы, и много пожелтевших листков было приобретено ценой значительных жертв и редкого терпения.

Фелисита застала старую деву в комнате, которая находилась за спальней. Она сидела на скамеечке перед открытым шкафом, а вокруг нее на стульях и на полу лежали свертки полотна, фланели и предметы туалета новорожденного. Старушка повернула голову к вошедшей. Ее лицо значительно изменилось, и даже радость, которую оно выражало в эту минуту, не уничтожила следов дряхлости.

— Хорошо, что ты пришла, милая Фея, — сказала она. — Мне сказали, что к столяру Тинеману каждую минуту может прилететь аист, а у них даже не во что завернуть малютку. Наш запас еще весьма приличен, и мы можем собрать маленькое приданое, не хватает только вот этого, — она надела на свой маленький кулак розовый чепчик. — Ты должна сейчас же сшить это, Фея, надо обязательно отдать вещи сегодня же вечером.

— Ах, тетя Кордула, — сказала Фелисита, принимаясь за иглу, — я знаю наверняка, что Тинеману нужны и деньги, двадцать пять талеров.

Старая дева подумала.

— Гм, многовато для меня в настоящую минуту, — сказала она, — но все-таки это нужно устроить.

Она с трудом поднялась. Фелисита предложила ей руку и отвела старушку в музыкальную комнату.

— Тетя, — сказала она, внезапно остановившись, — жена Тинемана недавно отказалась стирать твое белье, чтобы на нее не рассердилась госпожа Гельвиг, ты не подумала об этом?

— Ты, кажется, искушаешь свою старую тетку? — сердито сказала старая дева, но ее глаза хитро блеснули.

Они обе засмеялись и подошли к стеклянному шкафу. Этот тяжеловесный старинный шкаф имел свои тайны. Тетя Кордула нажала на невинное с виду украшение, и в боковой стенке открылась узкая дверца. Тут располагался банк старой девы, имевший прежде для Фелиситы особое обаяние, так как ей не часто удавалось взглянуть на собранные здесь драгоценности.

Пока тетка считала талеры, Фелисита достала коробочку, стоявшую в самом темпом уголке, и с любопытством открыла ее. В ней лежал массивный золотой браслет, не украшенный ни одним драгоценным камнем. На браслете был выгравирован венок из роз и тонких веточек, внутри которого читались следующие стихи:

Swa zwci licp cin ander meinent

Hcrzerlichcn anc wane,

Und sich bcidin so vereinent...

Молодая девушка поворачивала браслет, ища продолжения, так как хотя она и не знала старонемецкого языка, но все же легко перевела последнюю строчку: «Если вы навеки соединились».

— Тетя, ты не знаешь, что там дальше? Старая дева подняла голову.

— О, дитя, зачем ты взяла это! — вскрикнула она, и в ее голосе послышались и неудовольствие, и испуг, и печаль. Она быстро схватила браслет, дрожащей рукой положила его в коробку и захлопнула крышку. Румянец, появившийся на щеках, нахмуренные брови делали ее взгляд мрачным. Казалось, она забыла даже о присутствии молодой девушки, так как с лихорадочной поспешностью спрятав эту коробочку обратно в угол, она схватила стоявшую рядом коробку, оклеенную серой бумагой, и стала нежно гладить ее. Черты ее лица смягчились, она вздохнула и пробормотала, ласково прижимая коробку к своей высохшей груди:

— Она должна умереть раньше меня... и все-таки мне тяжело это сделать!

Фелисита испуганно обняла слабую старушку. В первый раз за время их девятилетнего знакомства тетя потеряла самообладание. Несмотря на хрупкую и слабую внешность, она при любых обстоятельствах проявляла удивительно твердую волю, несокрушимое душевное спокойствие, которое ничто не могло вывести из равновесия. Она всем сердцем привязалась к Фелисите и наполнила ее молодую душу всеми знаниями и всеми сокровищами, но ее прошлое было так же таинственно, как и девять лет назад. А теперь Фелисита так неосторожно коснулась этой тайны.

— Ах, тетя, прости меня! — умоляла она. Как трогательно могла просить эта девушка, которую госпожа Гельвиг назвала бесчувственной упрямицей!

Старая дева провела рукой по глазам.

— Успокойся, дитя, ты не виновата ни в чем, а я просто болтаю вздор! — сказала она слабым голосом. — Да, я стала стара и слаба! Прежде я стискивала зубы и молчала, а теперь это уже плохо удается, пора умирать.

Она все еще держала маленькую узкую коробку в руках, колеблясь и будто собираясь с силами, чтобы исполнить только что произнесенный приговор. Но через несколько мгновений она быстро положила ее на прежнее место и заперла шкаф. После этого к старушке как будто вернулось и внешнее спокойствие. Она подошла к круглому столу, на который положила деньги.

— Талеры мы завернем в бумажку, — сказала она Фелисите, и в ее голосе еще слышались следы недавней внутренней бури, — и положим в розовый чепчик. Таким образом, в нем поселится уже немножко счастья, раньше чем его наденут на маленькую головку. И скажи Генриху, чтобы он ровно в 9 часов был сегодня на своем посту. Смотри не забудь!

У старой девы были свои особенности. Она не любила делать свои дела при дневном свете. Ее помощники приходили в хижины бедняков, когда улицы пустели, а глаза людей смыкались... Генрих уже долгие годы служил ей правой рукой, о действиях которой левая ничего не знала. Он хитро и невидимо доставлял исходившую от старой девы помощь в жилища бедняков, так что многие в городе ели, сами того не подозревая, хлеб старушки, но верили ужасным рассказам о ней и готовы были в случае надобности поклясться в их достоверности.

В то время, как тетя Кордула аккуратно заворачивала деньги в бумагу, Фелисита отворила стеклянную дверь, ведущую на галерею. Был конец мая. На перилах галереи цвели гиацинты и ландыши, а по обеим сторонам стеклянной двери росли в кадках большие кусты сирени.

Фелисита вынесла на галерею маленький круглый столик, поставила рядом с ним удобное кресло старой девы, приготовила кофе и снова принялась за шитье, а старушка задумчиво смотрела прямо перед собой, сидя в кресле.

— Тетя, — сказала после небольшой паузы молодая девушка, старательно подчеркивая каждое слово, — он приезжает завтра.

— Да, дитя, я читала об этом в газете. Там есть заметка из Бонна: «Профессор Гельвиг уезжает на два месяца отдыхать в Тюринген». Он стал знаменитостью, Фея.

— Слава досталась ему легко. Он не знает мук сострадания. Он одинаково спокойно совершает операции с телом и душой человека.

Старая дева с удивлением посмотрела на Фелиситу. Этот тон был нов для нее.

— Остерегайся несправедливости, дитя! — кротко сказала она.

Фелисита быстро подняла карие глаза, которые казались в эту минуту почти черными, и возразила:

— Он очень виноват передо мной, и я знаю, что никогда бы не пожалела его, если бы с ним случилось какое-нибудь несчастье, а если бы я могла содействовать его счастью, то я не шевельнула бы и пальцем...

— Фея!

— Я постоянно приходила к тебе со спокойным лицом, не желая отравлять те немногие часы, которые мы проводили вместе. Ты часто была уверена в спокойствии моей души, тогда как внутри кипела буря... Если тебя унижают ежедневно, ежечасно, если ты слышишь, как поносят твоих родителей, как их называют проклятыми Богом; если ты чувствуешь стремление к высокому идеалу и сознаешь, что заключена среди необразованных людей, потому что бедна и не имеешь права на образование; если видишь, как твои мучители носят ореол благочестия и безнаказанно уничтожают тебя во имя Господня, и переносишь все это спокойно, без возмущения, и даже прощаешь, — то это не ангельское терпение, а трусливое, рабское подчинение слабой души, заслуживающей всяческого унижения!

Фелисита говорила твердо, низким, звучным голосом.

— Мысль, что мне придется снова увидеть каменное лицо Иоганна, возмущает меня, — продолжала Фелисита. — Бессердечным и бездушным голосом он будет повторять мне все то, что писал в продолжении девяти лет. Он привязал меня к этому ужасному дому и тем обратил последнюю волю дяди в проклятие... Я не должна иметь ни способностей, ни мягкого сердца, ни благородных чувств — все это неуместно для дочери фокусника. Свое низкое происхождение я могла бы искупить только в том случае, если бы стала так называемой служанкой Господней, несчастным существом с самым узким кругозором.

— Ну, этого мы избежали, дитя, — сказала, улыбаясь, тетя Кордула. — Во всяком случае, с его приездом для тебя наступит новая пора.

— Несомненно, но лишь после ожесточенной борьбы. Госпожа Гельвиг сегодня утешила меня, заявив, что скоро все кончится.

— Мне не нужно будет тогда напоминать тебе, что ты должна вытерпеть все до конца, чтобы почтить последнюю волю того, кто взял тебя в свой дом и любил как своего ребенка. Затем ты будешь совершенно свободна и начнешь открыто ухаживать за своей старой теткой. Нам не придется больше опасаться разлуки, потому что они отрекутся от всех прав на тебя.

Глаза Фелиситы заблестели, она быстро схватила маленькую руку старой девы и прижала ее к своим губам.

— Не думай обо мне плохо, тетя, с тех пор, как ты глубже заглянула в мою душу, — попросила она мягким голосом. — Я высокого мнения о людях и люблю их, а если я так энергично боролась, то меня отчасти побуждало желание оказаться не просто вьючным животным. Но я не способна любить своих врагов и благословлять проклинающих меня. Я не могу изменить это, тетя, да и не хочу, так как тут кротость граничит со слабостью.

Тетя Кордула молча смотрела на пол. Может быть, и в ее жизни были минуты, когда она не смогла простить? Она умышленно не поддержала разговор, а взяла иголку, и работа закипела, так что, когда наступили сумерки, уже было готово порядочное количество белья.

Когда Фелисита покинула квартиру старой девы, в главном доме уже царило оживление. Она услышала смех и болтовню дочери советницы, маленькой Анны, а в прихожей были слышны сильные удары молотка. На лестнице стоял Генрих и развешивал над дверью гирлянды. Увидев Фелиситу, он сделал смешную гримасу и несколько раз так сильно стукнул по несчастным гвоздям, как будто хотел разбить их вдребезги.

Маленькая Анна с важностью поддерживала лестницу, чтобы она не упала, но, заметив Фелиситу, забыла о своем серьезном деле и нежно обняла ручонками ее колени. Молодая девушка взяла ребенка на руки.

— Так готовятся, точно в доме завтра свадьба, — сердито вполголоса сказал Генрих, — а приедет человек, который не смотрит по сторонам и делает такое лицо, точно выпил уксуса. — Он поднял конец гирлянды. — Посмотри-ка, тут и незабудки есть. Ну, тот, кто плел эту гирлянду, наверное, знает, зачем они здесь. Феечка, — сердито прервался он, видя, что ребенок прижался щечкой к лицу Фелиситы, — сделай одолжение, не бери постоянно на руки это маленькое чудовище... Может быть, это заразно...

Фелисита быстро обняла левой рукой маленькую девочку и прижала ее к себе с глубоким состраданием. Ребенок испугался враждебных взглядов Генриха и спрятал свое некрасивое личико, так что была видна только кудрявая головка.

В это время дверь отворилась. Казалось, что комнату действительно приготовили для приема молодой невесты: на подоконнике стояли вазы с цветами, а советница только что повесила длинную гирлянду над письменным столом. Она отступила назад, чтобы посмотреть на дело рук своих, и увидела стоявшую в коридоре Фелиситу. Советница недовольно нахмурила тонкие брови, позвала прислугу, вытиравшую мебель, и указала ей на дверь.

— Слезай сейчас же, Анхен, — заворчала Роза, выходя из комнаты, — мама ведь сказала тебе, чтобы ты никому не позволяла брать себя на руки...

Она увела плачущего ребенка в комнату и заперла дверь.

Генрих пошипел, спускаясь с лестницы:

— Вот видишь, Феечка, что вышло из твоего доброго намерения?

Фелисита молча пошла рядом с ним. Когда они уже спустились вниз, перед домом остановился экипаж. Раньше чем Генрих успел дойти до двери, ее кто-то отворил сильным движением. Несколько быстрых шагов — и вошедший уже стоял перед дверью в жилые комнаты. Затем послышался удивленный возглас госпожи Гельвиг: «Ты стал неаккуратен, Иоганн. Мы ждали тебя только завтра».

— Это он! — прошептала Фелисита, испуганно прижимая руку к сердцу.

— Ну, теперь начнется! — проворчал Генрих, но тотчас же замолк, прислушиваясь к тому, что творилось на лестнице.

Советница буквально летела вниз по ступенькам, ее белокурые локоны развевались, а белое платье клубилось, как облако.

— Ну, Феечка, теперь мы знаем, почему в гирлянде оказались незабудки! — засмеялся Генрих и вышел, чтобы внести вещи.

На следующее утро Фелисита воспользовалась свободной минуткой, чтобы проскользнуть к тете Кордуле и сообщить ей, что визит Генриха к бедному столяру окончился благополучно. В коридоре второго этажа она встретила Генриха, с усмешкой показавшего ей на дверь, которую он вчера украшал. На полу в беспорядке лежала целая куча гирлянд, а у стены выстроились вазы с цветами.

— Как все это выбрасывалось! — прошептал Генрих. — Я пришел, когда он стоял на лестнице.

— Кто?

— Да профессор. У него было ужасное лицо. И подумай, Феечка, он даже протянул мне руку, когда я пожелал ему доброго утра, — это меня удивило.

Фелисита хотела ответить, но в это время у дверей комнаты послышались чьи-то быстрые шаги, и девушка скрылась за угол.

Когда она возвращалась из мансарды, внизу послышался голос советницы:

— Бедные цветы! — сказала она жалобно.

— Ты поставила меня в неловкое положение, Адель, — ответил мужской голос, — ты ведь знаешь, что я терпеть не могу подобных встреч!

Это был тот же холодный голос, который произвел когда-то такое неизгладимое впечатление на маленькую Фею. Фелисита перегнулась через перила и посмотрела вниз. Иоганн медленно спускался с лестницы, ведя за руку маленькую Анну. Представители науки всегда казались молодой девушке окруженными ореолом величия и благородства, но профессор Гельвиг был не таков. В его плотной и крепкой фигуре, в его угловатых движениях было что-то упрямое и суровое. Можно было подумать, что эта шея никогда не сгибалась для поклона. Выражение некрасивого лица не стало доброжелательнее. Но в его непривлекательной наружности все же заключалось что-то значительное.

Он наклонился к девочке, которая с трудом спускалась с лестницы, и взял ее на руки.

— Поди сюда, дитя, твои бедные ножки еще не могут ходить, — сказал он удивительно кротко.

«Он ведь говорит не с ребенком комедианта», — подумала Фелисита, и ее сердце наполнилось горечью.

Утро оказалось шумным в тихом доме Гельвигов. Звонок у дверей звенел не переставая. И в этом маленьком городке, как и везде, находилось много людей, стремившихся к тому, чтобы и их будничные лица озарило сияние славы, не думая о том, что это сияние неумолимо озарило бы и их жалкое «я». Фелисита очень обрадовалась этим визитам. Хотя она страстно ждала решения Иоганна, но боялась первого столкновения и чувствовала, что она еще недостаточно приготовилась к борьбе. После обеда Генрих пришел на кухню, внимательно посмотрел на платье Фелиситы и неуверенно сказал:

— У тебя коса немного распустилась, Феечка, заколи ее хорошенько и иди в комнату покойного господина — они там... Ну, зачем так пугаться? Ты так побледнела... Смелее, Феечка...

Фелисита отворила дверь и тихо вошла в комнату. Точь-в-точь как девять лет тому назад, госпожа Гельвиг по-прежнему сидела в кресле у окна. Рядом с ней, спиной к дверям, заложив руки за спину, стоял Иоганн.

Фелисита не без основания опасалась этой первой встречи. Взглянув на Иоганна, она почувствовала, что ею овладевают ненависть и злоба, а между тем самообладание было ей необходимо в этот решающий момент.

— Вот и Каролина, — сказала госпожа Гельвиг.

Профессор обернулся, и на его лице отразилось крайнее изумление. Гордо выпрямившись, хотя и не поднимая глаз, перед ним стояла не своевольная девочка, дитя комедианта, а взрослая девушка. Он подошел к ней и сделал движение правой рукой — может быть, он хотел поздороваться с ней, как с Генрихом. Ее сердце вздрогнуло при этой мысли, руки крепко прижались к телу, и она бросила холодный взгляд на стоявшего перед ней человека. В это время в дверь постучались, и появилось нежное, улыбающееся личико советницы.

— Можно войти? — спросила она ласковым голосом, и раньше, чем ей кто-нибудь успел ответить, она стояла уже посреди комнаты. — Ах, я, кажется, пришла как раз к неприятному разговору? Ну, милая Каролина, вы теперь увидите, что существует и другая воля, кроме вашей, а бедный Вельнер получит, наконец, ответ.

— Пожалуйста, Адель, дай сказать Иоганну, — резко произнесла госпожа Гельвиг.

— Ну, остановимся сначала на этом пункте, — начал профессор. — Скажите, пожалуйста, почему вы отвергаете это лестное предложение?

Его спокойные, бесстрастные глаза испытующе посмотрели на молодую девушку.

— Потому что я его презираю. Он жалкий лицемер, прикрывающий благочестием свою жадность и скупость, — ответила Фелисита твердо и уверенно.

— Какая клевета! — воскликнула советница, всплеснув белыми руками и подняв к небу голубые глаза.

Госпожа Гельвиг коротко и хрипло рассмеялась.

— Вот тебе образчик манер твоей так называемой воспитанницы, Иоганн! — воскликнула она. — Я знаю это злое создание! Кончай скорее! Ты не подвинешься вперед ни на волос, а я не хочу слушать, как клевещут на почтенных людей, бывающих в моем доме.

Профессор ничего не ответил. Его красивая узкая рука медленно гладила бороду. Он не спускал глаз с советницы, все еще стоявшей в позе молящегося серафима. Казалось, что он слышал только ее восклицание.

— Ты, Адель, хорошо успела изучить людей за время своего пребывания тут, — сказал он.

— Боже мой, Иоганн! — живо прервала его молодая вдова. — Надеюсь, ты не подумаешь, что существует особый интерес... — она внезапно замолчала, и густой румянец залил ее щеки.

В глазах профессора промелькнула насмешка.

— Многие дамы, которые часто бывают у тети, считают его благородным человеком, — добавила она. — Через его руки проходят миссионерские деньги, и верующие находят его достойным благодарности.

— И ты, конечно, готова в этом поклясться? — добавил профессор. — Я не знаю этого человека, — обратился он к Фелисите, — и не могу поэтому сказать, насколько ваши слова справедливы.

— Иоганн! — раздраженно прервала его госпожа Гельвиг.

— Позволь, мама, мы обсудим это после, — сказал он спокойно. — До сих пор, — продолжал он, обращаясь к молодой девушке, — я не давал вам права самостоятельно решать свои дела. Во-первых, вы находились в прекрасных руках и потому, что вы всегда противитесь тому, что делается ради вашего блага... Но в этом вопросе я не властен. В некоторых отношениях я даже не могу не согласиться с вами: вы молоды, а он, говорят, пожилой человек. Сверх того — разница положения. В настоящее время он не обращает внимания на ваше происхождение, но это может случиться позже.

Как все это было благоразумно и... бессердечно! В эту минуту в нем пробудился автор тех письменных распоряжений, которые никогда не упускали из виду низкое происхождение дочери комедианта. Он подошел к молодой девушке, губы которой искривились в горькой усмешке.

— Вы нам доставили много хлопот, — сказал он. — Вы не смогли, да и не хотели, заслужить расположение моей матери. При таких обстоятельствах вы сами не пожелаете оставаться дольше в этом доме.

— Я бы с радостью ушла сейчас же.

— Охотно верю. Вы всегда достаточно ясно показывали, что наше строгое и добросовестное попечение для вас невыносимо. — В голосе Иоганна послышалось раздражение. — Ваше желание будет исполнено, но я еще не считаю свою задачу оконченной. Я хочу попытаться разыскать ваших родных.

— Ты был прежде другого мнения, — иронически вставила госпожа Гельвиг.

— Как видишь, оно изменилось, — возразил он спокойно.

Фелисита знала, что эти поиски будут бесполезны. Четыре года назад тетя Кордула через редакцию одной из наиболее распространенных газет попробовала разыскать фокусника Орловского и родственников его жены. Это объявление было перепечатано всеми более и менее значительными газетами, но до сих пор еще никто не откликнулся.

— Я уже сегодня сделаю необходимые шаги, — продолжал профессор, — и думаю, что хватит двух месяцев для выяснения обстоятельств... До тех пор вы еще находитесь под моей опекой. Если же, как я опасаюсь, никто из ваших родных не объявится, то...

— ...то я прошу освободить меня тотчас же по истечении срока! — прервала его Фелисита.

— Нет, это ни на что не похоже! — воскликнула возмущенная советница. — Можно подумать, что в этом доме христианского милосердия вас мучили и истязали!.. Неблагодарная!

— Вы надеетесь, значит, обойтись в дальнейшем без нашей поддержки? — спросил профессор, не обращая внимания на гневное восклицание вдовы.

— С благодарностью.

— Ну, хорошо, по истечении двух месяцев вы будете свободны! — сказал он, немного помолчав, и подошел к окну.

— Можешь идти! — резко сказала госпожа Гельвиг.

Фелисита вышла из комнаты.

— Значит, еще восемь недель борьбы! — прошептала она, проходя по коридору. — Борьба будет беспощадной...

Глава XII

Три дня, пролетевшие со времени приезда профессора, совершенно изменили однообразную жизнь старого дома, но для Фелиситы это время, сверх ожиданий, прошло спокойно. Профессор больше не обращал на нее внимания. Она вздохнула свободнее, но, странное дело, она никогда не чувствовала себя такой униженной и оскорбленной, как теперь. Несколько раз Иоганн проходил мимо, совершенно не замечая ее. Правда, он был рассержен тогда, потому что, несмотря на все его просьбы, госпожа Гельвиг приглашала его в гостиную, когда ее знакомые хотели видеть профессора. Он являлся, но оказывался очень нелюбезным собеседником. Но зато ежедневно приходило много пациентов, которых Генрих отсылал на третий этаж. Среди этих ищущих помощи немало, было настолько бедных, что Фридерика в другое время без дальнейших разговоров прогнала бы их прочь. Профессор прославился, главным образом, как глазной врач. Иногда ему удавалось вылечить больного даже в тех случаях, которые считались безнадежными. И потому-то имя еще очень молодого профессора стало так знаменито.

Госпожа Гельвиг поручила Фелисите ежедневно убирать комнату Иоганна. Эта комната совершенно изменилась с тех пор, как Иоганн поселился в ней. Она стала напоминать монашескую келью. Пестрые занавеси тотчас же были изгнаны, та же участь постигла и несколько плохих картин, зато над письменным столом появилась превосходная гравюра, изображавшая молодую мать, нежно прикрывающую ребенка своим шелковым манто. Шерстяная скатерть со стола и несколько вышитых диванных подушек были удалены как «рассадники пыли», а на комоде аккуратно лежали книги профессора. Ни один листок у них не был загнут, а между тем они, без сомнения, часто употреблялись. Книги переплели в очень простые переплеты разных цветов, разделяя их по языкам: латинские — в серый, немецкие — в коричневый и так далее. «Так же сортирует он и человеческие души», — с горечью подумала Фелисита, увидев в первый раз книги.

Утренний кофе профессор пил вместе с матерью и советницей. Затем он поднимался в свою комнату и работал до обеда. Около него постоянно должен был стоять графин с водой. Казалось, он избегал услуг: Иоганн никогда не пользовался звонком. Если вода казалась ему недостаточно свежей, он сам спускался вниз и наполнял графин свежей водой.

Утром четвертого дня принесли письма на имя профессора. Генриха не было дома, и Фелиситу послали наверх. Она нерешительно остановилась у двери: в комнате слышался женский голос.

— Доктор Бем говорил мне про глазную болезнь вашего сына, — мягко говорил профессор, — я посмотрю, что можно сделать.

— Ах, господин профессор, такой знаменитый врач, как вы...

— Оставьте это! — прервал он говорившую так резко, что она испуганно замолчала. — Я приду завтра и осмотрю вашего сына, — добавил он мягче.

— Мы бедные люди, наш заработок так мал...

— Вы уже два раза говорили об этом, — нетерпеливо прервал ее профессор. — Идите, мне некогда... Если я буду в состоянии помочь вашему сыну, то я это сделаю, прощайте.

Женщина вышла, и Фелисита переступила порог комнаты. Профессор сидел за письменным столом. Он видел, как вошла молодая девушка, и, не отрываясь от работы, протянул руку за письмами.

— Кстати, — спросил он Фелиситу, — кто убирает мою комнату?

— Я, — ответила девушка.

— В таком случае я должен просить вас быть поосторожнее. Мне бывает неприятно, если какая-нибудь книга сдвинута со своего места, а теперь я вовсе не могу найти одну из них.

— Как называется эта книга? — спросила она спокойно.

На серьезном лице профессора мелькнуло что-то вроде усмешки.

— Вы едва ли ее найдете, это французская книга. На корешке написано: «Крювелье. Анатомия нервной системы».

— Вот она, — указала Фелисита. — Она лежит на том же месте, куда вы ее положили. Я не беру ваши книги.

Профессор быстро повернулся к молодой девушке и посмотрел ей прямо в лицо.

— Вы знаете французский язык? — быстро спросил он.

Фелисита испугалась: она себя выдала. Она не только понимала, но и свободно говорила по-французски: старая дева научила ее. Необходимо было сказать правду — эти стальные глаза не отрываясь смотрели ей в лицо и обнаружили бы ложь.

— Я брала уроки, — ответила она.

— Ах, да, я и забыл, до девяти лет. Значит, вы еще не все забыли?

Фелисита молчала.

— Вас прежде воспитывали иначе, — продолжал профессор, — но у моей матери и у меня были на это свои основания. Поэтому-то вы и презираете нас как своих мучителей, не так ли?

Одно мгновение Фелисита боролась с собой, но раздражение победило, и она холодно ответила:

— У меня на это достаточно причин.

Брови Иоганна нахмурились, но затем он, вероятно, вспомнил те нелюбезные слова, которые ему как врачу часто приходилось выслушивать от нетерпеливых пациентов. Поэтому он спокойно ответил:

— Вы более чем откровенны! Вы очень дурного мнения о нас, но мы сумеем утешиться.

Он снова принялся читать письма, и Фелисита удалилась. Когда она подошла к открытой двери, взгляд Иоганна последовал за ней. Прихожая была залита солнечным светом, и фигура девушки вырисовывалась на нем, как картина на золотом фоне. Ее формам еще недоставало мягкости и полноты, присущих развившейся женской красоте, но линии казались плавными, а движения очень грациозными. Удивительнее всего были, однако, волосы. Они всегда казались каштановыми, но благодаря солнечным лучам приобретали оттенок красноватого золота. Профессор снова углубился в работу, но течение его мыслей нарушилось. Он недовольно потер свой лоб, выпил стакан воды, но все напрасно. Наконец он рассердился, бросил перо на стол, взял шляпу и спустился с лестницы. Перо лежало не на своем месте и его не вытерли, как обычно. До педантизма аккуратный ученый оказался рассеянным.

— Мама, — сказал профессор, заходя по дороге к матери, — пожалуйста, не посылай мне больше эту девушку. Предоставь это Генриху, а если его не будет дома, то я могу и подождать.

— Видишь, — торжествующе ответила госпожа Гельвиг, — ты уж через три дня не можешь больше выносить ее физиономии, а меня заставил терпеть ее около себя девять лет.

Сын молча пожал плечами.

— Ведь уроки, которые она брала до смерти отца, окончились с поступлением ее в городское училище? — спросил он.

— Что за глупые вопросы, Иоганн! — рассердилась госпожа Гельвиг. — Я подробно писала тебе об этом и говорила.

— А какие знакомства у нее были?

— Знакомства? Да, в сущности, только Фридерика и Генрих, она сама не хотела других... Конечно, я не потерпела ее присутствия за обеденным столом и в своей комнате. Она ведь стала между твоим отцом и мной, всегда была нестерпима и высокомерна. Я предложила ей познакомиться с дочерями некоторых верующих ремесленников, но она, как ты знаешь, заявила, что не желает иметь дела с этими людьми, что это волки в овечьих шкурах и так далее. За эти восемь недель, которые ты сам себе навязал, еще и не то увидишь!

Профессор отправился на прогулку.

