- Стихотворения

- Новое орудие

- I

- II

- III

- IV

- Николай Александрович Морозов

- notes

- Примечания I

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- Примечания II

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

Стихотворения

Николай Александрович Морозов

Стихотворения

Друзьям

В долгой, тяжёлой разлуке

Целые годы прошли;

Горя, страданья и муки

Много они принесли…

Стал я о воле смутнее

Помнить, как будто о сне…

Только друзья всё яснее

Здесь вспоминаются мне.

Часто сквозь сумрак темницы,

В душной каморке моей,

Вижу я смелые лица

Верных свободе людей.

Часто, как будто живые,

В этой тиши гробовой

Образы их дорогие

Ясно встают предо мной…

Всё здесь они оживляют,

Всё согревают они,

Быстро в душе пробуждают

Веру в грядущие дни…

Кажется, вот раздаётся

Голос их здесь, в тишине…

Словно струя пронесётся

Воздуха с воли ко мне!

Знаю я, тёмные силы

Их не согнут перед злом, —

Будут они до могилы

Биться с народным врагом![1]

1875

Петропавловская крепость

В доме предварительного заключения

Комнатки, точно пчелиные соты,

Стройно и плотно, рядами, стоят;

Люди в них тихо, без дел и заботы,

Словно личинки в тех сотах, сидят.

Самою чистою пылью одеты

Стены кругом, от окон до дверей,

Лишнего воздуха, вредного света

Нет – как ума в голове у царей.

Точно орехам под их скорлупою,

Так нам уютно в каморке пустой!

Сколько удобств!.. И за нашей стеною

Стали мы бодры, как мухи зимой!..[2]

1877

Проклятие!

Проклятие! Пиши стихи в тюрьме,

Когда на воле ждёт не слово – дело!

Да, жить одной мечтою надоело…

Бесплодно бьётся мысль в моём уме…

Когда к борьбе с неправдой злой

Стремится всё живое,

Когда повсюду гнёт тупой

Да рабство вековое,

Тогда нет сил в тюрьме сидеть

И песни о неволе петь.

Тогда, поэт, бросай перо скорей

И меч бери, чтоб биться за свободу:

Стеснённому неволею народу

Ты не поможешь песнею своей…

Нет! Не рождён поэтом я!..

Средь грёз и рифм забыться

Я не могу! Душа моя

К борьбе с врагом стремится!

И муза мне на ум нейдёт…

Лишь жажда воли сердце рвёт![3]

1877

В заключении

Голые стены, тюремные думы,

Как вы унылы, темны и угрюмы!..

Скверно в неволе без дела лежать,

Целые годы о воле мечтать…

Всё здесь так тихо, безжизненно, бледно…

Годы проходят бесплодно, бесследно,

Тянутся долго недели и дни, —

Скуку тупую наводят они…

Мысли тупеют от долгой неволи,

Тяжесть в мозгу от мучительной боли,

Даже минута как вечность долга

В этой каморке в четыре шага!

Душно под низким, запачканным сводом,

Силы слабеют сильней год за годом,

Давит собой этот каменный пол,

Этот железный прикованный стол,

Эта кровать, этот стул, что прибиты

К стенам, как будто могильные плиты.

В вечном молчаньи, суровом, немом,

Даже себя сознаёшь мертвецом!

Наглухо рамы двойные забиты,

Грязью и пылью все стёкла покрыты,

Муха заснула на грязной стене,

Лапки скрестивши на тёмной спине…

Полночь пришла…

Бой часов раздаётся,

Резко их звук в коридоре несётся…

Давит, сжимает болезненно грудь,

Гложет тоска…

Не удастся заснуть…[4]

1877

Памяти 1873—75 гг.

Я врагами в тюрьме погребён,

Но живу всё ещё год от году…

В дни тяжёлой борьбы за свободу

Было время моих похорон.

За железной тюремной решёткой,

За сырой и холодной стеной

Ярким светом горят предо мной

Эти дни моей жизни короткой.

Вспоминается мне та пора,

Как по нивам родимого края

Раздалось, мужика пробуждая,

Слово братства, свободы, добра…

Как в смятеньи подняли тревогу

Слуги мрака, оков и цепей

И покровом терновых ветвей

Застилали к народу дорогу…

Как в борьбе с их несметной толпой

Молодая, могучая сила,

Погибая, страну пробудила,

И проснулся рабочий на бой…

Вы, друзья, что в борьбе уцелели,

Тоже здесь вспоминаетесь мне…

Лучше ль вам на родной стороне?

Ближе ль, братья, стоите вы к цели?

Тяжкий крест привелось вам принять,

Лёгкий жребий мне выпал на долю:

Трудно жить и бороться за волю,

Но легко за неё умирать.

Трудно жить, чтоб порой не дрожала,

На врага подымаясь, рука,

Чтобы сил не съедала тоска,

Если счастье в борьбе изменяло,

Чтобы в том, кто восстал за любовь,

Вплоть до двери холодного гроба

Не смолкала могучая злоба

И кипела бы мщением кровь![5]

1877

Некуда деться от муки и боли!..

Порча какая случилася, что ли,

Жёлчь ли во мне разлилась в эту ночь, —

Право, не знаю! Но только невмочь!

Против любимой недавно отчизны

Льются из сердца слова укоризны…

Русская жизнь! Средь густой темноты

Как неуклюже сложилася ты!..

Родина-мать! Нет ни счёту, ни сметы

Змеям, что были тобою пригреты, —

Дедов вина и беспечность отцов

Создали целое племя рабов!..

Всюду душил тебя льстивый сенатор,

Хищный чиновник, жандарм, император,

Поп и помещик, судья и купец;

Грабил последний судейский писец…

Ты же – ты только терпела, страдала,

Вечно трудилась и вечно молчала;

И средь громадной родимой земли

Вечно валялся народ твой в пыли…

Нет! Разойдись ты, тоска гробовая!

Злу не поможешь, лениво страдая;

Некогда плакать, не время стонать,

Надобно делу все силы отдать!..

Родина-мать! Разверни свои силы,

Жизнь пробуди средь молчанья могилы!

Встань! Угнетенье и тьму прекрати

И за погибших детей отомсти![6]

1877

Сгинули силы…

Тускло сияние дня…

Холод могилы

Обнял, как саван, меня…

Те же всё стены,

Тяжесть тупая в уме,

Нет перемены!

Глухо и душно в тюрьме.

Чаша всё ближе,

Мало осталось пути…

Благослови же,

Родина-мать, и прости!..[7]

1877

Тюремные видения

1

Однажды я в башне тюремной лежал,

Тоска мою грудь надрывала,

В окошко порывистый ветер стучал,

И лампочка слабо мерцала.

В каморку сквозь тучи светила луна,

Решётку её озаряя;

Болезненно, бледно глядела она,

Как смотрит дитя, умирая.

Той тёмною ночью всё виделись мне

10 Унылые жизни картины:

Я думал о воле, родной стороне,

Мне грезились нивы, равнины

И бедные хижины с бедной землёй,

Покрытые кровью народной…

И много картин тех прошло предо мной

В тот вечер сырой и холодный.

2

Казалось, иду я тернистым путём

Один по кургану крутому;

Терновник мне в платье вцепился кругом,

20 И трудно идти мне, больному.

Везде непроглядною, чёрною мглой

Степная равнина одета,

И мрачно и душно в пустыне глухой,

И нет в ней ни жизни, ни света.

Там только, как смутные тени, стоят

Какие-то робкие люди:

Глаза их потухшие в землю глядят,

И впали иссохшие груди.

Темно, неприветно в глухой стороне,

30 Молчит всё в природе глубоко;

И только, я слышу, в ночной тишине

Их песня звучит одиноко:

«Таится болезненно в бедном уме

Сознанье тяжёлой неволи,

Весь век свой мы прожили в рабстве и тьме,

Не видев ни счастья, ни воли.

Под вечным трудом мы клонились без сил,

Без хлеба и крова мы жили,

Нас ветер зимой в непогоду знобил,

40 Оковы и цепи давили.

Мы жили в бесплодных и диких степях,

В безвестной глуши умирали,

И часто в подземных, сырых рудниках

Напрасно мы смерть призывали.

Вся жизнь наша долгой отравой была,

Ряд бедствий, страданий и муки;

Ничтожные против гнетущего зла,

Без сил опускаются руки!..»

И песня, тоски бесконечной полна,

50 Звучит и вдали замирает…

Но всё безучастно. Кругом тишина,

И мрак свой покров не снимает;

Не выглянет небо меж туч полосой,

Блеснувши светил хороводом,

И ветер не дунет живящей струёй

Над тёмным, забитым народом.

3

Мой путь зарастает сильней и сильней…

Туман, точно саван, ложится…

Усталый иду я по грудам камней,

60 И ум мой болит и мутится…

Я вижу: Царь-колокол правит землёй,

Пред ним всё живущее гнётся,

Он громко гудит над густою толпой,

Тот гул далеко раздаётся:

«Проклятый навеки всевышним отцом

И с сердцем, грехом омрачённым,

Ты должен быть бедным, покорным рабом,

Служить для других осуждённым.

Ты должен смириться душой навсегда,

70 Обиды сносить молчаливо,

Страдать под ярмом векового труда

И крест свой нести терпеливо.

Люби свои цепи, неволю люби,

Томись безотрадной заботой,

Смиряй свою душу и тело губи,

Работай, работай, работай!

Гони наслажденья, трудись в тишине,

Ты тёмным родился и грешным!..

Иль будешь ты проклят и в адском огне

80 Погибнешь во мраке кромешном!»

И тучею чёрной на гул тот идут

Попы и монахи тупые,

Высоко хоругви и чаши несут

Служители мрака слепые.

И тихо проходят они по лугам,

По нивам, полям – с образами,

По хижинам бедным, большим городам,

По дальним дорогам – с крестами;

И где ни пройдут – всюду мрак над страной

90 Ложится как саван суровый,

И давит он мысль человека собой,

Как крышкою гроба свинцовой…

4

Всё камни, овраги… Как долог мой путь!

Всё дальше и дальше он вьётся…

И негде пристать, и нельзя отдохнуть…

Чу!.. Грохот навстречу несётся…

Я вижу: Царь-пушка во мраке густом

Грохочет, губя что ни встретит,

И светом багровым на небе ночном

100 Кровавое зарево светит.

Над лужами крови, над мёрзлой землёй,

Над грудами ядер разбитых

Томится народ, и с томящей мольбой,

Упав над телами убитых,

Он просит пощады за то, что искал

От грозной неправды спасенья

И, вставши, бесправных рабов призывал

На бой против зла, угнетенья,

Но Пушка грохочет: «Клонись предо мной,

110 Ты, подлое, рабское племя!

Пока существует земля под тобой

И в вечность бегущее время

Ещё не угасло, – нигде не найдёшь

Свободы и правды на свете!

Рабом родился ты, рабом и умрёшь,

И будут рабы твои дети!»

Напрасны мольбы перед силою злой…

И клонятся тёмные люди

Над мокрой от крови погибших землёй,

120 Пред силой ревущих орудий.

И роем пчелиным, несметным идут

Служители грозного бога:

Оковы и пыток орудья несут,

И всюду лежит им дорога.

И блеском железным, щетинясь, блестят

Штыки их, средь дыма сверкая;

И медные каски во мраке горят,

Пожар и огонь отражая.

И едут, и мчатся народа бичи:

130 И грубый жандарм, и сенатор,

И судьи – несчастной страны палачи, —

И с ними палач-император.

То старое рабство привычной стезёй

Идёт, всё губя и терзая,

И зарево ярче горит над страной,

Мученья людей освещая…

5

Мой путь пропадает… Трудней и трудней

Идти по пустыне холмистой…

Как жарко средь этих песков и полей,

140 На этой дороге тернистой!

Темно – как в гробу; на земле, в небесах

Природа как будто застыла…

На западе дальнем, крутясь в облаках,

Свистя, непогода завыла…

И вздрогнул весь мир от конца до конца,

Лик прежних царей помрачился,

И образ царя, Золотого Тельца,

Средь мрака и дыма явился.

