Примечание редактора:

На протяжении всего текста будут 2 повторяющихся термина:

小夫郎 [сяо фулан] или просто «фулан» – досл. «младший/маленький муж»; в bl – шоу, жена-мужчина. Он же использован в названии;

双儿 [шуанэр] – досл. два/оба/пара/чета (также счетное слово для парных предметов)/достойный соперник/равный партнер + суффикс существительных, часто с уменьш.-ласк. значением, – третий гендер

Тан Шоу оказался загнан в тупик у входа в отхожее. Глядя на свирепого мясника, шаг за шагом приближающегося к нему, он заикающимся голосом произнес:

— Т-ты… что ты задумал?

Сюн Чжуаншань, зловещий и жестокий, с бешеными глазами, в два шага преодолел расстояние, схватил Тан Шоу и перекинул через плечо. Тан Шоу в ужасе закричал, отчаянно сопротивляясь, но его с легкостью занесли в дом и швырнули на старую продавленную кровать.

— Т-ты… что ты собираешься делать?!

— Сбежать удумал? — мрачно прошипел мясник, его свирепый взгляд был полон злобы. Мощное тело, казалось, излучало видимую невооруженным глазом ауру убийцы.

— Я… я не собирался…

Но разъяренный мясник даже не стал слушать его оправданий. Он тут же начал стаскивать с Тан Шоу штаны.

— Мечтаешь сбежать? Ни за что! Запомни: ты мой человек при жизни и мой призрак после смерти! В этой жизни ты будешь только моим фулан!

Под тяжестью могучего тела Тан Шоу не мог и пальцем пошевелить. Под Сюн Чжуаншанем он был словно ученый, оказавшийся в лапах зверя, – его могло только разорвать на части.

На самом деле Тан Шоу не был местным. Он пришел из будущего, попав сюда после авиакатастрофы.

Эта династия называлась Юйчао и не существовала в реальной истории. Ее культура была схожа с эпохой Сун в Китае, в целом совпадая, но с некоторыми незначительными отличиями. Например, в Юйчао было три гендера: мужчины, женщины и шуанэры. Шуанэры были уникальными существами – внешне мужчины, но способны вынашивать детей. Правда, с потомством у них было трудно: 80% шуанэров не могли зачать, а из оставшихся 20% в 90% случаев рождались снова шуанэры, почти никогда – дочери, и меньше чем в 1% случаев – сыновья.

А Тан Шоу переселился сюда душой, и тело, в которое он попал, как раз оказалось шуанэром. Но самое ужасное – этот шуанэр уже был замужем, и его мужем был мясник.

Если бы Тан Шоу был геем, он бы, наверное, ликовал. Ведь Сюн Чжуаншань действительно обладал внешностью и телосложением, от которых сходили с ума все шоу. На глаз Тан Шоу, рост Сюн Чжуаншаня был около восьми чи [≈2,4 м], он был крепок, как гора, с мощными мышцами, которые даже ущипнуть было невозможно. И в одном аспекте он действительно… заставлял других мужчин потеть и плакать.

Но была одна проблема: в юности Сюн Чжуаншань служил в армии, и, видимо, в тот период, когда формировался характер, постоянные кровавые битвы сделали его невероятно жестоким. От него веяло смертью, а когда он злился, его свирепый вид по-настоящему пугал.

Тан Шоу считал себя натуралом и не мог смириться с выпавшими обстоятельствами. Но что он мог поделать – ему не повезло, и он оказался замужним шуанэром. Он даже не смел напрямую сказать этому мрачному мяснику: «Я не твой сяо фулан – я из будущего, давай разведемся». Он мог биться об заклад: если он такое произнесет, этот мясник с аурой убийцы запросто прирежет его, как овцу на забое, чтобы посмотреть, какой дух вселился в его сяо фулана. Даже если бы он был не обычной душой, а злобным призраком, если бы этот призрак был стойким натуралом и не хотел бы исчезнуть навсегда, ему пришлось бы притворяться геем и позволять делать с собой что угодно.

Если уж даже злобный призрак не мог устоять, что уж говорить о Тан Шоу – маленькой испуганной душе? Поэтому он покорно стал маленькой женушкой. В душе же строил планы: сначала притвориться, освоиться в Юйчао, разобраться в обстановке, а потом, скопив денег, сбежать.

Но его план был слишком наивен – ведь предыдущий хозяин тела тоже так думал.

Оказывается, изначально этот шуанэр вышел за Сюн Чжуаншаня из-за его состояния: у него был дом, земля и много скота. Сам Сюн Чжуаншань был мясником и охотником, так что в доме регулярно ели мясо – для простых крестьян Юйчао это была роскошная жизнь. Особенно в деревне Синхуа, куда попал Тан Шоу, – она славилась бедностью на всю округу, так что дом Сюн Чжуаншаня казался еще богаче. Именно это и привлекло прежнего хозяина тела.

После свадьбы ему больше не приходилось беспокоиться о еде, как в родительском доме, и какое-то время он был доволен. Но некоторым всегда мало – привыкнув к хорошей жизни, он захотел еще и духовной составляющей.

Сюн Чжуаншань мог обеспечить быт, но был слишком свиреп. Даже с фуланом он почти не разговаривал, а если тот начинал ныть о деревенских сплетнях или мелких бытовых проблемах, мясник раздражался. Хотя он и не поднимал руку на фулана, его мрачный, безэмоциональный взгляд и ярость, словно осязаемая пелена смерти, моментально пугали шуанэра до потери сознания.

Постепенно прежний хозяин тела решил, что Сюн Чжуаншань слишком страшен, недостаточно нежен и безынтересен – кроме возможности наесться досыта, в нем не было ничего хорошего.

И вот в этот момент в деревню Синхуа из-за несчастного случая попал странствующий торговец и остановился в одном из домов.

Этот торговец был из богатого края, образован, вел себя учтиво и говорил мягко. Особенно когда обращался к девушкам или шуанэрам – его персиковые глаза светились улыбкой, словно несли в себе три части весенней воды, три части осенних волн и четыре части невысказанных признаний при луне под ветвями ив. Одного взгляда хватило, чтобы лишить прежнего Тан Шоу рассудка. А торговец, в свою очередь, знал, как сладко льстить, и вскоре шуанэр без памяти влюбился в него.

Но этому молодому торговцу не повезло – он оказался в чужом месте без гроша. Деревня была бедной, и никто не дал бы ему денег в долг, поэтому он выбрал своей мишенью прежнего Тан Шоу: ведь семья Сюн Чжуаншаня была самой зажиточной, а сам шуанэр – самым доверчивым.

Когда торговец решил, что момент подходящий, он сказал шуанэру, что хочет увезти его отсюда, но у него нет денег. Прежний Тан Шоу сразу же предложил решение: деньги есть у Сюн Чжуаншаня. Он вернулся домой, украл серебро у мужа, собрал одежду и в день, когда мясник уехал в город резать овец, сбежал с молодым торговцем.

Прежний хозяин тела думал, что наконец-то вырвался из пучины страданий в сладкий рай. Но как мог знатный молодой господин всерьез увлечься деревенским шуанэром, да еще и замужним? Его просто использовали. Как только торговец выманил у него все деньги, он той же ночью сбежал. Шуанэр проснулся один в чужом постоялом дворе без гроша – и чуть не умер от ужаса.

В конце концов, Сюн Чжуаншань, благодаря своим навыкам (в армии он освоил методы розыска), обнаружил побег и бросился в погоню. Когда он нашел своего фулана, тот все еще был слепо влюблен в того торговца и даже мешал Сюн Чжуаншаню догнать обманщика, позволив тому скрыться без следа.

После возвращения мясник хотел развестись, но шуанэр наотрез отказался – кто же возьмет его в таком положении? Он рыдал, умолял, даже падал на колени, прося дать ему еще один шанс. Но свирепый мясник был непреклонен. Тогда шуанэр впал в такое отчаяние, что тяжело заболел. Именно эта болезнь и свела его в могилу, освободив тело для души Тан Шоу.

Конечно, у самого Тан Шоу не было воспоминаний о прошлой жизни шуанэра. Позже, уже оправившись, он по крупицам собрал истину из сплетен деревенских жителей.

Когда Тан Шоу очнулся в этом теле, оно было в плачевном состоянии – ему потребовалось много времени, чтобы восстановиться. Но после выздоровления Сюн Чжуаншань, вопреки ожиданиям, не только не возобновил разговоры о разводе, но и стал за ним приглядывать.

Это казалось Тан Шоу крайне странным. Судя по тому, что он успел узнать о характере Сюн Чжуаншаня, за такое предательство проще было убить, чем простить.

Однако теперь, стоило ему выйти в отхожее или прогуляться по деревне, как мясник тут же решал, что он сбегает, ловил его и без лишних слов стаскивал штаны, чтобы... «наказать». Это «наказание» не было побоями – вместо кулаков использовалась одна весьма специфическая часть мужского тела, которая яростно шлепала его всю ночь напролет: от заката до рассвета. Тан Шоу понял, что значит «хуже смерти». Его «наказали» так, что он неделю не мог встать с постели.

Тан Шоу чувствовал себя несправедливо обиженным: ведь это прежний хозяин тела натворил дел, а не он! Он только-только попал в этот мир, не знал местных обычаев, у него не было денег – куда он мог сбежать? В этих условиях даже местные с трудом выживали, а уж он, чужеземец без гроша за душой, и подавно.

Хотя Тан Шоу и был натуралом, он умел подстраиваться под обстоятельства. Чтобы успокоить Сюн Чжуаншаня, завоевать его доверие и вновь получить доступ к семейным финансам (а значит, и возможность сбежать при удобном случае), он героически пожертвовал своей хризантемой. Но в отличие от прежнего хозяина, он не собирался красть деньги и бежать с любовником – он планировал самостоятельно заработать, взять часть средств для себя, а остальное оставить в качестве компенсации за «аренду» тела фулана.

И вот сейчас, когда он просто хотел в отхожее (из-за спешки забыв предупредить), Сюн Чжуаншань снова решил, что это побег, поймал его и «наказал».

Неизвестно, сколько времени это продолжалось, но Тан Шоу потерял сознание. Очнувшись, он почувствовал, что все тело болит так, будто его переехал грузовик, а потом кое-как собрали обратно.

Честно говоря, кроме этих «наказаний», Сюн Чжуаншань относился к нему очень хорошо.

Размышления прервало урчание живота. Стиснув зубы, Тан Шоу поднялся, чтобы приготовить еду. Окончательно проснувшись, он заметил, что Сюн Чжуаншаня нет дома – иначе тот не позволил бы ему спокойно лежать, а прижал бы к своей твердой, как камень, груди, что было не слишком удобно.

На кухне стояли остатки свадебного застолья, которые не доели несколько дней назад. Тан Шоу взглянул на блюда – и аппетит мгновенно пропал.

В Юйчао кулинария была довольно примитивной: в основном варили, жарили на открытом огне или тушили. Жарка во фритюре или быстрая обжарка были неизвестны. Деревенские жители, тем более бедные, и вовсе не заморачивались – мясо уже считалось деликатесом, о каких-то изысках вроде сочетания цвета, аромата и вкуса и речи не шло.

А Тан Шоу в еде был невероятно привередливым. Например, даже к жареной картошке у него были требования: если ломтики слишком тонкие – не то, слишком толстые – тоже не то. Будто от толщины зависело, картошка это или нет!

Еще в начальной школе его тетя, увидев такое, сказала матери, что та его избаловала, и посоветовала: «Просто не корми пару дней – сразу исправится». Мать, женщина мягкая и нерешительная, последовала совету. Несколько дней еда была откровенно невкусной, даже любимые блюда готовились кое-как. Тетя торжествующе заявила: «Смотри, скоро он будет есть что угодно». Мать с ней согласилась.

Но в тот же день после обеда мать Тан Шоу на работе получила звонок от классного руководителя: мальчик без причины потерял сознание на уроке, его увезли на скорой. Ошарашенная мать помчалась в больницу. Врач сказал, что опасности нет, но ребенок упал в обморок из-за низкого уровня сахара в крови. Он спросил, нормально ли мальчик питался, не сидел ли на диете (возраст ведь такой, когда начинают следить за внешностью). У матери сердце разрывалось: ее сын не капризничал – он просто голодал несколько дней, пил только воду, пока не рухнул без сил.

Услышав об этом, тетя Тана в ужасе сунула им немного денег и поспешно ретировалась, после чего редко появлялась в их доме. Возможно, из-за этого случая в детстве Тан Шоу так и не смог сблизиться с тетей.

Когда он подрос и пошел в среднюю школу, то осознал, что его привередливость – это проблема, и начал готовить себе сам. С тех пор и до самого происшествия он больше не позволял матери готовить для него.

Благодаря этому Тан Шоу отлично овладел кулинарными навыками и терпеть не мог есть что попало. Перед ним стояли блюда, которые уже невозможно было спасти, так что пришлось готовить заново.

Обыскав весь дом, он нашел только просо и пшеницу. Местные жители варили пшеницу как кашу, хотя по вкусу она уступала просу. Но никто не заморачивался – лишь бы насытиться, поэтому в большинстве домов хранили зерно, а если хотелось муки, мололи ее на общедеревенской каменной мельнице. Так что дома даже муки не оказалось.

Тан Шоу вышел во двор и в полной мере ощутил богатство семьи Сюн Чжуаншаня. Речь не о роскоши – просто у них во дворе были не только куры, утки и гуси, но и несколько десятков овец и свиней в загоне. По меркам деревни это была настоящая зажиточная семья.

Однако, обыскав курятник, он не нашел ни одного яйца. Присмотревшись, Тан Шоу заметил, что большинство кур были петухами, а несколько молодых курочек еще не начали нестись. Тогда он вспомнил: в первые дни после его «покупки» Сюн Чжуаншань где-то услышал, что старые куры полезны для здоровья, и каждый день забивал одну для него. Он помнил, как ел их две недели подряд, тогда еще думая, что семья Сюна весьма богата. Теперь же стало ясно – все несушки были пущены на его пропитание.

Не найдя другого выхода, Тан Шоу взял остатки еды и отправился менять их на яйца и муку.

Подойдя к одному из домов, он постучал и окликнул хозяев. Дверь неспешно открыла жена старшего сына семьи Чжан – вторая тетушка Ли. Он помнил, что они приходили на свадебное застолье.

Да, у прежнего хозяина тела и Сюн Чжуаншаня не было свадьбы. По какой-то причине, уже после переселения души Тан Шоу, мясник вдруг решил устроить праздник постфактум. А все потому, что их брак изначально был чистой случайностью.

Прежний хозяин тела не был уроженцем деревни Синхуа – никто не знал, откуда он, да и сам он никогда не рассказывал. Похоже, его родители продали сына торговцу людьми, но по дороге в Синхуа тому удалось сбежать. В панике он прыгнул в реку, хотя и не умел плавать. По счастливой случайности, Сюн Чжуаншань как раз мылся и спас его. Одежда беглеца и так была рваной, а после быстрого течения и вовсе превратилась в лохмотья, оголив тело. Спасая его, Сюн невольно облапал парня с ног до головы. Так между ними возникла «физическая близость», и шуанэр тут же прицепился к Сюн Чжуаншаню, требуя, чтобы тот выкупил его у торговца и женился на нем.

Сюн Чжуаншань даже посоветовался с гадателем, но тот сказал, что ближайшие полгода нет подходящей даты для свадьбы, так что решили сначала обручиться. Однако прежний хозяин тела боялся, что Сюн передумает, поэтому они сразу оформили документы в управлении, юридически став парой. Они даже вступили в отношения до свадьбы, которую отложили до «прихода» Тан Шоу.

— Вторая тетушка Ли, у вас не найдется яиц и готовой муки? Я хотел бы обменять их на эти два мясных блюда, — сказал Тан Шоу.

Женщина взглянула в корзину и ахнула: два полных блюда с мясом! Там было не меньше цзиня [~500 гр]. По нынешним ценам, один шэн [≈1 л; не спрашивайте почему китайцы сыпучие продукты литрами меряют] риса стоил всего 10 монет, пшеницы – 8 монет. Зато цзинь баранины обходилось в 140 монет, говядины – в 45, а даже непопулярная в Юйчао свинина стоила 30 монет. Какой деревенский житель согласится обменять мясо на зерно?

— Ты… ты тот самый фулан мясника Сюна? — переспросила вторая тетушка Ли, не отвечая на вопрос.

— Именно я, — вежливо поклонился Тан Шоу.

— Тогда забирай обратно! — покачала головой женщина. — Разница в цене между мясом и зерном слишком велика, никто не станет так меняться. Да и у вашей семьи, поди, муки хватает – сходи на общую мельницу, перемели. А яиц я тебе дам несколько, потом мясник Сюн вернет.

Но Тан Шоу настаивал:

— После свадьбы осталось много еды, мы все равно не съедим столько мяса. Давайте просто обменяем по справедливой цене, не нужно ждать его – я сам решаю.

Вторая тетушка Ли колебалась. По любой логике, такая сделка была невыгодна для семьи мясника Сюна, и если бы речь шла о других, она бы не стала отговаривать. Но Сюн Чжуаншань – не тот человек, с которым стоит шутить. Этот громила воевал и убивал, его свирепый взгляд вселял страх, и никто в округе не осмеливался его злить.

Однако соблазн был слишком велик – ее семья уже несколько месяцев не видела мяса. В конце концов, женщина сжала зубы и согласилась:

— Ладно, беру. Но я дам тебе побольше, чтобы твой муж потом не пришел с кулаками выяснять отношения!

Ты собрался сбежать?

Вторая тетушка Ли успела только принести нарезанных овощей, как домашние ребятишки тут же облепили ее, наперебой выпрашивая еду.

— Погодите все, еда еще холодная! Позже разогрею и дам!

Дети радостно запрыгали, подняв такой шум, что из внутренних покоев вышла рассерженная свекровь.

— Что тут происходит? Почему малышня так разгалделась?

Вторая тетушка Ли боялась свекровь и занервничала:

— Фулан мясника Сюна пришел обменять немного муки и яиц, я как раз собиралась ему отдать.

Старуха взглянула на очаг и увидела там две миски с мясными блюдами. Гнев тут же вспыхнул в ее глазах:

— Ах ты, бедовая невестка! Ненасытная! Как посмела воспользоваться добротой других? Не боишься, что мясник Сюн вернется и прирежет твоего мужа как скотину на бойне?!

Вторая тетушка Ли вздрогнула от страха и обиженно проговорила:

— Матушка, даже если бы я обменяла, разве ела бы одна? Второму брату, третьему брату и всем невесткам в доме тоже достанется. Я просто видела, как все мечтают о мясе. Да и сам фулан мясника Сюна предложил обмен, я его не обманывала. Почему это моя вина?

— Смеешь перечить?!

— В чем дело, матушка? — Услышав перепалку между женой и матерью, старший сын Чжан в испуге выбежал из комнаты, опасаясь, что вспыльчивая старуха набросится на его супругу.

Старуха тыкнула пальцем во вторую тетушку Ли и закричала:

— Эта бедовая осмелилась обмануть мясника Сюна! Неужели ей жизнь не дорога? Хочет помереть – пусть, но только чтобы не втягивала нашу семью!

Старший сын Чжан поспешно вмешался:

— Матушка, не волнуйся, я ее проучу. Сейчас же все вернем обратно.

Он подмигнул жене, и та, поняв намек, покраснела от слез:

— Муж, я уже пообещала фулану мясника Сюна. Если теперь откажем, они ведь сейчас в медовом месяце – нашепчет он мяснику на ушко, и тот все равно возненавидит нашу семью!

Старуха в ярости вновь набросилась на невестку, доводя ее до слез. Старший сын Чжан, всем сердцем жалея жену, предложил:

— Ладно, оставим еду, но сегодня есть не будем. Если к вечеру мясник Сюн не придет требовать обратно, значит, он не против, и на этом дело с концом. А если придет – объясним ситуацию и вернем. В любом случае, раз жена уже согласилась, отказ может обидеть его фулана.

Свекровь злобно сверкнула глазами и фыркнула:

— Пусть будет так. Но смотрите – не обделите его!

Вторая тетушка Ли отмерила по рыночной цене два шэна муки и одиннадцать яиц – это было даже с избытком, и все из страха, что мясник Сюн явится с кулаками.

Тан Шоу, получив продукты, поспешно поблагодарил и уже собрался уходить с довольной улыбкой, как вдруг столкнулся лицом к лицу с Сюн Чжуаншанем.

Гневное лицо мясника и исходящая от него кровавая свирепость заставили Тан Шоу вздрогнуть. Он понял, что Сюн Чжуаншань снова заподозрил его в побеге. Но он также знал, что разъяренный мясник в таком состоянии не станет слушать объяснений. Инстинктивно он развернулся, чтобы бежать, и этот жест окончательно взбесил Сюн Чжуаншаня. Тот, словно ревущий медведь, в один шаг настиг его и, словно цыпленка, легко взвалил на плечо.

Тан Шоу, брошенный на ветхую циновку, заставил хлипкую кровать жалобно заскрипеть.

Он попытался уползти, но не успел сделать и пары движений, как Сюн Чжуаншань всей тяжестью навалился сверху, придавив его, будто гора Усин [прим. ред.: досл. «Гора Пяти стихий» – отсылка к кит. фольклору, когда Будда заточил Сунь Укуна (Царя Обезьян) под горой на 500 лет – чувствовать будто обрушилась непреодолимая сила]. Тан Шоу едва не лишился дыхания. Не дав ему опомниться, мясник грубо прижался губами к его рту, яростно вторгаясь внутрь.

Тан Шоу, вне себя от гнева, изо всех сил колотил кулаками по Сюн Чжуаншаню, но для того это, должно быть, было сродни заигрываниям – слабые удары лишь распаляли его.

В мгновение ока Тан Шоу остался голым. Сюн Чжуаншань, сверкая глазами, прошипел:

— Мечтаешь сбежать? Ни за что! Ты мой при жизни и мой после смерти! Всю жизнь будешь моим сяо фуланом!

Когда Сюн Чжуаншань наконец насытился, Тан Шоу больше не мог пошевелиться, чувствуя, будто чудом вырвался из лап Яньло [прим. ред.: бог загробного суда в кит. мифологии].

Он и до этого был голоден, а после таких «упражнений» голод стал просто волчьим – казалось, он мог бы съесть целого быка. Живот предательски урчал.

Сюн Чжуаншань вытащил его из-под своей твердой груди и, подобно сытому таотею [прим. ред.: миф. чудовище, симв. ненасытность и жадность; в нект. трактовках – дух-пожиратель, наказывающий грешников], удовлетворенно спросил:

— Проголодался? Разогрею тебе еду.

При мысли о том, чтобы есть оставшееся на очаге варево из безвкусного мяса, Тан Шоу тут же запротестовал:

— Не хочу эти объедки!

К его удивлению, Сюн Чжуаншань на этот раз проявил неожиданное терпение:

— А что тогда хочешь?

При этом вопросе Тан Шоу снова вспыхнул от злости – вот сейчас не помешало бы мне объясниться!

— Я хотел приготовить лапшу с соусом, но из-за чьей-то истерики, мука и яйца, которые я только что выменял у соседей, рассыпались по земле. О какой еде теперь речь?

Рука Сюн Чжуаншаня на талии Тан Шоу внезапно сжалась, как железные тиски. От боли в уже надломленной пояснице Тан Шоу вскрикнул.

— Ты… не собирался бежать?

— Больно! Сейчас поясницу мне сломаешь! — Тан Шоу яростно колотил по руке Сюн Чжуаншаня. Чертов мясник, как же сильно он сжимает!

Но Сюн Чжуаншань лишь слегка ослабил хватку, и по-прежнему крепко держал супруга, не позволяя тому вырваться.

— Ты правда не собирался бежать? Только за едой ходил?

— Конечно! Кто бежит из дома, не прихватив денег, а тащит с собой сырые яйца и муку? Я что, крыса, чтобы жрать это сырым?

Сюн Чжуаншань не рассердился на колкости, а даже слегка улыбнулся, окончательно разжав объятия.

— Хочешь поесть? Сейчас схожу, выменяю еще. — Он мгновенно оделся и исчез за дверью.

Тан Шоу криво усмехнулся:

— Здоровый, как медведь, а двигается проворно.

Он попытался помассировать поясницу и приподняться, но безуспешно. Когда Сюн Чжуаншань вернулся с мукой и яйцами, Тан Шоу все еще лежал на кровати, скрипя зубами от боли. В сердце мясника вспыхнуло удовлетворение. «Суметь так «убедить» новоиспеченного фулана, что на следующий день тот не мог встать – в деревне Синхуа, наверное, только я, Сюн Чжуаншань, способен на такое».

— Фулан, я помассирую тебе поясницу, — с довольной физиономией предложил он, но едва его мощные ладони с легчайшим усилием коснулись Тан Шоу, как тот взвизгнул:

— Да полегче ты!

— Ага.

Сюн Чжуаншань посмотрел на свои огромные ладони, затем на тонкую талию Тан Шоу, и подумал, что эти две ладони могут полностью обхватить хрупкую талию шуанэра. Стоило лишь чуть сильнее сжать – и она переломится. От этой мысли он стал действовать еще осторожнее, с силой, которая, как ему казалось, почти не отличалась от поглаживания. Маленький шуанэр, однако, остался доволен и даже замурлыкал от удовольствия. Эти звуки заставили сердце Сюн Чжуаншаня трепетать, пробуждая в нем желание. Но, взглянув на лежащего в постели шуанэра, который даже не мог подняться, он сдержался – боялся, что если перестарается, тот испугается и больше не позволит обнимать себя. Поэтому он продолжил сдержанно массировать до самого конца.

Если бы Тан Шоу полагался на кулинарные таланты Сюн Чжуаншаня, он бы умер с голоду. Дело не в том, что тот не умел готовить – просто, видимо, в соответствии со своим богатырским телосложением, Сюн Чжуаншань был крайне неприхотлив в еде. Когда он готовил, то просто бросал все в воду, варил, не обращая внимания, кипит ли, и считал, что если горячее – значит, готово. Когда Тан Шоу только попал в этот мир, Сюн Чжуаншань приготовил ему еду – мясо с кровавыми прожилками. Едва поднеся его к носу Тан Шоу и почуяв запах крови, того вырвало. С тех пор Сюн Чжуаншань понял, что он слишком груб, и стал нанимать кого-то для готовки.

Отдохнув час, Тан Шоу с помощью Сюн Чжуаншаня добрался до кухни. Кухня у Сюн Чжуаншаня была очень чистой – даже чище, чем дом, потому что, кроме глиняного горшка для варки и ножа, там вообще не было никакой утвари.

— Где разделочная доска? Где скалка?

Сюн Чжуаншань был грубым мужланом, который считал, что все можно просто бросить в воду и сварить, не заботясь о готовности. Поэтому до появления прежнего хозяина тела таких вещей в доме просто не могло быть. А прежний хозяин был тем, кто радовался уже тому, что был сыт, и никогда не готовил ничего, кроме простейших блюд, так что даже обычной кухонной утвари в доме не оказалось.

— Ладно, сходи к соседям и одолжи на время, потом сделаем свои, — беспомощно сказал Тан Шоу.

Деревенские жители жили бедно и экономно, предпочитая не покупать, а мастерить необходимые вещи самим. Они были умелыми и сообразительными, могли сделать все что угодно.

Вскоре Сюн Чжуаншань вернулся с двумя вещами. В эпоху Юйчао еще не было высоких столов, только низкие. Но у грубого Сюн Чжуаншаня не было и их, поэтому Тан Шоу пришлось разместить доску прямо на очаге, чтобы замешивать тесто и раскатывать лепешки. Сюн Чжуаншань не понимал, что он делает, но усердно помогал, разводя огонь и нагревая воду.

Так как других продуктов в доме не было, Тан Шоу решил приготовить лапшу с яичным соусом. Муку Сюн Чжуаншань молол сам, причем очень тщательно – чистая пшеничная мука и мука с остатками оболочки хранились отдельно. Сейчас он использовал первую. Чтобы лапша получилась упругой, тесто нужно долго месить – чем дольше, тем лучше. Но Тан Шоу, помяв немного, сдался – поясница болела. Он покосился на Сюн Чжуаншаня и подозвал его пальцем. Тот тут же подскочил.

— Меси тесто.

— А? Ага. — Ладони у Сюн Чжуаншаня были сильными, но с тестом он справлялся плохо.

Тан Шоу раздраженно кричал:

— Неправильно! Надо вот так! Нет, работай запястьем, запястьем, а не всей ладонью! Легче! Это же тесто, а не твой враг!..

Сюн Чжуаншанем не только помыкали, но и постоянно ругали, но он не злился. Напротив, в его черных глазах светилась улыбка. В четырнадцать он ушел на войну, сражался десять лет и в двадцать четыре вернулся в деревню. Последние четыре года он жил один, без единого собеседника. Дом был холодным и пустым, а характер, закаленный в боях, стал жестким и свирепым. При попытке поговорить с деревенскими его быстро охватывало раздражение, он хмуро смотрел на людей, словно собираясь убить, и те в страхе разбегались. Поэтому друзей у него не было – все его боялись, да и он не стремился к общению. Так и жил в одиночестве четыре года. Но теперь в доме наконец поселился любимый шуанэр, и все его нетерпение растаяло, словно мягкая хурма. Даже когда тот ругался, стоя подбоченясь, он казался ему очаровательным.

Когда тесто наконец было вымешано, Тан Шоу раскатал три большие круглые лепешки и нарезал их на ровные полоски лапши.

Раньше, когда Тан Шоу был слаб здоровьем, Сюн Чжуаншань приглашал свою матушку готовить, так что нож он в руки не брал. Теперь, впервые оказавшись у плиты, он обнаружил, что в доме Сюн Чжуаншаня еду готовят в большом глиняном горшке.

— А где наша сковорода?

— Сковорода? – Сюн Чжуаншань удивился. — Ты имеешь в виду железную сковороду?

— Ну да!

Сюн Чжуаншань смотрел на Тан Шоу, говорившего это так естественно, но внутри его будто ударило молнией.

В эпоху Юйчао производство железа было ограниченным, и цены на него были очень высокими. В их деревне все готовили в глиняных горшках, даже в городе железные сковороды были редкостью. Но Тан Шоу явно не притворялся – он действительно считал их обыкновенным предметом обихода. Может, он был шуанэром из знатной семьи, случайно попавшим в их бедную деревню? Если так, как же он сможет его удержать?

Сюн Чжуаншань не знал о прошлом прежнего хозяина тела – не потому, что тот не хотел рассказывать, а потому, что, стоило ему открыть рот, взгляд свирепого мясника парализовывал его от страха. Поэтому Сюн Чжуаншань всегда думал, что его продали работорговцам, как и все в деревне.

Он опустил глаза, скрывая бурю внутри.

— Завтра же поеду в город за железной сковородой.

Железные сковороды были дорогими – одна стоила больше двух связок монет, обычным людям они не по карману. Но раз Тан Шоу просит – Сюн Чжуаншань обязательно купит. Если не хватит денег – заработает. Тем более сейчас у него были сбережения, которых хватило бы на сковороду.

Тан Шоу не заметил странностей в поведении Сюн Чжуаншаня. Раз железной сковороды не было, пришлось отказаться от жарки – глиняный горшок не выдержал бы высокой температуры и мог треснуть.

Ватные туфли

В итоге лапшу с соусом пришлось заменить горячим супом с лапшой, куда Тан Шоу вбил все одиннадцать яиц, которые удалось раздобыть.

Горячая лапша была посыпана мелко нарезанным зеленым луком, а сверху лежали несколько нежных яиц-пашот. Один только внешний вид заставлял течь слюни. Тан Шоу налил себе большую миску, а затем такую же – Сюн Чжуаншаню.

Давно он не пробовал собственной стряпни, и теперь от удовольствия даже прикрыл глаза. Мука была свежесмолотой, с густым ароматом пшеницы – совсем не то, что в его прошлой жизни, где зерно выращивали на химикатах. А яйца-пашот, буквально таяли во рту, оставляя на языке нежный вкус желтка. Даже самые простые ингредиенты превратились в невероятно вкусное блюдо.

Когда Тан Шоу доел свою порцию лапши и три яйца, Сюн Чжуаншань уже успел умять две миски и теперь, отложив палочки, наблюдал за ним.

— Наелся? — спросил Тан Шоу, накладывая себе еще.

Сюн Чжуаншань что-то пробормотал в ответ, но разобрать было невозможно. Закончив вторую миску, Тан Шоу посмотрел в горшок – там оставалось еще на одну порцию.

— Переложили. Оставшаяся лапша на следующий раз будет уже не вкусной.

Но Сюн Чжуаншань тут же протянул миску и зачерпнул еще:

— Ничего, в следующий раз можешь сделать в два раза больше – я все съем.

И Тан Шоу с изумлением наблюдал, как тот закидывает в рот огромные порции лапши, заглатывает по два яйца за раз, а затем выпивает бульон залпом, облизываясь. Потом он принялся за оставшиеся с застолья блюда – не обращая внимания на то, что они уже остыли, он опрокидывал их в рот, пережевывая пару раз, и за время, пока Тан Шоу съел одну миску, Сюн Чжуаншань опустошил пять тарелок.

Тан Шоу просто остолбенел.

Сюн Чжуаншань собрал пустую посуду и принялся мыть. Остатки застолья сохранились только потому, что он изначально хотел оставить мясные блюда Тан Шоу, но, увидев, что тот не ест, решил доесть сам.

— В следующий раз можешь готовить в два раза больше. Когда я служил в армии, мог за раз съесть пять цзиней говядины!

По законам империи Юйчао, скот нельзя было забивать просто так, но если бык погибал от болезни или несчастного случая, его мясо разрешалось продавать. Поэтому на рынках оно все же встречалось.

Пять цзиней говядины?! У Тан Шоу потемнело в глазах, и в горле пересохло. Неужели этот проглот не разорит его?

Как только он закончил есть, тепло тут же покинуло его тело, и Тан Шоу затрясся от холода.

Хотя дом Сюн Чжуаншаня нельзя было назвать бедным, по сравнению с будущим уровень жизни был крайне низким, особенно в плане отопления. Зимой богатые семьи обогревались с помощью очага, вырытого в полу, или просто разводили костер посреди дома, собираясь вокруг него. Бедняки же заворачивались в несколько одеял, но все равно дрожали от холода.

Увидев, что Тан Шоу мерзнет, Сюн Чжуаншань тут же отложил мытье посуды, широкими шагами подошел к нему и подхватил на руки, как принцессу. Тан Шоу в такой позе почувствовал себя слишком женственным и хотел вырваться, но, во-первых, боялся повредить и без того ноющую поясницу, а во-вторых, в объятиях Сюн Чжуаншаня было так тепло, будто его прижали к раскаленной печи.

Сюн Чжуаншань отнес его на деревянную кровать, которая под его весом жалобно заскрипела, словно вот-вот развалится. Тан Шоу нервно замер, но хозяин дома, похоже, давно привык к этому и не обращал внимания. Грубыми ладонями он снял с Тан Шоу туфли, задрал свою рубаху и прижал его ледяные ступни к своему животу.

Тан Шоу от неожиданности округлил глаза и попытался выдернуть ноги, но его усилия были ничтожны по сравнению с силой Сюн Чжуаншаня.

— Не дергайся, — приказал тот, крепко сжимая его лодыжки.

Живот Сюн Чжуаншаня был горячим, совсем не таким, как его леденящий кровь нрав, и вскоре ноги Тан Шоу согрелись.

— Кстати, я купил тебе в городе ватные туфли. Сейчас принесу, примеришь.

В империи Юйчао хлопок был редкостью – его получали из цветов дерева мумянь, а не из привычного нам хлопчатника. Обычные люди носили одежду из пеньки и льна, и даже в деревне Синхуа мало кто мог позволить себе хлопковые вещи. Большинство плело плотные соломенные сандалии и утепляло их толстыми носками. Такие же носил и сам Сюн Чжуаншань, но для Тан Шоу он купил настоящие ватные туфли.

В груди Тан Шоу стало тепло, но в то же время щемяще-горько.

Сюн Чжуаншань, убедившись, что ноги Тан Шоу согрелись, аккуратно укрыл их одеялом и пошел за обувью.

Туфли были сшиты неидеально, но по сравнению с тем, что носил сам Сюн Чжуаншань, они выглядели как господские – рядом с крестьянскими.

Они были из холщовой ткани, утепленные слоем ваты. Размер подошел идеально, и в них было очень тепло.

— Как ты узнал мой размер?

Сюн Чжуаншань, довольный его реакцией, ухмыльнулся и показал на свою ладонь:

— Я же держал твои ноги.

Но даже новые туфли не заставили Тан Шоу встать с кровати – на улице было слишком холодно. К тому же, все тело вновь начало ныть после прошедшего. А кровать, в отличие от мягких матрасов из его прошлой жизни, была просто сколоченными на скорую руку досками. Она не только скрипела, но и была жесткой – даже тонкий слой одеяла не спасал.

— Вот бы еще войлочный матрас… — вздохнул Тан Шоу, невольно сравнивая с прежним комфортом.

Сюн Чжуаншань промолчал, но в глазах его мелькнула какая-то мысль.

На следующее утро Тан Шоу проснулся от шума в доме. Это не мог быть Сюн Чжуаншань – тот всегда вставал рано, но двигался бесшумно, чтобы не разбудить его.

Одежда, которую Сюн Чжуаншань заранее засунул под одеяло, чтобы согреть, все еще хранила его тепло. Дрожа от холода, Тан Шоу надел ее, ступил в ватные туфли и вышел – в доме копошилась пожилая женщина.

— Сколько времени уже, а ты только встаешь! — резко бросила она. — Какой же ты фулан? Хозяин уже на работе, а ты валяешься, даже завтрак не приготовил!

Это была мать Сюн Чжуаншаня.

В империи Юйчао считалось, что, пока живы родители, семья не должна делиться. Но Сюн Чжуаньшань почему-то жил отдельно, хотя его братья и сестры оставались с родными.

— Вчерашние остатки еще есть. Сюн Чжуаншань, наверное, разогрел их перед уходом.

Женщину звали Чжан, и в деревне все звали ее тетушкой Чжан.

Ее острый взгляд тут же заметил новые ватные туфли.

— А-Шань так о тебе заботится, даже новые туфли купил, а ты его по имени-фамилии называешь, словно чужого! — фыркнула она. — И даже еду не готовишь!

Тан Шоу не хотел спорить – все-таки это мать Сюн Чжуаншаня, да и самого его сейчас не было дома.

