|Перед началом|

Места действия, географические названия, персонажи, религии и все другие имена собственные, появляющиеся в произведении, являются вымышленными. Любые совпадения с реально существующими людьми, организациями или именами собственными случайны.

Глава 1

«И с каких это пор?..»

— Прошу вас, садитесь сюда, — обратился к нему сотрудник. Голос его был почтительным, но деловитым. — Мы приготовили много ручек, так что если какая-то перестанет писать, сразу же дайте знать.

— Хорошо. Спасибо.

Автограф-сессия ещё не началась. Рю Довон сидел за столом, перед ним аккуратно разложены маркеры, рядом стоит бутылка воды. А впереди, на десять метров до самого эскалатора торгового центра, — плотная стена из людей, жадных взглядов и неусыпного внимания. Он безучастно размышлял, принимая всё это как данность.

«Когда я привык к этому?» К ослепляющим вспышкам фотокамер, к ощущению, будто заперт в клетке из чужих глаз?

Он попытался копнуть глубже в памяти, но конкретный момент так и не всплывал. «Может, в восемнадцать или девятнадцать? Нет… кажется, это было в семнадцать»

Вспоминая прошлое, он понимал, что даже тогда, в семнадцать, впервые выходя на подиум, он не чувствовал ни капли волнения и не давал себе установку не совершать ошибок. Раздевающие, изучающие взгляды тоже не беспокоили — он просто воспринимал их как неотъемлемую часть фона.

— Кто это? Почему столько народу? Кто он? — донёсся до него взволнованный шёпот из толпы.

— Говорят, это Рю Довон.

— Что?! Рю Довон?! Ого, я тоже хочу посмотреть!

— Блин, там впереди какой-то мужик здоровый, ничего не видно.

Чужое внимание преследовало его с давних пор. Даже до того, как его, замеченного на подиуме проницательным продюсером, взяли на роль в проекте звёздного сценариста, а оглушительный успех дорамы обеспечил нескончаемый поток предложений.

Кто-то сравнил бы такое внимание с тюрьмой из взглядов, но Рю Довону оно всегда казалось лишь… занятным. Он никак не мог привыкнуть к этим оценивающим взглядам, колеблющимся на тонкой грани между восхищением и осуждением. И от осознания того, что все эти люди потратили своё время, силы и деньги, чтобы просто увидеть его, это чувство становилось лишь острее.

А что говорить о море зевак, собравшихся вокруг? Встречаясь с их взглядами, в которых смешивались любопытство и критика, он, помимо простого удивления, испытывал желание оставить о себе только хорошие воспоминания. Как можно дольше.

Маркер плавно прокрутился между его пальцами.

Сегодняшняя автограф-сессия была организована в честь знакового события: легендарный французский дизайнер Поль Аллен, спустя десять лет после запуска своего бренда «Мартер», лично выбрал Рю Довона новым амбассадором. Как ему объяснили, на родине бренда, во Франции, лицом марки останется прежний амбассадор Кан Джухён, а ему предстоит представлять корейский филиал.

Когда главный дизайнер «Мартера», Мартин, лично связался с их агентством, в компании царило такое ликование, будто его готовы были на руках носить. Это назначение действительно оказало огромное влияние на его карьеру: были подписаны контракты на три следующих проекта, а рекламные предложения сыпались нескончаемым потоком, заставляя компанию издавать счастливые вопли. Более того, интерес к нему вспыхнул и во Франции: число подписчиков в его социальных сетях, где было всего два поста, выросло в геометрической прогрессии.

Интернет-сообщества и СМИ в один голос трубили, что «этот год — год Рю Довона», сделав его главной темой для обсуждений. Он и впрямь был звездой на пике славы.

Но сам виновник ажиотажа, Рю Довон, оставался невозмутим. Сказать, что он не был рад, было бы ложью, но он знал: стоит ему проявить эмоции, и чаши весов «польза» и «вред» придут в движение. Поэтому он молча, как и всегда, продолжал жить своей обычной жизнью.

Возможно, именно за эту неизменность, за это постоянство с самого дебюта поклонники и любили его. Немалую роль играло и его собственное кредо, принятое с выбором профессии: никогда не ранить чувства тех, кто его полюбил.

Когда его взгляд встречался с кем-то из толпы, Рю Довон отвечал лёгкой улыбкой, кивком или махал рукой. Но при этом его глаза бесстрастно скользили по людям, выхватывая странные фигуры, затесавшиеся среди них.

Они выглядели точь-в-точь как традиционные корейские призраки из старого мистического сериала. Чёрные шляпы-каты* и просторные одеяния-турумаги*, мертвенно-бледные, словно напудренные, лица и… парящие в воздухе ноги. Точнее сказать, это были жнецы смерти.

«Так когда же это началось? Когда я стал их видеть?»

Их голоса прорывались сквозь гул толпы так же отчётливо, как музыка в наушниках.

— Какой красавчик. Он и правда неотразим. Я ни одного человека красивее не видел.

— Да, этот парень чертовски хорош.

— Честно говоря, я в свою бытность человеком был не хуже. Меня же за красоту и выбрали.

— Эй, полегче на поворотах. И так тошно, а ты ещё тут выпендриваешься.

— Да не только ты, мы все так думаем, понял? Но мы же молчим, а ты обязательно должен что-то ляпнуть, чтобы на тебя наехали, да?

Рю Довон машинально потянулся, чтобы поправить уложенные волосы, но вовремя опомнился и вместо этого открутил крышку на бутылке с водой.

— Ох, он даже бутылку открывает как-то по-особенному красиво.

— Ну всё, началось. Прекращайте слюни пускать. И на всякий случай предупреждаю: даже не думайте дать ему отсрочку, когда придёт его время. Поняли? Иначе нам всем крышка, не от Великого Царя, так от Чха Минхёка точно.

— Вечно ты паришься из-за того, что ещё не случилось…

«Что это, чёрт возьми, такое? И когда я начал их видеть? Кажется, дня три-четыре назад», — Рю Довон напряжённо размышлял, когда его слух пронзил тяжёлый звук затвора профессиональной камеры. Щёлк, щёлк. Женщина с фотоаппаратом была его первым «хомма*», преданной фанаткой, которая прославилась тем, что создала его фан-страницу на четвёртый день после дебюта и выложила фото легендарного качества. И сегодня она без устали щёлкала затвором, надеясь поймать очередной шедевр. Сейчас было не время отвлекаться на странных призрачных мужчин.

— Господин Довон, осталась одна минута.

Услышав слова организатора, Рю Довон обернулся. Ожидавшие своей очереди фанаты с напряжёнными лицами украдкой поглядывали на него, а встретившись с ним взглядом, испуганно вздрагивали. У одной девушки даже дрожали руки. Сделав глоток воды и снова закрыв бутылку, Рю Довон мягко улыбнулся. Его менеджер, директор Ким, стоявший в стороне, наблюдал за сценой с довольной улыбкой.