Всё стихло. Лишь воронов стая снуёт,

150 Навстречу тирану слетаясь,

Да полчище слуг на колени встаёт,

Пред новым царём преклоняясь…

Ревёт он к народу: «Незыблем закон

Борьбы за богатство и силу;

Страдать терпеливо ты им осуждён,

Трудиться весь век до могилы;

Напрасны о равенстве, братстве слова,

Где слабого сильный терзает.

Успех или гибель! Вот глас божества,

160 Что миром века управляет!»

И вижу я: движутся массой густой,

Как стаи голодных вампиров,

И золота слитки проносят с собой

Толпы фабрикантов, банкиров;

Фабричные трубы весь воздух коптят,

Поднявшись средь каменных сводов;

Как адские пасти, в долинах стоят

Высокие группы заводов;

Там злятся машины, гремят и ревут,

170 Шипят, точно змеи, насосы,

И тело, и кости рабочего рвут,

Мелькая, как в вихре, колёса…

И алчное войско всё больше растёт,

Всю землю собой наполняет,

И копотью, гарью кругом отдаёт,

И всё перед ним погибает…

6

Мой путь прекратился. В тумане и мгле

Всё скрылось под ночью глубокой,

И вот я стою на высокой скале

180 Без сил, весь в крови, одинокий…

Отсюда я вижу средь тьмы облаков,

Что скрыто от взоров другого, —

Я вижу теченье могучих веков

И долю народа родного.

Мертва и спокойна лежит предо мной

Страна векового застоя.

Орёл безобразный, с двойной головой,

Парит средь ночного покоя.

Там гады и черви повсюду кишат

190 И хищные птицы летают;

Как будто могилы, там тюрьмы стоят,

И стоны рабов не смолкают.

В ней здание рабства, средь вьющихся змей,

Стоит широко и громадно;

И трое безумных, жестоких царей

Терзают народ беспощадно.

И вдруг в этой тьме гробовой разлились

Могучая жизнь и волненье,

Какие-то люди во тьме поднялись,

200 И слышу я гимн пробужденья:

«О родина! Долго ль ты будешь страдать

Под бременем горькой невзгоды?

И долго ль позорно ты будешь молчать

На голос призывный свободы?

Встань, бедный народ! Подымитесь, рабы,

И в битву идите скорее!

Довольно вы гнулись под игом судьбы!

Разбейте оковы! Смелее!»

И гордый призыв по полям пролетел,

210 И массы на троны восстали,

И мрак застонал, загудел, зашипел,

И в страхе цари задрожали.

Задвигались гады, цепляясь кругом,

И с громом земля расступилась,

И здание рабства с двуглавым орлом,

Сломившись, треща, провалилось.

И много людей под собой в влубине

В паденьи своём раздавило;

Но с ними пропала и тьма в той стране,

220 И рабства губящая сила.

И тучи исчезли с туманом густым,

Разбились оковы народа,

И вся ожила под лучом золотым

Весеннего солнца природа…

Но тут я проснулся… В каморке глухой

Всё было темно, безучастно;

И месяц сиял над моей головой

Так бледно, бездушно, бесстрастно…[8]

1876 или 1877

Перед судом

Приумолкла тюрьма,

Всюду тишь и покой…

И царит над землёй

Полусвет, полутьма.

Что-то мрачно глядит

Нынче келья моя…

Хоть послушаю я,

Громко ль сердце стучит…

Чу!.. За дверью идут,

Слышен говор людей…

Близок час, – поведут

Нас на суд палачей.

Но ни просьб, ни мольбы

И в последний наш час

Наши судьи-рабы

Не услышат от нас!..

Пусть уныла тюрьма,

Пусть повсюду покой,

Пусть царит над землёй

Полусвет, полутьма,

Но и в этой глуши,

Где так долги года,

Нашей вольной души

Не сломить никогда!

Чу! в тиши гробовой

Снова слышны шаги,

Приходите ж за мной

Вы скорее, враги!..[9]

18 октября 1877

Цепи

Скованы цепи…

Кто же их будет носить?

Взятый ли в степи

Беглый, уставший бродить?

Вор ли, грабитель,

Схваченный ночью глухой?

Или служитель

Братства идеи святой?[10]

1878

Борьба

Могучее слово

Во мгле прозябанья

Свет истины новей

Приносит в сознанье

Немого раба.

По гордую силу,

И твёрдую волю,

И мощь – до могилы

Не падать в неволе —

Даёт лишь борьба.

Пред грозной борьбою

За свет бесконечный

Над дольней землёю

Царящее вечно

Насилье бежит.

Лишь в битве с врагами,

В годины невзгоды,

Великое знамя

Вселенской свободы

Народ водрузит.

1879

Ночью

Всё тихо. Небесных светил мириады

Мерцают в лазурной дали.

Широкою тенью легли

По Волге прибрежных обрывов громады…

В равнинах и звери, и птицы, и гады

Умолкли и в норы ушли.

О, как хорошо средь природы живётся!

Тепло и спокойно везде…

Всё спит на земле и в воде…

Лишь только на мельнице шум раздаётся

И грустная песня от барки несётся

О горе, о вечном труде…

За рощею видны фабричные своды

Да окна трактира блестят.

И в сердце вливается яд:

«Одни только пасынки вольной природы,

Не ведая счастья, не зная свободы,

Одни только люди не спят!..»

О люди! Среди бесконечного мира,

Где нет ни рабов, ни царей,

В тиши этих чудных ночей,

Вы – чуждые гости средь чуждого пира…

Вселенная – царство свободы и мира,

А вы – достоянье цепей…[11]

1879

Милый друг, безумно смелый,

Честный и живой,

Быстро время пролетело

Наших встреч с тобой!

Если я к тебе, бывало,

Мрачный приходил

И, подавленный, усталый,

С грустью говорил

О тоске невыносимой,

Что людей гнетёт

В этой жизни нестерпимой

Горя и невзгод, —

Ты рассеянно молчала,

Слушая меня,

И скучала, и зевала,

Сон едва гоня.

Но когда в порыве новом

Речь я заводил

О борьбе с врагом суровым

До последних сил,

Снова клялся за свободу

Душу положить

И врагам за все невзгоды

Братьев отомстить, —

Все черты твои светлели, —

Нет следа тоски!

И глаза твои горели

Словно огоньки…[12]

1879

Тайное собрание

Написано совместно с Д. К.

Уж как в Третьем отделенья,

По царёву повеленью,

Храбрый Дрентельн-генерал

Всех жандармов собирал.

Чтоб царю служили смело,

Наливал по рюмке целой,

По полтиннику дарил,

«Эй, ребята! – говорил. —

Подозрительные лица

10 Появилися в столице,

И бунтуют, и мутят,

И царя убить хотят!

Уж вы, синие мундиры!

Обыщите все квартиры.

Мной на то дана вам власть —

Знай тащи, ребята, в часть!

Если где сопротивленье —

В зубы бей без рассужденья.

Сам, мол, Дрентельн-генерал

20 Отвечает за скандал!»

Но, исполнены печали,

Голубые отвечали:

«Ах, отец ты наш родной,

Предводитель удалой!

Показали бы примерно,

Как тебе мы служим верно,

Да сумнительно, вишь, тут —

Сохрани господь – убьют!»

На такое заявленье

30 Молвил Дрентельн без смущенья:

«Стой, ребята, не страшись!

Вот перцовка – подкрепись!

Дам на каждого две роты

Государевой пехоты,

Казаков прибавлю взвод —

Знай подталкивай вперёд!..

Всем отрядом, душ хоть в триста,

Двиньтесь вы на нигилиста,

Навалитесь на него —

40 И не пикнет ничего!»

Тут жандармы ободрились,

Усмехнулись, поклонились,

И ответил бодро всяк:

«Ладно будет, коли так!

Уж послужим мы престолу,

Уничтожим мы крамолу,

И всем недругам твоим

В кровь мы зубы раздробим!»

И пошли у нас в столице

50 Рыскать синих вереницы;

Хочет доблестная рать

Целый Питер обыскать![13]

1879

Завет

П. С. Поливанову

Когда овладеет душою печаль,

Ты вспомни, что скрыта грядущего даль

В тумане от нашего взора,

Что жизнь наша часто страдании полна,

Но вдруг озаряется счастьем она,

Как полночь огнём метеора.

Не надобно в жизни излишних вериг!

Ведь каждый мучительно прожитый миг

На близких тебе отзовётся!

Всецело должны мы для ближнего жить,

Должны для него мы себя сохранить

И бодро с невзгодой бороться!

В тяжёлые дни испытаний и бед

Даёт нам Вселенная вечный завет,

Который гласит всем скорбящим:

«Во имя надежды, во имя любви,

В несчастье грядущим и прошлым живи,

А в счастье живи настоящим!»[14]

Конец 1370-х годов

Там, средь движенья

Вечных систем мировых,

Нет треволненья

Бурь и страданий земных.

Здесь же народы,

Вечно в цепях и крови,

Ищут свободы,

Правды, добра и любви…[15]

1880

На границе

И вот опять она, Россия…

Опять и церкви, и кресты,

И снова вижу на пути я

Следы старинной нищеты.

Опять жандармские ливреи

Цветами яркими блестят,

И выраженье: «Мы – лакеи!»

Черты опричников хранят.

Опять насилия и слёзы…

И как-то чудится во мгле,

Что даже ели и берёзы

Здесь рабски клонятся к земле!..[16]

1881 (?)

Под поэтами-телеграфистами

(В нижнем этаже шлиссельбургских камер)

Я в камере моей – как в лондонском тоннеле,

Где мощная река несётся в вышине.

Безмолвно целый день лежу я на постели

В задумчивых мечтах, в спокойном полусне.

А там, над головой, гремящие потоки

Лирических стихов несутся надо мной,

Бушуют и шумят рифмованные строки

И хлещут в стену мне грозящею волной.[17]

1888

Светоч

Искал он к правде путь далёкий

В юдоли лжи и пошлых дел.

Его окутал мрак глубокий,

А с неба светоч не горел.

Но в мире гнёта и стяжанья,

Где трудно к истине идти,

Он видел в трепетном сияньи

Могилы павших на пути…

И с них любви нетленный пламень

Ему дорогу осветил,

И не споткнулся он о камень

В хаосе зла и тёмных сил…[18]

1889

Людмиле Волкенштейн

Полна участья и привета

Среди безмолвия и тьмы,

Она сошла, как ангел света,

Под своды мрачные тюрьмы.

Была чарующая сила

В душе прекрасной и живой,

И жизнь она нам обновила

Своей душевной чистотой.

В глухой тюрьме она страдала

Среди насилия и зла,

Потом ушла и не узнала,

Как много света унесла.

Есть в мире души, – их узнаешь

Лишь в дни гонений и утрат,

Но мир за них благословляешь

И жизнь за них отдать бы рад![19]

Вторая половина 1890-х годов

Вере Фигнер ко дню рождения

Пусть наш привет твои невзгоды,

О милый друг мой, облегчит!

Пусть пролетит сквозь эти своды

И светлым ангелом свободы

Тебя в темнице посетит!

И пусть за годы испытанья,

Как в ясный вечер после бурь,

Увидишь ты конец страданья,

И в блеске чудного сиянья

В грядущем вечную лазурь![20]

1904

Прости

Посвящено Вере Фигнер при увозе её из Шлиссельбургской крепости

Пусть, мой друг дорогой, будет счастлив твой путь

И судьба твоя будет светлей!

Пусть удастся с души поскорее стряхнуть

Злые чары неволи твоей!

Скоро, милый мой друг, вновь увидит твой взор

Лица близких, родных и друзей,

(Окружит тебя вновь беспредельный простор

И раздолье лугов и полей!

Ночью встретят тебя и развеют твой сон

Миллионами звёзд небеса,

И увидишь ты вновь голубой небосклон,

И холмы, и ручьи, и леса!

Всё, чего столько лет ты была лишена,

Что в мечтах обаянья полно,

Вдруг воскреснет опять, и нахлынет волна

Прежних чувств, позабытых давно!

Пусть же, милый мой друг, будет счастлив твой путь,

Скоро будешь ты снова вольна,

И успеешь усталой душой отдохнуть

От тяжёлого долгого сна![21]

1 сентября 1904

Снежинка

С серого неба, где туч покрывало

Низко спустилось над кровлей тюрьмы,

Тихо ко мне на рукав ты упала,

Вестница близкой зимы.