В тот же день госпожа Гельвиг пригласила некоторых дам пить в саду кофе, а так как Фридерика заболела, то послали Фелиситу. Она быстро справилась со своим делом. На большой площадке, затененной высокой стеной из тисов, поставили красиво убранный стол, а в кухне домика кипела вода. Молодая девушка облокотилась на подоконник и задумчиво смотрела в сад. Все благоухало, зеленело и цвело. Когда-то это солнце так же ярко светило и для того, чье горячее, доброе сердце обратилось теперь в прах, чья рука всем оказывала помощь. Сюда он убегал сам, спасая и маленькую сиротку от уничтожающих взглядов и злого языка жены, и делал это не только летом. Весна еще боролась с зимой, а здесь в белой кафельной печке уже трещал огонь. Пушистый ковер грел ноги, а кусты прижимали покрытые почками ветви к оконным стеклам. Милые детские воспоминания!

Приближающиеся шаги нарушили печальный ход мыслей Фелиситы. Она увидела в окно профессора, который вошел в сад в сопровождении другого господина. Они медленно направились к домику. Шедшего рядом с профессором господина звали Франк. С некоторых пор господин Франк довольно часто приходил к госпоже Гельвиг. Это был сын очень почтенных людей, давно друживших с семьей Гельвигов. Ровесник профессора, он вместе с ним получил образование и, несмотря на полную противоположность характеров и взглядов, они всегда были дружны. Иоганн Гельвиг почти тотчас же по окончании университета поступил на кафедру, а молодой Франк отправился путешествовать. Только недавно, уступив желанию родителей, он сдал экзамен на юриста. Теперь он был адвокатом в родном городе и ожидал появления клиентов.

Франк вынул изо рта погасшую сигару, презрительно посмотрел на нее и отшвырнул прочь. Профессор достал свой портсигар и предложил ему новую сигару.

— Боже упаси! — воскликнул адвокат с комическим жестом. — Мне не приходило в голову причинять ущерб бедным язычникам в Китае и еще Бог знает где.

Профессор улыбнулся.

— Насколько я тебя знаю, — продолжал Франк, — ты разрешаешь себе три сигары в день, но всегда выкуриваешь только одну, а стоимость двух остальных кладешь в свою копилку, предназначая на миссионерские дела.

— Да, я еще сохранил эту привычку, — подтвердил со спокойной улыбкой профессор, — но эти деньги имеют другое назначение, они принадлежат моим бедным пациентам.

— Не может быть!.. Ты, ярый поборник набожных стремлений, ярый приверженец нашего рейнского деспота? Так-то ты следуешь его учению?

Профессор слегка пожал плечами.

— Врач учится иначе думать о человечестве и об обязанностях отдельных людей по отношению к нему, — сказал он. — Я никогда не забывал о великой цели — стать действительно полезным окружающим, но чтобы добиться этого, пришлось много забыть и оставить.

Они прошли дальше, и их голоса затихли, но вскоре они вернулись под сень акаций, ветви которых бросали тень на проходившую мимо дома дорожку.

— Не спорь! — снова услышала Фелисита оживленный голос профессора. — Так же, как и прежде, я отчаянно скучаю в женском обществе. А мое знакомство как врача с так называемым прекрасным полом вовсе не способствовало улучшению мнения о нем.

— Это понятно, что ты скучаешь в женском обществе, — возразил Франк. — Ты ведь всегда ищешь простоты, если не сказать, глупости... Ты ненавидишь современное женское воспитание. Я тоже не сторонник бессмысленной игры на рояле и пустой французской болтовни, но не следует заходить слишком далеко... Вы хотите засадить женщину за средневековую прялку, заставить ее жить в обществе прислуги — это не только несправедливо, но и глупо. В руках женщины находятся души ваших сыновей в то самое время, когда они наиболее восприимчивы. Приучите женщин к серьезному образу мыслей, расширьте тот круг, который вы называете женским призванием, и вы увидите, что тщеславие и слабохарактерность исчезнут.

— Милый друг, на этот путь я никогда не встану! — насмешливо сказал профессор.

— Я знаю, ты думаешь, что всего этого можно достигнуть без труда благодаря благочестивой жене… Мой уважаемый профессор, я тоже не хотел бы иметь неблагочестивую подругу жизни. Женщина без благочестия — это все равно, что цветок без аромата. Но берегитесь! Вы думаете, что она благочестива, заботлива и хорошо воспитана, вы даете ей полную свободу, и вдруг в вашем доме водворяется такая тирания, какой вы никогда бы не снесли от менее благочестивой жены. Под прикрытием благочестия крепнут все дремлющие в женской душе дурные наклонности. Ведь и во имя Господа можно быть жестокой, мстительной, высокомерной и в слепом фанатизме проклинать и разрушать все прекрасное.

— Ты заходишь слишком далеко. Впрочем, мне это безразлично, наука совершенно заполнила мою жизнь...

— Ну, а эта? — прервал его адвокат, указывая на аллею сада, где появилась советница в сопровождении ребенка и госпожи Гельвиг. — Разве она не воплощение твоего идеала? Проста, всегда одета в белое платье, которое, к слову сказать, ей очень идет, благочестива — в этом не усомнится тот, кто увидит ее в церкви с воздетыми прекрасными руками. Она презирает всякое знание, так как оно могло бы помешать ее вязанию или вышиванию. Она — вполне приличная партия, так как равенство, по-твоему, необходимо для хорошего брака. Словом, все указывает на нее как на ту...

— Ты зол и всегда не любил Адель, — раздраженно прервал профессор. — Боюсь, что это потому, что она — дочь человека, который в такой строгости воспитывал тебя... Адель добродушна, безобидна, и она прекрасная мать. — Иоганн направился к медленно приближавшимся дамам и любезно приветствовал их.

Глава XIII

Вскоре на площадке появились гостьи, большей частью разодетые в светлую кисею. Темные прямые стволы тисов служили прекрасным фоном для грациозных женских фигур. Все приглашенные сгрудились около стола и принялись за вышивание.

По знаку госпожи Гельвиг Фелисита принесла на подносе кофе.

— Мой девиз: «Просто и дешево», — весело говорила советница. — Я принципиально не ношу летом материю, которая стоила бы дороже трех талеров.

— Но вы забываете, милая, — ответила ей молодая, очень нарядная дама, бросая злобный взгляд на «простое» платье советницы, — что на этой дешевой материи — масса вышивок, которые раза в три дороже всего остального материала.

— Разве можно оценивать такое воздушное создание прозаическими талерами? — спросил молодой Франк, забавляясь враждебными взглядами, которыми обменялись дамы. — Можно подумать, что такие туалеты могли бы вознести вас на самое небо, если бы не тяжелые золотые браслеты, которые, несомненно, удерживают вас на земле.

Он с интересом посмотрел на руку советницы.

— Знаете, — продолжал он, — этот браслет занимает меня уже с полчаса. Это чудная, старинная работа. Но особенно возбуждает мое любопытство надпись.

Советница равнодушно сняла браслет и передала его молодому человеку. Фелисита стояла в это время позади адвоката и видела, что этот браслет был очень похож на тот, который лежал в тайном ящике старой девы.

Адвокат быстро прочел надпись на браслете:

Daz ir liebe ist ane krane

Die hat got zesamme geben

uf ein wunncclichez lebenl

— Странно! — воскликнул он. — Строфа не имеет начала... Ах, это ведь отрывок из стихотворения Ульриха фон Лихтенштейна «Вечная любовь». Перевод всей строфы будет приблизительно следующий: «Если вы любите друг друга всем сердцем, если вы навеки соединились и ваша любовь всегда нова, — верьте, что Бог соединил вас на счастье!» Этот браслет, несомненно, имеет верного товарища, связанного с ним одной строфой, — заметил он. — Другой браслет не у вас?

— Нет, — ответила советница, низко склонившись над работой, пока браслет переходил из рук в руки.

— А откуда у тебя эта замечательная вещица, Адель? — спросил профессор.

Молодая женщина покраснела.

— Папа подарил мне ее недавно, — ответила она. — Даже не знаю, у какого любителя древностей он ее откопал.

Она надела браслет и начала разговаривать с одной из присутствующих дам.

В то время как всеобщее внимание обратилось на браслет, Фелисита обошла стол. Никто не обратил на нее внимания, и она так же незаметно ушла на кухню. Уступая просьбам маленькой Анны, игравшей на тенистой дорожке, она на минуту остановилась, стараясь достать ветку акации. Близорукий адвокат вдруг схватил свой лорнет и принялся разглядывать Фелиситу, а советница, которая, казалось, прилежно вышивала, зорко взглянула на него. Несколько минут спустя она тихо поднялась и направилась в дом, куда ушла Фелисита.

— Милая Каролина, — сказала она, входя на кухню, — вам нет надобности прислуживать... Налейте в кофейник горячий кофе, а я сама займусь, разливанием. По правде говоря, вы ужасно выглядите в этом полинявшем ситцевом платье. Как вы можете показываться на глаза мужчинам в этой, короткой, ужасной юбке? Это просто неприлично. Неужели вы не понимаете?

Это было лучшее, воскресное платье Фелисити, полинявшее, но зато безукоризненно выстиранное и выглаженное. Этот упрек заставил девушку горько усмехнуться, но она промолчала.

Когда советница вернулась к столу, госпожа Гельвиг с резким смехом повторяла свой вопрос:

— Удивительно красива? Что должна я подумать о вас, милый Франк? Всмотритесь в это бледное лицо с ужасными волосами. Эти вызывающие манеры и легкомысленные движения, эти глаза, бесстыдно и назойливо смотрящие прямо в лицо приличным людям, — это наследство порочной, необузданной матери. Девять лет я тщетно старалась спасти эту душу для Господа...

— Теперь ведь еще недолго осталось терпеть, тетя! — успокаивающе сказала советница, наливая кофе. — Еще несколько недель — и она покинет твой дом навсегда... Я тоже думаю, что доброе семя упало на каменистую почву: в этой неблагодарной душе, стремящейся сбросить узы морали, наверное, нет ни одного благородного помысла. Впрочем, нам, имеющим счастье происходить от почтенных родителей, не следует судить ее слишком строго — легкомыслие у нее в крови... Быть может, во время одного из ваших путешествий, господин Франк, — шутливо обратилась она к адвокату, — вы будете где-нибудь любоваться ею на канате или в цирке.

— Это на нее не похоже, — внезапно спокойно и решительно сказал профессор.

Госпожа Гельвиг гневно повернулась к сыну, а глаза молодой вдовы утратили на мгновение свою неизменную кротость. Затем она, добродушно улыбаясь, встряхнула кудрявой головкой и хотела что-то сказать, но ей помешал громкий плач Анхен. Девочка быстро бежала к матери, с судорожно зажатой коробкой спичек в правой руке. Платьице ребенка пылало... Советница в ужасе вскрикнула. Ее взгляд скользнул но собственному легкому платью, и как безумная, со смертельно бледным лицом она вытянула вперед руки, как бы желая оттолкнуть ребенка, и одним прыжком исчезла за стеной из тисов.

Дамы с криком разбежались во все стороны, как испуганная стая голубей. Одна госпожа Гельвиг мужественно поднялась с места, и мужчины стремительно бросились вперед. Но они опоздали. Фелисита завернула в свою юбку ребенка, стараясь потушить пламя, но оно было слишком велико, и тонкая ситцевая юбка молодой девушки загорелась. Не теряя присутствия духа, она схватила девочку на руки, пробежала по лугу на плотину и прыгнула в ручей.

Раньше, чем мужчины поняли намерение убегавшей девушки, огонь уже был потушен. Они очутились на плотине в ту минуту, когда Фелисита, придерживая правой рукой мокрого ребенка, схватилась левой за ветви орешника, чтобы выбраться на берег. Одновременно с мужчинами появилась и советница.

— Мое дитя, спасите мою Анхен! — закричала она с отчаянием.

— Не замочи себе ботинки, Адель, а то получишь насморк, — сказал профессор с едкой иронией, быстро спускаясь и протягивая Фелисите руку. Но он медленно опустил ее: совершенно спокойное до сих пор лицо молодой девушки вдруг изменилось, между бровями появилась глубокая складка, и глаза запылали уже знакомым Иоганну холодным враждебным огнем. Фелисита отдала ему маленькую Анну и выбралась на плотину, опираясь на руку адвоката.

Профессор отнес ребенка в дом и осмотрел ожоги: у девочки пострадала только левая рука. В то время как советница была в кухне, девочка незаметно взяла с плиты спички и подожгла свое платье.

Разбежавшиеся дамы снова собрались, осыпая ласками «бедного ангела».

— Милая Каролина, — сказала советница с кротким упреком, — неужели вы не могли присмотреть за ребенком?

— За несколько минут до этого вы запретили мне выходить из дома, — мрачно возразила Фелисита, бросая на молодую женщину проницательный взгляд.

— Почему это, Адель? — удивленно спросила госпожа Гельвиг.

— Боже мой, тетя, — ответила, не смущаясь, вдова, — ты поймешь это, если посмотришь на ее волосы. Я хотела избавить всех нас от того дурного впечатления, которое производит неряшливость.

Фелисита растерянно схватилась за голову. Гребень, никогда не сидевший крепко в этих густых упрямых волосах, выскользнул и лежал теперь, вероятно, в ручье. Распущенные локоны свободно обрамляли щеки и плечи девушки, еще покрытые водяными каплями.

— Так-то вы благодарите за спасение вашего ребенка? — резко спросил адвокат, не спускавший глаз с Фелиситы.

— Как вы можете быть так несправедливы ко мне, господин Франк! — обиженно воскликнула советница. — Мужчина никогда не поймет материнское сердце. В первую минуту всегда невольно сердишься на того, кто мог бы предотвратить опасность, хотя и признаешь с благодарностью, что эта небрежность искуплена. Дорогая Каролина, — обратилась она к молодой девушке, — я никогда не забуду сегодняшнего дня... Если бы я могла сейчас высказать вам свою благодарность! — Она быстро сняла с руки браслет и протянула его Фелисите. — Возьмите его, он мне очень дорог, но за мою Анхен я с радостью пожертвую самым любимым!

Глубоко оскорбленная, Фелисита оттолкнула руку советницы, которая хотела уже надеть ей на руку браслет.

— Благодарю вас, — сказала она, гордо откинув голову, — я никогда не приму вознаграждения за любовь к ближнему, а тем более — за жертву... Вы сами сказали, что я только искупила свой проступок, и потому вы мне ничем не обязаны.

Госпожа Гельвиг почти вырвала у советницы браслет.

— Ты с ума сошла, Адель! — проворчала она сердито. — Что Каролина будет делать с этой вещью? Подари ей простой, добротной материи на платье, вот и все!

— Я нахожу, что мы все жестоко относимся к вам, — сказал Франк Фелисите. — Сначала вас оскорбили, предложив вам золото, а затем мы равнодушно оставляем вас в мокром платье... Я отправлюсь в город и пришлю вам и малютке все необходимое.

Он поклонился и вышел.

— Дурак! — раздраженно сказала госпожа Гельвиг, обращаясь к дамам, с сожалением посмотревшим вслед Франку.

Профессор, занятый ребенком, не проронил ни слова. Но в ту минуту, когда советница предложила молодой девушке браслет, он сильно покраснел... Наконец Иоганн отдал завернутую в плед девочку в нежные руки дам и направился к двери. Фелисита отошла в сторону и прислонилась к стене. Мертвенная бледность ее лица, нахмуренные брови и сжатые губы ясно указывали, что она испытывала сильную боль от обожженной руки. Взор профессора остановился на молодой девушке, и через мгновение Иоганн уже стоял перед ней.

— Вам очень больно? — быстро спросил он.

— Я могу потерпеть, — ответила Фелисита дрожащим голосом и отвернулась к окну — она не в силах была видеть эти глаза, столь ненавистные ей с детства.

— Вы не хотите принять мою помощь? — доброжелательным тоном спросил он.

— Я не хочу вас утруждать, — ответила девушка. — Я вылечу себя сама, как только мы вернемся в город.

— Как хотите, — холодно сказал профессор. — Но я должен вам напомнить, что моя мать еще нуждается в вас.

— Я это помню, — ответила она менее раздраженно. Фелисита почувствовала, что это напоминание о ее обязанностях было сделано не с целью унизить ее достоинство, а чтобы заставить ее принять его помощь. — Я отлично помню наш договор, — добавила она, — и вы найдете меня на указанном мне месте.

— Твоя медицинская помощь понадобилась и здесь, Иоганн? — спросила, подходя, советница.

— Нет, — ответил он коротко. — Но почему ты здесь, Адель? Я ведь сказал, что Анну нужно сейчас же вынести на свежий воздух. Не понимаю, что ты делаешь в этой душной комнате!

Профессор вышел, и советница поторопилась взять ребенка на руки. За ней последовали остальные дамы. За кофейным столом давно уже сидела госпожа Гельвиг. Опасность, угрожавшая двум человеческим жизням, не могла нарушить ее равновесие, основывавшееся на стальных нервах и черствой душе.

Наконец появились Роза и Генрих с одеждой. Госпожа Гельвиг позволила Фелисите вернуться в город. Девушка знала, что у тети Кордулы есть хорошая мазь от ожогов, и поспешила к ней, оставив Генриха сторожить дом.

Пока испуганная старая дева доставала мазь и перевязывала пострадавшую руку, Фелисита рассказала ей обо всем случившемся, не упомянув, однако, о браслете. Когда старая дева спокойно заметила, что ей не следовало бы отказываться от врачебной помощи, девушка воскликнула:

— Нет, тетя! Эти руки не должны прикасаться ко мне, даже если бы они могли спасти меня от смертельной опасности! Тот класс людей, из которого я происхожу, ему ведь «невыразимо противен». Эта фраза тяжело ранила мое детское сердце, я ее никогда не забуду! Долг врача заставил его сегодня преодолеть то отвращение, которое он питает к «парии», но мне не надо его жертв!

— Он не бессердечен, — продолжала она после паузы, — я знаю, что он отказывает себе в удовольствиях ради бедных пациентов. Если бы это делал кто-нибудь другой, я была бы тронута до слез, но у него это только возмущает... Это неблагородно, тетя, но я ничего не могу поделать: мне тягостно и неприятно видеть что-нибудь хорошее, потому что я ненавижу его.

Затем Фелисита впервые пожаловалась на бессердечное поведение молодой вдовы. Странный румянец снова появился на щеках старой девы.

— Неудивительно, ведь она дочь Павла Гельвига! — сказала старушка, и в этих словах послышался приговор. Фелисита была удивлена. Никогда тетя Кордула не высказывала своего отношения к кому-либо из Гельвигов. Известие о прибытии советницы она приняла молча и, по-видимому, совершенно безучастно. Фелисита подумала, что родственники на Рейне никогда не были близки тете Кордуле.

— Госпожа Гельвиг называет его избранником Божьим, неутомимым борцом за святую веру, — сказала, колеблясь, молодая девушка. — Говорят, что он верующий человек...

Фелисита взглянула на тетю Кордулу и испугалась: выражение бесконечной горечи и презрения придало этому обыкновенно спокойному и милому лицу сходство с Медузой. Она засмеялась тихим, но язвительным смехом. Через минуту, однако, постаралась сгладить впечатление, произведенное на молодую девушку.

На большом круглом столе посреди комнаты лежали папки с нотами. Фелисита очень хорошо знала лежавшие там листы и тетради. На толстой пожелтевшей бумаге выцветшими чернилами и подчас неразборчивыми каракулями были написаны имена Генделя, Глюка, Гайдна, Моцарта. Это было собрание рукописей знаменитых композиторов, принадлежавшее тете Кордуле. Когда Фелисита вошла в комнату, старушка разбирала бумаги. Теперь она снова принялась за работу, осторожно складывая листки в папки. Стол постепенно пустел, и, наконец, показалась лежавшая внизу толстая нотная тетрадь, на обложке которой было написано: «Музыка к оперетке Иоганна Себастьяна Баха „Мудрость властей при устройстве пивоварения"».

— Ты ведь этого еще не знаешь? — спросила старушка с печальной улыбкой. — Эта рукопись пролежала много лет на верхней полке тайного шкафа. Сегодня утром в моей старой голове бродили разные мысли, и я подумала, что надо привести все в порядок раньше, чем я отправлюсь в последнее странствие. Это единственный экземпляр, со временем он будет цениться на вес золота, милая Фея. Текст этой оперетки, написанный специально для нашего города, был найден лет двадцать тому назад и возбудил большой интерес в музыкальном мире. А музыка, которую все так энергично ищут, хранится здесь. Эта мелодия представляет для музыкантов нечто вроде клада Нибелунга, тем более что это единственное, собственно, оперное произведение, сочиненное Бахом. В 1705 году ученики местной городской школы и увлеченные горожане поставили эту оперетку в старом зале ратуши.

Она перевернула заглавный лист. На оборотной стороне его было начертано: «Собственноручно написанная партитура Иоганна Себастьяна Баха, полученная от него на память в 1707 году. Готгельф ф. Гиршпрунг».

— Он тоже принимал участие, — сказала старуха слегка дрожащим голосом, указывая на последнее имя.

— А как эта тетрадь попала в твои руки, тетя?

— По наследству, — коротко и почти резко ответила тетя Кордула, убирая партитуру в красную папку.

Старая дева открыла рояль, а Фелисита вышла на галерею... Солнце заходило. Маленькая деревушка у подножия горы уже спряталась в тени, но на шпиле колокольни еще горел последний луч, а через широко открытые двери сельских домиков виднелся огонь, ярко горевший в очагах. Вечерний покой спустился на землю, и от этого еще трогательнее звучал похоронный марш Бетховена, но после нескольких аккордов Фелисита испуганно подняла голову и со страхом заглянула в комнату — это была уже не игра, а умирающий шепот звуков, и молодую девушку вдруг охватило тяжелое предчувствие: руки, скользившие по клавишам, смертельно устали, и в пробуждавшихся звуках слышалось трепетание души, стремившейся улететь навеки.

Глава XIV

Ночью у ребенка началась сильная лихорадка, а Фелисита проснулась с головной болью. Несмотря на это, она, как обычно, исполняла днем свои обязанности.

После обеда профессор вернулся домой. Он только что сделал глазную операцию, на которую не решался ни один врач. Его осанка и походка были так же спокойны, как всегда, но глаза Иоганна блестели необыкновенно ярко. Он остановился у двери, ведущей во двор, и спросил проходившую с ведром воды Фридерику, как она себя чувствует.

— Я здорова, господин профессор, — ответила кухарка. — А вот Каролине вчерашнее купание не прошло даром. Я глаз не могла сомкнуть ночью, так сильно она бредила...

— Вы должны были раньше сказать мне об этом, Фридерика, — строго прервал ее профессор.

— Я и сказала хозяйке, но она ответила, что все и так пройдет. Для этой девушки никогда еще не вызывали доктора: сорная трава не погибает, господин профессор. Если даже и обращаться с ней хорошо, так это нисколько не поможет, — добавила она, заметив, что лицо Иоганна омрачилось. — Она была с детства упрямым существом и держалась всегда в стороне, точно принцесса. Когда я жарила или пекла что-нибудь вкусное, я давала ей немножко, но она никогда не пробовала. Так она поступала еще ребенком... А с тех пор, как умер покойный барин, она ни разу не ела досыта. Я своими ушами слышала, как Фелисита говорила Генриху, что когда она оставит, наконец, этот дом, то будет работать до кровавого пота, и каждый заработанный грош станет посылать хозяйке, пока не заплатит за каждый кусок хлеба, который она съела в этом доме.

Старая кухарка не заметила, что во время ее рассказа кровь все более приливала к лицу Иоганна. Когда она, наконец, кончила, он, ничего не сказав, направился в комнату, где спали Фридерика и Фелисита. Девушка сидела у окна, положив голову на руки. Ее чистый профиль с печально опущенными углами рта и закрытыми глазами говорил о невинном спокойствии и страдании.

Профессор тихо подошел к ней и с минуту молча смотрел на девушку. Затем он мягко и с состраданием сказал:

— Фелисита!

Она вскочила и с изумлением посмотрела на него. Вся ее фигура приняла такую позу, точно она ожидала встречи с врагом.

— Фридерика сказала мне, что вы нездоровы, — сказал профессор обычным спокойным тоном врача.

— Я чувствую себя лучше, — ответила она. — Покой хорошо действует на меня.

— Гм... однако, ваш вид... — он не докончил фразу и хотел было взять ее руку.

Фелисита отступила в глубь комнаты.

— Будьте благоразумны! — сказал профессор серьезно, и его брови мрачно нахмурились, так как девушка продолжала неподвижно стоять на прежнем месте. — Тогда я вынужден говорить не как врач, а как опекун. Приказываю вам сейчас же подойти ко мне!

Она вспыхнула и, не поднимая ресниц, медленно подошла и молча протянула ему руку, которую он нежно взял. Эта узкая, маленькая, но огрубевшая от работы рука так сильно дрожала, что на лице профессора появилось чувство глубокого сострадания.

— Неразумный, упрямый ребенок, опять вы заставили меня обойтись с вами строго! — сказал он мягко. — А я бы хотел, чтобы мы расстались друзьями... Неужели вы не можете смотреть на меня и на мою мать иначе, как с непримиримой ненавистью?

— Что посеешь, то и пожнешь! — глухо ответила Фелисита. Она посмотрела на пальцы, державшие ее руку, с таким ужасом, точно это было раскаленное железо.

Профессор быстро выпустил ее руку. Выражение кротости и сострадания исчезло с его лица. Он сердито ударил палкой по травинкам, росшим между камнями. Фелисита вздохнула свободнее: таким резким и суровым он и должен был быть. Его сострадание приводило ее в ужас.

— Все тот же упрек, — холодно сказал, наконец, профессор. — Может быть, ваша непомерная гордость часто страдала, но приучить вас к невзыскательности было нашим долгом. Я могу спокойно относиться к вашей ненависти, так как всегда желал вам только добра. Не буду спорить — заслужить любовь моей матери очень трудно. Но она справедлива, и ее благочестие не дало ей причинить вам горе. Вы собираетесь самостоятельно встать на ноги и выйти в свет, но для этого, учитывая ваше положение, прежде всего нужна покорность... Как вы будете жить с вашими ложными понятиями, которых вы так упрямо держитесь?

Девушка спокойно посмотрела на него.

— Если вы мне докажете, что мои взгляды противоречат нравственности и разуму, то я охотно откажусь от них, — сказала она. — Ни один человек, кто бы он ни был, не имеет права обрекать других на духовную смерть только потому, что эти другие низкого происхождения. У такого несчастного существа, как я, вынужденного жить среди бездушных людей, нет иного оружия, кроме сознания, что оно также дитя Господне. Для Него не существует ступеней и рамок человеческого общества — это людские выдумки, и чем мельче и ничтожнее душа, тем сильнее она их придерживается.

Фелисита медленно повернулась и исчезла за дверью. Профессор неподвижно смотрел ей вслед, затем надвинул шляпу на лоб и направился к дому. Неизвестно, что происходило в его душе, но глаза Иоганна потеряли свой блеск.

В прихожей адвокат Франк разговаривал с Генрихом.

— Ну, профессор, у тебя и дома нашлись пациенты? — спросил молодой человек, здороваясь

с Иоганном. — Я слышал, что вчерашнее происшествие не прошло бесследно и для ребенка...

— У ребенка сильная лихорадка, — сухо закончил профессор. Очевидно, он не хотел вдаваться в подробности.

— Ах, господин профессор, это бы еще ничего, — сказал Генрих. — Ребенок и так уж болен и плачет целыми днями, но когда такая девушка, как Фея, у которой никогда ничего не болит, вдруг повесила голову, тогда поневоле испугаешься.

— Что-то я не заметил этого! — резко возразил профессор, — Можешь быть спокоен, Генрих, эта голова сидит крепче, чем всякая другая.

Он поднялся с адвокатом по лестнице. На верхних ступеньках им навстречу попалась Анхен. Она стояла на лестнице в одной рубашечке и босая.

— Мамы нет, Розы нет, Анхен хочет пить, — сказала она профессору. Тот испуганно взял ее на руки и отнес в спальню. Там никто не показывался. Он сердито позвал прислугу. Дальняя дверь отворилась и прибежала Роза с покрасневшим лицом и утюгом в руках.

— Где вы пропадаете? Как вы могли оставить ребенка одного? — закричал Иоганн.

— Ах, господин профессор, не могу же я разорваться, — возразила девушка, чуть не плача от досады. — Хозяйке непременно нужно погладить платье, и если бы вы знали, сколько работы с таким платьем! Хозяйка сказала, что у Анхен легкая простуда, и она отлично может остаться на полчасика одна.

— А где же сама хозяйка? — резко перебил ее Иоганн.

— Хозяйка пошла с госпожой Гельвиг на миссионерское собрание.

— Так! — отрезал возмущенный профессор. — Идите и заканчивайте гладить ваши тряпки! — приказал он и позвал Фридерику. Старая кухарка месила в это время тесто и послала Фелиситу.