— Кажется, они сильно нервничают, — пробормотал он себе под нос.

Организатор, каким-то чудом расслышав его, положил перед ним лист для автографа и ответил:

— Мероприятие открытое, поэтому волнения больше обычного. Но вы, господин Довон, так хорошо работаете с фанатами, что они быстро привыкнут.

— Что ж, давайте начинать.

Рю Довон взял маркер и, посмотрев прямо в объектив камеры одной из поклонниц, широко улыбнулся. Странные мужчины в чёрном издали такой восторженный визг, что у него заложило уши.

— Реакция на фансайн сегодня отличная.

Директор Ким, не выпускавший телефон из рук до самой машины на парковке, с довольным видом показал ему экран смартфона. На снятом кем-то из зевак видео Рю Довон с неизменной улыбкой успокаивал фанатку, чей голос дрожал от волнения: «Всё в порядке, говорите медленно». Когда сотрудник сообщил, что время вышло, он жестом попросил подождать ещё немного и мягко взял девушку за руку. Это видео уже набрало несколько тысяч репостов.

Он, не обращая ни малейшего внимания на своё изображение на экране, первым делом избавился от контактных линз, которые уже давно ощущались в глазах как наждачная бумага. Закапав искусственные слёзы в покрасневшие глаза, он достал из своей неизменной сумки футляр и надел очки. «Ах, вот теперь можно жить».

— Это хорошо, — безразлично отозвался он.

— Фанаты ведь чувствуют. Где настоящее, а где игра.

— Это же было что-то вроде лотереи? Они, должно быть, потратили кучу денег. Нельзя их разочаровывать.

— Вот! Такая позиция мне о-очень нравится. Просто образцовое отношение.

Рю Довон лишь слегка усмехнулся. Директор Ким был его менеджером с самого дебюта. Они прошли через всё вместе: и когда он, пробиваясь с нуля, строил карьеру модели, и когда ступил на актёрскую стезю. Не только Рю Довон начинал с самых низов — его агентство, теперь занимавшее прочное положение в индустрии, тоже прошло через трудности. Глава компании на каждой корпоративной пьянке, как героическую сагу, рассказывал историю о том, как заложил дом и землю, чтобы раскрутить Рю Довона, и жил в крошечной съёмной комнатке. Эту байку он травил так часто, что, казалось, выварил из неё уже всё до последней капли.

Директор Ким тоже был новичком, когда впервые взялся за Рю Довона, своего первого артиста. Их совместный путь, полный взлётов, падений, радостей и горестей, длился уже больше семи лет.

Казалось бы, за столько времени директор Ким мог стать ему если не семьёй, то уж точно близким человеком. Но Рю Довон все эти семь лет держал его на расстоянии. Любые попытки менеджера вторгнуться в его личное пространство он пресекал с холодной решимостью. Даже на корпоративах, благодаря феноменальной стойкости к алкоголю, он никогда не пьянел и в итоге сам рассаживал по такси мертвецки пьяных коллег. Этот парень всегда держал других на едва уловимой дистанции.

Когда-то давно, раздосадованный этой непробиваемой стеной, директор Ким, куря с главой компании, спросил: «Да что с ним не так?». Ответ его ошеломил:

«Просто не лезь. Довона бросили родители, когда ему было лет семь. Он вырос в приюте, а в семнадцать ушёл оттуда. Я и это-то из него вытянул с трудом, допрашивал часа четыре, чтобы заранее подчистить тёмные пятна в биографии, если они есть. Кажется, он только-только начал доверять людям. Так что ты тоже виду не подавай».

…После такого все обиды разом испарились. «Вот же сумасшедшие родители. Хотя откуда им было знать, что брошенный ребёнок станет таким успешным? Наверное, просто избавились от него, как от обузы». Директор Ким проникся к нему глубоким сочувствием, и с тех пор старался избегать личных тем, окружая Рю Довона предельной заботой. Но тот, кого так опекали, в своём поведении ничуть не изменился.

— Ах, да, Довон. Звонили из «Седьмой станции». Сказали, что режиссёр по боевым сценам попал в аварию на ночных съёмках, и его, похоже, придётся заменить. На площадке тебе будет помогать другой постановщик. Ты ведь не против?

«Седьмая станция» была каскадёрской командой, работавшей над историческим фильмом, где Рю Довон уже отснялся в двух сценах. Замена каскадёра для опасных эпизодов, вроде падения с лошади, была обычным делом. Проблема была лишь в одном: он уже начал тренироваться фехтованию с нынешним режиссёром, и его беспокоило, что у нового постановщика может быть совершенно другой стиль. Это было особенно важно, потому что по контракту все сцены с мечом он должен был исполнять сам, без дублёра.

Рю Довон оторвался от сценария, который листал в машине, и поднял глаза.

— А его стиль похож на стиль режиссёра Юна?

____________________________________________________________________________________

Гат или Кат(кор. 갓) —  традиционный корейский головной убор, который носили мужчины в эпоху Чосон.

Турумаги (кор. 두루마기) — это традиционное корейское пальто или верхняя одежда, которую носили как мужчины, так и женщины. Оно является важной частью традиционного ханбока (корейской национальной одежды).

Хомма- Это супер фанат, фотограф, лидер мнений и главный организатор в фандоме, который вкладывает огромным количеством денег и времени поддержку кумира

— Ну, это не проблема, форму всегда можно подправить. А даже если стиль будет отличаться, тебя обучат, опираясь на твои же привычки. В конце концов, главное, чтобы в кадре всё выглядело хорошо, верно?

Он был прав. Управляться с острым, пусть и бутафорским, мечом во время съёмок многочисленных экшен-сцен было и так чертовски тяжело, а ведь нужно было ещё и следить за постановкой, чтобы каждый дубль получался идеальным. Именно поэтому Рю Довон последние полгода практически жил с режиссёром по боевым искусствам, тренируясь до седьмого пота. Под руководством мастера, известного в индустрии своим умением ставить зрелищные бои, он успел выработать собственный стиль ведения боя. И вот теперь всё менять…

— Да, тогда всё в порядке. Режиссёр сильно пострадал? — спросил он.

«Значит, придётся стараться ещё больше», — к такому простому выводу он пришёл.

— Он упал с мотоцикла во время съёмок… восемь недель гипса. Говорят, правое колено раздроблено вдребезги. Его экстренно прооперировали, сейчас он в больнице.

— В какой?

— Хочешь навестить?

— Конечно. Он столько сил на меня потратил, до рассвета не спал.

— Что ж… Ладно. Тогда я ему позвоню, предупрежу. Завтра съездим вместе.

— Хорошо.