— Я собираюсь готовить завтрак. Вы тоже будете?

Тетушка Чжан скрипнула зубами – выходило, он ее даже не слушал:

— Нет! Кто в это время еще завтракает?

Тан Шоу сделал вид, что не расслышал. Яйца и мука закончились вчера, а при тетушке Чжан он боялся идти менять вещи, чтобы не навлечь лишних вопросов. Поэтому просто сварил пшенную кашу и нарезал капусту. Получилось вполне съедобно.

Дом Сюн Чжуаншаня перед свадьбой тщательно убрали, так что грязи не было, и тетушке Чжан нечем было заняться. Она уселась напротив Тан Шоу, и они устроили соревнование в гляделки.

Похоже, женщина питала к нему какую-то неприязнь и вскоре не выдержала:

— Я домой схожу, а ты сиди тут и не вздумай сбегать!

Она даже заперла дверь снаружи деревянным засовом, не забыв прикрикнуть на него.

Только теперь до Тан Шоу дошло: Сюн Чжуаншань позвал мать не просто так – тот боялся, что он сбежит. Видимо, его вчерашние слова не убедили его.

Тетушка Чжан, опасаясь, что не сможет объясниться с сыном, если Тан Шоу исчезнет, двигалась быстро, почти бегом, и вернулась запыхавшейся. В ее корзине были нитки и лоскуты ткани – видимо, она подрабатывала шитьем. Занятая делом, женщина перестала придираться к Тан Шоу, а он и не собирался лезть на рожон.

К полудню Сюн Чжуаншань так и не вернулся, и Тан Шоу решил поесть, не дожидаясь его.

— Матушка, уже полдень. Что приготовить на обед?

Этот вопрос словно разворошил осиное гнездо.

— Ты встал так поздно, только позавтракал – и уже снова есть хочешь?! — вспылила тетушка Чжан. — Какой же ты фулан! Другие обходятся двумя приемами пищи, а тебе и трех мало!

Тан Шоу не ожидал такой реакции на простой вопрос. Затем до него дошло: в Юйчао, как и в древнем Китае, было принято есть два раза в день – утром жидкую кашу, вечером что-то посытнее. Богачи могли позволить себе больше, но простой люд строго придерживался этого правила. Видимо, раньше Сюн Чжуаншань просто потакал его привычкам.

— Я подумал, вы устали и проголодались, — поспешно поправился Тан Шоу.

Тетушка Чжан немного смягчилась.

— Теперь ты глава дома, и вести себя надо соответственно. Даже если голоден, надо терпеть. А-Шань работящий, но нельзя транжирить его труд – впереди еще долгая жизнь.

— Конечно, конечно… — Тан Шоу поспешно кивнул, больше не заикаясь о еде.

Но, привыкший к трем приемам пищи, к вечеру он уже изнывал от голода. Однако после утреннего скандала боялся даже заикаться о дополнительной еде. Поэтому просто сварил немного проса, размочил в горячей воде соленые овощи и выпил несколько мисок горячей каши.

К его удивлению, тетушка Чжан осталась довольна.

— Вот так правильно. Мужчина – опора семьи, и сытная еда должна доставаться ему. Ведь это он кормит дом.

Тан Шоу не стал спорить. Сама тетушка Чжан ела мало – лишь немного похлебки с рисом, хотя было видно, что она сдерживается. Несмотря на ворчливость, она искренне заботилась о сыне, и это тронуло Тан Шоу.

— Матушка, ешьте больше.

— Нельзя. Мы дома: силы не тратим, а лучшая еда должна достаться работнику.

Они ждали Сюн Чжуаншаня к ужину, но время шло, за окном стемнело, а его все не было. Тетушка Чжан забеспокоилась, то и дело выходя на улицу и всматриваясь в темноту.

Даже став призраком, буду следить за тобой

Небо темнело, начал падать снег, и вскоре хлопья стали размером с гусиное перо. Тан Шоу больше не мог сидеть сложа руки.

— Матушка, я схожу к въезду в деревню. Уже поздно, пора бы ему вернуться, да и снег такой сильный…

Тетушка Чжан поднялась следом. Она волновалась за сына, но и боялась, что Тан Шоу сбежит.

— Пойдем вместе.

Заперев ворота, они направились к въезду. Темнота сгущалась, снег слепил глаза, и даже дорогу под ногами было не разглядеть, не то что что-то вдали. Но Тан Шоу и тетушка Чжан упрямо стояли под снегопадом, изредка притоптывая, чтобы согреться.

Неизвестно, сколько прошло времени – Тан Шоу уже начал превращаться в ледяную статую, – когда впереди послышались торопливые шаги и мужские голоса.

— Впереди Сюн Чжуаншань? — крикнули они, бросаясь навстречу.

Ответил незнакомый голос:

— Да! Ты фулан мясника? Беги сюда, твой господин ранен!

— Что?! — тетушка Чжан взвизгнула и рванула вперед.

Тан Шоу последовал за ней. В темноте едва можно было разглядеть три фигуры: двое поддерживали третьего.

— Что случилось? Где он ранен?

— Все в порядке, пустяки, — прорычал Сюн Чжуаншань.

Но Тан Шоу знал: если бы рана действительно была пустяковой, тот ни за что не позволил бы себя поддерживать.

Разговаривать на морозе было нелепо, и они все вместе довели Сюн Чжуаньшаня до дома, уложив на кровать.

При тусклом свете масляной лампы Тан Шоу разглядел раны: глубокие порезы по всему телу, будто от чего-то острого. Но хуже всего была рана на ноге – до кости. Именно из-за нее он не мог идти сам.

Тетушка Чжан тихо всхлипывала в углу. Тан Шоу, скрепя сердце, обработал раны – к счастью, летом Сюн Чжуаншань часто охотился, и в доме были кровоостанавливающие средства. Помощники, закончив, собрались уходить.

— А-Шань, тех двух диких козлов я притащил тебе во двор, — сказал один. — В темноте не разглядеть, испортились ли шкуры, завтра сам посмотришь.

— Холодает, больше не ходи в горы, — добавил второй. — Звери голодные, стали злее. Никакая добыча не стоит риска.

— Спасибо, братцы, — кивнул Сюн Чжуаншань. — Без вас я бы не добрался.

— Пустяки! Мы тебя уже на спуске встретили. Ты и сам бы дошел, хоть и медленно.

Проводив гостей, Тан Шоу столкнулся с взглядом, полным яда:

— Это ты вынудил его идти в горы?! — прошипела тетушка Чжан. — Я сразу поняла – раз трижды в день есть требует, ничего хорошего! На кого только мой А-Шань нарвался!

Тан Шоу не находил слов. Из разговора он понял: Сюн Чжуаншань пошел за шкурами диких козлов, потому что он пожаловался на жесткую кровать. Войлок был дорогим, денег не хватало, а своих козлят жалко – вот он и рискнул. Так что упреки были справедливы.

— Хватит, матушка, — прервал ее Сюн Чжуаншань. — Он ни при чем.

— Защищаешь его?! А он о тебе подумал?! Из-за него ты в горы полез, а он даже завтрак не приготовил! Да и в сердце тебя не держит – только и ждет, чтобы сбежать! Не оправдывайся, я все вижу! Иначе зачем бы ты позвал меня присматривать за ним, если обычно ты даже…

— Матушка! — голос Сюн Чжуаншаня отдавал сталью. — Уже поздно, отец беспокоится. Пусть мой фулан проводит тебя.

Тетушка Чжан замолчала. Некоторые ошибки нельзя исправить, и даже между матерью и сыном остается стена. Вытирая слезы, она покорно пошла за Тан Шоу.

— Ты идиот?! — Вернувшись, Тан Шоу не сдержался. Слезы, которые он копил весь вечер, хлынули потоком. Он яростно вытирал лицо, растирая кожу до красноты. — Ты совсем рехнулся?! Горы опасны! Ради двух шкур ты готов был жизнь положить?! Неужели они дороже тебя самого?!

Сюн Чжуаншань попытался дотянуться до него, но не смог и попытался встать.

— Что ты делаешь?! — Тан Шоу бросился к нему. — С такими ранами нельзя двигаться!

Сюн Чжуаншань схватил его и грубой ладонью вытер слезы:

— Не плачь. Раны только выглядят страшно. На службе я получал и хуже – копье вот так вот в грудь вошло, а я выжил! — Он разорвал рубаху, обнажив шрамы, покрывавшие его торс. Самый страшный – на груди, размером с пол-ладони.

Тан Шоу заплакал еще сильнее.

— Правда, все в порядке. Я столько раз бывал на той горе, чего только не встречал – и ничего. Я сильный, даже тигра убивал, и то почти не пострадал. А тут эти два диких барана ранили меня только потому, что я хотел добыть целые шкуры – чтобы сделать тебе меховой ковер. Потому и не стал портить их шкуры, вот они и воспользовались моментом.

— Да кому нужны эти дурацкие шкуры! Я просто так ляпнул, даже не думал по-настоящему...

Но Сюн Чжуаншань лишь улыбнулся:

— Но если ты чего-то хочешь – я все тебе дам.

В тот же момент Тан Шоу посмотрел на этого мужчину. При тусклом свете масляной лампы его черты расплывались, но в его сердце это лицо стало кристально ясным. Хотя между ними и была физическая близость, Тан Шоу считал их отношения чем-то вроде «друзей с привилегиями» из его прошлой жизни – ведь он не был изначальным «владельцем» этого тела. Он оставался с Сюн Чжуаншанем, стал его фуланом, лишь чтобы однажды уйти в лучшую жизнь. Но теперь этот человек готов был отдать за него жизнь – как тут не растрогаться?

Однако никакие эмоции еще не становились любовью. Любовь не рождается из чувства благодарности.

В прошлой жизни у Тан Шоу была девушка. Сдерживая себя из заботы о ней, он не переходил границы. Но ему нравились женщины. Как он мог принять мужчину? Психологический барьер был слишком высок. Но Сюн Чжуаншань готов был рисковать жизнью ради него – значит, он теперь в долгу. Чувствами он ответить не мог, поэтому решил: пока остается здесь, будет заботиться о нем и помогать финансово. Хоть так – чтобы, когда он уйдет, у Сюн Чжуаншаня были деньги: взять нового фулана или жену, жить спокойно и счастливо.

С этим решением на душе стало легче.

Чтобы успокоить Сюн Чжуаншаня и отвадить его от риска, Тан Шоу сказал:

— Сюн Чжуаншань, если еще раз так безрассудно полезешь – подумай о последствиях! Если... если что-то случится, я даже траур носить не стану! Сразу выйду замуж, приведу любовника в твой дом, потрачу все деньги, заработанные твоими кровью и по́том, пусть он спит с твоим фуланом и бьет твоих детей...

— Не смей! — взревел Сюн Чжуаншань, будто это уже произошло. Одна мысль о такой возможности вызвала в нем дикую ярость. Никто не смеет трогать его сяо фулана – иначе он убьет!

Он рванул Тан Шоу к себе, тот ударился о твердую грудь, и в тот же миг его губы были грубо захвачены. После дикого поцелуя Сюн Чжуаншань прошипел:

— Не смей! Ты мой при жизни и после смерти! Всю жизнь будешь моим сяо фуланом!

— Ты чего, рану потревожишь! Жить надоело?

Но Сюн Чжуаншань сжал его, рыча как дикий зверь: «Ты мой!»

В тусклом свете лампы его глаза пылали такой свирепостью, что Тан Шоу вздрогнул. Он все еще боялся этой кровавой жестокости в нем.

Люди из его прошлой жизни привыкли к миру. Перед человеком, прошедшим через горы трупов, с его аурой смерти, никто не устоял бы без дрожи.

Почувствовав дрожь в своих руках, Сюн Чжуаншань прижал его к груди и проговорил голосом полный боли:

— Не бойся меня. Каким бы я ни был – никогда тебя не трону. Поэтому не бойся!

Уткнувшись лицом в его грудь, Тан Шоу вдруг действительно успокоился:

— Я знаю... Просто... чуть-чуть страшно, — прошептал он, — Отпусти, у тебя же нога ранена, нельзя так...

Но Сюн Чжуаншань не отпускал:

— Тогда возьми свои слова назад! Скажи, что это была ложь!

— Тогда поклянись, что больше не полезешь за дурацкими шкурами!

— Фулан... Ты беспокоился обо мне? — вдруг спросил Сюн Чжуаншань.

— Ты... только сейчас догадался? Глупый медведь, — Тан Шоу почувствовал нежность. Он хотел оставить Сюн Чжуаншаню эту теплоту – если это сделает его счастливым.

Тучи рассеялись, Сюн Чжуаншань рассмеялся:

— Хорошо, я обещаю. А ты заберешь свои слова?

— Ладно... Если Сюн Чжуаншань будет жить – я всегда буду его сяо фуланом!

Сюн Чжуаншань прижался щекой к его лицу, теплое дыхание обдало кожу. Но слова были совсем не теплыми:

— Фулан, ты только мой. Даже после смерти. Если я умру – буду следить за тобой как призрак. Никому не достанешься!

Несмотря на рану, Сюн Чжуаншань не сидел без дела. Деревенские с детства привыкли трудиться, и на следующий день он, превозмогая боль, тайком вышел во двор – разделывать баранов и снимать шкуры.

Рана на ноге не задела костей – это была глубокая рваная рана от бараньего рога. Такие раны болезненны, но не смертельны, если нет заражения. У Сюн Чжуаншаня крепкое тело, рану промыли вином и присыпали кровоостанавливающим – жара не было. Боль он терпел – на войне бывало и хуже.

Тан Шоу, обнаружив исчезновение Сюн Чжуаншаня, вспыхнул. Он выбежал во двор, готовый наброситься с упреками:

— Сюн Чжуаншань! — гневно крикнул он.

Мужчина спокойно обернулся – и Тан Шоу отпрянул.

Сюн Чжуаншань стоял с окровавленным ножом, разделывая тушу. Кровь струилась в подставленное ведро, а с лезвия капали алые капли. В сочетании с его безэмоциональным лицом и аурой убийцы зрелище было пугающим.

— Что?

— Ничего... — Тан Шоу проглотил готовый сорваться крик.

— Иди в дом.

— А?

— Или хочешь смотреть, как я шкуру снимаю?

Тан Шоу затряс головой и рванул в дом, захлопнув дверь. Прислонившись к стене, он тяжело дышал, сердце бешено колотилось. Он знал: Сюн Чжуаншань сделал это нарочно. Это был намек – даже с его раненой ногой, сбежать не получится.

Во дворе Сюн Чжуаншань взглянул на нож и усмехнулся. Эффект удался. Его непослушный фулан должен понять: даже раненым, он его не отпустит.

Чугунный котел

Привыкнув к трехразовому питанию, Тан Шоу продолжил готовить именно так, не следуя местным обычаям. Сюн Чжуаншань во всем ему потакал – правда, при условии, что тот не пытался сбежать.

Только убрали со стола, как снаружи раздался стук в дверь. Тан Шоу удивился: он знал, что у Сюн Чжуаншаня в деревне не складывались отношения с людьми. Вернее, не то чтобы не складывались – просто все его побаивались из-за сурового нрава, предпочитая держаться подальше. Никто не приходил к ним просто так, а в тот день Сюн Чжуаншань поранился ночью, поэтому никто и не навещал.

Но больше всего Тан Шоу поражало, что после ухода матери Сюн Чжуаншаня больше никто из его семьи не появлялся.

— Кто бы это мог быть? — пробормотал он.

Сюн Чжуаншань нахмурился, уже догадавшись:

— Наверное, Сюн Те и Сюн Чжу. Впусти их. Мне нужно попросить их об услуге. Если что-то принесли – не бери, пусть забирают обратно.

— Хорошо.

За дверью действительно стояли два брата.

— Младший братец, — робко произнес Сюн Те. — Мы с четвертым братом пришли проведать второго.

[прим. ред.: в ориг. 弟夫 [шуфу] – обращение к фулану младшего брата (досл. «младший брат + муж»); 二郎 [эр лан] – второй сын, обращение к Сюн Чжуаншаню]

— Заходите, он уже догадался.

— А? Ага... — Братья осторожно переступили порог, неся в руках корзину с крышкой. — Это матушка велела передать второму.

Тан Шоу не стал сразу отказываться, принял корзину и поставил на пол – потом они ее заберут.

Без приглашения братья не решались войти в дом, словно они были не родней, а чужими людьми.

— Проходите.

Увидев Сюн Чжуаншаня, братья занервничали еще сильнее, будучи в состоянии едва связать пару слов. В конце концов Сюн Чжуаншань прервал неловкое молчание:

— Садитесь на кровать. Как раз хочу попросить вас об одном деле.

Он достал из-за пазухи тканевый узелок с мелкими серебряными и медяками [прим. ред.: 碎銀 [суй инь] – букв. «дробленое серебро», но означает мелкие серебряные монеты (в старом Китае серебро часто использовалось в виде кусочков, а не чеканных монет); 銅錢 [тун цянь] – медные монеты, основной разменный денежный знак в традиционном Китае], протянув братьям:

— Я заказал в городской кузнице чугунный котел, договорился забрать завтра. Уже оставил задаток в одну связку монет. Этот лян серебра – остаток. На медные купите соевого соуса, уксуса и масла – рапсового, наше уже кончилось.

Братья поспешно согласились. Посидев еще немного в гробовой тишине, они наконец поднялись, чтобы уйти. Тан Шоу протянул им корзину обратно, но те отказались.

— Так велел второй, — сказал Тан Шоу.

Братья понурились и забрали подношение.

— Второй брат все еще не может нас простить, — пробормотал Сюн Чжу по дороге.

Сюн Те вздохнул:

— Не вини его. Мы действительно подвели его тогда. Рад, что он хотя бы признает нас братьями.

— Да... Кстати, завтра я съезжу за котлом. Тебе ведь нужно сопровождать невестку к ее родителям?

Лицо Сюн Те потемнело при этих словах. Сюн Чжу поспешил сменить тему:

— Вот что я не пойму – зачем второму чугунный котел? Дорогущий – целых две связки! Разве глиняного горшка недостаточно? Да и соус с уксусом – разве это для таких как мы? Это господа из знатных семейств могут себе позволить такие изыски. А рапсовое масло... У тебя же полно животного жира, он куда вкуснее!

Сюн Те, человек простой, замахал руками:

— Только дома об этом не болтай. А то матушка опять на фулан серчать будет. Второму уже двадцать восемь – наконец женился, не надо лишних проблем. Они живут далеко, матушка редко бывает у них – ничего не узнает.

Вернувшись домой, братья сразу столкнулись с расспросами родителей:

— Как второй? Рана серьезная?

— Вроде ничего страшного, бодрый, — ответил Сюн Чжу.

— Ну и хорошо, — кивнул отец.

Мать же, женщина чувствительная, разрыдалась:

— Сын ранен, а я даже проведать не могу!

— Матушка, о чем ты?

— Все равно... Сколько лет прошло, пора бы и забыть. А второй ничего не передал?

Братья переглянулись.

— Он... велел вернуть корзину. Сказал, что все в порядке, чтобы вы не беспокоились. Говорит, снега много, дороги скользкие – не ходите.

Слезы брызнули из глаз старухи:

— Значит, все еще ненавидит меня...

Когда котел наконец доставили, Тан Шоу не мог нарадоваться, вымыв его несколько раз. Сюн Чжуаншань радовался его счастью – было не жалко любых денег.

— Какой отличный котел! Теперь я смогу готовить столько вкусностей! Жаль, специй не хватает – мог бы сделать баранину.

Для баранины нужны были имбирь, чеснок и перец, чтобы заглушить запах. Но ничего этого у них не было.

— Скажи, какие специи нужны – куплю, когда нога заживет, — предложил Сюн Чжуаншань.

Тан Шоу покачал головой:

— Нет, денег и так почти не осталось.

Вчера он видел, сколько осталось в том узелке – не больше двух лянов. Жить надо экономно.

— Не беспокойся о деньгах. На специи хватит. Схожу пару раз в город – и заработаю.

За разделку барана давали всего две монеты. Две вылазки – четыре монеты. Но на все нужные специи четырех монет не хватит. Значит, сначала нужно заработать.

Проблема в том, что все известные ему прибыльные дела требовали большого начального капитала, которого у них не было. Придется начинать с малого. Но с чего?

Тан Шоу задумался.

— О чем думаешь, сяо фулан? Не переживай, денег хватит.

— Я думаю, чем бы нам подзаработать.

— Это моя забота, — нахмурился Сюн Чжуаншань.

— Как это твоя? Разве я не часть этой семьи?

Сюн Чжуаншань не стал говорить, что зарабатывать – обязанность мужчины. Он чувствовал, что Тан Шоу не считает себя шуанэром, воображая себя мужчиной. Боясь разозлить его, он промолчал.

Вдруг Тан Шоу оживился:

— Вот что! Я умею делать сладости! Можем продавать их в городе!

— Какие именно? Если получится хорошо – почему бы и нет.

Тан Шоу перечислил несколько простых, но вкусных вариантов:

— Много чего! Начнем с того, что требует мало затрат: пирожки из маша, османтусовые лепешки, рисовые пироги, паровые бисквиты...

Некоторые названия Сюн Чжуаншань слышал, некоторые – нет.

Тан Шоу сиял от возбуждения:

— Если бы были ингредиенты, я бы прямо сейчас начал! Не сомневайся – все будет вкусно, обязательно получим прибыль!

Сюн Чжуаншань не придал этому значения. Он даже не подозревал, что за два серебряных он приобрел не просто маленького мужа, а настоящего «бога богатства», чье появление перевернет с ног на голову не только деревню Синхуа, но и весь округ Юйлинь. Пока же он просто потакал прихотям своего сяо фулана – пусть готовит сладости, если хочет. Если не продадутся – съедят сами, не пропадать же добру.

Не в силах ждать до завтра, Тан Шоу попросил братьев Сюн купить необходимые продукты. По грубым подсчетам Сюн Чжуаншаня, сахар, мед и клейкая рисовая мука обойдутся недешево, поэтому он выделил шестьсот медных монет.

Тан Шоу, радостно помахивая деньгами, уже собрался идти к семье Сюн, но Сюн Чжуаншань удержал его:

— Останься дома, я сам схожу.

— С твоей-то ногой? Если не доверяешь – вообще не будем ничего готовить, — надулся Тан Шоу.

— Ладно, я попрошу соседа передать.

Сосед Сюн Чжуаншаня по имени Цай Сюэ, как только увидел его с палкой, поддерживаемого Тан Шоу, тут же согласился помочь.

Когда Цай Сюэ пришел в дом матери Сюн, Сюн Те как раз увез жену и детей к ее родителям, и дома был только Сюн Чжу. Услышав, что Тан Шоу хочет закупить дорогие продукты – сахар, мед и прочее, – мать Сюн рассердилась: разве это по карману простым крестьянам? Если бы не отчужденность с сыном, она бы сама пошла разбираться.

Сюн Чжу, боясь, что мать наговорит лишнего и это дойдет до брата, поспешил проводить Цай Сюэ.

На обратном пути он встретил Сюн Те, который вел двух притихших племянников – его жена осталась у родителей.

— Опять тетушка Чжао тебя отчитала? — вздохнул Сюн Чжу.

Тетушка Чжао – мать его невестки. Семья Чжао жила в деревне Сяонань, в часе ходьбы от Синхуа. Сяонань была зажиточной: местные умели ткать, и в свободное от полевых работ время зарабатывали на шелководстве, в отличие от нищей Синхуа.

Старшая дочь Чжао, нынешняя жена Сюн Те, из-за высоких запросов засиделась в девках до шестнадцати лет. Познакомились они, когда Сюн Те нанимался на подработку к Чжао. Девушка влюбилась, и, несмотря на возражения семьи, настояла на браке. С ее стороны давали приданое, что сразу поставило Сюнов в унизительное положение.

Выйдя замуж, жена Сюн Те быстро поняла, как бедна его семья. Родители, жалея дочь, постоянно подкармливали ее продуктами, которые приходилось делить со всей семьей. Со временем тетушка Чжао стала открыто презирать зятя за неспособность содержать жену, а та переняла это отношение. Сюн Те, человек кроткий, терпел унижения, лишь бы не потерять жену.

Характер у матери Сюн был крутой, но бедность заставляла мириться с тем, что невестка часто уезжала к родителям, а сын терпел оскорбления. Боялась, как бы та не сбежала, оставив его холостяком.

Первая проба продажи сладостей

Тан Шоу решил начать с четырех видов сладостей, выбрав самые простые: османтусовые лепешки, пирожки из маша, рисовые пироги и паровые бисквиты. Строго говоря, бисквиты нельзя назвать сладостями – это скорее мучное изделие. Но Тан Шоу был уверен, что они тоже пойдут на ура: вкусные, да еще и сытные.

Османтусовые лепешки готовились из клейкой рисовой муки, молока, меда, сахара и сушеных цветков османтуса.

Сначала нужно было размешать муку в молоке – не слишком жидко, но и не слишком густо. Затем добавить две ложки меда, тщательно перемешивая в одном направлении. Мед вязкий, поэтому процесс занимал время. В конце – сахар. Тан Шоу положил его больше, чем в прошлой жизни, учитывая любовь людей эпохи Юйчао к сладкому.

Пирожки из маша требовали больше усилий. Маш очищали от кожуры, замачивали, затем готовили на пару, предварительно сделав в середине углубление. Готовый маш смешивали с сахаром и патокой, растирая в пюре.

— Это тебе, — Тан Шоу протянул ступку Сюн Чжуаншаню. — Сиди, дави.

Несмотря на то, что маш уже размягчился, процесс все равно был трудоемким. Но для Сюн Чжуаншаня, с его богатырской силой, это было пустяком.

Пока тот работал, Тан Шоу разогрел на плите рапсовое масло, добавил свиной жир и дождался, пока тот не растает, наполнив кухню аппетитным ароматом. Готовую смесь он остудил и влил в пюре. Под сильными руками Сюн Чжуаншаня маш превратился в идеально гладкую массу без единого комочка. Осталось только снова пропарить – и пирожки готовы.

Рисовые пироги могли быть белыми, желтыми или зелеными – в зависимости от добавок. Внутрь Тан Шоу положил начинку из красной фасоли.

Паровые бисквиты получились воздушными, с насыщенным молочным ароматом, украшенные сверху засахаренными финиками. Правда, кукурузы в Юйчао еще не было – она мирно росла в Америке, – поэтому пришлось обойтись рисовой и пшеничной мукой.

— Как пахнет! — Сюн Чжуаншань глубоко вдохнул, едва Тан Шоу снял крышку с пароварки.

— Я же говорил, что умею готовить, — самодовольно улыбнулся Тан Шоу. — Это еще что. Подожди, пока ты себе язык не откусишь, попробовав!

— Мой фулан – настоящий мастер, — улыбнулся Сюн Чжуаншань. — Даже дворцовые повара не сравнятся.

— Гм, дворцовые? — Тан Шоу презрительно поднял подбородок. — Того, что умею я, они и не пробовали!

Сюн Чжуаншань не счел это хвастовством – напротив, его развеселила эта гордая мордашка.

— Жаль, нет форм, — вздохнул Тан Шоу, разглядывая готовые изделия. — Можно было бы сделать цветы или зверей – и красиво, и покупателей привлечет.

— Какие тебе нужны? Я вырежу.

— Да ладно, подождем, пока нога заживет.

— Пустяки.

Тан Шоу сердито сверкнул глазами, но Сюн Чжуаншань лишь развеселился – он напоминал разъяренного котенка.

— Как скажешь, — сдался он. — Подождем.

Без форм придать сложную форму было нельзя, поэтому Тан Шоу просто нарезал сладости на аккуратные кусочки.

— Попробуй, — протянул он один Сюн Чжуаншаню.

Тот не стал брать руками – просто наклонился и взял кусочек прямо с пальцев. Горячий влажный язык слегка коснулся кожи, и Тан Шоу отпрянул, будто обжегшись. Щеки вспыхнули, а на кончиках пальцев осталось странное ощущение, которое никак не хотело исчезать.

Сюн Чжуаншань смотрел на него с улыбкой.

Сладость мгновенно растаяла во рту. Текстура была нежной, а вкус – насыщенным, но не приторным. Сначала чувствовались мед и молоко, затем – легкий аромат османтуса. Послевкусие затягивало.

Сюн Чжуаншань тут же потянулся за вторым кусочком, но Тан Шоу, все еще смущенный, отстранился:

— Бери сам!

Пирожок из маша оказался не менее вкусным – землянистый аромат бобов идеально сочетался с медом. Рисовый пирог с начинкой из красной фасоли и вовсе сводил с ума. А бисквит...

— Да я его и на пельмени не променяю! — искренне восхитился Сюн Чжуаншань.

Когда он потянулся за третьей порцией, Тан Шоу поспешно отодвинул поднос:

— Хватит! Это же на продажу!

Мужчина, способный умять пять цзиней мяса, запросто опустошил бы весь поднос. Тан Шоу отложил по кусочку каждого вида в отдельную тарелку – чтобы Сюн Чжуаншань мог потом «добить».

— Как в вашем городке цены на сладости?

— Обычно одна-две монеты за штуку. Бывает и дороже.

— Тогда будем продавать по одному монете, — решил Тан Шоу. — Ингредиенты дорогие, дешевле – уйдем в минус. Дороже – без лавки не возьмут.

С одного цзиня муки получалось около тридцати пирожков размером с ладонь. Чистая прибыль – семь-восемь монет с цзиня. Бисквиты были больше, но воздушнее, так что выходило примерно так же.

Когда дело дошло до упаковки, Тан Шоу столкнулся с проблемой: Сюн Чжуаншань с раненой ногой не мог отнести сладости на рынок. А самому идти...

Он украдкой взглянул на мужа – и тот сразу нахмурился, поняв его мысли.

— Я попрошу Цай Сюэ позвать старшего и третьего брата. Пусть они отнесут.

Тан Шоу не посмел спорить – это был лучший вариант. Если бы он предложил пойти самостоятельно, Сюн Чжуаншань ни за что не согласился бы.

Вскоре братья Сюн появились на пороге, а с ними – заинтересованный Цай Сюэ. Услышав, что фулан Сюн Чжуаншаня приготовил сладости на продажу, он решил заглянуть из любопытства.

Хотя Цай Сюэ, как и все в деревне, побаивался Сюн Чжуаншаня, тот уже дважды просил его об услугах. Надеясь, что это дает ему некоторую неприкосновенность, он осмелился войти.

Братья Сюн, как всегда, вели себя скованно, не зная, куда деть руки.

Тан Шоу, понимая, что зависит от их помощи, встретил их приветливой улыбкой. Он раздал по кусочку сладостей всем троим, не забыв даже Цай Сюэ.

— Нет-нет! — замахал руками Цай Сюэ. — Я просто зашел посмотреть, не надо!

— Это домашнее, попробуйте, — улыбнулся Тан Шоу. — Может, дадите полезный совет. Мы же соседи, должны помогать друг другу.

— Попробуй, — поддержал Сюн Чжуаншань. — Мой фулан готовит лучше, чем в городских лавках.

Только тогда Цай Сюэ, покраснев, взял угощение:

— Как неудобно... Выходит, я попрошайничаю?

— Пустяки. Вы тоже попробуйте, — кивнул Тан Шоу братьям.

Едва войдя, те уже пускали слюни от аромата. Получив разрешение, они забыли о церемониях и впились зубами в сладости. Глаза их округлились от восторга, и они быстро проглотили свои порции, облизываясь.

Цай Сюэ, уловив запах меда и молока, откусил лишь крошечный кусочек – и тут же зажмурился от удовольствия. Остальное он незаметно сунул в карман – для жены и детей.

— Старший братец, это восхитительно! — воскликнул Сюн Чжу. — В городе таких не продают! [прим. ред.: 哥夫 [гофу] – обращение к фулану старшего брата (досл. «старший брат + муж»)]

Сюн Те, человек простодушный, лишь повторял:

— Вкусно.

— С такой сноровкой вы точно разбогатеете! — льстиво добавил Цай Сюэ, хотя никогда не пробовал городских сладостей.

Тан Шоу расплылся в улыбке – для повара нет большей радости, чем искренняя похвала.

Ему не терпелось поскорее отправить братьев продавать и получить первые деньги.

— Три вида пирожных: османтусовые, из маша и рисовые – по одной монете за штуку. А это – паровые бисквиты, хоть и не сладости, но тоже по медному. Ингредиенты дорогие, дешевле нельзя, — объяснил он. — Если захотят обмен – берите только клейкую рисовую муку, мед, молоко и сахар по рыночной цене. Смотрите, чтобы не обвесили.

Один медный – немало для бедной деревни, где семьи едва сводили концы с концами. Братья Сюн и Цай Сюэ округлили глаза, сожалея о съеденных кусочках.

— Продавайте в богатых районах. Давайте пробовать, но понемногу. Если сразу не разойдется – не страшно. Распробуют – вернутся.

Братья кивнули, взвалили корзины на плечи – словно несли не сладости, а золото. Это была честь, оказанная Сюн Чжуаншанем, и они не могли его подвести.

Сюн Чжу, более расторопный, взялся за оживленную улицу, а Сюн Те, застенчивый, отправился в переулки.

— Кричи громче! — наставлял младший брат. — Помни, как разносчики в деревне – кто громче орет, у того больше покупают!

— Постараюсь, — поклялся Сюн Те. — Не подведу второго.

Чувство вины перед братом заставляло их выкладываться на все сто.

Расставшись, Сюн Чжу завел вызубренную скороговорку:

— Османтусовые лепешки, рисовые пироги, пирожки из маша! Уникальные паровые бисквиты! Попробуйте – не понравится, не возьмем денег! — Голос его звенел, жилы на шее надулись.

Этот прием Тан Шоу подсмотрел у уличных торговцев.

Через четверть часа первая покупательница – молодая женщина из зажиточной семьи – выглянула из ворот:

— Почем сладости?

— Один медный за штуку, — обрадовался Сюн Чжу, снимая корзину.

Он аккуратно приподнял крышку, выпустив волну аромата. Женщина тут же обратила внимание на османтусовые лепешки, украшенные цветами.

— Дайте три лепешки. Три медных, верно?

— Все верно.

Сюн Чжу воспользовался палочками, которые Тан Шоу предусмотрительно положил в корзину. Женщина одобрительно кивнула:

— Какой вы аккуратный! На днях один торговец сунул мне пирожок прямо грязными руками – я тут же выбросила.

Сюн Чжу лишь улыбался, мысленно хваля дальновидность своего старшего фулана.

Первая прибыль

Девушка, купившая лепешки, была из небогатой семьи. Три медных она скопила втайне, подрабатывая по ночам, чтобы иногда баловать себя сладостями.

Она бережно завернула угощение в платок, спрятала за пазуху и вошла во двор. Там ее поджидала невестка – женщина с острым, как нож, лицом, чьи слова так же кололи, как и взгляд.

— О-о, третья дочь опять за сладостями бегала?

Третья дочь семьи Ли едва сдержала гримасу отвращения.

— Какие сладости? Заработок ведь матушка распределяет.

Невестка знала, что та что-то прячет, но обыскивать не смела. Свекровь хоть и баловала сыновей, но дочь тоже была кровиночкой. Придраться – значит навлечь на себя гнев старухи.

Прокравшись в комнату, третья дочь семьи Ли заперла дверь и, прильнув к окну, удостоверилась, что за ней не следят. И только тогда развернула платок.

Три османтусовые лепешки источали сладкий молочный аромат. Она впилась зубами в первую – и вкус мгновенно затопил ее рот. Никогда еще она не ела ничего подобного!

Захваченная наслаждением, она проглотила все три куска, а затем с ужасом осознала: эти деньги она копила три месяца! Раньше растягивала удовольствие на месяцы, а сейчас...

Но винить себя было бесполезно. Эти пирожные стоили того!

Облизывая губы, она задумалась: продавец новый, вдруг больше не придет? Как она теперь будет есть эти безвкусные подделки за те же деньги?

Размышления прервал зов к ужину. Племянник, явившийся звать ее, жадно втянул носом воздух:

— Тетя, у тебя пахнет сладостями!

Испуганная третья Ли прогнала его, но мальчик, любимец бабушки, закатил скандал за столом:

— Хочу пирожные! Как у тети!

— Какие пирожные? — фыркнула старуха. — Не праздник сегодня!

— Но тетя ела! У нее в комнате пахло!

Невестка тут же поспешила подлить масла в огонь:

— Так вот куда она сбегала! А мне еще врала!

Дети подхватили вопли.

Старшая Ли знала о слабости дочери, но та трудилась не покладая рук – значит, деньги честные.

— Какие еще пирожные? — рявкнула она. — Деньги все у меня! Это ты, невестка, языком чешешь вместо работы!

Угроза оставить без ужина усмирила детей, а невестка прикусила язык.

Тем временем Тан Шоу, не подозревая о разыгравшейся драме, беспокоился:

— Уже темнеет, а их все нет... Может, мои сладости не понравились?

Сюн Чжуаншань обнял его:

— Вранье. Я бы сам весь поднос умял.

Вдруг за дверью послышались шаги.

— Вернулись! — Тан Шоу бросился встречать.

Братья вошли с понурыми лицами.

— Простите, — пробормотал Сюн Чжу. — Не все продали...

— Сколько осталось? — взволнованно спросил Тан Шоу.

— Вместе с братом – около десяти лянов [прим. ред.: мера веса ≈370 г].

Тан Шоу рассмеялся:

— Всего десять лянов? Да вы молодцы! Я думал, половина останется!

— Правда? — Сюн Чжу просветлел, почесав затылок. — А я уж думал, мы плохо старались!

— Хватит стоять! Садитесь, я разогрею ужин.

— Нет-нет! — замахали руками братья. — Матушка наверняка оставила нам еды.

Они высыпали на кровать выручку и собрались уходить, но Сюн Чжуаншань остановил их:

— Мой фулан специально для вас оставил.

Не смея ослушаться и желая сблизиться с братом, они остались. Тан Шоу подал лапшу собственного приготовления с яичным соусом.

Увидев целую миску яиц, братья ахнули:

— Младший братец, это же сколько потрачено! Нам, грубым мужикам, такое не к лицу.

— Ерунда! Вы целый день трудились, — Тан Шоу усадил их. — Для чего мы деньги зарабатываем? Чтобы хорошо жить!

Братья переглянулись. В их понимании, «хорошо жить» означало просто не голодать. Но спорить не стали.

