* Новелла в жанре омегаверс, однако вселенная имеет свои особенности. Перед прочтением рекомендую ознакомиться с описанием. У персонажа есть анатомические особенности.

— Собеседование скоро начнётся. Подождите здесь.

Секретарь с угрюмым выражением лица обратился к И Мёну.

— Он вот-вот прибудет.

Мужчина мельком взглянул на время. Металлический корпус, выглядывающий из-под рукава пиджака, холодно поблёскивал в свете ламп.

После этого он не сказал больше ни слова. Наступила напряжённая тишина. Чувствуя неловкость, И Мён сжал пересохшие губы, устремив взгляд в пустоту.

Похоже, сегодня он был единственным, кто пришёл на собеседование. Лобби галереи пустовало, а сквозь огромные окна солнечные лучи падали ему на спину. Дешёвый костюм предательски блестел в этих лучах.

Пока он рассматривал ткань своего пиджака, вдалеке раздался резкий рёв двигателя.

Обернувшись, И Мён увидел, как на парковку въезжает машина. Чёрный, словно поглощающий весь свет, спортивный автомобиль. Громкая музыка, доносившаяся из салона, оглушительно разносилась вокруг. Глядя на столь дерзкую машину, появившуюся среди изысканных стен галереи, он невольно нахмурился.

— Ожидайте.

Секретарь, бросив эти слова, поспешил к парковке.

И Мён сразу понял: в машине, вероятно, сидит тот, кто будет проводить собеседование. Будучи уверенным, что председатель галереи окажется пожилым джентльменом или воспитанной женщиной средних лет, он никак не мог сопоставить эти образы с только что увиденным автомобилем.

Что ж.

Он оставался в лобби ещё около двадцати минут. Хотя внутри галереи было прохладно, под прямыми лучами солнца, он почувствовал, как по шее сползает капля пота.

Именно в этот момент дверь вновь открылась, и секретарь позвал его.

— Можете заходить.

Короткая фраза заставила тело напрячься.

— Председатель ждёт вас в выставочном зале.

И Мён направился к указанному входу. Выставочный зал №1. Проходя мимо таблички с чёрными буквами, он вошёл в коридор, где его шаги эхом распространялись по пространству. Весь зал был выкрашен в белый цвет, а освещение слепило так, что границы между потолком, стенами и полом казались размытыми.

Пройдя через этот неопределённый по размеру и пропорциям коридор, он вдруг оказался в огромном помещении с высоким потолком.

И Мён невольно замер и осмотрелся. Всё вокруг казалось нереальным, словно он попал в другой мир.

В самом центре зала стоял бледнолицый мужчина.

— И Мён?

На его гладком лице не было ни тени улыбки, а прищуренные глаза внимательно изучали его. Лишь спустя мгновение И Мён сообразил, что должен был первым поздороваться.

— Рад знакомству.

— У тебя интересное имя.

Мужчина вытащил руки из карманов и жестом пригласил его подойти ближе. Его стройная фигура была облачена в безупречно сидящий костюм.

«Председатель» оказался совершенно не тем, кого И Мён представлял себе. Этот человек выглядел либо его ровесником, либо даже младше.

И Мён непроизвольно оглянулся, но мужчина, словно читая его мысли, усмехнулся:

— Да, это действительно я.

Его голос оказался неожиданно глубоким.

Остановившись на расстоянии двух метров, И Мён замер. Тогда мужчина жестом подозвал его ещё ближе. Сделав пару шагов, он оказался прямо под ярким светом прожектора, ослепившего его.

— Зачеши волосы назад, чтобы было видно лоб.

Он послушно сделал, как сказано.

— Поверни голову влево…теперь вправо.

Уголки губ мужчины приподнялись.

— Фотография в резюме неудачная.

Как только И Мён опустил руку, его волосы снова упали на лоб.

— Вживую ты гораздо красивее.

Мужчина приблизился к нему. Выйдя из-под яркого света, его лицо приобрело более чёткие очертания. Чистая, безупречная кожа, лёгкий изгиб губ.

И Мён не мог избавиться от внутреннего смятения. Этот человек был слишком молод, чтобы владеть такой крупной галереей. Скорее уж он был похож на модель или, если мыслить более приземлённо, любовника какой-нибудь богатой дамы.

— Сколько тебе лет? Двадцать три? Двадцать четыре?

Впрочем, этот человек предлагал зарплату, о которой И Мён даже не смел мечтать.

Поэтому, несмотря на всю свою растерянность, он старался сохранять хладнокровие и отвечать в соответствии с ожиданиями собеседника.

— Двадцать четыре.

— О, так ты старше меня.

Лицо мужчины тут же оживилось, как у ребёнка, который только что нашёл новую игрушку. И Мён промолчал.

— Мне нравятся парни постарше.

— …

— Судя по резюме, у тебя до сих пор не было ничего стоящего в плане работы.

— Так и есть.

— А ведь у тебя наверняка было много возможностей. Почему не воспользовался своим красивым лицом?

И Мён никак не отреагировал. Рассказывать этому богатенькому мажору о своих тяжёлых обстоятельствах казалось бессмысленным. С подросткового возраста он брался за любую работу, лишь бы заработать. Времени на размышления о том, что принесёт больше выгоды, просто не оставалось.

Он жил так, как мог: старательно, прилежно. Но, как и сказал этот человек, в результате в его резюме не значилось ничего значимого.

— Что-то ещё?

— В каком смысле?

— Есть что-то, что ты не указал в резюме?

Неосознанно И Мён сжал губы.

Было.

Чувствуя, как пересыхает горло, он покачал головой, сохраняя невозмутимость.

— Судимости, например?

— Нет.

— Правда? А у меня есть!

Тон мужчины был таким, что трудно было понять, шутит он или говорит всерьёз. Его глаза лукаво прищурились.

— Мы же будем работать вместе. Давай будем честны друг с другом. Я говорю тебе как есть.

— Понял.

— Тебя не смущает, если объект твоей охраны — преступник?

Мужчина подошёл вплотную и чуть склонил голову. Настолько близко, что И Мён мог разглядеть каждую его ресницу. От его низкого, вкрадчивого голоса по спине пробежали мурашки.

— Мне всё равно.

— Правда?

— Да.

— Почему?

— Моральные качества работодателя — не моя забота.

Этот ответ, похоже, пришёлся мужчине по душе. Он тихо рассмеялся.

И Мёну действительно было всё равно. Его не волновало, какие преступления числятся за этим человеком. Главное — пройти собеседование и получить работу, которая поможет расплатиться с долгами.

Мужчина продолжал смотреть на него с тем же довольным выражением лица. Хотя пристальный взгляд на собеседованиях был обычным делом, выдержать его оказалось сложнее, чем ожидалось. И Мён давно перестал встречаться с ним глазами и теперь сосредоточился на линии подбородка.

— Прости. Я слишком пристально разглядываю тебя, да?

— Нет.

— Просто я очень привередливый. У меня хороший вкус, но нравится мне не так уж много вещей.

Мужчина усмехнулся, как будто был полностью доволен увиденным.

— Красивое стоит рассматривать долго. Очень долго…

И Мён не знал, что сказать. За все двадцать четыре года жизни никто никогда не называл его «красивым» прямо в лицо.

— Ты ведь не пришёл сюда по чьей-то наводке?

— Нет.

После этого ответа он почувствовал, что сказанного недостаточно. Что ещё добавить? И если это не была шутка, значит, подобное уже случалось?

Наверное. В его возрасте обладать таким состоянием, да ещё и нанимать личную охрану…у этого человека явно была жизнь, полная событий, о которых И Мён даже не мог предположить.

— Ты всегда так мало говоришь?

— Да, кажется, это так.

— Хм…

Мужчина медленно развернулся и пошёл прочь. И Мён остался стоять на месте, но тот вдруг остановился, глянул через плечо и жестом приказал следовать за ним.

— Мне нравятся молчаливые люди. Я плохо выражаю свои мысли, а болтливые обычно нетерпеливы.

Размышляя над этой странной репликой, И Мён пошёл следом.

Несмотря на лёгкую, почти игривую манеру поведения, со спины мужчина выглядел серьёзным. Длинные ноги, широкие плечи и крепкая грудь создавали впечатление физической мощи. Руки небрежно засунутые в карманы, расслабленные локти, неторопливые шаги. Он двигался с грацией и уверенностью человека, который привык получать всё, что хочет.

Достигнув дальнего конца зала, он остановился.

— Но мне не нравятся люди с тайнами. Всё должно быть прозрачно, чётко и понятно…вы, господин И Мён, кажетесь человеком честным. Я прав?

Мужчина обернулся. В тот момент, когда его радужки, отливающие серо-коричневым, пронзительно уставились на него, И Мён оцепенел.

У него была тайна.

Он на мгновение потерял дар речи. Но это был всего лишь вопрос подозрительного собеседующего, брошенный просто так. Не стоило реагировать на него. Отбросив лишние мысли, он спокойно ответил:

— Не стоит беспокоиться по этому поводу.

— Хм…

Мужчина прищурился.

— Мне нравится твой ответ.

Он кивнул, указывая на место рядом с собой. Намекая, что И Мён должен встать рядом.

Как только он сделал это, перед ним предстала огромная чёрная стена, которую он мельком заметил, когда заходил в зал.

— Как тебе эта картина?

Вопрос прозвучал неожиданно.

Слегка напрягшись, И Мён попытался одновременно понять смысл картины и догадаться о намерениях своего будущего работодателя. Но…он даже не мог определить, что именно изображено. Единственные картины, в которых он разбирался, — это натюрморты или пейзажи, смысл которых был очевиден.

Что хотел сказать автор? Это было изображение иллюзии? Тени?

Долго размышляя, И Мён, наконец, честно признался:

— Не знаю.

Его короткий ответ вызвал у мужчины улыбку.

— Я купил её недавно.

— …

— Она ужасна. Отвратительна…больше всего отталкивает её неискренность. Автор пытается выразить что-то завуалированно, но всё уже давно понятно.

Сказав это, мужчина перевёл взгляд на И Мёна.

— И всё же…поэтому я захотел её заполучить.

И Мён понял, что дальше пытаться разобраться в этом человеке бесполезно. Он просто не мог уловить ход его мыслей.

— У каждого есть секреты, которые нельзя рассказать, верно? По сути, секреты должны оставаться скрытыми. Но странное дело — иногда нам хочется кому-то их доверить. Все люди ищут того, с кем могли бы быть честными. Этот художник тоже. Он спрятал свой секрет в картине, надеясь, что кто-то его разгадает, но при этом притворяется, что ему всё равно. Вот что меня раздражает. Сплошное противоречие.

По крайней мере, одно стало ясно — он ненавидит ложь и неискренность.

Совесть болезненно кольнула И Мёна.

— Я понял, что ты мне нравишься ещё когда увидел твоё фото в резюме.

— А...

Мужчина шагнул ближе и хлопнул его по плечу. А ведь раньше он сказал, что фото неудачное.

— Будь ты хоть преступником или кем-то, кого сюда заслали…мне всё равно.

Его рука скользнула вниз, задевая лацкан пиджака, потом пальцы двинулись дальше и на мгновение замерли на груди. Они едва ощутимо надавили на ткань, словно изучая рельеф под ней, и особенно задержались в той области, где угадывался сосок. Показалось?

Но прежде чем он успел опомнится и что-то предпринять, мужчина уже отстранился.

— Скоро увидимся. В следующий раз угощу тебя выпивкой.

После этого странного собеседования И Мён без особых сложностей получил подтверждение о приёме на работу.

Звонил тот самый угрюмый секретарь, с которым он встретился в первый день.

— Как и было указано в вакансии, проживание и питание предоставляются в резиденции председателя. Дом расположен недалеко от галереи, так что добраться будет легко. Возьмите с собой только самое необходимое. График работы зависит от расписания председателя, поэтому фиксированных рабочих часов нет…

Секретарь чётко и лаконично изложил все детали, затем спросил, есть ли у него вопросы.

— Нет.

— Хорошо.

Звонок оборвался. Вот и всё. Эмоции? Их почти не было.

Никакого особого чувства удовлетворения. Только мысль: «Получилось».

Слова молодого председателя о том, что «в следующий раз он угостит выпивкой», похоже, были правдой.

Всё — и место, и само собеседование — казалось настолько нереальным, что, выйдя за пределы галереи, И Мён был уверен, что больше туда не вернётся. Будто лишь на миг заглянул в чужой мир.

Но так или иначе — всё получилось.

Он оглядел небольшую комнату.

Съёмное жильё, где он жил вместе с матерью, было их домом ещё до смерти отца. Сразу у входа начиналась крошечная кухня, а дальше — одна-единственная комната. О личном пространстве в таких условиях не могло быть и речи.

Зато теперь, когда он уйдёт, матери хотя бы будет чуть свободнее.

Поздним вечером, когда она вернулась с работы, они поужинали вместе. За столом он просто сказал:

— Так получилось, что я прошёл собеседование.

Она уже привыкла к тому, что сын то и дело уезжает на заработки. Иногда он подолгу работал на стройке в других городах, так что это был не первый случай.

Но каждый раз для матери это будто происходило впервые. Она тяжело вздохнула и посмотрела на него с сочувствием.

Опасаясь, что она снова скажет «извини», И Мён поспешно добавил, что условия работы хорошие и зарплата высокая.

Она, кажется, поняла, почему он говорит так много, и больше ничего не сказала.

***

Через несколько дней он собрал немного вещей и покинул дом.

Новое место работы находилось в центре Сеула, но при этом было словно отрезано от остального мира.

Сначала он доехал на автобусе до нужного района, затем ещё минут десять поднимался в гору пешком. На улице стояла невыносимая жара.

Дом оказался спрятан за высокой каменной стеной, настолько неприветливой, что даже вход было трудно разглядеть.

И Мён несколько раз прошёлся вдоль неё, пытаясь найти дверь.

Когда, наконец, заметил кнопку звонка, на спине уже выступил пот.

Дверь открылась, и перед ним появился мужчина средних лет в строгом костюме. Представившись дворецким, он жестом пригласил его внутрь.

— Пройдёмте.

И Мён невольно задержал взгляд на здании. В отличие от суровой стены, дом выглядел невероятно элегантно. Скорее даже не дом, а галерея.

— Обычно мы живём на первом этаже или во флигеле. Здесь комнаты домработниц, дальше — комната отдыха для персонала. Есть проход во флигель, так что можно свободно перемещаться между главным домом и служебным помещением.

* Флигель — пристройка сбоку главного здания или дом во дворе большого здания.

— Я живу в самом главном здании, рядом с гостиной. А ваша комната…вон там, в конце коридора.

И Мён посмотрел туда, куда указывал дворецкий.

Сквозь застеклённый коридор, освещённый солнечным светом, виднелась дверь, скрытая в тени.

— Сегодня можете отдыхать. Позже секретарь Чхве объяснит вам всё подробнее.

— Хорошо.

И Мён вежливо кивнул и пошёл по коридору.

Сквозь стеклянные стены лился солнечный свет, и в его сиянии пылинки мерцали, плавно кружась в воздухе.

Этот дом как будто впитывал солнечные лучи. Внутри было прохладно и свежо. Его белая рубашка, влажная от пота, уже начала подсыхать.

Комната выглядела как гостиничный номер. Из мебели здесь были лишь узкая кровать, небольшой стол и стул. Но зато имелась отдельная ванная. И большое окно с видом на сад. Оно находилось примерно на уровне глаз, длинное и узкое, будто рама для картины. И Мён включил кондиционер и осторожно опустился на кровать. Она оказалась удивительно удобной.

— Ха…

Он давно не лежал на нормальном матрасе, да и полноценной кровати у него никогда не было.

И Мён моргнул и посмотрел вверх.

В отличие от комнаты, в которой он жил с матерью, здесь потолок был идеально ровным.

***

В последующие дни его практически не трогали.

Секретарь Чхве объяснил, что председатель уехал по срочным семейным делам и вернётся позже.

— Когда он приедет, тогда и поговорите.

До этого времени И Мён мог свободно пользоваться флигелем, но тем не менее у него не получалось почувствовать себя как дома.

К тому же, несмотря на кажущуюся свободу, он был под наблюдением.

Однажды, вернувшись с пробежки, тот обнаружил взволнованного дворецкого, который искал его по всему дому.

Тогда он понял, что просто так выходить нельзя.

С тех пор он оставался во флигеле, изредка пересекаясь с персоналом в общей комнате. Но стоило ему попытаться заговорить с кем-то, как все вежливо кланялись и тут же уходили. Чувствуя себя посторонним, он перестал пытаться наладить контакт.

Возможно, именно поэтому И Мён неожиданно обрадовался стуку в дверь.

Прошла уже неделя с тех пор, как он поселился в этом особняке.

Глубокая ночь.

Сквозь лёгкую дремоту он отчётливо услышал осторожные удары по двери.

— М?

Его веки тяжело приоткрылись. В тусклом свете луны, пробивавшемся сквозь окно, он разглядел длинную тень, прислонённую к дверному косяку. Несколько раз моргнув, И Мён наконец резко сел.

— Предсе…

— Председатель? Зови меня Хан Дживан. Просто Дживан.

Мужчина, опиравшийся на дверь, лениво усмехнулся. На нём был безупречно сидящий костюм, но усталость читалась в каждом его движении.

И Мён нащупал телефон на тумбочке.

— Сейчас три часа ночи.

— Ах…

Холодный воздух от работающего кондиционера пробирался под тонкую ткань футболки, вызывая лёгкую дрожь. Проведя ладонью по предплечью, он начал подниматься с кровати.

— Вы только что вернулись?

— Ага. И мне хочется выпить.

И Мён подумал, что в это время вряд ли найдётся открытый бар, но ничего не сказал, просто собирался исполнить свою первую задачу в качестве телохранителя.

— Подождите минуту, я переоденусь.

— Да ну, и так сойдёт.

Дживан без стеснения окинул его взглядом с головы до ног.

На И Мёне была обычная белая футболка и серые спортивные штаны. Простая, ничем не примечательная одежда.

— Мы никуда не пойдём. Выпьем прямо здесь, в баре наверху.

Он кивнул в сторону второго этажа.

— Пошли.

И Мён молча последовал за ним, при этом немного нервничая. Но, возможно, именно потому, что в этом молчаливом особняке Хан Дживан был единственным человеком, с которым получилось завести разговор, он чувствовал странную радость от встречи.

Дживан, засунув руки в карманы, поднялся по лестнице на второй этаж.

И Мён ступил на эти ступени впервые, ранее он не расхаживал по дому.

Как только он поднялся, перед ним открылся бар, обустроенный ничуть не хуже настоящего заведения.

Длинная мраморная стойка мягко подсвечивалась, а перевёрнутые бокалы поблёскивали в полумраке.

По обе стороны барной стойки теснились бутылки с самыми разными алкогольными напитками и винами.

И Мён безмолвно сел на высокий стул.

Он всегда был сдержанным, но всё же не мог не удивиться такому месту. И уж точно не ожидал увидеть в жилом доме целый бар.

— Как переносишь алкоголь?

— Неплохо.

— Тогда налью что-то покрепче.

Голос Дживана был игривым, И Мён невольно улыбнулся.

После сна его лицо выглядело расслабленнее, чем в день собеседования.

Глядя на него, Дживан медленно провёл языком по тонким губам.

— Хён, тебе что-то снилось?

* Обращение хён в Корее используется среди мужчин и обозначает старшего брата или старших знакомых и близких людей.

От неожиданности И Мён вздрогнул и провёл рукой по затылку.

— Что? Нет, вроде…

— Ты спишь крепко? Даже если тебя на руках унести, не почувствуешь?

— Да, наверное.

— Везёт тебе. А я сплю чутко.

— …

— Пей.

Перед И Мёном поставили маленький бокал.

Жидкость в нём была оранжевого оттенка у основания и постепенно светлела кверху, становясь почти прозрачной.

Он привык пить дешёвый алкоголь на стройке, без закусок и из бутылки.

Получить от работодателя красиво оформленный коктейль — такого он точно не ожидал.

— А вы…

— Я же сказал, зови меня Дживан.

Насколько он знал, Дживан был чуть младше его.

Хотя тот в шутку называл его «хёном», И Мён понимал, что не может ответить тем же.

Это было естественно. Он был его начальником. Держать дистанцию — это нормально.

Но Дживану, похоже, не нравилась эта холодность, и он раздражённо цокнул языком.

И Мён почувствовал себя неуютно.

Единственное, что он мог сделать, — это выпить.

Дживан внимательно наблюдал за каждым его движением: как подносит бокал к губам, как наполняет крепким алкоголем рот, как проглатывает жидкость и при этом кадык подпрыгивает вверх-вниз.

Это несколько давило.

И Мён зажмурился и сделал большой глоток.

Поставив бокал обратно на стол, он услышал довольное:

— Молодец.

В этот момент он вдруг осознал, насколько сильно его раздражает Дживан.

Тот был моложе, но в нём ощущалась врождённая властность.

Как у человека, который никогда не падал на самое дно и был уверен, что этого с ним никогда не случится.

— Я обычно так не делаю. Не притворяюсь простым и не общаюсь с прислугой. В этом нет смысла.

— Тогда…

— Но с тобой — другое.

— …

И Мён промолчал.

— Потому что мне нравится хён.

И Мён перестал пытаться угадать намерения Дживана. Ему вдруг показалось, что это просто бессмысленно. Точно так же он думал и во время их первой встречи.

— Ты всегда такой холодный?

— Говорят, что со мной скучно.

— Меня раздражает твоя официальность, но этот твой строгий тон…милый. Так что ладно.

— …

— Ты что-то наносил на губы?

— Нет, ничего…

Сделав очередной глоток, И Мён осознал, что только он один пьёт, причём без остановки.

Этого было мало, чтобы его опьянить, однако он понимал, что нужно держать себя в руках.

Напиться перед работодателем — худший из возможных вариантов.

— Мы ведь теперь будем вместе 24 часа в сутки. Хёну совсем не интересно узнать что-нибудь обо мне?

Он на мгновение задумался.

Конечно, у него была масса вопросов. Как он в таком возрасте зарабатывает такие деньги? Он бастард из богатой семьи? Почему ему вообще нужна частная охрана?

* Бастард — внебрачный или незаконнорождённый ребёнок.

Потом он вспомнил слова, сказанные во время собеседования. Дживан утверждал, что у него есть судимость. Эта мысль сама по себе вызвала вопрос, сорвавшийся с его губ:

— В чём вас обвиняли?

— М?

— Ваше преступление.

Дживан замер на секунду, а затем громко рассмеялся.

— Ха-ха-ха-ха!

И Мён молча наблюдал за ним.

Сквозь прищуренные глаза Дживан весело сказал:

— Не скажу. Вдруг ты решишь, что я псих?

— …

В его голосе прозвучали странные нотки, будто он пытался казаться милым. И Мён прогнал нелепые мысли и опустил взгляд на бокал перед собой. Края стекла размывались. Кажется, он всё же начал пьянеть. Более того, только что задал вопрос, который в нормальной ситуации даже не подумал бы озвучить. Спрашивать у босса о его судимости? Нужно было прекращать пить.

Но перед ним появился новый бокал. Крупный, идеально круглой формы лёд плавал в янтарной жидкости. На вид — что-то крепкое.

— Я…лучше выпью воды.

— Хён, ты же говорил, что умеешь пить.

— Да, но всё же…

— Пока ты и правда держишься.

С этими словами Дживан внезапно протянул руку и мягко коснулся его щеки. Большим пальцем он неспешно провёл по коже, словно смакуя это прикосновение.

Озадаченный, И Мён машинально отпрянул и прикрыл щёку ладонью, но Дживан лишь тихо усмехнулся, будто его реакция показалась ему забавной.

— Хён, я ведь веду себя просто ужасно. Тебя это не злит?

— Вы, похоже, уже пьяны.

— Эй, я даже глотка не сделал. В отличие от кое-кого.

Глаза И Мёна чуть дрогнули. Неприятное предчувствие охватило его.

Работодатель, который будит подчинённого в три часа ночи, чтобы напоить его.

Работодатель, который не пьёт, но заставляет пить другого, пока тот не опьянеет.

Всё это было…ненормально.

— Хён. Ты ведь понимаешь, почему я так себя веду?

— О чём вы?

— Обычно, если мужик начинает так странно себя вести, другой мужик разозлится.

Голос его был лёгким, почти шутливым.

— Это раздражает…

Не успел И Мён осознать смысл этих слов, как ладонь Дживана снова к нему потянулась.

На этот раз его палец легко скользнул по открытому участку шеи, коснувшись ярёмной вены.

Тело И Мёна напряглось.

— Нервничаешь, да?

И прежде чем он успел что-либо ответить — мир вокруг перевернулся.

Со стуком, вместе со стулом, он рухнул на пол.

Когда же всё пошло не так?

И Мён с трудом сфокусировал взгляд на мужчине перед собой. Но зрение рассеивалось, свет ламп расплывался золотистыми бликами, создавая вокруг Дживана подобие ореола. Пытаясь избавиться от ненужных мыслей, он медленно покачал головой. Тут же его подбородок крепко сжали, а по щеке прилетел лёгкий шлепок.

Холодная рука.

— Неинтересно. Пьёшь в одиночку, напиваешься в одиночку. Сколько ты вообще работаешь, что уже так расслабился?

— Прошу…прощения.

— Может, я слишком добр с тобой? Думаешь, можешь не воспринимать меня всерьёз, потому что я младше?

Его голос был полон насмешки, но эти слова резко отрезвили И Мёна. Правда, сил собраться уже не было. Он снова пробормотал извинения, пытаясь прийти в себя. Но, сколько бы ни старался, тело его не слушалось. Голова тяжело повисла, и в следующий момент его подхватили сильные руки.

Он уловил какой-то аромат. Парфюм Дживана.

— Вот ведь. Ты точно телохранитель?

Дживан наклонился ниже, его тёплое дыхание коснулось кожи, вызывая мурашки.

И Мён собрал всю свою волю в кулак. И осторожно отстранился, отодвигаясь к стене.

Глубокий вдох.

— Прошу прощения…дайте мне минуту.

Он провёл дрожащей рукой по лицу.

— Я приду в себя.

Дживан коротко рассмеялся.

И Мён закрыл глаза и сосредоточился на дыхании, надеясь, что головокружение скоро пройдёт.

Он знал, что у него крепкая переносимость алкоголя. Обычно даже после нескольких бутылок ему требовалось немного времени, чтобы отрезветь. Он надеялся, что и в этот раз всё будет так же.

Может, это тест?

Весь этот вечер только укрепил его в понимании: Дживан — человек со странностями.

Разбалованный богач, который просто…жил в другом мире. Не стоило пить с ним. Но он не мог отказать начальнику.

Удерживать дистанцию, оставаясь вежливым, казалось непростой задачей.

— Да ладно тебе, я просто шучу.

Дживан вдруг заговорил мягче и легонько хлопнул его по плечу.

— Ты чего так напрягся?

— …

— А ведь раньше был другим, хён.

Слово «хён» больше не звучало дружелюбно. И Мён взглянул на него с рассеянной отрешённостью. Каким бы ни был этот человек, он оставался его работодателем.

Просто нужно пережить эту ночь. А завтра — установить границы.

Он нервно провёл языком по губам. Дживан пристально следил за каждым его движением.

— Прости…

— Ладно. Хочешь ещё выпить?

И Мён прикусил нижнюю губу и покачал головой.

— Нет, спасибо. Вам ведь завтра рано вставать.

— Тебя это волнует?

— Прошу прощения…

— Чёрт, сколько можно извиняться?

И Мён замер.

Но вместо раздражения в глазах Дживана вспыхнул странный, почти весёлый огонь.

Он снова громко рассмеялся.

Его поведение было непредсказуемым и сбивающим с толку.

И Мён почувствовал, как по шее стекает холодный пот.

Несомненно, он всегда смотрел на окружающих свысока — и обращался с ними соответственно.

— Дойдёшь сам?

Он вдруг оказался совсем близко. Слишком близко. Аромат его парфюма вновь ударил в нос.

Насыщенный запах свежескошенной зелени с едва уловимой металлической ноткой.

У И Мёна закружилась голова.

— Спи у меня.

Отступать было некуда. Прислонившись к стене, он смотрел прямо в его глаза.

«Такой необычный».

Внезапная мысль мелькнула в сознании, но прежде чем он успел осознать её, в волосы вцепились пальцы.

Движение было резким, но не грубым.

Холодные пальцы зарылись в его волосы, пробежались по коже головы и чуть потянули её вниз.

— М…

Дживан издал короткий звук, прикусив его губу.

Сон? Нет, не похоже. Всё это правда происходило.

Дживан поцеловал его.

И Мён резко вскинул руки, пытаясь перехватить его запястья. Он попытался оттолкнуть мужчину, но плохо контролировал своё тело. Лишь с третьей попытки ему удалось зацепить его руку, но даже тогда Дживан не отстранился.

Вместо этого он медленно открыл глаза и, пристально глядя на него, неторопливо провёл языком по его губам. Слегка прикусил нижнюю, затем кончиком языка скользнул к уголку рта. Поцелуй был лёгким, почти невесомым. Но в нём не было игривости. Скорее…это напоминало хищника, пробующего свою добычу на вкус.

— У тебя сладкие губы.

— …

— Попробовал тебя на вкус. Почему бы и нет?

«Почему бы и нет?»

Эти слова прозвучали так, словно привычные границы не значили ровным счётом ничего — лишь пустая формальность.

— Я…я вернусь в свою комнату.

Он оттолкнул Дживана, создавая дистанцию между ними.

— Ох…

Тот позволил ему это сделать. Но стоило И Мёну сделать пару шагов, как ноги подкосились, и он с глухим стуком рухнул на пол.

— Чёрт…

Твёрдая поверхность больно встретила его плечо и колено, но ощущение было смазанным, словно боль доходила до сознания с запозданием.

Позади раздался тихий смех.

Оборачиваясь, И Мён заметил, как Дживан неспешно приближается к нему, засунув руки в карманы.

— Господин председатель…

И Мён стиснул зубы, но его протест был проигнорирован.

— Зачем зовёшь?

— Это…это уже…

В голове звенело.

Он хотел крикнуть: «Это уже слишком».

Тело его не слушалось. Оно становилось тяжелее с каждой секундой. Что, если в выпивке было что-то подмешано? Изначально это всё было запланировано?

— Хён, я очень честный человек. Терпеть не могу скрывать правду.

— …

— Так что скажу прямо: я не по девочкам.

Дживан присел рядом.

— И у меня…очень специфичные вкусы.

Он с жадностью смотрел на И Мёна. Теперь всё встало на свои места. Вся эта игра, взгляды, провокации.

С самого начала он воспринимал его не только как телохранителя.

— Знаешь, когда я честен, люди обычно убегают. Мужики сразу шарахаются. Даже отец не смог меня принять…

И Мён попробовал отползти, но тут же оказался между длинных ног Дживана, который легко перехватил его движение.

— Вот так лучше. Снизу ты выглядишь ещё красивее.

Движения Дживана были быстрыми и решительными.

Холодные пальцы скользнули по ткани футболки, задрав её вверх.

— Ах…

По телу побежали мурашки.

Пальцы лениво провели по обнажённой коже, оставляя за собой странное жжение.

— Отличное тело.

Голос Дживана стал ниже, грубее.

Он провёл рукой по груди И Мёна и сжал её, оценивая.

В этот момент в глазах И Мёна отразился неподдельный страх.

— Чего ты дрожишь? Я ведь нежен.

— П-прекратите…

— Вот это мне нравится. Я люблю сопротивление!

Дживан наклонился, его губы оставляли горячий след на шее. И Мён попытался освободить руки, но крепкая хватка не позволяла ему вырваться. Даже отвернуться оказалось сложнее, чем он думал.

Каждое движение встречало противодействие. Это ощущение полной беспомощности било по его гордости невыносимо. Губы Дживана медленно двигались ниже.

Грудь, солнечное сплетение…пальцы скользнули по бокам, вызывая неприятный холодок.

«Ниже нельзя!»

Паника сжала горло. Он не хотел просить. Но он должен был остановить его.

— Г-господин председатель…господин председатель!

— Назови меня по имени.

Тон Дживана стал холоднее.

Он ждал этого — чтобы И Мён перестал держать дистанцию.

Но вместо этого И Мён резко дёрнулся, собрав последние силы, и…бах!

Кулак врезался прямо в челюсть Дживана. Тот пошатнулся и отпрянул назад. Но в глазах И Мёна не было ни страха, ни сожаления. Он знал, что теперь будет уволен. Но оставаться здесь больше было нельзя.

«Неудивительно, что такая хорошая работа досталась так легко…»

Стиснув зубы, он попробовал встать. Каждый шаг давался с невероятным трудом, как будто тело налилось свинцом.

Но едва он сделал первый шаг, раздался злой, полушёпот-полурык:

— Ах ты ж, чёртов ублюдок…

— Гх…

Резкая боль пронзила кожу головы, когда его волосы грубо дёрнули назад. Шея резко запрокинулась, и на несколько секунд перед глазами поплыли чёрные пятна. Дживан, всё ещё с кровавой полосой на губе, сжимал его волосы в кулаке.

— Ты только ещё больше меня заводишь. Хотел быть помягче с тобой.

— Уберите…руки!

И Мён попытался вырваться, но хватка была слишком крепкой.

— Хён, не провоцируй меня!

— Ч-что?!

— Если ты будешь продолжать вот так сопротивляться…

Он внезапно разжал руку, и И Мён рухнул на пол. Голова глухо ударилась о поверхность, в глаза потемнело. Прежде чем он успел прийти в себя, Дживан снова оказался рядом.

— Пиздец…как с тобой много хлопот.

И Мён попытался оттолкнуть его, но тело всё ещё было тяжёлым и вялым.

Каждое движение требовало колоссальных усилий.

«Что со мной? Неужели таков был его план?»

Он не успел дальше развить мысль, потому что Дживан вдруг придавил его к полу, ухватив за запястья.

— Всё же красивый ты, хён.

— П-прекратите…

— Вот это мне и нравится!

Голос Дживана был тихим, почти мурлыкающим. Но именно в этом сдержанном тоне слышалось нечто, от чего внутри всё сжалось. И Мён дёрнулся, но хватка не ослабла. Дживан склонился ближе, а затем, отпустил его запястья и переместил свои руки тому на шею.

— Хмф!

Хватка оказалась настолько сильной, что И Мён не мог пошевелиться. Грудь судорожно вздымалась и опускалась, он пытался вдохнуть хоть каплю воздуха. Слюна стекала из уголка рта, увлажняя пересохшие губы.

— Уф...умх!

— Великолепно.

Дживан в восторге смотрел на бледный цвет лица и покрасневшие глаза И Мёна.

И Мён начал царапать руки и запястья Дживана, задевая синие распухшие вены. Поскольку он был сосредоточен на том, чтобы выбраться, то не заметил, как одна из рук потянулась к его ширинке и растегнула её.

Дживан проник пальцами под нижнее бельё, он сжал его член и мошонку и оказался удовлетворён их размерами. Всё, как и подобает мужчине его роста и крепкого телосложения.

Затем его рука опустилась ниже, нащупала напряжённый анус.

— Это...

Он нахмурил брови, снова коснувшись промежности.

— Что это?

Но И Мён не мог дать ответа. Его бледное, измученное тело дергалось и вскоре начало яростно сотрясаться. При правильном удушении жертва может испытать сильнейший оргазм. В доказательство этого из эрегированного члена И Мёна начала выделяться сперма.

А из промежности засочилась густая, вязкая жидкость. Рука Дживана стала мокрой. Он провёл пальцами вверх-вниз, касаясь дырочки. Смазки было так много, что раздавались хлюпающие звуки.

О существовании самцов омеги он слышал, но не видел своими глазами.

Когда его сомнения и недоумение исчезли, на лице появилось выражение неудержимой радости.

— Ыкх…ха-ха-ха-ха!

Плечи сотрясались от смеха, он наконец убрал руку с его шеи..

— Вот это поворот…

Дживан провёл языком по губам, задержав взгляд на И Мёне.

— Я просто хотел трахнуть тебя в задницу…а оказалось, что наш хён с секретом.

Его голос звучал с явным удовольствием, будто он только что нашёл золотой слиток.

Но И Мён уже почти не слышал его слов. Он не мог думать. Не мог сфокусироваться. Тело дрожало, не слушаясь его команд.

Он чувствовал себя погружённым в бесконечную пустоту, откуда невозможно выбраться.

Сознание металось между паникой и отчаянной попыткой собрать мысли воедино.

— Что же, я не ошибся, когда нанял тебя.

Дживан медленно поднял руку перед собой, изучая влажные следы на пальцах. Он смотрел на них с неприкрытым интересом, а потом провёл языком по подушечкам пальцев, слизывая смазку.

— Хм…любопытно.

Его взгляд стал задумчивым, почти отстранённым.

И Мён пытался отдышаться, его тело сотрясалось от кашля. Мышцы не слушались. Даже перевернуться оказалось испытанием. Где-то вдалеке, сквозь шум в голове, раздался голос Дживана:

— Ты ведь омега, да?

Голос был…радостным.

Именно в этот момент И Мён потерял сознание.

***

Всё существующее обретает своё признание через наименование. Существа, которых называли мутантами, отклонениями, новой расой, лишь пять лет назад получили официальное название — альфа и омега.

А И Мён проявил себя как омега девятью годами ранее, в пятнадцать лет. В то время ещё даже не существовало понятия «проявление».

Сначала он думал, что это просто тяжёлая простуда. В школе его тело прошиб озноб, а когда он вернулся домой, школьная форма промокла от холодного пота. Стояло лето, но его пробирал леденящий холод.

Той ночью кости ломило, а кожу будто рвало на части. Но просить о помощи было не у кого. Отец лежал в больнице, мать, чтобы прокормить семью, с самого рассвета уходила на работу, и в доме никого не было.

Он всегда был крепким и никогда даже простудой не болел, поэтому не знал, насколько его состояние серьёзное. Достаточно ли сильна боль, чтобы вызывать скорую? Собравшись с силами, он кое-как выбрался из мокрой постели и проглотил таблетку обезболивающего — это всё, что он мог сделать.

Но лекарство не подействовало. В бреду он пытался вспомнить, когда именно купили этот препарат. Возможно, срок годности уже давно истёк, и потому не помогает. Он не знал, что стало причиной жара, но решил, что раз обезболивающее не действует, значит, дело в этом.

На следующее утро он очнулся от чьего-то прикосновения. Перед ним была мать с обеспокоенным лицом.

— И Мён, ты заболел?

Тревога, усталость, беспокойство — всё это смешалось в её взгляде. И при виде этого он не мог позволить себе капризничать.

— В больницу нужно?

Он покачал головой.

— Думаю, это просто простуда. Через пару дней пройдёт.

На её лице мелькнуло облегчение. И Мёну тоже стало легче на душе: он смог её успокоить.

Как только мать снова ушла на работу, он, оставшись в пустом доме, сварил себе кашу. Ничего не ел уже два дня. Но как только горячая пища попала в желудок, внутренности скрутило резкой болью. Его вырвало.

Он пролежал так целую неделю, пока, к счастью, жар не отступил. Без больниц, без лекарств — обычная простуда, которая в конце концов прошла сама собой. Так он думал.

Но однажды, принимая душ, он вдруг почувствовал что-то странное в паху.

— Что это?

Там, где не должно было быть ничего, кроме кожи, появилась щель. Тот самый участок, который болел так, словно его резали ножом, теперь будто действительно был рассечён.

Сначала он подумал, что это какая-то кожная болезнь или шрам. Но когда провёл пальцем, ощутил внутри влажную, нежную поверхность — похожую на внутреннюю сторону губ.

— Ах!

От непривычных ощущений у него вырвался сдавленный стон. Руки задрожали. Он так и стоял под струёй воды, не в силах пошевелиться. Реальность и сон слились воедино. Голова кружилась.

— Это…невозможно.

Даже несмотря на то, что это происходило с его телом, он не мог принять перемены.

Он решил сделать вид, что ничего не произошло.

Это была обычная простуда. Только и всего.

Когда спустя неделю И Мён вернулся в школу, он увидел, что там ничего не изменилось. Никто даже не заподозрил, что с ним что-то случилось.

Со временем он начал успокаиваться. Он старался избегать ситуаций, в которых приходилось пользоваться туалетом вместе с другими, а если необходимость возникала, заходил в отдельную кабинку. В конце концов, этот новый, спрятанный глубоко внутри секрет невозможно было обнаружить, если он сам не позволял.

С тех пор И Мён просто игнорировал крошечную щель в своём теле. Отрицая её существование, он жил активнее, двигался быстрее, дрался ожесточённее. Это тело принадлежало ему, но он не мог принять его. Не мог признать перемен. Даже родителям не решился рассказать.

Он хранил эту тайну, словно она была дороже самой жизни. Поклялся унести её в могилу, даже не догадываясь, какую пустоту это оставит внутри.

В старших классах он рос замкнутым в себе, с головой погружённым в хаос своих мыслей. За это время он успел испытать первую любовь, но она принесла не сладость, а лишь горечь.

Чтобы скрыть свой секрет, он должен был оставаться один. Даже мысль о первом опыте вызывала у него страх. Он понимал: как только осознает свои чувства, ему придётся от них отказаться. И если когда-нибудь любовь вновь появится в его жизни, он должен будет отпустить её так же.

Каждая из этих вспышек озарения приносила лишь ещё большую боль и одиночество.

В ту зиму по новостям часто говорили о тяжёлой эпидемии. Болезнь распространялась среди подростков в возрасте от 13 до 17 лет. Врачи не могли выявить причину — никакого вируса не было, а стандартные препараты не помогали.

Тогда никто ещё не знал о существовании альф, омег и о механизме их «проявления». И Мён тоже мельком услышал о странной болезни, но пропустил мимо ушей, думая, что это не имеет к нему никакого отношения.

Существование альф и омег стало очевидным, когда ему было девятнадцать лет, как раз после окончания школы.

Новость вызвала огромный резонанс по всему миру. Дело было не в том, что сами альфы и омеги представляли потенциальную угрозу, а в том, как общество воспринимало их. Являются ли они новой ступенью эволюции? Или всего лишь мутацией? Представители науки и общественности не могли прийти к единому мнению. Главная сложность заключалась в том, что этих новых людей невозможно было отличить от обычных с первого взгляда. Страх перед неизвестным, любопытство — всё это охватило человечество.

Большинство считало, что альфы и омеги — такие же люди, как и все. Но как только речь заходила о преступлениях с их участием, общество реагировало иначе. Если преступником был альфа или омега, дело получало широкую огласку. Легко приживались стереотипы: «альфы такие», «омеги такие».

К счастью, сам факт того, что они получили название, означал, что их существование признано.

Да, их часто воспринимали как «других», как нечто чуждое, но одновременно начали происходить и позитивные изменения. Повсеместно стали проводить исследования, направленные на изучение причин их появления и особенностей «проявления». Среди активистов были в том числе и те, кто выступал за равные права.

Хотя всё это было лишь началом.

И Мён не интересовался глобальными событиями. У него просто не было на это ни времени, ни сил — реальность навалилась тяжёлым бременем.

Этот период оказался особенно жестоким по отношению к нему. Отец болел уже десятый год, а мать, которая много лет одна тянула семью, ухаживая за мужем и работая без отдыха, в итоге тоже слегла. Теперь И Мён стал главой семьи.

Дом им больше не принадлежал — давно был продан, чтобы покрыть медицинские расходы. О накоплениях и речи не шло — у них не было ничего, кроме долгов. Отец не шёл на поправку, и деньги утекали, словно песок сквозь пальцы, на поддержание его жизни.

Мать, даже находясь в больничной палате, беспокоилась за сына, на плечи которого легла вся тяжесть их бед.

— Я ведь скоро закончу школу. Смогу работать больше. Обещаю, буду много зарабатывать.

Незадолго до выпуска из школы И Мён подал заявление на досрочное трудоустройство и увеличил количество подработок. К счастью, его крепкое тело выдерживало даже такую нагрузку — порой ему приходилось спать всего по два-три часа. Изнурительная усталость и хроническое недосыпание стали нормой, а разговоры об альфах и омегах казались чем-то далёким, не имеющим к нему никакого отношения.

Спустя некоторое время в больнице ему предложили опробовать новый препарат.

«Если я соглашусь, отец поправится?»

Последний раз они разговаривали три года назад. Каждый раз, глядя на неподвижное тело, И Мёна охватывала такая глубокая безысходность, что её невозможно было выразить словами.

Он хотел лишь одного — чтобы отец ответил. Пусть всего один раз. Пусть скажет хоть слово.

Но прогноз, данный врачом, звучал неутешительно. Единственное, что было возможно, — немного продлить его жизнь с помощью терапии. Вместо надежды нарастала удушающая пустота.

«Чем дольше он живёт, тем больше долгов».

Подумав об этом, И Мён почувствовал отвращение к самому себе. Но даже на слёзы не было сил. Внутри всё было изранено, изодрано в клочья, а он сам — словно пустая оболочка.

Так прошло ещё несколько лет.