Возможно, эта авария произошла из-за того, что режиссёр недосыпал по его, Рю Довона, вине. В конце концов, это он постоянно просил и без того занятого человека уделить ему ещё немного времени, позаниматься ещё разок. С тяжёлым сердцем он плотно сжал губы. Когда гнетущая тишина заполнила салон автомобиля, директор Ким, жалея, что вообще завёл этот разговор, откашлялся и включил радио.

— Не бери в голову. В их работе травмы — обычное дело.

— Директор Ким.

— А? Что? — «Я что-то не то ляпнул?» — встревоженный взгляд менеджера метнулся к зеркалу заднего вида.

Рю Довон, сняв очки, сосредоточенно протирал линзы. Даже с опущенной головой его высокий, точёный нос притягивал взгляд. «И всё-таки до чего же красивый парень», — снова подумал Ким. Будь внешность Рю Довона акциями на бирже, их стартовая цена побила бы все рекорды.

— Выключите, пожалуйста, радио. Голова раскалывается, наверное, глаза устали от линз.

— А? Ох, да-да, конечно. Извини. Может, и шторку опустить?

— Да, если можно.

— Сзади есть массажёр для глаз, воспользуйся и попробуй поспать. Разбужу, когда приедем к косметологу.

Состояние Рю Довона резко ухудшилось, но вместо того, чтобы доставать массажёр, он просто открыл окно. Сильно затонированное стекло плавно опустилось, и в салон ворвался вид на сверкающую реку Ханган. Директор Ким выключил радио и опустил шторку, отделявшую водительское сиденье от пассажирского. В обособленном пространстве теперь гулял лишь прохладный ветер.

Рю Довон какое-то время молча смотрел на проплывающие мимо пейзажи, а затем снова опустил взгляд в сценарий. Ветер упрямо проникал в узкую щель окна. Короткая прядь, выбившаяся из причёски, намертво зафиксированной воском и лаком, щекотала лоб.

Двадцать четыре часа в сутках даются каждому поровну. Но было время, когда Рю Довон ненавидел само движение стрелок часов.

Когда его отец, погрязший в пьянстве, азартных играх и женщинах, с пинка распахивал дверь их крохотной комнаты, часовая стрелка находилась между тройкой и четвёркой. Когда он крушил старую мебель, требуя денег, — между пятёркой и шестёркой. А когда до него, притворяющегося спящими, доносились сдавленные рыдания матери, стрелка указывала на семь.

Маленький Рю Довон всю ночь, пока секундная стрелка неустанно бежала по кругу, лежал под одеялом и без конца считал от одного до шестидесяти. Он знал: в одной минуте неизменно шестьдесят секунд. И когда этот мучительный счёт заканчивался, наступал рассвет.

Притворившись, что только проснулся после беспокойной ночи, он открывал дверь и видел мать. С опухшим лицом она готовила скудный завтрак. Она никогда не говорила своему сыну, просыпавшемуся без будильника, поспать ещё или не хвалила за усердие. Она просто совала ему в маленькую ладошку взрослую ложку и сообщала, что пора есть. Да, это было именно извещение, а не ласковое приглашение. И во время завтрака стрелки настенных часов замирали между семью и восемью.

Он и сейчас был неразговорчив, но в детстве Рю Довон был ещё и донельзя робок. Он хотел завести друзей, но у него никогда не было на это времени. Когда он, позавтракав, ложился на пол и раскрывал свой потрёпанный альбом для рисования, другие дети его возраста уже ждали с родителями автобус в детский сад.

Когда их привозили обратно, он сидел на окраине района в надежде, что сегодня ему повезёт и с ним кто-нибудь поиграет. Но дети, высыпавшие из жёлтого микроавтобуса, никогда не обращали на него внимания. Тогда он просто швырял камни в пыль и брёл домой. Понурый, он смотрел на настенные часы — они показывали пять. Скоро мама постелет ему одеяло и скажет ложиться спать, а в три часа ночи вернётся пьяный отец и снова прервёт его чуткий сон.

Для ребёнка двадцать четыре часа в сутках были сущим адом. Каждая цифра на циферблате была частью этого ада. Поэтому, когда однажды мама взяла его за руку и повела на вокзал к большому автобусу, он даже не спросил, куда они едут. Оглядываясь назад, он понимал: тот маленький мальчик уже всё знал. Знал, что его скоро бросят. И что он наконец-то сможет вырваться из этого ада.

Даже когда другие дети в приюте разглядывали его с любопытством, Рю Довон не плакал и не цеплялся за мать с криками «не уходи». Он просто смотрел на игровую площадку за окном и думал:

«А, теперь можно не смотреть на часы. Не придётся считать от одного до шестидесяти. И это хорошо».

Тогда ему было всего-навсего семь лет.

— Учитель, вы уже поужинали? — ласково спросил он в телефон.

На экране в квадратной рамке появился пожилой мужчина в очках для чтения. Он устало прищурился.

— Время видел? Чего про еду спрашиваешь? Сам-то ел?

— Я только что пришёл домой, помылся. Сейчас буду.

— Есть надо вовремя. Будешь постоянно есть по ночам и поздно ложиться — всё здоровье угробишь.

«Учитель» был актёром-ветераном, наставником Рю Довона по актёрскому мастерству и старшим товарищем, который помог ему выстоять и достичь того, что он имел. Они познакомились на съёмках дебютного фильма Довона, где играли отца и сына. Для новичка он был недосягаемой величиной, почти небожителем, поэтому Рю Довон относился к нему с предельным, даже чрезмерным почтением.

Он всегда первым приходил в гримёрку, чтобы поприветствовать его, в перерывах между съёмками, приносил воду и закуски, а если по его вине случался неудачный дубль в совместной сцене, извинялся, кланяясь в пояс. Это было не подхалимство, а искреннее уважение к великому актёру, который тепло принимал его скромные актерские способности, и не скупился на строгие, но справедливые уроки.

На прощальной вечеринке после окончания съёмок он тоже сидел рядом с ним. Когда Рю Довон потянулся, чтобы наполнить его рюмку, морщинистая рука подвыпившего Учителя накрыла его большую ладонь.

— Не надо. Упадёшь.

— … Простите?

— Если бы ты просто подлизывался, чтобы понравиться, я бы подыграл. Но ты, неуклюжий парень, даже не умеешь быть обаятельным, а всё равно так стараешься выразить свои чувства, и в итоге спотыкаешься и падаешь. Я всё понял, хватит.

— …

— Ходить по этому твоему длинному подиуму тебе легко, привык, а вот играть — трудно, да?

Тогда он впервые узнал, что грубоватая, но тёплая рука, похлопывающая по спине, и искренняя доброта, которой он никогда в жизни не видел, способны растопить даже самую чёрствую душу. У него защипало в носу, к горлу подкатил ком, и он долго не мог вымолвить ни слова.

Любой первый шаг даётся с трудом. Так было, когда он, дрожа от ужаса, бесконечно считал, пока отец крушил их дом. Так было, когда он, одинокий и всеми покинутый в приюте, впервые набрался смелости и подошёл к другим детям. Так было, когда он с пустыми руками пошёл штурмовать агентства.