Где ты, снежинка, носилась по воле?

Кто тебя в край наш занёс?

Что тебе надобно в царстве неволи,

В царстве страданий и слёз?

Лучше б легла ты на снежной вершине

Дальней свободной страны,

Там тебе в дикой, безлюдной пустыне

Снились бы чудные сны.

Там ты смотрела б на синее море,

В солнечных грелась лучах

И не узнала б о муке и горе

В наших забытых стенах!

– Нет! не хотела я целые годы

В снежной лежать вышине,

Я принесла тебе весть со свободы,

Весть о далёкой весне.

Пусть цепенеет в холодном недуге

Скованный север земли, —

Яркое солнце сияет на юге,

Пышно цветы расцвели.

Солнце согрело свободные страны,

Всё там приволье и свет,

И чередою валы океана

Шлют тебе братский привет!

Там я возникла в бушующем море,

В вечной стихийной борьбе,

И пролетела в небесном просторе

С весточкой этой к тебе.[22]

1905

На заре

Вот и рассвет над землёй занимается;

Бледно алеет восток…

В облачной дымке заря загорается,

Птица ночная в трущобы скрывается,

Звери уходят с дорог.

Вот и в сознаньи рассвет занимается:

Мысли несутся вольней,

Братское чувство в груди загорается,

Старых богов обаянье теряется,

Тускнут короны царей.[23]

1905

Зимой

Полно убиваться!

Полно тосковать!

Пусть снега кружатся

Под окном опять,

Пусть метель ссыпает

Горы у ворот, —

Летом всё растает,

И снега, и лёд!

Полно убиваться!

Полно тосковать!

Пусть невзгоды злятся

Над тобой опять!

Хоть вражда пускает

Все гоненья в ход —

Скоро всё растает,

И вражда, и гнёт!

1905

Море и сердце

Памяти дуврских утёсов

Море бушует, и воет, и плещет,

Волны грохочут и бьют мне в глаза,

Сердце же рвётся, стучит и трепещет,

Мысль то потухнет, то ярко заблещет…

В море и в сердце бушует гроза.

Море умолкло, и сердце уснуло…

Больше не бьёт об утёсы волна…

Всё, что так ярко в душе промелькнуло,

Всё улеглося, заглохло, минуло…

В море и в сердце стоит тишина…[24]

1906

Из старых воспоминаний

Печальный день… В душе уныло…

Один брожу по лесу я.

Безмолвен ум, и слабы силы…

Пойду и сяду у ручья…

Там я любил глядеть когда-то,

Как струйки чистые блестят,

Как вдалеке лучи заката

Верхи деревьев золотят.

Там всё приволье и свобода,

Там всюду жизнь ключом кипит,

И, верно, вольная природа

Мой ум усталый оживит.

Но и ручей, когда-то милый,

Сегодня чужд душе моей.

Мне веет холодом могилы

И от лесов, и от полей…

Здесь всё кругом полно отравой,

И только чудится лишь мне,

Что надо мной орёл двуглавый

Парит в туманной вышине.[25]

1906

Безоблачно моё сегодня настроенье…

Безоблачна небес глубоких синева…

Я чувствую земли могучее движенье,

Я чувствую умов великое волненье,

И рвутся из души счастливые слова:

Немая ночь прошла! Уж близок час рассвета!

Уж буря разнесла сплошные облака!

Я слышу вольный звук всемирного привета,

Я чувствую душой, что близко царство света,

Что знанья и любви республика близка![26]

Сентябрь 1909

Знак

Из Виктора Гюго

Я к правде шёл в глубоком мраке,

Ничей огонь мне не светил,

И я молил судьбу о знаке,

Который путь бы мне открыл.

И был мне знак: свершилось чудо!

Когда на верный путь я стал,

«Изменник!» – крикнул мне Иуда,

«Убийца!» – Каин мне сказал.[27]

1910

Надпись в каземате

Под мрачной тенью бастиона,

За дверью кельи крепостной,

Где нет ни света, ни закона,

Ждал казни узник молодой.

Коптела лампа, догорая,

Чернели тени по углам,

Но, за свободу умирая,

Свободе гимн нашёл он там.

Перед холодною стеною

10 Стоял он в мёртвой тишине,

Там чуть заметной полосою

Тянулась надпись на стене.

Надпись

«Ни перед силой угнетенья,

Ни под злословием молвы,

Ни пред тупой угрозой мщенья

Ещё не гнул я головы.

Не знал я с юности кумира,

И преклонял колени я

Лишь пред тобой, невеста мира,

20 Свобода светлая моя.

Ты для меня была святыня,

Ты для меня была – весь мир,

Моя единая богиня

И мой единственный кумир.

И в дни тяжёлого изгнанья,

И в перемирьи, и в борьбе

Я жадно пил твоё дыханье

И отдал жизнь мою тебе!

Увидел я твой светоч нудный…

30 И я искал тебя с тех пор

И в рощах Роны изумрудной,

И на снегах швейцарских гор.

Твой облик чудный и прекрасный

Везде стоял передо мной,

Горя в лучах, как полдень ясный,

Своею дивной красотой.

В глуши Финляндии ненастной,

Среди озёр и диких скал,

С какой тебя любовью страстной

40 Я в край родимый призывал!

Что делал я в лесах дремучих,

На что решиться был готов,

Каких искал я сил могучих,

Чтоб разметать твоих врагов, —

Пусть это знают только ели,

Что по пригоркам той земли

Средь диких скал в сырые щели

Корнями мощными вросли!

И вот я здесь, в стенах страданья,

50 Последний гимн тебе пою…

Прими же в лоно мирозданья

Ты душу вольную мою!»

Кто начертил здесь надпись эту?

Кто был предшественник его?

От камней не было ответа,

И не узнал он ничего.

Пустынным, тусклым коридором

Уж палача к нему вели

И, звякнув кованым затвором,

60 Верёвку в камеру внесли,…[28]

1910

В поезде

Поезд несётся. Пригорки мелькают.

Дальние ёлки вперёд забегают,

Ближние быстро назад отстают.

Мчатся, вертятся поля и равнины,

Снова минувшего детства картины

В памяти, словно живые, встают.

Сцены забытые счастья былого!

Только лишь вон из-под крова родного

Тотчас я в поле гулять убегал.

10 Там под, высокой ветвистой рябиной,

Что поднималась одна над равниной,

Целыми днями порой я мечтал!

Вздел тогда я далёкие страны,

Греет там солнце простор океана,

Искрится, блещет, сверкает волна,

И, облита золотыми лучами,

В берег песчаный, шумя тростниками,

Бьётся и плещет, ласкаясь, она!

Там, под защитой безбрежного моря,

20 В знойной тиши, без заботы и горя,

Вольные дети природы живут.

Горькая дума их сердце не гложет,

Мысль о грядущем их ум не тревожит,

Сил их не губит томительный труд.

О, как хотелось мне в край тот укрыться,

Вольной душою с природою слиться,

Жить без конца в этой чудной дали!

Детские годы прошли.

Начал мне грезиться облик неясный

30 Чьей-то души бесконечно прекрасной, —

Как мне хотелось её повстречать!

К счастью её все преграды развеять,

Жизненный путь ей цветами усеять,

Всё дорогое ей в жизни отдать!

С ней я в мечтах ничего не боялся!

В глубь Ниагары за нею бросался,

В высь облаков для неё улетал…

Ко заслонили житейские грозы

Юности ясной счастливые грёзы,

40 Новый, неведомый мир я узнал!

Стали являться иные картины.

В юном уме поднялись исполины

Мысли свободной, великой любви.

Медленно шли на страданья и муки

Светочи братства, герои науки

В светлых венцах, обагрённых в крови.

Властно и громко средь жизни кипучей

Начал мне слышаться голос могучий,

Звавший защитником редины встать,

50 Броситься в мир бескорыстный к чудный,

Выйти на подвиг великий и трудный,

Счастье и жизнь за свободу отдать!

Видел я зданий высоких громады,

В улицах дымных огонь, баррикады…

Сзади народ и войска впереди…

И всё сильней в эти юные годы

К гордой республике вечной свободы

Пылкое сердце рвалося в груди!

Мчатся вагоны. Пригорки мелькают,

60 Дальние ёлки вперёд забегают,

Ближние быстро из виду ушли!

Мигом мосток и река пролетели,

С грохотом поезд помчался в тоннели…

Чудные грёзы исчезли вдали!

1910

В мире вечного движенья,

В превращеньях вещества,

Возникают на мгновенья

Всё живые существа.

Но, возникнув на мгновенье,

Знать уж хочет существо:

В чём же вечное движенье?

Что такое вещество?

И зачем в живом созданьи

Отражается порой

Вся безбрежность мирозданья,

Вечность жизни мировой?[29]

1910

Полярная звезда

На тёмном небосклоне

Недвижна, как всегда,

Горит на звёздном фоне

Полярная звезда.

В пути по дальним странам

Она для нас – маяк,

Её над океаном

Привык искать моряк.

Я шёл дорогой новой

На жизненном пути,

И мне стези суровой,

Казалось, не пройти.

Печальный и усталый

Я встретился с тобой,

И ты моею стала

Полярного звездой![30]

1910

Внизу спустился сон над каждою былинкой,

Вверху вершины лип задумались во мгле,

Лишь мы с тобой идём заглохнувшей тропинкой

И всё нам говорит о счастье на земле.

И в приступе любви святой и неизменной

Мне хочется сказать: «Ты отблеск красоты

Мерцающих небес, ты радость всей Вселенной,

Прекрасен этот мир, пока в нём дышишь ты!»[31]

1910

Ксане

Как дивно хорошо в сияньи зимней ночи!

Как звёзды яркие мерцают в вышине!

Блестят по всей земле снежинок нежных очи,

И море Ясности я вижу на Луне.

Мне хочется всю ночь в немом благоговеньи

В безмолвной тишине смотреть на небеса,

И близки для меня далёких звёзд скопленья,

И лунные моря, и дальние леса.

И так близка она – пылинка мирозданья!

Мне хочется сказать и звёздам, и Луне:

Ей в жизни предстоят и радость и страданья,

Отдайте радость ей, а горе дайте мне![32]

1910

Мы умираем только для других.

О смерти собственной умерший не узнает.

Ушёл он в новый путь, он мёртв лишь для живых,

Для тех, кого он оставляет.

Вот гроб стоит, и в нём недвижим тот,

С кем я делил и радость и страданье.

Он умер для меня, но он во мне живёт,

А я исчез в его воспоминаньи.

Я умер в нём. Меня хоронят с ним.

В его душе моё исчезло отраженье.

В стихийный мир ушёл попутный пилигрим,

Хранивший в памяти моё изображенье.

А для меня тесней сомкнулся горизонт,

Русло? моей души как будто уже стало.

Но в глубину времён душа спустила зонд,

И нить его нигде до грунта не достала.

Сомкнулся мир стихий, былое заслоня.

В нём своего конца, как все, я не узнаю,

Но с каждым из людей, умерших для меня,

Мне кажется, я тоже умираю.

И всё ж не умер тот, чей отзвук есть в других,

Кто в этом мире жил не только жизнью личной!

Живой средь мёртвых мёртв, а мёртвый жив

в живых, —

Как это странно всё, как это необычно![33]

6 января 1919

Новое орудие

Новое орудие объективного исследования древних документов

Язык является как бы летописью культурной и социальной истории человечества.

В. Богородицкий

I

(Лингвистические спектры, как средство для отличения плагиатов от истинных произведений того или другого известного автора и для определения их эпохи.)[1]

Каждый литературно-образованный человек знает, что все оригинальные авторы отличаются своим складом речи, даже и в том случае, когда мы сравниваем их с писателями того же самого поколения. Мы русские легко отличаем, например, склад. речи Гоголя от склада речи Пушкина или Тургенева. В английской литературе склад речи Теккерея совсем не похож на склад речи Диккенса, и в них обоих чувствуется ещё большее различие от склада речи Киплинга или Бретгарта, как принадлежащих к следующему поколению. Спешу отметить, что я говорю здесь только о складе речи, а никак не о складе мысли, который тоже различен у каждого оригинального писателя.