Занимаясь любыми подработками, И Мён незаметно для себя достиг двадцатичетырёхлетия. Порой ему казалось, что выплачивать долги — всё равно что лить воду в бездонную бочку, но он прогонял эти мысли и просто продолжал работать.

Мир за это время изменился. В исторические моменты такое неизбежно. Даже он, не интересовавшийся вопросами альф и омег, время от времени сталкивался с этими переменами. Например, в анкетах при приёме на работу появилась новая графа — «вторичный пол».

И Мён всегда смотрел на неё некоторое время, а затем ставил галочку напротив «не относится».

Честно говоря, он не верил, что признание себя омегой хоть чем-то упростит его жизнь. И, как оказалось, был в этом прав. Более того, после того как общество осознало существование альф и омег, его повседневность стала лишь сложнее.

Например, так.

— И Мён, ты когда-нибудь видел их вживую?

— Кого?

— Омег.

И Мён безразлично взглянул на коллегу, а затем отвёл глаза и молча покачал головой.

— Разве не интересно? Ах да, мой друг недавно был в клубе и видел одну. Такая красивая девушка…

— Да, говорят, среди омег много красавиц.

— Ну так им же нужно привлекать альф.

От этих разговоров в горле пересохло. И Мён сделал вид, что ничего не слышит, и продолжил таскать коробки.

— Но кто это вообще проверял? Никакой статистики же нет.

— А если мужчина — омега, то какая разница, красив он или нет? Фу…

— Даже представить мерзко.

— Кстати, у меня есть знакомый, и он говорит, что много раз их видел.

— Кого?

— Омег. Но мужчин омег очень мало, так что…

— И Мён, ты куда?

— Я домой.

Слыша подобные разговоры, он неизменно ощущал неловкость. Возможно, это было вызвано тем, что предметом чужих праздных разговоров становилось именно то, что в детстве он поклялся хранить в секрете как священную тайну.

Альфы и омеги по-прежнему оставались чем-то необычным, объектом любопытства. Но И Мён хотел лишь одного — спокойной, незаметной жизни. Он никогда не стремился выделяться и конечно не желал становиться изгоем.

Щель значительно усложнила его жизнь, вынуждая отказываться от многого. Она превратила его в изолированного человека, даже в те моменты, когда ему отчаянно хотелось найти опору в ком-то.

Кому бы он мог это рассказать? Разве кто-то действительно поймёт, что он чувствовал в детстве, ещё не зная о своём вторичном поле? Эти шок и боль, заполнившие его мир, не вызовут ни сочувствия, ни поддержки — лишь пустые пересуды за спиной. Если он признает себя омегой, его будут разглядывать, словно обезьяну в зоопарке. В будущем ему придётся сталкиваться с препятствиями, о которых он даже не догадывается.

Поэтому он выбрал молчание.

И решил жить, как раньше — как обычный человек.

Одновременно с этим он понял, что все эти годы, с тех самых пятнадцати лет, когда его тело изменилось, он был прав, охраняя свою тайну так же ревностно, как собственную жизнь.

***

Когда И Мён открыл глаза, перед ним оказался незнакомый потолок.

Где-то рядом ветер шелестел в листве, доносились птичьи щебетания. Сквозь прищуренные глаза в поле зрения пробивался ослепительный солнечный свет.

— Почему ты не указал в анкете, что ты омега?

Голос пронзил уши, заставив его мгновенно прийти в себя.

Этот голос напомнил ему о вчерашнем унижении.

— Я не из тех, кто занимается дискриминацией.

Попытавшись резко сесть, И Мён тут же ощутил острую боль в горле. Каждый глоток сопровождался ощущением, будто воспалённые миндалины царапает наждачной бумагой.

— Угх…

К этому добавилась мучительная головная боль, словно кто-то ударил его молотком по вискам. За всю жизнь он не испытывал подобного похмелья. У него всегда был высокий порог переносимости алкоголя, но, что важнее, он никогда не позволял себе напиваться перед другими. Он слишком тщательно скрывал свою тайну, чтобы допустить подобную оплошность.

Очевидно, в алкоголь что-то подмешали.

И Мён молчаливо уставился на Хан Дживана, который стоял возле небольшого чайного столика.

При этом он отметил, что, к счастью, всё ещё был в одежде. Но — не в своей. Эта деталь вызвала у него тревожное предчувствие. Осознание того, что кто-то мог раздеть его без сознания и переодеть по своему усмотрению, накатило волной отвращения. Даже одна мысль о чужом прикосновении к телу, пока он был беззащитен, заставила его невольно содрогнуться.

— Говорят, эволюция — неотъемлемый закон природы. Те, кто отвергает новую ступень развития, на самом деле лишь цепляются за свою гордыню, неспособные признать неизбежное. Они мнят себя не частью природы, а её хозяевами, забывая, что никто не может стоять выше её законов.

«Что за чушь он несёт?»

И Мён проигнорировал его болтовню и отвёл взгляд. В тот же миг под высоким воротом свитера вспыхнула жгучая боль, заставив его стиснуть зубы и нахмуриться. Очевидно, его переодели, чтобы скрыть синяки, но плотная ткань лишь усиливала удушающее ощущение, напоминая о событиях прошлой ночи.

— Лично я, напротив, склонен восхищаться природой. Она заставляет нас смиряться перед её величием…

Голос Хан Дживана звучал каким-то воодушевлённым. Но И Мён уже перестал слушать его бессвязные разглагольствования. Сейчас его заботило только одно — как быстрее выбраться отсюда.

Судя по всему, это была спальня Хан Дживана. Вид за окном напоминал тот, что открывался из гостевого корпуса.

Сам факт того, что он оказался в его спальне, был неприятен, но ещё более жутким было её убранство. Спальня мужчины, который вероломно нападает на людей, душит их и получает от этого удовольствие, выглядела пугающе стерильной. Безупречно выглаженные льняные простыни, идеально ровно разложенные подушки — всё это напоминало роскошный гостиничный номер.

А сейчас этот человек, как ни в чём не бывало, пил чай рядом с ним.

Вся эта ситуация вызывала у И Мёна отвращение и острый диссонанс.

— Мне всегда было интересно встретить омегу, но найти оказалось не так-то просто. А тут вдруг ты сам пришёл ко мне в руки.

— …

— Это называется судьба, не так ли?

Хан Дживан приблизился и протянул ему чашку.

И Мён не ответил, лишь холодно посмотрел на него.

— Пей. Это хороший чай.

— …

— В горле не пересохло? Наверняка хочешь пить…я оставлю здесь.

Хан Дживан насвистывал себе под нос, разворачиваясь спиной. И Мён задумался о том, насколько сильно раздражало это беспечное поведение и как нестерпимо хотелось выбить чашку из его руки…и о причине, по которой он не осмелился этого сделать.

К несчастью, боль, однажды пережитая, въедается в память, запечатываясь в теле наподобие застарелого шрама. Стоило Хан Дживану получить удар по лицу, как в следующую же секунду его пальцы сомкнулись на чужом горле. Эта мысль стянула грудь ледяным обручем, напоминая И Мёну, что любая импульсивность могла обернуться последствиями, которые невозможно было предугадать.

— Искусство или что угодно — ценность вещей растёт, если ими владеет тот, кто способен оценить по достоинству.

— …

— Если учесть твою внешность и тот факт, что ты омега, тебе можно было бы платить вдвое больше…

Глядя на расслабленную спину Хан Дживана, И Мён испытывал сожаление о своём выборе, сделанном когда-то из-за денег.

Тогда ему казалось, что невероятно повезло устроиться на такую работу. Ведь по сравнению с тяжёлым физическим трудом или бесконечной чередой подработок это было огромным шагом вперёд. Он отправил резюме в первую очередь потому, что не требовались ни образование, ни военный билет, ни какие-либо другие документы. Думал, что это просто ошибка в вакансии…но всё равно отправил резюме, ведь сумма была слишком привлекательной.

Зарплата несоизмеримо превосходила всё, что он когда-либо зарабатывал. Он верил, что эти деньги помогут ему решить множество проблем.

Поэтому, когда ему позвонили из приёмной Хан Дживана и сообщили, что он прошёл отбор, И Мён тут же поспешил достать приличную одежду.

Тот тёмно-серый пиджак, который он с трудом достал в тот день, не сочетался с брюками, но ни секретарь, ни сам Хан Дживан даже не обратили на это внимания. Их интересовало не то, как он одет, а лишь его лицо и тело.

Тогда ему и следовало заподозрить неладное.

— Не делай такой вид, будто тебя обманули. Эта должность изначально была создана, чтобы я мог завести «друзей». Знаешь, у меня с этим проблемы…

«Друзья?! Ха!»

С насмешкой подумал И Мён.

Выяснилось, что должность охранника была лишь прикрытием — на самом деле здесь набирали тех, кто должен был развлекать Хан Дживана. Секретарь подбирал парней в его вкусе, а сам он, если находил их достаточно привлекательными, подсыпал что-то в алкоголь и делал с ними всё, что вздумается.

Понимая, насколько далеко может зайти человек, которому закон не писан, И Мён испытывал лишь презрение.

Он думал о том, в какой момент всё пошло не так. О вчерашнем вечере. Но правда была в том, что ошибкой было само решение отправить резюме. В тот самый момент, когда он был принят на работу, пути назад уже не существовало.

Вспоминая, как всю ночь он старался угодить начальнику, чтобы не испортить тому настроение, он чувствовал только горькую, давящую на грудь жалость к себе.

— Хён у меня, конечно, наивный. Кто бы стал платить такие деньги за столь никчёмный опыт? Когда зарплата выглядит слишком заманчиво, стоит задуматься. Не существует лёгких денег.

Хан Дживан беззаботно рассмеялся.

— Найти подходящих людей непросто, знаешь ли. Пока что никто не продержался дольше трёх месяцев.

И это было очевидно. Кто в здравом уме согласился бы оставаться в месте, где вместо работы тебя используют как игрушку? Даже три месяца — слишком долгий срок. Как бы ни был кто-то отчаянно нуждающимся в деньгах, рано или поздно он бы сбежал.

— Знаешь, почему? Я слишком быстро теряю интерес.

— …

— Не веришь? Люди — существа жалкие. Сначала бешено сопротивляются, но как только им предложишь деньги, всё меняется. Стоит один раз продаться, и они понимают, что это проще, чем казалось. А уж когда я их правильно к этому подготавливаю…

Он ухмыльнулся.

— Потом они сами готовы расстаться с телом за новую машину или брендовую вещь. За какие-то несколько миллионов.

Его голос звучал ровно и холодно.

— Ты, кажется, до сих пор не веришь. А таких людей, знаешь ли, полно.

— …

— Меня такое отталкивает. Так что, хён, не будь таким, ладно?

***

Хан Дживан развернулся, оставив без ответа взгляд, устремлённый до этого ему в спину. И Мён продолжал смотреть на него с привычной отстранённостью.

Когда Хан Дживан впервые его увидел, тот казался смирившимся с жизнью человеком, который просто плывёт по течению. Даже эта невозмутимость в глазах обладала какой-то необъяснимой притягательностью. Но сейчас выражение И Мёна, в котором смешались злость и бессилие, нравилось ему ещё больше.

Нет…само его существование вызывало у Хан Дживана дрожь от восторга. Особенно тело, скрытое под одеждой.

— Брось, не злись.

Проворковал он, прекрасно понимая, что И Мён не в настроении идти у него на поводу.

Когда они впервые встретились на собеседовании, он сразу обратил внимание на его скромный, небрежно подобранный костюм. Было очевидно: либо этот человек не заботится о своём внешнем виде, либо у него нет на это средств. И для Хан Дживана это было только плюсом. Если ему кто-то нравился, материальная нужда этого человека становилась дополнительным преимуществом.

— Давай встречаться?

На эти внезапные слова у И Мёна дрогнули брови. Он даже не ругался, но его выражение лица уже развлекало Хан Дживана. Сердце забилось быстрее.

— Я серьёзно…давай не будем просто развлекаться, а станем настоящими любовниками. Ты особенный. Вчера ты меня просто сразил. Сейчас мне кажется, что я готов ради тебя на всё.

— Всё равно…

Голос И Мёна звучал хрипло и надломленно. Он поморщился, осознав, насколько сильно пострадали его связки. Сделав усилие, он заговорил снова:

— Всё равно ты добьёшься этого. Делай, что хочешь.

— …

— Именно поэтому ты меня связал, да?

Он поднял запястья, показывая верёвки, которыми были плотно стянуты его руки. Всё это время они спокойно лежали на коленях. То же самое было и с ногами — его лодыжки были привязаны к ножке кровати.

Хан Дживан прищурился и усмехнулся.

— Почему ты вдруг начал говорить со мной так неформально?

И Мён отвернулся и тяжело выдохнул, явно не считая нужным давать объяснения.

Этот жест, его выражение лица — всё это вызывало у Хан Дживана наслаждение. Он даже провёл пальцами по левой стороне груди, где отдавалась тупая, ноющая боль. И Мён действовал на него слишком сильно. Казалось, будто он специально ведёт себя именно так, как ему нравится.

— Я уйду. Ты мне больше не начальник.

— А деньги тебе не нужны?

— Не нужны. Мне безразлично, получу я недельную оплату или нет…

— Недельную оплату? Не обижай меня. Я всегда честно оплачиваю любой труд…

— …

— За вчерашнее — дам пять миллионов.

* ≈ Триста тысяч рублей.

Хан Дживан протянул руку и коснулся его шеи. Мышцы под пальцами мгновенно напряглись. По коже И Мёна пробежали мурашки.

— Щедро, не находишь? Тем более я даже не получил удовольствие. А вот ты…

Вероятно, он вспоминал, как довёл его до оргазма удушением и одними лишь пальцами. Эта картина вспыхнула в памяти, мгновенно разжигая возбуждение. Хан Дживан едва сдерживал накатывающую жажду, представляя, как вновь заставит его испытать то же самое.

— Где ты ещё найдёшь такую работу?

— …

Он понимал, что не найдёт. Это невозможно.

Стоило Хан Дживану углубиться в прошлое И Мёна, как его догадки полностью подтвердились — огромные долги.

— Если развлечёшь меня как следует, я закрою все твои долги в один миг. Подумай хорошенько: это не такая уж плохая сделка. Просто будь со мной, пока я не потеряю к тебе интерес.

И Мён отвернулся и молчал, но сжатая челюсть выдавала его внутреннюю борьбу. Конечно, это задевало его гордость. Его бесило осознание того, что он не может просто отказаться от этих денег.

Хан Дживан прекрасно знал, какую сумму тот задолжал. Семьсот миллионов вон. Для него это были копейки, но для И Мёна — сумма, способная полностью изменить его жизнь.

* ≈ Сорок два миллиона рублей.

— Идти на такое кажется мерзким, да? Многие так говорят.

— …

— Тогда давай встречаться.

На лице И Мёна промелькнуло нескрываемое отвращение, но он быстро взял себя в руки.

Глаза Хан Дживана сверкнули.

Сейчас он колебался, разрываясь между жалким, нищенским благородством и покорностью, которая могла избавить его от долгов.

Но сам факт того, что он всерьёз взвешивал этот выбор, означал лишь одно — его моральные принципы уже начали рушиться под тяжестью денег.

Хан Дживан это знал. Он подошёл к нему. Пальцы скользнули по губам И Мёна. Даже когда он позволял прикасаться к себе, то упрямо смотрел прямо перед собой, не реагируя.

Хан Дживан тихо засмеялся.

Ему до безумия нравилось держать в руках все козыри и наблюдать, как загнанный в угол человек тщетно пытается найти выход.

— Я всегда щедро одариваю своих партнёров.

— Я понял. Хорошо.

Хан Дживан склонил голову и встретился с его упрямым, уставившимся в одну точку взглядом.

— «Пока не надоешь» — слишком размытая формулировка. Назови конкретный срок.

Он всё-таки решил продать свою мораль за деньги.

Но почему-то, несмотря на то, что это был именно тот ответ, который Хан Дживан ждал, в нём не было удовлетворения. Может, потому, что победа досталась ему слишком легко?

— Срок?

Хан Дживан раздражённо цокнул языком.

И Мён бросил на него недовольный взгляд.

Его это только разозлило. Скрестив руки на груди, он холодно усмехнулся:

— Кажется, ты что-то напутал. Ты не в том положении, чтобы ставить мне условия. Не смей мне указывать. Это раздражает.

— Тогда на что я должен опираться в этой сделке? Не веди себя так…угх!

— Хён, знаешь…

— …

— Изнасилование…не совсем то, что мне нравится.

Тихий шёпот, скользнувший по его уху, заставил И Мёна застыть. Казалось, его шея напряглась до предела, превращаясь в окаменелый ствол дерева.

Хан Дживан, наслаждаясь предвкушением, представлял, насколько восхитительно будет изучать каждый сантиметр его тела. С этой мыслью он лениво опустил голову ему на плечо.

— Если говорить о моих предпочтениях… мне больше нравится, когда преклоняются и жаждут.

В глазах И Мёна, в которых до этого смешивались злость и бессилие, теперь начали проступать страх и растерянность. Жалкое зрелище — он даже не знал, как реагировать, впервые столкнувшись с извращённым хищником.

Но это не имело значения. Отныне всё, что оставалось И Мёну, — беспомощно следовать за его желаниями.

— Знаешь, что я больше всего презираю? Тех, кто не способен обращаться с ценными вещами. Красивое тело — не исключение. Если сразу обращаться с ним, как с дешёвым товаром, какой в этом смысл?

Это было чистой правдой. И Мён идеально соответствовал эстетическим предпочтениям Хан Дживана. А тот факт, что он был омегой, лишь разжигал его интерес. Он хотел его настолько сильно, что ныли яички.

Но столь редким и изысканным экспонатом хотелось наслаждаться неторопливо.

— Знаешь, для меня…твоё тело — словно произведение искусства. Его хочется бережно хранить и тщательно изучать. Понимаешь?

Хан Дживан произнёс это, одновременно скользнув рукой к бедру И Мёна. Даже этот едва уловимый жест заставил того невольно напрячься.

— Так что, не сопротивляйся, ладно?

Сказав это, Хан Дживан плавно направился вниз, опускаясь на колени у изножья кровати. Он слегка приподнял брючину И Мёна и обхватил его тонкую лодыжку. Выступающая косточка, натянувшееся от напряжения сухожилие — всё это выдавало его сдержанное сопротивление.

— В первый раз я буду осторожен.

Затем он опустил голову и коснулся губами его ступни.

И Мён смотрел на него с выражением чистого ужаса, словно перед ним был настоящий безумец.

И именно этот взгляд доставлял Хан Дживану особое удовольствие.

— М…угх…

И Мён стиснул зубы, пытаясь игнорировать странное покалывание, медленно распространявшееся от кончиков пальцев ног вверх по телу.

Хан Дживан держал его за лодыжку, небрежно скользя пальцами по тонким косточкам. Его прикосновения были неспешными, почти изучающими.

— У тебя даже ступни красивые.

Заметил он.

— Каждый пальчик.

Его ладонь медленно скользнула выше, к икре, он явно любовался тем, как сложено тело И Мёна.

Тот не ответил, лишь отвернулся, надеясь, что это быстрее закончится.

Но Дживан не торопился. Он двигался слишком методично, с каким-то нездоровым благоговением. Он касался его так, будто не хотел упустить ни малейшей детали — словно изучал каждую линию, каждую выпуклость мышц и костей.

И это было не менее отвратительно, чем грубая сила.

— Угх…ах…

Даже те зоны, которые обычно не отличались особой чувствительностью, теперь отзывались на влажные касания губ и языка. Он пытался убедить себя, что это не более чем назойливое прикосновение, сравнимое с тем, как лижет собака, но, стоило телу на миг поддаться искушению, и сдерживать реакцию становилось всё труднее.

Дживан явно замечал это. Он провёл пальцами по ступне, будто успокаивая его, и хмыкнул:

— Я попробую всё. Здесь, здесь…

Сказав это, Хан Дживан снова сжал его лодыжку и указал пальцем на живот, намекая, что эта мучительная пытка прикосновениями только начинается.

Это означало, что он не собирался останавливаться.

И Мён больше не мог выносить это.

— Просто…сделай это.

Хан Дживан вскинул брови и, глядя на него снизу вверх, с усмешкой произнёс:

— Тогда подними бёдра.

Когда И Мён, с выражением полной обречённости, немного приподнялся, позволяя стянуть с себя одежду, Хан Дживан, расстёгивая молнию, усмехнулся:

— Послушный. Для тебя не в новинку снимать штаны перед мужчиной?

И Мён не ответил, лишь молча прикусил внутреннюю сторону губы.

Ему казалось, что он попался в ловушку, расставленную Хан Дживаном, но всё же это было лучше, чем позволить ему облизывать свои ноги.

Лучше бы он просто сделал это силой. С насилием И Мён мог бы справиться — он не был таким уж хрупким. Но то, что делал Хан Дживан, было другим. Он не просто брал — он смаковал, исследовал, наслаждался каждым касанием. И Мён не хотел быть втянутым в эту извращённую игру.

Когда штаны легко соскользнули, оставив И Мёна в одном белье, Хан Дживан не удержался от восторженного замечания:

— У тебя красивые ножки!

Он не просто бросил фразу, а начал с видимым удовольствием изучать его. Стройные лодыжки, плавный изгиб натянутых сухожилий на голени, чётко прорисованные мышцы бёдер — он прикасался к ним пальцами, легко, при этом оставляя поцелуи на каждом новом участке.

А затем его пальцы с силой раздвинули бёдра, и когда тёплые губы коснулись внутренней стороны, И Мён просто отвернулся, предпочитая не смотреть.

Даже от самых незначительных прикосновений по спине И Мёна пробежали мурашки.

Каждый раз, когда его тело предательски дёргалось, Хан Дживан пристально наблюдал за ним.

— Да ладно тебе, я ведь едва прикоснулся.

Хан Дживан фыркнул, усмехнувшись.

— Так я и думал. Ты ведь создан для того, чтобы получать удовольствие, хён.

И Мён резко сжал челюсти, проглатывая протест, который подступил к горлу.

— Угх…

В следующий миг Хан Дживан молниеносно взобрался на кровать, нависая над ним. Одним резким движением он толкнул И Мёна, заставляя того упасть на матрас, а затем бесцеремонно задрал его водолазку вверх, обнажая грудь.

Его глазам открылась тонкая, изящная талия, резко очерченная на фоне тёмной ткани. Кожа, казавшаяся ещё белее в контрасте с чёрной одеждой, была цвета парного молока.

Внимательный взгляд скользнул к груди. Между рельефными мышцами скапливались крошечные капли пота, медленно стекая по ложбинке.

Прикоснувшись кончиком языка к впадине между ключицами, Хан Дживан краем глаза изучал его соски. Они были чуть крупнее обычного, но благодаря маленькому ореолу не выглядели вульгарно. Там, где кожа была тоньше, сквозь неё проступал нежный румянец, придавая телу ещё большую соблазнительность.

Хан Дживан провёл по своим губам языком, словно предвкушая наслаждение, и сжал его сосок между пальцами, надавливая с ощутимой силой.

Из горла И Мёна тут же вырвался сдавленный, болезненный стон.

Тогда Хан Дживан, будто желая загладить резкость своих действий, мягко провёл по напряжённой коже тёплым языком, успокаивающе облизывая припухший от давления сосок.

В ответ И Мён лишь тихо, сбивчиво выдохнул.

Его тело было слишком чувствительным, слишком честным в своих реакциях.

Мысль о том, сколько мужчин уже касались этой кожи, скользили по ней пальцами и губами, вызывала у Хан Дживана странное чувство собственничества. Желание завладеть, подчистую стереть воспоминания о других, оставить на этом теле только свои следы вспыхнуло внутри, сжигая остатки самоконтроля.

— Хватит…перестань…

Голос И Мёна дрожал и был полон отвращения.

После настойчивых прикосновений кожа на груди окрасилась насыщенным румянцем, а в некоторых местах даже проступил лёгкий синеватый оттенок — вероятно, останется след.

Хан Дживан представил, как тот позже, оставшись наедине, обнаружит эти отметины, разглядывая своё тело в ванной.

Эта мысль вызвала у него удовлетворённую усмешку.

Он без спешки изучал губами и пальцами подтянутый живот и стройную талию И Мёна, на которой не было ни грамма лишнего жира.

Каждый раз, когда его прикосновения становились особенно настойчивыми, тело И Мёна рефлекторно вздрагивало, а мышцы напряжённо дёргались, будто он пытался сбежать, но не мог.

— Здесь приятно?

— Амх…не нужно…

Когда пальцы скользнули вдоль боков, а губы коснулись напряжённых мышц пресса, тело И Мёна снова среагировало — бёдра дёрнулись, а дыхание сбилось.

— Где у тебя чувствительные места? Подскажи мне.

— Я…откуда…уф…

— Не знаешь? В твоём-то возрасте?

И Мён ничего не ответил, а его лицо покраснело.

— Очаровательный…

Прошептал Хан Дживан, наклоняясь ближе.

Его горячее дыхание скользнуло по щеке, а затем тёплый язык медленно провёл влажную дорожку вдоль скулы. Он навис над И Мёном, запирая того в ловушке.

Тот резко отвернул голову, избегая поцелуя.

Но Хан Дживан будто только этого и ждал.

Едва уловив движение, он тут же наклонился к уху, обхватил его губами, и в тишине раздался звук, от которого по коже пробежали мурашки.

— А-а-а…

Стон вырвался у И Мёна раньше, чем он успел сжать губы.

Он не мог сказать, когда именно всё зашло так далеко, но сейчас его тело выдавало ненавистную, предательскую реакцию. Это было унизительно.

Грубость, насилие, давление — всё это он мог бы вынести. Он знал, как терпеть боль, как справляться с агрессией. Но то, что делал с ним Хан Дживан сейчас — методичное, выверенное изучение каждого сантиметра его тела — было для него по-настоящему невыносимым.

— Хён, а как тебя ласкали другие?

— Заткнись…угх…

— Ведь никто не делал это так, правда?

— Ах…ч-чёрт!

И Мён был особенно чувствителен к прикосновениям к шее и ушам. В других случаях он мог изворачиваться, пытаясь контролировать себя, но стоило лишь мягко коснуться губами этих уязвимых участков, как по его позвоночнику пробегала дрожь от возбуждения.

Хан Дживану нравилось видеть, как тело, которое отчаянно пыталось игнорировать собственные реакции, невольно откликалось на его ласки.

— Н-нет!

Пальцы скользнули под ткань.

— Тс, не сопротивляйся.

— Ч-ёрт…!

Он провёл по его промежности и удовлетворённо улыбнулся. Эрекция и влага. И Мён тут же дёрнулся, пытаясь вырваться.

Но Хан Дживан не поддался на этот протест, одной рукой надавив на его живот, а другой стянув с него нижнее бельё.

— Уф…

Его движения были слишком уверенными, слишком отточенными — явно не в первый раз он справлялся с сопротивляющимся человеком.

Всего пара ловких движений, и ткань без всякого труда соскользнула вниз, повиснув на лодыжке И Мёна, словно издевательское напоминание о том, как легко было лишить того последней защиты.

Он неторопливо устроился между его ног, крепко удерживая бёдра, несмотря на попытки И Мёна отстраниться. Даже сейчас тот напрягал дрожащие мышцы, будто всё ещё надеялся сбежать.

Хан Дживан смотрел на его лицо — полное напряжённого отчаяния, уязвимости и гордости, — и невольно подумал, насколько жалким, но в то же время прекрасным оно выглядит.

— Не дёргайся и раздвинь ноги.

Говорил он спокойно, но его пальцы с такой силой сжимали внутреннюю сторону бёдер И Мёна, что на коже наверняка останутся синяки.

— Хах…

Хан Дживан не торопился. Он медленно раздвигал его колени, наслаждаясь этим мгновением.

Губы И Мёна были плотно сжаты, кожа побелела. Он отчаянно пытался сопротивляться, но напряжённые мышцы внутренней стороны бёдер предательски дрожали. Красивые изгибы тела завораживали.

Несмотря на вялость, член всё равно выглядел внушительно. Единственное место на этом крепком, сухощавом теле, где задержалась хоть капля жира, — это бёдра и задница, маняще округлые, соблазнительные до головокружения. Дживан вновь провёл языком по губам, чувствуя, как перехватывает дыхание. Всё, чего он жаждал в этот момент, — зарыться лицом между этих упругих ляшек.

— Н-не смотри…

Выдохнул И Мён, голос его звучал так, будто он задыхался. Казалось, его разум вот-вот растает под тяжестью стыда. Взгляд Хан Дживана был почти осязаемым.

Осознание, что в этой ситуации ему остаётся только умолять, разъедало его изнутри, разрушая последнюю крупицу достоинства.

— Минутку…ых…

Он сжал кулаки, напрягая связанные запястья. Рука Хан Дживана нащупала его промежность.

— Узко…

Мён зажмурился.

— Угх!

Едва ощутимое касание пальцами заставило его вздрогнуть. Дживан, заметив, как у того напряжённо сжался живот, усмехнулся и наклонился к его лобку.

— Я пока не вставляю. Не паникуй.

— Я н-не…ах…

С широко распахнутыми глазами, он застыл, уставившись в потолок, затаив дыхание.

— А…хык!

Если это не было игрой воображения, то Хан Дживан действительно облизывал его там.

То самое доказательство, что он — омега, которое с пятнадцати лет он старался не замечать и даже не смотреть на него. Узкая щель, разрезавшая место, где ничего подобного быть не должно, теперь была щедро увлажнена слюной. Дживан облизывал её, раздвигая кончиком языка.

В какой-то момент И Мён напрягся так сильно, что мышцы пресса сжались до боли. Его колени, дрожащие от перенапряжения, едва не сомкнулись на шее Хан Дживана.

Дживан поглаживал его сведённые судорогой бёдра, уговаривая:

— Расслабься, ну же…тебе будет хорошо…

— А…ах…

— Смазка вроде бы выделяется.

Пробормотал он, задумчиво.

Хан Дживан провёл рукой по волосам, внимательно разглядывая узкую щель.

Говорили, что у каждого омеги есть свой уникальный аромат, что-то сродни усиленному естественному запаху тела. Но он…ничего особенного не чувствовал.

— Чёрт.

Цокнув языком, он снова склонился ниже, не прекращая вылизывать манящее местечко. Отсутствие аромата не проблема, можно смазать чем-то сладким — мёдом или сливками. Тогда удовольствие станет непередаваемым.

Строение щели выглядело просто, как некий длинный, узкий разрез. Но каким бы странным ни было это место, Хан Дживану оно нравилось. Узкая, влажная слизистая — вид, от которого внутри всё трепетало от возбуждения.

— А-а-а…ых!

В его стонах слышалась хрипотца, придавая звукам особую чувственность. Каждый раз, когда кончик языка скользил по узкому проходу, И Мён вздрагивал. Стоило Хан Дживану крепче схватить его за талию и вдавить язык глубже, как тот беспомощно замотал головой и попытался вырваться, но безуспешно.

В отличие от его подтянутого, крепкого тела, это крошечное, хрупкое местечко казалось удивительно нежным. Дживан не знал, был ли такой размер щели особенностью конкретно И Мёна или же у всех омег так, но эта разница между мощным телом и этим маленьким, скрытым местечком сводила его с ума.

— М-м-м…

Хан Дживан низко застонал, выпуская больше слюны. Он жадно облизывал влажную щель, не пропуская ни миллиметра кожи. В какой-то момент И Мён уже не мог издавать полноценные стоны — вместо них из его горла вырывались хриплые, рваные звуки, словно голосовые связки царапали друг друга.

Его тело, покрытое холодным потом, мерцало в свете, напоминая гладкую, упругую кожу дельфина. Дживан провёл по нему ладонями, чувствуя, как под пальцами перекатываются напряжённые мышцы.

Раздвинув ноги шире и закинув их себе на плечи, он зарылся лицом в пах, не оставляя ни малейшего шанса на побег. Страстно, без стыда, он ласкал его промежность.

— Угх…мх…

Хан Дживан так увлёкся, что даже челюсть начала побаливать. Но вдруг он заметил, как внутренние мышцы бёдер И Мёна судорожно подёргиваются. Он даже не касался его там, а тело уже дрожало, словно в остаточном оргазмическом спазме.

Подняв голову, он увидел белые капли спермы на натянутом животе.

Проводя ладонью по ноющей челюсти, Дживан спросил:

— Кончил посреди процесса?

И Мён не ответил. Только тяжело дышал, его грудь плавно поднималась и опускалась. Соски стояли торчком, выдавая, насколько сильно тот возбуждён. И всё же он не издал ни звука, пока его тело сотрясалось в наслаждении. Так отчаянно не хотел, чтобы его возбуждение стало очевидным?

— Ты когда дрочишь тоже сдерживаешь себя?

Насмешливо пробормотал Дживан.

Ему хотелось довести его до оргазма множество раз — чтобы он извивался, плакал, вскрикивал.

Дживан провёл рукой по своему напряженному члену.

— Почему только ты кончил, а? Я тоже хочу…

Как только он спустил бельё, его насыщенно-розовый член вырвался наружу, пружинисто ударившись о живот. Извилистые вены, проступавшие на напряжённой коже, придавали ему внушительный вид.

Он поднёс его к узкому входу И Мёна. Это место было мягким, податливым, словно кусочек тофу.

— Блять…слишком узкий.

Щель казалась маленькой. Вставить? Он едва ли мог протолкнуть туда даже головку.

Раздражённо прикусив губу, Дживан прижал своё достоинство к животу И Мёна, сравнивая их размеры. Его член был почти такой же толщины, как бутылка воды на 500 мл, тогда как крошечное отверстие омеги казалось слишком тесным даже для одного пальца.

Хан Дживан раздражённо цокнул, прежде чем без всякой осторожности попытался втиснуть указательный и средний пальцы в крошечное отверстие.

— А-ах!

Но едва первый сустав пальца скользнул внутрь, как И Мён вскрикнул — не от удовольствия, а от резкой, жгучей боли.

Дживан надавил сильнее, чуть согнув пальцы, пытаясь раздвинуть узкие, дрожащие стенки, но в ответ услышал лишь ещё один короткий, рваный крик.

— Тьфу, с ума сойти…

Выдохнул он, раздражённо проведя языком по зубам.

Всегда упрямый, всегда непреклонный — теперь И Мён просто замер. Стоило Дживану коснуться его щели, как он сдался, съёживаясь в маленький, напряжённый комок. В этом было что-то завораживающее, неуловимо приятное. Но этого было недостаточно — он жаждал большего, хотел полностью взять его.

Если бы он пошёл напролом, это могло бы обернуться серьёзной травмой. А потом что? Как заставить этого упрямца раздвинуть ноги перед врачом и показать свои разрывы? Да он скорее умрёт, чем позволит себе подобное унижение.

Цокнув языком, Дживан принял решение.

В конце концов, у него оставалась альтернатива. Когда он только заполучил И Мёна, даже не зная, что тот омега, ему хотелось отыметь его анально.

Конечно, это был всего лишь досадный компромисс. Но…у него ещё будет шанс взять его так, как он хочет.

— Расслабься.

Он просунул внутрь два пальца, и словно имитируя ножницы, стал расталкивать их в стороны.

Измученное тело И Мёна дернулось назад в знак протеста. Тогда Дживан пару раз резко шлепнул его по щекам, приводя в чувства.

— Неужели мне нужно порвать тебя, чтобы ты меня наконец услышал?

Соки из щели стекли в задний проход, увлажнив его. Мышечное кольцо, расслабленное после оргазма, легко впустило и третий палец, как только И Мён перестал сопротивляться.

— Ха…неужели ты трахался с кем-то недавно? Почему тут так свободно?

И Мён никак не отреагировал, лишь плотно сжал губы, отказываясь что-либо отвечать.

Дживан продолжал методично подготавливать его, в какой-то момент внутри оказались уже четыре пальца. Он резко вынул их и прижавшись членом к растянутому входу уверенным движением вошёл внутрь.

Лицо И Мёна на мгновение побледнело. Дживан заметил, что тот задержал дыхание, и несильно хлопнул его по щеке.

— Эй, успокойся.

— Хм…ах…

Дживан слишком долго сдерживал себя. Теперь в его сознании не оставалось ничего, кроме всепоглощающего желания обладать этим телом.

Он начал двигаться, наращивая ритм, и с каждым толчком тело И Мёна немного прогибалось, поддаваясь его напору.

Хан Дживан протянул руку и надавил ладонью на грудь И Мёна, чувствуя, как тот тяжело дышит.

— Подними голову.

Вынужденный выпрямиться, он запрокинул голову, обнажив линию шеи, на которой ещё оставались следы от грубых поцелуев и укусов — тёмные, зловещие отметины. Контраст этих синеватых пятен на его бледной коже выглядел почти нереально, пугающе красиво.

Дживан ощутил, как по позвоночнику пробежала дрожь возбуждения. Грубо толкаясь в него, он прошептал:

— Чёрт…ты правда красивый.

Но И Мён уже не слышал этих слов. Всё происходящее стало глухим и далёким. Все его нервы были сосредоточены на анусе, как будто это была единственная часть его тела, которая существовала.

— Ха…а-а-а…угх…

Дживан провёл пальцами по ровной линии бровей, скользнул по напряжённой коже под глазами, смахивая слезинки и капельки пота.

Он был безжалостен. Яростно толкаясь в задницу И Мёна он смотрел, как меняется выражение его лица.

Ощущая, как мышцы ануса плотно обхватывают его, Дживан выругался сквозь зубы, прикусив губу.

— Блять…если здесь так туго, то как же там…

Пробормотал он, но быстро заставил себя выбросить эту мысль из головы.

Хан Дживан не сдержался и опустив руку к паху И Мёна, ввёл один палец в его щель.

И Мёна затрясло. Но даже с открытым ртом он не издал ни звука.

— Дыши.

Приказал Дживан.

Его ладонь звонко шлёпнула по ягодице И Мёна, заставляя того дёрнуться.

Каждое движение отзывалось эхом во всём теле. Когда Дживан чуть изменил угол, то почувствовал, как мышцы внутри сжались сильнее, словно откликаясь на грубые движения. Он хрипло выдохнул, нахмурившись от переполняющего возбуждения.

— Угх…кхм…

Движения Дживана становились всё более торопливыми, и кровать заскрипела под их весом. Его тело взмокло и блестело. Пот стекал по ключицам и груди И Мёна.

— Ха…хмх…угх…

Ощущение власти опьяняло. Желание проникнуть как можно глубже, дотронуться до места, куда не добирался никто, пульсировало в сознании Дживана. Он толкался настолько глубоко, что на плоском животе И Мёна едва заметно проступал контур его члена.

— До сюда кто-то добирался? М?

Он звучал как одержимый.

И Мён слабо покачал головой, не в силах ответить. Дживан схватил его за волосы. Он почти полностью выходил из его дырочки, но прежде чем отверстие успевало сомкнуться, вновь вонзал свой член до основания.

Когда это повторилось несколько раз, тело И Мёна не выдержало. Его спина непроизвольно прогнулась, мышцы внутри судорожно сжались, а из губ сорвался приглушённый вскрик.

— А-а-а!

Дживан тоже не смог удержаться и кончил вместе с ним.

— Чёрт…ха-а…

Тело И Мёна всё ещё рефлекторно подрагивало. Даже после разрядки член Дживана оставался в эрегированном состоянии.

Он провёл языком по губам, лениво пробормотав:

— Да у тебя талант. С таким-то телом…и полез в телохранители.

Он прикусил щёку изнутри, чуть сильнее сжав пальцами его бёдра, прежде чем медленно разомкнуть их тела.

Оттраханный парень перед ним выглядел вызывающе красивым.

Дживан буквально заставил себя остановиться. Его взгляд снова задержался на том самом месте, которое так и не впустило его внутрь сегодня. Губы дёрнулись в задумчивой ухмылке.

Ещё будет шанс.

И Мён безвольно лежал, не в силах сопротивляться.

Говорят, что за активным отрицанием часто скрывается тайное согласие. Хан Дживан, который уверял, что презирает насилие, на деле был жестоким и грубым всякий раз, когда обладал им. В начале их отношений Мён ещё отчаянно сопротивлялся, ощущая глухую ярость, когда Дживан с такой силой вбивался в его тело, что на пояснице и бёдрах оставались синяки. Но руки и ноги, связанные тугими верёвками, лишали его последних сил, а любое неповиновение наказывалось жестокими побоями.

Интим становился всё более грубым. Физическую боль от побоев можно было стерпеть, но настоящим мучением была принудительная, унизительная близость, когда тело, помимо воли, доводили до постыдного экстаза. Дживан словно задался целью окончательно сломить волю Мёна, нещадно стимулируя его простату или же с похабной жадностью прижимаясь ртом к той самой сокровенной щели, от одного прикосновения к которой Мёна бросало в дрожь отвращения.

Поняв, что его бесполезные попытки сохранить остатки достоинства лишь сильнее разжигают безжалостного мучителя, Мён в какой-то момент прекратил сопротивляться вовсе. В тот раз, когда Дживан, прижавшись к узкой щели между его ног, начал бесстыдно тереться об неё, словно удовлетворяя себя, И Мён почувствовал такое унижение, что сознание просто отказалось воспринимать происходящее.

«Хён, ты серьёзно позволял другим пользоваться таким телом бесплатно? Вот ведь глупец, зря терял деньги. Теперь бери плату, и не дешеви».

«Я заплачу тебе дороже всех».

«Раз уж обладаешь таким телом, учись получать выгоду. Знаешь, сколько желающих заплатить за ночь с тобой? Целая очередь».

Голос Дживана звучал мягко и почти ласково, но каждая фраза была хуже пощёчины.

Слова, которые Хан Дживан со смешком шептал ему на ухо, всё ещё эхом звучали в голове И Мёна.

Испытывать ярость и стыд означало, что разум всё ещё сохранял контроль над чувствами. Но удерживать ясность сознания, пока Дживан творил с ним эти извращённые вещи, было мучительно до невыносимости.

Поэтому И Мён выбрал покорность. Он словно щёлкнул невидимым выключателем в голове, отключив собственные мысли, и перестал замечать то, что происходило с его телом.

— Держи телефон. Я перевёл деньги, можешь проверить.

И Мён безучастно посмотрел на свой мобильник, брошенный на кровать.

Кроме кратких периодов, когда он словно отключался, проваливаясь в забытьё, они, кажется, занимались этим целый день. Слабый свет, проникающий сквозь окно, размывал границы времени и реальности.

Он перевёл взгляд на сидящего на краю кровати Дживана. Тот потягивался, и на ритмично двигающихся лопатках отчётливо проступали свежие царапины — следы, которые ночью оставил сам Мён.

Отведя взгляд, он взял телефон и проверил уведомления. Кроме рекламных сообщений и рассылок ничего не пришло. И Мён ещё раз посмотрел на Дживана и открыл мобильный банк.

На счёте, куда обычно поступала зарплата, появилась сумма в сто миллионов вон.

* Больше шести миллионов рублей.

— Я же обещал щедрую оплату.

И Мён молча снова опустил глаза на экран телефона.

Может, всё дело было в том, что перед ним просто отображались цифры, но он никак не мог поверить своим глазам — внезапно в его руках оказалась действительно огромная сумма. Вместо радости на него нахлынули болезненные воспоминания о том, что пришлось пережить из-за отсутствия этих самых денег. Особенно мучительным было одно — решение отказаться от экспериментального лекарства, которое могло бы продлить отцу жизнь.

Тогда отец не протянул и года.

Если бы эти деньги появились раньше…

Теперь такие мысли были бессмысленны, но он не мог перестать задавать себе бесконечные вопросы. Что, если бы отец ещё был жив? Что, если бы он встретил Хан Дживана чуть раньше? Возможно, он не испытывал бы сейчас эту разрывающую душу вину.

Но жизнь остаётся глуха к пожеланиям. Она течёт вслепую, смешивая все карты и руша любые планы.

— Хм-м…ты так никому и не позвонил.

Дживан, наблюдавший за ним, внезапно нарушил молчание.

И Мён резко поднял голову, ощутив неожиданную уязвимость от этих слов. Только сейчас он осознал, насколько естественно было бы иметь кого-то, кто ждёт звонка или начинает беспокоиться, когда связь пропадает слишком надолго. Семья, любимый человек, друзья — любой, кто связан с другим человеком хотя бы тончайшей нитью, непременно почувствовал бы отсутствие.

Но у И Мёна таких людей не было. Он сам, по собственному выбору, давно оборвал все нити и обрёк себя на одиночество.

— Что ж, тем лучше.

Кротко подвёл итог Дживан и попытался выхватить телефон из рук И Мёна.

Тот инстинктивно отстранился и крепче сжал устройство.

— Подожди. Мне надо кое-кому написать.

— М….

Неопределённо отозвался Хан Дживан и, ничего не добавив, отстранился.

И Мён немного поколебался, затем отправил матери короткое сообщение:

[Переведу немного денег.]

Он перечислил ей ровно столько, чтобы покрыть хотя бы часть ежемесячного платежа по кредитам, но при этом не вызвать подозрений.