Учитель стал первым человеком, которому Рю Довон приоткрыл свою душу. Сейчас-то он научился поддерживать отношения в обществе и свободно общаться с поклонниками, но тогда всё было иначе.

— Ну и какие планы на остаток вечера? Раз помылся, значит, будешь час ковыряться в тарелке. Потом ещё час — «переваривать» на тренажёре. А потом твоя эта чёртова педантичность не позволит тебе лечь спать, пока не уберёшь каждый упавший волосок. И сценарий будешь читать часа два, угадал?

Он звонил Учителю как минимум через день, и тот знал его личное расписание наизусть. Он лучше всех понимал, что из-за детской травмы Рю Довон живёт по строгому графику, расписанному по часам.

Рю Довон неловко потёр затылок.

— Учитель, Вы меня слишком хорошо знаете…

— Идиот. Мы с тобой что, первый день на связи? Я даже знаю, что ты вчера ел! Хватит мучить старика, пожри и ложись спать! Какие к чёрту тренировки и уборка посреди ночи?

Услышав добродушное ворчание старика, Рю Довон расслабленно улыбнулся.

— Может, и правда? Я сегодня так устал, может, позволить себе один день пожить по-другому.

Сказал-то он так, но знал, что, как только закончит разговор, всё равно примется за свои запланированные дела. Только так он чувствовал себя в своей тарелке. Этот характер был порождён навязчивой идеей, рождённой из ненавистных когда-то двадцати четырёх часов.

— Ах, Учитель, я сегодня на автограф-сессии встретил одного забавного фаната…

Рассказывая о событиях дня, Рю Довон вдруг нахмурился. По спине пробежал неприятный холодок. Изображение на экране, где старик слушал его с сонным выражением лица, сменилось видом потолка. Он часто засыпал под конец их разговоров, так что, в общем-то, пора было прощаться.

Но проблема была не в этом…

Тихо нажав кнопку завершения вызова, Рю Довон повернул голову к окну. За шторкой маячили парящие в воздухе фигуры. Его квартира находилась на двадцать пятом этаже. На высоте, где человек никак не мог парить.

— Ха-а… — вырвался у него тяжёлый вздох.

Опять. Снова они. Эти навязчивые, до смерти надоевшие видения. «Так вот почему было такое странное предчувствие…»

— Ну, это не проблема, форму всегда можно подправить. А даже если стиль будет отличаться, тебя обучат, опираясь на твои же привычки. В конце концов, главное, чтобы в кадре всё выглядело хорошо, верно?

Он был прав. Управляться с острым, пусть и бутафорским, мечом во время съёмок многочисленных экшен-сцен было и так чертовски тяжело, а ведь нужно было ещё и следить за постановкой, чтобы каждый дубль получался идеальным. Именно поэтому Рю Довон последние полгода практически жил с режиссёром по боевым искусствам, тренируясь до седьмого пота. Под руководством мастера, известного в индустрии своим умением ставить зрелищные бои, он успел выработать собственный стиль ведения боя. И вот теперь всё менять…

— Да, тогда всё в порядке. Режиссёр сильно пострадал? — спросил он.

«Значит, придётся стараться ещё больше», — к такому простому выводу он пришёл.

— Он упал с мотоцикла во время съёмок… восемь недель гипса. Говорят, правое колено раздроблено вдребезги. Его экстренно прооперировали, сейчас он в больнице.

— В какой?

— Хочешь навестить?

— Конечно. Он столько сил на меня потратил, до рассвета не спал.

— Что ж… Ладно. Тогда я ему позвоню, предупрежу. Завтра съездим вместе.

— Хорошо.

Возможно, эта авария произошла из-за того, что режиссёр недосыпал по его, Рю Довона, вине. В конце концов, это он постоянно просил и без того занятого человека уделить ему ещё немного времени, позаниматься ещё разок. С тяжёлым сердцем он плотно сжал губы. Когда гнетущая тишина заполнила салон автомобиля, директор Ким, жалея, что вообще завёл этот разговор, откашлялся и включил радио.

— Не бери в голову. В их работе травмы — обычное дело.

— Директор Ким.

— А? Что? — «Я что-то не то ляпнул?» — встревоженный взгляд менеджера метнулся к зеркалу заднего вида.

Рю Довон, сняв очки, сосредоточенно протирал линзы. Даже с опущенной головой его высокий, точёный нос притягивал взгляд. «И всё-таки до чего же красивый парень», — снова подумал Ким. Будь внешность Рю Довона акциями на бирже, их стартовая цена побила бы все рекорды.

— Выключите, пожалуйста, радио. Голова раскалывается, наверное, глаза устали от линз.

— А? Ох, да-да, конечно. Извини. Может, и шторку опустить?

— Да, если можно.

— Сзади есть массажёр для глаз, воспользуйся и попробуй поспать. Разбужу, когда приедем к косметологу.

Состояние Рю Довона резко ухудшилось, но вместо того, чтобы доставать массажёр, он просто открыл окно. Сильно затонированное стекло плавно опустилось, и в салон ворвался вид на сверкающую реку Ханган. Директор Ким выключил радио и опустил шторку, отделявшую водительское сиденье от пассажирского. В обособленном пространстве теперь гулял лишь прохладный ветер.

Рю Довон какое-то время молча смотрел на проплывающие мимо пейзажи, а затем снова опустил взгляд в сценарий. Ветер упрямо проникал в узкую щель окна. Короткая прядь, выбившаяся из причёски, намертво зафиксированной воском и лаком, щекотала лоб.

Двадцать четыре часа в сутках даются каждому поровну. Но было время, когда Рю Довон ненавидел само движение стрелок часов.

Когда его отец, погрязший в пьянстве, азартных играх и женщинах, с пинка распахивал дверь их крохотной комнаты, часовая стрелка находилась между тройкой и четвёркой. Когда он крушил старую мебель, требуя денег, — между пятёркой и шестёркой. А когда до него, притворяющегося спящими, доносились сдавленные рыдания матери, стрелка указывала на семь.

Маленький Рю Довон всю ночь, пока секундная стрелка неустанно бежала по кругу, лежал под одеялом и без конца считал от одного до шестидесяти. Он знал: в одной минуте неизменно шестьдесят секунд. И когда этот мучительный счёт заканчивался, наступал рассвет.

Притворившись, что только проснулся после беспокойной ночи, он открывал дверь и видел мать. С опухшим лицом она готовила скудный завтрак. Она никогда не говорила своему сыну, просыпавшемуся без будильника, поспать ещё или не хвалила за усердие. Она просто совала ему в маленькую ладошку взрослую ложку и сообщала, что пора есть. Да, это было именно извещение, а не ласковое приглашение. И во время завтрака стрелки настенных часов замирали между семью и восемью.