Склад мысли сохраняется даже и в переводе на иностранные языки, тогда как склад речи почти теряется, заменяясь складом речи переводчика, да и в подстрочниках, каковы, например, старинные переводы религиозных книг, первоначальный склад речи во многих существенных деталях исчезает. Вот почему то, о чём я хочу здесь писать, лишь соприкасается с той стилеметрией, зародыши которой мы находим у Гомперца, Лютославского и др., разрабатывавших слог Платона и некоторых других греко-латинских писателей[2], о чём я ещё буду иметь случай говорить ниже.

Чтобы выяснить сразу то, что я хочу здесь сказать, рассмотрю несколько примеров. Возьмём хотя бы в нашем русском языке два легко заменимые друг другом слова: «так как» и «потому что». Почти в каждой фразе одно из них можно заменить другим с сохранением первоначального смысла, и потому в переводе на иностранный язык такое различие в складе речи исчезает, между тем как в оригинале одни авторы могут машинально употреблять почти исключительно первую из этих «служебных частиц речи», редко вспоминая о существовании второй, другие же авторы поступят совершенно наоборот. Точно также слово иной большинством современных авторов, хотя и не всеми, постоянно заменяется словом другой. Одни авторы часто прибегают к слову который, другие же его не любят и заменяют причастной формой глагола, который пришлось бы поставить за ним. Одни часто употребляют служебную частицу между, другие пишут вместо неё: среди или средь. У одних фраза длинная, с постоянными придаточными предложениями, у других – короткая; у одних очень часты деепричастия, а у других их почти совсем нет. Одни постоянно прибегают к помощи слова этот, другие часто заменяют его словом тот и т. д., и т. д. Все эти различия в нашем складе речи обусловливаются чисто машинальными причинами, целым рядом предыдущих внешних и внутренних лингвистических влияний, ушедших у нас уже давно в область бессознательного. Вот почему служебные частицы речи с таким же правом можно бы назвать и распорядительными. Они не только служат, но и распоряжаются нашей речью.

Именно эти предыдущие влияния чаще или реже напоминают нам то или другое из известных нам слов, как в письме, так и в живом разговоре, и потому мы нередко встречаем людей, против собственной воли постоянно произносящих какое-нибудь присловие в роде: понимаете, или то-есть, или так сказать, а иногда и какое-нибудь сложное вставное изречение.

В письме это, понятно, сглаживается, так как человек всегда может обдумать фразу прежде, чем писать её, а в печати искусственная обработка естественного склада речи достигает нередко очень больших размеров.

Все авторы печатают свои произведения с так называемыми корректурными поправками, где заботливо разрежают частящие слова, в особенности, если они попадаются по два раза в той же самой фразе. Однако, подобные поправки производятся обязательно лишь тогда, когда естественный склад речи автора, вследствие слишком частого употребления излюбленных им служебных частиц, делается неуклюжим, не литературным. Поэтому даже и печатание не окончательно уничтожает особенности естественного склада речи писателя. Именно потому, когда автор нам хорошо известен по прежним его произведениям, мы легко угадываем его и в новых, в особенности, если нам прочтут достаточно длинный отрывок.

Однако, чисто субъективный, основанный лишь на индивидуальной чуткости, способ отгадывания авторов не может иметь серьёзного научного значения, так как он не даёт безусловных доказательств, обязательных для каждого. Вот почему исследователи литератур уже давно хотели найти такой метод, при помощи которого индивидуальности скслада речи выступали бы объективно.

Попытки отыскать такой метод делались не раз. Особенно много, как мы увидим далее, применялось изучение слога к диалогам, приписываемым Платону, но именно этот выбор и сбил, мне кажется, возникавшую стилеметрию с верного пути. В виду того, что не только подлинных рукописей Платона, или его ранних цитаторов, но даже и средневековых копий с них нигде нет, исследователи их слога признали своим основным положением, что все приписываемые Платону диалоги, имеющиеся в первых печатных (т. е. с XV века нашей эры) изданиях, должны быть признаны подлинными и хорошо сохранёнными в продолжение двух тысяч лет их неведомого для пас существования, если они удовлетворяют следующим условиям:

1) когда о них имеются более или менее детальные и многочисленные упоминания в печатных же изданиях других греческих или латинских авторов, находящихся в тех же условиях долгой иеведомостп для нас, и 2) когда сами диалоги не содержат явных анахронизмов.

Но может ли считаться вполне научным исходное положение, которое сводится к тому, что всякое произведение классического писателя, имеющееся лишь в печатных изданиях или в редких рукописях эпохи Возрождения, должно считаться подлинным его произведением, если не доказана его подложность? Конечно, нет! Скорее можно требовать обратного, в виду такого долгого промежутка его неведомости для нас. Сходство словаря и грамматики не может считаться достаточным доказательством достоверности, так как в эпоху Возрождения учёные хорошо владели и греческим, и латинским языками и, – как говорят сами их исследователи, – «искусно подделывали произведения почти всех древних авторов».

Исходное положение о подлинности главнейших произведений Платона привело к тому, что в особенностях слога и даже образа мыслей, замечаемых в различных произведениях, приписываемых Платону, искали не доказательства различия их авторов, а исключительно различия в слоге и миросозерцании самого Платона в различные возрасты его жизни, хотя уже по противоположности идеалов и мировоззрения между многими из них можно было бы заключить, что имя «Платон» (как и Гомер) было символом целой школы, в котором потонула первоначальная личность. Различия в слоге различных произведений «Платона» оказались так велики, что покрыли собою колебания в слоге других однородных с ним авторов, и таким образом сразу лишили зарождавшуюся стилеметрию всякого практического значения. Этому же способствовало и то, что границы её области были отодвинуты платонистами далеко за их естественные пределы. Вместо того, чтоб подсчитывать общеупотребительные, часто встречающиеся в языке, служебные частицы, начали, наоборот, обращать внимание на редкие выражения, на необычные формы, да и в подсчёте обычных служебных частиц не соблюдалось никакого общего масштаба. Подсчёты вели обыкновенно на страницу того или иного издания, и цифры давались в таком виде, что соотношения их по величине не представлялись наглядными.

Вот почему ещё много лет тому назад (в средине 80-х годов) мне пришла в голову мысль вывести общие стилеметрические законы сначала на современных авторах, единоличность которых несомненна, при чём, отбросив все редкие слова, ограничиться наиболее частыми и общими для всех родов литературы. Если, думалось мне, в природе и в обычной жизни человека все очень многократные события, кажущиеся случайными, принимают при достаточном числе повторений закономерный характер, то почему же этого ие может быть и в области речи? Ведь даже число ежегодно посылаемых писем в любом почтамте, несмотря на явную произвольность их писания, оказывается почти постоянным. Больше того: и самоё число писем, на адресе которых забыто что-нибудь, как, например, название города, или имя адресата, или номер дома на улице, – ежегодно постоянно или подвергается определённой эволюции в зависимости от спокойного или тревожного настроения общества. Да и в самих наших человеческих языках все их элементы, как мы видели уже, имеют определённую пропорцию.

Конечно, обычные имена существительные, прилагательные и глаголы зависят от содержания книги. В зоологии будут часто встречаться имена животных и частей их тела, в химии имена реагентов и химических реакций, совсем не употребительные в обычном языке. В истории народов будут часты собственные имена различных деятелей и географические названия. Глаголы здесь будут употребляться, главным образом, в прошлом времени, тогда как в естественных науках в настоящем. Местоимение я будет чаще встречаться в рассказах, излагаемых от имени первого лица. Местоимения он и она, во всех их падежах, будут часты в обычном романе…

Значит, частота употребления таких слов ничего нам не скажет[3]. Однако, даже и при разнородности сюжетов, есть во всех языках ряд слов, которые употребляются почти одинаково во всех родах литературы и которые по своему характеру могут быть названы, как я уже выражался ранее, служебными или распорядительными частицами человеческой речи. Это прежде всего союзы, предлоги и отчасти местоимения и наречия, а затем и некоторые вставные словечки, в роде: «т. е.», «например» или «и так далее». Затем идут деепричастные и причастные окончания, как задние приставные частицы, характеризующие среднюю сложность фразы у того или другого автора. Даже и самые знаки препинания могут быть названы в этом случае попутными (или паузными) распорядительными частицами всех человеческих. языков.

Нетрудно видеть при самом беглом статистическом подсчёте, что каждая из этих частиц тоже имеет свою собственную частоту повторения. Возьмём хотя бы отрицание не. Подсчитайте – и вы увидите, что на каждую тысячу отдельных слов у Толстого оно встречается обыкновенно немного менее 20 раз, у Пушкина и Гоголя около 20-ти, а у Тургенева значительно более, чем у них, иногда свыше 30 раз. В общем же колебания её заключаются в промежутке от 12-ти до 35 раз на тысячу слов в зависимости от склонности того или иного автора к отрицаниям. Всё это показывает, что служебная частица «не» в большой мере подвержена индивидуальным колебаниям, т. е. определяет склад речи автора. То же самое и в случае подсчёта остальных служебных частиц. Подобно тому, как каждый автор, всегда оставаясь человеком, имеет свою индивидуальную физиономию, так и его язык, всё время оставаясь русским, или английским, или французским, обнаруживает свои особенные черты, проявляющиеся в большем или меньшем пристрастии данного автора к тем или иным распорядительным частицам.

II

Нельзя ли по частоте таких частиц узнавать авторов, как-будто по чертам их портретов?

Для этого прежде всего надо перевести их на графики, обозначая каждую распорядительную частицу на горизонтальной линии, а число её повторения на вертикальной, и сравнить эти графики между собой у различных авторов.

Ещё в первые годы моей сознательной жизни, задолго до того, как я познакомился с трудами Гомперца и других стилеметристов, мне пришла такая идея и даже ясно представились её вероятные детали. Мне было ясно, что у авторов различных эпох такие графики в некоторых служебных частицах должны сильно различаться. Возьмём хотя бы частицу ибо, часто встречающуюся в русском языке ещё в первой четверти XIX века. Очевидно, что вместо неё на графике современных нам писателей будет зияющая зазубрина, так как её теперь нет. Точно также слово весьма оставит вместо себя пустоту, потому что оно заменилось теперь почти нацело словом очень, и т. д., и т. д.

Даже у современных друг другу писателей должны появляться свои оригинальные зазубрины, свойственные лишь им одним, благодаря антипатии того или другого автора к той или другой служебной частице.

Всё это, думалось мне, делает такие графики подобными световым спектрам химических элементов, в которых каждый элемент характеризуется своими особыми зазубринами, так что астроном легко и надёжно определяет по ним химический состав недоступных нашим летательным аппаратам небесных светил.

Тогда же мне пришла в голову и мысль назвать подобные графики лингвистическими спектрами, и исследование по ним авторов назвать лингвистическим анализом, соответственно спектральному анализу состава небесных светил.

Однако, разработать эти идеи мне было долго невозможно в Шлиссельбургской крепости, где они впервые пришли мне в голову, хотя в последние годы мне вновь пришлось возвратиться там невольно к этому предмету. Астрономическое исследование Апокалипсиса и библейских пророков привело меня по имеющимся там астрономическим данным к неожиданному для меня самого заключению, что черновик этой книги написан в промежуток от 30 сентября по 1 октября 395 года нашей эры, а библейские пророки ещё позднее: в V веке нашей же эры. Это приводило меня к выводу, что все дошедшие до нас сочинения «Иоанна Хризостома», «Оригена», «Тертулиаиа» и других христианских авторов первых четырёх веков нашей эры апокрифичны, так как они упоминают и об Апокалипсисе, и о пророках.

Идея об исследовании их лингвистическим анализом сама собой пришла мне в голову. Но для этого необходимо было прочно установить основные приёмы такого анализа на современных общеизвестных авторах, показав, что каждый из них обладает какими-либо особенностями в своём лингвистическом спектре.

Однако, моё время так было заполнено другими делами, что только летом 1915 г. я нашёл несколько свободных дней, чтобы составить лингвистические спектры хотя бы нескольких писателей. Я взял сначала Гоголя («Майскую ночь», «Страшную месть» и «Тараса Бульбу»), Пушкина («Капитанскую дочку», «Дубровского» и «Барышню-крестьянку»), Толстого («Смерть Ивана Ильича», «Корнея Васильева», «Три смерти» и «Три старца»), Тургенева («Малиновую воду»), Карамзина («Бедную Лизу») и Загоскина («Юрия Милославского»).