На этом его контакты с внешним миром исчерпали себя. Жизнь И Мёна давно упростилась до немногих вещей: последний оставшийся близкий человек, долги и абсолютная изоляция от окружающих. Осознание этого снова накрыло его с головой, заставив почувствовать болезненную пустоту, от которой перехватило дыхание.

Пока он решал свои вопросы, Дживан успел незаметно исчезнуть. Вместо его голоса теперь из ванной доносился лишь шум льющейся воды.

Оставшись один, И Мён неподвижно смотрел на телефон.

Его нога всё ещё была прикована к кровати. Интересно, долго ли это будет продолжаться? Возможно, пришло время попросить о помощи? Обратиться в полицию.

Но мысль о том, что стражи порядка вряд ли смогут ему помочь, мгновенно остудила его пыл. Разве Дживан спокойно отпустит его или признает свою вину? И главное…

Что он им скажет? Даже если полицейские отнесутся к нему со всей серьёзностью и захотят выслушать, разве он сможет объяснить ситуацию?

«Меня изнасиловал мужчина».

Их взгляды сразу же выразят неприкрытое недоверие. Почему именно его? Как он докажет, что стал жертвой? Тем более уже принял оплату и даже отправил деньги матери. Всё выглядело как добровольная сделка.

Мён до боли прикусил внутреннюю сторону губы.

Он так и не решился нажать ни на одну кнопку, мучительно терзаясь сомнениями.

Вскоре Дживан вернулся.

— Телефон снова конфискую.

Спокойно произнёс он и, забрав гаджет у Мёна, равнодушно пролистал журнал звонков и сообщений.

— Повезло, что ты оказался не таким глупым, хён.

— Что?

— Некоторые идиоты бегут в полицию. Уже успели получить удовольствие, деньги, а потом делают из себя жертв. Терпеть не могу таких глупцов.

Нужно было всё-таки сообщить в полицию?

Мён с запозданием пожалел об упущенной возможности разочаровать его.

В то же время его охватил леденящий страх. Оказывается, Дживан специально оставил телефон в пределах досягаемости, проверяя его. В этой демонстративной беспечности скрывалась абсолютная уверенность в том, что любые попытки сопротивления будут легко пресечены. Всё происходило так, как и предполагал Мён: Дживан полностью контролировал каждый шаг своей игрушки.

Тем временем тот подошёл к тумбочке, убрал телефон в ящик и, нарочито демонстрируя свои действия, запер его на ключ.

— Мне нужно кое-что спросить.

И Мён сдавленно выдохнул вопрос:

— Ты и дальше будешь держать меня в таком состоянии?

— Между нами пока не установились доверительные отношения.

Улыбнулся Дживан.

Услышав это, И Мён с трудом подавил саркастическую усмешку. Говорить о доверии после того, что между ними произошло, было верхом абсурда. Но когда абсурд достигает определённого предела, спорить становится бесполезно. Разве можно вести диалог с человеком, чей разум живёт по совершенно иным правилам?

— Как только я буду уверен, что ты не сбежишь, сразу развяжу.

— Что?

В этот момент снаружи послышался осторожный стук. Дживан едва ощутимо коснулся губами щеки И Мёна и направился к двери. На пороге уже кто-то стоял. Прежде чем Мён успел хотя бы натянуть на себя простыню и прикрыть обнажённое тело, его взгляд пересёкся с глазами незваного гостя. Это был никто иной, как секретарь Хан Дживана — тот самый человек, который на собеседовании выбирал его для босса, словно товар на витрине.

При виде него И Мён инстинктивно напрягся. Перед глазами вновь всплыло унизительное воспоминание о том, как его приняли на работу всего по одной фотографии, оценивая внешность и ничего больше. Прошла всего неделя, и вот теперь он уже сидит полностью раздетым в спальне своего нанимателя. От осознания собственного положения лицо моментально вспыхнуло от стыда.

Однако куда сильнее тревожило его другое:

А что, если этот человек тоже узнает его секрет?

А вдруг Дживан уже рассказал секретарю о его «особенности»? От одной этой мысли нервы натянулись до предела. Такой человек, как секретарь, без зазрения совести использовал бы эту информацию в интересах босса.

Мысли метнулись к остальным работникам особняка. Дворецкий, который в первый же день без колебаний проводил его в отдельный корпус, горничные, поспешно опускавшие глаза и спешившие уйти при его появлении — вероятно, все они с самого начала знали, какая участь ждёт его в этом доме. Только он один оставался в слепом неведении.

Вскоре дверь снова захлопнулась, и Дживан обернулся:

— Здесь тебе ничего не будет мешать жить комфортно.

— …

— Если честно, ты первый, кого мне пришлось привязать.

Дживан подошёл ближе и прошептал это так, будто признавался в чём-то сокровенном. Мён отвернулся от его прикосновения, на что тот только тихо рассмеялся.

— Ты не представляешь, как сильно я тебя хотел. Такую редкость нигде больше не найти, верно?

Со словами «такая редкость» он специально коснулся пальцами его сокровенного места. Мён вздрогнул и непроизвольно согнулся, резко втянув плечи.

— Ладно-ладно, не буду тебя трогать.

Ласково успокоил Дживан, хотя явно наслаждался реакцией омеги.

— Слушай, а до встречи со мной у тебя были мужчины или женщины?

Вдруг спросил Дживан.

И Мён промолчал. Женщин у него не могло быть по определению — с таким телом нормальные отношения были просто невозможны.

— Мне было бы интересно посмотреть, как ты занимаешься этим с девушкой.

Продолжал тот с ухмылкой.

— Наверняка выглядишь потрясающе. Позже скажи, кто тебе нравится. Можем устроить тройничок…мне такое по душе.

— Нельзя!

Резко перебил его Мён.

Дживан удивлённо приподнял брови, и Мён быстро поправился, стараясь скрыть тревогу:

— Я не хочу, чтобы другие об этом узнали. Ни о моей особенности, ни обо всём этом.

— Вот как? Ты такой консервативный, оказывается.

С одобрением сказал Дживан.

— Впрочем, тебе идёт. Мне даже нравится, что ты такой скучный и правильный.

К облегчению Мёна, тот, казалось, потерял к теме интерес. Его тело постепенно начало расслабляться.

— Ладно, пусть это будет моим личным сокровищем. Так даже интересней.

Тихо добавил Дживан, снова придвигаясь ближе.

Когда Дживан неожиданно коснулся его губами, Мён бессознательно попытался оттолкнуть его, но сразу же опустил руки, покорно позволяя глубокий поцелуй.

От отвращения у него задрожали ресницы, что Дживан, конечно, воспринял как признак наслаждения.

После этого он мягко отстранился, а Мён, избегая его взгляда, поднялся. Между ног было липко. Высохшие остатки выделений доставляли жуткий дискомфорт, заставляя его ещё сильнее ненавидеть своё тело.

В ванной он судорожно пытался избавиться от следов бурной ночи. Он мылся долго, тщательно и почти до боли, словно пытаясь стереть с тела не только грязь, но и все воспоминания. Стоило ему лишь слегка приоткрыть пальцами чувствительную щель, как остатки жидкости тут же вытекли наружу, медленно стекая вниз вместе с водой.

И Мёна передёрнуло от омерзения. Сжав губы до боли, он поднял глаза и встретился взглядом с отражением в зеркале. Оттуда на него смотрело совершенно чужое лицо. Пусть выражение казалось привычно равнодушным, но на бледной коже ясно читались следы вчерашних слёз.

До сих пор ему казалось, будто всё происходило не с ним, а с кем-то другим, далёким и незнакомым. Но метки, оставленные Дживаном, были слишком реальны и болезненны, чтобы отрицать очевидное.

Это был не сон и не иллюзия.

Это была его жизнь.

Пять лет назад, когда И Мёну было девятнадцать.

«Одно можно сказать точно: это не болезнь».

Возвращаясь домой после посещения больницы, где лежал его отец, парень невольно замедлил шаг у автобусной остановки. На экране телевизора выступал пожилой иностранец в строгом костюме, а бегущая строка внизу экрана сообщала, что он представляет международную организацию.

Когда общество впервые заговорило об альфах и омегах, И Мён наконец понял, что именно произошло с его телом несколько лет назад. Но это уже ничего не меняло. Возможно, ему было бы легче, узнай он правду раньше, но тогда — ни он сам, ни окружающие — даже не подозревали об этом. Никого не оказалось рядом, чтобы протянуть руку помощи, когда подросток замкнулся в себе, терзаемый одиночеством и страхом.

Но даже теперь, когда он, наконец, нашёл ответы, его раны не исчезли.

Стать омегой — не болезнь, значит, и лечения не требуется.

«Мне придётся жить с этим...»

Эта мысль не укладывалась в голове. Глупо было надеяться, что однажды всё вернётся на свои места.

Прислонившись к окну вагона метро, И Мён рассеянно смотрел наружу. Переплетённые провода, низкие здания, крыши, покрытые краской, окна, за которыми угадывалось течение чужих жизней.

Уставший, он не мог сосредоточиться ни на чём конкретном. Мысли путались, а растущие долги не давали покоя. Завтра не обещало быть лучше, чем сегодня. Он хотел бы спросить у сотен людей, мелькавших за окном:

«Только ли мне так тяжело?»

Когда поезд вновь нырнул в подземку, отражение на тёмном стекле сменилось ярко освещённым вагоном. И тогда его взгляд зацепился за нечто неожиданное.

«Набор добровольцев для клинических испытаний».

И Мён повернул голову. Прямо на уровне глаз к стене вагона было приклеено небольшое прямоугольное объявление.

С виду типичная реклама о наборе участников для испытания нового лекарства. Но он прищурился и всмотрелся внимательнее. Под крупными буквами значилась фраза:

«Ищем альф и омег».

Очевидно, речь шла не о простом медосмотре.

«Что за испытания?»

В голове мелькнул образ врачей. Несомненно, столкнувшись с новой реальностью, они стремились изучить её как можно основательнее.

Но его больше всего интересовала сумма вознаграждения.

За участие в медицинских испытаниях обычно платили немалые деньги. Если сумма окажется приличной, он смог бы оплатить лечение отца. Или хотя бы покрыть часть долгов. А если награда действительно велика…возможно, впервые за долгое время увидел бы в своём положении хоть какой-то плюс и проблеск надежды.

Осторожно двинувшись вперёд, он приблизился к объявлению, пытаясь разглядеть мелкий текст.

«Размер вознаграждения уточняйте при обращении».

— Что за…

Нахмурившись, он невольно выругался.

В этот момент И Мён ощутил на себе чей-то взгляд. Внутренний инстинкт сработал мгновенно — он машинально обернулся.

Рядом стояла женщина. Их взгляды встретились.

«Чёрт…»

Что она подумала, увидев, как он пристально изучает это странное объявление?

— Простите…а вы, случайно…

Неужели она догадалась?

И Мён стремительно вышел в открывшиеся двери. Это была не его остановка, но внутреннее беспокойство взяло верх.

Только когда отошёл подальше от станции, до него дошло, что в побеге не было никакой необходимости.

Однако мысль о вознаграждении не давала покоя. Чем дольше он размышлял, тем сильнее в сознании укоренялся один вопрос: какую сумму они готовы предложить? И, что ещё важнее, какая сумма заставила бы его решиться раскрыть свою тайну?

Спустя некоторое время он всё же набрал номер, указанный в объявлении.

— Вам нужно прийти лично, сначала заполнить несколько документов, а затем пройти обследование.

Раздался на том конце линии дружелюбный голос.

— Размер вознаграждения зависит от индивидуальных особенностей организма и продолжительности участия в испытании…

Одного звонка оказалось недостаточно, чтобы узнать точную сумму.

В конце концов, он решил явиться туда. Голос на другом конце был настолько вежливым, что придал ему немного смелости.

Современное здание на окраине города выглядело аккуратным и ухоженным. Войдя в просторный вестибюль, И Мён сообщил администратору, что записан на консультацию. Тот, облачённый в строгий костюм, лишь кивнул и велел немного подождать.

Здесь было на удивление мало людей. Однако каждый раз, когда кто-то проходил мимо, И Мён ощущал их взгляды и не знал, куда себя деть. В итоге он застыл в углу, надеясь остаться незамеченным.

Ему не стоило приходить сюда в школьной форме. Из всей одежды, что у него была, это казалось самым опрятным вариантом, но здесь она только привлекала лишнее внимание.

В обычных местах, где никто не мог заподозрить, что он омега, И Мён не испытывал подобного беспокойства. Но стоило ему переступить порог этого здания, как тревога сжала грудь.

«Просто уйду».

Он решил, что покинет это место, как только дочитает названия всех напитков в торговом автомате, стоявшем в углу.

Его взгляд медленно скользил по строчкам, пока он не дошёл до самой последней.

— Вы же И Мён, верно? Пройдёмте сюда.

Как назло, именно в этот момент позади него раздался голос.

Когда он обернулся, перед ним стояла женщина средних лет с доброжелательной улыбкой. Их взгляды встретились, и, хотя желание уйти никуда не исчезло, теперь ему казалось неловким развернуться и просто сбежать. В итоге он молча последовал за ней вглубь здания.

Они вошли в небольшой кабинет с дверью из матового стекла. Женщина ловким движением разложила на столе несколько брошюр. Яркие обложки с напечатанными заголовками сразу бросились в глаза: для «альф» и «омег». Чёткое разделение.

— Когда люди слышат про клинические испытания, они представляют что-то вроде экспериментов над людьми.

Начала женщина мягким тоном.

— Но это совсем не так. Всё проходит в рамках закона, и если вы передумаете или у вас возникнут проблемы со здоровьем, сможете в любой момент прекратить участие. Кроме того, если из-за испытаний появятся побочные эффекты, государство компенсирует ущерб. Однако компенсация не распространяется на осложнения, вызванные уже имеющимися заболеваниями…

И Мён молча смотрел на разложенные перед ним брошюры. Он провёл языком по пересохшим губам, и прежде чем осознал, что делает, рука сама потянулась за той, что для альф.

— В нашем центре довольно много молодёжи.

Продолжила женщина, словно не заметив его колебаний.

— Все прекрасно ладят друг с другом. Мы даже организуем общественные мероприятия. Ребята с похожими проблемами встречаются, общаются, поддерживают друг друга. Это ведь здорово, не так ли?

— А…моего возраста много?

Тихо уточнил он.

— Конечно. И среди парней тоже.

И Мён приоткрыл губы, но замешкался. Он не был уверен, стоит ли спрашивать дальше. Однако спустя мгновение, преодолевая смущение, тихо произнёс:

— А…среди мужчин тоже есть…омеги?

На самом деле его волновал совсем другой вопрос:

«Есть ли кто-то, похожий на него?»

Однако в последний момент изменил порядок слов.

Теперь его вопрос звучал иначе. Не как отчаянный поиск ответа, а как небрежное любопытство человека, который сам никогда с подобным не сталкивался.

Он нервно сглотнул.

Женщина задумчиво наклонила голову и нерешительно протянула:

— Хм…ну…

Она ненадолго замялась, словно пытаясь подобрать правильные слова и только спустя пару секунд ответила:

— В нашем центре таких случаев пока не было. Но я слышала, что в других местах они встречаются. Мы, кстати, ведём исследования по этому вопросу. Так что в этом нет ничего удивительного. Однако мужчины-омеги крайне редки…

Женщина на мгновение умолкла, затем, слегка сузив глаза, задала вопрос, от которого у И Мёна похолодело внутри:

— Но…почему вы спрашиваете?

На это И Мён ответил лишь:

— Просто интересно.

Женщина не стала настаивать. Разговор продолжился, вскоре наконец прозвучала та самая информация, ради которой стоило терпеть всё это.

— Базовое вознаграждение за участие составляет минимум один миллиард вон на человека. Дополнительно выплачиваются суммы в зависимости от длительности испытания, а также от особенностей организма. В вашем случае, судя по времени проявления симптомов, вы, скорее всего, относитесь к первой волне — к тому, что мы называем «первым поколением». Это редкость, а значит, за неё тоже полагается надбавка. Что касается мужчин-альф…

* Почти шестьдесят миллионов рублей.

Деньги, которых хватило бы на три полных курса дорогостоящего лечения для его отца. И даже осталось бы.

Голос женщины отошёл на второй план.

И Мён думал только об одном: о цифре в один миллиард и о том, что ему придётся отдать взамен.

Он прекрасно понимал, что его щель — это тайна личного характера, значимая лишь для него. Внезапное признание стало бы исключительно его весомым шагом, но не чем-то особо важным для окружающих. Если бы он только мог преодолеть этот необъяснимый страх…

— Сумма немаленькая, поэтому некоторые участники испытывают беспокойство из-за самого процесса испытаний.

Продолжала женщина, полагая, что именно это его смущает.

— Но если заглянуть в программу, то в ней нет ничего страшного. В некоторых случаях это просто приём лекарств, которые и так назначают обычным людям. Ничего особенного, верно? Мы ведь и в повседневной жизни принимаем препараты.

Она пыталась убедить его, что испытания безопасны.

Но страх, сковывавший его, не имел ничего общего с возможными побочными эффектами. Он не боялся, что его тело пострадает.

Настоящий ужас вызывало другое.

Сам факт того, что он должен будет раскрыть свою природу омеги.

Женщина протянула ему лист.

— Хотите подумать? Возьмите, почитайте внимательно.

— …

— И вот заявление на участие…вы же альфа, да?

И Мён не стал ни подтверждать, ни опровергать это. Он лишь медленно поднял голову и посмотрел на неё.

— Как примете решение — зовите меня.

Он опустил взгляд.

Женщина покинула кабинет, оставив его одного.

Давний сон.

Проснувшись, И Мён неторопливо перебирал мысли, оставшиеся после сновидения о прошлом, невзирая на горькое послевкусие.

Почему вдруг события из прошлого явились ему во сне?

Найти, с чем это было связано, оказалось несложно.

Значительная сумма, от которой он тогда отказался, не уступала той, что ему выплачивал Хан Дживан сейчас.

Неужели карма действительно существует? Он отказался от денег, пытаясь сохранить свою жалкую тайну, но в итоге всё равно получил их — в обмен на раскрытый секрет.

И Мён закрыл глаза.

Эпизоды того времени были для него постоянным источником сожалений.

«Человек — это либо нечто большее, чем зверь, либо нечто меньшее».

Когда-то прочитанная фраза всплыла в голове.

Даже зверь не бросит своих родителей.

Отец не пережил того года. Его смерть оставила в сердце И Мёна глубокое чувство вины.

Если бы у него не было выбора вовсе…тогда, возможно, не было бы и этой мучительной боли. Но он мог согласиться на участие в исследовании и помочь отцу. Однако не сделал этого.

«Трус».

В юности И Мён без конца проклинал своё тело. Если бы он был обычным, если бы не родился таким…

В конце концов, он продал своё тело.

— М…

Похоже, Хан Дживан почувствовал, что И Мён пошевелился. Лежа позади него, он крепче сжал его в своих объятиях, впечатывая в грудь.

Даже во сне эти руки не отпускали его ни на мгновение.

Вернувшись в реальность, И Мён замер, перестав шевелиться, словно окаменевшая статуя.

— Почему не спишь?

Глухой голос Хан Дживана коснулся затылка.

И Мён закрыл глаза, игнорируя пробежавший по коже озноб.

Они играли во влюблённых, но одна его нога по-прежнему была скована цепями.

Получать деньги в обмен на своё тело. Если рассматривать всё с этой точки зрения, прошлое и настоящее пугали своим сходством.

«Судьба».

Подумал он.

В этот момент Хан Дживан, ворочавшийся рядом, запустил пальцы в его волосы. Он неспешно перебирал гладкие, упругие пряди, едва касаясь кожи головы.

И Мён сделал вид, что уснул.

Оставалось только ждать, пока Дживан заснёт, и тогда эти прикосновения, наконец, прекратятся.

Однако, вопреки ожиданиям И Мёна, Хан Дживан начал надавливать на его голову.

В этом движении читался ясный умысел.

Он приказывал ему опуститься ниже.

И Мён с обречённостью подчинился и скользнул под одеяло, следуя за его движением.

Пальцы Хан Дживана то нежно перебирали его волосы, ласково разминая их, то сжимались с силой, бескомпромиссно направляя туда, куда он хотел.

Вскоре лицо наткнулось на пенис. Хан Дживан надавил на затылок и крепко прижал И Мёна к своему паху, обтянутому нижним бельем. Чувствовать горячую и твёрдую плоть щекой и кончиком носа было неловко.

— Соси.

В последнее время Хан Дживан неустанно обучал И Мёна тому, что хотел от него получить.

Жестокие проникновения в его дырочку, которые он вынужден был терпеть, покусывание бёдер и посасывание его члена.

Всё это оставалось для него невыносимым.

Каждый раз Хан Дживан придумывал что-то новое, то, перед чем хотелось опустить руки и просто сдаться, отказавшись от всего.

— Ты же знаешь, что делать?

И Мён лишь тихо выдохнул, не отвечая.

Хан Дживан уже успел стянуть с себя нижнее бельё и теперь бесцеремонно тёрся об его лицо членом, не давая даже вздохнуть.

Стальная хватка на затылке не оставляла ему возможности отстраниться — нос уткнулся в мошонку.

Дживан следил за собой — его кожа оставалась безупречно гладкой, даже в области паха.

И Мён поднял руку, скользнув по стволу, надеясь лишь на одно — поскорее покончить с этим.

Но стоило ему провести ладонью всего пару раз, как член Дживана мгновенно напрягся, а размер стал ещё внушительнее.

Если взять его в рот, челюсть неминуемо сведёт от боли.

— Сначала оближи. И следи за зубами.

И Мён без лишних слов подчинился.

Хан Дживан раскинул ноги и расслабленно откинулся назад, лениво перебирая его волосы.

Ему нравилось, как тёмные пряди И Мёна рассыпались между его бёдер, двигаясь в такт каждому движению.

Он мысленно нарисовал картину, заключив происходящее в воображаемую раму.

И Мён, с его губами, сомкнутыми вокруг его члена, смотрелся идеально — настоящее произведение искусства.

— Мх…расслабь горло, заглатывай его поглубже…

Хан Дживан легонько похлопал И Мёна по щеке.

Тот поднял на него взгляд — глаза с лопнувшими от напряжения капиллярами смотрели снизу вверх.

Стоило Хан Дживану встретиться с этим взглядом, как возбуждение вспыхнуло ещё ярче, тело невольно дёрнулось и он двинул бёдрами вперёд.

И Мён резко закашлялся, рвотный рефлекс сжал горло, вынуждая его отпрянуть.

— Угх…подожди…ха…

Его губы выглядели сочными, налитыми кровью и блестящими от влаги. Хан Дживан провёл пальцем по припухшей губе, наслаждаясь её мягкостью.

Дождавшись, пока И Мён немного оправится от спазма, он протолкнул пенис в его рот, принуждая разжать челюсти.

С выражением обречённого смирения И Мён продолжил делать ему минет.

— Давай же…

— Мхф!

Несмотря на то, что его обучение шло медленно, прогресс всё же был.

— Хорошо, подключи язык. Уже забыл, как это делается?

И Мён молча поднял на него покрасневшие глаза.

Хан Дживан уловил в этом взгляде проблеск сопротивления.

Усмехнувшись, он нежно провёл пальцами по его щеке, затем скользнул вниз, ласково очерчивая линию подбородка.

— Ничего страшного, если не справишься.

Прошептал он.

— Я всегда найду способ удовлетворить себя.

Кадык И Мёна дёрнулся, словно он пытался сдержать рвотный позыв.

— Ха…гха…

Он тяжело задышал.

Хан Дживан ненадолго вынул член, позволяя сделать глоток воздуха.

И Мён, потирая сведённую челюсть, жадно втянул воздух, пытаясь прийти в себя.

Тем временем Хан Дживан, оставив его лежать на кровати, поднялся и встал рядом. В глазах И Мёна мелькнуло недоумение.

Но Дживан лишь подтянул его ближе к краю, заставляя свесить голову за пределы матраса, и медленно наклонил его шею назад.

В таком положении можно проникнуть поглубже в глотку.

И Мён, всё ещё не до конца осознавая суть происходящего, растерянно смотрел вверх.

— Открой рот.

И Мён послушно приоткрыл губы, и Дживан без спешки двинулся вперёд, вынуждая его заглотить орган.

Только теперь, кажется, И Мён осознал, что именно от него требуется. Он судорожно схватился за его ноги, словно пытаясь остановить или хотя бы замедлить.

Но Дживан не собирался останавливаться.

— Кх…

И Мён дёрнулся, подавившись.

Каждый раз, когда тот начинал задыхаться, Дживан ненадолго останавливался, давая ему передышку. А затем без предупреждения снова толкался пенисом вглубь его рта.

Толчок и горло И Мёна болезненно напряглось.

Дживан провёл пальцами по натянутой линии его кадыка, изучая, как глубоко он вошёл.

— Не используй зубы, дыши…

Ему никогда раньше не доводилось использовать столь красивое лицо и губы таким образом.

— Мф…кх…

И Мён судорожно дёрнулся, но любое сопротивление было бессмысленным.

Безжалостные движения лишили возможности дышать через нос, и паника захлестнула его целиком.

— Хаа…кх…

Прерывистые вдохи смешивались с кашлем.

Каждый раз, когда И Мёна охватывал рвотный спазм, его горло судорожно сжималось, вызывая у Дживана волны удовольствия.

Он надавил на его подбородок, заставляя раскрыть рот шире.

Когда движения стали резче, И Мён вцепился в его бёдра, ногти оставили красные полосы на коже.

Дживан тихо рассмеялся, а затем, словно назло, сжал его шею.

Ему нравилось это зрелище — как губы И Мёна краснеют от трения, как на глазах выступают слёзы.

Только перед самым семяизвержением Дживан вытащил член из его рта.

— Кх…хгм…

И Мён кашлял и тяжело дышал, пока сперма лилась ему на лицо. На щеки, нос, брови и даже глаза.

Когда всё закончилось, он медленно сел и молча провёл рукой по лицу, стирая семя.

Дживан наблюдал за этим с интересом. Он не видел его выражения, но догадывался, что скрывается за отрешённым молчанием.

Не удержавшись, он схватил его за подбородок, заставляя снова посмотреть на себя.

— Хм…гляди-ка! Выглядишь так, будто думаешь: нужно было откусить его хуй.

И Мён промолчал.

— Мне нравятся мужчины, которые хотят меня сожрать.

И Мён устало вздохнул. Мимолётный проблеск отвращения в его глазах исчез, сменившись привычной покорностью.

— Это совсем не весело…

Пробормотал Дживан, отворачиваясь.

Он подошёл к прикроватной тумбе, налил себе воды и, почувствовав на себе взгляд И Мёна, протянул ему стакан.

И Мён хотел взять, но Дживан тут же отдёрнул свою руку, вынуждая его принять воду так, как тот задумал. Он сам медленно стал выливать жидкость ему в рот.

Прищуренные глаза, синяки на шее, едва заметно дрожащий кадык, плавно двигающийся при каждом глотке, лицо, испачканное спермой, уставшее и безразличное…

Слабый свет луны скользил по его чертам, подчёркивая всю глубину этой измученной красоты.

Дживан смотрел на него, сам не осознавая, насколько сильно это завораживало его.

Он действительно был в его вкусе, абсолютно.

— Хён, а когда ты потерял девственность?

И Мён не ответил.

— Это был мужчина или женщина?

И Мён на мгновение заколебался, а затем тихо выдохнул:

— Я…

Он прикрыл глаза, вытирая лицо влажной салфеткой.

— Зачем тебе это знать?

— Мужчина вряд ли…ты выглядишь неопытным.

Задумчиво пробормотал Дживан.

— А какой у тебя идеал?

И Мён молча посмотрел на него.

Дживан знал, что этот взгляд — не ответ, что тот не подумал про него, но, несмотря на это, его сердце вдруг пропустило удар, а затем резко застучало сильнее.

Неожиданно. Даже для него самого.

— Твой идеал и человек, с которым ты мог бы встречаться, какой он?

— Не знаю.

Отозвался И Мён с заметной раздражённостью.

Затем, не дожидаясь продолжения разговора, коротко бросил:

— Пойду умоюсь.

И спокойно направился в ванную.

Закрыв за собой дверь, И Мён задумался.

Дживан почему-то зациклился на его прошлом. И Мён расценивал это как проявление его собственнических инстинктов. Или, может быть, ревности.

Это было странно.

Дживан сам говорил, что меняет партнёров каждые три месяца, так зачем же ему так отчаянно цепляться за прошлое человека, который всего лишь игрушка для развлечения?

Но И Мён не собирался искать логику в поступках иррационального человека.

Его единственная забота — как сделать так, чтобы Дживан быстрее потерял к нему интерес.

— Ах…

Выдохнул он, устало потирая лицо.

Пока чистил зубы, И Мён вдруг почувствовал резкую боль.

Рот внутри оказался настолько изранен, что даже слабый мятный привкус пасты обжигал слизистую.

Когда он сглотнул, то ощутил неприятное першение — горло саднило, будто он перенёс сильное воспаление.

Выйдя из ванной, он столкнулся с Дживаном.

— Ты из тех, кто не переходит к следующему этапу, пока не начнёте встречаться?

«Опять он…»

— По тебе видно. Мимолётные связи не для тебя, да?

И Мён не стал ни отрицать, ни подтверждать. Если Дживан решил, что так, пусть так и думает.

Ведь если бы он признался, что не имел опыта, что его первый раз случился с ним, под давлением и угрозами…это бы только раззадорило Дживана.

Но и делать вид, что он опытен, было не лучшей идеей.

И Мён пока не до конца понимал, каким человеком он был, но одно знал точно: его лучше не провоцировать.

В любом случае, он действительно не мог придумать подходящей лжи, потому что просто не имел подобного опыта.

А в таких ситуациях лучше всего было просто молчать.

— Мне нравятся те, кого есть чему научить в сексе. Так что ты в самый раз.

И Мён невольно сжал губы.

Неужели всё только начинается?

Если он всё ещё ему не наскучил…значит, до свободы далеко.

Спустя мгновение Дживан улёгся рядом и крепко обхватил его, сжимая, словно подушку.

— Мой идеал…

Задумчиво пробормотал он.

— Говорят, у меня странные вкусы. Мне нравится то, что вызывает отвращение.

И Мён вспомнил их первую встречу.

Тогда, во время собеседования, Дживан рассказал ему о той огромной, безликой, уродливой картине и о том, как он мечтал заполучить её.

Завораживающее отвращение. Желание одновременно спрятать и показать.

«Он также думает про меня?»

И Мён тут же отбросил эти мысли.

— Хм…

Дживан выдохнул, его дыхание коснулось подбородка.

По коже пробежал озноб.

Как же отвратительно чувствовать дыхание человека, которого ты не переносишь.

С этой мыслью И Мён слегка отвернул голову, но Дживан тут же потянулся ближе.

Его волосы — мягкие, блестящие — защекотали шею.

— Но знаешь, мне правда интересно…твой первый раз…

Голос Дживана звучал сонно.

— Ну расскажи, а? Честно, я даже не буду тебя трогать…просто подрочу на твой рассказ.

Дживан рассмеялся.

И Мён сжал веки, притворяясь спящим.

Может, из-за усталости, а может, из-за отчаянного желания сбежать от реальности — но вскоре он и правда провалился в сон.

Пока он засыпал, Дживан поглаживал его губы кончиками пальцев, заворожённо наблюдая за его лицом.

***

После пробуждения омега-гена И Мён намеренно поступил в старшую школу в другом районе. Он не хотел, чтобы рядом оказался хоть кто-то, кто знал бы его прошлое.

Они с матерью сняли небольшую квартиру где-то между её работой и его школой. В тесном пространстве не было места для всего нажитого когда-то имущества, поэтому им пришлось от многого отказаться.

Но у И Мёна не было времени на сожаления. Он сразу же начал подрабатывать, чтобы помочь семье. Отсутствие друзей и возможности с кем-то проводить время казалось ему скорее удачей, чем потерей.

Со временем он стал ещё более замкнутым.

Всего-навсего боялся, что случайная ошибка раскроет его секрет.

Хотя И Мён и раньше не был особо общительным, теперь он почти совсем перестал взаимодействовать с окружающими.

— Эй, ты же Мён, да? У тебя есть девушка?

Иногда кто-то пытался завязать с ним разговор, но он просто молчал, позволяя людям говорить самим с собой.

Они быстро уставали от его безразличия и уходили, смущённые или раздражённые.

О нём ходили слухи: холодный, высокомерный, невоспитанный.

И Мён не опровергал ничего.

Ему даже нравилось, что люди сами отдалялись от него.

Ему было всего семнадцать.

Он просто пытался защитить себя.

Заключая в сердце секрет, он будто обрекал себя на прогрессирующую неизлечимую болезнь. Со временем оно всё сильнее ныло от пустоты.

Когда боль становилась невыносимой, он выходил на школьный стадион.

Спиной к тёмному зданию школы, он мчался по песчаному полю, пока лёгкие не сжимались от нехватки воздуха.

Бег был единственным, что помогало ему заглушить навязчивые мысли.

И вот однажды он заговорил с ним.

Прошло много лет, но И Мён до сих пор помнил этот момент до мельчайших деталей.

Это была летняя ночь, душная. Земля ещё хранила в себе остатки дневного зноя. Луна светила так ярко, что можно было обходиться без фонарей.

И Мён, как обычно, загнал себя до изнеможения. Горло горело от жажды.

Пошатываясь, он направился к уличному крану, открыл его на полную мощность и жадно припал к воде.

И в этот момент раздался голос:

— Если хочешь пить, возьми это.

И Мён замер и, скрипнув вентилем, перекрыл воду.

Мокрый, тяжело дыша, он поднял голову.

Перед ним стоял Квон Сольён.

Стройный парень с красивым лицом и спортивной сумкой через плечо.

И Мён знал его ещё до того, как они заговорили друг с другом.

Все знали Квона Сольёна.

Многообещающий спортсмен, юниор национальной сборной по прыжкам в воду.

Из-за частых тренировок за пределами школы его редко можно было встретить в коридорах, но, даже несмотря на это, И Мён легко запомнил его лицо.

Такое лицо невозможно забыть после одной встречи.

Кожа, словно светящаяся изнутри — возможно, потому что он всё время проводил в воде.

Идеально очерченные, густые брови.

Глаза — тёмные, глубокие, излучающие доброту.

— Уже не нужно.

Пробормотал И Мён, отворачиваясь.

— Водопроводная вода вредна для организма.

Квон Сольён снова протянул ему бутылку воды.

Его ладони были такими большими, что пластиковая бутылка казалась крошечной.

И Мён молча посмотрел на него, затем стянул ворот футболки и вытер мокрое лицо.

— Бери.

Судя по его тону, пока он не возьмёт воду, тот не отступит.

Вздохнув, И Мён всё же принял бутылку.

Она была ледяной, а на её поверхности выступили мелкие капли влаги.

— Спасибо.

Даже после благодарности Сольён не сдвинулся с места.

И Мён украдкой взглянул на него, затем развернулся, намереваясь уйти.

Но не успел сделать и пары шагов, как тот заговорил вновь.

— Ты легкоатлет?

— Нет.

— Тогда?

«Я никто».

— Ты же каждый вечер приходишь сюда бегать, верно?

— Ты за мной наблюдал?

И Мён невольно напрягся.

Он и не догадывался, что кто-то мог видеть его.

— Ага. Ты быстрый.

Странное чувство.

Отчасти это пугало, но вместе с тем…

Было в этом что-то тёплое.

— В последнее время тренируюсь прямо в школе.

Сказал Сольён, кивая в сторону спортзала.

И Мён безразлично кивнул.

— Может, хочешь присоединиться? Раз уж тебе нравится бегать.

— Я…

Он не стал договаривать.

Нет, он не собирался ни с кем тренироваться.

— Мне пора.

И Мён молча попятился, даже не пытаясь что-то объяснить.

На лице Квон Сольёна мелькнуло лёгкое замешательство.

— Пока.

С того дня тот растерянный взгляд преследовал И Мёна.

Он вспоминал его в самые неожиданные моменты — когда пробивал товары на кассе во время подработки, когда ехал в автобусе к отцу в больницу…

Сначала он думал, что всё дело в самом факте: редкая возможность поговорить с таким известным человеком один на один.

Но почему же тогда он чувствовал что-то ещё?

Прошло три недели, прежде чем они снова столкнулись.

— Ты был занят всё это время?

И Мён специально проверил — в спортзале не горел свет, значит, там никого не должно было быть.

Но Квон Сольён появился словно из ниоткуда.

И Мён не смог скрыть удивления.

— Да, был.

Его ответ был коротким, скупым.

Где-то в глубине души он будто пытался найти пути к отступлению.

На самом деле все три недели он намеренно избегал школьного стадиона, предпочитая бегать где-то подальше.

Сегодня он оказался здесь случайно — возвращался с подработки, заметил, что спортзал пуст, и решил, что можно пробежаться.

Но вот он снова здесь.

И от этого И Мён чувствовал странное беспокойство.

Неужели он ждал его?

Эта мысль заставила его невольно сделать шаг назад.

— Кстати, ты в каком классе?

Внезапно спросил Сольён.

— Я все пересмотрел, но тебя нигде не нашёл.

Сердце, уже и так ускоренное от пробежки, забилось ещё сильнее.

— Я…просто обычно сплю за партой.

— Вот как? Наверное, поэтому и не заметил.

«Но зачем он вообще меня искал?»

И Мён не хотел спрашивать.

Ему было некомфортно от самого факта, что кто-то так пристально его изучал.

Чувство, будто за ним гонятся.

Но странное дело…где-то глубоко внутри было и что-то ещё.

Что-то, что напоминало: ты не просто тень. Кто-то помнит о тебе.

— Ты всё же не хочешь тренироваться в зале? Там хотя бы беговая дорожка есть.

И Мён колебался.

— В спортзале прохладнее.

Добавил Сольён с лёгкой улыбкой.

«Почему он так настойчив? Может, ему просто нужны новые люди в команду?»

И Мён уже сталкивался с подобным — ещё в начальной и средней школе учителя физкультуры часто предлагали ему попробовать себя в разных видах спорта.

Но спорт стоил денег, и со временем он просто забросил всё, что когда-то любил.

— Вам в секцию не хватает людей?

— М?

Удивлённо вскинул брови Сольён.

И Мён тут же пожалел, что заговорил.

Наверное, сказал что-то глупое.

Из-за того, что он почти ни с кем не общался, его социальные навыки, кажется, совсем атрофировались.

Как же это раздражало.

— Я пошёл.

Он резко развернулся, намереваясь уйти.

— Эй, подожди.

И Мён не стал останавливаться.

Он почувствовал, что Сольён может его схватить, и, не дав тому такой возможности, ускорил шаг.

А затем — побежал.

Откуда-то из-за спины донеслось:

— Да скажи уже, в каком ты классе?!

В голосе прозвучала лёгкая досада.

Судя по всему, Сольён даже попытался его догнать, но быстро понял, что это бессмысленно.

Если он решил убежать, его никто не догонит.

И всё же…

Ветер, проносившийся между мокрых прядей волос, ощущался приятнее обычного.

И Мён даже сам не понял, почему вдруг улыбнулся.

Но его побег оказался напрасным.

Скольких бы встреч он ни избегал, Сольён всё равно его нашёл.

Шумная перемена, гул голосов в классе.

И Мён, как обычно, дремал, уткнувшись в сложенные на столе руки.

А затем почувствовал, как кто-то слегка трясёт его за плечо.

— Так ты из второго класса.

Тяжёлая ладонь на столе, низкий голос.

И Мён приоткрыл глаза.

Перед ним стоял Квон Сольён.

Некоторые сны запоминаются до мельчайших деталей, а другие исчезают без следа, стоит только открыть глаза. Чаще всего именно те, в которых особенно хорошо, ускользают безвозвратно.

Сон, приснившийся минувшей ночью, был именно таким — ускользающим. Казалось, он мог бы вспомниться, стоило лишь сосредоточиться, но чем больше И Мён пытался ухватить туманные образы, тем дальше они отдалялись.

— Ха-а…

Он вздохнул, отказавшись от попыток восстановить сновидение, и с усилием поднялся с постели. Хан Дживан, по-видимому, уже проснулся и собирается на работу.

И Мён рассеянно посмотрел на опустевшую кровать и медленно направился в ванную. Под струями тёплой воды он вновь погрузился в мысли.

Ярче всего, как ни странно, в памяти всегда всплывали другие сны — тяжёлые и давящие. Те, в которых он всякий раз возвращался в прошлое, к отцу, незадолго до его смерти. Возможно, то, что он так и не смог обеспечить больному полноценное лечение, до сих пор не давало покоя. Прошлое, казалось бы, уже пережитое, поднималось из глубин, раня его вновь.

И в реальности-то жить было тяжело — а уж если и сны не приносили облегчения, тогда что вообще оставалось?

Он накинул халат и, чистя зубы, взглянул на своё отражение в зеркале. Следы от прежних синяков, ещё недавно ярких и болезненных, выцвели и стали жёлтыми, почти незаметными.

Теперь он мог пользоваться телефоном. Даже цепь, сковывавшая его ногу, была снята несколько дней назад.

Да, формально всё становилось лучше. Но разве это повод расслабиться? Даже звучит смешно.

— Хён, я ухожу. Вернусь поздно.

— …

— Перед тем как уйти, дашь мне немного сладкого?

Хан Дживан, уже одетый в деловой костюм, без стука вошёл в ванную. И Мён, не переставая чистить зубы, бросил в его сторону молчаливый взгляд через зеркало.

— Опять смотришь на меня так. Возбуждаешь…

Пробормотал Дживан и подошёл ближе, ловко откинув полы халата. И Мён опустил взгляд, пытаясь скрыть вспыхнувшую внутри реакцию.

— Рассердился, что я поздно вернусь?

«С чего бы?»

Но не стал разубеждать Дживана в его ошибочном предположении.

Тот подошёл сзади, обнял за талию и засунул руку под халат. Когда его пальцы коснулись живота и бёдер, И Мён молча сплюнул в раковину слюну, смешанную с пеной. Почти с отвращением — словно желая выплюнуть нечто мерзкое.

Сразу после, как ни в чём не бывало, продолжил чистить зубы, игнорируя чужую возню у себя за спиной.

В этот момент Дживан, не сходя с места, опустился на колени. Ткань дорогого костюма натянулась на его мощных бёдрах.

— Утренний поцелуй.

Прошептал он и наклонившись, сунул голову под халат.

Там, под тканью, зазвучали нарочито вульгарные, влажные звуки. Дживан с силой развёл руками его бёдра и буквально уткнулся носом в самое сокровенное.

Лицо И Мёна тут же побледнело — настолько сильно, что по коже пробежал холод.

Вчера Дживан часами занимался с ним сексом, снова и снова пробиваясь туда, где, казалось, уже не оставалось ни одного дюйма. А теперь, будто этого было мало, он принялся раздвигать ему ягодицы и без стеснения ласкать языком.

— М-м-м…

— Чёрт…

Сдавленно выдохнул И Мён, изогнувшись от неожиданного ощущения.

Он повернул голову, чтобы посмотреть назад. Из-за того, что Дживан всё ещё оставался с головой под халатом, ни его лица, ни того, что происходило внизу, видно не было. Но именно поэтому ощущения казались особенно яркими.

Дживан активно двигал языком, без малейшего стыда, целуя то место, о котором не говорят вслух, — грязно, неприкрыто, с наслаждением.

И Мён, глядя в пустоту, даже не пытался скрыть своего отвращения. Он позволял этому происходить, но с презрением.

«Как он может быть таким…»

— Раздвинь ноги шире. Хочу и спереди тебя попробовать.

Пробормотал Дживан, не отрывая губ от его тела.

И Мён едва удержался от того, чтобы ударить его ногой. Вместо этого, сдерживая ярость, нехотя раздвинул ноги, открывая доступ. Дживан, как будто только этого и ждал, тут же скользнул между ними.

Когда его губы и язык коснулись нежной щели, лицо И Мёна болезненно перекосилось.

Пальцы, сжимающие край раковины, побелели от напряжения.

— М-м-м…ха-а…

Дживан издавал пошлые звуки, стараясь спровоцировать хоть какую-то откровенную реакцию от И Мёна — того, кто обычно никогда не выдавал своих чувств.

Несмотря на внутреннее отвращение, тело всё равно отозвалось. Там, внизу, стало влажно.

Бледное лицо теперь наливалось цветом — от ушей до шеи.

— Хв…

И Мён прикусил губу от злости и бессилия. Он знал — стоит ему произнести «хватит», и Дживан только заведётся сильнее. Именно поэтому он сдерживал слова, подступившие к горлу, стискивая зубы до боли.

И тут — острый, цепкий язык ткнулся точно в уязвимую точку.

— А-ах!

Ноги подкосились — он чуть не рухнул. Дживан подхватил его, обеими руками крепко сжав бёдра, не давая упасть.

Но стоило И Мёну почувствовать, как его промежность резко прижалась к выступающему носу мужчины, оказавшись прямо у него на лице, как он вздрогнул, едва не вскрикнув, и вцепился в край раковины.