Он и сейчас был неразговорчив, но в детстве Рю Довон был ещё и донельзя робок. Он хотел завести друзей, но у него никогда не было на это времени. Когда он, позавтракав, ложился на пол и раскрывал свой потрёпанный альбом для рисования, другие дети его возраста уже ждали с родителями автобус в детский сад.

Когда их привозили обратно, он сидел на окраине района в надежде, что сегодня ему повезёт и с ним кто-нибудь поиграет. Но дети, высыпавшие из жёлтого микроавтобуса, никогда не обращали на него внимания. Тогда он просто швырял камни в пыль и брёл домой. Понурый, он смотрел на настенные часы — они показывали пять. Скоро мама постелет ему одеяло и скажет ложиться спать, а в три часа ночи вернётся пьяный отец и снова прервёт его чуткий сон.

Для ребёнка двадцать четыре часа в сутках были сущим адом. Каждая цифра на циферблате была частью этого ада. Поэтому, когда однажды мама взяла его за руку и повела на вокзал к большому автобусу, он даже не спросил, куда они едут. Оглядываясь назад, он понимал: тот маленький мальчик уже всё знал. Знал, что его скоро бросят. И что он наконец-то сможет вырваться из этого ада.

Даже когда другие дети в приюте разглядывали его с любопытством, Рю Довон не плакал и не цеплялся за мать с криками «не уходи». Он просто смотрел на игровую площадку за окном и думал:

«А, теперь можно не смотреть на часы. Не придётся считать от одного до шестидесяти. И это хорошо».

Тогда ему было всего-навсего семь лет.

— Учитель, вы уже поужинали? — ласково спросил он в телефон.

На экране в квадратной рамке появился пожилой мужчина в очках для чтения. Он устало прищурился.

— Время видел? Чего про еду спрашиваешь? Сам-то ел?

— Я только что пришёл домой, помылся. Сейчас буду.

— Есть надо вовремя. Будешь постоянно есть по ночам и поздно ложиться — всё здоровье угробишь.

«Учитель» был актёром-ветераном, наставником Рю Довона по актёрскому мастерству и старшим товарищем, который помог ему выстоять и достичь того, что он имел. Они познакомились на съёмках дебютного фильма Довона, где играли отца и сына. Для новичка он был недосягаемой величиной, почти небожителем, поэтому Рю Довон относился к нему с предельным, даже чрезмерным почтением.

Он всегда первым приходил в гримёрку, чтобы поприветствовать его, в перерывах между съёмками, приносил воду и закуски, а если по его вине случался неудачный дубль в совместной сцене, извинялся, кланяясь в пояс. Это было не подхалимство, а искреннее уважение к великому актёру, который тепло принимал его скромные актерские способности, и не скупился на строгие, но справедливые уроки.

На прощальной вечеринке после окончания съёмок он тоже сидел рядом с ним. Когда Рю Довон потянулся, чтобы наполнить его рюмку, морщинистая рука подвыпившего Учителя накрыла его большую ладонь.

— Не надо. Упадёшь.

— … Простите?

— Если бы ты просто подлизывался, чтобы понравиться, я бы подыграл. Но ты, неуклюжий парень, даже не умеешь быть обаятельным, а всё равно так стараешься выразить свои чувства, и в итоге спотыкаешься и падаешь. Я всё понял, хватит.

— …

— Ходить по этому твоему длинному подиуму тебе легко, привык, а вот играть — трудно, да?

Тогда он впервые узнал, что грубоватая, но тёплая рука, похлопывающая по спине, и искренняя доброта, которой он никогда в жизни не видел, способны растопить даже самую чёрствую душу. У него защипало в носу, к горлу подкатил ком, и он долго не мог вымолвить ни слова.

Любой первый шаг даётся с трудом. Так было, когда он, дрожа от ужаса, бесконечно считал, пока отец крушил их дом. Так было, когда он, одинокий и всеми покинутый в приюте, впервые набрался смелости и подошёл к другим детям. Так было, когда он с пустыми руками пошёл штурмовать агентства.

Учитель стал первым человеком, которому Рю Довон приоткрыл свою душу. Сейчас-то он научился поддерживать отношения в обществе и свободно общаться с поклонниками, но тогда всё было иначе.

— Ну и какие планы на остаток вечера? Раз помылся, значит, будешь час ковыряться в тарелке. Потом ещё час — «переваривать» на тренажёре. А потом твоя эта чёртова педантичность не позволит тебе лечь спать, пока не уберёшь каждый упавший волосок. И сценарий будешь читать часа два, угадал?

Он звонил Учителю как минимум через день, и тот знал его личное расписание наизусть. Он лучше всех понимал, что из-за детской травмы Рю Довон живёт по строгому графику, расписанному по часам.

Рю Довон неловко потёр затылок.

— Учитель, Вы меня слишком хорошо знаете…

— Идиот. Мы с тобой что, первый день на связи? Я даже знаю, что ты вчера ел! Хватит мучить старика, пожри и ложись спать! Какие к чёрту тренировки и уборка посреди ночи?

Услышав добродушное ворчание старика, Рю Довон расслабленно улыбнулся.

— Может, и правда? Я сегодня так устал, может, позволить себе один день пожить по-другому.

Сказал-то он так, но знал, что, как только закончит разговор, всё равно примется за свои запланированные дела. Только так он чувствовал себя в своей тарелке. Этот характер был порождён навязчивой идеей, рождённой из ненавистных когда-то двадцати четырёх часов.

— Ах, Учитель, я сегодня на автограф-сессии встретил одного забавного фаната…

Рассказывая о событиях дня, Рю Довон вдруг нахмурился. По спине пробежал неприятный холодок. Изображение на экране, где старик слушал его с сонным выражением лица, сменилось видом потолка. Он часто засыпал под конец их разговоров, так что, в общем-то, пора было прощаться.

Но проблема была не в этом…

Тихо нажав кнопку завершения вызова, Рю Довон повернул голову к окну. За шторкой маячили парящие в воздухе фигуры. Его квартира находилась на двадцать пятом этаже. На высоте, где человек никак не мог парить.

— Ха-а… — вырвался у него тяжёлый вздох.

Опять. Снова они. Эти навязчивые, до смерти надоевшие видения. «Так вот почему было такое странное предчувствие…»

— Эй. Чха Минхёк.

Голос, прозвучавший в трубке, был зловещим, казалось, он скребёт по самому дну преисподней. Чха Минхёк прекрасно знал, когда эта козявка Кё Субок злится по-настоящему, и, честно говоря, пару раз даже вздрагивал от его тона. Но сейчас отступать было нельзя. Проиграешь в этом споре — придётся тащиться обратно на Уллындо, чтобы составить чёртов рапорт. Он ощетинился. Дважды он на такое не подпишется. Никогда.