Румянец еще лежал на ее щеках, но глаза холодно и серьезно скользнули по взволнованному лицу профессора. Она спокойно остановилась, молча ожидая приказаний. Профессору понадобилось сделать немалое усилие, чтобы заговорить с ней.

— Маленькая Анна осталась без присмотра. Не согласитесь ли вы побыть с ней, пока не вернется ее мать? — спросил он, наконец.

— С удовольствием, — ответила молодая девушка, — но дело в том, что госпожа советница не любит, когда ребенок остается со мной. Если вы возьмете ответственность на себя, то я согласна.

— Хорошо.

Она вошла в спальню и заперла дверь. Адвокат проводил ее долгим взглядом.

— Генрих называет ее Феей, — сказал он, поднимаясь с профессором по лестнице на третий этаж. — Как ни странно звучит это имя в его грубых устах, но оно очень подходит к ней... Откровенно говоря, я не понимаю, как ты и твоя мать решаетесь приравнивать эту девушку к вашей старой кухарке и этой дерзкой горничной?

— Так мы должны были одевать ее в шелк и бархат? — спросил профессор. Никогда еще его друг не видел Иоганна таким раздраженным. — И если у старого Гельвига не было дочери, то, по твоему мнению, ее место могла бы занять эта «Фея», или, вернее, «Сфинкс»? Ты всегда был мечтателем! А впрочем, в твоей воле сделать дочь фокусника госпожой, Франк, мое опекунское благословение ты получишь!

Адвокат покраснел, а затем с улыбкой обернулся к профессору.

— Едва ли только она будет нуждаться в твоем опекунском благословении. Пришлось бы ждать ее собственного решения, — сказал он с легкой усмешкой. — Если ты думал оскорбить мой слух выражением «дочь фокусника», то ты жестоко ошибся, мой многоуважаемый профессор... Конечно, ты со своими взглядами не мог бы решиться на что-либо подобное без значительного нервного потрясения. Дитя фокусника с его горячим сердцем и холодная кровь честных негоциантов, размеренно текущая по твоим жилам, — несоединимы, все твои предки перевернулись бы в гробах.

Профессор не обратил внимания на насмешку. Он скрестил руки на груди и быстро прошел несколько раз по комнате.

— Их жизнь была безукоризненна, — сказал он, останавливаясь. — Я не думаю, чтобы каждый из них мог сохранить свое достоинство без внутренней борьбы. Человеческая натура упорнее всего часто сопротивляется именно там, где она должна была бы покориться... Все эти жертвы стали фундаментом для солидной постройки, которая называется «домом Гельвигов». Неужели же эти жертвы для того и были принесены, чтобы какой-нибудь легкомысленный потомок одним взмахом разрушил все здание?

Казалось, этими словами он хотел решить какой-то свой, внутренний, конфликт.

Фелисита около получаса просидела у постели ребенка, когда, наконец, вернулась советница. Ее лицо омрачилось при взгляде на молодую девушку.

— Как вы попали сюда, Каролина? — резко спросила она. — Я вас не просила о такой услуге!

— Но я просил! — сурово сказал профессор, внезапно появившийся на пороге. — Твоя девочка нуждалась в присмотре, я встретил ее босую на лестнице.

— Не может быть! И ты могла быть такой непослушной, Анхен?

— Неужели ты не понимаешь, Адель, кто заслужил упрек в данном случае? — спросил профессор, все еще сдерживаясь, но в его голосе послышался гнев.

— Боже мой, эта Роза невозможна! Ей решительно нечего больше делать, кроме присмотра за ребенком, но как только отвернешься, она уж глазеет в окно или крутится перед зеркалом...

— По случайности сейчас она стоит перед гладильной доской и в поте лица гладит платье, которое тебе обязательно нужно надеть завтра утром, — прервал ее с язвительной насмешкой профессор.

Советница испугалась. На мгновение ее лицо выразило замешательство, но она быстро пришла в себя.

— Какие глупости! — воскликнула она, недовольно наморщив белый лоб. — Значит, она совершенно не поняла меня, как это с ней часто бывает.

— Хорошо, — прервал ее профессор, — предположим, что произошло недоразумение. Но как же ты могла доверить ей больного ребенка, раз не можешь на нее положиться?

— Иоганн, меня призывал святой долг! — ответила молодая вдова, поднимая к небу свои красивые глаза.

— Твой самый святой долг — долг матери! — гневно воскликнул профессор. — Я послал тебя сюда единственно из-за ребенка, а вовсе не для того, чтобы ты принимала участие в миссионерских делах.

— Ради Бога, Иоганн, если бы тебя услыхала тетя или мой папа... Прежде ты думал иначе.

— Прекрасно... Но мы должны обращать все наши силы прежде туда, куда нас направило Провидение. И если бы ты могла на Страшном Суде назвать сотню спасенных тобой для христианства душ, это ни на йоту не уменьшило бы твоей вины, если из-за этого ты погубила своего ребенка.

Лицо советницы пылало. Она постаралась вернуть самообладание и обычную кротость, и это ей удалось.

— Не будь так строг ко мне, Иоганн! — попросила она. — Подумай о том, что я слабая женщина, но всегда желаю только добра... Если я и сделала ошибку, то главным образом из-за любви к твоей милой маме, желавшей, чтобы я ее сопровождала... Конечно, это больше не повторится.

Советница сказала это своим мягким голосом и, мило улыбаясь, протянула профессору руку. Тот покраснел, как молодая девушка, и, вероятно, сам не сознавая этого, быстро и робко взглянул на Фелиситу, которая сидела с опущенными глазами у постели ребенка. Он нерешительно взял протянутую руку и тотчас же отпустил ее... Кроткие глаза, пристально смотревшие ему в лицо, сверкнули, лицо побледнело, но смирение было сохранено. Молодая женщина нежно поцеловала своего ребенка.

— Теперь я могу остаться у Анхен. Благодарю вас, милая Каролина, что вы заменили меня, — сказала она ласково.

Молодая девушка быстро встала, но девочка расплакалась и крепко схватила своими ручонками ее за руку.

Профессор пощупал пульс ребенка.

— У нее сильный жар, и я не могу допустить, чтобы она волновалась, — сказал он Фелисите. — Может быть, вы останетесь тут, пока она не заснет?

Девушка молча села, и профессор вышел. В то же время советница, хлопнув дверью, удалилась в свою комнату. Фелисита слышала, как она ходила там быстрыми шагами. Затем послышался треск рвущейся материи. Анхен поднялась на локте, прислушалась и задрожала.

— Мама, Анхен будет слушаться, она не сделает этого больше! — закричала девочка.

В это время в комнату вошла Роза.

— Опять рвет что-то, — пробормотала она, обращаясь к Фелисите. — Тише, детка, мама тебе ничего не сделает, она скоро опять будет добрая.

Дверь хлопнула, и советница удалилась. Роза пошла в ее комнату и принесла остатки батистового носового платка.

— Когда она приходит в ярость, так сама не понимает, что делает, — сказала девушка. — Она рвет все, что под руки попадется, и немилосердно дерется — бедная малютка это хорошо знает.

Фелисита прижала ребенка к груди. Внезапно в прихожей раздался голос советницы. Она весело болтала с адвокатом, спускавшимся с лестницы, и когда Адель снова вошла в спальню, то казалась милее и красивее, чем когда-либо.

Глава XV

Когда Фелисита снова заняла место у постели Анхен, она не предполагала, что ей придется провести здесь много дней. Девочка опасно заболела и не выносила присутствия матери и Розы. Только профессор и Фелисита могли дотрагиваться до нее и давать ей лекарства. В бреду Анхен разорванный носовой платок играл большую роль. Профессор с удивлением слушал пугливые возгласы ребенка и не раз приводил советницу в смущение своими настойчивыми расспросами. Но она утверждала, что малютка видела, вероятно, дурной сон.

Фелисита скоро привыкла к своим новым обязанностям, которые сначала были для нее тяжелы благодаря постоянному присутствию профессора. Заботы о жизни ребенка, которые она делила с ним, помогли ей преодолеть тяготы, ее положения скорее, чем она думала. Профессор и, Фелисита дежурили ночью и днем, подолгу находясь в комнате больной. Он целыми часами терпеливо сидел у постельки, кладя свою руку на лоб ребенка. В этих руках была какая-то успокаивающая сила: девочка засыпала спокойно.

Фелисита молча смотрела на него, стараясь прогнать одолевавшие ее думы. У него были те же неправильные черты лица, тот же выпуклый лоб, аккуратно приглаженные густые волосы, но она напрасно искала мрачного выражения, которое прежде так старило и безобразило его молодое лицо... Этот лоб как будто излучал мягкий свет, и когда Фелисита слышала, как нежно он разговаривал с взволнованным ребенком, она должна была признать, что он ясно осознал всю святость своего призвания. Он не пожимал холодно и жестоко плечами, видя неизбежные страдания других, не одно тело он старался спасти от разрушения, и измученная душа находила у него поддержку. Но, несмотря на эти примиряющие мысли, Фелисита все же говорила себе: «Он чувствует и думает по-человечески, у него есть сострадание к беспомощному положению ближнего. Тем больше оснований для ненависти имеет дитя комедианта, для которого он всегда был пристрастным, несправедливым судьей». При их ежедневных встречах он ни разу больше не говорил тем мягким тоном, который приводил Фелиситу в ужас и против которого она так боролась. Со времени их последнего разговора он был холоден и вежлив, хотя это проявлялось больше в выражении лица, чем в словах: кроме неизбежных вопросов, он почти не разговаривал с ней. Ему нелегко было справиться с советницей. Она ни за что не хотела допустить, чтобы вместо нее и Розы у постели больной находилась Фелисита. Чтобы успокоить Адель, понадобилась вся его решимость. Когда у постели больной сидел двоюродный брат советницы вместе с Фелиситой, в дверь каждую минуту заглядывала кудрявая головка, которую так боялся ребенок. Каждый вечер советница являлась в нарядном капоте и кружевном чепчике, с молитвенником в руках и заявляла, что хочет провести ночь у девочки. Один и тот же разговор происходил каждый раз между ней и профессором — она повторяла избитые фразы о посягательстве на ее материнские права и уходила, тихо плача, чтобы утром встать свежей, как майская роза.

Наступил девятый день болезни Анхен. Она лежала без памяти. Профессор долго сидел у постели, озабоченно наблюдая за больной. Затем он встал и отозвал Фелиситу в соседнюю комнату.

— Вы не спали прошлую ночь и не отдыхали ни минуты, и все-таки я должен попросить о новой жертве, — сказал он. — Сегодня ночью наступит кризис. Я мог бы оставить тут мою двоюродную сестру или Розу, потому что Анхен все равно без памяти, но я нуждаюсь в самопожертвовании и присутствии духа. Можете ли вы не спать и сегодня? Это будет трудное время страха и волнений, хватит ли у вас сил для этого?

— О да, я очень люблю ребенка!

— Вы так уверены в своей силе воли? — спросил он прежним ласковым голосом.

— Она мне еще никогда не изменяла, — возразила девушка, и ее взгляд стал вдруг ледяным.

Наступила ночь, тихая, теплая, весенняя ночь. Больной ребенок бился в сильнейших судорогах. Профессор сидел у постели и не спускал глаз с Анхен. Он сделал все, что только может сделать врачебное искусство и человеческое знание, и теперь должен был ожидать результатов. На башне пробило двенадцать часов. Фелисита вздрогнула: ей показалось, что один из этих мощных ударов унесет детскую душу... И действительно, тельце ребенка ослабло, маленькие ручки устало упали на одеяло, головка бессильно откинулась на подушки... Профессор наклонился над кроваткой. Прошло несколько жутких минут, затем он поднял голову и взволнованно прошептал:

— Я считаю ее спасенной.

Молодая девушка наклонилась над больной и услышала глубокое, спокойное дыхание. Она тихо поднялась и подошла к открытому окну. Ароматный ночной воздух, к которому уже примешивался предрассветный холодок, освежил ее. В висках у нее стучало: там, в душной комнате, она стала свидетелем борьбы человека со смертью. Ее нервы напряглись. Она ничего не слышала, кроме резких криков ребенка, и видела только его бедное трепещущее тельце и бледное лицо врача, требовавшего взглядом или кивком головы ее помощи.

Профессор тихо подошел к Фелисите.

— Анхен спокойно спит, я пробуду с ней здесь до утра. Идите, отдохните.

Фелисита тотчас же отошла от окна, намереваясь молча покинуть комнату.

— Я думаю, сегодня мы не должны расстаться как чужие, — тихо сказал он. — За последние несколько дней мы, как два верных товарища, старались отвоевать у смерти человеческую жизнь. Подумайте об этом, — прибавил он, — через несколько недель наши пути разойдутся навсегда... Вы победили мое девятилетнее предубеждение против вас. Только в одном — в упрямстве и ненависти вы остались тем же необузданным ребенком, для воспитания которого тогда потребовались вся моя твердость и строгость.

Фелисита подошла ближе. Она стояла, освещенная лунным светом, гордо запрокинув голову, и во всей ее фигуре чувствовалось что-то непримиримо враждебное.

— Когда вы видите больного, то ищете причину его болезни, — ответила она, — но вы не захотели узнать причину необузданности человеческой души, которую намеревались исправить. Вы слепо поверили наговорам и допустили такую же ошибку, как если бы небрежно отнеслись к больному... Отнимите у человека его золотое будущее, о котором он мечтает, и, будь он самым набожным и добродетельным, он никогда не подчинится сразу, а тем более это не сделает девятилетний ребенок, который только и думал о том дне, когда увидит свою обожаемую мать...

Она остановилась на мгновение, профессор молчал. Только вначале он живо протянул руку, точно хотел ее остановить, но по мере того, как она говорила, он становился все задумчивее.

— Дядя оставлял меня в счастливом неведении, — продолжала она, — но он умер, а с ним умерло и сострадание в этом доме... В то утро я впервые побывала на могиле моей матери. Я только накануне узнала о ее ужасной кончине, и мне тогда же сказали, что жена комедианта — потерянное существо и что даже милосердный Бог не потерпит ее присутствия у Себя на небе.

— Почему вы не рассказали мне это тогда? — глухо перебил ее профессор.

— Почему я не рассказала вам этого? — повторила Фелисита, горько улыбнувшись. — Потому что вы перед этим заявили, что тот класс людей, из которого я происхожу, глубоко вам противен и что легкомыслие у меня в крови. Хотя я и была очень мала, но все-таки знала, что не найду здесь ни милосердия, ни сочувствия. Да и было ли у вас сочувствие к ребенку комедиантов? — спросила она с горечью. — Приходило ли вам в голову, что существо, на которое вы надели рабочее ярмо, имеет свои взгляды? Меня не смущает самая тяжелая работа, но то, что вы хотели сделать меня машиной, намереваясь окончательно уничтожить во мне все духовные стремления, — этого я вам никогда не прощу!

— Никогда, Фелисита?

Молодая девушка энергично покачала головой.

— Я вынужден подчиниться, — сказал он со слабой улыбкой. — Я вас смертельно обидел когда-то и все-таки повторяю, что не мог поступить иначе. Я должен еще раз потревожить ваше больное место, защищая свою точку зрения. При полном отсутствий средств и вашем происхождении вы должны сами зарабатывать себе на хлеб, и если бы я воспитал вас в другом направлении, то это было бы жестоко, так как после вас заставили бы исполнять тяжелую работу. Неужели вы думаете, что какая-нибудь семья возьмет дочь фокусника в качестве наставницы для своих детей? Разве вы не знаете, что человек высшего круга, который захотел бы соединить свою жизнь с вашей, принес бы огромную жертву? Какой удар для вашего гордого сердца!.. Общественные законы, которыми вы пренебрегаете, многим стоят больших жертв, но они необходимы... От меня эти законы также требуют отречения и одинокого жизненного пути...

Он замолчал. Теперь Фелисита узнала тайну, которая против воли вырвалась у него из сердца. Без сомнения, он любил женщину, стоявшую, по общественным понятиям, выше его. И ей невольно стало тоскливо. Неужели она почувствовала к нему сострадание? Разве можно было жалеть его, когда он сам отказался от счастья, вместо того чтобы бороться за него?..

— Почему вы не возражаете? Или вы чувствуете себя оскорбленной этим объяснением, которого я не мог избежать?

— Нет, — холодно ответила она. — Это ваше Личное мнение... Вы все равно не переубедите меня, что есть люди без предубеждений, признающие, что и дочь фокусника может оказаться честной девушкой. Что я еще должна вам сказать? Вы держитесь точки зрения знатных людей, которые сами куют себе цепи, чтобы не упасть. Я же принадлежу к презираемому вами классу свободомыслящих... Вы сами недавно сказали, что через несколько недель наши дороги разойдутся навсегда... Между нами лежит пропасть... Не имеете ли вы каких-нибудь распоряжений относительно больной?

Профессор отрицательно покачал головой, и, прежде чем он успел заговорить, Фелисита покинула комнату.

Глава XVI

Анхен быстро выздоравливала, но Фелисита еще не избавилась от обязанностей сиделки. Малютка начинала сердиться и волноваться, как только девушка оставляла комнату, и советнице пришлось попросить Фелиситу побыть у больной до ее окончательного выздоровления. Молодая вдова приняла это решение еще и потому, что профессор не появлялся больше в комнате больной. Его посещения по утрам длились не более трех минут, и вообще его теперь мало видели в доме. Казалось, его вдруг охватила страсть к саду. Он больше не занимался по утрам в своем кабинете, и кто хотел его видеть, тот должен был идти в сад. Госпожа Гельвиг подчинилась новой фантазии и, к большому удовольствию советницы, устраивала все обеды и ужины в беседке. В старом купеческом доме стало еще тише: раньше десяти часов вечера никто не возвращался. Но зато случалось, что профессор приходил домой раньше других. Тогда он делал несколько шагов по направлению к комнате больной, потом, точно в раздумье, останавливался и быстро поднимался к себе. Его кабинет находился над комнатой Адель, но он не сидел над своими книгами, а целыми часами ходил по комнате. В восемь часов Анхен обыкновенно засыпала, и тогда для Фелиситы наступало время отдыха. Она поднималась в мансарду.

Тетя Кордула преодолела свою недавнюю слабость и мрачные предчувствия и весело говорила о том близком будущем, когда Фелисита будет жить у нее. Фелисита никогда не рассказывала о событиях в большом доме, а старая дева, верная своей привычке, не расспрашивала ее.

Однажды Фелисита сидела одна у Анхен. В доме царила мертвая тишина. Госпожа Гельвиг и советница ушли в гости, профессор, без сомнения, находился в саду, так как в его комнате было тихо. Малютка, устав играть, попросила Фелиситу спеть ей что-нибудь. У молодой девушки был красивый голос, а старая дева прекрасно поставила его. Фелисита находила, что пение успокаивает ребенка, но никогда не пела, опасаясь, что кто-нибудь может ее услышать.

Песнь Шумана зазвучала в детской с таким чувством, которое может выйти только из чистой девичьей души. Фелисита пропела первую строфу мягко, с захватывающей простотой и сдержанной силой. Но когда она начала вторую строфу, в комнате профессора заскрипел стул, кто-то быстро направился к двери, и в пустом доме резко прозвенел звонок. Смертельно испуганная Фелисита замолчала. Через несколько минут к ней вошла старая кухарка.

— Господин профессор просит, чтобы ты не дела, это мешает ему работать, — грубо сказала Фридерика. — Он очень рассердился. И почему ты так глупо себя ведешь? Господин профессор сказал, чтобы ты погуляла с ребенком во дворе.

Фелисита закрыла руками свое пылающее лицо. Полученный удар пристыдил и унизил ее. Насколько она была смелой, когда нужно было защищать свои убеждения, настолько же она была робка и боязлива, когда дело касалось ее талантов и знаний. Простая мысль о том, что ее могут услышать, заставляла Фелиситу моментально умолкать. Грубейшая несправедливость и дурное обращение госпожи Гельвиг никогда не могли вызвать у нее слез, теперь же она горько плакала.

Через четверть часа Фелисита осторожно каптала по двору детскую колясочку. Вскоре пришла госпожа Гельвиг в сопровождении советницы, которая несла в руках большой пакет. Приласкав ребенка, молодая вдова с лукавой улыбкой обратилась к профессору:

— Посмотри, Иоганн, разве я не легкомысленная женщина, — пошутила она. — Я увидела на витрине в магазине эту чудную скатерть и, прежде чем успела опомниться, уже купила ее и кусок тонкого полотна... Теперь прощай зимние наряды. Я должна отказаться от них, чтобы заполнять пробел в моем бюджете.

Иоганн не отвечал. Он пристально смотрел на дверь, в которую входила женщина, недавно посетившая кабинет профессора.

— Господин профессор, мой Вильгельм теперь видит так же хорошо, как и мы, здоровые люди, — сказала она. Ее голос дрожал, а в глазах стояли слезы. — Теперь он опять зарабатывает себе на хлеб, и я могу умереть спокойно. Ничего на свете не пожалела бы я для вас, господин профессор, но я думала, хоть безделицу...

— Что такое? — сурово перебил ее Иоганн. Бедная женщина откинула свой плащ, закрывавший клетку и кусок полотна. — Когда вы были у нас, то с удовольствием слушали нашего соловья. Вы можете спокойно взять его с собой в Бонн… А этот кусок полотна я сама ткала. Может быть, госпожа Гельвиг захочет взять его на платки?..

— Вы с ума сошли! — гневно воскликнул профессор и так сильно нахмурил брови, что его глаз не стало видно. — Я не выношу птиц и в ваши обязанности не входит забота о нашем белье. Немедленно забирайте ваши вещи и отправляйтесь домой.

Бедная женщина стояла, сильно смущенная.

— Вы могли избавить меня от этого, госпожа Вальтер, — прибавил он мягче. — Я вам несколько раз говорил, чтобы вы не делали этого. Идите, завтра я еще раз приду посмотреть на вашего Вильгельма.

Он протянул ей руку. Госпожа Гельвиг и советница стали невольными свидетельницами этой сцены.

— Я не понимаю, Иоганн, — наставительно сказала госпожа Гельвиг, когда женщина наконец удалилась. — Когда я вспоминаю, сколько стоило твое учение, то мне кажется, ты не имеешь никаких оснований отказываться от вознаграждения.

— Подумай, Иоганн, — сказала советница, — сегодня утром мы узнали об одной несчастной, но честной семье. Бедные дети совсем не имеют белья! Тетя и я собирались помочь им. Если бы ты взял полотно у этой женщины, я сама сшила бы им прекрасные рубашки.

— О христианское милосердие! — перебил ее профессор со злобным смехом. — Последнее достояние бедной семьи должно пойти на помощь другим нуждающимся, и над этим делом, любви к ближнему, стоит еще и великодушная посредница!

— Ты зол, Иоганн, — обиделась молодая вдова. — Я всегда охотно помогаю...

— Но эта помощь ничего не должна тебе стоить, не правда ли, Адель? — прибавил он с горькой иронией. — Почему же благочестивая хозяйка не возьмет то, что нужно, из своего бельевого шкафа? Например, вот этот совершенно лишний для тебя кусок полотна, — он указал на пакет в ее руках.

— Это переходит всякие границы, Иоганн, — жалобно сказала советница. — Я должна отдать это чудное тонкое полотно?

— Ты упрекнула меня, — обратился профессор к матери, не обращая никакого внимания на свою обиженную кузину, — что я плохо пользуюсь плодами своего дорого стоившего учения... Могу тебя уверить, что я достаточно практичен, но мое призвание больше, чем какое-либо другое, требует сострадания к ближнему. Я не принадлежу к тем врачам, которые, с одной стороны, помогают неимущему подняться с постели, а с другой — заставляют его беспокоиться о плате за оказанную помощь.

До сих пор он совершенно не замечал присутствия Фелиситы, но теперь его взгляд нечаянно скользнул в ее сторону и встретился с глазами Фелиситы, засветившимися искренним сочувствием. Молодая девушка испуганно опустила глаза, а профессор с сердитым выражением поглубже надвинул на лоб свою шляпу.

— Это твое дело, Иоганн. Ты волен поступать по своему желанию, — холодно сказала госпожа Гельвиг, — но с этими взглядами ты не смог бы прийти к своему деду. Врачебная практика — это дело, приносящее доход, а в делах, говорил он, нельзя допускать сентиментальности.

Она сердито направилась к выходу. Советница и профессор последовали за ней. На пороге профессор оглянулся во двор: Фелисита по просьбе малютки вынула ее из коляски. Профессор тотчас же вернулся обратно.

— Я вам уже несколько раз запрещал носить ребенка — он слишком тяжел для вас! — закричал сердито Иоганн. — Разве Фридерика не сказала вам, чтобы вы взяли себе на помощь Генриха?

— Она забыла об этом, а Генриха нет дома.

Профессор взял у нее ребенка и посадил его в коляску. Выражение лица Иоганна стало строже обыкновенного. При других обстоятельствах Фелисита упрямо отвернулась бы от него, но сегодня она была виновата в его дурном настроении.

— Я должна попросить у вас прощения, что помешала вам работать своей песней, — сказала она робко. — Я думала, что вас нет дома.

Слово «песня», вероятно, напомнило Анхен о слезах Фелиситы.

— Злой дядя: бедная Каролина плакала! — сказала девочка.

— Это правда, Фелисита? — спросил он быстро.

— Я была очень несчастна от мысли...

— ...что кто-то мог подумать, будто вы хотите, чтобы вас услышали? — перебил он ее. Пусть это вас не беспокоит: я считаю вас непримиримой и мстительной; даже мысль о вашем кокетстве не приходила мне в голову. Я попросил вас замолчать не потому, что вы мне мешали, а потому, что я не могу слышать ваш голос... Это признание очень сильно оскорбило вас?

Фелисита покачала головой.

— Это благоразумно... — от твердо и испытующе посмотрел ей в глаза. — Ваше сегодняшнее пение открыло мне одну тайну.

Фелисита испугалась, думая, что он догадался о ее близких отношениях с тетей Кордулой.

— Я теперь знаю, почему вы отказываетесь от поддержки с нашей стороны. Вы пойдете на сцену!

— Вы ошибаетесь, — ответила она решительно. — Хотя я с радостью посвятила бы себя этому прекрасному призванию, но для этого у меня не хватает ни смелости, ни уверенности, и поэтому я не пошла бы дальше посредственности. Кроме того, для сцены нужны основательные музыкальные знания, которых я не имею.

— Значит, я ошибся, ваше смущение было вызвано другими причинами, — сказал он резко. — Я желал бы, однако, опираясь на свою власть опекуна, проникнуть в ваши дальнейшие планы.

— Это бесполезно, — ответила она спокойно и решительно. — Я ничего не скажу... Вы сами предоставили мне свободу действий по истечении двух месяцев.

— Да, к сожалению, ошибка уже сделана, — сказал он, все больше раздражаясь. — Но я считал бы рискованной смелостью, если не сказать больше, самостоятельно решать в ваши молодые годы такие важные вопросы, как, например, вопрос о замужестве...

— В этом случае мой опекун стал бы последним, у кого я попросила бы совета, — перебила его Фелисита, сильно покраснев. — Если бы я не могла самостоятельно принимать решения, то я бы уже была связана с ненавистным мне человеком. Вы спокойно согласились бы на предложение Вельнера.

Упрек был справедлив, и профессор закусил губу.

— Я полагал, что с вашим замужеством придет конец обязательствам, которые возложил па меня мой отец, — сказал он после долгой паузы, и его голос был лишен привычной твердости. — Это была ошибка. Хотя, следуя совету моей матери, я дал согласие, но был далек от того, чтобы приказывать вам. Это была последняя попытка воспользоваться властью опекуна, — продолжал он не без горечи. — Я должен предоставить вас вашей судьбе... Вы полны сейчас надежд?

— Да, — ответила молодая девушка.

— И вы надеетесь быть счастливой?

— Я верю в это так же, как и в загробную жизнь!

При последнем вопросе профессор испытывающе посмотрел на нее, увидев, как просветлело лицо девушки. Он сердито отвернулся и, не проронив больше ни слова, медленно направился к дому.

Роза сидела в людской с Фридерикой, когда Фелисита прошла в свою каморку. Их болтовня мешала ей заснуть. И так как сон не шел к ней, Фелисита открыла окно и уселась на подоконник.

— Да, — смеясь, говорила в соседней комнате Роза, — моя хозяйка точно с облаков упала, когда сегодня вечером профессор, вернувшись домой, сказал, что едет с большой компанией гулять в Тюрингенский лес. В Бонне он вечно сидел за своими книгами, никогда не посещал ни балов, ни вечеров... Когда он учился еще в институте, товарищи его терпеть не могли...

— Значит, и теперь его никто не любит? — спросила Фридерика.

