— Сейчас наступает момент, которого все так ждали.

Сдержанный голос мужчины разнёсся по залу, и белая стена медленно разошлась в стороны.

В центре внимания оказалась небольшая картина, едва ли достигающая размеров стандартного холста 25-го формата.

— В представлении не нуждается. «Блаженство и мокрая пена» Батисты Соролья.

Зал аукциона, заполненный до отказа, зашумел.

Оригинал изображения, появлявшегося бесчисленное количество раз в рекламе, на телевидении и в кино. Картина, знакомая каждому на этой планете.

Это был третий и последний вариант, созданный Батистой. Два предыдущих уже занимали своё место в музеях Нью-Йорка и Франции.

Ажиотаж усиливался ещё и тем, что продавцом оказался внук испанского аристократа — многолетнего покровителя художника. Средства массовой информации раздули интерес к этой продаже до предела.

— Начальная цена — тридцать миллионов долларов.

Заявление отвлекло внимание от картины, заставив всех перевести взгляды на мужчину за трибуной с логотипом аукционного дома.

Идеально сидящий чёрный костюм, чёрный галстук — сдержанный, продуманный образ, словно созданный специально, чтобы не затмевать произведение искусства.

Однако, даже в сдержанном образе, мужчина всё равно сиял.

— Шаг — один миллион долларов.

Виной тому были его платиново-белые волосы и пронзительные зелёные глаза. Строгий стиль одежды лишь подчёркивал присущую ему изысканную, почти змеиную притягательность, в которой таилась едва уловимая порочность.

— Мальчишка…

Кто-то в толпе скептически усмехнулся, оценивая молодого аукциониста, которому на вид едва исполнилось за тридцать. И нельзя было сказать, что этот скепсис был необоснован. Хотя мужчина не был так уж молод, для ведущего аукциона подобного уровня он всё же казался слишком юным.

Особенно если учитывать, что ставка так высока.

Однако на лице аукциониста не дрогнул ни один мускул.

— Тридцать один, тридцать два, тридцать три миллиона уже есть.

Его взгляд стремительно скользил по залу, похожий на пристальный взор орла, безошибочно выслеживающего добычу. Ни тени волнения.

— Тридцать четыре по телефону, тридцать пять в зале.

Ставки росли.

На экране за спиной аукциониста появилось изображение картины вместе с логотипом компании. Цифры, мгновенно переведённые в доллары, евро, фунты стерлингов, швейцарские франки, иены и гонконгские доллары, стремительно устремились вверх.

— Пятьдесят пять миллионов по телефону. Пятьдесят шесть в зале.

Его руки двигались неторопливо, словно подчёркивая непринуждённость. И вдруг один из участников, будто бы от скуки, лениво поднял номер, бросая вызов остальным.

— Восемьдесят миллионов долларов!

Эти слова, словно ведро холодной воды, обрушились на зал.

Резкое повышение ставки, хотя и не было чем-то из ряда вон выходящим, случалось нечасто.

— Восемьдесят миллионов в зале.

Всё в мире подчиняется определённому порядку. А те, кто присутствовал на аукционе — состоятельные и пожилые консерваторы — особенно чтили традиции.

Все знали: картина уйдёт за сумму, превышающую восемьдесят миллионов. Вопрос был не в этом. Главное заключалось в том, что никто не любил, когда кто-то преждевременно выкрикивал финальную цифру.

Сделавший ставку вовсе не собирался приобретать произведение. Он лишь дал понять, что затянувшийся процесс можно ускорить. Остальные участники это прекрасно понимали — и не скрывали раздражения.

— Довольно неожиданный поворот.

Аукционист лишь приподнял уголки губ.

— Неужели я выгляжу настолько уставшим, что вы решили меня пожалеть и ускорить процесс? Приму это как заботу.

Лёгкий упрёк снял напряжение, вызвав в зале смех. Атмосфера мгновенно смягчилась, и вскоре по телефону поступило новое предложение — восемьдесят один миллион. Торги продолжились.

— Восемьдесят три миллиона!

Крупные игроки отдавали предпочтение телефонным торгам и полной анонимности. Поэтому на финальных этапах их интересы представляли сотрудники аукционного дома, держа номерки вместо них. Аукционист перевёл взгляд в их сторону.

— Ах, Лиза, мне жаль, но у Марго новая ставка…восемьдесят пять миллионов долларов.

Аукционист искусно подогревал интерес, мягко, но уверенно подталкивая участников к новым ставкам, обращаясь к представителям по именам и играючи вовлекая их клиентов в торги.

— Восемьдесят шесть миллионов в зале. Превосходно.

Он коротко улыбнулся тому, кто поднял номер.

— Я действительно хочу найти достойную цену для этого шедевра. Пока что мы остановились на восьмидесяти шести миллионах. Стефан, как у вас дела?

Один из сотрудников с телефоном поднял указательный палец и кивнул.

— Стефан даёт восемьдесят семь миллионов. Марго поднимите до восьмидесяти восьми? Да? Спасибо. Восемьдесят восемь миллионов.

Оценочная стоимость уже осталась позади, и теперь каждый новый шаг давался всё тяжелее. Однако аукционист по-прежнему вёл торги — мягко, но непреклонно.

— С этого момента шаг аукциона составит два миллиона долларов.

Аукционист удвоил шаг ставок, вызвав в зале ропот. Он лениво наклонил голову и посмотрел на представителя, поднявшего руку. Тот едва заметно кивнул, и торги продолжились.

— Стефан, тогда девяносто миллионов. Принято. Девяносто миллионов. А вот и девяносто два в зале.

— Девяносто четыре миллиона здесь!

— Девяносто четыре от Марго. А зал? Девяносто шесть. Девяносто шесть миллионов в зале. Стефан?

Мужчина, держащий телефон, молча положил трубку. Аукционист не выдал ни тени эмоций — лишь спокойно перевёл взгляд на оставшихся участников. В зале воцарилась короткая пауза, и вскоре кто-то снова поднял номер.

— Девяносто восемь миллионов в зале. Марго, сможете дать сто?

Губы аукциониста тронула ухмылка. Сотрудник, ведущий телефонные торги, шептал что-то столь быстро, что разобрать слова было невозможно. Напряжение в зале стремительно нарастало.

— Не торопитесь. У меня, правда, очень много времени.

По залу прокатился нервный смех. Тем временем Марго подняла палец и кивнула. В этот момент в глазах аукциониста мелькнуло нечто хищное.

— Сто миллионов долларов.

Вес этой цифры разом обрушился на зал, заставив всех замереть. Лица участников не попадали в кадр, но экраны транслировали лёгкие покачивания голов в знак отказа.

Больше никто не поднимал номер.

Аукционист явно наслаждался этим моментом. Все смотрели только на него, ожидая финального слова. Он медленно улыбнулся.

— Если больше ставок нет, я закрываю торги. «Блаженство и мокрая пена» Батисты Соролья. Сто миллионов долларов.

Тяжёлый деревянный молот в его руке с глухим стуком ударил по подиуму.

Тук.

— Продано!

Раздались аплодисменты. Вспышки камер сверкали одна за другой, запечатлевая триумфальный момент. Зал наполнился возгласами радости, перешёптываниями, шумом, сливающимся в единый гул. Однако даже этот хаос мгновенно стих под воздействием мягкого, но уверенного голоса аукциониста.

— С этого момента эта картина официально становится самым дорогим произведением, проданным на аукционе. С учётом комиссии — сто двадцать миллионов долларов.

На экране транслировалась улыбка Луки Орсини — аукциониста, только что заключившего крупнейшую сделку в истории.

— Сто двадцать миллионов долларов…

Пэ Тоджин, уставившись в экран, рассеянно пробормотал это.

Он моргнул, протёр глаза и выключил телефон. Потом машинально начал загибать пальцы, подсчитывая.

— Десять, сто, тысяча, миллион…один миллиард двести миллионов вон. Невероятно.

От изумления его передёрнуло. Хотя нет…он содрогнулся не от цены, а от холода.

— Почему так холодно, чёрт…

Тоджин обхватил себя руками и бросил взгляд в окно. Густой туман заволок канал, скрывая очертания домов на противоположной стороне. Радиатор, который он точно оставлял включённым перед сном, снова отключился. Он уже было собрался включить его, но передумал — всё равно пора выходить.

«Если потороплюсь, не опоздаю».

Он быстро натянул тёплую одежду, взял необходимые вещи и бросил взгляд на радиатор.

— Только бы не сломался…

Венецианские квартиры не просто тесные — они узкие, влажные, старые, и, что самое обидное, непомерно дорогие.

Бомм...бомм...бомм...

Звук церковных колоколов, раздражавший его, разнёсся над городом. Очередное напоминание, что время на исходе.

«Погода просто ужас».

Тоджин вздохнул, пробираясь сквозь туман, и запрыгнул на вапоретто — венецианский водный автобус. Едва устроившись на сиденье, он на несколько минут задремал, позволив себя убаюкать мерному покачиванию. Затем, пересёкши узкий мост, где с трудом могли разминуться двое, наконец добрался до места назначения.

Современный художественный музей имел расхожее название «Дом Орсини».

Хотя называть это место «домом» было бы преуменьшением — скорее, пятиэтажный дворец. Два нижних этажа служили обязательной остановкой для туристов, приехавших в Венецию, демонстрируя коллекции современного искусства. Третий этаж был отведён под восточное искусство — скорее для галочки, чем по настоящей необходимости. Именно туда и направлялся Тоджин.

«Не опоздал».

До открытия оставалось ещё тридцать минут. Густой туман окутывал всё вокруг, превращая мир в размытые силуэты.

Пройдя через главные ворота, Тоджин оказался во внутреннем дворике, где в центре находился старый колодец — вероятно, лет триста назад его использовали по назначению. В сером мареве тумана тот выглядел словно призрак прошлого, но внимание привлёк не только он…ещё слабый огонёк сигареты.

Чем ближе он подходил, тем чётче становились очертания мужчины. Постепенно из тумана проступил силуэт: он сидел на краю колодца, небрежно зажав сигарету в зубах, окутанный густыми клубами дыма, смешивающимися с утренним маревом.

— Ах…

Тоджин невольно издал звук, но тут же зажал рот ладонью. Однако было поздно — мужчина уже поднял на него взгляд и неспешно выдохнул дым.

Его платиновые волосы резко контрастировали с загорелой кожей, будто он недавно вернулся с отдыха. Даже сквозь туман и дым зелёные глаза сияли, как драгоценные камни.

«Какая странная случайность».

В жизни случается всякое, и встретить человека, которого только что видел на видео, — пусть и удивительно, но вполне возможно. Поэтому Тоджин не стал зацикливаться на этом совпадении и, сохраняя невозмутимость, спокойно направился к музею.

— Собираетесь внутрь?

Но то, что этот мужчина вдруг заговорил с ним…это уже выходило за грани вероятного.

Голос — низкий, бархатистый, без привычного итальянского акцента, звучал неожиданно отстранённо, словно его обладатель вовсе не рассчитывал на разговор.

— Что? А…да.

— И что собираетесь посмотреть?

Мужчина затушил сигарету и неторопливо поднялся.

Он оказался поразительно высоким — широкие плечи, крепкая спина, уверенная осанка. Одежда была куда менее официальной, чем на видео, но это ничуть не умаляло его харизмы.

Лука сделал всего пару шагов, но уже оказался рядом, окутывая пространство лёгким запахом табака.

— Да так…особо ничего.

Тоджин ответил по-английски, слегка неуверенно.

Зелёные глаза внимательно скользнули по нему, словно оценивая, не стоит ли перед ним очередной безыдейный турист, ничего не смыслящий в искусстве.

Испытывая неожиданное раздражение от этого взгляда, Тоджин поспешил добавить:

— Если конкретнее, Ои Кацусика.

— Восточная коллекция на третьем этаже? Эта картина сейчас недоступна, она на реставрации.

Несмотря на это, мужчина без лишних слов открыл перед ним дверь музея и пропустил Тоджина вперёд.

Тот коротко кивнул в знак благодарности и уверенно направился к лифту. Лука тоже не отставал.

Когда он приложил карту и вошёл в кабину, его взгляд скользнул по Тоджину.

— Этот лифт — для сотрудников.

«Неужели он и вправду считает меня обычным туристом, который с самого утра так рьяно штурмует музеи? Но тогда зачем же он пустил меня внутрь?»

— А я и есть сотрудник. Картину реставрирую именно я.

Неосознанно Тоджин перешёл на итальянский — и тут же осёкся. Однако мужчина даже не дрогнул. Наоборот, спокойно воспринял смену языка и первым нарушил тишину неожиданным вопросом.

— Вы были на карнавальной вечеринке? В субботу, в Палаццо Казарнарди.

Лука Орсини говорил без малейшего намёка на венецианский акцент, его голос звучал ровно, с едва заметной ноткой интереса.

Тоджин поспешил ответить.

— Нет, не был!

— Точно?

Слова сами по себе ничего не значили, но в его взгляде сквозила странная мрачность. К счастью, лифт наконец остановился. К несчастью, Лука вышел на том же этаже.

Реставрационная мастерская находилась в противоположной стороне от офисов.

«Лучше бы он просто пошёл к себе».

Но, вопреки ожиданиям, Лука двинулся следом.

— Вы правда там не были?

Похоже, его не устроил ответ. Этот человек оказался куда более настырным, чем казалось на первый взгляд.

Тоджин вздохнул и, не желая продолжать бесполезный разговор, воспользовался проверенной тактикой.

— Понимаю…азиаты все на одно лицо.

Это звучало как:

«Если вы, невежественный европеец, не можете различать азиатские лица, то хотя бы знайте, когда стоит просто оставить человека в покое!»

Большинство людей почувствовало бы неловкость и отступило. Но Лука Орсини явно не был из тех, кого можно так легко сбить с толку.

— На костюмированном балу в масках лица не так-то просто рассмотреть.

— Тогда почему вы вообще меня об этом спрашиваете?

— Потому что я запомнил голос. И акцент.

«Говори быстрее, ритмичнее».

В памяти всплыли слова преподавателя времён языковых курсов во Флоренции.

«Если будешь говорить, как заедающий робот, тебя никто не поймёт!»

Эти наставления до сих пор отдавались в голове эхом.

— Эм…мне нужно приступать к работе.

Слабая улыбка, карта, приложенная к замку, и дверь в реставрационную мастерскую начала открываться…но прежде чем она раскрылась полностью, её придержала рука — гораздо длиннее, чем у Тоджина.

— Вы точно там не были?

— Точно.

— Постойте…напомните своё имя?

— Я не называл своего имени.

Честно говоря, Тоджину не хотелось продолжать этот разговор. Он бы с радостью просто зашёл внутрь, проигнорировав вопрос, но…перед ним стоял человек из рода Орсини.

«Уволить меня для него — проще простого».

Поэтому он ответил максимально вежливо.

— Зовите меня Пэ.

— А вы можете звать меня Лукой.

— Ваше имя-то мне зачем?

— Так ваша фамилия — Пэ?

— Да.

— А имя?

«А что он с ним делать собирается?».

Тоджин нарочно замялся, давая понять, что говорить не собирается. В этом музее работал только один восточный реставратор, и если кто-то скажет «тот азиат», все сразу поймут, что речь о нём. Зачем ему имя?

— Имя…синьор Орсини, мне правда нужно идти.

Это не было ложью — у него действительно были дела. У него была работа! В отличие от этого мужчины, чьи карманы, вероятно, набиты деньгами, позволяя тратить время, как вздумается.

Тоджин перевёл взгляд на мигающий красный индикатор замка.

— Если будете так держать дверь, сработает сигнализация.

— Вы знаете, кто я?

— Простите?

— Вы назвали меня Орсини, а я не помню, чтобы называл вам свою фамилию.

Лука, говоря это, облокотился на дверь.

Тоджин на мгновение замешкался, подбирая подходящий ответ. В конце концов, его собеседник был известной личностью в мире искусства, и каким бы образом он ни узнал о нём, существовало, по меньшей мере, десяток возможных путей.

Оставалось лишь выбрать наиболее нейтральный.

— Видел аукцион. «Блаженство и мокрая пена».

— Любите аукционы?

— Ну, если вбить в строку поиска «Кадорсини», в запросах всегда выскакивают новости и видео с вами. Так что…

— Ах! Вот как.

Лука нахмурился, будто это стало для него откровением.

Это выглядело странно. Орсини — одна из самых влиятельных фамилий в мире коллекционирования, настоящий гигант в сфере художественного меценатства. И вот их наследник ведёт себя так, словно его имя каким-то чудом всплыло в поисковой выдаче?

— Ладно, тогда я пойду.

Тоджин мягко отстранил его и провёл картой по замку. Лука не сопротивлялся. Казалось, его мысли были где-то далеко.

Когда Тоджин кивнул на прощание, мужчина лениво махнул рукой.

— Работайте усердно.

Тоджину показалось, что он уже слышал эти слова, но сейчас это не имело значения. Главное — не опоздал.

— Тоин!

Внутри его встретила Джемма, уже занятая работой. Она помахала ему рукой, не отвлекаясь от инструментов. Как ни убирай, реставрационная мастерская всегда выглядела хаотично: разбросанные баночки с растворами, кисти, полотна в разной степени восстановления.

— Можешь просто звать меня Пэ.

— Друзья так не делают, Тоин!

Тоджин давно махнул на это рукой.

Сколько бы раз он ни повторял, что его зовут Тоджин, итальянцы неизменно превращали его имя в «Тоин». За семь лет он к этому привык — теперь оно даже звучало как прозвище.

— Кстати, Тоин, Анджело только что ушёл в офис. Пойдёшь? Хочешь, вместе?

— Не, сам схожу.

— Вдвоём ведь было бы проще?

— Да всё нормально, правда. Но спасибо, Джемма. И вот, держи.

Тоджин достал из сумки маску, закрывающую лишь область вокруг глаз, и чёрный плащ.

Джемма покачала головой, отказываясь принимать вещи.

— Забери себе. Карнавал ведь каждый год проходит, а теперь тебя постоянно будут приглашать на вечеринки. Оставь, пригодится.

— Да ну.

Фыркнул он.

— Да ну!

Передразнила она.

— Приглашения будут сыпаться, уж поверь венецианке.

Тоджин лишь слегка улыбнулся, но промолчал. Не столь важно, будут ли его звать или нет. Он скорее сомневался, что позволит себе совершить очередную глупость: точно не выйдет из дома в разгар карнавала.

— Оставь хотя бы маску, Тоин.

«Вместо этих вечеринок, я лучше поработаю».

Но спорить не стал и убрал её в сумку.

Первый же карнавал, который Тоджину довелось пережить в Венеции, оказался для него настоящим испытанием. Этот город и без того кишел туристами, но в дни праздника толпы становились по-настоящему невыносимыми, грозя захлестнуть улицы, как приливная волна.

А финальный день карнавала, пришедшийся на прошлые выходные, окончательно превратился в хаос. Топографический кретинизм Тоджина, помноженный на плохо работающие карты и нескончаемый поток людей, сделал своё дело — в какой-то момент ему всерьёз захотелось просто сесть на землю и зарыдать.

— Я искала тебя на вечеринке и не нашла. Ты же всё-таки пришёл, да?

— Пришёл, но быстро ушёл. Людей оказалось куда больше, чем я ожидал.

— Но в этом же и есть весь кайф! Хоть и в масках, но мы-то друг друга узнаём. Если появляется новое лицо, все тут же возбуждаются!

«Да, они действительно были безумно возбуждены».

Тоджин цокнул языком. Даже сейчас ему было трудно поверить в то, что он видел.

Люди в роскошных нарядах эпохи рококо изящно размахивали веерами, носили причудливые парики и кружились в вихре танца. А напитки, напоминающие густую кровь, оказались удивительно сладкими и коварно крепкими.

— Джемма…я случайно поднялся на второй этаж.

— На второй? Разве он был открыт? Должны были закрыть…а что там было?

Тоджин нарочно сформулировал фразу так, чтобы проверить, осознаёт ли Джемма, куда именно его пригласила. Однако в её реакции не было ни тени настороженности — лишь любопытство.

«Ну да, вряд ли бы она пригласила коллегу, если бы знала».

Он покачал головой.

— Да ничего особенного…мне надо к Анджело.

Джемма явно хотела расспросить его, но Тоджин, не давая ей шанса, быстро собрал блокнот, планшет и ручку, после чего направился к выходу.

***

— Анджело, как вы знаете, моя специализация — масляная живопись. Я учился во Флоренции.

— Да, это я помню.

— Восточную живопись я никогда не изучал. Поэтому не понимаю, почему Лоренцо постоянно поручает мне реставрацию именно этих картин. Мы с Джеммой даже периодически меняемся задачами — это её профиль, ведь она училась в Японии.

— Я понимаю, о чём ты.

Вздохнул Анджело.

— Честно говоря, мне тоже не совсем ясно, почему Лоренцо так распределяет работу. Но, наверное, у него есть свои причины, и я не могу просто так вмешаться.

«Неужели он меня ненавидит? Нет, но ведь это сам Лоренцо изначально решил добавить в галерею восточное искусство, потому что я азиат».

Проведя немало времени в Европе, Тоджин не раз задумывался о расизме — и в этой ситуации первой мыслью также стала предвзятость. Но вскоре стало ясно, что всё не так просто. Ненависть этого лысого к Тоджину объяснялась другим, он безответно любил Джемму и завидовал тому, что она помогала новенькому.

«Ну и как я это объясню начальству?»

К тому же, по словам самой Джеммы, Анджело и Лоренцо были близки.

«Встанет ли он на его сторону? Может, показать ему своё портфолио, те работы, которые раньше не демонстрировал?»

Пока Тоджин размышлял, Анджело резко вскочил со стула.

— Синьора Орсини!

— Анджело.

Голос был резким, строгим. Тоджин тут же тоже поднялся с места.

В кабинет вошла невысокая пожилая женщина с абсолютно белыми, словно снег, волосами и суровым выражением лица. На ней было тёмно-коричневое платье и несколько рядов жемчужных бус, а сопровождал её мужчина, похожий на секретаря.

Синьора Орсини крепко сжимала рукоять трости, украшенной двумя золотыми змеями, взбирающимися вверх, и пристально смотрела на Тоджина. Поняв это, Анджело поспешно представил его.

— Это новый реставратор.

— Тоджин. Пэ Тоджин.

— Ты настолько хорош, чтобы перечить Лоренцо?

— П-простите?

— Бамбино, я что, задала сложный вопрос?

«Бамбино…»

* Обращение «бамбино» в итальянском языке означает «ребёнок», «малыш». Может использоваться как ласковое прозвище, но также приобретать снисходительный оттенок, если обращаются к младшему или неопытному собеседнику.

Он не знал, что и ответить.

«Настолько хорош» — слишком размытая характеристика, не имеющая чётких критериев. Тоджин гордился своими навыками реставратора, но перед человеком такого уровня, его уверенность слегка пошатнулась.

— Если бы вы посмотрели…

В конце концов, решение оставалось за синьорой.

Тоджин достал блокнот и продемонстрировал фотографии восстановленных произведений. Опасаясь, что этого окажется недостаточно, он включил планшет. Он ожидал, что раздражение синьоры приведёт к отказу, но, к его удивлению, она внимательно рассмотрела все снимки.

— Ты работал над этими произведениями?

В её голосе не слышалось недовольства.Тоджин усердно закивал.

Раздался характерный звук — она цокнула языком.

— И зачем ты таскаешь это с собой?

— Для меня это важно.

Синьора сделала вид, что не слушает, забрала у него планшет и начала листать дальше. Десятки фотографий, снятых с разных ракурсов.

— Это…если сохранять работы подобным образом, позже будет легче ориентироваться в схожих произведениях. Или если когда-нибудь придётся реставрировать ту же картину снова.

Фиксация данных была неотъемлемой частью реставрации. Даже среди коллег Тоджин выделялся своей чрезмерной дотошностью. Синьора вернула ему планшет и блокнот, но тут же легонько стукнула его по носку ботинка тростью.

— Бамбино, пойдём со мной.

— Эм…простите?

Она зашагала к лифту.

— Чего застыл? Иди.

Анджело слегка подтолкнул его вперёд. Тоджин последовал за синьорой в лифт, ведущий на самый верхний этаж — её личный кабинет.

Пятый этаж полностью принадлежал синьоре Орсини.

Громадные окна выходили на окутанную туманом Венецию. Трудно было представить, что она развешивает здесь картины — ведь солнечный свет мог им навредить. Однако, проходя мимо, Тоджин успел заметить произведения искусства, охватывающие как минимум пять веков художественной истории.

Секретарь открыл им дверь.

Внутри, развалившись на тёмно-зелёном диване, сидел знакомый мужчина. Его появление было настолько неожиданным, что Тоджин невольно застыл.

— Лука.

— Бабушка.

Лука бросил на него короткий взгляд, затем поднялся.

— Когда приехал?

— Недавно. Уделите мне немного времени? Нужно поговорить.

— Потом. Это ненадолго. Пока сходи купи мне чего-нибудь сладенького.

— Пора бы вам сократить потребление сладкого. И, если хотите прожить подольше, стоит задуматься об отказе от алкоголя и сигарет.

— Я и так прожила долгую жизнь. Если ты приехал сюда только для того, чтобы читать мне нотации, лучше бы оставался в Лондоне.

Лука уже собирался выйти, но синьора остановила его, указав на Тоджина тростью.

— Покажи-ка ему то, что показал мне.

— Ему? А…вот.

Тоджин растерянно передал Луке планшет и блокнот. На мгновение их пальцы соприкоснулись, и он тут же отдёрнул руку.

— Хм…

Лука стал быстро листать блокнот. Вклеенные фотографии сделали его в два, а то и в три раза толще обычного, но это ничуть не замедляло его. В тишине раздался знакомый стук трости.

— Ну, что скажешь?

— О, интересуетесь моим мнением?

— Ты разбираешься в живописи. Так что смотри внимательно.

Слова синьоры немного сгладили неприятное ощущение, будто его работу оценивают без малейшего интереса. Тоджин не отрывал взгляда от лица Луки.

«Он успевает хоть что-то разглядеть?»

Лука Орсини лишь изредка хмурился, задерживаясь на отдельных страницах. Первой, кто нарушил молчание, оказалась синьора.

— Недурно, да?

— Глазу не за что зацепиться.

— Верно.

Для реставратора наивысшей похвалой было отсутствие элементов, которые бросаются в глаза. В этот же ряд попадали комментарии вроде «идеально», «будто ничего не трогали» и даже скептическое «а что конкретно ты сделал?».

— Хотя, конечно, вживую я его работу не видел.

Этот брошенный в конце комментарий вызвал раздражение.

«Ну, так иди и посмотри!»

Тоджин с трудом удержался, чтобы не озвучить эту мысль вслух. Синьора снова постучала тростью по полу.

— Если ты это подметил, значит, так оно и есть. Лука, подожди меня снаружи. Спустись, выпей кофе пока.

Мужчина ничего не ответил, просто долго и бесстрастно смотрел на Тоджина. Тот в ответ едва заметно кивнул, и только тогда Лука вышел из комнаты. Когда массивная дверь закрылась, синьора пробормотала, словно про себя:

— Глаз у него намётан. И не потому, что он мой внук.

— А…да…

— Умный, да уж слишком помешан на деньгах. Сам ничего не коллекционирует — только высчитывает, за сколько можно сбыть.

— Понятно…

«Как мне на это реагировать?»

Она пыталась похвалить внука или упрекала его за бесполезные прихоти? Разобраться было невозможно. А значит, и подобрать правильный ответ Тоджин не мог.

Единственное, что оставалось, — как можно скорее завершить разговор и вернуться к работе.

— Простите…но зачем вы меня позвали?

Его голос звучал неуверенно, он говорил с опаской. Но синьора, несмотря на возраст, ответила так громко, что у Тоджина внутри всё сжалось.

— Бамбино, гляжу, работаешь неплохо. Раз уж реставрировал в Уффици, с такой мелочью, как у нас, тебе и подавно справиться не составит труда.

* Уффици — одна из крупнейших и старейших художественных галерей Европы, расположенная во Флоренции и известная своей коллекцией шедевров эпохи Возрождения. Там представлены работы Леонардо да Винчи, Микеланджело, Боттичелли и других великих художников.

Какая бы ни была разница между этим местом и галереей Уффици, всё же говорить, что у них представлена какая-то мелочь, было чересчур.

Кадорсини располагался в пятиэтажном особняке на Гранд-канале, который по своим масштабам и архитектуре больше напоминал дворец. Да и его коллекция…даже самая скромная картина здесь стоила столько, что на эти деньги можно было бы основать целый ряд небольших музеев.

— Ты иностранец или местный?

— Иностранец.

— Родители где?

— В Корее.

— Должно быть, нелегко одному работать и жить здесь.

Такого поворота он не ожидал. Конечно, были свои сложности, но он уже давно к ним привык. И в любом случае, забота об этом со стороны синьоры Орсини казалась чем-то излишним.

«Сказать, что с этим нет проблем? Или что это не так сложно?»

— Бамбино.

— Да?

— В Венеции все друг друга знают. Анджело чересчур потворствует Лоренцо. Лоренцо — идиот, но хоть в бронзе и скульптуре что-то смыслит. Они выросли вместе, как и все тут.

— Ну, наверное…

— С возрастом начинаешь всё больше ценить своё время. Тратить его на мелкие раздражающие вещи — самое худшее. Времени и так в обрез. Если что-то начинает действовать на нервы, проще просто избавиться от этого. Как избавиться от новенького, например.

Простые слова. Понять их не составляло труда. Но это было несправедливо.

Как и большинство людей, Тоджин много раз сталкивался с предвзятостью и выбирал промолчать, если это было ему выгодно. Но в этот раз обида и ощущение несправедливости были слишком сильными.

— Но вы ведь сами сказали, что я хорош.

— Хорош, да. Но реставрация — это не живопись. В ней всегда есть заменяемые специалисты. Исключение — только мастера высшего уровня. Но тебе до этого далеко, ты слишком молод.

В университете во Флоренции, в реставрационных мастерских Уффици, Тоджин был лучшим.

Даже если убрать присущую итальянцам склонность к преувеличениям, он прекрасно понимал уровень своих способностей. Однако, как и сказала синьора, мир велик. Были и другие мастера, опытнее его. И на их фоне его собственный опыт, возможно, казался не столь значительным.

Одна эта мысль больно ударила по самолюбию.

— У тебя здесь есть знакомые?

— Когда учился во Флоренции, работал с профессорами и кураторами. Они говорили, что если мне здесь не понравится, я всегда могу вернуться.

— С чего бы это ты вдруг решил, что можешь просто взять и вернуться? В Уффици?

Тоджин кивнул.

«Хорошие реставраторы есть, но ты — особенный. Если вдруг захочешь вернуться, просто скажи».

Он помнил эти слова. Ему хотелось хотя бы немного вернуть уязвлённую гордость, поэтому он и упомянул об этом.

— Я ведь когда-то передала им одну картину Рембрандта в бессрочную аренду. Директор у них до сих пор Эйке?

Разумеется, синьору Орсини подобные заявления не впечатляли.

Бороться с ней было бесполезно. Он и не собирался, поэтому просто сдался.

— Мне нравится этот музей, и я хочу здесь работать. Да, с Лоренцо есть некоторые разногласия, но это не критично. Я намерен их уладить.

— Правда?

— Да. Я просто хотел бы понять, зачем вы меня позвали.

— Бамбино.

— Да?

— Приходи по этому адресу. Где-то в обед. Я скажу Анджело, чтобы тебя отпустили.

Синьора медленно вывела адрес перьевой ручкой, оторвала листок и передала ему. Тоджин машинально взял его, но вопросов у него стало только больше. Какое именно время считать «обедом»? Почему он должен идти туда, а не заниматься своими обязанностями? И главное — почему именно он?

— Я не совсем понимаю…

Но синьора посмотрела на него так, словно думала: «И что тебе даёт это понимание?». Сопротивляться было бесполезно. Тоджин аккуратно сложил записку и убрал её в карман.

— Хорошо, я приду в обед.

— А теперь выйди и позови Луку, если он там.

Тот факт, что он наконец мог покинуть этот душный кабинет, был уже благословением. Тоджин вышел и только тогда выдохнул с облегчением.

Луки Орсини перед дверью, вопреки ожиданиям, не оказалось.

В конце коридора, перед «Пейзажем Венеции», подлинным произведением Гварди, стояла высокая фигура. Тоджину пришлось пересечь приличное расстояние, чтобы приблизиться к нему.

— Я закончил. Можете зайти.

От него исходил сладкий запах. Масло и сахар. Точнее, это пах не он сам, а небольшой коричневый бумажный пакет в его руке. Тоджин машинально посмотрел на него, и сверху раздался низкий голос:

— Если так часто покупать их, сам начинаешь хотеть попробовать.

Лука Орсини приоткрыл пакет. Внутри лежала кругленькая, щедро посыпанная сахаром фрителла.

* Фриттелла — венецианская выпечка, представляющая собой пышный жареный пончик с начинкой или без неё.

Тоджин пропустил завтрак, а разговор с синьорой отнял слишком много моральных сил, так что одного взгляда на выпечку хватило, чтобы во рту тут же скопилась слюна. Видимо, он смотрел слишком долго — Лука коротко усмехнулся.

— Хотите попробовать?

— Но у вас осталась только одна.

Тоджин был голоден. За годы жизни за границей он давно утратил привычку вежливо отказываться от предложенного угощения.

Но считать не разучился.

— Если я съем её, синьора останется без угощения.

— Я за свои деньги купил, и сам решаю, кого угощать.

— Это правда.

Тоджин больше не раздумывал, слегка кивнул и потянулся к пакету.

— Тогда с удовольствием.

Он без промедления откусил. Шоколадная начинка оказалась такой сладкой, что на мгновение даже ошеломила. Вкус был просто великолепным.

«Надо бы спросить, где он их купил».

Тоджин уже собирался это сделать, как вдруг заметил странное выражение на лице Луки — то ли улыбку, то ли недоумение.

— Ну вот, нужно было сразу брать, без раздумий.

— Угу. Синьоре стоит беречь здоровье.

— Какой заботливый.

— Не стоит благодарности.

Странная ситуация.

Ещё утром ему бы и в голову не пришло, что он будет стоять бок о бок с Лукой Орсини, смотреть на, похоже, подлинного Гварди и вести какой-то глупый разговор.

— Вы не собираетесь идти? Она ведь позвала.

— Что, мир рухнет, если она подождёт внука чуть дольше?

— Нет. Но если она решит, что я вас не позвал, мне это аукнется. Всё-таки я здесь всего лишь наёмный работник.

— Странно слышать это от человека, который только что съел её фрителлу.

— Ну, а как же её здоровье? Вы сами сказали, что ей стоит избегать сладкого…

Ууу-ууу-ууу!

Тоджина прервал низкий, протяжный вой сирены.

Один раз. Второй. И он не прекращался.

Звук был тяжёлым, похожим на гудок огромного корабля. За все семь лет в Италии Тоджин ни разу не слышал ничего подобного.

Его охватил страх.

«Война? Но какая ещё война в Италии?!»

Испуганный, он повернулся к Луке. Но тот, словно вообще не слыша сирены, спокойно смотрел в телефон.

— Эй…что это за звук?

— А.

— В музей, что, воры забрались?

— Жаль, что это не воры, реальность куда скучнее…

Лука Орсини говорил совершенно невозмутимо.

— У вас сапоги есть?

Он выглядел не напуганным, а скорее…раздражённым. Фраза была настолько неожиданной, что Тоджин невольно усомнился в своих знаниях итальянского.

— Сапоги?

— Сапоги. Резиновые. Которые носят, когда идёт дождь.

Лука слегка наклонился и похлопал себя по голени. Значит, он действительно говорил про резиновые сапоги. Тоджин машинально кивнул, но тут же опомнился.

— Нет, у меня нет сапог!

— Тогда купите две пары. Одну оставьте здесь, другую дома. Вы живёте на острове? На каком этаже?

— Подождите…а почему вас это интересует?

Лука не ответил. Просто посмотрел на него.

Несомненно, в нём чувствовалась кровь той миниатюрной, но грозной синьоры — его взгляд, такой же хладнокровный и властный, заставлял невольно поёжиться.

— Живу на острове, на третьем этаже.

— Хорошо. Если не повезёт, и вода поднимется высоко, всё на нижних этажах утонет.

«Вода поднимется?»

Да, Венеция была влажным городом, но сегодня даже дождя не было!

Лука Орсини тем временем спокойно указал пальцем в окно.

— Это сигнал тревоги Аква Альта.

* Аква Альта — это явление сезонных приливов в Венеции, при котором уровень воды в лагуне поднимается и затапливает низинные районы города, включая знаменитую площадь Сан-Марко.

— Аква Альта?

— Уровень воды поднимается.

Тоджин знал, что Венеция стоит на сваях, вбитых в болотистый грунт. Недаром её называли городом на воде.

«Но почему вдруг поднимается вода?»

По его лицу было видно, что он не понял, и Лука развернул к нему экран телефона. На нём большими цифрами было написано 130.

— Максимум 130 сантиметров. Так что, когда будете возвращаться домой, готовьтесь к неудобствам. Зимой тут всегда так.

Только тогда у Тоджина всплыли воспоминания. Когда-то, пытаясь практиковать итальянский на газетных статьях, он наткнулся на материал об этом явлении.

«Тогда это казалось чем-то далёким…»

Но он и представить не мог, что однажды сам окажется в центре этой проблемы.

Тоджин провёл рукой по лицу и пробормотал:

— Охренеть!

Неосознанно вырвавшееся ругательство Лука встретил с полным пониманием.

— Немного раздражает, да?

Сигнал тревоги не утихал, а Лука тем временем кивком указал на кабинет синьоры — похоже, ему пора было идти.

Гудение сирены, навязчиво отдающееся в ушах, делало происходящее невероятным, словно он оказался в сцене из фильма о конце света.

***

Тоджин осторожно протирал поверхность картины ватной палочкой, смоченной в специальном реставрационном растворе. Рядом уже скопилась целая гора использованных палочек.

Всё утро они с Джеммой по очереди менялись местами. В конце концов, именно она, а не Тоджин, ездила в Японию изучать реставрацию восточной живописи. Так что, как только они поняли, что каждому досталась не его специализация, стали незаметно меняться. А если Лоренцо приближался, быстро возвращались на свои места.

«Не знаешь — так учись».

Даже если Тоджин пытался возразить, указания его лысого начальника Лоренцо оставались неизменными.

Ну хорошо. Допустим, даже если он вообще ничего не знал о реставрации восточной живописи, он мог бы научиться. Но для этого ему нужно было работать рядом с Джеммой.

«А почему вы только шепчетесь, а не работаете?»

Но стоило ему начать учиться, это тоже превращалось в проблему.

Джемма, впрочем, страдала не меньше. Она ничего не понимала в реставрации масляной живописи.

В итоге всё сводилось к тому, чтобы угадывать настроение начальника и подстраиваться под него. И от этого Тоджина передёргивало ещё больше.

«Его раздирает такая зависть, что он даже себе самому вредит».

Вот таким было его мнение об этом глупом начальнике.

Но как бы там ни было, страдать в итоге приходилось ему и Джемме. К счастью, Лоренцо сейчас не было в реставрационной мастерской.

— Джемма, а у тебя дома всё в порядке?

— Сколько там говорили? 130? Это высокий уровень, но не критичный. Мой дом повыше.

Джемма ответила, разрезая бумагу. Говорила спокойно, так что предостережение насчёт сапог быстро выветрилось из памяти.

— Тоджин, пошли обедать. Что взял с собой?

— А, я сегодня не могу, мне надо уйти пораньше. Обед пропущу.

Для человека, которому сложно ориентироваться, Венеция была городом-лабиринтом. Узкие переулки, переплетающиеся между собой, могли запутать кого угодно.

Тоджин уже собрал вещи и готовился выйти, но, прежде чем уйти, снова взглянул на Джемму.

— Прости, я не так много сделал сегодня. Очистил только часть.

— Да ничего. Это из-за того, что тебя куда-то вызвали утром?

— Нет, совсем не из-за этого!

Он даже руками замахал, чтобы развеять её подозрения. Джемма, кажется, успокоилась и пожелала ему особенно радостного дня.

Тоджин вышел из реставрационного кабинета.

Согласно карте, нужный адрес находился примерно в пятнадцати минутах ходьбы от Кадорсини. Это был район, в котором он никогда не бывал, что вызывало немного волнения.

Торопясь, он быстро дошёл до главного выхода из музея и спустился вниз по ступеням.

Плеск.

— А?

Только спустя секунду он почувствовал холодную влагу, пропитывающую обувь.

Тоджин резко нахмурился и опустил взгляд.

— Да что это вообще такое…

Это была не просто небольшая лужа. Всё затопило.

Утром здесь были обычные каменные ступени, ведущие в музей. Теперь они находились под слоем воды.

Место, где ещё недавно был тротуар, оказалось полностью затоплено.

Тоджин замер и выругался.

— Да чтоб меня…

Никаких вариантов. Купить сапоги прямо сейчас было невозможно. Ждать, пока вода уйдёт, — тоже. Он глубоко вздохнул и сделал шаг вперёд.

Он пытался идти по тем участкам, где воды было меньше, но это не имело особого смысла. Обувь давно промокла, и каждый шаг сопровождался влажным чавканьем.

Бродить по незнакомым улицам в таком состоянии было не лучшей идеей. Единственным облегчением стали деревянные настилы на центральных улицах — узкие мостки, позволяющие хоть немного удержаться над водой.

Но ноги всё равно не просыхали.

Город напоминал переполненную чашу, из которой вода уже перелилась через край. Границы между каналами и улицами исчезли, придавая пейзажу странный, почти пугающий вид.

«Ну что за город…»

Тоджин вспомнил Луку Орсини, его ровный голос и жест, указывающий в окно.

Во всём этом было что-то необычное.

За каждым шагом следовал глухой плеск воды.

К счастью, добраться до места, указанного в записке, оказалось не так сложно.

«Обычный дом».

Место выглядело удивительно скромно. Тоджин нажал на дверной звонок с изображением золотого венецианского льва. Ответа не последовало. Он снова нажал на кнопку, на этот раз дольше. Изнутри раздался резкий голос:

— Просто заходи. Дверь открыта.

Вода уже успела просочиться внутрь, покрывая пол толстым слоем.

Синьора стояла на лестнице, сверху вниз глядя на него.

— На второй этаж.

Это было всё, что она сказала, указывая концом трости на тапочки, лежащие на полке у входа.

Тоджин взял их, поднялся по ступеням, снял мокрые ботинки и носки, а затем надел тапочки.

В этом городе первый этаж называли нулевым, а второй — первым.

Так что по корейским меркам он поднимался на третий.

Он огляделся по сторонам.

— Красивый дом.

Дежурная фраза. В темноте, без единого источника света, невозможно было разглядеть почти ничего.

Нулевой этаж представлял собой уютный бар. В целом, атмосфера сохраняла старинный колорит, а расставленные бутылки с алкоголем казались дорогими с первого же взгляда.

В конце зала виднелся небольшой внутренний дворик.

— Поднимайся уже.

Тоджин, испытывая лёгкое замешательство, последовал за синьорой.

На верхнем этаже интерьер оказался куда роскошнее.

Всё выглядело так, будто он оказался в стилизованном особняке европейского художника девятнадцатого века, который со временем превратился в музейную экспозицию.

Но синьора не задержалась здесь и продолжила подниматься выше.

На вершине лестницы их ждала неожиданная бронзовая дверь.

Синьора распахнула её с лёгкостью, которая не соответствовала её возрасту.

— О!

Первое, что он почувствовал — пространство резко сузилось.

— Ну, чего застыл? Проходи.

Тоджин вошёл внутрь, и только тогда понял, откуда взялось это чувство тесноты.

Фреска, покрывающая почти половину стены.

* Фреска — техника живописи по сырой штукатурке, при которой краски впитываются в поверхность и становятся частью стены.

«Из-за неё».

Как только дверь открылась, взгляд Тоджина сразу же зацепился за выцветшее голубое небо, заключённое в позолоченную раму.

Небо, облака, фигуры людей, парящие ангелы.

Свет, мрачная тень в углу, падающий демон.

Эта роспись выглядела бы уместнее в церкви, но никак не в частном доме. И всё же она производила неизгладимое впечатление.

— Это всё…

Он повернул голову — и замер.

Поразительной оказалась не только фреска.

Все стены были сплошь завешаны картинами. От пола до потолка пространство заполняли живописные полотна. Не сосчитать.

Окна скрывались за тяжёлыми плотными шторами, и единственным источником света оставались холодные белые лампы.

— Это…студия?

В углу стоял складной мольберт, стол и несколько простых художественных инструментов.

Но даже без этого атмосфера помещения напоминала мастерскую художника.

Синьора ответила легко, без промедлений.

— Была когда-то.

Воздух здесь был безупречным.

Зимой, в разгар сезона дождей, когда снаружи сгущался туман и Аква-Альта превращала город в хаос, поддерживать необходимую музейную влажность и температуру в обычном доме было почти невозможной задачей.

«На стенах только масляная живопись…»

Это было профессиональное наблюдение, но именно оно первым бросилось ему в глаза.

Здесь не было единого стиля — разные эпохи, разные темы.

— Впечатляет…

— Коллекция не из маленьких, да.

— Это всё хранится здесь? Не в хранилище?

— Это не музейные экспонаты, и вешать их особо некуда.

Пока Тоджин разглядывал эту невероятную комнату, синьора легонько стукнула его тростью.

— Осмотри всё внимательно. В каком состоянии картины?

— Только масляную живопись? Или фреску тоже?

— Только масляную.

Тоджин ожидал чего-то подобного, как только вошёл в комнату, полную полотен.

Он достал перчатки из сумки и начал внимательно осматривать картины одну за другой. Аккуратно прикасался к краям холстов, заглядывал на оборотную сторону, проверял, насколько они сохранили эластичность.

Закончив, он снял перчатки.

— Хм…нужно провести чистку всей коллекции. Холсты немного утратили упругость, а на некоторых местах краска начала отходить или растрескиваться. Потребуется закрепление слоёв. В целом, картины не в запущенном состоянии, но им требуется уход.

Если говорить проще, дело не в плохом хранении — просто время взяло своё.

Ничего серьёзного, скорее профилактика, чем масштабная реставрация.

Синьора, кажется, и так всё это понимала.

— Займись этим.

— Простите?

— Всё это.

«Всё?!»

Тоджин уставился на неё, а затем бросил взгляд на весь зал, полный картин.

Навскидку тут было не меньше пятидесяти полотен.

— Всё? Один?

— А кто ещё? Видишь тут кого-то?

— Ну, технически нет…но…сколько у меня времени?

— А за сколько ты справишься?

— Мне нужно сначала подробно изучить каждую картину. Пока сложно сказать.

— Тогда возьми три месяца. По утрам работай в музее, а после обеда — здесь. Это не срочно.

Тоджин с трудом закрыл рот.

«Это шанс?»

Если подумать, то так оно и было. В конце концов, это личный заказ самой синьоры Орсини. К тому же чистка не была чем-то особенно сложным для реставратора.

«Все картины в хорошем состоянии...»

Это даже немного разочаровывало. Чистка не представляла особой сложности, а значит, и не была чем-то, что могло бы его по-настоящему заинтересовать. Но если взглянуть с другой стороны, это всё же неплохой шанс.

Во-первых, он реже будет видеть Лоренцо.

Во-вторых, сама коллекция и этот дом — достаточно любопытны.

В таком свете его разочарование действительно выглядело избалованной прихотью.

— Тогда с послезавтра начну приходить сюда после обеда.

— Хорошо. Завтра подготовь всё, что нужно для работы.

Затем синьора добавила:

— Но, бамбино…

Хотя Тоджин ответил достаточно спокойно, похоже, что-то её не устроило.

Она оперлась на трость, глядя на него пристально.

— Ты умеешь держать язык за зубами?

— А…

Пэ Тоджин, 28 лет. Вряд ли это можно назвать солидным возрастом, но он давно жил за границей. И времена, когда тот был наивным, остались в прошлом. Поэтому прекрасно знал, что делать после таких слов.

Тоджин спокойно сунул руку в карман и нажал кнопку записи на телефоне.

Это было легко.

Запись аудио и видео — одна из функций, которой он пользовался чаще всего в своей работе реставратора. Он даже заранее настроил для них горячие клавиши.

— О чём вы говорите?

— Ты толковый, но не поэтому я доверяю тебе эту работу.

Фраза была настолько прямой, что не оставляла места для двусмысленности.

«Не болтай о том, что работаешь здесь».

Тоджин понял, но сомнений у него всё равно было много.

— Если я каждый день после обеда буду уходить в эту комнату, мои коллеги заметят.

— Можешь сказать, что нагрубил синьоре Орсини и из-за этого потерял часть работы. Можно придумать много объяснений.

Синьора пристально посмотрела на него.

— Если не нравится, тебя уволить?

— А, нет-нет! По утрам я предпочту работать в музее.

Работа только с чисткой целыми днями была бы скучноватой.

Кроме того, в музее всегда может случиться что-то интересное.

Да и в будущем в его резюме лучше будет смотреться строчка о работе в Кадорсини.

«Ладно, объяснение я придумаю, как и сказала синьора…»

Но что-то всё равно не давало покоя.

— Синьора.

— Что ещё?

— Я…

Тоджин нервно сглотнул.

— Я действительно умею держать язык за зубами, но…я не слишком доверяю устным соглашениям. Да и я иностранец. Если я вложу столько времени в реставрацию всей этой коллекции, а потом не получу оплаты, это станет огромной проблемой для меня.

— То есть держишь язык за зубами — получаешь контракт?

— Да.

— Вроде такой тихий и покладистый, а не такой уж и глупый.

То ли похвала, то ли укор. Тоджин смутился, но промолчал.