Здешний «рапорт» означал детальную запись обстоятельств дела в Зеркале Кармы, а затем подачу отчёта в форме официального документа. Это был материал, подтверждающий, что группа злых духов, не сумевших упокоиться в мире живых, была полностью уничтожена. Документ должен был пройти через «Пуксан», а затем отправиться на вечное хранение в центральный архив документов, расположенный в шестом кругу ада.

Раньше Чха Минхёк всегда выполнял работу настолько чисто, что хватало и устного доклада. Но как только Царь Ёнчхон взошёл на престол, он немедленно реформировал всю систему, и «процедура» стала важнее, чем когда-либо. А в основе любой процедуры лежал документ.

Кё Субок ведь не требовал, чтобы Чха Минхёк лично возвращался на Уллындо. Нужно было лишь дополнить отчёт фотографиями. Другими словами, можно было просто заставить подчинённого, или попросить того человека, которому помогли, переслать несколько снимков. По фото ведь и так видно, осталась ли у нечисти тёмная аура. Даже его допотопный смартфон способен отправлять картинки.

Но, к несчастью, Чха Минхёк был с техникой на «вы». Он даже никогда не пытался с ней подружиться. Из-за этих проклятых отчётов ему нередко приходилось торчать в офисе часами, а то и всю ночь напролёт, так что он их ненавидел всей душой. Простой и невежественный рубака, он презирал электронные устройства и прочие достижения современной цивилизации. Видя это, Ким Сокхо уже давно взял на себя обязанность перепечатывать на компьютере отчёты, написанные Чха Минхёком от руки.

«Да я лучше книгу прочитаю», — думал он. Увы, присущие воину, рождённому для битв, сообразительность и проворство не распространялись на гибкость мышления. Проще говоря, для Чха Минхёка такие понятия, как логика и философия, были пустым звуком. Так откуда ему было понять истинный смысл слов Кё Субока?

— Ха-а… Каким же я был идиотом, раз пытался что-то объяснить такой куриной башке, как у тебя. Я передам всё капитану-стратегу. Перед ним чтоб без выходок, просто делай, что скажут.

Мудрый Кё Субок, похоже, решил, что спорить с невеждой — лишь попусту тратить время. И хотя он искренне считал Чха Минхёка товарищем и не был злопамятным, он наверняка сейчас потирал ноющий лоб. Но его собеседник, Чха Минхёк, был из тех, кто даже не подумал бы изобразить сочувствие.

— Какого чёрта ты мне приказываешь? Эй, ты мне что, начальник? Ты, что ли, капитан? — прорычал он.

Он зажал в зубах сигарету и поджёг её почти стёртой позолоченной зажигалкой Zippo. Крышечка с мелодичным щелчком закрылась. В ухо вонзился полный презрения голос Кё Субока.

— Ты был лучше, когда был человеком. Тогда ты не был таким дерьмом.

— Не неси чушь, я ничего не помню. Если собираешься и дальше молоть вздор, я вешаю трубку.

— Исправленный отчёт сдай до конца сегодняшнего дня. Если не успеешь до часа Хэси*, я лично получу разрешение у Царя Ёнчхона и отправлю тебя обратно на Уллындо. В этот раз, думаю, на месяц.*

— Эй, ты что сказал, эй?!

Звонок оборвался. «Эта козявка, что, вежливость вприкуску с рисом сожрала?» Чха Минхёк уставился на загоревшийся экран и глубоко затянулся. После трёх затяжек столбик пепла длиной с ноготь отвалился и упал на землю. Он курил так быстро, что на одну сигарету у него уходило меньше минуты. Пока Чха Минхёк, прислонившись к машине, наслаждался курением, над его головой в ветхом здании открылось окно. Оно выглядело так, будто должно было издавать предсмертный скрип при малейшей попытке его открыть, но, видимо, его регулярно смазывали и ухаживали за ним — окно открылось без единого звука.

Чха Минхёк ещё до того, как окно открылось, уже знал, кто внутри и кто подходит, чтобы его открыть.

— Выкурю ещё одну и поднимусь. Поторопишь — убью.

Он опередил собеседника. Крупный мужчина с короткой стрижкой высунулся из окна по пояс и ответил:

— Голос у господина Кё был встревоженным.

— Вот я и говорю, не торопи. Не знаешь поговорки: «Поспешишь — людей насмешишь»?

— Гм. В данном случае, если поспешишь, то просто вернёшься на Уллындо. Господин Кё слов на ветер не бросает. Как только наступит час Часи*, он сразу пойдёт к директору. Не лучше ли поторопиться, тут каждая минута на счету?

«Проклятый кусок мускулов. Вот поэтому я и ненавижу этих логиков», — Чха Минхёк со злостью посмотрел на Ким Сокхо, у которого мышц было больше, чем мозгов, и затушил сигарету. Получить словесную оплеуху от этого увальня, который своим ножом способен лишь фрукты чистить, было особенно унизительно.

— Что, прицепился призрак, который умер от того, что не мог вставить свои пять копеек?.. — проворчал он себе под нос.

Чха Минхёк достал из машины чёрный пакет и с силой захлопнул дверь. Пройдя через стеклянную дверь, которая, благодаря недавней смазке, открывалась так же бесшумно, как и окно, он широкими шагами, переступая через три ступеньки, поднялся на второй этаж. На фоне обшарпанного подъезда стильная двойная дверь выглядела как портал в другой мир. Чха Минхёк быстро приложил палец к трём разным сканерам отпечатков на массивной двери и рывком открыл её.

Как и ожидалось, интерьер разительно отличался от внешнего вида. На мраморном полу не было ни пылинки, а светодиодные светильники и люстры гармонично сочетались, создавая приятное освещение. Пространство слева от входа было предназначено для приёма и консультаций, а справа — обустроено под вполне респектабельный офис. В целом обстановка напоминала королевский люкс в дорогом отеле.

Каждый клиент, приходивший в офис, сначала с сомнением осматривал ветхое, готовое вот-вот рухнуть здание, а затем, когда двойная дверь открывалась, застывал в изумлении. И было отчего: подозрительное здание стояло в безлюдной глуши, а близлежащая гора Мугван была закрыта для посещения после загадочного пожара. Вся территория у подножия горы была обнесена уродливым забором из колючей проволоки, что добавляло атмосфере жути. Сомнительный район, жуткое здание, и вдруг — роскошный офис. Как тут не удивиться? Реальность оказывалась настолько отличной от их опасений, что они не могли сдержать восхищённых возгласов.

Клиентами офиса, как правило, были VIP-персоны, в основном из политических и деловых кругов, но и они давно перестали сюда ходить. С тех пор как директор Ан Дэён стал правителем всего Ада, он прикрыл лавочку и запретил брать частные заказы. Так что уже довольно давно вместо клиентов в офисе появлялись лишь гости из преисподней. Например, сидящий там капитан жнецов… Или, время от времени, Царь Равенства из восьмого круга ада и его стратег И Чанам.