Из горла Дживана вырвался смешок.

— Я хотел просто поцеловать тебя на прощание, потому что спешу…а ты вот так соблазняешь. Не слишком ли ты стараешься? Ткнулся своей влажной дырочкой прямо в моё лицо.

«Блять…»

Ругательство чуть не сорвалось с губ, но И Мён прикусил их, сдерживаясь.

— Так дело не пойдёт. Придётся сделать это прямо сейчас.

Он поднялся, вставив палец в расслабленную дырочку.

— Я быстро кончу, обещаю.

«Он ведь только что сказал, что спешит…»

Содрогаясь от отвращения, И Мён нащупал на раковине тюбик со смазкой и передал его. Он знал: стоит проявить хоть малейшее упрямство — Дживан тут же отменит все свои планы и останется дома, чтобы выжать из него всё до капли. Этот человек не из тех, кто отступает, если ему что-то не дают.

Дживан выдавил щедрую порцию геля прямо туда, сзади, и без промедления снова ввёл пальцы. Несколько секунд он делал вид, что растягивает вход — два, три, может, четыре пальца. Но всё это оказалось лишь прелюдией: в следующую секунду, без предупреждения, в него вонзилось нечто гораздо большее — толстое, твёрдое, безжалостное.

— Ах!

Резкое проникновение оказалось слишком глубоким — дыхание сбилось. И Мён едва держался на ногах, опираясь на раковину.

— Вот же ты…

Прерывисто выдохнул Дживан.

— Притворяешься безразличным, а на деле любишь жёстко, да?

— Мг…хым…ч-чёрт…

После этого Дживан замолчал — сосредоточенный, покрытый потом, он двигался грубо и быстро. Похоже, времени у него и впрямь было немного, потому что всё свелось к одному — довести себя до оргазма как можно скорее.

Его пальцы с силой сжимали талию И Мёна, оставляя новые синяки. Тазовые кости бились о раковину так, что на коже появлялись ссадины.

И Мён напряг руки, удерживая своё тело на дрожащих локтях, вены на них выпирали от напряжения.

Гель таял от тепла их тел и стекал по его бёдрам.

Мельком он поднял взгляд — в зеркале отразилась сцена, от которой мутнело в голове: Дживан с расстёгнутыми брюками, яростно вонзающийся в его тело, и он сам — согнутый, прижатый к раковине, постанывающий, без сопротивления принимающий его член.

Даже глядя на это своими глазами, он не мог поверить, что всё происходит наяву. От ужаса и бессилия крепко зажмурился.

— Я могу кончить в тебя?

Всё закончилось меньше чем за пять минут.

Стон Дживана и ощущение, как внутри тела растекается горячая сперма, вызвали у И Мёна приступ тошноты. Когда тот вытащил член, из всё ещё открытого входа тут же вытекла густая, белёсая жидкость.

Как будто этого было мало, Дживан, не скрывая удовольствия, потёрся членом о его поясницу, размазывая семя.

— Хотел было попросить тебя вылизать всё до чистоты…но ты же у нас так и не научился сосать, да?

— …

— Если продолжим, точно опоздаю.

С досадой сказал Дживан, взглянув на часы и вздохнув. Он вытер себя влажной салфеткой, потом подошёл к раковине и спокойно вымыл руки, словно ничего не произошло.

— Если удержишь сперму внутри до моего возвращения — дам тебе три тысячи.

Добавил он весело, будто бросая невинную шутку.

«Да подавись ты своими деньгами!»

Сгоряча подумал И Мён.

— Кстати…

Продолжил Дживан, застёгивая ремень.

— Ты ведь так и не рассказал мне про свой первый раз. Это потому что ты в своё время слишком много развлекался? Даже не помнишь, кто был первым?

И Мён не ответил. Он не имел ни малейшего желания участвовать в этом разговоре.

— Ну, мне всё равно.

Пожал плечами Дживан.

— Такие распутные шлюшки по-своему сексуальны.

Он пытался отогнать мысли, но внутри всё равно было неспокойно. Вчера Дживан говорил, что предпочитает скромных — теперь вдруг заявляет, что и распущенность его не отталкивает. И Мён изо всех сил старался соответствовать. Но в этом-то и была беда — Дживану нравилось всё подряд.

Когда тот, вымыв руки, отошёл от раковины, И Мён взял зубную щётку, чтобы закончить начатое — не из-за гигиены, а из-за упрямого стремления доказать себе: даже после всего произошедшего он всё ещё в силах держать себя в руках.

Он нашёл на раковине выпавшую щётку, небрежно валявшуюся в мыльной воде, и выдавил на неё пасту. И тут Дживан внезапно наклонился к нему, влезая в личное пространство.

— Поцелуй меня на прощание. Пожелай удачи.

И Мён машинально отпрянул. Ему стало по-настоящему противно — он слишком хорошо знал, что этими губами тот только что делал.

— Просто иди. Ты же торопишься.

— Ха…

Усмехнулся Дживан, явно довольный этой реакцией.

Вместо губ он поцеловал его в шею, будто знал, что так будет ещё унизительнее — и приятнее ему самому.

— Я пошёл.

Бросил он, пригладив волосы и, как всегда безупречно собранный, ушёл.

После его ухода И Мён швырнул щётку в раковину.

Дело было вовсе не в зубах. Хотелось смыть с себя всё. С головы до пят.

— Паршивый ублюдок…

Когда И Мён вышел из душа, телефон, лежавший на кровати, как раз подал сигнал, возвещая о входящем уведомлении. Вытирая волосы полотенцем, он подошёл ближе и глянул на экран.

[Банк ХХ. Поступление: 10 000 000 вон. Отправитель: Хан Дживан]

* ~ 573 000 рублей.

Дживан перевёл деньги буквально несколько минут назад.

Не став вчитываться в сумму, парень небрежно бросил телефон обратно на постель.

Помимо обещания погасить долги, Дживан после каждого секса переводил ему деньги — суммы, которые, по его меркам, считались «мелочью». И Мён никогда точно не считал, сколько именно. Но он знал одно — выплаты каждый раз были разными.

Будто Дживан устанавливал их размер, оценивая ночь по степени собственного удовлетворения.

И Мён считал этот подход «в духе Дживана» — жестоким, извращённо логичным и до предела бесчеловечным. Так мог поступать только тот, кто не видел в тебе человека — лишь вещь, купленную и принадлежащую ему.

С какого-то момента он просто перестал обращать внимание на суммы. Если бы продолжал гадать, почему сегодня больше, а завтра меньше, то рано или поздно начал бы подстраиваться под этот «тариф», теряя остатки себя.

Проверить счёт И Мён мог и позже. Всё равно эти деньги пойдут только на погашение долгов.

Переодевшись, он спустился по лестнице. Дом занимал внушительную площадь, и его охраняли больше, чем самого хозяина. Даже в его отсутствие И Мён не любил попадаться на глаза людям.

Он уже почти достиг стеклянного перехода, соединяющего пристройку с основным домом, когда услышал голоса. И Мён остановился, затаив дыхание.

— Я как-то раз встречал председателя Хана — совсем не похожи. Скорее дедушка с внуком, чем отец с сыном.

— Правда? А я думал, он вообще сюда не заглядывает.

— Был случай — приезжал мимоходом по дороге в галерею. Тогда и увидел.

«Председатель Хан» — это был отец Дживана.

И Мён тихо прислонился к стене коридора и скрестил руки на груди. Он не хотел мешать тем, кто решил посплетничать.

Ожидая, пока разговор стихнет, он наблюдал за ними через отражение в стеклянной панели напротив.

Хотя И Мён почти не общался с персоналом, он знал всех, кто работал в доме. Среди собравшихся он отметил двух человек: парня и девушку. Лица новые — они появились в доме позже него. Парень был прикреплён к гаражу, а вот чем именно занималась девушка, И Мён ещё не выяснил.

В этом доме рабочие руки менялись довольно часто. Дживан был дотошен в вопросах собственной приватности, и если кто-то хотя бы слегка нарушал его границы — тот сразу вылетал, а на его место нанимали нового.

Похоже, сейчас «старички» делились с новенькими своими знаниями о хозяине дома.

— Я уже год здесь, но председателя Хана ни разу не видел. Сначала подумал, что они в ссоре. Ну, мол, изгнал сына или вроде того…

— На самом деле всё наоборот. Это младший сын, родился у него в старости, вот он и души в нём не чает. Держит его при себе, балует как может. А тот музей — это ему подарок. Типа, живи, как хочешь, ни в чём себе не отказывай.

— Музей как подарок? А почему тогда про него говорят…будто он из мафии?

— Из мафии?

Переспросила девушка.

На лице новичка промелькнула тревога, будто он впервые услышал нечто по-настоящему опасное.

— Обычная история. Открывают легальный бизнес, скупают искусство, чтобы отмывать капитал…

И Мён, по-прежнему стоя в стороне, слегка нахмурился. Он отметил про себя:

«Не совсем так. Вернее, не вся правда».

Да, галерея Дживана действительно была создана с прицелом на отмывание денег. И да — большая часть выставленных в ней произведений искусства была приобретена за счёт средств, происхождение которых лучше было бы не называть.

И да — он был поздним внебрачным сыном, появившимся от любовницы, и отец души в нём не чаял.

Но были и другие детали. Те, о которых здесь не знали. Или не хотели говорить вслух.

По словам самого Дживана, его отец был вовсе не каким-то там бандитом, а торговцем оружием. И Мёна тогда поразило само существование такой «профессии» — торговец оружием. Слово, будто взятое из кино. Мир, о котором он не знал ровным счётом ничего, казался ему настолько далёким и чужим, что в реальность услышанного верилось с трудом.

Разве что теперь стало понятно, почему источник богатства Дживана всегда вызывал у него беспокойство.

И Мён почувствовал, как внутри поднимается липкая неловкость. Если Дживан солгал ему — преувеличил, чтобы пустить пыль в глаза — это было бы проще принять. Гораздо хуже, если он говорил правду. Зачем тогда рассказал всё это именно И Мёну? Почему откровенничал с ним так легко?

Само это «доверие» пугало.

Он не хотел, чтобы Дживан был с ним искренен. В этом была какая-то особая жестокость — видеть его насквозь и делиться собой, но всё равно топтать.

— Не переживайте. Главное — делать свою работу, и всё будет нормально. Я уже третий год здесь, и никаких драк, никаких «бандитских» историй. Всё тихо.

— Надеюсь, что так…

— А тот парень наверху — кто это? Такой красивый…он родственник?

— Тсс! Туда лучше не лезь. Не говорить и не интересоваться. Разве вас не предупредили, когда вы только пришли? Ни слова, никаких разговоров с ним.

— А…д-да…

Новенькие, парень и девушка, переглянулись — растерянно и с лёгким напряжением.

Разумеется, он стал темой для шёпота. И Мён беззвучно выдохнул, грудь на мгновение приподнялась и опала.

Иногда казалось странным: его, как будто, обходили стороной даже больше, чем самого Хан Дживана — словно он был кем-то опасным, запретным, неприкасаемым.

И Мён провёл языком по пересохшим губам и неспешно двинулся вперёд. Лучший способ прекратить неудобный разговор — это появиться в нём лично.

И действительно — стоило ему показаться, как сотрудники тут же насторожились. Почувствовав его присутствие, они перестали болтать, опустили взгляды и быстро разошлись.

— Ха-а…

Оставшись один, И Мён с тяжёлым вздохом опустился за длинный обеденный стол.

Было время, когда он не мог вынести самой мысли о том, что окружающие о нём говорят, или что они, наоборот, делают вид, будто его не существует. Но чем дольше он оставался здесь, тем понятнее становилось: быть невидимым в этом доме — не самое худшее. Может, даже лучше так. Он не был первым, кто оказался в такой роли. И если в итоге его запомнят как одного из многих, ничем не отличавшихся, — тем лучше.

Как-то раз он случайно узнал, что Дживан даже имён своих бывших любовников толком не помнит. Те менялись в среднем раз в три месяца. Он брал их легко — так же легко и отпускал. Ни привязанности, ни сожаления. Никто не был для него по-настоящему живым человеком.

Возможно, и ему повезёт.

Эта мысль давала слабую, едва тлеющую надежду на то, что, когда он надоест Дживану, тот просто забудет о нём.

Именно поэтому И Мён даже чувствовал благодарность, когда его игнорировали. Значит, он мог исчезнуть так же просто, как появился.

Жить, будто тебя нет. Протянуть ещё немного. А потом — исчезнуть.

Так он уговаривал себя остаться. Когда с его лодыжек сняли цепь, когда разрешили пользоваться телефоном, когда позволили свободно перемещаться по дому…всё это выглядело как свобода. Но чем свободнее он становился, тем беспомощнее ощущал себя как человек. И каждый раз, когда в груди поднималась глухая тоска, он затыкал её всё тем же самообманом.

На столе стояла еда. Тёплая. И Мён взял палочки и, не думая, начал есть. Без эмоций, просто утоляя голод. Безвольно засовывал в рот куски, не чувствуя вкуса. Чтобы заглушить тишину, он включил маленький телевизор, стоящий в углу столовой.

Этот дом был полон людей — и всё же внутри него царила такая пугающая тишина, что от неё хотелось спрятаться.

На экране вспыхнули яркие краски. Сочная голубизна воды наполнила экран, переливалась. Олимпийский сезон. И Мён замер. Его челюсть, пережевывающая очередной кусок еды, замедлилась.

— Совсем скоро — полуфинал по прыжкам с платформы. Представитель Южной Кореи прошёл в полуфинал с отличным третьим результатом…

На фоне эха плеска и голосов комментатора, камера приблизилась — лицо на экране оказалось до боли знакомым.

— Квон Сольён. Это его второе участие в Олимпиаде. Получится ли в этот раз побороться за медаль?

Он вспомнил. Образы, отрывки, голос.

Прошлой ночью он видел во сне Квона Сольёна.

***

Синяя, обтекаемой формы машина плавно въехала в ярко освещённый гараж. Двери по бокам распахнулись вверх, словно расправились крылья.

Из машины вышел Дживан — в безупречном костюме, как всегда.

Черты лица, унаследованные от матери, были неправдоподобно красивыми — острые линии, благородный изгиб скул, гладкая, как фарфор, кожа. В нём было что-то от утончённого наследника старинного рода — ни дать ни взять избалованный аристократ. И трудно было поверить, что такой человек вырос в тени и грязи.

Но от матери он унаследовал только внешность. Всё остальное, в том числе его непримиримое желание обладать тем, чего он хочет, склонность без колебаний и сожалений использовать людей как инструменты — от отца.

— Лови.

Сказал он, не глядя, и швырнул ключи от машины в воздух. Молодой сотрудник едва успел их поймать. Не оборачиваясь, Дживан легко зашагал в сторону особняка.

Расположенное у подножия горы Пукхан, его поместье в Пхёнчхандоне находилось недалеко от принадлежащей ему галереи. Оба здания были спроектированы одним и тем же архитектором, и потому напоминали друг друга, словно близнецы. Высокие стены без видимого входа, скрытые за вечнозелёными деревьями, прятали дом, делая его частью самого пейзажа. В широких панорамных окнах отражался густой зелёный лес.

Поднявшись по лестнице, соединяющей гараж с основным строением, Дживан пересёк сад. Под ногами мягко пружинила густая трава, а мелкие светильники, вросшие в землю, казались рассыпанными по ней звёздами. В воздухе стоял влажный запах, как после дождя.

Он даже не заметил, как начал тихо напевать. Это была мелодия с открытия Олимпиады — сейчас, в разгар сезона, её часто крутили по телевизору. Музыка засела в голове, повторяясь, как мантра, пока он шёл по влажным каменным плитам.

В последнее время возвращаться домой стало в удовольствие. У него появилось новое «сокровище» — и оно полностью соответствовало его вкусу. Красивые мужчины и без того редкость, а этот ещё и обладал исключительной, почти коллекционной уникальностью.

— Добро пожаловать, господин.

На крыльце его встретили дворецкий и одна из домработниц. Дживан с улыбкой кивнул им.

— А что мой хён делал сегодня?

Он указал на верхний этаж. Служащие по заранее составленному отчёту тут же начали докладывать:

— Через час после вашего отъезда он вышел из спальни. Затем позавтракал. Время было уже позднее, так что обед он пропустил. Поел всё, кроме морепродуктов — к ним не притронулся.

Доложила домработница, заглянув в блокнот.

Дживан выхватил у неё записку и быстро пробежался по ней глазами.

— Привередничает? Мило.

Усмехнулся он.

— Возможно, у него аллергия. Думаю, стоит уточнить.

Заметила она сдержанно.

— Хорошо.

Кивнул Дживан.

Он был тем, кто не позволял персоналу иметь даже малейший личный контакт с его любовниками. Если кто-то из них целый день находился рядом с И Мёном, наблюдая за его действиями, все слова и отчёты должны были проходить только через самого Дживана. Никаких исключений.

— После завтрака он около часа занимался спортом в тренажёрном зале, потом вернулся в гостиную и почти всё время провёл там, перед телевизором.

— Когда он поднялся наверх?

— Совсем недавно. Почти сразу перед вашим возвращением.

— Так долго? Странно…что он там смотрел?

Бросив фразу скорее себе под нос, Дживан направился к телевизору и включил его. И Мён не был из тех, кто увлечённо следит за передачами. Это только подогрело любопытство.

На экране загорелся спортивный канал. Как раз в этот момент шла повторная трансляция олимпийских событий — нарезка главных моментов дня. Впрочем, ничего удивительного — в этом сезоне стоило включить любой канал, и там наверняка шли игры.

Дживан выключил телевизор и снова уткнулся в записку.

— Он съел целых два кусочка торта?

Удивился он.

Домработница кивнула и добавила:

— Поэтому на ужин он взял совсем немного.

— Любит сладкое…почему тогда сам не попросит меня купить?

Бормоча себе под нос, Дживан пересёк гостиную и направился к лестнице. Персонал, выстроившись у входа, почтительно поклонился.

— Спокойной ночи, господин.

— Даже сказать толком не может, что хочет…

Проворчал Дживан, не глядя на них.

— Никогда ведь ничего не просит.

Он поднялся по лестнице с деревянными ступенями и стеклянными перилами. На втором этаже начинался длинный коридор, тянувшийся через всё крыло. Справа была библиотека, а через внутренний дворик — спальня Дживана.

В центре двора — пышный бамбук высотой с двухэтажный дом. Его тонкие стебли ярко светились в мягком сиянии ландшафтных светильников, которые не гасли ни на минуту. Приоткрытое окно пропускало в комнату лёгкий ветер. Листья тихо шелестели, будто перешёптывались между собой.

Дживан замедлил шаг. Сквозь потолочное окно в коридоре струился белёсый лунный свет. Его тень вытянулась по полу — чёткая, длинная, как чужая фигура, идущая следом.

«Ему действительно достаточно просто денег?»

Этот вопрос не отпускал его.

Он уже заплатил И Мёну такие деньги, которые тот не смог бы заработать ни за одну жизнь. Но по меркам Дживана, который тратил сотни миллионов на понравившуюся картину, это всё равно было мелочью. Незаметный расход — вроде чаевых.

До сих пор мужчины, с которыми он имел дело, реагировали на деньги по-разному. Одни сначала рычали, как бешеные псы, но, вкусив деньги, быстро превращались в послушных. Другие — начинали играть во влюблённость, лишь бы остаться подольше и урвать побольше. Лицемерие, покорность, капризы — кто во что горазд. Но в каждом рано или поздно проступала одна и та же суть: человек, который сам согласился стать вещью. И с этого момента становилось неинтересно.

А вот с И Мёном — иначе. Он вообще не реагировал. Поначалу, кажется, выражения на его лице ещё хоть как-то менялись, но теперь…теперь он будто ничего не чувствовал. Как будто всё понял про жизнь и теперь без эмоций и всплесков просто плыл по течению.

«Неужели я стал скучен в постели?»

С недоумением подумал Дживан.

«Заниматься этим со мной точно интереснее, чем смотреть Олимпиаду».

С этой мыслью он повернул дверную ручку.

Замок щёлкнул, и дверь бесшумно приоткрылась. Сквозь щель он увидел интерьер комнаты.

Он намеренно оформил это «стерильное» пространство в максимально светлых тонах. Чтобы каждое пятно — от спермы, пота или слёз — бросалось в глаза. Чистота, на которой так легко оставить след. Даже изъяны здесь были частью продуманной эстетики, вызывающе извращённой, как нравилось самому Дживану.

На белоснежном, только что прошедшем стирку, идеально выглаженном белье И Мён лежал, отвернувшись к стене.

Дживан подошёл ближе. Склонился и тихо поцеловал его в ухо, шепнув:

— Хён…любишь сладкое? Говорят, съел сразу два кусочка торта.

И Мён медленно открыл глаза. Он знал, что за ним следят, что его распорядок дня передают — но даже с этим смирился. Поначалу Дживан находил удовольствие в его сопротивлении, но и покорность имела свою прелесть.

— Я знаю хорошие кондитерские. В следующий раз что-нибудь вкусное принесу.

— Хорошо.

Тихо отозвался И Мён.

Глаза Дживана скользнули к изголовью кровати — там лежал телефон И Мёна. Он взял его в руку. Корпус ещё хранил остатки тепла.

«Слышал, как я поднимался…и быстро отложил? Притворился спящим…как мило».

Словно по привычке, Дживан разблокировал телефон. Начал проверку — список звонков, сообщения, история браузера…и затем:

— Ух ты. Столько видео с раздетыми мужчинами? Прямо подборка.

— …

— Начинаю ревновать, знаешь ли.

Сказал он, с лёгкой усмешкой, в которой сквозило нечто куда опаснее, чем просто забава.

Судя по всему, И Мён весь день смотрел Олимпиаду. Дживан заглянул глубже — и нашёл в истории YouTube спортивные видео.

Он только сейчас понял, насколько много времени тот потратил на это.

— Раздетые мужчины?

Переспросил И Мён.

— Ты пересмотрел кучу роликов с пловцами.

Буркнул Дживан.

С раздражением, которое уже невозможно было скрыть, он швырнул телефон обратно на кровать. Ему было неприятно. Злили даже не сами видео — злило то, что они было не про него.

— Это не то, что ты думаешь.

Спокойно ответил И Мён.

— А вот и нет.

Отрезал Дживан.

— Я и раньше любил смотреть прыжки в воду. Это просто…было моим хобби.

Но Дживан уже не слушал. Он стянул свой пиджак, ослабил галстук и, не спрашивая разрешения, навалился на И Мёна сверху. Его ладони обхватили горячие щёки, губы прильнули к чужим, настойчиво, требовательно. И Мён не сопротивлялся — его рот раскрылся под натиском, впуская непрошенного гостя внутрь.

Как бы ни были сухи губы, язык внутри оставался всё таким же мягким, влажным, податливым.

— Кстати…

Прошептал Дживан, не отрываясь.

— Мне вообще-то говорят, что я на Квона Сольёна похож.

— …

— Как думаешь, правда?

Дживан указал на своё лицо:

— Ну? Похож?

И Мён не ответил. Его взгляд оставался пустым — словно он знать не знал, кто такой Квон Сольён.

Дживан чуть прикусил его нижнюю губу и не сразу отпустил, как бы пробуя на вкус. Затем обхватил рукой одну из его ног и легко приподнял её. Стоило ему устроиться между бёдер, как И Мён, уловив намерение, молча раздвинул ноги.

Дживан тихо рассмеялся и крепче сжал его бедро.

А после поймал взгляд — удивлённый, будто спрашивающий «с чего вдруг смеёшься?».

— Ничего.

Ответил он коротко.

Просто не собирался объяснять, что именно его развеселило. Пусть сам посмотрит со стороны — как ловко и беззвучно раздвигает ноги, как без колебаний подставляет губы. Пусть сам догадается, насколько быстро привык, насколько легко подчинился.

Если рассказать ему об этом — он начнёт думать. Начнёт стесняться, сопротивляться…а так — пусть всё остаётся, как есть.

Конечно, И Мён просто научился не тратить силы на бесполезное сопротивление. Он знал, что Дживан добивается своего в любом случае. Но всё же, сам факт — что некогда упрямого мужчину удалось приручить до такого состояния — будоражил Дживана.

Он довольно улыбнулся, глаза сузились от удовольствия.

— Знаешь, я тоже отлично плаваю.

— …

— Давай как-нибудь съездим поплавать. Вместе.

— …

— Когда поедем купаться?

Повторил Дживан, и в этот момент его рука скользнула под одежду И Мёна.

Кожа под пальцами оказалась тёплой, гладкой, упругой. Даже при лунном свете её поверхность отливала мягким блеском, словно сохраняла в себе влагу, в отличие от сухих губ.

Было ли это особенностью омеги, Дживан не знал. Но ему безумно нравилось.

Он всей ладонью обвёл грудную клетку. Тело, к которому хотелось прикасаться снова и снова.

— А ты любишь плавать?

Спросил он, не поднимая взгляда.

— Нет.

Отозвался И Мён.

— Никогда не плавал.

— Почему?

— Не люблю переодеваться на людях.

Сказал просто, будто между прочим.

Ответ понравился. Дживан довольно приподнял уголки губ.

— Понятно. Просто не хотел, чтобы кто-то увидел это, да?

— Ух…

С губ И Мёна вырвался лёгкий, неровный вздох, когда пальцы скользнули к тому месту, о котором упомянул Дживан.

Стоило немного приласкать его щель и она раскрылась, сочась смазкой.

— Она такая мягонькая…

— …

— У всех омег так?

И Мён не ответил. Только сжал губы. Вопрос был слишком личным. Да и он не знал, что сказать.

— Блять…для чего это место вообще существует, если туда толком ничего не входит?

Недовольный, он надавил сильнее, пытаясь втиснуть палец в узкое пространство.

— А-а-а…

Тело И Мёна отреагировало мгновенно — мускулы напряглись, пальцы сжали простыню.

Дживан испытывал радость от того, что И Мён не привык к подобному, и едва сдерживал нетерпение. Хотелось раздвинуть, проникнуть, вдолбиться до упора. Даже если будет больно.

— Прекрати…

Прохрипел И Мён.

— Хватит уже, пожалуйста…

— Я только так смогу уснуть. Секс с тобой, это моё снотворное, понимаешь?

— …

— Ты отлично справляешься, потерпи.

Дживан коснулся его щеки поцелуем и лёг рядом, вытянувшись вдоль.

Рука всё ещё оставалась внизу, не отступая, продолжая своё медленное, сосредоточенное движение. Он словно слушал не ушами, а кончиками пальцев — ловил каждый отклик, каждую дрожь, каждый вдох.

— М-м-м…

Совсем рядом, почти вплотную, Дживан наблюдал за И Мёном. Его лицо становилось ещё краше в такие моменты — надбровные дуги были слегка сведены от раздражения или лёгкой боли.

Он терпел. Не сопротивлялся, не умолял, не плакал.

— Ах…

И именно в этом сдержанном вздохе, в этой слабости, которую он пытался спрятать, было что-то, от чего у Дживана внутри всё трепетало.

Поначалу — даже один сустав пальца не удавалось ввести. Всё, что было твёрже языка, причиняло ему настоящую боль.

Но теперь…теперь один палец входил без особого сопротивления. После близости, когда тело было разгорячённым и расслабленным, он мог принять даже два — пусть и не сразу, не без усилий.

Конечно, даже один глубоко введённый палец всё ещё вызывал у него напряжённый вдох, словно внутренне он до конца так и не привык. Но если вспомнить, каким он был в начале — как напрягался всем телом, как дрожал, будто его пронзили насквозь острым прутом — теперь он, без сомнения, изменился.

И Дживан знал, чья это заслуга.

Разумеется, он перепробовал разные способы.

Бывало, желание захлёстывало настолько, что терпение рушилось задолго до самой близости. В такие моменты он использовал специальные приспособления, которые помогали подготовить тело И Мёна заранее. Однажды он даже вставил внутрь небольшой расширяющий прибор с обилием геля — и уехал, оставив его одного на весь день.

И Мён, конечно, был в ужасе. Его лицо и тогда, и потом выражало всё — от отвращения до стыда. Но страх перед болью был сильнее отвращения. Он не посмел вытащить его сам.

Дживан знал это и в глубине души наслаждался тем, насколько легко тот становился послушным — не потому, что хотел, а потому что не мог иначе.

Однако это принесло проблемы.

Когда Дживан вернулся домой, ему сразу доложили: И Мён с трудом передвигался по лестнице, будто получил травму, и даже ел, не садясь — стоя. Позже поднялась температура, и он весь в жару лежал, не в силах подняться.

Когда Дживан вытащил тот самый прибор, немного крови осталось на его краях — и в этот же момент И Мён потерял сознание.

После этого Дживан решил отказаться от идеи механического растяжения.

Это было…невероятно капризное, требующее безумного терпения и осторожной работы место. Это раздражало, но он терпел.

Тем не менее, он видел: изменения шли. Медленно, по миллиметру. Но всё-таки прогресс был.

С закрытыми глазами, Дживан сосредоточился на том, чтобы осторожно, терпеливо расширить это мягкое, влажное пространство. Один палец вошёл почти без сопротивления. Затем к нему медленно добавился второй.

До первой фаланги всё шло гладко, но стоило погрузиться чуть глубже, как тело И Мёна резко напряглось — на шее проступили сухожилия, словно под кожей натянулись струны.

— Ых…

И Мён издал сдавленный, низкий вскрик — лицо исказилось от боли. В тот же миг внутренние мышцы рефлекторно сжались, будто пытались вытолкнуть вторгшиеся пальцы, но лишь сильнее обхватили их.

Дживан ощутил жар дырочки и пульсирующее давление.

Это невероятно возбуждало. Мысль о том, как он будет трахать его туда — захватила его с головокружительной силой.

— Сука…хочу войти в тебя.

— Нельзя…н-нет…

И Мён задыхался.

— Пожалуйста…порвётся…не надо…

Он хрипло выдыхал слова, почти умоляя, в глазах стояли слёзы — не только от боли, но и от страха. Глаза покраснели.

И именно в этом — в его сломленном голосе, в сдерживаемом плаче — Дживан почувствовал всплеск новой, тревожно-прекрасной одержимости.

Он хотел довести его до слёз.

Обычно он казался бесчувственным, почти отрешённым — как человек, который выжег в себе все эмоции. Но стоило лишь задеть за живое, надавить на его слабое место — и он быстро терял равновесие. Поддавался, дрожал, слушался.

Именно это нравилось Дживану больше всего.

Теперь он понимал, почему И Мён так отчаянно охранял этот секрет.

Столо кому-то узнать — и нашлись бы десятки, сотни мужчин, желающих поставить его на колени.

— Ладно…хорошо. Не буду. Только расслабься.

Он говорил это, сжимая челюсти, почти не справляясь с собой. Внутри — под его пальцами — всё было уже влажным, скользким, как будто тело И Мёна само предательски отдавало себя, несмотря на протесты.

Два пальца погружались в это напряжённое, дрожащее тепло, и от одного лишь ощущения Дживану хотелось сорваться и трахнуть его.

Когда пальцы надавили на влажную, чувствительную ткань внутри, из горла И Мёна вырвался глухой стон.

Дживан выждал — когда напряжение в теле чуть ослабло — и начал двигать ими. Резче, целенаправленнее.

Ресницы И Мёна задрожали, словно он боролся с тем, чтобы не среагировать. Но Дживан не остановился — наоборот, ускорил темп, будто хотел вытравить из него остатки контроля.

— Потерпи.

Властно бросил он.

Движения стали ещё яростнее — мышцы на его руках вздулись, на предплечьях выступили вены. Дживан работал всей рукой, жадно, с напором.

Изо рта И Мёна вырывались рваные, несвязные звуки — тяжёлое, сбивчивое дыхание. Он словно потерял ритм и не мог найти, когда вдох, когда выдох.

В панике его пальцы нащупали грудь Дживана, скользнули по ткани и тут же снова отдёрнулись — он будто обжёгся.

— Ух…ыхм…

И Мён хрипел, с трудом выдыхая воздух из легких.

Дживану нравились эти звуки. Спотыкающееся дыхание, сбитое страхом, неровное и рваное, как у человека, потерявшего почву под ногами.

Он двигался с напором, пальцы погружались и отступали с силой. В какой-то момент влага стала стекать по ладони, будто тело омеги само выдавало себя, вопреки здравому смыслу.

— Тебе хорошо…

Прошептал Дживан, голос с хрипотцой, с лёгкой усмешкой.

— Притворяешься испуганным, чтобы ещё сильнее меня возбудить, да?

— Ха…а…

— Течёшь…так много твоих соков на моих пальцах…

Прорычал Дживан сквозь зубы.

Он закрыл глаза, позволяя себе представить то, что ощущали сейчас его пальцы — ритмичные спазмы, липкость смазки, пульсацию. Он думал о том, что на месте пальцев его член.

Представленного оказалось достаточно. Он достал свой налитый кровью орган и стал дрочить в такт движениям пальцев, трахающих щель И Мёна.

— Чёрт…ах…

Дживана пробрала дрожь, из пениса полилась сперма.

— Хмгх!

Задыхался И Мён, голосом, в котором уже не осталось ни силы, ни сопротивления.

Когда он открыл глаза, то несколько мгновений просто смотрел в потолок — с лицом, затуманенным оргазмом и усталостью. В уголках глаз застыли слёзы — неосознанные, физиологические, вызванные напряжением тела.

Дживан наклонился ближе, заметив это. Не раздумывая, провёл языком по влажной коже под глазом. На языке осталась лёгкая солоноватость — признак человеческой слабости.

И этот вкус, как всегда, ему понравился.

Говорят, у альф и омег есть свой уникальный запах. Своеобразно пахнет всё: пот, слюна, кровь…и особенно — выделения.

Дживан медленно вытащил пальцы, раздался пошлый звук.

Они блестели от влаги, и в воздухе остался еле уловимый, но пронзительный шлейф — специфический аромат, который можно было уловить только близко.

— Ых…

Тихо вырвалось у И Мёна. Он свернулся, словно стараясь защитить себя, и лицо его исказилось — от жжения, ломоты, истощения.

Дживан поднял влажные пальцы и поднёс их к лицу, вдыхая запах. Хотел уловить что-то особенное — то, о чём говорят: «аромат омеги». И на миг показалось, будто в этом действительно есть что-то тонкое, непохожее…

Но запах был слишком слаб. Почти неуловим. На коже, скорее, чувствовался аромат мыла с рук, чем что-то биологическое.

— Тц…

Цокнул он. Потом наклонился чуть ближе.

— Пойдём.

Сказал Дживан ласково.

— Вместе помоемся.

Он без особых церемоний схватил И Мёна за запястье и потянул вверх, заставив встать. Тот смиренно поднялся с кровати. Когда босые ноги коснулись пола, тело невольно вздрогнуло — мышцы напряглись, брови сдвинулись. Зуд внизу, после грубого трения, давал о себе знать.

— Пошли. Я и там тебе всё вымою.

И Мён посмотрел на него с неприязнью. Выражение мелькнуло всего на секунду — но Дживан его заметил. И улыбнулся. Широко, искренне, почти с восторгом. Ему не нужно было согласие. Хватало вот таких вот реакций.

Безразличие И Мёна — всего лишь маска. Под ней шевелились чувства. Какие — не имело значения. Главное — они были. И каждый раз, когда Дживан натыкался на их след, его захлёстывало удовольствие, которому он не мог дать подходящее название.

Когда И Мён оставался дома один, он всегда садился перед телевизором. Ему нравилось, что хоть так он мог видеть человека, ставшего частью его прошлого, — хоть мельком, на экране.

К счастью, телевизор ежедневно транслировал нарезки с прошедших соревнований. Особенно часто — если в них участвовал кто-то из корейцев. Все наперебой твердили: Квон Сольён в этом году стал настоящей сенсацией, выведя забытые в Корее прыжки в воду на мировую арену.

Каждый раз, когда И Мён встречался с ним взглядом на экране, привкус горькой ностальгии расползался по нёбу. Это не было иллюзией — язык и впрямь ощущал это. Он машинально провёл пальцами по уголкам губ. Застоявшееся, выдохшееся пиво на вкус ничем не отличалось от нынешних чувств.

А в телевизоре, будто в другом мире, кипела жизнь.

На огромном экране появился мужчина с чётко очерченными чертами лица.

— Квон Сольён готовится к прыжку. Сейчас его выход.

Произнёс комментатор, едва скрывая волнение.

Это была уже вторая Олимпиада для корейского спортсмена. Когда он смачивал тело водой, готовясь к прыжку, И Мён неожиданно для себя уставился на его фигуру. Видеть тело своей первой любви в таком контексте было странно. По напряжённым рельефным мышцам стекали капли воды.

Квон выглядел сосредоточенным. Его холодное, отстранённое лицо, казалось, не замечало навязчивой камеры. Он устремил взгляд лишь в одну точку, стоя на трамплине, с которой должен был прыгнуть.

Глядя на строгий профиль, И Мён вдруг ощутил резкую боль в груди.

«Как странно. Всё ведь давно закончилось…»

Тело спортсмена грациозно скользнуло вниз, в воду. Всплеск воды и сверкающая пена взметнулись, точно хвост русалки, — и тут же исчезли, не оставив ни следа.

— Немного жаль, но он пока на четвёртом месте. Как думаете, есть шанс на медаль?

— Да, он всё ещё в числе лидеров. Отличное выступление, Квон Сольён! Он справляется. Если не начнёт нервничать и продолжит в том же духе — всё возможно.

Квон Сольён вышел из воды, мельком взглянул на табло, но выражение лица при этом почти не изменилось. Кто-то назвал бы его флегматиком, человеком с «покерфейсом», но И Мён, знавший его когда-то слишком хорошо, сразу понял: тот рад.

Его щёки, похолодевшие от воды, едва заметно порозовели от внутреннего возбуждения. Сам факт, что он сумел уловить эту едва уловимую перемену, странным образом порадовал И Мёна.

Но лицо, только что смягчившееся под тенью этой мимолётной радости, снова застыло — будто вернулось к привычной маске.

«Этот ублюдок говорил, что его часто сравнивают с Квоном Сольёном…»

Неожиданно в памяти всплыл голос Хан Дживана.

«Ну? По-твоему, мы похожи?»

Пристально глядя в экран, И Мён был вынужден признать неприятную истину: Хан Дживан действительно чем-то напоминал Квона Сольёна.

Возможно, он не понял этого раньше, потому что, кроме внешнего впечатления, между ними не было абсолютно ничего общего. Ни в характере, ни в голосе, ни в движениях, ни в мимике — всё в Хан Дживане было иным. Будто одни и те же черты легли в основу двух совершенно разных лиц.

Без эмоций на лице они становились пугающе похожи: холодные, точёные черты, вытянутые глаза с разрезом, будто нарисованным одной точной линией, и одинаково светлая, почти прозрачная кожа.

Стоило ему увидеть это, и мысль об их сходстве неотступно засела в голове.

Один был светлым юношеским воспоминанием, а другой текущим несчастьем.

Это вызывало отвращение. Казалось, мозг пытается автоматически уместить этих двоих — с похожими лицами — в одну и ту же категорию.

И Мён резко сжал банку с пивом, смяв её в ладони, и попытался отогнать назойливые мысли.

В этот момент с экрана грянул восторженный вопль зрителей.

— Бронзовая медаль! Это бронза! Квон Сольён — блестяще! Просто блестяще! Он сделал это!

Даже в момент, когда стало ясно, что он получил медаль, Квон Сольён не расплылся в ликующей улыбке. Он лишь слегка прищурился, глаза приняли форму полумесяца, а уголки губ мягко поднялись — спокойная, сдержанная улыбка.

Одно лишь осознание того, что она осталась прежней — той самой, что когда-то так ему нравилась, — уже приносило душе лёгкое облегчение.

Пальцами коснувшись груди, где затаилась тупая боль, И Мён подумал:

«А может, не так уж и плохо — вот так остаться связанным с прошлым».

Пусть теперь он — сломанный, запутавшийся человек, для которого любовь, возможно, навсегда останется чем-то недосягаемым. Всё равно.

«Но ведь я любил».

И Мён вдруг понял, как дорого ему это воспоминание.

Это была всего лишь безответная любовь — без громких событий, без тех чувств, о которых пишут в книгах. Но, может быть, именно поэтому она казалась особенно чистой. Особенно настоящей.

Ведь, возможно, это и было единственное «нормальное», что с ним случалось.

***

В старших классах И Мён в какой-то момент перестал бегать по школьному стадиону после подработки. Его пугала мысль, что он может неожиданно с ним столкнуться.

Хотя он и понимал — смысла в этом не было. В конце концов, они всё равно учились в одной школе.

— Что делаешь после уроков?

На его стол опустилась баночка кофе — Квон Сольён поставил её без лишних слов. Измотанный после вчерашней смены, И Мён с усилием разомкнул веки и медленно поднялся на ноги.

— Ты каждый день сразу куда-то исчезаешь.

— У меня дела.

Сольён устроился прямо на край его парты, небрежно, как будто это было самое обычное дело. И Мён отвернулся — вдруг ощутив досаду. Вот уж действительно — такими настырными бывают только спортсмены.

Не задумываясь, он потянулся за кофе и сделал глоток. Жидкость оказалась неожиданно сладкой, настолько, что он чуть не передёрнулся.

«Совсем не моё».

Подумал он, ставя банку обратно.

И тут Сольён, пристально наблюдавший за ним всё это время, произнёс:

— А мне понравилось.

Он почесал затылок, будто смущаясь. И Мён слегка напрягся. Он же не сказал вслух, что ему не по вкусу. Но, видимо, тот всё понял — по выражению лица, по едва заметной реакции.

— Нормальный вкус.

С наигранной невозмутимостью сказал И Мён и залпом допил остатки кофе.

Сольён взял пустую банку, легко смял её в руке и запустил в мусорное ведро. Та, ударившись о край, всё же попала внутрь.

— Ты сегодня тоже побежишь?

— Вряд ли.

— А завтра?

И Мёну стало особенно не по себе. Как будто что-то сдавило грудь, не давая дышать.

Почему он такой навязчивый? Наверное, стоит сказать всё как есть, и тогда тот наконец отстанет. Объяснить, что он не может принять участие в секции. Что не в том положении. Что работа — приоритет. Что удобного времени для пробежек у него просто нет…

Но по какой-то причине сказать это вслух оказалось непросто. Словно придётся показать слабое место. Признать — «я хуже тебя». Возможно, это и являлось его комплексом.

Он умел держать с окружающими безопасную дистанцию. Но с Квоном Сольёном — не получалось. И дело было вовсе не в нём самом — это был сто процентов эффект самого Сольёна.

Обычно к этому моменту люди теряли к нему интерес. Слишком трудно поддерживать разговор с тем, кто явно не хочет в нём участвовать. Кто всем своим видом показывает это.

Но Сольён будто шёл к цели — и потому не отступал.

— Почему ты всё время пристаёшь ко мне?

Голос прозвучал раздражённее, чем он планировал.

Но Квон Сольён, кажется, и не заметил этого. Он ответил ровно, сохраняя спокойствие:

— Просто. Хочу побегать с тобой.

— А я не хочу!

На этих словах И Мён осёкся.

Сольён просто посмотрел на него сверху вниз. И Мён отвернулся к окну.

Прошло несколько секунд и Сольён вышел из класса, не сказав ни слова, даже не попрощался.

«Наверное, подумал, что я конченный мудак. Что с таким характером неудивительно, что у меня нет друзей».

Он сталкивался с этим уже не раз за время учёбы. И всё равно чувствовал себя паршиво. Хотя именно он только что оттолкнул другого, сердце всё равно сжалось от боли. Так не хотелось, чтобы его ненавидели. В этом противоречии не было никакой логики.

Он ведь изначально не выбирал одиночество. Это вынужденная мера.

Он всегда убеждал себя, что ему всё равно. Что ему не нужны ни дружба, ни любовь. Что он выше этого. Но, отталкивая человека, который ничего плохого не сделал, он чувствовал себя плохо.

«Если ещё раз его увижу, не буду так холоден».

***

Он лежал, уткнувшись лбом в руку, опершись на парту, когда вдруг...

— Кстати, у тебя имя из одного слога? Странное.

Стол слегка качнулся, и сзади, почти у самого уха, прозвучал низкий голос.

В ту же секунду к его затылку прижалась охлаждённая банка кофе — ледяная, до мурашек по коже.

— М-ё-н.

И Мён медленно поднял голову, всё ещё немного сонный.

— Мён-а.

Квон Сольён снова стоял перед ним — с той же банкой кофе, что и раньше. Купил такую же и вернулся. На губах у него играла лёгкая улыбка.

И Мён встретился с ним взглядом — и сердце вдруг рухнуло куда-то вниз, прямо в пятки.

— Остальные зовут тебя И Мён.

Заметил Сольён.

И Мён облизнул пересохшие губы и с трудом ответил:

— Фамилия — И, имя — Мён.

— Красиво. Я буду звать тебя просто «Мён-а». Так мне больше нравится.

Добавил он.