Синьора внимательно оглядела его, и от её взгляда мурашки побежали по коже.

Оценивающий взгляд не сулил ничего хорошего.

— Возьми.

Она сняла с указательного пальца кольцо и протянула ему. Тоджин автоматически подставил ладонь, и в неё упал тяжёлый предмет.

— Если вдруг не получишь деньги, продай. Это золото.

Перстень с гербом Орсини. Тот самый род Орсини, чей представитель даже стал Папой Римским.

Два льва в коронах, цветочный узор, диагональные полосы — родовой герб.

И внизу выгравировано название фамилии.

Перстень был великолепно выполнен. Он стоил десятки или даже сотни зарплат.

Такой вещи место в музее, а не на чьём-то пальце.

— Зарплата будет выплачиваться без изменений. После завершения работы я заплачу тебе ещё сверху, за реставрацию. А пока держи это при себе и верни потом обратно.

«Не могли бы просто дать контракт?»

Если он продаст это, все сочтут, что вещь краденная. Всё это совсем не было в его интересах, но лучше уж так, чем ничего.

— Буду работать изо всех сил.

Это единственный ответ, который Тоджин мог дать. Синьора едва слушала его, оставив на столе связку ключей и выйдя из комнаты. Как только дверь закрылась, его ноги подкосились. Он рухнул прямо на пол.

— Тоин, пойдём пообедаем? Я угощаю.

Джемма легонько похлопала Тоджина по спине. Он не видел причин отказываться. Работа с синьорой начиналась только завтра.

— Ладно.

Новость о том, что теперь Тоджин работает только до полудня, быстро разлетелась по реставрационной мастерской. А если верить Джемме, шёпот об этом прокатился не только по мастерской, но и по всему музею.

«Насколько же людям скучно, раз они такое обсуждают…»

Реставрационная мастерская всегда первой попадала под сокращение, когда у музея возникали финансовые трудности. Ходили слухи, что учреждение столкнулось с серьёзной нехваткой средств. Кто-то даже уверял, что Тоджина собирались уволить, но синьора проявила великодушие и позволила ему работать хотя бы по утрам.

«Да ничего не случилось, Джемма. Просто у меня заказ из Кореи, и синьора пошла мне навстречу».

Эта попытка оправдаться быстро разлетелась по музею, но никто в неё не поверил. Однако благодаря этому неловкому объяснению никто не осмеливался спрашивать Тоджина напрямую. Похоже, все предпочли уважительно принимать его «упорство» — дескать, он не поладил с синьорой, из-за чего потерял часть работы, но не сдался и продолжил держаться.

Как только они сели за столик на террасе ресторана неподалёку от музея, Джемма тут же предложила:

— Давай выпьем.

— А как же работа после обеда?

— Ой, да забей. Два апероль спритца, пожалуйста. Тоин, ты же будешь?

— Да, тоже люблю апероль.

* Апероль спритц — венецианский коктейль на основе игристого вина, который обычно подается в качестве аперитива на северо-востоке Италии. В его состав входят просекко, биттер-дижестив и содовая.

Вскоре перед ними оказались бокалы с ярко-оранжевым коктейлем и кубиками льда. Они звонко чокнулись и сделали по глотку.

В отличие от вчерашнего дня, когда город был затоплен, сегодня остались лишь небольшие лужицы — вода постепенно ушла.

Пока они перебрасывались фразами о погоде и недавнем наводнении, принесли еду. Только после этого Тоджин наконец задал вопрос, который давно вертелся у него в голове.

— Джемма, ты ведь давно знаешь всех здесь?

— Лоренцо и людей из музея? Конечно.

Она раздражённо вонзила вилку в салат.

— Городок маленький. Сразу видно, кто местный, а кто турист. Кажется, будто он величественный, но на самом деле — самая настоящая деревня. Здесь слухи разносятся с бешеной скоростью.

— Венеция — деревня?

— Так и есть. Если бы я не уехала учиться за границу, то никогда бы этого не поняла. Только пожив вне родного города, начинаешь смотреть на него иначе.

— Тогда, Джемма...

Тоджин немного замялся. На самом деле его беспокоило совсем другое.

Как только синьора Орсини вышла из комнаты, он надел перчатки и проверил как можно больше картин.

Он не был экспертом в оценке произведений искусства, но сразу понял: все эти полотна вышли из-под одной кисти. И, скорее всего, их автор — тот, кому принадлежала эта студия.

Среди известных ему имён, связанных с синьорой Орсини, была лишь одна фигура, способная получить ключи от этого места.

— Ты что-нибудь знаешь о Марисе Орсини?

— О той сумасшедшей?

Резкое замечание сорвалось с её губ само собой.

Впрочем, так о Марисе Орсини думали многие.

— Знаю не больше, чем остальные. У меня ведь есть уши, да и работаю я в сфере искусства. А ты разве совсем ничего не слышал?

— Мне нравятся её картины. Считаю, что она выдающийся художник.

— Правда?

Джемма отпила из бокала. По её выражению лица было понятно, что она с ним не согласна.

— И что ты хочешь узнать?

— Да так, просто...разные вещи.

Нельзя сказать, что все итальянцы болтливы, но Джемма явно не упускала случая поговорить.

— Синьора стала женой вдовствующего синьора Орсини. Ты наверняка слышал о ней слухи. В своё время её называли распутной музой.

Джемма не вдавалась в детали, но Тоджин и так знал, о чём речь.

Прозвища, которыми в молодости награждали синьору Орсини, даже спустя десятилетия легко можно было найти в интернете. «Распутная муза» — одно из самых мягких выражений.

«Аристократическая свинья, одержимая сексом и искусством» — в прошлом пресса не стеснялась в формулировках. Но годы шли, и теперь те же газеты, что когда-то поливали её грязью, вдруг восхищались её вкусом, называя «тигрицей Орсини». Смешно, но вполне предсказуемо.

— У синьора и синьоры Орсини двое общих детей. Одна из них — Мариса. Ну и сын.

— Отец Луки Орсини?

— Да. Откуда ты знаешь?

Тоджин заранее проверил информацию. Да и лично видел этого человека.

— Вчера я встретил Луку. В музее.

— Видел его?

— Да.

— Луку Орсини?

— Да.

— Значит, он и правда приехал…

Она огляделась по сторонам и понизила голос.

— Поговаривали, что наш Орсини-младший вернётся из Англии с поджатым хвостом. Мол собирается открыть здесь новый аукционный дом. Но ты же понимаешь, как это сложно? Даже если тут проходит Биеннале, она ведь всего раз в два года.

* Биеннале — крупная международная выставка современного искусства, проходящая раз в два года. Одной из самых известных является Венецианская биеннале, основанная в 1895 году. Это одно из важнейших событий в мире искусства, где представлены работы художников, скульпторов, архитекторов и других деятелей культуры со всего мира.

— Какой у него, к чёрту, поджатый хвост? Он же первоклассный аукционист.

— Был. Когда-то был.

Джемма нарочно сделала акцент на прошедшем времени и ещё сильнее понизила голос.

— Я слышала, он недавно продал подделку. И не абы какую, а работу Марисы. Конечно, ответственность лежит и на аукционном доме, но…сам подумай, когда родственник управляет продажами, кто там будет тщательно проверять подлинность? В общем, всё закончилось грандиозным скандалом: мол, он опозорил покойную тётю, бесчестье для семьи, и всё в таком духе. Синьору Орсини едва не хватил удар, пока она пыталась замять это дело. А уж что творилось в фонде Марисы…

— У неё есть ещё родственники?

— У синьоры Орсини есть двое сыновей от первого брака. Второй из них сейчас управляет фондом Марисы. Они с ней особо близки не были, но, как ты понимаешь, деньги есть деньги.

Мариса приносила деньги.

Желающих снять фильм о её жизни было хоть отбавляй, так что это не выглядело преувеличением. Даже несмотря на то, что критики называли её переоценённой художницей, коллекционеры без колебаний выкладывали огромные суммы за её картины.

— Я, если честно, никогда не понимала, почему Марису Орсини так превозносят. Тоин, а тебе она чем нравится?

— У неё прекрасное чувство цвета, мощная энергетика, самобытный стиль…думаю, у меня нет причин не любить её работы.

Тоджин старался говорить сдержанно.

На самом деле Мариса Орсини была его любимой художницей.

Его завораживала тревожная, почти пугающая сила её работ. Но стоило сказать это вслух, как окружающие сразу начинали смотреть на него так, будто он слишком юн и неопытен, чтобы разбираться в искусстве.

— Её хвалят только из-за самоубийства. Художники часто становятся знаменитыми, если умирают молодыми.

Джемма высказывалась слишком жёстко, и Тоджин мог бы возразить десятками аргументов, но знал: это ни к чему не приведёт. Он просто сделал ещё глоток спритца.

— Думаю, главную роль сыграла «Игра воды». Картина стоила миллиарды, а она взяла и эффектно уничтожила её перед смертью.

«Опять эта история?»

Любой поклонник Марисы неизбежно сталкивался с этими слухами.

Говорили, что накануне самоубийства она в порыве зависти разорвала картину на куски и бросила в канал.

Эта городская легенда разрослась настолько, что её уже невозможно было просто игнорировать. После её смерти десятки водолазов ныряли в канал в попытке найти хотя бы обрывки полотна. Но всё, что удалось обнаружить, — несколько неопределённых фрагментов холста голубого цвета.

— Эгоистичный поступок. Это же это была работа Батисты Соролья! Подарок синьоре Орсини.

«Игра воды».

Портрет синьоры Орсини, который в своё время подарил ей Батиста Соролья — один из величайших художников двадцатого века.

Правда, тогда её знали под другим именем — Элеонора Борца. Ей было восемнадцать, ему — пятьдесят восемь. Можно ли было назвать их странные отношения романом?

Так или иначе, даже в охваченной войной Европе их связь считалась настоящей сенсацией. Возможно, именно поэтому «Игра воды» никогда нигде не выставлялась — даже в Кадорсини.

— Ходят слухи, что она была даже лучше, чем «Блаженство и мокрая пена». Величайшая работа Батисты Соролья.

Джемма пробормотала это с явным сожалением.

Да, это была одна из тех картин, которые стали знаменитыми именно потому, что никто их не видел. А уж тот факт, что она разрушила её перед смертью, лишь укрепил репутацию Марисы Орсини как «сумасшедшей венецианки».

Как бы ни протестовали её поклонники, полностью отрицать это прозвище было сложно.

— Художник должен быть немного безумен…

— А если безумие зашкаливает и приводит к смерти?

Джемма возразила на попытку Тоджина её оправдать. Он просто промолчал.

В самом дальнем конце выставочного зала на первом этаже Кадорсини висели крупные полотна Джексона Поллока и Сальвадора Дали. За ними скрывалось небольшое помещение с узким входом — его легко было не заметить. Внутри находилась галерея Марисы, где висели только её картины.

После раннего обеда с Джеммой Тоджин зашёл туда.

«Той студией владела Мариса, верно?»

Он не мог задать этот вопрос вслух, но в этом и не было нужды — Тоджин был уверен. Именно поэтому ему захотелось снова взглянуть на её работы.

Он остановился перед своим любимым полотном. Хотя Марису нельзя было назвать малоизвестной художницей, эта галерея, вероятно из-за своего расположения, сейчас пустовала.

— Как вам эта картина?

Нет, не пустовала.

Их было двое.

— Мы снова встретились, Тоджин.

Тоджин обернулся. Перед ним стоял молодой наследник семьи Орсини.

— Каждый раз, когда мы видимся, у вас глаза, как у испуганного кролика.

«Кролика? С чего вдруг кролика?»

Тоджин почувствовал раздражение, но ничего не сказал. Губы автоматически изогнулись в вежливой улыбке.

В конце концов, он работал на их семью.

— Тоджин, как вам эта картина?

Тоджин перевёл взгляд на картину перед собой.

«Любимая моя дочь».

Одно из самых известных полотен Марисы Орсини. И его любимая работа.

На картине была изображена девочка с короткими волосами, собранными в два хвостика. Щёки пылали, глаза были полны слёз — словно у неё только что отняли конфету. Но в её выражении лица читалось не просто недовольство, а страх.

Эта тревога была отличительной чертой многих работ Марисы.

Жёлто-коричневая и пепельная палитра, множество тонких мазков, создающих текстуру кожи, бледно-зелёные глаза, словно фамильная черта семьи Орсини, — всё это резко контрастировало с простым белым льняным платьем девочки.

Картина одновременно трогала и тревожила. Запечатлённый ребёнок, ещё ничего не понимающий, но уже наполненный страхом, неуверенностью и при этом — очарованием.

— Это одна из моих любимых картин.

— Правда? Можете не притворяться.

«Ах да, он ведь её родственник».

Тоджин мысленно цокнул языком.

Он собирался оставить всё как есть и позволить собеседнику думать, что хочет. Однако последовал новый вопрос.

— Ну так что?

В принципе, было несложно понять, почему его слова сочли лестью или ложью. Люди всегда смотрели на него странно, когда он признавался, что любит работы Марисы Орсини.

«Почему, работая в сфере искусства, вы восхищаетесь этой переоценённой женщиной, когда есть куда более великие художники?» — в их взглядах читалось именно это.

Тоджин ненавидел такой предвзятый подход.

Мариса была жёсткой, но выдающейся художницей. Именно ради неё он когда-то поменял место работы, перебравшись из галереи Уффици в Кадорсини. Он надеялся, что однажды у него появится возможность прикоснуться к её картинам.

— Вы действительно думаете, что я сказал это, чтобы вам польстить?

В его голосе было отчётливое раздражение.

— Почему она вам нравится?

«Вот же упрямый».

Тоджин нарочито громко вздохнул.

— Разве аукционисты не занятые люди? У них есть время на пустые разговоры?

— Я в отпуске. Так почему же вам нравится эта картина?

— Она красивая. Девочка милая. Взгляд цепляет. Цвета мне нравятся. Композиция хорошая. В общем, мне нравится всё.

Он специально высказался просто и небрежно, будто посторонний человек, далёкий от искусства. Хотя в его словах была и доля правды.

«Мне нравится, и что вы с этим сделаете?»

Обычно люди из мира искусства приходили в лёгкий ужас от такой оценки и предпочитали не спорить дальше. Тоджин рассчитывал именно на это.

Но Лука Орсини лишь слегка наклонил голову.

— Вы считаете, что она милая?

«А разве нет?»

Тоджин посмотрел на него.

Перед ним стоял мужчина, в облике которого не было ни капли детской непосредственности.

Впрочем, даже если представить его ребёнком, в его воображении всё равно возникал маленький Лука Орсини в идеально сидящем костюме, с кривой ухмылкой на губах. Такой малыш вряд ли пил молоко из бутылочки — он, скорее, наливал его в фарфоровую чашку и, подняв мизинец, просил ещё одну порцию.

Лука Орсини, который, возможно, никогда в жизни не был милым.

А вот девочка на картине выглядела настоящим ангелом.

Её взгляд, полный тревоги и страха, как раз и делал эту картину чем-то большим, чем просто детский портрет.

— Она очень милая. Хотя мне трудно поверить, что Мариса Орсини хотела бы дочь.

Будучи незамужней и бездетной, она всё же написала картину «Любимая моя дочь».

Критики и сплетники строили догадки: возможно, в ней говорила скрытая материнская тоска, а может, она просто отразила на холсте своё детство и непростые отношения с синьорой Орсини. Хватало и теорий о том, что у неё действительно был ребёнок, но она его скрывала.

Однако самой распространённой версией оставалась та, где говорилось, что она хотела ребёнка, но в то же время панически этого боялась.

— Честно говоря, не думаю, что материнство было тем, в чём Мариса Орсини могла реализовать себя. Искусство подходило ей куда больше, чем дети.

— Она не хотела детей. Это действительно чушь.

Орсини холодно усмехнулся.

— Такой невыносимый человек, как она и материнство? Да ни за что. Это было бы катастрофой.

— Но на картине ведь написано «Любимая моя дочь».

— Ложь.

— Значит, у меня проблемы с итальянским?

— Нет. Просто у Марисы Орсини было отвратительное чувство юмора. И у неё никогда не было дочери.

Название картины состояло всего из трёх слов, но этот человек, называющий себя её племянником, полностью отрицал их смысл.

Тоджин не мог не заинтересоваться. Он любил эту картину и знал, что её истинное значение остаётся загадкой.

— Тогда кто она? Эта девочка. Мариса Орсини действительно изобразила здесь себя? Свои детские воспоминания?

— Нет. Это было не в её характере.

— Тогда, может, у неё действительно была дочь, которую она скрывала?

— О, нет. За это стоит поблагодарить Бога.

— Тогда кто же это?!

«Мы что, в двадцать вопросов играем?»

Все известные версии о картине он уже отверг, и у Тоджина просто не осталось догадок.

Раздражение нечаянно вырвалось наружу, но это вовсе не было его целью. Просто, когда ответа так и не последовало, ему почти показалось, что сейчас последует какое-нибудь надменное «Как вы смеете?!».

Но вместо этого…

— Это я.

— Простите?

— Я.

Тон был совершенно ровным. Лука Орсини изящным движением подбородка указал на картину так, будто это было нечто мерзкое, и из-за этой небрежной грации Тоджин едва не пропустил смысл его слов.

— Вы, синьор Орсини?

Тоджин чувствовал себя сумасшедшим.

Он не видел своего отражения, но был уверен: его глаза сейчас широко распахнуты в полном недоумении.

«Это ведь…возможно?»

Он перевёл взгляд с Луки Орсини на изображённого на картине ребёнка.

«Похож…или нет?»

Если приглядеться к деталям, ничего не мешало предположить, что этот ребёнок — юный Лука Орсини.

Одинаковый светло-зелёный цвет глаз. Тот же платиновый оттенок волос. Но и различий было слишком много. Волосы на картине заметно длиннее. Кожа у ребёнка намного светлее. А главное — выражение лица.

Страх, читающийся в глазах девочки, был совершенно несовместим с взглядом взрослого Луки Орсини.

Этот человек казался таким, что даже если мир разломится надвое, то он и бровью не поведёт.

А ещё…льняное белое платье.

— Вы…сменили пол?

— Нет! Даже мысли такой не было.

Тоджин задал вопрос на всякий случай, но его тут же оборвали.

— Мариса иногда говорила мне: «Будь моей дочерью». Ведь ты такой красивый.

Будто испытывая отвращение к собственным словам, Лука сморщился, словно только что сказал нечто непозволительное.

Тоджин мог понять его реакцию.

Такому высокому и крепкому мужчине, рост которого явно превышал сто девяносто сантиметров, вряд ли было приятно вспоминать, что его когда-то называли дочерью.

— Она знала, что мне это не нравится. Именно поэтому наряжала меня в эти платья. И волосы…

— А.

Если это правда, то неудивительно, что даже Лука Орсини считал её эксцентричной.

За годы жизни в Италии Тоджин освоил искусство светской беседы — как опытный интервьюер, он знал, когда поддержать разговор, когда просто кивнуть, когда вставить уместный вопрос.

Но сейчас он понятия не имел, что сказать.

— Вы в детстве выглядели как фарфоровая кукла.

Он сознательно избегал слов «милый» или «красивый», сомневаясь, что Лука оценит такой комплимент.

Не самый удачный вариант, но лучше, чем молчание.

Правда, увидев, как побледнело лицо Луки Орсини, Тоджин понял, что мог бы подобрать выражение получше.

«Я ведь ничего такого не сказал…»

Лука легко обрывал разговор, когда это было ему удобно, но теперь вдруг смерил его ледяным взглядом.

«Ну и характер».

Но Тоджин был человеком социально адаптированным.

Кроме того, он по-настоящему любил эту картину.

А Лука Орсини, вероятно, единственный человек в мире, кто знал о ней всё.

— Но почему у вас тогда было такое лицо, будто вы сейчас расплачетесь?

— Вы знаете картину Гойи «Сатурн, пожирающий своего сына»?

Это полотно знакомо любому человеку, хоть немного интересующемуся искусством. Однажды увидев, забыть его было невозможно.

Тоджин кивнул.

— Так вот, проклятая Мариса Орсини показала мне эту картину и сказала: «Если будешь плохо себя вести, я съем тебя вот так».

Его безупречное лицо на миг исказилось. Всё ещё благородно, но по-настоящему человечно.

«Он что, тренируется перед зеркалом?»

— Вам не кажется, что это совсем не та картина, которую стоит показывать шестилетнему ребёнку, да ещё и использовать как угрозу?

Даже если этот вопрос был риторическим, Тоджин не мог с ним не согласиться.

«Да, точно не для шестилетнего».

Если у картин были бы возрастные рейтинги, как у фильмов или сериалов, то обезумевший мужчина, пожирающий собственного сына с уже оторванными окровавленными конечностями, явно получил бы категорию 18+.

«То есть…»

Шестилетний Лука Орсини, ангельски красивый ребёнок, стал жертвой довольно своеобразного запугивания со стороны своей тётки. Жестоко.

«Это, конечно, перебор».

Но если выбирать между великой Марисой Орсини и этим упорным и раздражающим человеком перед ним, у Тоджина не было сомнений, чью сторону принять.

— У художников бывают эксцентричные черты. Разве это недостаток?

— Ха.

Его насмешка прозвучала так, что даже немного напугала.

Мариса Орсини была мертва, а значит не могла его уволить, а вот Лука Орсини…

Опомнившись, он торопливо добавил:

— Нет, я не говорю, что она поступала правильно. Конечно, это можно назвать насилием над ребёнком. В какой-то мере…да…

— Вы и правда её поклонник.

Он даже не пытался скрыть, что видит его насквозь. После этого развернулся к нему всем телом.

— Эта картина — ваша самая любимая?

— Да.

— Даже зная, что моделью был я? Что здесь не было ни любви, ни дочери?

«А какая разница?»

— Разве я когда-то говорил, что мне нравится название картины?

Тоджин старался держаться вежливо.

В конце концов, благодаря этому человеку он теперь знал об этой картине больше, чем кто-либо, кроме самого Луки Орсини.

— То, что я узнал, никак не влияет на её художественную ценность. И уж точно не меняет моего мнения о ней. Конечно, название «Любимая моя дочь» добавляет элемент загадки, но если честно…в этой картине не так уж много деталей, по которым можно было бы узнать вас, синьор Орсини.

— Тоджин.

Когда его имя прозвучало так внезапно, Тоджин невольно вздрогнул.

«Я перегнул?»

Его проблема всегда была в том, что он понимал это слишком поздно.

«Неужели так трудно было промолчать? Чёрт…»

Он и правда старался держать язык за зубами. Но то и дело имел неосторожность ляпнуть лишнее.

— Да?

— Эта картина частично принадлежит мне.

Лука Орсини едва заметно улыбнулся.

— Я могу в любой момент выбросить её в канал.

— Простите?

— Так сказала Мариса. Она подарила мне эту картину на мой шестой день рождения.

Подарок. От одного этого слова Тоджин потерял дар речи. Лука снова кивнул подбородком на картину.

— Так что, строго говоря, эта картина не принадлежит Кадорсини. Формально её арендуют на постоянной основе, но юридически это моя собственность. Я просто передал её музею. Хотя, если честно, с самого начала мне было не жаль с ней расстаться — едва получил, тут же вручил бабушке, а она уже позаботилась о том, чтобы та оказалась здесь.

После этой истории стало совершенно понятно, почему Лука Орсини не испытывал к этой работе ни малейшей привязанности.

Но, с другой стороны, зная её ориентировочную стоимость, как можно было её не любить?

— Не ожидал увидеть такие эмоции на вашем лице.

Только после этого замечания Тоджин осознал, что рот слегка приоткрыт, и поспешно его закрыл.

Он знал, что они из разных миров. Но когда перед тобой стоит человек, выросший в семье аристократов, коллекционеров и меценатов, наследующий имя знаменитых художников, разница ощущается особенно остро.

«Другой мир...»

Они находились в одном и том же месте и времени, но если для Пэ Тоджина эта картина была музейным экспонатом, то для Луки Орсини — просто подарком от сумасбродной тёти.

Тоджин попробовал вспомнить свой шестой день рождения.

Как младший сын в любящей семье среднего класса в Сеуле, он тогда получил машинку-трансформер.

Не то чтобы это вызывало у него чувство поражения, но лёгкое изумление всё же присутствовало.

«Если родиться в такой семье, с таким наследием и ожиданиями, наверное, вырастаешь вот таким человеком».

— Каждый раз, когда я бываю в Венеции, думаю о том, как и когда лучше выбросить это раздражающее полотно в канал.

«Как мелочно! Если он так его ненавидит, мог бы просто отдать мне…»

Эта мысль почти сорвалась с его губ, но Тоджин сдержался.

В этот момент Лука слабо улыбнулся.

— Здесь ведь никого нет. Так что, думаю, сейчас вполне подходящий момент.

— Простите, что?! Минуточку!

Слова Луки Орсини оказались шокирующими. Его тон не звучал как шутка.

Тем не менее, Тоджин изобразил натянутую улыбку, делая вид, будто воспринял это как шутливый комментарий.

— Я не хочу, чтобы меня считали соучастником. Может, если уж вы решите это сделать, то хотя бы в моё отсутствие?

— Я выброшу её сам. Камеры безопасности всё зафиксируют, так почему вас вообще должны считать соучастником?

— Меня могут обвинить в том, что я не уберёг экспонат. Всё-таки я здесь всего лишь рядовой сотрудник.

— Ну, это уже не моя проблема.

Он говорил буднично и спокойно. Невыносимо раздражающе.

А выглядел настолько безупречно, что это злило ещё сильнее.

Зимнее солнце, пробиваясь сквозь огромные окна, падало под идеальным углом — как театральный прожектор, подчёркивая его лицо, словно высеченное из мрамора.

Он смотрел в окно расслабленно, как будто всё происходящее его вовсе не касалось.

«Он серьёзно? Прямо сейчас? Взаправду собирается выбросить её?»

Кадорсини, он же «Дом Орсини».

До начала двадцатого века в этом особняке действительно жила семья Орсини.

Именно поэтому здесь было так много огромных окон, чего обычно избегают в художественных музеях.

Галерея Марисы не была исключением: прямо за стеклом текла лазурная вода канала, по которой неспешно плыли гондолы.

Тоджин понял, что обязан спасти произведение искусства от уничтожения.

— Подождите…вам настолько не нравится эта картина?

— Будь вы на моём месте она бы вам нравилась?

— Не знаю. Но если вы её так ненавидите, почему отдали в аренду музею? Почему не оставили у себя, где никто её не увидит?

— Вы же не стали бы вешать у себя дома то, что вызывает у вас отвращение?

Если бы её стоимость составляла хотя бы несколько сотен миллионов, Тоджин не уверен, что отказался бы.

Но, конечно, человек с аристократической кровью никогда не поймёт подобную логику.

— Почему бы вам её не продать?

— Это вариант. Всё-таки довольно известная работа.

— Если собираетесь продавать, то вам стоит подумать о её надлежащем хранении.

— Я-то продать её могу, но…что за удовольствие получить деньги за продажу ненавистной картины?

Лука слегка наклонил голову.

В его взгляде читалась томность пресыщенного аристократа.

— Разве мне нужны такие деньги?

Шесть миллионов долларов.

* Примерно 480 миллионов рублей.

Такую сумму когда-то выручили на аукционе за одну из не самых известных работ Марисы Орсини.

Тоджин даже прикидывал, сколько лет ему нужно работать, чтобы позволить себе купить хотя бы одну её картину.

Но быстро осознал: в этой жизни ему это не светит.

А теперь перед ним стоял человек, у которого в собственности находилась одна из её самых знаменитых работ…

И он говорил, что эта сумма его не волнует.

«Если не деньги, то что тогда?»

Тоджин решил сменить стратегию.

— Вы не боитесь общественного осуждения?

Он вполне был готов стать частью этой самой общественности и запустить в него первый камень, если потребуется.

— Ну, предположим, кто-то разбил чашку, которая ему не нравилась. Разве это преступление? Не думаю, что это будет большой новостью.

— Вы действительно хотите оставить след в истории искусства таким способом?

— Я не интересуюсь историей искусства. Я всего лишь коммерсант.

«Только что говорил, что деньги его не интересуют, а теперь — наоборот?! Он же зарабатывает на продаже произведений искусства».

Тоджин с трудом удержался, чтобы не стиснуть зубы.

Ему оставалось только одно. Умолять.

— Не могли бы вы не выбрасывать её? Это моя любимая работа.

Было понятно, что это не подействует.

Лицо Луки Орсини не выражало ни капли эмоций.

«Бессердечный!»

— Вы хотите сказать, что ваша симпатия к этой картине может перевесить моё отвращение?

«А почему бы и нет?»

Количество людей, которые любили эту работу, определённо превышало число тех, кому она откровенно не нравилась.

Проблема была в том, что ненависть к ней испытывал никто иной, как сам владелец.

Рациональные и эмоциональные доводы не сработали.

Оставался только один вариант.

— Если вы действительно хотите её уничтожить, почему бы не разрезать ножом, вместо того чтобы бросать в канал?

— Вы предлагаете мне разрезать ножом мой собственный детский портрет?

Вслух это и правда звучало не слишком приятно.

Хотя, если разобраться, в чём разница между двумя этими вариантами?

Тоджин имел в виду лишь то, что реставрировать повреждённый водой холст гораздо сложнее, чем порезанный.

— Если уж вы твёрдо решили её уничтожить, то пожалуйста, дождитесь, пока я уйду.

— М?

— В конце концов, это важная картина, официально переданная в аренду музею. Она застрахована. Так что ныряльщики поднимут её со дна, а я займусь её реставрацией.

Лука внимательно посмотрел на него.

Тоджин почувствовал, как у него по спине пробежал холодный пот.

— В последнее время я только и делаю, что занимаюсь чисткой картин. Мне не помешает что-то более сложное.

Если так подумать, то его это даже устраивало.

Повреждённые водой картины требуют более сложного восстановления, а значит, реставратор дольше работает с полотном, изучая его в деталях.

Он уже собирался отойти в сторону, чтобы дать Луки возможность швырнуть холст в воду, когда вдруг заметил у него на губах лёгкую усмешку.

— Кстати…вы ведь специализируетесь на масляной живописи? Я видел вас в комнате бабушки.

— Простите?

— Мне было любопытно…как так вышло, что вы занимаетесь работами Кацусики Хокусая?

— Долгая история.

Это не было тем, чем стоило хвастаться, поэтому он не собирался это обсуждать.

К счастью, Лука не настаивал и спокойно перевёл взгляд на канал.

— Если картина упадёт в воду, её могут повредить проходящие лодки.

— Даже если она сильно порвётся, главное — найти достаточное количество фрагментов, и тогда её можно будет восстановить.

— Вы слишком уверены в себе. Хотя, насколько я видел, вы действительно неплохо справляетесь.

— Это не самоуверенность. Я просто говорю о том, что возможно, а что нет.

— Мариса не любила реставрацию. Она предпочитала, чтобы картины старели естественным путём. Если вы действительно её поклонник, разве не должны уважать её желание?

Лука смотрел на него в ожидании ответа.

«Что это? Провокация? Испытывает меня?»

Тоджин не любил поддаваться на подобные манипуляции. Но в то же время чувствовал, что должен ответить.

— Прошу прощения, но она умерла 20 лет назад. Кроме того, учитывая вашу личную неприязнь к картине, мне сложно верить в искренность этого заявления.

— Художница не хотела реставрации. Разве это не аргумент?

— Но картина уже принадлежит миру. Думаю, Батиста Соролья тоже не в восторге от того, что его работы продают аукционисты ради наживы!

Они оба занимались одним и тем же — вращались в мире искусства.

— В сравнении с этим реставрация — это хотя бы что-то этичное. Это работа на благо искусства.

— Звучит так, будто вы обвиняете меня в бесчестности.

«Ну, вообще-то, немного да».

— Я вовсе не имел этого в виду. Просто…разве не лучше, когда великолепное произведение искусства хорошо сохраняется и доступно для многих людей? В любом случае…

Лука медленно провёл по нему взглядом, разглядывая его с головы до ног.

— Если бы я мог её выбросить, то сделал бы это давно. Но не могу.

— Что?!

— Потому что это вызовет слишком много шума. Фонд Марисы поднимет скандал. Это подкосит здоровье синьоры. И семья подаст в суд. Одним словом — сплошные неудобства.

— Тогда зачем вы устроили этот спектакль?

Тоджин чувствовал, как внутри закипает злость.

«Я потратил столько сил, чтобы его убедить, а он просто играл со мной?!»

Лука хитро улыбнулся, явно наслаждаясь его реакцией.

— Было любопытно, ведь вам очень нравится эта картина.

«Ах, вот оно что!»

Он наблюдал за ним, просто чтобы посмотреть, как далеко тот зайдёт.

«Этот человек…»

Тоджин на секунду представил, как стирает с его лица эту самодовольную ухмылку.

«Вот же мерзавец!»

А ведь в голове у него даже пронеслась инструкция по аварийному восстановлению затопленных полотен — на случай, если Лука и впрямь швырнёт картину в канал.

Говорить с ним дальше не хотелось.

— Вы купили сапоги?

— Что?

— Сапоги.

Тоджин не хотел отвечать.

Но игнорировать тоже не мог.

Такова уж социальная жизнь.

— А. Да.

После вчерашнего происшествия, когда он вернулся домой с насквозь мокрыми ногами, он купил сразу три пары сапог.

Одни — чтобы держать дома.

Вторые — чтобы оставить в реставрационной мастерской Кадорсини.

Третьи — чтобы оставить в том странном доме с картинами.

Совет Луки и правда был полезным.

Но Тоджин не собирался благодарить его — не сейчас.

Вместо этого он просто отвёл взгляд, сосредоточившись на картинах.

После «Любимой моей дочери» висела «Портрет яда». После неё — «Грустный автопортрет». А дальше…

— Вы ключи больше не теряете?

— Разумеется. В тот раз, как вы знаете, я был пьян…но вообще-то…

Он тут же понял, что выдал себя — ведь ранее, в их первую встречу у музея, уверял его, что не был на той вечеринке.

«Чёрт…»

— Но вообще-то?

Лука Орсини повторил его слова.

Неторопливо. Спокойным, ровным голосом. Его глаза блеснули. Точно у хищника, который заметил добычу в траве.

По спине Тоджина пробежал холодный пот.

— Ой-ёй, смотрите-ка, обеденный перерыв уже закончился!

Сейчас Мариса Орсини и её картины были не главной проблемой.

Когда хищник замечает свою добычу, лучшее, что может сделать жертва, — надеяться на удачу и убегать.

Запах сырости.

Первая ассоциация с Венецией.

Город, где земли почти не осталось, а куда ни посмотришь — везде вода.

Из открытого окна был виден канал.

— Опоздаю.

Тоджин опустил ставни, повернулся к зеркалу и хмыкнул.

Он выглядел нелепо, но уместно.

«Тематика — традиционные костюмы, так что придётся идти в этом».

Белая маска. Чёрный плащ.

Этот наряд навязала ему Джемма, когда он наотрез отказался покупать себе что-то подобное.

— Не хочу тратиться на подобное.

Возражал он.

— Это моего брата, возьми!

Маска «Коломбина» закрывала лоб, область вокруг глаз, нос и верхнюю часть щёк.

* Маска «Коломбина» — это традиционная венецианская маска, названная в честь персонажа итальянской комедии дель арте.

У Тоджина была не плоская переносица, но, видимо, не такая высокая, как у европейцев, из-за чего маска сидела неидеально.

Он потуже затянул завязки.

Чёрный плащ с высоким воротником и длиной ниже колен придавал всему облику странное очарование.

«Я похож то ли на шута, то ли на Зорро. Неплохо».

Он заранее вбил адрес в карту и построил маршрут, но всё равно чувствовал беспокойство.

В этом городе карты почти бесполезны.

К тому же у Тоджина всегда были проблемы с ориентацией в пространстве.

Он ещё не привык к Венеции, поэтому любое передвижение по городу вызывало стресс.

«А ещё здесь полно карманников».

Чтобы добраться вовремя, ему нужно было выйти как минимум на тридцать минут раньше запланированного времени.

— Кроссовки не подойдут…

Это была частная вечеринка, и тематика — традиционные костюмы.

Конечно, у него было приглашение, за которое заплатили кругленькую сумму.

«Но вдруг меня не пустят?»

Итальянцы могли быть расхлябанными в одном, но неожиданно принципиальными в другом.

Тоджин достал пару чёрных туфель, которые надевал всего пару раз.

Он знал, что сотрёт пятки в кровь.

Но не пойти себе позволить не мог — не после всего, что ему пришлось вытерпеть от Джеммы.

«Все правда буду так одеты?»

Он ещё раз взглянул в зеркало.

— Это…нормально?

Когда он вышел из дома, то чувствовал себя крайне неловко.

Но вскоре понял, что волновался зря.

— Ничего себе…

Стоило ему попасть в более оживлённое место, как он оказался среди людей, будто сошедших с древних портретов.

Нарядные туристы и участники карнавала в масках заполнили улицы.

На их фоне его костюм казался скромным.

«В сравнении с ними я будто вообще не наряжался».

Он наконец-то смог расслабиться.

Даже в вапоретто, водном автобусе, сохранялась та же картина. Одни в масках, другие — в роскошных нарядах, а кто-то выглядел совсем обычно.

Тоджин устроился в задней части лодки и глубоко вдохнул. Дни выдались тяжёлыми из-за его коллеги.

«Проклятый лысый ублюдок…»

— А ведь всё так хорошо начиналось…

Начало работы в Кадорсини было вполне неплохим. Да, это был знаменитый музей. Но штатных реставраторов было немного.

Обычно музеи заключали короткие контракты с реставраторами-фрилансерами только по необходимости, поэтому сам факт наличия постоянной должности реставратора уже означал, что галерея крупная и солидная.

Но как бы хорош ни был музей Кадорсини, решение переехать из Флоренции в Венецию далось Тоджину нелегко.

Он искренне надеялся, что сможет поладить с немногочисленными реставраторами и многому у них научиться.

— Ты из Уффици, да? Видела твоё портфолио. Просто улёт! Надеюсь, сработаемся!

В первый рабочий день Джемма энергично протянула руку для рукопожатия и, едва Тоджин коснулся её ладони, резко притянула его к себе.

Он не успел понять, что происходит, как её щека коснулась его щеки, и возле самого уха раздался звонкий чмок. Обычный итальянский поцелуй в щёку. Конечно, в рабочих условиях это была довольно неформальная манера приветствия, но, возможно, это означало, что Джемма готова принять его тепло и непринуждённо.

— Да, спасибо. Буду рад поработать вместе.

Ответил он.

Ничего странного. Просто два лёгких поцелуя и пара добрых слов.

— А ты симпатичный!

Неожиданно воскликнула Джемма.

Тоджин даже представить не мог, что такая безобидная похвала вызовет столь бурную реакцию у её поклонника. Абсолютно никто не мог этого предвидеть.

— А разве азиаты тоже целуются в щёку?

Слова прозвучали грубо и резко. Их адресовал ему менеджер Лоренцо — тип с залысиной. Сволочь лысеющая.

— У меня на родине так не делают. Я просто подумал, здесь…

— Что? Не понимаю ни слова, у тебя произношение странное.

Не дослушав объяснения, Лоренцо развернулся и ушёл обратно на своё место.

— Ах…

Вздохнул Тоджин.

Щёки мгновенно вспыхнули от стыда. Ничего приятного в том, чтобы услышать критику своего произношения на новом рабочем месте, не было. Джемма тихо пробормотала:

— Он что, совсем больной?

И плечи Лоренцо слегка вздрогнули. Именно с этого момента Тоджин и стал объектом его откровенной неприязни.

— Моя специализация и область реставрации — это масляная живопись…

— И что?

— Просто Джемма сказала, что она занимается восточной живописью, и я подумал…

— Джемма сказала?

Тоджин слегка кивнул, и Лоренцо мгновенно вскинул на него свои выпученные глаза.

— Разве вам обязательно болтать во время работы?

— Нет, мы совсем не болтали, я просто хотел объяснить…

— Менеджер здесь я, а не Джемма. Ты ведь кореец, разве нет? Всякие там азиатские штучки — это же по твоей части.

— Нет, это не совсем…

Тихо попытался возразить Тоджин.

Людей, не способных отличить Корею от Китая и Японии, в Европе хватало с избытком, и удивляться тут было нечему. Тоджин привык пропускать это мимо ушей и не обращать внимания, но нынешняя ситуация выходила за рамки простого недоразумения.

Раз он азиат, то должен интуитивно разбираться в восточной живописи? Абсурд. Всю жизнь он занимался исключительно реставрацией маслянных картин — с чего вдруг он должен знать, как обращаться с тончайшей рисовой бумагой? Разве навыки и знания приходят по наследству вместе с местом рождения?

— Послушайте, я ведь...

— Не умеешь — научишься. Это срочное поручение.

— Лоренцо, вы серьёзно?

Не выдержала Джемма.

Однако её вмешательство лишь усугубило ситуацию. Стоило ей встать на защиту Тоджина, как лоб Лоренцо тут же пошёл буграми от раздражения.

— Джемма, даже не думай ему помогать. Ты прекрасно знаешь, что у нас не хватает людей.

— А когда их в реставрационном отделе было достаточно?!

Тоджину было приятно, что Джемма вступилась за него, но это никак не облегчало его положения. Он торопливо посмотрел на неё и отрицательно мотнул головой, но было уже поздно.

Дальше начался настоящий кошмар: просьбы, уговоры, жалобы, протесты и тщетные попытки что-то доказать.

На проклятого лысеющего расиста ничто не действовало. Итальянца, одновременно погрязшего в любви и ревности, нельзя было вразумить никакими доводами.

Поначалу Тоджин старался держаться от Джеммы подальше. Каждый раз, когда она пыталась о нём позаботиться, Лоренцо психовал, и после этого Тоджину прилетали задания исключительно по восточной живописи.

Он был не дурак и сразу понял, откуда ветер дует. Из-за ревности Лоренцо рабочий процесс превратился в ад.

И вот недавно Джемма сунула ему приглашение на закрытую вечеринку.

— Сходим повеселиться и запостим фотки. Пусть позлится.

— Что?

— Этот лысый козёл постоянно следит за моими соцсетями. Пусть увидит и бесится. Заодно отдохнёшь.

Тоджин не сразу понял, о чём речь, но постепенно до него дошло. Джемма не просто извинялась за идиота-менеджера — она пыталась хоть как-то помочь.

Если бы Лоренцо не так сильно доставал его, Тоджин ни за что не пошёл бы на такое. Но теперь ему стало всё равно. План был прост: сходить на закрытую вечеринку, повеселиться как следует, а затем выложить совместные селфи, чтобы Лоренцо захлебнулся от собственной желчи. Пусть увидит и позлится от души.

«Пусть понервничает, скотина».

Подумал Тоджин с едва заметной улыбкой.

— Ты хочешь, чтобы я перебрался туда? Но как? Переплыть, что ли?

Главной проблемой внезапно оказался не Лоренцо, а карта. Место вечеринки было прямо за каналом, буквально рукой подать, вот только моста поблизости не наблюдалось. Тоджину пришлось искать переход через воду и одновременно с этим отвечать на сообщения Джеммы.

[Я почти на месте.]

Написал он, наконец отыскав путь, но тут же получил сообщение от Джеммы:

[Где?]

Тоджин отправил короткое сообщение:

[Пытаюсь обойти канал, заходи без меня.]

Ответ от Джеммы пришёл мгновенно:

[Да ладно, не торопись. Без тебя не начнём.]

Из-за карнавальных толп Венеция казалась лабиринтом, и Тоджин был вынужден сделать внушительный крюк, чтобы пересечь канал. Когда он наконец добрался до места, прошло уже двадцать минут с последнего сообщения.

Оказавшись внутри, Тоджин первым делом схватился за телефон:

[Я тут. Джемма, во что ты одета?]

Пока он ждал ответа, оглядывая помещение, его дыхание сбилось.

Это оказалась не просто вечеринка. А словно кто-то открыл дверь в прошлое, в эпоху барочного великолепия. Свет сотен свечей мягко лился из огромных хрустальных люстр, отражаясь в позолоте и зеркалах. Женщины с белоснежными париками, уложенными в замысловатые, высокие причёски, и в платьях такой невероятной ширины, будто под их юбками прятался целый мир, легко скользили по залу. Откуда-то из глубины звучала живая музыка — оркестр, одетый в костюмы той же эпохи, играл что-то нежное, волнующе-праздничное.

Каждая деталь здесь буквально кричала о роскоши и праздности. В полумраке, создаваемом свечами, можно было с лёгкостью спрятать своё смущение и открыто наслаждаться атмосферой. Отовсюду доносились смех, весёлые разговоры и приглашения к танцу.

Это был совершенно иной мир — сверкающий и недосягаемый.

«С ума сойти!»

В растерянности он перехватил официанта и взял с подноса первый попавшийся бокал, сразу сделав большой глоток. Сладко, терпко, обжигающе. Тоджин всё никак не мог поверить, что это происходит с ним по-настоящему.

Оповещение о сообщении отвлекло его:

[Я рядом с баром в холле.]

Тоджина слегка покачивало от выпитого, он потерял счёт бокалам, но бара не видел. Он сощурился, пытаясь разглядеть указанный холл, но тщетно. Ещё пара глотков алкоголя, и только потом до него дошло, что здесь больше одного бара.

«Отлично. И куда теперь идти?»

Растерянно подумал он, вливая в себя уже неизвестно какой по счёту бокал.

Тоджин осторожно пробирался сквозь толпу, стараясь держаться незаметно и избегая соблазна сократить путь через танцующих в центре зала. Ему то и дело приходилось мягко отталкивать игривые руки, норовившие схватить его за пояс или рукав. Стоило ему преодолеть одну волну людей, как тут же появлялась следующая, будто он угодил в бесконечный лабиринт из масок и праздничных костюмов.

Один зал сменялся другим, и везде царила одинаковая атмосфера — шум, веселье и танцы. Залаченные парики, высоченные причёски, маски, за которыми невозможно разобрать лиц. Всё мельтешило, растворяясь в алкогольном тумане. Найти Джемму среди этих людей было практически невыполнимой задачей.

«Ой, я разве уже не проходил здесь?»

Промелькнуло в голове у Тоджина.

Наконец он заметил лестницу, ведущую наверх. Обычно проход туда был закрыт, судя по красной бархатной ленте, валяющейся на ступенях, но сейчас преграды не было.

«Может, она наверху?»

Тоджин, с трудом сфокусировавшись на экране телефона, кое-как набрал сообщение:

[Джемма, ты наверху?]

Всё вокруг казалось нечётким, ускользающим.

Ответа не последовало.

Тоджин с сомнением посмотрел на лестницу. Внимание привлекла красная верёвка, которая явно должна была преграждать путь.

— И правда можно подниматься?

Спросил он вслух сам себя.

Но пока он задумчиво стоял у лестницы, за спиной внезапно прозвучал чей-то низкий, глубокий голос:

— Думаете подняться наверх?

Тоджин резко обернулся. Перед ним стоял высокий, невероятно элегантный мужчина. Белоснежная рубашка, идеально сидящий тёмный жилет, роскошный сюртук, широкий треугольный головной убор, закрывающий часть лица, и маска, скрывающая все черты, кроме чувственной линии губ. Его внешний вид идеально подошёл бы для роли кавалера самой Марии-Антуанетты.

«Какой высокий».

Отметил про себя Тоджин. Сам он был ростом 178 сантиметров, и ему приходилось задирать голову вверх, а значит, незнакомец был выше его не меньше, чем на 10 сантиметров.

Тёмная, промозглая венецианская зима словно исчезла — сейчас перед взглядом Тоджина были только ярко-зелёные глаза незнакомца, мерцающие, словно отражая летнее солнце. На миг он даже забыл, где находится.

— Так вы хотите подняться наверх один?

Вновь прозвучал низкий голос.

Было непонятно, действительно ли у мужчины такой глубокий тембр или он звучал приглушённо из-за маски.

— Да, я один.

Ответил Тоджин, наконец, придя в себя.

— Может, поднимемся вместе?

— Ах…

Лестница выглядела длинной и крутой, и предложение незнакомца прозвучало кстати. В конце концов, лучше подняться наверх с кем-то, чем в одиночку взбираться по этим ступеням, задыхаясь от усталости.

Тоджин подумал, что ничего плохого в компании нет. А если возникнут неприятности, будет гораздо спокойнее иметь рядом кого-то ещё.

Однако в голосе мужчины вдруг мелькнула странная нота неуверенности — так, словно он сам сомневался в своём же предложении. Удивлённый, Тоджин поднял голову и внимательно посмотрел на него.

«Интересно, почему?»

Тоджин машинально кивнул, соглашаясь, но всё ещё пытался понять, не сказал ли он чего-то лишнего. Вроде бы обычный разговор, пара нейтральных фраз, однако в голосе мужчины было что-то неопределённое и настораживающее. Тоджин попытался убедить себя, что это ему просто кажется.

Ступени лестницы оказались высокими и неудобными, и он уже собирался мысленно пожаловаться на отсутствие лифта или хотя бы какого-то подъёмника, когда из глубины зала к ним с лязгом приблизилась фигура в металлических доспехах. Учитывая, что на нём был тяжёлый костюм и в руке металлическое копьё, человек двигался неожиданно быстро.

— Эй, господа, предъявите ваши билеты.

Раздалось приглушённое эхо из-под шлема.

Тоджин уже полез было в карман за билетом, как незнакомец рядом с ним опередил его и уверенно показал свой. Человек в доспехах, глядя сквозь узкие щели шлема так, что сложно было понять, видит ли он вообще что-то, бегло осмотрел билет и одобрительно кивнул.

— Можете идти.

Билет незнакомца был какой-то необычной формы, совсем не похожей на билет Тоджина.