— Ну нет, теперь его просто обожают... Студенты наглядеться на него не могут, а дамы норовят поцеловать ему руку, когда он выписывает им рецепты. Моя хозяйка не лучше. И хоть бы был красив, а то — настоящий медведь... Он и лечит-то грубостью. Моя хозяйка лежит, например, в истерике, он подходит к ней и говорит: «Возьми себя в руки, Адель, встань сейчас же! Я на минуту выйду из комнаты, а когда вернусь, ты должна уже быть одета!» Ну разве так обращаются с дамами?

— Он мог бы, конечно, быть повежливее! — заметила кухарка.

— Вообще, он ужасно тиранит мою хозяйку. Для нее самое большое удовольствие — это наряды. У нас в Бонне шкафы заполнены самыми модными платьями. Но господин Медведь проповедует простоту, и госпожа одевает при нем только кисею. Если бы он только знал, как дорого стоят эти кисейные платья!

Изобличающие слова легкомысленной горничной произвели на Фелиситу неприятное впечатление. Она соскочила с подоконника, намереваясь помешать дальнейшему разговору. Ее взгляд случайно упал на противоположную стену. Свет от лампы, горевшей на площадке лестницы, падал на лестницу, ведущую к комнатам тети Кордулы. По коридору прогуливался тот, кого горничная называла медведем. Без сомнения, он совершал здесь свою ночную прогулку, так как под его кабинетом находилась комната советницы и ребенка. Но что заставляло его ходить так долго? Решал ли он какую-нибудь медицинскую задачу, или перед ним витал образ той, которая невольно нарушила одиночество его жизненного пути? Задумчиво закрыла Фелисита окно и плотно задернула старые выцветшие занавески.

Глава XVII

По саду распространился аромат недавно скошенной травы, на которой с удовольствием вытянулась Анхен. Фелисита задумчиво прислонилась к стволу большого дерева. Когда-то на этом же самом месте стояла она много лет назад, и тогда не только этот луг, но и весь мир казался ей усыпанным цветами.

Со времени отъезда профессора и советницы в Тюрингенский лес прошло уже два дня, которые Фелисита провела, занимаясь с Анхен. Несколько дней назад соседний сад перешел во владение семейства Франк. Вчера молодой адвокат обменялся с ней несколькими фразами, а сегодня к забору подошла старая дама с добрым лицом и предложила Фелисите, зная о ее близкой разлуке с домом Гельвигов, свою поддержку и совет. Это был неожиданный солнечный луч в жизни всеми презираемой дочери комедианта. И все-таки Фелисита стояла, глубоко задумавшись, и в шелесте листьев ей слышалось предостережение о страданиях и вечной борьбе, которую ей придется вести, хотя в тот момент она еще и не подозревала, что судьба уже разрушает ее слабые надежды.

В сад быстро вошел Генрих. С первого же взгляда Фелисита поняла, что он явился не с добрыми вестями. Испуганно бросилась она к нему навстречу и схватила его за руку.

— Да, Феечка, ничего не поделаешь, ты все равно должна это узнать, — сказал он тихо, — старая дама...

— Умерла? — вскрикнула Фелисита.

— Нет еще, Феечка, но она никого не узнает, с ней случился удар... Прислуга нашла ее лежащей на полу... — голос у Генриха оборвался, и он зарыдал как ребенок.

В первый момент Фелисита как будто окаменела. С жутким спокойствием она взяла шляпу, позвала Розу, работавшую неподалеку, и отдала ей ребенка.

— Вы нездоровы? — с испугом спросила горничная.

— Да, она больна, — ответил вместо Фелиситы Генрих. — Феечка, возьми себя в руки, хозяйка у нее наверху. Хорошо, что старая дева этого не знает. Доктор Бем уже ушел, он ничего не смог сделать.

Но Фелисита ничего не слышала. Незамеченная Фридерикой, она поднялась в мансарду и проскользнула в комнату умирающей.

Глаза старой девы все еще были открыты и беспокойно блуждали по сторонам, тихий хрип вырывался из ее груди. Рука то поднималась, то бессильно падала на одеяло. Фелисита подошла к кровати. Госпожа Гельвиг с удивлением взглянула на нее.

— Что тебе здесь надо? — громко спросила она, указывая на дверь.

Фелисита не ответила. В этот момент взгляд умирающей упал на девушку и в нем промелькнул луч сознания. Губы умирающей зашевелились.

— Позовите нотариуса! — прохрипела она. Фелисита бросилась вон из комнаты. Ей нельзя

было терять ни минуты. Но когда она проходила мимо комнаты с птицами, кто-то схватил ее сзади, отшвырнул на середину комнаты и затворил дверь. Фелисита упала на пол. Она ничего не видела, ничего не слышала, и вдруг кто-то напал на нее, как раз в тот момент, когда нужно было исполнить последнюю волю умирающей.

Фелисита бросилась к двери. Но ни стук, ни крики не помогали: дверь была крепко заперта... И кто бы мог открыть ее? Ведь не те же руки, которые втолкнули девушку сюда. Она догадалась, кто это был... Эта ужасная женщина сидела у постели умирающей и читала своим монотонным голосом молитвы. Кровь бросилась в голову Фелисите. Вне себя подбежала она к двери и снова начала стучать. Все было напрасно. Зачем ее заперли?.. Она должна была позвать нотариуса, как попросила тетя Кордула. Если тетя Кордула умрет без завещания, то все перейдет к Гельвигам... Кто знает, у скольких бедняков была отнята эта помощь, которая осчастливила бы их на всю жизнь?..

Фелисита села на стул и залилась слезами. Теперь было уже поздно, даже если бы ее и освободили. Может быть, дорогие глаза, с минуты на минуту ожидавшие появления Фелиситы, уже навеки закрылись...

Прошло больше двух часов. Молодая девушка боялась пошевелиться, так как при каждом ее движении птицы поднимали ужасный крик. В наступающей темноте они казались ей страшными призраками. Фелисита опять подошла к дверям и слегка толкнула их. Двери тотчас же открылись. На лестнице стояла мертвая тишина. Фелисите могло показаться, что ей приснился ужасный сон, если бы спальня не была заперта. Она посмотрела в замочную скважину. Окно было открыто... Да, все уже кончено!..

Фелисита спустилась в людскую. Вслед за ней вошел Генрих. Он повесил свою фуражку на гвоздь и приблизился к Фелисите. Грустный взгляд его заплаканных глаз растрогал застывшую от скорби душу девушки — она обняла его и безудержно залилась слезами.

— Ты видела ее, Феечка? — спросил он. — Фридерика говорит, что хозяйка закрыла ей глаза...

Фелисита перестала плакать и рассказала о случившемся. Генрих как сумасшедший забегал по комнате.

— И Господь допустил это?.. — восклицал он. — Поди-ка, пожалуйся! В суде тебе никто не поверит, потому что у нас не найдется свидетелей... И во всем городе никто тебе не поверит, ведь это благочестивая госпожа Гельвиг, а ты... Я всегда говорил, что это очень дурная женщина. Феечка, бедное дитя, она тебя обокрала. Сегодня я должен был пойти к нотариусу, завтра в два часа старая дева хотела сделать завещание в твою пользу... Да, да...

Глава XVIII

Рано утром госпожа Гельвиг появилась во дворе. Жалкая женщина, так часто нарушавшая святость праздника легкомысленной музыкой, умерла. Но все-таки она носила имя Гельвигов, и поэтому неизменный белый чепчик госпожи Гельвиг был заменен черным.

Она отворила дверь, ведущую в мансарду. Светлый гений уже покинул комнаты, по которым теперь проходила госпожа Гельвиг, Холодная, презрительная усмешка играла у нее на губах, но при виде книг в изящных сафьяновых переплетах ее взгляд зажегся непримиримой ненавистью.

Она взяла большую связку ключей, лежавшую на столике, и открыла бюро, заинтересовавшее ее больше всего. В ящиках царил образцовый порядок. Там лежали исписанные тетради, пожелтевшие от времени письма, аккуратно перевязанные полинявшими ленточками. Но госпожу Гельвиг не интересовало все это. Зато к ящику, доверху наполненному разными документами, она отнеслась очень благосклонно. Внимательно, с внутренним удовлетворением, она разворачивала лист за листом и быстро считала общую сумму выгодно помещенных денег. Эта сумма превосходила все ее ожидания.

Но этим расследование не ограничилось. Она переходила от шкафов к комодам, из комнаты в комнату с необыкновенной живостью и с нетерпением, которое возрастало с каждым шагом. Но она, по-видимому, не находила того, чего искала. Наконец, взволнованная, она вышла в галерею и, отдав приказание прислать к ней Генриха, снова возобновила прерванные поиски.

— Ты не знаешь, где покойная тетя хранила серебро? — спросила она у Генриха, когда тот наконец пришел. — Я знаю, что у нее должно было быть, по крайней мере, две дюжины серебряных ложек, серебряные подсвечники, кофейник, молочник... И я ничего не могу найти, где все это?

— Не знаю, хозяйка, — спокойно ответил Генрих. Он подошел к столу и вынул из ящика два серебряных прибора. — Вот все, что я видел у покойной.

Госпожа Гельвиг закусила губу, выдержка покинула ее.

— Какой скандал, если она продала или подарила семейные драгоценности, хотя это не похоже на нее! — сказала она вполголоса. — Но я не успокоюсь до тех пор, пока не найду всего. Здесь были еще и бриллианты...

Она умолкла, ее взгляд упал на стеклянный шкаф, в котором хранились ноты. Там она еще не искала. Госпожа Гельвиг рванула резные дверцы: на полках лежали кипы журналов. Она с ненавистью начала вынимать пачку за пачкой и бросать их на пол. Аккуратно сложенные тетради разлетались в разные стороны.

В старике закипела злоба, он сжал кулаки и бросил на грубую женщину страшный взгляд. Он видел, как блестели глаза старой девы, когда по почте приходили эти книги, доставлявшие ей столько радости и утешения.

— Здесь собраны все непримиримые враги святой церкви, — пробормотала госпожа Гельвиг. — И я столько лет вынуждена была терпеть эту оставленную Богом старую деву под своей крышей.

При виде нот у нее вырвался хриплый смех. Она открыла шкаф и приказала Генриху принести корзину, куда он должен был сложить все книги и ноты. Он тщетно ломал голову над дальнейшей судьбой этих книг. Высокая женщина стояла рядом с ним и строго следила за тем, чтобы ни один листок не остался в шкафу. Сама она ни до чего не дотронулась и, казалось, боялась обжечь себе руки, притронувшись к тетрадям.

Наконец она приказала слуге отнести корзину вниз и, тщательно заперев все двери, последовала за ним. К большому неудовольствию Фридерики она вошла в кухню. Генрих должен был поставить корзину на пол и принести ножницы.

— Сегодня ты можешь поберечь дрова, Фридерика, — сказала госпожа Гельвиг, энергично бросая в огонь нотные тетради.

Генрих остолбенел. Тело старой девы еще не было погребено, а эта бессердечная женщина уже распоряжалась ее имуществом, как завоеватель в покоренной стране.

— Госпожа, — сказал она наконец, — ведь тут может оказаться завещание!

Госпожа Гельвиг с насмешкой посмотрела на красное от огня лицо Генриха.

— С каких это пор я разрешила тебе высказывать разумные замечания? — спросила она резко. В эту минуту госпожа Гельвиг держала в руках рукопись оперетки Баха и с еще большей энергией принялась резать и рвать листки, бросая их в печку.

Кто-то позвонил. Генрих открыл дверь. Вошел чиновник судебного ведомства в сопровождении служителя. Поклонившись удивленной хозяйке дома, он заявил, что ему поручено опечатать имущество умершей Кордулы Гельвиг. Госпожа Гельвиг, вероятно, впервые в жизни потеряла свое обычное хладнокровие.

— Опечатать? — пробормотала она.

— У нотариуса есть завещание.

— Это ошибка, я знаю, что по желанию своего покойного отца она не имела права оставлять завещания. Все переходит к семье Гельвигов.

— Я очень сожалею о причиненном вам беспокойстве, — сказал чиновник, пожимая плечами, — но я должен сейчас же приступить к исполнению своих обязанностей.

Госпожа Гельвиг злобно закусила губу, взяла ключи от мансарды и пошла вперед. Генрих побежал к Фелисите, которая, к удивлению Анхен, была сегодня неподвижна и молчалива, словно статуя, и поведал ей о случившемся. Когда он начал рассказывать об уничтожении книг и нот, девушка встрепенулась и, не слушая дальше, поспешила в кухню. Там стояла корзина, в которой еще лежали нотные тетради, но папки, в беспорядке разбросанные по полу, были пусты. Только в углу валялся маленький обрывок. Фелисита подняла его. «Партитура, написанная собственноручно Иоганном Себастьяном Бахом, полученная от него на память в 1707 году. Готгельф фон Гиршпрунг», — прочитала она... Это было все, что осталось от драгоценной рукописи.

По-видимому, госпожа Гельвиг не хотела прерывать путешествие своего сына. Но после того, как имущество старой девы было опечатано, она вызвала его письмом. Так как компания не имела определенного адреса, то письмо послали наудачу, По желанию покойной на следующий день после ее погребения должны были вскрыть завещание. Для этого акта госпоже Гельвиг потребовалась поддержка сына, так как она совершенно потеряла голову. Возможная утрата значительного состояния сокрушающе подействовала даже на ее железные нервы.

Поиски, с утра начавшиеся в мансарде, продолжались теперь в комнате ее покойного мужа. Между фамильными бумагами должны были оказаться доказательства того, что старая дева не имела права самостоятельно распоряжаться своим имуществом. Госпожа Гельвиг была твердо уверена в существовании этого распоряжения отца Кордулы. Но сегодня для нее выпал несчастливый день, и поиски оказались безрезультатными. Прошло два дня. Письмо, вероятно, еще блуждало по Тюрингенскому лесу, и на похороны старой девы не явился ни один представитель рода Гельвигов.

Фелисита, со свойственным ей самообладанием, молча перенесла свое горе. Она не ждала утешений, привыкнув с детства справляться со своими печалями. Она не хотела больше видеть покойную. Последний взгляд умирающей был для нее прощанием. После обеда, в день погребения, когда госпожа Гельвиг ушла, Фелисита взяла один из ключей, висевших в людской, и открыла дверь в коридор, идущий к уже знакомым читателям комнатам. Тетя Кордула должна была иметь сегодня на своей могиле свежие цветы, но только те, которые она сама посадила. Мансарда, за исключением комнаты с птицами, была опечатана, и, таким образом, путь туда был отрезан. Впервые по прошествии девяти лет Фелисита снова стояла у слухового окна и смотрела на крышу. Она должна была еще раз пройти по этой дороге. Фелисита вылезла из окна и быстро прошла по крыше. Бедные цветы, так безмятежно кивавшие при малейшем дуновении ветерка своими душистыми головками, еще не знали, что их благополучие зависело от маленьких ручек, уже навеки упокоившихся в земле. Фелисита заглянула в стеклянную дверь. Там, на круглом маленьком столике, прямо на открытой книге лежали очки. Взволнованная девушка прочитала несколько строк: «Юлий Цезарь» Шекспира был последней книгой старой девы. Дальше в зале стоял рояль, а рядом с ним — стеклянный шкаф с опустошенными полками. Сокровища, хранившиеся там, превратились в пепел, но зато другие драгоценные вещи были надежно спрятаны — госпожа Гельвиг напрасно искала их...

В потайном отделении старого шкафа лежало не только серебро, но и серый ящик. «Он должен исчезнуть раньше меня», — говорила тетя Кордула... Уничтожила ли она его? Он ни в коем случае не должен был попасть в руки наследников, но все-таки старая дева не довела свое намерение до конца. Более чем вероятно, что ящик стоял на своем месте. Если бы в завещании было указано где хранится серебро, то тогда открылась бы и тайна, которую старушка старалась скрыть всеми силами... Фелисита решила исполнить ее волю.

Стеклянная дверь была закрыта изнутри. Фелисита выдавила стекло и попробовала отодвинуть задвижку, но дверь оказалась запертой на замок, ключ был вынут — неутешительное открытие! Негодование на судьбу, становившуюся ей поперек дороги всякий раз, когда она пыталась помочь тете Кордуле, овладело Фелиситой. Её горе еще отягощал тяжёлый вопрос: что же теперь будет? Было ли содержание серого ящика таково, что она могла уничтожить сплетни о виновности старой девы? Или же оно бросало на усопшую еще большую тень?

Фелисита срезала красивый букет и с тяжелым сердцем пошла обратно.

На большом тихом кладбище покоились три дорогих для молодой девушки человека. Она с горечью посмотрела на небо. Он никого больше не мог отнять у нее. Отец, наверное, уже умер где-нибудь на чужой земле. Под мраморной плитой покоился Фридрих Гельвиг, а здесь была могила ее матери. Сегодня надгробный камень лежал около могилы: Генрих решил обновить надпись на нем. «Мета Орловская», — прочитала Фелисита, но дальше виднелись неизвестные слова, прежде скрытые под землей: «урожденная фон Гиршпрунг, из Киля».

Фелисита глубоко задумалась... Это же имя было написано на рукописи оперетки Баха! Оно принадлежало старинному тюрингенскому рыцарскому роду, герб которого изображался на стенах и дверях дома Гельвигов. Но и маленькая серебряная печатка в детской сумочке Фелиситы имела такое же изображение прыгающего оленя... Удивительная загадка! Гордый род, последние представители которого вынуждены были взяться за рубанок и шило, давно уже угас... Генрих еще в детстве видел последнего представителя этого рода, который умер молодым студентом в Лейпциге... И все-таки четырнадцать лет тому назад с далекого севера явилась молодая женщина, носившая это имя и имевшая тот же герб... Была ли это ветвь, отделившаяся от старого тюрингенского ствола и заброшенная вдаль?

Живы ли еще родственники матери Фелиситы? Молодая девушка только горько усмехнулась в ответ. Во всяком случае, для дочери Меты фон Гиршпрунг они не существовали. Их искали два раза, но они упорно молчали.

Глава XIX

С кладбища Фелисита направилась в сад, где Роза и Анхен давно уже ожидали ее и куда должна была прийти госпожа Гельвиг. Она снова обрела внешнее спокойствие, но, казалось, постоянно чувствовала потребность рассеяться и поэтому почти не бывала дома. На встречу с Фелиситой в мансарде она не обратила большого внимания. Предположение, что молодая девушка виделась со старой девой, не пришло ей в голову, и она объясняла появление Фелиситы простым любопытством.

Фелисита быстро прошла через весь город и остановилась у сада Франков. Она глубоко вздохнула и, решившись, быстро открыла калитку. Молодая девушка должна была теперь действовать самостоятельно. Старая дама, разговаривавшая несколько дней назад с Фелиситой, сидела в тени и тотчас же узнала ее.

— Вы пришли ко мне за советом, не правда ли? — приветливо спросила она.

Фелисита сказала ей, что через три недели она покинет дом Гельвигов и поэтому вынуждена искать места.

— Скажите, дитя, что вы можете делать? — спросила старая дама.

Фелисита покраснела... Она должна была рассказать о своих знаниях, которые так тщательно скрывала. Это было ей очень неприятно, но другого выхода не оставалось.

— Я могу преподавать немецкий и французский языки, географию и историю, — ответила она. — Я упражнялась также в рисовании. Музыке я не училась, но пение... Я могу также стряпать, стирать и гладить...

— Здесь, в нашем маленьком N., вы, конечно, не хотели бы оставаться? — живо спросила старушка.

— Продолжительное пребывание в N. было бы нежелательно, но у меня здесь есть дорогие могилы и мне не хотелось бы расставаться с ними очень скоро.

— Тогда вот что я вам скажу. Компаньонка моей сестры в Дрездене выходит замуж. Через шесть месяцев это место будет свободно, и я порекомендую вас, а до тех пор вы останетесь у меня... Хорошо?

Фелисита с благодарностью поцеловала руку старушки. Но видно было, что девушке хочется задать еще один вопрос. Старушка тотчас же заметила это.

— У вас еще что-то лежит на сердце, не правда ли? Если мы собираемся жить вместе, то должны быть откровенны, — сказала она весело.

— Я хотела бы попросить вас дать мне определенное положение в вашем доме, — быстро и решительно ответила Фелисита.

— Ах, понимаю, вы не желаете есть хлеб из милости! Но у меня вы не будете поставлены в это тяжелое положение, мое милое, гордое дитя: я приглашаю вас стать пока моей компаньонкой. Стирать и гладить вам не придется, но вы должны будете иногда присмотреть на кухне, так как я и моя старая Дора сильно сдали в последнее время. Хотите?

— Конечно! — ответила Фелисита, и впервые после смерти тети Кордулы на серьезном лице молодой девушки промелькнула слабая улыбка.

Фелисита вспомнила, что она должна оказаться на своем посту прежде, чем госпожа Гельвиг придет в сад, и поэтому девушка попросила у старушки позволения удалиться. Госпожа Франк тепло простилась с ней, и через несколько минут девушка уже стояла в саду Гельвигов, держа на руках Анхен. Вскоре пришла сильно рассерженная Фридерика.

— Господа приехали час назад, — сказала она, в изнеможении опуская на землю тяжелую корзину с посудой. — У нас еще никогда не было такого беспорядка... Хозяйка сказала, что ужинать будут в городе. Я все приготовила, но профессору непременно захотелось пойти в сад. Пришлось укладывать и тащить сюда все это...

— Там произошел ужасный скандал, — тихо рассказывала Фридерика, в то время как Фелисита рядом с ней чистила салат. — Первое слово было о завещании... Такой взбешенной, как сегодня, я ее никогда не видела. А молодой хозяин сказал, что старая тетя жила очень одиноко, никто о ней никогда не заботился, и он не понимает, почему она должна отдать свои деньги людям, ее презиравшим. Он никогда и не рассчитывал на это наследство...

Фелисита, по обыкновению, ничего не ответила на болтовню кухарки. Вскоре она взяла свою работу и села под деревом, в то время как Анхен играла около нее на лугу. Со своего места Фелисите была видна садовая калитка. Эта изящная чугунная решетка всегда имела для девушки особую прелесть. Много людей пропускала она: были и милые, приветливые лица, к которым Фелисита радостно бежала навстречу, но были и такие, при появлении которых ее маленькое сердечко судорожно сжималось, и она вздыхала свободно только тогда, когда калитка с шумом захлопывалась за ними. Но никогда еще Фелисита не испытывала такого страха, как сегодня, когда калитка заскрипела и в сад вошла госпожа Гельвиг вместе с сыном и советницей. Почему она боялась этих людей? Госпожа Гельвиг упорно не замечала ее, а Иоганн считал дочь фокусника отверженным и презренным существом... Фридерике он показался сегодня странным, И Фелисита должна была признать, что старая кухарка была права. Сегодня он нетерпеливо искал кого-то глазами, вероятно, свою маленькую пациентку.

Роза повела Анхен навстречу входившим. Адель обняла ребенка, но, лаская его, она сердито выбранила Розу за то, что та взяла ключи от комнат и заставила советницу идти по городу в измятом дорожном платье.

— Эта прогулка — одно из самых неприятных событий в моей жизни, — с досадой сказала молодая дама, закалывая разорванное платье. — Лучше бы я осталась в твоей тихой комнате, тетечка. Мы пережили тысячу неприятностей, и куда бы мы ни ехали, дождь следовал за нами по пятам. Ко всему этому прибавилось еще и ужасное настроение моего мрачного кузена, который с удовольствием вернулся бы домой в первый же день. А сколько мы положили трудов, чтобы сделать его хмурое лицо хоть немножко приветливее!.. Анна фон Штернталь взялась за это дело так усердно, что я каждую минуту ожидала объяснения в любви. Скажи сам, Иоганн, разве она не была очаровательна и любезна?

Фелисита не расслышала ответ профессора. Некоторое время на Фелиситу никто не обращал внимания. Но когда она случайно выглянула за стену тисов, то увидела тихо подходившего Иоганна. Его лицо было взволнованно, взгляд беспокойно бегал по саду. Фелисита неподвижно наблюдала за ним. Она боялась встретиться с ним глазами. Но как странно изменилось его лицо, когда наконец он увидел ее!

Иоганн наклонил ветвь яблони и начал рассматривать ее с видимым интересом, вероятно, не замечая девушку. Потом он выпустил ветку и продолжил свой путь.

— Посмотрите, Фелисита, я нашел клевер с четырьмя листочками! — внезапно закричал Иоганн, наклоняясь. — Говорят, что эти четыре листочка приносят счастье, — продолжал он, быстро пересекая луг. — Я сейчас проверю, насколько правдоподобно это утверждение.

Он стоял перед Фелиситой. Теперь во всей фигуре Иоганна чувствовалась энергия человека с сильной волей. Клевер выпал у него из рук, и он протянул их молодой девушке.

— Добрый вечер, — мягко сказал Иоганн.

Если бы девять лет тому назад он заговорил так с ребенком, всем сердцем жаждавшим любви!

Но теперь это дружеское приветствие, в котором слышалась радость свидания, было непонято, хотя Фелисита, которая когда-то собиралась обойтись без его помощи даже в тяжелую минуту своей жизни, тихо подала ему руку. Это было чудо... Малейшее неосторожное движение с его стороны могло все испортить.

Он понял это и переменил тон.

— Вас не тяготила забота об Анхен? — спросил он с участием.

— Нисколько, любовь ребенка трогает меня, И я охотно ухаживаю за ним.

— Но вы сейчас грустнее и бледнее, чем обычно. Вы только что сказали, что любовь ребенка трогает вас; но и другие люди тоже любят вас. Я сейчас докажу это. Вы, наверное, ни разу не вспоминали о тех, кто покинул городок N., чтобы укрепить свою душу и тело на свежем лесном воздухе.

— Я не имею с ними ничего общего, — ответила Фелисита, сильно покраснев.

— Допустим, но я был снисходительнее — я вспоминал о вас, и вот при каких обстоятельствах: однажды я увидел сосну, одиноко стоявшую на утесе. Казалось, ее обидели в лесу, и она убежала на пустынную скалу. Твердо и угрюмо стояла она там, а моя фантазия придала ей сходство с хорошо знакомым мне гордым человеческим лицом. Во время грозы дождь хлестал ее ветви, буря немилосердно сгибала ее, но сосна снова выпрямлялась и после каждого толчка казалась еще крепче.

Фелисита взглянула на Иоганна с испугом и робостью. Как он изменился! Человек с холодными, стальными глазами, убежденный консерватор, в котором общественные законы убили всякую искру поэзии; педант, которому пение мешало работать, рассказывал ей теперь выдуманную им притчу, смысла которой она не могла не понять.

— И подумайте, — продолжал он, — я стоял внизу в долине, а мои спутники бранили меня за то, что я остался под дождем. Они не знали, что перед рассудительным доктором предстало видение, которое не могли прогнать ни буря, ни дождь: он увидел, как один храбрец поднялся на скалу, обнял сосну и сказал: «Ты моя!» И что же случилось дальше?

— Я знаю, — перебила его девушка негодующим тоном. — Одинокая сосна осталась верной себе и употребила свое оружие.

— Даже и тогда, когда она почувствовала бы, что храбрец всю жизнь будет защищать и беречь ее как зеницу ока?

Рассказчик принимал, видимо, большое участие в судьбах действующих лиц своего рассказа. Губы его задрожали, и в голосе послышалась та мягкость, которая так поразила Фелиситу у постели больного ребенка.

— Одинокой хватило жизненного опыта, чтобы понять, что он рассказывал ей сказку, — ответила девушка твердо. — Вы сами говорили, что она устояла против бури — значит, она закалила себя и не нуждается в поддержке!

От нее не укрылось, как сильно побледнел профессор. Казалось, он хотел уйти, но в это время послышались шаги, и из-за стены тисов показалась его мать под руку с советницей.

— Ты здесь, Иоганн? Мешаешь Каролине работать и заставляешь нас ждать тебя к ужину, — проворчала госпожа Гельвиг.

Советница оставила тетку и быстро пересекла луг. Ее кроткие глаза метали молнии.

— Я еще не поблагодарила вас, Каролина, за то, что вы присмотрели за моим ребенком... — Эта фраза должна была прозвучать приветливо, но обыкновенно мягкий голос Адели стал резким: — Вы стоите под деревом, словно отшельница, и, вероятно, часто воображали себя в этой интересной роли, так как я нахожу, что уход за Анхен был очень небрежен. Она сильно загорела, и я боюсь, что ее слишком много кормили!

— Твои упреки кончились, Адель? — насмешливо спросил профессор. — Может быть, она виновата и в том, что ребенок болеет золотухой; а может быть, это она послала в Тюрингенский лес дожди, испортившие тебе настроение?

— Не продолжай, — сказала молодая вдова. — Ты не знаешь, что говоришь. Я не хотела вас обидеть, Каролина, и чтобы вы поняли, что я нисколько не сержусь на вас, я попрошу вас сегодня вечером еще посмотреть за Анхен. Я чувствую себя очень утомленной.