Чха Минхёк прошагал к огромному телевизору на стене и кожаному дивану. Капитан жнецов, И Чонъюн, слегка кивнул ему.

— Приветствую.

— Угу.

Чха Минхёк сделал вид, что садится напротив И Чонъюна, но вместо этого тут же рухнул на диван и бросил на стол чёрный пакет. Пакет мягко приземлился рядом с хрустальной пепельницей директора. И Чонъюн, мельком взглянув на него, удивлённо склонил голову. Внутри был папоротник.

— …Это ведь не мне?

— А кому же ещё, — ответил Чха Минхёк с закрытыми глазами, его голос был полон усталости. И Чонъюн невозмутимо кивнул, словно так и думал.

Из туалета, закрыв за собой дверь, вышел Ким Сокхо.

— Ох, простите. Съел что-то не то, живот прихватило. Генерал Чха, подожди минутку.

Чха Минхёк лишь махнул рукой, ему было лень даже отвечать. «Чтоб он провалился, этот остров. Обычно я почти не сплю, а тут просто умираю от усталости». Ким Сокхо, сев на главное место, посмотрел на Чха Минхёка, который уже, казалось, был готов захрапеть, и повернулся к И Чонъюну.

— Господин Чонъюн, так на чём мы остановились?

— Да. Вернёмся к делу… Кандидат на роль жнеца всего один.

И Чонъюн достал из-за пазухи своего одеяния Список Умерших и развернул его на столе. Он указал на одну строку, которая светилась красным. Самую последнюю. Ким Сокхо пристально всмотрелся в выделенную строку.

31/05/202* : (262) 柳到沅 / 27세 / 墜落死

262-й умерший за 31 мая 202* года: Рю Довон. 27 лет. Причина смерти: падение с высоты.

Пальцы Ким Сокхо забарабанили по кожаной обивке дивана.

— По меркам мира живых, это первый кандидат за десять лет, и всего один… Это слишком мало. Жнецы ведь взбунтуются…

— Ничего не поделаешь. Я и сам, увидев первого за десять лет кандидата, который идеально подходит под все условия, подумывал, не стоит ли смягчить критерии. Но жадность и разум — вещи несовместимые. Что не подходит, то не подходит.

И Чонъюн покачал головой, словно сожалея о собственной прямолинейности. Ким Сокхо погрузился в мрачные думы. «И что теперь делать?» Время в мире живых текло быстрее, чем в преисподней, и жнецы при каждой встрече жаловались на переработку. Говорили, что работают не в два, а в шесть раз больше. Если им сказать, что за десять лет нашёлся всего один кандидат, они придут в ярость. Но, как сказал И Чонъюн, что тут поделаешь? Критерии есть критерии.

Зеркало Кармы (업경). Зеркало у входа в загробный мир. Считается, что в нём отражаются все добрые и злые деяния, совершённые умершим при жизни. (В данном произведении используется как в прямом, так и в переносном, в том числе бюрократическом, смысле).

Час Хэси (해시). Двенадцатый час из двенадцати страж. Соответствует времени с 21:00 до 23:00.

Час Часи (자시). Первый час из двенадцати страж. Соответствует времени с 23:00 до 01:00.

Когда человек умирает и пересекает реку Сандзу, его душа попадает в одну из трёх категорий.

Первая — обычные умершие, что предстают перед тремя жнецами-судьями для определения своей дальнейшей судьбы.

Вторая — те, кого отбирают в качестве будущих воинов, подчинённых вон того типа, что развалился на диване. Правда, для этого есть одно условие: при жизни человек должен был быть официально зарегистрированным экзорцистом.

Третья — те, кто в будущем может стать стратегом, жнецом или, что случается реже, воином, если проявит выдающиеся боевые таланты. Это, так сказать, элита, которая начинает свою карьеру в загробном мире со ступени жнеца.

Естественно, условия отбора в третью категорию были самыми строгими. Выбор между стратегом, жнецом и воином был сродни выбору специальности в университете. Но, как уже говорилось, речь шла о будущей элите, поэтому капитан жнецов лично просматривал списки потенциальных умерших, тщательно отбирал кандидатов, а затем обсуждал и утверждал их с капитаном-стратегом.

Разумеется, кем станет кандидат в итоге — стратегом или жнецом — решали его способности. В этом процессе бесчисленное множество душ так и не получало повышения, навеки оставаясь простыми жнецами. Поэтому чем больше было кандидатов, тем выгоднее было для всех. Если кто-то не получал повышения, то у простых жнецов появлялись новые коллеги, что облегчало распределение работы. А стратеги и капитаны получали больше шансов выбрать из них самого талантливого для пополнения своих рядов.

Проблема, как уже говорилось, заключалась в том, что за десять лет нашёлся всего один кандидат. Но Ким Сокхо всегда уважал требовательность И Чонъюна. И теперь ему стало любопытно, насколько же этот человек по имени Рю Довон соответствовал критериям, раз И Чонъюн выбрал только его одного. Подумав, Ким Сокхо спросил:

— А как у него с внешностью?

И Чонъюн ответил без промедления:

— Исключительная. Более того, поразительная. Уровень «один против ста», нет, скорее «один против тысячи».

Если вы спросите, почему внешность так важна, я отвечу. Умерший до самого последнего момента жил человеческой жизнью, а люди, как известно, самые слабые существа, когда дело касается внешности. Поэтому при отборе кандидатов в жнецы внешность всегда была критерием номер один.

Выбор специальности — дело будущего, а новоиспечённый жнец, выражаясь языком корпораций, — это стопроцентный сотрудник «в полях». Самая низшая и тяжёлая работа — сопровождать души умерших и сажать их на лодку, плывущую по реке Сандзу. Справишься с этим — и путь к повышению тебе открыт.

Сам капитан жнецов И Чонъюн, когда только стал жнецом, прославился именно своей внешностью. До сих пор ходили легенды о том, как души, которые отчаянно цеплялись за мир живых, не желая принимать свою смерть, при виде него тут же успокаивались и покорно следовали за ним. Раз уж такой человек, как И Чонъюн, с уверенностью дал свою оценку, значит, с внешностью у кандидата всё было в полном порядке. Ким Сокхо согласно кивнул и задал следующий вопрос:

— А что насчёт характера?

— Нужно будет понаблюдать во время предварительной обработки, но в целом он кажется мягким. Профессия у него такая, что он, похоже, хорошо владеет мимикой.

— Профессия?

— Он знаменитость. Из тех, что показывают по телевизору, — ответил И Чонъюн, указав на выключенный настенный телевизор.

Ким Сокхо задумчиво потёр подбородок.

— Значит, потом… как бы это сказать… последователи? будут скорбеть.

— Обычно их называют фанатами.

— А! Точно, фанаты. Я в этом не силён.