* Частица «아 / а» добавляется к имени в неформальном обращении — так в Корее обычно зовут тех, кто младше, друзей или близких.

Каждый раз, когда он произносил это «Мён-а», на затылке вздыбливались мелкие волоски.

— Пожалуйста. Не зови меня так.

Он сказал это с лёгкой хрипотцой, ужасно смущённый.

Так хотелось отдать часть себя тому, кто вдруг проник в твои одиночество и тишину, даже не спросив. Но он боялся.

Лицо Квона Сольёна всплывало перед глазами по несколько раз в день.

Когда И Мён расставлял по полкам банки кофе в магазине. Когда появилось внезапное желание выбежать на улицу и просто мчаться вперёд. Даже по ночам, выбрасывая мусор и поднимая взгляд на луну, он снова и снова думал о Сольёне.

Прокручивал в голове разговоры с ним, пытаясь понять:

«Зачем он так ко мне тянется? Почему именно ко мне?»

Он входил в жизнь медленно, почти незаметно. А потом — как вдох. Один короткий миг. И ты уже не можешь вычеркнуть его.

— Эй, послушай. Насчёт прошлого раза…

Вдруг раздался голос у него за спиной.

— Извини.

Квон Сольён поизнёс это внезапно. От неожиданности И Мён не смог сразу ответить. Замер, ошеломлённый.

Он заметил Сольёна за пару мгновений до — тот приближался с конца коридора, смеясь с друзьями. Ни взгляда в его сторону.

«Понятно. Хочет просто пройти мимо».

Подумал И Мён.

«Наверное, всё из-за того случая».

Он тогда назвал его по имени. А в ответ — услышал: «Не зови меня так».

Но Сольён, вопреки ожиданиям, всё же вернулся. Он попрощался с друзьями и теперь был один.

— Я, наверно, вёл себя навязчиво.

И Мён не знал, что сказать. Он хотел извиниться в ответ, хотел сказать, что тот ни в чём не виноват…но в то же время — желал, чтобы Сольён отступил, прекратил всё это.

Его разрывали противоречивые чувства, и от этого становилось трудно дышать.

Он боялся: если даст слабину, допустит его к себе — всё выйдет из-под контроля. Но и оттолкнуть слишком сильно — тоже не хотел. Вдруг Сольён уйдёт навсегда.

Он молчал, не в силах определиться. И в этот момент Сольён, глядя прямо ему в глаза, тихо, с колебанием в голосе, произнёс:

— Тогда…я больше не буду с тобой говорить.

Это было естественно. Логично. Правильно. И всё же — внутри что-то болезненно кольнуло.

— Ладно. Иди.

Слова прозвучали сухо и отстранённо.

Всё. Конец.

Но никакого облегчения. Никакой радости.

И Мён повернулся к окну в коридоре. Лето. Жаркий ветер тронул его чёлку, и кончики волос защекотали кожу возле глаз.

Сольён больше не заговорит с ним. Никогда. Стало тоскливо.

И вдруг — голос. Снова сзади. Снова его.

— Нет…я ведь не за этим пришёл.

Квон Сольён не ушёл.

— Я хотел извиниться. И пригласить тебя посмотреть, как я прыгаю.

Он не обернулся. Не мог.

Потому что именно в этот момент его глаза предательски налились слезами.

И Мён медленно, глубоко выдохнул. Воздух, вырвавшийся из груди, был обжигающе горячим.

— Ты не заболел? Глаза покраснели.

— Что за чушь…

Он резко оттолкнул Квона Сольёна, который встал рядом и, склонившись, попытался заглянуть ему в лицо.

Сделал это машинально, зажмурившись, и ладонь нечаянно задела гладкую щёку и губы.

Сольён просто фыркнул и улыбнулся.

И в эту секунду — когда его лицо оказалось так близко, а сердце забилось яростно — И Мён понял: если он когда-нибудь и позволит себе влюбиться, это начнётся с Квона Сольёна. Он станет его первым.

— Придёшь?

— Приду. Обязательно.

***

Чтобы пойти на соревнования, куда пригласил его Сольён, И Мён заранее сменил график подработки. Он сильно переживал, что начальник может отказать, и потому, когда наконец решился заговорить, руки у него заметно дрожали.

К счастью, всё удалось.

В день встречи он раз за разом переодевался перед зеркалом. Нет, не потому что хотел выглядеть особенно нарядно. Просто всё, что у него было, казалось одинаковым. Обычным.

Он не стремился впечатлить — просто хотел выглядеть аккуратно.

В конце концов, он выбрал самое нейтральное: белая футболка, джинсы и поверх — лёгкая рубашка. Для окружающих он был тем же И Мёном, как всегда. Но для него самого — это был почти особый случай. Он действительно постарался.

Местом встречи оказался городской спортивный центр. И Мён раньше не раз проходил мимо и видел здание снаружи, но внутри никогда не бывал.

Сев в автобус и взглянув в окно, он увидел своё отражение. Взволнованное, чуть растерянное.

Сегодня он узнает другую сторону Квона Сольёна.

До сих пор тот всегда появлялся в будничном облике — школьная форма, куртка застёгнутая до подбородка, тяжёлая сумка за плечами.

А теперь он собирался продемонстрировать ему, как прыгает с вышки.

Увидеть это своими глазами — И Мён ждал этого с нетерпением. Даже если бы Сольён его не привлекал, он всё равно хотел бы посмотреть.

И Мён твёрдо решил, что сегодня он постарается запомнить всё. Каждую мелочь. Его взгляд, его голос, его движения.

Вдруг другого такого дня не случится.

Придя на место, И Мён удивился — оказалось куда тише и пустыннее, чем он ожидал.

Пройдя мимо ресепшена, он увидел вход, о котором заранее говорил Квон Сольён.

Снял обувь в раздевалке, прошёл через душевую — и почти сразу уловил характерный, гулкий звук воды. Такой бывает только в бассейнах. Осторожно, почти с замиранием сердца, он толкнул дверь.

Перед ним оказался длинный, светло-голубой бассейн. Огромное, пустое пространство. Мерцающая гладь воды отбрасывала на потолок рябь световых бликов, а в воздухе ощущался запах хлорки.

Пока И Мён стоял, озираясь, с другой стороны зала к нему направился Сольён.

— Пришёл?

Он стоял в плавках, мокрый после тренировки. Кожа поблёскивала от воды, капли медленно скользили вниз.

И Мён растерялся. Не зная, куда смотреть, он уставился ему прямо в лицо — единственное безопасное место для взгляда.

— Тренер сейчас уйдёт. Я сказал, что останусь ненадолго.

Его волосы были мокрыми, он провёл по ним пальцами, зачёсывая назад, но непослушные кончики всё равно торчали в разные стороны.

Для него, профессионального спортсмена, стоять перед публикой в одних плавках было чем-то естественным. Но для И Мёна, который испытывал к нему тёплые чувства, это было слишком.

Он изо всех сил старался не смотреть на обнажённое тело. Вцепился взглядом в его глаза.

— Тренер уходит? Почему?

— Потому что тренировка закончилась.

— Эм…ты тоже пойдёшь?

— Ты чего вообще несёшь?

С усмешкой бросил Сольён и развернулся.

Угловатые плечи, широкая спина и узкая талия.

И Мён вытер вспотевшую ладонь о штанину и пошёл за ним.

Сольён переговорил с тренером и низко поклонился ему перед тем, как вернуться к И Мёну. Вскоре в огромном бассейне остались только они вдвоём.

— Сейчас покажу.

Сказав это, Квон Сольён направился к вышке.

С близкого расстояния трамплин казался головокружительно высоким. Наверху, наверное, было ещё страшнее. И Мён сам напрягся, поднимая взгляд.

Он посмотрел на потолок бассейна — там, где стекло пропускало солнечный свет. От блеска пришлось прищуриться.

Сольён стоял на самом краю вышки, прямо в центре этого света.

Прыжок и падение. Он за секунду исчез в воде, подняв лишь небольшую волну.

И Мён был полностью, без остатка заворожён этим мигом.

Сольён неспешно подплыл к бортику, и по выражению его лица стало понятно — он остался недоволен.

— Не очень вышло.

— Нет. Это было красиво!

— Правда?

— Угу.

— Мён-а…подойди на секунду. Ближе.

И Мён не заподозрил ничего. Просто приблизился.

Тёплая вода, разлившаяся по плитке, приятно хлюпала под босыми ступнями.

Квон Сольён жестом позвал ещё ближе.

«Наверное, не может сам выбраться».

Подумал И Мён.

Он присел на корточки и протянул руку. И в тот самый миг, когда их пальцы сомкнулись...

Плюх!

И Мён даже не успел закричать. Его поглотила вода.

В лёгких жгло, нос щипало. Он вынырнул, задыхаясь, и тут же услышал смех.

Чей-то громкий, звонкий смех прямо у уха.

Квон Сольён.

И Мён в полном замешательстве провёл рукой по мокрым волосам, убирая их с лица.

А Сольён…он смеялся. Искренне. Таким И Мён его ещё не видел.

— Ты хорошо держишься на воде. Не боишься, да?

— Ты что творишь?

Выдавил он, не веря в происходящее.

— Освежает же, правда?

И Мён не знал, что ответить.

«А он, оказывается, такой шутник…»

Это была первая мысль. И тут его накрыла другая:

«А переодеться-то мне не во что. Домой в таком виде заявиться — катастрофа».

Сжавшись от этого осознания, он резко развернулся и молча поплыл к бортику. Тяжёлая одежда тянула вниз.

Когда он, сгорбленный и мокрый, вытащил себя на бортик, позади раздался всплеск. Сольён подплыл ближе.

— Это же просто шутка.

Уловив выражение лица И Мёна, Квон Сольён погрузился в воду, оставив над поверхность только глаза.

И Мён смотрел на него сверху вниз.

Он чувствовал себя глупо — специально выбирал одежду, хотел выглядеть аккуратно. И ради чего?

— Эй, вообще-то такие штуки могут стать настоящей травмой. Если человек боится воды, он мог бы и утонуть!

— Я бы тебя спас.

Ответил Сольён как ни в чём не бывало.

И Мён откинул голову назад и вздохнул, глядя в потолок.

— Извини. На этот раз — искренне.

И Мён покачал головой.

— Сегодня жарко. По дороге домой, может, высохну.

— Я тебе дам свою одежду. У меня есть запасная.

Сказав это, он легко выбрался из воды. Капли с его тела с шумом падали на плитку — несколько долетели и до И Мёна.

Идти домой в таком виде он не хотел, так что молча пошёл за ним в раздевалку.

— Держи.

Сказал Сольён, достав из своего шкафчика чистый комплект.

Это был запасной спортивный костюм.

Его шкафчик оказался забит под завязку: полотенца, уходовые средства, запасные плавки.

Было видно, что он проводит тут много времени.

— Я не просто так это сделал, правда. Я собирался дать тебе одежду. Мне показалось, что будет весело…ну, если мы немного пошалим вместе. Я не думал, что ты так расстроишься.

Пока тот говорил, И Мён оценивал размер одежды.

От ткани доносился аромат Сольёна. И это по-своему нравилось.

— Я не злюсь.

Наконец сказал И Мён.

— Просто растерялся.

Он, может, и разозлился по началу, но сейчас уже отпустил ситуацию.

— Ты не выйдешь?

Спросил И Мён, глядя на него.

Сольён замер. А потом вдруг отвёл взгляд.

— Да ну, одевайся. Мы же оба парни.

После этих слов И Мёну стало ещё неловче. Даже больше, чем когда он вдруг оказался в воде.

До сих пор И Мён избегал таких ситуаций. Он никогда не переодевался при других. У него был секрет, который нужно скрывать. А ещё — он не хотел показывать своё тело тому, кто ему нравился, боясь выглядеть в его глазах как-то не так.

«Если я продолжу тянуть время и мяться, это покажется странным».

Он начал вытирать волосы полотенцем, бросив украдкой взгляд на Квона Сольёна.

Тот повернулся спиной, давая понять, что он не смотрит.

Квон Сольён рылся в шкафчике, делал вид, что занят, но по жестам было видно — он просто тянет время.

И Мён снова краем глаза посмотрел на него, вздохнул и начал переодеваться.

Снял брюки, быстро вытер мокрое тело сухим полотенцем и натянул спортивные штаны, которые дал Сольён.

Ткань цеплялась за влажную кожу, надевалась неохотно, но он старался как можно быстрее справиться.

А потом, когда снял верх, сзади стало слишком тихо. Он обернулся — и вздрогнул.

— А…

Вырвалось у него.

Квон Сольён стоял совсем рядом. Настолько близко, что чуть-чуть — и они бы соприкоснулись кожей.

И Мён инстинктивно отшатнулся назад. Спина ударилась о холодный металлический шкафчик.

— Подожди.

Сказал Сольён и протянул руку.

И Мён подумал, что он хочет коснуться его лица. Он напрягся всем телом. Но ладонь лишь легла рядом, у его щеки, опершись о шкафчик.

— Что ты…что ты делаешь?

Выдавил И Мён. Дыхание сбилось.

Человек, который был ему симпатичен, полуголый, так близко. Сознание само начало рисовать совершенно неуместные образы. И это ещё больше сбило с толку.

Но хуже всего было другое — лицо самого Сольёна. Он выглядел так, будто сам не понимал, зачем подошёл.

— Прости.

Прошептал тот спустя долгую паузу.

— Я сам не знаю, зачем это сделал…

Он чуть отступил назад.

— Я не хотел ничего странного. Просто…от тебя вдруг...приятно запахло.

— А…

Выдохнул И Мён, пытаясь выглядеть невозмутимым, хотя сердце громко грохотало в груди.

Наверное, это всего лишь шутка. Подкол. Как и то, что он сбросил его в воду.

И Мён нагнулся, дрожащими пальцами поднял упавшее полотенце. Сердце стучало так сильно, что казалось — его биение слышно не только ему.

— Это запах от твоей одежды.

Он натянул выданную спортивную кофту, словно ничто не случилось, хотя пальцы не слушались, когда застёгивал молнию.

— Вот как.

Пробормотал Сольён.

И Мён буквально вылетел из раздевалки. Он чувствовал себя так, будто за ним кто-то гонится.

Промчался через пустынное фойе, выскочил на улицу, добежал до ближайшего пешеходного перехода. Остановился у красного света, тяжело дыша, — и воспоминание тут же накрыло его с новой силой.

Он разделся перед другим человеком. Показал своё тело.

Пальцы подрагивали, как от холода. Чтобы прекратить это, И Мён сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки.

Сколько времени он так стоял? Светофор менял цвета, но он не двигался. Лишь спустя несколько циклов пришёл в себя и перешёл дорогу.

Дома первым делом разделся — всё тело было мокрое от пота. Сняв штаны, он вдруг заметил тёмное пятно в области промежности.

— Чёрт…

Прошептал он.

Щёки, уши, шея — всё разом покраснело от накатившего жара.

Стиснув зубы, он схватил штаны и направился в ванную.

В детстве, впервые пережив поллюцию, он испытывал такой же стыд.

Он запачкал одежду Квона Сольёна. Одежду, которую тот дал ему. Одолжил.

И Мён немедленно начал отстирывать выделения вручную, с отчаянной старательностью.

«Будь я просто геем…стало бы в сто раз проще».

Но судьба распорядилась иначе.

«Существует ли вообще кто-то на этом свете, кто мог бы принять вот такого меня?»

Пока И Мён стирал испачканную одежду, глаза наливались слезами.

Он и представить не мог, что то место, которое всегда старался не замечать, однажды так ярко заявит о себе.

Любить себя всегда было сложно.

Но в тот вечер, глядя на своё отражение, И Мён возненавидел своё тело ещё больше.

Когда он, наконец, вышел из ванной, на полу у ног оказался свёрнутый верх от формы Сольёна.

Он наклонился, и — будто по наитию — поднёс ткань к лицу, вдыхая аромат. При этом почувствовал себя странно. Тепло разлилось по телу.

И Мён подумал, что всё это — не что иное, как отклик его тоскующего сердца.

После этого дня он сам стал отдаляться от Квона Сольёна.

[Удачи на тренировке.]

Он написал на бумажке короткое сообщение и оставил его у него в классе, пока Сольёна не было.

Иногда они пересекались в коридоре. Но Сольён больше не подходил. Не шутил, не звал, не улыбался как прежде. Смотрел так, будто хотел что-то сказать. Но в итоге — просто отворачивался и уходил.

И Мён не обижался. Он знал, что так должно было случиться. Всех, кто пытался к нему приблизиться, он неизменно отталкивал — и в конце концов они уставали и уходили. Сольён — просто ещё один из них.

Может, он и правда боялся большего. И именно поэтому уход Сольёна почти не ранил. Потому что хуже было бы, если бы чувства всплыли. Если бы их нельзя было спрятать.

Говорят, невозможно скрыть чихание, бедность и любовь. И Мён больше всего боялся именно последнего.

Вскоре Сольён уехал на сборы перед международными соревнованиями. И теперь не было даже возможности смотреть на него украдкой. И Мён вернулся к прежней жизни.

Измотанный. Замкнутый. Одинокий.

Он снова сидел, уткнувшись лбом в стол, и никто — ни один человек — не обращался к нему.

Всё вернулось на круги своя.

Но почему-то теперь одиночество ощущалось ещё острее.

***

В последнее время И Мён всё отчётливее чувствовал, что в отношениях с Хан Дживаном что-то изменилось.

Он сам оставался прежним — значит, перемены происходили со стороны Дживана.

Прежде всего — он стал раздражительнее, особенно в постели. Причина была очевидна: по-прежнему не мог взять то, что хотел больше всего.

Тот запретный вход, который И Мён упорно не позволял использовать.

— Чёрт…чёрт…

Вырывалось у него сдавленно.

Тёмный взгляд, от которого по коже бегут мурашки. Неритмичное дыхание. Резкие, жёсткие прикосновения — будто его тело пытаются подчинить, переделать.

— Раздвинь ноги. Быстрее!

— А…ай…

Даже в том, как двигался Дживан, И Мён различал подлинные чувства. Он знал: это не страсть, а раздражение.

И Мён вцепился в простыню, затаив дыхание. Ему не оставляли ни малейшей передышки. Каждое движение казалось нарочно выверенным — не чтобы подарить удовольствие, а чтобы сломать. Подчинить.

Потное, липкое тело, пылающее от жара.

Влажные звуки при каждом соприкосновении только усиливали ощущение дискомфорта.

Бёдра горели — как будто его не ласкали, а били.

— Двигай бёдрами. Шевелись.

— Ч-чёрт…

И Мён тяжело дышал, но не пытался спорить.

— Как собираешься зарабатывать телом, м? Нужно быть пошлее. Грязнее. Продажнее. Развратнее.

И Мён невольно задрожал, прикусив губу. Слова унижали его. Он молча терпел, теряя остатки себя.

Хан Дживан плюнул — туда, где и без того смешались слюна и смазка.

Резким движением, словно хлеща плетью, он ударил ладонью по бедру И Мёна, оставив пылающий след.

— Ых!

И Мён постарался сдержать стон.

Боль и стыд.

Дживан хотел, чтобы он сломался. Чтобы не просто подчинялся, а исчез как человек.

Но И Мён молчал.

Не просил остановиться.

Не умолял.

Не говорил, что больно.

Это была последняя нить собственного достоинства, за которую он отчаянно держался.

— Блять…

Хан Дживан схватил И Мёна за талию обеими руками и, пока тот содрогался и трепетал под ним, яростно вбивался в его анус.

Но ему этого казалось недостаточно.

Он вытащил свой член из пульсирующего отверстия и поднёс его к щели.

Как он не пытался ввести туда орган, толстая головка не продвигалась глубоко.

— Бесполезно…

Пробурчал Хан Дживан раздражённо.

С этими словами он вновь резко толкнулся в сжатый анус.

— Ах!

И Мён вскрикнул и уткнулся лицом в простыню.

Если силой войти в щель И Мёна, тот сломается. Не выдержит. Хан Дживан это знал. И Мён тоже.

Внешне она отличалась от женского влагалища, и даже по строению казалась иной. Скорее всего, не найдётся хирурга, который взялся бы оперировать это место, из-за отсутствия опыта. Сколько в мире омег мужчин? Точных данных никто не имел.

«Я ведь не собираюсь выбросить его после одного раза».

Именно с такой мыслью Хан Дживан сдерживал себя.

Как за редким, ценным произведением искусства нужен особый уход, чтобы оно не потускнело, так и с тем, что ему нравилось — нельзя обращаться грубо. Если повредить, сломать хоть раз — ценность пропадёт навсегда.

Проблема была в том, что у Хан Дживана банально не хватало терпения.

Никогда он так долго не сдерживался ради какого-то отверстия. Но сейчас — приходилось.

Он добивался разрядки только грубо имея И Мёна. Трахал его так, что тело И Мёна бы просто не выдержало, не будь оно достаточно выносливым.

— А-а-а…мх…

И Мён с трудом сдерживал стоны. Тупая боль расходилась от распахнутых бёдер до копчика — всё там гудело, ныло, пульсировало.

Он знал: если продолжать в таком ритме, то наутро даже просто идти или сесть будет пыткой.

Тело будто трещало по швам.

Дойдя до оргазма, Хан Дживан намеренно вытащил член и обкончал щель И Мёна, залив спермой.

— Ч-чёрт…

Выдохнул он, тяжело дыша.

Пусть прямо сейчас проникнуть не удаётся — Хан Дживан был уверен: рано или поздно он всё равно кончит внутрь этой узкой, манящей дырочки.

— А забеременеть ты можешь?

И Мён, лежавший без сил, вздрогнул от этих слов и инстинктивно подался назад, отстраняясь.

— Значит, это тебе не по вкусу, да?

И Мён испытал отвращение и это отразилось на его лице. Хан Дживан только усмехнулся.

Не говоря ни слова, он потянул И Мёна обратно, за талию, не позволяя отдалиться. И, как будто назло, размазал липкую, густую сперму по входу, вдавливая её внутрь.

Узкое, неглубокое отверстие просто не могло вместить всё. Даже когда он зажимал дырочку пальцем — жидкость тут же медленно вытекала.

— П-прекрати…

Прошипел он.

— Почему?

Нагло переспросил Хан Дживан.

Официально случаи беременности у омег мужского пола пока не были зафиксированы. Но исследований по новой эволюционной группе прошло слишком мало, чтобы кто-то мог утверждать это с уверенностью.

И Мёна даже 1% вероятности безумно пугал. Сама мысль о том, что такое может случиться, вызывала ужас.

Хан Дживан продолжил, несмотря на протесты. Грубо раздвинул сведённые бёдра и собрав пальцем сперму, ввёл его внутрь щели.

— Смотри, как красиво.

Пробормотал он, любуясь.

Он медленно раздвинул узкую щель. На розоватой слизистой блестела белёсая жидкость.

— Напряги мышцы.

И Мён только сжал зубы.

— Попробуй вытолкнуть это из себя.

И Мён отвернул голову, он не хотел смотреть.

Но Хан Дживан, как будто ничего не заметив, продолжал своё.

Он грубо ущипнул один из сосков — и, тело И Мёна само отреагировало. Щель сжалась, потом расслабилась и сперма вытекла из неё.

Дживану это показалось очень милым. Владелец такой желанной дырочки — невероятно упрямый, крепкий парень. А это его уязвимое, нежное место. Контраст.

— Сигарету.

Бросил Хан Дживан.

Насладившись вдоволь, он уселся на край кровати.

И Мён молча протянул руку, передавая ему электронную сигарету — и тут же, не глядя, обессиленно повалился обратно на скомканные простыни.

Терпкий запах табака ударил в ноздри.

И Мён несколько секунд смотрел на спину Дживана, а потом закрыл глаза.

Он чувствовал: момент, когда Дживан им пресытится — не за горами.

Несколько дней назад И Мён увидел, как в гараже особняка Дживан трахает только что нанятого сотрудника. Юного, наивного, миловидного.

Дживан нагнул парня, уложив его торс на капот спортивной машины, и как животное вбивался в него сзади — резко и безжалостно.

— П-председатель…ах…да…мне так хорошо!

Раздавались отрывистые стоны.

— Эй, скажи честно, это не твой первый раз, да? Ублюдок…

— Ах…ай…больно!

— Не вздумай стонать в нос. Бесит.

Говорил он так, будто всё происходящее вызывало у него скуку или раздражение. Но на самом деле выглядел до абсурда возбуждённым. Он с силой хлестал ладонью по нежным ягодицам парня.

После — как ни в чём не бывало — застегнул штаны, взял сигарету в зубы и, с ленивым выдохом, сказал:

— Ну что, сколько тебе дать?

— Я не…

Парень покраснел, будто всерьёз собирался отказаться. Но стоило Дживану протянуть плотную пачку наличных, на его лице сразу появилась довольная улыбка.

И Мён удивился, как легко произошла эта сделка.

Было поразительно, что такие мужчины и правда существуют: способные без угрызений совести раздвинуть перед кем-то ноги.

— Председатель…а завтра вы случайно не хотите…эм…

— Что, с деньгами туго?

С этими словами Хан Дживан ухмыльнулся и схватил парня за ягодицу. На его лице играла улыбка, хотя ещё недавно он говорил, что не выносит тех, кто слишком жаден до денег.

И Мён сделал свои выводы. Если Дживан проводит время с другим — значит, он ему надоел.

Ещё чуть-чуть. Ещё немного потерпеть.

«Уйду и всё это можно будет списать на безумный сон. Только бы он меня отпустил. Можно просто представить, что я попал в аварию. Или меня покусала злая бездомная собака, и я провёл три месяца в больнице. А потом получил компенсацию. Тогда всё, что случилось в этом доме, станет всего лишь очередной чёрной полосой в моей жизни. Одной из многих».

— Почему ты теперь даже не злишься?

Вдруг спросил Хан Дживан.

И Мён медленно открыл глаза. Дживан, как обычно, лежал, повернувшись к нему спиной.

— Раньше было лучше. А сейчас никакой реакции. Будто ты уже износился.

Даже услышав слова, сминающие остатки достоинства, И Мён не ответил. Потому что всё было правдой.

«Думай так дальше. Считай, что я ничтожный. Не представляющий ценности. Такой, за которого не стоит бороться, которого не нужно запирать и связывать».

Но в следующий миг Дживан неожиданно бросил:

— С завтрашнего дня будешь всё время со мной.

— Что?

Выдохнул И Мён.

— Будешь работать. Охранять меня.

Слова прозвучали так неожиданно, что И Мён, сам того не осознавая, приподнялся на локтях.

— Сидишь тут с кислой миной и никуда не выходишь. Становишься всё хуже. Это совсем не привлекательно.

Пробормотал Дживан с раздражением, будто выплёвывая обвинения сквозь зубы.

«Что это за внезапный каприз?»

Подумал И Мён.

Но независимо от причины, сама мысль о том, что он сможет выйти за пределы особняка, заставила сердце забиться быстрее.

Он притворялся, будто всё давно принял и смирился. Но свою прошлую жизнь, он так и не забыл.

— Хорошо.

Ответил он спокойно, стараясь не выдать, насколько взволнован.

Хан Дживан обернулся. Свет рассвета лёг линией на его бледную щёку.

Он наклонился, обхватил лицо И Мёна и поцеловал.

Запах табака, тёплое дыхание — всё было привычным.

«Что у него на уме?»

Подумал И Мён, но почти сразу отказался от попыток понять.

Он просто разомкнул губы — не оказывая сопротивления.

«Может быть, именно моё послушание и надоест ему быстрее всего?»

Настал день, когда И Мёну впервые за долгое время позволили выйти за пределы особняка.

Стоя перед зеркалом в строгом костюме, он глубоко вздохнул, глядя на своё отражение.

Прошло слишком много времени. Отсутствие человеческих контактов вызывало тревогу: вдруг он приобрёл какие-то странные привычки, которые кто-то мог бы заметить? Эта мысль невольно заставляла его нервничать.

Объективно смотреть на себя в зеркало — задача не из лёгких. Тем более что за последние два месяца И Мён пережил неожиданный поворот в своей судьбе.

Не оставляла мысль: не отразились ли душевные потрясения на его внешности?

Но, наконец, он отмахнулся от пустых опасений. Хан Дживан не имел власти над его разумом. Тот мог унижать лишь тело. И Мён отказывался признавать, что мерзкие прикосновения и колкие слова могли оставить след в его душе.

В зеркале отражался мужчина с безразличным взглядом. Он походил на человека, погружённого в себя и потерявшего ко всему интерес. И Мён надеялся, что именно таким его увидят окружающие.

Сжав пальцы на узле галстука, он сильнее затянул его у горла. Чёрный костюм и белоснежная рубашка безукоризненно облегали фигуру — всё было сшито по индивидуальным меркам.

Хан Дживан, разумеется, не упустил шанса оставить на нём свою метку — на внутренней стороне манжеты были вышиты его инициалы «ХД».

«Чтобы ты не забывал, кому принадлежишь».

Прозвучали в голове его слова.

И Мён отогнал навязчивый образ, застёгивая пуговицы на рукавах.

Когда он закончил приготовления, из гардеробной вышел и сам Хан Дживан.

На ходу застёгивая часы на запястье, он остановился перед И Мёном и неспешно оглядел его с головы до пят, затем тихо присвистнул.

Застёгнутые до самого горла пуговицы, тщательно затянутый галстук, стройная талия на фоне широких плеч и крепкой спины — всё это было по вкусу Дживану.

Но особенно ему понравился взгляд И Мёна. Под глазами того залегли лёгкие тени — последствия прошлой ночи.

От жадных поцелуев и укусов губы налились ярким цветом, добавляя его облику провокационной притягательности.

Под тканью скрывались отметины — засосы, укусы, синяки. А ещё сокровенное местечко, так ему полюбившееся.

Осознание этого невероятно возбуждало.

Подойдя совсем близко, он ухмыльнулся и, схватив И Мёна за галстук, резко дёрнул на себя.

— Кто бы мог подумать — прямо настоящий телохранитель.

И Мён опустил голову, прячась от его взора.

— На улице я буду работать как положено.

Спокойно ответил он.

— Постарайся.

Небрежно бросил Дживан.

— Кстати, как удобно — трахаться с телохранителем. Теперь я под защитой даже ночью.

И Мён не удостоил его ответом. Молча открыв дверь, он шагнул в сторону, пропуская Хан Дживана вперёд. Они вместе пересекли первый этаж, прошли через гостиную и, наконец, покинули пределы особняка.

***

Мало кто знал, что за галереей Ильван, которую называли поставщиком искусства для богачей, на самом деле стоял Хан Дживан. Он управлял ею через фонд Ильван, возглавляя его как председатель, и осуществлял свои права на собственность лишь опосредованно. Управлением занимался назначенный директор, который в глазах окружающих выглядел настоящим владельцем.

Дживан, увлечённый коллекционированием произведений искусства, почти не вмешивался в организацию выставок или маркетинговую политику галереи.

По этой причине даже среди сотрудников знали о его настоящей роли лишь единицы. Мало кто также догадывался, что в основе названия Ильван лежали один иероглиф из имени отца и один — из имени самого Хан Дживана.

Для И Мёна это стало неожиданностью. С учётом тяги Дживана к демонстрации своего богатства и возраста, когда особенно остро хочется заявить о себе миру, он вполне мог бы с гордостью афишировать, что владеет галереей с громким именем. Однако именно в этом вопросе Хан Дживан проявлял удивительную осторожность.

Вскоре И Мён начал понимать почему. Чем больше тот привлекал бы к себе внимание, тем чаще бы всплывало прошлое его семьи. Чтобы не давать поводов для шума в прессе, он был вынужден жить, стараясь оставаться в тени.

Если его имя не мелькало в заголовках, слухи оставались всего лишь слухами. Сотрудники галереи шептались, что Хан Дживан внебрачный ребёнок крупного бизнесмена. Его такие домыслы не трогали.

А ещё за ним закрепилось прозвище «принц».

Хотя галерея и служила в первую очередь прикрытием для отмывания денег, Дживан не сводил всё только к этому.

Он искренне интересовался искусством и при покупке руководствовался собственными вкусами. Те произведения, которые трогали его сердце, вызывали в нём болезненную, почти одержимую жажду обладания.

Потому в периоды подготовки к выставкам своих личных коллекций он активно включался и контролировал всё от а до я.

В такие дни Дживан трудился без устали, а И Мён, неизменно следуя за ним, тоже изматывался до предела.

Однажды, закончив напряжённый день и вернувшись в спальню, И Мён внезапно осознал нечто, чему раньше не придавал значения.

«Как-то уж слишком давно не было секса».

Подумал он.

Хан Дживан отличался ненасытной похотью и раньше не пропускал ни единого дня. Теперь же стали появляться ночи, когда он вовсе не прикасался к нему.

Причина была очевидна.

У него появился кто-то другой.

Когда И Мён, притворившись спящим, лежал в кровати, он ощущал, как рядом с ним опускается Дживан, пахнущий не только алкоголем, но и чужим телом.

Вскоре И Мён понял: это не единичные связи. Среди партнёров оказался не только молодой работник, которого он застал за близостью, но и множество других незнакомых ему мужчин.

«Неужели к моему телу его интерес начал угасать и скоро я стану свободен?»

Он едва ощутил прилив радости, как сразу же заставил себя заглушить её внутри.

***

В то лето, когда олимпийский накал, охвативший всю страну, начал сходить на нет, открылась выставка, на которую Хан Дживан возлагал особые надежды.

Этот проект, включавший в себя несколько работ из его личной коллекции, был организован в форме благотворительного мероприятия.

Похоже, из-за того, что галерея Ильван вела свои дела не совсем прозрачно, они использовали такие хитрости. Выставка стала частью тщательно продуманной стратегии.

Ради успешного продвижения мероприятия было решено пригласить не только любителей искусства, но и общественных деятелей с громкими именами. Обычно недоступная для широкой публики галерея на время выставки должна была стать шумным и людным местом.

С самого утра в день открытия И Мён ощущал внутреннее напряжение.

— Что за спешка, чего ты так рано поднялся?

Пробормотал Хан Дживан, не отрываясь от подушки.

— В семь утра — брифинг с охраной.

Коротко ответил он.

— Обойдусь только минетом. Чем быстрее справишься — тем быстрее уйдёшь.

С этими словами Хан Дживан раздвинул ноги.

И Мён, устроившись между его мощных бёдер, машинально провёл языком по пересохшим губам. Со стороны это выглядело так, будто он предвкушающе облизывается, глядя на мужской член.

Парень наклонился к органу и засунул его в рот, обхватив губами. Втянул щёки и постарался расслабить горло, чтобы заглотить его поглубже. Даже когда его скрутило от рвотного позыва, он лишь глубоко вдохнул и продолжил, не позволяя себе остановиться.

Теперь он стал искусен в этом и привык к разным грязным вещам. Пропасть между внешней строгостью и внутренней развращённостью лишь сильнее разжигала желание Дживана.

Покинуть комнату И Мёну удалось только спустя двадцать минут.

Он поспешно направился к галерее, находившейся недалеко от особняка.

— Ваше имя?

— Я личный телохранитель господина Хан Дживана. И Мён.

Опоздавшего парня окинули беглыми взглядами. Он занял своё место и развернул выданные документы.

Челюсть ныла от того, что ему пришлось делать несколько минут назад.

Работа в толпе незнакомцев угнетала. И всё же, оказавшись хотя бы ненадолго вдали от Хан Дживана, он впервые за долгое время почувствовал, что может свободно дышать.

— Переверните страницу. Здесь список приглашённых гостей на церемонию открытия. Кроме того, будут присутствовать представители прессы, так что при входе обязательно проверяйте заранее выданные пропуска...

И Мён перевернул страницу и начал просматривать список.

Множество громких имён. Даже он, далёкий от светской жизни, узнал некоторые из них. День обещал быть суматошным. Пресса, знаменитости, поклонники. Расслабляться нельзя.

И в этот момент его взгляд неожиданно застыл на одной строке.

— Приглашённые гости прибывают согласно заранее согласованному графику. После фотосессии их проведут внутрь, далее движение по маршруту...

И Мён не слышал остального.

На бумаге значилось:

[Квон Сольён — бронзовый призёр Олимпиады по прыжкам в воду.]

Глаза И Мёна невольно расширились.

Имя, давно погребённое в прошлом, внезапно оказалось прямо перед ним.

И Мён всё никак не мог успокоиться. Он несколько раз подчеркнул найденное имя ручкой.

Имя его первой, безнадёжной любви — то самое, с которым, как ему казалось, он уже навсегда попрощался.

Когда парень наконец оторвал ручку от бумаги, рука едва заметно дрожала.

Спустя мгновение он тяжело выдохнул и, сохраняя внешнюю невозмутимость, погрузился в размышления.

И Мён не мог понять, что именно чувствовал: радость, страх, ожидание, тревогу.

Но в сущности, знание своих чувств ничего бы не изменило. Всё равно его любовь всегда оставалась личной, никому не ведомой тайной.

Если смотреть трезво, они провели вместе мало времени. Даже друзьями называться не могли.

И Мён не знал, помнит ли его вообще Квон Сольён.

После окончания школы их жизненные пути разошлись. Между ними пропасть. Пока Квон Сольён взлетал на вершину славы как спортсмен, завоёвывая награды, И Мён влачил существование под гнётом долгов, ежедневно борясь за кусок хлеба.

Социальное положение, статус, образ жизни — всё между ними было несоизмеримо разным.

Даже если однажды И Мён исчез бы без следа, мир не заметил бы его отсутствия. То, что ему пришлось пережить в плену у Хан Дживана, служило этому наглядным подтверждением.

И всё же, он не жаловался на свою судьбу.

Ему казалось странным, что после стольких лет он снова оказался в одном пространстве с Квон Сольёном — пусть и случайно.

Странным было и то, что связующим звеном между их мирами оказался Хан Дживан.

Без него И Мён, вероятно, никогда бы не смог приблизиться к окружению, о котором раньше только догадывался.

Но он ясно понимал: эта встреча ничего не изменит.

Скорее всего, если они снова пересекутся, это будет лишь мимолётное столкновение.

Квон Сольён, известный ещё со школьных лет, наверняка окружён множеством людей, которые не прочь воспользоваться любой возможностью, чтобы сблизиться с ним.

Лучше не тешить себя иллюзиями.

Ничего не произойдёт.

Подумав так, И Мён почувствовал, как напряжение слегка отпустило.

Обведя его имя, он в полной мере осознал, сколь ничтожной и безнадёжной может быть тайная любовь.

Впереди него сидели двое сотрудников охраны и вполголоса обсуждали приглашённых знаменитостей.

— Слышь, Квон Сольён тоже приходит. Сейчас он, наверное, самый популярный из олимпийцев.

— Да уж. Наверняка журналисты облепят его со всех сторон.

— Интересно, как он выглядит вживую.

Каждый интересовался им. Его любили.

После Олимпиады Квон Сольён стал не только спортивным героем, но и медийной звездой: к достижениям добавлялась яркая внешность, вызывая настоящий ажиотаж.

Горькая улыбка тронула губы И Мёна, когда он понял, насколько наивной и несбыточной являлась его юношеская любовь.

Таких, как он — много.

Ему просто повезло оказаться с ним в одной школе.

И всё же...

«Стоило давно забыть…»

Подумал он.

Почему тогда одно только имя снова заставило его сердце сжаться?

И Мён давно похоронил в себе все чувства. Но как узнал, что он тут будет…

То ли это тоска по давно ушедшим дням, то ли жалость к самому себе — растерянному, юному мальчику, который тогда ещё не понимал, что значит быть омегой.

Ностальгия по прошлому приходит, когда настоящее невыносимо.

Он подумал о Хан Дживане — человеке, который окончательно растоптал его, — и в груди снова похолодело.

Брифинг подошёл к концу. Охранники направились в зал для подготовки к работе.

И Мён машинально последовал за ними.

У входа в главный выставочный зал, недалеко от холла, он заметил знакомую спину.

— Я пройду на ту сторону.

Коротко бросил кто-то из охранников.

Начальник кивнул ему в ответ.

И Мён двинулся вперёд, на ходу глубоко вдохнув и вставив наушник радиосвязи в ухо.

Работа есть работа. Даже если рядом находится тот, кого он ненавидит.

Быть телохранителем Хан Дживана — куда легче, чем делить с ним постель.

— Пришёл?

Дживан обернулся к нему, скрывая свои истинные мысли за безупречной улыбкой. Вокруг него сидели гости.

И Мён, молча кивнув, занял своё место поблизости, оставшись в пределах досягаемости.

— А вы кто?

Раздался чей-то заинтересованный голос.

— Производит впечатление. Такой статный молодой человек.

— Это мой личный телохранитель.

Ответил за него Дживан.

— Похоже, господин Хан и охранников выбирает по внешности. Красивый такой.

Усмехнулся кто-то из присутствующих.

Все уставились на И Мёна, мысленно давая свою оценку.

В этот момент уголки губ Хан Дживана едва заметно дёрнулись — улыбка стала натянутой.

— А, вот и председатель Ю подошёл.

Сменил тему он.

И Мён, сохраняя внешнюю невозмутимость, без труда уловил истинный подтекст происходящего.

Стоило кому-то обратить внимание на него, Хан Дживан бесился.

И Мён проигнорировал происходящее и отвёл взгляд.

До начала торжественного открытия галереи оставалось ещё немного времени, но в помещении уже царила суета.

Место, которое обычно окутывало спокойствие и тишина, теперь наполнилось гулом голосов.

Вскоре в зал начали стекаться журналисты. Их оказалось куда больше, чем ожидали.

— Вот ведь.

Пробормотал Дживан, чтобы это услышал только И Мён.

— Понараздавали пропусков кому попало. Престиж мероприятия падает.

И Мён продолжал следить за обстановкой и слушать информацию, которую передавали через наушник.

Спустя несколько секунд Хан Дживан снова обратился к нему:

— Сходи к организаторам. Передай, чтобы не впускали всех подряд. Журналисты, блогеры...всех не надо.

И Мён молчал.

— Теперь чуть ли не каждый, кто снимает ролики для соцсетей, считает себя журналистом.

Добавил он с явным презрением.

Оставалось всего несколько минут до начала мероприятия.

И Мён сомневался, что уже удастся что-то изменить, но приказ есть приказ.

Чтобы получить подтверждение на временное отсутствие, он уточнил:

— Мне уладить это сейчас?

— Сейчас.

— Тогда я отлучусь.

После разрешения, он направился в сторону лобби.

У входа в галерею толпились люди, особенно выделялась группа журналистов. Они спешно расставляли штативы и занимали лучшие места.

Через стеклянные двери было видно, что очередь тянется далеко за пределы видимости.

Когда И Мён подошёл к стойке регистрации, один из сотрудников, узнав его как телохранителя Хан Дживана, поднял голову.

— Кто все эти люди?

Спросил И Мён, кивнув в сторону скопления за спиной.

— Ах, сегодня много знаменитостей ожидается, вот поклонники и набежали.

Поспешил объяснить сотрудник.

— Те, что за дверью, в здание не проходят?

Уточнил И Мён.

— Нет, скорее всего, нет…

Он внимательно осмотрел стеклянные двери и толпу за ними, оставаясь настороже.

Затем вновь облокотился на стойку и заговорил:

— Есть ещё кое-что.

— Да-да, слушаю.

— Господин председатель просил передать: не раздавать пропуска кому попало. Похоже, он хочет, чтобы внутрь пропускали только проверенные СМИ.

Лицо сотрудника помрачнело.

И Мён понял: всё пошло совсем не так, как хотел Дживан.

— Пиар-отдел нам ставил задачу: обеспечить максимальное освещение мероприятия…

Он тяжело вздохнул.

— Ну, раз распоряжение пришло, попробуем ограничить вход.

— Да, спасибо.

— Возможно, стоит и вовсе не пускать журналистов в выставочный зал…

Размышлял сотрудник, переговариваясь с коллегами, которых тут же начал собирать для экстренного совещания.

И Мён, убрал руку со стойки, расправил плечи и обвёл взглядом лобби.

Очевидно журналистов собралось в разы больше, чем официально приглашённых гостей.

Часть людей снимала происходящее прямо на мобильные телефоны, не взяв с собой профессиональную технику.

Каждый раз, когда появлялась очередная звезда, воздух сотрясался от щёлканья вспышек и шума толпы.

И вдруг толпа закричала. И Мён повернул голову на звук.

Все взгляды обратились в одну сторону.

Подошёл кто-то по-настоящему известный.

Журналисты, забыв о порядке, ринулись к дверям, поднимая камеры над головами. Потоки света ослепили И Мёна, и он непроизвольно прищурился.

Высокий человек вошёл внутрь.

Это был он. Квон Сольён.

И Мён замер, даже дышать перестал.

— Посмотрите сюда!

Выкрикнул кто-то из репортёров.

Громкий голос выдернул И Мёна из оцепенения, и он с трудом вернул себе ощущение реальности.

Это было похоже на удар мощной волны — его швырнуло о скалы, а потом безжалостно выбросило на пустынный берег.

Ему показалось, что их взгляды на миг пересеклись. Но возможно, это лишь его воображение нарисовало такую картину.