Лапша оказалась невероятно вкусной – обычные яйца в руках Тан Шоу превратились в изысканное угощение.

Тем временем он подсчитал выручку: 80 медных за пять цзиней сладостей, плюс четыре шэна клейкой рисовой муки, мед и молоко. Вычтя затраты в 100 медных, остались два шэна муки и молоко – убытков не было. Довольный, Тан Шоу отсчитал 10 монет:

— По пять каждому за сегодня.

Братья отказались – и так сытно поели.

— Берите. Это долгосрочное дело, нельзя вас эксплуатировать.

Обычно зимой работы не было, поэтому они и согласились помочь. Но если бизнес пойдет...

— Пока так, — решил Тан Шоу. — Потом разделим прибыль пополам: я – продукты, вы – труд.

— Но это же мы вас обкрадываем! — возмутился Сюн Чжу.

— Решение принято, — оборвал Сюн Чжуаншань. — Идите.

Он дал братьям половину оставшихся сладостей. Те, что оставил себе, сначала скормил Тан Шоу, а потом уже набросился сам, заглатывая по целому куску.

— Вкусно! — чавкал он, но Тан Шоу лишь умилялся его аппетиту.

Вернувшись, братья получили нагоняй от матери.

— Матушка, старший братец прав, — защищался Сюн Чжу. — Нам тоже семью кормить.

Старуха вздохнула:

— Ладно. Деньги берите – купите в городе еды.

Она разделила сладости между домочадцами. Сюн Те спрятал свой кусок для жены.

Тем временем Тан Шоу, довольный первым заработком, нанизал 80 цяней на красную веревку [прим. ред.: чтобы к удаче].

Сюн Чжуаншань наблюдал, как тот, словно скряга, рассматривает каждую монету при свете лампы, и не мог сдержать улыбки.

— Дай, — протянул он руку.

Тан Шоу надулся, но отдал. «Грубиян, — подумал он. — Посмотрим, как будешь с ними спать!»

Впрочем, эти деньги он и так копил для Сюн Чжуаншаня – на «женский капитал» [прим. ред.: т.е. на жену. Ирония в том, что ГГ – сам «жена» и копит своему мужу на другую].

Забравшись в постель, Тан Шоу сладко зевнул. Сюн Чжуаншань смотрел на него с вожделением.

Старая кровать жалобно скрипела до глубокой ночи.

Присоединение односельчан

Первые несколько дней пирожные всегда оставались в небольшом избытке, это были неизбежные потери, и Тан Шоу давал братьям Сюн по пять монет в день каждому. Через несколько дней, когда братья Сюн освоили методы ведения бизнеса и заработали репутацию благодаря вкусу продукции, Тан Шоу официально разделил прибыль с братьями Сюн поровну. Теперь братья Сюн получали по двадцать монет в день, и Тан Шоу также получал двадцать монет. Это так обрадовало братьев Сюн, что они не могли сомкнуть рты от улыбок.

— Старший брат, кто бы мог подумать, что второй брат на этот раз найдет фулана, который принесет доход! — сказал один из братьев. — Раз у невестки такое мастерство, это не временная подработка на пару дней. Чем больше он делает, тем лучше получается. Когда он заработает репутацию в городке Юйлинь, и нам перепадет.

Сюн Те добродушно рассмеялся:

— Вот именно. Семья Ло только благодаря умению делать тофу с детства ела лучше нас.

Сюн Чжу презрительно скривил губы:

— Да какие у них деньги? Они даже с семьей старшей невестки не сравнятся. Просто немного лучше, чем у нас.

В глазах Сюн Те условия семьи Ло были вполне хорошими, а семья его жены, Чжао, и вовсе считалась зажиточной – там могли позволить себе мясо через день. О таком он и мечтать не смел.

Вскоре Сюн Те снова засмеялся:

— Младший брат, теперь мы с тобой зарабатываем по двадцать монет в день. Это долгосрочное дело, и если так пойдет и дальше, в доме будет достаток.

Сюн Чжу тоже радостно кивнул. Братья, высоко подняв коромысла, вышли из дома Сюн Чжуаншаня в приподнятом настроении.

Чтобы продать больше, они в последнее время выходили очень рано, еще до рассвета. Если бы не Тан Шоу, который вставал поздно, они могли бы выходить еще раньше. В темноте перед ними маячила неясная фигура человека, который беспокойно ходил взад-вперед.

— Кто это в такую стужу встал так рано?

— Сюн Те, Сюн Чжу, это я, Цай Сюэ.

Подойдя ближе, братья разглядели его. Сюн Чжу, будучи сообразительным, сразу понял, что у Цай Сюэ есть дело – иначе кто бы в такую стужу встал так рано и ждал их на улице?

Сюн Те, простодушный и лишенный хитрости младшего брата, прямо спросил:

— В такую стужу ты встал так рано? Что-то случилось в семье, что ждешь нас здесь?

На лице Цай Сюэ появилось неловкое выражение. Он замялся, словно стесняясь говорить:

— Я... вижу, у вас в последнее время дела идут хорошо, сладости разлетаются в мгновение ока.

Сюн Те кивнул, радостно делясь своими успехами:

— Еще бы! Знаешь, поначалу я переживал, что люди не станут покупать такие дорогие лакомства – одна монета за такой крошечный кусочек, который я и за один укус не считаю! Да и сытости в них никакой, не то что соль или сахар. Сначала действительно продажи шли неважно, но потом горожане распробовали и полюбили их. Однажды одна молодая барышня купила сразу семнадцать штук, а я ей еще одну в придачу дал! Но даже так мы остались в прибыли!

Сюн Чжу начал усиленно подмигивать старшему брату, но из-за темноты и увлеченности рассказом Сюн Те этого не заметил. В конце концов Сюн Чжу пришлось тихонько ткнуть его, и только тогда Сюн Те замолчал, поняв, что сказал лишнего.

Цай Сюэ почувствовал себя еще более неловко, но, вспомнив о тяжелом материальном положении семьи, решился продолжить.

— Видите ли... вам с братом, наверное, тяжело вставать так рано каждый день. Может, вам нужен помощник, чтобы немного разгрузиться?

Сюн Те был простодушным, но не глупым. Теперь он понял намерения Цай Сюэ – тот хотел отобрать у них с братом бизнес. Прибыль и так невелика: работая вдвоем, они получают двадцать монет. Если добавить его, то двадцать монет придется делить на троих! Это все равно что лезть в их карман и воровать деньги! Да с какой стати они должны делиться с посторонним человеком?!

Лицо Сюн Те потемнело. Цай Сюэ тоже выглядел не лучшим образом. Братья замолчали. Воцарилась неловкая, гнетущая тишина.

Цай Сюэ заерзал на месте и залепетал оправдания:

— Я... я просто хотел помочь вам, раз вам тяжело. Я бы много не просил, хватило бы двух-трех монет... — Закончив, он и сам почувствовал, как в воздухе натянулась струна, готовая лопнуть от малейшего напряжения. В конце концов он понял, что перегнул палку. Сельским жителям деньги даются нелегко, и никто не боится тяжелой работы. Если братья и так справляются и смогут заработать больше, зачем им делиться деньгами с третьим?

Вконец расстроенный, Цай Сюэ без надежды пробормотал:

— Ладно... я просто спросил, особо не рассчитывая. Просто у нас в доме заканчивается зерно... вы же знаете, моя жена снова беременна, скоро роды, а еды не хватает. Земля в деревне Синхуа и так менее плодородная, чем в других деревнях...

Их положение братья знали. В семье Цай было семь сыновей, трое из которых женились и родили шестерых внуков. Ребенок в животе жены Цай Сюэ должен был стать седьмым внуком. Честно говоря, его никто не ждал – семья и так была слишком большой, а все дети – мальчики с ненасытными аппетитами. С таким количеством ртов прокормиться с их клочка земли было практически невозможно.

Но в те времена ни у кого не было избытка. Даже в их семье приходилось экономить. Сюн Те и Сюн Чжу за всю свою жизнь ни разу не ели досыта.

Хотя Сюн Чжу не собирался пускать Цай Сюэ в свой бизнес, он и ссориться не хотел:

— Прости, мы не можем тебе помочь. Ты же знаешь, у нас самих дела неважные. Из-за свадьбы старшего брата мы еще должны семье Ло, и прошло уже два года. Если в скором времени не вернем, будет плохо. Нам с братом не до усталости – лишь бы расплатиться с долгами.

Услышав это, Цай Сюэ не осмелился настаивать и, понурив голову, отправился домой.

Когда братья вышли за деревню и ступили на большую дорогу, Сюн Те наконец заговорил:

— О чем только думал Цай Сюэ? Как он мог такое предложить? Это же все равно что просить у нас деньги в долг без возврата!

Сюн Чжу ответил:

— Старший брат, впредь будем обходить его стороной. Как бы там ни было, это вопрос пропитания всей нашей семьи. Ни в коем случае нельзя из-за ложной вежливости позволять ему наживаться за наш счет.

Сюн Те кивнул:

— Я понимаю. Взять хотя бы семью Ло – у них дела идут хорошо только потому, что они держат рецепт тофу в секрете. Они единственные в деревне, кто его продает, вот люди и покупают.

— Именно так.

Братья Сюн, снова повеселев, отправились в город продавать пирожные. Благодаря заработанной репутации дела шли отлично, и еще до заката они вернулись с пустыми корзинами.

После первого раза братья больше не оставались ужинать в доме Сюн Чжуаншаня. Тан Шоу знал, что между братьями есть недопонимание, и не настаивал.

Когда Сюн Чжу собрал медяки и уже собирался уходить, Сюн Те, немного помедлив, все же рассказал о случае с Цай Сюэ.

— Невестка, раз у Цай Сюэ такие мысли, впредь обходи его стороной. Хотя с нашим вторым братом под боком он вряд ли осмелится подойти к тебе напрямую – максимум будет приставать ко мне и третьему брату, – но осторожность никогда не помешает.

К удивлению, Тан Шоу не рассердился, а даже рассмеялся:

— Это же прекрасно! Не нужно отказывать. Пусть не только он, да хоть вся деревня Синхуа продает наши товары – тем лучше!

— А? — Сюн Те остолбенел. — Как это может быть хорошо? Семья Ло только потому и продает свой тофу, что они единственные. Если появится еще один продавец, прибыль сразу упадет.

— Старший брат, ты мыслишь слишком узко. Наш бизнес совсем другой. В городке Юйлинь есть свои мастерские по производству тофу, и их продукция ничуть не хуже, а то и лучше, чем у семьи Ло. Они могут продавать тофу только соседям – если появится конкурент, это ударит по их доходам. А наша выпечка рассчитана не на деревенских жителей – большинство из них все равно не могут себе ее позволить. Наша основная клиентура – горожане. Юйлинь такой большой, что вы с братом физически не сможете охватить весь рынок. Если другие тоже начнут закупать у нас товары и продавать в разных местах – не только в Юйлине, но и в соседних городках и деревнях – это только расширит наш бизнес.

Сюн Те все еще не до конца понимал и, не разбираясь в рыночных законах, упорно придерживался традиционных взглядов: любое мастерство нужно держать в строжайшем секрете и продавать товары самостоятельно, чтобы получать прибыль. Сюн Чжу же, казалось, смутно улавливал суть, хотя пока не мог четко сформулировать свои мысли.

— Посмотрите, сейчас вы с братом продаете пять цзиней пирожных. Если Цай Сюэ присоединится и продаст хотя бы один дополнительный цзинь – разве это не дополнительная прибыль?

Сюн Те тут же возразил:

— Завтра мы с младшим братом возьмем больше и сами продадим шесть или семь цзиней!

— Тогда с его помощью можно будет продать восемь или девять, — Тан Шоу, видя, что объяснения не помогают, лишь горько усмехнулся. — Ладно. Передайте Цай Сюэ, что он может в любое время закупать у нас пирожные для перепродажи. Но только за наличные: 25 монет за 30 штук – фиксированная цена для всех. Если нет денег, можно расплатиться рисовой мукой, сахаром или медом.

Сюн Те все еще сомневался и вопросительно посмотрел на Сюн Чжуаншаня.

— Это идея моего сяо фулана, и только он решает, как поступать. Делайте, как он сказал. Завтра пусть Цай Сюэ принесет деньги или товары для обмена – в долг не даем.

Раз Сюн Чжуаншань высказался, братья не могли больше спорить. По пути они зашли к Цай Сюэ и сообщили, что фулан согласен продавать ему пирожные, но только за наличные – наемным работником он не станет. Хотя это отличалось от его ожиданий, Цай Сюэ обрадовался так, словно братья Сюн стали его благодетелями, и осыпал их благодарностями.

Вернувшись домой, Сюн Те не удержался и рассказал матери. Та так разозлилась, что не спала всю ночь, твердя, что Тан Шоу все испортит. Но вмешиваться в дела второго сына она не смела, и на этом инцидент был исчерпан.

Денег у семьи Цай Сюэ, конечно, не было, поэтому он принес три шэна рисовой муки в обмен на один цзинь пирожных. Это было немало: хотя из одного шэна муки получалось более трех цзинь выпечки, но ведь требовались еще сахар, мед и молоко – а они-то и были самыми дорогими ингредиентами. Эти три шэна муки Цай Сюэ смог выторговать у семьи лишь после долгих уговоров.

Сюн Чжуаншаня Цай Сюэ явно побаивался – его взгляд беспокойно бегал, словно он совершил неблаговидный поступок. В какой-то мере так оно и было: он чувствовал, что воспользовался добротой семьи Сюн. Маркетинговую логику Тан Шоу они пока не понимали – в их представлении, любое ценное мастерство нужно хранить в тайне всю жизнь, не позволяя другим его перенять, и только тогда можно разбогатеть. Сельские жители хорошо разбирались в земледелии, но тонкости ведения бизнеса были для них темным лесом.

Держа в руках коробку с пирожными, которые Тан Шоу аккуратно уложил красивой горкой, Цай Сюэ ощутил небывалый прилив сил и энтузиазма.

Хотя братья Сюн и не были рады его участию, они честно поделились опытом: как зазывать покупателей, кто действительно купит, а кто просто хочет поживиться за чужой счет.

Разделившись в Юйлине, Цай Сюэ распродал весь свой товар еще до полудня. Вернувшись домой и высыпав на стол тридцать медяков, он увидел, как у всей семьи загорелись глаза.

— Столько денег за один день! Муженек, ущипни меня – неужто это не сон?

— Не сон, матушка, это правда! — радостно воскликнул Цай Сюэ.

Не говоря ни слова, старая госпожа Цай тут же отправилась на кухню и принесла шесть шэнов рисовой муки.

— Быстрее, неси это фулану мясника Сюна и закажи пирожные на завтра! Смотри, веди себя прилично, предлагай помощь по хозяйству – ни в коем случае не зли его и Сюн Чжуаншаня! Теперь они наши благодетели – от них зависит, переживем ли мы эту зиму!

Когда Цай Сюэ принес муку, братья Сюн тоже вернулись, распродав весь товар.

— Господин Тан, можно мне завтра шестьдесят пирожных? — робко спросил Цай Сюэ, боясь показаться жадным.

— Конечно, — улыбнулся Тан Шоу. — Если хочешь, можешь взять и больше. И если у тебя есть родственники, желающие заняться этим делом – пусть приходят. Можно расплачиваться товарами или деньгами.

Глаза Цай Сюэ загорелись. Если он приведет родню в такой прибыльный бизнес, они наконец перестанут смотреть на его семью свысока!

Но... разве это не значит просто раздавать деньги? Он никак не мог понять логику Тан Шоу – если продавать все самостоятельно по одной монете за штуку, прибыль была бы куда больше. Продавая оптом, они теряли часть дохода – зачем делиться своими деньгами с другими?

Многие крестьяне, никогда не занимавшиеся торговлей, не сразу понимали эту схему. Тан Шоу и не собирался вдаваться в подробные объяснения – главное, чтобы обе стороны оставались в выигрыше.

Цай Сюэ боялся недовольства Сюн Чжуаншаня – тот славился своей проницательностью, и те, кто пытался его обмануть, быстро об этом жалели.

Однако, несмотря на свой обычно грозный вид, Сюн Чжуаншань заявил:

— Пирожные делает мой сяо фулан, и только он решает, как вести дела. Раз он разрешил, можешь смело звать своих – я не возражаю.

— Спасибо, второй Сюн! — глаза Цай Сюэ засверкали. — Я сейчас же сообщу семье! — Он уже бросился к двери, но тут же вспомнил и обернулся: — И вам спасибо, господин Тан!

Тан Шоу покачал головой, развлеченный его поведением.

— Сколько на завтра берете, братья?

— Семь шэнов, — ответил Сюн Чжу. — И побольше османтусовых пирожных – они очень хорошо расходятся.

— Хорошо.

— Старший братец, а если к нам присоединится много людей – это точно не повредит бизнесу?

— Нет, только поможет. Смотри: Цай Сюэ уже с нами, продажи выросли, а вы с братом не стали продавать меньше.

— Это верно, — кивнули братья. — Тогда я поговорю с четвертой сестрой. Из-за нашей бедности ей несладко живется в семье мужа. Если она займется этим делом, сможет хоть немного поправить свое положение.

— Конечно, пусть приходит.

Грецкие печенья

Четвертая дочь семьи Сюн и ее муж выглядели скромными и забитыми. Особенно четвертая Сюн – хоть ей было всего двадцать четыре, она выглядела на все тридцать четыре. Оба они до дрожи боялись Сюн Чжуаншаня, а с Тан Шоу разговаривали робко, едва слышно.

— Сколько пирожных вы хотите обменять? — Тан Шоу намеренно говорил как можно мягче, но четвертая Сюн все равно вздрогнула, а затем, словно опомнившись, украдкой взглянула на Сюн Чжуаншаня. Однако, встретившись с его свирепым взглядом, она тут же покраснела, и глаза ее наполнились слезами.

Сюн Чжу поспешно перехватил инициативу:

— Старший братец, они хотят три цзиня. Положите им три цзиня в коробку.

Тан Шоу кивнул:

— Хорошо. Только будьте осторожны – пирожные хрупкие. Если раскрошатся, продать их не удастся.

Муж четвертой Сюн, Сунь Хуайцай, хоть и боялся Сюн Чжуаншаня, все же набрался смелости и успокаивающе потрогал жену за руку, прежде чем взять коробку:

— Спасибо, фулан.

— Пустяки, мы же семья. По дороге старший и третий брат расскажут вам, как вести дела. Не бойтесь – наши пирожные сделаны из лучших ингредиентов, так что убытков не будет.

Цай Сюэ, стоявший рядом, поспешил добавить:

— Господин Тан, не беспокойтесь, я тоже помогу второму Сунь. Хоть мой опыт и меньше, чем у братьев Сюн, но я уже столкнулся с разными покупателями.

Сунь Хуайцай загорелся энтузиазмом. Он уже слышал от старшего и третьего братьев, что за две недели они заработали больше трехсот монет – раньше такое и представить было невозможно! Если и ему удастся столько заработать, теща перестанет попрекать жену, а та наконец избавится от унижений. От одной этой мысли в нем пробудилась невиданная сила.

С присоединением Сунь Хуайцая и родственников Цай Сюэ вся деревня Синхуа узнала, что купленный свирепым мясником Сюн Чжуаншанем фулан-шуанэр умеет делать дорогие пирожные. Говорили, что одно такое пирожное размером с детскую ладошку стоит целую монету, но горожане все равно скупают их.

Деревенские боялись подходить к дому Сюн Чжуаншаня, поэтому толпились у въезда в деревню, расспрашивая тех, кто брал у него товар:

— Ну что, продал сегодня все? Сколько заработал?

— До последней крошки! Тридцать монет чистой прибыли! — с гордостью отвечали те.

— Ничего себе! — восхищались слушатели.

Все больше людей осмеливались идти к мяснику Сюну, рискуя нарваться на его гнев. К счастью, последние дни он из-за травмы ноги сидел дома, и Тан Шоу запрещал ему лишний раз двигаться. Поэтому Сюн Чжуаньшань лишь сидел в кресле, сверля каждого посетителя взглядом, полным ярости. Те выходили из дома в холодном поту, но желающих становилось только больше. Похоже, по сравнению с угрозами мясника Сюна, давление нищеты пугало куда сильнее.

— Как вкусно пахнет! Что ты готовишь, муж? — Сюн Чжуаншань вошел в дом. Его нога уже зажила, но он избегал тяжелой работы, чтобы швы не разошлись.

Как раз в этот момент Тан Шоу достал из печи новую партию сладостей. На этот раз он приготовил два вида – вернее, один, но по разным рецептам: крупные датаосу [прим. ред.: северные грецкие печенья] и мелкие хэтаосу [южный вариант]. Сверху оба вида были посыпаны черным кунжутом.

— Попробуй, это новые печенья с грецким орехом. Как тебе?

— Все, что делает мой сяо фулан, безупречно, — ответил Сюн Чжуаншань, уже отправляя в рот кусочек.

Эти пирожные разительно отличались от предыдущих: хрустящая корочка с приятным звуком ломалась под зубами, а легкий ореховый аромат не перебивал сладость.

Сюн Чжуаншань умял семь штук подряд, прежде чем остановиться – все-таки это был товар на продажу.

— Фулан, ты использовал те грецкие орехи, что братья купили на днях?

— Да! Ну как?

— Потрясающе! Никогда не пробовал ничего подобного. Ореховый привкус едва уловим, зато сладость и аромат – выше всяких похвал!

Тан Шоу самодовольно прищурился:

— В чем-чем, а в кулинарии мне нет равных. Даже дворцовые повара вряд ли смогут повторить!

Он тоже откусил кусочек – хруст был идеальным. Но вдруг перед ним выросла тень:

— Женушка, мне мало… — прохрипел Сюн Чжуаншань, прижимая Тан Шоу к себе.

Тот отчаянно колотил его по спине, но верзила даже не обратил внимания. Он лишь глубже целовал Тан Шоу, меняя угол наклона, словно хотел проникнуть в самую душу.

Только когда Сюн Чжуаньшань переключился на шею, Тан Шоу смог вырваться и отдышаться:

— Сюн Чжуаншань, отпусти! Вчера было, и сегодня опять?! Моя поясница уже отваливается!

С неохотой Сюн Чжуаншань ослабил хватку, но по его покрасневшим глазам было видно, как тяжело ему сдерживаться. Тан Шоу с ужасом подумал: «Неужели у него… зависимость? Каждый день, без продыху!»

Но им пришлось прерваться из-за стука в дверь – пришел покупатель:

— Господин Тан, мне пять цзиней пирожных! — Посетитель, уже привыкший к визитам, не так боялся Сюн Чжуаншаня, хотя тот по-прежнему выглядел устрашающе.

Но сегодня что-то было не так: Тан Шоу стоял весь красный, а взгляд Сюн Чжуаншаня был настолько кровожадным, что казалось, он вот-вот набросится.

— Вот ваши пять цзиней.

— А… хорошо… — Покупатель схватил коробку и бросился прочь, будто за ним гналась бешеная собака.

— Эй, завтра мы не принимаем рисовую муку! Только мед, сахар или монеты! — крикнул ему вдогонку Тан Шоу, но тот уже исчез. Обернувшись к мужу, Тан Шоу сердито упрекнул: — Мы же бизнес ведем! Зачем так пугать людей? Бедняга убежал, как от бешеной пса!

— Бешеного… пса? — Сюн Чжуаншань медленно перевел взгляд на Тан Шоу, и в его глазах застыла опасная смесь неудовлетворенного желания и угрозы.

Тан Шоу сразу понял, что этот разговор может закончиться для него «наказанием», и поспешно поправился:

— Ошибся! Не от пса... а от медведя!

[прим. ред.: В китайской культуре сравнение с собакой часто носит уничижительный оттенок, а фамилия мясника досл. «медведь». Шань решил, что «пес»– камень в его огород, и он недостаточно хорош, в т.ч. в том самом. Шоу же с полным пониманием своего прокола начинает ему льстить]

Не дав Сюн Чжуаншаню возможности «возразить», он тут же переключился на новых покупателей, которые уже толпились у дверей.

Один из них, заметив новый продукт, спросил:

— Господин Тан, что это за новинка? Как называется и сколько стоит?

— Крупные называются датаосу, а мелкие – хэтаосу. Большие – по две монеты за штуку, маленькие – три монеты за две. Если брать оптом: 25 монет за 15 больших или 40 монет за 30 маленьких.

— Так дорого?!

— Да, но это новинка. В Юйлине уже много продавцов старых видов, люди подустали от них. А свежий товар, хоть и дороже, всегда привлекает любопытных.

Покупатель задумался. Цена действительно кусалась, и он не был уверен в спросе. В итоге решил взять всего один цзинь на пробу.

— А если обменять на рисовую муку?

— Нет, только на яйца, сахар, мед или грецкие орехи. Или за монеты.

— Почему?! — кроме рисовой муки, у крестьян редко что-то было из перечисленного. Все это стоило денег.

— У нас уже полон дом рисовой муки, больше не нужно, — улыбнулся Тан Шоу. — Вы-то все уже заработали кучу монет, да и мне, ремесленнику, тоже хочется немного прибыли.

Покупатель смущенно замолчал и в итоге так и не решился. Но нашлись и смельчаки, которые взяли по два-три цзиня на пробу. Когда пришли братья Сюн, осталось всего по три цзиня каждого вида, и они невольно загрустили – выходило, что родной брат не считал их близкими, раз не оставил им товара заранее. Да и из-за наплыва продавцов их собственные доходы упали: если раньше они продавали по десять цзиней в день, то теперь едва набирали шесть-семь.

Однако братья промолчали. Они знали, что у Сюн Чжуаншаня остались обиды на семью, и ждать от него братской теплоты было наивно.

— Старший братец, дай нам новых пирожных, попробуем продать, — сказал Сюн Чжу, сохраняя спокойствие.

Но Тан Шоу ответил неожиданно:

— Старший брат, третий брат, мы с Сюн Чжуаншанем тут посоветовались и решили научить вас делать прежние четыре вида пирожных. А сами займемся только грецкими.

Братья остолбенели и замахали руками:

— Нет-нет, невестка, так нельзя! Это же ваш семейный бизнес! Мы и так зарабатываем по несколько десятков монет в день – раньше о таком и мечтать не смели!

— Не переживайте. Если я предлагаю, значит, у меня уже есть план.

Но братья наотрез отказывались. Сюн Чжу в отчаянии посмотрел на Сюн Чжуаншаня:

— Второй брат, уговори невестку! Мы не можем так поступать!

— Хватит болтать, — рявкнул Сюн Чжуаншань, в котором нерастраченная страсть превратилась в раздражение. — Делайте, как сказал фулан, или больше не приходите!

Перед грозным братом Сюн Те и Сюн Чжу сразу сникли.

Вернувшись домой, они рассказали матери. Та обрадовалась, но и забеспокоилась, а вскоре и вовсе расплакалась:

— А-Шань все же помнит свою мать... Отдал такой прибыльный бизнес семье... Значит, в душе он все еще с нами.

Отец добавил:

— И его фулан – хороший человек. Если бы он был против, А-Шань не стал бы заставлять. Так что хватит уже к нему придираться.

Мать покраснела, вспомнив, как злилась из-за трат Тан Шоу на сахар и мед.

Обычно выпечкой занимались женщины и шуаньэры, поэтому в дом мясника Сюна пришли невестки и младшая сестра. Братья же продолжали торговать в городе, планируя, что вскоре, когда домашние обучатся, они самостоятельно смогут зарабатывать еще больше.

Но теория оказалась проще практики. У каждой выходил свой вариант, и даже с подсказками Тан Шоу первые партии проваливались. Испорченное решено было съесть самим.

Мать Сюн все больше нервничала, чувствуя, что транжирит ресурсы сына. Чем сильнее она переживала, тем хуже получалось. После нескольких неудач Тан Шоу велел ей просто наблюдать.

Старшая невестка, видя, как семья теряет шанс на прибыль, решила действовать:

— Фулан, я уже разобралась. Пусть завтра попробую я. Матушка слишком переживает, а так мы только теряем деньги.

Тан Шоу согласился. В конце концов, невестка тоже была частью семьи, а мать Сюн явно не справлялась.

— Хорошо, завтра твоя очередь.

Волчья безрукавка

На следующий день, когда семья матери Сюн прибыла, Тан Шоу уже успел приготовить грецкие печенья.

Мать Сюн и младшая сестра Сюн ничего не сказали, а вот старшая невестка затаила в душе недовольство. Ей казалось, что Тан Шоу их остерегается – иначе почему каждый раз, когда они приходят, печенья уже готовы, а сам процесс приготовления им никогда не показывают?

Но сейчас им еще предстояло освоить рецепты четырех новых сладостей, поэтому старшая невестка не осмелилась лишний раз раскрывать рот.

Тан Шоу терпеливо объяснил все четверым, затем указал на старшую невестку и сказал:

— Матушка, сегодня пусть старшая невестка попробует. Вчера она со мной говорила и считает, что справится. Дадим ей шанс.

В глазах матери Сюн мелькнула грусть.

— Ладно, пусть попробует, — уныло ответила она.

Мать Сюн все еще переживала за продукты – сколько раз она их уже испортила! Чем больше ошибок она допускала, тем сильнее росло напряжение, и теперь при одной мысли о приготовлении сладостей у нее дрожали руки.

Старшая невестка была мастером на все руки: ловкая, организованная, она почти не нуждалась в подсказках Тан Шоу. Когда первая партия сладостей была готова, все их попробовали. Вкус, конечно, не дотягивал до уровня Тан Шоу, но уже был отдаленно похож.

Тан Шоу одобрительно кивнул:

— Старшая невестка, если потренируешься еще, вкус будет неотличим.

— Правда? — Ее глаза загорелись от возбуждения.

Это мастерство, освоив которое, она сможет зарабатывать всю жизнь, а потом передать своей невестке – точно так же, как ткацкое мастерство их семьи Чжао передавалось из поколения в поколение.

— Правда, — улыбнулся Тан Шоу.

Как раз в этот момент в комнату вошел Сюн Чжуаншань. Тан Шоу протянул ему кусочек османтусового пирога. Сюн Чжуаншань засунул его в рот, прожевал пару раз и слегка приподнял бровь:

— Это не ты готовил?

— Нет, старшая невестка. Ее первая попытка. Ну как, вкусно?

Сюн Чжуаншань, не церемонясь, ответил с каменным лицом:

— Так себе. До твоего уровня далеко. — С этими словами он развернулся и гордо удалился, даже не взглянув второй раз на обычно любимые сладости.

Будь на месте Тан Шоу кто-то другой, он бы, наверное, окаменел от неловкости. Но Тан Шоу был не таким. Будучи прямым как меч мужчиной, он, не обращая внимания на атмосферу, холодную как лед, согласно кивнул:

— Да, до моего уровня далеко. Нужно больше практиковаться.

Старшая невестка почувствовала себя так, будто ее бросили в метель: «…»

Тан Шоу не собирался кормить всю большую семью Сюнов – это же сколько продуктов уйдет! И так за эти дни на испорченные ингредиенты для сладостей потрачено немало.

Сюны приходили учиться только по утрам, готовили одну партию и уходили. Остальное время Тан Шоу наслаждался домашним уютом, готовя еду. Они с Сюн Чжуаншанем предпочитали проводить время вдвоем.

Сюн Чжуаншань, почуяв аппетитный аромат, спросил:

— Что ты приготовил на обед?

— Жареные свиные ломтики в соусе, харбинская кисло-сладкая свинина в хрустящей корочке, «львиные головы» и еще баранину. [прим. ред.: 锅包肉 [го бао жоу] – создано в 1907 году для российских дипломатов в Харбине; 狮子头 [ши цзы тоу] – крупные фрикадельки из рубленой свинины]

Первые три блюда Сюн Чжуаншань никогда не пробовал и ему было интересно, а вот баранину он часто готовил сам и не придал ей значения. Однако, когда Тан Шоу подал ее на стол, он остолбенел: это была баранина, но... сухая?

На самом деле, Тан Шоу пытался приготовить баранину с тмином, но тмина здесь не было, поэтому он заранее замариновал мясо в имбирном соке, чтобы убрать запах, а вместо перца чили использовал перец и плоды ксантоксилума [прим. ред.: сычуаньский перец]. Вкус получился ничуть не хуже.

Сюн Чжуаншань первым попробовал и воскликнул:

— Фулан, в этой баранине совсем нет запаха!

Тан Шоу тоже сел за стол.

— Конечно, у меня есть свой секрет приготовления баранины.

— Даже придворные повара не сравнятся с твоим мастерством, — искренне похвалил Сюн Чжуаншань.

Тан Шоу расплылся в довольной улыбке, временно забыв, сколько еды поглощает его ненасытный муж. Четыре блюда и целый горшок риса – все было съедено. В основном, конечно, Сюн Чжуаншанем: он даже соус из тарелок выскреб в рис, оставив посуду чистой, будто ее только что помыли.

После еды Сюн Чжуаншань сам помыл посуду и подмел пол. Закончив, он с гордостью принес в комнату готовую овечью подстилку.

— Фулан, постели это на кровать. Шерсть я обработал, она чистая, можно спать прямо на ней. Теплая и мягкая.

Тан Шоу взял подстилку, не в силах описать, что творилось у него в душе. В носу защекотало, руки и ноги были ледяными, но на сердце стало тепло. Всего лишь из-за его небрежно оброненной фразы Сюн Чжуаншань рисковал жизнью, охотясь на диких овец.

— Давай скорее попробуем!

Тан Шоу бережно расстелил подстилку на кровати. На самом деле, один слой шерсти не мог быть таким уж мягким, но для него это было приятнее десяти войлочных одеял.

— Очень мягко, и шерсть такая теплая...

Сюн Чжуаншань радовался, как ребенок:

— Теперь ты можешь сидеть на ней дома, будет тепло. А я еще достану волчью безрукавку – ты в последние дни так мерзнешь в комнате, каждый раз, когда уходят покупатели, у тебя ледяные ноги.

Сюн Чжуаншань знал, что у Тан Шоу холодные ноги, потому что каждый раз согревал их своими руками или животом.

Волчью безрукавку Сюн Чжуаншань берег и надевал только в самые холодные дни, боясь испачкать или повредить. Но для Тан Шоу он без сожалений отдал ее, чтобы тот носил и дома, и на улице, готовя сладости.

Тан Шоу, считая себя прямым мужчиной, не мог ответить на такие искренние чувства, но поклялся себе поднять благосостояние семьи Сюн Чжуаншаня. Когда он уйдет, даже несметные богатства не помогут найти столь заботливого фулана или жену.

Покупатели, приходившие в дом мясника Сюна, завидовали, увидев на Тан Шоу волчью безрукавку. Но в присутствии Сюн Чжуаншаня никто не смел проронить ни слова или показать свою зависть.

Зато на улице все высказались:

— Кто бы мог подумать, что этот грозный Сюн Чжуаншань так любит своего фулана – даже волчью безрукавку ему отдал, чтобы тот в ней работал, не боясь испортить!

— Вот именно! Я-то думал, с его свирепым нравом, он будет бить свою жену, а оказалось, так заботится о фулане. Если бы я знал раньше... — Тут говорящий спохватился и замолчал, но остальные уже поняли намек и рассмеялись.

— Ладно тебе, Ван Лаоу! Ты же и раньше об этом думал. Помнишь, когда Сюн Чжуаншань только вернулся, купил дом и землю, завел свиней и овец – ты же тогда уже хотел сосватать ему свою дочь, даже сваху к нему отправлял. Но он отказался, вот ты и успокоился.

Лицо Ван Лаоу побагровело от злости.

— Чепуху городите! Не то чтобы он мою дочь невзлюбил – просто ему только шуанэры по нраву! Да и не я один такой был – сколько народу тогда, позарившись на его богатство, свататься к нему лезли? Всех, кто имел хоть какие-то связи с семьей Сюн, тут же обрывали. Если бы Сюн Чжуаншань тогда не вышел из себя и не вышвырнул свах за порог, думаю, порог его дома уже стерли бы в щепки!

Толпа затихла. Когда Сюн Чжуаншань только вернулся со службы, деревенские, видя его достаток и холодные отношения с семьей (он словно порвал с ними все связи и не помогал материально), сразу смекнули: если их дочь выйдет за него, ей не придется терпеть свекровь или прислуживать всей родне. Молодые будут жить отдельно, сами себе хозяева, да еще и в достатке. В одночасье Сюн Чжуаншань стал завидным женихом в деревне Синхуа.

Тогда сельчане еще не знали его нрава – ведь когда он уходил, ему было всего четырнадцать, обычный деревенский паренек. Все думали, что он лишь выглядит грозным, а в душе добряк. Пока он, доведенный до бешенства назойливыми свахами, не схватил одну за шиворот и не выбросил за дверь.

Позже какой-то безумец попытался задирать Сюн Чжуаншана, но тот чуть не забил его до смерти. Когда вся семья задиры кинулась на помощь, Сюн Чжуаншань уложил всех. Женщины семьи, рассчитывая на свою неприкосновенность, думали, что он не посмеет поднять на них руку – но ему было плевать, мужчина перед ним или женщина: полез – получи.

Дело дошло до старосты. Тот, видя, как сильно избили семью, велел Сюн Чжуаншаню заплатить штраф. Это окончательно взбесило Сюна. Он впал в ярость, чуть не разнес дома обидчиков и старосты, дико орал, что прикончит их всех – и по виду было ясно, что это не пустые угрозы. В итоге семья, дрожа от страха, отказалась от компенсации и стала обходить Сюн Чжуаншаня десятой дорогой. Даже староста перестал соваться в его дела, боясь гнева. А когда Сюн начал приносить в деревню добычу – тигров да волков – страх перед ним только усилился. Мысль выдать за него дочь теперь никому не приходила в голову – все боялись, что он запросто может забить жену насмерть в приступе ярости.

Ван Лаоу горько сожалел:

— Если бы я знал, что Сюн Чжуаншаню нравятся шуанэры, сосватал бы ему нашего парня! — Шуанэр их семьи был красив, нежен, тих и скромен, словно девушка. Лучше бы ему достаться Сюну, чем попасть в семью Ло!

Семья Ло, владеющая бизнесом по производству тофу, мнила себя деревенской элитой и свысока смотрел на остальных, считая всех бедняками, недостойными их уровня. Шуанэр Ван Лаоу немало натерпелся в их доме.

Раньше Ван Лаоу тоже так думал – что его шуанэр «залез» на семью Ло, и что это большая удача. Но теперь, видя, как Сюн Чжуаншань заботится о Тан Шоу, а их бизнес (заставляющий всю деревню закупать товары для перепродажи в городе) стремительно богатеет, он понял: скоро семья Сюн затмит Ло, став самой зажиточной в окру́ге. От этой мысли Ван Лаоу готов был рвать на себе волосы от досады.

Он напрочь забыл, что этот бизнес создал Тан Шоу, что рецепты – его, и что без него ничего бы не было. Забыл он и том, понравился бы их шуанэр Сюн Чжуаншаню – просто слепо жалел, что не отдал его Сюну. Смешно, да и только.

Деревенские завидовали волчьей безрукавке Тан Шоу, да и мать Сюн не осталась равнодушной. В любой другой семье лучшие вещи сначала доставались бы старшим, а младшим – только остатки. А тут она, мать, даже шерстинки не получила, зато невестка-шуанэр щеголяет в волчьей безрукавке! Теперь вся деревня будет тыкать в нее пальцем. «Все потому, что второй не считает меня родной матерью», — подумала она, и глаза ее наполнились слезами.

Тан Шоу заметил ее расстроенный вид и догадался, что дело в безрукавке. Ведь на матери Сюн была лишь ветхая стеганая куртка, не идущая ни в какое сравнение с его теплой волчьей шкурой.

Но он и не думал великодушно отдавать ей безрукавку. За время, проведенное вместе, он понял: между Сюн Чжуаншанем и его семьей произошло что-то серьезное, что ранило его так глубоко, что хоть он и не порвал с ними окончательно, сердце его остыло. Не женись он на Тан Шоу, они, возможно, вообще перестали бы общаться.

Тан Шоу сделал вид, что ничего не замечает, и продолжал учить их готовить сладости. Но Сюн Чжуаншань терпеть не стал. Войдя в комнату и увидев эту сцену, он криво усмехнулся:

— Вы уже две недели тут учитесь, — без церемоний заявил он. — С завтрашнего дня готовьте и продавайте у себя дома. Сюда больше не приходите.

— Х-хорошо, — пробормотала старшая невестка, больше обрадованная, чем напуганная. Она понимала, что капризы свекрови разозлили Сюн Чжуаншаня, и если они не уйдут, его ярости не будет предела.

Трое покинули дом мясника Сюна, а Тан Шоу даже не попытался их удержать. Вещи, которые Сюн Чжуаншань добывал, рискуя жизнью, стали его безрукавкой – а значит, теперь это его собственность. Он не обязан отдавать ее матери Сюн только потому, что она носит звание «матери», невзирая на то, какой ценой досталась эта шкура.

Вернувшись домой, мать Сюн разрыдалась. Но что с того? Она по-прежнему боялась напрямую противостоять сыну.

— Успокойся, — уговаривал ее отец Сюн. — Если бы не А-Шань, где бы мы раздобыли рецепты этих сладостей? Это же не сиюминутный заработок – со временем мастерство растет, репутация крепнет, и бизнес может кормить несколько поколений!

— Я знаю, — всхлипывала она, — но мне так больно! Все думаю: если бы не тот случай, может, А-Шань не отдалился бы от нас так сильно…

Глава 11. Утечка

С тех пор как кондитерский бизнес разделили, Тан Шоу стал не так занят. У него остались только ореховые печенья, которые из-за высокой цены не пользовались таким ажиотажем, как продукция у матери Сюн. Тем не менее, спрос был стабильный – многие зажиточные семьи из городка Юйлинь, распробовав вкус печенья, закупали их десятками, словно несколько сотен медных для них не составляли никакой проблемы. Деревенские смотрели на это с изумлением, а некоторые, почуяв выгоду, начали заказывать все больше печенья для перепродажи в городе.

Слава о кондитерских изделиях семьи Сюн распространилась по окрестным деревням, особенно в богатой деревне Сяонань.

Родня старшей невестки Сюн как раз была из Сяонаня и носила фамилию Чжао. Семья Чжао входила в число самых зажиточных в деревне. Теперь они все сидели за столом, разглядывая десяток печений на тарелке. Каждое – размером с детскую ладошку, исчезало за один укус, а стоило целую монету! Да это же грабеж!

— Матушка, говорят, это семья Сюн делает? — спросил старший сын Чжао.

— Это рук дело того шуанэра, которого купил Сюн Чжуаншань, — пояснил второй сын. — Сейчас половина деревни Синхуа закупает у них товар и развозит на продажу не только в Юйлинь, но и в соседние городки. Отзывы отличные. В Синхуа теперь говорят, что Сюн Чжуаншань привез домой «фулана-денежный магнит», который и сидя на месте приносит доход.

Взгляд старшей невестки Чжао хитро сверкнул:

— Матушка, я слышала от торговца из Синхуа, что рецепты сладостей фулан уже передал старшей сестре. Теперь все производство у нее в руках.

— Ну, старшая дочь уже жена старшего Сюна, — замялась мать Чжао. — Логично, что рецепты передали ей. Вот и наше ткацкое мастерство мы передаем только невесткам, а не дочерям – чтобы не утекло в чужие руки.

— Да разве можно сравнивать! — воскликнул старший сын. — Наша семья выдала дочь замуж за бедняков! Сколько лет сестра терпела лишения – даже мяса поесть могла, только прибегая к нам. А разве мы с братом или наши жены хоть раз встретили ее неласково? В нашей деревне ни одна замужняя женщина не позволяет себе так вольничать с родней! Все потому, что мы ее жалеем. А теперь и ей пора подумать о нас.

Мать Чжао все еще колебалась, но второй сын добавил:

— Матушка, представьте: у нас уже есть ткацкое дело, а с кондитерским мы вообще будем купаться в деньгах! Если семья станет еще богаче, это пойдет на пользу и сестре. Все эти годы только наше благосостояние защищало ее в семье Сюн. Пока мы сильнее их – у нее есть тыл.

Слова сына убедили мать Чжао. Действительно, пока их семья богаче, Сюны не посмеют плохо обращаться со старшей дочерью. Разве не так было все эти годы? Не будь они беднее, разве позволили бы невестке подолгу гостить у родни да еще и работать на них? Наверняка бы уже выгнали!

— Ладно, — твердо сказала мать. — Завтра передадим старшей, чтобы приехала. Скажем, что я заболела – какие бы дела ни были у Сюнов, отпустят.

Услышав о тяжелой болезни матери невестки, свекровь не могла отказать. Но в душе ее грызло смутное подозрение: в прошлый визит она ничего не говорила о недомогании матери. Откуда вдруг такая напасть?

— Что с моей матушкой? — рыдала невестка, утирая слезы. — Почему так внезапно?

— Говорят, прихватило сильно, — ответил возница. — А она по тебе соскучилась – вот и позвала.

Старший Сюн хотел сесть в повозку с детьми, но возница остановил его:

— Эй, ты куда?

— Раз теща больна, как зять может не навестить ее?

— Не надо, — смутился возница. — Ты же знаешь, как она к тебе относится. Только нервы ей потреплешь. Да и повозка мне потом для других дел нужна – столько народа не повезешь.

Пришлось старшему Сюну слезть. Он смотрел, как повозка увозит жену, и сердце его сжимало дурное предчувствие.

Приехав и увидев мать здоровой, старшая растерялась. Мать Чжао сначала испытывала угрызения совести, но, вспомнив, что именно богатство семьи – залог счастья дочери, снова набралась решимости. Без лишних предисловий она потребовала у дочери рецепты сладостей.

— Матушка, но это же семейное мастерство Сюнов! — в ужасе воскликнула старшая. — Как я могу его разглашать?

Такая реакция обидела мать Чжао, и раскаяние тут же сменилось гневом:

— Вот уж правда, что «выданная дочь что пролитая вода»! Небось забыла, как мы с отцом и братья с женами к тебе относились? В какой еще семье позволили бы замужней женщине так вольготно жить – и мясо есть, и подолгу гостить? В другой тебя бы давно выгнали! А теперь братья просят всего лишь рецепт – не золото же! Да и какая конкуренция? Ты в Синхуа торгуешь, а мы – в Сяонане!

— Но… — невестка не хотела соглашаться. Ведь даже ткацкому мастерству ее научили только после замужества, а сестер – нет. Да и невесткам запрещали передавать его своим семьям.

— Выходит, мы зря тебя любили, зря защищали! — продолжала мать. — Хоть о себе подумай! Разве в других семьях невестки не терпят притеснений? А тебе все сходило с рук – только потому, что мы богаче! Если Сюны нас обгонят, кто тебя защитит? Вспомни, как живут другие замужние женщины в твоей деревне, и сравни со своей жизнью. Решай сама – не буду настаивать.

Старшая задумалась. Действительно, никто в деревне не жил так вольготно, как она – и все благодаря богатству ее семьи. А если все изменится… Нет, она не сможет терпеть унижения, как другие!

И так, старшая выдала семейные рецепты.

Из-за ее отъезда в семье Сюн не осталось никого, кто мог бы печь пирожные. Пришлось просить Тан Шоу временно помочь. Он почуял неладное, но тогда не придал этому значения.

Старшая невестка вернулась из семьи Чжао уже через три дня. Вернувшись, она выглядела вялой и виноватой, будто совершила что-то дурное. Когда ее спрашивали о здоровье матери, она вздрагивала, как испуганная птица, и несвязно бормотала, что все в порядке, мол, старые болячки. Семья Сюн, занятая делами, поначалу не придала этому значения.

— Фулан, дай мне сорок штук орехового печенья, — Цай Сюэ протянул медяки. Тан Шоу больше не принимал оплату рисовой или пшеничной мукой, а поскольку ни орехов, ни молока у него не было, сделки теперь велись только за монеты.

— Хорошо, вот сорок штук. — Тан Шоу уложил печенье в коробку, но Цай Сюэ замялся. — Что-то не так?

Тот украдкой взглянул на Сюн Чжуаншаня, не решаясь говорить. Тогда Тан Шоу сказал мужу:

— Чжуаншань, я забыл надеть волчью безрукавку. Принеси ее из дома.

Сюн Чжуаншань злобно буркнул Цай Сюэ:

— Ты что, пытаешься остаться наедине с моим фуланом? Мужчина на мужчину!

Цай Сюэ чуть не осел от страха на землю. Желая оправдаться, он выпалил все без утайки:

— В последнее время, продавая сладости в городе, я случайно встретил людей из деревни Сяонань. Они тоже торговали сладостями – точно таким же, как наше! Я рассмотрел и даже попробовал – вкус практически не отличить. На вопрос, откуда у них рецепт, они ответили, что из семьи Чжао в Сяонане.

— Чжао? — Сюн Чжуаншань холодно усмехнулся. — Жена Сюн Те – как раз старшая дочь семьи Чжао из Сяонаня.

Цай Сюэ, подхватив коробку, прижался к стене:

— Если больше ничего, я пойду.

— Подожди, брат Цай. — Тан Шоу положил в его коробку еще четыре печенья. — Спасибо, что предупредил нас. Пустячок, но в знак благодарности.

Цай Сюэ робко взглянул на Сюн Чжуаншаня и, увидев, что тот не возражает, обрадовался и поспешил уйти. Четыре печенья – это же целых восемь монет!

Когда Тан Шоу обернулся, чтобы поговорить с мужем, того уже не было. Вскоре Сюн Чжуаншань вышел из дома с волчьей безрукавкой.

— Холодно. Надень.

— Как будешь решать эту проблему? — спросил Тан Шоу, надевая безрукавку.

— Буду делать, что должно, — холодно ответил Сюн Чжуаншань. — Осмелились напасть на Сюн Чжуаншаня? Видно, шкура зачесалась – ну так я помогу ее почесать как следует. [прим. ред.: досл. «кожа стала тугой – устрою «массаж»: кит. сленг: просить порки/наказания + ирония]

Если весть дошла до Сюн Чжуаншаня, то и до его матери – тем более. Та тряслась от ярости и кричала:

— Предательница! Это же семейное ремесло Сюнов! Как ты посмела разгласить его? Видно, для тебя нет ни свекрови, ни мужа – вся наша семья для тебя пустое место!

Старшая невестка, уверенная в поддержке родни, не особенно испугалась. Она лишь горько плакала, не оправдываясь. В душе она думала: «Рецепт уже передан, что вы сможете сделать? Разве только ругаться».

Но свекровь не была дурочкой. Просто до сих пор ее сдерживали старые страхи. Их семья бедная, и устроить брак детям было крайне трудно. Третьему сыну уже двадцать четыре – в деревне он считался старым холостяком, и надежды на женитьбу почти не было. Младшую, пятую дочь, тоже никто не сватал: все знали об их положении и боялись, что она будет безудержно тянуть из мужа в родную семью. Хотя четвертая дочь и не помогала Сюнам, деревенские все равно не доверяли.

Старшего сына она смогла женить, и потому особенно боялась, что невестка вдруг сбежит – тогда и он останется холостяком. Потому свекровь терпела все.

Но сейчас ситуация иная. Рецепты сладостей, которым Тан Шоу научил их семью, в лучшие дни приносили двести с лишним монет прибыли – таких денег деревенские и во сне не видывали! А теперь старшая невестка осмелилась передать их семье Чжао, подрубив доходы Сюнов. Это же прямое неуважение! Видно, она забыла, чьей женой является!

Вспомнив о Тан Шоу и Сюн Чжуаншане, свекровь поняла, что тут нельзя быть мягкой. Раньше она уступала невестке из страха, что та сбежит, и старший сын останется один. Но если сохранить этот бизнес, меньше чем за год можно будет найти ему новую жену – и куда лучше!

Она решила использовать этот случай, чтобы проучить невестку. Если та одумается – семья сохранится. Но если продолжит работать на чужих – пусть идет к ним навсегда.

Остыв, мать Сюн холодно сказала:

— Невестка, раз натворила беды – будь готова отвечать. Рецепты тебе передал фулан, а ты их разгласила. Это касается не только нашей семьи, но и его. Теперь пойдем к ним с повинной!

Лицо старшей невестки побелело. Она умоляюще посмотрела на мужа, но на этот раз тот не встал на ее сторону:

— Жена, ты не права, — бледный, но твердо, сказал старший сын Сюн. — Пойдем извиняться. Если нужно будет – я понесу наказание за тебя.

Примечание автора:

В этой истории главное – не борьба с родней, а бизнес. Данный конфликт – единственный, после него сюжет двинется дальше. Не нравится – можете пропустить. Проявление старшей невестки неизбежно: в таких бедных местах доход в 200 монет в день не мог не вызвать зависти. Когда прежде презираемые бедняки внезапно богатеют, самые задетые – именно те родственники, что раньше ставили себя выше. Ее роль – предупредить других: Сюн Чжуаншань не просто так выглядит грозно.

Глава 12. Ревность

Старшая невестка Сюн осталась снаружи, а родители Сюн вошли в дом, чтобы обсудить ситуацию с Тан Шоу. Они хотели, чтобы Сюн Чжуаншань помог им восстановить справедливость, ведь если бы они пошли в деревню Сяонань в одиночку, без поддержки, то семья Чжао, за которой стояла вся деревня, легко бы их задавила.

Тан Шоу не стал сразу соглашаться, а посмотрел на реакцию Сюн Чжуаншаня. Он знал, что между ним и семьей были недопонимания, и потому все зависело от его решения.

— Я могу помочь, — холодно сказал Сюн Чжуаншань. — Раз Чжао осмелились украсть рецепты через свою отданную замуж дочь, значит, они готовы к последствиям. Но если я вмешаюсь, то не потерплю предательства за спиной.

— Мы полностью на твоей стороне, — заверил отец Сюн. — Решай, как действовать, мы не позволим им нас унижать. Что касается старшего сына… если он не может контролировать свою жену, то я, как отец, сделаю это за него. Если ее сердце действительно не с семьей Сюн, если она презирает нас и своего мужа, то мы не будем ее удерживать. Пусть ищет лучшую долю.

Услышав это, Сюн Чжуаншань понял, что делать. Он не стал звать деревенских на помощь, а просто повел всю семью Сюн прямиком в дом Чжао.

Его грозная репутация была заслуженной. Войдя во двор, он даже не стал разговаривать – одним ударом ноги опрокинул пароварку, и недошедшее тесто разлетелось по земле. Женщины, готовившие сладости, завизжали от ужаса.

Братья Чжао выбежали наружу и, увидев родителей Сюн, даже не попытались оправдаться, а сразу начали кричать:

— Что это за безобразие?!

Старшая невестка выскользнула из толпы Сюнов, бросилась к братьям и разрыдалась, будто с ней обошлись жестоко.

Родители Чжао, услышав шум, вышли и, увидев разруху, сначала струхнули, но затем привычное чувство превосходства над Сюнами взяло верх:

— Четвертый Сюн, жена четвертого Сюна! — рявкнул отец Чжао. — Чем провинилась наша дочь, что вы явились с расправой? Это дом Чжао, а не ваше поле для буйства!

— Мы буйствуем? — усмехнулась мать Сюн. — А вы сами-то знаете, что натворили? Ладно, раз не знаете, я вслух расскажу, чтобы вся деревня Сяонань поняла, кто вы такие!

Чжао дорожили репутацией. Хотя они и подговорили дочь увести рецепты у мужа, они рассчитывали, что Сюны, как обычно, проглотят обиду и не посмеют поднять шум.

— Не смей клеветать! — пригрозил отец Чжао. — Какие рецепты? Мы ничего не крали! — Затем добавил с намеком: — Подумайте о своем старшем сыне!

— Второй Чжао, тебе должно быть стыдно, — фыркнул отец Сюн. — Ты не подумал о своей дочери, а теперь еще и угрожаешь? Вот оно, ваше воспитание! Вы позволяете замужней женщине воровать у мужа, а когда ее семья приходит с вопросами – ведете себя, как будто так и до́лжно! С такой моралью и такой женой нам не по пути.

Жители Сяонаня уже слышали, что новый фулан Сюн Чжуаншаня из деревни Синхуа научил его семью делать дорогие сладости, которые хорошо продаются. Многие хотели тоже начать их перепродавать, но боялись, что жители Синхуа не позволят.

А потом старшая невестка Чжао вернулась на три дня – и вдруг ее семья тоже научилась печь такие же сладости. Жители Сяонаня пробовали продавать их и убедились, что спрос действительно высокий. Поэтому все делали вид, что не замечают подвоха.

Но теперь, когда Сюны пришли с разоблачением, многие лишь подумали: «Так и знал».

Лица семьи Чжао побагровели от стыда, но они даже не услышали слов отца Сюна. Лишь старшая невестка замерла в ужасе. «Неужели… они действительно выгонят меня?» — в панике думала она. — «Нет, не посмеют! Без меня старший Сюн никогда не найдет новую жену!»

— Сколько дней вы уже продаете? — спросила мать Сюн. — И как собираетесь возмещать нам убытки?

Отец Чжао начал нагло отператься:

— Какие у вас доказательства, что мы украли рецепты? Может, это наше семейное наследие, о котором мы раньше не вспоминали, а теперь… А-а-а!

Его слова оборвались, когда перед его лицом сверкнул огромный мясницкий нож. Лезвие длиной в чи и шириной в три пальца пролетело в миллиметре от его головы, срезав прядь волос.

Отец Чжао почувствовал, как по спине пробежал холодок, и увидел свои волосы на земле. Подняв глаза, он встретился со взглядом огромного мужчины, от которого веяло кровью и смертью. В его руке нож, готовый снова опуститься.

Старший сын Чжао заслонил отца и попытался напасть на Сюн Чжуаншаня:

— Ты смее…

Но Сюн Чжуаншань поднял его, как цыпленка, и начал крутить над головой. Второй сын Чжао бросился на помощь с палкой, но Сюн Чжуаншань пнул его ногой, а затем швырнул в него же первого брата. Тот согнулся от боли, едва не выкашляв легкие.

— Ломайте все! — приказал Сюн Чжуаншань.

Отец и третий сын Сюн принялись крушить мебель, а мать разбила все горшки и пароварки. Некоторые жители Сяонаня, надеявшиеся на прибыль от сладостей Чжао, попытались вмешаться, но старший Сюн встал у входа с ножом, словно один воин против целой армии:

— Сюн Чжуаншань здесь! Кто посмеет влезть?!

Услышав это имя, деревня моментально струсила. Все знали, что Сюн Чжуаншань, насмотревшись смертей на войне, теперь не может жить без крови – и если не убивает людей, то режет скот. Кто рискнет связываться? Толпа мгновенно разбежалась, даже зевак не осталось. Какое уж тут любопытство, когда на кону жизнь!

Да и вообще, Сюн Чжуаншань известен тем, что бьет и женщин. Женщины семьи Чжао даже не шелохнулись, а старшая невестка и вовсе окаменела от ужаса.

Когда разгром был завершен, отец Сюн наконец повернулся к Чжао:

— Платить будете или жизнями?

На этот раз никто не посмел считать его слова пустой угрозой.

— Деньгами! Деньгами! — завопили Чжао.

Отец Сюн, который раньше перед этой семьей только кланялся, теперь расправил плечи и важно спросил у сына:

— А-Шань, сколько с них брать?

— Три ляна серебра.

— Три ляна?! — отец Сюн даже глаза округлил, переспрашивая.

— Наша семья зарабатывала по двести с лишним монет в день, а Чжао продавали печенье уже больше десяти дней – значит, их доход минимум две тысячи монет. Остальная тысяча – компенсация за моральный ущерб! — пояснил Тан Шоу. — Из-за их «замечательной» невестки наша семья пережила огромный стресс. Разве можно оставлять это без возмещения?

«Моральный ущерб»? Да кто тут вообще пострадал морально – они или Чжао?!

Но спорить никто не посмел. Стиснув зубы, отец Чжао пробурчал:

— Заплатим.

Однако на этом дело не закончилось. Тан Шоу добавил:

— Рецепты печенья принадлежат семье Сюн. Если узнаем, что Чжао продолжают на них зарабатывать или передали кому-то еще – в следующий раз разговор будет куда менее приятным.

Если это «приятный» разговор, то каков тогда ужасный?! Чжао даже думать боялись, не то что нарушать запрет. «Курица не досталась, а рис пропал» — вот точное описание их ситуации.

Семья Сюн триумфально удалилась, а старшую невестку, казалось, просто забыли. Даже старший Сюн не посмотрел в ее сторону. После такого скандала ему было неловко что-либо просить за нее.

— Муж… — дрожащим голосом позвала она.

Сюн Те остановился и обернулся, но в его взгляде была только боль. Тут остальные Сюны будто вспомнили о ее существовании:

— Раз твои мысли только о родне – оставайся с ней, — холодно сказала мать Сюн. — Посмотрим, как долго твои родители и братья будут тебя баловать!

Не нужно было смотреть – она уже знала ответ. После сегодняшнего унижения Чжао выльют всю злобу на нее. Да, родители любили ее, пока она была не замужем, но теперь, когда у братьев появились жены, она стала чужой.

В этот момент до нее наконец дошло: родители никогда не ставили ее интересы выше сыновей. Они даже не подумали, что будет с ней, если воровство раскроется.

А если Сюны ее прогонят? Да, в Юйчао к разведенным женщинам относились терпимо, но не к тем, кто крадет семейные секреты!

Старшая невестка закрыла лицо руками и зарыдала. Но поздно.

Чжао и не думали ее утешать – они в панике осматривали разгромленный дом. Как жить теперь, в такой холод?

Вернувшись в деревню, мать Сюн хотела отдать деньги Сюн Чжуаншаню – ведь именно благодаря ему все решилось так быстро.

— Матушка, оставьте себе, — сказал Тан Шоу. — Раз рецепты переданы вашей семье, то и компенсация ваша.

Сюн Чжуаншань даже не взглянул на серебро. Зная его характер, мать не стала настаивать.

Дома Тан Шоу задумался, и муж тут же насторожился:

— О чем?

— Я думаю о четвертой сестре… — вырвалось у Тан Шоу.

— О четвертой сестре?! — голос Сюн Чжуаншаня померк, будто небо, затянувшееся тучами перед грозой. Его сяо фулан думает о другой женщине?!

— Н-нет, не в этом смысле! — Тан Шоу замахал руками, как провинившийся щенок.

Сюн Чжуаншань шагнул вперед, и каждый его шаг отдавался в груди Тан Шоу тяжелым гулом.

— Тогда в каком? — муж низко наклонился, и его взгляд, пылающий желанием, приковался к губам Тан Шоу.

Тан Шоу уперся спиной в стену. Бежать некуда.

— Я… просто подумал, что четвертая сестра, наверное, так же страдает в семье мужа, как и старшая невестка у Чжао. Выданные замуж дочери – самые несчастные. Для мужа они чужие, для родни – тоже. Как сорванный лист без корней. Может, нам помочь ей?

Ответ явно не удовлетворил Сюн Чжуаншаня. Уголок его губ дернулся в жестокой усмешке:

— Все равно ты думал о женщине.

И прежде чем Тан Шоу успел вдохнуть, его швырнули на хлипкую кровать.

— Тан Шоу, в этой жизни ты принадлежишь только мне. И в смерти тоже. Здесь — Сюн Чжуаншань грубо ткнул пальцем в его грудь, — должен быть только я. Понял?

— П-понял…

Глава 13. Фулан-улитка

[прим. ред.: отсылка к китайской сказке «Девушка-улитка»: бедный юноша находит в пруду улитку, которая превращается в прекрасную жену и тайно ведет его хозяйство]

На следующий день у Тан Шоу наконец появилась возможность снова заговорить с Сюн Чжуаншанем о деле четвертой сестры Сюн. На этот раз Сюн Чжуаншань был спокоен – настолько, что это даже казалось странным. Тан Шоу начал подозревать, что вчерашний инцидент был просто предлогом для того, чтобы «похозяйничать» с ним.

— Я хочу научить матушку и остальных готовить грецкие печенья, а четвертой сестре передать рецепты других сладостей, — сказал он.

— А что тогда будешь делать ты? — спросил Сюн Чжуаншань.

Тан Шоу хитро прищурился:

— Ты что, думаешь, это все, на что я способен? Я еще умею делать масло – соевое масло. Сейчас свиной жир стоит минимум 60-70 монет за цзинь, а выход всего 6-7 лянов [речь о весе]. А из одного цзиня соевых бобов можно получить 2-3 ляна масла, из двух – 5-6! А сколько стоят бобы? Представляешь, какая прибыль! — Он самодовольно хвастался, не замечая, как у Сюн Чжуаншаня потемнел взгляд.

Хотя в Юйчао уже существовали тофу и другие соевые продукты, соевое масло еще не было известно. Тан Шоу помнил, что и в истории Китая оно появилось довольно поздно.

Растительное масло в Юйчао стоило гораздо дороже животного: во-первых, потому что оно лучше выдерживало высокие температуры при готовке (животное же легко пригорало), а во-вторых, из-за трудоемкости производства. Тем не менее, знатные семьи предпочитали именно его, хотя простые крестьяне, не избалованные жирной пищей, чаще использовали животный жир.

Так что, если эксперимент с соевым маслом удастся, прибыль будет огромной.

Тан Шоу еще расписывал перспективы, как вдруг мощные руки втянули его в объятия, отчего у него в глазах запрыгали солнечные зайчики.

— Ты мой! Ты навсегда останешься моим фуланом! — Сюн Чжуаншань сжал его так, что у Тан Шоу заныли ребра. Тот принялся колотить его по спине:

— Больно! Больно!

Сюн Чжуаншань с трудом сдержался, закрыл на мгновение покрасневшие глаза и отпустил его.

Потирая бока, Тан Шоу примерно понял его состояние. В нем было слишком много необычного, да и их отношения с Сюн Чжуаншанем сложились не постепенно. Чем больше он проявлял способностей, тем сильнее тот тревожился. Но скрывать их Тан Шоу не хотел. Не имея возможности обещать будущее, он стремился передать Сюн Чжуаншаню все свои знания, чтобы, когда он уйдет, тот смог построить торговую империю. Возможно, положение на вершине смягчит боль утраты. По крайней мере, это лучше, чем остаться ни с чем.

Этот план он вынашивал давно, и решение научить родственников Сюн Чжуаншаня печь сладости тоже не было спонтанным. За время совместной жизни он понял, что в семье Сюн испытывают перед ним вину и в глубине души не лишены совести. Передав им свои рецепты, он усилил это чувство, и, если его не станет, они не оставят Сюн Чжуаншаня в беде. Без поддержки родных жить слишком тяжело.

Он действительно не мог принять отношения с мужчиной. Да, когда Сюн Чжуаншань брал верх, его не тошнило, но это не значило, что ему нравилось быть пассивом. При возможности он все же хотел найти женщину и прожить с ней до седин. Это была его мечта с детства.

Тем не менее, он регулярно подыгрывал Сюн Чжуаншаню в любовных речах – чтобы усыпить его бдительность и в нужный момент беспрепятственно исчезнуть.

Тан Шоу надул губы и сделал обиженное лицо:

— Сколько раз ты это повторял? Я понял: в этой жизни я твой человек, а после смерти – твой призрак, и быть мне только твоим фуланом. Доволен?

Сюн Чжуаншань пристально смотрел на него, затем ответил:

— Хорошо.

Что это за тон? Сделал паузу, будто ему нужно было подумать, прежде чем согласиться! Фу!

Тан Шоу фыркнул и толкнул его могучее тело:

— Спускайся в погреб, принеси мешок с соевыми бобами и смастери большую бочку, чтобы их замочить.

Сюн Чжуаншань был крепким, рана на ноге зажила процентов на восемьдесят, и он уже мог выполнять тяжелую работу.

Он схватил руку Тан Шоу, прижатую к его груди, и уставился на него так пристально, что у того зашевелились волосы на затылке. Ему почудилось, что Сюн Чжуаншань раскусил его замысел.

Но в итоге тот лишь тихо сказал:

— Хорошо.

В отличие от Тан Шоу, Сюн Чжуаншань обладал мощным телосложением, в нем поместилось бы несколько таких, как он, и по силе им тоже не сравниться. Он без труда вытащил из погреба мешок с бобами.

— Какого размера бочку делать? — спросил он.

— Такую, чтобы все бобы поместились. Если слишком много – замочим половину.

Сюн Чжуаншань кивнул и отправился искать дерево. В отличие от горожан, сельские жители не могли позволить себе покупать все необходимое. С детства привыкшие к тяготам, они умели мастерить вещи первой необходимости – это был инстинкт выживания, заложенный в крови.

Сюн Чжуаншань оправдывал свою прожорливость: он был мастером на все руки и к вечеру уже сделал бочку и замочил бобы.

Честно говоря, Тан Шоу не отличался трудолюбием, в отличие от Сюн Чжуаншаня. Тот, хоть и не любил убираться, готовить и стирать, справлялся с любой другой работой.

Здесь, в отличие от будущего, домашние хлопоты не ограничивались жилищем – большинство дел было во дворе. Свиньи, овцы, куры и утки Сюнов требовали кормежки, а их отходы – уборки. Все это Сюн Чжуаншань делал молча, никогда не привлекая Тан Шоу.

Производство масла требовало сил, и, когда Тан Шоу ленился, он командовал Сюн Чжуаншанем. Тот, хоть и был неуклюж в готовке, схватывал технологию на лету. Они провозились почти всю ночь, но к утру соевое масло было готово к продаже.

Покупатели, пришедшие в дом мясника Сюна, остолбенели при виде рядов кувшинов с маслом, выставленных во дворе. Сколько же они успели заработать за это время, если могут позволить себе столько масла? В городе рапсовое масло стоило 40 монет за пол-шэна – дорогое удовольствие!

Заметив, как один из них уставился на кувшины, Тан Шоу улыбнулся:

— Нужно масло? Две монеты за такую пиалу.

— Нет, не нужно... Что? Две монеты за целую пиалу? — Тот опомнился. Этого количества хватило бы на полмесяца, а стоило всего две монеты!

Раньше он и двух медных не мог позволить себе потратить, но теперь, если усердно торговать сладостями, в день легко выходило 25 монет. Потратить две на масло для семьи казалось крестьянам разумной тратой.

— Дайте мне пиалу, вот два медных, — сказал мужчина.

— Хорошо, — ответил Тан Шоу, наливая ему полную чашу. Тот осторожно понес ее домой, но вдруг обернулся:

— Кстати, фулан Сюн, оставьте мне три цзиня больших грецких печений и два цзиня маленьких. Сейчас вернусь за ними.

— Ладно.

Другой покупатель, увидев, как тот несет масло, спросил:

— Сюны зарезали свинью? Жир продают? Сколько стоит?

— Не похоже на животное, больше на растительное, — ответил первый. — Я не спрашивал, но за такую пиалу всего два медных – вот и взял. Всю жизнь семья масла не видела, а теперь, раз у Сюнов оно такое дешевое, да и денег зарабатывать можно, хоть поедим досыта.

Услышав про два медных за полную пиалу, второй мужчина тут же рванул в дом:

— Фулан Сюн, говорят, у вас масло по два медных за пиалу? Дайте и мне! — Он достал монеты. — Кстати, это что, из свиньи или барана?

Тан Шоу не стал скрывать: даже если он скажет, что масло соевое, они все равно не смогут его приготовить. Да и растительное масло ценилось выше животного, так что врать смысла не было.

— Нет, из соевых бобов.

— Из бобов масло делают?! — Мужчина ахнул от удивления, но тут же спохватился и покраснел: он не хотел выведывать секреты.

Тан Шоу понимал, что тот не со зла, и не обиделся:

— Соевое масло отлично подходит для готовки, да и у нас оно дешево. Попробуете – сами убедитесь. Если понравится, расскажите другим.

— Обязательно!

Вскоре вся деревня Синхуа узнала, что в доме мясника Сюна делают масло из соевых бобов, и оно невероятно дешево – всего две монеты за большую пиалу. По вкусу оно ничем не уступало рапсовому, а стоило куда меньше.

В деревне только и разговоров было, что о масле Сюнов:

— Кто бы мог подумать, что из бобов масло выйдет, да еще такое вкусное!

— Вот уж действительно! Всю жизнь с соей возимся, а такого применения не знали.

— Говорят, это все фулан, которого Сюн Чжуаншань привез, придумал.

— Кстати, о нем… Странный он какой-то. Ведет себя уверенно, совсем не как деревенские шуанэры, да и умений у него много. Вот эти рецепты сладостей – разве простому крестьянину такое знать? Говорят, в них и сахар, и мед, и молоко, и яйца, а в грецкие печенья еще и орехи добавляют! Где мы, бедняки, такое видели?

Один из мужчин огляделся и понизил голос:

— Может, это шуанэр из знатной семьи, которого похитили и продали в нашу деревню? Если родня объявится, нам всем несдобровать!

Другой покачал головой:

— Вряд ли. Если бы он был из знатного рода, разве бы промолчал? Сюн Чжуаншань, хоть и лихой, не посмел бы его удерживать. Да и если бы знатные потеряли кого-то, уездный начальник уже расклеил бы объявления.

— По-моему, он беглый слуга из богатого дома. Наша деревня бедная, но все же лучше, чем рабство. А с такими навыками деньги зарабатывать – пара пустяков. Вы посмотрите, как Сюны теперь голову подняли!

— Точно! Говорят, даже жену старшего сына Сюнов обратно к родителям отослали, а сладости теперь делает пятая сестра. Раньше, что бы та ни натворила, Сюны и пикнуть боялись – вдруг сбежит, и новую невесту не найти. А теперь им бояться нечего. Многие уже присматриваются к третьему сыну и пятой сестре Сюнов – ждут, чтобы дело окончательно пошло в гору, и свататься.

— Эх, вот везет же Сюн Чжуаншаню! Другие с войны костьми ложатся, а он десять лет пропадал – все думали, погиб. А он вернулся, да еще и с землей, и с домом. Потом невесток ему приводили – всех отвергал, даже свах бил. Все решили, что в армии ему кое-что повредили, и он не может… ну, понимаете. А оказалось, просто за эти годы вкус у него изменился – деревенские девушки и шуанэры ему не по нраву пришлись. Вот и купил этого шуанэра у работорговцев за два ляна. Тогда все думали, он с ума сошел, а теперь выходит, что еще и выгодно!

— Да уж, знал бы – сам бы влез в долги, но купил.

Один из собеседников усмехнулся:

— Что купил? Фулана Сюна? Смог бы ты такое при Чжуаншане сказать? Думаю, он бы тебя в живых не оставил.

— Да я просто так! — испугался тот. — Только не вздумай ему передать, а то я и после смерти тебя найду!

— Ладно, шутки в сторону. А вам не кажется, что фулан Сюна похож на ту девушку-улитку из сказки?

— На какую еще улитку?

— Мне отец рассказывал. Жил-был бедный юноша, вся семья с голоду померла. Однажды вернулся он с работы – а дома вдруг пир накрыт. Хотя в закромах и зернышка не было. Сначала боялся есть, потом подумал: уж лучше сытым умереть, чем голодным. Попробовал – и ничего. Так несколько дней. Тогда он спрятался и увидел, как девушка со старинной картины сошла и стала готовить. Юноша схватил картину и спрятал – девушка не смогла вернуться и осталась с ним. Жили они счастливо, детей нажили… но однажды он ослабил бдительность, она нашла картину – и исчезла навсегда.

— Похоже, да.

— Может, фулан Сюна и правда улитка? Только… фулан-улитка? Иначе откуда бы столько необычных знаний?

— Вполне возможно.

— Да бросьте вы, сказки вам голову забили, — рассмеялся один из крестьян. — Лучше пойдемте за сладостями, а то иногородние уже подтягиваются – все разберут.

— Бежим! Надоели эти приезжие…

Но прозвище «фулан-улитка» за Тан Шоу все же закрепилось. Вскоре все в деревне втихомолку называли его именно так, а многие даже мечтали, чтобы в их доме появился такой же «фулан-улитка». И, как ни странно, это даже поспособствовало нескольким свадьбам.

Глава 14. Обсуждение

— Третий Тянь, ты после меня еще пойдешь за сладостями?

— Да, фулан Сюн. Если что нужно – скажите.

Тан Шоу улыбнулся:

— Тогда передай, пожалуйста, этот кувшин с соевым маслом и скажи матушке, что у нас срочное дело. Пусть зайдет, как освободится.

— Без проблем, обязательно передам.

Тан Шоу сидел на новенькой табуретке, сделанной Сюн Чжуаншанем, и размышлял. Жилищные условия оставляли желать лучшего: сколько ни зарабатывали, денег все равно не хватало, особенно с таким обжорой, как Сюн Чжуаншань.

Только подумал о нем – и тот тут как тут, нависая над ним. В руках он держал какой-то предмет:

— Фулан, посмотри. Такой стул ты имел в виду?

На полу стоял стул, в точности повторяющий современный – если не считать отсутствия узоров и краски.

Все время сидеть на низких табуретках было неудобно, и теперь Тан Шоу с горящими глазами обошел стул кругом, сел и откинулся на спинку. Прочно и удобно!

— Фулан Сюн, как у вас соя на масло меняется? — четвертый сын семьи Чэнь с мешком бобов на плече улыбался во весь рот.

Тан Шоу, облаченный в волчью безрукавку и сидевший на новом стуле с подстилкой из козьей шкуры, выглядел крайне уютно. Четвертому Чэню оставалось только завидовать.

— Пока бобов хватает, меняться не будем. Если хотите масло – только за деньги: два медных за пиалу.

Очередь возмутилась:

— Четвертый Чэнь, ты же на Сюнах уже столько заработал! Фулан сразу сказал – только деньги. Не жмотничай!

Тот, под строгим взглядом Сюн Чжуаншаня, и думать не смел спорить. Достал два медных и протянул пиалу. Все равно бобы дома девать некуда – есть их каждый день нельзя, живот пучит.

Тан Шоу налил масла ровно по мерке, невзирая на размер принесенной посуды. Четвертый Чэнь, увидев неполную пиалу, лишь вздохнул и потащил мешок к Ло – тем бобы нужны для тофу.

— Мне две пиалы, четыре медных!

— Сейчас.

К полудню покупатели масла разошлись, и в доме воцарилась тишина. Тан Шоу наблюдал, как Сюн Чжуаншань мастерит мебель. Грубый с виду, тот оказался искусным плотником. По просьбе Тан Шоу он сделал новые паровые корзины, широкие и без заусенцев, чтобы не обжечься. Лопатки для риса, ложки, палочки – все с резными узорами, пусть и неидеальными.

— Хочу еще прилавок.

— Какой? — Сюн Чжуаншань отвлекся.

— По грудь высотой, в три шага шириной, с четырьмя полками. Чтобы товар выставлять, и покупатели тыкали пальцем, не шастая по дому. А весной пристроим к кухне отдельную комнату для торговли – будет больше приватности.

Не понимая слова «приватность», Сюн Чжуаншань все же уловил суть. Сердце его забилось чаще: Тан Шоу говорил о будущем, их общем будущем.

— Хорошо. Как сойдет снег – займусь.

— И теплые стены с подогревом пола.

— Ты знаешь, как их делать?

— Видел чертежи… вроде представляю.

— Тогда справимся.

Вскоре пришла семья Сюнов.

— Сяо Шоу, ты нас звал? — почтительно спросила мать.

Сяо… Шоу?! «Малыш Шоу»?! Его, натурала, так открыто называют «маленьким пассивом»?!

— Не смейте так меня называть! — взревел Тан Шоу.

Все остолбенели. Мать Сюн Чжуаншаня покраснела до корней волос: она лишь хотела выразить почтение, а ее так грубо оборвали…

Опомнившись, Тан Шоу замахал руками:

— Простите! У меня на родине это оскорбительное прозвище для мужчин… вроде как сравнивать с женщиной. Я не хотел…

С детства его дразнили «пассивом» из-за имени. На самом деле иероглиф «шоу» (寿) означал «долголетие», но родители изначально хотели назвать его «худым» (瘦) – оба они страдали ожирением и молились, чтобы второй сын не унаследовал их комплекцию.

— Ничего… — пробормотала мать.

— Прости, матушка, — вмешался Сюн Чжуаншань. — Лучше зовите его «фулан второго сына».

Подавив обиду, Тан Шоу перешел к делу:

— Я хочу научить вас готовить грецкие печенья.

[прим. ред.: все три иероглифа: из имени героя «寿» – долголетие, «瘦» – худой, и «受» – принимать (сленг: пассив), читаются одинаково (думаю, произносятся +/- тоже), – шоу]

У любого, кого с подросткового возраста дразнили «принимающим», останется психологическая травма. Хотя Тан Шоу действительно перегнул палку, он уже извинился, и теперь, не зная, как еще загладить вину, перешел к делу:

— Матушка, батюшка, я позвал вас, чтобы обсудить рецепт грецких печений. Я хочу научить вас их готовить.

Четверо Сюнов остолбенели, забыв про неловкость, и замотали головами. Четыре уже переданных рецепта и так принесли семье немалый доход – они берегли их как фамильную ценность, а тут Тан Шоу собрался отдать еще и уникальный рецепт, которого не было даже в городе!

Мать Сюн догадалась о его мотивах:

— Фулан, не надо. Я простила тебя, и передавать рецепт необязательно. Наверное, это ваше семейное достояние, которое обычно передают только сыновьям. Твои родители, должно быть, хотели обеспечить тебе безбедную жизнь, так что береги его для своих детей.

Тан Шоу покачал головой:

— Нет, матушка, я не из-за извинений. Мы с... с мужем уже давно это обсудили. — Он поймал себя на том, что хотел назвать мужа по имени, и поспешил исправиться, вспомнив, как мать Сюн осуждала подобное.

Сюн Чжуаншань подтвердил:

— Да, фулан говорил об этом. Он хочет научить вас печеньям, а вы, в свою очередь, передадите четыре предыдущих рецепта четвертой сестре.

— Ни за что! — всплеснула руками мать. — Фамильные секреты посторонним не передают!

Она любила дочь, но традиции были сильнее: женщина после замужества становилась частью чужого рода.

— Матушка, четвертой сестре живется несладко. Пусть это будет ее приданым от брата.

Отец Сюн тоже запротестовал:

— Нет, это невозможно. Если отдать рецепт четвертой, он станет достоянием семьи Чжао, а к нам отношения иметь не будет.

Тан Шоу, хоть и не разделял их взглядов, понимал логику.

— Вы боитесь не за четвертую сестру, а за семью Чжао. Выслушайте меня: если останетесь при своем мнении, откажемся от этой затеи.

Родители Сюн уже настроились на отказ, но позволили ему говорить:

— Я предлагаю поставить условие: рецепт передается только четвертой сестре как ее личная собственность. Она сможет научить своих детей – неважно, сына или дочь, – но никому больше в семье Чжао, включая мужа.

— Но ее дети все равно будут Чжао! — не сдавалась мать.

— Они носят фамилию Чжао, но в их жилах течет и ваша кровь, — пытался убедить Тан Шоу.

— Это не то же самое! — стоял на своем отец.

Фамилия значила слишком много – замужняя дочь даже вычеркивалась из родословной. Понимая, что этот аргумент не сработает, Тан Шоу перешел к эмоциям:

— Четвертая барышня – ваша дочь, и ее тяготы вам небезразличны. Мы можем помогать, но не вечно. Я хочу поддержать не Чжао, а племянников – ваших внуков. Разве дядя не вправе помочь родне?

Родители оставались непреклонны, пока Сюн Чжуаншань не вмешался:

— Решение принято. Рецепты принадлежат моему фулану, и только он решает, кому их передавать.

Это привело их в замешательство. Если Тан Шоу так щедро делился семейными секретами, значит, в своем роду он был любимцем. А они, выходит, слишком суровы к дочери...

— Те рецепты, что у вас есть, уже известны другим, так что не жалко отдать их четвертой сестрице. А грецкие печенья останутся исключительно в семье Сюн.

— Но как гарантировать, что Чжао не выведают рецепт? — спросил отец.

— Наоборот, нужно устроить публичную церемонию с приглашением старейшин обеих деревень. Объявить, что это – личное приданое четвертой сестрицы, которое она может передать только своим детям. Если Чжао посмеют украсть секрет... мы заберем четвертую сестрицу обратно.

— То есть развод?! — ахнула мать.

— Нет, — твердо сказал Тан Шоу. — Она сама оставит мужа.

«Оставит мужа»... Мать Сюн никогда не слышала о таком.

— Именно так. Мы покажем Чжао, что наша четвертая сестрица – не бесприданница, а полноправная часть семьи Сюн, которая всегда найдет у нас поддержку.

«Всегда часть семьи...» — глаза матери наполнились слезами. Всю жизнь она терпела унижения от свекров, и никто не сказал ей этих слов. А теперь, на склоне лет, благодаря фулану второго сына, она наконец обрела то, о чем мечтала: чувство, что за спиной есть надежный дом.

— Фулан, я согласна. Если Чжао, получив такое богатство, посмеют обижать четвертую, пусть станет первой в Поднебесной, кто бросит мужа!

Тан Шоу не ожидал, что одна фраза подействует сильнее всех уговоров.

Отец и сыновья Сюн, глядя на мать, будто что-то осознали.

— Также нужно оговорить, что четвертая сестрица будет отдавать половину заработка на содержание стариков Чжао, но вторая половина – ее личные деньги. После раздела имущества их нельзя трогать. Иначе мы потребуем все назад плюс компенсацию.

— Но разве Чжао согласятся? — усомнилась мать.

— Только дурак откажется от халявы, — рассмеялся третий. — Во всей Юйчао никто не дает дочерям фамильные секреты в приданое! Нас засмеют.

Мать Сюн хлопнула себя по лбу:

— Точно! Тогда так и поступим, а если Чжао вздумают хитрить – покажем, где раки зимуют!

Глава 15. Зубные щетки и зубной порошок

Когда семья Сюн потребовала, чтобы все главные представители семьи Сунь явились к ним, Суни сразу все поняли. Однако они не ожидали, что Сюны прямо научат четвертую невестку искусству приготовления сладостей – думали, максимум попросят о небольшой помощи.

Требование Сюнов, чтобы семья Сунь не пыталась тайно перенять это мастерство и не принуждали четвертую невестку его раскрывать, не показалось им чрезмерным. Будь это их семья, они бы вообще не передавали такой доходный навык вышедшей замуж женщине.

Пригласив старост деревни Синхуа и деревни Сунь, стороны составили письменное соглашение и скрепили его подписями и отпечатками пальцев.

Мать Сюн заявила без обиняков: «Заранее скажу – не пеняйте, что слова мои резки. Когда вас не станет, мастерство нашей четвертой невестки не будет иметь никакого отношения к вашим сыновьям и невесткам. И не надейтесь получить от нее ни монеты! Иначе не обессудьте – мы подадим в суд на вашу семью с этим документом в руках».

Говорила мать Сюн резко и властно, но Суни и пикнуть не смели. Ведь это же Сюны, с их глупостью, решили обучить четвертую невестку мастерству изготовления сладостей, позволяя Суням получать деньги, не выходя из дома. Отказаться от такого счастья было немыслимо. Видно, какой-то предок их рода явил свою силу.

Родители Сунь дали заверения, а у старшего и третьего сыновей Сунь, а также у младших, зашевелились мысли. Они знали, сколько денег приносит это дело Сюнов. Раньше, когда они вместе со вторым сыном Сунь забирали у Сюнов сладости, перепродажа в городе легко приносила несколько десятков монет. Можно представить, сколько же зарабатывали сами Сюны. Хотя у сыновей Сунь и были свои планы, сейчас они не смели их выказывать, решив действовать постепенно, чтобы не разозлить Сюнов – иначе не видать ни гроша, да еще и запретят забирать товар для продажи в городе.

Все члены семьи Сунь ушли, включая второго сына, оставив четвертую невестку у Сюнов учиться делать сладости. Через несколько дней она узнала, что доходы семьи были просто немыслимыми. Она и представить не могла, что мать Сюн согласится передать ей это мастерство – она была бы счастлива и просто возможности забирать товар для второго сына Сунь.

— Четвертая, это мастерство твой второй брат и зять даровали тебе. Будь признательна, не будь неблагодарной. Твой второй брат и зять жалеют тебя, хотят облегчить твою тяжелую жизнь, а не чтобы ты тащила добро из родового дома жены, — не раз повторяла мать Сюн, и каждый раз четвертая почтительно соглашалась.

Глядя на покорную дочь, мать Сюн смягчилась. Этой дочери с рождения досталось немало страданий, в родном доме она трудилась не покладая рук – хорошая девочка.

— Если Суни посмеют принуждать тебя или, получая наши деньги, станут обижать, сразу возвращайся домой. Твои мать, отец и братья за тебя заступятся. Не бойся, родной дом всегда будет твоим, что бы ни случилось – мы тебя примем и не дадим остаться без крова.

— Мама! — четвертая Сюн разрыдалась, словно выплескивая годы накопленной обиды.

Выучив мастерство досконально, она через несколько дней собралась уходить, но перед этим специально зашла к семье второго брата Сюн. Мать Сюн не скрывала, что научиться делать сладости она смогла только благодаря Тан Шоу, и та пришла поблагодарить.

Тан Шоу видел, как Сюн Чжуаншань стоит поодаль, скрестив руки, и не смел говорить ничего лишнего – если этот ревнивец заведется, то хоть и не убьет, но заставит «согнуться в пояснице».

— Не стоит благодарности. Ты – младшая сестра второго брата, значит, и моя тоже. Мы с твоим братом не могли остаться в стороне, — сказал Тан Шоу. — Ничего больше не прошу, только помни – этим мастерством ты обязана второму брату. Если в будущем ему понадобится помощь, не оставайтесь с мужем в стороне.

Тан Шоу беспокоился за Сюн Чжуаншаня – слишком уж тот вспыльчив, предпочитая кулаки словам. Боялся, что если его не станет, а Сюн Чжуаншань кого-нибудь побьет в деревне или за ее пределами, то из-за его скверного характера никто не заступится. Пока он не разобрался с деревенскими, хотел заручиться поддержкой родни, чтобы в случае чего те помогли Сюн Чжуаншаню.

Зная, что второй брат не любит общаться с ними, четвертая Сюн, договорившись о поставках соевого масла для сладостей, ушла. И Сюны, и она сама использовали масло, производимое Тан Шоу, так что даже без обмена с деревенскими их ежедневная прибыль была немаленькой.

Передав оба мастерства, Тан Шоу вздохнул свободнее. В тяжелой работе по выжимке масла он не участвовал – Сюн Чжуаншань справлялся сам. А грязную работу вроде кормления свиней, овец, кур и уток ему тем более не доверяли – Тан Шоу и не умел. Жизнь стала размеренной: он спал до полудня, вставал когда вздумается. С тех пор как он оказался в Юйчао, лишь в первые дни болезни ему доводилось так бездельничать. Прожив несколько дней вразнобой, он наконец поднялся с постели.

В эти дни Тан Шоу ел, когда просыпался. Сюн Чжуаншань, зная, как тот устал раньше, не будил его, перекусывал на скорую руку и шел работать.

Войдя в комнату и увидев, что Тан Шоу проснулся, он отложил дела, достал из-под одеяла согретую одежду Тан Шоу – та сохраняла тепло его тела и не была холодной.

Протирая глаза, Тан Шоу взял ее и машинально надел. Это повторялось каждый день, и если поначалу ему было неловко, то теперь он привык.

Одежда, пропитанная теплом и запахом Сюн Чжуаншаня, словно ставила на Тан Шоу клеймо принадлежности ему. Сюн Чжуаншань всякий раз оставался доволен – этот шуанэр был его.

Тан Шоу неспешно поднялся с кровати, зевая:

— Мне приснились пельмени. Давай приготовим пельмени.

— Пельмени?

Тан Шоу часто называл еду странными словами. Порой одно и то же блюдо у него и у Сюн Чжуаншаня именовалось по-разному. Тот списывал это на региональные различия – знал, что северяне и южане по-разному называют одни и те же вещи, и не придавал этому значения.

— Хорошо. Что нужно подготовить?

— Намели побольше муки, а дома мясо поруби в фарш – я слеплю.

Тан Шоу вышел умываться и чистить зубы. В Юйчао для этого использовали ветви ивы: вымочив, их разжевывали, обнажая волокна, которые, как мелкие гребни, очищали зубы. Те, кто побогаче, использовали еще и соль.

Ветви ивы быстро изнашивались – через несколько дней «гребень» редел. Когда Сюн Чжуаншань жил один, их дома почти не было. Закончив последнюю, Тан Шоу задумчиво смотрел на облезлую веточку, о чем-то размышляя.

Вернувшийся с мешками муки Сюн Чжуаншань предложил:

— Завтра скажем деревенским – пусть поделятся ветвями ивы в обмен на соевое масло.

— Не надо. Волокна ивы слишком жесткие – одно неосторожное движение, и десны кровоточат. Мы сделаем зубные щетки, а еще я умею готовить зубной порошок. — Тан Шоу помнил, что в истории династии Сун существовали зубные щетки и паста, но назывались они иначе: «чистящие палочки» и «зубной аромат».

Рецепты зубного аромата он видел в книгах династии Сун о благовониях. Их делали из пряностей, и некоторые рецепты ему особо запомнились – из-за дорогих ингредиентов, доступных лишь знатным родам.

Согласно записям, первыми в эпоху Сун зубной аромат стали использовать монахи в храмах. Те храмы пользовались большим почитанием, паломников было множество, и недостатка в пожертвованиях не было. Потому у монахов и находились лишние деньги на изготовление зубного аромата. Они запечатывали благовония в кувшины, а после еды держали во рту или проглатывали – так во рту оставался приятный аромат. Позже так стали делать и знатные семьи, а со временем появились и зубные щетки: жители эпохи Сун наносили на них зубной аромат и чистили зубы.

Но после падения Сун новая династия Юань так и не переняла эту практику, и зубные щетки с ароматом постепенно исчезли. Из-за этого жители эпохи Цин даже считали предков неряхами, не знавшими гигиены, и полагали, что те и вовсе не чистили зубы – не ведая, что в эпоху Сун гигиена полости рта достигла невиданных высот.

Тан Шоу поглаживал подбородок, прищурившись с хитроватой ухмылкой:

— Второй брат, зачем зарабатывать на бедняках? Настоящая удача – надувать богачей! Надо сделать так, чтобы они сами несли нам серебро, умоляя купить!

«Нести серебро и умолять»? Разве богатым что-то не по карману? Как они могут упрашивать потратить деньги? Сюн Чжуаншань никак не мог понять, как можно заставить людей умолять о покупке, но в таких мелочах он никогда не спорил с Тан Шоу – что тот скажет, то и будет.

— Хорошо, будем делать твои зубные щетки и этот зубной аромат. Объясни, как, а я сделаю.

Боясь, что объяснит плохо, Тан Шоу схватил большую ладонь Сюн Чжуаншаня и нарисовал на ней форму щетки:

— Вот примерно так. Здесь: головка, можно использовать мягкий конский волос. А здесь: ручка, сделай ее плоской и гладкой, чтобы удобно лежала в руке.

Тан Шоу водил пальцем по грубой ладони Сюн Чжуаншаня, полностью сосредоточившись на деле, без намека на посторонние мысли.

Но у Сюн Чжуаншаня они были! Двадцать восемь лет он жил с одной левой рукой, и теперь, наконец женившись, жаждал выплеснуть все накопленное за эти годы за одну ночь – вот только Тан Шоу не особо-то и хотел.

Теперь его ладонь сжимали нежные пальчики шуанэра, а кончик пальца выводил на коже загадочные узоры. Сюн Чжуаншань совсем не слушал – его взгляд перебегал с беленьких рук Тан Шоу на его открывающийся и закрывающийся ротик.

Глы-ык! — Громкий звук сглатывания слюны раздался в комнате.

Тан Шоу покраснел от злости и закричал:

— Сюн Чжуаншань! Я серьезно с тобой разговариваю! И вчера вечером ты уже свое получил! Ты хоть и «медведь» по фамилии, но не настоящий медведь, чтобы круглые сутки быть в охоте!.. Ай! Что ты делаешь?! Пусти!..

Хлипкая деревянная кровать вскоре заскрипела под тяжестью тел.

Доели пельмени только к ужину. Когда Сюн Чжуаншань, помыв посуду, вернулся в комнату, Тан Шоу сидел на кровати, закутавшись в одеяло.

Сюн Чжуаншань даже не покраснел, ни капли не смущаясь:

— Ты утром говорил про зубные щетки и аромат. Давай еще раз объясни.

Тан Шоу фыркнул:

— Не надо! Я сам справлюсь!

Но то, что в грубых руках Сюн Чжуаншаня получалось легко, в нежных пальцах Тан Шоу не слушалось. Через несколько движений он чуть не порезался, и Сюн Чжуаншань поспешно выхватил инструмент.

— Давай я. Это грубая работа, не для тебя. Просто расскажи, и на этот раз я буду слушать внимательно, без лишних мыслей.

Тан Шоу заметил, что он сказал «на этот раз» – значит, будет и следующий? Он изо всех сил старался не злиться – с этим большим глупым медведем все равно не договориться.

— Вот так...

Деревянная заготовка в руках Сюн Чжуаншаня стала послушной, и уже через четверть часа он вырезал первую щетку.

— Так правильно?

Тан Шоу кивнул:

— Да. Тут нужен мягкий конский волос. У кого-нибудь в деревне есть лошади?

— Нет, но я забивал скот в нескольких знатных семьях и знаком с их слугами. За несколько монет они наверняка дадут немного волоса.

— Отлично. Завтра поедем в город – мне нужно лично выбрать пряности для зубного аромата.

Цены на пряности сильно различались: за один и тот же сорт можно было заплатить и сотню монет, и несколько десятков серебряных, а то и вовсе пару лянов. При нынешнем достатке семьи Сюн дорогие сорта были не по карману, но и дешевые не годились – знатные семьи, привыкшие к лучшему, сразу бы распознали подделку.

Тан Шоу хотел сам все осмотреть – вдруг повезет найти что-то стоящее. А если нет, то хотя бы выбрать лучшее среди доступного.

— Хорошо, я с тобой. Купишь, что захочешь.

— Денег хватит? Пряности дорогие – понадобятся алоэ, сандал, мускус и тому подобное.

Сюн Чжуаншань ответил уверенно:

— Хватит. Не волнуйся – возьмем те шесть с лишним лянов, что заработали, и я добавлю еще три. Для первого раза купим немного, а когда начнет получаться – сделаем больше.

Примечание автора:

Описание зубных щеток и зубного аромата взято из произведения «Записки о мечтах в столице» (夢粱錄) У Цзыму, жившего во времена Южной Сун. Кому интересно – можете почитать!

Глава 16. Сюн Сынян демонстрирует авторитет

На следующий день оба поднялись рано и отправились к въезду в деревню, чтобы сесть на первую воловью повозку до Юйлиня. Сюн Чжуаншань изначально собирался идти пешком, но Тан Шоу, учитывая, что его нога лишь недавно зажила и ей не стоит перенапрягаться, решил ехать на возу. Туда и обратно на двоих вышло всего четыре монеты – стоимость двух чашек соевого масла. Сейчас в их доме такие мелочи не были проблемой.

Прибыв в Юйлинь, они сначала отправились к нескольким знатным семействам, где обменяли конский волос – его количества хватило на сотню зубных щеток, и все это обошлось лишь в несколько десятков монет. Однако когда дело дошло до покупки пряностей, цены оказались весьма высокими. Каждой пряности взяли всего по два ляна, но даже такое небольшое количество разных ароматов быстро опустошило их запасы серебра.

Вот до чего доходит баловство Сюн Чжуаншанем своего сяо фулана: позволял делать что угодно, избаловал до беспредела. В любом другом доме такую сумму – двухгодовой запас пропитания – ни за что не выложили бы за какие-то непонятные вещи.

Вернувшись домой, Сюн Чжуаншань сразу же принялся обрабатывать привезенный конский волос: вываривал, сушил на солнце, а затем прикреплял к деревянным ручкам. Мягкие, но упругие ворсинки оказались идеальными – даже такой грубый мужлан, как Сюн Чжуаншань, оценил их изящество. Если ему понравилось, то знатные господа и барышни наверняка придут в восторг.

— Фулан, посмотри, это то, о чем ты говорил?

В руках у Сюн Чжуаншаня была щетка, похожая на современную, только деревянная вместо пластиковой. Тан Шоу даже подумал, что дерево смотрится лучше – чувствуется какая-то культурная глубина.

Он радостно повертел щетку в руках:

— Да, именно так! Сделай еще несколько штук, отвезем в город на продажу – точно возьмут за хорошую цену. Еще понадобятся небольшие деревянные коробочки, размером чуть больше бычьего глаза, с откидной крышкой. В них будем класть зубной порошок.

— Такие коробочки сделать легко, только мелкие, придется повозиться. Сейчас займусь.

Сюн Чжуаншань работал проворно: взмах ножа – и через время коробочка была готова. На крышке он вырезал два углубления, а на самой коробке – два выступа, так что они плотно закрывались.

Закончив с коробочкой, они с Тан Шоу растерли купленные пряности и травы в порошок, приготовив три вида зубного порошка.

Первый, названный «Благородный муж», состоял из алоэ, сандала, стиракса, раковин моллюсков, камфоры и мускуса, растертых в порошок и смешанных с медом. Аромат больше подходил мужчинам.

Второй, самый дорогой, включал желтый агар, камфорный лавр, алоэ, сандал, линлинсян, пачули, нард, мускус, раковины моллюсков и кору гвоздичного дерева. Смесь заправляли стираксовым маслом и медом. Назвали «Дыхание орхидеи» – универсальный вариант для обоих полов.

Третий, «Свежесть», предназначался для менее богатых семей. В нем использовали камфору, ладан и морскую соль, также смешанные с медом.

— Ну как? Почувствовал, будто раньше зубы чистил зря? — Тан Шоу заставил Сюн Чжуаншаня попробовать порошок и показал, как правильно чистить зубы, чтобы не повредить десны.

Раньше Сюн Чжуаншань просто водил щеткой как попало, но Тан Шоу, побывав у стоматолога, узнал правильный метод – круговые движения, а не горизонтальные, которые вредят корням зубов.

Во рту у Сюн Чжуаншаня распространился приятный аромат, дыхание стало свежим – настоящее «дыхание орхидеи».

— Как вкусно! Во рту так свежо.

— Именно так! Я раньше никогда не делал зубной порошок, но с первого же раза получилось идеально. — Тан Шоу посмотрел на смесь в миске. Коробочек еще не было, поэтому он прикрыл ее тканью. — Если бы знатные семьи знали о таком, они бы выстраивались в очередь с серебром.

Но Сюн Чжуаншаня волновало не это. Тан Шоу был полон загадок – обо всех его умениях, Сюн Чжуаншань раньше и не слышал. Каждая его идея могла прокормить семью. А этот зубной порошок и вовсе был уникален.

Хотя Сюн Чжуаншань вырос в крестьянской семье, годы войн расширили его кругозор. Изначально он не воспринимал порошок всерьез, думая, что раз Тан Шоу говорит, значит, дело не прогорит. Но, попробовав, осознал его истинную ценность.

Когда он воевал, их отрядом командовал младший брат императора, князь Чжэньбэй.

Князь ел и спал вместе с солдатами, иногда даже чистил зубы на их глазах, но никогда не пользовался ни щеткой, ни порошком. Значит, во всей империи Юйчао такого точно не было. Иначе кто-нибудь уже преподнес бы это императору, а тот, в свою очередь, поделился бы с братом.

Тан Шоу радовался, как вдруг сильные руки обхватили его.

— Фулан, откуда бы ты ни пришел, теперь ты мой. Я никогда тебя не отпущу. В этой жизни ты принадлежишь только мне, даже после смерти будешь моим фуланом. Никогда не пытайся сбежать.

Сюн Чжуаншаня не волновало, сколько денег принесет Тан Шоу. Ему был дорог только этот человек. Чувство было таким сильным, что одно лишь его присутствие наполняло радостью и энергией, заставляя с нетерпением ждать будущего.

Тан Шоу опустил глаза, его взгляд стал нечитаемым. Он молча погладил Сюн Чжуаншаня по спине, но так и не дал обещания, которого от него ждали.

Из-за дорогих ингредиентов зубной порошок получился недешевым. «Дыхание орхидеи» с самым богатым составом стоил четыре ляна за маленькую коробочку диаметром в полтора цуня и высотой в один цунь [прим. ред.: ~3,33 см; 10 цуней = 1 чи]. «Благородный муж» – три ляна. А самый простой «Свежесть» – пятьсот монет. Даже эта сумма была неподъемной для обычных крестьян.

С таким дорогим товаром, даже обладай тот даром убеждения, Тан Шоу не смог уговорить односельчан взять его на реализацию – а вдруг не продастся? Но и отдавать порошок «на пробу» с условием вернуть деньги после продажи он тоже не хотел.

Если кто-то решит присвоить выручку или разыграет жалостливую сцену («без этих денег нам не выжить!»), придется выбивать долг силой. Да, с Сюн Чжуаншанем это возможно, но его и без того дурная слава только укрепится. А без доброго имени, после возможного отъезда Тан Шоу, такой состоятельный человек, как Сюн Чжуаншань, станет легкой добычей для жадных соседей.

К тому же, если сейчас пойти на уступки, в будущем деревенские будут ожидать того же. Откажешь – обидятся: «раньше соглашался, а теперь нет!» Никто не подумает, что дорогие вещи требуют больших вложений, и убыток для Тан Шоу будет чувствительным. Лучше сразу пресечь такие ожидания, чем потом разгребать последствия. Пусть уж лучше порошок подождет своего часа – хороший товар не залежится.

Раз никто не хотел рисковать, Тан Шоу попросил Сюн Чжу попробовать продать. Но тот, будучи крестьянином, не имел доступа к знатным господам и барышням. А слуги, которых он знал, не решались предлагать господам такой дорогой товар – вдруг не понравится? Знатные семьи и так смотрели на крестьян свысока, не веря, что те могут создать что-то стоящее.

В итоге за несколько дней не продалось ни одной коробочки.

— Старший братец, ничего не вышло, — в тот вечер Сюн Чжу вернулся подавленным. Уже несколько дней ни одна коробочка порошка, ни одна щетка не нашли покупателя.

— Ничего, успеется, — Тан Шоу внешне успокоил его, но сам нервничал. Все это – замороженные деньги! Да, сейчас зима, товар не испортится, но семейный бюджет страдал. Пока порошок не продавался, приходилось даже экономить на мясе.

Сюн Чжуаншань обнял его:

— Фулан, не переживай. Если через несколько дней ничего не изменится, я найду способ, — сказал Сюн Чжуаншань.

— Какой еще способ? Мы же не знакомы со знатными семьями. Достаточно было бы одного – и все разлетелось бы мгновенно!

— Я тебе верю. Подождем немного. Если что, я что-нибудь придумаю.

Пока Тан Шоу мучился, в семьях Сюн и Сунь дела шли на ура.

Жители деревни Сунь выстраивались в очередь за сладостями.

Сюн Сынян-цзы твердо решила: раз ее старший братец, жалея ее тяжелую долю, подарил ей этот рецепт, она обязана хранить его как зеницу ока. Даже ценой недосыпа и меньшего заработка она не позволяла никому из семьи Сунь помогать ей – даже разжечь печь. Во время готовки она выставляла мужа, второго Суня, караулить, чтобы никто не подглядывал.

Сначала старшая невестка семьи Сунь ворчала, намеками напоминая, что она теперь часть семьи Сунь и должна помнить, где сейчас живет.

Раньше Сюн Сынян молча терпела, а свекры делали вид, что не замечают. И на этот раз, почувствовав их молчаливую поддержку, младшая невестка Сунь тоже начала язвить.

Однако Сюн Сынян-цзы не стала сносить обиды. Бросив палочки, она встала и направилась в комнату. Сначала невестки Сунь не придали этому значения, решив, что она просто дуется. Но вскоре она вышла с узелком в руках – и все остолбенели.

— Сынян-цзы, что ты делаешь? — второй сын Сунь, муж Сынян, бросился ее останавливать.

Но она ловко уклонилась и спокойно сказала:

— Мы договаривались, что рецепт сладостей – мое приданое, а значит – моя собственность. Разве бывает, чтобы выданная замуж женщина принесла в новую семью родовые секреты? Но теперь старшая невестка и третья невестка требуют отдать мое приданое, как будто это их законное право.

Старшая невестка Сунь, привыкшая помыкать четвертой сестрицей Сюн, фыркнула:

— Раз вышла замуж за Сунь, значит, и рецепт теперь наш! Мои сыновья – наследники рода Сунь, они имеют на него право!

Третья невестка Сунь поддержала:

— Верно! Не забывай, в чьем доме ты теперь живешь и чей хлеб ешь!

Четвертая барышня Сюн не стала спорить, а просто спросила старших Сунь:

— Что скажут батюшка и матушка?

Свекор, как мужчина, стеснялся открыто требовать рецепт у невестки. Но свекровь, простая женщина, без зазрения совести заявила:

— Сынян, ты ведь теперь невеста семьи Сунь...

Глава 17. Торт

Сердце Сюн Сынян окончательно остыло. Холодным тоном она произнесла:

— Неужели прошло всего несколько дней, и вы, матушка и батюшка, уже забыли о договоре, который заключили с моими родителями? Староста деревни Сунь был свидетелем! Если вы будете принуждать меня выдать рецепт, семья Сюн может подать в суд и потребовать компенсацию!

Отец Сунь громко прикрикнул:

— Невестка второго сына, как ты разговариваешь с матерью?!

Две невестки семьи Сунь, видя такое отношение старших, загорелись злорадством.

— Семья дураков Сюн – бедствовали всю жизнь, наконец нашли доходное дело, и осмелились отдать замужней дочери! Эта девчонка, выданная замуж в чужую семью, под гнетом свекра и свекрови еще осмеливается что-то утаивать!

Сюн Сынян саркастически скривила губы, выпрямив спину, словно сосна.

— Я – отданная замуж дочь, но матушка и батюшка все же передали мне это семейное ремесло, потому что любят меня. Когда матушка учила меня делать сладости, она сказала: «Семья Сюн отличается от других – даже выданные замуж дочери остаются частью семьи, поэтому мы и обучаем их семейному ремеслу. Если в будущем тебя где-то обидят, возвращайся домой – родные будут твоей опорой. С этим ремеслом ты сможешь зарабатывать, и даже племянники будут тебя уважать и угождать тебе. Это путь к отступлению, который мы оставляем для наших замужних дочерей», — говоря это, Сюн Сынян пристально смотрела в глаза свекру и свекрови, взгляд ее был тверд.

Она знала: сейчас ее родители хотят стать ее опорой, изменить ее положение в семье. Если она не воспользуется этим шансом и не проявит твердость, в будущем не только не сможет подняться, но и рискует быть отвергнутой родными как безнадежная неудачница, и тогда ей не на кого будет рассчитывать.

Хотя Сюн Сынян прямо не упоминала о разводе, каждое ее слово намекало на это. Мать Сунь взбесилась – обычно мужья угрожали женам разводом, а не наоборот!

— Четвертая Сюн, что ты себе позволяешь?! Угрожаешь нашей семье?! — в ярости ударила по столу мать Сунь. Чашка с отбитым краем упала на пол и разбилась вдребезги.

Второй сын Сунь прожил с Сюн Сынян много лет и хорошо знал ее упрямый характер. В глубине души он любил ее и был благодарен матери только за то, что та сосватала ему Сынян. Он крепко сжал ее руку, с лица его катил пот:

— Матушка, разве вы забыли, как мы договаривались с семьей Сюн? Если сейчас нарушим обещание, вся деревня будет над нами смеяться! Да и невестка старшего брата Сюн – помните, как она украла рецепт и отнесла в свою семью? Сюн Чжуаншань тогда привел людей, все разгромил, и в итоге пришлось выплатить три ляна серебра! К тому же, невестка до сих пор живет у своих родителей и не может вернуться в дом Сюн. А второй брат Сюн и убить способен – не доводите его до этого!

Сюн Чжуаншань был настоящим демоном в округе – одного его имени было достаточно. Лица отца и матери Сунь исказились.

Но Сюн Сынян добавила:

— Матушка, батюшка, мои слова – не угроза, а факт. Подумайте сами: раз мои родители отдали мне четыре семейных рецепта, смогу ли я вернуться к ним жить?

Раз уж передали семейные рецепты, почему бы и не принять ее обратно? Лица родителей Сунь позеленели, но они не осмелились больше ругать невестку. Если довести ее до крайности, и она уйдет к своим, а семья Сюн начнет скандал – даже если не заставят платить компенсацию, а просто заберут рецепты обратно, что тогда делать? Ведь это доход в сотни монет в день! Попробовав такой прибыли, как теперь от нее отказаться? Да и семья Сюн – одно дело, а Сюн Чжуаншань – совсем другое. Если родители Сунь хотели и дальше жить на эти деньги, им оставалось только терпеть.

Отец Сунь мрачно сказал:

— Ладно, хватит. Садитесь есть, с утра пораньше скандалить!

Но Сюн Сынян не двинулась с места:

— Еще не закончили. Старшая невестка и невестка третьего брата, у которых нет приданого, хотят отнять мое – так не пойдет! — Сегодня она требовала от семьи Сунь определенности, чтобы раз и навсегда пресечь подобное.

Мать Сунь с ненавистью смотрела на Сюн Сынян. Та требовала не просто извинений от невесток – она хотела извинений от самой свекрови! Но если не извиниться, судя по настрою невестки, дело дойдет до семьи Сюн, а с их нынешним положением это не закончится добром.

Сдерживая ярость, мать Сунь сквозь зубы выкрикнула, обрушив гнев на остальных невесток:

— Бесстыжие твари! Извинитесь перед невесткой второго сына!

— Матушка… — старшая невестка не ожидала, что когда-нибудь ей, самой любимой в семье, придется унижаться перед вечно унижаемой Сюн Сынян. Ведь та вышла замуж из бедной семьи, а она – нет! Но свекор и свекровь были непреклонны. Оглядевшись и не найдя поддержки, старшая невестка, подавив стыд, извинилась перед Сюн Сынян. Затем извинилась и невестка третьего брата. Только тогда дело было улажено.

Второй Сунь знал, сколько обид перенесла Сюн Сынян за эти годы, и сердце его болело за нее. Раньше он не мог за нее заступиться, но теперь, когда появилась возможность, сказал:

— Матушка, батюшка, Сынян одна делает сладости для всей семьи, по несколько десятков цзиней в день. Для женщины это тяжелый труд, давайте освободим ее от остальной работы по дому, чтобы не подорвала здоровье.

— Как же так? Работа всегда делилась поровну, — возразила старшая невестка.

— Если бы твоя семья дала тебе дело с доходом в сотни монет в день, ты бы тоже не работала, — парировал второй Сунь.

Мать Сунь в гневе встала и ушла в комнату, не желая больше видеть Сюн Сынян:

— Отныне невестка второго сына не участвует в домашних делах. Разделите работу между собой. Кто не согласен – приносите по сотне монет в день, и вам тоже не придется работать. Если все невестки смогут столько зарабатывать, я, старая дура, буду делать всю работу сама!

Пока в семье Сунь бушевали страсти, в доме Сюн царило веселье. Грецкие печенья, хоть и дороже предыдущих четырех видов сладостей, приносили еще большую прибыль. Богачи города предпочитали именно их.

— Пятая барышня, заверни мне три цзиня больших ореховых пирожных и два цзиня маленьких.

Пятая дочь Сюн взяла медяки и принялась упаковывать. Мужчина между делом ворчал:

— Ваша семья отдала ремесло изготовления сладостей вашей замужней четвертой сестре, и теперь нам приходится ездить за товаром в деревню Сунь – это неудобно.

Руки пятой барышни на мгновение замерли, но она тут же сделала вид, что ничего не произошло:

— Матушка и батюшка жалеют четвертую сестру, хотят, чтобы в ее семье жилось лучше.

Тогда мужчина намеренно сказал:

— Ваша семья действительно заботится о дочерях. Наверное, старейшины Сюн оставили вам, незамужней дочери, еще более ценное ремесло? — Это был прямой намек. Если семья Сюн действительно собирался передать пятой дочери ремесло – пусть даже то же, что и четвертой, – прибыль была бы огромной. И хотя пятая уже в годах, в деревне она стала бы очень желанной невестой.

Пальцы пятой барышни сжали коробку. Ее родители ничего такого ей не говорили.

— Пятая барышня, чего застыла? Иди помоги упаковать сладости!

— А, иду, матушка.

Мать Сюн, услышав разговор, поняла, что мужчина выспрашивает. Пятой дочери уже восемнадцать – пора подумать о ее будущем. Если удастся выдать ее за хорошего человека, та будет счастлива.

Раз уж ремесло отдали четвертой, почему бы не отдать и пятой? Вряд ли фулан Тан Шоу будет против. Как-нибудь с ним переговорю.

Нарочито громко, чтобы слышали все в деревне, мать Сюн заявила:

— Наша семья Сюн никогда не обижал замужних дочерей! Что есть у четвертой дочери, будет и у пятой. Ремесло изготовления сладостей она тоже возьмет в семью мужа – на тех же условиях, что и в семье Сунь.

Утром в доме Сюн собралось много покупателей, и теперь все смотрели на пятую дочь иначе. Некоторые постарше сразу стали спрашивать у матери Сюн, каковы требования к жениху. Вскоре в деревне Синхуа и окрестных селах многие семьи стали свататься к пятой дочери. Из незаметной девушки она превратилась в желанную невесту.

— Старший братец, что это за новая вкусность? Пахнет восхитительно! — Сюн Чжу с утра услышал от односельчан, что его невестка опять придумал что-то новое. Зависть в их глазах могла бы прожечь в нем дыру – как же ему повезло с таким фулан, который постоянно изобретал новые лакомства!

Под всеобщими взглядами Сюн Чжу пришел в дом Сюн Чжуаншаня. Едва переступив порог, он ощутил незнакомый сладкий аромат – не то молочный, не то еще какой-то, но дурманяще приятный.

— Старший братец, что за диковинку вы приготовили?

Тан Шоу махнул рукой, и Сюн Чжуаншань вынес что-то, покрытое белой массой, с несколькими белыми цветочками посередине. Размером чуть больше чашки, но аромат заполнил всю комнату. Сюн Чжуаншань, не отличавшийся нежностью, грохнул предмет на стол.

Тан Шоу вскрикнул:

— Осторожнее! У нас получился только один, а ты его разобьешь!

— Старший братец, это наверняка дорого стоит? — спросил Сюн Чжу, видя, как тот побледнел от волнения.

— Конечно! Это называется торт. Такой – сто восемьдесят монет. На каждый дополнительный цунь – еще сто монет, и так далее.

Торт – не западное изобретение, в Китае он появился еще при династии Сун. Согласно записям, его придумала дворцовая служанка, сбродив молоко и получив сливки. Древние были куда изобретательнее, чем думают потомки.

— Что?! Сто восемьдесят монет за штуку? Братец, это… слишком дорого!

— Ну и что? Именно из-за цены знатные семьи будут считать, что это достойно их статуса. Они любят роскошь – вот мы им и предоставим.

Сюн Чжу что-то вспомнил и медленно проговорил:

— Ну да… Недавно я продавал ореховые печенья в Юйлине, зашел в дом Ван. Их служанка так кривилась – просто смотреть противно! Говорит: «Как мой господин может есть такую дешевку? Вдруг живот заболит!» Хм, не нравятся дешевые вещи? Вот вам дорогие – с ладонь размером, а стоит сто восемьдесят монет! Посмотрим, потянете ли вы. Всего лишь боковая ветвь столичного рода Ван, а воображают!

Тан Шоу рассмеялся:

— Ну и вези. Спроси, видела ли она такое. Скажи, что это очень дорого, сделать невероятно сложно, даже при дворе такого нет. В прежние времена только императорская семья могла себе это позволить. Каждый дополнительный цунь в размере торта – плюс сто монет. А еще есть двухъярусные – еще дороже, несколько лян серебра.

— Несколько лян?! — Сюн Чжу сглотнул. — Слишком дорого!

— Не переживай, купят. Просто ингредиенты дорогие.

Сюн Чжу все еще сомневался, но, вспомнив высокомерную служанку, уже жаждал поскорее добраться до дома Ван и похвастаться.

— Что?! Такой крошечный – и сто восемьдесят монет? Ты что, мошенник?! — как и ожидалось, служанка взвизгнула, услышав цену.

Сюн Чжу свысока посмотрел на нее, изображая еще большее высокомерие, чем та когда-то:

— Не по карману – так и скажи, чего шумишь? То твердила, что пирожные за несколько монет не достойны ваших господ, а теперь и сто восемьдесят монет за торт – неподъемная сумма. Видно, только языком чесать горазды!

Служанка вспыхнула:

— Кто языком чешет?! Просто… просто твой торт того не стоит!

Глава 18. Переполох в хозяйском доме

Сюн Чжу ничуть не смутился:

— Не стоит? А скажи-ка, за все годы службы в доме Ванов, видела ли ты, чтобы кто-то из них ел такой торт? Не побоюсь сказать правду – в прежние времена этот торт могли позволить себе только члены императорской семьи! Простому народу он был недоступен. Лишь самым заслуженным сановникам, в день их рождения, император жаловал небольшой кусочек. И это считалось величайшей честью!

— Врешь! — фыркнула служанка. — Если это действительно императорское угощение, как же твоя семья научилась его готовить?

Сюн Чжу даже бровью не повел:

— Та династия пала сотни лет назад! Дворцовые повара были изгнаны, и один из них добрался до деревни фулана моего второго брата. Тот пожалел его, помог, а старик в благодарность передал свое мастерство.

Служанка с сомнением разглядывала его.

Сюн Чжу сделал вид, что раздражен.

— Покупать или нет – твое дело. Такой деликатес я и продавать-то не хочу! Несколько знатных юношей уже говорили, что наши сладости – лучшие, и просили приносить новинки в первую очередь к ним, не считаясь с ценой. А я, дурак, из-за твоих прошлых насмешек решил зайти сюда. И зря! Такую редкость не стоит продавать тебе – пусть другие первыми попробуют! Нет уж, лучше отнесу кому-нибудь еще!

Он приподнял коромысло, делая вид, что уходит.

Но слова Сюн Чжу запали служанке в душу. Действительно, такого торта она никогда не видела – ни у хозяина, ни у хозяйки. Значит, это и правда редкое угощение. Если она принесет своей госпоже то, чего нет у других, та сможет затмить всех! Да и ее, служанку, наверняка отметят.

— Постой! — девушка схватила коромысло. — Я же не отказалась!

Сюн Чжу «возмутился»:

— Осторожнее, не разбей! Я передумал: не хочу, чтобы ты выслужилась перед госпожой! Это противоречит моим намерениям. Черт меня попутал зайти сюда!

Чем больше он сопротивлялся, тем увереннее служанка чувствовала: это шанс, посланный небом. Вытащив из-за пазухи связку медяков, она швырнула их Сюн Чжу, схватила торт и бросилась в дом. Если бы не деньги, это было бы откровенным грабежом.

— Эй, что за безобразие?! Я же отказался! — крикнул ей вслед Сюн Чжу. — Эй, а деньги-то все ли тут? Не хватит хоть монетки – и я к хозяину!

Служанка, уже скрывшись за воротами, крикнула:

— Не бойся, все там! Это мои сбережения за несколько месяцев – копила на румяна, а теперь тебе отдала!

Сюн Чжу «в ярости» завопил:

— Не нужна мне такая милость! Верни торт!

Девушка, выглянув, скорчила ему рожу.

— Не-а! Не отдам! Что ты сделаешь? — И скрылась, весело подпрыгивая. Ей было лет пятнадцать-шестнадцать – совсем ребенок.

Когда ворота закрылись, Сюн Чжу поднял упавшие монеты, пересчитал – все в порядке. На лице расплылась хитрая ухмылка: вот и попались!

— Цуйлянь! Что за беготня?! — гневно спросила седьмая госпожа Ван, увидев запыхавшуюся служанку. — Волосы растрепаны, пот градом – никакого приличия! Увидит бабушка – получишь наказание!

Цуйлянь, не обращая внимания на недовольство госпожи, торжествующе поставила торт на стол.

— Госпожа, посмотрите, что я вам принесла!

Седьмая госпожа взглянула на торт – невиданная вещь, да и запах сводил с ума. Но сейчас ее занимало другое.

— Что это?

— Госпожа, это торт! Говорят, при прошлой династии только императорская семья могла его есть, простолюдины даже не видели! Даже сановникам доставался лишь в награду за заслуги. И только после падения династии рецепт попал в народ.

— Правда?

— Клянусь!

— Ну-ка дай вилку, попробую!

В эпоху Юйчао жареные блюда были в моде, и вилки с ножами встречались так же часто, как палочки – это не было чужеземным влиянием.

Цуйлянь покачала головой:

— Госпожа, сейчас есть его нельзя! Разве вы забыли, из-за чего переживали? Шестая госпожа угодила бабушке своим местным блюдом – и сразу возвысилась. Но ее рецепт многим знаком, а этот торт – единственный в своем роде! Угостите бабушку, порадуете ее – и затмите всех!

Седьмую госпожу осенило:

— Точно!

Она тут же понесла торт бабушке.

— Правда, что это подавали императорам?

— Истинная правда! — Седьмая госпожа кокетливо надула губки. — Видя, как вы в последние дни плохо кушаете, я сама не ела, не спала, искала повсюду, и только чудом достала этот кусочек!

Бабушка Ван, глядя на внучку (которая явно потолстела, а не похудела), не стала разоблачать ее. Торт и правда пах умопомрачительно. Прожив долгую жизнь в достатке, она перепробовала все деликатесы, но такого – «императорского» – не встречала.

Позвав служанку, она отрезала кусочек, попробовала – и не смогла остановиться. Боже, какая прелесть! От одного вкуса настроение поднималось, и даже прошлые промахи внучки казались мелочью по сравнению с этим угощением.

Седьмая госпожа, глядя, как бабушка уплетает торт, еле сдерживала слюни:

— Бабушка, вкусно? Можно мне кусочек? Хоть крошечный! Я ведь даже не попробовала, сразу вам принесла…

Будь на месте внучки кто-то другой, бабушка Ван и бровью бы не повела.

— Ладно, один кусочек. Остальное оставим дедушке. Этот торт и правда достоин императоров!

Седьмая госпожа получила крохотный ломтик, даже без крема – бабушка пожалела. Но и этого хватило, чтобы потом сниться по ночам, заставляя просыпаться в предвкушении.

— Цуйлянь! Цуйлянь!

Служанка, протирая глаза, вползла в комнату.

— Да, госпожа?..

— Завтра же иди и купи мне этот торт! Только тайком, чтобы никто не видел. Я просто с ума схожу! Все из-за шестой госпожи – если бы не ее подхалимство, весь торт был бы мой!

Сон как рукой сняло. Цуйлянь поняла: она угадала. Раз бабушка ела с таким удовольствием, забыв о приличиях, значит, скоро закажет еще. И тогда все слуги в доме Ванов будут смотреть на нее с уважением! Да и седьмая госпожа уже дала ей серебряных – она не в накладе.

— Не волнуйтесь, госпожа, завтра обязательно куплю!

Сюн Чжу вернулся домой в приподнятом настроении и отдал выручку Тан Шоу.

— Старший братец, торт продал! Как раз той служанке из дома Ванов, что смотрела на нас, деревенских, свысока. Пусть теперь будет нашей дойной коровой!

Тан Шоу покачал головой:

— Третий брат, возможно, ты ей даже помог. Наш торт – единственный в своем роде, никто такого не пробовал. Если ее госпоже понравится, ту станут ценить еще больше.

— Ну и что? Все равно торт дорогой – захочет есть, будет платить!

— Пока может. Но когда он станет популярным, я введу ограничения. Не все, что хочется, можно купить!

Сюн Чжу почесал затылок:

— Старший братец, а зачем отказываться от денег?

— Это называется «маркетинг дефицита». Деньги знатных семей – самые легкие, если знать подход!

Тан Шоу и не подозревал, что торт станет популярным еще быстрее, чем он ожидал. Но он знал: у барышень из знатных семей всегда есть подруги. И, получив новое лакомство, они либо похвастаются, либо угостят. А вкус торта – вне конкуренции. Попробовав раз, они влюбятся.

Вот тогда и пригодится его «маркетинг дефицита». Чем больше они захотят, тем меньше будут получать. Это разожжет аппетит, заставит метаться. А редкая вещь, которую удалось достать, – повод для гордости. Так слава о торте разлетится, все узнают, что его трудно достать. И тогда люди начнут выстраиваться в очередь, лишь бы продемонстрировать свой статус.

А там и его зубной аромат пригодится. Тан Шоу улыбнулся, глаза сузились, как у хитрой лисы.

Сюн Чжу невольно вздрогнул. Его второй брат был страшен внешне – один взгляд, и все обходили стороной. А фулан второго брата… Ха! С виду добродушный, но если разозлить, даже не поймешь, как именно. Пока не станет больно – но будет уже поздно.

Цуйлянь обещала, но на следующий день вернулась ни с чем. Она ждала Сюн Чжу у ворот, но в его корзине не было и намека на торт.

— Где… где мой торт?! — вскрикнула она.

Сюн Чжу фыркнул:

— Какой еще «твой» торт? Он принадлежит моему старшему братцу! Думаешь, его легко приготовить? Такой большой – несколько дней работы, да и ингредиенты дорогие.

— Пусть дороже! Моя госпожа может себе позволить!

Сюн Чжу вспомнил слова фулана второго брата: «Пусть знатные семьи сами несут нам деньги». И вот – прошло всего несколько дней, а они уже готовы платить!

— Деньги не помогут, — взвалил он коромысло на плечи. — Заказы на торты расписаны на несколько дней вперед. Хочешь – иди к моему старшему братцу, записывайся в очередь. Без поблажек!

Цуйлянь никогда не видела такого наглого торговца. Даже крупные лавки в городе умоляли поставлять товар в дом Ванов!

— Да кому он нужен, этот торт! — фыркнула она.

Сюн Чжу даже не стал спорить:

— Никому. Просто жди своей очереди.

И ушел, демонстративно размахивая коромыслом.

Цуйлянь в ярости топнула ногой, поджала алые губки и, раздраженно махнув платочком, скрылась в доме.

Седьмая госпожа Ван уже превратилась в подобие кролика: ушки на макушке, готовая выскочить при любом шорохе. Увидев Цуйлянь, она бросилась к ней, но… торта не было.

— Где торт?! — вскрикнула она, теряя остатки благородной выдержки.

Цуйлянь, бледнея, призналась:

— Госпожа… я не купила.

— Как «не купила»?! — голос седьмой госпожи взлетел до небес. — Ты же клялась!

— Этот торговец… он сказал, что нужно записываться в очередь у фулан его второго брата. И что очередь уже на несколько дней вперед…

— Тогда стань в очередь! — рявкнула госпожа.

— Что за шум? — раздался строгий голос.

На пороге стоял Ван Сюн, глава семьи.

Седьмая госпожа мгновенно преобразилась, склонив голову:

— А-а… дедушка…

Если бы так вел себя сын или внук, наказания было бы не избежать. Но воспитание девушек – обязанность хозяйки дома, и Ван Сюн не стал вмешиваться.

Он сел и кашлянул:

— Так где же ты вчера взяла этот… торт?

Глава 19. Черная лавка?

Седьмая госпожа Ван остолбенела. Она не ожидала, что обычный торт привлечет внимание главы семьи.

— Это… это Цуйлянь купила…

Цуйлянь дрожала. Кто бы мог подумать, что кусок торта вызовет такой ажиотаж?

— Я купила его у уличного торговца. Он сказал, что для новых заказов нужно записываться у его старшего братца, и очередь уже на несколько дней вперед…

Ван Сюн нетерпеливо перебил:

— Где живет его старший братец?

Тут Цуйлянь расплакалась по-настоящему:

— Я… я не знаю…

Не добившись ответа, Ван Сюн стремительно удалился, даже не попрощавшись. Цуйлянь в страхе рухнула на пол, словно куча пепла.

Седьмая госпожа скрипнула зубами:

— Ну и тряпка!

— Госпожа, это же глава семьи! Кто в доме Ванов его не боится? Но кто бы мог подумать, что он такой сладкоежка! Из-за куска торта носится, как угорелый – словно дело государственной важности!

На самом деле они ошибались. Ван Сюн и правда любил торт – вчера ему досталась половина, и он смаковал каждый кусочек. Но как человек с положением, он не мог открыто интересоваться таким пустяком. Лучше бы отправил слугу потихоньку разузнать. Однако причина его спешки была иной.

На севере обильные снега. Зимой дороги заметает, деревни оказываются отрезаны от городов, и людям приходится выживать на осенних запасах.

Тан Шоу и Сюн Чжуаншань стояли у ворот, глядя на заснеженную дорогу. В душе – тяжесть.

Цай Сюэ тяжело вздохнул:

— Неужели Небо не даст нам шанса? Раньше зимой мы сидели без дела, работы не было. Но в этом году наконец появился доход – продаем сладости, зарабатываем по несколько десятков монет в день. И тут – снег! Опять сиди без дела…

— Да уж… Почему честно заработать так трудно?

— Если снег прекратится, через неделю-другую можно будет выбраться. А если нет – пиши пропало.

— Только бы не пошел снова…

Некоторые старики даже встали на колени, молясь. Картина была настолько удручающей, что Тан Шоу не выдержал и ушел в дом. Сюн Чжуаншань последовал за ним.

— Переживаешь? — спросил он. — Раньше люди как-то переживали зиму. Но теперь, когда появился доход, им особенно горько.

Он наклонился, помог Тан Шоу снять обувь и укутал его в толстое одеяло.

— Снег пошел – стало холодно.

Тан Шоу дрожал даже под одеялом. В доме Сюн Чжуаншаня условия были неплохими, но беднякам приходилось куда хуже. Сколько людей не переживут эту зиму?

Он умел строить кан [прим. ред.: традиционная система отопления в Китае, теплая лежанка] – но оказался в этом мире не в то время. Когда он оправился после болезни, земля уже промерзла, и копать было невозможно.

Если бы я попал сюда раньше, мог бы помочь деревне…

— О чем задумался? — Сюн Чжуаншань обнял его поверх одеяла. — Переживаешь о делах? Не стоит. Мы уже заработали немало, запаслись едой. Даже если снег не прекратится, перезимуем. А весной снова откроем лавку.

Тан Шоу покачал головой:

— Я думаю о тех, кому хуже. Смогут ли они пережить зиму?

Сюн Чжуаншань промолчал. Каждую зиму в деревне умирали старики и дети.

Молчание было красноречивее слов.

Возможно, Небо услышало мольбы – снегопад прекратился. Дороги еще не очистились, но появилась надежда: еще несколько дней – и можно будет снова возить сладости на продажу.

А затем в дом Сюн Чжуаншаня постучали.

— Здесь живет мясник Сюн? — дверь сотрясалась от ударов.

Сосед Цай Сюэ выглянул и увидел у ворот богато украшенную повозку с хлопковыми занавесками.

— Вы проехали по деревенской дороге? Значит, скоро можно будет идти пешком! Завтра поедем продавать сладости!.. Кстати, вы за мясником? — он удивился. Зачем такая роскошная повозка для простого мясника?

Молодой слуга ответил:

— Дорога еще плохая. Нам нужно срочно поговорить с мясником Сюном. Если хотите везти сладости – лучше подождать.

В этот момент дверь открылась, и на пороге возникла мощная фигура.

— Ты меня звал?

Мужчина ростом в восемь чи излучал угрозу. Слуга в страхе отпрянул и шлепнулся на повозку.

Из повозки вышел раздраженный человек:

— Что за невоспитанность?!

Увидев Сюн Чжуаншаня, он тоже попятился, но, вспомнив о своем статусе, взял себя в руки.

— Я… Ван Сюн, глава семьи Ван из Юйлиня. Это дом мясника Сюна?

Сюн Чжуаншань, кроме Тан Шоу, ни с кем не церемонился.

— Чего надо?

Видимо, это и был тот самый мясник. Ходили слухи, что он – свирепый тип, мастерски разделывающий скот. Такие люди, считалось, могут усмирить злых духов убитых животных.

Ван Сюн глубоко вдохнул:

— Я хочу заказать торт.

Сюн Чжуаншань вспомнил, как его фулан переживал из-за непроданных зубных ароматов. А этот Ван Сюн выглядел как раз тем, кто мог бы их купить.

— Заходи.

Такая прямолинейность смутила Вана. Слуга шепотом предупредил:

— Господин, а вдруг это черная лавка? Выглядит как место, где могут… — он провел пальцем по горлу.

Ван Сюн заколебался.

Цай Сюэ сдержал смех. Ну вот, не только деревенские трусят перед Сюн Чжуаншанем!

— Это действительно он. Торт делают здесь, как и ореховые печенья. Особенно торт – такого больше ни у кого нет. Не бойтесь, это не черная лавка. Сюн Чжуаншань выглядит… устрашающе, но он… неплохой человек. — Последние слова дались ему с трудом.

Ван Сюн вздохнул. Дело было важное – иначе он бы не рисковал.

— А-Чэн, идем.

Слуга в страхе озирался, ожидая, что из-за угла выскочит еще один Сюн Чжуаншань.

Тот рявкнул:

— Веди себя прилично!

А-Чэн чуть не спрятался за хозяина.

— Не позорься! — прошипел Ван Сюн, хотя сам тоже нервничал.

В доме не было гостевого зала, поэтому их проводили в спальню.

— Сидите смирно! — приказал Сюн Чжуаншань и ушел.

А-Чэн чуть не заплакал:

— Господин, он поточить нож пошел? Мы погибли!

— Молчи!

Сюн Чжуаншань между тем разбудил Тан Шоу.

— Фулан, кто-то пришел за тортом.

Тан Шоу вскочил:

— Где? Кто? Маленький – сто восемьдесят монет, большой – плюс сто за каждый цунь, двухъярусный – отдельный расчет!

Сюн Чжуаншань рассмеялся. Его фулан был очарователен.

— Они в гостевой. Не торопись.

Тан Шоу вдруг осознал, как прозвучал жалко. Он украдкой взглянул на Сюн Чжуаншаня, но тот не обратил внимания.

Умывшись, Тан Шоу отправился к гостям.

Глава 20. Высшее наслаждение в мире

— Добрые господа, простите за долгое ожидание! Слышал, вы хотите заказать торт? Какой именно вам нужен, какого размера, может, с поздравительной надписью? — Тан Шоу улыбался так широко, что глаз не было видно. Наконец-то клиенты – значит, снова будут деньги. Настроение сразу улучшилось.

Наконец-то встретился незлобный человек, вот как должен выглядеть настоящий торговец! Ван Сюн чуть ли не возблагодарил небеса.

— Какой самый большой торт вы можете сделать? Мне нужен максимально большой, и если можно двухъярусный – сделайте двухъярусный! — Ван Сюн выпалил залпом. — И с надписью: «Живи долго, как южные горы, будь счастлив, как восточное море!»

— Надпись возможна, но позвольте уточнить: вы собираетесь увезти торт с собой? Если да, то слишком большой может развалиться по дороге из-за тряски. Лучше сделать поменьше.

— Нет, этот торт мне очень нужен, он должен быть большим!

Тан Шоу задумался:

— Судя по всему, господин хочет подарить торт на день рождения кому-то важному. Лучше перестраховаться, иначе благое намерение обернется неприятностью.

— Но я... — Ван Сюн горько усмехнулся. — Если честно, этот торт я хочу преподнести главной жене нашего патриарха из основной ветви рода. В тот день моя супруга оставила мне половину торта, и когда я его попробовал, то сразу понял – это нечто особенное. Говорят, эта технология родом из дворца прежней династии, в народе такого не встретишь. Вот я и подумал преподнести этот торт в Восточную столицу. Что касается редких сокровищ – в нашем захолустном городке мне не сравниться с другими, поэтому решил пойти нестандартным путем. Фулан Сюн, не могли бы вы со мной съездить в Восточную столицу? Вознаграждение обсудим.

— Нет! — Не дожидаясь ответа Тан Шоу, Сюн Чжуаншань рявкнул так, будто гром разорвался.

Сердце Вана Сюна, едва успокоившееся, снова затряслось.

— Ну... не хотите – и не надо, зачем так злобно? — тихо пробормотал А-Чэн.

Тан Шоу в душе тоже не хотел ехать. Дело было не в деньгах, а в человеческой натуре. Богачи любят соревноваться, особенно ценя эксклюзив. Если его торт действительно приглянется знатным родам, то в Восточной столице он окажется словно в волчьем логове – все захотят заполучить его, чтобы похвастаться своим статусом.

Даже если Сюн Чжуаншань и сильный боец, против стаи волков и он не устоит. А если его мягко «пригласят» под крыло какого-нибудь вельможи, сбежать будет невозможно. Поэтому лучше оставаться в деревне Синхуа – если знатные гости из столицы приедут, он просто откажется, и они вряд ли осмелятся применить силу. Если дело дойдет до скандала, всем будет плохо.

— Простите, но я не принимаю заказы на выезд. Сколько бы ни платили – не поеду. Кто захочет торт – пусть заказывает у меня дома.

Будь на месте Тан Шоу кто-то другой, Ван Сюн мог бы попытаться настоять. Но в доме Сюнов стоял этот грозный демон, и Ван уже представлял, как больно будет, если тот мясницкий нож вонзится в его плоть.

— Раз фулан Сюн не хочет, я не стану настаивать. Но насчет размера – сделайте максимально возможный!

— Я сделаю нижний ярус в 14 цуней, верхний – в 10, с надписью «Живи долго, как южные горы, будь счастлив, как восточное море». Такого размера пока хватит. Если поедете медленно и по главной дороге, торт не развалится. — Тан Шоу добавил: — Сейчас у меня такого нет, но когда вернетесь, закажите железные пластины в форме лотосов, внутри которых можно разместить масло для ламп. Не нужно много – большие пусть символизируют 10 лет, маленькие – 1 год. Сколько имениннику лет – столько и ставьте. Когда будете подавать торт, зажгите лотосы, и именинник сможет загадать желание. Если он задует все огни одним выдохом – желание сбудется.

Ван Сюн оживился:

— Вот это да! Спасибо за совет, фулан Сюн! Сейчас же поеду заказывать!

Шутка ли – дома еще лежит нераспроданный зубной аромат, как Тан Шоу мог его отпустить?

— Не спешите, дорога в снег непростая. Если уедете сегодня, завтра снова придется возвращаться. А если пришлете слугу – честно говоря, я не уверен, что доверю ему торт. Это деликатный продукт, боюсь, они его испортят и сорвут ваши планы. Лучше переночуйте у нас, а завтра отправитесь.

Ван Сюн подумал, оглядел скромные условия в доме Сюнов и наотрез отказался. Лучше потратить время в пути, чем замерзнуть ночью в таком месте.

— Если не хотите, настаивать не стану. Тогда попрошу мужа найти в деревне грамотного человека, чтобы составить договор. — Тан Шоу сказал: — У нас четкие цены: каждый дополнительный цунь – плюс 100 медяков. Нижний ярус в 14 цуней – 1280 медяков, верхний в 12 – 1080. Так как торт двухъярусный, добавляем плату за работу – итого 3000 медяков. Принимаю и серебряные.

Для крестьян такая сумма была неподъемной, но для Вана Сюна – мелочь, и договор казался излишним. Однако, видя бедность семьи Сюнов, он понимал их трепетное отношение к этим трем лянам и согласился.

Но для Тан Шоу это была лишь уловка. Главной целью похода Сюн Чжуаншаня было не найти писаря, а задержать гостей. Идея с тортом на день рождения возникла не просто так: во-первых, Тан Шоу изначально рекламировал его как угощение для праздников с размахом императора, а во-вторых, сам Ван Сюн был гурманом. А гурманы почти не могут устоять перед вкусной едой. Тан Шоу хотел накормить их так, чтобы они мечтали о следующей трапезе и не думали об отъезде.

Когда Сюн Чжуаншань ушел, Тан Шоу тоже вышел, достал из погреба мясо и начал готовить.

Ван Сюну понравился торт – значит, предпочитал сладкое. Тан Шоу решил приготовить «говядину в хрустящей корочке» – блюдо одновременно сладкое и мясное. Дверь нарочно прикрыл не до конца, и аромат жарящегося мяса поплыл в комнату гостей. Ван Сюн начал беспокойно ерзать.

— Почему в доме Сюнов готовят в такое время? — Ван Сюн высунул голову, выглядывая наружу. — Интересно, что это за блюдо, пахнет так аппетитно!

А-Чэн согласился:

— И правда, у меня уже живот урчит. Когда этот мясник вернется?

Аромат становился все насыщеннее, а живот Вана Сюна – все громче. Дома в такое время он обычно перекусывал сладостями, но сегодня, занятый делами, ничего не взял.

— Господин, вы с утра в хлопотах, наверное, проголодались. Может, схожу на кухню, посмотрю, что они там готовят? Заплатим – и поедим.

Это совпало с мыслями Вана Сюна. Аромат пробудил в нем волчий аппетит, и в голове уже роились образы вкуснейших блюд.

— Иди, но говори вежливо. Скажи, что мы с дороги устали и проголодались.

— Слушаюсь. — А-Чэн направился на кухню. — Фулан Сюн, что это вы готовите? Пахнет восхитительно!

— Говядина в хрустящей корочке.

А-Чэн увидел на столе тарелку с золотистыми кусочками, похожими на мясо. Такого блюда он раньше не встречал. Сладковатый аромат с нотками мяса будто специально дразнил аппетит.

В доме мясника Сюна водились свиньи и овцы, так что мясные блюда здесь никого не удивляли.

— Видите ли, мы с господином встали рано, почти ничего не ели, — заговорил А-Чэн. — Дорога в снегу далась тяжело, и теперь животы совсем пустые. Не могли бы вы, фулан Сюн, приготовить пару блюд? Мой господин щедро вас отблагодарит.

Тан Шоу только этого и ждал.

— Конечно, — великодушно согласился он. — Если хотите, назову цены честно – без обмана. Мои блюда не похожи на обычную деревенскую еду: особые приправы, некоторые рецепты вы не найдете даже в городских ресторанах, а уж в Восточной столице – и подавно. Так что цены будут выше.

Блюдо под названием «говядина в хрустящей корочке» А-Чэн и правда ни разу не видел в Юйлине.

— Хорошо, назовите цену.

— Для вашего господина я приготовлю четыре блюда. Вот это: «говядина в хрустящей корочке», 28 медяков. Затем «жареные мясные кубики» – тоже 28. Еще «львиные головы» – 30. И наконец, «остро-пряный тофу» – вегетарианское, для баланса, всего 10 медяков. — Тан Шоу улыбнулся. — Не сомневайтесь, хоть тофу и привычный продукт, мой рецепт заставит вашего господина проглотить язык от восторга.

А-Чэн уже хотел отказаться от тофу, но эти слова заставили его замолчать. Ему стало интересно – что же такого особенного мог сделать Тан Шоу с обычным тофу?

Тем временем Сюн Чжуаншань вернулся с грамотным односельчанином по имени Цзи Цай. Составили договор, за что Тан Шоу заплатил писцу один медяк.

Подписав контракт, они получили задаток в одну связку монет.

Изначально в доме Сюнов даже не было стола – Тан Шоу попросил Сюн Чжуаншаня смастерить его позже. Получился простой деревянный столик, какие были популярны десятилетия спустя – только без складного механизма (металлические петли стоили дорого, и бедная семья Сюнов пока не могла их себе позволить). Теперь этот столик пригодился для Вана Сюна.

Тот мельком отметил необычную конструкцию, но не придал значения – видимо, деревенские умельцы сделали как смогли. Сейчас все его мысли занимала еда. Когда четыре блюда поставили перед ним, неприглядная посуда ничуть не затмила их божественный аромат.

Три из четырех блюд Ван Сюн видел впервые. Четвертое напоминало тофу, но ярко-красный цвет выдавал необычный рецепт.

Он не мог больше ждать. Подхватив кусочек «говядины в хрустящей корочке», он откусил – и хруст отозвался на зубах, донесясь до ушей. Один только этот звук говорил о невероятном вкусе. Сначала кисло-сладкий соус, затем – насыщенный мясной вкус. Аромат был не похож на баранину и даже на говядину... Неужели это свинина? Но как такое низкосортное мясо могло превратиться в «высшее наслаждение в мире»? Если раньше Ван Сюн сомневался, что торт – это утраченное дворцовое искусство, то теперь верил полностью. Как иначе простой крестьянин смог бы создать такое? Ни он, ни даже знатный род Ван в Восточной столице не пробовали ничего подобного. Какая удача!

Попробовав тофу, он убедился – да, это он и есть. Но способ приготовления... Боже! Острота разжигала аппетит, заставляя жадно заглатывать рис.

Ван Сюн ел, забыв о приличиях, – совсем не так, как вчера в доме Ванов. Казалось, ему не хватает четырех ртов, чтобы попробовать все сразу и избавиться от мучительного выбора перед каждым новым кусочком.

Глава 21. Три в одном

— Ик... Как же я наелся, это было невероятно вкусно! — Когда Ван Сюн перестал есть, А-Чэн взглянул на стол и обомлел – даже подливку доели с рисом, тарелки сияли так, словно их только что вымыли!

Господин... Съел все дочиста, не оставив ему ни крошки.

Глубоко сглотнув, А-Чэн едва сдержал слюну. Учитывая привередливость господина в еде, он думал, что останется хотя бы половина. Что же делать? Теперь он просто сходил с ума от желания попробовать!

Звук сглатывания А-Чэна заставил Ван Сюна очнуться. Увидев перед собой четыре пустых блюда без единой капли соуса, старик покраснел до корней волос.

— Кхм, ну... Я был очень голоден, да и порции в этом заведении совсем небольшие, — прикрывая рот кулаком, Ван Сюн делал вид, что ему все равно, хотя его лицо пылало, как огонь. — Позже ты можешь заказать себе что-нибудь у хозяина, я угощаю. Но когда вернемся... кхм... об этом – ни слова.

Услышав, что может заказать, А-Чэн едва не подпрыгнул от радости:

— Конечно, господин! Я сразу понял – вкус здесь неплохой, но порции просто смешные, как можно наесться после долгой дороги? Я сейчас же унесу тарелки.

Тан Шоу и Сюн Чжуаншань ели те же четыре блюда. Ранее Тан Шоу уже готовил для Сюн Чжуаншаня свинину в кисло-сладком соусе, и с тех пор тот полюбил это блюдо. Вернувшись и учуяв аромат из кухни, он сразу потребовал его. Тан Шоу приготовил побольше. Аппетит у Сюн Чжуаншаня был такой, что он мог съесть порцию за четверых, и каждый раз, когда Тан Шоу думал, что еда останется, Сюн Чжуаншань умудрялся смести все. Пока что Тан Шоу больше всего ценил в совместных трапезах то, что не приходилось думать, кто доест остатки – потому что остатков просто не было.

— Хозяин, я еще не ел, не могли бы вы приготовить для меня те же блюда: свинину в кисло-сладком соусе и жареные кусочки мяса?

Взглянув на сияющие тарелки в его руках, Тан Шоу даже не сомневался – если это «не наелся», он готов был съесть эти тарелки живьем.

— Конечно, без проблем, цена та же.

— Естественно! Мой господин угощает, иначе где бы я мог позволить себе такую роскошь?

Раз уж платят, почему бы не заработать? Два блюда – не проблема, разожгли огонь и приготовили. А-Чэн, как простой слуга, не церемонился – поставил в кухне деревянный столик и принялся за еду. Боже, ему, А-Чэну, довелось вкусить такое неземное блаженство! Теперь можно умирать без сожалений.

После обеда Тан Шоу принес дров в гостевую комнату и развел огонь. Ван Сюн сидел у очага, размышляя, и наконец произнес:

— Я подумал... ты прав, в такую метель рисковать не стоит, мало ли что может случиться в дороге. Придется побеспокоить вас на ночь.

Тан Шоу улыбнулся:

— Ничего страшного, лишь бы вам было комфортно.

— Конечно, конечно! Так значит, на ужин снова будет свинина в кисло-сладком соусе? — Черт, он проговорился! Если узнают, что почтенный господин Ван, которому за пятьдесят, ведет себя как голодный нищий... Лучше уж сгореть со стыда.

— Одно и то же блюдо быстро приедается. Просто ждите, к ужину я приготовлю кое-что повкуснее.

Ван Сюн готов был пропустить весь остаток дня, лишь бы поскорее наступил ужин – что же Тан Шоу приготовит на этот раз?

Однако ужин получился скромным. Учитывая, как плотно Ван Сюн пообедал, Тан Шоу решил не перегружать его желудок и приготовил лапшу.

Но бульон для нее варился с самого обеда – к вечеру он загустел и приобрел молочно-белый цвет. Равномерные полоски лапши опускали в кипящий бульон, и через несколько минут они были готовы. Сверху поливали ложкой ярко-красного масла из плодов кудрании [прим. ред.: оно же «клубничное» или «малиновое» дерево], посыпали мелко нарезанным зеленым луком, добавляли несколько тонких ломтиков маринованной говядины, половинку яйца и немного капусты – так получалась ароматная говяжья лапша.

В эпоху Юйчжао говядина была дешевой, а баранина – дорогой. Знатные семьи считали за честь есть баранину, а простолюдинам оставались говядина или свинина.

Но Тан Шоу, прибывший из будущего, знал толк в говядине – правильно приготовленная лапша с ней могла сводить с ума даже самых изысканных гурманов.

Он специально не акцентировал, что блюдо из говядины, а Ван Сюн и не спросил. На первый взгляд – обычная лапша с маринованными овощами, и Ван Сюну стало немного не по себе. Неужели он ждал весь день, терпел холод в этом дрянном месте ради... миски лапши?

Но первый же глоток заставил его передумать. Вкусно! Невероятно вкусно! Как хорошо, что он остался. Не зря это рецепт из императорского дворца – даже лапшу умеют готовить так изысканно. Вот умеют же люди жить!

— Хозяин, у вас есть свежие веточки ивы? Мой господин просит одну – у него привычка чистить зубы по вечерам, иначе не может уснуть. — Не ожидая ночевки в крестьянском доме, господин не взял с собой веточек. Сомневался, найдется ли такое в деревне: ходят слухи, что крестьяне даже соль не всегда могут себе позволить, не то что чистку зубов.

— Веточки ивы? У нас такого нет, — ответил Тан Шоу.

— Что? Вы что, вообще не чистите зубы? — А-Чэн вскрикнул и тут же зажал рот, будто уже почувствовал зловоние. Какая антисанитария!

Тан Шоу гордо поднял голову:

— Это ты не чистишь! Просто мы не используем веточки ивы. Неужели ваш господин настолько беден, что до сих пор чистит зубы ивовыми прутьями и солью? Разве так можно вычистить правильно? Вот это действительно грязно!

— Что? А чем еще можно чистить зубы? — удивился А-Чэн, но тут же запротестовал: — Нет-нет, мой господин не неряха! Он чистит зубы дважды в день и полощет рот после еды!

В маленьком доме Сюнов шумный разговор А-Чэна быстро привлек внимание Ван Сюна. Услышав диалог, он уже не смел недооценивать этих деревенских жителей – раз они связаны с дворцом, то наверняка видели императорскую роскошь. Возможно, его скромное состояние в их глазах выглядело жалким.

Ван Сюн почтительно сказал:

— Мой слуга невествен, прошу прощения. Но скажите, чем же вы чистите зубы, если не веточками? Мы несведущи, просветите нас.

Тан Шоу и собирался продать ему свои товары. Два вкусных обеда были лишь приманкой для вечерней «охоты».

Он достал зубную щетку и зубной порошок – самый дорогой вариант.

— Вот, мы используем это. Это – зубная щетка, а это – зубной порошок. Только с ними зубы будут по-настоящему чистыми. — Тан Шоу оскалился, демонстрируя белоснежные зубы, достойные рекламы, и чуть не ослепил Ван Сюна.

Тот никогда не видел таких вещей. Поднеся порошок к носу, он почувствовал приятный аромат.

— После чистки этим порошком дыхание становится свежим, без неприятного запаха. Главное – он защищает зубы от гниения. Даже в восемьдесят лет зубы останутся крепкими, и можно будет есть что угодно. — Реклама слегка преувеличена, но порошок действительно полезен для зубов.

Ван Сюн загорелся идеей. Если торт не привлечет внимания госпожи Ван, то что, если добавить к нему этот порошок? Две диковинки сразу – неужели ни одна не заинтересует ее?

— У вас есть еще такие? Не могли бы вы продать мне немного?

— Продать можно, но зубной порошок – дорогое удовольствие. Ингредиенты все – высшего качества.

Ван Сюн даже вздохнул с облегчением: если бы было дешево, это не подошло бы для подарка.

— Тот, что у вас в руках, называется «Дыхание орхидеи» и стоит дороже всего – четыре ляна за маленькую коробочку. — Тан Шоу достал еще две коробки с прилавка, который Сюн Чжуаншань сделал несколько дней назад. — Этот – «Благородный муж» – три ляна. А этот – «Свежесть» – всего пятьсот медяков.

Для знатных семей три-четыре ляна – не деньги, даже дешево. Но надо учитывать размер – такая малюсенькая коробочка за четыре ляна дороже даже двухъярусного торта в 14 цуней.

Не стоит думать, что аристократы – доверчивые простаки. Они готовы тратиться, но знают цену вещам. Понюхав порошок, Ван Сюн ощутил насыщенный, но не резкий аромат и понял, что использованы дорогие благовония. С такими затратами продукт не мог быть дешевым. Этой маленькой коробочки хватит на месяц – четыре ляна вполне справедливая цена.

— Сколько у вас всего есть?

— Честно говоря, из-за дорогих ингредиентов я сделал только двадцать коробок. Одну мы с мужем уже использовали, осталось девятнадцать. Из них «Благородного мужа» – три, «Дыхания орхидеи» – шесть, «Свежести» – десять.

— «Благородного мужа» и «Дыхания орхидеи» – маловато, а «Свежесть» слишком дешевая... Ладно, я беру все. — Настоящий глава семьи – носил с собой крупную сумму и без колебаний выложил тридцать восемь лянов серебром.

Глаза Тан Шоу сверкнули, как месяц:

— Господин Ван, если вам что-то еще понадобится – обращайтесь, сделаю скидку.

Ван Сюн не чувствовал себя обманутым. Кивнув, он отправился чистить зубы. Для себя, конечно, выбрал самый дорогой «Дыхание орхидеи». Щетинки оказались невероятно мягкими – в отличие от ивовых прутьев, они не царапали десны. Крошечная щепотка порошка мгновенно освежила весь рот, словно грязная, кишащая блохами одежда после стирки стала абсолютно новой.

Уже при первом взгляде он понял, что это стоящая вещь, а теперь, попробовав, был уверен – сорок с лишним лянов потрачены не зря.

Глядя на щетку и порошок, Ван Сюн загорелся. Знатные семьи особенно трепетно относились к гигиене. Без преувеличения – голова с плеч, но чистота превыше всего. Если бы кто-то из аристократов появился на людях с пятном на одежде, это стало бы поводом для насмешек во всей столице и могло стоить карьеры.

Если преподнести такой подарок главной ветви семьи Ван... Ван Сюн уже представлял, какой ажиотаж вызовет эта маленькая коробочка в столице.

— А-Чэн, ты хорошо упаковал зубной порошок? Смотри внимательно, чтобы даже коробочка «Свежести» не просыпалась.

— Будьте спокойны, господин. — А-Чэн удивленно округлил глаза. — Господин, у вас такой приятный запах изо рта! Даже когда вы говорите, чувствуется аромат.

— Правда? — Ван Сюн поднес ладонь ко рту, подул и действительно ощутил благоухание. Он рассмеялся от радости. — Возьми коробочку «Свежести» – это тебе!

— Благодарю господина! — А-Чэн радостно запрыгал. Хотя «Свежесть» была самым дешевым вариантом, одна коробка стоила пятьсот медяков – почти его месячное жалованье в восемьсот медяков.

Белоснежные пухлые серебряные ляны – чем больше Тан Шоу на них смотрел, тем больше они ему нравились. Он уже собрался попробовать один на зуб, но Сюн Чжуаншань выхватил его.

— Грязно! — И кругленький лян моментально исчез в кармане Сюн Чжуаншаня. Один за другим, Тан Шоу следил за ними жадным взглядом, словно боясь упустить.

Все серебро Сюн Чжуаншань сложил в деревянную шкатулку – грубую, явно сделанную деревенским умельцем. Хотя работа не походила на руку Сюн Чжуаншаня: тот был грубоват, но вещи, которые делал для Тан Шоу, получались аккуратными. Взять хотя бы зубные щетки – ручки он тщательно шлифовал, без единой занозы.

Тан Шоу забыл, как Сюн Чжуаншань жил раньше – резал мясо на огромные ломти, чуть ли не с ладонь размером, ошпаривал кипятком и ел полу сырым, так что можно было принять его за настоящего медведя-оборотня. Судя по этому, шкатулка вполне могла быть его работой – очень в его стиле.

Видя, как его маленький фулан надул губки и уставился на него (точнее, на шкатулку в его руках), Сюн Чжуаншань ощутил прилив радости. Вот так и надо – в глазах его фулана должен быть только он, его муж.

Шкатулка исчезла в неизвестном направлении, и Тан Шоу даже не пытался выяснить, куда. Когда Сюн Чжуаншань вернулся, его маленький фулан уже каким-то образом утешил себя и снова сиял от счастья.

— Муж, наступают наши золотые деньки!

— Да?

— Подумай, завтра Ван Сюн отправляется в столицу. Он из кожи вон лезет, чтобы угодить семье Ван, а зубные щетки и порошок – как раз новинка. Это предметы гигиены, сделанные из дорогих материалов – идеальный подарок для семьи Ван, который еще и создаст впечатление, что он чистоплотен. А кто такая семья Ван? Разве они не станут хвастаться такой диковинкой? Вскоре вся столица узнает, что у Ванов появилось новое средство для чистки зубов – щетки и порошок. Стоит им навести справки – и купцы хлынут в деревню Синхуа уезда Юйлинь. Столица задает моду во всей империи Юйчао – если там что-то стало популярным, рано или поздно это распространится повсюду.

Сюн Чжуаншань не был глуп, а Тан Шоу объяснял предельно ясно.

— Тогда завтра поедем в Юйлинь закупать благовония. На все деньги или оставим часть?

— Оставим начальный капитал, остальное – на благовония.

— Хорошо.

— Я возьму повозку – поедем сами, чтобы никто не лез с расспросами.

— Да, так и сделаем. — Тан Шоу вдруг вспомнил: — Кстати, нельзя продолжать без торгового знака. Нужно придумать название, чтобы все знали – это наш товар, и никто не смел подделывать.

— Хорошо, как скажешь. Уже придумал название?

— Название? — Тан Шоу прищурился, потирая подбородок. — Назовем: «Персиковый источник»! Это отсылка к «Запискам о Персиковом источнике» Тао Юаньмина, где рассказывается о рыбаке, случайно попавшем в деревню, где люди жили в гармонии с природой, не зная о внешнем мире. А когда он попытался вернуться, не смог найти это место. Для меня Юйчао, которой нет в истории Китая, и деревня Синхуа – словно тот самый персиковый источник.

Тан Шоу задумался, его взгляд устремился вдаль, словно он видел что-то далекое. Все его существо будто растворялось, как будто он вот-вот исчезнет, и все это окажется лишь сном, который рассеется без следа.

Это внезапное ощущение напугало Сюн Чжуаншаня до глубины души. Он не может уйти, не может бросить его! Он не позволит! Это его фулан – в жизни и после смерти.

Резким движением Сюн Чжуаншань повалил Тан Шоу на кровать. Тот даже не испугался – уже привык. Грубый мужлан так и останется грубым – нечего ждать от него изысканных манер. От первоначального ужаса Тан Шоу перешел к полному принятию и теперь даже умел удобно устраиваться, продолжая разговор.

Не понимая, что его выражение лица напугало Сюн Чжуаншаня, Тан Шоу решил, что у того опять переменилось настроение, и продолжил:

— Завтра спросим у ученого Цзи, как написать «Персиковый источник», и вырежем на ручках щеток и коробочках с порошком. А еще можно добавить ветку цветущих персиков... М-м-м... — Тан Шоу не успел договорить, как его рот оказался занят, а руки и ноги беспомощно задергались. Вскоре скрипучая деревянная кровать закачалась.

Для Сюн Чжуаншаня в Тан Шоу было слишком много загадочного – он чувствовал, что даже крепко держа его, однажды может потерять навсегда. Этот страх и тревога находили выход только в страсти, которую он изливал на Тан Шоу, а потом еще сильнее опекал его.

К счастью, Ван Сюн как городской житель вставал позже крестьян. Когда Тан Шоу поднялся, тот только проснулся.

Использовав зубной порошок вечером и утром, Ван Сюн чувствовал, как аромат разливается на два ли [прим. ред.: мера длины] вокруг, и хотел поговорить со всеми подряд, чтобы продемонстрировать это.

Но у Тан Шоу не было настроения – болела спина, а еще нужно готовить завтрак. Сначала хотел отделаться чем-то простым, но передумал – ведь Ван Сюн должен привлечь клиентов. Вкусная еда сама по себе обладает притягательной силой. Если Ван Сюн приведет несколько клиентов из столицы – будет совсем замечательно.

На плите закипела каша с мясом – фарш с щепоткой соли варился до мягкости, наполняя дом аппетитным ароматом.

Еще Тан Шоу приготовил жареные пирожки с мясом и зеленым луком. Их не готовили на пару, а обжаривали в масле до золотистой корочки, затем добавляли немного воды и тушили под крышкой, пока вода не выпаривалась.

Аромат заполнил весь дом. Ван Сюн не стал ждать, пока Тан Шоу подаст завтрак, и послал А-Чэна забрать его. Если бы не эта еда, он бы ни за что не остался ночевать в этом дырявом доме – ночью было невыносимо холодно. А-Чэн несколько раз разводил огонь, но это не помогало. Ночью Ван Сюн сожалел о своем решении, но утренний аромат заставил забыть о вчерашних страданиях.

Один пирожок стоил два медяка, миска каши – тоже два. Соленья и соусы были бесплатными. Ван Сюн съел шесть пирожков и миску каши, наевшись до отвала.

Он думал, что съел много, но увидел, как Сюн Чжуаншань в кухне уплетает пирожки один за другим, запивая кашей, и остолбенел.

— Господин Ван, вы хотели меня видеть? — Тан Шоу съел миску каши и четыре пирожка – ему хватило.

— Э-э... — Ван Сюн, наблюдая, как Сюн Чжуаншань быстро опустошает сковороду, воскликнул: — Эй, мясник, оставь хоть немного!

Услышав, что кто-то смеет оспаривать его еду, Сюн Чжуаншань насторожился, невзирая на статус гостя. Его взгляд стал таким свирепым, что Ван Сюн задрожал и замолчал.

Тан Шоу быстро встал между ними, сияя улыбкой, как буддийский Майтрейя [прим. ред.: в буддизме глубоко почитаемый персонаж с пробужденным сознанием (бодхисаттва) и просветленный (будда); ожидаемый учитель человечества]. — Вы хотите взять еду с собой? Сколько пирожков завернуть?

Разве можно обижать клиентов? Это же потеря дохода, а без денег как кормить этого медведя?!

Тан Шоу тайком ущипнул Сюн Чжуаншаня за внутреннюю часть бедра – самое чувствительное место. Но реальность оказалась жестокой – у Сюн Чжуаншаня не было мягких мест. Вместо щипка получилось, что Тан Шоу долго гладил его бедро, разжигая желание. Сюн Чжуаншань даже забыл о пирожках – теперь он хотел только его.

В этот момент Тан Шоу готов был отрубить себе руки – ну зачем он это сделал?!

Не видя взгляда Сюн Чжуаншаня, Ван Сюн немного успокоился. В конце концов, он скоро уедет – что ему Сюн Чжуаншань? – и сказал:

— Мне десять пирожков, пожалуйста.

Дома не было пергамента, и Тан Шоу завернул пирожки в миску – Ван Сюн мог себе позволить не считать медяки. Тан Шоу запомнил купить пергамент в городе для упаковки.

Сюн Чжуаншаню так и не удалось осуществить свои желания с Тан Шоу — тому нужно было готовить торт для Ван Сюна. Молоко за ночь скисло, и теперь можно было взбивать сливки.

К полудню торт был готов, и Ван Сюн, не задерживаясь, отправился в путь. Чтобы сохранить свежесть торта, он мчался срочной почтой, меняя лошадей на станциях, и наконец добрался до столицы.

Проводив господина Ван, Сюн Чжуаншань и Тан Шоу отправились в город за благовониями. С деньгами в кармане Тан Шоу закупил все недостающие приправы, а также новые миски и тарелки.

По дороге они наткнулись на лавку, где продавали сушеные водоросли – огромные связки всего по пять медяков. Замоченные, их хватило бы на много дней, так что Тан Шоу купил сразу десять.

Под вечер, когда Сюн Те и Сюн Чжу, должно быть, уже поужинали, Тан Шоу с мужем сами пришли к ним.

Это был первый визит Тан Шоу в дом свекрови. Убогость жилища шокировала его. Он думал, что дом Сюнов беден, но теперь понял, что такое настоящая нищета.

Семья была немаленькой – подросшие дети нуждались в отдельных комнатах. Но места не хватало, поэтому старый дом разделили на две части глиняными перегородками. На стенах виднелись заплаты из свежей глины. Мебели почти не было – лишь несколько потрепанных горшков. Сразу при входе находилась спальня родителей – гостевой комнаты и в помине не было.

Свекровь поспешно сгребла медяки с кровати в шкатулку и усадила гостей на постель.

— Пятая, чего стоишь? Быстро приготовь медовой воды для второго брата и его фулан! Мед в глиняном горшке на кухне, не жалей, положи большую ложку, пусть будет сладко! — Свекровь радовалась – сколько времени Сюн Чжуаншань не переступал ее порога!

Видя нищету, Тан Шоу не мог принять их мед – дорогой продукт, который свекровь даже в выпечку клала скупо.

— Не нужно, мы только что пили сладкую воду дома. Мы пришли по делу к старшему и третьему брату – поговорим и уйдем, еще нужно к другим в деревне.

— Что за срочное дело? — спросила свекровь, но все же махнула, давая знак пятой идти за медом.

Сюн Чжу спросил:

— Ты снова придумал что-то новое, старший братец?

— Правда? — обрадовалась свекровь.

Свекор, не слишком близкий с новой невесткой, молча радовался за них. Все дети были ему дороги. Молчаливый Сюн Те лишь широко улыбался, не скрывая счастья.

Тан Шоу показал готовые зубные щетки и коробочки с порошком.

— Старший братец, разве это не те щетки и порошок, что мы с братом пытались продать? Неужели ты их все продал? — Тогда из-за высокой цены и отсутствия связей с аристократами им не удалось продать ни одного набора. Теперь Тан Шоу показывал их снова – значит, либо просит помочь с продажей, либо с производством. От одной мысли, что маленькая коробочка стоит три-четыре ляна, сердце Сюн Чжу бешено заколотилось.

Родители, не знавшие цены, просто радовались успеху.

— Да, все продано. — Тан Шоу не стал скрывать – вскоре товар станет популярен в столице, и купцы хлынут в деревню Синхуа. Скрывать будет бесполезно.

— Отлично! Я боялся, что такая дороговизна не найдет покупателей. Но ты, старший братец, всегда найдешь выход!

— Просто удача. И спасибо тебе.

— Мне? — Сюн Чжу удивился – он не знаком с аристократами и никого не представлял.

Тан Шоу улыбнулся:

— Помнишь семью Ван, что купила твой торт? Из Юйлиня.

Сюн Чжу кивнул:

— Конечно! Их слуги такие надменные!

— Именно. Их служанка купила торт, молодая госпожа не стала есть, а отдала бабушке, та угостила главу семьи. Тому так понравилось, что он заказал торт на день рождения госпожи Ван из столицы. Увидев щетки и порошок, он скупил все для подарков. — Тан Шоу опустил свои манипуляции – в них не было нужды.

— Братец, ты прямо как фулан-улитка!

— Что за?.. — Тан Шоу знал лишь сказку о девушке-улитке.

— Как тот персонаж со свитка – иначе откуда ты знаешь столько невиданного да еще умудряешься продать? Деревенские втихомолку зовут тебя «фуланом-улиткой» – столько всего умеешь!

Пока это были лишь деревенские пересуды. Но они встревожили Сюн Чжуаншаня – он лучше других знал странности Тан Шоу. Вспомнив его отрешенное выражение лица прошлым вечером, он подумал: а вдруг его фулан и правда сбежал со свитка? И однажды может вернуться обратно.

Не веря в духов, Сюн Чжуаншань все же не мог отпустить Тан Шоу. Будь он человеком, духом или улиткой – он навсегда привяжет его к себе.

Неожиданно Сюн Чжуаншань схватил Тан Шоу за руку и прижал к груди.

Тан Шоу привык к таким вспышкам, но семья испугалась – не заболел ли Сюн Чжуаншань? Братья бросились отнимать его:

— Второй брат, отпусти братца! Его хрупкое тело не выдержит твоих ударов!

Сюн Те тоже попытался вмешаться:

— Второй брат, что случилось? Давай поговорим!

Родители оцепенели – они знали о вспыльчивости сына, но он никогда не поднимал руку на семью. Теперь они осознали, как десять лет войны изменили его.

Сюн Чжуаншань терял рассудок, когда дело касалось Тан Шоу.

— Прочь! — Его рев отшвырнул Сюн Те, а удар в сторону Сюн Чжу был перехвачен Тан Шоу.

— Со мной все в порядке, — поспешил успокоить их Тан Шоу. — Ваши действия только разозлят его.

Но...

— Он не причинит мне вреда. — Не успел он договорить, как Сюн Чжуаншань взвалил его на плечи и унес из дома.

Как только они скрылись, свекровь разрыдалась:

— Это я виновата! Если бы тогда второй не... он не стал бы таким!

Свекор в отчаянии рвал на себе волосы. Сюн Те остановил его руки, полный горечи:

— Матушка, отец, это моя вина. Если бы не я, второму брату не пришлось бы идти в армию. Ему было всего четырнадцать... На войне он наверняка пережил ужасы. Я никогда этого не забуду.

По дороге им встретились деревенские. Увидев кроваво-красные глаза Сюн Чжуаншаня, они в страхе разбежались.

Тан Шоу же оставался спокоен – он слишком часто видел мужа в таком состоянии. Поначалу пугался до смерти, но со временем понял – Сюн Чжуаншань не причинит ему вреда. Разве что залюбит до смерти – но к этому можно привыкнуть.

Боясь, что Тан Шоу не переживет ночь, братья на следующий день даже не пошли продавать пирожные. Не смея стучать, они ходили вокруг дома.

— Почему вы не торгуете сегодня? — удивлялись прохожие.

— Матушка велела отдохнуть, жалеет нас, — отвечали братья, ни словом не обмолвившись о вчерашнем происшествии.

Одни завидовали, другие злорадствовали:

— Вот разбогатели – можно и отдыхать! — И тут же задумывались: когда же и у них будет возможность пропустить день работы, если устали.

Сюн Чжуаншань не имел привычки валяться в постели. Он встал на рассвете, чтобы покормить скотину.

Услышав движение во дворе, братья осмелели и постучали:

— Второй, ты уже встал? — шепотом спросил Сюн Чжу, словно боясь разбудить всю деревню.

Дверь открылась. Братья нервно переминались, бросая тревожные взгляды вглубь дома.

— Братец еще спит? — Сюн Чжу не решался спросить прямо, не разделал ли его брат на части.

Придя в себя, Сюн Чжуаншань не стал тратить слов – кроме Тан Шоу, он не любил болтать ни с кем. Он сунул братьям образцы щеток и коробочек:

— Можете делать эти. Три медяка за щетку, два – за коробочку. Конский волос дам вам свой.

— Так вчера братец хотел об этом поговорить?

— Угу. — Двух фраз хватило, чтобы Сюн Чжуаншань потерял терпение. — Кто еще в деревне захочет – пусть приходит за образцами после полудня.

Дверь захлопнулась. Еще дел невпроворот, а они тут топчутся – не мужское это дело!

Жизнь была тяжелой, работы хватало, но Тан Шоу не должен страдать. Холод зимой не изменить, но Сюн Чжуаншань брал на себя все остальное. Он даже пытался готовить, но в глазах Тан Шоу это было кощунством. Все у него получалось, кроме кулинарии – даже собака брезговала его стряпней, хотя ему самому нравилось. Он из кожи вон лез, лишь бы удержать этого человека, неожиданно ворвавшегося в его жизнь и способного так же внезапно исчезнуть.

Закончив с работой, Сюн Чжуаншань вернулся в дом. Постоял в отдалении, пока не согрелся, затем осторожно подошел к кровати. Грубые ладони, вытертые об одежду, потянулись к лицу спящего фулана. Хотя между ними было куда большее, пальцы Сюн Чжуаншаня так и не коснулись его щеки.

Тан Шоу пошевелил ресницами, и рука дернулась назад, будто обожженная.

Проснувшись, Тан Шоу моргнул пару раз, прежде чем осознал причину ломоты во всем теле.

Чертов мужлан! Вчерашний приступ ярости до сих пор отзывался болью. Он хотел ущипнуть Сюн Чжуаншаня, но одеяло распахнулось, впуская холод, и пришлось закутаться обратно.

— Раньше я презирал кан, а теперь мечтаю о нем. В такую стужу было бы куда теплее.

— Кан? — Сюн Чжуаншань предположил, что это что-то глинобитное, но точнее представить не мог.

— Глинобитная лежанка с дымоходом. Все ложе прогревается, зимой – самое место.

— Сейчас земля промерзла, не докопаться. Весной, как оттает, сложу тебе кан.

— Тогда уж лучше перестроить дом, — возразил Тан Шоу. — Сделать теплые стены и полы с подогревом – вот это вещь! Все помещение будет как летом, особенно приятно босыми ногами по теплому полу…

— …

— В отличие от кана, который греет только лежанку. Сидишь на нем – задницу обжигает, а ноги мерзнут, если не укрыть. Особенно ночью – если сильно натопить, ворочаешься без сна от жары. А слабо протопишь – снова холодно. В общем, не идеально, но лучше, чем ничего. Хотя бы не замерзнешь насмерть в лютый мороз. Для бедных семей, что берегут дрова, кан подходит – требует меньше топлива. А теплые стены и полы потребуют много дров.

— Не беда. Делаем теплые стены и полы. За дровами я схожу – сколько нужно, столько и принесу.

Тан Шоу в этом не сомневался – Сюн Чжуаншань был силачом, настоящим мастером на все руки.

Неспешно поднявшись с постели, он как раз закончил завтрак, когда к дому подошла группа деревенских. Поодиночке они боялись приходить – в свое время собраться с духом и пойти за товаром к Сюн Чжуаншаню было уже пределом возможного.

— Фулан Сюн, говорят, ты заказываешь зубные щетки и порошок? — Сюн Те и Сюн Чжу уже распространили информацию. Они не назвали цену, просто сказали, что Тан Шоу принимает заказы, и желающие могут взять образцы. Теперь об этом знала вся деревня.

— Верно. Три медяка за щетку, два – за коробочку. Но коробочки должны быть точно такого же размера, как мои – ни больше, ни меньше.

Деревенские заулыбались:

— Не волнуйся, это не проблема. Раз есть образец, сделаем один в один.

— Тогда договорились.

— А сколько ты закупаешь? Будет ли ограничение?

Тан Шоу ответил:

— Пока без ограничений. Если придется приостановить закупки, предупрежу заранее! Но этот товар мне нужен постоянно – даже если временно накопится излишек, со временем все равно пригодится.

— Правда? Вот удача – стабильный заработок! Фулан Сюн, как насчет меня? Я хоть и в возрасте, но руки еще крепкие, справлюсь с такой работой. — Пожилой мужчина по имени Чэнь Юаньбао, 56 лет, жил на западной окраине деревни. В Юйчао дожить до 60 считалось большой удачей, а 56 лет уже считалось преклонным возрастом.

В условиях скудных земель, низкой производительности и отсутствия медицины дожить до 60 было непросто. Пятидесятилетние старики выглядели как семидесятилетние в наше время – сгорбленные тяготами жизни, с лицами, изборожденными морщинами.

— Можно. Я сужу по работе, а не по человеку. Если ваши изделия не хуже, чем у моего Сюн Чжуаншаня – буду брать. Но предупреждаю: если качество будет заметно хуже – неряшливое – не обессудьте, откажу.

Эти изделия предназначались для столицы, где аристократы привыкли к роскоши. Халтуру они не примут. Если брать что попало, поначалу может пройти, но со временем репутация будет разрушена. Как только у знати сложится мнение, что деревенские изделия грубы, любые его будущие новинки будут отвергаться без рассмотрения. И тогда деревенские не скажут ему спасибо, а решат, что он неудачник.

К тому же, зубные щетки и порошок легко подделать. Подделки неизбежно появятся, и ему нужно успеть закрепиться в сознании аристократов как производителя оригинальной продукции, чтобы остальные считались подделками. Только так он сможет удержаться на столичном рынке.

— Что? Не хуже, чем у второго Сюна? — кто-то из деревенских выразил сомнение.

Хотя Сюн Чжуаншань жил грубо, он был мастером на все руки: охотился, обрабатывал землю, разделывал скот, ухаживал за птицей, плотничал – все умел и все делал хорошо. Раньше, живя один, он не заморачивался с качеством. Но с появлением Тан Шоу, привыкшего к изяществу, Сюн Чжуаншань старался изо всех сил угодить ему, поэтому его работы стали аккуратными. Именно поэтому Ван Сюн, знаток изысканных вещей, сразу оценил качество – заслуга Сюн Чжуаншаня.

— Да, те, у кого руки не такие золотые, как у моего мужа, могут даже не пробовать. Хотите работать на меня – сначала сделайте один экземпляр на проверку. Если пройдете – продолжайте. Нет – один образец не отнимет много времени, можете оставить себе.

— Ну... ладно, — кто-то пробормотал: — Но, фулан Сюн, если ты будешь равняться на мясника Сюна, в нашей деревне мало кто справится.

— Если никто не справится – найму в городе. Но стандарты я не снижу.

Под бдительным взором Сюн Чжуаншаня деревенские не осмелились спорить. Желающие взяли образцы, оставив залог в несколько медяков. Те, кто сомневался в своих силах, просто ушли.

— Думаю, скоро приедут купцы из столицы. Сделай вывеску с иероглифами «Персиковый источник», чтобы они могли найти наш дом.

— Хорошо, через пару дней съездим в город.

Вскоре вся деревня узнала, что семья Сюн нанимает людей для производства зубных щеток и коробочек. Большинство обсуждало строгие требования Тан Шоу, сомневаясь, что многие справятся.

Но семья плотника Жуань обрадовалась. Они поколениями занимались столярным делом и славились мастерством. Обычно делали мебель для деревенских, но в бедной деревне заказы были редки – разве что на свадьбу. Хоть работа и не совсем плотницкая, но требовала навыков – тут у них было преимущество. Если бы им удалось получить эксклюзивный заказ от Сюнов, это бы поправило их дела.

— Правда? Фулан Сюн действительно сказал, что брак не принимает?

— Точно, отец, я сам слышал. Вот образцы щетки и коробочки – ничего сложного, но нужно аккуратно. Если постараться, можно научиться.

Отец Жуань повертел щетку в руках, восхищенно покачав головой:

— Кто бы мог подумать! Чистить зубы такой – одно удовольствие, десны не поцарапаешь.

— Отец, если хочешь, сделаем несколько для себя. А когда заработаем, куплю тебе зубной порошок.

Старик растрогался сыновним вниманием, но покачал головой:

— За коробочку дают два медяка, значит, сам порошок стоит раз в десять больше. Это для знатных господ, не для таких, как мы.

Глава 22. Волны

— Сынок, сделай побольше, и сможем себе позволить.

В то время деревенские еще не знали настоящей цены зубного порошка. Позже, когда узнали, никто уже не осмеливался говорить о его покупке у семьи Сюнов. Чистить зубы таким – все равно что чистить их серебром!

Отец Жуань сказал:

— Лучше уж потратить несколько десятков монет на соевое масло у семьи Тан. Добавишь побольше в еду – вся семья будет довольна.

Отец Жуань очень серьезно отнесся к этому делу. Первую зубную щетку и коробочку он сделал сам, тщательно отшлифовав их до идеальной гладкости – даже лучше, чем у Сюн Чжуаншаня.

Тан Шоу остался доволен, забрал образцы и вернул залог.

— Делайте так же. Сначала на десять дней – сколько сделаете, все возьму. — Затем он повернулся к Сюн Чжуаншаню: — Дай ему конского волоса на тридцать щеток.

Сюн Чжуаншань отмерил примерно нужное количество и передал отцу Жуань.

— Готовые изделия приносите в тот же день, не копите. Они мне еще нужны для других дел.

Расчет каждый день? Отец Жуань только этого и ждал. Он поспешно кивнул:

— Понял. Буду приносить ежедневно.

Но он не спешил уходить, явно хотел сказать что-то еще.

— Дедушка Жуань, что-то еще?

Старик покраснел. Ему было неловко, ведь по сути он перекрывал другим деревенским доход. Но ради благополучия семьи пришлось набраться наглости:

— Фулан Сюн, видишь ли, наша семья поколениями занимается плотницким делом, и наши руки – золотые. Может, доверите нам все заказы на щетки и коробочки? У меня четыре сына, все мастера – справимся с любым объемом!

Тан Шоу не видел в этом ничего плохого. В бизнесе нужно хвататься за возможности, иначе как зарабатывать? К тому же, это было выгодно и ему. Если полагаться на разрозненных деревенских, могли возникнуть проблемы. Например, во время посевной все будут заняты в поле, а столичные аристократы не перестанут чистить зубы. Если поставки прервутся, конкуренты быстро займут его место. Таковы законы бизнеса.

— Хорошо, ваша семья будет нашим основным поставщиком. Но не единственным. Если поступит срочный крупный заказ, который вы не успеете выполнить, остальное я отдам другим. Но помните: если начнете халтурить ради скорости – больше ни одного заказа не получите.

Отец Жуань серьезно ответил:

— Не беспокойтесь, фулан Сюн. Наша семья дорожит репутацией. Мы не подведем.

— Тогда договорились. Позовем ученого Цзи, чтобы составил контракт. — Тан Шоу добавил: — Кстати, раз ваша семья занимается резьбой по дереву, сможете вырезать узоры?

— Конечно! И простые, и сложные.

— Простые. Я хочу цветущие персиковые ветви. Наша мастерская будет называться «Персиковый источник», а эмблемой станет роща цветущих персиков. Но узор должен быть лаконичным, передавать атмосферу несколькими штрихами. И еще нужно вырезать название. За это я добавлю по два медяка за штуку. — Резьба по мебели всегда оплачивалась отдельно – чем сложнее узор, тем выше цена.

У старика уже возникли идеи. Он понял, что Тан Шоу нужно не буквальное изображение, а намек, оставляющий простор для воображения. Такой узор проще в исполнении, но требует мастерства – иначе получится пустота. Для опытного мастера это не проблема. Единственное, чего он не умел – вырезать иероглифы, ведь был неграмотен. Но он решил попросить деревенского ученого Ли написать образец, а затем копировать, как обычный узор.

— Без проблем. Сегодня же сделаю пробный экземпляр. Если одобрите – остальные будут такими же.

— Отлично.

Отец Жуань сразу взялся за дело. Всю ночь при тусклом свете масляной лампы он и сыновья экспериментировали с узорами. Одни были слишком замысловатыми – на изготовление уходил целый день, что не окупалось. Другие – слишком примитивными. К утру старик наконец создал идеальный вариант: несколько ветвей с цветами, которые создавали впечатление бескрайней рощи.

На следующий день он принес образец. Тан Шоу был в восторге – профессионал есть профессионал!

Теперь семья Сюн была готова к приезду столичных купцов.

Тем временем в столице, как и предсказывал Тан Шоу, торт, зубные щетки и порошок произвели фурор.

Торт после долгой дороги уже не был таким свежим, как сразу после приготовления. Но для жителей Юйчао, не избалованных кулинарными изысками, он все равно казался невероятно вкусным.

Особенно эффектно выглядела подача: Ван Сюн, следуя совету Тан Шоу, украсил торт зажженными масляными лампами в форме лотосов. А затем «случайно» просветил гостей, что в прошлой династии это лакомство подавалось только при дворе, и то – в награду за заслуги.

К концу праздника весь высший свет говорил о «торте» – загадочном десерте, который никто не видел нигде, кроме как у Ванов. Это лишь укрепило веру в его «императорское» происхождение.

Но больше всего аристократов возмутило то, что если торт еще можно было пережить, то зубные щетки и порошок оказались вообще недоступны!

Ван Сюн привез в столицу ограниченное количество: «Благородного мужа» целиком отдал госпоже Ван, три коробки «Дыхания орхидеи» подарил самым важным персонам, а остальное использовал для укрепления связей.

Знатным особам он дарил «Дыхание орхидеи», а молодым аристократам, которые пока не имели реальной власти, но со временем должны были возглавить свои семьи – «Свежесть». Независимо от вида, все представители знатных семей были в восторге. Ван Сюн ожидал, что продукция понравится, но не предполагал такого ажиотажа! Поэтому он щедро раздал все, что у него было. Когда другие знатные семьи обратились к нему, у него уже ничего не осталось.

Ван Сюн сожалел о своей щедрости до боли в животе. Среди тех, кто пришел позже, были семьи, о связях с которыми он мог только мечтать. Он и представить не мог, что однажды они сами придут к нему! И вот, когда возможность сама постучалась в дверь, он ее упустил. Он ненавидел себя за то, что раздал все тем, кто был примерно его уровня. Если бы он оставил что-то для этих великих семей, у него появился бы шанс наладить связи.

— Мне очень жаль, но у меня действительно ничего не осталось, — выражение лица Ван Сюна было даже более расстроенным, чем у его гостя.

Перед ним был Цзинь Цзиньчэн – младший сын одной из четырех великих семей столицы. Хотя он и не был наследником, но приходился старшему сыну родным братом, и его будущее было обеспечено. Даже главная ветвь семьи Ван меркла перед Цзинями.

Цзинь Цзиньчэн, воспитанный в лучших традициях знати, сохранял достоинство, несмотря на разочарование:

— Господин Ван, не стоит извинений. Это я проявил бестактность, внезапно явившись с просьбой. Но мне так хотелось сделать сюрприз старшему брату. Он человек строгих правил и редко чем-то увлекается, но эти зубные щетки и порошок его заинтересовали.

— Так это для Цзинь Цзиньмина, старшего сына семьи Цзинь… — невольно вырвалось у Вана.

— Вы знаете моего брата?

— Кто в Юйчао не слышал о нынешнем главе семьи Цзинь?

Цзинь Цзиньчэн рассмеялся. Его брату было всего 27-28 лет, но он уже управлял семейным бизнесом, оставив позади всех сверстников. Даже старшие относились к нему с почтением.

В этот момент вбежал запыхавшийся А-Чэн:

— Господин! Пришли из семьи Тан! Из столичной семьи Тан!

Четыре великих семейства столицы – Цзинь, Тан, Хуан и Чжу – контролировали всю торговлю. Если раньше визит Тан привел бы Ван Сюна в восторг, то теперь, после встречи с Цзинем, он казался менее значительным:

— А-Чэн, как ты смеешь перебивать гостя! — отругал его Ван Сюн, но вдруг осенила идея. — Та «Свежесть», что я тебе подарил – ты ее использовал?

А-Чэн, уже нашедший покупателя за целый лян, с горечью ответил:

— Нет, господин. Принести ее?

Ван Сюн, довольный, повернулся к Цзиньчэну:

— Оказывается, у меня осталась одна коробочка «Свежести». Если вы не сочтете ее недостойной…

Цзинь Цзиньчэн, не ожидавший такой удачи, с благодарностью принял подарок.

После его ухода Ван Сюн рассмеялся:

— А-Чэн, ты мой талисман! Вот тебе награда.

Однако семья Тан тоже пришла за зубным порошком. Увы, у Вана больше ничего не осталось.

Той же ночью Цзинь Цзиньмин, попробовав подарок брата, долго беседовал с ним в кабинете. На рассвете Цзиньчэн с охраной уже мчался за город.

Тем временем в резиденции Ван глава семьи Ван Хань мрачно разглядывал зубной порошок.

— Как такая безделица могла вызвать такой ажиотаж? — недоумевал его сын.

— Вместо того чтобы спрашивать «как», подумай головой! — взорвался Ван Хань.

Его сыновья были безнадежны. Решив, что пора заводить новых наследников, он приказал:

— Немедленно отправляйтесь в деревню Синхуа и добудьте рецепт зубного порошка. Если эти крестьяне откажутся…

— Не волнуйтесь, отец. Мы его достанем.

Глава 23. Сюн Чжуаншань проявляет свою мощь

— Фулан Сюн, вот сегодняшние изделия, проверьте, пожалуйста. — Отец Жуань и его сыновья были настоящими мастерами – их работа была аккуратной, и за все время сотрудничества они ни разу не схалтурили.

Тем не менее, Тан Шоу для порядка выборочно проверил несколько штук.

— Дедушка Жуань, всего за несколько дней ваше мастерство выросло! Раньше иероглифы «Персиковый источник» выглядели неуклюже, а теперь в них уже чувствуется дух каллиграфии ученого Цзи.

Надпись «Персиковый источник» Жуань заказал у ученого Цзи за два медяка – это был аналог современных художественных шрифтов, с четкими линиями, но сохраняющий эстетику. Поначалу, не зная грамоты, Жуань просто копировал форму, и иероглифы получались безжизненными. Хотя Тан Шоу ничего не говорил, гордый старик сам не мог смириться с этим и ночами тренировался, пока не добился передачи духа оригинала.

Жуань засмеялся:

— Так и должно быть. Взялся за дело – делай на совесть.

Семья Жуань делала 32 изделия в день, а сам старик успевал еще два. Не то чтобы они работали медленнее Сюн Чжуаншаня – просто их изделия были более изящными, с резными узорами и надписями. На это уходило больше времени, но с опытом скорость возрастет.

— Вот 128 медяков, получайте. — Тан Шоу пересчитал щетки и коробочки и рассчитался за день. Они с Жуанем договорились о ежедневных выплатах без задержек.

— Спасибо. — Жуань отсчитал два медяка и протянул свою миску. — Фулан Сюн, налейте мне соевого масла. Сегодня утром мой внучонок просил чего-нибудь повкуснее. Раз уж я заработал, пусть семья поест досыта.

Тан Шоу не стал отказываться от платы и не налил лишнего. Они были партнерами, и отношения должны оставаться деловыми. Если сегодня сделать скидку, завтра придется повторять. За хорошую работу можно добавить пару медяков при расчете, но не за счет товара.

Жуань придерживался того же мнения и не обиделся. Уходя, он обернулся:

— Завтра приду в это же время.

— Хорошо, буду ждать.

Проводив Жуаня, Тан Шоу потянулся за корзиной, но ее уже подхватили сильные руки Сюн Чжуаншаня. Тот не любил общаться с посетителями и обычно молча наблюдал за ними, скрестив руки. Поначалу деревенские потели от страха, но со временем привыкли к его ледяному взгляду.

— Я сам справлюсь, это же не тяжело.

— Я помогу.

Тан Шоу не стал спорить. Войдя в дом, они без слов распределили обязанности: Сюн Чжуаншань сортировал коробочки, а Тан Шоу наполнял их порошком из трех горшков. Больше всего было «Свежести» – самого дешевого варианта.

Вдруг раздался стук в ворота:

— Это дом второго сына Сюн?

Тан Шоу и Сюн Чжуаншань переглянулись с радостью. Деревенские так не спрашивали – значит, приехали из столицы. Быстрее, чем ожидалось.

— Да, это здесь. — Тан Шоу открыл дверь.

На пороге стояли пятеро: юноша в лазурных одеждах и четверо крепких охранников. Раньше такая компания напугала бы Тан Шоу, но после жизни с Сюн Чжуаншанем эти мужчины казались ему котятами в сравнении с медведем.

— Я фулан Сюн. Чем могу помочь?

Юноша вежливо поклонился:

— Я Цзинь Цзиньчэн из столичной семьи Цзинь. Приехал купить зубные щетки и порошок.

Тан Шоу, не знавший о влиятельности Цзиней, отнесся к нему как к обычному торговцу. Это слегка озадачило юношу, привыкшего к лести.

Когда дверь распахнулась полностью, взору гостей предстал Сюн Чжуаншань. Его кровавая аура моментально напугала охранников – те инстинктивно обнажили мечи.

Сюн Чжуаншань даже бровью не повел.

— Это мой муж, Сюн Чжуаншань. Он ветеран войны, простите, если напугал вас.

Цзинь Цзиньчэн жестом велел охране убрать оружие:

— Это мои люди проявили бестактность. Надеюсь, вы не испугались?

— Да я уже привык к моему мужу. Ваши охранники по сравнению с ним – как ягнята на заднем дворе.

— … — Даже если это так, зачем говорить вслух? Цзинь Цзиньчэн натянуто улыбнулся.

Тан Шоу пригласил гостей в дом, усадил на новые стулья работы Сюн Чжуаншаня и принес образцы.

Щетки и коробочки с резными персиковыми цветами и изящными иероглифами выглядели куда презентабельнее ранних версий.

Цзинь Цзиньчэн явно не ожидал, что семья Сюн усовершенствовала продукцию так быстро. В его глазах мелькнул удивленный блеск, но он тут же взял себя в руки и невозмутимо продолжил:

— Я пришел не только купить несколько зубных щеток и порошка, но и обсудить с вами крупную сделку.

Крупную сделку? — мысленно усмехнулся Тан Шоу. Он сразу понял, что хочет Цзинь Цзиньчэн.

Как и ожидалось, юноша продолжил:

— Почему бы вам не продать мне рецепты всех трех видов зубного порошка? Назовите свою цену!

Тан Шоу одарил его стандартной вежливой улыбкой:

— Не продам.

Цзинь Цзиньчэн, заранее ожидавший такой реакции, не спешил:

— Фулан, не стоит так спешить с отказом. Подумайте еще раз. Учитывая ваши нынешние условия, я советую вам просто получить хорошую сумму серебра. Посмотрите на ваш дом – ветер гуляет со всех сторон, теснота такая, что гостей даже негде принять. С этими деньгами вы могли бы купить большой особняк в Юйлине, пережить зиму в тепле, а потом открыть лавку по продаже масла – жизнь пойдет в гору. Зачем мучиться, держась за рецепт? К тому же, вряд ли вам удастся его сохранить.

Угрожает, да? Тан Шоу прищурился и уже собирался что-то сказать, как вдруг почувствовал, как мимо его уха пролетел резкий порыв ветра. Раздался душераздирающий вопль, звонкий треск – и стол перед Цзинь Цзиньчэном раскололся пополам. Сюн Чжуаншань стоял с огромным тесаком в руках, мрачный, как туча. Леденящим голосом он произнес:

— Ты кому угрожаешь?

Телохранители мгновенно обнажили мечи, но Цзинь Цзиньчэн лишь мельком увидел вспышку – и вот уже на полу валялась груда клинков. Его охранники застыли в боевых стойках, но в руках у них остались лишь ножны. Они растерянно озирались, будто не понимая, что произошло.

Даже Тан Шоу остолбенел. Неужели Сюн Чжуаншань – тайный мастер боевых искусств? Как еще объяснить, что все закончилось, даже не успев начаться?

Сюн Чжуаншань, еще секунду назад готовый разорвать обидчиков, под восхищенным взглядом Тан Шоу почувствовал прилив удовлетворения. Эти ничтожества уже не казались ему достойными смерти – можно оставить им жалкие жизни.

— Как вы смеете! Мой господин – из столичного рода Цзинь, первого среди четырех великих семей! Старший господин занимает пост чиновника второго ранга!

Сюн Чжуаншань встряхнул тесаком, заставив говорящего охранника вздрогнуть:

— И что? Это дом семьи Сюн.

Он ни капли не боялся, совсем не походил на простолюдина, трепещущего перед чиновниками. Тан Шоу, опасаясь, что Сюн Чжуаншань просто от природы упрям, поспешил встать, придержал его руку с тесаком и оттащил назад. Он понял – перед ними не простой торговец, а влиятельный человек из столицы. Сделку можно сорвать, но ранить его – ни в коем случае.

— Мой муж слишком долго провел на войне, нрав у него крутой. Второму господину Цзиню стоит быть осторожнее в словах, чтобы не выглядеть так, будто знатный род притесняет простых людей. Уверен, человек вашего статуса не опустится до такого.

Лицо Цзинь Цзиньчэна побелело. Он долго не мог выдавить улыбку, но, к удивлению, не ушел, а остался ночевать, словно забыв о торговле. Он лишь сказал, что устал с дороги и хочет отдохнуть.

Ради мира Тан Шоу разрешил им остаться, не боясь ночных козней. Он уже понял – все они вместе не стоят и мизинца Сюн Чжуаншаня.

Устроив гостей, Тан Шоу потащил Сюн Чжуаншаня в их комнату и, снизив голос до шепота, чтобы те не услышали, прошипел:

— Уйми свой буйный нрав! Они не безродные деревенские – малейшая царапина, и нам несдобровать.

— Они угрожали тебе, — пробурчал Сюн Чжуаншань. — У меня на глазах – не позволю.

— Ты… — Тан Шоу почувствовал легкое (совсем легкое!) удовольствие от этих слов, но сделал строгое лицо. — Все равно нельзя! Они важные персоны, если столкнутся с нами лоб в лоб – мы проиграем.

— Не бойся, справимся.

— Ты думаешь, все решает кулак? Нужна поддержка! — Тан Шоу раздраженно махнул рукой. — Ладно, видно, ты ослеп от ярости, когда меня задели. Но в следующий раз будь осмотрительнее! Пока рецепт в наших руках, они не посмеют отнять его силой, даже будучи из столицы. Думаю, они просто пытаются запугать – если сработает, хорошо, если нет – отступят. В конце концов, наш рецепт хоть и ценен, но не уникален. При желании его можно воссоздать, вопрос времени. Да и сумма не настолько огромна, чтобы ради нее марать репутацию знатного рода. Особенно если старший господин Цзинь – чиновник. Если разразится скандал, его враги используют это против него. Оно того не стоит.

Сюн Чжуаншань упрямо повторил:

— Не бойся, род Цзинь – ничто. Они не посмеют.

— Не «не посмеют», а «не станут», невыгодно, — поправил Тан Шоу. — Ладно, главное – больше не устраивай представлений. Хотя сегодняшний урок пошел им на пользу – теперь будут знать, что мы не мягкотелые. Но вот что… Откуда у тебя такие навыки? Я даже не разглядел, как ты обезоружил их! Ты что, тайный мастер? А «легкая поступь» у тебя есть? Может, по воде бегать?

— Фулан, это все сказки, — в глазах Сюн Чжуаншана мелькнуло веселье. — По воде ходить невозможно. Просто в армии я прошел особую подготовку.

— Особую подготовку? Ты был не рядовым?

Лицо Сюн Чжуаншаня потемнело. Воспоминания о войне не приносили ему радости, и он кратко объяснил:

— Сначала был рядовым. Но после одной битвы, где я отличился, генерал заметил мою природную силу и перевел в особый отряд. Там мы обучались специальным техникам. Такие «телохранители», как у Цзиня, – просто подмастерья с базовыми навыками. Десятерых таких – одним ударом.

Он не стал вдаваться в подробности, чтобы не пугать Тан Шоу. Тот отряд был элитным подразделением, куда отбирали лучших воинов. Их тренировки выходили за пределы человеческих возможностей. Они сражались на передовой, проникали в тыл врага, вели разведку. Если проводить параллели с современным миром, это был аналог спецназа.

По нынешним меркам, люди Цзинь Цзиньчэна не дотягивали даже до уровня обычных стражников – скорее, уличные бандиты. А столкнулись с профессиональным спецназовцем. Ха, мышь против тигра!

Все в Сюн Чжуаншане кричало: «Я имею в виду не кого-то конкретно, а всех вас. Вы все – цыплята. Ничтожества!»

Глава 24. Чиновники на пороге

Цзинь Цзиньчэн, надо отдать ему должное, вел себя тихо – весь день не выходил из комнаты со своими охранниками. Лишь к вечеру, когда сумерки сгустились, он лениво появился на пороге, потянулся и размял затекшие конечности, будто дневного инцидента вовсе не было.

Если он умел притворяться, то Тан Шоу был в этом настоящим мастером.

С естественной приветливостью Тан Шоу спросил:

— Второй господин Цзинь, что бы вы хотели на ужин?

— Что-нибудь простое. Только не говядину и не свинину, — ответил Цзинь Цзиньчэн, делая вид, что неприхотлив.

Тан Шоу внутренне усмехнулся. Привередливый гость? Он еще не встречал в этой эпохе Юйчао человека привередливее себя! Его кулинарные навыки удовлетворяли даже его собственные капризы.

Зная, что знатные семьи подчеркивают статус, употребляя баранину, он предложил:

— У нас есть дикая баранина, которую недавно добыл мой муж. Если вы не брезгуете, могу приготовить бараньи ребрышки.

— Отлично. Я давно слышал о кулинарном таланте фулана семьи Сюн. Наконец выпал шанс оценить.

— Легко. Но у нас четкие расценки: одна порция ребрышек – 240 медяков. Сколько вам? — Тан Шоу улыбался, мысленно злорадствуя: «Разорю тебя! Обычно цзинь баранины стоит 140 медяков, а тут я дам всего пару косточек с мясцом – и вуаля, 240 за порцию! Ешь, богач, наслаждайся. Вот тебе за угрозы!»

Для деревенских жителей цена была завышенной, но для столичного аристократа, чьи траты на одну трапезу исчислялись сотнями лян, это было мелочью.

— Готовьте, фулан. Если блюдо будет достойным, денег не жалко.

— Тогда я позабочусь об ужине. Возвращайтесь в комнату – останетесь довольны! — Тан Шоу проводил гостя и тут же преобразился: хитрая улыбка лисенка озарила его лицо.

— Сегодня эти столичные толстосумы хорошенько опустошат кошельки! — воодушевленно сказал он Сюн Чжуаншаню. — Идем за бараниной – принеси полтуши ребер из погреба.

Но Сюн Чжуаншань не двигался с места. Подняв голову, Тан Шоу встретил его обиженный взгляд и тут же вспомнил: этот обжора способен умять пять цзиней говядины за раз!

700 медяков за одного едока... Давление возросло.

Нужно зарабатывать больше, а то и мужа не прокормить!

— Ладно... — вздохнул Тан Шоу. — Вечером испеку грецкие печенья и бисквиты, чтобы ты не объедался одним мясом.

Сюн Чжуаншань хотел возразить, что справится и с чистой бараниной, но, видя озабоченность супруга, промолчал.

Вот беда – а вдруг фулан разочаруется в моем аппетите?

Тан Шоу выбрал для ребрышек мясо между костей. Обычно у барана 13 пар ребер (26 штук), хотя в его прошлом мире монгольские овцы породы Уджумуцин имели 28 – они были крупнее. Но есть ли такие в Юйчао, он не знал.

— Муж, разруби ребра вертикально на три части. Раз гости такие богатые, стесняться не будем: одна порция – четыре кусочка.

Глядя на хитрое личико Тан Шоу, Сюн Чжуаншань почувствовал зуд в пальцах – так хотелось ущипнуть и поцеловать этого милого пройдоху!

Для жарки ребрышек идеально подошла бы сковорода, но ее не было. Пришлось импровизировать с обычным котлом.

Пока Сюн Чжуаншань рубил и промывал мясо, Тан Шоу натирал его солью, втирая ее массажными движениями.

— Муж, выдави сок из имбиря.

Сюн Чжуаншань без труда раздавил корень в ступке, отфильтровал жидкость через марлю и подал. Тан Шоу кисточкой нанес сок на мясо (это устраняло запах). В прошлой жизни он использовал лимон, но и имбиря хватило. Затем последовала обработка рисовым вином – и маринад готов.

Разведя под котлом умеренный огонь (искусно регулируемый Сюн Чжуаншанем, который, несмотря на грузную фигуру, ловко управлялся с дровами), Тан Шоу выложил ребрышки на раскаленное масло.

Шкворчание и аромат мгновенно разбудили аппетит – даже у самого повара. В этой жизни он еще не пробовал баранины!

Бараньи ребрышки нельзя жарить слишком долго, иначе они станут жесткими и невкусными. Идеально, когда с обеих сторон они золотисто-коричневые, а внутри – сочные и нежные. Когда ребрышки уже почти готовы, но еще чуть сыроваты, добавьте в сковороду несколько зубчиков чеснока. Необязательно класть их прямо на мясо – даже просто находясь в одной сковороде, они отлично передадут свой аромат.

Чеснок попал в Китай еще во времена династий Цинь и Хань, а к эпохе Сун его уже продавали на каждом углу. Это очень радовало Тан Шоу: хоть после чеснока и остается неприятный запах изо рта, без него большинство вкусных блюд теряют свою душу. Можно сказать, что он – самая важная часть многих блюд.

— Подай тарелку. Ту, новую, что купили в прошлый раз.

Во время последней поездки в город Тан Шоу заметил, что там продавался самый разный фарфор – современных фасонов, да еще и по смешным ценам. Он прикупил немало, решив, что новые тарелки и чашки пригодятся, когда к нему за товаром станут заглядывать покупатели – так хоть не стыдно будет угощать.

Разложив бараньи ребрышки по новым тарелкам, можно присыпать их перцем и порошком из чжуюй [прим. ред.: снова сычуаньский перец]. В этот момент, по вкусу, можно добавить немного соли.

Аромат заполнил весь дом, и даже закрытая дверь не могла его удержать. Цзинь Циньчэн, сидевший в гостевой комнате, уже не мог усидеть на месте. Он считал себя человеком, избалованным деликатесами, но еще ни разу не сталкивался с таким блюдом, от одного запаха которого слюнки текли.

Цзинь Циньчэн, осознавая свой статус, старался сохранять достоинство, но его слуги совсем расклеились – они откровенно сглатывали слюну, даже не пытаясь это скрыть.

— Господин, у этого простолюдина, оказывается, талант к кулинарии, — сказал один из охранников. — Пахнет просто восхитительно! Наверняка очень вкусно. Если вам не понравится, пожалуйста, отдайте мне!

Другой слуга оттолкнул первого и закричал:

— Почему именно тебе?! Господин, отдайте мне! Помните, когда тот грубиян нахамил, это я за вас вступился!

— Нет, мне! — перебил третий. — Я всегда первый бегу по вашим поручениям!

Охранники, постоянно сопровождавшие Цзинь Циньчэна, привыкли к его снисходительности и часто вели себя развязно.

Глядя, как эти трусливые прихвостни, которые еще недавно дрожали перед Сюн Чжуаншанем, готовы устроить драку из-за куска мяса, Цзинь Циньчэн испытывал сложные чувства. Не ожидал, что этот деревенский мужлан окажется таким искусным поваром – его люди вели себя так, будто сто лет не видели еды!

Цзинь Циньчэн кашлянул для важности и сказал:

— Разве я такой жадный? Сегодня вы все перенервничали, поэтому я заказал порцию для каждого из вас. Вернее, не порцию, а… «комплект»? Этот мужлан назвал это «комплектом», но я так и не понял, сколько это.

Никто не стал вникать, что значит «комплект», и все радостно поблагодарили господина.

— Второй господин Цзинь, ребрышки готовы. Можно войти? — раздался голос Тан Шоу за дверью.

Не дожидаясь ответа, ближайший охранник распахнул дверь, сияя:

— Господин уже заждался! Проходите! — с этими словами он жадно ухватился за блюдо.

— О-о... Да это же фарфор! — воскликнул охранник, шокированно. — Как можно подавать господину на фарфоре? Хоть бы лакированное дерево взяли, если уж золота и серебра нет!

Сюн Чжуаншань за спиной Тан Шоу метнул на него убийственный взгляд. Охранник тут же съежился, будто перепел, попавший под дождь.

Цзинь Цзиньчэн мысленно скрипнул зубами: «Ничтожество!» — но, взглянув на свирепое лицо Сюн Чжуаншаня, счел трусость подчиненного объяснимой.

— Ничего, фарфор тоже подойдет. Мы не дома – можно и потерпеть.

Ароматные ребрышки, хоть и поданные на «плебейской» посуде, сводили с ума запахом. Цзинь Цзиньчэн никогда еще не испытывал такого нетерпения. Охранники с изумлением наблюдали, как их обычно чопорный господин набрасывается на еду с неприличной жадностью.

Но стоило им самим откусить кусочек – все приличия были забыты. В комнате воцарились чавканье, причмокивания и блаженные вздохи.

Закрыв за гостями дверь, Тан Шоу и Сюн Чжуаншань принялись за свою порцию. Тан Шоу, вооружившись ножом и вилкой (по западному обычаю), только начал разрезать мясо, как Сюн Чжуаншань уже встал за добавкой. И если память не изменяла Тан Шоу, в тарелке у того изначально было вдвое больше!

Подняв голову, он увидел, что Сюн Чжуаншань вообще обходится без приборов – хватал ребрышки руками, отправлял в рот и выплевывал идеально чистые кости.

Как у него вообще рот такой вместительный?!

— Фулан, чего не ешь? — говорил Сюн Чжуаншань, не прерываясь. — Вкусно! Никогда еще баранину так не готовили – не пахнет, нежная.

За это время он успел уничтожить еще два куска. Тан Шоу почувствовал, как сжимается грудь.

С таким обжорой обычная семья бы разорилась! Только я могу его прокормить...

Он торопливо засунул в рот кусок мяса – надо успокоить нервы.

— Кстати, тот охранник сказал, что их господин не пользуется фарфором. Неужели только золото и серебро? — поинтересовался он.

В его представлении фарфор всегда был предметом роскоши – взять хотя бы знаменитые «танские три цвета» или цзиндэчжэньский фарфор эпохи Сун. Да хоть цинские императорские сервизы – все это бесценные сокровища!

— В Юйчао фарфоровое производство на пике, — объяснил Сюн Чжуаншань. — Из-за обилия он дешев, доступен даже беднякам. Знатные семьи, чтобы подчеркнуть статус, предпочитают золото и серебро. Те, кто победнее – лакированное дерево.

— Дерево дорогое?

— Дороже фарфора. Но если хочешь – купим.

Тан Шоу усмехнулся про себя: «Я ведь из будущего – какое мне дело до дерева? В мое время одна сунская фарфоровая чаша стоила сотни тысяч! Представляю, как бы я щеголял, трапезничая из посуды за миллионы...» Но вслух сказал:

— В следующий раз купим лакированные сервизы.

— Как скажешь, — равнодушно буркнул Сюн Чжуаншань, не отрываясь от еды.

Зимние дни коротки – после ужина быстро стемнело, и можно было готовиться ко сну. Но в этот момент ворота дома Сюн вдруг затряслись под градом ударов. Кто-то не просто стучал – ломился, будто спешил с крайне важным делом.

От неожиданности сердце Тан Шоу екнуло, в груди разлилось тревожное предчувствие.

— Кто... кто там? — его голос сорвался на хрип, будто он несколько дней не пил воды.

Сюн Чжуаншань нахмурился. С момента возвращения в деревню Синхуа еще никто не смел так вести себя – а теперь еще и напугал его сяо фулана!

Прижав супруга к кровати, он мрачно направился к двери.

— Открывай, живо! Знаем, что дома! — незваные гости явно не сулили добра. Деревянные ворота трещали под ударами, осыпаясь пылью.

Распахнув дверь, Сюн Чжуаншань увидел нескольких стражников в официальных одеждах с мечами у пояса. Рядом дрожал староста деревни Чжоу Хэ – его синюшное лицо не позволяло понять, то ли от холода, то ли от страха.

Глава 25. Ловля насекомых

— Мясник Сюн действительно дома? Почему же никто не отвечает, сколько ни стучи? — недовольно произнес один из стражников.

— Дома, дома! — поспешил заверить Чжоу Хэ. — Еще утром торговцы из Юйлинь приходили к дому Сюна за товаром. Мы все видели – не мог он уйти.

Стражник фыркнул:

— Все точно, как сказал доносчик. Этот Сюн ведет торговлю прямо у себя дома, не оформив документы в управе. Пытается уклониться от налогов, записавшись в купеческое сословие. Хорошо, что нашелся бдительный человек, сообщивший об этом нашему господину.

Другой стражник, потеряв терпение от безуспешного стука, уже занес ногу, чтобы пнуть дверь со всей силы. Но в этот момент створки распахнулись, и он, промахнувшись, едва не рухнул на землю. Товарищ успел подхватить его, чтобы тот не упал.

Взбешенный стражник выкрикнул:

— Ты что, открываешь дверь молча?! Чуть не свалил меня наземь! Будь со мной что-нибудь – показал бы я тебе, где раки зимуют!..

Но ругань застряла у него в горле. Ноги сами собой подались назад, будто обретя собственную волю, увлекая за собой перепуганного хозяина.

— Ты... ты...

Остальные стражники, удивленные поведением товарища, последовали за его взглядом. В проеме обшарпанной деревянной двери стояла огромная темная фигура, массивная, как небольшой холм. В предрассветных сумерках черты лица разглядеть было невозможно, но внезапно нахлынувшая волна угрозы проникла в кости, словно ледяной ветер, заставив всех содрогнуться. А темнота лишь подпитывала страх, делая неясный силуэт еще более устрашающим.

Стражники дружно ахнули, и в сердцах их поселилась робость.

Сюн Чжуаншань же ничуть не изменил своего поведения, узнав в посетителях стражей. Он по-прежнему угрюмо буркнул: «Чего надо?»

Никто из стражников не решался ответить. Лишь староста деревни Чжоу Хэ, собравшись с духом, промолвил:

— Мясник Сюн, это стража из Юйлиньской управы. Они говорят, что ты ведешь торговлю без регистрации в управе и уклоняешься от налогов. Пришли взыскать недоимку.

Во все времена налоги были делом серьезным – не только для народа, но и для карьеры уездного начальника.

Юйлинь – захолустье, не славившееся ни талантами, ни богатствами. Ждать здесь великих свершений или благодетельных деяний не приходилось. Поэтому единственное, на что мог рассчитывать уездный начальник в плане заслуг, – это налоги. Да и помимо карьеры, сборы были важны: на случай стихийных бедствий, народных волнений или благоустройства уезда. Так что по всем статьям налоги были в приоритете и у начальника, и у всей управы.

Впрочем, к мелким торговцам из деревенских относились снисходительно: если выручка не превышала нескольких десятков медяков, начальник не придирался. Попадется стражникам – заплатят, нет – и ладно.

Поэтому крестьяне не слишком беспокоились о налогах, а порой даже избегали сборщиков.

Управа закрывала глаза на мелких торговцев, но крупную рыбу упускать не желала. Поэтому, получив донос, стража явилась затемно.

Сюн Чжуаншань уклонялся от налогов не намеренно – просто не успел оформить документы. Еще когда продажа сладостей стала приносить по несколько сотен медяков в день, он отправился в управу, чтобы зарегистрироваться как купец. В Юйчао купеческое сословие не было чем-то из ряда вон: кроме невозможности получить землю, никаких ограничений не было. Даже знатные семьи вели торговлю – иначе как поддерживать роскошную жизнь? Что до экзаменов на чиновничьи должности, то в ту пору они только налаживались. По сравнению с прошлой династией ситуация улучшилась, но до запретов для купеческих детей, как в более поздние времена, было далеко. В Юйчао сословие не имело значения – главное было выжить и не голодать. Поэтому Сюн Чжуаншань, увидев, что сладости Тан Шоу приносят доход, при первой же поездке в город занялся оформлением.

Дело должно было решиться легко: уездному начальнику нужны заслуги, управе – налоги, новый купец – новые поступления. Но стражники, привыкшие к взяткам, без мзды и пальцем не пошевелили.

Сюн Чжуаншань, хоть и был вспыльчив, не был глуп. Он понимал, как устроен мир, и был готов заплатить. Но ему не повезло: дежурный стражник, видя, что перед ним безродный деревенщина, запросил взятку в десять лян. Сумма неподъемная – даже зажиточные крестьяне копили на такие деньги годами, а большинство и вовсе таких средств не имело.

У Сюн Чжуаншаня деньги были, но тратить их он не хотел. Если отдать все сейчас, а потом продажа сладостей пойдет на спад, откуда брать средства, если его сяо фулан, с его хрупким здоровьем, заболеет? Тогда Тан Шоу еще не начал делать зубные щетки и ароматные пасты.

Сюн Чжуаншань не отказал напрямую, а сказал, что таких денег у него нет, и попросил скидку. Но стражник, пробовавший пирожные Сюна и знавший их цену, считал, что десять лян для него – сущий пустяк. Решив, что Сюн просто жадничает, он отказался оформлять документы, заявив, что не уступит ни монеты.

Сюн Чжуаншань, сдерживая ярость, сказал, что попробует собрать деньги, но на самом деле надеялся, что в следующий раз попадется другой стражник, который запросит меньше.

Однако стража была едина во взятках – они заранее сговаривались о суммах, и кто бы ни был на посту, скидок не давали. Сюну пришлось тянуть время.

Потом Тан Шоу начал зарабатывать на зубных щетках и пастах, и Сюн Чжуаншань смирился. Он решил оформить документы, пока стража не узнала о новом доходе и не повысила аппетиты. Он дал деньги третьему брату Сюн, чтобы тот по пути на рынок зашел в управу. Но стражники, обидевшись, что Сюн так долго не выходил на связь, не только отказались оформлять документы, но и взятку не взяли.

Сюн Чжуаншань планировал после продажи зубных щеток и паст, когда появятся свободные деньги, сам съездить в управу и, если понадобится, заплатить больше. Но не успел – случился этот конфликт.

— Сколько? — Сюн Чжуаншань решил не обострять. В доме были торговцы из Восточной столицы – нельзя было давать им повод для жалоб.

— Что? — стражник опешил, забыв от страха о цели визита.

Сюн Чжуаншань посмотрел на него, как на дурака: «Налоги».

— А... ну... у тебя есть учетные книги?

— Нет.

Стражники переглянулись, не зная, как быть. Наконец, тот, что дрожал от страха, сказал:

— Тогда плати десять лян. И больше ничего не продавай.

— Почему? — бесстрастно спросил Сюн Чжуаншань.

На это он согласиться не мог. Деньги – пожалуйста, но запрет на продажу зубных щеток и паст лишал его дохода. Да и его фулан, узнав, мог забеспокоиться и заболеть.

Стражник, дрожа под его взглядом, нащупал на поясе туго набитый кошелек, и глаза его потемнели.

— Это снисхождение к твоему незнанию законов, — жестко сказал он. — Десять лян – не налог, а штраф. Ты не в купеческом сословии, у тебя нет разрешения на торговлю – значит, это незаконная лавка. Я не только оштрафую тебя, но и конфискую все зубные щетки и пасты! Кто знает, безопасны ли они – может, люди из-за них помрут!

Глаза Сюн Чжуаншаня сузились. Откуда стража узнала о зубных щетках и пастах? В прошлый раз он даже не упоминал о них. Стражник не решался встретиться с ним взглядом, одной рукой сжимая рукоять меча на поясе – лишь так он находил в себе смелость продолжать разговор.

— А если я откажусь? — равнодушно спросил Сюн Чжуаншань. Его тон не выражал эмоций, но стражники восприняли это как вызов и обнажили мечи.

— Нет-нет, это недоразумение! — староста деревни засуетился. Уговаривать стражников он не смел, а Сюн Чжуаншаня не мог переубедить. Он боялся, что мясник в приступе ярости действительно набросится на стражников, и тогда всей деревне несдобровать. — Мясник Сюн, второй, не время сейчас горячиться! С древности известно – простолюдину с властью не тягаться. Без связей и влияния что мы можем противопоставить? Подумай хотя бы о своем фулане. Не подвергай его опасности!

Сюн Чжуаншань моргнул. Тан Шоу был его уязвимым местом. Видя, что тот наконец отреагировал, Чжоу Хэ немного успокоился.

Стражники, заметив его смягчение, тут же воспряли духом. Если у человека есть слабое место – значит, его можно прижать. Сам-то он, может, и отчаянный, но как насчет семьи?

Стражник тут же задрал нос и уже без страха заявил:

— Слушай сюда! Советую покорно заплатить штраф, сдать все зубные щетки и пасты, а также подписать обязательство больше их не производить – тогда дело и закончится. Иначе отправишься в холодную!

— Куда отправишься? Что происходит, муж? Кто пришел? — Тан Шоу, не дождавшись возвращения мужа, вышел посмотреть и услышал эти обрывочные фразы.

Сюн Чжуаншань заслонил его от стражников, не желая пугать супруга.

— Пустяки, фулан. Пришли за налогами. Раз у нас нет регистрации для торговли, нужно съездить в управу, оформить документы и доплатить. Скоро вернусь.

— Стража? У ворот стража? — Тан Шоу понял, почему его так томило дурное предчувствие. Он не верил словам мужа – если стража явилась лично, ситуация явно серьезнее.

Но Сюн Чжуаншань, не дав ему договорить, буквально втолкнул обратно в дом:

— Правда, все в порядке. Подожди меня здесь, я попрошу матушку составить тебе компанию.

— Мясник Сюн, не тяни! Немедленно сдай товар! — орал стражник с порога.

Тан Шоу вцепился мужу в руку:

— Что происходит? Какой товар?

Сюн Чжуаншань понял, что скрывать бесполезно, и признался:

— Они требуют отдать все зубные щетки и пасты и подписать обязательство больше не продавать их.

— На каком основании?! — возмутился Тан Шоу.

— У нас нет купеческой регистрации и разрешения на торговлю, поэтому мы не имеем права их продавать.

Тан Шоу мгновенно сообразил: их товар привлек чье-то внимание. Он ожидал подвоха, но не думал, что противники пойдут через власти – под видом законности творя произвол. В обычных случаях можно было бы просто доплатить налоги и штраф, продолжив торговлю.

Но в Юйчао простолюдины редко разбирались в законах. Сюн Чжуаншань знал их лишь благодаря своим скитаниям. Обычно в таких ситуациях власти ограничивались штрафом, не запрещая торговлю. Значит, кто-то влиятельный решил их задавить.

Не зная о прошлых неудачных попытках мужа оформить документы, Тан Шоу винил себя: «Это я виноват! Как я мог упустить такое! Совсем забыл о регистрации...»

Сюн Чжуаншань не стал объяснять – не время, да и при стражниках это могло навредить супругу.

— Не твоя вина. Я съезжу в управу, оформлю документы, и тогда сможешь продавать что угодно. Не бойся, все будет хорошо. У нас есть...

Он резко замолчал, заметив выходящих из комнаты Цзинь Цзиньчэна с слугой – их привлек шум.

— Мясник Сюн, если не выйдешь сейчас, пеняй на себя! — стражники боялись заходить внутрь, опасаясь, что Сюн Чжуаншань в ярости набросится на них, и потому орали с порога.

Не сказав больше ни слова, Сюн Чжуаншань бросил на супруга долгий взгляд и вышел. Его внезапное появление заставило стражника замолчать на полуслове.

— Я поеду с вами в управу и поговорю с уездным начальником. Но сначала зайду к матери.

— Зачем к матери? Не выдумывай!.. Эй, я предупреждаю – я стражник! Тронешь меня – и тебя, и твоего фулана, и всю вашу семью упрячут в тюрьму!

— В доме остались два торговца из Восточной столицы. Не могу оставить фулана с ними наедине – позову мать присмотреть.

Другой стражник вступился:

— Пусть позовет. Если что случится, и начальник узнает, что по нашей вине – нам несдобровать.

Недовольно бурча, стражники согласились. По пути один из них не выдержал и сказал:

— Мясник Сюн, мы слышали, ты хорошо заработал на зубных щетках и пастах – хватит на штраф. Отдай их – кто-то влиятельный положил на них глаз, тебе их не удержать.

Второй добавил:

— Согласись, заплати штраф, а мы поможем договориться – продашь рецепт, займешься другим делом. У тебя же есть пирожные – ими и кормись. Если согласишься – документы оформим.

— Не упрямься. Даже если дойдешь до начальника – он тебе не поможет. У этого человека большие связи, наш начальник не посмеет перечить. Да и ночью он тебя все равно не примет – просидишь в холодной до утра. Оно тебе надо?

Сюн Чжуаншань молча шел вперед, не удостаивая их ответом.

Страница книги Переродился в маленького мужа жестокого мясника в интернете

Table of Contents

1 - 1

2 Ты собрался сбежать?

3 Ватные туфли

4 Даже став призраком, буду следить за тобой

5 Чугунный котел

6 Первая проба продажи сладостей

7 Первая прибыль

8 Присоединение односельчан

9 Грецкие печенья

10 Волчья безрукавка

Глава 11. Утечка

Глава 12. Ревность

Глава 13. Фулан-улитка

Глава 14. Обсуждение

Глава 15. Зубные щетки и зубной порошок

Глава 16. Сюн Сынян демонстрирует авторитет

Глава 17. Торт

Глава 18. Переполох в хозяйском доме

Глава 19. Черная лавка?

Глава 20. Высшее наслаждение в мире

Глава 21. Три в одном

Глава 22. Волны

Глава 23. Сюн Чжуаншань проявляет свою мощь

Глава 24. Чиновники на пороге

Глава 25. Ловля насекомых

О книге