И Чонъюн с улыбкой посмотрел на Ким Сокхо, который неловко почёсывал затылок. Ким Сокхо почувствовал, как его мышцы напряглись под взглядом И Чонъюна, чьё лицо было словно изваяние, созданное самим богом. И тот увалень Чха Минхёк, и его господин Царь Ёнчхон были, без сомнения, ослепительно красивы, но И Чонъюн был… как бы это сказать… красавцем в его, Ким Сокхо, вкусе.

«Точно, не зря за ним души толпами ходили и не зря он до капитана дослужился». Мысленно восхитившись, Ким Сокхо поймал его взгляд и тут же невольно уставился в потолок. Ему стало ужасно неловко, как будто И Чонъюн прочёл его мысли.

— Этот свинопас только мышцами и богат, а в голове пусто, — внезапно подал голос Чха Минхёк, которого все считали спящим.

Сейчас его грубость была как нельзя кстати.

— Я телевизор не смотрю, так что не знаю. Ха-ха, — Ким Сокхо плавно увёл разговор в сторону.

Благодаря Чха Минхёку он не опозорился, продолжая пялиться на И Чонъюна.

— Тогда когда вы начнёте предварительную обработку?

«Предварительная обработка» означала наблюдение за кандидатом в жнецы до его смерти, чтобы к его душе не прицепилась никакая нечисть. И Чонъюн поднял голову и сцепил пальцы в замок.

— Время ещё есть. На самом деле, в этом месяце кандидатов не было, и я уже открыл Книгу Жизни и Смерти на следующий, когда неожиданно наткнулся на него. Так что можно спокойно начать в следующем месяце.

— А если что-то изменится? — снова встрял Чха Минхёк, который, притворяясь спящим, всё слышал.

И действительно, списки умерших менялись так часто, что окончательный вариант утверждался лишь раз в неделю. Ким Сокхо тоже посмотрел на И Чонъюна, соглашаясь с мнением Чха Минхёка.

— Этого не произойдёт, — уверенно заявил И Чонъюн.

Левая бровь Чха Минхёка дёрнулась.

— Что за самоуверенность. Да мы в своё время из-за змея-Имуги чуть не сдохли, когда его статус за несколько дней до вознесения изменился.

Да разве только «чуть не сдохли»? Они с этим качком в человеческих телах по-настоящему умерли в загробном мире. Конечно, это было давно, и сейчас об этом можно было говорить как о байке, но тогда ситуация была критической.

Его господин тогда ещё был принцем. Он вознёс змея-Имуги, последнего в своём роде, до статуса дракона, а затем вступил в кровавую битву со своим приёмным отцом, царём Ямой. Принц сверг отца и стал новым царём. Насколько кровавым был этот путь, знали лишь те, кто его прошёл. Такие, как Чха Минхёк и Ким Сокхо.

— То был господин Имуги. И к тому же, супруг самого Царя Ёнчхона. Это совершенно другая ситуация.

Чха Минхёк окинул И Чонъюна на удивление серьёзным взглядом. Как и у Царя Ёнчхона, в чьих глазах плясали искры пламени, зрачки Чха Минхёка под влиянием господина были тёмно-алыми. Это был острый взгляд охотника, выслеживающего зверя. И Чонъюн, хоть и не подавал виду, каждый раз чувствовал, как у него по спине пробегает холодок, когда вечно насмешливый и сквернословящий Чха Минхёк проявлял свою истинную, угрожающую натуру воина.

— Рю Довон, говоришь, — Чха Минхёк кивнул на разложенный на столе список умерших и поднялся. — Предварительная обработка, окончательная, неважно. Я этим займусь. А ты проследи, чтобы дата его смерти не сдвинулась.

— Господин Минхёк, вы разве не заняты?

— Что за вопрос. Занят, чертовски занят. Поэтому и не хочу, чтобы меня ещё больше загружали подобными делами. Просто пришли мне информацию в Зеркало Кармы.

«Что-то не сходится. Он же просто пытается откосить от командировки на Уллындо, это же очевидно», — у Ким Сокхо язык чесался высказать это вслух, но, подумав о социальном статусе Чха Минхёка, он решил проявить такт.

— Я думаю, это к лучшему, что генерал Чха поможет. Сразу отпадёт множество поводов для беспокойства. Господин Чонъюн, вы же знаете, генерал Ча выполняет работу безупречно.

— Да… С этим я согласен. Но вы уверены, что всё в порядке?

Чха Минхёк раздражённо отмахнулся, мол, не спрашивай дважды. Он вытряхнул сигарету из пачки, зажал её в зубах и уже собирался вразвалочку уйти, как за спиной раздался весёлый голос Ким Сокхо:

— Генерал Чха! Куда же вы! А отчёт писать?! Если вы сейчас уйдёте, то вернётесь нескоро. Может, нам на ужин приготовить тот папоротник, что вы принесли?

Чха Минхёк застыл на месте, и лицо его мгновенно скисло. Ким Сокхо нарочито зашуршал чёрным пакетом.

— Айщ… Чёрт. Что за жизнь…

Чха Минхёк переложил сигарету из рта за ухо, и его тело резко развернулось.

В тёмной спальне на прикроватной тумбочке электронные часы показали 5:30. Лежавший рядом телефон запищал, издавая монотонный звук будильника.

— М-м…

Тело, спавшее в обнимку со своей кроватью, дёрнулось, и из-под одеяла высунулась тёплая рука. Он смутно ощутил, как растрёпанные за ночь волосы щекочут лоб и брови. Рю Довон, никогда не капризничая по утрам, тут же сел и выключил будильник.

— Ха-а…

Он опустился на колени на замолчавшей кровати и, закрыв глаза ровно на десять секунд, стряхнул с себя остатки сна. Его день начинался с глубокого вдоха. Спокойно подышав десять секунд, он нажал кнопку на пульте у изголовья. С тихим жужжанием жалюзи на окнах поползли вверх, и в спальню, до этого тёмную, как склеп, влился синий рассвет.

На волнах реки Ханган за окном переливались отблески утренней зари. С восходом солнца они будут похожи на рассыпанные жемчужины. Время, когда даже последние ночные огни города закрывают глаза. Приближалось утро, которое наступало с неизменным постоянством.

Спустившись с кровати, Рю Довон широко распахнул окно и принялся за уборку. Он расправил смятое за ночь одеяло, придав ему идеальную форму, затем взял ручной пылесос и тщательно, почти дочиста, пропылесосил постельное бельё, после чего снял наволочку и заменил её на свежую, постиранную заранее.

На эту простую уборку уходило ровно десять минут. Затем Рю Довон вошёл в ванную, смежную со спальней. Когда он вышел, справив нужду, почистив зубы и умывшись, на его подбородке не было ни единой щетинки. Недавно он сменил мыло, и теперь от кожи исходил лёгкий аромат масла ши.

Страница книги Линия Смерти в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

О книге