В каждом из этих рассказов я отсчитывал (исключая эпиграфы или вводные цитаты из посторонних авторов) первую тысячу слов, подчёркивая в ней красным карандашом все служебные частицы, а потом сосчитывал число каждой.[4]

Прежде всего сейчас же обнаружились некоторые резкие оригинальности.

У Карамзина в беллетристических произведениях очень часто употребляется восклицание «Ах!», почти совершенно отсутствующее у Гоголя, Пушкина, Толстого, Тургенева и Загоскина.

Служебная частица «было» (например, чуть-было) – только у Пушкина; «близ» – только у Тургенева (у других «около»); «ведь» – отсутствует у Карамзина и Загоскина; «вдруг» и «даже» – редки у Толстого; «еле» – только у Гоголя; «заместо» – только у Тургенева; «ибо» – ещё употребляется часто Карамзиным и Гоголем, изредка Пушкиным, но уже совсем отсутствует у Толстого, Тургенева и Загоскина; «коли» (вместо «если») – часто у Толстого в речи простых людей, но нет у Тургенева и у других; «может» (без «быть») – только у Гоголя; «нежели» – только у Пушкина; «оттого» – у Толстого; «про» (например, «про него») – довольно часто у Гоголя, Толстого и Пушкина и отсутствует у Тургенева и Загоскина; «против» – часто у Гоголя; «подле» (вместо «рядом») – у Загоскина; «среди» (вместо «между») – у Гоголя и Карамзина; «словно» – часто у Толстого; «точно» – у Тургенева; «через» – часто у Пушкина; «этак» – только у Гоголя.

А в числе употребляемых ими служебных частиц (союзов и предлогов) оказались ясные процентные различия (слоговые типы).

Чтоб не давать очень сложных общих спектров при нанесении этих цифр на графики, я разделил их здесь на предложные, союзные, местоименные спектры и т. д., судя по тому, что они представляют.

Наиболее часто повторяющимися оказались у всех русских авторов предлоги в, на[5]с, почему их графики я и назвал главным предложным спектром. Они даны на рис. 29[6], из которого читатель и без цифр видит по вертикальному ряду чисел, что на тысячу слов у Гоголя предлог в повторился в «Тарасе Бульбе» 23 раза, в «Майской ночи» 15, а в «Страшной мести» 16 раз; предлог на повторился 24 раза в «Майской ночи» и 26 в «Бульбе» и «Страшной мести» и т. д. А когда я соединил эти точки линиями, то во всех (взятых мною совершенно случайно) трёх произведениях Гоголя получились очень сходные ломаные линии в виде острых крыш с ясным преобладанием предлога на над бис (см. рис. 29). У Пушкина же во всех трёх (взятых мною также совершенно случайно) произведениях, наоборот, оказалось, на такую же тысячу слов, сильное преобладание предлога в над предлогами на и с, почти равными по частоте своего повторения.

Рис. 29. Образчики главного предложного спектра. (На 1000 слов.)

Отсюда ясно, что по одному простому взгляду на главный предложный спектр какого-либо произведения Пушкина, по недоразумению приписанного Гоголю, мы заподозрили бы неправильность такого утверждения и сделали бы догадку о принадлежности его Пушкину, хотя ещё и не решили бы этим дела окончательно.

Действительно, сравнивая на нашей графике главный предложный спектр Пушкина с таким же спектром «Малиновой воды» Тургенева (в последней колонке рис. 29), мы видим, что они очень сходны, и потому для отличия Тургенева от Пушкина главный предложный спектр негоден и надо искать других.

Да и вообще нельзя решать вопроса об авторстве по какому-либо одному небольшому спектру, в роде взятого нами и состоящего лишь из трёх членов. Необходимо составить очень длинный многочленный спектр, или несколько коротких, но разнородных по своему содержанию спектров, и это тем более необходимо, что не всякий член спектра абсолютно постоянен у данного автора по частоте своего употребления. Здесь в полной мере господствует закон случайных отклонений от средней нормы, дающей вместо средней частоты употребления вариационную с размахом АВ, который, однако, тем более суживается, чем больше тысяч слов отсчитано нами в исследуемом отрывке, т. е. если при числе N слов (рис. 30) вариационный криволинейный треугольник будет иметь вид АВС, то при числе 2N слов он получит вид A1В1C1, а при большем числе слов его основание ещё больше сузится за счёт вырастающей высоты, так как площадь его всегда одна и та же, если перечислена на промилли (пли на проценты).

Рис. 30. Широкая или узкая вариационная дуга вероятных отступлений многократно повторяющихся фактов от средней нормы, при малом или большом количестве их подсчитанных повторений.

Но и при меньшем числе слов неправильное определение по причине значительной величины вероятной ошибки возможно лишь тогда, когда мы исследуем только три-четыре распорядительные частицы, а при десятке их всегда обнаружится общий характер лингвистического спектра для данного писателя.

Особенно обязательно это для старых авторов рукописного периода, которые не могли десятки раз «исправлять свой слог в корректурах», заменяя другими как раз те распорядительные частицы, которые для них слишком привычны.

Очень интересно отметить, например, что те самые члены главного предложного спектра (в, на, с), которые обнаружили постоянство у Пушкина и у Гоголя, совсем не обнаруживают этого у Толстого, и главный предложный спектр у него является в двух вариациях. Первая (например, в «Смерти Ивана Ильича» и в «Корнее Васильеве») напоминает спектр Пушкина, хотя и с несравненно меньшим числом частицы в (рис. 29), а вторая вариация (например, в «Трёх смертях» и «Трёх старцах») напоминает Гоголя, но с несравненно меньшим числом предлога с.

Здесь является вопрос: отчего зависит это расчленение главного лингвистического спектра Толстого на два типа? Оттого ли, что он сильно корректировал свои произведения и этим сделал свой главный предложный спектр неопределённым, пли те перевороты, которые он переживал в своём мировоззрении и направлении своего творчества, отзывались и на слоге его речи? Конечно, у каждого автора, писавшего более полувека, лингвистический спектр не может оставаться всё время совершенно неизменным. Он должен подвергаться медленной эволюции, как и световые спектры физических тел, изменяющиеся по мере повышения температуры. Однако, у Толстого обе вариации так резко различились на приведённых мною графиках, что наводят на мысль о специальной корректурной обработке автором их частоты, и исследование в этом отношении всех других его произведений является в высшей степени желательным.

Перейдём теперь к другим спектрам тех же писателей в тех же их произведениях. Рассмотрим, например, один из многих возможных союзных спектров (рис. 31). Я взял для его составления, как видно по таблице, сначала союз а, затем союз и, когда он употребляется в выражениях в роде «был и он», «я и знал», т. е. служит не обозначением конца перечня, а чисто слоговой приставкой, вследствие чего я и поставил его в кавычках («и»). Затем я взял тот же союз и в начале фраз, когда он пишется с большой буквы. В спектре Библии этот член дал бы преобладание над предыдущими, а у взятых мною писателей он всегда в минимуме, как видно по его графике. Этот спектр тоже оказался различен у них всех. У Гоголя и Пушкина здесь преобладает слоговое «и», у Толстого же «а»; кроме того, Пушкин отличается от Гоголя почти полным отсутствием библейского предфразного И (как оно употребляется во фразах в роде: «И был вечер, и было утро», «И пошёл Иисус» и т. д.).

Рис. 31. Один из союзных спектров.

Спектр пз наиболее часто встречающихся местоимений: этот, свой, тот оказался уже несоставимым у современных писателей при подсчёте только одной тысячи слов, так как этих местоимений у них оказалось лишь по нескольку на тысячу, а малое количество повторений какого-либо случайного фактора, как известно из статистики, не даёт возможности для вывода в нём закономерностей, благодаря уже отмеченному мною закону случайных отклонений от средней нормы тем более широких, чем меньше взято слов для подсчёта. Для того, чтобы местоименные и другие спектры дали достаточно типичные графики, нужно подсчитать их число по крайней мере среди пяти тысяч слов (а потом разделить полученную цифру на пять, с целыо приведения их к однородности с вышеприведёнными спектрами).

Но, даже и при значительной частоте повторения некоторых служебных частиц речи, могут обнаруживаться, как мы уже видели у Толстого, значительные колебания их числа в различных произведениях того же самого автора, если мы будем брать всего лишь тысячу слов. Образчиком такого неопределённого спектра является, между прочим, и приводимый мною на рис. 32, где я сопоставил отрицательную частицу не с союзом и, в его двух вариациях: первая (и') соединяет между собою существительные или прилагательные имена, вторая (и") – глаголы или пелые фразы. Мы видим, что колебания их числа в различных произведениях у того же самого автора настолько же резки, как и у двух различных писателей. Однако и тут могут найтись авторы, у которых этот спектр обнаружит явное постоянство во всех произведениях.

Рис. 32. Спектр и"-не-и'.

Все лингвистические спектры, где, как у предыдущих, лишь высчитывается прямое среднее число той или другой служебной частицы на тысячу слов, можно назвать естественными. Они не всегда удобны для наглядного выражения слоговой физиономии автора и, кроме того, с ними надо уметь обращаться при их подборе для спектра. Составьте, например, спектр из каких-либо двух часто употребляемых служебных частиц и из одной мало употребительной. Поставив её на графике в середине между двумя первыми, вы получите всегда фигуру в роде V, в которой сольются все индивидуальные особенности слога различных авторов. Но особенности каждого из них станут ясно определёнными, когда мы расположим все такие частицы не в случайном порядке, а по мере уменьшения или по мере увеличения их средней употребимости у писателей данной эпохи. Так я и сделал в предыдущих таблицах, иначе мои графики обнаружили бы лишь ложное сходство.

III

Чтобы избежать подобных фикций, при дальнейшем развитии предлагаемого мною метода следует все естественные спектры обращать в приведённые. Для этого надо только соблюдать следующее правило.

Среднее число повторений каждой служебной частицы на тысячу слов данного произведения нужно разделить на среднюю повторяемость той же частицы, вычисленную по многим авторам данной эпохи. Тогда вместо предыдущих абсолютных цифр получатся Коэффициенты индивидуальности авторов, величиною своею то более, то менее единицы. Изобразив для их представления на графике единицу высоты горизонтальной линией (рис. 33) и обозначив выше её избыток исследуемой частицы в десятых долях единицы, а ниже недочёт (в таких же долях), мы и получим приведённые спектры. Образчик их я дал здесь на рис. 33 для спектра из предлогов в, на и с, который в естественном виде был показан уже ранее, на рис. 29.

Составил я его так. Определив среднюю повторяемость этих трёх предлогов на тысячу слов по приведённым в примечании десяти произведениям Пушкина[7], Гоголя и Толстого, я получил знаменатели однородности для этих предлогов. Именно:

для В ………. 26

для НА ……… 20

для С ………. 11

Здесь предлоги в, на и с написаны надстрочными буквами в знак того, что они не относятся к какому-либо отдельному автору, а представляют собой обобщённые величины. Разделив на них число повторений тех же самых предлогов (найденных среди тысячи же слов) в отдельных произведениях Гоголя, Пушкина и Толстого, мы получаем результаты, приведённые на таблице XIII.

Рис. 33. Приведённый спектр предлогов в-на-с.

ТАБЛИЦА XIII

Перенеся это на графику, мы и находим для указанных произведений главный предложный приведённый спектр (рис. 33). В нём оказываются исключёнными все ложные сходства, зависящие от случайных группировок между собой исследуемых служебных частиц речи, а остаются только одни действительные сходства или различия.

Из двух последних колонок этой таблицы мы видим, между прочим, что в своих произведениях «Три смерти» и «Три старца» Толстой специально обрабатывал свой слог, вычёркивая предлоги «с» и «на» и заменяя их другими распорядительными частицами речи, чтобы приблизить свой слог более к народному, где эти предлоги сравнительно редки. У старых авторов мы такой тщательной обработки не находим.

Значит, всякий раз, когда вы для составления лингвистических спектров группируете между собою распорядительные (т. е. служебные) частицы, сильно различающиеся по своей обшей употребительности, вам необходимо сначала составить для них приведённые числа, а из них приведённые спектры по данному выше образчику. Только тогда вы будете вполне гарантированы от ложных сходств, да и сами спектры получат большую определённость.