— Этого не будет! — твердо заявил профессор. — Время безграничного самопожертвования прошло. Ты прекрасно умеешь, Адель, пользоваться силами других, но с этих пор ты возьмешь ребенка на свое попечение!

— Хорошо, это устраивает и меня, — сказала госпожа Гельвиг. — Тогда девушка будет полоть. Я не могу требовать этого от Генриха и Фридерики, они уже стары.

Яркая краска залила лицо профессора. Как ни трудно было обыкновенно понять выражение его лица, но в эту минуту на нем ясно читались смущение и стыд. Может быть, он никогда еще не осознавал так ясно, как теперь, в какое положение поставил он молодую девушку. Фелисита немедленно покинула свое место. Она знала, что слова госпожи Гельвиг служили приказанием, которое она должна была тотчас же исполнить, если не желала навлечь на себя неприятности. Но профессор преградил ей дорогу.

— Я думаю, что тоже имею право слова как опекун, — сказал он внешне спокойно. — И я не желаю, чтобы вы выполняли такую тяжелую работу.

— Ты, может быть, хочешь посадить ее под стеклянный колпак? — спросила госпожа Гельвиг. — Но она воспитана по твоим предписаниям,.. Не должна ли я показать тебе твои письма, в которых ты неустанно повторял, что Каролина должна работать?

— Я не отрицаю моих требований, — ответил профессор глухим, но твердым голосом, — но должен сознаться, что сделал ошибку, и теперь, я начну поступать иначе.

— Не будь смешон, Иоганн, — сказала госпожа Гельвиг, язвительно рассмеявшись. — В твои годы не меняют убеждений. Кроме того, ты действовал не один, и я думаю, что вся моя жизнь доказывает, что с Божьей помощью я всегда поступала правильно... Мне было бы жаль, если бы в твоем характере появилась отцовская слабость: тогда нам пришлось бы расстаться. Пока девушка находится в моем доме, она останется служанкой, которая не должна ни минуты сидеть без работы. Она может разыгрывать из себя важную даму и сидеть сложа руки после...

— Этого она никогда не сделает, госпожа Гельвиг, — сказала Фелисита. — Будьте добры, укажите мне грядки, чтобы я могла начать работу.

Профессор, снова пришедший в себя, повернулся к Фелисите.

— Я запрещаю вам это, — сказал он решительно. — И если протест опекуна не может сломить ваше непобедимое упрямство, то я взываю к вашему благоразумию как врач... Вы утомились, ухаживая за Анхен. Через некоторое время вы покинете этот дом, и наш долг — позаботиться о том, чтобы вы были здоровы.

— Она может идти домой, — сказала госпожа Гельвиг, — хотя я и не понимаю, как это уход за ребенком мог довести ее до болезни, посмотри, Иоганн, на других девушек в ее положении: они бегают целый день и не теряют румянца... — Госпожа Гельвиг взяла под руку молодую вдову и пошла с ней через луг в полной уверенности, что сын последует за ней. Но профессор, сделав Несколько шагов, вернулся обратно.

— Вы, вероятно, не чувствуете, что причинили мне сегодня страшную боль? — спросил он мягко. Но девушка молчала.

— Фелисита, я не думаю, что вы принадлежите к тем женщинам, которым доставляет удовольствие, когда их просят о прощении, — сказал Иоганн серьезно.

— По-моему, такая просьба дается очень тяжело, — ответила Фелисита непривычно мягко, — и я ни в каком случае не хотела бы услышать подобную просьбу... Дети могут просить прощения у родителей, но не наоборот... Еще меньше...

— Еще меньше вы хотели бы видеть униженным мужчину, не так ли, Фелисита? — быстро закончил он неоконченную фразу, и в его голосе послышалась радость. — Подумайте, не торопясь, можете ли вы протянуть руку помощи желающему исправить свою ошибку?.. Подождите, сейчас я не хочу знать ваш ответ — я вижу по вашим глазам, что он будет не таков, какого я жду... Буду надеяться, что настанет наконец время, когда сосна на утесе оставит свое оружие!

Он ушел. Ее глаза были устремлены на листок клевера, который сорвали как символ счастья. Она не взяла его, но и не растоптала.

Глава XX

После солнечных дней наступила пасмурная погода. Старый дом на площади казался еще мрачнее. Шторы на втором этаже были опущены, так как советница страдала от сильной головной боли. Серое небо не предвещало ничего хорошего: день, когда предстояло вскрыть завещание, оказался самым неудачным в жизни госпожи Гельвиг. К нотариусу были вызваны только оба ее сына и Генрих, но она заняла место Натанаэля.

К полудню она вернулась в сопровождении профессора. Генрих следовал за ними в некотором отдалении. Даже смерть близких не могла изменить выражение лица госпожи Гельвиг. Ее сильный дух, поддерживаемый глубоким благочестием, без слез выносил такие испытания, и ее ставили всем в пример. Но сегодня маленький городок стал свидетелем необыкновенного зрелища. На щеках этой величественной женщины горел румянец, ее строго размеренная походка была поспешна...

Несмотря на головную боль, советница спустилась вниз.

— Поздравь нас, Адель, — сказала с язвительным смехом госпожа Гельвиг. — Из состояния в сорок две тысячи талеров семья Гельвигов, которой по праву принадлежат эти деньги, не получит ничего! Но Боже сохрани оспаривать это сумасшедшее завещание — мы должны примириться с вопиющей несправедливостью. Вот куда заводит мужская бесхарактерность! Если бы я была главой дома, то не допустила бы этого. Не понимаю, как мог мой покойный муж терпеть эту особу у себя в доме и предоставить ей право распоряжаться имуществом по своему усмотрению.

— Но кто же настоял на том, чтобы старая тетя была изгнана под крышу? — строго спросил Иоганн. — Кто восстанавливал против нее моего отца, кто строго следил за тем, чтобы старая родственница не имела никаких сношений с нами, детьми? Это была ты, мама! Если ты хотела получить наследство, то должна была поступать иначе!

— Ты, может быть, думаешь, что я должна была поддерживать с ней хорошие отношения? Я, беспорочно прожившая всю жизнь, — с этой особой, не имевшей истинной веры? Нет, никакие земные силы не заставили бы меня сделать это! Ее нужно было объявить ненормальной и назначить опеку, а для этого у твоего отца было много возможностей.

Профессор побледнел. Он бросил на мать испуганный взгляд, взял шляпу и вышел из комнаты. Сейчас Иоганн случайно заглянул в глубокую пропасть... Высокомерие и безграничный эгоизм столько лет казались ему венцом благочестия, озарявшим образ матери... И этот характер он считал верхом женственности! Профессор должен был признаться самому себе, что раньше он тоже шел по той же дороге... И бедную невинную сироту, с гордым и честным сердцем, с богатой душой, он толкнул в этот холодный беспросветный мрак. Как она должна была страдать! Профессор медленно поднялся по лестнице и заперся в своем кабинете.

В то же время в людской разыгралась другая сцена. Кухарка беспокойно бегала по комнате, а Генрих молча сидел за столом.

— Не думай, что я завидую тебе, Генрих, это было бы не по-христиански! — кричала Фридерика. — Две тысячи талеров! У тебя больше счастья, чем ума... Господи, как только я не истязала себя всю жизнь, прилежно ходила в церковь даже зимой, в лютый холод... Я молила Бога, чтобы Он сделал меня счастливой, но мне это не принесло пользы, а тебе выпало такое счастье... Но можешь ли ты взять эти деньги со спокойной совестью? Ведь старая дева не могла завещать тебе ни одного пфеннига, потому что по закону все принадлежит нашим господам... Если рассуждать разумно, так ты крадешь у них эти деньги, Генрих. Я не знаю, что бы я стала делать на твоем месте!

— Я возьму деньги, Фридерика, — глухо сказал Генрих.

Старая кухарка выбежала на кухню, громко хлопнув дверью.

Завещание старой девы, вызвавшее столько волнений, было сделано десять лет тому назад и заключало следующее:

«В 1633 году сын убитого шведскими солдатами Адриана фон Гиршпрунг, Лютц фон Гиршпрунг, покинул город N, чтобы поселиться в другое месте. Этой боковой, линии угасшего старого тюрингенского рыцарского рода я завещаю: тридцать тысяч талеров из моего наличного капитала, золотой браслет, на котором выгравирован стих на старонемецком языке, рукопись оперетки Баха, которая лежит в папке N1 и имеет надпись: «Готгельф фон Гиршпрунг». Настоящим я прошу нотариуса сделать вызов потомкам названной боковой линии. Если же в течение года никто не заявит о своих правах, то я желаю передать капитал, вместе с суммой, вырученной от продажи браслета и рукописи, достоуважаемому магистрату города N, с тем чтобы проценты с этого капитала ежегодно и в равных частях получали восемь учителей открытых учебных заведений города N. Мое серебро и все драгоценности, за исключением вышеозначенного браслета, я завещаю главе дома Гельвигов как фамильное достояние, которое не должно перейти в чужие руки, так же, как и белье, посуда и мебель. Мое собрание автографов знаменитых композиторов, за исключением рукописи Баха, должно быть продано, а вырученные от продажи деньги отданы моим племянникам, Иоганну и Натанаэлю Гельвиг, ввиду того, что я никогда не могла сделать им подарков к Рождеству».

Кроме того, двенадцать тысяч талеров старая дева завещала бедным семействам, и также Генрих получил две тысячи.

Генрих передал Фелисите содержание завещания. Из его рассказа стало ясно, что место, где хранилось серебро, не было точно указано — значит, судьба предоставляла молодой девушке уничтожить серий ящик.

— Ах, Феечка, — сказал Генрих печально. — Если бы старая дева прожила еще двадцать четыре часа, то прежнее завещание было бы уничтожено и ты получила бы много денег. Ведь она тебя так любила.

Фелисита улыбнулась. В этой улыбке была уверенность в своей юности, которой еще чужда мысль о беспомощной старости.

—Так лучше, Генрих, — возразила она, — бедняки нуждаются в деньгах больше, чем я, а распоряжение тёти о самом капитале, вероятно; осталось бы без изменений даже во втором завещании.

— Да, наверно, — задумчиво сказал Генрих. — Я хорошо помню смерть старого Гиршпрунга. Он был сапожником и жил рядом с нами. Его сын играл со старой барышней, и потом, когда он стал студентом, она полюбила его. Говорят еще, что эта любовь свела старого господина Гельвига, ее отца, в могилу. Он не хотел и слышать об этой любви, но однажды у них произошла крупная ссора. От гнева и волнения с ним сделался удар, и через несколько минут он умер. После его смерти старая дева уехала в Лейпциг. У ее студента началась горячка, и она ухаживала за ним до самой его смерти. Все родственники были взбешены ее поведением и отреклись от нее... — И Генрих замолчал, печально вздохнув.

На следующий день печати с мансарды были сняты. Погода не изменилась. Серые тучи закрыли небо, дождь лил не переставая. В эти дни Фелисита сидела в своей комнатке рядом с людской. Вероятно, по приказанию профессора она была избавлена от тяжелой работы, но зато целые груды белья лежали вокруг нее для починки. Она не должна была даром есть хозяйский хлеб.

Но в то время как руки Фелиситы проворно работали, ее сердце беспокойно билось, пытаясь разрешить тяжелую задачу. Суд напрасно искал серебро и драгоценности старой девы. Сначала это успокоило молодую девушку, но с недавних пор у Генриха испортилось настроение. Госпожа Гельвиг, двусмысленно глядя в сторону Генриха, сказала комиссии, что к старой деве приходили только дворник и служанка, и благодаря этому показанию строгой женщины, очень похожему на обвинение, честного старика вызвали на допрос. Он был вне себя... Как мучилась Фелисита, видя горе своего старого верного друга и не смея открыть тайну!

Теперь было очень трудно попасть в мансарду. Профессор решил поселиться в комнатах таинственной старой тетки. Возможно, что при виде оригинальной обстановки комнат ему стала понятна душа одинокой отверженной родственницы.

Он спускался вниз только к обеду и всегда с «угрюмым лицом», как говорила Фридерика. Советницу тоже охватила страсть к «очаровательно тихому убежищу», и она выпросила у своего кузена позволение приходить в мансарду. Роза должна была мести полы, а молодая вдова собственноручно вытирала пыль. Комнаты тети Кордулы ни на минуту не оставались без надзора. К тому же профессор заменил старый замок новым, к которому не подходил ключ Фелиситы, и, таким образом, она могла пройти только через крыши. Мысль, что она должна, как преступница, проникнуть в запертые комнаты, переполняла ее негодованием, и самое ожидание часа, когда ничего не подозревающий Иоганн покинет квартиру, было для нее ужасно. Но девушка все-таки не отступала от своего намерения, приходя в ужас от мысли, что ей осталось только две недели.

Наконец дождь кончился. Может быть, сегодня все уйдут в сад, и дорога через крыши будет свободна. Но надежды Фелиситы не оправдались. Сразу же после обеда пришла Роза и сказала, чтобы молодая девушка явилась с Анхен в сад. Господа придут туда ужинать.

Вскоре Фелисита шла с девочкой по саду. Вместо черепицы у нее под ногами была освещенная солнцем аллея пустынного сада. После дождя розы открыли свои чашечки. Фелисита, не замечая прекрасных цветов, медленно шла, опустив голову, а добродушная Анхен тяжело ковыляла рядом с ней. Маленький ротик молчал: девочка старалась не мешать молодой девушке. Фелисита с горечью вспоминала о том, что не так благоухали раньше розы, когда еще не угасали ясные глаза тети Кордулы, которая в тихие воскресные послеобеденные часы, сидя около неподвижно слушающей девушки, читала вслух, в то время как с галереи струился опьяняющий аромат цветов, а вдали расстилался зеленый Тюринген.

Фелисита подняла голову и посмотрела через решетку в соседний сад. Там мелькал белый чепчик госпожи Франк. Старая дама сидела вместе с сыном за столом. Он читал ей вслух, а она вязала. Фелисита подумала, что у этих людей она до известной степени будет свободна. Но от подобных мыслей ей не стало легче. Еще до смерти тети Кордулы что-то непонятное проникло ей в душу. Одно только было ясно: это настроение появилось с приездом ее прежнего мучителя. Перед его прибытием девушка надеялась, что его присутствие только усилит ее ненависть и озлобление, но она и не подозревала, что эти чувства так сильно омрачат всю ее жизнь.

До нее доносился громкий голос Франка, но в этом голосе не было тех переливов и той силы, которые слышались в голосе профессора. Фелисита сердито покачала головой. Почему ей пришло в голову это сравнение? Она заставила себя думать о другом. Суд назначил адвоката Франка попечителем наследников из рода Гиршпрунгов. Два дня назад в газетах появился вызов. Фелисита с нетерпением ожидала результатов, хотя знала, что они принесут ей новые неприятности. Если семья Гиршпрунгов из Киля предъявит свои права на наследство, то тогда версия, что жена комедианта была отвергнута своей семьей, подтвердится...

Госпожа Франк заметила Фелиситу и подошла к решетке в сопровождении своего сына. Оба сердечно поздоровались с молодой девушкой, и адвокат выразил свою радость по поводу того, что она вступает в их семью. Таким образом, легко и непринужденно завязался продолжительный разговор. Но этот светский человек непривычно смущался в присутствии серьезной девушки, смотревшей на него так спокойно и непринужденно. Госпожа Франк спросила о здоровье Анхен. Фелисита взяла девочку на руки и с веселой улыбкой показала на личико ребенка, начинавшее покрываться здоровым румянцем. На прощание старая дама подала Фелисите руку. Ее сын последовал примеру матери, и молодая девушка, не задумываясь, ответила ему тем же. В этот момент заскрипела калитка и в сад вошел профессор. На секунду он остановился, потом приподнял шляпу и поклонился. Фелисита увидела, как яркий румянец залил его лицо. Адвокат хотел заговорить с ним, но профессор отвернулся и вошел в дом.

Глава XXI

Высокая стена тисов служила прекрасной защитой от солнца, ветра и недовольных взглядов. Фелисита слишком хорошо изучила лицо профессора, чтобы ошибиться в его настроении: он был рассержен, и молодая девушка предполагала, что догадывается о причинах его неудовольствия. Он всегда требовал беспрекословного послушания, а сегодня она снова пренебрегла его запретом и подняла Анхен на руки. Только этим она могла объяснить его сердитый взгляд, который он бросил на нее при входе в сад.

Фелисита села на скамейку у плотины. Анхен рвала цветы, а девушка должна была составлять из них букет для «дяди профессора». Это занятие совершенно поглотило ее, и она не заметила, как профессор вышел из-за деревьев и быстро приблизился к ним. Восклицание Анхен вывело Фелиситу из задумчивости, но профессор уже стоял возле нее. Она хотела подняться, но он нежно взял ее за руку и сел рядом с ней.

Впервые в его присутствии она потеряла самообладание. Еще четыре недели тому назад она оттолкнула бы его руку и ушла бы, не оборачиваясь. Но теперь она сидела неподвижно, точно ее удерживали волшебные чары. Она сердилась на то, что он говорил с ней доверчиво и мягко. Ей больше всего хотелось в эту минуту убедить Иоганна, что она так же, как и прежде, смертельно ненавидит и презирает его, но у девушки не хватило ни мужества, ни слов, чтобы высказать все это. Фелисите было досадно, что это некрасивое решительное лицо против воли притягивает ее.

Несколько минут профессор сидел молча. Она больше чувствовала, чем видела, что он пристально смотрит на нее.

— Доставьте мне удовольствие, Фелисита, снимите вашу ужасную шляпу, — наконец сказал Иоганн, и его голос звучал спокойно, почти весело. Не дожидаясь ответа девушки, он осторожно снял ее некрасивую шляпу и бросил на траву.

— Так, теперь я могу видеть, как в этой головке роятся злые мысли! — воскликнул он со слабой улыбкой. — Мне неприятна битва вслепую. Я должен видеть своего противника.

Что означало это странное вступление? Может быть, он ожидал ответа, но Фелисита упорно молчала, медленно перебирая цветы, которые ребенок продолжал ей приносить. С ее маленьких ручек сошел загар, и они стали почти розовыми. Профессор взял ее правую руку и посмотрел на ладонь, на которой еще остались следы тяжелой работы. Нельзя было отрицать, что девушка, воспитанная как служанка, по распоряжению своего неумолимого опекуна честно приготовилась к своему будущему.

Фелисита сильно покраснела, но к ней скоро вернулось ее прежнее самообладание. Она спокойно посмотрела па профессора, и он медленно отпустил ее руку.

— Вы охотно посещали школу, не правда ли? — неожиданно спросил он. — Занятия доставляли вам удовольствие?

— Да, — удивленно ответила она. Вопрос поставил ее в тупик. Но, в сущности, дипломатия была совершенно не свойственна профессору.

— Ну, хорошо, — продолжал он, — вы, без сомнения, еще помните, о чем я просил вас подумать на досуге?

— Да, помню.

— И, конечно, пришли к выводу, что долг обязывает женщину поддержать мужчину, если он желает исправить свою ошибку?

Он напряженно всматривался ей в лицо.

— Не совсем так, — ответила она твердо, глядя ему прямо в глаза. — Я должна сначала знать, в чем именно состоит это искупление.

— Вы не хотите отвечать, — пробормотал он, и его лицо заметно омрачилось. — Вам нет надобности так охранять себя. Могу вас уверить, что при взгляде на ваше лицо никому не придет в голову предъявить вам какое-либо непосильное требование. Дело в том, что я хочу, каковы бы ни были ваши таинственные, дальнейшие планы, чтобы вы провели еще год под моей опекой и чтобы это время пошло на ваше духовное развитие... Дайте мне договорить! — продолжал он, повысив голос и нахмурив брови, когда девушка собралась прервать его. — Не обращайте внимания на то, что это предложение делаю вам я, подумайте о том, что я, заботясь о вашем образовании, действую по воле моего Отца.

— Слишком поздно!

— Поздно? При вашей молодости?

— Вы не поняли меня. Я хочу сказать, Что когда я была беспомощным ребенком, то меня вынудили принимать милостыню. Теперь я встала на ноги и не приму ни одного гроша, которого не заслужила своим трудом.

— Зная вашу непобедимую гордость, я ожидал возражений, — холодно ответил профессор. — Мой план таков: вы будете посещать институт, я дам вам нужные средства, и когда вы станете самостоятельны, то заплатите мне все, до последнего гроша... Я знаю в Бонне прекрасное воспитательное заведение. Вам будет там хорошо, и... — его голос задрожал, — наша разлука будет на некоторое время отсрочена... Через четырнадцать дней мой отпуск оканчивается. Я возвращаюсь в Бонн вместе с моей кузиной, и, конечно, вы поедете с нами... Фелисита, я вас попросил быть снисходительнее и теперь повторяю эту просьбу. Не слушайтесь голоса вашего оскорбленного самолюбия. Забудьте хоть на минуту прошлое и позвольте мне исправить мою ошибку.

Она слушала, затаив дыхание. Искреннее раскаяние, которое он, не унижая своего достоинства, выражал так серьезно, против воли тронуло ее.

— Если бы я могла располагать своим будущим, я непременно воспользовалась бы вашим предложением, — сказала она мягко. — Но я связана обещанием. В тот же день, когда я покину дом госпожи Гельвиг, я приступаю к исполнению своих новых обязанностей.

— Ваше решение непоколебимо?

— Да, я всегда свято храню данное мной слово и не отказываюсь от него даже в том случае, когда это причиняет мне неприятности.

Профессор быстро поднялся.

— Мне все еще нельзя узнать, что вы имеете в виду?

— Конечно, можно, — ответила она спокойно. — Госпожа Гельвиг все равно узнала бы об этом, если бы я имела возможность поговорить с ней: госпожа Франк пригласила меня в качестве своей компаньонки.

Последние слова оказали на Иоганна ошеломляющее действие... Он внезапно повернулся, и его лицо покрылось яркой краской.

— Госпожа Франк? — переспросил он, будто не веря своим ушам. — Это вы можете выкинуть из головы, — сказал Иоганн повелительно. — Я никогда не дам своего согласия!

Молодая девушка с негодованием поднялась.

— Вы не дадите вашего согласия? — спросила она презрительно. — Мне оно и не нужно! Через четырнадцать дней я буду совершенно свободна и смогу идти куда захочу.

— Положение изменилось, Фелисита, — возразил он сдержанно. — Я имею больше прав, чем вы думаете. Годы могут пройти, прежде чем эти права потеряют свою силу, и даже тогда неизвестно, освобожу ли я вас.

— Это мы увидим, — сказала она с решительным видом.

— Да, это вы увидите... Я вчера говорил с доктором Бемом, лучшим другом моего покойного отца, о вашем приходе в наш дом и узнал от него, что вы были отданы отцу с непременным условием: оставаться под нашей опекой до тех пор пока вас не потребует обратно ваш отец или пока вы не найдете себе другого честного человека, который даст вам свое имя. Отец назначил меня исполнителем своей воли, и я решил выполнить его желание.

Молодая девушка потеряла самообладание.

— О Боже! — воскликнула она вне себя. — Неужели это мучение никогда не прекратится?.. Меня хотят заставить и дальше жить в этой ужасной зависимости?.. Меня годами поддерживала мысль о том, что, когда мне исполнится восемнадцать лет, я буду свободна. Только благодаря этому я казалась спокойной и неуязвимой, когда в душе я невыразимо страдала. Нет! Я уже не то терпеливое существо, которое из уважения к воле покойного позволяло унижать себя!.. Я не хочу!.. Я не хочу иметь больше никакого дела с Гельвигами!

Профессор взял ее за руку. Он смертельно побледнел при последних словах.

— Опомнитесь, Фелисита! Не восставайте против самой себя, как маленькая бессильная птичка, которая скорее разобьет себе голову, чем подчинится неизбежному. Разве вы не чувствуете, что своими словами вы причиняете мне невыразимую боль? Вы будете совершенно свободны в своих действиях, но я хочу защищать и охранять вас, как нежно любимое дитя... Я хочу, чтобы вы наконец испытали чувство человека, о котором заботятся любящие его люди... В последний раз я приказываю вам как опекун! Я уничтожу ваше соглашение с госпожой Франк!

— Только сделайте это! — произнесла она, и ее лицо совершенно побледнело. — Я тоже начну действовать, и вы можете быть уверены, что я буду защищаться до конца.

Никогда еще, за всю ее молодую тяжелую жизнь, в ее душе не поднималась такая буря, как в эту минуту. В ней зарождалось что-то новое, незнакомое. Как темная грозовая туча, нависла страшная опасность над ее головой, и, предчувствуя ее, девушка решила убежать во что бы то ни стало. Неужели он уже теперь имел власть над ней, и каждое резкое слово, сказанное ему, причиняло боль ее собственному сердцу?

Иоганн все еще держал ее за руку, и во время всего разговора Фелисита чувствовала его проницательный взгляд на своем лице. От глаз опытного врача не укрылась тайна этой гордой, но чистой и невинной души.

— Вы ничего не сделаете! — сказал он спокойно, почти весело. — Я буду следить за вами, и вы не уйдете от меня, Фелисита... Здесь, в N., я вас ни в каком случае не оставлю и в Бонн без вас не поеду!

Заскрипела калитка, но молодые люди не заметили этого. Явилась Роза и доложила профессору, что госпожа Гельвиг ожидает его в гостиной, а госпожа советница просит его прийти поскорее.

— Разве она нездорова? — сурово спросил профессор.

— Нет, — удивленно ответила горничная, — но кофе скоро будет готов.

— Хорошо, я приду, — сказал профессор, не двигаясь с места. Он, может быть, надеялся, что Роза уйдет, но его ожидания не оправдались, и он вынужден был уйти.

— Не оставайтесь здесь долго, — сказал он на прощание Фелисите. — Ветер усиливается.

Он исчез за стеной тисов. Фелисита беспокойно начала ходить по плотине, напрасно стараясь вернуть утраченное спокойствие, чтобы обдумать создавшееся положение... Итак, она лишается не только самостоятельности, но и еще должна ежедневно видеться ним? Она сделала все, чтобы доказать ему, что ненавидит его всей душой, и останется такой на всю жизнь. Она охотно предпочла бы годами терпеть дурное обращение госпожи Гельвиг, чем один месяц прожить около него. Один его голос, ставший за последнее время таким мягким и задушевным, заставлял сильнее биться ее сердце — конечно, из-за ненависти. Недавно рассказанная им притча заставила ее задуматься, и единственное возможное решение этой загадки подтвердили его собственные слова: «Фелисита, я хочу, чтобы вы наконец испытали чувство человека, о котором заботятся любящие его люди». Несмотря на ее решительный отказ, он все-таки мог распоряжаться ее судьбой и, наверное, хотел связать ее навеки с каким-нибудь человеком по своему выбору. Таким образом, она была бы пристроена, а его несправедливость заглажена... Но она не позволит так распоряжаться собой! Что удерживало ее пойти к советнице Франк и просить ее защиты? Существовал еще маленький серый ящик, удерживавший ее в этом злосчастном доме. Ради него она должна была оставаться здесь до последней минуты!..

Глава XXII

Анхен нарушила мучительные думы Фелиситы, ласково взяв ее за руку и направляясь с ней к дому. Фелисита села в прихожей и достала работу. Двери маленькой кухни и гостиной были раскрыты настежь. Советница очень мило исполняла обязанности хозяйки. На ней был нарядный шелковый передник, в белокурых локонах красовалась сорванная мимоходом красная роза, маленькие ножки двигались с детской легкостью, а розовое лицо стало похоже на личико счастливого и довольного ребенка, который с серьезным видом выполняет возложенную на него обязанность.

В то время как она хозяйничала на кухне, в гостиной между госпожой Гельвиг и адвокатом шел разговор о завещании старой девы. Генрих и Фридерика уверяли молодую девушку, что хозяйка теперь ни о чем другом и не думает, как только о завещании. Фелисита посмотрела на госпожу Гельвиг: ее лицо казалось постаревшим. Профессор не принимал участия в разговоре. Погруженный в свои мысли, он торопливо шагал по гостиной и, проходя мимо двери, бросал проницательный взгляд на работающую девушку.

— Я никогда не успокоюсь, дорогой Франк, — повторяла госпожа Гельвиг. — Каждый грош был с таким трудом приобретен Гельвигами. А теперь вдруг явится какое-нибудь погибшее существо — и быстро растратит сбережения честного дома. Какую пользу принесли бы эти деньги в наших руках!

— Ты опять говоришь, тетя, об этой отвратительной истории, которая тебя так волнует, ведь ты можешь заболеть, — ласково сказала молодая вдова. — Подумай о своих детях и обо мне. Ради нас постарайся забыть...

— Забыть? — вспылила госпожа Гельвиг. — Но у меня есть характер, которого, к сожалению, не имеет теперешняя молодежь, — ее уничтожающий взгляд скользнул в сторону сына. — Я не могу переносить позор и несправедливость. Как ты можешь успокаивать меня подобными фразами? Ты иногда бываешь ужасно поверхностна, Адель!