И Мён уже собирался незаметно отступить в сторону, как вдруг.

— Господин Квон Сольён!

Внезапно Квон Сольён, словно споткнувшись на ровном месте, замер, и в следующую секунду поток журналистов ринулся к нему.

И Мён сделал шаг в ту сторону, уже собираясь броситься вперёд, чтобы вытащить его из толпы.

Он заметил, что и другие охранники направились к нему.

И тут случилось это.

— А-а-а!

Раздался пронзительный женский крик.

Лица людей, заглядывающих в зал, выражали потрясение и страх.

Через наушник он услышал информацию: кто-то, упомянув председателя Хана, оборвал фразу, и наступила гнетущая тишина.

«У меня плохое предчувствие…»

Стиснув губы, И Мён развернулся и рванул в противоположную сторону — туда, где находился Хан Дживан.

На его пути попадались люди с побелевшими от ужаса лицами, которые, заметив на нём костюм охранника, спешили расступиться.

Он пробился сквозь толпу и вбежал внутрь.

То, что он увидел, оказалось хуже любых ожиданий.

В центре хаоса стоял мужчина с ножом в руке. Кровь запятнала пол. Остриё ножа было направлено на Хан Дживана.

И Мён медленно начал обходить нападавшего сзади, тщательно избегая резких движений, чтобы не спровоцировать его.

На шее мужчины болтался тот самый пропуск — выданный без должной проверки.

Всё закончилось самым худшим образом.

— Прошу всех отойти.

Негромко, но твёрдо приказал И Мён, отталкивая в сторону тех, кто ещё оставался поблизости, и продолжая приближаться к вооружённому.

— Ты...как ты посмел...ты...ты…

Лепетал мужчина, его рука судорожно сжимала рукоять ножа.

Он твердил одни и те же слова, словно сумасшедший.

С виду высокий, но измождённый, кожа выглядела грубой и неухоженной — он похоже давно перестал заботиться о себе.

И всё же, если приглядеться, в его чертах угадывалась природная красота.

Что-то щёлкнуло в голове у И Мёна, и его лицо застыло.

— Как ты мог...меня...меня...бросить...

И Мён встретился взглядом с Хан Дживаном через плечо нападавшего.

Даже с направленным на него ножом, тот оставался таким же высокомерным и холодным, без малейшего намёка на страх.

И Мён догадался, что этот человек, вероятно, был одной из жертв Хан Дживана. Из тех, с кем он играл, как с игрушкой.

То, что подобное случилось, ничуть не удивляло.

Хан Дживан обращался с людьми жестоко и бездумно: он унижал их снова и снова, и было лишь вопросом времени, когда кто-то захочет отомстить.

И Мён старался шагать не издавая звуков.

Газета и тряпка, плотно намотанные на рукоять ножа, чтобы он не выскользнул, ясно свидетельствовали о том, что нападавший тщательно подготовился.

И Мён прикинул по направлению брызг крови: ранили Хан Дживана.

«И всё же это его лицо — такое надменное, несмотря на ранение...»

Даже в такой ситуации И Мён не мог не испытывать презрения к нему.

Времени на раздумья не оставалось. Парень облизнул пересохшие губы, сосредоточившись на лезвии ножа.

Когда расстояние станет минимальным, он должен будет действовать быстро и решительно.

И Мён жестом подал сигнал Хан Дживану — как только он обезвредит нападавшего, тот должен отойти.

— Сдохни!

Истошно закричал мужчина, замахнувшись.

И Мён бросился вперёд, наваливаясь на него сзади.

Тот резко обернулся.

Нож сверкнул в воздухе — И Мён увернулся в последний момент и вплотную прижал мужчину к себе, не давая двигаться.

Когда нападавший сменил цель и сосредоточил внимание на И Мёне, Хан Дживан побледнел и стал белее мела.

«Отойди!»

И Мён беззвучно произнёс это губами.

Но Дживан, вопреки его указанию, не только не отступил — напротив, когда нападавший снова занёс нож, он сам кинулся в их сторону.

— Сдохни!

И Мён стиснул губы.

«Чёртов идиот. Только мешает…»

— А-а-а!

Нападавший стал вырываться и размахивать ножом.

И Мён, сосредоточившись, нацелился на его запястье, однако мужчина, почти освободившийся из его хватки, не планировал нанести удар в корпус или живот, его целью являлось лицо.

Из-за высокой траектории удара перехватить такой очень сложно.

Большинство людей на подсознательном уровне испытывают страх перед ранением в лицо, опасаясь быть изуродованными.

Этот человек именно этого и добивался — обезобразить. От него исходила ярость.

— Убирайся!

И Мён крикнул это Хан Дживану, который стоял слишком близко.

На данный окрик нападавший отреагировал как бешеное животное, начав хаотично двигаться и рваться, что позволило ему высвободиться из захвата.

И Мён, не растерявшись, точно ударил в запястье.

Раздался хруст.

Рука мужчины выгнулась в неестественном направлении, и нож со звоном отлетел на мраморный пол, оставляя за собой кровавые брызги.

В ходе перепалки И Мён порезал запястье о лезвие.

Стиснув зубы от боли, он навалился на мужчину сверху, прижав его к полу всем весом.

Нападавший извивался, как одержимый, но И Мён удерживал его.

— Отпусти, отпусти меня! Мразь!

— Сюда! Держите его!

Крикнул И Мён.

Откликнулись двое охранников: они подбежали и придавили обезумевшего мужчину, окончательно обездвижив его.

Когда нападавший оказался полностью нейтрализован, толпа тут же кинулась к Хан Дживану.

— Господин председатель, вы в порядке?!

И Мён поднял голову и увидел то, что заставило его внутренне похолодеть.

Он полагал, что успел: что лишь он один получил рану.

По лицу Хан Дживана тянулся неровный кровавый след, уходя вниз, к разодранной рубашке и залитой кровью груди.

И Мён задрожал.

Он должен был защитить его — а вместо этого…

Парень сдержал желание выругаться и пристально посмотрел на Хан Дживана.

Тот заметно побледнел — но трудно было понять, от шока это или от потери крови.

— Ха-а-а…

И Мён, вздохнув, провёл рукой по волосам, упавшим на лоб, и стал подниматься на ноги.

Снаружи, за пределами галереи, одна за другой начали подъезжать полицейские машины и кареты скорой помощи.

Поднявшись, он направился к Хан Дживану. Он не испытывал особого сочувствия. Просто хотел задать один вопрос.

«Почему ты бросился вперёд тогда? Почему не отступил?»

— Мне нужно...в больницу.

Хрипло произнёс Хан Дживан.

— Определённо.

Сухо отозвался И Мён.

— А ты...

В глазах Дживана на миг вспыхнула тревога. И Мён отвёл взгляд, делая вид, что не заметил.

«Хан Дживан...волнуется за меня? Абсурд…»

Именно он толкнул его в бездну, и это куда страшнее, чем простое ранение от руки случайного нападавшего.

Он лишил его свободы, бил, ломал, превратил в игрушку для утех.

На самом деле, если бы И Мён оказался на месте того вооружённого безумца — если бы сам вонзил в Дживана нож — это оказалось бы куда справедливее.

Именно поэтому, несмотря на то что он действовал как профессионал, защищая объект охраны, в глубине души отчётливо желал одного. Чтобы рана была действительно серьёзной. Чтобы восстановление стало долгим, мучительным…или вовсе невозможным.

— Его тоже заберите.

Прозвучал голос Хан Дживана, обращённый к кому-то из сотрудников.

И Мён вздрогнул и обернулся.

— Ему тоже требуется лечение.

И Мён поднял руку и посмотрел на запястье.

На коже остался длинный след от лезвия. Тонкий, но глубокий порез, полученный в ходе перепалки. Он сочился кровью, однако не требовал госпитализации. Такой можно обработать и самостоятельно.

— Всё в порядке.

— Вам нужно в больницу. Пока господин Хан едет туда, вы можете…

Ему пытались вежливо объяснить, но И Мён покачал головой.

— Мне незачем ехать в больницу.

Твёрдо произнёс он.

Последнее, чего ему хотелось, — это оказаться рядом с Хан Дживаном в замкнутом пространстве.

— Кто-то должен остаться тут и разобраться с происходящим. Прошу вас, сопроводите председателя.

Хан Дживан ушёл, окружённый толпой помощников и охранников. Несмотря на боль от ранения, он шёл прямо, уверенно, сохраняя невозмутимость. Только прижатая к груди рука, и насквозь пропитанная кровью одежда, выдавала его состояние.

— Ха-а-а…

И Мён, когда всё стихло, тяжело и протяжно выдохнул.

Он опустил голову, и пот, скатившийся с висков, заставил пряди волос прилипнуть к лицу.

И в этот момент перед ним вдруг возникли чьи-то туфли.

И Мён продолжал стоять, не поднимая головы, надеясь, что его проигнорируют.

Но обувь оставалась на месте. Человек не собирался уходить.

И Мён, раздражённо нахмурившись, наконец поднял взгляд.

— Мён-а…это же ты, правда?

* Он, как в детстве, добавляет к его имени приставку «아 / а» и обращается с теплотой, по-дружески, как к близкому человеку.

Перед ним оказалось лицо, до боли знакомое — будто они виделись буквально вчера.

Он застыл, не в силах вымолвить ни слова, глядя на стоявшего перед ним мужчину с белой кожей и чёрными глазами.

«Сколько времени он наблюдает за мной? Что успел увидеть?»

Квон Сольён схватил его за руку, не давая возможности уйти.

***

Он не знал, что сказать. И Мён смотрел перед собой, избегая взгляда собеседника. Он давно не испытывал такой неловкости.

Внутри галереи всё ещё царила суета.

Полиция, прибывшая по вызову, натягивала оградительные ленты, сотрудники галереи пытались урегулировать скандал, вполголоса споря с представителями прессы, стремившимися раздобыть сенсацию.

Сам И Мён только что закончил давать показания. И всё это время Квон Сольён не отходил от него ни на шаг.

— Ты теперь телохранитель? Подходит тебе.

Первым нарушил тишину Сольён.

И Мён почувствовал сухость во рту и негромко добавил:

— Я личный телохранитель владельца этой галереи.

— Вот как. Теперь понятно, почему ты ринулся защищать его.

Сольён спокойно опустился рядом с ним.

«Он всё видел».

Эта мысль заставила кончики пальцев И Мёна похолодеть.

Безумец, втянутый в грязные игры Хан Дживана. И он сам — ещё одна жертва. Даже если вся ситуация для посторонних не ясна, одного факта, что Сольён стал её случайным свидетелем, было достаточно, чтобы вызвать у И Мёна неловкость.

Сегодня всё шло не по плану. И Мён, устало надавил пальцами на виски.

— Ты меня всё ещё помнишь…

Произнёс Квон Сольён.

— Конечно.

— Странно.

— Почему?

И Мён повернул голову и встретился с его взглядом. Когда-то один лишь этот зрительный контакт вызывал у него дрожь.

И Мён едва заметно усмехнулся.

Он не мог поверить, что лицо, которое он привык видеть мельком на экране — лицо, блестящее от капель воды после прыжков с вышки, — сейчас находится так близко, на расстоянии вытянутой руки.

— Просто думал, ты меня уже и не вспомнишь.

Сказал Квон Сольён, пожав плечами.

— Как бы не так. Ты ведь теперь знаменитость.

— Я не про это…

Квон Сольён запнулся.

Воспоминания всплыли в голове И Мёна. Как Сольён ходил везде за ним, как покупал ему напитки и приносил в класс, как…

— Я помню. Ты всё время звал меня на пробежку.

— Я?

Квон Сольён смотрел на него с искренним непониманием.

— Что-то не припоминаю…

И Мён смутился.

«Может, с моими воспоминаниями что-то не так?»

— Наверное, мне показалось.

Пробормотал он.

— Показалось.

Тихо повторил за ним Сольён, с нотками разочарования в голосе.

— Прошло уже столько лет.

Добавил И Мён.

— А для меня это было как будто вчера.

Ответил ему Сольён.

И Мён окончательно растерялся, не зная, что ещё сказать. Впрочем, красноречием он никогда не отличался.

Он невольно перевёл взгляд на белую стену напротив и поднялся на ноги.

— Мне пора. Здесь слишком шумно.

Неожиданная встреча принесла лёгкое чувство радости, но пора было заканчивать.

Реальность оставалась неизменной: между ними по-прежнему не было ни одной точки соприкосновения, и вряд ли когда-нибудь появится. Им даже поговорить не о чем.

Но больше всего его тяготило собственное положение и тот факт, что он всё ещё связан с Хан Дживаном.

Это его вторая постыдная тайна.

— Был рад встрече.

Он протянул ему руку, совсем позабыв про рану. Поверх бинта алела круглая, расползающаяся клякса крови. Но тут же опустил её вниз и протянул другую.

А Квон Сольён просто сидел и молча смотрел на него снизу вверх. Он словно хотел сказать ещё что-то.

И Мён не выдержал. Он подождал несколько секунд, но Сольён не сделал ни малейшего движения, чтобы пожать протянутую руку. Тогда И Мён, сдержанно вздохнув, опустил её.

— Сейчас ты, наверное, очень занят. Держись там...я буду болеть за тебя.

— Счастливо.

Тихо сказал Квон Сольён.

«Даже руку мне не пожал…»

И Мён отвернулся, отчего-то это его очень расстроило.

— Мён-а…

Раздался за спиной голос. В нём слышалась эмоция, заставившая его остановиться. Он медленно повернулся.

Лицо его было напряжённым. Сердце невольно сжалось.

И тогда он произнёс:

— Ты…ты ведь знал. И всё равно убежал, да?

— …

— Знал, что я к тебе чувствую.

Слова оказались настолько неожиданными, что И Мён на мгновение потерял связь с реальностью.

Собравшись с силами, он наконец выдавил из себя:

— Чувства?

На это Сольён едва заметно кивнул. В его взгляде не изменилось ничего — честный, прямой, каким он смотрел ещё в школьные годы. И Мён боялся его глаз. Боялся, что они заглянут в самую его суть и всё увидят, потому и бежал тогда.

И вот теперь всё давно похороненное им — воспоминания, эмоции — нахлынуло на него с новой силой. Что из этого правда, а что искажение — он уже не понимал.

— Какие у тебя…чувства…

И тут раздался голос:

— Господин И Мён, вас зовёт секретарь Чхве!

И Мён повернул голову в сторону звавшего.

— Секретарь Чхве?

— Да, он просит, чтобы вы немедленно поехали с ним в больницу к председателю.

Внутри всё сжалось. Стало горько и досадно: в момент, когда, казалось, он почти дотронулся до чего-то важного, снова был вынужден отступать прочь. Ему не дано выбирать. Сейчас он не мог позволить себе свободу.

Смочив пересохшие губы, И Мён тихо сказал:

— Прости, что так внезапно, но мне нужно идти.

Дежавю. Парень чувствовал, как повторяется старый сценарий: он уходит, а Сольён остаётся — и пытается его удержать. Это уже случалось.

— Подожди.

Поняв, что смысла останавливать нет, Сольён вздохнул, достал из кармана телефон и протянул его.

— Дай мне свой номер.

— …

— Я сам свяжусь с тобой. Ты ведь всё равно не станешь звонить.

Последняя фраза пронзила точно в цель.

Если Сольён позвонит, то последствий не избежать — Хан Дживан быстро всё поймёт, но даже зная, что это может стать проблемой, И Мён всё равно продиктовал номер.

— Я буду занят. Скорее всего, отвечать не получится. Так что…не звони слишком часто.

Сказав это, он развернулся и пошёл прочь.

— Я тебе напишу, Мён-а...

Прозвучал вслед голос Сольёна.

Покидая галерею, И Мён полностью вернул себе внешнее спокойствие. Он ощущал, как секретарь Чхве, сидящий на пассажирском месте в машине, внимательно и долго его разглядывает. Но делал вид, что это ему безразлично.

Этот человек — преданный слуга Хан Дживана — следил за каждым шагом И Мёна. Его личная жизнь оставалась под постоянным наблюдением. Критическое состояние Дживана после ранения вряд ли изменило этот порядок. И всё же, в подобной неразберихе могли остаться слепые зоны.

«Квон Сольён оказался рядом со мной всего лишь в рамках допроса. При даче показаний пересеклись. Никаких других контактов между нами не было».

— Место происшествия уже полностью приведено в порядок?

— Да. А в какую больницу доставили председателя?

Секретарь Чхве назвал клинику в том же районе, где располагался дом Хан Дживана.

Когда машина тронулась с места, И Мён вновь погрузился в мысли.

Слова, которые Сольён бросил ему напоследок, не выходили из головы. Совсем запутался. Ему нужно больше ответов. Или, скорее, он уже начинал догадываться — но хотел, чтобы тот сказал это вслух. Хотел услышать всё от него.

«Неужели всё, что я себе надумал — правда?»

Парень старался сохранять спокойствие, но встреча с Сольёном выбила его из колеи. Как будто буря перевернула всё с ног на голову, и он не знал, как снова обрести душевное равновесие.

Смотря на медленно проплывающие за окном городские пейзажи, И Мён держал ладонь на груди, пытаясь унять бешено стучащее сердце.

***

Последний раз И Мён видел Квон Сольёна, кажется, в день выпуска.

Это было вскоре после похорон отца. Смерть, к которой они готовились слишком долго, прошла и принесла с собой тишину. За всё время И Мён не пролил ни слезинки. Вместо этого его терзали вина и опустошение. Казалось, он упустил шанс спасти отца — потому что поставил на первое место самого себя.

На церемонию выпуска он пошёл только по одной причине — хотел в последний раз увидеть Сольёна. Понимал, что больше судьба их не сведёт, и ему нужно было хотя бы одно воспоминание, самое-самое последнее.

Мать в тот день работала и даже не знала, что у сына выпускной. Да это и не был какой-то особенный день. И Мён не хотел навязывать ей лишние хлопоты. Он лишь хотел мельком увидеть Сольёна.

«Разве бедность мешает любить?»

Когда-то он наткнулся на эту фразу в учебнике, и тогда она показалась ему страшно личной. Заворожённо смотрел на строчку, и пытался осознать, почему же влюбиться — это такая бесполезная роскошь.

С того самого момента, как он понял, что тянется к нему, И Мён смирился с мыслью, что эта первая любовь закончится, будучи безответной. Он никогда не мечтал, что Сольён ответит на чувства взаимностью. Как мог он, имея постыдный секрет, связанный с телом, вообще надеяться на отношения? Ни о каком признании не могло быть и речи. Влюблённый в парня парень — уже само по себе сложно.

К тому же реальность, в которой жил И Мён, была слишком сурова, чтобы даже позволить себе грезить о любви.

«Почему всё в моей жизни обязательно должно быть таким трудным?»

Будь у него выбор, в кого влюбляться, он бы точно обошёл стороной Квон Сольёна.

Да если уж на то пошло — он бы с радостью вообще никогда не узнал, что это за чувство.

Найти Сольёна в толпе собравшихся в актовом зале оказалось несложно. Тот держал в обеих руках охапки цветов, а вокруг него толпились знакомые, ждавшие, чтобы сказать хоть пару слов.

И Мён кашлянул, чтобы привлечь внимание, и подошёл ближе. Слова, которые он так долго обдумывал, вырвались вдруг легко.

— Хочешь вместе сфотографироваться?

«Почему я это сказал? Мы ведь даже близко не друзья».

Взгляд удивлённого Сольёна будто спрашивал об этом. Смутившись, И Мён отвёл глаза. Даже если он сейчас покажется странным — не важно. Это их последний день. Больше им не пересечься.

Снимок сделал кто-то из друзей Сольёна, незнакомый И Мёну. Фото оказалось на телефоне самого И Мёна.

Получив обратно телефон, даже не взглянув на снимки, он засунул его в карман.

— Я буду за тебя болеть, постарайся…

Пробормотал парень и поспешно развернулся, чтобы уйти. Тогда Сольён вдруг схватил его за запястье.

— Пришли мне фото.

И Мён, ошеломлённый, обернулся.

— Я не менял номер. Пришли туда.

И Мён кивнул. А потом, шаг за шагом, начал пятиться прочь. Когда их взгляды встретились в последний раз, Сольён повторил:

— Обязательно пришли. Я буду ждать.

Фигура Сольёна, всё ещё окружённая людьми, вскоре затерялась в толпе.

И Мён вышел из школы один. Шум, суета и радостные голоса остались за его спиной. Шёл не оглядываясь, зная: никто не догонит.

Только когда оказался за школьными воротами, достал телефон и открыл фотографию, сделанную чуть раньше. Он сам — с пустым выражением лица и чуть прикрытыми глазами. А рядом — улыбающийся Сольён. Лишь сейчас И Мён заметил, что тот положил руку ему на плечо.

«До какой же степени я был зажат, что даже этого не почувствовал?»

Фото стало точкой. Он выпустился из школы и выпустил из сердца свою первую любовь.

«Нужно отпустить…»

От этой мысли на глаза невольно навернулись слёзы.

— Фух…

Он запрокинул голову и не моргал, пока налитые влагой белки глаз не высохли на фоне яркого зимнего неба. И Мён не позволил себе заплакать.

Это был первый и последний раз, когда он страдал из-за любви.

Парень глубоко вдохнул, позволяя выдоху раствориться в морозном воздухе. Он верил: теперь, наконец, сможет освободиться от боли этой односторонней привязанности.

Но фотографию…так и не отправил.

Когда И Мён прибыл в больницу вместе с секретарём Чхве, Хан Дживан как раз находился на операции — ему зашивали рану.

Пока ждал, смог получить точную информацию о его состоянии.

— Возможно, в будущем потребуется ещё одна операция, чтобы убрать шрам на лице. Но если не начнётся воспаление и не будет осложнений, он восстановится без проблем.

Вопреки надеждам И Мёна, ранения оказались не столь серьёзными.

Да, тяжелыми. Особенно резаная рана, тянущаяся от щеки до линии подбородка.

Но его жизни ничто не угрожало.

Разрешение на посещение дали только через несколько часов. И Дживан настоял, чтобы остался лишь один человек — И Мён.

Парень на мгновение подумал, что, возможно, его отпустят, и он сможет просто уйти домой. Но быстро понял: нет. Обречённо вздохнув, направился в палату.

Открыв дверь, он мельком осмотрел обстановку. Палата скорее напоминала номер бизнес-отеля, чем больничную комнату: просторная кровать с мягким бельём, встроенные шкафы из светлого дерева, идеально подогнанные по ширине стены, — всё выглядело чересчур аккуратно и стерильно. Вот он, премиальный уровень.

И Мён бесшумно закрыл за собой дверь и подошёл к кровати.

— Выглядишь паршиво.

Сказал Дживан.

Хотя кто бы говорил.

Швы пересекали его рану крест-накрест, как будто кто-то нарисовал их ручкой — так резко они выделялись на коже.

Тем не менее Дживан не выглядел особо подавленным. И голос его звучал не как у больного — ясный, чёткий, уверенный.

По сравнению с ним И Мён казался более измождённым. На его одежде до сих пор виднелись следы крови, оставшиеся от схватки с нападавшим.

— Помойся здесь.

Сказал Дживан и указал в сторону.

И Мён проследил за его жестом. Поняв, что тот имел в виду дверь в ванную, он молча подошёл и заглянул внутрь. Чисто, аккуратно, есть всё необходимое.

— И ещё. Попроси у секретаря Чхве то, что тебе нужно. Ты поживёшь тут со мной какое-то время.

И Мён не ответил. Он просто сел на диван у стены.

— Я ведь спас тебя.

Заметил Дживан.

В этих словах чувствовалась претензия на благодарность — как будто он ждал оплаты. Услышав это, И Мён непроизвольно посмотрел на него с холодной яростью. Их взгляды встретились, и губы Дживана тут же изогнулись в довольной ухмылке.

— Ты помешал.

Резко сказал И Мён.

— Ты сам видел — в меня целились. Я подставился под удар вместо тебя.

— Я тебя об этом не просил.

— Значит, хотел, чтобы тебя ранили вместо меня?

Разумеется. Это его работа.

— Да. Так лучше.

Ответил И Мён.

Сказав это, он опёрся подбородком на ладонь и задумался. Он действительно считал, что так правильно. Быть обязанным кому-то — тяжесть куда неприятнее любой боли. Особенно такому, как Хан Дживан.

Но дело не только в Дживане. Кем бы ни был тот, кого ему поручили защищать, — И Мён поступил бы точно так же. Даже если на улице какой-то сумасшедший угрожал бы совершенно постороннему человеку, он бы не стал стоять в стороне.

И Мён никогда не жалел себя. Он хотел доказать, что его тело — сильное, крепкое, как у других. И любые шрамы являлись не бременем, а своего рода медалью. Всё это, по сути, рождалось из одного желания — скрыть свою природу.

«Но если бы тогда Хан Дживан умер…»

Это был бы шанс. Долгожданная возможность вырваться из этой клетки. Убежать как можно быстрее.

Когда Дживан, держась за живот, покидал выставочный зал, И Мён невольно представил, что случится, если тот вдруг уберёт руку. Представил, как из его тела вываливаются внутренности. Это видение промелькнуло в голове на секунду, но было настолько чудовищным, что ему стало страшно самому от себя.

И всё же…будь возможность вернуться в тот момент, он бы повторил свои действия. Не потому, что хотел быть героем. Убийцей стать тоже не хотел. Даже ненавистному человеку не желал смерти.

Он ещё не до конца утратил свою человечность.

— Хён….

Позвал Дживан неожиданно мягким тоном.

— Да?

— Иди сюда. Сядь поближе.

И Мён бросил на него короткий взгляд и покачал головой:

— Сначала умоюсь. И обработаю рану.

Он уже начал вставать, когда Дживан ловко перехватил его за руку.

— Нет, сейчас.

Поддавшись этому жесту, И Мён наклонился ближе. Дживан потянул его за галстук…и поцеловал. Короткий поцелуй, пахнущий йодом и антисептиком. Губы соприкоснулись с лёгким звуком и тут же разошлись.

Он поцеловал его и на этом всё.

Почему-то это разочаровало. От того, что Дживан хотел всего лишь такого «милого» поцелуя, настроение И Мёна испортилось.

На таком близком расстоянии он впервые заметил: карие глаза Дживана, в полумраке почти янтарные, напоминали взгляд другого человека. Что-то в чертах лица, в выражении — на долю секунды напомнило Сольёна.

— Тебе не любопытно, кто тот псих с ножом?

— Тот псих?

И Мён вздрогнул, вспомнив Сольёна, но Дживан тут же уточнил:

— Тот, кто на нас напал. Помнишь?

— Ты же сам сказал — это один из тех, с кем ты…игрался.

Дживан ухмыльнулся. А И Мён, сохраняя каменное лицо, вглядывался в этого человека, не менее безумного, чем тот с ножом.

— Верно. Он на тебя похож. У меня своеобразный вкус.

— Я похож на него?

Сравнение с человеком, с которым Дживан был грязно связан в прошлом — да ещё и настолько, что тот пришёл с ножом — вызывало у И Мёна неприятное чувство. Люди с похожим прошлым часто идут к одинаковому будущему. Это звучало как проклятие.

— Мы были вместе довольно долго.

— …

— Говорил, что я — его первая любовь. А потом, в конце, ревел, умолял, устраивал сцены. Цирк.

— …

— А я такое не выношу. Терпеть не могу липких чувств.

Раньше он говорил, что ненавидит людей, падких на деньги. Теперь, выходит, ему и искренность в тягость. В любом случае, он просто быстро теряет интерес — и в этом сомневаться не приходилось.

И Мён тихо цокнул языком. Самое отвратительное было даже не в том, что Дживан довёл кого-то до грани, — а в том, что он не видел в этом никакой проблемы. Ему казалось, что всё в порядке.

— Ты никогда не думал остановиться?

— А зачем? Не каждый день ведь на меня бросаются с ножом из-за разбитого сердца.

— …

— Ты бы так не поступил. Ты не такой. Я знаю, какой ты.

Ответил Дживан с уверенностью.

— Ты ведь спас меня.

— Это моя работа.

Отрезал И Мён.

— Я всё знаю. Я знаю, что ты чувствуешь.

И Мён отдёрнул руку, которую Дживан всё ещё держал. Он понял это давно — с ним невозможно вести диалог. Не слышит, а лишь говорит. Возможно, именно поэтому даже тот мужчина, который когда-то называл его «первой любовью», в итоге пришёл с ножом. Дживан, похоже, вообще не способен понимать чужие чувства.

— Я пойду умоюсь.

«Я не такой? Ха…смешно! А я ведь, хоть и на секунду, представил, как ты умираешь».

Конечно, представить и совершить — это не одно и то же. Но всё же.

Хан Дживан будто выдумал для И Мёна образ и держался за него.

Он слишком самоуверен. И, похоже, забыл, как всё началось между ними — или, скорее, предпочёл забыть. Это вызывало отвращение.

Спрятавшись в ванной, И Мён снял пиджак и положил его на край раковины. Он закатал рукава рубашки, испачканные кровью. Прежде чем окончательно раздеться, включил воду в душе, а потом достал телефон, который до этого стоял на беззвучном режиме.

На экране мигало новое сообщение.

От Сольёна.

[Хочу увидеться. Скоро.]

***

Лёжа в кровати, Хан Дживан не отрывал взгляда от И Мёна — смотрел на него так, будто тот был рыбкой в аквариуме, за чьими движениями можно наблюдать бесконечно. И Мён чувствовал его взгляд, но не поднимал глаз. Он упорно читал, переворачивая страницы с ровным, демонстративным спокойствием.

Чтение никогда не являлось его увлечением. Всё началось, когда, оказавшись в заточении и лишившись даже телефона, он пытался победить скуку — и привычка как-то прижилась. Как оказалось, книги в доме Хан Дживана были не просто частью интерьера.

Каждый раз, когда И Мён читал — вернее, бессмысленно скользил глазами по строчкам — Дживан то и дело заговаривал с ним. У него, похоже, был изрядно выверенный эстетический вкус, и он испытывал настойчивую потребность анализировать то, что считал «прекрасным».

Поначалу эта манера казалась И Мёну невыносимым позёрством. Но со временем он начал догадываться: возможно, Дживан просто искал, с кем поговорить. Даже самый изощрённый извращенец нуждается в слушателе, если его вкусы никто не разделяет.

Обычная, «общепринятая» красота Дживана не трогала. Он хотел придать своим извращённым вкусам интеллектуальное, почти академическое обоснование. Но И Мён считал всё это лишь оправданием. Сколь бы витиеватой философией ни прикрывались его взгляды, никакой эстетики в этом найти не получалось.

Даже его собственное тело, которое Дживан боготворил, не казалось И Мёну чем-то особенным.

— Ты выглядишь довольным, хён.

Вдруг заметил Дживан.

На это И Мён еле заметно нахмурился.

— Не может быть.

— А по-моему, ты прямо-таки воодушевлён.

Не отрывая взгляда от книги, И Мён задумался.

Единственное, что можно назвать «хорошим» за последнее время, — это то, что он вышел на связь с Квон Сольёном. Но рассказывать об этом нельзя. Особенно — Хан Дживану.

Он хотел увидеть Сольёна, поговорить. Но для этого нужно было выждать момент. В первую очередь — отвлечь внимание Дживана. Лучше всего было бы, если бы тот сам им насытился и потерял интерес.

Тем более, как И Мён знал, средний срок «увлечения» Дживана своими игрушками длился около трёх месяцев. А до конца третьего месяца оставалось совсем немного.

Собравшись с мыслями, он закрыл книгу.

— Тебя так радует, что я тогда пострадал?

— С чего ты так решил?

И Мён поднялся с места и начал снимать марлю с руки. Обрабатывая порез, он старался отогнать мысли о Сольёне.

— Когда человек ранен, с потенцией у него не всё гладко. Тебе же это на руку, не так ли, хён?

— …

— Всё равно тебе никогда не нравился наш секс.

Бледное лицо, истощённое потерей крови, теперь выглядело ещё и насмешливым.

— Нравился.

Спокойно произнёс И Мён.

Он отвернулся от Дживана, который, похоже, впервые не нашёл, что сказать, и направился к окну. Солнце клонилось к закату, но его свет по-прежнему обжигал.

Молча, не говоря ни слова, И Мён задвинул шторы.

— Ты хорошо платил.

Хан Дживан презирал тех, кто ради выгоды был готов на всё — и сам же использовал деньги как поводок. И Мён теперь с холодным расчётом бросал ему реплики одну за другой, пробуя на вкус, какая из них вызовет отвращение. Как будто собирал пазл, чтобы понять, что наконец сможет его оттолкнуть.

Дживан усмехнулся.

— Чёрт, умеешь ты вертеть людьми.

— …

— Никогда не думал, что ты вообще о таком думаешь.

И Мён ни подтвердил, ни опроверг. Он знал — чем больше лжи, тем ближе предел.

— Ты теперь совсем как шлюшка.

— …

— Иди сюда.

И Мён подошёл, как ему велели.

— Снимай штаны. Ложись.

— Сейчас?

— А что, не хочешь?

— Подожди.

И Мён знал: чем больше он сопротивляется или выражает недовольство, тем больше это радует Хан Дживана. Поэтому он развернулся и запер дверь. Затем вернулся к кровати, встал перед ним и расстегнул ремень.

Когда он опустил молнию, брюки скользнули вниз, мягко спустившись по бёдрам и остановившись у щиколоток. Ровные, красивые ноги с очерченными мышцами выглядели привлекательно.

И Мён поднял одну ногу, аккуратно снял брюки, сложил их и бережно положил на тумбочку у кровати.

Хан Дживан изучал И Мёна взглядом, но, дойдя до паха, застыл. Он желал его. Хотел до дрожи.

«Извращённый ублюдок».

Сдерживая презрение, но не колеблясь, И Мён стянул с себя нижнее бельё. Контраст между всё ещё одетым верхом — лёгким, мягким свитером — и обнажённой нижней частью тела создавал странное ощущение: казалось, прохладный воздух прикасался к коже выборочно, слишком отчётливо.

Он аккуратно снял бельё до конца и положил его рядом со штанами.

— Иди сюда.

Подозвал его Хан Дживан.

Сначала он собирался просто лечь рядом, соблюдая дистанцию. Но Дживан покачал головой и указал прямо на себя — он хотел, чтобы И Мён сел сверху, прямо ему на бёдра.

Встав на колени, И Мён обхватил его ногами, зажав Дживана между ними, и замер.

— Твои раны…

Поза казалась небезопасной. От давления швы могли разойтись..

Но Дживан жестом дал понять, что беспокоиться не о чем.

— Всё нормально, я отсосу тебе. Подвинься ближе.

И Мён, привыкший скрывать любые эмоции, не смог сдержать растерянность.

— Быстрее, сядь мне на лицо.

Добавил Дживан спокойно, как будто речь шла о чём-то обыденном.

И Мён придвинулся ближе. Положение, в котором он буквально нависал над лицом другого человека, казалось непривычным и внутренне отталкивало.

Хан Дживан, не скрывая возбуждения, медленно провёл ладонями по его бёдрам.

— Ближе. Ещё.

С каждым движением, с каждым выполненным указанием дыхание Дживана ощущалось всё ближе. И Мён медлил: если податься вперёд, он буквально окажется у него на лице. Это внушало отвращение и смутное беспокойство.

Его тело, даже без стимуляции, непроизвольно среагировало — член встал и подрагивал. Чувства обострились до предела. Холодный воздух и горячее дыхание на голой коже сводили с ума.

— Что, не можешь? Боишься, что раздавишь меня?

Хан Дживан усмехнулся, скользнув пальцами по щели между его ног.

— Если я задохнусь, зажатый меж твоих ножек…это будет райская смерть.

— М…ах…

И Мён медлил, и Дживан, не дожидаясь, впился лицом в его промежность, заставив того вздрогнуть и застонать.

— Ых!

Каждый раз, когда Дживан водил языком по его самой чувствительной точке, И Мён сильнее вцеплялся в изголовье кровати, отчаянно пытаясь сдержаться. Мышцы бёдер напряглись до дрожи.

— Как быстро ты намок. Кажется, тебе это нравится?

— Зат…кнись…ах!

Мён яростно замотал головой, отрицая. Этот извращенец Хан Дживан пытался втянуть его в свои грязные игры. Он настаивал, что именно в таких постыдных, животных позах возбуждается сильнее всего — и что Мён, мол, такой же.

— Хм…ых!

Мягкие волосы Дживана щекотали внутреннюю поверхность его бёдер. Он ощущал бёдрами его лицо и это ужасно смущало. Никогда прежде он не мог представить себя в такой позе с кем-либо.

Но хуже всего было то, как Дживан смотрел на него снизу — будто Мён был тем, кто добровольно распахнул свою щель перед ним.

И самое унизительное…его телу это нравилось, он возбудился так, как никогда.

Хан Дживан умело двигал рукой по набухшему члену Мёна, одновременно вылизывая его дырочку. То медленные движения языком, ласкающие, то с нажимом, грубые.

И Мён уже не стонал, а выл, а Дживан лишь сильнее притягивал его бёдра к своему лицу.

— Двигай бёдрами.

Его шёпот рядом с влажной плотью заставил капли пота скатиться со лба Мёна. Тот замотал головой, но Дживан лишь усмехнулся — будто ждал такой реакции.

И в следующий миг резко надавил на его ягодицы, заставив сесть себе на лицо.

— А-а-а!

Мён задёргался, пытаясь вырваться, но не получалось. Он лишь тёрся членом о щетинистый подбородок Дживана. Лёгкая небритость царапала и раздражала нежную кожу. Перед глазами вспыхнули искры от этого стыдно-сладкого трения.

— Двигайся вперёд-назад. Трись об меня своей дырочкой. Словно ты дрочишь моим ртом.

Мён стиснул зубы, пытаясь унять дрожь. Он никогда не трогал себя там. Даже не фантазировал о таком. Эта часть тела не являлась для него источником наслаждения, а потому он предпочитал вовсе не замечать её, удовлетворяя лишь свою мужскую плоть.

Но Дживану не было дела до его отвращения. Вцепившись в дрожащие ягодицы, он снова прижался ртом к влажной щели, вылизывая её. Он словно страстно целовал дырочку— проникая языком глубже, заставляя каждый нерв вздрагивать от непривычного удовольствия.

— Ах...мгх…

И Мён не мог игнорировать влажные, непристойные звуки, жёсткие пальцы, впивающиеся в его тело, и странное, нарастающее тепло, поднимающееся от самого низа живота.

Его тело содрогалось от болезненного напряжения — между ног пульсировало, словно перед нестерпимым позывом к мочеиспусканию, но в тысячу раз более постыдным. Поза, в которой он сидел, уже давно потеряла устойчивость, и теперь парень беспомощно кренился вперед, не в силах сопротивляться.

Чмок, чмок, чмок.

Дживан, не обращая внимания на его стоны, размазал скопившуюся влагу вокруг ануса и резко втолкнул палец внутрь.

Слишком оглушённый другими ощущениями, Мён не сразу понял, что произошло.

— Хватит…ах…хв…атит…это слиш…ком…

Одновременная атака ощущений заставила его задыхаться — тело обмякло, готовое раствориться в этом безумии. Лицо Дживана, блестящее от смазки, с подбородка до носа, грубо тёрлось о его промежность, усиливая невыносимую стимуляцию.

— Остановись…прошу…а-а-а…ых…

От стыда темнело в глазах. Дрожащими пальцами Мён вцепился в волосы Дживана, но вместо того, чтобы оттолкнуть, бессознательно двинул бёдрами навстречу, притягивая его лицо к щели.

И тогда — вспышка.

По телу прокатилась волна нестерпимого удовольствия. Его сотрясало от оргазма.

— Ха…ха-а…

Дживан, ловя его падающее тело, ещё глубже вжался лицом в промежность, словно намеренно желая задохнуться там. Горячая влага, хлынувшая из Мёна, залила его щёки, подбородок, губы…

***

И Мён покинул палату Хан Дживана, сдерживая дрожь, поднимающуюся откуда-то изнутри.

До самого выхода его пульс оставался ровным, но стоило ступить в коридор, как сердце внезапно ускорило ход. Он старался не выдать ни спешки, ни волнения — даже когда мимо проходила медсестра, его шаги оставались размеренными.

Выпала редкая возможность, и парень намеревался воспользоваться ею в полной мере.

— Наверное, секретарь Чхве забыл то, о чём я его просил.

Вчера, раскладывая вещи, перенесённые в палату, он как бы невзначай произнёс это.

Хан Дживан, нахмурившись, поинтересовался:

— Что именно?

И Мён, будто колеблясь, выдержал паузу — словно ему тяжело было произносить такие слова. Смущённо, с опущенными глазами, он выдавил:

— Гель, тот, что ты используешь обычно.

Хан Дживан выглядел изумлённым. Именно на такую реакцию И Мён и рассчитывал.

Сохраняя хладнокровие, он добавил:

— Без него, эм, не получится. Будет больно.

Раздался смешок.

— Хён, ты, значит, собирался дать мне?

После короткой паузы И Мён ответил:

— Могу сам сходить. Или купить, если нужно.

Похоже, такой «покладистый» образ пришёлся ему по вкусу. Дживан не только отпустил его, но даже сам поручил принести кое-какие вещи из дома. В том числе и коробку с довольно сомнительным содержимым. Возможно, он ненароком подогрел его фантазии, сам того не желая.

Но цель достигнута. Значит, это всё-таки можно считать удачей.

У выхода из больницы И Мён поймал такси.

Они договорились встретиться в небольшом кафе — между больницей и особняком. Это место удобно вписывалось в маршрут, позволяя сэкономить время. А если кто-то спросит, почему он задержался, И Мён собирался сказать, что просто немного прогулялся.

Такси довезло его до места меньше чем за десять минут. Выйдя из машины, он ощутил, как палящее солнце греет его спину и макушку. Сняв пиджак от служебного костюма, И Мён перекинул его через руку и вошёл в помещение.

Он сразу заметил Квон Сольёна — тот уже ждал за столиком в уютном зале. Увидев его, Сольён поднялся, слегка неловко. И Мён жестом остановил его и быстро подошёл.

Сольён выглядел очень хорошо. В его внешнем виде чувствовалась тщательная подготовка — так одеваются, когда встреча имеет значение. И Мён немного смутился из-за того, что, сбегая наспех из больницы, он не мог ответить тем же вниманием.

— Хотел хотя бы по бокалу выпить.

Сказал Сольён.

Уже в первой фразе прозвучало разочарование, и И Мён ответил на неё лёгкой, чуть виноватой улыбкой. Внутри всё смешалось: простое, тёплое чувство от давно знакомого человека — и одновременно острое напряжение от несказанного, от груза накопленных слов.

Самое удивительное — как легко и свободно сейчас было рядом с ним. Когда-то Сольён казался недостижимым, пугающим объектом влюблённости. А теперь он просто человек, с которым рядом — спокойно.

— Извини. Я пришёл с работы и должен скоро вернуться.

— Скоро?

— Я же говорил…

Взгляд Сольёна стал выразительным — в нём читался немой упрёк. Будто он спрашивал: «Снова убегаешь?». И это не так уж далеко от истины.

— У тебя разве нет конца смены?

— Я живу прямо в его доме…так что понятие «рабочее время» немного размыто.

— И что, совсем без графика? Даже смен нет?

— Сейчас просто нагрузка большая.

Не желая вдаваться в объяснения, И Мён откашлялся и, чтобы сменить тему, уткнулся в меню. Он чувствовал на себе взгляд — Сольён явно не понимал, как может так работать личный охранник. Объяснять правду нельзя. Слишком многое приходилось скрывать, а чем больше лжи, тем труднее смотреть в глаза.

С чувством тяжести внутри он всё же сделал заказ.

— Ты сам видел…после той истории всё немного нестабильно.

Сольён, кажется, вспомнил тот случай — в уголках глаз мелькнула тревога.

— Это опасная работа. Тебя ведь тогда ранили. Всё в порядке?

И Мён закатал рукав и показал запястье — на внутренней стороне виднелся пластырь. Он сделал это, как бы в подтверждение того, что всё в порядке. Но на лице Сольёна напряжение не спадало.

— Так вот…

Начал И Мён, подбирая слова.

Три месяца подходили к концу. Разумеется, никто ему ничего не обещал — не было никакого контракта, который обязывал бы Дживана отпустить его ровно в назначенный день. И всё же за последние недели между ними многое изменилось. Напряжение, царившее в начале, почти исчезло. После ранения Дживан стал как-то мягче, даже спокойнее. Время от времени они обменивались мелкими, пустыми репликами — вроде того, как это делают соседи по комнате.

Для И Мёна всё это было признаком: Дживан начал уставать. Он терял интерес — это хороший знак.

День, которого он так долго ждал, обязательно настанет. И скоро.

— Всё скоро закончится. Я собираюсь уйти.

— …

— Выпьем в следующий раз. Когда всё закончится — обязательно.

Он говорил это не столько Сольёну, сколько себе. Как клятву.

— Хорошо.

Наконец отозвался Сольён. И впервые за всё время его лицо немного смягчилось.