IV

Таковы общие основы лингвистического анализа, предлагаемого мною, главным образом, для доказательства плагиатов и апокрифов, которыми полна литература, приписываемая авторам древности и начала средних веков. Лингвистический анализ даёт нам здесь объективные основы для суждений об одноавторности и разноавторности произведений. Что же касается применимости этого метода ко всякому языку и ко всякой эпохе, то в этом не может быть сомнения. Всё различие в слоге у разных писателей, одинаких по языку и по роду своего творчества, именно и заключается в средней длине п сложности их фразы и в различном употреблении ими служебных частиц речи. Точный подсчёт этих частиц, отнесённый к определённому количеству слов (к 1000), только численно выражает (в промиллях) то, что мы и без того чувствуем слухом.

Возьмём хотя бы сочинения «Платона», как наиболее исследованные в этом отношении. Я ставлю это имя в кавычках, потому что, как говорил уже выше, не считаю доказанным, что они написаны одним и тем же человеком, называвшимся Платоном (или, как утверждают некоторые, Аристоклом), «учеником Сократа и учителем Аристотеля, жившим между 430 и 344 г. до начала нашей эры». В подлинности многих из этпх произведений сомневались и все вообще их исследователи, «Фрасилов канон сочинений Платона», приводимый в книге Лаэртия и приписываемый им автору 1 века нашей эры «Фрасилу», даёт нам 36 произведений («Платона», поименованных на таблице XIV. «Канон» этот оставался, так сказать, священным со времени появления книги Лаэртпя в печати (когда он только и стал известным учёному миру) вплоть до XIX века, когда величайший из всех исследователей «Платона» Аст в своей книге «Platos Leben und Schrifien» (1816 г.) решился отвергнуть более половины из вошедших в него книг (см. нулики на таблице XIV). Шааршмидт (1866 г.) признал заслуживающим доверия только 9 диалогов, в том числе Законы, оспариваемые другими. В более умеренном виде высказали скептицизм по отношению ко многим произведениям этого «канона» и все другие исследователи (напр., Штальбаум, Ибервег, табл. XIV), но они не пришли к единогласию, и те книги, которые одними признавались подложными, другими объявлялись подлинными, и наоборот[8]. Ясным было для всех только одно, что сочинения, приписываемые Платону, опровергают друг друга по своему идейному содержанию. В одних автор проповедует идеализм, в других реализм, в третьих является скептиком, в четвёртых мистиком и так далее… В Федоне, например, психика человека определяется автором как дуализм духа и тела, а в Федре и Тимее та же психика сводится к тройственному делению души на разум, дух и похоть. В Политике автор утверждает, что важна не форма правления, а то, хорошо управляется государство или нет, и что при хороших законах демократия хуже аристократии, а аристократия хуже монархии, а при дурных законах наоборот. В книге Государство проповедуется аристократическое правительство философов, а в Законах автор считает лучшей формой правления тирана (т. е. автократа), доступного хорошим внушениям.

Вес противоречия разных книг, приписываемых Платону, конечно, лучше и проще всего были бы объяснены допущением, что эти книги принадлежат различным авторам. Но тогда что останется от философа Платона как исторической личности? – Благодаря естественному желанию сохранить эту привычную нам личность, большинство исследователей выбирало другое решение загадки, именно, что все эти трактаты писаны Платоном в разные периоды его жизни, при чём он радикально менял все свои политические, моральные и религиозные убеждения на противоположные, т. е., ставя точку над i, был типичным идейным хамелеоном. Но точно ли это значит сохранить историческую личность Платона? – Его моральная физиономия является при таком допущении совсем неприглядной и мало соответствует правильному представлению о творческих умах вообще.

Меняют свои основные убеждения только те, кто не сам их выработал, а заимствовал готовыми от других. Почти все великие творческие умы отказывались от того, что было заимствовано ими без критики в детстве от окружающих, ради новых более совершенных идей, но мы не знаем ни одного случая, где великий и оригинальный ум выработал бы сам в различные периоды своей жизни несколько противоречащих друг другу убеждений. А «Платон» по своему времени должен был бы являться именно самостоятельным мыслителем и творцом своих идей, вынашивавшим их своим собственным потом и кровью. Всё, что мы видим в сочинениях, приписываемых Платону, более соответствует творчеству различных мыслителей одного и того же литературно-философского течения, тотчас разбившегося на несколько ручейков, хотя и имевших общий исток и общую эпоху развития. Вот почему очень важно разобрать и выяснить этот вопрос объективно, нашим методом наглядного диаграмметрического исследования склада речи данных произведений, приняв за основное положение, что склад речи меняется очень медленно и немного у отдельных личностей и что вообще нельзя допустить, чтоб один и тот же человек писал сначала карамзинским слогом, а потом перешёл к тургеневскому и не в каком-нибудь одном отношении, а во многих.

ТАБЛИЦА XIV

«Фрасилов Канон» из 56 сочинений «Платона»

Крестики в кругах налево перед названиями обозначают диалоги, всеми признанные за подложные. Нулики справа обозначают произведения, признанные подложными указанными вверху исследователями.

К сожалению, статистические данные, представленные разными исследователями стиля «Платона», не однородны между собой, и большинство их обращает особенное внимание именно на слова редкие, специально придуманные самим автором данного произведения и часто заключающиеся только в нём одном. Вот, например, табличка таких слов, взятая у Кемпбелля (таблица XV)[9]

ТАБЛИЦА XV

(По Кемпбеллю)

Табличка эта в первой колонке даёт для каждой страницы издания Didot'а среднее количество оригинальных слов, найденных в показанных сбоку диалогах, т. е. имеющихся лишь в одном данном диалоге и не встречающихся во всех других.

У Кемпбелля расчёт был сделан на 100 страниц текста, так что все оригинальные слова выражались сотнями, в целых числах. Я же здесь отделил запятою последнюю пару цифр, чтоб отнести величины к одной странице текста (в издании Didot), что более ясно говорит нашему уму. Мы видим, например, что язык (т. е. уже словарь, а не слог) у автора Федра настолько отличается от языка каждого из остальных «платонианских» произведений, что на каждой странице содержит в среднем более четырёх (4,36) своеобразных слов, не употребляемых более нигде в «платоновых» произведениях. Язык Законов ещё более своеобразен, так как на каждой странице содержит более 4? слов, не имеющихся ни в Федре, ни в других платонианских книгах. То же самое, хотя и в меньшей степени, можно сказать о Политике и Софисте.

Тимей же и Критиас, как сложенные вместе, показывают нам только одно, что и они тоже очень оригинальны по языку, хотя неудачная идея сложить их и не даёт нам права заключить, велика ли разница их собственных словарей друг от друга.

Даже приняв во внимание, что некоторая часть оригинальных слов объясняется в «платонианских» диалогах разностью их сюжетов, нельзя не поразиться этой своеобразностью языка каждого из них, так как на специальные слова нельзя отнести даже и четверти полученной здесь разницы. Из приложенной таблички XVI, даваемой Кемпбеллем, к сожалению, только для Политика и Софиста[10], ясно видно, что специальных слов, каковы физические и математические термины в Политике, только 0,25 на странице (т. е. одно на четыре страницы), в Софисте же и того менее – 0,08 на страницу (что соответствует одному слову на двенадцать страниц). Значит, почти вся разница языка, даваемая нами в предыдущей (XVI) таблице, сводится, главным образом, к таким словам, которые могли быть почти безразлично употреблены и в других диалогах. Однако же о них там нет и помина; это указывает на то, что каждое из этих произведений написано особым автором.

ТАБЛИЦА XVI

(По Кемпбеллю)

Даже и на группы разделить все произведения «Фрасилова Канона» по трём или четырём авторам, повидимому, невозможно. Взявши, например, вторую колонку цифр Кемпбелля, показывающую для вышеприведённых произведений число слов, встречающихся только в них да ещё в Тимее, Критиасе и Законах и нигде более, мы видим, что таких слов несравненно меньше, чем слов своеобразных. Однако, эта разница есть разница только «словаря» или, лучше сказать, «литературного наречия» у авторов указанных произведений, а не та, о которой я специально говорю здесь. Она не поддаётся лингвистическому анализу, для которого важен только склад речи автора, выражающийся в строении фразы и частоте употребления её конструктивных, распорядительных частиц (неудачно называемых служебными). Но исследователи «Платона» дали некоторые скудные материалы и для этого. Такова, например, составленная мною по данным, приводимым у Лютославского[11], табличка, показывающая для Протагора и Законов число существительных, прилагательных и глаголов на тысячу слов, отсчитанных в них подряд (таблица XVII).

ТАБЛИЦА XVII

(По Лютославскому)

Мы видим прежде всего, что существительных и Законах почти вдвое более, чем в Протагоре, а прилагательных почти втрое, тогда как глаголов значительно менее. Из суммы их мы видим, что на местоимения и другие служебные словечки и частицы оставлено менее места в Законах, чем в Протагоре. Но всего важнее сравнение числа прилагательных, которые авторы ставят после своего существительного (соответственно, например, выражениям: «на небе носились тучи серые», вместо «на небе носились серые тучи»). Рассматривая нашу русскую литературу, допускающую, как и греческая, подобные вариации, мы видим, что предрасположение к той или иной конструкции характеризует эпоху, а не отдельных авторов той же эпохи. Карамзин скорее сказал бы «тучи серые», а писатели следующего поколения в прозаическом произведении выразились бы наоборот, и можно сказать с уверенностью, что ни один из современных историков не озаглавил бы своей книги «История Государства Российского», в каком бы возрасте своей жизни ни писал её. Совершенно так же и автору Протагора, как видно из таблички, совершенно чужда манера помещать прилагательное вслед за своим существительные, тогда как автор Законов, у которого прилагательных почти втрое больше, преимущественно употребляет этот способ.

Допустить, что один и тот же автор, «переменив к концу жизни свои убеждения», вместе с тем переменил и способ размещения прилагательных в своей речи, значило бы сделать сопоставление, не оправдывающееся никакими прецедентами. Поэтому приходится допустить, что оба произведения писаны не только разными авторами, но и принадлежат к разным поколениям или к разным странам.

К такому же выводу приводит сопоставление Диттенбергером[12] частоты употребления пары служебных частиц '????? (так как) и ??????? (потому что), являющихся синонимами, которые безразлично можно ставить один вместо другого, и такое же сопоставление пары синонимов: '??????? (но всё-таки) и ?????? (а всё-таки). Это же подтверждается и указанной Гефером[13] частотой союза ??, соответствующего латинскому конечному -que и заменяющего союз ??? (русское и).

ТАБЛИЦА XVIII

Числа в первых четырёх столбцах показывют процентное отношение каждого синонима к его сумме с другим (т. е. на 100 случаев употребления обоих)

Переложив эти данные на диаграммы (рис. 34), мы видим ясно:

1. Государство, Федр и Феэтет, у которых греческое потому что ('?????)[14] очень редко сравнительно с так как (???????), не могут быть писаны тем же автором, как остальные, у которых потому что сильно преобладает над так как.

2. Пиршество, Политик и Законы, у которых греческое но всё-таки ('???????) очень редко (см. на рис. 35, расстояние от ломаной линии до верха), сравнительно с а всё-таки (??????), едва ли писаны тем же автором, как Лахет, Феэтет, Кристиаси и Филеб и особенно все другие, не помеченные здесь, сочинения, приписываемые «Платону», где но всё-таки, по Диттенбергеру, сильно преобладает.

3. Республика, Федр, Филеб и Законы, у которых греческое конечное и (??) встречается очень редко, не могут быть писаны тем же автором, как Тимей и Критиас, где эта частица очень часта.

Интересно также (рис. 34) разнообразие процентного содержания ???? (около), находящегося сзади своего существительного. В Филебе и Законах оно близко к трети всех употреблённых ????, в других много меньше, а если мы обратимся к остальным, не показанным в таблице, диалогам, то увидим, что в Критоне и Хармиде нет ни одного ???? сзади, а в Протагоре, Евридеме, Кратиле, Федоне, Апологии, Евтифроне, Горгии, Пармениде частота этой частицы сзади не достигает ни разу 10% всех ????, а обыкновенно менее.

Рис. З4. Переложение на графику части цифр таблицы XVIII.

Линия I изображает процентное распределение частицы «потому что» ('?????, вниз от линии I) и частицы «так как» (???????, вверх от неё). Линия II даёт тоже для предлога «около» (????) перед своим существительным (вниз) и после него (вверх от линии II). Обращает внимание огромное количество '????? в Федре, Феэтете и Государстве сравнительно с остальными, где сильно преобладает ???????.

В результате, как видит сам читатель, лингвистический анализ даёт многочисленные указания, что греческий текст диалогов, приписываемых «Платону», принадлежит не одному и тому же писателю, будто бы менявшему свой слог, словарь, литературное наречие и убеждения по мере течения своей долгой жизни, но совершенно различным писателям той же эпохи и среды. Если бы слог его менялся, то при расположении его произведений в один ряд по мере возрастания, например, частицы '????? (как мы сделали на рис. 34), и все остальные служебные частицы показывали бы или падение своего числа, или возрастание, т. е. некоторое плавное изменение (или постоянство), а между тем на диаграммах рис. 34, 35 и 36 мы видим совсем другое: вместо плавных изменений одни беспорядочные скачки, чем и доказывается,. что это не изменение слога одного автора с течением его жизни,. а слог разных авторов. Все ли из произведений, приписанных Платону, апокрифичны, а, следовательно, и сама личность Платона мифична, или некоторые из этих диалогов действительно принадлежат человеку с таким прозвищем (Платон по-гречески значит: широкий), жившему очень давно, я не берусь решать таким способом. Для этого нужно заново проследить лингвистическим анализом (и стилеметрией вообще) историческое развитие греческого языка, особенно же того языка, каким писали в эпоху Возрождения, чтоб иметь объективное средство отличать её апокрифы от действительных произведений древности. Я приведу здесь по этому вопросу только одно сопоставление Дросте относительно числа различных друг от друга прилагательных (таблица XVIII), оканчивающихся на -????? и – ?????.

Дело в следующем:

В научной и философской литературе довольно часто употребляются прилагательные, оканчивающиеся на –родный и на –видный, как, например, разнородный, разновидный[15]. По гречески эти окончания будут: ейдес (?????) и одес (?????) и они даже заменяют друг друга. Мы видим, что дело здесь идёт не о каких-нибудь специальных прилагательных, способных войти преимущественно в одни или другие философские трактаты, а об общих литературных, даже поэтических словах. И однако же, как ясно из приложенной таблицы XIX, в «словаре» греческих поэтов и историков число таких прилагательных ничтожно. Оно делает огромный скачок в книгах, приписываемых Платону и Аристотелю, а в словарях греческого языка, употреблявшегося в конце эпохи Возрождения, делает ещё больший скачок. Всё это невольно приводит к предположению, что эпоха сочинений, приписанных Платону и Аристотелю, значительно позднее той, в которую составлялись книги Геродота и Фукидида, или Гезиода и Пиндара[16].

Рис. 35 Переложение на графику чисел для приставки «а всё-таки»

Рис. 36 Переложение на графику чисел для послеслового союза

ТАБЛИЦА XIX

Число прилагательных на-образный (-?????) и на-видный (-?????) в «словаре» разных греческих авторов.

* * *

В первой книге «Христа»[17] я уже говорил, как около 1481 года один флорентиец, Марчеллино Фичино, принёс богатому меценату-издателю Лаврентию Венету 36 имевшихся у него латинских рукописей, выданных им за свои переводы сочинений некоего древнего греческого философа по прозвищу Широкий (Платон), которых в греческом подлиннике никому не показал. Только после их напечатания имя «Широкого философа» загремело по всему тогдашнему читающему миру вместе с именем переводчика, исправившего в следующем издании и ряд анахронизмов, указанных ему читателями, но всё же не показавшим греческих подлинников, которых не предъявляли до сих пор и его наследники. Тогда другой меценат-издатель, Альдо Манучио, обещал по золотой монете за каждое исправление фичиновых переводов по представленному кем бы то ни было оригиналу. Но всё же только через 31 год после первого латинского издания венецианский купец Марк Мазур представил в 1512 году будто бы найденные им греческие тексты тех же самых произведений.

Всё выходит так, как если бы хитрый мореплаватель, узнав о запросах издателей, заказал во время своих путешествий в греческие страны 36 грекам перевести на греческий язык (и притом в разных областях) по одному произведению фичинова сборника и, собрав их, продал их не без выгоды итальянским издателям, как подлинные «Платоновы произведения». Оттого их лингвистические спектры так и разнородны, а философизм и манера изложения так напоминают XV век нашей эры и его апперцепционные представления о древнегреческой культуре.

И такова же история открытия греческих подлинников после напечатания их «латинских версий» и у многих других «классических» авторов. Как же можно упрекать меня за скептицизм?

На этом я пока и закончу своё применение лингвистических спектров к исследованию древних произведений, ибо у меня нет здесь ни времени, ни места для такого же разбора остальных древних писателей. Но было бы очень желательно, чтоб наши молодые филологи, а особенно историки древней литературы и жизни, обратили внимание на предлагаемый мною метод исследования. Как видит читатель, он существовал в зародыше еше в начале XIX века, но до сих пор не был достаточно разработан, чтоб давать читателю однородные и наглядные результаты при сопоставлении произведений разных авторов или различных возрастов того же самого автора. В своём окончательном виде этот метод ещё нов, а потому целесообразное и объективное применение его, как и всего нового, может привести к неожиданно важным результатам.

1907

Николай Александрович Морозов

Николай Александрович Морозов родился 25 июня 1854 года в имении Боро?к Ярославской губернии. Матерью его била крепостная крестьянка А. В. Морозова; отец – молодой богатый помещик Щепочкин, который влюбился в свою крепостную, дал ей вольную и женился на ней. Сын от этого брака (не освящённого церковью) получил фамилию матери.

Николай Морозов воспитывался в доме отца, отличаясь с детства большой любознательностью и особым пристрастием к естественным наукам: он собирал гербарии и коллекции минералов, читал книги из домашней библиотеки, по ночам забирался на крышу дома и часами изучал звёздное небо. Пребывание Морозова в московской классической гимназии, куда он поступил в 1869 году, было непродолжительным. За активное участие в организации «тайного общества естествоиспытателей-гимназистов» и издание рукописного нелегального гимназического журнала, в котором наряду с научными статьями помещались и заметки на политические темы, Морозов был исключён из 6-го класса.

В начале 1870-х годов Морозов знакомится с видными революционерами-народниками С. М. Кравчинским, Д. А. Клеменцем и другими и вскоре принимает участие в пропаганде освободительных идей среди крестьянства. В этой работе, переодеваясь и выдавая себя то за кузнеца, то за сапожника, Морозов проводит лето 1874 года, переходя из деревни в деревню, ведя беседы с крестьянами, читая и распространяя среди них запрещённую литературу. Когда начались массовые аресты среди народников, Морозов возвращается в Москву, где подвергается преследованию полиции.

Вскоре, в том же 1874 году, он вынужден был уехать за границу. В Женеве Морозов устанавливает связи с русскими эмигрантами, становится редактором бакунинского журнала «Работник», сотрудничает в лондонской газете «Вперёд!», издаваемой П. Л. Лавровым. Здесь же он был принят в члены Интернационала.

В 1875 году он пытается вернуться в Россию нелегально, но на границе его задерживают жандармы, как одного из «самых опасных русских заговорщиков». Под этим определением фамилия Морозова значится в списке лиц, который был тайно разослан правительством по всем полицейским учреждениям империи для усиленного розыска и препровождения в тюрьму.

С 1875 по 1878 год Морозов провёл в Петербургском доме предварительного заключения. Не теряя времени даром, пытаясь, по возможности, заниматься математикой, физикой, астрономией, он в тюрьме изучал иностранные языки, готовился к деятельности профессионального революционера. Там были написаны и первые его стихотворения. Во время заключения Морозов привлекался к суду по «процессу 193-х», который длился почти три месяца. В результате он был вновь приговорён к тюремному заключению, но ему был зачтён трёхгодичный срок его пребывания в тюрьме.

По выходе из тюрьмы Морозов, узнав, что приговор над ним подлежит пересмотру, как «слишком мягкий», тотчас же переходит на нелегальное положение. К этому времени относится его вступление в организацию революционных народников «Земля а воля», где он вскоре становится одной из руководящих фигур. Вместе с Г. В. Плехановым он редактирует журнал «Земля и воля». Ввиду наметившихся разногласий с Плехановым, отрицавшим индивидуальный террор как метод политической борьбы, Морозов создаёт особый орган – «Листок „Земли и воли“», посвящённый пропаганде террора, и, наконец, в 1879 году входит в состав террористической группы с девизом «Свобода или смерть», тайно возникшей внутри «Земли и воли». После окончательного раскола «Земли и волн» Морозов был членом Исполнительного комитета «Народной воли» (в него входили также А. И. Желябов, С. Л. Перовская, А. Д. Михайлов, В. Н. Фигнер и другие) и редактором её печатного органа.

Следуют одно за другим покушения на Александра II, в подготовке которых Морозов принимает активное участие. В 1880 голу ему вновь приходится эмигрировать за границу. Во время своей поездки в Лондон он знакомится и беседует с К. Марксом.

Извещённый письмом Софьи Перовской о необходимости его возвращения на родину, Морозов в 1881 году делает вторичную попытку перейти русскую границу и вновь попадает в руки жандармов. В 1882 году по «процессу 20-ти» Морозов был присуждён к пожизненному заключению, которое отбывал сначала в Алексеевской равелине Петропавловской крепости (4 года), а затем, с 1834 года, – в Шлиссельбургской крепости (21 год). Он был освобождён по амнистии только осенью 1905 года, после 25-ти лет одиночного заключения.

Все годы пребывания в Шлиссельбургской крепости Морозов посвятил разработке занимавших его научных вопросов, главным образом в области химии и астрономии. Невероятным усилием воли он заставлял себя работать, писать, делать вычисления, составлять таблицы. Это позволило ему тотчас после выхода из тюрьмы опубликовать одну за другой свои работы: «Периодические системы строения вещества» (1907), «Д. И. Менделеев и значение его периодической системы для химии будущего» (1908). Тогда же, во время заточ ения, было создано и большинство его стихотворений, напечатанных им в книге «Звёздные песни». Выход этой книги в 1910 году вызвал судебное преследование и новое годичное заключение, которое Морозов отбывал в Двинской крепости. Год пребывания в тюрьме Морозов использовал для написания своих мемуаров.

После Октябрьской революции Морозов целиком посвятил себя научно-педагогической и общественной деятельности. Он был избран директором Естественно-научного института имени П. Ф. Лесгафта, почётным членом Академии наук СССР.

Перу Морозова принадлежат книги «Откровения в грозе и буре» (1907) и «Христос» (семитомный труд 1924—1932 годов), в которых он на основе данных астрономии и геофизики пытался обосновать совершенно новую концепцию всемирной истории, не представляющую научной ценности, но по-своему примечательную.

Последние годы Морозов жил на родине, в имении Борок Ярославской области, которое было закреплено за ним по личному указанию В. И. Ленина.

Умер Морозов на 93-м году жизни, 30 июля 1946 года.

Стихи Морозова 1870—1880-х годов печатались в сборниках и периодических изданиях вольной русской печати за рубежом; также за границей был издан и первый сборник стихов Н. А. Морозова «Стихотворения 1875—1880» (Женева, 1880). Революционные события 1905 года и последовавшая за ними амнистия Морозова дали возможность опубликовать первые легальные сборники его стихотворений: «Из стен неволи. Шлиссельбургские мотивы» (Ростов-на-Дону, СПб., 1906) и «Звёздные песни» (М., 1910). Только после Октябрьской революции был издан почти исчерпывающий свод поэтических произведений Морозова: «Звёздные песни. Первое полное издание всех стихотворений до 1919 г.» (кн. 1-2, М., 1920—1921).

notes

Примечания I

1

СС, с. 14, с посвящением Вере Фигнер, подпись: Н. Никто; МС; «Из стен неволи»; «Звёздные песни» I и II, кн. 1. Печ. по «Звёздным песням» I, с. 45.

2

ИР, с. 63, подпись: М. Н.; МС; «Из стен неволи»; «Звёздные песни» II, кн. 1. Печ. по сб. «Из стен неволи», с. 49, с устранением цензурного варианта ст. 8 («Нет – как ума в голове у властей») по ИР. Морозов был одним из первых заключённых в только что построенном Доме предварительного заключения в Петербурге.

3

ИР, с. 81; МС; «Из стен неволи»; «Звёздные песни» II, кн. 1. Печ. по сб. «Из стен неволи», с. 10.

4

ИР, с. 64, подпись: М. Н.; «Из стен неволи»; «Звёздные песни» II, кн. 1. Печ. по сб. «Из стен неволи», с. 11. Тянутся долго недели и дни, – Скуку тупую наводят они. В этих строках и в ритмике всего стихотворения слышатся отзвуки поэзии Некрасова («Несжатая полоса»).

5

ИР, с. 65, подпись: М. Н.; МС; «Из стен неволи»; «Звёздные песни» II, кн. 1. Печ. по сб. «Из стен неволи», с. 14. Эти дни моей жизни короткой.

Морозов вспоминает о своём участии в так называемом «хождении в народ» в 1874 г., о котором он впоследствии подробно рассказал в книге «Повести моей жизни» (т. 1, М., 1965, с. 150—310).

6

ИР, с. 79, подпись: М. Н.; МС; «Из стен неволи»; «Звёздные песни» I и II, кн. 1. Печ. по «Звёздным песням» I, с. 35, с восстановлением цензурных изъятий по ИР. Дедов вина и беспечность отцов Создали целое племя рабов!.. В этих строках и во всём стихотворении отзвуки произведений Некрасова «Родина» и «Саша».

7

ИР, с. 83, подпись: М. Н. Печ. по «Звёздным песням» I, с. 51.

Написано в лазарете Дома предварительного заключения (см. об этом: Н. А. Морозов, Повести моей жизни, т. 2, М, 1965, с. 189 190).

8

ИР, с. 68; «Вперёд. Непериодическое обозрение», т. 5, 1877; МС; «Из стен неволи»; «Звёздные песни» II, кн. 1. Печ. по МС, С. 18, так как в тексте сб. «Из стен неволи» появились смягчённые варианты политически острых стихов (эти варианты остались и в «Звёздных песнях» II). Например, «Царь-Колокол» был заменён «Царём Мрака», «Царь-Пушка» – «Царём-Гнётом», исчезла строка о «палаче-императоре» и т. д. Стихотворение было начато в московской тюрьме и закончено в Петербурге, в Доме предварительного заключения. Хоругви – церковные украшения – полотнища с изображением святых.

Царь-колокол – религия, духовенство. Царь-пушка – военная сила. Царь Золотой Телец – богатство, деньги, власть золота; выражение почерпнуто из библейской легенды о поклонении евреев отлитому из золота «тельцу» (т. е. быку). Орёл безобразный, с двойной головой. Двуглавый орёл – герб Российской империи.

9

СС, с. 8, подпись: Н. Никто; МС; «Звёздные песни» I и II, кн. 1.

Печ. по «Звёздным песням» I, с. 57. Датируется по МС. 18 октября 1877 г. начался «процесс 193-х», по которому привлекался Морозов.

10

СС, с. 12, без загл., подпись: Н. Никто; «Из стен неволи». Печ. по «Звёздным песням» I, с. 94. Датируется по «Звёздным песням» II, кн. 1, 134. СС, с. 13, подпись: Н. Никто. Печ. по «Звёздным песням» If с. 97.

Над дольней землёю. Здесь – в смысле: над горестной, угнетённой землёю.

11

СС, с. 23, подпись: Н. Никто; МС; «Из стен неволи». Печ. по «Звёздным песням» I, с. 73.

12

СС, с. 21, подпись: Н. Никто; МС; «Из стен неволи». Печ. по «Звёздным песням» I, с. 87. Обращено к первой жене Морозова и его соратнику по революционной борьбе Ольге Спиридоновке Любатович (1854—1917), сестре В. С. Любатович (с;я. прим. 83).

13

СС, с. 17, с подзаг. «По городским слухам». Печ. по МС, с. 76.

Некоторые мотивы и строки «Тайного собрания» Морозов впоследствии использовал в другом стихотворении – «Песне о Громове-генерале. Поэме из времён покойной памяти III Отделения» (см. «Звёздные песни» I, с. 147).

«Тайное собрание» написано совместно с Д. А. Клеменцем (см. о нём прим. 81); сатирические куплеты его различных вариантах и с добавлениями были популярны в студенческой среде 1880—1890 годов. Дрентельн А. Р. – шеф жандармов, начальник III Отделения с 1878 по 1880 г. Голубые – здесь: жандармы, носившие голубые мундиры.

14

«Из стен неволи», с. 11. Печ. по «Звёздным песням» I, с. 26.

Поливанов Пётр Сергеевич (1859—1903) – народоволец. Два года Содержался в Алексеевской равелине Петропавловской крепости, 18 лет – в Шлиссельбургской крепости. Из ссылки бежал за границу, где кончил жизнь самоубийством.

15

МС, с. 46; «Из стен неволи». Печ. по «Звёздным песням» I, с. 100.

16

«Из стен неволи», с. 28. Печ. по «Звёздным песням» I, с. 65, С восстановлением исключённых цензурой ст. 5—8 по сб. «Из стен неволи». Написано, по-видимому, в связи с возвращением из эмиграции в 1881 г.;

Морозов дважды (в 1875 и 1881 гг.) нелегально переходил русскую границу и оба раза при этом был арестован. Опричники – здесь: жандармы или агенты охранки.

17

«Из стен неволи», с. 49. В воспоминаниях Веры Фигнер рассказывается о том, как в Шлиссельбургской тюрьме «открылась целая полоса поэтического творчества: стихи посыпались со всех сторон. Объявилось 16 поэтов, и каждый на свой лад забряцал на лире – Шлиссельбург превратился в Парнас; в тюрьме пошла такая трескотня в стену, что Морозов, сидевший в одной из камер внизу, не знал, куда деваться: „спиритические духи, – говорил он, – завладели всем зданием“» (Вера Фигнер, Запечатлённый труд, т. 2, М., 1964, с. 47).

18

«Современные записки», 1906, No 1, с. 242. В юдоли – здесь: в мире, в обители.

19

«Из стен неволи», с. 23. Волкенштейн Людмила Александровна (1857—1906) – член партии «Народная воля», осуждена в 1884 г. по «процессу 14-ти». В Шлиссельбургской крепости находилась до 1896 г., после освобождения отправлена на Сахалин. Убита в 1906 г. во время одной из манифестаций.

20

«Из стен неволи», с. 28.

21

«Из стен неволи», с. 47. Вера Фигнер была увезена из Шлиссельбургской крепости 29 сентября 1904 г. для отправления в ссылку. В своих воспоминаниях она рассказывает: «За несколько дней до отъезда из Шлиссельбурга Морозов передал мне стихотворение, написанное по поводу моего освобождения. Стихотворение описывало радости, ожидающие меня впереди. То были прежде всего радости общения с природой: я увижу горизонт свободный, не скрываемый каменной оградой, увижу ночное небо с его созвездиями; зелёные луга и нежные всходы нив, услышу шелест травы и шум леса. Я рассердилась.

Меня мучил страх жизни и страх людей, угнетала скорбь за себя и скорбь за товарищей… Какой тут горизонт и ночное небо? Заря утренняя и заря вечерняя?! Ни солнце, ни звёзды не шли на ум, и с досадой я сказала Морозову: „Ни к чему твоё стихотворение: не нравится мне оно“. Так было до тех пор, пока я не оторвалась от крепости. А когда оторвалась, понемногу природа стала захватывать меня. В близости к ней, в общении не с людьми, а именно с нею моё „я“ получало первое удовлетворение» (Вера Фигнер, Полн. собр. соч., т. 3, М., 1932, с. 63—64)

22

«Из стен неволи», с. 50.

23

«Звёздные песни» I, с. 21. Цензурный пропуск в ст. 10 восстановлен по «Звёздным песням» II, кн. 1, с. 82.

24

«Из стен неволи», с. 12 и 13.

25

«Из стен неволи», с. 24; Печ. по «Звёздным песням» I, с. 55.

26

«Звёздные песни» I, с. 158.

27

«Звёздные песни» I, с. 99. Французский оригинал стихотворения не обнаружен.

28

«Звёздные песни» I, с. 84; «Звёздные песни» II, кн. 1. Печ. по «Звёздным песням» I.

29

«Звёздные песни» I, с. 78 и 144.

30

«Звёздные песни» I, с. 170. Это и след. два стихотворения посвящены жене Морозова – Ксении Алексеевне Морозовой (Борцславской).

31

«Звёздные песни» I, с. 175. См. предыдущее прим.

32

«Звёздные песни» I, с. 179. См. прим. 156. Море Ясности – одна из областей лунной поверхности.

33

«Звёздные песни» II, кн. 2, с. 108.

Примечания II

1

Основная часть этого этюда была помещена в Известиях Академии Наук, т. XX (1915 г.), кн. 4

2

См. W. Lutoslawski: The origin and growth of Plato's logic. London. 1897. Его же: O Pierwszych Trzech Tetralogiach Dziel Platona. Krakow. 1896.

3

Стилеметрических работ, каковы: Гомперца, Лютославского и других, о чём будет сказано в конце. Именно в этом и заключается слабая сторона предшествовавших этой главы более подробно.

4

Подробные числовые данные приведены мною в статье: «Лингвистические спектры как средство для отличения плагиатов от истинных произведений того или другого известного автора», в Известиях Академии Наук (Отделен. русск. языка и словесности). Том XX (1915 г.). кн. 4.

5

Оба эти предлога я брал для простоты счёта суммарно, не расчленяя на падежи, перед которыми они стоят.

6

Т. к. рисунок, приведённый автором в книге, расходится с данными его же таблицы, то здесь взяты данные из таблицы. Прим. ред.

7

Вот их вывод:

Разделив эти суммы на число взятых нами произведений (т. е. на 10), мы и получаем приблизительные средние знаменатели: 26, 20 и 11, как и указано в тексте.

8

См. W. Lutoslawski: The Origin and Growth of Plato's logic. 1897.

9

Lewis Campbell (1867 г.), цитировано у W. Lutoslawski: «The Origin and Growth of Plato's logic», p. 92. Беру из неё лишь часть.

10

l. С а шр Bell. The Sophistes and Polilicus of Plalo. Oxford. 1867. Цитировано у Лютославского: О pierwszych trzech tetralogiach dziet Platona. Krakow. 1896, p. 162.

11

W. Lutoslawski. The Origin and Growth of Plato's logic. London. 1897, p. 71.

12

Dittenberger. Sprachliche Kriterien fur die Chronologie der Platonischen Dialoge (Hermes: V. 16, p. 321, 1881).

13

Hermann Hoefer. De Partiouiis Platonicis Capita Selecta. Bonn. 1882.

14

Примечание научного редактора А. Н. Тимашёва:

Что же всё-таки означает '????? и ???????? Сравните последний абзац перед таблицей XVIII (…'????? (так как) и ??????? (потому что)…) и п.1) абзаца сразу после неё (… потому что ('?????) и так как (???????) …). Аналогичное противоречие имеется между таблицей XVIII и рис. 34.

15

В роде ????????? (разновидный) или ???????????? (загадочного рода).

16

Р. Droste. De adjectivorum in ????? et in ????? desinentium apud Platonem usu. 1886 (цитировано у Лютославского на стр. 112 книги: Origin and growth of Plato's logic. London. 1897).

17

«Христос», кн. 1, ч. I, гл. I.

Table of Contents

Николай Александрович Морозов Стихотворения

Друзьям

В доме предварительного заключения

Проклятие!

В заключении

Памяти 1873—75 гг.

Тюремные видения

Перед судом

Цепи

Борьба

Ночью

Тайное собрание

Завет

На границе

Под поэтами-телеграфистами

Светоч

Людмиле Волкенштейн

Вере Фигнер ко дню рождения

Прости

Снежинка

На заре

Зимой

Море и сердце

Из старых воспоминаний

Знак

Надпись в каземате

В поезде

Полярная звезда

Ксане

Новое орудие объективного исследования древних документов

I

II

III

IV

Николай Александрович Морозов

Примечания I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

Примечания II

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17