Annotation

В посвящении Жюль Ромэн адресует свое произведение «Обществам и Собраниям молодых людей, которые, в разных краях, оказали этой книге честь принять ее в качестве Наставления к Веселию и Требника Шутливой Мудрости».

- Жюль Ромэн

- I

- II

- III

- IV

- V

- VI

- VII

- VIII

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

Жюль Ромэн

ПРИЯТЕЛИ

ПОСВЯЩЕНИЕ

Я посвящаю это переиздание «Приятелей» Обществам и Собраниям молодых людей, которые, в разных краях, оказали этой книге честь принять ее в качестве Наставления к Веселью и Требника Шутливой Мудрости;

а именно: «Единодушным Б.Л.Д.» и «Лозаннским Беллетристам».

Ж.Р.

Декабрь 1921.

I

ПИР

— Хозяин!

— Что прикажете?

— Пожалуйте сюда! Вы нам нужны. Нам требуется знать, входит ли в ваши кувшины литр. Вот этот господин с красным носом полагает, что да; а я полагаю, что нет. У нас пари.

— Вы извините, но только прав этот господин.

— Какой господин?

— Да вот, господин с… как вы изволили сказать…

— С красным носом?

— Послушайте, хозяин, я считаю недопустимым, чтобы вы принимали участие в шутках…

— Я не сказал… это не я сказал, что у вас красный нос… Я, напротив, нахожу, что, в смысле красноты, ваш нос…

— Довольно! Речь идет о ваших кувшинах, а не о моем носе.

— В мои кувшины входит литр.

— Ага!..

— Постойте, постойте! К нашему симпатичному целовальнику я обратился за тем, чтобы узнать его мнение, только мнение, а не за третейским судом. Как третейского судью я его отвожу… Он был бы одновременно и судьей, и стороной. К тому же он знает, что счастье и добродетель существуют только отвлеченно. Мы платим за эти горшки, как за литр. Он нам советует пить их, как литр. Таким образом, нас грабят только материально, а это несущественно. Важна только душа.

— Позвольте!..

— Да, хозяин! Ваш очевидный интерес — очевидный не для этих господ, ибо они пьяны и не чувствительны к очевидности, — а очевидный для нас с вами, состоит в том, чтобы придавать этим стаканчикам, я говорю именно стаканчикам, баснословную емкость…

— О!

— Извините!

— Я продолжаю. Пусть мне дадут литр, литр настоящий, литр… натуральный.

— Я…

— Да, вы меня понимаете, стеклянный литр, но благородный… гарантированный серьезной фирмой… Например, литр Перно… пустой, разумеется…

— Я вам сейчас достану; но я должен вам заметить…

— Поторопитесь!

Хозяин открыл какую-то дверь и нырнул во мрак, пахнущий топленым маслом.

Говоривший обвел взглядом собрание. Потом голосом человека, который в видимом обнаруживает сущность:

— Что за картина! Что за картина! У вас вид омнибуса.

Все переглянулись. Чувствовалось, что оскорбление нанесено тяжкое; но никто не отдавал себе ясного отчета в его размерах. Кто-то возроптал, из принципа. Другие гоготали, стараясь опорочить оратора:

— Бедный Бенэн! И пьян же он!

Тот подмигнул:

— Я знаю, что говорю. У вас рожа омнибуса.

У него, конечно, не хватило бы сил сказать об этом подробнее. Но меткость сравнения наполнила его мозг ликованием. Он выпил залпом, только чтобы себя поздравить.

Он даже поперхнулся, настолько грудь его сотрясалась от внутреннего смеха.

Дверь отворилась, и хозяин явился на свет из тьмы топленого масла.

— У меня нет пустого Перно. Но вот вам обыкновенный литр, это все равно.

Бенэн нахмурил брови.

— Вы надо мной смеетесь? Чем вы докажете, что в ваш обыкновенный литр входит именно литр?

— Другого у меня нет.

— Вы, может быть, сейчас нарочно сделали ваш обыкновенный литр?

— О!

Всех возмутила эта болезненная недоверчивость. Хозяин стоял с литром в руке. Бенэн обернулся к нему:

— Чего вы ждете?

Тот, ворча, отошел.

— Мне пришла мысль.

— Мы тебя слушаем.

— Емкость моего желудка равняется двум литрам, точка в точку. Я выпью раз за разом два таких кувшина. Если у меня появится ясное ощущение полноты, я признаю себя побежденным. В противном случае, будет считаться доказанным, что вы заблуждаетесь.

— Ты над нами издеваешься!

— Дать тебе выпить два кувшина?.. Хорошо; если ты за них заплатишь!

— Хитрость пьяницы!

— Ладно! Научные методы вам претят. Они оскорбляют вашу косность. Мы прибегнем к средству более грубому. Мартэн, взлезай на стул и взгляни поближе на газовый рожок.

— Но…

— Поживей!

— На что же я должен смотреть?

— Не на огонь, на стекло.

— Ну, а потом?

— Различаешь ли ты в двух сантиметрах книзу от верхнего края фабричный знак?

— Нет… Ах, да!

— Смотри внимательно. Видишь ты три молотка?

— Да… как будто.

— Перед тобой ламповое стекло марки «Три молотка».

Восхищенный трепет пробежал по собранию. Наступило покорное молчание.

— Мартэн, подай мне это ламповое стекло.

— Но… я же обожгусь…

— Захвати его снизу. Возьми салфетку… или носовой платок. И быстрей!

Мартэн старательно исполнил приказание. Он спустился, осторожно держа стекло, словно как змею или краба. Бенэн очень ловко взял стекло, поставил его посередине стола и сказал:

— Давайте дуть, чтобы оно остыло!

Он так убежденно подал пример, что остальные за ним последовали.

— Ну вот, готово. Мне нужен серьезный человек. Юшон! Ладонь, открытую!

— Зачем?

— Не твое дело!

— Как? Ты хочешь, чтобы я подставил свою кожу? Ну нет!

— Не злоупотребляй моим терпением!

— Ну, бог с тобой! Ты пьян. Предпочитаю не спорить. Забавляйся!

Бенэн водрузил ламповое стекло стоймя на ладони у Юшона и удостоверился, плотно ли примыкает к ней нижний край.

— Лесюер! Подай сюда кувшин, тот, который полный.

Словно священнодействуя, Бенэн поднял кувшин, наклонил его, погрузил его носик в отверстие лампового стекла; вино потекло. У Бенэна был вид жреца. Зато у кувшина был вид толстого господина, которого тошнит и которого поддерживают за голову.

— У! Это отвратительно!

— Ты нам морочишь голову!

— Наше белое вино!

— Он губит наше белое вино!

— Юшон! Надо быть идиотом, чтобы идти на это!

Юшон улыбался.

В разгаре опыта Бенэн остановился. Он обратился к Юшону:

— Смотри, не шевелись!

Он обратился к собутыльникам:

— Господа, вы глупы! Известно ли вам, что это стекло — образца № 8 марки «Три молотка»?

— Ну да, известно! Давно известно! Только это и известно. Так что же из этого?

— Стекло для газовой лампы, образца № 8, марки «Три молотка», содержит ровно поллитра.

Удар для аудитории был жестокий.

Бенэн продолжал:

— Если я два раза наполню из кувшина это ламповое стекло до краев, я проиграл.

Он возобновил прерванную проверку. Но Юшона это занятие перестало интересовать, потому что утратило свою таинственность. Он отдернул руку. Такая перемена взглядов имела наихудшие последствия. Вино, не задерживаемое ладонью, хлынуло, как внезапный понос, пролилось на скатерть, заструилось по салфеткам, по брюкам, по полу.

Ответственность немедленно взвалили на Бенэна. Поднялся крик. Но кто-то произнес:

— Бенэн нас морочил!

А другой добавил:

— Выставим его!

И это мнение встретило поддержку. Бенэна схватили со стула. Его поволокли, притащили к стеклянной двери, выходящей на двор.

Он отбивался; он вопил:

— Подлецы! Вы проиграли пари. Я — жертва вашей пунической верности!

Это не помогло. Комната снесла его, как курица яйцо.

— Вот уж кого не жаль!

— Он успокоится немного.

— У меня нога вся мокрая.

— Он глумился над нами.

— У него от вина бывают нелепые мысли.

Ламандэн кивал головой. Нос его словно резал воздух на ломтики. Ибо у Ламандэна голова была круглая, как яблоко, а нос тонкий, длинный, изогнутый, как нож, воткнутый в яблоко.

— Когда он выпьет лишний стакан, его хочется убить, — сказал Брудье.

И глаза у него стали круглые и начали ворочаться. Его усы сделались свирепы, жирные пальцы принялись комкать скатерть.

— И пьян же он был! — добавил Лесюер, и ноздри его раздулись в куче волос, заменявшей ему лицо.

Вся его голова, казавшаяся не связанной с телом, была словно пудель, который лает, вскочив на стул.

— Иногда он переходит все границы, — сказал Омер, обладавший красным носом.

Откровенно говоря, нос его был не краснее любого носа. Но остальная часть лица была цинкового цвета. По сравнению с ней все становилось красным.

— Я не мог понять, — сказал Юшон, — что он такое затевает с этим стеклом.

И Юшон разглядывал розовый кружок, выдавленный стеклом на его ладони. Его глаза блестели за большими круглыми очками, как какие-то примечательные предметы, помещенные для сохранности под стеклянный колпак. Его гладкое, мягкое и белое лицо было слоем ваты, на который бережно положены эти примечательные предметы.

— Должен сказать, что я не понял, — признался Мартэн, внешность коего не представляла ничего особенного.

Некоторое время все за столом молчали. Никогда еще в такой степени не чувствовалось присутствие Бенэна. Он властвовал над душой. Он висел в воздухе, словно затейливое облако. Ламповое стекло, которое он оставил стоять на столе, пело; из этой трубки, казалось, раздавались раскаты бигофона.

Беседа возобновилась, вяло.

Вдруг скрипнула дверь, и появился Бенэн.

Его внешность была замечена. По всей вероятности, Бенэн вылез прямо из мусорного ящика. Жирные пятна, лепешки густой пыли усеивали его платье. Его руки, его щеки были выкрашены в сажу. Длинная паутина покрывала ему волосы наподобие крестьянского чепца. Нити свешивались ему на лоб, путались в усах, дрожали перед ртом. Собутыльники издали женственный крик. Бенэна возлюбили. Хотелось его расцеловать. Что за изобретательный человек! Что за щедрый носитель жизни! Его только что выгнали за отличную шутку; он мстил еще лучшей шуткой, сам за нее расплачиваясь.

Его называли: «Бенэн, старина!» Его хлопали по животу. Его усадили посредине кружка, в самый узел тепла, в ту точку, куда все поневоле смотрели.

Он заговорил, немного глухим голосом:

— Чего вы смеетесь?

Его соседи поспешили объяснить ему, что в этом веселье нет ничего, кроме лестного для него, что он не только не должен заподозривать… Он перебил:

— Да, вот и опять я! Это не смешно. Вы ведь не рассчитывали, что отправили меня на тот свет… Тот свет за этой дверью еще не начинается! Прошу заметить, что я считаю вас рожами; и, будь у меня время, я бы вам свернул шеи.

— Послушай, чего ты!

— Но мне некогда!

Он встал.

— За это время произошло событие, которого я не предвидел. Я отправился на чердак.

Сочли нужным посмеяться, чтобы быть ему приятными.

— Я отправился на чердак; этим — кстати сказать — объясняется некоторое видоизменение моего туалета, вас, по-видимому, поразившее… Так вот, господа, на чердаке я видел… что вы думаете?.. карту Франции.

— Чердак освещен?

Бенэн достал из кармана спичечную коробку.

— Она пуста. Я сжег тридцать шесть спичек. Но я видел.

Он стукнул по столу кулаком.

— Я видел восемьдесят шесть департаментов!

Я видел восемьдесят шесть департаментов, друг возле дружки, господа, тихонько расположившихся друг возле дружки и притом так, что вы и представить себе не можете.

Восемьдесят шесть департаментов с зубами!

Восемьдесят шесть департаментов с остриями, колючками, гребнями, лопастями, шипами, крючьями, когтями, ногтями, да еще с трещинами, щелями выбоинами, дуплами, дырами; и все они друг с другом сцеплены, друг к другу прилажены, друг с другом сомкнуты, друг к Другу льнут, как стадо свиней.

Странное дело, у каждого департамента посередине — глаз!

Раздался глухой ропот.

— Глаз, круглый, совершенно ошалевший, а справа написано имя. Каждый раз, как вспыхивала новая спичка, во тьме открывался новый глаз. Тридцать шесть раз я видел по глазу.

Все это меня возмутило.

И тогда, господа, несмотря на ненависть, которую я испытывал к вам на этом чердаке, несмотря на гнусность вашего поведения, я пожалел о вашем отсутствии.

Мне хотелось, чтобы приятели были тут! Подобное зрелище, господа, не оставило бы вас равнодушными. И, быть может, вас, как и меня, поразило бы выражение двух из этих глаз, выражение, по правде сказать, не поддающееся определению, но показавшееся мне вызывающим. Я имею в виду (и он понизил голос) глаз, именуемый Иссуар, и глаз, именуемый Амбер. Для вас эти глаза ничего не значат. Вы еще не видели их вида (здесь Бенэн что-то промурлыкал).

Я спустился вниз, чтобы вы поднялись наверх. Я умолкаю, чтобы вы говорили.

Бенэн стоял, расставив ноги, левую руку опустив, правую протянув вперед, с неподвижным взором, с вдохновенными волосами.

Стол приходился ему по пуп, и кучка приятелей примыкала к нему, завершалась им, как витая свечка пламенем.

Он сделал шаг. Все встали.

— Брудье! Попроси огня у хозяина и нагони нас… Господа, за мной!

Они вышли за дверь, пересекли дворик и начали восхождение по лестнице в тусклом свете медной лампы.

За Бенэном шел Юшон. Его глаза имели вид двух действительно ценных предметов, которые он бережно нес. За Юшоном следовал Омер. Нос Омера был гораздо краснее, чем обычно. Но ночью красного не видно.

По стопам Омера шел Ламандэн. У его головы было большое сходство с яблоком, отобранным для дорогого ресторана. И даже нож был уже воткнут в яблоко.

За Ламандэном двигалось нечто вроде пуделя. Но что забавно, пудель этот помещался очень высоко, и у него, по-видимому, не было лап.

За Лесюером по лестнице, ступень за ступенью, поднимался Мартэн. О нем нечего сказать.

Подождали Брудье. Он прибежал, неся лампу с пляшущим огнем.

Они вошли на чердак, скорее сложный, чем грязный. Путем анализа там можно было распознать шкаф без дверцы; дверцу без шкафа, русский флаг, бюст Феликса Фора, водруженный на предмет дамского туалета. Но вдруг глазам представала карта Франции. Она была, по-видимому, из плотной бумаги. Две черных деревянных палки, вверху и внизу, придавали ей жесткость. Она держалась на гвозде простой веревочкой. Бенэн сказал сущую правду. На карте было изображено восемьдесят шесть департаментов и сколько-то подмигивающих городов. Приятели пришли в восторг.

— Глаза! — крикнул Бенэн. — Их больше, чем в бульоне бедняка, больше, чем на павлиньем хвосте…

Он протянул руку.

— Иссуар! Амбер!

Все в глубине души признали, что, действительно, у Иссуара и Амбера странный вид.

— Господа, чем мы ответим на этот вызов? Иссуар и Амбер глумятся над нашим собранием. Этого мы так не оставим.

— Можно на них плюнуть, — предложил Юшон.

— У меня есть синий карандаш, — сказал Брудье. — Можно вымарать Амбер.

— Иссуару можно переменить имя.

— Можно написать мэру.

— Не знаю, что бы можно сделать, — сказал Мартэн.

Все пребывали в нерешительности. Брудье крутил усы, Бенэн почесывал себе разные места на голове, Омер тер себе нос, и являлось опасение, что он замажет себе пальцы красным. Юшон снял очки, чтобы протереть стекла. Ламандэн, подперши рукой подбородок, казалось, взвешивал отборный плод.

— Вот что, — сказал Лесюер. — Каждый из нас напишет четверостишие на следующие рифмы: Иссуар, Амбер, аксессуар, камамбер.

— Очень хорошо!

— Великолепно!

— Бумагу!

— Все нужное для письма имеется внизу.

Скатились кубарем. Депутация обратилась к хозяину с ходатайством о выдаче всех его чернильниц и перьев. У Юшона было вечное перо.

Приятели уселись.

— Срок назначается пятиминутный, по часам.

— Можно переставлять рифмы?

— Разумеется!

— Тшш!

Тишина упала, как крышка.

— Стоп!

— Я кончил!

— Я кончил!

Вставочки легли.

Мартэн, слегка высунув язык из левого угла рта, аккуратно зачеркивал пять слов, которые написал.

— Ну! Мартэн! Пять минут истекли для тебя, как и для всех.

Мартэн переместил язык слева направо и положил вставочку.

— Ламандэн! Мы тебя слушаем.

— Почему сперва я! А Юшон?

— Юшон!

— Юшон!

Юшон встал, не ломаясь. Он снял очки. Создалось неприятное впечатление, что его глаза упадут на стол и стукнут, как камешки. Ничего такого не случилось. Юшон протер стекла, надел очки и голосом, которому старался придать женственность, произнес:

— Что вы скажете об этой сто одиннадцатой строфе моей оды «Ко мне, Овернь»?

Желанья пылкого тугой аксессуар

Беднее красотой, чем мужеский Амбер,

Откуда, солнце, ты, круглясь, как камамбер,

Сошло на Иссуар!

— Слабо!

— Очень слабо!

— Дорогой Юшон, в тебе нет ничего женственного. Томная прелесть тебе не к лицу.

— Дорогой Бенэн, я готов покориться твоей прелести.

— Бенэн! Мы тебя слушаем.

— Нет, сначала Брудье!

Брудье встал и прочел:

Станс.

Печальная листва, ветвей аксессуар,

В каштанах осени желтеющий Амбер!

Душа, завидев вас, жалеет Иссуар,

Душа текучая, как нежный камамбер.

— Вот это лучше.

— В этом есть чувство.

— Музыка.

— Чистота.

— Да, чистота.

— Словно вздох Жана Расина.

— И потом рифмы лучше.

— Какая наглость! Рифмы лучше!

— Я протестую, — воскликнул Ламандэн, — против этого дряблого классицизма. Послушайте лучше заключительные строки моего стихотворения «Одержимые подпрефектуры»:

Вы, города! Ты, Иссуар,

Пожравший дол, как человек, что слопал камамбер,

И ты, Амбер,

Где буйных ковачей гремит аксессуар!

— Да, в этом есть порыв. Но какое варварство!

— Слишком много красноречия!

— Грубость, от которой хочется зажать нос. Лопать камамбер! Так не выражаются! И потом, говорить о камамбере в поэзии!

— Сам ты хорош! А ты о нем не говорил?

— Нет… или, если это слово подвернулось мне под перо…

— Самодвижущийся камамбер…

— То песнь его преобразила.

— Вы не даете Омеру начать свое повествование.

— Омер! Омер!

Омер возвысил меланхолический, американский голос:

— Отрывок из «Святой Урсулы Иссуарской»:

О время! Время! Иссуар,

Оно течет, кружит, бежит, как твой аксессуар.

Но пышной лилией отсутствует Амбер…

Кто молвил, Иссуар, что ты торгуешь камамбером?

— Хм!

— Н-да!

— Следующий!

Лесюер встал; пудель, усевшийся на воротничок, начал так:

— Вступление к песне третьей части второй «Единого Творения», озаглавленное «Жалоба жандарма»:

Течь, преть, как облака брызг, чтоб аксессуар

Убил! И если не помог Весь-Иссуар

Вращением ноги впадая в камамбер,

От ужаса быть тут включенным

Стоп!

Амбер!

— Браво!

— Ах!

— Это то, что надо!

— Какая точность!

— И какая изощренная трактовка реального!

— Ну, как не пожалеть твоего жандарма?

— Какой этот пудель умный! Не хватает только, чтобы он говорил!

— Тебе, Бенэн, я бы советовал молчать.

— А я ему советую говорить. Его очередь.

Бенэн объявил:

— «Четвертая Молитва Департаменту Пюи-де-Дом»:

Амбер! Ты мерзостен! Кишишь вокруг меня

Сплетением червей, заползших в камамбер!

А дальше — Иссуар, гораздо дальше нас,

С железной ручкою аксессуар тяжелый.

— Ты это называешь буриме?

— Господа, ваши рифмы налицо! Я не исказил ни одной; надо только их найти.

— Мошенник!

— У!

— Я вас презираю!

Некоторые нашли, что Бенэн грешит клерикализмом. Другие, не касаясь содержания, хвалили форму четверостишия.

Ламандэн объединил мнения:

— Великое достоинство этого произведения, — сказал он, — в том, что оно поносит Амбер и Иссуар. Все мы совершили дурацкую ошибку, прославляя эти захолустья, тогда как клялись втоптать их в грязь.

— Я ни в чем не клялся.

— Нет! Это подразумевалось.

— Извините, извините! — заявил Лесюер. — Я боюсь, что вы недооценили «Жалобу жандарма», вступление к песне третьей части второй «Единого Творения». Этот текст очень суров по отношению к названным местностям.

— Ты нам хочешь втереть очки.

— Проще тебе поверить, чем разобраться в этом.

Бенэн волновался. Он старался снова овладеть собранием и ждал мгновения, чтобы наложить на него руку. Дабы рассеять шум, он махал рукой, как человек, разгоняющий дым.

Он заговорил:

— Слова Ламандэна запали мне в душу. Его мнение ценно. Из этого задоподобного лица исходит, что естественно, только основательно переваренное.

— Благодарю покорно!

— Из всех вас только я уничижил Амбер и Иссуар. Я исполнил ваше общее обещание. Но такое проявление недейственно. Буриме? Безвредное оружие. Я бы хотел, чтобы они были напитаны смертоносным ядом.

Он задумался.

— Я не смею надеяться на то, что мои стихи будут напечатаны в провинциальном издании «Правительственного Вестника». А между тем я уверен, что это единственная парижская газета, получаемая в обеих наших деревнях. Что же касается местных листков, «Амберского Республиканца» и «Иссуарского Маяка», то я склонен думать, что они не печатают стихов, а если и печатают, то этих они не примут, потому что они без рифм и заведующий Амберским училищем называет их декадентскими.

— Так значит?

— Так значит, буриме или, словом, то, что мы сочинили, были утверждением в абсолюте, вне пространства и времени. Этим надлежит гордиться; но люди с живыми страстями пожелали бы мщения не столь исключительно номинального.

— Предложи!

— Придумаем!

— Можно было бы, — сказал Брудье, — поместить в парижских газетах заметку о том, что в Амбере обнаружено семнадцать случаев азиатской холеры, а в Иссуаре тринадцать случаев бубонной чумы.

— Недурно.

— В заметке сообщалось бы, в виде постскриптума, об эпидемии гранулезного конъюнктивита в близлежащих местностях и об эпизотии сапа, передающегося человеку.

— Понятно.

— Можно было бы, — сказал Юшон, — дать вымышленную, но правдоподобную статистику женской неверности во Франции за десять последних лет и показать, при помощи таблиц, кривых и диаграмм, что округами, где на тысячу жителей и на квадратный километр приходится наибольшее число обманутых мужей, являются Иссуар и Амбер.

— Да, в крайнем случае.

— Можно было бы, — сказал Лесюер, — попросить Жана Экара прочесть ряд лекций в обоих этих городах.

— Да, и это.

— Ничто тебя не соблазняет?

— Мы слушаем твои проекты.

— Вам угодно знать мое мнение? — сказал Бенэн. — Прежде всего я нахожу, что в подобных делах недопустима импровизация. Необходимо пораздумать, порасследовать. Затем, я отказываюсь предпринять что бы то ни было без предварительного совещания с сомнамбулом.

— Ты шутишь?

— С сомнамбулом? Вот тоже!