Советница переменилась в лице. Но у нее хватило самообладания, чтобы сдержать злые слова, готовые сорваться с языка.

— Я не заслужила этого упрека, — сказала она мягко. — Никто не принимает так близко к сердцу, как я, этот отвратительный поступок. Я сожалею не только о потере денег... Женщине всегда печально видеть нравственное падение ближнего. Эта старая коварная особа всю свою жизнь, наверное, думала о том, как бы чувствительнее огорчить своих ближайших родственников. Она оставила этот мир, не примиренная ни с Богом, ни с людьми и с такими грехами на душе, что небо должно остаться для нее закрытым навеки... Это ужасно!..

Работа выпала из рук Фелиситы. Она слушала, затаив дыхание. Девушка знала от Генриха, что все жестоко осуждали старую деву, но первый раз она стала свидетельницей такого обвинения. Каждое слово вонзалось ей в сердце как острый нож.

— Насколько действительно была грешна старая дева, я не знаю, — сказал адвокат. — Но из всего, что я слышал, я пришел к заключению, что никто не может рассказать что-нибудь определенное. Хроника нашего города довольствуется одними темными указаниями... Завещание указывает, однако, что это была оригинальная и умная женщина.

Госпожа Гельвиг ехидно засмеялась. — Милейший господин адвокат! Ваша задача — обелять худые поступки и находить ангельскую невинность в тех, кого общество уже давно осудило. С этой точки зрения вашу защиту можно понять, — сказала советница. — Но мой отец лично знал ее. Она довела до смерти своего отца. А насколько ей была безразлична ее репутация, доказывает скандальное пребывание в Лейпциге. Что же касается ее ума, то она впала в ужаснейшее заблуждение — она стала богоотступницей!

Фелисита вскочила со своего места и стремительно вошла в гостиную. Протянув повелительно руку, стояла она у двери, словно ангел мщения.

— Богоотступницей она никогда не была! — решительно заявила молодая девушка. — Ее убеждения основывались не на букве закона, а на природе вещей, на ее собственном существовании, в самостоятельном творчестве бессмертной души. Противоречие между Библией и естественными науками ее не смущало. Она никогда не ходила в церковь молиться Богу в изящной шляпе и шелковом платье, но когда раздавался колокольный звон, она смиренно становилась на колени, и я сомневаюсь, чтобы Всевышнему была приятнее молитва тех, кто постоянно призывает Его и этими же самыми губами распинает на кресте имя ближнего!

Молодой Франк невольно поднялся и посмотрел, не веря своим глазам, на отважную девушку.

— Вы знали эту загадочную женщину? — спросил он, когда Фелисита замолчала.

— Я бывала у нее ежедневно.

— Премилая новость! — сказала советница. — В таком случае вы, наверно, знаете какую-нибудь пикантную историю из прошлого вашей, достойной уважения, знакомой? — сказала она умышленно небрежным тоном.

— Старая дама никогда не говорила мне о своем прошлом, — спокойно возразила Фелисита. Девушка поняла, что вызвала своим вмешательством ужасную бурю, и теперь ей нужно было быть спокойной и осторожной как никогда.

— Жаль! — сказала молодая вдова, иронически покачав головой. — Я удивляюсь вашему артистическому таланту, Каролина, вы прекрасно скрывали ваши таинственные свидания... Дорогой Иоганн, ты и теперь еще раскаиваешься в том, что неправильно истолковал ее характер?

Профессор удивленно остановился, когда молодая девушка появилась на пороге. Ее речь оказалась суровой, и можно было удивляться, как у нее нашлись в нужный момент такие убедительные слова. Последний язвительный вопрос советницы остался без ответа. Взгляд профессора остановился на Фелисите. Он улыбнулся, когда она, несмотря на все свое самообладание, вздрогнула от колкостей молодой вдовы.

— Это, собственно, и было вашей тайной? — спросил он молодую девушку.

— Да, — ответила Фелисита. Ее серьезные глаза блеснули. При звуке его голоса она почувствовала, что в грядущей битве будет сражаться не одна.

— Вы хотели жить вместе с тетей — это и было счастье, на которое вы надеялись? — спрашивал он.

— Да!

Если бы советница не была так занята «лицемеркой», она бы испугалась: в глазах профессора промелькнул луч любви, осветивший его серьезное лицо.

Вопросы и ответы чередовались очень быстро, не давая госпоже Гельвиг опомниться.

— Это очень интересное открытие! — воскликнул адвокат, быстро приближаясь к Фелисите. — Не думайте, что я хочу проникнуть в предполагаемые тайны покойной, но, может быть, вы сможете дать мне указания относительно отсутствия некоторых вещей, перечисленных в завещании?

Боже, ее собирались допрашивать о серебре! Она почувствовала, что бледнеет, и смущенно опустила глаза. В этот момент Фелисита, бесспорно, выглядела виноватой.

— Как страстный любитель музыки я со дня вскрытия завещания нахожусь в волнении, — продолжал адвокат после минутного колебания, вызванного внезапной переменой в лице молодой девушки. — В завещании упоминается собрание автографов знаменитых композиторов, но мы напрасно искали его. Многие утверждают, что покойная была не в своем уме, и считают эту часть ее завещания фантазией. Может быть, вы видели у старой дамы это собрание?

— Да, — ответила Фелисита. — И знала каждый его лист.

— Это собрание было велико?

— Там были автографы всех композиторов прошлого столетия.

— В завещании упоминается опера Баха, хотя я считаю это указание ошибкой. Не помните ли вы название этого произведения?

— Помню. Это была оперетка. Бах сочинил ее для города N., и ее поставили в старой ратуше. Она называлась: «Мудрость властей при устройстве пивоварения».

— Не может быть! — воскликнул адвокат. — Это сочинение, ставшее мифом для музыкального мира, существовало на самом деле!

— Партитура была собственноручно написана Бахом, — продолжала Фелисита. — Он подарил рукопись Готгельфу Гиршпрунгу, и она по наследству перешла в руки покойной.

— Какие драгоценные открытия! Заклинаю вас, скажите, где находится это собрание?

Но Фелисита замолчала в смущении. Возмущенная нападками на светлую память тети Кордулы, она употребила все усилия, чтобы опровергнуть клевету. Но девушка не подумала, к каким последствиям приведет ее горячая защита.

— Насколько я знаю, его больше не существует, — сказала она тихо.

— Не существует? Но этим вы хотите сказать, что оперетки нет в этом собрании?

Фелисита молчала.

— Или, может быть, — продолжал он изумленно, — она уничтожена? Тогда вы должны мне пояснить, как это случилось...

Положение становилось мучительным. Рядом сидела женщина, которую Фелисита скомпрометировала бы своими показаниями... Как часто у нее вспыхивало желание отомстить своей бессердечной мучительнице. Теперь представлялся случай уличить ее в незаконном поступке, но девушка оказалась совершенно неспособной мстить.

— Я не присутствовала при этом и поэтому ничего больше не могу добавить, — произнесла молодая девушка твердо и решительно.

Госпожа Гельвиг внезапно поднялась, и ее глаза заблестели.

— Жалкая тварь, ты думаешь, что должна меня щадить? — воскликнула она дрожащим от злости голосом. — Ты осмеливаешься думать, что я стану скрывать свои поступки, а ты будешь изображать укрывательницу, ты? — Она презрительно отвернулась и с гордым сознанием своего превосходства взглянула на адвоката. — Я привыкла отдавать отчет в своих действиях только Богу, — сказала она. — То, что я делаю, происходит во имя Его. Но вы должны знать, мой дорогой Франк, что случилось с «бесценными бумагами» для того, чтобы эта особа ни минуты не оставалась в заблуждении, будто я имею что-нибудь общее с ней... Покойная Кордула Гельвиг была богоотступницей, и кто ее защищает, тот идет с ней по одной дороге. Вместо того чтобы молиться, она заглушала голос совести ядом мирской музыки. Даже в воскресные дни она оскверняла мой дом своими греховными занятиями... Целыми днями сидела она над лживыми книгами и, чем больше углублялась в них, тем бессмысленнее становились мои стремления снасти ее...

С тех пор у меня не было большего желания, как уничтожить все эти недостойные образчики человеческого духа, и я сожгла все ее бумаги, милый Франк!

Последние слова она сказала, повысив голос.

— Мама! — с ужасом воскликнул профессор и бросился к ней.

— Что, сын мой? — гордо спросила она его. — Ты, видимо, хочешь меня упрекнуть в том, что я лишила тебя и Натанаэля этого драгоценного наследства? Успокойся, я давно решила возместить эти несколько талеров из моих собственных сбережений.

— Несколько талеров? — повторил адвокат, дрожавший от злости и негодования. — Госпожа Гельвиг, вы будете иметь удовольствие заплатить вашим сыновьям пять тысяч талеров!

— Пять тысяч талеров? — засмеялась госпожа Гельвиг. — Это забавно! За жалкие бумаги!.. Не ставьте себя в смешное положение, милый Франк!

— Эти жалкие бумаги обойдутся вам очень дорого, — повторил молодой человек, стараясь овладеть собой. — Завтра я вам представлю записку покойной, в которой указана ценность собрания автографов в пять тысяч талеров, не считая рукописи Баха. Вы не можете себе представить, в какое ужасное положение вы поставили себя перед наследниками Гиршпрунгов, уничтожив это действительно бесценное произведение. Иоганн, я напомню тебе мое мнение, высказанное несколько недель тому назад, — лучших доказательств тебе не найти.

Профессор ничего не ответил. Он стоял у окна и смотрел в сад. Трудно было понять, насколько подействовало на него замечание Франка.

Сначала казалось, госпожа Гельвиг начала понимать, что навлекла на себя большие неприятности. Ее осанка утратила непоколебимую уверенность, губы, на которых она старалась сохранить язвительную насмешку, искривились. Но разве она раскаивалась когда-нибудь в своих поступках? Госпожа Гельвиг быстро овладела собой.

— Я напомню вам, господин адвокат, ваши недавние слова, — сказала она холодно. — О покойной говорили, что она была безумна. Мне не трудно будет доказать это... Кто же посмеет заявить, что эта смешная опись не была создана в минуту умопомрачения?

— Я! — решительно воскликнула Фелисита. — Я стану отражать от усопшей эти нападки, пока у меня есть силы, госпожа Гельвиг. Никто не имел более здравого и светлого образа мыслей, чем она, хотя мои показания, конечно, не примут во внимание. Но ведь сохранились еще папки, в которых лежали автографы. Я спасла их! На папках есть опись, и напротив автографа с точностью указано, от кого и за какую цену он куплен...

— Я вырастила прекрасного врага! — сказала госпожа Гельвиг. — Но теперь я расправлюсь с тобой. Ты осмелилась так дерзко обманывать меня! Ты ела мой хлеб и в то же время потешалась надо мной. Прочь с моих глаз, обманщица!

Фелисита не двинулась с места. Она побледнела как мертвец.

— Я заслужила упрек тем, что обманывала вас, — сказала она с самообладанием, достойным удивления. — Я умышленно молчала и скорее дала бы замучить себя до смерти, чем сделала бы какое-нибудь признание, — это правда... Но это решение легко можно было поколебать, достаточно было одного доброго, сердечного слова, одного доброжелательного взгляда... Мне было очень неприятно скрывать мои поступки. Но это не было преступным обманом. Кто назвал бы обманщиками первых христиан, которые, несмотря на запреты, тайно собирались во время гонений? Я тоже хотела спасти свою душу! Если бы я не нашла убежища и защиты в мансарде, то я погрузилась бы в вечную тьму. Желание учиться таилось в моей детской душе. Если бы вы заставили меня голодать, то это было бы не так жестоко, как ваше неутомимое стремление убить мой дух... Я не смеялась над вами за вашей спиной, но я расстроила ваши намерения — я стала ученицей старой девы.

— Вон! — закричала, не владея собой, госпожа Гельвиг.

— Погоди, тетечка, — заявила советница. — Ты не должна упускать такой удобный момент. Господин адвокат, вы прекрасно исполнили свою обязанность как страстный любитель музыки, теперь я прошу вас допросить эту особу с таким же пристрастием о том, где находятся недостающее серебро и драгоценности. Если кто-нибудь спрятал их, так это, несомненно, она!

Адвокат подошел к молодой девушке, судорожно ухватившейся за косяк двери, и, предложив ей с поклоном руку, сказал приветливо и серьезно:

— Позвольте проводить вас в дом моей матери?

— Ее место здесь! — вдруг громко и решительно произнес молчавший до сих пор профессор. Он стоял, гордо выпрямившись, рядом с Фелиситой, крепко держа ее за руку.

Молодой Франк невольно отступил назад. Оба молча обменялись взглядами, в которых не осталось и следа прежней дружбы.

— Браво! Два рыцаря сразу! Это очаровательно! — воскликнула советница, язвительно расхохотавшись.

— Кажется, мне сегодня второй раз приходится напоминать о прошлом, — прервал затянувшееся молчание сильно раздраженный адвокат. — Ты должен припомнить, Иоганн, что по отношению ко мне ты отказался от своей власти...

— Я этого не отрицаю, — ответил профессор. — Если ты хочешь узнать о причинах моей непоследовательности, то я к твоим услугам, но только не здесь.

Он увлек молодую девушку в сад.

— Вернитесь теперь в город, Фелисита, — сказал он, и его прежде холодные, стальные глаза сердечно посмотрели на молодую девушку. — Это будет ваш последний бой, бедная Фея! Еще одну ночь вы должны провести в доме моей матери, а с завтрашнего дня для вас начнется новая жизнь!

Глава XXIII

Фелисита быстро покинула сад. Профессор ошибался: не только ночь, но и вечер не должен был застать ее в старом доме... Теперь наступил момент, когда она могла проникнуть в комнату тети Кордулы. По дороге она встретила старую кухарку, которая несла в сад ужин. Значит, в доме оставался один Генрих. Девушка вошла в людскую и взяла ключ от кладовой.

— Что ты собираешься делать, Феечка? — удивленно спросил Генрих.

— Хочу вернуть твою честь и мою свободу! Карауль хорошенько дом, Генрих!

— Но ты не сделаешь какую-нибудь глупость, Феечка? — крикнул он ей вслед, но девушка уже ничего не слышала.

Над головой Фелиситы, когда она шла по верхнему коридору, завывал и свистел ветер. Она высунулась в окно. Ветер перехватил дыхание, заставив ее на минуту отступить назад. Фелисита подождала, когда ветер ослабнет, и вылезла на крышу. Если бы в этот момент кто-нибудь увидел бледное, решительное лицо с крепко сжатыми губами, то понял бы, что молодая девушка вполне осознает ту страшную опасность, которой она подвергается.

Она побежала по крошащейся черепице, и у нее ни на минуту не потемнело в глазах. Но бушующий враг не давал ей отдохнуть: послышался резкий свист, и вихрь обрушился на дом с новой силой. Дверь на галерею распахнулась, горшки с цветами попадали на пол, и старые стропила задрожали под ногами Фелиситы. Но она уже успела достигнуть галереи и схватиться за перила. Вихрь рвал ее волосы, точно собирался развеять их по воздуху, но сама девушка стояла твердо. Наконец она перелезла через перила и оказалась па галерее...

Сзади нее бушевала и свирепствовала непогода, но Фелисита ничего не слышала. Опустив руки, стояла она в комнате, обвитой плющом: девушка видела ее в последний раз... Невозмутимые бюсты казались ей знакомыми и вместе с тем чужими. Раньше они оживляли эту комнату, а теперь просто служили ей украшением. Они одинаково равнодушно смотрели и на кокетливую советницу, и на залитое слезами лицо молодой девушки. Но все-таки комната выглядела такой же уютной, как и при жизни тети Кордулы. На рояле не было ни одной пылинки, цветы оставались такими же свежими, и за ними, видимо, ухаживали хорошо. Только у окна вместо рабочего столика стоял письменный стол профессора.

Краска стыда залила лицо Фелиситы. Она как вор стояла в его комнате. Кто знает, какие письма и бумаги лежали на его столе. Он беззаботно оставил их, у него ведь был в кармане ключ от комнат...

Молодая девушка бросилась к шкафу. Там, на боковой стенке, среди резных украшений, находился почти незаметный металлический штифтик. Фелисита сильно нажала на него, и дверца потайного отделения открылась. Именно здесь хранились недостающие драгоценности, в углу стояла коробка с браслетом, а рядом с ней — маленький серый ящик...

Фелисита вынула его дрожащими руками. Он оказался довольно тяжел. Что в нем было?

Она осторожно открыла крышку. В ящике лежала книга, переплетенная в кожу. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что книга была не напечатана, а исписана от руки.

«Иосиф фон Гиршпрунг, студент философии» — было написано на первом листе... Это был дневник студента, сына сапожника, из-за которого тетя Кордула поссорилась со своим отцом и довела его до смерти. Студент заполнял только одну сторону каждого листа, оставляя другую для заметок, и эти листы были исписаны изящным почерком старой девы. Фелисита прочла несколько строк. Это был, должно быть, удивительный человек, с пламенным сердцем, полным страстной любви. Потому-то и полюбила Кордула, дочь строгого купца... Она писала:

«Ты навеки закрыл глаза, Иосиф, так и не увидев, как я стояла на коленях у твоей постели, ломая руки, умоляя Бога сохранить тебя. В бреду ты непрерывно называл мое имя, то любовно и ласково, то негодующим топом, с выражением дикой мести, и когда я говорила с тобой, то ты не узнавал меня и отталкивал мою руку.

Ты умер в уверенности, что я нарушила клятву, и когда все кончилось и тебя унесли, то под твоей подушкой я нашла эту книгу. Она рассказала мне о твоей любви. Но ты сомневался во мне, Иосиф!.. Я напрасно ждала твоего взгляда — он убедил бы тебя, что я осталась верна. Что может быть ужаснее вечной разлуки с любимым человеком?! Все наказания за страшнейшие преступления ничто по сравнению с той мукой, которая терзает меня день и ночь.

Твоя душа витает теперь в бесконечном пространстве, я же еще скитаюсь по бедной маленькой земле и не знаю, можешь ли ты бросить взгляд в прошлое? Я ни с кем не могу говорить о моих страданиях, да и не хочу. Ведь нет человека, который разделил бы мою потерю. Никто не знал тебя так, как я! Но надо наконец рассказать, как все это случилось. В этой книге ты изложил свои мысли, и в них чувствуется ласковое дыхание бессмертной любви ко мне... Мне кажется, что ты сам наяву говоришь мне все, что здесь написано. Я хочу ответить тебе здесь, на тех же листках, где покоилась твоя рука, и мне хочется думать, что ты стоишь возле меня и следишь за моим пером.

Помнишь ли ты, как маленькая Кордула Гельвиг искала свою любимую белую курицу на чердаке? Там было темно, только через дощатую перегородку пробивался одинокий луч. Маленькая девочка заглянула в щель. Сосед Гиршпрунг только что убрал сжатый хлеб, и на желтых снопах сидел маленький Иосиф, смотря на слуховое окно. «Найди меня», — закричала я. Мальчик соскочил и оглянулся. «Найди меня», — прозвучало опять. Послышался треск — и доска, за которой спряталась маленькая Кордула, упала на чердак соседнего дома. Это был ты, Иосиф. И я знаю, в будущем ты так же переступил бы границы, установленные предрассудками...

Я горько заплакала от испуга, а ты вдруг повел меня вниз в закопченную комнату сапожника... С тех пор я ежедневно посещала тебя... Какие это были прекрасные зимние вечера! На дворе бушевала метель, а в громадной кафельной печке пылал яркий огонь. Твоя мать сидела за прялкой, а отец, примостившись на скамеечке, стучал молотком, зарабатывая насущный хлеб.

Я еще вижу перед собой его благородное грустное лицо, когда он рассказывал о минувших временах. Тогда еще Гиршпрунги были храбрым знаменитым родом, обладавшим богатством и силой. Сколько великих подвигов совершили они! Но меня пугали реки человеческой крови, пролитые ими, я больше любила слушать сказания о рыцаре, который так любил свою молодую жену. Он велел сделать два браслета и на каждом из них выгравировать половину стиха. Один браслет носил он, другой — его супруга. И когда, во время битвы, его смертельно ранили и какой-то солдат хотел отнять у него эту драгоценность, умирающий крепко держал свое сокровище, пока к нему на помощь не подоспел его слуга. Эти браслеты хранились в семье как реликвии до тех пор, пока не пришли шведы... Как ты ненавидел тогда этих шведов, Иосиф! Они были виновны в падении рода Гиршпрунгов. Это была очень печальная история, и я еще не хотела ее слушать, потому что твой отец всегда говорил: «Видишь ли, Иосиф, если бы не случилось это несчастье, ты мог бы сделаться великим человеком. Теперь же тебе ничего не остается, как стать сапожником». Ах, эта история имела еще и другой смысл!

Гиршпрунги оставались католиками даже тогда, когда вся страна обратилась в новую лютеранскую веру. С тех пор они жили в строгом уединении, но старый Адриан фон Гиршпрунг был дикий фанатик, готовый скорее покинуть свой родной дом в старом Тюрингене, чем жить среди еретиков. Он продал все свое имение, кроме дома на площади, за шестьдесят тысяч талеров золотом, и в один прекрасный день его сыновья уехали, чтобы обрести Отчизну в какой-нибудь католической стране... В это время через Тюринген проходил шведский король Густав Адольф с двадцатитысячным войском. Он остановился на отдых в городе N. — это было 22 октября 1632 года. Рыцарский дом на площади заняли шведские солдаты, что очень рассердило старого Адриана. Между ним и шведами завязался горячий спор, и один из солдат убил старика. Разъяренные шведы разгромили весь дом, и когда сыновья старого Адриана вернулись, то тщетно они искали свое наследство. Шведы унесли и вырученные от продажи имения шестьдесят тысяч талеров. Все ящики в доме были опустошены, их содержимое было уничтожено, все фамильные бумаги шведы развеяли по ветру... Так говорил твой отец, Иосиф. После этого дом перешел за небольшую цену к Гельвигам. Сыновья Адриана честно разделили вырученные деньги: Лютц, старший, уехал и о нем больше никто ничего не слышал; другие потомки повесили на гвоздь рыцарский меч, и внуки тех, кто сражался с сарацинами, взялись за шило и рубанок.

Но ты не сделал этого, Иосиф. Твой дух не последовал их примеру. Ты пошел своей собственной дорогой, хотя и знал, что лишения и нужда будут идти рядом с тобой. Ты видел впереди только светлую цель и печально кончил свои дни в комнате на чердаке. Дух угас, так как голодал!..

Кто мог думать, что ты так угаснешь? Помнишь ли ты, как награждал тебя твой отец, когда он был тобой доволен? Торжественно открывал он старый шкаф и доставал оттуда оперетку Баха. Твой прадед получил ее от самого композитора, и рукопись хранилась в семье как святыня... Когда ты умер, у тебя не нашли ни одного пфеннига, ни куска хлеба, но адресованная мне рукопись оперы Баха, ценность которой тебе была известна, лежала на столе.

На том самом месте, где я сейчас пишу, с другой стороны написано: «Моя милая златокудрая Кордула пришла в белом платье» — это было в день моей конфирмации, Иосиф. Моя строгая мать сказала мне, что в последний раз отпускает меня к вам, что я стала взрослой, и мои свидания с семьей сапожника должны прекратиться. Твоих родителей не было в комнате, и я тебе сообщила о запрете... Как ты побледнел! — «Ну, так иди же», — сказал ты, сердито топнув ногой, но голос твой оборвался, и в глазах заблестели слезы. Я не ушла. Наши дрожащие руки соединились — это было начало нашей любви.

Разве я могла когда-нибудь нарушить нашу клятву, после того как я годами противилась моим негодующим родителям? Они бранили меня, они грозились лишить меня наследства, но я оставалась непоколебимой. Как это оказалось легко тогда: ты стоял рядом со мной! Но когда умерли твои родители и ты уехал в Лейпциг, наступило ужасное время!.. В доме моего отца появился высокий стройный человек, и я почувствовала, что с ним пришло несчастье. Мой отец думал о Павле Гельвиге иначе. Он был близкий родственник, сын человека, занимавшего значительный пост. Визиты молодого родственника оказывали честь нашему дому. Как умел этот высокий человек низко и смиренно кланяться, говорить так ласково и вкрадчиво!

Ты знаешь, что он осмелился поведать мне о своей любви и что я с негодованием оттолкнула его. Он был настолько жалок и бесчестен, что призвал на помощь моего отца. Отец от всей души желал нашего союза, и для меня настали ужасные дни. Твоих писем я больше не получала, отец скрывал их; я нашла эти письма после его смерти вместе с моими, адресованными тебе. Со мной обращались как с заключенной, но никто не мог заставить меня оставаться в комнате, когда туда входил ненавистный мне человек. Тогда я убегала прочь, и духи твоих предков охраняли меня. Я находила много тайников, где и скрывалась от моего преследователя.

Не таинственный ли перст одного из твоих предков указал мне однажды на золотую монету у моих ног? Чинили птичник, и рабочие сломали часть стены. Я сидела на обломках и думала о том времени, когда были сложены эти стены, и вдруг я увидела в траве золотой. Он был не единственный: между обломками блестели другие золотые. Когда рабочие ушли, то обвалилась новая часть стены, и между развалинами показался угол деревянного ящика, наполненного золотом.

Иосиф, я не поняла указания твоих предков, я позвала своего отца, а вместе с ним пришел и ненавистный человек. Они без труда подняли ящик и открыли его ключом, бывшим в замке. Там лежали в полной сохранности оба браслета, шестьдесят тысяч талеров и пожелтевшие бумаги Гиршпрунгов. Старый Адриан спас здесь свое достояние от нашествия шведов... Я точно опьянела от счастья. «Отец, — весело сказала я. — Теперь Иосиф больше не бедняк!» Мой отец стоял, нагнувшись, и его руки перебирали золото. Что за взгляд кинул он тогда на меня! «Сын сапожника? — повторил он. — Причем он тут?» — «Это же его наследство, папа!» — Я подняла завещание старого Адриана и указала на имя «Гиршпрунг». О, как ужасно изменилось вдруг неподвижное лицо моего отца! «Ты с ума сошла! — закричал он. — Этот дом со всем его содержимым принадлежит мне». — «Вы совершенно правы, дорогой кузен, — подтвердил Павел Гельвиг своим мягким голосом. — Но прежде этот дом со всем его содержимым принадлежал моему деду». — «Хорошо, я и не отрицаю твоих прав», — ответил отец... Они понесли ящик в дом. В тот же день я узнала, что Павел Гельвиг потребовал двадцать тысяч талеров и один браслет и получил свою долю.

Знаешь ли ты, как я страдала в то время, когда ты считал меня неверной и легкомысленной? Я сражалась одна против моих мучителей — моя строгая честная мать умерла, мой единственный брат был далеко... Меня хотели заставить молчать, а я на это ни за что не соглашалась... Я сохранила завещание старого Адриана, но мои мучители этого не знали. Однажды, когда Павел Гельвиг спросил меня, чем я могу доказать находку, я показала им бумагу, и именно тогда наступила ужасная развязка! В тот день мой отец был в гостях, и, по-видимому, он выпил слишком много вина. Он кинулся ко мне и начал трясти с такой силой, что я закричала от боли. Он спрашивал меня со злостью: неужели мне не дорога его честь? Но, не успев еще докончить фразу, он вдруг резко оттолкнул меня, его лицо приобрело коричневый оттенок — и он упал, пораженный ударом... Когда мы подняли его, он еще дышал. Его взгляд был с ужасом устремлен на меня, и тогда сломилось мое упорство, Иосиф. Когда доктор на минутку покинул комнату, я сожгла бумагу. Я не могла смотреть на моего отца, но, отвернувшись от него, я все же пообещала, что буду молчать. Как дьявольски улыбался Павел Гельвиг во время этой клятвы!.. О Иосиф, я сделала это! Я скрыла украденное наследство в то время, когда нужда бросила тебя на смертное ложе».

Глава XXIV

Фелисита закрыла книгу, она не могла больше читать...

Тетя Кордула, тебя мучили и осуждали люди, которые пользовались украденными деньгами, ставя себя на высокий пьедестал добродетели и честности. Они оттолкнули тебя, и общество слепо подтвердило их приговор. Ты, оклеветанная и осужденная, верно хранила свою тайну. Ты никогда не проклинала тех слепцов, которые часто ели твой хлеб и в нужде принимали от тебя помощь.

Семья Гельвигов стояла выше сомнений. Если бы кто-нибудь осмелился указать на портрет в угловой комнате и сказать: «Это вор», — его побили бы камнями. И все-таки достойный предок Гельвигов обманул сына сапожника. Он умер, запятнав себя воровством, а его потомки гордились богатством старого дома, приобретенным «честным тяжелым трудом». Если бы об этом узнал Иоганн? Если бы он мог заглянуть в эту книгу — он, свято чтивший семейные традиции?..