«Может, у него VIP-пропуск?»

Едва он задумался об этом, как забыл обо всём сразу: мужчина повернулся и жестом предложил ему подняться первым.

— Если нужно, держитесь за меня.

— Что?

Переспросил растерянный Тоджин, подняв взгляд. Он неуверенно взглянул на белоснежную маску незнакомца, подумав, что, возможно, ослышался, и поспешно отвёл глаза. Рука мужчины была протянута вперёд, будто предлагая ему опору.

Ступени хоть и оказались крутыми, но не настолько узкими, чтобы нуждаться в поддержке. Тем не менее незнакомец по какой-то причине приблизился ещё ближе и шёл теперь бок о бок с Тоджином.

Вдруг из-под маски раздался звук, похожий на тихий смех.

— Почему вы смеётесь?

Не удержавшись, спросил Тоджин.

— Просто забавно.

Последовал неспешный ответ, снова с едва уловимой усмешкой.

— Что именно?

— Ничего особенного.

Тоджин почувствовал себя неловко. Из-за того, что лица мужчины не было видно, казалось, будто его собеседник насмехается над ним.

«Может, я что-то неправильно сказал? Неужели я так плохо говорю на итальянском?»

Промелькнуло в голове.

Произношение у него, конечно, было не идеальное, но время, когда он переживал по поводу этого, давно прошло. Тоджин незаметно взглянул на мужчину в маске.

Тот смотрел прямо на него. Нет, не в глаза. Взгляд был чуть ниже — словно что-то привлекло его внимание на щеке Тоджина. Подобные взгляды были для него не в новинку. Не прошло и секунды, как рука в белой перчатке медленно потянулась к его лицу и осторожно коснулась подбородка, слегка приподнимая его.

— У вас тут на щеке…

— Это родинка.

Поспешно ответил Тоджин.

Но мужчина уже успел осторожно провести пальцем по его щеке, прежде чем Тоджин смог его остановить. Родинка была небольшой и лучше заметна в профиль, и всё же периодически находились те, кто так настойчиво стремился её потрогать.

Пальцы тут же элегантно соскользнули, словно хозяин руки только что осознал, что повёл себя невежливо.

— Простите за мою бестактность.

— Если понимаете, что это некрасиво, лучше впредь так не делать.

Спокойно ответил Тоджин, потирая щёку.

В ответ он ожидал услышать хотя бы краткое «понял» или «извините». Но мужчина молчал. Ни смущения, ни извинения — лишь гладкая белая поверхность маски и сверкающие зелёные глаза, смотрящие прямо на него. Тоджин вдруг встретился с этим пристальным, изучающим взглядом.

— Вам нравится носить маску?

Неожиданно спросил незнакомец.

— Сказали же, что без неё не пускают. Всё-таки карнавал.

— А вам не любопытно, как я выгляжу без неё?

Вопрос мужчины был совершенно неуместен и настолько внезапен, что Тоджин растерялся. Всего несколько фраз, короткий подъём по лестнице — и вот уже мужчина ведёт себя так, словно между ними возникла какая-то особая связь.

«А почему меня вообще должно это волновать?»

Тоджин родился и вырос в Сеуле, городе, где лишний интерес незнакомцев чаще вызывал тревогу, нежели симпатию. Даже спустя несколько лет жизни в Италии, он никак не мог привыкнуть к столь бесцеремонной открытости итальянцев.

Хорошо ещё, что маска скрывала его недоумённое выражение лица, ясно выражавшее «не знаю, о чём ты думаешь, но твоя внешность меня совсем не интересует».

— Или для вас подобное не имеет значения?

— Нет…а что, вам-то интересно, как выгляжу я?

— Немного.

— Почему?

— Потому что мы поднимаемся наверх вместе.

Произнёс мужчина так, словно это объясняло всё на свете.

«И что теперь?»

Ответ был настолько нелепо романтичным, что Тоджин даже замер от удивления. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но снова сомкнул его, решив, что слова здесь бессмысленны.

Но и на этот жест последовала очередная реплика незнакомца:

— У вас пухлые губы.

— Я в курсе, спасибо. Всё-таки это мои губы.

— Они притягивают взгляд.

Диалог приобретал абсурдный оттенок. Чтобы не выпалить грубое «Простите, и что мне с этим делать?», Тоджин крепко стиснул зубы.

Казалось, мужчина просто не мог жить, не перечислив вслух каждую особенность его внешности. Тоджин уже жалел, что вообще согласился подняться наверх вместе с ним.

Схватившись за перила, он ускорил шаг, почти бегом преодолевая оставшиеся ступени. Сделать это было нелегко — алкоголь всё ещё кружил голову.

Наверху оказался длинный коридор, в конце которого располагался просторный бар и несколько дверей. Задумавшись, за какой из них может быть Джемма, Тоджин вдруг услышал голос мужчины:

— Может, принести вам что-нибудь выпить? Любите беллини?

* Беллини — алкогольный коктейль, изобретённый в Венеции. Представляет собой смесь игристого вина и персикового пюре.

— Да.

Коротко ответил он.

В конце концов, не было причин отказываться от бесплатного напитка. Пока мужчина направлялся к барной стойке, Тоджин двинулся к ближайшей двери.

— Найти Джемму, сфотографироваться, пойти домой.

Он механически пробормотал свои задачи и толкнул массивную тяжёлую дверь.

— А?

Тоджин застыл на месте.

Если попытаться описать увиденное...это был в точности один из знаменитых сюжетов Иеронима Босха.

«Сад земных наслаждений».

Под ослепительным светом хрустальной люстры в золотом зале первым, что приковало к себе его взгляд, были...ягодицы.

Да, чьи-то ослепительно белые ягодицы.

Причём не одни, а десятки!

Он постепенно осознал, что все вокруг обнажены. Что тела переплетаются, скользят друг по другу, изучая каждый изгиб ладонями и языками. Единственной деталью, скрывавшей хоть что-то, были маски.

— Иди сюда, зефирка!

Те, кто оказался ближе к двери, тяжело дыша, потянулись к нему, не разрывая тесного переплетения своих тел.

Тоджин рефлекторно попятился назад. То, что открылось его взору, оказалось большой неожиданностью. Если бы не столкновение с кем-то позади, он, возможно, просто осел бы на пол.

— Вам нравятся такие вещи?

Перед ним стоял тот самый мужчина в белой маске. Он невозмутимо протянул Тоджину коктейль.

— Если вы с самого начала хотели попасть сюда…

— Нет! Вовсе нет!

Судя по их разговору, увиденное не было плодом его фантазии.

В горле внезапно пересохло. Абсурдность происходящего вызвала приступ нервного смеха.

Тоджин одним глотком осушил бокал.

«Не может быть, чтобы все комнаты были такими. Просто не может».

Обессиленный, он кое-как дотянулся до следующей двери и толкнул её. Внутри было темно, но, по крайней мере, обстановка выглядела относительно нормальной. Разве что…

В самом центре комнаты висели огромные секс-качели!

— А-а-а…ух…

Их кто-то раскачивал. С каждым движением разносились отчаянные стоны.

Рука Тоджина соскользнула с дверной ручки. Стоявший позади мужчина подхватил дверь, не давая ей захлопнуться.

— Вы собираетесь войти?

— Ч-что? Нет! Вы с ума сошли? Нет! С какой стати вообще!

— Я тоже предпочитаю делать это вдвоём.

Мужчина медленно убрал свою руку, позволяя двери закрыться.

Слова, которые Тоджин только что услышал, эхом отдались в голове.

«Я тоже. Предпочитаю. Делать. Это. Вдвоём…»

Его глаза округлились.

«Тоже? С кем он себя объединяет?»

Слегка заторможенный от алкоголя мозг внезапно забил тревогу.

Рыцарь в латах у входа, проверявший билеты.

Вопрос о спутнике, который показался тогда странным.

Любопытство незнакомца, который будто намеренно тянул время.

Мелкие детали, которые он проигнорировал, теперь складывались в цельную картину.

«Верхний этаж…для таких вещей. Для…подобного рода…развлечений…»

Как только Тоджин это осознал, в его голове раздался воображаемый вой сирены.

— На этом этаже есть несколько небольших баров.

Мужчина перед ним говорил спокойно, сдержанно, даже изящно.

Совершенно не вяжущаяся с обстановкой утончённость.

Тоджин молча смотрел на своего вынужденного спутника, который, должно быть, ожидал, что они вместе займутся чем-то подобным.

«Я в маске! Вы же даже не знаете, как я выгляжу…»

Этот запоздалый протест в его голове звучал нелепо.

Тоджин и правда не знал, куда попал. Если он скажет, что искал подругу и хотел всего лишь сделать фотографию с ней, ему вообще поверят?

— Но, эм…я ведь…мужчина.

— Вы думали, я этого не знаю?

Знал.

И ему было всё равно.

Что ж…это было вполне ожидаемо.

Тоджин мог бы просто сказать, что не знал, куда попал. Если объяснит всё как есть, это не должно вызвать непонимания. Скорее всего, они бы разошлись, обменявшись неловкими улыбками и, возможно, даже вежливо пожав друг другу руки.

— Могу я попросить ещё один бокал? Пожалуйста.

Только вот между попыткой спокойно всё разъяснить и желанием просто выбраться из этой ситуации язык, пропитанный сладким беллини, выбрал второе.

Не самый порядочный вариант, конечно.

Мужчина кивнул и направился к бару.

И едва Тоджин это увидел, то со всей возможной скоростью бросился к лестнице.

Он прекрасно понимал, что это подло.

Но почему-то совершенно не чувствовал себя виноватым.

Может, достаточно просто спрятать лицо под маской, чтобы угрызения совести рассеялись?

Непередаваемое чувство освобождения охватило его.

«А?»

Он рванул так быстро, что в следующий миг ступени исчезли из-под ног.

Тело взлетело в воздух.

Перед глазами бешено закружилась длинная лестница.

Тоджин зажмурился.

«Вот так я и умру? Только бы не сломать шею. И желательно не руки — без них я не смогу работать…»

Странно, но мысли тянулись на удивление долго.

А потом…его тело резко накренилось назад.

Он был уверен, что грохнется вниз.

Но вместо этого спиной врезался во что-то твёрдое и огромное.

— Вы сейчас пытались сбежать?

— Ч-что? Я…эм…нет!

Разумеется, это был он. И теперь Тоджин буквально оказался у него в объятиях.

— Если не сбегали, то что же?

— Эм…ну…это…

Тоджин лихорадочно перебирал в голове возможные объяснения своему слишком очевидному побегу.

Открывал рот, закрывал, снова открывал…

Но в итоге просто промолчал.

Зелёные глаза мужчины были слишком близко.

— Я похож на человека, который будет принуждать кого-то?

Как он должен был на это ответить?

«Ты в маске. Я не вижу твоего лица. Как мне знать, какой ты человек?»

Тоджин сдержался и ничего не сказал.

С трудом он отстранился.

— Если это так, то…хорошо. В любом случае, это…правильный подход.

Тоджин тяжело вздохнул. Он сказал всё, что хотел.

— Спасибо вам!

Парень развернулся и на этот раз схватился за перила, осторожно спускаясь по лестнице.

За его спиной раздался короткий смешок.

Уже покидая зал, он набрал Джемму раз пять. Бесполезно.

[Я ухожу.]

Он едва не добавил оправдание — что устал, что неважно себя чувствует — но передумал.

Всё, что произошло на этом чёртовом вечере, казалось, было её виной.

Если там, наверху, был подобный «клуб», она могла бы его предупредить.

— Чёрт.

Выйдя на улицу, он облегчённо вздохнул, когда порыв ночного ветра ударил в лицо.

Наконец-то ясность в голове.

Оставалось только понять, как добраться домой.

Телефон почти сел, но он успел вбить маршрут. Ближайшая остановка водного автобуса была не так уж далеко.

— А…

Деревянный пирс оказался совершенно пустым.

Тоджин стянул туфли.

Они были почти новые, и на пятках натёрлись болезненные мозоли.

Он сел на край пирса, свесив ноги.

«Вот это был вечер!»

В голове вспыхнули сцены, от которых он успел отмахнуться в горячке.

«Алиса в Стране чудес, но в извращённой версии…»

Если рассказать кому-то о том, что он видел, поверят ли?

Тоджин усмехнулся.

Хорошо ещё, если не примут за какого-нибудь извращенца с буйной фантазией.

«Отличное завершение дня, м-да уж…»

Он увидел то, чего никогда не хотел видеть.

«Ещё этот тип в белой маске…»

— В этом городе у меня ничего не выходит.

Он пробормотал это, сам того не осознавая. И только спустя мгновение понял, что это чистая правда.

С первого же дня всё пошло не так.

Сначала — неполадки с начальством, из-за которых он теперь занимается восстановлением восточной живописи, которой никогда раньше не касался.

Затем — то, что произошло сегодня.

А ещё эти переулки-лабиринты, из которых невозможно выбраться.

«Вот во Флоренции всё было иначе».

Любой новый город по началу кажется чужим. Но там он хотя бы понимал, как с этим справляться. Здесь же…

«Просто не моё. Совсем».

Неужели можно настолько не подходить городу?

Место, ради которого люди тратят деньги и время, город, о котором снимают фильмы, очаровательный, великолепный…

А ему казалось, что Венеция просто взяла и врезала ему по затылку.

— Чёрт…

Тоджин задумался.

Когда же это было? Лет шесть-семь назад? Нет…восемь?

Он уже бывал в Венеции, когда в детстве путешествовал с семьёй.

Ему и тогда не понравилось.

Прошло столько лет, а он до сих пор помнил жаркое, сухое лето.

Только в тот день шёл дождь.

Сам он этого не запомнил, но родители рассказывали, что тогда он заблудился, устроив переполох.

«Ну вот. Оказывается, мы с этим городом просто несовместимы».

Неожиданно накатила обида.

Ночь была глухая и тихая. Канал чёрным зеркалом отражал разбросанные оранжевые блики фонарей. В воздухе стоял солёный запах воды.

— Венеция, ты что, меня ненавидишь, а?!

Прозвучало это наполовину от злости, наполовину от опьянения.

Он не хотел, чтобы его считали хулиганом, поэтому выкрикнул не слишком громко. И на корейском — на случай, если кто-то услышит.

Стало чуть легче.

— Эй, вы…

Его сердце едва не выпрыгнуло из груди.

Смущение оттого, что кто-то его услышал, было второстепенным. Гораздо сильнее волновало другое — голос показался ему смутно знакомым.

«Лучше бы это оказались какие-нибудь расисты, а не бандиты».

Промелькнула мысль.

С такими он хотя бы знает, как иметь дело.

— Простите. Я не знаю, как могу к вам обращаться.

Поворачиваясь, Тоджин чувствовал себя скрипучим роботом. На другом конце пирса стоял человек, словно сошедший с картины эпохи рококо, с белой маской на лице.

* Рококо — это стиль искусства и архитектуры восемнадцатого века, зародившийся во Франции. Он отличается изяществом, плавными линиями и светлыми пастельными тонами. В картинах и зданиях эпохи рококо много орнаментов и изящных деталей.

Он двинулся к Тоджину.

Когда между ними оставалось шагов пять, мужчина сорвал с себя маску.

Надменно-аристократичное лицо с гладкой кожей, будто высеченное из мрамора.

«Почему мне кажется, что я его уже видел?»

Хотя такие черты встречались редко, в них было что-то смутно знакомое.

«Все счастливые семьи похожи друг на друга…»

Это ведь Лев Толстой сказал?

«Может, и красивые лица похожи друг на друга?»

Эта мысль мелькнула у него в голове, но тут же показалась абсурдной. Красота бывает разной, но этот человек явно выходил за рамки обычной привлекательности.

«Актёр? Или модель?»

Тоджин редко смотрел итальянское телевидение, но эта догадка звучала разумно.

— Вы до сих пор в маске.

На вечеринке Тоджин заметил у него под шляпой платиново-светлые волосы, но решил, что это парик. Всё-таки в Италии чаще встречались брюнеты. Однако теперь, когда он снял треуголку, сомнений не оставалось — это был его настоящий цвет.

Мужчина небрежно провёл рукой по спутанным прядям.

— Не душно вам?

Собеседник и без того был высоким, а Тоджин сидел, так что, глядя на него снизу вверх, вскоре ощутил неприятное напряжение в шее. Он отвернулся и уставился в воду канала.

Видимо всё ещё оставался пьян — его лицо запылало жаром.

— Карнавал ведь не подошёл к концу.

— Отличное оправдание, чтобы спрятать лицо.

Тоджин чувствовал себя неловко рядом с таким красивым человеком, который к тому же вдруг заговорил с ним.

Он никогда особо не задумывался о своей внешности. Иногда слышал, что выглядит симпатично или мило, но не придавал этому значения. Он не считал себя заурядным, но и красавцем тоже.

Парень потуже затянул завязки своей маски.

Мужчина сел рядом. Это было неуютно.

— Что вы тут делаете?

— Жду вапоретто, собираюсь домой.

Одна бровь мужчины изогнулась. Тоджин не знал, что вызвало такую реакцию, но, по крайней мере, теперь мог видеть выражение его лица, больше не скрытое под маской.

— Сколько вы сегодня выпили?

— А?

— Я имею в виду алкоголь.

— Я…немного.

— Значит, пить вы не умеете.

Мужчина тихо рассмеялся и почему-то этот звук отозвался в Тоджине странным волнением.

— Вы тоже ждёте вапоретто?

— Нет.

— Тогда зачем сидите здесь со мной?

Мужчина не ответил. Просто смотрел на него. И тут Тоджин его вспомнил. Он ведь поднялся с ним на второй этаж!

«Вот чёрт…раз он поднялся туда со мной, то находит меня сексуальным?»

Он отвёл взгляд, не желая смотреть собеседнику в глаза.

— Что вы кричали недавно?

— Что?

— Что-то на корейском…

— А?

— Вы кричали в пустоту.

Мужчина повторил его слова с поразительно точным произношением.

«У него хороший слух».

Тоджин скрипнул зубами.

— Что-то на другом языке…

— Я сразу понял, что вы азиат.

Тоджин нахмурился. Маска закрывала его лицо, так как же этот тип догадался?

Мужчина, уловив это недоумение, медленно обвёл пальцем в белой перчатке воздух перед его лицом, очерчивая круг.

— Вы ведь не полностью скрыли лицо. Глаза видно. Теперь, вблизи, я хорошо вас разглядел.

— А…

— Так что это значит?

Мужчина с зелёными глазами был настойчивым до неприятного.

В это время вапоретто ходили раз в двадцать минут, а то и раз в час. Гробовая тишина была хуже неловкого разговора, так что Тоджин всё же решился ответить.

— Вы местный?

— Венецианец. А что?

— Ну, если сказать местному, что Венеция отвратительна, ему это вряд ли понравится.

— Кажется, вы только что именно это и сказали.

Тоджин с запозданием кивнул. Виноват был алкоголь. Тот крепкий, тёмный напиток, с которого он начал вечер. Тело горело, а мысли путались.

— Вы не похожи на местного. Вы не говорите на местном диалекте.

— Венеция — мой родной город.

— Ну и всё тогда! Считайте, что это замечательный, единственный в мире город на воде.

— Выкладывайте как есть. Я не так уж привязан к Венеции, поэтому и не задерживаюсь здесь.

Когда ругаешь своё родное место — это одно. Когда это делает кто-то другой — совсем другое.

Но Тоджину некуда было выплеснуть то, что у него накопилось на душе.

Друзья из Флоренции, скорее всего, посоветовали бы вернуться. Семья в Корее — тем более. Они бы просто сказали:

«Приезжай!»

Но именно эти слова он слышать не хотел.

— Вы когда-нибудь чувствовали, что город вас отвергает?

Почему он вдруг стал говорить это первому встречному? Наверное, потому что тот сказал, что и сам не привязан к Венеции.

— Я приехал сюда, желая реализовать себя. Но это самый промозглый и суматошный город в мире. Честно. Слишком странный, неудобный. Все говорят, что он потрясающий, и знаете, в каком-то смысле я согласен. Но…мне кажется, он совершенно не для меня.

Тоджин продолжал смотреть на канал.

Ночью колеблющаяся гладь воды казалась ему красивой.

Он чувствовал взгляд мужчины на своей щеке. Но тот не вставлял ни слова — и это было даже к лучшему. Как будто он просто говорил в пустоту, не задумываясь о том, какое впечатление производит.

— Все спрашивают, зачем я тут торчу, ведь у меня есть куда вернуться. Но знаете…

Тоджин вдруг вспомнил поговорку.

«Если монаху не нравится храм, нужно покинуть его».

Он тяжело вздохнул.

«Но монаху ведь тоже тяжело! Разве может он так просто взять и отказаться от всего?»

— И потом, монах…может, он хочет поладить с храмом, да?

— Монах? Храм?

Мужчина переспросил, и Тоджин осознал, что мысли в его голове и слетавшие с губ слова окончательно спутались.

Но объяснять ничего не хотелось. Он уже выплеснул то, что давно копилось. Теперь ему оставалось просто лечь на спину и расслабиться, так он и сделал.

Не успел Тоджин насладится минуткой покоя, как чья-то большая рука крепко схватила его за предплечье.

— Вставайте. Хоть сто лет ждите, вапоретто тут не остановится.

— Что?

— Здесь нет остановки. Не знаю, как вам удалось перепутать. Я вас провожу до ближайшего причала.

— А!

Теперь в голове у него прояснилось. Он просто сел не там. Здесь не было никакой остановки — только небольшой деревянный пирс для лодок. Всё равно что в Корее ждать автобус посреди дороги, безо всякого знака или указателя.

— Просто скажите, где он, и я доберусь сам.

Тоджин быстро вытащил телефон.

Экран был чёрным.

Полностью разряжен.

Мужчина взглянул на него с выражением:

«И что теперь будешь делать, дурачок?»

Когда Тоджин замешкался, тот сунул руку в карман и достал что-то.

— Если согласитесь, чтобы я вас проводил, получите это.

На его широкой ладони лежало несколько ключей, в том числе от квартиры Тоджина.

Те самые ключи, которые должны были быть при нём.

Ошеломлённый, Тоджин тут же принялся ощупывать свои карманы.

Они были пусты.

— Без них вы домой не попадёте, верно?

— Подождите. Где вы это взяли?

«Чёртовы ступени!»

При падении он уронил связку ключей и даже не заметил этого. Потом сидел в каком-то странном месте, ожидая вапоретто, и вёл себя как тупица.

Уши Тоджина покраснели. Он попытался выхватить ключи, но мужчина оказался ловчее. Его пальцы сжались в кулак, пряча находку, а на лице мелькнула улыбка.

— Значит, решено!

Тук.

Мужчина слегка ударил сжатым кулаком по деревянному настилу пирса. Совершенно незначительное движение — но именно оно заставило Тоджина осознать, почему тот казался ему знакомым.

Лука Орсини! Тот самый человек, чей молоток грянул в финале аукциона Ким Гона.

— Я пойду первым.

— До завтра, Тоин.

Первый день работы в этом странном доме синьоры.

Когда Тоджин закончил утренние дела и собирался уходить, единственной, кто попрощался с ним, была Джемма. Остальные словно шарахались от него, как от несущего беду.

Неудивительно — слух о том, что он попал в немилость синьоры, уже разлетелся.

Джемма, словно пытаясь его утешить, шепнула:

— Говорят, у синьоры сейчас неважно со здоровьем…

Но тут же поймала на себе недовольный взгляд Лоренцо и замолчала.

Почти девяностолетняя старушка вряд ли могла быть совершенно здорова, но Тоджин, проведя с ней несколько бесед, не особо верил этим сплетням.

Синьора настаивала, что он должен сохранить их тайну, а так ему даже оправдываться не пришлось, всё придумали за него.

Тоджин попытался изобразить выражение лица человека, которому урезали рабочее время и вышел из мастерской.

Теперь, когда он знал дорогу, можно было спокойно решить, где пообедать.

— Подождите! Э…реставратор!

Сотрудник на стойке информации окликнул его.

Они почти не знали друг друга — лишь то, что оба работают в этом музее и в каких отделах. Вряд ли у него была веская причина для разговора. Тоджин решил, что тот просто хочет его подбодрить.

— Я?

— Да. Тут ваше…вы потеряли…

— Что? Моё?

— Да, вот.

Потерянный предмет? Кто ему мог что-то передать? В Венеции у него почти не было знакомых.

Тоджин взял небольшой коричневый пакет, который ему протянули.

На нём было написано чёрными чернилами:

«Реставрационная мастерская, Пэ Тоджин — утерянное».

Пакет был лёгким.

«Лоренцо подослал мне яд?»

С недоверием он заглянул внутрь.

«А?»

Тоджин озадаченно нахмурился.

Внутри оказался брелок для ключей в виде маленькой жёлтой резиновой уточки. Такой, которая не тонет и заметна издалека.

— Это ваше?

— А…

Нет. Точно не его. Но и возвращать тоже было странно.

Вопрос был чисто формальным, и, вероятно, сотруднику не было никакого дела до ответа.

— Эм, да. Спасибо.

С совершенно невозмутимым выражением лица Тоджин сунул брелок в карман.

Выходя из музея, он не смог удержаться от нахлынувших воспоминаний о вчерашнем дне, которые так старался игнорировать.

«Вы ключи больше не теряете?»

Спросил его хитрый Лука. И его ответ на эту провокацию:

«Разумеется. В тот раз, как вы знаете, я был пьян…но вообще-то…»

— Угх! Пэ Тоджин, ну ты и идиот!

***

С того момента, как Тоджин понял, что мужчина в белой маске — это Лука Орсини, ситуация стала куда более неловкой.

Он знал, кто такой Лука Орсини.

Однажды он видел, как тот проводил аукцион.

Не вживую конечно — тот аукцион проходил в Лондоне, Тоджин видел лишь его запись. Но в корейском сообществе художников и реставраторов это событие стало важным. Даже в новостях о нём говорили.

Это был момент, когда корейский художник получил статус мирового. Речь шла о Ким Гоне.

Хуже всего сейчас было осознавать, что перед ним наследник рода Орсини — член семьи, владеющей музеем, в котором он сейчас работает.

Тоджин был уверен, что это незнакомец, с которым он больше никогда не встретится, и поэтому наговорил всякого.

— Не стоит так утруждаться из-за меня…правда.

— Я делаю это потому, что сам хочу.

— Если вы вернёте мне ключи, я спокойно доберусь сам.

— Разве вы не считали это место остановкой? Знаете, где на самом деле она находится? Телефон у вас разрядился, карту открыть не выйдет.

«Ну и что? Заблужусь или решу добираться вплавь — это уже моя проблема».

Губы Тоджина дрогнули.

Когда алкоголь выветрился, пришло осознание, насколько же странным был этот разговор.

Если уж нашёл чужую вещь — будь добр, верни. Элементарные правила приличия! Но нет, вместо этого — вопиющее пренебрежение здравым смыслом и полное отсутствие гражданской сознательности.

— Верните мне ключи, а сами…отправляйтесь обратно…развлекаться.

«Разве помогать заблудившимся интереснее, чем отдыхать в той роскошной атмосфере?»

Сколько бы он об этом ни думал, объяснений не находилось.

Но Лука Орсини, похоже, и не собирался ничего объяснять.

Он просто встал и протянул ему руку. Жест был слишком навязчивым.

Тоджин с усилием заставил себя изобразить улыбку, не принял руку и поднялся сам.

— Вы ведь действительно собираетесь отдать мне ключи, да ведь?

Он спросил это без особой надежды, но ответа так и не получил.

Лука Орсини просто молча шёл впереди, изредка оглядываясь.

А Тоджин, каждый раз ловя его взгляд, делал вид, что смотрит на канал или рассматривает фонари.

Когда они дошли до остановки вапоретто, там уже стояло несколько человек в масках и карнавальных костюмах, некоторые явно были навеселе.

— Ну вот, пришли.

Тоджин нарочно сказал это с нажимом.

Но Лука Орсини не ответил — он лишь внимательно на него смотрел.

В конце концов, Тоджин протянул руку.

— Ключи. Я бы хотел их наконец получить.

— Вы привыкнете. Время всё равно идёт.

— Ключи. Я бы хотел их наконец получить.

— Вы привыкнете к городу…

«Да просто отдай мне ключи!»

Хотел возмутиться Тоджин, но не успел.

Прежде чем он нахмурился, связка ключей неожиданно упала ему в ладонь.

— Когда привыкнете, станет проще. А когда станет проще, начнёте чувствовать, что это место — ваше. И тогда даже самые трудные моменты будут казаться стоящими воспоминаний.

Только теперь до Тоджина дошёл смысл слов Луки.

Это была поддержка. Запоздалая, но всё же.

Он не знал, что сказать.

На секунду даже задержал дыхание.

Чувство было странным.

Следовало бы просто поблагодарить. Но губы так и не разомкнулись.

— Не попрощаетесь?

Мужчина чуть наклонился вперёд.

Тоджин сразу понял, чего он ждёт.

Поцелуй в щёку.

За годы жизни в Италии Тоджин привык к этому жесту — один поцелуй в левую щёку, один в правую.

Губами щёк не касаются, просто издают короткий чмокающий звук в воздухе.

Некое проявление дружелюбия, непривычное для корейца.

Лука поддержал его. И в знак признательности Тоджин мог ответить хотя бы этим.

Он шагнул ближе.

Мужчина был настолько высок, что пришлось запрокинуть голову.

От него пахло сладким алкоголем. Тоджин потянулся, чтобы слегка коснуться щекой его левой щеки. Должен был раздаться короткий звук в пустоте. Но его не было. Потому что в последний момент Лука Орсини повернул голову. И звук, который должен был раствориться в воздухе, погас в его губах. Их взгляды встретились. Это длилось одно мгновение. Но казалось — целую вечность.

Тоджин застыл.

Первым отстранился не он, а Лука.

— Простите. Долго жил за границей, наверное, перепутал.

— Нет…а…э…

«Как можно было так ошибиться? Ну как?!»

Но оставить эти вопросы без ответа было проще, чем пытаться найти на них объяснение.

И всё же Тоджин не мог отвести взгляда от его губ, словно те оказались в фокусе камеры, отрезая остальной мир.

— Ваш вапоретто прибыл.

Только эти слова заставили его наконец опомниться.

В самом деле, водный автобус уже швартовался.

Если он его пропустит, придётся ждать следующего рейса ещё целый час.

Без прощания, не оглядываясь, Тоджин бросился к причалу.

— Если не хотите снова потерять ключи, лучше повесьте брелок, который не тонет.

Донёсся за спиной голос Луки Орсини.

— Люди роняют их в канал чаще, чем вы думаете.

Всю дорогу домой Тоджин смотрел на три ключа, соединённых пустым металлическим кольцом.

«Он же просто сумасшедший, правда?»

Лука Орсини был человеком, который в первый же вечер знакомства попытался затащить его в постель.

Причём даже не видя лица Тоджина полностью.

Ему неважно, кто под маской? Он просто выбирает любого, кто подвернётся под руку?

Грязный развратник.

Да даже сам факт того, что у него был пропуск наверх, уже намекал на что-то подозрительное.

А вдруг бы он завёл его в комнату с чем-то странным — кандалами или плетью?

Если видел, что он ждёт вапоретто не там, то мог бы сразу сказать, а не тянуть время, расспрашивая про алкоголь.

Но хуже всего…был тот неудачный поцелуй.

Тот короткий, случайный, но почему-то подозрительно умышленный.

Тоджин попытался охарактеризовать его.

Странный человек, который спас его, когда он едва не свалился с лестницы.

Который нашёл его ключи.

Который выслушал его бессвязные пьяные откровения.

Который сказал всего пару слов, но так, что у него сжалось сердце.

Смешно!

— Надеюсь, больше не встречусь с ним.

Он сжал ключи в ладони и пробормотал это вслух. И только, когда оказался в комнате, наконец снял маску. Его нос и скулы покраснели, а на висках остались следы от тесных завязок. Больше не было смысла об этом думать. Странная карнавальная ночь превратилась в не самые приятные воспоминания.

Лука Орсини, должно быть, тоже так считал.

Он выразил явный сексуальный интерес, а потом выяснилось, что объект его внимания работает в музее, принадлежащем его же семье. Неудобно. Во всех смыслах.

Лучший вариант? Игнорировать.

Вполне разумное решение для социально адаптированного человека.

Тоджин следовал этому правилу. И Лука Орсини, казалось бы, тоже должен был.

— Но тогда, почему же он…

Лука Орсини вёл себя так, что Тоджин не мог его понять.

«Весело ему, что ли?»

Будто ему доставляет удовольствие дразнить людей. С первого дня знакомства было ощущение, что он играет с ним.

Даже тогда, когда грозился выкинуть картину из окна. Это совсем не забавно!

Вспоминая себя в тот момент, он пришёл к выводу, что и правда вёл себя слишком эмоционально.

Реакция была не просто бурной — слишком открытой, слишком явной. Совсем не похожей на него.

— Просто дал слабину.

Пытаясь привыкнуть к новому месту, он немного утратил присущую ему твёрдость. И позволил себе быть втянутым в чужую игру.

Любое действие вызывает противодействие, и, возможно, его реакция показалась кому-то интересной.

— Ну и чёрт с ним!

Тоджин махнул рукой.

Он лучше всех знал, что ему сейчас нужно.

Режим.

Спокойствие.

Сейчас, когда он оказался втянут в неконтролируемый водоворот событий, важно было сохранить внутренний баланс.

Привыкнуть к этому городу.

Работать.

Восстанавливать прекрасные произведения искусства.

Ему нужно было только это.

— А с тобой что делать?

Тоджин вытащил из кармана странный резиновый брелок в виде уточки.

Другого у него всё равно не было. А этот, если подумать, вполне подходил — и с практической точки зрения, и просто потому, что был милым.

— Он сам пошёл и купил его?

В разгар этих размышлений его вдруг осенила странная мысль. Сам факт, что у Луки Орсини есть этот дурацкий брелок, выглядел странно. Резиновая уточка ему не шла. Но представить, как он специально выбирает такую милую вещь…

— Господи, да какая разница?!

Эта нелепая мысль наконец заставила его встряхнуться.

Ещё минуты не прошло с тех пор, как он пообещал себе держаться в рамках.

Сейчас ключевой проблемой в его жизни был далеко не этот брелок.

Были дела поважнее.

Тоджин прибыл в дом синьоры немного раньше назначенного времени.

На всякий случай позвонил в дверь, но ответа не последовало.

Тогда он воспользовался ключом, который получил несколько дней назад, и вошёл внутрь.

Первое, что он увидел, — это просторный зал с массивным столом.

Вдоль стены стоял шкаф с коллекцией крепкого алкоголя и вин.

Рядом находилась кухня, плотно заставленная бытовой техникой.

«Кто-то за этим домом ухаживает».

Подумал он.

Хотя холодильник даже не был подключён к сети, вода из крана текла исправно, а на столе не было ни пылинки.

Стоило подняться на второй этаж, и перед ним развернулся настоящий парк развлечений для чудаковатых художников.

Будто он перенёсся на двести лет назад в место, где могли собираться творцы того времени, устраивать пиры и бесконечные дискуссии об искусстве.

Когда он был здесь в прошлый раз, не заметил этого из-за тяжёлых занавесок.

Но теперь, раздвинув их, Тоджин увидел огромное окно с решётчатыми створками, через которое в комнату лился свет.

Внутри, за стеклянными дверцами коричневого шкафа, стояло несколько фарфоровых и керамических статуэток.

В глаза бросились: позолоченное зеркало, солнечные часы, мраморные скульптуры и нож с инкрустацией из красных камней.

— Ух ты…

На треугольной подставке покоился странный предмет — небольшой, похожий на телескоп, размером с ладонь.

Золотистый корпус прибора был украшен выгравированными цветами и львами, а с той стороны, где должен был быть объектив, его закрывал камень, переливающийся, как опал.

Тоджин поднёс глаз к окуляру.

Зелёные, фиолетовые, синие и розовые всполохи складывались в узоры, и каждый раз, когда он слегка проворачивал корпус, они менялись, образуя новые сочетания.

— Калейдоскоп!

Воскрикнул он.

— Тут можно музей открывать.

Это была его краткая оценка.

Где бы он ни остановил взгляд, везде находились вещи не слишком полезные, но бесконечно прекрасные и редкие.

«Я уже видел это место».

Он вспомнил картину с этим странным интерьером.

Подозрения превратились в уверенность.

«Это дом Марисы Орсини».

А за уверенностью пришло настоящее восхищение.

Быть здесь, видеть её работы — даже незаконченные, даже просто копии — это было привилегией, которая не снилась ни одному её поклоннику.

«Я выиграл в лотерею…»

Не раздумывая, он поднялся на второй этаж и открыл дверь.

Картины были на месте.

Посреди комнаты стоял массивный стол, а на нём аккуратно разложены реставрационные инструменты.

Передвижные лампы, художественные краски, клей, микроскопы, увеличительные стёкла, лак.

Здесь было всё, что нужно для реставрации, причём новое, словно только что из магазина.

— Ух ты…

В этом городе порой сложно быстро найти даже самые необходимые вещи. Но тут оказалось буквально всё.

— Синьора есть синьора.

Посреди просторного стола, который, казалось, недавно здесь поставили, лежал небольшой, пожелтевший от времени лист бумаги.

Сверху его прижимал хрустальный пресс-папье.

*Пресс-папье — тяжёлый предмет, используемый для прижатия листов бумаги, чтобы они не разлетались. Чаще всего изготавливается из стекла, металла, камня или керамики и может иметь декоративную форму.

На бумаге было написано десятизначное число — скорее всего, телефонный номер синьоры.

А ниже ещё одна комбинация — шесть случайных цифр, смысл которых был непонятен.

Логично, что номер оставили для связи — вдруг ему понадобится что-то для работы или возникнут вопросы.

«Хотя, для работы тут есть всё…»

Повреждённых полотен почти не было, так что чаще всего ему придётся использовать ватные палочки для чистки.

Тоджин достал планшет и надел перчатки.

Он только собрался поднять ближайшую картину с пола и перенести её на стол, когда…

Пи, пи, пи, пи, пи.

Прозвучал электронный сигнал.

Тоджин едва не выронил картину, но, к счастью, удержал её.

«Разве когда я был здесь с синьорой, раздавался такой звук?»

Тогда его внимание было полностью захвачено бесчисленными картинами и фреской, так что он не мог вспомнить.

Он поспешно осмотрелся, пытаясь найти источник звука, но затем…

— Ах!

В его памяти всплыл пожелтевший листок.

Достав его, он подошёл к панели рядом с дверью и ввёл туда шесть указанных цифр.

Сигнал тут же стих.

— Фух…

По спине пробежал холодный пот.

Тоджин глубоко вдохнул и выдохнул, успокаиваясь.

Он ещё не был уверен, принадлежит ли картина на столе кисти Марисы Орсини.

Этот дом, несомненно, был её мастерской, но среди работ иногда попадались полотна с чужими подписями.

«Но всё равно, её руки к ним прикасались».

Одна эта мысль вызывала у него приятное волнение, как у её фаната.

Сделав фотографии с разных ракурсов, он взял увеличительное стекло и изучил состояние полотна.

Потом запустил запись, чтобы зафиксировать процесс реставрации, и начал чистку.

Это была рутинная работа.

Не сложная.

Монотонная.

Почти умиротворяющая.

***

Говорят, чтобы выработать привычку, нужно две недели.

Похоже, это действительно так.

Тоджин привык к своему расписанию: утренней работе в музее и послеобеденной реставрации в доме Марисы Орсини.

Лоренцо, как и раньше, давал ему работать только с восточной живописью.

Заказов на реставрацию масляных полотен становилось всё больше, а рабочие часы Тоджина — всё короче.

Так что временами Лоренцо нехотя поручал ему сложные работы по восстановлению масляной живописи.

— Да ты хоть немножко думай, когда пишешь отчёты! Кто тебя вообще учил работать?!

В этот день Лоренцо был в особенно плохом настроении.

Он заметил, как Джемма перекинулась с Тоджином парой шуток, и тут же вызвал его к себе.

Повод? Придраться к отчёту по реставрации, который Тоджин сдал два дня назад.

Хотя тот уже был принят без нареканий.

«Ну и гавкай, сколько хочешь».

Тоджин изобразил печальное выражение лица.

Бессмысленные тирады начальства не сильно его задевали.

— Буду внимательнее в следующий раз.

Изобразив унылый вид и грустно посмотрев на Лоренцо, он сделал вид, что раскаивается.

Похоже, этого оказалось достаточно — Лоренцо выдохся.

— А теперь поднимись-ка наверх.

— Что?

— Ты оглох или итальянский не понимаешь?

Лоренцо, как всегда, умудрился сказать это так, чтобы Джемма не услышала.

Тоджин сжал челюсти.

«Пусть споткнётся на улице и разобьёт себе нос. Пусть у него выпадут последние волосы из-за нового шампуня».

Мысленные проклятья помогали держать себя в руках.

— Простите, мой итальянский всё ещё оставляет желать лучшего. Меня зовёт синьора?

— Ага.

Лоренцо на секунду замолк — похоже, Джемма смотрела в их сторону.

И тут же натянул фальшивую улыбку, изображая заботу.

— Надеюсь, тебя не попросят больше не появляться.

«Лучше бы ты просто проклял меня».

Очевидно, он не знал об их договорённостях, поэтому тот факт, что синьора снова вызвала Тоджина, выглядел для него странным.

«Наверное, хочет узнать, как продвигается работа».

Выходя из реставрационной мастерской, Тоджин ещё раз пролистал файлы с отчётами о восстановленных работах.

Две недели. Десять картин. Очень быстрый темп.

Но в основном это было возможно потому, что на большинстве полотен не было серьёзных повреждений — он просто очищал их от пыли и грязи.

Работы оставалось ещё много.

Дожидаясь лифта, он включил телефон и увидел новое сообщение.

Имя отправителя заставило его улыбнуться.

Надя: [Как ты?]

Это была его бывшая коллега из Уффици.

Они долго работали вместе, а её семья занималась реставрацией и экспертизой произведений искусства уже несколько поколений.

Надя же первой рассказала ему, что в Кадорсини ищут реставратора.

Но она не ожидала, что он так легко согласится и уедет, потом долго жаловалась на это.

[Да нормально всё. А у вас как дела?]

Ответ пришёл мгновенно.

Надя: [Правда? А я надеялась, что тебе там плохо! Может, всё-таки вернёшься? Тут без тебя полный кошмар. Приезжай хоть завтра!]

Та же гиперболизация. Та же неугомонность.

«Как бы ей ответить?»

Задумавшись над этим, Тоджин услышал, как с тихим звуком открылись двери лифта.

И тут же наткнулся взглядом на Луку Орсини.

Тот посмотрел на него с лёгким удивлением.

— Тоджин, давно не виделись.

— А, да…

Натянуто улыбнувшись, Тоджин вошёл в лифт.

Последний раз они пересекались, когда он сбежал из галереи Марисы Орсини.

«Он тоже к синьоре?»

Опять это странное совпадение.

Неприятного в этом ничего не было, но на душе всё равно стало тяжело.

Он машинально почесал ногтем большого пальца указательный.

Первым тишину нарушил Лука.

— Я слышал, у вас стало меньше рабочих часов.

— Да, так вышло.

— Почему?

— Простите?

— Вы ведь хорошо справляетесь. В музее не нанимали нового реставратора, так что вряд ли они сами решили урезать часы единственному специалисту по масляной живописи. Значит, это было ваше решение? Но это странно. У вас появился частный заказ?

В мире полно фрилансеров-реставраторов.

Кто-то открывает свою мастерскую, кто-то работает на заказ.

Но у таких людей, как правило, нет проблем с визой и есть обширные связи.

Тоджина это не касалось.

— Нет. У меня нет частных заказов.

— Тогда чем вы занимаетесь после обеда?

— Эм…

Лука внимательно смотрел на Тоджина.

Прямая осанка делала его фигуру ещё внушительнее.

В его тоне не было ни давления, ни агрессии, но всё равно создавалось ощущение, что на его вопросы нужно отвечать.

Тоджин уже собирался придумать хоть какую-нибудь отговорку, но вдруг осознал, что это вообще-то не его дело.

— Простите, но это моя личная жизнь. Не думаю, что обязан вам что-то объяснять.

— Значит, после обеда у вас личные дела?

— Ну…да.

— Выглядите занятым.

— Хотел предложить вам заказ, если у вас есть время.

— Заказ? Какой?

— Ничего сложного. Для начала просто чистка нескольких картин.

На мгновение Тоджин даже задумался, что это может быть.

Может, та самая картина?

«Любимая моя дочь».

Но нет. Чёртова чистка.

В доме Марисы такой работы было хоть отбавляй.

Тоджин не хотел браться за ещё одну такую же задачу.

Нужно было вежливо и ненавязчиво отказаться.

— Я слышал, вы собираетесь открыть свою аукционную компанию.

— Верно. Именно поэтому мне нужен реставратор.

— Тогда, возможно, вам стоит найти кого-то с большим опытом. Специалиста, который справится лучше меня.

— Найти реставратора лучше того, кто работает в Кадорсини на постоянной основе?

Вряд ли это было легко.

Лучших специалистов стоило искать в Риме, Флоренции, Милане, Франции.

Но для Луки Орсини это не было бы проблемой.

Однако это не касалось Тоджина.

— В прошлый раз вы казались очень уверенным в себе. Значит, можете порекомендовать кого-то лучше вас?

— Нет. То есть…нет.

Лука явно пытался задеть его самолюбие, и это раздражало.

Тоджин сам не был в восторге от того, что так легко попался на удочку.

Он тихо вздохнул.

Дурацкий лифт казался бесконечно медленным.

— В себе я уверен. Я просто пытался вежливо отказать, но, похоже, вы этого не заметили.

— Отказать? Даже не выслушав условия?

— Мне не особо интересно.

— А если вы уже закончили работу, почему бы не уделить мне немного времени? Условия, думаю, вас заинтересовали бы.

— Синьора ждёт меня.

Как только Тоджин упомянул синьору, Лука, наконец, замолчал.

Тоджин сказал, что ему неинтересно, но на самом деле…чуть-чуть, совсем немного ему было любопытно.

«Интересно, сколько он готов заплатить, если так настаивает?»

«Если он предложит ещё раз, может, хотя бы выслушать?»

Какая разница — сто картин он почистит или сто одну? Он мысленно прикинул, как можно изменить своё расписание.

— Тоджин. Кстати…

Лука заговорил снова.

«Ну, давай, озвучь цифру».

Тоджин поднял на него слегка самодовольный взгляд.

— Если вы хотите увидеть синьору…разве вам не нужно подняться выше?

— Что?

— Лифт идёт вниз.

Как раз в этот момент раздался звук.

Динь.

Двери открылись.

Они были на нулевом этаже. Лука был прав.

Тоджин настолько отвлёкся на разговор, что даже не посмотрел, куда едет лифт. Просто автоматически вошёл, решив, что Лука тоже поднимается, и даже не нажал кнопку.

«Меня что, загипнотизировали?»

Другого объяснения у него просто не было.

— Вы снова пьяны?

Лука вышел первым, бросив фразу игривым голосом.

«Издевается!»

Он прижал кулак к губам, но Тоджин всё равно заметил кривоватую усмешку.

«Ах ты…»

Синьора, которую он давно не видел, вчитывалась в отчёт о реставрации, глядя на него глазами, прозрачными, как стекло. Её пальцы, украшенные несколькими кольцами, постукивали по столу — получался лёгкий ритмичный звук.

— Работаешь действительно быстро.

Нечто похожее на похвалу немного его успокоило.

— Но если бы ещё чуть поднажал, было бы совсем хорошо.

— Я постараюсь.

— Если тебя тормозит работа здесь, я могу освободить тебя от неё. Сосредоточишься на моём поручении.

— Нет! Всё в порядке.

Хоть работы у него и было немало, Тоджин знал: стоит поднажать — и со всем справится. Даже если это проявление упрямства, он не хотел отказываться от должности в музее, это важно для его карьеры.

— Если это действительно срочно, я могу задерживаться по вечерам.

— Хорошо. Не забудь отметить, сколько именно часов уходит на реставрацию. Деньги — не проблема.

***

«Быстрее, значит…»

Он и так работал в максимальном темпе.

Тоджин зашёл в маленький супермаркет, купил фруктов и что-то на перекус на два приёма пищи. После этого вернулся в тот самый дом, который, как он догадывался, принадлежал Мариcе — там, где он сейчас и вёл реставрацию. В кухне наскоро перекусил: безвкусный сэндвич и шоколадное молоко — то, что можно было купить из готовой еды в ближайшем магазине.

«Везёт тебе. В Италии, наверное, очень много всего вкусного!».

Вспомнилась реплика одной из однокурсниц. Несколько лет назад, в Кореe, в короткий период его университетской жизни, как только стало известно, что он едет в Италию, одна знакомая бросила эту фразу. Что он тогда ответил — не помнил. Хотя, пожалуй, в глубине души и сам на что-то подобное надеялся.

«А по факту — сухие корки хлеба...»

Тоджин горько усмехнулся и размял плечи. Пора было возвращаться к работе.

На только что очищенной картине были изображены люди под деревом, написанные в технике пуантилизма. Раньше тусклые краски наконец обрели глубину и жизнь.

* Пуантилизм — живописная манера, основанная на технике письма мелкими точечными мазками.

— Уф-ф…

Выдохнул Тоджин, распрямляясь и отодвигая в сторону гору использованных ватных палочек. Шея затекла, спина болела. Он проверил холст и подрамник, повернув картину, и вдруг улыбнулся.

«Наверное, так себя чувствует врач, когда его пациент идёт на поправку».

Он встал, потянулся и аккуратно повесил картину на место. Обычно в это время он уже уходил с работы. Но сегодня начинался новый, довольно смелый этап — две картины в день.

«Теперь — верхний ярус!»