От этого выражения, что-то в самой глубине И Мёна вновь болезненно дрогнуло — как всегда, неожиданно.

Сольён первым нарушил тишину, чуть виновато:

— Прости. Просто…мне так не хватало этой встречи.

— …

— Я ведь не имею права требовать у тебя времени.

Сольён опустил взгляд. Кофе, который он заказал до прихода И Мёна, уже остыл. Очевидное доказательство того, что он пришёл заранее — ждал, волновался.

— Похоже, у меня накопилось слишком много того, что я хочу тебе сказать.

И Мён встретился с ним взглядом. И на этот раз — не отвёл глаз. Вдруг понял: в этих честных, открытых глазах Сольёна отражалось то, чего он раньше никогда не замечал. Там было сожаление. Застывшая где-то внутри, нерастраченная привязанность.

— Говори сейчас.

Спокойно сказал И Мён.

Да, всё, что происходило с ним, — ненормально. Но несмотря ни на что, он действительно хотел видеть Сольёна. Если уж эта встреча всё-таки случилась, он не мог позволить ей раствориться в молчании и недосказанности.

— Я пришёл, потому что хотел услышать то, что ты сказал тогда.

И Мён провёл языком по пересохшим губам.

— Я не знал. Даже представить не мог.

В глазах Сольёна на миг промелькнула боль. Будто его чувства были поставлены под сомнение. И Мён подумал, что, может быть, именно он — своей неуверенностью, своим страхом — никогда и не позволил себе увидеть настоящего Сольёна.

Их взгляды снова встретились.

— Если бы я знал…может, всё бы тогда не закончилось так.

Он сказал это шёпотом — как размышление вслух. Не утверждение, а возможность. И Сольён тут же оживился:

— Что значит «закончилось так»?

И Мён замер. Он знал, чего Сольён ждал. Знал, что именно он хочет услышать. Но всё равно колебался.

— Объясни. Что ты имеешь в виду?

Сольён настаивал и внезапно положил ладонь на руку И Мёна, лежащую на столе. Он не одёрнул её.

И Мён понимал Сольёна слишком хорошо. Так же, как и сам мечтал услышать когда-то ответ — прямо, открыто, словами. Хотел, чтобы ему сказали:

«Я любил тебя».

Но может ли он теперь сказать это сам — спустя столько лет? В этот момент?

— Мён-а…

Нежно позвал Сольён.

Его ладонь, охватившая руку И Мёна, были горячей. Он ждал. Он уже знал — но ждал, чтобы это прозвучало.

Колебаться бессмысленно. Желание сказать уже пульсировало под кожей, поднималось к горлу, жгло губы.

И Мён с трудом выдавил:

— Я…тебя…

Он нервно сглотнул, кадык подпрыгнул вверх.

— Я…любил тебя.

Наконец вымолвил парень.

Признание. Настоящее. Первое в его жизни.

Он никогда не думал, что вообще сможет сказать кому-то что-то подобное.

— Мён-а…

Выдохнул Сольён и осторожно взял его руку уже в обе ладони, как нечто драгоценное.

— Почему ты молчал?

— …

— Почему оставил меня в неведении?

«Почему?»

Эхом отозвалось в нём.

Он мог бы назвать десятки причин. Но вместо этого просто посмотрел в глаза Сольёну.

Кто-то однажды сказал: у каждого есть тайны, никому не ведомые. И всё же, несмотря на это, мы иногда отчаянно ищем кого-то, кому их можно было бы открыть.

Наверное, он всегда ждал именно этого — возможности не быть один на один со своей правдой.

Он хотел, чтобы этим кем-то был Сольён.

— Я думал, что это только с моей стороны.

От искренних слов Сольёна И Мён вдруг почувствовал, будто его давняя, одинокая тайна — та, которую он не осмеливался открыть никому — теперь осторожно, бережно прижата к чьему-то сердцу.

Его чувства. Они живы. Они не прошли.

— Когда мы сможем увидеться в следующий раз?

Квон Сольён выглядел расстроенным, выходя из кафе.

— Не хочу тебя отпускать. У меня ещё столько всего, что я хотел бы сказать.

И Мён чувствовал то же самое. Он шёл на эту встречу, думая, что достаточно просто услышать подтверждение чувств — и тогда станет легче. Но теперь казалось, что это был лишь пролог. Всё только начиналось.

Он взглянул на часы с лёгкой горечью. Время, проведённое рядом с ним, будто размыло границы тревоги и осторожности. И всё же медлить дальше нельзя. Пора было отступить, чтобы позже сделать шаг вперёд.

Они шагали рядом, пока не подошли к машине Сольёна. Тот сел за руль, затем посмотрел на И Мёна и сказал:

— Поехали. Я подвезу тебя.

И Мён мягко улыбнулся и покачал головой. Показываться вдвоём в зоне, где за ним могли следить люди Дживана, слишком опасно.

— Это недалеко. Я дойду сам.

— Ты разве не к галерее направляешься? Пешком тебе будет трудно добраться.

Тем не менее, будто зная, что Мён откажется, Сольён вышел из машины.

— Тебе нужно ещё время, да?

— Что?

— Я понимаю. Ты уже однажды решил всё закончить. И потом...мы ведь оба парни...

Он говорил это себе под нос, словно вслух обдумывая сказанное.

И Мён сжал губы, не зная, как ответить.

Похоже, Сольён всё понял неправильно. Но это было вполне объяснимо. Мён сам дал основания для недоразумения — почти не выходил на связь, а перед самым уходом никак не ответил на предложение встретиться снова.

Он вздохнул — коротко, с досадой.

— Просто...подожди немного, ладно? Я...пока не свободен.

***

Почему важные моменты всегда происходят не вовремя?

И Мён терзался — именно теперь, когда он оказался связан с Хан Дживаном, ему пришлось вновь встретиться с Квон Сольёном. Это казалось какой-то насмешкой судьбы. Но ведь если бы не выставка Дживана, они, возможно, так и не пересеклись бы.

Жизнь казалась тонким полотном: нити переплетены так хитро, что стоило потянуть за одну — и всё готово рассыпаться.

Находясь в больничной палате, И Мён украдкой проверял телефон. Сольён присылал сообщения спонтанно, без предисловий и поводов. Он будто не задумывался о том, что это может быть опасно — и его невозможно было остановить.

Да и сам И Мён не хотел пресекать это.

Он прятался в ванной, включал душ, чтобы шум воды заглушил всё, и тогда, только тогда открывал сообщения. Читал их в одиночестве, впитывая каждое слово, как откровения. Будто Сольён делился с ним всем тем, что не успел сказать за годы, прошедшие после окончания школы.

И каждое письмо заканчивалось одинаково:

[Я подожду.]

И Мён прочитывал и запоминал их, а после — стирал.

Ему было жаль — до боли. Но выбора не оставалось. Дживан мог проверить входящие в любой момент.

Он выдохнул, всё ещё держа телефон в руке.

Хан Дживан выписался из больницы быстрее, чем ожидалось. И не только потому, что был в расцвете лет и быстро шёл на поправку. Впереди его ожидали важные встречи — судя по всему, неотложные.

Но для И Мёна всё это не имело значения. Больничная койка или постель в особняке — без разницы. Дживан в любом случае не отпускал его никуда, желая, чтобы он ночевал рядом — везде.

Последний день в больнице совпал с датой: прошло ровно три месяца с тех пор, как И Мён стал его содержанцем.

Сам назначил себе этот срок в мыслях. И именно поэтому терпеть становилось всё сложнее.

Он ждал конца. Не знал, в какой форме он придёт — ссора, молчаливый разрыв или просто холодное «мне надоело».

Дживан сам несколько раз произносил:

«Мне хватает трёх месяцев. Потом теряю интерес».

Бывало, И Мён даже представлял себе это. Последняя ночь, последние часы, и вот — пробила полночь, и он свободен...

И вот сейчас — словно во сне — парень услышал где-то вдалеке бой часов.

Медленно открыл глаза. Луна заливала синеватым светом просторную палату. Он лежал в постели рядом с Дживаном.

На стене — часы. Стрелка как раз прошла за полночь.

— Ещё не вставай...

Голос Дживана, сонный, низкий, затонувший в простынях. Он сжал И Мёна крепче, потянул к себе, прижал ладонь к его груди, провёл вниз и вдохнул запах кожи, уткнувшись носом в его шею.

Словно ток пробежал по коже, вызывая мурашки.

После встречи с Сольёном — каждое прикосновение стало пыткой. Омега больше не знал, зачем терпит. Ради чего остаётся.

Если сердце уже выбрало путь, тело должно последовать за ним.

Даже просто лежать с Хан Дживаном в одной постели казалось преступлением.

Стоит ли покорно ждать приговора?

И Мён долго не мог уснуть.

Он пролежал всю ночь с открытыми глазами, снова и снова обдумывая — как сказать Дживану, что всё должно закончиться.

В день выписки, когда они вернулись в особняк, Хан Дживан сразу же заперся в кабинете с секретарём Чхве — уточнять расписание. А И Мён остался в спальне.

Он так и не привык к этому месту.

Наоборот — чем ближе было расставание, тем более отталкивающим оно казалось.

Здесь не осталось ни одного уголка, где бы они с Дживаном не трахались. У кровати, у стены, прямо на полу...на каждом предмете будто отпечатался чей-то пот, слюна, сперма.

Брезгливость — вот что теперь И Мён чувствовал.

И за три месяца в этой комнате не появилось ничего по-настоящему его.

Одежда, часы, парфюм — всё, что дарил Дживан, предназначалось не человеку, а телу. Украшения для любимой игрушки.

Подходящее сравнение — кукла.

Ведь платье всегда принадлежит не кукле, а тому, кто её переодевает.

«Когда уйду, возьму с собой только то, что принёс сюда в первый день».

С этой мыслью И Мён вышел из спальни и аккуратно прикрыл за собой дверь. Опёрся на перила галереи, откуда открывался вид на внутренний двор первого этажа.

Нужно было поговорить с Дживаном. Спросить, когда же он всё-таки поставит точку. Но как начать?

«Ты уже устал от меня?»

«Можно я встречусь с другим?»

«Давай просто всё закончим».

— Фух...

Он выдохнул в пространство, прокручивая фразы в голове.

Ни одна из них не казалась ему подходящей. Больше всего раздражало то, что они звучали так, будто предназначены не партнёру по вынужденной сделке, а возлюбленному. Это злило.

И Мён провёл рукой по волосам и, облизнув пересохшие губы, собрался с мыслями. В этот момент распахнулась дверь кабинета, и вышел секретарь Чхве.

— А, вот вы где.

Встретив его взгляд, тот будто с облегчением произнёс:

— Господин председатель сегодня ночью вылетает в Вену. И вы, господин И Мён, должны будете его сопровождать.

— Что?

Омега нахмурился. Это стало неожиданностью. Но секретарь, словно ничего странного не сказал, продолжал:

— У вас есть при себе паспорт? Если нет, то придётся сейчас же заехать за ним, я могу сопроводить...

Его поразила даже не сама поездка, а то, с какой естественностью все вокруг воспринимали, что он — часть багажа.

Они не сомневались, что он обязан быть рядом. Что у него, конечно, есть документы, как у любого подчинённого.

И Мён перебил:

— У меня нет паспорта.

— Что?

Раздалось уже за спиной секретаря.

Из кабинета вышел Хан Дживан. Его голос прозвучал раздражённо, как у человека, чьё идеальное расписание внезапно пошло наперекосяк.

— Я никогда не был за границей. И паспорт ни разу не оформлял.

Выражение лица Дживана стоило увидеть.

Кажется, он впервые за долгое время столкнулся с тем, что что-то пошло не по его плану. И Мёну даже стало немного легче — будто удалось ненароком нанести точный удар в уязвимое место противника.

— Можно оформить срочный паспорт.

Вмешался секретарь.

Но Дживан отрезал:

— Это не сработает. Я уже пробовал. Там куча условий, всё не так просто.

— ...

— К тому же у него есть некоторые проблемы.

Хан Дживан небрежно кивнул в сторону И Мёна.

Омега прекрасно понял, что тот имел в виду.

Согласно новым правилам, альфы и омеги теперь обязаны указывать свою вторичную принадлежность в паспорте — как пол.

А если её скрыть — это уже фальсификация официальных документов.

— Есть какие-то препятствия к выезду за границу?

Секретарь Чхве посмотрел на него с подозрением, как будто перед ним оказался преступник.

И Мён мысленно усмехнулся — уж кому-кому, а человеку, служащему в доме мафиозной семьи, не стоило бы корчить из себя моралиста. Он нехотя кивнул.

На лице Чхве промелькнуло неловкое разочарование.

— Всё равно купи билет.

Бросил Хан Дживан.

— Если найдём способ — полетит. Если нет...

Он не договорил, и секретарь, молча поклонившись, скрылся, его шаги звучали ещё какое-то время.

Когда стало тихо, И Мён сказал:

— Неожиданно.

— Что именно?

Пару месяцев назад Дживан уже так уезжал — короткая командировка за границу, ради очередного лота на зарубежном аукционе, который он обязан был заполучить. Видимо, такие вылазки случались регулярно.

В тот раз омега находился под полным контролем — как зверь в клетке. Смирившийся и покорный. Но сейчас всё иначе.

«Может, не стоит тянуть? Закончить всё прямо сейчас...»

— Пока тебя не будет...что мне делать?

— Хён.

Дживан внезапно обнял его за талию.

— Я быстро вернусь.

Этот ласковый тон — он использовал его часто в последнее время.

Они стояли рядом. Всё выглядело романтично. Как у влюблённых.

— А когда вернёшься...

И Мён хотел было продолжить, но Дживан перебил.

— А, точно. Мы же впервые расстаёмся так надолго, да? Вернусь — и вставлю тебе как следует. Дырка сузится и будет как новая за это время. Чёрт, мне ведь шесть дней воздерживаться придётся...

Он разулыбался, как будто удачно пошутил и сам этому рад.

И Мён молча смотрел на его профиль. Потом заговорил:

— Воздержание?

— Неделя — вполне себе срок.

Ответил тот как ни в чём не бывало.

— Но ведь у тебя есть и другие. Не только я.

— ...

— Ты, наверное, думал, что я не в курсе?

С этими словами И Мён мягко отстранился.

Продолжать разговор прямо здесь, на открытом балконе, Мён не собирался — слишком много ушей вокруг.

Он направился в спальню.

Дживан шагнул за ним и вдруг спросил:

— Ты что, ревнуешь?

Обернувшись, И Мён увидел, что тот выглядел довольным. Очень.

— Думаешь, это ревность?

— А разве нет? Ты только что приревновал.

Улыбался Дживан.

— Только не ври, всё было видно. А на тех не обращай внимания, они ничего не значат.

— Они нужны, потому что я тебе надоел?

Спросил И Мён.

Он вошёл в спальню. Дживан последовал за ним.

— Ты же сам говорил: три месяца — и тебе становится скучно.

— Я думал, ты не ревнуешь. Мог бы сказать сразу.

И Мён промолчал.

— Слушай...это ведь так приятно. Ты правда...правда ревнуешь.

Дживан восхищённо выдохнул.

— Ах! С ума сойти...нам, может, и правда стоит встречаться?

Он подошёл вплотную и резко притянул Мёна к себе.

— Ты ведь злишься, потому что мы до сих пор этого не сделали. Только из-за этого, да?

В этом и заключалась вся суть. Дживан до сих пор не добрался до главного — того, что вызывало у него настоящую одержимость.

— Ах...

И Мён дёрнулся, не успев сдержать короткий вздох.

— Твоя сладкая дырочка — не главное. Это просто дополнение. Я ведь с первой встречи знал, что хочу тебя. Всего. Целиком. Если бы ты был не особенным — я бы давно взял, что хотел, и выбросил. Всё равно — порвётся или нет.

Он опустил руки на его талию.

Омега стоял неподвижно. Не отстранялся, не отвечал — только молчал, как будто этим молчанием держал внутреннюю границу, которую не хотел и больше не мог нарушать.

— Как я могу от тебя устать?

Сказал Хан Дживан.

— Ты должен быть со мной всегда.

Эта фраза стала ударом под дых.

Конец, который И Мён ждал, оказался миражом.

Он прикусил губу, сдерживая себя, но слова вырвались сами:

— Ты же сам говорил — три месяца и тебе всё надоедает!

Поверил ему. Наивно. Позволил себя заманить в эту ловушку. Глупо было верить такому человеку.

Хан Дживан прищурился. Только сейчас до него дошло, что это попытка уйти.

— Чего ты заладил про эти три месяца?

Его голос стал холоднее.

— Потому что это твои слова. Прошло ровно три месяца. Я ждал. Но теперь ждать не собираюсь. Так что скажи — как это закончить...ах!

И Мён не успел договорить.

Кулак Дживана врезался точно в солнечное сплетение. Парень пошатнулся, согнулся пополам, захрипел — дыхание перехватило.

— Чёрт, ты меня бесишь.

Фыркнул Дживан.

И Мён решил дать сдачи. В следующее мгновение он собрался и со всей силы врезал тому по лицу. Звук удара разнёсся по помещению. Губа Дживана тут же лопнула, по подбородку потекла кровь. Кожа рядом со шрамом, недавно аккуратно зашитым врачом, моментально покраснела.

Он взглянул на И Мёна с откровенной злобой.

— Сука...ты, значит, теперь совсем оборзевший.

— Радуйся, что я не ударил по животу. После твоего ранения мог бы сейчас вообще слова не выговорить.

— Значит, ты действительно собирался уйти? Вот так? Просто уйдёшь?

— После всего, что ты натворил: пичкал таблетками, обращался как с вещью, ещё смеешь спрашивать?

— Так вот ты какой, да?! Предатель...

Завопил Дживан.

— Вонзаешь нож в спину, когда я...

Хан Дживан стоял, тяжело дыша, лицо было перекошено от ярости.

Он опёрся о прикроватную тумбу на уровне талии, но несмотря на агрессию — тело сдавало. Пошатывался. После операции и недавней выписки пока не мог участвовать в каких-либо столкновениях на равных.

— В спину, значит?! Не делай вид, что я тебе был хоть сколько-то важен!

— Не делаю.

Для И Мёна всё это звучало как фарс. Какое предательство? Это была сделка. Один платил, а другой — отдавал себя.

Но теперь всё.

Если Дживан не отпустит его — он сам уйдёт. Даже если три месяца унижения окажутся впустую.

— Не сопротивляйся.

Спокойно сказал И Мён.

— Если не хочешь снова в больницу.

— Чёрт, ты...

— Я не собираюсь тебя избивать. Просто вырублю.

Если удастся быстро обезвредить Дживана — он сможет сбежать. И Мён прислушался, нет ли рядом другого персонала.

Но в ту же секунду — удар и звук разбивающегося стекла.

Перед глазами мгновенно потемнело. Лоб вспыхнул жаром. То, что стекало по его лицу и попадало в глаза, было ничем иным, как собственной кровью.

— Тупой.

Усмехнулся Хан Дживан.

— Надо было сначала бить в живот, не думаешь?

Он стоял, стряхивая кровь с пальцев. В руке держал остаток керамического горшка — того самого, что стоял на тумбе. Именно им с размаху ударил парня по голове.

И Мён рухнул на пол, уже не в силах держаться на ногах. Всё поплыло. Он сдавленно прошептал:

— Ублюдок...

Это было последнее, что сорвалось с его губ.

И тьма сомкнулась.

И Мён открыл глаза — их пронзила боль.

Голова раскалывалась.

Когда он с усилием приподнялся, всё вокруг закружилось. Сознание плыло.

Парень по-прежнему находился в спальне Хан Дживана. Как давно он здесь лежит — невозможно сказать. Похоже, последствия сотрясения давали о себе знать.

В доме стояла гробовая тишина. Ни звука. Ни шагов. Ни голосов.

Попытался выбраться с кровати — и только тогда заметил: одна рука на привязи.

Ремень уходил к стене и крепился там.

— Сумасшедший мудак...

Всё вернулось на круги своя.

И Мён дёрнул ремень — безрезультатно. Слишком крепкий.

Он застыл, тяжело дыша, и медленно перевёл взгляд к окну.

Снаружи качались длинные, стройные ели, шелестя ветвями.

Шшшааа.

Будто шептали: беги, пока можешь.

Но он не мог.

Судя по углу, под которым светила луна, ночь ещё не достигла своей глубины. До полуночи оставалось время.

«Телефон. Где он?»

К счастью, оказался в заднем кармане брюк — там, где он оставил его до того, как потерял сознание.

22:29.

Он не знал, во сколько у Дживана рейс, но вполне вероятно, что тот уже в пути или, по крайней мере, направляется в аэропорт.

Осознав это, И Мён сразу же включил экран и проверил, не пришло ли новое сообщение. От Сольёна ничего не было.

— Ха...

Он провёл рукой по лицу, стирая усталость. Глубоко выдохнул. Затем открыл мессенджер и набрал:

[Ты можешь встретиться со мной прямо сейчас?]

Ответа не пришло. Он ждал, но экран оставался безмолвным. Тогда отправил ещё:

[Я ушёл. Окончательно.]

[Буду ждать в том же кафе.]

Отправив, И Мён медленно поднялся с кровати.

Если повесить на ремень всё своё тело и резко дёрнуть — крепление в стене может не выдержать.

Он собрался, напряг мышцы и рванул в сторону.

Раз, другой — и наконец что-то хрустнуло, бетон крошкой осыпался на пол.

Смахнув пот со лба, омега направился в ванную.

На мраморной раковине взгляд остановился на лезвии от бритвы. Им он быстро разрезал оставшуюся часть кожаного ремня.

Свобода.

Он поднял глаза на своё отражение в зеркале. Вид был не очень. Сильнее всего выделялся белый бинт, стянутый вокруг головы.

Без колебаний И Мён сорвал его.

Кровь уже остановилась. Рана ныла, но волосы скрывали её почти полностью.

Он ополоснул лицо и руки в холодной воде.

Потом, не оборачиваясь, тихо и быстро покинул особняк.

***

— Прости...я опоздал...

Квон Сольён бежал, но чем ближе подходил, тем медленнее становились его шаги.

Он и правда сильно задержался.

И Мён пришёл сюда около одиннадцати, а теперь было уже начало первого.

Кафе давно закрылось, и внутрь, конечно, не попасть — пришлось ждать снаружи, прямо у входа.

Но всё это неважно.

И Мён, сидевший на ступеньке, встал, разминая затёкшие ноги.

— Я гнал изо всех сил.

Сказал Сольён, указывая за спину на свою машину, припаркованную с нарушением.

— Боялся, что ты уйдёшь.

Через секунду, вглядываясь в его лицо, опоздавший нахмурился.

— У тебя...что-то случилось?

И Мён ничего не ответил — просто покачал головой.

Потом подошёл ближе и обнял его.

Обеими руками, жадно. Так, что Сольён замер, как деревянная кукла, не зная, что делать.

— Всё хорошо.

Прошептал И Мён.

Он делал то, чего хотел.

Потому что, если не сделать этого сейчас — потом будет слишком поздно.

Он больше не хотел повторять ошибок юности. Больше не хотел жалеть.

Спустя мгновение, Сольён, всё ещё немного растерянный, наконец поднял руки и прижал его к себе.

В этих ладонях, сжавших его спину, была вся накопленная за годы тоска.

И Мён опустил щёку на его плечо.

От него пахло так же, как тогда — в школе, когда однажды он дал омеге свою куртку. Тот же самый запах. Уютный. Свой.

— Я ушёл.

Сказал И Мён тихо.

— Было так тяжело. Очень.

Рука Сольёна ласково скользила по спине парня, потом чуть выше — и коснулась открытого затылка, где кожа была тёплой и влажной от пота. Его пальцы робко зарывались в волосы — в этом прикосновении чувствовалось, как сильно он хотел его коснуться.

И Мён тоже хотел этого.

— Ты говорил, что будешь ждать.

— Да.

Он поднял голову. Их взгляды встретились в полутьме.

— Теперь больше не нужно ждать. Всё закончилось.

— ...

— Ты ведь долго ждал, да?

Это был ответ восьмилетнему молчанию.

Слово, адресованное тишине, что длилась почти треть жизни.

В глазах Сольёна что-то задрожало. Он стиснул челюсть, и скулы резко выступили на бледных щеках. В следующее мгновение его зрачки заблестели. И прежде чем это дрожание перешло в слёзы, он вдруг поцеловал И Мёна.

Поцелуй был неловким, совсем неумелым. Но таким трепетным.

— И Мён-а...

Сольён произнёс его имя шёпотом, с лёгкой хрипотцой.

И Мён не сопротивлялся.

Он закрыл глаза и позволил себе почувствовать.

Их губы несколько раз соприкоснулись — неуверенно. Иногда касание приходилось на щёку, подбородок, но в этом хаосе была нежность. Как у птиц, дотрагивающихся друг до друга клювами.

За спиной Сольёна продолжал мигать оранжевый свет аварийки, оставшийся включённым.

В реальность их вернул старческий кашель — прохожий мягко намекнул, что они тут не одни.

Как по сигналу, оба тут же отпрянули и засмеялись, быстро перебежав к машине.

Оглянулись через плечо, сжали друг другу руки в полумраке, ещё раз засмеялись — и, усаживаясь в салон, на мгновение почувствовали себя теми самыми подростками, которыми были когда-то.

Сольён сел за руль, с нетерпением озираясь по сторонам — ища, куда бы свернуть. Уже за полночь, улицы вымерли, но всё равно, им нужно было укрыться.

Наконец он свернул в узкий переулок между зданиями, рядом с закрытым магазином.

— Ты сразу после этого написал мне?

— Да.

И Мён кивнул.

Квон Сольён глубоко вдохнул, выдохнул — видно было, что волнуется.

Он протёр ладони о джинсы, потом неожиданно наклонился ближе.

И Мён чуть напрягся от внезапной близости, но ничего не сказал.

Сольён молча потянул за рычаг и отодвинул спинку пассажирского сиденья назад, давая им обоим чуть больше пространства.

— Знаешь...я бы хотел продолжить то, что мы начали.

И Мён ничего не ответил — лишь обвил рукой его шею и сам притянул к себе для поцелуя.

Тёплые губы сомкнулись. Нежно. Медленно.

Это прикосновение разом размыло всё напряжение — всё исчезло, кроме этого одного момента.

Скоро Сольён, приобняв его за лицо, углубил поцелуй.

Их дыхание смешалось, язык коснулся нёба, и омега не сдержал лёгкий, сдавленный стон.

Каждое движение, даже самое ласковое, отзывалось в теле острым волнением.

Мышцы внутренней стороны бедра сжались, словно тело предчувствовало, что будет дальше.

— Ты меня удивил.

Прошептал И Мён после долгого поцелуя.

— Чем?

— Ты...хорошо целуешься.

От этого простого признания у Сольёна слегка покраснели уши.

— Просто...много представлял это.

На этот раз первым потянулся Сольён. Язык задвигался увереннее, поцелуй стал глубже. Кресло И Мёна плавно откинулось до предела. Он оказался в полулежащем положении.

— М-м-м...

Руки Сольёна скользили по его лицу. Он провёл большим пальцем по напряжённой линии шеи, потом нащупал край уха и стал ласково мять его, будто лепил что-то из пластилина.

Это было немного неуклюже — но именно в этой неотшлифованной страсти чувствовалось настоящее желание.

Когда прижались теснее, Сольён чуть отстранился — инстинктивно, как будто испугавшись чего-то.

— Что?

Спросил И Мён, не желая останавливаться.

Вместо ответа уши Сольёна моментально вспыхнули красным.

«Неужели...это его первый раз? Нет, не может быть...»

Не осуждение, а удивление.

Сольён пользовался популярность с самого юношества.

Сильное, выточенное спортом тело, благородные черты лица — всё это делало его настоящим магнитом для внимания. Девушки бегали за ним толпами.

Даже если у него тогда и была безответная любовь, после выпуска ничто не мешало начать новую жизнь. Их пути разошлись, связь оборвалась. И всё равно...он никого не нашёл?

Это казалось странным.

— Это ведь не в первый раз?

Уточнил И Мён осторожно.

Сольён не ответил. Ни да, ни нет. Просто молчал.

— Ты ведь был популярен...

Продолжил И Мён.

— Должны были быть те, кто нравился тебе. После школы...

— Нет. Никого не было.

Ответил Сольён твёрдо. Без колебаний.

— Даже желания такого не возникало. Совсем.

— ...

— Знаю, звучит странно. Но в снах...всегда был ты. Только ты.

И Мён притянул его за талию. В результате тело Сольёна, до того с трудом удерживавшееся в неудобной позе, ещё теснее прижалось к нему.

— Ах…Мён-а…

Сорвалось у парня с губ.

Принимая на себя вес Сольёна, И Мён широко раздвинул ноги. Ему нравилось ощущать его накаченное тело между своих бёдер. Когда их набухшие члены соприкоснулись через одежду, шея Сольёна резко залилась румянцем.

От его разгорячённого органа даже сквозь ткань исходил пульсирующий жар. Парень явно находился в крайне возбуждённом состоянии. И Мён, сам зная, насколько это напряжение может быть мучительным, аккуратно расстегнул ему ремень и потянул молнию вниз.

Он без колебаний извлёк то, что скрывалось под бельём. Размер оказался внушительным.

— Ах…подожди немного.

Выдохнул Сольён.

И Мён, не отрывая взгляда, обхватил его член пальцами и медленно провёл рукой вверх-вниз. Даже в полутьме, не видя всего отчётливо, он понимал, что без подготовки не сможет его принять.

Сглотнул, и кадык нервно дёрнулся.

«Если мы займёмся этим…он узнает, что я — омега».

Неизвестно, как Сольён отреагирует. Теперь, когда дело зашло так далеко, становилось страшно. Может удастся всё устроить так, что он не заметит? Получится ли подставить зад, не выдавая своей природы?

В ограниченном пространстве машины они теснились вплотную друг к другу, и в таких условиях заглянуть вниз было непросто. А значит, могло сработать.

— Я тоже тебя потрогаю.

Внезапно сказал Сольён и потянулся к молнии на его брюках.

— П-погоди...

Всполошился И Мён.

Ситуация накалялась. Он застыл, не зная, как остановить происходящее. Сольён, заметив его замешательство, отдёрнул руку, отказавшись от своей попытки раздеть его.

— Мён-а. А ты в курсе? Между парнями...знаешь, каково это?

Спросил он тихо.

— Что?

И Мён не сразу понял, что тот имеет в виду.

— Говорят, тому, кто принимает, бывает больно. Но ведь необязательно доводить всё до самого конца? Разве не достаточно просто обнимать вот так?

И с этими словами Сольён вновь прижал его к себе, крепко, с нежностью. Сквозь соприкоснувшиеся груди передавался отчётливый, громкий стук сердца.

А вот лицо И Мёна, обнявшего его в ответ, напротив, застыло. На первый план проступило чувство отвращения к самому себе. Сольён являлся нормальным, а он — нет.

— Мне нужно кое в чём признаться…

И это были не его слова, а слова Сольёна.

И Мён замер.

— Я давно хотел тебе это сказать…но не решался…

— Что?

Хрипловато спросил он.

— Я не знаю, как ты воспримешь…

Сказав это, Сольён снова замолчал. Их взгляды пересеклись где-то в полутьме, и только тогда он продолжил.

— На самом деле, я — альфа.

И, словно избавившись от тяжёлого груза, медленно и глубоко выдохнул.

— Ты ведь знаешь, что это значит.

И Мён молчал.

— Я всегда тянулся только к тебе. Не понимал почему…

Сольён говорил тихо.

— Поэтому я начал думать…а вдруг ты…

И Мён невольно распахнул глаза, удивлённо глядя на него.

— Если в этом мире и есть смысл, если Бог создал альф и омег не просто так, если у меня действительно есть вторая половинка…то это можешь быть только ты. Вот я и подумал: а вдруг ты омега?

Сольён, прошептав последние слова, поспешил добавить:

— Даже если ты не омега…это не имеет значения.

Он склонился, уткнувшись лбом в грудь И Мёна.

«Сколько же времени мы блуждали в непроглядной темноте, чтобы вновь оказаться рядом?»

Эмоции подступили к горлу, распирая изнутри. Всё в омеге сжалось — он зажмурился и, опасаясь очередной возможной разлуки, отчаянно обнял его.

— Мён-а?

Растерянно позвал тот.

И Мён не мог открыть рот. Ему казалось, что если попытается сказать хоть слово, из него вырвется не речь, а душераздирающее рыдание.

Ради чего пришлось пройти через всю эту боль? Он вспоминал, как страдал, не понимая, почему изменилось тело, как тягостно жил в неведении — и от образов, всплывавших в памяти, сводило нутро. Маленький мальчик, запертый в плену своего же секрета и принявший одиночество как наказание. До чего жалкое зрелище — видеть себя таким — что тогда, что сейчас. А теперь это казалось ему особенно неприглядным и невыносимым.

— Мне тоже есть, что сказать.

Он встретился взглядом с поднявшим голову Сольёном и вдруг осознал, что наконец нашёл того, кому со спокойной душой может раскрыть свой секрет.

«То, что я влюбился в тебя, это не было слабостью моего запятнанного сердца, это судьба».

***

С того момента, как двери лифта гостиницы закрылись, и они остались наедине, их пальцы нащупали друг друга и переплелись. Даже лёгкое касание было волнительным и перехватывающим дыхание.

И Мён сначала смотрел на табло, показывающее этажи, но вскоре перевёл взгляд на профиль Квон Сольёна. Почувствовав на себе его взгляд, тот повёрнулся — и в этот миг двери лифта разъехались в стороны.

Они быстро зашагали по коридору с мягким ковровым покрытием. До этого момента Сольён сохранял внешнее спокойствие, но у самой двери в номер уронил ключ-карту, не сумев попасть в прорезь сразу.

— Прости…

Пробормотал он, поднимая её. Его пальцы заметно дрожали.

Дверь распахнулась, и, прежде чем успела закрыться, они накинулись друг на друга.

— Ах…мх…

В темноте их губы встретились в жадном, стремительном поцелуе. Руки, будто живые существа, сами находили путь под одеждой — пальцы впивались в воротник, скользили по шее, притягивая тела ближе с трепетом нетерпения. Каждое прикосновение обжигало. Годы подавленного желания прорвались наружу.

Сольён судорожно рвал пуговицы на рубашке И Мёна, и одна особенно упрямая вывела его из себя: он прикусил губу и попытался с силой сорвать ткань.

И Мён, перехватив его руки, как бы стараясь успокоить, мягко сжал их и начал раздеваться сам.

Шорох — и рубашка мягко скользнула вниз, оставляя его торс обнажённым. Сольён всем телом прильнул к нему и уже в который раз заключил в объятия, будто боялся снова потерять.

Щека альфы, уткнувшаяся в шею И Мёна, оказалась тёплой, почти горячей.

— От тебя странно пахнет…

Произнёс Сольён, не отстраняясь.

— Железом, как будто…

Добавил, нахмурившись.

И тут И Мён вспомнил — на его волосах всё ещё могла быть кровь.

Кровотечение давно прекратилось, но между чёрными прядями наверняка остались тонкие засохшие следы. Если провести рукой, пальцы, возможно, окрасятся в багряный цвет.

Одновременно вспомнил и о других следах, оставшихся на его теле.

Почему он не подумал об этом раньше? О соске, припухшем и выделяющемся после того, как Хан Дживан жадно всасывал его до боли. Об отпечатках пальцев на внутренней стороне бедра. Тот словно клеймил его, метил.

Стоит ли рассказать Сольёну правду прямо сейчас? И Мён не мог. Он хотел спрятаться. Перед тем, кого любил, он никак не мог позволить себе быть таким бесстыдным и грязным. Всё пережитое хотелось оставить за закрытой дверью.

И Мён мягко взял его за щеку, заставив поднять голову. В следующую секунду он потянулся вперёд, отыскав во мраке его губы. Сольён, не проронив ни слова, беззвучно улыбнулся и с радостью ответил на поцелуй.

— Что с тобой? Ты трясёшься…

— Давай без света.

— Я хочу видеть тебя. Твоё лицо. Твоё тело.

И Мён обвил его шею руками и медленно покачал головой.

— Ты стесняешься?

Спросил Сольён и не получил ни согласия, ни отказа.

— Ладно, понял.

Он вдруг смягчился.

— Знаешь, а я рад…а то думал, что только у меня руки дрожат. Ты тоже волнуешься?

— Да…

Альфа медленно повёл И Мёна к кровати.

Они не включили свет — даже карта-ключ до сих пор не была вставлена. Плотные шторы полностью отгораживали их от внешнего мира, лишь крошечный огонёк с далёкой дороги едва пробивался через узкую щель. Глаза уже немного привыкли к темноте, но различить можно было разве что очертания.

И Мён опёрся на матрас и наблюдал за тем, как Сольён наклоняется к нему.

— Не переживай.

Прошептал тот и осторожно коснулся губами его лба.

И Мён почувствовал, как его впервые за долгое время действительно приняли.

— Всё будет хорошо, Мён-а.

Мягко добавил Сольён.

— Угу…

Альфа одним движением стянул с себя футболку. Его тело, отточенное бесконечными тренировками в воде, выглядело безупречно. Широкие плечи, узкая талия и тугие бёдра. Он небрежно отбросил одежду в сторону и опять навис над омегой.

Их тела соприкоснулись — кожа к коже — и от этого касания по спине И Мёна словно пробежал ток.

— Это так приятно…

Сольён глубоко вздохнул, до конца не веря в происходящее. Его пальцы, поглаживающее плечо омеги, были полны нежности. И Мён в ответ крепко обнял его за спину, ощущая, насколько она широкая, сильная — будто стена, к которой можно прислониться и за которой можно спрятаться.

Внизу, к его животу прижимался возбуждённый, налитый орган Сольёна.

Одного лишь этого ощущения — знания о том, что совсем скоро этот член будет внутри, — хватило, чтобы И Мён почувствовал, как его заднее отверстие невольно сжалось, откликаясь само по себе. Даже щель ощутимо увлажнилась, пропитывая нижнее бельё. Стоило лишь немного пошевелить бёдрами, и он отчётливо ощутил эту влажность.

Сжав губы, И Мён ругался про себя. Раньше он и представить не мог, что его тело способно так реагировать. Парень искренне верил, что связь с Хан Дживаном не сможет изменить его, но, видимо, это произошло.

Каждый раз, когда они пересекались взглядами, то вновь тянулись друг к другу в поцелуе — жадном, глубоком. Каждый раз, когда язык Сольёна скользил по нёбу, И Мён невольно представлял, как тот ласкает им его ниже, между ног…и представлял это так ярко, что кожа вспыхивала румянцем.

Они тёрлись телами, делились теплом — и в эти мгновения Мёну хотелось, чтобы Сольён вошёл в него: грубо, с напором, до самого конца.

Их ноги спутались, и одежда — мешающая, лишняя — одна за другой полетела на пол. Когда омега случайно задел рукой член Сольёна, его неожиданно охватила мысль:

«А если взять его в рот?»

Пальцы альфы опустились ниже, к нижнему белью И Мёна. Сквозь тонкую ткань его ладонь ощупывала, исследовала, и когда палец прошёлся по чувствительной зоне между промежностью и входом, И Мён невольно задержал дыхание.

И вот уже горячая рука проникла под бельё.

Сухой средний палец осторожно провёл по влажной, разомкнутой щели — и всё внутри у омеги сжалось от предвкушения.

— Мгх…ах…

Стоны Сольёна звучали глухо, его дыхание выдавало то, как сильно он заведён.

Когда горячий шепот коснулся уха И Мёна, его тело непроизвольно дрогнуло, бедра подались вперёд, щелью он потёрся о пальцы Сольёна.

— Подожди...

Не в силах совладать с нахлынувшими ощущениями, Мён резко отстранился.

— Что?

— Я тоже...хочу прикоснуться к тебе. Я впервые чувствую такое…поэтому…

Пролепетал омега, опуская глаза.

— Пожалуйста…не подумай ничего странного.

Добавил он уже неслышно, больше самому себе, и приподнялся, медленно поднимая тело.

Сольён тоже сел, и тогда И Мён обхватил его за талию обеими руками и, не отводя взгляда, медленно склонился.

Он взял рукой его член — тот казался огромным, головка уже блестела от предэякулята. Чувствуя, насколько он горячий, И Мён сглотнул.

Его ладонь скользила по напряжённому стволу, ощущая выпуклые, пульсирующие вены под кожей. Не раздумывая, он наклонился ниже и мягко обхватил губами головку, впуская Сольёна в рот.

— Ых…

Выдохнул тот, запрокидывая голову.

И Мён сомкнул губы плотнее, несколько раз медленно втянув в рот чувствительную головку, а затем, раскрыв горло, позволил себе взять его ещё глубже.

— Ах…И Мён…

Вырвалось из груди Сольёна дрожащим голосом, полным потрясения и наслаждения.

Когда язык скользнул по чувствительному месту, пальцы альфы впились в волосы И Мёна. Но в этом захвате не было силы, он действовал осторожно. То сжимал пряди, то отпускал, боясь причинить боль.

Омега, затаив дыхание, взял глубже некуда — до той степени, что грудь болезненно сжалась от переполнявшего ощущения удовлетворения. Он хотел отдать себя полностью. Хотел, чтобы тот запомнил это.

— Ха-а-а…

Выпустив член изо рта, парень откинулся назад, губы блестели от слюны. Но, едва давая себе передохнуть, заскользил пальцами по напряжённой плоти, заставляя Сольёна вздрагивать и стонать.

Каждый отзывчивый вздох, каждый судорожный взмах бёдер разжигал в нём желание довести его до предела.

— Мён-а…хватит…

Голос Сольёна сорвался, но И Мён лишь прикусил губу, не останавливаясь.

Когда он потянулся, чтобы вновь взять в рот, альфа внезапно перехватил его лицо, ладонями обхватив обе щёки, и резко притянул к себе для поцелуя.

«Я же только что делал ему минет…»

Пронеслось в голове, но всё же омега без сопротивления отдался поцелую, позволив Сольёну вновь овладеть его ртом, на этот раз иначе, более яростно.

— Слишком сильные ощущения…я не выдержу.

Прошептал Сольён, едва отрываясь от его губ.

— Не надо сдерживаться.

Так же тихо ответил И Мён.

— Тебе ведь тоже нужно разрядиться. Но если мы продолжим в том же духе…боюсь, у меня просто не хватит терпения.

И Мён знал: даже при потере контроля, ничего страшного не случится. Его тело уже давно привыкло принимать мужчину. Не важно когда, не важно как — анус был натренирован и всегда готов к проникновению. Он с горечью осознавал это.

— Тебе не нужно стараться ради меня. Мне всё равно, что ты парень.

Произнёс Сольён тихо, но уверенно.

И Мён не ответил. Молчал. Потому что эти простые слова вдруг отозвались в нём чем-то большим, чем позволительно в такой момент.

Просто медленно поднял голову. Он не сразу понял, в каком контексте Сольён говорит всё это — смысл казался ускользающим.

— Даже если бы ты не был омегой…я всё равно бы влюбился. Потому что ты мне просто нравишься.

Сказал Сольён без колебаний.

Похоже, альфа в ином ключе воспринял его просьбу не включать свет — увидел в этом проявление неуверенности, стыд и страх быть собой.

— Я никогда не разочаруюсь в тебе.

Продолжал Сольён мягко.

— Я возбуждаюсь от одного твоего вида. Я приму любого тебя…

— Мён-а, с тобой всё в порядке? Ты весь дрожишь.

— …

— Ты так нервничаешь?

Сольён мягко провёл ладонью по руке И Мёна. Он был прав. Чем сильнее становилось желание, тем явственнее в его возбуждённом теле проявлялась тревога.

Как ни старался альфа успокоить его, внезапная дрожь не утихала. И Мён сам не понимал, что с ним происходит, и лишь покачал головой.

Сольён, истолковав это как страх перед первым опытом, осторожно поднял его подбородок.

— Я сделаю так, чтобы тебе не было больно.

— Угу.

С трудом выдавил омега.

— Это ведь в первый раз…я хочу быть нежным.

Сольён поддержал его за шею и осторожно уложил на спину.

Затем принялся поглаживать его тело — мягко, бережно, с теплом. Казалось, он не раз представлял себе этот момент, настолько уверенными и выверенными были его прикосновения, словно готовился к ним сотни раз. И Мён, испуская глухие, сдавленные стоны, думал о том, что не смел произнести вслух.

Щель омеги. Никогда и никому не позволял в неё проникнуть.

Если он впустит туда Сольёна — это действительно будет первым опытом.

И Мён сглотнул и обвил руками его шею. Разведя колени, позволил себе открыться — и альфа, прочитав это как согласие, с радостью прижался к нему губами. Он целовал не только его рот, но и щёки, веки, виски, уши.

Тем временем его ладонь уже добралась к тайному местечку — к запретной щели между членом и анусом. Кожа там увлажнилась от возбуждения — Сольён осторожно втирал в неё соки, сочащиеся изнутри, стараясь сделать всё как можно мягче.

А потом — внезапное, ощутимое давление. Что-то медленно проникло внутрь. Это был его палец. Парень поймал испуганный взгляд И Мёна.

— А-а-а…

— Больно? Волнуюсь…у меня довольно большой размер…

С этими словами он облизал палец, щедро смочив его слюной. Затем вновь осторожно скользнул во влажную щель, стараясь не причинить боли.

Каждый раз, когда палец проникал внутрь, менял угол, нащупывал чувствительные точки, альфа внимательно следил за выражением лица И Мёна. Тот тяжело дышал, его глаза затуманились.

В конце концов омега проговорил:

— Всё в порядке. Просто войди в меня.

— Я не хочу, чтобы тебе было дискомфортно.

— Мне всё равно, даже если ты порвёшь меня.

Если это Сольён, то всё в порядке. И Мён чувствовал, что готов принять эту боль. Он с силой притянул его за шею, впившись в губы. Языки переплелись. В то же время парень сжал в руке его напряжённый член и, не колеблясь, прижал его к своему телу — между разведёнными бёдрами.

— Ух…И Мён…

Звук влажного скольжения вынудил альфу стиснуть зубы, сдерживая нарастающее возбуждение.

Разум сопротивлялся, но тело жаждало большего — всё нутро омеги кричало о необходимости заполнить пустоту. По его спине пробежала волна мурашек.

— Ах…ымх…

Когда крупный кончик вошёл внутрь, И Мён затаил дыхание. Стоило ему ощутить, как головка продвигается глубже, он выдохнул и попытался расслабиться. Тяжёлый стержень медленно и целенаправленно проталкивался вверх, распирая внутренние стенки.

— Ых…мх…

С каждым вдохом и выдохом парень старался снять напряжение внизу, и вдруг что-то будто надорвалось. Слабые мышцы словно не выдержали. С широко раскрытыми глазами, дрожащими от боли и шока, И Мён посмотрел на Сольёна.

С его подбородка капли пота срывались одна за другой.

— Почти вошёл…

— А-а-а…мфх…

— Мён-а, дыши.

Альфа бережно откинул с его лба влажные от пота пряди.

Омега боялся сделать глубокий вдох — казалось, стоит только вдохнуть, и член резко войдёт ещё глубже. Поэтому он лишь часто-часто дышал, едва хватая воздух.

— Узко…твоя дырочка так обхватила меня…

Пробормотал Сольён дрожащим голосом.

— Хах…ха…

— С ума сойти, как же приятно.

Эти слова разом сняли с И Мёна остатки напряжения. Тело словно расплавилось, расслабилось, и твёрдый член с усилием вошёл до конца, заполняя идеально подходящую для него форму. Впустил его в себя — и по коже побежали струйки пота.

Они замерли, уткнувшись телами, тяжело дыша, будто собирая силы после чего-то важного и сложного.

Первым зашевелился Сольён. Он начал осторожно двигать бёдрами.

— Я начну…двигаться.

— Хмх...ых…

— Если…если больно, обязательно скажи.

— А-а-а…хм…

Омега стонал, хватаясь за простыни. Даже от самых слабых толчков его бёдра неконтролируемо подрагивали. Сольён имел его медленно, глубоко, заставляя щель распахнуться.

Они не отрывали взгляда друг от друга. Альфа внимательно следил за каждым выражением лица Мёна, за каждым вздохом. Периодически он отбрасывал с его лба мокрые пряди, касался губами виска, скулы, снова и снова целовал. А другой рукой крепко держал его ладонь, переплетая их пальцы. По комнате разносились влажные шлепки.

Незаметно для себя Сольён начал двигаться быстрее — не резко, но настойчиво, будто поддаваясь непреодолимой внутренней тяге.

— Мён-а…ты сейчас такой красивый.

Ему хотелось ответить тем же — сказать, насколько красив сейчас альфа. Бледные, прохладные щёки налились жарким румянцем, и это зрелище заставляло сердце замирать. Сосредоточенное лицо, наполненный любовью взгляд — всё это сводило с ума.

Сольён двигался сдержанно, не позволяя себе толчков, способных поранить. Каждый раз, когда понимал, что И Мён зажимается от слишком сильного давления, он останавливался, давая ему время привыкнуть к новому темпу. Толстый ствол с надутыми венами, казалось, оставлял в теле омеги невидимый след, заполняя собой.

— Ха...м-м-м…

И Мён только и мог, что часто дышать, открывая пересохшие губы. Жар прокатывался от копчика к самой макушке.

— Ых…мф….

Сольён не сдерживал стонов — каждый низкий, сдавленный звук вибрацией отдавался в теле омеги, словно трогая самые чувствительные струны. Плоть отзывалась трепетом, независимо от воли. Щель сжималась и разжималась, будто сама хотела втянуть его орган в себя.

Запретное отверстие, которое он не считал своей частью, теперь было растянуто и сочилось смазкой. Стекая по бёдрам омеги, она пропитывала простыню.

— Так глубоко…ах! Такое чувство, будто там…ты заполнил всё, до предела.

— М-м-м…

И Мён чуть приподнялся и взглянул вниз, на то, как глубоко член в нём. Ствол был вбит до основания, так плотно, что мошонка касалась промежности. Даже малейшее движение ощущалось в животе. Глядя на эту картину, он задыхался, не веря своим глазам.

Влажно поблёскивающий член чуть вышел — и снова плавно и неумолимо вошёл до упора. Омега откинул голову назад, раскрыв губы в беззвучном крике.

— Можно я кончу в тебя?

И Мён, не произнося ни слова, кивнул.

Сольён протянул руку и обхватил его член. Хватило пары движений, и из головки тут же вырвался поток белой жидкости.

— А-а-а!

В тот же момент И Мёна настиг внутренний спазм — кульминация, впервые пережитая им именно как омегой.

Перед глазами всё заискрилось и залилось белым светом, а сознание будто взмыло высоко в небо — только чтобы через секунду стремительно обрушиться обратно. Он застонал — долго, глухо, выдыхая всё напряжение и боль.

Тело Сольёна, скользя в нём с хлюпающим звуком, содрогнулось, и внутрь хлынул тёплый поток спермы.

— Хах…Мён-а…И Мён…мой И Мён…

Альфа крепко обнял его, сжимая так, будто хотел закрыть собой от всего мира и унять это потрясение. Их тела слились воедино, без остатка.

Они поцеловались — глубоко, чувственно, всё ещё храня в себе остаточное возбуждение. Обычно после оргазма наступало чувство опустошения, но сейчас, наоборот, Мён испытывал эмоциональный подъём. Не зная, чувствует ли Сольён то же самое, он с нежностью вновь прижался губами к его губам.

— Знаешь…

— Что?

— Говорят, альфа и омега могут зачать ребёнка, даже если оба одного пола.

— Не может быть!

Ошеломлённо выдохнул И Мён.

Разве омега-мужчина способен забеременеть? Такое он слышал впервые. Наверняка это либо невозможно, либо шанс настолько ничтожен, что можно не принимать его в расчёт.

— Если вдруг ты забеременеешь…я возьму на себя ответственность.

— Хм…

— Ну…так ведь правильно.

Одного раза им оказалось мало. Они продолжали ласкать друг друга, не размыкая тесной связи. И хотя Сольён уже раз кончил, его член всё ещё оставался внутри — и не просто сохранял напряжение, а вновь наливался силой.

Он желал настойчиво проникать глубже снова и снова, изучая незнакомую плоть. Альфа будто хотел узнать о его секрете всё, нащупать своим органом самое дно.

— Ух…странное…ощущение…

Омега нахмурился.

— Больно? Прости…

Сольён покраснел, но не отстранился. А Мён, хотя всё было непривычно, не чувствовал отвращения. Напротив, он снова обнял его.

— Нет…просто продолжай. Я хочу ещё.

— Тебе нравится?

— Угу. Кажется, боль уже ушла.

После первого оргазма мышцы внутри полностью расслабились. К тому же дырочка оставалась влажной — соки и сперма служили идеальной смазкой, и теперь каждое движение давалось куда легче.

Во второй раз Сольён позволил себе чуть больше. Убедившись, что омега больше не морщится от дискомфорта, он начал двигаться смелее.

— Когда я вхожу вот так…твоё лицо становится таким…вызывающим.

Альфа наблюдал, как тот меняется в лице, как дрожат ресницы, как кусает свои губы. И Мён, не в силах больше сдерживаться, потянул его за волосы и впился в губы, одновременно с этим почувствовав новый, сильный толчок.

— М-м-м…

Темп ускорился, влажные звуки стали громче, и, возбуждённый до предела, он сам обвил Сольёна ногами, плотно сжав упругими мышцами его талию.

— Ах…мх…

— Обними…мою шею…крепче, держись…за меня…

Омега ухватился за его шею, коснулся мокрой от пота спины и запрокинул голову. Впервые он заметил странное покалывание сзади, в анусе, хотя тот оставался нетронутым.

— Ых…мх…

Не отдавая себе отчёта в действиях, И Мён потянулся рукой назад, повинуясь невидимой силе, что властно влекла его в том направлении. Но прежде чем пальцы успели достичь цели, Сольён резко перехватил его руку, сомкнув их пальцы в тугом сплетении.

— Хах…ых…

После второй разрядки тело омеги стало липким от спермы и смазки.

Альфа, тяжело дыша, развёл его колени шире. Затем медленно поднёс большой палец к щели, из которой сочилась сперма, и инстинктивно попытался вдавить её обратно.

— Ых…

— Мёна…я…ещё хочу…

Он опять возбудился — не прошло и минуты после семяизвержения. Член и не думал падать.

Желание накатывало новой волной и на И Мёна тоже. Но всё усложнялось тем, что сзади, в анусе, зуд становился нестерпимым. Он хотел, чтобы его отымели и туда.

Ощутив сухость губ, омега облизал их и тихо сказал.

— Мне…уже больно.

— Правда? Тогда…

Сольён с явным сожалением начал отстраняться.

Но И Мён остановил его.

— Есть и другой способ. Давай сделаем это.

— Мён-а…

Альфа судорожно сглотнул. Даже в темноте можно было заметить, как нервно дёрнулся его кадык.

— Не будь я омегой, мы бы использовали то отверстие.

Промежность И Мёна, увлажнённая от предыдущих ласк, была готова — капли стекали по внутренним сторонам бёдер к анусу. Он молча лёг на живот, поднял ягодицы и чуть отвёл их назад. Сольён, явно волнуясь, направил член к его заднему проходу.

— А-а-а!

Он вошёл легко, словно отверстие ждало этого момента.

— Ух…

Омега выдохнул с облегчением. Чувство наполненности вызывало удовлетворение.

Дыхание Сольёна стало шумным, рваным — его явно охватила новая волна страсти. И Мён чувствовал, как бёдра альфы снова и снова с шумом ударяются об его ягодицы. С каждым новым толчком внутри разрастался жар, вызывающий головокружение.

— Прости…здесь…здесь так хорошо…я не могу остановиться…

— Всё в порядке.

— Если будет больно, я…я остановлюсь.

Но остановиться Сольён уже не мог. В отличие от чувствительной щели омеги, упругий анус показался ему безопасным, и он начал двигаться с полной отдачей, всё увереннее, всё глубже, вкладывая в каждый толчок вес тела.

— Хах…ых…

Вторжение стало стремительным, почти беспощадным. Альфа будто потерял контроль — он не ожидал, что И Мён позволит ему так много. Даже слишком много для первого раза.

Движения казались неловкими, резкими, даже грубоватыми. Но именно эта необузданная страсть вызывала в омеге невероятное возбуждение. Внутри всё сотрясалось от наслаждения.

— А-а-а…ах…

Оргазм настиг Сольёна стремительно. Горячая сперма заполнила дырочку. И Мён напрягся, будто хотел удержать её в себе.

Едва восстановив дыхание, они начали сначала. Альфа менял позы, искал новые углы, старался максимально удовлетворить омегу.

От переизбытка чувств И Мён пережил несколько оргазмов подряд — даже без прикосновений к члену. Под конец он так устал, что почти терял сознание. Сольёну приходилось слегка трясти его, чтобы тот не отключился окончательно.

— Мён-а…прости…тебе тяжело? Прости…

— Нет…всё хорошо. Просто…немного устал.

Парень желал, чтобы Сольён показал всю свою страсть, пока не исчерпает себя полностью. Но тело требовало отдыха.

Сольён кончил уже семь раз. Столько, что из И Мёна буквально вытекала сперма — она измазала всё вокруг. Альфа не мог остановиться, не мог справиться с собой.

Смутившись от вида затраханного омеги, он прошептал:

— Это потому что я альфа.

И Мён приоткрыл уставшие глаза и непонимающе поглядел на него.

— Не было…сцепки.

— Сцепки?

Слово звучало знакомо — где-то на задворках памяти парень смутно припоминал научные статьи. После кульминации основание члена альфы набухает, образовывая узел, намертво сцепляясь с партнёром. Природа предусмотрела это для повышения шансов на оплодотворение.

— Я думал, достаточно кончить внутрь. А теперь понимаю — нет.

Сольён попытался улыбнуться, но вышло так себе. Видно было, что он страдал от неудовлетворённости — не физической даже, а какой-то внутренней. В голосе слышалась тревога и растерянность.

Глядя на него, И Мён медленно моргнул.

— Сделай это.

— Думаю, это болезненно. Ты можешь пострадать.

— Всё равно. Просто…сделай.

Он потянулся и поцеловал его. Сольён не закрывал глаза, наоборот, пристально смотрел на него во время поцелуя. Во взгляде больше не было сдержанности — только откровенная похоть.

Он выбрал анус. Щель омеги казалась слишком чувствительной, а вот вторая дырочка подходила идеально. Эластичная и податливая. К тому же она достаточно растянулась.

Парень медленно вошёл до упора, прижавшись всем телом.

— Гх…мх…

И Мён стиснул зубы, привыкая к ощущению заполненности.

Чёрные зрачки Сольёна пылали. Во взгляде виделось что-то первобытное, властное. Это был взгляд человека, впервые позволившего себе быть собой — без страха, без масок.

В альфе, который так долго сдерживал себя, жила хищная, всепоглощающая жажда.

В какой-то момент внутри стало совсем тесно. И Мён понял, что основание члена раздувается, разрывая его изнутри. Боль резанула по пояснице. Он пытался сдержаться, но стон всё же вырвался.

— А…больно…

Сольён гладил его по лицу, по плечам, целовал и шептал:

— Потерпи…прости…я знаю…потерпи…прошу…

Они лежали вместе, безо всякой возможности отстраниться.

Сперма хлынула внутрь. Омега едва дышал. Ноги свело от напряжения. Он хотел отстраниться, изогнуться — но Сольён сжал его крепче, не давая даже пошевелиться. Всё было направлено на то, чтобы удержать — чтобы остаться с ним, внутри него, до самого конца.

Последнее, что видел И Мён перед тем, как провалиться в беспамятство, — это чёрные, блестящие от возбуждения глаза Сольёна. Они смотрели на него, полные огня, желания и…непонятной боли.

***

Когда И Мён открыл глаза, за окном оказалось уже светло. Рассвет. Только-только зарождался новый день.

Первое, что он ощутил, проснувшись, — это тепло тела Сольёна, крепко обнимающего его сзади. Но на этот раз тепло было иным. Гораздо горячее, чем ему запомнилось. Удивительно — человек, проводивший столько времени в воде, обладал кожей, пылающей, как во время лихорадки.

И Мён провёл пальцами по его руке, по выпуклым синеватым венам на тыльной стороне ладони. Вслед за этим послышался голос.

— Проснулся?

Омега моргнул. Повернул голову — Сольён смотрел на него.

Теперь, когда в комнате было достаточно света, чтобы различать черты лица, реальность обрушилась на него с неожиданной тяжестью. Всё стало слишком ясным, слишком настоящим.

И Мён резко сел. Он не хотел, чтобы Сольён увидел на его теле чужие следы. Следы, оставленные Дживаном.

Но тот, похоже, ничего не заметил и просто подскочил следом.

— Что такое?

— Я…в туалет хочу.

— А, понятно.

Омега медленно поднялся и, не прикрываясь, направился в ванную. Стоило ступить на пол, как резкая боль пронзила и спереди, и сзади. Он едва не рухнул.

Каждый шаг отзывался тянущей болью. Шатаясь, парень прошёл немного и обернулся — в этот самый момент в поле зрения попал Сольён, который неотрывно смотрел на его обнажённую спину. Их глаза встретились — и альфа, уличённый за подсматриванием, поспешно отвёл взгляд, густо покраснев.

И Мён зашёл в ванную и закрыл за собой дверь. Он встал перед зеркалом и замер. Но в следующее мгновение понял: волноваться больше не о чем. Вчерашняя ночь всё изменила.

Следы, оставленные на его теле, перемешались — старые слились с новыми. На бледной коже проступали пятна, синяки от пальцев, следы зубов, засосы — не разобрать, какие из них оставил Дживан, а какие Сольён.

— Ха-а-а…

Омега тяжело выдохнул, накинул на себя халат и, прихрамывая, вышел из ванной. Вернувшись в постель, он рухнул на спину, с усталым выражением лица. Сольён тут же притянул его к себе.

— Как сон…не верится.

— Мне тоже.

И Мён моргнул, уставившись в потолок. Всё, что произошло — и удар Дживана, и отчаянный побег — казалось теперь далёким, как из чужой жизни. Из прошлой.

Он больше туда не вернётся.

— Что же теперь делать…

Фраза сорвалась с губ сама собой.

Ему предстояло скрыться от Дживана. Лучше всего — исчезнуть совсем. Ну или хотя бы на время. Если тот узнает, что его обманули — что И Мён ушёл…

«Это опасно. Очень. До возвращения Дживана нужно успеть ускользнуть. Съехать из дома матери. Снять новое жильё...»

Пока он об этом размышлял, рядом прозвучал голос.

— Хочешь жить со мной?

Сольён предложил это так просто, буднично.

И Мён впал в ступор. Заметив это, альфа сразу смутился.

— Прости…надо было сначала…предложить встречаться.

— А…

— Я поторопился. Прости. Просто…мне так хочется этого.

Омега невольно улыбнулся, и склонил голову, прижавшись лбом к плечу Сольёна.

Ему ещё предстояло разобраться со многими проблемами, но сам факт, что он оказался вне досягаемости для Хан Дживана, приносил облегчение.

— Я и не знал, что могу быть таким идиотом. Но, говорят, всё из-за гормонов. Ты слышал про импринтинг? Это когда альфа и омега становятся парой, навсегда.

— Да…кажется, я слышал.

— Мне страшно даже представить, что ты можешь исчезнуть. Не хочу расставаться с тобой ни на секунду.

И Мён не ответил словами. Он просто сильнее прижался к его груди.

— Ха…я, наверное, надоел тебе с этими признаниями. Эта навязчивость…тоже, наверное, отталкивает.

Омега тихо рассмеялся.

Он чувствовал, как едва заметно дрожит его плечо. Тогда Сольён склонился и поцеловал его в обнажённую ключицу.

— Хорошо. Мне так хорошо. Да, давай жить вместе.

И Мён чувствовал себя в безопасности, под защитой, и это казалось удивительно приятным.

Безответная любовь наконец обрела форму.

Человек, которого он столько лет хранил в памяти, теперь сам говорит: «Я буду рядом».

Будущее, в которое И Мён не верил. То, что казалось невозможным — любовь, дом, чьё-то плечо. Теперь было рядом. Совсем близко.

Но, почему-то…пока это не ощущалось реальностью.

«Наверное, я просто слишком устал».

Думая об этом, он глубоко вдохнул.

Один лишь вдох — и тело медленно утонуло в матрасе, расслабляясь впервые за долгое время.

С тех пор как он, истекая кровью, сбежал из особняка, ему так и не удалось по-настоящему отдохнуть.

Прятался, лечил раны, а потом — провёл с человеком, полным энергии и страсти, долгую ночь, которую его измученное тело едва готово было выдержать.

Стоило закрыть глаза — и тут же на веки опустилась тяжёлая усталость.

— Поспи ещё немного. Отдыхай, Мён-а.

— Угу.

— Когда проснёшься, может, захочешь что-то поесть? Как откроются магазины — схожу, куплю.

— Не надо.

— Хочу приготовить тебе что-нибудь.

Пальцы Сольёна бережно провели по его бровям, такие родные и ласковые.

— Просто…будь рядом…

И Мён, уловив чьё-то присутствие, медленно открыл глаза.

Через распахнутые шторы хлынул ослепительный свет. Повернув голову к окну, он заметил силуэт — кто-то сидел рядом, наблюдая за ним. Лицо скрывалось в тени.

— М-м-м…

Парень, щурясь, поднял взгляд.

— Привет.

По его спине пробежал холодок.

Это голос Хан Дживана, не Сольёна.

— Выспался?

Ласковый тон, от которого волосы встали дыбом.

«Я думал, он в самолёте. Он не может быть здесь. Как?!»

— Хён. Ты уже успел влюбиться в другого?

Дживан хитро улыбнулся, играючи приподняв уголки губ.

Он и не собирался уезжать.

Осознание этого тяжело сдавило в груди.

Всё было частью одного плана.

— Вы вчера с ним так сладко таяли в руках друг друга.

Он следил. Видел, с кем И Мён встретился, куда пошёл…и всё ради этого момента. Чтобы прижать его к стенке в самый уязвимый миг.

— Я знал много развратников, но с таким сталкиваюсь впервые. Живёшь со мной — и при этом находишь время на кого-то ещё? Впечатляет.

В голосе нарастало возмущение.

— Как ты его соблазнил? Только встретились и сразу в постель? Вот это да, хён.

— Угх!

Омега попытался подняться и понял, что его запястья надёжно привязаны к изголовью кровати. Хан Дживан тут же прижал его за талию, вдавливая в матрас и наваливаясь сверху.

— Когда ты так себя ведёшь, скажи, как мне не злиться?

И Мён дёрнулся, пытаясь высвободиться, но запястья были плотно стянуты чёрной изолентой. Стоило напрячься — ленты лишь больнее впивались в кожу, грозя оставить раны. Он не мог даже ударить этого ублюдка по лицу — и это сводило с ума.

С яростью и презрением парень плюнул Хан Дживану прямо в лицо.

Неожиданный плевок застал его врасплох — он резко зажмурился.

— Ха…

Медленно выдохнув, Дживан не спеша стёр каплю с лица тыльной стороной ладони, будто смахнул пылинку с дорогого костюма.

В глазах цвета янтаря клокотал гнев — такой, какого И Мён ещё ни разу не видел.

А в следующее мгновение прозвучал резкий шлепок. Голова дёрнулась вбок — удар оказался настолько сильным, что внутри всё звенело. Из носа сразу хлынула кровь, и омега закашлялся.

Он сплюнул тёмно-красную слюну на простыню и, ни на секунду не дрогнув, поднял взгляд.

— Где Сольён?

— Кто знает…

— Не смей его трогать.

И Мён не успел договорить.

Второй удар обрушился как молот — резкий, оглушающий. Мир вокруг на миг исчез, будто кто-то выдернул шнур из розетки — всё затянулось серыми помехами. Только спустя несколько секунд постепенно вернулись краски. Но теперь он ощущал себя так, словно тонет. Сознание с трудом удерживалось на грани.

— Я думал, ты умный. Видимо, ошибался, хён.

— Кх…

Из горла вырвался сдавленный звук. Боль пульсировала в висках, но он молчал.

— По крайней мере, если хочешь, чтобы я бил тебя реже, не говори того, что я не хочу слышать.

Хан Дживан схватил И Мёна за волосы одной рукой, а другой резко сорвал с него простыню, прикрывавшую обнажённое тело.

Кожа парня была покрыта следами чужих прикосновений — следами ночи, проведённой не с ним.

— Чёрт…ты такой грязный.

Он смотрел на него как на испорченный товар, утративший ценность. Провёл рукой от ключицы вниз, по груди, животу. Прикосновение вызывало неприязнь и отторжение. И Мён дёрнулся, отстранился, но Дживан лишь усмехнулся и опустил ладонь ниже.

Когда пальцы скользнули меж его ног, омега задышал чаще, испытывая ужас и отчаяние.

— Мокро…

Пробормотал Дживан и грубо погрузил палец внутрь И Мёна. Намеренно выгнув фалангу, он выскоблил всё до последней капли, заставив парня судорожно выгнуться в дугу.

Его дыхание сбилось, боль ударила в поясницу как ток.

— А-а-ах!

— Что, просишь ещё? Чего ты так провоцирующе крутишь задом?

— Отъ…ебись. Убери…руку! Ых…

— Знаешь, я терпеть не могу насилие. Но ты прямо-таки заставляешь меня.

Металлический звон пряжки, звук расстёгивающейся молнии. По побледневшему лицу И Мёна пробежала тень понимания.

— Ты спрашивал, где Квон Сольён?

Неспешно проведя ладонью по дрожащему бедру, Дживан уверенно занял позицию между его ног. Нахмурившись, он облизал пересохшие губы, прежде чем направить затвердевшую плоть к щели. Головка с болезненным усилием раздвинула складки, заставив омегу до крови закусить губу.

— Расслабься, почему ты так напряжён?

Сквозь зубы процедил альфа.

В этот момент за дверью послышался едва уловимый шорох — чужие шаги, приглушённые гостиничным ковром. Их взгляды встретились. Зрачки Мёна судорожно дрожали.

— Ах да, Квон Сольён…

С театральным придыханием протянул Дживан.

— Не знаю, где он. Куда-то вышел.

Равнодушно бросил альфа.

И Мён в ужасе дернулся, желая вырваться. Но даже прикладывая все силы, он не мог сбросить того, кто пригвоздил его к кровати.

Шаги замерли у самой двери.

Дживан с усилием стал проталкивать член в неподатливую щель.

— Только не порвись…

Прошипел он, наблюдая, как паникует И Мён.

— Интересно, этот придурок знает, что его школьная любовь — шлюха?

Раздался звук электронного замка.

— Расслабься уже!

Дживан раздражённо щёлкнул по вялому члену омеги пальцами, с неудовольствием оглядывая его одеревеневшее тело.

— Кх…ых...

Новый рывок — и его орган глубже вошёл в раскрасневшуюся щель.

— Ыпф...кхык…

Мён подавил стон, уставившись на дверь.

Она приоткрылась — и тут же резко остановилась, наткнувшись на цепочку.

— Мён-а?

Голос из-за двери заставил подбородок омеги задрожать. Он видел часть фигуры за дверью — значит, если бы Сольён сместился на полшага, ему удалось бы рассмотреть всё.

Мён замер, как подстреленный зверь. Малейший звук — и Сольён обратит внимание…

«Уходи…умоляю, просто уйди».

— Ты спишь? Открой дверь.

Мён отчаянно надеялся, что тот уйдёт: к администратору, в бар, куда угодно…

Дверь тихонько закрылась.

Трр-трр!

Телефон на тумбе завибрировал, на экране высветилось: [Сольён].

— Ты там?

Осторожный стук в дверь.

Пауза.

Снова звук электронного замка.

Дживан, наблюдавший эту картину, едва сдерживал смех. Как будто это было самое забавное зрелище на свете.

Он потянулся к телефону.

Глаза Мёна налились яростью. Будь его руки свободны, то они давно бы уже сжимали горло этого ублюдка.

— Алло?

— Кто это?

Прозвучало одновременно из трубки и из-за двери.

Хан Дживан, наслаждаясь, достал из внутреннего кармана пиджака пачку сигарет. Не торопясь, щёлкнул зажигалкой. Мобильный телефон он небрежно швырнул на кровать — рядом с обнажённым телом Мёна.

— Кто это?

Голос Сольёна изменился, в нём появились нотки настороженности. Дживан усмехнулся, вдыхая дым. Он знал — альфа за дверью уже почуял неладное.

— Смотри внимательно.

Эти слова были адресованы не Мёну, а тому, кто стоял по ту сторону двери.

В следующую секунду, не колеблясь, он прижал тлеющий конец сигареты к груди И Мёна.

— Ах…

Тот подавил крик, впиваясь зубами в собственную губу до крови. Его тело изогнулось в немой агонии, но связанные запястья не позволяли даже защититься.

Воздух наполнился запахом палёной кожи. На бледном теле осталось красное клеймо — физическое воплощение их извращённой связи.

Спина покрылась холодным потом. И во второй раз он уже не выдержал.

Когда Дживан безжалостно надавил на обожжённую кожу пальцем, И Мён не сдержал мучительного стона.

— А-а-а!

— И Мён!

Сольён рванул дверную цепь до предела, яростно колотя в створку. В маленьком отверстии мелькнуло его лицо — Мён в ужасе отвернулся. В этот момент грубый толчок снизу заставил его тело дёрнуться. Влажный шлепок прозвучал неприлично громко.

— Вот сука…как узко.

Прошипел Дживан, едва дыша.

— Ублюдок! Ты кто такой?!

Голос Сольёна за дверью сорвался на крик. Он всё понял.

— Открой! Сейчас же открой дверь!

Теперь парень не просто стучал — он бил в дверь всем телом. Но всё было напрасно. Цепочка держалась.

— Хык…кх…

Дживан сжал челюсти, ускоряя движения. Ему стало всё равно, порвёт ли он И Мёна. Вытащив мокрый член, он без предупреждения вставил его в заднюю дырочку.

Внутренняя поверхность бёдер Мёна покраснела, будто после порки. Неподготовленное отверстие воспалилось от трения.

— Я вызываю полицию! Это изнасилование!

Дверь уже перекосилась от ударов.

— Вызывай.

Дживан ударил Мёна по ягодицам, заставив его вздрогнуть.

— Только учти — мы с ним партнёры. Думаешь, посадят только меня?

— Что?

— Мы оба виноваты. Я просто получил то, за что заплатил. Ты не знал? Этот подонок — я купил его.

Хан Дживан перекинул ногу Мёна через своё плечо, с невозмутимостью меняя угол проникновения. При смещении позиции бёдра омеги затряслись — он нашёл то самое чувствительное место.

Даже сквозь стиснутые зубы, даже с гримасой отвращения — когда член входил глубже, тело предательски отвечало. Они знали друг друга слишком хорошо. Дживан изучил каждую реакцию, как партитуру для инструмента.

— Ах…мх…

— Шлюшка. Сразу потёк. Нравится?

Он нарочно говорил громче, чтобы было слышно за пределами комнаты.

Его пальцы впились в ягодицы, грубо раздвигая их для нового вторжения.

За дверью Сольён хрипло прошептал.

— Не верю.

— А зря. Это правда.

— Кто поверит словам насильника?

— Попробуй вызвать полицию. Только знай — тогда он возненавидит тебя самого. Отдал тело даром, остался без денег, ещё и срок получит...несправедливо, да?

— Я думал…я первый.

Дживан разразился искренним хохотом.

— Ты это слышал? Он думал, что был у тебя первым! Интересно, как ты изображал невинность? Наверное, секс у вас был до жути скучный. Только вот этому телу такого недостаточно. Эту дырочку не надо ласкать — её нужно брать штурмом. Вот так…

— Кхык!

Резкий толчок — и лицо Мёна исказилось. Дживан намеренно использовал самый болезненный угол, зная, что именно это доведёт его до исступления. Слюна тонкой нитью стекала по подбородку омеги.

— Мён-а…скажи, что это неправда…скажи, что он врёт. Пожалуйста…скажи.

— Какая трогательная сцена! Прям романтика.

— Прошу тебя…

Дживан всадил себя до упора, всё внутри затрепетало и И Мён кончил, задыхаясь от спазмов, вызванных мощным оргазмом.

— Ты кончил? Без единого прикосновения?

— Ха…ха…

Насильно доведённый до разрядки, Мён ощутил жгучую волну стыда.

Сольён больше не стучал в дверь. Мён повернул голову и разглядел силуэт с опущенными плечами.

— Если он и после всего этого продолжает считать тебя чистым и невинным…

С этими словами Дживан позволил себе в последний раз вторгнуться внутрь дырочки. Резко вытащив член и не давая возможности отстраниться, он схватил И Мёна за подбородок, приподнял лицо и, не спрашивая, принудил его принять орган в рот. Излившись глубоко в глотку, он ладонью закрыл его рот и зажал пальцами ноздри, заставляя проглотить всё до последней капли.

— Он хорош в этом. Всё моих рук дело.

И Мён закашлялся.

— Сволочь.

Хан Дживан и бровью не повёл.

— Вот теперь ты снова стал живым. Так и надо было с самого начала. Это мой хён.

Горло жгло, будто он проглотил раскалённый уголь.

— Я отдал тебе тело. Но не сердце.

Он сказал это Сольёну, но оставалось лишь гадать, услышал ли тот.

— Меня принудили. Я пытался сбежать.

— Сбежать?

Перебил Дживан.

— Если бы ты действительно хотел, ты бы давно уже меня ударил, убил — что угодно. Возможностей у тебя было достаточно. Так почему не сделал?

И Мён молчал.

Да, они заключили договор. Да, он думал, что сможет вычеркнуть это из своей жизни. Пережить. Стереть. Но не понял самого главного.

Решив тогда торговать телом, парень потерял что-то большее.

Свою мораль. Себя. Внешне — цел. Внутри — прогнил.

Он уже не был тем И Мёном, которого знал Квон Сольён в школе. И не мог им снова стать.

По щекам хлынули слёзы.

— И всё же…единственный человек, которого я по-настоящему любил…это ты, Сольён.

Дживан раздражённо провёл рукой по волосам.

— Жаль, твои сопливые признания никому не нужны. Он свалил.

И Мён проверил его слова, посмотрев на дверь. И действительно. Никого. Абсолютно. Ни шагов, ни дыхания, ни звука.

Он ушёл.

И Мён стиснул зубы. Его трясло.

Ведь сам позволил этому случиться. Сам всё разрушил.

Воспоминание о том, как Сольён смотрел на него ночью, теперь причиняло боль.

Он не стоил его.

Первая слеза упала на окровавленные губы.

— Хён, ты чего, плачешь?

Хан Дживан с удивлением смотрел на слёзы И Мёна.

Ему ещё не доводилось видеть его плачущим. Ни после жёстокого секса, граничащего с насилием, ни когда он бил его. Максимум — влага в уголках глаз от перенапряжения. Но этих искренних, горьких слёз...их не было никогда.

Даже когда он специально старался его сломать — И Мён оставался холодным, молчаливым. Парень не позволял себе выглядеть настолько жалким. Но сейчас…

Дживан провёл пальцами по его щеке, не веря.

— Не стоит лить слёзы из-за такого.

Его голос звучал непривычно мягко.

— Многие альфы разочаровываются, узнав, что их омега не девственник. Это говорит лишь об их убогости.

— …

— Любовь, подчинённая инстинктам, — дешёвка. Истинные чувства выше гормонального рабства.

— Что ты сейчас пытаешься сказать?

— Все эти альфа-омежьи игры — просто химия. Настоящая любовь...

— Любовь?

Мён усмехнулся. Утомлённо.

— Всё, что ты со мной сделал, — это по-твоему любовь?

Дживан не ответил. Сам не до конца понимал, почему сказал то, что сказал. Манипуляция? Или в его словах мелькнуло что-то подлинное?

И Мён вдруг рассмеялся. И этот смех казался Дживану куда страшнее, чем слёзы.

Он практически не сталкивался с его яркими эмоциями. Это было редкое, пугающие явление. И именно в этот момент…

Звя-я-к!

По полу разлетелось стекло — и в ту же секунду Дживан оказался сбит с ног.

Мён навалился на него, вцепившись в воротник. Оказалось, одна из лент на запястье лопнула — туго затянутая, она оставила синюю отметину на коже. В руке он сжимал кусок стекла от разбитой лампы. Конечность была рассечена, кровь, стекая по пальцам, капала на бледную щеку Дживана.

Осколок стекла прижался к сонной артерии альфы. Под тонкой кожей быстро бился пульс.

— Дживан.

Впервые услышав своё имя из этих губ, тот почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

— Если хочешь, чтобы я остался с тобой, тебе придётся убить меня. Превратить в чучело.

Дживан не мог отвести глаз от прекрасного лица Мёна. Смотрел на него, не моргая.

— Иначе я убью тебя.

Ненависть, острая как этот осколок. Тело Дживана затрялось от непривычного восторга.

Любовь. Ненависть. Такие сильные чувства. Полные отчаяния.

«Может, так чувствует себя человек, сделавший первый вдох после рождения?»

После затянувшейся паузы, казавшейся бесконечной, И Мён отбросил осколок. Стекло упало на грудь Дживана.

Он мог, но не сделал.

Не заботясь о ранах и крови, омега стал одеваться, собирая вещи.

— Почему не убил?

— Потому что, в отличие от тебя, я не зверь.

***

«Я — человек. Я не утратил свою человечность».

И Мён повторял это про себя снова и снова, пока выходил за дверь. На полу у входа стоял поднос с завтраком, который, должно быть, перед уходом оставил Сольён. Сердце болезненно сжалось.

Он заставил себя отвернуться и, прихрамывая, вошёл в лифт.

В голове стучало: «убей его», «вернись и убей», «он заслуживает этого».

Но тогда что будет дальше? Его мать останется одна, в долгах. А Сольён? Он станет свидетелем того, как человек, которого он любил, оказался убийцей.

Дживан разрушил не только его тело — он почти сломал его душу. Почти.

Лифт остановился.

И Мён нажал кнопку, чтобы ехать на первый этаж.

— Ха-а-а…

Он решил, что в мыслях уже учинил над Дживаном расправу. Тот момент, когда он держал стекло у его шеи, был настоящим. Он действительно хотел убить его. Страшно от того, насколько это желание оказалось естественным.

Омега вышел из отеля.

Яркий полуденный свет грел кожу. Машины проезжали мимо. Люди спешили. Всё было, как прежде.

И Мён спрятал окровавленную руку в карман.

Он снова один.

Ничего не изменилось.

Но выживет. Как всегда.

«Если забыть эти три месяца…будто их не было…»

Он забыл бы и Сольёна. Свою ускользнувшую любовь.

«Я уже жил без любви. Проживу и впредь».

Остановился. Поднёс к лицу руку и прикрыл ею глаза.

Израненное тело болело. Он думал, что наконец приблизился к счастью — а оказался снова в грязи. На самом дне. И сейчас чувствовал себя униженным до глубины души.

«Всё ужасно...отвратительно…мне так плохо…ничего не хорошо…ничего не нормально…»

— Мён-а.

Голос. Знакомый.

Он поднял голову. Перед ним стоял Квон Сольён.

Его бледные щёки, освещённые солнцем, казались прозрачными. А глаза были покрасневшими от слёз.

И Мён заглянул в них. Он ждал: обвинение, отвращение, гнев.

Но тот ничего не сказал — просто подошёл и обнял его так крепко, что перехватило дыхание. Его подбородок лёг на плечо, а руки сжались вокруг И Мёна, будто хотели удержать его навсегда.

Альфа дышал тяжело, часто, будто только сейчас смог вдохнуть. Его сердце стучало прямо в грудь И Мёна — громко, отчаянно.

Омега медленно поднял руку и обнял его в ответ.

Одного этого прикосновения хватило, чтобы понять: он не пришёл, чтобы осудить. Не для этого.

И Мёну стало невыносимо больно. Он хотел плакать.

— Сольён…я не тот, кем ты меня считал.

Он заговорил уставшим, измотанным голосом.

— Я продал себя. Возбуждался от того, что мужчина берёт меня насильно. И едва не убил человека.

Сольён только крепче сжал его.

Его руки дрожали — может, от ярости. Может, от горечи. Или от любви.

— Если хочешь, обвиняй меня. Скажи, что разочарован. Что я не тот, кого ты помнил. Сделай это сейчас.

— …

— Потому что если я услышу это потом, я сойду с ума.

Он гладил его спину.

— Я не переживу, если потеряю тебя второй раз.

— Мён-а…я всё равно люблю тебя.

Эти слова ударили прямо в сердце.

— Теперь твоя очередь. Скажи мне…что я тебе нужен. Будь эгоистом. Ну же.

И Мён впервые почувствовал, что может быть прощён. Что его могут любить, несмотря ни на что. Даже с таким телом, полным следов насилия. Что есть кто-то, кому он дорог.

— Ты мне нужен.

Этого оказалось достаточно для обоих.

Залитый солнцем и заключённый в объятия возлюбленного — Мён впервые за долгое время почувствовал себя чистым.

Конец

В уединении у подножия горы Пукхансан располагалась галерея «Ильван» — место, которое само по себе считали произведением искусства.

Просторное лобби с панорамными окнами открывало вид на густой лес. Деревья, от ближних до самых дальних, будто специально расчёсанные ветром, создавали живописный пейзаж.

За лобби следовал коридор, выкрашенный в белоснежный цвет, настолько однотонный, что границы между потолком, стенами и полом терялись. Он вёл к первому выставочному залу — главной экспозиционной площадке галереи.

Здесь, под высокими потолками, некогда размещалась «Чёрная стена» — визитная карточка галереи.

— «Чёрную стену» тоже убирают?

* Картина из 1-ой главы.

— Вот это да. Думала, провисит дольше.

Сотрудники наблюдали, как громадное полотно аккуратно снимают.

Галерея не была открыта для широкой публики — здесь работали только с узким кругом коллекционеров и состоятельных ценителей. Место, где вкус владельца чувствовался в каждой детали. Молод, но среди знатоков слыл настоящим эстетом. А ещё — он никогда не продавал то, что собирал лично.

«Чёрная стена» была одной из его личных реликвий. Но даже она простояла всего лишь один сезон — и вместе с концом лета теперь отправлялась в хранилище.

Какую бы цену ни имело полотно, если владелецу наскучило, оно уходило с глаз долой. Сотрудники с сожалением наблюдали, как огромную картину готовят к перемещению.

— Что будет следующим экспонатом?

— Говорят, председатель лично привезёт...

— Та работа из Вены?

— Разве он не отменил поездку?

Беседуя, сотрудники поднялись в административный корпус.

В этот момент на стоянку въехала машина. Чёрная, как полночь, спорткар, словно поглотивший в себя солнечный свет.

Из машины вышел владелец галереи — Хан Дживан. На нём был чёрный костюм, почти как траурный. Лицо — безупречно красивое, если не считать длинного шрама, пересекавшего щёку. Отбросив прядь волос, он захлопнул дверцу. В одной руке держал небольшую сумку.

— Вы прибыли. «Чёрную стену» как раз собирались выносить.

Когда Дживан вошёл в первый зал, к нему приблизился секретарь Чхве. Дживан молча кивнул, жестом показав: убирайте.

Вскоре на месте снятого полотна установили постамент. Его заранее подготовили под новую вещь — ту, что Дживан собирался выставить.

Он надел белые перчатки, открыл сумку и достал экспонат.

Секретарь, стоя за спиной, краем глаза заглянул через плечо. Это был всего лишь…кусок стекла.

На первый взгляд — обычный, но на заострённом крае засохла тёмная, чёрно-красная капля. То ли краска, то ли кровь.

Дживан приподнял его к свету, вращая в руках. И, найдя нужный угол, водрузил стекло на подставку. Острие было направлено прямо на зрителя.

— Оставим это на ближайшее время?

— Да.

Коротко ответил он.

Сняв перчатки, Дживан спрятал руки в карманы и продолжил смотреть на осколок.

Чхве начал перечислять дела, ждавшие решения.

— И наконец…пришли резюме охранников. Я отобрал несколько, с кем можно назначить собеседование.

— …

— Когда решите, я…

— Не надо.

— Простите?

— Нет необходимости.

— Понял. Тогда позже, когда…

— Не заставляй меня повторять.

Раздражённо бросил Дживан.

Скомканная папка с резюме отлетела обратно в руки секретаря.

— Ещё одно. Нам нужно название для экспоната, закажем табличку.

— …

— Назовите — я всё оформлю.

Последовала долгая пауза.

— Любовь…

Голос прозвучал еле слышно. Название казалось слишком простым, слишком неуместным — оно никак не вязалось с этим стеклянным обломком.

Секретарь поправил очки, недоумённо глядя на него.

А Дживан тихо повторил. Скорее, для самого себя:

— Любовь. Пусть будет так.

Конец.

***

Послесловие:

Привет, на связи переводчик, меня зовут Марк, кто ещё со мной не знаком.

Вот и финал. Это было любопытно — с приятным послевкусием от последней главы и от всей работы в целом. Короткая, но атмосферная история с лёгким, живым слогом, занятным сексом (одна щель чего стоит). Ну и обложка...пою ей оды каждый раз, когда вижу.

Всегда приятно ставить отметку «завершено». По каким-то работам я скучаю, а с какими-то прощаюсь с лёгким сердцем. Ещё одна новелла в копилку.

Спасибо, что читаете, люблю вас ❤️

Приходите в телеграм-канал: https://t.me/markmarimo

Поддержать: https://boosty.to/mark_marimo/donate

Страница книги Человечность в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

1 - 12

1 - 13

1 - 14

1 - 15

1 - 16

1 - 17

1 - 18

1 - 19

1 - 20

1 - 21

1 - 22

1 - 23

1 - 24

1 - 25

1 - 26

1 - 27

1 - 28

1 - 29

30 Конец

О книге