Фелисита невольно подняла руку с книгой, и ее глаза заблестели... Что мешало ей поставить этот серый ящик на профессорский письменный стол? Он войдет и сядет, ничего не подозревая, за стол. Он заметит ящик, откроет его крышку, вынет книгу и начнет читать до тех пор, пока не угаснет блеск его стальных глаз. Тогда будет надломлено гордое сознание своей правоты и честности. Он в глубине души ощутит тяжесть позора... Этот гордый человек навсегда унизится перед самим собой.

Книга и ящик упали на пол, и горячие слезы полились из глаз Фелиситы. «Нет, лучше умереть, чем причинить ему горе!» Не эти ли уста однажды сказали: «Я бы не пожалела его, если бы с ним случилось какое-нибудь несчастье, и если бы я могла помочь его счастью, я не шевельнула бы для этого и пальцем?» Старая ли непримиримая ненависть заставляла ее плакать, наполняя ее сердце невыразимой болью при мысли, что он будет страдать? Похоже ли на отвращение то сладкое чувство, с которым она представляла себе Иоганна? Ненависть, отвращение и жажда мести бесследно исчезли из ее души. Она потеряла свою опору! Фелисита отшатнулась и закрыла лицо руками: таинственное чувство, затаившееся в ее душе, стало теперь ей так понятно.

Прочь, прочь отсюда! Теперь ее ничто не удерживало больше. Ей оставалось только еще разок пройти по крыше, перешагнуть через порог дома Гельвигов — и она была бы свободна.

Девушка спрятала книгу в карман и уже собралась идти, но вдруг остановилась, затаив дыхание. В зале хлопнула дверь и послышались чьи-то приближающиеся шаги. Фелисита бросилась на галерею, открыла стеклянную дверь, ее глаза беспокойно блуждали по крыше: она уже не могла пройти там незамеченной, ее единственным спасением было — спрятаться... Между стеной и цветочными горшками оставалось узкое пространство. Фелисита поднялась на крышу и схватилась за громоотвод... Кто бы теперь ни пришел на галерею, девушка стояла там как воровка... Она проникла в запертые комнаты. Ее уже обвинили в том, что она знает о серебре. Теперь ее вина была очевидна. Она оставляла этот дом не по доброй воле. Ее выгоняли, и, как тетя Кордула, она должна будет молча нести свой позор всю жизнь...

Безумным взором обвела она галерею. Ее последняя надежда рушилась: профессор не остановился у стеклянной двери, а шел все дальше. Слышал ли он шаги убегающей девушки? Иоганн стоял к ней спиной и мог бы уйти, не заметив ее. Но ветер заставил профессора обернуться, и он увидел девушку, судорожно державшуюся за громоотвод.

Минуту ей казалось, что кровь застыла у нее в жилах от его изумленного взгляда, но потом эта же кровь бросилась Фелисите в голову.

— А, тут стоит воровка! Зовите власти, зовите госпожу Гельвиг! Улика налицо, — закричала она с горьким смехом.

— Ради Бога, — воскликнул профессор, — крепче держитесь за громоотвод, иначе вы погибли!

— Я была бы счастлива, если бы это случилось, — резко прозвучало сверху.

Он не заметил узкой дороги, по которой вскарабкалась Фелисита, и, сбросив цветы, крепко обнял сопротивлявшуюся девушку и увлек ее вниз, на галерею.

Отважный дух девушки был побежден: она была ошеломлена, она даже не заметила, что ее мнимый противник поддержал ее. Фелисита закрыла глаза и не видела, как его задумчивый взгляд остановился на ее бледном лице.

— Фелисита! — прошептал он просящим голосом.

Она вздрогнула и очнулась. Негодование и горечь, годами жившие в ее душе, снова охватили Фелиситу. Девушка сердито вырвалась, и вокруг ее рта опять появились глубокие складки.

— Как вы могли дотронуться до парии? — сказала она резко. Но вдруг ее гордо выпрямившаяся фигура поникла, и девушка закрыла лицо руками. — Ну, допрашивайте меня, вы останетесь довольны моими показаниями.

— Прежде всего успокойтесь, — сказал он тем мягким, успокаивающим тоном, который против воли так тронул Фелиситу у постели больного ребенка. — Оставьте ваше дикое упрямство, которым вы стараетесь меня оскорбить... Посмотрите, где мы находимся. Здесь вы играли ребенком, не правда ли? Здесь отшельница, за которую вы сегодня так горячо заступились, подарила вам свою защиту и любовь... Вы упрямы, озлоблены, горды, и это часто делает вас несправедливой и суровой, но на низость вы неспособны. Не знаю почему, но я был уверен, что найду вас здесь, наверху. Робкое, смущенное лицо Генриха и его невольный взгляд, который он бросил на лестницу, когда я спросил о вас, убедили меня в моем предположении... Не говорите ни слова, — продолжал Иоганн, когда девушка подняла глаза, собираясь заговорить. — Я действительно хочу вас допросить, но совершенно о другом, и, думаю, имею на это право после того, как я прошел через бурю и непогоду, чтобы обнять свою сосну...

Фелисита видела, как задрожали его руки. Молодые люди стояли теперь как раз на том месте, где она только что пережила тяжелую борьбу с собой. Она опустила голову, чувствуя себя виноватой.

— Фелисита, что если бы вы упали? — заговорил он опять. — Должен ли я вам сказать, в какой ужас вы меня повергли вашим отчаянным упрямством?.. И разве не может минута смертельного страдания искупить несправедливость многих лет? — Он остановился, ожидая ответа, но побледневшие губы молодой девушки были крепко сжаты. — Вы так враждебно настроены, что не замечаете перемен. Фелисита, недавно вы говорили, что обожали вашу мать, что она называла вас — Фея. Я знаю, что все, кто вас любит, называют вас этим именем, и я тоже хочу сказать: «Фея, я хочу мира!»

— Я не сержусь больше, — сказала она глухо.

— В ваших устах эти слова значат очень много, но они меня не устраивают полностью. Что пользы в том, что мы помиримся, а потом снова расстанемся на всю жизнь? К чему мне знать, что вы больше не сердитесь, если я не могу убедиться в этом? Если помирились люди, которые были так чужды друг другу, как мы, то они должны остаться вместе. Поедем со мной, Фея!

— Я с отвращением думаю об институте, — быстро ответила она.

По его лицу скользнула улыбка.

— Идея об институте возникла по необходимости. Мне самому пришлось бы тогда плохо... Могло случиться, что я не видел бы вас день — два, а при нашей встрече вокруг стояла бы дюжина любопытных учениц и ловила бы каждое наше слово. Или же госпожа Берг, строгая начальница, сидела бы рядом, не позволяя, чтобы я держал в своих руках эту маленькую ручку... Нет, я хочу постоянно видеть это милое упрямое лицо, я должен знать, что там, куда я вернусь после напряженной работы, меня будет ждать моя Фея, но ведь все это может осуществиться лишь тогда, когда вы станете моей женой!

Фелисита вскрикнула и попробовала вырваться, но он крепко держал ее.

— Эта мысль пугает вас, Фелисита? — спросил он, глубоко взволнованный. — Я хочу надеяться, что этот испуг происходит только от неожиданности. Я говорю себе, что до той поры, когда вы станете моей женой, может пройти еще много времени. Но я постараюсь завоевать вас. Я буду ждать, как это ни тяжело, пока вы по собственному желанию не скажете мне: «Я согласна, Иоганн!..» Я знаю, какие чудеса творятся в человеческом сердце. Я бежал из маленького городка, чтобы преодолеть себя самого, и тогда случилось чудо. Я понял, что то, что я хотел оставить позади, станет блаженством всей моей жизни... Скажите мне хоть слово! Дайте мне надежду!

Молодая девушка понемногу высвободила свои руки. Ее брови нахмурились, словно от сильной боли, угасший взгляд был устремлен на пол, а холодные руки судорожно сжимались.

— Вы хотите получить надежду от меня? — спросила она слабым голосом. — Час назад вы сказали: «Это будет ваш последний бой», — а теперь снова заставляете меня бороться. Но что значит борьба с внешними врагами по сравнению со внутренней борьбой? — Она в отчаянии заломила руки. — Я не знаю, за что Бог вложил мне в сердце эту несчастную любовь.

— Фея!

Профессор протянул руки, чтобы привлечь к себе девушку, но она отстранилась, хотя ее лицо просветлело.

— Да, я люблю вас, вы должны это знать, — повторила она, и в ее голосе послышались и радость, и слезы. — Я могла бы даже теперь сказать: «Я согласна, Иоганн» — но эти слова никогда не будут произнесены.

Он отступил назад, и смертельная бледность покрыла его лицо. Он слишком хорошо знал характер Фелиситы: она никогда не отказывалась от своих слов.

— Вы бежали из N, но почему? — продолжала она тверже. — Я вам скажу почему: ваша любовь ко мне — это преступление против вашей семьи. Она шла вразрез с вашими принципами, и ее следовало вырвать из сердца как сорную траву. То, что вы возвратились с теми же чувствами, произошло не по вашей вине. Вы покорились той же силе, которая заставляет и меня, против воли, любить вас. После тяжелой борьбы гордые аристократы уступили свое место в вашем сердце презираемой дочери комедиантов, но ничто в мире не заставит меня думать, что я сохраню это место на всю жизнь. Несколько недель тому назад вы высказали свое убеждение, что различие положений в браке никогда не сгладится. Вы слишком сроднились с этим принципом для того, чтобы за несколько недель могли его изменить. Вы теперь отрекаетесь от него, но воспоминание все равно останется в моей душе.

Она замолчала в изнеможении. Профессор стоял, закрыв глаза рукой, его губы подергивала судорога. Когда Фелисита умолкла, он опустил руку и тихо сказал:

— Прошлое против меня, но вы все-таки ошибаетесь, Фелисита. О Боже, как мне доказать вам это!

— Внешние обстоятельства нисколько не изменились, — продолжала девушка неумолимо. — На вашу семью не легло никакое пятно, мое положение осталось таким же презираемым, как и прежде. Я перестала бы уважать себя, если бы воспользовалась минутой, когда вы послушались голоса вашей любви, с трудом борясь со своими взглядами. Я спрашиваю вас по совести: не правда ли, вы высоко чтите прошлое вашей семьи? Спрашивали вы себя: одобрили бы ваши предки этот неравный брак?

— Фелисита, вы говорите, что любите меня, и все-таки способны так изощренно мучить? — воскликнул он раздраженно.

Ее взгляд смягчился.

— Я тоже невыразимо страдала, когда вы мечтали о нашей совместной жизни, — сказала она взволнованно. — Между нами вечно будет стоять ваше возможное раскаяние. При каждом вашем мрачном взгляде, при каждой складке на лбу я буду думать: «Настал час, когда он начал сожалеть о прошлом!» Я сделала бы вас несчастным своим недоверием, которое не смогла бы победить.

— Это ужасное возмездие, — глухо сказал Иоганн. — Впрочем, я смело принимаю это несчастье... Я безропотно стану переносить ваше недоверие, как оно ни тяжело. Должно же наступить время, когда все выяснится... Фелисита, я начну жить с вами такой жизнью, что вам не придут в голову никакие мрачные мысли. Конечно, может случиться, что я приду домой с суровым взглядом, который неизбежен при моем призвании, но дома меня будет ожидать моя Фея. Неужели вы убьете свою любовь и сделаете несчастным человека, которому вы можете подарить самое высшее блаженство на земле?

Фелисита отошла к двери, почувствовала, что благодаря его красноречию силы изменяют ей, но все-таки ради него самого она должна была оставаться твердой.

— Если бы вы могли жить со мной в уединении, тогда я охотно последовала бы за вами, — ответила она, торопливо ухватившись за ручку двери, как будто это была ее последняя опора. — Не думайте, что я боюсь света, но, ведя такую жизнь, я опасаясь найти врага в вас самих. Происхождение имеет в свете большое значение, и я знаю, что вы разделяете это убеждение. У вас есть фамильная гордость, и если сейчас вы не придаете ей никакого значения, то при постоянных встречах со знакомыми вашего круга, рано или поздно, у вас появится сожаление о том, что вы слишком многим пожертвовали ради меня!

— Другими словами, это означает, что если я хочу обладать вами, то должен бросить мою работу и жить в пустыне, или должен найти какое-нибудь пятно в прошлом моей семьи! — раздраженно воскликнул профессор.

При последних словах молодая девушка внезапно покраснела. Рука невольно ощупала углы серого ящика, точно девушка хотела убедиться, что он хорошо спрятан. Профессор в необыкновенном волнении ходил по комнате.

— Упрямство и упорство вашего характера доставили мне уже много хлопот, — продолжал он тем же тоном, — но теперь, когда вы с такой настойчивостью попираете ногами мою любовь и осуждаете себя на бесполезную жертву, я чувствую какую-то ненависть и дикую злобу. Я вижу, что не подвинулся вперед ни на шаг, но все-таки не думаю отказываться от вас... Ваше уверение, что вы меня любите, равно для меня ненарушимой клятве. Вы мне никогда не измените, Фелисита?

— Нет! — вырвалось у нее против воли. Профессор положил руку на голову Фелиситы и заглянул ей в лицо с выражением бесконечного горя. Он тихо покачал головой, когда под его молящим взглядом она опустила глаза, но ее губы остались плотно сжаты.

— Ну, идите, — сказал он чуть слышно. — Я соглашаюсь на временную разлуку, но с условием, что должен часто видеть вас, где бы вы ни были.

Она сердилась на себя за допущенную слабость, за то, что подала ему руку в знак согласия, но отнять у него это единственное утешение у нее не хватило сил...

Глава XXV

Выйдя от профессора, Фелисита с горечью подняла руки к небу. Она выстрадала за последние часы больше, чем за всю свою жизнь.

Бессознательно вынула она из кармана маленький ящик. Хранившаяся в нем тайна разрушила бы преграду, воздвигнутую между ней и любимым человеком... Нет, тетя Кордула, твоя воля должна быть исполнена! А он? Время излечит его раны. Горе освящает душу... Эта роковая книга тотчас же должна превратиться в пепел. Фелисита оглянулась еще раз на дверь, за которой слышались шаги профессора, проскользнула вниз по лестнице и бесшумно открыла дверь в коридор. Вдруг кто-то схватил ее руку, в которой она все еще держала ящичек, и перед ней появилось злое лицо советницы. Эта пленительная женщина потеряла за одну минуту все свое обаяние. Злоба до неузнаваемости исказила ее лицо.

— Это, право, удивительно, прекрасная Каролина, что я встречаю вас как раз в тот момент, когда вы хотите спрятать этот хорошенький ящик с драгоценностями! Будьте любезны еще немного подержать его в руках... Мне нужен свидетель, который мог бы подтвердить пред судом, что я застала воровку на месте преступления… Иоганн! Иоганн!

— Ради Бога, отпустите меня, — умоляла Фелисита, вырываясь.

— Ни за что на свете! Он должен видеть, кого поставил сегодня рядом с собой... Вы думали, что достигли цели, но я не допущу вашего торжества.

Она снова крикнула, но профессор уже спускался с лестницы. В то же время Генрих показался на другом конце коридора.

— Ах, ты был наверху, Иоганн? — удивилась советница. — Тем поразительнее искусство этой дочери фокусника, так ловко утащившей у тебя из-под носа драгоценности покойной тети.

— В своем ли ты уме, Адель? — сказал он, быстро сходя с последней ступеньки.

— Абсолютно, — иронически ответила молодая вдова. — Не считай это насилием, дорогой кузен, но я по необходимости должна взять на себя роль сыщика. Господин адвокат не захотел искать вора, укравшего серебро. Ты видишь, эта рука сжимает ящик, который она взяла наверху. Посмотрим, что тащила сорока в свое гнездо.

Она вырвала ящик из рук Фелиситы. Молодая девушка закричала и бросилась за советницей. Та уже пробежала несколько шагов по коридору и подняла крышку ящика.

— Книга? — пробормотала изумленно Адель, бросая на пол ящик и крышку.

Она взяла книгу и сердито потрясла ее, но оттуда не выпало никаких денежных документов. Между тем Фелисита оправилась от своего испуга, подошла к советнице и строго потребовала обратно свою книгу.

— Вы серьезно думаете, что я вам ее отдам? — сказала молодая вдова, поворачиваясь спиной к Фелисите. — Вы выглядите слишком испуганной для того, чтобы я могла оставить свои подозрения, — продолжала она, презрительно поворачивая голову к молодой девушке. — Эта книга должна иметь какое-то отношение к вашим тайным поступкам... Мы сначала проверим это, моя милая!

Она открыла книгу: на пожелтевших листках не было банковых билетов; на них виднелись только красиво написанные буквы. Бегло просмотрев несколько страниц, советница в ужасе отшатнулась. Розовое личико Адели побледнело, и, казалось, она нуждалась в поддержке, чтобы не упасть, но через несколько секунд к ней вернулось самообладание. Советница закрыла книгу, и на ее лице появилось прекрасно ей удавшееся выражение разочарования.

— Это действительно старая негодная книга, — сказала она профессору, как бы в рассеянности пряча книгу в карман. — Я нахожу, что с вашей стороны, Каролина, было в высшей степени нелепо поднимать шум из-за такой безделицы.

— Разве она подняла этот шум? — спросил профессор, дрожа от возмущения. — Я думал, что ты звала меня на помощь, намереваясь изобличить эту девушку в краже. Не будешь ли так любезна теперь объяснить, на чем было основано твое недостойное обвинение?

— Ты видишь, что в настоящий момент я не в состоянии.

— В настоящий момент? — перебил он ее гневно. — Ты сейчас же возьмешь назад свои слова и дашь оскорбленной полное удовлетворение при мне и Генрихе.

— С радостью, дорогой Иоганн. Это мой христианский долг: признаться в своей ошибке и исправить ее... Моя милая Каролина, простите, я была к вам несправедлива.

— А теперь отдай книгу, — приказал профессор.

— Книгу? — невинно спросила Адель. — Но, дорогой Иоганн, она ведь не принадлежит Каролине!

— Кто же сказал тебе это?

— Я прочитала на ней имя тети Кордулы... Если кто и может этим распоряжаться, так только ты как наследник всей ее мебели и книг. Но эта книга не имеет никакой ценности — какие-то переписанные стихотворения... Что ты будешь делать с этими сентиментальными пустяками? Я же очень люблю старые книги... Пожалуйста, подари ее мне!

— Может быть, но после того, как я просмотрю ее сам, — холодно сказал он и протянул руку за книгой.

— Но если бы ты ее не стал смотреть, то она приобрела бы для меня еще большую ценность, — попросила советница вкрадчивым голосом. — Я не думаю, чтобы ты имел какой-нибудь материальный расчет.

— Мне совершенно безразлично, какого ты мнения о моих поступках, — резко сказал профессор. — Но я, во всяком случае, требую, чтобы ты вернула книгу... Все это очень подозрительно: старые стихотворения не могут заставить побледнеть сдержанную светскую даму.

С этими словами он загородил советнице дорогу, так как ее взгляд в глубину коридора и быстрое движение показали, что она хочет обратиться в бегство. Профессор крепко схватил ее руку.

Фелисита пришла в отчаяние от мысли, что он добьется своего. Для нее ужасно было осознавать, что книга может остаться у советницы, но она должна была признаться самой себе, что в руках этой лицемерной женщины книга столь же безопасна, как и у нее самой, и что сегодня же вечером киига исчезнет навсегда. Поэтому Фелисита встала на сторону советницы.

— Прошу вас, профессор, оставьте книгу у госпожи советницы, — попросила она серьезно и настолько спокойно, насколько это было возможно в настоящий момент. — Читая ее, она полностью убедится, что в маленьком ящике... нет драгоценностей.

Недоверчивый взгляд стальных глаз поразил ее. Она покраснела и опустила глаза.

— Итак, вы даже снисходите до просьбы? — резко и саркастически спросил он. — Значит, дело идет не о сентиментальных пустяках... Я спрашиваю вас по совести: что находится в этой книге?

Это была ужасная минута. Фелисита мучительно боролась с собой. Она уже открыла рот, по не смогла произнести ни слова.

— Не трудитесь, — сказал профессор с иронической улыбкой молодой девушке. — Вы можете быть безжалостны, но лгать вы не умеете... Будь так любезна, Адель, отдай мне наконец мою собственность, как ты сама ее назвала.

— Делай что хочешь, но ты ее никогда не получишь! — воскликнула с отчаянной решимостью советница. Адель сделала последнее усилие, чтобы освободиться; это ей удалось, и она помчалась по коридору, но на ее пути встал Генрих, широко расставив руки. Она отскочила назад.

— Дерзкий человек, уйдите с дороги! — закричала Адель, топнув ногой.

— Хорошо, госпожа советница, — ответил слуга спокойно и вежливо, не меняя, однако, своей позы. — Отдайте книгу, и я с удовольствием уступлю вам дорогу.

— Генрих! — закричала Фелисита, подбегая.

— Это тебе не поможет, Феечка, — улыбнулся старик. — Я не так глуп, как ты думаешь.

— Пропусти даму, Генрих, — серьезно приказал профессор. — Но ты должна знать, Адель, что я все же получу мою собственность. Я могу думать, что эта книга содержит важные сведения о наследстве. Возможно, что в ней есть упоминание о спрятанных деньгах...

— Нет, нет! — уверяла Фелисита, перебивая его.

— Я думаю, как хочу! — сказал он строго. — Вы так же, как и Генрих, будете свидетельствовать перед судом, что эта дама утаила, может быть, весьма значительное наследство моей семьи.

Советница бросила дикий взгляд на своего мучителя, и на нее напало неистовое бешенство. Она выхватила книгу из кармана и с громким язвительным смехом бросила ее к ногам профессора.

— Возьми же, упрямый безумец! — крикнула она. — Поздравляю тебя с интересной находкой... Носи с достоинством тот позор, о котором здесь рассказано.

Адель побежала по коридору, затем спустилась по лестнице и с шумом захлопнула дверь.

Профессор насмешливо посмотрел ей вслед, потом взглянул па переплет книги, в то время как полный страха взгляд Фелиситы следил за его пальцами. Он внезапно встретился с умоляющими глазами молодой девушки. Какую власть имели они над суровым человеком! Как будто нежная рука тотчас же разгладила морщины на его лбу, и па губах заиграла улыбка.

— Теперь я буду судить вас, — сказал он. — Вы коварно обхитрили меня. В то время, как вы были со мной наверху вполне откровенны — я мог бы поклясться в вашей искренности, — в кармане у вас скрывалась семейная тайна Гельвигов. Что я должен думать о вас, Фея? Вы можете загладить этот отвратительный поступок только тем, что откровенно ответите на все мои вопросы!

— Я скажу все, что могу, но потом я убедительно стану просить вас отдать мне книгу!

— Неужели моя гордая, упрямая, непреклонная Фея может так мило просить? Вы, значит, проникли сегодня в мансарду только для того, чтобы взять эту книгу?

— Да!

— Какой же дорогой? Я нашел все двери запертыми.

— Я прошла по крыше, — ответила Фелисита нерешительно.

— То есть через чердак?

Девушка покраснела: хотя он и не подозревал, что она могла совершить низкий поступок, но все-таки она поступила нехорошо, проникнув в его комнаты.

— Нет, — сказала она подавленно, — через чердак дороги нет. Я вылезла из окна и прошла по крыше.

— При этой ужасной буре! — воскликнул он, побледнев. — Фелисита, вы просто невозможны...

— Мне не оставалось иного выбора, — ответила, горько усмехнувшись, молодая девушка.

— Но почему вы так хотели взять эту книгу?

— Я считала своим священным долгом исполнить завещание тети Кордулы. Она сказала мне, что маленький серый ящик — его содержание я не знала — должен умереть раньше нее. Смерть застала ее врасплох, и я была твердо убеждена, что ящик не успели уничтожить. Кроме того, он стоял в потайном отделении, в котором лежало серебро, и я не могла указать на него из страха, что книга попадет в посторонние руки.

— И все-таки этот героический поступок оказался напрасным: книга все-таки попала в «посторонние» руки.

— О нет, вы отдадите ее мне, — сказала девушка.

— Фелисита, — произнес он строго и повелительно, — ответьте мне теперь правдиво на два вопроса: знаете ли вы содержание этой книги?

— Знаю отчасти, с сегодняшнего дня.

— Компрометирует ли оно вашего старого друга?

Она нерешительно замолчала. Может быть, при утвердительном ответе он отдаст ей книгу, но тогда она опозорила бы память тети Кордулы и подтвердила бы слухи о ее виновности.

— Недостойно выдумывать отговорки, как бы благородны ни были ваши намерения, — прервал профессор ее минутное молчание. — Скажите просто: да или нет?

— Нет.

— Я знал это, — пробормотал он. — Будьте же благоразумны и покоритесь неизбежному. Я прочитаю эту книгу.

Девушка смертельно побледнела, но просить снова не решилась.

— Читайте, если ваша честь может примириться с подобным поступком, —сказала она. —Вы налагаете руку на тайну, которую не должны узнать. В тот момент, когда вы откроете книгу, вы уничтожите весь смысл ужасной жертвы, стоившей целой жизни!

— Вы храбро сражаетесь, Фелисита, — ответил профессор спокойно. — Если бы не последние слова той женщины, — он указал в направлении, в котором исчезла советница, — которые она бросила мне в бешенстве, то я бы отдал вам вашу книгу, не заглядывая в нее. Но теперь я хочу, я должен знать о позоре, пятнающем мое имя. И если бедная отшельница была в силах сберечь эту тайну от чужих глаз, то я найду силы перенести ее. Я вдвойне обязан узнать об этом. Линия Гельвигов на Рейне, по-видимому, также знает эту тайну... Хотя вы упрямо молчите и отводите взгляд, я все же ясно вижу по вашему лицу, что мое предположение справедливо. Кузина, без сомнения, знала об этом позоре и ужаснулась, прочитав о нем в книге... Утешьтесь, Фея, — продолжал он мягко. — Я не могу поступить иначе. Я не изменил бы этого решения даже и в том случае, если бы вы согласились взамен стать моей женой!

— Я не могу успокоиться, так как своей неосторожностью доставляю вам несчастье, — сказала печально Фелисита.

— Вы успокоитесь, — ответил серьезно профессор, — когда поймете, что ваша любовь поможет перенести всякое горе, которое жизнь пошлет мне...

Он пожал ее маленькую холодную руку и направился в свою комнату.

Глава XXVI

Через час профессор вошел в комнату своей матери. Он был бледнее обыкновенного, но в его осанке больше чем когда-либо чувствовалась решительность. Госпожа Гельвиг вязала. Профессор положил на маленький стол, за которым она сидела, открытую книгу.

— Я должен серьезно поговорить с тобой, мама, — сказал он, — но сначала попрошу тебя заглянуть сюда.

Она удивленно положила свой чулок, надела очки и взяла книгу.

— Это каракули старой Кордулы, — проворчала она, но все-таки начала читать.

Профессор молча ходил по комнате.

— Я не понимаю, почему меня должна интересовать эта любовь к сыну сапожника? — воскликнула недовольно старая женщина после того, как прочитала первые две страницы. — С чего это пришло тебе в голову принести мне эту старую книжку, от которой так пахнет гнилью?

— Прошу тебя, читай дальше, мама! — сказал нетерпеливо профессор. — Ты скоро забудешь о запахах...

С видимым неудовольствием она перевернула еще несколько страниц. Понемногу ее каменное лицо напряглось, но потом она опустила книгу с безграничным удивлением, к которому примешивалась язвительная насмешка.

— Удивительные вещи! Кто мог бы подумать? Честная, знатная семья Гельвигов! — В ее голосе слышались ненависть, торжество и удовлетворенная злоба. — Итак, золотые мешки, на которых стояла моя гордая свекровь, были отчасти краденые. Они устраивали празднества, на которых рекой лилось шампанское, а я должна была прислуживать гостям. Никто не обращал внимания на бедную молодую родственницу, возвышавшуюся над ними своим благочестием и добродетелью. Я часто в душе молилась Богу, чтобы Он наказал этих нечестивцев. Они уже наказаны, так как расточали украденные ими деньги. Их души вдвойне погибли!

Профессор остановился посреди комнаты. Он совершенно не предвидел такого оборота дела.

— Я не понимаю, как можно упрекать бабушку за то, что она по неведению тратила чужие деньги, мама, — сказал он раздраженно. — Тогда и наши души должны погибнуть, потому что мы до сегодняшнего дня пользовались процентами с украденного капитала? Однако при такой точке зрения ты согласишься, что мы должны как можно скорее отдать эти деньги...

Госпожа Гельвиг поднялась со своего кресла.