До этого он брался за те полотна, что были на уровне вытянутой руки. Теперь, когда они закончились, настал черёд тех, что висят повыше. Из угла сада он притащил старую лестницу.

Он разложил её, но плотность развешанных работ не позволяла прислонить лестницу вплотную к стене. К тому же, из-за старости, центральный фиксатор до конца не защёлкнулся.

— Всё будет нормально.

Сказал Тоджин себе под нос, как заклинание.

Всё, что нужно было — подняться, снять картину и спуститься. Не больше.

Он ступил на первую перекладину — лестница еле заметно дрожала при каждом его движении. Поднялся уже достаточно высоко — страшновато было даже опустить глаза вниз.

«Всё нормально. Спокойно…»

Тоджин сделал несколько глубоких вдохов. Картина, которую он хотел снять, уже была прямо перед глазами. Одной рукой он держался за лестницу, другой потянулся к раме.

«Провал!»

Он понял это сразу, как только взялся за картину. Она была неожиданно тяжёлой — гораздо тяжелее, чем казалась. Огромная, массивная, с неуместно увесистой рамой.

«Кто вообще додумался повесить такой груз на самый верх? Нужно удержать её, ну же!»

Одной рукой — никак. Тоджин осторожно подвинул ногу в сторону, занимая более устойчивое положение. Лестница предательски заскрипела и шатнулась.

«Я смогу!»

Он потянул обе руки к картине. Та не поддавалась — будто приклеена к стене.

«Может, её и правда чем-то закрепили?»

Пришлось потянуть сильнее, чтобы хоть немного сдвинуть её.

Именно тогда он случайно отступил назад. Это было его упущение — глупое и необдуманное. Под пяткой оказалась пустота — край ступеньки. Тело пошло вбок.

— Ах!

Всё пошло наперекосяк. Если бы он упал вперёд, мог бы снести весь ряд висящих работ.

«Нельзя повредить картину!»

Это решение было моментальным — откуда-то изнутри, из самой сути профессии реставратора, как инстинкт. Он поднял обе руки вверх, чтобы уберечь полотно. Это было глупо и губительно для него самого.

Из-за резкого движения весь вес сместился назад.

— А-а-а!

Тоджин пытался удержаться, замахал руками, но было поздно. Он только успел закрыть голову руками.

«Если я сейчас умру, моё тело, наверное, отправят в Корею грузом. Хотя…кто вообще, кроме синьоры, знает, что я здесь?»

Глухой стук.

Он почувствовал, как ударился спиной о что-то твёрдое. Не видел, куда упал, — глаза были зажмурены. Руки ныли, особенно предплечья. Поверх него грохнулась и сама лестница.

— Ай!

Глухой звук удара и резкая боль в животе. Но если боль чувствуется — значит, он жив и в сознании.

Болели живот, спина, руки, ноги, в голове звенело, но вроде бы ничего критического. Неприятно, но не фатально. Однако озноб пробежал по позвоночнику.

«Так…за спиной ведь должна была быть стена?!»

Он не хотел открывать глаза. За последние две недели он проводил в этом помещении по шесть часов в день, и знал его, как свои пять пальцев. Было бы глупо не понимать, что именно он сейчас задел.

«Нет, ну…всё-таки...»

Даже если это стена пятнадцатого века, даже если фреске на ней больше пятисот лет — ну не может же случиться что-то страшное просто потому, что он слегка к ней приложился. В конце концов, Италия знала войны, землетрясения, и эта стена как-то выстояла.

Голос внутреннего самообмана, такого лёгкого и удобного, зашептал ему в ухо:

«Всё в порядке. Ничего не произошло».

И всё же глаза Тоджин открыть не мог.

Бам.

Это была не иллюзия, а его разрушенные надежды, рассыпающиеся вместе с фреской. Казалось, кровь отхлынула от тела.

«Я сойду с ума...»

Прищурившись, Тоджин всё же взглянул — и увидел стену. На ней — дьявол, чьё лицо было наполовину расколото, и он смеялся. Над ним — ангел, лазурное небо, лучи света…трещина проходила сквозь всё это, рассекая изображение пополам.

Сначала осыпались фрагменты неба, следом — ангел, затем, будто по очереди, каждый участок стены, включая того дьявола в углу, начал рушиться.

И тогда Тоджин, охваченный инстинктом самосохранения, извернулся и выкатился из-под лестницы. Он перекатился вбок, прочь от падающей фрески.

— Чёрт...это конец!

Не просто «конец дня» или «конец проекта». Необратимый конец всего!

Он зажмурился и крепко прижал ладони к лицу. И только тогда понял:

«Лучше бы меня придавило этой чёртовой стеной».

Но тело, эта трусливая и живая плоть, предпочло увернуться.

«Ну хотя бы руки остались целы. Живу ведь ремеслом».

Слабая попытка самоуспокоения, и всё.

Бам.

Очередной обломок ударился о пол.

«Занимаясь только реставрацией, мне никогда не выплатить компенсацию за нанесённый ущерб…»

Мозг продолжал обдумывать произошедшее.

«У них же есть страховка, правда? И разве у меня не производственная травма?»

Вызванный для реставрации, он сам разрушил то, что должен был спасти. Если бы это было масляное полотно, то хоть как-то попытался бы восстановить его, пусть даже ценой бессонных ночей. Но фреска — это не его область. Он просто не знал, что с этим делать.

Ведь речь шла не о выцветшей краске, а о разрушенной стене. Восстановление могло занять годы — если оно вообще было возможно.

— Может, всё бросить и уехать в Корею?

«В Корее ведь тоже есть хорошие художники, и масляной живописи там хватает. Собрать вещи и уехать как можно скорее, я всё равно работал тут без контракта…»

На этой мысли он шумно выдохнул.

«Просто сдохни уже, Пэ Тоджин!»

Хотелось расплакаться.

Но он был взрослым человеком. Реставратором. Ответственность за содеянное лежала на нём, и как бы то ни было, нужно было разобраться: насколько повреждена фреска, есть ли хоть какой-то шанс всё исправить.

И всё же он не мог заставить себя взглянуть, только через некоторое время, прищурившись, приоткрыл веки.

— А?

Глаза расширились. Тоджин моргнул, думая, что зрение подвело его. Или, может, виновата пыль, поднявшаяся после падения.

Но нет — в углу, где, как он был уверен, фреска разрушалась прямо на глазах, изображение дьявола выглядело…целым.

Целым и невредимым. Как будто ничего и не происходило.

«Но ведь…»

Он тыльной стороной ладони протёр глаза.

— Что это ещё такое?

Когда он впервые оказался в этом помещении, ему показалось, что оно как будто теснее, чем этажом ниже. Тогда он решил, что дело во фреске. Но ошибался.

«Почему…это...»

Ответ прост — фреска была не одна.

За частично разрушенной стеной находилась ещё одна — точная копия. Поверх оригинала была выстроена вторая стена, фальшпанель, на которой и находилось изображение. Именно она и рухнула.

Не мастерская была маленькой — просто фальшивая стена выступала вперёд.

Тошнота подступила к горлу. Тоджин с усилием поднялся на ноги, не веря в происходящее.

— Ф-фото…срочно!

Произнесённые автоматически слова встряхнули его, вернули к реальности.

Две одинаковые фрески. Одна — разрушена, другая — как насмешка, словно специально, внезапно показалась из-за рухнувшей стены.

Он схватил планшет, сделал несколько панорамных снимков и, сжимая зубы, приблизился к месту обрушения. Сам факт падения фальшстены был уже проблемой, но если при этом пострадала настоящая стена — беда была куда серьёзнее. Он сосредоточился на трещинах, делая крупные кадры…и вдруг замер.

— Это ещё что такое?

Между настоящей стеной и рухнувшей перегородкой он увидел ярко-синий транспортировочный ящик — такой, какие используют для отправки произведений искусства в другие страны. И не какой-то, а из тех, что производит известная ему компания, специализирующаяся на упаковке живописи.

«Почему он здесь?»

Тоджин просунул руку между стенами, осторожно зацепил и вытащил ящик. Судя по размеру, внутри могла быть картина 50-го формата — среднего размера.

«Можно ли его открыть?»

Тоджин колебался, но недолго.

Он не знал, как долго здесь простояла фальшстена, но если судить по пыли, с момента её установки ящик никто не трогал. Как бы надёжно тот ни был упакован — переждать годы в такой нише без последствий было сложно.

— Открою…может там что-то, что тоже требует реставрации…

Когда пыль немного осела, Тоджин отпер защёлки. Внутри лежала всего одна работа. Он аккуратно вытащил её и обомлел.

— Уф…чёрт…

Картина, если это вообще можно было назвать картиной, была буквально разодрана. Центральная часть холста зияла рваными прорехами. От оригинала не осталось почти ничего.

«А остальное?»

Он быстро осмотрел ящик. На дне — спутанный комок: куски того самого холста. Помятые и изрезанные.

Масляная живопись очень чувствительна к температуре и влажности, из-за чего холст со временем может трескаться или рваться. Но здесь всё было иначе.

— В таком виде, словно её из ненависти покромсали.

Картина выглядела так, будто кто-то в ярости полосовал её острым предметом снова и снова, пока от холста не остались одни изрезанные клочья.

— Но зачем прятать это в специальный ящик?

Он не понимал. Эта картина выглядела так, будто её выбросили бы, не задумываясь. Для чего прятать её за фальшстеной?

Слишком много вопросов. Но для реставратора важнее всего было состояние, чем причины.

«Вот и накаркал…»

Так долго ныл, что устал от чистки, что хочет настоящего вызова — и получил.

У него и так был ворох работ, но теперь об этом приходилось забыть. Он спешно убрал остальные картины в сторону, аккуратно сгрёб обломки фальшстены и сменил перчатки. На столе он постелил мягкое льняное полотно.

«Сначала — собрать всё, что осталось».

Тоджин вытащил из ящика изорванные куски холста, оставшиеся на дне, словно мусор. Один за другим он осторожно разложил их перед собой. Появились цветные фрагменты: мягкий кремовый, охра, голубой, розовый — всё, что осталось от некогда целого изображения.

«Проверка состояния».

Почти машинально он начал фотографировать. Съёмка — первый этап: зафиксировать текущее состояние, чтобы потом составить отчёт. Именно с этого начиналось любое восстановление. Он не мог даже угадать, что было изображено на этом холсте. Утешало лишь то, что один фрагмент остался нетронутым и всё ещё держался на деревянной раме.

Это как собирать пазл без картинки на коробке. С картиной в таком состоянии он сталкивался впервые.

Он продолжал поочерёдно снимать фрагменты крупным планом с почти одержимым вниманием.

«А синьора…она знает об этом?»

Но куда важнее был следующий вопрос:

«А это вообще входит в мои обязанности?»

Строго говоря, ответ — «нет».

И синьора вряд ли знала о существовании этой картины. Если бы знала — не оставила бы её в таком виде.

Если все остальные работы были слегка изношены, то эта в критическом состоянии. Как пациент реанимации.

«Нужно быстрее…».

Вспомнилось её наставление.

Если он возьмётся за это, восстановление остальных картин придётся отложить. Тут речь шла не о паре дней — понадобятся месяцы. Три-четыре, как минимум. А бывает, что процесс реставрации затягивается и на целые десятилетия — ничего удивительного.

«И зачем мне это?»

Он уже завален работой. Стоит ли браться за то, что даже не входит в круг его обязанностей?

И всё же…Тоджин продолжал фотографировать. Не мог остановиться. Где-то в животе, в самой глубине, бурлило чувство, которое разум приказывал игнорировать.

«Я хочу это сделать!»

Дух вызова.

Тот самый проклятый дух, из-за которого он неделями не спал и ходил с фиолетовыми мешками под глазами. Он снова просыпался — упрямый, неугомонный, как будто не прошло и дня.

«Если я буду задерживаться до самой ночи, ничего же страшного, правда?»

Очередная сомнительная мысль. Даже если кто-то скажет, что он спятил, — сложно будет спорить.

Работы — по горло. Он только что рухнул с лестницы, повредил чужую стену, рука всё ещё ныла…а сам, с горящими глазами, уже мысленно принимался за новую реставрацию. Как это назвать? Здравым смыслом тут и не пахло.

Бзз. Бзз.

Когда он почти закончил с фотофиксацией, по студии разнёсся вибросигнал. Звонок от Нади — той самой, которой писал в обед. Он на секунду замер, потом всё же ответил.

— Эй. Как ты? Мне обязательно первой звонить, да?

— Извини. Совсем закрутился. Как ты, Надя?

— Ты-то как, раз вокруг тебя уже слухи ходят? Что, уволили тебя?

Он забыл, с кем имеет дело. У Нади в Италии хватало связей, особенно в мире искусства. А реставрационное сообщество и вовсе — как один большой офис. Пара знакомых — и ты в курсе всего.

Хотя, на самом деле, его не уволили. Но…со стороны это вполне могло так выглядеть.

— Не совсем так. А откуда ты вообще об этом узнала?

— Да все об этом жужжат. Синьору Орсини, говорят, едва не послал. Так было или нет?

— Я что, сумасшедший, чтобы с ней ругаться? Выдумки.

— Откуда тогда такие слухи?

— Сам не понимаю. Кто это вообще придумал — без понятия.

—У нас тут переполох. Твой уход из Уффици — уже сенсация, а тут ещё это.

— Просто сменил место работы, вот и всё, бывает.

— Ясно. Ну, знай — все тут по тебе скучают. После того как ты ушёл, в отдел живописи набрали сразу двоих. И знаешь что? Массимо только после твоего ухода запомнил твоё имя. Теперь он гоняет новых, твердя: «Смотрите на Пэ Тоджина! Вот с кого нужно брать пример!» — одного так достал, что тот в слезах уволился.

— Ой…

Словесный поток Нади обрушился на него как лавина, и он не знал, что ответить. Просто не успевал.

Она совсем не вовремя. Обрушенная стена, изодранный холст, картины, ожидающие в пыльной студии…

Тоджин сейчас находился в эпицентре реставрационного кошмара, пытаясь понять, как всё это разгребать.

Он уже собирался сказать, что перезвонит позже — но в этот момент взгляд зацепился за обломки той самой стены, которую обвалил.

— Напомни, у тебя ведь дядя работает в Институте экспертизы и оценки произведений искусства?

Когда он произнёс это, глаза его вдруг ярко вспыхнули.

***

После короткого звонка Тоджин тяжело выдохнул. Только тогда до него начали доходить мысли, которые прежде тонули в суете и тревоге.

Зачем вообще было строить фальшстену? Точную копию настоящей. И прятать за ней изрезанный в клочья холст. Фальшивка была не просто декоративной — она что-то прикрывала. И если пошли на такие меры…значит, за этим стояло нечто ценное. Единственная разумная причина — необходимость спрятать. И если спрятали — значит, картина того стоила.

Что-то подсказывало ему: это полотно — не просто мусор.

— Чёрт…

Выругался он, осторожно поворачивая холст.

Деревянная рама была старая и рассохшаяся, не держала форму. Восстановление начнётся с замены подрамника, потом — растяжка холста, возможно, подклейка с внутренней стороны.

Работа предстояла кропотливая.

Но на обратную сторону он заглянул вовсе не из-за состояния.

— Обычно такие вещи приклеивают здесь…

Подпись художника. Сертификат подлинности. А если повезёт — и упоминание о предыдущих владельцах.

Но сзади не было ничего.

Только чёрное, как мазок туши, пятно — будто кто-то провёл кистью по диагонали, не думая о последствиях. Ни дат, ни инициалов, ни даже случайной пометки.

Тоджин перевернул холст обратно. Из всей уцелевшей части на нём различались только два цвета — насыщенный синий и прозрачный, будто стеклянный, небесно-голубой.

Цвет воды.

Холодный, яркий, такой, от которого будто веет сыростью.

— Вода?

Он произнёс это вслух — и тут же почувствовал волнение. Тоджин снова взглянул на разорванные клочья холста.

— Подожди-ка…

В голову пришла совершенно безумная мысль. Он начал перебирать фрагменты, выбирая те, в которых проступали зелёный, розовый, кремовый. Сложил их рядом, попытался состыковать.

«Почему…»

Мысль была глупой, спонтанной. Но каким-то образом куски совпали. И приобрели ту самую форму, которую он предполагал.

Зелёные глаза. Губы. Лицо…

Слишком повреждённое, чтобы разглядеть детали. Но это точно было женское лицо. Молодое, серьёзное, неулыбчивое, даже сердитое — или, может, равнодушное.

«Это всего лишь догадка…»

Эта студия, скорее всего, принадлежала Марисе. И был один скандал, который потряс весь художественный мир — исчезновение той картины. После него Марису Орсини стали называть не иначе как «сумасшедшей».

— Или…

Прошептал он.

А если…она не исчезла? Мысль была слишком дерзкой. Почти невозможной. Потому что если бы тот портрет был найден — неужели это сделали бы?

«В доме Марисы…картина с лицом женщины…с зелёными глазами…разорванная в клочья…»

Ответ был чересчур очевиден, но невообразим.

«Телефонный номер!»

Он вспомнил записку, лежавшую в студии. На ней был номер — наверняка, по нему можно было связаться с синьорой.

Впрочем, уже сам факт, что он колебался, говорил о многом. Сердце так и норовило выскочить из груди.

Судорожно шаря глазами по студии, он нашёл бумажку, набрал номер…но палец застыл в воздухе.

«Сообщу — и...»

За этим последует скандал. Паника. Заголовки. Он уже видел, как всё закрутится.

Если он сообщит — будет отодвинут. Ему никогда не доверят этот проект.

Его изначально сюда и взяли не потому, что он был каким-то выдающимся реставратором.

В университете и в галерее Уффици — ему говорили, что он очень талантлив, столько раз, что уши вяли. Но сейчас? Справится ли он в одиночку с настолько повреждённой работой великого мастера?

И дело было не только в мастерстве. Он — молодой азиат, без многолетнего опыта. Никто не даст ему и шанса. Несправедливо, но так всё устроено.

«Расскажу и не смогу ею заняться…»

Эта мысль не отпускала. Это было даже не желание. Это было жадное, необъятное стремление. Жажда — к признанию, к возможностям. Понимал он это отчётливо, почти с отвращением к самому себе. Его мутило.

И всё же он нажал кнопку вызова. Гудки. Один, второй, третий…

«Пожалуйста, ответьте…»

Он хотел выложить всё. Пусть синьора найдёт лучшего из лучших, пусть потратит миллионы — лишь бы спасти работу. А он? Он продолжит, как и раньше, чистить второстепенные картины. Незаметные. Маленькие. Зато совесть чиста.

Но на том конце никто не ответил.

Он прижал руку к груди. Сердце колотилось так сильно, что ощущалось даже через ткань.

«Нет, Пэ Тоджин. Ты перегибаешь. Это тебе не по плечу!»

Где-то внутри звучал голос — неясно чей. Возможно, голос здравого смысла. Но ему противостояло нечто другое: наглая, дерзкая уверенность.

Та самая, появившаяся у него сразу, как только он увидел этот холст. Он знал. Просто знал, что уже принял решение.

Картина, которую считали утраченной. Никогда не выставлявшаяся, ни разу не сфотографированная, окутанная мифами. Говорили, один завистливый художник бросил её в канал и покончил с собой. Работа, за которой стояли громкие имена.

И она исчезла. До сегодняшнего дня.

Тоджин разжал кулак, включил планшет. Сделал глубокий вдох, крепче сжал пальцы и открыл форму отчёта состояния.

Он прикрепил несколько сделанных снимков.

В графе «Автор» и «Название» он заполнил:

[Батиста Соролья. Предположительно «Игра воды».]

***

Он не мог уснуть.

Хотя не выпил ни капли кофе, мысли оставались кристально ясными. Было ощущение, будто он случайно выиграл в лотерею — не везением, а просто…шуткой судьбы. И не мог заставить себя покинуть студию.

«А вдруг кто-нибудь зайдёт и заберёт картину?»

Тоджин знал, что это бред. Но остановиться не мог. Поэтому устроился на диване этажом ниже. В спальню заглядывать даже не стал — использовать чужую кровать без разрешения было бы уж слишком.

— Сначала — зашью.

Пробормотал он.

Сухими глазами уставился в экран планшета. Там уже лежали десятки схем — попытки собрать разрозненные фрагменты в целое, раскиданные по разным углам экрана.

— Сложно собрать, если даже не знаешь, как это должно выглядеть.

Проблема была в том, что оригинал картины никто никогда не видел.

Да, по форме обрывков можно было примерно представить их расположение. Но даже если идеально собрать всё воедино, оставалось пустое пространство — пробел, зияющий, как прореха в памяти.

На холсте останется пустота. А как её заполнить — вопрос отдельный.

«Хотя, может, это вообще не та самая картина…»

Он пытался убедить себя, что, возможно, это вовсе не «Игра воды», но воображение, словно сорвавшись с цепи, только насмехалось над его сомнениями.

Он уже успел взять пробы — крошечные, меньше рисового зёрнышка, тончайшие слои краски, ниточки холста, микроскопический фрагмент фрески. Их нужно было срочно отправить Наде.

«Надо поспать…хоть немного…»

Тоджин сжал глаза, пытаясь расслабиться. Он прошептал себе, как мантру, завтрашние задачи, прогоняя одну за другой, будто так ему удастся ускользнуть от перегретого сознания.

— Почему она не отвечает?

Пробормотал Тоджин, едва приоткрыв глаза после короткого, тревожного сна.

Первым делом снова попытался дозвониться по номеру синьоры. Он собирался взять несколько дней отпуска в мастерской Кадорсини — сосредоточиться на чистке текущих картин и работе с находкой.

«Анджело с Лоренцо опять поднимут шум...»

Анджело наверняка будет возмущаться: в отделе живописи и так завал, не хватает рук. А Лоренцо? Тот просто придурок. Требует явки, даже если ты при смерти.

В Италии в целом не осуждали за желание отдохнуть, но именно эти двое к нему всегда относились отрицательно.

«Если синьора скажет, они послушают».

План был, вроде бы, логичным.

«Но почему же она совсем не отвечает?»

Третий звонок. Сигнал шёл, но никакой реакции.

Он вздохнул и отправил сообщения Анджело и Лоренцо. Результат — тот же: тишина.

«Может, проблемы с сетью?»

Хотя всё работало — деньги на счету были, связь всегда ловила.

Понимая, что рабочее время уже давно началось, Тоджин в конце концов написал не только Анджело и Лоренцо, но и Джемме — с максимально вежливой формулировкой.

[Это Пэ. Со вчерашнего вечера плохо себя чувствую, хочу сегодня отдохнуть. Пробовал дозвониться, но никто не отвечает. Прошу подтвердить получение.]

Сообщение ушло. Но так и осталось непрочитанными.

Он даже на всякий случай продублировал всё письмом в отдел кадров — но и там тишина.

«Всё будет в порядке. Вроде бы до трёх дней можно брать больничный и без справки…»

Всё же было как-то тревожно. Но раз сообщения дошли — значит, позже кто-нибудь да ответит.

Он убрал телефон в карман и быстрым шагом вышел из дома.

Передав курьерской службе образцы для Нади, Тоджин наспех купил что-то на перекус и вернулся. Снаружи провёл не больше двадцати минут, но сердце колотилось так, будто он отсутствовал несколько часов.

— На месте…

Выдохнул он.

Картина была там, где он её оставил — разорванная, искалеченная, но не тронутая. Казалось бы, само собой разумеющееся, но Тоджин испытал настоящее облегчение.

Он закрыл дверь за собой и спустился на нижний этаж. Налил себе апельсинового сока, отрезал кусок купленного в спешке кекса и жадно закинул его в рот. Впереди предстояло долгое, сосредоточенное восстановление, и он не хотел, чтобы голод сбил ритм.

«Всё должно быть безупречно!»

Он должен был записать всё: каждый стежок, каждый номер иглы, каждый миллиграмм краски и каждый клочок холста. Всё — под запись, под протокол.

Если вдруг выяснится, что эта работа действительно принадлежала Батисте Соролья, то все захотят выяснить, кто посмел начать восстановление без разрешения. И первым, кого бросятся проклинать, будет молодой, безызвестный реставратор из Азии, решивший «действовать по вдохновению».

Жуя всухомятку, Тоджин мысленно прокручивал этапы предстоящей работы.

«Сначала — сшить те фрагменты, что можно сшить. Только те, в которых уверен. Нет, сперва нужно осторожно снять старый подрамник и сохранить его. Возможно, он потом тоже попадёт в музей».

В голове всё выглядело чётко. План был подробным, логичным, без слабых мест. Он прокручивал его ещё и ещё, проверяя, не упустил ли чего.

Он был так погружён в мысли, что даже не обратил внимания на щёлканье ключей и на скрип открывающейся металлической двери.

— Поче…му…

Тоджин впервые понял как это, когда сердце уходит в пятки.

— Уж больно часто мы с вами встречаемся в неожиданных местах, Тоджин.

Лука Орсини. Снова.

Он выглядел удивлённым — и подошёл всего за пару шагов. Тоджин, неловко поднявшийся на ноги, так и не сумел закрыть приоткрытый от шока рот. Голова всё ещё плохо соображала — сказывался недосып.

— Эй, Тоджин?

Лука протянул к нему руку.

В ту секунду Тоджин был уверен: сейчас он его ударит. Или как минимум схватит за грудки. Ведь он скрыл «Игру воды». Лука как-то узнал…и теперь стоит здесь.

Он весь сжался, но длинные пальцы коснулись лишь его губ. Лука слегка прижал указательный палец к подбородку, а большим провёл у уголка рта.

Тоджин, распахнув глаза, только через пару секунд понял: тот просто стряхнул крошки от кекса с его губ.

— С-спасибо…

— Вместо «спасибо» лучше объясните, что тут вообще происходит.

Мужчина быстро отдёрнул руку. Лицо оставалось непроницаемым, но стоял он слишком близко, и его зелёные глаза, глядящие сверху вниз, были холодны.

Тоджин судорожно вспомнил о просьбе синьоры сохранить всё в тайне. Но объяснить, почему он здесь — не раскрывая секрет — было невозможно.

— Мне говорили, что вы работаете утром в музее.

Произнёс Лука.

— Я просто сегодня…плохо себя чувствую.

Промямлил Тоджин.

— Плохо себя чувствуете — и пришли сюда?

Его голос звучал мягко, даже элегантно. Но в интонации не было ни капли снисхождения. Увернуться от удара было невозможно. Ни одна отговорка здесь не подходила.

Тоджин инстинктивно выбрал единственную возможную тактику: контратаку.

— Простите, конечно, но мне кажется, у вас нет права спрашивать.

— Да?

Сухо отозвался Лука.

— Насколько я знаю…этот дом ведь не принадлежит лично вам, синьор Орсини.

— Ха.

Короткий смешок прозвучал в студии особенно отчётливо — глухо, как щелчок кандалов.

Глядя на Луку Орсини, холодного и неподвижного, Тоджин почувствовал, как в горле начинает пересыхать.

Главное — продержаться. Если просто продержаться, синьора всё потом объяснит. Она обещала.

Он опустил глаза — будто это могло его защитить.

— Вы ведь знали, что этот дом принадлежит нашей семье, прежде чем сюда войти?

С этими словами Лука достал телефон.

—Имею ли я право спрашивать? Полиция наверняка имеет. А я просто послушаю, что вы им расскажете.

— П-погодите!

Тоджин, не соображая, что делает, вскинул руку и схватил его за запястье.

Если подумать — Лука был прав.

Когда в доме, принадлежащем твоей семье, кто-то неизвестный, — обычный человек, разумеется, вызывает полицию.

И всё же фраза Луки о том, что он действительно готов позвонить в полицию, стала для Тоджина настоящим ударом.

Они ведь несколько раз общались. Лука даже…подшутил над ним. Они хоть немного, но были знакомы. И он — вот так?

«С ума сойти…»

Взгляд Луки был холодный, высокомерный.

Тоджин не мог рассказать ему правду.

— Если вы спросите у синьоры Орсини, она всё объяснит.

Губы Луки искривились — как будто он только что услышал особенно неприятную шутку. Тоджин всполошился, поспешно добавил:

— Правда…только синьора может это объяснить. Это не моя тайна.

— Да что же вы…

Лука не договорил. Просто взглянул — внимательно, сверху вниз, словно пытаясь что-то вычислить в лице Тоджина. Под этим взглядом становилось тревожно. Словно он искал признаки лжи.

— Что-то не так?

Тихо спросил Тоджин.

— Вы правда не знаете?

— Что? Что я должен…

— Что синьора больше ничего не объяснит.

— Что вы…что вы имеете в виду?

— Она умерла. Сегодня утром.

Сначала Тоджин попытался улыбнуться. Он решил, что это какая-то странная, неуместная шутка.

Но лицо Луки было серьёзным.

«Это…правда?»

Он ведь видел синьору совсем недавно. Та спокойно говорила с ним, как обычно — даже просила ускориться с работой. Да, выглядела чуть уставшей…но ничего такого, что могло бы предвещать скорую смерть.

— Похоже, вы действительно ничего не слышали. Повсюду об этом говорят. Остановка сердца. Скорая опоздала. Как это обычно бывает в этих краях.

Тоджин уставился на него, не отрываясь.

На лице Луки была только лёгкая усталость и еле заметное раздражение. Ни намёка на насмешку.

— У нас не то чтобы были близкие отношения…но я ей внук.

Синьора умерла.

Теперь стало понятно, почему никто из сотрудников Кадорсини не отвечал. Там, наверняка, царил полный хаос. Все звонили друг другу, обсуждали случившееся — и, вполне возможно, даже не заметили, что Тоджин не пришёл на работу.

— То есть…

Все договорённости были только между ним и синьорой.

И теперь, когда её не стало, никто, кроме Тоджина, не мог подтвердить, что он находился здесь по её поручению.

«Чёрт…»

Выбор у него остался ровно один. Раскрыть тайну. Ведь теперь уже некому просить о сохранении секрета.

Он сжал кулаки, проглотил комок в горле и, как будто выдавливая слова, наконец заговорил:

— Там…картины.

Голос прозвучал глухо, словно застрял где-то в груди. Почти неприятно на слух — слишком сдавленно.

— Картины?

Лука прищурился. Слово повисло в воздухе, остро, как лезвие.

— Да. Здесь есть картины. И синьора поручила мне работать с ними.

— Вы хоть знаете, чей это дом?

— Примерно, да…

Голос Луки вдруг изменился. Стал мягким, почти ласковым — как если бы он разговаривал с ребёнком. Но именно это и насторожило Тоджина сильнее всего. Он словно загонял его в ловушку.

— Дом Марисы, разве нет?

— Да, верно. Если вы знали это, стоило бы подумать чуть лучше, Тоджин.

Лука легко коснулся его виска — длинным указательным пальцем и постучал по нему.

«Что это сейчас было?»

Он не понимал, к чему всё это. И упустил момент, чтобы отстраниться от этого явно насмешливого, снисходительного прикосновения.

Лука слегка наклонился, заглядывая ему прямо в глаза.

— А ведь я был готов поверить вам.

Светло-зелёные глаза — такие яркие под светом, что аж пробирало до мурашек — смотрели на него. Тоджин едва дышал.

— Простите…что вы имеете в виду?

— Здесь нет никаких картин, Тоджин. Все они давно переданы в фонд Марисы.

Он вспомнил. Джемма говорила об этом. Фонд Марисы Орсини. И что Лука вляпался в скандал из-за одной из картин, которая оказалась подделкой. Сейчас, когда он заговорил об этом, лицо его потемнело.

— Так что, Тоджин…

— Они есть!

Перебил он, голос срывался от тревоги. Ситуация и так зашла слишком далеко, и он не хотел усугублять.

— Наверху. Самый верхний этаж. В мастерской.

— Тоджин. Этот этаж закрыт уже много лет. Все работы, что были там, проданы.

— Возможно раньше и был закрыт. Но сейчас — нет. Картины там. Я сам их видел.

Это уже звучало как мольба. Лука не ответил сразу. Он просто смотрел — пристально, изучающе, будто хотел распознать ложь по выражению глаз.

Но Тоджин не отводил взгляда. Он держался, сжав кулаки, не позволяя себе сдаться. Он не мог проиграть.

Молчание затянулось.

Тоджин уже собирался что-то добавить, как вдруг в глазах Луки мелькнул странный огонёк.

— Тогда…пойдём наверх.

— Простите?

— Покажите. Докажите, что там действительно есть картины.

По выражению лица было ясно — он не верил. Но, похоже, был готов дать шанс. Фраза, брошенная им ранее — «я был готов поверить» — теперь застряла где-то в груди, будто тяжелый камень.

— Погодите…

Пробормотал Тоджин.

Только сейчас он вспомнил то, что в спешке забыл. Фреска разрушена!

Чтобы не выглядеть преступником, он признался, что картины есть. Но теперь — если Лука поднимется наверх, он может вляпаться в неприятности.

«Он не должен подниматься туда…»

Студия, после обрушения фальшстены и падения лестницы, выглядела как строительная площадка.

Ещё и изодранная «Игра воды». Катастрофа.

С первого взгляда вряд ли кто-то понял бы, что это — «Игра воды». Тоджин сам пришёл к этой догадке не сразу: только после того как нашёл фальшивую стену, ящик, спрятанный между перегородками, и внимательно изучил каждый фрагмент холста.

«Но он — Орсини…»

Если Лука — действительно из семьи Орсини, значит, он видел «Игру воды» ещё до того, как она исчезла. Видел её целой.

А если он увидит, в каком виде она сейчас. Он ни за что не оставит эту работу Тоджину.

— Сейчас…нельзя.

Произнёс Тоджин.

— Нельзя?

В голосе Луки мелькнул интерес.

— Не навсегда. Просто могли бы вы немного подождать?

— Иногда важно понимать, где находишься и когда стоит остановиться.

Сказал Лука. Голос его оставался вежливым. Но именно в этой вежливости Тоджин вдруг почувствовал, насколько долго ему шли навстречу.

В одно мгновение с него словно сорвали внешнюю оболочку, и проступила настоящая сущность Луки Орсини — резкая, до головокружения аристократичная, до дрожи холодная.

— Это…не то, что вы думаете…

— А что я должен думать, Тоджин?

Перебил Лука, ровно и медленно.

— Вы выглядите как человек, незаконно проникший на частную территорию. Я, как видите, не спешу вам верить. Но вы утверждаете, что наверху — картины, и при этом не готовы их показать.

— Да, звучит странно, я понимаю…

— Тогда, объясните: что вы сейчас вообще хотите от меня?

Голос Луки был мягким. Чересчур. И от этого — пугающим. Он не кричал, не давил — но от этого было только хуже.

«Что мне делать…»

В голове пронеслись сотни мыслей. Тоджин слишком долго пытался выкрутиться, сгладить углы, не раскрывать всё до конца — и теперь эти полуправды начали сталкиваться друг с другом. Кажется, проще было бы просто расказать всё.

— У меня есть доказательство, что синьора действительно поручила мне работать здесь.

Это не было чем-то, чем он мог гордиться. Не идеально оформленное соглашение, не контракт. Просто…подтверждение. Если он хотел, чтобы Лука поверил, нужно было показать, что синьора действительно наняла его.

Кольцо с гербом семьи Орсини. Тоджин не носил его с собой — руки дрожали всякий раз, когда к нему прикасался. Он спрятал его в небольшой сейф, где хранил паспорт и банковскую книжку. Но при нынешнем настроении Луки Орсини — тот, без сомнений, просто бы спросил:

«Вы украли его?»

Сейчас у Тоджина оставался только один козырь. Запись разговора с синьорой. Та самая, которую он сделал тайком. Он собирался включить её.

«Это может обернуться против меня…»

Он знал, как это будет выглядеть в глазах такого человека, как Лука Орсини. Подло. Жалко. Записывать чужие слова украдкой — ничтожный поступок. Лука, конечно же, так подумает. Но другого выхода не было. Он должен был остановить его — не дать подняться в студию. Пока не поздно.

— Тогда вы поймёте, что я сюда не незаконно проник.

— Не знаю, насколько впечатляющим окажется это ваше «доказательство», Тоджин.

Тон Луки был всё таким же вежливым. Но в этом ровном голосе слышалось всё: недоверие, снисходительность и готовность добить.

Когда Тоджин уже собирался нажать на кнопку и включить запись, его остановил Лука. Мужская рука сжала его предплечье — резко, уверенно.

— Если картины действительно есть, как вы говорите, покажите. Всё просто. Почему вы отказываетесь вести меня наверх? Этого я не понимаю.

Голос Луки был непривычно жёстким, раздражённым. Тоджин застыл.

«Что это?»

Он знал Луку Орсини недолго. Пара встреч, несколько слов — недостаточно, чтобы сложить точный портрет.

Но то, как он держал его сейчас, насколько это было грубо, не вязалось с образом хладнокровного, вежливого и презрительно-сдержанного мужчины.

«Почему? Почему он вдруг ведёт себя так агрессивно?»

Ведь он предложил простое решение — предъявить доказательство. Без драмы. Без подъёма в студию. И только сейчас, когда страх немного отпустил, Тоджин наконец внимательно посмотрел на Луку. Тот не выглядел спокойным. Не выглядел уверенным. Он выглядел так, словно сам боится того, что может найти наверху. И...словно не хочет видеть доказательств.

«Он не хочет, чтобы я включил запись...»

Тоджин, до этого сосредоточенный только на собственной защите, вдруг заметил это.

— Синьор Орсини, вы хотите, чтобы я показал картины — только тогда вы мне поверите?

— По-моему, я это повторяю уже не в первый раз.

— Синьор Орсини…

Повторил Тоджин.

И в этот момент до него дошло.

Луке было важно вовсе не то, что Тоджин находится здесь. И даже не то, что у него был контракт с синьорой.

— Какими бы не были ваши отношения, всё же речь идёт о родной бабушке. Почему вы сейчас здесь?

Он вывернулся из хватки, стряхнув руку с предплечья. На лице Луки что-то дрогнуло — едва заметное замешательство.

Именно этого Тоджин и искал. Малейшего изъяна.

— Вы ведь пришли не просто так. Пришли заранее, прежде чем что-то начнёт происходить. Хотели успеть вынести, пока никто не знает?

В этом доме были картины, о которых, возможно, сам Лука и не догадывался. Но если они хранились здесь, если даже для их очистки понадобился реставратор, — значит, они стоили чего-то. Лука знал это. С того момента, как услышал, что здесь есть работы — его цель изменилась.

— Раз я сказал, что здесь есть картины, теперь они вам и нужны, верно? Контракт с синьорой — был он или нет — вас, похоже, больше не волнует.

— Ха.

Коротко усмехнулся Лука.

— Я ошибаюсь?

На этих словах Тоджин сел. Он хотел, чтобы Лука понял: он больше не будет подыгрывать.

И хотя настоящая причина была в том, что у него дрожали ноги, — он надеялся, что это будет выглядеть, как вызов.

— Нет. Вы правы. Абсолютно.

И рассмеялся.

Словно с облегчением выдохнул накопившийся воздух. Свежо, ярко — так, будто действительно счёл сказанное Тоджином забавным. Слишком забавным.

«Что это ещё за…?»

Реакция Луки оказалась настолько не в тему, что Тоджин на миг почувствовал себя зрителем какого-то абсурдного спектакля. Он смотрел, как тот, сверкая белоснежной улыбкой, смеётся искренне, почти по-детски.

После долгого смеха Лука провёл рукой по щеке, будто бы стирая остатки эмоций.

— Что ж, пойдём наверх. Потому что если нет — боюсь, остаться здесь вам не дадут. У меня, знаете ли, есть и тёмные стороны.

— Ну, гордиться этим, может, и не стоит.

Парировал Тоджин холодно.

После смеха глаза Луки потеплели — совсем чуть-чуть, едва уловимо.

Тоджин хотел восстановить эту картину не только ради самого факта, но и ради имени, ради признания. Да, хотел — пусть неосознанно — вписаться в историю.

Он хотел спасти. Починить. Подобно врачу, который смотрит на пациента и не может не лечить — даже если тот при смерти.

А Лука? Он больше напоминал хищника. Того, кто учуял добычу, запах денег — и пришёл проверить, можно ли откусить кусок. Да ещё и в день смерти собственной бабушки. В доме, который даже не принадлежал ему.

«Сволочь…»

Словно кто-то внутри прошептал это отчётливо, громко. Если разобрать всё по пунктам, если взглянуть на происходящее со стороны — то уж точно не Тоджин выглядел здесь негодяем.

— А если я не хочу вас вести в студию, синьор Орсини? Пусть эти картины и не мои, но я не могу показать их кому-то, кто возможно, захочет их забрать. К тому же…я ведь уже сказал, что у меня есть доказательства, подтверждающие моё право находиться здесь.

— Ну, тогда я просто вызову полицию. А сам поднимусь один. Не знаю, насколько уж весомо ваше доказательство, но советую вам подумать, чью сторону в итоге займут местные полицейские.

«Мелочный тип».

Проигрывать такому он не собирался.

— Если вы на это способны…

Сказал он спокойно. С его стороны это уже была игра ва-банк.

— Вы бы уже вызвали полицию.

Он поднял голову, глядя прямо в лицо Луки.

Поначалу всё, чего он хотел, — это как угодно сохранить за собой возможность восстановить «Игру воды». Скрыть её от Луки, чтобы тот не отобрал у него работу. Но теперь всё было иначе.

Теперь он стоял перед наглым, мелочным, циничным человеком, который шёл на давление и угрозы — и это вызывало у Тоджина принципиальное отвращение.

— Вы сами сказали, что мастерская давно закрыта. А если не знали, что она открыта снова, значит — не знаете, как туда попасть. Не знаете, что там сейчас. А я — знаю.

— То есть вы хотите сказать, что без вас я туда не попаду?

— Да.

Отрезал Тоджин.

— Но разве вы, Тоджин, уже не лгали мне?

Это прозвучало не как вопрос. Скорее, как укол — и совершенно неуместный, особенно в такой ситуации. Тоджин скрипнул зубами. Лука знал, как действовать на нервы — и делал это мастерски.

— Почему я должен верить, что без вас мне не попасть в эту студию?

— Если вы так считаете — поднимайтесь и проверьте сами.

Ответил Тоджин жёстко.

— Не понимаю, что вы там так отчаянно прячете.

Лука подошёл ближе. И вдруг положил ладонь ему на волосы.

Тоджин инстинктивно дёрнул головой, пытаясь сбросить его руку. Лука аккуратно отодвинул чёлку с его лба, словно между делом, и убрал руку.

Это было нежно, почти заботливо, и оттого — ещё более унизительно.

Странное ощущение. Будто его не просто тронули, а прочли. Будто увидели слишком много.

Лука знал все его ходы наперёд. А если и не все — то, по крайней мере, предугадывал на два-три вперёд.

— Если вы говорите, что «сейчас нельзя», это ведь значит, что позже — можно. А если позже можно, значит…наверху есть что-то, что нужно спрятать или убрать.

— Простите?

Переспросил Тоджин, не поверив своим ушам.

— Там, наверху, вы, часом, не прячете труп?

На секунду повисла пауза.

«Извините, но уж точно не труп…»

Мысленно выдохнул Тоджин. Он едва не отпустил шутку в ответ. Но сдержался — Лука был из тех, кто даже из шутки умел вытянуть нужную информацию.

— Всё равно вы не сможете ничего спрятать. Я знаю, как устроена та студия — там, по сути, и прятать-то негде.

Он говорил, будто бывал там сотни раз.

Тоджин с трудом удержался, чтобы не фыркнуть в ответ и не закатить глаза. Повернул голову чуть в сторону, чтобы скрыть выражение лица. Хотя, если подумать…теперь это было даже правдой. Фальшстена — та, что могла бы служить укрытием — уже разлетелась на куски.

— Раз уж я знаю, что здесь есть картины, у меня нет никакого желания уходить. Спрятать их в студии не получится. А если я просто останусь здесь — через какое-то время придут и другие. Только, в отличие от меня, они не будут такими терпеливыми и доброжелательными.

Лука сделал паузу.

— Так что…

Под этим «так что» слышался намёк:

«Решайте. Пока ещё можете».

Аукционист зарабатывает на жизнь продажей вещей. А продавать — значит, в сущности, искусно соблазнять.

Такая у него работа. У этого ужасного Луки Орсини.

— Просто скажите, чего вы хотите, Тоджин.

Очевидная ловушка. И всё же выхода не было.

— Дайте одно обещание.

— Говорите.

— Не трогайте то, что я сейчас восстанавливаю. Точнее, дайте мне довести работу до конца.

Простая просьба. Звучит так, будто в ней нет ничего странного.

Для Луки это являлось сущим пустяком, чем-то настолько ничтожным, что даже досадно. Но на предложение он клюнул не сразу.

— Говорят, вас пригласили только для очистки картин. И вы правда хотите делать это в одиночку?

— Это часть моей работы.

— Вы вроде не очень любите этим заниматься.

— Простите?

Мужчина сузил светло-зелёные глаза, как бы анализируя лицо собеседника.

— Не знаю, с чего вы это взяли. Чистка — основа реставрации.

— Тогда, когда я предложил вам заказ, вы не проявили интерес, услышав, что речь о чистке.

Меткое замечание.

Такие заказы Тоджин считал скучными. Это основа реставрации, важная и необходимая, с тонкостями, которые могут уловить лишь профессионалы. Но для его амбиций и навыков — этого мало.

Тоджин жаждал большего. Филигранной работы, требующей воображения, логики и сосредоточенности одновременно.

Он хотел, чтобы потасканные, изношенные полотна оживали в его руках, словно заново рождённые.

Но откуда бы этому человеку знать, что чувствует Тоджин?

Сейчас главное было — получить от Луки Орсини обещание.

— Если вы не пообещаете, тогда пойду в полицию. Я ведь уже говорил, что у меня есть доказательства.

«Он уступит, он не хочет шумихи».

Человек, который приехал в этот дом один, сразу после известий о смерти бабушки, точно не хочет огласки.

И Тоджин не ошибся. Лука, словно закончив мысленный расчёт, мягко улыбнулся.

— Хорошо. Обещаю, Тоджин.

— Всё, над чем я работаю, останется за мной?

— Пока что — да.

— Пока что?

— Надо же сначала посмотреть, что вы там прячете. Оставим немного пространства для переговоров.

Если надавить сильнее, неизвестно, что он выкинет. В такой шаткой ситуации, где обещание могло в любой момент обернуться пустым звуком, нельзя было продолжать настаивать.

Тоджин мягко добавил.

— Но всё же, синьор Орсини, вы ведь имеете в виду, что я продолжу работу над тем, что уже начал?

— Да. Хотя не уверен, что всё это в моей власти.

Последнюю фразу он проигнорировал. Если «Игра воды» наверху действительно та самая «Игра воды», то право собственности должно вернуться к ним.

Тоджин не хотел владеть этой картиной. Кто бы ни оказался её хозяином, ему было важно одно: не упустить шанс её восстановить.

Он хотел оставить своё имя — имя реставратора — под этим непревзойдённым шедевром.

А для этого лучше было заранее заручиться поддержкой семьи Орсини. Любой ценой.

Они направились на самый верхний этаж, в студию.

Поднимаясь по лестнице за Лукой, Тоджин прокручивал в голове только что завершённую словесную схватку.

«Почему ему вообще понадобилось что-то скрывать? Из-за денег?»

— Можно спросить кое-что, синьор Орсини?

— Спрашивайте.

— Разве вы не из тех, кому деньги вроде бы и не нужны?

— А вы знаете хоть одного человека, которому не нужны деньги?

— Если бы вам действительно были нужны деньги, вы бы продали ту детскую картину. У Марисы ведь нет работ, более известных, чем та. И в то же время — не похоже, чтобы у вас была какая-то особая привязанность к тёте или к её творчеству. Вот я и думаю — если не ради денег, то зачем вы вообще хотите видеть эти картины?

— У каждого свои причины.

Ответил Лука, поставив точку в разговоре.

Это была одна из тех ничего не значащих фраз, после которых становится ясно: тебе туда хода нет. И по сути, он был прав — Тоджину это знать вовсе не обязательно.

«Да, я, наверное, и правда перегнул».

Подумал Тоджин, толкая дверь студии.

— Это…тут небольшой беспорядок.

— Небольшой беспорядок?!

Дверь в студию распахнулась, и первое, что вырвалось у мужчины, — было именно это.

Тоджин быстро шагнул внутрь. Чтобы хоть как-то закрыть обзор, он встал прямо перед кусками холста, беспорядочно разложенными на реставрационном столе.

Но взгляд Луки был прикован к стене, в которой зияла дыра.

— Что тут вообще за чертовщина творится?

Он подошёл к фреске. Когда принялся осматривать и её, и настоящую стену позади неё, то лицо стало серьёзным.

Пока Лука отвлёкся, Тоджин потянулся назад и наспех сложил куски холста пополам, прикрыв их тканью.

Фрагменты шедевра скрылись под льном.

«Чёрт…»

Слишком поспешное движение — и два довольно крупных куска холста с шелестом соскользнули под стол.

— Не верится, что вы можете восстанавливать и восточную живопись, и маслянные картины, и фрески разом.

Заметил Лука, не оборачиваясь.

Он всё ещё смотрел на стену. А Тоджин, сжав зубы, пытался придумать, как бы так поднять эти куски, чтобы не выдать себя.

Проблема заключалась не только в том, что это могло привлечь внимание, — он не должен был касаться полотна без перчаток.

«Если только за самый край, а потом всё тщательно прочищу».

Убедив себя, он быстро поднял упавшие фрагменты.

— Это подделка, верно? Даже мазки неубедительные. Но зачем она здесь, и почему в таком состоянии?

— Это…

Тоджин торопясь засунул фрагменты холста в карман.

Он не договорил, и Лука обернулся с вопросом, написанным на лице.

— Просто…к этому месту…синьора велела не прикасаться.

— Так оно и выглядело изначально?

Тоджин лишь кивнул. Синьора мертва. И теперь только ему одному было известно, что именно он превратил эту фреску в руины.

Если в будущем, во время экспертизы у дяди Нади, выяснится, что стена старая или обладает хоть какой-то ценностью, не связанной с «Игрой воды», тогда можно будет просто официально запросить разрешение на реставрацию.

«С ума сойти!»

Сколько бы он себе это ни объяснял, ложь оставалась ложью. Губы пересохли.

Лука пнул опрокинутую рядом лестницу. Будто сыщик, охотящийся за уликами.

И это было далеко не самое страшное. Куски картины, теперь уже смятые, лежали в его кармане.

Наверное, даже пламя там ощущалось бы безопаснее.

— Тоджин.

Взгляд Луки скользнул по бледному лицу парня — и остановился на столе, который тот пытался загородить собой.

В животе всё сжалось.

Бип, бип, бип, бип, бип, бип...

И, как назло, именно в этот момент сработала грёбаная охранная сигнализация.

— Вы ведь бывали здесь не раз. Так может, выключите её?

Бросил Лука.

Выражение его лица было непроницаемым.

Не желая поворачиваться, Тоджин всё же подошёл к панели и ввёл код. Сигнализация отключилась. Он медленно обернулся и увидел Луку Орсини рядом с реставрационным столом, на котором лежала «Игра воды».

Мужчина уже поднял укрывшую полотно льняную ткань.

— Теперь, когда я понял, что вы тут на вполне законных основаниях, мне бы хотелось узнать, что это за вещь.

Светло-зелёные и голубые краски. Лицо женщины — чуть сердитое, с поджатыми губами — он разложил кусочки так, что это можно было увидеть.

Тоджин сглотнул.

— Это картина, которую я собираюсь восстановить.

— Но вы ещё даже не начинали. Она была в том ящике? Вон там?

— Н-нет.

«Как он вообще заметил тот ящик, спрятанный в углу?»

— Вы знаете, что у вас это плохо выходит? Врать, я имею в виду.

— Простите?

— Важно хорошо понимать самого себя. Если это сделает другой — реагировать будет поздно.

Не успел Тоджин ничего сказать, как Лука протянул руку к деревянной раме холста. Предупредить, остановить — времени не было.

— К примеру, у меня острое зрение и быстрая реакция — ценный навык для аукциониста.

Проговорил он и резким движением перевернул холст.

Оборотная сторона — с оставшимися фрагментами и пятном чёрного загрязнения — предстала во всей своей бедственной красе.

Лука замолчал. Потом, почти на выдохе, сказал:

— Очень похоже на одну картину, которую я знаю.

Картину, которую он знал. Разумеется. В прославленной семье Орсини наверняка видели её не раз.

— Тоджин, здесь не было никаких документов? Бумаг?

— Ничего не было. Я всё проверил — по крайней мере, в пределах этой студии точно.

Смешно было бы скрывать правду от того, кто уже и так всё понял. Хотя бы то, что эта картина похожа на «Игру воды», теперь подтверждено — подтверждено Орсини. Это уже кое-что.

«А вот подлинность — совсем другой вопрос…»

Лука продолжал внимательно смотреть на полотно. Он не был экспертом, не проводил экспертизу, не делал выводов. Но Тоджин всё же спросил:

— Может, это подделка?

— А вы сами так думаете, Тоджин?

«Нет».

Но вслух он этого не сказал. Иногда молчание — тоже ответ.

И теперь они оба стояли, глядя на обрывки легендарного полотна. Даже если сейчас оно было лишь тряпьём.

Первым тишину нарушил Лука.

— Кто-нибудь, кроме вас, в курсе?

— Я нашёл её вчера. Никто больше не знает.

— Вы ведь просили, чтобы вам позволили довести реставрацию до конца.

— Да.

— Судя по всему, эту вы ещё даже не начинали.

Говорил он по-итальянски медленно, нарочито монотонно.

— Если быть точным. Сейчас вы ведь не занимаетесь её восстановлением, да?

— Послушайте, ну не ведите себя настолько мелочно.

— Мелочно?

Он округлил глаза, будто впервые услышал это слово. От этого жеста Тоджина аж передёрнуло.

Да, попался на том, что прятал — но всё же, обещание есть обещание.

«У меня, между прочим, тоже есть, что сказать!»

Он уже собирался заявить, что реставрация начинается с того самого момента, как ты достаёшь картину из ящика, — как вдруг Лука махнул рукой, перебивая.

— Пока мы не уверены, копия это или оригинал, лучше держать сам факт её существования в секрете. Думаю, стоит начать с экспертизы. Важно понять, настоящая ли она.

Говорил легко и обтекаемо, но Тоджин тут же понял, к чему он клонит.

— Раз вы хотите, чтобы об этом никто не знал, значит, причина у вас есть.

— Рад, что мы быстро понимаем друг друга.

— Нет, мне бы и правда хотелось, чтобы мы понимали друг друга. Начнём с того, что у меня нет ни одной причины хранить этот секрет.

— Ну, я могу предоставить вам всё необходимое для того, чтобы было проще держать всё в тайне.

— Нет.

«Что вообще это значит?!»

Лука только что предложил ему деньги. Сказал это мягко, элегантно, по-итальянски, но сути это не меняло.

— Для начала решите вопрос с тем несправедливым отношением, которое я получаю в Кадорсини.

Он не стал вдаваться в подробности, но Лука и не удивился. Видимо знал, о чём речь.

— Хорошо.

— И ещё. Если это подлинник, я хочу взять его на себя. Полностью. Работать над ним один. Это и будет моей «платой» за то, что сохраню тайну. В конце концов, я и так получаю полную зарплату.

— А если окажется подделкой?

— Тогда…

Тоджин не подумал об этом. Просто не допускал такой возможности — наверное, поэтому и не подготовился.

Пока он молчал, Лука продолжил, неторопливо:

— Если экспертиза подтвердит, что это подделка — по правилам её полагается уничтожить. Таково требование фонда Батисты Соролья.

Бывали такие фонды, которые уделяли особенно много внимания борьбе с подделками.

Тоджин по-прежнему не верил, что это фальшивка. Но если окажется так — за копию не стал бы бороться. Он кивнул. Лука щёлкнул пальцами, подводя итог:

— Тогда я передам картину на экспертизу знакомым специалистам. Им можно доверять. Это не займёт много времени.

Тоджин хотел сказать, что уже сегодня утром отправил образец на радиоуглеродный анализ, но промолчал.

Так или иначе, без тщательной проверки не обойтись. Он снова кивнул.

— Но тогда покажите мне все сопроводительные бумаги. Чтобы я мог быть уверен.

— Согласен.

Лука Орсини протянул руку. Похоже, для рукопожатия. Рука была крупная, крепкая.

Тоджин взглянул на неё, а затем поднял глаза на мужчину. В выражении лица, невозмутимом и слишком безобидном, не было ни капли искренности. Очевидно, что тот играл роль.

— Минутку. Ещё кое-что.

Он не мог вот так просто ему поверить.

Тоджин смотрел на студию, где больше не находилась «Игры воды».

Лука Орсини, сославшись на экспертизу, увёз картину. Каждый фрагмент холста был аккуратно обёрнут мягкой тканью, чтобы не повредить; даже потрёпанная деревянная рама, на которой ещё держались остатки изображения, — всё до последнего — было упаковано в ящик. Процессом руководил сам Тоджин.

Он пробормотал, что останется и закончит свои дела в студии, но Лука это проигнорировал, не удостоив его вниманием. И это было вполне естественно. Любой, в чьи руки попала бы «Игра воды», потерял бы покой. Сохранять хладнокровие казалось невозможным.

— Уф…

Выдохнул он.

В тишине реставрационной мастерской Тоджин прокручивал в голове всё, что с ним произошло за последнее время.

Он разблокировал телефон и остановил запись, которая всё это время продолжала работать в фоновом режиме. Затем включил её с самого начала.

Голоса — его и Луки Орсини — звучали отчётливо, с того самого момента, как они начали говорить об «обещании», ещё до того, как поднялись в студию.

— Составим контракт.

Прозвучал голос Луки.

Тоджин перевёл взгляд на лист бумаги, лежащий в углу стола.

***

— Ещё кое-что?

Переспросил Лука.

— Контракт. Я только что понял, что синьор Орсини может быть до смешного мелочным.

Он понимал, что может получить отказ. Синьора в своё время резко отвергла эту идею, заявив, что секрет — и есть секрет, и оформлять его письменно бессмысленно. Но к чему это привело — он видел своими глазами. Теперь Тоджин не собирался отступать.

— Хорошо.

Ответил Лука неожиданно легко.

— Подойдёт и неформальный вариант? Мне не хочется привлекать адвокатов.

— Вполне. Это меня устроит.

Орсини достал бумагу и ручку — из места, о существовании которого даже Тоджин, проработавший здесь несколько недель, не подозревал.

Неизвестно, когда именно он бывал в этой студии, но было ясно одно: дом он знал очень хорошо.

— Напишу нечто вроде соглашения о неразглашении.

Тоджин кивнул. Даже в упрощённой форме Лука подошёл к делу тщательно. Он закончил черновик и передал его Тоджину.

Суть была проста: неразглашение информации о картине. Срок — до момента официального подтверждения подлинности.

В обмен — восстановление профессионального статуса в Кадорсини и обещание, что в случае подлинности «Игры воды» реставрацией займётся только он.

Тоджин читал документ медленно — и чем дальше, тем больше мрачнел.

Некоторые пункты вовсе не обсуждались.

В самом конце, аккуратным, изящным почерком было вписано, что в случае разглашения тайны…

— Меня уволят из Кадорсини?

— Чтобы сохранить секрет, должна быть и санкция. Иначе контракт теряет смысл.

Это было логично, да.

Но оттого не становилось приятнее.

«А имеет ли вообще юридическую силу такой контракт?»

Он не собирался разглашать секрет, но одно дело — молчать, и совсем другое — подписывать документ, где за одно неверное слово тебя могут уволить. После короткого раздумья Тоджин решил: пока — оставить всё как есть.

— Синьор Орсини, а если окажется, что это подлинник, мы продолжим работать по этому же контракту?

— Думаю, составим новый на его основе.

— Тогда впишите и этот пункт, пожалуйста.

— Ещё что-то смущает, Тоджин?

— Да, кое-что. Допустим, это действительно оригинал. Но ведь вы можете не иметь права распоряжаться ей. Если всплывёт вопрос собственности — а картина найдена здесь — кто сейчас владеет этим домом?

— Моя покойная бабушка. Подумайте сами, Тоджин. Если бы она знала о ситуации — оставила бы картину в таком состоянии?

И правда. Состояние холста само по себе являлось доказательством. Никто не знал, что он здесь.

— Завещание озвучат в ближайшее время. До тех пор остаётся только ждать. Но как вы правильно заметили — если факт существования картины станет публичным, всё станет куда сложнее. Сомневаюсь, что вам позволят работать с ней.

Лука ловко покрутил ручку между пальцами, а потом резко, словно молотком на аукционе, ударил кулаком по столу.

— Поэтому, если вы сохраните тайну, мне нужно будет успеть обеспечить условия, при которых картина станет моей. И только тогда вы сможете заняться её реставрацией.

Он не был настолько наивен, чтобы не понимать это.

С того момента, как Лука Орсини увидел его здесь — они уже были в одной лодке. И если уж грести, то не в одиночку.

Тоджин снова внимательно перечитал весь контракт. Затем взял ручку, дописал одну фразу, поставил дату и подпись, и вернул бумагу.

— Доверие — вещь важная.

На слова Тоджина Лука почти не отреагировал. Только едва заметно, изящно поднял одну бровь — и тут же опустил.

Он тоже подписал документ, и они составили ещё одну копию с тем же содержанием. Каждому по экземпляру.

— Как и обещал, я немедленно передам картину на экспертизу. Чем быстрее будут результаты — тем лучше для нас обоих.

— Сколько это займёт?

— Около двух недель. Если повезёт — уложимся в неделю.

Для серьёзной экспертизы срок был вполне разумным.

Тоджин достал ещё один лист бумаги и аккуратно записал свой номер телефона и адрес электронной почты.

— Когда получите результат — сразу сообщите. Оригиналы всех документов я попрошу передать лично. А копии — пришлите на почту.

— Вы, похоже, куда более педантичны, чем я думал. Хорошо, так и сделаю.

— Вы вообще встречали не педантичных реставраторов?

— Лично — нет. Но по вам, Тоджин, я бы подумал, что вы именно такой.

Сказано было без насмешки, но и как комплимент не звучало.

Возможно, из-за слишком юного вида. А может, и потому, что Тоджин сам знал: за пределами работы он и правда был не всегда собранным.

Он нарочно сделал лицо построже.

— А с этим что будем делать?

Спросил он, оглядев мастерскую.

— Пока можете отдохнуть от работы здесь. Того, кто вас нанимал, больше нет. А после оглашения завещания всё может измениться. Мне бы не хотелось, чтобы вы продолжали сюда наведываться. Вы же не сможете каждый раз выкручиваться, если кто-то вас застанет.

Справедливое замечание.

Тоджин кивнул. В ответ Лука снова протянул свою большую ладонь.

— Передайте мне ключи. И если вам досталось от синьоры что-то ещё — прошу вернуть.

— Сейчас…я не могу.

Он понимал, чего от него хотят. Но теперь нужно быть предельно осторожным. Осторожным до паранойи. Как говорится — семь раз отмерь.

— Я не собираюсь это держать у себя. Просто, когда обнародуют завещание и станет ясно, что к чему — я передам всё нужным людям.

— Раз уж мы сохраняем тайну, разве это не должен быть я?

— В этом нет необходимости. Секрет о картине я сохраню. Но если вдруг всплывёт, что я вообще сюда приходил и возникнут вопросы для чего и по чьему велению — мне нужно это доказательство.

— Что ж, ладно. Тоджин, мне нужно знать — есть ли ещё что-то, чего я не знаю?

— Синьора дала мне один номер. Кажется, это был её. Я звонил туда пару раз, но никто не ответил. На всякий случай — вот он.

Он продиктовал номер. Лука записал его, затем задумчиво постучал пальцем по столу. Видимо, прокручивал возможные сценарии — и в итоге просто пожал плечами.

— Если вдруг кто-то узнает, что вы тут работали, просто расскажите правду. Только без картины. И без стены. Скажите, что стена уже была в таком состоянии.

Тоджин замер.

— Простите…что?

«Стена! Как он вообще узнал о стене?»

Говорят, аукционисты разбираются в искусстве. Но если судить по Луке — он был не просто знатоком, а настоящим чёртовым медиумом.

Тоджин попытался быстро скрыть выражение лица, но не вышло.

— Стена…я…то есть…откуда…откуда вы узнали?

— Лестница. А ещё — вы только что сами сказали.

— Что?

— Ну вот же — признались, что сломали. Только что.

Лука опёрся подбородком на руку и улыбнулся.

Не той своей обворожительной, утончённой улыбкой, а по-детски довольной. Такой, какую человек невольно выдает, когда всё складывается точно по плану — и это его забавляет до щекотки.

Тоджин, со своей стороны, готов был разорвать ему рот за это выражение лица.

— Сомневаюсь, что бабушка оставила бы после себя такую грязь. И кстати — реставратор, который повредил произведение, не обязан испытывать вину. Особенно если это…ну, сами посмотрите. Подделка, которая чудом держалась. Удивительно, что не развалилась раньше.

Было трудно понять, то ли он действительно хотел снять с него чувство вины, то ли просто язвил ради удовольствия.

Но способ, каким тот выделил «реставратор», был особенно раздражающим.

Тоджин сжал губы и подавил возмущение. Здесь — особенно сейчас — злость ему ничего не дала бы.

— Вам не кажется странным, что две настолько похожие фрески оказались тут? Не подозрительно?

— Поверьте мне. Люди будут куда больше сходить с ума по золотой раме вокруг той фрески. Это ведь была студия Марисы. Спишут на её чудаковатость и пройдут мимо.

С этими словами Лука поднялся. Глаза Тоджина следили за каждым его движением.

Он спрятал экземпляр контракта во внутренний карман пальто и легонько постучал по уже запечатанному ящику с картиной.

— Думаю, мы обсудили всё, что нужно. Мне, конечно, приятно болтать с вами, Тоджин, но, по правде говоря, мне куда больше хочется как можно скорее отправить это на экспертизу.

— Удачи.

Кратко ответил Тоджин.

— Если хотите что-нибудь взять отсюда — одну-две вещи, до того как кто-нибудь начнёт тут всё переворачивать, — возьмите. Вряд ли кто-то заметит. Всё равно никто толком не знает, что здесь есть.

Это прозвучало почти как бонус — или подачка. Тоджин сразу напрягся и ответил холодно:

— Простите, но я не из тех людей.

— Знал, что скажете именно так.

Усмехнулся Лука.

«Снова насмешка?»

Тоджин отвернулся, сжав челюсти. Его лицо перекосило от раздражения.

С Лукой они не обсудили всё до конца. После исполнения завещания сюда, скорее всего, заявятся люди — с претензиями, с вопросами.

И если вдруг окажется, что Тоджин каким-то образом замешан в происходящем — неизвестно, во что это всё выльется.

Нет, лучше сделать вид, будто студия закрыта. Люди всё равно, похоже, так и думали.

Он рассчитывал, что если выставить внизу пару работ, которые выглядят ценными, а наверху оставить только покрытые тканью копии, то студия вполне может сойти за давно заброшенное помещение.

Тоджин аккуратно разложил лестницу, снял несколько картин и отнёс их на нижний этаж. Отключил охранную систему. Все новые реставрационные материалы, что мог унести, сложил в сумку. Остальное спрятал под большим пыльным покрывалом в углу.

Затем накрыл поддельные холсты и фрески тканью, которую заранее обвалял в пыли. Теперь помещение выглядело так, будто туда не заглядывали уже много лет — как старая мансарда, о которой забыли.

— Похоже на правду.

Пробормотал он.

Создать иллюзию запущенности для реставратора, который годами работает с пыльными полотнами, — дело не такое уж и сложное.

Он отодвинул стол к стене и окинул взглядом результат.

— Уф…

Бессильный выдох.

Он сделал всё, что мог — и всё равно чувствовал, как внутри растёт тревога.

«Лука Орсини…»

В нём настораживала эта странная смесь: показная доброжелательность и внезапные вспышки хищного расчёта — словно он играл роль, которую давно выучил наизусть.

Тоджин чувствовал себя пешкой, которую могут выкинуть за ненадобностью в любой момент. И хотя это объясняло часть его поступков…оправдывало ли?

— И что теперь, а?

Пробормотал он.

Куски холста. Вот что не давало покоя.

Он надел перчатки и достал из кармана два самых больших фрагмента. После того как они упали на пол, он так и спрятал их — просто сунул в карман. Словно украл.

И теперь, даже если Лука попытается восстановить расположение фрагментов, в холсте всё равно останется зияющая пустота.

— Ну…если это оригинал, я просто продолжу реставрацию. А если подделка — выброшу, и всё.

Он пытался себя убедить. Но всё равно было не по себе. Обернул фрагменты в ткань и вложил в тонкую папку.

«Страховка. Просто страховка».

Тоджин оправдывал так себя, пока заканчивал уборку.

Он не знал, удастся ли вернуться сюда снова, но за последние несколько недель у него была редкая возможность — поработать в студии, где творила сама Мариса. И это уже само по себе событие.

Спустился вниз — просто потому, что было жаль уходить так сразу. Потрогал несколько вещей, задержался у калейдоскопа, который особенно ему нравился.

Раздался звук.

Он сразу понял, что это: скрежет, будто кто-то неумело поворачивает ключ в тугом замке.

«Это не Лука Орсини…»

Ведь тот появлялся иначе, не вот так. Тоджин подошёл к окну и осторожно выглянул вниз.

«Кто это?»

Мужчина. Он не мог разглядеть его чётко, но заметил тёмно-золотистые волосы. Незнакомец яростно дёргал дверь, будто собирался её выломать.

Каждый резкий звук отдавался в груди.

«Если он войдёт…»

Страх парализовал. Тоджин застыл, уставившись вниз.

«Чёрт!»

На мгновение ему показалось, что незнакомец поднял голову и встретился с ним взглядом. Тоджин резко пригнулся. Он не был уверен — видел его тот человек или нет. Но это уже не имело значения. Ему нельзя оставаться здесь ни на минуту дольше.

Тихо, стараясь не издавать ни звука, он начал спускаться. Шум за дверью продолжался, замок дрожал, но пока ещё держался. Тоджин направился к саду на нулевом этаже. Туда он спускался всего один раз — когда брал лестницу из кладовой.

«Точно. Там невысокое ограждение».

Тогда, в первый раз, он ещё подумал:

«Не боятся ли тут воров? Ведь можно легко забраться внутрь».

Теперь, быстро поставив один на другой ящики с инструментами возле кладовой и встав на них, Тоджин, наконец, понял, почему стена была такой низкой.

Высокой ей быть и не нужно.

Сразу за ней начинался канал.

«Чёрт!»

С другой стороны стены, на краю, он увидел короткий деревянный причал, соединённый с домом.

«Если есть причал — должна быть и дверь…»

Но, похоже, ею давно не пользовались. Изнутри сада дверь была не видна. А даже если бы она и была — искать её сейчас он не мог. Слишком долго.

«Просто перелезть?»

Он слышал, что в жилых районах каналы не настолько глубокие, чтобы в них можно было утонуть. Часто они такие узкие, что с трудом могут разойтись две моторные лодки. К счастью, именно такой канал располагался рядом с домом Марисы Орсини.

Но у него была другая проблема.

В его сумке — целая подборка реставрационных инструментов. И фрагменты холста.

«Если всё промокнет…»

Инструменты можно купить заново. Но холст…

Если тот самый фрагмент «Игры воды» намокнет — это будет только его вина. Только его ответственность.

«Что делать?»

Внизу, прямо под стеной, на противоположной стороне канала, он увидел пришвартованную лодку.

«Смогу ли я прыгнуть и добраться до той лодки?»

Сверху лодку закрывал брезент, но расстояние казалось преодолимым. Шанс был. Пусть и не стопроцентный — но хоть какой-то.

Тоджин обернулся.

Темно, но через приоткрытую дверь тонкой полоской пробивался белый свет.

И — скрип.

Кажется, кто-то открыл дверь.

Медлить нельзя.

Он прижал к груди сумку и закусил губу. Задержал дыхание и прыгнул со стены.

— Ах!

Мгновение в воздухе, и подошвы коснулись гладкого покрытия брезента.

«Пронесло!»

Он рано обрадовался. Нога резко ушла вбок. Лодыжка болезненно подвернулась.

Тоджин едва удержался на ногах, испытывая ужас. А если повредит холст? Если испортит работу великого мастера?

Но с неожиданной ловкостью, какой раньше за собой не замечал, он метнул сумку на сушу. Сам, немного пошатываясь, смог поймать равновесие и не упал.

— Ай…

Лодыжка болела. Но всё это мелочи.

«Ух. Хорошо, что рядом не оказалось прохожих…»

Со стороны он выглядел как самый настоящий беглый вор.

Схватив сумку, Тоджин скрылся прочь, не оглядываясь.

По пути домой он останавливался почти в каждом переулке, ведущем к большой площади, чтобы взглянуть на развешанные объявления.

У Венеции была своя, немного провинциальная сторона — это в том числе проявлялось в традиции размещать некрологи на стенах.

[Элеонора Орсини.]

Некролог синьоры.

По словам Луки, с момента её смерти прошло меньше суток. Но, видимо, благодаря её имени весть разлетелась быстро.

На фотографии синьора выглядела чуть сердитой. Почти как женщина на картине.

«Она правда умерла».

Тоджину почему-то не верилось. Ещё совсем недавно она торопила его с реставрацией. Да, выглядела немного уставшей, но не более.

Погрузиться в мысли он не успел — в сумке завибрировал телефон. Джемма.

— Тоин, ты в порядке? Почему не отвечаешь?

— А…да, всё нормально.

— Я волновалась. Ты же говорил, что плохо себя чувствуешь. Извини, что утром не ответила, но ты тоже пропал. Я подумала, что ты свалился без сознания где-нибудь.

— Я просто спал.

Он действительно весь день не заглядывал в телефон — даже после того, как с утра отправил сообщение об отсутствии.

Открыв список вызовов и сообщений, он увидел несколько пропущенных звонков от Анджело и Джеммы, а также сообщение от неё.

Даже друзья из Флоренции писали — все говорили о смерти синьоры.

— Ты уже слышал?

Спросила Джемма.

— Что?

— Ну…о синьоре…

— А. Да, я только что видел некролог на улице.

— Понятно. Мы все собираемся завтра на похороны. Анджело просил передать. Всё произошло так внезапно, все немного в шоке. Ты сможешь прийти?

— Да. Смогу.

— Хорошо. Я пришлю тебе время и место. Не перенапрягайся.

Прочитав сообщение от Джеммы, Тоджин вернулся домой.

В ту ночь ему снился тяжёлый сон. Он точно не помнил подробностей — только ощущение: кто-то его преследовал.

Тоджин ожидал, что похороны пройдут в каком-нибудь величественном соборе, как это принято в других городах Италии.

Но он ошибся.

Адрес, который прислала Джемма, указывал на другой остров — недалеко от Венеции, с причалом, куда ходили вапоретто.

Когда они встретились на остановке, девушка была в тёмных солнцезащитных очках.

— Ты раньше бывал на Сан-Микеле?

— Нет. Даже не слышал о нём.

— Это остров, куда ездят только на похороны. Кладбище. Я и сама была там не больше пяти раз.

В вапоретто почти не было пассажиров.

В чёрной одежде — только они вдвоём.

Остальные, скорее всего, добирались на водных такси. Или на своих катерах — что вполне логично.

Небо заволокло серыми облаками.

Сквозь открытые окна врывался резкий солёный ветер.

Джемма глубоко вздохнула.

— Все только и говорили, что у неё проблемы со здоровьем…но кто бы подумал, что всё так серьёзно.

— Да…думаешь, людей будет много?

— Конечно. Вся семья Орсини соберётся. Да что там — не только они. Съедутся со всей Европы. Даже если бы хотели провести всё тихо, толпа всё равно была бы. А раз уж нас с тобой пригласили — сам понимаешь…

Она говорила больше обычного. Наверное, нервничала.

Тоджин не отвечал. Большим пальцем водил по перстню с гербом Орсини на среднем пальце.

Он носил его наоборот. Так, чтобы герб был обращён к ладони — со стороны это выглядело как обычное массивное золотое кольцо.

«Вот только…получится ли всё, как задумано?»

Перед похоронами Тоджин достал из сейфа перстень и взял его с собой. Если позволят обстоятельства, он хотел вернуть кольцо лично тому, кому оно теперь завещано.

Носить такое в кармане казалось ему ненадёжным, поэтому он надел его на палец.

Остров Сан-Микеле находился недалеко.

Сойдя на пристани, Тоджин с Джеммой оказались единственными, кто вышел на этом остановочном пункте.

— Собор в той стороне.

Сказала она.

Хотя в этом и не было нужды: чёрная, нарядная процессия медленно текла в одном направлении — к зданию церкви.

Очередь перед входом тянулась вдоль фасада.

Тоджин с Джеммой, прикрывая рты ладонями, перебрасывались фразами, ожидая свой черёд.

Несколько лиц показались знакомыми. Сначала парень решил, что это просто сотрудники из Кадорсини, но потом понял — это известные художники и аукционисты, чьи имена он знал, так как видел их в статьях и заголовках.

— Ну всё, с сегодняшнего дня можно считать, что Биеннале началась.

* Биеннале — одна из старейших и самых авторитетных международных выставок, проходящая раз в два года в Венеции. В её рамках представлены достижения современного искусства, архитектуры, кино, музыки, театра и танца.

Вполголоса усмехнулась Джемма, с оттенком иронии и восхищения.

Она была недалека от истины.

Почти все, кто собрался здесь, снова вернутся в Венецию через несколько месяцев, но уже для посещения выставки.

Тоджин никогда прежде не бывал на похоронах в Италии.

Он присмотрелся к происходящему: на входе в церковь семья усопшей принимает соболезнования.

Перед самым порогом — род Орсини. По виду — высшее общество, без всяких сомнений. И среди них — знакомое лицо.

«Ну да. Этот человек просто не может не бросаться в глаза».

В строгом чёрном костюме, безупречно собранный, но лишённый эмоций — Лука Орсини.

Даже несмотря на то, что вся семья была высокого роста, он всё равно казался самым крупным и отчётливо выделялся на фоне остальных.

Он сдержанно и уверенно принимал рукопожатия, соболезнования, мягкие слова — всё делал безукоризненно.

Однако при всём старании в нём не чувствовалось скорби.

«Хорошо хоть не улыбается».

Впрочем, если «Игра воды» действительно теперь в его руках…

Но это уже не касалось Тоджина.

Хоть парень и пытался отвести взгляд, он всё равно не мог оторваться от семьи Орсини.

Если «Игру воды» найдут — а точнее, если она станет достоянием общественности, — между этими людьми может разразиться настоящая буря.

По одной только реакции Луки было видно: эта семья далека от идиллии и тёплой близости.

Тоджин внимательно всматривался в них.

Очередь медленно продвигалась, и теперь за высокой фигурой мужчины стали вырисовываться другие члены семьи.

И среди них кое-кто особенно привлёк его внимание.

— Тоин, это же перед нами тот самый режиссёр, да?

— Джемма.

— А?

— Кто стоит рядом с Лукой Орсини?

— Кто?

— У входа в церковь. Блондин, рядом с ним.

Молодой мужчина, стоявший возле Луки, был тем самым, кто вчера пытался попасть в дом Марисы.

Тоджин запомнил его причёску и цвет волос, пепельный блонд, темнее того, что у Луки.

Все Орсини имели светлые волосы. Кто-то другой, возможно, не заметил бы разницы, но не человек, привыкший ежедневно сопоставлять оттенки красок в процессе реставрации.

— А, это Клаудио Орсини.

— Клаудио?

— Ага. Он отвечает за фонд Марисы. Вместе со своим отцом. Я же говорила, отец Клаудио — сводный брат Марисы.

Трудно было сказать, насколько значительной была доля синьоры в наследии Марисы, но если Клаудио действительно имел отношение к фонду, происходящее едва ли могло оставить его равнодушным.

«Может, у фонда и не так много власти, как кажется…»

Судя по всему, и дом, и копии принадлежали именно синьоре.

«Да и ключа от дома Марисы у них, видимо, не было — раз так пытались проникнуть…»

Пока Тоджин об этом думал, очередь продвинулась вперёд, и они оказались у самого входа.

Родственников синьоры оказалось много, и было неясно, кому именно выражать соболезнования. К счастью, первой шагнула Джемма, и без колебаний протянула руку ближайшему.

— Я Джемма, из реставрационной мастерской Кадорсини. Примите мои соболезнования.

— Спасибо, Джемма. Рад, что вы пришли.

Тоджин машинально протянул руку следом. Чёрная перчатка Луки Орсини обхватила его ладонь крепко, с силой.

На секунду почти все взгляды Орсини обратились к нему.

Что ж, вполне логично: единственный азиат среди гостей. Даже странно, что это осознание пришло только сейчас.

От такого внимания он на мгновение растерялся и замолчал.

— Тоджин…

Мягко подсказал Лука.

— А…да. Я тоже работаю В Кадорсини. Приношу соболезнования.

— Спасибо, что пришли и за вашу поддержку.

На этом всё и закончилось. Внимание вернулось к другим гостям, и Тоджину остались только вежливые светские кивки со стороны Орсини.

«Слава богу».

Парень уже собирался войти в церковь, но неожиданный голос остановил его.

— Вы сказали, что работаете в мастерской?

Он обернулся.

Вопрос задал тот самый блондин — Клаудио. Кузен Луки.

И, похоже, не только Тоджин оказался озадачен этим вопросом: даже члены семьи и другие гости с непониманием уставились на Клаудио.

— Простите?

— В какой области вы работаете?

— Э…что?

— Ну, в реставрации же много направлений. Есть восточная живопись, скульптура…всё такое.

«Он правда считает, что сейчас подходящее время для таких вопросов?»

Тоджин не был уверен, нужно ли вообще отвечать.

Но хотелось поскорее закрыть эту неловкую тему.

Он уже открыл рот, собираясь сказать, что работает с маслом, но его прервал Лука:

— Кажется, это не совсем подходящий момент для подобных вопросов, Клаудио.

Говорил тот будничным тоном, но звучал холодно.

— Мне просто любопытно. Разве для любопытства нужны особые поводы?

Клаудио ответил легко, как ни в чём не бывало.

Он выглядел ровесником Луки — а может, даже чуть старше, если судить только по внешности.

Что-то в манере держаться выдавало в нём человека, привыкшего, что всё — в его власти. И эта избалованная самоуверенность вызывала раздражение.

— Лука прав.

Вмешался мужчина средних лет с идеальной осанкой и серьёзным видом.

В его лице угадывались черты Клаудио — скорее всего, это был отец.

— Сейчас к нам ещё много людей подойдёт. Если у тебя есть вопросы, задай их позже.

От этого замечания лицо Клаудио исказилось: губы сжались, брови пошли вверх. Он явно не привык к подобному тону — даже от собственного отца.

— Идите, Тоджин.

Тихо сказал Лука.

— А, да. Конечно.

Если бы не Лука, Тоджин едва бы выкарабкался из этой ситуации.

Он кивнул и прошёл в церковь.

Там его ждала Джемма — глаза у неё были удивлённо распахнуты.

— Что это с Клаудио?

— Вот именно.

— Они сцепились? Лука и Клаудио…кто первый начал?

— Эм…да…похоже, отношения у них не очень.

Джемма смотрела на него так, будто надеялась услышать что-то большее, но Тоджину было нечего добавить.

Пока они шли вглубь храма, она сбавила шаг и понизила голос:

— Лука Орсини с их стороной вообще не ладит. Я же говорила — тот скандал с Марисой, когда по инициативе фонда продали какую-то сомнительную работу на аукционе. Лука тогда попал в очень неудобное положение.

— Сомнительную?

— Один коллекционер при жизни передал картину в галерею на продажу, а там, проведя экспертизу, заявили, что это подделка. Естественно, разразился скандал.

— Подделок хватает. Могли и по дороге подменить.

— Ну да, но выглядело всё очень некрасиво.

Подделки были повсеместны.

Многие картины, особенно известные, давно превратились в эквивалент крупных денежных сумм. Мошенничество в мире искусства — бизнес не меньше, чем наркотики или оружие.

«Хотя…если речь идёт о семье Орсини…»

Для мира искусства даже просто слух о причастности столь влиятельной семьи к продаже подделок — отвратительно. Не просто нехорошо, а по-настоящему позорно.

— Говорят, синьора как-то замяла этот скандал…но всё равно. Те до сих пор настаивают, что не виноваты. Лука Орсини — что ничего не знал, фонд — что вообще ни при чём.

Выходит, что они просто перегрызлись между собой. По мнению Тоджина, все хороши.

«Денег у них — куры не клюют, а ведут себя…»

Он цокнул языком, но вовремя успел схватить Джемму за руку — она с таким энтузиазмом прошагала мимо пустых задних скамеек, что, казалось, собиралась дойти до самого алтаря.

— Куда ты пошла? Мы разве не садимся?

— Надо же попрощаться с синьорой.

— Попрощаться?

Ахнул Тоджин.

Девушка бросила на него странный взгляд. И тут до него дошло — цепочка из людей, стоявших ещё на улице, тянулась через весь храм и заканчивалась у открытого гроба. Люди подходили спокойно, шептали что-то — и двигались дальше.

Прервать эту процессии посреди храма было бы неуместно.

«Может, получится оставить кольцо прямо в гробу…»

Чем ближе приближалась их очередь, тем сильнее сжимался кулак Тоджина. Вблизи синьора выглядела совсем иначе, не такой пугающей, как в его мыслях. Наоборот — спокойной, умиротворённой.

— Выглядит хорошо.

Прошептала Джемма.

И правда. Сложенные на груди морщинистые руки. Ни одного кольца.

Глядя на них, Тоджин понял — этот момент почти идеален для того, чтобы вернуть перстень.

Но…он не смог.

Всё происходило слишком быстро.

И даже в эту секунду он чувствовал, как на него смотрят.

Молодой, никому не известный азиат.

Этого уже было достаточно, чтобы выделяться здесь, как пятно на белом листе бумаги.

Вокруг — только пожилые европейцы в дорогих костюмах, с сединой в идеально подстриженных бородах.

Тоджин чувствовал, как на него падают взгляды с немым вопросом в глазах, что он тут вообще забыл.

«Увы, ей я кольцо вернуть не смогу…»

Похоронная месса была короткой.

Когда все обряды завершились, четверо мужчин из рода Орсини подхватили гроб, украшенный белыми цветами, каждый взявшись за свой угол. Среди них был и Лука Орсини. Его покрасневшие глаза почему-то глубоко врезались Тоджину в память.

Погребение тоже не заняло много времени. Как только земля скрыла крышку гроба, люди начали понемногу расходиться. Тоджин вполголоса обратился к Джемме.

— После этого ещё что-то будет?

— Орсини. Ради них все сюда и пришли.

Как она и сказала, почти все на острове держались поближе к зелеглазому семейству.

Тоджин ощущал, как каждый пытается прикинуть, с кем бы заговорить и как бы извлечь из этого пользу. Впрочем, к нему это отношения не имело.

— Мы ведь уходим, да?

— Ага. Сказали, когда будет следующий вапоретто?

Вряд ли на этот отдалённый остров, не похожий на туристическое место, водный автобус ходил часто.

— Через сорок минут.

— Что? И что мне тут делать сорок минут? Чёрт. Пойду поищу знакомых, может, кто на лодке подбросит. Подожди здесь, Тоин.

С этими словами Джемма, раздражённо фыркнув, скрылась, и долго не возвращалась — то ли искала лодку, то ли собиралась сколотить её сама.

«Вот же странные люди бывают...»

К счастью, на кладбище попадались любопытные надгробия — в самый раз, чтобы убить время. Пока он перебирал в голове глупые мысли о бренности бытия, его окликнул незнакомец.

— Вы — Пэ, верно?

Клаудио Орсини.

Человек, которому сейчас явно не до пустых разговоров. Будучи Орсини, он наверняка пользовался вниманием не одного десятка людей. Тогда зачем он обратился к нему?

Тоджин, сам не заметив, сделал шаг назад, но тут же остановился.

— Здравствуйте. Примите мои соболезнования.

Золотистые волосы, зелёные глаза. Выше ростом, с безупречной фигурой. Красавец, но что-то в его облике отталкивало, даже раздражало.

Он выглядел так, будто всю жизнь скользил с одного званого ужина на другой — типичный наследник богатой семьи. И всё же в нём было нечто, что отличало его от Луки Орсини.

Во взгляде таилась странная настороженность, он как бы всё время чего-то выжидал, и это делало лицо подлым.

«Сколько же их тут, этих Орсини».

Тоджину не хотелось болтать с ним. Жаль, выбора ему не дали.

— Так что, в какой области вы работаете?

— Простите? Что вы…

— Я же спрашивал, помните? Или уже забыли?

«Он даже имени своего не назвал…»

Тоджин почувствовал замешательство. И всё же лгать не стал — конечно, он помнил. Ответил нехотя.

— Масляная живопись.

— Как неожиданно. Говорят, такие как вы, отбирают работу у местных.

Слегка задрав подбородок, Клаудио бросил это небрежно.

«Что ты вообще несёшь?»

Тоджин наконец понял, что именно его так раздражало в Клаудио. Обычно за вычурной вежливостью скрывалась как раз такая гниль.

«Мелет чепуху, хоть и старается вести себя учтиво».

Он побледнел от злости. Клаудио, видя его реакцию, едва заметно улыбнулся.

— Не стоит воспринимать мои слова всерьёз. Я из тех, кто искренне радуется, когда работу получают действительно способные люди. Уверен, раз вы попали в нашу реставрационную мастерскую — талант у вас есть.

Даже в этих вроде бы лестных словах чувствовалась высокомерная снисходительность.

Раздражало не столько сказанное, сколько выражение его лица. Будто тот всерьёз ожидал в ответ улыбку. Мол, тебя же похвалили — чего ещё тебе надо?

Тоджин приподнял уголки губ — попытка вежливо улыбнуться провалилась и напоминала скорее оскал.

— С Лукой вы, похоже, уже знакомы?

— Да, встретились в Кадорсини.

— Кажется, он как-то вас назвал…хм…

Очевидно, он ожидал, что Тоджин представится, но у того и в мыслях не было называть своё имя. Лучше бы его всегда звали по фамилии.

Сделав вид, что не расслышал, парень отвёл взгляд. К удивлению, мужчина довольно быстро сменил тему.

— Я говорю это не из-за того, что мы кузены…Лука — неплохой человек. Не находите?

— Так говорят.

О Луке Орсини Тоджину особенно нечего было сказать. Но, похоже, его безразличный ответ собеседник воспринял по-своему — глаза у Клаудио загорелись.

— Он умеет добиваться своего. Очень прагматичен. Правда, искусство любит чуть меньше, чем того хотелось бы — именно поэтому в нашей семье его считают странным. Я, впрочем, не думаю, что это можно назвать недостатком. Кто-то считает аукционы благородной формой борьбы за деньги, но Лука…

— Простите, сейчас не самое подходящее время.

Тоджин перебил его. С тем, что Лука Орсини — человек странный, он, конечно, полностью согласен. Но беседа с Клаудио, который, по всей видимости, достиг определённых высот в искусстве вежливого унижения, удовольствия не приносила.

— Извините, как вас зовут?

— Похоже, приехали вы не так давно, Пэ.

Резко отозвался Клаудио.

— Впрочем, я и сам давно здесь не бывал.

Выражение его лица мгновенно переменилось. Видимо, он рассчитывал, что Тоджин узнает его с первого взгляда, и теперь едва сдерживал раздражение.

— Я работаю в Фонде Марисы Орсини. Клаудио Орсини.

Он отчётливо выделил фамилию, а затем, слегка растянув губы в улыбке, добавил.

— А вас как? Не хочу называть вас по фамилии, это слишком формально.

— Тоджин.

Это был не его голос.

Перед ним возникла слишком высокая для обычного силуэта фигура, заслонив его от Клаудио. Голос был до боли знаком, чтобы его не узнать — в Венеции нашёлся лишь один человек, кто произносил его имя правильно. Лука Орсини.

— Джемма вас ищет. Похоже, что-то срочное.

— Где именно?

— Будет немного сложно объяснить. Я провожу вас.

Он мечтал уйти от раздражающего Клаудио. Предложение Луки, хоть и звучало логично, всё же показалось немного неожиданным.

Найти Джемму значило упростить себе жизнь, но Луке это зачем?

— У вас, наверняка, много дел. Не могли бы вы просто сказать, где она?

Тоджин натянуто улыбнулся. Ответить за Луку поспешил Клаудио.

— Если скажешь, где, я сам его провожу. У меня как раз есть пара слов к реставратору.

— Клаудио.

Резко перебил Лука.

— Тебя искал синьор Пьяцца. Кажется, это что-то насчёт сделки по ранним эскизам Марисы.

— Синьор Пьяцца? Где? Ну, тогда ничего не поделаешь.

Услышав про сделку, лицо Клаудио оживился — совсем не в духе траурной церемонии.

«Если подумать, именно он сейчас сосредоточен на своей выгоде больше всех остальных».

Обсуждать сделки на похоронах собственной бабушки — поступок, мягко говоря, не самый достойный.

Лука небрежным жестом махнул куда-то в сторону, указывая тому путь.

Клаудио, не удостоив их даже кивком, поспешно ушёл.

В итоге рядом с Тоджином остался только один из них.

— Простите, синьор Орсини…а синьор Пьяцца и правда там?

Очевидно — нет. Лука указал в сторону, противоположную от церкви, — в самую глухую часть кладбища, где не находилось ни единого соболезнующего. Разве что призраки могли бродить там, но уж точно не живые люди.

— Просто…я никого там не вижу. Только кладбище.

— Моему кузену всё равно — будь синьор Пьяцца живым или мёртвым, лишь бы картины покупал подороже.

Похоже, Лука с Клаудио не слишком-то ладили.

Казалось, старуха, лежащая в гробу, вот-вот поднимется и сокрушённо воскликнет о неудавшемся «урожае» внуков — оба, как на подбор.

Но Тоджина это не касалось. Он просто хотел домой.

— Так где же Джемма?

— Не имею ни малейшего представления. Где-то. Но думаю, с ней всё хорошо, где бы она сейчас ни находилась.

— Простите, что?

Тоджин как-то забыл, что Лука Орсини — не подарок. По степени своенравия он вполне мог соперничать с кузеном.

— Про вас, Тоджин, ходит немало слухов.

— Слухов?

— Например, про любовный треугольник в реставрационной мастерской Кадорсини.

«Что за чушь. Стоило только оставить происходящее без внимания — и понеслось».

Слухи сами по себе его не беспокоили. Они добавляли немного живости в однообразные будни музея.

«Но чтоб вот до такого?»

Он и представить не мог, что подобный бред дойдёт до ушей именно этого человека — и разлетится так далеко.

— Говорят, это сам руководитель мастерской так рассказывает.

«Анджело…»

Тоджин был уверен, что тот не в курсе всех подробностей. А выходит — знал?

«И всё равно позволил мне заниматься восточной живописью? Он же, чёрт побери, руководитель!»

Этот проклятый лохматый тип, который делал вид, будто ни при чём, когда синьора спрашивала — отмахивался, что ничего не знает.

Если источником сплетен является Анджело — приятель этого лысого болтуна Лоренцо, — то история, скорее всего, исковеркана донельзя.

«Лоренцо — бедняга-рыцарь в сияющих доспехах, Джемма — наивная жертва восточного соблазнителя. Ну а я, конечно, бездушный развратник, ловелас, отравивший им жизнь».

Думать об этом не хотелось, и Тоджин просто покачал головой.

— Вы проявляете ко мне излишний интерес.

— Это не интерес. Просто проверка фактов. Всё-таки у нас с вами контракт.

— Вот как…

Как бы то ни было, непонятно, какое отношение весь этот бред имеет к контракту. Впрочем, спорить не было ни сил, ни желания.

— Простите, но…если вы не знаете, где Джемма, я, пожалуй, пойду.

Он был благодарен Луке за то, что тот отвязал от него Клаудио. Но платить за это разговором — слишком уж дорого.

— Увидимся, когда будут результаты экспертизы.

— Подождите.

Парень уже повернулся, когда его остановила чужая рука, сжавшая запястье.

«А?»

Такого поворота Тоджин не ожидал. Прежде чем он успел выдернуть руку, его корпус резко развернули — словно в вальсе. Движение сбило с толку, но куда больше ошеломило выражение лица мужчины: абсолютно спокойное, будто всё происходящее для него в порядке вещей.

— Что…почему…что вы делаете?

Ответа не последовало. Лука позволил своей руке медленно соскользнуть с запястья Тоджина вниз, к ладони.

«Он что, собирается взять меня за руку? Прямо тут, на кладбище?»

Парень попытался выдернуть руку, но мужчина оказался сильнее. В одно мгновение он раскрыл его ладонь, перевернув её наружу.

— Вот это вы получили от синьоры?

На среднем пальце Тоджина блеснул перстень с гербом рода Орсини — тот самый, который он заранее повернул печаткой внутрь, чтобы никто не заметил.

«Скрыть не получилось…»

У Тоджина не было особой причины скрывать кольцо. Просто казалось, что так будет правильнее.

По крайней мере, потом он мог бы сказать, что поступил по совести — принёс кольцо, чтобы вернуть. Хотя и сам понимал: отдать его синьоре будет непросто. Да и выгоднее пока оставить при себе.

Если вдруг позже всплывёт, что он бывал в доме Орсини, а семья, преисполненная своей великой праведностью, решит обрушиться на него — кольцо могло бы стать доказательством: синьора дала разрешение на это.

«Наивно, конечно».

Теперь, когда всё раскрылось, и Тоджин увидел этих людей воочию, в голову закралась новая мысль:

«А что, если подумают, что я его украл?»

Почему-то щемящее чувство вины только усилилось.

«Возьми, пока не закончишь реставрацию — потом вернёшь».

Таков был их уговор. Работа подошла к концу. Если Тоджин и будет появляться в доме Марисы, то, скорее всего, только с позволения Луки Орсини.

Он снял кольцо, не испытывая особого сожаления.

— Я верну его вам.

— Оно не моё.

Парень задумался на секунду, затем снова протянул кольцо.

— Тогда считайте, что я не возвращаю, просто отдаю. Вещь-то всё равно принадлежит вашей семье.

Лука лишь пожал плечами. И только. Он не сделал попытки взять кольцо. Вместо этого предложил нечто странное.

— А если Тоджин оставит его себе?

— Мне-то зачем? Предлагаете носить?

— Можно переплавить и продать.

— У меня есть совесть.

Тоджин хоть и ответил так — но, по правде говоря, такая мысль мелькала у него раньше.

Вне всяких сомнений: род Орсини не из тех, кто делал бы кольцо из металла с позолотой — это чистое золото. Переплавь и продай — и в убытке точно не останешься.

Однако в Венеции, если такой иностранец, как Тоджин, придёт в ювелирную мастерскую с просьбой переплавить фамильный перстень рода Орсини, в лучшем случае его примут за дурака с подделкой. В худшем — сдадут полицейским.

— Мы договорились с синьорой: я верну ей кольцо, когда реставрация будет завершена.

— И кому вы теперь собираетесь его возвращать?

Тут он прав. Момент упущен. Синьора теперь покоится в могиле — без кольца своего рода, не успев передать его по крови, не унеся с собой.

— Оставлю у неё в доме. Пусть семья разбирается.

— Вы помните, мы договорились, что пока вам не стоит туда приходить?

«Так забери сам, раз такой умный! Отказываешься — и меня в тупик ставишь. Что мне с ним делать?»

Сдержав слова, уже готовые сорваться с языка, Тоджин выдохнул и буркнул.

— Может тогда, просто выбросить его в воду?

— Просто пока оставьте его у себя.

— Вы уже в который раз это повторяете. Даже если я его оставлю — для чего мне это кольцо?

— Обычно кольца носят на пальце. И, между прочим, оно вам очень идёт.

Это ведь не какое-нибудь модное украшение. Судя по всему, перстню как минимум несколько сотен лет, и если уж говорить о дизайне — он давно устарел. Массивное, тяжёлое, грубое золотое кольцо, лишённое всякой изящности.

Трудно воспринять всерьёз комментарий, что оно ему «идёт». В конце концов, он же не гангстер какой-то.

Тоджин вертел кольцо в ладони, но решение принять не мог.

— Может если у кого-то из вашей семьи недавно пропало что-то подобное — можно сказать, что я нашёл и вернуть?

— Пропало?

— Ну…не обязательно у синьоры.

— Господин Пэ, вы считаете, что такие перстни выдают каждому члену семьи Орсини?

В тоне Луки послышалась лёгкая насмешка — без злобы, но достаточно, чтобы Тоджин понял: промахнулся.

Разве такие кольца не полагались всем в роду? Он был уверен…ну, почти уверен.

— Этот перстень обычно передаётся наследнику.

— Пр...простите, что?

— Да, звучит немного устаревше. Мы вовсе не род с гербом и замками. Всё это кажется странным, если не сказать смешным. Но, знаете…некоторые всё ещё придают значение символам.

— Мы ведь не в средневековье.

На это Лука мягко рассмеялся.

«Я не шучу!»

Он только закатил глаза на этот смех.

— Найдётся немало желающих за него сражаться. К примеру — я, Клаудио, мой отец, а также старший брат отца, формальный наследник рода Орсини.

Чем больше Тоджин слушал, тем отчётливее ощущал: в руки попало действительно что-то опасное. Вещь, которую он не имел права хранить у себя.

— Тогда тем более не понимаю, почему перстень у меня. Возьмите, пожалуйста. Не хочу в это вмешиваться.

— Ведь все мы взрослые люди. Нет смысла спорить из-за какого-то кольца. Лучше пусть считают, что оно пропало. Так будет спокойнее.

«Да просто выбросить — и всё! Зачем синьора передала такой важный предмет мне?»

Толку возмущаться — синьоры уже нет.

Тоджин решил, что в крайнем случае, просто потеряет кольцо. Однажды рука случайно дрогнет над каналом и его как ни бывало.

Лука посмотрел на лицо Тоджина — такое решительное, будто он уже придумал план — и хмыкнул.

— Позвольте напомнить: его носил сам Папа Римский. Историческая реликвия. Реставратор, насколько я понимаю, не станет уничтожать нечто насколько ценное, верно?

— Давайте говорить честно: вы просто не хотите с ним расставаться, поэтому и решили переложить это на меня. Я прав?

— Возможно.

«Вот наглец. Все тут, похоже, думают только о своей выгоде».

Тоджин только закатил глаза и молча взглянул на Луку. Его улыбка — небрежная, с тенью лукавства — неожиданно выбивалась из привычного высокомерного облика. Отвести взгляд сразу оказалось непросто.

— Кстати, Клаудио знает, что кольцо у вас?

— Простите? Но вы ведь сами только что его обнаружили. Тогда откуда ему знать? Мы ведь даже не были знакомы.

— Тогда почему, как вы думаете, он так заинтересовался вами?

— Это я и сам...

Тоджин хотел было сказать, что не знает. Но остановился. А вдруг он видел именно его в доме Марисы?

Нет, маловероятно. Он тогда скрылся довольно быстро — даже подвернул ногу, пока перепрыгивал через забор. И если Клаудио и заметил его, то разве что спину, да и то мельком, в момент, когда дверь открылась.

— Понятия не имею.

— Я слишком хорошо знаю своего кузена. И понимаю, насколько для него нехарактерно проявлять интерес без причины. Вы действительно не догадываетесь, почему?

Догадки имелись. Но стоило ли делиться этим сейчас — Тоджин не знал. Сложно было понять, обернётся ли правда в его пользу или навредит.

Лука — несмотря на их контракт — не являлся ни врагом, ни союзником. Кем-то посередине. Раскрывать лишнее такому человеку — идея сомнительная. Тем более если всё строится лишь на догадках.

— Может, я ему просто понравился?

Это была попытка пошутить. Неудачная.

Но он не ожидал, что Лука помрачнеет — с таким выражением лица, будто ему плюнули в душу.

— Жаль, если так. Моему кузену не повезло.

— Простите?

— Разве вы не заняты? Судя по слухам, вы втянуты в любовный треугольник в реставрационной мастерской.

— Простите, что вы…

У Тоджина отвисла челюсть. Он даже спорить не хотел — настолько это глупо звучало.

Что самое обидное — его ставили в один ряд с чёртовым Лоренцо. С этим лысым недоумком.

— Простите, но это чушь! И всё из-за этого идиота. Я про Лоренцо. Теперь мне приходится работать с восточной живописью, которую я в жизни не реставрировал! И всё только потому, что кто-то решил: между мной, Джеммой и этим…гением что-то есть!

— Насколько мне известно, это история о начальнике, ослеплённом ревностью, и его возлюбленной. Звучит как самый обычный служебный роман. Вполне правдоподобно.

— Простите, но я не понимаю, почему должен объясняться перед вами, синьор Орсини. Между мной и Джеммой ничего нет, мы просто друзья.

— Значит, ревнует она, а вы влюблены в лысого?

«Он что, после «Игры воды» с ума сошёл от счастья?»

Лука нарисовал указательным пальцем треугольник в воздухе. Будто прочертил невидимую нить, соединяющую парня с Джеммой и Лоренцо.

Даже представлять такое не хотелось. Омерзительно. Тоджин резко схватил его руку и опустил.

— Если у меня, по-твоему, настолько отвратительный вкус, что мне мог понравиться этот лысый ублюдок — как я вообще мог бы зарабатывать на жизнь реставрацией?

Он в порыве злости заговорил с ним неформально. И тут же сжал зубы, пытаясь взять себя в руки. Этого ещё не хватало — перейти на «ты» с Лукой Орсини.

Да и выражения вроде «лысый ублюдок» — пожалуй, не очень уместны, ведь речь шла о коллеге. Но, по меркам Тоджина, это едва ли не самая вежливая форма ярости, на которую он вообще способен.

Лука посмотрел на него так, будто перед ним тявкающая, но отважная собака. Взгляд — чуть насмешливый и восхищённый.

— Вот-вот. Я тоже удивился таким слухам, даже испугался.

Мужчина явно дразнил его. Без сомнений. Видимо, он получал удовольствие, провоцируя людей.

Даже со всеми своими наследственными перстнями и голубой кровью, тот оставался, мягко говоря, человеком недостаточно зрелым.

— Послушайте, синьор Орсини...

— Да?

— Хм…нет, ничего.

«Понятия не имею, почему постоянно меня дразнит. Но, учитывая, какой он скользкий тип и как может ответить, лучше пока промолчать».

После похорон потянулись однообразные дни.

Перед музеем Кадорсини поначалу толпились репортёры, но и это длилось недолго.

В мире было слишком много более захватывающих событий, чем смерть итальянской аристократки, некогда блиставшей в высшем свете. Спустя неделю атмосфера в музее заметно улучшилась — по крайней мере, так казалось.

— Ты знаешь, кто теперь сидит в кресле директора?

Стоило Тоджину войти в реставрационную мастерскую, как Джемма тут же всполошилась. Лоренцо тоже был здесь и, судя по всему, не меньше взволнован.

— В таких делах, как ни крути, всё решает родство. Не так ли?

— Я не с тобой говорю, Лоренцо. Тоин, ты слышал?

— Ага, внизу такая суматоха.

Как можно было не знать, если все вокруг об этом сплетничали?

Не только сотрудники Кадорсини, но даже местные газеты в культурных рубриках не унимались.

Назначение Луки Орсини на пост директора было действительно неожиданным.

— Конечно все ждали, что выбор падёт на кого-то из Орсини. Но кто бы мог представить, что это будет Лука? Ведь был Клаудио, который, по сути, тоже метил на это место. Да и не только внуки — у синьоры были свои дети.

— Джемма, подумай сама. Старший сын прекрасно устроился в Милане — зачем ему возвращаться сюда? Младший — ты про отца Клаудио? Он ведь глава фонда, тоже неплохое местечко. И ещё один, который утратил её расположение после развода, — синьора ведь явно была на стороне невестки.

Много детей, много дел, много историй — вполне ожидаемо для такой семьи. Удивляться было нечему.

Тоджин слушал внимательно, стараясь не упустить ни слова. Лоренцо, хоть и казался ему неприятным типом, всё же был полезен — он мог дать больше информации, чем одна только Джемма. Вскоре к ним присоединился и Анджело, вставив свою реплику.

— Синьора часто говорила, что только Лука в их семье разбирается в живописи.

— Разве умение выгодно продать картину — это и есть «разбираться в живописи»?

— А разве нет? Он же аукционист. Вполне логично.

От слов Джеммы лицо Лоренцо заметно перекосилось.

«Потом опять будет на мне отыгрываться…»

Это было предчувствие, рождённое опытом. Тоджин сделал вид, что ищет в сумке отчёт по реставрации. Лоренцо цокнул языком и ответил Джемме.

— Теперь он директор. Тут уже не до рассуждений о деньгах.

— Ну, в этом ты прав.

Согласилась она.

— Должность директора музея Кадорсини весомее, чем должность аукциониста даже в самой крупной компании. А то выдумал — хочет, мол, свою фирму открывать, что-то там суетится. Всё ему деньги, деньги, деньги. Как американец — только и думает о прибыли.

— Лука Орсини вообще-то в Англии жил.

— Какая разница? Все они одного поля ягоды. Но, Джемма, ты чего — интерес к нему проявляешь? Так защищаешь его.

«Похоже, единственный, кто тут сейчас рассуждает здраво — это Джемма».

Подумал Тоджин.

Откуда у Лоренцо и Анджело вдруг такая неприязнь — было непонятно. Они хватались за любую нелепицу, лишь бы посплетничать и полить того грязью.

— Может, он тебе просто симпатичен?

С прищуром спросил Лоренцо.

— Джемма, такие надменные, напыщенные парни — это неинтересно. Вот Лоренцо — другое дело, мужик что надо.

С ухмылкой добавил Анджело.

Тоджину было неловко наблюдать за этим разговором.

Достаточно было поставить их рядом, чтобы стало ясно: Лука Орсини уделывает его без шансов. Хотя сам факт того, что их вообще ставили на одну доску, для Луки являлся унижением.

— Анджело, я вовсе не защищаю его.

Сказала Джемма спокойно.

— А как это тогда называется?

— Просто стараюсь мыслить трезво. У нас тут теперь новый директор, а кое-кто с ним, кажется, хорошо знаком. Вот я и осторожничаю.

Сказав это, девушка повернулась к Тоджину и мило улыбнулась:

— Так ведь, Тоин?

— Эм...я?

— Конечно. Вы с нашим новым директором довольно долго беседовали. На похоронах. Ты сам говорил, что он интересовался реставрационной мастерской. Выглядели вы вполне по-дружески.

Тоджин прекрасно понял, чего она добивается.

— Ну...мы действительно немного пообщались. Ничего такого.

— Всё-таки теперь он наш начальник. Видимо, ему многое интересно. Мне тоже стоит держать язык за зубами рядом с тобой, Тоин.

Эти слова Джемма произнесла с таким серьёзным выражением лица, что у Анджело с Лоренцо челюсти отвисли. И, судя по их молчанию, её операция прошла успешно. До самого конца рабочего дня они были до пугающего дружелюбны с Тоджином.

— Тоин, ты уж расскажи Луке поподробнее, как у нас тут всё хорошо устроено в мастерской.

Хлопнул его по спине Анджело.

В этот момент парень не мог не признать: присутствие нового директора — Луки Орсини — пусть совсем немного, но начинало играть ему на руку.

***

— Сплошная неопределённость.

Хотя обстановка в реставрационной мастерской немного разрядилась, Тоджин проводил дни, как будто его отправили в незапланированный отпуск. Виной тому было расписание.

До завершения экспертизы картины, а может, и после — он всё равно не мог приступить к тем восстановительным работам, которые ему поручила синьора. К тому дому он теперь и вовсе не имел доступа. И начать работать по собственной инициативе, без разрешения нового директора, тоже не мог.

«Пусть уже заканчивает с этой своей экспертизой».

Тоджин надеялся, что с приходом нового директора — чёрт бы побрал этого Луку Орсини — ему хоть в чём-то повезёт. Но нет. Из-за «Игры воды» или в силу каких-то других обстоятельств он всё откладывал своё официальное вступление в должность.

Причина? Неизвестна.

Слухи, конечно, поползли сразу — и по музею, и за его пределами, — но что значат какие-то сплетни для столь важного господина директора?

Хоть парень и сидел без дела, зарплату продолжали платить. Но, теряя полдня впустую, он всё равно чувствовал себя паршиво.

Когда у реставратора нет картины, ему и делать особо нечего — вот Тоджин и перешёл в режим «туриста поневоле».

Правда, в отличие от настоящих туристов, он не толкался у каналов или на площади Сан-Марко, а пил кофе в укромных местах вроде площади Сан-Поло — вот как сейчас.

«Хочу матча фраппучино…»

* Фраппучино с матча — это охлаждённый напиток, приготовленный из порошка матча, молока, подсластителя и льда. В Корее такие популярны.

С тоской подумал Тоджин, сглатывая горечь популярного в Венеции эспрессо.

Стояла зима, и ветер продувал до костей, но ему было всё равно. Если этому не суждено сбыться, то какая разница.

«Может, летом взять длинный отпуск и слетать в Корею?»

Он так давно жил в Италии, что, кроме семьи, ему и написать там некому. Зато в Корее можно будет пить фраппучино хоть каждый день. А если повезёт — и нэнмён поесть получится. И бингсу — как в старые времена.

* Нэнмён — корейское блюдо: холодная лапша, подающаяся в прохладном бульоне, обычно с яйцом, мясом и овощами.

Бингсу — корейский десерт из ледяной стружки с добавками, такими как сгущённое молоко, фрукты, сиропы и так далее.

Безмятежные мечты о летнем отпуске оборвались, когда кто-то окликнул его.

— Пэ!

Перед ним стоял Клаудио — человек, которому Тоджин не то, чтобы был рад. Тот сиял, улыбаясь во все зубы и глядя на него сверху вниз.

— Пэ, вот уж не ожидал встретить вас здесь.

— Ах да…мы ведь виделись на похоронах.

Дальше парень говорить не стал, но Клаудио, не дожидаясь приглашения, уселся напротив. Его появление не вызывало радости — но, похоже, даже откровенно недовольное выражение лица Тоджина нисколько его не смущало.

— Я, вообще-то, жду одного человека.

— Кого? Луку?

«Луку, серьёзно?»

Это лишь вежливый способ попросить его уйти, но то ли он не понял, то ли сделал вид, будто не понял, то ли ему попросту плевать на чужое мнение.

Тоджин устало вздохнул.

— У вас ко мне какое-то дело?

— Ничего срочного.

Отмахнулся Клаудио и, подозвав официанта, заказал себе кофе.

— Пэ. Я хорошо знал Марису. С самого детства считал за честь иметь такую тётю. Уникальная женщина. Именно благодаря ей я пришёл в фонд и выбрал искусствоведение. Она поистине талантливая художница. Душевная, светлая, красивая. Что бы о ней ни говорили.

— Видимо, вы были очень близки.

Нейтрально ответил Тоджин.

— Помню, в детстве она всем подряд говорила, что я — её любимый племянник. Не потому, что так положено, а потому что…ну, она и правда была чудесной.

Всё, что говорил сейчас Клаудио, заметно расходилось с рассказами Луки — человека, который при имени Марисы только зубами скрипел.

Одному показывала жуткие картины, наряжала в льняные платья и использовала в качестве модели. Другому шептала сладкие слова и заставляла чувствовать, будто он имеет дело с ангелом во плоти.

«Ну, Лука Орсини в детстве вряд ли вёл себя мило и покладисто».

Клаудио продолжал, слегка растягивая слова и расхваливая её.

— Прекрасная тётя. Всегда ласковая, тёплая с любым человеком. Возможно, этот мир был слишком грязен для её чистой души. Думаю, она просто не вынесла.

Мариса всегда вызывала у Тоджина живой интерес. Он чувствовал в её картинах настоящую мрачную силу. А слова Клаудио звучали фальшиво. Театр, не больше.

И всё же, если человек, называющий себя её любимым племянником, так говорит — что ему ответишь, кроме как:

«Понимаю…да…»

— В любом случае.

Сменил тон Клаудио.

— Я к тому, что после смерти бабушки возникли некоторые проблемы с домом Марисы. А ведь это, пожалуй, главное наследие, которое она оставила.

Важное наследство. Дом Марисы.

Чтобы скрыть застывшее выражение лица, Тоджин поднёс к губам чашку — там осталось меньше глотка с нерастаявшими кристалликами сахара. Клаудио же, будто не замечая этого, и не взглянув даже на наконец-то поданный ему кофе, продолжил.

— У бабушки и Марисы были очень…своеобразные отношения. Думаю, как художницу бабушка её всё-таки признавала. Хотя, зная её вкус, наверняка были и моменты, когда картины дочери ей совсем не нравились. Конечно, при такой известности, как у неё, продать можно и набросок, и эскиз. Но одно дело — продать, и совсем другое — заслужить признание.

— Ну, да…в целом верно.

Тихо подтвердил Тоджин.

Это он и сам прекрасно знал. Поклонникам, может, и трудно было бы с этим смириться, но сколько бы ни хвалили того или иного художника, нельзя отрицать — у любого мастера есть слабые работы. Если говорить честно, у многих их даже большинство. По-настоящему великие — единицы. И даже у признанных гениев шедевры случались не так уж часто — просто немного чаще, чем у остальных.

— Мариса многие свои работы не выносила за пределы дома — только потому, что бабушка не одобряла их. Это, кстати, знают только те, кто работает в фонде. В доме Марисы до сих пор хранится немало неопубликованных произведений. Ирония в том, что бабушка при жизни категорически запрещала кому бы то ни было туда соваться. Даже нам — тем, кто занимается сохранением и популяризацией её творчества. Печально, правда? Сколько бы я ни уважал бабушку, но в этом она была…ну, скажем честно, упряма.

— А может, она просто хотела защитить её — как художницу. Защитить её достоинство.

Заметил Тоджин.

Он знал, о чём говорил: ведь ему довелось чистить те самые непоказанные работы. Они были закончены, да, но слабы. Виднелись чужие стили, попытки подражания, нерешительность — даже Тоджин, всего лишь реставратор, это замечал.

«Сомневаюсь, что хоть одна из них могла бы понравиться синьоре».

Слушая Клаудио, он вдруг подумал, что синьора выглядела скорее как умелый менеджер или продюсер. Мужчина же, судя по тону, этого совсем не понимал.

— Ну да…люди попроще, вроде тебя, Пэ, могут и так это воспринять. Но у мира есть право знать о Марисе всё. Люди хотят понять её. А я — я готов открыть как можно больше её работ, чтобы показать, какой светлой душой она была.

Звучало красиво. Даже слишком.

Тоджин задумался: то ли перед ним наивный, недалёкий племянник, искренне считающий, что даже неудачные, сыроватые работы тёти стоит показать миру, то ли хитрец, которому не терпится прибрать их к рукам и как-нибудь выгодно сбыть.

И то, и другое вполне ему подходило.

— Пэ. К счастью…хотя нет, к счастью тут, наверное, звучит не слишком уместно. Но с точки зрения фонда — именно так. После ухода бабушки, все картины Марисы, то есть и те, что она сама написала, и те, что хранились у неё — официально перешли в собственность фонда. По распоряжению синьоры.

«Вот чёрт».

Всё оказалось сложнее, чем он думал. Теперь и «Игра воды», и всё, что Мариса при жизни собирала, находилось под контролем фонда.

Тоджин постарался не менять выражение лица, глядя на Клаудио без интереса. Похоже, тот воспринял это как сигнал и понизил голос.

— Кстати…Пэ, вы случайно не бывали недавно в доме Марисы?

— Простите?

Глаза Тоджина стали круглее, чем обычно.

Он, конечно, с самого начала догадывался, что разговор может свернуть в эту сторону. Даже ждал этого. Но всё же.

— А где он вообще находится, этот дом?

Уточнил, изобразив нечто среднее между недоумением и любопытством.

Клаудио вертел в руках чашку, будто всё было в порядке, но взгляда с парня не сводил ни на секунду.

Горло пересохло. Но Тоджин изо всех сил старался сохранять выражение лица человека, который искренне не понимает, с чего бы ему вообще знать хоть что-то об этом месте.

— Да и потом…с чего бы мне вообще туда идти?

— В последнее время в Кадорсини ходит много разговоров о вас, Пэ. Не поверите, но поговаривали, будто вы поругались с самой синьорой. Ещё, что вы исчезаете каждый день после обеда. Меня, честно говоря, такие вещи немного настораживают.

— У нас с синьорой действительно были разногласия — по рабочим вопросам. Из-за этого у меня и убавилось заказов, так что вот, сами видите: сижу здесь, в разгар рабочего дня. Только не понимаю, при чём тут дом Марисы?

— То есть, Пэ, вы ни разу не были в доме Марисы?

— Я даже не знаю, где он находится.

Это было не совсем ложью.

Он действительно приехал в тот дом по просьбе синьоры — для реставрации. И только потом Лука осторожно дал понять, чьим этот дом был на самом деле.

Клаудио продолжал смотреть с недоверием, но Тоджин лишь невинно хлопал глазками.

— Ну, тогда выходит, я зря тут болтал. Влез не в своё дело. Забудьте.

Усмехнулся Клаудио, будто спохватившись.

— Раз там хранятся такие ценные картины, не случилось ли чего?

Бросил Тоджин вскользь. Ему хотелось понять, что сейчас происходит в семье Орсини.

Он и не надеялся получить ответ. Но, вопреки ожиданиям, Клаудио понизил голос.

— Раз я уже выложил вам столько — можно сказать, мы теперь почти друзья. Не так ли?

— Ну…если вам так угодно.

— Тогда скажу прямо. Мне кажется, в доме Марисы завелась крыса.

Взгляд Клаудио в этот момент явно был направлен на Тоджина.

«Это он кого сейчас крысой назвал? Я вообще-то — контрактник, не больше».

Если уж искать крыс, то это два внука Орсини, которые, похоже, не ждали, пока бабушка остынет, чтобы тут же начать шнырять по её дому. Но сказать это вслух парень, конечно, не мог.

— Ну, здесь вообще-то карманников полно.

Невозмутимо отозвался он.

— Эту крысу нужно поймать. Иначе пропадут ценные картины. Да ведь, друг?

Он назвал его другом — и теперь Тоджин не знал, стоит ли переходить на «ты».

— В таком случае охране дома стоит уделить побольше внимания.

— Это вообще не моя забота. Мне надо вывезти картины из того дома. Бабушка всегда была привязана к своей кровной родне. В итоге дом и всё, что в нём принадлежало синьоре, отошло моему замечательному кузену. Вопросы собственности — это отдельная головная боль.

— Очень…прискорбно.

Вежливо произнёс Тоджин.

Формальная реплика — такие говорят, когда не знаешь, как иначе отреагировать. Но на лице Клаудио на миг мелькнула гримаса — смесь раздражения и высокомерия. Мол, от кого я вообще слушаю сочувствие? Он тут же спрятал её за натянутой улыбкой, но Тоджин это заметил.

— Друг, главное ведь — это картины Марисы. А они перешли в фонд. Все хорошие работы — уже в Кадорсини. А дом…ну кому он нужен, если не превращать его в музей?

— Это верно.

— Ну что ж, мне пора. А ты, Пэ, если вдруг что-то узнаешь — обязательно расскажи своему другу.

Клаудио поднялся, не сделав ни глотка своего кофе. Тоджин остался сидеть, разглядывая гладкую поверхность чашки, в которой всё ещё колыхался остаток остывшего эспрессо.

Похоже, у мужчины были подозрения — но не больше. Просто попытка немного покопать, наугад. А все эти слова про друга — очевидно, попытка манипулировать.

«Я и эта семья — словно с разных планет. Сложно их понять».

Подвёл он итог.

Его изначальный план — спокойно посидеть, понаблюдать за толстыми городскими голубями — был окончательно сорван. Тоджин перебирал в уме то, что успел узнать.

Мариса и её безалаберные племянники. Смерть синьоры и делёж наследства. Новый директор музея. Фонд имени Марисы Орсини.

Но размышления прервал звонок. Тоджин невольно поморщился, но, увидев имя на экране, удивлённо приподнял брови — такого человека он был рад слышать больше, чем кого бы то ни было в этот момент.

— Надя!

— Говорят, отчёт уже отправили — проверь почту.

— Сейчас гляну. Ты сама читала? Что там?

— Дядя в общих чертах рассказал.

Тоджин напрягся. Хотелось поскорее услышать главное.

Если «Игра воды» окажется подделкой — всё, связанное с этой чёртовой семьёй Орсини, можно будет оставить в прошлом. А если настоящая — он станет тем, кто будет её восстанавливать.

В любом случае, Тоджину нечего было терять. Сам он уже не был уверен, какого ответа на самом деле хочет.

— Насколько я помню. Одна из фресок, ну, ей лет пятьсот, не меньше. А другая…слушай, дядя сказал, что это даже не фреска — пигменты не те, качество. Максимум лет двадцать ей. Он ещё пошутил, что тебя, может, просто кинули. А, да…

Фрески больше не волновали Тоджина. Он почти сразу понял, что всё это ловкий обман.

Молчал, ожидая следующего. Самого главного.

— Что касается той картины маслом — ей примерно семьдесят–восемьдесят лет. То есть написана сразу после Второй мировой войны. Кстати, где ты вообще такие образцы достал? У вас там, похоже, целая эпоха собралась. Подробности — в письме, я всё тебе переслала. И вообще, когда ты уже приедешь во Флоренцию?

— Скоро. Постараюсь как можно скорее. Спасибо тебе огромное. Подожди…я сейчас всё проверю и тебе перезвоню.

Даты совпадали. Примерно в те годы, когда закончилась Вторая мировая война. Именно тогда и была написана «Игра воды».

Теперь, когда он это знал, сердце будто выскочило из груди. Тоджин опустил телефон на стол, всё ещё не до конца веря в происходящее.

«Она настоящая…»

Картина, разорванная на куски, это «Игра воды».

Тоджин, оценивая все детали, в глубине души был почти уверен, что так и есть. И всё же сейчас не верил в происходящее.

Разумеется, совпадение по времени ещё не было абсолютным доказательством. Сегодняшние подделки порой столь совершенны, что могут быть выполнены на старинных холстах, специально подобранных под нужную эпоху. Тогда датировка просто теряет смысл.

Но с этой картиной было иначе. Её не притащил кто-то с аукциона, купив у сомнительного арт-диллера. Она пришла из мастерской человека, который действительно ею владел.

Если годы совпадали, других экспертиз не требовалось. Картина была настоящей. Подлинной работой Батисты Соролья.

Сердце вздрагивало, раздувалось, как мыльный пузырь — Тоджин заставил себя успокоиться и открыл письмо. Сразу пролистал к заключению.

[По результатам радиоуглеродного анализа методом ускорительной масс-спектрометрии, датировка холста и подрамника — приблизительно 75–80 лет назад. Погрешность — до 4 лет.]

Прочитав отчёт целиком и досконально, Тоджин выдохнул.

Он сразу направился домой. Комната с постоянно работающим осушителем и открытым круглосуточно окном оставалась прохладной даже зимой — только так он мог хоть в какой-то мере защитить фрагменты. Оборудование с контролем температуры и влажности стоило миллионы, у него не оставалось другого выхода.

«Если всё решится быстро — лучше проводить работу в той мастерской, там есть все условия».

Стоило ли рассказать Луке Орсини, что картина подлинная, что он провёл свою экспертизу заранее? В этом случае тот непременно обеспечил бы идеальные условия для хранения, даже если бы пришлось перестроить всё помещение с нуля.

«А если начнёт злиться, что я провёл оценку без его ведома?»

Что если Лука воспримет это как неуважение или даже — подозрение? Эта мысль тревожила. Тоджин даже пальто не успел снять, когда зазвонил телефон — номер был незнакомым.

Он решил, что это Надя. Или, может быть, её дядя. Вдруг его срочно вызывали во Флоренцию? Или возникла какая-то ошибка в анализе?

Но в трубке раздался низкий, знакомый голос:

— Тоджин.

— Синьор Орсини.

Он хотел сказать, что сам собирался набрать его, но не успел, Лука сразу перешёл к делу.

— Экспертиза завершена. Я подумал, что будет правильно сначала показать вам оригинал отчёта. Надеялся, что мы сможем поговорить спокойно, без лишних ушей.

Тоджина обрадовала информация. Хорошо, что экспертиза с их стороны не затянулась.

Теперь, когда подтверждение подлинности «Игры воды» было и у него, и у Орсини, он наконец мог вернуть тайком изъятые фрагменты на место и начать реставрацию.

— Где встретимся?

— Там же, где в прошлый раз. Вас не затруднит подойти поздно вечером? Часов в одиннадцать или ближе к полуночи.

— Говорят, там шумно в последнее время…

— Шумные работы сегодня закончились. К тому же, кто в здравом уме будет работать до такой поры? А других мест, где нас никто не увидит, я сейчас не припомню. Если неудобно — я могу приехать к вам.

Тоджин вздрогнул при мысли о том, что Орсини может оказаться в его жилище. Назвать это помещение домом было бы преувеличением — одна комната, и всё. Где он мог бы усадить Луку с его ростом и комплекцией? На кровать?

— Нет, я приду. В одиннадцать.

— Надеюсь, вы и сами понимаете, что лучше бы нам избежать лишнего внимания.

— Да. До встречи.

Он положил трубку — и почти сразу почувствовал, как к горлу подкатывает новая волна беспокойства.

«А если он узнает, что я утащил фрагменты?»

Предсказать его реакцию было невозможно. Конечно, Тоджин понимал: таскать куски картины в кармане — это, мягко говоря, ошибка.

«Скажу, что нашёл позже, когда убирал студию…»

Звучало нелепо. Но что ещё он мог придумать? Вздохнув, парень стал перебирать гардероб в поисках чего-нибудь потемнее — чёрная куртка, тёмная шапка, чтобы не бросаться в глаза.

«Если идти в тот дом в одиннадцать ночи…»

Он уже не мог обижаться на реплику про крысу. Клаудио оказался прав: теперь он действительно похож на крысу, прокрадывающуюся в дом Марисы глубокой ночью.

***

Тоджин осторожно вошёл в дом через приоткрытую парадную дверь. Конечно, это было глупо, но ему всё казалось, что Клаудио где-то рядом и следит за каждым его шагом.

— Поднимайтесь.

Он пошёл на голос. У камина, в котором уже горел огонь, стоял Лука — возле большого кресла с высокой спинкой.

— Хотите что-нибудь выпить?

— Нет, спасибо.

— Ну, если вы не против — я выпью. День выдался долгим.

С этими словами мужчина налил себе в пустой стакан янтарный напиток. С тех пор как дом официально перешёл в его владение, прошло совсем немного времени. Но Лука двигался по этим комнатам с такой лёгкостью, будто жил здесь не меньше пяти лет.

«Забрали отсюда, конечно, немало…»

Картины, которые Тоджин однажды сам перенёс, в большинстве своём исчезли.

— Я…перенёс сюда несколько работ из студии.

Сказал он осторожно.

— А, эти работы перешли в великий фонд Марисы. Воля бабушки: всё, что принадлежало Марисе — в фонд. К счастью, дом и всё, что считалось бабушкиным, досталось мне.

Тоджин уже слышал эту историю от Клаудио. Сказать ли теперь, что тот к нему приходил? Он поколебался — и решил промолчать. А вдруг они уже побывали в мастерской? Лука уловил его взгляд, косо брошенный на лестницу, ведущую наверх, и, вращая бокал в пальцах, заговорил сам.

— Там то же самое. Поднялись, дверь выломали. Всё, что сочли нужным — забрали. Фреска их не заинтересовала. Что ж, счёт за дверь им непременно будет выставлен.

— Здесь были и картины, принадлежавшие синьоре?

Осторожно спросил Тоджин.

— Если быть точным — всё здесь принадлежало бабушке. Мариса умерла почти двадцать лет назад. Но если на картине есть подпись Марисы или за ней официально числилось право собственности — всё пошло в фонд.

С этими словами Лука приподнял бокал и сделал глоток. Тоджин перевёл взгляд на камин, в котором неспешно тлели дрова.

Тишину нарушил мягкий стук стекла о стол — мужчина поставил бокал.

— Ну что ж…поговорим наконец о том, ради чего мы здесь?

— Да. Давайте.

Тоджин выпрямился. Лука протянул ему коричневый бумажный конверт. Пока парень раскрывал его, Орсини заговорил.

— Повреждения оказались слишком серьёзными. Провести полноценную экспертизу невозможно. Может, поэтому результаты пришли так быстро.

— И…какой итог?

Он уже знал ответ. Листал бумаги не торопясь, потому что не результат был важен — а то, как теперь будут пересмотрены условия и что последует за этим.

— Подделка. То есть — это не «Игра воды».

Он решил, что ослышался.

Вернее, ему очень хотелось верить, что ослышался.

«Видимо, всё из-за моего итальянского, не так он хорош…»

Он переспросил.

— Простите, что вы сказали?

— Я сказал, что это не подлинник.

— Не подлинник?

Переспросил Тоджин, не веря собственным ушам.

— Увы.

На лице Луки действительно читалось сожаление. Это не было ликование человека, получившего в руки настоящую «Игру воды».

— Вы правда хотите сказать, что она — не подлинник?

Тоджин не мог в это поверить. У него уже был готов в голове план реставрации, шаг за шагом. А отчёт, присланный дядей Нади, выглядел безупречно.

— Прочтите.

Кивнул Лука в сторону отчёта.

Тоджин крепче сжал бумаги, не в силах сосредоточиться на тексте. Даже простые слова на итальянском будто ускользали.

— Сам холст, на котором написана картина, оказался современным. Где-то двадцатилетней давности. А двадцать лет назад Батиста, как вы понимаете, уже не был с нами. Так что, увы, это исключает подлинность.

— Двадцать лет назад…

Повторил он, медленно, как будто это должно было помочь ему всё осознать.

— Да. Думаю, это могла быть копия, которую сделала Мариса. А раз копия — вполне в её духе было бы изуродовать её. Тогда и состояние картины объясняется.

Тоджин заставил себя собраться и снова развернул бумаги. В глаза бросился абзац, выделенный жёлтым маркером. Слова совпадали с тем, что сказал Лука:

[Предполагается, что холст был произведён 20–25 лет назад.]

Он сам заказывал анализ точно такого же холста — и отчёт, присланный дядей Нади, говорил иное.

«Разве могут быть настолько сильные расхождения?»

— Синьор Орсини, простите, но вы уверены, что анализ действительно делали в надёжном месте?

Осторожно, но твёрдо спросил Тоджин.

— Вы сомневаетесь во мне?

— Если вас это задело — простите.

— Меня не задело. Сомнение — это часть пути к доверию.

С этими словами Лука постучал пальцем по нижней части отчёта. Печать, подпись руководителя лаборатории — всё выглядело безупречно. Уважаемый центр экспертиз в Риме, не менее известный, чем тот, где работал дядя Нади во Флоренции.

«Обе лаборатории получили одну и ту же картину, но настолько разные даты. Как так вышло?»

В его памяти всплыл отчёт, который он просмотрел буквально перед приходом в дом.

— Синьор Орсини, а вы не подскажете — вы просили анализ методом распада углерода?

— Этот? Но у него погрешность может доходить до пятидесяти лет. Конечно нет. Мы делали AMS — ускорительную масс-спектрометрию.

* AMS-анализ (ускорительная масс-спектрометрия) — метод радиоуглеродного датирования, применяемый для точного определения возраста органических материалов, включая холст, грунт или связующие вещества в живописи.

Ошибки в работе случаются у всех. Идеальной экспертизы не существует. Но если анализ методом AMS — самой точной и современной технологии — даёт два кардинально разных результата, значит, дело в чём-то другом.

«И если ошибка была…то где? В какой лаборатории — во Флоренции или в Риме? В чьей бумаге таится неправда?»

Щелчок — бокал с тонкими стенками опустился на стол. Будто кто-то ударил по голове.

— Что-то не так?

Спросил Лука.

— А…просто данные немного отличаются от того, что мне известно.

— Правда? В чём именно?

— Мне кажется…

Тоджин замялся.

— Этот холст изготовлен около восьмидесяти лет назад.

— И что заставляет вас так думать?

В голосе Луки было не просто вежливое спокойствие — скорее, сдержанное терпение. Слишком ровный тон, как будто за ним что-то пряталось.

«Сказать ему прямо? Что я провёл свою экспертизу?»

Мысль навязчиво крутилась в голове. Но инстинктивно Тоджин чувствовал: сейчас — не время раскрывать карты. Что-то удерживало его.

Пламя в камине потрескивало, отбрасывая блики на лицо Луки. Змеиный отблеск скользнул в его зелёных глазах.

Он не внушал доверия.

— Интуиция реставратора. Я ведь каждый день держу в руках десятки холстов.

— Значит, в этот раз ваша интуиция вас подвела. Очень жаль.

Но на самом деле это не интуиция, а прибор так сказал.

Тоджин смотрел спокойно, не отводя взгляда. Лука одной фразой перечеркнул его мнение. Ни тени сомнения, ни попытки взглянуть на ситуацию иначе — будто бы ему и правда хотелось, чтобы картина оказалась подделкой.

Экспертиза — дело тонкое. Машина редко ошибается.

«Если дело не в технике…если проблема не в анализе…а в человеке передо мной?»

— Тогда, Тоджин, давайте пересмотрим наш контракт. Вы сдержали слово — за это в Кадорсини вам передадут все работы по реставрации масляной живописи. Главное, чтобы…вся эта странная любовная драма не мешала делу.

— Простите.

Прервал его Тоджин.

— Один вопрос.

«Если проблема в Луке Орсини — если он действительно пытается меня обмануть…»

— Синьор Орсини. Где сейчас находится картина?

— Картина?

— Та самая «Игра воды», которая, по вашей версии, оказалась подделкой или копией. Где она сейчас?

Выражение лица Луки выдало его мысли: он не понимал, какое теперь отношение ко всему этому имеет Тоджин, это его не касается. Мужчина отвёл взгляд и пригубил алкоголь.

— Я избавился от неё сразу после проверки. Таковы правила фонда Батисты Соролья. А я, знаете ли, человек, который уважает правила.

— И не показали мне?

— А был ли в этом смысл? Это копия. Причём сильно повреждённая. Зачем тратить на это время?

«Он избавился от неё сразу? В день экспертизы? Вот так просто?»

Нити сомнений продолжали переплетаться. Именно этот человек, Лука Орсини, совсем недавно сказал, что сомнение — это путь к доверию.

Только вот сомнение Тоджина всё больше превращалось в уверенность.

Уверенность в том, что этот ублюдок нагло врёт ему в лицо! Что Лука хочет оставить картину себе — по-тихому. Что он, Тоджин, просто стал лишним и неудобным.

Но у него в рукаве припрятан козырь.

— Синьор Орсини…

«Да, пора!»

— Вы как-то сказали: острое зрение и быстрая реакция — ценный навык для аукциониста.

— Да, удивительно, что вы это запомнили.

— Ещё вы тогда сказали, что я сам себя плохо понимаю. И вот я задумался: если для аукциониста главное — реакция, то что самое ценное для реставратора?

Вопрос звучал будто бы ни к месту, но на лице Луки промелькнул интерес. Он едва слышно постучал пальцами по бокалу — один раз, потом ещё.

— Первое, что приходит в голову, это наблюдательность. Или воображение.

— А вот и нет. Главное качество реставратора — это сомнение. Даже глядя на крошечное пятно, я должен спросить себя: это след времени, или штрих оставленный самим художником? Когда оно появилось? Как его правильно убрать? И в процессе я постоянно должен сомневаться: всё ли верно делаю? Соответствует ли это намерению автора?

— Любопытно.

Отозвался Лука.

Он внимательно смотрел на Тоджина. Слишком внимательно. Будто ждал, когда тот сделает следующий шаг.

— Не совсем понимаю, к чему вы ведёте.

— К тому, синьор Орсини, что у меня есть сомнения по поводу вас.

Улыбка, всё это время словно приклеенная к лицу Луки, едва заметно дрогнула. Одна бровь поползла вверх — идеальное, безупречно красивое лицо вот-вот должно было исказиться. Надменная маска трещала по швам.

Тоджин не отвёл взгляда. Он медленно открыл сумку и достал два свёрнутых в тонкую ткань фрагмента холста. Развернул — аккуратно, бережно.

Две самые крупные части «Игры воды»: одна с лицом синьоры, другая — с видом на Венецию.

Улыбка исчезла с лица Луки. Именно это Тоджин и хотел увидеть.

— Я ведь тоже уважаю правила.

Сказал он спокойно.

— А значит, раз это не подлинник, мне стоит поступить по уставу фонда. Уничтожить.

Он подошёл к камину. Пламя тихо колыхалось, будто предчувствуя, что его вот-вот накормят чем-то важным. Кусочки, которые прежде с такой тщательностью хранились при нужной температуре и влажности, теперь оказались опасно близко к огню.

«Чёрт побери!»

Он чувствовал, как внутри всё горит, как будто пламя лизнуло его желудок. При этом Лука Орсини не сказал ни слова. Ни согласия, ни протеста. Только тишина.

«Серьёзно? Он ничего не скажет?»

Рука, сжимающая край холста, дрожала.

Но Орсини всё молчал.

— Проще всего, пожалуй, будет сжечь.

Сказал Тоджин ровно.

Риск. Опасная игра. Пэ Тоджин, в своей размеренной, тихой жизни, никогда прежде в азартные игры не играл. Но теперь, когда карты раскрыты, у него появилась уверенность.

— Стойте.

Вот и всё.

Наконец, глухой, сдержанный голос Луки Орсини остановил его.

— Что-то не так?

Сказав это, Тоджин тут же убрал кусочки холста от огня и положил их как можно дальше.

Несмотря на смелый тон, его руки дрожали.

Лука спокойно наблюдал за ним. Он выглядел как недовольный король — суровый и высокомерный.

— Эти фрагменты кажутся вам настоящими?

Уточнил Тоджин. Спросить такое, глядя в его глаза, было непросто.

Взгляд Луки вдруг смягчился. Удивительно, но он даже слегка улыбнулся.

— Я тоже заказывал экспертизу.

Даже услышав это, мужчина и бровью не повёл. Это бесило больше всего.

— Контракт аннулируется. В конце я добавил пункт: «Данный контракт основывается на взаимном доверии, и если оно будет нарушено, он автоматически теряет силу». Синьор Орсини тоже ознакомился и подписал.

— Да, вы правы.

— Э…что?

— Я сказал — вы правы. И что теперь будем делать?

Лука будто заранее предполагал, что такое может произойти. Ни намёка на растерянность. Он словно действовал по запасному плану.

— Вы знали, что я тоже заказывал экспертизу?

— Разумеется, нет.

«Тогда почему ты такой спокойный, чёрт бы тебя побрал…»

Может, внутри у Луки и бурлила злость, но внешне он никак себя не выдавал: казалось, что ни слова, ни действия реставратора не произвели на этого обманщика ровным счётом никакого впечатления.

— Вам не стыдно?

— Ну…я осознаю, что этим вряд ли стоит хвастаться.

— Вы же пытались обмануть наивного иностранного работника! Вас не мучает совесть?

— Будь у меня совесть, я бы на такое не пошёл.

«Логично…»

Лука Орсини поднялся со своего места и вновь наполнил бокал.

— Если вы не против, я хотел бы продолжить разговор.

«Что за чушь он несёт?»

Подумал Тоджин, но вслух этого произнести не успел.

— Расскажите о своём плане, Тоджин. Что собираетесь делать дальше?

— Даже если план есть, с чего я должен делиться им с вами?

— Ах, значит, плана пока нет?

Точное попадание.

Кроме как восстановить «Игру воды», у Тоджина не было другого плана. Да он и представить себе не мог, что наглец попытается обвести его вокруг пальца. Ему захотелось впечатать в стол лицо этого человека.

У парня всё ещё оставалось несколько карт в рукаве. Не лучших, но всё же.

— Как это нет? Для начала я могу пойти к Клаудио Орсини и рассказать ему, что произошло.

Лука чуть напрягся, услышав это имя. Самую малость. Такую перемену в его настроении мог уловить разве что глаз профессионального реставратора. Однако тот быстро вернул себе спокойствие.

— Думаете, он вам поверит? Я свою семью знаю. В этом бизнесе, если ты годами покупаешь и продаёшь искусство, значит и сам не раз попадался на уловки, и других обманывать научился.

Смысл был ясен.

«Таких, как ты, Клаудио всерьёз не воспримет».

Впрочем, Тоджина эта информация не удивила.

— Я лишь беспокоюсь о вас, Тоджин.

— Последний, от кого я бы хотел слышать такие слова.

Заботливый кот, рассуждающий о судьбе пойманной мыши. В голосе ни капли сочувствия. Слово «беспокоюсь» из его уст звучало скорее как издёвка.

Верить он теперь собирался только документам, а не пустым обещаниям.

Именно поэтому Тоджин ранее и настоял на бумажной подстраховке.

— Контракт у меня на руках. Это весомый аргумент, чтобы поверить мне.

— И вы думаете, я буду сидеть сложа руки, и просто наблюдать?

— Вы собираетесь его порвать?

— Есть способы и попроще. Например, официально заявить, что никакого контракта я не видел, не подписывал и с Тоджином никогда тет-а-тет не встречался.

— У меня есть ваша подпись. И она настоящая. Не несите чепуху.

— Тогда мой адвокат скажет, что для реставраторов подделать подпись — не такая уж и проблема. Даже не нужно вспоминать Тома Китинга или Эрика Хебборна.

* Том Китинг и Эрик Хебборн — известные фальсификаторы произведений искусства 20 века. Китинг, реставратор из Англии, создавал копии и намеренно оставлял в них следы подделки. Хебборн подделывал картины и успешно продавал их крупнейшим галереям и аукционам.

— Вы ставите меня в один ряд с фальсификаторами? Нет…вы сейчас меня шантажируете?!

— Я всего лишь описываю возможные сценарии, если вы начнёте действовать необдуманно.

«Вот же подлец…»

— Разве вы сами не говорили, что уважаете правила?

— У меня есть склонность трактовать их по-своему, Тоджин.

«Псих!»

За вежливостью и бархатным голосом скрывался законченный мерзавец. Обёртка из золота, а внутри — плесень и гниль.

У Тоджина был ещё один аргумент, который он не хотел предъявлять. Уж очень низкий поступок. Но раз он всё это затеял, то пора падать на самое дно.

Парень достал телефон и включил запись. Речь Луки звучала отчётливо, каждая фраза.

— Мне могут не верить, но в голосе синьора Орсини сомневаться не станут.

Именно в этот момент с лица мужчины слетела маска спокойствия. Короткого фрагмента записи оказалось достаточно.

Тоджин отключил звук.

Лука залпом осушил остатки алкоголя.

— Дотошный и подозрительный Тоджин. Ну, предположим, Клаудио вам поверит. Что дальше?

У Тоджина на руках и бумаги, и запись. Конечно поверит. Да даже адвокаты так не готовятся, как он к этой встрече. Внутренне парень усмехнулся.

— Что дальше?

Переспросил он в ответ и Лука пояснил.

— Кому тогда достанется картина?

— …

— Подумайте, Тоджин. Владелец до сих пор не установлен. Значит, начнётся спор о праве собственности. Если она принадлежала синьоре — она моя. Если Марисе — перейдёт в фонд. Но мы ведь не видели ни одного документа о передаче прав, не так ли? Пока его ищут, уйдёт куча времени. А как только начнётся разбирательство — путь один: суд.

— Всё равно ведь при согласии сторон восстановление…

— А если я не дам согласия?

Стоило ему это сказать — Тоджину пришла в голову одна-единственная мысль:

«Вот же ублюдок...»

Если Лука Орсини — один из законных претендентов на картину — откажется от согласия на реставрацию, ситуация будет не в его пользу. Судебные тяжбы, бесконечные разбирательства. Реставрация, конечно, состоится, но вот когда…

— Вы наверняка знакомы с итальянской системой правосудия. Судится с кем-то — дело не быстрое. И очень нудное. А у нас каждый день на счету.

Сколько времени картина провела в ящике — неизвестно, но на ней ни плесени, ни следов насекомых, что само по себе чудо.

Если мир узнает, что «Игра воды» существует, это станет проблемой. Чем выше интерес публики, тем больше рисков: воровство, вандализм, теракты…

Все эти возможные события пронеслись у Тоджина перед глазами.

— Даже если не брать это в расчёт — я не думаю, что Клаудио или тем более фонд Батисты доверят вам реставрацию. И даже если вы поставите это условием — я всё равно буду против. Против того, чтобы реставрировал именно вы.

— Простите, а вы вообще, к чему всё это ведёте?

Тоджин мечтал втоптать его в грязь — просто чтобы увидеть, как тот хоть раз почувствует, что такое проигрыш. Но он был ему нужен.

«Выходит, он всё равно победил? Обманул меня — и вышел сухим из воды?»

— Тоджин.

Судьба сводит с разными людьми — и с мудаками тоже. Отвечать парень не хотел, просто посмотрел на него.

— Я признаю, что в этот раз ошибся.

— А?

— Можете меня придушить, если хотите. Однако я предлагаю вам заняться реставрацией.

— Погодите. Что?

— Я прошу дать мне шанс. Ещё один.

«Абсурд».

Фраза о том, что он ошибся, прозвучала почти как извинение. А следом — предложение придушить его, и надо признать, звучало это чертовски заманчиво. А следом...

«Реставрация? Я? Снова? Шанс?»

— Вы хотите, чтобы я занялся восстановлением? После всего произошедшего? И при этом ещё и сохранил это в тайне? Как сказано в контракте?

— Именно так.

— А с чего я вообще должен вам верить?

— Ни с чего. Можете не верить. Но вы ведь хотите заняться картиной. А, как мы только что выяснили, других путей нет.

Это задевало, но Тоджин постарался не демонстрировать раздражение. То, что сказал Лука, являлось истиной. Парень посмотрел на него с видом «ну, продолжай, раз начал».

— Я не прошу доверия. Просто предлагаю решение, в котором ни вы, ни я ничего не теряем.

— Вы хотите работать в команде?

— Да. Мы станем командой, не доверяя друг другу. С кучей подстраховок — без шансов на предательство.

— Говорите так, будто это я вас предал.

Несмотря на сказанное, Тоджин прикидывал выгоду.

«Или я уйду ни с чем, или стану в одну упряжку с бездушным аукционистом...»

Думать тут не о чем, иных путей нет.

— Учитывая, как вы себя повели, одной зарплаты мне теперь недостаточно.

— Сколько?

— Сумму выбирайте сами. Просто напомню — реставрация картины Пикассо «Сон» обошлась недёшево. Вы же знаете.

* Картина «Сон» — одно из самых известных произведений Пабло Пикассо, созданное в 1932 году. На ней изображена его возлюбленная Мария-Тереза Вальтер. В 2006 году владелец картины, Стив Уинн, случайно повредил её, проткнув холст локтем, что потребовало реставрации стоимостью примерно 90 000 долларов. Несмотря на это, в 2013 году полотно было продано за 155 миллионов долларов, став одной из самых дорогих картин в мире.

— Человек вы амбициозный, как я вижу.

Такие деньги — не мелочь на кофе, так что реакция вполне ожидаемая.

Куда больше Тоджина удивило то, что Лука согласно кивнул.

— Но и у меня будет одно условие.

— Наглости вам не занимать. Ладно, выкладывайте.

— Нужно найти документы, подтверждающие, кому принадлежит картина. Марисе, бабушке — неважно. Помогите мне с этим.

— А мне-то зачем в этом участвовать?

— Потому что, если окажется, что картина моя, вы сможете спокойно продолжать реставрацию, даже если всё пойдёт наперекосяк. О том, что картина вообще есть, не должны узнать лишние уши. Чем больше народу начнёт шептаться об этом, тем скорее информация дойдёт до Клаудио. И не только до него. Желающих заполучить эту работу — хватает.

Звучало утомительно, но Тоджин понимал, что и его выгода в этом сложном уравнении тоже учтена.

— Хорошо. Будем искать вместе. Что, если окажется, что по бумагам картина принадлежит Марисе?

Слегка приподняв бровь, Лука молча посмотрел на него, будто сам вопрос казался ему странным, и неторопливо ткнул пальцем в сторону камина.

«Бабушка воспитала ужасного внука…»

Только и подумал Тоджин.

Признать обман Лука был вынужден, только потому что его поймали с поличным. Очень некрасивая ситуация.

— И с точки зрения закона, и с точки зрения банальной этики — звучит как плохая идея.

— Увы, это так.

— Что-то не похоже, что такая мера вас огорчит.

Тоджин решил всё-таки задать вопрос, который давно не давал покоя.

— Я думал, вам наплевать на картину. Разве не деньги для вас главное?

— Это так. Эту я тоже собираюсь продать — как только её восстановим.

«Продать?»

Когда он спрашивал, почему Орсини не продал картину Марисы «Любимая моя дочь», тот уверял, что дело вовсе не в деньгах. Конечно, напрямую сравнивать эти две вещи некорректно, но всё равно — если аукционист хочет обогатиться, у него уже есть, что продать. К тому же, без малейшего колебания согласился заплатить реставратору огромную сумму.

Он говорил о деньгах, но вёл себя как человек, которому они вовсе не нужны.

Видимо, Тоджин невольно выдал своё замешательство — Лука уловил это и чуть улыбнулся.

— На дебютных торгах я планирую поставить новый рекорд — и продать эту картину за беспрецедентную сумму.

Когда речь шла о самой картине, его зелёные глаза выражали равнодушие. Но стоило заговорить о продаже — и в них вспыхнул огонь. Тоджину это казалось чуждым, даже неприятным.

«Да, мы точно не сходимся во взглядах…»

Он не выносил, когда результат его кропотливой работы оказывался в чьих-то единоличных руках. В этом и есть различие между реставратором и аукционистом.

Пэ Тоджин и Лука Орсини люди из разных миров. Он всегда это знал, но теперь ощутил особенно отчётливо.

— Разве не место таким полотнам — на стенах музеев, где их смогут увидеть тысячи, а не единицы?

— Конечно, вечно держать её под замком я не собираюсь. После реставрации покажем её на предпродажной выставке. Потом все смогут посмотреть — в интернете, на фотографиях.

Звучало так, будто он готов пойти на великую жертву, но на деле означало одно: превратить картину в афишу предстоящего аукциона.

— Теперь, когда вы директор Кадорсини, могли бы повесить её в музее. Посетителей бы явно прибавилось.

— Я, честно говоря, не любитель толпы.

— Ну, для директора музея это, мягко говоря, странное заявление. Хотя, вы и не похожи на человека, который вообще чувствует за что-то ответственность.

Тоджин не фильтровал то, что говорит. Остатки уважения, которые могли быть к человеку в должности, выветрились.

Зачем с ним выбирать выражения? Весь такой правильный, идеальный, а на деле мошенник.

— Метко подмечено.

Лука не обиделся. Наоборот — ещё и усмехнулся в ответ на эту грубость, как будто она его забавляла.

— Я не собираюсь лично заниматься Кадорсини. Сейчас ищу подходящего человека. Всё-таки дело семейное, и если поставить кого-то со стороны — разговоров не оберёшься.

Управление музеем было, по сути, полноценным бизнесом — и немаленьким. На взгляд Тоджина, большинство сильных сторон Луки Орсини как раз идеально подходили для этой роли.

«Родился в семье Орсини — считай, выиграл эту жизнь…»

Отказаться от уже проложенного пути и вместо этого строить собственный аукционный дом казалось абсурдным. Всё равно что бросить ровную асфальтированную дорогу и начать рыть себе туннель.

«Он роет этот туннель с помощью картины, которую я буду реставрировать, — так что моё беспокойство вполне логично».

Такой была стратегия Луки: он собирался покинуть ровный путь, немного покопаться в земле, но чтобы не уставать — использовать «Игру воды» как динамит.

— Жаль, конечно. Такая редкая вещь — и станет чьей-то личной собственностью.

— Вам бы сейчас о себе подумать, Тоджин. Разве вы не хотели заняться реставрацией?

«Ну да, кто я такой, чтобы его осуждать…»

Он сам стал соучастником. Ради того, чтобы вписать своё имя в историю в качестве реставратора великого произведения, Тоджин связался с этим бессовестным типом. Так что тот прав.

«Именно это и раздражает больше всего!»

Если приглядеться повнимательнее, Лука Орсини — человек, прекрасно разбирающийся в собственных желаниях. Он знал, чего хочет. Просто скрывал это настолько изящно, что многие не замечали.

Как только разговор заходил о торгах, будущей компании или стратегиях — в его глазах что-то менялось. Пустые бледно-зелёные глаза вдруг наполнялись жизнью.

Они вспыхивали только при обсуждении желаний, наживы и побед.

— Если у Тоджина больше нет дополнений — можно оформлять договор прямо сейчас.

— Подождите.

Его раздражающие глаза вдруг напомнили Тоджину кое о чём. О чём-то мелочном, сомнительном, глупом…о такой пакости, о которой он прежде лишь мельком задумывался и сразу же отбрасывал, считая себя выше этого. Но теперь...

Словно спичка, зажжённая о шероховатую поверхность. Может, в этих ядовито-зелёных глазах Луки было нечто, что передалось и ему — искра желания.

— У меня нашлось ещё одно условие.

— Ещё?

— Считайте это компенсацией за вашу попытку обмануть меня.

— Вы такой жадный, Тоджин.

Прозвучало как упрёк, но на лице Луки не отразилось ни капли недовольства. Наоборот — он смотрел с таким выражением лица, будто говорил: «Ну же, удиви меня».

Тоджин поджал губы, сделав паузу. Сначала громко заявил, что добавит условие, а теперь не мог выговорить ни слова.

«Слишком мелочно. По-детски. Злопамятно…»

Он глубоко вдохнул, выдохнул. Раз, другой. Ещё раз.

— Давайте, Тоджин. Говорите.

«Это неважно…просто подпишем...»

Если бы не этот мягкий, подталкивающий голос, он бы так и сказал.

— Ну?

Тоджин нервно провёл указательным пальцем по ногтю большого. И поддался.

— Ким Гон. Знаете, кто это?

— «Проделка времени». Да, знаю.

Ким Гон. Его самая известная работа — «Проделка времени». Лука кивнул.

Именно этот аукцион когда-то проводил он сам. Тогда об имени этого художника узнал весь мир. Может, и не только благодаря тому торгу, но одно отрицать было невозможно: на том поворотном моменте в карьере Ким Гона рядом стоял Лука Орсини. Джекпот, которого никто не ожидал — и который всё изменил.

— Независимо от того, когда в будущем вы снова будете вести аукцион, прошу — сделайте так, чтобы лот не был продан.

У Луки, обычно невозмутимого, слегка дрогнуло лицо. Он повернул голову и посмотрел на Тоджина.

Речь шла не просто о том, чтобы не продавать. Реставратор просил сделать невозможное — чтобы никто даже не захотел купить. И он сам понимал, как это нелепо звучит.

— Тоджин, вы же понимаете, что аукционист не волшебник?

— Знаю.

— Тогда вы и сами понимаете, что признать торги несостоявшимися — не просто вопрос нашего желания.

— Но это же не совсем невозможно. Особенно если речь идёт о вас, синьор Орсини.

Он знал, как это звучит. Как каприз. Но в то же время — если кто и мог это устроить, так именно Лука.

Происхождение из семьи Орсини, обширные связи по всему миру, престижное образование и глубокие познания в области искусства. Безупречная работа, манера держаться, которая завораживала участников торгов. Аукционы Луки Орсини это целое шоу.

Даже Тоджин, видевший всё только на видео, ощущал на себе этот эффект. Что уж говорить о тех, кто присутствовал в зале. Не зря он стал ведущим аукционистом в таком возрасте.

— Мне, знаете ли, не хочется терять прибыль. А если я удвою ваш гонорар за реставрацию?

— Сделайте так, чтобы картина не ушла с молотка!

Лука долго смотрел на Тоджина. В этом взгляде читался целый ворох немых вопросов. Но он не задал их вслух.

— Я, конечно, не знаю, что за счёты между вами с Ким Гоном, но, даже так…удвоение гонорара очень щедрое предложение.

Тоджин ничего не ответил. Лука с прищуром оглядел его и усмехнулся.

— Тоджин, вы точно не продаёте фальшивки?

— Не стоит бросаться обвинениями, лишь бы уязвить. Напомню — мы всё ещё ведём переговоры.

— Ладно. Я постараюсь. Вас устроит, если это будет просто попытка?

— Попытка — уже хорошо. Да.

С учётом того, как он несколько раз подталкивал Тоджина пересмотреть условия, сейчас Лука неожиданно легко согласился.

В конце концов, продастся лот или нет — решают покупатели. Удержать вещь от продажи, когда она уже выставлена, — не самое простое дело. Так что «попытка» звучала более чем разумно.

Лука Орсини потянулся к ноутбуку, стоявшему поблизости.

— Ну что ж. Тогда оформим договор.

— Да.

— Только без этих ваших милых штучек вроде тайной записи, ладно?

— Это была самозащита. И, между прочим, которая мне пригодилась.

Оформление не заняло много времени. Распечатали два экземпляра, подписали, разложили по конвертам. На этот раз Тоджин действительно не включил диктофон.

Они встретились поздно, и к моменту, когда всё завершилось, ночь уже вошла в свою самую глубокую фазу.

Пока Тоджин мысленно прикидывал расписание вапоретто, заговорил Лука.

— Выпьем? В честь того, что стали командой. Спритц подойдёт?

Если это действительно просто в честь сотрудничества, то, наверное, надолго не затянется. Тоджин кивнул.

— Только с аперолем.

— Боюсь, его тут нет.

Не предлагая ничего другого, Лука смешал напиток с чем-то алым и протянул бокал. Это был спритц с кампари. Раньше Тоджин такое сочетание не пробовал.

* Кампари — итальянский биттер на травах с характерным горько-сладким вкусом и ярко-красным цветом, часто используется в коктейлях, включая классический спритц.

«Что это вообще за гадость?»

Напиток не оставлял сладости на языке, зато крепость чувствовалась вдвойне. Тоджин просто хотел слегка смочить губы, но, попробовав, скривился так, что лицо сразу выдало всё. Лука, заметив это, тихо усмехнулся — с явным удовольствием.

— А вы чего смеётесь?

— А разве не смешно?

«Впервые видите человека, который не умеет пить? Хотя вообще-то сами видели, как меня развезло на балу».

Никаких сомнений, Лука глумился над ним. Тоджин в ответ лишь зыркнул на него с раздражением.

— Раз уж мы всё подписали, могу я задать вам один вопрос?

— Сомневаюсь, что вы не зададите, даже если я скажу «нет».

Точное попадание. Парень расценил это как согласие.

— Зачем вы пытались меня обмануть?

— Не ожидал, что у реставратора окажется такая развитая интуиция.

— Я же сразу сказал, что провёл собственную экспертизу. Причём здесь интуиция?

— Я не думал, что вы вообще догадаетесь её проводить.

— То есть вы просто не думали, что вас раскроют?

Лука не стал оправдываться. Один из тех, кто живёт по принципу: не поймали — значит, не виноват. Как уличный торговец, спокойно втюхивающий просрочку.

— Какова причина?

Это волновало Тоджина. Почему тот пытался избавиться от единственного человека, который знал о картине и при этом имел навыки реставрации?

— Вам не нравится, как я работаю?

— Если бы не нравилось — я бы не обратился к вам раньше. Насколько я помню, это вы тогда отказались.

— Тогда почему?

Мужчина молча посмотрел на него, а потом залпом допил остатки алкоголя. Пить его таким образом вряд ли предполагалось.

— Вы действовали мне на нервы.

— Простите, я?

— Именно вы, Тоджин.

Смысл слов никак не укладывался в голове. И тем не менее он всё уяснил.

— То есть…я вас раздражаю?

— Да.

За всю жизнь Тоджин не слышал ничего подобного. Но Лука сказал это.

— Я не могу работать с тем, кто раздражает.

— Зачем вы тогда в лифте сделали мне предложение о работе?

— Ну…

Это не похоже на нормальное объяснение причины. Наверняка была ещё какая-то — слухи, интриги, закулисные игры. Но ответ Луки прозвучал иначе.

— Тогда я ещё не знал, как сильно вы будете меня раздражать.

— Ха…

Тоджин только усмехнулся в ответ. Сухо. Безрадостно.

— Да, чем больше у тебя денег, тем лучшие вещи ты можешь получить. Но это ещё не всё.

Сказала Мариса, усаживаясь на своё место.

Лука Орсини сидел сосредоточившись. Пэддл с номером сорок семь казался чересчур тяжёлым для ребёнка.

* Пэддл — табличка с номером, которую участники аукциона поднимают, чтобы сделать ставку.

— Просто вот так держать его?

— Нет. Ни в коем случае просто так не поднимай.

Платье, переливающееся, как змеиная чешуя, тёмно-красные губы и чёрные, как ночь, длинные перчатки. Женщина, которая не могла вынести, если внимание было приковано не к ней, усмехнулась.

— Ты хорошо разглядел его тогда, на предпросмотре?

— Да.

— И тебе понравилось? Прямо захотелось его заполучить?

— Да. Очень.

— Вот и отлично. Это самое важное. Нужно уметь определять ценность вещи.

— Тётя, я правда внимательно смотрел. Честно.

Она тихо засмеялась.

Остальные участники аукциона поглядывали то на неё, то на строго одетого мальчика рядом. Мариса, когда у неё уточняли, кто это с ней, беззаботно чередовала свои ответы: то «моя дочь», то «мой племянник».

Внимание окружающих сопровождало Луку Орсини с самых ранних лет. Но в те времена, рядом с эксцентричной тётей, он чувствовал себя неловко под напором чужих взглядов.

— А теперь тебе нужно понять, насколько сильно ты хочешь заполучить его. Измерь силу своего желания.

— А потом?

— В нужный момент — надо использовать вот это, вот это и вот это.

Она поочерёдно коснулась указательным пальцем его груди, виска и ладони.

В те годы Лука едва доставал Марисе до пояса. Люди умилялись: ослепительная Мариса позволила приблизиться к себе ребёнку из семьи Орсини. Это было время, когда тот только начинал постигать смысл чисел, а деньги для него являлись всего лишь цифрами на бумаге.

— Лука, от одного до десяти — насколько сильно ты хочешь ту вещь, которую видел?

— На десять. Десять!

На самом деле он бы сказал и сто, и двести, если мог. Но столь прямолинейное желание и напор недопустимы для наследника Орсини. Даже если у него день рождения — это ничего не меняло.

Лука болтал ногами, а Мариса снова спросила:

— А теперь скажи: по шкале от одного до десяти — сколько ты готов заплатить, чтобы это получить?

— Десять!

Он считал, что если хочешь на десять, то и платить нужно на десять. Мир маленького мальчика был устроен наивно. Равнозначный обмен казался ему логичным. Но Мариса покачала головой:

— Лука. Ты заплатишь только пять.

— Нет! Нет, нужно отдать десять!

Он в силу возраста не мог этого понять. А то, что не поддавалось пониманию, вызывало злость.

— Если хочешь на десять, надо заплатить десять!

— Неправда. Чем дороже вещь, тем меньше ты предлагаешь — три, пять. Нельзя показывать, как велико твоё желание. Если покажешь — проиграешь.

— Я не понимаю.

— Это правило, чтобы выигрывать. Сейчас не обязательно понимать.

Даже Лука, каким бы маленьким он ни был, знал: его тётя никогда не жила по правилам. Но это было не просто правило — это было выигрышное правило. И раз сказано, что понимать его пока не нужно, ему ничего не оставалось, кроме как кивнуть.

— Лука, начни с трёх. Покажи, что готов отдать пять. Если кто-то захочет то же, что и ты — поднимай до восьми. Иногда, если вещь действительно, по-настоящему ценная, и правда придётся отдать десять. Но Лука, запомни, нет ничего столь важного. Это не в нашем характере.

— Почему?

— Потому что мы Орсини! Для нас всегда найдётся что-то получше.

— А если я правда хочу именно это?

— Не позволяй себе хотеть. Желание быстро проходит, а цена за него остаётся.

Это была странная арифметика. Но Лука больше не спорил.

Зал заполнился людьми, начался аукцион. Пэддлы взмывали вверх со всех сторон. Даже ребёнок чувствовал напряжение, повисшее в воздухе.

— Калейдоскоп девятнадцатого века продан юному джентльмену под номером сорок семь.

И тут:

Бах!

Звонкий удар молотка.

Первый лот, который удалось выиграть.

Он уже не помнил, сколько именно отдал, но хорошо помнил другое: как сдерживал себя, чтобы не поднять пэддл слишком рано и не делать этого часто — и только в самый последний момент всё-таки решился.

— Вышло дороговато. Пришлось дать больше восьми. Ну, это ведь твой первый аукцион. Так что сойдёт.

Сказала Мариса, растрепав ему волосы.

Потом она остановила его, когда тот потянулся за калейдоскопом.

— Положи, Лука.

— А?

— Деньги платила я. Значит, это моё.

— Но...разве это не мой подарок на день рождения?

— Подарок я уже дала тебе раньше.

— Ничего ты не дала! И мой подарок забрала себе…

— Я подарила тебе житейскую мудрость.

Усмехнулась тётя.

Маленький Лука ничего не понимал. Оно и неудивительно — ведь в руках у него не оказалось ничего. Он готов был разревется. Тогда Мариса посмотрела ему прямо в глаза и произнесла.

— Никогда не плати полную цену за своё желание. Всегда скрывай, чего хочешь, и плати как можно меньше. Это и есть мой подарок тебе, от тёти.

Да, странный она человек.

Сказать такое — и считать, будто этим можно заменить подарок для ребёнка, который вообще ничего не понял. Возможно, она просто злилась, что пришлось потратить больше, чем собиралась.

— Я подарю его тебе позже. Когда тебе будет столько же лет, сколько мне сейчас. Если напишешь здесь своё имя — будет считаться, что договор заключён.

«Сколько же ей тогда было лет?»

Лука уже не помнил.

«Так или иначе, тётя давно умерла».

Калейдоскоп остался в её студии — Лука мог при желании подойти и взять его в руки, но официально он всегда оставался её собственностью.

Хотя, в сущности, сама вещь не имела большого значения.

Мариса оказалась права: желание обладать чем-то быстро проходит. Вид калейдоскопа на полке студии вызывал приятное чувство — и только.

Желание — мимолётно. Оно, как мыльный пузырь, лопается в тот самый момент, когда оказывается удовлетворено.

«Скорее всего, он сейчас откроет рот. Закатит глаза, вздохнёт или уставится на меня. А может, скажет что-нибудь абсурдное.

Предсказать его поведение было не так уж трудно, но иногда парень вдруг ни с того ни с сего выдавал нечто совершенно неожиданное».

— Послушайте, синьор Орсини.

— Да, Тоджин?

— То, что я вас раздражаю — ну и пусть, раздражайтесь на здоровье. Никто не запрещает. Но раз уж сами сказали, что мы теперь в одной команде, могли бы хотя бы сделать вид, что это не так.

«Вот, пожалуйста. Странная фраза».

Не «не смейте раздражаться» — а «раздражайтесь на здоровье».

Никакого давление, только трезвое понимание того, что контролировать всё невозможно, и честная попытка вести себя соответственно. Слишком уж по-взрослому звучало это для человека с такими круглыми щеками, будто он только что набрал в рот конфет.

— Разве я не был достаточно уважителен? Мне кажется, вполне.

— Тогда могли бы отвечать на мои вопросы, хоть иногда.

— А я, по-вашему, не отвечаю?

— Да. Каждый раз, когда я спрашивал что-то хоть немного неудобное, вы всё время отвечали вопросом на вопрос. Если не хотите говорить — так и скажите.

Это и было наследие семьи Орсини.

Они никогда не давали прямых ответов. Увиливали, чтобы выиграть время на размышления. Прямо говорить «не хочу отвечать» — не в их духе. Интерпретировать то, что они говорят, всегда приходилось собеседнику.

«И что с того?»

Такой манере общения Лука научился давно, и никто ещё ни разу не указывал ему на это.

Впрочем, кто бы и посмел? Кто станет спорить с тем, что веками считалось нормой в роду Орсини?

— Тогда и я спрошу. Почему именно Ким Гон?

— Потому что я его не выношу.

— Почему?

— Ну...были кое-какие ситуации. Думаю, вы бы его тоже невзлюбили.

«Что же за ситуации?»

Лука не стал расспрашивать, но остался заинтригован.

Ким Гон и правда не производил впечатление художника, чей успех продлится долго. Просьба была вполне выполнимой. Комичным казалось другое: человек, трясущийся от негодования, рассказывающий ему об этике и морали, вдруг сам выдвигал такое требование. Это забавляло.

— Ну, ладно, это всё понятно. Но, синьор Орсини, вы опять не ответили. Я же просил — не увиливайте.

— Я подумаю.

«Если уж это действительно так необходимо…»

— Да что там думать, господи. Вопрос-то пустяковый.

Нахальный ответ. Тоджин даже не подозревал, что жалуется на привычку, которая в семье Орсини тянулась уже столько поколений, что стала чем-то вроде культурного наследия.

Смешно — не зная ровным счётом ничего, с этим круглым лицом он умудрялся не моргнув глазом говорить, будто понимает больше всех.

«Цепляет и раздражает одновременно…»

Да, Тоджин раздражал его. И Лука действительно хотел бы исключить его из всей этой истории. Несмотря на внешнюю сдержанность и аккуратность, порой он действовал слишком уж спонтанно.

Чтобы заполучить «Игру воды», нужно было избавиться от всех неконтролируемых переменных. А Тоджин, вечно снующий туда-сюда, как назойливая муха, являлся переменной с самым высоким уровнем риска.

Несмотря на то, что всё пошло не по плану, мужчина не злился, а испытывал интерес.

«Импульс?»

Да, Лука снова был вынужден признать: этот реставратор вызывал в нём какое-то странное, абсолютно бесполезное чувство — нечто, что скорее мешало, чем приносило пользу. В нём было что-то такое, что провоцировало — хотелось давить, толкать, смотреть, куда и как он вывернется в следующий раз. Даже его неумелые попытки скрыть эмоции и то, как за ними всё равно проступало подлинное выражение лица — всё это вызывало любопытство.

Впрочем, сейчас это уже не играло особой роли.

Если исключить Тоджина из процесса невозможно, значит, он пригодится.

Мужчина напротив не имел ни малейшего понятия о его мыслях и спокойно взял бокал.

— Эй…я, конечно, не в курсе, что вы там обдумываете, но у вас, случайно, нет ничего послаще?

— Как насчёт вина?

— Ну, если честно, вино у вас тоже не ахти.

Жаловался — но белое вино пил с охотой.

Вроде не было в нём ничего особенного, но Лука вдруг поймал себя на абсурдном желании искусать его пухлые губы, мокрые от вина. От этой нелепой мысли он нахмурился.

«Это всё из-за того поцелуя? Глупости».

Он не стал бы придавать значения какому-то поцелую. Тем более, если вспомнить, как всё произошло. Лука просто хотел немного подразнить, детская шалость, не более.

Почему он не вспоминает поцелуи с другими партнёрами? Сколько их было — и на каждый абсолютно плевать.

«Почему этот реставратор никак не выходит из головы?»

— Ну, я тогда пойду.

Покачивающийся от опьянения человек каким-то образом умудрялся раздражать.

С самого начала он притягивал взгляд — слишком уж выделялся. На шумной вечеринке он метался туда-сюда, как белка-летяга.

— Гонец какой-то?

— Наверное, любовное письмо несёт. Такой миленький.

Он, конечно, и не подозревал, что кто-то обсуждает его за спиной. Только и делал, что торопливо перебегал от одного края зала к другому, словно верил, что если держаться подальше от центра, то и взгляды обойдут стороной.

На балу, где концепция чётко определена, даже смотреть в телефон считалось чем-то вызывающим — и это делало его ещё более заметным.

Во всех смыслах — чужак, который не знал или не признавал здешних правил.

— Кто он?

— Не из местных, это точно.

— Его не этот француз привёл? Или та китаянка, которая каждый год приезжает.

— А вдруг он наш Купидон?

Когда он в третий раз вошёл в зал — и снова тут же вышел — шёпот стал громче.

Лука, продолжая медленный вальс, наблюдал за ним.

Маски не скрывали знакомых лиц. Кругом одни и те же люди, что приезжали ежегодно. Такой человек, совершенно новый, освежал мероприятие.

Когда парень в третий раз появился в зале, волосы у него были взъерошены, как после бури. По его движениям угадывалось даже выражение лица под маской.

— Ах!

— Прошу прощения.

Лука наступил партнёрше на ногу — только тогда он наконец отвёл взгляд от незнакомца.

Почему-то перед глазами всё ещё стояла изящная линия его шеи, на мгновение обнажившаяся, когда он склонил голову. Женщина прижалась ближе.

— Не поднимемся вместе наверх?

— Увы, сегодня я не в том настроении.

— Ну и зануда.

С этими словами она легонько хлопнула его по плечу веером. В зале, полном мужчин, у неё наверняка были и другие кандидаты.

Сдержанно улыбнувшись, женщина взялась за подол платья и, изогнувшись в лёгком поклоне, ушла — изящная, словно бабочка, перелетающая к другому цветку.

«Жарко...»

Даже без нелепого парика в многослойном костюме становилось душно. Неудивительно, что всё это начинало тяготить.

Лука вежливо, но твёрдо отклонил протянутые к нему руки и вышел в коридор. Свежий прохладный воздух коснулся кожи — и стало чуть легче дышать.

Он устал.

Каждый год во время карнавала на его имя приходило приглашение на какую-нибудь «приватную» вечеринку. Пока он жил в Лондоне, отказываться не составляло труда.

Но теперь, раз Лука собирался всерьёз заняться бизнесом, приходилось бывать на подобных мероприятиях — с лицом и улыбкой. Он не мог знать, что выбранная наугад вечеринка окажется одной из тех, что с продолжением. Таких находилось немного, но они встречались.

— Ха...

«Проклятый Клаудио!»

Если бы не этот ублюдок, кузен, он бы вообще не оказался сейчас в Венеции и не участвовал во всей этой карнавальной клоунаде. Выругав родственника про себя, Лука отвернулся от зала.

От вечеринки он получил выгоду. Пообщался с нужными ему людьми. Потанцевал для приличия. Теперь можно уходить и наконец-то отдохнуть.

— И правда можно подниматься?

Голос с непривычным акцентом. Итальянский точно не его родной язык.

«Это тот парень…»

Он стоял как статуя, погружённый в свои мысли — и выглядел у лестницы совершенно неуместно.

«Что он делает?»

Те, кто собирался подняться, давно уже наверху.

Парень явно заблудился. Он переводил взгляд с лестницы на телефон, потом обратно, как растерянный ребёнок.

— Думаете подняться наверх?

Вопрос вырвался сам собой.

Хотя ещё совсем недавно Лука был предельно искренен, говоря, что «не в том настроении».

Незнакомец вздрогнул, обернулся к нему. Он оказался выше, чем казался издалека. Из-под маски сверкнули удивлённые чёрные глаза. Чёрный плащ, коломбина, округлая форма лица, показавшаяся ему милой.

Ответ оказался неожиданным. Голос — с той самой странной интонацией, будто навигатор передавал информацию. Возможно, именно из-за этого акцента Лука и замер — ему вдруг стало интересно, как он звучит, когда стонет.

Хотя Лука не был особенно разборчив, но всё же предпочитал женщин. И тем не менее — снова посмотрел на него.

— Так вы хотите подняться наверх один?

По взгляду стало ясно: он кого-то ждал. Если откажет из-за этого — будет жаль. Он провёл рукой по бледной шее.

— Да, я один.

— Может, поднимемся вместе?

Кивок и сухое:

— А…ну…да, хорошо.

Ответ прозвучал бесстрастно.

«Что это было?»

Лука не привык к отказам.

Согласие от людей такого типа всегда было для него чем-то само собой разумеющимся. Тем большее замешательство вызывал этот холодный, лишённый смущения или желания ответ.

Даже когда он попытался флиртовать с ним, в ответ получил:

— Если понимаете, что это некрасиво, трогать чьё-то лицо, лучше впредь так не делать.

— Я в курсе, что у меня пухлые губы, спасибо.

— Нет, мне не интересно как вы выглядите без маски.

Несмотря на надутые, округлые губы, в его голосе не было ни намёка на тепло.

По правде говоря, Лука не помнил, чтобы кто-то реагировал на его флирт так скованно, не теряя самообладания.

«Что с ним не так?»

Он продолжал делать попытки вызвать в нём отклик. Даже показал своё лицо, сняв маску. Но его спутник оставался безразличен. Он так хладнокровно счищал с себя любое проявление интереса, что это начинало казаться очаровательным.

«Может, ему просто всё это не нужно? Может, он из тех, кто любит жёстко и без церемоний?»

Некоторые предпочитали сближение без лишних эмоций. Лука вдруг понял, что немного растерян: ему казалось, что этот малыш с головой, напоминающей каштан, совсем не из таких. Не подходил к этому образу. И тем не менее...

— Ч-что? Нет! Вы с ума сошли? Нет! С какой стати вообще!

Забормотал тот.

То, что он сам первым выбрал именно ту дверь наверху — дверь с особым назначением — стало неожиданностью для Луки. Но, увидев, как лицо под маской побелело, мужчина понял.

«Так он и правда ничего не знал».

Про верхний этаж. Про связь на один раз. Про всё.

Он явно шокирован. Лука это понимал. Но всё равно — попытка сбежать выводила из себя.

«Что он творит?»

Незнакомец, побледневший как смерть, внезапно устремившись прочь, выглядел абсурдно. Хотя наблюдать, как он суетится, было даже немного забавно. Лука успел поймать его в последний момент — иначе тот бы с грохотом скатился с лестницы. Он подумал, что хотя бы теперь получится немного поговорить. Узнать имя. Или хотя спокойно посидеть рядом.

Ничего подобного!

«То есть ты сначала улыбаешься, а потом бьёшь по затылку?»

Когда Лука заметил на лестнице ключи — явно его — это подняло ему настроение. Конечно, можно было бы поступить проще: сдать их организаторам или сделать вид, что ничего не заметил. Но мужчина наклонился и поднял находку.

«Что ты за человек…»

Когда он всё-таки догнал парня, тот вёл себя как типичный пьяница: кричал в тишине ночи, болтал ногами, утверждая, что ждёт вапоретто. Будто полностью потерял рассудок. А ведь всего полчаса назад казался абсолютно нормальным.

«И даже маску не снимает».

В таком состоянии маска, должно быть, только мешала — но, завидев Луку, он наоборот подтянул завязки потуже и стал похож на шпиона, которому ни при каких обстоятельствах нельзя показывать своё лицо.

«Жаль».

Пьяный, чуть охрипший голос вкупе с монотонным акцентом начал казаться чертовски притягательным.

— Тогда зачем сидите здесь со мной?

И действительно. Вопрос этого подвыпившего иностранца застал врасплох — ведь Лука и сам не знал ответа.

Он, как и большинство венецианцев, презирал пьяных туристов, крушивших чужой город ради своих развлечений. И был уверен: никогда бы с таким не связался.

— Вы местный?

Размахивая руками, на которых образовались мозоли — он выглядел совсем не плохо. Даже в темноте Лука хорошо разглядел его кисти: белая кожа, мелкие шрамы.

«Работает руками?»

Хотя он так и не увидел всё лицо целиком, внешность производила приятное впечатление. Лука как раз размышлял, что могли бы делать эти руки, когда тот внезапно сказал:

— Вы когда-нибудь чувствовали, что город вас отвергает?

В этих словах неожиданно проскользнула болезненная искренность.

«Он совсем не осторожен...»

Говорить такое кому попало. Откуда ему знать, как я этим могу воспользоваться?

Чувства у Луки были противоречивые. Парень, не зная, что он о нём думает, продолжал беззаботно лепетать.

Мужчина смотрел, как его собеседник сидит, болтая ногами, и чувствовал, будто его выворачивает изнутри.

Он вдруг подумал, что хочет — очень хочет — поцелуем заткнуть эти круглые губы.

Вот такое ощущение нахлынуло в тот момент.

Хотя это он сам первым пригласил его наверх, сам пошёл за ним, даже после отказа — всё равно удивлялся тому, как внезапно нахлынуло это желание.

Поговори они чуть дольше, Лука, возможно, ответил бы.

Сказал: «Да. Я знаю!»

Он понимал, как это — когда пространство, город, всё вокруг будто отвергает тебя.

И потому ушёл.

Тактическое отступление.

Он просто не мог больше на него смотреть.

«Абсурд…»

— Не попрощаетесь?

В тот последний момент, когда он настоял на прощании — намерение было далеко не невинным. Так же, как и поцелуй, произошедший будто бы случайно.

Кто-то когда-то сказал: «Намеренная ошибка — это почти то же самое, что ложь».

— Нет…а…э…

Даже его смущённое, пылающее лицо казалось забавным. Если бы вапоретто не пришёл так рано — всё могло бы быть ещё интереснее.

Что-нибудь чуть более откровенное, чем короткий поцелуй. А если не это — то хотя бы…

«Сорвал бы, чёрт возьми, эту маску!»

Мужчина так и не увидел его лица, а эта спешащая прочь спина попадалась ему на глаза уже не в первый раз за сутки.

Губы, к которым он лишь на мгновение прикоснулся, оказались невероятно мягкими. Со вкусом чего-то сладкого, будто вино с сиропом.

«Где теперь его искать?»

Даже имени не знал.

Лука ещё долго смотрел в сторону уплывающего вапоретто.

Если бы тот был обычным туристом — было бы труднее. Но если он и правда собирался остаться здесь, в Венеции — значит, найти его будет не так уж сложно.

Мужчина мысленно перебирал длинный список тех, кто мог помочь. Тогда он ещё не знал, что найдет его куда раньше, чем ожидал.

— Что собираюсь посмотреть? Да так…особо ничего…Ои Кацусика.

Когда он говорил по-английски, с этим ровным, механическим акцентом — как у навигатора, — звучал менее резко.

Парень пришёлся ему по вкусу, когда увидел его без маски.

Круглые глаза. Пухлые губы. Тёмные, слегка вьющиеся волосы. Лицо, словно ещё не до конца проснувшееся — задумчивое. При виде Луки он чуть нахмурился.

«Узнал?»

И — родинка. Маленькая точка на щеке, ближе к скуле. Именно она развеяла все сомнения.

«Зачем он пришёл? Ещё раннее утро».

— А я сотрудник. Картину реставрирую именно я.

Вот и ответ. Выяснилось, что он работает здесь.

Выражение торжествующей самодовольной удовлетворённости тут же отразилось у него на лице.

Гораздо больше Луку занимал другой вопрос: почему человек, который видел его лицо, теперь притворяется, будто не узнаёт. В конце концов, у него не та внешность, которую легко забыть.

Они ведь даже целовались.

«Может, он правда всё забыл?»

— Нет, не был!

Ответил он на вопрос про бал.

Не то что не помнил — не был вовсе. Это уже было слишком.

— Азиаты все на одно лицо.

Как парень упрямо отводил взгляд и твердил, будто вовсе не бывал на «верхнем этаже» — это казалось милым. У него была совсем не та внешность, чтобы её забыть. Впрочем, у Луки — тоже.

— Зовите меня Пэ.

«Так смешно. Прикидывается и не признаёт очевидного».

Лука не пытался сдержать улыбку. Увидев это, Пэ перебрал, кажется, весь спектр эмоций, потом выдохнул и тут же исчез — стремительно, как испуганная птичка.

Именно эта реакция подтолкнула Луку свернуть в офис перед тем, как заняться своими делами.

— Ах, синьор Орсини! Это вы? Правда вы?

— Добрый день. Простите, что сразу к делу — могу я взглянуть на список сотрудников? Интересует реставрационная группа.

— Конечно. Сейчас принесу.

Сотрудник, который давно работал здесь и знал Луку в лицо, принёс список. Пальцем указал:

— Вот отсюда и досюда — реставраторы.

Среди длинных имён одно короткое резко бросалось в глаза.

«Пэ Тоджин».

— Синьор Орсини, правда ведь, дома всегда лучше?

— Простите?

— Ну, вы же давно не были в Венеции. Выглядите таким довольным.

Дом. Был ли момент, когда Лука правда любил Венецию?

Утомительный, душный город. Для него — всего лишь место, где за каждым углом притаились люди из его семьи, от которых тошнило.

Не было причин быть в хорошем настроении. Работы навалилось — из-за спонтанного решения начать бизнес. Разгребать всё это приходилось срочно. Он не знал, почему ему это сказали. Но…

— Нет.

Тихо ответил мужчина. И провёл рукой по щеке. Он улыбался.

— Очевидно, должность директора вам не по душе.

— Я воспринимаю это как временную меру. Мы не можем оставить место пустовать. Именно поэтому вы здесь, Карла.

— Кажется, вы не слишком доверяли моим профессиональным качествам. Отправили меня в отпуск в самый разгар сезона.

— Что вы. Удалось отдохнуть?

— Не жалуюсь.

Карла скривила губы. В Венецию она вернулась впервые за много лет. Лука Орсини заставлял работать до изнеможения, не давая времени даже толком увидеться с семьёй, а потом вдруг ни с того ни с сего настоятельно отправил её в оплачиваемый отпуск.

Причин отказываться не было.

Вот только по возвращении её ждал совершенно неожиданный расклад.

— Но, синьор Орсини, просто на всякий случай спрошу — разве люди, которые должны были всё разобрать, не пришли?

Начальник вёл себя странно. Вместо ответа он небрежно взял со стола папку, едва державшуюся на краю, и отложил в сторону.

— Я хотел сделать всё сам, не спеша.

— Не спеша…вы, синьор Орсини…лично…

На лице Карлы проступило недоверие. Насколько она знала, его ловкие и, безусловно, выдающиеся руки показывали чудеса лишь в ситуациях, далёких от повседневной жизни — продать произведение искусства, протянуть чёрную карту, эффектно расписаться…

Но убираться? Разбирать документы?

Эта картина совершенно не складывалась.

— Может, я могу чем-то помочь?

— Ценю заботу, но справлюсь.

Секретарша скептически усмехнулась. Совсем не выглядело, будто он справляется. На столе возвышалась целая башня из папок и бумаг, готовая рассыпаться от малейшего толчка, а рядом стояли картонные коробки.

Да и как тут помочь, если непонятно, где чьи вещи — синьоры или самого Луки Орсини? Обстановка в кабинете больше напоминала место ограбления, чем рабочее пространство.

— Простите, а как долго вы собираетесь выполнять обязанности директора?

— До тех пор, пока не подберём достойного преемника. Я уже примерно прикинул, кого можно предложить, но не уверен, как отреагирует совет директоров.

Совет директоров. Карла хорошо знала, о чём речь. Она достаточно долго работала при Орсини, чтобы понимать: раз уж это семейный бизнес, то советом считались родственники. А любимым занятием семьи Орсини были не дела, а бесконечные внутренние дрязги.

С ума сойти — в этой семейке, говорят, был даже папа Римский.

— Значит, это может затянуться.

— Скорее всего, так и будет.

— Я-то думала, вы сразу броситесь заниматься аукционным домом. Вы не говорите ничего определённого, и я даже не знаю, распаковывать мне вещи или нет.

— Прошу прощения за это.

Лука хлопал ящиками и дверцами. Карла изо всех сил старалась не обращать внимания на его странное поведение — у неё были дела поважнее.

То, что она собиралась озвучить, могло задеть его за живое.

— Люди из фонда Марисы вышли со мной на связь. Они хотят провести двадцатую годовщину со дня её смерти в Кадорсини. Синьор Клаудио Орсини просил, чтобы вы связались с ним напрямую, иначе, по его словам, он явится лично.

— Понятно.

— Хотите, соединю вас прямо сейчас?

— Не стоит. Я этим сам займусь. Пусть проводят. Посмотрим, что предложат по датам и масштабу. Я бы предпочёл избежать личных встреч.

Ожидаемо.

Вспомнив тот ад, который устроил Клаудио в Лондоне, Карла поёжилась. Тогда она совершала по шесть перелётов в неделю, пытаясь уладить последствия. Больше ей такого не хотелось.

— Ясно. Кстати, про сапоги, которые вы просили купить до моего отпуска. Мне их всё ещё держать при себе?

— Нет нужды. Можете распорядиться ими на своё усмотрение.

— Все десять пар?

— Вы купили целых десять?

— Вы велели взять по две пары на каждый из предполагаемых размеров. Сказали, что обувь предназначена мужчине и назвали примерный рост.

От Луки редко поступали личные поручения. Потому это задание запомнилось особенно.

Карла втайне пожалела о потраченных усилиях на вычисление примерного размера обуви «мужчины такого роста».

— Делайте с ними, что сочтёте нужным. Раздайте родственникам, например.

— Вы же собирались их подарить. Надеюсь, из-за моего отпуска ничего не сорвалось?

— Всё в порядке. Я же сам вам отпуск и предложил.

Она увлажнила губы и перешла к следующей теме.

— А по поводу того конверта, который вы велели отнести на ресепшен…

Лука перестал шелестеть бумагами.

— Его приняли?

— Да. В тот же день сообщили, что всё передали.

— И?

Что за подозрительный тон?

Карла помнила, как он подчеркнул: это потерянная вещь, не заглядывайте внутрь. Коричневый плотный конверт. Никогда прежде Лука не проявлял такого недоверия к ней. И имя, написанное на внешней стороне, выглядело странно — невозможно было определить ни пол, ни национальность.

— Хотелось бы удостовериться, что человек его получил…

Пробормотал он себе под нос.

Женщина не знала, к кому обращено замечание.

— Это был не потерянный предмет, а подарок?

Спросила осторожно. Но в ответ получила лишь взгляд, полный раздражения, словно она сказала полную чушь.

— Простите, просто…вдруг вы захотите что-то уточнить.

— Спасибо за заботу, но нет, ничего особенного.

Да уж, её начальник и правда был не из разговорчивых. Для итальянца — просто немыслимо. Он никогда не отпускал пустых слов, и вечно ходили споры, то ли из-за его голубых кровей, то ли из-за матери — британской аристократки.

В любом случае, Карла сделала вывод: пока находилась в отпуске, с ним определённо что-то произошло.

— И ещё. Встреча с руководителем отдела реставрации через пятнадцать минут — всё по плану?

— Да, пожалуйста. А вы возвращайтесь к делам.

Сказав это, он жестом отпустил секретаршу. Что бы с ним ни произошло — это уже не её забота. Лишь бы больше не просил скупать сапоги оптом.

***

— Чёрт.

Лука в десятый раз пересмотрел полки. Кроме пыли, не нашёл ничего.

Он перерыл всё: от обычных бумаг до личных архивов бабушки и документации по коллекции музея Кадорсини. Но ни одной бумажки, связанной с «Игрой воды», так и не обнаружил.

— Ужасные люди.

Будь то синьора или Мариса — обе были не из тех, кто легко отдаёт то, что им принадлежит или принадлежало.

Необходимо найти подтверждение.

Если бабушка действительно передала картину Марисе, Лука обязан найти эту проклятую бумагу раньше, чем это сделает мерзавец Клаудио.

«Батиста Соролья — и ни единого документа?»

Не может быть. Такое недопустимо. Хоть где-нибудь, хоть одна бумага, но должна была остаться.

Дом, в котором находилась картина, принадлежал бабушке, но раньше числился за Марисой. Ситуация запутанная.

Документ мог быть где угодно на этом острове — или за его пределами. В швейцарском сейфе синьоры. В доме надёжного друга. Если бумага окажется не на его стороне, проблем будет предостаточно.

«И зачем я вообще сунулся в это гнилое место?»

Он согласился стать директором музея лишь с одной целью — вдруг именно здесь спрятаны документы, связанные с «Игрой воды».

— Не клад же ищем…

Мужчина переворошил весь кабинет, как будто искал сокровища, и всё ради одной бумажки. Поручить это кому-то ещё было невозможно. В семье хватало гиен, которые вцепятся в любой подозрительный след.

— Красивая была мама. Не пойму, что она в этом старике нашла…

Он точно не мог сказать, когда это было, но когда-то Мариса, глядя на «Игру воды», так и выразилась. Лука хорошо запомнил эту фразу. В детстве она говорила с ним обо всём, кроме важного. Ни слова о документах, о правах.

Тёмную студию тёти и тот последний день, когда он видел её живой, Лука помнил до сих пор. Разгар его летних каникулы в Венеции. В то самое лето она и умерла. Ему тогда исполнилось четырнадцать.

— Осторожнее, тётя. Это опасно.

Мариса обращалась с картиной голыми руками, и это всегда пугало.

— Почему тебе только теперь стало страшно? В детстве ты играл с ней, как с игрушкой. Ты ведь…

— Это потому что ты позволяла. Надо отдать её в музей.

— Такие решения не я принимаю, милый.

Воспоминание не давало уверенности, принадлежала ли картина Марисе. Так почему же он не задал ей прямой вопрос? Сейчас жалеть уже поздно.

Смерть тёти приближалась: блеск в её глазах угасал, она всё реже улыбалась. Лука списывал происходящее на усталость и капризы. Он ошибочно полагал, что всё это не всерьёз.

— Тяжело. Ты знал, что синий цвет вызывает депрессию? Чем дольше смотришь на воду, тем подавленнее становишься.

— Впервые слышу.

Он не должен был пропустить это мимо ушей. Не должен был считать, что с ней всё в порядке. Ведь что-то заставляло её нервничать на постоянной основе.

— Эта штука годится разве что для собора. В обычном доме — перебор. Надо её снести. С глаз долой.

Сейчас Лука понимал, что не стоило так просто игнорировать и эту фразу. Тогда он был шокирован тем, что тётя-художница хочет уничтожить фреску пятисотлетней давности.

— Не говори ерунды. Ты же знаешь…

— Я разрушу это и отправлюсь в ад, Лука.

— Да тебя в бюрократическом аду так замучают, что настоящий ад покажется отпуском. Не надо, тётя.

— Если не я, то ты. Если сделаешь — отдам тебе тот калейдоскоп.

— Не надо. Мне он уже не нужен. Я не ребёнок.

— Не ребёнок? А я уже скучаю по тому времени…

Её улыбка стала тусклой и какой-то жуткой. В ту пору он был слишком мал, чтобы распознать этот крик о помощи.

В мире много вещей, куда интереснее калейдоскопа, который рассыпался светом при каждом повороте. Причуды угрюмой тёти-художницы казались ему вполне обычными. Не выходили за рамки.

Каждая мысль о Марисе неизбежно заканчивалась неприятным чувством вины. Лука криво усмехнулся. Сейчас не время предаваться глупым воспоминаниям.

— Синьор Орсини?

Он поднял голову — лицо показалось знакомым. Перед ним стоял глава реставрационной мастерской.

— Простите, я стучал. Ваша секретарша сказала, что могу просто войти.

— А…понимаю.

Мужчина был так поглощён своими мыслями, что даже не услышал стука.

— Присаживайтесь. Прошу прощения за беспорядок.

— Всё в порядке. Я — Анджело, руководитель реставрационного отдела.

— Я — Лука Орсини, новый директор. О вас, разумеется, наслышан. Вы давно здесь работаете. Думаю, мы встречались — на приёмах, которые устраивал Кадорсини. Даже здоровались, если не ошибаюсь.

— Такое случалось, мимолётно, но вы это помните — приятно.

Какая там память. Враньё это всё. Лука Орсини прекрасно умел врать. Вечеринки проводились каждый год, и он на всех присутствовал. Конечно, видел там многих, обменивался рукопожатиями. Сделать вид, что узнал, или что был рад видеть, — для Луки не составляло труда.

— Слышал, бабушка тоже высоко вас ценила.

— О…да, синьора была выдающейся женщиной.

Анджело вытирал пот со лба. Выражение лица не могло скрыть немого вопроса: «Что вам от меня нужно?» Лука бы оставил его в этом неловком положении подольше, но ему не хотелось тратить силы на такого человека.

— Если вы не против, давайте сразу перейдём к сути. Как сейчас обстоят дела в реставрационном отделе?

— Простите?

Простой вопрос — но он тут же отвёл взгляд и стал искать платок. Лука отметил, как это его раздражает.

Смешно. Он терпеть не мог хлопот, а теперь вознамерился собственноручно навести порядок в Кадорсини — всё из-за контракта с Тоджином.

— Всё-таки главное в музее — это сохранность коллекции. Думаю, директору не помешает понимать, как устроена работа в реставрационной мастерской.

— В целом…всё идёт как обычно, без изменений.

— То есть, ничего особенного?

— Э…ну…

Лука скользнул взглядом по лбу, влажному от пота. Анджело в очередной раз промокнул лоб и уголки губ платком.

«Интересно, сколько ещё он выдержит».

Директор откинулся на спинку кресла. Времени у него достаточно, а методов, чтобы разговорить — ещё больше. Начальник реставрационного отдела оказался куда более нервным, чем ожидалось.

— Это…реставратор, тот новый…он азиат. Говорят, у него с синьорой раньше были какие-то разногласия, но я, конечно, не в курсе деталей. Сейчас он работает только по утрам. Кроме таких мелочей — всё как обычно.

— Мелочи?

Слово было достаточно выразительным, чтобы его повторить. Лука нарочно слегка повысил тон, чтобы немного напугать. Судя по тому, как забегали глаза у Анджело, это сработало.

— Как считаете, есть ли среди сотрудников кто-то, кто мог бы вступить в конфликт с бабушкой? И если такой конфликт действительно имел место, как этот человек всё ещё работает здесь?

— Я…ну, я не уверен. Именно поэтому он и работает только по утрам…

— Только по утрам.

Эта история ему уже была известна. Конечно, только по утрам — ведь после обеда Тоджин занят в доме Марисы.

Но то, что разговор зашёл о нём, Луке даже понравилось.

— Чем именно занимается этот реставратор?

— Э…он работает с маслом. Иногда и с восточной живописью…

— То есть у него два профиля? Это вообще возможно? Я не думал, что у нас такие таланты водятся.

— Насколько я знаю, он специализируется всё же на масле, но я точно не уверен. Я больше занят контролем за состоянием коллекции…

Мямлящий Анджело был почти комичен. Как только Лука занял кресло директора, первое, что он сделал — это изучил досье.

«Тоджин даже резюме оформил, как реставрационный шедевр».

Безупречно.

Да, опыт был не слишком обширным, но список работ, восстановленных им в Уффици, говорил сам за себя. С учётом того, что он иностранец, а значит, наверняка сталкивался с предвзятостью, — тем более впечатляюще. Такой специалист стал бы гордостью любой реставрационной мастерской.

«Это не самоуверенность. Я говорю о возможности — возможно такое или нет».

Его глаза тогда сверкали. Тоджин упрямо настаивал, что хочет сам работать над «Игрой воды». И амбиции у него были. А эти идиоты отдали ему восточную живопись, как будто понятия не имели, с кем имеют дело.

— Если он специализируется на масле, то, даже если вы не в курсе всех деталей, ему не должно было достаться направление восточной живописи. Тем более, он работает только по утрам. А ведь масляная живопись — ключевое направление для нашего музея. Получается, он и не в отделе толком, и занимается не тем, чем должен. Это вызывает беспокойство.

Даже если бы Тоджин не настаивал на этом условии, любой здравомыслящий директор должен был бы вмешаться. Бабушка, конечно, прибрала бы его к рукам, как личную собственность, но и Лука в этом плане мало чем отличался от неё.

— Анджело, вы считаете мои опасения необоснованными?

— Нет-нет, что вы…я, конечно, тоже так считаю. Просто, знаете…у нас внутри часто бывает…эм…плохая коммуникация. Особенно в нашем коллективе реставраторов. И у меня, и у остальных. Мы как-то всё друг другу передаём, решаем по ходу дела…поэтому, наверное, так и вышло…

— Передаёте?

— В реставрации сейчас часто пробуют менять специализации, знаете…иногда это приводит к открытию новых, более эффективных техник. Что-то вроде фьюжна. Наверное, с этой точки зрения…

— Ну, в этом есть определённый смысл. Только подобные вещи, на мой взгляд, должны оставаться в рамках личных исследований. А не проводиться на музейных произведениях.

Он с шумом выдохнул и покачал головой, как бы на показ. Лицо Анджело, до этого красное, вдруг побледнело.

— Всё же тренироваться, думаю, стоит в университете. А не на картинах, предназначенных для экспозиции. Как вы считаете, Анджело?

— Да, да. Конечно. Реставратор по маслу должен…заниматься маслом. Естественно. Это ведь не место для…тренировок. Я, эм…поговорю с ним об этом после обеда.

— Но ведь, как вы сами сказали, он работает только по утрам?

— Ах…вы имели в виду время, выделенное на масляные полотна…то есть, оставить график как есть?

Разумеется, менять график он не мог. Теперь они с Тоджином в одной лодке. Вторую половину дня уже отвели на восстановление «Игры воды» — в идеальных условиях, без подозрений со стороны. Важно было сохранить полную иллюзию неизменности.

— Я сам поговорю с этим реставратором. Раз бабушка назначила ему такой режим, на то были причины. Может, характер сложный. Или проблемы с коммуникацией.

— Ну да…наверное, так и есть.

— Тем не менее, впредь хотелось бы, чтобы ему не поручали направления, не соответствующие его специализации. Я понимаю, у Анджело много дел, вы просто не знали…

«Просто не знал», — смешно. Если он и впрямь был не в состоянии уследить за подобным, ему не место в кресле главы отдела. Но Лука решил немного смягчить тон.

После формального заверения лицо у начальника реставрационного отдела разгладилось. Он несколько раз энергично закивал, словно уверяя:

«Я ни при чём! Я правда не знал!»

От чего Луке стало окончательно неинтересно продолжать разговор.

— Анджело, вы ведь понимаете, как может выглядеть эта ситуация со стороны, если пострадавший — иностранец. Бабушка, конечно, редко увольняла кого-либо. Но я считаю, что перемены необходимы. Мне даже страшно представить, что в музее, где я директор, могут всплыть разговоры о дискриминации.

— Конечно. Естественно.

— Я уверен, вы сами прекрасно справитесь.

— Разумеется. Обязательно учту.

— Тогда возвращайтесь к работе.

Уже собиравшегося уйти Анджело Лука всё-таки остановил.

— Ах да, ещё кое-что.

— Да?

— Передайте тому новому реставратору, по маслу, чтобы перед уходом подождал меня у главного входа Кадорсини. Мне нужно поговорить с ним лично.

— Лично…понял, передам.

Анджело повторил его слова и ушёл с довольно напряжённым выражением лица. Эффект был достигнут — после такого никто не решится снова поручать Тоджину восточную живопись. Поняли, что за его спиной стоит сам директор.

Лука помассировал шею и снова принялся перебирать папки. С поисками документов день оказался не слишком продуктивным.

«Ну, хоть с одним пунктом в контракте разобрался».

Пусть и не самым изящным методом — практически шантажом начальника реставрационного отдела.

Он вспомнил, Тоджин как-то уже упрекал его.

«Вы мелочный, что ли?»

Слово тогда его задело. Он впервые такое слышал — и, что хуже всего, оно довольно точно описывало его суть.

Лука потянулся, встал, надел пальто и вышел. Карла поднялась со своего места.

— Уже уходите? Вызвать вам водное такси?

— Не нужно. У меня ещё дела. Останьтесь до закрытия и уходите вместе со всеми. И ещё — никого не пускать на пятый этаж, ясно? Особенно в моё отсутствие. И если кто-то из моих родственников начнёт соваться — будьте особенно осторожны.

— Поняла. Всего доброго.

Лука слегка кивнул. Путь до главного входа был недолгим. Как и ожидалось, у ворот кое-кто уже ждал. С планшетом в руках и с неестественно бледной шеей, склонённой вперёд.

Даже когда Лука подошёл к нему почти вплотную, он не заметил. Был целиком поглощён экраном — поворачивал и рассматривал увеличенные фрагменты холста «Игра воды».

— Тоджин.

Только услышав своё имя, Тоджин медленно поднял голову. Круглые глаза чуть сузились. Он неторопливо убрал планшет, плавно кивнул в знак приветствия.

— Анджело сегодня был ко мне особенно любезен.

— Вы ведь сами внесли это в контракт. Просьбу устранить несправедливое отношение.

— Пока требования по работе укладывались в разумные рамки и не доходили до абсурда, всё было терпимо. Дело вовсе не в Анджело…

— Глупости. Глава отдела не может быть непричастным к тому, что происходит у него в коллективе.

Он резко перебил — и в ответ услышал лёгкий вздох.

Лука бросил на него взгляд.

Светло-серая куртка смотрелась на Тоджине очень к месту.

«Сколько же ему лет?»

Судя по дате рождения в резюме, между ними не было какой-то большой разницы.

Возможно, это ощущение возникало из-за общей плавности его черт — в нём не было ни одного резкого угла. Нежный и округлый.

Неудивительно, что он всеми силами добивался возможности реставрировать «Игру воды». С такой внешностью, должно быть, нередко сталкивался с предвзятым отношением. Лука просто смотрел на него, не скрывая интереса, но, видимо, Тоджин истолковал это по-своему.

— Я первым попросил о помощи, и, может, выгляжу жалко, но мне правда не по себе от обстановки в отделе.

— Вы не выглядите жалким. Лучше думайте, что теперь просто получаете то отношение, которого заслуживаете.

— Ну…слухи о том, что меня выделяют, всё равно не особо радуют.

— А что я могу поделать, если Анджело решил проявить симпатию?

Лука нарочно сделал вид, что не понимает. И тут же увидел, как у Тоджина расширились глаза. Он прекрасно ловил такие реакции.

— Речь не про Анджело. Про вас! Про то, что вы меня выделяете — вот какие слухи ходят.

— Ну, не без оснований. Это отчасти правда.

— Что ещё за правда?

Тоджин пробормотал что-то себе под нос. Несмотря на ровный, почти монотонный голос, итальянским он владел свободно.

Но это бормотание прозвучало на другом языке — на корейском. Даже не зная языка, Лука уловил, что тон был не особенно ласковый.

— Вы сейчас ругались? По-корейски? Перед человеком, который этого языка не понимает?

— Это был внутренний монолог. Что теперь, мне и мысли вслух нужно проговаривать на итальянском — с вашего позволения?

— Не ожидал от вас такой мелочности.

На этот раз он не ответил. Но, судя по тому, как начал озираться по сторонам, мужчина попал в точку. Щёки заметно покраснели. Губы скривились, и Тоджин поспешил сменить тему:

— Что вы хотели?

— Пойдёмте вместе.

— Вы в дом Марисы?

— Да. Если искать бумаги, то только там. В кабинете их точно нет. А вы просто сосредоточьтесь на работе. Пока — только на ней.

— Тогда, пожалуйста, не мешайте, когда я в студии.

— Постараюсь.

Только после того как его позвали, Тоджин медленно поднял голову. В его взгляде по-прежнему сквозило недоверие. Лука пожал плечами, но насторожённое выражение с лица парня не исчезло.

«Забавно».

Это чувство показалось странным. Его едва ли не открыто принимали за мошенника — и в этом было что-то свежее. Хотя они уже заключили контракт, Тоджин всё ещё ему не доверял — Лука не понимал, почему.

Реставратор с явным вздохом ускорил шаг и ушёл вперёд. Он догнал его за несколько шагов, но тот не скрывал, насколько это его раздражает.

— Не могли бы вы идти чуть поодаль?

— А с чего бы мне?

— Просто…у меня ощущение, что люди слишком часто бросают любопытные взгляды в нашу сторону.

— Правда?

Луку такое уже давно не удивляло.

— Разве обычно на вас не смотрят?

— Смотрят. Но как правило, это просто: «Что этот азиат делает в Италии?» А не так пристально, как сейчас.

Он и правда выглядел необычно — и миловидная внешность, и другая раса выделяли его. Лука был уверен, что Тоджин уже привык к повышенному вниманию.

Он посмотрел на него вопросительно, и тот поморщился.

— Думаю, всё потому, что я иду рядом с вами…с вами, синьор Орсини.

— Со мной?

— Просто мы с вами странно смотримся вместе.

А, теперь стало ясно. Действительно, не самая очевидная пара.

«И вполне себе повод для сплетен».

Подумал Лука. В тесной Венеции слухи распространяются быстро, и попадать в них совсем не хотелось. Но раздражало другое — то, как Тоджин начал ускорять шаг из-за этих взглядов. Мужчина не отставал.

— Ну и пусть. Подумают, будто у нас близкие отношения. Разве это не сыграет вам на руку?

— Мы ведь вне музея. И я, если вы забыли, просто хотел нормального, справедливого отношения, а не чтобы поглядывали так, будто у меня какие-то особые связи.

Серьёзность на круглом лице выглядела особенно выразительно. Лука вдруг заметил, что парень стал немного худее — скулы прорисовались чётче.

— Вы обедали?

— Нет. Но мне нравится есть в одиночестве.

Отказ был резким и безапелляционным. Лука едва не усмехнулся — но сдержался, чтобы не показаться насмешливым.

А тем временем Тоджин краем глаза, кажется, всё-таки посматривал на него — будто надеясь, что тот не обиделся.

— Я уже отвёз картину в дом. С сегодняшнего дня можно приступать к реставрации.

— Хорошо. Чем быстрее — тем лучше.

— Но вы ведь не хотите, чтобы руки дрожали от голода? Давайте сначала поедим.

Выражение лёгкого замешательства на его лице стоило увидеть. Лука подал это как чисто рабочую необходимость, и отказываться стало труднее. Тоджин остановился и подозрительно уставился на него — видимо боялся угодить в какую-то ловушку.

— Просто…у меня может случится несварение, если поем с вами.

После напряжённой сцены это прозвучало до смешного банально.

— Почему?

— Потому что мне с вами некомфортно.

— Почему?

— Пусть мы и работаем вместе, но днём вы — директор, а значит, мой начальник.

— Ну, целоваться-то мы уже пробовали.

— Простите?

Теперь он был в шоке. Его круглые губы ничего не сказали, зато взгляд — да.

Лука понял, что не ошибся. Именно из-за того неловкого, почти случайного поцелуя на приватной вечеринке Тоджин теперь избегал даже упоминания о ней.

— Я…я не понимаю, о чём вы.

Парень быстро собрался и проговорил с искусственным спокойствием. Но глаза забегали.

Их-то он никак не мог контролировать.

И хотя мужчина не собирался впрямь что-то делать — стало немного жаль, что всё, что он может сейчас, это…

— Ну, если не помните — что ж, бывает.

В глазах Тоджина на миг вспыхнула жизнь.

Если он так пугается даже такой мелочи — дальше будет только интереснее.

В тот день Лука перебрал в голове все возможные сценарии, которые могли бы развернуться там, наверху между ним и Тоджином. Как ни посмотри — даже если между ними и случилось лишь случайное касание губ, такая бурная реакция казалась чересчур яркой.

«Что, никто до этого его не целовал, что ли?»

Хотя, даже если и так — вряд ли это его бы удивило. Лука почти решился спросить, но, представив, как Тоджин снова всполошится, передумал.

— Пойдёмте поедим.

— Я же сказал, мне некомфортно.

— Если бы вам было по-настоящему некомфортно, вы бы промолчали. А раз говорите — значит, терпимо. Я угощаю. И, если что, есть отличное средство от несварения.

— Почему вы спрашиваете, если вам всё равно, что я отвечаю?

— Я не игнорирую. Я выслушал — и отклонил. Так что говорите, что хотите поесть.

Парень плотно сжал губы. Лука ожидал, что придётся ещё немного поторговаться, но вместо этого услышал только негромкий вздох.

«Интересно, что он в итоге попросит».

Несмотря на всё, что нужно было успеть — и с документами, и с реставрацией — Орсини был готов даже выкатить из гаража машину, которую не заводил уже много лет.

Почему — он и сам не мог объяснить. Но если этот дерзкий реставратор вдруг скажет, что хочет чего-то особенного, мужчина готов был использовать своё имя и заказать для него самое дорогое блюдо в городе. Даже не успев осознать, что это странно, он услышал:

— Гавайскую пиццу.

— Простите?

— И матча фраппучино.

Его лицо было непроницаемым — то ли Тоджин действительно этого хотел, то ли просто дразнил. Лука сдержанно улыбнулся.

— Это не еда. Назовите что-нибудь съедобное, Тоджин.

В итоге он всё же откусил кусок тонкой пиццы. Доставка сюда не осуществлялась, так что Лука сам заехал за «Маргаритой». Сверху было много рукколы, вкус — безупречный. Мужчина пригубил белое вино, в то время как перед Тоджином стояла кола.

— Это не тот вкус.

— Плохо?

— Нет, вкусно-то вкусно…

— Тогда доедайте.

Щёки дёрнулись. Он жевал, но глаза были полны недовольства.

— Вы вроде не из таких, но иногда ведёте себя, как самый настоящий местный.

— Просто не хочу, чтобы мой реставратор умер от отравления.

— И что же вы тогда ели в Лондоне?

— Точно не это.

— Да уж. Ничего удивительного.

Гавайская пицца, фраппучино…даже в Лондоне ему никто не предлагал ничего подобного. А если бы и предложили — он бы отказался. И всё же, глядя на эти надутые щёки, Лука испытывал искушение поддеть его.

— Пусть даже такая еда и мусор, но сейчас мне хотелось именно этого.

— Тогда собирайтесь. Говорят, лучший фраппучино с матча — в Милане. Прокатимся, если уж так хочется.

— Спасибо, не нужно. Надо работать.

Тоджин метнул в Луку сердитый взгляд. Остаток пиццы он почти затолкал себе в рот, жуя с остервенением. Потом быстро вымыл руки, привёл в порядок стол.

Это было странно. Что в этом моменте могла появиться…лёгкая нотка сожаления.

— Тоджин, вы пьёте кофе?

— Пью…в целом.

— Могу сварить.

— Всё равно же это эспрессо, верно? Не стоит.

— Могу добавить молока.

— От кофеина руки начнут дрожать. Не хотелось бы.

Он отмахнулся и пошёл наверх. Лука провожал взглядом его удаляющуюся спину, пока тот с гулкими шагами поднимался по лестнице.

На душе осталось странное, трудно объяснимое ощущение.

***

Было уже за восемь. С тех пор как он пожил в Англии, его представление о «вечере» сдвинулось в более раннюю сторону, но для Луки — как и для любого итальянца — вечер начинался не раньше девяти.

Он перетряс весь дом.

Перевернул старый проигрыватель и пластинки, заглянул в каждое место, куда могла пролезть хотя бы бумажка. Проверил письменный стол в спальне, углы дивана, керамическую вазу, куда были свалены неоплаченные счета. Там — в этих клочьях повседневности — и пряталась жизнь его тёти, Марисы, всегда будто парившей над землёй.

Вывод был прост.

«Полный хаос».

Просроченные счета, письма с угрозами и последними предупреждениями, несколько посланий с просьбой срочно отправить работы.

Тётя прожила жизнь, не зная, что такое нужда. Значит, не в деньгах было дело, а в лени. Она меняла секретарей, как перчатки, так что и поручить что-то было некому.

«А вдруг она просто выкинула это? И сертификат, и всё прочее…»

Мысль дошла до этой точки — и Лука оттолкнул её.

Выбросить — это тоже усилие. Не в её духе. Он уже было подумал, не поговорить ли с её бывшими секретарями, но прошло двадцать лет, да и помощников у неё была не пара человек.

Лука тихо застонал, и в этот момент зазвонил телефон.

— Да, Карла.

— Вам звонил господин Кит Су Нам. Хочет выставить на аукцион один портрет Вюйара. Говорит, это вещь с историей — покупка его деда, есть и сертификат. Вы его наверняка помните — он несколько раз сотрудничал с вами, когда вы были в аукционном доме. И на похороны синьоры приходил.

* Эдуар Вюйар — французский живописец и график. Известен камерными сценами из повседневной жизни, мягкой палитрой и декоративностью. Его работы отличаются интимной атмосферой и тонкой игрой света.

— Помню. Он ещё в Венеции?

— Да, но завтра уже улетает в Англию. Говорит, вернётся к Венецианской биеннале. Он хотел бы встретиться с вами хотя бы ненадолго сегодня.

— Скажите, чтобы не шёл в кабинет директора. Лучше — к нам, в офис. Или даже так: пригласите его на ужин. И столик где-нибудь забронируйте. Только вы с нами не идите — просто ужин.

— Поняла. Кстати, сегодня ожидается сильный прилив. Может, вам стоит передвигаться на водном такси?

— Когда определитесь с рестораном — дайте знать. С такси я как-нибудь справлюсь.

Лука завершил звонок.

Если место директора музея он принял поневоле, то создание аукционного дома было его собственной инициативой.

«Щенок, который продаёт фамильные безделушки».

Сколько раз он слышал это в начале пути.

Хотя сам Лука никогда ничего из дома не продавал, а среди покупателей были состоятельные американцы, понятия не имевшие, кто такие Орсини. Конечно, фамилия тоже играла свою роль — но вовсе не ключевую.

Даже на посту главного аукциониста он всё равно оставался наёмным работником в чужой компании. Сейчас — уже нет.

«Пора показать результат».

Теперь, когда вся карьера строилась исключительно под его именем, ему нужен был триумфальный старт.

Первый аукцион просто обязан был стать успешным, и на нём он должен был произвести настоящий фурор. А для этой цели нет ничего лучше, чем «Игра воды».

Если люди так уверены, что Лука Орсини поднялся, распродавая фамильные «побрякушки», ему и самому было любопытно — какой эффект в итоге окажет эта картина.

***

Лука невольно подумал о Тоджине. Настал вечер, и он уже вполне мог отправиться домой. Странно, тот не показывался. Ни звука, ни шагов по лестнице.

Реставратор вёл себя настолько тихо, что казался незаметным. Мужчина поднялся в студию. Постучал — но ответа не было. Возможно, уснул? Он открыл дверь. К счастью, не заперто.

— Тоджин? Вы не спите? Я ухожу ненадолго.

— А…

Глухой голос наконец отозвался. Тоджин застонал, поднимая голову — видимо, долго сидел в таком положении. Когда встал, лицо было бледным, движения плеч и рук — скованными.

В студии из-за картин всегда царила прохлада, но не настолько, чтобы так стынуть. Лука подошёл и невольно коснулся его руки.

— Руки как лёд.

— Ч-что вы делаете?

Реакция запоздала. Холодные, одеревеневшие пальцы не сопротивлялись, только чуть дрогнули.

— Просто…выпил слишком много кофе.

— Разве вы не говорили, что от кофеина у вас руки могут дрожать?

Он не прикасался к кофе. Молча дёрнулись уголки губ.

— Принести плед?

— Нет, спасибо.

— Может, чаю? Внизу, помнится, были пакетики.

— Нет, правда, не нужно.

Парень выдернул руку и торопливо отодвинул планшет и увеличительное стекло. На столе вперемешку лежали куски холста — «Игры воды», снятые с рамы.

— Думаю, вам стоит на сегодня закончить и пойти отдохнуть.

— Нет. Я должен продолжать. Простите…сегодня…совсем ничего не сделал.

Словно признаваясь в чём-то страшном, реставратор понизил голос. Лука моргнул.

«Он что, правда думает, что я его сейчас отчитывать стану?»

От лица словно отлила вся кровь. Белая рука, лежавшая рядом с лупой, сжата в кулак — и заметно дрожала.

Лука постучал по столу. Тоджин поднял на него глаза. Даже в этом взгляде было что-то хрупкое.

— Вы дрожите, Тоджин?

— Я? Нет, что вы.

Но, сказав это, он тут же спрятал руки под стол. Лука потёр бровь.

— Или вы на наркотиках?

— Синьор Орсини! Вы что себе позволяете?

— Алкоголь?

— Вы в своём уме?!

Уши вспыхнули алым.

«Ну хоть кровь разогналась».

Да, такие слова были почти жестоки для человека, который отказался от кофе, боясь повредить работе.

— Значит, вы всё-таки просто нервничаете.

На это Тоджин уже не ответил. В глазах — раздражение, но возразить нечем. Он так настойчиво добивался права заниматься реставрацией сам — а теперь вот так.

— Я думал, вы не из тех, кто волнуется.

— Я тоже человек.

— Да уж. Похоже на то.

Это было просто наблюдение.

Лука всегда думал о Тоджине как о чём-то округлом, цельном, сдержанном. Но время от времени тот неожиданно приоткрывал свою мягкую сердцевину — и тогда разница между обликом и сутью казалась почти ошеломляющей. Будто кто-то плеснул холодной воды в лицо. И всё же — это ощущение ему даже нравилось.

— Тоджин.

Он мельком взглянул на часы и сел. Пора было выдвигаться к ужину.

— Садитесь.

Тот немного замешкался, но присел.

— Расскажите, почему вы дрожите?

Максимальная ставка на аукционе — один миллион семьсот семьдесят пять тысяч долларов. Картина Вюйара, одного из ярчайших представителей французского искусства девятнадцатого века, уже ждала своего часа — и Луку.

* Примерно 163 миллиона рублей.

Хотя по идее он сам должен был умолять клиента доверить эту продажу, но опаздывал. Без сомнений, опаздывал.

И всё же — Лука остался здесь.

— Вы дрожите потому, что работа слишком дорогая?

Губы Тоджина были плотно сжаты. Он не ответил. Мужчина тихо хмыкнул.

— Хотя, кто знает, насколько она вообще дорога, раз её никогда не выставляли на торги и не продавали. Вполне возможно, что работы, восстановленные в Уффици, стоили и больше.

— Я…знаю.

— К тому же в реставрации главное — возможность вернуть всё к исходному виду. Так что даже если что-то пойдёт не так, это ведь можно будет исправить, верно?

— По правилам — да. Но на деле всё не так-то просто…да и на этот раз…сроки…

Его белоснежная рука была сжата в кулак до тех пор, пока кожа не окрасилась в красный цвет. Он замолчал, будто только что проговорился.

День предпросмотра — день, когда компания Луки впервые выйдет в публичное поле. Он поставил крайнюю дату — не позже этого момента. Три, максимум четыре месяца. Лука прекрасно знал, насколько может растянуться реставрация — и насколько это ненадёжный срок.

«Это почти невозможно».

Но сам же Тоджин сказал, что справится. Он не забыл. И не хотел прикрываться оправданиями, что не хватило времени.

Все его мысли были как на ладони — поразительная прозрачность, почти трогательная в своей ответственности.

— Начнёте — и волнение пройдёт. Вам же не привыкать. В Уффици вы ведь восстанавливали даже Тициана — работали над картиной шестнадцатого века — и ничего.

* Тициан Вечеллио — великий художник итальянского Возрождения, мастер венецианской школы. Прославился тонкой передачей цвета, света и эмоций. Его картины хранятся в крупнейших музеях мира, включая Уффици.

— Всё происходило иначе: были подробные рекомендации, и повреждения не такие серьёзные. Немного волновался, да. Но так сильно — впервые.

Эта работа и правда была сложнее. Лука это понимал. «Игра воды» была почти уничтожена, да и как выглядел оригинал — почти никто толком не знал.

И всё-таки — сильнее, чем с Тицианом? Удивительная избирательность.

— Это нормально. Люди нервничают, Тоджин. Вы не робот.

— Но это ведь не про вас, синьор Орсини.

— Кто сказал, что я не волнуюсь? Я тоже дрожу.

Лука откинулся на спинку кресла. На лице реставратора, не умевшего скрывать эмоции, промелькнуло недоверие.

«Обидно».

Люди всегда воспринимали Луку Орсини как человека, уже готового, отшлифованного, без изъянов. И его это особо не задевало — отчасти ведь так оно и было.

Но ведь он тоже испытывал тревогу, страх, зависть, усталость. Просто его научили эти чувства скрывать.

— Со временем привыкаешь, и волнение уходит. Я, между прочим, тоже обычный человек. И тоже дрожу. Особенно перед крупными аукционами.

— Спасибо за утешение, но не обязательно же так врать.

— Это правда.

— Вы? Обычный? Простите, но это не звучит правдоподобно.

— Ладно, что ж. Перед большими торгами я, значит, сначала поплачу, потом покричу, приму таблетку, выкурю косячок, перекрещусь и только после этого выхожу на сцену.

На самом деле ему уже следовало бы поспешить — если он хотел заполучить ту самую картину Вюйара. Но этот бессмысленный, даже нелепый разговор казался ему куда интереснее.

— Вы сейчас…врёте, да?

Тоджин даже не пытался закрыть рот от удивления. Сузив глаза, он оглядел его с ног до головы, будто проверяя, не шутит ли.

Мужчина с серьёзным видом пожал плечами. Тоджин не скрывал, что в ужасе. Первым не выдержал Лука — рассмеялся. И даже тогда реставратор, казалось, не понял, шутка это или нет.

— Частично.

— Что именно правда?

— Я действительно перекрещиваюсь. Привычка.

Тот по-прежнему смотрел на него с подозрением, потом устало потёр шею.

— Может, и мне перекреститься?

Тоджин жил в Италии уже седьмой год, но даже не знал, как правильно это делать — его рука лениво поводила в воздухе, скорее шутливо.

Это не походило на него. Вздох, с которым он это произнёс, был слишком обречённым. Ему куда больше шли самоуверенность и лёгкое нахальство. Лука взял его за руку.

— Знаете, что помогает от волнения?

— Что?

Видимо, действительно стало любопытно — стоило упомянуть о «способе», как глаза, ещё минуту назад безжизненные, вдруг заискрились интересом.

— Переключить внимание на что-то другое.

— Если отвлечься, это только помешает работе.

— Настолько не доверяете собственным рукам? Говорят ведь, руки помнят больше, чем голова.

— Простите, а вы когда-нибудь занимались реставрацией?

— Это Мариса так говорила, когда писала картины.

Лука специально упомянул тётю — и, как и ожидал, это сработало. Тоджин лишь с запоздалым вниманием посмотрел на их сцепленные руки, но больше ничего не сказал.

— Нет, ну…на что мне сейчас отвлекаться? Я с ума схожу из-за этой картины. Все мысли о ней.

— Вот именно.

Тоджин слегка склонил голову набок, внимательно слушая.

«Дальше я вряд ли смогу быть полезен».

Он и так уже сказал всё, что должен был. Пора ехать в ресторан.

«Во всём нужна мера, даже в попытках успокоить».

И всё же в том, как этот тревожный реставратор чуть разомкнул губы и наклонил голову, было что-то соблазнительное.

В его маленькой голове, похоже, не оставалось места ни для чего, кроме картины.

Взгляд Луки упал на пятнышко на щеке реставратора, мазок краски. Этот след резко контрастировал с тоном кожи, привлекая внимание.

«Интересно, а щека у него тоже прохладная, как и рука?»

Желание прикоснуться к его лицу вспыхнуло неожиданно. Это не являлось попыткой подразнить его, скорее искренним порывом. Лука даже не задумывался о том, что подумает Тоджин.

— Я могу помочь. Теперь мы в одной лодке.

Он хотел сделать это, чтобы проверить, как он сам отреагирует, что почувствует.

— Помочь?

Лука потянул Тоджина за руку. Тело послушно двинулось вперёд.

Он испытывал сочувствие к усталому реставратору — такому бледному и хрупкому на вид.

На лице Тоджина будто одновременно вспыхнуло с десяток вопросительных знаков.

Лука отпустил его руку и, не колеблясь, обхватил ладонями его лицо.

«Прохладная...»

Как и ожидалось.

Лука прикрыл родинку на щеке Тоджина большим пальцем. Ему казалось, что раздражение вызывала именно она. Но даже когда пятнышко исчезло из виду, парень всё равно оставался чертовски притягательным.

Глаза Тоджина расширились, будто он вдруг уловил суть происходящего. Брови слегка нахмурились, и округлые губы приоткрылись.

— Я…

Что именно он собирался сказать — непонятно. Но Лука не сомневался: это будет что-то, чего он не хотел слышать. Он наклонился вперёд и накрыл его губы своими.

Осознанный поцелуй. Намеренный. Совсем не тот, что в прошлый раз — не неловкость, не ошибка. Пусть и находились оправдания, назвать это случайностью невозможно.

Как и тогда, губы оказались тёплыми, податливыми, полными и удивительно мягкими.

Когда Лука потянул за его нижнюю губу, из груди вырвался тихий, невольный вздох. Поддавшись напору, Тоджин отшатнулся, и стул под ним опасно качнулся. Но падать не собирался — руки легли мужчине на спину.

— Ах…

Если бы Лука заведомо знал, что эти прикосновения возбудят его, он бы ни за что не дал Тоджину дотянуться до себя. Но тот, ничего не понимая, провёл ладонями по его спине. Лука прикусил его губу.

— Ай!

Их дыхание переплелось, распаляя пространство между ними. Мужчина не колебался — протолкнул язык вглубь и сплёл их языки.

Тоджин почти не двигался, но даже лёгких вздрагиваний в ответ на ласки Луке было достаточно. Слюна показалась ему удивительно сладкой. Парень негромко застонал. Он явно терял контроль.

А потом руки, ещё миг назад беспомощно блуждавшие по спине, внезапно вжались Луке в грудь и оттолкнули.

— Синьор Орсини!

Тоджин вскочил со стула и закричал. Но вопреки резкому движению, в голосе не было силы. Влажные, блестящие губы гармонировали с растерянным лицом. Его взгляд метался, не в силах сфокусироваться.

— Я ведь сказал, что помогу. Теперь о картине вы не думаете, Тоджин.

— Это…это не помощь…и не про волнение…

На бледных щеках появился румянец. Только что он выглядел как мертвец, а теперь — почти живой. От этой мысли Лука ощутил мимолётное угрызение совести. Оно появилось — и быстро прошло.

«Возможно, стоило бы сделать это ещё пару раз».

Даже от короткого поцелуя по телу разливалось ленивое, тягучее удовольствие. Лука чувствовал, что может снова потянуться к нему — или, наоборот, бросить пару слов, чтобы сбить с толку.

Грудь Тоджина поднималась и опускалась. Мужчина ждал, что он что-то скажет, но в ответ получил только испуганный, настороженный взгляд.

Телефонный звонок прервал неловкую паузу.

— Синьор Орсини! Вы где вообще? Ассистент господина Кит Су Нама уже дважды звонил, у них там паника!

— А…

Звонила Карла. Судя по тону, была порядком взвинчена — голос прорвался даже через невключённый динамик. Тоджин продолжал смотреть на него с недовольным видом. Лука усмехнулся:

— Я еду.

— Это вы шутите, да? Я уже…

Голос внезапно понизился:

— Я сейчас в том самом ресторане, о котором говорила. Просто скажите, сколько ещё потянуть время. Отмазку пришлю вам сообщением. И да, уже открываем вино.

— Хорошо. Думаю, буду минут через тридцать.

— Вы сегодня себя очень странно ведёте, знаете? Постараюсь его удержать, но если он просто встанет и уйдёт — я тут ни при чём.

«Он не уйдёт. Карла справится. И даже если бы ушёл — ничего страшного».

После окончания разговора Тоджин заговорил:

— Вам нужно…то есть, правда, уже идите.

— Наверное, стоит.

Ответ прозвучал без энтузиазма. Лука не спешил уходить. Настроения не было.

«Настроения. Вот уж странное оправдание для Луки Орсини».

Он медленно поднялся и посмотрел на Тоджина. Тот явно ждал, что мужчина вот-вот уйдёт — и даже, похоже, радовался.

— Задам один вопрос — и уйду.

— Только…пожалуйста…быстрее…

— Каков ваш план по реставрации? Смотрю, раму вы уже разобрали.

— А, да.

В углу лежала разобранная рама, по виду — безнадёжная. На каждой части приклеена жёлтая бумажка с номером.

— Всё-таки это своего рода артефакт. Возможно, потом передадим её музею.

В голосе появилась уверенность. Видимо, разговор о работе — единственное, что Тоджина не смущало. Когда Лука кивнул, он продолжил — сбивчиво, но с воодушевлением. Настоящий профи, преданный своему делу.

— Поскольку некоторые фрагменты картины утрачены, я нашёл холст нужного периода, под размер, думаю, можно или подшить его снизу, или аккуратно соединить с оригиналом. Сшивать буду вот этим.

Он показал тончайшую нить.

— Хирургическая, для внутренних швов. Очень прочная и почти незаметная.

— Основательный подход. А с тем, чего вообще не осталось?

— Сначала соединю всё, что сохранилось. Если сделать это идеально, то воссоздать недостающее будет проще, чем кажется.

Тоджин увлёкся. Даже немного наклонился вперёд, будто и забыл, что недавно шарахался, как от прокажённого. Подняв ту самую нить, он случайно встретился взглядом с Лукой — и тут же снова смутился.

Мило. Более того…

«Схема хорошая. Если сработает…»

И тогда было неясно — чего же он так боится? Опытный реставратор, точный план, подходящие материалы.

— Всё ведь уже распланировано. Просто делайте, как задумали.

— Но всё равно…

— Я же говорил.

Лука мягко перебил его.

Тоджин выглядел будто ребёнок, потерявший любимую игрушку.

Телефон вновь завибрировал. Наверняка Карла.

Лука тихо постучал пальцем по тыльной стороне его ладони. Рука больше не была такой бледной.

— Доверяйте себе. У вас всё хорошо получается.

Ответа не было. Но страх, сжимавший Тоджина, словно отпустил.

Для Луки — этого оказалось вполне достаточно.

***

— Тогда условия, как мы и обсуждали. Всё остаётся в силе. Думаю, на этом можно закончить?

Бизнесмен, проживающий в Великобритании, казался человеком, ставящим практичность превыше всего. Для Луки это являлось только плюсом.

Пока он дожидался встречи — больше тридцати минут, то успел допить самую дорогую бутылку вина в ресторане, а ещё две — не менее дорогие — взял с собой в подарок. Лука расценил это как плату за опоздание: не жалко. Тем более получил главное — согласие на эксклюзивную продажу портрета Вюйара за достойный гонорар.

Он крепко пожал протянутую руку.

Когда разговор подошёл к концу, было уже за полночь. Заказчик, изрядно навеселе, покинул место встречи под руку с помощницей. Уровень воды на улицах поднялся, брючины промокли, но он, кажется, даже не заметил. Карла, предусмотрительно, протянула Луке резиновые сапоги:

— Такси уже вызвала. Оно подъедет к каналу, сразу за углом. Я пока не говорила, куда ехать, не знала, к какому дому вы поедете.

Пока она сообщала без передышки, Лука переобувался. Повернув шею в сторону, он заметил, как Карла оценивающе следит за его выражением лица.

— Устали, наверное? С заказчиками тяжело.

— Это неизбежно, так что ничего страшного.

Когда он был ведущим аукционистом крупной компании, за переговоры отвечал отдельный отдел. Впрочем, даже тогда всегда находились те, кто хотел говорить именно с ним, с Лукой Орсини.

— Сейчас у них, кроме моего имени, нет ничего, на что можно опереться. Так что приходится.

Он говорил спокойно, но такое положение всё равно не было удобным. Подходящее слово — терпимым. Плечи заныли. Мужчина несколько раз размял их рукой…и вдруг остановился.

«Интересно, Тоджин уже ушёл?»

Мысль всплыла внезапно. Хотя, если быть честным, в последние дни он часто вспоминал о нём. Особенно — о том, как покраснели его щёки после поцелуя.

— Простите, одну секунду.

Кажется, Карла отвечала на звонок — скорее всего, от таксиста. Не отрывая телефона от уха, она спросила:

— Синьор Орсини, водное такси прибыло. По какому адресу вы поедете? В тот дом, что ближе к Академии искусств?

— Нет, поезжайте сами. Не стоит меня ждать.

У Луки было много домов в Венеции — и на фамильное имя, и лично на него. Он устал. Впереди масса отложенных дел, включая бумажную работу по музею, который, по сути, его и не интересовал.

— Мне? Одной?

— Да. Мне нужно проверить одну вещь по дороге. Отдохните, Карла.

Он прекрасно понимал, что в этом не было нужды.

«Да знаю я. Но всё равно...»

Он тяжело выдохнул. И, топая по мутной воде в сапогах, направился к дому Марисы. Всё внутри протестовало против этой догадки.

«Надеюсь, я не прав».

Час ночи. Лука мельком взглянул на часы — и хмыкнул.

Из-за полуприкрытой двери на первом этаже пробивался свет. А в дверном проёме, в сапогах и с ведром в руке, стоял Тоджин.

Если бы дело ограничилось только этим, Лука бы, возможно, и не удивился. Но где он раздобыл это ведро — вот что действительно поражало.

Ситуация была настолько странной, что вопрос напрашивался сам собой:

— Тоджин, вы ещё не ушли?

— А, да…немного поработал. Благодаря вам.

— Я не про это спрашивал.

— А, нет? Ну тогда — да, я всё ещё здесь. Как видите.

Он бросил на Луку быстрый взгляд, будто недоумевая:

«А что в этом такого?»

Вопрос глупый. Конечно, Тоджин не ушёл. Он всё ещё в доме Марисы.

— Проклятая Аква Альта…

Проворчав, парень снова зачерпнул воду с пола в вёдро. Рукава были закатаны — он действовал всерьёз. Под ногами у Луки уже скопилась вытекшая вода. Тоджин выпрямился.

— Но вы-то почему вернулись, синьор Орсини?

Лука провёл языком по губам. Ответа у него не оказалось.

«Потому что у Тоджина покраснели щёки?»

Чушь какая. Он и сам не знал, зачем вернулся.

— Забыл кое-что.

— А…

— А вы-то…чем, простите, сейчас заняты?

Глупее вопрос трудно было придумать. Тоджин поднял вёдро.

— Воду вычерпываю. Разве не видно?

— Я не это имею в виду. Почему вы этим занимаетесь?

— Даже если мастерская на втором этаже, такая вода внизу — это сразу повышение влажности. Конечно, там стоит осушитель, но всё же…

Говорил совершенно разумно. Пока объяснял, до Луки доносился плеск воды. Мужчина смотрел на Тоджина сверху вниз.

«Странный? Или упёртый? Или трудолюбивый?»

Что бы из этого он ни выбрал — ни одно не отражало того, что он ощущал. Это было между «незачем так стараться» и «впечатляет», но при этом не то и не другое.

— Если не собираетесь помогать — отойдите, пожалуйста.

Тихо буркнул Тоджин и снова нагнулся.

Вода поднялась уже до середины ножек мебели. Бледные руки стали мокрыми по локоть.

Лука почувствовал, как всё это начинает раздражать.

Это чувство — единственное, что можно было назвать по имени среди прочего. Он шагнул вперёд, выхватил у Тоджина вёдро. Тот выпрямился и посмотрел на него непонимающе.

Лука крепко стиснул зубы, чтобы сдержать охватившую его необъяснимую злость.

— Потерпите до утра. Я пришлю рабочих.

— Что?

— Я всё понимаю, но если картина так боится воды, ей не место в Венеции. Здесь это случается часто. И в контракте мы не прописали ничего про откачку воды, это не ваша работа.

— А…

Тоджин скрестил руки, как ребёнок, которого отчитали. Лука знал, что тот обычно прислушивается к его мнению.

«Зачем же этот парень тогда делает то, о чём его не просили?»

Нельзя было сказать, что он поступал неправильно. Даже наоборот. Влага — злейший враг масляной живописи. Его действия идеальны с точки зрения профессиональной этики. А вот раздражение Луки — нет.

— Сколько вы уже этим занимаетесь?

— Собрался было уходить, но увидел, что на полу вода…

— Во сколько это было?

— Примерно полчаса назад.

То есть уже после полуночи.

«Да уж. Медаль надо дать, не меньше».

Он провёл рукой по лбу. С холодной точки зрения, усердный партнёр — это хорошо. Сроки поджимали. Да и сам он только что вернулся с поздней встречи. Всё понимал…но раздражение никуда не девалось.

— Больше вы за это не получите.

— Вы же не говорили, что я должен уходить.

— Разве мы не работаем на равных условиях? Я ведь вам ничего не приказываю. Или вы не умеете рассчитывать силы?

— Я просто следую собственному графику. А своё состояние я сам контролирую. И, если честно, сейчас мне совсем не кажется, что у нас равные отношения. Вы меня ругаете.

Голос был раздражённым, подбородок вздёрнут. Всё верно. Лука знал, что неправ.

«Но почему меня это так злит?»

Он снова вздохнул.

Щёки Тоджина побелели. Руки были мокрыми, губы потрескались от усталости.

«Опять как мертвец…»

После всего, что было, парень теперь смотрел на него с явным недовольством. Лука резко захлопнул дверь.

— Я уже…собирался уходить.

Пробормотал Тоджин.

— Вы ужинали?

— Нет. Не хотелось. Я собирался просто дойти до дома…

Он снова растерялся. Лука знал этот ритм — сначала выкрик, потом обида, потом сдача…и снова всплеск. Мужчина вытянул из шкафа полотенце и молча накрыл мокрые руки Тоджина. Тот взглянул на него, потом — на полотенце и принялся вытираться.

— Спасибо…

— Напомните, где вы живёте?

В Венеции можно дойти куда угодно за час. Дело не в расстоянии, а в каналах и тупиках.

— Рядом с Пьяццале Рома. Это недалеко.

* Пьяццале Рома — это крупная площадь на западной окраине исторического центра Венеции. Одно из немногих мест в городе, куда можно добраться на автомобиле или автобусе.

«Недалеко, конечно...»

Это противоположный конец острова. Лука нахмурился.

— Хотите пожить здесь?

— Что?

Даже он сам удивился своим словам.

— Лишь до окончания реставрации. Тут и до музея недалеко.

С каждым словом предложение казалось всё более логичным. Тоджину будет удобнее. И переезд сэкономит время на дорогу.

— Вы намекаете, что я должен работать больше?

— Сомневаюсь, что вы станете следовать моим распоряжениям, Тоджин.

— Всё равно…будет странно, если я буду здесь постоянно.

Он был прав. Посторонний человек, постоянно входящий в дом семьи Орсини? Это уже повод для слухов. Особенно если он — реставратор.

«Что-нибудь придумаю».

Слишком лёгкий ответ — не в его стиле. Но почему-то именно так ему и хотелось. Даже зная, что об этом пожалеет.

— Вам ведь и правда тяжело ездить туда-сюда?

— Ну да…

Тоджин моргнул медленно. Усталость проела его насквозь. Он сжал глаза рукой, словно мучается от мигрени.

«Такой уставший…»

Луку снова охватила раздражающая жалость.

Одно было ясно: если он сейчас отпустит Тоджина, чтобы тот час шёл домой, то будет вне себя от ярости. Он вздохнул и сказал первое, что пришло в голову:

— Считайте, что охраняете работу.

— А…

— Это тоже часть дела. Лучше, если это сделаете вы. Тут ведь и правда всё не очень надёжно.

— Тогда мне, выходит, ещё и за это платить надо? У меня теперь две должности.

Опять это — сначала тихо, а потом неожиданно остро. Но Луку это почему-то даже радовало.

— Хорошо. Заплачу.

— Да шучу я…

— Но вы останетесь?

— Да. До конца реставрации — останусь.

Ответ прозвучал так, будто выбора не было. И всё же для Луки это победа.

— До конца реставрации, значит.

Жизнь вообще-то скучная штука — простая истина. И Луку Орсини это устраивало.

Скука — признак благополучия. У него не было ни социальных, ни финансовых, ни личных проблем. И, стало быть, скука — закономерна.

Скучная жизнь — хорошая жизнь. Интересная жизнь, конечно, даёт больше историй, но…кто родился Орсини — у того и так историй хватает.

Скука его устраивала. Точнее, до этого устраивала.

— Даже не вздумайте ничего себе вообразить.

— Я?

— Вы только что сделали такое лицо.

Наверное, ему просто нужен был новый раздражитель.

Лука Орсини понял это, когда посмотрел в прищуренные глаза реставратора.

Страница книги Масло на холсте в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

1 - 12

1 - 13

1 - 14

1 - 15

1 - 16

1 - 17

1 - 18

1 - 19

1 - 20

1 - 21

1 - 22

1 - 23

2 - 24

2 - 25

2 - 26

2 - 27

О книге