— Господа, теоретически я не верю во всеведение сомнамбулов. Тем не менее, я не предпринимаю ничего важного, не посоветовавшись с ними.

— Это логично.

— Господа, по природе своей я человек колеблющийся и нерешительный. Малейший из предстоящих мне поступков я взвешиваю на все более и более чувствительных весах. И самых чувствительных мне все еще мало. Особенно по утрам, просыпаясь, я теряюсь в боязливых предположениях, в обескураживающих расчетах. Вечером, часам к одиннадцати-двенадцати, у меня являются более широкие взгляды, более мужественная воля, отрешенность от жизни, переходящая в презрение к опасностям. К несчастию, решения я принимаю только по утрам; это у меня принцип. Таким образом, я бы, чего доброго, никогда не принимал никаких решений, не будь сомнамбулов. Я отправляюсь к ним в берлогу. Я их вопрошаю. Ответы, по большей части, я получаю смутные и неясные; но я наступаю на оракула, тесню его, зажимаю в тиски альтернативы; да или нет? Он высказывается определенно. Я испытываю облегчение. Если ответ гласит «нет», я забываю свое намерение и смотрю, как проезжают извозчики. Если ответ гласит «да», я устремляюсь. Я посылаю к черту возражения и страхи. Я считаю успех как бы обеспеченным, цель как бы достигнутой. Остается только наметить подробности исполнения. Этой сверхъестественной, призрачной уверенности я обязан многими успехами.

— Да мы-то не колеблемся. Мы решили отомстить. Нам не хватает только способа.

— Согласен. Если бы ты меня не перебил, я бы успел сказать, что сомнамбулов я разделяю на две категории. К сомнамбулам первой категории — без них обойтись невозможно — я обращаюсь с просьбой продиктовать мне решение. Но когда решение принято, то бывает, что мой ум, обыкновенно такой изобретательный, вдруг перед ним останавливается, как теленок перед парой коньков. Он не знает, что с ним делать. Все дороги ведут в Рим. Но без дороги туда не попадешь. Возьмем пример из повседневной жизни. Ты решил украсть два миллиона золотом из подвалов Французского Банка. Хорошо. Но как?

У сомнамбул-женщин я спрашиваю: да или нет. От сомнамбулов-мужчин я жду, чтобы они мне внушили способ, технику, прием. Это-то нам и нужно. Бежим к мужчине.

Приятели безмолствовали.

— Я буду правдив. Изречения этих личностей, как им и подобает, — изречения сивиллические. Они вам не преподносят мысль в вылущенном виде. Но их вещания будят мое воображение. Я комментирую, я коверкаю добытый от них кусочек фразы с усидчивой и плодотворной изобретательностью Йенского профессора. И нахожу… всегда что-нибудь нахожу.

— Я, — сказал Юшон, — добиваюсь того же результата с меньшим трудом.

— Я превратился в слух.

— Мне довольно булавки и «Маленького Ларусса». Я беру «Маленького Ларусса» в левую руку, булавку в правую. Закрываю глаза и вонзаю булавку в толщу словаря. Потом раскрываю глаза и книгу на странице, указанной булавкой. Читаю первое слово налево. Иногда — о счастье! — оказывается красная страница. Встает изречение, красноречивое, ясное: «Beati pauperes spiritu», или «Delenda Carthago», или «Nunc est bibendum», или «Rule Britannia», или «Anch’io son pittore».

Когда судьба не так благосклонна, я довольствуюсь словом вроде «контр-эскарп», «неискоренимый» или собственные именем, вроде «Навуходоносор». «Контр-эскарп»? Хм! Хм! Значит, дело не обойдете без трудностей. Потребуется атака, приступ. Будем готовы!

«Неискоренимый»? Теперь я знаю. Нечего и пробовать. Верная неудача. А «Навуходоносор», колосс на глиняных ногах, то это ясно само собой, пояснять не требуется.

— Лично мне, — сказал Бенэн, — пророчества «Маленького Ларусса» кажутся недостаточно обаятельными. Но я согласен начать с них. А затем мы слетаем к моему сомнамбулу. Хозяин!

— Хозяин!

— Что прикажете?

— Есть у вас «Маленький Ларусс»?

— К сожалению, нет, господа, но имеется «Боттэн».

— Давайте «Боттэна»!

— И булавку!

— Обыкновенную?

— Да, обыкновенную.

— Кто возьмется произвести операцию? Чья чистая рука?

— Мартэн.

— Верно! Мартэн.

Услышав об этом лестном назначении, Мартэн вздрогнул. В его лице вдруг появилось нечто особенное. Можно было заметить, что у него небольшие глаза миндалинами и что продольная складка делает его подбородок похожим на детский задик.

Он неловко ухватился за «Боттэна», громада коего рухнула на тарелку с вареньем, и за булавку, которая выскользнула у него из пальцев.

Он подвергся поношениям. Вся белизна его платка ушла на удаление пятен от варенья. Потом ему пришлось лезть под стол, ползать там и возиться, так что его чуть не постиг удар.

Когда порядок был восстановлен:

— Мартэн, положи «Боттэна» на скатерть! Так! Теперь закрой глаза. Булавка у тебя? Действуй!

Почтительной ощупью Мартэн, закрыв глаза, поднес острие булавки к обрезу «Боттэна». Соединение произошло, чреватое последствиями.

— Готово! Не шевелись. Не трогай ничего.

Словно разламывая надтреснутое полено, Юшон раскрыл книгу на месте, указанном судьбой. Он прочел:

«Рибуттэ, Жозеф. Обмундирование для военных. Духовное платье. Принадлежности для церемоний».

Вещание оракула было встречено глубоким молчание. Переглядывались. Находили, но не решались сказать, что боги выражаются довольно туманно.

Мартэн все еще сидел с закрытыми глазами.

— Старой французской ясности, — произнес, наконец, Лесюер с насмешкой в голосе, — я здесь что-то не усматриваю.

— Во всяком случае, это яснее, чем твое четверостишие.

— Ты находишь?

— По-моему, — сказал Юшон, — нас смущает самая многословность пророчества. В сущности всего важнее первое слово. Первое, второе также… Рибуттэ… Рибуттэ Жозеф… Вот узел загадки.

— Обратимся к специалисту Лесюеру, — предложил Брудье. Лесюер принял вызов.

— Идет! Я готов вам разжевать то, что было бы ясно любому ребенку, знающему азы словесной инструментовки. Произведем разбор! Рибуттэ… Ри… Риб… звук отступления, поражения, отброшенности, разгрома… Риб… — это сопротивление… отказ… А что касается буттэ… уттэ, — то тоже ничего хорошего. Это валится наземь… Это конец всему. И, если выразить мое ощущение в стихах, отвечающих вашей эстетике:

Нам кожу превратит Амбер

В изношенный аксессуар,

А если тронем Иссуар,

То угодим и в камамбер.

Причем камамбер является поэтическим обозначением для…

— Омера…

— Именно.

Мартэн по-прежнему сидел с закрытыми глазами.

Бенэн вспылил:

— Боттэноматия — средство нелепое. Добро бы еще «Боттэн» для департаментов. Но как можно полагаться на сенского «Боттэна» в деле, касающемся Амбера и Иссуара?

Этот неожиданный довод поразил умы.

— Тогда что же? — сказал Брудье с обвисшими усами.

— Тогда что же? — сказал Юшон, снимая очки.

— Тогда что же? — сказал Лесюер, почесывая шерсть.

— Тогда остается мой сомнамбул. Поспешим!

— Поспешим?

— Еще только полночь.

— Полночь! Не собираешься же ты вести нас в эту пору к твоему сомнамбулу?

— Почему бы и нет? Сомнамбул, которого я имею в виду, живет поблизости. Ему нет равного. Назвать его сверхпроницательным было бы недостаточно. Сейчас он, должно быть, спит. Его душа слоняется в невероятных местах. Мы ее настигнем на обратном пути. Ну! Вставайте!

Мартэн открыл глаза.

Все встали. И вдруг приятели поняли, что они занимают определенное место во вселенной. Им стало очевидно, что они на Монмартре и что их известным образом окружает Париж. Можно было ориентироваться и установить соотношения. Открыли, чтобы выйти, не первую попавшуюся дверь.

— Вот мы и пришли!

На полусклоне крутого переулка был дом, куча этажей, слишком много этажей, чтобы ватага пьяниц могла определить их число. Дверь, как и полагалось, была заперта.

Бенэн дернул звонок. Приятели умолкли от волнения. Дом не шевелился.

Бенэн вторично дернул звонок. Приятели замолчали еще гуще, чем раньше. Дом не только не шевелился, но казалось, что он нарочно равнодушен.

Бенэн дернул звонок в третий раз.

Приятели, которых было семь, устроили молчание, помноженное семь раз на самого себя, другими словами, одно из величайших когда-либо бывших молчаний.

Дом издал какой-то носовой взрывной звук неясного происхождения. Но дверь не открылась.

Бенэн позвонил еще раз. Приятели зашептались. Дом заворчал, и дверь открылась.

Приятели проникли в дом друг за другом. Мартэн, шедший в хвосте, запер дверь. Ватага очутилась во мраке вестибюля. Она не шевелилась; она не дышала. Головы и плечи слегка нагибались, словно боясь стукнуться о потолок. Было похоже на кошку, забравшуюся в буфет, чтобы съесть соус. Ей немного страшно; надо приниматься за соус, а у нее пропал аппетит.

Прошла минута. Было еще темнее, потому что все молчали.

Каждый стал думать; «А Бенэн? Где Бенэн?» Каждый старался почувствовать, где Бенэн. Таращили глаза; но глаза были ни к чему. Нащупывали друг друга руками и локтями.

В глубине коридора Бенэн ликовал, но не обнаруживал своего присутствия.

Наконец, Лесюер положил ему руку на плечо.

— Это ты, Бенэн? Что же твой сомнамбул?

— Бенэн!

— Бенэн!

— Скорее! А то выйдет швейцар.

— Не смущайтесь. Пусть каждый возьмет своего соседа за пиджак! Ты смотри, не выпускай меня! Вперед!

Каждый повиновался. Образовалась слепая, индейская вереница. Каждая душа безраздельно отдалась предыдущей. Нет ничего наивнее, ничего безоружнее индейской вереницы впотьмах. Один Бенэн существовал полно. Он даже увеличился. Все приятели составляли часть его тела.

Это придавало Бенэну новые силы. Он двигался легко. Ему казалось, что он видит ясно. Ни беспокойства, ни робости. Три тысячи городовых в два ряда не остановили бы его шага. Он, не колеблясь, взял бы приступом Гибралтар.

Проходя мимо швейцарской, он крикнул:

— Приятели!

Потом не дрогнувшей рукой он отворил стеклянную дверь и вышел во двор.

Сумрак двора был удобнее, чем тьма коридора. Городской свет падал туда, как пыль от ковра. Ободрившись, индейская вереница разомкнулась. Бенэн стал менее значителен.

Однако, он же — кто другой мог бы это сделать?

— указал на нечто вроде дощатого сарая и, подойдя, постучал кулаком в дверь.

Не дожидаясь, он постучал снова. Потом принялся барабанить безостановочно.

Вдруг Брудье испустил крик, тотчас же подхваченный криком Юшона.

— Ах, посмотрите!

— Посмотрите!

Тот и другой стояли с поднятой рукой. Остальные подняли головы. Раздосадованный Бенэн делал вид, что ничего не замечает, и упорно терзал дверь. Но так как приятели по очереди кричали «ах!», так как они кричали «ах!» все разом, то он отошел и тоже поднял голову.

На сарае, по гребню крыши, медленно двигался силуэт, выделяясь на фоне неба. Человек — это был человек — шел по гребню крыши. Если всмотреться, можно было различить цилиндр, длинное одеяние, спадающее прямыми линиями; быть может, сюртук. Но здесь начинались сомнения. Длинное одеяние как будто было продолжено чем-то вроде белой, очень короткой юбки; ниже — ноги, очевидно голые, и особенно икры, на редкость выпуклые.

Омер разинул рот. Мартэн подумал о боженьке своего детства. Лесюер был так удивлен, что ликовал. Бенэн шептал:

— Что? Я вам не морочил голову! Уж если я говорю о сомнамбуле, так это сомнамбул. Вы не станете говорить, что вот этот надувает публику или позирует для галерки!

Столь искренний сомнамбулизм был почтен благоговейным молчанием. Это зрелище бодрило в наш век, когда все — фальсификация, подделка и проделка.

Сомнамбул продолжал свою прогулку или, вернее, повторял ее, за недостатком места. Он доходил до края крыши, поворачивался кругом и шел к другому краю.

— Позвать его? — спросил Лесюер.

— Боже сохрани! — сказал Бенэн. — Своим криком вы его разбудите, и он потеряет равновесие. Вы будете причиной смерти этого безупречного джентльмена.

— Но…

— Подождем, пока он спустится сам.

— Тш! Тш!

— Смотрите!

Сомнамбул, остановившись, поднес руку к шляпе и обнажил голову. Потом, бесцветным голосом, слегка сгибая спину:

— Вы меня извините, сударыня. Меня ждут.

Он выпрямился, надел шляпу, сделал два шага, нагнулся, присел на корточки, исчез.

— Не пугайтесь! — сказал Бенэн. — Вы еще не то увидите.

Он потряс дверь. Внутри сарая послышался шум передвигаемых предметов. Потом окна озарились светом.

— Кто там?

— Это я, Бенэн, с несколькими друзьями, для неотложной консультации.

Дверь отворилась. Появился человек с лампой в руке. Он был в шершавом цилиндре, с моноклем, без усов, но с козлиной бороденкой, свисавшей с подбородка. На нем был наглухо застегнутый сюртук с розеткой Народного Просвещения; ниже, вокруг волосатых икр, болталась рубашка; загорелые ноги были обуты в парусинные туфли.

Приятели поклонились. Сомнамбул слегка нагнул голову.

— Господа, — сказал он, — если вам угодно побеседовать со мной, то нам будет удобнее в моем рабочем кабинете, чем здесь.

Он сделал пол-оборота.

— Прошу за мной.

Приятели робко вступили в довольно просторную комнату, глубины которой раздвигала лампа.

Прежде всего в глаза бросалась низкорослая обезьяна, которую можно было принять за чучело, свисавшая с потолка на шнурке. Обезьяна приходилась на высоте человеческого роста, в центре пространства.

Под ее бесшерстым задом помещался пюпитр: и хвост ее был опущен в чернильницу с китайской тушью.

Насытясь этим зрелищем, взгляд переносился к ложу, не менее диковинному. Соломенный тюфяк покоился на досках, поддерживаемых четырьмя бочонками так называемой бордосской формы.

Сомнамбул учтиво осведомился:

— Дело, которому я обязан честью вашего посещения, интересует вас всех?

— Да, всех.

— Коллективно?

— Коллективно.

— В таком случае, господа, прошу вас не двигаться. Оставайтесь, впредь до новых указаний, каждый в том же положении, как сейчас.

Сомнамбул отошел в угол комнаты.

— Я так и думал, — сказал он. — Вы — типа строчного эпсилона.

Затем, видя, что приятели удивлены:

— Вам известно, господа, что все простые формы человеческих групп имеют символом какую-нибудь букву греческого алфавита. Прописной омикрон — общественная площадь; прописная омега — зрительный зал; прописное хи — перекресток; строчная эта — очередь на концерт, и т. д…. Вы принадлежите, говорю я, к строчному эпсилону.

Гениев строчного эпсилона — трое: Пижль, Дерпижль, Андерпижль. Пижль — отец.

Он — в центре. Он соответствует месту, занимаемому г. Бенэном. Дерпижль, сын Пижля, управляет верхней дугой эпсилона. Он соответствует месту, занимаемому вот этими господами (он указал на Лесюера, Ламандэна и Брудье). Андерпижль, сын Дерпижля, управляет нижней дугой (он указал на Юшона, Омера и Мартэна).

Всякое вещание, касающееся такой группы, как ваша, должно заимствовать свет у трех гениев: Пижля, Дерпижля и Андерпижля. Сомнамбул схватил небольшую лохань, вытащил ее на середину комнаты, достал склянку, которую в другом месте приняли бы за литр красного вина, и опорожнил ее в лохань.

Он медленно снял парусинные туфли. Появились ноги цвета старинной медной окиси. Сколько-нибудь ощутимого запаха они не выделяли.

Сомнамбул снова заговорил:

— Ритуальный сосуд, который вы видите, называется концептакулом. Жидкость, которую я в него налил, — это вино Памирского плоскогорья, высшего качества. Лоза, от которой оно происходит, является отпрыском, по прямой линии, лозы, посаженной Ноем.

Это вино одинаково пригодно и для внутреннего употребления, именуемого питьем, и для внешнего, для погружения ног. Оно сообщает мозгу частицу солнечного тепла и позволяет ему выдерживать пятнадцатиминутную, и даже более продолжительную, беседу с гениями. Я достаю его по очень дорогой цене. Каждая склянка, на месте, обходится мне в десять рупий. Сбор и изготовление производятся брахманами-монорхитами.

Сомнамбул умолк, изменил выражение лица, опустил в лохань одну ногу, потом другую и, подняв лоб, устремив взгляд в пространство, стал ждать.

Спустя минуту он произнес сладким голосом:

— Анжель! Анжель!

Послышалось легкое потрескивание.

— Вы слушаете? Анжель!.. Соедините меня с Пижлем… вы знаете… Пижль и сыновья…

Сомнамбул обернулся к приятелям и сказал обычным голосом:

— Анжель — это женский гений, которому поручено соединять ясновидящих с высшими силами. У Анжель капризная душа. Очень жаль, — я позволю себе это сказать, — что ее посредничество неизбежно.

Опять раздалось потрескивание.

— Пижль? — крикнул сомнамбул. — Я имею честь говорить с державным Пижлем? Хорошо… Благодарю… Речь идет о группе… Что ты говоришь? Я не слышу. Анжель! Анжель! Добрый дух, не прерывайте сообщения… Что ты говорил, отец Пижль? Конечно… Приведи Дерпижля и Андерпижля.

Сомнамбул снова обернулся к приятелям.

— Продолжение этой беседы состоится письменно и при посредничестве уже не Анжель, а Артюра. Артюр мой друг и сотрудник. Артюр — это уистити, которого вы, конечно, заметили. Но я должен перенестись к нему путем левитации.

Он поправил монокль и начал подпрыгивать в лохани. Вино Памирского плоскогорья хлюпало под грязными ногами. Рубашка билась о волосатые ноги. Но при каждом прыжке сомнамбула лохань подвигалась на сантиметр.

Таким образом через минуту он оказался перенесенным к пюпитру, путем левитации. Он тщательно разложил лист белой бумаги, прикрепил углы четырьмя кнопками, извлек хвост Артюра из чернильницы и положил его на лист.

— Еще немного терпения, господа. Вы, г. Бенэн, благоволите ясно формулировать ваш вопрос.

— Хм, вот. Мы хотим отомстить.

— Хорошо. А кому?

— Амберу и Иссуару.

— Как вы говорите?

— Амберу и Иссуару. Это две подпрефектуры… Это дело личное. Мы просто хотим узнать, каким способом нам лучше всего отомстить.

— Хорошо. Артюр, я жду.

Под действием таинственной силы Артюр зашевелился. Кончик его хвоста, липкий от чернил, поерзал одну секунду по поверхности бумаги.

Затем Артюр перестал подавать признаки жизни.

Сомнамбул приподнял хвост Артюра и опустил его в стаканчик.

— Вы можете двигаться, господа. Операция кончена!

Он посыпал лист щепотью талька, открепил его и принялся внимательно разглядывать пачкотню, произведенную хвостом Артюра.

— Вот, господа, что я читаю.

И он почесал вокруг бороденки.

Когда глухого, в тьме ночной.

Разбудит барабанный бой.

Когда безумство сладострастья

Закончит мессу до причастья.

Когда разгонит горожан

Красноречивый истукан.

То у Амбера с Иссуаром

Спина зачешется недаром.

Сомнамбул сжал губы, нахмурил брови, надул шею, как индюк, и выпятил грудь. Он глядел на Юшона сквозь монокль, а Юшон глядел на него сквозь очки. Бенэн, засунув правую руку под пиджак, почесывал ключицу. От соприкосновения с тайной нос Омера побледнел. У Лесюера глаза блестели и бегали, ноздри раздулись, как у пуделя, который ждет, чтобы упал кусок сахара. Брудье силился придать своему лицу выражение пресыщенное и насмешливое. Ламандэн настолько напоминал плод, что стал, наконец, похож на грушу. Внешность Мартэна не представляла ничего исключительного.

— Сколько мы вам должны? — сказал Бенэн.

— Я лично не желаю никакого вознаграждения.

Он помолчал; приятели радостно улыбнулись.

— Самое большее, я просил бы о возмещении части расходов, вызванных операцией. Я не считаю керосина в лампе…

Приятели поклонились.

— …Китайской туши…

Приятели поблагодарили, кивая головой.

— …Листа бумаги…

Приятели сделали вид, что возражают.

— Но мне трудно принять всецело на свой счет склянку Памирского вина, высшего качества.

— Еще бы!

— Это вино теперь уже непригодно для ритуальных целей. А пить его я не могу. Доктора велели мне пить Виши.

Приятели снова поклонились.

— Бутылка — я, кажется, уже говорил вам — обходится мне в десять рупий, на месте. А индийская рупия стоит, по теперешнему курсу, если не ошибаюсь, два франка пятьдесят семь. Я не буду считать доставку.

Он умолк. Приятели обнаруживали некоторое беспокойство. Бенэн достал кошелек и спросил:

— Итак… если я вас правильно понял… это будет десять рупий… по два франка пятьдесят семь?

— Вы меня поняли совершенно правильно…

— То есть, это составит… двадцать пять франков семьдесят?

— Совершенно верно!

Вздох пронесся от уст к устам.

Бенэн положил на ладонь сомнамбула монету в двадцать франков, потом монету в пять франков. Он стал искать мелочь.

— Оставим сантимы! — сказал сомнамбул.

Приятели очутились на дворе, причем никто из них не помнил, как он вышел.

Волнения сверхъестественного порядка, которыми они были обязаны сомнамбулу, как бы попридержали опьянение у них над головами и отсрочили его падение. Но вот оно навалилось всей своей тяжестью.

Каждому казалось, что он один, в области, полной светящегося тумана. Какое-то мурлыканье широко кружило вокруг его тела. И он чувствовал, как из недр его самого словно встает просторный и полый вопль.

II

ПРИЯТЕЛЬ

У Бенэна был медный будильник, щекастый, как ангел, и трехногий, как котел.

Однажды вечером он его завел, на ход и на бой, поставил стрелку будильника на четверть четвертого и, приложив ухо к циферблату, удостоверился, что утроба у этого зверя в порядке.

Затем он выпил чашку ромашки, чтобы облегчить пищеварение, которому мог помешать ранний сон.

Потом забрался в постель.

Едва он задул свечу и обследовал ногой отдаленные области своего ложа, как подумал:

«Не ошибся ли я? Брудье пишет: 9 августа, в четыре часа утра… Сегодня восьмое… Я перечел его письмо перед обедом… Оно еще лежит на углу стола. Было бы идиотством подняться завтра, если… Что мне мешает встать и проверить?»

Он попробовал рассуждать:

«В самом деле! В субботу мы должны быть в Амбере, в субботу, в полночь, у середины фасада Амберской мэрии. Значит…»

Он убедился, что его рассуждение ни к чему не приводит. Он встал, зажег свет, подбежал к столу и взял в руки письмо Брудье, которое, собственно говоря, представляло послание в классическом вкусе, написанное александрийскими стихами:

Пусть в день Меркурия примчат легко и смело

Два быстрых колеса твое живое тело

На место, именем священное своим,

В тот час, когда, громам подобный роковым.

Молочник звучную провозит колесницу.

А я, лишь моккою согрею поясницу.

Отправлюсь, несмотря на дождь и облака,

У врат любезного приветив старика,

Который помелом — трезубец дан Нептуну —

В помете скакунов обрел свою фортуну,

Отправлюсь на коне, лишенном конских чувств,

К зеленой площади Ремесел и Искусств.

Там, под деревьями, твой силуэт неяркой

Утешит сердце мне, измученное Паркой.

Но бросим праздную словесную игру!

У сквера, в середу, в четыре, поутру!

Этот ясный текст не оставлял места сомнениям. Бенэн широко улыбнулся и издал глухой крик, который был ему свойствен в минуты восторга. Прежде чем лечь, ему захотелось еще раз пощупать шины у велосипеда, осмотреть тормоза, седло, фонарь; он укрепил лишним оборотом веревки странный пакет, привешенный сзади, затянул одним делением туже ремень, прикреплявший к раме дорожный чемоданчик, пузатый, как стельная корова.

Потом снова лег и пытливой ногой поискал в простынях еще свежего угла.

Он был счастлив. Его сердце весело работало. Кожу ему ласкала легкая лихорадка. Он заранее радовался отъезду, предвкушал увлечение и бодрость. Он видел перед собой длинные, прямые дороги меж тополей, кривые и юркие дорожки, подъемы с корчмой на конце. Он ждал странных приключений. Уже дремота все эти надежды превращала в сны.

Бенэну снилось, что ему поют стихи на каком-то восточном языке:

Ночь существует,

И царь уснет.

Он поплывет по сну, как по морю, окруженному его владениями.

Без фонаря, без оружия,

И когда он пересечет все море.

Их будет два царя на том берегу.

Но он уже не лежал, он уже не был на корабле.

Он ехал на коне; он сжимал коленями его дышащие бока; оруженосец предшествовал ему со знаменем и пел:

Герой уснет.

Он вступает в сон, как в лес,

С блистающим копьем, со звенящим щитом.

Сколько будет встревожено листьев, поломано ветвей, смято травы;

И какие нежданные звери выскочат из кустов?

К концу ночи ему приснился сон.

Он сидел с приятелями в большом ресторанном зале. Слева — Ламандэн, справа — Лесюер. Съедено было и выпито много превосходных вещей. И Бенэну ужасно хотелось помочиться. Он чувствовал тяжесть и боль в мочевом пузыре. Вся душа у него ушла в мочевой пузырь. Бенэн отдал бы свои политические права за счастье всласть помочиться одну минуту; даже двадцать секунд. Но помочиться с силой, бурно, как гейзер. А он сидел за столом с приятелями, и пиршество продолжалось. Вдруг он встал со стула, прошел в конец зала, открыл дверь и очутился в ослепительной уборной, вернее, в роскошной мочеиспускательной галерее, в обширном pissing-Room, в Urination palace: фарфоровые стены, плиточный пол, электрические лампы; по обе стороны — два ряда ниш, уходящих в бесконечность; десятки и сотни ниш, все чистые, просторные, блестящие, освещенные матовыми стеклянными колпачками. Бенэн стал у первой ниши, справа, и приготовился мочиться. Но ничего не выходило, ровно ничего. Мочевой пузырь еще пуще тяжелел, твердел, сжимался в суровом воздержании. Бенэн покинул первую нишу и остановился у второй. Он удвоил усилия. Его воля давила на мочевой пузырь, потом, переменив тактику, начала хитрить. Мягкость чередовалась с насилием, угроза с увещеванием. Пузырь был как дерево, но дерево горящее.

Бенэн перешел к третьей нише. «Вся эта роскошь меня смущает, — подумал он. — Это скромное естественное отправление, привыкшее к темноте или к полумраку, теряется при виде такого блеска и пышности». Он все еще надеялся. Третья ниша казалась ему приветливой и благожелательной. Он замыслил небывалое испускание. Ничего, хоть бы капля. И пузырь, подобный разъяренному ежу.

Так Бенэн переходил от третьей ниши к четвертой, от четвертой к пятой, от пятой к шестой бесплодно, бесконечно.

Вдруг этот мучительный кошмар исчез. Бенэну просто снилось, что он спит и что ему пора проснуться. Ему снилось, что он проснулся, чиркнул спичкой, зажег свечу, соскочил с кровати и босиком подбежал к крану.

Тогда он проснулся на самом деле; и проделал то самое, что ему приснилось. Это было настолько то же самое, что он не мог понять, видит ли он прежний сон или повторяет прежнее действие.

Он чиркнул спичкой, зажег свечу, соскочил с кровати. Он подбежал босиком — не к крану, который был на кухне, а к камину, который был в той же комнате. Он долго смотрел на будильник и с трудом сообразил, что теперь без десяти три.

Мостовая убегала под шинами. Поливщики, работающие до зари, заполаскивали помет в широких водных струях. За встряской следовал прыжок. Иногда колеса рассекали лужу. Звук напоминал пьющее животное.

Бенэн был счастлив. Толчки его радовали. Они давали ему чувствовать упругость ободов, сопротивление рамы, гибкость седла и его собственную твердость.

Бенэн прыгал по каменной мостовой, скользил по торцам, задевал о торчащие рельсы, взбивал навозные лужи, как кухарка сливки, и наконец завидел балюстраду сквера Искусств и Ремесел.

Занимался день. Все казалось синим и тающим. Метельщик вдали имел вид сахарного человечка.

Бенэн замедлил ход и обвел глазами площадь. Сад был пуст; тротуары были пусты. Какой-то, должно быть, собиратель окурков стоял у столба с объявлениями и о чем-то размышлял.

Бенэн раза два-три объехал площадь. В нем зарождалось беспокойство.

— Дурной признак! Если Брудье нет на месте в назначенное время, значит он не придет.

Он еще раз объехал площадь.

— А ведь сегодня дело серьезное, священное!.. На моих часах еще только пять минут пятого, а они, по-моему, спешат. Сейчас, должно быть, не больше четырех.

Он подъезжал к столбу с объявлениями; вдруг собиратель окурков двинулся с места и зашагал к нему.

У него была седая борода и глаза, полные древности.

Бенэн остановился. Старец отверз уста:

Вы ль это, государь, кого зовут сюда —

Когда еще и Феб не тронул повода

Блистательных коней у врат своей державы —

— Это пахнет Брудье, — подумал Бенэн. — Но это не он. У власти грима есть свои границы.

Старец продолжал эмфатическим голосом:

… Лавр созревающий и обещанья славы?

При этих словах он широко повел рукой и вопросительно улыбнулся. Бенэн, казалось, его не слушал. Старец начал снова:

Вы ль это, государь…

Бенэн закричал:

— Я! Я! Можете не сомневаться!

Старец кашлянул. Он словно что-то припоминал; пробормотал несколько слов, потом уверенно:

Мой господин, любя любовью нежной вас.

Благоволил избрать мой недостойный глас.

Чтоб вас приветствовать всей полнотою духа.

— Черт побери! Это Брудье вас послал? Да или нет? Говорите ясно!

Старец только улыбнулся и продолжал:

Когда — так молвил он — Бенэн преклонит ухо

К игре случайностей, похитившей меня…

— Он не придет! Свинья! Скажите! Да скажите же! От ваших разглагольствований я вспотел до рубашки.

Старец закончил период:

Он в сердце укротит роптание огня.

— Он не придет! У, образина! Остолоп! Взяточник! Да ведь было решено, он обещал, поклялся! Отправьтесь к нему и скажите, что он мне гнусен, что я уподобляю его золотарю, корсиканскому фельдфебелю, маэстро Пуччини. Да, не забудьте ему сообщить, что я его безоговорочно уподобляю маэстро Пуччини. Прибавьте, что если, как я надеюсь, он скоро умрет, то я позабочусь о том, чтобы в гроб ему положили, дабы упорядочить и ускорить разложение, «Искусство Стиха» Огюста Доршена!

Старец все так же учтиво продолжал:

Я в главном городе Ниеврского округа.

Два дня тому назад я узнаю от друга:

Двоюродный мой дед опасно захворал.

Я знаю, у него припрятан капитал,

И допустить нельзя, чтоб протянул он ноги.

Не быв свидетелем моей живой тревоги.

Я тороплюсь, я мчусь, я прискакал в Невер.

Увы! Земных невзгод разительный пример!

Мой дедушка Проспер готовится воспрянуть.

От огорчения душа могла б увянуть.

Но наших замыслов ничто не сокрушит!

Нет! Легкая педаль еще нас вдаль умчит.

В Невере я томлюсь. Спеши же. Ты мне дорог.

Полуускоренный идет в четыре сорок.

Тебя на станции я в девять встречу сам.

Воздев цилиндр, платок и душу к небесам.

Старец склонился до земли. Его улыбка давала понять, что обращение закончено.

— Что это значит? — сказал Бенэн. — Вы явились от имени Брудье?

— Да.

— Почему не явился он сам?

— Но вы же знаете, что он в Невере.

— В Невере?

— Площадь Баранта…

— Площадь Баранта!

— Дом три…

— Кроме шуток! А дедушка Проспер?

— Ему лучше, благодарю вас, но он был очень болен.

— Вы надо мною издеваетесь.

— Нет.

Бенэн поворчал. Потом сказал:

— Если Брудье в Невере, как он мог прислать вас сюда, сегодня утром?

— Я чистильщик сапог; а также рассыльный. Но дело не в этом. Я телепат.

— Как?

— Телепат.

— Понимаю.

— Я воспринимаю и передаю мысль на расстоянии. Г. Брудье — один из моих абонентов.

— Скажите!

— Невер недалеко. Но сейчас дул восточный ветер, мешавший телепатическим волнам.

— Вот как!

— Моя миссия или, если вам угодно, мое поручение окончено.

— В таком случае… благодарю вас…

— Но мне хочется вам сказать, что вы совершенно превратно рисуете себе причины войны 1870 года.

— Я?

— Да, вы, как и все.

— Весьма возможно.

— Причина войны 1870 года — это я.

— Вот как?.. Я так и думал.

С этими словами Бенэн сделал строгое лицо, холодно поклонился, сел на велосипед, нажал на педаль и удалился.

Он посмотрел на часы:

— Четыре двадцать. Этот обормот говорил мне о поезде в четыре сорок. Теперь, что под этим должно разуметь? В том, что эти благородные александрийцы продиктовал Брудье, сомневаться не приходится. Но Брудье, хоть и классик, всего только балаганный Буало. Это так! Но все-таки для него, как и для меня, есть вещи священные. Я его знаю. Вылазка с приятелем, со мной, да еще такая колоссальная вылазка, которая к тому же является вопросом чести, — нет, этим Брудье шутить не станет. В смысле формы он со мной дурачится; в смысле содержания он серьезен. Если он зовет меня в Невер, значит он там, или будет там. Боюсь, что дедушка Проспер относится к разряду мифов, но это не важно. Во всяком случае, что мне стоит съездить на Лионский вокзал? Если окажется поезд на Невер и если он отходит в четыре сорок, я должен рискнуть и ехать.

Бенэн посмотрел, где он. Тело его доверяло Брудье: оно привело велосипед на площадь Республики.

— Отступать нельзя. Я на верном пути и притом чудодейственным образом.

Он посмотрел на часы:

— Четыре тридцать! Поезд идет через десять минут, самое большее — через пятнадцать, потому что мои часы спешат. Я могу поспеть.

Он разогнал, понесся полным ходом по черноватым лужам, где шины полоскались. Подхлестываемый помет взлетал к небесам. Улица, словно старуха, жующая табак, обдавала Бенэна зловонными брызгами.

Часы на вокзале показывали четыре часа тридцать пять минут. Пригнувшись к рулю, Бенэн въехал во двор; он соскочил на тротуар, вбежал в первую дверь, зацепил шаль какой-то женщины, помчался бегом мимо касс. Только одна из них была открыта. На ней висела надпись:

«Четыре сорок. Мелэн, Морэ, Жиэн, Невер, полуускоренный».

В Бенэне шевельнулись радость и стыд:

— Я сомневался в Брудье, в этом достойном, правдивом друге! Я уже вижу, как он стоит на платформе. Что скверно, так это что надо еще сдать велосипед.

Было еще только четыре часа тридцать девять минут, когда Бенэн вышел на платформу.

— Только бы успели погрузить мой экипаж. При моем невезении!..

Он с тревогой глядел на багажные вагоны.

И вот появился, ведя велосипед, человек в синей блузе. Бенэн узнал свой мешок, свой чемоданчик и странный пакет, мотавшийся за седлом.

Упокоенный, он стал искать купе. Ему хотелось быть одному, чтобы его воодушевление могло свободно раздаться, не морщась о человеческое мясо. Все осмотренные им купе были пусты, что осложняло дело, потому что не на чем было основать выбор. Но дорожная мудрость советует избирать середину поезда, потому что она является местом, наиболее огражденным как от опасностей столкновения, так и неровностей тяги, и середину вагона, потому что она является частью наименее тряской. Отсюда следует, что надлежит предпочитать среднее купе среднего вагона.

Как раз когда Бенэн утверждался в этой мысли, поезд тронулся. Бенэн только успел ухватиться за ручку и вскочить, куда попало. Это происшествие чуть было не отравило его радости. Он уже готов был увидеть в нем дурное предзнаменование, предвестник ряда неудач. Но радость возобладала. И он сказал:

— Каков я! Подобно сиуксу, я на ходу настигаю поезда.

День вставал. Тронувшийся поезд казался самым движением дня.

Скоро Париж отошел в прошлое. Бенэн стал смотреть на волю. Довольствия он не получил. Словно материя, которую мерят, разматывалась равнина с какой-то коммерческой торопливостью.

Бенэн стал смотреть на стену перед собой. Она сотрясалась, она бежала полным ходом.

Он опустил руку в карман пиджака. Он извлек оттуда старый конверт; он скатал из него шар; он поднял шар на уровень глаз и уронил его. Шар упал отвесно, как в провинциальной комнате.

Бенэн стал жаловаться на одиночество:

— Мне бы надо сюда старуху, слегка деревенскую; коммивояжера, жирненького, с холеными усами; сорокалетнего мужчину, в блузе, в широкополой шляпе, с палкой, в сапогах, в котором я мог бы признать богатого скотопромышленника; наконец, даму тридцати девяти лет, в полутрауре, тощую и страдающую упорными запорами.

Бенэн ощущал в себе ненасытную душу. Она бы поглотила, не изрыгнув, самое плотное и самое мутное скопище. Она бы пережгла самую твердую мысль промышленника.

Она шевелилась, ища добычи. Она тянулась наружу, стараясь схватить что-нибудь на равнине. Но поезд шел слишком быстро, рвал соприкосновения.

Тогда она стала смотреть на поезд, как на свое собственное тело. Все это дерево, все это железо она охватила, все эти тяжелые вещества она включила в свою плоть.

После четверти часа езды движение поезда стало замедляться. Каждое сотрясение слегка запаздывало; потом машина жалобно засвистела. На Бенэна напала прямо-таки тоска. Он ничего не боялся, ничего не предполагал; но он совсем приуныл. Он ни о чем не думал, кроме как об этом замедлении, он ничего не желал, кроме как нового разгона.

В конце концов поезд остановился. Машина снова свистнула. Бенэн вспомнил, что он не помочился перед тем, как сесть в поезд. «В этом скромном вагоне ничто не приспособлено к тому, чтобы принять мочу человека».

Поезд свистнул еще раз. Бенэн ждал ответа на этот вопрошающий крик. Мир воздержался. Поезд был один на свете, и Бенэн в поезде был один. Положение столь же душераздирающее, как положение самого Господа бога.

Под вагонами прошел легкий скрип, по вагонам — легкая дрожь. Поезд тронулся, свистнув опять. Бенэну стало легче.

Его мочевой пузырь утратил всякое значение.

Потом опять останавливались на станциях. Так полагалось; Бенэну это не мешало. Никто из поезда не выходил, никто в него не садился. Вдоль вагонов проходил кондуктор, крича что-то, что всякий раз было похоже на брань. Кто-то свистел в свисток. Кто-то трубил в жалчайшую трубу. И Бенэн снова катился на всех своих колесах.

К семи часам в купе вошло солнце. Бенэну стало щекотно, он встал и начал шагать от окна к окну, говоря:

— Ходьба укрепляет легкие и освежает мышцы.

Но, дойдя до одного окна, он оказывался всего в двух шагах от другого, и хороший ходок мог бы пройти это расстояние в секунду.

Бенэн сел и запел «Tantum ergo».

Ему предстали поразительные и полные славы видения. Он увидел себя с Брудье на больших дорогах, на пути к Амберу и Иссуару, проклятым городам. Он увидел собрание приятелей, величавость их совещания в провинциальной ночи и чреду их трудов. Он увидел самого себя, облаченного в торжественное одеяние, высоко над толпой, под готическими сводами.

Многошумное грядущее наполняло вагон. Бенэн думал:

— Это слишком хорошо! Это сорвется.

Он устал быть наедине со столькими надеждами; и был рад, когда, наконец, к нему в купе сел пассажир. Это был поденщик. Бенэн возликовал безмерно, убедившись, что поденщик пьян.

— Каков человек! Пьян в половину восьмого утра! Не мировой ли это рекорд?

Бенэн озирал его.

Поденщик со сверхъестественной проницательностью пьяниц угадал мысль Бенэна и ответил на нее:

— Я сейчас пропустил литр за шестнадцать. Нет ничего полезнее в мои годы. Мне не все можно. Мне говорили пить утром шоколад. Но, извините, меня рвало. Во-первых, выходит нечистоплотно. А потом, при таких условиях не приносит пользы.

Дыхание пьяницы, обильное и густое, как и его мысль, стало самим воздухом купе. Все подчинилось законам опьянения. Стало очевидно, что качание и тряска поезда происходят от нетрезвой души.

В Бенэне возникла великая уверенность. Будущее казалось ему легким; и земная слава — обещанной без спора вожделениям героев.

Толчок при остановке на станции Невер был причиной того, что пьяница со скамейки, где он лежал, скатился на пол.

Бенэн перешагнул через утоленное тело и подошел к дверце. Он беспокоился:

— Через секунду я буду знать.

Он быстро представил себе Брудье, плотное туловище, полное, белое лицо, тонкие усы, щедрый взгляд. Затем высунулся в окно в нетерпеливом желании увидеть то, что он себе представил. В то же мгновение мощная музыка огласила свод вокзала. Бенэн узнал «Марсельезу». Он отворил дверцу и соскочил на перрон.

Напротив него, на некотором расстоянии, пять особ в сюртуках, выстроенные в ряд, одновременно приподняли цилиндры.

Один из них выступил на три шага вперед. Никак это Брудье? Это был Брудье.

На нем был затасканный сюртук, слишком широкий в талии, слишком узкий в плечах, и цилиндр, казавшийся помесью шапокляка и треуголки.

Брудье улыбался официальной улыбкой. Он как бы преклонял ухо к национальному гимну.

Бенэн посмотрел налево. Двенадцать человек, одетых как почтальоны, трубили в медь. Свод стонал от их мощи. Но грянули заключительные звуки гимна. Вдруг наступила нелепая тишина.

Брудье раскрыл рот:

— Cave, amicorum optime, — начал он звучным голосом, — ne vividius patefacias, quantum fragrantes illos concentus, istorum praesentiam, habitum meum, denique cunctum apparatum ilium mireris! Namque satis sit te minimo cachinno vel uno temporis momento discuti, ut totum meum consilium, studiose et negotiose instructum, haud aliter ac procellis cymba diruatur.

Cave, igitur, ne te in hilaritatem effundas! Etenim isti persuasum habent te apud Scytharum regem, quem Tsarem vocant, praestantissimo officio praefectum esse. Idcirco villulae hujus senatui placuit, maximos quidem honores ante pedes tuos quasi sternere, nec dubitaverunt et gibos suos et solemnes vestes induere.

Hercle oportet, amice, superbum vultum, minax supercilium, ferocem oculum praebeas, quae omnia dignitati tuae admodum congruunt.

At timido intuitu infulas istas despicis quibus crura tua arete involvuntur? Quasi non curassem satellites meos de mirando Scytharum cultu et habitu et moribus praemonere![1]

Брудье откашлялся и с новой силой продолжал, в то время как позади него у четверых делегатов, парализованных восхищением, остановился взгляд и с губ сочилась слюна:

— Sed paucis verbis utar. Quaeso caput erigas; atrox nec non quodam modo benignum lumen circumspargas. Et veterem tuam in latino sermone excellentiam renovans, strepente simul ac numerosa voce, Scythica simul ac Tulliana eloquentia ferream simul ac vitream loci ilius vastitatem impleas![2]

При этих громогласных словах Брудье склонился до земли.

— У него нет недостатка в известной непринужденности, — думал Бенэн. — Как будто мало было этой смехотворной встречи… Он огорошивает меня цицероновской речью… Выдавать меня за царского советника, да ведь это безумие… В обмотках… Ему хорошо говорить. Все эти люди издеваются надо мной.

Но всеобщее молчание так жаждало слов, что Бенэн решился его утолить. Он не заговорил, а закричал:

— Haud nescio qua astutia cares, porcorum turpissime![3]

— Intellego,[4] — ответил, кланяясь, Брудье; потом, оборачиваясь к своей свите:

— Вот, господа, перевод тех слов, которые г. советник российского двора благоволил произнести в ответ на мое скромное приветствие:

— Дорогой господин, ваша любезность превосходит мои ожидания!

Бенэн продолжал:

— Quod si pugnum meum non cohiberem, gulam tuam sibuto ictu sane affligerem![5]

— Если бы я не сдерживал порыва моей благодарности, — перевел Брудье, — я бы позволил себе вас облобызать.

— Me quidem per foedissimum dolum induxisti, ad grabattulum meum intempestiva nocte deserendum.[6]

— Путем любезнейшего из принуждений вы меня заставили покинуть ложе Невы.

— Cum superatis ingentibus periculis in dictum quadrivium irruerem, horrido cuidam seniculo occurri, qui me insanis versibus contudit.[7]

— He без преодоления величайших опасностей мы достигаем жизненного перепутья и встречаемся со старостью, чтобы, наконец, стать жертвой стихий.

Четверо делегатов с умилением кивнули головой и дали понять, что они высоко ценят мудрость этого русского.

— Attamen, — простонал Бенэн, — tanta amentia captus sum, ut pagum istum peterem.[8]

— Я рад, господа, что счастливое вдохновение привело меня в этот великолепный город.

— Те tandem reperio, marcidum lenonemqui meam, ut ita dicam, bobinam toties ir risisti![9]

— И вот я встречаю вас, мужественный посредник, столько раз озарявший весельем мрачный клубок моих дней.

— Merdam! Merdam![10] — в отчаянии завопил Бенэн.

— Привет! Привет! — возгласил переводчик.

— Utinam aves super caput tuum cacent![11]

— Да ниспошлют птицы небесные свое благословение на вашу голову!

Бенэн умолк. Брудье сделал знак. И оркестр грянул русский гимн, который упорно сопротивлялся.

III

ДВОЕ ПРИЯТЕЛЕЙ

Вечером того же дня, в девять часов, из Невера выкатило два велосипеда. Бенэн и Брудье ехали бок о бок. Так как светила луна, то перед машинами стлались две тени, очень длинные, очень узкие, словно два уха одного осла.

— Ты чувствуешь ветерок? — говорил Бенэн.

— Чувствую ли! — отвечал Брудье. — Он у меня проходит по волосам, легонько, как редкий гребень.

— Ты снял фуражку?

— Да. Так приятнее.

— Это верно. Кажется, будто подставил голову под воздушный кран.

— Слышишь сверчков слева?

— Не слышу, нет.

— Да как же! Высоко в ухе. Похоже на звук, какой иногда бывает у одиночества… звук крошечный пилы.

— Да, да! Поймал! Я, должно быть, и раньше слышал! Какой забавный звук! На такой высоте!

— Посмотри, как наши тени входят в этот лунный просвет, а теперь ныряют головой в тень деревьев.

— Там, должно быть, другая дорога. Видно, как движется фонарь. Это повозка.

— Не думаю, чтобы другая дорога. Это наша дорога поворачивает, и ты видишь ее за поворотом. Повозка едет в том же направлении, что и мы. Мы ее сейчас нагоним.

— Старик! Я счастлив! Все восхитительно! И мы скользим сквозь все на послушных и бесшумных машинах. Я люблю эти машины. Они не просто нас везут. В них продолжается наше тело и расцветает наша сила. Бесшумность их хода! Верное безмолвие! Безмолвие, которое ничего не оскорбит.

— Я тоже счастлив. Я чувствую, что мы могущественны. Где наши пределы? Неизвестно. Но во всяком случае очень далеко. Ни одного грядущего мгновения я не боюсь. Над самым тяжелым событием я пронесусь, как над этим камешком. Мои шины его не почувствуют… Чуть заметный толчок… Я никогда еще не ощущал так ясно, как сегодня, округлость земли. Ты понимаешь? Земля вся круглая, вся свежая, и мы с тобой кружим вокруг нее по ровной дороге, меж деревьев… Вся земля, как сад ночью, где расхаживают два мудреца. Все другое где-нибудь кончается поневоле. Но у шара нет конца. Горизонт перед тобой неисчерпаем. Чувствуешь ты округлость земли?

— Я смотрю, докуда достигает красный свет фонарей.

— Я вспоминаю одного торговца картинами, который мне однажды признался: «Двадцать процентов на Рембрандте, такими делами я не интересуюсь». Вспоминаю одного театрального критика, который как-то сказал: «Играя Гамлета, Сара Бернар его возвеличила». Вспоминаю одного викария от святого Людовика Антенского, который заявлял с кафедры: «В вечной муке искупает Ренан кощунственную дерзость своей мысли». И сейчас мне кажется, что нет больше ни торгашей, ни лицедеев, ни святош. Земля чиста, как выкупанная собака.

Но вот для них движение перестало быть незаметным. Им пришлось налечь на педали. Прямой подъем образовывал просвет среди черных деревьев.

Листья шевелились; но приятели уже не рассекали воздух. Ветер двигался в том же направлении, что и они, тем же шагом, и был готов легонько их подталкивать, если бы они начали отставать.

Подъем был крутой. Педаль всякий раз оказывала такое же сопротивление, как ступень лестницы. Все же она подавалась, и колеса подвигались толчками. Машина поворачивалась то в одну сторону, то в другую, словно коза, борющаяся с собакой.

Пламя в фонарях прыгало; красный свет метался по земле среди лунных пятен.

— Когда я был мальчиком, — сказал Бенэн, — то по вечерам, прежде чем уснуть, я представлял себе, будто еду по лесу верхом рядом со своим лучшим другом.

Подъем одолели. Сто метров по ровному месту, потом машины покатились сами.

Спуск, подобный дыму, извивался до самого дна долины.

Велосипеды неслись все быстрее. Их передние колеса подскакивали разом.

Бенэна и Брудье это радует. Время от времени один из них слегка тормозит, чтобы не обгонять другого.

В мягкую ночь они вонзают два резака единой радости. И знают, что такое мир для двух движущихся людей.

Бенэн катит слева, Брудье справа. И вот нет ни правой, ни левой стороны. Есть сторона Бенэна и сторона Брудье.

Мир делится на две части; ту, что лежит за Бенэном и за которую он отвечает; и ту, что лежит за Брудье и которая естественно зависит от него.

Но между Бенэном и Брудье остается особое пространство вне мира.

Когда Бенэн один, он носит с собой совсем маленькое настоящее, сжимаемое одновременно и плотным прошлым, и объемистым будущим. Но между Бенэном и Брудье, как вьюк, качается огромное настоящее.

Когда Бенэн один и неподвижен, он сравнивает себя с чем-то вроде очень тонкого кола, воткнутого посередине пространства. Мир царит вокруг него так непрерывно и громадно, что Бенэн не уверен, действительно ли он занимает свое место.

Когда же Бенэн один и движется, то он по-прежнему имеет дело с миром. Это вечный спор.

Бенэн и Брудье в движении — очерчивают и занимают неоспоримое пространство. И если им угодно, они могут считать мир сомнительным предместьем.

Итак, они спускались все быстрее и быстрее; и прикатили на дно небольшой долины. Чуть волнистая земля пряталась под купами деревьев. Узкая дорога вилась между ними таинственными изгибами.

— Должно быть, мы недалеко от деревни, — сказал Брудье.

— Какое сладостное место! — сказал Бенэн. — Прохладно, как в парке у воды. И воздух интимный. Ты словно в комнате с растениями. Потом, не знаешь, куда едешь. Мы давим колесами то лист, то лунный кружок. Ветви щекочут нам ухо.

Вдруг в древесной заросли появилась стена. Стена, крыша, целый дом. Два, три дома, несколько домов друг за другом, отделенные один от другого толщей листьев, как плоды в корзине.

Целая деревушка, спрятанная под мышкой у земли. Нежнейшая тишина соединяла дома; и ни одного света, кроме как от луны и от звезд, ни одного отблеска, который бы не возвращался к небу.

Но дома отепляли воздух, словно белые барашки, улегшиеся на выгоне. Приятели ехали переулками, огибали углы. Дорогу перерезал свет. Он шел из двери.

Они подъехали. Над дверью висела сосновая ветвь; и толстая медная лампа, как пузатый паук, пряла паутину лучей от прилавка к переводинам.

— Вот корчма. Если бы здесь можно было переночевать, это было бы замечательно.

— Не думаю, чтобы можно было.

Они вошли. Комнаты были пусты. Все было тихо. Они кашлянули, произнесли: «Хм!» — нажали свои гудки.

Появилась тучная женщина. На целый шаг впереди шествовал ее живот. Затем следовала грудь, подобная двум мешкам муки, трясущимся на крупе лошади; потом голова, откинутая назад, начиненная белым жиром; и в голове два круглых глаза навыкате, которые тряслись на ходу совершенно так же, как грудь.

— Господа! — сказала она, улыбаясь. — Вам угодно покушать?

— Нет!.. Нам бы нужно комнату.

— Каждому особо?

— Да.

— Так не найдется.

— А!

— Но у меня есть комната с четырьмя кроватями. Если вы согласны спать в одной комнате…

— Конечно!.. А четырех кроватей нам вполне хватит.

— Куда можно поставить велосипеды?

— Сюда.

Она провела их коридором, где пахло бельем, на двор, где пахло навозом. Она отворила решетчатую дверь, и велосипеды вкатили в чулан, где стояли бутылки, мотыги и бочка.

— С ними ничего не случится? — спросил Бенэн.

— Будьте спокойны.

— И с пакетами тоже?

— Никто не тронет.

— Кстати, — сказал Брудье, — что это за огромный сверток болтается у тебя за седлом?

— Ничего! Белье.

— Ведь это должно мешать?

— Нет!

— Подозрительно!

Поднялись по деревянной лестнице. Потом шли коридором. Вдруг натыкались на ступеньку, и женщина тотчас же говорила:

— Осторожнее! Здесь ступенька!

Три шага дальше, нога ступала в пустоту. Испуганно отшатывались. И женщина говорила:

— Осторожнее! Здесь надо сойти ступеньку вниз!

Она остановилась у стеклянной двери с красной занавеской. Отворила ее. Предстала просторная комната, квадратная, с плиточным полом, четыре деревянных кровати по углам, черные часы на камине и охотничий рог над часами.

Спустились в прежнюю комнату.

— Что вам будет угодно? — сказала хозяйка голосом, идущим издалека, из-за груди и живота.

— Мне, — сказал Бенэн, — ромовый грог.

— Вот, и мне тоже.

— Этого я не знаю, господа… но у меня есть коньяк, это есть.

— Давайте коньяк.

Приятели посмотрели кругом.

— Здесь удивительно хорошо! Мы здесь всего каких-нибудь пять минут, а нам все знакомо. Ты не можешь себе представить, до чего я нахожу уместным этот календарь, поднесенный фирмой Бризар, или до какой степени я сознаю необходимость этих двух пар красных занавесок.

— А деревня! — сказал Брудье. — Она тоже тут. Я уверяю тебя, что она нежная, легкая и невероятно скважистая при лунном свете. Я ощущаю ее вокруг нас с тем же удовольствием, с каким птица должна ощущать свой пух. Ты себе представляешь, какой природа была бы близкой, тревожащей, какой ночь была бы колючей, если бы нас не окутывала эта деревня?

Женщина вернулась. Видно было, что позы ее души тело не может передать. Эта женщина хотела войти с опущенной головой. Но особое расположение ее живота, груди и шеи заставляло ее держать голову откинутой, словно она пила залпом.

Приятели, умы методические, не обманулись этой видимостью и поняли, что хозяйка возвращается с опущенной головой:

— Коньяку-то у меня не оказалось, добрые господа: но осталась еще вишневка.

— Давайте!

Она налила вишневку. Потом начала совершать полуоборот. Этот маневр привел Бенэну на память движение вращающегося моста в Бресте, чьим мощным организмом он когда-то любовался.

Едва закончив полуоборот, она произнесла голосом, направленным прямо кверху:

— Я вам поставила свечу в подсвечнике, на углу лестницы. Смотрите, не сделайте пожара. Если ночью вам что-нибудь понадобится и вы не сможете спуститься, то звонок возле третьей кровати, то есть возле второй кровати слева, если считать от двери, не действует. Но у вас будет охотничий рог моего покойника, который висит на стене. Вам стоит только потрубить слегка. Я сплю на один глаз.

Она сделала два шага вперед. Ее живот был уже на пороге. Голова ее продолжала:

— Отхожее место в конце картофельного поля, налево, пройдя сад. Сад сейчас же за двором. Вы легко найдете… Потом у вас имеется горшок под первой кроватью справа, если считать от двери… Советую вам наполнять его только до половины, потому что выше будет трещина.

До шести часов каждый спал сам для себя. Каждый был властителем прекрасной страны, полной движения и приключений. Каждый лежал на просторной кровати. Каждая голова, полуушедшая во что-то белое, была словно источник; и сны не смешивались.

Потом, в шесть часов, спокойный, но настойчивый колокол начал бить по деревне, как по наковальне. Там и сям брызнула душа. Всем спавшим в долине приснилось, что настало утро. Сны уже озарял не только их собственный свет. В них вошло солнце, как через отверстие в ставне.

Бенэн и Брудье смутно сознали, что они спят в одной комнате. Потом по поверхности их сна пробежали мурашки. Словно дождевые капли, барабанящие по стеклам, на них начал действовать внешний мир.

Каждый подумал, что сейчас проснется.

Бенэн зевнул — «о-о!» — громче теленка. Ему показалось, что он выхаркивает сон.

Брудье открыл глаза; он изумленно посмотрел на остальные три кровати, на охотничий рог, на потолок, потом на свою собственную кровать.

Бенэн, словно продолжая разговор:

— Изложи мне твой проект. Ты думаешь начать с Иссуара или с Амбера?

— Я ничего не скажу, повторяю тебе, до пленарного заседания. У меня назначено свидание, у тебя назначено свидание, у нас назначено свидание в субботу, в полночь, у середины фасада Амберской мэрии. Я там буду; там я буду говорить.

— Да послушай же, изобрази мне в общих чертах. А я тебе сообщу свой проект, который ничего себе.

— Я тебе ничего не скажу. Ты меня вгоняешь в пот своими расспросами. А ты же знаешь, что утренний пот вреден.

В мечтах о своем проекте, который ничего себе, Бенэн соскочил на пол, подбежал к окну, распахнул его. Казалось, что вся комната улетает, как птица.

Казалось, что Бенэн, Брудье, оба приятеля понеслись по крышам, по холмам.

Бенэн не мог удержаться и сложил песнь:

Корчма, подобная бомбарде.

Гремящей в деревенский праздник,

Мы были заткнуты в тебя.

Брудье, похожий на селитру,

И с серой сходственный Бенэн!

Фитиль воспламенило солнце,

И мы взрываемся, паля.

Брудье вскочил на кровать, и его тоже охватило вдохновение:

Я выхожу из тьмы, как поезд из туннеля!

И вот уж паровоз дымит навстречу солнцу.

Но гулки под горой последние вагоны.

Я выхожу из тьмы, как поезд из туннеля!

Все пассажиры, встав, толпятся возле окон.

Как ветер бьет в лицо! Путь перед нами прям!

Мое дыхание воспламеняет травы.

Они умылись со звучной стремительностью. Чашки служили им гонгами: ведро — барабаном. Ночной горшок был арфой.

Они спустились в общую комнату. Пока Бенэн ходил посмотреть машины и проверить целость багажа, Брудье весьма благодушно заказал две порции кофе с молоком. Когда они позавтракали, Бенэн потребовал счет.

— Сосчитать нетрудно. Во-первых, комната, по пятьдесят сантимов с человека…

Приятели обменялись евангельским взглядом и приязненно воззрились на хозяйку.

— Это будет франк… Потом две вишневки по шестьдесят сантимов каждая, это будет франк двадцать да франк, два франка двадцать…

Приятели обменялись новым взглядом, означавшим: «Вишневка дороговата. Но это, должно быть, зависит от климата, и жаловаться не приходится».

— Потом два кофе с молоком, по франку с человека, это будет два франка. Два франка да два франка двадцать, это будет четыре франка двадцать.

Бенэн поспешил вручить пятифранковик и протянул руку за сдачей.

— Это как раз так и выйдет: тридцать сантимов освещение… четыре двадцать да тридцать, четыре пятьдесят… и пятьдесят сантимов за два велосипеда… Вы на чаек не прибавите?

— Но я не видел служанки… Ведь вы же хозяйка?

— Да! Надо вам сказать, служанка моя на свадьбе у одного своего родственника; но завтра она вернется… Ей было бы, конечно, приятно…

— За этим дело не станет, сударыня! Мы зайдем завтра утром.

Дорожка извивалась от удовольствия среди рощиц и лужаек. Почва была твердая. Обильная роса прибила пыль. Мелкие камешки хрустели под шинами.

Приятели подъехали к короткому подъему.

Бенэн, считавший себя грозою круч, быстро умял и эту. Брудье отстал. Выкатив на ровное место, Бенэн нежился, передыхая, спиной к ветру и солнцу. Брудье нагнал его. Они быстрым ходом двинулись дальше.

Появился поселок. Они врезались в него, как в масло. Они чувствовали, как вдоль боков у них скользит это тающее нечто, обладающее вкусом и запахом.

Потом впали в дорогу шире, прямее, открытее. Ее они любили меньше.

Расстояние приняло на ней официальный вид. Встречные гектометры мерили вас взглядом. Ветер, мчась без помехи, обгонял вас, как богатый автомобилист. Справа и слева возникли дома. Можно ли было назвать это деревней? Когда-то, в старину, здесь была, должно быть, площадь, мощеная булыжником, окруженная домами; площадь замкнутая и сама по себе. Государственная дорога все вспорола и все смела.

Около полудня приятели достигли довольно крупного местечка. На этот раз перевес был уже не на стороне дороги. Ее положительно пожрали дома. Куда она девалась? Было много улиц, неровных, кривых. Дорога была тут, в общей куче, но униженная, поломанная, в наряде старой богомолки.

Приятели полавировали в поисках гостиницы. Их оказалось две, друг против друга. Назывались они, как и полагается, «Белый Конь» и «Золотой Лев». Бенэн склонялся в сторону Льва, Брудье — в сторону Коня. Незначительное обстоятельство заставило их решиться. Они заметили, что в «Белом Коне» одно из оконных стекол расколото сверху донизу.

— Они не вставили нового, это люди экономные, враги пустой роскоши. Обед обойдется нам на десять су дешевле, чем напротив.

Шестьдесят минут спустя, они сидели еще только за сыром. Сыром обширным, вкуса неопределенного, формы круглой. Бенэн заметил:

— Сей день отмечен знаком круга. Круг есть начало нашего движения; он станет пищей нашей силы. Всему круглому отныне подобает наше поклонение.

Брудье густо расхохотался, словно усматривал в словах Бенэна некий игривый смысл.

Бенэн повторил:

— Мы обречены кругу.

И мысль приятелей сделалась кругообразной. Зала стала полым шаром, деревня — диском, а у планеты никогда не было столько оснований быть сферичной.

— Да, — сказал Брудье, — мы круглы; и мы творим мир по нашему подобию.

На столе стояло два пустых литра. Бенэн указал на них.

— Эти литры тебя не волнуют?

— Это уже сделано.

— Отсутствие вина в них разительно. Неодолимо спрашиваешь себя: «Где оно?» Оно в нас. Ни одна капля не пропала. Мы могли бы дать в нем точный отчет. И какое чудесное переселение! Это было простое вино, смиренный Арамон. Теперь оно — мысль выдающихся людей. Подумай, какую значительность оно приобрело в нашей душе! Оно водворилось в ней, как взбалмошная наложница, перед которой все склоняется, которая отдает приказания, собственной властью переставляет мебель, перевешивает занавеси, перед которой старейшая служанка стушевывается, дрожа.

Не знаю, весит ли все мое прошлое столько, сколько этот литр, на весах моего мозга. Сказать: «Мы пьяны!» — значит ничего не сказать. Каким словом назвать это наше возвеличение, это внезапное расширение нашей власти и нашей силы?

Говоря это, Бенэн ощутил великую сушь в горле. Его небо накалялось, становилось твердым и жестким. Его словно лудили. Кровь в висках билась все тяжелее. В голове кишели шары.

— Мне хочется пить. Что ты скажешь о бутылке хорошего вина?

— Я тебе скажу, какой у него вкус.

Последующие действия совершались в героической дремоте. Мысль приятелей боролась с приливом. Некая запретная зона отделяла их от предметов. Они не видели стен коридора; они не касались руля велосипедов. Между стенами и их глазами, между сталью и их руками царила пушистая и в то же время скользкая толща. Движения их были всякий раз не совсем такие, как им хотелось. Но самая эта неверность сообщала им особую прелесть.

Впрочем, приятели и не думали этим огорчаться. Они на это едва обращали внимание. Пока тело боролось с некоторыми кознями вещества, душа была сплошным благородством и ясностью. Она питала безоговорочное дружелюбие ко всему существующему и поощрительное сочувствие ко многому возможному.

— Никогда еще я не понимал так ясно, как сейчас, — сказал Брудье, — слова мудреца: «Под углом вечности» — и никогда еще я так победоносно не проделывал опыта быть вечным.

Машины катились без малейшего признака опьянения. Вино, которое пьет человек, не проникает в машину. Машина пьяного человека едет прямо; и машины двух пьяных людей едут параллельно.

— Помнишь ли ты, — сказал Бенэн, — все те разы, когда мы чувствовали, насколько мы необходимы друг другу для этого опыта вечности?

— Да, ты прав. Будь я один, я знаю, было бы не то. Между нами — словно алтарный камень. Я хочу сказать, что когда ты тут, у меня величайшие гарантии. Я мямлю, но у меня ужасная потребность высказаться. Никто не знает, что такое дружба. Про нее говорили только вздор. Когда я один, у меня никогда не бывает той уверенности, что сейчас. Я боюсь смерти. Все мое мужество перед миром кончается просто вызовом. А сейчас я спокоен. Мы двое, вот как сейчас, на машинах, на этой дороге, при этом солнце, с этой душой, это оправдывает все, утешает меня во всем. Будь у меня в жизни только это, я бы не счел ее ни бесцельной, ни даже преходящей. И будь в мире, в этот миг, только это, я счел бы, что в мире есть и добро, и бог.

— Помнишь ты, — сказал Бенэн, — другие разы, такие, как этот? Мне вдруг вспомнился кульминационный пункт одного грандиозного шатания, прошлый год. Помню, как мы с тобой тащились рядом часа в два дня и пришли на перекресток. Это был квартал из тех, которые мы так любим, обширный, печальный и мощный, где нет ничего кажущегося, где все существует подлинно и сосредоточенно, где самые тайные силы вселенной движутся на виду у всех, потому что никто их не подсматривает. Знаешь? Дома не очень высокие, неправильные, фабричные трубы, большая стена без окон и без афиш, красный кабачок под меблированными комнатами, а главное — какое-то вечное присутствие, несмолкаемое дыхание, гул, подобный горизонту. Я помню, старина Брудье, ты сказал: «Я счастлив!» Мы позавтракали во втором этаже низенького трактирчика. Мы выпили кофе за два су в одном баре и коньяку за два су в другом баре. Больше нам ничего не было нужно; больше мы ни на что не надеялись. И наше счастье было в таком равновесии, что ничто не могло его повалить. Какое великолепное наслаждение! Когда сын человеческий познает хотя бы один только день этой полноты, он ничего не может возразить против своей судьбы.

— Я, старина Бенэн, не считаю тот день, о котором ты говоришь, днем прошлым. Он продолжен без перерыва, без трещины сегодняшним днем. Не кажется ли тебе, что нечего страшиться ни вечера, ни ночи? В дни обычного довольства я боюсь захода солнца, обеденного часа, часа сна, как ряда узлов, завязываемых все туже и туже; и день попадает в мешок, как женщина, которую собираются бросить в море. Но такой день, как сегодня, не кончается, не падает в ночь. Он возвращается на небо.

Они приехали на скрещение двух дорог у небольшого склона, на который им предстояло подняться. Два-три дома облюбовали это место. Над одной из дверей висела сосновая ветвь.

Поставив велосипеды в тень, они вошли в кабачок.

У одного из двух окон за столом сидел человек. Они расположились у другого окна. Человек взглянул на них, послал им приветствие и, казалось, перестал обращать на них внимание.

Брудье сидел лицом к свету. Под влиянием внутреннего давления голова его стремилась к шаровидности. Но глаза светились спокойно. Они различали — можно было сказать с уверенностью — только наиболее устойчивые соотношения в природе.

Вдруг одиноко пивший человек заговорил:

— Не холодно, поди, на велосипеде?

— Еще бы!

— Вы издалека?

— Мы из Парижа.

— Из Парижа? А когда вы выехали?

— Сегодня утром.

— Сегодня утром? Из Парижа сегодня утром? Да ведь это по меньшей мере восемьдесят миль.

— Как, неужели столько?

— Восемьдесят миль! Проехать восемьдесят миль! Ведь это будет около трехсот пятидесяти километров!

— Мы хорошо ехали, — скромно сказал Брудье.

— Я не удивляюсь, что мне так хочется пить! — сказал Бенэн, осушая стакан.

— Жаль, что у меня сзади вышел почти весь воздух, — сказал Брудье. — Это нас задержит.

— Вы не знаете, — спросил Бенэн, — далеко еще до Монбриссона?

— До Монбриссона? Несколько часов по железной дороге.

— Да что вы! А мы хотели быть там к обеду.

Человек погрузился в критическое раздумье.

Потом:

— Вы гонщики?

— Я Жаклэн, — сказал Брудье. — Мой друг — это Санта-и-Какао, чемпион Латинской Америки на средние дистанции.

Он выпил и любезно продолжал:

— Мы тренируемся на рекорд в тысячу километров в сутки.

И Бенэн добавил, с легким бразильским акцентом:

— Это не так легко, как кажется.

Человек ничего уже не отвечал. Все его силы сосредоточились на восхищении. Глаза у него выкатились, рот был открыт. Он пожирал Жаклэна глазами, а Санта-и-Какао ртом.

Он думал:

«Второй раз в жизни мне не увидеть таких людей!»

Брудье встал и сказал Бенэну:

— Санта, старик, по-моему, пора. Если мы хотим не развинчиваться…

Бенэн тоже встал.

Он сказал:

— До свидания!

Человек почтительно подождал, пока они выйдут за дверь. Потом он поспешно встал с места и вышел на дорогу. Он хотел не пропустить зрелища их отъезда.

«Как это они слопают этот подъем! — думал он. — Это стоит посмотреть».

Бенэн и Брудье, выведя машины на середину шоссе, сели на них, не торопясь. И колеса принялись молоть гору.

Бенэн, расслабленный передышкой, слегка вилял. Но все же он взбирался прилично, ходом туриста.

Брудье после второго поворота педали почувствовал себя совершенно мокрым. К тому же опьянение с солнцем в придачу разбило ему тело на мелкие кусочки. Ему казалось, что его ноги, бедра, бока набиты толченым стеклом.

Так, несколько метров, он писал мыслете.

Человек, стоя посреди дороги, смотрел во все глаза.

Брудье крикнул:

— Эй, Бенэн! Я слезаю!

Он сошел с велосипеда.

Бенэн тоже слез и стал ждать Брудье.

Когда Брудье его настиг, они пошли братским шагом, одной рукой ведя машину, другой отирая лоб.

Они ехали равниной, которая служила дном очень широкой долине. Реки они не видели; но на востоке виднелись холмы, которые они презирали, потому что такие есть во всех странах мира, а на западе — горы, которые они уважали, потому что ни за что не могли бы взобраться на них на велосипеде.

Посмотрев направо, Брудье заметил в поле человека, двигавшегося быстрее, чем пешеход.

— Там, должно быть, дорога, которая соединяется с нашей. Как ты думаешь, это велосипедист, этот силуэт, который движется вон там, меж двух деревьев?

— Да, имеется дорога, и похоже, что она выходит на нашу. Кроме того, по-моему, имеется велосипедист.

— Этот велосипедист худощав и боится жары.

— Он тебе писал об этом?

— Нет. Но он без пиджака; и, несмотря на расстояние, я чувствую запах его ног, доходящий досюда.

— У тебя мерзкое воображение.

— У меня изощренное обоняние.

— Он должен нас видеть.

— Он нас видит. Он даже одержим смехотворной жаждой соревнования. Он прибавляет ходу. Запах усиливается.

— Есть у него багаж?

— Как будто.

— Это бородатый человек?

— Возможно. Но у меня зрение слабее, чем обоняние.

— Мне кажется, что у него лицо покрыто волосами.

— Тш! Молчание!

Они услышали странную музыку, которая таяла среди равнин, как жир в печи.

— Это он производит этот шум?

— Да, он играет на дудке.

— Сидя на велосипеде?

— Почему бы нет? Это, вероятно, мечтатель. Он носит с собой цевницу, и его душа говорит в одиночестве.

— Она говорит в нос.

Две минуты спустя, Бенэн, Брудье и велосипедист вместе выехали на перекресток.

— Лесюер! Лесюер!

Это был Лесюер. Все трое принялись обниматься.

Потом Бенэн спросил:

— Куда ты едешь, Лесюер?

— Еду по направлению к середине фасада Амберской мэрии.

— Мы тоже.

— Я так и думал.

— Так что мы продолжим наше путешествие вместе?

— Понятно.

— У тебя есть проект, старина Лесюер?

— Есть.

— Бенэн, ты нам надоел с твоими вопросами. Ни Лесюеру, ни тебе, ни мне нечего сказать о наших проектах, пока не будет полночь, в субботу, у середины фасада Амберской мэрии. Ты отлично это знаешь. Ты обещал, как и мы.

— А могу я все-таки спросить у Лесюера, что это он играл на дудке?

— Я играл увертюру к «Парсифалю».

IV

ТРОЕ ПРИЯТЕЛЕЙ, И БОЛЬШЕ

Бенэн, Брудье, Лесюер выехали друг за другом на небольшую площадь, отмеченную смешным фонарем. Пообедали они в Сент-Антэме, на высотах; встали из-за стола при последних дневных лучах; с трудом взбирались в гору среди очень черных деревьев. Путь им указывало свечение дороги, с каждым шагом казавшееся все более неопределенным, все более призрачным. Потом, став добычей извилистого сновидения, они как будто спускались по спирали в самые недра земли. Бенэн, у которого был красный фонарь и который считал, что знаком с топографией Центрального Массива, спустился ощупью, без человеческих жертв. Брудье и Лесюер на одном из поворотов все-таки навалились друг на друга. Но машины так подперли одна другую, что седоки не скатились в ближнюю пропасть, как то было бы естественно.

Со времени встречи на скрещении дорог приятели познали радость быть втроем.

На ходу Бенэн и Брудье, верные своей привычке, держались Брудье правой, Бенэн левой стороны. Лесюер просто поехал левей Бенэна. Таким образом, они прочищали дорогу во всю ее ширину.

Бенэн время от времени восклицал:

— Это свинство! У вас обочины, вы катите по бархату. А я трясусь на самом хребте!

Но, в сущности, он ни за что бы не уступил своего места. Он был посередине; чем бы ни обменивались Брудье и Лесюер, перепадало и ему; он перехватывал каждое слово, каждый смешок. Иногда он даже повторял Лесюеру какую-нибудь фразу Брудье, которой Лесюер не расслышал. Он радостно обитал в наиболее богатой области дружбы.

Поэтому до мира ему почти не было дела. Он едва замечал виды. Он взглядывал на них, только если Брудье или Лесюер говорили:

— Глянь-ка на этот горизонт, вот здорово-то!

Он чувствовал бы себя не лучше на Орлеанском плато.

Ибо трем приятелям, движущимся в ряд, не нужно никого, ни природы, ни богов.

Итак, они выехали на небольшую площадь в Амбере. Целых полчаса они кружили по городу; они начали терять надежду отыскать мэрию.

Вдруг на углу площади появился человек. Это был городовой, амберский городовой, блюститель порядка в Амбере.

Бенэн направился к нему:

— Извините, господин полицейский, скажите, пожалуйста, как пройти к мэрии.

Блюститель порядка в Амбере ответил:

— У вас-то есть фонарь. А у тех двоих?

— Извините, господин полицейский, мы являемся обозом; а согласно обязательному постановлению, как вам известно, только головной экипаж в обозе обязан иметь фонарь.

Городовой промолчал.

Бенэн продолжал:

— Мэрия, должно быть, в этом направлении?

— Ратуша?

— Да.

— На что вам ратуша без четверти двенадцать? Все отделы закрыты.

— Видите ли, нам нужно к одному родственнику, который живет против ратуши.

— А, это другое дело! Тогда идите вот этой улицей, сверните во вторую улицу налево; затем вы сворачиваете в первую улицу направо, проходите сто метров, берете влево, и вы пришли. Бенэн, Брудье и Лесюер употребили не более четверти часа на выполнение замысла городового. Было около полуночи, когда они прочли на стене дома: «Площадь Ратуши».

Тогда они обнаружили странное здание, нечто вроде толстой ротонды; ротонда парка Монсо была, по-видимому, ее цыпленком.

— Как? — сказал Брудье. — Это и есть Амберская мэрия?

Они молчали. Они с волнением взирали на этот памятник гордыни.

— Но, — произнес Лесюер не вполне уверенным голосом, — где же середина фасада?

Сперва никто не решился ответить.

Наконец Брудье сказал:

— Амберская мэрия — это такая мэрия, фасад которой повсюду, но середины нет нигде.

Они предались размышлениям во мраке.

Лесюер сказал:

— Что нам делать?

— Я вижу только одно решение, — сказал Бенэн. — Мы будем кружить друг за другом вокруг Амберской мэрии. Мы будем кружить размеренно. Таким образом мы неизбежно пройдем мимо середины фасада Амберской мэрии, если такая точка существует; а если, как полагаю я, этой точки в действительности не существует, если это чисто отвлеченное понятие, если, говоря точнее, речь идет о геометрическом месте, мы его очертим сполна и таким образом выполним наше обязательство.

Возразить было нечего.

— В каком направлении мы движемся? — спросил Лесюер.

— В направлении часовых стрелок, разумеется!

Друг за другом ведя велосипеды, они двинулись к мэрии; подойдя на близкое расстояние, они начали кружить вокруг нее в направлении часовых стрелок.

Несколько мгновений спустя, Юшон, с чемоданом в руке, ступил на площадь мэрии. Он был очень близорук. Поэтому сперва он различил только обширную громаду, висящуюся во мраке. Он направился к этой громаде.

— Я не знаю, где фасад, — подумал он, — но мне стоит только обойти кругом, и я его найду.

Он пошел в обход здания, влево. Он шагал быстро. Он рассуждал:

«Это, по-видимому, нечто вроде округлой абсиды. Я как раз ее огибаю. Фасад, очевидно, с той стороны».

Но стена закруглялась перед ним без конца. Ему показалось, что он вернулся на прежнее место.

— Странно. Меня, вероятно, вводит в заблуждение симметричность здания. Оно обширно и, надо полагать, увенчано несколькими куполами, которые расположены парами. Я огибаю одно за другим их основания. В конце концов, я выйду к фасаду.

И он продолжал идти.

Било полночь, когда с противоположной стороны явились Омер и Ламандэн. Они приехали по железной дороге в девять часов вечера. Они заняли комнаты в гостинице; основательно помылись и подкрепились; и радовались тому, что прибыли на место свидания как раз в назначенное время.

— Вот мэрия! — сказал Омер. — Мы не торопились, ни у кого не спрашивали дороги и являемся с точностью затмения.

Они подошли к самой стене.

— Посмотри-ка, — сказал Ламандэн. — Нечто вроде круглого портика. Оригинальная идея. Фасад с той стороны.

И они принялись огибать здание слева.

— Как будто шаги, — сказал Ламандэн.

Омер небрежно ответил:

— Это добрые провинциалы возвращаются по домам. В другие дни они ложатся в девять. Но по субботам они позволяют себе некоторые излишества.

Они продолжали обход.

В десяти метрах за ними следовал Юшон, с чемоданом в руке, кружа по-прежнему и размышляя:

— Эта ратуша втрое больше Пантеона. Я не ожидал, что здешний муниципалитет окажется столь пышен.

В двадцати метрах за ним шли Бенэн, Брудье и Лесюер, ведя велосипеды и тоже кружа, но сознательно.

Вдруг Бенэн остановился:

— Господа, повернем и двинемся в обратную сторону. Стремясь достигнуть Индии западным путем, Колумб открыл Америку.

Они повернули. Лесюер оказался впереди.

Не успел он пройти нескольких шагов, как наткнулся на двух людей, из которых один говорил:

— Применение этих обширных круговых мотивов свидетельствует о византийском влиянии.

А другой отвечал:

— По-моему, мы дошли бы скорее, огибая справа.

— Господа, — сказал Юшон, — мои часы показывают час ночи. Мы ровно пятьдесят минут излагали и обсуждали наши проекты. Пора кончать. Прежде всего, не сходит ли кто-нибудь к мэрии посмотреть, не пришел ли Мартэн?

— Ты шутишь! Сейчас Мартэн, прозевав четыре пересадки и трижды сев не в тот поезд, едет в товаропассажирском между Барселоннетой и Гапом. Он протирает окно занавеской и смотрит, полный тревоги.

— Я не настаиваю, но надо что-нибудь решить. Мы согласились остановиться на трех лучших проектах, другими словами, на половине общего числа. Всего практичнее будет проголосовать. Пусть каждый укажет на бумажке три проекта, которые он предпочитает. Соберем бумажки и сложим голоса. Это займет пять минут.

— В отношении, во всяком случае, двух проектов я нахожу баллотировку излишней, — сказал Ламандэн, надувая щеки и рубя воздух носом. — Лесюер и Бенэн кое-что уже подготовили, кое-что уже скомбинировали… У них все права. К тому же разве их идеи не высоко соблазнительны? Нам остается только поставить свой штамп.

— Хорошо, — сказал Юшон с оттенком горечи, — но это только два. Я прошу баллотировать третий проект.

С ним согласились. Юшон взял на себя чтение записок.

— Четыре голоса за проект Брудье. Два — за мой. Принят проект Брудье.

Комнату наполнил парламентский шепот.

— Без шуму! — сказал Омер, цинковое лицо которого немного зарумянилось. — Без шуму! Люди и так достаточно заинтригованы, кто эти шестеро, явившиеся к ним темной ночью. Если мы будем так себя вести, они скажут городовому.

Приятели согласились говорить тише.

— Теперь, — сказал Юшон, блестя застекленными глазами, — мы слушаем наших трех протагонистов. Пусть они нам укажут, с полной точностью, место, время и распорядок их предприятий. Какое им требуется содействие? Какие статисты?

— Я, — сказал Бенэн, — орудую во время главной мессы в соборе этого города.

— Я, — сказал Лесюер, — орудую в пять часов дня в Иссуаре. Но я должен уехать рано утром, и мне нужен спутник.

— Я, — сказал Брудье, — рассчитываю действовать не позже, чем через час. Мне требуется небольшой эскорт.

— Нас не хватит! Ах, если бы здесь был Мартэн!

— Без лишних вздохов! — сказал Юшон. — Будем действовать по порядку. Займемся прежде всего Брудье.

— Ну, так вот, — сказал Брудье, — все будет устроено в десять минут. Мартэн не там, где вы думаете. Он не в товаропассажирском поезде между Барселоннетой и Гапом; он в Амбере, в номере «Отель де Франс». «Отель де Франс» в ста метрах отсюда. Мартэн там и спит.

— Ты шутишь?

— Мартэн не любит ложиться поздно; а при обсуждении без него можно, в крайнем случае, и обойтись. Поэтому я посоветовал ему приехать в Амбер к девяти часам и немедленно лечь спать. Я не сомневаюсь, что моему совету он последовал в точности. Что бы вы ни говорили, а это человек аккуратный и с головой. Вы не смейтесь! На поезд он не опоздал, гостиницу нашел, будьте спокойны! И не потерял в дороге пакетик, которым я его снабдил.

— А что в этом пакетике?

— Два цилиндра, на пружинах, две сюртучных пары, кавалерская лента Почетного Легиона и офицерская розетка… Согласны ли Омер и Ламандэн сопутствовать мне в моей миссии?

— Да, пожалуй.

— Да! С удовольствием.

— Их внешность — рост и физиономия — подходят для моих планов.

— Готовы ли вы, господа? Мы отправимся в «Отель де Франс». Вы наденете мои сюртуки. Я тотчас же пожалую вас орденом Почетного Легиона. Что касается меня, то я, как полагается министру, останусь в пиджаке, смахну пыль со шляпы и буду без ордена. Мартэн в сером костюмчике и котелке изобразит секретаря.

— По-моему, — сказал Юшон, — все это великолепно задумано. А мы тем временем что?

— А мы, — сказал Бенэн, — мы продолжим обсуждение моего проекта и проекта Лесюера. Потом выйдем подышать воздухом и будем бродить около казарм. В ночной тиши мы будем ждать, чтобы раздался гром их подвига. Мы его оценим снаружи. Мы ощупаем его объем, мы погладим его огромность. Мы услышим, как он рухнет на спящий Амбер.

— А где мы снова встретимся? — спросил Брудье.

— Здесь… в гостинице…

— Идет… Омер, Ламандэн? Вы готовы?

— Да!

— До свидания, господа!

— Облобызаемся!

— Разумеется!

V

СОТВОРЕНИЕ АМБЕРА

Когда они вышли на улицу после почти мучительных переговоров с дежурным лакеем, Брудье обернулся и посмотрел на фасад гостиницы. Только в одном окне, в третьем этаже, горел свет. Вокруг этого живого огня простирался Амбер.

— Господа! Бросьте взгляд на это окно! Меня оно волнует. Во всем Амбере нет другого пламени. Во всем Амбере нет другой мысли. Ибо даже амберский городовой, и тот уснул в уголке.

Те наверху, мы внизу, мы грозные хозяева этого города, бог этого города, бог чуждый, бог-захватчик, опасный бог!

Я вам говорю. Меня страшит наше могущество, мне жаль нашей добычи!

Они пошли дальше. Брудье снова остановился и, доставая из кармана небольшой пакет:

— Одну минуту, господа, я надену бороду! Я хочу войти в «Отель де Франс» с министерским лицом, а к этому лицу требуется борода. Вы об этом не подумали? Помощник государственного секретаря, личности коего я соглашаюсь на один раз одолжить свою особу, бородат, как Карл Великий. В остальном он моего роста и сложения. Взгляните! При помощи этой растительности я превращаю его окончательно в своего двойника.

Они продолжали путь.

— Меня удивляет, что давеча никто из вас не поставил мне на вид моего бритого подбородка. Даже Юшон. О чем думал этот критический ум?

— Тем лучше! Это добрый знак. Твои жертвы, и те бы ничего не заметили. Самый догадливый сказал бы: «Скажите! Г. министр сбрил бороду. Как это его меняет!»

Они подошли к «Отель де Франс».

— Есть тут звонок? Да, я вижу его во тьме.

Они звонили долго. Ночной дежурный вышел отворять. Вид у него был встревоженный.

— Что угодно?

— Пожалуйста, проведите нас в номер, где остановился г. Мартэн.

— Г. Мартэн? Такого нет.

У них замерло дыхание.

— Как? Вы уверены?

— То есть имеются двое или трое приезжих, которые еще не сообщили своих имен. Может быть, это один из них…

— Это господин лет двадцати пяти-тридцати, среднего роста, рот средний, нос средний, лоб средний, без особых примет; он должен был приехать сюда около десяти часов вечера с мягким парусинным коричневым чемоданом.

— Да, да! — ответил дежурный, дрожа всем телом. — Это приезжий из седьмого номера!

И он рассуждал сам с собой:

«Это судьи. Они пришли арестовать приезжего из седьмого номера. Приезжий из седьмого номера — убийца-анархист. Убийцы-анархисты носят при себе по четыре револьвера с обоймами и по двести блиндированных патронов. Найдется, наверное, блиндированный патрон и для моей шкуры».

Они постучали в дверь седьмого номера. Дежурный забился в угол коридора, и свеча так дрожала у него в руке, что роняла на пол сальные капли.

Им пришлось постучать несколько раз. Наконец, они услышали слабый голос:

— Кто там?

— Это мы! Скорее!

Дверь приоткрылась. Брудье крикнул дежурному:

— Подайте сюда свет!

Но за ним пришлось пойти самим, ибо дежурный не двигался; он ждал первого выстрела.

Приятели вошли в комнату. Мартэн в сорочке хоронился от них, выражая и удивление, и радость.

— Ты меня не узнаешь с этой бородой? Приди в себя, мой друг. Нам нельзя терять ни минуты.

— Закройте дверь на крючок! Мартэн, приветствую твою пунктуальность. А засим дай мне чемодан! Так! И ключ! Не обращай на нас внимания. Одевайся, рысью.

Он открыл чемодан.

— Омер, ты выше ростом. Этот сюртук тебе лучше подойдет. Может быть, тебе придется немного укоротить подтяжки… Ламандэн, вот тебе. Смотри, застегивай только на одну пуговицу. Боюсь, что он тесноват.

— Это не шикарно! Я лучше не надену жилета.

— Как хочешь! Скорее, господа! Я пока укреплю бороду и осмотрю свой туалет.

Они торопились.

— Проверьте, действуют ли ваши кляки, не испорчены ли пружины и не надо ли пригладить.

Прошло несколько минут в молчаливом оживлении. Мартэну хотелось задать тысячу вопросов. Но он никогда не задавал вопросов.

Омер сказал:

— Я готов!

— Отлично! Подойди сюда. Потяни немного рукава и воротник. Так. Я произвожу тебя в офицеры Почетного Легиона. Не благодари! Всякий поступил бы так же на моем месте… Так как ты довольно высок, довольно тощ, нос у тебя красный, а вид лица полужелчный, полуалкоголический, — ты будешь моим военным атташе. Какой ты желаешь чин? Полковника? Ты несколько молод! Майора! Я буду тебе говорить: «Майор!» Ты будешь мне говорить: «Господин министр!» Понял? Можешь идти!

— Ламандэн! Твоя очередь!.. Да ведь этот сюртук сидит на тебе, как перчатка! Разве только чуть-чуть морщит под мышками, да видны воспоминания о колбасе в области живота. Впрочем, от тебя и не требуется военного изящества, как от твоего товарища. Некоторая тучность, известная расплывчатость тела и мыслей, некоторое как бы оползание мозга в седалище — все это к лицу видному чиновнику. Ибо ты возмужал в канцеляриях. Возраст и протекция привели тебя на высокий пост. Я буду тебя называть: «Дорогой директор!» Хорошо?

— Слушаю-с!

— Тебя я могу пожаловать только красной лентой. Мне очень жаль. Наденьте цилиндры! Хм! Вам бы лучше поменяться. В другом цилиндре Омер будет не так смешон. А ты, Мартэн, — мой личный секретарь. Я буду называть тебя то «Мартэн!», то «Дорогой Мартэн!», то «Дорогой друг!» Ты будешь отвечать «Господин министр!» еще раболепнее, чем эти господа.

Что же касается меня, то я, как видите, одет с мудрой небрежностью, и вид имею добродушно властный, как подобает первым слугам демократии. Вы служите к моему украшению. Свое могущество я ношу сам, но мой декорум носите вы, как лакей — пальто.

Тридцать восемь минут второго… Можно идти.

— Мы приближаемся! Мы приближаемся! Я чувствую запах казармы. Мой нос обнаруживает тошнотворную смесь пота, кожи и угольной смолы! Вберите в себя это дыхание! Вдохните эту мощную вонь! Не кажется ли вам, будто к вам доносится вздох сточной трубы зимой? Нет… Здесь меньше приторности, меньше томности, этот запах мужественнее… Тш! Мы пришли! Видите ворота, вон там, и два газовых фонаря? Остановимся. Мне нужно охватить событие во всем его объеме.

Они кругообразно распростерли вокруг себя свою душу. Она пощупала Амбер; она ущипнула Амбер; тот не шевельнулся.

Она узнала казарму, но еще не начала тереться о нее. Потом, вытаращив глаза, они посмотрели друг на друга.

Брудье был их великолепным средоточием. Со шляпы на бороду, с бороды на живот, с живота на ноги величие струилось по нему мелкими водопадами. Он являл собою целокупный идеал радикала-социалиста. Его глаза распространяли свет начального образования второй ступени. Его рот словно улыбался накрытому столу. Но посадка головы выражала первенство гражданской власти.

Омер, немного чопорный, с недовольной миной, с красным носом, с зеленоватым цветом лица — это скорее угадывалось, чем было видно, — с большим бантом на высоте левого соска, Омер, очевидно, существовал не для того, чтобы подавать министру советы малодушия.

У Ламандэна вид был не более успокоительный. Его полные щеки, его плотное сложение могли бы внушить доверие. Но беспокоил его нос, длинный, плоский, изогнутый, как нож для устриц.

В Мартэне угадывался маменькин сынок, довольно приятной наружности, но преждевременно отупевший: из безвредной породы грибов, растущих в приемных.

Брудье закурил папиросу. Шагая между Ламандэном и Омером, сопутствуемый Мартэном, он двинулся вперед:

— Часовой! Позовите мне караульного сержанта!

Часовой поспешно вскидывает ружье на плечо, подбегает к маленькой форточке и стучит:

— Сержант! Сержант! Идите скорее!

Слышны заглушенные ругательства. Кто-то выходит из караульни, открывает калитку в воротах.

При свете фонарей он видит двух господ в цилиндрах, с лентой Почетного Легиона, и между ними бородатого господина с папиросой, у которого вид не первого встречного. Он видит еще одного господина, который держится поодаль, с портфелем под мышкой.

Выпучив глаза, он берет под козырек и, словно впадая в каталепсию, вытягивается в струнку.

— Сержант! Пусть сейчас же пошлют за полковником и обоими батальонными командирами! Я буду ждать их здесь.

Сержант берет под козырек, кидается, влетает в караульню, орет приказания.

Караульня изрыгает всех своих солдат. Двое из них выходят за ворота, тупо смотрят на четырех штатских, мешкают секунду, потом берут под козырек и гимнастическим шагом исчезают во тьме, а остальные, протирая глаза, оправляя кепи, застегивая пояса, прилаживая лядунки, торопливо выстраиваются в два ряда.

Сержант вопит:

— Смирно!.. На плечо!.. Направо кругом!

Брудье вмешивается отрывистым голосом:

— Без шума! Без грохота! Я желаю полнейшей тишины. Пока не прибудет начальство, никого не будить, никто ни о чем не должен знать.

С этими словами Брудье входит в ворота, сопутствуемый своим эскортом.

Сержант бросается в караульную лачугу и выносит стулья:

— Спасибо! Мы походим по двору.

Двор освещался только двумя фонарями у ворот. Запах царил здесь сильнее, чем свет.

— Друзья мои, — сказал Брудье, когда они отошли подальше от караульни, — я наслаждаюсь, как кошка. Какое острое удовольствие! Вы видели этого сержанта? Болван! Я у них поплясал в свое время. Сладость мщения, приветствую тебя! А вы себе с достаточной отчетливостью представляете тех двух служивых, что скачут в темноте? Друзья мои, для нас варится полная миска радости!

Ночь тихо воняла.

— Посмотрите на эту толстую, дрыхнущую казарму! Ее сны накапливаются под ней, как нечистоты под коровой. У меня в руке бодило. Вот уж заскачет она!.. Сейчас, господа, наши приятели уже вышли из отеля; они крадутся вдоль улиц! Они идут сюда…

— Тише… ты кричишь!

— Нас никто не слышит… В крайнем случае, сержант подумает, что я недоволен; он перепачкается от страха.

Так они несколько раз прошлись взад и вперед. Вдруг возле караульни произошло какое-то движение, и послышались чьи-то шаги по гравию.

— Это полковник… или один из майоров, Мамбр или Пюсманж.

— Как?

— Одного батальонного командира зовут Мамбр, другого Пюсманж. Справьтесь в ежегоднике. Я тут ни при чем.

Человек был в десяти метрах от них. Он был при шпаге и в кепи; вокруг кепи что-то мерцало.

Брудье пошел навстречу. Человек остановился, взял под козырек и вытянулся.

— Господин министр…

Брудье толкнул Ламандэна под локоть.

— Господин министр, я поспешил явиться, как только узнал, что вы здесь… Вот именно… я не спал… я был на ногах… я бодрствовал… я занят разработкой вопросов баллистики…

— Майор Мамбр, если не ошибаюсь?

— Никак нет, госп…

— Майор Пюсманж в таком случае?

— Так точно, господин министр.

— Представления позвольте немного отложить.

Наступило молчание. Все чувствовали его неловкость, кроме Брудье, который, выпятив живот, запустив пальцы в бороду, вращал правительственные думы.

Опять возникло движение возле караульни, и послышались шаги по гравию.

Приход батальонного командира Мамбра был во многом сходен с приходом батальонного командира Пюсманжа. Но появления полковника пришлось ждать добрых пять минут. Вид у него был взволнованный и грузный.

— Господин министр… я смущен… я спешил… я чувствую себя чрезвычайно польщенным вашим посещением… все мы видим в нем доказательство высокой заботливости, которой… Позвольте мне…

Представления последовали в темноте.

— Майор Мамбр, господин министр, командир первого батальона… Майор Пюсманж, командир третьего.

— Я знаю этих господ… Я видел дела об их службе… Я знаю, как их высоко ценят… Позвольте и мне в свою очередь…

И Брудье назвал лиц своей свиты, каждого в отдельности:

— Г. главный директор Шамбо-Бюртэн… майор де Сен-Бри… Г. Мартэн, мой личный секретарь.

Ламандэн поклонился с двусмысленной улыбкой на губах: Омер, все угрюмее и угрюмее, еще больше выпрямился; Мартэн был неуклюже почтителен.

— Господин полковник, проводите нас сначала в кухню; с нее мы начнем наш обход, если вы ничего не имеете против.

Полковник взглянул на майоров; майоры взглянули на полковника.

— Дело в том… господин министр, что ключи от кухни не у нас.

— Где они?

— Они на ответственности дежурного офицера.

— Где он?

— У себя, господин министр… должно быть…

— Хорошо… Пошлите за ним!..

Тон у министра был вежливый, но твердый; майор де Сен-Бри хмурил правую бровь и кривил губы, что майором Пюсманжем было замечено, несмотря на темноту. Что касается главного директора Шамбо-Бюртэна, то он напустил на себя покорно-терпеливый вид, беспокоивший полковника.

Батальонный командир Мамбр пошел к караульне распорядиться.

— Пройдемся немного! — сказал министр.

Он направился к главному зданию. По правую руку от него шел полковник, по левую — директор Шамбо-Бюртэн; майору де Сен-Бри, шагавшему позади, сопутствовали майор Пюсманж и личный секретарь.

Тем временем вернулся батальонный командир Мамбр в сопровождении солдата с фонарем.

— Господин полковник, вестовой отправился разбудить дежурного офицера; я привел человека с фонарем.

— Хорошо!

Майор Мамбр и человек с фонарем пошли в хвосте.

— Эти строеньица, — сказал министр, — ватерклозеты, не правда ли?

— Да, господин министр, ночные ватерклозеты; люди ходят туда крытым ходом; таким образом они защищены и от дождя, и от холода.

— Отлично придумано.

— Дневные ватерклозеты расположены поодаль, возле ограды.

— Прекрасно! Осмотрим один из таких ночных ватерклозетов.

Министр поднялся на несколько ступеней; перед ним была железная дверь без запора. Внутренность строеньица освещал газовый рожок; и там был словно исток реки запахов. Министр отворил дверь.

— Не так уж грязно. А педали в исправности?

Полковник поспешил лично привести их в действие.

— Лохани очищаются каждый месяц?

— Каждую неделю, господин министр.

— В жаркое время вам бы хорошо каждое утро немного поливать нефтью.

Министр вышел.

— У ваших людей понос, насколько я могу судить.

— У некоторых, господин министр, именно у тех, которые пользуются ночными ватерклозетами. Но смею утверждать, что в дневных ватерклозетах состав отбросов в общем превосходный.

Во дворе шествие построилось вновь.

— Сколько у вас в лазарете больных?

— Нормальное количество… человек тридцать, кажется.

— Заразных болезней нет?

— Чесотка, господин министр.

— Много случаев?

— О, нет… пять или шесть.

— Известен источник этой заразы?

— Схватывают в городе… знаете.

Министр выразил желание осмотреть лазарет.

Когда они выходили из лазарета:

— Ваше впечатление, дорогой директор? — спросил Брудье.

— Мое впечатление, господин министр? Оно не слишком неблагоприятно. Разумеется, эти полковые лазареты далеки от совершенства, — и нос директора рассекал воздух сверху вниз и снизу вверх, — но здешний содержится сравнительно хорошо. Правда, жаль, что чесоточные не снабжены маленькими приспособлениями, которыми они пользуются в современных больницах.

— Какими приспособлениями, господин главный директор?

— Чесалкой из твердого дерева с ручкой для спинной области: и теркой из стеклянной бумаги для остальных областей тела. Таким образом, люди могут чесаться, сколько им угодно; и это чище, чем ногтями.

Шествие вышло на середину двора.

Брудье остановился, кашлянул, сделал паузу и изменившимся голосом:

— Господа, я не успею осмотреть кухню. Нечто более важное потребует нашего внимания и вашего рвения.

Он помолчал.

— Вы знаете, я поставил себе непреложным правилом поведения никогда не переступать пределов своей компетенции. Я предоставляю другим испытывать степень боевой подготовки и строевые качества частей, вверенных вам правительством Республики. У вас есть первоклассные начальники, вышедшие из ваших же рядов… технические начальники… я полагаюсь на них…

Он снова помолчал, потом, понизив голос:

— Но то, что нам от вас потребуется, отвечает текущей заботе, я бы сказал даже — неотложной заботе Совета Министров. Но это, господа, не подлежит ни малейшей огласке. Предстоящий маневр, разумеется, не может пройти совершенно незамеченным со стороны населения. Но необходимо, чтобы оно не догадывалось об его истинном смысле. Повторяю, у правительства есть некоторые соображения, касающиеся внутренней политики, и оно хочет быть готовым ко всяким неожиданностям. Ваша лояльность нам известна. Вам вменяется в обязанность сохранить в строгой тайне инструкции, которые вам будут даны. А чтобы ваше молчание не показалось слишком загадочным, я разрешаю вам говорить, что к вам неожиданно явился инспектор и приказал произвести ночную тревогу. И ни слова больше. Позаботьтесь также о том, чтобы своевременно были напечатаны опровержения, если бы местные газеты стали говорить о приезде министра или сообщать какие-нибудь подробности.

Офицеры, взволнованные и в то же время гордые, уверили министра, что ему нечего беспокоиться и что все будет сделано так, как он желает.

— Теперь мне нужен будет фонарь; но только отошлите этого солдата.

Человека с фонарем лишили его главного атрибута и отослали в караульню.

— Мартэн, дайте мне портфель!

Мартэн подал министру портфель, тот его открыл и достал большой конверт с красными печатями.

Печати были тут же сломаны.

— Вот задание для маневра, при котором мне поручено присутствовать и который вы благоволите исполнить:

«Ночью группе вооруженных заговорщиков удалось, с помощью различных сообщников, завладеть, посредством ряда налетов, подпрефектурой, ратушей и особой мэра, которого они арестовали у него на дому. Чтобы захватить в свои руки все средства связи, они пытаются овладеть почтой и вокзалом. Но они наталкиваются на упорное сопротивление со стороны дежурных служащих и вынуждены начать осаду обоих этих учреждений.

Полковник, которому сообщено о происходящем, немедленно подымает на ноги войска; он посылает их в те места, где необходимо их присутствие, и велит действовать решительно и быстро.

Солдатам раздаются холостые патроны. Человек пятьдесят, с повязкой на кепи и вооруженные, чем попало, изображают заговорщиков».

— Вы видите, господин полковник, в отношении способа выполнения вам предоставлена широчайшая инициатива. Мы будем судить только о результатах. Мне нет надобности подчеркивать слова «решительно» и «быстро», содержащиеся в бумаге, или повторять те указания, которые я только что сделал. Дайте вашим подчиненным лишь необходимый минимум объяснений.

По моим часам два часа сорок минут. Светать начинает около половины пятого, как будто. Я бы хотел, чтобы все было кончено на заре.

Около четверти третьего Бенэн сказал:

— Не пойти ли нам? Отряд Брудье не замедлит обнаружить свое могущество. Я даже боюсь, как бы нам не пропустить первые ракеты.

Бенэн, Лесюер и Юшон вышли из комнаты, затем из отеля.

Земля и ночь были плотно пригнаны друг к другу. Дома, городские улицы, их выступы и углубления казались попросту шипами и гнездами этой пригонки.

Такая чистая тишина, что малейший шум блестел в ней, как камешек в воде.

Юшон заговорил:

— Амбер менее реален, чем Пикпюсское кладбище. Мы были слишком высокого мнения об этом городе. Нам не удастся заставить его родить событие… Вот!.. Вы только прислушайтесь… Посмотрите на этот сон. Соприсутствуйте этому небытию… Нет, нет! Я никогда не допускал творчества exnihilo.

Мы здесь, не правда ли… хотя, в конце концов, в этом перестаешь быть уверен, и подобное отсутствие всего, ужасно похожее на некоторые сны, не вызывает никакого представления о месте… мы здесь… мы чего-то ждем… Ну, так вот! Ничего не случится, ничего не может случиться.

И он добавил, подымая руки:

— Нет даже газового фонаря!

— Но есть городовой, — сказал Бенэн. — Есть блюститель тишины, этой тишины, которая тебя устрашает. Ты не отважишься утверждать, что нет блюстителя амберской тишины.

— Молчи! Это сам сатана. Грубое воображение средневековья поместило сатану в царство пламени и криков. Сатана царит у антиподов бытия. Он властитель того, чего нет. Он блюдет небытие. Он поистине блюститель амберской тишины.

Они вышли на небольшой перекресток, еще чернее улиц, еще безмолвнее, быть может. В глубине души они радовались тому, что их трое.

— Нам бы следовало остановиться здесь. Мы, кажется, совсем близко от казарм. Мы будем знать все, что произойдет, а нас никто не заметит.

— Который час по вашим часам?

— Половина третьего… или тридцать пять минут.

— Я начинаю беспокоиться.

— Я тоже, чуточку.

— Собственно, еще не поздно… им надо было одеться… пройти туда и сюда…

— Я все-таки беспокоюсь.

Они умолкли и стали слушать. Каждый посмотрел на часы. Бенэн высморкался. Юшон, чтобы лучше слышать, вынул вату, которую носил в ушах. Лесюер сделал себе из старого конверта слуховой рожок. Потом они снова погрузились в угрюмое ожидание; и ощущали только чуть-чуть зябкое удовлетворение тем, что их трое.

Вдруг:

— Солдат, вставай, солдат, вставай…

Они разом подскочили.

Звон трубы пропылал, как молния, изломами, совсем рядом, словно среди них. Это был громовой удар.

— Солдат, вставай, солдат, вставай…

Они ликовали; они хлопали друг друга по плечу; они взялись за руки.

— Черт возьми! Это здорово! Никогда в жизни я не был так счастлив.

Трубы звенели по всем углам казармы.

И смолкли.

Прошло несколько минут черной, вихревой тишины, бездна, куда что-то должно было рухнуть.

— Рапортуй, сержант! Рапортуй, сержант!

Снова трубные звуки спешки и тревоги.

Трое приятелей дрожали, как парижский дом при проходе автобуса.

И вот послышался неровный, но беспрерывный шум, ряд глухих звуков, словно раскаты и бурчания, признак многолюдного движения.

Нетерпение приятелей было такое острое и вместе с тем такое настороженное, что времени для них не существовало.

Они прильнули к шуму; они ощущали малейшие его колебания; они им дышали.

— Все вниз! Все вниз! Все, все, все вниз!

Шум возрос, стал крепче и зернистее. Это был шум обвала, чего-то рушащегося и словно идущее вширь подземное сотрясение. Потом сигнал к сбору и крики команды, смытые расстоянием.

— Они двинулись; они сейчас выйдут. Остаться нам здесь?

— А куда нам идти?

— К казармам.

— Хорошо, но только чтобы нас не заметили. Три человека, бродящих сегодня ночью, это покажется подозрительным.

— Нам легко укрыться. Надо только избегать главных улиц.

Они углубились в переулок.

Напрягая слух, крадучись вдоль стен, они шли походкой взломщиков. Они дважды свернули влево.

После одного поворота они увидели впереди довольно широкую улицу, что-то вроде бульвара, которую им предстояло пересечь.

— Хм! Какая гадость! Перейдем?

— Послушайте!

Они остановились. Слышалось равномерное и частое скрежетание, вроде звука, который бывает при подъеме в гору у некоторых паровых трамваев.

— Тш! Приближается.

— Это, должно быть, они, но это странно.

Они забились в углубление стены.

— Движется по бульвару. Мы сейчас увидим, что это такое.

И вот появился ряд склоненных людей, потом второй, потом третий, подвигавшиеся толчками.

— Смотрите… и идут гимнастическим шагом!

— Они бегут, летят! Это энтузиазм!

— Но сколь их?

— Полувзвод, должно быть.

— Да… а эти?

— Это и будет полувзвод.

— Что это у них на кепи?

— Ну да! Белая повязка.

— Вот странно!

— Ну и дела, друзья мои! Брудье великий человек. Я всегда говорил.

Они двинулись дальше, с новыми предосторожностями. Их немного стесняла необходимость прятаться, а также незнакомство с планом города. Но пешехода, бродящего по Лондону среди бела дня, тысяча коварных сил стремится сбить с пути; в Амбере беззвездной ночью самая слабая голова вполне владеет собой.

Две улицы пересекались. На углу висела старая вывеска. Бенэн, шедший впереди, остановился:

— По-моему, мы недалеко от места действия. Покамест, нам лучше всего сесть на краю тротуара и выкурить трубку.

Они разместились.

Вдруг раздался выстрел, за ним еще два.

Лесюер, зажегший было спичку, задул ее.

— Вы слышите?

— Непохоже на ружейные выстрелы. Слишком неодинаковые.

— И потом всего только три выстрела!

— Тш!

Справа, за домами, кончавшимися вывеской, не очень далеко, слышался шум, пересеянный голосами и звяканием.

Еще два выстрела; потом шесть кряду.

— На этот раз — револьвер!

— Понимаю! Белые повязки, револьверные выстрелы, конечно! Один полувзвод изображает заговорщиков.

— Ты думаешь?

— А что же остальные?

— Молчите!

Шуму почти не слышалось больше. Лесюер чиркнул спичкой.

Над их головами о стену ударился ставень. Распахнулось окно. Приятели вздрогнули. Лесюер поспешно задул спичку.

— Черт! Прижмемся к этой двери!

— Дайте мне посмотреть.

Наверху показалось что-то, по-видимому, обитатель в сорочке, с головой, повязанной фуляром.

— Ага! Амбер зашевелился! Вот видишь, Юшон. Амбер существует!..

Треск залпа, словно поворот механической пилы, оборвал его речь.

Улица огласилась. Сон разодрался. Кое-где открылись окна, и из них торчали то мужчина в сорочке, то женщина в сорочке.

От дома к дому перекидывались вопросами:

— Что такое?

— В чем дело?

— Должно быть, взрыв!

— Или убийцы!

— А может быть, газометр?

— Газометр! У них имеется газометр! — мечтательно произнес Юшон. И взглядом призывал в свидетели непорочную тьму.

— Молчи!

— Бенэн, ты здесь?

— Да… ты же видишь!

— Ты не думаешь, что было бы благоразумно походить? Нас, в конце концов, заметят…

Стрельба возобновилась, но уже неравномернее и грознее. По-видимому, несколько сот человек стреляло порознь или маленькими отрядами.

Амберская тишина не устояла. Подобно неисчислимой пыли, подымающейся из выколачиваемого ковра, из Амбера, из всего Амбера, со всей его поверхности, изо всей его толщи вдруг брызнули голоса, огни, телодвижения.

Женщины выли; зажигались лампы; их высовывали из окон; стекла бились и падали; низы, домов, как автомат, выбрасывали людей. Они метались по улице сталкивались. Иные так и замирали, живот к животу, с открытым ртом, с остановившимися глазами. Другие бросались бежать, поддерживая на ходу штаны.

Приятели разомкнулись.

Сигналы горнистов метались над пальбой.

Бывали затишья, мгновения, когда шум словно ложился наземь и притворялся мертвым. Потом снова вскакивал во весь рост и во всю силу.

— Я начинаю беспокоиться, — сказал Бенэн. — Мне кажется, будто мы подожгли лес Фонтенбло, бросив окурок сигары.

— Хм! Что-то думает Брудье?

— Он? Я его знаю. Он то крутит себе пальцы, то приглаживает усы. Он захлебывается гвалтом, рыча от удовольствия.

По всем улицам, переулкам и перекресткам метались, бегали, кричали люди. Это было не стечение. Это была мешанина потерявшихся тел.

Амбер был похож на скисающее молоко. В нем образовывались нити, сгустки, пряди, кишевшие как попало; было чем вызвать рвоту у слабого желудка.

Трое приятелей в этом барахтались. Им было все равно, куда идти; им было важно только не разлучаться; они пробирались, таща друг друга, Бенэн впереди, Лесюер сзади; они перекликались, хватали друг друга за руку, ловили за полу. Они были втроем вроде юркой, быстрой, коварной твари, вроде ящерицы, которая любит кусты и высокие травы.

Им хотелось насладиться событием, как только можно, проследить его во всех его направлениях, ощутить его во всех его сотрясениях.

Но вот они попадают в спертую область, где шум становится болью.

Они неожиданно оказываются у выхода на запруженную площадь. На каком-то фасаде светится циферблат; за кровлей синеет небо. Играют горны. Пальба, бывшая цельным куском, ломается, крошится, уничтожается.

Горны играют снова. Голоса командуют. Какая-то масса разом двигается. В глубине площади образуется пустота, словно в трубке насоса. Толпа из обеих улиц со свистом всасывается туда. Но обе улицы, в свою очередь, всасывают остальной город. Человеческое множество скопляется, разветвляется, течет, сливается. Амбер существует вдруг.

VI

АМБЕР, ОХВАЧЕННЫЙ СТРАСТЬЮ

Священник кончил бормотать недельное расписание служб.

Он помолчал, потом уже другим голосом:

— Возлюбленные братья…

Приникшая было аудитория встрепенулась.

— Возлюбленные братья, сегодня я буду лишен отрады продолжить с вами наши воскресные собеседования, вошедшие у нас в благочестивое обыкновение. По правде сказать, если я сожалею об этом, то сожаление мое — чисто эгоистическое. Помышляя о благе ваших душ и о деле вашего спасения, я, напротив, радуюсь, что вам дано будет услышать голос, более красноречивый и более к тому призванный, нежели мой.

Приготовьтесь, братья, к приятной неожиданности. Отец Латюиль, выдающийся оратор и ученый богослов, наперсник князей церкви и друг великих мира, отец Латюиль среди нас.

Еще вчера мы не знали, что он вернулся из Рима.

Еще вчера мы думали, что он в Вечном Городе, а он уже вступал в административный центр нашего округа. Кто мог думать, что он вдруг свернет с дороги, что он преодолеет высокую ограду наших гор, чтобы бросить в наши души долю доброго семени, которое он полной горстью почерпнул в лоне самого Пия Десятого? Поэтому вы поймете, каково было наше удивление и наше смущение, когда сегодня утром он почтил нас своим посещением и выразил желание сказать слово во время главной мессы. Конечно, нам бы хотелось, дабы оценить такое внимание и воспользоваться им в полной мере, устроить собрание всех прихожан, известив их изустно и путем объявлений. Те из них, которые в неведении о столь приятном событии присутствовали на первых мессах, быть может подосадуют, что мы справили без них это духовное пиршество. Но время отца Латюиля слишком драгоценно, и мы не посмели просить его о некоторой отсрочке.

Возлюбленные братья, в ваших глазах отражается все ваше нетерпение. Я не стану его обострять. Но прежде чем покинуть эту кафедру и уступить место нашему гостю, я попрошу вас преисполнить ваши души особым вниманием и особым рвением. Вы услышите чистое римское учение, самый голос наместника святого Петра. С вами поделятся самыми задушевными наставлениями Верховного Первосвященника, самыми любимыми, я бы сказал даже — самыми тайными его помыслами. Как и я, вы смущены оказываемою вам честью. Но я уверен, что вы проявите себя достойными ее.

Священник скрылся на лестнице кафедры, как в спирали «веселого желоба». На одну минуту аудитория была предоставлена самой себе.

Отца Латюиля ждали страстно: посреди церкви образовалась втягивающая пустота. Аудитория жаждала отца Латюиля; аудитория повисла на кафедре, словно поросенок, который тискает, кусает и теребит вымя.

Отец Латюиль сочился медленно. Его еще не было видно, но чувствовалось, что он идет; и мало-помалу он стал зрим; череп, лицо, шея, грудь, пояс. У него были пышные волосы, борода, коренастое туловище; что касается роста, то на вид он был скорее невысок. Одежда на нем была монашеская, но какого ордена? Никто не мог сказать. Доминиканского? Францисканского? Ораторианского?

Отец Латюиль положил левую руку на бархатный край кафедры; перекрестился, пошевелил губами. Думали, что он молится.

На самом деле он обращался к самому себе с таким увещанием:

— Бенэн, старина! Теперь шуткам конец. Ты как пловец на краю доски. Сейчас ты нырнешь и, смотри, не отправься к рыбам!

Он посмотрел перед собой.

— Хоть бы увидеть, где наша компания! Это придало бы мне духу!

Но он ничего не мог различить. На некотором расстоянии от его глаз стоял туман. Или, вернее, он видел только массами, только цельными кусками. Не то, чтобы подробности исчезали совсем; но они утрачивали свой прямой смысл; Бенэн их не опознавал.

Правда, в нижнем пространстве что-то расстилалось.

Он сказал бы, что это спина животного, однообразно зернистая и пузырчатая кожа. Обращенные к нему лица он принимал за какие-то сосочки, налившиеся жидкостью.

Но это смутное созерцание не могло длиться. Нужны были слова.

Бенэн начал, неуверенным голосом, который понемногу окреп.

— Братья мои, господь наш Иисус Христос где-то сказал: «Кто может вместить, пусть вместит». Таинственное слово! Волнующее слово! За девятнадцать столетий, что наука мудрых пытается уразуметь божественные заповеди, они стали нам привычны по звуку, но мы не в праве сказать, что они нам не чужды по смыслу.

Из всех духовных богатств, которые я собрал за время своего долгого пребывания в Риме, нет ни одного, которое я ценил бы выше, нежели тесное и постоянное общение с живою мыслью церкви. Именно там я почувствовал, как заблуждаются наши противники, когда они упрекают католическую веру в том, что она коснеет в неподвижности, когда они полагают, будто мы застыли и словно окаменели все в тех же воззрениях, все в тех же навыках.

И, конечно, я признаю, что это предубеждение может быть до некоторой степени оправдано, если иметь в виду иных верующих, которые скорее заняты внешним соблюдением, нежели заботятся о внутреннем постижении. В частности, мне кажется, что робкое благоразумие, мелочная рутина как в области веры, так и в отношении дел, стали обычным явлением во многих уголках французской провинции, которые затрудненностью сношений и скудостью идейного обмена, правда, ограждены от опасной заразы и преходящих увлечений света, но зато и отдалены от того, что я бы назвал круговращением истины и биением жизни.

Последние слова Бенэн произнес, широко раскинув руки; потом он сделал паузу. Он вполне владел собой. Он уже не плавал в сомнительном тумане; он чувствовал, как вокруг него встает какое-то легкое и воспламенимое воодушевление, которое смешивается с его дыханием и проникает в самый его мозг.

В аудитории он уже различал области. Он чувствовал, что в разных местах у нее неодинаковый состав и неодинаковое сопротивление.

Прямо напротив мягкая, вялая часть, поглощавшая слова по мере того, как они произносились, хотя, по-видимому, равнодушная к ним, но важная по своему положению и требовавшая особого усилия.

Ближе и словно ниже, вокруг кафедры, до странности неблагодарная и строптивая зона. Мысль, падая на нее, издавала сухой звук.

Дальше, налево, в сторону входа, немного неясная, довольно покорная масса, способная к брожению, но пока что, по-видимому, испытывавшая чувство зависимости и подчиненности.

Направо, в сторону хора, небольшая по объему, но связная часть, издававшая полный звук, приятная на ощупь.

Бенэн продолжал:

— Таким образом, возлюбленные братья, особенно в новые времена и после прискорбных смут Реформации, христианская мысль и христианское дело в нашей стране оказались словно загипнотизированными некоторыми нравственными проблемами, я бы сказал даже — некоторыми вопросами обычая, несомненно заслуживающими внимания, но едва ли настолько важными, чтобы привлекать, поглощать, приковывать все наши силы. Эти вопросы столь частного порядка стали чуть ли не стержнем всей религиозной жизни. Ради них пренебрегли более важными заботами, оставили невозделанной гораздо более обширную духовную область.

При этом, поступая так, христиане, которых я имею в виду, ни секунды не сомневались, что они верны учению Христа. Даже сознавая, что они противятся глубокому голосу природы, они утешались мыслью, что соблюдают прямую волю создателя.

Выразим точнее нашу мысль. Никто не станет спорить, что в противность большинству других религий — язычеству, исламу, брахманизму… современный католицизм рассматривает нечистоту или то, что называют этим именем, как основной грех, а чистоту — как самую, быть может, драгоценную, самую небесную добродетель, благоухание которой всех угоднее богу. Хоть и не отнесенная к числу богословских добродетелей, она ставится не ниже их, и мой опыт духовника позволяет мне утверждать, что многие девицы зрелого возраста легко прощают себе почти полное отсутствие милосердия ради непорочности своего тела. Бенэн снова оглянул аудиторию; он увидел ее во всех подробностях.

Напротив, на скамьях приходского совета, два ряда мужчин, сорокалетних, пятидесятилетних и шестидесятилетних, богатых, пузатых и толстозадых, круглолицых и круглоглазых, пухлоруких и толстогубых, дюжина старых откормленных самцов, словно присяжные заседатели, которые, позавтракав, явились слушать дело при закрытых дверях.

Ближе, вокруг кафедры, заполняя боковые проходы, слой старых дев, черных, жестких и невзрачных, словно груда угля, поистине куча отбросов, свалка ящиков для золы, как бывает возле железнодорожных станций.

Направо, в сторону хора, нарядные семейства, чинно усевшиеся, не слишком тесно, и готовые верить отцу Латюилю на слово.

Налево более пестрая мелюзга; много одиноких женщин, матери с дочерьми, несколько престарелых майоров, теребящих четки узловатыми, артритическими пальцами; несколько бледных, целомудренных молодых людей, замороженных в попечительствах; в самом конце нищие и нищенки господина кюре.

А главное, почти напротив, в двух шагах от приходского совета, возле столба:

Юшон, в прямо сидящих больших очках, с неподвижными, блестящими, словно дорогие камни, глазами;

Омер, с лицом, цветом своим вызывающим беспокойство, и красным носом, наводящим на мысль о чем-то непристойном;

Брудье, с видом ханжеским и внимательным.

Бенэн, набравшись отваги, продолжал:

— К чему только ни пришли, братья мои, ступив на этот путь? Уже не довольствовались тем, чтобы осуждать самые наивные, самые невинные излияния, в которых выражается влечение одного пола к другому. Самый брак показался подозрительным. На это богоустановленное таинство стали смотреть как на крайнюю меру; на налагаемые им обязанности — как на отдушину для человеческой похотливости. Не в меру усердные руководители совести стали требовать от слишком покорных исповедниц, чтобы они отвращали от себя своих мужей каждодневным нежеланием; и этим несчастным казалось, что они освящают свое ложе, изгоняя с него тот самый обряд, для которого предназначил его создатель.

Ибо, возлюбленные братья, фанатики чистоты впадают в странное заблуждение, приписывая свои взгляды богу. Ничто ни в ветхом, ни в новом завете не дает им на это права. Эти враги жизни, любви и плодородия ссылаются на бога патриархов, на бога, который явно благоволил сильным мужьям и многоплодным отцам; на бога, который внушил «Песнь Песней» — самую пламенную, самую сладострастную песнь, которая когда-либо оглашала восточную ночь и которая, если бы я повторил ее с высоты этой кафедры, сразила бы их гугенотскую стыдливость; они ссылаются на Христа, который любовь во всех ее видах сделал высшей из добродетелей, на Христа, который явился снисходительным другом грешнице Магдалине, на Христа, который защитил блудницу, на Христа, который свое учение выразил в двух заповедях: «Любите друг друга!» — «Плодитесь и множьтесь!»

Бенэн перевел дух. Упитанные мужчины на скамьях приходского совета улыбались сочувственно. Семейства справа были удивлены, но ловили каждое слово этой парадной проповеди. Налево отставные майоры ощущали какое-то щекотание в своих засоренных суставах, какой-то жар в своих узловатых руках. Юноши, замороженные в попечительствах, быстро отогревались и мутным оком взирали на барышень, пришедших в сопровождении дам, еще более мутным оком — на иных дам, сопровождавших барышень. А старых дев корчило; они оборачивались, переглядывались, наклонялись друг к другу, шептали что-то друг другу на ухо, вздыхали, покашливали, глотали слюну или запевали Ave Maria, чтобы отогнать видения.

Между тем глаза Юшона стали какими-то жуткими; они блестели все больше и больше, не как камни.

Нос Омера требовал передника или, по меньшей мере, фигового листка.

Брудье разительно напоминал сатира Булонского леса.

— О, братья мои! Я словно сейчас слышу его святейшество Пия Десятого, я словно сейчас слышу, как этот крепкий венецианец в задушевной беседе, которой он почтил меня столько раз, с жаром ополчается на маньяков воздержания:

«Per Bacco! — восклицал он. — Son fuor di me dalla stizza quando vedo costoro castrati…[12] Я вне себя, — восклицал он, — когда вижу, куда их заводит их неразумное рвение. Они отшатнут от нас всех тех, кто получил в дар от неба сильное тело и горячую кровь; всех тех, которые достойны называться людьми. В рядах воинствующей церкви останутся одни только старухи, карлики, больные и негодные. Нечего сказать, хороша армия! Я буду гордиться, что командую ею!»

Да, братья мои, пора обличить эту ересь; пора восстать против этой ложной морали, в которой словно возрождается неистовство Кальвина и в которой я чувствую дух сатаны. Ибо fecit cui prodest[13]. Кому, как не сатане, всего выгоднее противиться божьим замыслам и губить дело божье? Бог сотворил мужчину и женщину. Он снабдил их органами, необходимыми для осуществления его намерений в отношении человечества. Если он присоединил к этому инстинктивную потребность пользоваться ими, естественную способность извлекать из них все возможное благо, живое наслаждение, возникающее из их употребления и не только не притупляющееся, но наоборот, возрастающее от повторения, то это поэтому, что он соразмерил средства с важностью цели и не пожалел ничего для достижения успеха.

Будем споспешествовать ему, братья мои! Наша нерадивость в следовании по путям господним была бы тем менее извинительна, что здесь долг совпадает с удовольствием.

Восстановим прежде всего общение полов в его достоинстве и в его значении! Скажем себе, что всякое небрежение, всякое равнодушие в отправлении брачного обряда — такой же грех, как непосещение церковных служб или уклонение от исповеди. Слишком сдержанный супруг, уклоняющаяся или неохотно соглашающаяся супруга не должны рассчитывать на благоволение божье. Но те четы, которые вполне сознают свое назначение, те, которым кажется, что им никогда еще не удавалось в должной мере закрепить связующие их узы; те, которые, не довольствуясь тратой своих сил, не боятся превысить их меру и частотой, длительностью, пылом своих упражнений свидетельствуют, что бренное тело они приносят в жертву вечным целям; те, которые в святой невинности, подобно аскетам, разнообразящим обстановку, способы и ход молитвы, поощряют свое рвение, прибегая каждый день к какому-нибудь новому приему, дотоле еще неиспытанному — тех я называю любезными чадами господними.

Пусть не говорит мне супруга: «Отец мой, я лично полна готовности; но мой муж не обнаруживает ни малейшего желания; он как будто совершенно забыл о своих обязанностях». Я ей отвечу то же, что отвечаю женщинам, которые жалуются мне на религиозное равнодушие своих мужей: «А чья вина? Разве лекарство не в ваших руках?» Я ей отвечу: «А ваши обязанности вы исполнили? Я охотно допускаю, что не изнуряющий режим, не слишком скудная или слишком пресная пища вызывают у вашего супруга эту вялость, которая вас огорчает. Но использовали ли вы все те средства, которые имеются в вашем распоряжении? Пользовались ли вы каждым случаем, чтобы вызвать в его душе мысль об его обязанностях и даже самый их образ? Достаточно ли ясно вы ему обнаружили вашу готовность, ваши похвальные желания? Иной взгляд, иное выражение лица, иная поза могут иметь самое благотворное влияние. Менее строгий костюм, не так ревниво скрывающий тело, может возбудить и воспламенить воображение. А когда ночь сближает вас в тесной интимности ложа, когда ваша красота ограждена лишь легким покровом, когда она подвержена всем случайностям соприкосновения, всем вольностям осязания, разве некоторые полунепроизвольные движения, некоторые почти бессознательные жесты не пробудят плодотворной непринужденности? Или вы устыдитесь взять в свои руки почин, который, правда, не является вашим природным уделом, но который вам было бы грешно оставлять так долго в бездействии?»

И пусть мне не говорит супруг: «Отец мой, я снедаем рвением; но моя жена отвечает мне непреодолимой холодностью, если только это не плохо скрытое отвращение». Я ему отвечу с еще большим жаром: «Бог, — воскликну я, — доверил вам поле. Если оно и не осталось целиной, то многим лучше оно от этого не стало. Небрежная и поверхностная пахота, не дополненная другими работами, не могла дать лучше жатвы. На что вы жалуетесь? Вы скажете, что почва — неблагодарная? Допустим; но бог хотел удвоить вашу заслугу. Вы обманули его ожидания. Не говорите мне о непреодолимой холодности! Видели вы когда-нибудь, как ребенок играет снежным комом? Он его берет, мнет его, комкает; он его гладит, вонзает в него пальцы; он подносит его ко рту, согревает его своим дыханием… Мало-помалу снег тает и покрывается капельками. Или у вас меньше умения? Или у вас меньше терпения?»

Отец Латюиль обвел глазами аудиторию.

Брудье, Юшон и Омер незаметно подкрались сзади к трем сидящим женщинам и, казалось, готовы были броситься на них.

У старых самцов на скамьях приходского совета лица были апоплектические; все они полиловели; сильно вспотев, они потеть уже перестали; они вращали выкаченными глазами; они искали нежданной добычи.

Направо семейства чувствовали, что снова превращаются в четы; там были влажные взгляды, прерывистые дыхания, сжимания колен и бедер.

Налево молодые девицы дрожали, боясь сами не зная чего. Юноши с пересохшим горлом шевелили руками. Что касается матерей, то одних обуял ужас, других пронзали воспоминания, как раскаленные лезвия.

Отставные майоры щупали глазами бока соседок, в отчаянии, что не могут лучше испытать их упругость.

А груда старых дев была подобна длинной, костлявой кошке, ощетинившейся и облезлой, черной и линялой, кошке швейцара, которая корчится, проглотив шнурок от звонка.

— Теперь я обращусь к девицам, созревшим в безбрачии. Я им скажу: «Не похваляйтесь угрюмым девством! Не надейтесь на благоволение господа, чье творение вы столь открыто поносите. Или возможно скорее измените ваше поведение. Конечно, для иных из вас уже немного поздно. Какой мужчина будет настолько расточителен, чтобы бросить в кучу старого хвороста семена, которых ждет так много тучных и рыхлых нив? Но остальным нельзя терять ни мгновения. Да не окончится год без того, чтобы они не сделали усилия возвыситься до истинно христианской жизни!»

Затем я обращусь к молодежи, к юношам и к девушкам. Я буду их умолять возможно скорее вдуматься в свое земное предназначение. Им не только приходится позаботиться о своем собственном спасении, но еще исправить немало ошибок, содеянных их предшественниками. Девушки, страшитесь унижений безбрачия, страшитесь загубленной жизни! Осуществляйте волю божью. Вы все, мне хочется верить, от всей души стремитесь к святым восторгам ложа. Не допускайте помех этому призванию. Если около вас ослепленные умы препятствуют союзу, который вы считаете благоразумным, пусть события усугубят своим красноречием ваши мольбы. Бог не осудит вас за то, что вы предвосхитили его благословение.

А вы, юноши, помните, что бог дал вам в удел тот почин, о котором я уже говорил. Как Моисей, вы носите чудотворный жезл, источающий воду из скалы. Докажите, что вы должным образом цените это преимущество. О юноши, я бы хотел, чтобы ваш пыл был неукротим! Я бы хотел, чтобы презрев пустое притворство, вы призвали бога в его же доме в свидетели своего нетерпения. О братья, осмелимся ли мы воскресить простодушные восторги первых христиан? Обретем ли мы рвение вечной любви, когда вдали от хладных извращений века все члены общины, мужчины и женщины, юноши и девушки, охваченные великою любовью, исполненные духа, кидались друг другу в объятия, и, сливаясь в поцелуе…

Вдруг Юшон, Брудье, Омер наклоняются вперед, хватают за плечи сидящих перед ними женщин, приподымают их, обнимают за грудь, припадают к губам.

Старый самец перелезает через ограду скамей приходского совета и хватает первую подвернувшуюся под руку зрелую деву.

Юноша впивается губами в шею молодой девушки. Отставной майор опускает узловатые руки на чьи-то бока. Жены склоняются к своим мужьям, те берут их за талию и щупают им грудь.

Матери кричат; старые девы кричат и бегут, опрокидывая стулья.

Со скамьи приходского совета устремляются еще мужчины. Трое приятелей шарят в юбках у своих женщин. Двадцать юношей нападают ка барышень, пришедших с матерями. Майоры мнут бока.

Аудитория сжимается в судорожные группы.

Бенэн, со все еще простертой рукой, не считает нужным кончать фразу.

VII

РАЗРУШЕНИЕ ИССУАРА

В тот же лень, между тремя и четырьмя часами пополудни, вещество Иссуара претерпело глубокие изменения.

Оно сжалось и, уменьшившись в объеме, стало соответственно более плотным.

Прежде всего опустели дома на периферии; двери роняли поштучно людей, одетых в черное, как коза роняет помет, и так до отказа. Этот как бы позыв передавался от дома к дому. К четырем часам все они облегчились.

Очутившись на улице, люди пускались в путь. Существовало только одно направление и одна скорость.

С каждым перекрестком маршруты сливались. Так образовывались все более густые и все более медленные улицы.

А в центре города площадь святой Урсулы надувалась, как пузырь.

К четырем часам Иссуар стал площадью святой Урсулы.

Предстояло открытие конной статуи Верцингеторикса посередине площади.

Дело это тянулось с давних пор. Первоначально всенародная подписка, устроенная семь лет тому назад, дала всего лишь семьдесят шесть франков двадцать сантимов. На эти деньги организационный комитет соорудил на площади святой Урсулы скромную площадку.

Вид этой площадки вызвал, год спустя, устройство областной подписки. Областное воодушевление было таково, что удалось собрать восемьсот тридцать два франка. На эти деньги новый комитет соорудил на площадке гранитный цоколь.

Вид этого цоколя произвел наилучшее впечатление на богатого подрядчика по слому зданий, местного уроженца, приезжавшего в Иссуар провести свободный месяц. Он подарил городу бронзового коня, оставшегося после сноса Дворца Промышленности.

Бронзовый конь был доставлен в Иссуар на средства жертвователя. Не хватало только Верцингеторикса. Пока же коня поместили в ратушу, в зал бракосоочетаний.

И вот в самом начале августа месяца молодой парижский скульптор, назвавший себя «страстным поклонником арвернского героя», обратился к городскому совету с предложением закончить памятник и украсить коня достойным его седоком. Он отказывался от всякого вознаграждения. Ему довольно было одной чести.

Это была находка. Местные газеты выражали восторг. Немедленно избрали почетный и распорядительный комитеты. В новом письме молодой скульптор сообщил, что его произведение, вчерне законченное уже много месяцев тому назад, требует еще только нескольких дней лихорадочной работы. Его пригласили приехать в Иссуар, «чтобы произвести обмеры». Он ответил, что этого не требуется; что, побывав в городе «инкогнито», он внимательно осмотрел и цоколь, и бронзового коня; что у него сделано на этот счет много точных заметок и что все устроится отлично. Он только просил заранее водрузить коня на цоколь, чтобы ему не пришлось об этом заботиться. Накануне или в самое утро открытия Верцингеторикс будет доставлен на площадь святой Урсулы самим художником и укреплен на коне. Вся статуя будет покрыта пологом вплоть до начала речей.

Мэр предложил скульптору остановиться у него в доме на время его пребывания в Иссуаре. Тот очень вежливо благодарил. Он предпочитал поселиться у одного своего друга, жилье которого особенно удобно для некоторых технических приготовлений, необходимых в последнюю минуту.

И действительно, все шло хорошо. Коня, хоть и не без труда, установили на цоколе. Цоколь был маловат, но прочен. Чтобы обострить общественное любопытство, коня накрыли брезентом.

Молодой парижский скульптор приехал в Иссуар, но так незаметно, что никто его не видал. Не видали также, чтобы по железной дороге прибыл ящик или тюк достаточных для Верцингеторикса размеров. Но от этого только возросло уважение к художнику, который шуму предпочитает дело.

В день открытия, в воскресенье, около полудня, когда улицы пусты, к площадке на площади святой Урсулы подъехала груженая платформа. Трое помощников в белых блузах быстро водрузили Верцингеторикса на коня, не удаляя защищавшего его приспособления: нечто вроде деревянной клетки, со всех сторон обтянутой холстом. Таким образом Верцингеторикс был огражден от людских взоров и от прикосновения холста.

— Видите ли, — сказал один из помощников собравшейся кучке ротозеев, — позолота еще не совсем высохла и от трения холста может попортиться.

В четыре часа площадь святой Урсулы поглотила вещество Иссуара и придала ему новое расположение.

Центром Иссуара, пупом земли, местопребыванием божества было статуя.

Ее еще не было видно, но она воображалась. Все умы создавали в одной и той же точке образ конного Верцингеторикса; десять тысяч призраков, сталкиваясь, совмещались, отождествлялись.

Против завешенной статуи небольшая трибуна, обтянутая трехцветной материей, коренилась в толще военного оркестра.

Вокруг статуи, концентрическими кругами, в которых военный оркестр образовывал как бы узловатость, именитые граждане, в похоронных одеждах, распластав зады на стульях.

Вокруг черного диска именитых граждан — тонкий и прозрачный слой: ученики школ, на скамьях.

Вокруг них круг стоячих людей, приглашенные второго разряда: как бы пласт плотно убитой земли.

Вокруг стоячих людей цепь солдат, с ружьем у ноги.

Позади солдат — бесформенная толпа.

В самой гуще бесформенной толпы Бенэн, Брудье, Юшон, Омер, как камень в почке.

Омер шептал:

— Это не может удаться. Нельзя выдержать и минуты.

Брудье отвечал:

— Почем знать, старина! Он этим делом занимался по ярмарочным балаганам, когда ему жрать было нечего.

Юшон протирал очки.

Программа торжества включала, во-первых:

«Марсельезу» в исполнении военного оркестра;

«Солнце „Испании“», хор в исполнении учеников школ;

«Тик, ток, тэн, тэн, тэн», марш с пением в исполнении военного оркестра;

«В кустах», хор, в исполнении учеников школ.

Потом речи.

Первым должен был говорить г. Крамуйа, иссуарский депутат и генеральный советник, председатель распорядительного комитета. Именно в конце первой части его речи, при словах: «Вот и ты, Верцингеторикс!» — статуя должна была внезапно открыться взорам.

Позади статуи соорудили нечто вроде лебедки. Стоило рабочему потянуть за веревку, и легкий прибор, скрывавший изваяние, разом взлетал кверху и опускался наземь. Именитые граждане не переставали восхищаться этим приспособлением, приводившим им на память самые замечательные трюки Клермонского театра.

Когда отзвучал последний припев «В кустах» и стихли «браво» толпы, г. Крамуйа заговорил.

Он начал с приветствий явившимся на торжество властям и именитым гражданам. Потом он напомнил о том, как долго вынашивался памятник. Он изобразил его возникающим из недр площади святой Урсулы, растущим из года в год, мощно и терпеливо, как Овернский дуб. Он воздал по этому поводу должное всем тем, кто своим почином, самоотвержением, щедростью содействовал завершению этого почти десятилетнего труда. И только тогда он воскликнул:

— Вот и ты, Верцингеторикс!

Веревка заскрипела; прибор взвился; Верцингеторикс предстал.

Толпа рукоплескала.

Верцингеторикс слепил глаза; он сверкал, как новый котел. Сперва ничего другого нельзя было различить.

Верцингеторикс сидел в простой, но прекрасной позе: левой рукой опершись о бедро, правой — держа поводья коня.

Верцингеторикс был наг. Единственными его доспехами были щит, висевший на спине; нечто вроде мешка, вроде вздутой торбы, у левого бока и сапоги.

Голова у Верцингеторикса была воинственная несомненно, но до странности волосатая; борода доходила ему до глаз, затопляла щеки и сливалась с густою гривою.

Тело у него было такое же волосатое, как и голова; руно шло по грудной борозде, расходилось по животу и клубилось ниже. Впрочем, и на голове, и на теле волосы были сделаны с замечательным искусством.

Его пол, покоясь на хребте коня, поражал как величиной, так и естественностью. Дамы и многие девицы не уставали им восхищаться.

Словом, впечатление было превосходное. Все говорили:

— До чего удачно! До чего живо! До чего естественно! Не хватает только, чтобы он говорил!

Г. Крамуйа продолжал:

— Вот и ты, Верцингеторикс! Отныне твой благородный облик будет царить над нашим форумом. Ты будешь взирать благосклонным оком на наши труды и на нашу борьбу. На своем коне ты поведешь нас в правый бой. Ах, я как будто слышу твои увещания, твои советы. Я как будто слышу твой суровый голос. Ты говоришь нам: «Сыны Оверни!.. Сыны мои! Я трудился, я страдал, я умер за свободу, за народные права. Своим потом, своею кровью я скрепил устои демократии. Я…»

Тогда произошло нечто столь ужасное, столь чудесное, столь невозможное, что каждый усомнился в своем рассудке и побледнел.

Статуя открыла рот, статуя крикнула:

— Неправда.

Она умолкла, потом закричала снова:

— Я ничего подобного не говорил! И, во-первых, я тебе запрещаю говорить мне ты! Не передо мной тебе разглагольствовать. Старый хрыч! Сморчок! Развалина! Ты хочешь, чтобы меня стошнило! Проваливай! Слышишь? Проваливай! Да поживее!

С этими словами Верцингеторикс, пошарив у себя в торбе, достал оттуда что-то и с силой швырнул в круглое лицо Крамуйа.

— А вы там! Чего вы на меня уставились? Что я без сюртука и печной трубы? Пентюхи вы этакие! Вот я вам сейчас отдеру зад от стула!

Он достал из торбы еще печеных картофелин и обеими руками принялся бомбардировать именитых граждан. Всеобщее изумление перешло в испуг, испуг — в панику. У каждого была одна только мысль: предохранить свою бренную особу от этого сверхъестественного события.

Крамуйа скатился с трибуны: именитые граждане бежали, опрокидывая стулья; ученики школ с пронзительными криками бросились на стену стоячих приглашенных, а та обрушилась во мгновение ока. Цепь солдат была разорвана и рассеялась. Военный оркестр удалился гимнастическим шагом.

Площадь святой Урсулы разлетелась во все стороны, далеко раскидывая куски толпы. Иссуар был обращен в прах, уничтожен собственным своим взрывом.

У Верцингеторикса оставалась еще картофелина в мешке, но на выстрел кругом не было видно ни одного живого существа.

Он ее съел.

VIII

ПРИЯТЕЛИ

— Бенэн!

— Я!

— Да пройди же вперед! Ведь это же смешно. Мы понятия не имеем куда идти и мы же открываем шествие.

— Да идите прямо по тропинке!

— Извини, пожалуйста. Здесь дорога, по-видимому, разветвляется. Я ничего не имею против того, чтобы мы заблудились, но не желаю быть за это ответственным.

— Дело в том, что я начал с Брудье поразительный разговор, и его невозможно прервать.

— А почему не может Брудье пройти вперед вместе с тобой? Эй! Стой!

Вереница остановилась. Передние зашли в кусты, чтобы дать дорогу. Лесюер опустил мешок наземь.

— На вид пустяки, а какая тяжесть!

— И ты еще смеешь жаловаться?

— Само собой! Я несу все тарелки!

— Все тарелки! Ты говоришь об этом, как если бы это был сервиз из ста сорока четырех предметов! У меня так три бутылки Сент-Эмилиона, сало, соль, перец, горчица и коньяк.

— А у меня оба Барзака, семь стаканов и все ножи и вилки!

— А у меня три Сен-Перэ, carte-blanche, со штопором и сардины!

— А у меня три бутылки столового, не считая колбасы, сосисок, сыра и зубочистки.

— А я несу хлеб и мясо!

Мартэн, несший остальное, ничего не сказал.

Вереница двинулась дальше.

То была очень узкая тропинка, которая вилась в лесу, как пробор в волосах у Бенэна. Она поросла жесткой и высокой травой и была наполовину заглушена колючими кустами и папоротником. Попадались корни, пни и торчащие камни. Местами все кругом становилось мягким и издавало чмокающий звук. Шаги увязали в чем-то губчатом. Минуту спустя чувствовалась вода в сапогах, а деревцо тибрило у вас шляпу.

По обе стороны хмурый лес и сразу тень. Непомерные ели, разросшиеся, ветвистые от основания до вершины, давили друг друга, вдавались друг в друга. Двигаться здесь можно было только ползком. Хотя до заката было еще далеко, там была темная ночь. Вероятно, там были и звуки, звериный бег, птичье пенье; но они не проникали сквозь эту толщу; и слышалось только легкое журчание воды то справа, то слева.

Приятели, кто с мешком на плече, кто с подвешенной торбой, продвигались гуськом. Они были довольны очень многим, тем, что у них над головой полоса ясного неба, тем, что они так далеко зашли в такой темный лес, и тем, что они идут туда, куда идут.

Они были довольны тем, что они, семеро добрых приятелей, идут гуськом, что они несут, кто на спине, кто сбоку, питье и пищу, что они то спотыкаются о корень, то попадают ногой в яму с водой, крича: «Ах, черт!»

Они были довольны тем, что они, семеро добрых приятелей, совсем одни, что в вечерний час они затеряны в безмерности нечеловеческой, за много тысяч шагов от ближайшего человека.

Они были довольны тем, что вместе поорудовали и вместе собрались в одном и том же уголке земли, чтобы об этом вспомнить.

— Эй, Бенэн!

— Что?

— Скажи, а ты нам не наврал про этот лесной домик?

— Наврал? У меня в кармане ключ.

— Да… а это не просто какая-нибудь сторожка?.. или шалаш из веток?

— Нет, старик, настоящий дом, лучшее, что может быть в этом роде… Я его знаю… я его видел только снаружи… он одноэтажный… но поместительный… три или четыре окна по фасаду… говорят, отличная обстановка… большой камин, с запасом дров… стол, скамьи, стулья… и полный набор кухонной посуды. Чего вам больше? Имеется даже кровать, для тех, кого потянет на боковую.

Вопрошавший заявил, что он удовлетворен, и все принялись воображать себе этот лесной домик.

Несколько минут они молчали. Небо, казалось, становилось все яснее и удалялось. Темнота справа и темнота слева стремились слиться. Сжатая между ними тропинка мало-помалу теряла свой свет.

— Бенэн!

— Что?

— Ты уверен в дороге?

— Вполне!

— А то мне кажется, что мы лезем все выше и выше. Ты не собираешься устроить нам бивуак на горе?

— Я же говорил тебе, что дом на самом склоне Тестуара, на высоте тысячи двухсот пятидесяти или тысячи трехсот метров… Туда не доберешься, сев на собственные салазки и катясь вниз.

В самом деле, подъем становился довольно крут. Уже не видать было, куда ставишь ногу, и спотыкались на каждом шагу. Потом, воды было все больше и больше. Повсюду журчали невидимые струйки.

— У меня промокли носки.

— Просушишь у огня.

— Не брани эту воду! Когда ты ее попробуешь, ты другое скажешь. Это тебе не пипи из-под крана! Мейгальские скалы придают ей совершенно бесподобный вкус.

— Когда у меня вода в сапогах, мне наплевать на ее вкус.

Подъем был так тяжел, что вереница начала распадаться. Каждый выпутывался сам по себе и как умел среди колючек, пней и ям. Старались не разбить бутылок и тарелок. Сами люди были не так важны.

Бенэн остановился:

— Не надо разбредаться!.. А то потеряем задних!.. Это было бы ужасно. Все здесь?

Отставшие подошли.

— Четыре… пять… шесть… А Мартэн? Где Мартэн?

— Да! В самом деле!

— Омер, ты шел предпоследним… Куда ты девал Мартэна?

— Да он еще три минуты тому назад шел за мной… я думал, что он идет следом.

— Ах, бедняга! Может быть, он упал или потерял нас из виду… там был небольшой заворот.

Все принялись кричать:

— Мартэн! Мартэн!

Сердца у них бились часто; горла у них сжимались. Им вдруг стало очень тяжело.

— Мартэн! Эй! Мартэн!

— Постойте!.. Я спущусь немного… А вы продолжайте кричать!..

Омер, скатываясь с откоса, скоро исчез в листве. Время от времени приятели издавали клич. Лесюер положил мешок на мшистый утес.

— Вот они!

Это был Мартэн, а за ним Омер, словно собака, ведущая назад барана.

— В чем дело, старина? Что с тобой случилось?

— Ничего серьезного, скажи?

Его хлопали по плечу; на него смотрели с нежностью. Он улыбался, но губы у него явно дрожали, а миндалины глаз были немного расширены. Наконец, он произнес голосом ребенка, который пережил испуг:

— Вы шли скорее меня… Я отстал… А на повороте я ошибся… Там была прогалина… Я думал, что это и есть дорога…

— Да, я его нашел в самой чаще. Он стоял на месте. Не знал, как быть. Бедный старик!

— Он, может быть, устал. Мы ему разгрузим мешок!

— Спасибо… нет, нет!

Ты нас напугал… и ты пойдешь впереди, между Бенэном и Брудье. Твой бывший министр за тобой посмотрит.

Стол решили вынести наружу, на самую середину лесной дороги, проходившей перед домом.

— Так будет привольнее; и очистятся подступы к камину.

Юшон взял на себя кухонные операции. В этой области он обладал некоторыми познаниями. Но для черной работы ему нужны были помощники.

Омер и Ламандэн отправились за растопками. Бенэн и Лесюер достали воды из небольшого естественного бассейна, притаившегося в двадцати шагах под брусничником, и положили в него бутылки шипучего Сен-Перэ, чтобы их остудить. Брудье в безупречном порядке располагал тарелки, стаканы, вилки и ножи, а Мартэн на корточках у камина чистил картофель.

— О! Посмотри, как ты чистишь! Это саботаж! Ты половину срезаешь! А у нас всего пятнадцать картошек.

Впрочем, Юшон стонал беспрерывно:

— Как вы хотите, чтобы у меня что-нибудь вышло! У меня нет того, что нужно! Для телятины «Верцингеторикс», коей рецепт пришел мне в голову сегодня ночью во время бессонницы, требуется куча ингредиентов, которых мне не хватает. Дай мне коньяк! Ах, если бы вы были молодцами, вы бы воспользовались последними лучами заката, чтобы поискать мне кое-какие пахучие травы…

— Вот тоже выдумал!..

— …Чуточку тимиана, веточку богородской травы, листик мяты и крошечку укропа. Да, Брудье, ты не понимаешь важности этих деталей. Тем хуже! Моя телятина «Верцингеторикс» останется черновым наброском.

Пир начался, как только Юшон счел возможным ослабить надзор за своими кастрюлями. Приятели, не сговариваясь, сели так, как всегда садились, когда собирались вместе: Юшон, Бенэн, Лесюер, Ламандэн в середине стола, Брудье, Омер и Мартэн по краям.

Уже ночной ветер долетал из леса и блуждал вдоль дороги. И порой все ветви разом издавали один из тех шорохов, которые так много обещают сердцу. Потом ветер стихал, ветви умолкали; самый очаг в доме, казалось, замирал. Тогда светили только звезды; слышны были только сверчок и соловей.

Приятели начали с колбасы, окруженной сардинами. Два литра столового погибли в этой первой стычке.

Третий исчез, пока Юшон ходил за сосисками.

Таковые явились связанными попарно, как гости на свадьбе. Им дали понять, что сейчас шутить не время.

Но возник довольно оживленный спор. Юшон утверждал, что к сосискам лучше подходит Сент-Эмилион, чем Барзак.

— По правде сказать, диссонанс все-таки получится. Я знаю только несколько бургонских, которые были бы здесь вполне уместны, или еще хорошее мюнхенское пиво. Сент-Эмилион только меньшее из зол. Но Барзак был бы ошибкой. Сосиска, не будем этого скрывать, обладает вкусом наивным и в то же время грузным. Я бы вас не уважал, если бы стал доказывать, что она требует красного вина. А кроме того, Барзак мне совершенно необходим, чтобы эскортировать мою телятину «Верцингеторикс».

— Это другое дело. А что касается сосиски, то ты попал пальцем в небо. Вкус сосиски надо подстегивать, я бы сказал даже — подкалывать, иначе он распускается, разваливается. Я бы сравнил его с коровой. От Сент-Эмилиона он окончательно оскотинится.

Из затруднения вышли, выпив по бутылке того и другого.

Телятина «Верцингеторикс» заняла внимание больше чем на четверть часа. Юшона за нее весьма хвалили; но он был все-таки немного обижен. Он ожидал отзывов более разработанных, более технических.

А ограничивались словами, вроде:

— Ах, очень хорошо, действительно!

Или:

— Замечательно! Поздравляю тебя!

Или пошлой шуткой:

— Если Верцингеторикс был всего-навсего бронзовым человеком, то эта телятина — золотой телец.

Скоро обнаружились первые признаки опьянения. Между тем выпито было пока только восемь бутылок, немногим больше бутылки на человека.

Но три литра столового, не говоря уже о том, что вино весило градусов двенадцать, тяжело обрушились на почти пустые желудки. Затем три Сент-Эмилиона и два Барзака образовали предательский союз.

Речь стала у кого — более мешкотной, у кого — более оживленной. Поверхность душ увеличилась; души распустились, как павлиний хвост; каждая вывела наружу все свои силы и развернула их, как осажденный город, делающий вылазку.

Возникли новые касания и новые общения. Как буй отмечает фарватер, так и слова только отмечали более глубокие и более непосредственные пути. Пылающая полоса соединяла головы кругообразно. Нечто светлое и тонкое, словно кольцо Сатурна, опоясывало черную массу стола.

За десертом потребовали бутылки шипучего Сен-Перэ.

— Где они?

— Куда засунули три Сен-Перэ?

— Что за идиотство!

— Кто их нес?

— Брудье!

— Совсем не он, а Лесюер…

— Я? Я нес тарелки!

— Ну, так, значит, Бенэн!

— Да, Бенэн!

— Куда ты их девал?

— Я отлично помню, что отнес их куда-то остудить, с Лесюером. Но забыл, куда. А ты не помнишь, Лесюер?

— Я помню, что мы их сунули в воду, под траву… и даже…

— Что ты рассказываешь?

— Помню… помню… я им сказал принести кувшин воды, для кухни… они взяли с собой бутылки…

— Да, мы положили их в воду… это замечательная система… это стоит замороженного шампанского!

— Да где же они? Черт побери!

— Где-нибудь поблизости, ясное дело… они не могли убежать.

— Ты нам голову морочишь. Нам их нужно сию минуту…

— Да ну, не сердись… Пойдем, Лесюер… мы им принесем.

— Иди один!

— Нет… нет… один я их до завтра не разыщу.

Шипучий Сен-Перэ промыл мозги. Он усугубил пыл, но очистил его.

Приятели были охвачены странным чувством, которому не было названия, но которое им приказывало, требовало от них немедленного удовлетворения; чем-то похожим на потребность в полном единстве и в полном самосознании.

Они понимали, что им нужны какие-то слова, что их бы утолил какой-то голос.

Если чего-то не будет сказано сегодня же ночью, то этого не сказать уже никогда.

Если чего-то, что есть, не признать и не обнаружить, то это погибнет навсегда.

Это была поистине какая-то жизненная потребность; с ней нельзя было хитрить, нельзя было ее усыпить и отделаться от нее обещаниями, потому что она почерпала какое-то нетерпение в самой мысли о смерти.

Бенэн встал, сам не зная как. Он посмотрел прямо перед собой, посмотрел вокруг; но людей он воспринимал уже не взглядом; он представлял их себе каким-то чудесным способом. Так он составил себе совершенное и как бы эмблематическое видение, куда входили два черных ряда елей, светлая дорога, бесконечно очевидное небо и души, у которых не было тайн.

— Друзья мои, — сказал он, — все это не может низменно кончиться молчанием и плотью. Долго я не буду говорить, потому что я пьян, но вы сами хорошо знаете, что нужно, чтобы кто-нибудь говорил.

Если слово «торжественный» имеет какой-нибудь смысл, то в моей жизни и, я полагаю, так же и в вашей, не было ничего столь бесспорно торжественного, как этот пир. Я не стану объяснять вещей, очевидностью которых вы преисполнены. Но необходимо, чтобы я к ним воззвал, чтобы они себя назвали, чтобы они свидетельствовали.

Я пренебрегу заурядными поводами к веселью или гордости. Я не стану напоминать о многих ловких проделках, о многих смелых поступках, которыми бы другие превозносились. Ибо, господа, сейчас мы все могли бы быть в кутузке. Одинокие рыболовы, мы бы выуживали бобы из мисочки. Подумать об этом — хотя бы только минуту! — приятно. Да, господа, угостите себя легонькой дрожью уцелевших! Неделю тому назад, самое большее, Амбер и Иссуар сотрясались от ваших ударов. Неделю тому назад вы подрывали устои нравственности, общества и Пюи-де-Дома. И в то время как ваши печальные жертвы, шлепнувшись задом, все еще ищут вокруг тень поразившей их руки, вы пьете и едите в Севеннском лесу. Слышите ли вы, за тридцать миль, за десятью горными валами вопли генералов, епископов и установленных властей? Конечно, слышите, мои дорогие канальи! Лучше всяких приправ они уснащают ваш пир.

Он взял бокал, отпил глоток. Он посмотрел кругом; постарался различить какие-нибудь формы, каких-нибудь людей. Но все было для него далеким и чудесным. Все было не тем, что есть, а становилось знамением и как бы следом сверхъестественного соучастия. Даже очертания бокала, даже сверкание вина в бокале. Он знал, что все это значит. Он мог бы это сказать.

В листве пронесся долгий трепет. Бенэн на него откликнулся и продолжал:

— Я хочу прославить в вас силу созидательную и силу разрушительную, которые уравновешивают и восполняют друг друга. Вы создали Амбер, вы разрушили Иссуар. Эти истины непреложны. Этим вы сравнялись с величайшими людьми, с теми, кто основывал и сокрушал державы.

Но все это вздор! Все это детская игра! Вы воскресили Чистое Действие. От сотворения мира — вы видите, я говорю не о вчерашнем дне — больше не было Чистого Действия. Шумно царила деятельность, его ублюдок… Вы воскресили Чистое Действие. Александр, Аттила, Наполеон, быть может, и другие пытались это сделать до вас, но у них не было последовательности, не было ясного понимания, я бы сказал даже — не было способностей. И так как сотворение мира с каждым днем представляется нам все менее правдоподобным, я задаю себе вопрос: что если, не довольствуясь тем, чтобы воскрешать традицию, вы сами вдруг положили ей начало?

Ах, господа, сколь вы утешительны! Человеческая суета всегда удручала мудрецов; и все они старались изобличить тщету тех целей, к которым с таким неистовством стремятся люди. Но мудрецы былых времен могли обращать свои взоры к богу. И вот в тот миг, когда человеческое безумие доходит до предела, когда человеческая возня становится все быстрее и все бессмысленнее, мы перестаем верить в единственное существо, которое не является жертвою своего же дела. Хвала вам за то, что вы возвращаете нам ясность и оптимизм!

Вы бесстыдно насладились действительно существующим. То, что для людей и важно и священно, вы превратили в предмет удовольствия, искромсали для игры. Вы без всякого основания совершили ряд бескорыстных действий. Вы установили между вещами такие соотношения, какие вам нравились. Природе вы преподали законы, и такие временные!

Чистое Действие! Чистый Произвол! Нет ничего свободнее вас! Вы не подчиняетесь ничему решительно, даже собственным своим целям. И тем не менее, вы не действуете наперекор судьбе. Она таинственно согласуется с вашими прихотями. Напоминать ли мне вам о предсказаниях моего медноногого сомнамбула? Напоминать ли мне о скромном оракуле «Боттэна?»

Но я перечислил еще не все ваши атрибуты. С сегодняшнего вечера вы обладаете еще и Высшим Единством. Оно создавалось медленно. Я следил за тем, как оно вынашивалось. Сегодня вечером вы — единый бог в семи лицах, нечего это скрывать.

Это — положение совершенно исключительное. Поднимите голову, господа, как поднимаю я, рискуя утратить устойчивость, которую поддерживал с трудом. Взгляните на то, что окружает вас со всех сторон, на лес, на землю, на звезды. Взгляните на то, что — не вы!

Ветра не было; листья не шевелились; очаг в доме умер. Все уничтожалось в волшебном безмолвии.

Даже звезды были только пиршественным светом.

— Где найти сегодня ночью что-либо, равноценное вам? От паров туманности до грез солдата, от марсианского моря до толкотни Уолл-Стрита — где бог-соперник? Пейте, смейтесь с миром! Никто не оспаривает у вас владычества.

И не говорите мне: «А завтра?» Если вы говорите о будущем, значит, вы существуете не полно, значит вам чего-то не достает. Но прочь оскорбительное предположение! Разве есть для бога длящаяся вечность?

Итак, приветствую тебя, единый бог, семью твоими именами — Омер, Ламандэн, Брудье, Бенэн, Мартэн, Юшон, Лесюер.

И я поднимаю бокал…

Но он поднял его таким неуверенным движением, что весь шипучий Сен-Перэ пролился на голову Лесюеру, который стал отряхиваться, чихая, как пудель, окаченный водой.

Ламандэн, сидевший напротив, принялся хохотать и кивать носом сверху вниз.

Захохотал Юшон, потом Брудье, потом Омер, потом Мартэн.

И сам Бенэн захохотал так, что у него слюна текла в бокал[14].

notes

Примечания

1

Остерегись, о лучший из друзей, обнаружить слишком живо, сколь ты дивишься благоуханным этим созвучиям, присутствию сих, моему одеянию, наконец, всей этой пышности! Ибо достаточно тебе малейшей усмешкой сотрястись хотя бы одно мгновение, чтобы весь мой замысел, трудолюбиво и заботливо созданный не иначе, как бурями челн, разрушился.

Итак, остерегись разразиться веселием! Ибо сии имеют убеждение, что ты у властителя скифов, коего именуют царем, высочайшим саном облечен. А посему порешили сей веси старейшины как бы простереть у твоих стоп величайшие почести и не усомнились они и в кляки свои и в торжественные ризы облечься.

Клянусь Геркулесом, тебе надлежит, о друг, явить надменный лик, грозную бровь, свирепое око, каковые достоинству твоему весьма приличествуют. Но ты робким взглядом пелены сии озираешь, коими голени твои плотно обвиты? Словно я не позаботился сопутников моих предварить о дивном нраве, и одеянии, и обычае скифских!

2

Но я буду немногословен. Пожалуйста, подыми голову: кинь окрест ужасный, но в некотором роде благосклонный взгляд. И, обновляя старинное свое в латинской речи совершенство, шумным и купно благозвучным голосом наполни скифским и купно цицероновским витийством сих мест железный и купно стеклянный простор!

3

Я всегда знал твою тупость, гнуснейшая из свиней!

4

Понимаю.

5

И если бы я не сдерживал своего кулака, я бы, разумеется, внезапным ударом поразил твою пасть.

6

Путем гнусейшего обмана ты меня принудил покинуть несвоевременной ночью мое скромное ложе.

7

Когда, преодолев величайшие опасности, я устремился на названный перекресток, я встретился с неким отвратительным старикашкой, который меня замучил ужасными стихами.

8

И все-таки мной овладело такое безумие, что я отправился в эту деревню.

9

Наконец-то я нашел тебя, дряхлый сводник, столько раз издевавшийся над моей, так сказать, башкой!

10

Помет! Помет!

11

Да уронят птицы на твою голову!

12

Клянусь Вакхом, я вне себя от злости, когда вижу этих скопцов.

13

Делает тот, кому выгодно.

14

Повесть «Доногоо-Тонка, или Чудеса науки» и комедия «Господин Ле-Труадек, предавшийся распутству» являются продолжением «Приятелей».

Table of Contents

Жюль Ромэн ПРИЯТЕЛИ

I ПИР

II ПРИЯТЕЛЬ

III ДВОЕ ПРИЯТЕЛЕЙ

IV ТРОЕ ПРИЯТЕЛЕЙ, И БОЛЬШЕ

V СОТВОРЕНИЕ АМБЕРА

VI АМБЕР, ОХВАЧЕННЫЙ СТРАСТЬЮ

VII РАЗРУШЕНИЕ ИССУАРА

VIII ПРИЯТЕЛИ

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14