— Отдать? — повторила она, как бы желая удостовериться в его словах. — Но кому же?

— Ну конечно, наследникам рода Гиршпрунгов.

— Как, мы должны отдать целое состояние первым встречным бродягам и тунеядцам, которые предъявят свои права? Сорок тысяч талеров остались Гельвигам после того, как...

— Да, после того, как Павел Гельвиг, честный, истинный и праведный борец во славу Господню, присвоил себе двадцать тысяч талеров! — перебил профессор, дрожа от негодования. — Ты сказала, что душа моей бабушки должна быть сейчас в аду потому, что она, но неведению, пользовалась украденными деньгами. Чего же заслуживает тот, кто сознательно крадет чужое имущество?

— Да, он поддался искушению, — сказала госпожа Гельвиг, не теряя самообладания. — Он был тогда еще довольно молод. Дьявол выбирает лучших и благороднейших, чтобы совратить их, но Павел раскаялся в своем грехе. А в Писании говорится, что все ангелы Господни возрадуются спасению одного грешника. Он неустанно борется за святую веру, в его руках деньги освящены, так как он употребляет их на богоугодные дела.

— Я вижу, что и мы, протестанты, имеем свой иезуитский орден! — горько засмеялся профессор.

— Не то же произошло и с деньгами, попавшими к нам? — продолжала старуха. — Посмотри вокруг: разве не видна во всем рука Божия? Если бы на этих деньгах лежало проклятие, они не могли бы приносить таких прекрасных плодов... Мы, ты и я, своим старательным служением Господу превратили в благословение то, что было когда-то преступлением.

— Прошу оставить меня в покое, — перебил ее глубоко возмущенный профессор.

В его сторону скользнул ядовитый взгляд матери, но, тем не менее, госпожа Гельвиг продолжала, возвысив голос:

— Мы не имеем права выбрасывать на ветер средства, с помощью которых служим святому делу. Это главная причина, из-за которой я всеми силами буду сопротивляться этой старой истории, а затем ты опозорил бы имя своего предка.

— Он сам опозорил себя и всех нас, — сказал сурово профессор. — Но мы можем еще спасти нашу честь, если не станем укрывателями.

Госпожа Гельвиг оставила свое место и встала с сознанием своего достоинства перед сыном. — Хорошо, предположим, что я уступила бы тебе, — сказала она холодно. — Мы отдали бы сорок тысяч талеров, потеря которых, кстати, сильно ограничила бы наши средства. Но что если бы наследники потребовали и накопившиеся проценты? Что бы мы стали делать?

— Я не думаю, что они имеют на это право, но, если это случится, мы должны помнить, что грехи родителей скажутся на детях.

— Я не урожденная Гельвиг, не забудь этого, сын мой, — резко перебила она его. — Я принесла в семью Гельвигов незапятнанное, знатное имя, на меня этот позор не падает. Поэтому я не намерена приносить какие-либо жертвы. Не думаешь ли ты, что я должна на старости лет терпеть нужду из-за чужого греха?

— Терпеть нужду, когда ты имеешь сына, который в состоянии заботиться о тебе? Мама, неужели ты думаешь, что я не могу сделать беззаботной твою старость?

— Благодарю, — сказала она холодно. — Я предпочитаю жить на свою ренту и быть самостоятельной. Я ненавижу зависимость. Со смерти твоего отца я знала только волю Господа и мою собственную, это так и должно остаться... Я заявляю тебе, что считаю всю эту историю вымыслом больной старухи из мансарды. Ничто в мире не заставит меня поверить, что это случилось в действительности.

В этот момент дверь бесшумно отворилась и в комнату вошла советница. Она плакала. Это было видно по красным глазам и ярким пятнам на щеках. Адель увидела на столе роковую книгу и вздрогнула... Медленно подошла она к профессору и подала ему руку. Он не дал ей свою.

— Прости меня, Иоганн, — попросила она. — Я была так взбешена, что не могу себе этого простить. И как я могла так рассердиться? Но во всем виновата эта несчастная история. Подумай, Иоганн, мой дорогой папа скомпрометирован навеки этой отвратительной книгой. Я должна была избавить тебя от этого удручающего открытия! Я думаю, что Каролина нарочно извлекла этого ужасного свидетеля для того, чтобы перед своим уходом чувствительнее досадить нам.

— Остерегайся клеветы, Адель! — воскликнул профессор так сердито, что она испуганно замолчала. — Я тебя прощу, — прибавил он после короткой паузы, с трудом овладевая собой, — но с одним условием... Ты расскажешь, без утайки, каким образом ты узнала эту тайну.

Адель немного помолчала, потом сказала печально.

— Во время последней болезни папы, когда мы уже ожидали смертельного исхода, он приказал мне принести из его письменного стола различные бумаги. Я должна была уничтожить их на его глазах. Это были документы Гиршпрунгов. Сделала ли его близость смерти разговорчивее, или он просто хотел поговорить об этом случае, но отец посвятил меня в эту тайну.

— И подарил тебе браслет? — прибавил злобно профессор.

Она молча кивнула головой и умоляюще посмотрела на него.

— После этого объяснения ты все еще считаешь этот случай вымыслом больной старухи? — обратился профессор к матери.

— Я знаю только, что эта особа, — госпожа Гельвиг указала, дрожа от гнева, на молодую женщину, — своей вздорной болтовней и легкомыслием превосходит всех, кого мне до сих пор приходилось встречать. Дьявол тщеславия не дает ей покоя: она надевает редкий браслет для того, чтобы им все любовались и заметили бы, между прочим, красивую белую руку.

— Я не хочу подробно разбираться, Адель, как ты, при твоем характере, чистоту и невинность которого ты подчеркиваешь на каждом шагу, могла носить краденое украшение, — сказал профессор как будто спокойно, но в его голосе послышался глухой рокот приближающейся грозы. — Я предоставляю тебе самой решать, кто больше достоин наказания: бедная ли мать, которая крадет хлеб для своих голодающих детей, или богатая, знатная женщина, которая живет в довольстве и укрывает ворованное? Но то, что ты собиралась надеть это похищенное украшение на чистую руку девушки, которая спасла твоего ребенка; что ты осмелилась иметь притязания на все добродетели и приписывать молодой девушке испорченность только в силу ее темного происхождения, зная в то же время о поступке твоего отца, — это возмутительная низость, которой нет оправдания.

Советница пошатнулась и схватилась за стол, чтобы не упасть.

— Ты отчасти прав, Иоганн, — сказала госпожа Гельвиг, — но твои последние слова слишком резки. Это совсем не одно и то же: берут ли имущество, не имеющее хозяина, или крадут заведомо чужой хлеб... Меня удивляет, как ты можешь сравнивать знатных и простых! Непростительно равнять женщину из хорошей семьи с такой девушкой, как Каролина...

— Мама, я уже сказал тебе сегодня в саду, что не потерплю оскорблений! — сердито воскликнул профессор.

— Однако смею просить тебя быть сдержаннее и проявлять побольше уважения, сын мой, — приказала она уничтожающе. — Ты прекрасно играешь роль рыцаря этой принцессы, и мне, по-видимому, не остается ничего больше, как положить к ее ногам и мое почтение.

— Тебе действительно придется сделать это, мама, — ответил он спокойно. — Ты должна будешь оказывать ей почтение, так как она скоро станет моей женой.

Старый дом не обрушился после этих слов, как предполагала в первую минуту госпожа Гельвиг. Ее сын говорил решительно, как человек, которого не могут поколебать ни слезы, ни мольбы, ни ярость. Госпожа Гельвиг безмолвно отшатнулась, советница же очнулась от своего обморока и истерически расхохоталась.

— Вот твоя прославленная мудрость, тетя! — воскликнула она резко. — Теперь я торжествую... Кто просил тебя выдать замуж эту девушку до приезда Иоганна? При первом же взгляде на эту особу у меня появилось предчувствие, что она всем нам принесет несчастье... Я сейчас же еду в Бонн, чтобы известить всех профессорских жен, какова будет новая дама, которая скоро войдет в их круг.

Она бросилась вон из комнаты. За это время госпожа Гельвиг уже успела прийти в себя.

— Я, видимо, неправильно поняла тебя, Иоганн, — сказала она с внешним спокойствием.

— Если ты так думаешь, то я повторю свое объяснение, — сказал он холодно и неумолимо. — Я женюсь на Фелисите Орловской.

— Ты поддерживаешь эту безумную идею?

— Вместо ответа я спрошу тебя: дала бы ты и теперь свое благословение на мой брак с Аделью?

— Без сомнения: это приличная партия, и я не желаю лучшей невестки.

Профессор густо покраснел. Он закусил губу, чтобы сдержать готовый вырваться у него поток гневных речей.

— После этого ты должна быть лишена права вмешиваться в мои дела, — сказал он, с трудом сдерживаясь. — То обстоятельство, что эта бессовестная особа, эта лицемерка отравит всю мою жизнь, не принимается тобой во внимание. Ты будешь жить далеко от меня и спокойно говорить: «Он женился на приличной девушке» — но я, во всяком случае, хочу быть счастливым...

— Не забывай, что благословение отца создает дома детей, а проклятие матери разрушает их до основания! — с хриплым смехом ответила она.

— Не хочешь ли ты уверить меня, что твое благословение смоет нравственные недостатки Адели? Твое проклятие потеряет силу, падая на невинную голову... Ты не произнесешь его, мама! Бог не примет его... Ведь он падет на тебя и сделает одинокой твою старость.

— Мной руководит только забота о чести. Ты должен уважать мою волю, и ты откажешься от своих слов.

— Нет, ты должна примириться с этим, мама! — воскликнул профессор и покинул комнату в то время, как мать осталась стоять как статуя с воздетыми к небу руками. Произнесли ли проклятие эти искаженные губы? Ни одного звука не донеслось до прихожей, но если бы оно и было произнесено, то оно оказалось бесплодно, потому что Бог любви не дает подобное оружие в руки злых и мстительных людей!

Наверху хлопали дверями, передвигали ящики и бегали взад и вперед. Советница укладывала свои вещи.

— Вот и конец незабудке, — довольно бормотал Генрих, вынося огромный сундук.

В противоположность этой суете каким спокойным казалось бледное лицо молодой девушки, стоявшей у окна кухни! Перед ней стоял ящик с ее детским гардеробом. Госпожа Гельвиг отдала приказание выдать ей «тряпье», чтобы девушка не имела повода оставаться на ночь в этом доме. Фелисита держала в руках маленькую печатку с гербом Гиршпрунгов, когда в окне показалось бледное лицо профессора.

— Идем, Фелисита, вы не должны ни минуты оставаться здесь! — сказал он взволнованно. — Оставьте пока ваши вещи. Генрих принесет их вам завтра.

Она накинула платок и встретилась с профессором в прихожей. Он взял ее под руку и повел по улице. У дома советницы Франк он позвонил.

— Я привел Фелиситу под вашу защиту, — сказал он старой даме, когда она приветливо приняла их в своей комнате. — Я вам доверяю, — продолжал он многозначительно. — Берегите Фелиситу как дочь, пока я не потребую ее от вас обратно.

Глава XXVII

Молодая девушка прошла лишь несколько улиц и переступила через два порога, но как все вокруг изменилось: старый дом остался позади, а с ним и вся тяжесть прошлого. Вокруг нее было светло. Ей было приятно и вместе с тем грустно слышать, как ее называли теми же ласковыми именами, которые давала ей тетя Кордула: она тотчас же стала любимицей стариков Франк.

Такова была внешняя перемена, которая произошла с ней. Перед внутренней же она сама стояла в сладком смущении... В тот вечер Фелисита беспрекословно последовала за профессором, оставив все свои вещи. В прихожей она молча дала ему свою руку и пошла за ним, не желая даже знать, куда он ведет ее. Она пошла бы за ним на край света, без слов протеста или сомнения. Искренние уверения профессора в любви, его мольбы разрывали ей сердце, но они были далеки от того, чтобы поколебать ее решение. Но, отказываясь вернуть ей книгу, он сказал: «Я не могу поступить иначе. Я не имею своего решения даже и в том случае, если бы вы согласились взамен стать моей женой». Несмотря на то, что она была тогда так взволнованна, ее сердце возликовало. После этого твердого решения она стала доверять ему. Профессор каждый день приходил в дом Франков. Он был сумрачнее, чем когда-либо. Пребывание в родительском доме стало невыносимо. Необычайное внутреннее волнение потрясло, наконец, госпожу Гельвиг. Она заболела и должна была лежать в постели, настойчиво отказываясь видеть сына, и доктор Бем лечил ее. Профессор посвятил адвоката Франка как попечителя наследников Гиршпрунгов в свою семейную тайну и высказал твердое намерение искупить совершенную предками несправедливость. Все замечания, которые делал его друг с юридической точки зрения, чтобы как-то ограничить размеры этого искупления, профессор отвергал и решительно ставил вопрос: «Считает ли он эти деньги приобретенными честным путем?» На это адвокат, конечно, не мог отвечать утвердительно. Он полагал, что род Гиршпрунгов не существует, но зато, по его мнению, благочестивого господина Павла Гельвига не следовало щадить, и поэтому с него потребовали скрытые им двадцать тысяч талеров. Праведник спокойно ответил, что он действительно получил эту сумму от своего дяди, а откуда дядя взял деньги — ему совершенно безразлично. Вообще же он не считает себя обладателем этого состояния — он только управляющий у Господа и по этой причине будет всеми силами защищать состояние и готов довести дело до суда...

Почти так же ответил и студент Натанаэль. Ему совершенно безразлично, что совершил его предок сколько-то лет тому назад. Он не обязан расплачиваться за чужие грехи, и не хочет уменьшить свое состояние ни на один пфенниг.

— Мне ничего не остается, — сказал, горько усмехаясь, профессор, бросая на стол эти доказательства честности Гельвигов, — как пожертвовать своим наследством и собственными сбережениями, если я не хочу укрывать это преступление!

Таким образом подошел конец отпуска. Госпожа Гельвиг встала с постели, но решительно объявила, что согласится увидеться с сыном при условии, что он забудет эту «сумасшедшую» историю с Гиршпрунгами и откажется от женитьбы на Фелисите. Этого было достаточно, чтобы навсегда разлучить мать с сыном.

Фелисита ежедневно после обеда садилась к окну и с бьющимся сердцем украдкой смотрела на улицу, ожидая той минуты, когда наконец из-за угла покажется профессор. Его взгляд всегда был устремлен в окно, у которого, будто бы за работой, сидела молодая девушка. Профессор никогда не говорил о своей любви, и Фелисита могла бы подумать, что она уже забыта, если бы не его глаза: они постоянно следили за ней, они ярко блестели, когда она входила в комнату, поднимала лицо от работы или оборачивалась к Иоганну. Девушка знала, что по-прежнему была «его Феей».

Но завтра она напрасно будет сидеть у окна и ожидать его. Иоганн будет уже далеко, бесчисленные чужие лица встанут между ним и его Феей, и прежде чем она его опять увидит, пройдет бесконечно длинный год.

Накануне отъезда профессора, во время обеда Франков, служанка принесла адвокату визитную карточку. Он бросил ее на стол и вышел. На ней было написано: «Лютц фон Гиршпрунг, из Киля».

В то время как старики Франк разговаривали о появлении наследника, Фелисита сидела глубоко взволнованная... Бедное дитя комедиантов, стоявшее до сих пор одиноко на жизненном пути, находилось теперь под одной кровлей со своим близким родственником... Был ли это ее дед, или брат ее матери?..

Приезжий носил то же имя, что и уехавший отсюда его предок. Эта линия Гиршпрунгов, видимо, придавала большое значение своим предкам. Можно было сказать почти наверно, что они не признают своего родства с дочерью фокусника. При мысли об этом вся кровь бросилась Фелисите в голову, и она крепко сжала губы, чтобы у нее нечаянно не вырвались слова возмущения. Но тем сильнее было ее желание увидеть приезжего.

Вскоре после приезда Гиршпрунга адвокат вызвал к себе профессора. Их совещание длилось больше двух часов. Потом адвокат попросил свою мать приготовить кофе, так как он хотел по окончании переговоров сойти вниз со своим гостем. Фелисита находилась еще на кухне, когда услышала, что все трое спускаются по лестнице. Несмотря на ее решение быть твердой, силы почти оставили девушку, когда она увидела приезжего, разговаривающего с профессором. Он был очень высокого роста, и его осанка и движения выдавали не только светского человека, но и господина, привыкшего повелевать. Ее дедом он не мог быть — для этого он был слишком молод.

Фелисита пригладила дрожащими руками волосы и вошла в комнату. Присутствующие стояли спиной к вошедшей. Она тихо наполнила чашки, взяла поднос и предложила кофе. Он быстро повернулся, услышав ее голос, и тотчас же испуганно отшатнулся.

— Мета! — воскликнул он.

— Мета фон Гиршпрунг была моей матерью, — сказала молодая девушка.

— Ваша мать? Я не знал, что у нее был ребенок, — пробормотал Лютц фон Гиршпрунг, стараясь овладеть собой.

Фелисита горько усмехнулась. Отчасти своей слабости, из-за которой она, несмотря на свое решение, все-таки выдавала этому человеку свое происхождение. Фелисита навлекла этою слабостью только новый ряд унижений...

Смущение Гиршпрунга понемногу прошло, и он сказал тихо:

— Да, совершенно верно, в этом маленьком городке несчастную настиг перст судьбы.

Казалось, с этими словами к нему вернулось полное самообладание. Он выпрямился и сказал, обращаясь к окружающим:

— Извините, пожалуйста, что я отдался мгновенному впечатлению и забыл, что нахожусь в обществе... Но я думал, что эта семейная драма давно уже закончена, и вдруг теперь появляется неожиданный эпилог... Вы, значит, дочь фокусника Орловского? — обратился он к Фелисите, видимо, стараясь говорить любезно.

— Да, — ответила она коротко.

— Ваш отец после смерти своей жены оставил вас в N? Вы выросли здесь? — спрашивал он дальше, видимо смущенный неприступным видом девушки.

— Да!

— Ему не долго оставалось заботиться о вас. Насколько мне известно, он восемь или девять лет назад умер в Гамбурге от нервной горячки.

— Я только теперь узнаю, что он умер, — ответила, задрожав, Фелисита, и на ее глазах появились слезы. Но, несмотря па потрясение, девушка почувствовала все-таки какое-то болезненное удовлетворение: госпожа Гельвиг часто говорила, что ее отец лентяй и не думает о том, что стоит чужим людям кормить его ребенка.

— Мне очень жаль, что пришлось сообщить вам это печальное известие, — сказал Гиршпрунг с сожалением. — Ведь вы потеряли единственного родственника, который остался у вас после смерти вашей матери... Я разузнал о прошлом этого человека. Он с детства был одинок на свете. Таким образом, как это ни жаль, но у вас нет родных.

— Позвольте вас спросить, господин фон Гиршпрунг, какое отношение к вашей семье имела мать этой молодой девушки? — спросила советница, возмущенная тем, что он публично отказался от родства с Фелиситой.

Краска залила его лицо.

— Она была когда-то моей сестрой, — ответил он глухим голосом, делая ударение на слове «когда-то». — Я умышленно не упоминал об этом родстве, — продолжал он после паузы, — так как иначе я должен сделать этой молодой даме признание, от которого ей лучше быть избавленной... В тот момент, когда госпожа Орловская протянула свою руку фокуснику, она перестала быть членом нашей семьи... В нашей фамильной книге рядом с ее именем не записано имя ее мужа; и в ту минуту, когда она покинула наш дом, мой отец вычеркнул ее имя — это было для него в тысячу раз тяжелее, чем поставить ей надгробный памятник... С тех пор имя Меты фон Гиршпрунг никогда не упоминалось.

Советница во время этой уничтожающей речи любовно обняла Фелиситу... Невдалеке стоял профессор. Он молчал, но его взгляд с выражением искреннего сочувствия остановился на бледном лице молодой девушки, которая снова вынуждена была страдать за свою покойную мать... Наступила тяжелая пауза. В этом всеобщем молчании таилось строгое осуждение. Говоривший тоже почувствовал это и сказал нерешительно:

— Поверьте, что мне очень тяжело доставлять вас неприятности, но я могу называть вещи только своими именами... Я охотно бы сделал для вас что-нибудь... Какое положение занимаете вы в этом уважаемом доме?

— Моей любимой дочери, — ответила советница за Фелиситу, смотря на него твердо и проницательно.

— Видите, вам выпал счастливый жребий, — сказал он молодой девушке. — К сожалению, пока мои родители живы, я не мог бы предоставить вам права дочери. Того, что вы носите имя Орловского, совершенно достаточно, чтобы она никогда не допустили вас до себя.

— Как, родные дедушка и бабушка? — воскликнула с негодованием советница. — Они могут знать о существовании внучки и умереть, не увидев ее? Этого я никогда не пойму!

— Дорогая госпожа советница, — ответил фон Гиршпрунг с холодной улыбкой. — Аристократическое чувство и стремление сохранить незапятнанной семейную честь — это особенности семьи Гиршпрунгов, от которых я также не могу отказаться. Любовь стоит у нас на втором плане. Я вполне разделяю взгляды моих родителей и поступил бы так же, если бы моя дочь позволила себе забыть о чести семьи.

— Ну, хорошо, пусть мужчины думают об этом, как считают нужным, — настаивала советница. — Но бабушка, она должна быть из камня, если бы она знала об этом ребенке и...

— Именно она меньше всех способна простить, — перебил старую даму Гиршпрунг. — Моя мать имеет в своем роду многих представителей старых графских фамилий и бережет честь нашего дома... Впрочем, многоуважаемая госпожа советница, — прибавил он с легкой усмешкой, — вы можете попробовать возбудить у нее участие к вашей любимице. Обещаю, что буду поддерживать вас в этом деле...

— Прошу вас, ни слова больше! — воскликнула Фелисита с невыразимой мукой, вырываясь из объятий старой дамы. — Будьте уверены, — холодно обратилась она к Гиршпрунгу, — что мне никогда не придет в голову опираться на прежние права моей матери. Она отбросила их ради своей любви, и после всего, что вы сейчас сказали, я вижу, что она только выиграла от этого... Я выросла с мыслью об одиночестве, и теперь считаю, что не имею ни дедушки, ни бабушки.

— Это горько звучит, — сказал он слегка смущенно. — Но при настоящих обстоятельствах я вынужден оставить вас при вашем мнении... Я сделаю для вас все, что только в моих силах. Я ни минуты не сомневаюсь, что мне удастся выхлопотать для вас у моего отца приличную пожизненную ренту.

— Благодарю, — перебила она гневно. — Я вам только что сказала, что у меня нет дедушки. Как можете вы думать, что я приму помощь от чужих?

Он снова покраснел и с видимым смущением взял свою шляпу. Его никто не удерживал. Он задал адвокату несколько деловых вопросов. Потом подал Фелисите руку, но молодая девушка только церемонно поклонилась. Это был жестокий урок, который дочь комедиантов преподала гордому господину фон Гиршпрунгу. Он смущенно отступил назад, поклонился остальным и вышел в сопровождении адвоката.

Когда за ними захлопнулась дверь, Фелисита закрыла лицо руками.

— Фея! — воскликнул профессор. Она подняла голову и бросилась в его объятия. Дикая птичка не делала больше попыток улететь. Ей было так хорошо рядом с этим сильным человеком после того, как она, борясь с бурей и непогодой, чуть не погибла.

Советница Франк сделала знак своему мужу, который радостно улыбнулся, и они тихо вышли из комнаты.

— Я согласна, Иоганн! — воскликнула молодая девушка, поднимая глаза, в которых еще блестели слезы.

— Наконец-то! — сказал он, крепче сжимая в своих объятиях девушку, которая теперь всецело принадлежала ему.

Сколько любви и нежности светилось в суровых стальных глазах, озаряя счастливо улыбающуюся Фелиситу!

— Я с часу на час ожидал этого слова, — продолжал он. — Слава Богу, что оно произнесено по собственному желанию. Иначе мне пришлось бы добиваться его сегодня вечером, и тогда оно, вероятно, не принесло бы мне столько радости, как теперь. Неужели прежде, чем ты, наконец, сделала меня счастливым, я должен был перенести такие тяжелые испытания?

— Нет, — сказала она решительно. — Меня поколебала не мысль о том, что ваше положение изменилось. В ту минуту, когда вы отказались вернуть книгу, я начала доверять вам...

— А через некоторое время после того, как я узнал тайну, — перебил он ее, — я понял, что ты, при всей своей гордости и упрямстве, скрывала в сердце истинную любовь. Ты предпочла отказаться от своего счастья, чем заставить меня страдать... Мы оба пережили трудное время, и не обманывай себя, Фея, тебе предстоит тяжелая задача. Я потерял мою мать, моя вера в людей поколебалась, и у меня в эту минуту не осталось ничего, кроме знаний.

— О, я счастлива, что могу стоять рядом с вами, — перебила она его. — Я не надеюсь заменить утраченное, но все, что может сделать преданная женщина, чтобы скрасить жизнь благородного человека, будет исполнено.

— А когда же эти гордые уста соблаговолят сказать мне «ты»? — спросил он, улыбаясь.

Она покраснела до корней волос.

— Иоганн, не оставайся долго вдали от меня, — прошептала она умоляюще.

— Ты серьезно могла подумать, что я уеду без тебя? — воскликнул он, тихо смеясь. — Если бы все не устроилось так хорошо теперь, то ты сегодня вечером узнала бы, что завтра, в восемь часов утра, ты едешь в сопровождении нашей дорогой советницы со мной в Бонн. Ты пробудешь четыре недели как моя невеста у госпожи Берг, а потом в дом ужасного профессора с сердитым взглядом войдет маленькая жена...

Лютц фон Гиршпрунг оказался законным наследником, и ему вручили деньги, завещанные старой девой. После того как профессор удвоил капитал, оставленный тетей Кордулой, из своего собственного состояния, Гиршпрунг заявил, что не имеет к семье Гельвигов никаких претензий. За сожженную рукопись Баха госпожа Гельвиг должна была выплатить тысячу талеров. Она покорилась скрепя сердце, так как ей сказали, что в противном случае дело дойдет до суда, который потребует от нее гораздо больших жертв.

— Зачем скрывать? — говорил в день отъезда адвокат, стоя рядом с профессором, ожидавшим своих спутниц. — Я завидую тебе... Я сразу понял, что Фелисита — редкая девушка, и мне потребуется много времени, чтобы забыть ее... Но у меня все же есть одно утешение: она сделала из тебя другого человека...

— Ты прав, — сказал профессор. — Я действительно раньше жестоко ошибался. Но моя дорога была трудна, и потому я заслужил награду, которую и получил с таким трудом.

Профессор ввел молодую жену в узкий круг своих товарищей, и Фелисита, несмотря на злобные нашептывания советницы Адель, была принята хорошо.

Профессор перевез всю мебель из мансарды. Рояль и бюсты украшают теперь комнату Фелиситы. В тайном отделении шкафа молодая хозяйка хранит старинное серебро, а серый маленький ящик, вместе со всем содержимым, профессор сжег в тот же день, когда Гиршпрунги получили свое наследство.

Генрих живет в Бонне вместе с молодыми. Он пользуется всеобщим уважением и чувствует себя превосходно. Когда он встречает на улице советницу, теперь без стеснения носящую шелк и бархат и одевающуюся но последней моде, то довольно посмеивается про себя:

— Незабудки все-таки не помогли, госпожа советница!

Молодая вдова не носит больше на своей красивой белой руке старинный браслет: ее отец отдал его наследникам Гиршпрунгов, заявив, что он случайно попал к нему. Он в очень натянутых отношениях с дочерью, так как она имела «безграничную глупость» признаться в воровстве... Адель давно лишилась сияния благочестия, но принимает еще участие в богоугодных делах, в то время как Анхен умирает на чужих руках.

Госпожа Гельвиг, как и прежде, сидит у своего окна. Несчастье переступило через порог ее дома. Она потеряла обоих сыновей: Иоганна она отвергла сама, а Натанаэль был убит на дуэли. Он оставил множество долгов и запятнанное имя... Каменные черты ее лица смягчились, и гордая голова теперь часто склоняется на грудь. Профессор недавно написал ей о рождении своего первенца. С тех пор в ее корзинке лежит тонкое розовое вязание, над которым она работает потихоньку, и Фридерика божится, что это хорошенький детский чулочек. Будет ли когда-нибудь носить эти чулочки младший член семьи Гельвигов, неизвестно, но к чести человеческого рода можно сказать одно: нет души настолько очерствевшей, чтобы в ней не нашлось ни одной нежно звучащей струны. Часто душа человеческая не догадывается о сокровищах, скрытых в ней, пока какой-нибудь случай не укажет на них. Может быть, любовь бабушки растопит, наконец, лед ее сердца...

Table of Contents

Евгения Марлитт Тайна старой девы

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII